«Мы все глядим в Наполеоны»... — эти слова и сегодня отражают отношение людей, проживающих в самых разных уголках земного шара, к самому известному корсиканцу. Его имя давно превратилось в интернациональный бренд и настолько обросло мифами, что сегодня уже трудно отделить реального исторического деятеля, Наполеона Бонапарта, от персонажа легенд, мифов и художественных произведений.

Весь мир знает Наполеона Бонапарта. Но мало кто, не считая узкого круга специалистов, знает имя его соотечественника, друга юности, а потом кровного врага и соперника. Возможно, именно эта вражда, эта корсиканская вендетта и сформировала этого человека, эту корсиканскую тень Бонапарта, ставшего Наполеоном. Но только это не обычная тень. Она не следовала за своим «хозяином», она его преследовала, даже находясь за тысячи километров от него, в далекой России. Именно с историей нашей страны оказалась теснейшим образом связана судьба этого удивительного человека. Граф Шарль-Андре Поццо ди Борго, представитель древнего корсиканского рода, посвятил 35 лет своей жизни службе Российской империи.

Но почему именно Россия? Еще один участник тех драматичных и великих событий, а это была бурная эпоха войн и революций, известный дипломат, хитрый лис князь Шарль-Морис Талейран, говорил, будто побудительным мотивом действий Поццо ди Борго была «корсиканская ненависть» и именно вендетта привела его в Россию. Действительно, между Наполеоном Бонапартом и Поццо ди Борго, а точнее, между их родами (а ведь Наполеон и Поццо ди Борго были родственниками и имели много общих предков, да и как иначе, ведь Аяччо — маленький городок!), в годы Французской революции развернулась настоящая вендетта, когда за их реальные головы назначались деньги. Как писала внимательная современница событий, хозяйка модного парижского литературно-политического салона Адель де Буань, двум столь масштабным фигурам было невозможно ужиться на таком маленьком острове. И ареной их соперничества стала вся Европа, а не Корсика. Оба они покинули свою родину, Наполеон Бонапарт служил Революции, Поццо ждала судьба изгнанника и бродячего дипломата, и все свои беды и несчастья он связывал с одним человеком — Наполеоном Бонапартом. Борьба против него стала движущим мотивом его жизни, и именно по этой причине в 1805 г. Поццо ди Борго предложил свои услуги Российской империи — державе, которая, по его мнению, могла остановить этот поток. Весной 1814 г. войска союзников оказались под стенами столицы Франции, и сам Наполеон признавал, что именно Поццо ди Борго убедил императора Александра I идти на Париж, определив тем самым судьбу европейской цивилизации и судьбу мира.

Наполеоновские войны окончились; еще недавно могущественный Наполеон оказался на далекой Святой Елене, и наш герой, казалось бы, мог уйти на покой. Но он не просто остался на русской службе, а возглавил российское посольство в Париже и был не просто дипломатом, а посредником между императором Александром I и королем Людовиком XVIII. Его влияние на этом посту было столь велико, что вызвало к жизни афоризм: «Разве нами все еще управляет корсиканец?» Победив Наполеона, теперь он прилагал усилия для сохранения сильной Франции, стремясь не допустить ее превращения во второстепенную державу и выступая за союз между Россией и Францией. Как писал известный французский историк XIX века Жюль Мишле, Поццо ди Борго сделал очень много для мира, неимоверно много для Франции и неисчислимо много для России. И при этом он оставался, прежде всего, корсиканцем. Тончайший поэт и писатель-романтик (а романтизм как явление не мог возникнуть без Наполеона!) Альфред де Виньи как-то поставил вопрос: «Какое сердце у корсиканцев, французское или итальянское?» Поццо ди Борго твердо ответил: «Корсиканское». Да, он оставался корсиканцем, притом что после Революции никогда не был на родном острове...

В XIX веке его имя было настолько значимым в дипломатическом мире, что некоторые наши соотечественники были уверены, будто Поццо ди Борго — это синоним самой профессии дипломата. Князь Петр Андреевич Вяземский сообщал о таком курьезе: «Нужно ли мне представиться к Поццо-ди-Боргу, — спрашивал в Берлине какой-то Огарев. — Да он в Париже, отвечают ему. — Нет, я говорю о здешнем Поцце-ди-Борге — дело в том, что он полагал, что все наши послы и посланники именуются Поццо-ди-Борго»[1].

Посольский пост в Париже Поццо ди Борго занимал до конца 1834 г., а потом был переведен в Лондон, где пробыл еще четыре года. После отставки он не отправился на родную Корсику или в далекую Россию, а остаток дней провел в Париже, в прекрасном особняке на улице Университэ, в VII округе, на левом берегу Сены.

Документы, связанные с дипломатической деятельностью Поццо ди Борго, на основе которых написана эта книга, весьма разнообразны. Что касается документов, хранящихся в России, то часть дипломатической переписки Поццо опубликована[2]. Неопубликованные документы хранятся прежде всего в Архиве внешней политики Российской империи (Далее — АВПРИ). Это донесения Поццо ди Борго из Парижа[3]. Часть неопубликованных документов представлена в отделе рукописей Российской публичной библиотеки. Особый интерес представляет «Записка Поццо ди Борго об устройстве Польши, составленная для императора Александра в 1814 г.»[4] из опубликованных документов стоит отметить «Собственноручную записку Поццо ди Борго о нем самом»; наблюдения о Шарле-Андре министра народного просвещения Российской империи графа С. С. Уварова, начинавшего карьеру в качестве дипломата и хорошо знавшего Поццо ди Борго[5]. Что касается источников, опубликованных во Франции, то несомненный интерес представляет дипломатическая переписка Поццо ди Борго с графом К. В. Нессельроде за 1814–1818 гг.[6] И огромный корпус неопубликованных источников находится во Франции. Это не только архивные документы, но и массивные сундуки с рукописями Поццо ди Борго, которые хранят его потомки...

Среди исследователей рост интереса к деятельности Поццо ди Борго наблюдался в конце XIX века как во Франции, так и в России. Во многом это было связано с русско-французским сближением и русско-французским союзом. Во Франции в 1890 г. появилась классическая работа А. Маджиоло[7]. В России были опубликованы статьи Л. З. Слонимского и С. М. Соловьева[8] Очередная волна интереса к Поццо ди Борго случилась в 1968 г., накануне 200-летнего юбилея другого корсиканца, Наполеона Бонапарта. В это время появилось несколько двойных портретов (например, книга канадского историка Джона Мак-Эрлана[9].

В большинстве работ деятельность Поццо ди Борго оценивается в контексте противостояния с Наполеоном и ограничивается периодом окончания Наполеоновских войн. Однако его дипломатическая служба в последующие годы была, может быть, менее авантюрной и романтической, но не менее плодотворной и конструктивной. Поццо ди Борго стоял у истоков новой системы международных отношений. Венская система и «европейский концерт» в том виде, в котором они сформировались в 1814–1815 гг., в определенной степени являются заслугой Поццо ди Борго.

Сейчас наблюдается новый всплеск интереса к вопросам дипломатической истории рубежа XVIII–XIX веков. Важным событием стал выход в свет работы известного французского историка и писателя Мишеля Верже-Франчески, корсиканца по происхождению и потомка как Поццо ди Борго, так и Наполеона Бонапарта[10]. Характерно, что это уже не двойной портрет, а именно портрет Поццо ди Борго, выписанный с большой тщательностью, это полная биография дипломата с обширными цитатами из документов. Хотя в названии работы присутствует имя Наполеона, но это, скорее, маркетинговый ход: читателя привлекает упоминание об императоре. Благодаря стараниям Мишеля Верже-Франчески и при его научном руководстве в Алате в 2017 и 2018 гг. состоялись две международные конференции. Одна из низ была посвящена графу Поццо ди Борго, вторая — Корсике и корсиканцам в дипломатии[11].

Как раз к конференции в Алате 2017 г. французский режиссер русского происхождения Таня Рахманова выпустила документальный фильм «Поццо ди Борго. В тени императоров», сделанный по заказу France 3 Corse Via Stella. Фильм снимался на Корсике, в Париже, в замках Поццо ди Борго, в Санкт-Петербурге, в архивах Москвы и даже в студенческой аудитории! Теперь этот фильм переведен на русский язык «Русским историческим каналом 365 дней», и наши зрители тоже могут познакомиться поближе с этим необыкновенным человеком и дипломатом.

Выход этого фильма в России очень важен, поскольку имя Поццо ди Борго у нас в стране известно разве что специалистам. В 2013 г. на русский язык была переведена работа бельгийского историка Ивона Туссэна «Поццо ди Борго: другой корсиканец», написанная в форме псевдомемуаров Шарля-Андре. Его имя фигурирует в связке с именем Наполеона, о чем говорит подзаголовок книги: «Человек, который ненавидел Наполеона».

Ряд статей посвятила Поццо ди Борго российская исследовательница Елена Линькова[12].

Что касается автора этих строк, то, занимаясь историей постнаполеоновской Франции, я давно интересовалась личностью Поццо ди Борго, посвятив ему ряд статей[13]. Более того, когда, уже почти четверть века назад, я размышляла над темой кандидатской диссертации, один из моих коллег, М. В. Пономарев, соавтор книги «Век Наполеона: люди и судьбы»[14], предложил мне остановиться на Поццо ди Борго. Но тогда я предпочла ему Франсуа Гизо. Поэтому эта небольшая книга в какой-то степени является моим научным долгом перед Поццо ди Борго.

Я признательна всем людям, благодаря которым эта книга состоялась и благодаря которым я больше узнала о моем герое. Это Михаил Викторович Пономарев, с которого все началось; режиссер Таня Рахманова, которая нашла мои статьи на просторах «всемирной паутины» и приехала снимать фильм о Поццо ди Борго в Россию. А вернувшись во Францию и зайдя в книжный магазин, Таня тут же увидела на полке книгу Мишеля Верже-Франчески о Поццо ди Борго и не преминула познакомиться с известным историком. Так через Таню я познакомилась с Мишелем Верже-Франчески, которому очень признательна за советы и беседы, за гостеприимство в Париже и за приглашение принять участие в конференциях в Алате. Я особо благодарна членам семьи Поццо ди Борго: г-ну Иву Поццо ди Борго, известному политику, бывшему сенатору, председателю ряда французских и европейских комиссий, в том числе межпарламентской группы дружбы «Франция-Центральная Азия» в Сенате, члену бюро Ассоциации «Франко-российский диалог», много делающему для формирования позитивного имиджа России, за возможность общения и ценные советы. Я благодарна герцогу Ренье Поццо ди Борго, главе дома; г-же Элизабет Сангинетти, президенту «Ассоциации друзей замка Пунта» и г-ну Сампьеро Сангинетти за радушный прием участников конференции на своей вилле, а также г-ну Ноёлю Пинзути, генеральному секретарю «Ассоциации друзей замка Пунта». Я благодарна г-же Барбаре-Валери Поццо ди Борго и г-ну Филиппу Туссену за возможность посетить их дом, расположенный в горах, в маки, на том месте, где когда-то был замок Монтичи, вероятных предков семьи Поццо. Точнее, дом расположен прямо на частично сохранившемся фундаменте замка, а часть стены ванной комнаты — это стена древнего замка. В гостиной — портрет Шарля-Андре Поццо ди Борго работы знаменитого художника Джорджа Доу, создававшего портреты для Военной галереи Зимнего дворца. «Это в Галерее — как у нас, — поправил меня хозяин. Доу написал два портрета». На другой стене — фотография Марины Влади. И это не случайно, ведь мадам Поццо ди Борго — племянница известной не только во Франции, но и в России актрисы. Вокруг — никого, только на соседней горе, за несколько километров, в другом замке, — еще одна семья Поццо ди Борго. Так и живут... Я также признательна мэру Алаты г-ну Этьену Ферранди и моему корсиканскому другу г-ну Жаку Шарлону.

Работа над книгой осуществлялась при финансовой поддержке по гранту Правительства РФ в рамках подпрограммы «Институциональное развитие научно-исследовательского сектора» государственной программы Российской Федерации «Развитие науки и технологий» на 2013–2020 гг. Договор № 14.Z50.31.0045.

А теперь попытаемся разобраться в хитросплетениях судьбы этого удивительного человека и отправимся на Корсику.

Карло Андреа, он же Шарль-Андре, он же Карл Осипович Поццо ди Борго родился 8 марта 1764 г. в Алате, что в четырех с половиной километрах от Аяччо, нынешней «столицы» департамента Южная Корсика. А тогда в маленьком портовом городке Аяччо проживало всего лишь 4500 жителей. Среди историков существует мнение, что его предки принадлежали к боковой ветви итальянского дома Монтичи (хотя Мишель Верже-Франчески с этим несогласен), а его род впервые упоминается в письменных источниках XII века, однако среди исследователей до сих пор идут споры о том, насколько древним и знатным был род Поццо ди Борго.

Предки Шарля-Андре владели многочисленными землями вокруг Аяччо, и по названию одной из деревень — Поццодиборго — они получили свое имя. Однако в ходе войн, потрясавших Корсику, род растерял свои владения и власть. Семья, однако, смогла выстоять и сохранить влияние в различных частях острова. После того как в 1545 г. деревня Поццодиборго была разрушена сарацинами, Джованелло Поццо ди Борго оставил это место и перебрался в деревушку Алата, известную с 1366 г. Отсюда и берет происхождение ветвь рода, прямым потомком которой является Шарль-Андре.

С середины XVI века члены этой ветви клана Поццо ди Борго принимали участие в политической и административной жизни Аяччо. Особую известность им принесла деятельность по отстаиванию равенства корсиканцев в правах с генуэзцами (Корсика с XIV столетия принадлежала Генуэзской республике). Впоследствии членов этой семьи назначали ораторами или официальными представителями Корсики в Генуе. Некоторые члены клана были избраны на посты в магистратуру. Кроме того, они добились привилегий от Генуи и папы, самая важная из которых — пожизненное освобождение от уплаты десятины, дарованное папой Павлом II в 1564 г. и полученное в 1619 г. Сузонном Поццо ди Борго.

Судьбы семей Поццо ди Борго и Бонапартов на протяжении веков часто переплетались, они были то соперниками, то союзниками. «Бедные, но благородные землевладельцы гор», — так отзывался о них Наполеон на Святой Елене. А Поццо ди Борго всю жизнь утверждал, что его род был древнее, чем род Бонапартов, переселившийся в Аяччо только в 1511 г. По мнению Мишеля Верже-Франчески, блестящего знатока корсиканской истории, именно вопрос о том, чей род древнее и влиятельнее на Корсике, и определял все их противостояние[15]. А термин «землевладельцы», использованный Наполеоном, по его мнению, говорит о том, что они были просто «земельными собственниками», но не владельцами замка Монтичи[16]. Семьи связывали родственные и деловые контакты. В Аяччо некоторые из Поццо ди Борго жили в одном доме с Бонапартами; другие снимали у них жилье.

Наверное, не бывает легких времен, но Шарль-Андре родился в очень непростой период. Корсиканцы во главе с национальным героем Корсики Паскалем Паоли[17] боролись за независимость от Генуи, которой тогда принадлежал остров. Дружба между Бонапартами и Поццо ди Борго достигла своего пика во время первой администрации Паскаля Паоли (1755–1768). Обе семьи поддерживали усилия Паоли в борьбе за независимость острова.

В 1768 г., когда нашему герою исполнилось четыре года, его родной остров ожидали перемены: Генуя, не имея возможности своими силами подавить национальное движение корсиканцев, по Компьенскому договору уступила остров Франции. Паоли был вынужден покинуть Корсику, а кланы Поццо и Буонапарте, признав бесполезность дальнейшего сопротивления, заключили мир с новыми французскими властями.

В то же время позиции Поццо ди Борго и Буо-напарте различались. Семья Буонапарте оказалась среди той части местной элиты, которая симпатизировала французам. После того как здесь появился 30-тысячный французский гарнизон, Карло Буонапарте, отец будущего императора, стал убежденным сторонником французов и другом губернатора Марбёфа. Как отмечала мадам Адель де Буань в своих воспоминаниях, когда ее отец, маркиз д'Осмон, в это время оказался на Корсике и нанес визит Летиции Буонапарте, на двери ее дома он увидел вывеску: «Да здравствует Марбёф!»[18] Семья же Поццо ди Борго заняла более осторожную позицию по отношению к французским властям: ее доходы позволяли ей быть более независимой.

Тем не менее, обе семьи к 1774 г. сформировали политический союз. Бонапарты, как и некоторые Поццо ди Борго, были в составе 86 семей, благородное происхождение которых было признано французским правительством, но дворянство Бонапартов было «подтверждено» в 1771 г., а дворянство Поццо ди Борго (начиная с 1629 г.) решением Высшего совета Корсики от 15 сентября 1774 г.[19] Как пишет М. Верже-Франчески, эта разница в три года будет отравлять всю дальнейшую жизнь Наполеона Бонапарта и Поццо ди Борго. Шарль-Андре писал Хадсону Лоу, губернатору Святой Елены, 1 декабря 1821 г., через полгода после смерти императора, что Наполеон всю жизнь скрывал свое происхождение. По словам Мишеля Верже-Франчески, Поццо тем самым утверждал, что Наполеон якобы комплексовал из-за своего «низкого происхождения». Даже став императором, заключив брак с племянницей королевы Марии-Антуанетты Марией-Луизой, Наполеон тяготился тем, что, прежде чем стать императором, он был сыном простого адвоката из Аяччо. Со своей стороны, как отмечает М. Верже-Франчески, Поццо ди Борго, великий дипломат, представитель императоров Александра I и Николая I при французском и английском дворах, не мог простить Наполеону слов о том, что он является выходцем из семьи «скромных землевладельцев Алаты». В итоге, «один боялся другого», и это «генеалогическое соперничество» продолжалось всю жизнь. Например, в Эрфурте Наполеон спрашивал Александра I, правда ли, что Поццо ди Борго рассказывал повсюду, будто его род древнее, чем род Бонапарта? Для Поццо ди Борго, по словам М. Верже-Франчески, этот спор стал лейтмотивом всей его жизни. Его родословная будет его единственным богатством, когда он покинет Корсику: без имущества (оно будет конфисковано во время Революции), без отца (он рано станет сиротой), без земель, без денег, без крыши над головой. «Родословная» будет его единственным багажом, с которым он пересечет всю Европу. И он будет глубоко опечален тем, что Революция упразднит сословное деление, в том числе дворянство[20].

Но вернемся в те времена, когда Корсика только стала французской. Некоторым из Поццо ди Борго были пожалованы земли от французской короны. Карло Буонапарте, отец будущего императора, и Жером Поццо ди Борго, дядя Шарля-Андре, были избраны в местные органы власти; кроме того, Карло Буонапарте затем был избран депутатом короля.

Политическому сближению семей способствовали и личные связи. В 1771 г. Карло Буонапарте стал крестным отцом сестры кузины Шарля-Андре. 18 апреля 1776 г. Летиция Буонапарте стала крестной матерью Анжелы-Марии Поццо ди Борго, одной из кузин Шарля-Андре. 7 августа того же года Гертруда Буонапарте, тетка Наполеона, последовала примеру Летиции, став крестной Клер-Мари Поццо ди Борго, другой кузины Шарля-Анри.

Отец Шарля-Андре, Джузеппе-Мария, был человеком влиятельным, а вот доходы семьи достаточно сложно оценить, поскольку Поццо ди Борго не платили налогов и точных сведений не сохранилось. Когда в 1796 г. Шарль-Андре и его дядя Жером покинули остров, у их семьи был конфискован большой дом на центральной улице, принадлежавший Шарлю-Андре, в котором он, однако, не жил...

Шарль-Андре был вторым ребенком в семье; у него было еще два брата. Его отец скоропостижно скончался в 1781 г., когда нашему герою было 16 лет. Поэтому большое влияние на Шарля-Андре оказывал его дед, Карло-Мария, умерший в 1787 г.

Что мы знаем об образовании Шарля-Андре? Сначала он учился в монастыре Вико, где изучал философию и риторику; затем в иезуитском коллеже в Аяччо. В это же время, но в другом классе там учился Жозеф Бонапарт, а одноклассником Шарля-Андре был дядя Наполеона, будущий кардинал Феш. Как полагает М. Верже-Франчески, во время учебы Шарль-Андре жил в Casa Bonaparte, в родном доме Наполеона, этажом выше семьи Бонапартов.

Согласно воспоминаниям самого Шарля-Андре, его дальнейшее образование было продолжено в университете Пизы, где он обучался с 1783 по 1787 гг. и получил степень доктора права. Однако других подтверждений, что Шарль-Андре там учился, нет. Более того, по мнению М. Верже-Франчески, многочисленные документы говорят о том, что в эти годы Шарль-Андре проживал в доме Бонапартов, и что его «философское» и «юридическое» образование под руководством великого герцога Леопольда длилось всего лишь несколько недель или несколько месяцев. Соглашусь с историком, что эта ложь — следствие душевной травмы. Это травма 16-летнего сироты, который видел своих кузенов, друзей и одноклассников, покоряющих Отён, Бриен, Экс или Сен-Сир, тогда как недостаток денег обрекал его самого лишь на самое скромное образование[21]. Хотя в литературе мы можем прочитать, что продажа виноградника позволила ему продолжить обучение в Пизе...

Как бы то ни было, занятие юриспруденцией было для семьи Поццо ди Борго семейной традицией, и Шарль-Андре стал адвокатом семьи Буонапарте. Одно из первых его ярких выступлений в трибунале Аяччо относится к сентябрю 1784 г., когда он защищал Лучиано Буонапарте, а в январе 1785 г. он выступал на процессе по делу Шарля Буонапарте. Он и впоследствии защищал Буонапарте, а в феврале 1788 г. в последний раз вел дело Летиции Буонапарте.

К этому времени относится и начало его дружбы с Наполеоном. Их отношения складывались причудливо. Они были знакомы с детства, и впоследствии их дружба окрепла. С 1779 по 1786 гг. Наполеон получал классическое и военное образование во Франции, а время с сентября 1786 по июнь 1788 провел на Корсике. Шарль-Андре так писал о братьях Бонапартах: «Жозеф был мягок и приятен в обществе; Наполеон имел больше живости и горячности в поступках и манерах. Но с ним надо было вступать в соглашение, когда дело шло о местных практических вопросах.»[22] Шарль-Андре вспоминал об этом времени: «Наполеон и я, мы толковали о том, что совершалось и что могло произойти. Наши головы кружились, и я могу сказать, что за ним оставалось превосходство в этом отношении. Мы вместе читали Монтескье и другие книги по политике и законодательству. Он схватывал все великие идеи с невероятным нетерпением»[23]. Впрочем, уже тогда Шарль-Андре скептически относился к «излишней живости и горячности» Наполеона, его республиканским симпатиям и почтению к идеям Руссо и Мабли. Сам он увлекался идеями Данте и Макиавелли, считая общественным идеалом устройство Римской империи и французской монархии. Он так говорил о своих предпочтениях своему другу, будущему министру просвещения Российской империи Сергею Уварову, начинавшему свою карьеру на дипломатическом поприще: «В истории есть два рода правительств, стоящих изучения: Римская империя и монархия французская... Конституция английская основывается на случайности ее аристократии; пусть ей удивляются, но стараться ей подражать — безумие»[24].

