Этот декабрьский пасмурный день выдался изрядно холодным. Свинцовое мрачное небо затянула густая стая перистых облаков, через которые слабо проникал солнечный свет, что лишь усиливало стужу и сырость. Радовало лишь отсутствие сильного ветра, столь типичного для этого времени года.

Фрунзик Рубенович Казарян (начальник отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб») еще с утра почувствовал себя скверно. В горле першило, глотать становилось трудно; временами накатывала слабость и донимал стылый озноб, отсутствовало всякое желание общаться с кем-либо, а потому большую часть времени Фрунзик Рубенович провел в кабинете, сидя в кресле, — отменил все запланированные встречи. К обеду болезненные ощущения резко усилились: невыносимо разболелась голова, а в глазных орбитах так сдавливало, как будто кто-то неведомый, поселившийся в его черепной коробке, всерьез надеялся выдавить ему изнутри глазные яблоки. Временами свет перед ним мерк и он видел перед собой лишь размытые образы.

Во втором часу дня товарищ Казарян, сказавшись больным, отправился домой. Новенькая «Победа» (всего-то месяца полтора назад полученная в числе трех в распоряжение треста) довезла его до трехэтажного желтого дома на улице Гоголя близ Лядского сада, в котором он проживал последние три года, что составляло предмет его тайной гордости. Этот дом был одним из красивейших в городе — с высокими окнами, выполненный в стиле модерн, с обилием декоративных элементов и с богатой лепниной, — и разительным образом отличался от зданий, стоявших по соседству. До революции строение принадлежало богатому казанскому купцу Чукашеву, владевшему в городе несколькими магазинами. Здание использовалось как доходный дом: на первом этаже размещалась аптека Шварца (самая именитая в городе), а квартиры на втором этаже сдавались состоятельным людям (место красивое, рядом Лядской садик, до центра рукой подать).

Отпустив машину, Казарян направился к аптеке, чтобы купить медикаменты, но аптека закрылась на обеденное время. Посетовав на неудачу, тяжело ступая, он вошел в дом через парадный вход и стал подниматься по винтовой лестнице на второй этаж, придерживаясь за металлические перила. Поднявшись на лестничную площадку, он открыл дверь своим ключом и вошел в прихожую размером с волейбольную площадку.

Фрунзику Рубеновичу досталась лучшая квартира в доме, она выигрывала не только своей огромной площадью (что само по себе приятно), но еще и внутренней отделкой. В каждой комнате стояли изразцовые печи небесного и светло-зеленого цветов, архитектурная керамика на каминах выполнялась вручную. На квартиру претендовали три человека из администрации республики, и Казаряну пришлось расстаться с крупной суммой, чтобы окончательное решение было принято в его пользу.

За вестибюлем располагались три комнаты. Из огромного зала имелся выход на балкончик, откуда открывался великолепный вид на Лядской сад, а еще имелись кухня, туалет, а также ванная комната, о чем могло только мечтать большинство жителей Казани. Так что о потраченных деньгах жалеть не стоило, они уже окупились многократно.

Фрунзик Рубенович снял пальто, сунул ступни в мягкие тапочки и направился на кухню, чтобы поставить на плиту чайник. При острой простуде он всегда заваривал крепкий индийский чай, после чего маленькими глотками проглатывал раскаленную жидкость и заедал ее липовым медом. Обычно народное средство помогало, он очень надеялся, что и в этот раз чай принесет ему облегчение. Уже проходя мимо зала, он через неплотно затворенные двери вдруг услышал какой-то неясный шум, напоминающий не то легкий шорох переворачиваемых страниц, не то сминание или разрывание бумаги.

— Марине, это ты уже пришла? — удивленно произнес он и, распахнув дверь, вошел в просторный зал. То, что он увидел, заставило оцепенеть. Стол, стоявший прежде посередине комнаты, теперь валялся опрокинутым и с открученными ножками, а в открытых ящиках комода неспешно и как-то очень по-хозяйски копошился… не кто иной, как он сам! Что за наваждение! Фигура, плечи, профиль с хищным носом — все было его! Даже родинка на подбородке! Казарян на секунду зажмурился, стараясь избавиться от видения, но оно никуда не пропадало. Не мог же он сойти с ума во время простуды!

Фрунзик Рубенович, приоткрыв от удивления рот, непроизвольно сделал шаг вперед, чтобы понять, в чем тут дело, и в этот момент неизвестный, интересовавшийся содержимым его комода, мгновенно выхватил из наружного кармана пиджака пистолет и нажал на спусковой крючок. Гулко прозвучал выстрел. Пуля вошла в левую сторону груди Казаряна, и он молча с громким стуком упал на паркет. Его крупные, слегка навыкате темно-карие глаза немигающе и удивленно взирали в потолок. Он умер, не успев понять, что же произошло…

Виталий Викторович, достав из ящика несколько чистых листов бумаги, принялся писать еженедельный отчет. Следовало отразить статистику преступлений и правонарушений за последние дни, которая совсем не радовала. С отменой смертной казни в мае 1947 года криминогенная ситуация в городе резко ухудшилась. Особенно часто стали использовать огнестрельное оружие, которое привозили с фронта с собой фронтовики: кто в качестве сувенира, а кто для осуществления преступных замыслов. В рост пошли разбойные нападения, грабежи, квартирные кражи. Следовало принимать чрезвычайные меры, которые могли бы сбить волну преступности.

На письменном столе нетерпеливо задребезжал телефон. Отложив в сторону ручку, майор Щелкунов поднял трубку и произнес:

— Слушаю.

— Виталий, давай зайди ко мне, — услышал он голос начальника уголовного розыска города подполковника Фризина.

— Есть, — ответил Виталий Викторович.

Сложив исписанные листы в стопку, Щелкунов открыл сейф, положил их на полку, после чего закрыл дверцу и вышел из кабинета.

Когда Виталий Викторович вошел в кабинет Фризина, тот сидел за столом и смотрел на него с некоторой тревогой, что никак не вязалось с жестковатым и отнюдь не сентиментальным характером Абрама Борисовича.

— Что случилось? — поинтересовался майор Щелкунов, пытаясь понять, что означает взгляд начальства.

— Убийство, — посмотрел в сторону подполковник Фризин, что еще больше насторожило Виталия Викторовича.

— Что именно произошло? Разбой, налет? — стал задавать уточняющие вопросы майор Щелкунов. — Вооруженное нападение? Орудовала банда или одиночка?

— Не думаю, что банда, — в некоторой задумчивости произнес начальник уголовного розыска, обратив наконец взор на начальника отдела по борьбе с бандитизмом. — Как мне тут доложили, в собственной квартире час назад убили начальника отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб» Казаряна.

— Абрам Борисович, а почему ты меня дергаешь? — хмуро посмотрел майор Щелкунов на своего непосредственного начальника. — Это дело, скорее, надо обэхаэсникам передавать. Это их прерогатива, вот пусть они и копают… Наверняка здесь без воровства не обошлось. А потом, одна квартира Казаряна чего стоит! Как он ее получил? За какие такие заслуги? А у меня сейчас забот — во! — резанул ладонью себе по горлу Виталий Викторович.

Поднявшись, подполковник Фризин подошел к окну. Некоторое время он всматривался в сад «Черное озеро», засыпанный снегом, а потом, повернувшись, произнес:

— Уже не первый год живу в Казани, а все никак не могу привыкнуть к этим холодам. В Одессе сейчас минус три градуса, а тут у вас под минус тридцать будет! Похоже, что в Казани люди позакаленнее будут, некоторые даже шапок не надевают… Как-то решил пешком пройтись, и смотрю — на трамвайной остановке дядька крупный стоит, женщину какую-то провожает. А на нем всего-то одна рубашка и ворот до самого пуза расстегнут. Вроде бы и не пьяный… И от всей его фигуры пар по сторонам расходится. У меня уши от лютого холода замерзли, а ему хоть бы что! Простоял он так минут пятнадцать! Дождался трамвая, посадил свою барышню, помахал ей ручкой, закурил папироску и не спеша к дому потопал.

— Абрам Борисович, ведь именно с Поля Ершова Сибирь начинается. Еще до революции у въезда в город стояла высокая арка, сложенная из красного кирпича, а наверху этой арки было написано «Сибирь», — уточнил майор Щелкунов.

Биография у подполковника Фризина была самая что ни на есть революционная. Его отец, профессиональный революционер, за свою деятельность был сослан на каторгу в Сибирь. После Октябрьской революции отец вернулся совершенно больным и, промучившись четыре года, умер от чахотки в Кривом Роге, откуда был родом; не прошло и трех месяцев, как следом за ним отправилась и матушка.

Абрам с братом и еще двумя сестрами воспитывался в детской колонии Юзовки, и когда ему минуло десять лет, он выпустился из приюта. Некоторое время Абрам работал у кулака, дальше коногоном на шахте в городе Сталин[1], длительное время трудился строителем в Луганске. В 1930 году по комсомольской путевке его направили в уголовный розыск Одессы. В этом же году Фризин принимал участие в разгроме банды Яшки Корейца в одесских катакомбах. Отметив сметливость молодого комсомольца, Абрама Фризина командировали в Зиновьевск[2] в качестве оперуполномоченного для внедрения в одну из самых дерзких банд города «Черные маски». Не единожды Абрам Борисович находился на грани разоблачения, и только смекалка, пытливый ум и невероятное хладнокровие позволили ему избежать жестокой расправы.

После удачно проведенной операции Фризина назначили уполномоченным отдела уголовного розыска Кривого Рога. Вскоре состоялся его перевод в Днепродзержинск на должность старшего оперуполномоченного. А с началом войны Абрама Борисовича направили начальником оперативного отряда на Северный Кавказ, где он принимал участие в ликвидации банд, орудовавших в тылу войск Северо-Кавказского фронта. В начале 1943 года Фризина, как особо опытного сотрудника, командировали в НКВД ТАССР на должность начальника отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности в Казани. Через четыре года он вновь пошел на повышение, уже в качестве начальника уголовного розыска города Казани.

Повернувшись к майору Щелкунову, продолжавшему простаивать в ожидании, заговорил:

— К чему я все это растолковываю… Если ты сибиряк, так чего же тебе на трудности жаловаться? Мне прекрасно известно, насколько ты загружен, — примирительно произнес Абрам Борисович (Щелкунову даже показалось, что начальник посмотрел на него как-то жалостливо). Потом он немного помолчал и добавил: — Но никто, кроме тебя, в этом деле не разберется по-настоящему. Видишь, как я тебе доверяю, — добавил подполковник Фризин. — А ты артачишься…

— Я, конечно, ценю твое доверие…

— Вот такой разговор мне уже нравится, — заметно повеселел Абрам Борисович и, слегка хлопнув Виталия Викторовича по плечу, добавил: — Так что — приступай!

— Неужели все настолько плохо, — вскинул взор на начальника УГРО майор Щелкунов, — что не могут без меня разобраться?

— Не драматизируй! Не то чтобы плохо, — опять посмотрел в сторону подполковник Фризин. — Просто как-то все запутано в нем. Много всего непонятного. — Вернувшись к столу, он сел на прежнее место, для какой-то надобности взял фарфоровую пепельницу, посмотрел на нее со всех сторон, как если бы разглядывал на боковых сторонах замысловатые кривые линии, после чего аккуратно установил ее на прежнее место. Неделю назад пепельница была полна окурков от «Казбека», который он предпочитал всем остальным маркам папирос, выкуренных до самого патрона (в управлении Абрам Борисович прослыл как заядлый курильщик), а сейчас пепельница представляла собой образчик первозданной чистоты. Фризин не курил уже неделю, жалуясь на тупую боль в левой грудине, но Щелкунов, будучи курильщиком с довоенным стажем, прекрасно осознавал, какой воли требует подобное воздержание. — Выявилось много деталей, которым невозможно найти вразумительного объяснения… Вот мы на тебя и надеемся, что ты сумеешь нам прояснить, что там происходило в действительности. И вообще — это дело с какой-то подоплекой… В общем, приедешь на место, сам все и увидишь…

— А сам не можешь разъяснить хотя бы в двух словах? — настаивал Виталий Викторович.

— В двух словах не получится, — уже твердо ответил начальник уголовного розыска города. — Я же тебе сказал: приедешь на место преступления, сам все увидишь и узнаешь. Более ничего сказать не могу, потому как мне известно не больше твоего. Короче — ты берешь это дело. — Щелкунов поднял брови, хотел еще что-то произнести, но подполковник Фризин, предполагая, что это может быть возражение, высказаться не дал, завершил разговор твердо: — Вопрос решенный!

Улица Гоголя — одна из самых спокойных и интеллигентных улочек города (если можно так выразиться): в дореволюционное время на ней предпочитали селиться дворяне, преподаватели университета, а вот в советское время ее выбирали люди искусства — актеры, писатели, а также крупные чиновники. Улица имела свои истории и легенды, выгодно отличавшие ее от остальных мостовых и переулочков. Некоторые сказания были связаны с «буревестником революции» Максимом Горьким, который какое-то время работал в конце улицы садовником и дворником у генеральши Корнэ. Француженка, скверно разговаривающая по-русски, была женщиной грубой, сумасбродной, но умевшая ругаться прилюдно не хуже ломового извозчика, она наводила страх на всех соседей и домашних, а пребывая в крепком подпитии, заставляла молодого Пешкова выгонять из сада девушек-сирот, которых сама же и приютила.

Летом улица Гоголя выглядела цветущей и зеленой. Куда ни глянь — сплошная благодать! А зимой представала заснеженной и торжественно-безмолвной. На ней никогда и ничего не происходило драматического, жизнь на улице протекала размеренно, шла своим чередом без каких-либо аффектов и ажиотажа. И вот на тебе — убийство! И кого! Человека значительного, занимающего высокую должность в республиканском тресте «Росглавхлеб». Через его руки проходили продукты, предназначенные для всех регионов республики!

Когда группа майора Щелкунова прибыла на место преступления (группа состояла из четырех человек: это он сам, начальник отдела по борьбе с бандитизмом, судмедэксперт, эксперт-криминалист и следователь), первое, что они увидели, это перевернутый стол с вывинченными ножками, труп мужчины (примерно лет тридцати пяти) и участкового с постовым милиционером. За ними, не смея подойти поближе, стояли несколько любопытствующих — наверняка жильцы из соседних квартир.

— Ни к чему не прикасались? — спросил Щелкунов.

— Как можно, товарищ майор, ведь не первый год в милиции, — едва не обиделся на Виталия Викторовича пожилой участковый уполномоченный. — Как приехали, так следим за всем и никого сюда не пускаем…

— Это правильно, — доброжелательно сказал милиционерам Виталий Викторович. — А то знаете, как оно нередко случается… Всем интересно, что произошло по соседству, хочется глянуть… Затопчут все следы на месте преступления, пальцами все залапают, а потом ищи-свищи улики и доказательства… Кто обнаружил труп? — неожиданно перевел разговор в деловое русло майор Щелкунов.

— Первым я увидел, — высунулся из-за спины постового милиционера горбоносый рослый мужчина в полосатой пижаме, похожей на робу каторжанина (не хватало только шапочки). Вряд ли он полагал, что в этом наряде выглядит комично. — Иду я, значит…

— Погодите, погодите, — остановил речь мужчины в пижаме Виталий Викторович. — Давайте начнем сначала. Представьтесь, пожалуйста. Как ваша фамилия, имя и отчество? И кем вы приходитесь покойному Казаряну?

— Да, конечно… Зовут меня Огольцов Вениамин Демьянович, — энергично отрапортовал мужчина в полосатой пижаме. — Товарищу Казаряну я прихожусь соседом. Моя квартира по левую руку от него.

— Слушаю вас, Вениамин Демьянович, — промолвил майор Щелкунов и достал памятную (записную) книжку. — Итак… — выжидающе посмотрел на горбоносого мужчину в полосатой пижаме Виталий Викторович.

— Итак, я поднимаюсь на второй этаж нашего дома — как я уже сказал, моя квартира находится слева от квартиры Казарянов — и вижу, что соседская дверь приоткрыта, — начал давать показания свидетель Огольцов. — Незаперта то есть. Мне это показалось очень странным. Обычно хозяева всегда дверь закрывали. Хоть район и благополучный, но знаете, как оно бывает…

— Знаю, — сдержанно подтвердил Щелкунов, — продолжайте.

— Я подхожу и громко так в пространство между косяком и дверью говорю: Марине Арсеновна, мол, у вас дверь незаперта! И что слышу в ответ? Полнейшее молчание! Я еще раз, уже погромче: «Марине Арсеновна, у вас дверь открыта!» По-прежнему мне никто не отвечает…

— А почему вы звали Марине Арсеновну? — задал вполне резонный вопрос майор Щелкунов. — А, скажем, не Фрунзика Рубеновича? Ведь все-таки он хозяин квартиры, а потом, и мужчина.

— Так он в это время всегда на работе, — последовал ответ, который начальнику отдела по борьбе с бандитизмом показался почему-то не заслуживающим доверия.

— А супруга что, не работает?

— Она домохозяйка, — прозвучал ответ.

— Ясно… А где она сейчас, вы не знаете?

— Нет.

— Понятно, — черкнул карандашом в записной книжке Виталий Викторович и добавил: — Продолжайте, пожалуйста. Значит, вы позвали супругу хозяина квартиры…

— Да… Никто, стало быть, не отвечает, — продолжил Вениамин Демьянович. — Я заволновался, думаю, не случилось ли чего. Приоткрываю дверь пошире и осторожно так вхожу в прихожую. Прохожу ее, и что я вижу в зале? А вижу я перевернутый стол с оторванными ножками, комод с раскрытыми ящиками, будто в них кто-то копался, и… — свидетель как-то странно округлил глаза, добавил: — Фрунзика Рубеновича. Он лежит на спине и удивленно так смотрит в потолок. И под ним растекается лужица крови… — Огольцов перевел дух и продолжил: — Я осторожно подошел к… Казаряну. А он мертвый уже. Вот так оно все было. Горестно осознавать случившееся… Еще вчера мы с ним на лестнице встретились, о каких-то пустяках переговорили, думали, что вся жизнь впереди, а оно вот как сложилось, — вскинул на Виталия Викторовича взгляд сосед-свидетель, заканчивая свое повествование. — «Скорую помощь» я вызывать не стал, посчитал, что незачем… И сразу позвонил в милицию. У меня ведь в квартире телефон…

— Все? — поинтересовался майор Щелкунов. — Ничего не упустили?

— Вроде бы все, — не сразу и как-то нерешительно промолвил Вениамин Демьянович.

— Тогда… — Виталий Викторович огляделся и, заприметив следователя Зинаиду Кац, кивнул в ее сторону: — Вон к товарищу лейтенанту подойдите. Она запишет ваши показания…

Мужчина в пижаме, соглашаясь, кивнул, но остался стоять на месте, переминаясь с ноги на ногу. Майор Щелкунов немного удивленно посмотрел на него и поинтересовался:

— Вы еще что-то хотели сказать?

— Даже не знаю, как и начать-то, — нерешительно промолвил Вениамин Демьянович, глядя в пол.

— Да уж как-нибудь скажите, — поторопил его Виталий Викторович.

Какое-то время Огольцов еще размышлял, а потом произнес, ни к кому не обращаясь:

— Вот ведь, не хотел же говорить. И в то же время нельзя не сказать.

— Говорите, я слушаю вас, — спокойно, но одновременно очень настойчиво потребовал майор Щелкунов.

— Теперь уж придется, да, — поднял наконец голову горбоносый мужчина в полосатой пижаме, замер и посмотрел майору милиции прямо в глаза: — Видел я его…

— Кого? — поднял брови Виталий Викторович.

— Фрунзика Казаряна, — твердо ответил Вениамин Демьянович, и взгляд его сделался каким-то блуждающим.

— Ну, коли вы соседи, то, конечно, видели, — согласился майор Щелкунов. — Я полагаю, и не раз.

— Это смотря когда видеть, — с загадочной интонацией произнес Вениамин Демьянович и прищурился.

— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Виталий Викторович.

— А то, что Фрунзика Казаряна я видел тогда, когда шел домой, — последовал четкий ответ.

— И что с того, — сразу не понял, о чем идет речь, майор Щелкунов.

— Да то, что, когда я шел домой, его увидел… А через пару минут я уже обнаружил труп Фрунзика Рубеновича у него в квартире.

— Вы хотите сказать, что Казарян попался вам навстречу? — удивившись, переспросил Виталий Викторович.

— Именно это я и хочу сказать.

— И как же это может быть?

— А вот не знаю!

— Может, вы его с кем-то спутали или это был человек, очень похожий на Казаряна?

Огорошить или чем-то сильно удивить Виталия Щелкунова было проблематично. Повидал он всякого, порой труднообъяснимого или вообще не поддающегося разумной логике; курьезных случаев тоже было немало. Еще в бытность капитаном и старшим оперуполномоченным отделения милиции городского поселка имени Серго Орджоникидзе к нему в кабинет однажды заявился странный мужчина лет под шестьдесят и начал рьяно утверждать, что он его отец. Дескать, давным-давно он разошелся с его матерью, уехал из города, а вот теперь вернулся и разыскал его, своего сына. Даже тогда, услышав подобное, Виталий Викторович не пришел в замешательство, да и повода для растерянности не имелось (позже выяснилось, что этот мужчина был не в своем уме — причиной тому перенесенная тяжелая контузия, и Щелкунов являлся не первым, какового этот покалеченный дядька признавал своим сыном). Однако после последних слов свидетеля Огольцова Виталий Викторович оторопел. Первое, что пришло в голову: «А все ли в порядке с головой у этого Вениамина Демьяновича? Не заговаривается ли он, как тот дядька, что несколько лет назад объявил себя моим отцом?»

Майор Щелкунов внимательно посмотрел на горбоносого соседа-свидетеля в полосатой пижаме. Тот выглядел вполне вменяемым, хотя его блуждающий взгляд заставлял несколько насторожиться. Однажды Виталий Викторович уже наблюдал подобный взгляд у одного фигуранта, которого нужно было то ли расстрелять без суда и следствия за то, что он сотворил, то ли положить в психбольницу и добросовестно пичкать его необходимыми медикаментами до полного излечения. Уже немало времени минуло, пора бы залатать душу, а из памяти тот трагический случай никак не выветривается…

Дело было из ряда вон выходящее. Двадцать второго декабря 1947 года где-то в половине второго ночи пенсионер Феклушин, проживающий в частном секторе Ягодной слободы, услышал крики о помощи, доносившиеся с территории соседнего дома. Обеспокоенный Феклушин вышел из дома и увидел возле соседской воротной калитки человека в крови. По всей видимости, он был серьезно ранен. Приблизившись к потерпевшему, пенсионер Феклушин узнал в нем своего соседа Федора Богданова. Тот сообщил, что на него напали двое бандитов, от которых он сумел отбиться. Когда подошли еще несколько соседей, пострадавшего подняли и отнесли в дом. Чтобы не будить детей — именно так попросил Богданов, — его уложили на лавку в сенях.

Детей у Федора Богданова было четверо. Все дочери, самой старшей из которых было двенадцать лет. На ней — жена Федора умерла за пару месяцев до войны от туберкулеза — держалось практически все хозяйство. Остальным трем дочерям было десять, восемь и семь годков. И все военные годы Богданов как мог тянул четверых детей в одиночестве. Как эта семья выжила — заслуга отца. Случалось, что лепешки из лебеды с малой долей мерзлого картофеля считались едва ли не праздником для детей и их отца. Потому как на иждивенческие продовольственные карточки с нормой хлеба четыреста граммов в день, да еще с частыми перебоями поставок в город хлеба — чем оправдывались руководители пунктов выдачи продуктов, когда отоваривание карточек срывалось, — как-то не разгуляешься. А послевоенный сорок шестой год выдался настолько голодным, что младшенькая сестренка едва не померла. Спасли моллюски. В натуральном смысле этого слова: дочери Федора ходили на берега Волги и Казанки и собирали двустворчатых моллюсков, которые потом варились в кипятке. Вкусно не было — мускул всего-то один, крошечный, остальное — складка стенки тела да жабры, но то, что получалось, было каким-то подобием еды, не позволявшим умереть с голода.

Когда Богданова уложили на лавку, одна из соседок решила проведать спящих детей. Вышла из комнаты заикающаяся и белее мела. «Там… там…» — повторяла она дрожащими губами, не в силах что-либо добавить… Как оказалось, все дети были жестоко убиты…

Немедленно отправили за участковым. Тот вскоре пришел, задал свидетелям несколько вопросов, каковые следует задавать в подобных случаях, а потом зашел к детям. Когда он вышел — его буквально всего трясло: все девочки были сильно изранены и избиты, у всех были проломлены черепа, а также имелись многочисленные ножевые ранения. Так не мог поступить человек — только лютый зверь. Кое-как участковому уполномоченному удалось допросить Федора Богданова. Тот поведал, что пришел домой поздно ночью, поскольку засиделся у друга. Когда он открыл калитку, то на него кто-то напал и нанес три ножевых ранения. Федор все же стал сопротивляться, но кто-то второй, которого он не сумел разглядеть, ударил его сзади по голове, отчего Богданов потерял сознание. Когда очнулся, позвал на помощь. Так его и нашли соседи…

Когда дело попало в руки майора Щелкунова, он, разумеется, начал с допроса Федора Богданова, главного свидетеля. К этому времени тот сумел прийти в чувство, раны его оказались неопасными, хотя, по словам врачей, он потерял значительное количество крови, и не позови он на помощь и не услышь его старик Феклушин, все могло бы кончиться еще более трагически. Богданов повторил показания, что дал участковому уполномоченному в ночь покушения на него и детей двумя неизвестными. Когда Виталий Викторович заговорил о детях, Богданов едва сдерживался, чтобы не завыть белугой, и был явно на грани потери сознания. Все вроде бы сходилось. Отца, лишившегося малолетних дочерей, было безумно жаль. Но что-то неясное, основанное на интуиции, а отнюдь не на уликах, вызывало у майора Щелкунова серьезные сомнения.

Почему нападение было совершено именно на дом Богданова? Что там имелось ценного? Ведь всей слободе было известно, что Богдановы даже концы с концами не всегда сводят?

Почему никто из жителей слободы не заприметил чужаков? Ведь Ягодная слобода без малого настоящая деревня, а в деревне за версту видно пришлых.

А еще настораживали глаза Федора Богданова: взгляд у него отяжелевший, отсутствующий и одновременно какой-то блуждающий, неспособный даже на пару мгновений сосредоточиться на каком-нибудь предмете. И чем больше Виталий Щелкунов занимался этим страшным преступлением, тем больше возникало неясностей. К примеру, судебно-медицинские эксперты установили, что ножевые ранения девочкам были нанесены уже после их смерти, когда трупы уже начали коченеть.

Зачем это было сделано? С какой целью?

Вскоре отыскался нож, которым наносились посмертные раны девочкам, а еще именно им трижды был ранен Федор Богданов. Только вот почему с его рукоятки были стерты отпечатки пальцев? Преступникам легко было просто положить нож в карман, где он до этого и лежал, а не бросать его близ дома, чтобы его потом отыскали. Получается, что стерли отпечатки не злоумышленники. Тогда невольно возникает следующий вопрос: «Кто именно?» Сделать это мог только единственный человек… Сам Богданов!

В сделанные выводы трудно было поверить. Как же это так?! Ну просто не может такого быть! Все годы войны и два трудных последующих Федор, как и подобает любящему отцу, тащил как мог детей на себе. Почти в буквальном смысле этого слова. Все делал для них, работал и жил на износ, от себя отрывал последний кусок, только чтобы спасти девочек от голодной смерти! А тут такое… Вдруг взял и убил? И инсценировал нападение на детей и на себя с ножом?

Что случилось? Кончились силы? Надорвался? Или, что самое вероятное, тронулся рассудком?

Такое вполне могло произойти — война до сих пор продолжает убивать тех, кому посчастливилось в ней уцелеть. Как будто бы мстит им! Неужели это тот самый случай?

Нанесение ножевых ранений дочерям, уже мертвым, в таком случае вполне объяснимо: в припадке умопомрачения Богданов убил детей, а потом пришел в себя, понял, что совершил ужасное, конечно, испугался. После чего пошел к приятелю в надежде обеспечить себе алиби, а дальше инсценировал нападение на детей и себя, нанеся раны ножом уже мертвым детям и потом себе.

Возникла необходимость получить больше информации о самом Федоре Богданове: что он за человек, чем дышал, как жил с женой, как относился к детям и прочие сведения, которые пролили бы свет на саму его личность. В кратчайшее время нужные сведения добыли лейтенант Зинаида Кац и старший оперуполномоченный капитан Валентин Рожнов. Оказалось, что Федор Богданов, случалось, жену побивал, причем сильно. Об этом поведали соседи, которые слышали из дома Богдановых крики женщины и видели на теле жены Федора синяки. И в том, что она так скоро сошла в могилу, есть и его немалая заслуга. Через месяц после смерти жены он сошелся с женщиной, с которой хотел проживать дальше, но получил от нее категорический отказ. Мол, слишком большое у тебя приданое. Так ответила она, имея в виду его четырех дочерей. Словом, майор Щелкунов перед новым допросом Федора Богданова учел все, что о нем узнал, и все неясности в этом деле решил использовать и непременно о них допрашиваемого расспросить. Однако все же этого было маловато, чтобы припереть преступника к стенке. И тогда Виталий Викторович, уверенный, что Федор Богданов и есть убийца своих дочерей, решил пойти на хитрость. На допросе он заявил, что на найденном орудии преступления — ноже — сохранился один-единственный отпечаток пальца. И что когда у него, Федора Богданова, снимут отпечатки пальцев и сравнят их с найденным на ноже, то отпечатки непременно совпадут. И он, майор полиции Виталий Щелкунов, в этом абсолютно уверен.

Какое-то время Федор Богданов мрачно молчал. На его поседевшем виске мелко билась тонкая синяя жилка. Потом, глядя мимо майора Щелкунова, он дал признательные показания. «Да, это я убил дочек… Подумал о бабе, которая мне отказала из-за детей, ну и… само как-то получилось. Мало что от этого помню, все было как в тумане. Затмение на меня какое-то нашло. А потом, когда помутнение пропало, то я увидел, что натворил. И стал, как мог, заметать следы…»

Признавался он как-то отрывисто, словно отдавал команды. На его виске продолжала биться синяя жилка, а взгляд по-прежнему блуждал. Кажется, Богданов был не в себе…

— Не верите… — без малейшего намека на вопросительную интонацию произнес Вениамин Демьянович. — Я так и подумал! Психически ненормальным меня считаете, да? Мол, тронулся умом Вениамин Демьянович, чего его тут слушать? Ведь так? — Взгляд свидетеля Огольцова перестал блуждать. — Поэтому и не хотел говорить вам про Казаряна…

— Ну, психически больным вас никто не считает, — вполне искренне сказал Виталий Викторович, тщетно пытаясь поймать его блуждающий взгляд. — Но, согласитесь со мной, то, что вы рассказали про Казаряна, как-то плохо вяжется с реальными событиями и фактами… Не могли бы вы еще раз и более обстоятельно рассказать о своей случайной уличной встрече с потерпевшим Фрунзиком Казаряном, — попросил майор Щелкунов, полагая, что мужчина в полосатой пижаме одумается и даст совсем иные показания, более правдивые, в которых он не станет упоминать убитого Казаряна, обнаруженного на полу в его же квартире. Тогда все встанет на свои места: пропадут неясности, исчезнут загадки, столь сильно мешающие действенной оперативно-разыскной работе.

— Могу, отчего же… Мне это несложно, несмотря на всю парадоксальность ситуации, — промолвил Вениамин Демьянович и, набрав в легкие воздуха, начал говорить: — Сегодня, около двух часов дня, а может, в самом начале третьего, прикупив в гастрономе на Карла Маркса хлеба и колбасы, я возвращался домой. Когда до моего подъезда осталось шагов семь-восемь, гляжу, из подъезда выходит Казарян и направляется мне навстречу. Я ему громко: «Здравствуйте, Фрунзик Рубенович». Он сдержанно кивает и проходит мимо меня как-то бочком, но я все же успеваю его рассмотреть. Вне всякого сомнения, мне повстречался не кто иной, как мой сосед по лестничной площадке Казарян Фрунзик Рубенович. Я захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж и вижу, что входная дверь в квартиру Казарянов приоткрыта. Я зову хозяйку — только она в это время может находиться дома, — никто не откликается. Я решаю зайти в квартиру, прохожу прихожую — никого. Захожу в зал и вижу опрокинутый стол, комод с выдвинутыми ящиками и… Казаряна. Он лежит в луже крови. Мертвый…

— И вы идете в свою квартиру и оттуда вызываете милицию… — в некоторой задумчивости продолжил майор Щелкунов.

— Совершенно верно, так оно и было…

Начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД помолчал. Вспомнился участливый взгляд подполковника Фризина, когда он поручал ему «дело с какой-то подоплекой». Вот она, эта скрытая причина! Как будто он отправлял Виталия Викторовича в дорогу, грозящую одними неприятностями, а возможно, и чем-то похуже. Теперь стало ясно, что Абрам Борисович имел в виду, когда говорил: «Ты сумеешь нам прояснить, что там происходило в действительности».

— Вы все же подойдите к нашему следователю, — оправился от оцепенения майор Щелкунов. — Я уже указывал вам на нее. Расскажете ей все подробно, что рассказали мне. И она запишет ваши показания…

Когда горбоносый сосед-свидетель в полосатой пижаме направился к лейтенанту Кац, Виталий Викторович подошел к подозвавшему его эксперту-криминалисту.

— Вот взгляните, — поднес тот к лицу майора Щелкунова золотую сережку с голубым камушком, кажется сапфиром. — В ножке стола нашли. Зацепилась, наверное.

Виталий Викторович бережно взял украшение и внимательно осмотрел сережку. Отверстие с резьбой у ножки стола было довольно большое и глубокое. Явно глубже, чем деревянные винтовые штыри, торчащие из рамы стола. В такое отверстие запросто можно поместить две горсти колец, сережек и прочей дорогой ювелирной продукции. Остальные ножки имели такие же отверстия. И в них тоже можно было запрятать немало дорогих ювелирных украшений. Выходило, что стол в зале был своеобразным тайником (который стоял на самом видном месте, сразу и не подумаешь, что в него можно что-то уложить), куда гражданин Казарян припрятал золотые изделия с драгоценными камушками, добытые явно нечестным трудом. Иначе зачем бы их столь мудрено и так грамотно прятать? Впрочем, его хлебная должность начальника отдела снабжения республиканского треста «Росглавхлеб» позволяла неплохо наживаться на распределении продуктов, тем более во времена карточной системы, которую и отменили-то всего год назад. Только вот откуда налетчик узнал про этот тайник? И как быть с показаниями соседа-свидетеля Огольцова, который видел вышедшего из подъезда Фрунзика Рубеновича Казаряна в то время, когда тот с простреленным сердцем уже лежал в своей квартире?

Должность гражданина Фрунзика Казаряна, как начальника отдела снабжения республиканского треста «Росглавхлеб», и правда позволяла пользоваться служебным положением, а именно, заниматься воровством! Причем с большим размахом. Его пытливый ум разработал множество приемов обогащения, куда входили всевозможные махинации, откровенный обман. Казарян не брезговал даже обвесом покупателей, также использовал неисчерпаемые ухищрения для безнаказанного отъема денег у населения. Им была придумана схема, позволявшая бесконтрольно воровать товар даже с больших весов. К примеру, приходят на республиканскую межобластную базу треста «Росглавхлеб» из Государственного треста сахарной промышленности сто четырехосных вагонов по двадцать тонн с мешками сахара по сорок килограммов. Из них двадцать пять вагонов предназначались для города и семьдесят пять — для районов республики. Если из каждого вагона позаимствовать всего-то по полмешка сахара, то всего получится две тонны навара. От ста двадцатитонных вагонов две тонны сахара — мелочь, которая вполне укладывается в допустимую норму потери веса при транспортировке. И все останется шито-крыто. А главное, никакой уголовщины! А наваренные две тонны сахара реализуются через надежных людей на рынках города. Сахар пользуется спросом во все времена, и всегда за него дают хорошую цену. Сколько можно выручить с двух тонн сахара? Даже если считать сахар по государственной цене, то есть пятнадцать рублей килограмм, две тонны — это тридцать тысяч рублей. А это три автомобиля «Москвич-400», да еще с остатком три тысячи. Цена сахара на базаре в годы войны и до отмены продовольственных карточек в конце 1947 года превышала государственную в десять-двенадцать раз. Так что за ворованный сахарок — а он преимущественно реализовывался как раз на городских базарах и рынках — можно было выручить около тысячи средних месячных зарплат.

Подобного рода мошенничества проделывались со всеми продуктами, что поступали на межобластную базу треста, — мукой, яйцами, сгущенным молоком, сливочным маслом, повидлом, джемом, изюмом и прочими продуктовыми товарами. Однако воровать столь масштабно было практически невозможно, поэтому в различного рода махинациях Казаряну рьяно помогали его заместитель, бухгалтер отдела снабжения, директор республиканской межобластной базы треста «Росглавхлеб» и парочка надежных экспедиторов. Конечно, с каждым из них, включая рыночных продавцов, приходилось делиться, но все равно львиная доля — а как же иначе! — доставалась именно Фрунзику Рубеновичу.

Поскольку республиканский трест «Росглав-хлеб» занимался поставкой продуктов в районные и городские хлебопекарни республики, то разного рода ухищрения опять-таки практиковались широко и напористо. Мука, сахар, сливочное масло, изюм и прочие продукты практически всегда поставлялись в пекарни не в полном объеме. Выписывается, к примеру, механизированной хлебопекарне № 3 двенадцать центнеров муки. Накладная с межобластной базы треста «Росглавхлеб» гласила, что хлебопекарне отгружено одна тонна двести кило муки. В действительности грузилась одна тонна и сто килограммов. Недогруженные сто кило отходили преступной группе во главе с Казаряном. Подобное происходило с сахаром, сливочным маслом, яйцами, сгущенным молоком, изюмом. Директор хлебопекарни был вынужден мириться с устоявшейся многолетней практикой недодачи. Если, разумеется, хотел работать без перебоев и выполнять спущенный сверху план. А то ведь с базы могли продуктовые товары вовремя не доставить. А то и вовсе проигнорировать заказ! Причин для подобного случая можно придумать во множестве: перебои в работе, задержки транспорта, недопоставки, получение некачественного товара… При таких обстоятельствах у директора горели и план, и премии, и зарплаты пекарям, и хорошее расположение к нему начальства тоже резко заканчивалось. Времена суровые, можно и с должности вылететь, а то и за решетку угодить: никакому начальству не понравится, если директор хлебопекарни раз от раза не выполняет план. А вот по каким причинам на пекарню не доставлена вовремя мука или почему пришло масло низкого качества — это уже вопрос второстепенный. Вот и приходилось хлебушек весом в один килограмм выдавать на-гора весом в девятьсот пятьдесят граммов, — кто же кирпич ржаного хлеба при покупке взвешивать станет? Покупатель в большинстве своем человек непритязательный: приобрел булку ржаного хлеба, сунул его в авоську и потопал себе домой.

Или взять печенье. На килограмм продукта вместо положенных ста граммов сахара кладется девяносто пять. Вкус практически тот же самый. Спрашивается: как определить недовложение? Конечно, в специальной лаборатории это сделать возможно. Но где основания проводить подобные исследования? Ведь за руку никого не поймали?

Такая же картина и с изготовлением булочек с изюмом. Ну, кто будет считать, сколько единиц изюма в булочке, — положенных десять или фактических восемь?

Вырученные с поставок излишки опять-таки сбывались на городских рынках и базарах. Словом, было на какие деньги заполнять ювелирными украшениями все четыре полые ножки стола… И они не последние!

А еще пару раз (тут Фрунзик Казарян и его сообщники не зарывались, потому как дело было слишком рисковое) инсценировали ограбление товарного эшелона. При формировании состава с продовольствием для хлебопекарен какого-либо района республики вагоны подаются на ветку республиканской межобластной базы треста «Росглавхлеб», которой заведует подельник Казаряна. Именно он по разнарядке отпускает для района муку, сливочное масло, яйца, сахар, изюм, повидло и прочий дефицитный продуктовый товар. Однако в вагоны грузится лишь половина (а во второй раз погрузили вообще одну треть) необходимых району продуктов. По накладным же отгрузка считается выполненной в полном объеме. Состав опечатывается и отправляется на станцию Восстания, откуда в положенное время следует в означенный район республики. По пути следования на одной из железнодорожных веток пломбы с вагонов срываются, и к месту назначения состав прибывает с поврежденными пломбами и печатями. А поскольку в вагонах продуктов намного меньше, чем указано в накладных, делается сам собой напрашивающийся вывод: состав по дороге был ограблен злоумышленниками. Если на кого и возможно списывать причиненный ущерб, так это на грабителей. Денег такая операция приносила очень много, так почему бы не прикупить золотишка с камушками?

