Карл Хампе (1869–1936) по праву считается одним из наиболее выдающихся немецких историков-медиевистов своего времени. На протяжении более чем трех десятилетий он являлся профессором Гейдельбергского университета и написал ряд работ, получивших большую известность как в Германии, так и за рубежом. Объектом его изучения являлась история Священной Римской империи германской нации эпохи Высокого Средневековья. Наибольший интерес у Хампе вызывали правители из династии Штауфенов: его перу принадлежат биографии Фридриха II и Конрадина, а также обзорная работа «История немецких императоров в период правления Салической династии и Штауфенов». Впервые увидевшая свет в 1909 году, она выдержала с тех пор одиннадцать переизданий, последнее из которых было опубликовано в 1983 году. Для издания на русском языке мы выбрали вторую часть данной работы, посвященную Штауфенам.

Жанр этого произведения достаточно интересен. Это — не сборник отдельных биографий и в то же время не история Империи. В центре внимания Хампе находится борьба Штауфенов за укрепление своей власти в Империи и в Европе в целом — борьба, в рамках которой главным противником императоров является папство. Именно драматическое противоборство двух наиболее важных фигур христианского мира XII–XIII веков является осью повествования. Именно поэтому Хампе обрывает свое повествование на том моменте, когда исход противостояния оказался решен окончательно и бесповоротно — смерти Фридриха II, — не уделяя внимания правлению последних Штауфенов, Конрада IV и Конрадина.

Симпатии автора в этом противоборстве находятся, безусловно, на императорской стороне. Хотя Хампе стремится сохранять объективность и признает, что полный успех Штауфенов вряд ли оказал благотворное влияние на дальнейшую историю Германии, централизованная светская монархия явно кажется ему предпочтительным вариантом по сравнению с политической раздробленностью и доминированием Церкви.

Книга Хампе задумывалась (и широко использовалась) в том числе в качестве учебного пособия для немецких студентов-историков. Поэтому она написана достаточно простым языком, автор украшает текст множеством ярких деталей, характеризующих эпоху и действующих лиц. Папы, императоры и их сторонники предстают перед нами живыми людьми, со своими талантами и сильными сторонами, слабостями и недостатками. Хампе писал, в первую очередь, политическую историю, но на страницах его книги затрагиваются вопросы культуры, экономики и повседневности той эпохи. Именно поэтому данная работа не утратила актуальности по сегодняшний день и представляет интерес для современного читателя.

Эта книга призвана не только поучать, но и вдохновлять; автор хотел, чтобы ее не штудировали по необходимости, а читали с удовольствием. Я постарался выбросить за борт массу ненужного балласта, который содержат толстые учебники, чтобы высвободить место для всего важного и живого, насколько это позволяет ограниченный объем. Если у меня получилось сделать это, думаю, читатель простит мне возможные отдельные упущения.

На страницах книги я не пытался дать общую картину немецкой истории эпохи Штауфенов. В центре внимания находится развитие государства и, конечно, его руководители. Я уделил особое внимание научным дискуссиям по отдельным проблемам, в том числе незавершенным спорам. Высказывать собственное мнение по их поводу представляется мне более правильным, чем бесстрастно перечислять существующие точки зрения. Само собой, читатель не обязан во всем соглашаться с автором.

Я прощаюсь со своей книгой как с хорошим другом после долгого совместного путешествия и желаю ей благосклонного приема у коллег и читателей.

До наших дней дошел подробный отчет о состоявшихся в Майнце в 1125 году выборах короля, написанный одним из свидетелей тех событий. Он хорошо показывает, насколько изменилась ситуация со времен вступления на престол предыдущей, Салической династии. Тогда выбор монарха внешне казался совершенно свободным, однако законные права на престол играли огромную роль. Теперь же династические претензии герцога Фридриха Швабского из рода Штау-фенов, племянника Генриха V[1], казались немецким князьям, настаивавшим на своей свободе и самостоятельности, едва ли не главным препятствием к его избранию.

К правовым мотивам добавлялись церковные. Архиепископ Майнцский Адальберт и его сторонники были недовольны половинчатостью Вормсского конкордата[2] и в целом обращением покойного императора с Церковью; от его наследника и продолжателя его политики они не могли ожидать ничего хорошего, и поэтому вынуждены были искать другого кандидата.

Этим кандидатом, подходящим со всех точек зрения, стал герцог Лотарь Саксонский. Он был достаточно могущественным для того, чтобы выставить свою кандидатуру, однако в то же время довольно стар и не имел наследников мужского пола, что делало его неопасным для князей. Лотарь был известен своей враждой с Генрихом V и строгой религиозностью. Адальберт смог добиться его избрания благодаря весьма искусному, хотя и абсолютно циничному манипулированию собравшимися князьями. Он сначала хитростью получил от герцога Фридриха находившиеся у последнего императорские регалии, а потом задал ему коварный вопрос: считает ли он, подобно другим кандидатам, что наследственные права не играют на выборах императора никакой роли? Герцог дал уклончивый ответ, что значительно уменьшило его шансы на избрание.

Адальберт также тайно договорился с баварским герцогом, что сын последнего, Генрих Гордый, станет супругом единственной дочери Лотаря Гертруды и займет ближайшую позицию к трону (эта свадьба действительно состоялась двумя годами позже). Договоренность окончательно проложила саксонскому правителю дорогу к трону. Даже Фридрих вынужден был после коротких колебаний скрепя сердце дать на это согласие. Принцип свободных выборов победил.

Дал ли Лотарь иерархам Церкви какие-либо обещания, связанные с отменой шагов, предпринятых последним императором из Салической династии? Многие так и считали; в конце вышеупомянутого отчета о выборах находится список требований именно такого рода. Однако в этом списке правильнее будет видеть лишь программу «церковной партии»; обещания Лотаря вряд ли заходили так далеко и были сформулированы столь конкретно. Впрочем, и без этого образ мыслей и прошлое нового монарха предоставляли Церкви достаточные гарантии его благонадежности. Его возвышение произошло во многом благодаря усилиям духовных князей и при помощи обоих папских легатов, присутствовавших на выборах. Новый император тут же отплатил услугой за услугу, пойдя навстречу пожеланиям церковных иерархов и папы, утвердившего сделанный князьями выбор.

Лотарю было около шестидесяти лет — по меркам той эпохи уже глубокий старик. За его спиной была долгая и насыщенная жизнь, полная государственных дел, военных подвигов и успешной политики по укреплению своей власти. В Саксонии его прославляли за храбрость, справедливость и прямой солдатский характер. Время от времени вспышки гнева напоминали о бурной юности Лотаря, однако они быстро уступали место мягкой умеренности и стремлению избежать конфликтов, характерным для его возраста. Лотарь, возможно, являлся самым выдающимся среди немецких светских князей того времени, но настоящего величия в нем не было. И не только скудость наших источников повинна в том, что мы очень мало знаем о его личных особенностях.

Саксонские хроники хвалили его правление, того же мнения придерживался и Оттон Фрейзингский, заявлявший, что, если бы не смерть, Лотарь смог бы вернуть императорской короне прежнее величие. В современных исследованиях, однако, этого монарха оценивают весьма критически. В отношении его церковной политики это вполне справедливо, однако во всех остальных аспектах такое мнение представляется слишком однобоким. Нужно помнить о том, что Лотарь не мог и не хотел забыть об обстоятельствах своего прихода к власти. Возложить на свою голову королевскую корону ему помогли немецкий партикуляризм и Церковь. Опираясь на саксонское герцогство и усилившись в борьбе против центральной власти, он совершенно не думал об усилении королевской власти в стиле Генриха V. Он был набожен и находился под сильным влиянием своей супруги Рихензы, которая выступала в роли едва ли не соправительницы и поощряла альянс с Церковью. В борьбе со Штауфенами Лотарь и в дальнейшем вынужден был опираться на Церковь и хотел не ссоры с последней, а взаимовыгодного союза.

Несмотря на массу уступок, которые со стороны казались признаком слабости (а иногда в действительности им являлись), у политики Лотаря имелась своя цель. Вопрос заключался в том, возможно ли при полном признании центробежного политического и церковного развития (которое пошло на пользу ему самому) все же укрепить королевскую власть. Учитывая проблемы, возникшие уже в первые годы его правления, и недолгое время пребывания на троне, он мог успеть сделать только предварительные шаги и рассчитывал на то, что дело будет продолжено его племянником. Образ действий Лотаря напоминает более поздних немецких правителей — к примеру, бесконечно более образованного, хитрого и дипломатичного Карла IV[3], стремившегося укрепить своё господство и институт императорской власти в целом.

Позиция Лотаря по отношению к Церкви станет понятной только в том случае, если мы вспомним, какую роль она играла в политической системе того времени. Церковь впитывала в себя лучшие силы Европы. Невзирая на все внутренние проблемы, она продолжала оказывать огромное влияние на умы верующих. Партия твердых, властных и энергичных григорианцев[4], к которой принадлежал Адальберт Майнцский, уже уходила со сцены. Церковь, экономически ослабленная и идеологически опустошенная в результате долгого конфликта, нуждалась в обновлении. Оно, как уже бывало не раз, пришло из Франции, и вновь ключевую роль в этом сыграли монахи. Рубеж веков стал временем основания новых монашеских орденов, которые вскоре начали действовать в полную силу.

Уже в 1086 году настоятель Кёльнского собора Бруно основал орден картезианцев. Более значимым событием стало основание в 1098 году монастыря Сито близ Дижона Робертом Молемским, дворянином из Шампани. Этот монастырь стал родиной ордена цистерцианцев, который достиг невиданных высот после вступления в него Бернарда Клервоского, превратившись в могущественную конгрегацию, распространившую свою деятельность на большинство европейских стран. Сам Бернард, руководивший орденом из Клерво, не только сделал его обителью простой набожности и упорной работы, но и в определенном смысле задал тон эпохи, продолжавшейся от конца Салической династии до вступления на престол Барбароссы. Сохранив все завоевания григорианцев, Бернард не считал нужным продолжать движение по пути, который прямиком вел к превращению Церкви в светский институт. Он стремился возвысить Церковь над всем земным, сделать источником ее силы живую, воспринимаемую сердцем веру, глубокое мистическое погружение и благодать, которая позволяет избранным творить чудеса. Этот идеал был основан во многом на его личных качествах — будучи человеком мягким и душевным, Бернард отличался даром страстного убеждения, основанным на глубочайшей уверенности в себе и собственной правоте. Благодаря этому дару он могут пробуждать в людях веру, направлять их волю, исцелять больных.

В Клерво сходились нити со всего мира. Бернард давал советы королям и определял политику папства. Всеобщее восхищение только увеличивало его уверенность в себе, он был нетерпим и отличался тем особым честолюбием, которое свойственно писателям и художникам. Могущественный и успешный, поставивший силы своего времени себе на службу, он на протяжении десятилетий являлся некоронованным правителем Европы.

Цистерцианцы принесли религиозное обновление и единую организацию бенедиктинским монастырям. Для августинцев то же самое под французским влиянием сделал немец, основавший орден премонстрантов. Норберт, сын графа Ксантенского, следовал примеру Бернара. Будучи по характеру жестче и резче последнего, он обладал деловой хваткой и административным талантом и на всю жизнь остался аристократом по своей природе. Такой же характер носило и его творение, которое появилось на свет в аббатстве Премонтре в Лаонском епископстве в 1120 году. В 1126 году орден получил папское благословение; одновременно под влиянием курии Норберт стал архиепископом Магдебурга. Это назначение должно было позволить новому ордену сыграть вместе с цистерцианцами особую роль в христианизации остэльбских славянских земель. Сам Норберт не проявил достаточного рвения при выполнении этой задачи, однако вплоть до самой своей смерти в 1134 году оказывал большое влияние на императора и дела Империи.

Намного сильнее мистическая составляющая «бернардского обновления» проявилась в деятельности еще более строгого в вопросах веры, но более мягкого по своему характеру архиепископа Конрада Зальцбургского и назначенного им проповедника Герхо Рейхерсбергского (1093–1169). Последний именно в это время начал активную публицистическую деятельность. Его тексты были полны монашеского рвения, но в то же время острой и оригинальной критики в адрес папства, ставшего, с его точки зрения, слишком светским.

С каждым годом было все меньше смысла плыть против этого могучего течения. Государству оказалось намного проще мирно ужиться с ним, чем с ревностными григорианцами. Очевидно, что Лотарь, испытывавший вдобавок ко всему личные симпатии к этому направлению, покровительствовал ему, в то время как папство на некоторое время словно отступило на второй план.

Для начала императору нужно было придать новой саксонской династии статус общегерманской. Благодаря связи с Вельфами она уже распространила свое влияние на Баварию и ее швабские владения. Лотарь постарался усилить свои позиции, начав борьбу против Штауфенов. Отнять у них родовые владения было невозможно, однако удалось поставить под сомнение их права на то, что могло считаться имперской собственностью. К примеру, в ноябре 1125 года суд князей в Регенсбурге постановил, что Нюрнберг является имперским городом и принадлежит новому монарху как преемнику Салической династии. Императорский домен и имперские города в те времена еще не были четко отделены друг от друга.

Штауфены, в свою очередь, рассматривали изъятие находившейся под их контролем имперской собственности как наступление на свои права. Они организовали вооруженное сопротивление, сумев заручиться поддержкой Австрии, Нижней Лотарингии и некоторых имперских городов. В конце 1127 года они провозгласили королем Конрада III, который носил титул герцога Франконии и еще не успел присягнуть новому монарху, как это уже сделал его старший брат Фридрих.

Несмотря на папское отлучение, Конрад III в 1128 году смог настолько укрепить свои позиции, что рискнул вмешаться в итальянские дела. Он извлек выгоду из конфликта между Миланом и папской курией и принял от местного архиепископа корону короля Италии. Однако своей главной цели — вступить в качестве наследника Генриха V во владение «наследством Матильды»[5] вопреки папским притязаниям — он не смог добиться из-за нехватки ресурсов. Примирение Милана с Римом полностью лишило его почвы под ногами, и вся итальянская операция оказалась в итоге вредной авантюрой.

Вернувшись в 1130 году в Германию с пустыми руками, Конрад III обнаружил, что влияние Штауфенов уменьшается, а его собственным наследственным землям грозит опасность. О том, чтобы оспаривать трон у Лотаря, теперь не приходилось и думать. Однако вскоре внутригерманские проблемы затмил новый большой раскол.

Конфликт между двумя дворянскими фракциями в Риме привел к тому, что на папский престол оказались избраны сразу двое кандидатов. Чтобы не допустить победы Пьерлеони, фракция Франгипани под руководством канцлера Гаймериха поспешно и в нарушение всех правил провозгласила новым первосвященником Иннокентия II. Их противники в ответ провели безупречные в правовом отношении выборы и избрали Анаклета II. В итоге одни могли претендовать на первенство, в то время как другие ссылались на закон. Христианской Европе предстояло сделать выбор.

Иннокентий II, человек честный, но посредственных способностей, вынужден был бежать из Италии перед лицом могущественного противника. Однако ключевое значение имело то, что его поддержал Бернард Клер-воский и французские монахи, к которым он обратился за помощью. Это означало признание Иннокентия II Францией и предопределило решение Лотаря, за расположение которого боролись обе партии.

Мощная и самостоятельная династия — такая, какой была Салическая — использовала бы эту ситуацию для основательного укрепления своих позиций. Лотарю же мешала борьба со Штауфенами, он должен был действовать с оглядкой на церковных иерархов, и поэтому в конечном счете счастлив переложить ответственность на немецкий синод. Среди духовных князей Империи были и те, кто выступал на стороне Анаклета II, но под влиянием Норберта Магдебургско-го большинство присоединилось к решению Бернарда. Лотарь также одобрил это решение, к которому затем под его влиянием присоединилась Англия. Большой шанс был упущен, раскол в Риме принес германскому королю лишь новые обязательства. От него ждали, что он поможет Иннокентию II утвердиться в Риме и будет защищать его.

Анаклет II был располагающей к себе и одаренной личностью, на которую противники возвели кучу напраслины. Однако он был еврейского происхождения и этим не нравился бенедиктинцам. Поколебать его позиции в Италии было не так-то легко; он утвердился Риме, смог благодаря умной политике заручиться поддержкой Милана и нашел мощную опору в лице Рожера II Сицилийского.

Рожер II (1101–1154) был весьма интересной фигурой, первым гениальным государственным деятелем из числа норманнских правителей Южной Италии и, возможно, первым средневековым правителем современного типа. Умный, расчетливый, интересовавшийся статистикой, экономикой и географией, он умел ставить свои страсти на службу политическим проектам. Он был лишен полководческого таланта, зато являлся хитрым комбинатором, искусным и удачливым дипломатом. Ему удалось собрать мелкие норманнские и лангобардские государственные образования материковой Италии в могущественное государство с центром на Сицилии, проигнорировав все ленные права Империи и папства. Рожер II шаг за шагом передвигал границы своих владений все дальше к северу.

Удивительнее всего было то, что благодаря своему управленческому таланту он смог превратить лоскутное одеяло мелких княжеств в единое централизованное государство. Именно он написал «Ассизы Сицилийского королевства» — сборник законодательных актов, на долгие столетия оказавшийся в тени основанного на нем кодекса внука Рожера II, императора Фридриха II. «Ассизы» производят впечатление пестрого лоскутного одеяла, составленного из различных местных элементов, однако именно это и придавало им силу — разные племена узнавали в них лучшее из того, что содержали их собственные порядки. Ленное право было норманнским, однако с существенными уточнениями и дополнениями; административная организация во главе с монархом ориентировалась на древнеримские и византийские образцы. Финансовое дело было поставлено на арабский и еврейский манер — в особенности это касалось налоговой и таможенной политики, которая позволила поставить на службу короне богатства страны и обеспечила действия Рожера II необходимыми для успеха ресурсами. К этому всему добавлялись прекрасная организация армии с арабскими наемниками и сильными крепостями, боеспособный флот и прекрасное географическое положение Сицилии.

В результате государство Рожера II вскоре стало самой могучей силой на всем Средиземноморье, объектом ненависти пизанцев, генуэзцев, венецианцев и византийцев.

Папство тоже смотрело на опасного соседа с недоверием — Рожер II мог как поддержать римского первосвященника, так и поглотить его владения. Гонорий II в 1128 году прекратил борьбу с сицилийским монархом и пожаловал ему в качестве лена герцогство Апулию. Анаклет II купил поддержку Рожера II еще большими уступками, признав его владениями Капую, Неаполь и Беневент и повысив его статус до королевского. Кроме того, короне была предоставлена полная власть над сицилийской Церковью.

В результате попытка доставить Иннокентия II в Рим могла вовлечь Лотаря в опаснейшую войну с сицилийским королем. Это был повод потребовать серьезных уступок. В 1131 году состоялась встреча в Люттихе, на которой Лотарь внешне оказал папе все почести, однако высказал пожелание о восстановлении старых прав в сфере инвеституры. До этого он не раз говорил о своем стремлении учитывать при назначении епископов пожелания курии и не всегда использовал полномочия, предоставленные ему конкордатом. Однако Лотарь достаточно болезненно воспринимал ограничение своей власти и стремился изменить сложившуюся ситуацию.

В свою очередь, Церковь не собиралась отказываться от достигнутого с большим трудом успеха. Даже если бы Иннокентий II захотел это сделать, иерархи просто не дали бы ему такой возможности. Под давлением собственных епископов и красноречия Бернарда Лотарь был вынужден в конечном итоге отступить. Он с самого начала исключал возможность конфликта и поэтому ничего не мог достичь. Король был даже вынужден смириться с нарушением своих прав при избрании церковных иерархов в Трире в 1131 и в Регенсбурге в 1132 годах.

Однако поход на Рим оказывался в интересах самого Лотаря — он должен был принести королю императорскую корону. Монарх совершенно не собирался таскать каштаны из огня в чужих интересах. В Италию отправилась небольшая армия; пока Штауфены не были разгромлены, Лотарь был вынужден держать основную часть своих сил в Германии. Даже его коронация в виде исключения прошла в Латеранском дворце, поскольку собор Святого Петра с большей частью города находился под контролем Анаклета II. Прогнать последнего и утвердить на папском престоле своего кандидата Лотарь даже не пытался. Напротив, после коронации он вновь поднял вопрос о восстановлении права инвеституры, с тем чтобы вскоре опять уступить резко возражавшему против этого Норберту. Однако императору удалось достичь скромного успеха, добившись от папы подтверждения условий конкордата и однозначного осуждения недавних нарушений монарших прав.

Более ценным оказалось другое приобретение. Курия и император были едины в стремлении не дать «наследству Матильды» попасть в руки Штауфенов. У папы, однако, не хватало сил для его захвата, а у Лотаря не имелось для этого правовых оснований. Поэтому император признал справедливость притязаний курии и принял эти земли от нее в качестве лена. С формальной точки зрения это был сомнительный процесс — Лотарь в роли ленника не приносил присягу и не обещал военную помощь, а лишь гарантировал папе выплату определенных денег. Однако этот вопрос можно было легко замять.

Император как ленник папы, Империя зависит от курии — не об этом ли мечтал Григорий VII? И действительно, вскоре после смерти Лотаря в Латеранском дворце появилась картина, на которой император коленопреклоненным принимал корону из рук Иннокентия II. Она вызвала впоследствии возмущение Барбароссы и наглядно демонстрировала, насколько близорукой была политика соблюдения внешних форм подчинения императора папству. Но, с другой стороны, у монарха имелся и реальный выигрыш в виде территорий. Смысл политики Лотаря становится очевидным, когда мы узнаем, что он вскоре позаботился о сохранении полученного лена за своим зятем, Генрихом Гордым. Положение дома Вельфов, владения которого теперь простирались от Саксонии до Центральной Италии, еще больше упрочилось.

В общем и целом Лотарь мог быть доволен результатами своего похода на Рим, особенно если сравнивать их с затраченными усилиями. Однако этого удалось достичь только потому, что в Сицилийском королевстве началась внутренняя смута. Иннокентий II настоятельно просил императора воспользоваться временной слабостью южного соседа и атаковать его, однако Лотарь категорически отказался. Он удалился за Альпы, и новое усиление Рожера II заставило Иннокентия II бежать в Пизу. Поход на Рим не принес этому папе ожидаемого преимущества, и еще до его окончания стала очевидной необходимость новой кампании, которая велась бы более внушительными силами.

Однако для такого похода нужно было подготовить почву, в том числе дипломатическим путем. Бернард выступил в роли посредника между Лотарем и его немецкими противниками. Оба брата Штауфена, положение которых было отчаянным, вынуждены были подчиниться и в 1135 году признали Лотаря императором, получив взамен полное прощение. Церковь оказывала императору и другую поддержку во внутренних и внешних делах.

Последующие годы оказались достаточно мирными и счастливыми, и вскоре, после начала смутного времени, хронисты будут вспоминать их с ностальгией. В эпоху, когда нидерландские и прирейнские области уже стали страдать от перенаселения, и поток колонистов устремился за Эльбу, было бы очень кстати, если бы внимание императора переключилось с юго-западного на северо-восточное направление. Этому способствовало и расположение его собственных владений. Лотарь, прекрасно знал ситуацию в регионе Эльбы и мог возобновить прерванную традицию Оттона Великого. Действительно, определенные шаги были сделаны: марка Бранденбург в 1134 году пожалована представителю рода Асканиев Альбрехту Балленштедтскому, Лаузиц в 1136 году объединен с маркой Мейсен под властью Конрада Веттина, Шауенбургская династия с Везера посажена в графствах Гольштейн и Штормарн. Даже находясь в Риме, Лотарь помнил об этих районах: в 1133 году он добился от папы подтверждения церковной власти архиепископа Бременского над всей Скандинавией вопреки претензиям нового шведского архиепископа Лундского. Была сделана и попытка восстановить давно канувшую в прошлое власть архиепископа Магдебургского над польской Церковью.

Такие претензии, впрочем, обречены были в ближайшем будущем разбиться о сопротивление национальных Церквей. Более многообещающей являлась миссионерская деятельность к востоку от Эльбы, и в этой сфере Лотарь также оказывал помощь местным игрокам. Он помогал епископу Отто Бамбергскому, действовавшему в Померании, и священнику Вицелину в восточной части Гольштейна. Император сожалел о том, что его обязанности не оставляют ему достаточного количества времени для поддержки этих усилий.

Однако главным достижением Лотаря на данном направлении стал рост авторитета Империи на ее северных и восточных рубежах. В начале своего правления, в 1126 году, он потерпел серьезное поражение от Богемии, однако вскоре прежние дружественные отношения с этим герцогством восстановились. Датский король, занявший престол после долгой смуты, принес присягу императору. Лотарь выступил также посредником в польско-венгерской войне; на Мерзебургском съезде 1135 года польский герцог в знак своей зависимости вручил ему меч, заплатил дань за двенадцать прошлых лет и принял в качестве лена Померанию и Рюген. Можно сказать, что на севере Империи Лотарь заложил фундамент той деятельности, которую его внук Генрих Лев развернет с большей настойчивостью и успехом.

Однако мирный период оказался коротким. Уже в Мерзебурге все враги короля Рожера II — византийский император, Венеция, беженцы из Южной Италии и, конечно, Иннокентий II и его сторонники — требовали от Лотаря совершить новый поход на Рим. Эта кампания состоялась в 1136–1137 годах. Поскольку единство Империи укрепилось, в Италию удалось направить достаточно большую армию. Церковь неустанно вела пропаганду, а Бернард смог заручиться поддержкой Милана; Генуя и Пиза согласились оказать помощь на море. Все это придавало походу большой размах и внушительный вид. Император пересек Северную Италию от подножия Альп до Равенны, сокрушая любое сопротивление и утверждая свою власть. Его армия шла на юг двумя колоннами: Лотарь во главе основной массы войск вдоль восточного берега, Генрих Гордый вместе с Иннокентием II — вдоль западного. Императорским войскам удалось с двух сторон вклиниться в Южную Италию, соединиться в районе Бари и в 1137 году стремительно захватить большую часть Апулии вплоть до Тарента.

Таким образом, сам поход прошел безупречно, но что дальше? Рожер II отнесся к наступлению своих врагов как к морскому приливу, за которым вскоре последует отлив. Правда, в обмен на уход противника он готов был согласиться прекратить поддержку Анаклета II. Однако Иннокентий II уговаривал императора отклонить это предложение. Непреодолимым препятствием для продолжения похода стало поведение немецкого войска; солдаты, опасаясь погибнуть на июльской жаре, громко требовали возвращения домой. Длительная оккупация занятой территории была, в любом случае, невозможна.

В этой ситуации Лотарь прибег к испытанному средству, пожаловав противнику Рожера II, Райнульфу Алифанскому, в качестве лена Апулию в надежде на то, что он сможет удержать ее своими силами. Однако в этом вопросе вновь столкнулись притязания папы и императора. У Лотаря не было под рукой документальных подтверждений того, что Апулия является именно императорским леном, поэтому он еще раз уступил и согласился на сомнительный компромисс: оба властителя совместно передавали эту область в лен Райнульфу.

В другой конфликтной ситуации, когда речь зашла о назначении настоятеля старого имперского аббатства Монте-Кассино, Лотарь провел всю ночь над грамотами, подтверждавшими его права, и на следующее утро настоял на своем, угрожая Иннокентию II разрывом. Складывается впечатление, что курс императорской и папской политики в это время начал расходиться. По мере роста своей власти в последние годы правления Лотарь усиливал влияние на немецкую Церковь в рамках прав, предоставленных ему конкордатом. Несмотря на всю мягкость императора, постоянные притязания курии не могли в конечном счете не разозлить его. Папа, со своей стороны, опасался, что власть вскоре окажется в руках менее сговорчивого Генриха Гордого, с которым у него уже были яростные споры. Кроме того, желания Иннокентия II вновь остались неудовлетворенными, когда Лотарь со своей армией повернул на север. Папа полностью зависел от авторитета и красноречия Бернара и был вынужден просить Рожера II выступить в роли посредника между ним и его соперником. Только смерть Анаклета II в 1138 году принесла Иннокентию II некоторое облегчение.

Лотарь не дожил до этого дня. Чувствуя приближение смерти, он торопился обратно в Германию и скончался вскоре после того, как вступил на немецкую землю. Оценить итоги его правления сложно; если главным мерилом успеха считать усиление власти, то его можно назвать если не блестящим, то достаточно благополучным. Однако все эти успехи носили предварительный характер — их еще предстояло закрепить.

Перед смертью Лотарь передал Генриху Гордому Саксонию и вручил ему символы императорской власти, продемонстрировав тем самым желание, чтобы именно зять стал его преемником. Таким образом, Генрих Гордый мог объединить под своей властью большое пространство «от моря до моря, от Дании до Сицилии». Если бы Вельфам удалось утвердиться на престоле, историки славили бы Лотаря как мудрого основателя династии. Однако этого не случилось; хитрая интрига и несчастливый случай разрушили значительную часть достигнутого Лотарем и погрузили Империю в бессилие и смуту.

Немецкая династия, всемирно-исторической задачей которой стала борьба с иерархическими притязаниями курии, вступила на престол благодаря Церкви. Это было «благодарностью» папства за слабость Лотаря. Еще в последние дни его жизни курия прилагала усилия для того, чтобы не допускать его зятя на престол. Главным орудием в этой борьбе стал самый умный и энергичный среди духовных князей тогдашней Германии — архиепископ Трирский Альберо, который взял на себя руководство процессом выборов и в огромной степени злоупотребил этими полномочиями. Осуществленное с его помощью избрание в марте 1138 года Конрада III напоминало избрание Иннокентия II. Выборы прошли стремительно, до назначенного срока, с участием лишь горстки князей, и не имели никакой правовой силы.

И все же этот «поповский король» и «особый правитель» смог быстро утвердиться на престоле. Хронисты объясняли это взаимодействием двух сил — Церкви и князей. Когда-то поддержавшие Лотаря, обе они с недовольством наблюдали за усилением его дома. Властный и энергичный преемник, Генрих Гордый, не внушал им никакого доверия. Вскоре Вельфу пришлось отказаться от надежд увенчать свою голову короной. Если бы все принадлежавшие ему права были признаны, он стал бы фактическим правителем Империи; именно поэтому столкновение между ним и Конрадом III становилось неизбежным.

После короткой паузы, целью которой было получение императорских регалий, новый король отказался подтвердить права Генриха на Саксонию. Когда тот, в свою очередь, не стал приносить присягу Конраду III, последний поставил его вне закона[6]. Саксония была пожалована сперва маркграфу Альбрехту Медведю, который имел на нее определенные права, будучи зятем последнего правителя из династии Биллунгеров. В 1139 году король пожаловал и Баварию своему родственнику, маркграфу Леопольду Австрийскому из династии Бабенбергов. Однако отдать распоряжения было легко, провести их в жизнь — значительно сложнее.

Германия раскололась на два враждебных лагеря. Губительная война между Вельфами и Штауфенами началась.

Поначалу это была борьба Церкви и поддерживавших ее князей средней руки против сильной королевской власти. Ведь в одиночку Конрад III ничего собой не представлял; как младший сын, он даже не являлся герцогом Швабии. Личных связей, на которые он мог бы опереться, у него тоже не было. Уже в период своего противостояния с Лотарем он продемонстрировал больше активность, чем ловкость. Теперь он находился в расцвете своих сил, был статным рыцарем и храбрым воином, искавшим опасности и рубившим с плеча, делил со своими солдатами все тяготы и лишения. Любезный и веселый, он любил за столом посмеяться над философствованием схоластиков.

Несмотря на по-человечески привлекательные черты, как современники, так и исследователи не нашли для его способностей к управлению государством ни единого доброго слова. Он был легок на подъем и готов к риску — об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что он дважды в исключительно трудной ситуации согласился принять корону. Однако он не был способен к трезвому размышлению, осмотрительности и упорной целеустремленности. Конрад III являлся человеком религиозным, проникнутым осознанием своей греховности, как показывает его переписка с духовными лицами, возбудимым и легковерным, бессильным перед красноречием Бернарда Клервоского. Его можно было легко впутать в необдуманные предприятия, столь же легко он подпадал под влияние других людей, колебался и отменял собственные решения. Даже ближайшие родственники жаловались на его ненадежность.

Итогом стало правление без руля и ветрил. Каждый успех губился на корню из-за противоречий между желаниями и возможностями. В конце своего пути Конрад III оказался примерно в той же точке, в которой его начал. Все это время Империю преследовали невзгоды, авторитет королевской власти упал очень низко. Изменение же настроений в немецком обществе, которое стало главным результатом его правления, вообще не было заслугой Конрада III.

Неизвестно, смог бы новый король вообще утвердиться на троне, если бы Генрих Гордый не умер внезапно в 1139 году, в самом начале войны. О силе противников Конрада III говорит тот факт, что даже после смерти своего правителя саксонцы смогли посадить на престол его десятилетнего сына, Генриха Льва. В Баварии шла ожесточенная борьба между ставленником короля и братом Генриха[7], Велфом VI. После смерти Леопольда Австрийского его брат Генрих в 1142 году женился на Гертруде, вдове Генриха Гордого, и благодаря этому смог утвердиться на баварском престоле. Однако мир был недолгим: Гертруда умерла уже в следующем году, и Генрих Лев вновь предъявил претензии на Баварию, от которых Велф VI никогда не отказывался. Война продолжилась.

Усобицы начались по всей Империи, ни о какой безопасности вскоре не было и речи. Это сказалось и на внешней политике, на севере и востоке приобретенное Лотарем влияние оказалось утрачено, на западе Франция после женитьбы Людовика VII на Элеоноре Аквитанской в 1137 году выдвинула свою границу к Пиренеям. В Италии Конраду III после смерти Генриха Гордого удалось добиться присяги от аристократии земель, входивших в состав «наследства Матильды». Местные вассалы видели для себя выгоду в том, чтобы подчиняться королю напрямую.

Поскольку этими землями владели уже три германских монарха подряд, они постепенно становились неотъемлемой частью Империи. Однако в Средние века права нужно было непрерывно защищать. В отсутствие монарха «наследство Матильды» постепенно распадалось, а соседи отщипывали от него куски.

Первые полтора десятилетия после смерти Лотаря стали временем быстрого расцвета городов Северной и Центральной Италии. Они активно избавлялись от остатков зависимости от Империи. Это сходило горожанам с рук, и они быстро привыкли к свободе, которую ограничивала только свобода соседей. На юге Рожер II после смерти Райнульфа больше не имел соперников и смог значительно укрепить свои позиции.

Иннокентий II считал церковное единство восстановленным и попытался расширить свою светскую власть в Италии. Однако его оценка ситуации оказалась самообманом, и он потерпел такое же поражение, как Лев IX и Гонорий II. Разбитый и взятый в плен сицилийцами, он в 1139 году в договоре в Миньяно был вынужден подтвердить все привилегии, дарованные антипапой Рожеру II. Правда, чтобы не упоминать покойного Анаклета II, папа назвал источником этих привилегий своего предшественника.

Полное невнимание к правам Империи в Италии могло бы привести к конфликту между Иннокентием II и немецким королем, однако соглашение папы с Рожером II было вынужденным. Сицилийский король тем временем превратил свое государство в прекрасно сложенный, повиновавшийся каждому мановению его руки организм. Он не терпел ни малейшей самостоятельности ни духовенства, ни чиновничества. Спокойный за свои северные границы, он был постоянной угрозой для папской власти.

Ситуация в Риме вскоре сделала вмешательство Конрада в высшей степени желательным. В последние дни правления Иннокентия II, скончавшегося в 1143 году, в городе поднялось движение за самоуправление, перекинувшееся сюда из ломбардских городов. Оно переплеталось с противоречиями в рядах знати и никогда не угасавшими воспоминаниями о былом величии, вспыхнувшими теперь с новой силой. В роли выразителя народных чаяний выступил сенат во главе с представителем семейства Пьерлеони. Он потребовал от папы отказаться от светской власти над Римом — то же требование, которое ломбардские города предъявили своим епископам.

Возникла смута, в ходе которой один из преемников Иннокентия II был убит брошенным в него камнем[8]. В 1145 году на папский престол вступил Евгений III, носивший под облачением первосвященника рясу цистерцианского монаха. Он был верным учеником Бернарда, влияние которого в результате выросло еще сильнее. Не сумев добиться примирения сторон, Евгений III в марте 1146 года уехал из Рима, надеясь, что Конрад вернет ему власть над городом. Однако эти расчеты оказались нарушены дальнейшим ходом событий.

Неправильно считать, что эта локальная смута являлась признаком общей слабости папства. Никогда влияние римских первосвященников к северу от Альп не было еще столь сильным и всепроницающим. Именно тогда притязания папства оказались четко сформулированы. То, что когда-то появилось у Псевдо-Исидора в качестве требования, теперь стало частью Декрета Грациана, основы большого католического кодекса. Эти притязания поддерживались мощным течением внутри Церкви, которое практически безраздельно властвовало над умами. Даже в тех кругах, где с горечью наблюдали за усилением папства за счет императорской власти, этот процесс считали волей Провидения.

Сводный брат Конрада, епископ Оттон Фрейзингский, наиболее ярко отразил эту точку зрения в своей хронике. Колосс Навуходоносора, который Даниил считает наследником четырех мировых империй, стоит на ногах из железа и глины. Это — воплощение последней, Священной Римской империи. Камень, который брошен не смертной рукой, разрушает колосса и становится большой горой, заполняющей весь мир; это — римская Церковь. Превратившись в серьезную силу благодаря попустительству императоров, она при Григории VII начала с ними борьбу и выиграла ее, заключив Вормсский конкордат. С тех пор она распространила свое влияние на весь мир. Сможет ли она в конце концов привести людей в Царствие Божие? Настало ли это время, осталось ли одно последнее усилие для того, чтобы обратить неверующих? Оттон Фрейзингский открыто говорил то, что было на уме у многих.

Только это состояние массового религиозного экстаза объясняет фантастический успех идеи нового Крестового похода. Известие о взятии Эдессы в 1144 году дало необходимый импульс; целью же было утвердить христианский крест над всем обитаемым миром. Движение росло со скоростью лавины. Когда Евгений III по примеру Урбана обратился с призывом к французам — нации первого Крестового похода, — он и не подозревал, какого эффекта добьется. Примечательно, что молодой Людовик VII, несмотря на свои конфликты с клиром, объявил о готовности присоединиться к походу и призвал других последовать его примеру. Еще большее значение имела позиция Бернарда Клервоского, который по поручению папы взял агитацию на себя и благодаря своему авторитету и ораторскому искусству добился блестящих успехов. На пасху 1146 года на собрании двора в Везеле ему пришлось разрезать свое облачение, потому что всем желающим нашить на свою одежду кресты не хватило ткани.