Тем временем Франция стояла на пороге революции. Развитие событий, казалось, способствовало осуществлению замыслов честолюбивого корсиканца. Шарль-Андре был одним из девяти Поццо ди Борго, подписавших призыв к Людовику XVI с требованием реформ. Тогда, конечно, ни он, ни кто другой не мог предположить, чем обернется это благородное стремление к переменам. Все видели только праздничную, глянцевую сторону революции, не думая пока о ее мрачной «изнанке»...

Революция позволила вернуться на родину Паскалю Паоли. Это произошло в 1790 г. Паоли рассчитывал, что революция предоставляет шанс добиться автономии Корсики под французским протекторатом. Навстречу Паоли была выслана делегация в составе Поццо ди Борго и Жозефа Буонапарте.

Возвращение престарелого Паоли давало Шарлю-Андре отличный шанс сделать карьеру. При его прямой поддержке Поццо ди Борго был избран депутатом Национального собрания Франции — это стало его первым шагом в большую политику.

31 октября 1790 г. Шарль-Андре прибыл в Париж и на удивление быстро для провинциала адаптировался к столичной жизни. Красивый, элегантный, умный, жизнерадостный, стремящийся получать от жизни удовольствие, он стал завсегдатаем модных салонов, был окружен красивыми и умными женщинами. Но прежде всего его влекла политика. В столице Поццо ди Борго особенно сблизился с графом Оноре Габриелем Рикети де Мирабо, который еще до революции снискал себе славу авантюрными похождениями, а став депутатом Генеральных штатов, благодаря своей решительности и ярчайшему ораторскому дару, занял ведущее место среди лидеров оппозиции. Его Шарль-Андре считал своим политическим учителем. Именно Мирабо ввел молодого корсиканца в парижское общество, познакомил с влиятельными политиками. Он часто бывал у Мирабо; его привлекали умеренность известного политика, его стремление не допустить радикализации обстановки во Франции. Шарль-Андре писал впоследствии: «Уставший разрушать, он думал о созидании. Его происхождение, его гений, даже его увлечения, все это возвышало его над остальными людьми. Он хотел создать правительство, чтобы исправить зло, совершенное им»[25]. В то же время, называя Мирабо «гладиатором», Поццо ди Борго, как отмечал С. С. Уваров, полагал, что «если бы он с первого шага избрал иную дорогу, он бы еще мог спасти престол Людовика XVI; его главное, неискупимое преступление заключается в том, что он пожелал устранить беду, когда стало поздно»[26]. Но такова логика революции: она порой идет по совсем иному сценарию, нежели предполагалось изначально. Как и Мирабо, Поццо ди Борго не принимал слишком смелые перемены, являясь сторонником умеренных реформ, совместимых с монархией. К несчастью для Шарля-Андре и всей Франции, 2 апреля 1791 г. в возрасте 42 лет Мирабо скоропостижно скончался...

Тем временем, 3 сентября 1791 г. Национальное собрание приняло Конституцию, по которой власть короля ограничивалась однопалатным парламентом — Законодательным собранием. Как и его учитель, как и фейяны — умеренные конституционные-монархисты, Поццо ди Борго полагал, что с принятием конституции Франция должна остановиться на достигнутом, а не заниматься ниспровержением всего и вся. Он вспоминал об этом времени: «Жар и важность дебатов вызывали во мне смятение. Я не особенно разбирался в институтах прежней монархии, и я едва ли мог понять радиус действия декретов, которые их отменяли каждый день, один за другим»[27]. Саму конституцию он не идеализировал, называя ее принятие «делом неопытности и философского тщеславия»[28]. Слушая революционные речи в клубе якобинцев, Поццо ди Борго опасался сползания революции к тирании, а заметное усиление якобинцев считал признаком грядущей анархии.

В Париже Поццо ди Борго пробыл десять месяцев и вернулся на родной остров, чтобы принять участие в выборах в Законодательное собрание. При иных обстоятельствах это возвращение выглядело бы бесславным, но на исходе 1792 г. оказалось очень своевременным. Паоли тогда уже шел на разрыв отношений с Францией, и Поццо ди Борго со своими парижскими впечатлениями прибыл вовремя. Вскоре он уже был секретарем и ближайшим соратником Паскаля Паоли.

Революционные перемены во Франции вызывали опасения Поццо ди Борго. Он не принимал слишком смелые перемены; выступая за умеренные реформы, совместимые с монархией. Шарль-Андре был избран депутатом в Законодательное собрание от Корсики, вновь оказался в Париже и публично высказывал свои умеренные идеи в палате в 1792 г. После восстания 10 августа 1792 г. к власти пришли жирондисты, сначала являвшиеся сторонниками конституционной монархии, потом эволюционировавшие в сторону республики. Поццо ди Борго так отзывался об этих событиях: «День 10 августа явился концом самой древней монархии в мире и началом новых времен, возбужденных и нестабильных, которые потрясут спокойствие рода человеческого»[29].

Впоследствии он писал о жирондистах: «Жирондисты хотели республики и власти; якобинцы — республики и народной тирании; умеренные — конституционной монархии. Воля двух первых была активной и решительной... поскольку умеренные морально и политически были менее опасными, я голосовал с ними. В Законодательном собрании меня воспринимали как лидера делегации от Корсики; один человек из нашей делегации, Арена, поддерживал революционные идеи. Я же, солидаризируясь с моими другими коллегами, присоединился к умеренным»[30].

В Законодательном собрании Поццо ди Борго стал членом Дипломатического комитета, а 16 июля 1792 г. произнес одну из своих ярких речей, в которой последовательно защищал французскую монархию от нападок эмигрантов и утверждал, что сила Франции заключается в том, чтобы «сохранять, не разрушая», чтобы создать стабильное правительство и тем самым лишить врагов Франции шансов на успех[31].

Тем временем 21 сентября 1792 г. во Франции была провозглашена первая республика. Поццо ди Борго покинул Францию и вернулся на остров, где Паоли назначил его на главный административный пост — «генерального прокурора-синдика». Именно в это время дружба с Наполеоном уступила место охлаждению: Бонапарты открыто примкнули к якобинцам и стали выступать против Поццо ди Борго и Паоли, обвиняя их в неприязни к республике. Наполеон все более откровенно выражал свое несогласие с деятельностью Паоли, быстро восстанавливая влияние Буонапарте в Аяччо.

Началась жесткая и открытая борьба. Из Парижа на Корсику были присланы комиссары Конвента, пытавшиеся сместить Паоли и Поццо, однако встретили отпор. Когда же республиканский клуб Тулона обвинил Паоли в предательстве и вызвал его с Поццо ди Борго на судебное заседание, стало ясно, что дорога к примирению закрыта. Паоли обратился за поддержкой к старинному общественному собранию острова — консульте, где председательствовал Поццо ди Борго. Две семьи — Буонапарте из Аяччо и Арена из Изола Росса — были объявлены изменниками. Паоли даже назначил цену за головы мужчин из рода Буонапарте. Началась охота, политическая борьба окрасилась цветом вендетты. Мать Наполеона, Летиция, бежала из города с детьми и нашла приют у горных пастухов. Сам он был арестован людьми Поццо ди Борго, едва не погиб, но сумел бежать.

Логика противостояния вела корсиканских вождей к решению, которое еще несколько лет назад повергло бы их в ужас. Спасаясь от французского возмездия, они поспешили передать свое маленькое государство под протекторат Великобритании; губернатором или вице-королем Корсики стал Гильберт Эллиот. Поццо ди Борго получил должность государственного советника Корсиканского королевства. Паоли, не став губернатором, ушел с официальных постов.

Как отмечала мадам де Буань, «в это время речь шла не об английской или французской партии в сердце Поццо, но только о том, чтобы не служить Бонапарту. На смену юношеской дружбе пришла ненависть, основанная на амбициях. Они думали тогда только о том, чтобы господствовать на острове, и они осознали, что могут преуспеть в этом деле, только победив один другого... Я точно знаю, что Поццо призвал англичан только потому, что Бонапарт провозгласил себя революционером; Поццо, может быть, стал бы сторонником абсолютной власти, но в это время он был весьма либерально, или, скорее, республикански, настроен»[32].

В течение двух лет, с 1794 по 1796 гг., Корсика играла важную роль в средиземноморской политике, являясь в руках Великобритании «пистолетом, нацеленным в сердце Франции»[33]. Это владение позволяло Англии оказывать давление на Итальянские государства и объединить с Австрийской империей усилия в борьбе с Францией. Кроме того, это обеспечивало превосходство английского флота в западном Средиземноморье.

Казалось, что Поццо ди Борго, сыгравший решающую роль в подготовке этого неожиданного маневра, рассчитал ситуацию блестяще. Вместе с Эллиотом он принимал непосредственное участие в разработке конституции для Корсики по английскому образцу, которая была утверждена парламентом в ходе двух сессий в 1795 г. На Корсике были установлены новые политическая, финансовая и административная системы. Вводился режим конституционной монархии, территория разделялась на девять дистриктов, каждый из которых отправлял двух представителей в парламент. Города с населением более 3 тыс. жителей также отправляли по 2 представителя. Избирательное право закреплялось за земельными собственниками старше 25 лет. Чтобы быть избранными в парламент, кандидаты должны были владеть в своем избирательном округе собственностью стоимостью не менее 6 тыс. ливров. Налоги и законы вводились только с согласия парламента. Конституция гарантировала демократические права и свободы, в частности свободу прессы и свободу слова для депутатов.

Однако надежда на британское могущество оказалась иллюзорной. Спустя два года небольшая экспедиция французского генерала Джентили за несколько дней захватила остров. Великобритания не стала разжигать еще один конфликт, хотя и дала приют корсиканским изгнанникам. Среди них был и Поццо ди Борго...

Поццо ди Борго и Эллиот бежали сначала на Эльбу, а в начале 1797 г. отплыли в Великобританию. Шарль-Андре был назван в числе лиц, на которых не распространялась амнистия. Для него началась жизнь политического изгнанника и вольного дипломата.

6 марта Поццо ди Борго и Эллиот прибыли в Портсмут. Эллиот ввел Шарля-Андре в лондонское общество, предоставил ему свою карету и ложу в Опере. В июле 1797 г. Поццо ди Борго была пожалована ежегодная пенсия от английского правительства в размере 400 ливров.

Обаятельный, изящный молодой человек, блистающий остроумием и одновременно сохраняющий «аристократическую отстраненность», быстро стал заметной фигурой в лондонском высшем свете. Он был аристократом в душе, салонным политиком по призванию, остроумным и разговорчивым в обществе; его тянуло в сферу придворного блеска и влияния, хотя его материальные средства не соответствовали его утонченным вкусам.

Однако за внешним лоском скрывался прежний пылкий и деятельный корсиканец, до глубины души уязвленный своим поражением. Годы, проведенные в Великобритании, научили Поццо ди Борго видеть врага, лишившего его родины, не во Франции, а в Революции, которую к тому времени олицетворял, по сути, один человек — Наполеон Бонапарт. Идея соперничества за влияние на острове, по мнению Адель де Буань, так глубоко проникла в сознание Поццо ди Борго, что он продолжал рассматривать как соперника Наполеона — завоевателя Италии, Наполеона — Первого консула и даже Наполеона — императора. По ее словам, «он был слишком умным, чтобы открыто демонстрировать эту мысль, но она глубоко проникла в его душу, порождая самую живую ненависть»[34].

Шарль-Андре отдавал должное своему другу юности и в некоторой степени даже испытывал гордость за его успехи. Но вражда их уже приобрела необратимый характер личной мести, для которой первоначальные причины теряют смысл. В то же время дипломат по темпераменту и профессии, Поццо ди Борго не питал к Наполеону личного раздражения и даже не допускал в своем присутствии пренебрежительных отзывов о нем. Как отмечал граф Уваров, «ненависть его к Наполеону не ведала пределов, однако ж облекалась умеренностью... Никогда не унижал он необыкновенных качеств человека, которого почитал бичом мира и не терпел как личного врага. Еще более: он не позволял, чтобы толковали слегка о его исполинском противнике. «Смотрите, присовокуплял он, — карлики нагло верстаются — с великаном! Безрассудные!»»[35]

Между ними было всего пять лет разницы в возрасте, но, казалось, они принадлежали к двум разным эпохам. Кабинетный и салонный дипломат, мирный защитник традиций, порядка и свободы, Поццо ди Борго не мог не чувствовать глубокой вражды к неутомимому полководцу-разрушителю. Они были прирожденными антагонистами, но понимавшими и ценившими друг друга. Деятель и союзник революции, Наполеон подавил свободу, а Поццо, противник революционных потрясений, защищал либеральные учреждения. Оба посвятили себя Франции, но один довел ее до истощения, хоть и покрыл всемирной славой, второй — смягчил ее трудное состояние и старался восстановить ее позиции в Европе. Наполеон воевал с Россией, а Поццо ди Борго служил ей и мечтал о прочном союзе с Францией.

Поццо ди Борго счел, что наиболее подходящим поприщем для применения его «способностей к общим делам» будет дипломатия. Сделать первый шаг ему помог Эллиот, к тому времени лорд Минто, ставший в 1799 г. посланником в Вене. Он пригласил Поццо ди Борго в австрийскую столицу и дал ему необходимые рекомендации. Ненависть к Наполеону, гибкий и логичный ум, кипучая энергия, политическое чутье Шарля-Андре сделали остальное. Поццо ди Борго быстро завоевал популярность среди венской аристократии и в правительственных кругах. Он обращал на себя внимание политических деятелей вескими суждениями о текущих событиях, составлял подробные записки о положении дел в Европе и предлагал программу действий против революционной Франции. У него появились новые знакомые, среди которых молодой князь Клеменс фон Меттерних и граф Андрей Кириллович Разумовский, российский посол в Вене. Этот узкий круг собирался по воскресеньям, в неформальной обстановке; здесь обсуждались последние политические события. Графиня де Буань, познакомившаяся с Поццо ди Борго в доме своих родителей в Вене, так отзывалась о Шарле-Андре в своих воспоминаниях: «...всегда возвышенный, интересный, забавный, даже красноречивый. Его речь была образной, яркой, спонтанной, поражающей воображение, а его легкий иностранный акцент даже способствовал оригинальности его высказываний. В целом он был очень любезным»[36].

В аналогичной манере описывал Поццо ди Борго граф Уваров: «Обращение его было просто и непринужденно, скорее английское, нежели французское или итальянское; в беседе он употреблял мало телодвижений и говорил с большой кротостью. Поздно выучившись французскому языку, он обратил его, несмотря на то, в свой природный, писал на нем и владел им с редкой ловкостью»[37].

После заключения 9 февраля 1801 г. Люневильского мира между Францией и Австрийской империей Поццо ди Борго, вследствие настойчивых требований французского правительства, был вынужден покинуть Вену и вместе с лордом Минто вернулся в Великобританию.

Здесь у него завязались отношения с младшим братом казненного короля Людовика XVI графом д'Артуа, прожившим тогда в Эдинбурге. Однако, по словам мадам де Буань, Поццо ди Борго видел в нем «лишь инструмент, который он мог использовать в интересах своих амбиций и особенно своей ненависти, если это было возможно. Но этот инструмент ему показался резким, и он отзывался с горечью о действиях его партии...»[38] Но когда он решил вновь отправиться в Вену, в прощальном письме графу д'Артуа, уверяя принца в своей преданности делу монархии и не чувствуя доверия к английскому «государственному эгоизму», Поццо ди Борго выразил готовность быть его информатором на континенте. Причем он был готов исполнять функции царедворца бескорыстно, в надежде повлиять на события тем или иным способом. Вероятно, бездействие мучило его; он повсюду искал возможности применить силы на практике. По словам графа Уварова, «...одна страсть, страсть политическая. пожирала все прочие его наклонности»[39].

Чрезвычайно быстро Поццо ди Борго стал одной из самых заметных фигур так называемой «бродячей дипломатии» коалиции, посланцы которой сновали по европейским столицам в качестве специальных курьеров и эмиссаров, поддерживая стойкость правительств и разжигая неприязнь к французскому императору. И все же подобная деятельность его не удовлетворяла.

Итак, Шарль-Андре Поццо ди Борго, обладая внешностью английского аристократа и репутацией француза, стал искать другие пути в политике. Во время его второго пребывания в Вене в 1804 г. посол России в Австрийской империи граф Андрей Разумовский стал склонять Поццо ди Борго поступить на службу России. Шарль-Андре, потрясенный убийством императора Павла I, поначалу опасался делать такой выбор, однако Разумовский сумел убедить его и отправил рекомендацию князю Адаму Чарторыйскому, возглавлявшему тогда министерство иностранных дел. В результате после многих разочарований и неудавшихся попыток применить способности на практике Шарль-Андре обратил свои взоры на Россию, на ее молодого и энергичного императора Александра I и его сановников.

«Оторванный неодолимыми причинами от сферы моих обязанностей, я часто бросал свой взгляд на карту земного шара, отыскивая страну и монарха, которым я желал бы иметь возможность служить, — писал Поццо ди Борго Адаму Чарторыйскому, — и признаюсь, что ни одна страна не привлекала меня так, как Россия»[40]. Он так обосновывал свой выбор в пользу службы Российской империи: «Из всех правительств, из всех государств, которым я желал посвятить себя, я предпочел бы Россию, по уважению огромного масштаба, которым измеряются заслуги в столь обширной империи и еще более вследствие тех поощрений, которых по справедливости можно ожидать от добродетелей и высоких качеств Его Величества Императора ныне царствующего...»[41]

Князь Чарторыйский ответил не сразу; он постарался подготовить почву для положительного и вполне определенного ответа, который и был дан летом 1804 г., когда скандальное убийство герцога Энгиенского до предела обострило отношения Франции и России. Поццо ди Борго получил приглашение немедленно приехать в Санкт-Петербург, где личного противника Бонапарта ожидал радушный прием. Поццо ди Борго совсем не знал русского языка, но не считал это серьезным препятствием. В записке графу Разумовскому он писал: «Русского языка я вовсе не знаю, но так как труд мой тогда только может быть полезен, когда он будет приложен к общим делам, то мне кажется, что это препятствие нельзя считать неодолимым»[42]. В России Шарля-Андре на русский манер будут называть Карлом Осиповичем.

В январе 1805 г. он официально приступил к новым обязанностям, при этом продолжая получать английскую пенсию. В течение нескольких месяцев его новый статус держался в тайне. Приехав в Петербург, Шарль-Андре принялся за подробное письменное изложение своих взглядов по основным вопросам внешней политики. Он представил две записки об отношениях между Францией и Россией, этюд о состоянии Швейцарии и о наиболее подходящем для нее устройстве, а также замечания о делах Испании.

В этом же месяце он получил первое дипломатическое назначение в Вену, а затем в Италию. Когда он проезжал через Митаву, то познакомился там с Людовиком XVIII, проживавшим под именем графа Лилльского. Это знакомство, как мы увидим, очень пригодится Поццо ди Борго в дальнейшем. В октябре Шарль-Андре был назначен государственным советником.

В Вене новый российский дипломат несколько месяцев работал над «прояснением» позиции Австрии, все еще сохранявшей роль «незаинтересованного посредника». Вряд ли российский эмиссар серьезно повлиял на решения князя Клеменса Меттерниха, прекрасно понимавшего собственные выгоды, но воинственность австрийского генералитета и дипломатического корпуса усилил существенно.

Пока он ездил через Вену и Триест в Италию, все планы коалиции были разбиты Наполеоном: 2 декабря 1805 г. кампания завершилась битвой при Аустерлице. В июне 1806 г. Чарторыйский подал в отставку; его место занял барон А. Я. Будберг. В следующем месяце подал в отставку и Поццо ди Борго.

Однако уже в ноябре он стал полковником и получил приказ вновь отправиться в Вену, куда прибыл 13 декабря. Цель была та же: склонить Австрию на сторону антифранцузской коалиции. Но это было бесполезно: Австрия слишком пострадала в ходе последней компании против Франции, чтобы снова сражаться.

В марте 1807 г. Поццо ди Борго была поручена англо-русская миссия представлять Россию на переговорах с Османской империей. Назначение Поццо ди Борго, иностранца, у многих в России вызвало недоумение. Адмирал Павел Чичагов, например, жаловался по этому поводу императору Александру, однако царь ответил, что Поццо ди Борго «имел таланты, которые он уже неоднократно проявлял». Поскольку он не говорил по-русски, к нему был приставлен Александр Булгаков, служивший в это время в российском посольстве в Вене. Однако переговоры еще не завершились, когда пришло известие о встрече Александра I с Наполеоном в Тильзите. Дружбу с наполеоновской Францией Поццо было вынести тяжело; он решил на время удалиться из России и откровенно объяснял мотивы этого поступка. Он поселился в Австрии, однако, по требованию Наполеона, ему было предложено выехать из пределов монархии. Не найдя защиты у российского посланника в Вене, Поццо ди Борго немедленно написал императору Александру письмо, в котором отказывался от всех выгод и милостей, полученных от русского правительства, и просил позволения покинуть европейский материк до лучших времен. Обещая быть верным слугой России, он оканчивал письмо словами, которые в 1810 г. были пророческими: «Настанет день, когда все, связанные сердцем и судьбой с Россией, будут иметь случай разделять ее опасности, и я надеюсь участвовать в деле ее торжества под руководством Вашего Величества»[43].

Поццо обосновался в Великобритании, откуда присылал частные донесения, записки и отчеты о своих разговорах с министрами. В конце 1812 г. он смог вернуться в Санкт-Петербург, откуда направился в армию вслед за императором Александром.

После неудачи союзников под Бауценом 18 мая 1813 г. он был направлен в Северную армию состоять при кронпринце Швеции Жане Бернадотте: союзники опасались, как бы Бернадотт не перешел на сторону Наполеона. Находясь при Бернадотте, Поццо ди Борго участвовал в сражениях под Гросбереном, Денневицем и Лейпцигом. Как раз после Лейпцигской битвы между Бернадоттом и Поццо ди Борго произошел разговор о наилучшем кандидате на французский трон, на который Бернадотт претендовал и сам, убеждая Шарля-Андре, что трон должен принадлежать самому достойному.

«— Я Вас благодарю, монсеньер! — воскликнул Поццо ди Борго.

— За что, генерал?

— Потому что тогда это буду я!

— Вы?

— Без сомнения; я считаю себя самым достойным. И каким образом Вы мне докажете обратное? Убив меня? Тогда на моем месте окажутся другие... Самый достойный на троне, для спокойствия в мире, это тот, у кого больше всего прав».

По словам мадам де Буань, которая приводит этот диалог, Бернадотт не стал больше спорить с Поццо ди Борго, но так никогда не простил ему этого разговора[44].

Успешное выполнение миссии принесло Шарлю-Андре 3 сентября 1813 г. чин генерал-майора. В декабре 1813 г. он вновь был в Лондоне.