Улица Карла Маркса имела несколько этапов своего становления. Начальная часть улицы стала формироваться еще в середине шестнадцатого века, когда неподалеку от кремлевских стен после взятия Казани самодержцем Иваном Четвертым возникла Глядкова стрелецкая слобода. Со временем дорога стала расширяться, удлиняться и вскоре, дотянувшись до Арского поля, устремилась дальше. Только в следующем веке, когда по обе стороны от тракта стали размещаться стрелецкие дома и небольшие посадские поселения, она приобрела статус улицы и стала называться Покровской. Располагаясь в стороне от основных торговых путей, улица прослыла спокойной и гостеприимной. Только в восемнадцатом веке казанцы сумели сполна оценить ее заповедность — на ней стали селиться состоятельные горожане, купцы, дворяне. Не жалея средств, они принялись возводить дворцы, строили большие палаты, огораживали строения заборами, за которыми сажали плодовые деревья и декоративные кустарники. На ней стали появляться государственные, религиозные и общественные здания: Управления Казанской епархией, занимавшегося руководством духовной жизнью верующих на территории Казанской губернии, включая приходы, монастыри, семинарии; приказа общественного призрения, управлявшего школами, больницами, приютами для сирот и больных, богадельнями; мужского духовного училища, находившегося на содержании Московского университета, из которого впоследствии вырос Императорский Казанский университет. Улица прослыла благолепной и респектабельной. Таковой она оставалась вплоть до самой революции.

Уже в двадцатые годы, когда в Казань хлынуло крестьянство в надежде заполучить работу на фабриках, состав улицы значительно поменялся. Народ стал попроще: иностранных языков не изучал, манерами особо не блистал, да и гимназии особо не жаловал. Просторные квартиры превратились в коммуналки, где туалетами служили помойные ведра, выставленные в коридорах, которые периодически следовало выносить в уборную, стоявшую во дворе и рассчитанную на два-три десятка семей. Улица, сбросив с себя церковное наследие, теперь стала называться по имени основоположника классовой борьбы и теории исторического материализма Карла Маркса. Но, видно, улица содержала нечто такое, что притягивало к себе людей могущественных, обладавших властью. И уже в конце двадцатых годов в ее квартиры стали вселяться партийные функционеры и чиновники республиканского уровня. Прежнего лоска улица достигнуть не сумела (дворянством и выездными экипажами на ней теперь и не пахло), да и на улицах стало чересчур шумновато: то вдруг гармонь поздним вечером заиграет на всю ивановскую, созывая с окрестностей на гулянку праздный люд, а то вдруг рабочая молодежь мордобой устроит с криками и площадной бранью. В общем, скучать жителям улицы Карла Маркса не приходилось.

Но окрестность продолжала залечивать раны, нанесенные революционными преобразованиями, а вместе с ней латала дыры и улица Карла Маркса: стали появляться места общепита, вновь пооткрывались магазины, в конце улицы заработал кинотеатр, восстановились кондитерские цеха и даже открыли небольшой магазин, в котором можно было прикупить бисквитных пирожных, корзиночек и трубочек с кремом.

Чего недоставало улице, так это парикмахерской с квалифицированными мастерами. Обеспеченным женщинам и модницам, проживающим на Карла Маркса, приходилось ехать на улицу Баумана (центральная часть города), где обслуживали настоящие, еще дореволюционные специалисты.

И такой парикмахерский зал был открыт сразу после выхода в 1936 году специального приказа Народного комиссариата коммунального хозяйства РСФСР. Распоряжение было направлено на развитие парикмахерского дела и предусматривало не только количественное увеличение парикмахерских, но и качественные перемены в них самих и изменение методов работы мастеров.

Вообще, парикмахерская в виде салона на улице Карла Маркса, то есть предприятие бытового обслуживания высшей категории, была первой в городе. Помещения, инструменты, качество обслуживания, сама атмосфера в салоне-парикмахерской — все выглядело на наивысшем уровне, невиданном доселе горожанами, многие из которых и не предполагали, что такое может вообще существовать!

Открывшийся салон незамедлительно облюбовали актрисы, жены писателей, профессоров, средних и крупных чиновников. А также законные и не очень подруги директоров продовольственных и универсальных магазинов, ресторанов; супруги партийных бонз городского и республиканского масштабов и прочая городская верхушка. Не обошла стороной салон-парикмахерскую и супруга начальника отдела снабжения республиканского треста «Росглавхлеб» Марине Арсеновна. Она как раз возвращалась из парикмахерского салона, сделав не какую-нибудь там холодную завивку с применением сладкого сиропа, а настоящую перманентную завивку, которая позволяла держаться выбранной прическе аж несколько месяцев. И когда, поднявшись на второй этаж по мраморной лестнице красивого и престижного дома на улице Гоголя и войдя в квартиру, женщина обнаружила в ней посторонних людей, то она несказанно удивилась. Тем более что эти граждане вели себя по-хозяйски, будто эта квартира принадлежала им…

— Что здесь такое происходит? — возмущенно обратилась она к майору Щелкунову, безошибочно определив в нем старшего из находящихся в ее квартире посторонних людей. — Почему вы все находитесь в моей квартире и распоряжаетесь в ней, как… — Она так и не подыскала подходящего слова, чтобы выразить свое возмущение, и замолчала, негодующе уставившись на Виталия Викторовича.

— Вы Марине Арсеновна, жена Фрунзика Рубеновича Казаряна? — в свою очередь поинтересовался Виталий Викторович.

— Именно так, — слегка приподняла красивую и ухоженную голову Марине Казарян.

— Нас привело в ваш дом несчастье, — сочувствующе промолвил майор Щелкунов.

— Что за несчастье такое? О чем вы таком говорите? — раздраженно промолвила Марине Казарян, скидывая шубку на стоявшее рядом кресло.

— Вы только не волнуйтесь, Марине Арсеновна, мы из милиции, — сдержанно предупредил Виталий Викторович.

— А о чем мне еще таком волноваться? — строго посмотрела хозяйка на майора Щелкунова и, отвернувшись, уверенным шагом прошла мимо него через большую прихожую в просторный зал. — Что? Что это все значит? Мне может кто-то хоть что-то объяснить толком?! — произнесла она рассерженно, созерцая причиненный разгром. — Кто это все сделал? Кто за это ответит?! — Ее блуждающий взгляд скользнул по полу, натолкнулся на мужа, лежащего в луже крови, и она качнулась, вскинула руку, как если бы искала нечто подходящее для опоры, и, уже слабея, стала опускаться на пол.

Лейтенант Зинаида Кац, стоявшая рядом, подхватила ее под руки и помогла присесть на стул. Некоторое время Марине Казарян сидела неподвижно с побелевшим лицом, созерцая массу посторонних людей, перевернутый стол с вывернутыми ножками, комод с выдвинутыми ящиками и мертвого мужа, лежащего в луже крови и с темным кровавым пятном на груди.

Негромко, полным отчаяния голосом она застонала, как если бы хотела пробудиться от ужасного сна. Не помогло. Трагическая действительность раздавила. Прикрыв лицо руками, женщина зарыдала. Несколько минут ее никто не тревожил, потом Зинаида Борисовна принесла ей полстакана воды, хозяйка приняла его с благодарностью и, отпив несколько глотков, вернула его Кац.

— Вы хотели со мной поговорить? — уверенно посмотрела она на майора Щелкунова.

— Да, Марине Арсеновна, я бы хотел вам задать несколько вопросов.

— Спрашивайте, — произнесла Марине Казарян, едва кивнув.

— Вопросы простые, они нужны для протокола, — деликатно пояснил Виталий Викторович, открывая блокнот. — Ваша фамилия, имя и отчество, место рождения, а также место вашей нынешней работы.

— Понимаю, — едва кивнула Марине Арсеновна, стараясь не смотреть на тело мужа, и коротко ответила на заданные вопросы.

Эксперт-криминалист в очередной раз сфотографировал тело убитого, осветив комнату ярким светом. Сделал еще один снимок — на этот раз запечатлел крупным планом застывшее лицо, после чего взял простыню, висевшую на спинке стула, и аккуратно прикрыл ею тело Казаряна.

— Хорошо, — кивнул майор Щелкунов, — а теперь давайте перейдем к главному. Нам бы хотелось узнать о близком окружении вашего мужа. Вы знаете кого-нибудь из окружавших его людей?

— Я не знаю, насколько близко они входили в окружение Фрунзика, но кого-то из них я видела чаще, а кого-то реже… Мой муж мне никогда не рассказывал о своих коллегах. Он вообще мало говорил о своей работе, а я и не интересовалась.

— Спрошу так… С кем из них у Фрунзика Рубеновича были наиболее тесные отношения? Кто из них чаще всего бывал у вас дома? — заинтересованно осведомился Виталий Викторович.

Марине Казарян немного подумала и ответила:

— Я неплохо знаю заместителя моего мужа Фазылгарая Косарбекова. Он неоднократно бывал у нас дома, да и мы иногда ходили к нему в гости. Новый год, например, вместе отмечали. Приятный такой мужчина, семеро детей у него, все умненькие такие, прилежные… Директора межобластной базы хорошо знаю, его зовут Илья Зельдин. Они одногодки с мужем, разница в возрасте всего в один месяц. С его супругой Алевтиной мы дружим и частенько встречаемся даже без мужей, чтобы спокойно обо всем поговорить. Ходим в одну парикмахерскую, по магазинам, бывает… Иногда обедаем вместе, в театре бываем… Еще знаю бухгалтера отдела, который мой муж возглавляет… — Марине Арсеновна запнулась, неожиданно всхлипнула, как маленькая девочка, и поправилась: — Возглавлял… Его зовут Мавлихан Мавлютбекович… Фамилию не припомню. Он тоже порой бывал у нас с супругой…

— Спасибо, — поблагодарил женщину майор Щелкунов, полагая, что она довольно подробно ответила на его вопрос. И, выждав паузу, задал следующий: — Вы можете мне сказать, у вашего мужа имелись враги?

— Враги? Нет, что вы. — В голосе хозяйки квартиры не было ни капли сомнения. — Мой муж был спокойным, уравновешенным человеком. И все спорные вопросы — если они, конечно, возникали — предпочитал решать исключительно в дружеском разговоре. Он умел быть одинаково ровным с самыми разными людьми, со всеми договаривался и ладил. А потом, он столько добра людям сделал. И не перечислишь!

— Хорошо, скажу по-другому: а недоброжелатели у него были? Все-таки он занимал большую должность в тресте. Наверняка некоторые видели себя на его месте.

— А вы мне ответьте откровенно, у кого их нет? — Марине Арсеновна в упор посмотрела на майора Щелкунова. — Тем более на такой высокооплачиваемой работе, как у моего мужа. Тут платье новое купишь, так на тебя порой как на врага народа смотрят… Но я бы назвала их иначе — завистники! Не исключаю, что были завистники, если это то же самое, что недоброжелатели, — отвернувшись, произнесла Марине Арсеновна.

— Ну да, наверное, почти то же самое, — соглашаясь, кивнул майор Щелкунов. — Вы можете их назвать?

Повернувшись, вдова приложила к глазам платок и, скомкав его в ладони, печально посмотрела на майора:

— Вряд ли.

— Что так? Неужели не вспомните? — несколько удивленно взглянул на женщину Виталий Викторович.

— Таких можно полгорода насчитать, — незамедлительно прозвучал ответ.

Следовало отдать должное стойкому характеру Марине Арсеновны — она уверенно держала себя в руках, не поддавалась накатившему на нее отчаянию и глубокому горю. Такая выдержка давалась ей не без труда, что было заметно по ее побелевшим губам, по пальцам, сцепленным в крепкий замок, и вызывало невольное уважение. Окажись на месте Марине Казарян простая русская баба, она непременно заревела бы белугой — громко и безудержно, и допросить ее получилось бы через день, а то и через два… Что не однажды в практике майора Щелкунова происходило.

— А не получал ли Фрунзик Рубенович в последнее время от кого-нибудь какие-нибудь угрозы? — возобновил допрос начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством.

— Не получал, — твердо ответила Марине Арсеновна. — Он бы наверняка поделился со мной своими беспокойствами.

— А как он себя вел в последнее время?

— Что вы имеете в виду? — задала уточняющий вопрос Марине Казарян, вскинув взор на майора.

— Его поведение изменилось как-то? Может, он выглядел задумчивым или, наоборот, встревоженным? Не опасался ли он чего-то? Может, казался излишне раздраженным? Или как-то замыкался в себе? Вы ничего такого не почувствовали? — продолжал допытываться майор Щелкунов, понимая, что бывает важно докопаться до деталей, поскольку именно они частенько влияют на успешное продвижение следствия.

— Все было как обычно, — пожала плечами Марине Казарян. — Ничего такого я не заметила. Сейчас я вспоминаю, мне даже кажется, что он был более веселый, чем прежде… В Москву мы собирались родственников навестить, в Малом театре хотели «Машеньку» посмотреть, я вот даже прическу себе сделала.

— Вы знали про тайник? — Вопрос майора прозвучал для Марине Арсеновны неожиданно, и вдова, не подготовленная к нему окончательно (на что и рассчитывал майор Щелкунов), ответила не колеблясь:

— Да, знала.

— Кому еще было известно о тайнике, кроме вас и мужа? — задал очередной вопрос Виталий Викторович, внимательно наблюдая за реакцией женщины. Если бы не печать застывшего на лице искреннего горя, то его можно было бы назвать спокойным.

Марине Казарян выдержала паузу, после которой твердо ответила:

— Никто!

— И никому про этот тайник вы не проговорились ни разу? Ни слова, ни полслова?

— Нам лишние неприятности ни к чему. Нас ведь могли бы ограбить… Вот как сейчас. Желающих поживиться за чужой счет всегда было предостаточно. Или какие-то доброхоты могли донести на Фрунзика в милицию. Я же вам сказала, что у нас половина города ходит в завистниках. Забрали бы все, как вы сейчас это и сделаете, — последовал вполне резонный ответ. Отвернувшись, добавила негромко: — Доставили мы кому-то сегодня радость!

Виталий Викторович посмотрел на вдову и промолчал. Марине Казарян нечего уже было терять, а потому она позволила себе такую роскошь, как предельная откровенность. Впрочем, вдова права: про такие тайники не распространяются.

Тайник в ножках стола… Интересное решение. Хитроумное. Ошибкой можно посчитать лишь то, что все драгоценности Фрунзик Казарян спрятал в одном месте. А как известно, яйца в одну корзину не складывают. Ведь других ценностей у него не обнаружено, не считая небольшой суммы денег, припрятанных в чулане. А обыскивали квартиру тщательно, даже стены простучали, а в некоторых сомнительных местах вскрыли паркет. Будь хозяин квартиры похитрее, то сумел бы распорядиться драгоценностями несколько иначе.

Остается открытым вопрос: кто узнал о тайнике с драгоценностями? Он мог быть или наводчиком, или сам ограбил квартиру!

Эта загадка не давала покоя Виталию Викторовичу. Кто-то очень близко подобрался к Казаряну. Настолько, что узнал о секрете, о котором чета Казарян никому не рассказывала. Похоже на настоящую головоломку. И еще: как убийца проник в квартиру, если дверной замок не взломан и следов отмычки — и это твердо утверждает эксперт-криминалист — не имеется? Замок явно вскрыт родным ключом. Или дубликатом. Кто и как добыл родной ключ и изготовил с него копию? Словом, ясно одно: в этом деле предстоит еще долго копаться…

Что касается показаний гражданина Огольцова — человека с блуждающим взором, — у Фрунзика Рубеновича имеется брат-близнец. Такое заявление следует проверить. Его следует поручить старшему оперуполномоченному капитану Валентину Рожнову, так что ему будет чем заняться в выходные дни. Ну и неплохо вообще узнать о потерпевшем побольше…

Проведя в своем отделе совещание и поставив перед сотрудниками первоочередные задачи, Виталий Викторович оставил для последующего разговора лейтенанта Зинаиду Кац. Их глубокие личные отношения не мешали совместной работе — оставались ровными, служебными и лишь сугубо по делу, как и полагается по уставу. Для внешнего наблюдателя взаимоотношения начальника отдела и его подчиненной выглядели совершенно беспристрастными, хотя в отделе о взаимной симпатии двух молодых красивых людей догадывались.

— Что думаешь об этом деле? — спросил майор Щелкунов.

Вопрос Виталия Викторовича не застал Зинаиду Борисовну врасплох. Она, как и он (а следователям положено задаваться вопросами при проведении оперативно-следственных мероприятий), искала ответы на вопросы в этом деле и пока не находила их.

— Знаешь, у меня одни вопросы… — раздумчиво произнесла лейтенант Кац. — Откуда у грабителя взялись ключи от квартиры Казарянов? А может, Казарян уже находился в квартире, когда в нее вошел грабитель и убийца? Он мягко и почти неслышно открыл дверь, вошел, увидел, что хозяин дома, — и убил его одним выстрелом в сердце?

— Очень может быть. Меткий выстрел, тем более что стрелок находился в стрессовой ситуации! — заметил майор Щелкунов. — Чтобы так стрелять из пистолета, нужен определенный навык и отменная подготовка… И что дальше?

— А потом, после того как в квартире громыхнул выстрел, налетчик занялся тайником и стал выкручивать ножки у стола. — Зинаида Борисовна вопросительно глянула на Виталия Викторовича.

— Не беспокоясь, что звук выстрела могли услышать соседи и вызвать милицию? Он что, совсем полоумный? Как-то у меня в голове не вяжется, что грабитель и убийца, убив Казаряна, начал преспокойно отвинчивать у стола ножки и раскладывать их содержимое по своим карманам, или куда там еще… в портфель, саквояж, чемоданчик… А потом он еще нашел время пошариться и в ящиках комода, очевидно надеясь отыскать наличные деньги?

— Возможно, что ты прав. И откуда убийца узнал про тайник в ножках стола?

— Главный вопрос, откуда у этого Казаряна такие богатства. Золото, камушки… Их, наверное, на зарплату не купишь… Большая часть населения перебивается от зарплаты до зарплаты, а тут такие богатства!

— На эти вопросы у меня тоже нет пока никаких ответов… — Лейтенант Зинаида Кац вздохнула, снова вопросительно глянула на майора Щелкунова. — Надо бы побольше узнать об этом Фрунзике Казаряне…

— Уже, — ответил на взгляд Зинаиды Виталий Викторович. — Валя Рожнов этим вопросом уже занимается. — Щелкунов немного помолчал. — А что ты думаешь про то, что мы услышали от свидетеля Огольцова?

— Да ничего я особо не думаю, — отозвалась Зинаида. — Напутал что-то свидетель, не иначе. Или попросту обознался… Если, конечно, не имеет место какая-нибудь душещипательная история про брата-близнеца. Братьев при рождении по роковому стечению обстоятельств могли разлучить во младенчестве. Мать-кукушка их обоих бросила на произвол судьбы… Одного из братьев взяли в свою семью достойные люди. Вырастили его, воспитали. Дали надлежащее образование. А вот второй, как и многие остальные ему подобные сироты, вырос в детдоме, причем не самом лучшем. Тот, кого взяли добрые люди на воспитание, вырос вроде бы благополучным человеком, выбрал себе востребованную специальность и стал довольно быстро подниматься по карьерной лестнице. Покуда не получил должность начальника отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб» Министерства пищевой промышленности РСФСР… Я правильно назвала должность Казаряна? — посмотрела на майора Щелкунова лейтенант Зинаида Кац.

— Правильно, — усмехнувшись, ответил Виталий Викторович.

— Так вот: дорос Фрунзик Рубенович до указанной должности, и тут бес его и попутал, — продолжила рассказывать придуманную на ходу историю про братьев-близнецов Зинаида. — Должность-то ох какая хлебная и доходная. Вот Казарян и начал воровать, поддавшись соблазну (и наверняка по наущению бывалых людей). А вырученные от махинаций с продуктами денежные средства стал обращать в золото и камушки — ведь они в цене никогда не падают, а только растут. Или начал напрямую менять продукты — хлеб, масло, крупу, сахар — на золотые украшения. В годы войны люди несли на черный рынок последние свои сбережения и все, что было им дорого. Все, что смогло уцелеть за годы революции и Гражданской войны, — а уцелело-то, оказывается, немало. Ведь есть-то ой как хотелось. На карточки-то не особенно насытишься. И семьи свои чем-то кормить было нужно. Ведь на иждивенческие продуктовые карточки прожить было практически невозможно. А дельцы вроде Фрунзика Казаряна на этом как раз и наживались: выменивали на ворованные продукты драгоценности и фамильные украшения, некоторым из которых было по сотне лет, а то и поболее. Может, даже специально охотились за такими вот старинными украшениями, обогащаясь на чужой беде без всякого зазрения совести. И складывали добытые практически за бесценок украшения в такие вот тайники в виде ножек стола. До лучших времен, так сказать… — Зинаида немного помолчала, собираясь с мыслями. — Брат-близнец же Фрунзика Казаряна вырос в детдоме, а там было не все так просто: каждый день борьба за жизнь, борьба за выживание. Он выжил… Но сделался вором. И тут его величество случай сводит братьев в одном городе. Брат-вор, не ведая, что квартиру, которую он собирается подломить, занимает его брат-близнец с женой, взламывает ее и…

— В том-то и дело, что не взламывает, а легко открывает ключом, — заметил Щелкунов, перебив рассказчицу. — И еще вопрос — откуда у него взялся этот ключ…

— Не мешай, дай дорассказать…

— Ну давай, дальше фантазируй, — улыбнулся Виталий Викторович.

— Так вот, — продолжила Зинаида Кац. — Близнец входит в квартиру и видит человека, как две капли воды похожего на него. Или, что скорее всего, дело было наоборот: это вор-близнец входит в квартиру, начинает откручивать ножки стола, вынимает драгоценности, потом в надежде найти еще и деньги начинает шариться в ящиках комода. И тут входит человек, как две капли воды похожий на него самого. Второй близнец в растерянности. Мало что соображая от увиденного, вор-близнец стреляет в Казаряна, и… пуля попадает прямо в сердце. После чего вор удаляется из квартиры, никем не замеченный и с богатой добычей и вопросом: кого это, столь похожего на него, он угробил?..

— И его, выходящего из подъезда, встречает сосед Казаряна по лестничной площадке Огольцов, так? — опять встрял в монолог Зинаиды майор. — И заговаривает с ним, ничуть не сомневаясь, что повстречал он именно Фрунзика Рубеновича Казаряна.

— Примерно так… — легко согласилась Зинаида. — Только то, что я сейчас рассказала тебе, — полная выдумка. Лично я, — твердо посмотрела лейтенант Кац в глаза майора Щелкунова, — в такие истории не верю. Я не спорю, — она немного изменила тон, которым говорила до этого, — возможно, что такие истории в жизни происходят, но только не в нашем случае.

— А я как-то… проникся, — признался Виталий Викторович. И был при этом серьезен. Правда, наполовину…

— Надеюсь, Валя Рожнов во всем разберется, — улыбнулась Зинаида.

— Я тоже на это надеюсь, — улыбнулся в ответ начальник отдела по борьбе с бандитизмом. — Давай заканчивать наше собрание. Время уже позднее, я тебя провожу.

— Может, ты останешься у меня? — спросила Зинаида. — Знаешь, я утром успела мясо провернуть. Можно будет приготовить котлеты.

— Ничего не имею против котлет. А ко мне вчера на службу однополчанин заходил, в Казани проездом был, из Москвы в Свердловск на машине ехал, и оставил мне бутылку «Киндзмараули», любимое вино товарища Сталина, вот мы ее и разопьем.

Улыбнувшись, Зинаида отвечала:

— Ничего не имею против любимого вина товарища Сталина.

Валентин Рожнов разобрался, иначе и быть не могло. Однажды он за короткое время разобрался с нахождением человека, а именно женщины, зная про нее лишь одну особую примету: родимое пятно немного пониже пупка. Как он эту женщину отыскал, не вступая с ней в интимную связь, и по сей день остается загадкой. Но факт налицо — он эту женщину нашел в предельно короткий срок и привел в Управление, представив своему начальнику майору Щелкунову.

Докладывал капитан Рожнов Виталию Викторовичу поздно вечером, когда за окном была непроглядная темень и уже хотелось остаться в Управлении, чтобы не добираться домой практически ночью, когда и транспорт ходит в час по чайной ложке, и в брюхе пусто, и идти куда-либо нет уже никакого желания. Да и сил лишний раз куда-то топать, пусть и домой, уже не имеется. Хотелось просто не торопясь попить чайку с пересохшими сушками, чтобы приглушить в животе голодное урчание, постелить себе на продавленном стареньком диванчике подобие постельки и проспать часов восемь, желательно без всяких сновидений. Ведь как ни крути, а сны все же заставляют работать мозг. И это в то время, когда он должен полноценно отдыхать…

Когда в кабинет вошел капитан Рожнов, майор Щелкунов сидел за столом. В углу как раз на диванчике примостилась с ногами лейтенант Кац. Виталий Викторович нарочно оставил ее у себя, чтобы и она послушала, с какими вестями пришел старший оперуполномоченный Валентин Рожнов. Вместе кумекать и обмениваться мыслями и мнениями куда сподручнее, нежели ломать голову одному.

— На самом деле информации на Фрунзика Рубеновича Казаряна не так уж и много, — начал он. — Он коренной казанец, уроженец Суконной слободы. Возможно, с тех самых времен, когда часть нынешней Суконной слободы называлась еще Армянской. И было это лет четыреста назад. А может, даже и поболее. Его родители были торговцами на местном слободском рынке. Вернее, торговцем был его отец, Рубен Ашотович. Торговал овощами, фруктами, орехами. Богатеем не являлся, но его семья нужды не испытывала. Чего про большинство остальных семей слободы сказать было нельзя. Мать — Ануш Гарсевановна — домохозяйка. У Фрунзика Рубеновича имеется старшая сестра, которая еще до войны вышла замуж за артиста ТЮЗа Николая Правотурова и уехала с ним в Ульяновск, куда мужа пригласили играть ведущие роли в областном драмтеатре. Там они проживают и по сей день. Более ни сестер, ни братьев Фрунзик Рубенович, — тут капитан Рожнов сделал многозначительную паузу, после чего подчеркнуто произнес: — не имеет. Ну, что еще можно сказать… Учился Казарян в школе на Суконке, был сначала отличником, затем, после седьмого класса, сделался хорошистом. Потом после школы поступил в Финансово-экономический институт на финансово-кредитный факультет. По окончании института был принят в штат работников торгового отдела Татпотребсоюза. Устроиться туда ему помог дядя по материнской линии Арам Каренович Бабурян, занимавший один из руководящих постов в республиканском потребительском союзе. Отдел, где стал работать Казарян, занимался заготовкой разных товаров широкого потребления и пищевых продуктов. Ассортимент был самый разнообразный: от махорки и спичек до сахара и сливочного масла. Потом случился перевод Казаряна в республиканский трест хлебопекарной промышленности «Промхлебтрест». Только не в торговый отдел, а в отдел снабжения, чему опять-таки поспособствовал его дядя Арам Каренович. Через два года Казарян в этом отделе — уже ведущий специалист. Еще через пару лет Фрунзик Казарян сделался ведущим снабженцем Главного управления хлебопекарной промышленности тогда еще Наркомата пищевой промышленности СССР «Росглавхлеб», а затем и возглавил отдел, став его заведующим. К этому времени Фрунзик Рубенович был уже женат на Марине Арсеновне. Она приезжая, жила в Арске, работала там в магазине одежды, затем перебралась в Казань. Имеет среднее образование и опыт работы в торговле. В Казани устроилась завотделом одной из секций универмага в центре города. Где и познакомилась с Казаряном, пришедшим в универмаг за новым демисезонным пальто. После того как Марине вышла замуж, она нигде не работала — да и не стремилась к этому, — вела домашнее хозяйство…

— Я бы с таким мужем тоже не работала, — подала реплику со своего места Зинаида Кац.

Виталий Викторович осуждающе глянул на нее и промолчал. Затем кивнул капитану Рожнову: продолжай, мол.

— Детей у Казарянов нет. Почему — неизвестно, — продолжил Валентин Рожнов. — Может, он или она неспособны к деторождению…

Рожнов замолчал и остановил взгляд на начальнике. Тот, вроде бы слушавший вполуха, задал капитану парочку вопросов, которые показали, что слушал майор Щелкунов своего подчиненного очень даже внимательно. А затем заключил:

— Значит, никакой он не подкидыш…

— Нет, — констатировал Рожнов. — Родители у него настоящие…

— И брата-близнеца, стало быть, у него тоже нет… — уже с ноткой сарказма промолвил Виталий Викторович.

— Нет, — в тон своему непосредственному начальнику ответил капитан Валентин Рожнов.

— Я так и думала, — снова раздался голос Зинаиды Кац. — А этот свидетель-сосед, что был в полосатой пижаме… — Она замолчала, припоминая фамилию свидетеля.

— Огольцов, — подсказал Виталий Викторович.

— Да, Огольцов… — в знак признательности кивнула Зинаида. — Он просто не вполне нормальный человек… или со зрением у него серьезные проблемы.

— Возможно, — раздумчиво произнес майор Щелкунов и перевел взгляд на капитана Рожнова. — А как насчет любовниц? Они были у Казаряна? Тебе удалось что-нибудь узнать на этот счет?

— Кое-что есть… — последовал ответ.

— Слушаю, — потребовал майор.

— Хочу предупредить, что данные эти мною не до конца проверены, — заявил Валентин.

— Нам сейчас нужна о нем любая информация, а там посмотрим, что верно, а что нет. Так что рассказывай, — настоял Виталий Викторович.

— Скажу так, что с какими-то легкомысленными женщинами Фрунзика Казаряна никто не видел, — продолжил докладывать капитан Рожнов с интонацией, которая давала понять, что пойдет речь не просто о товарище по работе, или рядовой знакомой, или соседке по подъезду, а о нечто большем. — За каждой юбкой гражданин Казарян тоже не ухлестывал, это было не в его привычках, и бабником отнюдь не являлся. Однако Семен Проскурняк, сослуживец Казаряна по «Росглавхлебу», рангом, правда, сильно пониже, рассказал мне, что такая женщина у Казаряна все-таки имелась.

— А откуда он может это знать? — спросил майор Щелкунов.

— Дело в том, что Фрунзик Рубенович Казарян любил обедать один. Так мне сказал гражданин Проскурняк, — пояснил Рожнов. — Обедать он ходил всегда в ресторан «Славянский базар», что на Международной улице. Там его знали, хорошо принимали, он там всегда оставлял щедрые чаевые и всегда занимал одну и ту же кабинку. Две недели назад или, может, полторы к нему в кабинку вошла женщина лет двадцати пяти — двадцати семи…

— Проститутка? — задала вопрос Зинаида Борисовна.

— Именно этот вопрос я задал и ему. Проскурняк ответил, что на проститутку она не была похожа. В ней не было ничего вызывающего: ни в одежде, ни в украшениях, одета была со вкусом… Да он к ней и не присматривался особо, — ответил Валентин.

— Дальше, — потребовал майор Щелкунов.

— Чем они там занимались в кабинке за портьерой, Проскурняку неизвестно. И свечку, как он сам выразился, он не держал… Но Казарян женщину не выгнал. Более того, они вместе вышли и вместе покинули ресторан. Что было дальше, Семен Проскурняк не видел и сказать не может, куда они пошли. Больше он эту женщину не встречал…

— Гм, интересное сообщение, — произнес Щелкунов и впал в глубокую задумчивость. Его не тревожили, ждали, пока он заговорит. Наконец, выйдя из дум, он произнес: — У кого-то есть какие-то соображения?

— Так может, Казарян этот вел с женщиной какой-нибудь деловой разговор, который не предназначался для чужих ушей… — предположила лейтенант Зинаида Кац и поочередно глянула сначала на Виталия Викторовича, а затем на Валентина.

— Такое тоже может быть, — заметил майор Щелкунов.

— А еще, — продолжил свой доклад старший оперуполномоченный Рожнов, будто бы не слышавший последних фраз лейтенанта Кац и майора Щелкунова, — гражданина Казаряна с женщиной лет двадцати пяти — двадцати семи видела одна бабушка, которой в обед сто лет. И живет она в том же доме, что и Казарян, только в другом подъезде. А видела она Казаряна с дамочкой этой около двух недель назад. Как сказала бабуля, она хорошо разглядела («зрение, мол, меня не подводит, а вот ноженьки ходить иногда уже отказываются»), что Казарян шел с какой-то женщиной под ручку, но это не была его жена, которую бабуля хорошо знает. А потом Казарян с женщиной вошли в дверь подъезда, и больше она их не видела…

— Гм, странно все это, — произнес майор Щелкунов. — Информацию про женщину надо бы проверить. — Виталий Викторович выразительно посмотрел на капитана Рожнова. — И срочно!

— Сделаем, товарищ майор, — последовал ответ.

После чего Валентин покинул кабинет начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством.

Неожиданно на следующий день после доклада капитана Рожнова в городское Управление МВД явилась Марине Казарян и заявила, что у нее имеется дело к начальнику отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майору Щелкунову.

— Какое такое дело? — поинтересовался дежурный капитан, рассматривая заявительницу.

— Я бы хотела передать майору Щелкунову информацию, которая его очень заинтересует, это связано с убийством моего мужа Фрунзика Рубеновича Казаряна, — последовал холодный ответ, означавший не что иное, как: «Я пришла не к дежурному, а к майору Щелкунову. Вот с ним-то я и буду разговаривать!»

Капитан, дежурный по Управлению, проводил Марине Казарян до кабинета майора Щелкунова — Виталий Викторович был на месте и занимался бумагами, — и тот, хотя и был несколько удивлен ее неожиданному визиту, радушно принял ее, усадил напротив себя и, отодвинув в сторону бумаги, весь обратился во внимание.

— Вы хотели мне что-то сообщить, Марине Арсеновна? — по-доброму поинтересовался майор Щелкунов.

— Да. Я тут кое-что вспомнила, — промолвила Казарян. — Может, то, что я сейчас скажу, не имеет никакого отношения к убийству моего мужа… Да, скорее всего, это так и есть… Извините, я напрасно вас побеспокоила… — Казарян умолкла, неожиданно поднялась, чтобы уйти, но потом с обреченным видом опустилась на место. — Я даже не знаю, что мне делать…

Виталий Викторович, видя нерешительность женщины, очень спокойно, тоном благодушного наставника завел разговор:

— Вы знаете, оперативно-следственные мероприятия, которые предпринимаются, когда начато производство какого-либо уголовного дела, это не только розыск преступников, погони, перестрелки, обыски, допросы и собирание улик и доказательств. Это еще и повседневная и кропотливая работа по собиранию мелких и на первый взгляд незначительных деталей, которые могут послужить толчком к раскрытию тяжкого преступления. Нередко бывает и так, что именно такие, казалось бы, незначительные мелочи помогают составить правильную картину преступления и направить следствие по единственно правильному пути, — заверил Марине Казарян майор Щелкунов.

Женщина вскинула взор на майора и увидела, что он вполне искренен с ней: не пытается оказать на нее давление, ни тем более выведать что-либо в своих корыстолюбивых целях, что потом может нанести ей какой-либо ущерб. И Щелкунов как бы в подтверждение ее мыслей решительно кивнул. Впрочем, не только гражданке Казарян показалось, что начальник отделения по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД умеет читать мысли. Были на ее месте фигуранты и много опытнее да и поизворотливее…

Виталию Викторовичу невольно вспомнился случай, когда вот так же на квартире был убит человек и из квартиры пропали ценности и деньги, причем сумма была впечатляющей. Потерпевший являлся профессором университета на кафедре филологии, получал немалую зарплату по профессорской ставке, которую еще в 1947 году правительство Советского Союза повысило с одной тысячи шестисот рублей в месяц до пяти тысяч. Поэтому, кому надо, знали, что в квартире профессора имелось чем поживиться. Жил профессор один. Его жена умерла еще до войны, и он так и не женился, храня память о своей супруге.

И вот в один не очень прекрасный день профессора находят мертвым в своей квартире. У него оказался проломленным череп, затылочная часть. Стало быть, удар нанесли сзади. А поскольку входная дверь была открыта без взлома и применения отмычек, что сразу определил эксперт-криминалист, то получалось, что дверь открыл сам профессор. И тот, кого он впустил в дом и кто нанес ему смертельный удар, был явно ему знаком. Он полностью доверял гостю, если безо всякой опаски повернулся к нему спиной… Убили профессора вечером, где-то в районе восьми-девяти часов, — в самое время вечерних визитов, отнюдь не носящих деловой характер. Несмотря на самые обстоятельные расспросы соседей, так и не удалось выяснить, кто же к нему приходил в эти часы, — никто и ничего не видел. Равно как никто не заметил, как профессорский гость покидал его квартиру. Никаких следов убийца и грабитель не оставил, а значит, злодеяние осуществил опытный преступник и готовился он к ограблению дотошно, продумав все до мелочей, в том числе и пути отхода.

Оперативно-разыскные мероприятия зашли в тупик. Равно как и следственные действия.

Что заставило Виталия Щелкунова произвести вторичный осмотр квартиры убиенного профессора — про то разговор особый. Часто трудно объяснить, почему мы поступаем так, а не иначе. Нас будто бы время от времени кто-то ведет едва ли не за руку, побуждает поступать таким образом, чего мы минуту назад от себя не ожидали. Часто такие вещи называют судьбой. Именно этот кто-то и заставил в тот момент Щелкунова, являвшегося тогда еще капитаном, вновь вернуться на квартиру жертвы. Виталий Викторович принялся осматривать квартиру по часовой стрелке, совершенно не ведая, чего конкретно он ищет. Минуло полчаса, затем сорок минут. А результаты нулевые. Когда время осмотра подходило к шестидесяти минутам, капитан Щелкунов сунул ладонь под диван и провел ею вдоль самой кромки. Вместе с поддиванной пылью у него между пальцев застрял клочок какой-то бумажки…

Ну что такое клочок какой-то там невзрачной бумажки размером со спичечную этикетку? Мусор, завалившийся под диван и еще год там бы преспокойно пролежавший. На первый взгляд совершенная мелочь, не более. На каковую в иных обстоятельствах и внимания никто бы не обратил. Однако Виталий Викторович внимание все-таки обратил и должный интерес к этой мелочи проявил. И прихватил этот клочок бумажки с собой, посчитав (пока что интуитивно), что за ним-то он в эту квартиру и приходил. Чуть позже выяснилось, что он не просчитался. Найденный обрывок Щелкунов рассматривал вместе с экспертом. На первый взгляд в нем не было ничего особенного, но когда стали его разглядывать под лупу, то обнаружились затертые цифры. Оба пришли к единому выводу: кусочек бумаги — это часть ресторанного счета. Обрывок ресторанного счета моментально превратился в весомую улику, которая позволила наметить дальнейший путь оперативно-следственных мероприятий. А в конечном счете привела к скорейшему раскрытию дела.

Как оказалось, ресторанный счет был выписан за двоих посетителей. Не составило особого труда выяснить, в каком ресторане проходил ужин и кто был вторым посетителем (всего-то несколько телефонных звонков и два визита в злополучный ресторан). Им оказалась женщина, сумевшая заинтересовать одинокого профессора. Втеревшись к нему в доверие, она попала в его квартиру, а затем, когда профессор повернулся к ней спиной, нанесла ему смертельный удар тяжелой мраморной статуэткой по затылку. После чего собрала дорогие вещи, оставшиеся после смерти жены, ее украшения, крупную наличность и никем не замеченная покинула его квартиру.

Вот он, результат «мелочи», валявшийся в пыли под диваном, величиной с этикетку спичечного коробка…

— Так что вы вспомнили, Марине Арсеновна? — учтиво поинтересовался Виталий Викторович.

— Запах духов, — решившись, выпалила Марине Казарян. — Я как-то однажды вернулась из парикмахерской и почувствовала в доме запах духов.

— Может, вы этот запах с собой принесли? — задал вполне резонный вопрос Щелкунов, осознавая, что услышал нечто важное, к чему следовало прислушаться. Возможно, что крохотная, на первый взгляд совершенно неприметная деталь и есть прорыв в деле. — А то знаете как бывает, снимаешь верхнюю одежду, вешаешь ее на вешалку, а за время, пока сидишь в очереди и пока делают прическу, материал пропитывается запахом помещения.

— Нет, я в этом абсолютно уверена, — твердо сказала Марине Арсеновна. — Пахло так, как будто совсем недавно в нашей квартире находилась женщина. И была довольно долго.

— А муж, — спросил начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством. — Он не душится?

— Ну что вы, — отмахнулась от столь неуместного вопроса майора Марине Казарян.

— А прежде такое уже случалось? — как бы между прочим поинтересовался Виталий Викторович, выдержав небольшую паузу. — Чтобы вы вошли и почувствовали, что в вашей квартире… была женщина?

— Никогда! — последовал твердый ответ.

— А когда, вы говорите, вы почувствовали запах духов?

— Где-то с две недели назад. Может, чуть меньше… — Лицо Марине Арсеновны на короткий миг нервно скривилось.

«Как раз в это время, — подумал майор Щелкунов, — сослуживец Казаряна видел его в ресторане «Славянский базар» с молодой привлекательной женщиной, что вошла к нему в зашторенную кабинку, а престарелая соседка, которой в обед сто лет, уверенно показала, что видела, как Фрунзик Рубенович Казарян вошел с какой-то женщиной в подъезд их дома. Что ж… Все сходится!»

