◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼
Их приход на Землю изменил мир до неузнаваемости. Флора и фауна не просто стали другими, они стали максимально враждебными к человеку. Более или менее комфортные условия сохранились лишь на Крайнем Севере, где ещё цветут персики и выращивают яблоки. Весь остальной мир — раскалённая печь, в которой практически остановился круговорот водных масс. Обычная пресная вода стала самым ценным ресурсом, за который ведут борьбу люди, большие компании и целые государства. Централизованное управление сохранилось, но совершенно в иной форме. А вот люди… Люди остались прежними.
v 1.0: создание fb2, вычитка — Corvus
v 1.1: Добавление второго тома. создание fb2, вычитка — Corvus
v 1.2: Добавление первых четырёх книг третьего тома, вычитка — Corvus
◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼
Враждебный разум превратил почти весь мир в раскаленную печь. Флора и фауна на планете не просто изменились, а и стали максимально враждебными к человеку.
И в этом мире своим путём идёт геодезист Горохов.
События разворачиваются за сто пятьдесят лет до рождения Акима Саблина, до образования Великих Болот и до войны с китайцами.
Приквел. Как все начиналось.
Его словно за пыльник кто-то сильно дёрнул сзади, и у него отнялась левая рука. Онемела сначала за секунду, а потом её как не стало. Даже почти больно не было. А вот в спине боль чувствовалась, как будто туда со всего маху врезали тяжёлым сапогом так, что рёбра ниже левой лопатки хрустнули.
Горохов сразу понял, что это было. Не сапог, не кулак и не камень. Это пуля попала ему в рёбра, в спину, ниже левой лопатки. Он знал это, потому что в него уже попадали пули. На сей раз пуля была немаленькая и стреляли справа, чуть сзади.
Повезло. Он не захлебнулся кровью, легкое не разорвано. Прошла по касательной.
Не повезло. Вышла из подмышки и пробила насквозь левую руку чуть выше локтя.
На нём была ультракарбоновая кольчуга, но для стальной винтовочной пули в десять миллиметров это не было преградой. Хоть две кольчуги надень, всё равно прошьёт навылет. Так и получилось. Сталь прошла через кольчугу трижды, и лишь уже пробив насквозь руку, в четвёртый раз кольчугу она пробить не смогла, застряла в рукаве.
Каким-то чудом, иначе это и не назовёшь, он смог одной рукой, хотя ехал по ухабам, удержать мотоцикл на ходу. Слава Богу, скорость была совсем небольшая. Мало того, почувствовав удар и боль, он не растерялся и, выкрутив акселератор, прибавил газа. Свались он тогда с мотоцикла, упади — всё, смерть! Если стрелявший ему на ходу влепил пулю, то в него, в лежащего, положил бы вторую пулю со стопроцентной гарантией.
Наверное, от шока, а может, от того, что левая рука повисла бесполезной плетью, его болтало в седле, мотало из стороны в сторону на каждой кочке, и мотоцикл кидало то влево, то вправо, но он умудрился не упасть, удержать машину на ходу. Он даже ещё прибавил газа и заскочил за длинный бархан в три метра высотой. Тут его не могли достать.
Он сразу понял, откуда стреляли. Выстрел был произведён с дюны, с песчаной горы в тридцать метров высотой, что тянулась с юга на север несколько километров. Там, на вершине дюны, было отличное место для стрелка. Лучше не придумать. Барханы из песка, пыли и тли ветер гоняет по степи как волны по воде, но дюны стоят годами, потому что они всегда опираются на камень, на утёсы. Там, на вершине такой дюны, на твёрдом камне всегда есть укромное местечко, с которого видно всё вокруг на многие, многие километры. Там и сидел стрелок со своим вторым номером.
До дюны тысяча метров, ну, может, чуть меньше. Оттуда по движущейся цели в сумерках мог попасть только очень, очень, очень хороший стрелок. Горохов догадывался, кто это был.
Их называли по-разному: степняки, степная мразь, пятнистые, выродки, дегенераты, людоеды, трупоеды, дикари.
Некогда это были люди, но теперь это были существа, которые уже приспособились жить в степи, которых не убивало солнце, не убивала жара, не мучила жажда. Существа, которые не носили очков и респираторов, но не слепли от белого солнца, не задыхались от степной пыли пополам со степной тлёй. Их кожа имела светло-коричневый цвет с тёмно-коричневыми пятнами. Эти пятна не покрывали только их лица, ладони, ступни и животы. Они ходили голые и не страдали ни от солнечных ожогов, ни от всякой гадости типа базалиом или меланом. Их головы, а у мужчин ещё и морды, заросли чёрными, густыми волосами, которые защищали их мозги от страшной, испепеляющей пустынной жары. Хотя, что там у них защищать. Своими мозгами они давно не пользовались, делать ничего не умели. Ничего не строили, ничего не создавали. Жрали все, что могли сожрать, и воровали все, что могли украсть. Их кожа всегда была сальна, и на это сало обильно садилась светлая степная пыль, поэтому издали их трудно было отличить от тех барханов, рядом с которыми они находились. Присядет такой в теньке бархана, сидит, тварь, с винтовкой в руках и ждёт тебя, а ты идёшь к нему и до последнего момента его не видишь. До последнего момента…
В глазах у них нет белого цвета. Их белки абсолютно желты, как у человека с тяжело больной печенью. Но видят они отлично, никакое солнце их не слепит, стреляют они так же, как и видят.
И с каждым годом с юга их приходило всё больше и больше. Они накатывали волнами. Год за годом пустыня извергала новых и новых опасных врагов. Они всегда приходили с юга, из самого пекла. И каждое новое племя было многочисленнее, сильнее и выносливее предыдущих. Единственное, кажется, чем они болели, так это степной проказой. Но она выедала их слишком медленно. Намного медленнее, чем они воспроизводились.
Ему оставалось немного, километра два-три, он уже видел оазис, когда недавно поднимался на высокий бархан. Но доехать до оазиса, когда из тебя хлещет кровь, что заливает всё вокруг, да ещё в сумерках, вряд у него получится. Нет, он просто потеряет сознание и свалится на песок. А ещё ему захотелось откашляться.
Покашлял немного, не снимая респиратора. Во рту появился знакомый и мерзкий привкус крови. Дело было хуже, чем он думал, кажется, пуля порвала ему ещё и лёгкое. Нужно было останавливаться.
Горохов не поставил мотоцикл, не до того ему было, самому бы не упасть, бросил его и тот повалился на склон бархана, на песок. Схватил сумку. Её тоже на песок кинул. Стянул на подбородок респиратор, дышать нечем, воздуха не хватает, приподнял очки, они в пыли. Аптечка. Нашарил её рукой. На всякий случай достал из сумки обрез двустволки двенадцатого калибра. Тоже кинул на песок рядом с сумкой. Проверять его не стал, он всегда у него заряжен, только курки взвести. Огляделся. Бархан длинный, высокий. Нет, дробовик тут, скорее всего, не понадобится, это вещь хороша для стрельбы с десяти шагов, ну, а для настоящего дела у него на поясе есть кое-что получше. Тесак на поясе — вещь в степи незаменимая. Но сейчас он только мешает. Отстегнуть бы его, снять с пояса, но нет ни возможности, ни времени.
Сел рядом с сумкой, секунду пережидал боль. Так, теперь надо не мельтешить и не тупить. Времени мало. Эти твари сейчас бегут сюда. Они видели, что попали. Они знают, что тут есть, чем поживиться. Им многое в его сумке и мотоцикле придётся по вкусу. А после они сожрут его. Зажарят в полдень на раскалённом камне и сожрут.
Ему нужно было торопиться. Он всё это делал не один раз. И себе, было такое, и другим. Такое бывало часто.
Первым делом — биогель. Тюбик с патрубком. Он вытащил его, зубами сорвал колпачок. Если нет возможности зашить рану — это как раз то, что вам нужно. Главное — найти в себе силы загнать патрубок в рану. Загнать без обезболивающего, у него есть такая ампула, есть, но ждать действия придётся несколько минут. А у него этих минут нет, и ещё у него всего одна рука.
Не раздумывая, не собираясь с силами и не вздыхая, он нашёл прорехи в одежде и кольчуге и ввёл белый патрубок в рану. В ту дыру в боку и подмышке, из которой пуля вышла. А дыра-то немаленькая, вся рубаха слева под рукой липкая. И на пыльнике огромное чёрное пятно. А ещё пальцы прикоснулись к чему-то острому. Сразу понял — это обломок его ребра торчит. Боль пронзила его всего от копчика до макушки. Пришлось даже зажмуриться. Одна секунда. Всё. Теперь дальше. К дьяволу боль. Секунда, и можно про неё забыть, теперь он давил поршень, загоняя в рану гель. Три четверти залил в рану, вытащил патрубок. Теперь рука.
Боль ещё сильнее, да и рукава пыльника и кольчуги мешали сразу попасть в рану под правильным углом. Пришлось ковыряться в ране патрубком, выискивать нужный угол. Боль сильная, долгая, едва не зарычал, пока всё сделал. Но сделал. Всё, тюбик летит в песок. Теперь шприцы. Белый — антибиотик общего действия. Колпачок на песок, игла через парусину штанов входит в бедро.
Он оглядывается, выбрасывая пустой шприц. Скоро придёт с востока глубокая степная темень, она уже наползает. В тени барханов уже чернота. Солнце касается лишь макушек этих пыльно-песчаных волн. Это хорошо. Ночью этим дикарям его будет труднее найти, ночью они не так хороши, как при свете солнца.
Синий шприц — обезболивающее. Нет, пока он ещё может терпеть боль, пока он это колоть не будет. Эта дрянь, конечно, снимает боль, но она ещё и дурманит голову, с ней как пьяный будешь, а ему, может, ещё и пострелять придётся. Красный — стимулятор. Вот это дело, это вещь, но его он сейчас тоже не будет использовать, прибережёт на крайний случай.
Горохов кладёт шприцы в карман пыльника. Интересно, это у него от кровопотери или от изменения давления голова тяжёлая? Он берёт свою большую флягу, и, не без усилия, ему удаётся её открыть.
Пока пил, налетел сильный порыв ветра, обдав его пылью и колючим песком. Нет, голова тяжёлая от давления. Кажется, сейчас будет заряд, уж больно ветер вечером сильный.
В конце дня в раскалённой пустыне так иногда случается. С приходом сумерек сильно меняется давление, и начинает дуть резкий, порывистый ветер, он поднимает тучи пыли. Эти порывы сильны, скоротечны, но не опасны. Их называют почему-то зарядами. Впрочем, такой заряд сейчас ему на руку.
Горохов надевает респиратор. Снова натягивает очки. Тяжело, слишком тяжело встаёт. Кажется, много крови потерял. Он уже собирался взять обрез, чтобы спрятать его в сумку, он уже думал о том, как он одной рукой будет поднимать тяжёлый мотоцикл, как над самым гребнем бархана, за которым он сидел, в последних лучах закатка показался пучок волос, чёрных, жёстких, как щетина зубной щётки, волос. И чёрная, мерзкая башка.
Никаких сомнений. С той стороны бархана, почти над ним, был лютый и опаснейший враг. Пятнадцать метров до его мерзкой морды. Горохов знал, что потянись он к оружию, дарг тут же спрячется за верхушкой, тут же выскочит где-нибудь рядом и сразу выстрелит. Так они и воевали. От них спасало только одно, и это одно было в его сумке. Найти бы это сразу. Башка дикаря, конечно, тут же исчезла.
Он присел на корточки, покачнулся, чуть не завалившись на песок от слабости, сразу сунул руку в сумку, но не отрывал глаз от верхушки бархана. Он сразу нащупал округлую, тяжёлую и нужную вещь. Сразу достал её, зубами схватился за пластиковую чеку, выдернул её и, резко встав, опять чуть покачнувшись, кинул гранату за бархан. Повезёт — не повезёт. Заденет урода осколками или нет, оглушит взрывной волной — кто его знает. Гадать и ждать не будет, он присел и взял обрез в руку. Нет. Одной рукой из него стрелять — только патроны тратить. Сунул его подмышку левой руки, рука висит, как и висела — всё равно, что мёртвая, но обрез подмышкой прижала. Правой рукой достал свой револьвер системы Кольцова. Отличная вещь, не раз его выручавшая. И спиной, спиной пошёл на юг, к оазису. Как хорошо, что стемнело, как хорошо, что ветер гонит и гонит пыль, может, ему удастся уйти. Достала ли урода граната, гадать нет смысла. Сумка, мотоцикл — Бог с ними, сейчас надо уйти, ведь никогда, никогда эта степная мразь по одному не ходит. Там, за барханами, есть ещё желающие его убить. И он вообще не собирался выяснять, сколько их там. Он шёл и шёл спиной вперёд, спиной на юг, держа револьвер наготове.
Так и вышло, уже из темноты, из завивающейся от сильно ветра пыли, бахнул винтовочный выстрел. Горохов остановился, поднял револьвер и выстрелил в ответ. Выстрелил в темноту, на вспышку.
Вряд ли он попал, но этим тварям нужно было дать понять, что он будет отвечать, что он им не дичь и что неизвестно ещё, кто отсюда уйдёт на своих двоих. Выстрелил и тут же сделал два шага в сторону. Мало ли. И спиной, спиной продолжал отходить. Слава Богу, ветер трепал и трепал барханы, сдувая с них пыль и песок. Слава Богу, что опустилась ночь. Вскоре он повернулся и уже лицом вперёд пошёл дальше. Револьвер он спрятал в кобуру, обрез взял в руку, но то и дело снова брал его в подмышку, чтобы освободившейся рукой залезть в правый карман пыльника и нащупать там ребристый колпачок красного шприца со стимулятором. Кажется, эта вещица ему понадобится.
Идти было тяжело, с каждым шагом всё тяжелее. Нет, несомненно он потерял много, много крови. В маске дышать стало очень трудно, очки покрыты пылью, протирать их было бессмысленно. А идти до оазиса ещё час. Он уже подумывал, не выбросить ли тяжёлый обрез, там всего два патрона. Но нет, нет. Вдруг ещё пригодится, вдруг его догонят, тогда и два патрона будут совсем не лишними. В темноте картечь — самое то.
Задыхаясь и утопая в песке почти по колено, он забрался на высокий бархан. Оттуда и увидал огоньки вдалеке. Совсем маленькие и тусклые.
Чёрт, ещё идти и идти. Всё-таки, ему потребуется стимулятор, потребуется.
Лачуга из бетона и старой жести, из щели между стеной и дверью пробивается свет. Он остановился, навалился на стену правым плечом, перевёл дыхание. Да, если бы не стимулятор, то не дошёл бы. Собравшись с силами, постучал в жестяную дверь стволом обреза. В ночной тиши стук вышел страшный.
— Ну! Кто там? — Заорали из-за двери через некоторое время. Орал мужик, пытался быть грозными, но Горохов сразу почувствовал в голосе страх.
— Откройте, мне нужна помощь, — он привалился к двери и зачем-то пытался говорить в щель.
Кажется, этим он только больше пугал жильцов:
— Нечем нам тебе помочь, — затараторила из-за двери баба, — нет у нас ничего. Нету!
— Проспись, дурак! — Добавил мужик.
— Мне нужен врач! — Он снова стал бить обрезом в дверь. Бил сильно, чтобы они там за дверью не успокаивались. — Мне нужен врач, меня ранили дарги.
— Нет тут врача, иди дальше по улице. — Заорала баба. — Там большой дом с фонарём, сразу его узнаешь.
— Помогите мне, я не дойду, — хрипел Горохов, продолжая колотить в жестяную дверь. — Помогите мне туда дойти, я дам вам гривенник.
Он не мог, ну, почти не мог идти сам, у него уже всё плыло перед глазами. Он стянул маску с лица и выплюнут прямо на дверь хорошую порцию слюны с кровью.
— Я дам вам две гривны! — Судя по халупе, проживающим в ней людям деньги не помешали бы.
— Пошёл отсюда! Сейчас приставу позвоню! — Рявкнул мужик. Видно, не верил он, что ему могут дать серебро.
— Звони, только быстрее. Давай, звони, врачу позвони тоже, скажи, что будет нужна операционная.
— Я сейчас тебе позвоню, убирайся сволочь, дом доктора в центре, иди туда, иди сам! — Уже не без истерики в голосе заверещала баба. — Адылл, неси ружьё, стреляй в бродягу, прямо через дверь стреляй в эту сколопендру!
Горохов подумал, что даже и ста шагов сам не сделает, нет, не дойдёт он, он даже не знал, куда ему идти, темно, в глазах всё плывёт, он снова постучал обрезам в дверь и сказал:
— Если не откроете, то я выстрелю вам в дверь, — он с силой постучал по ней опять, — выбью засов, зайду и прикончу вас, если вы мне не откроете, а если откроете и проводите меня к доктору, дам две гривны. Слышите, либо убью вас, либо дам вам две гривны! Ну!
— Чего ты! Чего, — теперь баба, кажется, заныла, — чего ты припёрся к нам?
— Да не нужны вы мне, мне нужен врач!
— Адылл, открой ему, может, человеку и вправду нужен врач?
Кто-то подошёл к двери, но не открывал её, стоял за ней, сопел и боялся. Это был мужик.
— Ну, друг, — заговорил Горохов, — выходи, я даже в твой дом не зайду, пошли, проводишь меня к врачу. Дам тебе две отличных серебряных гривны. Не подделки, ну… Давай!
— Адылл, ну, открой человеку, — кажется, успокоилась баба.
— Хрен его знает, кто это!
— Я геодезист, моя фамилия Горохов, ехал к вам, на меня напали дарги, ранили в бок и в руку, помоги, друг Адылл, доведи до врача.
Засов, наконец, лязгнул, дверь приоткрылась. Горохов сначала зажмурился от света, а уже потом разглядел пропитое монголоидное лицо нестарого, кажется, ещё мужика. Мужичок, судя по всему, был не дурак насчёт кукурузной водки. От него и несло спиртягой. А вот баба была совсем немолода, из-под платка выбивались седые космы.
— А ты точно геодезист? — спросила она. — Не казак? Не разбойник? А?
— Пошли к врачу, — сухо сказал Горохов, ему сейчас было совсем не до объяснений.
— Слышь, геодезист? — Заговорил мужик. Он был грязен и потен, как, впрочем, и его старая баба. — Это… Врача-то сейчас в городе нет. Уехал он.
— Уехал? — У Горохова, кажется, начинали кончаться силы, он едва стоял.
— Ага, уехал, я его грузовик грузил три дня назад. Уезжают они всегда на пару недель.
— А медсестра есть? Есть тут хоть кто-нибудь у вас, кто сможет мне помочь?
— Да, есть, есть у него медсестра, но она с ним уехала, — сказал Адылл.
— К Валере его отведи, — вдруг предложила баба.
— А точно, — вспомнил мужик, — точно, к Валере.
— Он врач?
— Нет. Его все зовут Генетиком, но он не хуже врача. Он всё может. Все, у кого денег на врача нет, все к нему ходят.
Кажется, люди успокоились, теперь они не боялись пришельца, видя его удручающее состояние.
— Пошли, — Горохову больше нечего было делать.
Он заметно покачнулся.
Балбес Адылл попытался взять его с левого бока под руку, словно не видал, что у него весь левый край пыльника и весь левый рукав, чёрные от засохшей крови и пыли. Но увидав, как Горохова перекосило от боли, разобрался и перешёл под его правую руку.
— А гривны? — Напомнила баба. — Гривны дадите?
— Дам, дам, — обещал он, — только пошли побыстрее.
Он навалился на помощника, и они втроём вышли из лачуги. Баба шла впереди с фонарём, Горохов почти висел на Адылле и уже почти ничего не понимал. Но дробовик, тем не менее, он держал в руке. Не отдал его бабе. Чёрт знает эту парочку, что там у них на уме. А на дворе-то ночь, барханы в ста метрах уже начинаются.
Пока дошли, вернее, пока Адылл его дотащил, так у него совсем сознание помутилось. Он не помнил, как его привели, как его осматривал это самый генетик Валера, как мерил ему давление, как спрашивал, и спрашивал, и спрашивал его о чём-то. Голос этого генетика был приглушённый, словно он говорил через трубу, да и сам он расплывался, казался, каким-то странным, каким-то кривым, неестественным.
Он не помнил, как его раздевали и укладывали, делали уколы, вставляли ему в вены капельницы. Он почти ничего из этого не помнил.
⠀⠀
Рука чуть выше локтя саднила или сильно чесалась, словно свежая рана. Хотелось расчесать. Расчесать ногтями, чтобы избавиться от этого неприятного чувства. Это мерзкое ощущение и привело его в чувства. Он пошевелил здоровой рукой и вдруг понял, что… Он плавает в какой-то жидкости. Та обволакивала всё его тело, кроме лица. Нет, это была не вода. Он пошевелил пальцами. Потёр ими друг о друга. Жидкость была… липкая и упругая какая-то. И она воняла, кажется, тухлятиной или… Трудно сказать, чем-то похожим на тухлятину, чем-то сладким. Горохов открыл глаза. Белая пластиковая ванна, старая. Вся в царапинах, кое-где в трещинах, да ещё и грязная. Попытался пошевелиться и вдруг понял, что привязан. Привязан. Он удивился и захотел осмотреться, но не смог. Он видел только потолок и лампу.
Свет единственной лампы. Грязный потолок. Тишина. Он привязанный плавает в какой-то мерзости, только лицо над поверхностью.
Чувствовал себя вполне нормально, вот только это неприятное ощущение в левой руке никак не унималось. Да и жижа эта воняла. Хотелось почесаться. Он попытался правой рукой дотянуться до левой, чтобы понять, что с ней, или хотя бы почесать. И услышал:
— Сэ… Сэ… Сэээ…
Горохов замер. Кто-то пытался с ним заговорить, что ли? Пытался что-то сказать?
«И что это значит?»
Почти в глаза светила лампа, он мало что мог различить, и тут лампу закрыла фигура:
— Я… Я… Я… Се… Се… Я развяжу вас. Только вытащу и… и…и… Капельницы.
Вот в чём дело, он не только был привязан, он ещё был утыкан иглами капельниц. Горохов видел, как ужасные руки, похожие на корявые стволы пустынной колючки, с пальцами, на которых распухли суставы, вытаскивали из него иглы, одну за другой.
Потом в странной и уродливой руке появился скальпель, обычный хирургический скальпель, и этот скальпель быстро перерезал верёвки, что держали его.
— Кто вы? Вы доктор? — с трудом, после молчания произнёс Горохов.
— Ва… Ва… Ва… Ва-а… — Человек старался что-то сказать и, не справившись с этой задачей, решил закончить иначе. — Генетик. Меня тут так все зо…зо… зо… Называют.
«Генетик Валера», — вспомнил Горохов. Он с трудом вспоминал тот вечер, с большим трудом. Но это имя и профессия у него в памяти отложились.
— По… по… По-о… Вы можете пошевелиться?
Заика. Да ещё с таким голосом. Этот голос не нравился Горохову, во-первых, высокий, если не сказать, что писклявый, а во-вторых, заискивающий, словно человек извинялся всё время. Но нравится или не нравится, просьбу Генетика он стал выполнять: сжал и разжал кулаки, левый кулак сжать не удалось совсем, потом подогнул ноги, положил правую руку на край ванны, повертел головой туда-сюда.
Всё работало. Ну, кроме левого кулака и вообще всей левой руки.
— Левая рука не слушается.
— Так и должно бы…бы…бы…
— Быть, — договорил Горохов.
— Да.
— У меня там была перебита кость? Она не срослась?
— Кость срослась, но… но… но…
Теперь Горохов не знал, что хотел сказать Генетик и просто ждал, пока тот закончит. Плавал в воде и ждал.
— У вас был перебит срединный нерв, он будет вос… вос… вос… Зарастать долго. Две… две… две…
— Две недели?
— Две-три недели, нервы растут пло… пло… пло…
— Плохо.
— Да.
— Ясно, — произнёс Горохов, и вправду левая рука не давала ему покоя. Досаждала, зудела.
— Ха… ха… ха… Попробуете встать? — Продолжил Генетик.
Он немного полежал ещё, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, потом сделал усилие и сел в ванне. Да, оказалось, чтобы сесть в ванне, пришлось приложить усилие.
— Ну, ка… ка-а-а… Вы хорошо себя чувствуете?
— Рука саднит, и бок немного болит, — ответил он. — У меня там рёбра были сломаны, пуля лёгкое задела. Помню, кровь во рту была.
— Это нор… нор… нор… Так и должно быть.
Ответил и ужаснулся. Та жидкость, в которой он плавал, была просто ужасна. Она не только воняла тухлятиной, а теперь он не сомневался — это запах тухлятины, она и на вид была такой же мерзкой. Серая, мутная, густая и тягучая масса, переполненная мелким мусором и пылинками. А ещё, ещё в ней во множестве плавали… какие-то странные штуки.
Он зачерпнул пригоршню этой жидкости вместе с той дрянью, что там плавала и поморщился. Это был жёлтый червь или личинка, величиной с указательный палец. И голова у неё была чёрная.
Она ещё не была мертва. Эта личинка шевелилась, совсем чуть-чуть, но шевелилась. Горохов с отвращением вылил эту мерзкую жидкость, вместе с личинкой из руки. Встряхнул руку.
— Не… Не… Не-е… Вам не стоит беспокоиться. Э… Эт…
Горохов не стал дослушивать его, он встал и начал вылезать из ванны. Вылез, и эта самая скользкая жидкость стекала по нему прямо на грязный пол.
— Стойте, стойте, — запричитал человек, которого он всё ещё не рассмотрел, — это же очень дорогая вещь…
«О, наверно, и вправду дорогая, если ты даже заикаться перестал».
— Эта грязная вода дорогая? — в первый раз спросил Горохов хрипло.
— Это не вода, не вода, — к нему кинулся этот человек и стал своими уродливыми руками буквально собирать, соскребать с его тела в ладошки липкую жижу и скидывать капли обратно в ванну, — это протоплазма. Я её коплю всю жизнь!
— Извините, — произнёс Горохов. — Я не знал. На вид она просто… Да ещё и червяки там плавают.
— Это кажется, что она грязная, но это не так, — всё причитал и причитал человек, он все слова говорил, всхлипывая при этом, как будто собирался зарыдать, — там почти нет бактерий, ну… Ну, есть, но почти все безвредные. И вирусы только нужные, я сам их конструировал. Они важны для метаболизма. Протоплазма… Она на вид неприятная, но это очень… Очень полезная вещь… Она вас вылечила за три дня. Всего за три дня. Доктор вас лечил бы три недели.
— А червяки? Они тоже меня лечили?
— Да нет же, это её еда, она тоже должна питаться, как вы или я, мучные черви — её еда, мне их тоже непросто выращивать.
Только теперь человек распрямился и встал во весь рост, и только теперь Горохов смог его разглядеть.
Нет, не только руки у него были уродливы. Ростом он был, может быть, даже и с Горохова, но был так искривлён, так скособочен, что на полголовы казался ниже. Плечо одно намного выше другого, голова абсолютно безволосая, даже бровей нет. Лицо будто после страшной травмы, словно ему когда-то раскрошили все лицевые кости, и они неправильно срослись, оно было всё кривое: лоб кривой, нос не симметричный, один глаз заметно ниже другого, да ещё оба не на одной оси. Когда смотришь этому человеку в лицо, странные ощущения посещают. Кажется, что он нечёткий, плывущий, расплывающийся. Чертовщина какая-то. Ко всему прочему у него ещё белая кожа. Белая, как у самых далёких северян. Как он тут, на глубоком юге, с такой кожей меланомами не изошёл — непонятно. Сейчас не заикается, но противно всхлипывает после каждой фразы. Хоть Горохов и был ещё слаб, его ещё покачивало даже, но эта манера собеседника говорить начинала его раздражать.
Чтобы закончить нытьё этого человека, Горохов произнёс всё так же хрипло:
— Валера, вас так, кажется, зовут?
Человек кивнул. Да, так. А лицо всё ещё противно-жалостливое.
— Я заплачу вам. Скажите, сколько. — Говорит Горохов.
Эта его фраза сразу поменяла настроение этого странного человека, он, кажется, успокоился, смотрел своими разными, дурацкими глазами, а сам уже прикидывал, сколько попросить:
— Да? За… За… За-а…. Зап…
— Заплачу, — догадался Горохов. — Сколько?
— Сколько? — Переспросил Генетик. Кажется, он сам не знал, сколько попросить за работу. Работа была, конечно, большая, но стоимость её он не мог правильно оценить или боялся попросить лишнего.
— Сколько? — Повторил Горохов.
— Доктор Рахим взя… взя…
— Взял бы с меня…
— Да. Четыре рубля, — выпалили Валера.
«Ишь, кривой да кособокий, живёт в нищете, ходит в одних портках, а деньгу, видно, любит, Генетик. Четыре рубля!»
Но ничего этого, конечно, Горохов не скажет, он обещал заплатить — значит заплатит. Хоть это очень и очень большие деньги. Впрочем, этот странный уродец, вылечил его всего за три дня. Ну, почти вылечил. Левая рука ещё почти не работает.
— А у вас случайно меди не найдётся? — Вдруг чисто и без единого заикания спрашивает Валера.
«Меди?! Да ты, братец, обнаглел». У Горохова была вшита в стальную пуговицу пыльника медная пятирублёвка, но это на крайний случай.
— Нет, меди у меня нет, но я заплачу вам всё серебром. — Твёрдо сказал Горохов. — Скажите, сколько.
— Ну, доктор Рахим просил бы у вас че… че… че…
— Четыре рубля?
— Давайте два! — сказал Генетик и махнул рукой, мол, хватит мне.
— Это по-человечески, — Горохов стал оглядываться. Он до сих пор стоял голый у ванны. — Где моя одежда?
— Там, — Генетик указал рукой в тёмный угол.
Чуть пошатываясь, он пошёл в тёмный угол и там, у кривой лавки, на грязном полу валялась его одежда, его башмаки и его оружие.
Он наклонился и, опять пошатнувшись, поднял с пола пыльник.
Сунул руку и в карман. Внутренний карман был пуст. Нет, ничего подобного быть не могло. Деньги и документы он всегда хранил бережно. Пуля карман не порвала, карман был цел, и клапан-застёжка был цел. Но ни кошелька с деньгами, ни документов в кармане не было. Ничего там не было. Песок.
Видно, его лицо стало настолько выразительно, что даже в темноте угла Генетик прочёл все его эмоции и сразу сказал:
— Я просил у… у… Документы….
— Документы? — Холодно переспроси Горохов.
— Да, мне нужно было знать ва…ва… ва-а…. Группу крови. Анализ делать было не… Документы у меня где-то…
— А деньги где?
— Я не знаю.
— Кто меня раздевал, этот… Адылл?
— Они, да, они… Я спро… спро… Попросил документы, чтобы узнать группу крови, они мне… мне… да… да-а… Принесли.
Генетик, вихляясь всем своим кривым телом из стороны в сторону на каждом шагу, быстро прошёл к большому верстаку, что тянулся вдоль всей стены, и там, среди разнообразных банок, старых приборов и всякого хлама нашёл его личную карту, взглянул в неё и сказал:
— Андрей Николаевич, вот ваши документы.
Но приближаться, кажется, он не собирался. Так и остался у верстака.
Горохов сел на лавку, не одеваясь, стал проверять свои вещи. Рубаха была вся драная и в крови, кто бы её стал тут стирать и зашивать. Нижнее тоже в засохшей крови. На поясе кровь, левый карман слипся от крови.
Пыльник, как и положено, рван, и весь бок чёрен от крови и пыли.
Двухлитровая фляга с секретом. Потряс её, что-то плещется, пол-литра воды есть.
Фляга на месте, хорошо. От сердца отлегло. Фляга на вид старая, всё повидавшая, в старом тёртом кожухе. Но если кто-то додумается снять кожух, то увидит, что на дне фляги крышка-тайник. Там очень дорогой микроаккумулятор. Сам маленький: восемь на три и на один сантиметр, но огромной ёмкости. И такой же цены диодный фонарик, часы, компас, малюсенький секстант, коротковолновый микромаяк и дистанционный детонатор. Как хорошо, что флягу не потерял, она стоит не меньше, чем мотоцикл. Хоть это чуть успокоило его. Он немного подумал, взял револьвер и, пока Генетик копался на своём верстаке, высыпал из него все патроны, сложил их в тайник фляги. Теперь револьвер и вправду был не опаснее молотка.
Кепка с длинным козырьком и пришитой сзади тряпкой, что прикрывает шею, виски и щёки от солнца, гетры, высокие, почти до колен, ботинки, маска-очки, перчатки — с ними всё в порядке. Тесак в семьдесят сантиметров в ножнах, ему-то ничего и быть не может. Дробовик тоже тут, обрез двенадцатого калибра, два патрона и всё. Револьвер системы Кольцова — что с ним станется, тяжёлый кусок легированной стали. Простой и надёжный, как молоток. Он откинул барабан, четыре мощных десятимиллиметровых патрона и стреляная гильза. Всё. Ах, да, чуть не забыл. Залез в карман галифе. Слава Богу! Тут пошарить не додумались. Он достал из кармана мелочь, одним взглядом сосчитал её. Пять серебряных гривенников и ещё двадцать семь копеек железом. Ну, хоть что-то.
Он стал молча одеваться, а Генетик, увидав это, взял что-то с верстака и пошёл к нему, в руках у него была верёвка:
— Ва… Ва… Ва-а… Верёвка, вам надо подвязать руку. Рукой не шевелите две-три недели. Нерв должен зарасти. Пока пальцы плохо будут работать, а ещё через два дня нужно будет сделать ук…у-ук… Инъекцию…. Зайдёте ко мне. Я всё под… под… под… Сделаю.
Кажется, про деньги он спрашивать не собирался. Это Горохова сейчас устраивало.
— Хорошо, — сказал Горохов, — кто тут у вас занимается ворами?
— У… у… у… Тут главный у нас по таким делам пристав, он Адылла давно знает.
— Где он находится?
— Да… да… Он на этой улице, ближе к центру, там его контора.
Горохов уже оделся, повесил руку на перевязь, проверил оружие:
— Найду деньги и вернусь. Всё вам отдам.
И пошёл к двери.
⠀⠀
Вышел за дверь, ветерком как обожгло. Ещё и десяти нет, а жара уже под сорок. Оказывается, у Генетика кондиционер работал, а он и не замечал. Солнце белое, ни на что смотреть без очков невозможно. Ну, а что удивляться — юг. Зато пыли почти нет, респиратор можно не надевать.
Сразу понял, что пить очень хочет. Нужно было у Генетика воды выпить, хотя бы литр. Да и поесть не мешало бы. Протёр очки от пыли, надел, чтобы не жмуриться, и пошёл по пустынной улице.
Домишки вокруг, хоть и небольшие, но крепкие, бетона строители не жалели, крыши тоже крепкие. Высокие, крутые, чтобы песок не собирался. Видно, осенью в бураны песком и пылью тут всё заваливает не слабо. Везде солнечные панели. Дорогих и мощных нет, зато дешёвых хватает. Кое-где даже и ветротурбины стоят. Но это нечасто, а вот зато часто стоят десятиметровые штанги для сбора конденсата. Тоже вещь недешёвая, а у некоторых домов их по две или даже по три. Нет, народишко тут вовсе не бедный, это точно. Адылл с его бабой и Генетик — вовсе не показатели.
Разглядывая всё вокруг, он пошёл дальше. Народа на улицах почти не было, кто-то разгружал квадроцикл у продовольственной лавки. Он хотел зайти, взглянуть цены на еду и воду, но передумал, люди были заняты приёмкой товара. Ещё кто-то проехал по улице на мотоцикле, подняв после себя кучу пыли.
«Столовая» — гласила на одном из больших домов простая надпись на хлипком, пластиковом щите. Двери крепкие, железные с уплотнителями. Отлично, значит, там ещё и не жарко. Лишь бы работала эта «Столовая».
Он дёрнул дверь. Та не без труда отворилась, и Горохов смог войти в полумрак. Дверь за ним закрылась сама. О, какое счастье, «Столовая», кажется, работает. Ещё тут не больше тридцати. Он стянул кепку, поднял на лоб очки. Чисто, пыли нет, столы чистые, их с десяток, а народа почти нет. Стойка у стены, прилавок с кастрюлями, за ним полная баба в маске. Сама в майке, руки и плечи голые. На голове платок, на лице маска из тряпки, пропитанной чем-то. В помещении в маске — значит, прокажённая.
Два человека. Молодые, морды здоровые, без намёка на проказу, плечи широкие, по виду и одежде — военные, но никаких опознавательных знаков нет. Они сидели у маленького окна, ели. Теперь оба смотрели на него.
Лица у них весьма неприветливые. Горохов не знал, принято ли тут со всеми здороваться, но парни смотрят на него, он им кивает.
Один из них кивает в ответ. Этот кивок и его взгляд весьма красноречивы, они значат: «Ладно, ешь пока, но я за тобой наблюдаю».
Тут же к нему подходит девочка лет тринадцати. Чистенькая, даже чёрные её волосы хорошо вымыты, заплетены в косы. И вся она красивенькая, одежда у неё чистая, вот только отёк синий во всю левую щёку и синяк вокруг левого глаза. Она улыбается деланой улыбкой:
— Доброе утро, господин.
— Привет.
— Желаете поесть?
— Желаю. А что у вас есть?
— Мы только открылись, есть паштет, каша, хлеб. — Говорит она быстро, почти тараторит.
— Каша крахмальная?
— Да. Кукурузная или гороховая будут к обеду.
— А попить?
— Водка холодная, брага, кукурузное вино. Может, желаете что?
Водка и брага с утра? Нет.
— Чай? Кофе? — Спрашивает он с надеждой.
— Есть чай, но старый, позавчера варили. — Отвечает девочка.
— Кашу, паштет, хлеб, пол-литровую чашку чая и два литра воды.
— Хорошо, сейчас принесу. Садитесь, где понравится.
Ему бы понравилось у окна, под кондиционером, но там сидят недружелюбные парни, поэтому он садится у западной стены. Сейчас там будет попрохладнее. Прежде, чем сесть, он медленно и аккуратно снимает пыльник, так, чтобы особо не шевелить левой рукой. Тесак и обрез кладёт рядом с собой на стол.
Не успел устроиться, как девочка уже приволокла поднос. Стала ставить на стол тарелки и чашки, вода была в пластиковой баклажке.
— Баклажку не забирайте, — говорит она, расставив всё на столе, — а то Катя меня ругать будет.
— Катя это она? — Горохов кивает на бабу в маске, что копошится за прилавком.
Девочка косится, а потом незаметно кивает.
— Она тут управляющая?
— Хозяйка, — шепчет девочка и объявляет уже громче. — С вас, господин, двенадцать копеек.
Горохов лезет в правый карман галифе, достаёт мелочь, высыпает её на стол, отсчитывает: маленький серебряный гривенник и две монеты по копейке. Чуть подумал и добавил к деньгам ещё две копейки девочке на чай.
Но, как ни странно, она не взяла деньги, а повернулась к хозяйке, как будто ждёт её согласия.
— Что там, Ёзге? Железки? — Спрашивает баба тяжёлым грудным голосом. Когда она говорит, тряпка над её ртом чуть поднимется, шевелится. Картина получается мрачной.
— Да, Катя, тут господин даёт железные деньги. — Отвечает девочка.
— Это хорошие железяки, — поясняет Горохов, показывает ей хорошо отчеканенную копейку, — видишь, они отчеканены в Соликамске, видишь, какая хорошая чеканка, это настоящие деньги.
— А вы из самого Соликамска? — Спрашивает Ёзге.
— Нет, я из Березняков, но деньги у меня из Соликамска.
— Ладно, бери его железки, — распорядилась Катя.
Девочка сгребла деньги, но не ушла, а спросила:
— А вы тут проездом или как?
— Нет, я ищу работу, я геодезист и буровик. У вас ведь тут буровые стоят, люди работают?
— Да, всё изрыли вокруг, всё воду ищут. Вы водоискатель?
— Да, водоискатель.
— Ну, тогда работу найдёте у нас, — обещала Ёзге.
И хотела было уже уйти, даже не поблагодарив за чаевые, но Горохов её остановил:
— Погоди.
— Что?
— Ты красивая девочка!
Девочка замолчала, замерла, вытаращила на него глаза. А у него была куча вопросов к ней, и он, поглядев по сторонам, не смотрит ли на него кто, продолжал:
— Это Катя тебя ударила?
Девочка сразу встрепенулась, насупилась и сказала раздражено:
— Сама я виновата.
— Сама, — он понимающе кивнул, — ну, бывает, а у Кати лицо закрыто почему? Болеет?
— Об этом спрашивать нехорошо, — нравоучительно ответила девочка, — вас же никто не спрашивает, поему у вас рука на верёвке.
— Меня дарги в степи подстрелили. — Сразу ответил Горохов. — Я не скрываю, а спросил, просто хотел знать…
— Хотели знать? — Тут она язвительно ухмыльнулась. В её голосе отчётливо слышался скепсис, выглядела она нагловато, смотрела с прищуром. — Вот я и думаю: они всё спрашивают, спрашивают да говорят со мной, лишних денег дали. А зачем так? А может, вы ко мне тут клеитесь? Может, вам бабёнка нужна, а я вам приглянулась?
У Горохова была куча вопросов, которые он хотел бы ей задать, но эта её фраза застала его врасплох. Что за бред? Он к ней клеится? Так это выглядело? Он замолчал, не находя что ей ответить, а девочка ждать его не стала, повернулась и пошла по своим делам.
Едкий степной жареный лук, соль, крахмал — ничего необычного, крахмальная каша, такая же, как и везде в степи. А вот паштет — дрянь, самый плохой, что он ел за последние полгода. Не потрудились даже задние лапы и крылья саранче оборвать. То и дело они попадались. Жёсткие, словно пластик ел. Хуже того, ещё и головы насекомым не оборвали. Мало того, что жвала их тоже не разгрызть, так от голов ещё и горечь в еде была. Все в пустыне знают, что головы нужно отдирать, когда жаришь саранчу. Катя, видно, очень сильно экономила, когда кормила людей дрянью. Только кукурузный хлеб был хорош, жёлтый, тяжёлый. От него пальцы становились жирные, а ещё он был сладкий, видно, кукуруза была неплохой.
Чай — старая переваренная бурда, терпкий, но с кофеином, его он выпил до дна. И вода тоже так себе, хоть и холодная, но с каким-то привкусом. А он подумал ещё, чего тут всё так дёшево. Вот тебе и дешевизна.
Но съел он всё, а остатки воды, которую не выпил, слил себе во флягу. В правом кармане пыльника нашёл мятую пачку, там шесть сигарет. Положив левую руку на стол, закурил, расслабился и обалдел. Из внутреннего помещения, из-за прилавка стали выходить женщины. Одна за другой вышли три дамочки, да ещё какие. Все высокие, платья такие короткие, что все ноги наружу, у всех губы в помаде, одна лучше другой. И первая, что вышла, сразу пошла к нему. Шла, улыбалась, руки в боки, на ходу поигрывала бёдрами, а во рту ненастоящие, белые зубы. Подошла, встала, бедром толкнув стол и сразу спросила:
— Не желает ли господин отдохнуть?
Развязная и очень привлекательная.
— Что? Отдохнуть? — Горохов немного растерялся даже.
— Любые пожелания, одна гривна в час.
— Нет, нет… Спасибо… — Он чуть сигарету не выронил.
— Одна гривна! Один час! И вы будет мечтать встретиться со мной вновь. — Не уходила красавица.
— Нет-нет…
— Я ничем не болею, посмотрите на моё лицо, проказы нет, — она вдруг плюнула себе в руку и показала плевок Горохову, — грибка в лёгких нет.
В слюне действительно не было и намёка на кровь.
— Вы ничем не заразите вашу жену. — Продолжала женщина, своим красивым бедром снова толкая стол.
— Нет, мне просто не нужно. Я не совсем здоров.
— Очень жаль, — красотка наморщила носик, — но я всё равно буду ждать вас, я обожаю таких мужчин.
Пока он приходил в себя и думал, с чего бы ей обожать таких мужичин как он, точно так же, покачивая бёдрами, как предыдущая, к нему направилась вторая. Эта была так же хороша, только поблондинистей, а юбки у неё не было вовсе. Так же толкнула стол голым бедром и сказала:
— Не желает ли господин отдохнуть?
Горохов растерялся, у неё даже тон был такой же раскованно-игривый как у первой. Сёстры они, что ли? Он даже сравнил их. Да нет, не сёстры.
— Нет, спасибо, — ответил, наконец, он, потому что вторая девица стояла и ждала его ответа со странным выражением лица.
— Любые пожелания, одна гривна в час.
— Ну, я же уже сказал… — Гривна, алтын, как не назови, а это десять копеек, у него лишних нет.
— Одна гривна! Один час! И вы будет мечтать встретиться со мной вновь.
Горохов даже растерялся. Смотрел на неё и молчал, про сигаретку позабыв. Он обернулся, поглядел по сторонам и поймал взгляды двух парней, что сидели у окна, оба они с ухмылками наблюдали за ним. Их это представление, кажется, забавляло.
— Я ничем не болею. Посмотрите на моё лицо, проказы нет, — продолжала она и наклонилась к нему.
У неё была красивая кожа, от неё приятно пахло. Вот, а первая не наклонялась. Немного, но они различаются. И вообще, откуда они, кто их обучал?
А девица плюнула себе в руку и протянула руку ему посмотреть:
— Грибка в лёгких нет.
Он даже не взглянул туда, он обернулся на Катю. Катя, хоть и в маске была, но Горохов был уверен, что смотрела она сейчас на него. Она сделала знак, и стоявшая в дверях девочка Ёзге пошла в комнату. В руке у неё было полотенце, вид у неё был недовольный:
— К себе, к себе идите дуры. — Она подошла к первой и стала полотенцем хлестать её. Не сильно и не зло.
Так хозяйка загоняет кур в курятник.
И те послушно и безмолвно пошли туда, откуда пришли, всё так же призывно покачивая бёдрами.
Сказать, что всё это показалось Горохову странным, так это ничего не сказать. Он удивлённым взглядом проводил их до самой двери, а потом уставился на девочку, надеясь, что та подойдёт и поговорит с ним. Но Ёзге даже не взглянула на него и стала заниматься своими делами.
Да, Губаха городок забавный.
Вопросов у Горохова была масса, но он понял, что ему тут больше ничего не удастся узнать. Кроме…
Он оделся, собрался на выход и перед тем, как открыть дверь, повернулся к тем двум молодым мужикам, что всё ещё сидели за столом:
— Парни, а где тут можно купить десять-шестьдесят?
Если ответят, значит, и впрямь военные. Десять-шестьдесят — это десятимиллиметровый револьверный патрон в шесть сантиметров длиной. Но не все про такие слышали. Ну, а эти знают ли про такие?
— У Коли оружейника спроси, но вряд ли ты такое тут найдёшь. — Ответил один из них. — Оружейка его сразу за участком. Легко найдёшь.
— По дороге на запад?
— Да. Тут одна дорога.
— Спасибо.
⠀⠀
Горохов вышел и остановился на пороге, в теньке, вылезать на палящее солнце не хотелось. Да, этот оазис на отшибе, на самом краю карты, всё больше и больше казался ему… странным, как минимум.
Во-первых, что сразу бросается в глаза, тут почти нет укреплений. Он ещё ни одного дота не видел, хотя бетона у них завались, судя по домам, а дарги гуляют вокруг, стреляют во всё, что движется. Неужели местные их не боятся? Или что, все укрепления вынесены на окраины? Ну, ладно, может быть. Окраин он ещё не видел.
Во-вторых, эти странные бабы в столовой. Откуда тут в этой глуши и дикости такие красивые и такие… тупые бабы. Такие красотки в крупных городах себе легко теплое место нашли бы. Красотки первостатейные — ни дать, ни взять. Чистые, кожа без шрамов от удаления солнечных болячек, видно, они на солнце и не выходят. Он на них ни одного шрама, ни одного солнечного ожога не заметил. Неужели они так хорошо тут зарабатывают? Впрочем — он опять огляделся — судя по всему, деньжата тут водятся.
Самое высокое здание в городе и было участком. Три этажа, толстые стены с бойницами, в здании узкие окна, большой двор, обнесённый трёхметровым бетонным забором, в нём тоже бойницы. У забора по периметру цистерны — вода. На дворе углубления в бетоне. Горохов сразу прикинул, это для миномётов, и тут же для мин ямы поглубже рядом. Всё по уму сделано. А на самой крыше, он его ещё издали приметил, старинный «Утёс» с седёлкой. Он накрыт брезентом, только ствол торчит зачехлённый, но даже под брезентом Горохов угадал на нём оптику и мощный ПНВ. Да, старинный-то он, старинный, а двенадцать и семь миллиметров вмажут и из такого старинного — мало никому не покажется. Пулемёт перекрывает градусов девяносто с западного направления. Место стационарное. Значит, на западе появляется кто-то по ночам. Ну, это так, на уровне догадок. В общем, участок — место крепкое, хорошее место. Если ещё подходы минировать, то его и вовсе не взять.
Вот, а он думал, что тут укреплений нет. Есть, просто мало. Интересно, кто их тут донимает, дарги или банды?
Он прошёл в ворота, у ворот был вооружённый человек с шевроном охраны, но Горохова он не остановил, только проводил взглядом.
У входа в здание люди, все в бронежилетах, курят, болтают, на него никто не обратил внимания, кроме одного из них, видимо, дежурного:
— А вам что, господин?
Горохов остановился. Помялся и произнёс:
— Меня обворовали.
Теперь все, курильщики у двери уставились на него.
— А документики есть у вас, кто вы, откуда? — Взгляд «дежурного» стал колючим, изучающим.
— Я геодезист, из Березников. — Горохов достал и протянул ему документ.
— Из Березников? — «Дежурный» взял в руки его идентификационную карту, посмотрел. — Далеко забрались.
— Ваша компания «Буровые Карпова» давала объявление, что ищет буровика и геодезиста, вот… Приехал и попал в неприятности… Меня ранили, а потом и обворовали…
— Обворовали? — Интерес «дежурного» сразу иссяк, он вернул документ Горохову. Как-то обыденно и даже лениво спросил собеседник. — Кто вас обворовал?
— Не знаю. — Ответил Горохов. — Думаю, что Адылл и его жена.
— У Адылла нет жены, — заметил один из курильщиков, — он с матерью живёт.
— Меня ранили дарги, я…
Он хотел рассказать всё, как было, но «дежурный» его прервал, видно, его история уже никого тут не интересовала:
— Вам лучше это всё рассказать приставу. На второй этаж и по коридору прямо, он сейчас в кабинете. — Сказал «дежурный», и это звучало не иначе, как «до свидания».
Горохов понимающе кивнул и пошёл искать лестницу.
Оружейка на первом этаже. Решётка крепкая, на замке. В пирамидах винтовки, штурмовые ружья, два пулемёта, две снайперские винтовки. Гранаты, патроны в ящиках до потолка.
Оружия и снаряги на полноценный взвод, на несколько дней хорошего боя.
Он прошёл мимо лестницы по первому этажу. Двери, двери. Все крепкие, железные, все заперты, одна из дверей шире других, с уплотнителем и знаком химической опасности. Наверное, тут хранят миномётные мины и гранаты с химической начинкой. Ну, и гранаты для подствольника такие же.
— Эй, мужик, ты чего тут лазишь? — Весьма недружелюбно окликнул его один из здешних людей. Высокий и в бронежилете, при оружии, он внимательно смотрел на него.
— Туалет искал, — ответил Горохов, останавливаясь и поворачиваясь к кричавшему.
— Сортир на улице, — всё так же грубо говорит тот.
— Ладно, тогда я потом, сначала к приставу зайду.
— На второй этаж иди, — рекомендовал высокий, — тут не шастай.
Дверь у пристава была отворена настежь. По всему коридору слышался тяжёлый бас, говорили об охране буровых, о минных полях, что закроют подходы к ним с юга и запада. Говорили, что мин мало и решали, как их лучше ставить. Разговор Горохову показался очень интересным, но встать и слушать нельзя. Он прошел, остановился в дверях и тихонько постучал в косяк обрезом, чтобы привлечь к себе внимание.
В небольшой комнате без окон работал кондиционер, там, у стены, на стульях сидело три человека. Четвёртый сидел в кресле за столом. Сразу и без кресла было видно, кто тут пристав. Он не сидел за столом, он над ним возвышался. Стол ему был до пупка. Рост два метра, не меньше. Бронежилет последней модели, тот, что с «горлом» и «плечами». И у него были усы.
«Как они ему не докучают под маской, щетина-то отрастёт, так от постоянного ношения маски от неё раздражение по всему лицу начинается, а тут целые усы».
— Вы ко мне? — Спросил большой, усатый человек у Горохова.
— Наверное, к вам. — Ответил тот. — Вы пристав?
— Пристав города Губаха, Меренков. — Представился, не вставая, усатый. — А вас как звать?
— Горохов, геодезист, буровик. — Ответил Горохов.
Пристав жестом показал всем остальным людям, что они свободны:
— Завтра начинайте, а вы, — он указал Горохову на стул перед столом, — а вы, господин Горохов, садитесь. Рассказывайте.
Он дождался, когда все выйдут, и сел на предложенное место:
— Ну, рассказывать долго не буду. Я на подъезде к вашему городу был ранен. И…
— А документики ваши можно взглянуть? — Вдруг заговорил мужчина, а сам внимательно наблюдал.
Горохов положил обрез на колени, полез во внутренний карман, достал удостоверение и протянул его Меренкову.
Тот стал внимательно его изучать и расспрашивать одновременно:
— Ага, Андрей Николаевич… Березники… Геодезист, ясно. Геодезист — это хорошо, — он всё так же внимательно смотрел на Горохова, — как раз вовремя. Понимаете, мне как раз тут одну карту принесли, говорят, воды море, озолотиться можно. Не взгляните? Говорят, что две дыры просверлить — и качай воду, говорят воды там — целое море.
— Конечно, взгляну.
«Не верит ему пристав, проверяет. Ну, что ж, правильно проверяет, на то и пристав».
Меренков достал из стола потрёпанную карту, разложил её на столе. Горохов встаёт, склоняется над картой. С ней всё ясно с перового взгляда.
— Ну, это несерьёзно, — сразу сказал геодезист, — что это за карта? Привязок нет, глубин нет, координат нет, слои не отображены. — Он смотрит на пристава с укоризной. Так себе проверочка. И говорит: — Эту карту либо неуч делал, либо… жулик.
— Значит, карта фуфло?
— Думаю, что так.
— А к нам вы зачем? Вы уж извините, но я не от любопытства спрашиваю. Должность, понимаете, обязывает.
— По объявлению. В газете у нас, в Березняках, было объявление, что «Буровые Савинова» ищут инженера-буровика или полевого геодезиста. Я в любой должности готов работать, вот и приехал.
— А газетка с объявлением у вас случайно не сохранилась?
— Нет. — Геодезист потряс головой.
— Ладно, ясно, Андрей Николаевич. — Меренков убрал карту. — Так откуда вы ехали? — Он вернул Горохову удостоверение.
— С севера. — Горохов снова сел.
— С севера? Ранили, наверное, вас у дюны? — Пристав вытащил из стола другую карту, стал разворачивать её.
— Да, — Горохов кивнул, — стреляли с дюны.
— Руку зацепили? Или ещё что? — Он осмотрел одежду Горохова.
— Бок навылет и руку навылет.
— О! Повезло вам, что живым ушли.
— Не без этого.
— Дюна — поганое место, — сказал пристав, теперь разглядывая карту. — У меня нет людей, чтобы патрулировать ту дюну. Север я проверяю только перед тем, как отправляем на Соликамск автопоезд с водой. А так… Нет… Вот они на севере и промышляют. Моя задача охранять буровые и город, дороги я не контролирую.
Он говорил честно и убедительно. По сути, этот большой человек с усами и не скрывал, что ему плевать на северную дорогу. Видно, за неё ему не платят. Он вздохнул и продолжил:
— Ладно, пошлю туда людей, поставят там пару мин на месте их лёжки. Может, тогда дикари поумнеют, перестанут стрелять с неё.
— Да я, в общем, не по этому делу, ранили — так это сам виноват, нужно дюну было объехать, да торопился, до темноты хотел в город попасть.
— Да? А из-за чего вы пришли?
— Мне помогали, когда я ранен был. Когда я помощь искал… Тип тут такой есть, Адылл.
— Есть такой. Есть. И что?
— Вот он и его мамаша мне помогали… Отводили меня к Валере.
— К Генетику?
— К Генетику.
— Так?
— И, кажется, они украли у меня деньги. Были деньги во внутреннем кармане, рублей пять серебром, не помню точно, сколько было, а когда Валера меня выпускал, то попросил денег за лечение, я полез в карман, а денег нет. Только мелочь, что в штанах была. Да и ещё кольчуга была ультракарбоновая. Тоже нет.
— Угу, и кольчуга, значит, пропала, а может, это не Адылл, может, это Валера у вас всё украл?
— Не исключено, — чуть помолчав, произнёс Горохов. — Но мне кажется, что это… Адылл.
— Значит, кажется?
Пристав смотрел на него, не отрывая глаз, и в его взгляде прекрасно читалось две фразы: «Вот откуда ты такой взялся?» и «Плевать мне на твои деньги».
И когда он начал говорить, он просто в условно вежливой форме высказал то, что читалось на его лице:
— Уважаемый. В десяти километрах на запад отсюда стоят дарги. Они сюда каждое лето откочёвывают вслед за ночным мотыльком. Но раньше приходила одна семья, а сейчас там стоят три!.. — Он даже показал три пальца для убедительности. — Три стойбища!
«Три стойбища — это от тридцати до пятидесяти мужчин. От тридцати до пятидесяти воинов», — сразу прикинул Горохов.
— Раньше клан Серых Камней и клан Толстых Ног резали друг друга за каждый лишний бархан с саранчой, а теперь они стоят вместе. Дружат. А мне от дружбы людоедов не по себе. — Продолжал пристав Меренков. — Понимаете? Три стойбища лютых дикарей рядом с моей Губахой. И это только то, что мы нашли, а к середине мая так от Перми ещё пойдут кланы.
— Так они по реке пойдут. — Без всякой надежды произнёс Горохов.
— Не волнуйтесь, мимо не пройдут, они и к нам заглядывают. — Уверил его пристав.
— Значит, вы мне не поможете?
— Знаешь, геодезист, — вдруг заговорил пристав без всякого намёка на вежливость, — если бы Адылл с мамашей тебя убили бы и не успели до утра закапать где-нибудь в барханах, то я бы послал людей их убить. Понимаешь? Такие у нас правила. Нет тут у нас ни следователей, ни судей. Городской голова судит не такие дела, только дела серьёзные. — Он наклонился над столом, чтобы быть к собеседнику ближе. — Это тебе ни Березники и ни Соликамск.
Горохов понимающе кивает. Он не собирается ни спрашивать, ни просить. Ему уже всё ясно. Можно вставать и уходить. Но он сидит, ну, из вежливости, что ли.
А пристав Меренков продолжает:
— У меня тут дарги вокруг города бродят, разбойники из Гремячинска пить-кутить наведываются. А в городе свой промысловый люд по кабакам ошивается, те же самые разбойники, только более удачливые. А ещё полудикие охотники с высушенными жарой мозгами, рыбаки с озера, добытчики полыни и этой самой полынью обдолбанные торчки. Это всё здесь, тут, в моём городе, — он ногтем указательного пальцем потыкал в стол. — А через неделю или дней через десять мне ещё водяные поезда к вам на север отправлять. Это, дорогой мой, край карты. Край карты. Тут кражи никого не интересуют, убийства — унылая повседневность, а ты говоришь про пять рублей украденных. В общем, времени искать твои деньги у меня нет.
«А жути, жути-то нагнал, герой, сказал бы, что не станет искать и всё. Край карты! Можно подумать, в других оазисах по-другому. А лицо-то у самого чистое, ни одного лишнего бугорка, ни отёка нет, видать, на витаминах и антибиотиках сидит, не слезает, на проказу и намёка нет».
— Ну, ладно, — примирительно сказал Горохов и встал, — нет — так нет. Сам разберусь.
— Эй, геодезист, — окликнул его пристав.
Горохов замер.
— Только без фокусов, смотрите, чтобы мне за вами не пришлось людей посылать.
— Понял, да я и не сбирался тут бучу устраивать, думаю поговорить с ними. Вдруг согласятся вернуть по-хорошему.
— Я вас предупредил, — закончил разговор Меренков.
— Кстати, а у вас тут нет случайно «десять-шестьдесят»? — Горохов достал револьвер, открыл пустой барабан и показал его приставу. — А то у меня ни одного патрона. Может, хоть штук пять в долг дадите? До лучших времён.
— Такого калибра не держим, — сухо ответил пристав. — Спросите у Коли-оружейника, он тут за стеной лавку и мастерскую держит. Он делает на заказ.
— Ясно, спасибо.
В участке было прекрасно. Был бак с водой, можно было попить. Вышел на улицу и без термометра смог сказать, что температура перевалила за сорок три. Пекло не на шутку, а ведь ещё и полудня нет. Что тут будет к трём часам дня…
Дорогая, качественная полынь — это лёгкий порошок. Дозу не жуют и не глотают, её кладут в рот под язык, а там она сама быстро растворяется. От неё остаётся только чёрная слюна, лёгкая горечь, приятные видения и эндорфины в крови на полчаса. Полчаса. Всего полчаса, но ведь всем хочется эндорфинов всё время. И вот те, кто может себе это позволить, за вечер закидывают под язык три, четыре, пять или даже шесть порций этой горькой сладости.
И начинают к ней привыкать. Так привыкают, что и часа потом не могут без неё провести. Они даже есть без полыни не могут, пища без неё кажется просто безвкусной, и насыщения не наступает, сколько еды не сожри. Хоть до рвоты жри, даже и намёка на сытость не почувствуешь. И потом людям приходится лечиться. А те, кто не лечится….
Вроде, это главная городская площадь. В тени навеса у какого-то заведения стояли трое. Вернее, стояли двое, третий валялся в пыли. Спал или «улетал». Он увидал их первый, хотел пройти незамеченным, но уже знал, что они к нему прицепятся. Ну, хотя бы потому… Потому что больше тут никого не было.
— Эй, друг, погодь… — сипло, едва выдавливая из себя воздух, кричал один из них.
Он не обернулся, крикнул на ходу:
— У меня нет денег.
— Я вижу, ты тут впервой, — этот тип не отставал от него и шёл за ним. — А я тут всё знаю.
— У меня нет денег, — твёрдо повторил Горохов, не останавливаясь.
— Стой, друг… Ну, может, тебе что нужно, а вещи у тебя есть хорошие? Я знаю, куда их пристроить по хорошей цене…
Горохов остановился, повернулся.
Ни маски, ни очков, ни фуражки с козырьком. На солнце ему плевать, на пыль плевать. Так и есть, сгоревший от полыни человек. Черные, разъеденные полынью губы в язвах. Порошок — это для богатых. А такие жуют горькие, едкие стебли, жуют их всё время. А стебли полыни разъедают им зубы. А ещё у этого типа не видно глаз, почти не видно. Воды он пьёт мало, но бугристые и обширные отёки на лице у него не проходят. Пальцы корявые, он сам себя ими держит за грудки. Ему дышать тяжко. Это проказа, через полгода отёки начнут лопаться. Впрочем, Горохов не врач. Может, и через три месяца полопаются. Ко всему прочему, этот несчастный ещё и обмочился совсем недавно. Штаны не просохли даже при такой жаре.
— Ты знаешь Адылла? — Спрашивает Горохов.
— Дядя, я тут знаю всех, — сипит бедолага, он хочет казаться значимым, — пять копеек, и я тебе всё расскажу о любом, кто тут живёт больше года.
— Копейка. — Твёрдо говорит геодезист.
— Дядя, ты зря торгуешься. Я…
Горохов поворачивается и идёт дальше.
— Стой, ладно, копейка. — Сипит тип и, качаясь, идёт за ним.
— Ну, так кто такой Адылл?
— Да никто. И охотник, и саранчу давит, и за стекляшкой на озеро раньше ходил. Жена у него была, так её паук в пустыне укусил, померла, ребёнок был, так помер от проказы. Он и на буровых работал, и на «бетонке», но это так, по мелочи.
— А на бетонке кем?
— Не знаю. Врать не буду.
— С кем-нибудь дружит?
— Что? — Не понял торчок, слова такого не знал, наверное.
— В банде, в бригаде какой-нибудь состоит?
— Да в какой банде, кто его куда возьмёт, разве что с мамашей своей он в бригаде.
Горохов полез в карман, достал копейку, протянул её этому типу.
— Вот спасибо, дядя, — обрадовался тот и протянул руку.
Горохов кинул ему монету. Он не хотел прикасаться к этому человеку даже перчаткой.
⠀⠀
На патронной мастерской вывески не было. Просто дом, такой же, как и все, только выбелен недавно, а на двери надпись нацарапана: «Коля урод».
Видно, не все здесь любят Колю. Горохов толкнул дверь, дверь тяжёлая, на ней засовы и замки мощные. Прилавок, а на полках все виды патронов: от пистолетных до пулемётных в лентах.
— Добрый день, — крикнул он.
— Добрый, добрый, — донеслось из другой комнаты. Там что-то работало, судя по звуку, какой-то станок, — сейчас.
Звук стих и у прилавка появился седой человек в очках, в майке и с кобурой подмышкой. Очки не те, что защищают глаза от солнца и пыли, а те, что для улучшения зрения. Висели очки на самом кончике носа. Всё остальное лицо закрыто тряпкой. Руки в перчатках, хотя в помещении жарко, скрывает проказу. Это видно даже по бугру, что растёт справа от носа, тряпка сползла и его не прикрывает. Впрочем, для его лет он ещё неплохо выглядит.
— Вы оружейник? — Спрашивает Горохов.
— Именно. Ремонтирую оружие, делаю патроны. Николаем кличут. А вы у нас впервые, как я вижу. Работать к нам приехали?
— Надеюсь, что так.
— А чем промышляете?
— Геодезист и буровик Горохов. Мне вас посоветовали, говорят, что у вас можно купить любые патроны.
— Ну, не любые… Ходовые все есть. О! — Говорит Николай, оглядывая одежду Горохова. — Я смотрю, вы побывали в серьёзной передряге?
— Да, побывал…
— Я поначалу думал, что вы просто руку сломали. Здесь у нас с кем-то связались?
— Да нет. Дарги на северной дороге подстерегли.
— У дюны?
— У дюны.
— Приставу нашему рассказали?
— Только что от него, но, кажется, ему плевать.
— Вам не кажется. Так чем могу помочь?
Горохов молча достаёт револьвер, откидывает барабан, показывает мастеру, что тот пуст.
— О! Кольцов! Вот это вещь! Можно взглянуть?
Горохов даёт ему револьвер.
— Надо же! — Восхищается Коля-оружейник. — Никогда не видал. У вас и оптика к нему имеется?
— И оптика, и приклад… Всё было.
— Было? — Оружейник смотрит с интересом.
— Там, у дюны, всё пришлось бросить: и мотоцикл, и сумку. Нужно было быстро уходить.
— И мотоцикл?
— Вот думаю, как до него добраться? Может, дарги его ещё не разобрали?
— Аккумулятор, если был, стартер и проводку содрали, даже и не надейтесь, что уцелело, а вот железо, может, и не потащат.
Ну, это Горохов и сам знал. Дарги уже почти нелюди, но мозг у них есть, в любом оазисе найдётся сволочь, а то и парочка сволочей, которые даргам за медь, свинец и алюминий готовы поставлять оружие и патроны.
Горохов покивал согласно:
— Не знаете, у кого можно взять транспорт, чтобы туда доехать? Хотелось бы взглянуть, может, что осталось от моего мотоцикла и моей сумки.
— А на залог деньги есть у вас?
— Нет.
— Ну… Тогда не знаю, — старик помотал головой, а сам всё рассматривает револьвер. — Кто рискнёт незнакомцу дать дорогой квадроцикл. Так вот дашь, а потом ищи вас по степи. И даже… Не в том смысле, что вы сбежите, а в том, что вас просто убьют те же дарги или казаки. Мало ли, на кого вы в степи нарвётесь.
Горохов опять понимающе кивает. Оружейник абсолютно прав.
— Ну, и как машина?
Николай всё ещё рассматривал револьвер, взводил курок, нажимал на спуск.
— В упор не хуже дробовика. — Ответил ему геодезист.
— А на дистанции?
— На трёх сотнях метров с оптикой и прикладом в стандартную канистру из пяти пуль три кладу.
— О, неплохо для такого короткого ствола! Ствол у него сколько? Двести миллиметров, кажется. Ну, где-то так. Может быть, вы стрелок хороший?
— Средненький, — отвечает Горохов скромно. — Есть и получше.
— Отличное оружие, но я вас огорчу, патронов у меня к такому оружию нет. — Оружейник возвращает револьвер Горохову. — В наших краях это пижонство, люди у нас простые. Берут «винтовка» семь шестьдесят два, «винтовка» десять, «пистолет» девять, «пулемёт» двенадцать и семь. Ну, и для ружья десятку и двенадцатый. Всё.
— Но вы же сможете сделать?
— Могу, да вы их не укупите. Две штуки за алтын купите?
— Алтын за два патрона? — Горохов посмотрел на него неодобрительно.
Оружейник его прекрасно понимал:
— Ну, пуля нестандартная, мне её точить. Но это я наточу, сталь есть, станок есть, но гильза-то! Гильза нестандартная, мне под неё фору делать. Да и пластик под гильзу ещё подобрать нужно, нужен самый твёрдый пластик, не то её в барабане после выстрела разопрёт, вы её прямо в бою будете выковыривать оттуда отвёрткой. Нет, это всё непросто. Ещё и долго, так что и браться не хочу.
Теперь Горохов сам понял, что дело это не такое уж и простое:
— Ладно, — он положил на прилавок обрез, — а для этого, сколько патроны стоят.
— Двенадцатые? Картечь, жакан — всё по одной цене, две копейки за штуку. Ну, вам, как человеку, которому не смог помочь, дам шесть за алтын.
— Ладно, — геодезист вздохнул и выложил на прилавок маленькую серебряную монету, — четыре картечи, два жакана.
Оружейник забрал монету и выставил перед ним четыре красных и два синих патрона, после чего сказал:
— Вы зайдите к нашему городскому голове, он мужик неплохой, может, что и придумает с транспортом для вас. Его управа тут, рядом. Сейчас он, скорее всего, у себя, от жары прячется.
— Да? Это дело, схожу. Попробую… — Геодезист спрятал патроны в карман пыльника. — А вот вы сказали, что пристав мне не поможет, что ему на всё плевать, так вы…
— Я не так сказал, — оружейник поднял палец, тон его сразу изменился, он потряс пальцем и повторил, — я не так сказал…
Он чуть наклонился над прилавком, словно боялся, что его кто-то может услышать:
— Вы тут человек новый, но сразу уясните себе, что от пристава и его людей нужно держаться подальше.
— Что, опасные люди? — тихо спросил геодезист.
Коля-оружейник сдал вид, что не услышал вопроса. Начал смахивать с прилавка несуществующую пыль.
Стало понятно, что разговор про пристава он продолжать не хочет, да и вообще, что разговор закончен.
Горохов попрощался и вышел на улицу.
Вышел и замер. Вот это да! Это бросилось ему в глаза сразу. Любому неместному бы бросилось. И не, потому что на пустынной и раскалённой площади-перекрёстке ничего больше, кроме этого, не было, а потому, что это не вязалось с его представлениями об окружающем мире и даже о человеческой биологии. Такое любого удивило бы.
В большом промышленном пылесосе-уборщике, что убирал пыль с площади, ничего удивительного не было. Такие есть везде, иначе город завалит пылью и песком за месяц так, что двери домов люди открывать не смогут. Пылесос — дело обычное, а вот тот, кто шёл за ревущей машиной, тот был удивителен. Вот он и привлёк внимание Горохова.
Конечно, это был человек. Человек в два метра ростом, и он был почти гол. Это при сорокапятиградусном пекле в тени. А он разгуливал на солнце, судя по всему, абсолютно не переживая по поводу термошока, он совсем не боялся солнца.
Солнце? Ерунда. Парень бродил на солнцепёке в одних брезентовых шортах по колено. Геодезист поджал пальцы ног в своих башмаках, когда увидал, что этот гигант спокойно идёт по раскалённому грунту, не имея обуви. Грязные ноги должны поджариваться, а он идёт вразвалочку и тащит за собой огромную лопату. Лопата на мощной трубе и площадью в квадратный метр. Она такая огромная, что не верится, что её наполненную кто-то сможет приподнять.
Геодезист тут его рассмотрел. Точно, теперь понятно, почему он не боится солнца. Коже его была точно такая же, как и кожа даргов, тёмно-коричневая в пятнах. Неужели это дарг? Нет, не может быть. Но ни фигурой, ни ростом, ни причёской этот тип не походил на дикарей. Те поджарые и низкорослые, все с брюхом. Этот же мощный гигант. У тех шапка жёстких, черных волос на голове, этот же почти лыс, волосы хлипкие, их совсем мало, через них темные пигментные пятна на малюсенькой башке видно. Руки у него крепкие, длинные, ноги мощные, на боках и талии заметны складки сала. Нет, совсем на дарга не похож, только кожа такая же.
Этот гигант шёл и волок за собой свою огромную лопату. Оператор пылесоса остановил свой агрегат. Тот протяжно гудел в испепеляющем дневном мареве. Ту пыль и песок, что не всасывал пылесос, гигант стал сгребать лопатой в кучу. Сгребал небыстро и не очень ловко, но, собрав кучу, он запросто, одним махом все, что было на лопате, закинул в бункер пылесоса.
«Здоровый паренёк!»
Может, он был и не очень ловок, но такую гигантскую лопату песка закинуть в бункер мог только очень сильный человек. Пылесос затарахтел громче и поехал дальше убирать песок. И снова полуголый гигант поволок свою лопату за пылесосом.
— Первый раз, что ли, такое видите?
Горохов вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним стоял Коля-оружейник.
— Признаться, первый раз, — произнёс Горохов, доставая сигарету. — Это кто…? Какой-то полукровка? Смесь дарга и человека, что ли?
Кожа у него как у дикаря… Но это же не дикарь. Дарги работать совсем не умеют. Кто это?
Было понятно, что под тряпкой Коля-оружейник улыбается:
— Видно, давно вы на юге не бывали? Тут у нас такие хлопцы уже не в диковинку.
— А кто это… Откуда такие тут? — Горохов даже не знал, как называть такого человека.
— Их ботами называют.
— Ботами? А что это значит?
— Значит это биологический робот. Бот.
— Биологические роботы? И давно такие хлопцы у вас? — не верил Горохов.
— Уже год-полтора как.
— И так по всему югу?
— По всему югу.
«Врёшь, дядя, не по всему югу такие красавцы ходят. Боты. Глянь, уже и название им придумали».
Горохов закурил, всё ещё глядя вслед удивительному существу, что уходило по улице за пылесосом:
— А эти боты… Вот только такой модели бывают?
— А почему интересуетесь, может, приобрести желаете? — Опять Коля улыбался под своею тряпкой.
— Да нет, боюсь, что появится такой бот геодезист или бот инженера-буровика, куда мне тогда деться?
— Да нет, кажется, умных их не делают. Лопатой махать — это пожалуйста, а геодезист и водоискатель — это вряд ли, — успокоил его оружейник.
Горохов вспомнил, засмеялся:
— А вот девки в столовой… Подходили ко мне, одна за другой, говорили одно и тоже…
— Они, — кивал Коля.
— Боты?
— Боты.
— Ты погляди, — восхищался геодезист, — таких красавиц сделали, а ума не дали. Им бы ума малость…
Коля-оружейник смеётся:
— Если им ума малость дать, так такую себе захочешь купить и жену на улицу выгонишь.
— Это да, это да… — Соглашается Горохов.
— А вы, значит, давненько на юге не были, раз про такое не слыхали.
— Да, давненько. Полгода южнее Березников не заезжал.
— Значит, до Березников наши боты ещё не добрались? Не видели там таких?
— Нет, не видел, — признался Горохов.
— А говорят, что люди из Березников их покупали, — продолжает Коля-оружейник.
«Чего ты прицепился-то? А? Чего вынюхиваешь?
— Может, и покупали, я у себя дома и недели не прожил, не видел. Я больше года в других местах был, — говорит Горохов.
— На севере, наверное, в прохладе?
— Нет, — не стал врать Горохов, — на западе.
— За рекой, что ли? — Удивляется оружейник.
— За рекой, за рекой.
— Вон оно как, за рекой, значит. Говорят, там места суровые.
— Суровые, — отвечает Горохов, — это у вас тут, вроде как, тишина. Там не так.
— И что же вы там делали, воевали?
«А ты дядя, настырный, что ж тебе нужно?»
— Да нет, зачем же… Бурил, воду искал. Под Кудымкаром воду искал. Там реки плохие, амёбой заросли, вот и помогал людям.
— Ну, нашли воду-то? — Не отставал Коля.
— Если бы нашёл, я бы сейчас работу не искал бы, я бы до конца жизни работу не искал бы.
— А, ну ясно…
— А где этого… такого бота можно купить? — спросил Горохов, затушив окурок и стрельнув им в пыль.
— Заинтересовались, значит?
— Заинтересовался… — Геодезист усмехается. — Не дают мне покоя те девки, что в столовой видел. Очень красивые.
— Девки они… дорогие, — оружейник тоже усмехается, но всё равно не говорит, где купить бота.
— А вдруг разбогатею? Так не подскажете, у кого можно узнать про ботов?
— Ну, у Ахмеда спросите. Он ими торгует.
— А этот Ахмед такими вот ботами… Ботами-девками торгует или всякими?
— Девками, а вам что, ещё и промышленные нужны?
— Ну, не знаю, хочу взглянуть, прицениться… Узнать о таком чуде побольше… У меня есть знакомые, которые и промышленных ботов купят. Вдруг на буровых пригодятся.
— На буровых они у нас и работают, но я не знаю, где таких берут. Вы там будете, вот и спросите. А девок берут у Ахмеда.
— У Ахмеда?
— Ага, у него кабак в конце это улицы, — Коля указывает направление, — но он сейчас закрыт, он с сумерками открывается.
— Ясно, спасибо… — Говорит Горохов и выходит из тени на солнце.
Время — второй час, в тени было сорок семь градусов.
⠀⠀
А Горохов пошёл дальше. Шёл из тенька в тенёк, стараясь не торчать на солнце подолгу, кругом почти никого не было. Проехал один электрический грузовичок, подняв пыль. У одной вонючей лавки двое мужичков выгружали банки с саранчой — утренний улов. И всё, больше людей на улице не было.
И тут, наверное, от жары, ему стало тяжко, словно воздуха перестало хватать. Остановился у стены одного дома, присел на корточки, достал флягу. Вода во фляге едва ли не горячая, но это всё равно вода, она всегда ему помогала.
Он сделал десять маленьких глотков и подышал. Нет, на тепловой удар, не похоже. Голова не кружится, ясная, вроде. Перед глазами картина чёткая. Наверное, это последствия ранения. Он сжал и разжал пальцы на левой руке. Вот ещё один повод для беспокойства. Такое впечатление, что отлежал руку. Пальцы слабые и подчиняются плохо. Он ещё выпил воды.
Закрыл флягу, огляделся. На другой стороне улицы приземистый дом без окон, а на нём два мощных кондиционера и неброская вывеска.
«ГубахаБанк».
«Эти везде хорошо живут: два кондиционера, шутка ли? Вся крыша в солнечных панелях. Только вот на такие кондиционеры никаких панелей не хватит, значит, электричество на стороне покупают, значит, процветают. Стоит заглянуть, там прохладно».
Горохов встал и, хоть и чувствовал себя не очень, пошёл быстро, чтобы не задерживаться на солнце.
Да, чёрта с два. Бронированная дверь заперта. Рядом с косяком кнопка. Тут тени нет. А солнце жарит немилосердно. Он давит на кнопку.
— Добрый день. — Доносится приятный женский голос из динамика, который он сначала не заметил. — «ГубахаБанк» рад, что вы пришли, не сообщите цель вашего визита?
Он подёргал дверь. Нет, заперта. А ещё он не видел микрофона и не знал, куда говорить, поэтому решил говорить погромче.
— Моя фамилия Горохов, я геодезист. Я хочу обналичить чек.
— Вы не клиент нашего банка?
— Нет, я приезжий.
Молчание. Тишина. Она там думает, а он стоит на солнце, когда в тени уже давно за пятьдесят.
Наконец голос слышится снова.
— Мы рады, что вы посетили нас. Прошу вас пройти в тамбур.
Наконец-то замок на двери щёлкнул, дверь засипела, оторвавшись от герметичного уплотнителя. Он вошёл в прохладное помещение.
«Ничего себе, не хуже, чем в Соликамске».
Боже, как тут хорошо. Градусов двадцать семь, не больше. Ещё и воздух увлажнён.
— Прошу вас оставить всё оружие в корзине, что справа от вас. А также снять головной убор, маску и очки, — раздался всё тот же приятный голос.
Справа корзина, он кладёт туда дробовик, достаёт револьвер, тоже кладёт его туда. Потянул из ножен тесак…
— Это можете оставить. — Говорит голос.
Тут камеры, конечно.
— Прошу снять головной убор, снять респиратор и очки, встать у окошка в двери и замереть.
Он всё сделал, как его просили.
— Благодарим вас за понимание. Прошу вас, входите.
Он вошёл в небольшой зал. Там за красивой стойкой стояла редкой красоты молодая женщина. Белая рубаха, самая белая, что он видел за последние два года. Изящная, высокая блондинка с зелёными глазами, крашеными ногтями и яркими губы, судя по ней, она на солнце отродясь не бывала. Проказа? Да она о ней даже и не слышала, наверное. Женщина улыбалась ему:
— Добрый день, «ГубахаБанк» рад вас приветствовать, если у вас есть медь, алюминий, свинец или другие ходовые товары, мы примем их без ограничений, расценки на стене справа от вас.
«Очень уж ты красива, неестественно красива для здешней дыры, а не из тех ли ты девиц, что я уже сегодня видал в столовой? Да и говоришь ты так же».
Она говорила приглушённо, и он смотрел на неё, вернее, любовался ею и не сразу понял, что между ними толстенное стекло, настолько стекло было чистым. Он даже потрогал его, а она посмотрела на него строго: «Не надо трогать стекло».
Тогда Горохов взглянул на стену справа от себя. Там был лист с расценками на металлы.
«Ну, конечно, вот откуда у них деньги, хотя кто им по таким ценам будет продавать цветнину — непонятно».
Цены на всё были почти в два раза ниже, чем можно было продать в Березниках.
— У меня нет металлов на продажу, — наконец ответил он.
И тут он увидал у стены кулер. Бак полный воды и изящный стакан рядом.
Он отошёл от стойки со стеклом, от красивой женщины, взял стакан и стал наливать в него воду. Вода мало того, что была бесплатной, так она ещё была и холодной.
Он с удовольствием выпил стакан и стал наливать ещё, хотя недавно пил. Нет, не от жадности, просто ему стало сразу лучше, как он только выпил холодной воды.
Выпив второй стакан, он снова подошёл к стойке:
— Извините.
— Ничего страшного, — ответила женщина и улыбнулась, — мало кто останавливается на двух стаканах.
Да, ему сразу стало легче. Он перегрелся. После ранений такой слабый стал, раньше он весь день на солнце проводил и только ближе к вечеру начинал чувствовать приближение теплового удара, а сегодня… Точно, после ранений ещё не восстановился.
А красавица с дежурной улыбкой всё ждет, когда он начнёт говорить о деле.
— Понимаете, я был ранен в дороге сюда, потерял все вещи, а потом ещё был обворован тут, пока лечился… — говорит он.
Она понимает, она кивает, она улыбается ему.
— Короче, я хотел бы выписать чек.
Она всё кивает и заканчивает мысль за него:
— Вы хотите выписать чек, и что бы мы его обналичили?
— Да. У меня в Березниках счёт, там есть деньги. Если я выпишу чек, вы его примете?
— Примем, конечно, — говорит она.
— Ну, слава Богу, а то у меня осталось полрубля, — говорит он радостно.
— Но обналичить сразу мы вам его не сможем, — продолжает красавица.
— Не сможете? — радость Горохова сразу поубавилась.
— К сожалению, нет, мы должны проверить подлинность чека, вы же понимаете, — она всё так же улыбается. Даже отказывая, она будет ему улыбаться. — Придётся подождать недельку.
— Недельку?! — восклицает геодезист. — Но вы же можете проверить чек по телетайпу сегодня.
— Нет, к сожалению, телетайп уже год как не работает, — отвечает красавица.
— Не работает? — Горохов делает вид, что не знал этого.
— Уже год или даже больше. Говорят, что под Усть-Игумом сняли кабель.
— А «релейка»?
— Уже полгода не работает. С тех пор как казаки разгромили Александровск и радиорелейную станцию там, связь так и не восстановлена. — Её улыбка начинает его раздражать. — Но вы не волнуйтесь, по средам у нас почтовый дрон летает в Соликамск, если его не собьют, он вернётся в понедельник. Вам следует подождать всего недельку.
— Если его не собьют, всего недельку подождать? — мрачно переспрашивает Горохов.
— Да, — отвечает она.
— Простите, а как вас зовут?
— Людмила.
— Людочка, — он начинает говорить вкрадчиво, теперь он тоже ей улыбается, — а нельзя ли как-нибудь ускорить процесс. Понимаете, у меня прожить неделю на пол рубля вряд ли получится, тем более что я два рубля должен за лечение. Я бы был очень вам признателен, очень.
— Конечно, можно, — тут же соглашается красавица, — мы можем послать курьера, это займёт всего три дня и будет стоить семь рублей. Вы готовы понести такие расходы?
Он помрачнел, ему очень захотелось назвать её «дурой», поинтересоваться, в своём ли она уме, но вместо этого Горохов говорит:
— Нет, я буду ждать дрон. Давайте бумагу и ручку, я выпишу чек.
— Можно ваше удостоверение? Я внесу вас в реестр.
Горохов отдал ей документы через узкую щель в стекле.
— Сию минуту, — да, её улыбочка начинает его уже раздражать.
Он написал чек на пять рублей, оставил его девице. Перед уходом спросил, где контора вододобытчиков.
— Точно не знаю, кажется, в пяти километрах отсюда. В южном направлении… Я точно вам не могу сказать, не была там ни разу.
«Кто бы сомневался».
— В степь каждое утро туда ходит машина. Слышала, что отъезжает от управы городского головы в четыре утра.
— Спасибо, Людмила.
— Всего хорошего, Андрей Николаевич. Буду ждать вас в следующий понедельник, надеюсь, из вашего банка придёт подтверждение.
Как ни хотелось Горохову не выходить на пятидесятиградусную жару, но сидеть тут до вечера у холодного кулера ему вряд ли разрешат.
Жара как волной его накрыла. Нет. Уже не пятьдесят, уже перевалило за полтинник. Может, уже пятьдесят два. И до трёх так и продержится. Нужно искать место, иначе его опять зашатает.
И рука всё какая-то другая, всё немеет, и пальцы вялые, едва шевелятся. Столовая — больше ему некуда было податься. Ну, не к Валере Генетику идти же. Он ему и так два рубля должен, ещё и докучать… Нет, так не пойдёт.
Он пошёл по улице в обратную сторону. Шел, перебиваясь через открытые места почти бегом.
На улице кроме него вообще никого, даже торчки попрятались.
Шёл, думая, что закажет в столовой, и случайно поднял голову. Посреди улицы, на самом солнцепёке стоял человек. Был он в простой куртке на голое тело. Ни респиратора, ни очков, ни шляпы или кепки — ничего, как будто жара его абсолютно не касалась. И оружия при нём не было. Он стоял и внимательно смотрел на Горохова.
Ноги длинные, на первый взгляд худые, корпус же очень мощный, руки тоже мощные, пальцы сжаты в кулаки. Голова почти без шеи. Губы тонкие, глаза чуть навыкат, было в нём что-то необычное. Да уж куда необычнее — стоять с непокрытой головой на улице, когда время идёт к трём. А этот тип стоял и смотрел на идущего к нему геодезиста. Как у него мозги не закипали? Впрочем, может, тоже любитель полыни. Ещё и таращится так нехорошо, словно собирается заговорить или даже затеять ссору.
«Мне ещё ссор тут не хватало, мне ещё с психом или наркотом поскандалить осталось».
Чтобы выглядеть дружелюбнее и при этом не снимать маски, Горохов поднял левую руку, ну, насколько это было возможно, и помахал незнакомцу слегка, но сам правой на всякий случай взвёл курки на дробовике.
«Зараза».
Щелчок одного курка, вроде, и тихий, но в абсолютной тишине знойного дня очень даже хорошо был слышен. А тут один за другим два щелчка.
Странный тип покосился на его обрез, но ничего не сказал и рукой не помахал в ответ. Ничего. Только всё тот же тяжёлый изучающий взгляд.
«Да и хрен с тобой, мне махать ручкой не нужно, это хорошо, что курки так щёлкнули, пусть знает, что я начеку».
Так Горохов и прошёл мимо этого странного человека. Он даже обернулся, отойдя от него шагов на десять, чтобы проверить, не идёт ли тот, а то кинется ещё сзади.
Нет, этот тип так и стоял на том же месте, так и смотрел вслед уходящему геодезисту. И жара его не брала. Вот же люди.
А в столовой тоже жарко, тридцать три, наверное. Кондиционеры не справляются. Понятное дело, он не один такой умный, почти половина столов занята, люди на вид приличные, женщины есть. Нет, не те, что были утром. Нормальные женщины, зашли выпить холодной воды со степной мятой. Многие пьют чай, разговаривают. Тут можно раздеться и посидеть в одной рубахе под крыльями вентилятора, что крутятся под потолком.
Пришла Ёзге, встала у стола молча, смотрит, чуть склонив голову на бок, ждёт.
— Воды, — говорит Горохов, кладя на лавку рядом с собой обрез.
— Холодной?
— Самой холодной. — Он скидывает пыльник.
— Холодная — две копейки литр.
— Неси. Только сначала пол литра, не хочу, что бы остывала.
— Да знаю, — с апломбом говорит девочка, чего, мол, учите. — Ещё что будете заказывать?
— Буду, но сначала воду.
— Сейчас принесу. — Говорит она и уходит.
Геодезист привалился к стене, она казалась прохладной. Ему было наплевать, что все в столовой смотрят на него, кто украдкой, а кто и не очень. Он сидит под вентилятором и ждёт холодную воду. Ему нужно было отсидеться, прийти в себя.
⠀⠀
Нет, кормят у татарки Кати паршиво. Она как тумба стояла за прилавком, лицо закрыто тряпкой, только глаза видно. Следит за девочкой, как та работает, да деньги у неё принимает. А после четырёх люди стали прибавляться, из двенадцати столов только два не заняты. В основном все местные. Сюда с жёнами приходят, даже с детьми. Пьют всё, от воды с мятой и холодной браги до горячего чая и самогона. Но были и пареньки в солдатской обуви, крепкие такие, подтянутые. Они не пили, они по большей части ели.
Саранчу, наученный горьким опытом, он заказывать не решился, попросил кусок ноги дрофы и гороховую кашу. Ну, и опять разочарование. Горох высох, лежал в тарелке куском, дрофа была древняя, мясо от неё отделялось волокнами. И только за это блюдо пришлось отдать одиннадцать копеек. Одно разочарование.
— Что ж ты не сказала, что это нельзя есть, — с укором произнёс он, когда Ёзге забирала у него тарелку.
— Так слопали же, — нагло заявила она.
— Еле-еле.
— Другие жуют, ничего, а вы, сразу видно, с севера, — говорила она, протирая стол. — Возьмите тыкву печёную, она вкусная. Козинак из семечек — с чаем очень вкусно.
— Я сегодня ваш чай уже пил, чуть не отравился, его варили неделю назад.
— Берите, говорю, чай, утром новый сварили, — сказала она, собираясь уходить. — Ну, что-нибудь закажете?
— Позже.
Насидел на двадцать две копейки, копейку дал девочке. Много потратил, но отдохнул. Не на улице, всё-таки, в пекле жарился. Наелся до следующего обеда. Долго разминал руку, поначалу она не беспокоила его, а теперь болела. Вот бок, слава Богу, почти не напоминал о себе. Боль появлялась, если только резкое движение делал. Да и то ненадолго. Если бы рука не болела, то можно было сказать, что посидел в удовольствие. После того как она принесла чай, он спросил у Ёзге, есть ли тут комнаты. Девочка сказала, что есть: койка стоит шесть копеек, комната с охлаждением — алтын. Он ничего ей больше не сказал, стал пересчитывать оставшиеся деньги.
К вечеру ближе женщин в столовой поубавилось, стала играть музыка. Мужики разного вида заполнили заведение: крепкие работяги с буровых, охотники-рыбаки, парни солдатского вида тоже были, был и прочий приличный люд, который не обворует, если ты случайно заснёшь прямо за столом.
На столах, помимо еды, стал появляться кукурузный самогон, холодная брага, а для любителей изысканного, разноцветные настойки на разных кактусах.
Ёзге выгнала из подсобки девок-ботов. Те прошлись, покачивая задами, по столовой, под заинтересованными взглядами мужчин. Для них у стены была специальная скамейка. Юбки у них и так короткие были, а тут они ещё и расселись совсем привольно. Не то, что колени, все ляжки на виду. Руки и плечи тоже открыты. Холёные, здоровые — ни проказы, ни ожогов, ни шрамов. Улыбаются, а во рту зубы все отличные. Одна краше другой — загляденье. Да, красивые, что тут скажешь. Интересно, а как они себя в постели ведут…
Горохов наблюдал за ними и не мог поверить, неужели это ненастоящие женщины? Всё, всё в них, как у живых. Только вот не курили они и не пили ничего. Сидели, не меняя поз, нога на ногу.
Если проходил мужчина мимо, так начинали говорить одна за другой, но одно и то же, только с небольшой задержкой. Это выглядело даже смешно. Если мимо шла женщина, так её они даже не замечали. Ему было очень интересно наблюдать за ними.
Когда мужичок подпитый останавливался рядом с ними, так они оживали и даже вставали и выпячивали свои красивые бёдра. Крутились перед ним, показывая себя с разных сторон. И опять лопотали одно и то же, иногда все вместе.
А если и нет — так сидели и таращились в одну точку, но не забывали про улыбку во весь рот. Выглядело это странно. Нет, женщины себя так не ведут. Настоящие бы переговаривались хотя бы.
А мужички ими интересовались. Подходили, осматривали, разговаривали и даже щупали. Боты были совсем не против, а вот Ёзге начинала кричать через весь зал:
— Эй, эй, Фёдор, чего лапаешь, заплати сначала, потом лапай…
Это вызывало смех в столовой. Забавный городок Губаха.
Сумерки спускались быстро. Чем южнее, тем быстрее день сменяет ночь. В столовой уже негде было сесть, за стол к Горохову давно подсели два рыбака, понемножку пили, говорили про рыбалку, готовились к дальнему выходу на Широковское водохранилище. Дважды предлагали выпить ему, но он дважды вежливо отказывался. У него были запланированы дела на этот вечер. Стало жарко и душно, и тогда он стал собираться. Уже оделся, встал и допивал воду.
— Так вы что, уходите? А койку снимать не думаете? — У его стола остановилась Ёзге. Как она только за всем поспевала? — Вы что, у нас койку снимать не думаете?
— Позже приду. — Ответил Горохов, беря обрез.
— Так что, мне вам койку стелить или комнату возьмёте? — Кричала девочка.
— Пока не знаю, — отвечал он, идя к двери.
На улице уже не так тяжко, как днём. Тридцать четыре, а может, тридцать три. В воздухе стрёкот — это саранча вылезла из песка и пыли. Летает, трещит своими жёсткими крыльями. Жрёт тлю, колючку, кактусы, мотылька. Всё жрёт, что сможет найти. Ночной мотыль летает бесшумно, и его сейчас много. Сезон.
Жирный и липкий мотылёк шлёпнулся ему на очки. Он стряхнул его, протёр стекло перчаткой и пошёл по дороге на север, к выходу из города.
Дом Адылла он толком помнить не мог. Не в том он был тогда положении, чтобы что-то запоминать, но ориентировался Горохов везде хорошо. И в пустыне, на незнакомой местности, и в незнакомых городках.
Левая от дороги халупа стоит на отшибе первая. Это и есть тот дом.
Он прошёл по дороге на север, нашёл небольшой бархан метрах в тридцати от дома. На таком маленьком бархане пауки почти никогда не селятся, но всё равно нужно быть острожным, получить к ранам ещё укус белого паука совсем не хотелось бы. Он, подобрав полы пыльника, сел на песок.
Нет, торопиться он не будет, пусть люди улягутся спать, пусть луна выйдет. Тогда он всё осмотрит, уже тогда будет действовать.
Ветер был южный, поэтому он не волновался, отодвинул респиратор и, пряча пламя, закурил, держа сигарету в кулаке «по-солдатски», чтобы в ночи огонька никто не увидал. Дом был отсюда немного виден. Не дом, а лачуга. Щели у двери такие, что даже здесь видно выходящий через них свет. Не спит Адылл, жжёт электричество, не на его ли деньги, не на деньги ли Горохова жирует вор?
Дым подхватывался ветерком и улетал на север. А он ждал, пока чуть посветлеет. Луна вот-вот должна была выйти.
А вокруг шла жестокая жизнь большой степи: саранча шуршала крыльями, то и дело перед глазами пролетал жирный мотылёк. Глупый, едва различимый в темноте геккон подбежал к его ботинку. Геодезист кинул в него горстью песка. Тот проворно убежал, а тут и луна вышла.
Это хорошо, что он подождал луну. Торчок говорил, что Адылл работал на «бетонке» и что он рыбак, а значит, худо-бедно, но со взрывчаткой знаком. Горохов это помнил. Он сначала обошёл дом с востока. Постоял, присмотрелся. Тут барханы кругом мелкие, колючка, через них и подошёл к дому. Дошёл до дома, снова остановился, снова стал присматриваться и нашёл. На углу, как он только сумел разглядеть в темноте — нитка натянута. Горохов бы так делать не стал. Не то, не так и не там. Дурак этот Адылл.
Но нужно быть аккуратным, нужно быть уверенным. Может, это не единственный сюрприз от Адылла. Пройдя немного, снова остановился. Приглядывался, приглядывался… Так и есть, перед домом ещё одна нитка. Пошёл, ведя по нитке пальцами, и удача… РГДшка прикручена к стеблю колючки и присыпана песком. Идиот, а если кто пойдёт вечером из соседей? Ведь прямо перед дверью поставил. Видно, не любит человек гостей. Или к нему никто никогда не ходит?
Нащупал чеку. Нет, этот болван даже взвести гранату не смог нормально, чека сидела плотно. Он легко обезвредил ловушку. РГД-5 ему пригодится, да и крепкая капроновая нитка тоже.
Постоял, прислушался. В доме тихо, но свет горит. Тогда геодезист взял обрез подмышку и концом тесака стал выковыривать твёрдые куски грунта.
Наковырял штук десять кусков, величиной с половину кулака.
Геодезист встал и кинул кусок на крышу дома. Крыша из старой жести, плохо сваренная, бугристая, со щелями. Во время осенних самумов Адыллу на голову, наверное, песок сыплется. Кусок грунта покатился по крыше, негромко грохоча.
Горохов один за другим кинул ещё два куска грунта и замер. Да, кто-то в доме стал переговариваться. Тогда он кинул ещё пару кусков грунта. В доме снова заговорили. Он бесшумно прошёл к двери, прислонился к стене рядом, прислушался. Нет, разобрать, что говорят, было невозможно. Он опять стал кидать на крышу куски сухой земли. Теперь кто-то подошёл к двери и замер. Так они и стояли какое-то время с двух разных сторон двери, не шевелясь и слушая друг друга. Нет, этот хитрозадый Адылл не собирался открывать дверь и выходить, чтобы узнать, кто ходит по его крыше.
Ну, что ж, ладно. Горохов снова зашёл за угол, так же осторожно переступил через натянутую нитку, которую обнаружил первой, и пошёл на восток. Там, у прогалины, заросшей пустынной колючкой, он выбрал самый длинный стебель. Полтора метра, ему хватит. Не без труда, одна рука-то почти не работает, срезал его и обрубил ветки, оставив одну небольшую у самого основания. Получился полутораметровый крюк.
Привязав к этому крюку нитку, он аккуратно зацепил крючком за растяжку и зашёл за угол дома. Ну, теперь-то ты откроешь дверь Адылл? Он кинул один за другим оставшиеся комки на крышу дома. Могло показаться, что кто-то не очень тяжёлый бегает по ней. Например, дрофа собирает там саранчу. А что, дрофа легко могла запрыгнуть на крышу. Дрофы такие. Потом Горохов потянул за нитку.
У РГД-5 хлопок несильный, он звонкий, короткий, после него, если ты был рядом, звенит в ушах, но слышно его не очень далеко. Стоя за углом дома, Горохов никакого дискомфорта не почувствовал. Но в том, что взрыв слышали все соседи Адылла и он сам, можно было не сомневаться. Но геодезист боялся, что и сейчас дверь не откроется. На месте Адылла он бы не открыл.
За то дверь в доме на противоположной стороне улицы открылась. На дорогу упал свет, на который тут же полетели мотыльки. Какой-то мужик встал в дверях и крикнул в ночь:
— Это у кого хлопнуло?
Горохов присел у стены дома. Замер. Секунды шли, но было тихо. Никто мужику не отвечал.
— Адылл, это у тебя? — Продолжал орать в ночи мужик.
Только теперь за дверью, совсем рядом с Гороховым, зашуршали.
«Ну, открывай, тебя, сволочь, соседи спрашивают».
Лязгнул засов. Скрипнула дверь. Появился луч фонаря.
— Адылл, ты? Что там у тебя? — Не унимался мужик. Горохову показалось, что он пьяный.
— Иди спать, Яша, — Горохов узнал этот голос, это орал Адылл.
— А что там хлопнуло? Может, мне подойти?
— Не ходи сюда, — орал Адылл раздражённо. — Спать иди Яша, спать.
Горохов сидит тихо, в тени дома его не разглядеть, а луч фонаря на него не светит. У него-то глаза к темноте привыкли, он всё видит и ждёт.
Он видит, что Адылл, стоя в дверях, держит не только фонарь. У него ещё и охотничий карабин, который снят с предохранителя.
— Ладно, — орёт мужик, теперь понятно, что он точно пьян. — Пойду.
— Иди, Яша.
А теперь главное, что бы этот вор не выстрелил. Нужно всё делать быстро и с первого раза. С первого раза, иначе поднимется шум. Он прекрасно видит руку Адылла, правую, что сжимает цевьё карабина. Она ему и нужна. Горохов быстро встаёт, делает шаг и с размаху обрезом бьёт по большому пальцу руки, что сжимает цевью. Тяжёлые стволы обреза попадают как раз по пальцу.
— Ах, ты, — негромко вскрикнул Адылл.
Он не роняет, а бросает оружие на землю, этого Горохову было и нужно, пока дурак растерян и корчит гримасы от боли, геодезист локтем правой руки резко бьёт его в бороду.
В Горохове девяносто килограммов, в Адылле шестьдесят. Тот роняет фонарик и, ударившись об косяк, влетает в дом.
— Адылл, — снова орёт пьяный, — чего там у тебя?
— Спать иди, Яша, — кричит ему Горохов, даже не пытаясь походить на Адылла. — Всё хорошо у меня.
Он поднимает с земли карабин, а фонарь пинает в дом ботинком. Входит, ставит карабин к стене, закрывает дверь и запирает засов.
— Ну, что… Вижу, вы мне не рады?
Мать Адылла замерла, её страшное, отёчное от пьянства лицо похоже на злую маску. Адылл оскалился, он всё ещё лежит на полу, его толстый, широкий нос разбит, но держится он не за лицо, держимся он за палец. Наверное, Горохов ему его сломал, но ему совсем не жаль того урода.
— Ну, где моя кольчуга? — Он подходит к Адыллу и присаживается рядом на корточки.
Баба воет, сидя на убогой кровати. Адылл поскуливает от боли, прижимая к груди руку. Но в его глазах страха нет, злость есть, а страха нет. Только вот одной злости мало, к злости надо силу иметь, а он её давно пропил. Но, кажется, придётся повозиться с ними.
Горохов знает, что делать, недаром он… геодезист.
— Мамаша, сейчас я поговорю с твоим сыном, если хочешь, чтобы наш разговор не заходил слишком далеко, ты вернёшь мне мою любимую, мою драгоценную кольчугу, поняла? — Про деньги он не заикался. Рано пока. Пусть они пока думают, что про деньги речи не зайдёт. Но как только вернут кольчугу, он сразу спросит и про денежки. Пусть думают, что отдадут кольчугу, и всё на этом закончится. Лишь бы они её не успели продать. Иначе ему будет очень жалко, а им очень больно.
— Ну, так скажешь, где кольчуга, Адылл?
Тот молчит.
— Мамаша, всё в твоих руках. — Говорит Горохов и наотмашь бьёт Адылла по лицу, не кулаком, ладонью.
Баба заверещала, словно это ей врезали. А Адылл даже не пикнул. Геодезист рывком укладывает вора на пол, ставит рядом с его головой башмак. Под каблук своего башмака загоняет ствол обреза, а сам обрез кладёт Адыллу на горло, начинает давить на конец оружия. Рычаг давит на горло вору. Глупость, конечно, он знает, что глупость, но на тех, кто на это смотрит со стороны, производит неизгладимое впечатление. Адылл попытался высвободиться, но Горохов придавил его коленом к полу. Не рыпается даже, вор. А сам смотрит на бабку:
— Мамаша, гортань хрустнет, и всё… Конец ему. Скажешь, где кольчуга?
Тут Адылл ещё и задыхаться стал. Снова попытался выкрутиться, ногами засучил, руками попытался стволы обреза с горла убрать, геодезисту пришлось отвернуться от старухи, чтобы придавить его посильнее.
Он от старухи отвернулся, но вовсе не терял её из вида. Он видел, как она делает быстрое движение. Так же быстро реагировал и он.
— Погоди-ка, старая, — Горохов делает к ней шаг и выхватывает у неё из рук двустволку, — не надо, не надо так… Ишь ты, проворная какая…
Держа двустволку одной рукой, он без размаха бьёт её прикладом в лицо. Даже не бьёт, так — тычет. Но приклад — вещь суровая, он рассекает бабке кожу на лице. Старуха, заливаясь кровью с воем и каким-то бульканьем валится в кровать, на вонючие одеяла.
Ему даже и смотреть не нужно, он и так знает, что сейчас делает Адылл. Горохов быстро разворачивается. Так и есть, эта сволочь вскочила и кинулась к винтовке, что геодезист поставил у двери. Вот с ним-то Горохов не церемонился, ударил знатно. Он по-прежнему держит ружьё одной рукой, но от этого Адыллу не легче. Он летит на пол с рассечённой щекой и сломанной скулой.
— Ну, попробовали? Не прокатило? — Говорит Горохов и швыряет двустволку на пол. — Больше не пытайтесь. Прощать больше не буду.
⠀⠀
Он неплохо приложил Адылла: рана на лице глубокая, брызги крови разлетелись даже на стены, кровь и сейчас течет из раны. Но геодезиста это мало заботит, он, стараясь не пачкаться, переворачивает Адылла на спину, коленом становится на грудь и снова кладёт обрез ему на горло. Упирает его ствол в ботинок, рычаг готов. Тот кряхтит, но вырываться даже не пытается. Всё, сдулся. Горохов знает это состояние у людей, когда им становится всё равно, когда они больше не готовы упорствовать, не хотят сопротивляться.
— Ну, мамаша, скажешь, где моя кольчуга? Или мне придётся раздавить ему гортань? — Говорит он и чуть наваливается на обрез.
Адылл схватился за стволы обреза, но отодвинуть от горла, конечно, не мог. Засипел медленно, лежал, таращил на Горохова глаза.
— Стой ты, — истошно крикнула баба, — стой, убери от горла… Убери…
Она воет, не закрывая рта, противно воет и на вдохе, и на выдохе. Горохову хочется ещё раз дать ей прикладом в морду, чтобы она прекратила выть, но он терпит. Дело, кажется, заканчивается. Неловко переваливаясь, она встала с кровати, руками почти не помогая себе. А у неё руки… Пальцы все выкручены проказой, она старается ни к чему ими не прикасаться лишний раз. Тут Горохов понял, что они не пропойцы. Не пьяницы, как он думал поначалу. У сына и у матери выкручены пальцы, они узловаты, их лица отёчны из-за проказы, а не от вина. Просто проказа у них протекает немного не так, как у других. Нет бугров возле носа, нет наростов, губы ещё не распухли и не потеряли чётких контуров. Но вместо этого у них опухало всё лицо.
Баба дошла до стены, там пластиковый ящик с крышкой. Она сняла крышку и сразу достала лёгкую, почти белую, ткань. Кольчуга! Она! Ему повезло, что они её не продали, отдали бы за бесценок, скорее всего, тому же жуку-навознику Коле-оружейнику. А она стоит как половина мотоцикла.
— На! — Она кинула её на кривой стол, что стоял рядом со стеной.
Горохов сразу встал, убрал колено с груди Адылла. Подошел, взял со стола кольчугу. Она, она! Многие годы его хранила, ничего не весила, но столько раз спасала его от ран, что и не сосчитать. На ней даже кровь его вокруг дыр сохранилась чёрной засохшей грязью.
Он ничего не сказал, прошёл к ящику, возле которого стояла баба, и заглянул в него. Денег он мог у них не спрашивать. Среди всякого мусора и полезный мелочей он увидал то, что в этой лачуге не должно было быть. То, что этим людям совсем не по карману. Там лежали две красивые прозрачные баночки с белыми крышками на «винте». Он рассматривать их не стал, он сразу взял их и положил в карман. Деньги можно было уже с них не спрашивать, денег у них уже не было.
Баба, которая престала выть, завыла с новой силой. Заговорила что-то на своём языке, которого Горохов не понимал. Залопотала ему в спину зло, с укором. А Адылл так и продолжал лежать на полу, как будто всё происходящее его совсем не касалось.
Горохов отпер засов и вышел на улицу.
— Эй, мужик, а ты кто? — Окликнули его из темноты.
Горохов узнал пьяный голос:
— Яша, иди спать. — Ответил геодезист, не останавливаясь.
— А Адылл где?
— Спит уже Адылл, и ты иди, ночь на дворе.
— Ну, погодь…Ты кто такой, чего ты тут у нас… — Сказал Яша и пошёл к нему. — Стой, кому сказано?
Кажется, пьяный искал приключений. Горохов остановился, лучше остановиться, а то этот дурак ещё выстрелит в спину, может, он вооружён:
— Ну, чего тебе, Яша?
— Дай-ка взглянуть. Ты что, знаешь меня?
— Конечно, знаю, мы же с тобой пили недавно, я Андрей.
Мужик вышел из тени на свет. Ну, так и есть, он был при оружии.
— Какой ещё Андрей? — Яша подошёл ближе, чтобы разглядеть Горохова.
Дальше говорить смысла не было, Горохов сделал к нему шаг, на ходу взяв обрез подмышку, и коротко ударил в правый бок, чуть ниже рёбер.
Как подкошенный мужик рухнул на землю.
— Ух ты, — сипел он, — вон ты как.
Горохов снова взял обрез в правую руку и, поворачиваясь, чтобы уйти, сказал:
— Не вздумай тут заснуть. Проснешься — весь в клещах будешь. Упаришься выводить.
— Без тебя знаю, сволочь, — зло крикнул ему вслед Яша.
Ну, дело сделано. Денег он, конечно, не вернул, но кольчугу забрал. Это его порадовало. И забрал два дорогостоящих препарата. Он на всякий случай потрогал карман пыльника. Да, на месте. Он сразу узнал эти прозрачные баночки. Одна с белой наклейкой и с круглыми жёлтыми драже — это аскорбиновая кислота. А вторая баночка с жёлтой наклейкой и белыми таблетками — это драгоценный сульфадиметоксин. И то, и другое врачи рекомендуют при проказе. Не то, что бы это вылечивало, но говорят, что два этих препарата, если принимать их постоянно, останавливают развитие болезни.
Он отобрал лекарства у больных. Но его это совсем не заботило. Судя по рукам и пальцам Адылла и его мамаши, останавливать болезнь было уже поздно. Но не только поэтому ему было всё равно. Он давно, многие годы таскался по пустыне. И знал, что сто́ящих людей в степи совсем немного. И что, наберись они духу, они бы его вообще убили бы и закопали в ближайшем бархане. В ближайшем, потому что лень было бы тащить его до следующего. И через три месяца, когда бархан из-за ветра отполз бы в сторону, его высохшую мумию нашли бы случайно, Адылл и его мамаша удивлялись бы вместе с нашедшими. Нет, не жалко ему их было. Он о них и не думал больше, когда шёл к «Столовой», чтобы заплатить за койку и спокойно лечь спать.
Ночь, а на улицах люди. Как и везде, люди днём прятались от жары, а сейчас выходили, работали. Как и везде, в оазисах работали лавки. Он остановился у пекарни. Дверь открыта, на улицу выставлен хлеб на поддонах под марлей. Внутри горел свет, а у двери женщина скидывала вездесущих мотыльков с поддона с красивыми булками. У неё только что купили хлеб два мужичка, на вид работяги, и спрятали его в коробки.