Следующий этап его стремительной карьеры — Шатильонский конгресс, проходивший с 5 февраля по 19 марта 1814 г., на котором державы-союзницы пытались в последний раз заключить мир с Наполеоном I. Представляя на заседаниях союзников интересы России, Поццо ди Борго в то же время отстаивал и интересы Франции; он был убежден, что для стабильности Европы нужна была сильная Франция. Уже на этом конгрессе дипломат позволил себе известную самостоятельность, и, несмотря на колебания Александра I, решительно выступил за реставрацию во Франции династии Бурбонов. Однако его мнение тогда не было поддержано: Наполеон оставался еще слишком силен, чтобы окончательно уничтожить пути примирения с ним...

В начале 1814 г. Поццо ди Борго от имени всех союзных держав был послан в Великобританию к Людовику XVIII с предложением короны. Когда новые успехи коалиции привели короля в Париж, вместе с ним прибыл и его «советник-надзиратель», наделенный полномочиями генерального комиссара при французском правительстве. Мадам де Буань приводит на страницах своих воспоминаний забавный эпизод, произошедший в ее салоне: «двери гостиной распахнулись, и на пороге появился человек в форме русского генерала, который начал вальсировать вокруг стола, напевая: «О, мои друзья, мои дорогие друзья!» Первым делом мы подумали, что перед нами сумасшедший, но потом мой брат воскликнул: «Это же Поццо!» Это был действительно он. Но сообщение было таким затрудненным при императорском режиме, что, несмотря на близость между нами, мы даже не подозревали о том, что он был на русской службе. Поццо сопровождал нас в Оперу, и с этого времени не проходило и дня, чтобы он ко мне не заходил»[45].

Воззвание к парижанам, обнародованное от имени союзников после занятия Парижа, было составлено Поццо ди Борго; император Александр I лишь внес в него поправки. В этом документе впервые делался намек на необходимость восстановления Бурбонов на французском престоле. Вместе с императором и графом Нессельроде они обсуждали условия мира с Францией с главой Временного правительства князем Талейраном. Поццо ди Борго исключал всякое соглашение с Наполеоном или с его сыном. Также он был решительно против того, чтобы Францией управлял Бернадотт. Он являлся убежденным сторонником восстановления династии Бурбонов. Поццо, как и другие корсиканцы, отклонял идею отправления Наполеона обратно на Корсику, и, как известно, по настоянию императора Александра Наполеон был отправлен на Эльбу.

2 апреля 1814 г. Поццо ди Борго был пожалован в генерал-адъютанты и был аккредитован при французском дворе в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра императора Александра. Он принимал непосредственное участие в разработке конституционной Хартии 1814 г.

В июне 1814 г. Шарль-Андре писал: «Мир не имеет еще точного понятия о Франции, это уже не Франция Бонапарта или Людовика XVIII в изгнании, а французская монархия под властью своих законных королей, и я могу вас уверить, что через несколько лет она восстановит свой блеск, быть может, свое честолюбие и во всяком случае свое важное значение»[46]. Именно на достижение этой цели были направлены усилия Поццо ди Борго.

Внешне его положение было блестящим: наполеоновская империя пала, ее создатель отбыл в ссылку. Для непримиримого противника Бонапарта во Франции Бурбонов была открыта дорога к высшим государственным постам. Сам Талейран ходатайствовал за «истинного француза, хотя и уроженца Корсики». Но, к удивлению многих, Поццо ди Борго и не думал забывать о своем положении иностранца. При первой возможности он покидает Францию и направляется туда, где вершились судьбы Европы: в Вену. Осторожный и проницательный корсиканец слишком хорошо знал своего врага и не верил в скорую политическую смерть Наполеона. Проявив похвальное рвение, Поццо ди Борго тем не менее успел за время короткого пребывания в Вене изрядно испортить отношения с Александром I, резко протестуя против «излишнего либерализма» императора, портя ему настроение постоянными напоминаниями о Наполеоне и требованиями «убрать деспота на достаточное расстояние» от Европы. Кроме того, с заметной дальновидностью он оспаривал проект царя относительно военно-политической организации Царства Польского, причем высказывал соображения, которые совершенно не согласовывались с личными идеями императора. Тогда даже говорили о неминуемой отставке советника, выражавшего свои взгляды с непривычной при дворе свободой...[47]

Итак, что же произошло? Почему Польский вопрос стал предметом острых разногласий между Александром и Поццо ди Борго? Как известно, противоречия по вопросу о судьбе Польши привели к развалу 1-й антифранцузской коалиции. Польский вопрос был камнем преткновения для союзников и на завершающем этапе Наполеоновских войн. Еще в январе 1813 г. записку по польским делам предоставил Александру I граф К. В. Нессельроде. В этом документе будущий канцлер Российской империи утверждал, что умиротворение Польши посредством создания автономного Королевства Польского, не особенно укрепив положение России, будет иметь роковые последствия. Подобный шаг отдалит венский кабинет и одновременно спровоцирует недовольство патриотически настроенной части русского общества, полагавшей, что своим недавним поведением по отношению к России поляки не заслужили каких бы то ни было уступок. В более отдаленной перспективе самодержавному правителю России, писал Нессельроде, будет чрезвычайно трудно выполнять еще и функции конституционного короля Польши. Как полагал Нессельроде, поскольку ничто и никогда не отнимет у польской элиты надежду на обретение независимости, конечным результатом включения герцогства Варшавского в состав империи может стать утрата губерний, в которых преобладало польское население и которые на тот момент являлись частью западных приграничных территорий Российской империи[48].

Прошел год с небольшим, и на Венском конгрессе Польский вопрос стал настоящим яблоком раздора для европейских держав, поскольку в нем переплетались интересы России, Австрии и Пруссии. Россия претендовала на территорию Великого герцогства Варшавского, созданного Наполеоном в 1807 г. и состоявшего из земель, после разделов Польши входивших в состав Пруссии и Австрии. Как справедливо отмечает современный английский историк Доминик Ливен, согласно широко распространенному тогда мнению, баланс сил в Центральной и Восточной Европе зависел именно от решения Польского вопроса[49]. Поэтому против российского подхода к его урегулированию возражали все крупные государства: Пруссия и Австрия — так как речь в данном случае шла о польских землях, отошедших к ним по договорам XVIII в. о разделах Польши; Великобритания и Франция — потому что, по их мнению, это привело бы к нарушению европейского баланса сил в пользу России.

Император Александр I, увлеченный либеральными идеями и понимавший, что реализовать их он может только на окраинах империи, желал даровать Царству Польскому либеральную конституцию и установить там режим широкой автономии. Более того, рассматривавший всерьез идею федеративного устройства России и создания в ней представительных учреждений, император полагал, что в рамках такого государства Королевство Польское смотрелось бы более органично, чем внутри существующей самодержавной империи[50]. Именно Поццо ди Борго Александр I поручил разработать конституционную Хартию для Польши. Однако вместо Хартии Поццо представил государю «Записку», в которой не побоялся выступить противником предоставления Польше широкой автономии. Настоящий дипломат, он просчитывал ситуацию на несколько ходов вперед и понимал, к чему может привести такое решение. Документ начинался следующими словами: «Государь! Ваше императорское величество поручило мне представить Вам мои рассуждения по вопросу, касающемуся судьбы будущего устройства Польши. Я счел своим долгом повергнуть к Вашим стопам плод моих раздумий, движимый... опасениями, которые мне внушает важность и сложность этого вопроса»[51].

Дипломат справедливо отмечал, что Польский вопрос необходимо рассматривать во всей его «сложности и многогранности»[52], учитывая тройной узел противоречий между Австрией, Пруссией и Россией, участницами разделов Польши. При этом Поццо ди Борго полагал, что интересы России должны восприниматься как интересы «доминирующей империи, имеющей права и приоритеты первого порядка». Кроме того, подчеркивал дипломат, при анализе Польского вопроса необходимо учитывать также и интересы самой Польши[53].

«Что сейчас подразумевается под наименованием Польша и польская нация»? — задается вопросом Поццо ди Борго. И отвечает: «6 млн жителей провинции Литвы, Волыни и Подолии подчинены Империи и управляются российской короной. 4 млн жителей, проживавших главным образом вдоль венгерской границы, стали подданными Австрии, составив самую существенную часть монархии, но самую трудную для управления. Территория, известная как герцогство Варшавское, включая столицу, была создана исходя из целей, враждебных России, и с намерением склонить всех остальных на свою сторону. Наконец, существует пограничная часть, тяготеющая к России как к гаранту безопасности или как к средству контактов между государствами»[54].

Поццо ди Борго подчеркивал, что начиная с 1792 г., то есть со времени последнего раздела Польши, доминирующая идея поляков заключалась в создании независимого правительства, свободного от любого иностранного влияния, а также в формировании единого национального государства[55]. Соглашаясь, что идея создания национального государства «никого не должна удивлять, поскольку она соответствует природе человека и вещей»[56], дипломат, однако, предостерегал: эта тенденция может представлять серьезную опасность для России в условиях наличия польского сейма и армии. Он опасался, что национальная идея станет знаменем, вокруг которого поляки объединятся в борьбе против России[57].

Он отмечал также, что предоставление автономии Царству Польскому будет воспринято Пруссией и Австрией как крайне опасная мера: эти государства «увидят своих польских подданных в состоянии постоянной готовности к мятежу». А это в свою очередь приведет к сближению позиций Австрии и Пруссии в целях совместной борьбы с общей опасностью. Более того, Австрия и Пруссия объединят усилия, чтобы вывести польские земли из-под власти России, добьются «конечной и абсолютной независимости Польши» и тем самым ослабят Российскую империю. «Все эти демарши будут направлены на достижение данной цели», — делал вывод дипломат[58].

В своей «Записке» Поццо ди Борго предвосхищал принципы так называемой «политики интересов» («Realpolitik»), которой будут придерживаться великие державы во второй половине XIX в.: в международных отношениях нет вечных союзников, а договоры не являются нерасторжимыми. Эту идею, по мнению дипломата, «никогда нельзя сбрасывать со счетов в государственных вопросах». Поццо предостерегал императора Александра об опасности того, что Пруссия станет действовать, исходя из собственных интересов, забыв о прошлых благодеяниях со стороны России. Аналогично поступят и другие державы: «Англия без колебаний поддержит эту политику, Франция воспользуется обстоятельствами»[59]. О том же в 1831 г. напишет в своей «Исповеди» и император Николай I, негодуя относительно поведения Австрии и Пруссии после Июльской революции во Франции, когда они отказались от идеи совместной вооруженной интервенции во Францию с целью восстановления на престоле Карла Х. По словам императора, эти державы забыли о помощи, оказанной им Россией.

В самой драматичной форме с их «забывчивостью» Николай I столкнется уже перед Крымской войной, а позиция, занятая Австрией, станет для него настоящим ударом.

Поццо ди Борго ясно осознавал: в случае обострения польской проблемы Россия окажется в состоянии международной изоляции, а Польша, «соблазнившись надеждами на окончательную и полную независимость, будет считать соответствующим своим интересам присоединение к Европе»[60].

Преобразования, планируемые Александром I в Царстве Польском, Поццо ди Борго называл не иначе, как «настоящей революцией»[61]. «Ваше величество предлагает учредить в Польше национальное правительство под своей непосредственной и суверенной властью, предоставить части нации, находящейся под Вашей юрисдикцией, возможность составлять законы, администрировать финансы, урегулировать вопросы внутренней политики и содержать армию. Ваше величество хочет освободить территорию Польши от всякой иностранной военной силы, то есть от всякой силы, за исключением России»[62], — писал он.

При этом Поццо ди Борго был глубоко убежден, что предоставление полякам автономии и конституции было бы серьезной политической ошибкой, и настаивал на том, что его прогнозы не являлись «обычными спекуляциями». Он прекрасно просчитывал ситуацию и видел ее в перспективе. По его мнению, признаки зарождения будущих «кровавых потрясений» были очевидны уже при императоре Александре. Эти симптомы Поццо ди Борго усматривал в «демонстративной оппозиции», которую российский император встречал «со стороны объединенной Европы». Он постоянно подчеркивал: в политике нет вечных союзников и принципов, а успешная политика России приведет к объединению против нее всей Европы, «приостановит самое завистливое соперничество дворов и объединит самых разобщенных»[63].

По словам Поццо ди Борго, император Александр, конечно же, руководствовался благими намерениями, искренне веря, что новое устройство Польши и конституция — это все, что «должно, напротив, успокоить тревогу, особенно после того, как русские войска будут отозваны на старые границы империи». Но, на взгляд дипломата, «это предположение не является реалистичным». Кроме того, писал он, в таких условиях 200 тыс. русских штыков, находящихся в Польше для «наблюдения за тем, как поляки свободно распоряжаются своими делами... всегда будут восприниматься в качестве враждебной им силы»[64]. Иными словами, их будут воспринимать как оккупантов.

«Таковы, сир, несоответствия, которые обнаруживаются тем больше, чем глубже погружаешься в изучение предложенного проекта, если рассматривать его в контексте отношений с иностранными державами»,[65] — делал неутешительный вывод Поццо ди Борго. По его мнению, Россия должна была проводить в Польше жесткую централизованную политику, а вовсе не предоставлять ей самоуправление: «Россия по отношению к Польше всегда вела себя как сильная и победоносная держава, действующая в стране, где сильной власти нет». Поляки, считал дипломат, были деморализованы безграничной политической коррупцией, находились в состоянии постоянного возбуждения и были разделены на фракции. Власть же России являлась властью «прочной, искусной и укрепляющейся»[66].

Как известно, по итогам Венского конгресса, несмотря на острую борьбу между державами, Россия добилась своего: она получила Великое герцогство Варшавское, Познань осталась в составе Пруссии, Австрия сохранила Галицию, а Краков был провозглашен «вольным городом». В составе России польские земли получили статус автономного Королевства (Царства) Польского. Как и в случае с Финляндией, это было сделано в нарушение исторического права. Территория Герцогства Варшавского никогда России не принадлежала, да и в этническом отношении (язык, религия) имела с ней мало общего. Отсюда во многом и проистекали будущие проблемы. Что касается административно-политического устройства, то Александр I поступил в соответствии со своим видением ситуации — даровал Польше Конституцию, не прислушавшись к мнению дипломата. Спустя пятнадцать лет произошло именно то, о чем предостерегал Поццо ди Борго...

Ход событий подтвердил самые худшие опасения государей — Наполеон оказался на свободе. Именно Поццо ди Борго было поручено сопровождать Людовика XVIII в безопасный бельгийский Гент. Кстати, именно тогда вскрылось и предательство союзников: французский король бежал из Парижа столь быстро, что оставил в письменном столе экземпляр одного документа, присланного ему Талейраном. Этим документом являлся секретный договор, заключенный 3 января 1815 г. Францией, Великобританией и Австрией, направленный против России и Пруссии. Договор обязывал подписавшие его державы сопротивляться присоединению к России герцогства Варшавского, а к Пруссии, в компенсацию за утрату ею польских земель, всей Саксонии. Стороны обязывались, в случае неуступчивости царя, выставить по 150 тыс. армии для возможных военных действий. Наполеон, триумфально вернувшийся в Париж, лишь переслал попавшую к нему в руки улику Александру. Тот вызвал к себе Меттерниха и театральным жестом бросил бумагу в огонь камина. В конце концов царь простил предателей; удалось достичь компромиссного решения: основная часть бывшего герцогства Варшавского отошла к России[67]. Этот договор стал полной неожиданностью для Поццо ди Борго: Франция, многим обязанная России, обнаруживала готовность действовать против своих покровителей и союзников...

Тем временем Поццо ди Борго добился полномочий представителя русского императора при англо-прусском экспедиционном корпусе и отправился к месту, где решалась судьба его противника и всей Европы — на поле Ватерлоо. Он участвовал в этой эпохальной битве, за отличие в которой 12 июня 1815 г. был удостоен ордена Св. Георгия 4-го класса. Через несколько дней, несмотря на легкое ранение, он устремился в Париж, чтобы ускорить вторую Реставрацию.

Утвердившись в 1815 г. во главе российского посольства в Париже, Поццо ди Борго оказался в уникальном положении: наряду с выполнением формальных обязанностей он остался личным посредником между Людовиком XVIII и Александром I, не без основания претендуя на роль главного представителя союзной коалиции во Франции. Будучи «почти подданным» французского короля, он нередко вмешивался в вопросы внутреннего управления.

Этому важному положению во французском обществе никак не соответствовали бытовые условия, в которых жил российский посол в первое время. В Париже посольство России с 1815 г. располагалось в особняке Телюссон, выкупленном в свое время Наполеоном (в 1828–1839 гг. российское посольство располагалось в районе Елисейских полей, а потом переместилось на Вандомскую площадь).

Поццо ди Борго писал 8(20) сентября 1815 г. К. В. Нессельроде: «Предназначенное для меня помещение не просто неудобно; оно до такой степени неподходяще, что даже внешний вид его совсем не соответствует названию представительства. Послы России в Париже получали жалованье в 30 тыс. дукатов, мне же положили 5 тыс., причем разместили в особняке, расходы на освещение и отопление которого поглощают треть этой суммы». Поццо подчеркивал, что он заботится не о себе лично, а о престиже страны, лицом которой посол является. Он заканчивал письмо следующими словами: «Всем, кто меня знает, известно, что я не являюсь ни любителем пышности, ни расточителем и что мои наклонности не побуждают меня тратить время на пустяки. Если бы я не был убежден, что такое убогое существование вредит большому делу и что подобного рода исключения унижают человека, в отношении которого они делаются, я бы не обращал на это ни малейшего внимания, но именно с такой точки зрения, то есть с точки зрения интересов службы государя, я хочу, чтобы это дело рассмотрели...»[68]

Его материальное положение с установлением власти Бурбонов значительно улучшилось. Людовик XVIII вернул ему собственность, конфискованную на Корсике, а также щедро отблагодарил за службу. Со временем Поццо ди Борго начал приумножать свое состояние, скупая земли[69].

Основные усилия российского дипломата были направлены на достижение русско-французского сближения; в нем он усматривал залог укрепления позиций Франции, восстановления ее влияния в Европе. Кроме того, русско-французский союз, по мнению Поццо ди Борго, мог явиться мощным противовесом политике Великобритании и Австрийской империи.

Русско-французскому сближению, по мнению дипломата, должен был содействовать брак между герцогом Беррийским, сыном графа д'Артуа и сестрой императора Александра Анной Павловной (к которой сватался и Наполеон). Однако несмотря на все старания русского дипломата этот брак не состоялся: в качестве причин называлось различие в религии. Эта неудача была для Поццо ди Борго очень чувствительна, а его чрезмерный оптимизм по отношению к Бурбонам в Санкт-Петербурге вызвал упреки в излишнем пристрастии. Поццо горячо протестовал против них: «В пятьдесят лет меня могут сделать несчастным, но никто не имеет права унижать меня»[70].

«Сто дней» дорого обошлись Франции. С июля 1815 г. 1 млн 226 тыс. союзных войск заняли более 60 департаментов. Эта оккупация оказалась еще более жесткой, чем в апреле-мае 1814 г., особенно в провинциях, контролируемых пруссаками, баварцами и вюртембержцами. Русские, англичане и австрийцы вели себя более дисциплинированно. «Нынешняя сложность заключается в том, — писал 8 июля Роберт Каслри главе кабинета лорду Ливерпулю, — чтобы принудить к умеренности пруссаков и Блюхера. Последний, когда жаловались на его подчиненных, вспоминал о жестокостях Дарю в Пруссии в 1806 г. и отвечал с презрительной иронией: «Как? Разве они делают только это? Хорошего-то они совершают больше»»[71]. По мнению пруссаков, французы не учли уроков 1814 г. и совершили рецидив, а потому, по справедливости, заслужили новую военную оккупацию и сопровождавшие ее жестокости. Пруссакам вторили англичане: «Мы захватили Францию, — утверждал видный английский политик Дж. Каннинг. Франция — это наше завоевание, и мы хотим довести ее до такого состояния, чтобы она не могла даже пошевелиться в течение десяти лет»[72].

После Ватерлоо иностранцы на протяжении нескольких недель откровенно грабили страну, замещали французских префектов своими военными губернаторами, захватывали казну муниципалитетов и самовольно производили реквизиции как у частных лиц, так и у целых городов. Убийства и насилия, особенно в деревнях, были обычным явлением. «Я думал, что имел честь командовать прусским корпусом, — сказал однажды прусский генерал Йорк, — а на деле я управлял только бандой разбойников»[73].

Россия с самого начала заняла благожелательную позицию по отношению к побежденной Франции. Император Александр I в специальной инструкции «О целях и задачах русского оккупационного корпуса во Франции», относящейся к сентябрю 1815 г., особо настаивал на необходимости сохранения среди местного населения доброго мнения о русских солдатах[74]. Император советовал командующему русским оккупационным корпусом генералу М. С. Воронцову предпринять необходимые меры для укрепления дружеских отношений с местными жителями, чтобы военная оккупация была менее болезненной[75]. Правда, Клеменс фон Меттерних так отзывался о действиях русских: «Это мерзкая вещь, война... особенно когда ее ведут с 50 тысячами казаков и башкир»[76]. Отдельные факты притеснения местного населения русской армией действительно связаны в основном с действиями нерегулярных войск — казаков, калмыков и др.

Союзники, прекрасно понимая, что, владея Парижем, они будут держать в руках всю Францию, настояли на военной оккупации столицы. 7 июля исполнительная комиссия и Палаты были распущены, а на следующий день Людовик XVIII под охраной иностранных войск прибыл в Тюильри. На Елисейских полях лагерем встали казаки, в Булонском лесу — англичане, а пруссаки проводили военные экзерциции прямо под окнами короля, на площади Карузель. 12 округов Парижа управлялись генералами союзных армий, подчинявшимися прусскому фельдмаршалу барону Карлу фон Мюффлингу.

С 12 июля 1815 г. в Париже происходили совещания представителей четырех держав по выработке основных положений ультиматума к побежденным. Переговоры шли гораздо сложнее, чем в 1814 г. Британские и прусские эмиссары, особенно Блюхер, стремились навязать Франции максимально тяжелые условия. Пруссия горела желанием отомстить за былые унижения и заставить Францию вернуть даже завоевания Людовика Х!У. Бавария, Вюртемберг и Голландия поддерживали ее.

Территориальную целостность Франции в рамках договора от 30 мая 1814 г. отстаивал только император Александр I, полагая, что это является необходимым условием для достижения европейского равновесия. Трем остальным державам Александр советовал проявить благожелательность по отношению к побежденным.

Предстояло наполнить содержанием мирный договор с Францией. Коллективный ультиматум, выработанный коалицией четырех держав на совещании 16 сентября и сообщенный 20 сентября правительству Людовика XVIII, содержал весьма неприятные для французов условия. Трактат 30 мая в основных чертах оставался в силе, но Франция должна была уступить ряд территорий, срыть крепость Гюнинген, уплатить 600 млн франков в качестве возмещения военных расходов и 200 млн на постройку крепостей вдоль границы; она должна была удовлетворить иностранных кредиторов, вознаградить которых обязалась еще по Парижскому договору. Кроме того, Франция была обязана содержать на свои средства в ряде крепостей войска коалиции в течение 7 лет численностью до 150 тыс. человек[77].