Единая цель воодушевляла всех. Как писал Отто Фрейзингский, «внезапно на всем Западе воцарился такой покой, что преступлением считалось не только начать войну, но даже открыто носить оружие». Поток крестоносцев пересек границы Империи. Здесь их рвение обратилось сперва против местных неверных; множество евреев было убито, пока Бернард лично не приказал остановить кровопролитие.

Король колебался; все доводы разума были против участия в походе. В Германии у него имелись неурегулированные противоречия, в Италии нужно было заняться бедственным положением папы, императорской коронацией, правами Империи и сдерживанием Рожера. В результате Конрад ответил отказом. Но что значили в те дни доводы разума? Вскоре после празднования Рождества в Шпейере король со слезами на глазах уступил красноречию Бернарда, вещавшего об ужасах Страшного суда.

Согласие Конрада Бернард провозгласил чудом из чудес. Напрасно сам папа, исходя из собственных интересов, пытался освободить короля от только что данного обеда. Крестоносное движение в Германии было уже не остановить. В Империи воцарился мир, Генрих Лев согласился временно отказаться от претензий на Баварию, а десятилетний Генрих, сын Конрада, был торжественно избран римским королем, чтобы под покровительством архиепископа Генриха Майнцского замещать отца во время его отсутствия. Это был важный шаг, который устанавливал преемственность внутри династии; с тех пор Крестовые походы еще не раз использовались для беспрепятственной передачи власти.

События Второго крестового похода нет смысла описывать на страницах этой книги во всех подробностях. Со всех точек зрения примечательно, что с Конрадом в путь отправились только жители Южной Германии. Саксонские правители по собственной инициативе, хотя и с санкции Церкви, предприняли в 1147 году Крестовый поход против вендов. В результате они не добились ничего, кроме разрушения всех результатов мирной миссионерской работы; вскоре вместо запланированного искоренения язычников им пришлось довольствоваться формальным крещением вендов и выплатой дани. Фламандцы и лотарингцы отправились в путь по морю вместе с англичанами и норманнами. По пути они в том же 1147 году помогли королю Португалии отбить у мусульман Лиссабон — единственный крупный успех Второго Крестового похода. Часть лотарингцев отправилась на Восток в составе французского войска, которое последовало за армией Конрада III через Венгрию в Византийскую империю.

В Византии германскому королю пришлось как нельзя кстати родство с рыцарственным и предприимчивым императором Мануилом. Их связывали как личная дружба, так и общая вражда с Рожером Сицилийским. Мануил руководствовался не только дружескими соображениями, но и личными интересами. Благодаря обширным ресурсам византийцев и их технике, все еще намного превосходившей западную, десятки тысяч крестоносцев были стремительно переправлены в Никею. Двигаться дальше Мануил посоветовал более длинным, но и более безопасным маршрутом вдоль побережья.

Однако крестоносцы решили идти напрямик — хорошо организованная армия с достаточным количеством провианта могла преодолеть путь до Икониума за три недели. В связи с этим Конрад постарался отделаться от примкнувшей к воинам беспорядочной толпы, отправив ее вдоль побережья; но лишь немногие двинулись этим путем, большинство из страха остаться без защиты пошло вместе с рыцарями. Нужно было обладать очень сильной верой в помощь Господа, чтобы пуститься в путь, не зная дороги и не имея достаточного запаса еды.

Спустя десять дней движения по пустынной и вдобавок опустошенной неприятелем местности продовольствие у крестоносцев начало подходить к концу. Греческие проводники, не стерпев плохого обращения, покинули армию. Со всех сторон ее атаковали конные отряды мусульман. Чтобы спастись, нужно было немедленно повернуть назад, тем более что жуткое солнечное затмение намекало на гнев Господа.

Из-за голода, болезней и атак противника отход превратился в чудовищную катастрофу. Конрад, деливший все лишения и невзгоды со своими воинами, вернулся в Никею лишь с жалкими остатками армии. Здесь он встретил французских крестоносцев и пустился с ними в путь вдоль побережья, однако из Эфеса его, совершенно истощенного, пришлось в январе 1148 года доставить в Константинополь. Незадолго до этого отряд Отто Фрейзингского, шедший вверх по реке Меандр, был атакован неверными у Лаодикеи и полностью разгромлен. Там же понесли большие потери французы. Только благодаря тому, что Людовик вместе с рыцарями поднялся на греческие корабли и бросил беззащитных простолюдинов на берегу, ему удалось добраться до Святой земли.

Туда же на кораблях Мануила прибыл Конрад III. Несмотря на все потери и невзгоды, крестоносцы еще представляли собой внушительную армию. Однако воодушевление осталось в прошлом, не было и четкой цели после того, как Нур ад-Дин в конце 1146 года сровнял с землей Эдессу. Непосредственной угрозы другим крестоносным государствам пока не существовало; более того, возникло ощущение, что их жителям пришельцы из Европы были в тягость. Во многом из-за бездействия местных христианских правителей провалились операции против Дамаска и Аскалона, предпринятые в основном для того, чтобы сделать хоть что-нибудь. После этого участники похода решили вернуться в Европу. После гибели множества людей великое предприятие закончилось в атмосфере взаимного недовольства и яростных обвинений.

Один из исследователей метко сравнил катастрофу Второго крестового похода с гибелью Наполеоновской армии в России. В 1812 году держава Бонапарта, ресурсы которой были напряжены до предела, получила решающий удар, уничтоживший ее могущество и вызвавший к жизни эпоху национальных движений. Точно так же в Малой Азии и Сирии в середине XII века оказалась похоронена страстная мечта о наступлении Царства Божьего под владычеством папы. Критика в адрес курии звучала все чаще, религиозный элемент на полвека уступил превосходство светскому.

Бернард мгновенно понял все последствия поражения. Он не отчаялся в своей цели; в конце концов, и Моисей не смог лично выполнить обещание отвести свой народ в Землю Обетованную. Однако в трактате «О созерцании», обращенном к папе, Бернард потребовал основательного очищения Церкви. При этом он, разумеется, остался в рамках строго иерархического мышления: внутренне исцелившись, папство должно было еще больше возвыситься над светской властью. Но к тому моменту зазвучали уже другие голоса, резко критиковавшие стремление Церкви поставить себя выше государства и требовавшие бороться против схоластики и алчности, царивших в Риме. Из уст в уста передавалась злая сатира «Евангелие от марки серебра», в которой папа в Риме выговаривает бедному просителю: «Будь проклят со своей бедностью! Истинно, истинно говорю я тебе, не войдешь ты в Царствие Небесное, пока не отдашь свою последнюю монету». В воздухе витало требование вернуть духовенство к апостольской бедности, и выразителем его стал Арнольд Брешианский[9].

Так обстояли дела, когда Конрад после долгого пребывания в Константинополе вернулся в мае 1149 года в Италию. Жители Рима надеялись, что он выступит против папы на их стороне. Сенат направил ему проникновенное письмо, отражавшее идеи Арнольда. В нем говорилось, что необходимо положить конец установившемуся в годы правления Григория VII положению, когда у священников была в одной руке чаша для причастия, а в другой меч. Римский народ предложил Конраду императорскую корону, которая принадлежала бы ему без всякого посредничества со стороны духовенства, как в дни Константина и Юстиниана.

Предложение выглядело, несомненно, заманчивым, но его авторы полностью игнорировали реальное соотношение сил. Поэтому не стоит осуждать Конрада за то, что тот даже не рассматривал его всерьез. Однако и папе он не собирался помогать; несмотря на предпринятую попытку добиться компромисса между противниками, ситуация в Риме оставалась невыносимой для первосвященника.

Большая политика, однако, определялась в те годы не конфликтом в Риме, а противостоянием между Сицилией и Византией. Рожер был единственным из европейских правителей, в период религиозного экстаза ни на минуту не терявшим из виду государственных интересов. Проблемы Мануила он использовал для нападения на Византию. Не успел завершиться крестовый поход, как обе стороны уже искали себе союзников.

Интересы Конрада тесно переплетались в этом вопросе с интересами византийского императора — не считая того, что король чувствовал себя в долгу за оказанные ему дружеские услуги. Однако он поступил крайне неосмотрительно, согласившись ввязаться в войну против Сицилийского королевства сразу же после провалившегося крестового похода, когда авторитет германского короля упал практически до нуля, а серьезных ресурсов в его распоряжении попросту не было. До реальных боевых столкновений, однако, дело не дошло. Рожер помогал крестоносцам вернуться в Западную Европу и заключил при этом союзы с французским королем и герцогом Велфом, начавшим подготовку нового восстания на юге Германии. Этим Рожер вынудил Конрада как можно скорее вернуться в Империю.

Внешняя политика Конрада III в последние годы его правления находилась под сильным влиянием одаренного, но боязливого, тщеславного и бесхарактерного аббата Вибальда из Стабло. Долгая болезнь сломила силу короля, и это усугублялось отсутствием денег, что в совокупности делало его совершенно бессильным. Поездка в Рим, которую он долго планировал и переносил на все более поздний срок, так и не состоялась.

В Империи удалось нанести поражение беспокойному Велфу и в 1150 году заключить с ним почетный мир при посредничестве молодого Фридриха, герцога Швабии. Однако вскоре разразился новый конфликт с Генрихом Львом, опять заявившим о своих претензиях на Баварию. Одолеть герцога не получилось; север Германии стал все дальше уходить из-под влияния центральной власти и развиваться своим путем. Успехи саксонской политики, впрочем, являлись самым светлым пятном в германской истории той эпохи. После того как плоды мирной миссионерской работы на языческих землях были уничтожены глупым крестовым походом, на северо-восточном пограничье взялись за дело меч и плуг.

Граф Адольф II Шауенбургский стал первым князем, позвавшим в 1143 году колонистов из Западной Германии, долин Эльбы и Везера, на опустошенные равнины Восточного Гольштейна. Частично соперничая с ним, Генрих Лев вскоре начал выстраивать к востоку от Эльбы свое государство на славянских землях, совершенно независимое от центральной имперской власти. Интересы светского князя играли здесь главную роль. Архиепископ Бременский оказался грубо отодвинут в сторону, главы новых епископств считались, как и на Сицилии, всего лишь чиновниками. В последние годы правления Конрада III маркграф Альбрехт Медведь возместил себе потерянный титул саксонского герцога, став в 1150 году наследником своего друга — славянского князя-христианина Прибыслава. Так появилась марка Бранденбург, которой было суждено сыграть столь значительную роль в немецкой истории.

Король никак не участвовал в происходящем. Энергичная светская политика Генриха Льва, в каком-то смысле враждебная Церкви, не нашла подражателей на юге Германии. Конечно, и здесь вмешательство клира в королевские дела воспринималось весьма остро, особенно в то время, когда Евгений III фактически правил вместо своего ушедшего в Крестовый поход монарха. Одним из наиболее ярких примеров произвола курии было отстранение архиепископов Кельнского и Майнцского после того, как они, сославшись на неотложные дела, не приехали по зову папы на собор в Реймсе. Серьезных последствий в этом и других аналогичных случаях удалось избежать благодаря раскаянию «провинившихся» и примирению сторон. Однако у участников таких историй оставался неприятный осадок, и это постепенно готовило почву для союза короны и епископата.

Даже Конрад III, в церковных вопросах демонстрировавший еще более жалкую уступчивость, чем его предшественник, под влиянием увиденного в Византии стал в некоторых вопросах противиться власти курии. Но стряхнуть прошлое он уже не смог; больной и слабый, король был сломлен смертью в 1150 году собственного сына и наследника Генриха. В результате единственный успех его правления — обеспечение престолонаследия в рамках династии — пошел прахом.

Конрад носил имя одного из своих предков, первого императора из Салической династии. Однако его судьба напоминала скорее отчаянную и безуспешную борьбу, которую вел другой тезка — любезный и рыцарственный Конрад I. Единственное свое великое дело он совершил на смертном одре, где ему хватило мудрости и сил сделать наследником не семилетнего сына, а зрелого и опытного племянника — Фридриха Швабского, — отправив ему регалии императорской власти. Только так можно было спасти престол для Штауфенов. Требовалась твердая рука для того, чтобы прекратить распрю внутри Империи и ограничить претензии папства на светскую власть. И никто не мог справиться с этим лучше, чем Фридрих Барбаросса.

В памяти немецкого народа Фридрих Барбаросса занимает место сразу же после Карла Великого. Произошло это не ввиду успехов проводившейся им политики, а благодаря его сильной, героической личности. Фридрих являлся воплощением германского рыцарства в пору его расцвета, высших светских идеалов того времени. Уверенный в себе и энергичный, он рано возмужал и был готов принять власть. Даже внешне Фридрих выглядел как образцовый рыцарь своей эпохи: среднего роста, хорошо сложенный, со светло-рыжими волосами и бородой, с веселой улыбкой. Поскольку его не готовили к трону, он не получил хорошего образования и при общении с иностранцами нуждался в переводчике. Однако он искренне интересовался поэзией, историей и архитектурой и покровительствовал им.

Благодаря прекрасной памяти и врожденному красноречию Фридрих легко покорял сердца. Он был учтив и обходителен и никогда не терял контроля над своими эмоциями. Только на войне — «веселой охоте» — он порой давал волю страстям, с дикой радостью бросаясь в схватку. Войну против итальянцев он называл детской игрой, а не мужской работой; не гнушался Фридрих и весьма жестоких приемов, например, при осады Кремоны привязав пленников к осадным орудиям для защиты последних. Впрочем, с точки зрения современников в этом не было ничего ужасного и необычного. Им скорее бросались в глаза бесстрашие и неутомимость Фридриха, который сам руководил тушением пожаров или на марше обедал прямо в седле. Он был не только храбрым бойцом, но и прекрасным военным организатором, храбрым и осторожным полководцем.

В центре его мировоззрения находилась идея справедливости, обеспечивавшей мощь его трону и любовь к нему простого народа. Выступая в роли судьи, он не принимал во внимание ни личные, ни родственные связи. Даже традиционное помилование преступников в день коронации казалось ему отступлением от канонов справедливости. Всех своих больших успехов он добился, твердо опираясь на правовой фундамент. Правила, по которым он судил других, Фридрих применял и к себе самому. Старые имперские грамоты он извлекал из забвения и проводил их положения в жизнь, невзирая ни на какое сопротивление. Один из приближенных говорил, что он никогда так и не научился возлюбить своих врагов.

В европейской политике эта опора на право также придавала действиям Барбароссы необходимую энергию. Он никогда не терял из виду цель, невзирая на поражения и неожиданные повороты. За годы своего долгого правления Фридрих смог поднять собственный авторитет на огромную высоту.

4 марта 1152 года он был единогласно избран на престол Империи. Объясняется это тем, что его отец был Штауфеном, а мать — сестрой Генриха Гордого из династии Вельфов. Кроме того, он не одобрял политику своего предшественника. Благодаря всему этому ему удалось связать между собой разные группировки в Империи; только его кандидатура давала шанс добиться приемлемого для всех компромисса. Именно на достижение последнего была направлена его деятельность в первые годы правления.

Фридрих согласился с претензиями своего родственника, Генриха Льва, на неограниченную власть над остэльбскими землями, назначение епископов в тех краях и даже признал в 1154 году его права на герцогство Баварию. Это, естественно, сильно задевало интересы Генриха из Бабенбергской династии; Фридрих начал с ним переговоры, которые завершились в 1156 году заключением приемлемого для обеих сторон компромисса.

Полностью отделенная от Австрии и уменьшившаяся в своих размерах, Бавария окончательно стала чисто немецким княжеством.

Позиция Вельфов оказалась, таким образом, весьма сильной. Это не привело к новым конфликтам только потому, что император и герцог вскоре сосредоточили свои усилия на совершенно разных направлениях — первый на юго-западном, второй на северо-восточном. Они могли даже по-родственному поддерживать друг друга: Генрих принимал участие в походах на Рим, а Фридрих оказывал при необходимости давление на светскую и духовную элиту Саксонии, в том числе на Альбрехта Медведя, стремившегося обеспечить себе полную независимость в Бранденбурге.

В Баварии с претендентами на герцогский престол предстояло найти компромисс. С Велфом VI в 1152 году получилось договориться, признав его права на Тоскану, Спо-лето и «наследство Матильды». С Генрихом Бабенбергом потребовалось больше времени; как австрийскому герцогу ему были предоставлены весьма обширные привилегии, заложившие основу самостоятельности Австрии.

Королю пришлось пойти на уступки всем сторонам, чтобы восстановить в Империи внутренний мир. Первые годы правления Фридриха оказались достаточно трудными. Иного сложно было бы ожидать — невозможно в одно мгновение превратить слабость в силу. Задача заключалась в том, чтобы постепенно утвердить свою власть, идя на компромиссы с могущественными князьями — к примеру, отказавшись по их желанию от походов в Венгрию и Бургундию. Постепенно достигнутое единство и твердая рука начали сказываться на авторитете Империи; она вновь смогла утвердиться на севере и востоке. После стремительной кампании 1157 года поляки были вынуждены подчиниться королю; Померания получила независимость от них, Силезия передана под власть дружественного князя. В 1158 году богемский правитель получил королевскую корону и стал верным сторонником Фридриха. Даже венгры оказали Барбароссе помощь в его втором походе на Рим.

Внутри Империи власть Фридриха I также не была номинальной, как ее представляют некоторые историки. У короны имелась еще масса прав, которые при умелом использовании могли обеспечить монарху доминирующее положение среди князей, а не просто место «первого среди равных». Фридрих был как раз тем человеком, который сумел это сделать. Сразу же после вступления на престол он принялся консолидировать и расширять императорский домен. Ядром последнего являлись швабские владения Штауфенов; вскоре к северо-востоку от них образовалась практически непрерывная цепь королевских земель от Нюрнберга и Эгера до Фогтланда. Западнее Фридрих создал новую опору своей власти между имперскими землями на среднем Рейне и насыщенной рыцарскими замками долиной верхнего Рейна, передав в 1156 году Пфальц своему сводному брату Конраду. Разведясь с первой женой — этот брак остался бездетным, — Фридрих в том же году женился на Беатрисе, наследнице графства Бургундия. В качестве приданого она принесла ему очень важные владения, опираясь на которые монарх смог восстановить в этом районе старые имперские права, пребывавшие в забвении на протяжении целого века.

Можно сказать, что Фридрих вторично присоединил Бургундию к Империи. Отсюда перед королем открывался новый путь через Альпы в Верхнюю Италию. Кроме того, численность находившейся в его распоряжении армии значительно увеличилась за счет тысяч бургундских вассалов супруги.

Однако не только домен являлся в те времена основой королевской власти в Империи. Права, простиравшиеся на всю территорию последней, еще не стали пустым звуком; все зависело от личности, в руках которой они находились. Фридрих защищал эти права умело и энергично, освободив, в частности, в 1155 году плававших по Рейну торговцев от незаконных пошлин. Благодаря строгости и справедливости Барбароссы королевский суд вновь стал уважаемой силой в Империи. Даже самые могущественные князья почувствовали, что отказ воевать под знаменами короля или нарушение внутреннего мира будут сурово караться.

Представляется, что уже вскоре после избрания на престол Фридрих издал закон о внутреннем мире. В нем заключался ряд норм, которые приобрели реальную силу благодаря мирным соглашениям в отдельных частях Империи, однако стали основой нового имперского законодательства. Эффект от этого закона был усилен соглашением с Вельфами и вскоре стал ощущаться. Уже в 1157 году один из хронистов отметил, что нынешнее время представляет собой «полноту мира».

Важнейшим для усиления немецкой королевской власти стало восстановление фундамента, заложенного при Оттоне Великом и с тех пор уже наполовину разрушенного. Речь шла о тесном союзе между короной и немецким епископатом. Представления самого Фридриха соответствовали в этом отношении духу времени. Хронист более поздней эпохи вложил в уста Барбароссы следующие слова: он не будет отменять уступки, на которые шли его предшественники в вопросе назначения епископов, однако все оставшиеся права станет упорно защищать. Как часто случалось в то время, эти права нигде не были толком зафиксированы; речь шла скорее о традиции, в нескольких важных пунктах отмененной пунктами Вормсского конкордата. Как и любая традиция, она склонялась под напором власти и личности. Если в последние десятилетия уступать приходилось королям, то теперь Фридрих повернул эту тенденцию вспять.

Барбаросса использовал оставшиеся у короны права, чтобы оказывать решающее влияние на назначение епископов. Два последних правителя добровольно ограничивали свои полномочия, однако Фридрих умел настаивать на своем уже в момент выдвижения кандидата на вакантную кафедру. Если избирались сразу два претендента, король вмешивался жестко и порой с нарушением конкордата, обеспечивая успех своему кандидату. Так, уже в 1153 году он одержал первую впечатляющую победу над курией, назначив Вихманна архиепископом Магдебургским. Вскоре Фридрих сделал еще один шаг вперед: князья согласились с тем, что при наличии двух претендентов король имеет право назначать по своей воле третьего (так называемое «право деволюции»).

Барбаросса энергично сопротивлялся стремлению курии утвердить свое влияние за счет королевских прав. Он гарантировал светским выборщикам право голоса при избрании духовных князей и затруднил любые апелляции к Риму. Фридрих строго придерживался принципа, что королевская инвеститура является абсолютной необходимостью для того, чтобы избранный епископ вступил в свои права. Инвеститура должна была предшествовать рукоположению. Попытки нарушения прав короны, которые имели место в Зальцбургском архиепископстве с молчаливого согласия предыдущих монархов, Фридрих жестко пресекал.

Барбаросса рассматривал епископов в первую очередь как имперских чиновников. Он регулярно пополнял свою казну за счет доходов, поступавших от «осиротевших» духовных владений, и присваивал движимое имущество скончавшихся иерархов. Поначалу это не встречало никакого сопротивления; более того, имперский клир достаточно быстро поменялся в нужную монарху сторону. Смерть Бернарда Клервоского в 1153 году означала конец названной его именем эпохи. На немецких кафедрах пиетистов сменили управленцы со светским, практическим умом, хорошие политики и дипломаты. Они поддерживали тесные связи с королевской канцелярией, а некоторые зарекомендовали себя как талантливые военачальники. Религиозность и преданность церковным идеалам уже не являлись ключевыми качествами, необходимыми для избрания. Такие люди, как проповедник Герхох Рейхерсбергский[10], оказывались все более изолированными в немецком клире. Однако и боязливые, колеблющиеся натуры вроде Вибальда из Стабло, скончавшегося в 1158 году, вскоре отошли на второй план.

Епископы чувствовали угрозу для себя в большей степени со стороны абсолютистских устремлений курии, чем королевской власти. Поэтому они приняли сторону молодого правителя — гордая вереница умных, жизнерадостных, образованных, энергичных людей. Некоторые из старых прелатов, наблюдавших с тяжелым сердцем нескончаемые конфликты последних десятилетий, также приветствовали наступление новой эпохи. Оттон Фрейзингский, еще недавно изливавший свой пессимизм на страницы написанной им всемирной истории, стал в 1157–1158 годах автором «Деяний Фридриха», в которых славил монарха, принесшего новый рассвет после темной, дождливой ночи.

Мог ли этот мир с курией продлиться долго? Некоторое время он обеспечивался общностью интересов сторон в Италии. Евгений III по-прежнему нуждался в немецкой помощи против мятежных жителей Рима и враждебных норманнов. Фридрих был готов ее оказать — ведь он хотел получить императорскую корону. Он даже и не думал о том, чтобы принять ее из рук римских мятежников, сделавших ему соответствующее предложение. Барбаросса придерживался святости исторических прав и хотел быть коронованным лично папой. В конце концов, курия и король были одинаково заинтересованы в том, чтобы не допустить утверждения в Италии честолюбивого византийского императора Мануила. Этот союз нашел свое отражение в Констанцском договоре 1153 года. В нем Фридрих обещал предпринять в ближайшем будущем военный поход в интересах Папы, в то время как последний гарантировал королю императорскую корону и духовную помощь против всех противников в Империи. Евгений III не дожил до выполнения этих обязательств, скончавшись в том же 1153 году, но его преемники придерживались достигнутого соглашения.

Первый поход Фридриха на Рим в 11541155 годах не принес блестящего результата; учитывая, что ситуация в Империи еще не была стабильной, в нем приняло участие лишь 1800 рыцарей. В любом случае, уже само появление короля южнее Альп демонстрировало его гордую уверенность в себе. В Ломбардии уже чувствовалось приближение грядущей большой драмы: ленный закон, направленный против городов; трения с упрямым Миланом, которые привели к осаде и разрушению Тортоны; наконец, дружественная встреча со знатоками возрождавшегося к жизни римского права в Болонье. Пока еще у Фридриха не было достаточных ресурсов для того, чтобы провести в жизнь самостоятельную программу; имелись основания сомневаться в том, что ему удастся вообще вступить в Рим для коронации. Однако незадолго до этого ситуация в «вечном городе» изменилась в пользу курии.

Во главе Церкви оказался в этот период энергичный политик — Адриан IV, занимавший папский престол с 1154 по 1159 год. Он прошел большой путь от глубокой нищеты до кардинальской мантии, занимался в свое время организацией норвежской Церкви и хорошо чувствовал требования времени. Наблюдая за подъемом светской власти, он был убежден в необходимости возвращения на григорианскую стезю и склонен к жестким мерам и резким словам, часто встречавшим сопротивление в коллегии кардиналов. Его главным советником был кардинал Роланд из Сиены, человек выдающихся талантов и образования, на протяжении некоторого времени являвшийся преподавателем церковного права в Болонье. Теперь он, находясь на должности папского канцлера, занимался всеми повседневными делами; пламенный и резкий, стремительный в своих решениях, Роланд являлся предводителем партии кардиналов, настаивавших на более активной политике.

Этой партии удалось вскоре добиться своего первого основательного успеха. К городской общине Рима было впервые применено отлучение от Церкви. Поскольку город зависел от потоков паломников, ему пришлось уступать папе и выслать из Рима его главного противника — Арнольда Брешианского. Полное согласия между курией и горожанами оказалось, однако, недостижимо, а опасность с юга все время увеличивалась. После смерти в 1154 году Рожера II его сын Вильгельм I, которому было отказано в королевском титуле, начал войну против Папского государства. Вмешательство Фридриха оставалось настоятельно необходимым.

Вступив в Среднюю Италию, Барбаросса продемонстрировал папе искреннее желание осуществить Констанцский договор, захватив в плен бежавшего к тосканской границе Арнольда и передав его папскому префекту в Риме. Приговоренный к повешению, мужественный противник папской власти принял мученическую смерть, тем самым обеспечив бессмертие своим идеям.

Сделала ли эта услуга отношения между Фридрихом и папой более сердечными? Сложно не заметить атмосферу глубокого недоверия, в которой проходила их первая встреча в Сутри. Король еще после своего избрания ограничился тем, что просто уведомил об этом первосвященника. Теперь Барбаросса поначалу отказался играть при папе роль конюшего и держать поводья его лошади, согласившись на это после того, как старшие по возрасту имперские князья засвидетельствовали существование такого обычая с давних времен. Тем не менее, в 1155 году императорская коронация была успешно проведена.

Большую часть Рима, однако, продолжали контролировать горожане, настроенные весьма враждебно по отношению к Фридриху. И вдруг случилось неожиданное: несмотря на благоприятную ситуацию — начавшуюся на Сицилии смуту — Барбаросса даже не попытался провести в жизнь Констанцский договор. Вопреки своему собственному желанию, он, вынужденный уступить немецким князьям и измученный летней жарой вернулся в Германию. Проходя через дефиле у Вероны, он смог выпутаться из опасной ситуации только благодаря храбрости пфальцграфа Отто Виттельсбаха.

Общий итог кампании был для Фридриха удовлетворительным в политическом плане: он приобрел императорскую корону, а также подробно изучил ситуацию в Северной и Центральной Италии, затратив на это весьма скромные ресурсы. Однако при этом пострадал его авторитет и, самое важное, связи с курией. Можно ли упрекать папу в том, что, глубоко разочарованный, он со своей стороны все дальше отходил от Констанцского договора? Сначала курия попыталась использовать момент слабости Сицилийского королевства, чтобы завоевать его совместно с византийцами. Но когда Вильгельм I выздоровел и укрепил свою власть, Адриан, опираясь на меньшинство кардиналов, подписал в 1156 году Беневентский договор и тем самым кардинально изменил свой внешнеполитический курс. Он признал владения и королевский статус Вильгельма, а также предоставил ему свободу рук в отношении сицилийского клира, в том числе главенствующую роль в назначении епископов.

Этот фактически односторонний договор, заключенный без учета притязаний Империи на власть в Южной Италии, находился в вопиющем противоречии с Констанцским договором, даже если и не отменял его формально. В любом случае, жаловаться на нарушение соглашения было бесполезно. Надежды Адриана на то, что новый немецкий король, как и его предшественники, станет послушным инструментом курии, не оправдались; папа нуждался скорее в союзниках против него. Смена курса была в этом смысле понятной и с точки зрения целей папства даже неизбежной. Однако она означала — и в этом не могло быть сомнений — полный разрыв с императорским двором. Именно так произошедшее рассматривал и Фридрих.

Вскоре напряженность усилилась. Еще существовала возможность того, что сильная проимперская партия среди кардиналов сможет взять верх при нынешнем или следующем папе. В любом другом случае Фридрих решил бороться. И именно в этот момент он нашел помощника, у которого было достаточно воли и сил для того, чтобы ответить на враждебность папы мощным ударом.

Рейнальд Дассельский был вторым сыном одного из немецких графов и поэтому с детства готовился к духовной карьере. Теологическое и философское образование он получил в Хильдесхайме и Париже, затем являлся настоятелем нескольких монастырей. В 1156 году Фридрих назначил его на ответственный пост имперского канцлера. По мере нарастания противоречий с курией Рейнальд выдвинулся на первый план, став одной из самых блестящих фигур во всей германской истории. Светловолосый северянин, веселый и открытый для радостей этого мира, обходительный и одновременно резкий, хваткий и щедрый, любитель книг и архитектуры, с одинаковым удовольствием читавший античных классиков и современных ему поэтов.

Свои немалые таланты и неистовую энергию Рейнальд полностью поставил на службу делу императора. Будучи умным и красноречивым дипломатом, он выполнял сложнейшие миссии и решал важные административные задачи. Духовный сан не помешал ему проявить себя и в качестве полководца. Рейнальд не знал страха и сомнений, а опасность только усиливала его храбрость. Однажды с десятью рыцарями он атаковал и взял в плен отряд из трех сотен равеннских солдат. В решающий момент сражения он всегда сам бросался в бой. Поражения были неспособны сломить его. Как писал один из современных хронистов, «изо дня в день он рос над собой», пока его взлет не прервала смерть.

Все это может легко заставить нас положительно оценивать фигуру Рейнальда. И все же нельзя сказать, что его влияние на Фридриха оказалось в конечном счете благоприятным. Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, насколько сильным было это влияние, насколько далеко вышел Рейнальд за рамки своих функций как исполнителя и стал реальным руководителем императорской политики. Фридрих позволял своему канцлеру многое, но вряд ли стал игрушкой в его руках, как об этом не уставали кричать церковники. Безусловно, между двумя деятелями существовало полное согласие по политическим вопросам. Рейнальд никогда не тешил себя радикальными утопиями вроде полной независимости германской церковной организации от Рима. Как и Фридрих, он хотел сосредоточить в руках императора власть, которая могла бы сравниться с мощью Оттонов или первых представителей Салической династии, используя для этого имеющиеся права. Сделать это надлежало в первую очередь путем усиления влияния императора на германскую церковную организацию, установления фактического контроля над Италией и оказания политического давления на папство.

Безусловно, темпераментный Рейнальд толкнул императора по этому пути дальше, чем было надо исходя из осторожной оценки имеющихся препятствий. Он использовал все средства для того, чтобы достичь избранной цели, и в своем безграничном оптимизме действовал гораздо более резко и безоглядно, чем следовало. Когда противодействие усилилось, а папство нашло союзников в лице западноевропейских государств и свободолюбивых ломбардских городов, Рейнальд смог убедить Фридриха идти намеченным курсом до конца. Сам император, возможно, в этой ситуации пошел бы на компромисс, но упрямство ближайшего советника оказалось сильнее. Никто не знает, какие новые средства придумал бы изобретательный канцлер после римской катастрофы 1167 года. Однако наследство, которое он оставил своему повелителю, оказалось не слишком завидным. При этом, конечно, стоит подчеркнуть, что политика Рейнальда была оборонительной в той же степени, что и наступательной. В 1160-е годы друг с другом столкнулись две агрессивные силы, стремившиеся упрочить свои позиции.

Уже в 1157 году на рейхстаге в Безансоне разыгралась прелюдия к будущим столкновениям. Архиепископ Иезекиль Лундский получил в Риме контроль над датским и норвежским клиром, что ущемляло права архиепископа Бременского. По пути домой на территории Бургундии Иезекиль был схвачен и пленен разбойниками. Адриан направил Фридриху жалобу, которая была представлена в Безансоне двумя кардиналами. В ней, однако, говорилось, что первосвященник не сожалеет о том, что возложил на голову монарха императорскую корону, и с большой радостью предоставил бы ему новые бенефиции.

Это был явный намек на существовавшую со времен Григория VII концепцию, согласно которой император являлся ленником папы. Сложность ситуации и самоуверенность кардиналов не оставляли сомнений в том, что двусмысленность слова «бенефиции» была вполне сознательной. Рейнальд перевел его не как «благодеяния», а как «лены» и тем самым спровоцировал взрыв возмущения участников рейхстага. Только благодаря вмешательству Фридриха кардиналы остались в живых.

Вместо того чтобы объявить сделанный Рейнальдом перевод неверным, папа попытался перетянуть немецких епископов на свою сторону в начинающемся конфликте. Однако политика Фридриха уже начала приносить свои плоды; принятые им меры, не позволявшие курии извлекать доходы из немецкой Церкви и назначать епископов по своему усмотрению, оказались в конечном счете успешными. Рейнальд тем временем писал от имени императора пламенные манифесты, резко отвергавшие притязания папы.

Полное согласие немецких епископов с этими манифестами показало курии, что момент для начала конфликта выбран неудачно. Адриан оказался вынужден пойти на примирение, дав словам своего письма вполне невинное истолкование. Папа потерпел дипломатическое поражение, и разрыв был в очередной раз отложен. Однако произошедшее только усилило разногласия в коллегии кардиналов, а также укрепило самоуверенность императорского двора. К имевшимся спорам добавились новые, когда император решил вмешаться в происходящее в Ломбардии.

Это вмешательство имело огромное значение для всей дальнейшей истории династии Штауфенов. Мы не будем подробно освещать правовые вопросы, однако необходимо рассказать о тех проблемах, которые создавало немецким королям развитие городов Верхней Италии на протяжении последнего столетия. В ходе своего первого похода на Рим Фридрих не смог толком заняться этой проблемой, однако имел возможность подробно изучить и осознать ее значение.

Поводом для новых операций стало упрямство могущественного Милана, который вопреки ясно выраженной воле императора продолжал использовать свою силу для подчинения слабых соседних городов, нарушать их торговлю и расширять собственные территории. Разрушенная Фридрихом Тортона была восстановлена в 1155 году, сразу же после его ухода из Италии. Чтобы изменить ситуацию в Ломбардии, требовалось сначала сломить Милан.

Поскольку Беневентский договор делал бессмысленными операции против Сицилии, именно Милан стал главной целью нового похода императора на Рим в 1158–1162 годах. Пфальцграф Отто Виттельсбах и имперский канцлер двигались впереди главных сил и своими смелыми и разумными действиями повсеместно подготавливали благоприятную почву для появления Фридриха.

В этот раз под командованием императора находилась сильная армия, численность которой составляла более 10 тысяч рыцарей. В Ломбардии она увеличилась еще больше за счет местных жителей. Это войско двинулось прямо на Милан, и уже через несколько недель император торжественно вступил в город. Консулы вышли к нему босиком, с привязанными к шее мечами. Мощные стены Милана позволяли городу долго сопротивляться осаде, однако голод и болезни вынуждали к капитуляции, пока еще можно было добиться более или менее благоприятных условий. Заключенный договор оказался вполне приемлемым для обеих сторон компромиссом: права императора были признаны, однако городу гарантировалась значительная автономия, включая право свободно выбирать консулов. Позднее, однако, выяснилось, что Фридрих рассматривает условия соглашения как временные.

В итоге Милан оказался на одном уровне с другими ломбардскими городами, и это открывало дорогу для урегулирования ситуации в регионе в целом. Этим Фридрих немедленно и занялся со всей присущей ему основательностью и чувством справедливости.

Первым делом нужно было составить точный свод императорских прав, так называемых регалий. Они включали в себя назначение высших чиновников и строительство замков, высшую судебную власть и долю в штрафах и доходах от конфискаций, право собирать чрезвычайные налоги для походов в Рим и целый ряд важных в этом регионе экономических прав. Последние были связаны с контролем над путями сообщения и включали в себя право собирать таможенные пошлины, чеканить монеты и так далее.

Большая часть этих прав уже давно находилась в распоряжении не императорской власти, а епископов и светских князей. Впоследствии, когда итальянский епископат оказался ослаблен, а императорская власть практически не вмешивалась в дела Ломбардии, растущие города практически повсеместно добились самоуправления и присвоили упомянутые регалии без какой-либо легитимной основы.

Однако как восстановить их в ситуации, когда старые привилегии утрачены, новые не предоставлялись законным путем, а все положение вещей в целом претерпело существенные изменения? Требовались четкие нормы, и эта задача была поручена четырем широко известным болонским юристам, приглашенным на рейхстаг в Ронкалье. Вместе с 28 городскими судьями они создали специальную комиссию. В работе последней можно впервые обнаружить практическое влияние возродившегося римского права на политику. Ранке[11] справедливо замечал, что «спекулятивное развитие теологии, противостоявшее папству, в политическом плане имело своей целью общественную свободу; юридическая наука, напротив, поддерживала императорскую власть в борьбе против папства и горожан».