Есть он не хотел, но булки были очень красивые. Жёлтые, сдобные.
— Копеечка всего, берите, не пожалеете, — говорила женщина, увидав, что он разглядывает её товар.
— Да, возьму, — сказал Горохов и достал копейку.
Женщина взяла деньги:
— Берите, какая приглянулась?
На большой скорости по улице, поднимая пыль, пронёсся грузовой квадроцикл, с песнями и музыкой пролетел. Пьяные люди с оружием болтались на кочках из стороны в сторону. Горохов, кусая тёплую и сладкую, жирную булку, проводил их взглядом, а женщина сказала, тоже глядя им вслед:
— Паскудники, управы на них нет.
— А кто это? — Поинтересовался геодезист.
— Да чёрт их знает, старатели какие-то. Или казаки. Бандиты, в общем. Либо медь где-то сыскали, либо ограбили кого, вот и пьют-гуляют теперь.
— А много здесь старателей? — Горохов достал флягу, запил вкусную булку.
— Пропасть сколько. Всё идут и идут. Все, кто в Пермь идут, все тут останавливаются. И все, кто живой из Перми выбрался с добычей, тоже тут гуляют.
Да, это так, Губаха — последний населённый пункт на пути к Перми, где можно отдохнуть, подлечиться, закупить снаряжения, провианта и патронов.
Дальше только по степи или по реке. Неизвестно, где страшнее. В степи дарги и всякая зараза вроде клещей, сколопендр и белых пауков. А по реке до Перми тоже непросто доехать. Бегемоты, ходуны, камыш, а говорят, ещё и кое-что похлеще стало попадаться. И ко всему этому везде на дороге есть ушлые ребятки, желающие тебя с добычей встретить радушно. Но эта баба зря на добытчиков-промысловиков ругалась. Благодаря им такие городишки и жили. И жили припеваючи. Нет, конечно, тут добывалась вода для больших городов, тут росла полынь, которую так любили богатеи в больших городах, тут делался паштет из саранчи, который поедали бедняки в больших городах, и водилась вкусная птица дрофа для гурманов. Но значительную часть доходов в оазисы приносили мужики-старатели, что с плохим оружием и снаряжением, кровью и потом добывали из мёртвых гигантских городов, наполненных монстрами, медь, золото, свинец, алюминий и серебро. И всякое другое, что ещё могло хоть кому-то пригодиться.
Старатели, возвращаясь с добром, по сути, вырвавшись с юга живыми, начинали пропивать добытое прямо тут, на чём местные дельцы-барыги делали хорошие деньги. Людишки пропивали тут всё, а на оставшиеся деньги покупали снарягу и снова собирались в дорогу. Снова на юг, в Пермь. Пошумят-пошумят, попьянствуют мужички и уйдут на юг, откуда вернутся с новым добытком. Ну, или сгинут там навсегда. Горохов отлично знал таких людей и отлично знал, как им даются эти пьянки. Он их не осуждал.
— А вы не скажете, — он достал из внутреннего кармана старый платок и протёр им жирные после булки пальцы, — не скажете, кому я бы мог продать медикаменты?
— Медикаменты? — Женщина смотрела на его платок. — Может, и я куплю. Чем вы торгуете?
Горохов достал первую попавшуюся под руку банку, это был сульфадиметоксин, и показал ей.
— Ой, нет, на это у меня денег нет. — Она потрясла головой.
Горохов подумал, что она врёт, да, антибиотик стоит немало, но у такой опрятной женщины с хорошим домом и с чистым лицом без проказы деньги есть. Уж полтора рубля нашла бы, просто она боится, что незнакомец продаст ей подделку. Горохов не настаивает. Прячет банку в карман.
— Ну, а кто может это купить?
— Доктор Рахим. Да, он купит сразу. — Говорит женщина довольная, что он её не уговаривает. — Или Валера.
— Валера Генетик?
— Да, да, знаете его?
— Знаю. Он меня уже лечил.
— Вот он может. Но у него с деньгами всегда плохо, а вот доктор Рахим купит, этот вечно при деньгах, богатей наш.
— Только эти двое? Понятно. — Горохов кивнул.
Он хотел уже прощаться, но женщина тут добавила:
— Ну, или Люська-проказа, но она вам хорошую цену не даст.
— Что? Кто? Какая Люська? Не та ли, что в банке работает?
— Она, она. Знаете её?
— Был в банке сегодня. Видел. Так она тоже может купить? Она что, покупает медикаменты?
— Она всё покупает, — женщина сделала многозначительную мину на лице, — и всё продаёт.
— А почему вы её проказой назвали?
— Так она проказа и есть, мошенница и воровка. Краденое покупает. Да и шалава, наверное. То с одним поживет, то с другим. Прыгает из одной койки в другую, всё не пристроится никак, всё побогаче выбирает.
«Вот оно как. Значит, она не просто сотрудница банка Людмила, значит, она Люська-проказа, скупает всё, что выгодно, даже если оно и краденное».
Впрочем, верить всякой бабе, которая поносит другую бабу — дело неразумное. Геодезист давно уже не верил никому просто так. И поэтому с Людмилой из банка он захотел встретиться, поговорить. Может, и разговор сложится. Может, что интересное получится.
Горохов попрощался с торговкой булками и пошёл дальше по улице. А мимо опять проехал грузовичок, поднимая пыль. Где-то в переулке открыта дверь: свет, играет музыка, говор.
Пьяно смеются весёлые женщины. Пара мужиков грузят в квадроцикл сети для саранчи, хотя уже поздновато — сети ставят в сумерках, пока солнце не зашло. Впрочем, в каждом оазисе свои правила лова саранчи.
Где-то вдалеке хлопнул пистолетный выстрел. Горохов остановился. Стал поближе к стене дома, мимо которого шёл. Подождал. Нет, больше не стреляли. Да, город жил именно ночью.
Он подумал, что лучше ему поспешить найти ночлег. Ему вовсе не хотелось попасть под глупый шальняк в ночных разборках пьяных старателей с бандитами.
Пьяная бабёнка так забавно ругалась с каким-то мужиком, что Горохов увлёкся перипетиями беседы и чуть не проскочил мимо. В темноте дом
Горохов подошёл к двери и, взявшись за ручку, потянул к себе. Нет. Попробовал ещё раз, вложив силу. Глупо. С первого раза было понятно, что дверь заперта. Она ещё и хорошо уплотнена от жары и пыли, она не сдвинулась и на полмиллиметра от его усилий.
Он попробовал стучать. Сначала костяшками пальцев в лист железа, но сам едва расслышал свой стук. Он постучал стволом обреза — даже так не вышло хорошего звука. Дверь уплотнена, там внутри и вовсе никто бы не услышал. Тогда он подошёл к окну и хотел заглянуть внутрь, прежде чем стучать в стекло.
Приложил руку к стеклу, чтобы свет от лампы на соседнем доме не мешал, и вплотную приблизил лицо к стеклу.
Он приблизил лицо к стеклу, носом его коснулся… и замер. Нет, он не разглядывал что-то в темном помещении, он замер от неожиданности и даже, кажется, испуга…
Давным-давно ночью в степи он видел, как в темноте красным отблеском отсвечивают круглые глаза дроф. Птичьи глаза казались яркими красными кружками на фоне черноты. Он испытывал весьма неприятное чувство, когда в кромешной ночной мгле вспыхивал такой ровный, круглый огонёк. Горохов тогда был ещё молод, неопытен и брался за оружие без разговоров. Он тогда ещё не знал, что так «бликуют» глаза многих животных в темноте.
Вот и сейчас он увидал точно такое же, только глаза были совсем не круглые. За стеклом окна глаза были вполне себе человеческие. И «бликовали» в них только зрачки, но были они не красные, как у дроф, а белые, как у… Да ни у кого он такого не видел за всю свою жизнь. Глаза смотрели на него белые, вернее, светло-светло серые. Яркие, чёткие, а над ними лоб нависает тяжёлый, эти ужасные глаза смотрят из глубины черепа, не отрываясь и не мигая. Их он хорошо разглядел. Запомнил их. А нижняя часть лица тёмная совсем, черт не различить, размыта она, словно подбородок чем-то изъеден. Губ почти не видно, они просто черны и, кажется… что-то говорят ему. Конечно, он не слышит через стекло. Но по неуловимому движению нижней челюсти, по меняющимся очертаниям щёк он разобрал то, что эти губы ему говорили. Это нечеловеческое лицо сказало ему всего одно слово:
«Уходи».
Горохов был не из тех, кому нужно что-то повторять дважды. Правильно он разобрал слово или неправильно — он выяснять не собирался. Может, и вообще ему никто и ничего не говорил. Нет, нет. Он точно выяснять не будет. Он отпрянул от стекла, развернулся и пошёл прочь отсюда.
К дьяволу всё это. Он подумал, что попросится на ночь к Валере. Да, это был ещё тот тип, тоже, мягко говоря, необычный, но лучше с ним, в его грязной хибаре, чем… Чем вот с таким вот, что он только что видел. Да, он готов был слушать заикание Валеры хоть до утра, а заодно отдать ему медикаменты в погашение долга.
Это решение ему показалось самым здравым на тот момент.
Ещё не дойдя до дома Генетика Валеры, Горохов понял, что там что-то происходит. Дверь дома хлопала, там кто-то суетился, разговаривал озабоченно. Говорящих было несколько. Геодезист даже хотел постоять и присмотреться, понять, что происходит, но из разговоров понял, что кто-то истекает кровью, и пошёл поглядеть на происходящее.
Он приблизительно предполагал, что это вообще было, и не ошибся.
Помимо Валеры там было три человека. Промысловики. Двое из них ранены. Один из них лежал на полу почти без сознания, его быстро раздевал Генетик и ещё один мужик, тряпки у него все пропитаны кровью, видно, хорошо его достали. Валера уже держал наготове шприц. Ещё один сидел на табурете рядом. Левая рука в крови, но не забинтована даже. Он её прижал к груди, пытаясь передавить вены, чтобы кровь не шла, но кровь всё равно капала с пальцев и стекала по руке в края пыльника. На коленях боевая винтовка. Как только Горохов появился в дверях, так он схватил винтовку, направил её на геодезиста. И винтовочка не на предохранителе.
— Тихо, брат, тихо, — Горохов поднял обрез к потолку. — Я к Валере. Видишь, у меня рука… Я тоже был ранен. Я у него спросить хотел.
А палец-то у мужичка на спусковом крючке. Очень неприятное дело, учитывая, что в воздухе помимо запаха крови витает острый запах спиртного.
— Андрей Николаевич, — Валера встал, от волнения даже не заикается, — я сейчас очень занят. У человека тяжёлые ранения. Очень тяжёлые.
— Всё понял, ухожу, завтра зайду, хочу поговорить насчёт руки и насчёт долга, — говорит Горохов. — А вам, мужики, пережить эту ночь.
— Да-да, завтра, Андрей Николаевич, завтра заходите.
Мужики ему ничего не ответили, им было не до того.
Он вышел из убогого домишки Генетика на ночную улицу. Посмотрел на часы. О! Уже час ночи.
Симпатичная бабёнка из банка сказала, что в четыре утра от управы городского головы к буровым уходит машина. Три часа осталось. Не так уж и много. Он идёт по улице, смотрит по сторонам. Везде люди, кто-то работает, кто-то веселится. Главное — не попасть в разборки. Он старательно обходит всех, кто, как ему кажется, может представлять опасность. И вскоре добирается до управы. Её ни с чем не перепутаешь, на ней есть вывеска. А ещё тут нет развлекательных заведений и магазинов, тут почти нет людей, вокруг тихо. Он заходит за угол и садится у стены. Душно, но он застёгивает пыльник на все пуговицы, закутывается. Лучше помучаться от жары, чем от клеща. А в том, что они тут есть, геодезист не сомневается. До четырёх почти два с половиной часа, можно и поспать.
Где-то один за другим хлопают два ружейных выстрела. Заголосила женщина, но это далеко. Весёлый городок Губаха, что ни говори. Его обрез под рукой. Он закрывает глаза.
Прямо над ним табличка:
«Компания Буровые Савинова. Транспорт в 4:00».
⠀⠀
Должность Геннадия Сергеевича Севастьянова — начальник экспедиции, он в кампании «Буровые Савинова» на этом участке самый главный. Судя по кабинету, по столу и креслу, человек этот очень важный. Он смотрел на Горохова и молчал, уже по лицу видно, что «начэксп» — человек неприятный. Лицо у него больше пьющего человека, чем страдающего проказой. Уж на антибиотики и витамины начальник экспедиции точно заработает. Но в кабинете и намёка на запах спиртного нет. Да, неприятный тип, жёсткий и холодный, но другие начальниками экспедиций не становятся. Когда у тебя в подчинении сотня людей и имущества на миллионы, когда вокруг тебя поганая степь с дикарями-людоедами и прочей дрянью, а ты ещё отвечаешь перед заказчиками и акционерами, хорошим человеком быть очень трудно. Вернее, хорошему человеку стать начальником экспедиции практически невозможно.
— Геодезисты мне сейчас не нужны. Карта уже готова. Участки давно выбраны. Капай песок — качай воду. — Он помолчал, рассматривая Горохова. — На буровую пойдёте?
— Начальником буровой? — Горохов, кажется, уже согласен и на буровую.
— Мастером. Сначала мастером. Зарекомендуете себя — назначу начальником смены. Вакансия есть.
Горохов молчит, по нему видно, что это совсем не то, на что он рассчитывал.
— Другой работы вам сейчас предложить не могу. У меня среди своих людей есть желающие занять эту должность, — твёрдо говорит Севастьянов. Горохов не удивился бы, если бы он добавил: «Не нравится — катись отсюда».
Входит секретарша. Тёмные волосы зализаны, ни одного волоска не торчит. Накрашенные губы, накрашенные ногти. Зад у неё роскошный, ноги… Горохов смотрит на её ноги. Она носит юбку до колен. Надо же, тут, на краю карты, есть женщины, которые носят юбки.
— Спасибо, Альбина. — Говорит хозяин кабинета, ворочаясь в баснословно дорогом массажном кресле.
Красивая женщина ставит перед Севастьяновым чашку. По запаху догадаться не трудно — кофе. Ну, начальник экспедиции может себе позволить. А вот для Горохова кофе нет. Горохову кофе Альбина не принесла. И чай не принесла, воду тоже. Ну, понятно, это чтобы он знал своё место.
— Так идёте мастером? — Спрашивает Севастьянов, беря чашку.
— На какую вышку?
— На «девятку». Работали на такой? — Начальник экспедиции отпивает из чашки, он даже не смотрит на Горохова. Ему, кажется, всё равно, что тот делает.
— «Девятку» все знают. Работал на ней, — говорит геодезист. — Правда, почти всегда начальником, а не мастером.
— А что у вас с рукой? — лениво спрашивает Севастьянов.
— Зацепили дарги по дороге сюда.
Севастьянов смотрит на него внимательно. Не поймешь, верит или нет. Нет, больше на эту тему он не говорит. Он наслаждается кофе и креслом, покачивается в нём.
— А еще на каких вышках работали? — Спрашивает «начэксп» теперь, не отрывая глаз от геодезиста.
— На «двойке» и на ТВСе.
Вот это, кажется, заинтересовало начальника, ТВСы — агрегаты сложные, это машины для глубокого бурения:
— И где же вы бурили, используя ТВС?
— На западе, за рекой, — говорит Горохов.
Геодезист думал, что Севастьянов сейчас начнёт его расспрашивать про работу на том берегу, в тех страшных местах, но Севастьянов снова отпивает кофе и ставит чашку на стол:
— ТВС-ов у меня для вас нет, начнёте с должности мастера на «девятке». Согласны?
— Ну, у меня выхода другого нет. Вот только мастером с моей рукой… — говорит Горохов с сомнением.
— Мы начинаем демонтаж четвёртой вышки через девять дней, хочу, чтобы вы уже были готовы к тому времени. — Теперь Севастьянов говорит как начальник, ему уже плевать на мнение и здоровье Горохова. — Получите бригаду и начнёте демонтаж, начальник участка введёт вас в курс дел.
Горохов соглашается. Он кивает.
— Альбина, — говорит Севастьянов в коммутатор, — подготовь стандартный контракт. Господин Андрей Николаевич Горохов идёт на должность мастера на четвёртую вышку.
Начальник экспедиции Севастьянов кидает удостоверение геодезиста на стол и откидывается в кресло, берёт чашку с кофе. Всё, разговор закончен.
Но Горохов не уходит, он прячет своё удостоверение в карман и стоит у стола. Севастьянов ждёт, что будет дальше, и геодезист говорит ему:
— У меня тут возникала проблемка…
— Аванса не будет, — сразу прервал его Севастьянов.
Эта тема сразу закрывается. Тут не сорвёшься.
Да, было бы странно, если бы «начэксп» сказал ему сейчас что-нибудь другое. Горохов лезет в карман пыльника, кроме гранаты там две пластиковых баночки, у одной из них рифлёная крышечка. Именно её он и достаёт. Привстаёт и ставит на стол перед Севастьяновым эту банку:
— Мне пришлось бросить в песках мотоцикл, когда меня ранили. Думаю, что он ещё там. Дарги содрали с него всё что можно, но пользоваться мотоциклами они ещё, слава Богу, не умеют. В общем, мне нужен транспорт, чтобы съездить туда и забрать его.
Севастьянов берет баночку, крутит крышку:
— Она уже открыта?
— Там не хватает всего несколько штук. — Горохов знает, что всё равно начальник её возьмёт, сульфадиметоксин в этой дыре всем необходим, иначе рожа скоро начнёт покрываться буграми. — А ещё мне нужен человек, — Горохов показывает на свою левую руку. — Сам я не управлюсь.
«Начэксп» потряс банку, послушал, как гремят в ней таблетки, затем открыл стол и набережно кинул в него лекарство. А оттуда достал рацию, включил её:
— Бабкин, приём.
— Да, Геннадий Сергеевич. — Донеслось через секунду из рации.
— Сейчас к тебе придёт новый наш мастер…
Он указывает пальцем на Горохова, пытаясь вспомнить, уже забыл его имя, Горохов догадывается:
— Горохов.
— Горохов. Дашь ему грузовик и кого-нибудь в помощь. Проконтролируй, что бы до ночи всё вернул, если не вернет, доложишь мне.
— Понял, Геннадий Сергеевич.
Банка сульфадиметоксина в Соликамске стоит рубля полтора, а тут… может, в два раза больше. Но ему не жалко. Главное теперь — найти мотоцикл. Он попрощался с начальником и пошёл из прохладного кабинета.
А дело у Севастьянова было поставлено грамотно. Горохов только выходил из его кабинета, а у красивой секретарши Альбины был уже его контракт на руках.
Ему только подписаться оставалось. А Альбина и вправду была очень приятной женщиной. Корректная, вежливая и, кажется, умная. Всё объяснила, хотя этот контракт был стандартным, во всех экспедициях он одинаковый.
Да, всё тут было чётко. Бабкин встретил его, поздоровался за руку, мужичок был толстый, с пузом. Загадка, однако. Сколько нужно есть, чтобы в такой жаре иметь лишний вес. Тут, на юге, толстяки — это редкость.
— Вам какой грузовик нужен?
— Полутонник, мне мотоцикл забрать, я его в песках бросил, когда меня ранили. Желательно с манипулятором.
— Вам мотоцикл погрузить и привезти?
— Да. — Кивнул Горохов.
— Хорошо, дам вам «квадру» с кузовом, вон они, берите серый. — Бабкин указал на стоящие под навесом электрические квадроциклы.
Этот болван, кажется, не понял Горохова. Ну, допустим, в кузов квадроцикла мотоцикл влезет, но он весит двести кило, как Горохов его туда без манипулятора закинет?
А толстый Бабкин сразу понял взгляд геодезиста. Он усмехнулся и сказал:
— Да вы не волнуйтесь, всё будет в норме, сейчас всё решим…
Он быстро пошёл вдоль ангаров и остановился у одной двери, отворил её и крикнул в темноту:
— Тридцатый, на работу!
Повторять ему не пришлось. Тут же в проёме появился почти голый двухметровый великан. Горохов рот раскрыл. Это был точно такой же бот, какого геодезист видел вчера, когда он убирал улицу с огромной лопатой.
— Тридцатый, сегодня твой бригадир… — Бабкин указал на Горохова, когда пятнистый силач подошёл к ним.
— Горохов, — сказал геодезист.
— Твой бригадир Горохов. До ужина работаешь с ним.
— Да, он мой бригадир… — Послушно сказал великан.
— Выполняешь его распоряжения. А как начнёт темнеть, прекращаешь работу и идёшь на базу.
— Директива принята к исполнению.
— Всё, лезь в кузов. Поедешь сейчас в пустыню с бригадиром.
Горохов стоял немного растерянный. Он не был готов к такому.
— Да вы не волнуйтесь, он ваш мотоцикл уложит в кузов, — продолжал Бабкин и опять усмехался, видя его растерянность, — они ребята крепкие.
— Да, но я не знаю, как им… Руководить.
— Руководить ими просто. Простые директивы: копай, неси, поднимай, таскай это, клади сюда… Ничего сложного, главное — не задавать им сложных алгоритмов, иначе они начинают путаться.
— Понял. Не задавать ему сложных алгоритмов.
— Эй, тридцатый, не в тот кузов… Вылези, — тут же кричал Бабкин, — видите, им всё нужно указывать точно.
— А вода, еда… Кормить его надо?
— Нет, ничего не давайте, он выпил положенные ему шесть литров воды, до вечера ему хватит, корма тоже. Просто пусть работает. Кстати, он может работать на самом пекле, с ним ничего не будет.
— Отлично, — Горохов смотрит, как здоровяк лезет в кузов квадроцикла. — То есть людей скоро на буровых не останется.
Бабкин тут стал серьёзен, теперь он говорит уже без своей этой усмешки:
— Инженерные должности и должности ИТР, кажется, ещё побудут, а с рабочими… Ну, наверное…
— То есть, с мозгами у них пока не очень?
— Пока… Пока да… — Говорит Бабкин. — Но они каждый год новые, улучшенные появляются.
— Каждый год? — Удивляется Геодезист.
— Ну да, это уже третье поколение.
— А на севере о них ничего не знают. Только слухи ходят.
— Тут, на юге, считают, что пока северу об этом знать не следует. — Всё ещё невесело говорит Бабкин.
— Вот как, и кто же так считает? — Интересуется Горохов как бы между прочим. Он достаёт сигареты, предлагает одну Бабкину.
Бабкин вдруг замолчал, посмотрел на Горохова странно и, кажется, продолжать разговор ему совсем не хотелось. Сигарету не стал брать.
— А если я захочу такого приобрести, к кому мне обратиться? — Продолжает геодезист, закуривая.
— Я не знаю… — сразу заявляет Бабкин. — У нас такими делами руководство занимается. Я только выдаю, я кладовщик.
— Да? Ну, спасибо, — Горохов жмёт ему руку и идёт к выделенной ему машине, в кузове которой уже расположился великан.
Он садится в седло квадроцикла, включает питание. Машина нестарая, всё, вроде, работает, даже рация на нём есть, сразу нашла волну сама. Аккумулятор «под завязку». У него одна рука, но и одной рукой он с управлением справится. Справа от руля удобный чехол, туда как раз и поместился обрез.
Шесть часов утра. На улице ещё прохладно, тридцать три всего. За спиной вцепился в борта кузова здоровенный, почти голый пятнистый детина с маленькой безволосой головой. Прекрасно. Осталось купить воды, тогда можно ехать.
Он поднял руку в знак прощания Бабкину, который всё ещё смотрел на него, и выехал с территории склада. Поехал в Губаху.
⠀⠀
Нужно было купить воды, а может, и поесть. Есть он не хотел, но может так выйти, что поесть придётся.
У одной из лавок он остановился. Прежде, чем принять решение, ему нужно было осмотреть свой новый транспорт. Он присел около него, стал рассматривать проводку. Нет, халявы не будет. В компании, видно, тоже не дураки. Квадроцикл на электронной блокировке. Можно, конечно, залезть в коробку, но где гарантия, что, как только ты не откроешь её, тут же не появятся парни из службы охраны экспедиции. Или просто крепкие ребята из людей пристава. В общем, на этом квадроцикле далеко от Губахи не отъехать. Нет, это было бы слишком просто.
Горохов встаёт и взглядом встречается с Тридцатым. Тот смотрит на него.
— Я купить воды, — говорит геодезист Тридцатому.
— Вода — пить. — Сразу отзывается тот.
— Любишь воду?
— Вода — пить. — Тридцатый смотрит на него своими маленьким глазами.
«Да, на даргов совсем ты не похож, только кожа такая же. У них бороды густые, волосы закрывают голову, а у этого десять волосин. Как он на жаре не теряет сознания от перегрева? Непонятно».
— А Бабкин сказал тебе воды не давать.
— Вода — пить…
— Да ты, дружок, балагур, с тобой в дороге не соскучишься.
Горохов пошёл к лавке, там прохладно, там заправляет мальчишка лет двенадцати:
— Вы, дядя, воды хотите или поесть?
— А что у тебя есть из еды?
— Паштет и хлеб, квашеный лук, попкорн и горох в рассоле. А вода у нас холодная. Лучшие цены в городе.
Бедняцкая еда. Видно, тут затовариваются работяги, когда едут на буровые.
— А из саранчи-то хоть головы убрали?
— Убрали, дядя, всё оторвали: и головы, и ноги, и крылья. Хороший паштет, сами такой едим, — говорит пацан.
Он, скорее всего, врёт, но Горохов соглашается:
— Порцию паштета, хлеб, попкорн и воду, два литра.
— Воду холодную?
— Самую холодную.
Мальчишка всё делает быстро, быстро кладёт на прилавок еду, завёрнутую в солому из пустынной колючки, ставит сразу запотевшую баклажку с водой:
— С вас восемь копеек. И баклажку не забирайте.
Горохов отсчитывает деньги, потом решает, что даст пацану гривенник:
— Сдачу себе оставь.
— Себе? — Не верит пацан. — Мне? Честно?
— Честно. — Говорит Горохов. — А ты видал, кто у меня в кузове сидит?
— Ну, видал, — говорит мальчишка, которого больше интересует сдача. Он даже не взглянул в окно. — Бот там у вас.
Ну, для него это, видимо, обычное дело.
— Их тут прорва, — продолжает пацан, спрятав деньги. Видно, с родителями заработанным он делиться не собирался.
— Прямо прорва?
— Да их на буровых тысячи работает, старых и новых моделей, и у городского головы они тоже имеются, — продолжает мальчишка.
— А у тебя нет случайно? — Горохов улыбается.
Мальчишка смеётся:
— Откуда у меня, они дорогие.
— Дорогие? И сколько стоят?
— Старая модель стоила восемьдесят, ну, я так слышал, а новые, как у вас, и того дороже.
— Да, дороговато. И кто же их продаёт?
— Да все.
— Ну, кто все-то? Назови хоть одного.
— А вы что, купить думаете?
— Ну, может быть. Штука-то неплохая. Вот ищу, у кого купить.
— Ну, доктор Рахим продаёт.
— Доктор Рахим один? Ты же говорил, что все их продают.
— Ну, Ахмед ещё, — говорит мальчишка, но уже как-то нехотя.
— А ещё кто?
— Ну, Валера Генетик. — Парню, кажется, этот разговор не нравится, каждый ответ нужно клещами тянуть.
— Валера Генетик продаёт ботов? — Удивляется Горохов.
Тут пацан и вовсе замолчал. Стоит и думает, глядя на геодезиста, что не нужно было незнакомцу всё это рассказывать.
— Да ты не волнуйся, — говорит ему Горохов, улыбаясь, — я о нашем разговоре никому ни слова…
Он переливает воду к себе во флягу, а ту, что не влезла, медленно выпивает. Вода холодная, такую сразу залпом не выпьешь. Зато она прекрасно охлаждает. Мальчика молча ждёт, пока Горохов закончит. Когда тот забирает еду, он радуется, что незнакомец уже уходит.
А бот так и сидит в кузове. Таращится на стену магазинчика.
— Ну, что, поехали? — Спрашивает его геодезист, усаживаясь на водительское кресло.
Бот даже не соизволил взглянуть на своего бригадира.
— Да, уж… Ты, брат, не из тех болтунов, что изводят людей в дороге своими длинными рассказами. — Сказал Горохов и включил питание.
Тридцатый опять ему ничего не ответил. Сидел в кузове и держался за борт. Так они и поехали. Горохов натянул респиратор и очки. Пыль, поднимаемая ветром с барханов и вездесущая песчаная тля летели им навстречу, но Тридцатому было всё равно. Горохов обернулся, чтобы взглянуть на него. Нет, ни тля, ни пыль ему не мешали. Он сидел в кузове, всё также крепко вцепившись в борт.
Барханы на месте не стоят. Они словно волны катятся туда, куда их гонит ветер. Только медленно. За неделю местность в степи изменяется до неузнаваемости. Но Горохов, почти всю свою жизнь проведя в пустыне, знал, как искать там что-либо. Большая двадцатиметровая дюна, с которой в него стреляли, послужила ему ориентиром, всё остальное — глазомер и чёткое позиционирование по солнцу. Он остановил квадроцикл задолго до нужного места.
— Ну, где-то тут. — Сказал он Тридцатому, оглядываясь по сторонам.
— Копать, — ответил тот.
— Копать-копать, только нужно сначала найти место поточнее.
Буранов, кажется, не было, рисунок барханов изменился, но несильно. Где-то тут ему пришлось бросить сумку. Но её он отыскать и не думал, её точно дарги забрали, слишком много там было ценного, даже не считая денег.
Его беспокоила одна вещь. Он прошёл пару шагов, лёг на склон бархана, стал всматриваться в огромную кучу песка, что возвышалась на западе. Он боялся, что дарги опять сидят на этой дюне. С неё простреливалась вся местность вокруг, и ему очень не хотелось бы получить ещё одну пулю с того же места. Нужно было быть осторожным.
— Эй, Тридцатый, иди сюда, — позвал он бота.
Тот, вылез из кузова и, не пригибаясь, приблизился к нему. Если на дюне кто-то сидит, то он обязательно увидит его голову, этот гигант был ростом выше бархана, на котором лежал Горохов.
Но геодезиста это не волновало. Мало того, ему было интересно, что будет, если Тридцатый получит пулю.
— Иди туда, — сказал он ему, указывая на дорогу вдоль бархана.
Так его точно будет видно, если кто-то есть на дюне, неминуемо здоровяка заметят.
— Копать песок? — Спросил тот.
— Копать песок.
— Лопата…
— Нет лопаты, мы не взяли лопату, руками капай.
— Руками. — Тридцатый показал свои огромные руки.
— Руками.
— Там? — Тридцатый указал на северный конец бархана.
По прикидкам Горохова мотоцикл должен был быть там под песком.
— Да, там. Иди, копай, ищи вещь.
Бот и пошёл.
Как он может босыми ногами ходить по этому раскалённому песку — не понятно. Горохов помнил, что бывали случаи, когда даже через толстую подошву ботинок степной жар доставал его. Ботинки коробились и скукоживались от раскалённого песка за год, а этому и ботинок не нужно. Как так?
Тридцатый дошёл до середины бархана.
— Стой! — крикнул Горохов, — тут копай.
— Тут? — Указал бот рукой на склон бархана.
— Тут.
Он сел на колени и стал двумя руками откидывать песок. Вправо-влево, вправо-влево. Какая ещё лопата, ему она ни к чему. Полминуты и он разбросал «половину бархана».
— Стой, не копай! — кричит Горохов, — иди дальше.
— Иди дальше… — Тридцатый остановился.
— Да, иди дальше, туда! — Геодезист машет рукой.
Бот встает, идёт дальше на север вдоль бархана.
— Стой, там копай!
— Там копай…
— Да, копай!
Бот снова принялся раскидывать кучи песка по сторонам, а Горохов на всякий случай чуть приподнялся, чтобы выглянуть из-за бархана, взглянуть, как там дела на той стороне. Нет, всё спокойно, на дюне никакого движения. И тут бот ему кричит:
— Вещь!
Горохов скатывается со склона бархана и, чуть согнувшись, чтобы голову не было видно с дюны, спешит к нему.
Так и есть, это его мотоцикл.
— Выкапывай.
Бот быстро выкапывает машину из песка. Да, дарги содрали с него всё, что можно. Ни аккумулятора, ни стартера, ни проводки — всё вырвано, а ещё они срезали все покрышки.
— Сможешь его поднять?
— Поднять…
— Да поднять, и отнести к квадроциклу.
— Поднять — нести.
— Да. Бери его и неси, или подогнать сюда квадроцикл? — Говорит Горохов, но как раз сюда ему выезжать не хотелось бы, тут он будет хорошей мишенью.
— Поднять — нести. — Говорит Тридцатый и, вытянув мотоцикл из песка, берёт его своими огромными ручищами за раму. — Нести…
И поднимает. Взял он его неудачно, центр тяжести оказался выше нужного, и когда бот поднял его, то сам едва не упал, но устоял.
«Твою маму, эта железяка двести кило как минимум весит», — Восхитился Горохов, когда бот встал в полный рост.
— Нести… — Сказал Тридцатый.
Никакого звука геодезист не услышал, просто из могучей мышцы, между шеей и правой ключицей великана вылетел фонтанчик крови. И тут же большой, в метр высотой, фонтан из песка взвился у противоположного бархана.
— Бегом! — Крикнул Горохов боту, прижимаясь к песку бархана и взводя курки на обрезе. — Бегом беги, туда, к квадроциклу!
Но бот, видно, не понимал его. Он не спеша развернулся и понёс мотоцикл в нужном направлении.
— Быстро иди! — кричал Горохов.
Он уже доставал флягу, снимал с неё кожух, лез в тайник и доставал оттуда патроны для револьвера. Обрезом могло дело не закончиться.
Быстрыми привычными движениями он снаряжал оружие, загоняя в барабан патрон за патроном, а сам смотрел на Тридцатого и кричал ему:
— Быстрее иди, быстрее!
— Иди — быстро… — Отзывался бот и вправду прибавил шага.
Выстрелов больше не последовало. Видно, он вышел из зоны поражения.
Тогда Горохов встал и, согнувшись, поспешил за ним, то и дело оглядываясь.
Они доехали до города, и на въезде геодезист остановил квадроцикл, слез с него. Мотоцикл и бот были в кузове, всё закончилось почти хорошо. Он достал флягу и выпил воды.
— Вода, — сказал он, показывая флягу боту.
— Вода — пить, — сразу ответил тот.
Но даже руку за флягой не протянул.
— Пей. — Горохов сунул ему флягу.
— Вода — пить, — обрадовался тот и схватил флягу как-то по-детски, двумя своими огромными руками, стал пить, не проливая ни капли мимо.
Пока он пил, геодезист оглядел его рану, думал, может, боту понадобится помощь. Нет, не понадобится. Пыль налетела на рану, и она тут же запеклась. Просто грязная болячка, и всё. Ну, если только антибиотики ему понадобятся. И то вряд ли.
Пока бот допивал воду, Горохов снова разрядил револьвер. Забрав у Тридцатого флягу, он спрятал патроны обратно в тайник. Бот сидел в кузове и глядел на ближайший дом.
— Тридцатый.
— Тридцатый — работать. — Откликнулся тот.
— Работать… Да.
— Тридцатый — работать. — Повторил бот.
— А где твои мама и папа, Тридцатый? — Горохов встал рядом с ним и пытался заглянуть ему в глаза.
— Тридцатый — работать.
— А откуда ты взялся?
— Тридцатый — работать.
— Это слишком сложные для тебя вопросы, да?
— Тридцатый — работать.
— Ладно, поехали, я тебя верну, но сначала мне нужно найти мастерскую, где мне отремонтируют мой транспорт.
Первый раз бот взглянул на него сам, да ещё и сказал при этом:
— Вода — пить.
Горохов расценил это как проявление благодарности и с улыбкой сел за руль.
⠀⠀
— Ну, оставьте, посмотрю, — сказал мастер, заглянув в кузов квадроцикла. — У меня времени лишнего нет, да и детали к вашей машине нужно поискать.
Звали его Володя. На его дворе стояло несколько квадроциклов вододобывающей компании, видимо, у него и без Горохова работы хватало. Его ещё приходилось уговаривать.
— Детали нужно будет поискать, а вот шины, — Володя покачал головой, — шины придётся заказывать, таких размеров у нас не найти. Я пошлю человека в Углеуральский, там мой товарищ делает любые шины на заказ недорого. А кто это его так раздел?
Горохов, чуть подумав, решил не отвечать на этот вопрос и спросил в свою очередь:
— А сколько времени нужно, чтобы сделать шины и починить его?
— Починю за полдня, но, чтобы начать, мне нужно купить запчасти и шины, за шинами съездить — еще полдня, пошлю своего парня, он привезёт, но я начну, когда получу аванс, — он поглядел на Горохова и развёл руки, — сами понимаете.
Горохов понимал, понимал, что работа хлопотная, что Володе она особо не нужна и сейчас мастер начнёт выжимать из него деньги. Он спросил:
— Сколько нужно денег?
— Два рубля, — выпалил слесарь.
Может, слесарь думал, что он откажется, сумма явно была завышена, но геодезист кивнул, да, так всё и вышло, как он предполагал. Но у него не было иного выхода, искать другую мастерскую ему не хотелось:
— Тридцатый, выгружай.
— Тридцатый — работать.
Он и слесарь смотрели, как этот бугай вытаскивает мотоцикл из кузова. Тридцатый всё делал хорошо, аккуратно, словно понимал, что может повредить и кузов, и мотоцикл, если будет неосторожен.
— Пусть пока тут постоит, — сказал Горохов, садясь на водительское сидение, — я найду деньги.
— Ну, пусть постоит, — согласился слесарь.
Он ехал к складам компании, чтобы отдать квадроцикл и Тридцатого. Десять утра, начиналась жара. Люди ещё на улице попадались, но, кажется, они заканчивали свои дела.
«Я найду деньги». Проще сказать, чем найти. В кармане у него был пузырёк с аскорбиновой кислотой. Витамины стоили дорого, но никак не два рубля. Рубля полтора он за них выручит, но не больше. Этого не хватит на ремонт, а ещё погасить долг перед Валерой Генетиком необходимо. В общем, деньги нужно было искать. И у него была одна мысль.
Бабкин сразу осмотрел машину, а бота осматривать не стал. Что с ним станется?
Так и остался Тридцатый с ссадиной на плече.
Обратно от складов до города пришлось идти пешком. Почти час шёл. Жара набирала силу, а он всю воду отдал боту. Он не хотел сильно пить, просто, наверное, ещё от раны не отошёл, поэтому чувствовал себя неважно. И что особенно его тревожило, так это то, что пальцы в левой руке немеют. Он их разминал и пытался работать кулаком, сжимал и разжимал его, но это слишком не помогало.
В первой попавшейся лавке, в которой торговали саранчой, купил холодной воды, выпил литр маленькими глотками. Заметил, как от неё сразу стало полегче. А ещё заметил, что денег у него осталось всего семнадцать копеек. Впрочем, вода и еда на сегодня у него была. Оплатить ночлег… А вот спать ночью он сегодня не собирался. Он собирался перекантоваться днём, переждать жару, обязательно поспать, а к вечеру заняться добычей денег. А где ему можно было поспать, если в «Столовую» ему почему-то идти не хотелось?
Он пошёл к Валере Генетику. Валере он должен денег, и Валера должен оберегать свои инвестиции, тем более что Горохов хотел показать ему свою руку.
Он постучал в хлипкую дверь. Да, жилище у генетика было явно небогатым. Дверь не понятно, на чём держится. Подождал немного, но никто ему не открыл. Тогда он ещё раз постучал, уже настойчивее, стволом обреза. Грохот стоял такой, что в соседних домах люди слышали.
После этого засов звякнул, и дверь медленно приоткрылась на пару сантиметров. Горохов открыл дверь и вошёл:
— Руки, — рявкнул кто-то из полумрака помещения.
Горохов поднял руки, вернее, руку с обрезом, левую он поднимать не решался.
— Обе, — рычал тот же голос.
— Не могу, она не работает, я как раз и пришёл к Валере, чтобы он мне её подправил.
Как только он привык темноте, понял, что один из вчерашних мужиков почти упирает ствол армейской винтовки ему в грудь. Один плавал в ванной, весь в трубках и капельницах, ещё один сидел в углу и тоже держал оружие в руках.
— Я вчера вечером приходил, вы уже тут были, — продолжил Горохов, не опуская руку с оружием, — но Валера сказал, что занят и просил прийти сегодня. Я пришёл…
— Нет Валеры, сегодня тоже не будет, — сказал мужик, что стоял напротив него.
Он не собирался опускать оружие, и Горохов решил, что лучше ему отсюда уйти подобру-поздорову:
— Ну, ладно, мужики, бывайте.
Он уже повернулся к двери…
— Погодь… — Окликнул его мужик, что сидел в углу.
— Ну? — Геодезист остановился.
— Вода есть?
Валера ушёл, а воды им не оставил? А в халупе его уже тридцать три, в три часа дня будет под сорок, кондиционера тут не видно. Может, он и имеется, но его не видно…
— Есть, есть вода, — сказал Горохов, — и еда есть.
Горохов опустил руку с оружием, запер за собой дверь на засов и, подойдя к мужику, что сидел в углу, протянул ему флягу.
Тот поставил дробовик к стене, одна рука была у него забинтована у кисти и у локтя, здоровой рукой он взял флягу и спросил:
— Сколько моей?
«Сколько моей тут воды?». Дурацкая фраза, но она сразу выдаёт степняка. Так человек, живущий в пустыне, спрашивает у другого человека, сколько ему можно выпить из чужой фляги.
— Пей, вся твоя, если нужно будет, я ещё схожу и принесу.
А тот, что остался у двери, оружия не опустил, так и стоял, направив винтовку на геодезиста.
Это Горохову не нравилось, вчера они были пьяные, а сейчас с похмелья, что там, в похмельном мозгу, один Бог знает.
Раненый пьёт воду. Проказы на лице и пальцах у него нет, он ещё молод. Зато на руке у него синий шрам, на чёрной от щетины и грязи щеке такой же. Эти шрамы Горохов знает, это привет от солнышка. Такие шрамы остаются после выжигания меланом. У Горохова у самого такой шрам имеется.
Пыльники, крепкие башмаки, руки и лица, высушенные бесконечной жарой и тяжкой работой, хорошее оружие. Пьёт маленькими глотками, как и положено человеку, таскающемуся по пескам. Он знает, кто они.
Горохов садится рядом с этим мужиком на корточки:
— Что, шли с добычей и у города под бандитов попали?
Мужик перестаёт пить, смотрит на него. Во взгляде настороженность.
— Ладно-ладно, это я так — для разговора. — говорит Горохов.
— А ты кто? — спрашивает тот, что стоит у него за спиной.
— Я геодезист, приехал на компанию работать, воду добывать. Ехал сюда, меня дарги зацепили. Валера лечил. Бок, вроде, зарос, а рука… — Он сжал и разжал кулак. — Барахлит. А мне через недельку мастером на буровую выходить. Там с одной рукой непросто будет. — Горохов помолчал и продолжил: — Ну а вы старатели. Шли из Перми или где-то рядом… Уже возле города вас и перехватили. Иначе вы бы вот этого, — он кивнул на того человека, который плавал в ванной, — не дотащили бы. И вы думаете, что это были местные, поэтому и к приставу не пошли. Думаете, что местные с приставом заодно. Ну, или он из-за вас с ними ссориться не будет.
Геодезист посмотрел на одного, потом на другого, он был уверен, что прав. Но тот, что сидел с его флягой в руке, сказал:
— Если бы. Всё не так было…
— Заткнулся бы ты, Паша, — предостерёг его тот, что стоял за спиной у Горохова.
Но Паша не слушал его, отмахнулся и продолжил:
— Правильно ты думал, что мы в Пермь ходили. Но потом наскочили на кочевье даргов, они там на север откочёвывали. Решили взять западнее, к реке пошли. А там…
— Паша, заткнись… Мало нам проблем… — снова попросил тот, что стоял у Горохова за спиной.
Паша глянул на него и снова заговорил:
— Короче, кое-что мы нашли, даже не доходя до Перми. Хабар был хорош, мы сразу повернули обратно. Тут связались с одним типом. Он нас свёл с Ахмедом, есть тут один такой.
Геодезист кивнул, он уже понял, что было дальше, и теперь он не ошибался.
— Ну, тот товар посмотрел, позвал ещё одного, тот говорит, что всё заберёт. Мы назвали цену. Ахмед сказал, что просим много. Мы ответили, что тогда дойдём до Соликамска, там больше дадут. А этот урод говорит, что с таким товаром до Соликамска не дойдём. Тот, что был с ним, вдруг говорит, что согласен на нашу цену, но нам нужно подождать, только к ночи сможет такие деньги собрать. Ну, мы сели у Ахмеда в его шалмане, поели, выпили, ну и… — Он показал жестом, что стреляет. — Начали по нам с двух сторон молотить. А мы расслабленные, уже выпили…
Горохов знал, что ватаги промысловиков по три человека в степь не ходят, и поэтому спросил:
— А сколько же вас было?
— Семеро, — вдруг зло вставил тот, что стоял у Горохова за спиной. — Семеро нас было.
— Да, — продолжил Паша, — семеро.
Что тут скажешь, разве тут слова помогут? Утешать — глупо. Рассуждать о тяжести жизни — ещё глупее. Обещать им помощь…
— Воды я вам принесу, еды тоже, — сказал Горохов. — И к приставу вы правильно не пошли. Я у него просил помощи, так он меня послал подальше. А с вашим делом… Боюсь, ещё хуже вышло бы.
— Ну, и на том спасибо, — сказал тот, что стоял у него за спиной.
— Да, воды, друг, принеси, принеси, — сказал Паша. — А то Валера только послезавтра обещал вернуться.
Да, у него ещё была одна «пятирублёвка», толстая монета из меди, но это НЗ, неприкосновенный запас, это на крайний случай, её трогать нельзя. А на ту мелочь, что у него оставалась, он купил пятилитровую баклажку воду и самой незатейливой еды.
Принёс всё это к дому Валеры, поставил под дверь и постучал. Мрачный мужик отворил, забрал всё. Хоть и оставался всё таким же мрачным, но поблагодарил.
У Горохова осталось всего две копейки денег. А ему нужно было поесть, купить воды и выспаться, так как дельце, которое он замышлял, требовало концентрации и бодрости, а предшествующей ночью он спал мало и плохо, всё боялся клещей.
Он пошёл в банк. Да, там работала та красотка, которою торговка булками называла Люськой-проказой. А ещё она говорила, что эта красавица не брезгует ничем, пытаясь заработать. Вот она-то и была ему нужна.
В банке всё также прохладно. Горохов выложил в корзину револьвер и обрез.
— Это не всё, — заявила Людмила.
Он потянул с пояса тесак.
— Нет, не это. То, что в кармане.
«Вот хитрая… у тебя тут металлодетектор ещё есть, а не только видеокамеры».
Он просто забыл про неё, лезет в карман. Конечно, там граната.
На двери щёлкает электрический засов. Он входит в зал.
— Добрый день, «ГубахаБанк» рад вас приветствовать, если у вас есть медь, алюминий, свинец или другие ходовые товары, мы примем их без ограничений, расценки на стене, справа от вас.
Она говорит эту фразу быстро и всё с той же своей очаровательной улыбкой. Её голос из-за стекла звучит приглушённо.
— Здравствует, Людмила. У меня кое-что другое, — говорит геодезист, подходя к стойке с толстым стеклом.
— Мы готовы рассмотреть любые ваши предложения. Золото, серебро, платина, молибден — нас интересует всё.
— Понимаете, это не металл…
— Наш банк не работает с психотропными веществами, — говорит она, даже не убрав эту свою улыбочку с лица. — Но мы можем вам указать партнёров, если подобные вещества входят в зону ваших торговых интересов.
— То есть, вы можете указать, где мне купить или кому продать дури? — Горохов тоже улыбается.
— Конечно, мы подыщем вам партнёров за вполне приемлемый процент.
— За вполне приемлемый?
— Да, хотите обсудить цифры?
— Нет-нет, у меня нет полыни, — он достал пузырёк с аскорбиновой кислотой, — понимаете, я попал в затруднительную ситуацию…
— Наш банк не покупает медикаменты, — сказала, как отрезала.
— Банк не покупает, а вы?
Она, кажется, не ожидала такого вопроса. Её большие зелёные глаза смотрели на него не без удивления.
— Уверен, что вы пользуетесь витаминами. А тут… — Он потряс баночкой. — Я отдам их недорого.
Людмила отошла от своего места, и вдруг над прилавком появилась её ладонь. Там, оказывается, в толстом стекле проделано отверстие.
Горохов сразу понял, что она хочет. Он подошёл к ней и, отвернув у банки крышку, вытряс ей на руку одно драже.
Но она руку не убрала. Тогда он вытряс ещё парочку, теперь она убирает руку и прямо все три драже закидывает в рот. И тут же говорит:
— Двадцать копеек.
— Что? — Не понял Горохов.
— Двадцать копеек, — повторяет она, тщательно выговаривая буквы.
— Но… В Соликамске такой полтора рубля стоит.
Она ничего не говорит ему в ответ. Просто стоит и ждёт.
— Может, хотя бы тридцать, — наконец робко предлагает он.
— Банка открыта, была бы запечатана, дала бы тридцать. — Сухо говорит женщина.
Сейчас идти по жаре куда-то и искать покупателя — нет, ему совсем не хочется. Смазливая бабёнка просто грабит его, понимая, что ему некуда деться.
И он говорит:
— Ну, хорошо, давайте двадцать.
Она делает жест рукой и снова просовывает её под стекло. Он кладёт ей на руку банку, с трудом сдерживая себя, чтобы не схватить её за руку. Интересно, как бы она верещала.
Людмила открывает банку, зачем-то нюхает содержимое. Затем зарывает крышку, идёт из кассы, берёт деньги и просовывает их под стеклом. Два гривенника. Старые и потёртые.
И говорит ему, опять натянув свою дежурную улыбочку:
— «Губахабанк» рад был сотрудничать с вами.
Да, жёсткая бабёнка. Не зря её торговка хлебом называла Проказой. Видно, женщина другую женщину видит без прикрас, без всякого отвлечения на ангельскую внешность, на которую обращают внимание мужчины.
⠀⠀
Двадцать две копейки. Не разгуляешься особо, в «Столовой» он просидит все эти деньги до вечера. Нужно поискать чего-нибудь подешевле. Конечно, можно было купить еды и воды в какой-нибудь лавке, но ему нужно было поспать. И хорошо бы поспать под кондиционером или хотя бы под вентилятором. Горохов ещё плохо знал город. Знай он его лучше, он с главной улицы, на которой располагался банк, свернул бы направо, на запад, а не налево, в проулок, что вёл на восток.
Он остановился в тени. «Беляши». Забавное название, дверь открыта, оттуда пахнет едой. Плохой едой. Горелым жиром саранчи, пережаренным луком. В теньке у входа два наркота. Их трудно не узнать. Один вообще почти без сознания, сидит прямо на земле и кого-то ловит рукой, что-то щупает в воздухе, второй стоит у стены, монотонно покачиваясь, пустыми глазами смотрит на Горохова. Эти уроды настолько высохшие, что проказа на их мордах почти не селится. Этих двоих полынь прикончила уже давно, это пустые человеческие оболочки. Живут, только чтобы что-то украсть, пожрать на скорую руку и снова закинуться дурью. Губы у обоих чёрные, гниющие, значит, уже жуют стебли, самые ядрёные части растения. Там, где вот такие типы торчат у стен, нормальному человеку лучше не появляться. Такой ублюдок запросто выстрелит в спину за пару монет, за ботинки, за пыльник, за флягу воды, а уж за часы с термометром так не пожалеет и двух патронов.
В общем, местечко дрянь, типичная помойка. Скорее всего, там нет кондиционера, там только вонь и духота. Идти туда не хотелось. Он высунул руку из тени на солнце. Даже через перчатку чувствовался жар, а ведь до пекла ещё два часа.
«Если там нет холодной воды, не останусь».
Он двинулся через улицу.
— Эй, дядя, — тот, что раскачивался у стены, сразу направился к нему, — у меня есть то, что ты ищешь.
— Стой, где стоишь, — коротко ответил геодезист и на всякий случай направил на него обрез.
— Да, ладно, ладно… Я просто хотел тебе предложить…
— Мне ничего не нужно, — закончил диалог Горохов и вошёл в заведение.
Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что все его мысли по поводу этого заведения были верны. Там почти никого не было. Ещё один наркот или пьяный спал прямо на полу, уткнувшись лицом в стену. За столом старая баба с сальными космами, перед ней на столе полупустой стакан с мутным самогоном и пластиковые пакетики с серой пылью. Это и есть полынь. У бабы всё лицо изъедено проказой, её губы уже не похожи на губы — сплошные слюнявые синие шишки. Баба что-то начинает говорить. Её глаз почти не видно из-за наростов и шишек, она страшно шепелявит, ни слова не разобрать. То, что обращается она к нему, он понял лишь по тому, что баба придвигала к краю стола пакеты с дурью. Она тут полынью торгует, оказывается.
Горохов отворачивается и проходит мимо, он идёт к прилавку. Там мужик в грязной майке. Единственный кондиционер дует ему на затылок и спину, но это ему не сильно помогает. Мужик весь потный, он машет на себя грязной тряпкой и спрашивает без особого радушия:
— Что вам?
— Еда, вода.
У мужика ещё недавно было чистое лицо, на вид он крепок, но проказа уже пустила корни в его теле, с правой стороны от носа два лиловых бугра, пальцы почти здоровы. Значит, заболел недавно.
— Холодной воды нет, холодильник сломался. — Говорит мужик. — Из еды только крахмал с луком.
«Холодильник у тебя сломался три года назад», — думает Горохов. Он ещё раз оглядывает заведение и… Решает остаться:
— А хлеб?
— Хлеб свежий, хороший, для себя сегодня пёк. — Заверяет он.
— Кашу, хлеб, воду.
— Три копейки, — говорит мужик.
«Ну, цены соответствуют антуражу».
Он расплачивается и выбирает стол. Подальше от бабы, от спящего и от окон. Баба и спящий воняют, через окна в помещение проникает жара, скоро тут будет пекло, хотя оно уже тут. Просто через пару часов ещё усилится.
Он снял пыльник. Бросил его рядом с собой на лавку. Его рубаха всё ещё была наполовину чёрной от крови, а в большие дыры на спине и боку было видно кольчугу. В общем, он в своей грязной одежде не сильно контрастировал с местными обитателями. Неплохо было бы помыться и купить новую одежду, но пока на такую роскошь у него денег не было.
Геодезист положил обрез на стол рядом с собой. Пусть лежит тут, так ему спокойнее.
Марево и духота висят в заведении. Слышно только урчание кондиционера да жужжание оводов.
Молодая, худая женщина приносит ему еду и воду. Каша тёплая, вода тоже. Но вода неплохая. Ему всякую доводилось пить. И грязную, и мерзкую, и из опреснителей, ему приходилось высасывать едкую влагу из стеблей степного лука и кислую из кактусов. Тут вода — сплошное удовольствие. Даже тёплую её приятно пить. Не зря города платят такие деньги за ту воду, что оазисы качают из-под земли. В Соликамске опреснители стоят на пятьдесят километров вдоль реки. Воду опресняют не от соли, как в былые времена, её чистят от амёбы, выпаривают, а потом ещё прогоняют через фильтры. Но всё равно такой чистой воды, как из-под земли, из неё не выходит. Всё равно у неё остаётся едва уловимый острый привкус горчицы. Поэтому все, у кого есть деньги, покупают хорошую воду. Такую, какую он сейчас пьёт.
И каша тоже была вполне съедобна. Впрочем, крахмальную кашу трудно испортить. А вот хлеб — да, хлеб, видно, мужик и вправду пёк для себя. Он был ничем не хуже, чем хлеб в «Столовой». Только вот рукава рубахи прилипали к столу. В «Столовой» такого не было.
Там столы были чистые.
И тут в заведение, качаясь из стороны в сторону, входит наркот, тот, что сидел и ловил кого-то невидимого. Его пьяный, бессмысленный взгляд останавливается, конечно, на Горохове. Он почти уверенным шагом направляется к нему и падает на лавку рядом с геодезистом. Совсем рядом, так рядом, что касается плечом, геодезист даже чувствует, как он воняет мочой. Горохов на всякий случай берёт со стола обрез и убирает его. Ждет, что будет дальше, уже готовый к неприятностям. Но наркота интересует не обрез. Он пытается схватить хлеб Горохова. Тот самый жёлтый, жирный, чуть сладковатый хлеб, который лежал на пластике посреди стола и который Горохов собирался съесть перед уходом. Грязная, немытая полгода лапа с ногтями в полсантиметра тянулась к его жёлтому, вкусному хлебу. Чисто машинально, геодезист оттолкнул его руку и для острастки локтем врезал уроду в грудь, чтобы осадить малость.
Никогда он не умел вымерять свою силу в нужных пропорциях. Может, нужно было бить полегче. Ну, как вышло. Наркот вместе с лавкой опрокинулся на пол, грохнулся и замер на полу, пустыми, мёртвыми глазами глядя в потолок, а ноги его так и остались лежать на опрокинутой лавке. Кажется, он не дышал.
Сдох, что ли? Горохов покосился на хозяина заведения. Вдруг это наркот местный любимец, которого трогать нельзя. Может родственник хозяина? Нет. Тому всё равно. Хозяин так и стоял под кондиционером, размахивая тряпкой для прохлады. Лениво поглядывая на лежащего на полу наркомана.
Горохов положил обрез на стол и снова взялся за ложку.
Нет, не сдох наркот. Ожил. Сначала он пошевелил рукой. А потом стал и ногами шевелить, пытаясь перевернуться, ворочал по полу лавку с грохотом. Кое-как высвободил ноги, перевернулся. На всякий случай Горохов снова положил руку на обрез. Вдруг у урода пистолет в одежде, как-то же он себе на дурь зарабатывает…
Нет. Тот ковыряется на полу, борется с лавкой, пытается встать. Наконец, он встает, замирает.
Горохов всё ещё держит руку на обрезе, смотрит на наркомана. Так же он косится на вход, там, на улице, дружок наркомана, про него тоже лучше не забывать. Хозяин даже тряпкой перестал махать, ждет, чем всё закончится.
И тут наркоман делает большой вдох и с резким звуком отрыжки начинят блевать на пол. Блюёт чёрным. Те, кто грызёт полынь, всегда блюют чёрным. Рвотной массы мало, он больше хрипит и отрыгивает, да, чёрная тягучая слюна тянется и тянется изо рта. И все это происходит в метре от стола Горохова. Геодезист морщится и смотрит на хозяина.
У того лицо перекосило от злости:
— Надя, неси швабру, эти уроды опять наблевали!
Хозяин выскакивает из-за прилавка, кидается к наркоману и наотмашь бьёт его по лицу. Тот валится на пол, а хозяин продолжает его бить кулаками и при каждом ударе приговаривает:
— Задрали, задрали, задрали вы уже, твари…
Наркоман уже не шевелится, только тут он останавливается и идёт к своему месту. Достаёт старенькую портативную «двадцать седьмую» рацию из-под прилавка. Начинает кого-то вызывать. Прибегает худая женщина со шваброй, начинает сыпать песок на рвоту, убирать её с пола старой шваброй. А в помещение влетает тот наркоман, что пытался заговорить с Гороховым на улице.
— Лёва, Лёва… Не надо, — сипит он и быстро идёт к хозяину заведения.
— Уйди отсюда, иначе вместе с ним уедешь, — орёт хозяин и снова что-то говорит в рацию.
— Не надо, Лёва, я прошу, — ноет наркоман.
— Уйди, я сказал, — рычит Лёва.
Он отталкивает наркомана и выходит из-за прилавка, подходит к избитому, хватает того за шиворот и тащит волоком из помещения. На солнце, на жару.
Наркоман остановился посреди зала. Он едва не плачет.
— Эй, — окликнул его Горохов. — Он куда его… Он его приставу сдаёт что ли?
— Какому ещё приставу, — ноет наркоман. — Он его в санаторий сдаёт. Всё, конец Вадюхе.
— Санаторий? — удивляется геодезист. — Что за санаторий?
— Пипец Вадюхе, — говорит наркоман и, не глядя на Горохова, уходит на улицу.
Всё успокоилось в заведении. Баба вытерла пол и ушла, старуха всё так же тихо сидела за столом с разложенной на нём дурью. Тот мужик, что спал у стены, так и не проснулся. Тихо было. Только и слышно, как бьются в стёкла оводы, как урчит кондиционер, и на улице, на жаре, еле слышно бубнит наркоман и рычит в ответ Лёва-хозяин.
И Горохов, оглядевшись ещё раз, вдруг подумал, что зашёл сюда он не напрасно. Кажется, и вправду не зря он сюда забрёл. Он взял ложку и снова стал есть свою кашу из крахмала с жареным луком. А пока он ел, в шалмане стали появляться новые люди. Один хлеще другого. Наркоманы. Все изъедены проказой, а у одного ещё и разросшаяся на шее меланома. Но он словно не замечал её. Не замечал, что на шее у него смертельная опасность. Некоторые почти не могли шевелить пальцами, так они были скрючены. Шевелящиеся мертвецы, у которых нет шанса прожить и трёх месяцев. Но они всё равно цеплялись за жизнь и… Были опасны. У двоих Горохов разглядел оружие.
Кто-то из них ходил проверять сети с саранчой, кто-то рыскал по пустыне в поисках полыни. Видно, тут они и собирались, прятались от надвигающегося дневного зноя. Все человеческие отбросы с окрестностей, а может, и со всего города.
Естественно, те, кто мог ещё общаться, говорили о том, что Лёва сдал Вадюху в санаторий. Слово «санаторий» повторялось много раз и говорилось чуть не с придыханием. Больше всех повторяла это слово худая, лысеющая баба в армейских ботинках и с большим наростом на верхней губе. А ещё весь этот сброд всё время пялился на Горохова.
«Хорошо, что дробовик прямо под рукой лежит».
Но подойти и заговорить никто из них не решился. Нет, спать он тут точно не собирался, доел, допил и встал, начал собираться.
Лёва, хозяин заведения, особого радушия на прощание не проявил. Знал, что Горохов в его шалмане больше не появится. Чего стараться зря? Он только кивнул, когда тот подошёл к прилавку.
Но геодезист не ушёл сразу:
— Я тут человек новый, но вот услыхал, что эти, — он кивнул на публику, что собралась у двух столов, — говорят всё время о каком-то санатории…
Кисло-ленивое выражение лица Лёвы-хозяина изменилось на настороженное. Причём моментально. Он косился на Горохова и не отвечал.
— Мне просто интересно… — продолжил геодезист.
Ни слова в ответ, Лёва так и стоял под своим хилым кондиционером с каменным лицом и потел. Даже тряпкой обмахиваться перестал.
— Ну, ладно, — сказал Горохов, — удачи.
Он повернулся, на ходу натягивая очки, пошёл к выходу из заведения. Хозяин ничего ему не сказал, а вот баба с наростом на губе крикнула:
— Ты заходи, мужик…
Он ей ничего не сказал, нельзя давать таким шанса прицепиться. Только взглянул на неё и вышел на улицу.
«Санаторий, санаторий… У публики определённого пошиба это слово вызывает яркие эмоции, и при этом чужакам эти эмоции они не готовы объяснять… Любопытно. Что это такое, тюрьма?»
А на улице уже сорок два, это только начало полудня.
Чёрт, а ему нужно поспать, дело, которое он запланировал на ночь, потребует внимания и концентрации.
А городок вымер. От солнца всё белое, даже через очки. Он пошёл на запад, чувствуя, как накаляются штаны на ляжках и носки ботинок. Он пересёк центральную улицу.
Встал в тени. Все двери заперты, на стенах везде шуршат кондиционеры. Куда идти? Денег у него совсем немного. Пошёл по улице на запад, там он ещё ни разу не был.
Да, тут он не был. Домишки совсем другие пошли. Это вам не серый, простой бетон окраин, тут кругом светоотражающая краска. Даже заборы ей выкрашены. И дома пошли двухэтажные, и жалюзи на окнах, и солнечных панелей по пять на каждом. Там даже в три часа дня не больше тридцати. А главное — он увидал распределительный коллектор водопровода. Значит, тут и канализация имеется с водопроводом. Душ — это очень, очень круто. И естественно, совсем другие магазины и рестораны. Горохов остановился у одного красивого подъезда. На вывеске была надпись «Ресторан Оазис», а под ней сразу маленькая приписка внизу. «У нас всегда двадцать пять».
Он даже думать не хотел о тамошних ценах, но двадцать пять градусов…
Геодезист повернулся и решил идти в «Столовую». Конечно, он не забыл то, что видел ночью через стекло, но он надеялся, что сейчас этого он не увидит. А тех денег, той мелочи, что у него осталось, ему хватит на чай, хлеб и воду, чтобы проспать под вентилятором до сумерек. Он надеялся, что его не попросят уйти в самое пекло.
И тут, в дрожащем мареве дневной жары, он увидал, как по улице едет белоснежный квадроцикл. Один из тех, что покрыт крышей и застеклён непрозрачным, светопоглощающим стеклом. Машинка из тех, в которых стоят киловатные кондиционеры. Ехал он почти бесшумно, едва-едва различимо шипели электродвигатели. Горохов прижался к стене, хотя улица была широка. Он провожал взглядом дорогую машину и та, проехав метров пятьдесят от ресторана «Оазис», остановилась близко к подъезду одного красивого дома.
Дверь отворилась и из машины вышла женщина. Пыльник, шляпа, очки, но респиратора на ней не было. Лица он её не рассмотрел. Он вышла, и пока квадроцикл стоял за её спиной, открыла дверь ключом. Вошла, закрыла за собой, только после этого квадроцикл поехал дальше.
Мало ли женщин, что могут себе позволить жить в таких районах и таких домах. Но Горохов, кажется, знал эту женщину. Он немного видел тут женщин, но только одна из тех, что он тут видел, позволяла себе такую роскошь, как юбка. А ещё он, кажется, видел туфли, которые были на этой женщине.
Но сейчас он не собирался стоять тут и вспоминать эти туфли. Ему нужно было как можно скорее найти место, чтобы переждать жару и выспаться перед делом. И лучше места, чем «Столовая», он не знал.
⠀⠀
Досада. Все хорошие места под кондиционерами и вентиляторами на этот раз в столовой были заняты, народу много. Он сел у северной стены, там было прохладнее всего, солнце в неё не светило, бетон не так сильно накалялся. Заказал себе чай и попкорн. За те же деньги он в «Беляшах» пообедал. Пытался подремать, но из-за многолюдности и жары почти ничего не вышло. Так, закрывал глаза, загоняя себя в дремоту почти насильно, но отдохновения это не приносило.
Он даже чай старался не пить, но всё равно не проспал и часа.
Ещё и противная девочка Ёзге подходила каждые полчаса и настойчиво спрашивала, не нужно ли что ему. Видно, хозяйке столовой не нравилось, что клиент сидит часами и ничего не заказывает. Он отказывался, обещая взять что-нибудь попозже. Так и мучился несколько часов, но переждать жару и убить время у него получилось.
Как и обещал, перед уходом он заказал три литра холодной воды. Ёзге от такого заказа скривилась, наверное, подумала, что её провели. Но пошла за водой, не сказав ни слова. А Горохов подумал, что девочка весьма противная, теперь его не удивляло то, что у неё на левой скуле и щеке красовался уже желтеющий, немаленький синяк.
Пересчитав свою мелочь, расплатился с ней, на этот раз не оставив ей чаевых. Слишком донимала. Оделся, проверил всё и вышел на жару.
Половина шестого, через два часа начнёт темнеть. Как раз он успевал туда, куда ему нужно, даже с запасом. В левом кармане пыльника у него лежал недоеденный попкорн, в правом — патроны к обрезу и граната. Тесак при нём, кольчуга на нём, фляга полна воды. Если бы не левая, слабая рука на перевязи, можно было сказать, что он в порядке. Он натянул респиратор, маску и пошёл по большой улице на север.
Пройдя мимо дома Адылла, он продолжил путь на север, почти не встречая людей. А выйдя из города на пустынную, заметённую пылью дорогу, пошёл меж барханов к высокой, песчаной дюне. До неё километра три, по барханам час пути. Время у него было, он не торопился.
Солнце уже почти коснулось горизонта, полчаса и наступит ночь. Горохов встал с песка, стрельнул окурком, вытащил тесак и, выбрав самый развесистый куст колючки, за три удара срубил его под корень. Прижимая его башмаком к песку, обрубил лишние ветки. Вот теперь он был такой, какой ему нужно. Снова усевшись на песок, он взял флягу и залез в тайник. Первым делом патроны. Все четыре патрона загнал в барабан револьвера. Четыре патрона в пятизарядном револьвере. Один слот в барабане выглядел сиротливо пустым, ему это не нравилось, словно пальца на руке не хватало.
Горохов любил это оружие. Оно очень точное, универсальное. Эффективное вблизи, а с оптикой и на средней дистанции. Оружие с мощным патроном и абсолютно безотказное. И отсутствие патронов к нему… Не столько тяготило, сколько просто без этих патронов он не чувствовал себя комфортно. Ну, ладно, ничего. Четыре патрона — это тоже немало.
Фонарик — это чудо. Сам с указательный палец величиной, но белый светодиод давал столько света, что его часто приходилось закрывать рукой, чтобы враг не видел, иначе он готов был осветить пустыню на десятки метров вокруг.
Обрез дробовика — бесполезное оружие на дистанции больше пятидесяти метров. Но вблизи… Вблизи ему нет равных, а работать сегодня придётся именно на короткой дистанции. Теперь граната. РГД-5, большое спасибо Адыллу. После револьверных патронов отсутствие гранат — это второе, что его могло бы беспокоить.
В общем, всё было в порядке. У него почти всегда всё было в порядке. Закрыв тайник во фляге, Горохов встал. Солнце уже наполовину село.
Света ещё хватало, он увидал, как по краю, самому низу его пыльника ползёт белый паук. Маленький совсем, такой ещё даже и укусить, наверное, не сможет, но он смахнул его на песок и двумя ударами обреза размазал. Убить такую тварь перед делом — к удаче.
Взяв обрез подмышку, а в руку взяв куст колючки, он двинулся к дюне.
Сколопендра вырастает до двух метров в длину. Сам он таких не видел, но верил тем, кто о таких рассказывал. А вот в полтора метра червяков с ногами он видал, и не один раз. Но даже такая большая тварь может моментально зарыться в песок. Вот только что была — и нет её. Только рябь на песке осталась. И что ещё хуже, она не оставляет следов после себя. Ни одна её чёртова нога не оставляет следа на песке, потому что на конце у этой мерзкой твари есть жёсткая «борода» — куча длинных волос, которые заметают её след.
И теперь он шёл к дюне, даже уже начал подниматься на неё, а за собой тащил раскидистый куст колючки. И так же, как сколопендра, заметал за собой следы. Нет, замести глубокие человеческие следы в песке полностью, не получится. Но остальное доделает утренний ветер.
Он не полез на дюну с запада, он пошёл специально по длинному южному подъёму, впятеро удлиняя себе путь. Он шёл не по самой гряде, где идти было бы легче, он тяжело шёл по тёмному, восточному склону, утопая в песке едва не по колено, чтобы его не было видно в последних лучах заходящего солнца.
Горохов останавливался через каждые сто шагов. Приседал, отдыхал, прислушивался. Нет, ничего необычного не слышно. Только стрёкот саранчи и тявканье гекконов.
Если бы не недавнее ранение, он залез бы на эту двадцатиметровую дюну намного быстрее. Чуть отдохнув, снова пошёл наверх по склону, таща за собой куст колючки.
А когда добрался до самого верха — удивился.
Дюны в степи бывают и по сто метров в высоту. Как правило, песок не может так лечь и лежать, он собирается вокруг каменных пород, вокруг утёсов или скальных гряд. А эта дюна выстроилась не вокруг утёса, она выстроилась вокруг старинного многоэтажного дома. Он видел такие дома. Раньше люди строили дома в пять этажей и даже выше. В старину, до пришлых, на земле было много еды, много воды. И людей было много, они многое умели. И строили пятиэтажные дома, в которых была мебель из дерева, делали разные электронные приборы непонятного назначения. Вот это и был как раз такой дом. Песок замёл его почти до крыши, но некоторые окна ещё не были засыпаны. В одно из них Горохов и залез, втащив за собой свой куст колючки.
Тут было тихо и, как ни странно, заметно прохладнее, чем снаружи, хотя никаких кондиционеров тут и быть не могло. Геодезист постоял — прислушался, включил фонарик. Нет, тут тоже, как и снаружи, кипела жизнь, просто тут не было шумной саранчи. Но в углу окна бился в паутине мотылёк, а по стенам шуршали и тявкали гекконы.
Он подошёл к окну, в которое влез и посмотрел из него. Луна уже появилась на небе, стало светлее, ему даже было видно дорогу, что вела в Губаху. Да, сомнений быть не могло. В него и в его бота, когда они искали мотоцикл, дарги стреляли отсюда.
Теперь ему нужно было найти лёжку снайпера, точное место, откуда они стреляли.
Горохов включил фонарик, положил обрез на перевязь и аккуратно пошёл из комнаты вглубь дома.
Он был уверен, что даргов тут нет. Они никогда не будут ночевать вне стойбища, если оно рядом. Пристав говорил, что стойбища кочевников находятся на востоке от города, в десяти километрах, в двух шагах от дюны. Значит, скорее всего, на ночь они возвращались домой. Отец Горохова говорил, что для бешеной собаки и десять вёрст не крюк. Отец читал старые книги, когда имел такую возможность, и много знал старых присказок и поговорок, которые были совсем непонятны его сыновьям. Они и слов-то таких, как «собака» и «верста» не знали, но понимали смысл сказанного.
Как-то при облаве на одно большое и сильно докучавшее всем племя, одну беременную бабу даргов поймали лишь в пятидесяти километрах от стойбища. За день эта зараза смогла пробежать пятьдесят километров по пустыне, её нашли только к вечеру благодаря дрону.
Тем не менее, ему нужно было соблюдать максимальную осторожность. Тем более что тут была одна сложность. Дарги — существа, выросшие в пустыне, и они, как никто другой, могли читать следы, а тут почти весь пол был заметён песком, и сделать шаг, не оставив следа, было очень сложно. Ему приходилось искать углы, свободные от песка, куски бетона или ещё что-нибудь, чтобы сделать пару шагов.
И так как он был осторожен и внимателен, то был вознаграждён. У сломанной железобетонной лестницы, где был пролом в стене, выходивший на западный склон дюны, он нашёл их следы. Ветром в пролом надуло песка, тут невозможно было не оставить следов. Он присел на корточки на куске железобетона и стал фонариком светить на песок.
Отпечатки босых ног ещё не замело вечерним ветром. Они относительно свежие. Оставившие их были беспечны, уверены в безопасности, иначе шли бы след в след. Нет, они ходили спокойно, оставляя контуры длинных тонких ступней. Это были дарги, их было двое, и они были молоды. Горохов пошёл по следу, светя фонариком и стараясь не оставлять отпечатков своих ботинок. Так он дошёл до одной комнаты. Даже не будь на лестнице следов, он узнал бы, что лёжка у них тут. Дикари есть дикари, где едят — там и гадят. Здесь они проводили многие часы у окна, и в этой комнате стоял запах фекалий.
Он нашёл место, откуда отлично было видно дорогу, тут же было оборудовано место для стрельбы. Да, они придут сюда, тут у них даже вода, в бурдюке из кожи сколопендры осталась. Они мало пьют, но предпочитают всегда быть с водой. А ещё плошка с жиром саранчи, они им смазывают свои волосы.
Горохов ещё раз с фонариком осмотрел помещение. Ему всё нравилось. Они пройдут по коридору, что ведёт от западного пролома в стене, тут он их встретит. А если их будет много, трое, четверо — он сможет уйти через окно. Да, всё ему тут нравилось.
Девяносто процентов работы было сделано, оставалось только ждать. Они придут ещё до рассвета. Если, конечно, за ночь не сменят стоянку и не откочуют севернее.
Геодезист нашёл себе удобный кусок бетона у стены. Что-то типа стула без ножек. Уселся, положил на колени обрез. Сжимал и разжимал пальцы на левой руке. Нужно было приводить руку в рабочее состояние, а то мало ли, что может приключиться в этих славных местах. Вот теперь хорошо было бы не заснуть. Чёртова Ёзге не дала подремать в столовой сегодня.
Горохов покосился на окно. Небо стало светлее, или ему просто казалось. Уже четыре. До рассвета всего ничего. Если они и придут, то это случится уже скоро. Время от времени он бесшумно лез в левый карман и доставал оттуда пару шариков солёного и жирного попкорна, закидывал его в рот. И снова садился неподвижно, так неподвижно, что бестолковые гекконы со стен перелезали на его плечо.
Он услышал их, когда они вылезали из прохода. Один из них зацепил бетон чем-то металлическим, тяжёлым. Звук был очень тихий, но в почти полной тишине этого было достаточно. Затем послышались голоса.
Гр-хр-гыр…
Ему всегда казалось, что они говорят именно так, ну, конечно, это только казалось…
Горохов встал, расправил плечи, подошёл к проходу и присел на корточки. Стараясь не щелкнуть, медленно взвёл курки на обрезе. Взвёл оба. В обоих стволах по патрону картечи. Здесь, в комнатах, в узких коридорах и на лестницах даже прицеливаться не нужно. Хорошо, если их двое.
Они приближались. Он слышал, как они тихо переговаривались, ненавистные для него гортанные звуки становились всё ближе. Они даже… смеялись? Да, смеялись, шли охотиться на людей, что поедут по дороге, и им, кажется, было весело. А что, стрелять в людей весело.
Горохов взял фонарик в зубы, а стволы обреза положил себе на левую руку. Они были уже совсем рядом, слышно было, как у них под ногами мелкие камни скребут бетонный пол. Уже тут, в коридоре…
Можно было уже отсчитывать до трёх, а затем начинать стрелять…
И тут они… замерли. Встали! Исчезли, словно их не было. Ни звука. Ни единого звука! Они знают, что он тут! Эти твари знают, что он их ждёт!
Дьявол. Он где-то оставил след. Нет же, он не мог, он смотрел, куда наступает. Он не наступил ни на одну кучку песка, не потревожил ни одной складки пыли, ничего не задел плечом. Каждый свой шаг выверял. Как они узнали?
Значит, эти хитрые твари где-то оставили вешку-маячок. Знак, который он в темноте не заметил. Не заметил и тронул его. Видно, он наступил на один из камней, которые были ими выбраны для маяка. Да, он сдвинул какой-то камень, на котором останавливался, чтобы не оставить следа на песке.
Вот теперь из-за какой-то его ошибки, из-за недосмотра всё менялось. Теперь работа не была выполнена на девяносто процентов.
Теперь, как говорится, пятьдесят на пятьдесят.
А если взглянуть трезво, то тридцать три на шестьдесят шесть, ведь дикарей двое.
На улице уже небо становится красным. Скоро солнце, заглянет к нему в окно, а он дело ещё не закончил.
Они не ушли, стоят за стеной в коридоре. До них метров пять-шесть. Он знает, что они там, и они догадываются, что он тут. Стоят, направив оружие на проём и ждут, пока он покажется. Эти уроды очень терпеливы, очень. Надо будет, так они и час так простоят, и два. Они так охотятся на дроф. Сядут и сидят часами в местах её кормёжки у зарослей колючки, кактуса или лука. Даже на солнце могут сидеть. Сидят в одной позе, не шевелясь. Дрофа — птица осторожная, очень быстрая, но тупая. Она не видит того, что не шевелится, поэтому они всегда побеждают птицу.
Но тут другой случай. Он не дрофа. Он и сам может поохотиться.
Стоять тут, кто кого перестоит, он не собирался. Он вытащил левую руку из перевязи. Правой держал обрез. Пару раз, сжав и разжав кулак левой руки, взял фонарь и спрятал его в карман. Тут же, этой слабой левой рукой полез в правый карман пыльника. РГД-5 как раз то, что нужно. Он аккуратно достал гранату. Нужно всё делать бесшумно. Бесшумно. Горохов поднёс гранату ко рту, схватил пластиковую чеку зубами и медленно потянул. Когда чека выходит из запала, она тихо щелкает. Нет, щелчка допустить нельзя, дикари услышат, могут просто сбежать. Да, когда они побегут, он попытается вылезти в коридор и стрелять им в след, но это уже будет риск и провал дела.
Чека почти не щёлкнула, вот теперь нужно было действовать быстро. Стараясь не выпустить прижимной скобы слабой левой рукой, он взял обрез подмышку, а гранату в правую руку. Сразу, не растягивая удовольствия, отпустил скобу и через секунду кинул гранату в коридор, в стену, чтобы, отскочив, она полета по коридору дальше.
Резкий хлопок. Звон в ушах сразу переходит в противный зум. Кроме этого звука больше ничего не слышно. Песок и пыль летят по коридору. Шаг в коридор, там чернота вперемешку с тротиловым дымом и пылью, не видно абсолютно ничего. Горохов присаживается на колено, приваливается к стене. В этом нет необходимости, просто привычка уменьшать свою зону поражения. Стреляет из одного ствола, потом из другого. Стреляет так, чтобы картечь летела на высоте колена, разлетаясь веером, перекрывая всё пространство коридора. Чтобы любого, кто упал после взрыва, ещё и картечью посекло бы. Картечь щёлкает в стены, рикошетит, поднимает ещё больше пыли.
А он встаёт, меняет позицию. Если кто-то будет стрелять в ответ, через дым и пыль, он сможет стрелять только на вспышки выстрелов, лучше уйти с того места откуда стрелял. На ходу меняет патроны в обрезе. Одной рукой это делать непросто. Он присаживается у другой стены. Взводит курки. На секунду замирает.
Один есть. Он его не видит, но слышит, как тот тяжело кряхтит совсем рядом. Метра три до него. Ну, четыре. Он лежит на полу у самой стены. Теперь геодезист стреляет почти наверняка. Он даже, кажется, слышит тот звук, с которым картечь бьёт в тело. Попадание, дарг заорал, ор его тут же перешёл в хрип. Один минус, если он ещё и жив… После порции картечи вряд ли он что-то сможет сделать. Ну, разве что быстро истечь кровью.
Вот теперь пятьдесят процентов есть.
Но у него нет времени ждать. В такой ситуации нужно быстро кончать дело, нельзя дать противнику оклематься, осмотреться, понять, что происходит и приготовиться к дальнейшей борьбе.
Горохов левой «плохой» рукой лезет в карман, достаёт фонарик.
Поморщившись от лёгкой боли в локте, поднимает его над головой и включает. Пыль и песок оседают. Так и есть, один лежит у самой стены. Кажется, с ним всё.
А второй… Чёрная полоса тянется по пыли и песку, он уползает. Не теряя ни секунды, геодезист встаёт и почти бежит по следу, который тянется в соседнюю комнату, он рядом. Горохов сразу светит в комнату фонариком. Фонарик очень мощный. Свет белый, нестерпимый. Он ослепит любого, кто на этот свет взглянет из темноты. Сам заходит туда. Он видит дарга, тот уползает под обломок большой железобетонной плиты, как раненое животное в свою нору.
Фонарик в зубы. Геодезист не стреляет, он кладёт обрез рядом, сам хватает дарга за тонкую лодыжку, сильным рывком выдёргивает его из-под плиты. Теперь он не стреляет, не берёт обрез. Патроны в здешних местах дороги. Он выхватывает тесак, шестьдесят сантиметров крепкой стали. Взмах — удар, взмах — удар. Ему на лицо попадают капли, но он бьёт ещё раз. Всё. Вот теперь всё. Он выключает фонарь и берёт в руки обрез. Солнце ещё не осветило небо на востоке. Но в комнате уже можно что-то разглядеть. Горохов вытирает тесак о складку песка у окна, что намёл ветер.
Тихо. Кажется, мелкие камешки ещё падают с потолка в коридоре после взрыва гранаты. Больше ничего, даже гекконы ещё молчат.
Он загоняет патрон в ствол, но пустую гильзу не выбрасывает, прячет в карман. Нужно будет и те, что бросил в коридоре, найти.
⠀⠀
Геодезист ещё постоял минуту, послушал. Посмотрел в окно, как из-за горизонта на западе выползает красное солнце. Нет, волноваться причин не было, всё было тихо.
Только после этого он включил фонарик. Теперь он решил осмотреть тех, с кем воевал, и найти то, зачем он сюда пришёл.
У даргов лапа широкая, уродливая, растоптанная. Она такая, чтобы им было по песку легче ходить. А у этих двоих ступни ещё узкие. Мужчины-дарги в тринадцать-четырнадцать лет должны пройти инициализацию — обряд, превращающий подростков в воинов. Обряд абсолютно незамысловатый. Просто нужно убить человека и принести подтверждение. А пока не подтвердят убийства, они считаются «безбородыми». Им нельзя жениться, они не имеют права голоса и не участвуют в разделе добычи. Вот таких вот «безбородых» он и прикончил. Скорее всего, спас кому-то жизнь. Но это всё лирика. Горохов включил фонарь и осмотрел труп того, которого он зарубил.
Дарги всегда ходят голые. Но у любого из них есть верёвка на бёдрах, а на ней сумка из лёгкой кожи. Она, как правило, на заднице болтается. Вот в такой сумке у зарубленного им дарга он и нашёл четыре огромных патрона. Двенадцать миллиметров. У них стальная, покрытая медью пуля и стальная, лакированная гильза. Любой такой патрон цены немалой. А уж сама винтовка… Он не забыл поднять гильзы от обреза, что бросил в коридоре. И сразу нашёл её.
Вот она… Удача! СВДВ-12 валялась у стены, засыпанная пылью и грязью. Эти уроды носили её без кожуха. Ну, что с них возьмёшь — дикари.
Тяжёлая, с мощным затвором, с роскошной оптикой. Он рассматривал её с фонариком. Кажется, её не повредили. Горохов прошёл в комнату к окну, вытащил затвор, развернул её к встающему солнцу и заглянул в ствол. Ствол был в идеальном состоянии, на затворе ни царапины. Как говорится, новьё. Откуда она у людоедов? Вопрос с деньгами на ближайшее время был решён.
Но не всё было так радостно. Он полез посмотреть оптику. Ещё не рассвело до конца и ему показалось, что на линзе грязь. Хотел сковырнуть её ногтем… Это был скол. И скол несвежий. Тупые твари, угробили оптику. Впрочем, может, из-за этого скола он сейчас жив.
Это его огорчило. Оптика — это треть стоимости такой винтовки. Но даже так десять или девять рублей он за неё собирался выручить.
Горохов подошёл к окну и выглянул из него. Вокруг не было ни души, а солнце уже начинало карабкаться на небо. Он вылез из окна, спрыгнул на песок и, положив винтовку на плечо, а обрез подмышку стал спускаться с дюны к дороге, но теперь уже не волнуясь об оставляемых им следах на песке.
Лавка Коли-оружейника открывалась в шесть. Горохову ещё пришлось посидеть в тени, подождать, пока откроется. Но ничего, утром сидеть в тени — это почти удовольствие. Винтовку, чтобы она не бросалась в глаза местным, которых в эти часы на улице хватало, он завернул в пыльник. А сам он, сидя на куске бетона, закидывал в рот последние кругляши попкорна.
Оружейник поздоровался с ним и отпер дверь:
— Вы по делу?
— Да, принёс товар.
Горохов встал, взял винтовку. Они прошли в лавку, и там он развернул пыльник и положил оружие на прилавок перед оружейником.
Геодезист сразу понял, что хитрый мужик будет ломать цену. Оружейник достал из старенького футляра очки. Надел их, стал рассматривать винтовку, не касаясь её. И лицо его при этом было не столько кислое, сколько незаинтересованное. В итоге он сказал:
— Вещь хорошая…
«Сейчас он скажет, что в этих краях такое оружие не пользуется спросом».
— Но я продаю оружие для старателей, сами понимаете, они таким не пользуются. Это армейское оружие, а ребятам, что уходят в пустыню охотиться на дроф или идут в Пермь за хабаром, такое ни к чему. Им нужны дробовики и карабины. На худой конец стандартные армейские многозарядки, а это… Тут один выстрел стоит четверть рубля. Мужики такое никогда не купят.
— То есть не возьмёте? — Спрашивает геодезист.
— Ну, я могу взять… — Коля не отрывал взгляд от оружия, но всё ещё не трогал его.
«Пять рублей предложит».
— Но хорошей цены я вам за него не дам.
— Не дадите?
— Я не смогу его сбыть.
— Ну, а сколько дадите? — Горохов видел мужичка насквозь.
Он достал из кармана четыре патрона к винтовке и поставил их один за другим на прилавок.
— Ну, три рубля… Три рубля дам, но это вместе с патронами. — Коля так скептически морщился, что Горохову стало неловко, словно он его пытается обмануть.
Это при том, что такая винтовка стоила рублей двадцать, не меньше. И без боеприпасов. А тут…
— То есть три рубля дадите? — переспросил геодезист задумчиво.
— Ну, да, три рубля дам… А где вы её взяли?
Первый раз за этот разговор Коля-оружейник поднял на него глаза и внимательно смотрел поверх очков.
— Нашёл в пустыне, — недолго думая, ответил Горохов.
— А, ну да, ну да. Конечно… Там таких много валяется, — согласился хитрый торгаш. — Так что, по рукам?
— Давайте подождём до вечера, — предложил геодезист. — Я рассчитывал на большую сумму, мне нужно свыкнуться с мыслью, что мне не так сильно повезло, как я думал поначалу.
— Ну, право ваше, до вечера жду, цену держу, — сказал оружейник. — Кстати, к приставу её лучше не носите, он бесплатно заберёт. Для проверки…
Горохов понимающе кивнул, забрал оружие и вышел на улицу. Остановился и закурил у входа в лавку.
«До вечера жду, цену держу, а завтра что, ещё меньше предложишь?»
Ему казалась странной одна вещь — оружейник согласился купить оружие, даже не заглянув в ствол. А может, он весь сточен от выстрелов, может, там винта уже не осталось, и затвор даже не посмотрел, спусковой механизм не проверил, в оптику не заглянул. Что это за оружейник такой?
Он решил пойти в банк. Да, к той ушлой дамочке. Может, она что интересное предложит. Если она скупает всё, то и винтовку купит. Почему нет? Хотя это маловероятно.
Банк был закрыт. Наверное, они могли себе позволить работать с девяти, а не как все остальные в городе. Ну, при их-то кондиционерах и кулерах.
Сидеть и ждать открытия? Идти в «Столовую»? Таскаться по городу с таким оружием, привлекая внимание? Нет. Единственное место, куда он мог пойти — это был дом Валеры-генетика. Туда он и отправился.
Валера на этот раз был дома и сам открыл ему дверь. Кажется, он был ему не очень рад.
— Я-я… Сейчас немножко занят… У ме-ме-ме…
— Да, знаю я. У вас пациенты, — Горохов вошёл в дом, не заботясь о том, что его не приглашают. — Я их видел, еду им приносил.
Геодезист на попытки Валеры ещё что-то сказать внимания не обратил, он, улыбаясь, протянул генетику руку для рукопожатия, как старому приятелю. Тот пожал её осторожно, даже вяло, видно было, что нечасто он выполнял этот ритуал.
Его глаза умудрялись смотреть в разные стороны, причём и фокусировались, и вращались независимо друг от друга, как у больших и медленных гекконов, что живут в зарослях кактусов. Вот и сейчас Валера умудрялся смотреть Горохову в глаза и на чужую руку, которую трогал, одновременно.
Да, он был не слишком социализированный человек. Впрочем, с его внешностью это не было удивительным.
— Извините, что без приглашения, но у меня два вопроса, — геодезист огляделся.
В доме у генетика были всё те же трое старателей. Один до сих пор плавал в грязной ванне. Тот, у которого была поранена рука, спал, а руку, замотанную грязной тряпкой, он прижимал к груди. Видок у него был так себе. Нездоровый.
Бодрствовал только тот, кто был хмур и насторожен. Он кивнул геодезисту, когда тот поднял руку в знак приветствия.
— Валера, я по поводу долга, — сказал Горохов и показал генетику винтовку, — вот, нашёл в пустыне, я вам должен два рубля за лечение, отдам вам винтовку, а вы мне дадите сдачи три рубля, как вам такое предложение? Ещё четыре патрона к ней прилагаются. Пойдут бесплатно. Винтовка новая, только скол на оптике, всё остальное в идеальном состоянии.
Валера смотрел на него и не находил, что ответить. Но весь его вид так и вопрошал: «Ты, что мужик, больной? Где я и где снайперская стрельба?»
— Понял, ладно, сам найду покупателя. — Сказал Горохов, оставляя винтовку к стене. — Тогда вопрос второй. — Он вытащил руку из перевязи и показал Валере пальцы. — Слушайте, Валера, они что-то совсем не шевелятся, а мне уже через неделю на буровую выходить, я, конечно, мастером туда иду, но хотелось бы, что бы рука работала нормально.
Тут генетик понял, что это шанс избавиться от нежданного гостя.
— Да, да, да… — Он кинулся к своему верстаку и сразу вытащил из кучи всякой всячины, что там валялась, шприц. — Я… Я сейчас сделаю вам укол. У вас не-не-не… медленно восстановятся нервы в руке. Я всё сейчас сделаю… Это ничего… ничего страшного. Просто стим-стиму-у…
— Валера, — сказал Горохов, с некоторой насторожённостью глядя на откровенно пыльный и даже заляпанный шприц, — а у вас не найдётся чистой иглы?
— Иглы? — Валера остановился. — Я-я найду новую иглу.
— А шприц?
— П-помою, продезинфицирую….
Он стал суетиться, а Горохов присел на край стола, огляделся:
— А у ребят как дела?
— У ребят? — Валера суетливо мыл шприц какой-то едкой дрянью. — А у ре-ре-ре-е… У них всё будет хо-хо… нормально.
Горохов ещё раз оглядел раненых. Вид у них был не выздоравливающий. Тот, что плавал в ванне, так вообще был жёлтого цвета. Труп трупом. А тот, у которого была ранена рука, судя по всему, кажется, не спал, а валялся в горячке. Не поставь Валера его самого за три дня на ноги после страшной сквозной раны, так он никогда бы не поверил, что у этих мужиков всё хорошо. Ну, ладно, видимо, все нормально. Просто Горохову очень не хотелось, что бы… с этими бедолагами случилась ещё что-то помимо того, что они уже получили.
Наконец, шприц был чист, иглу Валера взял из пачки новую. Ну, хоть ампула была запаяна.
— Валера, а что это такое? — Горохов кивну на лекарство.
— Да-да-да-а… ничего необычного, просто индуктор интерферонов, о-очень мощный. Он сразу ускорит регенерацию не-не-нер…
— Нервов, — догадался геодезист.
— Да, — кивнул Валера и подошёл к нему со шприцом. — Рукав закатайте…
— Мощный индуктор интерферонов? — Спросил Горохов, не торопясь закатывать рука. — И насколько он мощный?
Он смотрел на генетика, ожидая пояснений.
— Вы не-не-не… Вам не нужно беспокоиться. Это небольшая доза она не… Бесконтрольного деления клеток это не вызовет. Никакой онкологии, не волнуйтесь…
— Вы уверены? — Горохов всё ещё не торопился закатывать рукав рубахи.
— Да, аб-аб… Уверен. Это контролируемая доза. Я проверял мно… Десятки раз.
Геодезист снял пыльник, бросил его на стол, снял рубаху и кольчугу. Подставил под укол плечо. Валера без обработки поверхности сразу загнал ему толстую иглу в трицепс, и он почувствовал, как что-то горячее разливается в руке.
— Валера, я надеюсь, что мне не придётся лечиться после вашего лечения, — сказал геодезист, надевая кольчугу.
— Вам не стоит об этом беспокоиться, — заверил его генетик, небрежно кидая шприц на свой захламлённый верстак. — У вас оч-очень хороший иммунитет. На редкость… Но, прошу вас учесть, что эт-эт лекарство очень до… до-о…
— Дорогое?
— Да. — Генетик кивал.
— И на сколько же увеличился мой долг?
— Ну, на… на… Пол рубля для вас не будут слишком большой суммой?
— Ещё пол рубля? — Горохов даже расстроился.
— Просто это вещество очень ценное, мне не просто его де-дел… Синтезировать.
— Ну, ладно. — Горохов уже был одет. — Значит, я буду вам должен два с половиной рубля.
Но он не торопился уходить, хотя генетик стоял с ним рядом, переминаясь с ноги на ногу, едва не подталкивая его к двери.
У Горохова был ещё один вопрос. Он, глядя на ладонь своей левой руки, сжимал и разжимал пальцы.
— Валера, а вы куда-то, кажется, уезжали?
Генетик замер, перестал топтаться. Открыл рот и что-то просипел. Конечно, это было не дело Горохова. Он просто спросил, не ожидая такой реакции. А может, и ожидая…
Геодезист сразу понял, что этот вопрос застал Валеру врасплох. Ну, а с другой стороны, врач бросил своих пациентов в плохом состоянии без воды, без еды, без наблюдения, сам куда-то исчез на сутки. Не удивительное ли дело?
— Слышь, мужик, — вдруг заговорил тот из старателей, что был в сознании, — без обид, но ты отнимаешь время, дай лепиле нами позаниматься. Он тебе, вроде, всё сделал… Может, ты пойдёшь, а?
Горохов даже головы к нему не повернул, он продолжал смотреть на генетика. Реакция генетика его сильно заинтересовала.
А генетик, вроде, сообразил, что слишком тянет с ответом и сказал Горохову без намёка на заикание:
— У меня были дела.
Горохов ещё в первый раз заметил, что, когда генетик начинает волноваться, он мало заикается.
— Наверное, у пациентов были? — предположил геодезист.
— Я был у пациентов, — сказал без запинки Валера.
— Наверное, пациенты были за городом, — продолжал Горохов, — просто вас не было долго. Я ребятам воду и еду покупал, у них воды не было.
— Да, пациенты были за городом, моя помощь была им нужна неотлагательно.
— Ну, понятно, — произнёс Горохов тоном человека, для которого вопрос стал полностью ясен. — Спасибо вам, Валера, пойду искать деньги.
Валера чуть не прыгал от радости, провожая его к двери.
А он закинул винтовку на плечо и вышел из прохладного дома на слепящее солнце.
Делать ему было нечего, денег почти не было. Но идти к оружейнику продавать винтовку за три рубля ему не хотелось. Он решил подождать открытия банка и пошёл к нему. Ему пришлось бы ждать открытия на улице — ничего, не растает. Зато у него будет время подумать и о Коле-оружейнике, который покупает оружие, даже не осмотрев его, и о Валере-генетике, который чуть не в ступор впадает от простого вопроса, и об этом милом городке Губахе.
⠀⠀
Банк в девять не открылся. Даже в тени, с водой, сидеть на улице долго было непросто. Время шло к десяти, он уже собирался идти к оружейнику, как появилась эта девица. Стала отпирать тяжёлую дверь из листа «десятки». Неужели она работала в этом банке одна? Горохов встал, взял винтовку и пошёл к двери.
Её почти не удивило появление Горохова. Она, как ни странно, не стала просить его ставить всё оружие в тамбуре. Сразу запустила в зал. Наконец-то. Кондиционер, вода из кулера.
Она была из тех женщин, от которых, всё-таки, нужно держаться подальше. Из тех, что любят деньги больше всего остального. Геодезист уже ругал себя за то время, что проторчал, ожидая открытия банка, но Людмила, лишь взглянув на винтовку, даже не прикоснувшись к ней, спросила:
— Вы ведь же были у Коли-оружейника?
— Да.
— Думаете, я больше дам, или у вас ещё есть какие причины?
— Причины? — Не сразу понял Горохов. — Какие причины?
— Ну, например лишний раз увидеть меня. — Абсолютно серьёзно сказала красавица.
— Да нет… Нет, — стал отпираться Горохов и понял, что это звучит по-идиотски. — Я не для того. В смысле, тут по делу…
— Сколько вам предложил оружейник? — Сухо спросила она.
— Три рубля. — Честно сказал Горохов. — Но винтовка отличная, состояние идеальное, её цена в три раза выше, чем даёт оружейник, вот только…
— Что только?
— Оптика немного поцарапана.
— О, а вы ещё тот бизнесмен. — Сказала Людмила.
— Я всегда говорю правду.
— Сбиваете цену? — Красавица первый раз за утро улыбнулась.
— Да нет, говорю, чтобы потом не было претензий, не люблю недомолвки и неясности. А оптику можно поменять… Берите, вы не прогадаете, если купите.
— Дам три пятьдесят, — подвела итог Людмила. — Занесите эту тяжесть мне за стойку. А то я ногти ещё об это железо сломаю.
Горохов подумал, что она даёт эти деньги за оружие без патронов, про которые он не упоминал. Патроны тут дороги, и они остаются ему, а это тоже деньги.
Она открыла ему проход, и он оказался там, где никогда ещё не бывал. Пока он укладывал винтовку к стене, Людмила отсчитала ему деньги, брала она их прямо из кассы.
«Ну и кто она: хозяйка или воровка? Может, потом доложит свои?»
И главное — не боится его. Пустила за стойку, открыла при нём кассу. И это при том, что она совсем не кажется тупой. Доверяет? Демонстрирует доверие?
Горохов взял деньги из её красивой руки с ярким маникюром на тонких пальцах.
— Если ещё что-то найдёте, всё несите мне. — Произнесла Людмила. — Обо всём договоримся.
«А, устанавливает партнёрские отношения, у неё, кажется, далеко идущие планы».
— Обязательно, — сказал Геодезист и, как бы ему ни хотелось не уходить из банка и возвращаться на жару, покинул помещение.
Деньги. Теперь, конечно, ему будет полегче. Три с половиной рубля. Этого было очень мало. Мастер за восстановление мотоцикла просил два, генетику должен два с половиной. Вот тебе и все три с половиной рубля. Короче, Валере придётся подождать. А вот транспорт ему может понадобиться в любой момент. Горохов постоял, посмотрел на часы, на вмонтированный в них термометр и поспешил в мастерскую, пока пекло не началось.
Этот мастер всё ещё не хотел заниматься его мотоциклом, но геодезист настаивал, напоминал тому, что тот обещал, и в итоге просто сказал, что зайдёт к нему завтра.
В «Столовой» почти никого не было. Он разделся, уселся под кондиционером, заказал себе еды. Очень много еды и холодной воды. В руке он чувствовал изменения, что-то в ней происходило. От кондиционера шла и шла прохлада, практически рай. Ёзге уже носила ему еду, когда он не удержался и заснул, сидя за столом. В этой расслабляющей прохладе просто сел и опустил голову на грудь. Геодезист очень мало спал последнее время, а перед этим ещё и перенёс серьёзные ранения. А тут он чувствовал себя в безопасности, чему удивляться?
Что-то твёрдое уперлось ему в висок, кто-то нагло плюхнулся рядом на лавку слева, а ещё кто-то бесцеремонно вытащил его револьвер из кобуры. Горохов проснулся. По правую руку от него, совсем близко, сидел неприятный тип, сидел и рассматривал его револьвер. Слева такой же неприятный тип стоял, приставив карабин к его голове, Горохову пришлось даже склонить голову на правое плечо. Перед ним за его столом сидел третий тип. По манере сидеть и веси себя сразу было видно, что он тут главный. Проницательные карие глаза чуть навыкат, горбатый нос, чёрная больше борода. Бородатый держал в руках обрез Горохова. «Сломал» его, достал из стволов патроны, поставил их на стол рядом с тарелками. А за ним стоял четвёртый тип. Руки в боки, на плече дробовик висит. У них у всех были окладистые чёрные бороды. Наверное, по степи эти пареньки не болтались. Как такую бороду под маску засунуть? Да никак. С ума сойдёшь от раздражения и прыщей. Даже от щетины всё чешется. На проказу и намёка на сытых мордах нет, все упитанные, крепкие, не такие, как эти высохшие от жары бродяги-старатели. Да, это не старатели, на военных тоже мало они походили. Видно, люди не были измучены ни жарой, ни пылью, респираторы они, судя по всему, надевали нечасто.
— Выспался? — Спросил главный.
— Да не очень, — ответил Горохов.
— Не спал ночь? Что делал? Бухал?
Геодезист сразу понял, что лучше ничего не сочинять, не просто так пришли эти люди. Неспроста будут задавать вопросы.
— Да нет, по степи бродил…
— Ну и как там? Встретил кого?
— Ну, а кого там встретишь: либо старателей, либо даргов.
— А что ты в степь-то попёрся ночью? Чего не спал?
— Думал дрофу подстрелить. Деньги нужны. — Спокойно отвечал Горохов.
— Ну, и подстрелил дрофу?
— Нет. — Горохов покачал головой.
— Значит, ты охотник?
— Я геодезист и инженер-буровик. — Он полез в карман пыльника.
Тот, что стоял слева на всякий случай упёр ему ствол карабина в шею, чтобы у Горохова не было интереса ко всяким глупостям.
Горохов это понял и достал из кармана удостоверение личности. Протянул его главному. Тот прочитал все, что было там написано с одной и с другой стороны. Но удостоверения после этого не вернул, сидел и постукивал им по столу. Кажется, он не верил ни Горохову, ни удостоверению:
— А с чего бы вододобытчику из Березников по ночам в степи таскаться, на дроф охотиться? Инженеры, вроде, люди зажиточные. У инженеров, вроде, всегда деньги есть.
— И у меня были, — сказал геодезист, — но, когда я сюда подъезжал, меня дарги ранили, а раненого, пока в беспамятстве был, меня обокрали.
— Кто же тебя обокрал?
— Адылл и его баба.
Про кольчугу он решил не упоминать. Это лишнее.
— Адылл, значит, обокрал?
Горохов уже был уверен, что этот тип будет проверять каждое его слово. Он кивнул головой:
— Да. Пока к доктору вели, пока там раздевали, деньги и вытащили. Я уже вернул всё, что смог.
— Ну, а зачем ты к нам пожаловал?
Геодезист опять полез в пыльник и достал оттуда свёрнутый контракт:
— Компания по вододобыче «Буровые Савинова» дала объявление в нашей газете, что ищет инженера. Я был без работы, вот… Приехал.
Он протянул контракт бородатому. Тот не спеша взял листки, развернул их, принялся читать. А Горохов увидал Ёзге, что стояла в пяти шагах от их стола и с интересом наблюдала за происходящим.
Прочитав главное, бородатый отложил бумаги. Он ещё раз внимательно поглядел на Горохова и произнёс:
— Ты пойми меня правильно, просто приехал человек к нам в город, человек непонятный, начал тут у нас порядок наводить. То одно, то другое… Интересуется всем… Лезет во всё… Хочется ведь знать, кто он и что ему нужно. Правильно?
— Абсолютно правильно, — согласился Горохов. — Только я никуда не лезу, ни во что нос не сую. — Он правой рукой постучал себя по левому локтю. — Как рука заживёт, так я на буровую уйду, вы меня тут и видеть не будете. Всё, что я хотел узнать, так это где можно бота купить. Мне сказали, что у Ахмеда.
— Бота купить? У Ахмеда? И кто это тебе сказал? — Насторожился бородатый.
— Николай, у которого оружейная лавка в центре. — Сразу ответил геодезист. — Я увидал бота, что улицу убирал, говорю, что за чудо техники, а этот Николай ответил, что можно даже купить такого или, например, бабу-бота. Я спросил, у кого можно цены узнать. А он говорит, что у Ахмеда.
— Значит, тебе про Ахмеда сказал Николай-оружейник? — Как-то странно переспросил бородатый.
— Ну, кажется, так его зовут, мы как раз на пороге оружейной лавки разговаривали, — ответил геодезист.
Этот тип с карими глазами и дарговской бородой стал кривиться, сидел и неотрывно глядел на него, словно выглядеть хотел враньё в лице геодезиста. Горохов понял, что прелюдия окончена, тема с ботами этому типу не понравилась, она закрыта, теперь начнётся главный разговор. Он не ошибся.
— А чего ты вынюхивал в «Беляшах»? — Спросил бородатый, наконец, когда дальше разглядывать Горохова было уже глупо.
— В «Беляшах»? — Геодезист наморщил лоб. — Это в том поганом шалмане, что на восток от центральной площади?
Бородатый не счёл нужным ему отвечать, он ждал ответа, и тогда Горохов продолжил:
— Да ничего, денег было всего семнадцать копеек, а переждать жару нужно где-то было. Вот и пошёл в эту помойку.
— Жару, значит, переждать?
Бородатый продолжал смотреть на него, явно ему не верил, он чуть приблизился к геодезисту и негромко спросил:
— А зачем про санаторий спрашивал?
— Про санаторий? — Горохов не понимал о чём идёт речь. — Про какой санаторий?
Он поглядел на всех этих бородатых мужиков, что были тут и смотрели на него. Все молчат, лица такие, что ничего хорошего не жди. Ни мерзких улыбочек, что свойственны бандитам-сволочам, ни интереса. Им плевать, что тут происходит. Им скажут — они убьют. Вышколенные. Ни один еще ни звука не издал. Дисциплинированные.
— Слышь, ты тут мне не крути, — твёрдо сказал главный, — ты либо тут всё скажешь, либо с нами пойдёшь.
— Санаторий, санаторий, — повторял Горохов, припоминая, — я спросил про санаторий, да? А, так это какой-то Лёва, нарко́та Вадюху вытащил на улицу со словами… Не помню точно, что он говорил, но про какой-то санаторий. Да, я спросил у него, что это за санаторий. Он мне ничего не ответил. И всё…
— А почему ты спросил у него про санаторий? — интересовался бородатый и глаз от Горохова не отводил ни на секунду.
— Ну, у моей сестры в Соликамске дочка есть, сидит на полыни уже два года, уже не глотает и не нюхает, уже год отвар себе колет. Что с ней только не делали, как не лечили — ничего не помогает. А мы слышали, что тут, в степях, людей в санаториях с наркотика снимают. Я думал, что как раз в такой санаторий того наркота и отвезли. Вот и поинтересовался у этого Лёвы, что это за санаторий. Может мне в него племянницу определить получится.
Горохов рассказывал это спокойно и естественно, как рассказывал бы это приятелю или случайному знакомому. Но этот человек с чёрной бородой и горбатым носом, кажется, не верил ему. Его глаза смотрели, смотрели и смотрели на геодезиста, словно искали в его лице то, что может его выдать. И Горохов чувствовал себя несколько неуверенно. Он стал зачем-то двигать тарелку на столе, поправлять ложку, выравнивать стакан относительно тарелки.
А этот тип всё смотрел и смотрел.
— Всё, — продолжил геодезист, не выдерживая его взгляда, — больше я с Лёвой ни о чём не говорил.
Он знал, с кем разговаривает. Вернее, догадывался, кто эти люди.
Он встречал таких ребят неоднократно в разных частях большой пустыни. Одни были умнее, другие были тупее. Одни жрали наркоту, другие были всегда трезвы. Но всегда, в любом состоянии такие люди были очень, очень опасны. Убить человека для них было простым и обыденным делом. Особенно пришлого, чужого.
И сейчас этот тип с его карими глазами, что сидел напротив, решал его судьбу. Сидел и решал, что с ним делать. Из-за чего? Из-за санатория? Видно, этот санаторий и вправду очень важное место, раз о нём нельзя знать приезжим. Особенно непонятным приезжим. И кто знал, как дальше бы всё сложилось, не покажи Горохов бородатому контракт на работу в вододобывающей компании.
Дело в том, что вододобывающие компании — компании богатые, всегда богатые. И у любой такой компании всегда имеется мощная структуры безопасности. И с даргами воевать надо, и с прочими ловкими ребятами в степи всегда найдётся, о чём поговорить. Да и не в степи тоже. Во главе таких структур стоят люди опытные. И эти богатые компании, особенно эти люди из служб безопасности этих компаний, очень не любят, когда убивают сотрудников компаний. Им не нравится, когда какие-то парни со стороны ставят под сомнение их умение себя защищать.
Поэтому контракт, что лежал по правую руку от бородатого, охранял Горохова получше любого бронежилета. Горохов это знал, и бородатый это знал. И вот теперь бородатый решал, стоит ли портить отношения с «Буровыми Савинова» из-за этого приезжего. И в итоге решил, что не стоило. Не сказать, что он поверил истории про сестру, но так как проверить он её не мог, подумал, наверное, что пока это дело будет считать закрытым. Ни слова не сказав, он встал и пошёл к выходу. Пару секунд Горохов ждал, может, у них мулька такая, старший молча уходит, остальные стреляют.
Но нет, не стреляют, все ставят оружие на предохранители и идут следом. Он думал, что они дисциплинированные — опять нет: последний, уходя, прихватил его баклажку с водой, что стояла на столе. Бандосы. Когда они вышли из столовой, геодезист вздохнул спокойно, стал собирать свои бумаги со стола, вставлять патроны в обрез, прятать револьвер в кобуру.
К столу подошла Ёзге и заявила недовольно:
— За баклажку заплатите.
— С чего бы это, это он её утащил.
Она его слова проигнорировала и продолжила:
— И со своими дружками разговаривайте в другом месте. Катя таких не любит, сюда ходят только приличные люди.
Девочка стала убирать пустую посуду с его стола.