Поццо ди Борго выступил против такого разрушительного проекта. Он писал Нессельроде 8(20) сентября 1815 г.: «Европа будет вершить свою политику в отношении этой великой и несчастной страны (и дай Бог, чтобы она не оказалась гибельной). Даже если предположить, что е. в-ву императору удастся склонить Англию, Австрию и Пруссию к отказу от политики расчленения, не следует, однако, льстить себя надеждой, что упомянутые три державы, изменив путь, изменят и свои замыслы»[78].

Людовик XVIII и Талейран пытались противодействовать этому проекту, отвергая мысль о новых территориальных уступках. Однако 22 сентября Талейрану ответили, что его претензии совершенно неприемлемы[79].

Император Александр, противник столь тяжелых для Франции условий договора, предложил Людовику XVIII заменить главу кабинета Талейрана на герцога Ришельё, дав понять королю, что в этом случае он попытался бы смягчить условия ультиматума. Напомним читателю, что судьба Армана Эмманюэля дю Плесси, 5-го герцога Ришельё, внучатого племянника великого кардинала, была тесно связана с Россией: во время начавшейся во Франции революции он отправился в Россию, сначала прославился на военном поприще, участвуя в штурме Измаила, а потом двенадцать лет занимал пост губернатора Одессы и Новороссийского края. По свидетельству генерала Луи Виктора Леона де Рошешуара, племянника Ришельё и его приемного сына, ставшего в 1815 г. военным комендантом Парижа, «император потребовал, чтобы герцог вошел в министерство, заняв пост премьера. Только при этом условии, добавил Александр, он вновь станет другом короля и его страны и будет использовать все средства, чтобы спасти и короля, и Францию, облегчить бремя требований союзников и вернуть Франции то положение, которое она должна занимать в Европе»[80]. Александр I прекрасно понимал, что именно такой умеренный деятель, как Ришельё, может стабилизировать ситуацию в стране. 21 сентября вечером Талейран был отправлен в отставку.

В этот самый момент пригодилось дипломатическое искусство Поццо ди Борго. Вероятно, чтобы помочь королю сохранить лицо, он предложил следующий шаг, который и был сделан: 23 сентября Людовик XVIII обратился к Александру I с официальным письмом, заявляя о своей решимости отречься от короны, если ее ценой станут позор и унижение Франции. Текст заявления был написан Поццо ди Борго. В письме Людовика XVIII говорилось: «Если Франция уже не может надеяться на отмену решения, имеющего своей целью ее разрушение, если Ваше Величество останется безучастным и не готовым использовать свое влияние на августейших монархов, что позволяют ему его достоинства, дружба и общая слава, то я без колебаний готов Вам сообщить, что отказываюсь быть инструментом гибели моего народа и скорее отрекусь от престола, чем соглашусь запятнать его древнюю славу этим беспрецедентным соглашением!»[81] Текст этого письма был сообщен союзным кабинетам и поддержан императором Александром.

Для Ришельё предложение возглавить французское правительство не стало неожиданностью: разговоры об этом велись еще с декабря 1814 г.[82] Он сопровождал Александра I в Европе, принимал участие в Венском конгрессе, однако накануне своего отъезда в Париж еще не принял окончательного решения, намереваясь прозондировать почву во Франции.

В 1814 г. Франция казалась ему столь же чуждой, как Крым в 1803 г. Вдали от родины он помнил ее такой, какой она уже давно не была. Увидев новую Францию воочию, он написал в Одессу своему сподвижнику, основателю лицея в Одессе, аббату Николю: «Национальный характер полностью извращен. У народа появились грубые, непристойные манеры, каких никогда не было. Он стал совсем не религиозным. Высшие классы заняты только тем, что отпихивают друг друга, обогащаются, преследуют свою выгоду: для них все средства хороши... Бюрократия в десять раз хуже, чем в России»[83]. Когда его спрашивали, не намеревается ли он стать членом Королевского совета, он лаконично отвечал: «Друг мой, неужели вы хотите, чтобы я ввязался в эту драку?»[84]

В парижских салонах его воспринимали как «полурусского». Его манеры были вовсе не парижскими. Самым удивительным оказалось то, что никто в Париже не расспрашивал его о пребывании в России. Для большинства французов берега Черного моря были частью Тартарии, и никто не знал точно, где находится Херсон[85].

По словам Рошешуара, Ришельё колебался, узнав об уготованной ему миссии, однако изменил мнение, когда Александр I сказал ему: «Интриганы своими недостойными действиями, губительными для истинных интересов Франции, пытались поссорить меня с королем. Я к ним не испытываю никакого доверия; вы — единственный, кому я доверяю загладить этот акт неблагодарности. Я освобождаю вас от всех ваших обязательств по отношению ко мне при условии, что вы будете служить королю так же, как служили мне. Станьте связующим звеном подлинного союза между нашими странами; я требую этого во имя славы Франции»[86]. После таких слов, отмечает Рошешуар, герцог не мог отказаться от премьерства. На следующий день, 26 сентября, «Le Moniteur universel» сообщил о формировании нового кабинета во главе с герцогом Ришельё, занявшим также пост министра иностранных дел.

Ришельё, однако, считал себя неспособным руководить правительством в ставшей чужой для него стране, где он ничего и никого толком не знал. Он был уверен, что не продержится и шести недель, о чем уведомил Талейрана. 20 июля Ришельё писал ему: «Я отсутствовал во Франции 24 года... Я никого и ничего здесь не знаю; мне совершенно непонятна манера ведения дел: всё, что касается администрации, мне неизвестно... Я в меньшей степени, чем кто-либо, способен занимать место в министерстве... Если бы я занял этот пост, уверен, что не продержался бы на нем и полутора месяцев»[87]. Однако именно непричастность Ришельё к событиям недавней французской истории делала его идеальной кандидатурой на пост премьера в глазах общества, уставшего от предателей и лицемеров. Главными задачами нового главы правительства были укрепление международных позиций Франции и освобождение ее территории.

8(20) ноября 1815 г. союзники заключили с Францией новый договор, по которому она возвращалась к границам 1790 г. Александр I, к тому времени покинувший Париж, настоял на том, чтобы Франция сохранила Эльзас, Лотарингию, Франш-Конте и Бургундию, на которые имела виды Пруссия. Контрибуция была уменьшена с 800 до 700 млн франков[88]. В качестве гарантии выплаты денег союзники потребовали уплаты двух взносов по 3,5 млн франков ренты каждый[89]. В результате Франция должна была уплачивать ежегодный налог в размере 150 млн или, в лучшем случае, 130 млн франков[90]. В глазах союзников, казна которых была пуста, военная оккупация являлась гарантией исполнения Францией ее финансовых обязательств, а заодно воспринималась в качестве превентивной меры против ее возможных реваншистских намерений.

Вмешательство Александра I, объяснявшееся его желанием сохранить Францию как противовес Великобритании, Пруссии и Австрии, французы оценили по достоинству. Граф Луи де Моле писал в своих «Мемуарах»: «В 1815 г. Россия защищала от всех не интересы, а само существование нашей злосчастной родины. Если Франция по-прежнему остается Францией, она обязана этим трем людям, чьи имена нельзя никогда забывать: Александру и двум его министрам — Каподистрии и Поццо ди Борго. Англия, Пруссия и Австрия стремились лишь к тому, чтобы ослабить нас. Россия, напротив, была заинтересована в том, чтобы мы остались великой державой»[91].

Однако в целом условия второго Парижского договора оказались для Франции тяжелее, чем первого. Подписывая его, Ришельё сказал одному из своих друзей: «Я только что подписал трактат, за который, собственно говоря, я должен был бы нести голову на эшафот»[92]. В тот же день Великобритания, Австрия, Пруссия и Россия торжественно возобновили пакт, заключенный в Шомоне: Франция вновь стала изгоем на международной арене.

Ришельё поставил себе целью освободить Францию за три года, как это позволял сделать договор 1815 г. Для него освобождение страны являлось важным шагом на пути восстановления национальной независимости.

Достижение независимости было немыслимо, по мнению Ришельё, без национального примирения. Руководствуясь здравым смыслом, он не принимал крайностей ультрароялизма и ратовал за умеренный политический курс. Его деятельным помощником в этом стал Поццо ди Борго. Он постоянно подчеркивал, что интересам России соответствовала сильная Франция, а в своих донесениях Александру часто утверждал, что для нормализации обстановки в Европе необходимо как можно скорее освободить страну от унизительной оккупации.

Правда, по его мнению, этого сложно было достичь при короле Людовике XVIII: «Если подумать, что мог бы сделать великий монарх на месте того, кого мы сейчас имеем, то нельзя не сожалеть о таком фениксе»[93].

В одном из своих писем Поццо ди Борго без ложной скромности замечает: «Если машина идет не особенно хорошо, то я должен сказать, что она совсем не шла бы без меня»[94]. Действительно, политика ультраконсервативной Палаты депутатов, прозванной «бесподобной», смущала иностранные дворы, опасавшиеся, что ультрароялисты ввергнут страну в новую череду потрясений и смут. Это беспокойство оправдывало присутствие иностранных войск во Франции. После нескольких предупреждений, прямо или косвенно исходивших от Поццо ди Борго, Людовик XVIII понял грозившую опасность: 5 октября «Бесподобная палата» была распущена.

В 1816 г. император Александр поручил своим советникам Нессельроде и Каподистрии изучить внутриполитическую ситуацию во Франции, чтобы выяснить, считают ли союзные державы положение в стране достаточно спокойным для начала переговоров о выводе из ее приграничных департаментов оккупационных войск[95]. Ришельё представил императору «Мемуар», где доказывал, что ситуация во Франции не требует дальнейшего присутствия иностранных войск. Людовик XVIII в посланиях Александру писал о том же. И наконец, Поццо ди Борго тоже подтверждал в своих донесениях слова Ришельё[96].

Для нормализации политической обстановки в стране Ришельё предпринял кадровые перестановки в министерстве. Он отправил в отставку военного министра Кларка и морского министра Бушажа, заменив их соответственно маршалом Гувион Сен-Сиром и Луи Моле. Оба пользовались уважением парламента как умеренные политики, что должно было успокоить иностранные державы. Гувион Сен-Сир провел удачную военную реформу, быстро восстановив французскую армию. Это тоже был аргумент в пользу прекращения оккупации Франции, которую теперь могли защитить свои вооруженные силы. Новое министерство в 1817–1818 гг. успешно работало над восстановлением страны.

Одной из важнейших задач, стоявших перед Ришельё, была скорейшая выплата контрибуции. Помимо бремени содержания иностранных оккупационных сил, Франция платила 15 млн франков ежемесячной контрибуции. Ожидалось, что расходы 1817 г. составят 1 млрд франков, а поступлений ожидалось всего 700 млн. В октябре Ришельё добился трехмесячной отсрочки по выплате контрибуции, вплоть до решения вопроса о банковском займе.

Возник вопрос: где взять деньги? В своих воспоминаниях мадам де Буань отмечала, что французские банкиры единодушно отказались дать заем. Один из них, Жак Лаффит, заявил Поццо ди Борго, что «Франция не найдет ни единого экю, пытаясь разместить займы где-либо в Европе»[97]. Однако Ришельё нашел блестящий выход с помощью банкира Г.-Ж. Уврара, «самого обольстительного из всех авантюристов», как его называл Луи Моле. Ришельё без промедления принял план Уврара, сводившийся к тому, чтобы разместить французские займы в крупные европейские банки. В январе 1817 г. в Лондоне и Париже велись долгие переговоры с европейскими банкирами. 11 февраля 1817 г. Ришельё сообщил Палатам, что оккупационные войска сокращаются на 30 тыс. человек, а контрибуция — на 2,5 млн в месяц, но необходимо продолжить выполнение условий Второго Парижского договора. Лондонский банкир Александр Бэринг и Лабушер, свояк Уврара, представлявший амстердамский банк Хоп, в феврале, марте и июле 1817 г. на выгодных условиях разместили в Англии, Голландии и Германии пятипроцентные французские ценные бумаги на 26 млн франков. Эта акция принесла французскому правительству 315 млн франков дохода. Благодарный Ришельё сказал тогда: «В Европе есть шесть великих держав: Англия, Франция, Россия, Австрия, Пруссия и братья Бэринги». Успешная финансовая операция не только способствовала восстановлению доверия к Франции, но и радикально изменила настрой Европы по вопросу урегулирования долгов. Веллингтон, близкий к Бэрингу, стал принципиальным защитником подобной системы[98].

В переписке с французскими послами в Лондоне, Петербурге, Берлине и Вене Ришельё неизменно напоминал: нужно убедить европейские дворы в том, что необходимости в оккупации Франции больше нет, а состояние страны не вызывает беспокойства за будущее Европы. Более того, союзники по антинаполеоновской коалиции сами стали находить опасным контакты своих солдат с населением страны, где еще жив был дух революции и откуда те могли занести на родину пагубные идеи. Экономический кризис во Франции стал для Ришельё еще одним весомым аргументом, чтобы убедить союзные державы вывести войска, поскольку Франция могла не выдержать продолжения оккупации ни физически, ни морально, и в стране могла разразиться новая гражданская война.

Еще одна проблема, которую предстояло решить Ришельё — выплата дебиторской задолженности (частных долгов). В марте союзники выставили счет — 1 млрд 600 млн франков! Посчитали всё: цену поставок провианта; долги по выплатам жалованья солдатам, в силу мирных трактатов превратившимся в иностранных подданных; оплату пребывания раненых в лазаретах; почтовые расходы; один герцог даже потребовал, чтобы ему возместили долги, сделанные во времена Генриха IV![99] Ришельё был потрясен этой суммой. В письмах послам он сообщал о невозможности ее выплаты и требовал сокращения. Благодаря настойчивости Поццо ди Борго удалось добиться уступки со стороны Нессельроде. Однако Меттерних и Гарденберг упорно отстаивали позиции Австрии и Пруссии, требуя выплаты 200 млн и 150 млн франков соответственно. 10 сентября Ришельё согласился на сумму в 200 млн франков по частным долгам: «Если король хочет еще большего сокращения долгов, пусть этого добивается другой министр, но только не я»[100].

Торг шел с февраля по март 1818 г. Ришельё в течение целого месяца занимался этим вопросом по шесть-семь часов в день. Он доказывал, что Франция не только не способна выплатить такую сумму, но есть риск, что народ восстанет против алчности держав-победительниц. В итоге вместо первоначально запрошенных 1 млрд 600 млн франков Франция должна была уплатить 240 млн 800 тыс. 23 апреля была подписана соответствующая конвенция.

Снова стал вопрос о том, где достать деньги. Ришельё опять пришлось прибегнуть к займам, и он решил разместить на сей раз хотя бы часть ценных бумаг на французском рынке. 30 мая была подписана конвенция с Бэрингом и Лабушером[101]. Гарантии выплаты военной контрибуции в очередной раз предоставил лондонский банк. Эта операция имела неожиданный успех: банковские конторы брали штурмом. В августе 1818 г. рента возросла до 80 франков[102].

Путь к окончательному освобождению территории был открыт. 25 апреля Ришельё заявил об этом Палате. 25 мая посланники союзных держав оповестили свои правительства о созыве в сентябре 1818 г. конференции в Ахене для обсуждения вопроса о выводе оккупационных войск с территории Франции. Место было выбрано отнюдь не случайно: именно в Ахене были подписаны трактаты, окончившие Деволюционную войну в 1668 г. и войну за Австрийское наследство в 1748 г. На конференции присутствовали австрийский и русский императоры, король Пруссии, министры. Ришельё прибыл в Ахен 27 сентября. В Ахене танцевали меньше, чем в Вене, а переговоров вели больше. Цель Ришельё заключалась в достижении полного освобождения Франции от иностранных войск и разрушении альянса четырех держав, базирующегося на Шо-монском трактате от 1 марта 1814 г.[103]

Между тем, с конца мая 1818 г. по Европе ходила записка, составленная бароном де Витролем по просьбе брата Людовика XVIII, графа д'Артуа, в которой утверждалось, что присутствие иностранных войск на территории Франции необходимо для поддержания ее внутриполитической стабильности[104] и что с их уходом во Франции может вспыхнуть новая революция. Обеспокоенный Ришельё настоял на немедленной встрече с царем. Она состоялась 29 сентября 1818 г., однако ее результат обескуражил герцога. Александр, уже отошедший от либеральных идей, опасался «катастрофы», считая, что Франция «все еще больна», — сообщал Ришельё в письме королю[105].

Однако в итоге Ришельё добился своего. Александр I изменил свою позицию. Вечером того же 29 сентября полномочные представители четырех держав, собравшись у прусского представителя князя Гарденберга, известили Ришельё о своем решении вывести оккупационную армию с территории Франции. 2 октября было подписано соглашение, оформленное 9 октября в официальную конвенцию, в которой Людовику XVIII объявлялось, что иностранные гарнизоны покинут французские крепости не позднее 30 ноября того же года.

Ришельё отстоял и положение о рекрутском наборе: закон Лорана Гувион Сен-Сира позволял увеличить численность армии со 150 до 240 тыс. солдат.

15 ноября 1815 г. в Париже был подписан новый союзный договор, возвращавший Францию к границам 1790 г., а не 1792 г. и лишавший ее некоторых важных стратегических районов (Филиппвилля, Саарлуи). Правда, в тот же день по инициативе лорда Роберта Каслри был тайно возобновлен Шомонский союз[106].

Первые годы Реставрации, когда Франция оживала на глазах, были пиком дипломатической карьеры Поццо ди Борго. Его основные усилия были направлены на достижение русско-французского сближения в целях противодействия политике Австрии и Великобритании. 15 января 1816 г. он был пожалован в графы и пэры Франции (в декабре 1818 г. ордонанс был подтвержден), а 5 марта 1817 г. был произведён в чин генерал-лейтенанта.

Однако после ухода с территории Франции войск антинаполеоновской коалиции Людовик XVIII начал откровенно ориентироваться на политический курс Великобритании.

Кроме того, по мнению дипломата, люди, имевшие власть при Людовике XVIII, а потом и при Карле Х, были большей частью мелкими честолюбцами и интриганами, не понимавшими истинных потребностей страны. В переписке с К. В. Нессельроде постоянно повторяются жалобы на ничтожество и близорукость этих деятелей. Шарль-Андре указывал на недостаток единства в действиях правительства, на антагонизм закулисных и официальных влияний, на непрофессионализм министров и придворных сановников. Он неоднократно объяснял в Париже, что необходимо установить единство и солидарность в управлении, что нужно держаться конституции и внимательно относиться к общественному мнению. Благоразумные и своевременные советы предупредили немало бестактностей, особенно со стороны графа д'Артуа и его единомышленников. Однако в целом, по его мнению, ситуация во Франции была не такой, какая, по его мнению, нужна была.

В этом отношении Нессельроде, вероятно, был проницательнее или откровеннее посланника. Поццо ди Борго же всегда надеялся на какую-нибудь благоприятную перемену. Возможно, дело не в недальновидности в вопросах внутренней политики, в чем порой упрекали Поццо ди Борго, а в том, что Шарль-Андре по своей правдивой натуре и прямолинейному характеру не подходил для закулисных интриг. Он был мастером в вопросах дипломатии. Эту ориентацию его способностей именно на сферу дипломатии отмечал его современник, известный французский политик и историк Франсуа Гизо. Он весьма высоко отзывался о способностях Поццо ди Борго, говоря о том, что он имел «ум весьма изобретательный, замечательный, разносторонний и всеохватывающий», и подчеркивая, что он «всегда занимался только внешней политикой, дипломатией. Он никогда не управлял страной, никогда прямо, лицом к лицу не общался с идеями, интересами, страстями всего народа»[107].

В 1824 г. на французском престоле воцарился брат Людовика XVIII, Карл Х. Характерная деталь донесений Поццо ди Борго: еще при царствовании Людовика XVIII он довольно свободно говорил только о второстепенных политиках, а суждения и поступки королевского брата, графа д'Артуа, критиковал очень сдержанно и мягко, объясняя их его излишней доверчивостью и добротой к окружающим. Вероятно, прекрасно понимая, что не надо портить отношения с будущим королем.

Однако восшествие на престол Карла Х только добавило разочарований, поскольку перспектива желанного союза между Россией и Францией становилась все более туманной. Поццо ди Борго перенес центр внимания на вопросы европейской политики. Впрочем, подобная переориентация была не только признаком бессилия в реализации прежних замыслов, но и следствием серьезной озабоченности событиями, происходящими на континенте. Поццо ди Борго видел, что Европа стояла перед угрозой невиданного социального взрыва. Причину он усматривал в неудачной политике Священного союза — структуры, созданной по окончании Наполеоновских войн ради сохранения и укрепления традиционных ценностей в Европе и предупреждения новых революционных потрясений. По мнению Поццо ди Борго, непоследовательная политика Священного союза извращала разумную идею сочетания конституционного либерализма с жесткой охранительной системой. Еще большую опасность, по его мнению, представляли «сомнительные» принципы английского правительства, «представляющего себе пагубную свободу смотреть на возмущение со стороны собственных удобств» и вносящего «смуту в европейскую систему»[108].

Тем временем изменения произошли и на российском престоле. После смерти в Таганроге императора Александра в 1825 г. на престол вступил его брат Николай Павлович.

В день коронации Николая I 22 августа 1826 г. «за отличные и ревностные труды» Поццо ди Борго был возведен в графское достоинство, на которое 20 декабря 1828 г. ему была пожалована грамота. Девиз Поццо ди Борго — «Virtute et Consilio», «Доблестью и советом», очень точно отражает заслуги Шарля-Андре. 21 апреля 1829 г. Поццо ди Борго был произведен в генералы от инфантерии.

В подробном письме К. В. Нессельроде, написанном после смерти императора Александра, Поццо ди Борго представил отчет о положении дел во Франции и в целом в Европе, показав себя сторонником русско-французского сближения. Отмечая нестабильное внутриполитическое положение Франции, он в то же время подчеркивал: «При такой ситуации Франция, можно сказать, не представляет всей своей ценности; однако ее значение еще велико благодаря ее самобытности, реальным силам, которые могут быть в той или иной степени приведены в действие, и географическому положению». Отмечая непростые франко-английские отношения, он полагал, что Франция была заинтересована в сближении с Россией: «...Франция силою вещей вновь обратится к России. Поэтому императорскому кабинету следует отнестись к ней благожелательно и приобщить ее к своим планам для взаимной пользы, каковая является обязательным условием всякого политического союза». Этот союз, по мнению российского дипломата, являлся «единственным способом изолировать Англию и не дать ей возможности создать свои союзы на континенте»[109].

Действительно, накануне русско-турецкой войны 1828–1829 гг. наметилась тенденция к сближению двух стран (еще в апреле 1826 г. Великобритания и Россия подписали соглашение по греческому вопросу, а 6 июля 1827 г. правительство Карла X присоединилось к Лондонской конвенции).

Потепление в русско-французских отношениях в годы русско-турецкой войны способствовало возникновению плана князя Жюля Полиньяка, направленного на коренной пересмотр Венских договоров, включая и территориальные изменения в Европе. Однако о грандиозном плане Полиньяка Николай узнал после заключения Адрианопольского мирного договора, когда проект потерял свое значение; да и сам план был нереальным.