Действительно, из Кодекса Юстиниана в Западную Европу пришло представление о неограниченной, абсолютной и священной императорской власти — концепция, которой никогда ранее не пользовались немецкие короли. Фридрих в силу своих правовых воззрений также не мог принять ее на вооружение. По сообщению одного из хронистов, в Ронкалье император сказал: «Хотя мы и являемся королем, мы хотим править законно и сохранять права и свободы каждого; мы не собираемся, как советуют иные, творить что угодно безнаказанно, впадать в гордыню и превращать долг правителя в тщеславие и жажду властвовать».

В этом заключалась его точка зрения. Тем не менее, постулаты римского права, объективно столь выгодные для монархов, не могли не оказать влияния на Фридриха и его окружение. Сначала они нашли отражение только во внешних формах, но постепенно привели к росту авторитета и самоуверенности императора, к стремлению изменить политический центр тяжести в Империи. Влияние такого рода не всегда можно проследить непосредственно. Однако именно возрождение представлений времен поздней античности заставляло считать Рим естественной столицей Империи и тем самым ухудшало отношения с папой. Мечта о создании универсальной державы задевала интересы всех королей Европы. Представления, согласно которым союз против монарха есть тягчайшее преступление, а император имеет право взять назад свое слово, если того требовало благо государства, могли только усилить противоречия с ломбардскими городами.

В ноябре 1158 года на основе результатов работы комиссии рейхстаг принял постановления. Позднее историки преувеличивали влияние римского права на этот документ. По сути, все те регалии, которые с согласия ломбардских элит и городских консулов были признаны за императором, не выходили за рамки старых прав франкских и немецких правителей. Очевидно, что труд болонских юристов — сторонников римского права — не прошел бесследно. Важнее, чем обоснование второстепенных источников доходов или цитаты из римского права, был принцип, лежавший в основе всех решений: принадлежность государству определенного имущества не знает срока давности. Это автоматически отнимало у городов и возвращало короне огромное количество прав, за исключением тех, передача которых могла быть подтверждена документально. Создавалась основа для восстановления императорской власти в Верхней Италии — чего, естественно, невозможно было достичь на практике, не встретив отчаянного сопротивления тех, чьи интересы оказывались задеты.

В чем заключалась суть этой борьбы? Очевидно, что речь шла не о противостоянии феодализма и городов, Средневековья и Нового времени, как приходится иногда читать даже в современных работах. Дела обстояли бы именно так, если бы Фридрих тут же раздал приобретенные права в качестве ленов. Такое действительно происходило, но было не правилом, а исключением! Прежние владельцы этих прав не смогли их удержать, и новым это тоже не удалось бы, даже самым могущественным из них — городам. Ранее Фридрих, возможно, довольствовался бы тем, что предоставил городам регалии в обмен на признание его верховной власти и регулярные платежи в имперскую казну. Однако Ронкальские постановления привели к попытке организовать систему прямого управления через имперских чиновников. Фридрих не довольствовался утверждением кандидатур свободно избранных консулов. Он стал назначать своих представителей — сначала из местных элит, а потом и немцев — на временной основе, не передавая им никаких ленных прав. Император стремился и здесь в первую очередь восстановить старую систему — в конечном счете, уже империя Карла Великого располагала централизованным чиновничьим аппаратом — однако в реальности эта попытка являлась предпосылкой формирования бюрократического государства будущего, которому предстояло сломать средневековую ленную систему. Реакция и прогресс встретились друг с другом.

Национальные противоречия — защита итальянских свобод от поработителей-варваров, о которой так много говорилось в Италии несколько веков спустя, — в реальности тоже не играли еще значимой роли. Народ Ломбардии восторженно приветствовал Барбароссу, итальянские поэты восхваляли его даже сильнее, чем немецкие. Итальянский монарх, преследующий те же цели, встретил бы такое же упорное сопротивление; решающее значение имели не национальные чувства (которых в политическом плане еще не существовало), а стремление отстоять локальную самостоятельность. Конкурентов из числа соседних городов ненавидели куда больше, чем императора и его немецких чиновников.

Некоторые историки вроде Нитцша и Лам-прехта поставили экономические противоречия на место национальных: дескать, аграрная экономика немцев столкнулась здесь с более прогрессивным коммерческим укладом ломбардских городов, чтобы разрушить его. Однако и с этой точкой зрения согласиться сложно — по крайней мере, со столь резкой ее формулировкой. Разумеется, жизнь Ломбардии содержала в себе много непривычного для немецкого наблюдателя (что видно из знаменитых текстов Оттона Фрейзингского). Немецкие дворяне и чиновники, которым были внезапно поручены административные функции в этом регионе, не всегда правильно понимали сложные экономические процессы. В Пьемонте, где города были намного менее развитыми, императорские чиновники действительно стремились расширить имперские домены, примыкавшие к бургундским владениям Штауфенов, и управлять ими по немецкому образцу. Однако оснований делать из этого более глобальные выводы нет. Когда Фридрих действительно предпринял попытку изменить городской уклад Милана, речь шла о мере чисто политического характера, которая сделала его грешником с точки зрения «святого духа исторического развития»; однако пример подали ему сами миланцы. Что касается остальной Ломбардии, то император никогда не стремился ставить палки в колеса развитию рыночной экономики, в котором было финансово заинтересован. Как мы теперь знаем, Барбаросса планировал ввести даже единую монету для всей Италии — императорский динар. Это являлось, в числе прочих, одним из проявлений его стремления к централизации.

В основе всех конфликтов оставалось противоречие между сильной монархической властью — которая уже начала бороться с феодализмом и воспринимала самостоятельность городов как преграду на пути собственной политики, прав и доходов — и городскими общинами, богатыми и могущественными, гордыми своей автономией и воспринимавшими восстановление старинных прав императора как новые неслыханные притязания. Любой компромисс при этом существенно затруднялся тем обстоятельством, что формальное право находилось на стороне императора, в то время как города могли апеллировать к историческим правам.

Очевидно, что, по мнению Фридриха, Рон-кальские постановления относились в том числе и к Милану, несмотря на заключенное с ним соглашение. Миланцы, консулы которых на рейхстаге присоединились к общему решению, увидели в позиции императора нарушение договора. Они возобновили борьбу и нашли союзников среди городов, которые точно так же не хотели отказываться от права свободно избирать консулов. К тому же Барбаросса вскоре понял, что не может оставаться совершенно в стороне от партийной борьбы; меры, принимаемые в интересах одних, тут же вызывали недовольство у других. Когда он приказал снести стены маленькой Кремы в интересах дружественной ему Кремоны, заплатившей большую сумму денег, жители Кремы воспротивились и героически выдерживали осаду в течение семи месяцев. Эта осада привлекла большое внимание в Европе благодаря использованию новой военной техники. Только после предательства, совершенного главным инженером обороняющихся, император смог взять город, который он в январе 1160 года приказал сровнять с землей.

После торжественного объявления решений, принятых в Ронкалье, обострились не только противоречия между императором и городами; пропасть, разделявшая Фридриха и римскую курию, тоже постоянно росла. Ронкальские постановления самым непосредственным и болезненным образом задевали интересы Церкви. Все достижения в ходе борьбы за инвеституру грозили пойти прахом. От итальянских епископов Фридрих потребовал принесения присяги, регулярных выплат в имперскую казну, отдавал распоряжения по поводу церковного имущества и вмешивался в выборы. Не нужно было быть пророком, чтобы предвидеть, что император вскоре захочет распространить свою власть и на Центральную Италию. Что останется тогда от самостоятельности папства? Сможет ли оно сохранить хотя бы с таким трудом полученную власть в Папском государстве? Не говорил ли Фридрих открыто, что собирается восстановить высшую власть императора над Римом? На претензии папы Барбаросса отвечал: «Будучи римским императором по воле Господа, разве могу я удовлетвориться лишь тенью своих полномочий и сделать свой титул пустым звуком, отказавшись от высшей власти над Римом?» Если бы Фридрих смог реализовать свои планы, папа оказался бы всего лишь одним из имперских епископов.

В последние месяцы жизни Адриана IV грозовые тучи стремительно сгущались над отношениями между курией и императором. Один из современников сравнивал резкие слова, летевшие с обеих сторон, с «разящими копьями». Императорская канцелярия, которая ранее не могла соперничать с папской, теперь благодаря умелому руководству Рейнальда Дассельского оказалась с ней на одном уровне. В 1159 году Рейнальд по воле императора стал Кельнским архиепископом и, таким образом, вторым по рангу среди имперских князей, если не считать самого Фридриха. Однако это не вскружило ему голову, как позднее случилось в аналогичной ситуации с Томасом Кентерберийским. Став канцлером Италии, Рейнальд сохранил влияние на политику Фридриха, включая текущие дела. Это заметно по тому гордому и резкому тону, в котором были составлены послания в Рим; в них имя императора стоит перед именем папы, а обращение на «Вы» сменилось простым «ты».

Ситуация напоминала последние дни правления Александра II. Курия отклонила предложение прибегнуть к третейскому суду и установила теснейшие контакты с врагами Империи — королем Сицилии и ломбардскими мятежниками. Папа раздумывал о том, чтобы отлучить Фридриха от Церкви, в то время как Барбаросса искал союза с городской общиной Рима. Ситуация была исключительно напряженной к тому моменту, как Адриан внезапно скончался в сентябре 1159 года.

В текущей ситуации при наличии острых противоречий в коллегии кардиналов не приходилось и думать о быстром и единогласном избрании нового папы. Большинство с самого начала поддерживало кардинала Роланда, однако это означало открытый разрыв с императором. Именно поэтому последний стремился предотвратить такое развитие событий, считая, что не может спокойно допустить избрание своего непримиримого врага на престол святого Петра. За проимперским меньшинством среди кардиналов стоял посланник Фридриха, Отто Виттельсбах. В результате сторонники Барбароссы избрали своего представителя, Октавиана, новым первосвященником под именем Виктора IV, в то время как их противники возвели на папский престол Роланда под именем Александра III.

Сам Фридрих с радостью приветствовал бы единогласное избрание более умеренного и бесцветного кандидата. Однако соответствующее предложение, которое он сделал сторонникам Александра III, было отклонено. Поскольку мирная договоренность с Роландом была исключена, император предпочел церковный раскол. Последний, однако, не мог продолжаться слишком долго, иначе для императорской политики создавалась серьезная опасность. Именно поэтому Фридрих, внешне соблюдая нейтралитет, созвал в 1160 году для решения спора всеобщий собор в Павии по примеру древних римских и франкских императоров.

Большинство европейских государств отправили в Павию своих делегатов, однако на соборе явно доминировали имперские епископы, что не позволяло ему считаться действительно нейтральным представительством всей Церкви в целом. Было ясно, что собор выскажется либо за Виктора, либо за новые выборы. Александру III хватило ума с самого начала не признавать законность собора; он заявил, что над папой не властен ни один земной судия.

На соборе были представлены перехваченные послания Александра III к миланцам, демонстрировавшие враждебность первосвященника к Империи. Результатом заседаний стало признание законным папой Виктора IV и отлучение Александра III. Однако это не решило, а только усугубило проблему, поскольку Александр ожидаемо ответил отлучением своего соперника, а также императора и его главных советников. Началась борьба, которая затянулась на целых восемнадцать лет.

Александр III, невзирая на всю свою резкость и смелость, вел эту борьбу осмотрительно и терпеливо, больше церковными методами, чем силой оружия, сохраняя достоинство и не позволяя личным эмоциям захватить себя, насколько это было возможно. Новый папа представлял собой нечто среднее между страстным бойцом Григорием VII и холодно-расчетливым Иннокентием III. Свою задачу он видел в том, чтобы сохранить достигнутое Церковью в течение последнего столетия положение, в тяжелейших условиях защитить ее претензии на политическую самостоятельность. И он действительно смог это сделать ценой больших усилий, демонстрируя несгибаемое мужество и приобретая все более высокий авторитет.

Главным козырем Александра III было недовольство европейских держав растущей властью императора. Интересы папства тесно переплетались с интересами монархов, и зависимость курии от Империи косвенно делала и другие государства зависимыми от императора. Англичанин Иоанн Солсберийский говорил от имени многих, заявляя: «Кто назначил немцев судьями над всеми нациями? Кто дал этим неуклюжим и диким людям право по своему произволу назначать пастыря всего человечества?» В 1160 году на синоде в Тулузе Сицилия, Венгрия, Испания, Норвегия, Ирландия, Англия, Франция и церковные организации Востока признали Александра III законным папой.

Этот успех был тем более значимым, что клир Империи, к которой в данном вопросе примкнули Богемия и Дания, выступил против Александра III. Немецкий епископат под руководством Рейнальда Дассельского остался верен императору; его представители либо открыто поддержали Виктора IV, либо заняли выжидательную позицию. Единственным исключением являлся Зальцбург. Кроме того, на севере Италии сторонники Александра III вскоре лишились своего главного оплота.

Война против Милана сопровождалась растущей взаимной ненавистью и жестокостью с обеих сторон. Императорские войска не стали осаждать город, но систематически уничтожали урожаи в его окрестностях и полностью перерезали все дороги. В результате они добились своей цели; в марте 1162 года под давлением голодных горожан Милан сдался на милость победителя. Фридрих считал, что миланцы своим неповиновением оскорбили его монаршее достоинство; он желал отомстить и преподать урок другим своим врагам. Поэтому императорский приговор был суров: город не только лишался стен и самостоятельности, но и фактически разрушался, «чтобы в будущем у него не было возможности восстать». Разрушение взяли на себя соседи Милана; после его завершения жителей города поселили на четырех разных участках и фактически заставили заняться сельским хозяйством. Бывшая территория Милана стала частью императорского домена, и горожане оказались вынуждены платить подати и выполнять повинности.

Это насилие противоречило самому историческому развитию, и надолго сохранить такое положение вещей не было ни единого шанса. Однако пока что страх распространялся быстрее, чем двигались войска императора, и заставлял другие ломбардские города подчиниться Барбароссе. Придерживаясь Ронкальских постановлений, император стремился укрепить свою власть, по-разному обращаясь с различными городами. Сохранившие Фридриху верность получили право самостоятельно избирать консулов, им были на время пожалованы регалии при условии выплаты ежегодной отступной суммы. Непокорные напрямую управлялись назначенными императором чиновниками.

Фридрих гордился достигнутым успехом, победой над сильным противником. Его могущество, в том числе финансовое, значительно выросло. Император провозгласил, что «направит свою армию и своих победоносных орлов на новые предприятия во имя полного восстановления Империи». Он планировал распространить установленную в Ломбардии систему управления на всю Италию. В Романье это удалось ему без каких-либо сложностей. В Тоскане Рейнальд Дассельский смог вскоре добиться аналогичного результата, невзирая на некоторое сопротивление городов и феодалов, находившихся под номинальным суверенитетом Велфа. С Пизой и Генуей были заключены соглашения, гарантировавшие императору помощь со стороны их военного флота. Следующими целями Фридриха являлись раздираемый партийными распрями Рим и ослабленная беспорядками Сицилия.

Внезапно летом 1162 года Барбаросса прервал кампанию в Италии и направился во Францию, где, как ему казалось, представилась возможность быстро завершить церковный раскол. Александр III, понимая, что его положение на полуострове становится все более ненадежным, еще в начале этого года бежал во Францию. Но и здесь его поджидали новые трудности; Людовик VII колебался в вопросе о том, кого ему следует поддерживать. Напряженные отношения с Англией и влияние окружения побудили французского короля заключить договор с императором, имевший огромное значение. Оба монарха договорились встретиться в конце августа 1162 года вместе со своими епископами у моста через Сону в Сен-Жан-де-Лон и обсудить проблему преодоления церковного раскола. Там же должны были появиться оба первосвященника; если один из них не приезжал, он автоматически считался проигравшим, если являлись оба, их судьбу решал третейский суд.

Казалось, дело Александра III будет окончательно проиграно, если он не прибудет на место. Однако первосвященник упорно продолжал настаивать на том, что не признает над собой никакой светской власти. Император, по всей видимости, на это и рассчитывал и полагал, что Людовик теперь наверняка поддержит Виктора IV. Однако французский король под влиянием сторонников Александра III уже сожалел о своей поспешности и искал возможность избежать выполнения своих обязательств. Сначала он перенес срок встречи на три недели, подтвердив в остальном условия договора. Эту отсрочку Людовик, однако, использовал для того, чтобы при посредничестве Александра III достичь соглашения с англичанами и найти возможность избежать обвинений в нарушении договора.

Такую возможность ему предоставил император, потерявший надежду на успех своего маневра. Немецкие епископы прибыли в большом количестве на место планируемой встречи монархов, и Фридрих собрал их на синод в расположенном неподалеку городе Доль. Там Рейнальд Дассельский резко выступил против любого вмешательства западноевропейских монархов в вопросы папского престола, находящегося под светской властью императора. Последний, в свою очередь, вновь заявил о правомочности Виктора IV и отправился в обратный путь, не дожидаясь истечения трех недель. На мосту через Сону прибывшего вскоре Людовика VII встретил Рейнальд, и их беседа приобрела достаточно резкий характер.

Это недипломатичное поведение императорской стороны уже ничего не меняло по сути, однако позволяло французскому королю сохранить лицо. В то же время оно еще сильнее ухудшило атмосферу; хотя войны удалось избежать, провал попытки урегулировать церковный раскол стал для Барбароссы весьма чувствительным поражением. Это было первым свидетельством того, что Рейнальд поставил слишком масштабные цели и переоценивал имевшиеся в его распоряжении ресурсы. Сам Фридрих позднее говорил, что в Сен-Жане впервые почувствовал всю переменчивость Фортуны.

Не было никакого сомнения в том, что продолжение раскола, особенно при деятельном участии западноевропейских монархий, заставит императора распылить свои силы и ослабит его в Италии. Именно поэтому Фридрих был бы рад положить конец расколу и готов согласиться на действительно нейтральный третейский суд. Александр III, со своей стороны, демонстрировал готовность к переговорам и не раз заявлял, что с радостью вернул бы в лоно Церкви «столь блестящего и великого монарха», как Фридрих. Однако папа принципиально отказывался от любого третейского суда, и поэтому компромисс был невозможен. Даже когда в апреле 1164 года Виктор IV скончался, примирение не состоялось.

Возможно, сам Барбаросса в этот момент и заколебался. Однако Рейнальд был непреклонен и с помощью верных императору кардиналов немедленно избрал на папский престол Пасхалия III. Безусловно, он руководствовался в данном случае не личными мотивами — опасением пасть жертвой компромисса между Фридрихом и Александром III, — а интересами императора в том виде, как он их понимал. В основе его действий лежал и рациональный расчет: если бы преемник Виктора IV не был избран, всего его сторонники оказались бы вынуждены автоматически перейти на сторону Александра III, и Барбаросса потерпел бы однозначное поражение. Император согласился с этими доводами. И все же далеко не все приверженцы Виктора IV поддержали Пасхалия III.

Примерно тогда же возникла серьезная угроза позициям императора в Италии. Осенью 1162 года Барбаросса на некоторое время вернулся из Бургундии в Германию, где нужно было покарать мятежных жителей Майнца за убийство в 1160 году архиепископа Арнольда фон Зеленхофен и разгромить заговор князей против растущей мощи Генриха Льва, который на тот момент оставался союзником императора. Поскольку идея нового военного похода в Италию не нашла поддержки в Германии, Фридрих в 1163 году пересек Альпы без войска, чтобы возобновить боевые действия против Сицилии.

В Италии на протяжении всего этого времени от имени императора распоряжался Рейнальд, который обеспечивал спокойствие в регионе, несмотря на подспудно кипевшее недовольство местных элит. В Венеции после разрушения Милана опасались возросшей власти императора; город заключил союз с Сицилией и византийским императором Мануилом, принял сторону Александра III в церковном конфликте и стал центром сопротивления Барбароссе в Италии.

Весной 1164 года венецианцам удалось подкупить правящие круги имперских городов Вероны, Виченцы и Падуи и заключить с ними Веронский союз, открыто направленный против императора. Фридрих атаковал эти города явно недостаточными силами и не добился успеха. Это возродило надежду у всех недовольных императорской властью в Ломбардии и подало им пример успешного сопротивления.

Неудачи последних лет начали наконец расшатывать тот фундамент, на котором покоилась власть Фридриха. Тайные сторонники Александра III среди немецких епископов почувствовали себя увереннее, к ним примкнула часть ранее сохранявших нейтралитет. Император всегда предоставлял духовным князьям свободу рук при условии их лояльности, однако теперь счел необходимым ответить на углублявшийся раскол жестким давлением. Это объяснялось новым поворотом в развитии ситуации, дававшим императору надежду покончить с церковным расколом.

В Англии норманнское королевство Генриха II было достаточно развитым и централизованным, в значительной степени отказавшимся от средневековой ленной системы. Здесь, как и на Сицилии, король не терпел рядом с собой никакой самостоятельной власти, в том числе церковной. Как раз в описываемый период Генрих II вступил в конфликт с духовенством, настаивавшим на своей особой юрисдикции. Лидером церковной оппозиции, выступившей против королевских Кларендонских конституций 1164 года, являлся Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский. Последний вскоре оказался вынужден бежать во Францию, где Александр III принял его сторону. Итогом стали резкие противоречия между английским королем и сторонниками Александра.

Рейнальд Дассельский сразу же попытался использовать эту ситуацию в своих интересах. Отправившись в качестве посланника в Руан к английскому королю, он смог завязать с ним тесные отношения и даже побудить Генриха II признать законным первосвященником Пасхалия III. Это был блестящий результат, который Рейнальд в 1165 году торжественно представил собравшемуся в Вюрцбурге рейхстагу.

Все значение данного шага можно понять только в том случае, если вспомнить, что королевство Плантагенетов в ту пору простиралось на всю западную половину Франции и являлось, безусловно, второй по значимости державой в Европе. По сравнению с ним домен Людовика VII выглядел лишь небольшим лоскутком, и даже земли всех его вассалов в совокупности оказывались меньше, чем владения английского короля на материке. Союз Империи и Англии был сильнее всех возможных противников, вместе взятых, и казалось, что окончание раскола уже близко.

Под впечатлением от этого успеха Рейнальд смог побудить императора и рейхстаг принять далеко идущие решения. Фридрих, английские посланники и все духовные и светские князья Империи торжественно поклялись никогда не признавать Александра III, твердо поддерживать Пасхалия III или любого его преемника. Тех князей, которые отказывались принести аналогичную клятву в течение шести недель после принятия решения, следовало проклясть и конфисковать все имущество и лен. Результатом должно было стать полное очищение немецкой Церкви от всех сторонников Александра III или колеблющихся и лишение противника всякой надежды на компромисс.

К выполнению этих решений приступили с максимальной жесткостью. Даже Конрад Майнцский — главный архиепископ Империи — был смещен со своего поста и заменен канцлером императора, Христианом фон Бухом, выдающимся полководцем и государственным деятелем. Остальные сторонники Александра III, в первую очередь монахи-цистерцианцы, толпами изгонялись с территории Империи. В Зальцбурге разгорелись ожесточенные столкновения, и старый проповедник Герхох Рейхерсбергский отчаялся в возможности примирить между собой светскую и духовную власть.

Натиск императора неизбежно должен был породить сильное сопротивление. В политическом отношении ограничение собственной свободы действий тоже являлось далеко не лучшим решением. Английская политика всегда была оппортунистской, и Генрих II совершенно не чувствовал себя связанным клятвой, которую дали его представители. Более того, в условиях единодушного сопротивления английского духовенства король и не смог бы исполнить взятые на себя обязательства. Соглашение с императором Генрих II использовал в качестве козыря на своих дальнейших переговорах с Александром III, демонстрируя готовность признать последнего в обмен на серьезные уступки в других вопросах.

Тем не менее, союз с Англией и вызванный им раскол между западноевропейскими королевствами все же пошли на пользу императору. Они сделали положение Александра III более шатким и ускорили его возвращение в Рим, состоявшееся в конце 1165 года. Здесь он оказался в зоне досягаемости Барбароссы.

Надежды, которые заставили папу пойти на этот шаг, ни в коей мере не оправдались. На севере Италии военные успехи канцлера Христиана позволили антипапе прибыть в Витербо. В Сицилийском королевстве в 1166 году на престол вступил Вильгельм II, двенадцатилетний мальчик, находившийся под опекой. Авантюрные планы Мануила, стремившегося восстановить античную Римскую империю и единство христианства, после захвата византийцами Анконы вызывали у курии смесь надежды и опасений. Общая ситуация буквально толкала Фридриха к тому, чтобы пойти на Рим и вынудить своего противника к подчинению. Решение о походе в Италию было принято.

При дворе императора вновь царило приподнятое настроение, никто не сомневался в успехе. Фридрих только что, в конце 1165 года, провел в Аахене с согласия антипапы канонизацию Карла Великого, своего кумира. Конечно, еще предстояло уладить распри в Германии, в первую очередь выступить в роли посредника между Генрихом Львом и его саксонскими противниками, к которым на сей раз примкнул даже Рейнальд Дассельский, защищавший интересы своего Кельнского архиепископства. Но императору еще раз удалось добиться если не окончательного соглашения, то сохранения мира; обе партии должны были принять участие в походе на Рим. В 1166 году весьма внушительная по размеру императорская армия появилась в Италии.

В Ломбардии действия чиновников и высокие налоги вызывали брожение, но Фридрих не стал здесь задерживаться — успех на юге должен был пресечь в зародыше любые волнения на севере. Дальнейшее продвижение осуществлялось двумя отдельными колоннами. Главные силы во главе с императором двигались от Романьи вдоль восточного берега; после нескольких недель осады им удалось захватить Анкону. Архиепископы Рейнальд и Христиан с оставшимися рыцарями и брабантскими наемниками прошли в это время через Лигурию и Тоскану, вступили в Папскую область и победили численно превосходящее войско римлян при Тускулуме в мае 1167 года. Александр III оказался окружен в городе, лояльность жителей которого была сомнительной.

Получив от своих сподвижников сообщение о том, что «пора собирать урожай», Фридрих двинулся на Рим. Его войска взяли штурмом стену и ворвались в город. Пасхалий III торжественно вступил в собор Святого Петра и повторно короновал Барбароссу вместе с супругой Беатрисой императорской короной 1 августа 1167 года. Цель была близка, однако Александру III удалось буквально перед тем, как пизанские галеры блокировали устье Тибра, бежать в одежде паломника в Беневент. Окончание раскола вновь отодвигалось в неопределенное будущее.

И все же, будучи хозяином Рима, признавшего его власть, Фридрих находился на вершине успеха. Именно в этот момент случилась беда, которую современники не могли трактовать иначе как кару Господню за преследование законного первосвященника. На следующий же день после коронации пошел сильный ливень, за которым последовала страшная эпидемия, охватившая весь город и находившееся в нем войско. Ее жертвами стали более двух тысяч рыцарей, а также многие князья (к примеру, сын Конрада III Фридрих Ротенбургский или молодой Велф VII) и выдающиеся администраторы (такие, как епископы Герман Верденский и Даниэль Пражский). Однако самой тяжелой потерей для императора стала смерть человека, который помог ему подняться на вершину — Рейнальд Дассельский умер в расцвете сил, в возрасте чуть старше 50 лет.

Какие бы эмоции ни испытывал Барбаросса по поводу энергичной политики своего приближенного, как бы ни спорил с ним, настаивая на более умеренных и осторожных действиях, император всегда находился под влиянием мужества, энергии, находчивости и организационного таланта своего верного слуги. Его смерть оставила зияющую брешь, которую некем было заполнить. Фридрих оказал покойному все мыслимые почести и заявил, что тот «всегда предпочитал честь и силу Империи любой собственной выгоде и с пламенным сердцем делал все во славу императора».

Теперь не приходилось и думать ни о продолжении кампании против Александра III и Сицилии, ни даже о том, чтобы оставаться в зачумленном Риме. Император с остатками войска спешно двинулся на север через Тоскану и, с трудом перевалив через Апеннинские горы, добрался до Павии. В Ломбардии тем временем настроение полностью переменилось — «Божий суд в Риме» произвел здесь огромное впечатление. Появление императора в регионе вместо ожидаемых милостей принесло только усилившуюся строгость. Весной, вскоре после его отъезда, четыре города — в том числе Кремона, жителям которой расположение императора казалось недостаточным — заключили друг с другом под влиянием Венеции и Александра III тайный союз. Они объединились с миланцами и, получив гарантии против восстановления их прежнего могущества, начали отстраивать разрушенный город.

Вскоре союз разросся до восьми городов, которые вместе с подконтрольными им территориями представляли собой ядро Ломбардии. Они нашли поддержку и у Веронского союза. Декларируемой целью являлось освобождение от гнета императорских чиновников, восстановление свободного самоуправления и исторических прав. Император сломил владычество Милана и прекратил распри между городами; сохранять это положение дел был призван союзный орган, в состав которого каждый город отправлял одного консула. Этот орган должен был осуществлять военное руководство и высшую судебную власть. Союз городов являлся, таким образом, не тактической комбинацией, а самостоятельной федеративной структурой, рассчитанной на долгий срок.

Если бы Фридрих вернулся с сильной армией и столь же сильным авторитетом, он смог бы справиться с враждебным ему союзом городов. Но теперь дела шли все хуже и хуже. Отчаянные попытки императора добиться быстрого успеха, опираясь на верную ему Павию, окончились ничем. Восстание вскоре охватило западную часть Ломбардии; возникла угроза того, что Фридрих окажется отрезан от альпийских перевалов. В какой-то момент показалось, что Барбаросса действительно окружен и находится во власти своих могущественных врагов. Однако императору все же удалось привлечь на свою сторону графа Савойского и в марте 1168 в одежде простого воина добраться через его владения до Германии.

После этого Ломбардский союз, насчитывавший после объединения с Веронским союзом уже 22 города, мог спокойно расширять и укреплять свое влияние. Императорская власть рухнула, а вместе с ней и влияние антипапы. Жители ломбардских городов установили тесный контакт с Александром III. В 1168 году они основали между Тортоной и Асти новый город, задачей которого стало усилить оборону от возможных вторжений императора со стороны имперских доменов; в честь папы он получил имя Алессандрия.

Столь радикальные изменения произошли в течение каких-то нескольких месяцев. Окончание церковной схизмы вновь стало делом неопределенного будущего. Система императорской власти, созданная в Италии усилиями Рейнальда Дассельского, оказалась потрясена до самого основания. К тому же было неясно, когда ситуация в Германии позволит императору вновь перевалить через Альпы.

Трудно избежать искушения сравнить положение Фридриха после римской катастрофы и восстания в Ломбардии с положением Генриха IV после отделения от его владений Италии во главе с Урбаном II. В обоих случаях было ясно, что посадить на римский престол «своего» папу уже не получится. Сторонники в Европе и итальянская оппозиция стали опорой независимости курии. Фридрих, связанный решениями рейхстага в Вюрцбурге, еще не думал о том, чтобы уступать. В 1168 году он незамедлительно признал нового антипапу — Каликста III. Однако затем император начал переговоры с Александром III, которые, хотя и закончились провалом, демонстрировали его стремление к компромиссу.

Позиция императора в регионах как севернее, так и южнее Альп была еще достаточно сильной, гораздо сильнее, чем у Генриха IV. В Италии союз городов вонзился, как заноза, в территорию Империи и затруднял сношения между отдельными ее частями. Однако Центральная Италия осталась полностью под властью императора. Последняя даже укрепилась там после того, как старый герцог Велф VI, потеряв своего единственного сына в Риме, одновременно утратил интерес к итальянским ленам и за деньги уступил императору в 1174 году Тоскану, Сполето, «наследство Матильды», Сардинию и Корсику. Кроме того, в руках сторонников Фридриха оставалась значительная часть Папского государства, включая сам Рим.

В Германии произошедшая катастрофа усилила нежелание князей принимать участие в итальянских экспедициях. Однако вскоре Фридриху благодаря умной, целеустремленной и в то же время осторожной политике удалось усилить свою власть. Продолжавшаяся еще некоторое время гармония в отношениях с Генрихом Львом позволяла императору успешно проводить свою линию в германских делах. Барбаросса поддерживал родственника против союза территориальных князей, однако в то же время умел сплотить вокруг себя других вассалов и без особого труда добился в 1169 году избрания королем своего второго сына Генриха, которому на тот момент исполнилось всего четыре года.

Старший сын, Фридрих, получил незадолго до этого герцогство Швабию. Римская эпидемия, унесшая жизнь молодого герцога Ротенбургского, сыграла здесь на руку Барбароссе. Император неустанно стремился расширять домен Штауфенов, в том числе передавая церковные лены своим родственникам, что раньше широко не практиковалось.

У Барбароссы имелось и еще одно важное преимущество перед Генрихом IV: он крепко держал в руках немецкую Церковь. Итогом принятых в Вюрцбурге решений стало то, что иерархи теперь назначались с согласия «императорского» папы и, следовательно, зависели от него. Даже главный оплот сторонников Александра III, Зальцбургское архиепископство, пошатнулся. Барбаросса оказался во главе объединившейся Империи и мог отстаивать ее интересы на западе и на востоке.

В 1170 году был убит архиепископ Кентерберийский, и это вызвало во всем христианском мире всплеск возмущения против Генриха II, являвшегося соучастником преступления. В результате произошло неожиданное изменение политической ситуации: устранение архиепископа облегчило, невзирая ни на что, примирение между Англией и папством. В 1173 году англо-французская вражда вновь вылилась в открытое столкновение, и это дало Фридриху возможность сменить ненадежного английского союзника на французского короля. Альянс между Штауфенами и Капетингами сохранялся, несмотря на все перипетии, и в следующем столетии, в то время как английский королевский дом был тесно связан с Вельфами.

Фридрих провел в Германии шесть лет. Ярких событий за это время было немного, зато хватало не слишком впечатляющих внешне, но важных успехов. Император собирал силы, и вставал вопрос о том, сможет ли курия противостоять его новому удару. Александр III несколько укрепил свое положение, но не стал сильнее. Союз ломбардских городов еще немного расширился, но в то же время связывающие его узы понемногу начали ослабевать. Венеция оказалась вовлечена в ожесточенную борьбу против византийского императора и нуждалась в помощи войск Фридриха против греков, вновь занявших Анкону. По сути, венецианцы уже покинули союз. В самой Ломбардии вновь активизировались старые противоречия, возродившийся Милан стремился отобрать лидерство у Кремоны.

В 1174 году Барбаросса начал свой пятый поход на Рим. Под его командованием находилось около восьми тысяч воинов — не слишком впечатляющая сила; воспоминания о коварном итальянском климате были еще живы, да и Генрих Лев вновь отказался принять участие в кампании. Однако можно было рассчитывать на то, что после первых успехов армию пополнят итальянцы. Одновременно перед императорской дипломатией стояла задача по возможности расколоть союз между Александром III и ломбардскими городами.

Барбаросса стремительно атаковал и одним махом подчинил себе всю западную часть Ломбардии. Остановиться ему пришлось только под стенами Алессандрии, которую раньше насмешливо называли «соломенным городом» из-за того, что она была основана на месте нескольких деревень. Теперь, после шести месяцев упорной и кровопролитной обороны, город получил уважительное прозвище «железного». Эти события решили исход кампании и показали Фридриху, насколько сильны его противники в Ломбардии. Следовало ограничить свои амбиции, и, когда на выручку к Алессандрии подошла собранная другими городами армия, император предпочел компромисс сражению. Со своей стороны, и его противники, имея перед собой непобежденного Барбароссу, а за спиной подходившую из Романьи армию архиепископа Майнцского, да к тому же не доверяя друг другу, предпочли пойти на сделку, не использовав свое временное преимущество.

Так появился на свет договор в Монтебелло (1175 год). Формально в нем говорилось о том, что ломбардские города подчиняются воле императора. По сути, однако, речь шла о передаче спорных вопросов на рассмотрение третейского суда. При этом условия были таковы, что соглашение сложно назвать перемирием — скорее окончательным мирным договором. На роль третейских судей назначались консулы Кремоны, и обе стороны заранее соглашались с их решением. Несмотря на то что Кремона по-прежнему возглавляла союз, в данной ситуации ее власти проявили сдержанность и могли считаться практически нейтральной стороной. Фридрих немедленно распустил большую часть армии, в первую очередь дорогостоящих наемников; городские войска тоже разошлись по домам.

Казалось, что в случае соблюдения договора обеими сторонами получится установить приемлемый для них мир. Фридрих, для которого становилось привычным отменять свои прежние решения, отказался от Ронкальских постановлений, то есть от идеи прямого правления в Верхней Италии. Он решил признать союз ломбардских городов и удовлетвориться теми правами, которыми обладали в регионе императоры до смерти Генриха V.

Компромисс, предложенный консулами Кремоны, не сильно отличается по своей сути от позднейших Констанцских постановлений. Почему же для появления на свет последних потребовались новые битвы? Дело в том, что Барбаросса, идя на уступки, рассчитывал умиротворить одного противника, чтобы получить свободу рук для борьбы с другим. Он планировал продолжить борьбу против Александра III, которого по-прежнему поддерживали ломбардские города. Кроме того, император собирался уничтожить переданную ему крепость Алессандрию. Это, однако, противоречило как религиозным убеждениям, так и политическим интересам ломбардцев. Последние надавили на императора и смогли добиться того, что представители Александра III также были допущены к переговорам.

Однако мысль о том, чтобы бросить на произвол судьбы героическую Алессандрию, воспринималась как позор для ее союзников. Когда консулы из Кремоны приняли в этом вопросе сторону императора, казалось, что они во имя особых привилегий пренебрегли интересами других городов. И после того, как третейские судьи объявили свое решение, в Ломбардии поднялось народное движение, поддерживаемое местными епископами. Договор в Монтебелло оказался нарушен.

Какая сторона первой начала боевые действия — спорный, но несущественный вопрос. В политическом отношении это не было для Фридриха большой проблемой: оскорбленная Кремона не примкнула к своим союзникам и стала склоняться на сторону императора. Однако в военном отношении его положение было плачевным — в распоряжении Барбароссы оказалось слишком мало солдат. К счастью, Комо перешел на его сторону и позволил перебросить подмогу по альпийским перевалам.

В этой ситуации император обратился к Генриху Льву. Очевидно, их встреча состоялась в начале 1176 года севернее озера Комо у Кьявенны. Недавно излишне критичные исследователи пытались вычеркнуть этот факт из анналов истории, поскольку он не находит себе подтверждения в скупых строках современных ему хроник. На наш взгляд, более поздние тексты дают нам относительную уверенность в том, что свидание состоялось, и позволяют описать его содержание.