— Я даже могу сказать, какими именно духами пахло, — продолжила Марине Казарян.

— И какими же?

— Это не были духи «Красная Москва» или «Красный мак». И даже не духи «Манон», которыми пользуется половина жен высокопоставленных мужей. И уж тем более, — она скривила губу, — это был не «Тройной» одеколон…

— А что же это были за духи?

— Это были духи с очень тонким запахом — «Мисс Диор»… Это приятный восточный запах. Аромат любви… Одновременно запах пиона, ландыша, абрикосов, розы, сандала, — с многозначительным видом покачала головой Марине Арсеновна.

— Вы так хорошо разбираетесь в ароматах? — с удивлением поинтересовался Виталий Викторович.

— Конечно, вот вы, например, пользуетесь одеколоном «Новая Заря».

— Верно, — невольно удивился майор Щелкунов.

— Ну уж аромат французских духов «Мисс Диор» я ни с каким другим не спутаю, — заявила Марине Арсеновна таким тоном, что повода сомневаться в ее словах не осталось никакого. — Этими духами пользуются исключительно жены нашей городской и республиканской верхушки. Да и то лишь очень немногие… Простым смертным такие духи попросту не достать… А еще этот запах очень стойкий и может держаться до двенадцати часов.

— Вы сказали, что духи… как вы сказали?

— Я сказала, «Мисс Диор». — Марине Казарян снисходительно и даже свысока посмотрела на майора милиции. — Вот видите, вы даже не слышали такого названия. Впрочем, они не так давно и появились…

— Не слышал и не знал, — согласился Виталий Викторович. — Теперь благодаря вам знаю… Так кого вы имели в виду, говоря о женах высокопоставленных людей?

— Ну, я знаю, что такими духами пользуется супруга министра финансов республики Гульнур Хафизова, — начала перечислять Марине Арсеновна. — Еще пользоваться духами «Мисс Диор» предпочитает Маргарита Иосифовна, супруга начальника Главного управления хлебопекарной промышленности Министерства пищевой промышленности республики, и подруга моя, супруга секретаря областного комитета партии по кадрам Софья Тинчурина…

— И как вы отреагировали тогда на запах духов в вашей квартире? — без всякого намека на какой-либо подвох или иронию поинтересовался майор Щелкунов.

Марине Казарян остро глянула на майора милиции и ответила:

— Я устроила мужу скандал! Такой, какого он еще никогда не видывал! Долго его пытала, кого он принимал в нашей квартире без меня, какую такую бабу. Но он отнекивался и божился, что никого в доме никогда не было. Дескать, у него даже мысли не возникало, чтобы пригласить какую-то женщину в наш дом. А что касается запаха духов, так, наверное, его он подцепил от Маргариты Васильевны, главного бухгалтера республиканского главка «Росглавхлеб». Ведь так и сказал… «подцепил»! Он, дескать, полдня с ней общался, графики они, видишь ли, какие-то там вместе составляли… В общем, в тот день и на следующий мы почти не разговаривали…

Виталий Викторович только слушал и кивал, опасаясь вопросом прервать откровения женщины. Когда Марине Казарян выговорилась, он с благодарностью посмотрел на нее и изрек:

— Спасибо, что вы нашли время приехать. Я вам очень признателен. Вы нам очень помогли.

Драмтеатр в Казани имеет большую историю. Зачинался он еще при генерал-губернаторе князе Баратаеве во времена Екатерины Великой. А через сорок с небольшим лет выдающийся русский актер Михаил Щепкин поставил в казанском театре «Ревизора» Гоголя — случилась небывалая ажитация! Позже в городском драматическом театре служили режиссер и антрепренер Николай Милославский, в середине девятнадцатого века возглавивший казанский театр; заслуженная артистка императорских театров Мария Савина, выдающийся комик девятнадцатого века Василий Живокини (сын итальянца и крепостной актрисы) и будущий народный артист СССР и лауреат Сталинской премии Василий Качалов. В 1948 году драмтеатру Казани было присвоено имя этого великого артиста.

Николай Полыхаев работал в этом театре с сорок шестого года. До этого он был гримером в Театре юного зрителя, занимавшем здание бывшего купеческого собрания на улице Островского. А в гримеры он попал едва ли случайно. Дело в том, что Коля с детства хорошо рисовал. Он нигде этому не обучался, похоже, что дар к рисованию он получил свыше, как оно и случается с настоящими талантами. Не воспользоваться этим даром было бы неуважительно к Тому, Кто подобными дарами награждает.

По окончании семилетки Николай Полыхаев поступил в Художественно-театральный техникум, который высоко ценился не только в республике, но и за ее пределами, — а куда еще идти человеку с творческой жилкой? Техникум готовил кадры для театров республики, и его выпускники в дальнейшем становились высокими профессионалами своего дела и достойно несли культуру в народные массы.

После окончания техникума Николай работал декоратором в Театре юного зрителя: художественно оформлял спектакли, выдумывал новые декорации, собирал для них конструкции. И вдруг как-то однажды от ведущего актера театра Афанасия Петровича Мулярчика ему поступило предложение сделаться гримером.

— А чего бы тебе не попробовать? Профессия для театра очень значимая. Красильников уже на пенсию собирается, думаю, не сегодня завтра заявление об уходе подаст. Пока не ушел — подучит тебя разным секретам, утаивать ничего не станет, за это я тебе ручаюсь… — обратился Афанасий Петрович к Николаю, от которого по обыкновению попахивало недавно принятым коньяком. — Третьего дня видел, что ты из Юльки Спиридоновой сотворил. Признаться, такой эффектной Бабы-яги я еще и не видывал! Талант у тебя, брат. Развивать его надо, иначе зачахнет. Потом спохватишься, да поздно будет…

Дело было в том, что Коля Полыхаев шутки ради, используя воск, грим, клей, кисти и прочий инструментарий, что был в гримерке, сотворил из девятнадцатилетней симпатичной девушки злющую и ехидную старушенцию с глубокими морщинами, горбом и волосатой бородавкой на крючковатом носу. Когда Юля Спиридонова вышла из гримерки и стала в таком образе попадаться актерам на глаза, ее никто не узнал. Вообще никто! А режиссер театра еще и сделал замечание такого рода:

— Анастасия Романовна. Перестаньте дурачиться! Негоже в вашем-то возрасте…

Ошибочно приняв Бабу-ягу Юлю за заслуженную артистку республики сорокавосьмилетнюю Анастасию Беломорскую-Ярцеву, о чем позже судачил весь театр. Беломорская-Ярцева, узнав, что режиссер театра сравнил ее с Бабой-ягой, ворвалась в его кабинет и пригрозила уходом из ТЮЗа в городской драмтеатр, после чего удалилась, громко хлопнув дверью. В театре говаривали, что режиссеру пришлось извиняться перед заслуженной артисткой республики.

Слово Афанасия Мулярчика в театре имело вес — Николая Полыхаева перевели помощником гримера. Одряхлевший гример Кирилл Пафнутьевич Красильников и правда спал и грезил себя пенсионером и молил о приближении того часа, когда он выйдет из театра свободным человеком.

— Устал, — жаловался он. — Хочу помидорчики выращивать, огурчики. А перчики какие у меня на огороде получаются! С внуками хочу возиться!

Поэтому взялся Кирилл Пафнутьевич за Николая Полыхаева основательно и, менее чем за три недели передав все свои навыки и наработки новому гримеру и познакомив его со всеми этими дуатье[3], спонжами[4], растушевками[5], пуховками[6], контурными кисточками из собольего волоса, тамбурными иглами[7] и прочими кардами[8], отправился на пенсию. И напоследок сказал:

— Профессия гримера — это удивительная профессия. Я бы назвал ее волшебной. Тот, кто овладел этой профессией в полной мере, считай что вытащил счастливый билет. Настоящий гример умеет все: из красавицы сделать уродину и наоборот; из плешивого человека — гражданина с копной волос; из юнца — старика; из пожилого человека — школьника, юношу или девушку. Это ли не волшебство?!

Когда Кирилл Пафнутьевич ушел из театра, Николаю Полыхаеву пришлось справляться с ролью гримера одному. И он справлялся блестяще! Руководство театра и актеры были им довольны, нареканий не имелось, и скоро Полыхаев из помощников стал полноценным гримером с соответствующей зарплатой. Так бы оно все и шло, но однажды ему и ведущему актеру Театра юного зрителя Афанасию Петровичу Мулярчику поступило в начале театрального сезона сорок шестого года приглашение перебраться в Городской русский академический драматический театр, то есть в главный театр города. Мулярчику пообещали главные роли в спектакле «Ревизор» Гоголя — роль городничего, а в «Вишневом саду» Чехова — Гаева. Николаю Ивановичу Полыхаеву — так к нему обратились представители городского академического драмтеатра — пообещали зарплату в полтора раза выше, нежели в ТЮЗе. И они приглашение приняли не колеблясь…

Николай прижился в театре очень быстро — мастера гримерного дела ценятся повсюду и всегда и становятся уважаемыми людьми и среди начинающих актеров, и среди маститых лицедеев, отмеченных званиями. Театральная администрация также ценит гримеров, творчески относящихся к своей профессии и не допускающих видимых промахов. Ибо очень верно сказал старый мастер своего дела Кирилл Пафнутьевич: гример — профессия волшебная!

Особую дружбу Полыхаев водил с Афанасием Петровичем, с которым сдружился — и это несмотря на разницу в возрасте — еще в Театре юного зрителя. И который как раз и направил его на стезю гримера, рассмотрев в нем недюжинный талант. Николай знал все роли Мулярчика наизусть и (не без участия Мулярчика) уже несколько раз участвовал в массовых сценах спектаклей, а один раз даже со словами. Единственно, что омрачало пребывание Николая Полыхаева в драмтеатре, так это то, что его друг Мулярчик уж очень часто любил прикладываться к бутылке. И чем дальше шло время, тем эта проблема становилась все острее и ощутимее. В самом начале театрального сезона сорок седьмого года, в первых числах сентября, Мулярчик вышел на сцену в крепком подпитии, в одном из монологов переврал весь текст и около минуты нес такую околесицу, что в зрительном зале начались перешептывания и смешки. Конечно, он получил от директора театра строгий выговор и клятвенно обещал, что подобное никогда не повторится. Пить он, конечно, не перестал, но на сцену выходил лишь слегка выпивши, что на его игре никоим образом не отражалось, а скорее, напротив, он стал выглядеть более раскрепощенным, что добавляло исполненному большую достоверность. К примеру, он не играл роль Гаева, он являлся таковым. Именно такое качество перевоплощения и является настоящим актерским мастерством. Нередко Афанасий Петрович срывал овации прямо по ходу спектакля, что говорило о высоком качестве его игры и несомненном актерском таланте.

В середине 1948 года случилось то, что повлияло на всю дальнейшую жизнь Николая, изменив ее до неузнаваемости. Началось с того, что Мулярчик напился до чертиков прямо в театре и уснул в гримерке совершенно в непотребном виде. Как ни тормошил его Николай, Афанасий Петрович если и просыпался, то на несколько секунд, после чего снова проваливался в пьяное беспамятство. А через час с небольшим у него был выход. И тогда Коля Полыхаев решил сыграть роль за него. Ведь все роли Мулярчика он знал наизусть. Надо было только решиться выйти на сцену в образе Мулярчика, играющего Гаева из «Вишневого сада». И Николай отважился…

Гримировался Полыхаев обстоятельно и долго. Ведь Афанасий Петрович был на двадцать с лишком лет его старше. Да и комплекцией куда более габаритной. Пришлось использовать накладки под живот, увеличить гримом щеки, изменить походку и даже имитировать его речь. Николай закончил гримироваться, когда до его выхода на сцену осталось три минуты. Он громко сказал несколько фраз, стараясь придать им нужный тембр, и это у него, как ему показалось, получилось как нельзя лучше. После чего встал и пошел на сцену играть Леонида Андреевича Гаева…

Его раскусили не сразу. Поначалу все развивалось благополучно. И только во втором действии актер, играющий лакея Яшу, заметил, что роль Леонида Гаева исполняет не Мулярчик. Гаев, после того как его сестра Любовь Андреевна Раневская попеняла ему, что в ресторане он много ел и пил, да еще затеял разговор с половым по поводу декадентов, отпускает следующую реплику:

— Я неисправим, это очевидно.

В это время лакей Яша — актер, его играющий, очевидно, уже что-то заподозрил — все время (по необходимости и без всякого повода) крутится возле Гаева. На что тот раздраженно отпускает Яше запланированную по пьесе реплику:

— Что такое, постоянно вертишься перед глазами…

— Я не могу без смеха вашего голоса слышать, — отвечает Яша и громко смеется. Смех его по пьесе запланирован и звучит вполне органично. Актер, играющий лакея, теперь уже более не сомневался, что Гаева играет не Мулярчик, — голос похож, но не тот. Внешность такая же, но, если присмотреться, имеются различия. И когда Раневская отсылает лакея, Яша, уходя, оборачивается и подмигивает Гаеву, чего по пьесе уже отнюдь не предполагалось.

Спектакль доиграли. Все прошло на должном уровне. Девяносто девять процентов зрителей так и не заметили подмены, и лишь самые заядлые театралы, выходя из зала, спрашивали друг друга:

— Что вы скажете о Леониде Гаеве? Он нынче какой-то не такой, вам это не показалось?

— Показалось, и еще как…

— Кто его играл? Не Мулярчик, это точно…

— Я тоже думаю, что не он. Но кто-то сильно на него похожий. Уж не Яков ли Варшавский?

— Да нет, не он…

— Ну, не знаю, не знаю…

Среди актерской братии, раскусивших, что Леонида Андреевича Гаева играет не Мулярчик, был не только Виктор Пафнутьев, игравший лакея Яшу. Все третье действие подозрительно посматривал на Гаева актер Лев Кохановский, исполнявший Лопахина. Чуть позже раскусила «Гаева» и актриса Виолетта Знаменская, представшая в роли Раневской.

Через полчаса после окончания спектакля руководство театра попросило Мулярчика к себе. Кто-то все же накляузничал театральному начальству, что Леонида Гаева играл не Мулярчик. Афанасий Петрович, не проспавшийся и пошатывающийся, поперся в директорскую, где вместе с директором театра находился и его художественный руководитель.

— Афанасий Петрович, у меня к вам такой вопрос. Не подскажете нам, сирым, кто сегодня играл Леонида Андреевича Гаева? — поинтересовался худрук. — А то мы, знаете ли, как-то запамятовали.

— Кого? — попытался было потянуть время Мулярчик для более содержательного ответа.

— Леонида Гаева, — строго повторил художественный руководитель.

— Разумеется, я, — не без гордости ответил Афанасий Петрович, демонстративно выставив правую ногу вперед. — Какие еще могут быть сомнения! Иной раз играешь и чувствуешь, что не пошла роль! А тут прямо-таки вдохновение накатило!

— Может, вы сами что-то накатили, вот и состояние было никчемное? — не поверил Мулярчику худрук.

— Возможно, что и принял маленькую… Но это для воодушевления! А потом, настоящий актер свою роль может сыграть в любом состоянии. Извините меня… но даже в самом непотребном!

Афанасий Петрович хотел было еще добавить, что не в первый раз ему приходится играть подшофе. Но передумал… Еще неизвестно, как его откровение может расценить начальство.

— В таком случае мы будем вынуждены уволить вас из театра, — развел руками директор. — Как бы нам того ни хотелось. Это ведь не первый случай, верно?

— Что, точно уволите? — вопросительно посмотрел на обоих руководителей театра Афанасий Петрович.

— Абсолютно! — последовал твердый ответ. — В театре должен быть порядок, а глядючи на вас, и другим актерам захочется вместо себя посторонних на сцену выводить.

— Не я играл Гаева, — уронил покаянную голову на грудь Мулярчик. — Вину признаю, не я. Проспал я! Сон меня сморил мертвецкий, ничего поделать с собой не мог. Три дня перед этим не спал, все о роли думал, как бы ее получше сыграть, да так, чтобы зритель слезой изошел! На четвертые сутки придумал, как лучше сделать. Думаю, вот я сейчас дам жару! А тут как пришел в гримерку, так на меня вдруг и сонливость напала! Не устоял я. Думаю, посплю минут десять, пробужусь, а там свеженьким на сцену выйду. И проспал! Разбудил бы хотя бы кто-то!

— А спектакль-то ведь сыгран. И роль удалась. Кто же тогда сыграл вместо вас?

— Не ведаю, коли бы знал, обязательно бы сообщил, — с трудом выдавил из себя Мулярчик, выпучив глаза. Ему становилось все хуже, его буквально выворачивало наизнанку. — Позвольте, я пойду? У меня, знаете ли, дела образовались.

— Идите вы уж… по своим делам, — нервно произнес художественный руководитель театра, отмахнувшись. — Объявляю вам строгий выговор. Если подобное повторится, так уволю вас к чертовой матери! В балаган пойдете Петрушку играть.

Вслед за Мулярчиком, шаткой походкой отправившегося извергать из себя нечистоты, вызвали к руководству Полыхаева.

— Ответьте нам, милейший Николай, кого вы сегодня гримировали под Гаева, то бишь Мулярчика? — спросил у него худрук.

— Взял грех на душу… Себя, — признался Николай, опустив голову.

— Вот как?! Так это вы играли Гаева? Под личиной Мулярчика? — удивлению руководителей театра не было предела.

— Я, — ответил Николай. — Я все роли Афанасия Петровича знаю…

— А вы, братец, талант! Самородок! Как же такое дарование мимо драматической сцены прошло?

— Как-то оно само так получилось сыграть, не планировал я. Но если потребуется, так я и дальше могу пособить.

— Ну, ты ловок, брат! — на этот раз восхищению худрука не было границ. — Почему не доложили о… сложном состоянии актера Мулярчика?

— Так не успевал уже, через несколько минут должен был спектакль начаться, — недоуменно посмотрел на театральное руководство Николай Полыхаев.

— Вот что я вам скажу, — неожиданно вознегодовал директор театра. — Глуповато как-то получилось. Ты не только руководство облапошил, а самое главное, зрителей ввел в заблуждение! А вот этого мы тебе простить никак не можем. Это серьезное нарушение с твоей стороны. Поначалу мы хотели наказать Мулярчика, а теперь, выходит, следует наказывать тебя, — заметил директор и насупил брови.

— Это за то, что я спектакль спас? — Глаза гримера едва не выскочили из орбит. — Такая вот мне благодарность за мою инициативу?! — Николай даже задохнулся от негодования. — А знаете что? Идите-ка вы оба… куда Макар телят не гонял. — И, выдержав значительную театральную паузу, добавил короткое и емкое слово, поставившее жирную точку на его театральной карьере.

Уже через полчаса появился приказ по театру об увольнении гримера Н. И. Полыхаева. Основанием для увольнения являлось — так утверждалось в приказе — нарушение трудовой дисциплины. В чем конкретно заключалось это нарушение, администрация театра не уточняла. Однако бумага, прикрепленная кнопками на доске приказов, выглядела лишней — Николай уже двадцать минут назад как покинул драматический театр, громко хлопнув на прощание входной дверью.

Одно дело хлопнуть дверью и уйти с гордо поднятой головой к месту, где тебя дожидаются с нетерпением. Другое дело — отправиться в никуда! В пустоту! Гример специальность узкая, потребность в нем в других сферах невелика (это не дворник, который нужен в каждом дворе, или портной, обшивающий население). Вряд ли его вновь примут в Театр юного зрителя, из которого он перешел в драматический едва ли не со скандалом. В театральной среде подобные переходы не приветствуются. Вне всякого сомнения, руководство театра проявит принципиальность и скажет примерно следующее: «Ну что, герой, опять к нам вернулся? Мы тебя убеждали остаться, но ты решил поступить по-своему. Послушался пьяницу Мулярчика, на свою бесталанную голову, от которого сам же и пострадал, а вот теперь топай куда хочешь, а к нам более не просись!»

Остается единственная возможность — гримировать покойников, на что у Николая не было никакого желания. Можно попытаться начать жизнь сызнова, обрести новую профессию. Например, пойти куда-нибудь на завод в ученики токаря или фрезеровщика. Все бы хорошо, но когда тебе скоро стукнет тридцать, то новая дорога уже не смотрится оптимистическим решением. А потом, чего же смешить народ — после творческой театральной профессии, столь уважаемой в театральных кругах, как гример, идти на завод к станку, нюхать эмульсию, ходить перемазанным в масле и с металлическими стружками в волосах что-то уж больно не хочется.

Хорошо, что хоть имелись кое-какие сбережения. Денег хватило ровно на две недели. Потом Николай продал на рынке свой единственный костюм и прожил на вырученные деньги еще две недели и три дня. Пришло время расстаться с трофейными часами, приобретенными однажды по случаю на базаре, которыми он особенно дорожил. Это были специальные военные часы, выпущенные в 1941 году для вермахта швейцарской часовой компанией Zenith. Их корпус состоял из нержавеющей стали со светящимися стрелками, а механизм часов противоударный и антимагнитный. Что он будет делать дальше, когда кончатся деньги, вырученные за часы, Николай совершенно не представлял.

Он пошел на базар и встал за задними рядами лабазов и палаток, где еще с войны шла частная продажа всевозможных товаров, начиная от гнутых и заржавленных гвоздей и заканчивая шубкой из собольего меха. Он намеревался запросить за них четыреста рублей. Встал подле немолодой, интеллигентной на вид женщины, продававшей добротное и почти новое твидовое пальто. Сразу было понятно, что в торговле женщина полнейший профан и если бы не определенные житейские обстоятельства, о которых догадаться было нетрудно, вряд ли она пришла бы на рынок. Покупатели подходили, интересовались и отходили: пальто было для них дорогим, к тому же зимой в нем, несмотря на качественную плетеную шерсть, не очень-то походишь. Морозы в средней полосе суровые, а ткань выглядела тонковатой. Пока стояли, разговорились. Оказалось, что женщина продает такое хорошее пальто вынужденно, по той же самой причине, по какой он продает свои часы, — стесненность в денежных средствах и ежедневная потребность в еде.

— Мужу это пальто очень шло, — грустно поделилась своей проблемой с Николаем женщина. — А с полгода назад он умер: открылись раны, полученные на фронте, началась гангрена, в общем, врачи спасти его не смогли. Как говорится, война догнала… — добавила она и вздохнула: — Зачем мне теперь это пальто? А как память о муже, так у меня фотографические карточки имеются…

Дважды интересовались часами и у Николая. Но цена никого не устраивала. А отдавать часы за бесценок Коле Полыхаеву не хотелось. Так они и стояли с женщиной интеллигентного вида среди таких же, как они сами, горе-продавцов, каковых на базар пригнала нужда, покуда к ним не подошел щекастый гражданин в оранжевой куртке на молнии и кепке из плотной ткани.

— Мне нужно пальто и часы. Почем продаете?

Каждый назвал свою цену. Покупатель прекрасно разбирался в ценах. Пальто у женщины интеллигентного вида, предварительно ощупав, купил без разговоров, за часы же предложил триста рублей.

— А, давайте, — согласился с предложением толстяка Николай Полыхаев и, получив три сотни, передал мужчине часы. Тот положил часы в карман, перекинул пальто через руку и пошел себе неторопливой походкой человека, привыкшего везде чувствовать себя хозяином, где ему все должны, а он никому и ничем не обязан.

«Ишь, гусь какой выискался», — беззлобно подумал Николай, вспомнив, как толстощекий небрежно пересчитывал деньги перед тем, как их отдать за пальто и часы. Пачка денег в его руках выглядела очень внушительной, и деньги эти, судя по всему, были у него далеко не последними. Походило на то, что толстяк мог купить не одно пальто и не одни часы, если бы у него возникло желание. Вот только откуда у него такие деньги? Где он их только нахапал (а то, что они достались ему незаконным путем, Николай совершенно не сомневался, поскольку большие деньжищи — кроме профессоров и членов правительства — в СССР никто более и не получает)? Почему какая-то группа людей без меры жирует, когда остальные — и таковых большинство — еле-еле сводят концы с концами?

Николай решил проследить за ним и узнать, где он проживает. Получилось это как-то само, без всякого умысла. Как будто кто-то извне взял и подтолкнул Николая к такому решению. К тому же было любопытно узнать, где проживают состоятельные толстощекие граждане.

Стараясь держаться на значительном расстоянии от мужчины, он пошел следом за ним к трамвайной остановке. Зашел следом за толстяком в трамвай и проехал четыре остановки, не спуская с него глаз. Выйдя на площади Свободы, мужчина с перекинутым через руку купленным пальто прошествовал до улицы Карла Маркса и повернул направо. После чего вошел в ближайший двор и скрылся в подъезде. Николай осторожно последовал за ним, стараясь находиться от него на значительном отдалении и не привлекать ничьего внимания. Щекастый мужчина поднялся на второй этаж и своим ключом открыл дверь квартиры номер шесть. Николай невидимым вышел из подъезда и оглядел дом. Здание старинное, явно дореволюционной постройки. В таких домах большие светлые квартиры с несколькими комнатами с высокими потолками и толстыми стенами, за которыми практически не слышен уличный шум. В квартирах всегда тепло и господствует уют, никогда не пахнет прокисшими щами и не исходит зловоние из сортира, как будто в него кто-то только что сходил по большой нужде. По коридору не носятся с громкими воплями расчумазые малолетние дети, и отсутствуют очереди в умывальную комнату или в этот же самый сортир. В такие роскошные и ярко освещенные квартиры с красивой мебелью хочется возвращаться. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, это не какое-нибудь там открытие: круглолицые граждане при больших должностях и с тугими кошельками от распирающих денег предпочитают проживать именно в таких удобных домах и в больших светлых квартирах.

Когда Николай возвращался домой — в свою крохотную комнатушку в коммуналке в Мокрой слободе, — он выглядел сильно раздосадованным. «Что же это такое получается? Бьешься как рыба об лед, а все без толку! Повсюду несправедливость, которой, казалось бы, не должно быть в Советской стране, а она встречается на каждом шагу. Этот толстяк может себе позволить купить все, чего бы его душенька (если она у него, конечно, имеется) ни пожелала. Наверное, он обедает и ужинает в лучших городских ресторанах. Заказывает себе всякие там супы протаньеры, консоме с диаблями, поросят под сметаной, лангеты-де-бефы да шпинаты с пашотами. Он что, на все это честным трудом заработал? Как бы не так! Небось подвизался на какой-нибудь хлебной должности и подворовывает незаметно. Либо разные махинации проводит, что одно и то же. Обделяя таких граждан, как он, Николай Полыхаев, как его соседи и еще многие другие честные трудяги, которые лангеты-де-бефы не только что не едали, а даже не знают, как они выглядят».

Уже стемнело, когда Николай ступил на улицу Кирова. Еще немного — и он будет дома, в своей комнатке огромной и шумной коммунальной квартиры в бывшем доходном доме то ли какого-то графа, то ли барона, который до революции использовался как ночлежка для фартовых[9], беглых, девиц легкого поведения, цеховых[10] и босяков, коим негде было больше приткнуться. Он — Николай Иванович Полыхаев — тоже босяк. Так, может, лучше податься в фартовые? Глядишь, и капиталец бы какой-то сколотил! Зажил бы веселее.

Посередь улицы Кирова следовало свернуть в кирпичную арку и дворами пройти до бывшего доходного дома, превращенного из ночлежки в коммуналку, — разница, собственно, небольшая и малозначительная. Едва он вошел в арку, как увидел, что какой-то долговязый парень в кепке и видавшей виды телогрейке прижимает девушку к кирпичной стене.

— Не ори, не то порежу, — грозно прошипел парень, одной рукой зажимая девушке рот, а другой пытаясь вырвать из ее ушей сережки, по внешнему виду золотые. Девушка как могла сопротивлялась грабителю — отталкивала, увертываясь от его рук, один раз у нее даже едва не получилось убежать, но он успел ухватить ее за локоть. После чего парень достал нож и стал угрожать, водя ножом у нее прямо перед глазами. Николай кинулся на выручку девушке, ударил парня и повалил его наземь. Девушка закричала, и тут откуда-то сбоку ему нанесли удар в нос. Пошла кровь, Полыхаев замешкался, и в это время парень, что был сбит с ног, быстро поднялся и бросился наутек. Когда парни скрылись в темноте, к Николаю подошла девушка и подала ему носовой платок.

— Возьмите, пожалуйста, — произнесла она ангельским голоском. — А то у вас из носа кровь течет… Похоже, что и губа разбита.

— Спасибо, пустяки, — поблагодарил Николай и приложил к лицу платок. Он тотчас стал красным, но продолжал благоухать каким-то совсем неизвестным ароматом.

— Знаете что, давайте пройдем ко мне. Я тут неподалеку живу, — предложила девушка.

— Так и я недалеко живу, — ответил Николай Полыхаев. Он продолжал держать платок у носа, хотя кровь, кажется, остановилась.

— А где именно? — поинтересовалась девушка.

Николай назвал адрес.

— Так я живу через дом от вас, на улице Коротченко, — радостно отозвалась девушка. Она явно не хотела отпускать своего спасителя. — Вот и рубашку вы кровью испачкали. — Она дотронулась до воротника рубахи Николая. — Пойдемте, я постираю воротничок, потом проглажу его — рубашка ваша как новенькая будет выглядеть. Времени это много не займет… — Она поймала взгляд Николая и добавила: — Ведь вы же из-за меня пострадали…

Зачастую соседи по дому даже не знают имен друг друга, здороваются лишь по заведенной привычке. Сосед — это всего лишь посторонний человек, который не имеет никакого отношения к твоей судьбе и вряд ли будет иметь к ней отношение в дальнейшем. Только слепой случай определил возможность соседям проживать рядышком. Только определенные обстоятельства, зачастую весьма неблагоприятные и реже совсем печальные, позволяют им сблизиться.

Конечно, если бы спасенная от ограбления (и это в лучшем случае) девушка проживала где-нибудь в Академической слободе или даже на улице Пушкина или Баумана, вряд ли их знакомство имело бы серьезное продолжение. А тут — всего-то пустяк! — пройти через два дома. С одной стороны — почему бы не отблагодарить смелого парня? С другой — отчего бы не пойти навстречу симпатичной девушке?

А девушка эта совсем не походила на прочих обитательниц Мокрой слободы, где вечно слякотно и грязно. Пальто или, скорее, плащ из габардина с накладными плечами, фетровая шляпка с ленточкой, кожаные ботиночки, совсем новые, шелковый шарфик, золотые сережки. Жительницы Мокрой слободы одевались совсем иначе (подешевле и поплоше) и мало чем походили на девушку или, скорее, на молодую женщину, что находилась сейчас рядом с Николаем…

Квартирка ей досталась однокомнатная, небольшая, но симпатичная, чистенькая и уютная, со всеми удобствами. В ней имелось все необходимое: большая широкая тахта, пара стареньких, но крепких кресел, столик, стулья, двухстворчатый платяной шкаф.

Когда Николай скинул с себя коротенькое пальто, повесил его на вешалку и вошел в комнату, девушка усадила его в мягкое удобное кресло, заставила снять с себя рубашку, после чего, забрав ее, тотчас скрылась в кухне. Возилась она там минут сорок, во время которых они громко переговаривались. Так она узнала имя своего спасителя, а Николай — ее. Девушку звали Элей. Полное имя — Эльвира.

— Так звали нескольких испанских или португальских королев, — улыбнувшись, просветила девушка.

Королевское имя ей очень подходило: в молодой женщине чувствовалось присутствие стойкого и непреклонного характера и независимости; такие дамы склонны к серьезным поступкам.

— А знаете, как переводится ваше имя? — неожиданно спросила Эля.

— Даже не догадываюсь, — честно признался Полыхаев.

— Победитель народов! — просветила девушка.

— Вот оно как, — невольно удивился Николай. — Никогда бы не подумал.

— А то, что вы победитель, вы уже это сегодня доказали.

Потом Эльвира вышла из кухни с вымытой и высушенной утюгом рубашкой и передала ее Николаю.

— Вот ваша рубашка. Держите! Даже никакого следа от крови не осталось, — сообщила она. — Совсем как новенькая.

По поводу новенькой рубашки Эля, конечно же, польстила. Приобрел ее Николай на рынке два года назад, она уже тогда не была новой (еще неизвестно, сколько лет эту рубашку носили до него), но, отглаженная и почищенная, выглядела подходяще (все-таки хлопок материал стойкий), и при должном уходе ее еще лет пять можно носить. Рубаха была из красной ткани, слегка полинявшая, но даже если бы Эля не стирала ее совсем, то кровавое пятно все равно не было бы заметно.

Несколько раз девушка как бы невзначай прикоснулась к его руке. Касания девушки показались Николаю ласковыми и нежными. У нее были удивительные глаза, во всяком случае, прежде Николаю не доводилось видеть таковых. Темно-зеленая радужка излучала какой-то таинственный свет. Улыбка мягкая и понимающая, будто бы она знала наперед, что произойдет между ними дальше. Откуда-то проснулась неведомая ранее нежность, и Николай приобнял Эльвиру за плечи. Хозяйка не отстранилась, наоборот, прижалась к нему крепче. Тогда он ткнулся губами в ее щеку, получилось неловко. Эльвира весело рассмеялась, взяла его голову в свои ладони и крепко поцеловала в губы. Потом слегка отстранилась и посмотрела ему в лицо. Радужки глаз девушки слегка потемнели, зрачки сделались бездонными. В таких можно было пропасть, а потом он посадил ее на свои колени и стал целовать.

Через полчаса они лежали на широкой тахте Эльвиры расслабленными и успокоенными и, улыбаясь, смотрели друг на друга. И глаза девушки вновь приобрели прежний изумрудный цвет…

Люди, имеющие схожие жизненные позиции и одинаковые убеждения, сходятся всегда быстрее тех, нежели кто придерживается противоположных взглядов. У Николая Полыхаева и у Эльвиры Бариевой миропонимание во многом было схожим. А главное, Эльвира и Николай одинаково думали о том, что послевоенное общество несправедливо устроено. Советский народ столько пережил за годы войны, столько потерял людей, страшно делается, когда об этом думаешь. Тяжелая людская утрата будет сказываться еще долгие годы, если не десятилетия. Большинство городов, через которые прошла война, по-прежнему лежали в руинах, промышленность еще не восстановлена — заводы, фабрики, электростанции следует восстанавливать или строить заново, — а в стране неожиданно образовалось социальное неравенство между людьми, которое день ото дня только углубляется. Откуда же родилась такая несправедливость в стране трудящихся, где все должны быть счастливы? Почему так получается, что у одних граждан имеется все, что только душе потребуется и даже более того, а у других, случается, молоко с хлебушком не на что купить.

Значительную часть времени Николай проводил у Эльвиры, которой приятно было его присутствие. Разговаривали много и о разном (очень часто инициатором таких непростых разговоров становилась сама Эльвира): о том, как жилось до войны (было, конечно, непросто, но в жизни происходило много и радостного, никто не сомневался в том, что впереди Советскую страну ожидает светлое коммунистическое будущее); о войне и о победе над немцами, доставшейся столь дорогой ценой; верилось, что после окончания боевых действий жизнь в государстве сразу наладится, заживется сытнее, но в действительности послевоенный год оказался самым трудным.

В этот раз тоже заговорили о том, что более всего тревожило обоих.

— Три года прошло, но мало что изменилось, — продолжала рассуждать Эльвира.

— Ну, ты вроде бы не особо и бедствуешь, — с улыбкой заметил Полыхаев, оглядывая уютную квартиру девушки.

— Это смотря с кем сравнивать… А потом, ты знаешь, с каким трудом мне все это дается? — остро глянула Эльвира на Николая. — Впрочем, тебе лучше этого и не знать, — грустно добавила она, посмотрев в сторону. — А то, что касается квартиры… Так мне через неделю придется с нее съехать.

— Почему? — удивился Николай.

— Потому что квартира эта не моя.

— Вот это новость! — невольно удивился Николай. — Ты ее снимаешь, что ли? Тогда чья же она?

— Одного женатого мужчины. Полгода я была его любовницей. Все прихоти его исполняла, какие он только не попросит… А они у него очень своеобразными были, — посмотрела Эльвира прямо в глаза Коле Полыхаеву, не без труда выдержавшему ее скорбный взгляд. — Время прошло, я ему, видимо, просто надоела, и он решил завести себе новую любовницу, помоложе меня. А мне дал от ворот поворот! И со мной подобное уже не в первый раз происходит. И даже не во второй… Чего тут греха таить. — Она немного помолчала. — Таких, как я, раньше называли содержанками. Тебе объяснить, что это слово значит?

— Не нужно, — выдавил из себя Николай. — Ты забыла, что я из театра? Два месяца назад на нашей сцене поставили пьесу Достоевского «Идиот». Вот там была бывшая содержанка богатого дворянина Настасья Филипповна. В нашем театре ее играла Анастасия Беломорская-Ярцева. Кстати, я ее гримировал.

— Ах да, конечно, — произнесла Эльвира язвительно. — Все забываю, что ты в отличие от меня образованный, целый Художественно-театральный техникум окончил.

Откровение Эли прозвучало для него неожиданно, в какой-то степени даже поразило его, но вот только сочувствия у него ее слова не вызвали. Возможно, потому, что любовных чувств к своей новой знакомой Полыхаев не испытывал, да и какое ему дело, что за мужики были у нее до него и чем она с ними занималась вот на этой самой тахте. Связывать свою жизнь с ней он не собирался. Хотя Эля и нравилась ему как женщина. Природа одарила ее щедро, в ней имелось все, о чем мечтает каждая женщина: фигура, лицо, голос. Такая барышня способна любого мужчину вогнать в грех! Когда ее раззадоришь, так она такое вытворяет, о чем Коля Полыхаев и помыслить-то не смел даже в своих самых откровенных фантазиях. Не зря к ней женатики липли. Тут ведь как… С женщиной, которой не особенно-то и дорожишь, можно позволить себе то, что непозволительно проделывать с законной супругой во избежание каких-то размолвок, а то и скандалов.

К тому же Эльвира была женщиной далеко не глупой и имела помимо приятной внешности еще и немало природного обаяния. А что еще надо мужчине, не пылающему к даме особыми сердечными чувствами? К тому же похоже, что и сама Эльвира особых иллюзий по поводу своего нынешнего кавалера не питала. Если чем-то и отличалась она от Николая, исключая физиологические различия, так это тем, что она была более прагматична. Хотя и в ней чувствовалась некая творческая жилка. Чем не преминул несколько позже воспользоваться Николай…

От Эльвиры в этот раз Николай уходил в удручающем состоянии, причины которого не мог объяснить даже самому себе. В следующую встречу, тщательно проанализировав разговор, состоявшейся накануне, Николай без долгих экивоков предложил ей:

— Если тебе негде жить — у меня можешь остаться. Правда, у меня комната в коммуналке и много соседей, но я не думаю, что они будут нам как-то мешать.

Девушка не раздумывая согласилась:

— В голодный год и желудь орех.

Улыбнувшись, она чмокнула Николая в щеку и стала собирать вещи…

Идеи просто так не возникают. Для их появления необходима подготовленная почва или хотя бы какая-никакая причина. К примеру, толчком к возникновению идеи о постройке вертолета послужил удивительный полет стрекозы. Вернее, наблюдение за полетом этого насекомого. Ведь стрекоза управляет своими двумя парами крыльев не синхронно, а раздельно. Каждое из четырех крыльев стрекозы имеет свой собственный набор мышц, независимых от остальных, что позволяет ей менять направление и скорость полета гораздо быстрее, чем большинству насекомых. Поэтому она (как и вертолет) может неожиданно зависать в воздухе, мгновенно менять свое положение и траекторию полета, вертикально взлетать или столь же вертикально опускаться.

И сам Николай тоже не сразу стал гримером, для этого возникли основательные причины, подтолкнувшие его к этой профессии. А со временем он научился менять внешность человека при помощи грима как никто другой. В этом деле он прослыл едва ли не волшебником, что подтвердил случай, когда он загримировал себя под Мулярчика. Его никто не узнал, а, напротив, принимали за Афанасия Петровича, по крайней мере какое-то время, не столь уж и малое. И появилась идея: а почему бы таковым умением не воспользоваться себе во благо?

Идея стала зреть, и вскоре выкристаллизовался определенный план, в котором без помощника, вернее, помощницы было не обойтись.

План заключался в следующем.