Николай Павлович поддержал готовившуюся королем Карлом Х алжирскую операцию. По словам поверенного в делах Франции в России Поля Бургоэна, император говорил ему об этом «с самым жарким сочувствием». Более того, император Николай предложил Франции помощь, а именно выразил желание предоставить сведения, содержавшиеся в русских архивах, касающиеся войны «с восточными народами». Когда Николаю, находившемуся на учениях, сообщили новость о первых успехах французской армии в Алжире, он немедля послал за Бургоэном и попросил передать Карлу Х, что он искренне рад победам французской армии[110].

Однако удачная военная операция не способствовала укреплению политического режима во Франции. Ультраправая политика Полиньяка вызывала беспокойство русского двора: император Николай опасался, что она приведет Францию к революции.

Поццо ди Борго также без всякого оптимизма оценивал внутриполитическую ситуацию во Франции. Он писал Нессельроде 21 апреля (3 мая) 1829 г.: «Здесь что ни год, то новые министры, и постоянно все начинается сначала. Я ожидаю следующего правительства с интересом, и я бы сказал, с любопытством, если бы положение не было столь серьезным»[111].

25 июля 1830 г. Карл Х издал ордонансы, нарушавшие конституционную Хартию. На следующий день они были опубликованы, а спустя день в Париже разразилась революция.

2 августа король Карл X отрекся от престола в пользу своего внука, герцога Бордоского, а до совершеннолетия последнего назначил Луи-Филиппа Орлеанского регентом и наместником королевства. Герцог Орлеанский немедленно сообщил Палатам об отречении короля, скрыв, однако, его условия.

7 августа 1830 г. Палата депутатов, предварительно объявив трон вакантным, предложила его Луи-Филиппу и его потомкам по мужской линии в порядке первородства. Через два дня в Бурбонском дворце состоялась церемония гражданской коронации: герцог Орлеанский принял присягу на верность конституции, подписал Хартию, после чему ему были вручены королевские регалии.

Отныне он стал именоваться Луи-Филиппом I, «королем французов».

14 августа Луи-Филипп подписал новую Хартию, являвшуюся несколько измененным вариантом Хартии 1814 г. и ознаменовавшую дальнейшую либерализацию режима, укрепление конституционного строя и переход от наследственного к выборному способу передачи государственной власти.

Характерно, что Николай I, не понаслышке знавший, что такое бунт, накануне революции 1830 г. отчетливо видел тучи, сгущавшиеся над Францией, и предупреждал своего венценосного собрата Карла Х о неминуемой катастрофе, если тот будет идти тем же путем. При получении известия о свержении Карла Х он сказал сыну, цесаревичу Александру: «Вот, сын мой, тебе урок! Ты видишь, как наказываются цари, нарушающие присягу!»[112]

Если Июльская революция не стала неожиданностью для императора Николая, то уж тем более она не явилась таковой для главы российского посольства. С поразительной точностью Поццо ди Борго предсказал последовательность событий и размах грядущих потрясений. При этом он не имел ни малейшего желания что-либо советовать легкомысленному монарху, заносящему ногу над пропастью: «Благоразумие требует не вмешиваться в эти скользкие и деликатные дела. Влияние, достигнутое таким способом, сомнительно, а ответственность бесконечна»[113].

Причины революции он усматривал прежде всего в фатальных ошибках короля и неумелых действиях правительства. Он писал 27 июля (8 августа) 1830 г. князю Христофору Андреевичу Ливену, послу России в Великобритании, заменявшему тогда вице-канцлера графа Нессельроде, находившегося в Германии: «Причины этого важного события кроются главным образом в слепом упрямстве короля, в его незнании современной Франции и в проведении политики, противоречащей идеям, нравам и интересам почти всех его граждан»[114]. Эту же позицию разделял и Нессельроде, отмечавший, что именно «слепота» Карла Х и его советников, а также совершенные ими «печальные ошибки» привели страну к «катастрофе»[115].

Аналогичное мнение Поццо ди Борго излагал в письме графу Нессельроде от 13(25) августа 1830 г.: «Карл Х с помощью иезуитов в монашеской рясе и светском обличии, а также своего рокового человека — князя Полиньяка оправдал все мои предчувствия относительно своего скорого краха, и, к сожалению, — даже с лихвой. Вы любезно писали мне из Варшавы, что я слишком мрачно смотрю на дела Франции; события же со всей очевидностью доказали, что я был недостаточно пессимистичен»[116].

В условиях непростых отношений между странами, а также по причине географической отдаленности (почта из Парижа в Санкт-Петербург шла две недели) дипломатам принадлежала очень важная роль в международных делах: от того, как они будут себя вести, как будут реагировать на текущие события, зависело многое. В случае с Поццо ди Борго даже очень многое. Можно сказать, что в значительной мере благодаря Поццо ди Борго отношения между Россией и Францией после Июльской революции были сохранены.

Несмотря на миролюбивые заявления французского правительства, Июльская революция, падение династии Бурбонов и восшествие на французский трон «короля баррикад» Луи-Филиппа вызвали серьезную озабоченность императора Николая I. Не имея ничего против «короля французов» лично, он был глубоко возмущен обстоятельствами его прихода к власти.

17 августа к французскому поверенному в делах барону Полю Бургоэну явился военный министр граф А. И. Чернышев с уведомлением, что император прерывает дипломатические отношения с Францией. Кроме того, были приняты следующие меры: предписание всем русским, полякам и финнам покинуть Францию (Париж в восьмидневный срок, провинциальные города — как можно раньше); запрещение въезда в Россию и запрет оставаться на территории Российской империи французским подданным; запрет на допуск в русские порты судов под новым французским флагом; жесткий контроль над подданными Российской империи, путешествующими за границей[117]. Однако уже в том же месяце эти меры были смягчены: французские подданные, проживавшие на территории России, Польши или Финляндии, а также коммерсанты, занимавшиеся экономической деятельностью в России, получили разрешение вернуться[118].

В циркуляре из Санкт-Петербурга сообщалось, что российские дипломаты должны «оставаться в роли простых наблюдателей и избегать публичных высказываний относительно изменений, произошедших во Франции»[119]. В то же время, в депеше Х. А. Ливена от 8(20) августа Поццо ди Борго предписывалось покинуть Париж, если кабинеты других великих держав официально заявят об отзыве своих дипломатических представителей[120].

Во многом под влиянием К. В. Нессельроде и Поццо ди Борго первоначальная резкая позиция Николая I была смягчена. Граф Нессельроде, с легкой руки Николая Лескова вошедший в историю как «кисель вроде», вовсе не всегда обладал «самоотверженною готовностью стушеваться», как о нем писал великий князь Николай Михайлович в «Русских портретах». С самого начала он занял более реалистичную позицию, справедливо полагая, что единственное средство «нейтрализовать» Францию заключалось в заверении французского правительства в своей лояльности и миролюбии при отсутствии экспансионистских и реваншистских устремлений со стороны Франции. Уже 18(30) августа в депеше Поццо ди Борго Нессельроде отмечал, что «...главная цель союзных держав заключается в том, чтобы оставаться в мире с Францией, пока Франция захочет оставаться в мире с ними, отказываться от вмешательства в ее внутренние дела, пока она сама будет отказываться от всякой агрессии против своих соседей и от всяких революционных махинаций за своими границами»[121].

Аналогичную умеренную позицию занял и Поццо ди Борго. Называя восшествие на престол герцога Орлеанского меньшим из зол по сравнению с республикой, получив известия из Лондона, что Великобритания готова признать новый режим, он советовал своему правительству поступить таким же образом. Он писал Нессельроде 13(25) августа: «Любое другое (решение. — Н. Т.) привело бы нас к войне, и в этом случае Великобритания не поддержала бы, а может быть, и осудила бы нас, поскольку мы действовали бы не так, как она. Французы утвердились бы в своих правах, и в то время, как Европа разделилась бы, они объединились бы для совместной защиты»[122].

Поццо ди Борго считал целесообразным проведение умеренного курса по отношению к Франции. Еще накануне провозглашения герцога Орлеанского королем французов, то есть 7 августа, российский дипломат имел беседу с ним, после которой написал Нессельроде: «Осторожность советует мне признать произошедшее во Франции... Необходимо воздерживаться от актов враждебности и жестокости, дав правительству шанс стать стабильным, эффективным и миролюбивым»[123]. В частном письме Нессельроде от 30 ноября (12 декабря) он писал: «Король не хочет войны, сопротивляется ей как может, но он нуждается в поддержке. Приемлемые отношения с французским двором будут самым лучшим средством против вооруженной пропаганды»[124].

Негативно оценивая события Июльской революции и выражая сомнения относительно возможности создания стабильного и прочного политического режима во Франции, Поццо ди Борго считал целесообразным действовать, исходя из принципа «меньшего зла», признав новый политический режим и новую династию как меру, необходимую для общеевропейской стабильности. Девизом всей политики российского дипломата можно считать его слова из письма к К. В. Нессельроде от 8(20) сентября 1830 г.: «С тех пор, как произошло непоправимое свержение Бурбонов, я стремился избежать установления во Франции республики»[125].

В итоге Николай Павлович внял голосу разума и предостережениям своих более уравновешенных сановников. Он не желал осложнений, которыми были бы чреваты принятые им самим «санкции» против Июльской монархии, но и поддерживать ее каким-либо образом ему очень не хотелось. Для представления союзным дворам в Петербурге были выработаны предложения о признании герцога Орлеанского только наместником короля. Указания на этот счет получили отправившиеся в конце августа 1830 г. со специальными миссиями в Берлин и Вену фельдмаршал И. И. Дибич и генерал А. Ф. Орлов. Меморандум, заключавший в себе это предложение, был также отправлен в Лондон[126].

Однако после того, как короля Луи-Филиппа официально признала Великобритания, а затем Австрийская империя и Пруссия, Николай I также объявил о признании «короля французов», однако в подписанных им письмах наотрез отказался именовать адресата «братом», как это было принято в отношениях между легитимными государями. Вице-канцлер Нессельроде писал в отчете за 1830 г.: «Вероятно, союзники полагают, что при подобных обстоятельствах признание герцога Орлеанского королем французов является единственным способом остановить Францию на краю пропасти, куда ее готов низвергнуть демократический дух, единственным средством сохранить в стране монархическую власть, которую акты палаты депутатов уже почти упразднили, единственным средством спасти Европу от разрушения, угрожающего социальному порядку. Если таково их единодушное мнение, то император не отделится от своих союзников»[127]. Однако на подробном докладе Нессельроде Николай I все-таки написал: «Сдаюсь на ваши рассуждения, но призываю небо в свидетели, что это сделано и останется против моей совести, что это одно из самых тяжелых усилий, которые я когда-либо делал»[128].

Несмотря на разрешение Поццо остаться в Париже, его положение было весьма деликатным; он сам для себя еще не решил, стоит ли ему оставаться. Он писал Нессельроде 13(25) августа: «Нужно иметь железные нервы, чтобы не прийти в расстройство от столь великих потрясений; Вы, конечно, представляете себе, насколько это должно было затронуть меня лично во многих отношениях; тем не менее я стараюсь соответствовать обстоятельствам и приносить еще какую-нибудь пользу»[129].

Решающую роль сыграл тот факт, что известия из Петербурга относительно мер, принятых российским правительством, Поццо ди Борго получил на следующий день после вручения послом Великобритании во Франции лордом Стюартом верительных грамот королю Луи-Филиппу (1 сентября правительство Веллингтона признало Луи-Филиппа). Поццо ди Борго, здраво рассудив, что Австрия и Пруссия также не замедлят признать нового короля, принял решение остаться в Париже, однако, не будучи аккредитованным при Луи-Филиппе, определенное время действовал как частное лицо.

В целях скорейшей нормализации дипломатических отношений между Францией и Россией в Санкт-Петербург до аккредитации посла маршала Мортье был отправлен герцог Мортемар в качестве чрезвычайного представителя Франции в России[130]. Как отмечал Поццо ди Борго, в Пале-Рояле именно на Мортемара возлагали большие надежды: Луи-Филипп «хотел доказать Его Императорскому Величеству свое желание установить не просто дружеские, но интимные отношения между двумя странами...»[131] Однако Поццо ди Борго было поручено сначала дождаться аккредитации Мортемара и только потом вручать верительные грамоты «королю французов». Восстановление дипломатических отношений между двумя странами, по словам российского дипломата, произвело положительное впечатление на парижское общество. Поццо ди Борго писал: «Неопределенное состояние дипломатических отношений между Россией и Францией серьезно занимает и беспокоит общественность. Вручение моих верительных писем произвело эффект, пропорциональный всеобщему интересу. Я могу утверждать, что удовлетворение было всеобщим, и только те, кто стремится к войне или к подготовке новых потрясений по мотивам, равным образом достойным осуждения, не разделяют всеобщего удовлетворения»[132].

Исходя из этого, Поццо ди Борго считал целесообразным придерживаться умеренного и осторожного курса по отношению к Франции, дабы не разжигать извне внутриполитические страсти. Он писал: «Союзные дворы должны проявить осторожность, избегать всяких провокаций и даже щадить подозрительность французов, чтобы не предоставить им никаких возможностей» (для дальнейшей пропаганды и «экспорта» революции по всей Европе. — Н. Т.). Непосредственные действия союзных держав, по его мнению, должны заключаться в том, чтобы «сдерживать Францию в ее границах и противодействовать ей, если она захочет выйти за их пределы»[133].

Одной из наиболее острых проблем в отношениях между Россией и Францией в 1830-е гг. вновь стал Польский вопрос, чрезвычайно важный как для России, так и для Франции, испытывавшей давние симпатии к полякам. Июльская революция стала катализатором революционного движения в Европе. 29 ноября 1830 г. началось восстание в Варшаве. События в Польше вышли за пределы внутренней российской проблемы и стали объектом пристального внимания и политических дискуссий во всей Европе. Внутриполитическое развитие Франции в начале 1830-х гг. было тесно связано с решением Польского вопроса. Как писал Поццо ди Борго, «новости из Польши занимают всех. Успех императорской армии, как и сопротивление, которое она встречает, в значительной степени влияют на поведение партий во Франции»[134].

Позиция короля Луи-Филиппа и его правительства, возглавляемого Жаком Лаффитом, относительно польского восстания была последовательной и заключалась в отказе от оказания помощи полякам вооруженными силами Франции. В Польском вопросе тесно сходились интересы целостности Австрии, Пруссии и России. Европейские монархи, допустив ревизию Венской системы в Бельгийском вопросе (в августе 1830 г. вспыхнуло восстание в Брюсселе, приведшее к отделению Бельгии от Голландии; бельгийский вопрос «великие державы» коллективно урегулировали на конференции в Лондоне), прекрасно осознавали, что в Польском вопросе сохранение статус-кво и общеевропейский мир — это идеи неразделимые. Как справедливо отмечал отечественный исследователь В. В. Дегоев, в Париже и Лондоне это слишком хорошо понимали, чтобы «позволить чувству солидарности с поляками возобладать над чувством реализма»[135].

Кроме того, 13 марта 1831 г. министерство Лаффита, тесно связанное с финансовыми кругами Франции и сочувствовавшее полякам, уступило место министерству Казимира Перье, политика более умеренного. Отметим, что Поццо ди Борго давал весьма нелицеприятную характеристику Лаффиту (который, кстати, являлся его банкиром), называя его политиком «недалеким, неосмотрительным, добивающимся популярности хитростью». По его словам, Лаффит «идет от непоследовательности к непоследовательности и не внушает ни доверия, ни уважения». В довершение Поццо называл банкира Лаффита «реальным и полным банкротом»[136]. Он даже полагал, что, если бы министерство Лаффита оставалось у власти хотя бы несколько недель, то «нет никаких сомнений, что в этот момент Европа полыхала бы в огне»[137]. В другом письме Нессельроде он следующим образом характеризовал состояние Франции: «Состояние этой страны, дорогой граф, не поддается определению. Судя по ее конституции и законам, это республика с такой, если позволительно так выразиться, примесью нелегитимной монархии, основанной почти что на цареубийстве, которая как раз и необходима для того, чтобы лишить реального содержания обе эти формы; даже такая форма правления будет существовать... однако из этой смеси никогда не создать государственного порядка»[138].

В то же время российский дипломат признавал заслуги правительства Казимира Перье в деле сохранения внутриполитической стабильности в стране и европейского мира. Он писал Нессельроде 25 октября (6 ноября) 1831 г.: «Казимир Перье заставил революцию остановиться; он борется не против ее принципов, поскольку сам был одним из ее участников, а против крайностей ее прямых последствий. Король Луи-Филипп начинает находить удовольствие в противодействии мятежам, а французская и, в частности, парижская буржуазия, так много выигравшая и так сильно разбогатевшая за годы Реставрации, желает восстановления спокойствия, чтобы вернуть себе хотя бы часть того, что было утрачено ею в результате Июльской революции»[139]. Он справедливо отмечал, что политическая борьба во Франции между «авторами революции», сторонниками политики Движения и Сопротивления[140], хотя и достаточно громкая, происходила только по тактическим вопросам, или, говоря словами Поццо, «по нюансам». Ему весьма импонировали заявления К. Перье, что «свержение легитимной династии и выбор новой явились последним потрясением в череде событий». Сам Поццо ди Борго не испытывал подобного оптимизма, отмечая, что «Франция совершила революцию, которая все еще никак не может остановиться. Никто не рискнет предположить, что движение закончено, и каждый опасается или ожидает, напротив, увидеть новый всплеск неистовой силы»[141].

Казимир Перье, один из лидеров группы Сопротивления, в полном согласии с королем категорически отказывался даже говорить об оказании военной помощи полякам. Все это весьма импонировало российскому послу. Еще в январе 1831 г. Поццо ди Борго писал: «Расположение правительства относительно польских дел стало таким, какое мы только можем желать. Я получил все возможные заверения, что Франция не вмешается в польский вопрос ни под каким предлогом»[142]. Подчеркивая умеренность и осторожность К. Перье, дипломат выражал уверенность, что «войны не случится в его министерство»[143]. В целом, именно Казимира Перье Поццо ди Борго выделял среди орлеанистов, положительно оценивая его деятельность, и выражал серьезные опасения относительно политического курса Франции после смерти французского министра в 1832 г. во время эпидемии холеры, пришедшей во Францию как раз из Польши. Еще во время болезни Перье Поццо ди Борго писал: «Неспособность К. Перье заниматься делами ослабит правительство. Опасаюсь, как бы власть не перешла в руки Движения; тогда начнется эпоха новой агитации и новых потрясений, к которой союзники не будут готовы»[144].

Между тем поляки не теряли надежды на помощь Франции: к французскому правительству постоянно прибывали миссии с просьбой вооруженной, финансовой и иной помощи. Министр иностранных дел О.-Ф. Себастьяни, сообщая о своих встречах с поляками Поццо ди Борго, уверял его, будто бы всякий раз заявлял им, что «король не желает вмешиваться в дела Польши, и советовал взывать к великодушию и милосердию императора»[145]. Принимая подобные объяснения, Поццо ди Борго в то же время отмечал, что легкость, с которой генерал Себастьяни соглашался на встречи с поляками, являлась «показателем интереса, который король Филипп считал себя обязанным свидетельствовать их делу»[146]. Кроме того, в разговоре с российским послом Себастьяни сделал жесткое заявление, подчеркнув, что, несмотря на то, что Польский вопрос являлся внутренним делом Российской империи, существование Польши было гарантировано решениями Венского конгресса, и, следовательно, Польский вопрос являлся частью европейского публичного права. Исходя из этого, сделал вывод Себастьяни, если Россия предпримет меры, противоречащие договорам 1815 г., «другие государства будут вправе выступить против и рассматривать действия России как нарушение установленного статус-кво». Себастьяни также выразил уверенность, что правительства Великобритании, Австрии и Пруссии будут солидарны с позицией французского кабинета[147].

Однако такие заявления французского правительства в значительной мере носили декларативный характер: оно понимало, что вооруженное вмешательство в защиту Польши чревато резкой дестабилизацией международных отношений и внутренней ситуации в самой Франции. Как отмечал Поццо ди Борго, Луи-Филипп «никогда и ни под каким предлогом не вмешается в дела Польши». По словам российского посла, французское правительство, надеясь на успех миссии Мортемара в Петербурге, не могло придерживаться иной политической линии[148].

Однако Поццо ди Борго все-таки получил инструкцию от Нессельроде. В депеше от 12(24) августа 1831 г. сообщалось, что если «пале-рояльский кабинет даст ход идее Себастьяни и на самом деле приступит к признанию Польши, то это будет расценено нашим августейшим государем как действие подлинно враждебное России и Вам в таком случае в соответствии с намерениями е. и. в-ва надлежит незамедлительно затребовать Ваши паспорта и вместе со всеми сотрудниками посольства и всеми подданными е. в-ва императора покинуть Францию»[149].

С начала сентября 1831 г. первые полосы французских газет были посвящены событиям в Польше. Когда 16 сентября парижские газеты сообщили о штурме Варшавы русскими войсками и о поражении поляков, в Париже в течение нескольких дней происходили антирусские народные манифестации, для усмирения которых потребовалось даже вмешательство войск. Невероятный взрыв антирусских настроений, театральные постановки антирусского содержания — все это стало настоящей трагедией для Поццо ди Борго — буквально на глазах рушились его надежды на русско-французское сближение, над чем он работал в течение полутора десятков лет. По его словам, «со времен свержения легитимного правительства (имеется в виду правление Карла Х. — Н. Т.), никогда еще беспорядки не были столь серьезными. Известие о взятии Варшавы оказало на французское общество, по словам Поццо ди Борго, «огромный, неисчислимый... для врагов России и общественного порядка» эффект[150].

Под окнами здания отеля, в котором располагалось русское посольство, раздавались крики: «Долой русских! Да здравствует Польша! Месть!»; камнями были разбиты окна посольства. Люди из окружения Поццо ди Борго советовали ему покинуть Париж, но он решил остаться, тем самым сохранив дипломатические отношения между Францией и Россией. Ведь отъезд посла в таких условиях мог привести к разрыву отношений между двумя странами. Как отмечал политический деятель Франции тех лет Ж.-Б. Капефиг, именно «умеренности и ловкости Поццо ди Борго мы обязаны сохранению отношений между двумя государствами»[151]. Но посольский особняк Поццо все же вынужден был на время покинуть. Секретарь австрийского посольства в Париже и племянник посла граф Рудольф Аппоньи записал в дневнике, что Поццо ди Борго пил чай, когда к нему явился эмиссар префекта полиции и сообщил, что он должен покинуть посольство как можно скорее. В ответ «посол красноречиво высказался о правах человека и о своем желании выпить чашку чаю, после чего ему пришлось искать спасения у мадам Монткальм»[152].

А ведь Поццо ди Борго предупреждал обо всем этом императора Александра еще в 1814 г.! В 1832 г., то есть уже после подавления восстания, в разговоре с российским дипломатом П. К. Мей-ендорфом он вспоминал о своих разногласиях с Александром I: «Я сейчас же объяснил императору, на какой лживый путь он становится, и дал ему понять, что это решение не только было бы ошибкой, но и преступлением относительно России. Как можно было возвеличивать страну, бывшую злейшим врагом России, ту Польшу, которая была бы вечным нарывом не только для внутренних русских дел, но и для ее внешних отношений? Враги России сосредоточили бы всю свою деятельность и все свои надежды на Польше; наконец, что зло, которое должно было совершиться, стало бы непоправимым, что нельзя было нанести родине еще большего вреда, как при достижении этой цели»[153].