Мы не знаем, в какой степени кампания 1176 года стала результатом достигнутых здесь соглашений и насколько серьезный характер носили обязательства Генриха по оказанию помощи императору. В любом случае, политическая ситуация и соотношение сил не позволяли Фридриху оказывать давление на Вельфа. Однако затруднительное положение императора и воспоминания об их прошлом сотрудничестве были значимыми моральными факторами. Генрих с 1161 года не принимал участия в кампаниях с Италией; теперь он, руководствуясь инстинктом властителя и не поддаваясь никаким сантиментам, требовал в качестве вознаграждения за помощь имперский город Гослар. Благородный и гордый император, в свою очередь, считал подобного рода плату несовместимой с достоинством Империи.

Переговоры, возможно, были лишены внешнего драматизма и театральных эффектов, которыми их впоследствии наделила народная молва. Однако и сегодня трудно избежать соблазна представить себе в красках эту сцену — два самых могущественных властителя в Империи, представители двух больших тенденций немецкой истории, существовавших от самого ее начала до эпохи Бисмарка и даже позднее, встретились друг с другом и расстались, так ни о чем и не договорившись. Значение этого события для будущего Германии часто преувеличивалось. В конце концов, это был не разрыв, которого не хотела в тот момент ни одна из сторон. Однако в почву было брошено зерно разногласий, которое затем проросло и разрушило старую систему равновесия в Германии.

Немецкий партикуляризм, возможно, оказал решающее влияние на исход борьбы в Ломбардии, а также церковного противостояния. Войска, которые тайно перебрасывались по Лукоманскому перевалу, были недостаточно многочисленными для того, чтобы обеспечить императору перевес в Ломбардии. Когда Барбаросса решил лично повести их на соединение со своей армией в Павии, в сражении при Леньяно цвет немецкого рыцарства истек кровью в бою с миланской пехотой. Фридрих смог достичь своей цели только с большими потерями.

Первое поражение в открытом поле вновь продемонстрировало императору всю мощь его противников, и он вновь проявил готовность сесть за стол переговоров. Второй Кремонский арбитраж, с решениями которого Фридрих согласился, оказался для ломбардских городов гораздо более выгодным, чем первый. Император был готов уступить даже больше, чем сделал это позднее в соответствии с Констанцским соглашением. Единственным его условием был разрыв городов с Александром III.

В Ломбардии, однако, переоценивали свой успех и не хотели отказываться от связей с папой. По инициативе Милана они отклонили предложения посредников. В итоге соперничество между Миланом и Кремоной переросло в открытый раскол в рядах союза. Фридрих тем временем совершил очередной маневр, обратившись напрямую к Александру III. Здесь ему удалось добиться успеха, он заключил в ноябре 1176 года договор в Ананьи. Хотя папа не захотел подписывать окончательный мир без участия своих союзников, он согласился на временное урегулирование, что стало для Фридриха большим успехом.

Вопреки клятве, данной в Вюрцбурге, Барбаросса согласился отказаться от поддержки антипапы и признать Александра III. Безусловно, после семнадцати лет борьбы это решение далось ему непросто, однако оно стало необходимым. После охлаждения отношений с Англией одержать полную победу было немыслимо; немецкий клир поддерживал императора, но сам находился в изоляции; даже самые верные соратники Фридриха советовали ему как можно скорее прекратить бессмысленную борьбу.

Положение папы было более прочным, и Григорий VII демонстрировал бы на его месте совершенную непреклонность. Но Александр III уже стал стариком, не обладавшим авторитетом в Империи, а Церковь оказалась ослаблена бесконечной борьбой. Поэтому папа ухватился за возможность завершить войну, не теряя престола. Естественно, отлучение было отменено, а коронация Барбароссы признана. Сложнее обстояло дело с назначениями, которые осуществил антипапа. Александр III сохранил полную свободу действий в Италии, однако в Германии пошел на весьма значительные уступки, которые позволили Фридриху по-прежнему контролировать немецкий клир. Даже пламенный сторонник папы, кардинал Конрад Виттельсбах, вынужден был отказаться от кафедры в Майнце и довольствоваться обещанием предоставить ему первый же освободившийся архиепископский престол (таковым вскоре оказался Зальцбург). Более масштабными были территориальные требования Александра III: отказ от императорской власти над Римом, восстановление владений папы в том объеме, в котором они существовали при Иннокентии II, признание законности притязаний Церкви на «наследство Матильды». Императору пришлось пойти на весьма серьезные уступки, однако он сделал это в интересах мира.

Договор в Ананьи стал вершиной достижений как императорской, так и папской дипломатии. Он урегулировал все возможные спорные вопросы. Однако это был прелиминарный мир, которому предстояло вступить в силу только в том случае, если бы одновременно удалось договориться с ломбардскими городами и Сицилией. Споры на севере Италии Александр III хотел урегулировать лично на мирном конгрессе в Венеции.

Вскоре стало очевидным, насколько улучшилось положение Фридриха благодаря соглашению с курией. Недоверие между папой и ломбардскими городами росло, причем не без помощи императора. Города жаловались на вероломство первосвященника. Барбаросса немедленно поставил более жесткие условия, соглашаясь на куда меньшие уступки, чем в Монтебелло и тем более в Леньяно. Папа был заинтересован в том, чтобы его ломбардские союзники проявили уступчивость, и обвинял их в саботаже церковного мира.

Добиться соглашения, однако, не удалось, и тогда Александр III предложил заключить вместо мира шестилетнее перемирие. Это вполне подходило императору, который мог рассчитывать на то, что за шесть лет противоречия в союзе, из которого уже вышли Тортона и Кремона, только усилятся. Кроме того, такое решение окончательно отделяло друг от друга курию и города. Однако с присущим ему дипломатическим талантом Барбаросса смог добиться в обмен на свое согласие важной уступки. Во изменение договора в Ананьи он теперь не обещал папе конкретных территорий — речь шла только о взаимном возврате захваченного имущества, что являлось достаточно расплывчатой формулировкой. Все разногласия по данному поводу должен был разрешить суд, в котором заседали бы представители обеих сторон. Поскольку надежд на то, что посредники придут к удовлетворительному для всех решению, было откровенно мало, спорные объекты неизбежно оставались в руках фактического владельца. В первую очередь это касалось «наследства Матильды», которым распоряжался император.

Перемирие было заключено также и с Сицилией. Однако его срок — целых пятнадцать лет — придавал ему характер мира. После долгого периода вражды дружеские отношения между Империей и островным королевством восстанавливались.

Именно на этой основе после долгих переговоров, в ходе которых особенно ярко проявили себя архиепископы Христиан Майнцский и Вихманн Магдебургский, летом 1177 года был заключен Венецианский мир. Император прибыл на галере дожа, сошел с нее рядом с площадью Святого Марка и подошел к трону папы, установленному перед порталом собора. Барбаросса склонился перед первосвященником и лобызал его ноги, однако Александр III поднял его и поцеловал в знак примирения. Эта и другие подобные ей церемонии, состоявшиеся в те дни, не содержали в себе ничего унизительного лично для Фридриха, однако символизировали победу папства. Политика Рейнальда Дассельского окончательно потерпела поражение. Церковь с честью выдержала испытание — попытку императорской власти поставить ее в былую зависимость от себя.

Вскоре после заключения мира Александр III созвал в 1179 году в Риме Третий Латеранский собор. Он стал блистательным форумом западного христианства, на котором были похоронены последние остатки церковного раскола. Здесь же приняли декрет, согласно которому для избрания папы требовалось согласие двух третей кардиналов — это должно было защитить Церковь в будущем от подобного рода внутренних конфликтов.

Однако папству удалось добиться успеха только потому, что Александр III проявил мудрую умеренность и отказался от масштабных целей, которые ставили григорианцы. Признание Фридрихом самостоятельности римской курии совершенно не означало, что Империя подчиняется папе. Они выступали в качестве равноправных сил. В политическом отношении Венецианский мир не может считаться поражением императора. Последний по-прежнему полностью контролировал ситуацию в Германии, которая являлась надежным фундаментом его могущества. В Бургундии, на родине его супруги Беатрисы, Фридрих после заключения мира вновь вступил в свои права и в 1178 году короновался в Арле. В Италии ему пришлось отказаться в 1175 году от Ронкальских постановлений, однако новые дипломатические успехи усилили его позиции. Опасаться Сицилии больше не приходилось, а союз ломбардских городов утратил поддержку папы и постепенно разваливался из-за внутренних противоречий. В Центральной Италии император смог сохранить власть в полном объеме, он правил здесь напрямую через своих чиновников. Это создавало возможность для военно-политического давления на курию.

В сопровождении императорских войск Александр III вернулся в Рим в 1178 году. Вскоре между ним и императором начались новые трения. Папа в этой ситуации демонстрировал благоразумную сдержанность, однако в будущее он вынужден был смотреть с тревогой. Когда Александр III скончался в 1181 году, Барбаросса по-прежнему являлся самым могущественным властелином Европы и уже вступил в схватку со своим главным вассалом в Германии. Начинался период последних успехов Фридриха.

Положение Генриха Льва являлось весьма сильным благодаря тому, что под его властью были объединены Бавария и Саксония. Однако поистине уникальную роль он смог сыграть, взяв под свое покровительство немецкую колонизацию славянского Востока. Вожди ободритов боялись Генриха больше, чем высшие силы. Со свойственной ему энергией герцог занимался подчинением, германизацией и христианизацией сегодняшних Гольштейна, Лауенбурга и Мекленбурга. Уже в 1172 году здесь, по словам Гельмольда[12], были саксонские города и деревни, становилось все больше церквей и священников. Генрих основал Любек и заботился о его процветании, вел торговлю со Скандинавией и Россией, даровал привилегии готландским купцам, очистил Балтику от вендских пиратов, вмешивался в споры из-за престолонаследия в Дании... В каком-то смысле можно сказать, что герцог готовил почву для появления Ганзы[13].

Включение в границы Германии новых территорий на востоке и высокий авторитет Генриха за рубежом шли на пользу Империи. И все же о какой-либо осознанной национальной политике саксонского герцога речь идти не может, как не была национально-немецкой и политика Прусского королевства вплоть до XIX века. Генрих Лев стремился утвердить на новых территориях собственную неограниченную власть, безраздельно верша суд и устанавливая налоги, назначая епископов и чиновников. Попытки герцога построить аналогичную систему на «старых» территориях сталкивались с незначительным сопротивлением в Баварии, где ему никто не мог противостоять. Иначе складывалась ситуация в Саксонии, где герцогский домен был сравнительно невелик. Здесь Генриху Льву приходилось иметь дело с достаточно серьезными силами в лице маркграфов Бранденбурга и Мейсена, ландграфа Тюрингии, архиепископов Кельнского, Бременского и Магдебургского. Они противились усилению власти герцога и помогали более мелким властителям.

В 60-е и 70-е годы дело не раз доходило до тайных заговоров, открытых союзов и военных походов против Генриха Льва. Император снова и снова выступал в роли посредника и поддерживал герцога. Однако мы уже видели, как дружба двух монархов дала первую трещину на свидании в Кьявенне. Генрих считал, что потребности Империи не имеют к нему никакого отношения, и посвящал все свои силы укреплению собственной власти внутри Германии. При этом он оказывал давление на тех самых князей средней руки, помощь которых была абсолютно необходима императору. Возникала опасность, что политика Генриха расколет Империю, значительная часть которой в результате станет его владением.

С позиций сегодняшнего дня мы могли бы сказать, что такое развитие событий не стало бы для Германии несчастьем. Однако вполне очевидно, что император был не в восторге от подобной перспективы. Здесь следует еще раз предостеречь читателя от того, чтобы видеть в Вельфе национального героя, боровшегося против космополита Штауфена. Речь в данном случае шла о разнице не в политических убеждениях, а в положении и целях двух правителей. Если бы Генрих оказался во главе Империи, можно с уверенностью утверждать, что он вел бы точно такую же политику, как и Оттон I, Лотарь или Оттон IV. Возможно, он преследовал бы те же цели еще более жестко и настойчиво, чем Фридрих. Ведь если сравнить между собой характер обоих правителей, то Фридрих будет выглядеть более мудрым, практичным и уверенным в себе, Генрих — эгоистичным, высокомерным и страстным. В конечном счете, саксонский герцог сам стал виновником своего поражения благодаря слепому своеволию и безграничному упрямству.

Политика императора была неспешной и продуманной. Фридрих слишком хорошо помнил о старых распрях между Штауфенами и Вельфами, которые ему стоило такого труда прекратить. Поэтому сперва он не хотел и думать о возобновлении борьбы и тем более о войне не на жизнь, а на смерть против своего могущественного родственника. Только постепенно, под давлением противников Генриха и вынуждаемый упрямством герцога, император перешел от прохладных отношений к суду над своим противником и объявлению последнего вне закона.

Началось все с договора в Ананьи, в соответствии с которым епископ Хальберштадтский должен был быть смещен. Это вызвало серьезное недовольство Генриха Льва, почувствовавшего, что его интересы более не принимаются во внимание. В Саксонии назревали новые столкновения, и только император смог предотвратить их. Фридрих сделал это, однако, не в угоду герцогу, а для того, чтобы начать против него полноценный судебный процесс в рамках действующего права.

Когда процесс начался, Генрих упрямо игнорировал его. Очевидно, он почувствовал, в какую сторону дует ветер, и не ждал для себя ничего хорошего. В конце 1178 года еще одно событие усилило трения между двумя правителями. Старый герцог Велф VI, в силу расточительности постоянно нуждавшийся в деньгах, когда-то завещал Генриху свои швабские владения в обмен на определенную сумму, которая в конечном итоге так и не была выплачена. В связи с этим Велф VI заключил соглашение с другим своим племянником, императором. Если бы Генрих был мудрым политиком, он бы смирился с необходимостью понести сравнительно небольшие потери; однако он был слишком горд и самоуверен. Он считал, что сможет добиться успеха, открыто выступив против императора. В конечном счете это стоило ему трона.

Мы не будем вдаваться в подробности процесса против Генриха Льва, тем более что не все они нашли отражение в доступных нам источниках. Отказ герцога оказать помощь императору в Кьявенне не мог являться одним из пунктов обвинения. В центре внимания находилась жалоба нескольких князей на нарушение герцогом мира в Империи. К этому добавлялось обвинение в измене, основанное, по всей видимости, на том, что Генриха Льва подозревали в связях с ломбардскими городами. Когда герцог отклонил приглашение на суд, он был осужден по чисто формальным основаниям как отказавшийся явиться. В 1180 году его объявили вне закона, все его лены и владения были конфискованы.

Результатом произошедшего стало падение могущества Вельфов и усиление территориальных князей, больше всех заинтересованных в подобном исходе. Кельн и Падерборн с прилегающими территориями были отделены от Саксонии, объединены в герцогство Вестфалия и пожалованы архиепископу Кельнскому. Последний окончательно стал крупным территориальным князем, обладавшим как духовной, так и светской властью и игравшим большую роль в делах Империи. Владения саксонского герцога были сильно урезаны, а сам этот титул передан Бернгарду Ангальтскому, представителю династии Асканиев, младшему сыну Альбрехта Медведя. Аналогичным образом поступили с Баварией: из ее состава выделили герцогство Штирию, а оставшуюся территорию пожаловали верному помощнику императора, Отто Виттельсбаху. Последний, в свою очередь, уступил Пфальц своему младшему брату. Именно тогда началось правление Виттельсбахов в Баварии.

Шкура Льва, таким образом, оказалась разделена еще до того, как он был побежден. Однако Генрих не собирался сдаваться так просто. Фридрих полностью встал на сторону князей и лично прибыл в Саксонию, чтобы привести в исполнение решение суда. Блеск императорского титула и всеобщее недовольство самовластием Генриха привели к тому, что от герцога начали массово отрекаться его подданные. Генрих рассчитывал на английскую и датскую помощь, однако надежда оказалась тщетной. Ему оставалось лишь сдаться в 1181 году на милость императора. Последний под давлением князей оставил своему родственнику только его домены в Брауншвейге и Люнебурге. Кроме того, Генрих был изгнан из Империи и мог вернуться с разрешения императора не ранее чем через три года. Свергнутый герцог отправился с семейством ко двору своего тестя в Нормандию. Его участие во внутригерманских распрях на некоторое время прекратилось, а былое влияние не восстановилось уже никогда.

Эти события пошли отнюдь не на пользу немецкой колонизации на востоке. Хотя Аскании распоряжались герцогством Саксония, маркой Бранденбург и архиепископством Бременским, обладая достаточно сильными позициями на севере Германии, единая твердая рука в регионе теперь отсутствовала. К примеру, Любек стал имперским городом и обрел фактическую независимость, что позволило ему активно развивать торговлю. Хотя поток колонистов не иссяк совсем, немецкое влияние в славянских землях значительно ослабло, а Дания объявила о своей независимости от Империи и попыталась вступить в наследство Генриха Льва на Балтике.

Нельзя сказать, что все это было совершенно безразлично Фридриху. Император стремился сделать Померанию имперским леном, хотя и не добился в этом убедительного успеха. Фридрих также покровительствовал Любеку. Однако, двигаясь в потоке мировой политики, он не мог постоянно уделять внимание делам далекого севера.

Для Барбароссы быстрая и полная победа над опасным противником стала серьезным успехом, хотя императору и пришлось разделить ее плоды с территориальными князьями. Авторитет императорской власти значительно вырос как в самой Империи, так и за ее пределами. Придворная атмосфера была наполнена уверенностью и сознанием собственной силы — в качестве примера можно привести воспетый поэтами большой праздник 1184 года в Майнце. Это торжество Штауфенов, на котором были опоясаны мечами оба старших сына Барбароссы, стало национальным праздником. Присутствовало несколько десятков тысяч гостей — накормить, напоить и разместить их всех стало большим организационным достижением. Собравшееся рыцарство наглядно демонстрировало внушавшую уважение военную мощь Империи, а само празднование возвещало наступление новой великой культурной эпохи. Рукопожатие, которым обменялись трубадур Гийом из Прованса и немецкий поэт Генрих фон Фельдеке, символизировало проникновение французской рыцарской культуры на территорию Империи. Впервые со времен античности в центре внимания оказалась красота жизни, светская радость заняла достойное место рядом со строгой христианской моралью. Влияние богатой мусульманской культуры на кельтско-германские нации стало очевидным. Тонкое восприятие, благородство чувств в жизни и в искусстве, богатая фантазия... Самыми прекрасными цветками этой культуры стали рыцарская доблесть и героическая поэзия, служение прекрасным дамам и миннезанг[14].

Приход этих новых веяний в германскую жизнь означал принятие французских образцов, как и позднее, во времена рококо. Однако было одно существенное различие: в эпоху Барбароссы иностранное культурное влияние было воспринято гордой нацией, которая не собиралась слепо подражать чужим образцам и не стеснялась демонстрировать своеобразие, плоды которого часто превосходили французские оригиналы. Прошло совсем немного времени после Майнцского праздника, когда Вальтер фон дер Фогельвейде начал поэтическую карьеру, «Песнь о Нибелунгах» приняла свой современный вид, а Вольфрам фон Эшенбах созрел как поэт и мыслитель. Только когда при Фридрихе II Империя ослабла в политическом отношении, немецкое рыцарство стало утрачивать свою культурную оригинальность, распространились схематизм, фривольность и рабское подражание иностранцам. Но чем короче время цветения, тем сильнее его блеск! Именно этот блеск освещал последние годы правления Барбароссы. Весна миннезанга создала романтический ореол вокруг седого императора, который на празднике в Майнце еще участвовал в рыцарском турнире, бодрый и полный сил. Присутствовавшие поэты сравнивали его с королем Артуром, Александром и Цезарем в одном лице.

Благодаря победе над Генрихом Львом император смог добиться нового успеха в Италии. Шестилетнее перемирие приближалось к завершению, и ломбардские города не хотели возобновлять военные действия. Начались переговоры, которые увенчались заключением в июне 1183 года Констанцского мира. Это соглашение историки иногда рассматривали как крушение императорской власти в Северной Италии, однако подобный вывод весьма далек от истины. Уже после Леньяно стало ясно, что Ронкальские постановления не будут воплощены в жизнь. По сравнению с теми уступками, которые Барбаросса предлагал в предшествующие годы, условия Констанцского мира представляли собой новое расширение прав императора и рост его влияния. Этим Фридрих был обязан в первую очередь собственному дипломатическому искусству. Положение императорской власти в Италии было теперь несравненно лучше, чем при бессильном Конраде III.

Переговоры шли достаточно легко благодаря тому, что главный пункт разногласий был отдельным соглашением снят с повестки дня. Жители Алессандрии сочли за лучшее полностью подчиниться императору и тем самым сохранить статус своего города. Формально последний был заново основан, получил имя Кесарея и стал императорской крепостью, защищавшей права Империи в западной Ломбардии. Это стало убедительным моральным и материальным успехом Фридриха, свидетельствовавшим о его мощи. Констанцский мир связывал признание существования союза городов с укреплением императорской верховной власти.

Городам были оставлены все регалии в пределах собственных стен, однако в окрестностях они сохранялись только в том случае, если третейский суд не признавал их принадлежащими императору или они не передавались городским общинам в обмен на ежегодные выплаты. Последние оказались весьма кстати для имперских финансов. Права императора при этом были куда обширнее, чем хотели ломбардские города. Консулы не являлись императорскими чиновниками, а избирались городами, однако утверждались монархом и должны были приносить ему присягу, как и все горожане. Император являлся верховной апелляционной инстанцией в судебных делах. Кроме того, если императорская армия проходила через Ломбардию, города были обязаны снабжать ее всем необходимым.

Конечно, существование отдельного союза городов внутри государства могло стать проблемой, а самостоятельность этих городов напоминала самостоятельность немецких князей. Однако мудрая политика Барбароссы предоставляла достаточно возможностей для того, чтобы провести в жизнь свою волю. После Констанцского мира ломбардские города стали для Империи важным источником доходов, при этом император смог сохранить за собой необходимый минимум прав. Кроме того, постоянное соперничество между союзниками предоставляло умелой императорской дипломатии дополнительные возможности. В конце концов, земли городов были отделены друг от друга небольшими духовными и светскими владениями, хозяева которых предпочитали ориентироваться на императора.

Большим успехом Фридриха стало то, что ломбардские города обязались защищать имперские владения в Италии, в том числе «наследство Матильды», на которое претендовала курия. Если учесть Пьемонт и Романью, можно констатировать, что непосредственно подчинявшиеся императору территории в Италии были все еще достаточно велики. Констанцский мир на практике представлял собой приемлемый для обеих сторон компромисс и продолжал оставаться правовой основой отношений между императорами и городами на протяжении следующих десятилетий. Для Империи вопрос заключался в том, удастся ли в реальности воспользоваться зафиксированными в нем правами.

Одной из наиболее серьезных проблем являлось удержание «наследства Матильды». Фридрих хотел достичь компромисса с курией, однако в то же время был полон решимости сохранить за собой наиболее важную в экономическом и стратегическом отношении часть спорных земель. Он предложил взамен передавать папе и кардиналам десятую часть всех имперских доходов в Италии. Курия отклонила этот вариант, поскольку не хотела становиться финансово зависимой от императора. В итоге договориться не удалось.

Добавились и новые разногласия. Был ли папа готов признать власть Фридриха над немецким клиром? В 1183 году в Трире на архиепископский престол оказались избраны сразу два кандидата. Опираясь на Вормсский конкордат, император утвердил одного из них. Проигравший, в свою очередь, обратился за помощью к курии. Фридрих хотел, чтобы его сын Генрих еще при его жизни был коронован императорской короной — это позволяло без помех передать ему престол, — и испросил на это позволения папы. Последний колебался; становясь наследственной, императорская власть усиливалась и могла оказаться еще более опасной для курии.

Император и папа рассчитывали уладить все спорные вопросы на личной встрече, состоявшейся осенью 1184 года в Вероне. Папский престол с 1181 по 1185 год занимал Люций III, который, будучи кардиналом, одно время являлся доверенным лицом Барбароссы. Став первосвященником, он благоволил императору и стремился ладить с ним. Однако хорошие личные отношения могли в лучшем случае отсрочить конфликт. Только в вопросе борьбы с еретиками император и папа договорились действовать совместно. Ввиду угрозы для христианских государств на Святой земле обсуждалась идея нового крестового похода. Кроме того, по инициативе английского короля папа добился от императора разрешения Генриху Льву вернуться в Германию. Никаких других значимых результатов достичь не удалось.

До поры до времени курия избегала конфликтов и вела осторожную политику. Однако именно в эти дни в Риме было получено потрясшее всех известие: 29 октября в Аугсбурге наследник германской короны обвенчался с наследницей Сицилийского королевства. У папы остался только один путь — противостояние императорской власти.

Аугсбургская свадьба имела огромное значение для дальнейшей истории Европы. Ее предыстория в значительной степени покрыта мраком. Борьба различных партий при дворе слабого и бездетного Вильгельма II, а также наличие у Империи и Сицилии общего врага в лице Византии привели к тому, что тетка и наследница короля, тридцатилетняя Констанца, дочь Рожера II, вышла замуж за Генриха, который был младше нее на одиннадцать лет.

Что означали этот брачный союз и перспектива объединения двух монархий для немецкой истории? Можно согласиться с исследователями, которые утверждают, что выход за устоявшиеся границы Империи выглядел весьма рискованным предприятием. Попытка соединить под одним скипетром столь разные по своей природе территории, как Северная Германия и Сицилия, должна была рано или поздно окончиться провалом. Центр тяжести Империи неизбежно перемещался в регионы к югу от Альп, что явно не шло на пользу Германии именно в тот момент, когда укрепление в ней королевской власти являлось и настоятельно необходимым, и пока еще возможным. Наконец, римская курия, зажатая с двух сторон и утратившая союзника на юге, была бы просто вынуждена вступить в отчаянный бой с императором.

Тем не менее, нельзя считать этот брачный союз единственной причиной последующего неблагоприятного развития ситуации в Германии. Большую роль здесь сыграла серия тяжелых несчастий, которые невозможно было предсказать. Тем более нельзя ожидать от средневекового государственного деятеля, чтобы он в своем 1184 году рассуждал так же, как современный историк. Барбароссе представился шанс укрепить южные рубежи Империи, доставлявшие ему столько проблем, лишить папство надежной опоры, поставить себе на службу ресурсы самого современного и централизованного государства тогдашней Европы, обладавшего сильными финансами и могущественным флотом — тем, чего недоставало императорам. И все это могло достаться Штауфенам не силой оружия, а при помощи неоспоримого наследственного права! Стоит поискать политика, который пренебрег бы подобным шансом из-за неопределенных опасений. Мечты о возвышении Империи, которые в то время были сильнее, чем когда-либо, могли осуществиться только таким путем.

Именно поэтому состоявшаяся свадьба представлялась современникам — и в действительности являлась — самым блестящим успехом политики Барбароссы. Именно она стала главной причиной нового этапа его противостояния с курией, хотя на первый план выдвигались другие проблемы.

Уже в начале конфликта перевес был на стороне Фридриха — благодаря тому, что он мудро укрепил свою позицию, твердо стоял на почве права и неуклонно добивался поставленных целей. Чтобы обезвредить новый союз между папством и ломбардскими городами, он неожиданно для всех предоставил Милану щедрые привилегии и тем самым переманил его вместе с многочисленными клиентами на свою сторону. Миланцы согласились даже защищать итальянские владения Империи. Символом примирения стало пышное празднование, устроенное в честь свадьбы Генриха в Милане в январе 1186 года. При этом сын Барбароссы был торжественно коронован Аквилейским патриархом как король Италии. Это несколько ущемляло интересы архиепископа Миланского, однако проведенная по позднеантичному образцу церемония и использование титула «кесарь» демонстрировали, что стать императором можно при необходимости и без согласия папы.

Последние дни Люция III напоминали ситуацию перед кончиной Александра II или Адриана IV. Как и тогда, в Риме царили напряженность и готовность к борьбе, которые нашли отражение в избрании на папский престол в конце 1185 года ярого противника Фридриха. Урбан III, являвшийся первосвященником с 1185 по 1187 год, был выходцем из Милана и ненавидел императора за былое преследование его семьи. Одаренный и образованный, но в то же время страстный и неразборчивый в средствах, он вскоре перестал довольствоваться тайными интригами, а ринулся в бой. Проигнорировав постановления Вормсского конкордата, Урбан III признал альтернативного кандидата на архиепископский престол в Трире. Только потом — слишком поздно — он начал искать союзников. В Италии на сторону папы встала только Кремона, которая оказалась в оппозиции в результате примирения императора с Миланом и уже находилась на грани объявления вне закона. Однако покровительство курии не спасло гордый город от необходимости униженно склониться перед Барбароссой.

Папское государство было опустошено, а Верона, где находился папа, окружена войсками императора. Урбан III в этой ситуации мог надеяться только на помощь из Германии.

Если бы ему удалось разорвать связь между императором и немецким епископатом, фундамент, на котором покоилось могущество Фридриха, ощутимо зашатался бы. Папа предъявил требования, которые формально полностью соответствовали канонам, но явно служили орудием в борьбе. В частности, он настаивал на отмене тех королевских прав, которые немецкий епископат не считал абсолютно незаконными, однако воспринимал скорее как притеснение. Кроме того, папа потребовал, чтобы церковные владения были лучше защищены от светских властей, и запретил последним взимать в свою пользу церковную десятину и осуществлять властные полномочия, что на практике нередко вело к постепенному отчуждению земель.

Эти шаги, целью которых было перенести конфликт на территорию противника и создать среди немецких епископов оппозицию императорской власти, не остались совсем уж тщетными. Однако действительно опасная для Фридриха ситуация начала складываться только после того, как против него выступил Филипп, архиепископ Кельнский. Для последнего конфликт императора с папой был скорее поводом. Когда-то он являлся преданным и влиятельным помощником и советником Барбароссы. Однако став правителем Вестфалии, Филипп в возрастающей степени руководствовался своими частными интересами территориального князя: приобретением новых земель, расширением привилегий, развитием кельнской торговли. Эти интересы пересекались с интересами Штау-фенов, сталкивались с конкуренцией со стороны имперских городов и приводили к личным трениям с Генрихом.

Филипп искал и нашел союзников. Он завязал отношения с Генрихом Львом, через которого нитки заговора протянулись в Англию и Данию. Франция также заняла во фландрских делах враждебную императору позицию. Фридрих был вынужден вернуться в Германию, где он одержал блистательную победу на рейхстаге в Гельнхаузене в 1186 году. Подавляющее большинство немецких епископов — даже те, кто в свое время рьяно поддерживал Александра III, — сплотились вместе со светскими князьями вокруг старого императора, согласились с его точкой зрения и направили папе письмо, призывая к уступчивости и миру. Собравшиеся искренне желали блага для Церкви, выступали с умеренных позиций, и именно это стало для курии сокрушительным моральным поражением.

Урбан III не пережил катастрофы. Раздираемый на части борьбой разных партий среди кардиналов, готовый отлучить императора от Церкви, он скончался примерно через год после Гельнхаузенского рейхстага. После этого большинство кардиналов оказалось готово пойти на уступки, тем более что из Святой земли приходили плохие новости. Падения Иерусалима можно было ожидать со дня на день, и эта опасность требовала единства христианских правителей. Один за другим на папский престол были избраны два человека, которые желали примирения с императором — Григорий VIII (1187) начал этот процесс, Клемент III (1187–1191) довел его до успешного окончания. Курия должна была уступить во всех вопросах, пообещав короновать Генриха и провести в Трире новые выборы, поддержав предложенную Фридрихом компромиссную кандидатуру.

В Империи с каждым днем усиливались настроения в пользу нового крестового похода. Это ослабляло позицию Кельнского архиепископа, лишившегося поддержки из-за рубежа благодаря новому союзу императора с Францией. Изолированный в самой Империи благодаря искусной императорской дипломатии, Филипп был слишком умен для того, чтобы бороться до конца в стиле Генриха Льва. Подчинившись императору, он смог спасти свой престол; неразрешенные противоречия по конкретным вопросам были до поры до времени отложены в сторону. Унижение с одной стороны и прощение с другой дались легко на фоне религиозного воодушевления. Примирение состоялось весной 1188 года, когда в Майнце была организована большая церковная процессия, где Барбаросса и его старший сын нашили кресты на свою одежду, а многие князья последовали их примеру.

Таким образом, Фридрих решил лично руководить крестовым походом в ситуации, когда Англия и Франция медлили из-за разгоревшегося между ними конфликта, а папа безусловно поддерживал императора. Решение было продиктовано как религиозными мотивами, так и осознанием долга, связанного с его положением на вершине иерархии европейских монархов. Вновь изгнав из пределов Империи Генриха Льва, Фридрих был уверен, что может спокойно передать власть в руки своего сына и соправителя, которому еще предстояло короноваться императорской короной. Сам Барбаросса намеревался, преследуя высокую цель, вернуть Империи доминирующее положение в европейской политике. Если бы ему удалось осуществить религиозные чаяния и вновь вырвать Гроб Господень из рук неверных, авторитет императорского престола поднялся бы до невообразимых высот. Смело взявшись за эту титаническую задачу, несмотря на груз прожитых лет, Фридрих в последний раз достиг успеха.

Когда-то усобицы мусульманских правителей позволили крестоносцам одержать победу и основать в Палестине христианские государства. Теперь же объединение Египта и Сирии под властью сильного и энергичного султана Саладина грозило повернуть историю вспять. Когда ему легкомысленно бросили вызов, Саладин разбил христианское войско при Хаттине в 1187 году и потом захватывал одну крепость за другой, включая Иерусалим. Существовали опасения, что к моменту прибытия крестоносцев падут последние приморские города. Именно это — а также отсутствие у Империи значимых морских сил — заставило Фридриха выбрать сухопутный маршрут, что, несомненно, стало тяжелой ошибкой.

Несмотря на опыт Второго крестового похода, в Европе все еще недооценивали чудовищные сложности, связанные с передвижением армии по суше. Считалось, что правильная организация поможет с ними справиться. И действительно, подготовка кампании велась куда тщательнее и энергичнее, чем при Конраде III. Вместо неорганизованной толпы на восток двинулось сравнительно небольшое и боеспособное рыцарское воинство. Его было легче перебрасывать и кормить, боевой дух находился на высоте, как и железная дисциплина. Были достигнуты договоренности с королем Венгрии, великим жупаном Сербии, византийским императором и султаном Конии о свободном проходе и снабжении крестоносцев. Во главе воинства находился опытный полководец и дипломат, всеми уважаемый монарх, наделенный неутомимой энергией и несокрушимой уверенностью в себе, которые помогали ему преодолевать любые препятствия.

Первые трудности начались после того, как крестоносцы пересекли территорию Венгрии и Сербии и вступили на землю Византии. Продовольствия не хватало, воинство тревожили разбойники, с чиновниками и населением то и дело возникали конфликты. После трудного перехода через Балканский хребет на богатой равнине в окрестностях Филиппополя дело дошло до открытого столкновения. Послы Фридриха были взяты в плен, а византийский император вступил в контакт с Саладином.

Политика Исаака Ангела[15] была непродуманной и диктовалась недоверием. А что, если Фридрих вопреки всем заверениям захочет продолжить дело норманнов или решит создать для крестоносцев надежный плацдарм, захватив Константинополь? Почему тогда не могло произойти то, что случилось впоследствии, во время Четвертого крестового похода? Если бы Исаак Ангел мог заглянуть в душу Фридриха, он бы не увидел там ничего подобного — ничего, кроме искреннего крестоносного рвения. Только ввиду враждебности византийского императора Барбаросса одно время думал о захвате Константинополя. Он сразу же оставил этот план, как только Исаак Ангел в феврале 1190 года в Адрианопольском договоре согласился удовлетворить весьма умеренные требования крестоносцев.

Не упустил ли тогда Фридрих большую возможность? Не правильнее ли было создать на обломках дряхлой Византии немецкую монархию, восстановить когда-то утраченное единство Римской империи, построить мощный бастион христианской Европы против наступающего мусульманского Востока? Более чем сомнительно, что немцы смогли бы справиться со столь трудной задачей, что им удалось бы создать более устойчивую и надежную конструкцию, чем это смогли сделать впоследствии французы в виде Латинской империи. В любом случае, Барбаросса не был Александром Македонским, и нет смысла критиковать его за то, что он справился с искушением. Фридрих остался верен самому себе и идее крестового похода.

Переправиться через Геллеспонт удалось без особого труда, однако затем крестоносцам пришлось продолжить путь по негостеприимным внутренним районам Малой Азии. Здесь сложности многократно возросли из-за нападений туркоманов и вероломства султана Конии. Тем не менее, ослабленная и истощенная армия осталась достаточно сильной для того, чтобы разгромить войско султана, захватить Конию и продиктовать мир. Преодолевая новые трудности, крестоносцы пересекли Киликийские горы, и их глазам открылась христианская Армения, правитель которой, Лев II, просил у императора даровать ему королевскую корону. Именно в этот момент судьба нанесла им самый тяжелый удар: 10 июня 1190 года Фридрих утонул, купаясь в холодных водах реки Селиф[16].

«В этом месте при этом печальном известии замирает наше перо и замолкают наши слова», — говорится в Кельнской королевской хронике. Судьба крестового похода была решена. Храбрый герцог Швабии Фридрих взял на себя командование и хорошо справлялся со своими обязанностями, однако вера в победу была уже подорвана. Вскоре и герцог сошел в могилу. По морю прибыли свежие войска англичан и французов, и истощенные немцы отошли на второй план. Именно по этой причине мы не будем следить дальше за судьбой крестоносцев. Их успех оказался весьма незначительным: лишь узкую полоску побережья удалось оставить за собой на три года, главная же цель — освобождение Гроба Господня — достигнута не была.