— Они мне не дружки, — заявил он. — Я сам, кстати, приличный человек.
— Угу, вижу я, какой вы приличный, — едко сказала Езге, забирая тарелки.
Горохов вздохнул, он догадывался, с кем разговаривал, но хотел знать наверняка, и спросил у неё, пока она не ушла:
— Кстати, а кто это был?
Девочка остановилась, покосилась на него с недоверием:
— А то вы не знаете!
— Честно, не знаю.
— Это был Ахмед, — сказал она и пошла, говоря на ходу. — Сейчас чай вам принесу, готовьте деньги на расчёт.
⠀⠀
Он спрятал бумаги во внутренний карман пыльника, откинулся на стену. После таких разговоров можно было и выпить. Пить он не слишком любил, просто не испытывал в спиртном особой необходимости, а тут решил заказать. Ёзге сразу обрадовалась. Притащила две по сто чистого и тёплого кукурузного самогона и стакан ледяной воды бонусом. И теперь уже не смотрела на него, как на посетителя, что не приносит прибыли. Даже не сказала ему ничего, когда геодезист закурил, хотя сидел он как раз под табличкой, запрещающей курение, только покосилась на татарку Катю, что возвышалась над прилавком. Может быть, ему позволили курить из-за того, что в «Столовой» сейчас почти никого не было.
А закурить и выпить ему хотелось. После таких-то разговоров всем захочется. Он закурил и отпил половину из большой рюмки.
И тут в столовую вошёл человек, встал на пороге, огляделся. Горохов сразу понял, что это женщина. Одетая по последней пустынной «моде», женщина. Всё, вроде, мужское: и пыльник, и ботинки по колено, и галифе, и кепка с «задником» от солнца, и перчатки, и маска, и очки на лице. Но рост, ширина плеч и размер обуви — всё это выдавало высокую, но стройную женщину.
«Это, кажется, опять ко мне. Если так, то пора арендовать у Кати стол под офис».
Конечно, женщина, пытавшаяся выглядеть как мужчина, увидела геодезиста и уверенно пошла к его столу.
Женщина ещё не дошла, а он уже знал, кто она. Когда женщина сняла перчатку, он в этом убедился, узнал её по маникюру.
— Людочка, а почему вы не на работе?
Она не ответила, без разрешения уселась на стул рядом с ним и без разрешения схватила запотевший стакан холодной воды своею цепкой лапкой с ярким маникюром. Маникюр её можно было терпеть в банке, он подходил к полированной стойке, к красивой кассе, к толстому стеклу и мощным кондиционерам, в этой же скромной столовой он был кричаще неуместным. Она стянула с лица респиратор и стала мелкими глотками пить воду.
Отпив несколько глотков, она поставила стакан и сказала:
— Фу, это невыносимо, как люди ходят по такой жаре?
«По такой жаре? Сейчас ещё и двенадцати нет, жара начнётся только через час. Видно, ты, милочка, давно на солнце настоящем не была».
— Удивлены? — Спросила она, снимая очки и кепку.
— Признаться, удивлён. Наверное, у вас обед?
— Даже если у меня был бы обед, сюда я бы не пришла, — она огляделась.
И Катя, и Ёзге смотрели на Людмилу. Смотрели? Да нет, не смотрели — таращились во все глаза. Кажется, и вправду Людмила была тут редкой гостьей.
— Значит, меня искали. И как же нашли?
Этот вопрос действительно интересовал геодезиста. Город, конечно, малюсенький, но вот так вот сразу взять и найти человека даже в таком маленьком городе — это нужно уметь.
— Нашла как? Да просто. На приличные заведения денег у вас нет. В шалманы с наркотой и прокажёнными девками вы тоже вряд ли пойдёте. Остаются… — Она огляделась. — Вот такие вот столовые. Едальни. Их у нас таких всего три. Зашла в одну — вас нет, а во второй вы были.
«Ну, допустим, я поверил. А дальше, что? Болтовня? Лёгкий флирт? А потом?»
— Разумно, — сказал Горохов. Он решил ей польстить: — Я сразу понял, что вы не только красивы.
— А ещё и умна? — Она улыбнулась.
«Зубы у неё очень дорогие. Что она с такой внешностью делает в этой дыре? Работает в банке? Смешно. Она и в Соликамске могла бы устроиться. Желающих её пристроить нашлось бы немало. Или приехала за своим мужчиной? Может, мечтает срубить деньжат и перебраться на север? На настоящий Север. Туда, где ещё растут персики».
— Надо признать, не только умная, но ещё и с характером, — продолжил льстить он.
— С характером? — Ей нравилось, что её хвалят.
— Я понял по тому, как вы торгуетесь, что характер у вас такой, что не у всякого крутого парня имеется, — продолжал геодезист.
«Только вот от меня тебе-то что нужно? Глядя на тебя, сразу понятно, что твой мужчина — человек тут не последний, а мне как раз конфликтов с серьёзными людьми мало, мне бы ещё один завести. За местную красотку пободаться».
— Ну, раз я такая умная, красивая и с характером, как вы говорите, может, я стою того, что бы меня угостили? — Сказала она.
— Пьёте кукурузную водку? — Горохов взял не начатую чарку и поставил перед ней.
— Я всё пью, — ответила красавица и взяла предложенный напиток. — Всё пью и всё нюхаю.
— Ну, тогда за знакомство, — геодезист поднял свою рюмку.
Она хлопнула стограммовую чарку за секунду. Запрокинула голову, и нет ста граммов.
«Так демонстрирует свою удаль? С чего бы? Обаять меня хочет, так не всякого такая лихость обаяет. Напиться хочет? Поссорилась со своим мужиком и назло ему закрутила дела с приезжим незнакомцем? А приезжему незнакомцу такое нужно? Не зная, кто её мужик — совсем не надо. Нужно от этой бабы отползать. Такие, как она — всегда проблемы. Ни водки, ни дури ей больше не предлагаем».
Он свою водку до конца не выпил. Поставил рюмку на стол.
— О, а вы предпочитаете, что бы женщина пила больше вашего? — С улыбочкой заметила недопитую водку Людмила.
— У меня сегодня ещё есть дела, — ответил Горохов.
Геодезист врал, никаких особых дел у него не было, ему нужно было только решить вопрос с жильём, но продолжать эти посиделки у него охоты не ощущалось. Вернее, не так. Может, охота пообщается с этой красоткой у него и была, кто ж откажется от общества красивой женщины, но вот найти себе неминуемых проблем ему вовсе не хотелось, а в том, что она была ходячей проблемой, сомнений у него не возникало.
— Дела? — спросила Людмила слегка разочарованно. — У вас много дел для приезжего.
— А что поделать, городок у вас такой, что тут не заскучаешь.
Она повертела пустую рюмку в красивых пальцах и сказала:
— Чек на пять рублей, что вы выписали, помните?
— Да, помню, вы сказали, что отправите запрос в мой банк с почтовым коптером в среду, и в понедельник я смогу получить деньги. Я жду понедельника, мне нужны деньги.
Она понимающе кивала, продолжая играть с рюмкой.
— Так мне что, не ждать денег?
— Сколько у вас денег на счету в Соликамске? — Вдруг спросила она.
— Не знаю точно, но обналичить чек хватит, — уклонился от ответа Горохов.
— Ваш чек подделан, — с улыбочкой произнесла красавица.
— Что? — не понял геодезист. — Я подделал чек? Полагаете, я из тех, кто выписывает необеспеченные чеки?
— Да не
— Нет, не понимаю.
— Ну, вы выписали чек на пять рублей, а кое-кто подделал его, теперь это чек на пятьдесят рублей. Понимаете?
— Не понимаю, — Горохов в самом деле не понимал, о чём идёт речь. Он смотрел на красавицу, а та красиво закатывала глазки из-за его непонятливости.
— Вы выписали чек на пять рублей, вам его подделали на пятьдесят. В Соликамске у вас со счёта спишут пятьдесят рублей, а когда придёт оттуда подтверждение, тут я вам выдам ваши пять.
Горохов помолчал, обдумывая услышанное, и потом сказал удивлённо:
— Но ведь это… Мошенничество.
— Стопроцентное, — кивнула Людмила, она катнула по столу к нему пустую рюмку, — может, такая информация стоит ещё одной рюмки водки?
— Всё это всплывёт. — Сказал геодезист, поймав рюмку.
— Конечно, но не раньше, чем вы вернётесь в свой Соликамск. Всегда всплывает, потом «Губахабанк» извиняется за ошибку сотрудника и обещает вернуть деньги, предлагает приехать за деньгами, но мало кто желает возвращаться в Губаху, чтобы забрать свои деньги.
— Ну, а если возвращается?
— А вы что, поедете из-за сорока пяти рублей из своего Соликамска в Губаху? Неужели отважитесь?
— Я вообще-то из Березников.
— Да какая разница, — сказала она, чуть скривившись, — всё равно никто не рискует. Губаха — край карты. Тут сгинуть или исчезнуть — дело плёвое.
Горохову показалось, что знает она намного больше, чем говорит. Но сейчас его интересовало только одно:
«Ну, понятно, так вы кидаете тут простофиль, а от меня-то тебе чего нужно? Что-то ведь нужно, не зря ты пришла сюда всё это рассказывать, не просто так за пару рюмок водки».
— Ну, так что, купите мне водки или мне самой платить за себя?
— Ёзге, — Горохов поднял руку, — ещё одну водку и чашку чая, если свежий.
Девочка поглядела на него неодобрительно и молча пошла собирать заказ.
«Вот. Даже она не одобряет выпивку с этой красоткой».
— А кто же организовал такой прибыльный бизнес в вашем банке? — Спросил геодезист.
— Мой муж, Павел Брин, — нехотя сообщила Людмила.
— А руководство банка, наверное, в доле?
— Мой муж и есть руководство банка.
— Ах, вот как, он, значит, директор и мошенник одновременно?
— Да, и соучредитель тоже.
Ёзге принесла поднос с водкой и чёрным чаем. Чай явно был сварен не сегодня. Людмила взяла чарку.
Он чуть придержал её руку, никаких вольностей, прикоснулся только к рукаву пылинка:
— Не пейте всё сразу.
— Почему? — спросила она с усмешкой. — Экономите деньги? Так я вам сейчас помогаю сэкономить сорок пять рублей.
— Не хочу, чтобы вы напились.
— Боитесь, что буду вас тут компрометировать? — она подняла рюмку, но не пила, смотрела и кокетливо улыбалась.
«Ну да, ну да, боюсь, что какая-то изнывающая от жары и скуки красотка меня скомпрометирует, а вот её мужа, криминального банкира в бандитском городке, совсем не боюсь. Да мне уже только за то, что сижу тут с тобой, могут голову прострелить, а так-то да, пугает то, что скомпрометируешь. Спасибо, конечно, что ты мне всё рассказала про аферу с чеком, но как бы мне от тебя отвязаться».
— Нет, это меня мало волнует, — сказал он и решил перевести разговор на другую тему: — Значит, ваш муж владелец банка?
Она вдруг стала серьёзной и сказала с заметным пренебрежением:
— Я и сама поначалу так же о нём думала.
Она не послушала его и залпом «закинула» в себя водку, поставила на стол посуду.
Он посмотрел на неё то ли с раздражением, то ли с сожалением.
«Да уж, ну и дамочка, на улице скоро пятьдесят, а она залила в себя два по сто водки. От такой дозы на жаре и мужики пополам ломаются».
— Мой муж никакой не владелец банка, — продолжала она. — Он соучредитель, но не более того, теперь управляет им, ну, и обворовывает приезжих.
— А кто ещё учредитель?
— Меренков, — ответила красавица.
— Пристав?
— Да, городской голова Лютов, начальник экспедиции Севастьянов, Коля-оружейник…
— Коля оружейник? Неужели? — Удивился Горохов.
Людмила посмотрела на него и в свою очередь удивилась его удивлению.
— Коля-оружейник самый серьёзный человек в городе.
— Это тот Коля оружейник, у которого лавка недалеко от вашего банка? — на всякий случай уточнил Горохов.
— В городе Губаха только один Коля-оружейник. — Чётко выговаривала красотка, несмотря на выпитое.
— Он что, и вправду так серьёзен?
— Он богатейший человек в городе, — сказала Людмила. — Все старатели, что идут на юг за цветниной, затариваются у него. Квадроциклы, оружие, боеприпасы, рации, еда — всё-всё-всё берут у него. Чаще всего в долг.
— А кто выколачивает долги? Ахмед?
— Смеётесь, что ли? — усмехнулась Людмила. — Ахмед! У старателей ватаги бывают по двадцать человек, и там такие людишки иногда собраны, что не приведи Господи. Они сами из Ахмеда всё вытрясут. Ещё и побреют его, дурака.
— Значит, пристав? — Догадался Горохов.
— Меренков, конечно, он всю округу под контролем держит. У него пятьдесят человек, все одеты, обуты, по последнему слову вооружены, бронежилеты последних моделей. У них миномёты есть, мины с фосгеном, квадрокоптеры с мощными камерами и всякое другое…
«А ты-то, банковская служащая, откуда про всё это знаешь?»
— Но Меренков тут не главный, даже Лютов не главный, они оба люди оружейника.
«Вот тебе и седенький мужичок в очочках, который торгуется из-за половины рубля. Я так погляжу, ты, красавица, всё тут знаешь. А знаешь что-нибудь про санаторий? Нет, спрашивать про это у неё нельзя. Она может быть девахой этого самого Ахмеда, которого только что тут опускала. Нет, про санаторий лучше я сам узнаю».
— Никогда бы по внешнему виду не принял Колю-оружейника за главного человека в городе, — сказал Геодезист, а сам вспомнил, как изменилось лицо Ахмеда, когда он сказал ему, что про ботов ему сказал Коля-оружейник. Ахмед поблек немного, сразу у бородатого крути поубавилось, сразу тему сменил.
— Да, Коля такой, — абсолютно серьёзно согласилась Людмила.
Всё это было, конечно, интересно, но главный вопрос задавать этой красавице было опрометчиво. И вообще продолжать разговор с нею было делом опасным. Горохов поднял руку, чтобы подозвать Ёзге. А когда та подошла, попросил рассчитать его.
Людмила спросила не без удивления:
— Что? Наши посиделки заканчиваются?
— К сожалению. Я вам говорил, что у меня дела.
Она посмотрела на него с заметной долей высокомерия и сказала то ли презрительно, то ли снисходительно:
— Да, нет у вас никаких дел. Вы хотите от меня избавиться, думаете, что я проблема.
«Ты глянь, какая проницательная, а!»
Горохов почесал лоб в том месте, где кепка оставила след от постоянного ношения, но ничего не сказал, а красавица продолжила:
— Успокойтесь, я к вам не в любовницы набиваюсь, у меня к вам дело. Хорошее дело.
— Мне нужно найти ночлег и жильё, я не спал почти двое суток. — Он словно оправдывался перед этой красивой женщиной.
— Я уже нашла вам место, — вдруг сказала она.
Да, эта дамочка могла удивлять. Геодезист даже не нашёлся, что ей ответить по такому поводу. А она продолжала:
— Место тихое, на западной окраине города, на выезде к буровым. Пришёл — ушёл, никто не видит. Женщина-хозяйка сдаёт койки приезжим, в чужие дела нос не суёт. Просит гривенник в сутки.
Как раз пришла Ёзге, стала отсчитывать ему сдачу с полтинника, а он у девочки и спросил:
— Ёзге, а где тут можно остановиться, пожить недорого?
— У старухи Павловой. Пятак — койка. Клиентов у неё нет сейчас, будет любому рада. По дороге к озеру последний дом справа.
— К озеру — это на восток от центральной площади? — уточнил он.
— Да. Там, не доходя станции, тыквы под навесами, дом кривой. Это он и будет, — сказала девочка, положив сдачу на стол.
Горохов развёл руками, а Людмила сидела, поджав губы. Катала пустую рюмку по столу и всем своим видом показывая, что презирает таких, как Горохов.
Но это его заботило мало, он сгрёб сдачу и стал собираться. И его совсем не интересовало то дело, с которым она пришла сюда. К чёрту все дела с такими красотками, пусть она со своим банкиром их делает.
⠀⠀
Тыквы под навесами были не такие уж и большие. Навесы из пластика их защищали от солнца. До озера было недалеко, километров пять, там были опреснители, а тут, рядом с городом, стояла распределительная станция. Гудела вся, завешенная солнечными панелями. От неё в город шли пластиковые трубы — одна белая тонкая трубка тащилась через невысокие барханы к тыквам. Там, пройдя через капиллярные оросители, под тыквы капала вода.
Под песком земля была тёмной, хорошая земля. Будь тут поменьше солнца и воды побольше, тыквы можно было бы вырастить и по пятьдесят килограммов.
— Это вы ко мне? — раздалось за его спиной.
Он не сразу разобрал слова, повернулся. Перед ним стояла старуха, возрастом глубоко за шестьдесят. Всё лицо её заросло наростами проказы, нос сравнялся со скулами, глаз почти не было видно. Она говорила распухшими губами, и приходилось вдумываться в те звуки, что она произносила, чтобы понять смысл.
— А вы бабушка Павлова?
— Павлова, Павлова я.
— Я к вам.
— Постоялец? — шепелявила бабка.
— Постоялец, постоялец, — понял это слово Горохов. — Мне Ёзге вас посоветовала.
— А, карлица эта, ну, дай ей Бог здоровья.
— Карлица? — кажется, он опять её плохо понимал.
— Ну, маленькая, маленькая, — старуха показала рукой, что речь идёт о невысоком человеке.
— Да-да, она, — согласился Горохов. — Маленькая. Она сказал, что вы сдаёте койки по пять копеек за ночь.
— Сдаю, сдаю, — кивала бабка. — Сейчас постояльцев больше нет, выберешь любую. Только вот кондиционера у меня нет.
«Класс, днём на улице за пятьдесят пять переваливает. Как она тут без кондиционера выживает?»
— Ну, ладно, — произнёс он, — я привычный.
— Привычный, значит, не городской? Степняк, значит? — шепелявит бабка.
— Степняк, степняк, — усмехается геодезист.
Зря он расхвастался, знал бы — так молчал бы.
— А звать-то тебя как, сынок? — поинтересовалась старуха.
— Андреем, бабушка.
— Андрюша, сынок, попрошу тебя о деле… Больше попросить мне некого…
«Начинается».
— Раз ты степняк, то для тебя это дело лёгкое, сделаешь?
— А что за дело, бабушка?
— Сеть на саранчу мне нужно поставить. Раз ты из степи, то сможешь. Для степняка то дело лёгкое.
— Смогу бабушка, смогу, только мне карта нужна, а то поставлю ещё на чужой участок. Барханы-то одинаковые все. Карта есть у тебя? А то потом придётся объясняться с соседями.
— А у нас тут всё на столбах. Найдёшь столб сто шестой — это мой, ставь сетку в сотне метров от столба на любое место. То вся моя пустыня будет.
— Ну, хорошо. А далеко идти?
— Нет, два километра, чуть больше, — сообщила старуха.
— Два километра! — воскликнул Горохов. — Бабушка, так это немало, по барханам же. Я думал, рядом у тебя участок.
— А я с тебя плату за эту ночь не возьму, — стала уговаривать бабка, — и ещё завтра свежим паштетом угощу. Бесплатно.
— Так утром мне ещё сходить и снять сеть нужно будет?
— Так утром по холодку чего не пройтись-то? — рассуждала старуха. — Затемно тебя разбужу и сходишь.
Горохов молчал.
— Сходи, сынок, — просит бабка, — сама бы сходила, да колени сохнут, ногу не разогнуть.
«Врёт, хитрая старуха, может, от проказы суставы сначала в пальцах, а потом и во всём теле начинают разрушаться».
Отказываться теперь было неудобно. Хорошо, что он взял целую флягу воды и ещё много воды выпил. Хоть ещё и печёт, но жара уже спадает.
— Ладно, бабушка, — произнёс он, — где твоя сеть?
Кофр с шестью полутораметровыми пластиковыми штангами и рулоном тонкой, мелкой сетки длиной метров сто и шириной в метр. Всего пять килограммов. Он закинул его на плечо:
— Ну, куда идти-то?
— Идёшь, идёшь вдоль труб от опреснителя по дороге к озеру. — Бабка вывела его к дороге. — Идёшь ровно километр. А как пройдёшь, так возьмёшь тридцать градусов южнее. Ещё километр пройдёшь, ну, может, чуть побольше, там найдёшь мой столб. Запомни — сто шестой. Ты не заблудишься, там везде столбы. Мой участок…
— Сто шестой, понял я, — сказал Горохов.
Она ещё что-то шепелявила, но он её уже не слушал, пошёл по дороге на восток, к озеру. Быстрее начнёшь — быстрее закончишь.
Плюс пятьдесят один. Солнце почти в зените. Уже, конечно, покатилось на запад, но ещё высоко. Терпеть можно, но нельзя давать ему попадать на отрытые участки кожи. Горохов закутался в одежду, плеснул себе за шиворот пару капель воды. Лучше жара, чем ожоги. Ещё бы часик-другой посидеть в тени под кондиционером, но он ушёл из «Столовой» из-за Людмилы. Честно говоря, уж лучше ожоги, чем такая опасная баба, как эта Людмила.
Горохов, двенадцать лет назад связался с одной такой же. В такой же далёкой от цивилизации дыре нашёл себе проблему. Только та была брюнеткой. Сначала тайком бегала к нему на свидания, говорила про любовь, а потом предложила убить мужа и его брата. Муж и брат заправляли в городе, имели хороший доход на полыни и саранче. Геодезист в те времена был ещё молодой и глупый, но даже тогда он понимал, что его хотят использовать. Он отказался от такой работёнки, а бабёнка не сдалась и решила пожаловаться на него мужу, мол, это он, Горохов, подбивал её завалить мужа и занять его место. Муж, его брат и ещё один человек пришли к нему. Короче, он тогда с двумя пулевыми ранениям ушёл в степь. И там, свалившись от кровопотери на бархан, ночью был укушен пауком. Как тогда выжил — он до сих пор понять не мог. В результате та смуглая красотка получила своё. Вскоре вышла замуж. Так как прежнего мужа он всё-таки застрелил. А Горохов получил месяц госпиталей и… выговор нанимателя за сорванную работу.
Тот случай он вспоминал с горечью и досадой. Морщился, как от чего-то мерзкого. Понятное дело, кому приятно вспоминать свою откровенную глупость и свой самый яркий позор? Хорошо, что об этом случае почти никто ничего не знал. И теперь он был рад, что отвязался от Людмилы. Пусть она так и осталась сидеть недовольная в «Столовой». Ничего, посидит, а на её недовольство ему плевать. Да будь она хоть трижды красавицей, он с ней никаких дел иметь не будет. Ни любовных, ни денежных.
Так размышляя, Горохов прошёл километр по жаре, не встретив ни единой души на дороге. Остановившись, взглянул на компас, взял направление восток-восток-юг, сошёл с дороги и пошёл вдоль невысоких барханов.
Нельзя отвлекаться, нельзя задумываться, когда уходишь в степь. Ни на секунду нельзя, даже если эта степь — соседний с городом низенький бархан. Тут уже может поджидать опасность. А он от жары, наверное, или от недосыпа совсем потерял бдительность.
И вздрогнул, когда с шумом и раздражённым криком, с хлопаньем крыльев из тени бархана рванул на восток здоровенный козодой — самая большая из летающих и самая вкусная птица в степи. Куда там дрофе. Горохов посмотрел ему вслед, даже поднял обрез, но это так, для вида. Птица была уже далеко. Мог бы сегодня отужинать по-королевски, но проспал удачу.
Он вздохнул, стянул с лица респиратор, потёр подбородок, поправил на плече кофр с сетью и стойками и пошёл дальше.
Не прошёл и ста метров, как ему пришлось остановиться, чтобы прислушаться. Кажется, он слышал звук. Он прошёл ещё несколько шагов, стараясь ступать как можно тише. Нет, ему не казалось. Он слышал монотонный гул. И этот монотонный гул он не перепутал бы ни с чем. Он был такой низкий и тяжёлый, что проникал в голову даже не через уши, а через кожу, через одежду… Просто проникал внутрь тебя с низкой вибрацией и оставался в голове, вызывая волнение, близкое к панике.
Геодезист скинул кофр с сетью на песок. Он знал, что это. Он пошёл на звук, стараясь не шуметь. Даже песком не скрипеть, забираясь на бархан. Оружие тоже можно было оставить на песке. Если он прав, то толку от оружия не будет никакого.
Геодезист забрался на самый верх двухметрового бархана, он был самый высокий в окрестности. Забрался и присел, всматриваясь в сторону, откуда исходил этот низкий звук. А звук так шёл и шёл, не меняя частоты и уровня. Горохов увидел то, что и должен был увидеть.
В небольшом бархане, длинном, но невысоком, чернела нора. Нора или дыра — не важно, дыра была такая, что кулак взрослого мужчины легко мог туда проникнуть внутрь. Только одно существо могло копать норы в барханах, и это существо было опаснее сколопендр, опаснее белых пауков или величественных варанов. Паука нужно просто заметить и раздавить, сколопендру опередить, как и варана, их можно пристрелить. А от этого «зверя» не отстреляешься, не отмашешься.
Пустынная оса. Тварь в палец длиной, с жалом в сантиметр, которое проходит через любую одежду. Теперь он только хотел выяснить, что это за оса — простая полосатая или белая. Белёсая, почти прозрачная тварь наводит ужас на оазисы за рекой. От пяти ужалений полосатой твари человек впадал в полусон. От пяти ужалений белой осы человека вытягивала в струнку тяжкая нескончаемая судорога, от которой у него лопались даже сосуды в глазах. А пока человек был без сознания, матка ос откладывала в него яйца, а заодно он становился кучей корма для всех остальных. Осы были охотниками. Они единственные существа в степи, которые могли рыть норы в барханах. Они склеивали песок слюной, чтобы не осыпался, и месяц жили в такой норе, в том месте, где водилась пища. Потом они летели в новое место, оставив у почти обвалившейся дыры в песке пару скелетов. Там могли быть и сколопендры, и вараны, и дрофы, и люди. Горохов дважды находил скелеты людей у таких заброшенных нор. Слава Богу, оба раза это были дарги.
Ему повезло, что он пошёл по самой жаре, когда мерзкие насекомые начинают охлаждать своё жилище, гоняя крыльями воздух у входа в нору. Вечером и ночью они сидят беззвучно. Они охотятся. Нет, они и днём охотятся, им всё равно, когда убивать, но днём у тебя есть шанс услышать их раньше, чем они тебя. Только одно существо в степи их не боится. Как раз такого он и спугнул. Надо было сразу догадаться, что осторожный козодой не просто так сидит рядом с городом.
Отсюда он не мог рассмотреть, что за оса поселилась в бархане. А ближе он подходить не собирался. Белая, полосатая — какая разница, нужно было сообщить властям. Приставу? Да-да, он уже сообщал этому крутому мужику, что на дюне дарги устроили лёжку. Ладно, его дело маленькое, он скажет, а там пусть сами решают, что делать с роем.
Горохов слез с бархана, нашёл свой кофр с сетью и пошёл дальше на юго-восток, искать столб номер сто шесть.
На барханах начали появляться сети. Он издали их видел. Да, тут места саранчовые пошли. И столбы с цифрами на них стали появляться. Столбы были старые, стоящие вкривь да вкось, а сетей становилось всё больше.
Он сначала нашёл сто третий столб, потом сто седьмой, немного подумав и побродив чуть-чуть по всё ещё раскалённым барханам, нашёл нужный ему бетонный столб с облупившимися цифрами «106». Место у бабки было неплохое. Хорошее место, пыли вокруг больше, чем песка, а значит, и тли будет много, а рядом с тлёй всегда много саранчи. Он начал ставить сеть на самом длинном бархане, что тянулся с запада на восток. Старался, ну, насколько позволяла рука, штанги загонял в песок поглубже, чтобы сеть не вырвало вечерним зарядом. А то, что тут в сумерках бушует ветер, у него сомнений не было. Рядом озеро. Хоть и испарений из-за поверхностного слоя амёб от него мало, но перепады температур и давления тут существенные. Резкие порывы ветра по вечерам тут весьма вероятны.
Горохов сделал всё на совесть. Сеть была натянута на штанги хорошо. Саранча к утру будет. Осмотрев работу, хотел уже уйти, да увидал двух мужичков. Тоже в жару припёрлись сети ставить.
Они ему помахали. Он ответил. Сошлись, поздоровались, познакомились, закурили.
— А мы думаем, кто такой? Опять полынью промышляет кто-то? — говорил один из них, тот, что постарше.
— Да нет, сеть поставил, бабка Павлова меня попросила, сказала, что бесплатно переночую у неё за это.
— А, ну да, сто шестой — это Володьки Павлова покойного участок. — Согласился второй.
— Её, её участок, — кивал первый.
— А мы издали смотрим, что не наш человек, думали, полынь опять. А она тут и не растёт.
— А где растёт? — Спросил Горохов.
— Севернее, ближе к озеру, если уж интересуетесь.
— Да нет, не интересуюсь, я на буровую иду мастером. Уже и договор подписан.
— Ну, раз не интересуетесь, так на север от дороги лучше не ходите, там отбитые ошиваются. Застрелят за понюх полыни.
— Да-да, — подтвердил второй. — Подумают, что вы за их полынью пришли. Опасно там. Застрелят сразу.
Они побросали окурки, пожали друг другу крепко руки и разошлись.
⠀⠀
Дело было сделано, можно было возвращаться. Горохов не спеша пошёл к дороге, вспомнил про ос, даже хотел вернуться, чтобы предупредить мужиков, да увидал издали, как те уже сели на квадроцикл, выехали на дорогу и поехали в Губаху, поднимая пыль. Ладно, проедут, от дороги до осиного гнезда метров триста. Наверное, на такую дистанцию осы не вылетают охотиться, иначе уже были бы нападения. Дорога-то оживлённая.
Он сам тоже решил возле осиного гнезда не ходить, а обойти его по дороге. И от сто шестого участка пошёл на север, к дороге. Вышел на дорогу, что шла к озеру. Остановился. Вокруг никого, а вот от дороги на север шли свежие следы. Но не колёс, а ног. Он отошёл на пару десятков метров, присел на корточки. Тут прошли три человека. Двое взрослых и один ребёнок. Ребёнок. Чего ребёнку в самый зной тут таскаться? Причём ребёнок был обут в солдатские ботинки, а взрослые были не пойми в чём. Геодезист и не знал, что солдатские ботинки бывают меньше сорокового размера.
Он пошёл по следу, старясь выискивать твёрдый грунт для каждого шага, чтобы уменьшить количество своих отпечатков на песке, но не оставлять следов в пустыне не может ни дрофа, ни сколопендра, куда уж с ними человеку тягаться.
Прошёл метров пятьсот на север с небольшим уклоном на восток. Здесь уже заметно пахло водой, до озера оставалось пару километров. И тут на длинной прогалине между барханов, среди кустов колючки, он увидел то, зачем сюда приходили эти люди с ребёнком.
Из земли тянулся серый, почти серебристый пахучий стебель полыни. Стебелёк был тоненький, совсем молодой.
Люди с ребёнком потоптались вокруг него, но не тронули стебель. Ждали, пока подрастёт. Горохов подумал, что он вряд ли сильно вырастет так далеко от воды. Полыни нужна вода. Это не колючка, которой зарастает вся пустыня даже там, где по полгода не падает ни капли дождя.
Он влез на бархан, рискуя быть кем-то замеченным. Жара, зной, тишина. Даже ветра нет. Огляделся, кроме него тут, кажется, никого не было, а следы вели дальше не северо-восток. У него появилось желание познакомиться с теми, кто тут оставил эти следы. Был у него вопросик, на который эти люди могли ему ответить.
Геодезист слез с бархана и пошёл на юг, к дороге.
— Любую кровать бери, — шепелявила бабка, — любую. На любую ложись, какая приглянулась.
Горохов выбрал ту, что у восточной стены. На ту стену солнце почти не попадало, она была прохладнее.
— Эта, — сказал он, пробуя тюфяк, набитый слежавшейся травой.
Комфортом тут и не пахло, мягким этот тюфяк никак нельзя было назвать, подушка такая же — плоская и почти твёрдая. Зато в такой нет клопов. Клопов, может, и нет. Но дверь в дом распахнута целый день, жара внутри почти такая же, как и на улице. Стены старые, много трещин. Это ему не нравилось. Нет, плохое, плохое место, но искать другое у него не было сил, он очень устал за последнее время, а длительные прогулки по раскалённой пустыне ещё больше способствовали его усталости. Ему неплохо было бы поесть перед сном, но поесть можно и потом, утром. Он оглянулся на старуху:
— Бабушка.
— Да, сынок, — сразу ответила та.
— Клещи тебя часто кусают?
— Кусают, паскуды, кусают, мучаюсь. Иной раз за ночь так влезет в кожу, что выжигать гада приходится.
— А тля пустынная не донимает по ночам?
— Ой, кусают иногда, вроде, такая мелочь, а больнючая… Но это редко. Это редко…
— Угу, ясно, — сказал геодезист, осматривая стену над своей новой кроватью. — А тряпка ненужная есть у тебя?
— Тряпка?
— Да, ненужная тряпка.
— Есть, у меня их куча, куча, — сказала старуха, и прошла к стене к старому пластиковому комоду, достала из него ветхую тряпку и какое-то покрывало, — вот, подойдёт тебе?
— Подойдёт, — сказал он, забирая у неё тряпку, — не жалко?
— Так ещё пару лет назад думала её выбросить, а зачем она тебе?
— Нужна.
Он вышел на улицу. Любопытная бабка пошла за ним, чтобы посмотреть, что он будет делать. Геодезист бросил тряпку на землю и, не стесняясь любопытной старухи, помочился на ветхое покрывало. Взял покрывало и скрутил его в толстый жгут.
Бабка смотрела на всё это удивлённо, но никак его действия не комментировала и никаких вопросов не задавала.
Горохов прошёл к свой кровати, и этот влажный жгут уложил между стеной и кроватью, чуть утрамбовав его. Затем застегнул все пуговицы на пыльнике, поднял воротник, а тряпку на кепке, что защищала шею и щёки от солнца, опустил вниз и подвязал её у воротника. Запечатался весь. Только лицо осталось открытым. Ни перчаток, ни ботинок снимать не стал. Так и лёг на свою кровать. Бабка смотрела на него с удивлением:
— Неужто, сынок, ты так заснёшь?
— Засну, бабушка, засну, — отвечал он, укладывая обрез под правую руку.
— За саранчой сходишь?
— Схожу.
— Будить тебя во сколько?
— Не буди, я сам встану.
Вроде, разговор закончен, но бабка всё не уходила, стояла рядом.
— Ну? — спросил он.
— Не запаришься так спать-то?
— Ничего, потерплю.
— Ну, тогда спи, — сказала бабка.
Да, ему было очень жарко, но он умел спать и при такой жаре. Фляга с водой рядом — всё будет нормально. Было, конечно, тяжело, но одна вещь его однозначно радовала. Он сжимал и разжимал пальцы на левой руке, и, кажется, они работали почти также хорошо, как и раньше. Нет, сила в руку ещё не вернулась, но он уже мог в ней что-то держать. Не соврал Валера-генетик. А рука ему может вскоре понадобиться. Кажется, всё к этому и идёт.
Горохов не спутал бы этот звук ни с чем. Лёгкие и в тоже время звонкие щелчки механизма поворота барабана его револьвера нельзя было спутать с другими звуками. А ещё под его право рукой не было обреза, а должен был быть.
Геодезист открыл глаза. Здоровенный, усатый мужик в бронежилете примостился на краю шаткого бабкиного стола, сидел и проворачивал пустой барабан его револьвера, разглядывал оружие. Это был пристав Меренков. А рядом на столе лежал и обрез Горохова.
Ещё один человек стоял в дверях, его застил свет, в руках армейская винтовка. Ну, допустим, что пришли проверить, но винтовка с предохранителя снята. Это неприятно.
— Ну, проснулся? — Спрашивает Меренков. — Доброе утро.
— Ну, не сказать, что совсем доброе, — говорит Горохов, садясь на кровати.
Только что рассвело, в комнате прохладно, жаль, что эти… дверь открытой держат, снаружи уже солнце, уже залетает тепло во внутрь. Геодезист снимает кепку, перчатки, бросает всё на кровать, расстёгивает пыльник.
Мерников смотрит на него внимательно. А потом спрашивает:
— Так кто ты такой, а?
— Я ж говорил вам, я геодезист. Приехал сюда работать на «Буровые Савинова». — Горохов лезет во внутренний карман пыльника, достаёт удостоверение и бумаги, протягивает их приставу, — вот, уже подписал контракт. Через неделю, как заживёт рука, выхожу на буровую.
Меренков, кажется, не верит ни единому его слову. Косится на него, но бумаги берёт. Читает. Долго читает контракт на трёх страницах. Горохову не нравятся люди, которые читают контракты полностью, от таких жди неприятностей. И он ждёт. Ждёт, пока пристав закончит чтение.
Пристав, дочитав контракт, небрежно бросает бумаги и документы на стол.
— А какого такого хрена ты, приезжий буровик, суешь нос в наши дела, порядки тут свои наводишь? А?
— Я никуда ничего не сую, — сказал Горохов, — и никаких порядков тут не навожу.
— Да, а кто Адылла и его бабу пытал? — Спрашивает пристав, помахивая револьвером Горохова.
— Так вы мне сказали, чтобы сам разбирался.
— Я тебе что, давал разрешение людей пытать?
— Они мою кольчугу и деньги не отдавали… Ну, пришлось надавить…
— Вот как? — Продолжает Меренков. — А с винтовкой что?
— С какой винтовкой? — Не сразу понял геодезист.
— Которую ты по всему городу бегал, продавал, ты её где взял?
Горохов понял, о чем спрашивает пристав. Понял и замолчал.
— Даргов ты на дюне замочил? Двоих, ты?
— Ну, я, — геодезист кивнул. — Так я же там, где меня ранили, мотоцикл бросил. Пошёл его искать, а эти уроды опять в меня стреляли.
— И ты, геодезист, решил разобраться?
— Ну, дождался ночи. Ну, решил вопрос. Мне мотоцикл нужно было забрать, деньги ещё были нужны. Вот и…
— Значит, ты геодезист и по совместительству охотник на даргов?
— Я за рекой пять лет проработал, там даргов намного больше, чем тут, навык есть.
— То есть ты в оружии знаешь толк, на той стороне реки повоевал. Сдаётся мне, да и не только мне, что ты человечек непростой, ты, может быть, и подготовку проходил какую-нибудь?
— Да какую там подготовку, — Горохов усмехается, — побегал за даргами по пустыне, вышки от них позащищал. Если бы я проходил подготовку, вы бы у меня спящего оружие не отобрали бы.
Судя по всему, этот довод показался приставу разумным. Но человек он недоверчивый.
Меренков смотрит на геодезиста и всё не решает, верить ему или нет. Наконец он серьезным тоном говорит, целясь в Горохова из его же револьвера:
— Послушай, парень, ты привлекаешь к себе внимание серьёзных людей, много суеты создаёшь, по поводу тебя уже вопросы возникают. Да и ты сам ненужные вопросы задаёшь. Пойми, у нас тут судей и адвокатов нет, судить и рядить у нас не принято, понимаешь? У нас здесь на всю суету, на все вопросы всего одно решение… Одно.
Геодезист понимал, он кивал:
— Я понимаю, через неделю выйду на буровую, и вы меня тут больше видеть не будете, это всё из-за того, что этот урод Адылл меня без денег оставил. Если бы меня не ранили…
— Всего одно решение для всех вопросов. — Перебивает приезжего геодезиста пристав Меренков, он нажимает на спуск револьвера, направленного в грудь Горохова.
Щелчок такой негромкий, но от него мурашки бегут по спине. Всё доходчиво, всё понятно.
— Считай, что это последнее предупреждение, — говорит пристав, кидает револьвер на стол и направляется к двери.
— Пристав, — окликнул его Горохов, — хорошо, что вы зашли. Тут дельце для вас есть.
Меренков встал в дверях:
— Что за дельце?
— Километр на восток, по дороге, триста метров на юг, там осы вырыли гнездо.
— Белые? — сразу спросил Меренков.
— Не разглядел, близко не подходил, но, кажется, полосатые.
— Ну, ты у нас степняк, реши этот вопрос, — вдруг говорит пристав.
— Я? — удивляется геодезист.
— Ну, ты у нас тут, вроде как, добровольный помощник, решатель проблем, — усмехается пристав. — Сможешь решить эту проблему?
— Гранатомёт и одна термобарическая граната всё решат.
— Обойдёшься простой гранатой. — Говорит пристав. — Вася, дай ему «эфку».
— Тогда уж лучше «эргэдэшку», — выбирает Горохов.
Парень, стоявший у двери, снимает с пояса гранату «РГД-5» и кидает её Горохову.
— Не убейся там, — говорит пристав и выходит из дома на улицу.
— Постараюсь, — негромко отвечает геодезист, ловя гранату.
Вот так и пообщались. Он встаёт, берёт со стола револьвер, крутит барабан, потом прячет его в кобуру на бедре. Берёт обрез, открывает, проверяет, на месте ли патроны. Всё в порядке. Он, поиграв гранатой, прячет её в карман. Они поговорили и всё выяснили, всё прошло нормально. Да, пока всё идёт по плану.
— Ушли ироды? — старуха Павлова заглядывает в дом.
— Ушли, ушли, бабушка, — говорит геодезист.
— Милок, так ты за саранчой-то сходишь? Сеть-то снять надо.
— Схожу, бабушка, схожу, — обещает Горохов.
— А когда? А то солнце-то встаёт, саранча посохнет вся на солнце.
«Вот нудная бабка».
— Сейчас пойду, воды попью и пойду, — говорит Горохов.
Он берёт ту тряпку, что клал на ночь возле себя, несёт её к печке, на которой бабка варила чай.
Не зря он предохранял себя на ночь. Как тут бабка эта живёт — непонятно. На тряпке он нашёл четыре клеща. Четыре! Страшные твари, привлечённые запахом аммиака, приползли на тряпку и всю её издырявили в поисках вкусной крови. Жвала у них как кусачки, а передние лапы как крючья. Сами не больше сантиметра, но очень крепкие. Под кожу забираются сантиметра на три, через любую одежду проходят. Причём всё это делают безболезненно, человек может и не заметить, пока температура до тридцати восьми не поднимется и вход нарывать не начнёт. Они и пыльник его проели бы, не положи он рядом с собой тряпку.
Горохов смотрит на бабку, та смотрит на него и спрашивает:
— Чего ты?
— Бабушка, а ты ничем не болеешь?
Она смеётся беззубым ртом, трясёт головой, мол, дурень:
— Так проказа у меня, сынок, видишь, как всё лицо раздуло, показывать людям страшно.
— А кроме этого температура есть, кожа нигде не нарывает?
— А что?
«Неужели адаптировалась, неужели к клещам привыкла?»
— Клещей у тебя много, вот что. Думаю, как ты тут живёшь?
— Досаждают, досаждают иногда, — соглашается бабка.
— Тебе бы к врачу сходить.
— Эх, милок, — вздыхает старуха, — будь у меня деньги, так каждый день бы ходила. Доктор Рахим мне бы и проказу вывел бы.
— Вывел бы?
— О! — Старуха, видно, уважает доктора. — Знаешь, какой это доктор? Лучший доктор в округе.
— И клиника у него есть или дома принимает?
— Клиника, клиника есть, — кивает бабка. — Большая клиника.
— А я что-то не приметил, где же у него клиника?
— Так в центре города, там здание в два этажа, на запад, как пойдёшь отсюда, на центральной площади почти. Таких больных лечит, что ужас, говорят, полумёртвых вылечивает, ему иной раз привезут старатели дружка растерзанного, живого места нет, а он и такого на ноги ставит.
— Он и оперирует в клинике, или у него ещё где места есть?
— Ну, про то мне неизвестно, но иной раз соседка Агафья говорила, что пришла к нему, а он в отъезде, ездит по больным, на рудник, на цемзавод, на буровые.
Горохов понимающе кивает. Он подводил бабку к разговору о санатории, была у него мыслишка насчёт санатория и доктора Рахима, но спрашивать об этом у старухи он посчитал небезопасным. Вообще-то он уже планировал зайти к доктору.
Тем более что причина у него была.
— Зайду сегодня к этому хвалёному доктору, — сказал Горохов.
— Зайди, зайди, милок, только сначала сходи за саранчой, а то посохнет. Сходи, ты ж обещался…
«Какая ж нудная бабка».
— Схожу, схожу… Ведро у тебя где?
— Дам, ведро дам. — Она кинулась греметь старыми вёдрами, что стояли за комодом.
— Ножницы тоже давай.
— Ножницы? — Старуха остановилась. — Так ты что, её ещё и почистишь?
— Дашь ножницы — почищу.
— Дам, дам, всё дам, — радуется бабка.
⠀⠀
Он не был большим специалистом по ловле саранчи. Но это дело не хитрое. Доставать из мелкой сетки саранчу несложно, хотя и немного скучно. Если лапы и крылья останутся в сетке — ничего страшного, они только портят паштет, это даже хорошо, меньше возиться с ножницами. Если лапы и крылья зацепились за нити сети, то остаётся только отрезать голову. Жвала у саранчи сильные, она даже в состоянии грызть степную колючку. Она даже может прокусить кожу, если ты не в перчатках. Горохов кинул здоровенное насекомое в ведро. Последнее. Без головы и без задних мощных лап оно всё равно продолжало шевелиться, как и многие его собратья в ведре.
В принципе, неплохой улов, полведра за полчаса, и главное — саранча хорошая, все перчатки от неё жирные. Сеть он снимать не стал. Взял ведро и пошёл на север, к дороге. Утро, шесть, всего тридцать пять градусов. Отличная погода, дымка на востоке. Может, сегодня не будет так печь, как вчера.
А на дороге жуть творится, один за другим проезжают мотоциклы и квадроциклы. И электрические, и дизеля, что работают на рыбьем жиру — пыль осесть не успевает. Часть из них едет к озеру, часть уже оттуда. Горохов пошёл на запад по обочине дороги. Настроение было хорошее, рука совсем его не беспокоила. Кажется, пальцы работали также хорошо, как и раньше, и в мышцы возвращалась сила. Тем не менее, он не спешил снимать перевязь. Он всё нес свою руку на тряпке. Так будет лучше.
Он осматривался. Нет, ничего не искал, просто машинально разглядывал следы ног и протекторов на дороге и на обочинах. Как ни странно, следов было предостаточно, они были свежие. Их даже ещё не присыпало дорожной пылью. И опять он увидал следы ребёнка в солдатских ботинках. Следы уходили на север, проходили меж двух придорожных барханов. Он остановился. Поставил ведро на землю, потянулся к фляге. Вода тёплая. Горохов отпил несколько маленьких глотков. Что-то не давало ему покоя. Ему казалось, что он должен что-то знать о том, кто эти следы оставил. Но вспомнить ничего не мог.
Геодезист подумал и, взяв ведро, пошёл по следу. Отойдя от барханов метров на двести, снова остановился. Тут следы были хорошо видны. Он присел на корточки, чтобы рассмотреть их получше.
— Э, мужик, — раздался за спиной грубый голос.
Горохов обернулся, в двести метрах от него, на гребне невысокого бархана, стояли два человека с оружием. Из-под респираторов торчали чёрные бороды.
— Ты чего тут шаришься, а? — Прорычал тот же голос из-под маски.
Геодезист встал и, стянув респиратор, крикнул:
— Да вот, смотрю, где сеть можно поставить. За дорогой вся степь на участки разбита, а тут ни одного столба, ни одной сети нет. А саранча тут хорошая. Смотрю, может, тут сетку на ночь поставить.
Эти типы переглянулись, спустились с бархана, подошли и заглянули к нему в ведро. Потом один из них спросил:
— А ты кто такой? Не видел я тебя тут ни разу.
— Я на буровые приехал работать, а пока у бабки Павловой живу. Она попросила сеть поставить, вот сегодня собрал уже. И думаю, может, тут ещё одну поставить.
— Севернее дороги сетей никто не ставит, — сухо сказал бородатый.
— Понял, просто барханы тут хорошие, тут и ведро саранчи можно одной сетью брать, вот я и…
— Иди уже, ещё раз тут увидим — застрелим, — закончил разговор бородатый.
— Понял, — сказал Горохов, забирая ведро, — просто я не знал…
Он повернулся и пошёл к дороге. Пошёл, не оборачиваясь.
Бабка была радёхонька, что вот так, палец о палец не ударив, получила полведра отличной чищеной саранчи. Хвалила Горохова и говорила, что если он и завтра за саранчой сходит, то и завтра может не платить. Тот кивал, а сам думал, что ночевать тут ещё одну ночь с клещами ему вовсе не хочется.
Хотелось есть, последний раз он ел вчера в обед. Горохов вышел и пошёл по улице к центральной площади. Улицу чистил пылесос, а за ним опять шёл бот с огромной лопатой. Горохов уже не воспринимал это как какую-то невидаль. Тем более что на площади ещё один бот с метлой сметал мелкую пыль в большой совок и складывал её в пластиковый бак, что таскал за собой.
Есть уже хотелось, но вместо того, чтобы повернуть к «Столовой», он остановился у красивого дома, мимо которого проходил много раз.
«Хирургия и терапия доктора Салманова».
Рано, конечно, может, доктор ещё не принимает. Геодезист чуть подумал и решил проверить — нажал на кнопку звонка, поесть он ещё успеет.
— Добрый день, приёмная доктора Салманова. — Донёсся из динамика приятный женский голос.
— Я на приём к доктору, — сказал он в коммутатор на стене под кнопкой.
— Вы записаны? Вы бывали уже у доктора?
— Нет, я не записан, я первый раз.
— Что вас беспокоит? — Спрашивал голос.
«Глянь, не хочет пускать просто так, прямо на улице начала опрашивать».
— Огнестрел.
— Вы сейчас ранены? У вас кровотечение?
Дверь по-прежнему не открывается.
— Нет, рана уже зажила, но рука работает плохо, хотел поговорить с доктором.
— Вам оказывали медицинскую помощь или рана заживала сама?
«Идиотка, ты откроешь дверь?»
— Оказали, но я не удовлетворён тем, как меня лечили.
— Хорошо. Вы страдаете проказой, холерой, сифилисом, гепатитом?
— Нет, ничем таким я не страдаю. — Горохов старался говорить спокойно, хотя это удавалось ему всё труднее.
Во-первых, он хотел есть, а во-вторых, он торчал тут под дверью на солнце и на глазах людей, это ему не нравилось.
— Первый приём у доктора, только осмотр, без анализов и без средств диагностики, стоит семьдесят копеек, вы располагаете такой суммой?
«Семьдесят копеек? Один приём? Валера-генетик мне две сквозных дыры за два с половиной рубля залатал. Вы там не офигели?»
Горохов прикинул, сколько у него осталось денег после того, как он продал винтовку и заплатил два рубля механику за ремонт мотоцикла и пообедал, у него едва набирался рубль с двадцатью копейками. Но он хотел посмотреть на этого доктора:
— Да, я располагаю такой суммой. — Сказал он и вздохнул.
— Хорошо, доктор сможет принять вас через пятнадцать минут. Поднимайтесь на второй этаж.
Коммутатор запищал и в двери щёлкнул замок. Она приоткрылась.
Горохов вошёл и сразу оказался в прохладе. Хорошо, свет с улицы почти не проникает. Всё же от яркого солнца устаёшь. Он поднялся на второй этаж. Там, за стойкой, девица вся в белом. Сама вся сбитенькая, невысокая, с хорошей грудью, темноволосая и кареглазая. Миленькая. Совсем молодая, лет восемнадцати. Улыбается ему деланой улыбкой. А сама про себя, скорее всего, морщит свой очаровательный носик. Горохов грязен, его пыльник пробит, левый его бок чёрен от засохшей крови. На ботинках пыль в полсантиметра. Даже руки он давно не мыл, они черны.
— Вам нужно немного подождать, доктор примет вас, как освободится. — Улыбаясь, говорит девушка.
На щеках у неё ямочки, очень приятная девочка. Даже ущипнуть её хочется за щёчку. А ещё из приятного… В углу стоит увлажнитель. Струйка прохладного пара бьёт из него вверх, там же кулер. Это явные признаки роскоши. Он кивает и идёт к кулеру. Да, вода тут такая, какой и должна быть — ледяная. Он пьёт один стакан за другим. Надо же отбить хоть немного денег из тех, что с него возьмёт доктор.
— Вы готовы сейчас заплатить за приём? — Спрашивает она почти ласково.
Горохов допивает воду, ставит стакан на место, идёт к стойке.
— Да, золотце, я готов заплатить.
«Такой милашке всё бы отдал».
Он достаёт из кармана рубль.
— Минутку, я сейчас выдам вам сдачу.
Она быстро отсчитывает деньги и кладёт мелочь перед ним. Мерзавка, милая, хитрая мерзавка. Он дал ей полноценный серебряный рубль, а она на стойку кладёт только железки. Могла бы дать сдачу тремя серебряными гривенниками, но выложила перед ним шесть железных пятаков, да ещё таких, каких не везде примут. Но ему совсем не хочется с ней рядиться. Не хочется выглядеть сквалыгой. Он молча забирает железки, идёт и садится в мягкое кресло. Вытягивает ноги. Да, тут хорошо. Тут очень хорошо.
Доктор Рахим — чернявый, поджарый, невысокий человек неопределённого возраста в больших очках. В самом деле, невозможно понять, сколько ему лет. Может, сорок, а может, пятьдесят.
— Значит, подвижность пальцев после восстановления тканей в плече не вернулась?
— Не вернулась, — врёт Горохов.
— Сожмите пальцы. — Говорит доктор.
Горохов сжал, но не сильно.
— Сильнее сожмите.
— Не могу. — Опять врёт геодезист.
— Не болит нигде?
— Немеет рука.
— Где, в кисти? В предплечье?
— И в кисти, и в предплечье.
— Странно, — говорит доктор Рахим и вертит руку Горохова, осматривая её со всех сторон. — На первый взгляд кровообращение восстановилось в полном объёме. Кость тоже.
— Может, что-то с нервом?
— Может, может, — задумчиво говорит доктор. — Нужно смотреть.
— Мне через шесть дней выходить на буровую, а там с одной рукой не очень-то поработаешь.
— Понимаю. Понимаю.
— Вы сможете помочь?
— Ну, попробуем. Следующие посещения будут стоить для вас гораздо дешевле, а вот анализы, рентген и термограмму нужно будет оплатить.
— Ну, раз нужно, — говорит Горохов и вздыхает. — Надо было сразу к вам идти, а не к этому костолому.
— И кто же вас лечил?
— Да, этот демон… Валерой его зовут.
— Да, я его знаю… Таких в старину называли коновалами. Зачем же вы с ним связались? У него ведь и лицензии нет.
— Да мне не до лицензий было, я ж кровью исходил. Уже почти не соображал, где я. Эти двое, Адылл и его мамаша, меня волокли, я едва ноги переставлял.
— А, вот в чём дело, — доктор понимающе кивал. — Жаль, что вас ко мне не привели.
— Они сказали, что у вас дорого.
— Ну, вот вам и пример экономии на здоровье. Руку придётся лечить дальше. А как Валера вас лечил?
— Даже не знаю. Не помню. Сделал мне укол, и всё… А когда я очнулся, так оказался в ванной с какой-то дрянью. Типа крахмальной каши, но не каша. Он называл её протоплазмой, там у него ещё и червяки плавали вместе со мной.
— Да, он так лечит. — Понимающе кивает доктор.
— А вы знаете, как он лечит?
— Имею представление. Это новое направление в медицине.
Горохов задумался, а сам взял рубаху, надел её и стал размышлять вслух:
— Он называл эту жижу протоплазмой, по-моему. Я вот думаю, это не повредит мне? Ну, что там у него в ванной, может, мне это повредит… Ну, на генетическом уровне. Думаю, может жалобу на него написать? Только не знаю, куда лучше обратиться.
— Нет-нет, это вам не повредит. Эти технологии лечения уже распространены повсеместно, — успокаивает его доктор Рахим.
«Да, повсеместно? И где же такие технологии распатронены? Где? В каком месте они повсеместны? Да ни в каком. Кроме как в вашей забытой Богом дыре, в других местах ничего подобного нет».
— Думаете, не повредит? — сомневается Горохов. — Червяки там плавали у него.
— Ничего страшного. Разве что антисанитария, что у него там царит, но вас эта беда уже миновала. У вас же температура нормальная?
— Да, не жалуюсь.
— Значит, раны зажили хорошо. Воспалений нет? Нет, всё с вами в порядке. Для волнений не вижу причин. А рука… Руку я вам восстановлю. Причём сделаю всё быстро и… — Доктор на секунду задумался. — И бесплатно. Так сказать, в компенсацию за местного коллегу.
«Вот оно как, и с чего бы такая щедрость? Я даже ещё не придумал, куда жалобу на Валерины технологии писать, а тут вот как всё обернулось».
— Вот за это спасибо вам, доктор. Огромное спасибо, а то знаете, меня тут ещё и обворовали, с деньгами у меня не очень…
— Потом, потом будете благодарить, а к этому Валере вы больше не ходите, он не доктор, у него даже и лицензии нет. Жалобу на него никто даже не примет.
— Понял, понял, зайду, только долг ему отдам потом, когда деньги получу, а жалобу писать не буду, раз вы меня вылечите.
— Всё, идите, запишитесь у моей медсестры на рентген и томограф, и кровь на первом этаже сдайте, но только не сегодня сдавайте, кровь сдавать нужно натощак.
— Всё бесплатно? Анализы тоже? — На всякий случай переспросил геодезист, надевая пыльник.
— Всё бесплатно, бесплатно, — заверил его доктор.
Горохов вышел на улицу. Даже на градусник не поглядел. Сорок. Думал, что сегодня жарко не будет. Нет, ничего подобного. Ещё и десяти нет, а уже пекло. Он постоял секунду и пошёл завтракать в «Столовую».
Казалось, крахмальную кашу с луком испортить невозможно. Нет, возможно, возможно. Такое впечатление, что часть старой каши прикипела к кастрюле, а в ней сварили новую и подали ему. А чай подали такой старый и терпкий, что его пить невозможно. Нет, нужно искать новое место для питания. Местная жратва — трата денег. Никакого удовольствия от еды.
А эта маленькая дрянь Ёзге ходит по пустой столовой и заглядывает ему в тарелку, а потом ещё фыркает. Раз прошла, второй прошла, а потом подошла и сообщила:
— Ваша уже приходила.
— Что? Какая ещё «ваша»? — Недовольно спрашивает Горохов.
— Бабёнка вчерашняя из банка… Вас искала. — В слова «бабёнка» девочка вкладывает тот смысл, какой могут вкладывать только взрослые женщины.
— Она меня спрашивала?
— Нет, зашла, поглядела, что вас нет, ничего заказывать не стала и ушла. Сразу ясно, кого она искала.
— Может, она искала не меня?
— Ага, — язвительно говорит мелкая дрянь и кивает. — Меня. Только у меня того нет, что ей нужно.
— Откуда ты знаешь, что кому нужно? — недовольно говорит Горохов.
— Да уж вчера видела, как она с вами водку глыкала.
— Мало ли кто с кем водку пьёт.
— Не мало ли, — говорит упрямая девочка. — Она вас завлекала…
— Много ты понимаешь, мы просто разговаривали.
— Это вы просто разговаривали, а она вас завлекала.
— Чушь это, — он смеётся.
— Никакая не чушь.
Геодезист смотрит на девочку.
«Сколько тебе лет, такой умной? И почему ты лезешь не в свои дела?»
— Уж я тут не первый год работаю, уже распознаю, когда бабы мужиков завлекают, — вдруг говорит эта мелочь.
— Не первый год? А сколько же тебе лет? — Спрашивает геодезист.
И тут хлопает входная дверь.
Ёзге покосилась в ту строну. А после победно уставилась на Горохова, весь её вид так и кричал: «Ну, что я говорила?»
Геодезист тоже поглядел на дверь и увидал, как через зал, снимая с себя максу и очки, к нему идёт Людмила.
— Пойду я, — томно и с убеждением в собственной правоте сказала девочка и, достав тряпку, пошла протирать столы от пыли.
Людмила подошла и в своей манере, не поздоровавшись и не спросив разрешения, уселась на соседний стул:
— А я вас искала, — сказала она.
— А мне уже об этом сообщили, — ответил он без всякой радости.
— У меня к вам дело, — продолжала Людмила. — Серьёзное дело.
— Да? А некоторые считают, что вы меня завлекаете.
— Что? Кто так считает?
Горохов покосился на Ёзге.
— А, эта, — женщина бросила на девочку взгляд.
Та старательно тёрла стол и на них не смотрела.
— Короче, вам нужны деньги? — спросила у него красавица.
Деньги Горохову были нужны. У него, кажется, созревало одно дельце, которой могло потребовать немалую сумму. Но связываться с банкиршей ему по-прежнему не хотелось:
— Я свои деньги получу на буровой.
— И сколько вам заплатят на вашей буровой рублей? Сорок-пятьдесят?
— Двадцать шесть рублей месячный оклад, плюс премия за проходку и за скважины, и хорошая премия, если найдём линзу.
— Двадцать шесть рублей? — она смеётся. — У вас есть возможность сделать дело и сорок месяцев не работать. Или вы из тех, кто любит попотеть на буровой в пятидесятиградусную жару?
— Сорок месяцев? — Спрашивает геодезист удивлённо.
— Ну, не сорок, ну, тридцать восемь, — отвечает она.
⠀⠀
Да, деньги ему были нужны. Но, скорее всего, она предложит ему такое дело, от которого ему придётся отказаться и о котором он, скорее всего, даже и знать не захочет.
«Сейчас попросит завалить своего мужа, потому что он мерзавец и полный урод, жулик, обращается с ней не так, как она того заслуживает. И за это… Интересно, сколько она предложит?»
Он молчал. Не говорил ничего. И Людмила сказала:
— Тысяча рублей золотом и медью. Можете тридцать восемь месяцев не ходить на буровую.
«Тысячу? Тысячу?! За тысячу можно найти людей, которые перебьют всю семью банкира, включая двоюродных братьев и сестёр. Да, девушка умеет заинтриговать».
Теперь он смотрел на эту красотку с неподдельным интересом.
— Может, выпьем? — говорит она.
— Нет, — сухо отвечает геодезист и качает головой. — Вы что, алкоголичка? Вы всё время пытаетесь выпить.
— Я мало пью.
— Я вчера видел, как вы мало пьёте.
— Я волновалась. Я и сейчас волнуюсь.
«Никогда бы не подумал».
— Дело-то опасное, — говорит она.
— Любое дело на тысячу рублей будет опасным, — говорит Горохов. Теперь ему кажется, что она действительно волнуется.
Она сидит, тискает кепку в пальцах. А вчера катала рюмку по всему столу. И это не от удали или пантов.
— Ёзге, — говорит Горохов, — принеси две по сто.
Девочка престаёт тереть стол, кивает и уходит к стойке, за которой стоит Катя. Они о там чём-то тихо переговариваются, пока Катя наливает водку. Ёзге поглядывает на Горохова и Людмилу.
Людмила ему благодарна за то, что он сделал заказ. Она сидит спиной к ним, не видит ни татарки Кати, ни презрительных взглядов девочки.
Когда Ёзге принесла выпивку, красавица, не дожидаясь, схватила свою рюмку прямо с подноса, дав лишний повод Ёзге ещё раз презрительно поджать губы.
— Не пейте всё сразу, — говорит Горохов, вспоминая, как лихо она опрокидывает стаканы. — Утро ещё.
Людмила выпила половину, даже не запив ничем, и сказала:
— Дайте руку.
Она кладёт на стол свою красивую руку с длинными тонкими пальцами с ярким маникюром ладонью вверх.
— Нет, — он трясёт головой. — Что вы выдумываете?
— Пусть думают, что у нас роман, — негромко говорит она.
— Нет, — твёрдо отвечает геодезист.
«Криминальные банкиры людям и за меньшее простреливают головы, таких любовничков, что заводят шуры-муры с банкирскими жёнами, потом даже не находят, ведь в такой дыре, как Губаха, ничего ни от кого не утаишь, уже завтра будет известно банкиру, что его жене прилюдно ручку пожимали».
— Говорите, что у вас за дело, или закончим наше общение.
— Ладно, — она вздохнула и приблизилась к нему, заговорила негромко: — Мой муж и его дружок Ахмед недавно, на днях буквально, кинули каких-то лохов на хороший хабар.
Горохов начинает понимать, что речь пойдёт не о простом убийстве. Кажется, дело будет поинтереснее.
— Эти люди не работали с Колей-оружейником, поэтому он дал добро, и их прибили всех, — продолжает красавица. — А товара взяли на две тысячи рублей. Брин…
— Этот банкир, ваш муж?
— Да. Он поехал на биржу, договориться о продаже.
— В Яйву?
— Да, — она кивнула, — так что пару дней его не будет. А весь товар лежит в банке в хранилище.
— А ваш муж-банкир, я смотрю, крут, людей мочит.
— Мой муж ничтожество, — говорит она. — И сам он ни за что не отважился бы.
«Конечно, оно всегда так, впрочем, ничего другого я от тебя про твоего мужа услышать и не рассчитывал. Ну, ладно, давай, рассказывай дальше, какое твой муж ничтожество».
— Он собирался у них всё купить, но они заломили цену, нормальную цену, захотели две тысячи. А денег у него и на половину не было. И тогда этот урод Ахмед предложил их завалить. Они пошли к Коле-оружейнику, а тот сказал, что это не его люди. Брин пошёл к старателям и сказал, что собирает деньги, чтобы ждали. А Ахмед стал им наливать бесплатно как партнёрам, ну, те выпили, а затем люди Ахмеда их всех и перебили прямо у него в кабаке.
Геодезист никак не комментировал её рассказ. Все в степи знали, что сходить за хабаром в Пермь, найти его, отбиться от мутантов, тварей и даргов — этот только половина дела. Потом его ещё надо сбыть и при этом остаться в живых. А мужички расслабились, вот и получили. Дело обычное.
— Раз они людей так запросто повалили за этот товар, то и мы его у них имеем право забрать, — говорит она, и в её голосе слышится негодование. Кажется, ей не по душе поступок мужа и его дружка.
Но Горохов молчит. Даже то, что он знает об этом, даже это знание несёт в себе опасность. А уж о том, что замышляет Людмила…
Он просто смотрит на неё и продолжает слушать.
— Там шесть килограммов отличной меди, восемь килограммов свинца, решётки из аккумуляторов, двадцать килограммов алюминия и ещё… — Она сделал паузу для больше значимости. — Полтора килограмма паяльного олова.
«Олово. Олово к серебру идёт как один к четырём. Одно олово, если оно там есть, будет стоить рублей четыреста. В Соликамске это всё будет стоить гораздо дороже, а на ярмарку банкир поехал, потому, что товар криминальный. В Яйве крысам всё равно, как добыли товар, а в Соликамске могут и спросить, откуда он».
Она смотрит на него и ждёт, что он что-то скажет, но геодезист думает. Ему малой той информации, что у него уже есть. И красавица продолжает:
— Товар будет забрать не сложно. Он в хранилище, в банке. Я расскажу, как отключить сигнализацию. Замок сложный. Но сама дверь в хранилище простая, «десятка», сталь СП, её автогеном, газовым резаком или плазмой за пять минут взять можно.
«Дамочка, а откуда вы знаете про лист «десятку», про сталь СП, про плазмы и автогены, вы, вроде бы, банковский клерк?»
— В банк попасть можно через крышу, двери на улицу выходят, там ночью народ вечно таскается, а сзади после заката можно подойти, стремянка нужна, у меня есть. Там крыша — лист «полуторка», чуть подрезал, отогнул или вообще вырезал кусок — всё, ты внутри. Резак даже можно не вносить в здание, шланги просто подлиннее взять, дверь хранилища сразу у восточной стены. Работы максимум на полчаса, — продолжает женщина. — За товар расплачусь сразу, на месте, и можете уезжать.
«Создаётся впечатление, что ты, милая, пару банков уже вскрыла. И ещё интересно, как муж твой, банкир, денег купить товар не нашёл, а у тебя деньги есть, чтобы вот так расплатиться сразу. Не у каждого вот так просто лежит тысяча золотом и медью».
— Как всё у вас легко, полчаса — и тысяча в кармане, — говорит геодезист, — а почему вы выбрали меня на такое дело?
— Вы чужак и из тех, что не промах. Сразу видно, что вы себе на уме, — говорит Людмила.
Это для Горохова прозвучало, ну, почти как оскорбление, он-то считал, что со стороны выглядит простым инженером, пыльным степняком, который полжизни таскается по пустыне. Но нет…
А она продолжала:
— И то, что вы как-то легко отнеслись к тому, что ваш чек подделан и что у вас деньги украдут, это вас совсем не напугало. Другой бы суетиться начал, волноваться…
— Ничего у меня не украдут, у меня нет лишних денег на счету, — сказал Горохов.
— Вот, вы и сейчас спокойны. Я говорю, вы молчите. Таких зовут «продума́н».
— Что? Как? — не понял Горохов.
А она словно не слышала вопроса и продолжала:
— И то, что вы остались без средств и тут же нашли, откуда их взять, само за себя говорит. Просто вам потребовались деньги, вы пошли и убили даргов, что на дюне целый месяц сидели.
Геодезист покосился на неё неодобрительно.
— В общем, вы осторожный, спокойный, хладнокровный человек, который способен на серьёзные поступки. Не появись вы тут, я бы никогда и не подумала бы, что осмелюсь такое затеять.
— Ах, это я, оказывается, ваш катализатор, — говорит он.
«Зараза, что за бабёнка такая хитрая. Не зря её торговка Проказой называла. Оказывается, вот как я выгляжу со стороны».
Горохов вздохнул. Он же себя совсем другим человеком пытался выставить.
А она всё не могла сидеть спокойно:
— Ну, так вы берётесь за дело?
«Быстрая какая, так дела не делаются, тем более такие серьёзные, стоимостью тысячу».
— Мне нужно подумать, — сказал геодезист.
— Брин через два дня вернётся. Думать некогда.
— Думать нужно всегда, даже когда некогда, — говорит он нравоучительно. — Через четыре часа встретимся у вас в банке.
— Хорошо, — сказала она и допила водку.
А он так свою и не выпил. Ему и вправду нужно было подумать, а думать он предпочитал на трезвую голову.
Он вышел на улицу и первым делом пошёл к Валере, к этому странному человеку.
Конечно же Валера дверь открывать не хотел, сидел тихо. Но Горохов громыхал и громыхал по жестяной двери рукоятью обреза.
А когда грустный Валера дверь всё же открыл, так пускать внутрь Горохова не хотел. Тому чуть не силой пришлось входить.
Внутри были всё те же. Один из них плавал в ванне, двое других держали оружие, хотя у одного из них рука ещё явно не зажила.
У геодезиста и тени сомнений не возникло, что, если нужно, они будут стрелять. Это читалось на их лицах.
— Ребята, я знаю, кто вы, — сказал Горохов, присаживаясь на край стола.
— Эти люди в-в-вэ… — начал заикаться Валера.
— Этих людей расстреляли бандиты Ахмеда, — продолжал Горохов. — И сдаётся мне, что он очень хочет их найти.
— Чего тебе нужно, мужик? — спросил тот, что не получил ни одного ранения. Он крепко держал шестизарядный дробовик.
— Двадцать килограммов алюминия, шесть кило меди, восемь кило свинца и полтора килограмма олова — ваш товар?
— Допустим, и что? — спросил тот, что был ранен в руку.
— Вам за него банкир две тысячи предлагал?
— А почему ты интересуешься?
— Просто интересуюсь. Кажется мне, что обошлись с вами несправедливо.
— Их ищут и хо-хо-х… — снова начал Валера.
— Хотят убить, — закончил за него Горохов. — Это понятно.
Он повернулся к Валере:
— Слушай, друг, выйди, а? Мне с ребятами поговорить нужно.
— Но это мой до-до-до-о…
— Да, знаю, это твой дом, — Горохов стал выпроваживать его. — Валера, пять минут. Прошу, побудь на улице пять минут.
Он вытолкал генетика на улицу и запер дверь. Несмотря на то, что два ствола были направлены в его сторону, он спокойно уселся на край стола:
— Вот думаю я забрать вашу цветнину у банкира. Некультурно он обошёлся с вами, а мне как раз деньги нужны.
— Некультурно?! — зарычал тот, что был здоров. — Да мрази они — четырёх ребят таких положили…
— Так водку не нужно было жрать халявную и начеку нужно было быть. Взрослые ж люди, видно, что не первый раз в степи, а повели себя как дети, — вдруг зло заговорил Горохов. — Вот и получили то, что заслужили.
— Чего? — ещё больше разозлился мужик. — Да я…
— Да заткнись ты, Миша, помолчи хоть минуту, — осадил его раненый и повернулся к Горохову. — Мужик, так что тебе от нас нужно?
— Что нужно? — Горохов помолчал. — Вот, что я скажу вам, Паша и Миша… Поможете у банкира, который вас кинул, цветнину забрать, отдам вам тысячу рублей.
— Мы с банкиром на две договаривались. — Сказал злобный Миша.
— Я вижу, как вы договорились, — геодезист кивнул на того человека, что плавал в ванне. — Просто большего я дать не могу, я работаю в паре, тот человек, что помогает мне, хочет тысячу. Тысячу ему, тысячу вам. Да и раньше две тысячи на семерых нужно было делить, а теперь вы на троих поделите.
— А семьям ребят, что с нами шли? — бубнит Миша.
— Всё, что могу вам предложить — это тысячу рублей, — закончил торг Горохов. Ему не хотелось торговаться. — Да-да, нет-нет.
— Тысячу нам, тысячу твоему человеку, а тебе что? — спрашивает Паша.
— А мне, — Горохов ухмыльнулся, — глубокое моральное удовлетворение.
— Я серьёзно, — говорит раненый.
— И я серьёзно, вы обо мне не беспокойтесь, я сам о себе побеспокоюсь.
— Подозрительно это всё, и сам ты подозрительный, — говорит Миша, так и не опуская дробовика.
— Ну, не без этого, согласен, — кивает Горохов, — только вам бы подозревать всех нужно было, пока вас в кабаке не расстреляли. Кстати, вы хоть отвечали?
— Отвечали, как могли, — говорит злой мужик.
— Мишка одного хлопнул, вроде.
— Ну, хоть так. Хоть так. Значит, в принципе, вы согласны на тысячу?
— Надо ещё детали знать, — говорит Мишка.
— В принципе, согласны, — говорит раненый Паша.
— Детали я расскажу потом, — Горохов встаёт и идёт к двери.
— Слышь, мужик? — окликнул его раненый.
— Ну, — геодезист остановился у двери.
— А чего ты Валеру выгнал? Он, вроде, мужик нормальный, нас ищут, а он нас не сдаёт.
— Поэтому и выгнал: дело-то серьёзное, мы с вами под большую раздачу можем попасть, так зачем ещё этого чудика с нами тянуть, сами же говорите, что он мужик нормальный. Так он и не в курсе всех наших дел, может, и не тронут его. Пусть ещё поживёт.
— А! — сказал раненый.
И Горохов открыл дверь на улицу.
⠀⠀
Теперь второй вопрос.
Он пошёл по главной дороге на юг. Там он ещё не был, мест тех не знал. Знал только, что там находится один известный на всю округу кабак.
С этими мужиками у Горохова всё сложилось сразу, с ними и не могло быть по-другому. Им деваться было некуда, он, ещё в первый раз их увидав, понял, что они в загоне, что напуганы, что ищут их. Мужички и без денег были бы рады отсюда убраться, а он им обещает половину вернуть. Конечно, они согласятся, куда им деться.
Второй вопрос был гораздо сложнее. Дальше дела пойдут не с простыми старателями. Дальше общаться придётся не с загнанными в угол степными бродягами-сталкерами, а с самой отъявленной бандитской сволочью.
«Чайхана» — прочитал он. Квадроциклы в ряд стоят под навесами перед входом. Каких только тут нет: и на ДВС, и электрические, и «тягачи», и пустынные «рейдеры», что забираются на любой бархан, и новые, и уже видавшие виды. У входа пара людей лениво развалилась в тени, вытащив на улицу вентилятор. Оба при оружии. Горохов подошёл ближе.
Один из них с бородой. Бородища чёрная. Видно, это мулька такая у местной банды. Он подумал, что они его остановят, заберут оружие. Он даже остановился у входа перед тем, как взяться за ручку двери. Но нет, только внимательно осмотрели с головы до ног, но ни слова не сказали.
Геодезист вошёл в большой прохладный зал заведения. Народа немного, под кондиционером у стены два сдвинутых стола, там три человека (тоже бородатых). Он краем глаза посмотрел, как вооружены, что пьют. Вооружены отлично — у одного ППС «Шквал», страшная сороказарядная мясорубка в девять миллиметров. Как раз для помещений, для работы на ближней дистанции. У другого охотничий карабин за креслом, этого типа Горохов уже видел, это он приезжал с Ахмедом в «Столовую». Около стены шестизарядный дробовик. Один из этих троих сидел в «бронике» на голое тело. Остальные тоже в броне, но пододели под неё рубахи. И на столе у них только вода со льдом и мятой да чашки с чаем. Они ничего не пьют.
Зато за другими столами пьют. Три стола заняты, за ними степные бродяги, рыбари с озера, судя по одежде, и, кажется, охотники.
И ещё один красавец — самый интересный в зале человек. Его он поначалу и не увидел. Его стол стоит почти за стойкой, между входом на кухню и красивой дверью. Горохов уже видел этого парня, когда тот стоял на солнцепёке в самое жаркое время. Он и сейчас был в той же куртке на голое тело. Мощный торс и мощные руки, длиннющие ноги, торчавшие из-под стола. Шеи нет, глаза большие. Нет, огромные. И они неотрывно смотрят на Горохова. Смотрят так, что холодок по коже. Ну, хоть оружия у него нет, и то хорошо. А он вообще человек? Что-то он больно загорелый. Не такой, конечно, как дарги, но кожа его заметно темнее, чем у всех остальных людей.
Геодезист отводит от него взгляд, подходит к стойке, за ней лениво обмахивает себя сложенным листом бумаги крепкий, высокий мужик. На поясе десятимиллиметровый армейский пистолет.
— Добрый день, — говорит Горохов.
— Здорово, — не очень-то вежливо отвечает бармен.
Это крутой бармен, это первый бармен на памяти Горохова, у которого золотые зубы.
— Я хотел бы поговорить с Ахмедом.
— Я за него, — лениво говорит мужик. — Чего тебе? Что хочешь продать? Показывай.
— Нет, у меня ничего нет, я по другому делу, — спокойно говорит геодезист.
Золотозубый бармен разочарован. Он морщится:
— Если хочешь собрать артель, чтобы идти в Пермь, и тебе нужна снаряга или транспорт, так ты к Коле-оружейнику иди, он в долг даёт. Мы в долг не даём.
— Да нет, мне не нужно ничего такого, я купить кое-что хотел, — продолжает Горохов.
— Купить? — Бармен удивлён. — Что купить? Медь или что?
— Да нет, не медь. Мне просто, мне один человек сказал, что Ахмед торгует кое-чем нужным.
— Какой ещё человек, что он тебе сказал?
— Какой человек? — Горохов не хочет говорить всё этому золотозубому, но, кажется, мимо него к Ахмаду не пройти. — Коля оружейник… Он мне сказал…
— А что купить-то ты хочешь?
— Бота хочу купить. На пробу.
— Бота? — Ещё больше удивляется золотозубый. — Какого ещё бота? Зачем тебе бот?
Но теперь он говорит заметно тише.
— А почему ты спрашиваешь, ты что, тоже торгуешь ботами? — Горохов смотрит на бармена уже неодобрительно.
— Нет, — говорит бармен, — не торгую.
Он отворачивается и кричит:
— Тарзан, к хозяину клиент, спроси, примет ли. Говорит, по важному делу.
Тот странный тип, похожий на жабу, что сидел между выходом с кухни и красивой дверью, вскочил, постучал в красивую дверь.
«Тарзан, вот, значит, как тебя зовут».
— Пришёл мужик, — скрипит, приоткрыв дверь, Тарзан.
Именно скрипит, а не говорит.
«Да у тебя ещё и голос, как у пустынного геккона».
— Что за мужик? Бармен с ним говорил?
— Бармен сказал тебе сказать, что пришёл мужик.
— Давай его сюда, — доносится из-за двери.
Горохов уже стоял у двери, хотел уже шагнуть в комнату, но Тарзан его остановил, грубо пихнув в грудь:
— С оружием не ходить, оружие на этот стол.
Он показал пальцем на стол, за которым до этого сидел.
Горохов молча положил обрез на стол. Достал револьвер, думал, что этого достаточно, повернулся к двери, и снова этот странный тип толкнул его в грудь:
— С оружием не ходить, оружие на стол. — Он вцепился в его тесак.
Горохов вытащил тесак из ножен, думал, этот тип успокоится.
Тарзан стал шарить у него на поясе, потом по карманам, а лапищи у гада крепкие, как из железа. Сразу видно, сила у него немалая. Тарзан достал из правого кармана пыльника Горохова гранату. Её он тоже положил на стол. После этого Тарзан сам открыл ему дверь, сказал противно:
— Иди.
— Спасибо, красавчик, — ответил Горохов.
Он немножко провоцировал его в надежде, что Тарзан хоть как-то отреагирует на его слова.
Нет, этот странный тип словно не заметил его едкой фразы, он просто сел на своё место, а геодезист зашёл в кабинет.
Двадцать три градуса, не больше. Тут и замёрзнуть можно. И главное — не слышно, как работает кондиционер. Значит, хороший кондиционер, дорогой. Стол в кабинете не пластиковый, а старинный, деревянный. Даже представить себе невозможно его цену. Тут же кресла, ковры на полу. Ковры! Да, хорошо живут бандиты в Губахе.
Ахмед сразу узнал его. Он, кажется, обедал. Во всяком случае, на столе была кое-какая еда. С ним за столом сидел ещё один тип, что курил сигарету, тоже бородатый, но заметно старше главаря местной банды. Геодезист видел его первый раз. Этот второй только бросил на него короткий взгляд и тут же отвернулся.
Не поздоровавшись и не приглашая его пройти или присесть на стул, Ахмед коротко спросил:
— Ну?
— Да, вот. Хотел вернуться к нашему разговору.
— Чего надо?
— Можно говорить? — Горохов покосился на типа, что сидел с Ахмедом за столом.
— Давай уже, не отнимай время. — В голосе Ахмеда слышалось раздражение.
— Я хотел выяснить насчёт покупки бота.
Тип, что сидел за столом с Ахмедом, вдруг развернулся к Горохову, сигара дымит в пальцах, а карих глазах появился интерес. Даже не интерес, а удивление: «Что это за клоун и что он тут такое говорит?»
— Бота хочешь купить?
— Да, — кивает Горохов, — если, конечно, вы продаёте.
Ахмед молчит.
— И сколько штук? — Интересуется старший.
— Одного, вернее, пока одного.
— Бабу хочешь, секретаршу? — Теперь спрашивает Ахмед.
— Нет, хочу такую, как у Татарки Кати в «Столовой». Рыжую.
— Рыжую? Для себя, что ли, хочешь купить? — ухмыляется второй.
— Зачем для себя? Для дела, для работы.
— И где ты её на работу собираешься поставить? Тут или, может, в Соликамск хочешь её отвезти?
— Не тут и не в Соликамске. Думаю, на запад, за реку отвезти, там сто процентов на неё спрос будет. Но перед этим мне бы цену узнать и эксплуатационные характеристики.
Ахмед и его приятель переглянулись. Ахмед опять молчал, а старший заговорил:
— А кто тебе сказал, что Ахмед торгует ботами?
— Коля сказал.
— Коля-оружейник?
— Да, Коля-оружейник.
— А он твой друг или партнёр? — опять спрашивает бородатый приятель Ахмеда.
— Нет, просто зашёл к нему патронов купить, и разговорились, — отвечает геодезист.
Бородатые опять переглянулись. И тут Горохов почувствовал себя неуютно. Эти двое сидели и молчали, думали. Принимали решение, и всё молча, молча. Да, очень некомфортно находиться с такими вот людьми в одном помещении без оружия. Эти двое понимали друг друга без слов, тот, что был старше, наконец, выпустил сигарный дым в потолок и пожал плечами. И тогда Ахмед сказал:
— Рыжая будет стоить сто пятьдесят рублей, предоплата тридцатка, потом два месяца ждёшь. Полный расчёт по получении товара.
— Сто пятьдесят рублей!? — Горохов изобразил удивление.
— А ты что думал? — говорит старший. — Думал, за десятку взять?
— Ну, надеялся за соточку взять…
— За соточку? — ехидно переспросил приятель Ахмеда.
— Ну да, а что? Неплохие деньги.
— Не смеши, ты за пять лет на ней тысячу сделаешь. А может, и больше.
— Может, сто двадцать? — предложил геодезист.
— Сто пятьдесят, — твёрдо сказал Ахмед. — Не устраивает — уходи.
— Ну, ладно, — нехотя согласился Горохов.
— Ты погляди на него, а! — воскликнул тот, что был постарше. — Сам пришёл, а говорит так, как будто мы его уговариваем.
— Нет-нет, — стал оправдываться Горохов, — это я так… Думал, что подешевле получится.
— Сто пятьдесят, тридцать предоплата, на север не возить, либо у нас её на работу ставишь, либо за реку везёшь.
— Нет-нет, только за реку, — заверил геодезист. — В Соликамске своих баб больше, чем нужно. А за рекой баб почти нет, а старателей и вододобытчиков на вахтах кучи.
— О! А ты тут торгуешься! Ты за месяц там, за рекой, на ней две цены сделаешь.
— А что насчёт содержания? — Спросил Горохов. — Чем кормить, чем поить, как лечить?
— Об этом вообще не волнуйся, — заверил его Ахмед. — Жрёт всё, как саранча. Ничем не болеет первые пять лет. Работает шестнадцать часов в сутки без потери внешнего вида. Не давай только бить её. Все услуги, выходных не просит, не устаёт, не ноет, бабьих дней у нее не бывает. Будешь за рекой деньгу грести, потом приедешь и ещё пару купишь. Как аванс отдашь, так инструкцию получишь. Там всё о ней написано будет.
— Да… Хорошо бы, хорошо бы… — задумчиво говорит Горохов. — Просто мне немного не хватает, мне бы недельку подождать, потом или я кредит возьму, или на буровой зарплату получу.
Лицо старшего сразу стало кислым, она махнул на Горохова рукой:
— Нет денег — чего пришёл?
— Я найду деньги, через пару недель соберу всю сумму, принесу.
— Ну, как соберёшь деньги, так приходи, — говорит Ахмед.
Горохов кивнул, уже повернулся к двери и как будто вспомнил:
— Слушай, Ахмед, а кто в твоё заведение поставляет саранчу?
— Э-э, — засмеялся тот, что курил сигару, он даже привстал со стула и говорит Ахмеду, — посмотри на него, брат, он собирается на саранче заработать себе на бота. Ты десять лет будешь на бота копить, саранчу в пустыне добывая. Ты зачем сюда пришёл, дурак, зачем время у нас отнимал? Ты кто, охотник?
— Я найду деньги на бота, — твёрдо сказал геодезист, — а саранчу я продаю… Это так, для поддержки штанов, чтобы без дела не сидеть…
— Я кухней не занимаюсь, — сказал Ахмед, — на кухне главная Антонина. Сам с ней договаривайся. Но пока денег не найдёшь, пока аванс не принесёшь, на глаза мне не показывайся.
Разговор был закончен. Горохов кивнул и вышел из комнаты.
⠀⠀
Он вышел из кабинета и стал забирать своё оружие, тесак в ножны, револьвер в кобуру, гранату в карман, обрез в руку. Тарзан даже не смотрел на него, уставился куда-то в зал, что происходило рядом, его не касалось.
А Горохов, собравшись, не пошёл на выход. Напротив — он шагнул к служебному ходу за стойкой.
— Э, ты, — грубо заорал золотозубый бармен и, несмотря на солидный вес, быстро двинулся к нему. — Ты куда намылился?
— Мне Ахмед сказал переговорить с Антониной, — ответил Горохов, остановившись.
— Со мной переговори. — Здоровяк подлетел к нему и хотел схватить его за рукав, но Горохов перехватил его руку. Да так крепко взял его, что тот и вырваться не мог.
— Ты Антонина? — спросил у него геодезист, не выпуская липкую от пота и волосатую руку.
— Чего? — пыхтел здоровяк.
— Вижу, что нет, — сказал Горохов и отпустил его, — а мне нужно с Антониной переговорить, Ахмед разрешил.
— С другой стороны зайди, тут для официанток выход, — бубнил золотозубый, но уже не очень нагло.
Горохов его слушать не стал, пошёл в подсобку. Его порадовал тот факт, что Тарзан к этой секундной перепалке с барменом вообще не проявил никакого интереса. Он так и сидел, уставившись в пустоту. Судя по всему, он охранял только одну дверь, и золотозубый ему не мог ничего приказывать.
А как вошёл в подсобку… Жара, духота, вонь. Вытяжка ревёт, да несильно помогает.
На огромном поддоне здоровенный мужик с волосатыми плечами и большими руками, в майке, жарит саранчу, высыпая туда десятилитровую кастрюлю лука. Горохову кажется, что паштет будет вкусным, получше, чем в «Столовой».
Ещё один субтильный и молодой месит тесто из жёлтой кукурузной муки, он добавляет туда толчёную тыкву и тыквенных семечек. Да и хлеб тут будет вкусным. Кажется, геодезист голоден, хотя сегодня утром он уже ел.
Оба мужика с удивлением смотрят, как Горохов идёт по кухне, смотрят и молчат. А вот баба, которая пряталась за углом, не молчит:
— Эй, ты чего тут? Ты кто такой? Давай отсюда…
Геодезист разворачивается и видит перед собой невысокую щуплую женщину лет сорока. У неё хорошая светлая кожа. Она выглядит почти здоровой, проказа едва-едва тронула правую ноздрю.
— Вы Антонина? — спрашивает Горохов.
— Я-то Антонина, а вот ты кто? — говорит женщина.
— Я Горохов, мне Ахмед сказал, что поговорить насчёт саранчи можно с вами.
— Ахмед с тобой насчёт саранчи говорил? — не верит женщина.
— Он сказал, что говорить будете вы.
— Саранчу беру без ограничений. Только чищеную, без ног и крыльев, и ни одной головы. Только утреней вылов, чтобы шевелилась, лежалую не беру. И больше мизинца тоже не беру.
— Пока всё устраивает, но вы не озвучили главного, — говорит Горохов, улыбаясь, он знает, что женщинам нравится его улыбка.
— Милый, ты мне тут не улыбайся, — ласково говорит Антонина. — Тридцать копеек за полное ведро, больше не получишь.
— Тридцать копеек за ведро первоклассной саранчи? — Удивляется геодезист.
— Ха-ха, — смеётся Антонина, — чего скис-то, сероглазый? Чего не улыбаешься? Никак на другой ценничек рассчитывал?
— Признаться, да, — говорит Горохов и скребёт щетину на подбородке, — ну, ладно, лиха беда начало, давайте с тридцати начнём.
— И на тридцати закончим, — говорит Антонина. — Больше платить не буду, у меня таких десять человек за дверью в очередь стоят.
— Ладно, пойду сети готовить. До свидания, Антонина, — говорит Горохов.
— Счастливой охоты, — отвечает ему Антонина.
Он направляется к двери, что ведёт на выход на улицу. Но не доходит, сворачивает в закуток.
— Эй, ты куда, сероглазый? — кричит женщина.
— Да я сюда… Вот тут туалет есть, — останавливается геодезист. — Можно?
— Сразу за дверью барханы начинаются, иди туда, — строго говорит женщина.
— Да я умыться хотел, не умывался ещё сегодня, — он опять улыбается. — Разрешите умыться.
— Воды много не лей, — нехотя соглашается она. — А то знаю я вас.
Он кивает и заходит в туалет. Настоящий туалет с унитазом, с рукомойником и краном, с жёлтой и тёплой водой. Цивилизация.
Выходил он через заднюю дверь. Там, перегородив ногами проход, на стуле дремал мужик с чёрной бородой и армейской винтовкой. Внимательно оглядев Горохова и не о чём его не спросив, он убрал ноги и дал ему выйти.
«Двое на входе, трое в зале, Тарзан, бармен, его тоже нужно считать, не зря он оружие носит, один на заднем выходе, сам Ахмед и мужик с сигарой. И почему-то кажется, что это ещё не все».
Горохов остановился у угла здания в теньке. Самое пекло, пятьдесят три, не меньше, на солнце выходить не хотелось, но его уже ждала Людмила. И он пошёл в банк.
Оказывается, в этот банк заходят клиенты. На сей раз он не был единственным посетителем. Несколько мужиков пришли обналичивать чеки. Оказалось, это были буровики из компании «Буровые Савинова». Услышав, что они с буровых, он разговорился с ними, сказал, что идёт на одну из вышек через четыре дня. Поговорили. Он хотел слышать про ботов, что работают на компанию, но напрямую спрашивать о них было нельзя. И речь в основном шла о том, что руководство зажимает премиальные и сверхурочные.
Как и везде, как и везде. Горохов понимающе кивал. Он бы незаметно, конечно, подвёл бы разговор к ботам, но Людмила из-за стойки смотрела на него с нетерпением. И он попрощался с рабочими.
— О чём вы там с ними говорили? — недовольно спросила она, когда он подошёл к стойке.
— О чём, о чём… Ну, о буровых, о бурах, о грунте, о проходке, о сверхурочных. — Он пожал плечами. — О чём ещё с буровиками говорить?
Она смотрит на него с подозрением:
— О сверхурочных? Так вы что, всё ещё собираетесь идти на буровую работать?
— Да, собираюсь.
— То есть моё предложение… — она замолчала, ожидая, что он закончит её фразу.
— Я принимаю ваше предложение.
Теперь даже через толстое стекло он почувствовал, как она волнуется. Она покосилась вправо, на крепкую дверь, что была недалеко от кулера с водой:
— Я понял, эта та дверь, — тихо сказал он.
Людмила кивнула, взглянула куда-то, нажала кнопку и сказала:
— Клиенты идут, сегодня день получки, поговорить тут не получится, в конце улицы есть хорошее место, тихое, называется «Парадиз».
— Это там, где находится ресторан «Оазис»? — Спросил он.
— Да, чуть дальше «Оазиса», там тихо и можно снять кабинку. Снимите кабинку и ждите меня, я буду через час. Всё обговорим.
В зал уже вошли два человека, встали за Гороховым в очередь.
— У меня нет лишних денег, чтобы снимать кабинки в дорогих ресторанах, — сказал он, стараясь не дать пришедшим клиентам его услышать.
Людмила поджала губы, демонстрируя ему своё презрение, но тут же полезла в кассу и со стуком положила на стойку серебряный полтинник.
Геодезист забрал деньги, кивнул головой и вышел из зала.
Паштет из саранчи? Что за гадость. Каша из кукурузного крахмала? Дрянь. Кто такое вообще ест? Нет, сейчас он будет есть стейки из бедра дрофы, пить воду с мятой, льдом и соком лимонника, есть хлеб с тыквенными семечками и пить текилу из местных кактусов.
Он уже заказал еды и воды почти на сорок копеек, но это его мало заботило. Чёрт с ними, с деньгами. Сейчас, в тихой прохладе и уюте отдельного кабинета, прямо под беззвучным кондиционером, он ждал Людмилу, ждал еду, ждал текилу и поглядывал через затемнённое стекло на раскалённую улицу. Да, ему хотелось немного отдохнуть, ведь его ждали дела, сложные и серьёзные дела.
Людмила появилась без стука, распахнула дверь, вошла, скидывая пыльник, села на диван так близко, что едва не касалась его бедром. Осмотрела стол и сказала:
— Пропиваете мои деньги?
Женщины в юбках — это красиво. У неё тонкие икры, тонкие черты лица, глаза зелёные и злые. Людмила из породы тех злых баб, которые всегда знают, чего они хотят, и всегда знают, кто им это должен обеспечить.
Горохов не ответил на её вопрос, он развалился на диване и стал смотреть на неё, чуть улыбаясь.
— И мне вы ничего не заказали? — продолжает она и нажимает кнопку вызова официантки. — Когда она придет, делайте вид, что мы любовники.
— Хорошо, — лениво говорит геодезист.
Он изо всех сил изображает любовника, полулежа на мягком диване, а Людмила придвинулась к нему. Официантка записала заказ и ушла.
— Она уже сегодня начнёт болтать о нас, — говорит Горохов. — Для чего вы это делаете? Или вам просто нравится прижиматься ко мне?
— Во-первых, болтать начали ещё с того дня, как увидали нас в «Столовой». Во-вторых… — Она поморщилась. — Вы уж меня простите, но большого удовольствия от прижиманий к вам я не ощущаю.
Он косится на неё и говорит ехидно:
— Глядя на вас, создаётся впечатление, что вы можете получить удовольствие, только прижавшись к банковскому мешку с десятью тысячами.
— Ха-ха-ха, — серьёзно отвечает она с большими паузами, — так смешно, что сейчас умру от смеха. Особенно смешно слышать такие шутки от человека, одежда которого ненамного чище самого грязного банковского мешка. И от которого, извините меня, дурно пахнет.
— Ну, тут не поспоришь, — соглашается он, — запах от меня действительно не банкирский.
— Абсолютно не банкирский, — едко говорит Людмила. — Но это я готова терпеть, если вы сделаете дело.
— Ну, если вы отключите сигнализацию.
— Я скажу, где перерезать провод.
— Отлично.
— Вам нужно найти резак, — говорит она.
Кажется, эта тема её волнует, она кладёт ногу на ногу и берёт со стола его пустой стакан из-под текилы. Начинает катать его по столу. Туда-сюда. Туда-сюда.
— Резак, стандартный набор инструментов, стремянка, ломик. — Добавляет Горохов.
Он-то как раз спокоен и даже расслаблен, на её игры с пустым стаканом смотрит с недоумением.
— Да, да, да, — Людмила кивает. — Да, инструменты и лестница вам понадобятся.
— Вам? — теперь он смотрит на неё с удивлением.
А она не понимает его удивления и молчит.
— Может не вам, а нам? — поясняет Горохов.
Вот теперь она поняла, она трясёт своей прекрасной головкой:
— Нет, нет, вы должны всё делать сами. Меня в это время должны видеть в другом месте.
— Ах, вот как… Ну, хорошо, но тогда мне понадобятся три рубля, — говорит геодезист.
— Зачем? — удивляется женщина.
— Транспорт, помощник. В общем, ищите мне три рубля.
Видно, что это его требование ей не нравится, но она понимает, что оно вполне законно:
— Ну, хорошо, — произносит Людмила и снова катает пустой стакан по столу, — а чтобы найти резак, вам понадобятся деньги?
— Нет, — он отрицательно качает головой, — резак, инструменты, лестницу, я всё уже нашёл.
— Нашли? — Она обрадовалась. — Они что, уже у вас?
— Нет, всё это нужно будет забрать.
— И когда вы это заберёте? Напоминаю вам, времени у нас немного.
— Вы это заберёте. — Вдруг говорит он. — Мне это не отдадут.
Ей опять не нравится этот вариант.
— Я должна буду забрать резак и инструменты?
— Повторяю, мне это не отдадут, а вам нужно будет всего навсего поулыбаться и повертеть задом немного, вы ведь умеете вертеть задом и улыбаться?
Нет, ей точно не нравится его предложение:
— На что вы намекаете?
— На то, что у нас мало времени, — говорит он. — Искать сейчас резак с инструментами — это значит потерять время и засветиться. Потом, когда будут искать, кто это сделал, весь город перевернут и обязательно кто-то вспомнит, что я ходил по городу и искал резак.
— А про меня никто ничего не скажет? — Всё ещё сомневается красавица.
— Про вас нет. Вы пойдёте на склад компании, только идите в юбке, найдёте кладовщика Бабкина. У него на складе всё есть, поговорите с ним, поулыбайтесь ему. Скажите, что потом всё вернёте.
— И думаете, что он меня потом не выдаст?
— Ну, это уже всё от вас будет зависеть… — говорит геодезист.
— Что вы имеете в виду? — кажется, Людмила начинает злиться.
— Да ничего я не имею в виду. Достаньте инструмент и резак с лестницей, вот, что я имею в виду, — отвечает он ей.
— Я думала, что это всё сделаете вы.
— Нет, я сделаю саму работу и отведу от нас подозрения, а инструмент достаёте вы. Собирайтесь и идите на склад искать и очаровывать Бабкина.
— Я ещё не пообедала, — отвечала красавица.
В её тоне он уловил с трудом принимаемое согласие, его решение ей не нравилось, но она соглашалась с его правотой.
— А как вы отведёте от нас подозрения? — спросила Людмила.
— Это не ваше дело, — ответил он, поворачиваясь к окну.
— Я так понимаю, что вы в таких делах человек опытный?
— Да не очень, — отвечал геодезист.
Он не отрывал глаз от улицы. Опять там появился белый, крытый квадроцикл, из него опять вышла женщина. Как и Людмила, она была в юбке и туфлях. Ноги у женщины были изящны, не такие, конечно, как у Людмилы, но тоже очень даже…
Где-то, где-то он эти туфли видел, он указал на женщину:
— Вы знаете её?
Чтобы взглянуть в окно Людмиле пришлось наклониться и опереться на его ногу, и ничего, не такая уж у него была грязная одежда. Она оперлась, взглянула в окно и сразу сказала:
— А, это Альбина несчастная.
— Несчастная? А чего это она несчастная?
— Она запасная.
— Запасная? В каком смысле?
— Да женщина запасная, Севастьянов привёз её сюда лет двенадцать назад, а сам всё живёт с женой. А к ней стал ходить редко. Сам ходит редко, но всё равно не отпускает её.
— Я смотрю, вы хорошо осведомлены о её делах.
Людмила вдруг замолчала.
— Да ладно вам, мы теперь подельники, говорите, откуда вы всё про неё знаете?
— Брин рассказывал, — нехотя сказал красавица.
— Это ваш муж, кажется?
— И мне кажется, что он мой муж, — произнесла Людмила.
— А он её откуда знает? Или он с Севастьяновым дружит?
— Город маленький, тут все друг с другом дружат.
Но Горохов видит, что женщина не договаривает:
— Да говорите вы уже, мы же партнёры. Чего вы таитесь-то?
— Она Брину сливает бухгалтерию «Буровых Савинова».
— Ах, вот оно что.
— И недорого, — продолжает Людмила, — я так думаю, что она это делает со злости на Севастьянова. Ну, это мне так кажется.
Горохов встал, стал собираться:
— А вы что, уходите? — Удивилась женщина. — Не посидите со мной?
— Вы же сами говорили, что у нас мало времени. Нужно всё приготовить. И вы тоже не рассиживайтесь, поешьте и идите, найдите Бабкина. А пока дайте мне три рубля, я займусь транспортом и помощниками.
Горохов протянул руку и сделал пальцами жест.
Он думал, что она начнёт артачиться, но женщина сразу залезла в карман и достала несколько монет, отсчитала и протянула ему горсть серебра и спросила:
— Мы сегодня увидимся?
— Не знаю, вряд ли… Завтра в банк зайду с утра.
— Если что-то срочное, я живу через дом отсюда, по ту строну. Дом с коваными решётками на окнах. Я не сплю допоздна.
— Если будет что-то срочное — найду, — сказал геодезист и подошёл к двери, там уже, взявшись за ручку, остановился. — Вы что-нибудь слышали про санаторий?
Он сразу заметил, как она напряглась после слова «санаторий». Повисла пауза. Неприятная пауза.
Он заметил, как она напряглась, а она заметила, что он это заметил. Вопрос висел без ответа. Ему бы понять, что она не хочет об этом говорить. Но он стоял, держась за ручку двери, и пристально смотрел на женщину.
— Ну, я слышала один раз про санаторий, — наконец ответила Людмила.
— Кто и что говорил про него? — Спросил Горохов, чувствуя, что она сейчас будет ему врать.
— Ахмед как-то говорил, — медленно произнесла Людмила.
— Что говорил?
— Ну, с мужем как-то они говорили про деньги…
— И что?
— И Ахмед сказал, что у него все деньги уходят на санаторий и что ему много ещё денег на него потребуется.
— И давно это было?
— Где-то год назад, — ответила красавица.
— Ясно, — сказал он, — если будет что-то срочное, я к вам зайду, а если нет, то завтра утром в банке.
Она ничего не ответила ему, только кивнула. А он вышел из ресторана, думая о том, что она ему, кажется, врала, и о том, что, наверное, не нужно было спрашивать у неё про санаторий.
⠀⠀
Жара должна уже отступать потихоньку, но не в Губахе, не в Губахе. Так жарит, что ни маску, ни перчатки снимать нельзя.
Он прошёл мимо дома, куда вошла несчастная Альбина, запомнив на всякий случай его, и пошёл опять к Валере. Но перед этим он решил заглянуть в мастерскую к Володе.
В мастерской всё было как обычно: Володя и ещё один парень ковырялись с квадроциклом. Геодезист поздоровался, достал два рубля из тех денег, что выручил за винтовку, и протянул их ему:
— Сегодня к ночи я могу забрать мотоцикл?
— Да вы что, уважаемый? — скривился Володя. — Я ещё шины не привёз. Если только дня через два.
— Нет, — сухо произнёс геодезист. — Вы обещали мне полдня, как деньги получите.
— Я шины ещё… — начал было Володя.
Горохов перебил его:
— Вы получили деньги, вы обещали отремонтировать за полдня, я даю вам сутки. Постарайтесь не разочаровать меня.
Говорил он это таким тоном, что слесарю совсем не хотелось ему возражать. Он всё понимал. А вот молодой его помощник, сидевший у квадроцикла, встал и сказал:
— Э, мужик, ты сильно тут не загребай, а то знаешь…
— Что знаю? — повернулся к нему Горохов.
— Быкуют вот такие вот приезжие, а потом их в барханах и не сыскать, — с вызовом закончил.
— В барханах не сыскать? — с видимой заинтересованностью спросил геодезист. — Ну-ка, ну-ка… Интересно, скольких ты приезжих уже в барханах похоронил.
— Сколько нужно, столько и похоронил, — продолжал парень.
— Вот оно что, да ты, как я понял, убийца? — Горохов взвёл курок на обрезе и тот щёлкнул.
Негромко щёлкнул, но так, что все слышали. А Горохов продолжал:
— Я понял, ты опасный парень, к тебе лучше спиной не поворачиваться, да? Особенно если ты приезжий, которого потом не будут искать.
Он взводит второй курок, тот тоже щёлкает.
Парень косится на слесаря Володю. Горохов ловит его взгляд:
— А, так у вас банда. А я думал тут только Ахмед заправляет. Оказывается, вы тоже тут людей мочите?
— Никого мы не мочим, — произнёс слесарь, поглядывая на обрез.
— Нет, не мочите? Так вы что, не убийцы? — удивился Горохов.
— Нет, у нас мастерская, мы тут мотоциклы чиним.
— Ага, ага… — продолжал геодезист, — ну, раз вы не убийцы, так будьте добры через сутки вернуть мне мой мотоцикл. И умоляю вас, сделайте всё на совесть, чтобы, когда я поехал на работу, на свою буровую, он у меня не сломался.
— Ладно, — буркнул Володя.
— Я прошу вас отнестись к моей просьбе со всей возможной ответственностью.
— Всё будет сделано, — сказал слесарь. — Не волнуйтесь.
— Очень на это рассчитываю, — сказал Горохов и пошёл к выходу, аккуратно спуская курки и приговаривая негромко: — Убийцы, блин. В барханах они хоронят приезжих.
На сей раз у Валеры его ждали. Того человека, что плавал в ванне, вытащили. Он был весь белый, голый сидел на стуле, едва удерживаясь, чтобы не упасть, а его товарищ с раненой рукой обтирал его тряпкой. Валера что-то набирал в шприц.
Горохов прошел, уселся у длинного стола, на котором валялся всякий хлам: банки, пробирки, разобранный микроскоп, старые грязные шприцы, листы бумаги с непонятными каракулями и рисунками длинных молекул.
— Ну, что? Как наше дело? — спросил у него вечно недовольный Миша.
Горохов ему не ответил, он поглядел на того, которого достали из ванны. Был тот весь белый, как бумага, а на боку, под правой лопаткой, здоровенный розовый треугольник. Наверное, тут пуля из него вышла. И колено у бедолаги такое же розовое.
«Как Валера вообще лечит людей в этом чане с червями? Доктор Рахим говорит, что это повсеместно распространенная технология лечения. Повсеместная технология. Да-да, я по всем местам этим мотаюсь сколько лет, но никогда не видел, как всего за три дня человека с того света вернули. Судя по дыре на рёбрах, он почти мёртвый был, когда его сюда приволокли».
— Ну, мужик, так что с делом? — не отставал от геодезиста Миша.
Горохов опять его игнорирует и говорит:
— Валера, а у вас транспорт какой-нибудь есть?
— Тэ-тэ-тэ-э… — Валера замер со шприцем в руках.
— Транспорт, Валера, транспорт. Вы же всё время ездите куда-то за город, вы говорили, что у вас за городом пациенты.
Генетик то ли не ждал такого вопроса, то ли подобные вопросы ему не нравились, он застыл, только смотрел на Горохова своими разными глазами, моргал и молчал.
— Валера, это простой вопрос, можете мне на него ответить, у вас есть транспорт? — не отставал геодезист. — Транспорт, Валера.
— Не-не-не… Меня обычно возят, — наконец ответил генетик.
— Ясно, — сказал Горохов, он полез в карман и достал оттуда две монеты, два полтинника, и положил их на край стола. — Валера, вам нужно найти транспорт. Отвезёте раненого в Александровск.
— Это ещё зачем? — грубо спросил Миша. — Пусть с нами будет.
— Нет, никуда он не поедет, — сказал Паша.
— Там есть клиника Васильевой, — как будто не слышал их Горохов, — толковая тётка, хорошо лечит. У нее, конечно, нет ванны с червями и протоплазмой, но лечить она умеет.
— Я её зна-зна… её… — начал генетик.
— Понял, понял, вы её знаете, — продолжал геодезист.
Валера кивнул.
— Раненого можно транспортировать? — спросил геодезист, опять рассматривая белую спину раненого и розовый треугольник на ней.
— Да, ко-ко-о… Можно, до Александровска недалеко.
— Тогда везите прямо сейчас, — закончил Горохов. — Да, везите. А мы с товарищами займёмся делом.
Он закончил, никто ему не ответил. Валера поглядывал на Мишу и Пашу, думая, что они возразят этому деятелю, который пришёл и раздаёт всем указания, но те вдруг замолчали, вроде, даже согласились.
Видя, что Горохову никто не возражает, Валера сначала всё-таки сделал укол тому парню, которого достали из ванны, потом уложил его на старую и кривую медицинскую кушетку, накрыл грязной простынёй и дал ему выпить воды. После чего накинул пыльник на голое тело, надел страшные заскорузлые от серости и грязи башмаки, напялил шляпу и ушёл.
— Ну, что теперь? — Спросил Миша.
— Теперь вам нужно пойти в мастерскую по ремонту мотоциклов, она на этой же улице находится, ближе к центру…
— Да знаем мы, где она, — сказал Паша, поправляя бинт на руке.
— Отлично, там есть слесарь Володя. И у него спросите резак.
— Автоген, плазму? — Уточнил Миша. Он даже уточнял как-то грубо.
— Всё равно. Просто спросите, есть ли у него и за сколько продаст.
— А если цену будет ломить? — Спросил Паша.
— Нам всё равно, сколько он попросит, сколько бы не сказал, вы скажете «спасибо» и уйдёте. Просто спросите.
— Так нам что не нужен резак? — не понимал Миша.
— Просто спросите, сколько стоит, и всё, — терпеливо говорил Горохов.
— Слышь, нам по городу ходить резону нет, — сказал Миша, — нас ищут, между прочим.
— Да, — сказал Паша, — может, ты сам сходишь?
— Нет, это должны сделать вы, — настоял геодезист. — Идите сейчас, пока жара ещё не совсем спала, пока народа на улице нет. Маски не снимайте, даже когда говорить будете с Володей.
Они переглянулись.
— Ладно, — сказал Паша, — пойдём.
Миша ничего не сказал, он всем видом показывал, что эта затея ему не нравится, но спорить не стал. Они собрались, надели шляпы, перчатки, пыльники, маски, взяли оружие и ушли. Горохов даже дверь за ними закрывать не стал, он сдвинул в сторону весь хлам с большого стола и завалился на освободившееся место. Кровати же тут не было. Стал ждать. Спать не стал, хотя мог бы.
Валера арендовал не новый, но ещё крепей квадр на ДВС-е. Они аккуратно уложили в кузов раненого.
— Ты не гони, — наставлял его Миша, — не угробь кореша.
— Не-не-не… Всё будет в порядке, — заверил его Валера. — Я у-умею ездить.
— Оружие, вода? — говорит Паша.
— Вот ту-ту-у… Здесь у меня.
Дробовик у него староват, ещё проверить нужно, стреляет ли. Большая фляга с водой, сумка со всякой медицинской всячиной.
Горохов вздыхает, глядя на всё это. Валера, дорога и пустыня… В его представлении об этом мире это никак не сочетаются.