То есть Поццо ди Борго не был мудрым задним числом, как это порой бывает у авторов мемуаров. Все то, о чем он с горечью говорил в 1832 г., он изложил в своей «Записке» императору Александру еще в 1814 г.

А вот позиции Поццо ди Борго и императора Николая I относительно Польского вопроса были весьма близки: то, о чем предостерегал Поццо ди Борго императора Александра I в 1814 г., воочию увидел император Николай I, столкнувшись с Польским восстанием в 1830 г. О взглядах Николая мы можем судить по «Записке», составленной им, вероятно, накануне подавления восстания[154].

Сам ненавидевший поляков, Николай I был убежден: «Польша во все времена была соперником и самым безжалостным врагом России». Это проявилось, по мнению императора, уже в ходе войны 1812 г., в которой на стороне французов участвовали и поляки, движимые чувством «ненависти и мести, воодушевлявшим их во всех войнах против России».

Однако Россия, полагал Николай Павлович, вполне могла претендовать на польские земли, будучи одной из держав-победительниц. «Бог спас наше святое дело, наши армии завоевали Польшу, — писал он. — Это дело неоспоримо. В год 1815-й Польша была дана России по праву завоевания». Как видим, Николай I так же, как и Поццо ди Борго, считал достаточно обоснованным вхождение Царства Польского в состав России, поскольку итоги войн были зафиксированы решениями Венского конгресса.

Политику императора Александра I по Польскому вопросу Николай Павлович не одобрял. Он понимал, что его брат «стремился обеспечить интересы России, возродив Польшу как составную часть Империи, но с названием «Царство», со своей администрацией и собственной армией. Он даже даровал ей конституцию, определявшую ее будущее состояние». Александр I, по словам Николая, поступил по отношению к этой стране очень благородно, несмотря на «все то зло, которое Польша не прекращала причинять России».

Первая цель императора Александра, по мнению Николая I, «заключалась в том, чтобы обеспечить интересы Российской империи, создав счастливую, процветающую Польшу под протекцией и с опорой на Россию». Эта цель, отмечал он, была достигнута: «Эта маленькая страна, истощенная постоянными войнами, истерзанная своим стремлением следовать за революциями, постоянно переходить из-под одной власти к другой, за истекшие 15 лет достигла процветания». Благодаря России Польша обрела стабильную финансовую систему, позволявшую ей теперь воевать против России. Россия создала в Польше армию, «снабженную всем необходимым и щедрым содержанием». Однако «каков же результат для Российской империи?» — задается вопросом император Николай. Его ответ далеко не оптимистичен: «Для ее завоевания были принесены огромные жертвы, пусть и сопряженные с другими завоеваниями 1813 и 1814 гг. На протяжении 15 лет предпринимались значительные усилия для содержания армии, укрепления территорий и снабжения войск».

Подобно Поццо ди Борго, Николай Павлович был убежден, что поляки «думали больше, чем когда-либо, о том, чтобы выйти из-под власти империи. Поэтому при первой же искре эти провинции были готовы к бунту». Первый пример полякам подали в 1825 г. декабристы: «Пример был дан, и не трудно было предположить, что во время потрясений и всеобщих волнений эти идеи продолжат давать семена»[155]. Вместе с тем, по верному замечанию Д. Ливена, само «восстание декабристов в 1825 г. во многом было вызвано тем, что патриотические чувства русских офицеров оказались задетыми, когда они увидели, что поляки получили свободы, которых не имела русская элита»[156].

В результате владение Польшей, по мнению Николая I, было не выгодно для России и с политической, и с экономической точки зрения: «Империя наводнена польской продукцией в ущерб своей собственной индустрии». Россия, полагал император, «не может извлечь из Польши в том виде, в каком она существует, никакой реальной выгоды и, что еще более важно, нет даже никаких гарантий для империи, что в будущем она сможет спокойно владеть этой страной»[157]. Его рассуждения сводились к тому, что «эта территория ничего не дает империи. Напротив, она может существовать только посредством постоянных дотаций со стороны империи для обеспечения нужд ее администрации. Очевидно, что выгод от этого неудобного владения нет никаких, есть только серьезные, даже угрожающие сложности». Один плюс от владения Польшей Николай Павлович все-таки отмечал, и заключался он исключительно в «моральном эффекте»[158].

Исходя из этого, император делал следующий вывод: «Все то, что произошло и что еще происходит в Польше, со всей очевидностью доказывает, что время щедрости прошло, неблагодарность поляков отныне делает ее невозможной, и в будущих соглашениях, касающихся ее судьбы, все должно быть подчинено интересам России».

Какой же выход предлагал Николай I в своей записке о Польше? Россия должна была сделать следующее: «Заявить, что русская честь была полностью удовлетворена завоеванием Польши, но что Россия не имела никакого интереса владеть провинцией, неблагодарность которой была столь вопиющей. Заявить, что истинные интересы России требуют от нее зафиксировать свои границы по Висле и Нареву и отказаться от остальных территорий, как недостойных ей принадлежать, возложив на своих союзников обязанность предоставить этим территориям такое управление, которое они пожелают». Далее император писал: «Верная, однако, своим принципам, Россия распространяет на часть королевства, остающуюся у нее, применение своих законов и учреждений в той степени, в какой они будут сопоставимы с ее будущими интересами. Что касается названия «Царство Польское», то оно остается за этой частью страны»[159]. Как видим, Николай I предлагал вернуться к статус-кво, существовавшему после последнего раздела Польши в конце XVIII в.

На мой взгляд, позиции Николая I и Поццо ди Борго весьма рациональны. Поццо ди Борго всегда был убежденным прагматиком и именно исходя из принципов прагматизма он выступал против предоставления Царству Польскому широкой автономии в 1814 г. Но император Николай, этот «рыцарь самодержавия», тоже далеко не всегда был идеалистом и приверженцем «политики принципов». Да, он свято следовал заветам старшего брата в вопросах внешней политики, но только не в том, что касалось Польши. В своем понимании польской проблемы он был солидарен не с братом Александром, а с Поццо ди Борго. После подавления Польского восстания Николай Павлович писал Шарлю-Андре: «Как верно и точно вы предвидели события! Вы предотвратили бы у нас много затруднений!»[160] Как видим, взгляды Николая Павловича и Поццо ди Борго относительно Польского вопроса во многом совпадали, а восстание 1830 г. стало для обоих настоящей трагедией...

И еще один важный вывод можно сделать, проанализировав отношения между императором Николаем и Поццо ди Борго. Как известно, государь принимал важнейшие политические решения самостоятельно и не был склонен прислушиваться к мнению, не совпадавшему с его собственным. С 1814 г. проживавший в Париже, не стремившийся в Россию, не жаждавший там богатства, славы, доходных чинов и поместий (этим-то он и раздражал самодержца), не имевший там собственности и не боявшийся ее потерять, Поццо ди Борго вовсе не страдал болезнью, свойственной многим российским дипломатам: преподносить информацию в соответствии с тем, что хотел услышать император. Но Николай Павлович, явно недолюбливавший Поццо ди Борго за независимость нрава и прямоту суждений, придя к власти, оставил его на посольском посту в Париже и только в конце 1834 г. перевел в Лондон. Он понимал, что в охваченном революционным жаром Париже именно такой человек был ему нужен...

Талантливые современники Луи-Филиппа, такие как Виктор Гюго, Франсуа-Рене де Шатобриан, оставили блестящие зарисовки личности этого монарха. Первый — в «Отверженных», второй — в «Замогильных записках». При всем своем противоречивом отношении к сложной и неоднозначной персоне короля, они подчеркивали главное: Луи-Филипп — именно тот монарх, который мог управлять Францией в тех непростых условиях.

Не менее яркие наблюдения о короле оставил и герой этой книги. Взгляд Поццо ди Борго особенно важен тем, что он не идеализировал ни личность самого короля, ни возглавляемый им режим. Кроме того, его оценка Луи-Филиппа — это «взгляд изнутри», поскольку граф практически всю карьеру пробыл во Франции, и эта среда была для него родной. В то же время Поццо ди Борго — это прежде всего дипломат, представляющий и отстаивающий интересы другого государства, который должен дать объективный анализ происходящего во Франции. В условиях очень непростых отношений между Россией и Францией после Июльской революции это было особенно важно.

С королем у Поццо ди Борго сложились весьма доверительные отношения, тем более что Луи-Филипп общению с министрами предпочитал беседы с членами дипломатического корпуса. Таким образом, российский посол имел прекрасную возможность узнать французского короля и изложить свое мнение о его личности в донесениях вице-канцлеру. Какой же портрет короля Луи-Филиппа живописал российский дипломат?

Притчей во языцех стала «буржуазность» Луи-Филиппа, о которой писали все его современники. Главное, чем он напоминал буржуа, — своей страстью к деньгам. Поццо ди Борго негативно относился к торгашескому духу, захлестнувшему, по его мнению, Францию, и к политике короля, оказывавшего этому всяческое содействие. Он писал Нессельроде: «Дух банка и коммерции, тщеславие парижской и провинциальной буржуазии — все это благодаря королю, который очень подходит буржуа. Желая им угодить, он ведет себя с ними фамильярно и простецки, он им расточает щедрые знаки внимания, он им повинуется, он передает им в руки бразды правления страной»[161]. В то же время, как справедливо отмечал дипломат, такая политика приносила дивиденды в виде лояльности со стороны населения, прежде всего торгово-промышленных и финансовых кругов, поддерживавших политику короля: «Собственник и распорядитель более чем миллиардного состояния, которое он без труда увеличивает, он в курсе всех дел, и это обеспечивает ему преданность и усердие со стороны служащих, а также гарантирует послушание тех, кто жаждет получить какое-нибудь место. Его привычки, манеры, даже его чувства облегчают ему общение с народными массами, а его неоспоримая сноровка является в глазах простых людей одним из его главных достоинств»[162].

Аристократу Поццо ди Борго заигрывания короля с «народом», даже с его очень состоятельными представителями, были явно не по душе. В то же время, по мнению дипломата, именно такой манеры поведения и должен был придерживаться Луи-Филипп, дабы удержаться на троне и завоевать популярность в стране. Он писал вице-канцлеру: «Враги короля упрекают его за допущенные им ошибки и присущие ему слабости. И то, и другое справедливо, однако в том стоянии инертности и морального кризиса, в котором оказалась Франция, последствия этого не являются столь вредными, какими они могли бы быть в обществе менее деморализованном, чем французское. Вероятно, если бы король имел больше положительных качеств, то он меньше соответствовал бы нравам тех людей и сил, которые его материально поддерживают на троне. Больше возвышенности души, тонкости чувств, негодования против оскорбления, искренности, одним словом — рыцарства, все это сделало бы его чуждым и несовместимым с нравами старых генералов, закаленных и разоренных Наполеоном, газетчиков, биржевиков, банкиров и амбициозных игроков, с нравами этих буржуазных нотаблей и лавочников, которые ведут себя в Тюильри как у себя дома, ничуть не смущаясь присутствия истинных аристократов, обладающих чувством превосходства и надменности»[163]. В этом весьма кратком пассаже российскому дипломату удалось дать необычайно точное и полное описание социальной базы режима Луи-Филиппа.

Характеризуя «буржуазность» короля, Поццо ди Борго подметил еще одну характерную черту. Российский посол писал не просто о «буржуа», а о так называемых «нотаблях», или, как он их именовал, «буржуазных нотаблях». Действительно, король Луи-Филипп опирался не на буржуазию как таковую, и не на весь «средний класс», как утверждали сами либералы-орлеанисты, его сторонники, а на нотаблей — «влиятельных людей», представителей финансовой, деловой и просвещенной элиты французского общества. Именно этот социальный слой являлся опорой режима Луи-Филиппа; именно нотабли управляли Францией в эти годы. Поццо ди Борго писал: «В качестве благодарности новоявленные нотабли снабжают короля всеми средствами, которые он требует, дабы гарантировать его власть и их собственное верховенство»[164]. Орлеанизм, то есть французский умеренный либерализм времен Июльской монархии, — это правительство элит; но это уже не аристократия родов, а аристократия нотаблей. Ее составляли старинные и богатые фамилии крупных торговцев, либеральная аристократия (как, например, герцог Л.-В. де Бройль, не любивший Поццо ди Борго за его независимый нрав и «доктринерство», хотя сам был именно доктринером), юристы (Луи Моле), дворянство Империи (маршалы Николя Сульт, Этьен-Морис Жерар, Эдуар Адольф Мортье), профессура Университета (Франсуа Гизо, Виктор Кузен, Абель Франсуа Вильмен). Как видим, проницательный дипломат сумел весьма тонко подметить эту важную особенность социальной базы Июльской монархии; современными отечественными и зарубежными исследователями Июльская монархия трактуется именно как «правление нотаблей».

Луи-Филипп очень хотел, чтобы его приняли, несмотря на революционное происхождение его власти, в королевские фамилии Европы. Традиционным средством достижения этой цели являлись династические браки. Таким образом Луи-Филипп, как заботливый отец, мог устроить будущее своих многочисленных детей, а заодно стать полноправным членом европейской семьи монархов.

Любовь Луи-Филиппа к своей семье была общеизвестна, однако в глазах современников это являлось скорее недостатком, нежели достоинством. «Политика, более семейная, нежели национальная»[165], — писал о царствовании Луи-Филиппа Виктор Гюго. «Две страсти губят его достоинство: чрезмерная любовь к собственным детям и ненасытная жажда богатства; обе они будут беспрестанно помрачать его рассудок», — так отзывался о правлении короля Ф.-Р. де Шатобриан[166].

Поццо ди Борго так писал об этой стороне жизни Луи-Филиппа: «Есть еще одна цель, которой король французов следует с неослабевающим желанием и упорством и которая составляет существенную часть его политики, — это обустройство своих семейных дел. Убежденный, что ему сложно, если не невозможно, соединиться родственными узами с дворами Севера[167], он стремится обеспечить своим детям короны и троны Юга...»[168]

Однако для того, чтобы эти брачные союзы состоялись, с самого начала правления Луи-Филиппу нужно было убедить европейских монархов в том, что Франция не вынашивает экспансионистских планов, что она собирается действовать на внешнеполитической арене строго в рамках Венской системы, стремясь стать полноправной участницей «европейского концерта» держав, как тогда называли политику «пентархии»: России, Великобритании, Франции, Австрии и Пруссии. Такой умеренный и осторожный подход весьма импонировал Поццо ди Борго. Характеризуя внешнеполитическую линию Луи-Филиппа, он подчеркивал миролюбивые намерения короля и его стремление достичь европейской стабильности: «Он убежден, — писал дипломат, — что война вызовет во внутреннем устройстве Франции такие изменения, что будет невозможно не опасаться самых опасных и самых фатальных последствий»[169]. По словам российского дипломата, «король не хочет войны по единственной причине: он опасается, что она приведет к его собственному свержению»[170]. «Луи-Филипп осознает свое положение; он понимает, что для того, чтобы сохранить занимаемое им место, нужно исключить любые опасные и серьезные испытания; именно по этой причине он противится войне и всему, что может сделать ее неизбежной», — сообщал граф[171].

Можно сказать, что Поццо ди Борго в некоторой степени оправдывал курс французского правительства на усиление вооруженных сил, воспринимая военные приготовления как меру оборонительного характера. Он отмечал: «Армия ни в коей мере не нацелена на наступательные действия... Даже войска, сосредоточенные на границе с Пиренеями[172], не собираются воевать. Следовательно, Франция не дает поводов для беспокойства; она не хочет потрясать спокойствие других держав; единственным оружием Франции является ее моральное влияние, а также пыл ее публицистов и пропагандистов»[173].

Однако именно деятельность «пропагандистов» очень беспокоила Поццо ди Борго. Несмотря на то что в области внутренней политики Луи-Филипп решительно занял очень умеренную линию, представленную на политическом небосклоне группой Сопротивления, сторонники более активного реформирования общества, группировавшиеся под знаменами группы Движения, особенно в первые годы Июльской монархии, имели весьма прочные позиции. По словам российского дипломата, король и его министры, прекрасно осознавая опасность призывов к войне и в целом революционной пропаганды, не могли им активно противодействовать, ибо эта «пропагандистская война», по мнению посла, была заложена в самих «основах Июльской революции и пагубных доктринах, которые она освящала»[174]. Как видим, Поццо ди Борго справедливо отмечал влияние на политику Луи-Филиппа такого фактора, как общественное мнение, которое король должен был учитывать по крайней мере в первые годы правления. Посол докладывал Нессельроде: «Король очень хорошо понимает опасность революционной пропаганды, особенно с тех пор, как ею занялась республиканская партия. Тем не менее, он не рискнет ее отрицать, и не будет бороться с ней во всеуслышание, дабы не оказаться в прямой оппозиции духу Июльских дней и настроениям некоторых из своих министров...»[175]

Действительно, значительные круги французского общества были настроены в пользу широкомасштабных внешнеполитических акций, призванных восстановить былое влияние и престиж Франции в Европе; французы жили в плену «наполеоновской легенды», активно поддерживавшейся самим Луи-Филиппом, превратившим ее в часть официальной идеологии Июльской монархии, и результаты этого несоответствия между национальными ожиданиями новых побед и компромиссным внешнеполитическим курсом правительства в полной мере проявятся к концу 1840-х гг.

Пока же, в начале 1830-х гг., Поццо ди Борго упрекал короля в заигрывании с оппозицией, в политической недальновидности по отношению к оппонентам. В этом отношении показателен разговор, состоявшийся между королем и дипломатом 1 января 1834 г. Дело в том, что в самый канун новогоднего праздника в проправительственной газете «Le Journal des Débats» была опубликована статья, направленная против русской политики на Ближнем Востоке. Луи-Филипп, желая сгладить негативное впечатление от этой публикации, произнес буквально следующее: «Люди, возглавляющие газету, являются богатыми и независимыми от меня и моего правительства. Хотя обычно они нас поддерживают, порой мы выступаем объектом критики...»[176] Любопытный момент: то, что так неприятно поразило Поццо ди Борго, и с его точки зрения свидетельствовало о слабости короля, мы бы могли воспринять как настоящее торжество принципа свободы прессы! (хотя в 1835 г. во Франции были приняты законы, ограничивающие деятельность печатных органов).

По мнению посла, одна из ошибок Луи-Филиппа заключалась в том, что он не прилагал серьезных усилий для укрепления своих позиций: «... король желает мира и, однако, не сопротивляется мерам, которые могут привести к войне. Слабость короля и состав его правительства не представляют никаких гарантий против событий, которые могут подвергнуть Европу опасности и поставить ее под ружье»[177].

Не только парламентская и внепарламентская оппозиция доставляла хлопоты Луи-Филиппу; часто он не мог найти общего языка с членами правительства, постоянно жалуясь графу на «амбиции и интриги его собственных министров»[178]. Поццо ди Борго писал графу Нессельроде об одной из встреч с Луи-Филиппом, состоявшейся в Зале Совета в королевском дворце Тюильри: «Рассказывая мне о сложностях, которые зачастую ему доставляют министры, король мне сказал: «Вы даже не представляете, как часто я вижу за этим столом главу оппозиции!»»[179]

Конечно, в этих словах короля присутствовала доля лукавства. Луи-Филипп был королем в высшей степени умным, активным, но властным и мелочным, стремящимся к тому, чтобы самому решать все дела. «Система короля по отношению к своему Совету может заключаться в следующем изречении: разделять, чтобы властвовать»[180], — так характеризовал политическую концепцию Луи-Филиппа Поццо ди Борго. В донесении Нессельроде от 8(20) июня 1834 г. он писал: «Луи-Филипп, опираясь на новую Францию, Францию доктринерскую, промышленную и буржуазную, придерживаясь либеральных принципов правления, введенных в практику людьми гнусными и раболепными, обладает почти безграничной властью в стране»[181].

Король, по словам Поццо ди Борго, был «единственным государственным деятелем, существовавшим во Франции»[182]. В то же время посол отмечал, что «воля короля доминирует», когда речь идет прежде всего о внешнеполитических вопросах. Когда же обсуждаются вопросы внутренней политики, «из-за слабости или, скорее, из-за недостатка знаний и основательности в суждениях, он не рискует противиться своим министрам или брать инициативу на себя, даже по самым важным вопросам...»[183]

В целом, называя Июльскую монархию «аномалией», правлением короля, стоящего «во главе республиканских учреждений», Поццо ди Борго сомневался в возможности формирования длительной и стабильной политической системы во Франции. «Надеяться, что Франция в ее нынешнем положении сможет на равных договариваться с иностранными державами, внушая им уверенность, что ее мирное развитие не будет нарушено какими-либо непредвиденными событиями, — это значит обманывать себя. Луи-Филипп лично очень слаб, чтобы можно было на него рассчитывать, а происхождение его власти не может способствовать созданию стабильного и прочного правительства», — писал он в 1832 г.[184] Эти же сомнения посол выражал спустя два года: «... природа демократических учреждений этой страны, живость и недисциплинированность умов, свобода и дозволенность обо всем говорить и обо всем писать, — все это мешает родиться духу по-настоящему монархическому.»[185].

Еще в середине 1830-х гг. Поццо ди Борго верно уловил главную ошибку, допущенную Луи-Филиппом, которая в результате будет стоить ему короны: «Нельзя не признать за Луи-Филиппом личной смелости и физической храбрости, но ему не хватает храбрости гражданской. Следствием этого является то, что он больше способен сопротивляться, нежели созидать»[186]. Да, король добился определенной политической стабильности режима, но эта стабильность стала восприниматься французами как стагнация, что привело к росту общественного недовольства в стране.

Итак, во многом благодаря Поццо ди Борго отношения между нашими странами после Июльской монархии были сохранены. Поццо ди Борго, не одобряя революционные перемены во Франции, воспринимал режим Луи-Филиппа как меньшее из зол и выступал за нормализацию русско-французских отношений.

Он не только входил в круг ближайшего общения короля Луи-Филиппа, но и являлся образцовым представителем парижского света, а свет и политика в те годы были явлениями нераздельными. Несмотря на то что формально поездки русских во Францию и особенно Париж не приветствовались, наши соотечественники, приезжавшие в столицу Франции, группировались вокруг российского посольства. Молодые дворяне, служившие в Министерстве иностранных дел, попадая в Париж проездом, с любезного разрешения графа Поццо ди Борго задерживались на месяц с лишним и осматривали все парижские достопримечательности. Хотя в его бытность послом российское посольство не могло соперничать в роскоши с посольствами Великобритании или Австрийской империи, граф чувствовал себя полноправным парижанином, и окружающие разделяли это чувство. Однако по сравнению с другими иностранными колониями русская все равно оставалась немногочисленной: согласно тогдашним французским данным, в 1839 г. в Париже проживало 1830 русских[187].