Тем не менее, поражение не стало для европейцев столь шокирующим, как в прошлый раз. Авторитет императорской власти остался незыблемым. Фридрих погиб на вершине своего успеха, и самая его смерть на сказочном Востоке, во имя служения великий идее, придала ему романтический ореол. Воспоминание о Барбароссе никогда не угасало в немецком народе, хотя легенда о спящем в горной пещере императоре, который однажды вернется, появилась намного позднее. Только стихотворение Рюккерта, написанное в 1813 году[17], поставило его в памяти немцев на место его внука Фридриха II. Последующие полвека были наполнены мечтами о немецком единстве, отныне неразрывно связанными с легендой о Барбароссе. После создания Германской империи останки Фридриха даже безуспешно искали в Сирии, чтобы с почетом похоронить его на родине. Современные историки отделили старую легенду от ее поздней версии, однако знание об этом осталось достоянием узкого круга специалистов. Впрочем, нет ничего плохого в том, что фантазия в данном случае оказывается сильнее знания; Барбаросса вполне достоин того, чтобы стать героем немецкой истории.

Генрих VI представлял разительный контраст со своим отцом. Сохранивший юношескую свежесть старик — и рано созревший юноша, герой — и государственный муж. Фридрих рано ввел своего сына в большую политику, доверял ему важные задачи, сделал соправителем и, в конце концов, оставил вместо себя в Империи на время крестового похода. В 1190 году Генриху исполнилось 25 лет, и он являлся уже совершенно сложившейся личностью. Худой и слабый, с серьезным, бледным лицом, на котором выделяется высокий лоб, он был мыслителем и государственным деятелем, но не энергичным воином. Разносторонне, гармонично развитый отец оставил ему в наследство только одну черту, которая разрослась, подавив все остальные: волю к власти и талант государственного деятеля. Даже за отмеренное ему судьбой короткое время он, как ни один другой средневековый немецкий правитель, проявил способность мгновенно пользоваться представляющейся возможностью, правильно распоряжаться имеющимися средствами, малой ценой достигать больших целей.

Генрих VI жаждал «сделать Империю еще более великой и могущественной, чем она была в действительности». Эта страсть заставляла его двигаться вперед, не давала отдыха и покоя, делала его нелюбезным, строгим, а при необходимости жестоким и безжалостным. У него не было ни рыцарственного мировоззрения отца, ни его чувства справедливости и нравственного величия. Не имея перед собой достойных противников, Генрих VI стремился к усилению своей власти, пока ранняя смерть не прервала череду его успехов.

Богатое сицилийское наследство было для Штауфенов своего рода «сокровищем Нибелунгов». Оно манило, приковывало к себе все помыслы и в конечном счете привело их к погибели. Политика Генриха VI также была в значительной степени направлена на то, чтобы сохранить за собой Сицилию, и его экспансионистские устремления носили на себе отпечаток норманнско-сицилийской традиции.

Король Сицилии Вильгельм II умер в конце 1189 года. Генрих, который вел войну с незаконно вернувшимся в Германию Генрихом Львом, заключил с последним в июле 1190 года мирный договор. Целью короля было утвердить свои претензии на сицилийский престол и одновременно короноваться в качестве императора — потребность, которая стала еще более настоятельной после того, как пришло известие о смерти Барбароссы. Однако на пути к решению обеих задач возникли серьезные проблемы.

На Сицилии существовала «национальная партия», не желавшая допускать немецкого владычества. В январе 1190 года она провозгласила королем внебрачного отпрыска норманнской династии. Танкред, способный и располагающий к себе, хотя и лишенный величия, мог быть с самого начала уверен в поддержке со стороны папы, который хотел любым способом избежать усиления власти Штауфенов в Италии. Климент III заявил, что сицилийский король является его вассалом и поэтому он имеет право голоса в вопросах престолонаследия.

Второй опорой Танкреда стал союз с английским королем Ричардом Львиное Сердце. Он был заключен зимой 1190/91 годов, когда крестоносцы расположились на отдых в Мессине. Опираясь на поддержку союзников, новый Папа Целестин III (1191–1198) не стал исполнять данное предшественником обещание возложить императорскую корону на голову Генриха. Целестин являлся на момент своего избрания 85-летним стариком, который полвека носил кардинальскую мантию. Он уже не был способен к энергичным действиям, но, сознавая угрозу со стороны Империи, делал ставку на пассивное сопротивление и тайные заговоры. Характерный пример — чтобы отложить коронацию Генриха, он отсрочил и собственное вступление на папский престол.

Для Генриха любая задержка оказывалась крайне нежелательной ввиду активности как сицилийских, так и немецких противников. В любом случае, он не был готов слушать отговорки и терпеливо ждать. Молодой король не стал применять силу, а мудро использовал слабость противника. Целестин III был римлянином и не оставался равнодушным к делам городской общины. Решив спор между «вечным городом» и Тускулумом в пользу первого, Генрих VI завоевал симпатии римлян, которые, в свою очередь, оказали давление на первосвященника и добились коронации. Это была мастерская комбинация, характерная для политического искусства Генриха.

Однако когда новый император приступил к завоеванию Сицилии, счастье изменило ему, и его власть оказалась под угрозой. Не имея достаточной поддержки с моря, его армия застряла под стенами Неаполя. В императорском войске разразилась эпидемия, вынудившая Генриха снять осаду. Одновременно ложные слухи о его гибели привели к тому, что супруга попала в руки врагов.

Старший сын Генриха Льва, который сопровождал императора в качестве заложника, бежал и вступил в контакт с Танкредом, после чего постарался поднять мятеж в Германии. Генрих срочно вернулся в Империю, готовый пойти на серьезные уступки. Ему удалось бы восстановить мир, если бы не еще одно происшествие, которое превратило отдельные искры в огромный пожар.

В своих отношениях с немецким клиром Генрих продолжал линию отца, однако в более жесткой и менее дипломатичной форме. Фридрих сохранял за собой «право деволюции» в случае выбора двух конкурирующих кандидатов на вакантное место, но не использовал его. Генрих решил применить его на практике. В Люттихе, где сложилась как раз такая конфликтная ситуация, папский кандидат Альберт, брат герцога Брабантского, был в конце 1192 года убит немецкими рыцарями. Императора немедленно заподозрили в соучастии. У Альберта было много родственников, и восстание вскоре охватило весь Нижний Рейн.

Одновременно в союз друг с другом вступили два северогерманских округа, из соперничества которых Барбаросса на протяжении долгого времени извлекал выгоду, — кельнский и саксонский. За этим союзом стояла Англия, связанная с Кельном торговыми, а с владениями Вельфов — родственными отношениями. Заговор князей пустил корни и на юге Германии. В итоге против Генриха сложился могущественный европейский альянс, включавший в себя Англию, Сицилию, папу и оппозицию внутри самой Империи.

Только удача и дипломатическое мастерство позволили молодому императору смехотворно малыми усилиями расколоть этот союз. Он уже давно договорился с французским королем Филиппом II Августом напасть на Ричарда Львиное Сердце при возвращении последнего из Крестового похода. Английский король, переодевшись паломником, пытался незамеченным проскользнуть через территорию Империи; однако Леопольд Австрийский схватил его и выдал императору. Генрих пригрозил Ричарду передать его смертельному врагу, французскому монарху, и смог добиться серьезных уступок в обмен на свободу. В действиях императора не было ни капли благородства, но они позволили ему достичь полного успеха.

Влияние, которым обладал Ричард на врагов Генриха, было использовано для наведения порядка в Империи. К этому добавилось стремительное заключение брака между молодым представителем династии Вельфов Генрихом и единственной дочерью Конрада, пфальцграфа Рейнского из династии Штауфенов. Свадьба открывала перед Вельфами перспективу приобретения Пфальца и примиряла их со Штауфенами. Английский король вынужден был отказаться от союза с Танкредом, заплатить огромный выкуп и признать себя вассалом императора. В особенности последнее условие стало для Генриха VI значимым шагом вперед в расширении своей власти. Единственное, от чего Ричард отказался наотрез — участие в качестве императорского вассала в кампании против Танкреда.

Предъявленные Ричарду требования показывают, насколько большое значение по-прежнему имело для Генриха VI приобретение Сицилии. Успокоив свой тыл, подготовив армию, заключив соглашения с Генуей и Пизой о поддержке с моря, император в 1194 году отправился во второй поход на юг. Тем временем ситуация на Сицилии изменилась в благоприятную для него сторону.

Танкред шаг за шагом укреплял свою власть, добился от папы признания законности своего правления и сделал попытку при посредничестве Целестина III договориться с противником, вернув ему находившуюся в плену супругу. Однако в начале 1194 года он внезапно скончался; на престоле оказался его малолетний сын Вильгельм III, который не мог противостоять императору. В конце того же года Генрих VI торжественно вступил в Палермо. Его соперник был в результате заговора баронов отправлен в изгнание в Германию. Генрих достиг желанной цели.

Теперь перед ним стояла следующая задача — закрепить достигнутое и крепко связать свои новые владения с Империей. Огромное значение имело то, что сорокалетняя супруга императора родила ему 26 декабря 1194 года первого и единственного сына. Соединяя наследство двух династий, мальчик получил имя Фридрих Рожер. Он с рождения являлся наследником сицилийского престола. Если бы удалось объединить Империю с Сицилией, наследственное право последней могло распространиться и на Германию. Одно было тесно связано с другим. План сделать императорскую власть наследственной возник в первую очередь как способ утвердиться в Сицилии; в случае удачи Империя окончательно превратилась бы из германской в универсальную.

В контексте немецкой истории этот план следует расценивать весьма неоднозначно. Конечно, он навсегда покончил бы с интригами князей и вмешательством папы в вопрос престолонаследия. Генрих VI, будучи прирожденным политиком, наверняка обдумывал эти последствия. Однако он не мог вести себя как деспот и попросту изменить самостоятельно сложившуюся систему. Для радикальных преобразований он нуждался в согласии либо немецких князей, либо папы. В конечном счете он испробовал оба пути.

Предложения, которые император сделал князьям, оказались недостаточно привлекательными. Генрих хотел не только сделать наследственной королевскую корону, но и разрешить всем светским правителям передавать престол по женской линии, а также другим ветвям той же династии. Однако многие князья уже обладали подобным правом в виде особой привилегии, другие рассчитывали приобрести его в обозримой перспективе не столь дорогой ценой. Церковным князьям император предложил отказаться от некоторых своих прав в их владениях, однако эти права уже давно воспринимались как совершенно незаконные, и епископы не были готовы идти на большие уступки за их отмену. Ни духовные, ни светские князья не хотели отказываться от инструмента, который позволял им усиливать свою власть и давал надежду взойти на императорский трон. Они не собирались становиться аналогом сицилийских баронов, подчиненных монарху.

Тем не менее, положение Генриха VI оставалось весьма сильным. В 1195 году после пресечения мужской линии в марке Мейсен император объявил ее вакантным леном и, вопреки всем обычаям, не спешил с назначением нового владельца. Никто не рискнул возражать, хотя подобный прецедент мог привести к росту королевского домена, как это происходило во Франции, и соответствующему усилению позиции монарха. Князья не оказывали открытого сопротивления плану сделать императорский престол наследственным. В 1196 году на очередном рейхстаге Генрих смог давлением и угрозами заставить присутствующих проголосовать за свой проект. Проблема заключалась в том, что на рейхстаге отсутствовал ряд влиятельных князей, в частности новый архиепископ Кельнский Адольф, глава «рейнской оппозиции».

Сопротивление последней император решил сломить другим путем. Генрих вновь отправился в Италию и предложил папе необычайно выгодные условия в обмен на коронацию своего сына Фридриха. Если бы первосвященник вопреки мнению архиепископа Кельнского согласился на предложения Генриха и короновал мальчика невзирая на то, что тот еще не был избран немецкими князьями, вряд ли кто бы то ни было в Германии смог возразить против этого. Однако курия перечеркнула расчеты императора; в Риме прекрасно понимали, насколько серьезным окажется выигрыш для Штауфенов, и категорически отказались от сделки. В результате усилилась оппозиция в Германии, и Генрих VI счел за лучшее довольствоваться меньшим результатом. Фридрих II был избран немецким королем, и по крайней мере на период жизни следующего поколения объединение двух корон было обеспечено. Вопрос же о том, чтобы окончательно сделать их наследственными, можно было поднять в более подходящее время.

Однако проблемы могли возникнуть и с сицилийской стороны. Генрих пошел на большие уступки местным элитам, оставив административную систему неизменной и сделав регентшей свою супругу, дочь Рожера II. Но именно эта женщина, самостоятельная и темпераментная, гордившаяся своими предками, похоже, симпатизировала оппозиции. Более того, ее нельзя полностью освободить от подозрений в участии в последнем большом заговоре против супруга. Участие же папы в этом заговоре не подлежит никакому сомнению.

Поводом для недовольства стало введение в Сицилии нового высокого налога и попытка Генриха по примеру Рожера провести ревизию всех королевских привилегий. Заговорщики собирались убить императора и всех находившихся на территории королевства немцев и провозгласить королем представителя местной знати. Однако заговор был раскрыт, и его участники понесли в мае-июне 1197 года жестокое наказание. Суровость императора вызвала у многих осуждение, однако она соответствовала тогдашним обстоятельствам и намерениям заговорщиков. «Национальная партия» оказалась повержена, провал заговора только помог Генриху VI добиться новых успехов и укрепил связь между Империей и Сицилией. Опираясь на эти достижения, император взялся за еще более масштабные внешнеполитические проекты.

Активную внешнюю политику поддерживали те круги, на которые опирался Генрих VI. Речь идет в первую очередь о министериалах, императорских чиновниках, позиции которых усилились благодаря переходу под контроль Штауфенов швабских владений Велфа VI в 1191 году. Влияние министериалов достигло в те годы высшей точки.

По другую сторону Альпийского хребта, в Ломбардии, условия Констанцского договора в целом соблюдались. Однако Генрих, умело используя противоречия между городами, не допускал здесь появления сильной оппозиции. В остальной части Италии все большую роль играли императорские чиновники, как правило, из числа немецких министериалов. Именно в этих кругах были живы идеи Рейнальда Дассельского и представления о всемирно-исторической миссии германского императора. Господство над миром носители этих идей считали едва ли не призванием немцев, на другие народы они смотрели сверху вниз и полагали, что «бедные короли» должны стать слугами их монарха.

Подобных воззрений придерживался и сам Генрих VI. Он уже вынудил самого могущественного короля Европы, Ричарда Львиное Сердце, стать своим вассалом. Благодаря господству над половиной современной Франции монархия Плантагенетов сама являлась мировой державой того времени. Генрих считал вассальный статус английских королей не пустой формальностью, он хотел иметь решающее влияние на внешнюю политику Ричарда. Это позволяло ему, в свою очередь, оказывать давление на французского короля. Барбаросса укрепил власть Империи в Бургундии; определенные притязания имелись и на Арагон, который в какой-то момент оказался в сфере брачной политики Фридриха I. На севере и востоке Германии император по-прежнему отстаивал свои права сюзерена, хотя без особой энергии, а в случае Дании и без всякого успеха.

Таков был размах имперских притязаний Штауфенов. К этому добавлялась традиционная норманнская политика Сицилийского королевства. Сицилия была центром Средиземноморья и воротами Востока. Правившие в Северной Африке Альмохады платили ей ежегодную дань; на востоке традиционным противником являлась Византия, и все сицилийские короли стремились поживиться за ее счет (последний поход на Балканы состоялся в 1183 году). Враждебность к Византии подпитывали и воспоминания о той роли, которую Константинополь сыграл в бедствиях Барбароссы во время недавнего крестового похода. Кроме того, у Генриха VI появились и династические козыри; заняв Палермо, он обнаружил во дворце византийскую принцессу Ирену, которая готовилась стать женой одного из сыновей Танкреда. Император немедленно выдал ее замуж за своего брата Филиппа.

Отец Ирены, Исаак Ангел, был вскоре свергнут с престола своим братом Алексием III. На протяжении некоторого времени Генрих носился с идеей захватить Константинополь и отказался от нее только после того, как Алексий согласился платить унизительную дань. Дни Византийской империи и без того казались сочтены; короли Армении и Кипра приняли свои короны от Генриха VI в качестве ленов. Вскоре возникла и надежда на новые приобретения в Сирии.

План захвата Константинополя был отложен в пользу другого большого предприятия, за подготовку которого император взялся со всей присущей ему энергией. Речь шла, конечно, о новом крестовом походе. Однако, в отличие от предыдущих, он должен был стать не стихийным общеевропейским явлением, а одним из звеньев в цепочке внешнеполитических проектов Генриха. Крестовый поход был призван помочь обеспечить мир в Империи. Генрих слишком хорошо понимал, как недовольна курия своим политическим бессилием, вынуждавшим ее хвататься за любые средства в попытках восстановить нарушенный баланс. Крестовый поход должен был обезвредить враждебную ему церковную агитацию. Кроме того, проект был тесно связан с планом сделать императорский трон наследственным; только такая перспектива могла побудить Генриха принять в кампании личное участие. Крестовый поход должен был повысить авторитет императорской власти, еще дальше распространить ее блеск и влияние.

На Востоке за смертью Саладина последовали новые усобицы, и шансы на успех крестоносцев возросли. Император сформировал ядро крестоносной армии, к которому примкнули войска других участников из числа немецких князей. Чем большее число влиятельных особ отправлялось на Восток, тем меньше противников оставалось в Империи у Генриха VI, который планировал сохранить за собой общее руководство кампанией, но пока остаться в Европе. Все было подготовлено, и в сентябре 1197 года крестоносный флот отплыл от берегов Сицилии.

Вскоре после этого, 28 сентября, 32-летний император скончался, став жертвой сицилийской жары. Это произошло как раз в тот момент, когда его усилия начали приносить плоды. Останки Генриха VI и сегодня покоятся в Палермском соборе.

Ранняя, нежданная смерть Генриха стала самой страшной катастрофой в средневековой истории Германии. Возможно, планы императора не осуществились бы на практике, ввиду явного перенапряжения сил; надеяться на то, что находившиеся под его властью разнородные земли образуют единое целое, не приходилось в любом случае. Однако пока во главе Империи стоял этот талантливый, расчетливый государственный муж, огромное государство в стиле Карла V могло существовать, и мы не знаем, как сложились бы тогда отношения монархии с папством и территориальными князьями. Мы можем лишь догадываться об этом на основании имеющихся в нашем распоряжении фактов.

Плохо было не то, что масштабные планы Генриха VI так и не воплотились в жизнь. Проблемой стала ранняя смерть правителя в тот момент, когда он временно справился со всеми своими противниками, однако в то же время заставил их теснее сплотиться. Теперь оппозиция, с которой сам Генрих без труда справился бы, обратилась против его малолетнего сына. Ситуация в Германии в одно мгновение переменилась полностью.

Сложно вспомнить другой случай, когда от жизни конкретного человека зависело бы столь многое. Уже в то время немецкие хронисты писали о невосполнимой потере и предвещали скорые потрясения. В Кельне говорили, что в Империи видели призрак Дитриха Бернского[18]; он появился на Мозеле верхом на огромном, черном как уголь коне, и его явление предвещало будущие несчастья.

В Империи дело шло к расколу и гражданской войне. В Риме же на папский престол через несколько месяцев после смерти Генриха VI вступил человек, которого можно назвать величайшим политиком среди первосвященников католической Церкви. Именно это обстоятельство сделало радикальные изменения неизбежными. Уже тот факт, что на престол был избран самый молодой из кардиналов, 37-летний Лотар из Сеньи, говорит нам о многом.

Иннокентий III возглавлял Церковь с 1198 по 1216 год. Хрупкого телосложения, с тонкими чертами лица, он весь дышал энергией. Отдыха и развлечений он не знал. Иннокентий III сразу же сократил расходы папского двора, в то же время не экономя на вещах, от которых зависел авторитет Святого Престола. Его личный аскетизм вызывал жалобы у окружения, которое оказалось вынуждено придерживаться столь же экономного стиля жизни. Постоянно нагружая себя работой, он подорвал свое здоровье. Иннокентий III считал, что человек создан для труда так же, как птица для полета. Неутомимость и целеустремленность были так же присущи ему, как Григорию VII — порывистая, демоническая страстность. Иннокентий III не поражал окружающих вспышками ослепительной гениальности, однако умел двигаться к цели вопреки всем преградам.

Схоластическое университетское образование того времени пошло на пользу будущему папе. Все его высказывания наполнены четкой диалектикой. В роли церковного писателя и оратора он не поражает ни глубиной, ни теплотой, однако на современников его риторика производила сильное впечатление. Иннокентий III являлся непревзойденным юристом. Посвятив значительную часть своей жизни рассмотрению дел и вынесению приговоров, он превратил папский трибунал в высшую судебную инстанцию всей Европы, от которой по всем спорным вопросам ждали поистине соломоновых решений.

Сам Иннокентий III нимало не смущался, когда его сравнивали с Соломоном. Он привык к тому, что его считали способным говорить непосредственно с Господом. С самых первых дней на папском престоле он был полон возвышенных представлений о своей роли и своем положении в духе Николая I или Григория VII. Он считал себя посредником между Богом и людьми — «меньше, чем Господь, но больше, чем человек» — местоблюстителем не апостола, а самого Христа. Существует анекдот, согласно которому Иннокентий III однажды примерил хранившееся в Латеранском дворце одеяние Христа, чтобы проверить, не мало ли оно ему. Эта байка достаточно красноречиво говорит о реальных амбициях первосвященника.

Иннокентий III хотел не просто выступать в роли посредника между Господом и людьми, он претендовал на реальную власть над миром. В этом его взгляды полностью совпадали с воззрениями Григория VII. Он считал, что священники выше королей, что папа должен главенствовать над всеми светскими правителями, что император является вассалом первосвященника, который якобы принял корону у греков и передал ее немцам.

Новый папа со всей серьезностью взялся воплощать в реальность свои представления. Положение для этого складывалось благоприятное: смута в Империи, малолетство сицилийского престолонаследника, враждебность к немцам в Италии, англо-французские противоречия. Успеху Иннокентия III способствовали его талант администратора и финансиста, критический ум и мастерство дипломата. Конечно, в некоторых вещах ему просто неожиданно повезло — но папа умел использовать благоприятные моменты, приспосабливаться к неблагоприятным обстоятельствам, не оставлять свою цель, но менять пути к ней, при необходимости довольствоваться небольшим выигрышем и делать шаг назад перед двумя шагами вперед.

На пути к тому, что он считал выгодным для Церкви, Иннокентий III не знал моральных колебаний и сомнений; как истинный дипломат, он каждый раз видел происходящее в свете своих текущих планов. Его можно обвинить в неразборчивости в средствах, однако не больше, чем любого другого политика-реалиста; почвой для подобных обвинений может служить лишь его сан первосвященника. Однако тот факт, что высший религиозный и моральный авторитет в Европе стал политиком-реалистом, одобрявшим сегодня то, что он осуждал еще вчера, использовавшим инструменты Церкви для достижения светских целей, стало еще одним важным шагом на пути к «обмирщению» папства и задало направление развития последнего на несколько столетий вперед. Говорят, сам Иннокентий III заявлял применительно к своей деятельности: «Нападая на деготь, нельзя не испачкаться». И действительно, как можно было установить свое владычество, не прибегая к политическим средствам? Иннокентий III умел делать это лучше, чем любой другой первосвященник. Он же, возможно, ближе всех подошел к своей цели — господству над Европой.

Первой задачей, однако, было вызволить курию из зажавших ее тисков — владений Штауфенов к югу и к северу от Рима — и поставить независимость папства на солидную основу. В Риме уже во времена Целестина III занялись сбором документов, обосновывавших политические и экономические права и претензии курии. Из забвения были извлечены императорские послания эпохи Каролингов, в которых содержались весьма далеко идущие обещания; их положили в основу требований, выдвинутых новым папой. Уже в 1192 году такой умеренный деятель, как камергер Ценций, заявлял, что Святому Престолу принадлежит несколько герцогств и маркграфств. Иннокентий соединил все эти притязания в рамках своей программы.

В Риме не рискнули предъявить требования могущественному Генриху VI. Слухи о том, что император в своем завещании делал Церкви значительные уступки, тоже вряд ли соответствуют действительности. Конечно, на смертном одре Генрих с тревогой смотрел в будущее и готов был по ряду вопросов пойти навстречу курии в обмен на признание своего сына императором и королем Сицилии. В частности, Сицилия признавалась папским леном, Святой Престол получал все права на «наследство Матильды». Однако представляется в высшей степени сомнительным, что Генрих VI был готов отказаться от большей части Центральной Италии.

Не так важно, является ли дошедший до нас фрагмент завещания подлинным, целиком поддельным или частично фальсифицированным. В любом случае, этот документ не оказал никакого влияния на ход истории. После смерти Генриха VI события начали разворачиваться очень быстро еще до того, как содержание его завещания стало известно.

Сразу же после восшествия на Святой Престол Иннокентий III занялся укреплением своей позиции в Риме. После этого он добился признания своей власти в Папском государстве, включая спорные пограничные территории в Южной Италии. Он смог поставить себе на службу антинемецкое движение, охватившее весь итальянский полуостров после смерти императора. При этом ему удалось побудить герцогство Сполето и марку Анкона признать его верховную власть вместо императорской. В результате Папское государство протянулось поперек полуострова от одного моря до другого.

В Романье и Тоскане сделать то же самое не удалось. Здесь города с помощью курии сбросили имперский гнет, однако совершенно не собирались сажать себе на шею нового властителя. Ломбардские города заняли враждебную Империи позицию («Кесарея» была вновь переименована в «Алессандрию»), однако отстаивали свою независимость.

Тем временем Иннокентий III сумел добиться новых успехов на Сицилии. «Национальная партия» во главе с императрицей смогла взять верх в королевстве после смерти Генриха VI. Она планировала воссоздать прежнее норманнское государство, оставив от немецкого господства одни воспоминания. Констанция разорвала все связи с Империей, выслала из Сицилийского королевства всех немцев во главе с маркграфом Марквардом Анвейлерским, которого Генрих перед смертью назначил регентом, отказалась от титула римского короля для своего сына и в 1198 году короновала его сицилийской короной. Эта политика полностью соответствовала желаниям папы. Иннокентий III смог добиться от Констанции заключения конкордата, который ограничивал полномочия сицилийской короны в церковной сфере еще сильнее, чем это в свое время согласился сделать Танкред. От прав короля в сфере выбора новых епископов уцелели лишь жалкие остатки. Кроме того, Иннокентий III добился, что сицилийский король считался его ленником — как раз вовремя для того, чтобы после смерти императрицы в 1198 году стать по ее желанию опекуном молодого Фридриха.

После этого папа фактически оказался хозяином Сицилийского королевства. Это добавило ему хлопот, потому что немецкие военачальники, поддерживая связь с Империей, не собирались покидать крепости Южной Италии. Постоянная борьба и расколы, казалось, окончательно поставили крест на полученном Фридрихом наследстве. Это было поразительное по своей скорости изменение политической ситуации в Италии: всего лишь за год на смену всевластию Генриха VI пришла анархия. Среди множества враждебных немцам государственных образований папство играло лидирующую роль. Такие перемены были бы невозможны, если бы не распри в самой Германии.

Выборы нового монарха, состоявшиеся в 1198 году, стали самым роковым по своим последствиям событием в истории средневековой Германии. Они повернули вспять процесс укрепления положения Империи в международной политике и переломили ход борьбы между короной и ее вассалами. Несмотря на то что малолетний Фридрих уже был избран королем при жизни отца, придерживаться этого решения не представлялось возможным. Только один человек мог спасти империю Генриха VI. Исходя из интересов Германии, а не из личной корысти Филипп, младший брат покойного императора, согласился выставить свою кандидатуру на престол.

Против него, однако, объединились Вельфы и правители с Нижнего Рейна. Их сближение началось еще после падения Генриха Льва, и к ним примкнули все князья, опасавшиеся установления наследственной монархии Штауфенов. Архиепископ Майнцский находился в Святой земле, и это позволило архиепископу Кельнскому Адольфу усилить свое влияние. По его инициативе одновременно с Филиппом на королевский престол был избран Оттон IV, третий сын Генриха Льва.

Именно в тот момент, когда Германии так необходимо было единство против амбициозного папы и подступавших со всех сторон противников, открылась старая рана — борьба между Вельфами и Штауфенами. Началась опустошительная усобица, которая затягивалась в отсутствие решающего сражения. Крупнейший политический поэт Германии того времени, Вальтер фон дер Фогельвейде, со всей страстью выступивший на стороне Штауфенов, был уверен в том, что происходящее свидетельствует о приближении Страшного суда.

Оба соперника в борьбе за престол были молоды — им едва исполнилось двадцать лет — и очень различались характеру. Филипп, как младший сын Барбароссы, изначально готовился к духовной карьере и соответствующим образом воспитывался. Однако, когда ряды Штауфенов начали редеть, он по инициативе Генриха VI в 1193 году покинул ряды духовенства. В 1195 году старший брат пожаловал ему в качестве лена Тоскану и «наследство Матильды», в 1196 году — герцогство Швабию. Управляя императорскими владениями в Центральной Италии, Филипп заявлял свои претензии на принадлежавшие папе земли, в связи с чем оказался под угрозой отлучения. Он полностью поддерживал политику старшего брата, однако не отличался ни его энергией, ни талантом государственного деятеля.

Личные качества Барбароссы, казалось, разделились поровну между его сыновьями. Филипп был хрупкого телосложения, светловолос, красив и приятен в обхождении. Его можно назвать, пожалуй, наиболее привлекательной натурой среди всех Штауфенов — а, возможно, и среди всех немецких средневековых правителей — мягкий, жизнерадостный, с безупречным поведением. Его преданной супругой была византийская принцесса Ирена — современники называли ее «розой без шипов, голубем без желчи». Сложно представить себе королевскую чету, которая лучше подошла бы для правления в мирные времена. Однако для эпохи больших потрясений Филипп, по крайней мере поначалу, не созрел ни как государственный деятель, ни как воин. Только горький опыт следующего десятилетия заставил его возмужать, что давало надежду на лучшее будущее.

Совсем другим был его соперник. Оттон IV ребенком последовал в изгнание за своим отцом и вырос при английском дворе, пользуясь особым расположением дяди, короля Ричарда Львиное Сердце, который впоследствии пожаловал ему в качестве лена графство Пуату. Близкое родство, а также сознательное подражание сделали молодого человека очень похожим на дядю. Высокого роста, огромной силы, любитель войны и риска, храбрый и отчаянный, как настоящий норманнский рыцарь, он в то же время был высокомерным, резким и грубым, постоянно колебался между заносчивостью и унынием. Жадность Оттона достигала таких масштабов, что ему приписывали план сделать все бордели в Империи государственными и превратить в источник доходов для короны. Он не являлся искусным политиком, тонкости дипломатии были ему совершенно чужды. Оттон являлся опасным противником, если сила оказывалась на его стороне, но не умел удержать достигнутое. Вырваться из расставленных врагами ловушек было ему по плечу, однако избегать их в течение длительного времени он не мог.

Избрание и коронация обеих соперников прошли не слишком гладко. Филипп с самого начала имел на своей стороне большинство голосов, а также обладал подлинными королевскими регалиями. Оттон, в свою очередь, короновался в правильном с точки зрения традиции месте — Аахене — и провел церемонию правильный человек — архиепископ Кельнский. Исход противостояния должен был с неизбежностью решить меч. Многие князья колебались между Штауфенами на юге Германии и Вельфами на севере, готовые встать на ту сторону, которая оказывалась готова уступить им больше прав и привилегий. Так, благодаря своей совершенной беспринципности ландграф Герман Тюрингский смог получить достаточно денег для того, чтобы содержать в Вартбурге пышный двор и покровительствовать искусствам.

Помимо взяток деньгами и землями, большую роль играла позиция иностранных держав. Главной опорой Вельфов был Кельн, связанный с Англией торговыми интересами. Ричард Львиное Сердце щедро снабжал своего племянника золотом. Филипп, в свою очередь, заключил в 1198 году союз с Францией.

Результатом раскола в Империи стал рост влияния папства. Филипп был более тесно связан с Церковью, чем его противник, и все же не существовало никаких сомнений в том, на чьей стороне окажется Иннокентий III. Ведь Филипп представлял традицию Штауфенов, власть Империи над Центральной Италией и покровительство Фридриху Сицилийскому. Его более слабый соперник, напротив, полностью зависел от поддержки курии и с самого начала дал понять, что примет все касающиеся Италии требования папы и, более того, пойдет на уступки в вопросах, связанных с немецкой Церковью.

Иннокентий III был достаточно умен для того, чтобы не спешить с окончательным выбором. В конечном счете, усобица в Германии принесла ему желанное ослабление императорской власти — по крайней мере, пока ни одна из сторон не одерживала верх. Именно так развивалась ситуация в течение следующих двух лет. Иннокентий III, как и Григорий VII в свое время, требовал от обеих сторон согласия на третейский суд. В ответ на это сторонники Филиппа — в том числе практически все немецкие епископы, сохранявшие непоколебимую верность Штауфенам, — заявили протест против вмешательства папы в дела германского престола и расширения власти курии в Италии. 28 мая 1199 года в Шпейере они провозгласили скорый поход Филиппа на Рим для получения императорской короны. Тем временем с Востока вернулся архиепископ Майнцский Конрад, предложивший в 1200 году свои услуги посредника; он также поддерживал Филиппа. В 1199 году скончался Ричард Львиное Сердце, и с его смертью прекратилась поддержка англичанами Оттона IV; последний в отчаянии писал, что его власть «превратилась в пыль и золу».

Именно в этот момент, в конце 1200 года, Иннокентий III выступил со знаменитым меморандумом, в котором огласил свое решение. Папа заявлял о своем нейтралитете по отношению к трем претендентам на императорский престол (считая Фридриха II) и пытался искусной софистикой замаскировать собственные политические интересы.

Естественно, что он поддержал Оттона, который вскоре после этого письменно подтвердил свои прежние уступки курии и 8 июня 1201 года заключил по желанию папы мир с Францией.

Иннокентий III со всей присущей ему энергией вмешался в борьбу в Германии. Он отлучил от Церкви Филиппа и его сторонников и попытался при помощи искусной агитации подорвать положение Штауфенов. Как и Григорий VII, Иннокентий в своем подходе к немецкому епископату умело сочетал наказания и награды. Против духовных лиц, подписавший Шпейерскую протестацию, он задействовал весь доступный ему арсенал — юридическое давление, вынужденные клятвы верности, вызовы в Рим, отстранение от должности и даже отлучение от Церкви. Папа взывал к совести одних, других подстрекал к открытому переходу на свою сторону или тайной измене. Филипп, простодушие которого граничило со слабостью, далеко не сразу научился противостоять подобным приемам.

Когда проходили выборы на очередной вакантный епископский престол — например, в Майнце после смерти архиепископа Конрада, — папа неизменно поддерживал кандидата от Вельфов. В результате ряды верного Штауфенам епископата неуклонно редели. Фундамент, на котором покоилась мощь немецких императоров со времен Оттона Великого и который был вновь укреплен Барбароссой, оказался подорван навсегда.

В 1202–1203 годах целый ряд событий способствовал усилению власти Оттона IV. К нему примкнул ряд светских князей — к примеру, правители Богемии и Тюрингии, — он заключил союз с датским королем, уступив ему ряд территорий. Вельфы вновь могли рассчитывать на поддержку Англии. Король Иоанн, воевавший в то время с Францией, заключил союз с Оттоном IV.

Вскоре выяснилось, что эти достижения были непрочными. Именно рост могущества Вельфов способствовал тому, что у них стало появляться все больше противников, а союзники с 1204 года начали отворачиваться от них. Родной брат Оттона IV, пфальцграф Генрих, перестал его поддерживать. Так же поступил архиепископ Кельнский, не без причин опасавшийся восстановления старого саксонского герцогства, которое могло представлять для него опасность. Когда Филипп со своими войсками появился на Нижнем Рейне, архиепископ короновал его в Аахене 6 января 1205 года. Возмущенный папа лишил Адольфа его поста и назначил нового архиепископа, однако ряды сторонников Оттона IV по-прежнему редели. Штауфены добились успехов в Центральной Италии и предприняли первые шаги для того, чтобы вернуть себе Сицилию, что напрямую угрожало курии. В ноябре 1206 года Оттон IV потерял свою главную опору — город Кельн — и вынужден был покинуть Германию, чтобы получить в Англии очередную субсидию. В этот момент Иннокентий III решил отказаться от поддержки Вельфов и путем компромисса с Филиппом спасти для курии то, что еще можно было спасти.

Этот поворот папской политики был подготовлен долгими переговорами. Ему способствовали два обстоятельства. Во-первых, в Англии с новой силой вспыхнул конфликт между короной и Церковью, толком не угасавший со времен Генриха II. В 1205 году на престол архиепископа Кентерберийского были избраны одновременно два претендента, и это вылилось в конечном счете в столкновение между папой и королем Иоанном, поддерживавшим Вельфов. Во-вторых, в Сицилии молодой Фридрих должен был в конце 1208 года достичь совершеннолетия, что автоматически прекращало опеку со стороны его дяди. Поэтому Филипп мог легко пойти навстречу папе в этом вопросе. Иннокентию III удалось ценой небольших уступок добиться нужного ему результата в конфликтах за архиепископские престолы в Майнце и Кельне, а также получить от Филиппа согласие на папский арбитраж по поводу немецкой короны — при условии, конечно, что решение будет вынесено в пользу Штауфенов.

И все же папе было непросто решиться на столь важный шаг. В Италии Штауфены по-прежнему упорно отстаивали свои права. Представляется, что была достигнута договоренность о женитьбе близкого родственника папы на дочери Филиппа и последующем пожаловании новобрачным в качестве лена герцогства Тосканского. В таком случае безопасность Рима на данном направлении была бы обеспечена. Однако Тоскана оставалась в составе Империи, и Филипп ни в коей мере не собирался отказываться от прав, принадлежавших Генриху VI. В мае 1208 года переговоры были завершены; папа оказался вынужден признать притязания Штауфенов, что должно было стать открытым поражением его политики.

От этого поражения его спас неожиданный поворот событий в Германии. Король Филипп как раз готовился превосходящими силами задавить последний очаг вельфского сопротивления в Брауншвейге. Однако 21 июня 1208 года он был убит в епископском дворце в Бамберге баварским пфальцграфом Отто Виттельсбахом. Это стало большим несчастьем для Империи. Штауфены только-только проложили себе путь к восстановлению былого могущества, как предательский удар вновь вверг Германию в хаос.