— До Углеуральского доедешь, переночуй там, — учит его Миша, — а поутру уже рванёшь на Александровск. Там дорога хорошая и даргов не бывает.
— Я-я… знаю, знаю. — Говорит Валера. — Я бывал там несколько раз.
— Паша, езжай с ним, — не выдерживает Горохов.
Он не может даже подумать, что Валера один поедет по бесконечно дороге по пустыне до Александровска.
— И то верно, — соглашается Миша.
И Паша, и Миша степняки, по ним видно, а Валера… Что он в степи на дороге делать будет, случись что?
— Ехать с ним? — сомневается Паша.
— Да, — говорит Миша.
— Да, — говорит Горохов, — только расскажи сначала, как к слесарю сходили.
— Урод он, — сразу сказал Миша.
— Точно, такой весь из себя, через губу не переплюнет, — соглашается с товарищем Паша.
— Ну, вы спросили у него про резак?
— Спросили, спросили, не волнуйся, — заварил Паша. — Так он нас сразу послал.
— Послал? — Смеётся геодезист.
— Ага, говорит, идите к Коле оружейнику, у него и резаки, и оружие, и транспорт — у него всё есть.
— Ну, хорошо, — произнёс Горохов.
— А ещё заметил, что у Пашки рука забинтована, стал спрашивать, чего с рукой. Любопытный, сволочь.
«А вот то, что руку заметил, так это и вовсе прекрасно».
— Ну, ясно, ладно, гоните, а то засветло до Углеуральского не успеете, — сказал Горохов. — Только вы на всякий случай дюну подальше объезжайте.
— Знаем, — заверил его Паша.
Они уехали. Горохов и Миша смотрели им вслед, а потом Миша спросил:
— Ну, а мы что будем делать?
— Пока мы будем спать, — сказал Горохов, — ляжем, полежим до темноты.
— А потом?
— Потом сходим в одно весёлое заведение с весёлым названием «Беляши».
— И что там? — не отставал Миша.
Они вошли в дом Валеры. Горохов запер дверь, подошёл к ванне с протоплазмой. Постоял, снял перчатку и опустил руку в ванну, в густую, почти прозрачную слизь.
Он видел, как в протоплазме слегка, едва заметно шевелились толстые и длинные с палец толщиной жёлтые черви с чёрными головами. Руке стало тепло, и потная от перчатки рука… Вдруг ему показалось, что он ощущает сухость. Да, рука находилась в этом месиве похожем на крахмальную кашу, но чувство было такое, как будто рука абсолютно сухая. Это было странное ощущение.
— Ну, что будем делать в «Беляшах»? — не отставал Миша, усаживаясь на кривую кушетку.
— А, в «Беляшах»? — вспомнил Горохов про его существование. — Ничего сложного, я тебе потом расскажу.
— А чего не сейчас?
— А потому что сейчас… — Он вытащил руку из протоплазмы. — Сейчас мне нужно подумать. — Отвечал новому знакомому геодезист.
⠀⠀
Они встали у одного из домов. Темень, ни одной лампы вокруг. Горохов облокотился на стену, закурил. В «Беляшах», видно, туалета не было, ну, или не всех в него пускали. Может, поэтому воняло даже тут.
— Миш?
— А?
— Ну, ты всё понял?
— А чего там непонятного? Зайти, спросить у бармена, нет ли у него плазмы или автогена, если есть, то спросить, сколько стоит?
Геодезист кивнул:
— Ты оружие держи наготове, место не очень…
— Понял, — сказал Миша и пошёл на свет, что горел у входа в заведение.
А там, под единственной лампой на улице, шла жизнь. К свету слетелись кучи здоровенных мотыльков. Их было так много, что они застилали свет, и в двадцати метрах от лампы было слышно, как они гудят.
Горохов не любил этих тварей, брезговал и всегда убивал. Нет, они не были опасны, но, если ты находишь в степи разлагающийся труп, на нём обязательно будет пару сотен этих мерзких существ. Будут сидеть там и своими хоботками лакать жижу из мертвечины в любую жару.
Помимо мотыльков под лампой суетились местные наркоманы. Один лежал прямо у входа. Мише, чтобы войти в заведение, едва перешагивать через него не пришлось.
Один сидел, привалившись к стене. Кажется, спал. Ещё четыре человека проявляли признаки жизни. И им было, вроде, даже весело. Видно, в помещении духота, а на улице не больше тридцати пяти, вполне комфортно жрать полынь под светом фонаря.
Он не хотел, чтобы его видели, но…
Кажется, он узнал знакомый голос. Голос был сиплый, высокий, надтреснутый. Это говорила женщина, ну, или то, что от женщины осталось.
Она говорила, с упрёком и подскуливанием:
— Лысый, отдай, чего ты такой урод?
— Дай хлебнуть-то, — кто-то отвечал ей зло.
— Иди, у Лёвы возьми, а это мне на завтра… — сипела баба, повышая голос.
— Иди сама у Лёвы возьми, он мне ни хрена уже не даёт…
— Лысый, отдай воду, мне завтра в степь идти…
— Не сдохнешь, — отвечал лысый.
— Я не сдохну, да что б ты сдох, чёрт дырявый, — заорала она.
Голос у неё был пропитый, так, повизгивая, говорят вконец опустившиеся женщины, когда их обижают.
— Я тебе сейчас рыло разорву, тварь, — отвечал лысый. — Вошь поганая, воду для человека зажала… В бархане прикопаю тебя…
Пряча огонёк сигареты в ладони и не отрываясь от стены, он прошёл метров десять. Теперь ему было лучше видно всю компанию.
Да, он видел эту бабу. Худая баба в армейской кепке. Это она больше всех переживала, что бармен «Беляшей» Лёва сдал Вадюху в санаторий. Но жизнь идёт своим чередом, теперь она переживала, что Лысый отнял у неё флягу.
— Лысый, отдай, урод, как я завтра без воды в степь пойду? Мне почти до озера пилить, — хныкала она. — Мне уже через три часа выходить.
— Лысый, да отдай ты ей уже, — вступился за бабу ещё один конченый человек, что был тут же.
Геодезист пригляделся к ней. У неё был большой нарост над верхней губой и солдатские ботинки. Солдатские ботинки очень маленького размера. Тридцать седьмого, наверное.
Горохов оторвался от созерцания жизни и быта местных наркотов, когда из шалмана со смешным названием «Беляши» вышел Миша и пошёл по улице. Миша его не разглядел в темноте, и Горохову пришлось его окликнуть негромко.
— Ну, побеседовал с Лёвой?
— Это бармена так кличут?
— Ну, да.
— Сволочь, — коротко констатировал Миша.
Горохов молча согласился.
— Спросил у него про резак, а он давай выпытывать: «А зачем он тебе, а ты с кем работаешь тут?» Сказал ему пару ласковых, а очень хотелось прикладом рыло разровнять.
«Всё складывается хорошо, даже лучше, чем я думал».
— Вы, Михаил, грубый человек. — Произнёс геодезист. — Впрочем, этот Лёва мне тоже не очень нравится.
— Да хамло он… Геккона ему в очко.
— Ладно, Миша, иди к Валере, запри дверь и высыпайся.
— А ты куда?
— А у меня ещё дела есть.
— Какие ещё дела в такое время?
— Разные, Миша, разные дела. — Он не стал говорить новому партнеру, что ему необходимо кое с кем пообщаться. — Иди, Миша, поспи, отдохни.
— Да я уже на месяц вперёд выспался. Может, мне с тобой?
— Миш, — Горохов ухмыльнулся и стрельнул окурком, — мне необходимо пообщаться с дамой.
— А подруги у неё нет? — не сдавался партнёр.
— Нет, Миша, подруги, кажется, у неё нет, у таких дам подруг не бывает.
— А я… — начал было Миша.
— Да иди ты уже спать, — прервал его Горохов. — Иди!
— Ну ладно, — Миша вздохнул, — а ты когда придёшь?
Геодезист ему не ответил, он потихоньку пошёл по тёмной стороне улицы, чтобы не попадать в свет фонаря. Пошёл на выход из города. У него было дело.
Небо над степью ночью иногда пугает не меньше, чем сама степь. Особенно если на нём нет луны. Чёрная степь, чёрное небо. Только тысячи звёзд горят в полной темноте, и ничего больше. Если долго смотреть вверх, то начинает кружиться голова. Зато звуков ночью намного больше, чем днём.
Горохов остановился. И намёка нет на то, что в этом чёрном мире есть люди. Звуков людей нет вовсе. В воздухе царит какофония ночной жизни. Мотыльки гудят, саранча тоже шелестит крыльями, стрекочет. Потявкивают гекконы. Всё это выползло из песка и с жадностью ест друг друга.
Тля ест пыль, органической пыли в степи не меньше, чем песка. Тля повсюду, живая и мёртвая. Люди надевают маски-респираторы больше от пустынной тли, чем от пыли. Если дышать степным воздухом без маски весь день, то к вечеру вам гарантирована слабость и рвота. Зато у песчаных блох и личинок саранчи тля рвоту не вызывает. А те в свою очередь не вызывают рвоты у большой саранчи, тараканов, мотыльков и скарабеев. А саранчу и жуков едят все остальные — гекконы, мелкие сколопендры, дрофы, козодои, скорпионы. А уже этими питаются пауки, крупные сколопендры и вараны. Вараны вообще едят всех, кого могут найти и поймать, они короли пустыни. Их, варанов, кажется, никто не ест, кроме ос.
Горохов снова закурил, сигарету держал в левой руке, в правой держал обрез. Город, конечно, рядом, люди убивают всё, что опасно, сколопендру или варана тут вряд ли встретишь, но нужно всегда быть начеку. Степь всегда остаётся степью, гнезда ос тому подтверждение.
Время уже шло к часу. Рыбаки ещё не поехали к озеру, никто не пошёл проверять сети с саранчой. Людей вокруг нет. Было страшно, но Горохов вырос в степи. Если нет даргов рядом, а их тут быть не должно, ведь они кочуют на западе, ближе к Каме, то ему всё здесь по душе, всё привычно. Он не спеша пошёл на восток. Шел, старясь не включать лишний раз фонарик. Во-первых, свет фонаря видно издалека, а во-вторых, глаза быстро привыкают к свету и престают видеть в темноте, так что лучше идти без фонаря. Если привыкнуть, то звёзд и краешка выползавшей луны вполне достаточно.
Он прошёл приблизительно полтора километра, тихий восточный ветерок стал приносить запах воды. До озера уже было не так и далеко. Он уже тут почувствовал терпкий, горчичный привкус. Так пахнут амёбы, что заселили все пресные воды. Эти почти невидимые глазом существа, плавая на поверхности пятимиллиметровым слоем, не дают воде испаряться даже на самом жарком солнце. Если зачерпнуть их с поверхности воды, то на руке будет прозрачная, слегка оранжевая слизь. Пару минут, и руку начнёт жечь. Амёбы моментально вырабатывают кислоту. Так что купаться в открытой воде нельзя, она и пахнет мерзко.
Он свернул с дороги, которая с обеих сторон поросла колючкой.
Это неприятное растение растёт стеной, оно неприхотливое, с белыми колючими стеблями, растёт везде, где грунт хоть ненадолго освобождается от песка.
Он нашёл проход в этих зарослях и полез по осыпающемуся песку на невысокий бархан. А вот теперь без фонаря никак. Он стал светить на песок, тщательно осматривая склон бархана. Пауки — бич пустыни. Осы, вараны, сколопендры тоже опасны, но они редки. Около людского жилья почти невозможно встретить варана. И сколопендр тут всех, скорее всего, перебили. А вот пауки… Их всех не перебьёшь. Они есть на любом бархане. На день от жары они зарываются в песок, а ночью выходят охотиться. Они так свирепы, что жрут друг друга, отравляют и жрут. Одежду паук, конечно, не прокусит, но он легко находит, где под неё можно пролезть. Поэтому надо как следует осмотреть свою одежду. Говорят, что на каждом бархане есть свой паук.
Вряд ли на придорожном маленьком бархане они станут селиться, но проверить нужно.
И ему повезло, нашёл почти сразу. В луче фонаря отразился почти люминесцентный блик. Корявый, небольшой, не больше трёх сантиметров, белый гад спешил убежать из света. Нет, не убежал. Горохов раздавил его ботинком. И только после этого уселся на тёплый песок.
Второй час, через часик на рыбалку поедут первые рыбаки. А пока можно подумать обо всём и всё спланировать. Он недавно курил, но снова достал сигарету. Но прежде, чем закурить, он взял флягу, потряс её, открутил крышку и выпил воды.
Одним из лучших его качеств было терпение. Что-что, а ждать и терпеть он умел. А как ещё можно бороться с самым опасным существом в степи? Даргов по-другому не взять. Только перетерпев жару, усталость, ощущение опасности, напряжение и бесконечную гонку по барханам, их можно было победить. Загонять до такого состояния, что у них не будет больше сил ни бежать, ни драться.
Он почти с детства этому учился. Он с детства знал, как ловить и убивать даргов, как переживать пятидесятиградусный зной в пустыне, как экономить воду, как залечивать раны. Он знал, что для такой работы в степи необходим надёжный квадроцикл, который не «закипит», когда его трансмиссия раскалится до ста тридцати градусов, коптер с хорошей камерой, хорошим аккумулятором и монитором, многозарядная винтовка с обязательным подствольником и любой миномёт, без него никак. Совсем никак. И главное, что тебе понадобится, это терпение. Безграничное, бесконечное терпение. А если ко всему этому у вас ещё найдётся девять таких же терпеливых друзей с винтовками, то тогда вы можете вдесятером выйти в степь против десяти даргов и попробовать отогнать их от вашего селения.
Ну, а посидеть в приятной ночной прохладе на бархане возле дороги, так это и вовсе… Удовольствие.
Ещё не было и половины третьего, как на дороге появились первые фары. Какой-то рыбак на большом квадре проехал на восток.
«Ну, вот, уже поехали».
Он не знал, сколько ему осталось тут сидеть, но после трёх дорога стала оживленнее. Время от времени он стряхивал с себя обнаглевшую саранчу или глупого геккона. Каждые полчаса вставал, осматривал песок, отряхивал пыльник. Мерзкие клещи чуют всех издалека, к утру он нашёл на плаще двух. Температура упала до тридцати трёх. Даже пить уже не так хотелось в такой прохладе. Плохо, что стало его клонить в сон. Он снимал перчатку, стягивал респиратор, растирал лицо и вставал, чтобы пятый или шестой раз встряхнуть от клещей пыльник.
Когда стало светать, пыль на дороге от проезжающего транспорта не успевала садиться, а пешие люди с вёдрами и сетями шли и шли из Губахи по дороге.
Люди шли добывать себе пропитание, и тут он увидал её. Да, это была та задрипанная, худая баба в солдатских ботинках. Респиратора у нее, конечно, не было, лицо она просто завязала тряпкой. Перчаток тоже не было. Ожогов она, судя по всему, не боялась. Котомка на плече, там, видимо, фляга.
Зачем она шла, Горохов догадывался. Ни вёдер для саранчи, ни сетей, ни рыболовных снастей у неё не было. На охотника на дроф она тем более не походила.
Он чуть пропустил её вперёд и пошёл по барханам за нею. Между барханов нашёл небольшой камень, кусок рыжего базальта в один кило весом, взял его с собой.
Наконец, когда солнце уже полностью вышло из-за горизонта, баба свернула с дороги. Свернула не на юг, не туда, где степь разбита на участки и где на каждом втором длинном бархане ветер колышет сети с саранчой. Она свернула на север, туда, куда посторонним с дороги сворачивать нельзя.
Вот тогда он и прибавил шагу. Скрываясь за барханами, стал быстро её догонять. Да, тут нужно было действовать быстро. Может, она не одна тут ходит. Да и до дороги совсем недалеко.
Он умел ходить по степи так, что его почти не было слышно. И обувь у него была специальная, дорогая, хорошая. Она поняла, что её кто-то преследовал только тогда, когда крепкие пальцы схватили её за шею чуть ниже затылка.
— Ой, — заверещала она, даже не пытаясь повернуться, чтобы посмотреть, кто её схватил, — ой, ой, чего вы? А-а-а…
Он сразу свалил её на бархан, лицом вниз, вдавил её лицо в песок:
— Не ори, — говорил он с нехарактерной для себя хрипотцой, — пасть закрыла, паскуда, закопаю в бархан. Башку от песка поднимешь, я её тебе размозжу. Поняла?
— Ой, песок горячий, лежать не могу.
— Не бреши, песок не горячий… и прекрати орать, а то убью…
— Нет у меня ничего, пустая я, только иду траву искать, — стала говорить баба, но уже заметно тише.
Она всё поняла.
— Врёшь? — Сказал он и сдёрнул с её плеча котомку. Как будто собирался её осматривать.
— Нет, не вру, не вру, только иду траву искать, — божилась она.
— А Вадюха где?
— Вадюха, какой Вадюха? — Спрашивала баба с заметной задержкой.
Геодезист понял, что вопрос она поняла и Вадюху она знала.
— Вадюха, кореш твой, что с тобой крутился. Где он? Он мне денег должен.
— Вадюха? — Она всё не понимает.
Горохов давит ей на шею, пытаясь вогнать её правую щёку в песок:
— Не смей мне врать, гнида, закопаю тут, ты тёрлась с Вадюхой всегда.
— Да я с ним не тёрлась, я его и знать-то толком не знала, так, иногда травой делились, — хнычет баба.
— Где он?
— Нет его уже.
— Сторчался, что ли?
— Да, сторчался, сторчался… Недавно.
— Ладно, понял, по-человечески ты не понимаешь, ну, тогда будем говорить по-плохому, вы, торчки, по-человечески никогда не понимали, уроды, — продолжал он, сжимая её хлипкую шею в своих сильных пальцах.
— Ой, всё… Ой, не надо так… Да не ломай шею, дышать не могу… Всё, не надо… Сейчас всё скажу.
— Где Вадюха?
— Дай хоть отдышаться-то…
Он опять сжал ей шею.
— Нет его, и не будет больше, — простонала она. — Нет. Кончился Вадюха.
— Где он?
— В санаторий его отвезли.
«Ну, вот, главное слово сказано, дальше будет легче».
— Кто отвёз?
— Да кто-кто, кто всегда отвозит. Люди Ахмеда. Лёва бармен, мразь, его сдал им.
— А что это за санаторий?
— Не знаю, никто не знает, туда всех отвозят… Отпусти шею…
— Всех торчков? — Спрашивает Горохов.
— Нет, всех, совсем всех, и прокажённых тоже, и стариков.
— А где он, кто там хозяин?
— Ой, отпусти, мне шею всю сломал. Не могу дышать, песок во рту. Тьфу… Тьфу…
— Где он и кто там хозяин?
— Не знаю, не знаю, Ахмед там хозяин, как кого туда определить, то ему маякуют, он людей присылает, а где этот санаторий, так только люди его знают. Сам оттуда ещё никто не возвращался, — пищала баба. — Кажется, на юг надо ехать… Но я не знаю…
— А почему его зовут санаторием?
— Говорят… Ну, слышала я такое, что доктор Рахим говорит прокажённым с последней стадией, что им нужно в санаторий… Но это я слышала через десятые руки…
Горохов её отпустил, достал из кармана пыльника камень и положил ей между лопаток:
— Это мина, детонатор настроен на колебание корпуса, пошевелишься — она взорвётся.
— Это мне не встать теперь? — Хныкала баба.
— Таймер на десять минут взведён, потом можешь встать.
— Сумка, сумка моя где? — Волновалась баба, стараясь не шевелиться.
Геодезист кинул ей под нос сумку, чтобы не волновалась. Баба схватила её, а он пошёл к дороге.
«Да, немного, совсем немного узнал. С санаторием связан бандит Ахмед. Может быть, доктор Рахим. Можно сказать, что ночь прождал зря».
Он дождался, пока на дороге никого не будет, и только тогда перешёл её.
Дела в этом месте у него ещё не кончились, он пошёл туда, где виднелись столбы, обозначающие участки, и колыхались на барханах сети со свежей саранчой.
⠀⠀
— Хорошая саранча, — сказал Горохов, заглядывая в ведро.
— А вам, дядя, чего? — спросил у него старший из мальчишек, паренёк лет четырнадцати.
Он крепко держал старенькую одностволку и всем видом давал понять, что он не побоится — выстрелит…
Второй мальчишка лет одиннадцати прятался за старшего и выглядывал у того из-за плеча.
Оба собирали саранчу без перчаток, у обоих пальцы жёлтые от жира насекомого.
— Парни, да вы не волнуйтесь, — чтобы успокоить ребят он садится на корточки, стягивает респиратор и очки, — у вас вон уже почти два ведра, я одно куплю, вам меньше тащить… Всяк деньги легче нести, чем ведро саранчи.
— А за сколько купите? — Спрашивает старший.
Он всё ещё не верит Горохову, ружьишко не опускает.
— Тридцать, но вместе с ведром.
— Вместе с ведром? — Раздумывает старший.
А младший из-за его спины шепчет:
— Тридцать пять, Димка, проси тридцать пять, если с ведром.
— Эй-эй, вы не наглейте, старое ведро не стоит пять копеек, тем более, оно у вас треснутое. — Говорит Горохов.
— Ну, а сколько дадите? — Спрашивает Димка.
Геодезист привстает, лезет в карман галифе, достаёт оттуда мелочь. Отсчитывает три серебряных гривенника и копейку, он надеется, что мальчишки соблазняться на серебро:
— Тридцать одна копейка, вот за это ведро, — говорит он и указывает обрезом на полное ведро.
— Ну, ладно, — Димка тянет руку за деньгами.
— Дима, да что ты такой… — дёргает его мелкий. — Ещё у него копейку попроси, у него полная ладонь денег.
— Да, дядя, — одумался Димка, — ещё копеечку накиньте.
Горохов молча лезет в карман за копейкой и, отдав её Димке, грозит мелкому кулаком:
— Ух, жадный шкет.
Пацаны смеются, а он берёт ведро и спускается с бархана. По дороге оглядывается, не видел ли кто, как он покупал саранчу. Нет, вокруг никого, кроме этих пацанов, что ещё по холодку, по рассвету пришли сюда.
— Дядя, — кричит ему вслед Димка, — а зачем вам саранча?
Горохов оборачивается и отвечает:
— Я думал, ты знаешь, зачем нужна саранча, вообще-то из неё делают вкусный паштет. Тоже мне, сборщики саранчи…
Пацаны стоят довольные. Улыбаются, глядя на него. Кажется, он дал лишних денег.
Он дошёл до бабки Павловой. Та ему обрадовалась, она думала сначала, что он опять ночевать будет, но тут, в этом клоповнике, где на каждой стене по клещу, он ночевать больше не хотел. Геодезист разочаровал старуху и просил у неё пустое ведро на время и ножницы для чистки саранчи.
Сел чистить, бабка ходила вокруг и мешала, как могла, лезла с советами, заводила разговоры издалека, всё хотела о чём-то просить. Но Горохов её особо не слушал, он быстро и умело чистил саранчу.
— А ты, я вижу, умелец, — глядела на его руки старуха.
— Умелец, умелец, — рассеяно кивал он.
— Видно, много на своём веку прочистил.
Геодезист не стал ей говорить, что почти всё детство ловил и чистил саранчу, точно также вставал до рассвета, как те два пацана, у которых он купил сегодня ведро, также шёл на барханы, также без перчаток вытаскивал кусачих насекомых из сетей и тащил тяжёлые вёдра домой. Всё также, только братьев у него было трое.
Он сделал всё быстро, головы, ноги, крылья — долой. Жаль, у бабки кур нет, они это всё любят. Он на секунду задумался. За всё время он не видел тут ни одной курицы. Неужели куры не выживают в здешней жаре? Впрочем, он тут же забыл про кур. Крупную саранчу отобрал, подарил её бабке. В ведре осталась только средняя и мелкая. Самая вкусная, самая дорогая саранча.
Утро, ещё нет шести. У входа в «Чайхану», за рядами квадроциклов, под козырьком, с оружием и в брониках сидят двое бородатых. У одного на плече тот самый неприятный ППС «Шквал». Второй между ног поставил шестизарядный охотничий карабин.
— Мужики, я саранчу Антонине принёс, — говорит им Горохов. — Работает заведение? Она на месте?
Этим двоим всё равно, что он там принёс. Они почти спят, один, тот, что со «Шквалом», лениво косится на геодезиста, говорит медленно, нехотя:
— Заведение работает круглосуточно. Антонины ещё нет, но саранчу у тебя повар примет.
— Понял, — говорит Горохов и собирается пройти в дверь.
— Куда? Куда ты попёрся, шайтан твою маму… — говорит всё тот же бородатый.
Геодезист остановился, не понимая.
— Через зал поставщики не ходят, — морщится охранник. — Иди с заднего хода. Вход на кухню сзади.
— А, понял…
— Понял он, геккон безмозглый… — бурчит бородатый.
Дверь сзади закрыта, пришлось постучать. Там уже другой бородатый приоткрыл дверь. У этого армейская винтовка, затвор вытерт до белого металла. Цевьё тоже блестит, как будто специально начищали, от рифления следа не осталось. Винтовочка старая, но это старьё иной раз понадёжнее многих новых образцов будет. Раньше сталь была намного качественнее, чем сейчас. Бородатый глядит на геодезиста: «Ну? Чего надо?»
Горохов показывает ему ведро с саранчой:
— Вот… Я вчера с Антониной договаривался, что она купит.
Охранник, не говоря ни слова, открывает ему дверь, отходит на шаг назад и сразу закрывает за ним дверь на засов.
Горохов проходит внутрь, ставит ведро на какой-то стол у стены:
— Доброе утро, кто примет товар?
Он ещё в прошлый раз осмотрел кухню. Но сейчас всё рассмотрел внимательнее. Отсюда направо дверь в туалет и мойку, налево — к холодильникам и стеллажами, а прямо — выход в зал, ему отсюда был виден край барной стойки. Сзади бородатый на выходе.
— Салим, — говорит здоровенный мужик с волосатыми печами, — глянь, что там у него.
Молодой и худой парень отрывается от сковороды, быстро подходит и заглядывает в ведро.
— Не лучший товар, — говорит он.
— Дрянь? Дрянь не возьмём, — говорит здоровый.
— Нет, не дрянь, но не лучший, — Селим запускает руку в саранчу. — Пойдёт, но ведро не полное.
— Она хоть чищенная?
— Чищенная.
— Дай ему двадцать две копейки.
— Двадцать две? — Горохов изображает кислую мину.
— А чего ты хочешь? — гремит мужик с волосатыми плечами. — Товар так себе, ведро не полное. Бери, что дают, или уноси свою саранчу.
— Ладно, давайте деньги, — Геодезист протягивает руку.
Салим кидает ему в ладонь несколько монет, пересыпает саранчу в кастрюлю и отдаёт ведро.
Горохов, взяв ведро под мышку пошёл по кухне к выходу в зал. А там, у выхода, официантка с подносом ему навстречу:
— Эй, парень, ты куда, из кухни нельзя выходить, Али нас прибьёт за это, — кричит она Горохову, и тут же поворачивается к своим: — Вы что, не видите, он в зал попёрся с ведром…
— Э-э, — орёт мужик с волосатыми плечами. — Выходи через другую дверь. Нельзя отсюда в зал ходить.
— Извините, — геодезист разворачивается. — А Али, это тот с бородой?
— Это такой… — начинает официантка, но слов не находит и показывает, что это за человек, руками. — Это заместитель Ахмеда, главный в ресторане.
— Понял, такой солидный мужчина. Сигары курит.
— Ага.
— Ясно, спасибо, — кивает Горохов и идёт к выходу на улицу.
Он входит в ресторан, как положено, с главного входа. У него ведро подмышкой. Утро, столов свободных много. Да почти все свободны. Он ставит ведро под стол. Машет рукой той самой официантке, что не пустила его, когда он хотел пройти через кухню.
Женщина его замечает, подходит.
— Сейчас есть только гороховые оладьи, — говорит она, стоя у его стола.
— Вчерашние? — спрашивает он немного разочарованно, не хочется ему есть вчерашний горох.
— Со вчерашнего дня остались, но наш повар так их разогреет с подливой, что ты и не догадаешься, что они вчерашние. И свежий хлеб будет готов через десять минут.
Геодезист молчит, думает.
— Можно пожарить филе бедра дрофы — это быстро, — она замолкает, смотрит на него с укором, — но это будет стоит четырнадцать копеек.
— О, четырнадцать, — удивляется Горохов, — нет, давайте оладьи.
— Пить что будешь? Брага, водка, чай, сок красного кактуса?
— Воду со льдом и мятой.
Официантка смотрит на него уже с явным презрением. Поворачивается и почти уходит, но, сделав пять шагов, вспоминает что-то и поворачивается:
— А девочку не желаешь?
— Девочку… — он опять думает. — Девочку… Из этих… Из ботов?
— Конечно из ботов, — она опять его презирает, — натуральные девки сами себя предложат.
— Да нет, для женщин ещё рановато, — он улыбается ей, — для этого требуется романтичная обстановка.
Она его не слушает, чисто по-женски закатывает глаза и уходит.
А Горохов не стал сидеть за столом, встал и пошел к стойке. От входа в ресторан до противоположной стены двенадцать метров. Сейчас охраны два человека. Они всегда сидят за одним и тем же столом под большим кондиционером. У одного пятизарядный дробовик, у второго карабин. И дробовик дрянь, и карабины он такие не любит.
У двери в кабинет сидит Тарзан. Он тут, судя по всему, всё время сидит.
Официантка забирает со стола Тарзана тарелки. То ли давно тарелки у него не убирали, то ли жрёт он много. В общем, тарелок у неё целый поднос. Тот сидит с сытым и невозмутимым видом. Смотрит на входную дверь. Его, кажется, ничего не волнует после завтрака.
Горохов подходит к стойке. Осматривается. От входа в ресторан до выхода на кухню двенадцать метров. Между ними как раз барная стойка, можно пройти от входа до выхода. Зал открыт, столов много. За кабинетом ещё один выход, коридор. Там туалеты.
Бармен поначалу внимания на него не обращает, что-то пишет в грязной тетради. Наконец, подняв голову, смотрит на него молча: «Ну, чего тебе?»
— Решил рюмочку пропустить, да официантка уже ушла.
Бармен молниеносно наполняет ему рюмку, стучит ею по видавшей виды стойке:
— Три копейки.
Горохов расплачивается, берёт водку и делает шаг не к своему столу, а в направлении кабинета. Тарзан, который сидел и дремал после завтрака, ожил сразу, он смотрит на Горохова пристально, взгляд внимательный, осмысленный, рука, что лежит на столе, дёрнулась, сам он напрягся. Горохов остановился в двух метрах от стола. Тарзан уже готов встать.
Лапища у него дай Бог. Пальцы короткие, тупые, почти без ногтей, темные. Смахивают на короткие обрезки двадцатой арматуры.
Значит, к двери он никого с оружием не подпустит.
— Эй, ты… Ты бы не ходил вокруг него, — советует бармен. — А то покалечит.
— Понял, понял, — говорит геодезист и идёт к своему столу.
Гороховые оладьи были лучшие, что он ел в своей жизни. Два серых оладушка величиной с ладонь были залиты кислой подливой из кактуса и завалены сладким луком. Да и хлеб был отличный, только что из печи.
Перед тем, как уйти, он зашёл в туалет. Туалет большой и чистый, а над раковиной маленькое мутное окошко. Такое пыльное, что свет едва пропускает. Оно высоко, но при желании из него можно вылезти на улицу. Горохов, прислушиваясь, не идёт ли кто, аккуратно влез на раковину и проверил окно. Нет. Оно не открывалось. Забито наглухо.
Прямо рядом с дверью в туалет, была ещё она дверь. Она заперта. Наверно, там держат ботов для любовных утех. Больше их держать, вроде, негде. Ну, не в кабинете же Ахмеда. Хотя, чёрт его знает.
Геодезист выходит в зал, кидает мелочь на стол, осматривается ещё раз. Никто на него не смотрит. Тарзану, бармену, охране он не интересен. Тем нескольким мужичкам, что пришли позавтракать, тоже. Даже парочка тех, что пришла сюда похмелиться, и те не пытаются поймать его взгляд, чтобы заговорить. Он забирает своё ведро и выходит на улицу.
⠀⠀
Прежде, чем зайти в банк, он заскочил в лавку Коли-оружейника. Самого Коли не было, за прилавком стоял пацан лет восемнадцати.
Появление Горохова его не обрадовало, ему пришлось отрываться от книги.
— Добрый день, мне бы десяток патронов, — он показал обрез парню, — четыре жакана, шесть картечи.
Парень не соизволил с ним поздороваться, просто сказал лениво:
— Двадцать копеек.
Геодезист положил деньги на прилавок, а продавец прямо из-под прилавка вытащил протоны и выложил их перед Гороховым.
Он надеялся, что на этом торговля закончится и можно будет снова взяться за книгу, но Горохов спрятал патроны в карман, а уходить не собирался.
Наглый пацан уставился на Горохова: «Ну, и что тебе ещё нужно?»
— У вас гранаты есть?
По взгляду мальчишки он сразу понял, что есть, но он ему ни одной не продаст.
— Нет. Гранты городской голова продавать запретил, — нехотя говорит пацан.
— Я нашёл осиное гнездо, пристав просил меня его уничтожить, может, продадите парочку? — не сдавался геодезист.
Наглый юноша вздохнул:
— Пристав тебе сказал, так и гранат пусть даст, у него их целый склад, а нам гранаты продавать запрещено.
— Ну, ладно, понял, — говорит геодезист и назло пацану всё не уходит, — а инсектицид у вас есть?
Пацан опять вздыхает, идёт в подсобку, возвращается оттуда с флаконом из белого стекла на четверть литра. Горохов сразу узнаёт этот флакон по чёрной крышке и чёрной этикетке. Да, это то, что нужно. Вот только этикетка почти выцвела, средство, видно, не один год лежало в кладовке. А пацан ещё и говорит, ставя флакон на прилавок:
— Рубль.
Горохов даже не понял сначала, что он имеет в виду. Он спрашивает у продавца:
— Что? А почему не пять?
— Остряк, да? Пришёл шутить тут, людей от дел отвлекаешь. Мне и без твоих шуток тут весело было, — говорит наглец.
— Очень дорого. — Отвечает геодезист, борясь с желанием подойти к пацану поближе или вытянуть сопляка через прилавок к себе.
Тот, изображая на лице мину усталости, поясняет:
— Флакон последний, больше нет, не нравится — можешь поискать по другим лавкам. Но не найдёшь, это товар у нас редкость.
— Он стоит двадцать копеек. — Пытается вразумить его Горохов.
— У нас он стоит рубль, а за двадцать копеек ты его и в Углегорске не купишь.
— У меня нет рубля, — говорит геодезист, хотя, деньги у него есть, но он их так глупо тратить не собирался.
— Могу дать в долг, если есть документы. Ты ж, вроде, к нам на буровые нанялся.
— Документы есть.
— Так что, берёшь в долг?
— Беру, — вдруг соглашается геодезист.
Продавец даже обрадовался, кажется, быстро достаёт из-под прилавка толстенную книгу, раскрывает её. Забирает у Горохова удостоверение и начинает записывать его имя в книгу.
Сделал всё быстро и, возвращая удостоверение, сказал:
— Десятого числа у вас аванс, отдашь рубль десять, если не отдашь десятого, двадцать пятого отдашь рубль двадцать. После двух рублей проценты будут начисляться на проценты. Постарайся вернуть вовремя.
Теперь он был доволен, куда-то скука его подевалась, сообщал все условия весело, всё объяснял и пододвинул Горохову книгу:
— Распишись.
— Что-то проценты у вас не милосердные. — Он стал читать всё, что было написано напротив его имени.
— Ты берёшь или не берёшь? — пацану снова становилось скучно.
— Беру-беру, — сказал геодезист, расписываясь в книге.
Пацан спрятал книгу под прилавок:
— Не забудь вовремя рассчитаться.
— А если забуду? — на всякий случай уточнил Горохов, пряча флакон в левый карман.
— Лучше не забывай, — сказал пацан и в его голосе, в его ухмылке, появилось что-то мерзкое, весьма похожее на угрозу.
— Постараюсь не забыть. — Сказал Горохов и вышел на улицу.
До открытия банка ещё много времени. К тому же Людмила явно не была самым пунктуальным банковским клерком. Но на всякий случай он решил дёрнуть ручку входной двери. И не ошибся, дверь открылась. Горохов удивился и вошёл. А вот то, что Людмила впустила его в операционный зал, не заставив разоружиться предварительно, его совсем не удивило. Она была взволнована. Сама вышла ему на встречу из-за своего толстого стекла.
— Вот! — Она подошла к восточной стене и для убедительности похлопала по ней. — С этой стороны вы подойдёте.
— Хорошо, подойдём с этой стороны, — спокойно согласился Горохов.
— Подойдёте? Так вы точно не сможете всё сделать один?
— Не уверен, что смогу сработать сам. Никогда не грабил банки, — признался он.
— Чем меньше людей знает о деле…
— Не волнуйтесь, как закончим дело, он сразу исчезнет.
— Исчезнет? — Она уставилась на него, смотрела в упор.
Он специально произнёс слово «исчезнет». Словечко-то со смыслом, с неприятным смыслом, а ему хотелось знать, как она отреагирует на это.
Людмила смотрела на него пару секунд, а потом сказала твёрдо:
— Ну, раз по-другому нельзя, пусть так и будет.
«А бабёнка-то с характером, согласна, значит, на «исчезновение» помощника. Лишь бы деньги получить. Молодец. Крепкая бабёнка, далеко пойдёт».
Он сделал нужные для себя выводы и потом спросил:
— Так инструменты, резак, лестница — будут?
— Всё будет, — сказал она. — Скажите, куда привезти, Бабкин привезёт, к ночи привезёт. И потом под утро заберёт всё обратно. Всё положит на место, никто и не подумает, что брали.
— О! — Горохов удивился. — Сам привезёт, сам увезёт. Любопытно, как вы с ним договорились? Ему придётся заплатить или… Или это будет маленькой женской тайной?
Людмила смотрит на него неодобрительно:
— Вы на что-то намекаете?
— Я просто спрашиваю.
— Мне не пришлось его долго уговаривать.
— Я в вас ни секунды не сомневался.
— Лучше смотрите, что нужно будет делать. — Она снова похлопала по стене.
— Я уже прикинул, как всё сделать. Я уже посмотрел на дверь в хранилище.
— Может быть, вы знаете, где провод сигнализации, что ведёт к посту дежурного?
— А вот это интересно, показывайте.
Она провела его за стойку, наклонилась и указала на провод, что шёл под ней:
— Перережете здесь, а потом здесь. Это питание. А это провод от источника бесперебойного питания…
«Чёрт, а ноги у неё почти идеальные. Чуть-чуть бы ей зада прибавить…Самую малость».
— Куда вы смотрите? — она прервала своё объяснение. Она явно недовольна. — Я вам сейчас рассказываю, что нужно делать, чтобы не сработала сигнализация… А вы…
— Я всё понял, сначала нужно перерезать провод к аккумуляторам, — говорит Горохов.
«Кстати, а откуда ты всё знаешь про сигнализацию?»
— Будьте внимательны, ночью меня с вами не будет, — говорит она серьёзно. — И, если вы откроет дверь, не обрезав сигнализацию, сюда явятся люди пристава.
— Извините, я просто засмотрелся.
Она взглянула на него очень серьёзно и сказала:
— Сделаете дело, и у вас будет возможность рассмотреть всё, как следует.
— Очень на это надеюсь, — сказал Горохов также серьёзно.
— Нужно всё сделать сегодня ночью, — продолжает Людмила. — Завтра может приехать Брин.
«Она, кажется, никогда не называет его мужем».
— И завтра же прибывает караван за водой.
— Караван будет завтра? — переспрашивает Горохов.
— Да, это точная информация. Водовозы уже в Александровске сегодня будут.
— Отлично, — говорит геодезист спокойно, — значит, грабим завтра в ночь. Приставу будет не до нас. Он уже готовится к приезду каравана. — Горохов стал объяснять ей: — Если пристав умный, а на вид он именно такой, он разгадает наш нехитрый ребус с ограблением на щелчок пальцев. Да учитывая то, что я пытаюсь отвести от нас подозрения. Он возьмёт вас и чуть надавит…
— Никуда он меня не возьмёт, — с вызовом сказал Людмила, — и ни на что не надавит.
Она сказала это так уверенно, что Горохов призадумался на секунду, а потом спросил:
— Это потому, что он человек Коли-оружейника, а Коля не против, чтобы мы ограбили Брина и Ахмеда?
Красавица поджала губы, скосила на него глаза неодобрительно. На такие провокационные вопросы она явно отвечать не собиралась.
— Всё равно будем грабить в ночь, когда придут водовозы. Тут будет суета, нам будет так легче, — принял решение Горохов.
— Я боюсь, муж приедет, — волновалась красавица. — Он первым делом придёт проверить, как дела в банке.
— Тем лучше, тем очевидней будет ваша непричастность. Я думаю, что в день приезда он не кинется тут же отвозить товар, он хотя бы переночует дома.
Она смотрела на него и не могла решиться, наконец, произнесла:
— Ладно, может быть, вы и правы, я просто не хочу упустить случай. Бабкин спрашивает, как вам передать инструменты? Куда пригнать квадроцикл. Он хочет, чтобы всё потом вернули ему. Ну… Сделали всё за ночь и вернули.
Геодезист опять подумал и потом сказал:
— Правильное решение. Завтра ночью пусть подгонит квадроцикл к водораспределительной станции, которая на восточной дороге. Пусть меня не ждёт, поставит машину и уйдёт. А до рассвета пусть опять придёт — всё вернём ему.
— Я прошу вас, будьте внимательны, накладок быть не должно… — со всей возможной серьёзностью сказала Людмила. — Иначе…
Горохов понимающе кивал. Он и сам знал, что будет иначе. Он прекрасно понимал, с кем имеет дело.
Тут в банк вошёл человек, остановился в тамбуре.
— Добрый день, — тут же ласково заговорила Людмила в микрофон. — Мы рады вас привставать в стенах Губахабанка. Будьте добры, оставьте всё своё оружие в корзине, что справа от вас.
Горохов, не прощаясь, пошёл к двери.
У него появилось ещё одно дельце, уже день размышлял над ним, но вряд ли он сейчас мог застать нужного ему человека дома. Он хотел выспаться, но на всякий случай сначала сходил на западную, самую фешенебельную улицу города. Туда, где были рестораны и роскошные дома. Геодезист прошёл мимо нужного ему дома, не останавливаясь. У двери четыре звонка. Значит, в доме четыре жильца. Хорошо, что в таких домах над кнопками звонков стоят таблички и именами жильцов. Прямо как в Соликамске, в самом дорогом квартале.
Он не стал таскаться по улице туда-сюда. На улице кроме него никого не было, это привлекло бы внимание. Он дошёл до конца улицы и повернул на север.
Миша открыл ему дверь.
— О! Ты пожрать принёс? А воды?
Горохов дал ему баклажку воды, прошёл в дом. Скинул пыльник.
— Паша с Валерой ещё не вернулись?
— Не-е, — отвечал Миша, не без радости разворачивая свежий хлеб. — По моим подсчётам к вечеру должны. Как там на улице?
— Полтинник уже.
— Да, тут у них жарко, — согласился старатель. — Не то, что у нас.
— А ты, Михаил, откуда будешь?
— Да у нас вся ватага с Кирса, — ответил Миша, жуя жирный бутерброд из жёлтого хлеба с паштетом из саранчи. — Знаешь, где это?
— Нет, не знаю, — признался Горохов.
— Вот и никто не знает, — как-то невесело произнёс старатель. — А Омутинск знаешь?
— Омутинск знаю, я там был.
— Вот, Кирс дальше по реке, на север…
Он хотел рассказать что-то про свой Кирс и Омутинск, но Горохов уже подошёл к ванне с серой слизью, в которой почти не было видно червяков. Вылезли они из ванны, что ли? Он запустил в слизь руку и сразу почувствовал удивительную сухость. Он вытащил из ванны руку полную слизи, стал её разглядывать:
— Слушай, Михаил, а ты когда-нибудь видел такое?
— Да нет, первый раз такое вижу, — признался старатель. — В Кирсе так лечить ещё не умеют. Это тут, на югах…
— Верно, Миша, верно, — задумчиво произнёс геодезист, — только тут, на югах, такое увидать можно.
За все долгие годы скитаний по пустыни он видел и шаманов, и лекарей, и настоящих докторов, но никогда, никогда Горохов не видел ничего подобного. Он стряхнул слизь в ванну. Та скатилась вся, почти не оставив ощущения влаги на коже. Поначалу он не придал значения тому, как этот странный, кривой и косой заика Валера его вылечил. Но это было, когда дело касалось его лично. Он не видел себя раннего, не помнил, что с ним тогда было. Зато он видел товарища Миши, когда того уже вытащили из ванны. Судя по всему, когда его туда положили, у мужика не было четверти спины. Зажившая рана была огромна.
Размышляя обо всём остальном, он уже не мог не думать о том, как с такой раной человека смогли поднять на ноги за три дня. Да как его вообще вернули с того света?
— Слушай, если ты бывал в Омутинске…
— Миша, — прервал его Горохов. — А ранение у твоего товарища серьёзное было?
— Да он едва дышал, у него рёбра фонтаном из спины торчали… А чего ты спрашиваешь?
— Ничего, мне нужно поспать пару часов. — Горохов постелил пыльник на верстак и стал укладываться.
— А товар-то когда забирать будем?
— Завтра, Миша, завтра в ночь, а сейчас мне нужно поспать два часа.
— Понял, я буду тихо…
⠀⠀
На этой улице на сей раз были люди, и не так уж мало. Мужчины и женщины с детьми, прятавшиеся от дневной жары в домах, в сумерках стали выходить, чтобы пройтись, пообщаться. Они останавливались, чтобы поговорить и, разговаривая, поглядывали на проходящего Горохова. Да, выглядел он тут явно чужим. Геодезист не решился позвонить в нужную ему дверь, решил пройти дальше по улице и подождать, пока совсем стемнеет.
И когда солнце уже стало скрываться, а люди с улиц ушли, он вернулся и, остановившись у нужной ему двери, нажал на кнопку звонка.
Ждать пришлось долго, он уже подумал, что нужно нажать ещё раз, когда из коммутатора донёсся красивый, но строгий голос:
— Кто?
— Альбина, меня зовут Горохов, я дней пять назад был у Севастьянова, вы оформляли меня на буровую мастером.
— И что вам нужно, Горохов?
Эта фраза в её устах звучала очень высокомерно.
«Ничего, я собью с тебя спесь».
— Мне нужно с вами посоветоваться, не могли бы вы впустить меня? Тут люди ходят, не в наших с вами интересах, что бы меня тут видели.
— Не в наших интересах? Говорите, что вам нужно, или уходите, — твёрдо сказала Альбина.
— Ну, хорошо… Я только что был в дому у Брина.
— Что? У кого?
— У банкира Брина…
— И что вы там делали? — В голосе женщины проскочила нотка заинтересованности.
«А интонация-то как быстро поменялась, уже не требуешь уйти?»
— Слушайте, Альбина, что я там делал, не важно. Важно то, что я там видел. Может, впустите меня?
— Что вы там видели? — делая паузы в словах, спросила она.
— Да я видел там документы, которых у Брина быть не должно. Говорю же вам, впустите меня, мне нужно с вами посоветоваться.
Пауза — две, три пять, семь секунд…
«Ну, открывай же».
И засов электрозамка щёлкает.
«Наконец-то».
Он открывает дверь, входит в дом, поднимается по лестнице, ища её квартиру. Хотел постучать в дверь, но та раскрылась сама.
Злая она еще красивее. Волосы тёмно-каштановые, глаза больше, карие, смотрит исподлобья. На ней лёгкий халат, она целомудренно придерживает его ворот, чтобы он не распахивался на груди, и Горохов лишнего не увидел. Она встала в проходе и дальше прихожей его пускать не собиралась.
«Ну, ладно».
— Надеюсь, вы одна?
— Собираетесь меня ограбить?
— Нет, я…
— Что за документы вы видели у банкира, и как вам это удалось?
— Квартальные отчёты нашей компании, копии. И очень похоже на то, что они настоящие.
— Откуда вы знаете, что они настоящие? — холодно спрашивает она.
— На прошлой работе я сам такие составлял.
Он глядит на него с презрением:
— Наверное, Брин в отъезде, а эта дешёвка Людочка вас приютила, вот вы и порылись в его бумагах.
— Вы к ней несправедливы… Она вовсе не дешёвка, и меня она не при… — он не нашёл правильного слова. — В общем, это не то, что вы там себе напридумывали.
Он больше не собирается стоять в прихожей. Он легко, хоть она и пыталась этому противодействовать, отстраняет её и идёт из прихожей в комнату.
— Я вам не позволяла входить, — шипит женщина, хватая его за рукав. — Мой мужчина сейчас придёт.
— Ваш мужчина? — он, ухмыляясь, хватает её за правую руку. — А где его вещи?
Она думала, что он хочет руку поцеловать, и старается вырвать руку, но он не отпускает и нюхает её пальцы.
— Вы не курите, а в комнате у вас две пепельницы, — он выпускает её руку. — Наверное, у вас и вправду есть мужчина.
Он проходит, берёт одну пепельницу, проводит внутри пальцем:
— В комнате чисто, а в пепельнице пыль. Наверное, ваш мужчина был тут давно. Может, он и сегодня к вам не заглянет?
— Убирайтесь отсюда, — говорит Альбина сквозь зубы. Она говорит это с таким презрением, что он чувствует себя неуютно.
— О, кажется, я вам не очень нравлюсь. Хорошо, я уйду, но прежде, чем уйти, я хотел услышать от вас совет.
Она смотрит на него всё также.
— Я вот не могу решить, к кому мне пойти с моей информацией про документы: к самому Севастьянову или, может, просто к начальнику безопасности компании? Не помню, как его фамилия. Как вы считаете, Альбина?
Она молчит. А он, усаживаясь в шикарное кресло, продолжает:
— Думаю, что к Севастьянову идти не нужно, пойду к начальнику охраны. В таких компаниях, как наша, люди очень компетентные. Готов поспорить на медную пятёрку, что он за три дня найдёт утечку. — Он изобразил на лице гримасу, которая выражала сожаление. — Даже, не знаю, что будет с тем, кто сливает информацию Брину. Думаю, что его даже не найдут.
Кажется, его слова достигали цели, женщина начинала волноваться. Она теребила ворот халата, облокотившись на косяк, и внимательно слушала каждое его слово.
— Таких людей закапывают в барханы, поверьте, уж я-то знаю. Иногда закапывают живьём, а иногда просто бросают на песке связанного, чтобы прожарился. Это днём, а если хотят, чтобы мучился еще больше, бросают ночью, чтобы вся пустынная живность его жрала, — продолжает Горохов. — Ведь это не шутки, документы — дело серьёзное. Не знаю, как у вас, а в других компаниях начальники экспедиций воду продают налево. Бывает такое, бывает. Хозяева и акционеры компаний об этом только догадываются, но поймать их не могут, потому что начальники экспедиций всегда заодно с начальниками безопасности компаний. А как их поймаешь? Да никак. Никто не знает, сколько в водной линзе под землёй воды. Если ещё качалки стоят, то счётчики поставить можно, а если вода под давлением сама идёт, то поймать их невозможно. Только… — Горохов поднимает палец. — Только если кто-то заинтересованный будет считать водовозы, что приходят за водой. Акционеры компаний не могут, они сидят в Соликамске. А вот Брин… Брин может. Ведь может?
Альбина не отвечает.
— Посчитает он все цистерны, что проходят через Губаху, а потом посмотрит, сколько отображено в квартальном отчёте, и ему сразу будет понятно, сколько воды крадёт Селиванов у своих родных акционеров. Кажется мне, что немало, так немало, что за такое могут и бросить на съедение саранче.
Он замолчал, пристально глядя на неё, ловя каждое её движение. Мало ли, может, у неё под халатиком оружие. Так-то, конечно, не видно… Но чем чёрт не шутит.
— Что вам нужно? — наконец спрашивает она уже без всякой этой спеси, без этого раздражающего высокомерия.
«Вот, кажется, мы дошли до фазы конструктивного консенсуса».
— Да ничего особенного, — говорит он и сразу успокаивает её, — деньги мне не нужны.
— Не нужны, а что тогда?
— Мне нужно место, где я могу переждать пару дней, где меня никто не будет искать.
— Переждать? Чего переждать? Кто вы вообще такой?
— Я геодезист Горохов.
— Геодезисты не ищут себе мест, где их никто не станет искать.
— Я необычный геодезист. Я геодезист, которому нужно тихое место.
— У меня всего одна кровать.
— Думаю, что мы уместимся. — Говорит Горохов.
— Я не буду с вами спать в одной кровати. — Опять в её тоне появляются нотки высокомерия.
— Почему же? — притворно удивляется он.
— Ну, хотя бы из-за того, что у меня есть мужчина.
— Мужчина, который к вам заходит два раза в месяц? Или даже раз?
Альбина смотрит на него с негодованием:
— Это ваша Людочка вам насплетничала?
«Почему-то у Людмилы в этом городе не очень хорошая репутация».
— Если у мужчины есть женщина, к которой он не ходит, пусть он не удивляется, если к ней начнут ходить другие мужчины. Особенно если женщина такая красавица, как вы.
Она что-то хотела ответить, кажется, с негодованием, но он прервал её жестом и встал из кресла:
— Где у вас душевая?
Она молча отошла от прохода и указала ему куда идти.
— Надеюсь, у вас есть стиральная машина?
Она открыла дверь и указала ему на стиральную машину.
— Спасибо, — сказал Горохов, — я надолго.
— А если придёт Севастьянов, что вы будете делать?
— А не поздновато ли для него? У него рабочий день, кажется, начинается в четыре.
— Ну а если?
— Буду с ним драться.
— Драться? — Кажется, первый раз за весь их разговор на её лице мелькнула тень улыбки. — Хотела бы посмотреть на это.
— За место в кровати такой женщины, как вы, рискну подраться даже с таким влиятельным человеком, как Севастьянов.
Она загадочно потрясла головой и сказала:
— Я принесу вам полотенце.
— Буду вам признателен. Кстати, я бы поужинал ещё.
— У меня только кукуруза, хлопья и банка консервированного красного кактуса. — Чуть растерянно произнесла женщина.
«Даже хлеба нет? Что это за еда? Может, поэтому Севастьянов к тебе перестал ходить?»
— Согласен на всё, — сказал он.
Когда он уже помытый, чистый и почти счастливый сидел на полу, пытаясь разобраться в настройках неизвестной ему системы стиральной машины, девушка постучалась и, получив согласие, вошла.
Она была очаровательна, он видел, как красивы её бёдра, потому что на ней не было ничего, кроме лёгкой и короткой рубашечки.
— Еда на столе, приготовила, что смогла.
— Вы очень красивы, — он встал и провел пальцем по её плечу.
— Идите, ешьте, — произнесла она, чуть смущаясь. — Я накрыла в комнате.
— Ваша машинка не отдаёт мои вещи.
— Я разберусь с ней. Идите…
Она наклонилась к машинке, а он с удовольствием посмотрел на её роскошный зад.
«Да, не зря себе Севастьянов выбрал такую секретаршу, а вот не ходит к ней зря».
А она заметила, что он не ушёл, а стоит у двери ванной и рассматривает её, и засмущалась, кажется, ещё немного:
— Идите, ешьте, я сейчас приду. Вытащу вещи и приду.
Тело у Альбины почти идеальное, у Людмилы ноги, конечно длиннее, она более изящная, но блондинка больше похожа на подростка, в ней меньше женственности. Меньше шика, роскоши. Зато хитрости больше.
— Можно курить в постели? — спрашивает Горохов.
Альбина молча встаёт с кровати и быстро, словно стесняясь своей наготы, идёт к столу, берёт пепельницу и красивую коробку с сигаретами. И так же быстро идёт к кровати, ныряет под лёгкую простыню.
«Она точно стесняется, глупая».
Он взял дорогую сигарету из коробки, а Альбина взяла зажигалку и поднесла ему огонёк.
Она старалась ему угодить в любом его желании, словно он занимал место в её постели по праву, по её выбору, а не пришёл к ней с угрозами и шантажом. Честно говоря, Горохов не понимал её мотивов и не очень-то верил. Женщина она сильная, с характером. Да ещё и склонная совершать необдуманные поступки. Поступки под настроение. Например, продажа документов жуликоватому банкиру. Явно не из-за денег она на это пошла. Людмила говорила, что Брину Альбина продаёт отчёты за копейки.
«Что у баб в головах — никогда не угадаешь, вот так заснёшь в одной кровати, она, вроде, милая и ласковая… И не проснёшься».
— А ты давно с Севастьяновым знакома?
— Давно, двенадцать лет, ещё до того, как он женился.
— Он был знаком с тобой, но женился на другой? Неужели она красивее тебя? — удивляется геодезист.
— Не знаю, не мне судить… Но без неё он бы не стал начальником экспедиции, это точно. Она из хорошей семьи. Она неплохая женщина, я часто с ней встречаюсь. Тут не избежать встреч, поэтому мы стареемся не устраивать сцен.
— А, вот оно в чём дело, — Горохов выпустил дым в потолок. — А ты, наверное, всех знаешь в Губахе?
— В Губахе все всех знают, тут есть два десятка семей, половина из них — это люди нашей компании, вторая половина — это люди города. Местные здесь немного странные, но, в общем, люди неплохие.
— Странные? Что это значит? Кто-нибудь из местных у тебя вызывал удивление?
— Удивление? Ну… Да, наверное, — она легла на бок, чтобы быть к Горохову лицом. — Есть тут один человек, сам такой невзрачный, владелец небольшого магазина и мастерской, а его все очень уважают. И голова города, и мой.
«Мой — это Севастьянов, а невзрачный владелец магазина — это, судя по всему, Коля-оружейник».
— А Ахмеда ты знаешь?
— Кто же его не знает? Он и пристав тут всем заправляют. Когда на улице кто-то сильно дебоширит ночью, так все кричат, что Ахмеда позовут.
— Не пристава, а Ахмеда? — Удивляется Горохов.
Он смотрит на неё, да, она прекрасна. Натянула простыню, грудь прикрыла, но плечи и руки её ему отлично видны. Плечи такие, что лучше и быть не могут. Из них не торчат ключицы, но они не рыхлы из-за лишнего жира или дряблой кожи. Да ещё и кожа чуть смуглая. Он хочет целовать эти плечи, однозначно хочет, но попозже, сначала дело…
— Пристав, наверное, не придёт? — предполагает он.
— Просто его меньше боятся. Пристав занимается даргами и казаками, разбойниками вне города.
— И казаки тут озорничают?
— Последнее время — нет, компания откупается от них водой. Они даже помогают нам, охраняют дальние выезды на местность.
— А в городе, значит, командует Ахмед.
— Да. А ещё Ахмед нашей компании поставляет этих ужасных существ.
— Каких ещё существ?
— Ну, этих… Биороботов. Ботов.
— Ах, вот как… Ботов? А почему же они ужасны, я видел их, ничего себе, очень даже симпатичные. Почти как люди.
— Не все симпатичные, вы, видно, не всех видели, — говорит она. — Некоторые вовсе на людей не похожи. Я была на презентации, когда он предлагал нам разведчиков для дальних рейдов по пескам. Они ужасны, они больше похожи на огромных насекомых.
Всё, что говорила она, было ему интересно. А вот эта информация Горохова заставила сосредоточиться на каждом её слове, он потушил сигарету, поставил пепельницу на прикроватную тумбочку и почти сразу позабыл про роскошные плечи красавицы.
— И вы купили их?
— Нет, нет, даже моему они не понравились, хотя он любит всё новое и необычное. И начальнику безопасности не понравились.
— А что в них такого ужасного?
— Говорю же, они похожи на насекомых, ноги у них назад, ну, колени назад. Стоят, переминаются, я всё боялась, что прыгнут. Глазами своим огромными смотрят, огромная саранча, только с кожей пятнистой, как у даргов.
— А у тебя нет их фотографий или технической документации какой по этим гадам? — Интересуется геодезист.
— Нет, что вы, Ахмед ничего не оставил по ним, это всё было так секретно, презентация была тайной, меня взяли туда вести протокол.
— А кто ещё был на той презентации?
— Доктор Салманов и ещё два неизвестных мне человека, они неместные.
— Доктор Салманов… Это который доктор Рахим?
— Да, его так все зовут.
Горохову нужно было знать больше, Альбина, кажется, была большой его удачей, мало того, что эта обиженная, сладкая женщина, входящая в элиту города и компании, которая хочет отомстить своему мужику, так она ещё и кладезь нужной информации:
— А ещё что-нибудь подобное Ахмед вам предлагал?
— Ну, если вы про что-то страшное и секретное, то нет. Но вот совсем недавно устраивал презентацию, там все были: и пристав, и городской голова, с жёнами все пришли. Месяца два назад это было, он показывал бота-охранника.
— Охранника?
— Тоже мерзкий на вид, такие глаза у него уродливые, огромные, Ахмед говорил, это для того, чтобы он мог видеть в любой темноте.
— Глаза навыкат, почти на лбу? И ручки такие маленькие, — вспоминал геодезист.
— Да, ручки маленькие, но этими маленькими ручками он сантиметровый пластик рвал в клочья. Потом Ахмед подвёл его к стене и сказал: «Охраняй место». А затем достал пистолет и выстрелил в него.
— В него выстрелил, в бота? Куда выстрелил?
— Прямо промеж глаз. У бота от головы… кусок черепа от затылка отлетел, кровь по всей стене. А он спокойно говорит, и голос у него такой, — Альбина поморщилась как от чего-то неприятного, скрипучий… Он говорит: «Получил повреждение, продолжаю охрану локации». А Ахмед начал ему в грудь стрелять, пока патроны в пистолете не кончились. А из того даже кровь не шла, ну, вернее, шла, но совсем несильно. Только дырки на одежде. Он даже не упал.
— И по нему тоже документации нет?
— Нет, помню, что модель называлась как-то странно. «Тарзан», кажется.
— «Тарзан», значит? — произнёс он задумчиво. — Забавное название.
— Кажется, так он назывался.
Да, Альбина однозначно была его большой удачей. Но сейчас, лёжа в постели с роскошной женщиной, он даже не смотрел на неё. Да и спать ему расхотелось.
Ему нужно было знать кое-что, но напрямую он про это спрашивать не решался, уж больно неоднозначная реакция была у людей, когда он касался этой темы. Поэтому он начал издалека:
— А доктор Рахим вправду так хорош, как о нём говорят? У меня рука, — он поднял левую руку, на которой отчётливо были видны следы от ран, — всё ещё плохо работает. А он такой ценник заламывает… Думаю, есть ли смысл платить столько, если он ещё и не лечит.
— Я не заметила, что она у вас плохо работает, — сказала Альбина и пальцем потрогала белый шрам над локтем. — А лечит он хорошо, у нас двух ботов на буровой придавило, у одного, говорят, от ног ничего не осталось, а он за два месяца их восстановил. Не хуже новых стали. И рабочих наших он хорошо лечит. Хорошо, но всё равно он странный…
Кажется, разговор направлялся в правильное русло и нужно было его поддержать:
— Странный? Что значит странный?
— Ну, он не всегда на месте. Часто в отъездах.
— Ну, просто у него много пациентов.
— Может, вы и правы. — Она, кажется, решила не продолжать разговор на эту тему.
«Нет, нет, нет, давай дальше».
— А что ещё в нём странного?
— Ну, как-то раз Клинчук…
— Это…?
— Это руководитель оперативного отдела компании…
— Понял.
— В общем, он писал докладную записку Севастьянову по персоналу, я её перепечатывала, и там была пара абзацев, в которых он сообщал, что доктор Салманов очень много внимания уделяет ботам, которых ему привозят на лечение. Он их куда-то увозит и потом привозит, и два человека не из местных ему в этом помогают. А ещё он часто общается с одним местным… — Альбина немного морщится. — Таким уродливым типом…
— Как его зовут?
— Фамилию не знаю, а зовут Валера-генетик.
— Я его видел, — сказал Горохов.
— И как вам он?
— Незабываемый паренёк.
— Да, такого трудно забыть. В отчёте говорилось, что он десять лет назад приехал сюда с родителями. Он не мог ходить самостоятельно, у него были скрючены руки, он почти не мог говорить, его отец возил в коляске, а сейчас он сам ходит. Семья была небогатой, денег у них хватило только на старый дом, на лечение у них денег не было, а потом он сам как-то излечился. В общем, он дружит с доктором, ну, или не дружит, но они точно много общаются и часто вместе исчезают из города.
Горохов молча слушал её, запоминая каждое слов красавицы. Да, Альбина была большой его удачей, большой. А когда она замолчала, он потянулся к ней, запустил руку в тяжёлые волосы, взял её за затылок, заглянул в глаза, привлёк к себе и поцеловал в губы. Во всяком случае, она не сопротивлялась.
⠀⠀
Он вышел от Альбины, когда ещё солнце не взошло. Ей нужно было на работу, квадроцикл за ней приходит в половине пятого.
— Ты дашь мне ключи? — Спросил он, перед выходом уже накидывая пыльник. — Я буду осторожен. Меня никто видеть не будет.
Она сразу протянула ему их, словно заранее приготовила:
— Горохов, а вы сегодня придёте? — Даже утром она продолжала обращаться к нему всё ещё на «вы».
— Нет, и завтра не приду, — говорит он, пряча тесак в ножны, а револьвер в кобуру. — Кстати, насчёт документов не волнуйся. Если получится, я заберу их у Брина.
Альбина ничего не ответила, но её взгляд был весьма красноречив.
Чистые вещи — это очень приятно. Даже его видавший виды пыльник после того, как с него сошла грязь и чёрное пятно от крови на левом боку, выглядел не таким уж и старым, несмотря на дыры от пули.
Нужно было торопиться, он заскочил в дом к Валере, захватил ведро и пошёл к озеру за саранчой. Пришёл на тот участок, где покупал саранчу у пацанов, а там никого.
Торопился, выходит, зря, пришлось их подождать часик. Но сидеть, сложа руки, не стал. Стал, как только рассвело, собирать из сетей саранчу. Выбирал лучшую, только мелкую и среднюю. Мальчишки появились, когда солнце уже было высоко, а у его ног стояло старое ведро полное отборной саранчи.
— Семь часов, у вас так вся саранча засохнет, — сказал он им. — Я уже себе собрал ведро. Думал уходить. Денег бы не оставил, зачем лентяям деньги…
— Э, дядя, не шалите, — строго сказал старший, заглядывая к нему в ведро.
— Ага-ага, — поддержал его брат. — Гоните денежки. Саранча наша.
Горохов, делая вид, что недоволен, расплатился с ними и пошёл к бабке Павловой.
— Ты опять где-то саранчи набрал! — восхитилась та.
— Набрал, бабушка, набрал. Ножницы дадите, так я вам часть саранчи оставлю, я лишней взял.
— Дам, дам…
Он сел чистить саранчу, а она присела рядом, стала помогать, ловко обрывая насекомым всё лишнее без всяких ножниц, исключительно своими изуродованными проказой пальцами.
— А ты, милок, никак с севера сюда приехал?
— С севера, бабушка, с севера.
— За деньгой?
— За деньгой, за ней.
— И зря.
— Почему же?
— Место тут плохое.
— Отчего же тут плохо, бабушка?
— Да от всего, сынок. Живёшь-живёшь и не заметишь, как проказой зарос.
— Так на севере тоже проказа имеется, — говорит он.
— Всё равно уезжай, плохое это место.
— Ну, хороших мест сейчас уже и не осталось.
— Уезжай отсюда, говорю, — вдруг сказала старуха таким тоном, что он престал срезать саранче крылья и лапы.
— А чего?
— А не будет тут счастья, проклятый это край.
— Да как же так, люди-то тут живут, вон — качают воду. Охотников и промысловиков много. Воды тут много, саранчи много, чего же тут счастья не искать?
— Лет двадцать пять назад так и было. Так и было… — Старуха вздыхает, облизывает жёлтые от жира саранчи пальцы. — А теперь с каждым годом хуже становится, всё жарче, каждый год печёт всё крепче. Гадов разных всё больше и больше. Раньше дом из чего угодно строил и жил, а сейчас жить невозможно, если дом не герметичен. Даже ночью от жары не отдышаться. Нет уже сил, каждую ночь клещей выковыривать из боков. Паука, на той неделе в углу нашла.
Он понимающе кивал, да, жить рядом с барханами сложно, если дом такой, как у неё.
— А ещё эти… — говорила старуха, беря себе новую пригоршню саранчи из ведра.
— Какие эти?
— Да чудища эти… Боты эти, всё больше и больше их тут, раньше роботу можно было найти, хоть город подметать или панели солнечные от пыли мыть, а сейчас все места этими дуроломами заняты. Копейки не заработать стало… Нет, дурное место эта Губаха… Дурное стало, уезжай отсюда, пока молодой.
Горохов кивал, соглашаясь, но ничего не говорил ей. А старуха, видя в нём такого молчаливого слушателя, продолжала:
— Была у подруги Наташки своей на той неделе, так она такое мне рассказала, что не поверишь…
— И что такого рассказала подруга ваша?
— Наташка-то? О! Она у меня траву жуёт много лет, вот… За травой ездит далеко, тут, у нашего озера, подлюки траву рвать не велят… Только своим позволяют…
— Падлюки — это люди Ахмеда?
— Они, сколопендры поганые, — кивает бабка, — объявили всё здесь своей землицей, а кто им такое право дал? Я иной раз ходила раньше травы собрать, а теперь постоянно слышу: «Стой, куда пошла». Туда не ходить, сюда не ходить, тут не стоять, траву не собирать…
— Так подруга-то что говорит? — Перебил её Горохов, ему казалось, что рассказ про подругу будет поинтересней, про Ахмеда и его людей ему и так всё было ясно.
— А, так она за травой на восток, за озеро ездит, далёко-далёко. С мужем ездит, он тоже травожуй. Далеко ехать туда. Да, не один час по жаре ехать, а что делать, охота пуще неволи, вот… Им, травожуям, и тридцать вёрст не крюк. Как приспичит, так они поедут за край карты.
Горохов молча слушает бабку, а та торопится рассказать.
— И говорит она мне, приехали раз на хорошее место. Говорит, там много стеблей молодых было, она их брать раньше не стала, думала, что возьмёт, когда подрастут, когда соку наберут, а тут приехала… Говорит, сердце охолонело, ни одного стебля на всём берегу, как скосили. Говорит, с корнем рвали даже самые малые, что от земли на двадцать сантиметров поднялись. Такие стебли ещё брать нельзя, в них вкуса ещё нет, так всё одно — порвали всё. Муж сразу ружьишко-то схватил и пошёл в барханы следы искать, Наташка-то за ним. Унять хотела. Думает, не он убьёт, а его убьют, старого дурака, вот и кинулась. А следы, как нашли, так и удивились.
— Чему же удивились? — спрашивает геодезист, высыпая из ведра последнюю нечищеную саранчу.
— Следам, следам удивились, — отвечает бабка со значением, — муж у неё всю жизнь в степи, рыбак да охотник, и отродясь, говорит, таких следов не видал. Следы, вроде, человеческие, но нет, не человеческие. Лапа длинная.
— Так, может, это дарги были.
— Дарги вдоль реки кочуют, за озеро не ходят…
— Ну, раньше не ходили, а теперь ходят…
— Да послушай ты. — Бабка даже немного злится. — Пошли они от греха подальше к своему квадру, думают, что за зверь такой, лучше уйти отсель подобру-поздорову. Пошли… Вышли к берегу, и тут! Нос к носу с этим гадом столкнулись. Прям как ты и я, вот так близко были…
— И кто ж это был?
— И вот! Самая в том суть! Кто ж это был?! Кто ж то был, они и сих до сих пор понять не могут! Не зверь, не человек. На человека похож мало, гадина голая, что от солнца дневного не прячется в степи.
— Так, может, всё-таки дарг? Они солнца не боятся.
— Мы, по-твоему, тут даргов не видели? — Старуха даже злится. — Говорю ж тебе, не дарг. Дарг бы драться кинулся, а этот, Наташка говорит, постоял, поглядел на них глазом нечеловеческим и попрыгал по песку дальше.
— Ну, может, зверь какой, мало ли в степи зверей разных? Идут с юга те, что мы раньше не видели.
— Ага, — обрадовалась бабка, — и я так сказала ей, а она говорит: «А где ты видела зверей, что с котомкой ходили и в котомку эту складывали стебли полыни. Да ещё хорошо складывали, стебель к стеблю».
— Ишь ты! — Горохов, кажется, был даже удивлён рассказом.
— Вот так вот, — назидательно говорит старуха, — говорю тебе, уезжай отсюда, пока молодой. Тут всё больше и больше всякого пакостного будет, людям тут скоро места не останется совсем.
— Надо подумать, — сказал геодезист, поднимаясь и беря ведро.
— Подумай, сынок, подумай, — сказала старуха. — А я бы не думала, сегодня бы поднялась да на север подалась.
Дверь на кухню ему открыл тот бородатый, который был вооружён с ППСом. Он даже спрашивать ничего не стал, увидел Горохова и распахнул дверь. Они всё время меняются, на главном входе в ресторан были сегодня не те, что сидели там вчера. На сей раз товар у него принимала Антонина. В духоте кухни эта женщина умудрялась сохранять относительную свежесть, она ему улыбнулась:
— Принёс товар? Ну, покажи хоть, что носишь.
Горохов был спокоен за качество товара, он поставил ведро на стол:
— Вот, хозяйка, принимай.
Она немного поковырялась в саранче, а потом, вытерев руку тряпкой, сказала:
— Нормальный товар, дам тебе тридцать копеек.
— Хорошо, — не стал спорить геодезист, — пуст будет тридцать.
— Ну, хочешь, покормлю ещё? — Вдруг произносит Антонина.
— Ну, раз приятная женщина предлагает, чего ж отказываться, — улыбается Горохов.
— Танька, — кричат Антонина толстой официантке, — дай человеку хлеба с паштетом и компот из кактусов.
— В зал подать? — Спрашивает Танька. — Или тут есть будет?
— В зал, — говорит Горохов, — тут у вас уж очень жарко.
Он, забирая пустое ведро одной рукой, приобнял другой рукой Антонину:
— Спасибо хозяйка.
— Тише ты, тише, — она высвобождается от его руки, смеётся, — какой бойкий.
Он идёт к выходу. Бородатый с ППсом «Шквал», что сидит у двери, смотрит на него неодобрительно, а геодезист ему улыбается как лучшему другу.
Да, кухня тут совсем неплоха. Горячий хлеб, острый паштет и компот из холодильника — всё очень вкусное. Горохов уселся за тот стол, за которым сидел в прошлый раз. Отсюда ему было видно весь зал.
Двое за столом под кондиционером. Один с винтовкой, один с дробовиком. Тарзан дремлет у двери в кабинет. Золотозубый бармен с пистолетом подмышкой что-то записывает в грязную тетрадь. Ещё пару пьяных мужичков с ними, потёртая баба с изъеденной проказой лицом. Вот и всё. Утро — самое лучшее время. Тихо, ещё прохладно.
«Тарзан, Тарзан, Тарзан…»
Горохов ест и разглядывает этого странного… Человека? Да нет же, какой он человек, с такими-то глазами, которые находятся чуть ли не на лбу.
«Значит, пуля в башку тебя не остановит. И целая обойма в грудь тоже. Ну, ладно…».
Доев, он выходит на улицу. Там два бородатых дремлют под козырьком в тени. Ещё и вентилятор вытащили себе. Хорошо устроились.
Он проходит вдоль рядов квадроциклов, они все стоят под навесом, останавливается у самого роскошного. Белоснежный агрегат только что вымыт, сияет так, что на него смотреть больно. Горохов начинает его разглядывать. Такая большая машина стоит рублей триста, не меньше. Светоотражающее стекло, кабина герметичная, значит, внутри мощный кондиционер. Большой бак для топлива и емкий аккумулятор. Да нет, не триста — больше он стоит. Машина очень дорогая.
— Э, — один из тех, что сидит на веранде замечает его, — отойди оттуда.
— Слушай, друг, а сколько такой квадр стоит? — спрашивает геодезист.
— Отойди оттуда, я тебе сказал, — вместо ответа бородатый берётся за карабин.
Второй тоже начинает шевелиться. Горохов поднимает руки:
— Я всё понял, парни, ухожу.
У него нет сомнений насчёт того, кому принадлежит этот квадроцикл. На таких машинах ездят только самые главные бандиты в округе.
⠀⠀
Его мотоцикл на фоне белого квадроцикла, что он только что видел, выглядел в лучшем случае крепеньким, но рабочим старьём.
Он проверил всё, что мог, после чего согласился забрать его у недовольного механика. Тот попытался выторговать у него ещё денег, но Горохов сразу пресёк эти глупости:
— Мы с вами договорились на два рубля, деньги вы уже получили.
На этом разговор он закончил и поехал к Валере. Он не был уверен, что тот уже вернулся, но больше всего сейчас он хотел поговорить с ним.
Дверь ему открыл Паша, тот самый, с которым Валера увозил раненого. Значит… Значит, Валера приехал. Горохов вошёл и поздоровался со всеми за руку. Тонкую ладонь генетика он не выпускал дольше других:
— Валера, друг, наконец-то я вас вижу. Мне очень нужно с вами поговорить.
Генетик от такого внимания сразу стал ежиться и морщиться, было видно, что он вообще не очень любит геодезиста. Валера аккуратно высвободил свою руку и спросил:
— О-о чём вы хотели поговорить?
— Мужики, нам с учёным нужно пошептаться…
— Нам идти некуда, — сразу завил Миша.
— Понимаю, нам с Валерой тоже, поэтому мы будем говорить тихо, а вы нас, пожалуйста, не слушайте.
— Говорите, — сказал Миша и улёгся на кушетку.
— Мы не слушаем, — сказал Паша.
Горохов подошёл к ванне с серой слизью и запустил туда руку, дождался чувства сухости, вытащил пригоршню слизи и тихо заговорил:
— Валера, а не расскажите мне о том, как так вы научились лечить людей этой дрянью, а? Меня вылечили за три дня, а рана-то у меня была серьёзная. И их товарища с того света вернули.
Валера округлил глаза и молчал. Смотрел на руку геодезиста, в которой была серая слизь.
— Валера, я давно болтаюсь по свету, во многих оазисах бывал, и на севере у учёных людей бывал; такого чуда я нигде не видел. Не скажете, что это и откуда оно у вас? — продолжал геодезист.
Валера покосился на Мишу и Пашу. Но те были далеко и вряд ли слышали, о чем Горохов его спрашивал. В комнате было тихо, а Горохов ждал, пока он ответит ему.
Валера так и не нашёл, что сказать этому неприятному для него человеку, который лез и лез к нему со своими опасными вопросами.
Горохов стряхнул слизь в ванну и продолжил:
— Я тут услыхал, что вы водите дружбу с опасными людьми.
— С какими ещё опасными людьми? — без запинки спросил генетик.
— Ну, с какими? С доктором Рахимом, например. Вы ведь знаете доктора Рахима Салманова. С бандитом Ахмедом дружбу водите.
— Я с Ахмедом дружбу не вожу, — тихо сказал генетик.
Он был очень напряжён, геодезист чувствовал это. Разные глаза генетика, находящиеся на разной высоте относительно друг друга, неотрывно глядели на Горохова.
— Понял, с Ахмедом просто по работе пересекаетесь. А с доктором Рахимом дружите, да?
Генетик опять не ответил. Он только тихо сопел своим кривым носом и продолжал следить за каждым движением геодезиста.
Горохову всегда давались разговоры с людьми, он не был большим психологом, просто сам по себе он был человек крупный и небезопасный на вид. Нет, он не запугивал людей, в этом нужды не было, но уж слишком много было в нём угрожающего: большие руки, привыкшие к оружию, пристальный взгляд. Даже то, что он всегда был вежлив, не располагало к нему людей, а наоборот, настораживало. Большинство людей всегда говорили с ним коротко, стараясь закончить общение побыстрее, а вот он не торопился. Он спрашивал, спрашивал и спрашивал, задавал, казалось бы, нелепые и не относящиеся к теме вопросы, внимательно слушал ответы. И никогда не отпускал людей, пока не выпытывал всё, что ему нужно, или пока человек не начинал злиться. И всегда, всегда наблюдал за собеседником, чувствуя его и замечая мельчайшие изменения в мимике и поведении. Это часто деморализовало собеседников и делало их разговорчивыми, хоть разговорчивость эта была эффектом некоего морального насилия.
Но с Валерой всё было не так. Во-первых, он заикался. Во-вторых, по его дёрганому и нездоровому лицу вообще нельзя было угадать его эмоции. Ну, только скука хорошо отображалась на его лице, когда глаза генетика несинхронно разворачивались в противоположные стороны. Это был шикарный фокус, который ставил геодезиста в ступор. А Валера повторял это финт каждую минут их разговора.
«Чем? Чем его взять? Как перетянуть его на свою сторону? Деньги? Да они ему не нужны, он и про то, что я ему должен, не вспоминает. Пообещать, что оставлю его в покое, если поможет? Чёрт его знает, что ему нужно».
Честно говоря, он не находил ключа к генетику. Но тут ему в голову пришла одна идея.
Горохов начал думать, что это неказистый человек вообще сейчас попробует от него убежать. А может, даже и напасть… Ну, такое ощущение не покидало его. Уж больно неприятен для Валеры был этот, казалось бы, простой разговор.
— Ладно, Валера, ладно, — успокоил его Горохов всё так же тихо. — Мне нужно только одно, как только я это получу, я отсюда уеду. А вы можете и дальше водить дружбу с местными типами, вот только…
— Что только? — спрашивает Валера.
«Мало того, что у него глаза разные. Он ещё и умудряется ими мигать несинхронно, абсолютно несинхронно, такое впечатление, что за каждый глаз отвечает отдельное полушарие».
— Дружба с подобными людьми добром не кончается. Поверьте мне, я это хорошо знаю, — говорит Горохов. — Они дружить не умеют.
— А вы, вы дружить… дружить умеете? Вы кто и откуда вы? — в голосе генетика не столько волнение, сколько паника. Мужики, хоть и стараются делать вид, что их не слышат, но как тут не услышать, Валера почти кричит последние слова.
«Ну, наконец-то, хоть какая-то эмоция, так, говорим дальше и подводим к главному».
— Дружить я умею, а сам я геодезист с того берега реки, — говорит Горохов и жестом показывает Валере говорить потише.
— Что вам нужно? — спросил генетик, сразу понижая тон.
— Ну, а что самое ценное в вашем славном городке? То, что нельзя продавать чужакам и людям с севера? То мне и нужно. — Уклончиво говорит геодезист.
— Вам нужен биоробот? — догадался генетик.
— Блестяще, Валера, блестяще. В самую цель и с первого раза. За ним я и приехал, я его куплю у Ахмеда или у доктора Рахима. Найду где-нибудь деньги сегодня-завтра и куплю. Но… Это я сделал бы и без вас, в этом проблемы нет.
Валера смотрит на него и ждёт продолжения.
— Но этого мне мало, друг мой, помимо модели мне ещё понадобится вся возможная информация по ботам. Кто, как, что, откуда? Мне нужно знать всё, что знаете вы. И тут уже ваша очередь.
— Это категорически запрещено… — всё так же без запинки и медленно говорит генетик.
— Не сомневаюсь, Валера, ни секунды не сомневаюсь, что это запрещено.
— За один этот разговор нас могут убить… — Валера вообще не заикался. Горохов даже начал думать, что обычно генетик заикается специально.
— И это я понимаю, — произнёс он. — Но у меня есть, что вам предложить. Это что-то, ради чего вы согласитесь рискнуть.
— Что? Деньги? — спрашивает генетик.
«Вот и проверим сейчас догадку, надеюсь, что сработает».
— Деньги? — Горохов поморщился. — Валера, вы ели когда-нибудь яблоки?
— Яблоки? Я про них читал, — ответил генетик.
Заметно, что этот вопрос его удивил.
— Я отвезу вас туда, где они растут, там вообще всё растёт: и яблоки, и персики.
— В Норильск? — медленно спросил Валера.
Геодезист прижал палец к губам:
— Тише, Валера, тише. — Он помолчал и огляделся. — Вам, Валера, ведь на самом деле не нужны деньги. Если бы вы хотели, они бы у вас были. Я бы мог предложить вам их, но я предложу вам то, что вас действительно заинтересует.
— Что? — только и спросил генетик.
Вот теперь он действительно заинтересован. Но, кажется, он сам не знал, что его может заинтересовать.
— Лабораторию. — Горохов обвёл дом рукой: — Не такую помойку, как ваша, уж простите меня, а настоящую лабораторию, с настоящим оборудованием, с помощниками, с лаборантами, с хорошими фондами и бесконечным электричеством. Ну, и хорошую зарплату. И жить вы будете не среди песков и пещных клещей, а среди яблонь, на которых поют птицы.
Сначала Валера молчит.
«Наверное, думает, как выглядят яблони».
А Горохов его не торопит, тоже молчит, наконец, этот странный человек спрашивает:
— И что вы ходите узнать взамен?
«Ну, вот, у нас, кажется, получается диалог, теперь главное — не давать ему опомниться».
— Всё, друг мой, я хочу узнать всё. Во-первых, откуда взялись боты? То, что это технологии пришлых, это и так понятно, но откуда они у вас? Во-вторых, как их делают? Кто их делает? В-третьих, если, конечно, это имеет отношение к данному вопросу, что за санаторий, о котором все говорят?
Валера смотрел на него некоторое время, а потом спросил:
— А кто вы такой?
— Вопрос разумный. Конечно, при нашей сделке вам бы хотелось знать мои полномочия, — неторопливо ответил Горохов, — скажу вам лишь то, что я тот, кто может обещать вам лабораторию. Такого ответа вам достаточно, чтобы рассказать мне про санаторий?
— Я отвезу вас туда. — сказал Валера, сказал он это обыденно и просто. — Но я сдал уже квадроцикл, нужно будет пойти и взять другой напрокат.
— В этом нет необходимости, — произнёс Горохов негромко, — у меня есть мотоцикл.
Мужики-старатели сидели тихо, поглядывали на них, а геодезист и генетик всё шептались и шептались. Кажется, они нашли общий язык, хотя были абсолютно разными людьми и внешне, и по характеру.
Горохов присел на углу захламлённого верстака и что-то быстро писал. Письмом это назвать было нельзя, в тексте букв было намного меньше, чем цифр, и писалось всё столбцами. Наконец, он закончил, отложил карандаш и замысловато свернул бумажку.
Генетик нацепил на себя парусиновую шляпу с большими полями; шляпа подвязывалась под подбородком длинной верёвкой. Его пыльник был ему короток, даже не доставал до колен. Перчатки старые, ботинки старые. Он взял с собой пистолет — это была одна из самых убогих и дешёвых моделей, что Горохов только видел.
— Валера, а как вы мне его покажете, там что, нет охраны? — Спросил он, глядя, как генетик прячет пистолет во внутренний карман пыльника.
— Ох-о-о, — снова стал заикаться генетик, — охрана есть. Но я проведу вас.
— Это люди Ахмеда?
— Н-нет, там другие… люди.
— Валера, — сказал геодезист многозначительно, он откинул полу пылинка и постучал пальцем по рукояти револьвера. — Думаю, вам не нужно говорить, что какие-либо фокусы… Чреваты.
— По-по… Ясно, ясно. Всё, я готов.
Они пошли к двери, Валера открыл дверь и хотел пропустить Горохова, но тот выпроводил на улицу его самого, а сам задержался у двери. И когда Паша подошёл запереть за ними дверь, он протянул ему бумажку:
— Там, где ваш товарищ лечится, главврача помнишь?
— Помню, а что?
— Она моя хорошая знакомая, вы всё равно через неё возвращаться будете, если я сегодня не вернусь, передай ей это.
— А что тут? — Спросил Паша, беря бумагу раненой рукой.
— Никому не показывай, лично ей в руки. — Сказал геодезист и повернулся к двери.
— А что насчёт банка? — Напомнил из комнаты Миша.
— Если не вернусь, то уезжайте отсюда побыстрее, без меня вам его не взять, а если вернусь, то всё в силе. Сегодня будем брать. Отдыхай пока.
— Ну, — сказал Горохов, садясь на мотоцикл, — нам далеко ехать?
— Не-не… Двадцать пять километров, — ответил Валера, забираясь на заднее сиденье.
— Наверное, за озеро, на восток?
Генетик потряс головой в нелепой шляпе. Поля шляпы по-дурацки мотались туда-сюда:
— На ю-ю… ю-у-гх, — произнёс он, — двадцать пять километров, бы-бы… Доберёмся быстро.
Геодезист осматривает его ещё раз с ног до головы, судя по лицу, осмотром он недоволен:
«Что это за человек, как он тут дожил до своих лет — непонятно. Оружие — дрянь, одежда — дрянь, а он собирается на юг двадцать пять километров ехать. Тут на километр от города отойдёшь — на ос наткнёшься. Воду! Воду, идиот, даже не взял! Интересно, у него в его пистолете хоть патроны есть?»
У Горохова была полная фляга, в мотоцикле ещё одна. Горохов, на всякий случай достал из тайника патроны и вставил их в револьвер. Время десять, начиналось самое пекло.
Ну, двадцать пять километров он выдержит спокойно в любую жару, а вот Валера, мотоцикл? Ладно, надо ехать, у него нет времени, ему сегодня ещё банк грабить.
⠀⠀
Проехали «Чайхану», заведение Ахмеда, и сразу взяли левее. Та дорога, что шла на юг, вела к буровым и лагерю вододобытчиков. Они же поехали чуть на восток. Дороги тут не было, но барханы были невысокие и нечастые, поэтому ехали они с приличной скоростью и почти не петляли. Горохов был внимателен, не гнал, шёл тридцать-сорок километров, не больше. Местность новая, дикая, неприятная. Даже следа от других колес не видно. Пару-тройку дней тут точно никто не ездил. Запросто можно нарваться на сколопендру или осиное гнездо. Он смотрел вперёд, выискивая глазами то, что могло показаться ему опасным или хотя бы необычным. Но ничего необычного, кроме цвета песка, не заметил. Тут песок становился темнее, краснее, выглядел более безжизненным.
Валера, сидя за ним, указывал рукой, куда поворачивать и с какой стороны лучше объехать длинный бархан. Кажется, он эти места знал.
Горохов и не заметил, как они проехали б
— Во-во-восемь километров.
«Кажется, так и есть, восемь километров до цели поездки, не больше».
Он кивнул и инстинктивно прибавил газа, самую малость. Ему очень хотелось побыстрее увидеть этот самый «санаторий».
Они ехали ещё минут пять, не меньше, когда в ста метрах по правую руку…
Он не мог это спутать ни с чем, он прекрасно знал эту картину с детства. Чёрный, точёный силуэт на фоне серого песка и синего неба. Даже в пяти сотнях метров от себя он такое заметил бы, а тут сто, ну, может, сто пять метров до него.
Так стояли дарги на самом гребне бархана, когда всматривались вдаль или с вызовом и желанием продемонстрировать свою удаль дразнили врага, приплясывая на самой верхушке бархана, призывая врага сделать выстрел. Горохов сразу лег в вираж, вправо, к ближайшему бархану, с ускорением, так, что пыль из-под заднего колеса пошла клубами. Валера вцепился в его пыльник, едва не вывалившись из сиденья.
Валера что-то пытался сказать, но времени слушать его заикания не было, нужно было срочно оценить обстановку и по возможности убить людоеда, что торчал чёрным стволом на большой куче песка.
Валера попытался его схватить за рукав, но он вырвал руку, не до него было.
Кажется, придётся быстро убираться отсюда, но куда? Дальше на юг? На восток? Скорее всего, назад уже ехать нельзя. Они расстреляют их, там уже залегла пара чёрных, и когда они с Валерой поедут, то начнут стрелять в них как в тире, с удобствами. Сейчас главное — не мельтешить и не волноваться. Нужно принять верное решение, а для этого необходимо разобраться в ситуации и обязательно, обязательно осмотреться.
Он не глушит мотоцикл, ещё бы этот не подвёл, а то Бог знает, что там наремотировал противный механик.
Быстро бежит к невысокому бархану, взводя курки на обрезе, падает на песок. Людоед продолжает стоять там же, где и стоял, наглая тварь. Он смотрит в его сторону. Они смотрят друг на друга, но дарг не уходит с бархана и не поднимает оружие.
Горохов его убьёт, Горохов не сомневается в этом. Сто метров — дистанция вполне подходящая, солнце чуть к нему, но южнее, не в глаза.
В правом стволе обреза жакан. Жаканом со ста метров в цель не попасть, его начнёт болтать из стороны в сторону после тридцати метров полёта. В левом картечь, но разлёт такой, что в лучшем случае одна картечина достанет дарга, а вот револьвер…
Да, его любимый револьвер будет в самый раз, геодезист тянет из кобуры оружие. На такой дистанции ему и оптика не нужна. Он положит пулю прямо в круглое брюхо этого худощавого существа, положит с гарантией. Тут думать и сомневаться не нужно. Да, а потом уже он будет разбираться, как выбраться отсюда. Чем меньше врагов, тем больше будет шансов у них остаться в живых.
Он взводит курок. Знакомый до боли щелчок, сколько раз он его слышал. Геодезист немного волнуется, но и намёка на дрожь в руках нет. Он влепит ему пылю в брюхо… Только не понятно, почему дарг не спрыгивает с верхушки бархана.
И тут Валера, что всё время пытался что-то сказать ему, вдруг лезет на бархан, осыпая песок своими старыми ботинками, чуть не наступая на полы пыльника Горохова и начинает размахивать руками.
— Да, что ты делаешь, дурак, — шипит Горохов, хватая его за штаны и пытаясь стащить вниз. — Он не промахнётся в стоячего, слезай оттуда.
Но Валера ещё пытается что-то кричать. А дарг не стреляет и не стреляет, он вдруг поднимает винтовку двумя руками над головой, и так продолжает держать её, пока Валера «пляшет» на гребне бархана.
Горохов больше не пытается стащить его вниз, не пытается целиться во врага, он просто сидит, привалившись на песок, и смотрит то на генетика, то на дарга. Он ничего не понимает, но револьвер держит в руке, мало ли что.
— По-по-по-э… — Валера даже договорить не может.
Горохов смотрит на него неодобрительно и ждёт, когда генетик закончит фразу, а на бархане рядом с первым даргом появляется второй, он тоже стоит и ничего не делает.
— Надо ехать, — с трудом выпалил Валера и тяжело задышал, как будто пробежал несколько километров.
Горохов молча указывает револьвером на даргов. Весь его вид — это немой вопрос.
— О-о-они нас не тронут, — говорит генетик. — Он-он… Это охрана санатория.
У геодезиста нет слов. В его голове не укладывается такое, не может дарг не убивать, не может он не нападать на человека, не может он охранять. Дарг — это главное зло в пустыне, дарг хуже белых пауков, ос и сколопендр. Геодезист ничего не понимает.
А Валера не собирается ему ничего объяснять, нет, не собирается. Он поднимает его обрез с песка, хватает Горохова за рукав и тянет, и тянет:
— На-на-над… Поехали дальше, это наши друзья.
«Друзья?»
Горохов смотрит на генетика с подозрением, но ничего не говорит.
Он встаёт с песка, всё ещё ожидая, что один из даргов вскинет винтовку и начнёт целиться в них. Но ни один из «друзей» этого не делает, а Валера всё тащит его к мотоциклу.
Горохов забирает у него обрез, спускает курки, прячет револьвер в кобуру, а Валера уже лезет на мотоцикл. Геодезист идёт за ним.
У него куча вопросов к этому странному человеку, но говорить с ним непросто из-за его этого заикания, да и ехать надо. Он ещё раз бросает взгляд на даргов, что так и стоят на бархане под палящим солнцем и садится на мотоцикл.
Он издали понял, куда они едут. За пару километров, прямо среди барханов, он увидал белый куб бетонного здания. Невысокая дюна навалилась на бетон с севера и востока. Они подъехали и остановились у чёрной от старости двери из железа, к которой вели два пролёта ступенек из такой же древней арматуры. Здание было построено ещё до пришлых, в этом сомнений не было. Только предки так неразумно и расточительно могли тратить бетон и отличную сталь.
«Ещё один друг?»
Метрах в тридцати от входа в здание прямо на раскалённом песке сидит на корточках ещё один дарг. Борода и голова жёлтые. Это у них седина так проявляется. Они от старости не белеют, а становятся пегие. Это старый и опытный дарг. Он держит винтовку промеж ног и кажется абсолютно безопасным. Когда Горохов смотрит на него, он поднимает руку.
«Зараза, как ты не поджаришься на этом песке».
Геодезист чисто машинально взводит курки на обрезе. Он и не думал этого делать, это рефлекс, а ещё так ему спокойнее. Он знает, что этого дарга он успеет убить, не вытаскивая револьвера, из обреза. Картечью, жаканом, чем угодно. Это его успокаивает.
А Валера уже стучит башмаками по лестнице, идёт вверх:
— Пэ-пэ… Идите за мной, — говорит он уже с верхней площадки.
Стараясь не упускать дарга из виду, Горохов поднимается по ступеням из старой арматуры вверх. Он не видит ни ветряков, ни солнечных панелей, только электрический замок на двери.
«Неужели тут есть генератор, и кто-то привозит сюда рыбий жир?»
Тем временем генетик быстро, видно, делал то много раз, нажимает кнопки и легко отворяет тяжёлую дверь. Они входят. Щёлкает рубильник.
«Да, тут точно есть генератор».
В помещении прохладно, не больше двадцати пяти градусов, а на потолке с треском вспыхивают огромные, длинные лампы. Таких ламп геодезист не видел никогда. Он задирает голову. Свет белый, всепроникающий, но не слепит, даже когда смотришь на эти лампы. Кругом белый пластик: столы с неизвестными приборами, стеллажи, стеллажи у стен. Чистота и… ванны посреди большого пространства. Ванны прозрачные, как самое чистое стекло, и вода в них прозрачная. Всё хорошо освещено, и он видит, что в каждой ванне лежит что-то алое, красное, большое. Плавает в чистейшей воде. И из странных конструкций, что стоят рядом с каждой ванной, эти красные и большие комки тянутся разные трубки.
Всё, что он видит, сделано не людьми. Или, может, далёкими предками, что жили ещё до Прихода. Те тоже могли создавать удивительные вещи, строить исполинские заводы и машины. Но… нет, это сделали не люди. Не люди. Вот почему это место — великий секрет, вот почему за один вопрос про «санаторий» к нему приезжал сам Ахмед. Их с Валерой сразу убьют, если узнают, что Валера привёл сюда чужака.
В этом нет сомнения. Горохов почти всю свою сознательную жизнь искал нечто подобное, но до сих пор не находил. Поэтому сейчас он запоминал всё, что видел, он словно фотографировал всё это, чтобы потом по памяти воспроизвести на бумаге, если понадобится. Расположение ванн, формы приборов, стеллажи и то, что стоит на стеллажах, огромные прозрачные баки в углу, в которых медленно бегут вверх ленивые пузырьки, количество трубок, что тянулись от приборов в ванны. Всё, всё, всё, чего только касался его взгляд, тут же отпечатывалось в памяти.
Валера молчал, а Горохов прошёл вперёд и остановился у ванны. Там, полностью погруженное в прозрачную жидкость, плавало тело, тело было женское. Через жидкость было видно каждую красную жилку, даже самую мелкую, крупные сосуды мерно пульсировали в такт работящему сердцу.
— Проститутка? — Спросил Горохов, снимая перчатку.
Валера отрицательно покачал головой. Нет.
Горохов потянулся к прозрачной жидкости, перед тем, как коснуться её, поглядел на генетика, тот не собирался его останавливать. И тогда он опустил руку в ванну с телом. Да, те же самые ощущения, что он чувствовал, когда опускал руку в ванну с протоплазмой, что стояла у Валеры дома.
Те же, да не те. Сначала он почувствовал сухость, а потом и неприятное чувство жжения. Он взглянул на генетика:
— Протоплазма?
Тот кивнул и сделал ему знак вытащить руку:
— А т-то клетки кожи начнут делиться. Это вам не ну-ну-ужно.
— Валера, а что такое протоплазма?
— Точно не знаю, до-доктор Рахим сам не знает, говорит, что это ам-ам-аминокислоты почти законченных форм, бе… белки в первородном состоянии. Ещё не клетки, но-о уже не вещества.
— Тут она чистая, новая, а у тебя дома…
Валера кивнул.
— А у тебя дома отработанная? Типа, зачем выбрасывать такую ценную вещь?
Валера опять кивнул.
— Нам обязательно нужен будет образец.
Валера молча пошёл к шкафу у стены, открыл его и взял оттуда склянку с крышкой. Покрутил крышку.
— Должно быть гер-гер-ге…
— Герметично, — догадался Горохов.
— Да… И ещё, — он взял с полки в том же шкафу несколько небольших брикетов, — о-н-на живая, ей нужно п-питание.
— Дома ты для этого червей используешь?
Валера улыбнулся. Улыбка у этого человека была такая же, как и всё остальное в его внешности.
— Валера, а точно его нельзя забирать? — Спросил геодезист, разглядывая красное от сосудов и вен женское тело.
Валера трясёт головой:
— Дерма не сформирована, нужно ещё пя-пять дней минимум. О-о-она умрёт без дермы. А потом ещё д-дней семь для от-отладки нервной с-системы. Нужен ко-омплекс не-нейрофизиологии, это препараты и упражнения. Иначе она буде-ет… — он поставил ладонь вертикально и показал, как она трясётся.
— Вибрировать?
— Па-адть и качаться, всё ронять. Нужно с-с… Нужно за-аставить мозг и эн-эс работать в едином комплексе.
— «Эн-эс» — это нервная система?
Валера кивнул.
— И ждать придётся две недели, не меньше? Раньше ни один из этих ботов не сварится, не сформируется, как там вы это называете.
— Тут не-ет созревших модулей. — Валера качал головой. — Две недели минимум…
«Дьявол, вряд ли мне дадут тут спокойно прожить ещё две недели».
⠀⠀
А Горохов уже радовался, считая, что заберёт одного из ботов, что плавали тут в протоплазме, с собой, а не получалось.
Он понимающе кивает и продолжает смотреть на женское тело в прозрачной протоплазме, на работающее почти в самом его центре большое сердце. Зрелище это странное: и отталкивающее, и завораживающее одновременно.
— Валера, а если это не проститутка, кто это?
— Се-се-сек-ре… — тянет генетик.
«Да говори ты уже, как ты меня раздражаешь».
— Се-екре…
— Секрет? — Предполагает геодезист.
Валера трясёт головой и наконец его прорывает:
— Секретарь.
— Секретарь? — Горохов опять удивлён, кажется, в этом «санатории» можно бесконечно удивляться. — Неужели бот может выполнять функции секретаря?
— Это д-дорогой биоробот с увеличенным мозгом и с расширенным фу-фу-функционалом.
— Дорогой?
— Триста двадцать рублей. У него мо-мощный мо-мо-мозг и глубокая бионика.
— Триста двадцать? — Горохов рот открыл от удивления. — И кто же такого заказал? Севастьянов?
Валера кивает.
«Значит, Альбину на списание. Интересно, её вычислили или она просто ему надоела? И ещё интересно, её выгонят или она просто исчезнет? Если вычислили, то, наверное, исчезнет».
Он, наконец, отрывает взгляд от плавающего в протоплазме тела и спрашивает:
— А что такое расширенный функционал? Это и секс, и на машинке печатать?
Валера кивает.
— А глубокая бионика?
Валера морщится, видно, что тут кивком головы не отделаешься:
— Бы-быстрый метаболизм — высокая регенерация, но-но и быстрое старение.
— Так, значит, быстрый метаболизм. И боты не болеют, а раны на них быстро заживают…
Генетик кивает.
— Но от него они стареют быстро…
— Два года и у них по-о-являются заеды на губах, гри-рибки на ногтях, а-артриты и болезни су-у-уставов. И работают они с высо-окой интенсивностью, но не больше т-трёх лет.
— А Ахмед говорил мне, что девка, которую я куплю у него, проработает пять лет, — вспоминает Горохов.
Генетик дипломатично пожимает плечами, оспаривать слова столь уважаемого в этой местности человека он явно не собирается.
— Ну, три года бот отработал, а что дальше? — продолжает интересоваться геодезист.
— Рецикл, — без запинки выговаривает Валера.
— Рецикл… Это опять в ванну? На переработку?
Генетик кивает.
— Ясно, — Горохов всё ещё смотрит на алое женское тело в ванне. — Значит, быстрый метаболизм это высокая регенерация, высокая производительность, но быстрый износ…
— И выс-высокие расходы на п…на питание.
— Угу, ещё и жрут много?
Генетик кивает. И продолжает:
— Глуб… Глу-у…
— Глубокая бионика…
— Да. Это многоур-ровневая им-иммунная си-истема, как у человека — это дорого. Мет-метаболизм, высокий метаболизм тут не нужен. Полный мозг. Почти все функции, ка-ак у человека. Многое п-помнит. Высокий уровень обучаемости, мн-многое умеет, долго работает.
— Долго работает?
— До-до… Рахим говорит, что десять лет. Но данные не про… проверены.
— А как же они обучаются? — Горохов стоял рядом с ванной и глядел, как генетик берёт одну из трубок, что шла из прибора, что-то делает с кнопками на ящике, пока из трубки не начинает сочиться прозрачная жидкость, он начинает набирать её в сосуд. — Сами они или, может, им курсы какие-то нужны, типа школы для биороботов?
Валера, крепко закрутив крышку, отдаёт сосуд геодезисту, а сам идёт к стенному шкафу и открывает его. Там стопки брошюр, он берёт одну сверху и приносит её Горохову.
«Установка задач и алгоритмирование функций у биомодулей с низким уровнем самообучаемости».
Геодезист прочёл название дважды, прежде чем начал понимать смысл написанного. Он взглянул на Валеру и пальцем указал на ванну с женщиной:
— Инструкция для неё?
Валера тряс головой и указывал на соседнюю ванну с большим ботом:
— Подсобный рабочий. А о-она — это высокий ур-ровень самообучения, дорогой мозг, большой, много функций. Для нее… еще нет и-инструкции.
— Инструкции даёт доктор Рахим?
Валера кивнул.
«Эх, с этим доктором бы как-нибудь сговориться, но его, кажется, на лабораторию не купишь».
Горохов стал внимательно осматривать брошюру. Бумага хорошая, крепкий, тонкий пластик. Тридцать пять страниц, не считая обложки. Шрифт ровный. Добротная работа.
Он попытался найти хоть один намёк на место, где она напечатана. Нет, ничего.
— А откуда доктор Рахим их берёт? У вас в городе что, есть типография?
Валера снова трясёт головой:
— Их привозит Виктор.
— Виктор? — Горохов молчит, думает пару секунд. — А построил всё это тоже Виктор?
Генетик неуверенно кивает:
— Думаю, чт-то он. Это он учил до-до-до…
— Доктора Рахима.
— Доктора Рахима пользоваться об-оборудованием и…
— А доктор Рахим научил работать вас? — Горохов идёт к шкафу и берёт брошюры, быстро читает заглавия, пролистывает их. Всего насчитал их три вида.
— Да, н-научил работать ме-меня.
Все брошюры, по одной каждого вида, он прячет во внутренние карманы пыльника. Карманы полны всякой всячиной, там уже нет места, но оставлять ничего нельзя, всё это очень интересно. Он почти ничего не понимал из того, что успевал прочесть. Но ничего страшного, есть люди, которые во всём разберутся. Если он, конечно, довезёт до них эту бесценную информацию.
Он поднимает глаза на Валеру — этого тоже нужно обязательно довезти.
— Валера, а что это за Виктор, кто он, откуда? — Наконец, рассовав все брошюры по карманам, спрашивал Горохов.
— Их… их…
— Их? Он не один? — Догадывается геодезист.
Валера показывает два пальца.
— Двое. И какие они?
— С-странные… — Говорит Валера.
Горохов вдруг усмехнулся: слышать от такого человека слово «странные» в адрес других людей… Наверное они и вправду странные.
— А что в них странного? — Продолжает геодезист.
Валера думает секунду, кажется, он не может чётко объяснить, что странного в Викторе и втором человеке, но вдруг находит то, что искал:
— Им не б-бы… им не бывает жарко. И дарги и-их почитают.
— Дарги их почитают? Что значит «почитают»? — Горохов не понимал смысл этого слова. — Почитают? Что это?
— Когда он… они видят их, то садятся на пе-есок и склоняют головы…
— Дарги садятся на песок и склоняют головы, когда их видят?
Валера кивает, а Горохов ему не верит.
«Да бред же, дарги почти животные, у них почти не развит мозг, слабый речевой аппарат, у них нет развитой социальной системы и религиозной нет».
А генетик словно прочитал недоверие в глазах геодезиста и продолжил:
— Они с-считают их ве-вестниками Праматери. Называют их Первыми сыновьями, а себя считают вторыми.
— Да? Праматери? И откуда вы знаете, кем они кого считают?
— Они мне… мне сказали. М-много раз говорили. Спрашивали, почему я не-е склоняюсь перед Первыми с-сыновьями.
— Сказали? Вы что, знаете язык даргов? — Горохов просто не может поверить, что кто-то умеет разговариваться с людоедами.
— Я н-немного знаю. Он не-не-несложный, та-ам мало слов.
«Да, этого чудика нужно обаятельно увезти отсюда, он полезен, хотя про Виктора он вряд ли что расскажет. Про Виктора, ботов и «санаторий» нужно будет докторишку поспрашивать, этот доктор Рахим многое знает».
— Ладно, бог с ними, с даргами и со странными Викторами тоже. Вы мне вот что скажите: зачем вам сюда наркоманов возят? — Горохов снова подошёл к ванне и указал на тело, что плавало там. — Это один из них?
Валера сначала долго смотрел на геодезиста, а потом медленно кивнул.
— Тут только наркоманы или…?
— Все, — выдохнул Валера.
— Старики, прокажённые, другие больные?
Валера кивает.
— А ещё, наверное, те, кто не понравился Коле оружейнику или Ахмеду, так? — продолжает Горохов.
Генетик молчит, смотрит на него разными глазами и отвечать не хочет.
«Так, подобных вопросов лучше избегать, а то от них он даже моргать перестал».
— Валера, — вкрадчиво говорит геодезист, — меня не волнует то, кто и как сюда попал. Меня интересует, как люди становятся ботами, их не просто в протоплазму бросили, и они стали изменяться; не сами же они выбирают, кому стать разнорабочим, а кому проституткой.
Валера, кажется, выходит из столбняка, в который он впал от предыдущих вопросов. Он кивает.
— Ну, и как же они начинают меняться в нужную вам сторону?
— Д-для этого ну-нужен конструкт.
— Конструкт? Что это, как выглядит, откуда берётся?
— Н-набор белков, он вводится в кровь. Выглядит? Я-яйца гекконов видели?
— Даже ел их, — говорит Горохов.
— Констру-укт выглядит как бе-белок яйца.
Горохов пошёл вдоль стен, заглядывая на полки, отрывая ящики и рассматривая их содержимое. Банки с реактивами, непонятные устройства, стопки полотенец, много-много всего непонятного, интересного, что стоило бы взять с собой, но брать это уже некуда, у него и так все карманы набиты. Он останавливается и указывает на огромный белоснежный чан, стоящий в углу и поднимающийся до самого потолка:
— Это…?
— Про… Прото-оплазма…
— А конструкт привозит, конечно же, Виктор? — Размышляет вслух Горохов.
Генетик кивает.
— Он привозит всегда только то, что нужно, про запас не оставляет?
Валера опять кивает.
«Хорошо бы этого Виктора повидать. Как-нибудь…».
— Часто приезжает Виктор?
Валера пожимает плечами…
— Он с кем больше общается, с вами или с доктором?
— С… с … С доктор… Со гов… говорит со мной мало, только по воп… вопросам технологий…
— Ясно, а когда приезжает, он останавливается у доктора?
— Не-е знаю, — Валера снова пожимает плечами, но вспоминает. — О-од-дин раз я видел его квадр у «С-столовой». Стоял вечером та-ам.
— У какой столовой? У «Столовой» татарки Кати?
Валера кивает и говорит:
— Мы ту-тут уже долго, меня могут искать.
— Может искать доктор?
Валера кивает.
— Нам нужно уезжать?
Валера опять кивает.
Горохову очень не хочется уезжать, у него куча вопросов и по оборудованию, и по биороботам, и по всяким разным приспособлениям, что стоят тут повсюду. Раз надо, то надо. Но последний вопрос он задаёт:
— Валера, а можно выращивать ботов без людей? С нуля, так сказать.
Валера кивает. И, видя немой вопрос геодезиста, объясняет.
— Пе-переделать человека — три ме-ме-месяца. Ну, четыре, сделать заново — т-т-три года.
— Вот оно что. Время. Тогда понятно.
— А ещё… расход протопла-азмы. Передела-ать человека в ра-ра-а… в подсобного рабочего — тридцать литров. Сделать заново — двести.
Генетик подошёл к двери, положил руку на замок и остановился, ожидая геодезиста.
Тот ещё раз огляделся и нехотя двинулся к двери.
«Эх, сюда бы специалистов».