Свет светом, но вернемся к политике, тем более, что действия французских властей вызывали постоянное беспокойство российского правительства. В начале 1830-х гг. Россия была весьма обеспокоена мерами французского кабинета по укреплению военного потенциала страны, несмотря на заявления французских политиков, что они носили сугубо оборонительный характер. Поццо ди Борго писал из Парижа: «Военный министр (Николя Сульт — военный министр в кабинете Казимира Перье. — Н. Т.) заявил с трибуны, что вооружения служат делу мира. Эта мистификация никого не может обмануть. 434 тыс. человек, которых он поставил под ружье, а также огромные материальные приготовления, осуществляемые во всех частях Франции, и особенно на границе, имеют несколько иную цель, чем поддержание мира. Если добавить к этому военно-морские приготовления, то в этом можно усматривать только подготовку к войне»[188].

Политические таланты Николя Сульта Поццо ди Борго также оценивал весьма посредственно, называя его человеком, «мучимым амбициями и скупостью». Кроме того, он опасался, что Сульт будет проводить политику в интересах «партии Движения и пропаганды» (войны. — Н. Т.) и подчеркивал: «Тональность его речей воинственна; он заявляет, что если война неотвратима, то он к ней полностью готов»[189].

Серьезные опасения российского кабинета вызывала и политика Франции, направленная на сближение с Великобританией и установление франко-английского «сердечного согласия». Именно для достижения этой цели в Лондон в качестве посла сразу после Июльской революции был направлен Ш.-М. Талейран. Поццо ди Борго справедливо отмечал, что франко-английское сближение было вызвано не только общностью политических институтов, но и реальными «интересами, объединяющими эти страны и служащими сохранению союза между ними»[190]. Действительно, стремление к укреплению связей между двумя странами было взаимным: не только Франция нуждалась в сотрудничестве с Великобританией, но и английское правительство в те годы было заинтересовано в установлении партнерских отношений с Июльской монархией. Великобритания стояла на пороге проведения избирательной реформы; соответственно, она нуждалась в сохранении международной стабильности, что было возможно только в случае проведения правящими кругами Франции умеренного внешнеполитического курса, гарантом которого представлялось в начале 1830-х гг. правительство К. Перье. Как доносил Поццо ди Борго, «виги не могут осуществить реформу... без сохранения министерства Перье, стремящегося к сохранению мира. Они прилагают все усилия для поддержания этого министерства, и они готовы пожертвовать прежней системой, союзниками и безопасностью континентальных держав»[191]. Этим объясняются взаимные уступки, на которые пошли правительства Казимира Перье и лорда Чарльза Грея: французский кабинет согласился понизить ввозные пошлины на английские товары[192], а также рассмотреть вопрос о праве осмотра кораблей в целях борьбы с работорговлей; правительство Грея, в свою очередь, не противодействовало политике Франции в Алжире и не протестовало против отправления французской эскадры в Адриатическое море в начале 1832 г. в связи с нахождением австрийских войск на территории Папской области.

Все это вызывало серьезное беспокойство Поццо ди Борго, который еще в начале 1831 г. писал, что этого сближения нельзя допустить, а необходимо, напротив, перетянуть Великобританию на сторону России, Австрии и Пруссии, дабы совместными усилиями предупредить возможный «всеобщий заговор против существующих устоев»[193]. По его словам, Ш.-М. Талейран, которого он именовал «самым заклятым» врагом России (кстати, Николай I думал именно так же), будучи послом в Великобритании, стремился реализовать «свою любимую со времен свержения Наполеона идею: создать союз двух стран как противовес остальному континенту»[194]. И в этом отношении Поццо ди Борго был абсолютно прав. В 1834 г. Талейран, которому исполнилось уже 80 лет, был отправлен в отставку. В этом же году Луи-Филипп отправил в отставку и министра иностранных дел в кабинете Н. Сульта герцога Виктора де Бройля. Как уже отмечалось, между Поццо ди Борго и де Бройлем не было взаимной симпатии, поэтому Шарль-Андре приветствовал его отставку, именуя его «министром-англоманом», хотя и сожалел, что и после его отставки «отношения с Англией не перестали быть интимными»[195]. Поццо ди Борго в целом негативно оценивал деятельность де Бройля, полагая, что он вследствие «недостатка такта и опыта всегда только увеличивал трудности»[196]. Однако прежде всего де Бройль раздражал Поццо ди Борго как весьма самостоятельный политик, стремившийся подчинить своему влиянию короля. Этим де Бройль (как и Казимир Перье) раздражал короля Луи-Филиппа, поэтому, как писал Поццо ди Борго, отставка де Бройля «не вызвала у короля никакого сожаления. Я, напротив, вправе считать, что он поздравил себя с освобождением от министра, претендовавшего подчинить его своей власти и своему влиянию»[197]. Характеристика, данная российским дипломатом французским политикам, весьма показательна: именно в отсутствии, на его взгляд, талантливых политических деятелей он усматривал главную причину смут и переворотов во Франции: «Франция богата всеми дарами Провидения, но бедна людьми способными, или люди способные не призываются для управления ею»[198]. В этой фразе важна прежде всего последняя часть. Дело в том, что король Луи-Филипп полагал, что он должен обладать властными полномочиями еще и потому, что если он станет «бессильным» конституционным монархом и предоставит решение всех вопросов профессиональным политикам, то те ввергнут страну в ужасную смуту, революцию, войну, а его самого лишат престола[199]. Поэтому он хотел отделаться от сильных политиков, таких как К. Перье, Л.-В. де Бройль, и создавал, по крайней мере, до 1840 г., нестабильные министерства и не противодействовал затяжным министерским кризисам.

В Париже Луи-Филиппа граф Поццо ди Борго чувствовал себя некомфортно, поэтому при малейшей возможности стремился покинуть страну, которую совсем недавно называл второй родиной.

Он с горечью отмечал: «Франция сегодня уже не та, что в 1815 г., когда она была благодарна Александру I, сохранившему ей территорию, сильные позиции и национальную честь»[200]. Уже в июле 1831 г. он решил воспользоваться разрешением К. В. Нессельроде уехать на несколько недель в Англию, хотя сделать это так и не удалось: из-за событий в Бельгии он решил остаться в Париже, чтобы «поддержать своего прусского коллегу»[201]. В конце мая 1832 г. он отправился в путешествие в Санкт-Петербург, оттуда — в Берлин, Вену и Мюнхен, вернувшись в Париж только в октябре. В начале 1833 г. он уехал в Лондон, где пробыл два месяца.

В этом же году он совершил один весьма двусмысленный поступок: подарил 500 тыс. франков на нужды дома Бонапарта в Аяччо, оговорив, что наследники дома могут «использовать деньги по своему усмотрению». Господин Леви-Рамолино, тогдашний владелец родного дома Наполеона, отказался от такого подарка. Тогда Поццо ди Борго решил вложить деньги в землю и приобрел участок на горе, недалеко от Алаты, известный как «ла Пунта» (la Punta и означает — вершина). Дальнейшая судьба этого места весьма интересна. Уже после смерти Шарля-Андре граф Жером Поццо ди Борго (1832–1910) и его сын Шарль (1858–1902) решили построить на этом месте фамильный замок. В качестве материала использовался камень, оставшийся от сгоревшего в 1871 г. во время Коммуны, а потом разрушенного окончательно дворца Тюильри. Шато де ла Пунта (Le Château de la Punta) строился в 1886–1894 гг. В августе 1978 г. в замке случился сильный пожар. В 1991 г. Генеральный совет Южной Корсики выкупил замок и 40 гектаров земли парка у семьи Поццо ди Борго. Крыша замка была восстановлена в 1996 г., но с тех пор он пустует...

Крушение политических надежд Поццо ди Борго усугублялось его личным пессимизмом; он ощущал себя старым, уставшим от жизни человеком. Еще в 1829 г., за два года до Июльской революции, он с грустью писал Нессельроде: «...я приближаюсь к концу своего пути, где всех нас встречает не надежда, а смерть. Как бы то ни было, весь остаток моей жизни и моих сил принадлежит императору, а прошлое — залог будущего»[202].

В конце декабря 1834 г. вице-канцлер Нессельроде сообщил Поццо ди Борго о его переводе в Лондон. 5 января 1835 г. он официально был назначен послом Российской империи в Великобритании. Для Шарля-Андре это решение было неожиданным, по крайней мере, 23 января (4 февраля) 1835 г. он писал Нессельроде, что это назначение вызвало у него, «по меньшей мере, удивление»[203].

Император Николай так объяснял барону Про-сперу де Баранту, послу Франции в России в 1835–1841 гг., причину своего решения: «Это человек старой дипломатии; у меня нет никакой нужды в его хитрости и проницательности; мы не можем услышать друг друга... Меня не устраивает его манера поведения». Зная, что император недолюбливал Поццо ди Борго, Барант попытался его защитить, отметив, что он как никто другой знал Францию. «Францию — да, Россию — совсем нет. Он пробыл в России всего-навсего четыре месяца, и это я заставил его приехать, дабы он хотя бы немного познакомился со страной и со мной; мне стало ясно, что мы никогда не поймем друг друга»[204]. Это высказывание российского императора показательно: оно позволяет понять основные политические принципы, которыми он руководствовался, а также проясняет вопрос о непосредственных причинах перевода Поццо ди Борго в Лондон.

Почти год пост посла России во Франции оставался вакантным, и только в конце 1835 г. на эту должность был назначен генерал-адъютант граф Петр Петрович Пален. В отличие от Поццо ди Борго, он не был склонен к проявлению собственной инициативы и послушно выполнял волю императора. В разговоре с бароном Барантом император Николай так объяснил свое решение остановиться на кандидатуре Палена: «Это человек моего выбора; он будет вести дипломатию так, как ее понимаю я, с военной дисциплинированностью... Вы доставите мне большое удовольствие, сообщив, что его по достоинству оценили в Париже»[205].

Перед отъездом в Лондон Поццо ди Борго совершил путешествие по Италии и там, в Риме и Милане, знаменитый художник Карл Брюллов писал его, наверное, самый известный портрет. Эту картину Поццо ди Борго заказал к своему 70-летию, и на ней он запечатлен со всеми наградами: орденом Святого Андрея Первозванного, орденом Святого Георгия 4-й степени, орденом за 25 лет безупречной службы, медалью за взятие Парижа в 1814 г., орденом Святого Этьена, орденом Золотого руна и прусским орденом Черного Орла. После смерти Поццо ди Борго этот портрет перешел его наследнику Шарлю, Нессельроде его выкупил для архива министерства иностранных дел. После Революции 1917 г. портрет оказался в Саратовском художественном музее имени А. Н. Радищева. Он и по сей день является украшением этого музея...

В Лондоне Шарль-Андре сменил князя Христофора Андреевича Ливена, занимавшего пост посла Российской империи с 1812 г.

Поццо ди Борго воспринимал перевод в Лондон как немилость и своеобразную ссылку, невольно вспоминая Паскаля Паоли, умершего в Лондоне в 1807 г. в возрасте 82 лет.

Помощником Поццо ди Борго был Николай Дмитриевич Киселев, брат Павла Дмитриевича, генерал-адъютанта императора Александра I и министра Николая I. Поццо ди Борго был хорошо знаком с обоими братьями: с Павлом Дмитриевичем со времен Венского конгресса и второго вступления союзников в Париж; Николай Дмитриевич в 1829–1837 гг. был секретарем при посольстве в Париже, после чего стал советником посольства в Лондоне, где исполнял должность поверенного в делах, а в 1840 г. снова был переведен в Париж.

Деятельность Поццо ди Борго в Лондоне приобрела весьма оригинальный характер. Будучи уверенным в своей правоте, Шарль-Андре прилагал все усилия к тому, чтобы показать «истинную физиономию» английского правительства, откровенно провоцируя охлаждение русско-английских отношений. В донесениях красноречивого посла лидеры партии вигов представали людьми ограниченными и низменными: лорд Рассел «маленьким, холодным и злопамятным», лорд Мельбурн «никогда не стесняющимся поступать дурно», лорд Пальмерстон — «отщепенцем, соединяющим злой нрав и много злой воли»[206].

Однако главное обвинение заключалось в ином. Влияние ложного «партийного духа» и легкомыслие «ревнивого английского народа» привели к тому, что «имя короля и само королевство сведены к пустой формуле, и королевская власть, будучи лишена большей части своих прерогатив, опасалась потерять то, что из них осталось, обратилась в образ, лишенный реального содержания».

Кроме того, как уже отмечалось, Поццо ди Борго очень беспокоила линия короля Луи-Филиппа, направленная на создание «сердечного согласия» с Великобританией, и в целом франко-английское сближение. Он опасался, что Великобритания, ввергая себя в анархию конституционного правления, в союзе с Францией будет способствовать дестабилизации обстановки в Европе. Поэтому дипломат настойчиво требовал отказаться от прежних иллюзий в отношении этих стран, неизменно преследовать в европейских делах национальные интересы России и по возможности укреплять союз с Австрией и Пруссией, «этот палладиум общего спасения и несокрушимую плотину против реакционного тщеславия». Однако канцлер Нессельроде строго внушал Поццо ди Борго: «Наш образ действий будет по необходимости согласовываться с окончательными решениями, которые будут приняты британским кабинетом»[207].

Это стало концом дипломатической карьеры Поццо ди Борго. Последние месяцы, проведенные в Лондоне, казались долгим, нескончаемым вечером. Дела политики не увлекали, да и министерства, английское и российское, словно сговорившись, игнорировали опального посланника. Тяготясь чопорным лондонским «обществом», он проводил время в узком кругу сотрудников, начал много играть...

В самом конце 1830-х гг. по Европе совершал путешествие наследник российского престола Александр Николаевич, которого сопровождал князь Х. А. Ливен, получивший после своей отставки должность воспитателя цесаревича. Весной 1839 г. наследник должен был посетить Лондон, однако буквально накануне запланированного визита Поццо ди Борго сообщил в Петербург, что ехать в Лондон небезопасно по причине пребывания там большого количества поляков, эмигрировавших в Англию после подавления восстания. Такая перемена в позиции Поццо вызвала непонимание со стороны императора Николая. Он писал сыну: «Отмена этой поездки мне крайне неприятна, кроме того, это даст вид или непостоянства в намерениях, или малодушия, может еще более повредить уже и так весьма холодным нашим сношениям, оказывая им явное недоверие»[208]. В результате Николай принимает решение, что цесаревич, «Мурфыч», как он его ласково называл в письмах, должен ехать в Англию, понимая, что это «озадачит немного старика», имея в виду Шарля-Андре[209].

Еще накануне визита Николай Павлович наставлял сына: «С Поццо будь ласков и учтив и слушай его любопытный разговор и советы, но разбирай и решайся сам»[210].

Напомним, на английский престол в 1837 г. вступила юная королева Виктория. Цесаревич, который был всего лишь на год старше Виктории, как раз подыскивал себе невесту. Николай Павлович писал сыну: «...будь с нею крайне осторожен и почтительнее, чем где; несмотря на ее молодость и, говорят, ветреность, ничего не замечай, но при всей возможной вежливости, не вдавайся ни в какое фамильярство, чтоб все всегда видели, что она в твоих глазах неопытная королева, а ты опытный русский наследник»[211].

21 апреля (3 мая) 1839 г. цесаревич прибыл в Лондон, и в тот же день состоялась встреча с Поццо ди Борго. Александр Николаевич так описывал дипломата: «...я нашел, что он черезвычайно постарел и опустословился. Он говорил мне, что радуется моему приезду и уверен, что все хорошо пойдет»[212].

В Лондоне цесаревич пробыл до конца мая; Поццо ди Борго постоянно сопровождал его, что было для стареющего дипломата весьма утомительным занятием. Цесаревич часто обедал у Поццо. Он так описывал один из своих визитов к нему: «В 1/4 8-го ч. я поехал с принцем Генрихом обедать к Поццо, там были одни наши русские, угощала нас племянница старика, весьма милая и хорошенькая дама, совершенно во французском роде»[213].

Племянница — это Валентина де Крийон, дочь пэра Франции, герцога де Крийона, ставшая женой племянника Поццо ди Борго Шарля. Она была настоящей отдушиной в жизни стареющего дипломата. Ведь семьи он так и не создал, да и когда ему было, если первые пятьдесят лет жизни явились настоящей эпопеей в духе Джеймса Бонда! Еще во время своего продолжительного путешествия по Европе он отовсюду привозил ей дорогие подарки: самые красивые меха из Петербурга, изысканные украшения из Вены, ткани из Германии; в перерывах между дипломатическими конференциями посещал магазины в поисках самых изящных украшений...

В последнем письме из Лондона от 19(30) мая 1839 г. цесаревич Александр писал: «Старик наш Поццо, который ужасно как слаб, просил меня повергнуть его к Твоим стопам; он чрезвычайно рад, что все хорошо кончилось»[214].

Одним из последних дипломатических документов, под которым Поццо ди Борго поставил подпись, был договор от 19 апреля 1839 г., окончательно урегулировавший территориальные и финансовые споры между Бельгией и Голландией.

Его личные письма этого периода полны горечи и бесконечной усталости, о чем он часто писал графу Нессельроде. После смерти в 1838 г. другого племянника дипломата, Феликса, являвшегося генеральным казначеем Корсики, Поццо ди Борго выступил в роли мецената: на его средства были опубликованы книги, посвященные истории Корсики, которые, к сожалению, до нас не дошли[215].

Все больше он тосковал по Парижу, городу, напоминавшему ему об ушедших днях молодости и славы. Если в начале 1830-х гг. он стремился уехать из Парижа в Лондон, то теперь часто уезжал в столицу Франции. Даже окружающие замечали, что в Париже ему было гораздо уютнее и там он себя лучше чувствовал. Княгиня Дарья Христофоровна Ливен[216], бывшая в дружеских отношениях с Поццо ди Борго, писала 12 августа 1837 г. Франсуа Гизо: «Поццо собирается сегодня вечером к леди Гренвил (супруге посла Великобритании — Н. Т.). Он только что приехал. У него совсем другой вид в Париже, он молодой и веселый. В Лондоне он совсем иной. Там у него дурное настроение, и столь же плохо относятся к нему»[217]. Он даже побывал в гостях у Гизо в Нормандии, в его имении Валь-Рише, недалеко от Лизьё[218].

Поццо умел дружить; когда княгиня Ливен оказалась в сложном положении, будучи в немилости у Николая I (с 1835 г. она проживала в Париже без императорского разрешения, которое получила только в 1843 г.), оставленная мужем, послушно выполнявшим волю императора, без средств к существованию, Шарль-Андре был одним из первых, кто не побоялся навестить опальную княгиню и выразить ей симпатию. Дарья Христофоровна писала Гизо 20 октября 1837 г.: «Даже Поццо выразил мне свое сочувствие, причем сделал это так естественно и неожиданно, что я была очень тронута»[219]. Гизо писал Ливен: «Мне очень приятно, что Поццо не остался в стороне. Он мне всегда был симпатичен»[220].

28 декабря 1839 г. высочайшим рескриптом Поццо ди Борго был уволен с государственной службы. Он не вернулся на родной остров и не отправился в Россию. Те немногие годы, которые ему отвела судьба, он провел в Париже, в превосходном особняке на улице Университэ (дом 49–51). В 2010 г. владелец особняка Филипп Поццо ди Борго (ставший прототипом главного героя фильма «Неприкасаемые», в русском прокате — «1+1», где речь идет о парализованном аристократе и его чернокожем помощнике, бывшем преступнике) продал этот дом правительству Габона, а до этого здание снимал знаменитый кутюрье Карл Лагерфельд.

Годы Июльской монархии во Франции стали временем настоящего наполеоновского культа. «Король баррикад» Луи-Филипп, стремясь легитимировать собственную власть, рожденную революцией, легитимировал и Наполеона Бонапарта, превратив «наполеоновскую легенду» в официальный культ. Восстановление статуи Наполеона на Вандомской колонне, торжественное открытие Триумфальной арки, превращение Версаля в национальный музей Франции и открытие там Галереи Сражений, произведения писателей-романтиков — все это служило прославлению имени и памяти Наполеона. Апофеозом культа стало «возвращение праха» Наполеона: экспедиция принца Жуанвильского, третьего сына короля, на Святую Елену и перезахоронение останков императора в Отеле Инвалидов. Это грандиозное событие, на котором присутствовал практически весь Париж, произошло 15 декабря 1840 г., и многие современники оставили воспоминания об этом дне. Но только не Поццо ди Борго. Видимо, он уже очень устал, перегорел. С 1838 г. он разбирал свои бумаги, чувствуя, по его собственным словам, «приближение конца»...

После 1796 г. Поццо ди Борго никогда не бывал на родной Корсике, но благодаря племяннику Феликсу сохранил там определенное влияние; он никогда не отказывал в помощи своим соотечественникам-корсиканцам, обращавшимся к нему с различными просьбами; тратил собственные средства на общественные нужды Корсики, например, на его деньги была восстановлена деревенская церковь, строились дороги[221].

Старый и больной, с помутившимся рассудком, Поццо ди Борго умер 15 февраля 1842 г. Как записала в своем «Дневнике» герцогиня Доротея де Дино, известная светская дама, на протяжении двадцати двух лет являвшаяся неизменной спутницей жизни и помощницей князя Ш.-М. Талейрана, «для него самого, как и для его близких, было лучше, что эта растительная жизнь закончилась»[222]. Его состояние составило 1 000 729 франков (из которых 560 729 франков движимого имущества и 440 000 франков недвижимого имущества), а также 22 000 франков ренты[223]. Наследство было разделено между племянником Шарлем и корсиканскими родственниками (у Шарля-Андре было шесть племянников: Шарль, Шарль-Андре, Жером, Матье, Феликс и Пьер). Шарлю отошли также парижский отель и вилла в Сен-Клу[224].

Шарль-Андре Поццо ди Борго был похоронен на кладбище Пер-Лашез, на 57-м участке. Как гласит надпись у основания монумента, срок договора на пребывание останков — на веки вечные, «concession à perpetutté»... От Наполеона, покоящегося в Отеле Инвалидов, его отделяет лишь Сена.

Корсиканский аристократ, французский политик, российский граф и генерал, снискавший славу одного из «дипломатических маршалов» Европы, Шарль-Андре Поццо ди Борго связал свою судьбу с Россией и Францией.

Поццо ди Борго был политиком и дипломатом по призванию. Находясь на государственной службе, он умел совмещать независимость суждений с добросовестным выполнением официальных функций. Иностранец по происхождению, традициям, связям, ощущавший себя дома в Вене, Лондоне и Париже, он твердо защищал российские интересы, подвергая себя риску опалы или отставки и зачастую проявляя гораздо больше гражданского мужества и понимания национальных интересов России, чем его иные русские по крови коллеги.

«Наполеон — это главная тема моей жизни», — написал Поццо ди Борго в 1821 г., после смерти императора. А спустя десять лет он делился с племянником: «Как и большинство других людей, я буду лишь второстепенной планетой вокруг большого солнца (Наполеона — Н. Т.), неважно, животворящее оно или сжигающее мир»[225]. Он всегда откровенно говорил о своем уважении к Наполеону, «феномену, который больше не повторится и который сам по себе есть целый мир, нравственный и политический»[226].