Эльвира знакомится в магазине, на улице или, что предпочтительнее, в ресторане с богатым чинушей или работником торговли на хлебной должности (а она таковых давно уже научилась распознавать с первого взгляда), входит к нему в доверие, начинает с ним встречаться. Затем узнает распорядок его дня и, улучшив момент или нарочно его подстроив, снимает слепок с ключей от его дома. Несколько раз — на улице, в ресторане или ином месте — она должна будет показать своего «избранника» Николаю, чтобы тот смог хорошо запомнить его лицо, фигуру и одежду и хотя бы раз услышать его голос. В день, когда в доме или в квартире мужчины, клюнувшего на приманку в виде Эльвиры, никого не окажется, Николай загримируется под него и с изготовленными по слепку ключами проникнет в его квартиру. Поскольку в квартире этого избранника Эльвира уже появлялась (лучше, чтобы не один раз), то она знает, где хранятся ценности и деньги. Если не знает, то, по крайней мере, сможет предположить, где они могут находиться. Николай по ее наводке находит ценности и деньги и благополучно покидает дом или квартиру жертвы с ее добром. Причем не нужно будет даже соблюдать какой-то конспирации и ни к чему осторожничать и прятаться, ведь он находится в облике хозяина дома. И то, что он входит или выходит из собственной квартиры, находится в подъезде, где расположено его жилье, или возле дома, где он проживает, никаких вопросов ни у кого не вызовет. Конкретно же его, Николая Полыхаева, никто не видел и распознать никогда не сумеет. А то, что хозяина квартиры или дома одновременно видели в двух местах — на работе, службе, партсобрании, совещании в тресте или министерстве и в то же время входящего и выходящего из дома, — создаст для следствия только разного рода неясности и путаницу, что тоже неплохо.

О своем плане Коля Полыхаев рассказал Эльвире в один из вечеров, которые они коротали вдвоем в комнате коммуналки. План казался Полыхаеву вполне продуманным, и он надеялся, что Эльвира примет его без возражений. Ведь они во многом были похожи. Эльвира ничуть не удивилась его предложению, немного подумала и поинтересовалась:

— Мне придется с ними спать?

— С кем? — не понял вопроса Николай.

— Кого мне придется охмурять, — внимательно посмотрела на Полыхаева Эльвира.

— Это уж как получится, — подумав, ответил Коля. И добавил: — Но если можно будет без этого обойтись, то лучше обойтись…

Эльвира еще какое-то время смотрела на Полыхаева, после чего медленно произнесла:

— Ну хорошо. Твой план принимается…

Последние деньги были потрачены на приобретение воска, клея, ваты, кистей, красок, румян и пудры, косметических губок, специальных шпателей, прессованной бумаги для изготовления растушевок и прочего гримерного инвентаря.

Первым, на ком Николай решил испробовать чары Эльвиры, был тот самый щекастый гражданин, что купил у него на базаре трофейные часы, а у интеллигентного вида женщины — почти новое твидовое пальто ее умершего мужа. Уж больно сильно не понравился этот толстяк Николаю. К тому же не вызывало никакого сомнения, что у этого толстомордого водятся деньги.

Свести Эльвиру и щекастого Коля Полыхаев решил следующим образом. Поскольку Николай знал, где толстощекий проживает, он решил встречу Эльвиры с ним подстроить. В один из вечеров, за час до того времени, когда добропорядочные граждане возвращаются со службы или работы домой, Николай с Эльвирой подъехали к дому щекастого на улице Карла Маркса. Для Эльвиры Полыхаев выбрал укромное местечко, где можно было стоять никем не замеченной и дожидаться своего часа, а говоря театральным языком — премьерного выхода. Сам же он стал прохаживаться возле дома, то и дело поглядывая в сторону трамвайной остановки, откуда тот должен появиться. Однако толстяк приехал отнюдь не на трамвае: его прямо к дому привезла сверкающая черным лаком «Эмка». Это Николаю Полыхаеву еще повезло, что он вовремя углядел, что подъехавшая «Эмка» высаживает пассажира, оказавшегося тем самым щекастым. Безработный гример метнулся во двор и кивнул прятавшейся за деревьями Эльвире, дескать, будь наготове. Девушка, увидев подходящего к подъезду дома мужчину, вышла из своего укрытия и быстро пошла в его сторону. Буквально за два шага до щекастого она споткнулась — подвернулся каблук, — и, если бы щекастый не поддержал ее, Эльвира непременно хлопнулась бы на щербатый асфальт. А что тут сделаешь: все должно было выглядеть по-настоящему.

— Опа! — Уже в падении щекастый мужчина схватил Эльвиру за талию и тем самым поддержал ее, не дав упасть.

— Благодарю вас, — тепло и признательно посмотрела в глаза щекастого Эльвира и добавила с явным восхищением: — Какой вы, однако, сильный и ловкий!

Мужчина расплылся в благодушной улыбке и, продолжая придерживать Эльвиру за талию, самодовольно и полушутливо промолвил:

— Это одна из моих скрытых способностей. Причем не самых главных. — После чего от него поступило — на это и был расчет — следующее предложение: — Давайте пройдемте ко мне. Там посмотрим, может, удастся починить ваш каблук. Кстати, хочу вам сказать, что с сапожным молотком я буквально на «ты». Вы будете смеяться, но до четырнадцати лет я хотел стать сапожным мастером. Сделаю все возможное, чтобы ваш каблук никогда не сломался!

Эльвира лишь сдержанно улыбнулась:

— Очень самоуверенное утверждение.

— Не верите? Я с собой всегда даже сапожный молоток таскаю… ну и гвозди сапожные, вот в этом самом портфеле, — приподнял он новенький кожаный черный портфель, что держал в правой руке. — Если у какой-нибудь хорошенькой девушки вдруг отваливается каблук, так я немедленно занимаюсь починкой ее туфель. Вы мне не верите? — округлил он удивленные глаза. — Хотите взглянуть? — потянулся он к замку на портфеле.

— Не нужно, я вам верю.

Николай ощутил укол ревности — толстяк определенно нравился Эльвире, что было видно по ее сияющим глазам.

— Так вы подниметесь ко мне?

Ответ толстощекий получил не сразу.

— Даже не знаю, что вам ответить, — вскинула на щекастого мужчину взор Эльвира. — А не подумает чего-нибудь нехорошего ваша жена? Мне бы очень не хотелось послужить яблоком раздора между вами.

— Моя супруга в отъезде, — незамедлительно последовал четкий и недвусмысленный ответ. — И чем-чем, а яблоком раздора вы никак не послужите.

Эльвира снова с любопытством посмотрела на жизнерадостного толстяка, пожала плечами и вошла в галантно распахнутую им дверь подъезда.

Так завязалось знакомство…

Николай не стал дожидаться, когда Эльвира вернется, полагая, что щекастый непременно угостит свою новую знакомую чаем, а может, и каким-нибудь марочным вином, и отправился к себе в коммуналку.

Эльвира задержалась надолго, уже был глубокий вечер, когда она наконец постучала в его тесную комнатушку. Девушка была заметно навеселе, дело дошло до вина, а может быть, и до чего-то более серьезного. Ее красивые раскосые глаза лучились бесовскими искрами.

— И как все прошло? — стараясь выглядеть равнодушным, поинтересовался Николай.

— Как ты его называешь? Толстощекий? А он милый дядечка, очень даже смешной, уговаривал меня остаться, — сообщила она Николаю, снимая верхнюю одежду.

— А ты что? — покосился Полыхаев на Эльвиру.

— А ты что, не видишь, что ли? — Она посмотрела на Николая как на маленького. — Я вспомнила про твои слова, что по возможности лучше не спать… так сказать, с клиентом. По крайней мере, в первый день знакомства. Это было бы, как говаривали в старину, моветоном. Или как сказали бы сегодня, я совершила бы поступок, который не принят в хорошем обществе.

— У него действительно есть деньги? Я не ошибся?

— Не ошибся, дорогой, ты никогда у меня не ошибаешься, — улыбнулась Эльвира, легонько тронув его щеку длинными ухоженными пальцами. — У нашего клиента действительно водятся деньги. Я даже думаю, что очень большие. Во всяком случае, у меня в этом нет никаких сомнений.

— Разъясни.

Пожав плечами, она продолжила:

— Об этом все говорит… Одного взгляда достаточно, чтобы понять это. О том, что он богат, говорит обстановка в его квартире. Повсюду хрусталь, фарфор. Статуэтки, вазы. Мебель вся трофейная, немецкая и австрийская.

— Как определила? — поинтересовался Николай.

— Я плохо разбираюсь во всех этих гербах, но он мне сам показал на кресле и секретере двуглавого черного орла. Разъяснил, что это императорский австрийский герб. В правой лапе орел сжимал меч, а в левой — державу. Сказал, что в Вене служит его закадычный друг, который и отправил ему всю эту мебель. Обмолвился, что заплатил за нее немало хрустов, но мебель антикварная, и она стоит этих немалых денег.

— Чем он тебя угощал, не расскажешь? Ведь вы же не примерными пионерами сидели.

— На стол выставил очень хорошее вино. Цена у него такая, что простой работяга год на такое вино откладывать будет. И это еще при том, что не будет ни есть, ни пить. Даже если деньги у него появятся, так он все равно его не купит, потому что негде!

— А еще икорка, балычок… — понимающе произнес Коля Полыхаев. — А что было за вино-то?

— Португальское. Красный «Порто», — ответила Эльвира со знанием дела. — Год назад в коммерческих магазинах, да и то не в каждом, оно стоило около четырех тысяч рублей…

— Хорошая такая цена, — заключил Николай.

— Не то слово! — хмыкнула Эльвира. — А деньги, — резко перешла она на более всего интересующую Николая тему, — он хранит, по всей вероятности, в спальне. В бельевом шкафу. Обычно богатеи все так поступают… Ювелирка, скорее всего, лежит в одном из ящиков комода. Старинный такой комод из красного дерева. В зале стоит. Сейчас это считается как антиквариат. И еще вот…

Эльвира положила перед Николаем два куска детского пластилина со слепками ключей.

— Как ты это все успела? — удивился Николай.

Она пожала плечами:

— Да вот так. Это было не так уж и сложно.

— Ты чудо!

— Это так. Но не все об этом знают.

После этих слов Коля Полыхаев приобнял Эльвиру и повел к кровати. Девушка охотно последовала с ним. В течение последующих десяти минут ближайшие соседи Николая слышали ритмичный скрип кроватных пружин, закончившийся сначала приглушенным сладостным вскриком Эльвиры, а затем и тонким, почти детским стоном Николая. Блаженно потягиваясь и засыпая, он произнес:

— Думаю, тебе не придется с ним спать.

После чего повернулся на бок и вскоре уснул.

Судьба Эльвиру Рустамовну Бариеву совсем не баловала. Родилась она в голодном 1922 году, но через два месяца едва не умерла, поскольку у матери от голодухи пропало молоко и кормить малышку стало нечем. Не окажи бабушка Софья Григорьевна помощи (приходилось время от времени распродавать на базаре фамильные ценности, каковых было совсем немного), ей бы не выжить.

Софья Григорьевна принадлежала к старому русскому дворянскому роду, первое упоминание о котором в древних летописях относится к началу шестнадцатого века. Девичья фамилия Софьи Григорьевны была Сенявина, и приходилась она правнучкой прославленному капитан-командору Григорию Алексеевичу Сенявину, а также внучкой влиятельнейшему некогда сенатору и члену Государственного совета Льву Григорьевичу.

Отец Эльвиры, поэт Рустам Бариев, незадолго до рождения дочери был отправлен агитационно-пропагандистским отделом городского комитета РКП(б) на учебу в Москву в Коммунистический университет трудящихся Востока. Денег, что студент Бариев присылал семье, едва хватало на молоко и хлеб. Сам он тоже не жировал — проживал в складчину с земляком, переводчиком и поэтом Ваки Нуджми, что позволяло избегать ненужных расходов.

Вернувшись в Казань, оба поэта вошли в штат журнала «Светлый путь» (ежемесячный орган Наркомпроса республики). Рустам Бариев, как выпускник Коммунистического университета трудящихся Востока, сразу получил должность ответственного секретаря.

Жизнь текла своим чередом — Эльвира пошла в школу, где училась на «отлично»; Рустам Бариев стал известным и влиятельным журналистом; мать преподавала в школе — до тех самых пор, когда вдруг в 1933 году в их квартиру поздним вечером не постучали трое неулыбчивых граждан в штатском. Представившись и показав документы на обыск, они без долгих разговоров перевернули квартиру вверх дном. Ничего противозаконного обнаружить им не удалось, что не помешало забрать Рустама Бариева с собой.

Доставив его на «Черное озеро» (так горожане называли здание НКВД республики), поместили в одиночную камеру как особо опасного преступника. В соседней камере уже полтора месяца пребывал Ваки Нуджми, месяцем ранее арестованный после проведения обыска. Как потом выяснилось (после нескольких круглосуточных допросов, изматывающих как телесные, так и душевные силы), он назвал среди прочих и фамилию Рустама Бариева. Обвинение строилось на том, будто бы Ваки Нуджми с несколькими представителями татарской интеллигенции — таковых набралось около трех десятков, в том числе и Бариев — принимали участие в контрреволюционной организации, ставившей своей целью «подготовку вооруженного восстания с целью свержения советской власти и образования буржуазно-демократической республики».

Летом тридцать третьего года в Казани состоялся показательный судебный процесс, по которому Ваки Нуджми получил десять лет, а Рустаму Бариеву дали восемь с поражением в правах еще на пять лет. Его супругу отправили в лагерь на пять лет. Эльвиру, которой в тридцать третьем исполнилось всего одиннадцать лет, сначала поместили в детский приемник-распределитель, а через две недели отправили в детский дом в Елабуге — городском поселении численностью в двенадцать тысяч человек.

Что такое детский дом — объяснять нет необходимости. Это одинаковая для всех воспитанников одежда, скудное и однообразное питание, строгость воспитателей, граничащая с грубостью, и жестокость сверстников по отношению к детям репрессированных родителей. Все это Эльвира познала в полной мере на себе на протяжении нескольких лет учебы, однако из стен интерната вышла совсем другой, абсолютно не похожей на девочку из благополучной семьи, — закаленной и знающей, чего она хочет. Теперь вместо души у нее был железный стержень, и вместе с тем она сумела сохранить то, что дается женщинам от природы: обаяние и особый шарм, на что и обращает внимание каждый мужчина.

Эльвира Бариева, распознав в себе эту пленительность, пользовалась теперь ею как оружием. Гены, как носитель наследственной информации, во многом определяют как внешность человека, так и его характер, психические особенности организма и вообще суть человека, его судьбу. Можно, конечно, подпортить полученный генный комплекс, если поместить человека в неблагоприятную окружающую среду, как это произошло с Эльвирой Бариевой, но вот полностью лишить человека наследственного информационного кода невозможно…

Первым мужчиной Эльвиры стал второй секретарь Елабужского городского комитета ВЛКСМ Эраст Сапронов. Он был старше ее на одиннадцать лет, давно и благополучно женат, имел двух дочерей-погодок, но влюбился в нее как мальчишка. Они встречались едва ли не каждый день. Серьезные отношения можно некоторое время скрывать от супруги, но вот от всевидящих глаз общественности практически невозможно.

О неформальных отношениях товарища Сапронова с молодой комсомолкой донесли первому секретарю, который провел серьезный разговор со своим подчиненным. Сапронов обещал больше не встречаться с девушкой, однако его хватило только на неделю, на восьмой день он пришел с покаянной головой к Эльвире и слезно пообещал никогда с ней не расставаться.

Вскоре жена Эраста узнала, где ее муж пропадает большую часть времени, и устроила ему грандиозный скандал. Не услышав от него обещания, что он наконец оставит свою любовницу, она пожаловалась на мужа в партийную организацию, в которой состоял Эраст Сапронов. Последствия вышли самыми серьезными — его исключили из партии и сняли с должности второго секретаря городского комитета ВЛКСМ. Это был крах карьеры!

Отношения с женой разладились окончательно, возвращаться домой Сапронов не пожелал — ушел на овощебазу, где его нередко видели в синем перепачканном халате. Иногда, не стесняясь прежнего своего высокого положения, он вместе с грузчиками разгружал из вагонов тяжелые тюки с овощами.

Эльвира вскоре сошлась с Азаматом Багаутдиновым, занимавшим должность заведующего финансовым отделом Казанского горисполкома. Тот увез ее в Казань. Чиновник снял для девушки роскошную квартиру в центре города, водил по лучшим ресторанам и делал дорогие подарки. Так она впервые ступила на путь любовницы-содержанки.

Потом было еще несколько любовников побогаче и повыше рангом, которых отыскивала и выбирала уже сама Эльвира. Находились и поводы для знакомства, самым верным из которых была «нечаянная» встреча: то в гололед она поскользнется перед самым носом выбранного клиента и тот ее галантно поддержит, а то вдруг на выходе из коммерческого магазина едва не столкнется нос к носу с богатым ответственным работником, после чего завяжется желаемое знакомство с продолжением; иной раз в кабинку ресторана заглянет к состоятельному чиновнику будто бы по ошибке, после чего обычно следует приглашение за столик.

Словом, у Эльвиры Бариевой был полный достаток. Конечно, не все в ее жизни проходило гладко, происходили и шероховатости: иной раз ее оставляли (даже красивые женщины надоедают мужчинам); случалось, что бросала она. Потом нежданно на ее жизненном пути повстречался Николай, к которому вдруг неожиданно для себя самой она стала испытывать глубокие чувства. Возможно, что это и называется любовью. Кто знает…

Со слепками ключей в мастерские лучше все-таки не соваться. Редко кто-либо из мастеров возьмется за изготовление столь сомнительного заказа. Любой из них прекрасно осознает, с какой целью производится ключ (если не предстоящей квартирной кражи, тогда для чего?). Таких заказов обычно бывает немного, а потому человек, предложивший изготовление ключа, всегда запоминается. К тому же ключных дел мастер может сообщить в надлежащие органы о таком подозрительном заказе. В день получения заказа он или Эльвира получили бы вместо ключей наручники на свои запястья. Тогда всему делу — крышка! А еще и навешают на них все нераскрытые квартирные кражи. Поэтому Николай Полыхаев потопал в родной ТЮЗ, где работал по слесарной части глухонемой мастер Сазоныч. Починить и изготовить он мог все что угодно. Мастеровитые руки Сазоныча частично компенсировали его врожденный недуг. Ему-то и отнес слепки Николай. Сазоныч по-деловому воспринял заказ, кивнул и показал на пальцах, чтобы приходил через день, в настоящий час работы невпроворот! Когда Николай вернулся за заказом, то глухонемой мастер выдал ему два новеньких ключа и клочок бумаги, на котором корявым почерком первоклассника было нацарапано: «Делай ище слепок торца ключа штобы знать талщину». Когда Сазоныч передавал Николаю записку, в его глазах бегали смешливые искорки.

Отставной гример прочитал записку и положил ее в карман; в знак благодарности кивнул и дал глухонемому причитающееся вознаграждение. Тот принял и показал большой палец, давая понять, что сделка состоялась и что он будет рад следующему его появлению.

Несколько дней Эльвира и Николай поочередно следили за квартирой щекастого деляги. Жена у него — а звали щекастого Борисом Васильевичем Ромашовым (по крайней мере, так он представился Эльвире) — продолжала пребывать в отъезде, и лучшее время, чтобы наведаться в его квартиру, было послеобеденное — где-то с двух до четырех часов дня.

В воскресенье Эльвира снова встречалась с Ромашовым. Они пообедали в ресторане, а потом пошли в парк Горького и посмотрели в новом летнем кинотеатре, построенном пленными немцами, кинофильм «Подвиг разведчика» с Павлом Кадочниковым в главной роли. Фильм обоим понравился. Они даже испытали гордость за таких героев, как майор Алексей Федотов (его как раз играл Кадочников), которые самоотверженно, находясь в стане врагов, помогали фронту приблизить долгожданную победу над фашистскими захватчиками. Приглашение Бориса Васильевича зайти к нему в гости Эльвира мягко отвергла, многозначительно пообещав:

— В следующий раз — обязательно.

Сказав это, Эльвира положила свои длинные хрупкие пальчики на его широкую пухлую ладонь. Что должно было означать примерно следующее: сегодня по неким женским причинам я не могу, но на днях мы непременно с тобой увидимся, и тогда будет все, о чем мы так оба мечтаем…

Понедельник, как известно, день тяжелый, а потому предстоящее ограбление Ромашова решили перенести на вторник. Следовало еще раз все обдумать, подготовиться психологически — все-таки на преступление они идут впервые, и как оно сложится — было неведомо. Возможно, что обоим не хотелось преступать закон и они попросту оттягивали время. Вот только не желали признаваться в этом друг другу.

Во вторник Николай, прихватив с собой хозяйственную сумку, пошел на дело. Волнения как такового он не ощущал, а вот азарт присутствовал. Настроение было совершенно иное, нежели в понедельник. Предстоящее дело виделось новой страницей в его жизни, которая должна принести немало интересных приключений, вместе с которыми обязательно прибудет и достаток. А потом, какое дело без куража!

Все утро и середину дня Николай гримировался, глядя на портрет Ромашова. Нарисовал он его еще вечером в воскресенье. Запомнил его хорошо еще с того самого дня, когда тот купил у него часы. Еще раз хорошо разглядел его выходящим из «Эмки», старался обращать внимание на особенности его лица, на походку. Когда вернулся в свою комнату, даже сделал несколько набросков, чтобы не упустить деталей. И вот утром нарисовал Ромашова в фас и профиль, после чего показал рисунки Эльвире.

— Похож? — поинтересовался он.

Эльвира взглянула на рисунки Николая и воскликнула:

— Еще как! — Она перевела восхищенный взгляд на Полыхаева. — А ты, оказывается, очень здорово рисуешь.

— Точно похож? — переспросил Николай.

— Как вылитый, — последовал твердый ответ.

— Это хорошо, — в задумчивости произнес Коля Полыхаев. — Надо будет купить фотографический аппарат.

— А это еще зачем? — непонимающе спросила Эльвира.

— Чтобы фотографировать твоих клиентов, — произнес Полыхаев и добавил: — Объектив фотоаппарата точнее отражает внешность человека, нежели рисунок. И мне будет легче гримироваться…

— Так мы что… этим… будем постоянно, что ли, заниматься? — не сразу последовал вопрос Эльвиры.

— Мы пока этим делом еще не занимались, а только хотим попробовать… А если все пойдет как нужно, то будем заниматься им, пока не станем богатыми, — не шибко раздумывая, произнес Николай Полыхаев. — Риска ведь почти никакого. Заходим в пустые квартиры, уносим все драгоценности и готовимся к следующему делу. А потом, ведь все свое богатство они наживали незаконно и вряд ли станут писать заявление в милицию.

Эльвира нахмурилась:

— А богатство в твоем представлении — это что?

Николай серьезно посмотрел на подругу, а с некоторых пор подельницу, и терпеливо пояснил:

— Я думал уже об этом, могу сказать тебе вот что… Это то, чтобы ни в чем себе не отказывать, наслаждаться жизнью, не работать за копейки на какой-нибудь нудной и неинтересной работе. А лучше вообще не работать! Ездить на курорты, отлично питаться и покупать красивые вещи. Не думать о завтрашнем дне и знать, что все последующие дни будут более прекрасные, чем те, в которых ты находишься. Жить, ни о чем не заботясь. Понятно объяснил?

— Ты обрисовал очень яркую картину, о такой жизни мечтают многие люди, и сколько это, по-твоему, будет значить в деньгах? — поинтересовалась Эльвира.

Полыхаев думал довольно долго. Наконец повернулся к Эльвире и произнес:

— Мечтают многие, соглашусь! Вот только единицы из них отваживаются поменять свою жизнь и что-то сделать для того, чтобы жить им стало легче и интереснее. А мы вот отважимся… А если говорить о деньгах? Трудный вопрос. Мы пока еще сами не знаем этой суммы. Вот выполним пару раз свои задумки, подержим в руках настоящие деньги — и тогда будем уже иметь какое-то представление. Но могу сказать одно… Много!

До дома щекастого Николай добрался без каких-либо задержек. Когда подходил к подъезду, из него вышла женщина годов сорока и удивленно произнесла:

— Что-то вы сегодня рано, Борис Васильевич.

Николай кашлянул и показал на горло.

— Приболели? — участливо поинтересовалась женщина.

Коля кивнул.

— Ну, выздоравливайте.

— Спасибо, — прохрипел Полыхаев и вошел в подъезд. Он не чувствовал ни страха, ни даже малейшего волнения. Удивляясь собственному спокойствию (как будто бы в магазин за хлебом вышел), он вошел в подъезд (очевидно, он сильно вжился в образ Ромашова, что удается одаренным актерам). Выждав несколько секунд, поднялся до второго этажа и подошел к квартире номер шесть. И правда: чего бояться товарищу Ромашову, открывающему дверь в свою квартиру?

Николай сунул ключ в замочную скважину обычного сувальдного замка и провернул два раза. Замок — это было хорошо слышно — открылся. Однако входная дверь была закрыта на два замка. Полыхаев достал второй ключ и попытался сунуть его в замочную скважину верхнего, английского замка. Однако ключ не вошел даже на миллиметр. Он оказался слишком толстым и не пролезал в замочную скважину! Николай, разом вспотев, попробовал еще и еще — ключ отказывался пролезать в скважину замка, хоть ты тресни! Полыхаеву припомнились слова глухонемого Сазоныча о том, что необходимо еще замерить толщину ключа, чертыхнулся про себя, резко повернулся от двери и стал спускаться по выщербленным ступеням. Когда вышел из подъезда, то едва не столкнулся с белобрысым пацаненком лет восьми.

— Здравствуйте. — Пацаненок оказался вежливым и хорошо воспитанным не по годам.

— Здравствуй, — добродушно отозвался Николай и тотчас спохватился, что, здороваясь, даже не постарался как-то изменить свой голос. Мальчишка несколько удивленно посмотрел на Полыхаева (в гриме щекастого мужчины по фамилии Ромашов) и потопал дальше. А Николай направился к трамвайной остановке.

Бравада испарилась, азарта не было и в помине, и теперь Коля Полыхаев шел, озираясь по сторонам, и сильно опасался того, не увязался ли кто следом.

Завернув в пустой двор, он спустился в подвал дома и снял грим. Аккуратно, ведь он, по крайней мере, еще раз должен был им воспользоваться, положил его в сумку, а потом зашагал к дому, до которого было совсем недалеко. Тяжелым шагом прошел в свою комнатку и уныло посмотрел на Эльвиру, поднявшуюся к нему навстречу.

— Ну и как? — взволнованно спросила девушка.

— Вот никак! — глухо ответил Полыхаев и устало присел на кровать. — Ключ не подошел.

— Как не подошел? — удивленно уставилась на него Эльвира взором прилежной школьницы-отличницы, только что услышавшей, что за правильный ответ она получила отметку.

— Вот так: один ключ подошел, а другой — нет. Слишком толстый оказался. Стачивать его нужно…

С этими словами Николай вытащил из-под кровати чемоданчик с инструментом, достал из него напильник и наждачную бумагу и стал стачивать ключ, уменьшая его толщину. Занимался ключом долго, до самого вечера. Когда посчитал, что сточил до нужного размера, убрал инструмент обратно в чемоданчик, вымыл руки и лег спать со словами:

— Завтра пойду снова.

Эльвира, прилегшая рядом, промолчала. Неудача с ключом английского замка заставила ее крепко задуматься. Произошедшую неудачу она восприняла как скверную примету. Может, пока не поздно, оставить задуманный Колей план и никогда к нему не возвращаться? — размышляла Эльвира. И не знак ли это того, что задуманное ими — ошибка и большая глупость, которая может дорого им обойтись. Провидение предупреждает, что не следует идти дальше. Одно дело — принимать подарки от состоятельных мужчин и находиться у них на содержании, одаривая их за это ласками и наигранной страстью. И совсем другое — принимать участие в квартирных кражах. Ведь она, Эльвира Бариева, не кто иная, как соучастница преступления. И случись что — получит почти такой же срок, как и Колька Полыхаев. А стоит оно того? Чтобы за хлеб, пусть и с маслом, садиться в тюрьму? Впрочем, все будет зависеть от того, какую добычу принесет завтра Коля…

С утра следующего дня Николая не оставлял противный мандраж: а вдруг ключ снова не подойдет? И ежели такое случится, то уж не бросить ли их затею ко псам собачьим?

Преображался Николай в Бориса Васильевича Ромашова медленно, словно оттягивал время. Наконец, выждав, когда в коридоре коммуналки никого не будет, вышел из дома, прихватив хозяйственную сумку. Внешне выглядело обыкновенно: ну, пошел гражданин в магазин, и что с того?

Все время, пока Николай добирался до дома Ромашова, он ни о чем не думал. Как будто это был не он, а кто-то другой, ему незнакомый, за кем он наблюдал со стороны. У артистов такой прием называется «входить в образ». И кажется, у него это получалось.

У дома и в самом подъезде Николай никого не встретил. Уверенно поднялся на второй этаж, открыл нижний обычный замок и какое-то время стоял с ключом от английского замка, не решаясь сунуть его в замочную скважину. Если бы кто-нибудь из соседей вышел в это время на лестничную площадку, то увидел бы Ромашова, замершего в непонятном раздумье у своей двери, чего с настоящим Борисом Васильевичем практически никогда не случалось. Ромашов был уверенным — если не сказать самонадеянным — в себе человеком, не склонным к долгим размышлениям и нерешительности…

Наконец, взяв себя в руки и немного успокоившись, Николай стал медленно — зубчик за зубчиком — вставлять ключ в замочную прорезь. Ключ вошел спокойно, как родной, и Полыхаев мягко повернул его два раза. Затем, потянув дверь на себя, он открыл ее, вошел в квартиру и аккуратно прикрыл дверь. «Вот видишь, как просто. А ты чего-то переживал! В какой-то момент даже размышлял о том, чтобы отказаться от этой идеи с кражами, — подумал Николай. — Какая глупость!»

Как и предполагал Николай, квартира мордатого была большой и светлой. Замечательная, в общем, квартира, каждому бы такую! Большой зал площадью около тридцати квадратных метров, с красивой добротной мебелью, изготовленной опять-таки до исторического материализма. Спальня метров двадцати, с коврами на полу и стенах; такая же большая кухня-столовая и трехметровые — да нет, поболее будет — потолки. Сюда почти не доносился уличный шум — в царские времена дома строили со стенами толщиной без малого в два локтя. Квартирка, с которой была вынуждена съехать Эльвира, в сравнении с этой выглядела стоптанными башмаками кожевенно-обувного комбината «Спартак» рядом с румынскими кожаными «оксфордами» на шнуровке и мягкой толстой подошве. Николай, вспомнив слова Эльвиры, что деньги щекастый ворюга (как мысленно окрестил его Полыхаев), скорее всего, хранит в бельевом шкафу, первым делом направился в спальню. Открыл шкаф, стал шариться в постельном белье. Как и предполагала умница Эльвира, в постельном белье, в одной из наволочек, он нашел пачки денег, перевязанные тонкими резинками. Навскидку было тысяч двадцать.

«Что-то маловато для такого деляги», — подумал Николай и продолжил поиски. И они увенчались успехом. В дальнем углу шкафа за стопками чистых простыней и пододеяльников стояла обычная картонная коробка из-под обуви. Полыхаев достал ее, а когда открыл — буквально разинул рот от удивления: коробка была доверху наполнена денежными знаками крупного достоинства. Столько денег — да что там «столько», и десятой части от «столько» — Коля Полыхаев никогда не видел. Машинально сунув коробку в хозяйственную сумку, как головку сыра или буханку хлеба, Николай Полыхаев выпрямился и огляделся, высматривая, где бы еще могло храниться что-либо ценное. Затем подошел к трюмо, открыл ящик внизу зеркала и увидел пару золотых сережек и женский золотой же перстенек с симпатичным и явно дорогим камушком. Сунув украшения в карман, вышел из спальни в зал и подошел к комоду. По предположению Эльвиры, в одном из его ящиков должны были лежать ювелирные украшения. Поскольку складывать деньги в коробку из-под обуви хорошо, а вкладывать деньги в ювелирные украшения — еще лучше.

Николай пооткрывал все (кроме одного) ящики комода — ничего путного в них, кроме массивного серебряного портсигара, он не нашел. А вот левый верхний ящик не открывался — был заперт на ключ. Как ни старался Полыхаев отыскать этот ключ, ничего у него не вышло, только время потерял. Тогда он вернулся в прихожую. Там, в обувном шкафчике без дверцы, он видел ящик, в котором наверняка хранились нужные для дома инструменты. Стамеска, напильник или отвертка там наверняка должны находиться. Николай наклонился, достал ящик, но ни напильника, ни стамески в нем не обнаружил. А вот большая плоская отвертка с деревянной ручкой имелась. Полыхаев взял ее и вернулся в зал. Поставив хозяйственную сумку у ног, он засунул конец отвертки между столешницей комода и ящиком и с силой надавил. После чего дернул за ручку ящика. Он выдвинулся, может, на полсантиметра, но не открылся — очевидно, просто согнулся язычок замка. Тогда Николай повторил операцию, дернул посильнее, и ящик открылся! Усилия оказались не напрасны: в ящике находилась инкрустированная серебром шкатулка (наверняка старинная) размером с два детских пенала и значительно выше. Когда Николай открыл ее, то увидел, что шкатулка наполнена кольцами, серьгами, подвесками, кулонами, браслетами, цепочками и прочими ювелирными украшениями, причем исключительно из золота. Стоимость всего находящегося в шкатулке была весьма внушительной, что еще более повысило настроение Полыхаева. Шкатулку Николай тоже сунул в хозяйственную сумку. Еще в ящике находилось с десяток часов, и среди них — его швейцарские часы компании Zenith. Часы он взял все и также сунул в сумку. После чего, посчитав свою миссию выполненной, покинул квартиру Ромашова. По пути ему никто не встретился, ведь до окончания рабочего дня оставалось еще несколько часов.

Когда он вернулся в свою коммуналку, где его с нетерпением ожидала Эльвира, с него можно было писать портрет Триумфатора. Осанка, взгляд, движения, внутреннее состояние, которое близкими людьми всегда чувствуется, — все в нем кричало о том, что в комнату вошел Победитель. Поставив хозяйственную сумку на стол, он опрокинул ее, и из нее высыпались деньги и украшения. Осмотрев все драгоценные украшения, что были в шкатулке (и кое-что примерив на себя), Эльвира принялась считать деньги. Всего их оказалось семьдесят восемь тысяч. Эта сумма равнялась средней заработной плате в Советском Союзе 1948-го за одиннадцать лет. Ведь совсем недавно газеты писали, что советский человек зарабатывает в среднем семь тысяч в год. И что заработок в самых различных отраслях промышленности будет неуклонно повышаться.

— Пару-тройку лет мы можем жить вполне припеваючи, — заключил Николай, когда Эльвира закончила подсчет добычи. — А если еще продать все украшения, то жить, ни в чем себе не отказывая, можно, наверное, и все пять лет. Что ж. Еще десять раз по столько, вернее, девять, и мы будем всю жизнь как сыр в масле кататься…

Фотографический аппарат купили в универмаге на улице Баумана. Это был лучший универсальный магазин Казани, который многие жители города по примеру Москвы называли ГУМом. А поскольку улица Баумана — это центр города, то и товары в этом магазине были более широкого ассортимента, нежели в иных районных универмагах. Назывался фотоаппарат «ФЭД». И был он весьма популярен у фотолюбителей самых разных возрастов. Эльвира Бариева быстро научилась с ним обращаться и, помимо прочих фото, наделала с десяток фотокарточек Николая Полыхаева в фас и профиль. Ну так, ради развлечения и приобретения нужных навыков. Поначалу у Эльвиры были проблемы с наводкой на резкость, но уже при второй зарядке пленки трудностей в этом деле не наблюдалось. С принадлежностями фотографического дела — фотоувеличителем, фотобумагой, бачками, красными фонарями, проявителями, закрепителями и прочим фотографическим инвентарем — решили голову себе не морочить: отдавали проявлять пленку и печатать фотокарточки в фотомастерские. Причем не в одну и ту же, а в разные. Для конспирации.

— Это чтобы нас не запомнили. А если будем заказывать карточки в одной и той же мастерской, то примелькаемся и обслуга нас запомнит. А это нам совершенно ни к чему, — доходчиво объяснил Эльвире свое решение Николай.

Несколько самых удачных фотографий Николая Эльвира — похоже, девушка не на шутку увлеклась фотографией — поместила в рамочки и повесила на стенку. Не в комнате коммуналки, а в половине дома с отдельным входом, что они сняли (вернее, взяли в аренду) в Академической слободе. Две комнаты с небольшой кухонькой и сенями-прихожей — это много лучше двенадцатиметровой комнаты в коммуналке, где, кроме них, проживали еще три семьи, весьма любопытствующие, интересующиеся каждым твоим шагом.

Однажды Эльвира пришла домой загадочная и довольная. Искоса посмотрев на Николая, явно чего-то задумавшая, она ожидала от него вопроса и наконец услышала.

— Ты чего веселая такая? — поинтересовался Полыхаев.

— Сегодня зацепила одного богатенького в «Славянском базаре», — ответила Эльвира. — Зовут его Евгений Степанович. Жирненький такой карасик, — выказала она некое знакомство с блатным жаргоном и добавила: — У меня завтра свидание с ним, а программа такая: сначала ресторан, а потом на квартиру к нему едем продолжать, так сказать, рандеву.

Она покосилась на Николая, чтобы увидеть и прочесть по лицу, как он воспринял полученную информацию. Ревность он не проявил, лишь глубоко задумался на минуту, а потом напомнил:

— Когда будешь делать слепки с ключей, не забудь про их толщину. Чтобы не случилось как в первом случае.

— Не забуду, сделаю, — ответила Эльвира нарочито бодрым тоном и тотчас отвернулась, спрятав от Николая потухший взор. «Чего ты себе выдумала?! Думаешь, он тебя любит? — зло думала Эльвира. — Он не тебя любит, а деньги, что ты ему приносишь! И нужен ли тебе такой мужик, что ценит деньги больше тебя?»

Не сказав более ни слова, Эльвира взяла фотопленку, лежавшую в картонной коробке на тумбочке, и пошла в темную комнату заправлять ее в фотоаппарат.

Евгений Степанович, импозантный привлекательный мужчина сорока с небольшим лет, занимал ответственную должность в Управлении торговли продовольственными товарами еще в Наркомате торговли республики. После преобразования наркомата в министерство в 1946 году он получил должность заместителя начальника Управления, считавшуюся хлебной и высоко оплачиваемой, с четко налаженной схемой личного обогащения (на что сам начальник Управления торговли продовольственными товарами Министерства торговли республики смотрел сквозь пальцы, ибо имел оговоренный процент от кражи), организованной предшественниками Евгения Степановича еще в бытность министерства наркоматом. Как говорится, не нами заведено, не нами и закончится.

Евгений Степанович прослыл большим ценителем женского пола. Если бы за подобное понимание женских прелестей давались почетные звания, то Евгению Степановичу непременно присвоили бы заслуженного деятеля даже не республиканского, а общесоюзного значения. Ну а чего им и не быть, если денег в кармане много и при этом они никогда не заканчиваются. То, что для одних было заработком за год, для него было всего-то карманными деньгами. А женщин, падких на сытую и беспечную жизнь, подарки и прочие удовольствия жизни, во все времена присутствовало немало, как в царские времена, так и в советские.

Совсем недавно заместитель начальника Управления торговли расстался с очередной любовницей по имени Вероника, которая стала требовать от него больше заведенного (видите ли, на колечке не столь крупный изумруд, а на колье не так много бриллиантов, как хотелось бы, а будет лучше, если ювелирные изделия будут с клеймом фирмы Фаберже). А Евгений Степанович не любил слишком высокие запросы. Любую из любовниц, даже самую распрекрасную, можно заменить. Поэтому еще третьего дня он сказал Веронике, что между ними все кончено и чтобы она более ему не досаждала и не искала встреч. А сапфировую диадему с клеймом Фаберже пусть поищет у кого-нибудь другого. После сказанного Вероника не произнесла ни слова — удалилась с гордо поднятой головой.

Поесть Евгений Степанович тоже любил. Обильно и вкусно. Предпочитал обедать и ужинать в ресторанах, причем лучших: либо в «Столичном», что на улице Баумана, либо в «Славянском базаре» на Международной.

На третий день после расставания с Вероникой Евгений Степанович, как обычно, ужинал в отдельной кабинке в «Славянском базаре». Он уже заканчивал с уткой конфи под винным соусом, как вошла Вероника.

— Вот ты где, — произнесла она, отдернув портьеру и изображая на лице праведное негодование.

— Чего тебе нужно? — недовольно спросил Евгений Степанович.

— Да вот, искала тебя, — последовал ответ.

— Зачем? — Евгений Степанович опрокинул рюмку коньяку и удовлетворенно крякнул. — Свободна! Нас ничего не связывает. Мы уже все выяснили.

— Ну, это ты выяснил, а не я. Мне кажется, ты делаешь большую и непоправимую ошибку. Нам нельзя вот так взять и расстаться, — выпалила молодая женщина, пунцовея лицом.

Вдруг пришло осознание того, что годы идут, что она не такая красивая, как пять лет назад. На все еще красивом лице уже появляются морщинки, которые вскоре погрубеют. Кожа уже не столь эластичная, как ранее, — понемногу начинает темнеть, на ней проявляются невидимые еще год назад пятнышки. Фигура с возрастом тоже не стала лучше. На боках появляются складки, и в одежду двухлетней давности она уже не влезает и теперь кардинально меняет свой гардероб. А мужчины, еще пять лет назад смотревшие на нее с вожделением, теперь лишь скользят по ней взглядом. Но даже таких взглядов с каждым днем становится все меньше.

Жаль, что золотое время она растратила на таких вот боровов, как этот Евгений Степанович, и не сумела обрести семью и детей, о чем так мечтала в молодые годы.