Немецкие князья к тому моменту уже устали от усобиц. Еще во время последних переговоров возникла идея женить Оттона IV на дочери короля Филиппа, у которого не было сыновей, и сделать его таким образом законным наследником короны. После убийства Филиппа его сторонники согласились с таким решением, позволявшим избежать новых столкновений. В результате Оттон IV стал законным монархом, соединившим в своем лице, как когда-то Барбаросса, обе соперничавших династии. Это немедленно благоприятно отразилось на авторитете королевской власти и положении дел в Империи.

Оттон IV был, однако, связан своими прежними обязательствами по отношению к курии. Папа с радостью признал его законным монархом, а король взамен 22 марта 1209 года подтвердил и даже расширил свои прежние уступки папскому престолу. Он отказался от всех спорных итальянских территорий, за которые крепко держался Филипп. Папе было гарантировано обладание не только собственно Папской областью, расширенной за счет южной части Тосканы, но и маркой Анкона, герцогством Сполето, «наследством Матильды», графством Бертиноро, Равеннским экзархатом и Пентаполисом[19]. Однако уступки касались и Германии: теперь выборы епископов должны были осуществляться без всякого участия короля, условия Вормсского конкордата оказались негласно отменены, церковные апелляции к Риму разрешены без всяких ограничений, король лишался всех прав в отношении духовных владений — в том числе столь важных для имперской казны доходов. Таким образом, оказались разорваны все связи между королевской властью и немецким клиром.

Цель Иннокентия III была достигнута в полном объеме. Теперь курия обладала практически безграничным влиянием на духовных князей, полномочия же короля ограничивались формальным утверждением избранного кандидата.

Ситуация отнюдь не вынуждала Оттона IV идти на столь масштабные уступки. Нельзя сказать, что он не понимал интересы королевской власти. Можно предположить, что он не придавал своим обещаниям никакого значения и готовился отказаться от них, как только папа возложит на его голову императорскую корону. В том же 1209 году он отправился в Рим и вскоре наглядно продемонстрировал, чего стоят его гарантии. Его советниками стали теперь те самые министериалы, которые раньше служили Штауфенам; новый король видел ситуацию их глазами. Терять не только доменные владения в Германии, но и обещанные папе богатые земли в Италии стало бы для короля самоубийственным шагом. В результате Оттон IV заявил, что все спорные вопросы будут разрешаться юридическим путем. Уже на первой встрече с папой он вел себя весьма резко, заявив, что его обещания не были согласованы с немецкими князьями и что король должен быть верен клятве, данной им при коронации, — умножать силу Империи.

Тем не менее, 4 октября 1209 года на голову Оттона IV была возложена императорская корона. Это только усилило самоуверенность монарха; на его печатях луна и солнце изображались рядом с сидящим на троне правителем. Недовольство курии политикой нового императора росло. Иннокентий, цитируя Библию, заявлял о своем раскаянии в том, что сотворил этого человека. Тем не менее, папа не так давно согласился с требованиями Филиппа, и теперь его положение как минимум не ухудшилось.

Внезапный поворот в политике Оттона сделал, однако, разрыв неизбежным. Уже в конце ноября 1209 года император, находясь в Пизе, начал продумывать план нападения на Сицилийское королевство. Немецкие военачальники, по-прежнему удерживавшие крепости на юге Италии, призывали его на помощь. Норманнская предприимчивость толкала Оттона к тому, чтобы попытаться захватить норманнское королевство. Пизанцы обещали помощь, надеясь взамен получить право свободно плавать вдоль сицилийских берегов. Свою роль сыграл и пример Генриха VI, которому новый император все сильнее стремился подражать. Все это толкало Оттона IV вопреки мнению немецких князей к решению, которое должно было привести к возобновлению конфликтов. Переговоры с сицилийскими мятежниками неподалеку от границы, дипломатические и военные приготовления в течение следующих месяцев наглядно продемонстрировали желание Оттона восстановить в полном объеме былую империю Штауфенов.

Папа еще до императорской коронации настаивал на неприкосновенности Сицилийского королевства. Теперь он с возмущением наблюдал за тем, как его креатура, отбросив в сторону все сомнения и обязательства, пытается уничтожить дело всей его жизни — отделение Сицилии от Империи. Иннокентий III сразу же понял, что это означало открытый разрыв императора с Римом. Пока Оттон IV собирал силы в Италии, папа вместе с главным противником Вельфов, французским королем, повел активную агитацию среди немецких князей против императора.

В ноябре 1210 года Оттон IV с сильной армией пересек сицилийскую границу, и папа сразу же отлучил его от Церкви. Иннокентий III поддерживал тех, кто оказывал императору сопротивление на юге Италии, чтобы хотя бы выиграть время. Он понимал, что ослабленная распрями Сицилия не сможет долго сдерживать натиск. В следующем году вся материковая часть королевства вплоть до Калабрии склонилась перед императором. Оттон планировал пересечь Мессинский пролив, и остров был готов пасть. В гавани Палермо уже стояла галера, готовая в самом крайнем случае доставить юного короля в Африку. Однако к этому моменту действия папы принесли свои плоды, и он смог протянуть Штауфену руку помощи.

Благодаря совместным усилиям Иннокентия III и французского короля удалось побудить всех наиболее влиятельных князей Центральной и Южной Германии объединиться против императора и избрать своего претендента на престол. Им стал не кто иной, как Фридрих Сицилийский. Осенью 1211 года, когда перед молодым королем уже замаячила перспектива лишиться сицилийского трона, посольство из Германии предложило ему немецкую корону.

Иннокентий III лишь с тяжелым сердцем согласился поддержать эту кандидатуру, предложенную французами. Ведь все опять возвращалось к тому, против чего он так долго боролся, — объединению Сицилии с Империей. Однако другого выбора у него просто не было: кто, кроме Штауфена, мог рассчитывать на успех, выступая против императора из династии Вельфов? Хотя Фридрих и не имел в тот момент на своей стороне значимой военной силы, он обладал бесспорными династическими правами на престол и именем, которое внушало почтение. Он согласился на ленную зависимость Сицилии от папы и подтвердил Констанцский конкордат, условия которого были признаны обязательными и для Империи. Личная уния между Сицилией и Империей не должна была стать вечной, и первым шагом в этом направлении стала коронация в качестве сицилийского короля принца Генриха, годовалого сына Фридриха.

Молодой протеже казался римскому первосвященнику не столь опасным, как неблагодарный и коварный Вельф, грозивший вновь ущемить права курии. Именно этим объясняется изменение в политике папы, приведшее в дальнейшем к новым серьезным потрясениям. Современники, однако, видели в этой политике одни только бесконечные колебания, подрывавшие моральный авторитет представителя Христа. «Твои уста — уста Господа, но твои дела — дела дьявола», — заявил предводитель римских гибеллинов в лицо папе во время проповеди. В Германии Вальтер фон дер Фогельвейде в стихах высмеял двуличие курии и назвал Константинов дар[20] причиной достойного сожаления обмирщения Церкви.

Первым достижением римской политики стал отказ Оттона IV от высадки в Сицилии, которая казалась обреченной на успех, и возвращение императора в Германию в октябре 1211 года. Его войска, однако, по-прежнему занимали континентальную часть Сицилийского королевства, и было непонятно, сможет ли Фридрих противостоять им. Однако молодой Штауфен был уверен в своей правоте, полон династической гордости и личного честолюбия и вопреки предостережениям своих советников сделал выбор в пользу рискованного предприятия.

С небольшой свитой и почти без денег молодой Фридрих добрался до Рима. Там он принес клятву верности папе, получил от него золото, а римляне провозгласили его будущим императором. Продолжая свою авантюру, Фридрих добрался до Генуи, пересек Ломбардию, скрылся в Альпах, а затем вновь объявился в Констанце. Здесь он в сентябре 1212 года организовал временную резиденцию. Число его сторонников росло, в Германии с новой силой разгорелась междоусобная война. Как пел Фогельвейде, папа вновь «надел одну корону на двух немцев, чтобы они ввергли Империю в войну и опустошение».

В конечном счете, Оттону IV удалось укрепить свое положение в Германии. Фридрих был формально избран королем и коронован, распространил свою власть на всю Южную и Центральную Германию и готовил вторжение в Саксонию, однако эти большие успехи объяснялись сочетанием нескольких сиюминутных благоприятных факторов. К их числу относились воспоминания о блеске Штауфе-нов, неприятие жестокого и алчного Вельфа, страх за свои права и свободы. Кроме того, Фридриха поддерживал папа, который смог добиться от своего ставленника издания 12 июля 1213 года «Золотой буллы» в Эгере, дословно повторявшей былые обещания Оттона IV, но при этом поддержанной немецкими князьями. Так расширение папских владений и отмена старых императорских прав в отношении немецкой Церкви обрели наконец законную основу. В конце концов, весьма эффективной оказалась поддержка Франции, с которой Фридрих немедленно вступил в союз. Французские деньги сочетались с политическими и военными успехами Филиппа Августа, и именно французская победа одним махом решила исход внутреннего конфликта в Германии.

Мы не будем подробно останавливаться на англо-французском противостоянии, на поддержке обоими противниками «своих» династий в Германии и на связи всего этого с церковной политикой. Европа оказалась расколота на две большие коалиции, и в 1214 году французы с трудом смогли остановить атаку англичан и Вельфов с разных сторон. Решающее сражение у Бувине, к юго-востоку от Лилля, состоялось 27 июля 1214 года. Оно укрепило французскую монархию и английский парламентаризм, а также решило судьбу Германии. Филипп Август с контингентами, присланными городами, смог обратить в бегство превосходящие силы Оттона IV, несмотря на всю храбрость последнего. Французский король после этого послал в дар Фридриху захваченного в качестве трофея позолоченного орла с императорского штандарта. Это стало символом возвращения власти в Империи в руки Штауфенов и роста влияния Франции на немецкие дела. Как писал один из хронистов, «с этого времени авторитет немцев стал падать».

Поражение стало для Оттона IV лишь началом целой серии неудач. В 1215 году он был выбит с Нижнего Рейна и сохранял контроль только над Брауншвейгом. Однако и здесь ему угрожал заключенный в 1214 году союз Штауфенов с датским королем, власть которого над северными окраинами Империи была теперь официально подтверждена. В 1218 году Оттон IV, потеряв всякую надежду на успех, умер в Гарцбурге. Его кончина стала важным событием в истории Германии. Он являлся последним правителем, который хотя бы временно пытался, хоть и без должного политического таланта, в полном объеме утвердить права императора по отношению к папе и князьям. Фридрих II уже не рискнул сделать это.

Именно папство стало основным победителем в этой нескончаемой смуте. Курия извлекала ценный опыт даже из поражений и использовала к своей выгоде постоянно менявшуюся ситуацию. Ей удалось добиться признания в Империи своего протеже, окончательно сделать Сицилийское королевство своим леном, расширить владения в Италии и церковную власть в Германии. И по отношению к другим державам положение папства было блестящим. С Францией, одной из немногих самостоятельных сил, поддерживалось дружеское взаимодействие. Значение Англии, признавшей свою зависимость, резко снизилось. Постепенное освобождение Испании от мусульманского владычества, создание новой Латинской империи, христианизация Лифляндии и Эстляндии — все это усиливало могущество Рима. Все европейские христианские правители вплоть до далекой Армении признавали себя ленниками папы или, как минимум, находились под его политическим влиянием.

Церковная организация стала более централизованной. Практически повсеместно — не только на Сицилии и в Империи, но и в Англии — права государства в церковной сфере были серьезно ограничены. Автономия епископата уходила в прошлое, папа становился абсолютным властителем.

Сосредоточение церковной власти в Риме, которое грозило удушить искреннее религиозное рвение, постоянная борьба за права со светскими властями, провоцировавшая бесконечные конфликты, растущие денежные аппетиты курии, которой требовались деньги на содержание огромной организации, постоянное применение церковных наказаний — все эти негативные тенденции в немалой степени создавали питательную почву для появления разнообразных ересей. Уже Иннокентий III начал борьбу на уничтожение против внутренних врагов Церкви, катаров и вальденсов, добившись первого жестокого триумфа на юге Франции[21]. В это же время была создана Инквизиция — оружие против еретиков.

В лоне Церкви появились и новые силы, способствовавшие подъему искренней религиозности. После недолгих колебаний они были признаны папством. Франциск Ассизский развивал свое учение о бедности и любви, после чего обратился к Иннокентию III с просьбой благословить создание нового монашеского ордена. То же самое сделал и его современник, умный и волевой испанец Доминик. Наиболее дальновидные из свидетелей тех событий — такие, как кардинал Уголино из Остии, — уже видели в новых орденах те столпы, на которых устоит Церковь в эпоху масштабных потрясений. Нищенствующие минориты и доминиканцы вскоре нашли последователей в лице августинцев и кармелитов. Для папства они стали дисциплинированной и боеспособной армией, которая отодвинула в сторону сложившуюся иерархию и обратилась напрямую к массам, воплощая в себе старые высокие идеалы и говоря на простом, понятном людям языке. Именно они, действуя по воле курии, смогли усилить позиции Церкви и выбить почву из-под ног еретиков.

Об успехах и проблемах Церкви много говорилось в 1215 году на Четвертом Латеранском соборе, который фактически блистательно завершил понтификат Иннокентия III. Здесь было принято решение о новом крестовом походе. Эту идею Фридрих II поддержал еще во время своей коронации, что наполнило участников собора надеждами. К этому моменту окончательно завершилась и борьба за немецкий престол, было официально объявлено о смещении Оттона IV, Фридрих II стал законным королем — все это уже не повлияло на реальную расстановку сил, однако создавало примечательный прецедент на будущее.

Иннокентий III в этот момент, похоже, уже ощущал приближение своей кончины.

Полгода спустя, 16 июля 1216 года, он умер в Перуджо, занимаясь подготовкой нового крестового похода. На протяжении двух предшествующих десятилетий он являлся ключевой фигурой в европейской истории. В следующем поколении в этой роли вновь оказался светский правитель, вызывавший у одних современников восхищение, а у других ненависть. После смерти Иннокентия III началась эпоха императора Фридриха II.

Имена Фридрих и Рожер, которые получил наследник Генриха VI, содержали в себе отсылку к двум великим традициям, которые не слишком гармонично соединились в характере молодого правителя. Судьба практически силой вручила ему те же территории, которыми правил его отец, однако возможности Фридриха II оказались куда более ограниченными. Понесенные в течение последних двадцати лет потери являлись непоправимыми, задачи — практически неразрешимыми. С присущим ему талантом он боролся за расширение своей власти на протяжении всей жизни, однако результат оказался в основном негативным. Тем не менее, упорное сопротивление императора всемогуществу папства оказало огромное влияние на весь ход исторического развития.

Фридрих II являлся в первую очередь продолжателем материнской традиции. И по воспитанию, и по склонностям он был сицилийцем до мозга костей. Будучи в Палестине, он однажды сказал: «Еврейский бог вряд ли так превозносил бы землю, которую дал своему народу, если б знал о существовании Сицилии». Невозможно понять характер Фридриха II, если не представлять себе богатую, пеструю и развитую культуру той почвы, на которой он вырос. Многие черты, заставлявшие говорить о нем как о новаторе и оригинальном правителе, были на самом деле позаимствованы им у норманнских предков. Однако и те особенности, за которые его критиковали, отчасти объяснялись сицилийской традицией.

Самым ощутимым и устойчивым достижением Фридриха II стало развитие и укрепление Сицилийского королевства в соответствии с направлением, заданным еще Рожером II. Молодой правитель соединял в своем характере сицилийские, норманнские и арабские черты, присущие его родному острову и его предкам. Однако в то же время он был императором, личность которого на протяжении десятилетий приковывала к себе взгляды всей Европы. Фридрих II оказал огромное влияние на духовное развитие Запада, в особенности Италии; его можно считать родоначальником некоторых течений Ренессанса. Невозможно осознать весь масштаб этой личности, если видеть в ней исключительно и только германского императора.

Мать Фридриха II, Констанция, после смерти супруга перевезла трехлетнего сына из Фолиньо на Сицилию, чтобы воспитать как истинного сицилийца. Все детство Фридрих провел в Палермо, там, где смесь греческой, арабской, норманнской и еврейской культур была наиболее пестрой и в языке, и в праве, и в обычаях, и в искусстве. Большой город, испытавший огромное влияние мусульманской культуры, с высокоразвитой экономикой, оказал сильное влияние на мировоззрение мальчика. Фридрих рос не в замкнутом мире двора, а в довольно анархичных условиях, несмотря на опеку «семейной коллегии», состоявшей из духовной и светской элиты Сицилии под покровительством папы. Будучи сиротой и не имея родственников, мальчик переходил из рук в руки, а эгоистичные немецкие и итальянские правители стремились использовать его в своих целях. Коронные домены вскоре оказались утрачены, и содержание Фридриха вынуждены были взять на себя жители Палермо.

Еще в семилетнем возрасте мальчик понимал унизительный характер своего положения и был глубоко уязвлен этим. Он все сильнее желал отмщения и с железной непреклонностью готовился взять в свои руки бразды правления. В четырнадцать лет период опеки завершился; Фридрих к тому моменту обладал уже немалым опытом и острым умом, однако стал недоверчивым и презирал людей. Один из его учителей той эпохи говорил о его гениальном даровании и неукротимой воле к власти.

Молодой король быстро начал укреплять свою власть на северном и восточном берегу острова. Папа выбрал ему в супруги Констанцию Арагонскую, которая привезла с собой рыцарское воинство, ставшее опорой Фридриха. План переправиться на континент был сорван эпидемией, а вскоре угроза со стороны Оттона IV поставила под вопрос само существование Сицилийского королевства. Мы уже описывали дальнейшие события, которые привели Фридриха на императорский престол. Талант и политическое искусство молодого правителя в значительной степени способствовали его успехам. Достаточно быстро он вжился в роль императора с соответствующими ей представлениями, однако немцем так и не стал до самого конца своей жизни.

Впоследствии Фридриха II упрекали в том, что оно упустил последний шанс укрепить немецкую королевскую власть, предпочитая решать более приятные задачи к югу от Альп. Его связь с Германией имела чисто династический характер, своей родиной он считал Сицилию. На первом плане, однако, у молодого императора находились не эмоции, а трезвый расчет. Он не имел ни желания, ни возможности вернуться к старому плану Генриха VI и попытаться соединить Империю и Сицилийское королевство в одно нераздельное целое.

Тем не менее, все эти земли находились под его скипетром, и на вопрос о том, в какой части владений больше шансов превратить свою номинальную власть в реальное господство, ответ звучал однозначно — на Сицилии, где сильное норманнское королевство прекратило свое существование всего два десятилетия назад, права короны сохранились в полном объеме, а внутреннее сопротивление представлялось умеренным. Гораздо сложнее оказывалось укрепить власть императора в континентальной Италии, поскольку понесенные там потери можно было вернуть только в ходе столкновения с папством. Хуже всего обстояли дела в Германии, где по-прежнему царили натуральное хозяйство и ленная система; прогрессивному итальянцу они казались чуждыми.

Можно согласиться с тем, что у королевской власти в Германии все еще были шансы укрепить свое положение. Однако, чтобы сделать это, требовалось нанести поражение одновременно как папе, так и территориальным князьям, то есть тем самым силам, которые привели Фридриха II к власти. Смысла ставить перед собой подобную задачу не было. Таким образом, вполне очевидны причины, по которым Фридрих II начал свои реформы на юге и только потом начал продвигаться на север. Однако, чтобы обрести свободу действий в Италии, императору приходилось идти на новые уступки немецким князьям — что, естественно, еще больше осложняло последующую централизацию власти.

В это же время курия поставила перед собой задачу как можно скорее разорвать династическую связь между Империей и Сицилийским королевством. Иннокентий III, все еще располагавший козырной картой в виде императорской короны, в 1216 году добился от Фридриха II важной уступки. Король пообещал сразу же после коронации в Риме отказаться от сицилийского престола в пользу своего малолетнего сына Генриха и согласовать с папой кандидатуру регента. Собирался ли Фридрих всерьез выполнять свои обещания, мы не знаем. Вероятно, он надеялся после коронации тем или иным способом похоронить их. И действительно, в дипломатической борьбе с преемником Иннокентия III он смог одержать победу.

Этим преемником стал Гонорий III, находившийся на папском престоле с 1216 по 1227 год. Еще в бытность свою кардиналом и камергером он проявил себя как прекрасный финансист и управленец. В роли первосвященника он планировал укреплять позиции Церкви, заниматься ее внутренним устройством и обеспечить надежную финансовую основу. Кроме того, ему перешла по наследству масштабная задача подготовки нового крестового похода. Гонорий III был честным и мягким человеком, предпочитавшим действовать примирительно. Он не любил политическую интригу, в то время как его оппонент, Фридрих II, вскоре показал себя достойным учеником Иннокентия III.

Император прекрасно видел ту возможность, которую открывал текст договора: да, он отказался от личной унии на время своего правления, но буква соглашения совершенно не воспрещала вновь объединить короны при его преемнике. Именно к этому Фридрих II вскоре стал открыто стремиться. Если бы удалось обеспечить будущую передачу Генриху немецкой королевской короны, какой был бы смысл для курии возражать против восстановления династической унии еще при его отце?

В 1216 году Фридрих II привез сына в Германию, пожаловал ему на следующий год в качестве лена герцогство Швабию и сделал в 1219 году правителем Бургундии. Это должно было позволить молодому сицилийскому королю закрепиться к северу от Альп. Главный вопрос заключался в том, согласятся ли немецкие князья избрать молодого Генриха королем. Поскольку его отец еще не был коронован императорской короной, такое избрание противоречило всем традициям. Однако, учитывая малолетство Генриха, его избрание соправителем расширяло возможности князей, поэтому последние с радостью согласились. Лишь духовные князья колебались под влиянием королевских посулов и папских предостережений. В конечном счете, Фридрих II вынужден был купить их согласие новыми большими уступками, сыгравшими значительную роль в немецкой истории.

Корона уже утратила решающее влияние на избрание духовных князей. Теперь Фридрих II практически полностью отказался от права использовать церковное имущество на территории Империи и от ряда других властных полномочий в духовных княжествах. В результате центральная власть практически перестала вмешиваться в дела последних, не только предоставив им новые права, но и обязавшись защищать их от светских правителей и городов. Получив столь обширные привилегии, духовные князья в конечном счете согласились с избранием Генриха.

Курия оказалась поставленной перед свершившимся фактом и сочла за лучшее молчаливо согласиться с ним. Как и его предшественники, Фридрих II использовал крестовый поход в качестве важного рычага давления на папу. Гонорию III он заявил, что должен оставить в Империи законного соправителя на время своего отсутствия. В ноябре 1220 года Фридрих был коронован в Риме императорской короной. Таким образом, в этом вопросе он одержал над курией полную дипломатическую победу.

Однако император вовсе не собирался вести борьбу против папства. То, что он сделал, было продиктовано политической необходимостью. Во всех остальных вопросах он делал ставку на тесное сотрудничество с курией. Он в полном объеме выполнил свои обещания и в Германии, и в Италии. Только благодаря его вмешательству удалось не допустить анархии в увеличившемся Папском государстве и позволить первосвященнику вернуться в Рим. После коронации он издал большой закон, который полностью освободил итальянскую Церковь от светских налогов и юрисдикции; проиграли от этого в основном города. За церковным отлучением теперь автоматически следовало императорское объявление вне закона, и Фридрих II был готов оказать Риму любую посильную помощь в борьбе с еретиками. В ответ император ждал от Церкви помощи в борьбе с мятежниками в Империи; в конечном счете, ересь и мятеж в те времена часто шли рука об руку. Наконец, при коронации Фридрих II вновь подтвердил свое обязательство в следующем году принять участие в крестовом походе. Именно это стало центральным вопросом всей его политики в следующем десятилетии.

Четвертый крестовый поход не достиг поставленных целей, однако это не привело к угасанию самого движения. Оно продолжилось — в том числе в таких нездоровых формах, как детский крестовый поход 1212 года. Несомненным благом являлось то, что Латеранский собор вновь взял это движение под контроль и придал ему некий порядок. Иннокентий III, возможно, лично возглавил бы крестоносцев, однако его преемнику столь масштабная задача была не по плечу. Гонорий III всеми силами поддерживал организацию крестового похода, но оказался не в состоянии возглавить его. Ему пришлось считаться с тем, что Фридрих II не мог покинуть Германию, не наведя там предварительно порядок.

Тем временем крестоносное воинство, состоявшее по большей части из немцев и находившееся под руководством папского легата Пелагиуса, добилось в 1219 году значимого успеха, захватив египетский порт Дамиетту. Двигаться дальше однако, было невозможно без существенных подкреплений. Поэтому, наведя порядок в Империи, Фридрих II пообещал лично прибыть на Восток в 1221 году. Легату было приказано воздерживаться от любых военных операций до появления императора.

Однако как мог Фридрих, сумевший, наконец, после коронации вернуться на Сицилию, оставить ее в состоянии анархии и отправиться на Восток? В конечном счете, успех крестового похода во многом зависел от ресурсов, находившихся в его распоряжении. Однако, направив всю свою энергию на наведение порядка на Сицилии, он без всякой задней мысли ввязался в новое большое предприятие, которое не удалось быстро довести до благополучного финала. В 1221 году Фридрих II смог направить на Восток два флота с внушительным подкреплением, однако сам с молчаливого согласия папы пока остался в Европе.

Тем временем крестоносцев постигла неудача. Папский легат, освобожденный от обязательства не проявлять активность, не стал дожидаться прибытия второго флота. С совершенно недостаточными силами он отправился в поход во внутренние районы Египта — при том, что мог бы добиться передачи Иерусалима путем переговоров. Открыв дамбы на Ниле, противники крестоносцев смогли окружить их, и только разумная умеренность султана Аль-Камиля уберегла армию легата от полного уничтожения. В обмен на возможность выйти из окружения крестоносцы были вынуждены отдать врагу Дамиетту и заключить восьмилетнее перемирие, завершить которое мог только законно коронованный христианский король.

Нельзя сказать, что Фридрих II остался равнодушен к этому позору. Тем не менее, с практической точки зрения произошедшее было ему выгодно. Теперь все надежды оказались связаны с ним. Поражение избавило императора от необходимости спешить — новый крестовый поход требовал тщательной подготовки. В результате у Фридриха появилось время для решения своих самых настоятельных европейских проблем.

Сперва его присутствие было необходимо на Сицилии. Подготовленные по его распоряжению Капуанские ассизы (декабрь 1220 года) и дополнение к ним, сделанное в Мессине в июне 1221 года, не представляли собой чего-то совершенно нового. Речь шла о восстановлении прежней, надежной основы монархии, которая существовала до 1189 года. Фридрих II восстановил все владения и привилегии королевской власти, отчужденные с того времени, и отменил все соответствующие грамоты, в том числе свои собственные. Были также отменены все введенные с 1198 года налоги на свободное передвижение по королевству. Фридрих II стремился не допустить дробления существующих ленов, но в то же время при первой возможности отчуждал их в пользу короны. Все баронские замки, построенные с 1189 года, уничтожались; строились королевские крепости. Итальянские морские города лишились привилегий на территории королевства, началось строительство нового сицилийского флота. Наконец, были предприняты масштабные усилия для установления внутреннего порядка и спокойствия.

В течение следующих лет, вплоть до 1225 года, все эти меры энергично проводились в жизнь. При этом приходилось бороться с оппозицией отдельных баронов и с мусульманами, которые еще оставались во внутренних районах и на юге острова. Значительное число мусульман было переселено на континент и сосредоточено в военной колонии Люцера в Капитанате.

Восстановление сильной сицилийской монархии было тем более важным достижением, что этого удалось добиться с опорой только на внутренние ресурсы государства, не прибегая к какой-либо внешней помощи. Однако такой результат удалось получить только благодаря тому, что уступками немецким князьям было куплено спокойствие в Германии.

К северу от Альп представителем императора являлся его малолетний сын Генрих. В реальности же правили князья, власть которых лишь частично ограничивалась императорскими чиновниками, в большом количестве представленными в королевском совете. Тем не менее, Фридрих II смог подобрать весьма подходящего человека на пост опекуна, имевшего право действовать от имени его сына. Речь идет о архиепископе Кельнском Энгельберте, моложавом и энергичном. Его характерной чертой была способность отодвигать в сторону партикуляристские интересы во имя более высоких целей — редкое явление среди князей. Именно в те годы события на севере давали Империи возможность добиться серьезного успеха.

Позиция Дании в регионе Балтийского моря была неестественно сильной. Ей принадлежали районы немецкой колонизации от Эйдера до Рюгена, территории в Эстляндии и Финляндии, она вела экспансию в направлении Лифляндии и явно стремилась превратить Балтику в свое внутреннее озеро. В такой ситуации датский король Вальдемар II стал жертвой коварства и хитрости, попав в 1223 году руки своего врага — графа Генриха Шверинского. Деяние это выглядело не слишком достойным, но руководство Империи твердо рассчитывало использовать его для достижения своей цели — возвращения немецкой части балтийского побережья.

Энгельберт оказался готов зайти в этом вопросе дальше, чем император. Последний вынужден был принимать во внимание общую политическую ситуацию во всех своих владениях и вмешательство папы, поэтому выступал за смягчение заключенного договора. В конечном счете, однако, решение принесла не дипломатия, а острый меч в руках немецких князей, в наибольшей степени заинтересованных в указанном регионе. Территория к северу от Эльбы была силой освобождена от датского господства, и Вальдемар II вынужден согласиться в конце 1225 года на подписание договора, по которому получал свободу в обмен на большой выкуп и территории от Эйдера до Померании.

Конечно, оказавшись на свободе, датский король немедленно объявил соглашение недействительным, а папа освободил его от данной клятвы. Однако тем самым он лишь предоставил своим противникам возможность закрепить успех силой оружия, что и произошло в июле 1227 года в битве при Борнгевде южнее Киля. Датское поражение означало конец экспансионистской политики Вальдемара II, осуществлявшейся ценой сильного перенапряжения датских ресурсов.

Империя не являлась непосредственной участницей этой победы. Тем не менее, Фридрих II, который мог обращать уже меньше внимания на позицию курии, внимательно следил за происходившим и по мере возможности оказывал помощь — к примеру, подтвердив в 1226 году статус Любека как имперского города. Он также немедленно признал законность нового положения вещей.

Примечательно, что как раз в это время в Пруссии начал действовать Тевтонский орден. В дополнение к району Кульма, уже обещанному рыцарям ордена герцогом Мазовии Конрадом, Фридрих II в 1226 году пожаловал им всю прусскую территорию, которую они завоюют, а также сделал великого магистра имперским князем. Тесные связи императора с Тевтонским орденом и его великим магистром Германном фон Зальца заставляли монарха уделять пристальное внимание этому региону.

Возможно, Энгельберт был бы еще сильнее воодушевлен успехами Тевтонского ордена, если бы ему суждено было их увидеть. В 1224–1225 году, когда архиепископ Кельнский единолично руководил германской политикой, между ним и императорским двором возникло некоторое напряжение. Ключевые фигуры двора стремились сохранить за собой право решать важнейшие вопросы и придерживались точки зрения, что Германия находится там, где император соберется с несколькими князьями. Одним из поводов для разногласий стала будущая женитьба молодого короля. Энгельберт, исходя как из кельнских, так и из общенемецких интересов, считал необходимым династический альянс с Англией в пику Франции. Фридрих II, верный союзу с Капетингами, в конечном счете сделал выбор в пользу Маргариты, дочери герцога Леопольда Австрийского. 7 ноября 1225 года, когда молодая чета праздновала свадьбу, пришло жуткое известие об убийстве Энгельберта, совершенном одним его родственником из жажды мести. Никакой политической подоплеки у этой трагедии не было; архиепископ, которому едва исполнилось сорок лет, к тому моменту подчинился воле императора и был готов дальше служить Империи. Его блестящая карьера государственного деятеля, принесшая Германии только пользу, прервалась в самом расцвете.

Освободившееся место во главе Германии занял герцог Людвиг Баварский. Хотя прежняя система сохранилась, новый руководитель не обладал ни широтой кругозора, ни талантом своего предшественника. Когда началась борьба императора против папства, восемнадцатилетний король отодвинул в сторону ненадежного герцога и в 1228 году взял на себя личное руководство германской политикой.

Начало нового крестового похода тем временем неоднократно откладывалось с молчаливого согласия курии. В Центральной Италии между папой и императором уже начинались трения, недовольство вызывали и попытки курии играть главенствующую роль при назначении сицилийских епископов. В 1225 году удалось заключить соглашение в Сан-Джермано, в соответствии с которым Фридрих II обязался в августе 1227 года отправиться в поход во главе флота, размер которого четко оговаривался, под угрозой высокого штрафа и отлучения от Церкви. В этом же году овдовевший император женился на Изабелле Бриеннской, наследнице Иерусалимского королевства, и его заинтересованность в палестинских делах значительно выросла. Заключенное с курией соглашение дало ему еще два драгоценных года.

Еще в Сан-Джермано Фридрих II ясно дал понять, как он планирует воспользоваться полученной отсрочкой: восстановить права Империи в Италии, чтобы создать необходимое связующее звено между владениями на Сицилии и в Германии. Эти права в течение предшествующих десятилетий были в значительной степени утрачены. Чтобы изменить сложившуюся ситуацию, император назначил на 1226 год рейхстаг в Кремоне, где планировал восстановить условия Констанцского мира. Однако он обманывался по поводу позиции жителей ломбардских городов. Склонность к абсолютизму, которую Фридрих продемонстрировал на Сицилии, наполнила их недоверием. Сила городов к тому времени окрепла, их связи с папой восстановились. Недооценка всех этих факторов привела к первой крупной политической неудаче Фридриха II.

Большинство городов Ломбардии, Романьи и Тревизо возобновили старый Ломбардский союз и заняли враждебную императору позицию. Перекрыв перевалы, они не допустили прихода в Италию немецких войск под командованием короля Генриха и выдвинули требования, выходившие далеко за пределы условий Констанцского мира. Это был практически открытый мятеж — мог ли император спокойно отнестись к нему? Проблема заключалась в том, что Фридрих II был отрезан от Германии, а в Северной Италии его поддерживали лишь Кремона и ее сателлиты, поэтому думать о войне не приходилось. Пришлось довольствоваться объявлением союза вне закона, а также отменой Констанцского мира и всех привилегий. Только благодаря вмешательству курии, не желавшей видеть очередное препятствие на пути крестового похода, был восстановлен худой мир. Стороны возвращались к статус-кво 1226 года; разрешение проблемы оставили на потом.

Посредничество курии в этом вопросе было последним актом Гонория III. Вскоре после этого он скончался, надеясь, что теперь крестовый поход состоится в оговоренный срок. Однако выборы нового папы принесли новые потрясения; как это часто бывало, в результате к власти пришла оппозиция.

Григорий IX (1227–1241) являлся близким родственником Иннокентия III. Новому папе было около 60 лет, он отличался энергичностью и умел произвести впечатление, о нем говорили как о «зерцале красноречия и образце хороших манер». Григорий IX обладал выдающейся памятью, острым умом юриста и прекрасным образованием. Еще будучи кардиналом-епископом Уголино, он считался одной из опор Церкви.

Пожалуй, ни в одной другой фигуре на папском престоле не сочетались так ярко внутренние противоречия, которыми изобиловала жизнь курии. Григорий IX был другом и покровителем миноритов, воплощал яркие идеалы святого Франциска в холодную действительность, придавая им практический смысл и поощряя внутреннюю религиозность, самоотречение и бедность. В то же время он любил внешний блеск и впечатляющую позу и вел борьбу за владычество над миром совершенно мирскими средствами, граничившими с полной потерей всякой духовности. Он воплощал в себе тенденцию к реформе и волю к власти, характерные для Церкви эпохи Иннокентия III. Но если последний руководствовался холодным и осторожным рассудком, что приносило ему успехи, то Григорий IX был наполнен демонической страстью и несгибаемой волей. Эта страстность объясняет те уродливые формы, которые принимала его деятельность, она же лишила его решающего успеха. Как и Григорий VII, новый папа был цельной личностью, убежденной в своей правоте; бешеный порыв гораздо больше соответствовал его характеру, чем кропотливая работа по закреплению достигнутого. Дважды он брал на себя ответственность за борьбу европейского масштаба, на которую его характер накладывал неизгладимый отпечаток, закрывая любой путь к примирению. Однако, несмотря на всю страстность и ярость, отнюдь не он стал самым опасным противником Фридриха II.

Причиной столкновения стали не случайные события 1227 года. Они лишь дали повод для давно готовившегося наступления римской курии на Фридриха II. Григорий IX с беспокойством и недовольством наблюдал за тем, как его предшественник вел примирительную политику и позволил императору значительно укрепить свое положение. Его совершенно не устраивало то, что Фридрих, укрепившись на Сицилии, развернул активность в Италии и давал понять, что, несмотря на желание жить в мире с Церковью, не отказался от традиционной политики Штауфенов и преследует старые цели. Чего, в конечном счете, стоили все уступки в церковной сфере, если папство вновь оказывалось зажато с двух сторон владениями одной династии?

Старые противоречия обострились. Папство, которое считало наличие светской территориальной власти необходимой предпосылкой своей свободы, стремилось распространить влияние на Сицилию и Северную Италию. Император хотел остаться хозяином на Сицилии, что могло получиться только в том случае, если бы он обеспечил надежную связь с Германией через подконтрольные ему итальянские территории. Италия оказалась в центре тогдашнего христианского мира благодаря экспансии Запада в Средиземноморье, изменениям торговых маршрутов в процессе крестовых походов, подъему своей экономики и культуры. Теперь полуостров стал яблоком раздора между двумя владыками христианского мира.

Именно Григорий IX впервые понял, что эта проблема напоминает Гордиев узел, и начал борьбу на уничтожение с достойной восхищения решительностью и последовательностью. Однако он всегда старательно маскировал политические мотивы своих действий и декларировал чисто религиозные цели, что оставляло на его деятельности отпечаток лицемерия. Моральные соображения, однако, отступали на второй план перед лицом масштабных политических противоречий.

Начало крестового похода было неблагоразумно назначено курией на жаркий август. Фридрих II увеличил масштаб проблемы, объявив, что готов предоставить корабли всем паломникам. В итоге массы, скопившиеся в долине Бриндизи в ожидании отправления, были поражены страшной эпидемией. Сам император заболел перед отплытием, затем погиб его спутник, ландграф Тюрингии Людвиг. Фридрих II в этой ситуации повернул назад и отправился лечиться на воды Поццуоли. Именно там он узнал о том, что папа отлучил его от Церкви.