⠀⠀
Пятьдесят пять? Нет, пятьдесят восемь. Воздух висит густым маревом, не шелохнётся, ни намёка на ветер или облачко. Таким воздухом даже дышать горячо, но его рука тянется не к маске респиратора и не к очкам. Курки обреза под пальцем, он взводит оба. Обрез в левой руке, правой он откидывает полу пылинка, чтобы сразу взяться за револьвер. Он готов, но Валера, похлопывает его по плечу, успокаивая.
А как ему успокоиться, если прямо в тридцати шагах от лестницы, по которой им предстоит спускаться, на небольшом бархане на карточках сидят на песке два дарга. Не по-человечески огромные, словно раздавленные ступни их ног утопают в раскалённом песке. Их неприкрытые половые органы тоже почти касаются песка, а им хоть бы что. А чуть дальше такой же на холмике сидит, ждёт. И на углу дома ещё два, в теньке притаились, он сразу их не заметил, и в двадцати шагах от мотоцикла ещё два. Да сколько же их тут? Даже если он будет стрелять быстро и не будет промахиваться, ему всё равно не победить. Два патрона в обрезе, четыре патрона в револьвере. Нет, без шансов. Горохов становится так, чтобы между ближайшими даргами и им стоял Валера. С угла те двое его не достанут. А вот те, что у мотоцикла, опасны. Но они ближе всего, значит, картечь и жакан из обреза они получают первыми.
Но Валера ведёт себя странно, он продолжает его хлопать по плечу:
— Не-е… Не волнуйтесь, о-они охраняют нас.
Горохов на секунду отрывает взгляд от людоедов, чтобы с удивлением взглянуть в разные глаза генетика. В его мире дарги никого из людей охранять не могут. Дарги это ЛЮ-ДО-Е-ДЫ. Они могут только сторожить свою пищу.
— Не… не волн-нуйтесь, пойдёмте, — говорит генетик и, как следует, хлопнув тяжёлой дверью, начинает спускаться по лестнице. — Идите за… зам-мной.
Горохов понимает, что тут, наверху, он просто отличная мишень почти для всех дикарей, и спиной к стене, старясь не выпускать людоедов из глаз, начинает спускаться за Валерой вниз. Обрез наготове, правая рука почти на рукояти револьвера. Он переводит взгляд с одного на другого, они все, все смотрят только на него. Но винтовки не поднимают. Он почти спокоен, случись что — он двумя движениями убьёт или смертельно ранит двоих ещё до того, как кто-то из людоедов успеет поднять оружие. А дальше? А дальше, как повезёт. Если всё завертится… Нужно будет пробиться за угол и там перезарядить дробовик.
А Валера, который уже спустился вниз, поднимает руку и странно сгибает её. Раз, два, три. Это какой-то знак. Тот дарг, которого Горохов увидал первым, тоже встаёт и… направляется к ним. Подходит, встаёт совсем близко от геодезиста. Винтовку он держит как палку. У него пегая борода, совсем пегая, ни одного чёрного волоса. И на голове чёрного мало. Зубы большие, жёлтые, крепкие. Он их скалит зачем-то. То ли хвастается, то ли так улыбается. Потом что-то говорит гортанно, это мерзко звучит, рыхло и неразборчиво, Горохов, даже если захочет, не сможет это воспроизвести:
«Эрхгархуннх, атаса».
— Это значит «утро», — без привычного заикания говорит Валера.
«Что за дурь, на часах почти три, какое ещё утро? Очень хочется нажать на курок».
Горохов вздыхает. Людоедов нужно убивать всегда и везде, где только увидишь, но, кажется, не в этот раз. Сейчас, когда он на пороге самой большой своей удачи, он должен беречь себя. И главное — беречь информацию, что добыл. Да и этого странного генетика тоже надо бы сохранить.
— Эрхгархуннх, атаса, унга? — Говорит Валера.
«Этот уродец трёх слов не мог сказать, чтобы не начать заикаться, а тут вон какие слова выговаривает».
— Унха унга, эрхгархуннх, атаса. — продолжает дарг и вдруг, сделав шаг к Горохову, трогает рукав его пыльника.
Людоед, дикарь прикасается к нему! Да как такое может быть!
Геодезист едва сдерживается, чтобы не сделать что-нибудь. Большой палец его левой руки мечется между курками на обрезе. Но ничего делать нельзя, нужно ждать…Так странно он себя никогда в жизни не чувствовал.
— «Утро», ещё у них значит «новый», — поясняет генетик. — Они видят вас первый раз и называют вас «Новый».
Теперь он видел всех людоедов так хорошо, как не видел никогда. Ну, живьём, естественно. Молодых среди них не было, все пегие. Головы и бороды почти жёлтые. Они все улыбались ему как другу. У всех крупные, жёлтые зубы без изъяна. Все поджарые и слегка пузатые. Ещё один подходит к Горохову и зачем-то трогает его, проводит рукой по рукаву, улыбается и произносит гортанно:
— Харкха.
— Он назвал вас сколопендрой. — Негромко говорит генетик.
Геодезист не смотрит на Валеру, он старается не отводить взгляд от дикарей, а это не просто, Валера продолжает:
— Они уважают сколопендр, считают его злым духом песка, считают очень опасным зверем.
— Поехали отсюда, — говорит Горохов, ему очень тяжело находиться так рядом с дикарями.
Он напряжён и начинает уставать, от этого состояния.
Он с детства вёл с ними бесконечную войну, как и все его родственники и друзья. Его семья, его селенье и все селенья вокруг год за годом противостояли накатывающим с юга волнам людоедов. Каждый год, в январе, в начале весны, когда вся степь чернела от дождей и плесени, самые смелые и опытные мужчины уходили на юг, чтобы найти стойбища кочевников-людоедов, пришедших от южных скал за зиму. Если таких стойбищ не находили, год считался удачным. А если находили, все мужчины, включая пятнадцатилетних мальчишек, собирались на войну.
И та война была непримиримой. Без переговоров, без пленных, без разделения на мирных и нет. Та война была на уничтожение. Все знали, что если не уничтожить пятнистых существ, так похожих на людей, то жизни в этих местах, которые они давно считали своими, им уже не будет.
— Да, поехали, — соглашается генетик.
Он что-то говорит даргам, те нестройно и гортанно отвечают ему. Кажется, Валера попрощался с ними. Да, наконец-то. Они идут к мотоциклу. Но Горохов всё ещё на взводе, он оглядывается через каждые два шага и старается держаться так, чтобы Валера был между ним и ближайшим даргом. Курки на обрезе не опускает. Нет, он никогда доверять этим опасным существам не будет:
— Откуда вы знаете их язык? — Спрашивает геодезист, когда они уже подходят к мотоциклу.
Валера только что говорил без запинки, а тут опять начал заикаться:
— Т-три го-ода… уже тут, с ним… Каждый раз немного разговариваю, он… он… дарги любят поговорить, им н-нравится, когда я их слушаю, всегда приходят ко мне го… говорить.
«Чёртов умник, надо же, умудрился выучить их тарабарщину».
— И почему же они вас до сих пор не сожрали?
— Дарги считают, что мы ра-раб… рабы Старших Сын… Сыновей. И что мы с-служим им, а значит, и Праматери… Нас не-нельзя есть.
«Поганые дикари, как им не жарко, как вся их кожа не полопается от меланом на таком солнце».
Горохов садится на мотоцикл, Валера тоже залезает на своё сиденье.
— Вы думаете, Праматерью они считают пришлых? — Спрашивает его геодезист.
— Д-да, — сразу отвечает генетик. — Их бе-белок не такой как… как… как у на-ас, у всех су-у… существ, что живут в пустыни, не такой белок…
— Может, мутация? — Говорит Горохов, заводя мотор.
— Не так… Не так быстро. Нет.
У него был ещё десяток вопросов к этому странному человеку, но разговаривать во время езды на мотоцикле было невозможно.
Пыль, дорога среди барханов и невыносимая жара. На солнце шестьдесят? Горохов старался не смотреть на термометр, словно от этого зависит температура. Глупо, но это было его личным, маленьким суеверием: в такую жару, если не смотреть на термометр, то и теплового удара не будет.
Валера начинает хлопать его по плечу, Горохов сразу притормаживает:
— Что?
— Нам на… на север. Пря-ямо.
— Я знаю, — говорит Горохов, оттягивая респиратор, — но мы и так сглупили, когда выезжали из города по южной дороге, заедем в город с востока.
Он снимает с крепления мотоциклетную флягу, отпивает почти горячей воды и часть выливает себе на лицо. Тридцатисекундное облегчение. Флягу протягивает за спину генетику. Того уговаривать не приходится, он хватает флягу и жадно пьёт.
Горохов чуть оборачивается:
— Валера, так как вы считает, биороботы — это дело рук пришлых?
Валера отрывается от фляги, переводит дух, а потом обводит всё рукой:
— Ту… тут всё, всё дело рук п-пришлых.
— А зачем они дали вам биороботов?
— Не им… им… Не знаю, может, хотели посмотреть, что мы бу-удем с ними делать.
«Бред».
— А этот Виктор, он какой?
— О-одно слово — Старший Сы-ын Праматери.
— Что это значит?
— Ид… Идеальный.
— Что значит «идеальный»? — Не отставал Горохов, забирая у генетика флягу.
— В-всегда знает, что делать. Всё умеет, и е… ещё не носит очки от солнца, и-и щетина не-е растёт. Никогда не растёт. Лицо ка-как у девушки.
— Он бот… — Догадался геодезист.
— Ес-сли так, то очень… очень п-продвинутый. Нереально продвинутый.
— И как же нам его… заполучить? А, Валера?
Тут Валера посмотрел на него с удивлением:
— Е-его заполучить?
— Ну, да.
— Жи… живым?
— Конечно живым, на кой чёрт он нужен дохлый?
Валера продолжает смотреть на него с ещё большим удивлением.
— Или ты думаешь, что дарги кинутся его отбивать?
— Он… он вас убьёт сам, и в-всё. И меня то-оже… убьёт.
— Думаешь, сможет?
— Я же го… говорю он ид… идеа-а…
— Да я понял, понял, он идеальный. — Горохов протирает лицо и натягивает респиратор. — Ладно, поехали в город, всё обдумаем, а дела будем делать, исходя из своих ограниченных возможностей.
Дневная жара с двенадцати до пяти иногда бывает полезна. Они, петляя между барханов, доехали до восточной дороги, что вела к озеру, нигде не встретив, ни единой души. Когда выехали на дорогу — остановились. Горохов стал вглядываться вдаль.
— Что т-там? — Спросил Валера.
Геодезист указал пальцем на город, что виднелся вдали. Над городом тяжёлым облаком весела серая пыль.
— Сам-мум? — Предположил генетик.
«Самум? Да ты вообще из дома выходишь?»
— Нет, воздух висит, не колышется даже, тишина, ни облачка на небе, откуда тут быть буре, — говорит Горохов.
— А, ну-у тогда это… это поезд пришёл. За-а водой.
— Караван! Точно! — Сказал геодезист.
Он высадил Валеру ещё до водораспределителя. Жарко, но ничего, добежит генетик до дома. Им лучше не светиться вместе. Уже и так обругал себя не раз за то, что в открытую выезжал с генетиком из города. Сам же поторопился на главную улицу.
Так и есть, ещё издали он увидал белые, но сильно запылённые «морды» тягачей с никелированными цистернами на сорок кубов. Они были так высоки, что их даже поверх домов было видно. Конечно, колёса-то у машин в человеческий рост. У каждого ещё и прицеп на двадцать кубов. Шестьдесят кубометров воды, в поезде пять машин.
В Соликамске воды для бедных и из реки хватает. Ничего, попьют очищенную от амёб, тем, у кого нет денег, и желтоватая вода с горчичным привкусом пойдёт. То, что лёд из неё плохо получается, тоже ничего, нищие и тёплую пить будут. А вот тем, у кого деньги есть, подавай чистую, артезианскую.
Горохов даже не стал считать, сколько в Соликамске стоит такой поезд. Очень большие деньги. А кроме тягачей ещё и бронетранспортёры, разведывательный багги, транспорт, цистерны с горючим. Охрана не маленькая, это большой секрет, правда, о котором все знают, на таких поездах в оазисы привозят ещё и наличные деньги, а увозят цветнику, поэтому охрана тут серьёзная. В общем, всё это на главной улице. И пыль вокруг стоит до неба.
Горохов остановился у банка, а там очередь, даже в холл не войти. Очередь в банк города Губахи! Видно, сегодня день получки у буровиков, а ещё приезжие на автопоезде разменивают своё серебро на местную мелочь. Геодезист занял очередь и отошёл в тень, стал смотреть на столпотворение, он и представить не мог, что в такую жару, тут, на солнце, может собраться столько людей. Да и не в жару. Как в Губахе может быть столько людей вообще?
По улице, поднимая пыль, сигналя без перерыва, катит машина, длинная, дорогая с застеклённой кабиной и кондиционером. Она останавливается у головы колонны прямо напротив банка. Это не Ахмед. Из машины выходит высокий человек в полном бронежилете. Разминает ноги, подтягивает ремень. Поправив на плече винтовку, идёт вдоль остановившихся тягачей.
Это не кто иной, как пристав Меренков. Горохов сразу решает с ним заговорить. В этом не было необходимости, но нужно, что называется, «лезть на глаза». Когда ты на глазах, то у людей меньше к тебе вопросов. Он догоняет пристава и, сравняв шаг, заговаривает:
— Господин пристав.
— А, ты, геодезист, — у пристава глаз намётанный, он узнаёт Горохова и в маске, и в очках, — как твоя рука?
— Уже нормально, спасибо.
— Нормально, а чего ты тогда не на работе?
— Послезавтра выхожу, — говорит Горохов. — Послезавтра начинаем демонтировать вышку.
— Ну, хорошо.
— Господин пристав.
— Ну?
— Я вам про осиное гнездо говорил.
— Помню. Я тебе гранату на то дал. Взорвал его?
— Нет, ещё я…
— А чего тянешь? — Пристав остановился. — Ждёшь, пока заедят кого-нибудь?
— Вот я про это и хотел поговорить.
— Говори.
— Я зашёл в оружейный магазин брызгалку от ос купить. — Горохов лезет в карман и достаёт оттуда флакон с инсектецидом.
— Молодец, — говорит пристав, ничуть не считая Горохова «молодцом».
— Денег не было, я в долг взял.
— И что?
— Так рубль на счёт мне записали.
— А от меня-то что нужно?
— Может, поговорите с лавочником, чтобы списал долг, я ж не для себя старался…
— Слушай, геодезист, — не очень-то дружелюбно говорит Меренков, — я тебе задание дал, ты взялся. Давай-ка без всего вот этого, а? Долг тебе списать, ещё чего-нибудь сделать… Взялся-делай. И сделай так, чтобы потом не ходить и не клянчить помощи. Видишь? — Он указывает рукой на огромные машины. — Мне сейчас не до тебя…
— Значит, рубль мне не спишут? — Спрашивает Горохов.
Пристав только рукой махнул и пошёл по своим делам. Геодезист вздохнул, пошёл прятаться в тенёк и ждать своей очереди.
⠀⠀
— У меня муж вернулся, — тихо сказала Людмила, когда клиент вышел из зала и его место у стойки занял Горохов.
— Прекрасно, — ответил он. — Муж вернулся, водный поезд пришёл, много всякого народа в городе. Приставу будет не до нас. Всё складывается удачно.
— Он вернулся с партнёрами, — продолжает она.
— С партнёрами? Кто такие?
— А, — она пренебрежительно машет рукой, — перекупщики. Спекулянты. Они приехали за этой цветниной. Пара барыг с охраной.
— Что за охрана?
— Четверо, хорошее оружие, бронежилеты, рации, всё такое. По виду бывшие солдаты.
Геодезист насторожился:
— Надеюсь, товар ещё там, — он кивнул на крепкую дверь хранилища.
— Ещё там, но сегодня после закрытия они придут его смотреть.
— Думаете, они сегодня его заберут?
— Не знаю. — Она смотрит на него с укором: «Я же говорила, что вчера нужно было всё делать».
— Вы будет присутствовать при торговле?
— Конечно, — с вызовом говорит Людмила.
Горохов чуть подумал, рассматривая крепкую дверь хранилища:
— Торговцы приехали с водовозами, уезжать будут тоже с караваном, так спокойнее, сегодня забрать товар не должны, охраны у них для здешних мест маловато, им нет смысла забирать его и самим охранять до отъезда, товар будет тут лежать. Но рассчитываться будут в день отъезда. Вы посоветуйте Брину залог вперёд взять. Хоть десять процентов.
— Зачем?
— Посоветуйте, посоветуйте. — Настоял Горохов. — Не выйдет, так не выйдет, а если выйдет…
— А если выйдет, ещё и залог прихватим?
Горохов не стал раскрывать ей свих мыслей, просто сказал:
— В девять часов пусть Бабкин пригонит квадр с инструментами, стремянкой и горелкой к станции водораспределения, что у восточной дороги.
— Вам самому придётся к нему сходить и сказать об этом, — говорит Людмила.
— Нет, не придётся, — твёрдо отвечает геодезист, — это ваша работа.
— Я не могу бросить мужа и гостей, — зло говорит она. — Это сделаете вы.
«Ну и характер у неё, злая, упёртая, если её не закопают в бархан в ближайшее время — будет богатой».
— Нет, я уверен, что вы найдёте время сходить к Бабкину, — он смотрит на неё с усмешкой, — это ваша работа. И, скорее всего, я не могу дать Бабкину того, что вы ему пообещали.
Красавица сейчас ненавидит его, её зелёные глаза просто сверлят его лицо, убила бы взглядом, если бы взгляды убивали. Её губы поджаты, она ничего ему больше говорить не хочет. Людмила тянется к микрофону:
— Добрый день, «Губахабанк» рад приветствовать вас, перед входом в операционный зал, будьте добры, оставьте оружие в корзине, что слева от вас…
Разговор закончен. Горохов, всё ещё улыбаясь, идёт к выходу. Выйдя на жару, геодезист останавливается. Он не идёт сразу к Валере. Сначала он делает вид, что ему надо по нужде и что он ищет место. Но народу перед банком много, и он обходит здание, находит узкий проход. Протискиваясь между двух заданий, он оказывается сзади банка. Оглядывается. Отличное место. Окна сюда не выходят ни из одного из ближайших зданий. Из банка выходила сюда дверь, но теперь она забетонирована. Раньше это был дворик, тут даже столбы бетонные для навеса сохранились, а сейчас сюда выбрасывают хлам. Местечка лучше для вскрытия крыши не придумаешь. Видно, этот банк никогда не грабили. Да и кто осмелится грабить банк человека, который дружит с главным грабителем в округе. Он даже нашёл место, куда ставить стремянку, отошёл на пару шагов, осмотрел часть крыши. Да, всё хорошо, место отличное.
Генетик, Паша и Миша его как будто ждали. Смотрели на него, ожидая, что он им скажет. Такое впечатление, что он стал у них главным, а он, едва кивнув им, сел к захламлённому верстаку:
— Валера, мне нужны бумага и карандаш.
Геодезист достаёт из кармана флакон с протоплазмой, кубики подкормки, брошюры о ботах. Раскладывает всё это перед собой, бесцеремонно сдвигая хлам к стене. Миша и Паша смотрят на него, ждут, что он скажет, но он просто смотрит на брошюры и молчит.
Валера находит ему то, что он просил, кладёт перед ним и Горохов сразу начинает писать. Все остальные продолжают ждать. А он исписывает лист столбцами цифр с редкими буквами.
Миша не выдерживает, он, кажется, не любит ждать:
— Так мы идём сегодня в банк?
— Да, — коротко бросает Горохов, не отрываясь от писанины.
— Втроём?
— Нет.
— Паша всё умеет, — настаивает Миша. — И рука у него почти прошла.
— Нет, он останется тут, у него будет… своё задание. А ты, Миша, отдохнул бы.
Миша явно недоволен, он был из тех людей, что всегда чем-то недовольны, но ничего больше не говорит, заваливается на кушетку, поставив рядом дробовик.
А геодезист, как закончил писать, подзывает к себе Пашу, тот сразу подходит.
— За дверью мотоцикл, — говорит Горохов, — если до рассвета мы с Михаилом не появимся, садишься на него и гонишь в Александровск, к Васильевой.
— К врачихе? — Спрашивает Паша.
— Да. Передашь ей всё это. Банку, книжки и вот это, — геодезист показывает Паше исписанный лист бумаги.
— На словах ничего не передать?
— Нет, все, что нужно, уже тут записано.
— Так вы с Мишей можете не появиться?
— Никто ни от чего не застрахован, всякое может случиться, главное — всё это ты должен передать Васильевой. И никто об этом ничего не должен знать.
Горохов взглянул на генетика, тот тоже ждал его распоряжений, но ему геодезист ничего не говорит, на него у геодезиста свои планы.
Паша кивает. Он относится к этому заданию серьёзно, это Горохову нравится. Он больше нравится Горохову, чем грубый и недовольный Миша.
— Слышь, мужик, — Миша привстаёт на локте на своей кушетке, — а ты вообще кто?
— Я же вам говорил уже, — отвечает Горохов, — я геодезист.
Миша морщится и снова укладывается на кушетку. Пусть полежит, отдохнёт, день уже идёт к концу, сумерки скоро.
Горохов и сам ложится полежать прямо на верстак. Он закрывает глаза.
В городе суета, ночь, люди гуляют. Даже в «Столовой» татарки Кати сидят приезжие, хотя обычно в это время она уже закрыта. И солдаты, и водители, и техники. Люди пристава тоже на улицах, все при оружии, следят за порядком.
Миша немного нервничал:
— Дай закурить.
А вот Горохов абсолютно спокоен, тянется за сигаретами. Он перед выходом из дома подозвал Валеру. Валера этого как ждал, подошёл сразу.
— Валера, — говорит геодезист тихо, — если не вернусь, а Паша доедет до нужного места, через какое-то время к вам приедет другой человек или пара людей. Покажите им «санаторий», а потом они заберут вас с собой на север. Ясно?
Валера кивает. Не спрашивает, куда заберут, кто приедет. Он всё понял, это хорошо.
Миша, стоя так, чтоб на него не попадал свет от фонаря, тянет к Горохову руку за сигаретой.
— Ты ж только что курил, — говорит ему Горохов, протягивая пачку.
— Да, я вообще-то не курю, — говорит Миша, — это так, чтобы успокоиться.
Миша неловко тянет сигарету из пачки, геодезист подносит ему огонь. Миша прикуривает. Пальцы у него корявые и чёрные от какой-то тяжёлой работы. Такими пальцами можно гайки без ключа отворачивать или вытягивать леску с десятикилограммовой прозрачной рыбой-стекляшкой.
«Миша, да ты рыбак, надоело у себя в глуши рыбу ловить, решил за цветниной с товарищами сходить, думал разбогатеть по-быстрому, вот теперь тут стоишь, ночью банк собираешься грабить. Куришь и думаешь, что лучше бы рыбу ловил бы да масло из неё выжимал».
Горохов невольно усмехается и говорит:
— Ты не вибрируй, Миша, если сорвётся, сядешь на мотоцикл и ещё до рассвета уедешь из этого славного городка.
— А если нарвёмся на кого? Людишки тут опасные.
— Опасные, опасные, — соглашается геодезист, — ничего, отобьёмся.
Он говорит это и серьёзно, и спокойно, как раз таким тоном, какой и нужен этому мужику, чтобы успокоиться.
Тихо, почти бесшумно к водораспределителю подъехал квадроцикл. Горохов тронул рыбака за локоть. Миша зажал сигарету в ладонь. Человек, приехавший на квадре, слез и стал осматриваться, пытаясь вглядеться в темноту. Фигура крупная, грузная. Бабкин.
«И на кой чёрт ты это делаешь, поздороваться хочешь? Уходи давай».
Бабкин, чуть потоптавшись, наконец, поворачивается и уходит в темноту.
«Интересно, что же тебе Людмила обещала такого, что ты вот так по ночам на сомнительные дела ездишь?»
Да, такая женщина, как Людмила, может всякого наобещать, а такой мужичок, как Бабкин, может поверить всем обещаниям.
— Ну, вот наш инструмент и приехал, — говорит Горохов.
— Хорошо, что квадроцикл электрический, — говорит Миша, стреляя окурком в песок.
Горохов подходит к окурку, закапывает его. Так будет лучше, а то мало ли. Они идут к квадроциклу. Миша по-деловому заглядывает в ящик с инструментами, осматривает сложенную стремянку, проверяет баллоны и резак со шлангами.
«Слава Богу, теперь хоть делом занят и не волнуется».
— Вроде, нормально, — говорит Миша, беря в руки резак, — проверим горелку?
— А ты знаком с таким оборудованием?
— С таким — нет, это крутой инструмент, у меня всё попроще.
— Проверяй.
Даже в темноте понятно, что рыбак знает, что делает. Это хорошо, что ему тут попались эти бедолаги. Реальная помощь.
Сначала шипение, чиркнула зажигалка и, хлопнув в тишине ночи, синим, засветилась струя горячего газа. Миша несколько секунд регулировал струю. Выбрал оптимальное давление и сказал с завистью:
— Да, хороший инструмент.
— Ну, тогда гаси его, поехали, испытаем в деле, — произнёс Горохов, садясь за руль квадроцикла.
Да, казалось, что всё просто, приехал, вскрыл крышу, спустился в банк, обрезал сигнализацию, взял, что нужно, вернул инструмент к водораспределителю.
Но на самом деле приехавшие тягачи, что стояли вдоль главной улицы города, худо-бедно, но охранялись. Ещё всякий праздный и пьяный люд, в основном из приехавших с караваном, таскался из заведения в заведение. У одного из заведений, что был рядом с оружейной лавкой, почти напротив банка, хозяин выставил двух девок ботов. Мало того, он их раздел догола, так и стояли две красотки под фонарём, во всей первозданной красоте, а вокруг толпились мужички и солдаты из водного каравана.
— Ты видал?! — Восхитился Миша, когда они проехали мимо девок, мимо людей, собравшихся вокруг них.
— Что? — спросил Горохов.
— Девки голые прямо на улице стоят, красивые какие!
— Это боты, — отвечал геодезист, он больше смотрел на банк, к которому было не просто подобраться в такой сутолоке.
— Боты? Искусственные девки? — удивлялся рыбак. — Ишь ты, что придумали. А сколько же стоит взять попробовать такую? Не знаешь?
— Попробовать копеек двадцать, кажется. Не помню точно.
— А купить такую себе?
— Дорого, Миша, дорого, пока банк не ограбишь, нужных денег не соберёшь. Ты бы лучше думал, как нам инструмент у всех на виду за банк затащить.
Какой там, Миша чуть голову не свернул. Пока мог, так и пялился на голых искусственных женщин:
— А хороши бабы-то. Прям по мне обе. Даже не знаю, какую бы купил. И рыжая хорошая, и чёрная.
Горохов заехал за угол, сюда свет фонарей с улицы не доставал, и выключил мотор. Посмотрел на часы. Одиннадцать.
— Посидим часика три, — сказал он. — Веди себя тихо.
— Может, я пройдусь? — Произнёс Миша.
Горохов просто повернул к нему голову.
«Дурак, никак собрался на голых ботов посмотреть».
Ощутив на себе тяжёлый взгляд геодезиста, рыбак тут же пояснил:
— Маску снимать не буду.
Геодезист, чуть помедлил, прежде чем ответил:
— Напомни мне, я что-то подзабыл, кого из нас ещё меньше недели назад искали люди Ахмеда?
Миша ничего не ответил, завалился в кузов квадра, прямо на баллоны с газом. Затих.
Через час веселье на улице не прекратилось. Каждые полчаса по улице проезжал патруль из людей пристава. Девок с улицы убрали, но перед заведением всё ещё торчали люди, выпивали прямо на улице. Охрана каравана время от времени проходила вдоль всех тягачей. Водители и механики вылезали из кабин, стояли, выпивали прямо у огромных колёс своих машин или приводили женщин и помогали взбираться в кабины. Приводили не ботов, простых, некрасивых и часто с тряпками на лицах, прокажённых. Миша, кажется, заснул в кузове, но Горохов был начеку. Смотрел внимательно из-за угла из темноты и запоминал всё.
Ещё прошёл час, когда народ стал расходиться с улицы потихонечку. Потом прошёл ещё час, хозяин ботов снова вывел девок на улицу, но людей уже почти не собрал. К двум часам на улице стало прохладно и тихо, все расходились спать. Только пьяные ещё орали где-то дальше по улице, им отвечали такие же пьяные женщины.
Уже был третий час ночи, когда геодезист толкнул рыбака в ботинок:
— Пора.
Тот точно спал, уселся в кузове:
— Что? Сколько времени?
— Третий час, до рассвета четыре часа, нужно успеть.
И не давая Мише перелезть из кузова на сиденье, он включил двигатель и не спеша выехал на улицу.
— Ты не суетись, — сказал он рыбаку, подъезжая к банку. — Охрана в том конце улицы. Все угомонились.
— Понял, — ответил Миша, приходя в себя после сна.
Горохов остановился прямо на углу банка. Миша быстро вылез из кузова и за несколько движений все, что было нужно, покидал в узкий проход между домами. Геодезист даже не успел ему помочь.
Горохов дал «газу» и увёл квадроцикл из-под света в тень соседнего здания. Отлично, их никто не заметил. Ну, во всяком случае, он не видел никого, кто их мог бы увидать.
Когда Горохов пришёл на задний двор банка, Миша уже поставил стремянку и разматывал шланги резака. Всё это он делал в темноте, так как фонарик был только у геодезиста. И когда тот пришёл и дал ему фонарь, он сам полез на стремянку и разжёг резак.
А дальше опять начались проблемы.
Под кровельным листом оказался толстый слой пластика — уплотнитель. И он моментально начинал гореть, как только резак прожигал в железе дыру. Гореть и дымить вонючим дымом, который чувствовался далеко за приделами заднего двора банка.
— Горит паскуда, — ругался Миша, перчаткой сбивая маленькое пламя с крыши.
«Горит? Это только полбеды».
Вместе с огнём от резака валил и дым. Дым был едким, конечно, он чувствовался далеко за приделами заднего двора банка.
— И что будем делать? — спросил Горохов.
— Ножницы, в ящике с инструментами есть ножницы по железу, — сверху говорил Миша.
Горохов полез в ящик, нашёл ножницы и, передавая их рыбаку, он подумал, без помощника тут намучался бы один.
⠀⠀
Кое-как прорезали в крыше дыру. Влезли на крышу, втащили туда инструменты и лестницу. Лестницу спустили вниз и только после этого спустились в темноту здания.
Прежде, чем резать дверь хранилища, нужно было обрезать провода сигнализации. А, чтобы их обрезать, нужно было попасть к кассе, за стойку, а дверь туда Людмила заперла. Пришлось ещё взломать и эту дверь. А она тоже была ничего себе, крепкая. Только после неё им удалось перерезать те провода, на которые Горохову указывала Людмила.
— Ну, всё, теперь только дверь, — сказал Горохов, вставая с колен после того, как перерезал провода под стойкой.
Рыбаку Мише ничего говорить было не нужно, он уже настраивал горелку резака. Хлопок, шипение, Миша подходит к двери. Синее пламя коснулось двери чуть выше первого замка, а Горохов, взяв ломик, пошёл к кассе. Ну, нельзя же, грабя хранилище банка, не вытряхнуть содержимое из кассы. Несмотря на внешнюю хрупкость, касса оказалась довольно крепкой.
«Ну, неплохо, четырнадцать рублей».
Половина, правда, мелочью, и значительная часть — железо. Но зато эти все деньги он собирался забрать себе, это была только его добыча. А Миша тем временем уже сверху и справа от замка разрезал железо, оставалось немного. Геодезист не успел пойти к кулеру и выпить воды, как железо громко звякнуло, а затем с хлопком утихло шипение резака.
— Всё, готово, — сказал Миша, вставая с колен.
— Ну, чего ждёшь, открывай.
Миша аккуратно положил резак и потянул дверь. Геодезист пошёл с фонариком к нему.
В хранилище больше ничего, кроме двух крепких капроновых сумок, не было. Они стояли на стальном стеллаже.
— Ваши? — Спросил Горохов.
— Наши, — сразу ответил Миша.
Только что он был в нормальном состоянии, а тут вдруг опять злой. Горохов светил ему фонариком. Миша подошёл к сумкам, заглянул в первую, во вторую и опять сказал зло:
— Наши, всё, вроде, на месте.
Только тут Горохов понял, почему он опять злится — обе сумки были в бурых потёка и пятнах. Кровь. Кровь его товарищей, вот Миша и не радуется.
— Ну, раз ваше, то забирай, пора уходить, — сказал Горохов.
Уходили, как и пришли: сначала собрали инструмент и шланги резака, потом сумки, резак и инструменты вытащили на крышу. Оттуда спустились, всё пронесли по проходу между стенами дома и банка. Горохов вышел на улицу, на свет. Как ни в чём не бывало остановился, закурил, огляделся. Дело шло к утру. На улице ни души, даже охраны поезда не видно. Всё тихо. Он пошёл за угол, там, в темноте, нашёл квадроцикл, завел его и не спеша подъехал к углу банка. Миша быстро закинул всё в кузов и запрыгнул сам. Квадроцикл не спеша покатился к перекрёстку, а оттуда на восточную дорогу, к водораспределительной станции.
Там они машину и оставили. Горохов не знал, пришёл ли уже Бабкин за квадроциклом, возможно, и пришёл, время шло к началу работы, поэтому они всё старались делать быстро. Просто поставили квадр туда, откуда вязли, и по темноте, захватив сумки с цветниной, ушли.
Валеру в эти дела Горохов посвящать не хотел, поэтому он вызвал Пашу из дома, и уже втроём они стали делить украденное.
— Медь ваша, всё остальное моё, — Сказал геодезист, разглядывая в одной из сумок отличные медные пластины толщиной сантиметр.
В общем-то, особо и делить ничего не пришлось.
— Не жирно ли тебе, ты себе и свинец, и олово оставляешь, — забурчал Миша.
— Это не мне, а тому человеку, что нас навёл.
— Какому ещё человеку? — Продолжал Миша.
— А это, Михаил, не вашего ума дело, — заявил Горохов, — у вас в сумке самая лучшая медь, что я видел, тут больше, чем на тысячу, только барыгам не сдавайте, выставьте на аукцион в Соликамске.
— Да всё поняли мы, — сказал Паша.
Геодезист выгреб из кармана кучу мелочи, протянул ему деньги:
— Это вам на дорогу. Ты помнишь, кому всё нужно передать?
— Помню, — сказал Паша, принимая деньги. — Врачихе Васильевой.
— Правильно. Берите мотоцикл и уезжайте сейчас.
— Может, поедим сначала? — Спросил Миша.
— Михаил, через два часа, ну, может, через три, тут будут искать мужика, который ходил по всему городу и искал резак.
Миша что-то пробурчал по своему обыкновению.
— Да, Миша, поехали, — говорит Паша и берёт сумку левой рукой, правую протягивает Горохову. — Спасибо тебе, друг.
— Больше не связывайтесь с бандитами и не бухайте, пока дело не сделаете, — нравоучительно советует ему Горохов, пожимая руку.
— Ладно, спасибо, мужик, что помог, — говорит рыбак Миша, тоже пожимая ему руку. — Я… Ну, злой бываю. Но это так… Это оттого, что друзей тут поубивали у меня эти сволочи…
— Да всё нормально, Михаил, — у Миши рука крепкая как кусок железа, — а насчёт этих сволочей не переживайте, рано или поздно они своё получат.
— Думаешь? — с какой-то детской надеждой спрашивает Миша.
— Уверен, Миша, уверен, — усмехается Горохов.
Мотоцикл завёлся, тихо урчит двигатель, уже светать начинает. Миша садится за Пашей:
— Мужик, а ты всё же кто?
— Ну, вы и тупые, — отвечает Горохов, — я уже, по-моему, всем в этом городе сказал — я геодезист.
Даже в темноте он понимает, что мужики смеются:
— Ну, ладно, геодезист, бывай, удачи тебе.
— Езжайте уже.
Фара мотоцикла включается, двигатель набирает обороты, и мужики, что на свою беду попали в этот город, уезжают из него.
Горохов берёт тяжёлую сумку. Нет, он не идёт к Валере, он идёт через дома, на край города, к барханам. Там он прячет сумку в песок. Он умеет это делать так, что никто и не догадается, что тут что-то спрятано. Только после этого он возвращается к дому Валеры. Тот открывает ему дверь. Горохов смотрит на заспанное странное лицо странного человека и говорит:
— Валера, а вы не хотели бы уехать отсюда?
— От… от… Уехать? — Валера не понимает, о чём идёт речь.
— Да, уехать, тут всякая… неприятная кутерьма может начаться, мне бы не хотелось, чтобы с вами что-то случилось.
— С-случиться? Со… со мной? — Удивляется генетик.
— Да, и с вами тоже.
— А-а вы? Останетесь тут од-дин?
— Я привык, я всегда один.
— А в-вдруг вам понадобится пом… помощь?
— И в этом случае вы мне поможете?
Валера кивает.
— Ну, смотрите, Валера, я вам предлагал уехать, если что случится, пеняйте на себя.
Горохов проходит в дом, скидывая на ходу пыльник, стягивая фуражку. Он заваливается на кушетку:
— Я вас предупредил, Валера, а теперь мне нужно поспать пару часов, если не возражаете.
Генетик несколько секунд стоит рядом с ванной. Он не возражает, просто геодезист лёг на его место.
Солнце уже встало, но жары не чувствуется. В городе пыль, дует резкий порывистый ветер. Горохов снимает очки, обычно их носят от солнца, сейчас они помогают от пыли, что летит в лицо. Он поднимет глаза вверх, там всё серое от пыли. Ничего страшного, пыль уляжется, а ветер — это хорошо. Возможно, он принесёт облака. Тут, на юге, уже месяц не было облаков. А ещё лучше, если ветер нагонит с севера тяжёлых туч и на раскалённый песок степи выльется хоть немного воды.
Тягачи с прицепами всё ещё стоят на центральной улице, только первый уехал на заливку воды.
Сначала дело. Прежде, чем пойти позавтракать, геодезист берёт старое своё ведро и идёт вдоль тягачей до перекрёстка, там сворачивает к озеру и к участкам. Около водораспределителя квадроцикла нет, Бабкин забрал его. А сразу за водораспределителем, у дороги, патруль. Армейский квадроцикл с пулеметом и трое людей. Это не бандиты, это люди пристава.
— Эй, мужик, — машет геодезисту один из трёх, — сюда подойди.
Горохов спокоен, жестом указывает на себя, как будто не понял, что кричат ему. Солдат машет ему рукой.
Нет, ищут не его. Один ему машет, двое других развалились в кузове квадра, слишком расслабленные. Искали бы его, уже оружие снимали бы с предохранителей. А так, валяются лениво, глядя на дорогу.
— Чего? — спрашивает геодезист подходя.
— Куда идёшь? — спрашивает солдат.
— За саранчой, — он показывает солдату ведро.
— У тебя что, участок есть? — спрашивает солдат.
— Я бабке Павловой сеть ставил. Её и проверяю, ещё и покупаю у двух пацанов по возможности.
Солдат заглядывает в ведро, на стенках ведра жёлтый жир от саранчи.
— Он не наш, документы у него спроси, — говорит один из солдат, что сидит в кузове.
— А, да, документы есть?
Горохов молча лезет в карман, достаёт удостоверение и контракт с компанией вододобычи, всё это отдаёт солдату.
Тот предаёт всё тому, что сидит в кузове квадроцикла. Это, видно, старший. Старший смотрит сначала удостоверение, потом читает контракт. Горохов спокоен, там всё в порядке. Он даже и вида не подал, когда старший начал о чём тот говорить по рации. Старший что-то запросил, а ему приказали ждать. Горохов вздохнул, спросил у солдата, что заглядывал к нему в ведро:
— А что случилось? Каждый день здесь ходил, а сегодня документы проверяют.
— Банк ограбили, — лениво отвечает солдат. — Не знаешь, что ли?
— Банк? Какой? — удивляется геодезист.
— Что значит какой? — косится на него солдат. — Тут что, по-твоему, много банков?
— «Губахабанк»?
— «Губахабанк». Теперь из-за этого караван тут ещё на один лишний день застрянет.
У старшего что-то прошелестело в рации. Он говорит: «Есть». Протягивает солдату бумаги Горохова, тот передаёт их геодезисту.
Горохов прячет свои бумаги и идёт дальше.
Пройдя полкилометра, сворачивает с дороги на юг, находит первого попавшегося мужика с саранчой, покупает у него ведро. И уже по барханам, чтобы ещё раз не встречаться с патрулём, возвращается к бабке Павловой.
Он уже знает всех в лицо, возле двери у кухни сидит, тот, что вчера был на веранде у стоянки квадроциклов. Горохов просто показывает ему ведро с саранчой, и бородатый молча раскрывает ему дверь. У бородатого пятизарядный карабин, Горохов это оружие не любит, ещё и модель плохая, ненадёжная, это из-за плохого дешёвого железа. Он продаёт саранчу повару с волосатыми плечами, бизнес у него выходит никудышней, ни разу он не остаётся в выигрыше.
«Минус три копейки, да уж, на саранче в Губахе не разбогатеешь, видно, поэтому Ахмед занялся ботами».
Горохов садится за свой стол, заказывает себе еду. Сегодня работает официанткой Таня. Противная баба, она не нравится Горохову, залезла своими пальцами ему в кашу, а под ногтями-то грязь. Он сказал ей пару слов, она ему в ответ нагрубила. Золотозубый бармен не одёрнул её, только покосился в их строну, и всё. Ну, и чёрт с ней. Горохов ругаться не стал. Он проголодался и хотел холодной воды.
В зале было почти пусто, даже сидевших под кондиционером бандитов не было. Видно, грабителей искали.
В общем, всё было необычно, это было ясно, когда Горохов подходил к заведению. Перед ним он не увидал белоснежного, застеклённого квадроцикла. Ахмеда на месте не было. Занят, бородатый. Видно, какие-то у него дела с утра.
Горохов пошёл к банку. Естественно, там толпились люди, им всем что-то было нужно, единственный банк в городе. А на пороге банка Людмила повторяла и повторяла всем одно и то же:
— Господа, вам не о чем волноваться, это технический сбой. Банк скоро возобновит работу. Вероятно, что уже во второй половине дня.
Она ему нравилась. Нет, даже не тем, что была красивой. Красивые нравятся всем. Она нравилась ему своей выдержкой, умением держать лицо. Что бы ей ни выкрикивали, она улыбалась и опять говорила:
— Ещё раз повторяю: все платежи будут исполнены, но с небольшой отсрочкой. Вы все получите свои зарплаты. Вам не о чем волноваться. Банк скоро возобновит работу. Вероятно, во второй половине дня.
— Да знаем мы всё, — раздражено проорал немолодой уже мужичок в тряпке на лице, — вас ограбили.
— Господа, уверяю вас, вам не о чем беспокоиться, банк скоро возобновит свою работу, возможно, что уже во второй половине дня.
Горохов протиснулся вперёд, почти вплотную к ней. Она увидала его и… она обрадовалась. В её красивых зелёных глазах всего на долю секунды мелькнуло озорство, но геодезист успел его рассмотреть. И сказал с заметной угрозой в голосе:
— Дамочка, вы обещали обналичить мой чек за неделю, неделя прошла, что с моими деньгами?
Она повернулась к нему и очаровательной улыбкой ответила:
— Господа, повторяю, вам не о чем беспокоиться. Банк скоро возобновит свою работу, вы все получите всё, что вам положено в порядке очереди. Возможно, что банк возобновит свою работу во второй половине дня.
Он довольно бесцеремонно схватил её за рукав пыльника, дёрнул к себе:
— Дамочка, ты со мной не играй, я таких игр не люблю, где мой чек?
Она попыталась высвободить руку, но он не отпускал её.
Наоборот, притянул её к себе ещё ближе и, почти не шевеля губами, тихо сказал:
— У водораспределителя.
Она с силой вырвала у него рукав, крикнула звонко:
— Хамло.
И не сказав больше ни слова, открыла дверь и зашла в здание банка. Звякнул замок.
— Всё, теперь можно до обеда не ждать, — крикнул кто-то.
— Да, до обеда не откроют, — согласился Горохов и пошёл в «Столовую».
Больше ему идти было некуда, ну, не к Валере же.
⠀⠀
Всё-таки, она отчаянная баба. Ветер, над городом висит пыль, звёзд не видать, только светлое пятно. У водораспределителя света вообще нет. А на улице ночь, пьянь, на выездах патрули, а она приехала одна на квадроцикле. Пистолетик на бедре, как будто он её спасёт в случае неприятностей.
Горохов ставит ей в кузов сумку с цветниной.
Она стягивает маску с лица:
— А почему сумка одна?
Людмила рассчитывала на две сумки, Людмилу выдаёт тон, она уже почти на взводе, чтобы начать орать, ей просто нужно кое-что уточнить.
— Часть я отдал людям, которые мне помогали. — Спокойно говорит геодезист. Он достаёт сигареты, предполагая, что разговор будет не очень лёгким. — Вы говорили, что заплатите мне тысячу, так вот, считайте, что свою тысячу я уже забрал.
— Что? Тысячу? — Она тянет из кармана фонарик, раскрывает сумку, копается в ней. Её голос выдаёт ярость. — А где медь? Тут что, один алюминий остался? Вы что, отдали этим свои помощникам всю мою медь?
— Там не один алюминий, — спокойно отвечает он, — там ещё куча отличного свинца. Свинца там на четыре аккумулятора хватит, там его рублей на восемьсот. В сумке металла больше, чем на тысячу рублей. Вы говорили, что товара в хранилище на две тысячи, тысяча вам, тысяча мне. Ваша доля получилась больше тысячи рублей, чем вы недовольны?
— А олово? — Зло спрашивает она и даже в глаза Горохову светит фонариком. — Олово вы тоже отдали помощникам?
— Олово у меня. — Горохов отводит глаза и закуривает.
— А, значит, медь вы отдали каким-то неведомым, а может, и придуманным помощникам, а олово оставили себе? Там олова на пять сотен рублей было!
Горохов лезет в карман, достаёт из него большой моток паяльной проволоки, он протягивает его ей:
— На четыреста пятьдесят, если быть точнее.
Людмила светит на проволоку фонариком и пытается тут же схватить моток, быстро тянет руку, но геодезист убирает проволоку, и её хищная лапка хватает воздух.
— Мне нужно три сотни рублей. — Говорит он, с удовольствием затягиваясь. — И ещё одну услугу от вас.
— Я не оказываю услуг, — зло говорит Людмила, — пошатайтесь по кабакам, найдёте кого-нибудь, кто вам услугу окажет, денег ведь у вас теперь предостаточно, вы ведь ещё и кассу взломали.
— Было бы странно, если бы мы, взломав хранилище, не тронули бы кассу, тем более что денег в кассе было не так уж и много.
— Но и не так уж мало, — зло говорит она.
— Кстати об услугах, говорите, что не оказываете услуги, а как же вы договорились с Бабкиным? Думаю, что с вашей жадностью денег вы ему не предложили. — Он незаметно улыбнулся, не мог удержаться, хотя понимал, что лучше не злить её дальше.
— Не ваше дело, как я договорилась с этим дураком, — шипит Людмила и снова светит фонариком ему в лицо, словно глаза ему хочет выжечь.
— Хорошо-хорошо, — примирительно говорит он и снова отворачивается от света, — не моё — так не моё. Вы олово брать будете или мне другого помощника искать?
— Что вам нужно? — Она пытается говорить спокойно.
— Во-первых, сто пятьдесят рублей, мне Ахмед обещал продать бота-девку, а во-вторых, мне нужен ещё один бот, ну, например, разнорабочий. Сам я его покупать не хочу, нужен человек, который его купит и передаст мне. И за это я отдам вот этот замечательный кусок оловянной проволоки.
— Вам нужны боты? — Спросила Людмила, сразу вдруг становясь спокойной, даже намёка на злость не осталось.
— Да, — сказал Горохов.
В эту секунду он понял, что совершил ошибку. Эта была ошибка. Геодезист ещё не понимал в чём её суть, но уже знал, что ошибся. Он всегда хорошо чувствовал людей, он следил за мимикой, за жестами людей, за тембрами их голосов, даже за дыханием, если получалось. Теперь, когда он её почти не видел в темноте, он мог полагаться только на свой слух. И слух его не подвёл, Людмила изменилась моментально. За секунду, на щелчок пальцев. Как раз после его просьбы о покупке бота. И следа не осталось от её раздражения, которое буквально разрывало её только что. Вдруг голос её стал спокоен, и в нём отчётливо слышались нотки заинтересованности. И он сразу вспомнил, также быстро она переменилась, когда он спросил её о «санатории». Ещё тогда он должен был понять, что эта тема опасна и что сама эта женщина тоже очень опасна. Она, кажется, не та, за кого себя выдаёт. Да, теперь в этом у него сомнений не было.
А она говорит ему спокойно:
— Значит, вам нужны сто пятьдесят рублей и ещё нужен бот разнорабочий?
— Да, — отвечает он, а куда ему уже деваться. Теперь придётся играть с ней дальше.
— Хорошо, я помогу вам его купить. — Говорит Людмила.
«Кто бы сомневался».
— Берите, — Горохов протягивает ей олово, — чтобы не думали, что я жулик.
Она забирает проволоку и небрежно кидает её в сумку.
«Что, уже и не радует тебя такой замечательный кусок олова? Вот-вот готова была за него глаза выцарапать, а тут так небрежно кинула, словно его тебе навязали, уже не нужен, что ли? Что случилось с тобой, красавица?»
— Я так не думала, что вы жулик, — говорит она. — Подумай я, что вы жулик, я бы с вами не связалась. Деньги, сто пятьдесят рублей, принесу утром. О покупке бота договоримся попозже. Вы где ночуете, у старухи Павловой?
«Так-так-так. Вот мы уже и интересуемся. Да-да, так я тебе и сказал, где ночую. Что ответить? Сказать, что сам найду её? Нет, нужно расставить все точки над «и». Нужно выяснить, что она задумала, и уже от этого отталкиваться».
— Нет, я не живу сейчас у Павловой, — говорит Геодезист. — Я сейчас живу в степи, пока всё не уляжется. Сможете мне туда принести деньги?
— В степи? — спрашивает Людмила.
«Явно удивлена. Не ожидала такого».
— И как я вас в степи найду? Я не очень хорошо знаю окрестности.
«Всё ты знаешь, а если и не знаешь, то разузнаешь. Если захочешь, и сколопендру мелкую в степи отыщешь».
— Да легко, я живу на участке бабки Павловой, это сто шестой участок. Хорошее место, пауков почти нет.
— Я не знаю, где это, — говорит она.
Но теперь он в её голосе отчётливо слышит фальшь.
— Ерунда, туда легко добраться, — он указывает на дорогу, — два километра на восток, к озеру, и потом полкилометра на юг. Увидите два камня, что валятся один на другой, там я и буду.
— Хорошо, я вас найду, — произносит она. — Буду рано.
«Да уж не сомневаюсь».
— Привезите воды, у меня мало, — говорит Горохов.
— Хорошо, а еды? Могу привезти и еды, сама приготовлю по такому поводу.
«Ты девочка, кажется, переигрываешь».
— А за еду буду вам признателен. Тем более за еду, приготовленную вами, — ответил он.
Сильный северный ветер поднимал тучи пыли и мелкий песок, трепал его пыльник, забивал пылью респиратор. Горохов останавливался, влезая на небольшие барханы, пытался определить, будет самум или всё закончится просто сильным ветром. Нет, бури не будет. Он не чувствовал большого перепада давления в воздухе. После этого он шёл дальше. Идти можно было спокойно даже в темноте и в пыли. Рядом с городом ты не нарвёшься ни на варана с ядовитым укусом, ни на кислотную сколопендру. Даже осы из того гнезда, что он нашёл, и те были тут скорее по недоразумению, их выведут, если они не сменят место, не улетят на юг. Вообще-то, он сам собирался сделать это, дело было, конечно, опасное, но для степняка привычное, только вот всё руки не доходили.
А теперь всё менялось, возможно, даже и хорошо, что он не извёл ос. Геодезист шёл по тёмным пескам в клубах налетавшей с севера пыли, время от времени включая фонарик.
Он хотел просто проверить, что с осами, на месте ли их нора или уже сменили жильё.
Сейчас он не волновался по поводу ос. Сейчас они на него не нападут. В ветер эти твари вообще не летают, все, на что хватает их — это разгребать песок и пыль на входе в нору. Очень они не любят, когда им заваливает выход из норы.
Геодезист нашёл бархан, нашёл нору. Он подошёл к норе достаточно близко и даже не побоялся посветить в нору фонариком. Насекомые шевелились в канале норы. Их было много. Он видел, как десятки опасных тварей, дружно и не останавливаясь, выталкивают и выталкивают песок и пыль к выходу из норы.
Да, с осами было всё в порядке, а ветер… Ветер к утру стихнет. Не бывало такого, что влажный северный ветер не стихал до утра.
Горохов такого не помнил.
Убедившись, что осы живы, он повернул на восток, к сто шестому участку. Во мраке и пыли ориентироваться было трудно, но он умел даже в пыли выбрать правильное направление. Как говорится, компас в помощь. И, когда не было ещё трёх, он уже был на месте.
Нет, не на сто шестом участке, о котором он говорил Людмиле. А у дороги. Ветер уже стихал, геодезист сел на бархан и, задерживая дыхание, снял респиратор и выбил его об колено. После чистки дышать стало намного легче. Он ещё попил воды, хотя ему сейчас и не очень хотелось. Всё-таки, северный ветер приносил с собой не только пыль, но и приятную прохладу. Теперь ему нужно было дождаться, пока ветер утихнет совсем, а песок с пылью осядут.
А пока геодезист этого ждал, он ещё и думал — все, что он делал и собирался ещё сделать, могло и не пригодиться. Он не знал, что там творится в голове у хитрой жены банкира Брина. Но лучше быть готовым ко всему. Он всё обдумал, пока было время.
Ветер, как он и предполагалось, стих. Видимость значительно улучшилась, пыль оседала, и в сером небе стали загораться утренние звёзды.
Он встал с бархана. Пора. Он никогда так не ходил. Раньше, передвигаясь по степи, он старался обходить песок, если была такая возможность, старался идти по твёрдому грунту. Идти так, как ходят в степи дарги, а ходят они, не оставляя лишних следов.
Теперь же он шёл так, чтобы следов на песке оставалось как можно больше, чтобы их было видно издали. Геодезист шёл на юг к сто шестому участку по девственному песку, который только что уложил сильный ветер. Настроение, как ни странно, было совсем не боевое. Тревоги не было и вовсе. На западе обозначился алый край горизонта, было совсем не жарко. Он даже закурил.
Так и дошёл до участка бабки Павловой. Постоял у бетонного столба с выцветшим номером «сто шесть». Пошёл к двум камням, навалившимся друг на друга, потоптался вокруг них и уже от них пошёл на запад, к осиному гнезду. Шёл всё так же, не заботясь о том, что оставляет глубокие следы на песке.
У осиного гнезда пошёл поосторожнее, следы на песке, конечно, оставлял, но старался идти тихо, слишком близко к бархану, где чернела нора, не приближался. И правильно делал. Ночь уходила, ветер стих, и осы уже были отчётливо слышны. Даже в тридцати шагах от норы.
«Гудят, заразы».
От осиного гнезда он повернул на север, к дороге. А там уже от пыли ничего не видно, вся дорога в квадроциклах и пеших людях.
Утро, все спешат: кто на озеро, кто на барханы за саранчой и полынью.
Геодезист на дорогу выходить не стал, а пошёл опять на восток, но только по барханам, чтобы видеть дорогу и не быть видимым самому.
Он нашёл самый высокий бархан, с которого было видно дорогу, и уселся на песок, чтобы с дороги не было видно его. Закурил.
Теперь нужно просто ждать. Скоро станет ясно, зря он всю ночь таскался по песку или нет.
Он глядел на дорогу. Если вскоре на дороге появится одна Людмила с водой, едой и деньгами, то его опасения и приготовления были напрасны. А если нет…
Он выкинул окурок.
«Ах, Люсечка, Люсечка, кто же вы такая на самом деле?»
Из дорожной пыли вынырнул мощный квадроцикл. Двое в седлах, двое в кузове. Все при оружии. Вывернул с дороги на юг, почти как раз в том месте, где Горохов дожидался утра.
Геодезист поправил фуражку. Он, не отрывая глаз, следил за машиной.
Квадр скрылся за барханами, его не было видно, но в рассветных лучах отлично была видна пыль, что шлейфом поднималась в том месте, где проезжал квадроцикл. У него не осталось ни малейшего сомнения, что эти бойкие ребята летят к сто шестому участку.
«Эх, Люсечка, видно, не зря тебя торговка булками звала проказой. Кто же ты такая, Люсечка?»
Всё, пришло время вскрывать карты. Он знал, что теперь он не отболтается, теперь им мозги не запудришь, теперь ему ни удостоверения, ни контракты с вододобытчиками не помогут.
Два патрона в обрезе, четыре в револьвере и граната — это всё, что у него есть против четверых опытных людей. Против людей, у которых есть рации, многозарядное оружие и куча гранат? А возможно, ко всему прочему ещё есть и дрон с камерой. У него нет шансов.
Вернее, не было бы, не подготовься он к их приезду.
Горохов встал, влез на бархан, глядя в ту строну, в которую ехал квадроцикл, а потом быстрым шагом спустился и пошёл, пошёл на восток. Туда, в ту точку, в которой он сегодня уже был дважды.
Пошёл, а потом и перешёл на лёгкий бег. Да, лучше делать всё побыстрее, ребята за ним приехали ловкие, быстрые. С такими не шути.
Сейчас его волновал только один вопрос, нет, вернее, вопросов было много, но главным был один: есть ли у них коптер с камерой или нет?
⠀⠀
Если есть, то дело плохо, придётся от него прятаться. А попробуй спрячься от коптера в пустыне. Можно, конечно, его сбить, но это только если повезёт.
Пробежав полкилометра, он снова вскарабкался на высокий бархан. Остановился. Нет, ребята ехали как раз к сто шестому участку, и как раз доехали. Он даже видел, как квадр мелькнул на одном из барханов на юго-востоке. Всё шло по плану. Главное — чтобы теперь они не останавливались. Теперь они должны были взять его след, что вел на запад, к городу. Ждать не стал, не такое уж большое расстояние было между ними. Ничего, они возьмут его след. Он быстро пошёл на запад, а потом опять перешёл на бег.
Бегать в респираторе кому-то покажется пыткой, но он бегал так с детства. Без респиратора бежать нельзя, ты не протянешь и пяти километров, остановишься и начнёшь откашливаться, отхаркивая пыль, отвратную песчаную тлю и белёсых песчаных блох, от которой начинает мутить сразу, как только несколько этих микроскопических тварей попадает в «дыхалу». А к респиратору можно привыкнуть. Длинный-длинный вдох и резкий выдох. Длинный-длинный вдох, резкий выдох. Когда респиратор забивается, его выбивают прямо на ходу, стараясь не делать вдохов, пока он снова не окажется на лице.
Сейчас бежать ещё легко, нет даже тридцати пяти, но когда днём температура переваливает за пятьдесят, тогда да, понадобится очень, очень много воды.
Горохов оббежал длинный бархан, завалился на песок, стал вглядываться. Всё шло отлично, они шли по его утреннему следу, по тому следу, который он оставлял специально для них, шли как раз туда, где он собирался их встретить. И коптеров в небе видно не было. Всё шло так, как ему было нужно.
Он вскочил и снова побежал на запад. Когда он оказался на месте, он ещё раз остановился, чтобы убедиться, что эти ловкие ребята идут в нужном направлении.
Ему пришлось даже прибавить шага, так как они приближались к месту встречи быстрее, чем он рассчитывал. Это могло спутать ему карты, поэтому последний отрезок он уже бежал быстрее.
И когда он, наконец, залёг на нужный ему бархан, до прихода квадроцикла оставалось не больше двух минут. Надо было отдышаться. Начинать дело, когда сердце так колотится, всё равно, что впустую тратить дорогие патроны. Теперь Горохов всё делал не спеша. Он достал флягу, неторопливо дыша носом, допил всю воду, что была в ней. Восстанавливал дыхание. Проверил патроны в обрезе, взвёл курки. Проверил патроны в револьвере, но в нём курок взводить не стал. Достал, осмотрел гранату, а затем достал главное своё оружие, то, на что он рассчитывал больше, чем на всё остальное вместе взятое. Вот оно бы не подвело, и тогда всё будет отлично.
А они шли сюда, теперь он отчётливо видел пыль над барханами, которую поднимали колёса квадра. Они были близко, они чётко шли по его следу.
«Молодцы, толковые ребята, быстрые».
Он увидел их, когда до квадроцикла осталось не больше ста метров.
«Бородатые? Офигеть, интересно, что же вам Люсечка такого сказала, когда травила вас на меня? Неужели рассказала, как я по её наводке банк ограбил?»
Горохов поднял обрез.
Нет, он не собирался убивать кого-то из них или даже ранить, с такой дистанции из обреза дробовика попасть очень сложно, ему нужно было кое-что другое.
Он выстрелил на удивление удачно. Картечь взметнула песок в метре перед квадроциклом. Возможно даже, пара картечин попали в машину. Он тут же выстрелил ещё. Вернее, нажал на спусковой крючок, но вместо оглушительного и страшного хлопка услыхал сухой и хилый щелчок. Осечка? Осечка! Горохов быстро взводит курок, снова нажимает. Щелчок!
«Ах ты, Коля-оружейник, тля ты песчаная!»
Но и одного выстрела хватило, чтобы бородатые ребята на квадре заскочили за ближайший бархан. Геодезисту даже показалось, что он слышал шелест, это мощные траки квадра шелестели по грунту при торможении. Точно, они встали, остановились. Над барханом разом выросло пыльное облако.
Нет, попадать он в них не хотел. Когда стрелял, он хотел, чтобы они остановились, а не пронеслись мимо нужного ему места на большой скорости.
Горохов, не глядя, менял патроны в обрезе, глаз он не отрывал от более важных вещей. Очень жаль, что у него нет рации, он очень хотел бы знать, что у них там происходит. Больше всего он надеялся на то, что они сейчас рассредоточатся для обычного боя в пустыни, боя в барханах. Они всё знают, всё умеют, должны, должны рассредоточиться. Он опять взвёл курки.
Так и есть, один из них выскочил из-за бархана, пробежал, чуть согнувшись, и спрятался за другим. Молодцы, молодцы. Всё делаете, как положено, как учили. Сначала рассредоточиваетесь, потом растягиваете фронт, определяя местонахождение противника, потом сжимаете с флангов, подавляя огнём, а потом подходите на бросок гранаты. Только вот одного вы не учли, ребятки. И вот теперь Горохов берёт главное своё оружие. Это не револьвер, нет. Это флакон инсектицида с некогда чёрной этикеткой с белым пауком. В детстве он даже боялся прикасаться к этому флакону, настолько страшен был этот паук, нарисованный на бумаге. Не без труда сворачивает крышку флакона, нюхает. Запах есть, но он не сильный, в нос не шибает, как должен. Инсектицид старый. Конечно, старый, судя по этикетке, ему куча времени. Горохов начинает выливать его на себя, тут жадничать или экономить нельзя, дело будет серьёзное. Он льёт его на фуражку, на пыльник, на перчатки на штаны. Особенно на пыльник, на плечи, рукава. С осами шутки плохи, у них жала по сантиметру, пыльник для них не преграда.
Наконец он отбрасывает пустой флакон.
«Ну, ребята, вы рассредоточились?»
Он поднимает дробовик и стреляет. Он стреляет не в небо, не во врагов, которых, кстати, и не видит даже, он стреляет в бархан, в песок. В тот бархан, на котором отчётливо видит чёрную нору.
Если хочешь разозлить степных ос, ничего лучше придумать нельзя, как попытаться засыпать, обвалить их нору. Жакан ударил точно, чуть выше входа. Сверху на выход из норы посыпался песок. Маловато. Надо ещё, чтобы твари осатанели от злости. Он целится, жмёт на спуск. Щелчок! Осечка, да что такое!
«У этого Коли что, каждый второй патрон с браком?»
Он быстро взводит курок, снова целиться, жмёт на спуск. Выстрел.
«У него капсюли дрянь».
Картечь разметала песок вокруг входа в нору. Вот, это был хороший выстрел. Он видел, как почернели края гнезда, он не мог слышать, но отчётливо представлял, как воздух вокруг того бархана наполняется зловещим гулом. Рой выходил защищать гнездо. Он даже, кажется, видел тёмное облако, что начинало кружиться рядом с барханом.
«Отлично, давайте-давайте, у вас будет много еды сегодня».
Геодезист перезарядил оружие, сполз по песку вниз. Вот теперь главное — не попасть под пулю в течение десяти минут. Он огляделся, убедился, что рядом никого из врагов нет и, согнувшись, стал отходить на север, к дороге, внимательно оглядываясь на каждом шагу.
Ему, вроде бы, послышалось, как кто-то заорал. Он даже приостановился. Очень хотелось бы, что бы этот звук не был желаемой иллюзией. Впрочем, почему иллюзия, осы разлетаются от гнезда метров на двести, сначала разведчики, они ищут врага, обидчика, а потом, когда находят, дают знать всем остальным. И минуты не пройдёт, как к тебе полетят осы солдаты. Если от разведчика ещё можно отмахнуться тряпкой, то, когда на тебя полетит десяток других ос, тут тебе уже ничего не поможет.
Сухо хлопнул выстрел. Не рядом. Горохов упал на песок, осмотрелся. Нет, никого не видно. Выстрел был негромкий, далёкий.
Это неспроста. Никто, конечно, не будет стрелять в ос, но люди делают много нелепых движений, когда сталкиваются с этим бичом всего живого в степи. Видно, до кого-то они уже добрались.
Он снова встаёт и, пригнувшись, идёт дальше на север. Проходит сто метров. У невысокого бархана он останавливается, ложится на песок, поднимает голову и наблюдает.
Отсюда ничего не видно. Ос с такого расстояния не рассмотреть, а ловкие мужики где-то там, за барханами. Со звонким жужжанием прилетает оса. Прилетела и, продолжая монотонно жужжать, повисла в воздухе в метре от него.
Висела в одной точке, головой к Горохову. Висела так неподвижно, что её рукой, кажется, можно было коснуться. Висела — размышляла или принюхивалась. А он не шевелился, чтобы не провоцировать её. Она была так к нему близко, что он отчётливо видел в конце её противного тела серую иглу миллиметров в пять длинной, даже на вид эта игла была очень твёрдой. Он видел её не всю, геодезист знал, что половина этой неприятной иглы спрятана в неприятном теле.
«Ну, ты что, дура, не чувствуешь, что ли, чем я облился?»
Оса всё чувствовала, ближе она не подлетала. Провисев так не менее половины минуты, она, наконец, полетела на юг. Там для неё имелись более приятные цели.
Когда оса улетела, краем глаза геодезист заметил движение. Он среагировал на движение, мало ли, может, это враг, угроза. Сначала, даже пригнул голову к песку. Но когда пригляделся — сразу успокоился.
Прямо на него шел, вихляясь как пьяный, человек. Он перелез через высокий бархан, то и дело, отклоняясь всем корпусом назад, ноги его заплетались, его шатало из стороны в сторону.
Горохова кусали осы. Один раз, совсем в детстве. Ну, тот случай он помнил плохо, его просто нашёл брат, с которым они в степи собирали кактусы. А вот последний раз, когда его укусила такая же тварь, какая только что висела тут перед ним, то он почувствовал, как ему не хватает воздуха. Боли не было, место укуса просто быстро онемело, а вот воздуха ему сразу стало мало. Хотелось делать и делать вздохи, делать глубокие вздохи, но это не помогало. Воздуха словно не было вокруг. И от ощущения, от страха, что ты задыхаешься, начинается быстро колотиться сердце. А потом без всякой причины твои руки тебя перестают слушаться, а ноги слабнут и запутываются на ровном месте. Ты словно идёшь против сильного ветра, хотя воздух кругом неподвижен. Твоя рука даже не может поднять оружие или отмахнуться от снова кружащей вокруг тебя осы.
У этого типа оружия не было, и он, раскачиваясь или зависая на месте с поднятой ногой, шёл на бархан, за которым прятался Горохов.
Почти белый, новенький пыльник с карманами, полевая шляпа, респиратор, очки — всё у него было добротное, а из-под респиратора торчала чёрная, словно крашеная, борода.
«Молодец, молодец, давай, давай, давай. Уже почти ушёл от гнезда этих тварей, тебе почти удалось… выжить».
Горохов смотрел на него с интересом.
«Судя по тому проворству, с каким ты задираешь свои непослушные ноги, тебя цапнула всего одна оса, тебе почти удалось».
Наконец, этот мужик дошёл до бархана и на удивление быстро влез на гребень, тут геодезист уже схватил его и легко опрокинул на песок.
— А-а… — заорал мужик, но даже и не пытался сопротивляться.
Горохов присел рядом и ещё раз осмотрелся. Вокруг никого, степь и тишина. Он быстро и со знанием дела обшарил карманы, пояс, подмышки мужика в надежде найти оружие, оно бы ему не помешало, но у этого урода ничего нет. Даже плохонького пистолета или подсумка с патроним и гранатами. Видно, скидывал все, чтобы бежать было легче. Даже рации у дурака не было, совсем голову потерял. А Горохов очень надеялся на рацию.
Геодезист ставит колено ему на грудь, упирает ему в скулу ствол обреза:
— Вот и всё, бандит, до свидания.
Он, конечно, не будет стрелять, он пугает мужика. А пугать он умеет.
— Не… не убивай… — выдохнул тип.
— Заслужи, — коротко сказал геодезист. — Не убью.
Он услыхал жужжание, резко обернулся. Две крупные осы повисли в метре от него. Их с собой притащил этот тип. Но осы повисли в метре от него, висели и не приближались.
«Принюхиваются? Что, дуры, не по нутру вам инсектицид? Даже старый и выдохшийся не по нутру?»
Осы не улетают. Это раздражает, но нужно делать дело:
— Кто послал? — Сухо и коротко спросил Горохов, поглядывая в сторону ос.
— Ахмед.
«Ах, Люсечка, Люсечка».
— Кто сказал, где я?
— Проказа, — сипит мужик.
— Что? — не понял Горохов. — Кто?
— Люся-банкирша, — говорит бандит.
— И что она сказала вам, что я банк ограбил?
— Нет… — говорит мужик через вздох. — Нет… Сказала, что ты ходил и у всех про санаторий спрашивал.
— Ах, вот как, что ещё?
— Ахмед сказал тебя взять, а Люся сказала, что ты опасный… Чтобы с тобой не чикались, если зарогатишься — сразу тебя кончать.
— А Люся-банкирша ещё и сказала, где меня найти?
— Да… Мужик, не убивай, ты обещал…
— Обещал, обещал, — соглашается Горохов, а сам поворачивает бандита на бок и стягивает с него его отличный пыльник. — А оружие где твоё?
— Не знаю, потерял… Мужик, ты обещал. — Сипит бандит.
— И что ты за боец после этого, если ты оружие в степи теряешь? — Говорит Горохов, а сам посматривает по сторонам.
Ни бандитов, ни ос не видно, кажется, и те, и другие сейчас занимаются друг другом.
— Ты обещал, мужик, ты обещал. — Бандит уже с трудом говорит.
— Я помню, помню, — говорит геодезист, скидывая свой страшный, рваный пыльник.
Но большую и толстую пуговицу у ворота срезать не забыл. Он никогда про неё не забывал. Срезал её, положил в задний карман галифе.
Теперь он быстро перекладывает из карманов старого пыльника все свои вещи в карманы новой одежды. Заодно он стягивает с головы бандита шляпу. Свою старую, видавшую виды фуражку с треснувшим чёрным козырьком он почему-то не выкидывает. Он её скручивает, прячет во внутренний карман нового пыльника.
— Мужик, помоги, мужик, — просит бандит, видя, что Горохов собирается уходить.
— Я обещал не убивать, а вот насчёт «помоги» — нет, не припомню, — говорит геодезист. — Мне пора, да и ты тоже не залёживайся. В двенадцать часов тут будет верный полтинник. И это только воздух. А на уровне колена и ниже температура будет под шестьдесят. Час полежишь — тепловой удар, два часа — ты труп. Да и осы, кажется, возвращаются, вон, летают уже, кружатся, давай: волю в кулак, и ползи к дороге, тут напрямки метров триста всего, не больше. Покедова, мужик.
— Дай хоть воды, — сипит бандит.
— У меня ни капли не осталось, — говорит Горохов, не оборачиваясь.
Он думал, что придётся пострелять, а осы ему только помогут, а оно всё вон как красиво обернулось. Геодезист остановился. Там, ближе к осиному гнезду, осталось очень много всего нужного: и оружие, и патроны, даже отличный квадроцикл. Но возвращаться туда в новой, не вонючей от инсектицида одежде, было нельзя. Опасно. Поэтому он вздохнул и быстрым шагом пошёл вдоль дороги, на запад, к городу.
Всё, всё, что он тут сделал, всё шло к чёрту. Всего один неправильный вопрос, вернее, просьба, и все его усилия пошли прахом. Теперь, как говорят картёжники, вскрываемся. У него в этом милом городишке было два дела, и он не закончил ни одно из них. Ни одно. Теперь нужно было отсюда уматывать, и уматывать как можно быстрее. Пока с людьми Ахмеда, возможно, он про всё это ещё не знал, покончено. Но это только пока. Сколько времени он и дальше будет в неведении? Вот только это время и есть у него в запасе. А дальше? А дальше нужно будет искать новые осиные гнёзда, иначе конец. С такими, как Ахмед, не договоришься. Особенно после того, как ты угробил его людей. Нет, такое ему не простят. Нужно срочно брать Валеру и убираться из города с максимальной поспешностью. Или даже бросать Валеру, а потом организовывать его эвакуацию. Да, сейчас нужно спасаться самому.
Горохов даже остановился, на пару секунд решая эту непростую задачу. Нет, в город зайти ещё придётся. Будь у него вода, можно было бы рискнуть и сразу отсюда рвануть на север, на Углегорск, тут не так уж и далеко, но без воды… Нет, со степью шутить нельзя, лучше встретиться с людьми Ахмеда, чем рискнуть пройти по степи даже двадцать километров без воды.
Значит, город. Хорошо, что сменил пыльник и головной убор. Надо просто взять транспорт, любой, какой первый на глаза попадётся, взять воды, захватить Валеру и рвать отсюда. Рвать, не решив ни одной из поставленных перед ним задачи. Или…
Он опять остановился. Да нет, это слишком, слишком рискованное дело. Но уходить, не выполнив ни одного задания… В принципе, к решению одного задания он почти готов. Почти. Почти! Конечно, он всё рассчитал и всё перепроверил, но завершать дело он собирался в совсем других условиях, совсем в других.
«Ах, Люсечка, Люсечка, вы спутали мне все карты, всё мне испортили, всё».
Он так и стоял между двух барханов, не в состоянии принять решения. Такое с ним не случалось никогда.
Два, два, всего два пути: либо быстро сматываться отсюда, прихватив генетика, либо завершить дело. Хотя бы одно из двух дел.
— Это глупо, — сам себе сказал он, понимая, что вот-вот сделает неправильный выбор. — Тебя, дурака, пристрелят.
Тем не менее, он решился и пошел, взяв чуть южнее, на юго-запад, туда, где высились большие барханы, на которых колыхались на лёгком утреннем ветерке сети для саранчи.
⠀⠀
— Доброе утро, — сказал он, подходя к немолодому мужику, что выбирал из сетей саранчу.
— И вам не болеть, — сдержано отвечал тот.
Перед ним стояли два ведра, одно пустое, одно наполовину заполненное.
Горохов заглянул в вёдра:
— Куплю вашу саранчу, тридцать копеек вместе с ведром отдадите?
— Что? — Растерялся мужичок.
— Сорок, — сказал геодезист, протягивая ему деньги и беря пустое ведро. — Согласны?
— Ну, берите, раз надо… Но давайте я вам хоть полное ведро соберу.
— Не нужно, — Горохов взял пустое ведро и прямо на глазах у изумлённого мужика наполнил его песком до половины, а из второго высыпал в него саранчу.
Получилось полное ведро нечищеной, живой саранчи. Горохов её примял, чтобы она не расползалась, сказал изумлённому мужику «спасибо» и быстрым шагом пошёл к городу.
Отойдя на десять шагов, остановился, указал рукой на восток:
— Там осиное гнездо, меньше километра отсюда.
— Осы, у нас? Тут? — Удивился мужик.
— Да, вы пока туда не ходите, я, кажется, разозлил их.
— Как вы живой-то ушли? — Кричал ему в след мужик.
Но Горохов не ответил, он быстро шёл к городу. Шёл и планировал действия, взвешивал шансы. В принципе, он был готов к делу, но удача ему не помешала бы.
Дело, дело, дело. Это дело занимало сейчас все его мысли, он планировал его уже почти неделю, и был к нему готов. Сам себя он убеждал, что остаётся в Губахе только из-за дела, вернее, из-за двух дел, не хотелось ему признаваться, что он идёт в город делать очень опасную работу из-за того, что не может забыть темноволосую женщину с роскошными плечами.
Он не мог её здесь оставить, зная, что её начальник уже заказал ей смену, а эта смена лежит сейчас в ванне в санатории, у него не было сомнений, что оставаться в городе Альбине просто опасно. Реально опасно. Эти ребята из отделов внутренней безопасности вододобывающей компании вовсе не те, с кем можно шутить. Тех, кто начинает работать на сторону, они рано или поздно вычисляют и нейтрализуют. Это касается любой вододобывающей компании. Вода — это большие деньги. А там, где деньги, всегда есть желающие отщипнуть от них, поэтому сотрудника компании, который работает на сторону, будь он даже из совета директоров, всегда остановят. И не важно, что ты продавал никому ненужные отчёты. Сегодня ненужные отчёты, а завтра у тебя потребуют драгоценные карты разведанных участков. В общем, наказание в таких случаях всегда одно. Он собирался предупредить её ещё в тот момент, когда увидел в «санатории» бота-секретаря, но Люсечка, зараза, смешала ему все планы.
Можно было захватить с собой Валеру и, сбежав на север, оттуда попытаться послать Альбине послание. Но вероятность, что он успеет её предупредить до того, как она исчезнет, была невелика.
Вот и пришлось из-за неё сейчас делать то, что он делал. Он обходил по пескам город, чтобы войти в него по южной дороге, сразу к «Чайхане».
Шансы? Шансы-шансы… Да, шансы у него были. На его стороне была внезапность, дерзость и быстрота. Быстрота. Ему бы ещё хоть немного удачи, и всё было бы хорошо.
Он шёл быстро, едва не бежал, нёс ведро с песком и саранчой. На нём был чужой пыльник, хороший, но чуть маловатый ему, чужая шляпа, очки и маска. Один карман полон патронов для обреза, во втором граната, в револьвере четыре патрона. Нормально, но удача ему не помешает.
Выйдя с дороги к «Чайхане», он не свернул сразу к задней двери. Он сначала подошёл к главному входу. Всё тихо и спокойно, два бандита, как и всегда, сидели на веранде перед входом.
Белый роскошный квадроцикл был на месте. Ахмед тут. А ещё он отметил с удовольствием, что в стоявшем на самом углу квадре хозяин позабыл ключ зажигания. Это может ему пригодиться, если придётся уносить ноги.
Те двое, что сидели у входа, даже не взглянули на него, они почти дремали, развалившись на креслах под вентилятором.
«Прекрасно, хотелось бы, чтобы все остальные были также безмятежны».
Он повернул за угол, к железной двери, что вела на кухню. Обрез он засунул за пояс, справа, чтобы взять его левой рукой. Ведро нёс в левой, в правой же он сжимал тесак.
Перед дверью он на секунду остановился. Вздохнул. Сейчас нельзя ни о чём думать, нельзя ничего вспоминать. Нужно собраться, отбросить всё лишнее и приступать.
«Ну… Удачи тебе».
И он постучал рукоятью тесака в дверь. Постучал, чуть поднял ведро, отвёл тесак за спину.
Раз, два, три, четыре…
«Он там спит, что ли?»
Пять, шесть, семь…
«Да, возможно, придётся уходить, не сделав дела».
Восемь, девять, десять…
«Стучать ещё или уходить? Вдруг они готовы? И сейчас обходят, уже остановились у углов здания».
Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…
«Да, кажется, придётся уйти, ждать дальше слишком большой риск».
И тут лязгает засов. Дверь чуть притворяется, но не так, чтобы мог войти человек. За дверью в приятной и прохладной тени худой бородатый бандит. Горохов поднимает ведро повыше, чтобы бандит видел саранчу.
Бандит поворачивает голову, кричит на кухню:
— Антонина, саранчу принесли, пускать?
Всё, дело пошло, Горохов сразу принимает решение, он уже не ждёт, что Антонина даст добро.
Ведро с саранчой летит на землю. Левой рукой он рывком дергает дверь на себя, бандит держится за ручку двери, но удержать дверь не может, от неожиданности он чуть вываливается на улицу, к Горохову, прямо на его тесак. Горохов резким движением загоняет железо ему в живот, под бронежилет. Снизу вверх, по самую рукоять. Сорок сантиметров железа должны достать до сердца. Спазм не даёт противнику даже пискнуть. Он хрипит, удивлённо выкатив на геодезиста глаза, а слабыми руками пытается оставить руку, которая всё глубже проталкивает железо в его тело. Это бессмысленная попытка. А Горохов ещё успевает левой рукой заткнуть ему рот. Он ждёт три или четыре секунды, пока бандит не замирает, его глаза не стекленеют, и он медленно сползает по стене на пол. Горохов отпускает бандита и укладывает так, чтобы тело врага не давало двери закрыться. Мало ли, вдруг придётся уходить.
— Впусти его, — кричит с кухни Антонина.
— Я уже вошёл, — тихо говорит Горохов, присаживаясь возле трупа и обшаривая его карманы, пока никто его не видит.
Он уже понял, что удача сегодня его не побалует. Геодезист рассчитывал, что у входа он возьмёт какое-нибудь стоящее оружие. Он не рассчитывал, конечно, на «Шквал» или на армейскую винтовку, это было бы слишком большим везением. Но и на убогую, старую двустволку, на которой воронение на стволах стёрто добела, он тоже не рассчитывал. В кармане мертвеца он нашёл всего два патрона к ней! Да, это никак не тянуло на удачу. Но теперь уже нельзя было останавливаться. Он быстро вытирает тесак, прячет его в ножны, берёт ружьё, проверяет, есть ли в нём патроны, заодно замки и работу курков. Ну, вроде, пружины свежие.
Входит из прихожей на кухню.
Там Антонина, повара и та самая официантка, что вчера дерзила ему. Очень кстати. Антонина идёт к нему:
— Ну, а саранча-то где твоя? И ты кто такой?
Горохов не снял ни очков, ни маски, она не узнаёт его в новом виде. А он на неё внимания не обращает.
«Официантка тут кстати».
На столе, на который облокотилась задом хамоватая баба, стоит поднос с тарелкой, не говоря ни слова, Горохов проходит мимо Антонины, берёт поднос со стола и даёт его официантке:
— Бери.
— Чего? Ты чего тут командуешь? — Сразу завелась баба, отталкивая поднос.
Горохов кладёт ружьё на стол, снова протягивает ей поднос, а левой рукой хватает её за шею, чуть ниже затылка. Без всякого милосердия сдавливает ей шею двумя пальцами:
— Бери, я сказал.
— А-а… Ой, да ты чего так. — Орёт официантка, но поднос берёт.
Повар с волосатыми плечами смотрит на него, сжимает широкий нож для рубки саранчи, Антонина тоже смотрит на него вместе со всеми людьми на кухне.
Геодезист продолжает крепко держать официантку за шею левой рукой, так что она всё время поскуливает, правой же поднимает со стола ружье, многозначительно показав его всем присутствующим.
— Мужичок, — вкрадчиво говорит Антонина, — а ты хоть знаешь, в каком месте ты находишься?
Горохов ей не отвечает, даже не глядит в её сторону. Он, толкая официантку перед собой, идёт к выходу в зал.
— Ой, чего ты, — поскуливает официантка, которую Горохов всё ещё крепко держит за шею, — чего ты?
Горохов чуть пригнулся, спрятался за официантку, двустволку он несёт в правой руке, опустив стволы вниз. Когда они со скулящей бабой были уже на пороге зала, золотозубый бармен, что стоял за стойкой, едва взглянул в их сторону.
«Неожиданность, дерзость, быстрота».
И вот тогда он начал. Шаг, он делает всего один шаг в зал и, войдя туда, он толкает бабу в шею так, что та с подносом и тарелкой вместе летит на пол. Летит с грохотом и воем.
И пока все удивлённо оборачиваются на неё, Горохов делает второй шаг и вскидывает ружьё к плечу.
Номер один — Тарзан.
«Говорят, что ты выдерживаешь пулю в голову из пистолета, а картечь из ружья выдержишь?»
Тарзан, как и всегда, сидит за столом у входа в кабинет Ахмеда. Официантка с тарелкой и подносом долетела почти до него, Тарзан смотрит на неё, привставая со стула, но на Горохова не глядит. Отлично.
Тропиться нет нужды, тут бандиты, они ему не ровня, он быстрее любого из них, а значит, нужно стрелять наверняка.
Но и выцеливать нет нужды, до Тарзана всего три метра.
Спусковой крючок. Выстрел. Дым.
«Нет, не так уж ты и крепок».
Стальные картечины попадают как надо, и они, разрывая голову боту и выбивая бурые ошмётки из неё, бьют в бетонную стену позади него, и рикошетом с визгом и щёлканьем разлетаются по залу. У Тарзана нет верхней часть головы. Он валится, опрокидывая стол на пол.
Он не обратил на то внимания поначалу, но, несмотря на утро, в кабаке на удивление много народа, раздаются крики, люди начинают прятаться под столы. Ему не хотелось бы задеть кого-то, но сейчас нужно делать дело.
Несмотря на отсутствие лица, Тарзан вскакивает, разбрызгивая вокруг себя бурую кровь и, чуть запнувшись об официантку, уверенно идёт к выходу из кабака, но налетает на угол стола, что стоит посреди зала, и валится на пол.
Горохов на него не смотрит. С ним всё ясно, даже если ты жив, но у тебя нет лица с глазами, то ты вряд ли может представлять угрозу.
Номер два — бандит со «Шквалом».
Эта чёртова мясорубка не должна начать стрелять. Тут просто негде укрыться от длинной очереди. Нет, нельзя давать ему выстрелить, иначе Горохову не дожить до того момента, пока патроны у него в автомате кончатся.
Он помнит того бандита, высокий, сильный, бронежилет носит на голое тело. И ещё шляпа с широкими полями. И сейчас он сидит левым боком к геодезисту за самым лучшим столом в кабаке. Сидит, смотрит зло на геодезиста и уже тянет своё страшное оружие к себе. Семь метров, но он в бронежилете. В руку, в голову? Нет, Горохов целится ему в бедро, оно прекрасно ему видно, а там толстенный сосуд с кровью.
Спусковой крючок — выстрел! Дым!
Картечь разорвала ему ногу почти у паха и сломала стул, бородатый рухнул на пол.
Номер три — бандит с карабином.
За столом с ним сидели ещё два бандита. Один растерялся, пытается спрятаться под стол, а второй вскакивает, у него полуавтоматический карабин. Он судорожно пальцами дёргает скобу предохранителя, но никак не может её сдвинуть. Горохов бросает ружьё, теперь ему оно ни к чему. Левой рукой выхватывает из-за пояса обрез.
У болвана нет бронежилета, и он стоит почти в полный рост. Нет нужды торопиться, он ещё даже предохранитель не снял. У геодезиста куча времени, стрелять только наверняка. Стоп…
Боковым зрением он видит шевеление слева от себя. Золотозубый подонок… Так и есть, он тянет из кобуры подмышкой пистолет.
«Сволочь. Так и знал, что будешь мешать».
Геодезист перекидывает обрез через левую руку, почти не целясь, жмёт спуск, даже не поворачивая головы. Всего три метра до этой туши в грязной майке.
Выстрел — дым!
Жакан бьёт золотозубого под правое ребро. В печень. Вся туша вздрагивает волной, роняет пистолет на пол. Он не жилец. А ещё удивлён. Они всегда удивлены. В их мире в них не должны попадать пули. Они должны убивать, а их… Нет-нет нет. Ведь это ещё и больно.
Кровища. Крупные капли разлетаются повсюду. Долетают до пыльника Горохова, но ему не до них, он переводит ствол обреза на того урода, что уже сдвинул скобу предохранителя. Он начинает поднимать оружие.
«Ну, молодец, только ты всё равно не успел».
Горохов жмёт крючок спуска.
Он желал себе хоть немного удачи перед тем, как постучать в дверь кухни. Но оружие, которое он взял у двери, было худшим из всех возможных. Уже там можно было понять, что сегодня удача — это не его.
Щелчок! Ни грохота, ни дыма! Осечка!
Его обрез не мог быть испорчен. Он сам его делал и проверял сам, как и мотоцикл, как и револьвер, как и всё остальное, что понадобиться в трудном деле. Это патроны!
«Будь ты проклят, Коля-оружейник, за такие патроны!»
Бандит с карабином уже опускает ствол.
Горохов делает шаг влево к барной стойке. Это его и спасает.
Выстрел из карабина был точен. Да и кто тут промажет с дистанции шесть-восемь метров. Не сделай геодезист шаг, так получил бы пулю в правый бок или бедро, а так пуля бритвой вскрыла карман пыльника и ударила в стену позади него. И на пол полетели, посыпались его патроны для обреза. Поганые патроны Коли оружейника.
А бандит снова целится в него, ведёт стволом. Не раздумывая, геодезист падает на пол, за стойку, почти на дохлую тушу золотозубого бармена.
Дальше всё пошло так, как ему никогда не нравилось. То есть, не по плану, совсем не по плану.
⠀⠀
Всё, всё вокруг было залито кровью золотозубого бармена. Туша его лежала горой между стеной и стойкой. Горохов валится прямо на него и сползает по туше к стене, быстро достаёт револьвер. Левым локтем и боком он лежит прямо в луже крови. Он не знает, с какой стороны: со стороны его ног или головы появится враг. И тут прямо в стойку со стороны зала начинают бить пули и картечь. Под стойкой стоит небольшой сейф, составлены стаканы, там же рядом стоят бидоны. Горохов видит, как в пластике барной стойки появляется дыра диаметром в палец — это ударила пуля, тут же дыра диаметром в кулак — это проломила пластик картечь. Тело бармена резко вздрогнуло. Труп получил порцию картечи, не будь его, картечь досталась бы ему. Хорошо, что золотозубый тут так удачно улёгся. А на него падают куски пластиковых стаканов, ему на лицо летят прозрачные капли водки из больших прострелянных бидонов, а пули и картечь всё бьют и бьют в барную стойку, оставляя дыры. Одна из пуль пробивает заднюю стенку сейфа и выбивает его дверь, разбрасывая мелкие деньги по полу.
Может, это заставило Горохова взглянуть на входную дверь. И очень, очень вовремя он это сделал. Наконец, проснулись те два лентяя, что дремали на веранде перед входом в кабак. Один из них распахнул дверь и что-то проорал, он явно не понимал, что происходит.
Горохов чуть приподнялся, пытаясь опереться, он скользил левым локтем в луже крови, но в итоге смог поднять правую руку с револьвером и выстрелить.
Пуля ударила бандита в лицо, под правый глаз, он умер, ещё не упав на землю. Второй, что стоял за ним, резко повернулся, но вместо того, что бы уйти за края двери, за стену, попытался бежать от неё, Горохов выстрелил ему в спину, в центр, промеж лопаток.
Неожиданно удачно и быстро удалось решить проблему двух уродов, что охраняли вход.
«Вот только всего два патрона осталось».
И тут снова пуля, пробив стойки и разбросав новую партию стаканов, ударила в тушу бармена.
Кажется, они всё уже должны были расстрелять, остановиться и начать перезаряжаться. Но тут к «бахающему» звуку дробовика и чёткому бою карабина, прибавилась звонкие хлопки крупнокалиберного пистолета.
Тут Горохов чуть приподнял голову и увидал, как немного, сантиметров на тридцать, приоткрылась дверь кабинета Ахмеда. Он видел только самый верхний угол двери. Пистолет стрелял, судя по звуку, из проёма двери. Мало того, что этот деятель постреливал из-за двери, так он ещё стал орать что-то, спрашивал у своих, кто за стойкой, пытался разобраться в ситуации, в общем, руководил. Нет, так, не пойдёт, так они ещё начнут думать и предпринимать какие-то осознанные действия, а не дырявить стойку, расходуя боеприпасы.
Лёжа на левом боку рядом с горой мяса, он левой рукой пытался залезть в карман пыльника. То и дело, переводя ствол револьвера от своих ног к своей голове. На случай, если кто-то появится.
Он смог вытащить из кармана гранату. Понимая, что это большой риск, всё-таки положил револьвер на труп бармена, а гранату взял в правую и зубами вытащил из неё чеку. Тут ещё один заряд картечи врезался в тушу бармена, и револьвер сполз в сторону, свалившись на пол, застланный битым пластиком и мелкими деньгами.
Он не сразу кинул гранату. Навесом, по большой дуге, она полетала прямо к углу приоткрытой двери кабинета. Кидать было неудобно, поэтому она чуть задела косяк, тем не менее, влетела внутрь кабинета.
«Надеюсь, её делал не Коля-оружейник».
Хлопок. Такой резкий, что, даже находясь за стойкой, он на секунду оглох.
«Нет, не Коля. Гранат сработала!»
Дверь из кабинета раскрылась с такой силой, что чуть не слетела с петель.
Геодезист лезет за труп, находит револьвер, поскользнувшись на крови, ставит клонено на мертвеца и поднимает голову над стойкой.
В зале трое, два бандита, один из которых с карабином, присел от неожиданного взрыва, другой, торопясь, мельтеша и нервничая, перезаряжает дробовик, встав на колено возле стола. Третий — это сам Ахмед, он медленно встаёт с пола, его качает, он держит в правой руке пистолет, а левой ощупывая свою голову. У него контузия.
«Как положено».
Поэтому первая пуля тому, у которого карабин. Нет нужды спешить, целиться нужно спокойно. Противник в шоке.
Горохов стреляет. Пуля попадает прямо над краем бронежилета. Точно в горло. Перебивает позвоночник. Бандит падает мёртвым.
Теперь тот, что заряжает дробовик. Он уже закончил, продёрнул затвор. Он ошалелыми глазами уставился на Горохова, а Горохов на него. Но почему-то геодезист отводит от бандита ствол револьвера. Почему? Геодезист пришёл не за ним, не за этим бандитом. Горохов целится в Ахмеда. Это было глупое решение. Бандит вскидывает дробовик и стреляет в Горохова, но слишком торопится, а тут, в такой ситуации, торопиться нельзя.
Жакан ударяет в столешницу барной стойки, левее головы геодезиста, отдирая от неё огромный кусок пластика, затем глухо бьёт в бетонную стену.
Может, оттого, что пуля разносит пластик так близко, Горохов стреляет плохо, он не сносит голову Ахмеду, а всего-навсего попадёт тому в правое плечо.
Ахмед орёт и плашмя падает на пол, Горохов снова валится за стойку.
Становится тихо. Бандит с дробовиком почему-то не стреляет. Дым висит такой, что всё вокруг кажется серым, что-то сыпется с потолка. От пороховой гари тяжело дышать. Револьвер пуст, Горохов шарит руками по полу, он в осколках пластика мелких деньгах и лужах водки и крови пытается найти пистолет бармена.
Ахмед начинает сначала стонать, а потом и ругаться. Видно, он уже отошёл от контузии и орёт:
— Эй, есть тут кто? Есть кто? Мне нужна перевязка! Ну, вы где все, уроды, есть тут перевязка у кого, я кровью изойду!
В проходе, что вёл с кухни, появилась Антонина и оба повара. Они кто с ужасом, кто просто с удивлением смотрят на него. Горохов видит их, наводит на них пустой револьвер, жестом показывает убраться. Он давно уже стащил маску и очки, его лицо и револьвер настолько выразительны, что говорить ему ничего не нужно. Достаточно жеста, и Антонина начинает толкать поваров обратно на кухню.
— Перевязка есть у кого, — уже надрываясь от злости, орёт главарь бандитов, — что, оглохли или обгадились от страха?
— У меня есть тряпка, — негромко говорит какая-то женщина и добавляет громче: — можно мне перевязать раненого?
Это вопрос к нему, к Горохову. Он на карачках как раз ползёт к концу стойки, к двери, что ведёт на улицу. Пустой револьвер не бросает, от битого пластика больно и рукам, и коленям, но он хочет добраться до бандита, что лежит у двери. У того бандита на руках лежит армейская винтовка.
— Можно я перевяжу его? — Снова спрашивает женщина.
— Нет, — орёт Горохов. — Бандита не перевязывать, если кто попытается — убью.
— Не слушай его, — орёт Ахмед бабе, — иди сюда, затяни рану, перетяни мне её.
— Нет, — снова кричит Горохов.
Он, наконец, добрался до бандита и быстрым движением, чтобы не попасть под огонь, хватает труп бандита за ногу и рывком тянет его к себе. Винтовка тоже «едет» к нему, он хватает её за ствол.
«Фу, наконец-то».
— Ты вообще кто такой? — Орёт Ахмед. — Чего тебе нужно?
Геодезист снимает оружие с предохранителя, дёргает затвор, заодно проверяя, есть ли в оружии патроны. Всё в порядке.
Он присел на колено у края барной стойки, прямо рядом с входной дверью и закричал громко и уверенно:
— Уполномоченный Чрезвычайной Комиссией Горохов, мой мандат номер сто шестьдесят. Я здесь по решению Трибунала. Ордер — семнадцать ноль семь дробь шестнадцать. Я пришёл за тобой, Ахмед Билалов. Ты, Ахмед Билалов, Трибуналом приговорён к смерти за многочисленные убийства и бандитизм.
— Так ты, гнида, уполномоченный! Уполномоченный, мразь, тварь! — орёт бандит. Ему уже нелегко, он делает паузы после каждого слова. — Что б ты сдох! Слушайте все, слышите меня? Все, кто тут есть, тот, кто пристрелит эту песчаную тлю, получит сто рублей, нет… Триста рублей. Один выстрел, и три сотни рублей у вас в кармане.
Горохов ничего не отвечает, он ждёт. А в кабаке висит абсолютная тишина.
— Ну, что, есть тут мужчины, Адик? Ты тут?
— Да, Ахмед, я тут. Тут.
Это, кажется, тот бандит, что с дробовиком. Он прячется за столом.
— Завали его, Адик, три сотни. Знаешь, ещё что… Я отдам тебе свой квадр, завали его, Адик. Завалишь?
— Да, Ахмед, да, — отвечает бандит.
Но Горохов не уверен, что этот Адик будет теперь с ним воевать, кажется, Адик так говорит, чтобы Ахмед от него отстал, кажется, этот умный Адик собирается отсюда свалить. Да, дураков нет, воевать с уполномоченным даже за шикарный квадр.
Геодезист удовлетворён. Он кричит:
— Слушайте все, сейчас я выйду! Если я увижу у кого-то оружие в руках, я того убью. Если я услышу хоть шорох у себя за спиной, я повернусь и убью всех, кто шевелился. Убью даже баб, даже ботов. Я не шучу, не верите, что я умею убивать, так посмотрите вокруг себя. Запомните, мне никто не нужен, кроме Ахмеда Билалова.
— Не бойтесь его, он пугает. Пугает! Пристрелите его. Не бойтесь. Ему просто везло, просто везло, — орёт из последних сил главный бандит.
— Да, мне везло. Мне не всегда везёт с деньгами, — орёт Горохов, — мне не очень везёт с бабами, но мне всегда везет, как только дело касается убийств. Насчёт убийств мне просто прёт, в общем, бросьте оружие. И никто, кроме этого бандита, не пострадает.
— Пристрелите его, — орёт Ахмед, — пристрелите, пять сотен рублей с меня. Адик, Адик….
— Я выхожу, — в ответ кричит Горохов. — Все бросьте оружие.
— Уполномоченный! — Это орёт тот самый Адик.
— Да.
— Я хочу уйти.
— Уходи.
— Адик, гнида песчаная, ты с моей руки жрал, — хрипит Ахмед.
Но Адику на него уже плевать:
— Уполномоченный, ты не будешь в меня стрелять?
— Бросай оружие и уходи через кухню.
— Точно не будешь? — Он уже совсем не хочет ни денег, ни роскошного квадра. Адик очень сильно хочет слинять отсюда.
— Точно, обещаю. Я не буду тебя искать, но если увижу, то убью сразу и без разговоров.
— Я ухожу, — кричит Адик, — вот мой дробовик, вот пистолет, я кладу его на стол. Можно мне уйти?
— Уходи. Уезжай из города. — Горохов выглянул из-за стойки.
Бандит поднял руки и боком, боком медленно шёл к выходу на кухню. Геодезист взял его на мушку.
— Уполномоченный… Ты обещал, ты обещал, — орёт Адик, он грозит Горохову пальцем, — ты обещал отпустить…
— Убирайся быстрее, — кричит Горохов.
— Адик, гнида, геккон вонючий, что б ты сдох в пустыне, что б тебя мотыльки ещё живого жрали, — шипит Ахмед.
Но Адик его не слушает, он уже не идёт, уже бежит к двери на кухню и ныряет в проход. Он уже не вернётся.
Геодезист проводит его стволом винтовки до выхода, но не стреляет в него, хотя и надо было бы. В банде Ахмеда нет ни одного человека, что не заслуживал бы смерти. Но слово уполномоченного свято, это должны знать все. Если он сказал, что отпустит, значит — отпустит.
Горохов, осторожно выглядывая из-за угла стойки, отыскивает глазами главаря банды.
Тот, кажется, кончается, лежит в двух шагах от дохлого Тарзана, в большой луже крови, револьверная пуля порвала жилу в руке, в плече. Кровотечение уже, кажется, остановилось, но крови, судя по луже, бандит потерял немало.
Геодезист встал и медленно, держа приклад винтовки у плеча, пошёл к Ахмеду.
В зале было человек восемь вместе с замершей на полу, но невредимой официанткой. Никто не шевелился. Все сидели или лежали на полу.
— Ахмед Билалов, Трибунал Чрезвычайной Комиссии вынес тебе смертный приговор, ордер семнадцать — ноль семь дробь шестнадцать. Я пришёл привести приговор в исполнение.
— Сдохни! Сдохни, гнида, поганый уполномоченный, сволочь, падла, — исходит злобой бандит.
Горохов носком ботинка цепляет его за бок и не без труда переворачивает на живот.
— В лицо стреляй сволочь, — задыхается Ахмед, — переверни меня на спину и стреляй в лицо.
Геодезист его не слушает, он закидывает винтовку на плечо, ногой становится бандиту на голову.
Ему вовсе не нравится то, что он собирался делать, но он сделает это, сделает это, чтобы все остальные бандиты или те, кто собирается выбрать это весёлое ремесло, знали, что рано или поздно за ними придёт уполномоченный и, может быть, сделает то, что делает сейчас он.
Горохов вытащил из ножен тесак.
— Стреляй мне в лицо, — из-под ботинка ещё шипит бандит.
Горохов не слушает его, Горохов замахивается тесаком.
Дело сделано, он вытирает железо о труп, прячет его в ножны.
— Антонина, — орёт геодезист.
Женщина как будто стояла в проходе, сразу появляется в зале.
Она бледна и старается не смотреть на то, как легко и просто крепкая рука уполномоченного, держит за длинную бороду голову самого опасного человека в округе, у головы открыт рот и глаза. Нет, она совсем не хочет это всё видеть…
— Да, господин уполномоченный, — говорит Антонина. — Звали?
— Антонина, будьте добры, принесите мне воды.
— Сейчас, господин уполномоченный, сейчас. — Она отходит на пару шагов. — Со льдом?
— Если вас не затруднит, — отвечает Горохов.
— Нет-нет, не затруднит, — говорит она и чуть ли не бегом кидается на кухню.
Сам геодезист стягивает с головы мягкую шляпу, вытирает ею лицо и небрежно бросает на пол, достаёт из внутреннего кармана свою струю фуражку с чёрным треснувшим козырьком, надевает её.
Антонина появляется в зале с полным стаканом воды и льда. Она несёт его аккуратно, подносит Горохову, тот берёт и говорит:
— Спасибо, Антонина.
Он медленно пьёт ледяную воду. Антонина стоит рядом, ждёт:
— Может, ещё чего-нибудь, господин уполномоченный?
— Нет, спасибо, а почему вы так на меня смотрите, Антонина?
— Ну… Ну, сколько живу, столько и слышала об уполномоченных, а вижу в первые.
— А-а…
— Столько о вас всякого рассказывают.
— И что же о нас говорят? — Горохов продолжает пить холодную воду.
Женщина обводит рукой вокруг, показывает на трупы, что лежат вокруг.
— Ну, вроде как, правду о вас говорят.
Горохов оставляет в стакане один лёд, отдаёт стакан ей:
— Отличная у вас тут вода.
Антонина кивает.
— Кстати, у этого вот геккона, — Горохов чуть приподнимает голову Ахмеда, — кажется, было много ботов.
— Было, было, — кивает Антонина.
— Антонина, я хотел бы парочку забрать с собой. Надеюсь, это возможно.
— Я даже не знаю, — отвечает женщина чуть растеряно, — одному уродцу вы башку оторвали, — она кивает на труп Тарзана, — а четырёх проституток позавчера, как пришёл караван за водой, отдали в лагерь вододобытчиков на вечеринку, так они их ещё не вернули.
— Ах, вот как, ну, как вернут, я парочку заберу? Вы не возражаете?
— Конечно, конечно, — кивает Антонина, — только лучше у Артура спросить.
— У Артура?
Антонина молча указывает на дверь кабинета.
— А, понял.
Геодезист кладёт голову на тело Ахмеда, снимает с плеча винтовку и идёт в кабинет.
Там темно, взрывом гранаты побило лампочки, свет только тот, что падает через дверь. У стола, чуть привалившись к креслу, лежит человек в светлой одежде.
Горохов направляет на него винтовку:
— Эй, Артур, ты жив.
Ему никто не отвечает.
— Молчишь — всажу пару пуль, — предупреждает геодезист.
— Не стреляй, — тяжко со всхлипом отвечает мужик.
— Жив, значит, отлежаться хотел?
— Жив, не стреляй только. — Продолжает Артур. — Не стреляй.
— Ты же бандит, я уполномоченный, почему же мне в тебя не стрелять? — Интересуется геодезист.
— Денег дам, денег, — всхлипывает Артур из темноты. — Квадроцикл мой забирай. Он новый, с кондиционером…
— Всегда одно и то же, деньги, квадр. Предложил бы ботов, что ли.
— Забирай, всех бери…
— Всегда одно и то же… — говорит Горохов разочарованно и два раза подряд стреляет в центр белого пятна.
Вешает на плечо винтовку и возвращается к Антонине.
— Антонина, как вернут ботов, вы мне пару штук придержите, Артур, кажется, не против.
— Конечно, — Антонина согласно кивает. — Конечно, как только вернут, я вам их пришлю, куда скажете, и рассажу, как их программировать.
⠀⠀
Он пошел, нашёл свой обрез, собрал несколько патронов для него, обыскал того бандита, у которого забрал винтовку, нашёл у него снаряжённый магазин к ней и гранату. И только после этого, махнув рукой Антонине, прихватив голову Ахмеда, вышел на улицу и остановился на веранде в тени.
Странно, тут уже должны были быть люди пристава, да и он сам, но никого, кроме праздных зевак, что стояли и смотрели на него, на улице не было.
«Что? Официальная часть откладывается? Ну, ладно, думаю, они в заботах и делах, и на бой, что шёл в кабаке, внимания ещё не обратили».
Можно было взять квадр, бросить в кузов башку и поехать делать дела, но какой смысл тогда её отрубать, если никто её не будет видеть? А ему было важно, чтобы все люди в городке видели, что бывает с бандитами, даже с самыми крутыми, поэтому он вышел из тени веранды на солнце и пошёл по главной городской улице, держа голову в руке.
Люди, что встречались ему на пути, останавливались, замирали, глядя на геодезиста и на его отвратительную ношу.
Он был, конечно, страшен, в перемазанном и чёрном от засохшей крови пыльнике, в чёрных от крови перчатках, в этой своей старой фуражке, с винтовкой за спиной, с тесаком на поясе и револьвером на бедре.
Он шёл небыстро, достав последнюю сигарету из пачки и с удовольствием делая большие затяжки. Он видел взгляды людей, что выходили из домов, чтобы его разглядеть.
«Да, отрубленная голова человека, это то, что вы никогда не забудете. И никогда не забудете, тех, кто эту голову отрубил. Вы всегда будете помнить, что есть такие опасные люди, как уполномоченные, которые придут за вами, если вы будете убивать людей».
Свою первую отрезанную голову Горохов увидел в тринадцать лет, и до сих пор прекрасно помнил тот момент.
Это была голова его приятеля, даже, скорее, друга, Серёги Ванина, он нашёл её у зарослей кактусов на гребне самого высокого бархана. Голову было видно издалека, дарги всегда их клали так, чтобы их было видно, поэтому она и привлекла внимание мальчишек, которые пришли нарубить кактусов. Они поначалу не могли разглядеть, что лежит на песке, и, осторожно сняв с предохранителей оружие, пошли к высокому бархану. А когда разглядели…
Так поступали дарги.
Обычно они пекли головы на песке, на южных склонах барханов, где песок раскаляется более всего и где голова за один день запекалась до нужного им состояния. Потом они крошили череп и ели мозги, но иногда они оставляли головы убитых на барханах, чтобы в тех поселениях, из которого они похитили человека, знали, кто в округе хозяин.
Когда Горохов, его брат и друг нашли на холме голову своего товарища, они не знали, что делать. Они стояли около высокого бархана в растерянности и таращились на голову паренька, с которым разговаривали ещё вчера. Сами они так и не осмелились забрать голову. Когда оцепенение от брезгливости и страха прошло, мальчишки бегом кинулись в селение за взрослыми.
Так он и дошёл до центра города под удивлёнными взглядами немногих зевак.
А там его эффект был сведён на нет густыми клубами пыли, рычанием мощных моторов, чёрным дымом выхлопа. Огромные машины, залитые под самые верхние люки чистой водой, строились в колонну, готовясь отправиться обратно на север. Водный караван уходил из города. Вокруг тягачей и прицепных цистерн сновали люди, солдаты стояли группками, тут же были армейские багги и бронетранспортёры. В общем, всем было не до него и не до отрубленных голов.
На центральной площади геодезист свернул на север, на улицу богачей. Теперь запылённая голова бандита не казалась даже головой, она напоминала грязную тряпку, которую скомкали и несут в руке, но он её почему-то не выбросил. Так, с головой в руке, он дошёл до нужного ему дома и ключом, который ему дали, отпер дверь, что вела в подъезд, поднялся на второй этаж и попытался отпереть дверь.
Горохов надеялся, что она дома, но сомневался, что это так, всё-таки, рабочий день в самом разгаре. Он сунул ключ в замочную скважину, но провернуть не успел, дверь открылась, на пороге стояла Альбина в коротком халате.
— О, Господи, — вскрикнула она, увидав его.
— Вы испугались? — Спросил геодезист.
— Вы сейчас ещё грязнее, чем были в первый раз. — Строго сказала она. — Вы всегда ходите такой грязный?
— Издержки профессии, — ответил он, немного смущаясь.
— О, Господи! А что это у вас? — Она увидела голову. — Что это?
Женщина приложила руки к груди, словно пыталась придержать сердце, то ли от ужаса, то ли от удивления.
— Что это? — Её и так большие глаза стали ещё больше. — Кто это?
Горохов понял, что с головой пришёл к ней зря, он поднял голову, поглядел на неё и, как бы извиняясь, сказал:
— Так это приятель ваш.
— Это, что… Это Ахмед, да? — Она была на грани обморока.
— Ну, да, — ответил он.
— Это вы его убили?
— Я.
— Пришли похвастаться?
— Да нет, — Горохов смутился.
— Зачем вы сюда это принесли? — В её голосе слышались нотки женского визга. — Вы с ума сошли? Унесите, унесите это, выбросите или похороните, что ли!
— Я пришёл… — Он не находил слов, хотя обычно за словом в карман не лез.
— Господи, фу, вы ещё весь в крови, это же кровь на вас чёрная? — Она не могла уняться.
— Да, кровь.
— Это его кровь? — Она брезгливо указала на голову.
— Нет, это кровь другого человека. — Чуть насупившись, сказал геодезист.
«Ещё в обморок хлопнись, фифа».
— Другого? Скольких же вы… — Она кривит свои красивые губы.
Никак не мог он понять поведения этой притягательной в своём коротком халатике женщины. Ну, голова, ну, кровь. И что?
«Ты в каком мире-то живёшь, в самом-то деле? Сама, между прочим, торгуешь секретной информацией, и ничего, не кривилась, наверное, а тут от головы бандита и убийцы глазки закатываешь».
Он степняк, родившийся и выросший на краю карты, с детства видел такое неоднократно, всю жизнь имел с подобными вещами дело и не понимал, почему женщина так на это всё реагирует.
«Сразу видно, городская».