— Это еще почему? — промолвил Евгений Степанович не очень вежливо и нахмурил брови. Заместитель начальника Управления торговли не привык, чтобы ему перечили.

— Нас ведь многое связывает, ведь нам же было хорошо, — смотрела она на Евгения Степановича умоляюще. — Правда ведь?

— Послушай, Вика, — отложив в сторону вилку, произнес Евгений Степанович. Ведь уже объяснились, что ей еще нужно. Неужели она ничего не понимает, что ее время прошло. Даже без завышенных запросов он бросил бы ее через месяц-другой, хорошо, что отыскалась подходящая причина, чтобы расстаться. В какой-то момент Евгению Степановичу захотелось ответить ей грубовато, но он вовремя себя одернул. Не следует раздувать скандала. Возможно, что именно этого она и добивается. Даже в такой ситуации не следовало терять хладнокровия. Задержав на женщине ледяной взгляд, он терпеливо произнес: — Все кончено, Вероника, уходи и не мешай мне ужинать.

— А что будет, если я не уйду? — выставила вперед ножку в фильдеперсовом чулочке бывшая возлюбленная.

— Ничего не изменится, тогда я попрошу, чтобы тебя вывели… Тебе это нужно?

После сказанных слов Вероника поняла, что теперь их действительно ничего более не связывает. Все в прошлом! Может, оно и к лучшему… Развернувшись, Вероника ушла. Гордая, прямая, как натянутая струна, стараясь никого не замечать вокруг. От полученной обиды хотелось завыть в голос, но вместо этого она лишь улыбалась направленным на нее взглядам. Среди них были и мужские, а значит, все не так скверно, как ей могло показаться поначалу.

Не прошло и половины минуты, как тяжелая портьера кабинки снова раздвинулась.

— Я что-то непонятное сказал? — не поворачивая головы, спросил Евгений Степанович.

— А что вы сказали, простите? — Эльвира во все глаза смотрела на сидевшего за столом мужчину и улыбалась.

Повернувшись, Евгений Степанович увидел девушку, которая ему сразу приглянулась. Паршивое настроение, оставшееся после разговора с Вероникой, стало понемногу рассасываться, сменяясь на привычное благодушие.

— Вы кто? — сморгнув, удивленно спросил Евгений Степанович.

— Меня зовут Эльвира, — последовал робкий ответ. — Но, кажется, я ошиблась и вошла не в ту кабинку, договорилась встретиться с подругой, — добавила она смущенно. — Уж извините меня!

Эльвира предприняла попытку выйти из кабинки, правда, не очень решительную.

— Нет, что вы, вы не ошиблись, — запротестовал Евгений Степанович, поднявшись со стула, и заинтересованно посмотрел на девушку с половецким разрезом глаз. — Не желаете ли составить мне компанию? Мне тут столько всего принесли, — обескураженно развел он руки, — что мне просто не справиться одному. А потом, мне так одиноко… Вы даже не представляете!

— Пожалуй, я откажусь, — ответила Эльвира. Сразу соглашаться на предложение незнакомого мужчины не в правилах порядочной и знающей себе цену женщины.

— А что так? — во все глаза разглядывая Эльвиру, поинтересовался Евгений Степанович. Казалось, что услышанный ответ его очень удивил.

— Что бы вы подумали о девушке, если бы на ваше предложения она тотчас села бы за ваш столик? — с улыбкой ответила Эльвира. — Это не совсем прилично. К таким я не принадлежу.

— Отнюдь, — вполне искренне не согласился с ней Евгений Степанович, все более воспламеняясь чувствами к девушке. — Это совсем ничего не значит. Просто обычное приглашение разделить со мной трапезу. Знаете, я все время один да один… Все работаю, света божьего не вижу, а тут такая прелестная девушка в мою кабинку заглянула. Ну как же не воспользоваться случаем? Ну присядьте, прошу вас. Может, вам что-нибудь заказать? Я просто настаиваю! Нас свел случай, а к случайностям я отношусь очень серьезно. Порой нам кажется, что происходящие с нами события всего-то случайные, но на самом деле они являются частью божественного промысла, который мы не можем полностью постичь или увидеть. — И немного томно, стараясь смотреть Эльвире прямо в глаза, добавил: — А может, это судьба.

— Вы так красиво говорите, пожалуй, я приму ваше приглашение, — присаживаясь на краешек стула, чуть помедлив, произнесла Эльвира. И через мгновение добавила: — Честно признаться, я немного проголодалась.

— Чего желаете? — оживился Евгений Степанович, готовый исполнить любое пожелание все более нравящейся ему новой знакомой.

— Я желала бы осетринки с грибами, заливной язык и бутерброд с маслицем и черной икоркой. И чтобы икорка была намазана ровным слоем без проплешин. Разумеется, кофе. Черный и без сахара. Да, и еще бокальчик хорошего сухого вина, — так ответила на вопрос Эльвира, выказав знание ресторанной кухни и показав, что подобного рода заведения для нее привычны.

Евгений Степанович кивнул, улыбнулся и, отодвинув занавесь и позвав официанта, продублировал ему заказ Эльвиры. Тот подобострастно выслушал заказ и исчез.

— Как вас зовут?

— Я уже называла вам свое имя, — немного удивленно посмотрела на Евгения Степановича Эльвира.

— Простите, сейчас вспомню, — заверил ее хозяин кабинки и действительно, нахмурив лоб, вспомнил: — Эльвира! Я не ошибся?

— Именно так, — кокетливо засмеялась девушка. — А как зовут вас, добрый мужчина?

— Евгений Степанович, — тотчас последовал ответ. — Для вас просто Евгений… А ваша подруга, значит, тоже здесь обедает.

— Нечасто… Мы иногда приходим сюда пообедать и поговорить. Но я вынуждена была задержаться, а поэтому опоздала, видно, она меня не дождалась и ушла.

— Я же говорю, что случай! — радостно воскликнул Евгений Степанович. — Вот представьте… Пришла бы ваша подруга, вы с ней поужинали, а затем спокойно бы разошлись. И мы бы с вами никогда не встретились. А тут случай помог нам. А случай — это синоним Бога!

Официант принес заказ. Эльвира, не торопясь, принялась за любимые блюда, с благодарностью поглядывая на Евгения. А тот с удовольствием наблюдал, как ест «немного проголодавшаяся» девушка. И она нравилась ему все больше.

Заказанные блюда были невероятно вкусными. Съев последний грибок, Эльвира вытащила из длинного узкого стаканчика салфетку и обмакнула ею губы. Затем подняла фужер с бокалом шардоне и сделала маленький глоток.

— О! Какое оно вкусное.

— Это лучшее вино в ресторане, я знал, что оно вам понравится, — с широкой улыбкой произнес довольный Евгений Степанович.

Когда Эльвира допила бокал шардоне, оставив на донышке совсем немного, Евгений Степанович самоуверенно произнес:

— Нам нужно как-то отдохнуть после плотной трапезы. Может, пойдемте ко мне? Там у меня все есть для полноценного отдыха! А еще мы послушаем на моем патефоне граммофонные пластинки. Буквально вчера мне привезли пластинки Кея Кайзера, Дина Шора, Нэта Кинга Коула. Уверен, что вы не разочаруетесь!

— Как интересно! А у вас есть последняя песня Маргарет Уайтинг? На русский она переводится как «Дерево на поляне». В этом году эта запись в Америке вышла в лидеры.

— Вот как? Вы меня удивляете, — всплеснул руками Евгений Степанович. — Совершенно не подозревал, что вы разбираетесь в послевоенной поп-музыке. Мне горько признавать, но у меня нет этих записей.

— Я, конечно, благодарна вам за угощение… Но давайте сделаем так: как только вы достанете эти записи, то я с удовольствием их послушаю. Я не пропускаю ни одной пластинки Маргарет Уайтинг, а некоторые ее песни я знаю наизусть. Иногда я их пою… Это просто какое-то волшебство!

— Вы удивительная девушка! Мне даже нечего возразить. Но обещаю, что при следующей нашей встрече мы обязательно прослушаем эту песню. Тогда давайте я вас хотя бы провожу.

— Как вы это сказали… «Хотя бы проводите», — с легким смешком повторила за Евгением Степановичем Эльвира.

Заместитель начальника Управления торговли расплатился, оставил официанту щедрые чаевые, поднялся со стула и одним хозяйским движением отодвинул портьеру кабинки. Этот жест предназначался для Эльвиры. Я тут завсегдатай! Так что не упустите своего счастья…

Пропустив Эльвиру вперед, Евгений Степанович двинулся за ней, с нескрываемым восторгом поглядывая на длинные ножки девушки.

Покинув ресторан, Эльвира сообщила (разумеется, слукавив), что живет совсем недалеко, всего-то в полутора кварталах от ресторана на улице Профсоюзной в доме дореволюционной постройки. В самом деле, не приводить же потенциальную жертву к настоящему месту своего проживания!

— А я в нашем, советском доме живу, — похвастал Евгений Степанович. — Первый дом Горсовета на Дзержинского знаете?

— Кто ж не знает про этот дом? — отозвалась с напускным восторгом Эльвира Бариева. — Самая первая пятиэтажка в городе. Водопровод, канализация, отопление…

— Центральное отопление, — со значением добавил Евгений Степанович. — А еще у меня в квартире имеется ванная, а в подвале дома — прачечная. Практически все удобства. И парк «Черное озеро» под рукой. Спустился со ступенек — вот тебе и парк…

Когда пришли к указанному Эльвирой дому, она протянула Евгению Степановичу ладонь:

— До свидания, Евгений.

— Ну что уж так официально, — почти обиделся Евгений Степанович. — Зовите меня Женей, — взял ее ладонь в свою Евгений Степанович.

— Хорошо, Женя, — с легкой улыбкой отозвалась Эльвира.

Евгений Степанович улыбнулся в ответ широко и добродушно. По лицу его побежали морщинки, и стало заметно, что он не так уж и молод.

— Надеюсь, в воскресенье увидимся, — произнес он нарочито уверенно. — Приглашаю вас к себе. Я приготовлю изысканный стол, покажу вам свою квартиру… Вы даже сможете принять ванну. Согласитесь, это не какая-нибудь общественная баня…

«Принять ванну» звучало заманчиво. И, разумеется, предполагало более тесное знакомство.

— Но я бы хотела послушать последнюю пластинку Маргарет Уайтинг, в ней есть такая песня «Дерево на поляне», вы не позабыли о своем обещании? — промолвила Эльвира.

— Разумеется, нет! Я даже знаю, у кого может быть эта пластинка, — заверил Евгений Степанович. — Жду вас к себе в воскресенье часикам к двенадцати, — изрек Евгений Степанович как что-то уже решенное и отпустил наконец ладонь Эльвиры. — Итак: Первый дом Горсовета, второй подъезд, третий этаж, квартира двадцать четыре.

— А супруга вас не заругает?

— Увы, я не женат, — осклабился Евгений Степанович, после чего сделался серьезным и с придыханием произнес: — Ищу вот такую очаровательную девушку, как вы, чтобы наконец остановиться и зажить тихой семейной жизнью, о которой я так мечтаю! Я вас жду…

— Ждите, — на полном серьезе произнесла Эльвира и вошла в подъезд чужого дома.

В воскресенье, едва проснувшись, Эльвира занялась приготовлениями к предстоящему визиту на квартиру Евгения Степановича: подвела черным карандашом брови; накрасила глаза; немного подкрутила ресницы и увеличила их объем тушью, отчего они стали выглядеть несколько длиннее. Надела свое лучшее нижнее белье черного цвета, которое, по ее мнению, символизировало некоторую таинственность; его обычно предпочитают женщины, которые знают, чего хотят, и добиваются поставленных целей, фильдеперсовые чулки, визуально делающие стройную ногу грациознее и элегантнее. Конечно, не позабыла о модном два последних года платье в горошек с рукавами-фонариками, делающем фигуру более статной и годном как для повседневной носки, так и для «выхода в свет».

Николай с угрюмым молчанием наблюдал за тщательным приготовлением Эльвиры, напустив на себя отстраненный вид. И очень надеялся, что его внешний вид выражал безразличие, которое должно было означать не что иное, как: «Ты сама знаешь, что делаешь, мое дело — сторона! Во всех этих бабских снаряжениях я не разбираюсь». Хотя внутри его зрело глухое и злобное возмущение по поводу нижнего белья: «Зачем она напялила на себя все самое выразительное?! Она что, собирается красоваться в нем перед этим пузатым торгашом? Может, будет еще выплясывать да коленца выкидывать? Разоделась для какого-то немолодого жулика! Хотя бы раз для меня надела всю эту красоту ненаглядную!»

Однако молчаливое возмущение не выплескивалось наружу. Полыхаев прекрасно осознавал, что именно так Эльвира сумеет соблазнить богатых мужчин; если на ней не будет столь вдохновляющих нарядов, то и богатый «карась» может не клюнуть. А потом, разве это не его была идея, чтобы она соблазняла богатых мужиков, чтобы затем снять слепки ключей от их квартир?

Тем временем Эльвира достала из потайного местечка заветный флакончик французских духов Miss Dior, доставшийся ей за немалую цену, мазнула им за ушками и в районе груди и снова спрятала. Эти духи были для нее такой же ценностью, как, скажем, для Николая массивный золотой перстень с бриллиантом. Взяв сумочку, похожую на рукава-фонарики ее платья (там, помимо разных женских штучек, лежали коробочки с пластилином и фотоаппарат), она помахала рукой Полыхаеву и зашагала из комнаты. Шаги ее были уверенными и твердыми…

— Не забудь снять отпечатки с торцов ключей, — напомнил Эльвире Николай с непонятно откуда взявшейся хрипотцой в голосе. — И это… — после небольшой паузы добавил он, — удачи тебе!

Не оборачиваясь, Эльвира снова помахала рукой и, спустившись по лестнице, завернула за угол. Полыхаев какое-то время сидел молча, уставив тяжеловатый взор себе под ноги, и пытался разобраться в своих ощущениях. Что же в них преобладало: сомнение или все-таки ревность, невесть откуда взявшаяся? Помучившись, он так и не пришел к окончательному выводу, после чего лег на диван и смежил веки…

Евгений Степанович встретил Эльвиру Бариеву добродушной лучезарной улыбкой и букетом свежих цветов. Он был в накрахмаленной белой рубашке, выглаженных брюках и чисто выбрит. Чего-чего, а умение представать перед женщинами в наилучшем свете и угождать им в нем было заложено едва ли не с рождения.

Перешагнув порог квартиры, Эльвира поинтересовалась:

— А ты действительно достал пластинку Маргарет Уайтинг с песней «Дерево на поляне»?

— Разумеется, достал! — едва ли не возмутился Евгений Степанович. — Неужели ты сомневалась, дорогая Эльвира? Я никогда не обманываю девушек. — И, приглушив голос на полтона, продолжил: — Если бы ты знала, чего мне это стоило… Я говорю не о деньгах, а об услуге, которую должен оказать. Да-с…

Евгений Степанович помог гостье снять плащ и провел ее в комнату. У левой стены находился комод, на котором стоял портативный граммофон, на механизме лежал черный тонкий диск пластинки.

— Вот это и есть та самая пластинка, — торжественно объявил хозяин квартиры, приподняв круглый подбородок.

— Я поняла, — одобрительно улыбнулась Эльвира.

В центре зала размещался стол, уставленный яствами и марочными винами, посредине которого красовалась бутылка насыщенно-золотистого коньяка «Юбилейный» крепостью сорок пять градусов десятилетней выдержки. Не попробовать такой коньяк было бы глупейшей и непростительной ошибкой.

— Может, желаешь коньяка? — предложил Евгений Степанович.

— Не откажусь, — легко согласилась гостья.

Достав из буфета два небольших бокала для коньяка (с широким дном, короткой ножкой и зауженные кверху), хозяин налил в них золотистую жидкость.

Сделав крохотный глоток, девушка произнесла:

— Какая прелесть!

Ее поразил мягкий бархатистый вкус дорогого напитка. То, что коньяк крепостью сорок пять градусов, совсем не чувствовалось. Хотя нет, после второй рюмки крепость все же ощутилась: ноги стали слегка ватными, и неудержимо захотелось петь и танцевать. Евгений Степанович настроение Эльвиры вовремя поймал и завел для начала фокстрот «Рио-Рита» на новеньком «молотовском» патефоне.

Потанцевали славно, как если бы уже не в первый раз. В какой-то момент Евгений Степанович плотно прижался к Эльвире, и она, осознав, что может последовать далее, мило улыбнувшись, слегка отстранилась и стала держаться с партнером на положенном для фокстрота расстоянии.

— А сейчас я поставлю песню, которую обещал, — сказал Евгений Степанович, когда музыка закончилась. Подошел к комоду, поднял с него пластинку, упрятанную в тонкий цветной картон, и произнес: — Признаюсь, я прослушал эту песню дважды, испытал самое настоящее потрясение, но более всего меня поразили слова этой песни, они меня просто вывернули наизнанку.

— Ты знаешь английский? — удивилась Эльвира.

— Да. Готовил себя к службе в дипломатическом корпусе. Хотел повидать различные страны, общаться с людьми других культур, заниматься важными государственными делами… Однако сложилось совсем не так, как я планировал в юношестве. Впрочем, я нисколько не сожалею… Но английский мне пригодился. Когда хорошее настроение, слушаю Бинга Кросби, Кэба Кэллоуэя и Эдди Кантор.

— Евгений, а кто тебе нравится в фокстроте? — поинтересовалась Эльвира.

— Пожалуй что Рэй Нобл и Бен Селвин. Они лучшие! А тебе? — неожиданно спросил Евгений Степанович, внимательно наблюдая за девушкой.

— А мне больше нравятся Этель Уотерс и Грейси Барри, — живо отозвалась Эльвира.

— У такой красивой девушки и должен быть отменный вкус. Я все более очаровываюсь тобой! — добродушно произнес Евгений Степанович, уложив пластинку на механическое устройство.

— Но я не планировала стать дипломатом, мне просто нравится красивая музыка. А ты можешь мне рассказать, о чем поет Маргарет Уайтинг в этой песне?

— Она поет о дереве, что стоит на поляне. А на его стволе вырезано «Я люблю тебя, пока не умру». И она говорит своему возлюбленному, что всегда будет помнить о любви в его глазах в тот самый день, когда он вырезал на этом дереве слова о своей любви к ней.

— Какие красивые слова, — согласилась Эльвира и тотчас продолжила: — Но дальше она поет, что видит знакомый силуэт. Знает, что он целует какую-то другую, и очень бы хотела, чтобы вместо той девушки была она сама у того дерева на поляне, и куда бы ни пошел ее возлюбленный, он будет знать, что она будет любить его, пока не умрет!

— Боже, я просто покорен! — восторженно воскликнул Евгений Степанович. — Ты — само очарование! Подарил же мне Господь такую встречу! — Из рупора граммофона прозвучал высокий голос сопрано. — А теперь давай послушаем эту божественную мелодию.

Когда мелодия закончилась, Эльвира вдруг произнесла:

— Давайте я вас…

— Тебя, — с легким нажимом аккуратно поправил Эльвиру хозяин квартиры и дружественно улыбнулся, словно их связывало нечто большее, чем знакомство в ресторане.

— Давай я тебя сфотографирую!

Предложение прозвучало неожиданно.

— Зачем? — немного напрягся Евгений Степанович.

— Конечно же, на память… — последовал ответ. — Ты такой представительный мужчина… И красивый к тому же. Я напечатаю твой портрет и повешу его в рамке в одной из своих комнат.

— Да? — В его вопросе явно слышались нотки самодовольства.

— Конечно, — твердо ответила Эльвира Бариева и достала фотографический аппарат. — Твой портрет будет висеть между портретами Лоуренса Оливье и Клифтона Уэбба.

— Ничего не имею против!

— Наверняка ты нравишься очень многим женщинам, мне даже лестно, что твой выбор выпал на меня.

— Столь блистательную красоту просто невозможно не заметить.

Эльвира сделала несколько снимков Евгения Степановича в фас и в профиль, после чего они разместились на диване. Хозяин квартиры не стал терять понапрасну драгоценного времени, крепко обнял девушку за плечи, потом притянул к себе и принялся осыпать ее лицо и шею поцелуями, все пуще распаляясь.

— Господи, какой вы все-таки страстный. Наверняка у вас давно не было женщины.

— Не было, — с хрипотцой в голосе отвечал Евгений Степанович, — потому что я всю жизнь ждал такую девушку, как ты.

Эльвира совершила слабую попытку к сопротивлению, чем только подогрела его страсть. Вскоре ладонь Евгения Степановича оказалась под ее платьем и стала поглаживать бедра, грудь, стремилась залезть в трусы. В какой-то момент ему показалось, что девушка ослабела, задышала неровно и глубоко, осталось лишь немного проявить настойчивости… Но неожиданно Эльвира поднялась с дивана и успокаивающим голосом произнесла:

— Только не так быстро. Я еще не готова.

— Мне показалось, как раз наоборот, — прохрипел Евгений Степанович. Поймав Эльвиру за руку, он попытался усадить ее на диван.

— Я хочу кофе. Он есть у тебя?

Не без сожаления отпустив девичье запястье, Евгений Степанович ответил сиповатым голосом:

— Имеется.

— Сделай, пожалуйста.

— Желание женщины для меня — закон, — заявил он и, поднявшись с дивана, потопал на кухню.

Пока хозяин квартиры возился с кофе (молол зерна кофе, стучал по плите туркой, бренчал маленькими ложечками), Эльвира подняла с комода связку ключей, сняла слепки с каждого из них, не позабыв запечатлеть в пластилине их толщину, и снова вернулась на диван.

— Сколько ложек сахара тебе нужно? — выкрикнул из кухни Евгений Степанович.

— Одну ложку, — отозвалась Эльвира.

Когда Евгений Степанович вернулся с двумя чашечками кофе в зал, девушка выглядела совершенно расслабленной. С удовольствием выпив кофе, Эльвира решила для себя: «Пусть произойдет так, как должно быть… Все-таки в этом мужчине есть нечто такое, что ослабляет женскую волю». И когда пустая чашка была отставлена в сторону, Эльвира обхватила шею Евгения Степановича гибкими руками, а он аккуратно, словно опасался поломать хрупкую вещь, навалился на нее всем телом…

Вернулась Эльвира поздним вечером — сытая, удовлетворенная, слегка хмельная. Николай сразу заприметил глубокие перемены в ее настроении. Хмуро глядя мимо Эльвиры, глухо поинтересовался:

— Ну, как все прошло?

— Просто великолепно, — последовал ответ. — Ключи удалось достать без труда. Он даже ничего не заподозрил. Предлагал новое свидание. Конечно же, я согласилась… Ну так… — пожала она плечом, — чтобы он ни о чем не подумал.

— А пили чего? Перегар чувствую.

Она потянулась почти как кошка и уселась на диван, подобрав под себя ноги.

— Армянский коньяк «Юбилейный» десятилетней выдержки.

— И как? Вкусно было? — стараясь погасить в себе нарастающий гнев, поинтересовался Николай.

— Очень легко пьется. Аромат хороший. Только потом ноги ватными стали, — поделилась ощущениями Эльвира.

Посмотрев на довольное лицо сожительницы, Николай едва удержался, чтобы не отвесить ей оплеуху. Расслабил пальцы, сжавшиеся в кулак, глубоко вздохнул и произнес вполне миролюбиво:

— Надеюсь, не сложно было ноги раздвинуть? Чего такого богатого клиента обижать.

— У нас не было ничего! — громко возмутилась Эльвира. — Ты думаешь, почему он второе свидание назначил? Свое хотел заполучить! А потом, что с того? — произнесла она с некоторым вызовом. — Ведь ты сам мне разрешил. Главное ведь — дело!.. Как-то ведь нужно было ключи достать.

Сказанное прозвучало вполне искренне, в какой-то момент Николай Полыхаев даже поверил услышанному. Эльвиру подводили лишь ее глаза, в которых плясали веселые бесенята. Таковыми они и были в первую их близость.

— Толщину ключей не забыла снять? — перевел Николай разговор в иное русло.

— Нет, — последовал ответ.

— И снимки этого своего хахаля сделала?

— Этот хахаль такой же мой, как и твой, — отрезала Эльвира, слегка обидевшись для вида.

— Так сделала или нет? — хмуро переспросил Коля Полыхаев. — Или на второе свидание торопишься?

— Я же, как пришла, сказала тебе: все сделала, — прозвучал исчерпывающий ответ.

— Хорошо, — выдохнул Николай.

«И чего это я на нее взъелся? — подумал он. — Ведь на один же карман играем!»

— Когда вы договорились снова встретиться? — спросил он, уже заметно поостыв.

— В среду вечером в ресторане «Славянский базар», — ответила Эльвира, тоже успокоившись.

— Вот и славно. — Николай Полыхаев даже малость повеселел. — Вот в среду днем и наведаюсь к нему… Как по-твоему, где он может хранить деньги и драгоценности?

— Думаю, что в кабинете. Он же спальня, там еще диван раскладной стоит. На нем он и спит. А в зале — комод, кресла, еще один диван, большой стол… Ну, может, в комоде что стоящее припрятал…

В понедельник Полыхаев отнес слепки тюзовскому глухонемому мастеру Сазонычу. Тот слепки взял, но когда Николай сказал, что придет за ключами завтра (глухонемой мог читать по губам), Сазоныч покачал головой и показал два пальца. Мол, приходи послезавтра.

— Завтра надо, — громко и отчетливо произнес Николай, хотя мог просто прошептать.

Сазоныч отрицательно покачал головой.

— Две цены даю, — опять громко произнес Полыхаев.

На что Сазоныч, оторвав взгляд от губ Николая, уже соглашаясь, покачал головой: это, мол, совсем другое дело…

Фотомастерская, находящаяся на отшибе Кировского района, сделала фотоснимки во вторник. Карточки были весьма качественные, хоть выставляй на витрину и зазывай ими клиентов. Когда вернулся домой, долго рассматривал фотографии (по краям их были симпатичные зубчики), примеривая на себя мысленно новую маску. Затем засел за грим и долго колдовал над своим лицом, сравнивая его с фотокарточками и внося исправления и дополнения. Наконец он закончил и обернулся к Эльвире:

— Как?

Та завороженно посмотрела на Николая. Впрочем, Коли Полыхаева в комнате уже не было. В ней находился не очень молодой мужчина по имени Евгений Степанович…

— Просто поразительно! Как тебе это удается?

— Ничего особенного. Просто беру грим и добавляю на лицо, чего не хватает, — усмехнулся Николай.

— Пройдись, — попросила она.

Николай прошелся из одного конца комнаты в другой.

— Евгений ходит немного вразвалочку. По-хозяйски, что ли, как-то.

То, что Эльвира назвала клиента по имени, слегка покоробило Полыхаева. Он не подал виду и прошелся снова с учетом замечания Эльвиры.

— Ну а теперь? — спросил он.

— Похоже… А теперь скажи что-нибудь, — потребовала сожительница.

— Где у него деньги лежат, ты знаешь?

— Говори чуть медленнее и значимее. Он же все-таки начальник, — заметила Эльвира.

Николай снова прошелся по комнате, произнес пару предложений. Эльвира завороженно застыла.

— Ну как? — спросил Николай.

— Ты просто какой-то волшебник! Ну прямо все по-настоящему, — глядя на подельника, с восхищением произнесла Эльвира. — Твое бывшее театральное руководство самые настоящие глупцы! Как они могли тебя уволить?! Ведь ты же самый настоящий актер!

— Есть немного, — не без гордости ответил Николай.

От Академической слободы до парка «Черное озеро» несколько трамвайных остановок. А Первый дом Горсовета на улице Дзержинского — вот он, рядышком, только в горку подняться.

Около второго подъезда, где проживал клиент, гуляла мама с пятилетней дочкой. Девочка никак не желала возвращаться домой, несмотря на просьбы и увещевания родительницы. Николай дождался, когда они наконец уйдут, выждал еще минуты три и только после этого вошел в подъезд. Поднявшись на третий этаж, нашел нужную квартиру под номером двадцать четыре, достал изготовленные Сазонычем ключи и вставил один из них в замочную скважину. Ключ вошел легко. Провернув замок на два оборота, он слегка потянул за ручку. Дверь не поддалась, держалась на втором замке. Николай, зажав под мышкой прихваченный с собой кожаный портфель с двумя застежками, вставил второй ключ и сделал первый оборот. Когда он проворачивал второй оборот и собирался было войти в квартиру Евгения Степановича, как дверь соседской квартиры приоткрылась и в образовавшийся проем выглянула старушечья голова.

— Это вы? — спросила голова.

— Я, — ответил Николай.

— А то я слышу, дверь кто-то открывает…

— Спасибо за бдительность, — похвалил соседку Николай и, насколько мог (мешал грим), улыбнулся. — А то знаете, как оно бывает. По всему городу сейчас квартирные кражи.

— Пустяки, — последовал ответ.

Соседская дверь, тоненько скрипнув, закрылась. Полыхаев открыл дверь в квартиру заместителя начальника Управления торговли и вошел в прихожую. Сравнительно небольшая, и вряд ли в ней Евгений Степанович мог держать деньги или драгоценности. Затем Николай прошел в зал. Обстановкой он был похож на многие другие залы, гостиные или большие комнаты: полированный стол посередине комнаты, массивный комод под черным лаком; несколько стульев, диван и кресла для отдыха. На полу — огромный, почти во всю площадь комнаты, ковер ручной работы. Полыхаев прошел в кабинет. Поскольку он исполнял еще и функцию спальни, то, кроме двухтумбового письменного стола и кресла, здесь имелся раздвижной диван и бельевой шкаф.

Поначалу Николай сунулся в шкаф, выгребая все наружу. Но ни в белье, ни в углах шкафа никаких ящичков либо свертков с деньгами Полыхаев не обнаружил. «Ничего, это только начало, комнаты большие, деньги в них должны быть, — постарался Николай не поддаваться скверному настроению. — Нужно просто тщательнее искать».

И вот первая находка: в ящиках письменного стола обнаружились несколько пачек денег, перетянутых резинками, и три сберегательные книжки, все на предъявителя, со вкладом по десять тысяч каждая. В тумбах стола ничего заслуживающего внимания не имелось: бумаги, папки с какими-то документами, разное барахло, которое давно было пора выбросить, да, верно, не доходили руки или хозяину было попросту жалко (не иначе с этим хламом были связаны какие-то сентиментальные воспоминания).

Все, что имело ценность, Полыхаев складывал в портфель. Когда прошел в зал и открыл все ящики комода, то, кроме нескольких золотых безделиц вроде небольшого мужского перстенька и золотой броши в виде майского жука, ничего заслуживающего внимания более не обнаружил. Не очень довольный добычей — маловато было для хапуги на такой хлебной должности, — Николай заглянул на кухню, за что потом долго хвалил себя и называл не иначе, как «провидцем» (мысленно, конечно). А дело в том, что в одном из навесных шкафчиков он обнаружил старинный самовар. Не ведерный, конечно, и даже не трехлитровый, а такой, скорее декоративный, вместительностью чуть более одного литра. И когда он вытащил его и открыл крышку, то увидел, что тулово самовара доверху было заполнено драгоценными ювелирными изделиями с камушками разных цветов и оттенков, явно дорогостоящими. Рассматривать содержимое самовара Николай не стал (дома будет и время, и расположение), раскрыл портфель и высыпал в его черную глубину содержимое самовара. После чего, весьма довольный, покинул квартиру. Когда он выходил, соседская дверь снова приоткрылась и выглянула прежняя старушечья голова:

— Уже уходите?

— Ухожу, — кивнул Полыхаев. — Работы по горло! Только на кофеек и вырвался!

— Ну, доброго пути, — пожелала «соседу» бдительная старушка и закрыла дверь.

— Спасибо, — поблагодарил старушку Николай в уже закрывшуюся дверь и стал спускаться по ступеням лестничного пролета.

Когда Николай уже выходил из подъезда, четверо пацанов, собравшись играть в войну, горячо спорили — кому из них быть немцами, а кому — русскими. На вышедшего Николая Полыхаева в образе заместителя начальника Управления торговли продовольственными товарами Евгения Степановича Шурыги пацаны не обратили никакого внимания. На кой он им сдался, когда решался главный вопрос: кто все же будет ненавистным немцем?

Возвращаясь домой в образе большого начальника, да еще с кожаным портфелем на две большие застежки, Николай ловил на себе разные взгляды. Кто-то смотрел на него с откровенным уважением, кто-то с завистью, а кто-то и с ненавистью. Примерно так смотрел сам Коля Полыхаев на щекастого мужичка, купившего у него еще совсем недавно на базаре швейцарские часы. Пока он ехал домой, рассуждал о том, к какой категории граждан ему теперь стоит себя причислять. К той, что влачит нищенское существование, к которой относится бывший гример Коля Полыхаев из коммуналки, или к категории состоятельных граждан вроде этого самого Шурыги и толстощекого деляги Ромашова?

Сложный вопрос, однако. Если судить по паспорту, то он прежний Николай Полыхаев, безработный гример театра, а вот если глянуть на все то добро, что у него сейчас припрятано, то он вполне обеспеченный человек, который может многое себе позволить. Но лучше рассуждать об этом, чем решать дилемму — у кого в этот раз занять трешку до получки.

На столе лежала внушительная горка ювелирных украшений, золотые монеты, три сберегательные книжки (на тридцать тысяч рублей) и несколько пачек денег. Обида на Николая отходила на второй план, пришла уверенность, что будущее сложится наилучшим образом.

— Вот это да-а, — невольно ахнула Эльвира, рассматривая украшения, высыпанные из портфеля на белоснежную скатерть. — Как думаешь, на сколько все это может потянуть?

— Тысяч на сто или, может, даже больше.

— Вот это день! Не думала, что он так богат!

— Так это покуда не деньги. Эти ювелирные украшения, их еще надо умеючи реализовать, — отозвался Полыхаев. — А это дело непростое. — Выждав паузу, добавил: — Даже где-то опасное. Без головы можно остаться… Нужно отыскать надежных людей… С кем-то предстоит поделиться. А это будет примерно третья часть.

— Ну, я думаю, ты обязательно что-нибудь придумаешь? — уважительно глянула на Николая Эльвира.

«Может, хватит по мужикам бегать? — подумала Эльвира. — Такого парня, как Коля Полыхаев, больше никогда не сыскать… На него всегда можно положиться. Не подведет… Лучше и желать не стоит!»

— Не переживай, я знаю, что нужно делать. У меня есть хороший план. Главное мы уже сделали — у нас очень много денег и драгоценностей, а все остальное лишь технические детали.

Наконец осень всецело вступила в свои права. Природа задышала холодом. Кроны стряхнули с веток бордовые и золотые сарафаны, и деревья, оголившись окончательно, стыдливо жались вдоль дорог. На тротуарах и в скверах оставался ковер из опавших листьев, который старательные дворники собирали в большие рыхлые кучи, чтобы учинить над ним расправу, как если бы затаили на него какую-то обиду.

По утрам проявлялся морозец. Тонким стеклом подмерзали лужицы, напоминая крохотные озера. Настроение приправлено щепоткой грусти, при котором хочется безвылазно сидеть дома и читать какую-нибудь интересную книжку, уносясь в выдуманную жизнь и забывая о настоящей.

Денег было достаточно, чтобы достойно проживать лет восемь-десять, практически ни в чем себе не отказывая. А если озаботиться тем, чтобы продать драгоценности, то этот срок увеличится еще лет на двадцать безмятежной легкой жизни. Правда, как реализовывать ювелирку, окончательное решение принято еще не было. Но с парочкой ювелиров, не брезгающих скупкой краденого, Николай был шапочно знаком.

Конечно, можно было бы затаиться лет эдак на семь, а то и на все десять и жить себе, в ус не дуя. А чтобы не навлечь на себя любопытство милиции и не угодить под внимание бдительных соседей, можно было устроиться на какую-нибудь необременительную работу, не требующую ни физических, ни умственных затрат. И уж тем более ночных смен и разного рода авральных и сверхурочных работ…

Но то, что задумал Николай — обеспечить себя и Эльвиру до скончания века, включая небольшой домик на побережье теплого моря, — реализовалось пока лишь отчасти. Бросать начатое, тем более что оно столь благоприятно складывается, было, по крайней мере, неразумно. Поэтому в один из слякотных ноябрьских дней Эльвира, достав из потайного местечка духи Miss Dior, мазнула ими за ушами и чуть повыше груди и, помахав Николаю ручкой, отправилась на очередную «охоту». Решено было вновь использовать удачно опробованный на Евгении Степановиче метод. То есть Эльвира снова должна войти в обеденное время в одну из кабинок ресторана «Славянский базар» (естественно, не в ту, что, будучи богатым мужчиной, посещал обычно заместитель начальника Управления торговли товарищ Шурыга) и сделать вид, что ошиблась. Ну а дальше — как сложится…

Так оно и произошло. Эльвира хозяйским жестом приоткрыла тяжелую портьеру и вошла, после чего, напустив на себя удивление, а затем и разыграв, будто испытывает неловкость, начала смущенно извиняться. Мужчина со жгучими глазами, сидевший за столом, не сводил взора с Эльвиры, а когда она предприняла было попытку выйти — решительно остановил ее.

— Останьтесь, прошу вас, — произнес он очень убедительно, и его темные глаза едва не прожгли девушку насквозь.

— Простите, я ошиблась кабинкой, — вновь принялась за извинения Эльвира, на что мужчина со жгучими глазами изрек:

— Нет, вы не ошиблись. — Он быстро поднялся со стула, вышел из-за стола, отодвинул второй стул, стоявший напротив него, и повел Эльвиру к нему. — Присаживайтесь, прошу вас…

Эльвира Бариева, продолжая искусно выказывать сковавшую ее неловкость, не торопилась принимать приглашение. Ведь мужчины как думают? Если женщина сразу согласилась на его предложение, значит, она из разряда доступных, что не предполагает в дальнейшем чрезмерного уважения и подобающей тактичности.

После более настойчивых уговоров, в которых мужчина со жгучими глазами проявил себя самым изысканным дипломатом, Эльвира наконец присела на предложенный стул.

— Чем вас угостить?

Молодая женщина слегка пожала плечами:

— Я ведь пришла сюда кофе попить.

— Он непременно будет. Тогда я что-то возьму на свое усмотрение, договорились? Ну и вина, конечно! За знакомство.

Эльвира едва заметно кивнула.

— Вот и хорошо. Официант! — раздвинул мужчина портьеру.

Когда подлетел официант, брюнет сделал заказ, потом сел за стол и произнес:

— Позвольте представиться: Казарян Фрунзик Рубенович.

— Эльвира, — представилась в свою очередь девушка и протянула дощечкой узкую ладошку. Фрунзик Рубенович ее почтительно пожал.

Девушка ему положительно нравилась, и Казарян очень хотел провести остаток вечера в ее обществе. Поэтому не забывал подливать крепленого вина в ее глубокую рюмку, полагая, что Эльвира вскоре опьянеет и станет сговорчивее (не ведая, что от нескольких рюмок вина она не потеряет самообладания и даже, напротив, станет куда более осмотрительной). Казарян рассчитывал пригласить Эльвиру к себе, благо что супруга отсутствовала.

Эльвира правильно прочитывала его горящие взгляды, что он бросал на ее грудь и ноги; осознавала, для чего он старается напоить ее, и аккуратно подыгрывала — весело смеялась в ответ на его шутки, выпивала любезно подлитое вино, и когда он пригласил ее к себе домой, она, будто бы пьяненькая, улыбнулась и громко воскликнула:

— А поехали!

Расплатившись с официантом, товарищ Казарян, начальник отдела снабжения республиканского треста, взяв Эльвиру под локоток, вышел из ресторана. Фрунзик Рубенович до того был увлечен новой знакомой, что не заметил, как за ним пристально наблюдает один из сотрудников республиканского треста «Росглавхлеб», некто Семен Проскурняк, также любивший обедать в ресторане «Славянский базар», что расположился на улице Международной.

Трестовская «Победа» терпеливо поджидала у самого входа. Фрунзик Рубенович галантно открыл дверцу Эльвире, помог ей разместиться, после чего сел сам. Машина домчала до дому быстро, благо что было совсем недалеко. Отпустив служебный автомобиль, Фрунзик Рубенович предложил Эльвире взять его под руку и повел ее к своему подъезду. Пока шли, никто им не повстречался (Казарян не то чтобы опасался, что его кто-нибудь заметит с незнакомой девушкой и доложит об этом его жене, — просто не хотелось участвовать в очередном домашнем скандале). Только какая-то старушенция, которой в обед стукнет сто лет, покосилась в сторону идущей пары и тотчас отвела взгляд.

Дома Фрунзик Рубенович первым делом позвонил на работу и сказал, что у него появились неотложные дела и сегодня на службу он более не вернется. После чего достал бутылку коньяку и принес из кухни вазу с фруктами и шоколадными конфетами.

— Эльвира, давайте теперь закрепим наше знакомство? — предложил Фрунзик Казарян, разливая коньяк по рюмкам. — Так положено! Надеюсь, не возражаете?

— Я не против, — улыбнулась Эльвира и взяла рюмку будто бы не очень твердою рукою.