Между тем вокруг Поццо ди Борго всегда только и говорили, что о его «корсиканской ненависти», но была ли именно ненависть главным мотивом его действий? Сам он с этим был не согласен и писал своему племяннику в 1832 г.: «Мое сердце никогда не знало ненависти, она бы меня утомила и унизила»[227]. На мой взгляд, человек, в сердце которого живет ненависть, вряд ли сделал бы столько добрых дел, сколько Поццо ди Борго. Ненависть разрушительна, а Поццо ди Борго не был разрушителем, он создавал новый мир. Отсюда — и позитивные высказывания о нем самых разных людей. Например, известный французский политик и историк Адольф Тьер, восторженный поклонник Наполеона, писал: «Господь наделил его столь же восхитительным даром, каким является дар полководца — даром политика». А другой политик и поэт-романтик, Альфонс Ламартин, составил такой портрет Поццо ди Борго: «Наделенный самой благородной внешностью, даром самого страстного и проникновенного красноречия, самыми простыми и элегантными манерами, военный, дипломат, публицист, светский и деловой человек одновременно, Поццо ди Борго был одним из тех людей, которые своим достоинством и шармом покоряют с первого взгляда». И, казалось бы, далекий от романтики Карл Маркс, который, если судить стереотипно, должен был бы обрушить лавину критики на «буржуазного политика», выступая на митинге в Лондоне 22 января 1867 г., назвал Поццо ди Борго ни больше ни меньше как «самым крупным русским дипломатом нового времени»[228].

Не ненависть, но борьба против Наполеона, вероятно, сделала его великим дипломатом, патриархом, или Нестором дипломатии, как его справедливо именует Мишель Верже-Франчески.

Сначала он страстно боролся с Наполеоном, а после победы многое сделал для того, чтобы постреволюционная Франция была сохранена как великая держава, чтобы на ее престол вступили Бурбоны, а условия мирного договора и оккупации оказались наименее болезненными. Он прекрасно понимал, что европейское равновесие было невозможно без сильной и стабильной Франции; посол России во Франции, он являлся убежденным сторонником русско-французского союза, считая его соответствующим интересам обеих стран.

Именно во многом благодаря мужеству Поццо ди Борго были сохранены отношения между Россией и Францией после разразившейся в 1830 г.

Июльской революции. Выступая за признание режима Июльской монархии и короля Луи-Филиппа Орлеанского, он вовсе не был последовательным либералом, он был прагматиком и реалистом. Именно практицизм, возведенный в принцип, заставлял Поццо ди Борго неизменно отстаивать «систему умеренности», отвергая крайности любого рода.

Прогуливаясь по Аяччо, сверните на улочку, носящую имя Поццо ди Борго. На ней есть бистро (да-да, именно «бистро»!) с названием «Бонапарт». Так история примирила двух честолюбивых и амбициозных корсиканцев, которые просто не могли ужиться на маленьком острове. А для России и Франции имя графа Шарля-Андре Поццо ди Борго стало символом дружбы и союза между нашими странами. Это было его заветным желанием...

Письма П. А. Вяземского из Парижа 1838–1839 // Литературное наследство. Т. 31/32. Русская культура и Франция. Ч. 2. М., 1937. С. 120.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том VIII. Серия I. Май 1814 — ноябрь 1815. М., 1972; Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том VI (XIV). Серия II. Январь 1825 — декабрь 1826; М., 1985; Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том VIII (XVI). Серия II. Октябрь 1828 — июль 1829. М., 1994; Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том XVII. Август 1830 — январь 1832 г. М., 2005.

АВПРИ. Ф. 184. Посольство в Лондоне; Ф. 133. Канцелярия министра иностранных дел. Оп. 469; Ф. 187. Посольство в Париже. Оп. 524.

Поццо ди Борго об устройстве Королевства Польского, записка на имя Александра I. 1814 г. // Российская национальная библиотека (Далее — РНБ). Отдел рукописей. Ф. 542. Ед. хр. 699. Оленины.

Собственноручная записка Поццо ди Борго о нем самом // Русское историческое общество. 1868. Т. 2; Уваров С. Штейн и Поццо ди Борго. Дерпт, 1847.

Correspondance diplomatique du comte Pozzo di Borgo, ambassadeur de Russie en France et du comte de Nesselrode depuis la Restauration des Bourbons jusqu'au congrès d'Aix-la Chapelle. 1814–1818. T. 1–2. P., 1897.

Maggiolo A. Corse, France et Russie. Pozzo di Borgo. 1764–1842. P., 1890.

Слонимский Л. З. Франко-русская политика в начале столетия // Вестник Европы. 1891. № 2; Соловьев С. М. Поццо ди Борго и Франция. Начало второй четверти XIX-го века // Вестник Европы. 1879. № 3.

Mc Erlean J. Napoléon et Pozzo di Borgo. 1764–1821. P., 1968. 2em ed. P., 2007.

Vergé-Franceschi M. Pozzo di Borgo. L'ennemi juré de Napoléon. P., 2016.

Autour de Pozzo di Borgo, 1764–1842, cousin de Napoléon et ambassadeur de Russie: actes du colloque tenu à Alata, son village natal, sur les hauteurs d'Ajaccio les 26 et 27 mai 2017 / organisé par la Commune d'Alata et l' Association des Amis du château de La Punta; direction scientifique professeur Michel Vergé-Franceschi. Ajaccio, 2018; La Corse et les Corses dans la diplomatie. Actes du colloque d'Alata 11 et 12 mai 2018 / organisé par la Commune d'Alata et l' Association des Amis du château de La Punta; direction scientifique, professeur Michel Vergé-Franceschi. Ajaccio, 2019.

Линькова Е. В. Шарль Андре Поццо ди Борго — корсиканец на русской службе, «решивший судьбы Франции» // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2017; 16(4). С. 602–616; Linkova E. Un Corse au service de la Russie: l'influence des idées de Charles-André Pozzo di Borgo sur la pensée politique et la conception géopolitique russe // Autour de Charles-André Pozzo di Borgo (1764–1842). P. 77–85; Linkova E. L'influence de Charles-André Pozzo di Borgo sur la creation de l'image de Napoléon en Russie // La Corse et les Corses dans la diplomatie. Р. 139–150.

Таньшина Н. П. Корсиканец на русской службе, или куда приводит вендетта // Родина. 2008. № 4. С. 58–63; Ее же. Карл Осипович Поццо ди Борго // Вопросы истории. 2008. № 4. С. 67–85; Ее же. Король французов Луи Филипп Орлеанский: штрихи к портрету (по дипломатически донесениям российского посла во Франции графа К. О. Поццо ди Борго) // Вестник РГГУ. № 9 (89). Серия: Исторические науки. Всеобщая история. М., 2012. С. 133145; Ее же. Польский вопрос по запискам императора Николая I и графа Ш.-А. Поццо ди Борго // Новая и новейшая история. 2018. № 2. С. 15–26; Tanchina N. Pozzo di Borgo et le Tzar // Autour de Charles-André Pozzo di Borgo (1764–1842). Р 57–66. Tanshina N. An other famous Corsican Eurasian financial & economic herald. № 3(5) 2018. P. 70–73; Tanchina N. L'Empereur Nicolas et le comte Pozzo di Borgo: un regard sur la question polonaise // La Corse et les Corses dans la diplomatie. Р 125–138.

Куриев М. М., Пономарев М. В. Век Наполеона: люди и судьбы. М., 1997.

Vergé-Franceschi M. Pozzo di Borgo. Р. 30.

Vergé-Franceschi M. De l'ombre à La lumière // Autour de Charles-André Pozzo di Borgo (1764–1842). Р. 151.

О Паскале Паоли см.: Vergé-Franceschi M. Pascal Paoli, Un Corse des Lumières. P., 2005.

Boigne A. de. Mémoires de la comtesse de Boigne. T. 1–2. Р., 2006. Т. 1. Р. 94.

Vergé-Franceschi M. Pozzo di Borgo. Р 28.

Ibid. Р. 30–32.

Ibid. P. 78.

Слонимский Л. З. Указ. соч. С. 821.

Там же.

Уваров С. Штейн и Поццо ди Борго. Дерпт, 1847. С. 12.

Цит. по: Maurin-Carcopino P. Pozzo di Borgo et Bonaparte en Corse. Toulon, 1968. Р. 123.

Уваров С. Указ. соч. С. 13.

Maurin-Carcopino P. Op. cit. Р. 124.

Слонимский Л. З. Указ. соч. С. 822.

Maurin-Carcopino P. Op. cit. P. 138.

Цит. по: Mc Erlean J. Op. cit. Р 98.

Maurin-Carcopino P. Op. cit. Р. 135–136.

Boigne A. de. Op. cit. T. 1. Р. 191.

Цит. по: Mc Erlean J. Op. cit. Р. 178.

Boigne A. de. Op. cit. T. 1. Р. 191.

Уваров С. Указ. соч. С. 8–9.

Boigne A. de. Op. cit. Т. 1. Р. 192.

Уваров С. Указ. соч. С. 8.

Boigne A. de. Op. cit. Т. 1. Р. 192.

Уваров С. Указ. соч. С. 8.

Цит. по: Куриев М. М., Пономарев М. В. Указ. соч. С. 81–82.

Собственноручная записка Поццо ди Борго о нем самом. С. 162.

Там же. С. 163.

Слонимский Л. З. Указ. соч. С. 827.

Boigne A. de. Op. cit. Т. 1. Р. 502–503.

Ibid. Р 332.

Слонимский Л. З. Указ. соч. С. 828–829.

Там же. С. 819.

Ливен Д. Россия против Наполеона: борьба за Европу, 1807–1814. М., 2012. С. 584.

Там же. С. 578.

Там же. С. 651.

Поццо ди Борго об устройстве Королевства Польского, записка на имя Александра I. Л. 1.

Там же. Л. 1 об.

Там же. Л. 2 об.-3.

Там же.

Там же. Л. 3–3 об.

Там же. Л. 3 об.

Там же.

Там же. Л. 3 об.-4.

Там же. Л. 4–4 об.

Там же. Л. 4 об.-5.

Там же. Л. 2.

Там же. Л. 1 об.-2.

Там же. Л. 5–5 об.

Там же. Л. 5 об.-6.

Там же.

Там же. Л. 6 об.

Виноградов В. Н. Был ли князь К. Меттерних «кучером Европы»? // Новая и новейшая история. 2007. № 4. С. 156.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том VIII. Серия I. С. 500.

McErlean J. Op. cit. P. 311.

Слонимский Л. З. Указ. соч. С. 828.

Waresquiel E. de, Yvert B. Histoire de la Restauration. 1814–1830. Naissance de la France moderne. P., 2002. Р. 147.

Ibid.

Ibid. Р. 25.

О пребывании русских во Франции см.: BreuillardJ. Les Russes envahisseurs et occupants en France (1814–1818) Il Slavica occitania. Toulouse, 1999. № 8.

Захарова О. Ю. «Я князь, коль сияет дух...». Подольск, 1997. С. 139. См. также: Она же. Генерал М. С. Воронцов: От Бородина до Краона // Эпоха 1812 года в судьбах России и Европы. С. 295–303.

Waresquiel E. de, Yvert B. Op. cit. Р 25.

Дебидур А. Дипломатическая история Европы. Т. 1. Ростов-на-Дону, 1995. С. 92–93.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том VIII. Серия I. С. 499.

Дебидур А. Указ. соч. С. 94.

Rochechouart L. V. L., de. Souvenirs sur la Révolution, L'Empire et la Restauration. P., 1892. P. 413.

Welshinger Н. Maréchal Ney. 1815. P., 1893. P. 188.

Waresquiel E. de. Richelieu. P., 2015. P. 211.

Ibid. P. 213.

Ibid. P. 214.

Ibid.

Rochechouart L. V. L., de. Op. cit. P. 413.

Memoires et correspondances du prince de Talleyrand. Édition intégrale presantée par Emmanuel de Waresquiel. P., 2007. P. 734.

Дебидур А. Указ. соч. С. 96.

Там же. С. 101–102.

Rochechouart L. V. L., de. Op. cit. P. 455.

Цит. по: Рэй М.-П. Александр I. М., 2013. С. 317–318.

Дебидур А. Указ. соч. С. 103.

Цит. по: Куриев М. М., Пономарев М. В. Указ. соч. С. 86–87.

Слонимский Л. З. Указ. соч. С. 832–833.

Cisternes R., de. Duc de Richelieu. 1818–1821. P. 1898, Р. 8.

Ibid. Р. 9.

Boigne A. Op. cit. Т. 1. P. 611.

Waresquiel E., de. Op. cit. Р. 334.

Ibid. P. 335.

Ibid. Р. 336.

Ibid. Р. 338.

Ibid.

Ibid. P. 341–342.

Cisternes R., de. Op. cit. Р. 8–9.

Waresquiel E., de. Op. cit. Р. 342.

Ibid. Р. 349.

Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven. Préface de J. Schlumberger. T. 1–3. P., 1963–1964. Т. 1. Р 129.

Цит. по: Куриев М. М., Пономарев М. В. Указ. соч. С. 88.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том VI (XIV). Серия II. С. 367.

Воспоминания барона Бургоэна, французского посланника при С.-Петербургском дворе, с 1828 по 1832 г. // Отечественные записки. 1864. № 11. С. 221–222.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том VIII (XVI). Серия II. С. 183.

Император Николай Первый. М., 2002. С. 175.

Цит по: Куриев М. М., Пономарев М. В. Указ. соч. С. 89.

Цит. по: Maggiolo A. Op. cit. Р. 323–324.

АВПРИ. Ф. 184. Посольство в Лондоне. Оп. 520. Д. 39. Копия депеши графу Поццо ди Борго от 18 августа 1830. Л. 95.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том XVII. С. 62.

АВПРИ. Ф. 184 Посольство в Лондоне. Оп. 520. Д. 39. Л. 30, 88–88 об.

Там же. Л. 140–140 об.

Там же. Циркуляр из Санкт-Петербурга в Лондон от 24.08.1830. Л. 141.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том XVII. С. 42.

АВПРИ. Ф. 184. Оп. 520. Д. 39. Копия депеши К. В. Нессельроде графу Поццо ди Борго от 18.08.1830. Л. 96 об.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том XVII. С. 62.

Цит. по: Maggiolo A. Op. cit. P. 330.

Ibid. P. 340.

Ibid. Р. 330.

История внешней политики России. Первая половина XIX века (От войн России против Наполеона до Парижского мира 1856 г.). М., 1995. С. 285–286.

АВПРИ. Ф. 137. Оп. 475. Д. 1. Л. 30 об.-31 об.

Нольде Б. Э. Внешняя политика. Исторические очерки. Пг., 1915. С. 201.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том XVII. С. 62.

АВПРИ. Ф. 133 Канцелярия министра иностранных дел. Оп. 469. Д. 299. Л. 3.

Там же. Д. 197. Л. 86 об. Донесение Поццо ди Борго от 1(13).01.1831.

Там же. Л. 76–76 об.

Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 100. Л. 21 об.-22 об.

Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 197. Л. 339 об. Донесение Поццо ди Борго от 12(24).02.1831.

Дегоев В. В. Внешняя политика России и международные системы: 1700–1918 гг. М., 2004. С. 216.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 197. Л. 281 об. Донесение Поццо ди Борго от 28.01(9.02).1831.

Там же. Д. 198. Л. 318 об.-319. Донесение Поццо ди Борго от 21.04(3.05).1831.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том XVII. С. 545.

Там же.

Движение и Сопротивление — два фланга французского либерализма времен Июльской монархии, или орлеанизма. Сторонники политики Сопротивления выступали за сохранение уже достигнутого, лидеры политики Движения требовали дальнейшего реформирования общества и выступали с идеей «экспорта революции».

АВПРИ. Ф. 187. Оп. 524. Д. 100. Л. 12 об. Донесение Поццо ди Борго от 23.01(4.02).1832.

Там же. Л. 111. Донесение Поццо ди Борго от 1(13).01.1831.

Там же. Д. 198. Л. 62. Донесение Поццо ди Борго от 3(15).03. 1831.

Там же. Д. 211. Л. 368. Донесение Поццо ди Борго от 15(27).04. 1832.

Там же. Д. 197. Л. 295 об. Донесение Поццо ди Борго от 28.01(9.02). 1831.

Там же. Л. 112. Донесение от 22.12(3.01).1831.

Там же. Л. 105 об.-106. Донесение Поццо ди Борго от 1(13).01.1831.

Там же. Л. 105 об., 107 об.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том XVII. С. 444.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 199. Л. 382–383. Донесение Поццо ди Борго от 9(21).09. 1831.

Capefigue J.-B. Le gouvernement de juillet, les partis et les hommes politiques. 1830 à 1835. T. 1–2. Bruxelles, 1836. T. 2. P. 220.

Apponyi R. Les Français envient notre bonheur. Journal. 1826–1848. Présenté et annoté par Nicolas Mietton. Р., 2008. P. 248.

Вел. кн. Николай Михайлович. Из беседы Поццо ди Борго с бароном Мейендорфом в Вене в 1832 году. СПб., 1910. С. 2.

Собственноручная записка Николая о Польше // РНБ. Отдел рукописей. Ф. 380. Оп. 1. Ед. хр. 53. Корф М. А., 1831–1874.

Там же. Л. 2–3 об.

Ливен Д. Указ. соч. C. 651.

Собственноручная записка Николая о Польше. Л. 3–5 об.

Там же. Л. 3.

Там же. Л 4 об.-6 об.

Слонимский Л. З. Указ. соч. С. 819.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 144. Л. 419 об.

Там же. Д. 145. Л. 326 об.

Там же. Л. 175 об.-176 об.

Там же. Д. 144. Л. 419 об.

Гюго В. Отверженные // Гюго В. Собр. соч. в семи томах. М., 1995. Т. 4. С. 18.

Шатобриан Ф.-Р. де. Замогильные записки. М., 1995. С. 552.

Так в XIX веке именовали российский, австрийский и прусский дворы.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 144. Л. 426. В результате этих династических браков старший сын короля, наследник престола герцог Орлеанский, женился на Елене Мекленбург-Шверинской; Мария Луиза вышла замуж за короля Бельгии Леопольда I; Мария — за герцога Вюртембергского; герцог Немурский женился на Виктории Саксен-Кобургской; принцесса Клементина вышла замуж за Августа Саксен-Кобургского и стала матерью царя Болгарии Фердинанда I; принц Жуанвильский был женат на Франческе, принцессе Бразильской, дочери императора Педру II; герцог Омальский женился на Марии Каролине Бурбон-Сицилийской; супругой герцога де Монпансье стала Луиза Фернанда Испанская, сестра королевы Изабеллы II.

Там же. Д. 197. Л. 77.

Там же. Ф. 187. Посольство в Париже. Оп. 524. Д. 100. Л. 14 об.

Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 145. Л. 177.

В Испании с 1833 г., после смерти короля Фердинанда II, шли «карлистские войны» между братом короля доном Карлосом и регентшей Марией-Кристиной, вдовой Фердинанда II.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 145. Л. 178 об.-179.

Там же. Л. 178 об.-179.

Там же. Л. 327.

Там же. Д. 144. Л. 11 об.

Там же. Д. 197. Л. 283 об., 284 об.

Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 65.

Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 145. Л. 177.

Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 13.

Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 144. Л. 425–425 об.

Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 11–11 об. Исключение Поццо ди Борго делал только в отношении Ш.-М. Талейрана.

Там же.

Там же. Ф. 133. Оп. 469. Д. 198. Л. 21 об.-22.

Там же. Д. 145. Л. 326.

Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 121. Л. 11–11 об.

Мильчина В. А. Париж в 1814–1848 годах: повседневная жизнь. М., 2013. С. 874–875.

АВПРИ. Ф. 133. Д. 198. Л. 110. Донесение Поццо ди Борго от 13(25).03.1831.

Там же. Д. 197. Л. 283. Донесение Поццо ди Борго от 28.01(9.02).1831.

Там же. Д. 211. Л. 244. Донесение Поццо ди Борго от 16(28).02.1832.

Там же. Л. 242 об. Донесение Поццо ди Борго от 16(28).02.1832.

См.: Le Courrier français. 1832. 23 février.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 197. Л. 286 об. Донесение Поццо ди Борго от 28.01(9.02). 1831.

Там же. Ф. 187. Оп. 524. Д. 100. Л. 14–14 об. Донесение Поццо ди Борго от 23.01(4.02).1832.

Там же. Д. 116. Л. 62 об.-63. Донесение Поццо ди Борго от 28.03(9.04).1834.

Там же. Л. 62 об.

Там же.

Соловьев С. М. Поццо ди Борго и Франция. Начало второй четверти XIX-го века // Вестник Европы. 1879. № 3. С. 102.

Зелдин Т. Франция. 1848–1945. Честолюбие, любовь и политика. Екатеринбург, 2004. С. 357.

АВПРИ. Ф. 133. Оп. 469. Д. 211. Л. 202. Донесение Поццо ди Борго от 8(20).02.1832.

Там же. Д. 199. Л. 289–289 об. Донесение Поццо ди Борго от 24.07(5.08).1831.

Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Министерства иностранных дел Российской Федерации. Том VIII (XVI). Серия II. С. 183.

Государственный архив Российской Федерации. Ф. 728. Оп. 1. 938. Ч. XXIV. Л. 1.

Barante P. de. Souvenirs du baron de Barante. 1782–1866. T. 1–8. Р., 1890–1901. T. 5. P., 1895. P. 243.

Ibidem.

Куриев М. М., Пономарев М. В. Указ. соч. С. 90.

Там же. С. 91.

Переписка цесаревича Александра Николаевича с императором Николаем I. 1838–1839 / Под ред. Л. Г. Захаровой, С. В. Мироненко. М., 2008. С. 395.

Там же. С. 400.

Там же. С. 367.

Там же. С. 367.

Там же. С. 406.

Там же. С. 408.

Там же. С. 450.

Vergé-Franceschi M. Pozzo di Borgo. Р. 313.

Княгиня Д. Х. Ливен (1785–1857), нетитулованная королева европейской дипломатии, супруга князя Х. А. Ливена, известного российского военного и политического деятеля, в 1812–1834 гг. являвшегося послом России в Великобритании. С 1835 г. проживала в Париже, где имела влиятельный политический салон, «звездой» которого являлся ее близкий друг, известный политик и историк Ф. Гизо.

Lettres de François Guizot et de la princesse Lieven. Т. 1. Р. 77.

Ibid. Р. 129.

Ibid. Р. 145.

Ibid. Р. 149.

Mc Erlean J. Op. cit. P. 311.

Dino D. de. (duchesse de Talleyrand et de Sagan). Cronique de 1831 à 1862. Т 1–4. P., 1909–1910. T. 3. Р. 166.

Vergé-Franceschi M. Pozzo di Borgo. P. 316.

Dino D. de. Op. cit. 166.

Цит. по: Vergé-Franceschi M. Pozzo di Borgo. Р. 15.

Слонимский Л. З. Указ. соч. С. 823.

Цит. по: Vergé-Franceschi M. Pozzo di Borgo. Р 311.

Маркс К., Энгельс Ф. Полное собрание сочинений. М., 1955–1974. Т. 16. С. 206.