С формальной стороны Григорий IX был прав. Принять во внимание болезнь было бы вполне уместно, однако папа с самого начала объявил императора симулянтом. Примирения еще можно было достичь — Фридрих II изъявил готовность покаяться за невольное нарушение обета и вновь отправиться на Восток. Однако Григорий IX придерживался своей линии, обосновав отлучение еще и спорами на Сицилии и заявив, что в случае продолжения конфликтов император будет лишен этого лена. Стало ясно, что папа хочет либо уничтожить императора, либо навсегда унизить и ослабить его.

В этой ситуации Фридрих II сделал мастерский ход. Чтобы убедить весь мир в серьезности своих намерений и выставить именно папу неправым в глазах общественного мнения, император в следующем году отправился на Восток. В результате Пятым крестовым походом руководил монарх, отлученный от Церкви и находившийся в состоянии конфликта с курией.

Как раз в это время супруга императора родила ему сына Конрада — наследника Иерусалимского королевства — и умерла при родах. Фридрих II делал ставку на дипломатический успех, поддерживая хорошие отношения с египетским султаном Аль-Камилем и некоторыми исламскими учеными, среди которых пользовался большим уважением. Император сумел воспользоваться конфликтом между Египтом и Дамаском и заключил в 1229 году договор, по которому получил главные святыни — Иерусалим, Вифлеем и Назарет — а также пути, связывавшие их с оставшейся частью Иерусалимского королевства, к которой был присоединен город Сидон. Мусульмане, в свою очередь, получили десятилетнее перемирие, безусловный нейтралитет императора в случае любого нападения на них и право свободно использовать мечеть в Иерусалиме.

У этого соглашения имелись и свои слабые стороны. Дело даже не в том, что уступки мусульманам вызвали в христианском мире возмущение, для которого вряд ли имелись реальные основания. Более серьезной проблемой была плохая приспособленность узкой полосы Иерусалимского королевства к обороне и постоянная вражда с султаном Дамаска. Однако нужно принять во внимание, насколько тяжелыми оказались переговоры. Ввиду явного раскола в христианском лагере, Аль-Камиль изменил свою благожелательную позицию, стал стремиться к соглашению с Дамаском, затягивал переговоры и вынуждал императора идти на унизительные уступки. В военном отношении положение Фридриха II было непрочным — слишком маленькое войско, раздоры и измена в собственном лагере. Папа официально объявил императора не крестоносцем, а пиратом. Иерусалимский патриарх открыто проповедовал сопротивление Фридриху и даже интриговал против него при дворе султана. Рыцари-иоанниты были ненадежны, тамплиеры, возможно, планировали передать императора в руки его врагов.

В конце концов, пришло известие о вторжении папских войск в Сицилийское королевство, вынуждая Фридриха завершить переговоры как можно скорее. Несмотря на все это, он смог достичь гораздо большего, чем организаторы всех предыдущих крестовых походов. Остатки Иерусалимского королевства удалось сохранять, христианские святыни — открыть для паломников. Многие христиане ликовали, в то время как мусульмане открыто сожалели о заключенном соглашении. Однако реализм и толерантность Фридриха II плохо сочетались с крестоносным порывом. Папа предпочел закрыть глаза на достигнутый успех.

Император в этой ситуации вновь продемонстрировал готовность к компромиссу. Возложив себе на голову корону в Иерусалиме, он заявил о желании примириться с папой и в целом весьма осторожно характеризовал действия Григория IX. После этого он отправился в Аккон, где подстрекаемая патриархом толпа забросала его и свиту нечистотами. Отсюда император отплыл в Европу и 10 июня 1229 года неожиданно высадился в Бриндизи.

Отправляясь в Крестовый поход, Фридрих уже знал, что ему нужно готовиться к открытому столкновению с курией. Герцог Рейнальд Сполетский, которого он оставил наместником в Сицилии, получил указание ответить на атаку папских войск вторжением и захватом спорных территорий. Герцог, однако, превысил свои полномочия, вступив непосредственно в Папскую область, когда Григорий IX освободил подданных императора от присяги, объявил о его низложении и вступил в союз с ломбардскими городами. Действия Рейнальда навлекли на него гнев Фридриха, поскольку теперь шаги папы выглядели оправданными в глазах общественности. Теперь Григорий IX мог навербовать наемников и приступить к завоеванию Сицилии, которую планировал сделать церковным доменом. В итоге к моменту возвращения Фридриха II в Европу больше половины континентальной части Сицилийского королевства находилось в руках врага.

Пассивность папских командующих дала, однако, императору возможность собрать силы. Вскоре Фридрих смог изгнать врага из пределов своего королевства. На границе император демонстративно распустил войско и призвал папу сесть за стол переговоров.

Если бы для Григория IX речь шла только об отмщении за нарушение договора в Сан-Джермано, он бы с радостью ухватился за протянутую ему руку. Однако папа пошел навстречу только после долгих проволочек, когда стали очевидными небоеспособность его армии, нехватка денег, неудачи ломбардских союзников и провал агитации против императора в Германии. Переговоры велись в Сан-Джермано и завершились подписанием договора в Чепрано; папа проявил в процессе невероятное упорство, император — исключительную уступчивость. Только вмешательство немецких князей, которые исходя из собственных интересов нуждались в мире и оказали давление на курию, привело к заключению соглашения. Император получил прощение, однако должен был в свою очередь вернуть Церкви все ее владения и объявить амнистию, а также сделать курии важные уступки в Сицилийском королевстве.

Оценить этот договор, как и всю политику Фридриха II по отношению к папству, непросто даже сейчас. Некоторые историки сравнивали его уступчивость с позором Каноссы или обвиняли в том, что он не смог разгадать истинные намерения врага. Однако в основе этого взгляда лежит оценка оппонентов как совершенно равных противников и непонимание слабости позиции императора в конфликте с Церковью. Сложно представить себе в данном случае более выгодный альтернативный вариант. В духовной области власть папы являлась несокрушимой — был далек тот день, когда национальные государства или народные массы восстанут против нее. Цель Фридриха II могла заключаться только в том, чтобы искусной дипломатией и уступками удерживать курию от борьбы, используя передышку для укрепления своего положения.

Соответственно, отдельные шаги нужно оценивать исходя из того, давали ли они ему такую возможность или были выгодны только папству. Чепранский мир усилил позиции курии на Сицилии; однако это не поколебало абсолютную власть Фридриха II в его королевстве и не принесло папе ожидаемой политической выгоды. В свою очередь, император одержал в глазах всего мира исключительно впечатляющую моральную победу: отлучение отозвано, результат крестового похода признан, завоевание Сицилии провалилось, попытка поднять восстание в Германии не удалась, мир обеспечен благодаря мудрой умеренности Фридриха II. Ситуация была на самом деле прямо противоположной Каноссе. Там непрочный политический успех оказался куплен ценой глубокого морального поражения императорский власти; здесь небольшие фактические уступки привели к невероятному усилению авторитета монарха, что стало очевидным в 1230-е годы.

Именно в таких ситуациях особенно высоко ценится взгляд незаинтересованного наблюдателя со стороны — араба Абу-аль-Фадля, писавшего о Фридрихе: «Со времен Александра в христианском мире не было подобного ему князя. Это касается не только его силы, но и той смелости, с которой он рискнул выступить против папы — халифа христиан — вступил с ним в бой и заставил спасаться бегством». Европейский современник также называл мирный договор провалом Церкви, справедливо считая достигнутое единство чисто внешним. Личная встреча Григория IX и Фридриха II в Ананьи и теоретические рассуждения о гармонии двух сил не должны вводить нас в заблуждение. Первая атака папы на императора провалилась, Фридрих смог вернуть себе равный с первосвященником статус, но противоречия ни в малейшей степени не были разрешены. Император создал основу для дальнейшего усиления своей власти.

Фридрих II находился в расцвете лет. Среднего роста, уже начавший полнеть, он не носил бороды и внешне не производил впечатления яркой личности. Однако его отличала неукротимая энергия, внешняя уверенность и роскошь. Он жил на широкую ногу, в его свите присутствовали эфиопы и мавры, императорский зверинец был наполнен редкими зверями — слонами, дромедарами, львами и пантерами. У немцев этот блеск вызывал большой интерес, однако в то же время демонстрировал, что их монарх не является по-настоящему немецким правителем. И действительно, речь шла о чисто сицилийской пышности, характерной для норманнских предков Фридриха. В его апулийских замках обстановка была еще более пышной, придворная жизнь еще более красочной, а в вопросах частной жизни императору была весьма близка идея мусульманского гарема. Все это великолепие поглощало огромные суммы денег и вызывало определенное недовольство, однако последнему Фридрих II просто не придавал значения.

В то же время император отнюдь не пребывал в праздности, а неустанно занимался государственными делами. Опираясь на имперскую, норманнскую и исламскую традицию, а также на римское право, он с присущей ему энергией стремился стать настоящим самодержцем, лично принимающим все важные решения. Фридрих обладал несомненным талантом в сфере организации и управления, который унаследовал от своего дедушки Рожера, являвшегося для него во многих отношениях примером.

В большой политике положение императора изначально имело серьезные изъяны и было во многом предопределено традицией Штауфенов. Тем не менее, он преследовал свои цели упорно и в то же время гибко, стремясь использовать все возможные средства. Его дипломатия нередко страдала от импульсивности Фридриха, который порой раскрывал карты слишком рано, а также от его язвительности, напористости и страстности, которые вызывали лишние трения. В данной сфере он уступал своим противникам — курии, особенно в период правления обоих Иннокентиев. Однако эти недостатки в значительной степени компенсировались трезвым расчетом, способностью совершать неожиданные маневры и изобретать всевозможные комбинации.

Военное ремесло интересовало Фридриха II меньше, чем политика, однако император никогда не пренебрегал им. Хотя его сложно назвать великим полководцем, но и в этой сфере его сильными сторонами являлись талант организатора, обширные знания в области фортификации и осадного дела, решительность и упорство. За всю свою жизнь он так и не встретил на поле боя превосходящего противника.

Фридрих II был слишком разносторонней личностью для того, чтобы ограничиваться занятиями, характерными для монарха. Восприимчивость и гибкость его ума казались удивительными, он был открыт для всех культурных течений, стремился проникнуть в тайны природы. Разумность и целесообразность его помыслов и поступков позитивно влияли на его окружение, во многом предвосхищая образ действий современных правителей.

Когда еще немецкий монарх самостоятельно занимался наукой? Конечно, можно было бы вспомнить жалкие попытки Хилперика из династии Меровингов или устремления Карла Великого. Увлечение соколиной охотой привело Фридриха II к серьезным исследованиям в области зоологии. Десятилетиями он собирал материал, внимательно наблюдал и анализировал; итогом этих трудов являлась книга «Об искусстве охоты с птицами». Фридрих II стал первым в коротком ряду эмпириков XIII века, наиболее яркими представителями которого являлись Альберт Великий[22] и Роджер Бэкон[23]. Император демонстрировал живой интерес и к другим областям знания — медицине и математике, философии и астрологии. Он переписывался и дискутировал с известнейшими христианскими, исламскими и еврейскими учеными своего времени, по возможности приглашая их к своему двору, где создал нечто вроде академии, и поощрял переводы важнейших греческих, арабских и еврейских научных трактатов. Сам он мог их читать в оригинале — благодаря детству на Сицилии с ее пестрым смешением языков Фридрих являлся полиглотом. Он основал университет в Неаполе — если не считать более мелких испанских школ, это был первый государственный университет в Европе, созданный по арабскому образцу и предназначенный для того, чтобы обучать грамотных, но в то же время огражденных от болонского вольнодумства чиновников. Создание Неаполитанского университета стало важным шагом в развитии европейского образования.

Конечно, замкнутое в самом себе и отвернувшееся от христианских представлений философское мировоззрение не подходило скептическому рассудку императора и не соответствовало его положению в Европе. Позиция Фридриха II напоминала двойную бухгалтерию: с одной стороны — свободолюбивый скепсис, откровенная насмешка и толерантность, ставшая результатом ежедневного общения с иноверцами. С другой — подчеркнутая верность христианству и суровое обращение с еретиками, которое объяснялось далеко не только политическими соображениями.

Наука заполняла часы досуга императора; искусство он тоже считал отдыхом, развлечением. Но и в этой области значение Фридриха II было огромным. Он сочинял баллады и музыку для них, используя для этого народный язык — по словам Данте, император стал отцом итальянской поэзии. Под его покровительством изобразительное искусство в Южной Италии переживало настоящий расцвет, хотя его развитие и определялось исключительно личными потребностями и склонностями монарха. Фридрих II в известном смысле стал предвестником приближавшегося итальянского Возрождения. По его приказу возводились многочисленные замки, один из которых — Кастель-дель-Монте — спроектировал он сам. В их монументальной архитектуре заметны ренессансные мотивы, они обращаются напрямую к греко-римским образцам. Император, намного опережая время, создал также первую коллекцию античного искусства.

Несмотря на многогранность интересов, Фридрих II не терял самого себя; его личность накладывала отпечаток на все, чем он занимался. Этому способствовали его монаршая гордость, несгибаемая воля и обостренное самолюбие. Там, где их ничто не задевало, император мог быть доброжелательным, великодушным и терпимым. Но стоило бросить ему вызов, как пробуждалась дикая, демоническая страсть, и он стремился добиться своего любой ценой. Беспредельный произвол, беспощадная жесткость, двуличное коварство представлялись ему вполне допустимыми, если речь шла о борьбе против мятежников и предателей. К этому добавлялась страстная мстительность, которая нашла отражение в словах, произнесенных им перед стенами мятежного Витербо: «И после смерти его душа не найдет покоя, пока город не будет разрушен; даже вступив одной ногой в рай, он вернется, если представится шанс отомстить Витербо».

Именно эти черты его характера, это непостоянство и безудержные страсти пробуждали к нему недоверие окружающих. Поэтому без постоянной борьбы он никогда не смог бы обеспечить всеобщее уважение и почитание, как это удалось сделать Барбароссе. Мнения по поводу фигуры Фридриха II расходятся и поныне, и по сегодняшний день восхищение и ненависть к нему борются друг с другом.

Важнейшей задачей императора после Чепранского мира было укрепить свою власть в Империи. Он планировал действовать точно так же, как в 1220-е годы: сначала привести в порядок дела в Сицилии и Германии на совершенно различной основе, потом восстановить свое положение в Италии, по возможности сохраняя согласие с курией.

В 1231 году были опубликованы Мельфийские конституции, устанавливавшие систему законов и управления Сицилией. Они стали крупнейшим и самым долговременным достижением Фридриха II. Хотя над этим документом работали блестящие юристы, такие, как архиепископ Иаков Капуанский и придворный судья Петр Винейский, влияние на него императора было огромным. К числу сильных сторон этого документа относилась его связь с исторической традицией — более половины статей было позаимствовано из старых конституций Рожера II, которые, в свою очередь, во многом основывались на Корпусе Юстиниана. К ним добавилось множество новых статей; кодекс был призван заменить старые законы и обычное право, однако в целом оставил в неприкосновенности пестрое городское право.

Норманнское государство заимствовало некоторые элементы византийской и арабской систем управления, однако его фундаментом оставалось германское ленное право. Фридрих II во многом ликвидировал этот фундамент, создав абсолютной монархии опору в лице образованного, финансово зависимого от короля и лично преданного ему чиновничества. В этом современном бюрократическом государстве все остальные силы вскоре потеряли свое политическое значение. Королевские вассалы еще изредка собирались при дворе, однако их собрания носили чисто совещательный характер. Монарх назначал глав городских администраций; хотя он время от времени советовался с представителями городских общин, последние не имели реального политического влияния. В отношении церковной организации корона, несмотря на все сделанные курии уступки, сохранила свои наиболее значимые права.

В этой бюрократической системе находилось место для чиновничьего произвола, хотя права и обязанности каждого управленца были четко зафиксированы. Тем не менее, чиновники были подотчетны и подконтрольны, на их деятельность можно было подавать жалобы, и это означало огромный шаг вперед в плане дееспособности государства по сравнению со старой ленной системой. Шаг, который в будущем предстояло сделать всей Европе.

Королевская власть была в рамках этой системы практически всемогущей. Она могла опираться на безусловно лояльных ей сарацинских наемников, крепости и флот. Жители королевства часто воспринимали проникавший во все сферы жизни абсолютизм как тяжкое бремя, однако это было характерно в первую очередь для элит. Простой народ получил правосудие и социальную опеку, нехарактерные для прежней ленной системы. Установленные Фридрихом II порядки были не тиранией, а просвещенным, основанным на рациональных соображениях абсолютизмом. Он был свободен от любого догматизма и мистицизма, принимал во внимание экономические, гигиенические и социальные соображения, регулировал торговлю и проводил мелиорацию в сельской местности, Было создано вполне современное судопроизводство, отменены «божьи суды», ограничены поединки и пытки. Одним словом, холодный рационализм сицилийской системы напоминал порядки XVII века, а не Средневековья.

Хотя император заботился о Сицилии, в самом королевстве довольно болезненно воспринимался тот факт, что оно теперь являлось частью универсальной монархии, развитие которой требовало затраты больших ресурсов. Предстояло вести борьбу против богатых городов Ломбардии и могущественного в финансовом отношении папства. Германия могла направить на борьбу воинов, однако деньги была способна предоставить только Сицилия. После Чепранского мира Фридрих II со всей своей последовательностью взялся за выполнение этой задачи.

Король потребовал возвращения всех утраченных ранее доменов и реформировал налоговую систему. Прежние платежи вассалов превратились во всеобщий поземельный налог, система косвенных налогов получила дальнейшее развитие. Государство взимало таможенные пошлины, весьма прибыльно торговало хлебом и вводило коммерческие монополии по образцу восточных стран.

Результаты оказались блестящими; некоторое время спустя император благодаря своим сицилийским доходам стал одним из богатейших правителей тогдашнего мира. Однако этот результат был достигнут благодаря безжалостной эксплуатации, перенапряжению сил королевства, которое могло в обозримом будущем привести к экономическому краху. Повышение налогов вызывало беспорядки, система таможенных пошлин сделала продовольствие невыносимо дорогим, государственная хлебная торговля подавляла частную коммерцию и превращала земледелие за пределами доменов в совершенно невыгодное занятие, монополии блокировали предпринимательскую активность в соответствующих областях.

Нельзя сказать, что Фридрих II не видел всего этого; он неоднократно пытался улучшить экономическую ситуацию, даже в своем завещании порекомендовав снизить налоги. Император прекрасно понимал, что «уверенность и зажиточность подданных создают славу королей». Однако последнюю треть его правления занимала смертельная борьба за существование, и это вынуждало Фридриха идти на меры, которые в будущем неизбежно должны были привести к плачевному результату. Тем не менее, именно эта финансовая система, которая в мирные времена при более умеренном использовании принесла бы прекрасные плоды, вызывала восхищение современников в большей степени, чем любое другое достижение императора. Ей подражали не только в маленьких итальянских городах-государствах или Арагоне, но и в землях Тевтонского ордена. На Сицилии законодательство Фридриха II на много веков пережило династию Штауфенов.

Не менее значительные, но совершенно другие по своей природе изменения происходили в это время в Германии. Здесь усиливалась не королевская власть, а территориальные князья, на уступки которым император вынужден был идти во имя успеха своей политики в целом. Молодой король Генрих, рассматривавший ситуацию с чисто немецкой точки зрения, считал такую линию неправильной и требовал ограничить произвол князей в пользу королевской власти. После разрыва с Людовиком Баварским, убитым позднее, в 1231 году, при невыясненных обстоятельствах, князья не имели практически никакого влияния в королевском совете. Генрих, выросший в окружении имперских чиновников, стал постепенно под их влиянием действовать против своего отца, хотя и без всякой энергии и последовательности. Он использовал отсутствие в Германии наиболее могущественных князей, выступавших посредниками в Чепрано, чтобы усилить свои связи с городами и обрести в последних надежную опору. Однако вернувшиеся из Италии князья, пользуясь расположением императора, добились совместными усилиями уступок от Генриха — так называемой Вормсской привилегии 1 мая 1231 года. В свою очередь, Фридрих II, не желая ставить под вопрос все свои достижения и рвать с князьями, вынужден был санкционировать уступки, на которые пошел его сын, хотя и внес в них некоторые изменения в пользу короны. Это произошло на придворном собрании в Чивидале в мае 1232 года.

Ни один хронист не придал произошедшему большого значения. Тем не менее, роль данного события в истории немецкой государственности была огромной. Вормсская привилегия закрепляла результат развития последних десятилетий — Империя превращалась из монархии в аристократическое правление князей. Корона уже в 1220 году отказалась от значительной части своих прав в духовных княжествах; теперь это распространилось и на светские владения. Князья получили неограниченное право чеканить монету и контролировать торговлю в своих землях. Еще более важным пунктом был отказ короны от любой судебной власти на княжеских территориях. Теперь именно князья назначали глав судебных органов для простонародья и лично судили рыцарей. Эти уступки превосходили по размеру все, что было ранее, и не случайно именно в связи с ними в документах впервые появился термин «земельная власть» (Landesherrschaft). Эта «земельная власть» в дальнейшем привела к фактическому распаду Империи, однако парадоксальным образом ограничивала и полномочия князей, давая сословным представительствам возможность успешно бороться за участие в управлении.

Большие привилегии, предоставленные князьям в 1232 году, были итогом долгого процесса, однако в то же время началом нового. Крупные князья не собирались довольствоваться этими уступками, более мелкие правители хотели добиться таких же привилегий. Исторический контекст способствовал этому развитию, итогом которого стала знаменитая «Золотая булла»[24] — новый этап в превращении князей в самостоятельных монархов.

Итак, уже в 1232 году будущее Германии оказалось в руках князей. Главным противником этого развития являлась теперь уже не императорская власть, а вступавшие в пору своего расцвета имперские города. Генрих VII, попытавшийся проводить дружественную городам политику в стиле Капетингов, поплатился за это масштабными уступками в пользу княжеской власти. В результате Вормсская привилегия содержала множество постановлений, направленных на сдерживание городов. Именно последние были в те годы силой, стремившейся изменить сложившуюся ситуацию и выходившей при этом за рамки правовых норм. Поэтому можно сказать, что их противники действовали с консервативных позиций.

Целью соответствующих постановлений было ограничить распространение власти городских общин на сельскую округу и отменить правило, согласно которому приехавший в город человек приобретал независимость от своего прежнего сюзерена. Другие постановления были направлены на то, чтобы защитить княжеские города от торговой конкуренции имперских, и поэтому подтверждали свободу торговли и передвижения.

В целом правительство Империи часто оказывало помощь князьям в борьбе против городов. Так, в 1226 году был распущен первый союз рейнских городов, а в 1231 году подобные союзы запретили в принципе. Корона приходила на помощь епископам против принадлежавших им городов, запретив последним в 1231 году направлять имперскому правительству любые ходатайства об автономии. Этот перечень легко можно продолжить.

Тем не менее, ни Генрих VII, ни Фридрих II сами по себе не испытывали никакой враждебности к городам. Первый часто заявлял, что желает их усиления, в то время как второй, будучи по своей сути итальянцем, прекрасно понимал значение городов для экономики. Там, где не были замешаны интересы какого-либо территориального князя, монархи предоставляли городам определенные права в сфере самоуправления, торговые привилегии, разрешали строить стены. И даже в тех случаях, когда принимались решения не в пользу городов, их реальное значение не стоит переоценивать — об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что соответствующие постановления приходилось в дальнейшем постоянно повторять. Значение имперских городов продолжало расти, а собственные интересы заставляли их вопреки всему поддерживать Штауфенов.

Самодеятельность Генриха, которая в конечном счете привела только к ослаблению королевской власти, вызвала у императора сильное недовольство. В 1232 году отец и сын встретились в Аквилее, где Генрих полностью подчинился отцу и примирился с ним. Однако Фридрих II был полон недоверия и санкционировал дальнейшее правление сына в Германии только после выполнения довольно унизительных требований. Так, Генрих клятвенно обещал повиноваться отцу и покровительствовать князьям, которые в противном случае освобождались от присяги и обязывались выступить против него. Нарушение этой клятвы автоматически влекло за собой отлучение от Церкви.

Естественно, что эти условия были весьма негативно восприняты эмоциональным Генрихом. Вмешательство отца и усиление князей постепенно стали для него невыносимыми. Представляется, что в данном вопросе он находился под влиянием некоторых министериалов, а также дворян из юго-западной Германии, стремившихся извлечь выгоду из конфликта королевской и княжеской власти.

К этому добавлялось религиозное возбуждение, охватившее Германию и явно не способствовавшее улучшению атмосферы. Оно создало новую почву для конфликтов между королевским и императорским правительствами. В Германии начало сказываться влияние новых нищенствующих орденов. С начала 1220-х годов удивительно быстро увеличивалось число общин миноритов. Образ основателя ордена стал еще более блистательным после его смерти в 1226 и канонизации в 1228 году. Даже многие из тех, кто не вступил в орден, следовали идеалам бедности, самопожертвования и внутренней, личной религиозности. В это же время проявил себя и более строгий дух доминиканцев. Последним Григорий IX поручил в 1233 году руководство Инквизицией — сфера, в которой они к тому моменту уже хорошо себя зарекомендовали.

Типичными представителями обоих орденов в их крайних проявлениях, тесно связанными друг с другом, были графиня Тюрингии Елизавета и ее крестный отец, магистр Конрад Марбургский. Елизавета, дочь венгерского короля, мягкая и впечатлительная, стала пламенной сторонницей францисканских идеалов. После того как в 1227 году скончался ее супруг, она вступила в орден миноритов и под влиянием магистра Конрада начала вести крайне аскетический образ жизни, быстро подорвавший ее юные силы.

Она скончалась 1231 году, и народ в религиозном экстазе едва не разорвал ее тело на части, которые фанатики намеревались использовать как реликвии. В 1235 году она была канонизирована Церковью.

Доминиканец Конрад, жесткий, мрачный и фанатичный, вскоре после смерти Елизаветы организовал в Германии первое большое преследование еретиков. Фанатизм и сумасбродство, кровожадность и жажда наживы на протяжении нескольких лет правили бал в немецких княжествах. Примерно в это же время в Италии религиозное напряжение приняло форму движения «большой аллилуйи» (1233 год)[25], где главную роль тоже играл доминиканец — Иоанн из Виченцы. Последний на протяжении недолгого времени неограниченно правил Тревизо, определенным образом предвосхищая феномен Савонаролы. Его правление завершилось в сентябре 1233 года.

Незадолго до этого, в июле, Конрад Марбургский был убит своими противниками прямо на улице; высшая точка движения оказалась пройдена. В 1234 году крестьяне с Нижнего Везера, отказавшиеся платить десятину архиепископу Бременскому, были заклеймены как еретики и уничтожены.

Однако подобные кровавые расправы к тому моменту уже вызывали сильное негодование у немецких элит; епископы были к тому же недовольны тем, что нищенствующие ордена хозяйничали на их территории. Вняв общим пожеланиям, король Генрих в феврале 1234 года на придворном совещании во Франкфурте в полном согласии с князьями провозгласил внутренний мир, положив тем самым конец проповеди «крестовых походов» против мнимых еретиков. Все обвинения в ереси отныне должны были рассматривать светские суды.

Сам по себе этот шаг был вполне оправданным, однако он плохо сочетался с политикой императора, в 1232 году серьезно ужесточившего и распространившего на всю территорию Империи свой старый закон, направленный против еретиков. Фридрих II придавал большое значение сотрудничеству с курией, которой он только что оказал большую услугу, выступив против взбунтовавшихся римлян. В свете этой политики отца действия сына, сами по себе оправданные, выглядели как подростковый бунт.

Своевольный и непостоянный, Генрих вел разгульный образ жизни, ему не хватало ни уверенности, ни способности трезво размышлять, ни должного правосознания. Его советники также оставляли желать много лучше. У современного историка этот юноша способен вызвать скорее сожаление, чем участие. Его отношения с крупнейшими силами тогдашней Германии, князьями и Церковью, были натянутыми; он опирался на мелких правителей, отдельных епископов, города и министериалов. Несмотря на слабость своего положения, он рискнул открыто выступить против отца, находившегося на вершине власти. Более того, Генрих сжег все мосты к примирению, начав искать помощь у французов и ломбардских городов, с которыми заключил соглашение в 1234 году. Тем самым король надеялся перекрыть альпийские перевалы для императорских войск.

Однако Фридрих II не нуждался в армии; он прибыл в 1235 году в одиночку. Все было приготовлено, требовалось лишь потянуть за нить. Вскоре Генрих оказался покинутым всеми, лишенным всех ресурсов и вынужденным подчиниться воле отца. Он скончался в апулийской тюрьме в 1242 году. Очевидно, отцу нелегко далось это решение; однако как у политика у него не оставалось иного выбора.

Чтобы улучшить перспективы своей династии — ведь теперь у него остался только один наследник, — Фридрих II вскоре с подобающей пышностью сыграл свадьбу с английской принцессой Изабеллой. Возможно, император рассчитывал с помощью этого династического брака исключить возобновление старого альянса между Вельфами и Англией. Той же задаче служило превращение старого владения Вельфов, Брауншвейг-Люнебурга, в герцогство, являвшееся теперь имперским леном. Этот акт осуществился на придворном собрании в Майнце в 1235 году, ставшем и в других отношениях весьма значимым для Германии событием.

Мятеж, таким образом, был подавлен без особого труда, а сотрудничество с курией продолжалось. Папа — возможно, не без задней мысли — активно помогал императору в борьбе против Генриха. Победа способствовала дальнейшему укреплению императорского авторитета и облегчила принятие мер, необходимых для восстановления порядка.

В Майнце в 1235 году был провозглашен внутренний мир, ставший первым имперским законом, написанным на немецком языке. В нем не только повторялись положения аналогичных документов прошлого, но и добавлялись новые значимые статьи. В соответствии с документом, восстанавливалось нормальное судопроизводство, обеспечивалась свобода передвижения, утверждались права империи в таможенной, финансовой и торговой сферах, хотя и ограниченные привилегиями князей. Позднее все эти положения неоднократно повторялись и получили дальнейшее развитие. В документе можно легко заметить влияние сицилийских норм и представлений — к примеру, назначение имперского надворного судьи, чиновника, постоянно представлявшего короля в надворном суде, или введение должности нотариуса, который должен был следить за упорядоченным судопроизводством и фиксировать судебные решения, затем становившиеся прецедентами. Как и во многих других случаях, речь шла не о насильственном внедрении чужеродных правовых норм, а о весьма полезных дополнениях, которые при должной реализации могли бы принести Германии много пользы. Возможно, в этом направлении было в те годы сделано больше, чем рассказывают наши источники. По меньшей мере, в сфере налогообложения происходило, похоже, такое же заимствование сицилийского опыта. Счастливо дошедшая до наших дней ведомость собранных с королевских городов в 1241 году налогов демонстрирует нам наличие единого управленческого органа в лице королевской палаты и весьма значительный размер регулярных податей, к которым при необходимости могли добавляться и экстраординарные.

Последний период пребывания Фридриха II в Германии продолжался с 1235 по 1237 год с перерывом на кампанию в Италии в августе-декабре 1236 года. Это время было наполнено значительными усилиями по укреплению королевской власти. Размер монаршего домена вновь начал расти. Император стремился взять под контроль северные подходы к только что открытому для движения Сен-Готардскому перевалу, он же с помощью сицилийских денег выкупил у короля Богемии его притязания на большие владения Штауфенов в Швабии. Об усилении власти Фридриха II красноречиво говорит тот факт, что ему удалось без особого труда добиться избрания в 1237 году своего девятилетнего сына Конрада IV «римским королем и будущим императором». При этом коронация проведена не была — это, с одной стороны, позволило обеспечить преемственность на троне, а с другой — исключило возможность формирования независимого центра власти, как это произошло в случае Генриха VII.

После этого Фридрих II предпринял на юго-востоке Германии смелую попытку превратить Австрию и Штирию в территории, принадлежащие непосредственно Империи. Последний правитель из рода Бабенбергов, герцог Фридрих II Воитель, с неосмотрительной юношеской энергией стремился укрепить свою власть на этих территориях, опираясь на пожалованные Барбароссой привилегии. При этом он оказался в 1236–1237 годах в состоянии конфликта с императором и Империей. Заручившись поддержкой князей, император неоднократно приглашал его для разбирательства ко двору, но неизменно получал отказ. В конечном счете молодой Бабенберг был объявлен вне закона, а его противникам из числа князей было позволено начать против него военные действия.

Затем сам император вступил в борьбу, что привело к полной изоляции мятежного герцога. Вена была провозглашена имперским городом; император хотел вопреки сложившейся традиции поставить оба герцогства — Австрию и Штирию — под непосредственный контроль Империи.

Все это напоминало ситуацию с Генрихом Львом. Однако были и существенные различия: тогда Барбаросса поставил перед собой ограниченную цель, сосредоточил на ней все свои усилия и благодаря этому добился успеха. Его внук, замахнувшись на более масштабный результат, в итоге не смог одержать верх. Герцог сумел закрепиться на части своей территории, кампания приняла затяжной характер. Идею Штауфенов впоследствии сумел реализовать только Рудольф из династии Габсбургов.

Фридрих II не смог сосредоточить против Бабенберга все свои силы, поскольку был одновременно втянут в значительно более масштабный конфликт. Союз ломбардских городов с королем Генрихом создал на севере Италии новую ситуацию, предоставив императору законный повод для начала открытой войны.

В 1231–1232 годах события 1226 года почти в точности повторились: был созван рейхстаг для восстановления прав императора, воссоздан Ломбардской союз, перекрыты альпийские перевалы, союз объявлен вне закона, а папа выступил в роли посредника. В военном отношении позиция Фридриха II вновь была слабой, поскольку он не смог перебросить подкрепления из Германии. Улучшилось его положение только после того, как в 1232 году к императору примкнула Верона, где правил Эццелино III. В распоряжении Фридриха II оказался перевал Бреннер. На следующий год Эццелино III, однако, сменило правительство Иоанна из Виченцы, лояльное Ломбардскому союзу.

В этой ситуации император в 1233 году принял арбитраж папы на не слишком выгодных для себя условиях. На следующий год он вместе с ломбардскими городами попросил первосвященника разрешить все их споры. Этим маневром император смог привлечь курию на свою сторону в борьбе против мятежного сына. Однако в конце 1234 года Ломбардский союз поддержал короля Генриха, что создавало совершенно новую ситуацию и значительно упрощало стоявшую перед Фридрихом II задачу. Поскольку в роли нарушителей мира выступили ломбардские города, папский арбитраж отменялся, а в 1235 году в Майнце император без особого труда смог убедить князей объявить войну Ломбардскому союзу. Торжественно перезахоронив в Марбурге останки своей родственницы, святой Елизаветы, Фридрих к тому же придал кампании 1236 года религиозный оттенок.

Курия в результате всех этих событий оказалась в весьма неприятной ситуации. И мощь императора, и то, что право было на его стороне, заставляло папу отказаться от поддержки мятежников. Однако поражение Ломбардского союза привело бы к опасному для папства усилению императорской власти в Италии. Поэтому курия начала тайно противодействовать Фридриху II. Папа то предъявлял императору длинные списки претензий, то предлагал свое посредничество. Однако Фридрих наотрез отказался признавать Констанцский мир в качестве основы для переговоров, и все попытки примирения провалились.

Решение могло быть в этой ситуации достигнуто только силой оружия. 27 ноября 1237 года Фридрих II одержал блестящую победу над войском городов у Кортенуова к юго-востоку от Бергамо. Под впечатлением от этого успеха Милан пошел на переговоры. Победитель мог требовать все, чего хотел. И Фридрих II не устоял перед соблазном и не смог проявить мудрую умеренность, которая отличала Барбароссу. Помимо всего прочего, мятежники вызывали у него искреннюю ненависть, туманившую его рассудок; император потребовал от городов безусловного подчинения. Однако на эту крайнюю степень унижения Милан и его союзники не были готовы пойти, и война продолжилась.

В жизни Фридриха II настал критический момент. Почетный и выгодный мир в Ломбардии позволил бы ему сосредоточить все силы против своего настоящего главного врага — полностью изолированной римской курии. Однако он, руководствуясь желанием потешить свою гордость, поставил на карту все. Итогом стала бесконечная борьба и, в дальнейшем, падение Штауфенов и закат императорской власти.

Блестящий успех императора побуждал его выйти за пределы своей прежней политики и начать действовать в стиле Рейнальда Дассельского. В частности, все более явно обозначалось стремление перенести сицилийскую систему бюрократического управления на итальянские города, лишив их самоуправления. В отношениях с римской курией Фридрих II также действовал без всякой осторожности. Он с насмешкой отправил захваченные миланские знамена римлянам и напугал их заявлением о том, что собирается сделать Рим своей столицей и наконец-то стать благодаря этому настоящим императором. Такие импульсивные и весьма неблагоразумные заявления привели только к тому, что партийная борьба, развернувшаяся в коллегии кардиналов, завершилась убедительной победой противников императора.

Под впечатлением от убедительной победы Фридриха II никто до поры не отваживался выступить против него открыто. Но первая же неудача императора, взявшегося за покорение отдельных городов, — безуспешная осада Брешии летом 1238 года — стала сигналом к выступлению его противников, в первую очередь Григория IX. Этому предшествовали словесные баталии между двумя властителями — курия хотела таким образом замаскировать чисто политический характер конфликта и выдвинуть на первый план церковные претензии, в особенности связанные с притеснениями сицилийского клира. Осенью 1238 года император без всякой необходимости дал папе еще один повод для жалоб, женив своего незаконнорожденного сына Энцио на наследнице части Сардинии и провозгласив его будущим королем острова — несмотря на то, что курия, считавшая Сардинию своим леном, протестовала против этого брака.

Разумеется, всего этого было бы недостаточно для того, чтобы разжечь новую большую войну. Многочисленные жалобы курии, ответы на которые папа оставлял без внимания, являлись лишь предлогом для конфликта. Ключевой проблемой для папства был вопрос о том, сможет ли император сломить последних независимых игроков в Италии и таким образом обеспечить себе тягостное для Рима доминирование на полуострове. Престарелый Григорий IX четко сознавал нависшую над курией угрозу и нашел в себе достаточно сил для того, чтобы начать борьбу. 20 марта 1239 года он вторично отлучил императора от церкви. В тот же день скончался Герман фон Зальца — самый надежный посредник между императорским двором и курией. Время мира прошло.