— За знакомство! — поднял свою рюмку Фрунзик Рубенович и опрокинул содержимое. Бдительно проследив за тем, выпьет он коньяк или только пригубит, Эльвира выпила до дна.

— Какой он все-таки крепкий, — поморщилась для вида девушка.

— Совсем нет. Это лучший коньяк! Он выпивается как мед! Давайте еще по одной.

Казарян снова наполнил рюмки.

— А теперь за продолжение нашего знакомства, — предложил он и ожег Эльвиру взглядом. — У нас с вами много общего. Уверен, что у нас впереди долгие годы дружбы!

Выпили.

— Вот, возьмите «Мишку на Севере». — Фрунзик Рубенович протянул Эльвире шоколадную конфету.

— Я так люблю эти конфеты. — Эльвира развернула фантик и, откусив от конфеты кусочек, произнесла: — Как вкусно!

— Тогда возьмите еще и «Мишку косолапого», — взял он с вазы еще одну шоколадную конфету. — Уверен, что эта конфета вам тоже понравится.

— Хочется отказаться, все-таки нужно сохранять фигуру, но у меня просто сил не хватает.

— Фигура? — удивился Казарян. — Вы большая шутница, более стройной фигуры встречать мне не доводилось.

Закусывая шоколадной конфеткой, Эльвира подумала, что сейчас все и произойдет. Посчитав, что девушка пьяна, Фрунзик Рубенович обнял Эльвиру и страстно прижал к себе.

— Ты мне нравишься, — горячо зашептал он, целуя ее сначала в ушко, потом в щеку и шею. — Очень…

— Что со мной, — отозвалась Эльвира, — я ничего не соображаю. Кажется, я сильно пьяна.

— Давайте я вас провожу, вам нужно немного отдохнуть.

— Наверное, вы правы, — согласилась Эльвира. — Что-то я устала.

Казарян повел девушку в спальню. Она не изъявляла никаких признаков неудовольствия. Напротив, охотно пошла за ним и на какую-то довольно плоскую шутку Казаряна ответила поощряющим смехом.

— Вижу, вы совсем ослабели, — произнес Казарян, — давайте я вам помогу раздеться, а потом вы ляжете.

Неспешно он принялся снимать с Эльвиры одежду, а когда на ней осталась только узкая полоска трусиков, предложил:

— Давайте располагайтесь, вам здесь будет удобно.

Эльвира прилегла на кровать и через полузакрытые веки наблюдала за Казаряном, который поспешно принялся стягивать с себя одежду. Раздевшись, он некоторое время смотрел на Эльвиру, наслаждаясь ее красивым телом, после чего аккуратно прилег рядом. Сначала нежно поцеловал ее грудь, потом погладил живот, бедра, натолкнувшись на полоску ткани ниже пупка — снял с нее последнюю преграду и лег на ее прохладное тело.

Неистовство продолжалось с четверть часа. Однако Фрунзик Рубенович успел выложиться полностью. Эльвира поначалу просто позволяла Казаряну любить себя, а потом она обхватила его руками и приняла заданный ритм.

Когда все закончилось, Казарян восхищенно посмотрел на нее, одобрительно цокнул языком:

— А хороша! Уверен, мы не последний раз встречаемся. Полежи пока, я сейчас подойду.

Натянув трусы, он отправился в зал. Когда Казарян вышел из спальни, Эльвира, которая отнюдь не была пьяна, неслышно поднялась с постели и на цыпочках подошла к двери. Через небольшую щель она рассмотрела, как Казарян, почесав волосатую грудь, стал приподнимать стол. Затем он открутил одну из ножек и достал из ее полости небольшой предмет. Некоторое время он его рассматривал, затем посмотрел на свет, довольно хмыкнул и завинтил ножку обратно. Тем временем Эльвира неслышно отошла от двери, села на кровать и стала одеваться. Когда она застегивала лифчик, в спальню вошел Фрунзик Рубенович и торжественно преподнес Эльвире колечко:

— Это тебе, Эльвира. Золотое кольцо с бриллиантом. Оно очень дорогое… В память о нашей незабываемой встрече.

— Спасибо. — Эльвира спокойно приняла подарок и поцеловала Казаряна в щеку. — Но я ни на что не рассчитывала. Как-то само получилось… Чтобы в первый же день знакомства… Даже не знаю, что на меня такое нашло. Подобное на меня совсем не похоже.

— Я знаю.

— Наверное, ты мне очень понравился. Не обещаю, что подобное повторится.

— А вот так не нужно говорить. Если в следующий раз мы не увидимся, так я просто умру от любви к тебе. Обещай, что это не последнее наше свидание.

— Ну, хорошо, обещаю, — едва улыбнулась Эльвира.

— Я сейчас, — сказал Фрунзик Рубенович и направился в туалет.

Когда он скрылся за дверью, Эльвира быстро вытащила из кармана его брюк ключи, из своей сумочки достала коробочки с пластилином и сделала слепки ключей, не позабыв сделать оттиск и их толщины. Когда Казарян вернулся, Эльвира была уже полностью одета, держала в руках фотографический аппарат и быстро сделала несколько снимков.

— Зачем это? — слегка поморщился Фрунзик Рубенович. — Я не фотогеничный. Ты видишь, какой у меня большой нос.

— У тебя очень красивый нос. Прямо орлиный. Ты сказал, что я тебе нравлюсь, — с улыбкой посмотрела Эльвира на Казаряна.

— Да, это так, — подтвердил Фрунзик Рубенович.

— Так вот. Ты мне нравишься тоже. — Эльвира поцеловала его в губы и добавила: — Так почему бы мне не иметь фотографию понравившегося мне мужчины, тем более что я с ним с сегодняшнего дня близко познакомилась, — сделала ударение на слове «близко» Эльвира Бариева и улыбнулась. — И что тут удивительного?

— Пожалуй что ближе некуда, — подтвердил довольный Казарян. — Когда мы снова увидимся? — заинтересованно спросил он.

— А ты всегда обедаешь в «Славянском базаре»? — вопросом на вопрос ответила Эльвира.

— Всегда, — последовал ответ.

— Я зайду на днях, — как бы мимоходом промолвила Эльвира, бросив на Казаряна короткий взгляд.

— Буду ждать, — произнес Фрунзик Рубенович и со значением добавил: — С нетерпением…

Эльвира послала ему воздушный поцелуй и вышла из квартиры. По ступенькам лестничного марша она спускалась с чувством человека, всецело исполнившего непростое, но очень важное задание.

Вернувшись домой, Эльвира застала Николая собирающим пистолет. На столе в два ряда лежали разложенные детали.

— Откуда у тебя пистолет? — спросила девушка, в ее голосе отчетливо прозвучала тревожная нотка.

— Купил по случаю, — ответил Николай, стараясь придать голосу беспечную интонацию. Приладив пружину ударника, продолжил: — А то чувствую себя незащищенным. Патроны тоже достал. Потренировался немного на Волге, где безлюдно, хорошая вещь.

— А у кого купил? — последовал новый вопрос.

— У фронтовика одного, прямо на базаре… Отозвал меня в сторонку и предложил мне ствол. Ну я и не удержался… Купил! Ему для какой-то цели деньги понадобились, а мне пистолет не помешает.

— И ты станешь стрелять в человека? — задала она вопрос, ответ на который Полыхаев себе уже дал.

Николай задумчиво посмотрел на Эльвиру, ее наивность поражала. Усмехнувшись, произнес:

— Если этот человек прижмет меня к стенке, то иного выхода не останется, как пристрелить его.

Больше по поводу пистолета Эльвира Бариева вопросов Николаю не задавала.

Полыхаев собрал пистолет, бережно завернул его во фланельку и положил в ящик стола. Потом посмотрел на Эльвиру и спросил:

— Ну, как все прошло?

— У него имеется тайник. Прямо в зале находится, — не пожелала Эльвира вдаваться в подробности свидания с клиентом. — Так вот: там стоит стол. В ножках стола спрятаны драгоценности, — она показала колечко с бриллиантом, — возможно, что именно такие. Ножки стола отвинчиваются. Внутри ножек имеется пространство, где Казарян хранит свои драгоценности…

— Он тебе кольцо, что ли, подарил? — угрюмо поинтересовался Николай. — И за какие такие подвиги?

Уверенно выдержав строгий взгляд сожителя, Эльвира произнесла:

— Нет, это кольцо лежало на комоде, вот я его и взяла. Он не возражал.

— А про тайник тогда откуда знаешь?

Пожав плечами, пояснила:

— Он мне сам о нем обмолвился. Даже не знаю почему, может, похвастаться захотел. С мужиками такое случается.

— Ты чего-то недоговариваешь… Ладно, не хочу встревать. Слепки с ключей сняла? — задал следующий вопрос Николай.

— Вот, — достала Эльвира из сумочки коробочки с пластилином и положила их перед Полыхаевым.

— А фотографии сделала? — спросил он.

— И фотографии сделала… — Эльвира отдала фотоаппарат и пристально посмотрела в глаза Николаю: — И что ты на это скажешь?

— Молодец, справилась, — буркнул Полыхаев и отвернулся.

Отдав глухонемому Сазонычу слепки на изготовление ключей, а в фотографическую мастерскую пленку на распечатывание фотографий, Николай стал наблюдать за семейством Казарян. Проживала чета на улице Гоголя неподалеку от Лядского сада. Место тихое, спокойное, прохожие встречались нечасто. Большей частью свои: кто-то из жителей домов — домохозяйки или граждане пенсионного возраста (все остальные в садике, школе или на работе) — выйдет в ближайший гастрономический магазин за продуктами или просто подышать свежим воздухом, а то и поразмять старые косточки.

Слежка за Казарянами показала, что утром в половине девятого за Фрунзиком Рубеновичем приезжает «Победа» и отвозит его на работу. А привозит назад уже в седьмом часу. Супруга покидает квартиру не раньше половины одиннадцатого и возвращается когда в районе четырех часов дня, а когда и в три. Так что с одиннадцати до трех квартира оставалась совершенно пустой. Это и было то самое время, чтобы наведаться в квартиру желтого дома на улице Гоголя и выпотрошить тайник.

Оставалось сделать подходящий грим. С его составом Николай мучился несколько дней. Не удавалось скопировать лишь цвет кожи и глаза. Он размешивал краски, экспериментировал, создавал тени, полутона, но все без толку! Дело пошло после того, как Полыхаев в основу грима применил вазелиновые масла. Кожа у Казаряна смуглая, а потому в румяна для смуглой кожи он добавил еще темную краску, получился цвет, который смотрелся более гармонично, а глаза пришлось малость подкрасить и затемнить.

Представ в образе Казаряна, Николай спросил у Эльвиры:

— Ну как я в образе твоего поклонника?

— Слушай, если бы я не знала, что это ты, я бы ни минуты не сомневалась, что вижу перед собой Казаряна, — такими словами отреагировала Эльвира на образ Фрунзика Рубеновича. А когда он прошелся мимо и глянул на нее жгучим взглядом, она даже отшатнулась: — И никакой он для меня не поклонник, я уже тебе говорила. Не нужно донимать меня необоснованной ревностью.

В начале декабря, в середине рабочей недели, в ненастный пасмурный день Николай Полыхаев в образе Фрунзика Рубеновича Казаряна прибыл на улицу Гоголя и стал подходить к историческому зданию, некогда принадлежавшему купцу Чукашеву.

Под ногами хрустел свежевыпавший снежок, дышалось легко, и городской шум здесь практически был неслышим. Николай, никем не замеченный (на всей улице вообще не было ни единого прохожего), вошел в нужный подъезд, поднялся на второй этаж и легко отомкнул замки на двери квартиры Казарянов изготовленными со слепков ключами — у глухонемого Сазоныча действительно были золотые руки. Войдя в квартиру, Николай на всякий случай прислушался — нет ли кого, — после чего прошел в зал. Середину просторного помещения занимал стол, тот самый, про который говорила Эльвира. Николай аккуратно, стараясь не шуметь, поставил его набок и стал отворачивать у него ножки. Последовательно, одну за одной. Вывернув все четыре, он увидел, что ножки стола внутри полые и заполнены почти до самой резьбы ювелирными украшениями, преимущественно золотыми. Имелись украшения и с камушками, явно дорогими, то бишь драгоценными. Рассматривать драгоценности Николай не стал — для этого еще будет время, — просто брал одну ножку за другой и высыпал ее содержимое в свой кожаный портфель. Когда тайник был опустошен, Полыхаев решил осмотреть комод на наличие в нем денег и сберегательных книжек. Следует проверить еще в спальне, почему-то все состоятельные люди любят хранить значительные суммы денег в белье. Когда Полыхаев открыл ящики комода и приступил к их осмотру, то услышал легкий шум. Он не придал этому значения, поскольку нашел в одном из нижних ящиков пачки денег, которые также стал складывать в портфель. Когда Николай начал осматривать верхние ящики комода, то неожиданно услышал мужской голос:

— Марине?

От неожиданности Николай вздрогнул, а потом увидел хозяина квартиры Казаряна, стоявшего в дверном проеме и во все глаза таращившегося на нежданного гостя. Взгляд Фрунзика Рубеновича на сей раз выглядел скорее несказанно удивленным, нежели жгучим. Как будто увидел перед собой нечто поразительное и запредельное, с чем он не должен был никогда столкнуться и чего просто не существует в природе! Далее Фрунзик Казарян — скорее всего, рефлекторно, нежели сознательно — сделал шаг вперед и вошел в зал. Николай машинально, не отдавая себе в происходящем отчета и еще не придя в себя от неожиданного появления хозяина квартиры, выхватил из кармана пистолет и, не целясь, выстрелил. На груди Казаряна, там, где было сердце, мгновенно образовалось темное расплывающееся пятно. Хозяин квартиры упал на спину, неестественно подвернув ноги. Через несколько мгновений ноги сами собой вытянулись в агонии. Немигающие глаза Фрунзика Рубеновича с застывшим удивлением уставились в потолок комнаты. Николай чертыхнулся, сунул пистолет обратно, застегнул портфель на обе застежки и, перешагнув через труп уже теперь бывшего начальника отдела снабжения республиканского треста Главного управления хлебопекарной промышленности «Росглавхлеб» товарища Казаряна, прошел через большую прихожую. Затем, сначала выглянув на лестничную площадку и убедившись, что там никого нет, незамеченным покинул квартиру.

Из подъезда он вышел с видом человека, которому есть куда торопиться. И тут Николаю не повезло. Сделав несколько шагов от дома, он нос к носу столкнулся с горбоносым мужчиной, явно знакомым с настоящим Фрунзиком Казаряном.

— Здравствуйте, Фрунзик Рубенович, — почтительно поздоровался горбоносый мужчина.

Николай Полыхаев кивнул ему в ответ и прибавил шагу, стараясь не смотреть мужчине в лицо. Состоявшейся встречи он не испугался. Чего ему остерегаться, если горбоносый видел не его лицо, а Фрунзика Казаряна? Но между тем внутри появился какой-то пронизывающий холодок, противный, делавший движения неестественными, как будто Николай действительно замерз. Пронизывающее ощущение долго не уходило. Даже когда он вернулся домой и вывалил содержимое портфеля на стол, поразив Эльвиру дорогими ювелирными украшениями, а вернее, их количеством, холодок внутри не рассосался.

Некоторое успокоение пришло после того, как он рассказал ей, что случилось в квартире Казаряна:

— Все проходило гладко, как задумано. Отвернул ножки у стола, что в зале… Все четыре. Они действительно были заполнены драгоценностями. Я их ссыпал в сумку, стал искать в комоде — вдруг там деньги припрятаны. Действительно, в одном из нижних ящиков нашел пачки денег, бросил их в сумку и тут услышал шорох за спиной. Обернулся, а там этот твой Казарян почему-то в рабочее время заявился в квартиру. Застыл у дверей и вот такими круглыми глазами на меня смотрит.

— И что дальше было? — прервала молчание Николая перепуганная Эльвира.

— Даже не знаю, как это произошло. Как-то все очень быстро случилось. Рука сама потянулась к пистолету, и я выстрелил в него.

— Как — выстрелил? — округлила глаза Эльвира.

— А вот так, — скорее огрызнулся, нежели ответил Николай Полыхаев, сразу перестав быть похожим на Фрунзика Казаряна. — Прямо в сердце попал…

— И ты что, убил его? — сморгнула Эльвира.

— Убил, — глухо ответил Николай. — Пару дней на Волге был, пистолет пристреливал. С десяток бутылок на берегу поставил. Так ни в одну из них так и не попал… А тут один выстрел — и прямо в сердце.

Какое-то время Эльвира молчала, бросая на Николая быстрые взгляды. Казалось, она что-то решает, но не может пока определиться с выбором. Паузу нарушил Полыхаев:

— Так что, думаю, на какое-то время нам стоит притихнуть и попытаться сдать кое-что из драгоценностей. Что ты об этом думаешь? — Николай пытливо посмотрел он на Эльвиру.

— Я не знаю, — не сразу ответила девушка. — Ты же у нас главный, тебе и решать.

— Так вот я и решаю: две недели живем спокойно и никуда не высовываемся. А кое-что из цацек я попробую продать на базаре. Кого мы грабанули — вряд ли об этом станут заявлять. Ну а то, что мы взяли у твоего друга Казаряна — пусть покуда полежит. Договорились? — Полыхаев снова пытливо посмотрел на Эльвиру. Но девушка продолжала хранить молчание. — Так? — уже строже повторил Николай.

— Так, — тихо ответила Эльвира, отвернувшись.

— То, что Фрунзик Казарян познакомился в ресторане «Славянский базар» с молодой женщиной, от которой пахло духами «Мисс Диор» — а в этом супруга Казаряна Марине Арсеновна ошибиться никак не могла, — наводит на следующую мысль, — заговорил майор Щелкунов, — а не является ли указанный ресторан для этой женщины некой отправной точкой, с которой она высматривает богатых клиентов, подходящих для ограбления. Согласитесь, только состоятельный мужчина станет занимать для приема пищи отдельную (а возможно, и персональную) кабинку, а человек победнее направится не в ресторан, а в обычную столовую, а то и чайную. Затем она с знакомится с «сазаном», падким на женские прелести, очаровывает его, через какое-то время попадает к нему домой и высматривает места, где могут находиться деньги и ювелирные украшения. В дом Казаряна женщина — а это для нее была несомненная удача — попала в первый же день знакомства. Наверняка такое случалось нечасто. Очевидно, Фрунзику Рубеновичу очень не терпелось свести с ней более тесное знакомство. К его несчастью… — После непродолжительной паузы Щелкунов продолжил: — Оказавшись в доме Казаряна, наводчица определила, где размещается тайник с драгоценностями, — поднаторевшему в данном вопросе человеку сделать это не столь уж и сложно, — после чего рассказала о нем подельнику. А далее, не теряя времени, грабитель опустошил тайник и ушел с большим кушем…

— И еще она как-то умудряется снимать слепки с ключей, — добавила к размышлениям вслух майора Щелкунова свою лепту лейтенант Зинаида Кац. — Наверное, когда мужчина отлучается в туалет.

— Или идет на кухню за вином и закусками, — предположил Виталий Викторович.

— Ну, вам виднее, товарищ майор, — то ли пошутила, то ли съязвила лейтенант Кац. На что «товарищ майор» осуждающе покачал головой и выразительно промолчал.

— Надо будет пройтись по мастерским и разузнать, не заказывал ли кто изготовление ключей со слепков, — отозвался капитан Рожнов.

— Так они тебе и расскажут, — заметил Виталий Викторович с большой иронией в голосе. — Это же пахнет подсудным делом, если ключи изготавливаются для несанкционированного проникновения в жилище. Мастера-ключника к ответственности могут привлечь за пособничество.

— Ну, коли припереть к стенке, так расскажут, — заверил начальника и друга старший оперуполномоченный.

— И как ты это собираешься делать? — усмехнулся майор Щелкунов. — Тебе ведь даже неизвестно, он это или нет?

Разговор происходил в кабинете майора Щелкунова. Как искать грабителя и убийцу гражданина Казаряна, было неясно, к каким оперативно-разыскным и следственным мероприятиям следует приступать, тоже непонятно. Следствие заходило в тупик. Подобная мозговая атака, каковую они проводили в подобных случаях, была отнюдь не лишней. Решили, что надо первым делом искать наводчицу. А она уж приведет к исполнителю. Но как ее искать?

— А что, если попробовать на живца! — предложил Рожнов. — Приоденете меня в настоящий шевиот, пальтецо из драпа выдадите почти что новое, на ноги — опойковые ботиночки с мехом. Еще дадите денег в кожаном лопатнике[11], тыщ так несколько, и я стану каждый божий день обедать в «Славянском базаре» в отдельном кабинете. Один день, другой, третий, и эта мисс Диор обязательно клюнет! А куда ей еще деваться?

— Мысль хорошая, здравая, признаюсь, я сам об этом подумывал. Но в твоем плане есть один момент…

— Это какой же?

— Валя, ты на свое лицо-то посмотри, — скривился в иронической улыбке Виталий Викторович. — Тебя как ни одевай, а все будешь… Рожновым из деревни Рожновка Спасского уезда. Да и слишком многие в городе тебя знают, поскольку личность ты известная, — добавил начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД. — А вот оперуполномоченный старший лейтенант Федор Гапоненко, человек в нашем отделе еще новый, а стало быть, еще не примелькавшийся, подойдет в самый раз! Он хоть и Федя, а внешность у него для богатея более подходящая, — заключил Щелкунов. — Фактурная!

— Пожалуй, ты прав, — легко согласился Валентин.

— А ты что об этом думаешь, Зинаида? — повернулся майор Щелкунов к лейтенанту Кац.

— Я тоже так считаю.

— Вот только у меня имеется такой вопрос, как Федор узнает, что перед ним та самая наводчица. Чего же зазря государственные деньги тратить? — спросил капитан Рожнов.

— Полагаю, он узнает ее по запаху, — посмотрел на капитана Рожнова Виталий Викторович. — От нее ведь пахло именно духами «Мисс Диор», помнишь?

— Так точно, — вспомнил показания Марине Казарян старший оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом. — А может, у Феди и нюха-то как такового нет…

— Вот мы сейчас это и проверим… — изрек майор Щелкунов. — Старшего лейтенанта Гапоненко ко мне!

Федор Игнатьевич Гапоненко был переведен в городское Управление МВД осенью сорок восьмого года. До этого он служил оперуполномоченным в Центральном городском отделении милиции (именно служил, а не отбывал положенные часы), и ни больше ни меньше как его заслугой была поимка банды грабителей и налетчиков, несколько недель подряд наводящих настоящий ужас на граждан, проживающих на центральных улицах города. А это были в своем большинстве служащие ведущих городских и республиканских предприятий, ответственные работники, партийные функционеры, работники культуры, в том числе и заслуженные, словом — настоящая элита города. От начальника отделения милиции, где служил старший лейтенант Федя Гапоненко, вышестоящее начальство едва ли не ежедневно требовало форсировать расследование и избавить, наконец, город от этой банды.

Способ проникновения в квартиры грабители выбрали оригинальный, хотя еще до революции банда домушников в Ростове-папе его уже успешно использовала (покуда жители про этот способ не прознали и сделались осторожными и очень подозрительными). Способ заключался в следующем: один из трех бандитов, самый молодой, начинал жалобно мяукать под дверью выбранной к налету квартиры, а двое других стояли по бокам от входной двери. После нескольких безотрадных и рвущих душу мяуканий — а это у парня очень даже похоже получалось — сердобольная хозяйка или ребенок открывали входную дверь, чтобы пожалеть бедного несчастного котенка: взять в дом или дать ему блюдце молочка, погладить — да просто сказать ласковые слова. Грабители же на сострадание и рассчитывали. Они неожиданно врывались в квартиру, находящиеся в ней хозяева, преимущественно домохозяйки, старики и реже дети, связывались, запирались в туалете или на кухне, после чего из квартиры выносилось все ценное, что можно было продать, и преступники благополучно скрывались. Таким способом были ограблены восемь квартир, включая квартиры второго секретаря городского комитета партии товарища Карима Минибаева, заведующего одним из ведущих отделов Министерства финансов республики Геннадия Скорохватова и заслуженной артистки республики Заримы Низамовой-Залихватской.

Как старший лейтенант Гапоненко додумался посмотреть по карте на места ограблений, и почему к нему пришла такая дельная мысль — точного ответа на расспросы он дать не сумел, сослался на интуицию. Но факт заключался в том, что оперативник Федор Гапоненко взял карту, посмотрел, какие дома и на каких улицах были ограблены, и пришел к выводу, что грабежи происходят по часовой стрелке. То есть преступники, не мудрствуя лукаво и выбирая объекты для грабежа, тоже пользуются картой города и его районов и грабят дома на главных городских улицах один за другим по часовой стрелке. Следующей, судя по расчетам оперуполномоченного Гапоненко, должна была быть ограблена квартира в двухэтажном доме по улице Маяковского, что отстоял от дороги за сквером. Дом имел два подъезда, поэтому засаду оставили в обоих: на чердаке и в подвале засели милиционеры, для того чтобы не дать уйти бандитам, если все-таки они сунутся.

Два дня милиционеры сидели в засаде, вероятно изнывая от безделья и тоски (а может, напротив, радуясь выпавшей на их долю необычной службе). На третий день в первый подъезд дома уверенно вошли трое молодых людей. Поднялись на второй этаж. Один из бандитов, оглядевшись, приблизился к двери и стал протяжно мяукать. Получалось у него очень жалостливо и убедительно. Каждый, кто слышал подобные стенания, полагал, что они принадлежат бездомному котенку, замерзающему на холоде или промокшему под дождем, настоятельно выпрашивающему человеческого участия. Где-то минуты через две дверь приоткрылась и в образовавшийся проем высунулась старушечья голова.

— Это кто у нас тут так жалостно мяучит? — ласково поинтересовалась старушка, оглядывая пол лестничной площадки подслеповатыми глазами. — Куда же ты запропастился, бедненький?

— А мы здесь, бабушка, — произнес тот, что мяукал, и дернул на себя входную дверь квартиры.

Бабушка негромко опасливо ойкнула, едва не вылетев от толчка на лестничную площадку.

— Давай внутрь, бабушка, — распорядился бандит. — Пока мы тебе синяков не наделали.

Парни втолкнули старушку внутрь квартиры и вошли. Но прикрыть за собой дверь им не удалось. Милиционеры, сидевшие в засаде, ворвались следом в квартиру и наставили на них револьверы:

— Стоять, не двигаться. Руки вверх!

Налетчик, вошедший в квартиру первым, попытался бежать: в несколько шагов пересек комнату и устремился к окну, но тут прозвучал выстрел. Раненный в плечо преступник упал на пол и дико завопил, а двое остальных тотчас подняли руки.

— Не стреляйте!

Налетчики безо всякого сопротивления позволили надеть на себя наручники, после чего их отвезли в отделение милиции. Так была обезврежена в городе еще одна банда…

Когда отчет о задержании преступников попал на стол начальника УГРО города подполковника Фризина, тот внимательно прочитал его, немного подумал и, не поленившись, направился в центральное отделение милиции. Там он перекинулся парой слов с начальником отделения и велел вызвать к себе старшего лейтенанта Федора Гапоненко. Когда тот явился и отрапортовал, подполковник Фризин, оглядев его с головы до ног, задал ему один-единственный вопрос:

— Как ты, старлей, додумался до того, чтобы глянуть на карту? Надоумил кто или сам допер?

— Честно? — посмотрел на начальника уголовного розыска оперуполномоченный Гапоненко, не очень-то и представляя, что следует отвечать.

— А то как же? — на полном серьезе произнес подполковник Фризин и посмотрел старшему лейтенанту в глаза.

— Не знаю, что вам и сказать, — не очень твердо ответил оперуполномоченный Федор Гапоненко. — Мне как будто кто-то из-за плеча шепнул. Дескать, делай так-то и так-то. — Он немного помолчал, затем добавил: — Интуиция сработала, наверное.

Абрам Борисович еще какое-то время смотрел на старшего лейтенанта, затем молча поднялся и вышел из кабинета. Его лицо оставалось непроницаемым — совершенно было непонятно, какое решение он принял в отношении Федора Гапоненко. А через два дня пришла бумага о переводе оперуполномоченного центрального городского отделения милиции старшего лейтенанта Ф. И. Гапоненко оперуполномоченным в отдел по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД. В этот же день бумага была принята к исполнению.

Негромко постучав для приличия в дверь, Федор Гапоненко с каким-то неясным предчувствием вошел в кабинет майора Щелкунова, где, кроме самого начальника, присутствовали еще капитан Рожнов и лейтенант Кац. Ощущение представлялось смешанным: то ли ожидать поощрения, то ли какого-либо взыскания. С наградами всегда сложно, а вот с наказаниями попроще. У начальства всегда отыщется причина, за что можно задать подчиненному трепку.

Однако вопреки ожиданию не случилось ни того, ни другого. Но неопределенность присутствовала.

— Я совсем недавно отобедал в нашей столовке, — сообщил вошедшему капитан Рожнов и спросил: — Ну-ка, скажи, чего я ел?

— А я почем знаю? — вскинул в удивлении брови Федор Гапоненко, не ожидая от старшего товарища подобного вопроса и прикидывая в уме, не подвох ли это какой-либо. — Я что, тебя нюхать, что ли, должен?

— Ну, ты попробуй определить. Сыскарь ты или кто? — вполне резонно заметил Рожнов, пытливо глядя прямо в глаза старлею.

Федор Игнатьевич — так иногда полушутя называл его старший товарищ капитан Рожнов — подошел к Валентину Николаевичу, прошелся вокруг него, после чего шумно втянул носом воздух. Потом постоял немного, раздумывая, и ответил:

— Кажись, щами пахнет.

— Верно! А с чего так решил?

— Кислинкой малость потягивает.

— Неплохие, кстати, щи в нашей столовке сегодня давали. Мне даже кусочек мяса попался, — заявил капитан Рожнов, одобрительно хлопнув старшего лейтенанта по плечу.

— А какими духами я… душусь? — поднялась со своего места Зинаида Борисовна и дважды прошла мимо Феди Гапоненко, оставив за собой шлейф приятного запаха.

— Я не понимаю, к чему это вы? — поочередно посмотрел на присутствующих офицеров милиции Гапоненко. — Это вы надо мной так подшучиваете, что ли, или как?

— Так какими духами от меня пахнет? — повторила вопрос лейтенант Кац без малейшего намека на улыбку.

— Не знаю, — с нотками беспомощности в голосе отозвался Федя Гапоненко. — Я не разбираюсь в духах и разных одеколонах. Знаю только, как «Шипр» пахнет. А во всей остальной парфюмерии я ни в зуб ногой!

— А придется разбираться, товарищ старший лейтенант, — вмешался в разговор майор Щелкунов, припустив в голос некоторую суровость, до этого только внимательно слушавший. — Так как пахнет «Шипр»?

— Ну-у… терпкий такой запах… Ладаном еще пахнет, ванилью и еще чем-то, — немного подумав, ответил старший лейтенант.

— Дубовым мхом еще и бергамотом пахнет. От него как раз и тянет терпкий запах, — подсказала Зинаида.

— Наверное, — согласился оперуполномоченный. Чувствовал он себя крайне неловко и терпеливо ожидал, чем закончится этот непонятный спектакль.

— Ну, так какими духами от меня пахнет? — уже в третий раз задала этот вопрос лейтенант Кац.

Старший лейтенант Гапоненко принюхался и ответил:

— Одно могу сказать точно: от вас пахнет не «Шипром».

— Правильно, — согласилась Зинаида Борисовна. — От меня пахнет духами «Красная Москва». Запомни этот запах…

Она еще раз прошлась мимо Феди Гапоненко.

— Запомнил? — спросила она.

— Да, — ответил старший лейтенант.

— Ну, и чем от меня пахнет?

— Духами «Красная Москва», — последовал незамедлительный ответ, никого из присутствующих не устроивший.

— А точнее? — спросил Виталий Викторович.

Старший лейтенант Гапоненко немного подумал.

— Фиалками, кажись, пахнет.

— Верно, — кивнула Зинаида Борисовна удовлетворенно. — А еще гвоздикой, цитрусовыми, жасмином… Гм… — продолжила она. — Не такой уж ты и профан, Федор Игнатьевич…

— Он теплый, — негромко произнес старший лейтенант после небольшой паузы.

— Кто теплый? — поначалу не поняла лейтенант Зинаида Кац.

— Аромат духов «Красная Москва» — теплый, — уверенно произнес Федор Гапоненко.

Зинаида посмотрела на старшего лейтенанта, потом перевела взгляд на майора Щелкунова.

— Мне кажется, товарищ майор, мы сделали правильный выбор, — сказала она.

На следующий день старшего лейтенанта Федора Гапоненко познакомили с духами «Манон». Их аромат сильно отличался от «Красной Москвы», которыми пользовалась каждая вторая советская гражданка. А в больших городах эти духи использовала едва ли не каждая любящая себя женщина. Ну, или почти каждая… Аромат же духов «Манон» был более воздушен и более насыщен легкими, но все же узнаваемыми запахами: в нем присутствовали запахи бергамота, ландыша, гвоздики, жасмина, свежего персика и даже кедра. Аромат духов «Манон» ни с какими другими запахами нельзя было спутать. Он походил на заграничный, хотя старший лейтенант Федор Гапоненко заграничных духов не то чтобы не нюхал и не держал в руках, но и не видал никогда вживую. Тем, что запах духов «Манон» смахивал на заграничный, и объяснялась популярность их среди жен высокопоставленных ответственных работников города и республики.

А вот про то, каким образом в отделе по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД появился на две трети использованный флакончик духов «Мисс Диор», — про то разговор особый. Если описывать всю историю появления этого флакончика, то получится объемный рассказ с элементами детектива, драмы и где-то даже мистики. Да только кому это надо? Вкратце же дело обстояло следующим образом. С просьбой раздобыть флакончик духов «Мисс Диор» майор Щелкунов обратился к своему непосредственному начальнику подполковнику Фризину.

— Очень надо, — заявил Виталий Викторович.

— Для дела или для души? — отозвался подполковник Фризин, остро глянув на майора Щелкунова.

— Больше для дела, — улыбнувшись, ответил Виталий Викторович.

— Жениться бы тебе надо, Виталий, — произнес Абрам Борисович. — Такой парень пропадает!

— Делаю все, что в моих силах, — серьезно ответил майор Щелкунов. — Вот поэтому и обратился. Авось с личной жизнью вышестоящее начальство поможет.

— Ох, что-то ты темнишь, товарищ майор, — покачивая головой, неодобрительно сказал подполковник Фризин. — Попробую что-нибудь придумать, надеюсь, что все твои амуры не скажутся на службе.

— Уверяю, Абрам Борисович, наоборот, даже очень помогут.

Начальник городского уголовного розыска обратился с аналогичной просьбой к начальнику городского Управления МВД. Начальник Управления — к республиканскому милицейскому начальству. Те — к неким ответственным работникам, имена которых у граждан не очень-то и на слуху… Словом, флакончик нужных духов, пусть и на две трети использованный, появился у майора Щелкунова к вечеру описываемого дня.

— Вот тебе духи «Мисс Диор». Не буду тебя обременять рассказом, как он мне достался. Надеюсь, что все усилия не напрасны! — Улыбнувшись, добавил: — Потом доложишь!

— Есть доложить!

Первым делом предложили духи понюхать Феде Гапоненко.

— Ну и как тебе? — спросили его.

— Вкусно пахнут. Хорошие духи, — последовал ответ.

— Это мы и без тебя знаем, что они хорошие, — с легким раздражением сказал майор Щелкунов. — Ты скажи, чем пахнет.

— Мандаринкой и… цветами.

— Запомнил запах?

— Запомнил, — твердо ответил старший лейтенант и для верности понюхал флакончик духов еще раз.

— А теперь, — разложил на своем столе лоскутки бумаги Виталий Викторович, — понюхай-ка каждый из этих клочков бумаги и определи, какими духами он пахнет…

Майор Щелкунов пододвинул старшего лейтенанта Гапоненко к столу и стал внимательно наблюдать за его действиями. Тем временем Федор взял со стола первый клочок и понюхал.

— Ну, что скажешь? — с нетерпением поинтересовался Виталий Викторович.

— Это «Манон», — произнес через пару мгновений Гапоненко и взял следующий клочок.

— Ну? — спросил его майор Щелкунов.

— Это «Шипр», — последовал ответ.

Третий бумажный клочок был надушен «Красной Москвой», что опять-таки точно определил Федор Гапоненко.

Взяв четвертый клочок бумаги и понюхав его, экзаменуемый старшими товарищами Гапоненко, слегка усмехнувшись, твердо произнес:

— Это снова «Шипр».

Чувствовал себя старший лейтенант теперь вполне уверенно.

Майор Щелкунов и лейтенант Кац удовлетворенно переглянулись.

— А вот это «Диор», — понюхав очередную бумажку, изрек старший лейтенант.

— А это? — указал на последний клочок бумаги Виталий Викторовичи, вполне довольный результатом.

— А это снова «Красная Москва», — понюхав, улыбнулся Федя Гапоненко и победно оглядел присутствующих. — Ну что, прошел я испытание, которое вы мне тут устроили?

— Прошел, — заключил майор Щелкунов. И добавил, посерьезнев лицом: — А теперь слушай, что тебе надлежит сделать…

Улица Международная получила свое название лет двадцать назад. А до этого она называлась Поперечно-Вознесенской. На этой улице были еще в начале девятнадцатого века вполне приличные каменные дома, в том числе Никольские номера, которые их хозяин иногда обзывал на европейский манер «Гранд-отелем».

Как водится в лучших городских гостиницах, при Никольских номерах существовал неплохой трактир, носивший броское название «Славянский базар». Готовили здесь вкусно, и в трактир при номерах ходили не только их постояльцы, но и прочая городская публика. Случалось, все столики бывали заняты, и посетителям приходилось выстаивать у дверей трактира, дожидаясь своей очереди.

Когда пошла мода называть известные в городе трактиры ресторациями, трактир при Никольских номерах тоже превратился в ресторан «Славянский базар». Русская, европейская и кавказская кухня привлекали в ресторан городских обывателей во множестве. Наряду с ресторанами «Столица», «Черное озеро», «Яр», «Пале де Кристаль» ресторан «Славянский базар» считался одним из лучших в городе, и его меню печаталось в городских газетах — лучшей рекламы не могло и быть.

В годы революции и Гражданской войны ресторан и гостиница выполняли совсем иные роли: здесь размещались штабы полков и дивизий, революционная городская администрация, прочие гражданские и военные учреждения и различного рода конторы, появляющиеся как грибы после дождя и умирающие, как бабочки-однодневки.

С приходом новой экономической политики все вернулось на круги своя. Никольские номера, которые стали называться просто «Гостиница», вновь стали принимать постояльцев, а ресторан «Славянский базар» зазывал любителей вкусно и сытно поесть, сладко выпить и послушать раздирающие душу романсы. И вновь, как и в былые годы, все столики ресторана оказывались занятыми, случалось, что у дверей ресторана толпились желающие его посетить — нэпманы и состоятельные граждане. В годы, когда НЭП прикончили окончательно, рестораны продолжали существовать на коммерческой основе (город уже не мог без них обходиться), а в 1947-м «Славянский базар» из предпринимательского переродился в государственное учреждение общественного питания. Но хорошо и вкусно кормить и поить здесь не перестали (видно, сказывались традиции). Отдельные кабинки для посетителей, желающих уединиться, никуда не подевались. Сюда-то и направил свои стопы оперуполномоченный отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД старший лейтенант Федор Игнатьевич Гапоненко в облике человека при больших деньгах, наверняка наворованных посредством выполнения своих служебных обязанностей с непременным учетом личных корыстных интересов.

Он был одет в дорогой темно-синий костюм из тонкой шерстяной ткани; рубашку ослепительно-белого цвета с элегантным бордовым галстуком. Прическа с прямым пробором и набриолиненными волосами, зачесанными назад, — ни дать ни взять солидный человек, способный себе многое позволить. Пухлый от денег бумажник — помимо выданных под отчет денег в бухгалтерии Управления их еще, чтобы максимально увеличить количество, собирали всем отделом — буквально оттягивал карман.

Федя вальяжно расположился в кабинке (за нее пришлось заплатить отдельно), засветив пухлый бумажник, заказал себе парной осетринки, паштет из гусиной печенки и сто пятьдесят граммов водки — для начала, разумеется, как он сказал официанту, — и принялся ожидать гостей. Что клюнет в первый же день, он не шибко верил, однако парень он был фартовый: после того как Федор принял пятьдесят граммов водки и с удовольствием взялся за осетрину, портьера кабинки приоткрылась и в нее заглянула женская головка:

— Можно к вам?

Старший лейтенант Гапоненко кивнул.

— Вы не скучаете? — Девушка лет двадцати двух вошла и бесцеремонно стала разглядывать хозяина кабинки.

Федя втянул носом воздух. Пахло «Шипром» и водочным перегаром. Гапоненко слегка поморщился, сдвинул к переносице брови и высокомерным тоном произнес:

— Нет, не скучаю.

Девица надула губки и вышла из кабинки.