А ведь он мог уехать из города, не устраивать бой в кабаке, не рисковать. Но разве ей скажешь, что он остался из-за неё. Нет, никогда он в этом никому не признался бы. Даже себе не признался бы.
— У вас деньги есть? — чтобы закончить неприятный разговор, спросил Горохов.
Теперь она смотрела не на голову бандита, а именно на него. Теперь, кроме закатывания глазок, она ещё и губки поджала, весь её взгляд так и говорил: «Я так и знала, что дело закончится деньгами».
— Да не мне, — раздражено и одновременно оправдываясь, говорил геодезист.
— А кому? — всё теми же поджатыми деньгами спросила она.
— Вам. Вам нужно убираться отсюда.
— Что? — её тон изменился. — Убираться?
— Убираться, убираться. Судя по всему, ваш Геннадий Сергеевич Севастьянов уже знает, что вы приторговывали документами.
— Откуда вы знаете? — Она не верила не единому его слову.
— Он заказал себе нового секретаря, через недельку-другую секретарь будет готов.
— Нет! — она не верила ему.
— Да, вы ведь и сами заметили, что отношение его к вам изменилось… Ну, изменилось?
— Нет! — сказала она со злым упрямством.
— Ну, вот, вы сами своим поведением подтверждаете, что я прав. — Горохов всё отлично видел по её мимике и поведению. — Я так думаю, что и пареньки из службы безопасности с вами последнее время беседы проводили.
Опять его слова попали в цель. Альбина стояла, не шевелясь, её глаза стали круглые, о голове, что геодезист держал в руке, она уже позабыла.
— Собирайтесь, — сказал он тоном, каким хотел её успокоить. — Уедете, они вас искать не будут. И не тяните. Тянуть нет времени, от этих ребят из вододобывающих компаний в этом городе даже я вас не смогу защитить.
— Они меня убьют? — спросила она медленно.
— Убьют, — кивнул Горохов, — и, если я за вас вступлюсь, возможно попытаются убить и меня. Это серьёзные ребята с большими деньгами, с ними лучше не рисковать. Пока тут стоит караван, вам нужно уезжать с ним, а он уже строится.
— А кто же вы такой? — Она смотрела словно сквозь него.
— Я уполномоченный, слыхали про таких?
Теперь она смотрела уже именно на него:
— Кто ж про них не слышал, ещё с детства слышала. Но никогда не видела.
— Ну, вот он я, не очень, да?
Она молчит.
— Посмотрели? И хорошо, собирайтесь, пока караван не ушёл. Берите самое ценное. Деньги ваши где?
— Деньги? — Она немного удивилась. — Ну, в кошельке, конечно.
— В кошельке? — Он удивился. — У вас все деньги в кошельке? И сколько же там?
— Рублей тридцать.
— Тридцать? Вы на такой должности накопили тридцать рублей? Неужели Севастьянов не платил вам нормально?
— Нет, у меня в банке ещё около тысячи, — ответила она и опять с обидой. Как это, Севастьянов не платил ей!
— Надеюсь не в «ГубахаБанке»?
— В «ГубахаБанке».
— Отлично, — он говорил с известной долей сарказма, — лучше и не придумать даже. Собирайтесь, попробуем забрать у них ваши деньги.
— А почему мы не сможем забрать мои деньги у банка?
— Слишком большая сумма, собирайтесь. Вам помочь?
— Я сама.
— Только берите самое ценное, то, что влезет в один рюкзак.
— Хорошо, — ответила она недовольно.
⠀⠀
— Мы пойдём пешком? — спросила она, когда они вышли из подъезда и огляделась.
Тут он пожалел, что не взял шикарный квадроцикл Ахмеда, а взял только страшную башку бандита.
— Да, пешком полезнее.
Он повернулся и пошёл.
— Стойте, — окликнула она его, — банк на площади, в той стороне.
— А дом банкира в той, — настоял он и пошёл дальше.
Когда она догнала его, он пояснил:
— На банке объявление, что до отхода каравана банк работать не будет.
Альбина кивнула. Он бы мог взять у неё рюкзак, но она не просила, пусть тогда сама тащит.
Они остановились у дома, где жила Людмила, Горохов нашёл кнопку с нужной фамилией и нажал на неё. Жал настойчиво и долго, уже думал, что не откроют, но тут из динамика над кнопками донесся вальяжный и нагловатый голос:
— Ну, кто там?
— Банкир Брин, меня зовут Горохов, я уполномоченный Чрезвычайной Комиссией. Мой мандат номер сто шестьдесят, откройте дверь.
— Что? Кто это там, а? — в голосе стало меньше вальяжности, и появилась тревога.
— Повторяю, меня зовут Горохов, я уполномоченный Чрезвычайной Комиссией. Мой мандат номер сто шестьдесят. Банкир Брин, откройте дверь немедленно.
— А в чём дело? — и намёка на вальяжность не осталось. — Я просто не понимаю…
— Мне нужно забрать деньги с депозита, а банк закрыт, откройте дверь, Брин, — строго и холодно продолжил геодезист.
— Ну… да, да, конечно…
Электрозамок щёлкнул, дверь чуть приоткрылась.
У этой бабы стальные нервы. С таким нервами она могла сама стать уполномоченной. Людмила стоит в прихожей, чуть облокотившись на стену. На ней только маленькая белая маечка в обтяжку и малюсенькие белые трусики. Её одежда не оставляет никакого простора для воображения. Всё, как говорится, на виду, но она не собирается бежать одеваться. Стоит, не шевелясь, с холодным взглядом и ничего не выражающим лицом. Взглянула на голову Ахмеда и бровью не повела. Такое впечатление, что к ней домой через день приходят люди, которые тащат отрубленные головы за длинные бороды. Хладнокровная. Да, сравнивать её с Альбиной нельзя, они совсем разные, но надо признаться, что Людмила женщина более эффектная, она выше, грудь у Людмилы идеальной формы, бёдра хороши, а ноги… Таких длинных и стройных ног Горохов не видел за всю свою жизнь. Ну, разве что, в дорогих стриптизах, на севере некоторые барышни могли составить ей конкуренцию насчёт ног. Но и то не все, не все…
А Брин другой, совсем другой. Чернявый, хитрый, в очках. Глазки юркие за очками, стреляют, смотрит то на Горохова, то на голову, на Горохова — на голову. Он, конечно, узнал голову, ему очень интересно узнать, как так всё вышло, но он умный и осторожный, конечно, он не будет спрашивать. Горохов уверен, что банкир захочет торговаться. Это невысокий и упитанный мужичок лет тридцати семи в майке и шортах не по росту, у него пистолет в кобуре под мышкой.
«Он что, по дому с ним ходит?»
— Очень рад познакомиться с настоящим уполномоченным, — Брин улыбается, но по его улыбке не скажешь, что он очень рад. — Проходите, друзья, хотите выпить?
— Нам некогда, — резко обрывает геодезист.
Горохову на него плевать. Главное, что бы этот мерзавец за оружие не хватался. Он говорит Людмиле:
— Альбине нужно срочно уехать, она хочет снять свои деньги.
— Снять деньги? — Спрашивает Брин и уже говорит Людмиле: — Дорогая, ты не помнишь, сколько на счету у Альбины?
— Девятьсот шесть рублей, — сразу отвечает его жена.
— Девятьсот? — Удивляется Альбина. — Мне казалось, что там больше.
— Девятьсот шесть рублей с копейками, и это по срочному вкладу, — сказала Людмила как отрезала.
Горохову немного неловко, перед ним стоит женщина в нижнем белье и даже не собирается одеваться. Она что, так весь разговор будет стоять? И муж ей ничего не говорит.
«Интересные у них отношения».
Альбина тоже, кажется, чувствует неловкость, справа от неё грязный Горохов с головой мертвяка, слева почти голая Людмила, как это всё… Она вздыхает.
— Нам нужны эти деньги сейчас, — говорит геодезист.
— Сейчас? — Брин пытается изобразить улыбку, но у него выходит жалостливая гримаса.
— Нет, дорогуша, — говорит Людмила, смотря на геодезиста.
«Дорогуша? Это она мне?»
— У нас сейчас денег, даже пары сотен не наберётся, — продолжает Людмила. — С караваном пришли торговцы, мы сделали большие вложения. В течение недели, я думаю, мы сможем закрыть Альбине счёт.
Она говорит таким тоном, что после её слов уже не хочется развивать эту тему дальше. Но Горохов продолжает:
— Нет, у неё нет времени ждать.
— А у нас нет денег, дорогуша…
У неё на лице полуулыбка, наглая такая, и глаза эти её зелёные тоже такие наглые.
«Опять это слово! Это она точно мне!»
— У нас на балансе только операционный минимум, сто восемьдесят девять рублей, мы его отдать не можем, — твёрдо говорит Людмила.
«Это тебе за
И Горохов сразу предлагает Людмиле, прямо при банкире:
— Отдайте цветнину Альбине, а её деньги заберёте себе.
— Люда, я не понимаю, о чем говорит господин уполномоченный? Какая цветнина, о чём он? — чуть растеряно спрашивает Брин, глядя на свою жену.
— Ладно, — чуть подумав, ответила красавица, она даже не удостоила мужа взглядом. — Как скажешь, дорогуша.
«Она что взбесить меня хочет, зачем она фамильярничает?»
— Я не понимаю, — продолжает Брин, он уже заметно нервничает, — какая цветнина, Люда? Вы что, знакомы с уполномоченным?
Она смотрит на него устало:
— Брин, не устраивай истерик. Я тебе потом всё объясню.
— Мне говорили, что ты во время моего отсутствия встречалась с каким-то мужчиной, — пищит муж.
— Вам не о чем волноваться, у нас были исключительно деловые контакты, — говорит Горохов спокойно.
— У моей жены были деловые контакты с государственным наёмным убийцей, и мне не о чем волноваться? — невесело улыбается банкир. — Серьёзно? Не о чем?
— Уполномоченные Чрезвычайной комиссии — это не наёмные убийцы, — замечает холодно геодезист. — Мы просто исполняем приговоры Комиссии. Мы государственные чиновники.
— Тебе понятно? — смеётся Людмила. — Они просто государственные чиновники. А ты, дорогуша, сообщил об этом Ахмеду, когда отрезал ему голову?
— Я зачитал ему номер приговора, — сообщил Горохов.
— Да уж, лучше вы были любовниками, — говорит банкир, и на лице его отчётливое предвидение большой беды. — О чём вы говорили, Люда? О чём ты могла говорить с таким человеком?
— Успокойся, Брин, уж с какими ты ублюдками общаешься, так лучше никому не знать, — резко говорит Людмила и морщится. И тут же добавляет уже Горохову: — Ладно, отдам ей цветнину, а её деньги заберу себе.
— Люда! — Восклицает банкир.
Но она его не слушает, она берёт с вешалки пыльник, накидывает его прямо на бельё:
— Пойдёмте.
И открывает дверь, но Горохов не уходит, он поворачивается к банкиру:
— Банкир Брин, у меня есть мнение, что вы в своём банке проводите мошеннически действия с чеками, об этом я сообщу в своём рапорте.
— Кто вам это сказал? — Брин указывает пальцем на жену. — Это она вам сказала эту глупость? Я ничего не проводил…
— А ещё, по моим данным вы являетесь соучастником убийства и ограбления старателей, — перебил его Горохов. — Об этом я тоже укажу в своём рапорте.
— Что? — банкир растерянно смотрит на Горохова, потом на жену. — Люда, Люда скажи ему.
— Что мне ему сказать? — резко спрашивает его жена. Она стоит уже у двери и, кажется, ненавидит своего мужа.
— Ну, ты же его знаешь, сделай что-нибудь, — лепечет банкир.
— Что? Что сделать? — почти кричит на него Людмила. — Денег ему предложить или себя?! Ты, Брин, совсем тупой? Ты не знаешь, что уполномоченные неподкупны?
Она распахивает дверь:
— Пойдёмте уже.
Горохов и Альбина выходят на лестницу, а Людмила с шумом захлопывает дверь и начинает спускаться.
Она даже не застёгивает пыльник, запахнула его и идёт вниз, наверное, идти недалеко. Так и есть, Людмила останавливается под лестницей, у двери в подвал дома:
— Стойте тут.
И через минуту выходит из подвала с той самой сумкой, которую Горохов ей передавал, она тащит её с трудом и небрежно бросает на пол.
— Вот, ваша цветнина, — Людмила присаживается на корточки, достаёт из сумки моток оловянной проволоки, прячет в карман, — это моё, тут и так больше, чем на тысячу, так ты мне говорил?
Горохов заглядывает в сумку, да, там лежат свинцовые решётки и жгуты алюминиевого кабеля — большое богатство. Он берёт сумку и, не говоря ни слова Людмиле, идёт к двери, чтобы покинуть дом.
— Эй, уполномоченный, — окликнула его жена банкира, захлопывая дверь в подвал. — А что будет с Брином? Вы его тоже прикончите?
— Не обольщайтесь раньше времени, его судьбу решит трибунал, — сухо ответил Горохов.
— А ко мне у тебя претензии есть? Нет? Я ведь тебе помогала, — не отстаёт Людмила.
— Будем считать, что нет.
— Ну, тогда держи. — Она протягивает ему пластиковую коробочку.
У Горохова сразу, сразу улучшилось настроение, как только он увидал эту коробку в руке белокурой красавицы. Это была стандартная коробка на двадцать пять патронов для его любимого револьвера.
— Патроны? — он даже не решился её сразу взять. — Откуда у вас они?
— Для тебя искала… Коля оружейник говорил, что ты ищешь такие. Вот, нашла.
Геодезист теперь схватил коробочку, разорвал плёнку, раскрыл коробку. Да, стандартная упаковка, настоящие, заводские патроны. Они никогда не дают осечек, пули утоплены в гильзы, но при этом откалиброваны для точности.
— Вот за это спасибо, — говорил он, снаряжая револьвер. — За это спасибо.
Смешно, конечно, это звучало, но он говорил искренне. Просто, когда его револьвер был заряжен, он чувствовал себя лучше, увереннее. Но Горохов никогда бы не стал уполномоченным, если бы верил во всё так легко. Он взглянул на Людмилу:
— На всякий случай, хочу вам сообщить, что эти патроны никогда не дают осечек, и если вдруг…
— Успокойся, дорогуша, это патроны спёр со склада компании твой дружок Бабкин, — говорит она. — Если только он их мог испортить…
«Ладно, поверю».
Он молчит, прокручивает барабан револьвера. Это пощёлкивание ему очень нравится. Кажется, он невольно улыбнулся. Кошачьи глаза банкирши это заметили. Людмила смотрит на Альбину и говорит, удивлённо поднимая брови:
— Мужчинам иногда так мало надо для счастья.
Альбина ей не отвечает, тогда Людмила продолжает:
— Слушай, уполномоченный, — она подходит к нему совсем близко, её пыльник расстёгнут, — ты ведь приехал сюда за Ахмедом, так чего ты интересовался ботами, «санаторием» и всем таким?
— А вот это вас не касается, — сухо говорит геодезист и прячет револьвер в кобуру.
Альбина открывает дверь, и они с ней выходят на солнце, а Людмила остается в прохладе дома. Она смотрит им вслед.
— Отвратительная баба, — говорит Альбина, — всегда терпеть её не могла.
Она косится на Горохова, ожидая, что он с ней согласится, но Горохов молчал. Ему Людмила не кажется отвратительной. Никогда не казалась. Может, противная, злая и опасная, но никак не отвратительная. С такими-то ногами. Дальше они идут молча.
А на площади пыль такая, что не продохнуть, там уже собрались десятки машин, это по большей части торговцы, что приехали с караваном.
Горохов находит грузовик поновее, у грузовика два человека. Один осматривает колесо, второй просто стоит рядом.
— Кто хозяин машины?
— А что нужно? — Почти грубо откликается один из мужиков.
— Даму до Соликамска не довезёте? — Кричит геодезист, пытаясь перекричать шум.
— Четыре рубля, — кричит в ответ торговец.
Горохов бросает на землю тяжёлую сумку, подходит к нему ближе. Тут торговец его разглядел, перед ним стоял очень грязный и хорошо вооружённый человек, стоял в шаге от него. И в руке у этого человек была сильно запылённая человеческая голова.
— Я уполномоченный Горохов, мандат сто шестьдесят, прошу вас взять эту женщину с собой, здесь ей угрожает опасность, из личных средств могу выделить вам рубль, — говорит Геодезист громко и чётко.
— О! Ну, раз так, — отвечает торговец, а сам то и дело скашивает глаза на мёртвую голову, — то возьмём.
— Конечно, возьмём, — добавляет второй, тоже глядя на голову, — только вы, дамочка, в туалет сходите, мы через пять минут уже выходим, сразу за разведкой пойдём, пойдём быстро, остановка будет только в лагере, это пять часов езды. Где ваши вещи? Эти?
Он берёт сумку с цветниной и рюкзак Альбины. Относит их в машину.
Альбина смотрит на Горохова испуганно:
— А может вы что-то перепутали? Может, мне остаться?
Горохов достаёт рубль, отдаёт его торговцу, а ей говорит:
— Вон лавка Коли-оружейника, он вас пустит. Давайте быстрее.
— А вы… Как я вас найду в Соликамске? — Спрашивает она.
— Главпочтамт, Горохову до востребования. Другого адреса у меня нет, — отвечает он. — Ну, бегите в лавку, они вас одну ждать не будут.
Она кивает и быстро уходит, растворяется в клубах пыли.
Он помог ей залезть в кабину грузовика, пожал руку, целоваться она не захотела, ну и ладно. Он дождался, когда грузовики торговцев тронутся и, поднимая ещё б
Пыли на площади сразу стало меньше, остались лишь огромные водовозы с прицепами, что тянулись вдоль главной улицы, но они не создавали суеты, просто стояли. Мимо них ходили конвойные солдаты, а техники и водители готовились к маршу.
А Горохов ни к чему не готовился, просто, оказавшись около магазина Коли-оружейника, взял и зашёл в него.
Наглый молодой парень стоял за прилавком, это был тот самый парень, что дал ему в долг флакон с инсектицидом, он, кажется, не узнал Горохова сразу.
У геодезиста уже пальцы устали всё время держать выскальзывающую бороду бандита, и он небрежно бросил голову на прилавок. Сначала была тишина, парень изучал то, что лежало перед ним, а поняв, что это, заголосил, как маленький:
— Па-а… Папа… Сюда иди!
Дверь в подсобку открылась, и из неё вышел Коля-оружейник, а за ним ещё какой-то мужик с оружием.
Они оба были с оружием, оба уставились на голову Ахмеда, которая лежала на прилавке, а Горохов смотрел на них. Смотрел и молчал. На лице теневого главы города была тряпка, такие тряпки носят прокажённые, чтобы их вид не отталкивал людей. А ещё у него были очки для коррекции зрения, они висели на самом кончике носа. И Коля, наконец, поднял глаза на геодезиста.
Горохов, может быть и вежливым, и корректным, когда нужно, может и шутить, но с этим вот он шутить не думает. Одним движением руки он срывает тряпку с лица оружейника.
— Э! Ты чё? — Орёт тот мужик, что был с Колей.
Он хватается за оружие, за дробовик, но Горохов уже выхватил револьвер, его ствол уже лежит на краю прилавка и нацелен в брюхо борзого мужика.
Коля делает рукой знак мужику, чтобы тот успокоился, но сам продолжает молчать.
Горохов знал, что нет у него на морде почти никакой проказы, чуть распухшая верхняя губа, чуть посиневший бугор под носом, в общем, ерунда, за двадцать рублей любой врач это всё выведет.
Коля таскает тряпку, чтобы прикидываться бедным, простым трудягой.
— Каждый второй патрон, что ты мне продал, давал осечку.
— Плохие капсюли, хороших капсюлей сейчас найти трудно. Бертолетову соль приходится делать самому.
«Брехня, думаешь, ты хорошо умеешь врать?»
Горохов глядит оружейнику прямо в глаза:
— Ты знал, кто я?
Оружейник только покачал головой.
— Знал, знал, — уверен геодезист. — Говори, кто тебе сказал о моём приезде?
— Да не знал я, не знал наверняка, только догадывался, — отвечает оружейник. — Знал, что этот дурак, — он кивает на голову, что лежит перед ним, — доиграется. Знал, что рано или поздно за ним приедут. Когда увидел вас, просто подумал, что это можете быть и вы.
— И не предупредил его?
— Он всем надоел.
— Надоел? — Горохов смотрит на оружейника пристально. — Ты, Коля, думаешь, что ты очень умный, думаешь, ты годами тут куролесил, деньгу зашибал всяким разным, как только мог. Вокруг города в каждом бархане по трупу, а ты решил, что пора подчистить за собой, думал, Ахмеда кончили, и всё, взятки гладки? Ты чистенький теперь, на него всё свалишь. Нет, не думай. Я буду писать рапорт, и напишу, что всем тут заправлял ты, ведь ты давал добро Ахмеду на грабежи и убийства старателей. Всех, что тебе ничего не были должны, можно было грабить, а твоих должников грабить было нельзя. Их ты сам и без оружия грабил. Так вы и работали.
Лицо у оружейника сало бледным, губы вытянулись в нитку, капли пота появились на висках. Страшным стало лицо. Но Горохов его не боялся, он почесал щетину на подбородке и продолжил:
— Ты лучше не жди, пока за тобой приедут, езжай через пару недель в Трибунал сам. Может, сможешь там договориться. Если за тобой пошлют человека, то уже не отбрешешься.
— Я… — начал Коля.
Но Горохов ударил стволом револьвера по прилавку:
— Заткнись. Ничего мне не предлагай и не вздумай пугать — убью сразу. У меня нет на тебя ордера, но я сочту твои угрозы реальными и убью.
Он повернулся к сыну оружейника, который весь их разговор слушал с ужасом, молодой не мог припомнить, что бы хоть кто-то в таком тоне говорил с его отцом, и от этого ему было жутко:
— Юноша, немедленно мне все долговые книги сюда, — Горохов опять постучал по прилавку стволом револьвера. — Сюда.
Юноша уставился на отца, а Коля оружейник едва заметно кивнул.
Парень достал из-под прилавка две больших книги, положил их рядом с мёртвой головой.
— Кажется, вы дали мне инсектицид в долг и под большие проценты, — говорил геодезист, беря одну из книг и начиная её листать, — а вы не имеете банковской лицензии, поэтому вам запрещено устанавливать процентные ставки и взимать с покупателей проценты, даже если вы кому-то даёте товар в долг. Ваши книги я конфискую.
Ему никто не возражал.
Тогда он спрятал револьвер в кобуру, взял книги, голову и вышел на улицу, как говорится, не попрощавшись.
⠀⠀
На улице он, недолго думая, «распушил» книги и, достав зажигалку, поджёг их. Оставил их на солнцепёке, смотрел, как они горят почти невидимым в солнечных лучах пламенем. Вот и ещё одно дело, помимо основных, он сделал. Помимо основных. Да, ему ещё нужны были боты. Антонина обещала прислать ему парочку, но кто в этом деле сможет помочь больше, чем сам доктор Рахим Салманов? Никто. А клиника этого доктора была видна с того места, где он жёг книги.
Хотелось есть, курить, быть может, даже выпить, но по опыту геодезист знал, действовать нужно быстро, пока по городу не разлетелся слух, что Ахмеду конец. Потом всё может поменяться.
Да, доктора нужно было брать и тащить в «санаторий». Задать там ему все нужные вопросы, а потом, может, и вывезти всё оборудование из санатория в укромное место, далеко-далеко на север. И главное, вывезти всё вместе с доктором и Валерой-генетиком. Вот тогда его миссию можно будет считать успешной на все сто. Именно поэтому обеду, курению и выпивке придётся подождать.
— Вы записаны на приём? — Донеслось из динамика, как только он оторвал палец от кнопки звонка.
— Я по поводу ранения в руку. Мы договаривались с доктором, что он меня примет, как только я найду деньги на лечение, — говорит Горохов, — я нашёл деньги.
— Хорошо, входите, доктор сможет вас принять.
У неё очень приятный голос, его хочется слушать и слушать, конечно, хочется увидеть и источник этого голоса.
Он поднимается по лестнице и видит эту девушку. Она изящно подпиливала себе ноготки длинной пилкой. Конечно, у неё нет породы Альбины или роста и вызывающего шика Людмилы, он она была очень мила. Азиатка с бледной кожей и красивыми глазами. Она вся такая ладная, что так и хочется взять её за плечи или потискать грудь. Девушка сразу спрятала пилку:
— Доктор ждёт вас.
Горохов, как был с головой бандита в руках, как был грязный, так и завалился на диван для ожидания.
Красотка в белом скользнула по нему взглядом и, улыбнувшись, произнесла:
— Можете заходить прямо сейчас, у доктора никого нет.
Он готов был поспорить, что она видела, что у него в руках. Но… Не придала этому значения? Словно это была не человеческая голова, а какая-то запылённая сумка. Его это удивило. Может, у медиков так принято.
Он встал и вошёл в кабинет, когда медсестра с безмятежным видом отворила перед ним дверь.
Доктор Рахим стоял посреди кабинета, словно ждал его. Он улыбался Горохову, указывал на него пальцем и говорил:
— Я про вас не забыл, не забыл, все наши договорённости остаются в силе.
Тут он увидал голову своего компаньона в руке у геодезиста. И сразу переменился в лице.
— Старые договорённости — это, конечно, хорошо, — холодно сказал Горохов, — но, боюсь, у нас с вами теперь будут договорённости новые.
— Новые? — растеряно спросил доктор.
— Новые-новые, — подтвердил Горохов. — Теперь вы будете выполнять все мои распоряжения, и не будете делать глупостей.
— То есть, мне не следует делать глупостей?
Горохов молча покачал головой. И доктор Салманов, кажется, всё понимал.
— У меня сегодня ещё пациенты, — просящим тоном продолжал он.
Горохов опять покачал головой.
— Я могу сказать медсестре, что бы она отменила приём?
— Хорошо, скажите ей и собирайтесь.
— Мы куда-то едем? — спросил доктор Рахим.
— Конечно, у меня на вас большие планы.
— Большие планы?
— Ну, конечно, я хочу, что бы вы устроили мне экскурсию в «санаторий», — сказал Горохов. — Всё мне объяснили, всё рассказали.
— А если не секрет, кто вы такой? Вы, наверное, уполномоченный?
— Именно. Уполномоченный Чрезвычайной Комиссией Горохов, мандат сто шестьдесят.
— Я так и знал, — произнёс доктор грустно и крикнул, чуть приоткрыв дверь: — Гюзель!
Тут же на пороге появилась медсестра. Она опять подпиливала ногти, в её руке была всё та же длинная пилочка. Она встала в дверях, такая собранная, внимательная и… Очень милая. Встала, ожидая распоряжения, и доктор его отдал. Его голос был твёрд, слова он произносил чётко. Салманов указал на геодезиста пальцем и сказал:
— Убей его!
Горохов даже улыбнулся. Зачем это всё? Это глупо.
А доктор кинулся бегом из кабинета, хлопнув дверью. Горохов бросил голову и ринулся за доктором, к двери, но перед ним встала эта милая и очаровательная Гюзель. В её крепкой правой ручке была длинная пилочка для ногтей. Он почти налетел на неё, вернее, она просто встала у него на пути. Встала и без всяких глупых слов, резко и почти без замаха ударила его этой самой пилочкой. Попыталась попасть в область шеи, горла.
Горохов едва успел среагировать, выставил левую руку, локоть. Пилочка для ногтей скальпелем вспорола рукав пыльника и застыла, не пройдя дальше, тут же санитарка ударила ещё раз, но уже не в локоть, а в левый бок геодезиста. Это был молниеносный выпад, на который он среагировать не успел. Было больно, это было как раз то место, которое ему недавно залечил Валера.
Горохова спасла его кольчуга. Сколько раз она его уже выручала. Женская пилочка для ногтей никогда не пробьёт ультракарбона. Это, всё-таки, не пуля. Пилочка пошла вдоль ребер, пока позволяла удивительно крепкая ткань, а потом, так как на пилочке не было ограничителя, рука санитарки по инерции соскользнула на лезвие.
Пилочка упала на пластиковый пол, даже не звякнув, а за ней на чистый пол упали три-четыре крупные капли крови и палец этой самой Гюзель.
Она сразу лишилась указательного пальца, и средний палец стал бесполезен, он просто болтался на коже. Санитарка остановилась, взглянула на свою руку. Её взгляд был спокоен, она была сосредоточена, она схватила болтающийся палец и одним движением оторвала его, словно вылезшую из одежды нитку, и небрежно бросила его на пол. Всё, она готова была продолжить.
«Чёртов бот. Конечно, это бот, девушки не обрывают себе пальцы с таким серьёзным выражением лица. Револьвер? Нет…»
Винтовка за спиной — долго. Он потянул из-за пояса обрез и не успел взвести курки, как она уже была рядом, разбрызгивая капли крови из обрубленных пальцев, правой рукой она выбила обрез у него из руки и тут же ударила его кулачком в лицо.
Со стороны это выглядит, наверное, смешным. Она бьёт его в лицо! Девочка весом в пятьдесят пять килограммов и ростом в метр шестьдесят бьёт его в лицо. А он, девяносто килограммовый мужик ростом почти в метр девяносто, закрывается по всем правилам и наносит ответный удар, вкладывая в него всю силу и всё своё умение.
Он не попал, девка увернулась, убрала голову, да так легко и просто, что это его обескуражило. Она очень неприятный противник. Бьёт его левой ногой в правую его ляжку, чуть выше колена. Боль резкая, сильная. Хочется сразу подогнуть ногу, переждать её, перевести дух, но чёртова девка тут же бьёт рукой. Этот удар он смог остановить и опять попытался её ударить. И опять то же самое. Удар пришёлся я воздух, санитарка быстрее его, намного быстрее. И опять она повторяет свой удар ногой, и опять туда же, чуть выше колена. Горохов не выдержал боли, отскочил и поморщился, и опять девица кидается на него. И первый раз ему везёт. Он левой рукой хватает её за горло, вернее, она налетела на его длинную руку сама. Он хватает её крепко.
«Теперь не уйдёшь!»
И бьёт её в лицо, как учили, вкладывая корпус в удар.
Такое впечатление, что он со всей своей дури ударил кулаком в крепкий мешок, набитый мокрым песком, аж кисть заболела. Таким ударом он валил на землю мужиков, что были на голову выше и на полцентнера тяжелее него. А эта зараза только откинула свою симпатичную башку, с которой слетела аккуратная белая шапочка, и сделала два шага назад. И всё. Тут же девица встрепенулась, подняла кулаки и снова кинулась к нему. Только вот Горохов уже был готов. Револьвер в руке, курок взведён. Выстрел. Он не промахивается. Он вообще промахивается редко. Всю жизнь стреляет, а тут выстрел в упор. Никто не промахнётся. Он видит, как на белоснежной форме бота расплывается красная клякса. Прямо в центре корпуса. Пуля десять миллиметров, любой сразу сложился бы, как тряпичная кукла. А эта… Пуля её не остановила, не задержала даже. Она снова тут, рядом.
«Не врала, значит, Альбина, рассказывая, что ботам пары пуль мало».
Санитарка бьёт его кулаком в лицо, он закрывается, чуть не роняя револьвер, а эта тварь вдруг резко бьёт его левой ногой в правый бок, да так сильно, что ему кажется, что он слышит, как хрустнули у него рёбра. Каким-то чудом удержав оружие в руках, он летит на пол.
«В корпус и в башку стрелять бессмысленно… Тогда куда?»
Он решается, больше у него вариантов не было. Ещё не успев упасть, он делает выстрел. А потом, упав и превозмогая боль в боку, ещё раз стреляет.
Оба выстрела были точны. Правая брючина её штанов от середины и ниже была залита кровью. Две пули он всадил ей в колено, она не могла опереться на ногу и пошатнулась, неуверенно взмахнула руками, ища равновесия. Нога вывернулась в обратную от естественного состояния сторону, но санитарка устояла.
«Тварь!»
И тогда он выстрелил третий раз в её разбитое правое колено, теперь она вообще не могла стоять ровно, и Горохов, понимая, что нужно её добивать, последнюю пулю, что была в барабане револьвера, загнал ей в её целое, левое колено. Её ноги сложились, и она уселась на них сверху. Сидела и подёргивалась, предпринимая попытки встать, но всё бесполезно, ноги её не слушались. Её милое, забрызганное кровью лицо не выражало ни удивления, ни сожаления. Бот быстро оценивал ситуацию, глядя на геодезиста. Недолго. Она упала на живот и поползла к Горохову, нет, не поползла, а рывками кинулась к нему и сразу почти схватила его за ботинок. Еле-еле он успел убрать свою ногу из-под её крепкой и цепкой руки. Он отползал от неё по белому пластику приёмного покоя, а она ползла за ним на свих сильных руках, каждыми движением приближаясь.
Заряжать револьвер было некогда, но совсем недалеко, у кресла, лежал его обрез. Стиснув зубы от боли в правом боку, он дотягивается до обреза, хватает его и одним привычным движением взводит курки, как раз тогда, когда её пальцы вцепились ему в лодыжку левой ноги.
— Убери-ка от меня лапы, — рычит геодезист и нажимает на спусковой крючок.
Грохот выстрела, её голова дёрнулась, картечь выбила её глаза и разнесла затылок. Санитарка уселась на полу, всё ещё шаря перед собой руками. Горохов, удивлённо глядя на это, снова нажимает на спуск.
Щелчок! Осечка!
«Ну, Коля, сволочь, будь уверен, что всё, что смогу, про тебя в рапорте напишу, и половина всего этого будет из-за твоих патронов».
Геодезист, торопясь, шарит в левом кармане, ища патроны для дробовика, находит и быстро снаряжает оружие, но стрелять ему уже нет необходимости. Бот, как сидел, так и сидит на коленях, он всё ещё пытается шевелить руками, ищет своего врага, но это, кажется, последние движения. Вся комната забрызгана его кровью, сам Горохов тоже в этой крови, но это полбеды. Он чувствует себя не очень хорошо. Помимо острой боли в боку, у него болит нога выше колена. Там, видимо, будет здоровенный синяк. Он пытается набрать в лёгкие воздуха, чтобы выяснить границы боли. Нет. Глубокий вдох не получается. Рёбра справа сломаны.
«Бьёт она страшно».
Горохов опирается на дробовик, тяжело встаёт и подходит к ней. Санитарка, кажется, всё ещё жива, но геодезист на неё не обращает внимания. Он подбирает свой револьвер, на ходу заряжая его, выходит из приёмного покоя, идёт вниз по лестнице. Голову Ахмеда он брать не будет, ему сейчас не до неё. Перед выходом он взглянул на сидящего на полу бота, который, несмотря на свои страшные раны, всё ещё не сдох.
«Когда их научат стрелять — нам всем конец».
⠀⠀
Он вышел на улицу, а там жара, суета. Приехал тяжёлый водовоз с прицепом, затормозил, подняв огромную тучу пыли, и встал в конец колонны. Никто и знать не знал, что свирепый бот только что чуть не убил Уполномоченного Чрезвычайной Комиссии.
Горохов огляделся. Искать доктора уже бессмысленно, он уехал и, возможно, сейчас катит по дороге на юг, к «санаторию». Рёбра болели — не вздохнуть, не то он повздыхал бы от расстройства. А ведь так всё хорошо складывалось, но кто мог знать, что у доктора такая охрана. Разве можно было предположить, что эта милая девочка в приёмной окажется такой опасной тварью.
Горохов пошёл, припадая на правую ногу, к Валере.
«Ты погляди, как ногу отбила, не наступить толком».
Он был уверен, что у него на ноге огромных размеров кровоподтёк.
Так, не спеша и прихрамывая, он дошёл до дома Валеры. Тот открыл ему дверь. Его необычные глаза таращились с удивлением на Горохова, когда тот ввалился к генетику домой.
— Эт-это вас в «Чайхане» т-так по… побили?
— Нет, к «Чайхане» я был готов, там всё прошло почти по плану, а вот с доктором Рахимом…
Горохов пристально смотрит на генетика, тот стал отворачиваться.
— Вы знали, что санитарка у доктора Рахима — бот-охранник? — С трудом скидывая с себя пыльник, продолжает геодезист.
Валера изобразил жест, который Горохов никак не смог перевести на простой человеческий язык, он то ли голову склонил налево, то ли плечами пожал. В общем, Валера странно дёрнулся и промолчал.
— Так знали или нет? — Не отставал от него геодезист.
— Ду-думал, но не знал. Я доктору Р-а-ахиму не был бо-ольшим другом. Он со мной не в-всем делился. Я ду-ду-думал, что она бот.
— Ду-ду-думал, — невесело повторил геодезист, приспуская штаны.
Всё правое бедро от колена было синим.
— Она бьёт ногой как кувалдой, сам не понял, как живым оттуда вышел. Надо было поделиться своими думами. Мы ведь с вами теперь, вроде как, партнёры. Кстати! А откуда вы знаете про «Чайхану»?
— С… соседка ск-казала, что все-ех людей Ахмеда побил кто-то. Я сразу на ва… вас подумал. — Генетик подошёл к нему, поднёс лампу и отсмотрел ногу. — Да, это… Си-ильно она вас била…
— Она мне ещё и рёбра сломала, — сказал Горохов, задирая рубаху и кольчугу.
— Да. Ско-орее всего, — говорит Валера, осматривая ещё один синяк, но уже на его боку, — вам ну… нужен покой.
— Очень нужен, — сказал геодезист, заправляя рубаху и застёгивая ремень на брюках. — Но ещё больше мне нужны боты и всё, что с ними связанно. Ботов мне обещала Антонина, сказала, что даст парочку. А вот то, что с ними связано, мы с вами должны найти.
Валера встал перед ним, один его глаз смотрит прямо на Горохова другой на стену, кажется, предложение геодезиста ему не по душе.
— Что? — Чуть грубо спрашивает Горохов.
Валера трясёт головой.
— В чём дело, мы поедем в «санаторий», может, Рахим ещё не спалил его и не взорвал, возьмём там всё, что может пригодиться для вашей лаборатории.
Генетик опять трясёт головой. «Ничего не выйдет. Не получится».
— Почему? — Спрашивает Горохов.
— Нас… нас с вами с… съедят.
— Дарги? — Догадывается Горохов. — Которые охраняют «санаторий»?
Валера кивает:
— О-они слушаются Рахима, он для них Старший Б-брат. Вернее, он с-слуга Старших Братьев.
Горохов хмыкнул, он не был из тех людей, что отступают у самого порога, в шаге от заветной цели. Даже сломанные конечности его сейчас не остановили бы.
— Ну, значит, попросим пристава или наймём людей. Да, если пристав не даст своих, так найду денег и найму людей. Сколько там даргов, десяток? Полтора? Вы знаете, сколько рядов охраняют «санаторий»?
— Н-нет. Не ну-ужно. — Генетик махнул рукой. — Не ну-ужно всего э-этого.
— Почему?
— Вс-всё, что там есть, у меня ту-ут, — он постучал себя пальцем по правому виску. — Са-са-самое главное, ценное это ко-о… конс…
— Конструкты? — Догадался Горохов.
Валера кивнул: «Да, именно».
— Но… но их там нет. Я сам их с-сделать не смогу. Про… про… протоплазму смогу, их — нет…
— А конструкты привозил Виктор? — Произнёс Горохов.
Валера кивает.
— То есть, доктор получал на бота заказ, сообщал Виктору, какой бот нужен, сам готовил человека для переделки, а Виктор привозил необходимый конструкт? Ну, а бота уже растили вы с доктором.
Генетик кивает несколько раз подряд.
Геодезист молчит, он думает:
«Ему нет смысла врать. А если не врёт, то его нужно отсюда эвакуировать, и побыстрее. Да, его эвакуирую, сам жду ботов от Антонины и с ними тоже ухожу, делать тут больше нечего, думаю, что Рахима и Виктора я тут уже не дождусь. Они тут уже не появятся. Лезть в степь и отвоёвывать «санатории» нужно сейчас, потом, когда соберу людей и снаряжение, смысла в этом может уже и не быть. Да, эвакуация генетика и ботов, на этом и остановлюсь. Пожалуй, это будет оптимальное решение».
Он ещё раз оглядел дом, ванну с мутной протоплазмой и червями в ней, захламлённые стеллажи и верстаки, старую мебель:
— Собирайте вещи, Валера.
— У… у меня мало вещей, только за-записи.
— Отлично, тогда берите их, и идем.
— Уезжаем?
— Да.
— П… п-прямо сейчас?
— А что вас тут держит?
— Ничего. Но… но дом. Он до… дорогой.
Горохов поглядел на потолок дома, на старый крошащийся уплотнитель под крышей, на облупленные стены, на окно с непрозрачными стёклами. Дом — старый бетон со щелями под крышей. И он сказал, взглянув на Валеру:
— Собирайтесь, а за дом не волнуйтесь, продадим его через банк, у меня там знакомые, они помогут.
Валера стал собирать старые тетради, отдельные листы, какие-то свои вещи и складывать всё это, нет, не в рюкзак и не сумку, а в корзину, плетённую из проволоки.
«Всё-таки, он очень странный человек».
Горохов сидел на краю стола и рукой аккуратно, чтобы не вызвать боль в груди, растирал себе бедро, надеясь, что оно престанет ныть от такого массажа.
А Генетик вдруг остановился, престал собирать бумажки с верстака, как будто что-то вспомнил, взглянул на геодезиста и заговорил:
— Од… один раз, на вахте у бур-ровиков, погибли лю-люди, и ран… были раненые. Компания пр-росила с-срочно у Ра-рахима разнорабочих.
— И? — Горохов заинтересовался, даже перестал растирать ногу.
— Он не стал ждать Ви… Виктора…
— Конструкт был у него?
— Не… Нет, мы по-пошли в «Столовую», и он вынес д-две банки к… к…
— Конструкта?
Валера кивает.
— Получается, у татарки Кати был конструкт?
— Д-да, — кивнул генетик.
— Валера, — серьёзно сказал геодезист, — а почему вы мне сразу об этом не сказали?
— За… Забыл.
— Валера, — теперь Горохов говорил уже достаточно жёстко, — мы не в игры играем, понимаете, «забыл». У нас дела так не делаются. Если мы партнёры, а я надеюсь, что это именно так, то вы отныне ничего не забываете и ни о чём не думаете. Всё, что касается дела, вы рассказываете мне. Напомню вам, если бы вы сказали мне, что у доктора Рахима есть бот-страж, сейчас, скорее всего, доктор был с нами.
Валера понимающе кивал.
— Ладно, давайте навестим «Столовую», — сказал Горохов, слезая со стола, — вы уверены, что там нет ботов охранников?
Теперь Валера тряс головой, выражая полную неуверенность.
— Вещи собрали? — Спросил Горохов, доставая из кобуры револьвер.
Валера кивнул. Он откинул барабан, проверил патроны. Горохов и так знал, что патроны все на месте, просто это был его персональный ритуал.
— Ну, тогда пошли.
Он ещё издали понял, что там что-то не так, что-то происходит. У тягачей, что стояли недалеко от «Столовой», собрались люди. Они явно прятались за ними, с опаской выглядывая из-за больших колёс.
— Мужики, что там? — Спросил Горохов у парочки техников и солдата, который были ближе к нему.
— В «Столовой» стрельба, — сказал один из техников.
— Стрельба? — Удивился Горохов. — Такое тихое место было всегда.
— Вот-вот, — поддержал разговор другой техник. — Мы там всё время сидели, а теперь эта мелкая официантка…
— Ёзге её зовут, кажется? — Вставил Горохов.
— Не знаю, как её зовут, короче, в общем, она стала всех выпроваживать.
— Ни с того ни с сего стала? Просто так стала выпроваживать? — Уточнил геодезист.
— Сначала стала просить всех на выход, но люди-то деньги заплатили, хотели выпить и поесть, не слушали её, не хотели выходить, так она вышла с оружием, вывела бабу полуголую на середину зала, поставила её на колени и выстрелила ей в голову, а потом как заорёт: «Всем покинуть помещение, или я продолжу стрелять!»
— Она так и сказала: «Всем покинуть помещение»? — Уточнил Горохов.
Техники переглянулись:
— Так и сказала, — произнёс один из них.
— А пристава вызвали?
— Пытаются связаться с ним, — сказал солдат, что прислушивался к их разговору, — он ушёл с группой разведки вперёд, но вряд ли он из-за стрельбы в кабаке бросит всё и вернётся обратно.
— Это точно, — согласился геодезист. — Сейчас для пристава главное — караван с водой.
Он выглянул из-за огромного колеса тягача. Стекло в одном из окон столовой имело маленькую круглую дыру с расходящимися от неё трещинами.
Недолго думая, он достал револьвер, взвёл курок, вышел из-за тягача и быстрым, насколько позволяла больная нога, шагом двинулся к столовой.
— Эй, мужик, ты куда, — крикнул ему вслед солдат, — рехнулся, что ли?
Стараясь не маячить перед окнами и держаться ближе к углу дома, он дошёл до угла без всяких приключений, остановился, прислушался. Сдвинувшись на пару шагов от угла к окну, он тихонечко заглянул как раз в то пробитое пулей стекло.
«Ну, конечно, отсюда хрен разглядишь, что в этом тёмном зале. Придётся входить. Интересно, зачем Ёзге прикончила бота, зачем затеяла стрельбу?»
— Что там? — раздалось у него за спиной.
Горохов обернулся и удивился. Это был Валера, и он совсем не заикался. Его глаза смотрели почти в одну сторону.
— Какого дьявола! Почему вы не остались там? — зашипел геодезист.
«Вот не хватало, что бы тебя тут, симпатягу, хлопнули, тогда мне вообще придётся возвращаться с пустыми руками».
Валера пожал плечами:
— Думал, мы вместе поищем к-конструкты.
— Стойте тут, пока не позову, — произнёс геодезист и склоняясь, чтобы его не было видно из окна, пошёл ко входу.
Уже у двери он присел на корточки и чуть приоткрыл дверь, просунул в щель револьвер и заглянул внутрь.
Он никого не увидал и отворил дверь посильнее, морщась от боли в ноге, прополз почти на корточках внутрь, внимательно вглядываясь в сумрак дома. Было тихо. И пахло. Но не плохой стряпнёй, не вином, не прогорклым маслом, в столовой пахло как раз тем, к чему он давно привык — порохом и кровью. А ещё тут, опять же, всё для него привычное, валялись пистолетные гильзы и осколки стекла, крошево штукатурки со стен.
Разглядеть, что происходило, было почти невозможно, и Горохов не решался поднимать голову. Но сидеть тут, высиживать под столом ему вовсе не хотелось, нужно было найти конструкты.
Он поднял голову, осторожно выглядывая из-за спинки стула.
И тут же услышал:
— Горохов, это ты? Увидишь эту мелкую тварь, сразу стреляй, она рехнулась.
Он сразу узнал этот высокий звонкий и красивый голос.
«Люсечка? Твою ж мать, откуда ты тут?»
— В кого стрелять? — Он сделал вид, что не удивлён.
— Она там, около стойки, с того конца, что слева от тебя. Это она всех тут перестреляла, — продолжала Людмила. — Она и меня хотела убить, но я в неё первая попала.
— Госпожа Брин, вы стреляли в ребёнка?
— Она рехнулась, она застрелила всех ботов-проституток и хозяйку Катю. Она ещё и меня собиралась убить! — Кричала Людмила.
Да, кричала, вот только Горохов ей несильно верил.
— Госпожа Брин, а что вы тут делали? — Крикнул он и вытянул шею, чтобы увидать угол стойки.
Людмила молчала, а он и вправду увидал Ёзге. Та сидела на коленях, привалившись к стойке. Девочка смотрела на него. Она плакала. Смотрела на Горохова, прямо ему в глаза, и плакала.
— Ёзге, это я, — крикнул Горохов, — ты меня помнишь?
Она только всхлипнула в ответ, да, она его помнила, она его узнала.
— Ёзге, ты ранена? — Продолжал он. — Не можешь говорить — кивни, просто кивни мне.
Девочка просто смотрела на него и плакала. Не кивала, не отвечала ему просто сидела у стойки и плакала.
— Да ранена она, ранена, — кричала банкирша.
— Не волнуйся, — продолжал Горохов, — со мной врач, отличный врач, его зовут Валера, ты его знаешь, он тебе поможет, — говорил он, осторожно вставая с пола, чтобы Ёзге его увидала.
— Нет, — вдруг резко крикнула девочка, — нельзя! Нельзя!
Горохов встал уже в полный рост.
— Сядь, дурак, — закричала Людмила, — она убьёт тебя.
Но геодезист не слушал, он поднял револьвер вверх. И тут увидел, что Ёзге двумя руками, двумя маленькими детскими руками держит большой армейский пистолет.
— Слушай, девочка, если ты ранена, то Валера тебя вылечит, знаешь, какой он хороший доктор, ты только положи пистолет. Если ты не сможешь идти, я тебя понесу. Хорошо? Ну, клади пистолет на пол.
— Я не могу… — вдруг завыла девочка. — Не могу.
— Что за ерунда, ты всё можешь, брось пистолет на пол, и я к тебе подойду. Возьму на руки, и доктор положит тебя в ванну, через три дня ты будешь здорова.
— Я не могу, — прокричала девочка.
— Да почему же? — Горохов старался говорить спокойно.
— Потому что у меня директива. А эта сволочь, банкирша, меня ранила, ранила, я не успела выполнить директиву, — кричала Ёзге. — Я должна выполнить директиву! А я не могу уже, не могу…
Он увидел, как девочка поднимает пистолет, и сразу свалился на пол. Девочки девочками, а пистолет у неё, между прочим, девятимиллиметровый, одной пули в башку ему будет достаточно.
Хлопнул выстрел. Тихо упала на пол пластиковая гильза.
— Ёзге не стреляй! — заорал он. — Подожди!
— Всё, кончилась, — крикнула Людмила, вылезая из-под стола, что стоял в самом углу зала.
— Что? — не понял Горохов, всё ещё не вставая с пола.
— Она башку себе отстрелила, — произнесла банкирша. — Можешь вставать.
Женщина осторожно шла по залу с пистолетом в руке, как раз туда, где сидела девочка.
Горохов приподнялся, дотянулся до красавицы и вырвал пистолет у неё из руки.
— Эй, ты что? — Возмутилась она. — Я ж за тебя.
— Так мне будет спокойнее, — сказал геодезист, пряча её пистолет в карман, — кстати, а что вы тут делает?
— А ты что? — Нагло ответила Людмила.
Её зелёные глаза… Даже если бы она пыталась, и то не смогла бы скрыть хитрость и изворотливость, что прямо излучали эти её глаза. А она и не пыталась. И со своей хитростью была очень привлекательна.
Горохов ей не ответил, в дверь заглянул Валера, и он сказал ему:
— Где может быть то, зачем мы сюда пришли?
— То-олько в холодильнике.
— Найдите их, — сказал геодезист.
Валера, покачиваясь, пошёл по залу за стойку, с опаской поглядывая на труп бота посреди зала и на труп Ёзге у стойки.
— Эй-эй, стойте, — закричала Людмила, — мне тоже тут кое-что нужно.
Она кинулась было за Валерой, но Горохов поймал её за рукав:
— Вам тут ничего не нужно, — холодно сказал он.
— Не нужно? — Она смотрела на него очень, очень сердито. — Мне не нужно?
— Нет, не нужно.
— О-фи-геть! Вы поглядите на него. Не нужно! Я тут уже два с лишним года. Два с лишним года в этой поганой глуши, в этой бесконечной жаре, в месте, где нет ни одного массажиста и ни одного бассейна! Где я каждый божий день стояла за банковской стойкой, как безмозглая дура, больше ни на что не способная, и каждый день ложилась в кровать с ничтожным придурком, и всё ради дела, ради нужного дела. И тут появляется вот этот красавчик и говорит, что мне теперь ничего не нужно.
Она ещё говорила, а с кухни уже вышел Валера. Он улыбался, насколько умел, и показывал геодезисту четыре стеклянные банки. Вернее, это были стеклянные блюдца в десять сантиметров, плотно закрытые крышками.
— Это то, что нам нужно? — Спросил Горохов.
Валера кивнул.
— Ну, тогда пошли.
— Се… сейчас. Н-нужна су-умка термос. Сейчас н-найду и поедем.
— Офигеть, — воскликнула Людмила. — Четыре! Дайте мне одну, Горохов!
Он покачал головой.
— Горохов, всего одну! Я тебя прошу, у тебя их четыре, — она вцепилась в рукав его пыльника и так тянула, что у него в боку заболело место, где были сломаны рёбра. — Дай мне всего одну банку, и я буду вечной твоей должницей. Вечной!
Сомневаться не приходилось. Она была настроена очень серьёзно. Геодезист даже обрадовался, что отобрал у неё пистолет.
— Так вы были в курсе всего тут происходящего? — чтобы как-то оттянуть время, спросил он.
— Я же говорю, я тут два с лишним года. Я уже всю их кухню знала, — отвечала Людмила. — Я уже думала, как подобраться к этой «Столовой», мне нужны были деньги, нанять людей, и тут ты появился.
— Зачем вам нужны были люди?
— Я думала, что она, — Людмила указала на Ёзге, — бот-страж. Я хотела ночью проникнуть сюда, но боялась делать это одна.
— Она бот-страж? — Горохов засмеялся. Он очень сомневался в правоте банкирши. — Да она вообще, по-моему, не бот, тут главная была татарка Катя.
— Иди сюда, — Людмила потащила его за стойку. Там на полу лежало грузное большое тело, по одежде и тряпке на лице Горохов понял, что это татарка Катя. — Вот это татарка Катя.
Людмила не поленилась, сдёрнула с лица мёртвой женщины тряпку:
— Вот твоя татарка Катя, это просто киоск гнилого мяса.
Горохов увидал страшно обезображенный проказой низ лица старой женщины. Это её он видел той ночью в окно. Это она ему говорила, чтобы он уходил.
— Проказа уже почти сожрала её мозг и нервную систему, она почти овощ, а всем здесь заправляла вот эта, — Людмила указала на Ёзге.
— Да не может этого быть, она очень умная девочка, разве боты могут быть такими, — не верил Горохов.
Банкирша посмотрела на него и скривилась. Что за болван! Она села на корточки перед телом девочки и начала расстёгивать ей ремень. Горохов был удивлен, но не мешал Людмиле.
«Да, эта Люсечка — стальная баба, ничем не брезгует, на всё способна».
Она, наконец, расстегнула ремень и стащила брюки до колен девочки:
— Надеюсь, ты знаешь, как выглядят женские половые органы? — Сказал Людмила вставая.
Никаких половых органов у девочки не было, там, где они должны были быть, вообще ничего не было, даже растительности.
Горохов был ошарашен. Он почесал лоб, сдвинув фуражку на затылок.
— Эт… это для эк-кономии. — За его плечом появился Валера. — М-мочевой пузырь объединяется с ки… кишечником, ни-ничего сложного. Только с… сфинктер нужен помощнее… и всё.
И Горохов, и Людмила с удивлением поглядели на него. У генетика на левом плече висела сумка-термос, и он умудрялся смотреть на них обоих одновременно, не поворачивая головы ни к кому из них.
— Валера, вы знали, что она бот?
— Не… не… не… — затряс головой генетик.
— А как вы поняли, что она бот? — всё ещё удивился Горохов.
— Эта тварь за два года ни на сантиметр не выросла, — отвечала Людмила чуть нехотя.
«А ты молодец, молодец».
— Ну, так что, вы дадите мне хоть одну банку? — Спросила она.
Геодезист ей не ответил, он повернулся к Валере:
— Всё в порядке?
— Д-да, — кивнул тот.
Горохов взял его под руку и повёл к выходу.
— Эй, стой, уполномоченный, стой, — закричала банкирша и кинулась за ними, опрокидывая стулья.
Горохов выпроводил Валеру на улицу и остановился в дверях перед ней:
— Извините, но у меня нет для вас лишних образцов, — произнёс он сухо.
Она подошла к нему вплотную, вцепилась ему в рукав своими красивыми, длинными пальцами с маникюром, прижалась к нему и заговорила вкрадчиво и с жаром, который мог убедить любого:
— Горохов, ты даже не представляешь, что ты можешь получить взамен на всего одну банку. Понимаешь?
— Я уполномоченный Чрезвычайной Комиссии, вы даже и представить не можете, что мне уже предлагали.
— Послушай меня, Горохов, — она не отпускала его. — Послушай, ты можешь прожить до семидесяти лет, до восьмидесяти, ты даже не представляешь, где мы находимся, для нас долголетие — это уже свершившийся факт. Хочешь дожить до восьмидесяти лет? Это возможно, это наша новая генетика, мы очень далеко ушли, но нам нужны новые и новые генетические образцы пришлых, чтобы уйти ещё дальше. Может быть… Может быть, и до бессмертия. Понимаешь, Горохов? Новая генетика — это возможность жить до восьмидесяти.
— При моей профессии это маловероятно, — геодезист усмехнулся, — пулям, как правило, плевать на генетику.
— Так ты сможешь бросать свою работу, нафиг тебе работать! За каждую банку с образцами мы тебе дадим десять тысяч рублей. Понимаешь, боты для исследований почти бесполезны, вылавливать в них нужные клетки очень сложно, нам нужны эти образцы. Именно они необходимы для исследований. И мы готовы платить. Сорок тысяч, Горохов! На эти деньги ты сможешь спокойно жить на берегу моря где-нибудь на Печорской Губе, под персиками, не болея проказой или ещё чем-то подобным. Мы дадим тебе всё!
— Да, а кто эти «мы»? Не могли бы вы уточнить, с кем я имею дело? — Спросил он.
— Этого я сказать не могу, — сразу ответила она, — ну, пока мы не договоримся, во всяком случае.
«Ну, я так и предполагал».
— Потом ты всё узнаешь, — обещала красавица.
— Очень хотелось бы, что бы так и случилось, но, к сожалению, у меня нет для вас лишних образцов. — Холодно сказал он и, вырвав из её пальцев свой рукав, вышел на улицу, где его ждал Валера.
— Подожди, — она бежала за ним, — подумай, не торопись, всё взвесь.
— Хорошо, я всё взвешу, — обещал геодезист, не останавливаясь, — но Валера с образцами уедет с караваном сегодня. Так мне будет спокойнее.
— Стой, стой, — закричала Людмила, — подожди!
Он почувствовал, что теперь она сильно волнуется. И они с генетиком остановились.
— Ну, что ещё?
— Я даю тебе информацию, и если ты сочтёшь её ценной, то даёшь мне одну, всего одну банку! А если информация ерунда, то ты не дашь мне образец. Давай?
— Ну, хорошо, — Горохов усмехался, заранее полагая, что выиграет.
— Брин и Коля оружейник послали людей, чтобы вернуть в город пристава и его людей, они хотят убить тебя.
Горохов перестал улыбаться и сказал почти с угрозой:
— Убить уполномоченного — верный способ дождаться двух уполномоченных.
— Им плевать, — с жаром продолжила Людмила, — они сделают всё, что бы ты отсюда не уехал. Они уже оговорили, кто и сколько денег даст. Сами они боятся, но за три тысячи люди пристава готовы на всё. Среди них полно отбитых мужиков со всей степи. Они убьют тебя, лишь бы ты не доехал до Соликамска.
А вот это было похоже на правду. Кажется, она не врала, и если это так, то ему никак нельзя было тут оставаться.
— Ну, эта информация стоит одной банки? — Спросила она с видом победителя.
Горохов повернулся к Валере:
— Ключ от вашего дома где?
— В… вот, — генетик достал из кармана ключ.
Горохов забрал у него ключ и протянул Людмиле:
— В холодильнике у Валеры стоит один конструкт, это гены рабочего-подсобника, они нам не нужны. Можете взять их себе, дом, кстати, тоже.
Геккон не хватает своим языком саранчу так быстро, как цепкая лапка Людмилы схватила ключ.
— Я с вами в расчёте, — сказал Горохов.
Но Людмила его не слушала, она чуть не бегом спешила к дому генетика.
— Но… У меня в… в холодильнике н-нет конструкта, — удивлённо сказал генетик.
— Я государственный служащий, — медленно и важно произнёс геодезист, — я работаю на государство, а она на частную лавочку. За информацию она получит ваш дом, а биоматериалы получит наша лаборатория. Вот так вот, друг мой. И никак иначе. Пойдёмте, нам пора уезжать.
Первый в колонне тягач громко заревел двигателем, выбросив в воздух чёрную струю выхлопа. Горохов прибавил шаг.
Там, в голове колонны, он сразу нашёл командира конвоя, у него была рация, он был крепок и мордат, был в хорошей броне и в каске. Разглядев четыре звезды на запылённом пыльнике, геодезист подошёл к нему:
— Я уполномоченный Горохов, мой мандат номер сто шестьдесят. Мне нужно доставить важного свидетеля в Соликамск. — Говоря это, Горохов разломил большую пуговицу и, достав из неё толстую и большую пятирублёвку из меди, сунул её в крепкую руку капитана. — Я прошу довезти меня и свидетеля до Соликамска.
Капитан взял монету и пару секунд стал её разглядывать. А потом поднял к Горохову глаза и сказал:
— Пару минут назад пристав со мной связывался.
Он сделал паузу.
— Пристав сказал, что в городе действует бандит, который выдаёт себя за уполномоченного. Он убил много людей. Пристав просил меня смотреть в оба, чтобы бандит не покинул город, прикрываясь конвоем, — продолжал капитан, возвращая монету Горохову.
Горохов сжал монету. Всё менялось, менялось. Теперь ему нужно было уходить. Доставать транспорт и быстро уходить. Быстро. Он взглянул на генетика.
«С ним? Быстро?»
А мордатый капитан, пока Горохов обдумывал сложившуюся ситуацию, потянулся вверх и постучал ладонью по железной двери тягача.
Дверь чуть распахнулась и сверху свесилась голова техника или водителя:
— Дима, — кричал капитан, перекрикивая урчание двигателя, — возьми двух пассажиров.
— Семёныч, так нельзя же, — кричал Дима сверху. — Сам же знаешь.
— Лучше тебя знаю, — кричал капитан, — бери пассажиров.
— А что в рапорте писать?
— Чрезвычайная ситуация, — крикнул капитан и, повернувшись к Горохову, сказал, — давайте, товарищ уполномоченный, загружайтесь.
— А как же пристав? — улыбнулся геодезист, протягивая капитану руку.
— Да пошёл он, — капитан пожал его руку, — мне эта местная сволочь никогда не нравилась.
Горохов, морщась от боли и в боку, и в ноге, полез за Валерой в кабину.
О, как там было хорошо: мягкие кресла, кондиционер, кулер с холодной водой. Даже туалет и место для сна второго водителя. Он уселся у окна, стянул пыльник, снял фуражку и спросил:
— Дима, а когда поедем?
— Первый сигнал от разведчиков был, ждём второго. Это минуты две-три, не больше.
Валера удивлённо вертел головой, ему тут всё было интересно, а геодезист откинулся на спинку кресла и вытянул ногу. Всё было хорошо, можно было и поспать. Только вот бок у него болел, но это ничего, он потерпит, до Соликамска всего три дня пути.
⠀⠀
Примечания автора:
◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼
Продолжение приключений уполномоченного Горохова.
Лодка еле тащится против течения. Иной раз кажется — она просто стоит на месте. Горохов знает, что до нужного ему места рукой подать, даже пешком по берегу, по барханам, он смог бы дойти часа за четыре, а на мотоцикле и в час уложился бы. Но ему было нужно именно приплыть туда в лодке. Вот он и плывёт. Берег оброс высоким рогозом, камышом. Какие-то диковинные твари шуршат там, шевелятся, иной раз вылезая на свет, на открытую воду. На всякий случай, он держит в левой руке дробовик. В правой сигарета.
Нет ещё и часа дня, а на термометре почти пятьдесят. Что тогда тут будет в три? Он запахнул пыльник поплотнее, чтобы жара не проникала под одежду. Нужно было укутать и голову, фуражки и тряпки, прикрывающей затылок и шею, было мало, но ему не хотелось суетиться. Надо было докуривать и убираться с солнца. Даже через толстую подошву сапог он чувствовал вибрацию и то, что старый и кривой лист железа раскалён. Он видел дым, что шёл из-под него. Нет, это было не марево, не горячий воздух, не выхлоп, это был легкий, едва заметный дым. Чувствовался запах гари. До Полазны было ещё часов шесть, не меньше. Впрочем, тут, на реке, с такой скоростью движения он мог ошибиться и неточно определить время и расстояние. Горохов на секунду оттянул респиратор, сделал последнюю, большую затяжку, стрельнул окурком в воду и плюнув на раскалённое железо пошёл по палубе к рубке.
Единственное место, где можно спрятаться от жары — рубка. Тут, под полом, молотит редуктор не переставая, шумно, но зато в рубке чуть больше тридцати. Можно раздеться и подремать. Конечно, могло бы быть ещё лучше, но рубка не герметизирована. Стёкла болтаются в рамах, швы сварки кое-где полопались, дверь запирается не плотно. Наверное, это худшее корыто, что ходит по Каме. Но никто другой за двадцатку идти до Полазны не соглашался. Пришлось нанять эту лодку.
— Жупан, — Горохов снимает фуражку, он почти кричит, чтобы перекричать грохот редуктора, — там из-под палубы дым идёт.
— Хрен с ним, — беспечно отвечает хозяин лодки, — это уплотнители в движке горят, всё нормально.
«Уплотнители горят — всё нормально? Ну ладно». — Горохов смотрит на капитана, отходит от него и садится, но садится не на шконку с грязным и примятым матрасом, а на мешки с горохом, что свалены у стены под кондиционером. Распахивает пыльник, стягивает перчатки и снимает с шеи респиратор. Самое прохладное место. Тут, наверное, тридцать, не больше. Андрей Николаевич вытягивает ноги. Да, так хорошо. У него есть примерено час. Но подремать, видимо, не получится. Левый берег пошёл крутой, высокий, а лодка так и жмётся к нему, как будто места на реке больше нет. Это Горохову не нравится. Судя по всему, этот Жупан человек беспечный, если не сказать тупой. Тем не менее он как-то выживает, гоняя по Каме свою колошу. Горохов встаёт:
— Слышь, капитан, ты бы не жался к берегу. Может возьмёшь ближе к середине реки? — Он показывает на крутые берега, нависающие над водой. — Тут город далеко, а дарги могут бродить вдоль берега, подойдут к реке и расстреляют твой прекрасный корабль. И меня вместе с тобой. Мы же тут просто мишень.
— Мы и на серёдке будем хорошей мишенью, не велика разница, только чтобы нас увидать тут, под берегом, нужно подойти к самому краю, а чтобы увидать на середине реки, нужно залезть на любой бархан в степи. — Жупан, кажется, смеётся над ним. — Не боись инженер, даргов к реке казаки не пускают, если кто нас тут и расстреляет, так это они. Казачки как раз тут по берегу кочуют.
«Казачки кочуют — это хорошо, лишь бы сейчас на берегу не сидели».
Они инженеру и нужны, для них он везёт ценный подарок. Ладно, пусть так. Горохов вглядывается в левый берег, он уже ищет место. Прежде чем он прибудет, им надо будет ненадолго остановиться. Ему нужно кое-что сделать. Жупан об этом предупреждён. Горохов подходит к нему и становится рядом. Пора уже начинать выбирать место для стоянки.
Капитан редко моется, хотя «опреснитель» на его корыте имеется. Он толстоват для здешних температур, фурункулы на лице и шее, зубы плохие, клочковатой щетиной пытается маскировать проказу на подбородке, от него попахивает самогоном.
— Значит, казаки? — спрашивает Горохов, глядя на левый берег реки.
— Да, они по берегу кочуют, им вода и масло для квадроциклов нужны, так что далеко от реки не отходят, а даргов… Даргов тут мало, — кричит капитан, перекрикивая работу редуктора.
— Всё равно мне кажется, что на середине реки будет безопаснее.
— Это тебе так кажется, инженер, — капитан опять смотрит на него чуть свысока: мол, что тебе там может казаться, саранча ты сухопутная, а после объясняет: — Там на серёдке омут на омуте, и в каждом по бегемоту, а в каждом бегемоте по пятнадцать-двадцать центнеров, они злобные — ужас, кидаются на каждую проплывающую лодку и бьют её снизу. Врежет так, что подпрыгнешь. В позапрошлый мой рейс один такой так врезал, что корма потекла. Шов на днище у винта разошёлся.
Горохов больше спорить не хочет, понятно, что Жупану лучше знать, как ходить по реке.
— Да и расход топлива на серёдке побольше будет, — добавляет Жупан и заканчивает разговор, — ты бы поспал инженер, до Полазны ещё часов пять хода, до темноты, думаю, дойдём, а если кто по нам начнёт стрелять, я тебя разбужу, — ухмыльнулся капитан.
— Ты забыл? — говорит ему Горохов. — Нам ещё остановиться нужно. Кое-что выгрузить. Ты давай ищи место, шутник. На левом берегу смотри.
Капитан опять ухмыляется. «Шутник». Горохов понимает, отходит от него, снова садится под кондиционер на мешки.
Но долго сидеть ему не пришлось.
— Эй, инженер, — кричит капитан, — вон место. И приметное, и глубокое, я там смогу к самому берегу подойти.
Горохов встаёт, смотрит куда кивает Жупан: по левую руку обрывистый, крутой берег. А на берегу как клык, над обрывом, торчит скала из жёлтого песчаника. Да, место приметное, его потом будет не трудно найти даже подходя к нему со стороны степи.
— Пристанешь? — Кричит он капитану.
Тот кивает головой:
— Прямо под тем обрывом.
Инженер кивает головой: добро. Начинает одеваться. Ему предстоит нелёгкая работёнка.
Напрягая и так дымящийся двигатель, лодка с разворота, на предельных оборотах, маневрируя против течения, подходит к удобному участку берега. Капитан всё выравнивает и выравнивает её, пока она не упирается носом в песок. Рогоза на этой стороне почти нет, не вырос, видно берег недавно менялся. Это хорошо. Пыльца не будет ежеминутно забивать респиратор, когда придётся копать.
Горохов уже закутался в пыльник, а голову, вместе с фуражкой, замотал большим платком, мало того, что уже перевалило за пятьдесят, так ему ещё в этой жаре предстояло работать. Физически работать. Он уже выволок из трюма на палубу кое-что: один небольшой, но тяжеленный ящик, один ящик лёгкий, двадцатилитровую канистру с рыбьим жиром, двадцатилитровую канистру с водой, упаковку с едой, кукурузные галеты, чипсы из дрофы, вяленое мясо варана и упаковку — шесть литровых банок с консервированными персиками. Редкий и дорогой деликатес, в эти края привезённый с далёкого севера. Дальше кофр с отличной шестизарядной семимиллиметровой винтовкой-полуавтоматом Т-6, новый дробовик, девятимиллиметровый восьмизарядный пистолет. И последнее, два тяжеленых баллона по двадцать литров. Баллоны стальные, на кранах заглушки и пломбы на проволоке. Они покрашены в унылый зелёный цвет. Ни единой буквы, ни цифры. Что в баллонах по внешнему виду не понятно. И именно они заинтересовали Жупана, он вышел на палубу без маски и без очков, лишь шляпу натянул на затылок и теперь рассматривал вещи инженера:
— А это чё? — Жупан катает подошвой ботинка один из баллонов по палубе.
— Убери ногу, — говорит ему инженер, — с огнём играешь. Бахнет, так от твоего корыта даже мусора не останется. Не говоря уже про нас с тобой.
— А, взрывчатка, — догадывается капитан.
— А что ты ещё хотел найти у горного инженера? Самогон? — Говорит Горохов, берёт лопату и спрыгивает с носа лодки на песок.
— Просто странно это: взрывчатка в баллонах, — продолжает Жупан.
— А что тут странного? Ты знаешь про омуты на реке и про бегемотов, а я знаю как перевозить взрывчатку. — Инженер отходит от лодки, осматривается.
Место хорошее, клык скалы крепкий, не обвалится. Всё, можно закапывать тут, вещи не засыплет песком при обвале стены. Он втыкает лопату в грунт и начинает перетаскивать вещи с носа лодки подальше от воды. Жупан ему помогает, подаёт их сверху. Пятнадцать метров чуть вверх по песку и с небольшим грузом. Казалось бы ерунда, но это не тогда, когда на термометре за пятьдесят и ты закутан от жары в тряпки и дышишь через респиратор. Пока несколько раз сходил от лодки до нужного места, пока всё перенёс — весь взмок. Остановился передохнуть, перевести дух, стянул респиратор и показав лопату Жупану крикнул:
— Не хочешь помочь?
— Я капитан, мне по рангу не положено, — ответил тот и пошёл в рубку.
— А, ну да, конечно… — Горохов натянул маску и стал копать.
Три удара лопатой — остановка. Передых. Снова три удара. Грунт мягкий, влажный, но пятьдесят три градуса и в респираторе… Это не просто. Наконец яма была готова, он сложил туда вещи, и присыпал землёй наполовину. Эту землю как следует утрамбовал. Это хорошо, что Жупан ушёл в рубку. Горохов оглянулся на лодку, всё в порядке, Жупана не видно. Он достал из-за спины, из-за пояса, твёрдый прямоугольный брус величиной чуть больше ладони, замотанный изолентой. С одной стороны бруса кусок железного листа, с другой стороны замысловатая скоба с пружиной. Инженер очень аккуратно взводит пружину до щелчка и кладёт этот брусок на утрамбованную землю. Дальше не спеша, и руками, а не лопатой, начинает насыпать на брусок землю. И лишь присыпав его он снова берётся за лопату. Через пять минут всё закончено. Потом, там же, в паре метров от схрона, присыпает и лопату.
Инженер устал так, что еле влез на раскалённую палубу лодки. Как только он влез, сразу затарахтел мотор, зашумел бурун под кормой, винты стягивают лодку назад. Горохов успевает достать небольшой секстан. Смотрит на солнце, на часы. И шепчет:
— Пятьдесят восемь, сорок шесть. Пятьдесят шесть, сорок.
Он запоминает эти цифры и идёт в рубку, ему очень нужно раздеться, остыть. И выпить воды, конечно.
Всё, доплыли без лишних приключений. Горохов стоит рядом с Жупаном, он бы вздохнул спокойно, Полазна уже видна в горячем мареве уходящего дня, час хода и можно будет швартоваться, но река заметно обмелела. Проплешины песчаных банок всё чаще и чаще виднеются в рыжей воде. Как бы не сесть на одну такую. Жупан тут бывал не раз, но река часто меняется, по сути, меняется после каждых дождей, после каждой песчаной бури. Так что никогда не угадаешь, где под отравленной амёбами водой, прячется песчаная отмель. Инженер смотрит по сторонам, молчит, старается не мешать. Капитан сосредоточен, держит малый ход, всё время маневрирует. Уже не шутит и ведёт лодку то увеличивая, то уменьшая обороты двигателя. Проходит час, прежде чем они, минуя банки и отмели, входят в почти стоячую воду бухты. Горохов внимательно рассматривает всё вокруг. Бетонные пирсы? Сразу видно — древние, под облупившимся бетоном настоящее железо. Сейчас никто не будет тратить железо так бездумно.
У пирсов две лодки и баржа. Дальше за причалами дома. Настоящие дома из бетона. Ого, мачты ветротурбин! Солнечные панели. Место оживлённое. С некоторых пор. Ещё пять лет назад эта бухта была всего на всего последней удобной, укреплённой точкой, базой для старателей, что шли в Пермь за добычей. А теперь, погляди-ка, целый город.
Мужик машет им рукой с одного из свободных причалов. Жупан рулит к нему. Подходит, развернувшись бортом, и сразу на корму ему прыгает человек, хватает швартов, начинает швартовать лодку.
— Всё, приехали, — говорит капитан и глушит двигатель.
Тишина. После двенадцати часов непрерывного тарахтения двигателя и стука редуктора — это удовольствие. Горохов открывает дверь рубки, выходит на палубу, тут у реки респиратор лучше не снимать. Везде у кромки воды растёт рогоз, весь сплошь усеян красным грибком. В воздухе при каждом порыве вечернего ветра повисает облако красной пыльцы. Грибы — верная смерть. Только не быстрая. При вдыхании селится в лёгких и разрастаясь там, сводит человека за пять лет в могилу. Тут без респиратора лучше курить, чем дышать. На улице уже не так жарит, как днём, он смотрит на термометр, тот показывает тридцать девять. Это в семь часов вечера. Впрочем, Горохов думал, что будет хуже.
— Эй, — орёт ему с берега какой-то мужик в широкополой шляпе и чёрном респираторе, — чё привёз?
Через респиратор его не очень хорошо слышно.
Но Горохов понимает, мотает головой:
— Ничего.
— Как ничего? — Не верит мужик. — Я проверю.
Инженер кивает ему и делает жест рукой: конечно, проверяй сколько влезет. Мужик не один, их двое, но второй, тот, что с оружием, садится невдалеке на ящик, кладёт дробовик на колени. Первый лезет на лодку, останавливается около инженера, оглядывает его с головы до ног:
— Так, документики имеются какие-нибудь?
Инженер достаёт из внутреннего кармана пыльника бумагу, протягивает её мужику в шляпе, тот читает:
— Калинин Сергей Владимирович. Березняки.
— Ну, да.
— Горный инженер, значит.
— Горный инженер, — подтверждает Горохов.
— Далеко забрался, горный инженер. Чего приехал?
— Воду поищу у вас. Может найду что, — говорит инженер.
— Воду значит? — переспрашивает мужик в шляпе. Но документы отдаёт. — Ладно, давай, показывай, что привёз.
Горохов кивает на капитана:
— Вон хозяин.
Мужик в шляпе и Жупан начинают осматривать лодку, но в трюме ничего не находят, в рубке кроме пары мешков еды, тоже. Мужик явно разочарован, судя по всему, он хотел взять какую-нибудь пошлину, но никакого товара в лодке не было:
— А это что? — Радостно кричит, обнаружив на корме лодки мотоцикл под брезентом. — Чей?
— Мой, — говорит инженер. — Это не на продажу.
— А там, что ещё? — Мужик в шляпе заглядывает под брезент.
— Канистра с водой, канистра с маслом, патроны, пара гранат, еда, личные вещи, — отвечает Горохов. — У меня ничего нет на продажу.
Да, мужик явно разочарован, он кивает Жупану и уходит с лодки, забрав с собой дожидавшегося его товарища.
Горохов и Жупан, не без труда, скатывают по сходням мотоцикл с лодки, останавливаются на пирсе и закуривают:
— Короче, как договорились, — говорит инженер, — я пять дней помотаюсь по окрестностям, ты меня ждёшь. И потом обратно. Как вернёмся, я тебе отдаю пять рублей.
— Ладно, — кивает Жупан, Горохов ему уже заплатил пятнадцать рублей вперед, — жду пять дней. Может какой груз на обратку за это время найду. Или пассажиров.
— Думаю, найдёшь, — кивает инженер и протягивает капитану руку. — Отсюда, говорят, людишки с добычей, взятой в городе, на север отплывают.
— Вот этих вот — не нужно, — рассудительно произносит капитан, — половина из них так никуда и не доплывают. Пропадают по дороге вместе со своей добычей, вместе с транспортом. Говорю же, тут казаки орудуют по всему берегу.
Горохов понимающе кивает, на том они и расстаются.
⠀⠀
Быстро стемнело и городишко сразу поделился на две части. Дома тёмные — с закрытыми железными ставнями и дверьми. Дома светлые — окна и двери стеклянные, а внутри музыка, пьяный галдёж, а на улице зазывалы у дверей:
— Мужчина, мужчина, — он едва притормозил у одного такого здания, как к нему сразу, покачивая бёдрами, направились две женщины в масках, и почти без одежды, — заходите к нам, у нас два кондиционера, самогоночка сладкая, пиво холодное, травка изумительная, новенькие девочки, их только что завезли.
А у женщин неплохие фигуры, они обе идут к нему и на них падает свет из окна. Да, он теперь их разглядел, они совсем не старые, у обеих хорошие груди, едва скрытые небольшими лоскутами материи. Но почему они по улице ходят раздетые? Ну, ладно, пауков они не боятся, допустим, их тут в городе нет, но клещи? А мотылёк-трупоед? Он на вид мирный, но если сядет незаметно на открытый участок кожи, то укусит так, что подпрыгнешь. Даже простая песчаная тля, и та кусается.
— Спасибо, но мне нужно поспать, я с дороги, — отвечает он, но не глушит двигатель мотоцикла. Эти бабёнки его интересуют и не только с точки зрения секса.
Одна из женщин без всяких церемоний обнимает его, приникает к нему и говорит:
— Мужчина, заходите к нам, у нас сладкая самогоночка, холодное пиво, новые девочки.
«А, ясно, — тут он понимает, почему они почти голые на улице, — боты!»
Он уже видел таких пару раз. У них у всех хорошие фигуры и красивые лица. Просто тут темновато, да и они были в масках, поэтому сразу не узнал. В принципе можно было зайти, хотя бы поесть в этом заведении, но на углу торчала парочка теней. Он их ещё на ходу заприметил. Как тут оставить мотоцикл с вещами? Нет, место это не кажется ему безопасным. Горохов молча выкручивает газ и уезжает, оставив красавиц на дороге одних.
Свернул в переулок.
Полный мрак, пыль за мотоциклом, перед ним только свет фары. Пару раз луч света выхватывает из темноты силуэты. «А тут у них многолюдно по вечерам», — отмечает он для себя. Проулки, улочки и люди, которых толком в темноте не разглядеть. Рука сама вытягивает из кожуха, что справа от бака, обрез дробовика. На всякий случай. Места эти кажутся ему неприятными. Людишки в городе есть. Есть. Это и странно. Ещё один освещённый дом, тоже самое, что и в первом, кроме надписи: «Обеды. Комнаты». Дальше ехать ему не хочется. Тут же полуголая баба перед входом, фигура, что надо:
— Дорогой, заходи к нам, у нас девочки танцуют голенькие. Самогоночка…
— Пиво холодное, — догадывается инженер, глуша двигатель у самого входа в заведение.
— Пиво холодное, кондиционеры. Девочки все новые, только что завезли, — продолжает полуголая красотка в маске.
Мотоцикл на улице оставлять опасно, на нём ещё куча нужных и недешёвых вещей, но делать нечего:
— Присмотри-ка за моим мотоциклом, — говорит он женщине, которая подходит к нему.
И та сразу откликается:
— Дорогой, заходи к нам, у нас девочки танцуют голенькие…
Он прячет обрез под пыльник и толкает дверь.
Кондиционеры и вправду тут есть. В зале играет музыка и говорят люди, смеются негромко. Пьют помаленьку, не в дурную голову, поглядывают на девок, что рядком сидят у стены на длинной лавке, и на ту, что танцует. Горохов вдыхает этот воздух с удовольствием, расстёгивает пыльник. Снимает очки, маску, стягивает перчатки. О, как это здорово, когда температура падает до двадцати пяти. Народу много, две трети столов заняты, все курят, но воздух чистый. Кроме кондиционеров тут и вытяжка есть. Значит хорошие аккумуляторы, новые, раз на них всю ночь будет работать вся эта техника. Аккумуляторы, ветротурбины, девки-боты — городишко процветает? Впрочем, чего ему не процветать? Рядом огромная Пермь, там всяких богатств — только успевай собирать. Одна трансформаторная будка древних чего стоит, найди такую — и ты, и твои дети вместе со внуками обеспечены до конца жизни. Ну, если, конечно, у тебя получится выйти из города с добытым.
К нему между столами протискается женщина, нет, не бот, настоящая. Она носит комбинезон, немолодая, ей уже далеко за тридцать, лицо тронуто проказой:
— Заходите, есть свободный столик, — женщина ему улыбается. — вы у нас человек новый, я вижу.
— Да, новый, только что с лодки, мне нужна комната и место для мотоцикла. Найдёте?
— Найдём, найдём. Сейчас и комнату найдём, и мотоцикл ваш пристроим, — обещала женщина. И кричит куда-то. — Нинка! Нинка, иди сюда, давай ключи неси от гаража.
Сразу несколько человек из посетителей оборачиваются на них, это не то, что ему сейчас нужно, но уже ничего не поделаешь.
А сверху, по лестнице, сбежала бойкая девочка лет четырнадцати с ключами.
— Покажи мужчине, куда мотоцикл поставить. А я пока комнату подготовлю, — распорядилась женщина.
Всё вроде складывалось, но Горохов всё равно был настороже, он оглядывается: а людишки в заведении-то не очень… Народец тёртый, бывалый. Все при оружии. Женщин нет совсем, кроме кукол у стены да хозяйки. Видно старатели. А старатель… Это он сегодня старатель, а завтра грабитель, который сторожит у выхода из города других старателей. Сидит народец ест, пьёт, курит, смотрит, как девка почти голая танцует на небольшой эстраде.
— Дядь, ну что, будем ваш мотоцикл прятать? — Спрашивает его Нинка. — А то мне ещё столы убирать.
«Надо было переночевать на лодке у Жупана, а с утра начать поиски, но теперь-то чего рассуждать».
— Будем-будем, — говорит инженер.
Место это ему, конечно, не нравится, но ехать искать другое в ночи, в чужом, неприветливом городе, ему тоже не улыбалось. Он достаёт из кармана пять копеек, протягивает их девочке. — Ну, пошли, загоним.
Девчонка взглянула на него с удивлением, видно ей не часто тут давали деньги, но монету схватила сразу, без вопросов. И они пошли на улицу.
Загнав мотоцикл в малюсенькую конуру с громким названием «гараж», где уже стояли два квадра, он перенёс некоторые вещи в такую же маленькую комнатушку на втором этаже.
— Вот, — говорила хозяйка, показывая ему комнату. Восемь метров, малюсенькое окно, малюсенький стол, узкая кровать, вешалка — всё, — окно мы не открываем, солнечная сторона, матрас без насекомых, недавно проверяли. Тут вода в кувшине, удобства в конце коридора. Дверь крепкая, — она показывает ему дверь, стучит по ней костяшками пальцев — железо, — засов крепкий, вот ключ.
Горохов берёт из её рук ключ от двери:
— Мне нужен ужин.
— Еда у нас простая: каша, паштет, хлеб, чай.
— Отлично, принесите сюда.
— Самогоночки?
— Нет, вставать рано.
— Может пивка?
— Нет, — он не знает откуда в этом диком крае пиво, неужели сами здесь варят? И если сами, то сколько оно должно тут стоить?
— Всего с вас сорок восемь копеек будет, — сообщает женщина и следит за его реакцией на обнародованный ценник.
— Это всего за одну ночь? — Удивляется инженер. Это форменный грабёж. За такие деньги в Березняках можно снять не эту бетонную могилу, а нормальный номер в гостинице, в холле которой будет бассейн.
— За ночь, ужин и гараж, — подтверждает хозяйка.
— Хорошо, — нехотя соглашается Горохов и несмотря на то, что хозяйка, кажется, хотела получить деньги сейчас, заканчивает разговор: — Я жду ужин.
Лампа тусклая. Горохов попробовал воду из кувшина. Ну, конечно, привкус йода или щёлочи, вода не артезианская, из опреснителя. Но бесплатная, это лучше, чем ничего. Он вешает пыльник, идёт к кровати, переворачивает матрас, осматривает его, проверяет швы. Вроде всё нормально. Клопов нет. Это не мелочи. Ему сейчас никак нельзя болеть, а от клопов можно подцепить на недельку лихорадку с температурой. Дальше инженер отодвигает кровать и осматривает бетонные стены. За кроватью ничего нет, а вот за столом он находит то, что искал. Маленький, светлый, цвета песка клещ прицепился к стене. Горохов прижал его лезвием тесака и поднёс снизу зажигалку. Ну, вот теперь можно было и спокойно поесть, как раз девочка принесла поднос с едой. А после он улёгся на кровать, постелив поверх матраса свой пыльник. У него было пять часов до рассвета.
Солнце едва-едва показалось на востоке, на улице ещё было темно, а умытый и бодрый Горохов уже спускался в зал. Кое-кто из посетителей так и не ушёл вчера вечером, засиделся. Пять или шесть человек спали за столами и на лавках. Хозяйка, Нинка и ещё какой-то мужик, хлопочут в зале. Он садится за стол.
— О, вы рано. — Подходит к нему женщина.
— Да, придётся помотаться по степи сегодня, хочу начать до жары.
— Это правильно. А то сегодня опять будет под шестьдесят, — говорит хозяйка и тут же спрашивает. — А зачем же вам в пустыню? Я думала вы по торговым делам приехали.
— Нет, я не торговец, я горный инженер.
— Воду думаете искать? — Она кажется рада такому повороту дела.
— Посмотрю, — уклончиво отвечает он, — может повезёт.
— Ох, Господи, хоть бы нашли, вода у нас такая дрянь, два раза перегоняем, иначе в рот не возьмёшь.
— Ну, давайте завтрак, нужно торопиться.
— Сейчас. Хлеб только поспел, ещё горячий. — Женщина уходит на кухню.
Мимо проходит девочка с ведром и шваброй. Они и нужна инженеру:
— Нина, — он манит её к себе, а сам уже достаёт монету.
— Чего? — Сразу заинтересовалась девочка, поставив ведро на пол.
Он показывает ей новый железный блестящий пятак:
— Слушай, сбегай к пирсам, там одна лодка старая, капитана зовут Жупан, отнеси ему чай и хлеб. Сможешь?
— Приказано полы мыть, — отвечает девочка не сводя глаз с монеты.
— А ты пулей лети, если быстро обернёшься, я тебе ещё пять копеек дам. Сходи на кухню, отнеси дядьке чай, он его любит.
— Ладно, у хозяйки только, спрошу. — Нина забирает у него монету.
Через пару минут девочка уже выбегает из заведения с пластиковым термосом и свёртком. А хозяйка приносит Горохову завтрак.
Ну, так себе, этот горячий хлеб, а паштет из саранчи вообще дрянь, они тут только головы у насекомых обрезают, то и дело в паштете попадались то крылья, то голени. Нет, кухня здесь не очень… Тыква печёная не плоха, но разве её испортишь? Он уже налил себе свежесваренного чая, как в помещение вбежала Нинка. Она ещё говорить не начала, а Горохов уже всё понял. Он начал собираться, когда девочка подбежала к нему и сказала:
— Та лодка, что вы велели найти, ушла. Я там поспрошала, так вот она отчалила, как только светать стало. Уплыл ваш капитан Жупан, — рассказала Нинка.
— Уплыл? — Добродушно спросил Горохов. — Ну и Бог с ним.
Он достал целый серебряный рубль:
— Отнеси хозяйке, себе из сдачи возьмёшь пять копеек, но сначала принеси мне ключи от гаража, поеду, пока солнце не встало.
Говорил он это с видимой неторопливостью, так же неспешно проверял револьвер, патроны в обрезе, воду во фляге. Ждал с видимым спокойствием, когда Нинка принесёт ключи, но про себя считал каждую секунду. Когда девочка появилась, он встал, допил почти чёрный чай, и пошёл вслед за ней к дверям гаража.
⠀⠀
Карту Полазны и окрестностей инженер помнил наизусть. Он знал, чтобы поехать на север, сначала нужно взять на восток — и объехать затон, большой тихий затон с красной стоячей водой. Но одно дело знать карту, а другое ехать. Он добрался до трёхметровой стены на востоке, дальше пришлось спрашивать. Пока спрашивал, да искал среди домов проезд к восточному выезду из города, потерял минут десять. Но наконец добрался до распахнутых железных ворот. Отметил для себя, что тут с утра людно, что через эти ворота много народа выезжало из города. Еще заметил на бетонном блоке под навесом двенадцатимиллиметровый пулемёт. Прикинул сектор его огня. Он покрывал всю восточную дорогу, и прикрывал почти всю восточную часть городской стены. Два вооружённых человека у ворот, но эти так — для порядка, никого не осматривают, прячутся в теньке, курят. Горохов проехал спокойно, но эти двое на него, конечно, посмотрели. Сразу чужого заприметили, он уже думал, что потеряет тут время, но нет. Поглядели и всё. За воротами накатанная до твёрдости бетона ровная дорога, и почти сразу развилка в три стороны, одна на юг к Перми и пылящему вдалеке заводу, вторая на восток, и нужная ему на север. Северная дорога пустынная, он туда один свернул. Шла вдоль воды. Затон тут обмелел, амёбы было столько, что вода стала бурой, тягучей как масло и вонючей. Людишки какие-то копались в этом едком супе, выгребали амёбу. Он стал, что называется топить, выжимать из мотоцикла как следует. Это на первый, поверхностный взгляд его железный конь ржавая рухлядь с обшарпанным седлом, в которой даже аккумулятора нет. Мотоцикл так и должен выглядеть, чтобы не бросаться в глаза. На самом деле, машина имела хорошо отрегулированный, новый и неприхотливый мотор, готовый работать при любой жаре, при этом надёжный, и на удивление экономичный. И теперь Горохов летел на север вдоль реки на своём мотоцикле, моля Бога, чтобы успеть к месту быстрее хитрого капитана. Дорога пока позволяла держать хорошую скорость, песка на ней почти не было, так что он выкручивал акселератор не стесняясь. И надеялся, что успеет вовремя. Да, даже с учётом того, что Жупан идёт по течению, всё равно у инженера были шансы опередить его тихоходное корыто. Горохов, конечно, надеялся, что вся эта его утренняя суета занятие пустое, что Жупан не поехал потрошить его схрон, а нашёл себе какое-то дело. Но рисковать инженер не мог. Он оставался должен капитану пять рублей, а в песок при нём Горохов зарыл товара на двадцать пять. Это не считая непонятного ящика и ещё более непонятных баллонов. Жупан мог ради такого рискнуть. Зачем ждать пять дней из-за пяти рублей, когда можно выкопать из земли оружия, которое стоит намного больше? Из этой предпосылки инженер и исходил, выкручивая акселератор. Он не мог рисковать тем, что было в схроне. Мало того, было бы намного хуже, если бы капитан привёл к схрону каких-нибудь местных и с ними попытался бы выяснить, что там прятал инженер. В этом случае, речь уже не шла бы о финансовых потерях Горохова, речь уже не шла бы о выполнении задания, тут речь зашла бы уже о его жизни. Поэтому рисковать ему было нельзя. Он должен знать, что его схрон в полном порядке и, если получится, выяснить, куда делся капитан со своей ржавой колошей. А если с его схроном всё в порядке, то он просто перепрячет содержимое в другое место. И этот вопрос будет решён окончательно. В общем, он гнал мотоцикл на север, пока не закончилась эта хорошо утрамбованная дорога. Она начала сужаться от засыпавшего её песка, потом превратилась в тропу, а потом и вовсе ушла под небольшой свежий барханчик. И всё, слева по берегу реки шла почти непрерывная цепь небольших камней, а справа началась типичная степь. Барханы, барханы, барханы до горизонта. Какая уж тут скорость. Он остановился и из потайного отделения старой фляги вытащил секстан. Прикинул своё местоположение. До нужного ему места, до скалы-клыка, было всего двадцать пять, двадцать шесть километров. Это на прямую, по барханам придётся петлять не менее часа. Скорее всего он не успеет. Если не успеет — всё, можно сворачивать дело и брать направление на северо-восток. На Губаху. Ближе ничего нет. По степи, в лучшем случае, двое, а может и все трое суток. Это как пойдёт. У него почти полный бак, на багажнике канистра масла и канистра воды. Этого хватит, но впритык. Может быть, последние километры придётся идти пешком и уже без воды. И при этом все трое суток он будет рисковать повстречать сколопендру, шершней, присесть ночью рядом с пауком или не заметить варана, и, что самое опасное, налететь на стойбище даргов. Инженер спрятал секстан и завёл мотоцикл. Жаль, что у него не было возможности сделать схрон без посторонних глаз. Грустить, гадать, прикидывать, угадывать — теперь уже смысла не было. Надо ехать и всё проверить. Он дал газа и поехал объезжать первый небольшой бархан.
Звук мотора в степи разносится очень далеко, поэтому, не доезжая до нужной скалы-клыка километра, он нашёл укромное место, загнал мотоцикл в тень камня и заглушил двигатель. Выкрутил свечу зажигания, на всякий случай, и быстро, почти бегом, пошёл по обрывистому берегу, вдоль реки, прижимаясь вплотную к камням. Берег стал подниматься над водой крутым откосом. Камни нависали над рекой всё круче. Солнце уже начинало припекать. Горохов шёл так быстро, что ему не хватало воздуха, даже долгие и глубокие вдохи не помогали, но снимать маску тут, на берегу, нельзя категорически, даже на минуту. Он уже видел скалу-клык, когда услышал хлопок, который ни с чем перепутать было нельзя. Того, кто собирался потрошить его схрон, ждал сюрприз, и этот небольшой сюрприз сработал. Теперь у него уже не оставалось никаких сомнений: Жупан добрался до схрона, попытался его раскопать и, скорее всего, уже умирает, разорванный осколками небольшой мины, что оставил там инженер для непрошенных копателей. Горохов, хоть это далось ему не легко, ещё прибавил шагу, и уже через пару минут остановился осмотреться, прислушаться, и главное отдышаться. Стрелять, когда ты задыхаешься — дело бестолковое, глупая трата патронов. Он машинально взвёл курки на обрезе, привёл дыхание в норму и лишь после этого медленно пошёл дальше.
Вокруг клыка камни. Инженер забирается на них, даже не заглянув вниз, видит воду и корму лодки. Ещё чуть-чуть, осторожно приближается к краю, чтобы снизу не заметили. Всё так плохо, как он и думал. Сволочь Жупан притащил каких-то двух типов. Они попытались раскопать схрон и подорвались на мине. Всем троим и досталось, капитану осколок ударил в ногу, в бедро, кровь лилась из него изрядно. Жупан не без труда влез на нос своей лодки, и теперь помогал ещё одному, высокому и чернявому, с разорванной осколками, окровавленной кистью левой руки, втолкнуть на палубу лысого невысокого типа. На том ни респиратора не было, ни головного убора. Лысый был ранен сильнее других. Ему осколки прилетели в брюхо, и теперь он почти не шевелил ногами, а руками только зажимал рану на животе. Чернявый приволок его к носу лодки, и они вместе с капитаном пытались его туда втащить. Инженер встал на одно колено, аккуратно спустил курки на обрезе, отложил его и потянул из кобуры на правом бедре револьвер. Видит Бог, он не хотел этого, но отпускать эту троицу теперь уже было нельзя. В этом случае, можно было сразу отсюда направляться на север, в Губаху. И тогда год подготовки, и все материальные затраты, все усилия — всё на ветер. Нет, отпускать их нельзя. Никак нельзя. «Жупан, безмозглая саранча, почему ты не дождался своих пяти рублей, и не убрался отсюда целым и невредимым, жадный дурак, хотел получить больше? Это понять можно, но за каким хреном ты приволок сюда этих бедолаг? Боялся, что ли один всё сделать?»
Тихий щелчок. Горохов взвёл курок, с холодной отстранённостью прицелился капитану в грудь. Тридцать метров, возвышенность, цель не движется — тут не промахнёшься. Честно говоря, он не хотел стрелять. Но деваться ему было некуда.
Выстрел! Жупан сразу мешком валится на палубу, а лысый, которого уже втолкнули на палубу, падет рядом, бьётся своею лысой головой о металл. Горохов спокойно взводит курок, не торопясь целится. Больше никаких сожалений. Чернявый как раз поворачивается к инженеру лицом. Он не сразу увидел, что Жупан мёртв. Лица его за маской не видно, чернявый озирается, глаза, кажется, у него удивлённые: что это? Какого…? Кто стреляет?
Выстрел. Он тоже получает пулю в сердце. Почти плашмя падает тут же на песок. Горохов снова взводит курок. А лысый уже всё понял, брюхо разорвано, но жить-то ему хочется, придерживая рану на животе, он пытается на боку ползти по палубе.
Выстрел. На этот раз инженер торопится и стреляет плохо. Пуля бьёт лысого под правую ключицу. Теперь он даже и ползти не может. Горохов выругал себя, это не дело, нельзя в идеальных для стрельбы условиях так мазать, и снова взвёл курок. Выстрел. Теперь исправился. Эта пуля добивает несчастного. Четыре патрона — дело сделано. Он вытряхивает стреляные гильзы, но не выбрасывает их, прячет в карман, а на их место вставляет новые патроны. Ещё раз осматривается, чтобы убедиться, что вокруг никого. Тишина, река, песок, камни и небо с белым солнцем и без единого облачка. Он один тут живой. Только после этого инженер берёт обрез, встаёт и начинает спускаться к реке.
Дело нужно доделать. И сначала он снимает пыльник. Пыльник выцветший, почти белый, на нём не должно остаться никаких пятен. Перчатки он тоже снимает. Подходит к телу чернявого. Не без труда взваливает его себе на плечо, и утопая во влажном песке закидывает его на палубу, к уже лежащим там двум телам. Затем подбирает старенькую винтовку, маску, две шляпы, всё, всё летит на палубу. Тут ничего не должно остаться. Инженер осматривается, кроме его вещей и лопаты, ничего на берегу больше нет. Тогда он подходит к лодке, и, упираясь в борт, пытается столкнуть её, оттолкнуть от берега. Это дело безнадёжное. Придётся лезть в рубку. Когда плыли вверх по течению, он, от нечего делать, запоминал все действия Жупана. В общем, имел некоторое представление об управлении плавсредством. Тут, в закрытом помещении, ещё сохранилась прохлада. Горохов жмёт чёрную кнопку с подписью «Мотор». Сразу по палубе прошла дрожь. Рык, выхлоп чёрного дыма на корме. Ровное урчание. Отлично, мотор — есть. Он берётся за рычаг. За тот, что справа от штурвала. Тянет его до отметки «М.З» — малый задний. И сразу лодка едва заметно дёрнулась. Горохов сразу выскакивает из рубки. И вовремя.
Лодка медленно сползает с берега, он успевает спрыгнуть.
Жупан и два его товарища поплыли, лёжа на палубе, вниз по течению. Инженер на них не смотрит, пусть плывут. Теперь ему нужно разобраться со схроном. Чуть подумав, решает ничего не выкапывать. Снова накидывает песка. Разравнивает его. Присыпает лопату. Большой веткой колючки заметает следы. Осматривается. Да, всё нормально. Вечерний заряд поднимет песок с пылью и уже никто не разглядит и намёка на то, что здесь что-то происходило. Он собирает свои вещи и поднимется наверх, к скале похожей на клык. Оттуда бросает взгляд на реку, на уплывающую по течению кормой вперёд лодку. Если её и найдут, то всем будет ясно, что мужичков, что плыли на ней, расстреляли с берега дарги. Обычное дело. Такое здесь случалось уже не раз.
Он вернулся к мотоциклу, выпил воды, ввернул свечу зажигания. Настроение было дрянь, но нужно было делать дело. Он вытащил из потайного кармана в левом рукаве пыльника карту на тонкой прозрачной бумаге, снова достал секстан и компас. Уселся в тени камня и минут десять сидел, прикидывая куда ему ехать. Когда разобрался с картой — понял, что ехать ему недалеко. Нужное место было отсюда в получасе-часе езды. Солнце быстро ползло всё выше и выше так, что тянуть было нельзя.
Горохов поехал на северо-восток, почти навстречу ползущему вверх солнцу. Петляя между барханов, отъехал километров на пять от реки и там остановился, заглушил мотор, и с огромным удовольствием стянул с лица маску. Фу, наконец-то можно было вздохнуть без усилия. Он пару раз ударил влажной маской об перчатку. На перчатке остался влажный след, конденсат от выдоха. Он был уверен, что в маске немало страшных спор красного грибка. Но тут вдали от реки, в местном зное и сухости, споры долго не выживают. Инженер бросил маску на горячий бак мотоцикла, чтобы сохла, и достал сигарету. Пошёл размять ноги и покуривая, стал приглядываться к окружающим его пескам. Сразу бросились в глаза две цепочки следов. Дрофы. Не очень хороший знак. Нет, ничего против этих больших и вкусных птиц он не имел, наличие дроф — подтверждение того, что тут в достатке саранчи и гекконов, и верный знак того, что тут меньше пауков, чем везде. Птица ими не брезгует, их страшный яд её не берёт, но вместе с дрофами тут должны быть и вечные её преследователи — сколопендры. Значит нужно быть настороже. Он взобрался на бархан и пару минут смотрел во все стороны. Ничего не обычного, кроме… Он поглядел на термометр — обалдеть: сорок два, а ведь ещё и десяти нет. Жарко. Надо было выпить воды, и он вернулся к мотоциклу.
Следы дроф тут были повсюду. А ещё он нашёл окурок, несвежий, почти занесённый песком. Осмотрев окурок, он его выбросил, и завёл мотор. Следы мотоциклов или квадроциклов на песке живут обычно до вечера, не более. Как только на землю спускаются сумерки, поднимается резкий порывистый ветер, его называют зарядом, длится заряд не долго, минуту, две, три, иногда пять минут, но за это время песок и пыль затирают в степи все следы. Но вот окурок песком на замело. Где-то тут должны были быть люди. Далеко от реки они никогда не уходят. Им нужна вода и масло из рыб для моторов. А кто таскается по степи, не имея постоянного места? Степняки, кочевники, бродяги — казаки. А с этими людьми нужно было быть осторожным, любой молодой воин из этих кочевых сообществ может убить, выстрелив из-за бархана просто потому, что ему нужен мотоцикл.
Поэтому, инженер не гнал, ехал аккуратно, останавливался, приглядывался, прислушивался. И уже через час заметил то, что искал. В полукилометре от него, на длинном бархане была растянута сеть. Он поехал к ней. Пока ехал, увидал ещё одну. И нашёл место, где собранную саранчу перерабатывали. Теперь там пировал десяток гекконов, жадно пожирая выброшенные людьми головы и жесткие крылья и лапы насекомых. Люди здесь были утром, ещё недавно. Следы колёс на песке, ещё один окурок. И дальше на восток и на юг, на самых высоких и длинных барханах стояли сети. Он нашёл тех, кого искал. Инженер сначала достал карту и отметил это место. Затем, разорвав упаковку с бинтом, оторвал полметра. Светлая тряпка на колу значила — мне нужно с вами поговорить. Любая другая — убери сети с моей земли. Горохов собирался поговорить. Он влез на бархан и привязал к одному из кольев, на которых крепилась сеть, этот кусок бинта. Завтра на рассвете инженер снова будет тут, он надеялся, что теперь хозяева сетей в него сразу стрелять не будут.
⠀⠀
Дальше снова дорога с бесконечными петлями вокруг бесконечных барханов. Но на сей раз Горохов ехал на место, указанное в его карте. Где-то как раз между казачьими кочевьями и Полазной, он нашёл нужную ему местность. Здесь все барханы были испещрены свежими следами дроф, он даже, в тени под камнем, в относительной прохладе, нашёл гнездо с кладкой в десяток крупных яиц. О, редкий деликатес. Но инженер даже не подумал забрать яйца. Может потому, что… Он сегодня уже убивал. Горохов посидел рядом, поглядел на яйца, и пошёл по своим делам. Инженер опять достал секстан, карту и компас, залез на камень, осмотрелся, потом спустился, сел в тени и высчитал своё местоположение. Да, он был там, где нужно. Прямо в центре большой низины, которая была отмечена на его карте. Теперь карта ему была больше не нужна. Он достал сигарету, прикурил её, а после поджог тонкую бумагу. Посмотрел, как она сгорает. Пепел перемешал с песком. Докурил, закопал окурок, сел на мотоцикл, завёл мотор.
Тут с ума сойти можно было, время пол второго, а на термометре пятьдесят шесть. Инженер увеличивал скорость, замотался в платок, пил много воды, но всё равно чувствовал себя не очень и даже был близок к тепловому удару. Пришлось найти тень под камнем. Тут он облился водой, и сидел до пяти часов, пока температура не упала до пятидесяти градусов. Только тогда вылез из-под камня и поехал на юго-запад, к Полазне.
Когда въезжал в город, уже темнело, устал, ноги затекли, спина не разгибалась, есть хотел, кое-как вылез из седла. Нинка, запирая гараж, спросила:
— Ужин подавать?
— И побыстрее… И хлеба тройную порцию, — ответил инженер и не выходя в многолюдный зал за стеной, пошёл по крутой лестнице на второй этаж, к себе.
Горохов уже знал, что в его комнатушке кто-то был. Знал, как только открыл дверь, но не придал этому значения. То, что его будут проверять, было ясно с самого начала. Разделся, и с большим удовольствием плюхнулся на кровать, стал стягивать сапоги, стянул — остался в одних штанах. Как раз постучала Нинка в дверь, он впустил её. Девчонка принесла целый поднос еды и холодной воды. Инженера так и подмывало спросить её, этак невзначай, мол, никто меня не искал? Но этого делать было нельзя. Те, кто был в его комнатушке, пока он отсутствовал, не должны знать о том, что он знает о них. Еда была, как и вчера — так себе, и вода всё с тем же привкусом йода, но когда ты не ел весь день, и когда тебя весь день жарило солнце, то на такие мелочи обращать внимания не будешь. Горохов с удовольствием съел всё, тем более что хлеб тут был неплох, и выпил всю воду. А потом занялся делом. Он хотел знать, кто тут был и что искали. Уже первый, поверхностный осмотр позволил ему понять, что это были вовсе не гостиничные воры. Осматривали всё тщательно, заглянули в папку с картами, все до единой карты вытаскивали, возможно сфотографировали. Открывали ящик с инструментами, даже доставали и рассматривали нивелир. А вот денег, которые были «спрятаны» в один из кофров, не тронули. Не тронули.
«Ну, что ж, теперь нужно ждать гостей для более близкого знакомства».
Он разделся, намочил полотенце и стал себя обтирать, расходуя воду из кувшина, что стоял под столом. Воду нужно было экономить, вчера ночью, после двух часов, судя по всему, аккумуляторы подсели, и кондиционер, что охлаждал воздух в комнате, «подсдулся» и уже к трём часам тут было жарко, пришлось вставать и мочить простыню, спать под нею. Наверное, то же самое будет и сегодня, так что вода ему ещё пригодится, а заказать себе ещё кувшин — нет, не пойдёт, он сюда приехал как простой инженер, а не богатый торговец. Он должен экономить. После Горохов снова отодвинул кровать и стол, снова осмотрел стены, снова разглядывал швы на матрасе. В его нынешнем деле даже банальный укус обычного степного клеща мог серьезно помешать. Даже простая повышенная температура от заурядных укусов клопов и то могла затормозить дело. Он должен был исключить любой риск. Только после тщательного осмотра Горохов лёг в постель.
Чтобы успеть к сбору саранчи к казачьим сетям, ему нужно было выехать в три часа, то есть у него на сон и сборы было ещё шесть часов. Он устал и был уверен, что быстро уснёт. Если… Не будет думать о тех трёх бедолагах, что сейчас лежат на палубе старой и ржавой лодки, облепленные кучами серого, мерзкого мотылька-трупоеда. И плывут себе по течению, под степным небом, на котором отлично видно каждую звезду.
Горохов не любил выпивать на ночь, алкоголь притуплял восприятие, поэтому сон после выпивки даже небольшого количества алкоголя будет излишне крепкий. В этот вечер он не пил. Ещё до того, как в железную дверь ударили, он уже сидел на кровати, револьвер был в его руке, а курок на оружии был взведён.
За дверью двое. Как минимум. Ещё не было двух, когда в дверь постучали. «Ошиблись? Собрались пограбить? Или это те, кто копался в вещах?»
— Что надо? — спросил он и на всякий случай положил на стол обрез.
— Открывайте, инженер, — донесся из-за двери голос, — разговор есть.
Тон повелительный. Голос, явно, принадлежал человеку, который привык к тому, что его слушают.
— А кто вы такой? — Горохов не торопился к двери.
И тут послышался женский голос, это была хозяйка:
— Господин постоялец, с вами хочет поговорить начальник безопасности Полазны, господин Тарасов.
— Минуту!
Инженер быстро надевает галифе, натягивает сапоги, подходит к двери, прислушивается.
Если бы его хотели ограбить, то не стали приходить бы ночью, все деньги и ценные вещи забрали бы днём. Горохов револьвера не спрятал, и курка не опустил, подошёл к двери и отодвинул засов. Ну вот и они. Входят, один за другим, три человека, два высоких крепких, один невысокий, лица холодные, глаза острые, внимательные, трезвые. Те, что высокие, при оружии. Сразу смотрят на его револьвер, за ними невысокий, широкий человек в чёрном пыльнике и чёрных галифе. В руках у него чёрная шляпа. Пижон, сразу видно. Кто может в местах, где температура днём дотягивает почти до шестидесяти, позволить себе носить чёрное? Только тот, кто передвигается от кондиционера до кондиционера. У этого человека в чёрном, даже в квадроцикле кондиционер стоит. Наверное, это и есть начальник местной безопасности Тарасов.
— Уберите оружие, — властно говорит «черный».
Горохов не собирается спорить. Он надевает ремень с кобурой, прячет в неё оружие.
У Тарасова большая лысая голова в шрамах, на поясе многозарядный пистолет, начальник безопасности серьёзен. Осматривается, подходит к инструментам, что стоят в углу, делает вид, что видит их впервые, но инженер уверен: это они были тут пока его не было.
— Уж, извините за позднее вторжение, но днём вас не было.
— Понимаю, — кивает Горохов, — работа у вас такая.
— Да, да… Работа-работка у нас такая, — говорит Тарасов. — А вы к нам откуда приехали, с какой целью? Может документики у вас имеются какие-нибудь?