Борьба за Италию сделала разрыв неизбежным и исключила возможность примирения в будущем. Ранее довольствовавшийся полумерами, Фридрих II после начала открытого конфликта принялся за жесткую реорганизацию системы управления в Италии по сицилийскому образцу. Абсолютистские структуры, которые сформировались на Сицилии в силу особых исторических условий и были там вполне оправданными, теперь стали насильственно внедряться в совершенно другую среду. Естественно, ключевым двигателем перемен являлась личная воля императора, при дворе которого принимались все большие и малые решения, работали как сицилийские, так и имперские административные и судебные органы. Непосредственно Фридриху II подчинялись многочисленные и часто сменявшие друг друга генеральные викарии (генерал-капитаны), сеть которых вскоре покрыла весь полуостров, включая отвоеванные у папы в 1239–1240 годах территории и даже саму Папскую область (с 1240–1241 годов). Их подчиненные — викарии (капитаны) и городские подеста[26] — также назначались императором и приносили клятву верности лично ему. Вместо немцев и итальянцев на эти должности чем дальше, тем в большем количестве назначались опытные сицилийские чиновники, в надежности которых недоверчивый правитель был уверен. В этой строго централизованной системе не оставалось больше места для феодальных прав, для самостоятельности герцогов и маркграфов. Не было пространства и для городского самоуправления, и в этом отношении Фридрих II вышел далеко за пределы Ронкальских постановлений Барбароссы и Рейнальда Дассельского. Даже полностью лояльным городам он не разрешил выбирать своих подеста, требуя уплаты все новых военных налогов и безусловного послушания во всех вопросах. При необходимости Фридрих II нарушал любые законы, в том числе свои собственные.

Короче говоря, император создал систему, построенную на насилии и недоверии и нуждавшуюся в гениальном руководстве. Она неизбежно вызывала сопротивление у всех стремившихся к самостоятельности элементов и была способна даже преданных друзей превратить в противников. Однако для самой Италии это стало единственной на протяжении многих веков возможностью покончить с гибельной раздробленностью и стать единым, строго организованным государством, играющим значительную роль в тогдашней Европе. Политика императора сочетала в себе прогресс и реакцию еще в большей степени, чем это делали Ронкальские постановления.

В итальянских городах народ был по горло сыт кровавыми десятилетиями свободы и стремился только к миру; людям было все равно, подчиняться папе или императору, лишь бы они избавили их от опасностей. Как и в античности, на смену аристократическому самоуправлению мог прийти демократический цезаризм — тенденция, которая была явно благоприятна для Фридриха II. В этом не было ничего нездорового и невыполнимого — ведь после смерти императора элементы созданной им системы продолжали функционировать в самых неблагоприятных условиях. Генеральные викарии местами смогли утвердиться и превратились в синьории — и не только последние Штауфены, но и Карл Анжуйский и немецкие монархи, вторгавшиеся в Италию, активно использовали уцелевшие остатки заложенного Фридрихом II фундамента.

Неудача, таким образом, объяснялась не свойствами самой системы. Сопротивления итальянских городов было бы недостаточно для того, чтобы сломить мощь императора. Однако против Фридриха II отчаянную борьбу повела курия — и это вполне понятно, учитывая, что в единой Италии Папское государство не смогло бы сохранить свою политическую независимость. Последняя же в то время рассматривалась — и, видимо, действительно являлась — непременным условием свободы Церкви и в религиозном отношении. Папство сплотило вокруг себя всех противников императора и противопоставило централизованной системе Фридриха II свою собственную, столь же централизованную, но более масштабную организацию. Именно поэтому политика императора потерпела провал.

В военно-политическом отношении позиция Фридриха в начавшейся борьбе являлась, несомненно, более сильной. Сицилийское королевство, в котором был наведен строгий порядок, финансировало его кампании. В Центральной Италии власть императора была практически неограниченной. На севере полуострова Фридрих II стремился сохранить связь с лояльным ему Тревизо через перевал Ла-Чиза и территорию Пармы, а также перерезать все коммуникации между своими противниками — Ломбардским союзом и Папским государством. Верона, вновь находившаяся под властью Эццелино, обеспечивала связь с Германией. На территории самой Германии активная агитация в пользу папы, которую развернул Альберт Бехам, архидьякон из Пассау, поначалу имела успех лишь на крайнем юго-востоке. Большинство немецких князей совершенно не собирались рисковать своими привилегиями, только что полученными из руки императора.

Тем не менее, Фридрих II не смог полностью использовать свое стратегическое превосходство. Произошло это как по причине непредсказуемых политических интриг, так и в силу того, что современная военная техника была в значительной степени бессильна против хорошо укрепленных и подготовившихся к осаде городов.

И все же в конечном успехе не приходилось бы сомневаться, если бы папа являлся всего лишь одним из территориальных князей. Однако, будучи главой Церкви, он мог вмешиваться в происходящее по всей Европе, находить все новых союзников и денежные средства, оставаясь в то же время неприкосновенным — ведь его мученический венец только помог бы курии. Это нужно постоянно иметь в виду при оценке политики Фридриха II. Полная и окончательная победа над папством была исключена, и император пытался то давлением, то уступками добиться заключения с курией приемлемого мира. Не слабость, а мудрая оценка ситуации заставляла его постоянно проявлять уступчивость и идти на переговоры, непреклонно отстаивая только основные свои политические требования.

Хотя папа охотно изображал себя в качестве жертвы, в реальности в церковной сфере именно он был нападающей стороной. Как и Григорий VII, он отрицал за Империей и всеми светскими государствами вообще право на суверенитет и, ссылаясь на божественную волю и Константинов дар, претендовал на руководство христианским миром. Фридрих II, в свою очередь, никогда не пытался противопоставить Григорию IX антипапу и готов был довольствоваться мирным сосуществованием обеих сил. Одновременно император, в отличие от своих предшественников, не претендовал на какую-либо форму верховной власти в Европе. Он готов был оставаться первым среди равных и заявлял европейским государям, что сражается в том числе и за их честь, за права светской власти как таковой против общего врага. Благодаря искусной дипломатии Фридриху II удалось обеспечить нейтралитет других европейских игроков, которые до отлучения даже поддерживали его в борьбе против ломбардских городов.

Обе стороны публиковали один за другим страстные манифесты, в которых отстаивали свою точку зрения. Папа обвинял императора во всех возможных прегрешениях, в том числе в намерении убить первосвященника; Фридрих II тоже не оставался в долгу. Старые церковные инструменты — отлучение, освобождение вассалов от присяги, интердикт — уже не оказывали прежнего действия. Зато у папства имелась огромная сеть агитации в лице нищенствующих орденов. Пропаганда курии стремилась вызвать у суеверных масс отвращение к императору, изображая его в качестве апокалиптического Зверя и Антихриста во плоти, несущего погибель христианству. Григорий IX утверждал в 1239 году, что император произносил еретические речи: «Мир был обманут тремя мошенниками — Моисеем, Христом и Мухаммедом — и глупо верить, что какая-то девица могла родить Бога, создавшего природу и все вокруг». Фридрих II сразу же отверг эти обвинения, и мы с трудом можем поверить, что он действительно говорил нечто подобное. Несмотря на весь скепсис императора, ему было жизненно важно выглядеть набожным христианином, даже если в душе он в значительной степени отвернулся от средневековой Церкви. В 1246 году он добровольно прошел формальное испытание своей веры, чтобы продемонстрировать миру верность христианскому учению.

Тяжелые обвинения были выдвинуты тем временем и против папства: Григорий IX является недостойным первосвященником, пренебрегающим своим долгом, прелаты погрязли в высокомерии и роскоши, старая апостольская простота полностью забыта. Подобные мысли уже высказывал Арнольд Брешианский, не чужды они были и францисканцам, с бывшим генералом которых, Элиасом Кортонским, император поддерживал тесные связи.

Фридрих II вряд ли мог избрать более удачный набор претензий; дух времени в значительной степени благоприятствовал ему. В Англии и Франции обвинения упали на благодатную почву и были использованы для того, чтобы защитить национальный суверенитет от посягательств Церкви. В Германии в конце 1240-х годов тоже нашлись смелые агитаторы, клеймившие папу как Антихриста и превозносившие Фридриха II как истинного императора. В Италии многочисленные интердикты способствовали появлению буквально целого поколения, выросшего вне рамок Церкви.

Конечно, о массовом движении против папства не приходилось и думать, и Фридрих II вряд ли всерьез рассматривал подобную возможность. Требование церковных реформ являлось для него не самоцелью, а оружием в его борьбе. Если бы курия пошла на политические уступки, он был бы готов примириться с папой, которого только что бичевал как недостойного. Тем не менее, весьма примечательно, что уже в это время идея большой церковной реформы играла значительную роль в политической борьбе.

Мы не будем рассматривать эту борьбу во всех ее подробностях, а остановимся только на главных моментах. Фридрих II хотел при помощи лояльных ему кардиналов созвать всеобщий церковный собор и представить там свои обвинения в адрес папы. Григорий IX в 1240 году лишь с большим трудом смог удержаться в Риме, население которого колебалось в своей лояльности. На следующий год он созвал синод, который изначально находился под его полным контролем. Задачей синода было сместить императора, как это произошло в свое время с Оттоном IV. Фридрих II сразу же заявил, что будет всеми доступными средствами противодействовать этому мероприятию. Когда призванные на синод священнослужители попытались добраться до Рима при помощи генуэзского флота, последний был в мае 1241 года разбит сицилийцами и пизанцами в морском сражении юго-восточнее Эльбы. В плен попало около сотни священников, включая трех кардиналов.

Этот успех вызвал недовольство в ряде европейских государств, однако в то же время внушил еще большее почтение к могуществу Фридриха II и сорвал план его официального смещения. После этого император вновь развернул наступление на Рим, находя все больше сторонников в рядах городской общины и даже кардиналов. В августе 1241 года Григорий IX скончался. За этим событием последовали короткий понтификат Целестина IV и полтора года «междуцарствия».

Хотя последнее дало императору желанную передышку, оно в то же время делало невозможным заключение мира. Кардиналы отказывались выбирать нового первосвященника, пока Фридрих II в 1243 году не выпустил на волю последнего из их коллег, попавших в плен.

Тем временем над Империей нависла страшная внешняя угроза. Мировая держава Чингисхана пришла из далекой Восточной Азии к самым границам Европы. Несмотря на то что после смерти властителя в 1227 году его наследство было разделено, Западу по-прежнему угрожала опасность. Внук Чингисхана Батый разгромил в 1237–1240 годах русские княжества, а в апреле 1241 года одержал победу над венграми. Монголы подчинили себе Польшу и нанесли герцогу Нижней Силезии Генриху II Благочестивому сокрушительное поражение при Лигнице 9 апреля 1241 года, после чего опустошили Моравию. Империя была охвачена ужасом, и масштабы бедствия при этом серьезно преувеличивались — в конечном счете, в реальности монгольское нашествие разбилось бы о стены немецких крепостей.

Императору представился шанс выступить в роли спасителя Европы и получить предложенный ему сюзеренитет над Венгрией. Однако для этого нужно было сперва выпутаться из итальянских проблем, что оказалось невозможным. Фридриху II оставалось только издалека организовывать оборону Германии под руководством своего сына Конрада. Папа скорее противодействовал этим усилиям, и даже после смерти Григория IX критическая обстановка в Италии удерживала императора на полуострове. В конечном счете монгольское вторжение не состоялось — частично из-за сильной обороны в Австрии и Богемии, но в первую очередь из-за борьбы за трон после смерти великого хана Угэдэя в конце 1241 года.

Тем не менее, угроза оставалась вполне актуальной, и это стало для христианских властителей поводом стремиться к единству. 25 июня 1243 года новым папой под именем Иннокентия IV был избран генуэзец Синибальдо Фиески из графской династии Лаванья. Он находился на престоле вплоть до 1254 года. Фридрих II поддерживал с будущим первосвященником хорошие отношения, приветствовал его избрание как шаг к миру и приказал отслужить на Сицилии во всех церквях благодарственный молебен. Император цеплялся за надежду на то, что с этим папой удастся достичь компромисса. Вскоре оказалось, что это было самое большое и плачевное заблуждение во всей его жизни.

Уже выбор новым папой своего имени раскрывал его программу. Иннокентий IV c самого начала был полон решимости продолжать линию своих предшественников на расширение папской власти. Он не обладал пылкой страстью и бешеной яростью Григория IX, но как раз это делало его еще более опасным противником. Приятный в обращении, ловкий дипломат, соединявший разумную осторожность с оправданным риском, умевший прекрасно приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам и использовать все возможные преимущества, новый папа был реалистом до мозга костей и истинным генуэзцем. Ему была чужды внутренняя религиозность, мистические глубины и душевное благородство. Холодный и ироничный, он считался только с реалиями этого мира и блестяще умел извлекать из них пользу. В этой области он значительно превосходил императора, которому столь же серьезно уступал в плане глубины и разносторонности ума. И именно этот блестящий политик поставил себе в качестве главной цели уничтожение династии Штауфенов на императорском престоле!

Сознательно пренебрегая всеми остальными церковными задачами, отказавшись от всех мешавших ему догматов и правовых норм, Иннокентий IV пустил в ход для достижения победы все средства, которыми только располагала Церковь: епископства и лены, налоги и десятины, должности и индульгенции, призывы к крестовому походу и влияние духовников, все мыслимые светские и духовные искушения! Благодаря сосредоточению всех сил папе удалось успешно продержаться до конца жизни Фридриха II и одержать победу после его смерти. Однако цена победы оказалась огромной: церковный организм перестал выполнять свою главную задачу, оскудел в религиозном и нравственном отношении и, оказавшись на вершине политического успеха, уже нес в себе семена будущего упадка.

Поскольку вся христианская Европа жаждала мира, Иннокентий IV не мог с самого начала выступить с непримиримых позиций. Поэтому он пошел на предложенные императором переговоры. Фридрих II тоже сделал шаг к примирению, хотя был до глубины души возмущен тем, что имперский город Витербо в сентябре 1243 года отказался повиноваться ему по наущению кардинала Райнера, главы «партии войны» в римской курии. Император надеялся, что большинство кардиналов настроены на компромисс.

В пасхальный четверг 1244 года после трудных переговоров и унизительных уступок со стороны императора мир наконец был заключен. Однако добиться этого удалось лишь благодаря тому, что самый спорный вопрос, так и оставшийся нерешенным — ситуация в Ломбардии — был отложен до дальнейших переговоров. Последние в итоге провалились, и тогда Иннокентий IV публично обвинил императора в нарушении клятвы и стал готовиться к бегству из Рима.

Сложно понять, почему Фридрих II еще некоторое время тешил себя пустыми надеждами, позволив папе в конце июня бежать на генуэзском корабле. Вступив на землю родного города, Иннокентий IV заявил: «Наша душа бежала, как птица от птицелова; поводок оборван, мы свободны». Однако по-настоящему в безопасности он почувствовал себя только тогда, когда добрался до номинально входившего в состав Империи, но фактически независимого Лиона. Именно там он назначил на 24 июня 1245 года всеобщий собор, который должен был принять решение относительно императора.

Было очевидно, что папа собирается уничтожить своего противника. Тем не менее, пришедшие с Востока новости, казалось, вновь меняли ситуацию; только они могли объяснить излишний оптимизм Фридриха II. Речь идет о падении в 1244 году Иерусалима и других поражениях христиан на Святой земле. Император немедленно воспользовался ими, чтобы предложить в обмен на примирение новый трехлетний крестовый поход. В этой ситуации Иннокентий IV не мог просто отказать. В роли представителей императора на переговорах выступали патриарх Альберт Антиохийский и магистр Тевтонского ордена Генрих фон Гогенлоэ. Они пообещали курии множество уступок и все возможные гарантии соблюдения обязательств. Даже в ломбардском вопросе император был готов пойти на компромисс. В ответ Иннокентий IV согласился 6 мая 1245 года снять отлучение с императора на определенных условиях.

Однако тут в дело снова вступила «партия войны». Кардинал Райнер, оставшийся в окрестностях Рима для защиты Папской области, слал в Лион гневные письма. Именно в этот момент императорские войска, двигавшиеся от сицилийской границы к Вероне, помимо воли Фридриха II допустили ряд злоупотреблений в папских владениях. Райнер немедленно обвинил их в нарушении мира и использовал произошедшее как повод для того, чтобы добиться смены настроений внутри курии. В итоге к началу собора все колебания его участников остались позади.

Несмотря на относительно небольшое число участников, среди которых преобладали римляне, Лионский собор следует считать всеобщим. Интересы Фридриха II искусно представлял надворный судья Фаддей Суэсский, которому удалось уже на второй день заседаний добиться успеха — заставить папу отложить принятие решения до приезда императора или получения новых инструкций. Однако курия твердо решила довести дело до победного конца. На третьем заседании 17 июля 1245 года Иннокентий IV неожиданно для всех торжественно провозгласил императора смещенным. В качестве обоснования он привел долгий список прегрешений Фридриха II, а также весьма тенденциозно изобразил ход мирных переговоров последних лет. В заключение папа торжественно проклял императора. Напрасно Фаддей объявил этот акт ничтожным и апеллировал к будущему первосвященнику и к собору; в конце концов он в слезах заявил: «Это — день гнева, несчастья и бедствий». Однако большинство собравшихся поддерживало папу.

Фридрих II, которому еще совсем недавно обещали снятие отлучения, был застигнут врасплох. Рассказывают, что, получив известие из Лиона, он приказал принести свою дорожную сокровищницу, надвинул корону глубже на лоб и спросил присутствующих, считают ли они, что трон уже потерян. Теперь он знал, что предстоит вести борьбу не на жизнь, а на смерть, и заявил, что достаточно долго был наковальней; пришло время стать молотом.

Следствием произошедшего в Лионе стало втягивание в распрю Германии. Здесь папская агитация на протяжении длительного времени могла добиться лишь скромных и непродолжительных успехов на юго-востоке. Но к 1242 году курии удалось заручиться поддержкой трех рейнских архиепископов, которые стали ядром оппозиции против Штауфенов. Император немедленно сделал из этого выводы, передав в этом же году бразды правления Германией из рук духовных в руки светских князей — ландграфа Генриха Распе из Тюрингии и короля Венцеля из Богемии. Влияние последних на юного короля ограничивалось в то же время имперскими министериалами.

Иннокентий IV действовал в Германии гораздо более эффективными средствами, нежели его предшественник. Он отправил туда своего легата и не скупился на золото, позаботился о том, чтобы церковные санкции в отношении императора стали известны всем, применил интердикт против своих главных противников и приказал проповедовать крестовый поход против Фридриха II. Одним из главных объектов папской активности стал немецкий епископат, ранее в большинстве своем стоявший на стороне монарха. Иннокентий IV смог пошатнуть эту лояльность с помощью обещаний и угроз, отменив в конечном счете выборность иерархов и узурпировав право напрямую назначать прелатов.

Королевскую корону по приказу папы предлагали различным немецким князьям, а также французскому и датскому монархам. Долгое время эти усилия оставались бесплодными, однако в мае 1246 года рейнские архиепископы смогли наконец короновать своего кандидата на престол. Это был ландграф Генрих Распе, чья жажда власти в конечном счете оказалась сильнее страха.

Конрад выступил во главе армии против своего соперника. Сражение состоялось в районе Франкфурта. Несколько швабских графов, надеявшихся получить выгоду от падения Штауфенов, были подкуплены папой и в решающий момент изменили Конраду, благодаря чему его противник смог с трудом одержать победу. Однако в народе Генриха считали «поповским королем», число его приверженцев осталось ограниченным. Хотя Штауфены понесли в этой борьбе большие имущественные и территориальные потери, у них имелись сильные союзники, в первую очередь богатые имперские и епископские города, которые, невзирая на все прежние разногласия с короной и ориентируясь на свои интересы, поддержали императора. Городам была выгодна сильная центральная власть, и теперь они встретили взаимность со стороны Фридриха II.

Конрад IV в 1246 году женился на дочери герцога Отто Баварского, который в результате оказался на стороне Штауфенов. Хорошие перспективы открывались и на юго-востоке. Несмотря на свою первую неудачу и итальянские проблемы, Фридрих II не терял из виду герцогство Австрию. Он собрался жениться на Гертруде, племяннице и наследнице последнего герцога из династии Бабенбергов, которому была взамен обещана королевская корона. На блестящем съезде князей в Вероне в июне 1245 года договоренность уже была достигнута, но Гертруда под влиянием священников отказалась от замужества, что опрокинуло весь план. Однако на следующий год герцог Фридрих II Воитель скоропостижно скончался, так и не оставив потомства. Император немедленно начал действовать, подчинив себе герцогство и не отдав его в лен никому, а назначив управляющего (имперского капитана) по итальянскому образцу.

В результате весь юг Германии, если не считать небольшое число швабских феодалов, сохранил верность Штауфенам. На остальной территории имперские князья и даже некоторые епископы также поддерживали императора. В феврале 1247 года Генрих Распе внезапно скончался, что стало серьезным ударом для папы. Под влиянием Штауфенов оказались в итоге тюрингские земли, а найти нового кандидата на королевский престол было для курии непростым делом. В конце концов, удалось добиться согласия графа Вильгельма Голландского, который в октябре 1247 года был торжественно избран рейнскими архиепископами.

Вильгельм был мужественным и рыцарственным юношей, однако он даже не являлся имперским князем. Возложенные на него надежды не оправдались; его влияние так и не распространилось дальше Нижнего Рейна. По своему масштабу оба «папских короля» не дотягивали даже до архиепископа Зигфрида III Майнцского, из рук которого получили корону. Именно поэтому курии, несмотря на самые отчаянные усилия, до самой смерти Фридриха II не удалось всерьез поколебать господство Штауфенов к северу от Альп.

Однако события в Германии имели второстепенное значение по сравнению с титанической борьбой в Италии, приковывавшей к себе внимание всей Европы. Здесь разгорелись дикие страсти, и обе стороны, стремясь растоптать противника, отбросили всякое благородство. На первых порах низложение никак не повлияло на позиции императора. Однако измена и убийство постепенно становились все более частым явлением в окружении Фридриха II. В марте 1246 года был раскрыт масштабный заговор, в котором принимали участие высокопоставленные и пользовавшиеся особым доверием императора чиновники. Кукловодами в данном случае являлись главные сподвижники папы, хотя сам Иннокентий IV, возможно, и не был посвящен в происходившее. Заговорщики планировали убийство императора и всеобщее восстание. Часть из них в итоге бежала в Рим, другие были вынуждены выступить раньше времени. Папа благословил их, направил к ним легата и вновь проповедовал крестовый поход. Однако Фридрих II смог вместе со своей армией быстро добраться до Сицилийского королевства и утопить восстание в крови.

Эти события показали со всей очевидностью, насколько непрочной была к тому времени почва под ногами императора. И без того недоверчивый, он стал еще более подозрительным. Тем не менее, подавление восстания означало новую победу, а в мае 1247 года к ней добавились завоевание Витербо в Центральной Италии и переход на сторону Фридриха II нескольких городов западной Ломбардии.

Император принял ряд жестких мер и к весне 1247 года считал свою власть в Сицилии и Италии достаточно прочной для того, чтобы отправиться в Германию. Фридрих собирался первым делом добраться до Лиона и лично встретиться с папой. Последний оказался в трудной ситуации — западноевропейские монархии не оказывали ему достаточной поддержки. Фридрих II поддерживал хорошие отношения с английским королем Генрихом III, и уже на Лионском соборе направленные против курии жалобы английского посла оказались в высшей степени неудобными для папы. Французский король Людовик XI хотел организовать крестовый поход и потому упорно стремился выступить в роли посредника. Фридрих II поддерживал это начинание и заявлял даже о своей готовности ради примирения отречься от престола в пользу сына. Французское дворянство в конце 1246 года, в свою очередь, выступило против судебных и налоговых притязаний Церкви. Вероятно, это произошло не без влияния императорских манифестов.

Фридрих II уже собирался выдвинуться во главе своих войск из Турина и пересечь Альпы, однако в этот момент Парма перешла в стан его противников. В июне 1247 года сторонники папы смогли подчинить себе город, вокруг которого сосредоточилась большая папско-ломбардская армия. Император вместе с союзниками, в свою очередь, окружил Парму крупными силами. За осадой, исход которой мог иметь решающее значение, напряженно следила вся Европа.

После нескольких месяцев осады казалось, что противники императора станут жертвами голода. Однако беспечность привела к тому, что после достигнутых дорогой ценой успехов императорская армия потерпела в феврале 1248 года сокрушительное поражение. Пока сам Фридрих II был на охоте, осажденные смогли врасплох застать его войско в деревянном лагере, который преждевременно получил имя Виттория. Лагерь был разгромлен и сожжен, осаждающие понесли большие потери и оказались рассеяны, Фаддей Суэсский погиб, враги захватили императорскую корону и печать. Сам Фридрих II лишь с трудом смог спастись, добравшись до Кремоны. Однако с достойной восхищения энергией он уже через три дня возобновил боевые действия, наспех собрав новую армию.

Осада была продолжена, важный перевал через Апеннины занят, однако у осажденных появились силы для дальнейшего сопротивления. Хуже всего для императора оказались моральные последствия поражения. Наиболее ярко они проявили себя в Романье. В мае 1248 года Равенна перешла на сторону противников Штауфенов, после чего вся область оказалась потеряна для императора. Лишь с трудом поддерживал Фридрих II свою власть и в Центральной Италии. Последствия чувствовались во всей Европе — и можно в определенном смысле сказать, что они ощущаются до наших дней. Ведь даже в современных работах можно прочесть, что поражение при Парме стало решающим поворотным пунктом в судьбе Фридриха II, что с тех пор он был сломленным человеком, которому уже ничего не удавалось.

Это впечатление возникает во многом из-за двух сильнейших ударов судьбы, которые император получил в последние годы своей жизни. Первым из них являлось предательство самого верного сподвижника — Петра Винейского. Последний благодаря прекрасному юридическому образованию и блестящему красноречию смог подняться из низов к высшим должностям. На протяжении длительного времени он являлся главным надворным судьей в Сицилийском королевстве, играя огромную роль как в судопроизводстве, так и в законодательной сфере.

Ему поручались самые важные дипломатические миссии, вместе с Фаддеем Суэсским он фактически руководил канцелярией, а в 1247 году был и формально назначен на эту должность. Петр Винейский пользовался полным доверием императора и «имел ключ от его сердца», определяя, какие письма и прошения попадали к монарху; многие считали его вторым человеком в государстве.

Однако эта ответственная роль стала, судя по всему, слишком серьезным испытанием для Петра Винейского. Говорили, что он использовал свою должность для обогащения и присвоил себе столько денег, что, по словам императора, в условиях затяжной войны это создало серьезную опасность для монаршей казны. Когда злоупотребления обнаружились, это стало самым болезненным моментом в жизни Фридриха II. Разоблачение произошло в феврале 1249 года в Кремоне, и практически в то же время доверие императора оказалось обмануто и с другой стороны.

Речь шла о придворном враче монарха, который был пойман и затем подкуплен сторонниками папы. Вернувшись в результате обмена пленными ко двору Фридриха II, он подал своему повелителю чашу с ядом. Император, однако, был заранее предупрежден и приказал провести отравителя по всей Сицилии, подвергая его постоянным пыткам, а потом казнить. С Петром Винейским император тоже обошелся с неумолимой строгостью. Он был схвачен и спрятан от народа, который хотел его линчевать. Когда вскоре Фридрих II для восстановления своих финансов, чистки управленческого аппарата и противодействия папской агитации прибыл на Сицилию, он привез с собой Петра Винейского в кандалах. Потом преступник был брошен в темницу, осужден и в конечном счете ослеплен. Судя по всему, позднее он сам покончил с собой. Его падение стало сенсацией во всей Европе и поводом для множества пересудов, поскольку причины опалы держались в секрете. Многие связывали произошедшее с попыткой отравления и предполагали связь Петра с курией; однако это подозрение было беспочвенным.

Падение человека, заслуги которого были огромны, может вызвать наше сострадание. Но историк не должен присоединяться к мнению Данте, считавшего Петра Винейского невиновным. Нет ни малейшего основания сомневаться в справедливости императорского приговора, а совершенные Петром преступления приравнивались в то время к коварной измене.

Спустя еще несколько месяцев Фридрих II лишился своего самого надежного и талантливого полководца — короля Энцио. Этот красивый моложавый блондин являлся самым одаренным из детей Фридриха II. Он обладал не только способностями, но и сильной волей, а широкий круг интересов был явно унаследован от отца. В бою Энцио часто проявлял безумную храбрость, и в небольшом сражении при Фоссальто неподалеку от Модены в мае 1249 года попал в руки жителей Болоньи. Они достойно обращались со своим пленником, но, невзирая на угрозы и посулы императора, так и не отпустили его на свободу. Участь Энцио была печальна — он провел в плену много лет и скончался в 1272 году, оплакивая гибель своего рода.

Влияние всех этих ударов судьбы на императора нельзя недооценивать. Они произвели большое впечатление на всю Европу. Однако в конечном счете речь шла скорее о несчастных случаях, которые влияли на общую ситуацию, но не играли определяющей роли. Было бы совершенно неправильно говорить о непрерывном закате или поражении императорской партии. Тем более нет оснований предполагать, что Фридрих II был сломлен и отчаялся достичь успеха. В последний год своей жизни он был ближе к победе, чем к поражению.

Сицилийское королевство все еще являлось надежным фундаментом могущества Штауфенов. Императору удалось сосредоточить в своих руках достаточно денег для того, чтобы собрать большую армию. Предпринятая кардиналом Петром Капоччио попытка начать наступление в Центральной Италии была отражена без особого труда, а к лету 1250 года сторонники папы лишились всех плодов своих прежних успехов в Анконе. В Тоскане власть императора становилась все более непрочной — во Флоренции народ, недовольный поборами и военными тяготами, восстал и избрал в сентябре 1250 года свое собственное правительство, не примкнувшее ни к одной из партий. Но и здесь прежнее положение еще можно было восстановить. В Романье императорским войскам удалось в октябре 1249 года взять Равенну. На северо-востоке Италии Эццелино III расширил свои владения. В Ломбардии, где короля Энцио сменил маркграф Убертино Паллавичини, удалось добиться блистательных успехов и в августе 1250 года одержать важную победу над Пармой. Генуэзцам было нанесено чувствительное поражение на море. Ломбардскому союзу угрожал внутренний раскол; Пьяченца, соперничавшая с Миланом, склонялась к переходу на сторону императора. В северо-западной Италии в октябре 1248 года был взят Верчелли, что повлекло за собой переход еще ряда городов в стан Фридриха II. Граф Савойский был связан со Штауфенами родственными узами и безусловно верен императору. В итоге возникло единое пространство, подконтрольное Фридриху II и простиравшееся от Ломбардии через Альпы до самых стен Лиона. Ничто не помешало бы императору дойти со своим войском до этого города.

Франция также не оказывала папе никакой помощи. Людовик XI был весьма недоволен тем, что в ходе крестового похода не получил от Церкви достаточной помощи. В апреле 1250 года он смог выкупить себя из египетского плена и требовал от папы как можно скорее заключить мир с императором. Иннокентий IV уже направил в Англию просьбу позволить ему обосноваться в Бордо. Деньги курии подходили к концу.

Несмотря на периодические болезни, Фридрих II вовсе не чувствовал себя сломленным и как раз собирался жениться в четвертый раз на дочери герцога Альбрехта Саксонского. Он планировал поход на север Италии, чтобы окончательно подчинить себе мятежные города. Его последние письма к византийскому императору Иоанну дышат уверенностью в победе. В этот самый момент Фридрих II, которому не исполнилось еще и 56 лет, внезапно скончался от дизентерии в маленькой апулийской деревушке Фиорентино.

Согласно завещанию императора, его преемником во всех владениях должен был стать Конрад IV. Манфред[27] назначался наместником в Италии и на Сицилии. В этом документе нет ни малейшего следа желания идти на уступки; папские владения могли быть возвращены только после заключения мира. Тело Фридриха II было похоронено в соборе в Палермо рядом с его родителями.

Фридрих II остался непобежденным в титанической борьбе, но его смерть повлекла за собой падение Штауфенов. Достойного преемника у него не было, и вскоре смерть и раскол решили судьбу династии. Борьба продолжалась еще 18 лет, и решение еще не раз висело на волоске; курия смогла одержать победу только при помощи Франции, поддержка которой вскоре могла стать для папства губительной. Продолжительность этого противоборства объясняется как раз силой той позиции, которую занимал Фридрих II к моменту своей смерти.

С точки зрения немецких национальных интересов вряд ли стоит сожалеть о том, что Штауфены потерпели поражение. Поскольку шансы создать к северу от Альп централизованную систему были невысоки, Германия просто превратилась бы в придаток Италии. Однако в душах людей осталась ностальгия по ушедшей императорской эпохе, и последовавшие бедствия только усиливали ее. Она нашла отражение в знаменитой легенде, которую мы уже упоминали выше и в которой фигура Фридриха II занимает центральное место.

Воспоминание о церковной борьбе тоже осталось в памяти немцев на долгие годы. И не случайно великий Ранке говорил, что «несправедливость, допущенная победоносным папством, стала первой причиной для позднейшего церковного раскола, основанного не только на теологических диспутах, но и на народных чувствах». 

Генрих V (1086–1125) — последний представитель Салической династии на императорском престоле, правил с 1106 года.

Вормсский конкордат — соглашение между Генрихом V и папой Каликстом II, заключенное в 1122 году и завершавшее борьбу за инвеституру (право назначать епископов и аббатов) приемлемым для обеих сторон компромиссом, в соответствии с которым обе стороны сохраняли за собой определенные права и влияние на замещение церковных должностей.

Имеется в виду Карл IV Люксембургский, правивший Империей с 1346 по 1378 год.

Сторонники укрепления влияния Церкви на светские дела, в том числе политическую жизнь Европы. Названы так по имени Григория VII (1073–1085), являвшегося ярким представителем этого течения.

«Наследство Матильды» — комплекс земель в Италии на территории исторических областей Тоскана, Эмилия и Ломбардия, когда-то принадлежавший маркграфине Матильде Тосканской (1046–1115). Матильда завещала свои владения Церкви; в течение последующих десятилетий эти земли стали объектом ожесточенной борьбы между папством и императорской властью. «Наследство Матильды» включало в себя ряд крупных городов, которые в дальнейшем стали независимыми политическими центрами: Флоренция, Пиза, Мантуя, Сиена и т. д.

Немецкий термин «Reichsacht» иногда переводится на русский язык как «имперский запрет» или «изгнание из империи», однако в общем и целом не имеет полноценного аналога в русском языке. Эта мера наказания могла использоваться императором как в отношении отдельных людей, так и в отношении целых групп (например, городских общин). Жертва «Reichsacht» лишалась своего имущества и прав, фактически оказываясь вне закона. Поэтому мы будем переводить данный термин именно этим, привычным и понятным отечественному читателю выражением.

Для удобства читателей в случае, когда речь идет о конкретном представителе династии, мы используем форму без мягкого знака (например, Велф VI), а при упоминании всей династии целиком — форму с мягким знаком (прим. пер.).

Имеется в виду Луций II, находившийся на папском престоле с марта 1144 по февраль 1145 года.

Арнольд Брешианский (ок. 1100–1155) — священник, ученик Пьера Абеляра, активно боровшийся против высших иерархов Церкви. В 1143 году фактически возглавил республику, созданную жителями Рима. В 1155 казнен папой.

Герхох Рейхерсбергский (1093–1169) — баварский церковный реформатор, григорианец, отстаивавший интересы папства. В 1167 году его монастырь Рейхерсберг был объявлен Барбароссой вне закона и в результате сожжен.

Леопольд фон Ранке (1795–1886) — крупнейший немецкий историк XIX века.

Гельмольд из Бозау (1120–1177) — монах, автор «Славянской хроники».

Подробно об этих событиях рассказывается в книге: Линднер Т. История Ганзы. СПб.: Евразия, 2020.

Миннезанг — средневековая рыцарская поэзия, немецкий аналог поэзии трубадуров.

Исаак II Ангел (ок. 1156–1204) — византийский император в 1185–1195 и 1203–1204 годах.

В отечественной литературе обычно излагается другая версия, согласно которой Барбаросса утонул при переправе через реку под тяжестью своих доспехов. В действительности точные обстоятельства его гибели неизвестны, поскольку в различных источниках содержатся разные сведения. Неизвестно и точное место погребения Фридриха I.

В действительности оно появилось в 1817 году, уже после того, как соответствующая легенда была популяризована братьями Гримм.

Дитрих Бернский — герой древнего германского эпоса, очень популярный в Средние века.

Пентаполис — пять городов на западном берегу Адриатического моря: Римини, Пезаро, Фано, Сенигалья и Анкона.

Константинов дар — фальшивое письмо императора Константина Великого папе Сильвестру, передававшее римскому первосвященнику власть над Западной Римской империей. В реальности написано в VIII–IX веках и использовалось средневековыми папами для обоснования своих претензий на светскую власть и верховенство в христианском мире. Подложность документа доказана гуманистом Лоренцо Валлой в середине XV века.

Речь идет о так называемом Альбигойском крестовом походе, начатом в 1209 году.

Альберт Великий (около 1200–1280) — теолог, философ и ученый, считался одним из величайших схоластов своего времени, автор ряда естественнонаучных трактатов («О животных», «О растениях», «О минералах» и другие).

Роджер Бэкон (около 1214–1292) — английский философ и естествоиспытатель, профессор богословия в Оксфорде, противник схоластики, автор целого ряда важных философских и естественнонаучных произведений. Занимался алхимией, физикой, астрологией, оптикой и математикой.

Название «Золотая булла» носило несколько документов, но в данном случае имеется в виду самый известный из них, принятый в 1356 году. В соответствии с ним, признавался суверенитет князей в своих владениях, запрещались союзы городов, устанавливался порядок выборов немецкого короля.

Религиозное движение в Северной Италии, в котором центральную роль играла идея всеобщего примирения.

Подеста — глава администрации средневекового итальянского города.

Манфред (1232–1266) являлся незаконнорожденным сыном Фридриха II.