С четверть часа Федор Гапоненко наслаждался паштетом и парной осетриной. Вкус был незабываемый. Справедливо подумалось, что вряд ли ему довелось бы когда-нибудь отведать такие блюда, если бы не ответственное служебное задание. Он уже предполагал опрокинуть вторые сто пятьдесят граммов, как тяжелая портьера сдвинулась и в кабинку вошла молодая женщина. На ней было слегка поношенное теплое кашемировое пальто и небольшая меховая шапочка, каким-то чудом держащаяся на ее голове. У висков висели по одной русой кудрявой пряди, которые при всяком движении головы сжимались и разжимались наподобие пружинок.

— Товарищ, — сахарным голоском произнесла она. — Не хотите ли угостить девушку фруктами и мороженым?

Глянув на миловидную мордашку, лейтенант Федор Гапоненко хотел было произнести, что «желает», но, вспомнив, что находится на службе, тотчас раздумал. Принюхавшись и уловив аромат «Красной Москвы», произнес совершенно противоположное тому, о чем думалось, и, надо полагать, весьма обидное для заглянувшей к нему дамы:

— Не хочу, гражданочка. Что вы все ко мне лезете? Не даете кусок осетрины проглотить. А потом, я не намерен сегодня с кем-то делиться. Идите вы… куда-нибудь подальше!

— Хам, чтоб ты поперхнулся своей осетриной! — с огромным презрением глянула на него просительница, и возле ее висков дерзко и зло закачались, то сжимаясь, то разжимаясь, русые пряди-пружинки.

Больше в кабинку никто не заглядывал. Разве только пожилой официант с седыми густыми усами, который начинал еще половым в трактире, вежливо поинтересовался, не соизволит ли товарищ заказать еще что-нибудь.

Когда старший лейтенант Гапоненко покидал ресторан, то первая мысль была прямолинейна и проста, как линия между двумя точками: «Что же такого вкусного заказать на завтра? Уверен, начальство возражать не станет, нужно соответствовать своему положению богача».

— Ты там больно-то не шикуй, — напутствовал Федю Гапоненко майор Щелкунов на следующий день.

На что оперуполномоченный вполне резонно ответил:

— Так шиковать, товарищ майор, никто и не собирался. А вот марку толстосума держать надобно…

На что Виталий Викторович не нашелся что и ответить.

В этот день в кабинку Гапоненко никто не заглянул. Если не считать какой-то девчушки лет семнадцати, которая, отодвинув портьеру и глянув на Федю, ойкнула и тотчас скрылась.

На этот раз Федор Игнатьевич с превеликим удовольствием откушал севрюжку горячего копчения, студень с хреном и жаренных в сметане грибков. Водки выпил всего-то семьдесят пять граммов. За вчерашние сто пятьдесят граммов, когда он — все честь по чести — предоставил ресторанный счет, внушение ему не сделали (посетить ресторан и не выпить там водочки — нонсенс), однако глянули недружелюбно.

В третий день своего посещения «Славянского базара» Федор Гапоненко решил испробовать зернистой икорки, маринованного цыпленка, жаренного целиком; отменную закуску «посошок», а еще заказал соточку водки и стакан какао, которое он пил единственный раз в жизни в гостях у своего дяди еще в бытность ребенком. Тогда ему этот напиток очень понравился.

В это посещение ресторана к нему в кабинку был просто-напросто наплыв девиц. Прямо паломничество какое-то. Девицы были самые разные: блондинки, брюнетки, рыженькие… Молоденькие и не очень. Одной даже явно было крепко за тридцать. И от всех пахло исключительно духами «Красная Москва». Присутствовали среди них и прехорошенькие, какие в иное время и в другом месте, возможно, заинтересовали бы Федора в плане знакомства и дальнейшего приятного времяпрепровождения. Однако у всех у них ощущалась какая-то червоточинка, какой-то необъяснимый изъян, что Федор Гапоненко остро чувствовал своей непорочной натурой. А потом, есть такое понятие, как служебный долг, нарушать который товарищ Гапоненко не стал бы ни за какие награды.

Червоточина чувствовалась и в девушке, что как бы нечаянно открыла портьеру и вошла не в ту кабинку.

— Простите, я, кажется, ошиблась, — потупила она взор, успев, однако, оглядеть костюм Гапоненко и закуски, лежащие на столе, и опер наметанным глазом это заметил…

— Нет, вы не ошиблись, — учуяв запах духов «Мисс Диор», поспешил ответить старший лейтенант. Осталось только подобно опытной ищейке пуститься по следу! «Это, несомненно, та самая. А хороша, бестия! Неудивительно, что мужики на нее клюют», — завертелось у него в голове. — Прошу к нашему шалашу, — добавил добродушно Федор Гапоненко первое, что пришло ему в голову, и широким жестом указал на стол. Получилось как-то кособоко, а ведь он не единожды прокручивал в голове, что и как он будет говорить, когда «таинственный Диор» (так он окрестил разыскиваемую наводчицу) заглянет к нему в кабинку отужинать. А тут малость смешался, и все остроумие как ветром сдуло!

— А я вам не помешаю? — подняла на него взор гостья и застенчиво улыбнулась.

Актриса из барышни оказалась никудышная. Ее закидали бы тухлыми помидорами даже в самом захудалом провинциальном театре, выступи она там. Неужели кто-то способен принять наигранную стеснительность за искренность? Это каким же слепцом нужно быть! Или такая манера рассчитана на толстосумов, у которых вместо глаз одни банкноты?

— Нет, что вы… Наоборот! Украсите, так сказать, общество закоренелого холостяка… — Федор Гапоненко опять не сумел подобрать нужных и правильных слов и лишь спросил: — Что вам заказать? Знаете, я так одинок, мне бы хотелось с кем-нибудь перемолвиться хоть парой слов.

— А разве вы на работе ни с кем не разговариваете?

— Еще как разговариваю! Только и делаю, что распоряжаюсь. Но разве это разговор? Ко мне на прием за две недели вперед записываются. Но на производстве совсем другое дело. Настоящих собеседников там не водится! Все эти дебеты, кредиты… Вся эта бухгалтерия. Устал! Хочется хотя бы на время позабыть обо всех этих товарах, поставках, приобретениях, контроле параметров, транспортных операциях, упаковках готовой продукции… — принялся перечислять он. — Хочется поговорить о самых простых вещах с милой интересной девушкой. Так что вы желаете? Заказывайте!

— Ну, если вы настаиваете…

— Непременно настаиваю!.. Человек! — громко позвал Федор официанта и, когда тот подскочил, указав на девушку, распорядился: — Прими заказ у этой распрекраснейшей дамы.

— С превеликим удовольствием, — привыкший к чудачествам гостей, официант радушно улыбнулся.

Раскрыв меню, девушка уверенно принялась заказывать:

— Принесите мне, пожалуйста, суп-харчо, порцию заливной осетрины, слоеный завиток к черному кофе и для аппетита бокал десертного муската…

Приняв заказ, официант немедленно удалился.

— Будет исполнено.

К этому времени Федор Гапоненко вернул себе выдержку и смотрелся за столом радушным хозяином: острил, осыпал девушку комплиментами, блистал красноречием и делал все возможное, чтобы очаровать нежданную гостью.

Пришел официант, аккуратно разложил заказанные блюда на столе, по правую сторону поставил бокал с мускатом.

— Приятного аппетита, — произнес он и задвинул за собой тяжелую бархатную штору.

— Кстати, меня зовут Эльвира, — с удовольствием принялась за супчик гостья и не без интереса взглянула на своего покровителя: — А вас как зовут-величают?

— Федор.

— Какое хорошее русское имя, — констатировала Эльвира и принялась за заливную осетрину. Было заметно, что она довольно сильно проголодалась, хотя поглощала еду неторопливо, стараясь получать от каждого проглоченного кусочка помимо утоления голода еще и удовольствие.

— Оно греческое, — сдержанно возразил Гапоненко. — Что означает Божий дар, или, если хотите, дарованный Богом!

— Как интересно, — оторвалась на минуту от поглощения пищи девушка. — Получается, что вы дарованы мне Богом.

— Эльвира, в жизни именно так и происходит: поначалу в прохожем мы видим просто чужого, незнакомого нам человека. А когда мы с ним вдруг разговоримся, то бывает, что проникаемся к нему симпатией, а потом через какое-то время он видится нам и вовсе родным человеком.

— Как вы верно это подметили, со мной такое бывало, — согласилась Эльвира, не пожелав вдаваться в подробности.

— Вот мы с вами знакомы всего-то полчаса, можно сказать, что пока не очень близкие люди… А может, лет через десять, когда станем совсем родными, — широко улыбнулся старший лейтенант, — будем с улыбкой вспоминать нашу первую встречу.

— В жизни ничего нельзя исключать, любая случайность может стать определяющей, — согласилась Эльвира, приложив салфетку к губам.

— А вы — татарка? — неожиданно поинтересовался Федор Гапоненко.

— Да. А разве это имеет какое-то значение? — Эльвира подняла на него вопросительный взгляд, слегка пожав плечами.

— Конечно же нет, — с нотками негодования произнес Федор, полностью входя в роль обаятельного вороватого мерзавца. — Красивые девушки национальности не имеют. Желаете еще чего-нибудь отведать?

— Спасибо, я сыта, — допила кофе Эльвира и вопросительно посмотрела на Федора. В ее взгляде опытный человек мог бы прочитать ясный вопрос: «Ну, и что дальше? Что ты можешь мне еще предложить?»

Ожидание всецело оправдалось.

— Эльвира, может, поедем ко мне? — предложил Гапоненко. — У меня имеются патефон и пластинки. Уверяю, душечка, скучно не будет! Там, где Федор, скучно не бывает.

Едва улыбнувшись, Эльвира подумала о чем-то своем. Приняла приглашение Федора не сразу. Порядочные и правильно воспитанные девушки сразу на такие предложения не соглашаются, что будет выглядеть до безумия неприлично, а в ее случае тактически неверно. Именно по этой причине согласие Эльвира изъявила где-то секунд через десять. Перед этим наморщив лобик и якобы раздумывая, принять приглашение нового знакомого или все-таки отвергнуть.

— Ну, хорошо, сейчас самое время, чтобы послушать музыку. А пластинки Руслановой у вас будут?

— И даже не одна! — заверил Федор Гапоненко. — Я ее большой поклонник. Собираю все пластинки Руслановой!

Когда Эльвира согласилась, Федор искренне обрадовался — его добродушное лицо расплылось от широкой улыбки. Оно буквально светилось от нахлынувшего счастья. «Этот деляга уже предвкушает, как будет меня обнимать, целовать и лезть под платье потной ладонью, вспотев от возбуждения», — брезгливо подумала о новом знакомом Эльвира Бариева.

Федор размышлял об ином: сейчас очень важно не опростоволоситься, не спугнуть любительницу заливной осетрины и белого муската неверным поведением или каким-либо необдуманным словом. Эльвира и есть та самая наводчица — в чем старший лейтенант Гапоненко не сомневался ни на минуту, — которую мы разыскиваем. Нужно довести начатое дело до конца. А то, что мошенница уже заглотила брошенную наживку, не вызывает никакого сомнения.

Подозвав официанта, Федор Гапоненко распорядился:

— Вот что, братец, положи мне в корзину пару бутылок коньяка, мяса какого-нибудь вкусного нарезанного, сыра, что получше, салатов разных, хлеба. В общем, так… организуй всего, что сочтешь нужным, чтобы перед девушкой стыдно не было, — кивнул он в сторону притихшей Эльвиры, — а то у меня дома шаром покати! Мышь от голода сдохнет.

Поклонившись, официант подобострастно заверил:

— Сделаем все в лучшем виде!

Еще через несколько минут Федор Гапоненко сжимал в ладони плетеную корзину, до самого верха наполненную снедью и прикрытую белоснежным полотенцем. Вытащив из кармана бумажник, набитый деньгами, он вытащил из него несколько купюр и сунул деньги официанту — в кармашек его рубашки.

— Вот тебе, братец, за труд.

— Благодарствую, — отозвался немолодой официант и, проводив богатого клиента с его дамой до дверей, вернулся к своим обязанностям.

Во все времена, начиная с самых что ни на есть доисторических, то бишь в самодержавные года, у охранных и сыскных отделений и при полицейских учреждениях, не говоря уж о тайной полиции, имелись засекреченные конспиративные квартиры. В них проводилась вербовка осведомителей, происходили встречи с секретными агентами и информаторами, на какой-то короткий срок размещались до нужного времени скрываемые полицией важные свидетели по уголовным и политическим делам. Некоторые из таких квартир были абсолютно неприметны и не отличались от множества подобных. Обставлены они были скромно — только самое необходимое, — поскольку имели предназначение для ограниченного времени пребывания, иногда очень короткого. Лишь некоторые из таких квартир были обставлены с подчеркнутым изяществом и шиком, чтобы поразить воображение гостя, сбить его с толку и напустить туману. Именно в такую квартиру и привел старший лейтенант Федор Гапоненко свою новую знакомую Эльвиру для продолжения знакомства.

Служебная машина пересекла центр города и повернула к старинному трехэтажному дому, украшенному гипсовыми барельефами; остановилась перед подъездом, в котором размещалась конспиративная квартира.

— Егор, подъедешь завтра часикам к десяти, — наказал Гапоненко. — В одиннадцать мне в министерство нужно.

— Буду как штык, Федор Игнатьевич, — весело подыграл Федору сержант милиции.

Распахнув перед Эльвирой дверь подъезда, Гапоненко вошел следом.

Вечер обещал продолжиться на высокой ноте. Открыв дверь, запертую на два замка, он широко распахнул ее и торжественно произнес:

— Прошу вас.

Федор Гапоненко наскоро накрыл стол с коньяком и закусками, оказавшийся не менее богатым, чем в ресторане. Душевно посидели, выпили. Приняв вид крепко захмелевшего человека, старший лейтенант сел на постель и указал на две большие цветастые подушки.

— Видишь их?

— Вижу, — последовал сдержанный ответ Эльвиры, не понимающей покуда, куда именно клонит клиент.

— Подойди потрогай, — предложил он.

— Они чем-то отличаются от других подушек? — недоуменно спросила Эльвира.

— Конечно, отличаются!

— И чем же?

— А ты сама посмотри.

Эльвира подошла и потрогала подушки, набитые резаной бумагой под размер денег.

— Ш-шуршит? — спросил якобы заплетающимся языком старший лейтенант Гапоненко.

— Шуршит, — растерянно подтвердила Эльвира.

— Как ты думаешь, что это такое?

— На вату не похоже.

Неожиданно Федор Игнатьевич громко расхохотался, потом его лицо приняло серьезное выражение и он сообщил:

— Конечно, не похоже, потому что это не вата.

— А что же тогда? — полюбопытствовала Эльвира слегка натянутым голосом.

— В подушке лежат деньги, — сообщил Федор и с заговорщицким видом приложил палец к губам. — Я даже сам не знаю сколько. Раза три пытался посчитать — и всякий раз сбивался… Только ты никому. Молчок!

— Поняла, — в знак согласия кивнула Эльвира и незаметно опустила ему в карман пиджака ключи от квартиры.

Федор краем глаза это заметил, но вида не подал. Правда, про себя он удивился: когда это мошенница успела вытащить у него ключи и снять с них слепки. Очевидно, в то время, когда он всего-то на пару минут отлучился в туалет во время застолья. Впрочем, заключил он для себя, для ловкой умелицы это не проблема. А вот то, что он не углядел, — жирный минус ему самому…

Старший лейтенант, продолжая играть роль подвыпившего властителя, принялся приставать к Эльвире: лез к ней обниматься и даже два раза умудрился поцеловать ее в щечку слюнявыми губами. О продолжении безобидных ласк и перетекании их в интимные Федор не помышлял. Вот если бы над ним дамокловым мечом не висело ответственное задание, напрочь убивавшее всякое вожделение, возможно, он повел бы себя куда более искушенно. Эльвира лениво отбивалась от его домогательств, хихикала, играючи, хлопала его по рукам. Затем вдруг отстранилась, достала из сумочки фотографический аппарат и сделала несколько портретных снимков Федора в фас и профиль.

— А это еще зачем? — рассеянно поинтересовался старший лейтенант милиции. — Уж не для милиции ли? А потом того… Чтобы меня за домогательство и попытку к изнасилованию привлекли? Мне неприятности не нужны! Ты даже не представляешь, какой я пост занимаю!

— О чем ты таком говоришь, милый? — яростно запротестовала Эльвира. — Ты хороший, ты мне понравился, смешной очень. Вот я и решила тебя сфотографировать.

На что Федор Игнатьевич лишь с пьяным видом пожал плечами.

— Ну, если так, конечно. Тогда другое дело.

Потом вдруг Эльвира резко засобиралась домой:

— Мне надо… меня ждут…

— Кто тебя ждет? — попытался преградить ей дорогу Федор Гапоненко, продолжая изображать пьяного приставалу. — Ты замужем, что ли? Если любит, подождет! Чего спешишь-то? Мы еще даже Русланову не послушали.

— Как-нибудь в другой раз. Меня мамочка больная ждет, — последовал взволнованный ответ.

— А-а, мама-а, — протянул старший лейтенант Гапоненко. — Это святое… Когда увидимся-то? Я уезжаю в командировку, через три дня вернусь. Придешь ко мне в следующую субботу?

— Может быть, — не сочла нужным рассусоливать Эльвира и, улыбнувшись на прощание, пошла к выходу.

— Я буду ждать, — нарочито пьяно ответил старший лейтенант Гапоненко. Посчитав свою задачу выполненной, он с превеликим удовольствием закрыл за девушкой дверь, облегченно выдохнул и из прожигающего жизнь деляги стал обыкновенным оперативником. Федор Гапоненко подошел к окну и аккуратно приоткрыл занавеску. Из подъезда скорым шагом вышла Эльвира и, не оборачиваясь, устремилась по тротуару. За ней, держась на почтительном расстоянии, двинулся неприметного вида невысокий мужчина, оперативник, специализировавшийся на слежках, который должен проследить за Эльвирой и выяснить место ее проживания. Будет большой удачей, если наводчица приведет прямиком к лежбищу грабителя и убийцы. Остается только пожелать ему удачи. Очень непростая дамочка!

Эльвира всегда соблюдала определенные правила в своей нынешней деятельности, а их было несколько. Главное из них гласило: после посещения квартиры клиента не следует идти прямиком к дому. Даже если за ней по определению не должно быть никакой слежки. Просто правило такое, которое следует неукоснительно соблюдать. Разумеется, если не желаешь навести уголовный розыск на свою квартиру и оказаться за решеткой.

Вот и сегодня, выйдя из подъезда дома, где проживал этот богатенький Федя, зашивающий деньги в подушки, она двинулась вовсе не по направлению к дому, где они проживали с Полыхаевым, а совершенно в противоположную сторону. Побродив по улицам, она обычно заходила в какую-нибудь подходящую столовую или чайную и выходила из нее через служебный вход.

— Муж за мной следит, — доверительно сообщала она заведующей или рядовой поварихе и совала в ее ладонь десятку. — А мне кое с кем очень нужно встретиться…

Заведующая понимающе кивала, как если бы не однажды оказывалась в схожей ситуации, и указывала, где находится служебный вход, а повариха, взяв червонец, еще и испытывая благодарность, провожала до него Эльвиру. Так произошло и в этот день, только сейчас на ее пути повстречалась пельменная. Оказавшись на противоположной стороне здания, Эльвира дворами дошла до трамвайной остановки, после чего благополучно добралась до дома. Сотрудник наружного наблюдения, не дождавшись выхода фигурантки из пельменной, вошел в нее и, убедившись, что внутри помещения ее нет, чертыхнувшись, вышел из душного помещения. Впереди его ожидал пренеприятнейший разговор с начальством, который вполне мог вылиться в выговор с занесением в личное дело…

Николай с хмурым выражением лица встретил девушку. Как если бы решал какую-то трудную математическую задачу. Однако от точечных наук он был далек, да и задачки не любил решать. Истинная причина заключалась в том, что Полыхаев не терпел те дни, когда Эльвира посещала клиентов. Понимал, что без этой части их деятельности обойтись невозможно, но поделать с собой ничего не мог. Ревность просто сжирала его! И с каждым следующим отсутствием сожительницы она только усиливалась.

Эльвира по его выражению лица догадалась, о чем он думает, и, предупреждая его возможные вопросы, промолвила:

— Клиента зовут Федор. У меня с ним ничего не было, поверь мне! Да он и не настаивал… А потом, был сильно выпивши. — Эльвира немного помолчала, наблюдая за выражением лица Николая, которое после ее последних слов заметно посветлело. — Он ждет меня в следующую субботу, а завтра уезжает в командировку на три дня. Так что самое время тебе наведаться к нему. Да, и еще. — Она выдержала театральную паузу и изрекла не без торжественных ноток в голосе: — Деньги он хранит в постельных подушках. Цветастые такие… Я держала эти подушки в руках, они просто до отказа набиты деньгами! Мнешь их, а хруст от них буквально во всей комнате слышен!

— Так уж слышен? — усомнился Николай.

Полыхаев размяк, выглядел прежним. Именно таковым Эльвира хотела видеть его всегда. Поднявшись, Полыхаев подошел к ней и бережно притянул к себе. Некоторое время они стояли друг против друга, как если бы изучали перемены, произошедшие с ними за последние несколько часов. А потом одновременно, не сказав ни слова, стали стягивать с себя одежду.

Предавались любви долго, неистово и походили на врагов, что сошлись в смертельной бескомпромиссной схватке. Когда же баталия завершилась, они стали напоминать воинов, испустивших дух на поле брани и замолкших навсегда. Так они и уснули, не сказав друг другу ни единого слова.

Сон их оказался на удивление крепким.

На следующий день Николай отнес слепки ключей Сазонычу.

— Завтра утром приду за ключами! — безапелляционно заявил Полыхаев, на что глухонемой мастер едва заметно кивнул.

Фотопленками занялась Эльвира Бариева: на следующий день она отнесла кассеты с пленками на проявку и распечатывание с негативов фотографий в фотоателье (небольшое двухэтажное каменное строение) на улице Краснококшайской, застроенной сплошь частнособственническими домами. Обычно чужие в таких местах появляются редко.

— Завтра будет готово? — поинтересовалась Эльвира. — Очень нужно!

На что получила вполне ожидаемый ответ от фотографа, посмотревшего на заказчицу с некоторым любопытством:

— Ну, если оплатите за скорость… тогда пожалуйста. Таков порядок!

— Оплачу, — легко согласилась Эльвира и открыла кошелек. Протянув мастеру деньги и забрав сдачу, тотчас удалилась.

Когда Эльвира уже вышла из фотоателье, то обратила внимание, что в соседнем подъезде размещалась мастерская по изготовлению ключей и над входом, трепыхая белым крепким полотнищем, висела вывеска «Изготовление ключей». Приблизившись, она глянула в окно: помещение в мастерской небольшое, надо полагать, что с заказами у мастеров негусто.

Получив в назначенный срок ключи и снимки, Николай Полыхаев некоторое время изучал фотографии Федора, подмечая особенности строения черепа Федора, цвет кожи. Его действия больше напоминали творческую работу художника, стоявшего перед холстом, прежде чем нанести на голый холст первый мазок, — а когда в памяти закрепились последние и самые важные штрихи, он взялся за изготовление грима.

Загримировавшись под этого чудаковатого транжиру Федю (что немаловажно, он был одинакового с Николаем роста и всего-то на пару лет младше Николая), можно было отправляться на дело, но вечером Полыхаев был занят в спектакле-комедии «Дон Сезар де Базан». Дело в том, что после того, как ему отказали с приемом на работу в ТЮЗе, он устроился гримером в Народный театр на Гладилова, что в Ягодной слободе. А куда тут деваться? Совсем не работать в Советской стране просто невозможно. Свободное времяпрепровождение вызовет ненужные вопросы у соседей, а среди них наверняка отыщутся люди, которые захотят поделиться своими наблюдениями с милицией. Интерес со стороны уголовного розыска ему ни к чему. А Народный театр спектакли давал редко — конечно, и платили не шибко много, — что Николая вполне устраивало, ведь в деньгах нужды он не испытывал.

Базировался театр во дворце, построенном лет пятьдесят назад по завещанию купца-промышленника Ивана Алафузова. В обиходе случалось, что и в официальных бумагах его именовали «Алафузовским театром». Дворец и вправду походил на театр, поскольку архитектор, его строивший, взял за основу петербургский Александринский театр. Когда-то в Алафузовском театре размещалось училище для рабочих льнопрядильной и полотняной фабрик, некогда принадлежавших самому Ивану Алафузову. Имелись столовая, чайная, обширная библиотека, опять-таки для рабочих, и народный театр — заведение, вместе с библиотекой весьма полезное для самообразования рабочих и служащих льнопрядильной и полотняной фабрик. Во дворце проходили благотворительные мероприятия, силами местных любительских актерских групп ставились спектакли, действовал детский сад для рабочих.

Спектакли в Алафузовском театре ставились и после революции. Конечно же, на революционную и пролетарскую тематику. А чуть позже — и на тему Гражданской войны. Дворец в Ягодной слободе перешел в ведение профсоюза и стал называться Дворцом трудящихся, в первую очередь работающих на алафузовских льнопрядильной и полотняной фабриках, которые стали называться льнокомбинатом имени Ленина. А народный театр получил название «Зареченского рабочего театра».

В Великую Отечественную войну здание Алафузовского дворца превратилось в эвакогоспиталь, принимающий раненых вплоть до конца сорок пятого года. На верхних этажах здания во дворце проживали семьи, эвакуированные из Ленинграда. После окончания войны здание по решению районного начальства сделалось Домом культуры, где, помимо кружков, различных секций и двух оркестров — струнного и духового, — снова стал функционировать Народный театр, время от времени выдающий на-гора редкие, но известные спектакли, в том числе из мировой классики. Сюда-то и устроился гримером на треть ставки Николай Полыхаев.

Ставил спектакль известный в городских театральных кругах заслуженный деятель искусств республики товарищ Лодыго-Добровольский. А чтобы повысить уровень и значимость для города театральной постановки, помимо актеров-любителей к участию в комедийном французском спектакле «Дон Сезар де Базан» привлекли также и профессиональных актеров. Их-то в первую очередь и надлежало гримировать, поскольку главные роли исполняли именно они. Молодую испанскую танцовщицу Маритану играла заслуженная артистка республики сорокадвухлетняя Нинель Азаматовна Ланская-Даветьярова, а благородного дона Сезара де Базана, защитника бедных и угнетенных, — артист Игнат Сидорович Фофанов. Артисты-любители исполняли роли второстепенные и выступали преимущественно в качестве статистов. Спектакль имел большой успех у публики, а первый секретарь Кировского райкома партии товарищ Ильфат Бадрутдинович Бикмаметов, присутствующий на показе спектакля, лично пожал руки ведущим артистам и режиссеру спектакля товарищу Лодыго-Добровольскому.

— Великолепный спектакль, — со значением изрек первый секретарь районного комитета партии, обращаясь к режиссеру, и, сдвинув почти сросшиеся брови, глубокомысленно добавил: — И очень нужный на сегодняшний день. Ведь защита угнетенных и обездоленных — это не только прерогатива дона Сезара де Базана. Это еще и генеральная линия нашей партии! Если как-то сможете, — преуменьшил пафосный накал первый районный секретарь, — то передайте нашим французским товарищам, создателям этой замечательной пьесы, выражение моего уважения и искреннюю благодарность.

— Передам, — заверил его заслуженный деятель искусств республики и посмотрел в сторону.

На третий день в пятницу в личине мерзавца и паскудника Феди (а на самом деле оперуполномоченного отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД старшего лейтенанта Федора Гапоненко) Николай отправился на дело. Добрался до дома без всяких затруднений, квартиру открыл легко и обрадовался шикарной обстановке. С одного взгляда было понятно, что здесь будет чем поживиться. Этот делец Федя и правда купается в деньгах, если сумел обставить квартиру итальянской мебелью, которой нет в продаже не только в казанских мебельных магазинах, но и в московских.

Три цветастые подушки, вышитые вручную, лежали симпатичной горкой на кровати. Николай взял ту, что находилась сверху, пощупал: плотная, крепкая — едва ли не до отказа набита деньгами. Достав из кармана нож, он вспорол одну подушку, и из нее, шурша, бумажным дождем посыпались обрывки газет. Из-за портьеры, закрывающей окна, высунулся молодой мужчина и удивленно поинтересовался:

— Федя, а ты чего здесь делаешь?

За первым обозначился и второй. Вот так влип… Его ждали, это засада! Оба взирали на него изумленно, опустив табельное оружие, что держали в руках. Полыхаев выиграл несколько секунд, которых хватило, чтобы достать пистолет и расстрелять обоих…

После произведенных выстрелов Николай догадался, что у подъезда его может поджидать милиция, и решил уходить через чердак. Вылез через слуховое окно на крышу, протопал двадцать метров по жестяной крыше и спустился по водосточной трубе на противоположной стороне дома. После чего припустил бегом так, как еще никогда не бегал. Мелькали дома, деревья, лишенные листвы, недоуменные лица прохожих… Один раз он даже едва не попал под груженую полуторку, сильно затормозившую, и ее водитель еще долго посылал вслед ему ядреные матерные ругательства, вполне им заслуженные. Домой Федор вернулся с перекошенным лицом и растекшимся гримом (Эльвира сразу поняла, что случилось нечто ужасное). Ворвавшись в дом, Полыхаев рухнул на диван, закрыл глаза и долго не мог отдышаться; отвернувшись в сторону, не пожелал отвечать на расспросы встревоженной Эльвиры. Минут через пятнадцать он пришел в себя, сел на диван. Взяв со спинки стула полотенце, Николай вытер с лица грим и обреченно посмотрел на Эльвиру, стоявшую в ожидании.

— Это была ловушка, — наконец заговорил Николай.

— О чем ты? Что значит ловушка? — ахнула девушка.

— А вот то и значит! — выкрикнул он в сердцах. — В квартире менты устроили засаду, и меня в ней ждали.

— Быть этого не может!

— Я, по-твоему, языком чешу?

— И как ты ушел? — спросила Эльвира после паузы. Тревога стала понемногу отступать. Главное, ее Николаю удалось уйти. А то, что он вернулся пустой… Так главное, что вернулся…

— А очень просто! Завалил обоих из ствола, так и ушел!.. — И уже совсем тихо добавил: — Можно сказать, что мне повезло.

Признавшись, Полыхаев тупо уставился в угол комнаты. Казалось, после выстрела в Казаряна стрелять в людей повторно будет как бы попроще, ведь уже имелся какой-никакой опыт. Ан нет. Не попроще… Даже как будто бы наоборот. А потом, тут другое… Ведь не просто убил какого-то гражданского, а милиционера, за которого спрос будет куда строже! Если, конечно же, поймают…

— Но как они узнали про тебя? — Тревога вернулась вместе с холодком, поселившимся меж лопаток. На лице девушки запечатлелось выражение отчаяния.

Николай угрюмо посмотрел на нее и обронил:

— Этот Федя вовсе и не Федя-простофиля, как ты мне о нем рассказывала. А самый настоящий дубак[12]! Подсадная утка! И как они вышли на наш след, я даже не представляю.

— Почему ты решил? — вскинула брови Эльвира Бариева, уже понимая, что Николай прав. — Может, тебе только показалось?

— О чем ты?! Какой показалось? — выкрикнул Николай. — Потому что в подушках, о которых ты мне рассказывала, находилась резаная бумага, — последовал безапелляционный ответ.

— И что нам теперь делать? — прошелестела губами Эльвира.

Вопрос был задан так тихо, что Николай едва его услышал. Немного подумал и ответил, задержав на ее красивом лице тяжеловатый взгляд:

— А ничего не будем делать. В буквальном смысле этого слова. Дома будем сидеть, радиопостановки слушать да в карты играть. В дурака подкидного. В прошлый раз ты у меня выиграла, вот я хочу отыграться… Можем еще книжки читать. Я, к примеру, Жюль Верна люблю. «Таинственный остров» читала?

Эльвира кивнула.

— Читала.

— Вот видишь, какая ты образованная… Или «Остров сокровищ» Стивенсона… Ну, еще время от времени я буду ходить на работу в свой Народный театр, — продолжил свою тираду Николай. — Должен же я заниматься каким-то делом! А ты — по магазинам. Денег у нас хватает, так что голодными, надеюсь, не останемся. Но и шиковать не станем — дорогими покупками мы привлечем к себе ненужное внимание. У фартовых и блатных то, что мы собираемся сделать, называется «залечь на дно».

— И надолго мы заляжем на дно? — поинтересовалась Эльвира, понимая справедливость слов Николая.

— Не знаю, детка. Поглядим, как масть пойдет… Полагаю, что на полгода. Может, на год.

— Как скажешь, Коля. — Девушка подошла и положила Николаю руки на плечи. После чего крепко поцеловала в губы…

Очередь сидеть в засаде на конспиративной квартире выпала в этот день оперуполномоченным городского Управления МВД лейтенантам Семену Парфенову и Валерию Хавроньину. Они негромко переговаривались между собой и гадали: придет сегодня домушник грабить квартиру или их дежурство, как до них других оперов, пройдет без эксцессов, то есть пустопорожним. Не то чтобы им шибко хотелось, чтобы убийца и грабитель заглянул именно к ним на огонек, просто каждое проводимое мероприятие должно иметь конечный результат. Желательно, чтобы он получился со знаком плюс.

В отличие от Валерия Хавроньина, лейтенант Парфенов уже дважды за свою службу сиживал в засаде. И в отличие от большинства оперативников, считавших, что это наискучнейшее дело, он так не полагал.

Первый раз это произошло два года назад, когда по сведениям, полученным от информатора из уголовной среды, ожидалось нападение на коммерческий продуктовый магазин неподалеку от парка Горького. Таковых в городе открылось немного, зато в них имелись продукты, пользовавшиеся повышенным спросом, каковые можно было приобрести в свободной продаже до войны, а именно: сахар, сливочное маслице, сгущенное молоко в жестяных банках, балычок, икорка черная и красная… В настоящее время такие продуктовые товары имелись только в коммерческих магазинах да на рынке. Война окончилась всего-то год назад, до отмены карточек оставалось еще полтора года, и продукты питания, числившиеся как непайковые, для большинства граждан оставались все еще недоступными из-за чрезмерно высокой стоимости.

В сорок шестом году в Казани произошел всплеск преступности: грабежам подвергались продовольственные склады, базы, магазины. Такие товары, как мука, сахар, крупы, сливочное масло, тушенка, сгущенное молоко, шоколадные конфеты, продавались на базарах и в коммерческих магазинах едва ли не на вес золота, или, во всяком случае, где-то рядышком. Шутка ли сказать: масло сливочное на базаре триста рубликов за килограмм, а то и побольше. Для обычного работяги это вся месячная зарплата без остатка.

В то непростое время, два года назад, Семен Парфенов и еще четверо сотрудников милиции засели с самого утра в подсобном помещении магазина, поскольку грабежи посередь бела дня в городе не были редкостью и ожидать нападения следовало все двадцать четыре часа в сутки. К примеру, пару месяцев назад ограбили трудовую сберегательную кассу на улице Пушкина (и это самый центр города!) во время обеденного перерыва. Грабителей не обнаружили до сих пор, хотя действовали преступники нагло, с вызовом, не посчитали нужным скрыть свои лица под маской… Весь день и весь вечер Парфенов с товарищами просидели в подсобном помещении магазина безвыходно. Ну, разве выходили в туалет по нужде, да и то по очереди. Нападение же на продовольственный магазин свершилось поздней ночью, часов около двух. Преступники приехали аж на зисовской трехтонке, сбили замки и как начали грузиться — их и повязали. Один из четверых налетчиков уж очень не хотел попасться в руки милиционеров (очевидно, натворил столько, что подпадал под расстрельную статью) и стал яростно отстреливаться из револьвера, выпустив в милиционеров все шесть пуль. Пришлось его ликвидировать. Одну из попавших в него трех пуль выпустил Семен Парфенов…

Второй раз Семен Парфенов сидел в засаде в доме частного сектора Ягодной слободы, куда после одной делюги[13] должен был вернуться вор-законник по кличке Янтарный. Его взяли, когда он вошел в дом, выпил стакан водки и собирался ложиться спать. Сопротивления он не оказал… За задержание Янтарного лейтенант Парфенов даже получил грамоту от начальника Управления, которую повесил у себя в комнате милицейского общежития над самым столом и временами на нее посматривал…

Где-то около трех часов дня послышался звук открываемого дверного замка. Потом стали слышны неспешные шаги. Спрятавшиеся за оконной портьерой оперативники затаили дыхание. Тем временем вор вошел в комнату, огляделся и, по всей вероятности, взял подушку. Послышался звук вспарываемой материи. Лейтенант Семен Парфенов слегка раздвинул портьеру и в образовавшуюся щелочку увидел… Федора Гапоненко, вытряхивающего содержимое разрезанной подушки. Тусклый свет позволял увидеть, как на пол, кружась в воздухе, опавшими осенними листьями падают клочки газет.

— Федя, а ты чего здесь делаешь? — вышел из укрытия удивленный Семен, следом за ним шагнул и Валерий Хавроньин. Оба изумленно взирали на своего товарища и не понимали, что происходит.

В ответ Гапоненко вскинул руку и выстрелил. Семен вскрикнул и упал на пол. Потянувшийся было за револьвером Хавроньин выстрелить не успел и получил пулю в середину груди. Падая, Валерий видел, как Гапоненко со злым выражением на лице выбрасывал из подушки резаную бумагу. Через несколько секунд лейтенант Хавроньин потерял сознание.

Свет бритвенным лезвием резанул глаза. Валерий Хавроньин попытался приподняться, но сильная боль где-то ближе к центру груди вернула его в горизонтальное положение, и он опять едва не потерял сознание.

— Ты это куда собрался? — Женщина в белом халате и белой косынке осуждающе посмотрела на лежащего. — У тебя тяжелое ранение в грудь и правое легкое задето.

— Легкое? — со страхом спросил лейтенант Хавроньин.

— Легкое, легкое… — повторила женщина в белом халате. — Так что лежать тебе еще и лежать… — Женщина пропустила вперед себя мужчину средних лет, в котором лейтенант узнал начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством майора Щелкунова. — Вот, — повела женщина головой в сторону Виталия Викторовича, — с тобой поговорить хотят…

Валерий Хавроньин опять попытался приподняться и был остановлен уже майором:

— Лежи!

Лейтенант послушался и уставился на Виталия Викторовича.

— Что там у вас произошло? Ты видел, кто в вас стрелял? — спросил майор Щелкунов.

Хавроньин утвердительно кивнул.

— Да.

— Так… уже хорошо. Узнать преступника сможешь? — задал Виталий Викторович очередной вопрос и получил обескураживающий ответ.

— А что его узнавать-то, — тихо произнес лейтенант Хавроньин. — Это был старший лейтенант Гапоненко…

— Кто?! — ахнул от неожиданности Щелкунов и, как показалось Валерию Хавроньину, даже слегка подпрыгнул на месте.

— Старший лейтенант Федор Гапоненко, — твердо повторил раненый и посмотрел майору прямо в глаза.

Лейтенант Хавроньин не бредил (пребывал в полном сознании), не заговаривался (взгляд осмысленный, прямой), что трудно встретить при других серьезных ранениях или контузиях, — все-таки пуля прострелила ему грудь, а не попала в голову. При ранениях головы с людьми могут происходить непредсказуемые вещи: она забывают прошлое; не помнят, как их зовут; даже если ранение случилось в легкой форме, то они говорят с трудом. Даже если пуля не задела критические отделы головного мозга, то она все равно наносит здоровью колоссальный урон. Ведь крохотный кусок металла, летящий на огромной скорости, передает мозговому центру всю свою кинетическую энергию, после которой интеллект никогда не оправится.

И тут Виталий Викторович вспомнил показания соседа Казаряна, горбоносого свидетеля в полосатой пижаме, похожей на робу каторжанина, утверждавшего, что он видел Фрунзика Казаряна, когда подходил к дому. Казарян попался горбоносому соседу навстречу, когда вышел из подъезда их дома. Сосед, поднявшись на второй этаж, увидел раскрытые двери квартиры Казарянов, а когда он вошел в квартиру, то обнаружил в ней этого самого Фрунзика лежащим мертвым. Показаниям горбоносого свидетеля тогда не поверили. И как могло быть иначе? Ведь такого не могло быть, чтобы примерно в одно и то же время видеть одного и того же человека живым, активно двигающимся — и лежащим бездыханным. Выходит, что зря не поверили…

— А Сема Парфенов, он как? — спросил лейтенант Хавроньин.

Майор Щелкунов промолчал.

— Так как Парфенов? Куда ранен, товарищ майор? — продолжал допытываться Валерий Хавроньин, уже почувствовав неладное.

— Убит Семен, — глухо произнес майор Щелкунов, стараясь не встретиться взглядом с лейтенантом.

— Так что вы сидите? — опять приподнялся на постели лейтенант Хавроньин. — Немедленно арестуйте этого гада Гапоненко! Да если б я мог, я б его своими руками…

Раненый милиционер бессильно опустился на подушки. Значит, Сема мертв. А он жив. А ведь могло получиться и наоборот.