— Приехал из Соликамска, но сам я из Березняков. — Горохов лезет в свой пыльник, там, во внутреннем кармане, бумаги, он протягивает их Тарасову.
Но тот их не берёт. Документы берёт один из высоких. Читает вслух:
— Калинин Сергей Владимирович, Березняки, горный инженер.
— Инженер, значит? — Большая голова начальника безопасности поворачивается к инженеру. — А к нам зачем пожаловали?
— Я, — Горохов успокаивающе поднимает руки, — всего на пару дней, может на недельку, это максимум, после уеду на юг.
— На недельку? — Переспрашивает Тарасов, а сам, всё так же не отрываясь, внимательно смотрит на Горохова.
Горохов этот взгляд знает, он сам подобными вещами пользуется. Пристальный сверлящий взгляд, взгляд человека, который не верит ни одному твоему слову, это хороший способ разбалансировать собеседника, заставить немного нервничать. У инженера нет и намёка на расслабленность, он знает с кем имеет дело, и согласен играть по его правилам:
— Уверяю вас, я тут больше недели не задержусь, — убеждает он Тарасова, — да и цены местные мне не позволят.
А тот продолжает его сверлить взглядом:
— Ну, хорошо, неделька, так неделька, а зачем вы приехали, неужели собрались искать тут воду?
— Не тут, не тут, — быстро говорит Горохов, — севернее и чуть восточнее, вдоль реки должны быть линзы. Здесь, на правом берегу реки, сплошные низины, вероятность водяных линз достаточно высока.
— А в Березняка уже нет воды? — продолжает допрос, а это именно он, начальник безопасности.
— Там все берега давно поделены, всё застолбили крупные компании, а тут никто и не ищет.
— И вы не боитесь? — спрашивает Тарасов. — Дарги, казаки, старатели, у которых не вышло дело.
— Если я найду воду, будет и финансирование, а будет финансирование, то и с казаками договоримся и от остальных отобьёмся, — разумно объясняет инженер. И добавляет: — Думаю, что и вам хороший источник воды не помешает. Ведь Полазна пьёт опреснёнку из реки, причём воду первого перегона. А тут настоящая вода, это большая ценность.
По виду этого Тарасова и не поймёшь, что у него в голове, как он вообще отреагирует на эту информацию. Скорее всего понесёт её своему руководству и потом они вынесут вердикт. И каков он будет, остаётся только догадываться.
— Ладно, — Тарасов делает знак, и его помощник возвращает инженеру документы. — Вы, Сергей Владимирович, приплыли сюда на лодке, кажется.
— Да, меня сюда привёз капитан Жупан, — отвечает Горохов.
— Плыли из Березняков?
— Из Соликамска.
— Приплыли и произвели расчёт?
— Нет, он должен был ждать меня пять дней, за это время я собирался произвести разведку, снять метки на местности и либо рассчитаться с ним и отпустить, либо отплыть обратно. Я должен был ему ещё пять рублей.
— А вы знаете, что он не стал вас ждать?
— Знаю, на рассвете я отправил к нему местную девочку с чаем, с завтраком, она вернулась и сказала, что не нашла его лодку.
— И что, он отплыл, не дождавшись денег от вас? — Спрашивал Тарасов.
— Ну, судя по всему, отплыл. Этот Жупан казался мне ответственным человеком. Но когда мы расставались, он сказал, что будет искать груз или пассажиров на обратный путь, я подумал, что он нашёл себе что-то более выгодное, чем мои пять рублей за пять дней ожидания.
Тарасов всё глядел и глядел на него всё с тем же выражением недоверия на лице:
— Этот ваш Жупан пошёл в заведение, что прямо там, возле пристаней и стал пить, а после сел играть в карты. И на рассвете сел в свою лодку вместе с теми, с кем играл и отплыл куда-то.
Он замолчал, как будто ожидая, что инженер ему что-то на это скажет, но Горохов, благоразумно, молча ждал, и тогда начальник безопасности продолжил:
— С вашим Жупаном играл в карты человек, который работает на господина Дулина, и сегодня этот человек не вышел на работу. И нигде в городе его нет. А господин Дулин очень расстраивается, когда вот так вдруг, исчезают его люди и ваш Жупан…
— Стоп, — первый раз за всё время Горохов осмелился прервать начальника безопасности, он даже поднял руку, показав Тарасову ладонь, — давайте всё сразу уточним: этот Жупан никакой не «мой», я его нанял на один рейс. И всё. Моих вещей на лодке не было, он должен был ждать меня пять дней у причала, я должен был ему пять рублей, больше меня с ним ни что не связывало. Я не знаю с кем он играл ночью, ночью я был тут, я не знаю куда он уплыл, утром я выехал в степь и пробыл в степи почти до вечера. Я к этой истории никакого отношения не имею.
Его речь была вполне себе убедительна и окончательна, тем более инженер был уверен, что Тарасов уже опросил хозяйку заведения на предмет того, что новый постоялец делал ночью. И та сказала, что постоялец, встал только на заре, а его мотоцикл был в гараже. Горохов был уверен: если его никто не видел, когда он сделал дело на берегу у скалы, похожей на клык, ему нечего было бояться.
Он сказал всё это конечно убедительно, только вот этот Тарасов был не тем человеком, которого было легко убедить.
— Если это так, — сказал он многозначительно и повторил: — Если это так, то вам не о чем беспокоиться.
Горохов понял, что начальник безопасности дело не оставит. После этой неприятной фразы гости покинули комнату инженера. А тот, заперев засов, сняв ремень с кобурой, пошёл и сел на кровать, стянул сапоги: «Жупан, идиот, выпил и сел играть в кабаке с местными, те, конечно, пьяного развели, выиграли все деньги, что Горохов ему заплатил, потом ещё и в долги этого недоумка загнали. А ближе к утру потребовали рассчитаться. Пригрозили отобрать лодку, а Жупан с дуру и сказал про схрон инженера, думал, что рассчитается, тем, что там спрятано. Вот и рассчитался. Так бывает с игрочишками, конец у них у всех почти всегда одинаковый».
Всё это осложняло ему задачу. Если кто-то прошлой ночью в том кабаке слышал, что Жупан рассказывал про схрон инженера своим партнёрам по карточному столу, значит риск значительно возрастал. Дело становилось очень опасным. Этот Тарасов, кажется, не дурак, перетряхнёт всех, опросит… И рано или поздно всплывёт информация, что эти трое поехали искать какой-то схрон.
«Да. Хоть собирайся и уезжай, с местными лучше не шутить».
Было жарко, и вправду аккумуляторы в гостинице после двух ночи сдыхали, кондиционер еле-еле дул. Инженер вылил на себя остатки воды из кувшина. Вздохнул, посидел немного, поразмышлял. Пару минут, не больше. Взвесил все за и против. Против была только его собственная безопасность. Риск, конечно, на лицо, но слишком много уже было вложено в это дело.
«Ладно, будем надеяться, что никто ничего не слышал, а меня у скалы никто не видел».
Надежда на авось? Нет, Горохов на «авось» никогда не полагался, поэтому до сих пор был жив, он просто производил подсчёт вероятностей. И сейчас он считал, что всё должно сложиться в его пользу. А Тарасов пусть ищет, конечно, своего человека, на то он и начальник безопасности у Папы Дулина.
Горохов встал, на часах половина третьего, смысла ложиться уже не было. Он стал собираться в долгую дорогу, в степь.
⠀⠀
Он не очень торопился, нужно было подождать пока рассветёт, иначе можно было приехать раньше, чем к сетям пожалуют сборщики саранчи. Их ещё не было, и он стал прохаживаться по округе, пока не жарко. Было тихо, он не надевал маску, вдыхал полной грудью не нагревшийся воздух. Саранча ещё не вся спряталась в песок. Кое-какие особи ещё шелестят в воздухе. Машинально и без всякой злобы инженер раздавил очень опасного паука на склоне бархана. В принципе, это место ему нравилось. Низина, река километров пять-шесть на запад. Всё указывало на то, что тут есть вода. Камни встречаются не часто. Здесь можно бурить. Завтра он приедет сюда с инструментом, ещё раз поглядит и посчитает.
Солнце едва выползло из-за горизонта, степь засыпала. Живность пряталась. Но все барханы вокруг и одна длинная, но невысокая дюна, были испещрены следами гекконов. Ну, а раз тут есть ящерицы и саранча, конечно, здесь, естественно, водятся и дрофы. Да, дроф тут было много, и козодой в этих местах скорее всего тоже водился. Но ему попались и следы опасного животного. Прогуливаясь вдоль одного из барханов, он наткнулся на широкую, почти незаметную полосу сантиметров двадцать.
«Большая тварь», — отметил он про себя и взвёл курки на обрезе.
Дальше не пошёл, конечно, нужно было пойти прикончить это опасное существо, пока след свежий, но это заняло бы время, а у него его не было. Инженер направился к мотоциклу. Повернул и через сотню шагов набрёл на ещё один такой же след, только поуже. Да, сколопендр тут было предостаточно. Если сегодня всё сложится, придётся ими заняться.
Горохов ещё на подъезде к сетям увидал трёх людей с оружием. Сапоги они не носили: самодельные башмаки, обмотки, короткие, почти белые пыльники, головы укутаны в тряпки. Они стояли на бархане и смотрели в его сторону. К ним он и направил мотоцикл. Подъехал почти вплотную и заглушил мотор.
— Здравы будьте, добры люди, — произнёс он, слезая с мотоцикла.
— И тебе, здравия желаем, — отвечал ему один из них, не снимая маски и не спускаясь с бархана, так и говоря сверху.
Горохов и не ожидал другого, казаки люди гордые, а если говорить честно, то и заносчивые. Эти жители бесконечных степей и раскалённых песков, на всех других смотрели свысока. Конечно, они кичились свой выносливостью, своей выдержкой, врождённой приспособленностью жить в адских условия юга и умением стрелять почти без промаха. В общем, для них он был каким-то горожанином или северянином.
— Это ты что ли оставил метку? — продолжал казак. Кажется, он был немного озадачен тем, что какой-то северянин знает об их способах извещения.
— Я, — отвечал инженер достаточно твёрдо, лебезить и заискивать перед этими жителями пустыни нельзя было ни в коем случае, — мне нужно говорить с атаманом Васильком.
— А о чём ты хочешь говорить с Васильком? — спросил казак.
— А ты Василёк? — теперь уже спрашивал сам Горохов.
— Я?.. Нет, — чуть подождав, снизошёл до ответа казак.
— Так зачем ты спрашиваешь?
— Чтобы знать, — уже достаточно грубо отвечал казак. — А то всякий торгаш будет атамана спрашивать, а у атамана и своих дел хватает. Говори, что хотел или уматывай отсюда.
— Я не торгаш, — отвечал Горохов, — скажи Коле Васильку, что инженер Калинин хочет с ним говорить по хорошему делу.
Инженер это вам не торгаш, казаки переглянулись и теперь уже заговорил не тот, кто говорил до этого:
— А ты что, знал Колю Василька? — спросил второй.
«Знал?» Горохов чуть задумался, получается, что собранная для дела информация устарела? Коли Василька уже в живых не было?
— Его знал мой друг Каменков. Он имел с Васильком дела, — ответил инженер и уточнил: — Так что, Коля уже не с нами?
— Нет. Пусть песок хранит его кости, — сказал тот, что заговорил второй и сделал жест, который у казаков выказывал почтение.
— Пусть песок хранит его кости, — повторил Горохов и сделал такой же жест. — А кто теперь водит ватагу вместо атамана Василька?
— Его племянник, Лёва Василёк по прозвищу Ходи-Нога, — сказал тот, что говорил с ним первый.
«Главное не засмеяться, когда буду с ним говорить, — подумал Горохов, усмехаясь под респираторной маской. — У этих степняков забавная методика выбора прозвищ».
— А как мне его увидеть? — спросил инженер.
— Езжай на северо-восток, отсюда через девять километров начнётся каменная гряда, там наш кош. Кто спросит, так скажешь, что Салов дал добро.
— Понял, скажу "Салов дал добро", — ответил Горохов и сел на мотоцикл.
Примерно через семь километров он увидал вдалеке каменную гряду, невысокие, похожие на зубы, скалы из красного песчаника, что тянулась с запада на восток.
И тут же на один из барханов, что был от него метрах в пятидесяти, выскочил невысокий казак с винтовкой, а винтовочка направлена была в его сторону:
— А ну стой! — орёт казак высоким голосом.
Горохов бросает газ, поднимает руки, показывает перчатки: смотри — у меня в руках ничего нет:
— Я к атаману, меня Салов пропустил! — кричит он, чуть оттягивая маску, чтобы было слышно, чтобы этот с винтовкой не дурковал.
— Он к атаману, — кричит кому-то тот, что стоит на бархане, — его Салов пустил. — И через секунду уже кричит Горохову: — Езжай. — Машет рукой в сторону начинающейся гряды камней. — Вон туда.
Да, голос у него высокий. Теперь Горохову ясно, это пацан лет двенадцати. Инженер заводит мотоцикл, и едет к гряде.
Девять километров двести метров по спидометру. Салов был прав. Умение точно определять расстояние ещё один полезный навык степных людей. Природный дальномер у них — что надо. Причём они отлично определяют дистанцию и когда прицеливаются, и расстояние, когда едут по пустыне. Этот навык распространён в степи поголовно. Наверное те, у кого с этим делом было туго, не успели оставить наследников.
Палатки всегда ставят с севера, прячут от солнца. Тут, у камней, с северной стороны, в тени стояли большие квадроциклы, прицепы, мотоциклы, бочки с рыбьим маслом, на одном прицепе аккумуляторы, на солнце разбросаны панели. Где-то у палаток тихо гудят кондиционеры. Палатки стояли вплотную к камням, так прохладнее. Горохов заехал с северной стороны, загнал свой мотоцикл в тенёк, заглушил мотор. Тут же со всех сторон к нему побежали дети. Все любопытные, почти все без масок, глаза даже не синие, не серые, у некоторых почти белые, как и волосы, а сами смуглые. Лица чистые, ну не в смысле не грязные, грязи-то на них хватало, а в смысле, что опухолей и желваков проказы на них нет.
Детей много, три десятка, наверное, все не старше десяти. Тут те, кто старше, уже помогают взрослым. Остановились, взяв его в круг, смотрят.
— Эй, торговец… А что привёз? — Кричит ему синеглазая девочка, кажется она тут самая старшая и поэтому заводила.
— Я не торговец, — говорит Горохов, слезая с мотоцикла. Он достаёт из сумки коробку с фруктовыми леденцами, скорее всего эти дети о таких даже не слыхали. Протягивает коробку девчонке. — Подели на всех, по-честному.
— Сама знаю, — заносчиво говорит та и берёт коробку без каких-либо «спасибо». Дали и дали, чего за это благодарить. Пусть этот тип сам «спасибо» скажет, что не отняли.
— А атаман у вас где? — спрашивает инженер и усмехается, глядя как у детворы сразу вырос интерес к коробке.
— А кто его спрашивает? — доносится сзади.
Горохов оборачивается на голос, видит пару женщин, за детскими головами, и ещё несколько стоят у своих палаток, все смотрят на него. Все они без пыльников, без масок, без головных уборов, в лёгкой, тонкой, домотканой одежде, волосы собраны на затылках. У каждой длинные, золотые серёжки, на пальцах у некоторых ещё и кольца есть, у каждой на запястьях по несколько разных браслетов и тонкие, наколотые узоры украшают кисти их рук, а у одной и целое монисто из золотых замысловатых монеток. Вся грудь в золоте. Женщины, без исключения, поджарые, сухие, полных в степи не бывает. Почти все по-домашнему в коротких штанах по колено, голени голые. Это непривычно.
— Я инженер Калинин, меня сюда пропустил Салов, мне нужен атаман.
— Странно, — говорит та, у которой золотое монисто, — атаман как раз с Саловым поехал саранчу собрать.
Тут Горохов даже растерялся на мгновение. Он ещё раз оглядел женщин, что смотрели на него, детей, которые не на шутку увлеклись дележом конфет, а потом сказал:
— Ладно, подожду тут.
— Ну, жди, — усмехнулась женщина, повернулась и пошла к большой палатке.
И другие женщины тоже утеряли к нему интерес, тоже стали расходиться. Но не все. Некоторые остались, их было трое, они, эти трое, были молоды, все хорошо сложённые, две светлых, а одна темноволосая, но все привлекательные, если не считать их степную поджарость и первые признаки проказы на лицах за изъян. Переговариваясь меж собой и посмеиваясь, подошли к нему, не особо церемонясь заглядывали ему в багажные сумки:
— Так ты не торговец? — спросила самая высокая из них.
— Нет, — отвечал Горохов, доставая сигареты и закуривая, — я инженер.
— О! Инженер, — с уважением сказала темноволосая. — А сюда чего приехал? Колодец рыть?
Он усмехнулся и покачал головой в ответ:
— Нет, не колодец.
— А чего же делать хочешь? — спросила вторая женщина, темноволосая, глазастая, немного резкая, чтобы быть приятной. У неё родинка на подбородке.
— Об этом я с атаманом поговорю, — отвечает Горохов.
— А мотоцикл твой? — спрашивает сероглазая, самая красивая из них и свою руку в тонких узорах татуировки кладёт на «газ». Узоры на руке красивые, но руки у неё грубые, и под ногтями грязь. Впрочем, грязь под ногтями тут у всех женщин, эти дамы совсем не такие, как в городах. Здесь попросту нет воды, чтобы часто мыть руки.
— Мой. — Инженер аккуратно убирает её руку с руля: этого делать не нужно.
— А ты из городских? — интересуется третья, высокая.
— Из степных.
— Но с севера? — не отстаёт от него третья.
— С запада, из-за реки я.
— А, из-за реки, — понимает его высокая, — там, говорят, даргов много.
Горохов молча кивает: да, много. Он бы с удовольствием закончил этот разговор, ему сдаётся, что женщины не сами его затеяли, что их послали разузнать о нём побольше. А это ему не нравится. Чем больше информации о тебе, тем быстрее можно найти дыру в легенде.
— А ты женат, инженер? — спрашивает самая красивая, у неё почти чистое лицо, лишь небольшая припухлость под носом, которая почти не портит казачку. Она поглядывает на подруг и все они улыбаются с этакой женской многозначительностью.
— Нет, — инженер качает головой.
— Нет? А чего? — спрашивает высокая. Тут и интерес в голосе слышится и какая-то тревога: отчего это может быть не женат мужчина в расцвете лет?
— Да, как-то всё не ладилось, — отвечает инженер нехотя. Теперь он думает, что может женщин и не подсылал никто, кажется, они сами пришли. Он уже думает: не прогнать ли навязчивых и болтливых баб. Но решает подождать: надо выглядеть добряком.
— А дети? Дети есть у тебя? — не унималась красивая.
— Не знаю, может быть где-то и есть, — он смеётся.
Женщины тоже улыбаются:
— А как же без жены-то жить или может ты, инженер, к любви не способный? — ехидно спрашивает тёмненькая с родинкой на подбородке. У неё тоже татуированы руки, узоры уходят с кистей рук под одежду, а сама так и сверлит его глазами.
А он не отвечает, опять смеётся: «Вот бабы! Ни стыда, не совести…! Нет. Всё-таки нужно их гнать», — Горохов стреляет окурком в ближайшую кучу песка, и тут из-за камня, с дюны, в тень, съезжает квадроцикл, за ним ещё один, и ещё.
Ну, вот и отвечать не нужно. Одна из женщин сразу уходит, а та, что потемней и та, что красивая, остаются.
Горохов по одежде узнаёт человека, что едет на первом квадроцикле, это один из трёх, что его встречали, с которыми он уже разговаривал.
Казак слезает с квадроцикла, стягивает маску, очки и держит их в одной руке, хороший дробовик в другой, и говорит беззлобно:
— Самара, ты всё мужа себе ищешь?
— Так ты бы мне нашёл, атаман, я бы и не искала, — с вызовом отвечает ему тёмненькая с родинкой.
«А, это и есть атаман. Лёва Василёк по прозвищу Ходи-Нога. Молодой, лет тридцать, не больше».
— Занялась бы делом, женщина, или вон почисть саранчу, — говорит молодой атаман. — Инженер, пошли в дом, а то наши бабы тебя заедят. Заодно расскажешь, зачем приехал.
Наглая Самара только фыркает ему в ответ, но атаман ей ничего не говорит. Всем известно, что казачки очень своенравны. Горохов идёт за атманом в большую палатку, что раскинута под самым большим камнем.
⠀⠀
Тихо, почти бесшумно работает кондиционер, тянет по низу приятным холодком. Молодой атаман и ещё один уже не молодой казак сели напротив. Женщина в золотом монисто приносит им чай. Теперь инженер рассмотрел её как следует. У неё холёные руки, видно в доме есть слуги или рабы, она на вид благородна, только под правым ухом виден желвак проказы. Он достаёт из ранца две банки консервированных персиков и бутылку ликёра из кактуса, протягивает всё это женщине:
— Это вам. Выпьете с подругами.
— Ой, спасибо вам… — Она берёт подарки. Улыбается. Ей всё нравится.
А Горохов достаёт ещё одну коробку из ранца. Ставит её перед атаманом. Это сорок восемь отличных патронов. Калиброванные стальные пули семь шестьдесят две, покрытые медью, с крепкой прозрачной гильзой и с капсюлем, не дающим осечки.
— О, — произносит старый казак уважительно, берёт коробку с патронами чтобы взглянуть на них поближе. — Его лицо и пальцы обезображены степной болезнью, нижняя губа уже синяя, казак пришептывает, но он, кажется, не придаёт этому большого значения, — с медью.
— Спасибо, — произносит Лёва Василёк, он тоже посмотрел патроны, — это ценный подарок.
Они все выпивают чая. И атаман произносит:
— Ну, ладно, а что тебя к нам занесло, инженер?
— Дело… Дело, — Горохов чуть помолчал, — я вчера осматривался тут, в степи, и нашёл местечко, в котором должна быть вода.
— Я ж тебе говорил, что он тут из-за воды, — сразу произнёс старый казак, сидевший рядом с атаманом.
— Да, Еремей, да, — кивал Лёва Василёк, — ты говорил.
— Чуть на юго-запад от ваших сетей, есть низина, — продолжал инженер, — мне нужно просто произвести подсчёты, но уже и так ясно, что там есть полость, надо только узнать её размеры и конфигурацию, чтобы определить объём. Для этого нужно будет пробурить пару дыр в земле. Если линза будет больше двадцати тысяч кубов, мы все заработаем денег.
— Сколько денег? — сразу спросил Еремей. — Мы сколько заработаем?
Инженер выдержал паузу, по сути, ему нужно было прикинуть ту цену, что он готов был дать им. Их квадроциклы он видел — старьё, у этой ватаги нет лишних денег. Палатки тоже. Вот и тут они сидели на стареньком войлоке из пуха степной колючки, а не на хорошем ковре, и чай пили из когда-то красивых, но сейчас уже облупившихся, обколотых по краям чашек. А ведь гостю предлагается всегда лучшее. Нет, у Василька денег не было, можно было начинать с тысячи.
— Тысяча рублей, — произнёс он, внимательно глядя на атамана, — пять сотен сразу, как только доберусь до воды.
— Ишь ты, тысяча! — Воскликнул Еремей. — А ты инженер, я запамятовал, откуда будешь?
— Я из Березняков, — ответил Горохов, уже понимая куда клонит старый казак.
— Березняки, я слышал, город большой?
— Большой.
— Вот, — говорит Еремей удовлетворённо, — большой город, а скажи-ка, дорогой человек, почём там чистая вода, в твоём большом городе?
— Значит, хочешь посчитать? — Спрашивает у него инженер.
— А что ж… И хочу. Мы тут тоже не дураки, авось цифры знаем.
— Посчитать значит хочешь? Ну, что ж, Еремей, давай посчитаем. Запоминай: аренда одной буровой — восемь сотен в месяц. Это без труб и расходников, баржа — сто двадцать рублей. Охрана — четыре сотни. Тягачи и прочий транспорт — тысяча двести со страховками. Рабочим заплатить — две сотни в месяц, за меньшие деньги в ваше пекло никто не полезет. Вам тысячу. Посчитал, Еремей? А если воды не будет, или её будет мало, убытки будешь со мной делить?
— На кой чёрт мне твои убытки, — говорит старый казак, машет на инженера рукой, — я казак, а не торгаш, чтобы барыши и убытки считать.
Горохов сдержался, не стал напоминать ему, что только что он собирался высчитывать прибыли от продажи воды в Березняках. Ни к чему это, ему наоборот, нужно было расположить к себе этих людей. Ведь от того согласятся ли они ему помогать, будет завесить успех всего дела.
— Ладно, — инженер, подумав согласился увеличить сумму, он смотрел прямо в глаза этому казаку, и говорил с максимальной убедительностью, — тысяча двести. Это хорошие деньги, атаман, запчасти для техники, новые коптеры, сейчас на них стали ставить новые камеры, ты удивишься, увидев их разрешение. Опять же, аккумуляторы, новые экономные кондиционеры, солнечные панели, сульфадиметоксин, аскорбиновую кислоту, медицинские наборы, шприцы… Всё что угодно — хорошие патроны, мины, рации, любое оружие… И главное, вам почти ничего не нужно будет делать. Только охранять меня и моих людей от даргов. Но ведь ты и так охраняешь свою территорию, свои кочевья. Так что для тебя, по сути, ничего не изменится. А денег прибавится целая куча.
— Это, конечно, так, — снова заговорил Еремей, — но даргов тебе бояться нечего, они тут не появляются.
— Не появляются? — удивился Горохов.
— Нет, не появляются, — отвечал ему старый казак. — Они вылазят откуда-то из-за Чусовой, из-за Лысьвы и прут на Губаху или на Тёплую гору. По реке они не идут. Там сначала их Дулин к реке не подпустит, а дальше мы и другие атаманы. Только по тому берегу они ходят, тут — нет.
Всё это было хорошо, но вот почему молчал сам атаман Василёк?
Всё время болтал старик Еремей. Это Горохову не нравилось.
— Тем более, — произнёс он, — значит и работы у тебя особой не будет. А деньги будут, бери и покупай, что тебе нужно.
И опять молчит молодой атаман. Горохов понимает, если человеку что-то выгодно, но он не соглашается на предложение, значит на то есть причина. Причина? Какая? Кто-то предлагает ему что-то более выгодное? Исключено! Никто из нормальных водоискателей не пойдёт в эти бедные водой и опасные места. Значит… Значит оценивает риски, значит атаман чего-то побаивается. Чего? Вернее, кого? И инженер продолжает убеждать:
— Ну, а если сложится так, что воды тут будет мало, или её будет в достатке и я её выкачаю, на твоей земле останутся скважины. Тридцатиметровые скважины. Понимаешь, атаман? А это значит, что в одной из них всегда будет собираться чистая вода, двести или триста литров в день всё равно у тебя будет. Пусть даже всего двести, но это будет настоящая вода, а не то, что ты пьёшь сейчас, — для убедительности Горохов поболтал невкусный чай в обколотой чашке. — Хочешь, продавай её в Полазну, хочешь, сам пей.
— Да, дело конечно неплохое… — начал Еремей.
Но Горохов даже не взглянул в его сторону, он ждал ответа атамана. И тот, поставив чашку на войлок, заговорил, чуть наклонившись к инженеру:
— Легко согласиться с тобой, инженер. Посулы, посулы… Разве устоишь перед твоими обещаниями: медикаменты, патроны, запчасти… А нам так много всего нужно: у меня поршневые на двух квадроциклах еле дышат, инжекторы на всех нужно менять, думаю наплевать на расход топлива, карбюраторы поставить, а ведь на всё деньги нужны, на всё… То, что я в город саранчу и рыбье масло продаю, так мне только на патроны, на самые нужные запчасти и на медикаменты впритык хватает…
— Вот, а когда я воду найду и выкачаю, скважины-то у тебя, на твоём кочевье останутся, ты ещё будешь из них двести литров воды в день продавать. — Сразу зацепился за его слова инженер.
— Да, буду, если дадут, — как-то зло отвечал атаман Лёва Василёк по прозвищу Ходи-Нога, Горохов не успел спросить кто это ему «даст», как он продолжил, — пять лет назад наша ватага могла выставить шестьдесят казаков, а сейчас и сорока не соберём, — он ещё больше наклонился к инженеру, — да и то, у двенадцати из них ещё и борода не растёт. Нас тут не трогают, потому что наше кочевье пустое, а появись тут вода… Ну, ладно, от казаков я от кого-то отобьюсь, с кем договорюсь, а что мне с этой сволочью из Полазны делать? А ведь они тут сразу объявятся, как только ты здесь суету со своими людьми наведёшь.
— Думаешь, появятся? — спрашивает инженер.
Тут оба казака засмеялись, засмеялись невесело, стали брать свои чашки, делать большие глотки чая. И Еремей опять заговорил вперёд атамана:
— Эх, мил человек, сразу видно, что ты из далека. Ещё не понял, что вся Полазна бродягами и ворами набита. Сброд поганый со всей Камы там собрался. Вот приглядись, когда там будешь, там и баб-то почти нет, одни мужики, рабы, да боты-шалавы. И без малого все эти мужики там живут промыслом, в Пермь ходят за цветниной, а это дело опасное. По краю-то Перми весь металл собрали, весь, даже железяки, и чтобы найти хоть что-нибудь, нужно вглубь идти, а вглубь города идти страшно, какой только подлости там не водится. Я по молодости туда хаживал, тех зверей видал, посмотрел гадов, так те были милахи добрые против нынешних зверей, в общем, погибель там сплошная. Вот… Они и промышляют чем могут, там, в Полазне-то самой, конечно, порядок, там Папа Дулин всех вот как держит, — старый казак показывает крепко сжатый кулак, — а тут, в степи, им интереса нет, понимаешь?
— Понимаю. Интереса нет — они сюда и не суются, — произнёс Горохов. — А появится интерес…
— Да… А как воду ты тут найдёшь? Думаешь не придут? — спрашивает на сей раз Лёва Ходи-Нога.
— Значит думаете, как только узнают, так и придут? Ну… Может быть, — неопределённо сказал инженер. — Может и придут.
Старый казак и молодой атаман смотрят на него и понять не могут, то ли не понимает инженер, то ли… Не боится, лихого народа?
— Вот и я про что… — снова начинает шепелявить старый казак, — они придут к тебе, а ты придёшь к нам, мол, деньги получили, ну так защищайте, а у нас народа всего ничего… Чем мы тебе поможем? Пацанами сопливыми?
Горохов его слушал и слушал, не перебивал, хотя у него уже было готово новое предложение. Ещё в Березняках, когда он планировал дело, этот вариант Горохов предусмотрительно рассматривал, моделируя разные ситуации, и когда казак замолчал он сказал:
— Хорошо, давайте так: вы разрешаете мне искать воду на вашей земле, и защищаете меня от степного люда и от даргов. А если придёт кто хоть из Полазны или ещё откуда, я разберусь с ними сам. Горожане вас касаться не будут, ваше дело дарги и казаки, ну и живность степная. Ну, что? Идёт?
Атаман и Еремей переглянулись, кажется такой оборот им пришёлся по душе. И видя, что они почти согласны, инженер произносит, как будто размышляя в слух:
— Правда, если я сам буду решать свои проблемы, то и затрат у меня будет больше, давайте тогда, я вам дам пять сотен до начала дела, как только буровую привезут, и ещё пять сотен, когда вода пойдёт. Согласись, атаман, так будет справедливо?
Лёва Ходи-Нога уже поднял руку, чтобы махнуть: «ладно». Но его опередил старый казак Еремей:
— Эй, инженер, накинь хоть ещё сотню. Пять сотенных сразу и шесть, когда вода польётся.
Горохов смотрит на него с улыбкой:
— О, а говорил, что казак, а не торгаш…
Еремей думал было обидеться, затряс своей синей губой, да тут атаман стал смеяться, и Горохов тоже, тогда и Еремей тоже начал посмеиваться.
— Ладно, будь, по-вашему, господа казаки, — сквозь смех соглашается инженер, — тысяча сто рублей с меня. Пять сотен плачу вперед.
Он протянул руку для рукопожатия атаману, а потом и старику. Да, они оба были довольны сделкой.
— Эй, Анна, — крикнул Лёва Василёк.
И сразу из-за полотняной стены появилась женщина с монисто:
— Чего вам?
— Давай кормить гостя, — распорядился атаман, — и это… Подай чего-нибудь перед едой.
Конечно, речь шла о выпивке, и это был хороший знак. Для тех, кто разбирался в степной жизни и степных обычаях, было ясно, что статус инженера вырос со статуса «торговца» до статуса гостя. Торгаша степной люд никогда не пустит за свой стол. Торгаш плут, считай, что вор, а казак воин. Как им за одним столом сидеть самогон пить? Да никак. Не сядет казак с торговцем пить, никогда не сядет.
Женщина принесла пластиковую бутыль, маленькие чашечки, быстро поставила их перед мужчинами, хотела разлить самогон, но Василёк забрал у неё бутылку, и стал разливать водку сам.
⠀⠀
Горохов старался не пить много, но еду приносили и приносили, а потом пришли ещё казаки, так он и просидел с ними почти до одиннадцати.
— Слышь, инженер, сейчас пекло начнётся, — говорил ему повеселевший Еремей, когда он стал собираться, — ты бы посидел хоть до трёх, а то под этим делом, — он намекал на выпивку, — по жаре ездить дело тоскливое. Не ровён час, случится что может.
— Ничего, — отвечал он, — как-нибудь.
Горохов вышел, попрощался со всеми, и пошел к своему мотоциклу. Инженер был доволен сделкой. В принципе, по плану, он закладывал на договор с местными казаками бо́льшую сумму. В общем дело потихоньку двигалось. Конечно, не так, как ему хотелось, но шло. Теперь нужно было делать следующий шаг. Он завёл мотоцикл и махнув рукой теснящейся в тени скал детворе, взял на юго-запад, к Полазне.
Хорошее место было у Василька — каменная гряда с хорошей тенью, что укрывает от жары и вечернего ветра, хорошие, не очень высокие барханы, удобные для расстановки сетей. Степь богатая живностью. Вон сколько следов на песке. Ещё и вода у него будет своя, а не из речки. Вот только солнце… Солнце тут испепеляющее, двенадцатый час, а термометр показывает пятьдесят два. А что будет к трём? Шестьдесят? Нужно было прибавить хода, уж очень не хотелось ему искать тень, чтобы пережидать жару как в прошлый раз. До Полазны полтора часа хода, и ему хотелось доехать хоть на десять минут быстрее, чтобы не жариться на самом солнцепёке. Но это оказалось не простым делом. Сначала он шёл очень неплохо, и иной раз на открытых участках разгонял машину до пятидесяти километров в час. Тут, где на каждом десятом бархане стояла казацкая сеть, волноваться было не о чем, но как только казачьи угодья закончились, ему пришлось сразу сбросить скорость. Инженер увидел краем глаза, едва успел уловить слева от себя фонтан песка, вернее песчаный всплеск, на невысоком бархане, который был метрах в двенадцати от него. Хоть и был он не очень трезв, но интуитивно сделал всё правильно: сразу выкрутил акселератор до упора. Отличный мотор взвыл, выдал такие обороты, что его даже немного заболтало из стороны в сторону, и мотоцикл быстро унёс его вперёд. Лишь метров через тридцать он прижал рычаг тормоза и повернулся. Никаких сомнений, из бархана выползла вполне себе немаленькая сколопендра, метра на полтора в длину и сантиметров тридцать в ширину. Белёсая, полупрозрачная, недавно поменявшая шкуру тварь, выползла из песка посмотреть, узнать, что стало с той шумной жертвой, в которую она плюнула своей кислотой. Горохову повезло: кислота сколопендр не только прожигает всё насквозь, она ещё и достаточно токсична, чтобы надолго отравить, лишить сил поражённое ею существо. И теперь ловкая и быстрая многоножка болтала своей коричневой башкой с огромными жвалами из стороны в сторону ища свой обед в том самом месте, где едва заметно дымился песок, облитый её кислотой. Горохов вытащил из кожуха обрез, стянул вниз на нос запылившиеся очки, взвёл один курок, поднял оружие и почти не целясь выстрелил. Картечь разорвала опасное животное надвое, заодно подняв фонтан песка с земли. Передняя часть сколопендры ещё повозилась в грязи из песка и своих внутренностей, но не долго. «Хотела сожрать меня, тупая тварь, а ещё и часа не пройдёт как тебя облепит и начнёт высасывать из тебя питательную влагу, почти незаметная, белёсая песчаная тля. А как только солнце начнёт садиться, на тебя, выбравшись из песка, приползёт саранча со своими крепкими жвалами, а как стемнеет, на твой запах слетятся и мотыльки-трупоеды, а за ними прибегут гекконы, и ко всему этому пиру, ночью, по холодку, прибегут дрофы и прилетят лакомиться саранчой божественного вкуса козодои, которых с большим удовольствием, если они мне попадутся, съем я».
Инженер отвернулся от убитого зверя и сделал то, что всегда делал в первую очередь. Вытащил из оружия пустую гильзу и вставил на её место патрон. Оружие в степи всегда, всегда должно быть готово к бою. Было очень жарко, но весь хмель выветрился, как не бывало. Он уже готов был снова ехать, но прямо перед колесом увидал ещё один извилистый след сколопендры. На этот раз, судя по следу, она была мельче той, что он убил. Да, их тут кучи, кажется, этим вопросом тоже придётся заниматься всерьёз. Теперь инженер заглушил двигатель и не торопясь пошёл по следу. Он не то, чтобы хотел выслеживать и убить эту опасную многоножку по этой страшной жаре, но хотел хотя бы убедиться, что она не зарылась в песок в ста метрах впереди него. Что не спряталась в бархан на его пути. Конечно, этим увлекательным занятием лучше заниматься поутру, а не когда на термометре… Уже пятьдесят три?! Он достал из кармана платок, стал обматывать им голову. Ещё и воды нужно выпить обязательно, такая жара это не шутки. Тепловой удар не предупреждает о своём приходе заранее. Он бьёт сразу. Просто у человека либо всё плывёт, либо темнеет в глазах, его сознание туманится и он, слабея, падает на песок. Воздух прогрет до пятидесяти, значит, песок раскалён до шестидесяти. И если человеку не помочь, высока вероятность, что он с этого песка уже не поднимется вовсе. Обматывая на ходу голову, и не надевая очков, он пошёл по следу и прошёл так метров сто. Эти твари хитры, на конце их мерзких тел, что-то типа щётки, которой она приглаживает следы, что оставляет без малого сотня их острых лап. Сколопендра вползает на бархан, всегда на северную, не солнечную его сторону, и несколькими резкими движениями закапывает себя в песок. Опытный человек найдёт место, где она зарылась, но только в том случае, если нет ветра, или не было вечернего заряда, который сгладит на бархане все складки и полностью засыплет песком её следы. Это животное может лежать в склоне бархана несколько суток, лежать и ждать своей добычи. И когда услышит, что кто-то проходит мимо, ей будет достаточно просто высунуть из песка свою клыкастую коричневую башку и выпустить струю ядовитой кислоты, которая запросто прожигает мощное, теплостойкое оперение дрофы и парализует птицу. Но вторую сколопендру он не нашёл, в поисках более оживлённого места она свернула на север. И чёрт с ней, он повернул обратно к мотоциклу. Очки инженер так и не надел, оружие, обрез, нёс в руке опустив его к земле, сейчас он собирался выпить воды побольше и быстрее уехать отсюда, но опять… Что-то он увидал краем глаза. Там, в ста десяти, ста двадцати метрах от него на юг, было открытое место, без барханов — камень, твёрдый грунт почти без песка, густо поросший колючкой и кактусами, а за этим местом небольшая скала и «привалившаяся» к ней недлинная, пологая дюна, ничего необычного, кроме… На этой дюне, в тени скалы, стояло нечто… Нечто непонятное. Оно стояло как человек, вертикально, но человеком это не было, нет… Руки как у человека, но прижатые к груди, вроде и голова как у человека, хотя и не такая, а всё остальное: грудь, живот, свисающий меж широко расставленных ног, вернее лап… Всё это было совсем не человеческое. Инженер даже не мог понять, что там, и как, и куда свисает, так и стоял, и вглядывался, пытаясь разобрать, что это вообще было такое. Он судорожно лезет в кобуру револьвера, но не за оружием, там, в отдельном кармане, лежал оптический прицел к револьверу. Он вытащил его и сразу поднёс к правому глазу.
Какая-то чертовщина! У этого существа кожа была светло-зелёная, гладкая, с бликом, а лицо… Морда, или что-там у него могло быть, это было вовсе не лицо человека… Вообще и близко не лицо… А его огромные ноги… У него колени были вывернуты назад как у саранчи! И брюхо чуть свисало между этих лап. Горохов не отрываясь рассматривал это существо в оптику, удивляясь его глазам и сложному устройству заменяющему существу рот. А
«Вот это животина! Вот это у неё ноги! — Он был, признаться, удивлён, ведь между следами больше трёх метров. — Это с какой же скоростью оно бегает по песку?»
Горохов вспомнил, что говорил казак Еремей про походы в Пермь, и подумал, что нужно будет его расспросить про подобных зверей, а также поинтересоваться, часто ли люди из ватаги Василька видят тут подобных.
«Неужели это прибежало сюда из Перми? Сколько отсюда до развалин великого города? — Он посмотрел на юг, на солнце, прикидывая расстояние. — Километров сорок, не меньше, и это с его-то голой блестящей кожей и по здешнему солнышку. Хотя с такими-то ногами, с таким шагом, это животное и за ночь может сюда добраться».
Появление этого существа было совсем не кстати. Всё, что могло внести хоть малейшее изменение в его планы, ему не нравилось. Его участок, участок о котором он договорился с казаками, от реки с запада на восток был почти шесть километров, и с юга на север почти три. Скоро сюда приедут люди, которые не выросли в степи, и для которых местная живность представляла особую опасность. Поэтому Горохову ещё здешних сколопендр перебить нужно, осмотреть участок на предмет шершней, в общем и так забот не мало, а тут ещё какая-то неведомая, с большого человека ростом, тварь. Остаётся только догадываться, что она жрёт.
Он опять взглянул на солнце. Даже не глядя на термометр было ясно, что нужно убираться отсюда. И инженер пошёл к мотоциклу.
Горохов еле добрался до своей гостиницы. Час дня, на термометре пятьдесят восемь, а с годами такие температуры он переносил всё труднее. Что не говори, а молодость уже осталась за плечами. Два часа на таком солнце и его не покидало чувство бесконечной усталости. Сейчас его даже жажда не мучила. Хотя первые признаки обезвоживания были, как говорится, налицо. Но у него ещё были дела, и дела неотложные.
— Мне нужно помыться, — произнёс он устало, усаживаясь за стол, напротив стола, за которым вела дела хозяйка. Она оторвалась от тетради, в которую что-то записывала и ответила:
— Подождите минуту, сейчас запишу кое-что, а то забуду. Отчёт пишу.
— Пишите, пишите, — согласился он, подзывая жестом Нинку и вытягивая затёкшие на мотоцикле ноги, — а что за отчёт, если не секрет?
— Отчёт по аренде, и по налогам, — отвечала хозяйка, — я ж это заведение арендую.
— О, так тут ещё и налоги платят? — Спросил Горохов и тут же заказал у пришедшей Нинки воды.
— А как же, у Папы Дулина с этим не забалуешь, налоги обязательно плати, иначе… — она многозначительно замолчала, уставившись в тетрадь.
— Иначе будут неприятности, — договорил за неё инженер.
Видимо, женщина не хотела развивать эту тему и просто кивнула, не отрывая глаз от тетради.
— Нина, — Горохов отпил неприятной воды. — Мне нужно помыться.
— Водные комнаты все свободны, одна копейка два литра, мойтесь сколько хотите. — Сразу сообщила девчонка.
«Два литра — копейка?! Даже если Папа Дулин заберёт у вас половину того, что вы тут набарышничаете, всё равно вы останетесь с хорошей прибылью!» — Он уже прикидывает сколько денег с него эти ловкие арендаторы возьмут за сегодняшний день. Но это никак не может повлиять на его желание хоть немного помыться, почувствовать на себе воду, после изнуряющего, полуденного зноя.
— Так, где эти водные комнаты у вас? — Спрашивает инженер девочку, снова отпивая воды.
— Пойдёмте, я покажу, — услужливо отвечает та.
⠀⠀
После воды, после чистой одежды, конечно ему полегчало, теперь он и поел с удовольствием. А во время еды к нему подошла хозяйка и напомнила, что он должен заплатить шестьдесят шесть копеек, это с учётом обеда и помывки.
«Отсюда надо съезжать, — думал Горохов, молча рассчитываясь с ней. — Как говорится: это ни в какие ворота».
Он вернулся к себе в комнату, сел писать письмо, а написав, повалялся на кровати под кондиционером, валялся до шести, пока температура не упала ниже сорока и лишь тогда покинул заведение. Время до темноты у него было. Шесть часов пять минут. До того, как с востока накатится темнота, ещё два часа. И он хотел кое-что за это время успеть. Во-первых, сразу пошёл вниз по улочке, к пристаням. Начал было волноваться, что сегодня дело не выгорит, так как у пирсов стояло всего две лодки. Инженер, ещё спускаясь по пыльной улочке увидал, что к одной из них подъехал старый тягач с прицепом, на котором стояли бочки. А ещё на прицепе… На прицепе сидели, свесив ноги, два огромных, двухметровых бота, каждый килограмм по сто пятьдесят. Несколько лет назад, один такой его сильно удивил своим появлением, теперь боты никого не удивляли, особенно здесь, на юге. Из лодки на пирс спустился человек, ещё один вылез из тягача, и они, перекинувшись парой слов с капитаном организовали разгрузку. Один бот спустился в трюм лодки, второй стал чуть наклонять бочки на угол, и снимать их с прицепа, относить на лодку и там аккуратно опускать их в темноту трюма. Пластиковая бочка в двести литров, пусть даже масло весит легче воды, всё равно почти сто восемьдесят килограмм, а вон с какой лёгкостью бот берёт и несёт такую тяжесть к лодке. Горохов идёт к месту погрузки. Возможно, это было то, что ему нужно. Он направляется к тому человеку, что вылез на пирс из лодки.
— Добрый вечер, — произнёс он, подходя к нему.
Человек разбирался с куском провода, зачищал концы от изоляции коротким ножом. Немолодые глаза над маской внимательно рассматривают инженера:
— И вам доброго вечера.
— Вы капитан? — спрашивает Горохов, разглядывая лодку.
А лодка-то, как раз, была неплоха. Чистая палуба, канаты сложены аккуратно, рубка как новая, не запылённые двойные стёкла, хорошая резина на уплотнителях. Это Горохову нравилось, порядок говорил о том, что хозяин человек ответственный, человек которому можно доверять.
— Я. Если вы про фрахт, то трюм у меня полон, есть место только на палубе, — сразу предупредил капитан, он весьма умело орудовал ножом зачищая провод. — Если груз не габаритный, и до трёх тонн, то смогу закрепить.
— Нет, я без груза, у меня просто письмо. Вы же на север идёте?
— Уважаемый, я ещё не рехнулся, чтобы отсюда ходить на юг, на юге Пермь, а я на тот свет пока не собираюсь.
— Нет-нет, — Горохов смеётся, — в Перми у меня знакомых нет. А сможете передать письмо в Пожве?
— Пожва другое дело. Ладно. Попробую. — Неопределённо отвечал капитан, кидая обрезки изоляции в рыжую воду.
— За сутки успеете дойти до Пожвы? Вы ведь на север по течению пойдёте?
— Уважаемый, все реки всегда текут на север, — поучительно говорил капитан, теперь поглядывая, как боты загружают в трюм последнюю бочку, — так что, пойду конечно же по течению, но на малых оборотах, чтобы жир экономить, если за сутки не дойду, дойду часов за двадцать шесть, конечно, если никаких по пути приключений не случится.
Теперь он явно ждал предложения от инженера.
— Рубля будет вам достаточно? — Спросил Горохов, протягивая ему конверт и серебряную монету.
— Ладно, достаточно, — не то, чтобы радостно согласился капитан, забирая у него всё это. — Кому передать? Только имейте ввиду, мне там долго чалиться нужды нет. У меня груза на Пожву нет, зайду туда только ради вашего письма.
— Не волнуйтесь, это минутное дело. Передайте письмо буровому мастеру Дячину. Он сейчас живёт в гостинице «Придорожной». Она прямо напротив причалов. Он ждёт письма.
— А… Я знаю эту гостинцу, — капитан спрятал письмо и деньги во внутренний карман пыльника, — что-нибудь передать на словах?
Это было как раз то, что нужно, инженера устраивало, если по реке пойдут подобные слухи и он говорит:
— Да, скажите, что я начну измерения уже завтра, но пусть он поторопится, вода тут точно есть.
— Значит нужно передать, что вода есть, вы начнёте измерения завтра, пусть ваш этот мастер поторопится, — повторил капитан.
— Точно, — сказал инженер и протянул ему руку, — надеюсь, что приключений не будет и вы дойдете спокойно.
— И я надеюсь, что завтра к ночи, буду в Пожве, — произнёс капитан, пожимая руку инженеру.
Инженер не спеша пошёл по улице, прикидывая в уме сроки: сутки письмо будет идти вниз до Пожвы, трое вверх по течению будет тащиться тяжело гружёная баржа с оборудованием. Значит у него четыре, а скорее всего пять дней на разведки, на карту, на геосъёмку местности, на составление плана бурения и на очистку территории от сколопендр. В принципе, времени достаточно. Да, достаточно. А пока он собирался посмотреть город. У него, до выезда сюда, была набросанная от руки и по памяти карта города, которую он тщательно изучал, но как выяснилось уже при первом знакомстве с городом, карта была весьма условна. Это Горохов понял, когда ещё в первый раз пытался найти восточный выезд и немного заплутал. Теперь, пока было время, он собирался изучить город тщательно. Вплоть до проулков и самых грязных и опасных забегаловок. Хорошее знание местности не раз выручало инженера в его прошлых делах. И тем более он не собирался пренебрегать этим сейчас, в этом сложном и очень опасном деле. Инженер знал: город делится на две неравные части, верхнюю и нижнюю, на условную четверть и три четверти. В большую часть города, в ту, что была ниже, входили и пирсы, и цементный завод, литейный цех, и цеха опреснителей, также оружейные и автомастерские, производство взрывчатки и топлива, гостиницы, столовые и многое, многое другое. Но интересней для инженера, была вторая часть города, верхняя. Даже отсюда, снизу, были видны мачты ветротурбин всех возможных высот и мощностей, которыми пользовались те, кто жил там, на верху. А ещё панели, панели, панели на всех крышах всех домов, и ко всему этому в верхнем городе была и электростанция, да, настоящая электростанция, так что вечером и ночью, никто не беспокоился, хватит ли до утра аккумуляторов, улицы там были освещены, камеры наблюдения всегда работали. Банк! Там работал банк, это был самый южный банк из всех существующих. А ещё в верхнем городе были хорошо увлажняемые плантации, правда небольшие, и больница, по словам тех, кто там был, очень неплохая. Но не банк, не больница и не электростанция были самыми ценными заведениями города Полазна. Главными заведениями были склады и Контора Папы Дулина. По словам людей сведущих, в хорошо охраняемых складах Полазны были собраны сотни тонн самых ценных материалов. Медь, алюминий, свинец. Все уже переплавленное в чушки — грузи и вези. Тут можно было найти и драгоценное олово, и редкий хром. Серебра, золота, этого тоже хватало, в общем тут было всё, что душе угодно. А уж железа столько, что не хватит лодок, чтобы его за раз перевезти на север. Контора Папы Дулина готова была купить всё, что вытащат из Перми старатели. Конечно, ценник Контора давала не такой, какой можно было взять на аукционах в Березняках или Соликамске, но ты ещё попробуй доберись до этих северных городов с добытым. А тут — продал всё Конторе, получил в банке чек, который примет любой банк на севере, и плыви себе домой налегке. В общем Полазна зарабатывала на старателях, скупая у них товар и предлагая им взамен склады с рыбьим жиром, с оружием и патронами, со всяким нужным в степи снаряжением и самой разнообразной колёсной техникой.
И Горохову на всё, что было в верхнем городе очень хотелось взглянуть, приглядеться. Но это было не просто. Дело в том, что вся Полазна была обнесена бетонным забором, как говорили, от даргов и казаков, но и верхний город отделяла от нижнего ещё одна стена. Город в городе. Трёхметровая, крепкая, с «колючкой» поверху. И если в нижний город можно было приехать любому, то попасть в верхний без пропуска было нельзя. Такие правила тут ввёл Папа Дулин, который, как говорят, пережил несколько покушений и больше не хотел рисковать. Инженер остановился у стены и как бы невзначай оглядел её справа налево. У него и капли сомнений не возникло, что стена с той, с внутренней стороны, просматривается ещё и камерами. И… Он заметил узкую щель в одном из домов, что был там за стеной. Бойница для пулемёта, с роскошном углом обстрела.
Да, люди не ошибались, когда рассказывали ему, что верхний город, по сути, неприступен.
Он пошёл дальше, разглядывая дома, что были по эту строну стены. Даже тут дома добротные, крепкие, все как один с солнечными панелями. Во всех домах окна на северных стенах, встречаются и не маленькие. А ведь большие окна — это роскошь: двойные стёкла, резиновые уплотнители, да ещё в такой дали. Всё это стоит немалых денег. А ещё, что бросается в глаза, так это то, что на улицах нет песка и даже пыли по углам. Всё убрано. Значит и на уборку улиц денежки у властей есть. Он идёт вдоль стены, от главной улицы, что ведёт вверх от пирсов, проходит четыреста шагов. После поворот направо, мастерская по ремонту квадроциклов, и за ней узкий проулок. «Нужно будет узнать, куда он выводит». Тренированный ум инженера всё это запоминает, всё систематизирует, укладывает в виртуальную карту. Возможно, эта информация ему никогда не пригодится, но может так статься, что она спасёт ему жизнь. Так что пусть будет. Пусть будет. И Горохов идёт дальше, он не торопится, хотя скоро уже начнёт темнеть. Ну и ладно. Везде над забором фонари, так что он не заблудится и всё что нужно рассмотрит и ночью.
Заведение с красочной вывеской «Кама». Солнце ещё не село, а уже на улицу выходят зазывалы. Женщины, у них длинные ноги с красивыми, полными бёдрами. У степных женщин таких бёдер не бывает. Они вызывающе привлекательны в своих обтягивающих, микроскопических одеждах. Боты. В этом инженер не секунды сомневается, с удовольствием разглядывает их и даже отвечает что-то, на их однообразные приглашения, хотя прекрасно понимает, что отвечать им не нужно, это абсолютно бессмысленное занятие, как, например, делать им комплименты.
Он закуривает, стараясь не снимать надолго респиратор, река всё-таки близко, и идёт дальше вдоль стены, фиксируя для себя расстояние и расположение следующего перекрёстка, проходит электромастерскую, что предлагает установку, ремонт и чистку солнечных панелей. Прохожих становится всё больше, люди выходят на улицу, жара спадает, самое время поработать. И вот первые ворота в верхний город. Он запоминает. «Двести шагов от перекрёстка на запад, ориентир: большой двухэтажный дом с киловаттной ветротурбиной на высокой мачте».
За распахнутыми воротами небольшой дом-будка с окнами. Он едва делает два шага, как дверь будки раскрывается, охранник даже не выходит на жару, он кричит из дверного проёма:
— Пропуск!
— Нет, извините, я не прохожу, я просто хотел спросить, а тут больше не у кого: я правильно иду к цементному заводу? — Горохов давно заготовил этот вопрос.
— Нет, — кричат ему из проёма, — дальше конец города: стена и река, а цементный завод в обратной стороне, на востоке, иди обратно по этой дороге до конца, цемзавод будет направо от выхода. Увидишь.
— Понял, спасибо, — кричит инженер, делает знак вежливости и уходит.
«Ну, да, пропуск», — ему говорили, что просто так, за здорово живёшь, в верхний город не зайти, что нужно приглашение либо от Конторы, либо от банка. Ещё можно пройти, если кто-то поручится, или по разрешению службы безопасности. И никак иначе. Строгости службы безопасности. Инженер ещё раз огляделся. Стена, камеры, охрана. Да, тут не забалуешь. Поэтому здесь, в степи, среди даргов и казаков, среди всякого сброда со всего юга, и может существовать город со складами и банком.
Он не послушал совета охранника из будки и пошёл дальше на запад вдоль стены. Хотел дойти до конца дороги, и вскоре и правду оказался на самой окраине города, откуда было видно реку.
Домики тут, на окраине, у забора, были победнее. Понятное дело, те кто имел деньги, не хотели жить рядом с рогозом, который рос сразу за забором. Тут и днём, и ночью, грибка столько, что и дома будешь ходить в маске. Он уже хотел развернуться и уйти, но остановился, увидал, что по реке плывёт баржа. Неплохая такая баржа, большая, судя по осадке, хорошо гружёная. Горохов не очень хорошо разбирался в судах, что ходили по реке, какое в ней водоизмещение, он определить не мог: две тысячи? Три тысячи тонн? В общем, гружёная баржа уверенно прёт против течения по самой быстрине, по середине реки и на фоне заходящего солнца. Да и Бог бы с ней, какое дело инженеру до этого судна? Да никакого, если бы не одно «но». Она уверенно шла против течения, то есть на юг, наверное, старалась успеть куда-то до захода солнца.
На юг? В Пермь? Неужели в Пермь!? Но ведь все знают, что дальше Полазны дороги нет. Вот и пару часов назад, капитан, забиравший у него письмо, говорил, что жизнью своей ещё дорожит, чтобы на юг плавать, а этот на барже, что, не дорожит? Вместо того, чтобы развернуться и уйти, Горохов достаёт сигареты, закуривает, чуть оттягивая маску респиратора. Он провожает взглядом баржу, пока та не скрывается в закате. «Очень интересно».
⠀⠀
Инженер опять поднялся рано, за три часа до рассвета, и стал собираться. В кабаке под его комнатой стоял приглушённый гул разговоров, галдёж, играла музыка, хозяйка кричала на разносчицу. Умылся, почистил зубы, протёр тело мокрой простынёй. Мыться с утра — пустая трата денег. Намного приятнее сэкономить и помыться, приехав с жары. Инженер выглянул в окно: как там на улице? На улице многолюдно. К пирсам, один за другим, проехали два гружёных тягача. На соседней крыше, два человека демонтируют большую панель. Люди хотят до жары успеть сделать все нужные дела. Он проверяет канистру с водой, та полна едва наполовину. Нужно доливать. В канистре вода чистая, он её привёз с собой, здесь, в гостинице, опреснёнка, жаль портить хорошую воду, но, если едешь в степь, канистру лучше иметь полную. Аптечка. Тут всё в порядке, все баснословно дорогие инъекции на месте: биогель, антибиотик, стимулятор, регенератор, все нужные таблетки, всё цело. Дальше топливо. Горохов спустился в гараж. Нужно заправляться. Вчера, когда осматривал город, он видел мастерскую, там наверняка есть рыбье масло для мотоцикла. Инженер заказывает себе завтрак в номер, а сам идёт в гараж. Проверяет резину и амортизаторы — всё в порядке. Свечи, стартёр — тоже всё в порядке. За мотор он спокоен. Оружие. С револьвером всё, как и всегда, всё нормально. Обрез… А с ним-то, что может быть?
Инженер проверяет патронташ, патронов достаточно. Можно завтракать и ехать. Да, сегодня у него немало дел. Нужно, по возможности сегодня, до жары, набросать карту, и прикинуть место для первой скважины. Если он всё правильно посчитает, может удастся вообще обойтись одной. Инженер знает, что вода там есть. Но вот где лучше начать бурить — это вопрос. Хочется поближе к берегу, чтобы тянуть меньше труб, но при этом не хочется налететь на камень. В общем, нужно смотреть, нужно считать.
Стук в дверь. Наверное, Нинка или другая разносчица принесла завтрак. Он отворяет — а там чёрный пыльник начальника безопасности. Тарасов и два его спутника:
— Не разбудил? — Он вытирает свою большую, лысую голову платком. — Угу…Вижу, что не разбудил.
— Нет, я уже встал, — Горохов насторожился, хоть и по его виду этого не видно. На лице у инженера только выражение досады: "ну что вам ещё нужно? Я же всё уже рассказал". — Вот, жду завтрак.
Он жестом приглашает Тарасова к себе, а за ним, конечно, входят два здоровенных его спутника. Комнатка и так маленькая, а тут, когда её заполнили эти крупные люди, она стала просто крошечной. Инженер ждёт, что скажет начальник безопасности и тот начинает (оглядывая комнату, он видит канистры, аптечку, ящик с теодолитом, рейки, буссоль, всё это собрано возле двери).
— Собираетесь куда-то? — его маленькие глазки не отрываются от инженера.
— Еду в степь. — Тот демонстрирует спокойствие и показное терпение. — Пока жара не началась.
— А… И что там делать будете?
— Кое-что померить хочу. Набросать геодезическую карту.
— А вчера где были?
— В степи, где же ещё?
— Ага, — Тарасов смотрит на него всё так же, — в степи, а потом?
— А, — вспомнил инженер, — ещё на пристани, письмо передавал, а потом по городу прошёлся.
— Прогулялись перед сном?
— Прогулялся. Посмотрел город.
— А в степи вы… Там ни с кем не встречались? — Спрашивает начальник безопасности.
— Встречался с казаками. С Лёвой Васильком.
— На предмет?
Его кажется всё интересует. На первый взгляд это не очень хорошо, но это на первый взгляд, Горохову, по большому счёту, нужно чтобы о его работе говорили. Тем не менее Горохов молчит, он всем видом демонстрирует Тарасову, что тот злоупотребляет.
И тут Тарасов снисходит до того, чтобы пояснить непонятливому инженеру своё любопытство:
— Мы тут живём… Сами видите… На краю мира, в окружении всякой сволочи. Степь вокруг заполнена бандитами, разнообразными атаманами Васильками, Карповичами, и прочими бродягами… Ещё и даргами. Так что, если мы хотим выжить, нам нужно знать всё, понимаете? Всё.
— Я говорил с ним насчёт территории, насчёт их кочевий.
— Договорились? — любопытствует Тарасов.
— Договоримся если найду воду, — отвечает Горохов, не желая раскрывать все нюансы их с Васильком договора. Незачем ему всё это знать. Начальник безопасности понимает, мол, ладно и продолжает потом:
— Угу, ну ясно. — И тут же уже другим тоном заводит новую песню: — А ваш знакомый так и не объявился.
— Что? Какой знакомый? — Горохов делает вид, что сначала не понимает о чём идёт речь, но тут же спохватывается: — А, вы про Жупана что ли?
— Про Жупана, — кивает Тарасов, — про него, про него. Мы тут поговорили с людьми… И знаете что? Он ночью по пьяной лавочке бахвалился, что знает про какой-то схрон.
— Что за схрон? — Горохов делает вид, что это мало его заботит. Спрашивает, что ли, из вежливости: ну, мол, говори, раз тебе неймётся.
— Они сначала играли в карты, а потом говорили про схрон.
— Про схрон? — Инженер на секунду задумывается.
И начальник безопасности увидав это уточняет:
— Тоже слыхали про схрон?
— Нет, не слыхал, — инженер был спокоен, если бы они знали про схрон что-то конкретное… То уже не тут бы с ним разговаривали. Тем не менее разговор становился всё неприятнее и неприятнее.
— А вы с этим Жупаном остановок нигде не делали? — продолжает Тарасов. — Может вспомните?
«Неужели нас кто-то видел? Но откуда? Других лодок на реке не было, это точно, может кто с берега?»
Инженер чуть думает и отвечает:
— Капитан останавливался пару раз, приставал к берегу, один раз ночью, вернее, вечером. После заряда стояла большая пыль, он сказал, что не видит куда плыть, а второй раз днём, температура была за шестьдесят у него начали гореть прокладки в двигателе. Он сказал, что мотору нужно чуть поостыть.
— Отлично! — Голова начальника безопасности снова покрылась потом, он снова её вытирал платком. — А сможете показать то место, где вы останавливались днём?
— Нет, рубка была местом, где ещё можно было находиться, я не вылезал на палубу. Там было под шестьдесят, — отвечал Горохов.
Этот разговор всё больше заставлял его напрягаться. Между прочим, он уже подумывал о револьвере, висевшем на бедре, уже один раз, косился на спутников Тарасова и даже рассчитывал свои действия, если вдруг что… Но это, кажется, были преждевременные мысли. Спутники начальника безопасности были расслаблены. Впрочем, они просто могли делать вид, что они расслаблены. Так что нужно было держаться настороже. И он закончил:
— Я не видел, где он причаливал, я всё время лежал под кондиционером на мешках с едой.
— Да вы не нервничайте так, — произнёс Тарасов примирительно. Он даже изобразил подобие улыбки. — Это же просто разговор.
— Да уж как тут не нервничать, — с едва скрываемым раздражением отвечает инженер, — вы всё время у меня что-то спрашиваете, к чему я не имею никакого отношения, я же вам уже говорил…
В эту секунду кто-то стучит в дверь, все люди, находившиеся в комнате, напряглись, Тарасов смотрит на Горохова:
— Ждёте гостей?
— Никого я не жду, — не очень дружелюбно отвечает тот, а сам уже думает, что будет делать… В кого будет стрелять в первого, — никаких гостей я не приглашал.
Тарасов кивает и подойдя к двери открывает её, а там была Нинка с подносом. Горохов перевёл дух, а начальник службы безопасности и говорит почти радостно:
— О, вот и завтрак поспел. Ну, не будем вас больше задерживать, завтракайте, инженер.
Нинка, испуганно косясь на него, быстро ставит поднос с едой на столик, и чуть не выбегает из комнаты.
Два спутника Тарасова тоже выходят, он сам, вдруг останавливается в двери, не давая инженеру её закрыть:
— Последний вопросик. А вы с Жупаном одни были на лодке?
— В рубке мы были точно одни, — твёрдо говорит Горохов.
— Угу, — задумчиво произносит начальник безопасности, — значит в рубке вы были одни. Ясно, ну кушайте, кушайте.
«Вот сволочь какая въедливая», — инженеру даже есть расхотелось, хотя он всегда с утра голоден. Горохов присел на край стола, задумался, поигрывая ложкой: да, этот Жупан, безмозглый картёжник, дурак, который спьяну сел играть в кабаке в карты с местными жуликами, серьёзно осложнил ему жизнь своей выходкой. Но, с другой стороны, у этого Тарасова пока ничего нет. Ну пронюхал он про схрон. И что? Ну да, Жупан проигрался двум ловкачам, предложил им какой-то схрон в погашение долга. А вместо этого отвёз их в тихий уголок, да и кончил обоих. А сам теперь тут не появится. Вполне себе правдоподобная версия. Да, это могло быть похожим на правду. Но вот ему самому пока к схрону подходить было нельзя. А он пока и не собирался. Только тут он вспомнил про время. Да, точно, через полтора часа уже взойдёт солнце, то есть до жары у него было всего семь часов, а ему ещё нужно было два часа на дорогу.
Надо было выезжать побыстрее, он тут же сел есть, и опять убедился, что здешняя стряпня не стоит денег, что за неё просят.
Только-только рассвело, а он уже подъезжал к нужному месту, температура была вполне рабочей, и он сразу принялся за дело. Нужно было снять геометки, а для этого требуется два человека, пришлось попотеть, побегать туда-сюда, пока на нанёс на миллиметровку первые точки. Через два часа кое-что стало вырисовываться. Низина, хорошая такая, продолговатая низина. Верный признак длинной линзы. Она шла с уклоном от востока на запад, к реке. Карта, которую он купил у старого геодезиста, у которого от проказы уже плохо сгибалась пальцы, не врала. Вода тут должна была быть.
— Вода там есть, клянусь, — почти шептал старик синими изуродованными губами, когда они сидели в дешёвой столовой в Соликамске. — Но, друг мой, я вам врать не буду, вы там не накачаете больше двадцати тысяч кубов. Не хочу вас обманывать, линза не будет высокорентабельной.
— Но двадцать тысяч есть? — переспрашивал Горохов задумчиво.
— За двадцать тысяч ручаюсь, — говорил старый геодезист.
Горохову больше и не было нужно:
— Десять рублей, как договорились? — он протянул старику крупную медную монету с цифрой «десять».
— Да-да, десять, но мне прямо неловко у вас брать эти деньги, зная, что работы там будет много, а выхлоп вас не озолотит, — геодезист взял монету дрожащими пальцами.
— Вам не в чем себя упрекать, вы меня предупредили, — произнёс Горохов, пряча карту, набитую на тонком полупрозрачном листе бумаги, во внутренний карман пыльника. — А я уж постараюсь выжать из этой карты всё возможное. Получится или нет, это уже моя забота.
Он проехал ещё километр и снова достал инструменты, начал производить замеры. Снова наносить данные на карту. Поставив на очередной возвышенности теодолит, хотел уже записать цифры в тетрадь, но увидел след на песке метрах в пятидесяти от себя. Сколопендра. Не то, чтобы очень большая, но и не такая маленькая, которой можно было бы пренебречь. И след был совсем свежий. Она оставила его на рассвете. Небольшие твари, которые ещё набирают вес, питаются в основном саранчой и гекконами, но эта была из тех, которые уже могли нанести серьёзные раны своей кислотой. Инженер, чуть подумав, подошёл к мотоциклу, достал из кожуха обрез, машинально «преломил» его, проверяя патроны. Да, всё на месте. Также откинул скобу с кобуры револьвера — вдруг понадобится, и пошёл по извилистому следу опасного животного, стараясь не скрипеть песком. Горохов прошёл метров двести, шёл не спеша, тут спешить нельзя, в этом деле нужно быть острожным. Когда сколопендра просто перемахивала через гребень бархана, он его обходил, держа оружие наготове. Находил след и снова шёл по нему. Наконец он нашёл высокий бархан метра в два высотой, где сколопендра и залегла. Лёжки они всегда устраивают на северном склоне бархана, где песок днём прогревается меньше. О том, что животное залегло, всегда можно узнать по резко обрывающемуся следу. Шёл, тянулся и вдруг закончился в песке, словно она взлетела. Животное быстро закапывается в песок, а потом ещё вздрагивает всем телом, чтобы заровнять след на склоне. Если не знать её повадок, то и не разберёшься, куда она делась: была и нету. Горохов взводит оба курка и как можно тише приближается к тому месту, где прячется животное. Первый выстрел жаканом в песок — на ощупь, на интуицию, не факт, что он будет удачный, если повезёт, то заденешь зверюгу, а если нет, то из песка её поднимет. Тут, когда многоножка вынырнет, уже можно бить её картечью. Да, как раз тут и нужно бить. И лучше не промахиваться. Тварь не такая уж и тупая, она, выскочив из песка, быстро сообразит откуда исходит опасность. Горохов пару секунд стоял и прикидывал: да, шла она с запада, значит голова на востоке. Он прикинул точку и поднял оружие, и вдруг вздрогнул от крика:
— Не там она… Она дальше легла!
⠀⠀
Женщина стояла в двадцати метрах за его спиной на гребне невысокого бархана, и смотрела, судя по всему, на него. То, что это женщина, он понял ещё по голосу, также об этом говорил и её вид. Пыльники мужиков вещи обычные, утилитарные, которые просто выполняют свои функции. Они нужны чтобы прятать тело от солнца, от пыли, ну и помогать переносить хозяину всякие нужные вещи в многочисленных карманах. Пыльники степных женщин — они не такие. Почти белый лёгкий плащ до колен, всегда имеет поясок и всегда расшит тонким узором, который знающему человеку немало расскажет о хозяйке. Многое можно узнать о женщине по её одежде. К какому кошу принадлежит, есть ли муж, есть ли дети, богата или нет. Горохов всех тонкостей таких вышивок, конечно, не знал, но по одному виду пыльника понял, что женщина из рода небедного. Все плечи и верхняя часть груди её пыльника были обшиты тонкими блестящими пластинами из шлифованных металлов. Вроде эти пластины должны были отражать часть солнечного света, но инженер думал, что они имеют больше статусное и декоративное значение, чем какой-либо смысл. Белый платок укутывал голову женщины, очки и маска закрывали лицо, руки и ноги затянуты в отлично выделанную шкуру варана. В левой её руке неплохой дробовик, за спиной мешок. Женщина подняла свободную руку, указывая:
— Она дальше… Метров на пять.
Вообще-то инженер так не считал. Он видел, где на склоне кончается едва различимый на песке след животного. И не собирался слушать советы женщин. Горохов убил много сколопендр, он и сам вырос в степи. Так что инженер медлил, посматривая то на неё, то на песок бархана, за которым должно было прятаться животное. Ну, а женщина ждать не стала, вскинула своё оружие, плотно, по-мужски приложив его к плечу. Выстрел.
«А бабёнка-то не шибко умная, — подумал Горохов, глядя, как некрупная дробь выбила из бархана целую тучу пыли с песком, — она этой своей дробью собиралась сколопендру бить?»
Тем не менее этот выстрел своё дело сделал, из-под песка, рывком, вынырнула почти чёрная, клыкастая голова сколопендры. И вынырнула она именно оттуда, куда выстелила женщина. Тут бы инженеру себя и показать, убить тварь первым же выстрелом, ведь она извивается в пыли, всего в десяти метрах от него, но он позорно мажет, стреляя зачем-то жаканом. Ну, не то, чтобы совсем мажет, тяжёлая железная пуля чуть задевает хвост животного, но не так как нужно, приходится тратить ещё и патрон картечи. Тут он уже не промахивается. Ещё бы он картечью да с десяти метров промахнулся. Совсем был бы позор. Картечь сколопендру убивает, а пока её кислота вытекает на песок, он быстро меняет гильзы в обрезе. А женщина спускается с бархана и идет к нему, стягивая респиратор с лица, а на подбородке родинка.
— Серая…
— Что? — не понимает инженер, он узнаёт женщину.
— Сколопендра — серая, они самые хитрые изо всех, — продолжает она, подходя к нему, — закапываются, а после ещё в песке шевелятся и шевелятся, и так проползают под песком ещё метров пять-шесть.
— А, — понимает он, и смотрит на убитую сколопендру, та и вправду серая, а не прозрачно-жёлтая как другие. — А вас, кажется, Самара зовут?
— Что? — она снимает очки, смотрит на него изучающе и говорит таким тоном, словно подначивает: — Запомнил моё имя, инженер?
— Запомнил, — соглашается Горохов. — Как не запомнить? А вы здесь… что делаете?
Она лезет за спину и из мешка вытаскивает крупного, тяжёлого козодоя:
— Вот, с утра тут за ним бегала, искала, где отсиживается. Ещё вчера его приметила, только сегодня добыла, а тут слышу мотоцикл, думаю, дай взгляну, кто по нашим кочевьям таскается, — объясняет женщина.
Она говорит это спокойно, уверенно. «Добыла», «наше кочевье», всё это в её устах, её тоне звучит естественно, этакая хозяйка окрестных степей. А ещё женщина, кажется, гордится своей добычей. Ну, а как не гордиться? Козодой птица вовсе не редкая, но вот добыть её не просто из-за её удивительной осторожности.
Пока добудешь, побегаешь по пескам, намаешься.
— А ты что тут делаешь, инженер? — продолжает Самара.
— Да, так, смотрел кое-что, считал.
— Слыхала, атаман говорил, что ты тут воду собираешься искать.
— Да, возможно, что уже нашёл, будем бурить и узнаем наверняка.
— Значит люди городские приедут? — спрашивает женщина и судя по тону, её это заинтересовало.
— Да, приедет пара человек, будем вышку ставить.
— Значит, надо сколопендр перебить будет, — говорит она, чуть подумав, — иначе пожгут тебе твоих городских.
— Обязательно. Как с измерениями закончу, так возьмусь.
— А хочешь я тебе помогу? — спрашивает Самара. — Наши сколопендры вашим северным не чета, ты наших ещё не знаешь. А я с ними с детства знакома. Да и сыну моему младшему, год назад одна такая ногу обожгла, у меня теперь к ним свой счёт. Хочешь возьмусь за них?
Она права, Горохов ещё никогда не видел таких серых сколопендр… Но ему не хотелось бы… Ну, чтобы женщина ему помогала, во-первых, это как-то неправильно, охота дело мужское, а во-вторых, это может негативно сказаться на его отношениях с местными казаками. Скажут, приехал землю нашу сверлить, ещё и баб наших охмуряет. Атаман, кажется, упоминал, что она мужа ищет, но скорее всего у неё и в её коше есть поклонники, всё-таки баба молодая и привлекательная. Поэтому нет, он переводит разговор:
— Значит у вас дети есть?
— Двое, — отвечает она сразу, и договаривает, чтобы вопросов не было, — и мужей было двое.
Теперь всё, кажется, прояснялось.
— А мужья погибли?
— Погибли, — почти с гордостью говорит она, — один, любимый мой муж, первый, в погоне за даргами в степи сгинул, пять лет назад, а второй два года назад погиб, мы тогда с ватагой Васятки Бельского за Сухие колодцы сцепились, тогда много наших казаков полегло.
— Ясно, — говорит инженер, — соболезную.
— А не нужно мне соболезновать, — отвечает ему женщина едва не с вызовом, — не убогая я, детей родила здоровых и крепких, ты лучше приходи ко мне пекло переждать. Через два часа жарить начнёт, а я к тому времени птицу приготовлю, запеку на камнях, с луком, со сладким кактусом. У меня и водка есть из синего кактуса, сама гнала. Придёшь?
«Сдаётся мне, ты тут не случайно появилась, — Горохов прикидывает, думает, как лучше ей отказать. — Нет, бабёнка хоть и не дурна собой, но у неё отцы, братья, дядья, будут ещё претензии предъявлять. Кто их знает, какие там у них правила? Или атаману ещё не понравится, нет, так рисковать никак нельзя, в общем, делу такие «гости» никак не поспособствуют, нет, никаких «гостей».
— Извините, птица эта, конечно, на удивление вкусная, но у меня совсем нет времени, мне ещё многое нужно сделать, — наконец произносит инженер, надеясь, что разговор закончен.
А женщина вдруг засмеялась:
— Инженер, да ты что, испугался что ли?
Но смех её был не очень весёлый и в нём слышались нотки презрения.
Горохова может это чуть и задело, но менять своего решения он не собирался, а наоборот, ещё больше захотел всё это прекратить. Инженер достаёт сигареты, закуривает и говорит:
— Да, испугался малость.
Она смотрит на него удивлённо, видно здесь, в степи, в её окружении, в её коше, мужчины никогда не признавались в том, что напуганы женщиной, смотрит на него и спрашивает:
— И что, и со сколопендрами тебе не помогать, что ли?
— Если мне понадобится ваша помощь, я обязательно вам сообщу, — отвечает он чуть улыбаясь.
— Странный ты какой-то, — говорит Самара холодно.
— Ну… Не без этого, — соглашается Горохов, и усмехается, стряхивая пепел с сигареты, кажется, ему теперь уже нравилось её злить.
— А может ты того… больной… — говорит она, с явным желанием его зацепить.
— А может и больной, — теперь он уже смеётся не стесняясь.
Она поворачивается резко и идёт на север, поправляя мешок за спиной, а он стреляет окурком в бархан и продолжает улыбаться. Шла, шла, да и обернулась посмотреть на него, а сама, видно сразу — злая, а он улыбается и машет ей рукой: счастливо!
Впрочем, может и зря он отказался, до стойбища тут рукой подать, а до Полазны двадцать два километра, а пекло опять будет такое, что лучше с солнца куда-нибудь убраться. Ладно, об этом он будет думать через часик, а пока ему ещё нужно кое-что померить, а заодно посчитать координаты первой возможной скважины.
А эта Самара была права насчёт сколопендр. Пока инженер колдовал с картой и геодезическим инструментом, и часа не прошло, как он опять набрёл на след этого паскудного животного.
Горохов выследил её, и попытался убить, он даже учёл урок, что преподнесла ему женщина, но после первого выстрела сколопендра оказалась не там, куда он стрелял. Извивающаяся тварь вылетела вместе с фонтаном песка, всего в пяти метрах от него. И второй выстрел ему пришлось делать впопыхах. И конечно он промахнулся. Пришлось потратить два револьверных патрона, чтобы утихомирить её. Да, к этим серым сколопендрам нужно было ещё приноровиться. Больше в это утро инженер ничего уже сделать не успел, температура уверено ползла к пятидесяти. А так как он отказался от приглашения казачки, то, чтобы не пересиживать полуденное пекло в пустыне, он решил вернуться в гостиницу, к воде и кондиционерам.
Там, у себя в номере, он ещё раз посмотрел карту и пришёл к выводу, что его карта мало чем отличается от той, которую он купил у старого геодезиста. Да, барханы, ветры, конечно, меняли ландшафт, но не саму местность. Сама низина и камни, что были южнее неё, никак не изменились. Он был уверен, что и вода, о которой рассказывал ему старый геодезист, находится всё там же. Заказав обед, Горохов провалялся до пяти часов на кровати, и лишь когда жара стала спадать, он поехал и дальше знакомиться с городом. На сей раз он хотел объехать окрестности. Взял мотоцикл, снял с него канистры с водой и топливом, но перед тем, как спуститься в гараж, остановился у двери. Карта, которую он составил, которая была почти закончена, лежала на столе. Инженер был уверен, что когда он уйдёт, в его комнатушку пожалуют гости, они чуть ли не каждый день посещали его жилище. И, в принципе, Горохов был не против того, чтобы они поглядели карту. Но оставлять её вот так, на столе… Нет, это будет выглядеть так, как будто её специально тут оставили. Он берёт карту, сворачивает, и прячет её под матрац в ноги, со стороны стены. А ещё он находит палочку от веника (простая белая палочка из обычной степной колючки, длинною в два сантиметра), и эту палочку инженер аккуратно ставит, прислоняя её к ножке кровати изнутри. Если кровать будут двигать, палочка просто упадёт. Только после этого он покидает свой номер и спускается в гараж.
Жара ещё не отступила как следует, но восточный выезд из города весьма оживлён. Много транспорта едет и в одну, и в другую стороны. Пыль стоит такая, что ему пришлось остановиться и протереть очки, и после этого он на развилке свернул на юг, туда, где ещё больше пылил цементный завод. Он ехал медленно, внимательно осматривая окрестности, стараясь всё запомнить. Дважды останавливался, чтобы пропустить пылящие по дороге в сторону цементного завода тягачи с кучами известняка в кузовах. Пока пропускал их, оглядывался, запоминая повороты, длинную дюну на востоке от дороги, которая, опираясь на развалины, тянулась на пол километра. Наконец он доехал до ворот завода. Ворота крепкие, забор высокий, люди с оружием. Зачем всё это? Неужели воруют цемент в таких количествах, что нужно так тратиться на охрану?
— Чего? — Не сильно утруждается вежливостью один из охранников, выглядывая из будки у ворот.
— Нужно купить цемент, — отвечает ему Горохов.
Ни слова больше не говоря, охранник выходит и открывает для него одну створку ворот.
Как только въехал в ворота, сразу бросилось в глаза количество ботов. И не ботов тоже. Четыре огромных бота, большими лопатами скидывали на транспортёрную ленту привезённый песчаник. А рядом с ними, внизу, стоял мужичок. Ну мужичок и мужичок, шляпа, маска, очки, казалось бы, чего в нём такого? Стоит, наблюдает за ботами, руководит, наверное. Но зачем ему на ноги кандалы надели? А зачем вообще кандалы надевают? Проштрафился? Должник? Преступник? Но даже не это интересует инженера больше всего. Ему сразу бросилась в глаза лента транспортёра, высокие печи, большие здания складов. Что там в городе… Десять, ну двенадцать тысяч человек, а завод вон какой. Куда они этот цемент девают. Может строят что-то в городе? Что? Пирсы? Так они полупустые, очереди из лодок на разгрузку он не видел. Дома? Так тут семей мало, народ в основном старатели, что в Пермь ходят, они тут люди временные. Зачем им дома? А что тогда они строят? Зачем им столько цемента? И кто такие «они»? Пресловутый Папа Дулин или ещё кто-то? Да, в этом городишке много всего интересного. Горохов глушит мотор и заходит в здание.
⠀⠀
А в конторе ещё человек один таскает по бетонному полу цепь. Он не только в кандалах, у него ещё и всё лицо разъедено проказой. Бедолага проштрафившийся какой-то. Судя по всему, тут, на заводе, таких хватает. Прямо на стене, под кондиционером, висят ещё цепи с замками, ждут своих носителей, и сидит вооружённый человек. А вот люди, с которыми он разговаривал насчёт цемента, напротив, лица имели прекрасные, упитанные лица. И говорили с ним нехотя. Словно это они у Горохова цемент пришли покупать, а не он у них. Ценник заломили немалый.
«Да что ж это такое, кто у вас весь этот ваш цемент, да ещё по такой цене покупает?» — размышлял инженер. Но всё-таки цемент ему был нужен. Горохов, правда, ещё не мог точно сказать сколько его понадобится. Это станет ясно, когда Дячин с Баньковским привезут оборудование и когда будет точно определена первая точка бурения.
От цемзавода он свернул на запад, чтобы объехать Полазну с юга и посмотреть знаменитое место. Переправа, мост, бетонная коробка какого-то здания. Место у обмелевшего притока реки, откуда на развалины Перми открывался живописный, но мрачный вид. А ещё вид на южную, верхнюю часть города, обнесённого стеной, в которую пока у него пропуска не было. Увидав у бетонной коробки солдата, подъезжать к самому мосту он не решился. Оглядевшись как следует, и рассмотрев всё такую же отличную, и неприступную, как и в самом городе, крепкую, четырёхметровой высоты стену, он покатил дальше на запад, и доехал до главного русла реки. Доехал до зарослей красного от грибка рогоза, что тянулся вдоль всего берега. Инженер уже собрался повернуть в обратный путь (кому охота торчать там, где можно подцепить неизлечимую болезнь), как увидал кое-то… Он стал приглядываться, даже снял очки… Вдалеке, в предсумеречной дымке и пыли, что клубилась над бурой водой, он рассмотрел ещё одну баржу. Такую же, как и вчера. Похожую, во всяком случае. Она так же плыла вверх по течению, на юг, к Перми.
«Ишь ты, да у вас тут такой трафик движения по реке, что позавидуют! Каждый вечер по барже. И что же вы в них возите? Цемент? Но где вы его грузите? На пирсах я таких барж не видел». Сумерки сгущались быстро, а баржа шла так медленно, что он не смог разглядеть, это вчерашняя баржа плыла на юг, или какая-то другая. И три вопроса по поводу этих барж у него сформировались: Кто? Что? Куда?
Да, в этом южном городке для него было много всего интересного. Инженер не стал ждать пока баржа поравняется с ним, уже начинало темнеть, он завёл мотор и поехал в гостиницу.
То, что в его номере кто-то побывал, он не сомневался. Вещи трогали, аккуратно, но трогали, кровать двигали. Палочка из колючки лежала. Карту смотрели. Горохов был не против, тем более, что он намеренно исказил в ней широту и долготу, если кто-то и переписывал с карты данные, он в итоге поедет копать песок совсем не в то место, где есть вода. Конечно, опытный геодезист разобрался бы с ошибкой и нашёл бы нужную точку, помотался бы по тем местам, и набрёл бы на низину с цепью камней, но это инженера волновало мало. Пусть. Он всё равно уже скоро привезёт туда оборудование и начнёт бурить. А то, что его действия вызывали у кого-то интерес, так это было ему на руку. Главное выяснить, кого так интересуют его дела: Тарасова?
Только ли его?
Он поднялся, вышел из комнаты, запер дверь, после чего, подсвечивая себе зажигалкой, внимательно осмотрел замок. Нет, и намёка на вскрытие замка не было, дверь в его отсутствие определённо открывали ключом.
В заведении, после того как жара спала, народу почти не осталось, посетители разошлись по своим делам, девицы-боты ушли в своё помещение, а в зале ловко орудовал тряпкой и шваброй странный, полуголый мужик. Горохов, поглядев на него пару секунд, подумал, что, наверное, это тоже бот. Он был не таким большим как боты-разнорабочие, но на настоящего человека этот ловкач был совсем не похож. На кухне почти тихо, разносчица улеглась на лавке под кондиционером, решила выспаться перед ночным наплывом людей. Инженер огляделся, и заглянув на кухню, спросил у кухарки, что колдовала над большим тазом, полным мелких кактусов, где хозяйка, и та ему ответила, что она пошла прилечь к себе. Выяснив, где комнаты хозяйки, инженер, и не подумав о какой-то там вежливости, решил её поднять, и настойчиво постучал в нужную дверь. Он уже знал, что будет делать.
Хозяйка явно не ожидала его увидеть, он сразу заметил тревогу в глазах этой уже немолодой женщины. И она спросила:
— Я тут отдохнуть легла… Что вам?
— Уж извините, что беспокою, — не очень дружелюбно начал Горохов, — я хотел узнать, кто убирал мою комнату?
Она растерялась, не знала, что сказать:
— Что? Кто…?
— Кто убирал мою комнату? — Говорит он, повышая тон. — Слышите меня? Ну? Кто?
Она рот раскрыла, но не отвечает. Глаза испуганные. Он уже понял, что хозяйка в курсе всех дел, скорее всего она сама давала ключи от его комнаты. Надо выяснить кому, но выяснить так, чтобы не очень на неё давить.
— У меня там на столе лежали бумаги, — врёт инженер, — пара листочков, все исписаны, там всё перечёркнуто, они похожи на мусор, — он говорит это раздражённо и при этом грозя ей пальцем, — но это не мусор, это черновики! Я хочу знать куда вы их дели, у меня там были расчёты, и они мне нужны. Куда вы их дели?
— Черновики? — тупо переспрашивает женщина, так, видимо, и не находя ответа на его вопросы.
— Бумаги! Бумаги! — он не собирается отступать. — Мало того, что вы убираетесь плохо, всё в пыли, весь стол в пыли, а нужные бумаги вы выбросили! Кто убирался у меня? Это тот болван, что сейчас моет столовую?
— Нет, — женщина трясёт головой.
— А кто? Вы что ли? — напирает инженер, подбрасывая ей идею.
— Я, я, — соглашается она, — извините.
— А где они, вы можете их вернуть? Давайте посмотрим в мусор, — предлагает Горохов.
Но это конечно невозможно, и она мямлит:
— Вы знаете, их уже нет, сожгла их в печи, — женщина расскажет ему, что угодно, но тех, кто копался в его вещах, она не выдаст, конечно же от страха. — Извините.
Она боится, Горохову это уже ясно, так боится, что даже готова взять на себя вину. Скорее всего у него в комнате были люди из службы безопасности. Значит, Тарасов. Инженер смотрит на неё всё ещё с неприязнью:
— Вы уничтожили целый день моей работы, мне придётся всё переделывать, — он делает паузу, и его как будто озаряет, — поэтому я за сегодняшний день вам платить не буду.
— Ну… — она, конечно, согласна, лишь бы он больше не заводил разговор про бумаги. — Хорошо. Ладно, — в её голосе даже слышится облегчение. — За сегодня вы не платите.
Он поворачивается и уходит в свою комнату, больше не сказав ей ни слова. Но этого ему мало. Все выводы, к которым он пришёл, всего навсего умозаключения, а нужны знания. И тут, около заднего выхода из дома, Горохов видит девочку.
— Нина, — окликнул он её, она выносила какой-то хлам в большой корзине на улицу.
— Да, — обернулась к нему девочка.
— Как освободишься, забеги ко мне на минутку, — произнёс он. — Дело для тебя нетрудное есть.
— Хорошо, сейчас и забегу, пока клиенты не начали собираться. А что за дело?
Он только покачал головой: не сейчас, и стал подниматься к себе. Конечно, она зайдёт, он уже давал ей денег, девчонка это помнит и наверняка захочет подзаработать ещё.
Придя к себе, он вытряхнул из карманов всю мелочь, которая у него была. Тут главное не жадничать. Инженер отобрал несколько небольших серебряных монеток. Три штуки по двадцать копеек. Выбрал самые новые, с хорошо сохранившейся чеканкой. Положил монетки на стол, себе под руку. Вскоре девочка, стукнув в дверь один раз, ввалилась в его комнату, взмокшая и запыхавшаяся.
«О, торопилась, значит заинтересована», — думает Горохов и рукой манит девочку к себе.
— Слушай, у меня к тебе дело, — говорит он и подталкивает на край стола первую монетку.
Нинка косится то на него, то на монету, явно красивая серебряная монета ей нравится:
— А что нужно-то? — спрашивает она, но деньги не берёт. Умная девочка: "сначала, дядя скажи, что нужно, а я уже потом решу, брать или не брать".
— Да ничего особенного, — Горохов не хочет на неё давить. — Тут ко мне кто-то приходил сегодня, пока меня не было. Вот узнать хотел…
Лицо девочки сразу поменялось, инженер даже договорить не успел, раньше было насторожённое, но заинтересованное, а теперь весь интерес как ветром сдуло, она уже на деньги и не глядит. Горохов понимает: девчонка-то в курсе. Он пододвигает к краю вторую монету:
— Что, Тарасов был?
Она взглянула на него быстро. Губёнки поджала.
Он стучит пальцем по монетам, чтобы привлечь её взгляд и повторяет:
— Тарасов?
Она взглянула на монеты. Да, от деньжат девочка не отказалась бы.
Нужно немного додавить, и инженер говорит проникновенно:
— Да ты не волнуйся, я никому о нашем разговоре не скажу, слово степняка. А мы, степняки, молчать умеем, веришь? Скажешь кто был — денежки твои.
И опять она молчит, поэтому инженер поверяет:
— Тарасов?
И тут она, к его радости, качает головой: нет. Он доволен и пытается развить успех:
— А кто тогда?
— Тарасов раньше к вам ходил, а сегодня у вас Коняха в комнате рылся, — негромко произносит девочка.
— Сегодня Коняха, значит… А Коняха это кто? — Он сдвигает монетки к самому краю стола — бери.
— Витёк Коняхин. — Девочка нерешительно берёт одну за другой монетки со стола.
— Витёк Коняхин, — Горохов должен выяснить всё, — если он не с Тарасовым, то с кем он, или может быть он сам по себе?
— Не сам он по себе, — девочка зажала монеты в руке, — он у Юрка работает.
Кончено Горохов знал, кто такой Юрок. Прежде чем сюда отправиться, он полистал опросы людей тут бывавших и имел некоторое представление о главных людях Полазны, об их взаимосвязях, об их занятиях, их доходах. И в той информации, конечно, не раз всплывало имя Юрка, но, всё равно, он должен был спросить, для поддержания легенды, хотя бы:
— А Юрок это кто такой?
Нинка смотрит на него почти с удивлением: как же можно этого не знать!? И говорит:
— Юрок Дулин, это сын Папы Дулина, второй или ещё какой-то там.
Горохов протягивает ей последнюю монету:
— Если этот Коняха тут появится, ты мне его покажешь?
— Угу, — Нинка забирает монетку, и прячет деньги, — покажу, он сюда приходит иной раз. Если сегодня появится, я к вам забегу.
— Отлично, договорились. — Он поймал её за руку. — Нина…
— Что? — она смотрела на него с тревогой: ну что вам ещё, дядя?
— Ты об этом нашем разговоре, никому не говори, даже матери.
— Нет у меня матери, — строго отвечала девочка.
— А хозяйка… Она тебе… — он не знал, как закончить.
— Жанат? Она мне жильё дала, работу дала. И на том спасибо, папка-то у меня в Перми сгинул, ходил с самим Якутом, много ходил, всегда удачно, а один раз так и не пришёл. Никто из их артели не пришёл, то два года назад было, а мамка давно от грибка померла, брат тоже. А я одна осталась. Вот у Жанат и прижилась.
Горохов погладил её по голове, но сказать ему было нечего. Ну разве что:
— Слушай, когда этот Коняха тут появится, ты мне дай знать. Ещё копеечку тебе подкину.
— Хорошо, — кивнула она, — он у нас гость не редкий.
Он отпустил её, и она быстро и с радостью: денежки-то получила немалые, вышла из его комнаты, а он закрыл за ней дверь, сел у стола, закурил. Сидел пускал дым в прохладную струю из кондиционера, поигрывал зажигалкой. Конечно, он кое-что знал о Юрке Дулине. Читал о нём доклады, знал, что это был один из сыновей Папы. Один из двенадцати. Как о нём говорили: самый способный из всех, такой способный, что не боялся с папой конфликтовать. Давно уже сам себе сделавший имя, промышляющий по всей реке всем, что только могло принести денег, от торговли оружием и полынью, до торговли людишками, которым не повезло. Да, Горохов, честно говоря, рассчитывал не на его внимание. Этот Юрок был очень опасным типом. Он был из тех, которых считают напрочь отбитыми.
⠀⠀
А на улице уже ночь. Фонарей мало. Зато луна на небе полная. Тени, которые он увидел по приезду в первую ночь своего прибывания тут, и которые казались ему поначалу зловещими, оказывались простыми работягами, которых в этом промысловом городе было не так уж и мало. Вот и сейчас трое таких возвращали на место недавно снятую с крыши солнечную панель. А рядом, тут же, люди грузили в прицеп связки сетей и канистры с водой, видно, собирались в степь за саранчой.
Инженер уже начал разбираться в местной специфике городской жизни, в городе, в котором температура днём иной раз дотягивает до шестидесяти. Он видел, что все основные работы делаются тут ночью. Поэтому, тоже решил не ложиться. Выяснив у хозяйки, где здесь можно нанять тягач, пошёл искать транспортную контору. Она находилась у реки, прямо у пирсов, о чём говорил большой, длинный навес, тянувшийся вдоль воды и укрывавший транспорт от солнца, но под которым оказалась всего одна полуразобранная машина. Остальных тягачей не было. Видимо ночью у них была самая работа. Горохов пошёл в контору, где под кондиционером с важным видом сидела всего одна старая женщина-диспетчер, с изуродованным синими желваками лицом. Её лицо ещё в самом начале разговора выражало скепсис. Она нехотя отвечала ему, попивая плохой, почти чёрный чай из грязного стакана. Из её слов он понял, что все машины заняты, законтрактованы на месяцы вперёд на каждую ночь, ну а днём даже бот в пустыне может сдохнуть.
— И по выходным что ли? — Горохов не верил, что вопрос нельзя будет как-то решить.
— Нет у нас выходных, — всё так же нехотя отвечала старуха. — На выходных мы ремонтируемся.
— Тут не очень далеко, — пытался договориться с ней инженер, — километров двадцать пять по степи. Думаю, уложиться в десять рейсов, груз негабаритный, — он приберёг козыри на конец фразы: — готов платить за рейс пять рублей.
Этот козырь не сыграл, женщина только посмотрела на него с презрением и фыркнула: пф… Пять рублей! Тоже мне…
— И что же вы так возите тут, что у вас выходных не бывает? — поинтересовался он.
— Поищите частников, мужчина, — не став ему отвечать, она подвела итог их разговору.
— И где же мне их поискать? — уже чуть ли не с раздражением спрашивал инженер.
Тут старуха смилостивилась и назвала пару мест поблизости, где ему могли помочь.
Горохов пошёл по тёмным улицам, на которых то и дело ему встречались люди. На углу был открыт небольшой кабачок, оттуда классно пахнуло жареными гекконами. Лука явно не пожалели, запах на улице стоял обалденный. Блюдо, конечно, не дешёвое, пойди их ещё налови на барханах, но инженер уверен, что оно найдёт своего покупателя, он бы и сам похрустел, но всё-таки проходит дальше.
Один за другим проезжают навстречу квадроциклы, всё едут куда-то. Светлым пятном на улице он увидел ещё одно заведение, тут опять полуголая девица-бот, музыка. Возле пирсов вообще много заведений. Много людей. Но ни одного выстрела он тут за время прибывания не слышал.
Отчёты, что он читал о Полазне, писались давно, и кажется, давно устарели. Городок из палаток, развалин и лачуг из пластиковых листов, уже перестал быть местом, где по ночам, в кабаках и тёмных переулках, то и дело звучали выстрелы. Папа Дулин со своими сыновьями за последние пять лет навёл тут порядок и, судя по всему, наводил он его тут железной рукой. И теперь отсюда, не переставая, шли на север баржи, груженные медью и свинцом, алюминием и другими драгоценными металлами, которые были так нужны большим городам. А обратно, против течения, тащились сюда в лодках патроны, оружие, средства защиты, рации, транспорт, коптеры с камерами, медикаменты. Конечно и бесперебойный поток металлов, и порядок, пошли бы хозяину здешних мест Дулину в заслугу, если бы не одно «но». Уж слишком много из того оружия, что закупал Дулин, попадало в руки даргов. Этому бичу степей, этим человекообразным людоедам, волны которых, из года в год, накатывались и накатывались на все оазисы оттуда, где вообще жизни и быть не могло, из бескрайнего песка юга. И это был вопрос серьёзный. Дарги добегали уже до самой Губахи. А иной раз, обходя её с востока, добирались и до Кизела. Там-то они, конечно, получали то, чего заслуживали, но…
Год за годом, в дальних от цивилизации местах, один за другим, исчезали с карт оазисы, где ещё недавно жили люди. И это хорошо, если кто-то из этих оазисов успевал отойти на север. Бывало так, что населенный пункт просто исчезал вместе с людьми. Вот так был оазис в степи, и всё там было: и хорошие колодцы, и богатые саранчой и дичью барханы, и какой-нибудь населённый пункт древних, рядом, где местные могли собирать железо, а потом вдруг приходил в Березняки торговец и писал в Совет донесение:
«Такого-то оазиса больше нет. Селение песком занесло. Колодцы засыпаны. Живых там я не встретил. Но зато видел следы стойбища даргов».
И всё. А в Совете сразу и думают: А почему же люди не отбились от дикарей? А не потому ли, что у этих пятнистых тварей тоже есть оружие? А откуда у даргов оружие? Причём, которое делалось на заводах севера, откуда у них патроны, откуда у них всё то, что, судя по оружейным номерам, когда-то покупал Папа Дулин? Сам Дулин это объяснять вразумительно отказывался. Рассказывал нелепые истории, больше смахивающие на отговорки, что, мол, что-то утеряно, а что-то украдено. Если бы не это оружие, хозяина юга Совет признал бы партнером, и не имел бы к нему никаких претензий. Хотя на севере и были люди, которые хотели бы подгрести под себя те денежные потоки, на которых так удобно сидел Дулин.
Размышляя об этом, инженер дошёл до указанного дома, о том, что это был именно тот дом, он догадался по сорокакиловатному тягачу с крепким прицепом. Он заглянул в прицеп: пыль? Провёл рукой по днищу. Нет, не пыль. Цемент.
— Э, — слышит Горохов не очень-то дружелюбный окрик за спиной, — чего ты там лазишь?
— Добрый вечер, — инженер сразу поворачивается. На пороге дома стоит мужик, он освещён со спины, лица его не разобрать. Горохов продолжает: — моя фамилия Калинин, я горный инженер. Хотел нанять тягач, там… Та фирма, что у реки, не может мне дать тягач, мне сказали, что у них все машины заняты. Но женщина из конторы дала мне ваш адрес.
— Так я тоже занят, — произнёс мужик, выходя к инженеру на улицу, — сейчас у всех работа есть. А что вы хотели?
— Отвезти оборудование на север, двадцать пять километров отсюда. Оборудование негабаритное, буровое: штанги по восемь метров, конструкции, движок, масло, воду, цемент, палатки, в общем, ходок десять нужно будет сделать.
Но хозяин тягача даже не дослушал его толком:
— Двадцать пять километров на север? Нет… Не пойдёт… Там кочевья казаков, ну их к хренам. Скажут, что мол тут их земля, плати за проезд, технику отнимут, ещё и самого угонят куда-нибудь. Нет, не интересно. Ну их к хренам.
— Я договорился с ними, — стал убеждать его Горохов, — они нам будут помогать, обещали охранять.
— И с кем ты, инженер, там договорился? — Кажется мужик не очень-то верит ему.
— С Васильком, он заинтересован во мне, так что ничего вам угрожать не будет.
— С Ходи-Ногой? — и это мужику не нравится. Инженер не может понять, он и вправду боится или набивает цену. — Да у него самый малый кош из окрестных, тебе бы, инженер, с Ярцевым договориться, у него в ватаге больше сотни казаков, он тут самый сильный из них.
— Я договаривался с тем, чьё кочевье мне нужно было, — поясняет Горохов. — И у меня с Васильком всё оговорено. Так что никто вас с вашей техникой не тронет.
Теперь он ждёт от водилы ответа, и тот после размышлений отвечает:
— Ну… Ну одиннадцать…
— Что одиннадцать? — Горохов честно не понимает о чём говорит водитель тягача. — За всё дело одиннадцать?
— Одиннадцать за ходку, за одну ходку, инженер!
— Одиннадцать рублей?! — теперь до Горохова доходит смысл сказанного. И он произносит с укоризной. — Ещё триста девяносто и можно твой старый тягач купить вместе с прицепом.
— Ну, дело хозяйское, — разводит тот руками, — купи, да вози сам. Кто ж тебе не позволит?
— Интересно, мил человек, а сколько же ты зарабатываешь в обычный день, если ты за один день простой работы просишь одиннадцать рублей. Ты хоть похвались, — выговаривает ему инженер.
— Я на цементе, три ходки за ночь делаю, по восемьдесят копеек ходка, два с половиной целковых, без малого. Ночью езжу, по холодку, по накатанной дороге, а ты мне предлагаешь по жаре, промеж барханов вихляться с негабаритом, моторы, да передачи рвать, да ещё с казаками охранничками. Ты уж извини, инженер… Как там тебя, Калинин? Но я с тебя ещё мало прошу.
Горохову и сказать тут было нечего:
— Значит, одиннадцать рублей ходка? — Он достал сигареты. — Слушай, а откуда у вас столько работы, куда вы все этот цемент возите?
— На берег, — как-то коротко ответил хозяин тягача.
— На берег, — повторил за ним инженер, по тону собеседника поняв, что дальше на эту тему тот говорить не намерен. — Ну, ладно, я подумаю, если ничего дешевле не будет, я к вам обращусь.
— Ну, давай, — закончил беседу водила.
По тёмной улице Горохов побрёл не спеша к свой гостинице, задумчиво уступил дорогу старенькому рычащему квадроциклу, что проехал мимо подняв пыль, постоял, закурил.
«Горы цемента. И куда Папа Дулин эти горы возит? Что он там себе строит? Завод какой-нибудь? Крепость? Еще один мост в Пермь? Что? Это, конечно, нужно выяснить. Но пока… ничего, что может помешать плану, предпринимать нельзя, никаких лишних движений, не привлекать внимания, не отсвечивать, покуда всё не будет готово, никуда нос совать нельзя, даже вокруг городской стены ездить больше не нужно, побольше торчать в степи, в городе поменьше. Я горный инженер, которого кроме воды и буровых, ничего не интересует».
Едва обошёл на входе опять прицепившихся к нему ботов, едва вошёл в гостиницу, как к нему подлетела Нинка, и, делая вид, что что-то моет, одним углом рта ему прошептала:
— Коняха пришёл со своими, сидят в зале в углу слева, под кондиционером. Он в чёрной рубахе, крутой такой, и зуб у него золотой.
Горохов едва заметно кивнул и прошёл в зал, на ходу снимая маску и фуражку. Конечно, он бросался в глаза, этот Коняха, сидит, шляпу не снимает. Рубаха чёрная и шляпа чёрная, на фоне всех других выделяется. У Тарасова чёрный пыльник и этот в чёрное одет. Это, видно, у них тут форс такой, у местных уважаемых людей, таскать чёрную одежду, когда днём на улице до шестидесяти доходит. На поясе большой пистолет в кобуре, кобура глухая, модель не разобрать, но, судя по всему, полуавтоматический. На правой руке массивный золотой браслет. Сам Витя Коняхин черняв, смугл и как говорится «весь из себя». Сразу видно, по манерам, по жестам вальяжным — человек влиятельный. Может так оно и есть. Сидит лениво пялится на танцующего бота, перед ним большое блюдо с жареным тёмным мясом, скорее всего вкусные отбивные из голени дрофы, и большой, статусный стакан с пивом. С ним всё ясно, типичный местный авторитет с серьёзной крышей, и рядом, как и положено, с ним за столом сидят два человека. Как и положено, людишки даже на вид очень, очень неприятные. Один здоровенный, килограммов на сто, монголоид с давно не стриженной башкой, жёсткие волосы щёткой во все стороны торчат, а на физиономии плохо растущая щетина на лице, взгляд у него тяжёлый, оценивающий, сам в одной майке, видно ему даже под кондиционером жарко. Сидит жрёт, жуёт мясо лениво, без особого удовольствия, видно дорогая еда ему не в диковинку. А второй почти лысый, худой. С выцветшими глазами… Ну с этим всё ясно, этот истощал на полыни. Кушает траву давно, много лет. Горохов видит, что передние зубы у него уже чёрные, все почти «сгорели». Полынь не церемонится с зубной эмалью. Наркоман в отличии от азиата весел, что-то бубнит, чуть наклонившись к Коняхину. Посмеивается. Таким всегда весело. В общем, одного взгляда на эту троицу было достаточно, чтобы понять одну вещь: шуток не будет. Этим убить, что рюмку с синим кактусовым самогоном выпить. Этим человека попытать, да под рюмочку — развлечение. И особенно неприятно было осознавать инженеру: что недавно вот эти вот копались в его вещах, копались осторожно, из ценностей ничего не взяв, авось не простые воры. А значить это могло только одно: им нужно больше, и он уже у них на примете.
Карту они нашли. Да, нашли. Возможно, даже, пытались скопировать. Хорошо, что он нанёс на бумагу неправильные координаты. Ведь, по сути, такая карта стоит больших денег, особенно в такой глуши, где геодезисты и инженеры люди редкие, а чистая вода стоит серьёзных денег.
Могут убить? Запросто. Если найдут кого-то, кто готов будет начать бурение в указанном на карте месте. Тут такие есть? Может и нет, но у Папы Дулина, у Юрка Дулина, да и у многих людей из их окружения, денег куры не клюют. Карта есть, специалистов наймут, и потребность в Горохове отпадает сама собой, всё: «Дядя Вова, скрипач не нужен, родной»[1].
Нет, конечно, решение ими ещё не принято. Ими? Решение будут принимать не они, не эти трое, решение будет принимать Юрок Дулин. А если не дурак, то сначала он всё взвесит. Но сам факт неожиданной опасности, опасности, которую он не просчитал заранее, до начала дела, заставлял его собраться. Задуматься. Мобилизоваться. Как правило, это ему помогало.
Он сел за свободный стол, вполоборота к этим троим, бросил на стол фуражку, маску, очки, полез за сигаретами и сразу стал прикидывать варианты. И первым, что пришло ему на ум, было делом простым: не тянуть с ними, не ждать, а взять да завалить их всех троих сегодня, до рассвета. Город тёмный, улицы узкие, инженер ни на секунду не усомнился в том, что он это сделает без труда, не те это люди, что смогут противостоять точной стрельбе и эффекту внезапности. Если придётся, здесь, на узких улочках, из темноты, из какого-нибудь проулка, он сделает дело, потратив четыре патрона максимум.
Но он тут же забыл об этом варианте, это так… Сладкие грёзы. После подобных решений ему придётся сразу уносить отсюда ноги. Такие действия ставили крест на операции, которую он готовил больше года. Поэтому, нужно было либо насторожиться и ждать, либо убираться отсюда. Второй вариант был предпочтительней. Да, нужно было отсюда убираться. Но, вот куда?..
Пришла разносчица, и он стал заказывать себе ужин, очень поздний ужин.
⠀⠀
Эти трое его тоже заметили. Они посмотрели на него пару раз, и, кажется, один раз о нём говорили. А инженер делал вид, что его ничего тут, кроме еды и танцующих девиц не интересует. И если еда была откровенно «не очень», то девицы были что надо. Тот, кто их делал, определённо знал, что нужно настоящим людям от этих биологических кукол. И лица, и бёдра, и зады были созданы на самый взыскательный вкус, а ещё они умели двигаться, ну а мозги… Да зачем им мозги? После танца женщина-бот, слезая с эстрады так и не одевшись, шла между столов протягивая руку всем, кого видела, улыбалась, показывая ровные зубы и повторяя всего одну фразу:
— Буду рада любой благодарности. Если я вас заинтересовала, мы можем уединиться за небольшое вознаграждение.
На эту фразу у них ума хватает. И небритые пьяненькие мужички-старатели, с интересом разглядывая их, бросали им мелкие денежки в их изящные ладошки.
Пока он ел, пока поглядывал на местную ночную жизнь, принял решение уходить. И чтобы у Коняхина и его приятелей не возникло подозрений, стал заказывать себе кактусовую водку. К еде сразу три рюмки, а после того, как разносчица убрала со стола грязную посуду, ещё две. Пусть они думают, что он навеселе и сейчас отправится спать. Конечно, инженер не мог знать наверняка, что думают, и что собираются предпринять люди Юрка, но ждать пока они соберутся, он точно не хотел.
Допив последнюю рюмку, что называется «от вольного», кинул мелочи на стол, и на хмельном расслабоне, пошёл из заведения к себе наверх, краем глаза наблюдая за троицей. И конечно, отметив для себя, что его уход ими был замечен. Гнилозубый весельчак, тут же, как только Горохов стал подниматься по лестнице, наклонился к старшему, и что-то стал ему говорить.
Эх, знать бы что? А пока не знаешь наверняка, нужно думать о наихудшем варианте и готовиться к нему.