— Он не гад, — заверил раненого лейтенанта Виталий Викторович. — В то время, когда в вас стреляли, оперуполномоченный старший лейтенант Федор Гапоненко находился у меня в кабинете. И, кроме меня, его видели капитан Рожнов и лейтенант Кац. Так что он вне подозрений.

— Тогда… что же все это значит? — с явным раздражением произнес Валерий Хавроньин.

— Мне самому хотелось бы это понять, — с еще большим раздражением промолвил майор Щелкунов и, поворачиваясь, чтобы покинуть больничную палату, раздумчиво добавил: — Ты вот что… поправляйся… Худшее позади. Врачи сказали, что скоро тебя на ноги поставят.

После чего сбросил халат, повесил его на вешалку и вышел из палаты.

Раненный в грудь лейтенант проводил Виталия Викторовича взглядом и, мало чего понимая из его слов, прикрыл глаза. Он не испугался там, на конспиративной квартире, когда в него стреляли и пуля обожгла грудь. Наверное, просто не успел подумать о худшем. И только теперь он осознал, что на месте Семена Парфенова вполне бы мог быть он, Валерка Хавроньин. Лежал бы сейчас он в морге на высоком жестяном столике на колесиках, под головой у него был бы обожженный красный кирпич, и его голое тело прикрывала бы не первой свежести простыня.

Мелкие холодные мурашки побежали по его телу. Валерий постарался забыться сном, и это у него получилось. Сон, как известно, — лечит…

После разговора с раненым лейтенантом майору Щелкунову было над чем поразмышлять.

Первое: преступник заявился на конспиративную квартиру под личиной старшего лейтенанта милиции Федора Гапоненко. А они-то гадали (а ведь можно было догадаться), зачем это наводчица Эльвира снимала опера в образе дельца и спекулянта на фотоаппарат. Да чтобы по фотографиям ее подельник сумел сделать подходящий грим! Можно даже так сформулировать: не просто похожий, а такой, который в точности походил бы на человека, которого они собираются ограбить!

Преступник размышляет весьма здраво — под личиной хозяина можно спокойно войти в его квартиру, пока тот пребывает вне дома. Затем также незамеченным можно выйти после состоявшегося ограбления, опять-таки не привлекая ничьего внимания. Одно дело, когда в подъезд входит (или выходит) проживающий в подъезде твой сосед, к которому нет никаких вопросов (он здесь живет, и его право хоть десять раз на дню выходить и входить в собственную квартиру). И совершенно другая складывается история, когда вдруг возникает чужой. Его появление может приковать внимание жильцов, и чаще всего так и обстоит. Завидев такого человека, невольно задаешься вопросом: «К кому идет этот гражданин и с какой такой целью?»

К тому же ограбление в образе хозяина квартиры может сильно запутать следствие. Что, собственно, вначале и произошло. Надо признать, задумка принимать вид жертвы с помощью грима — нестандартная. Чтобы следствию выдвигать такую версию, следует потыкаться лбом, собрать значительное число доказательств и улик, которые указывали бы на эту самую задумку… И только потом может прийти догадка. Сделать профессиональный грим, который бы изменил облик человека, может только мастер, прошедший специальное обучение. Оно непростое и требует определенных способностей. Такого человека следует искать в театральной среде. Для начала нужно опросить всех гримеров в городе; если не удастся выявить подозреваемого, тогда следует расширить ареал и выискивать гримера по всей республике.

Второе: гример (причем очень хороший) — либо подельник главаря, либо сам главарь является гримером, что, скорее всего, так оно и есть в действительности. Это при налетах на трудовые сберегательные кассы, продуктовые базы и склады нужны люди. А домушники чаще всего действуют в одиночку или небольшими группами. В данном случае — с наводчицей.

После неудачи при ограблении «промышленника» Федора гример наверняка залег на дно. Вместе с этой самой Эльвирой. Теперь они лишний раз из дома и носу не высунут, если, конечно, все еще находятся в городе.

Его следует как-то выманить. Заинтересовать. Чтобы он выбрался из своего логова и выдал себя с головой!

Вечером Виталий Викторович вызвал в свой кабинет капитана Рожнова и следователя Кац.

Стали размышлять, предлагать варианты — и сошлись на том, что все-таки самое разумное, не привлекая к себе особого внимания, это тихо и незаметно провести проверку всех гримеров города, в настоящее время работающих и не так давно уволенных или оставивших работу. Отсеять их по росту и телосложению, то есть слишком высоких и слишком полных во внимание не брать, ведь никакой грим не поможет — и это будет тотчас заметно, если преступник будет на голову выше выбранной им жертвы и в два раза ее толще. Все внимание сосредоточить на тех, кто останется в списке. Выяснить про них все, что лежит на поверхности, и постараться выведать о том, что они хотели бы скрыть. Имеющееся алиби тщательно проверить и, если потребуется, установить за подозреваемым негласное наблюдение…

— А у тех, у кого нет алиби, что с ними будем делать? — поинтересовалась Зинаида. — Отсутствие алиби еще не есть повод к задержанию.

— Но есть повод к серьезному подозрению, — вполне резонно заметил Рожнов.

— Нужно какое-то непростое действие, возможно провокация, — раздумывая, произнес майор Щелкунов. — Чтобы понаблюдать за реакцией тех, у кого не окажется алиби.

— Что за действие-провокация? — с интересом спросил Валентин, глянув на начальника отдела.

— Пока еще не знаю, — честно признался Виталий Викторович. — Хотя нет! — чуть повеселел Щелкунов и даже вскочил со своего места. — Есть одна дельная мысль…

— Тогда будем пока выяснять, у кого на день убийства Фрунзика Казаряна и на время непрошеного визита гримера в конспиративную квартиру не имеется алиби, — заключил капитан Рожнов, присвоив преступнику прозвище Гример.

— Давай, — согласился Виталий Викторович. — А я покуда мыслишку свою додумаю.

Из одиннадцати невысоких и нетолстых городских гримеров алиби не имелось только у троих. Всех троих настоятельно, официальными повестками, врученными лично в руки, пригласили в городское Управление Министерства внутренних дел республики.

Первый — парень лет двадцати трех — двадцати пяти — работал гримером в Театре юного зрителя на улице Островского, где в начале своей карьеры работал Николай Полыхаев. Звали парня Амиром Гильмановым, и он заметно нервничал.

— А зачем нас сюда позвали, вы не знаете, случайно? — приставал он с расспросами то к одному своему коллеге, то к другому. Оба лишь пожимали плечами, думая о чем-то своем. Амир Гильманов на время затихал, однако по прошествии нескольких минут снова задавался прежними вопросами: — Зачем они нас сюда вызвали, не знаете? Они нас в чем-то подозревают, как вы думаете?

Двое его коллег с подчеркнутым равнодушием пожимали плечами и поневоле задавались теми же вопросами. Но в отличие от гримера Театра юного зрителя, выражающего откровенное беспокойство, из угла в угол не метались и приставать друг к другу с неудобными вопросами не собирались. Ведь все равно через несколько минут все разъяснится.

Вторым из приглашенных в Управление МВД был гример Народного театра, что на улице Гладилова, Николай Полыхаев. Поначалу идти он не хотел, и была мысль скрыться из города или немедленно поменять жилье, сняв дом или даже полдома в какой-нибудь из городских слобод. Но, подумав, он пришел к выводу, что этим самым он просто выдаст себя. Тогда искать его начнут уже целенаправленно, и его арест станет лишь делом времени. Можно забиться в какой-нибудь медвежий угол (Сибирь, она большая), и его, возможно, никогда не найдут. Но что это тогда будет за жизнь? Разве о такой он грезил в своих мечтах? Да и не могло на него быть в милиции никаких доказательств, уличающих его в грабежах и убийствах. Ведь его настоящего лица никто не видел: ни когда он «посещал» квартиру Казаряна, ни когда ему устроили засаду у предпринимателя Федора и он был вынужден отстреливаться от милиционеров, спасая свою жизнь. И он, получив повестку, явился в означенное время в городское Управление, надев на лицо маску спокойного, но немного удивленного человека, не чувствующего за собой никакой вины.

Третьим гримером без алиби был мужчина сорока восьми лет с бабочкой на шее (вместо галстука), что подчеркивало его принадлежность к артистическому миру. Звали его Аполлинарием Венедиктовичем Цветковским. И имя, и фамилия его явно указывали на непролетарское происхождение. Скорее всего, папа или дед товарища Аполлинария Цветковского был священнослужителем, поскольку именно они — помимо фамилий по месту служения, названий икон и церковному чину — носили подобные фамилии от названий растений: Гиацинтов, Розанов, Левкоев, Фиалковский, ну и собственно Цветковский. А работал Аполлинарий Венедиктович гримером в Национальном театре драмы и комедии на улице Горького.

Вызвали же всех троих гримеров в городское Управление МВД с целью провести с ними эксперимент-провокацию и проследить за их реакцией, которая могла бы дать пищу для размышлений. Придумал все майор Щелкунов. Не без участия следователя Управления лейтенанта Зинаиды Кац. Задумка Виталия Викторовича сводилась к следующему. Всем троим гримерам, не имеющим на моменты совершения преступлений алиби, поочередно предлагалось пройти очную ставку (или опознание) с горбоносым соседом четы Казарян, который под гримом Фрунзика Рубеновича видел уходящего преступника. Вениамин Демьянович должен был якобы узнать в каждом из гримеров того самого человека, которого он встретил у подъезда своего дома, приняв за Казаряна. А майор Виталий Щелкунов, капитан Валентин Рожнов и лейтенант Зинаида Кац будут наблюдать за их реакцией и поведением с целью определения главного подозреваемого. Ведь преступник видел этого Огольцова, более того, он с ним столкнулся возле подъезда дома. Встретившись с Огольцовым лицом к лицу, настоящий злоумышленник вполне может потерять самообладание и выдать себя. На этом и строился расчет майора Щелкунова…

— А как я его узнаю-то, если он сам на себя не был тогда похож? — задал вполне разумный вопрос товарищ Огольцов.

— А вам и не надо никого узнавать, — терпеливо растолковывал Виталий Викторович горбоносому свидетелю. — Просто скажите: «Это он!» Все! От вас больше ничего не требуется. Можете даже пальцем на него указать… Поняли?

— Кажется, уяснил, — вновь ничего не понял Вениамин Демьянович, но решил больше не переспрашивать и исполнить все так, как предлагал майор.

— Вот и славно, — выдохнул Виталий Викторович и более с этим вопросом к Огольцову не обращался.

Первым, с кем была устроена экспериментальная очная ставка или опознание, был гример Национального театра драмы и комедии товарищ Аполлинарий Венедиктович Цветковский. Его посадили напротив свидетеля Огольцова, и тот после пристального рассматривания сидящего против него человека указал на него пальцем:

— Это он! Я его узнал!

— Кто «он»? — нарочито ласково поинтересовалась Зинаида, незаметно бросая быстрые и пытливые взгляды на Аполлинария Венедиктовича, примечая выражение изменения мимических мышц лица, непроизвольные жесты, тембр голоса.

— Тот мужчина, что тогда, когда убили Казаряна, попался мне навстречу у подъезда.

— Вы в этом уверены? — не очень-то убедительно поинтересовался майор Щелкунов, подыгрывая лейтенанту Кац.

— Абсолютно! — заверил его Вениамин Демьянович. — И хоть он был… загримирован, я все равно узнал его… Знаете ли, говорю без похвальбы, но у меня фотографическая память!

Реакция Аполлинария Венедиктовича проявилась неожиданным образом для всех присутствующих. Гример рассмеялся могучим басом, несколько театрально, но вполне искренне. Возможно, в нем пропадал неплохой актер. А может, он и сам поднабрался комедиантства и лицедейства у тех, кого гримировал и готовил к выходу на сцену…

— Чего это вы так смеетесь? — строго поинтересовалась Зинаида Кац с явным неудовольствием. Скрытно наблюдая за ним, она ожидала от него совершенно иной реакции.

— Так смешно, — продолжая раскатисто смеяться, ответил потомок священнослужителей. — Ха-ха-ха-ха… Благодарю, вы доставили мне несколько веселых минут. Об этом случае я непременно расскажу в театре, пусть там тоже посмеются.

— И в чем вы нашли смешное? — с легким раздражением произнесла Зинаида Кац. — Может, поделитесь с нами?

— Поделюсь, — охотно отозвался Аполлинарий Венедиктович, и смех его резко оборвался. Очевидно, смех гримера все же был наигранным. — Смешное я нахожу в этом вашем… представлении. Смешное и… весьма неловкое для вас. Я этого человека, — он указал на Огольцова кивком, — никогда не видел. И ни у какого подъезда с ним не встречался. Узнал он, видите ли, меня… — с ворчливыми нотками в голосе произнес Цветковский. — С чего бы это? Если бы я загримировался, так черта лысого этот ваш носатый меня бы узнал!

— Попрошу без оскорблений! — вспыхнул свидетель Огольцов и гневно посмотрел на человека с непролетарской фамилией.

— Это отнюдь не оскорбление, — заметил Аполлинарий Венедиктович. — Это заявление!

Вениамин Демьянович открыл было рот, чтобы достойно возразить наглецу с бабочкой, но лейтенант Кац не позволила осуществить намеченное.

— Мы учтем ваши замечания, — стараясь говорить спокойно, промолвила Зинаида и сделала жест рукой в сторону свидетеля Огольцова, чтобы тот замолчал.

— Учтите, учтите… — ворчливо пробормотал Аполлинарий Венедиктович. — Так что, я могу идти? Дела, знаете ли… Или вы по-прежнему будете ублажать меня вашими… представлениями? Так вот, хочу вам заявить: ваша постановка не убедительна. Репетировать надо чаще… Бездарная комедия!

— Вы слишком много говорите. Вы сможете уйти… Но через некоторое время, — ответила лейтенант Кац, разочарованная тем, что гримеру Цветковскому удалось раскусить их эксперимент. — А сейчас вас проводят в соседнюю комнату… Уведите товарища в соседнюю комнату, — сказала она сержанту милиции, находившемуся здесь же.

После того как Цветковского отвели в смежную комнату, позвали второго подозреваемого — гримера ТЮЗа Амира Гильманова.

— Вы узнаете этого человека? — обратилась лейтенант Кац к свидетелю Огольцову.

Вениамин Демьянович понемногу входил в заданную роль. Слегка прищурившись, он на какое-то время уставился на гримера ТЮЗа, после чего протянул в его сторону крючковатый палец и безапелляционно заявил:

— Вот он! Наконец-то я его увидел! Я все про тебя знаю! — Погрозив пальцем, добавил уже от себя: — Теперь ты не отвертишься от правосудия! Ну что, гад, попался?!

— Кто гад? Я?! — ошарашенно вскочил со стула Амир Камильевич. — Что тут вообще происходит?! Объяснит мне кто-нибудь? Я понятия не имею, о чем говорит этот крючконосый! Я впервые его вижу!

— Попрошу меня не оскорблять! — протестующе вскричал Вениамин Демьянович и, повернувшись в сторону Виталия Викторовича, категорично произнес: — Это точно он! По нему тюрьма плачет! Его я видел выходящим из подъезда, где мы с Казарянами проживаем. Попался, убийца! — потряс кулаком Вениамин Демьянович, испепеляя ненавистным взором гримера ТЮЗа.

— Кто убийца? Я убийца?! Ах ты, сволочь носатая! — бросился Амир Гильманов на свидетеля Огольцова. — Сейчас я покажу тебе, кто убийца! И за гада ты сейчас у меня сполна ответишь, и за убийцу…

— Сидеть! — рявкнул майор Щелкунов, так что у гримера ТЮЗа, только что собиравшегося придушить Огольцова, тотчас ослабли руки.

— Значит, вы уверяете, что видели этого гражданина возле подъезда желтого трехэтажного дома по улице Гоголя недалеко от Лядского сада? — продолжил эксперимент-провокацию майор Щелкунов, вглядываясь в лицо тюзовского гримера.

— Да, уверяю, — кивком подтвердил сказанное свидетель Огольцов. — Только он был загримирован под моего соседа Казаряна, который лежал в это время в своей квартире убитый, — неприязненно глянул Вениамин Демьянович на Амира Гильманова. — Так что, выходит, этот… гражданин загримировался под Фрунзика Рубеновича, пришел к нему в квартиру, убил его, ограбил и, уже выйдя из дома, столкнулся прямо со мной, — заключил свидетель Огольцов.

— Никаких выводов и заключений вам, Вениамин Демьянович, делать не нужно, — строго произнес майор Щелкунов, на что горбоносый свидетель с виноватым видом кивнул.

— Что он мелет, это носатый? Он что, белены объелся? — возмутился гример Гильманов, приподнимаясь со своего места.

— Сидеть, я сказал! — снова прикрикнул майор Щелкунов. — А как вы его узнали, товарищ свидетель?

— По глазам узнал, а как же иначе-то? Ну и вообще по фигуре, — ответил Вениамин Демьянович, не сводя мстительного взора с гримера. — А потом, интуиция еще. Злой он!

— Понятно.

— Так что вы на это скажете, гражданин Гильманов? — повернулся к подозреваемому майор Щелкунов.

— А врет он все, — зло посмотрел на горбоносого свидетеля Амир Гильманов. — Не мог он меня около того дома видеть. Потому что не был я там никогда. И его самого я вижу первый раз в жизни.

— То есть вы утверждаете, что никогда не были возле того дома и гражданина, что сидит напротив вас, вы никогда не видели? — задал уточняющие вопросы майор Щелкунов.

— Утверждаю, — твердо и безапелляционно произнес Амир Камильевич и, уперев взор в угол комнаты, добавил: — И видеть не хочу!

— Хорошо, — что-то черкнул у себя в памятной книжке Виталий Викторович. — Возможно, свидетель ошибся…

— Значит, я могу идти? — с надеждой спросил Амир Гильманов. На что получил исчерпывающий ответ:

— Пока что нет… Сержант, проводите Гильманова в соседнюю комнату.

Последним был приведен к очной ставке Николай Полыхаев, с недавнего времени гример Народного театра. Внешне он выглядел спокойным, даже казался равнодушным, на все вопросы отвечал коротко и по существу. От остальных подозреваемых его отличало лишь то, что он не смотрел в глаза свидетелю (может, опасался, что тот его узнает?). Это сразу приметили и капитан Рожнов, и лейтенант Кац, и майор Щелкунов. Когда завершился эксперимент, они остались втроем, чтобы обменяться мнениями, двое — Зинаида Борисовна и Виталий Викторович — склонились к тому, что из всех трех гримеров, участвующих в инсценировке, наиболее подозрительным является как раз Николай Полыхаев.

— Ну, вот сами рассудите, — начала разговор Зинаида Борисовна, — гример с бабочкой, что смеялся, нам неинтересен. Вряд ли преступник при опознании станет так себя вести. Разве настоящий грабитель и убийца показал бы нам, что он нас раскусил? И что опознание преступника свидетелем, видевшим его, есть полная несуразица и обычная постановка? Напротив, он бы вида не показал, что является участником спектакля, и отвечал бы на наши вопросы точно, коротко и по существу. Как Николай Полыхаев, к примеру. Да и возраст у этого Цветковского совсем не тот…

— Ну, возраст тут абсолютно ни при чем, — решительно возразил Виталий Викторович, — загримировать можно старого под молодого, и наоборот.

— А вот как раз и при чем, — не согласилась со своим начальником отдела лейтенант Кац. — Пожилого человека всегда видно: по походке, жестам, разговору. Конечно, его можно загримировать под молодого, но все же возраст как-нибудь да себя выдаст… Да и не тянет этот Цветковский на грабителя и убийцу. По нему видно: он весь в искусстве. Для таких деньги на первом месте не стоят…

— Может быть, ты и права, — в задумчивости промолвил Виталий Викторович. И тут же заметил: — Однако Фрунзик Казарян тоже молоденьким не был… — Майор Щелкунов немного помолчал. Своего мнения он высказывать не торопился. Хотел послушать сначала соображения подчиненных. — Ты конкретно кого-то подозреваешь?

— Этого, из Народного театра, — твердо ответила Зинаида, ни секунды не раздумывая.

— Николая Полыхаева, — напомнил майор Щелкунов следователю Кац имя и фамилию гримера.

— Да, его.

— Почему?

Вопрос был задан не столько ради интереса, сколько из-за желания услышать аргументацию.

— Вы заметили, товарищ майор, что он все время старался не смотреть в глаза свидетелю? Почему? — Лейтенант Кац посмотрела сначала на капитана Рожнова, затем на Виталия Викторовича. — А потому, что он боялся, что тот его действительно опознает.

Ответ Зинаиды полностью удовлетворил майора Щелкунова. Более того, он согласился с ней, сказав:

— Соглашусь с твоими выводами.

— А почему вы не берете во внимание того, кто более всех нервничал и психовал? — спросил Валя Рожнов. — По-моему, и Гильманов, и Полыхаев — оба подозрительны. Если бы я был преступником и меня стал бы обличать какой-то непонятный свидетель, да еще голословно, я бы также возмутился и желал бы заехать этому товарищу в ухо.

— Я думаю, преступник не стал бы так нервничать, — произнесла Зинаида Кац. — Напротив, он постарался бы сделать все, чтобы скрыть свою нервозность. Ну, как этот Полыхаев…

— Согласен с Зинаидой, — констатировал майор Щелкунов. — Считаю, что своим поведением — а он никак не хотел встречаться взглядом со свидетелем, опасаясь, что тот его узнает, — Полыхаев выдал себя с головой. Так, Валентин? — глянул на старшего оперуполномоченного Виталий Викторович.

Капитан Рожнов немного помолчал, после чего уже без малейших ноток сомнений в голосе подтвердил:

— Пожалуй, что так оно и есть.

— Тогда к этому Полыхаеву нам следует присмотреться попристальнее. Нужно запросить санкцию на обыск в его квартире.

Санкцию на обыск получить удалось не сразу. Прокуратура, как и суд, организация консервативная, а потому требовала более серьезные основания для обыска квартиры гримера Народного театра Николая Полыхаева. Но когда Щелкунов сообщил, что на колхозном рынке один из родственников Фрунзика Казаряна узнал принадлежавшую его жене брошь, которую продавал молодой мужчина, по описанию походивший на Николая Полыхаева, прокурор дал свое разрешение.

На квартиру Полыхаева приехали уже вечером, когда совсем стемнело. Майор Щелкунов рассчитывал встретить там Эльвиру и арестовать ее, если бы обыск дал положительный результат. Очевидно, Полыхаев предвидел предстоящий обыск, а потому решил подстраховаться — отправил ее из квартиры в какое-нибудь безопасное место во избежание возможного ареста.

Результат обыска превзошел все ожидания.

Начали с того, что в бельевом ящике под сиденьем дивана обнаружили кожаный портфель с двумя застежками, едва ли не доверху набитый ювелирными украшениями преимущественно из золота. Некоторые изделия были украшены драгоценными каменьями, что увеличивало их стоимость. Когда изделия высыпали на стол, чтобы посмотрели понятые, пожилая женщина, что была вместе с мужем привлечена в качестве понятой, даже схватилась обеими руками за сердце — так ей стало скверно от роскошества.

Деньги, как это часто случается, лежали в бельевом шкафу. Николай Полыхаев с Эльвирой Бариевой пошли по проторенному мошенниками и спекулянтами пути и не придумали ничего лучшего, как припрятать деньги на полках среди постельного белья. Купюры, стянутые резинками в пачки, аккуратными рядами лежали под простынями и пододеяльниками. А еще деньги были спрятаны в двух наволочках. Когда все найденные банкноты выложили на стол для счета и обозрения понятыми, мужик-понятой невольно присвистнул.

Результат обыска разрешил все сомнения сотрудников отдела по борьбе с бандитизмом — в том числе и капитана Валентина Рожнова, — что Гример — это не кто иной, как Николай Полыхаев. Оставалось еще одно следственное действие: чтобы Марине Казарян признала похищенные из тайника украшения.

Когда ее пригласили в отдел по борьбе с бандитизмом (за ней лично съездил капитан Рожнов) и показали изъятые при обыске украшения, она указала лишь на некоторые из них, аккуратно отложив в сторону.

— Вы повнимательнее гляньте, — попросил майор Щелкунов, уже понимая, что Фрунзик Казарян являлся не единственной жертвой Полыхаева и Эльвиры. Имелись и другие, о которых покуда ничего не известно. Возможно, что жертвы домушника просто не подавали в милицию заявления об ограблении.

— Да уж куда внимательнее, — с горечью в голосе отозвалась Марине Арсеновна, понимая, что украшения эти еще долго не вернутся к ней. Если вообще вернутся… — Свои украшения я уж как-нибудь сумею отличить от чужих. А это, — указала она на кучку ювелирных изделий, лежащих отдельно, — не наши…

Оставалось отыскать остальных потерпевших. И все же главное доказано: Николай Полыхаев и есть тот самый гример-преступник.

Гримеров, не причастных к ограблениям, тотчас отпустили. Амир Гильманов воспринял освобождение спокойно. За прошедшие сутки он о многом успел подумать. Оставалось ощущение, что на душе у парня имелось нечто такое, о чем он не хотел бы вспоминать. Часы, проведенные в неволе, не прошли для него впустую.

С товарищем Цветковским дела обстояли несколько сложнее: он категорически отказывался покидать камеру и требовал причитающихся извинений. Майор Щелкунов извиняться перед подозреваемыми не любил, практиковал их крайне редко, а здесь и вовсе отказался наотрез, восприняв желание подозреваемого как некое своенравие, поэтому перед Аполлинарием Венедиктовичем пришлось извиняться самому начальнику уголовного розыска подполковнику Фризину.

— Ладно, от меня не убудет, нагрешили, значит, нужно нести ответственность. В этом деле я тоже где-то виноват, — резюмировал Абрам Борисович.

Первый допрос Николая Полыхаева состоялся на следующий день после обыска в его квартире. На дознании Полыхаев по большей части отмалчивался и признательных показаний давать не пожелал, полагая, что, кроме косвенных доказательств, у следствия против него ничего не имеется. Виталий Викторович тоже никуда не торопился и поступал согласно своей методике, выработанной за годы работы в уголовном розыске, старался подточить волю преступника к сопротивлению: задавал многочисленные вопросы, ловил на неточностях в показаниях, затем, пригласив капитана Рожнова, устроил перекрестный допрос. Арестованный Полыхаев изворачивался, вертелся как уж на сковородке и желал только одного — прекращения допроса.

На втором допросе арестованного Полыхаева майор Щелкунов не стал ходить вокруг да около, посчитав, что пришло время произвести «залп со всех стволов»: дал всю выкладку по найденным на его квартире ювелирным изделиям, которые признала Марине Казарян.

— Похищенные у четы Казарян ювелирные украшения были при обыске найдены в вашей квартире. Их опознала жена убитого вами Фрунзика Рубеновича Казаряна. Все оформлено по описи, как и полагается. Так что это неопровержимые доказательства, что ограбление Казаряна и его убийство в собственной квартире на улице Гоголя — твоих рук дело, — безапелляционно заявил майор Щелкунов. — Для суда этих доказательств вполне хватит и без твоих признательных показаний. И коли ты того желаешь, так получишь по полной мере без всякого снисхождения, — добавил не без злорадной нотки в голосе Виталий Викторович. — Просто чистосердечное признание может скостить тебе срок на годик-другой. Подумай, прежде чем идти в отказ.

Доказательства и правда были железобетонными, и Полыхаев это, конечно же, понимал. Но так просто сдаться и предстать перед правосудием он не желал. Следовало придумать нечто такое, что смогло бы обелить его хотя бы отчасти, а поднять руки — это дело последнее! К тому же ему никто не предъявлял обвинений в кражах квартир толстощекого Ромашова и этого заместителя начальника Управления торговли продовольственными товарами Министерства торговли республики Евгения Степановича. Скорее всего, милиционеры об этих кражах даже не подозревают, поскольку ни тот, ни другой претендатель[14], как говорят в уголовном мире, наверняка никаких заявлений в милицию не подал. А если даже и подал — с ним эти два квартирных ограбления никак не связать. Потому как свидетелей, что он, Николай Полыхаев, был хотя бы поблизости от домов, в которых находились ограбленные квартиры, — не существует.

Для того чтобы привязать его к инциденту, случившемуся во время засады в квартире Федора, тоже нужны улики и веские доказательства. А что у милиционеров есть? То, что в оперативников стрелял барыга и спекулянт Федя? Вот пусть они его и разыскивают! А если этот Федя — подставной и является их человеком из милиции, то пусть ищут человека, загримированного под Федю. Ведь совсем не однозначно, что человек в гриме — это он, Николай Полыхаев…

— Я признаю, что ограбление квартиры Казарянов совершил я. Но что побудило меня это сделать? — наконец поднял голову Полыхаев и посмотрел прямо в глаза майора Щелкунова. — Социальная несправедливость! Почему такие вот Казаряны жируют, ни в чем себе не отказывают, ходят каждый день в рестораны и жрут балыки, паштеты и лососевую икру, а основная масса народа, наших простых трудящихся, — повысил Николай голос, — едва сводят концы с концами? Где тут правда? Где здесь справедливость? На чьи средства жирует этот Казарян? Что вы можете на это ответить? Куда смотрят органы? Почему не интересуются источниками доходов таких вот Казарянов?! А их ведь много! Что, молчите? — Полыхаев негодующе посмотрел на Виталия Щелкунова, как будто это он покрывал Казаряна и собирался выгораживать его. — Тогда я вам отвечу: Казаряны жируют на деньги, наворованные у народа! Если продать все ювелирные украшения, что хранились в ножках его стола, можно половину города скупить! — Тон у Полыхаева стал обличительным, он явно негодовал, что у него хорошо получалось. — Разве их можно приобрести на честно заработанные деньги? Конечно же нет! А у него еще были и живые деньги. Несколько десятков тысяч! Где он их заработал? А может, просто украл у государства? Чтобы купить все эти драгоценности, нужно копить на них лет сто, при этом самому не есть и не пить! Разве это не говорит о том, что он вор махровый? Это он настоящий грабитель, а не я. Я лишь отнимал наворованное и тем самым восстанавливал попранную социальную справедливость. В сравнении с ним я всего лишь жалкий дилетант, которому лишь слегка подфартило.

Когда Николай Полыхаев закончил свою «блистательную обличительную речь», Виталий Викторович даже собирался похлопать в ладоши, как это он сделал бы после просмотра понравившегося спектакля, хотя в театрах он не бывал. Но хлопать и кричать «браво» и «бис» майор Щелкунов не стал. Вместо этого он задал вопрос:

— А деньги вы, конечно, собирались раздать бедным и обделенным? Детским домам помочь. Больницам…

— Ну конечно, — последовал ответ.

— Просто не успели этого сделать, верно? — не без язвочки в голосе промолвил майор Щелкунов, пристально следя за мимикой допрашиваемого.

— Совершенно так! Поймите меня правильно, зачем мне такая большая сумма? Я ее за несколько жизней бы не растратил! — согласился Николай Полыхаев, будто бы не заметил высказанной иронии. И благодарно добавил: — Как здорово, что вы меня так хорошо понимаете.

— А хозяина квартиры вы тоже ради справедливости застрелили? — уже без всякой иронии спросил Виталий Викторович.

— Я очень сожалею об этом, так это ведь вышло совершенно случайно, — по-простому, как своему, ответил Николай Полыхаев и доверительно посмотрел на майора. — Он не должен был в это время прийти домой. А заявился. Я растерялся и случайно нажал на спусковой крючок…

— И пистолет вы случайно с собой прихватили? — как бы между прочим спросил Виталий Викторович.

— Ну да, тоже случайно. Он в кармане пальто всегда у меня лежит… Так, на всякий случай. Сами знаете, какие нынче времена в Казани… Каждый день убийства и ограбления. Вдруг меня кто-то ограбить захочет. Времена такие, что за старую рубашку могут убить! Если кто-то подойдет со скверными намерениями, так я ему пистолет в рожу: «Ну давай, мол, попробуй ограбь. А я погляжу, как это у тебя получится».

Полыхаев криво усмехнулся.

— Так ты, выходит, благородный мститель. Робин Гуд казанский, — после небольшой паузы промолвил майор Щелкунов. — А когда ты стрелял в наших оперативников, ты тоже восстанавливал справедливость? — жестко посмотрел в глаза допрашиваемого начальник отдела по борьбе с бандитизмом городского Управления МВД.

— А разве доказано, что это был я? — поднял брови Полыхаев. — Кто меня видел? — Он изменил тон и теперь был дерзок и насмешлив. — Вы сначала докажите, что это был я, а потом уж поговорим. А без доказательств веры вам никакой в суде не будет…

— Вот как ты уже заговорил, — жестко произнес Щелкунов, ослабляя невольно сжавшиеся кулаки. Мысленно поблагодарил себя за выдержку, что не дал волю рукам. — И это докажем, не беспокойся. Это всего лишь вопрос времени. Причем очень недолгого. Где сейчас находится Эльвира?

— Я не знаю, — ответил Николай Полыхаев и отвернулся.

Кажется, это была правда…

— Дежурный, уведите арестованного, — завершил допрос майор Щелкунов.

В день, когда Николаю пришла повестка явиться в городское Управление милиции, Эльвира, вняв его настойчивым советам, взяла свои документы, собрала все необходимые на первое время вещи, рассовала несколько пачек денег по карманам и покинула квартиру.

Следующую ночь провела у подружки, а утром, попив чайку с сушками, отправилась на вокзал. Ехать ей было некуда, надеялась, что с выбором направления определится на самом вокзале, когда посмотрит расписание поездов. Проживет месяц-другой в понравившемся городе, переждет нахлынувшие неприятности и вернется в Казань. Очень надеялась, что Николай встретит ее дома, пожурит, что она так долго не появлялась, и все пойдет по-старому…

Патрульный сержант Еремин, несший со своим напарником дежурство на городском железнодорожном вокзале, был из той породы людей, которые если уж за что-то берутся, то непременно доводят дело до конца. Таких еще называют дотошными, что не совсем справедливо. Вот и сегодня, получив портрет разыскиваемой преступницы (портрет этот нарисовал прикомандированный к городскому Управлению МВД художник, базируясь на рассказе оперуполномоченного Гапоненко, после чего рисунок сфотографировали, размножили и карточки раздали постовым и патрульным милиционерам), сержант внимательно всматривался в молодые женские лица, а одну из них даже догнал и тронул за плечо, пытаясь развернуть лицом к себе. Когда женщина обернулась, сержант Еремин осознал ошибку: на девушку на снимке она совершенно не походила. Извинившись, он пожелал пассажирке счастливого пути и направился в помещение вокзала.

Несмотря на неудачу, Еремин не оставил надежды отыскать подозреваемую. Эльвире Бариевой просто некуда идти в столь непростой ситуации. А вокзал — самый короткий путь, чтобы разрешить проблему: быстро выехать из города и затеряться где-то в глубине страны, где ее никто не знает. Так что вокзала ей не миновать!

Простодушный и добросовестный сержант милиции оказался прав. Эльвира действительно подалась на вокзал. Она стояла у расписания поездов и высматривала, когда прибудет очередной ближайший железнодорожный состав, когда к ней неслышно подошел сержант Еремин и, окинув ее фигуру внимательным взглядом, требовательно произнес:

— Гражданочка, предъявите документы.

Он цепко взял Эльвиру за руку повыше локтя, а когда она попыталась освободиться, негромко предупредил:

— Только не нужно дергаться, гражданка, иначе пойдете в наручниках.

Подошел второй милиционер, такой же плечистый, отобрав у Эльвиры последний шанс вырваться и затеряться в толпе отъезжающих, весело поинтересовался:

— Отыскал?

— Она самая. — Повернувшись к задержанной, потребовал вновь: — Покажите документы.

Достав из сумочки паспорт, Эльвира передала его Еремину. Открыв документ, сержант прочитал:

— Эльвира Рустамовна Бариева… Мы вас ищем, а вас нигде нет. Куда же вы так торопитесь?

Эльвира, глядя прямо в глаза сержанту Еремину, произнесла:

— Я и сама собиралась к вам…

— Верю с трудом, — усмехнулся сержант. — А почему же тогда пришли с вещичками на вокзал?

— Просто я испугалась, — опустила взор Эльвира. — К тому же вы не знаете, какой это страшный человек…

— Вы это про кого? — не понял, о ком идет речь, сержант Еремин.

Эльвира, сообразив, что сержант милиции ничего про Николая не знает (даже не подозревает, кто он такой), всю последующую дорогу промолчала. Хранила молчание и когда ее привели в отделение и поместили в отдельную камеру. Заговорила она, когда в отделение приехал Виталий Викторович и пожелал увидеть задержанную.

— Я майор Щелкунов, начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством городского Управления МВД. Занимаюсь вашим делом. Меня интересуют убийства и ограбления, которые вы совершили с вашим сожителем Полыхаевым. Сейчас он содержится в камере предварительного заключения и дает признательные показания.

— Как хорошо, что вы приехали, я к вам как раз собиралась.

— Да неужели? — насмешливо поднял брови Виталий Викторович. — А что не собрались?

— Испугалась, — ответила молодая женщина и, понизив голос, произнесла ту же фразу, что до этого говорила сержанту Еремину: — Вы не знаете, какой это страшный человек… Он постоянно держал меня в страхе. Я шага не могла ступить без его разрешения!

Майор Щелкунов искоса глянул на Эльвиру. Придется повозиться. Изворотливая бестия. Наверняка уже выстроила линию защиты. Совсем не факт, что ее получится привлечь к ответственности. Ведь статья № 46 пункт «г» Уголовного кодекса РСФСР ясно гласит, что «признаются смягчающими обстоятельствами, при определении той или иной меры социальной защиты, если преступление совершено под влиянием угрозы, принуждения, служебной или материальной зависимости». Скажет эта Эльвира на допросе, а главное, на суде, что Николай Полыхаев принуждал содействовать ему в его преступных намерениях под угрозой смерти: угрожал пистолетом, обещался убить, если она не станет его слушаться, — и дадут ей тогда наказание ниже нижнего. А то и вовсе освободят от ответственности. Ведь лично она никого не убивала и не грабила и даже не присутствовала при этом. А она, судя по всему, именно такие показания и станет давать. Даже если арестованный Полыхаев станет все сказанное ею отрицать, то для суда его слова не доказательство. А всего лишь его слово против ее…

— А чем он же так страшен, этот Николай Полыхаев? — заинтересованно спросил майор Щелкунов.

— У него пистолет, и он мне им не раз угрожал, — ответила Эльвира и доверчиво посмотрела на майора. Ее взгляд буквально вопил: «Женщина я слабая, и когда мне угрожают пистолетом, так лучше подчиниться насилию, чем умереть».

— И как же он вам угрожал?

— Убью, говорил, если не сделаешь так, как я говорю.

— И что именно он требовал? — снова поинтересовался Виталий Викторович.

— Заставлял меня знакомиться с состоятельными мужчинами, соглашаться, чтобы провести с ними вечер, а то и ночь, — тут она сделала небольшую паузу, будто ей от стыда и нахлынувшего волнения трудно было говорить, — и делать слепки с ключей…

— Вы сказали, с мужчинами. — Виталий Викторович остро посмотрел на Эльвиру, и следующий его вопрос не заставил себя ждать: — Получается, Казарян был не единственной вашей жертвой?

— Этот Казарян у нас был не первый, в том-то и дело. — Она нарочито доверчиво глянула на майора Щелкунова. — Он ведь вам не признался в этом, верно? А я как раз хотела рассказать вам еще о двух жертвах. Добровольно… Надеюсь, мне это зачтется…

— Рассказывайте, — потребовал Виталий Викторович.

— А это мне зачтется? — Она просительно глянула на строгого майора милиции.

— Подумаю. Говорите, не торгуйтесь, — отрезал Виталий Викторович. — Вы не на базаре…

— Хорошо. Я вам верю, — негромко промолвила Эльвира и начала рассказывать: — Он ведь ограбил еще двух мужчин, правда, тогда обошлось без убийств.

— Не без вашего участия ограбил, — заметил майор Щелкунов.

Эльвира осуждающе посмотрела на майора.

— Я все это делала под принуждением, — твердо произнесла она. — Посмотрела бы я на вас, — подняла на Виталия Викторовича ясные глаза Эльвира, — что бы вы делали, когда вам угрожают пистолетом и…

— Как он совершал грабежи? — не дал ей договорить майор Щелкунов.

— Он гримировался под хозяев квартир, которых хотел ограбить, — ответила Эльвира Бариева просто, как само собой разумеющееся. — Первого я просто показала ему. А потом я стала их фотографировать. Как бы на память. Он меня к этому принудил, — добавила она.

— Опять под дулом пистолета, разумеется? — с едва уловимой долей сарказма поинтересовался Виталий Викторович.

— Да, — ответила Эльвира. — Или вы думаете иначе?

— И не жалко вам Николая? — неожиданно спросил Виталий Викторович. — Суд даст ему максимальный срок, двадцать пять лет. Вряд ли он сумеет дотянуть его до конца.

— Мне его не жаль, — твердо произнесла Бариева и, отвернувшись, добавила: — Он должен ответить за свои злодеяния.