Войдя к себе, он сразу стал собираться. Спать хотелось, пять рюмок водки играли свою роль, но осознание опасности, не давало ему расслабиться. Он действовал быстро. Во-первых карта. Она тут, в кармане пыльника. Геодезический инструмент, штатив, рейка, коробки, одежда, средства гигиены, сумка с лекарствами, патроны, канистры, вещей набирается много, они тяжёлые. Всё нужно собрать и перенести в гараж. До рассвета ещё два часа, выезжать по темну, мало ли… У этих может быть ночной прицел. Да и петлять по степи на перегруженном мотоцикле ночью, удовольствие ещё то. Перегруженный мотоцикл и днём-то управляется плохо, так и норовит въехать в бархан, завалиться, забуксовать в любой кучке песка, а ночью прибавь к этому ещё тучи мотылька-трупоеда, что летят на свет фары, а ещё саранча к мотыльку в придачу. И следов сколопендры в темноте не разглядеть. Остановиться и посидеть на бархане пока солнце не взошло? Так это верный способ пауков с клещами на себя собрать. Нет, из города нужно выехать за час до рассвета. Уезжать не расплатившись? Скорее всего, хозяйка даст им знать, что он уезжает. Нет, платить он пока не будет, если будут вопросы, так он едет в пустыню работать. Или бросить вещи, а потом вернуться? Горохов закуривает, глядит на собранные вещи, и стараясь не топать, подходит к двери. Прислушивается. За дверью тихо, негромкий гул снизу из зала, музыка, кастрюли громыхают на кухне. Инженер, сняв предохранительную скобу с кобуры револьвера, аккуратно приоткрывает дверь. В коридоре никого. Но это его не успокаивает. Он запирает дверь, спускается вниз, в зал. Троица всё сидит всё там же, а Коняхину принесли новый стакан с пивом. Инженер подходит к стойке, покупает пачку сигарет.
Что делать ему, он так решить и не может: эти трое выпивают, кажутся расслабленными. Может зря он так всполошился? Ну, срисовали они его карту, но ведь он знал, что так будет. Возможно, ей заинтересовались и не те люди, на которых он рассчитывал. Тем не менее интерес к его деятельности есть. Разве не этого он хотел? Горохову, честно говоря, сейчас было просто лень куда-то ехать. Зачем? Ночь кончается, койка есть, кондиционер есть, дверь железная с засовом, усталость уже давала о себе знать, да и выпитое тоже. Может завалиться спать, до пяти чесов вечера? Инженер, закурил и стал подниматься к себе, но у лестницы почти столкнулся с Нинкой, и когда та уступала ему дорогу, он услышал её шёпот: тихие, но отчётливо произнесённые слова:
— Чернозубый в гараж ходил.
Сказала и, не взглянув на него даже, тут же повернулась и понесла поднос с грязной посудой на кухню, а он развернулся и словно что-то вспомнил, пошёл в гараж. Что он там делал, чёртов наркоман. Свой квадроцикл смотрел? Забыл что-нибудь в нём, может траву свою? Или… Инженер идёт к своему мотоцикл. Лампочка в гараже была тусклая, но что поделаешь? Он присел рядом со своей машиной и первым делом осмотрел колёса. Давление вроде в норме, но прокол так сразу не скажется, дальше, зажигание: свечи, стартер, на первый взгляд всё в порядке. А Горохов продолжает осмотр, всё трогает пальцами, и вот оно… Шланг от бензонасоса к движку! Он щупает, щупает… Надрезан. Маленький надрез, причём со стороны корпуса, так что, если не будешь искать специально, никогда надреза не увидишь. Даже сейчас он чувствует рыбье масло на пальцах, а когда насос даст давление, топливо потечёт во всю. И течь будет на раскалённый от работы и жары мотор, и горячую выхлопную. Рано или поздно, если не обратить на протечку внимания — полыхнёт. Конечно, ездок не сгорит, да и мотоцикл, скорее всего, потушит, но сможет ли он после этого продолжить движение? Это большой вопрос.
«Это не всё, это не всё, — повторял он про себя, осматривая мотоцикл со всех сторон, — просто так они шланг резать не будут, какой в этом смысл? Или по следу пойдут?»
И он нашёл то, о чём догадывался. Между задним крылом и стойкой амортизатора была прилеплена, на что-то липкое, электронная деталька с ноготь величиной. Инженеру и думать не было нужды. Передатчик. Вот теперь всё складывалось в законченную картину. Пеленг, он поедет в степь, там у него загорится мотоцикл, и по передатчику его найдут. А для чего? Для разговора? А почему тут не хотят поговорить? Да потому, что Папа Дулин не любит беспредела, беспредел портит репутацию. А там степь, кто там что разберёт? Казаки, дарги, а может человек на сколопендру налетел, на гнездо шершней, на варана, на паука… Ну мало ли что там может произойти. Это ж степь!
Да, всё вставало на свои места, и у Горохова уже не было сомнений по поводу своих дальнейших действий — нужно было убираться отсюда. И побыстрее. Молодец Нинка! Будет представлена к награде в двадцать копеек.
Он лезет в «бардачок» достаёт оттуда запасной шланг. Умело и быстро заменяет порезанный, не выбрасывает его, прячет, пусть Коняха думает, что что он уезжает на повреждённом транспорте. Теперь уже нет времени притворяться, теперь сваливать. Горохов быстро поднимается к себе, одевается, берёт вещи, спускает их вниз, в гараж, за две ходки, начинает всё это грузить на мотоцикл, крепить ремнями.
— Вы что, уезжаете? — влетает в гараж хозяйка, она на вид обеспокоена. — Прямо сейчас?
— Да, — коротко бросает он, и тут же спрашивает. — Сколько с меня?
— Даже не предупредили, — недовольно произносит женщина. И быстро посчитав в уме, называет сумму.
«Что её огорчает? То, что он так быстро собрался, уезжает, не предупредив, или то, что такой постоялец съезжает?» Честно говоря, инженер не сильно удивился бы если бы узнал, что бабёнка с Коняхиным заодно. Он с ней не спорит, хотя счёт считает запредельным, Горохов достаёт деньги и молча рассчитывается с ней:
— Откройте пожалуйста дверь.
Он сразу выехал, как только дверь гаража распахнулась, и был рад тому, что на улицах, в тихом, безветренном воздухе стояла пыль: движение на улицах города оказалось оживлённым. Кто-то ехал за саранчой, кто-то по другим делам. Ему не трудно будет затеряться. Поэтому инженер не торопился, пропускал как встречных, так и тех, кто его догонял: он не хотел выезжать из города раньше времени. До рассвета ещё больше часа, а петлять среди барханов приятнее, когда всё видно. А доехав до восточного выезда, нашёл тихое местечко, между кривыми бетонными домиками, загнал в проулок мотоцикл и заглушил мотор. Опёрся плечом на стену, закурил, чуть сдвинув маску, потянул к себе свою флягу, с которой никогда не разлучался. Видавшая виды трёхлитровая круглая фляга. На первый взгляд, такая же, как и те, что носит с собой любой человек, живущий в степи или рядом с нею. Только городские в городах в них не нуждаются. Но вот его фляга была не совсем обычной, он вытаскивает её из старого кожуха, а там… Половина фляги — это металлический тайник, он открывает его и прячет внутрь, ко всяким нужным вещам, и маленький передатчик, который он нашёл на своём мотоцикле. Горохов знает: стенки металлического тайника наглухо запечатают передачу. Так что эти умники его в пустыне не вычислят. И тут ему в голову приходит мысль, что те, кто резал ему шланг, и те, кто ставил ему жучка, могут быть разными людьми, цели которых могут быть разные. «Чёрт, нужно было раньше осмотреть мотоцикл, может передатчик поставил Тарасов! А Коняха с его людоедами мог и по следу на песке меня найти». В общем, всё было не просто, не ясно и… Опасно. Впрочем, как и всегда.
Инженер спрятал флягу, и подумал о том, что выяснит позже, кто решил за ним следить при помощи «жучка». А пока он стоял и курил в узком проулке, глядел как поднимая пыль, по дороге в сторону выезда идёт и идёт разнообразный транспорт, он дожидался времени, когда хоть чуть-чуть начнёт светать.
Единственным местом, где он мог укрыться, почувствовать себя в безопасности, было казачье стойбище. Но тут нужно было соблюдать осторожность. Нельзя было показать атаману Васильку, что он может притащить за собой из города какие-то неприятности. Инженер по рассвету, по прохладе, добрался до раскинутых по барханам сетей, и там, конечно, нашёл и казаков с помогающими им детьми и молодого атамана. Они все остановили сбор добычи, смотрели на него. А Горохов слез с мотоцикла, и помахав им рукой направился к Васильку. Поздоровался с ним за руку, потом с двумя казаками, что были рядом:
— Здорово, атаман, — произнёс он, поглядывая на сети. — Саранча — один молодняк.
— Двухнедельные, — согласился Лёва Василёк, — мельче, но зато вкуснее старой.
— Это да, — кивнул инженер.
На этом официальная часть переговоров была закончена, и видя, что казаки молча ждут пояснений к его появлению, он перешёл к сути вопроса: — слушай, атаман, тут такое дело… Буровая должна прийти через пару дней, может дня через три, мне теперь всё время тут нужно быть, посмотреть площадку для вышки, место для лагеря выбрать, сколопендр перебить, — он указал рукой на юг, — всё это километрах в десяти отсюда будет. Мне по два раза в день мотаться в город резона нет, может можно у тебя три дня переждать? Может есть палатка лишняя у тебя?
Нет, Василёк, хоть и был молод, но дураком он не был точно. Он сразу Горохову не ответил, чуть подумал, а потом спросил:
— Слышь, инженер, а ты точно никого из города за собой не приволок?
— В каком смысле? — Инженер делает вид, что не понимает. — А кого я должен был приволочь?
— Да мало ли… Там в городе всякой сволочи хватает, — Василёк говорит всё это с подозрением.
— Да никого я собой не приволок, — Горохов быстро соображает и ему уже ясно, что лучше не втягивать казаков в свои игры с Коняхиным, и он добавляет, — ладно, чтобы ты и твои люди не волновались, я поставлю палатку там же, где собираюсь ставить буровую. Но вот палатки у меня нет.
— Да пусть у нас ставит, чего там… У нас под камнями хороших мест много, — говорит один из казаков, что слышит их разговор.
Но атаман даже не взглянул в его сторону, он молчит, и думает, а инженер, не дожидаясь его решения, продолжает:
— Нет, спасибо, я поставлю палатку там, — он снова машет рукой в сторону юга, — на участке, только вот палатки у меня нет.
А Лёва Василёк, по прозвищу Ходи-Нога, его и спрашивает, да ещё так серьёзно, с пониманием:
— Что? Прижали тебя в городе, инженер?
Выкручиваться нет смысла, Горохов и отвечает ему честно:
— Копался кто-то в моих вещах. Судя по всему, это был человек Юрка. Думаю, искал карту.
Атаман удовлетворённо кивает головой, за маской его лица, конечно, не видно, но Горохов знает, чувствует, что там, под ней, раздражающее его выражение «Я так и знал, Я! Так! И! Знал!»
— Ты же говорил, что у меня проблем с городскими не будет, — произносит Василёк, как будто с усмешкой. — А сам теперь прибежал ко мне прятаться.
«Прятаться», «прибежал», эти слова задевают Горохова. Но он должен быть спокойным, сейчас у него просто нет права на раздражение и недовольство. Да, он должен пропустить это мимо ушей, он должен быть спокойным.
— Я не так говорил, — напоминает атаману инженер, — я говорил, что с городскими я сам разберусь.
— Разберёшься? — не верит Василёк, в его тоне ирония.
— Разберусь, — твёрдо говорит Горохов.
— Да ты и со сколопендрой разобраться-то толком не можешь, — уже не скрывая насмешки, продолжает атаман.
«Паскудная баба, эта Самара». Уже разболтала, по всей степи разнесла, что он промахнулся с нескольких метров. Это было неприятно. И опять Горохову приходится себя сдерживать, чтобы не ответить какой-нибудь грубостью на эти реплики казака, он опять спокойно поясняет ему:
— В ваших местах сколопендры больно хитрые.
И тут вдруг говорит атаман ему уже без иронии, без насмешки, а скорее даже холодно:
— А ты инженер дурак, если думаешь, что в наших местах только сколопендры хитрые.
Эти слова и, главное, этот тон уже всерьёз не понравились Горохову. Так не понравились, что он машинально, не отдавая себе отчёта, поправил на лице маску, но при этом, опуская руку, отвёл в сторону полу пыльника, чтобы рука стала чуть ближе к револьверу.
Нет, это конечно он сделал машинально, но это его рефлексивное движение красноречиво говорило о его состоянии. И это состояние называлось «чем чёрт не шутит». И в который раз за этот разговор беря себя в руки, он говорит атаману:
— Разберусь я со здешними хитрецами или не разберусь, то моя забота, тебе-то что? Ты дай палатку, да сиди жди, надейся, что я разберусь, и ты получишь свои деньги.
— Так и поступлю, — отвечает ему атаман. — Палатку дам, но кондиционера лишнего у меня нет, но могу двадцать литров воды в сутки давать, и еды сколько съешь.
— Вот и прекрасно, — произнёс инженер, — я поеду туда, пришли кого-нибудь, пусть привезёт воду и палатку до жары.
— Пришлю, — обещал Василёк.
Горохов, не попрощавшись, пошёл к своему мотоциклу.
«Да, тут всё непросто, непросто… Положиться не на кого, опереться не на что. И вправду тут все хитрые, не хуже местных сколопендр».
⠀⠀
Он поехал к тому месту, где собирался ставить буровую, там были хорошие камни, под которыми можно было поставить палатку.
Оставив мотоцикл в тени и взяв в руки обрез, он пошёл пройтись, осмотреться.
Место, ещё когда он его только увидел в первый раз, ему показалось неплохим. В тени камней нежатся в утренней прохладе гекконы. Их тут много, а значит, есть чем питаться, значит и дрофа тут должна быть. Пройдя метров двести, он нашёл следы этой замечательной птицы. А пройдя ещё столько же, нашёл еле заметный, почти заметённый вчерашним вечерним ветром, след сколопендры. Ему было лень, он немного устал, да ещё, инженера, честно говоря, огорчил разговор с Васильком. Ничего ему сейчас не хотелось, тем более искать эту опасную тварь в бесконечных барханах. Вот только вырос он в степи, и прекрасно знал, что никакую степную опасность нельзя откладывать «на потом». Сколопендра, варан, шершни, гнездо ядовитых пауков… нашёл — уничтожай сразу. Потом пойдёшь, уже не отыщешь, а опасность рядом с тобой притаится. Он переломил обрез, проверил патроны. Картечь и жакан, всё как положено. И не спеша побрёл по едва заметному следу многоножки.
А след был совсем плох, только внимательно вглядываясь в песок, инженер мог не потерять его. Он едва определил место, где прячется сколопендра, но нашёл его скорее из опыта и интуиции, чем благодаря следам, которых тут, на песке, почти не осталось. Бархан был большой, метра в три высотой, и весьма длинный, как раз какие любят дрофы, когда собирают вылезающую из песка саранчу на вечерней зорьке. Вот только место лёжки он переделить не мог. В прошлый раз он ошибся, и это при том, что след рядом с барханом был чёткий, а сейчас куда стрелять? Как поднимать тварь из песка?
Рядом, метрах в двадцати, находился пологий барханчик, он не спеша, и стараясь не «скрипеть» песком, взошёл на него и уселся. Солнце карабкалось вверх, недавно оторвавшись от горизонта, оно ещё не испепеляло всё вокруг, так что температура была вполне комфортной, тридцать три, тридцать четыре градуса, не больше. Инженер огляделся: никого и ничего вокруг, что могло бы привлечь его внимание, пауки и клещи уже спрятались, они солнца не любят. Он уселся на самом гребне и положив обрез на колени, стал доставать из кармана сигареты. В степи, всегда, если что-то не понятно, нужно сесть и подождать. Обязательно что-нибудь, да и увидишь. Это на первый взгляд степь мёртвая, на самом деле она живёт, ну если не считать нескольких часов дневной жары.
Он не успел закурить, как услышал ровный рокот невысоких оборотов. Двигатель был мощный, но малооборотистый. Коняхин? Это вряд ли. У таких как он модных, дорогие двигуны на инжекторах звонко заливаются высокими оборотами, а этот тарахтит низко, сразу видно «тележка», старье на карбюраторе, да и звук идёт с северо-северо-востока, от стойбища казаков. Но Горохов рисковать на собирается. Он сползает по песку, взводит курки, вслушивается, вглядывается, ждёт.
Звук приближался, кто-то ехал с севера по его следу. Его искали. Это был кто-то от Василька, в этом инженер уже не сомневался. «Палатку везут». Он чуть привстал и увидел, как над верхушками пологих барханов что-то блеснуло на солнце. Сначала инженер не понял, что это, потом догадался. На том, кто ехал на квадроцикле, то скрываясь за барханами, то выныривая из-за них, была женская одежда. Только местные женщины расшивают свои пыльники блестяшками.
«Самару, что ли, он послал? — Горохов встал во весь рост на бархане, даже поднял руку, чтобы она его заметила. — Неужели это она?»
И она заметила, свернула в его сторону. Да, кажется, это был её расшитый пыльник. Специально Ходи-Нога её прислал? Это форма унижения такая? Когда женщина заглушила мотор и слезла с квадроцикла, он уже не сомневался, что это Самара. Узнал её по фигуре, по одежде, по маске, а она, прихватив с собой дробовик, полезла к нему на бархан, стянула маску:
— Доброго дня, инженер, — произнесла женщина, останавливаясь возле него.
— Здравствуйте, Самара, — нейтрально, и даже скорее холодно отвечал он.
— Я тебе палатку привезла, — говорила Самара, стягивая ещё и очки, и беззастенчиво разглядывая его, — атаман просил.
У неё карие, острые глаза, белые хорошие зубы, она скуластая, может быть даже привлекательная и уж точно сильная.
Она оглядывается:
— А, ты сколопендру выследил!? Молодец!
Женщина дёргает затвор, вскидывает ружьё к плечу.
«Неужели она знает где зарылась тварь?»
Самара стреляет почти не целясь. Выстрел! Картечь взметнула песок, и сразу, за фонтаном песка, из бархана рывком появляется чёрная голова многоножки. Самара первым же выстрелом попала в неё, животное ранено, дёргается из стороны в сторону, слепо поливая всё вокруг кислотой. Но это длится недолго, секунду, пока казачка передёргивает затвор и снова стреляет. И опять не целится, и даже толком не прижала приклад к плечу. Сколопендра добита, разорванная треть животного вместе с клыкастой головой, вывалилось из бархана, а женщина, загоняя патроны в патронник, говорит:
— Она завсегда ложится вверх, под самый гребень, там песок немного осыпается. Так её и находим.
Но сейчас инженера волнуют не сколопендры, он смотрит на неё в упор и спрашивает:
— Это вы рассказали атаману, что я промахнулся с нескольких шагов?
Она вдруг смеётся, а зубы у неё и вправду хорошие:
— Ой, да ладно тебе! Обиделся, что ли? Стояли с бабами, про готовку говорили, как лучше козодоя готовить, я про тебя и вспомнила, сказала, что в степи повстречала. А там была жена атамана, видно, она ему по-дурости бабьей и сбрехнула, — её перчатка ложится ему на локоть, — да ты не обижайся, инженер, с кем не бывает, у нас и лучшие казаки иной раз мазали.
Она успокаивает его, но тут же улыбается, улыбается немного нахально, почти с вызовом. Эта женщина Горохову стала неприятна, ну, может и не дурна собой, и зубы отличные, и стреляет на удивление, но… было в ней что-то отталкивающее. А сказать точнее, отпугивающее. Посмотрев на неё внимательно и подумав пару секунд, он понимает: да она попросту была опасна: проблемная баба.
«Упрямая, дикарка, без чувства такта. Даже не скрывает своего интереса, и Бог бы с этим, в иной раз мне это даже польстило бы, но она заносчива и, скорее всего, обидчива. Рассказала про мой промах, судя по всему, в отместку за то, что я отказался приехать к ней в гости. Если так, то она ещё и глупа, и своей какой-нибудь блажью или заскоком может создать трудности на ровном месте, придумать проблему из «ничего». От таких нужно и в обычной-то жизни держаться подальше, а сейчас и подавно».
Первая его мысль: забрать палатку и прогнать её отсюда. Но инженер не дожил бы до своих лет, если бы руководствовался исключительно своими желаниями, основанными на эмоциях. Он понимает, что прогнав Самару, ещё больше разозлит заносчивую и обидчивую дикарку. А ему нужна помощь. Во-первых, ему нужно получше разузнать, что там творится внутри казацкого коша, а ещё ему нужен кто-то, кого он смог бы… Да просто послать по делам или оставить при палатке, при вещах. Горохов принимает решение: не гнать женщину, но и не обманывать, а по возможности сразу провести линии, обозначить позиции, чтобы не обнадёживать её понапрасну. Да, она может быть не очень ему приятна, и запросто может отчудить чего-нибудь, и что у неё противный характер, но кроме неё у него в степи никого больше не было. И инженер принимает решение.
— Значит, вы привезли палатку? — спрашивает он и начинает спускаться с бархана к её квадроциклу.
— Палатку, воду, еду, две канистры топлива, — говорит она и идёт за ним следом, так и не надевая ни маски, ни очков, — всё, что дал атаман.
Горохов заглядывает в кузов, потом удивлённо глядит на женщину:
— А кондиционер тоже атаман дал?
— Нет, — отвечает Самара, — это мой. У меня другой есть, думаю тебе, инженер, он не помешает. Тут в час дня за пятьдесят пять перевалит.
Кажется, Самара ждёт благодарности, и он согласен, она её заслужила. Кондиционер маленький, всего на четверть киловатта, но после пятидесяти пяти в тени на улице, этот небольшой и старенький агрегат может создать в палатке настоящий рай в тридцать, тридцать пять градусов.
— Вот за это спасибо, — говорит он. — Вы молодец, я вам благодарен.
И она расцветает, Горохов думает, что её вообще не часто хвалили. Это видно. Самара улыбается и говорит:
— Я сейчас поставлю палатку.
У казаков палатку ставит женщина. Казачка, по сути, является хозяйкой «дома». Мужчины никогда к ним не лезут ни с советами, ни с пожеланиями. Не их это дело. Горохов об этом знает, но он сразу не подумал о последствиях.
— Хорошо, — соглашается инженер, указывает рукой, — вон место хорошее, к тому камню ставьте.
Но женщина тут же не соглашается:
— Нет… Плохое там место, вечерний заряд всегда восточный, ветер будет резкий, будет трепать палатку, сорвать может, и песком закидает, лучше поставить у тех камней. Палатка, да и все вещи, с востока будут защищены.
Конечно, Горохов не собирается с ней спорить, она местная, ей лучше знать, какие тут ветры в сумерках дуют, он молча кивает. И она тут же прыгает в седло квадроцикла, но прежде, чем она успела запустить мотор, Горохов кладёт ладонь на руль машины:
— Самара.
— Чего? — она надевает очки и ждёт что он ей скажет.
— Говорю сразу, я не собираюсь ни на ком жениться. Понимаете?
— Ладно, — на удивление быстро отвечает она.
Но он не убирает руку с руля и продолжает:
— Даже если вы поставите палатку, это вовсе не означает, что вы останетесь со мной. Это ничего не означает. Вы меня поняли?
— Как скажешь, инженер, — гордо говорит казачка, — я всё сделаю, как велел атаман, а там, вечером, ты уж сам решишь, уезжать мне или остаться.
Она надевает респиратор и заводит мотор. Старенький моторчик затарахтел на низких оборотах, и женщина поехала к камням ставить палатку, а он посмотрел ей вслед: да, лучше сразу ей всё объяснить.
Он развернулся и побрёл к своему мотоциклу. Солнце летело вверх, температура росла, а то, что он не спал вторые сутки, начинало сказываться.
⠀⠀
Всё, за что бралась Самара, она делала умело и быстро. И тяжёлую палатку достать из кузова могла, и её крепления в грунт загнать намертво. Ну, если человек так стреляет, как она, и может водить по барханам большой и старый квадроцикл, то уж с палаткой женщина, конечно, справится легко.
Горохов пригнал к камням мотоцикл, посмотрел, как она работает, и понял, что помощь ей лучше не предлагать. Откажется. Поэтому он сгрузил с мотоцикла всё, что ему могло не понадобиться, и поехал на «точку».
«Точкой» он теперь называл место, на котором собирался поставить буровую вышку. Место это находилось в самой низине. Неплохое место, только вот песком было сильно занесено. А для «ног» буровой, чтобы она стояла как вкопанная, нужны бетонные «подушки». И рядом с вышкой должно быть место для большого дизельного генератора. Померил кое-что. Потом уселся в тени большого камня, достал бумагу и карандаш. У него ушло больше часа на чертёж и на предварительную оценку работ по удалению с этого места песка. Посидев в тени, посчитав, он набросал предварительные цифры. Работа предстояла немалая, но ничего необычного: неровный грунт, много песка. Всё, как и всегда, всё, как и по всей степи.
Он сидел почти неподвижно и ещё не закончил считать, когда на полу его пыльника влез маленький, любопытный геккон.
«Проваливай, а то съем». — Ну, это он пугал, геккон был ещё совсем маленький. Инженер ткнул в него карандашом, геккон быстро смылся, а Горохов посмотрел на небо: температура росла, день обещал быть жарким, поэтому он решил вернуться к палатке, переспать жару под кондиционером, тем более что у него на вечер были планы.
Палатка уже стояла, рядом с ней на самых малых оборотах едва урчал мотором квадроцикл, от него под жилище шёл провод. Значит в палатке уже прохладнее, чем на улице. Самара откинула полог палатки, вышла из неё ему навстречу. На ней была одна лёгкая, почти прозрачная, самотканая рубашка из пуха колючки. Она едва доходила до колен. Ноги у неё были сильные, ступни до пальцев и щиколотки в красивых узорах татуировок. И не только ноги у неё сильные, во всей этой степной женщине чувствовалась и сила. А к ней естественной добавкой шли ещё ловкость и сноровка. Эта молодая женщина, которой не было ещё, наверное, и тридцати, всё умела, что должна уметь женщина, выросшая в степи. А кроме умений… Ноги у неё были сильные, коса толстая, зубы белые, и рубашка почти прозрачная. Самара была весьма привлекательна, без всяких натяжек, может быть и не красавица, может быть поджара чуть больше, чем ему нравилось, но всё равно привлекательна. И женщина это знала, была уверена в своих женских чарах, видно, поэтому, так легко согласилась на его условия.
«Жениться, говоришь, не собираешься? А вечером прогнать меня думаешь? Ну-ну… Ладно, инженер, давай до вечера доживём, а там посмотрим».
— Входи, инженер, — женщина откидывает полог палатки ещё больше, приглашая его войти, — обед сейчас будет готов.
В палатке на полу мягкий войлок из хорошо сбитого пуха, в углу шелестит кондиционер, перед ним стоят канистры с водой, рядом посуда уже расставлена. Крыша палатки плотная, чтобы солнце не прогревало, если лучи попадут, стены полегче. Самара босая, ну, и он тогда разуется. Горохов кладёт обрез, снимает патронташ, скидывает в угол пыльник, фуражку, маску, перчатки, очки. Садится на пол, стягивает сапоги, Самара уже рядом, встала на колени и наливает ему в пиалу воды из фляги. Казаки с водой сильно не заморачиваются, с детства пьют воду первого перегона. Горохову, конечно, не очень нравится едкий привкус йода, даже в гостинице вода была лучше, но он готов терпеть, тем более что вода, стоя возле кондиционера, хоть чуть-чуть остыла и уже и не была слишком тёплой. А женщина, налив воды, поставила перед ним поднос с паштетом из саранчи, по краям которого разложены небольшие лепёшки из гороха и кукурузы. На выбор. Тут же длинные кусочки мяса, нарезанные из вяленного бедра дрофы. Горохов берёт один кусочек мяса. Он не ел много часов, может поэтому мясо кажется ему очень вкусным. Казачка садится рядом. Молча начинает есть. Берёт гороховую лепёшку, рукой кладёт на неё жирный паштет в котором много свежего лука. У неё отличный аппетит. Она ест и не смотрит на него. Её руки с красивым узором татуировок быстры, но при этом ни крошки еды они не роняют. И инженер то и дело смотрит на её голые ноги, на её колени, выше колен. Когда она так близко, то рубашка кажется ещё более прозрачной. И тут она встаёт вдруг:
— Сейчас ещё кактусы принесу, положила на камни печься.
Выбегает на улицу не обуваясь, а Горохов провожает её взглядом, наливает себе ещё воды, и продолжает есть.
Синие, молодые побеги кактусов, печённые на камнях, очень сладкие.
Их нелегко собрать, их всегда мало, а тут и кактусовых полян поблизости нет. Где она только их взяла? Неужели с собой привезла? Они и вправду вкусные: чуть посыпать солью, бросить на раскалённые камни, прикрыть чем-нибудь от песка и пыли, и через час готова вкусная, хоть и не очень питательная еда. А добавить к кактусам паштет из саранчи с луком, да ко всему этому кукурузный хлеб и вот оно — простое, незатейливое удовольствие. Он съедает большую часть кактусов, много мяса и много хлеба. И уже вытирает руки о полотенце, что привезла она.
— Ещё будешь есть? — спрашивает казачка, наливая ему воду в пиалу.
— Нет, хватит. Вы молодец, Самара, спасибо, давно так вкусно не ел.
Лучше бы не хвалил. Она сразу глядит на него высокомерно, чуть подняв подбородок, едва заметно ухмыляется, и в её взгляде опять мелькает эта её раздражающая заносчивость: а ты как думал? Что, всё ещё думаешь меня вечером прогнать? А спорим, не прогонишь?
Глупая баба, словно играет с ним, словно соревнуется кто кого переупрямит. А это как раз то, что сейчас меньше всего ему нужно. Но Горохов решил терпеть всю эту её дурь. Ему сейчас очень нужна помощница, и ещё… Охрана. Одинокий человек, как бы он не был умел и опытен, всё равно в степи очень уязвим. А эта казачка, она похлеще некоторых мужчин будет, и для охраны имущества вполне подходит.
— Я посплю, у меня вечером дела будут, — говорит он, заваливаясь на войлок под самую струю кондиционера.
— Спи, — отвечает ему Самара, а сама собирает посуду, — я сейчас посуду почищу, да пойду сколопендр постреляю.
— Жарко уже, посидите тут, — он, конечно, не против, чтобы она убила пару многоножек, но ему не очень хочется сильно мучать женщину, жара на улице уже не шуточная. Уже под пятьдесят. — Жарко. Вечером пойдёте.
И опять она ухмыляется противно:
— Для городских может и жарко, для нас нормально.
— Сказал же вам, тут посидите, — повторяет он. Не повышая тона, но вполне твёрдо.
И она, как ни странно, смиряется, принимает его за старшего, но опять не до конца, хоть немного, но по её должно быть:
— Одну убью, тут недалеко след утром видела, и вернусь.
— Одну и возвращайтесь, — настаивает инженер и пока она одевается и собирает посуду, засыпает.
Как хорошо в палатке, под кондиционером термометр показывает всего тридцать три. Он ни черта не выспался. Взглянул на часы. Уже пять. Через два с половиной часа начнёт темнеть, у него в ногах, чтобы тоже попадать под прохладную струю кондиционера, сидит Самара. Рукодельничает и тихо мычит какую-то мелодию. Он садится, а она сразу протягивает ему пиалу с водой:
— Я тебя не будила, не знала, во сколько нужно. Думала будить после жары.
— Ничего, всё нормально, я не проспал, — сказал он, отпивая невкусной воды.
Ему снился сон. Не очень хороший. Он ехал по пустыне, а за ним, прячась за барханами, бежал… бежало то зелёное существо, делая огромные шаги. Ему редко снились сны, а тут раз — и приснился, да ещё дичь такая. Он допил воду и огляделся.
Его вещи были аккуратно сложены в углу перед выходом, ремень с револьвером лежали поверх одежды, а обрез прямо под его рукой. Её одежда была там же у входа.
Самара бросает своё рукоделье и говорит ему:
— Я убила сколопендру.
— Вы молодец, Самара, — говорит Горохов нейтрально. И тут же спрашивает: — Послушайте, а вы не встречали тут такого… Ну, такого странного существа, высокого, выше человека, на двух лапах ходит. Бегает. Быстро бегает, а след у него на след дрофы похож, но только трёхпалый.
Первый раз он видит её удивлённой. Инженер понимает, что ей что-то известно, он ждёт пока она начнёт, и она произносит:
— Антоха Сизый, из соседского коша, приезжал к нам месяц назад, спрашивал наших казаков, кто такого зелёного видел в степи. А над ним тогда наши посмеялись, говорили ему, дескать, перегрелся, так он и уехал. А наш дед Станислав, сказал, что таких он видал в Перми.
А здесь, в степи, так далеко от развалин, таким не выжить.
— А этот дед Станислав в Пермь ходил?
— Много раз, сам ватаги туда водил, пока глаза и руки не лишился, — отвечает казачка. — А что, ты такого тоже видал?
«Значит из Перми. Эти зелёные уже и сюда добегают?» — Он кивает женщине:
— Да, видел одного такого, позавчера, кажется.
— Вот, а над Сизым все смеялись.
Горохов кивает и встаёт.
— Зря смеялись.
Очень ему не хочется отходить от кондиционера, хоть и маленький он, хоть и слабенький, но всё-таки льётся из него живительная прохлада. Жаль, что пора собираться.
— Ты есть хочешь? — Самара тоже встаёт с ним вместе.
— Куска хлеба будет достаточно, — отвечает он, и начинает одеваться, на самом деле думая, что съел бы парочку кактусов, уж очень они были вкусные и главное, сочные. В степи это самая сочная еда, всё остальное тут, как правило, жирное или вообще сухое.
— Съешь кактусов, — она берёт блюдо с едой, а там ещё осталась эта вкуснятина, казачка ни одного кактуса сама не съела, ему всё оставила.
— Это ваши остались, — отвечает инженер и берёт с блюда большой кусок жёлтого кукурузного, уже подсохшего хлеба.
Женщина убирает еду, берёт свою одежду:
— За сколопендрами собрался? Пойду с тобой.
— Нет, я еду в город.
— Атаман рассказывал, что у тебя в городе проблемы. — Она тоже начинает надевать штаны, — я с тобой могу поехать.
«Да что ж вы там в вашем коше все такие болтливые, что бабы, что атаман ваш!» — Горохов смотрит на неё с укором и говорит:
— Нет, вы останетесь здесь, тут у меня ценный инструмент, приглядите за ним.
Ну, конечно, ей это не нравится, но спорить она не берётся, боится, что ли, ему перечить:
— А когда приедешь?
— К ночи, — отвечает он, проверяя патроны в обрезе и револьвере. Обувается, выпивает ещё воды, берёт кусок хлеба в рот и, натягивая перчатки, выходит из палатки.
Когда он думал, что ему хорошо в палатке, он ещё не предполагал насколько. В три часа тут точно было под шестьдесят. Да и теперь его обдало зноем, как из печки. Мотоцикл стоял в тени, а весь горячий.
Пересидеть жару? Подождать ещё часик? Нет, потом придётся возвращаться ночью. Запросто можно налететь на многоножку. Тут их вон сколько. Он завёл мотоцикл и поехал за начинавшим уходить солнцем на запад, к реке. Дело у него, по большому счёту, было одно: он решил доехать до пристани, поглядеть: не приплыл ли Дячин, не привёз ли буровую. Но помимо главного дела, у него было ещё и дельце. Инженер хотел проверить одну свою мыслишку, он размышлял об этом последние сутки, даже когда делал расчёты или когда ел. Вот для этого и поехал к реке. И не доехав километра, остановился и полез во флягу. Достал оттуда передатчик. Осмотрел его внимательно и снова прилепил на то самое место к мотоциклу, с которого его снял.
То, что шланг подачи топлива перерезал ему кто-то из людей Коняхина, в этом Горохов был почти уверен, а вот в то, что они же прицепили ему жучка, в это ему верилось с трудом. Тарасов? Тарасов. Даже думать об этом было неприятно, к тому же это походило на правду. Поставив передатчик, он поехал в город, если кто-то его пеленгует, то пусть думают, что он ездит вдоль реки.
Приехал в город и первым делом на пристань, поглядеть, не пришла ли баржа. Нет, лодки новые есть, но его баржи нет. Впрочем, волноваться ещё рано, она могла прийти сюда сегодня лишь в идеальных условиях. Реальные же сроки — это завтра или послезавтра. Если Дячин не привезёт буровую через два дня, вот тогда можно будет начинать волноваться.
Горохов чувствовал, что в городе опасно: слишком всё непонятно. Но он воспринимал это чувство чуть иначе, чем другие люди. Нет, никакого удовольствия чувство опасности ему не приносило, но именно в этом состоянии тревоги он работал с наивысшей результативностью, что головой, что руками. Главное — не пасовать, не искать укрытие, а спокойно воплощать задуманное. Торчать на берегу, где ветер по пирсам гоняет красную пыль грибка, дальше смысла не было, он сел на мотоцикл и поехал в гостиницу. Предлог — он хотел помыться, причина — он хотел перекинуться парой слов с умненькой девочкой Ниной.
В гостинице народа ещё не много, или уже не много, хозяйка его увидела и обрадовалась:
— Ой, вы вернулись? Я как раз комнату помыла вашу.
— Нет… Мне комната не нужна, я уже в степи обосновался.
На лице хозяйки разочарование и вопрос, и он, видя это, продолжает: — Я бы хотел помыться, постираться, сколько это будет стоить? Кажется два литра копейка?
Ну конечно нет, это инженер опять читает на её лице:
— Ой, вы знаете, — с сомнением говорит женщина, и поджимает губы, — это у нас для постояльцев такие цены.
Цена и так была адская, но ему нужно задать пару вопросов девочке, и поэтому он предлагает хозяйке:
— Три литра — две копейки. — И не дожидаясь её согласия, заканчивает торг. — Давайте тридцать литров и кусок мыла.
— Ну хорошо, — как бы нехотя соглашается она, но Горохов насквозь видит эту прожжённую торговку.
Он начинает подниматься по лестнице, и как бы вспоминает:
— Да, кстати, пришлите мне Нинку, на пару минут.
— Может вам бота? — На всякий случай спрашивает хозяйка. — Ботов днём мы выдаём за треть цены.
Он поворачивается к ней, смотрит на неё неодобрительно, и произносит:
— Мне не нужен бот, пришлите мне Нинку, на пару минут.
И не слушая её ответа снова идёт вверх по лестнице.
⠀⠀
Бот-прислуга приволок ему в моечную комнату небольшую бочку теплой воды. На вид литров тридцать, но зная жадность хозяйки он подумал о том, что и тут она скорее всего сэкономила. Горохов был почти спокоен, он, конечно, предполагал, что если им интересуется какой-нибудь «доброжелатель» из тех, что перерезают топливопроводы или лепят передатчики на мотоциклы, хозяйка уже послала такому весточку о том, что он снова в заведении. Поэтому, ему просто нужно быть начеку. Как и всегда. Он не торопясь, разделся, осматривая и бросая вещи на старый вихляющийся стул. Потом разулся, остался в одном галифе, сел прямо на свои вещи, обрез положил себе на колени, закурил. Выкурил половину сигареты, прежде чем в дверь поскреблись.
— Кто? — спросил, беря револьвер и становясь рядом с дверью.
— Это я, — донёсся из-за двери девчачий голос.
— Кто я? — ещё раз спросил, хотя голос узнал.
— Я, Нина.
Он отодвинул засов, но открыл дверь ей не сразу, сначала приоткрыл, просмотрел коридор за спиной девочки. Убедившись, что там никого нет, впустил её.
Она смотрела на него молча и ждала: ну, чего? Горохов сразу достал из кармана маленькую монету в двадцать копеек. Да, деньги не малые, он ей уже много денег дал, но тут жадничать было нельзя. Ему нужны были её глаза и её молчание.
— Спасибо, — произнесла девочка, быстро хватая серебряную монетку своей натруженной рукой.
— Это тебе спасибо, хорошо, что ты мне сказала про человека Коняхина, который ходил в гараж. Кстати, а что было после того, как я уехал?
— Так Коняха и его дружки сразу за вами подорвались.
— За мной, значит, сразу уехали?
— Ага, — произнесла девочка, продолжая глядеть на него, — сразу как вы выехали, так они следом.
— Угу, угу, — задумчиво кивал он, размышляя: «Это Коняхин, что ли поставил мне «жучка»? Ну, а как иначе он собирался выследить меня в степи ночью? По следу? Или коптером?» И опять ничего не надумав, он спросил у Нины. — А кто-нибудь ещё про меня спрашивал?
— Конечно, — сразу ответила она, — много кто.
— Много кто? — Инженер удивился. — Тарасов? А ещё кто?
— Да, Тарасов приходил, — сразу начала говорить девочка, — спрашивал меня про вас, ещё спрашивал, не убирали ли комнату за вами. Я ему сказала, что не убирали, он взял ключ и пошёл смотреть. Искал что-то. Матрас поднимал, углы осматривал, мусорку.
— Так, ну это понятно, это понятно, — задумчиво произнёс Горохов, — а ещё кто мной интересовался?
— А ещё один из-за стены, богатый.
— Богач из верхнего города? — переспросил инженер. А вот это было как раз то, на что он и рассчитывал с самого начала дела.
— Угу, — подтвердила Нина.
— И что он у тебя спрашивал?
— У меня ничего, он с хозяйкой про вас говорил, а я рядом песок в зале мела, краем уха слышала.
— Имени ты его не знаешь? Город-то у вас не большой, тут все друг друга должны знать?
— Не-а, не знаю, я тут недавно, тем более, эти из верхнего города у нас тут редко бывают, нужно будет у хозяйки спросить. Только вы спросите сами, а то если я спрошу, она спросит, чего я лезу?
«Да, хозяйка так и спросит». Инженер был с ней согласен. Её слова звучали разумно, более чем просто разумно для девочки подростка, которая никогда не ходила в школу. Он уже был знаком с одной такой же умной девочкой, и итог того знакомства ему не очень понравился. Конечно, Нинка была другой, не похожей на ту, что он знал раньше, тем не менее Горохов приблизился к ней поближе, словно хотел её рассмотреть или даже понюхать.
— Чего вы? — Нинка чуть отшатнулась от него.
— Ничего, — ответил он, понимая, что будь она не той, какой кажется, он всё равно не сможет этого определить. С той девчонкой всё стало ясно, только когда с её трупа приспустили штаны. С Нины штаны приспускать он не собирался. Да и с тех пор ещё и измениться всё могло. Он достал ещё одну монетку. — Если хозяйка спросит, чего я от тебя хотел, скажешь, что спрашивал про стирку вещей, хотел тебя нанять для стирки, так как скоро сюда приедут мои рабочие, и их нужно будет обстирывать. А ты пока на это согласия не дала, так как цен не знаешь.
— Ага, поняла, — сказала Нинка кивая, и опять всё так же быстро хватая монетку, — значит вы мне стирать предлагали, если кто спросит.
Он думал спросить у девочки ещё и про цементный завод, про цемент, который тут производят явно в избытке, но решил, что на этот вопрос она вряд ли ответит, да и задавать его было… Опасно. Если все дела, что он делал с девочкой, его касались напрямую, то цемент не имел к нему никакого отношения. Не дай Бог кто-то подобру или силой «разговорит» Нину, после этого и у него запросто могут спросить: какого это хрена приезжий лезет в дела местных. За такое нигде по головке не гладят. «Ладно, после…»
— Всё, иди, — произнёс инженер, отпирая дверь. И девочка быстро выскользнула из моечной комнаты.
А он задумался, и стал смывать с себя пот и пыль. Тарасов, Тарасов, вот кто волновал его сейчас больше всего. Не отстаёт, не отпускает, роет и роет, словно чует что-то. Комнату после его отъезда опять обыскивал. Что ему там было нужно? Или просто такой служака, который не останавливается никогда? Которому никогда не бывает лень копать и ничего не найдя, заново всё перекапывать. Эх… Знать бы, что у него там, в его большой и лысой башке. Инженер домылся и в остатках воды на скорую руку простирнул самую грязную свою одежду. Выжал её да сразу надел — так даже лучше. И лишь после этого обулся, взял фуражку, накинул пыльник, по привычке проверил оружие, и вышел в коридор.
Спустившись вниз, он зашёл на кухню и нашёл там хозяйку, и без всякой хитрости спросил у неё:
— А меня тут никто не искал, просто ко мне должны приплыть люди с севера, я им писал, что остановился у вас.
— Ой, ой, простите, точно, искали вас, искали, сейчас, — она убежала на секунду в свою каморку, и тут же выбежала из неё, уже с квадратом твёрдой бумаги, вернее, даже белого картона, с красивой надписью, — вот, вас искал господин Мордашёв. — Она произнесла это имя почти с благоговением. — Вот он вам оставил, если вы вдруг вернётесь, по этой карте вас пропустят в верхний город к нему в контору.
Горохов повертел в руках эту бумагу без всякого уважения. Кроме слова «Мордашёв» и красивого золотого вензеля, больше на картонке ничего не было. Он сделал вид, что это его интересует мало и повторил:
— Ко мне должны приплыть люди с севера, я им писал, что остановился у вас. Никто с севера меня не спрашивал?
— А, приезжие? Нет, никого такого не было, — ответила она.
Он поблагодарил её и хотел уже уезжать, но тут в почти пустое заведение вошли три человека. Запылённые мужики с оружием снимали маски, отряхивались, ставили стволы к стене, рассаживались, с шумом двигая стулья. И Горохов направился к ним:
— Здарова, мужики, — произнёс он, подойдя к их столу.
— Здарова, здарова, — отвечали они.
— Вы, я вижу, в Пермь ходите? — предположил инженер.
— Ну мы-то может и ходим, а ты что, тоже туда намылился?
— Нет, я инженер, воду тут в окрестностях ищу.
— И что, нашёл? — шепеляво спросил один из старателей, у которого не было нескольких зубов в левой части рта.
— Сейчас буровую привезут и будет ясно, — отвечал Горохов.
— Ты уж найди воду, инженер, а то местную дрянь пить больше невыносимо, — произнёс сухопарый старатель. — Её тут три раза перегоняют, а всё равно, дрянь едкая.
— Тут амёбы шибко много, — рассуждал третий, — глянь в затон у пирсов, там не вода, там кукурузный кисель.
— Это да, а ты что хотел, инженер? — спросил шепелявый. — Дело есть или так… Побухать-поболтать?
— И поболтать и вопросик один есть, — отвечал Горохов.
Тут к ним как раз подошла разносчица, не старая ещё бабёнка с почти нетронутым проказой лицом:
— Мальчики, заказывать будете или попозже подойти?
— Четыре рюмочки принесите нам, — сразу сказал Горохов.
— Кукурузного? — Спросила разносчица.
— Нет, синего, — ответил он.
Кукурузный самогон самый дешёвый и самый тяжкий для головы поутру. Синяя водка гонится из кактусов, вещь благородная, пьётся легко, и утром почти не мучает. Официантка уходит, а сухощавый приглашает его сесть:
— Ну садись, инженер, что там у тебя за вопрос?
Горохов уселся на свободный стул, и пока разносчица не принесла им выпивку, заговорил:
— На участке, где я думаю буровую поставить, сколопендр много, пошёл, пару дней назад, пострелять их, и увидал одну тварь, каких за всю жизнь в степи не видал. Так сразу её и не опишешь…
Тут официантка как раз принесла четыре рюмки с синим напитком. Быстро поставила их на стол и ушла, а инженер и старатели взяли по рюмочке, выпили все разом, и он продолжил:
— Высокая такая, зелёная, кажется. Ну, светло-зелёная, морду толком не рассмотрел, но вот ноги у него, как у саранчи, колени назад.
— Попрыгун, — сразу произнёс сухой.
— В степи? — сомневался другой.
— Это вряд ли, — добавил шепелявый. — Они в Перми в развалинах ошиваются, сволочи редкостные.
— Очень быстрые, — добавил сухощавый.
— Это я заметил, — произнёс Горохов, — пошёл за нею, так у неё между следами метра по два с половиной, а то и все три. Шаг три метра!
— Пф… — фыркнул шепелявый, — Шаг три метра! Ты бы видел, как эта тварь без разбега запрыгивает на второй этаж. Присядет, сволочь, соберётся вся в комок, и пока ты не прицелился, как сиганёт, и улетела в развалины… — Для пояснения он выразительно махнул рукой.
Инженер сделал знак официантке. «Повторить?» — спросила та. Он кивнул. А сухощавый произнёс:
— Вот только в песке ему делать нечего. Попрыгун он в развалинах обитает. В теньке сидит обычно. Степь ему ни к чему.
— Это верно, — согласился третий, беря рюмку, которую только что поставила на стол разносчица. — Он на нас там нападает. Прячется на этажах. А лапы, передние, у него как складные ножи. Когда нужно, он эти лезвия открывает, а так они у него сложены.
— Острые, что твоя бритва. И прыгает всегда на замыкающего, — добавил шепелявый.
— Значит в степи его быть не должно? — уточняет Горохов.
— Нет, не должно. Да ну… Откуда ему там быть, — в один голос, дружно заговорили мужики.
— Значит он мне приснился, — произнёс инженер. — Вот только не я один его там видел. Есть ещё один казачок тамошний. Ему тоже этот ваш попрыгун примерещился.
Старатели переглянулись, а потом сухопарый и спросил:
— И далеко ты его от Перми видал?
— Пятнадцать километров на северо-восток отсюда. — соврал Горохов, не нужно пока никому знать, где он надумал ставить буровую.
— Странно, не должен он, вроде, по песку таскаться, — сказал сухощавый, тут же продолжил, — ты, это, инженер, ещё раз увидишь прыгуна, убивай сразу. Не шути с ним.
— Не шути с ним, — поддержал товарища шепелявый, — смотри, допрыгает до тебя, так башку одним ударом лапы срежет. Срежет как не было. Раз… — Он показал, как это будет, — и нет головы.
— И, если ещё раз следы увидишь, так собирай опытных людей и идите его убивать. Не давай ему возле тебя прижиться. Иначе он обязательно кого-нибудь зарежет, жрет-то он мало, — подвёл итог третий старатель.
В заведении стали появляться люди, день уже шёл к концу, Горохов задумчиво покивал на слова этих опытных людей, заказал ещё три рюмки выпивки, себе брать не стал, расплатился, попрощался и пошёл в гараж за своим мотоциклом.
⠀⠀
На выезде он увидал магазинчик, где продавались патроны. Дорого продавались, но он купил большую коробку в сорок штук, в основном там была картечь. Патронов у него было в достатке. Это было тем более удивительно, что патроны были шестнадцатого калибра, а его обрез был двенадцатого. Патроны он покупал конечно не себе. Самара тратила свои. А он собирался завтра просить её помочь зачистить участок от сколопендр. Да и ей будет приятно: как не крути — подарок. Или нет? Он не очень в этом разбирался. Ладно. Инженер закинул коробку на багажник за задним сиденьем и поехал из города, пока солнце не закатилось за горизонт. Горохов отъехал на пару километров на юг. Заглушил мотор. Сделал вид, что остановился по нужде. Сам же, влез на бархан и осмотрелся. Город и пыль большой дороги осталась далеко позади. Тут воздух был относительно чистый. И вокруг он никого не увидел. Зато услышал. Вечер был почти безветренный, и этот звук слышался отчётливо. В степи далеко всё слышно и это был тонкий и далёкий звук работающих моторчиков. Коптер. Конечно, искали его. Тут больше и не было никого. Следят и следят. Очень много внимания к его персоне. Тарасов? Коняхин? Кто ещё? Да это разве выяснишь вот так просто. Конечно, он не стал вертеть головой в поисках этого наблюдательного прибора. Пусть те, кто за ним наблюдают, не догадывается о том, что он знает об их внимании. Горохов просто пошёл к своему мотоциклу. Инженер сразу понял по звуку, что коптер небольшой. Это у армейских крупных машин была большая дальность и большая высота, а это мелочь, он сам такими не раз пользовался. Аккумулятор слабый, камера, передатчик, моторы «жрут» электричество, сигнал так себе, радиус не больше пяти километров, так что он просто уедет от него подальше. Скорее всего это не Тарасов. У начальника безопасности должна быть техника помощнее.
Инженер отъехал на пять километров ровно на север вдоль реки, остановился. Вот тут уже было совсем тихо, ничего в небе не жужжит, а солнце уже валится за реку, к линии горизонта. Вокруг никого, до заката и вечерних зарядов час, не больше. Нужно торопиться. Он наклоняется и снимает с мотоцикла передатчик. Дальше таскать его с собой Горохов не хочет. Находит приметный камень, кладёт передатчик рядом, надеясь, что он ещё работает. Больше всего инженер хочет знать, кто прилепил ему «жучка» и кто гоняет за ним коптер. А ещё хочет знать, что их всех интересует? Разведанное им место или охотятся на него лично? Может быть, завтра он это узнает. Горохов заводит мотор, и уже торопясь и не жалея топлива, гонит мотоцикл на северо-восток.
Он успел проехать три четверти пути, прежде чем ему пришлось включить фару.
Самара встречала его, стоя на камне над палаткой. Одета, ружьё в руках. Спустилась с валуна, когда он заглушил мотоцикл. Около палатки лежали голова сколопендры и дрофа. Горохов посмотрел, слегка пнул сапогом клыкастую голову многоножки:
— Крупная.
— Их тут ещё много, — заверила его женщина. И спросила сразу: — Ну, ты решил? Уезжать мне, или остаться с тобой?
Он достал из багажника коробку с патронами, протянул ей:
— Куда вы поедете, ночь уже, ветер вот-вот поднимется.
Она сразу схватилась за коробку, конечно, знала, что в ней, но всё равно распечатала. Ему показалось, что Самара улыбается. А он пошёл в палатку. Она пошла за ним, говоря на ходу:
— Хорошие патроны, заводские, у таких осечек не бывает.
Вообще-то осечки случались даже у армейских патронов, но об этом он сейчас говорить не хотел. Инженер вошёл в палатку, там было чуть прохладнее, чем на улице, горела лампа, пахло едой, толстая подошва сапог проваливалась в мягкий войлок на полу.
— Раздевайся, — говорит она, входя за ним следом, и оставляя на входе оружие, — я проверила дом, пауков, клещей нет, блох пожгла, — можешь ложиться спокойно.
Женщина сама начинает быстро раздеваться. Он скидывает пыльник и фуражку, на неё не смотрит, садится на войлок, устало стягивает сапоги, а сам спрашивает:
— Там еда ещё осталась?
— Конечно, — отвечает Самара быстро. — Много еды, я ещё привезла.
Пока он снимал сапоги, она наливала ему воду. Горохов поднял глаза… А женщина была уже без одежды, даже рубахи прозрачной не оставила на себе. Не то чтобы это его смутило… Скорее чуть растерялся… Не ожидал, что она разденется так сразу, впрочем, в степи всё на этот счёт просто: если оставил женщину в своём доме, то твой дом становится её домом, а ты её мужчиной, во всяком случае до утра. Горохов смотрит, как женщина приносит блюдо с едой, ставит перед ним пиалу с водой. У неё не самая красивая грудь из тех, что он видел, но больше придраться не к чему, жира на её теле немного, тем не менее и ноги, и бёдра, и зад, и плечи — всё ладное. А её смуглая, гладкая кожа вызывает желание прикоснуться, провести по ней рукой, ощутить её эластичность. Она ещё и косу свою распустила и с распущенными волосами ей лучше. Женщина поднимает на него глаза, ни капли стеснения в её взгляде он не видит, она, даже, кажется, гордится своею статью, и ещё заглядывает ему в глаза: ну, как я тебе? Но инженер ничего ей не говорит, отводит глаза — нечего её тешить, сразу видно, она и так высокого о себе мнения, сто процентов, что считает себя неотразимой. Он начинает есть, а вечерний заряд начинает трепать и дёргать палатку. Там, на улице, сейчас не очень весело. Пыль и песок столбом. А тут светло, чисто, уютно. Инженер про себя думает: одному в палатке было бы уныло. Это хорошо, что она приехала. Он искоса поглядывает на неё, она как раз повернулась к нему спиной.
В лампе уже начал садиться аккумулятор. Самары в палатке нет. Но она рядом, за плотной тканью стены палатки, кажется что-то напевает. Да, точно, поёт — значит довольна. Инженер смотрит на часы. Четыре, до рассвета чуть меньше часа, нужно вставать. Он садится, потягивается. И тут же полог палатки откидывается, внутрь заглядывает она:
— Ой, Сергей, ты уже проснулся? — спрашивает ласково.
Теперь для неё он Сергей. Вчера ночью она спросила наконец у него его имя, а до этого называла только инженером. А он начал называть её на «ты». Казачка за шею держит крупную и длинноногую, уже ощипанную дрофу. Настроение у неё, судя по всему, хорошее. Горохов встаёт:
— Да, пора вставать. Поможешь мне сегодня? Побить сколопендр нужно, возможно к вечеру придёт баржа с буровой.
— Ладно, — сразу соглашается Самара, — сейчас позавтракаем да пойдём по первому солнцу, только чай холодный, а еду вчерашнюю доедим, там осталось немного.
Он соглашается.
С первыми лучами солнца они выезжают. Поехали на мотоцикле Горохова. Она сидела сзади, держала ружьё, уперев его себе прикладом в бедро, левую руку положила ему на плечо. Ехали медленно, не проехали и километра, как она воскликнула:
— След!
Указала рукой вправо. Да, молодец, увидала след сколопендры раньше него. Он заглушил мотор. Они слезли и пошли по следу и дошли до большого бархана:
— Тут, — говорит инженер, оглядывая бархан, в его голосе слышится не столько утверждение, сколько вопрос.
— Угу, — она кивает. Сама уже могла бы выстрелить, но не стреляет, даёт ему разобраться.
Он поднимает обрез, указывая оружием на песок:
— Под самым гребнем?
Самара опять кивает: да, именно там.
И только тогда инженер стреляет. Фонтан песка, и сразу за ним огромная голова многоножки вырывается из бархана. Он попал, и тут же в сколопендру стреляет казачка, и она попадает, картечь рвёт монстру кожу. Но эта сколопендра огромна, шестнадцатого калибра ей мало. Горохов таких никогда не видел. Ширина её белёсого тела сантиметров тридцать! Она вырывается из песка всем стоим трехметровым телом. Он ещё раз стреляет, и снова попадает, на сей раз многоножке хватает. Тварь заваливается набок, а её ноги на передней части тела скребут и скребут песок. Самара тоже стреляет, хотя этот выстрел, судя по всему, уже лишний. Он взглянул на неё, и видит, что казачка недовольна, а она, поймав его взгляд поясняет с укоризной и даже с раздражением:
— Ты мне простых патронов купил, а я «магнумом» пользуюсь, будь в ружье «магнум» я бы её первым выстрелом добила бы.
Вчера вечером она о патронах ничего ему не сказала. Вчера они её устраивали. А ночью, так вообще, была такой ласковой, он и поверить не мог, что это она, а тут вон как сразу… Всё-таки тяжёлый у неё характер.
— Мы здесь не на соревнованиях, — спокойно отвечает Горохов и на ходу заряжая обрез, идёт к мотоциклу.
Следующую сколопендру они нашли только через два часа. За это время успели объехать большой кусок территории и подстрелить ещё одну дрофу.
Вторая многоножка была небольшой. На неё они потратили по одному патрону. И прежде, чем Самара уселась за ним на мотоцикл, она спросила:
— Сергей, ты гекконов ешь?
— Ем, — отвечает он, — а почему ты спрашиваешь?
— Я слыхала, что городские их не едят.
— Я не городской.
— Тогда поехали к тем камням, вон, видишь? — Казачка указывает на группу невысоких камней. — Как раз место для гекконов удобное. Возьмём пару десятков, вечером нажарю. Я их вкусно делаю.
Инженер направляет к камням мотоцикл.
Он, уперевшись на село мотоцикла закурил, поглядывая по сторонам, а она, закинув дробовик за спину, полезла на камни, ловить ящериц. Горохов взглянул на неё: ловкая, такая наловит ужин быстро. Но она почти сразу спустилась с камней, показала ему голову крупного геккона и сказала:
— Нет тут их, кто-то собрал до нас.
— И кто же это? Может ваши? — спросил он, а сам смотрел на голову ящерицы. Голова с частью туловища была ровно отрублена.
— Может и наши, — отвечала Самара, — но что-то моторов я утром не слыхала.
И Горохов никаких моторов не слыхал, это показалось ему странным, и он на всякий случай уточнил, обводя рукой местность:
— Но это всё ваши угодья?
— Наши, от стойбища до города и до реки всё наше. — сразу ответила казачка.
Не то, чтобы он что-то почувствовал, но нехорошая мысль у него в голове появилась: казачья земля, какой дурак рискнёт сюда сунуться, да ещё забирать у степных их еду. И при этом звука моторов за всё утро они не слышали. Не пешком же этот смельчак сюда пришёл. Это совсем ему не нравилось. «Жучки» на его мотоцикле, обыски, теперь вот это на участке, где он собрался бурить, инженер ещё не додумал мысль до конца, а Самара ему уже предложила:
— Давай следы посмотрим.
Он кивнул и встал:
— У тебя магазин полон? — он уточнил это на всякий случай.
В ответ она взглянула на него так, словно кипятком плеснула. Горохов даже засмеялся, встряхнул головой: да что ж за баба такая злая. И пошёл обходить камни с западной стороны, а Самара снова полезла на них, чтобы посмотреть на округу сверху.
Искать долго ему не пришлось.
— Сергей, — кричала с камней казачка, — ты где? Я ещё куски ящериц нашла. Все порубленные.
— Спускайся, — отвечал он ей, а сам уже присел возле подножия камня, где в тени что-то разглядывал на земле.
Она быстро спустилась и присела рядом:
— Ну? Что?
Он указал ей едва заметный след на грунте. Тут, под камнем, след был скрыт от ветра, и его не замело пылью за ночь. Рядом валялся кусок геккона, голова и часть тела с одной передней лапой. Ящерицу не кусали, срез ровный.
— Это след такой что ли? — Спросила Самара. — И что это за зверь?
Два длинных пальца вперёд, один мощный назад.
— Так как того казачка звали над которым вы смеялись? — Вспомнил Горохов.
— Так то Антоха Сизый, — сказала Самара, и тут же пояснила: — так он с детства малость с придурью был, вот над ним и посмеялись по привычке. Не поверили. — Она смотрит на кусок ящерицы, носком сапога переворачивает его.
— Не поверили, а зря. — Горохов встал, взвёл курки на обрезе, и пошёл дальше обходить камень, надеясь найти следы. — Не врал ваш Антоха Сизый, бродит тут этот зелёный.
— А чем он ящериц рвёт, вроде не зубами, вроде как рубит. — Она идёт за инженером следом.
— Я со старателями в городе переговорил, — отвечает ей Горохов, — они рассказывали, что у него передние лапы как складные ножи, говорили, что он человеку голову на раз отсекает за один взмах. Прыгуном его называли. Говорили, что в Перми таких встречали.
— Откуда он тут? Из Перми что ли прибежал? Не ближний свет. Отродясь у нас таких не было, — говорит женщина озадаченно.
Горохов смотрит на неё как на несмышлёного ребёнка:
— Степь из года в год меняется, тебе ли это не знать? Вчера их тут не было, а завтра будет больше, чем даргов.
Они находят следующий след прыгуна, затем дальше ещё один.
— Сожрал наших гекконов и ушёл на Обманку, — говорит Самара.
— А что там на этой Обманке?
— Да ничего, развалин немного и всё, там город был когда-то. Старатели оттуда давно весь металл выбрали, саранча есть, но от реки далеко, колодцев там нет, вот больше и не ходит туда никто.
Горохов чуть помолчал задумчиво. А потом произнёс:
— Ясно… Ладно, сегодня обойдёмся без жареных гекконов. Поехали отсюда.
Самара спорить не стала и молча пошла за ним. Они вернулись домой, она хотела зайти в палатку, но инженер её остановил:
— Езжай к стойбищу.
— Чего? Это чем же не угодила? — Не поняла она и сразу из неё её высокомерие полезло. Сразу, с пол-оборота заводится баба.
— Езжай к своим, вечером вернёшься, — пояснил инженер. — Я в город еду, вернусь тоже к вечеру. Одну тебя тут оставлять не хочу.
— Это почему ещё? — не понимает она. — Из-за этого прыгуна? — И тут же опять этот её глупый апломб. Она фыркает.
— Пфф… Ещё какую-то гадину не боялась, ружьё авось при мне…
Горохов уже хотел вспылить! «Безмозглая саранча!» Хотел выругать её, но успел взять себя в руки: «надо терпеть, надо успокоиться». Он смотрит на неё и произносит:
— Не пойму одного: как тебя с таким характером два раза замуж брали? Вот что тебе не ясно? Сказано же, езжай в кош, вечером приедешь обратно? Что ты рогатишься вечно на каждом шагу?
Кажется его слова её задели, казачка смотрит на него по-детски обиженно и говорит:
— Может норов у меня и не очень мягок, да зато дом исправно держу, и ночью меня мужья любили.
Ну тут он с ней спорить не стал, упрямая и заносчивая днём, ночью она была на удивление ласковая и мягкая, нежная и ненавязчивая. Как в ней это всё уживалось, ему понятно не было. Он молча пошёл в палатку и вытащил из своих вещей банку консервированных персиков, вышел, протянул ей банку и сказал по-доброму, почти уговаривая её:
— Езжай в стойбище, не хочу оставлять тебя тут одну. Говорю же, этого зелёного и серьёзные мужики добытчики побаиваются. К вечеру вернёшься. И оружие держи под рукой.
— А вещи? — Она с интересом стала рассматривать банку. — Вещи твои не надо сторожить?
— А что, по вашим кочевьям без разрешения Василька кто-то осмелится шастать и вещи чужие брать? — Уточнил инженер.
— Да нет, — отвечала Самара, — никому мы такого не дозволяем.
Он развёл руками: ну вот тебе и ответ. И завёл мотоцикл.
⠀⠀
Первым делом «жучок». Инженер приехал на место и не нашёл у камня передатчика. Забрали. Зато нашёл относительно свежие следы от колёс квадроцикла. Машина, судя по ширине колеи, которую оставляла, была не маленькой, а протектор на её колёсах был почти новый. Это всё, что он мог выяснить о тех, кто поставил ему «жучка». Коняхин? Нет, на его счёт Горохов не сомневался, не тот тип. Коняхин пытался найти его в пустыне вовсе не для любезных разговоров. В общем, «жучка» поставил не Коняхин, но оружие нужно держать снаряжённым всё время.
Дальше снова пирсы. Он опять приехал в нижний город и первым делом направился к стоянкам лодок. Но баржи, которая должна была привезти буровую, он не увидел. А она, по его прикидкам, уже могла вполне себе приплыть. Жаль, жаль. Хотелось закурить, но тут ветер с реки принёс красное облако пыльцы, и он поспешил убраться с пирсов.
Отъехав от реки подальше, инженер полез во внутренний карман, достал небольшую карточку из плотной бумаги.
«Мордашёв, — прочитал он, повертев карточку в пальцах. — И что же тебе от меня нужно, Мордашёв? Скорее всего это какой-нибудь деловой, почуявший запах денег». Горохов таких повидал. Такие всегда появляются рядом с компаниями, которые ведут вододобычу. Предлагают услуги, товары, деньги. Но эти ещё ничего, намного хуже те, что начинают предлагать защиту. Это, как правило, уже откровенная сволочь, бандиты.
Впрочем, если этот деловой поможет ему получить свободный доступ в верхний город, то пренебрегать им, инженер, конечно же не собирался, кто был он там ни был. Надо было выяснить, что нужно этому Мордашёву, и Горохов поехал к воротам, которые вели в верхний город. Оставив мотоцикл в тени, прошёл в ворота и подошёл к двухэтажному зданию с надписью над дверью «Пропуска». Вошёл внутрь. О, как тут было хорошо, кондиционер работал на полную мощность, за столом сидел человек, по виду армейский, и по оружию тоже, за его спиной висела армейская винтовка и находилась дверь, а там ещё люди. Смеются. Кажется, пьют чай. О Папе Дулине на севере все говорили, что он бандит, самодур, что у него тут бандитский притон, а не город, но всё больше инженер убеждался в том, что это наговоры. Город был практически безопасен, ведь за всё время, что он тут провёл, Горохов ни разу не слышал стрельбы, он заметил, что всё здесь организованно правильно, разумно. Как, например, этот пункт пропуска. Женщин тут мало, это да. Но во всём остальном, на фоне других южных оазисов, вполне себе приличный город. Болтают о нём больше.
Инженер стягивает маску, подходит к столу и протянув карточку человеку, говорит:
— Мне бы к этому человеку… Можно к нему попасть?
Армейский берёт карточку, читает, поднимает глаза на Горохова:
— А документик какой-нибудь у вас имеется?
Инженер протягивает ему удостоверение.
— Калинин Сергей Владимирович, инженер из Березняков. Так… А у вас пропуска из канцелярии головы города нет?
— Нет, — отвечает Горохов. — Я тут впервые.
— В списке вас нет. Вы, наверное, старатель? В Пермь ходите? — Спрашивает армейский, продолжая рассматривать его документы и спрашивает просто и без высокомерного апломба.
— Нет, там же написано, я инженер, я воду ищу тут в округе.
— О, вода нам нужна, — оживает солдат, — а то мы тут эту мерзость из реки пьём. Ну и как? Нашли?
— Надо бурить, похоже, что нашёл, но будет ясно, когда дыру просверлю. А пока меня вот этот человек пригласил к себе. Может подскажете, кто он? — Горохов пальцем указывает на карточку с фамилией Мордашёв.
— Это в нашем городе человек уважаемый, — говорит солдат и кивает себе за спину, — в той комнате железные ящики с ключами, кладёте в них всё своё оружие, закрываете, ключ берёте с собой, мы вас потом обыскиваем и пропускаем.
— Оставить всё оружие? — Инженер не очень хочет расставаться со своими стволами.
— По-другому никак, — сразу предупредил его арамейский. — Либо пропуск из канцелярии, либо стволы в шкаф.
Он понимал, что если бы у властей города, у того же Тарасова было бы желание решить с ним вопрос, как говорят, «окончательно», то оружие его бы не спасло. Но оставаться безоружным… Всё равно, что оставаться без одежды. Но был ещё один фактор, повлиявший на его решение. Если кто-то заинтересованный ненароком за ним наблюдает, то после того, как он откажется сдать оружие, может задать себе вопрос: а чего этот инженер испугался? С чего простому и честному вододобытчику бояться остаться без оружия?
Он посмотрел на армейского и спросил:
— А там… В городе, народ не озорует? Без оружия всё-таки боязно.
— Насчёт этого вообще можете не волноваться, — заверил его тот. — У нас тут полный порядок. Барагозов мы быстро выставляем за стену. Папа буйных и беспредельных не любит.
— Ну ладно, — как бы нехотя согласился инженер.
— Да, ещё одно… Транспорт тоже придётся тут оставить, — вдруг вспомнил армейский.
— Ещё и транспорт!? — уже возмущался Горохов.
— Да зачем он вам тут, весь город за час вдоль стены по периметру можно обойти.
— Куда идти, где ящики ваши? А мотоцикл куда поставить? — недовольно спрашивал инженер, отстёгивая кобуру с револьвером.
— Я вам всё покажу, — отвечал армейский всё так же нейтрально-вежливо.
Первое что бросалась в глаза, это чистота на улицах. Даже в углах меж стен домов и улицы не было пыли. Пылесосы. Ну это понятно.
Все дома выбелены. У них хорошие окна с двойными стёклами. Это, как раз, было второе, что бросалось в глаза. Всё ухоженное и дорогое.
Квадроциклы все с кабинами, а значит с кондиционерами, и все спрятаны под навесы. Все крыши, все южные стены домов сплошь в солнечных панелях. У каждого дома ещё и по мачте ветротурбин. И ещё, что его удивило: у домов аккумуляторные панели вынесены за пределы дома, стоят у стены в теньке. А в каждой такой стойке свинца рублей на пятьсот, и ведь не боятся их на улице оставлять! А ещё его удивило то, что пройдя всего метров пятьсот, он насчитал три строящихся дома и один только что построенный. И все они были большие, двухэтажные.
«Да, не врал армейский, видно у Папы Дулина тут и вправду полный порядок и дела у людей идут», — думал Горохов, доставая сигарету из кармана.
Ему объяснили где искать дом Мордашёва, он его сразу узнал. Это был двухэтажный особняк со стеклянными дверями. Таких дверей в Березниках и в Соликамске ещё поискать. Разве что в Салехарде или в Яр-Сале сыщешь. Или в самом Норильске. Стекло в дверях было тёмное, и когда он подошёл, двери сразу распахнулись.
А навстречу ему идёт молодой человек. Одежда вся такая нетипичная для этого захолустья, сам весь прилизанный такой, красивенький. Лет ему девятнадцать или двадцать. Улыбается Горохову:
— Инженер Калинин?
У Горохова холодеет сердце, этого парня он пару раз видел в Соликамске, в дорогих ресторанах или на концертах каких-нибудь. Сейчас уже и не вспомнить где. Конечно, не факт, что этот пижон его узнает в его нынешнем виде. Но опасность всё-таки была. Причем, Горохов всегда и везде выдавал себя либо за геодезиста, либо за инженера вододобытчика.
— Да, это я, а откуда вы меня знаете? Мы знакомы? — спрашивает он.
— Нет, кажется, не знакомы, мне просто с КПП звонили, спрашивали, ждём ли мы инженера, — говорит молодой человек.
— А вы господин Мордашёв? — уточняет инженер.
Конечно, это не Мордашёв, Горохов это знает, а молодой человек смеётся:
— Нет, я не Мордашёв. Константин Александрович и я искали вас. Когда по городу пошли слухи, что сюда к нам приехал инженер вододобытчик, он хотел с вами поговорить, я его сейчас приглашу. Садитесь. — Молодой человек указывает на кресло у столика. Подходит и в красивый чистый стакан без единой пылинки наливает воду. Горохову и нюхать не нужно, он знает, что это настоящая вода, а не бурда из реки. — Располагайтесь, я схожу за Константином Александровичем.
Если этот прилизанный и узнал Горохова, то у него хватило умения этого не показать от слова совсем. Инженер уселся в удобное и мягкое кресло. Взял в руку стакан. Стакан был ледяной. Да, даже в такой дыре, на краю вселенной, всегда найдутся люди, умеющие жить с комфортом. Он отпил воды. Вода отличная. Что может быть нужно от инженера Калинина уважаемому человеку с деньгами? Это было нетрудно угадать. Он будет предлагать услуги. Хорошо, если не защиту. Впрочем, этот Мордашёв уже спускался по лестнице в сопровождении прилизанного. Они оба ему улыбались. Сколько Мордашёву лет? И не скажешь: может сорок, а может и пятьдесят, морщин нет, ещё крепок, но уже не мальчик, естественно и не намёка на проказу, он здоров и что называется, боек, и тоже одет богато. Одна белая рубаха с золотыми запонками чего стоит. На пальце левой руки обручальное кольцо, тоже из золота. И Горохов, поставив стакан на стол, поднялся из кресла, чтобы пожать протянутую ему руку.
Они представились друг другу, уселись в удобные кресла и стали разговаривать, причём этот разговор больше походил на допрос, ну на завуалированный допрос.
— А вы значит из Березников?
— Ну, родился я на том берегу, в Уржуме, но уже пять или шесть лет живу в Березниках.
— А, то есть вы у нас с левого берега?
— С левого, с левого, — кивает Горохов. Он хорошо помнит свою легенду, у него хорошая память, и если это проверка, то поймать его будет не просто.
— А воду ищите давно? — продолжает спрашивать Константин Александрович, и смотрит так заинтересованно.
— Ну, чуть ли не с детства, — отвечает инженер. — Но в основном там, за рекой искал. Или на севере, в Гайнах и у Красновишерска.
— А на каких буровых работали?
— Да на всех четырёх видах работал, на ГС-ке даже поработал в молодости, сейчас таких уже нет.
— Ну, а у нас, с чего вдруг надумали искать?
— Ну, в Соликамске вода нужна всегда, а рядом уже нет ни одного свободного участка, всё либо выкуплено, либо уже откачали, либо линзы нерентабельные. Я подумал, что тут, вдоль реки, должна быть вода. Земля ничейная, только с казаками договориться надо, ну а вниз по течению её недорого будет сплавлять.
Но, кажется, слова инженера этого человека не очень-то убеждали, он задавал и задавал вопросы, иногда такие, которые никак к делу отнести было нельзя, и Горохов, несмотря на внешнее спокойствие, напрягся: всё это было неспроста. Он конечно и сидел расслабленно, и водичку с удовольствием попивал, говорил охотно и спокойно, а иногда и с улыбкой, но был собран, был внимателен, был настороже. Всё контролировал и ни поведенческих ни логических ошибок не допускал. Это был далеко не первый его такой разговор в жизни, так что этому Мордашёву ничего, что Горохов не хотел бы дать знать, он не дал.
— А вы, Сергей Владимирович, кофе пьёте? — вдруг спросил Мордашёв после короткой паузы.
— Не часто, — признался Горохов, — продукт дорогой.
— Это да, это да, не дешёвый… — с усмешкой соглашался Константин Александрович, и повернувшись к прилизанному юноше произнёс: — Андрейка, а сделай-ка нам кофе!
— Конечно, — Андрейка вскочил и почти бегом убежал из зала.
«Ишь ты, дрессированный какой», — отметил про себя инженер.
А как только Андрейка убежал, Мордашёв чуть наклонился к нему и произнёс, понизив голос:
— А ведь воду вы уже, кажется, нашли, инженер?
— Ну, наброски есть, но пока говорить рано. Ничего ещё не ясно. — Отвечал Горохов, а сам подумал: «А чего это ты в своём доме шепчешь? Зачем Андрейку этого отправил кофе варить? Видно, не всё тут просто».
— Наброски? А вот мне за пять минут до нашего разговора позвонили с пристани и сообщили, что пришла баржа с оборудованием, люди мне сказали, что на барже буровая. Вы уже бурить собираетесь, а говорите наброски.
«А вот это хорошая новость», — отметил для себя инженер и заговорил:
— Так пока не просверлю дыру в земле, с точностью и не скажу, есть ли там вода в нужном количестве, и какого она качества, глубоко ли залегает, есть ли давление, или её придётся насосами качать. Вопросов-то много, поэтому и говорю, что наброски. Кое-что ещё не ясно.
— Но воду вы нашли? — не отставал от него Мордашёв.
— Ну, скажем так, думаю, что там должна быть вода.
— И место, где вы будете бурить, не назовёте?
— Ну, пока вышку не поставлю, это будет секретом.
«Ты, дядя, не первый, кто хочет это узнать, вон люди Юрка уже у меня в комнате рылись, карту срисовывали, или может это ты их попросил?»
— То есть, дело у вас идёт, и проблем никаких нет? — продолжал Константин Александрович.
— Да, идёт помаленьку, а вы какие проблемы имели в виду? — решил узнать инженер.
— Ну, с безопасностью, например.
«А, ну да, конечно, надеешься нам услуги по защите продать?»
— А там кочевья казаков, там их земля, а я с ними уже договорился, думаю, что буровой другая защита и не понадобится.
— Сами договаривались с казачьём? — Кажется, Мордашёв удивлён.
— Сам, сам. Я ж в степи родился и вырос, и они степняки, мне с ними общий язык найти не сложно.
Тут уже и Андрейка поспел с прекрасно пахнущим напитком. Ставил перед инженером и Мордашёвым чашки на стол, сахарницу.
— Прошу вас, — предложил Константин Александрович.
Горохов взял маленькую чашку, насыпал себе сахара. Кофе был божественен.
— А вы молодец, Калинин, — похвалил его Мордашёв размешивая сахар, — сами воду нашли, сами с казаками договорились, сами бурить будете. И всё у вас так ладно выходит.
— Ну не так ладно, как хотелось бы, — делая глоток, задумчиво произнёс инженер, — говорю же, пока не ясно, во-первых, сколько воды и какая она, а во-вторых, с транспортом у меня проблемы. Тут все возят какой-то цемент. Никто не хочет привезти оборудование ко мне на участок. Нашёл одного, но он заламывает баснословную цену за одну ходку. А мне этих ходок придётся сделать десять, одиннадцать. И это не считая цемента, топлива и воды.
— Вот как, — Мордашёв даже обрадовался. — Так это мои тягачи возят цемент, моя компания, и я готов вам помочь, я найду вам машины. Всё перевезём и всё будет сделано по приличной цене. Мало того, при определённых обстоятельствах готов взять на себя всю вашу логистику вообще.
— Всю логистику?
— Конечно, я берусь взять все ваши логистические проблемы на себя.
Он внимательно смотрел на Горохова, и наверное думал, что этот инженеришка у него в руках.
А инженеришке уже всё стало ясно, впрочем, ему давно всё было ясно, а сейчас он лишь убедился в правильности своих догадок.
«Ну, вот и первая, серьёзная поклёвка большой рыбы».
Всё шло по плану.
⠀⠀
Женя Дячин, это он так Горохову представился, при первом их знакомстве. Женя…. этому Жене было уже за пятьдесят, вся жизнь на буровых, но денег то ли не скопил, то ли тратил бездумно, проблемы с ногами, ходил вразвалку, лицо, заметно поеденное проказой. Вид, конечно, не презентабельный, но из разговора с ним инженер понял, что этого бурового мастера ему учить нечему, он и сам Горохова может кое-чему научить. И ещё один человек дожидался Горохова на пристани. Инвестор. Человек, без которого не было бы всего этого дела. Толя Баньковский. Он был не из тех, кто хватает звёзды с небес, он был из тех, кто барахтается изо всех сил, чтобы остаться на плаву. Но деньги на аренду буровой, на баржу, на рабочих, и на плату казакам официально нашёл он. И по бумагам он был начальником предприятия. Толик хоть и раздражал инженера своим желанием сэкономить на всём и нескончаемым нытьём, тем не менее Горохов был ему благодарен.
— Надо разгружаться, — сразу начал Баньковский, едва поздоровавшись с Гороховым, — этот урод, — он кивнул на баржу, имея ввиду капитана, — берёт четыре рубля за сутки простоя у пирса. В двенадцать часов ночи заплатим ему четыре рубля, если не выгрузимся.
— Мы не выгрузимся сегодня, — сразу сказал ему инженер, — транспорт будет завтра, первый тягач придёт сюда в два часа ночи.
И естественно, услыхав это, Толя сразу начал ныть:
— Калинин, ты что, не мог организовать транспорт? — как-то изумлённо спрашивает Баньковский. Мол, даже такой ерунды сделать не мог?
— Я не знал когда вы приедете, — отвечал инженер. — И с транспортом тут проблемы. Он весь занят, и тебе, Баньковский, придётся ещё об этом поговорить с неким Мордашёвым. И лучше это сделать сегодня.
— И кто этот Мордашёв?
— Местный воротила, при больших деньгах, тебе такие должны нравиться. Он хозяин транспортной фирмы, который набивается к тебе в партнёры. Ваш человек. Иди, пока он не занят. Он тебе кофе сварит.
— Понравится? — Толя явно был недоволен. — Да на кой чёрт мне партнёры? На кой чёрт мне такой кофе?
— Ты же хотел сократить издержки, вот… — Горохов достал карточку с именем Мордашёва. Протянул её Баньковскому. — Это типа пропуска. Иначе нам придётся нанимать частников, по одиннадцать рублей за ходку. А нам этих ходок нужно будет сделать штук пятнадцать.
— Что? — тот машинально берёт карточку. — Одиннадцать рублей? Они тут все ополоумели?
— Да, Толя. Они тут все ополоумели. Вот поэтому иди и поговори с Мордашёвым. — Инженер стучит по карточке ногтем. — Он хочет долю в нашем деле, готов поучаствовать. Выясни хотя бы, что он хочет.
— А куда идти то? — Анатолий уже, кажется, смирился с предстоящей беседой. Вообще-то он не глупый человек, просто немного нытик, а ещё любитель выпить. От него и сейчас пахнет спиртным.
— Туда, — Горохов машет рукой в сторону города. — А дальше спросишь, его тут все знают.
Баньковский ещё что-то хочет спросить, но инженер его уже не слушает, уже разговаривает с Дячиным:
— А что остальные делают?
На палубе, вокруг закрытого тряпкой большого генератора суетятся четыре человека.
— Слушай, Сергей Владимирович, — начинает Дячин оправдываться, — нанял, как мы и решили — шестерых, но представляешь, одного клещ куснул, и так глубоко ушёл ему в бок, что пришлось доктора звать. Нам отплывать, а мужик свалился с температурой сорок, короче, оставили его. А ещё один выклянчил у Баньковского аванс, мол за дом, за аренду заплатить, и смылся. А мы потом выяснили, что у него нет никого дома и ничего он не снимал. Но ты не волнуйся, эти оба были разнорабочими. Может, тут найдём им замену.
Горохов сразу сообразил и тут же крикнул вслед уходящему Баньковскому:
— Толя, будешь говорить с Мордашёвым, скажи, что нам ещё нужен один бот разнорабочий, спроси, можно ли здесь такого арендовать?
— Ты хочешь арендовать бота? — удивился Баньковский. Кажется, этот вариант ему не нравился.
Но инженер знал, как убедить его.
— Толя, арендовать бота тут будет намного дешевле, чем нанять двух разнорабочих на буровую.
Этот довод Баньковского убедил:
— Думаешь?
— Думаю, — уверяет его инженер. И тут же повернувшись к Дячину говорит: — Женя, сейчас начнётся пекло, вы пока отдохните, а как жара начнёт спадать, часов в пять, давай заказывай балку, и весь негабарит вытаскивай из трюма на пирсы. Крановщик, кажется, вон в той будке сидит. Чтобы, когда транспорт подадут, сразу начать грузить. Днём возить не будем.
— Что, днём тут жарко? — спрашивает буровой мастер.
— Ни возить, ни работать днём не будем. В два часа дня тут будет шестьдесят. Пластик плавится. Так что заканчивайте и отдыхайте, вечером, я надеюсь, начнём возить мелочь.
Горохов вздохнул: ему хотелось уйти с солнца, есть, курить, пить, всё одновременно, но он был доволен. Ни шатко ни валко, но дело шло. С проблемами, с нерешёнными вопросами, но шло.
Приехал Тарасов со своими людьми, он, как всегда, был в чёрном, хотя жара уже была нешуточная, даже не кивнув Горохову, подошёл к капитану баржи. Перекинувшись с ним парой слов, пошёл говорить с Дячиным, говорил долго, минут десять, и всё это на солнце. И не угомонился, полез под брезент смотреть генератор, потом и в трюм не поленился спуститься. И лишь после этого, проходя мимо инженера, произнёс:
— Значит, буровую привезли?
— Мне даже интересно, а вы на что надеялись? — спросил Горохов, изображая удивление.
Тарасов ничего ему не ответил, поправил шляпу и пошёл к своему транспорту. На ходу крикнул типу, что встречал все лодки на пирсах:
— Проверь всё как следует!
— Слушаюсь, — отвечал тот и тут же вместе со своим товарищем полез на баржу, проверять всё как следует.
Всё это, конечно, было не очень приятно, начальник безопасности даже и не скрывал, что инженер продолжает его интересовать. Но в этом визите было и кое-что полезное. Беглого взгляда на квадроцикл Тарасова было достаточно, чтобы понять, что за передатчиком в степь приезжал не он. У его машины протектор был уже не свежий.
Пришлось прятаться от жары в заведении, что находилось прямо возле реки. Он позвал Дячина и рабочих посидеть-познакомиться. Со всеми перекинулся словом, всех опросил. Рабочие ему понравились. Когда те увидели местные ценники, то очень удивились. Захолустье, самый юг, тут и цены должны быть бросовые на всё, тем более на саранчу и кактусовую водку. Инженер только ухмылялся, видя их реакцию, он и сам так поначалу думал. Но своих рабочих огорчать не стал, за всех расплатился сам.
Посидели, попили, поели, подремали, а в пять часов, когда жара стала спадать, оставили старшим бригадира, приказав ему начинать выгрузку, а сами с Дячиным поехали на участок. Во-первых, посмотреть путь покороче, такой, чтобы тягачам с негабаритным грузом поменьше петлять меж барханов, а во-вторых, нужно было уже удобную площадку под складирование присматривать.
Когда почти доехали, Дячин похлопал его по плечу и указал вправо. Там, на высоким бархане, на фоне синего неба чернела фигурка. Самара. Одной рукой сжимала ружьё, другую поднесла ко лбу козырьком, смотрела в их сторону.
— Это кто? Казаки? Наши? — кричал ему Дячин, перекрикивая шум мотора мотоцикла.
— Наши, наши… — в ответ кричал ему Горохов.
Инженер, не останавливаясь, проехал мимо женщины к участку. Только там и притормозил:
— Это? — спросил его буровой мастер, слезая с мотоцикла.
— Да, — Горохов стянул перчатку, достал сигареты, зажигалку и обвёл место рукой: — ну что скажешь?
— Низина. — произнёс буровик. И в его тоне это звучало одобряюще.
Инженер прикурил, достал карту, развернул её:
— На координаты не смотри, это я для шибко любопытных писал, смотри только на геодезию.
Они оба стали рассматривать бумагу. И Дячин ещё раз произнёс:
— Низина у реки, должна быть линза. Должна. Но вот только впадина то не очень большая, сколько тут, тысяч пятьдесят кубов?
Горохов вздохнул: «Хорошо если двадцать», и попросил буровика:
— Ты про объём Баньковскому ничего не говори пока. Нечего его расстраивать раньше времени, проковыряем дыру, посмотрим и на объём, и на качество. В убытках не будем, а нытьё его слушать замучаемся.
— Это правильно, — согласился Дячин. — Поныть он мастер, пока вести от тебя ждали, я проклял всё. Каждый час приходил жаловаться, что деньги уходят. Каждый час.
Инженер и мастер засмеялись, чувствуя общность людей, связаных умениями и знаниями, которыми инвестор Толик Баньковский был обделён. Потом пошли смотреть места под палатки, под склад, под генератор. И когда уже были на месте, Горохов вдруг вспомнил:
— Вы рефрижератор не забыли?
— Привезли, — сразу заверил его Дячин и тут же забыл про эту тему. Он огляделся: — Так ты тут собрался ставить вышку?
— Да, песок уберём, чуть поработаем отбойником, тут песчаник, проблем не будет, забетонируем, и на вон том камне поставим генератор.
— Ну, да. За пару дней разгребём песок и подушку уложим, на третий день начнём монтаж, но хорошо бы начать не вчетвером.
— Если арендуем бота, то запросто за два дня управимся. — Заверил его инженер.
— Я просто никогда не работал с ботами, на севере они почти не встречаются, а ты, Сергей Владимирович, имел с ними дело? — спрашивал буровой.
— Один раз, пару часов получилось поработать, это не сложно, они сильные, выносливые и не просят перекуров. — Горохов вспомнил тот свой единственный случай в Губахе. — Только приказывать нужно чётко и ясно. Копай тут — кидай туда. Это бери — ставь сюда. Они не запоминают сложных алгоритмов.
— Ну, тогда попробуем. — Дячину и самому, судя по всему, хотелось поработать с ботами.
⠀⠀
Он, обсуждая с Дячиным всякие производственные мелочи, краем глаза видел её. Она шла напрямую, не обходя барханы, а поднимаясь на песчаные волны и спускаясь с них. Но Горохов даже головы не повернул в её сторону, пока Самара не подошла к ним вплотную. Тут уже не замечать её было нельзя, и буровик Дячин поздоровался с ней первым:
— Доброго вам дня, — сказал он вежливо.
— И вам дня хорошего, — отвечала Самара, хотя и не так учтиво.
А Горохов без долгих разговоров тут же хватает её за локоть и ведёт прочь. Казачка попыталась вырвать руку, но из железных пальцев инженера никакая женщина, даже выросшая в степи, вряд ли бы смогла освободиться. А он, стянув маску и очки, глядел на неё очень неприязненно и при этом весьма строго выговаривал, обращаясь к ней на «вы»:
— Я просил вас ехать на кош, и вернуться к вечеру. Судя по всему, вы пренебрегли моей просьбой.
— Я нашла ещё одну сколопендру, — быстро сказала она, уже даже не пытаясь вырвать локоть из его пальцев.
Это было похоже на оправдание, но Горохова это мало успокаивало, он продолжал всё тем же холодным тоном:
— Если вы ещё хоть один раз меня ослушаетесь, я буду вынужден выгнать вас с участка. Вы меня поняли? — Он смотрел на неё в упор, прямо в глаза. Он знал, что
— Да, поняла я, — с раздражением отвечала казачка. — Поняла.
— Я не расслышал, повторите. — Он ещё сильнее сдавил ей локоть.
— Поняла, — крикнула Самара и наконец вырвала свою руку из его пальцев. Она разминала место, за которое он её держал и приговаривала негромко. — Варнак, теперь синяки останутся.
А инженер сразу поменял тон:
— Иди домой. Сегодня ночью мы начнём возить сюда оборудование, свари побольше чая, и собери еду, люди будут ставить палатки рядом с нашей, выбери им хорошее место.
Договорив, он повернулся и пошёл к Дячину, который, стоя у камней, что-то прикидывал на бумаге.
И тут Самара крикнула ему вслед:
— Я нашла место, где прячется прыгун!
Он повернулся к ней. В его взгляде был вопрос.
— Кажется, нашла, — добавила она. — Но ты сказал держаться от него подальше, вот я одна и не пошла дальше. Можем потом сходить вместе.
— Потом, не сегодня, — произнёс Горохов, — без меня в ту сторону ни шагу. Не хватало мне, чтобы с тобой ещё что-нибудь случилось. Потом разбирайся за тебя с Васильком. Мне эти проблемы не нужны, у меня и без тебя забот хватает. Уясни это, Самара.
— Не волнуйся за меня, — заносчиво произнесла казачка, — за себя сама постою. Если надо будет, тебя звать не стану.
И это её упрямство, и особенно этот её тон опять разозлили инженера:
— Чай иди вари, я сказал, — снова с неприятной холодностью произнёс он. — И чтобы ни шагу без моего ведома. Постоит она!
Нахватало ещё, чтобы эта бестолковая и заносчивая баба сгинула здесь, на участке, где он ставит буровую. Нет этого никак нельзя было допускать, а в том, что этот зелёный попрыгун опасен, инженер ни секунды не сомневался, он его видел сам, и понимал, что это животное опасно, и не доверять словам старателей об этой твари, причин у него не было.
Оставив бурового мастера на попечение казачки, инженер направился в город, чтобы подготовиться к первой ходке.
Пока доехал, пока проверил сгруженное с баржи оборудование, приехал Толя Баньковский. Ушёл пешком, а приехал на хорошем, новом тягаче, в багажнике которого сидел бот.
— Вот видишь, наш новый партнёр оказался дельным человеком, — осматривая тягач, произнёс Горохов. — Обещал и сделал.
— Да упырь он, бандит бывший, сразу видно, — резко и недовольно отвечал Толик, — лезет в десять процентов, но часть своих затрат хочет повесить на общий баланс. Этого страшного, — он кивнул на таращившегося на них бота, — он на себя брать не хочет, говорит, что это не его имущество, это он у своего партнёра в долг взял.
— Думаешь он бывший бандит? — спросил Горохов. Сам он ничего бандитского в Мордашёве не заметил.
— А то нет!? — Баньковский подошёл к боту и заглянул ему в лицо. — У, страшила, и смотрит вон как! Прямо взгляд безумного убийцы! Вот и как с ним работать? Ты знаешь?
Инженер подошёл к боту и произнёс внятно и громко:
— Вылезай.
Бот и секунды в кузове не задержался. Сразу, хоть и чуточку неуклюже вылез на пирс и встал рядом с Гороховым. А инженер, подойдя к редуктору, стоявшему тут же, указал на него и всё так же, громко и четко произнёс, чтобы бот слышал:
— Возьми и поставь это в кузов.
— Он сто двадцать кэгэ весит, — успел сказать один из рабочих, — может балкой поднимем?
Но бот уже нагнулся и стал ворочать редуктор, пытаясь поудобнее его взять, и как следует ухватившись поднял его, сравнительно легко и перекинул его через борт.
— Не кидай, ставь острожнее, — произнёс Горохов.
Бот аккуратно опустил редуктор на железный пол кузова.
— Сдвинь сюда его. Ближе сюда, — командовал инженер.
Бот залез в кузов и сдвинул тяжёлый агрегат к указанному месту.
— Обалдеть! — негромко произнёс Баньковский.
— Да, сто двадцать килограмм, как будто это десять! — восхитился один рабочий.
— И маска ему от пыльцы не нужна, что ли? — спрашивал другой.
— Нет, и на любой жаре они могут продолжать работу, только воды им много нужно и еды, — пояснил инженер и напомнил: — Начинайте грузить тягач, а пока он будет на ходке, выгружайте всё из баржи на пирс. У нас нет денег платить капитану за простой.
Как только водитель тягача сказал: «Хватит, а то в первом бархане завязнем», инженер взял с собой пару рабочих и поехал не спеша первым, показывая тягачу путь через барханы.
Тягач с гружёным прицепом не мотоцикл, он идёт тяжело, медленно, ему, несмотря на широкие колёса, любой бархан преграда. Так что пылит он по степи потихоньку, и правильно: лучше ехать не спеша, чем на бархан «сесть» и потом выкапываться из него. Стемнело, луна на небе появилась, саранча из песка выползла, полетела, зашуршала в воздухе. Стало попрохладнее. И вскоре появился свет. Это Дячин влез на камень и подсвечивал им. Приехали. Быстро сгрузили всё, что привезли. Горохов, прежде чем уехать, приказал Дячину и рабочим закопать канистры с водой под камень, и ставить палатки в том месте, которое указала Самара. Затем заправить генератор, проложить кабеля. Ну, а установить кондиционеры в палатки они сами додумаются. После он повёл тягач обратно в Полазну. Когда приехал, Баньковский сразу начал:
— Слушай, ты же говорил до участка километров двадцать пять, а ездили почти четыре часа.
— Это степь, Толя, а это, — инженер указал на запылённую тяжёлую машину, — а это, Толя, тягач. Он по барханам не прыгает. Да и темно. Это мы ещё быстро обернулись.
— И сколько мы так всё это наше барахло будем перевозить? — не отставал Баньковский.
— Всё это наше оборудование мы будем перевозить, пока всё не перевезём, — устало отвечал инженер. — Я надеюсь, что до жары мы сделаем ещё две ходки.
— Две ходки? Да мы так тут три дня будем копаться! — возмутился инвестор. — Тут вон ещё сколько всего.
— Ты ещё не посчитал цемент и воду, — заметил ему инженер. — Думаю, что четыре дня, не меньше.
— Да Бог ты мой, ну что ж так всё долго!
Впрочем, Горохов был спокоен и Толино нытьё не имело на него никакого действия. Он ещё в Соликамске понял, с кем ему придётся иметь дело. Поэтому только и сказал:
— Мы можем ускорить процесс, но нужен ещё один тягач.
— Эту машину Мордашёв дал бесплатно, типа за участие, а за другой тягач уже придётся платить наличными, а их мало, Калинин, а нам ещё цемент покупать.
Инженеру было даже лень вникать в эти денежные вопросы:
— Ты инвестор, ты и решай, я тебе смету с самого начала озвучил, и, пока что я из неё не выбиваюсь.
Он повернулся и пошёл, оглядывая коробки с оборудованием, что бот и рабочие укладывали в кузов тягача.
За эту ночь, он, как и предполагал, сделал две ходки.
Время было половина одиннадцатого, температура всего сорок шесть градусов, можно было ещё одну ходку сделать, но Горохов устал. Бесконечная пустыня, пыль, жара, ненавистный респиратор, вторые сутки без сна. Всё это вымотало его. А тут палатка, кондиционер, еда, вода, мягкий пол из войлока. Самара стоит, откинув полог, глядя, как он слезает с мотоцикла и ждёт, приглашает его войти. Да к чёрту Баньковского с его тратами.
— Женя, — кричит он Дячину, — ты за старшего. Разгрузишь, отпускай тягач, пусть в город едет, до вечера больше возить не будем.
Еле сил хватило раздеться и поесть. Завалился на войлок под кондиционер, Самара присела рядом, без слов стала обтирать его мокрой тряпкой, а он, засыпая, думал, что у него всё идёт по плану, и первая часть плана, как там не крути, сложилась успешно. О нём все в округе знают и теперь ему нужно осуществить вторую часть его задумки. Нужно во чтобы то ни стало найти воду. Пятьдесят, двадцать, даже десять тысяч кубов его устроили бы. Толику Баньковскому и двадцати было бы мало, а его устроили бы и десять. Лишь бы вода нашлась.
Но проспал инженер недолго, и шести часов не проспал, встал, перекусил по-быстрому, снова поехал на причал. Водитель тягача уже тоже отдохнул и был на пирсе, а изнывающий от жары и потери денег Баньковский бегал вокруг, ожидая, когда бот уложит на прицеп длинную станину и орал через респиратор:
— Положи аккуратно, бот! И нужно привязывать. Эй, привязывайте это, — последние слова уже адресовывались рабочим.
Тягач уже был загружен, бот надрывался, рабочие старались, всё шло хорошо. Работа, работа, инженер слез с мотоцикла, проверил груз и заговорил с Баньковским:
— Сегодня утром на точке будет уже половина оборудования. Думаю, завтра начну готовить площадку под буровую. Надо будет заказать две тонны цемента, у них своя доставка и ещё водовоз.
— Да, я закажу, — обещал Баньковский, — ты только скажи, где тут у них делают цемент.
— Найдёшь. Он на восточном выезде из города.
— Слушай, Калинин, а эти боты классные, — говорил Толик, не скрывая восторга, — он один монтажную балку поднял, а она килограммов сто пятьдесят весит. И главное, в жару готовы работать. А на севере их почти нет. Нужно будет выяснить.
— Ты не забывай, они едят много, за троих, — напомнил ему Горохов.
— Всё равно они выгоднее рабочих, — рассуждал инвестор. — Я тут прикидывал… — Он даже достал бумагу. — За него просят тридцать копеек в день, но…
— Погоди, Толя, — Горохов прервал его и подошёл к водителю тягача: — Дорогу не забыл?
— Помню, — отвечал тот оглядывая груз в кузове.
— Ну тогда пока не стемнело, сам гони, а я догоню тебя.
— Как скажите.
— Калинин, ты куда? — кричал ему вслед Баньковский, всё ещё держа в руке бумажку с расчётами.
— Я по делам, Толя, а потом догоню тягач и с ним на участок, — отвечал ему Горохов, заводя мотор.
Его волновал один вопрос, давно волновал. Инженер хотел знать, как поживает его клад, его драгоценный схрон. Не нашёл ли его кто?
Но до сих пор к схрону подходить он опасался. Тем более выкапывать его. А теперь на участке свалены тонны всякого добра, и вещи из схрона можно было перевезти к себе поближе. Спрятать их в камнях, невдалеке от палаток. Там было достаточно укромных мест. Мест, где белые пустынные пауки наплели своей мерзкой паутины и куда никто в здравом уме и не подумает лезть. Возможно, он уже сегодня перевезёт свой схрон в одно из таких мест, ночь-то предстоит длинная. Поэтому он, выехав из города по привычному маршруту, проехав пару километров, и убедившись, что рядом никого нет, взял ровно на север и покатил вдоль реки.
Надо было торопиться, всё-таки время шло к ночи. Он доехал до хорошего местечка, где можно было оставить мотоцикл, и как только заглушил мотор, услыхал ритмичный звук работы большого дизеля. Баржа. Большая. Звук шёл от реки, но отсюда ему не было её видно. Инженер решил не рисковать и не высовываться. Пусть проплывёт мимо затем он посмотрит, как там поживает его схрон. Он выпил воды, присел на бархан рядом с мотоциклом и решил перекурить. Не спеша прикурил, не спеша выкурил сигарету, но чёткий звук не стих, не стал удаляться. Дизель так тут под обрывом и тарахтел на низких оборотах. Горохову показалось, что даже ветер приносил к нему запах выхлопа. Показаться тут на берегу перед кем бы то ни было, было бы делом опрометчивым, и он уже собрался завести мотоцикл и убраться отсюда. Но была у инженера одна особенность, одна, давно приобретённая в процессе обучения, черта характера. Давным-давно наставники на специальных курсах научили его интересоваться даже тем, что на первый взгляд не имеет к делу никакого отношения: главное — это информация. Объективная и, по возможности, полная информация — единственный ключ к принятию верных решений. Может это ему и не пригодится. Даже скорее всего не пригодится, но лучше знать что-то ненужное, чем упустить что-то значимое. Горохов пару секунд думал, и всё-таки решил взглянуть, что там на реке происходит.
Инженер, чуть согнувшись, не спеша пошёл к камням, что обрамляли обрывистый берег. Он снял фуражку. В степи все носят маски и очки, а вот фуражки носят не все. Большинство предпочитает шляпы с вислыми полями. В общем, если кто и поднимет голову и разглядит его снизу, то потом по фуражке его не смогут опознать. Чем ближе он подходил к реке, тем чётче был звук работающего двигателя.
Инженер шёл, согнувшись почти вдвое, противоположный берег был ему уже виден. Но там ничего не было, а звук, да и чёрный дым выхлопа, идущий снизу говорил о том, что дизель работает под самым обрывом. Он встал на колено и вытянул шею чуть склонившись к краю, чтобы увидать всё и самому остаться невидимым. Вот она корма, кривая рубка, а за ней дырявая труба, дым из трубы. Судя по мятому и ржавому фальш-борту, баржа была древней. Горохов ещё чуть-чуть приподнялся, стараясь разглядеть то, что было внизу и увидал всё судно целиком.
Признаться, удивился.
⠀⠀
Это была большая баржа, вся в ржавых потёках, старая и неухоженная. Баржа покойного капитана Жупана и та, на фоне этой развалины, казалась новенькой. Само судно шло против течения, к Полазне, но сейчас было уперто носом в берег, а дизель всё тарахтел и винт продолжал гнать воду из-под кормы. У него могли бы возникнуть вопросы, типа: чего это они, берега что ли не видели? Если бы прямо посреди палубы, на раскалённом железе, не лежал человек. На человеке не было маски, и это при том, что вокруг вода и растущий по берегу красный от пыльцы камыш. На нём не было также и ботинок. Простая рубаха и простые штаны. Человек, скорее всего, был мёртв. Ну а кто бы смог живым валяться на раскалённой палубе? Ну, или был в глубокой отключке. Такое тоже могло быть, так как под человеком Горохов не увидел чёрного пятна запёкшейся крови, и на нём самом тоже пятен не было. Если он и умер, то скорее всего не от пули. Чего он выперся на палубу? Сидел бы у себя в рубке, тем более что все стёкла в ней были целы. Ни одной пулевой пробоины в стёклах инженер тоже не видел. Тепловой удар? В рубке должен быть кондиционер. Сердечный приступ? Он на всей этой здоровенной посудине один был, что ли? Никто его не смог затащить внутрь охлаждаемого помещения? Почему он жарится на палубе?
Всё это было странно, по меньшей мере. Это не лодка, которой управляет всего один человек, это баржа этак в пол тысячи тонн, ну насколько инженер мог судить, конечно. Жив или нет? Сиди гадай. Горохову начинало печь голову, он всё ещё держал фуражку в руке. Нужно было убираться отсюда. Его схрон был в трёх сотнях метров от выскочившего на берег судна. Начинать его сейчас выкапывать — да нет конечно — дурь! Даже просто находиться тут и то было опасно. Уходить. Уходить надо. Тем более, солнце начинало садиться, скоро начнёт темнеть, и тягач, который он должен был встретить в степи, уже наверное ехал к участку. Но инженер не уходил, было в нём, почти врождённое, почти генетическое простое понятие. Понятие человека, который родился и вырос в степи. Понятие, которое Горохов так почти, и не научился переступать. Он с детства усвоил простое правило: нельзя беспомощного человека оставлять на солнце, если он конечно, не твой враг. И ведь сейчас он не знал наверняка, что человек лежащий на палубе мёртв. Инженер просто не мог встать и уйти к мотоциклу, завести мотор и уехать, не зная наверняка, что человек, лежащий на палубе, уже мёртв. Он нахлобучил фуражку (как бы потом не пожалеть об этом). Встал во весь рост над обрывом и отодвинув респиратор, крикнул вниз:
— Эй, на барже, есть там кто-нибудь? — Подождал пару секунд и снова крикнул: — Эй, есть кто там? Люди, помощь вам нужна?
Никто ему не ответил, а человек, лежащий на раскалённой палубе, не пошевелился.
«Не пожалеть бы потом», — опять подумал инженер и начал спускаться с обрыва на берег.
Спустился, это оказалось самым лёгким в этом деле. А вот вскарабкаться на борт баржи, когда он метра на два возвышается над поверхностью, при том, что до самого борта ещё метр воды, в которую ой как не хочется попадать ногами, было уже не так легко. Но и это у него получилось: прыгнул, зацепился, и упираясь в борт ногами, влез на палубу. Огляделся. Ничего особенного: давно не крашеное, плохое железо. Везде ржавчина. Рваный трос, песок в щелях, он даже заметил паутину в темном углу, видно, хозяин посудины пауков не боялся. Может и лежит после укуса белого паучка.
«Да, кораблик-то не ухоженный». Он не спеша пошёл по палубе к лежащему на ней человеку. А сам ещё поглядывал на стёкла рубки: не мелькнёт ли за ними кто. Нет, никто не мелькал. Тарахтящий дизель и чёрный дым, клочьями долетающий до инженера. Больше ничего его внимания не привлекало. Он подошёл к лежащему на палубе, теперь сомнений не было: человек был мёртв. Он пролежал тут весь день, а денёк-то был не из прохладных. Пятна солнечных ожогов покрывали все незакрытые материей части его тела. И пятна были странные, инженер таких ещё не видел. Они были бурые, а не алые, и на них не было водяных волдырей. Даже переворачивать труп Горохов не захотел, смерть была очевидна, пулевых отверстий и крови на одежде видно не было, а выяснять причину, у него, почему-то, не хотелось. Умер и умер. Он встал, но прежде, чем покинуть посудину, всё-таки решил проверить рубку: неужели это человек был тут один? Подошёл к ней. Заглянул вовнутрь. Ничего не разглядел. Стёкла сильно запылённые, но он обратил внимание на то, что сами стёкла очень неплохие, двойные, и уплотнители у них отличные. Он даже постучал пальцем по стеклу. Оно сидело крепко, не болталось, как в рубке у Жупана. Горохов подошёл к двери и дёрнул её на себя. Некрашеная, но крепкая, на хороших петлях и тоже с хорошим уплотнителем. Баржа старый хлам, а рубку, видно, держали в порядке. Это первое, что пришло ему на ум. Он заглянул в открывшийся проход и сразу увидал ноги лежащего на спине человека. И этот человек был разут: это у них стиль такой что ли?
Инженер аккуратно входит в рубку. Ну, с этим трупом вопросов нет. Этот бедолага раскроил голову — затылок, об острый угол распределительного шкафа. Неужели он упал, и так сильно ударился, когда баржа вылетела на берег? Мужчина был нестарый, и лицо у него было на удивление чистым, без намёка на проказу.
«Ну, на медикаменты он себе зарабатывал, но почему без обуви? И оружие? Где оно?» Горохов оглядывается. В углу рубки видит двухстволку, она стоит в специальном стеллаже. Патроны тут же. Он подходит, берёт оружие в руки, на нём толстый слой пыли. Двустволкой сто лет не пользовались, даже в руки её не брали. Он ничего не понимает. И вдруг чувствует, то, чего не чувствовал уже давно. Ему вдруг стало холодно. Не то, чтобы он замерзал, просто на контрасте с жарой, в которой он прибывал постоянно, прохлада, идущая снизу, из люка, который вёл под палубу, была как минимум непривычна. И это был явно не кондиционер. Кому это нужно охлаждать воздух в трюме, да ещё до двадцати градусов. Для кого? «Рефрижератор?»
Горохов настоял, чтобы на барже с оборудованием Баньковский привёз один не новый столитровый рефрижератор для производства льда. А тут-то зачем такой холод? Что там перевозят? Он заглянул вниз. Там горел свет и оттуда продолжало тянуть холодом. Нужно, конечно, было убираться отсюда, но раз уж залез… Горохов по привычке взводит курки на обрезе и начинает спускаться вниз по трапу. Трап узкий, угол спуска большой, ступени от холода в конденсате, как бы не слететь вниз. Он, придерживаясь за поручень, всё-таки без происшествий спускается в трюм. Холодно. Теперь помимо тарахтящего дизеля, слышится ещё и урчание другого агрегата. Точно, это рефрижератор.
На двери, которая ведет в следующее помещение, что-то белое. Он проводит по этому белому пальцами. Даже через перчатки чувствуется обжигающий холод. Инженер читал ещё в детстве про это, это замёрзший конденсат — изморозь. Ему становится ещё интереснее.
«Это что же они такое холодное возят, неужели лёд для Папы Дулина? Целыми баржами? — Звук работавшего компрессора доносится прямо из-за переборки. Он чувствует вибрацию через подошвы. Да… Морозилка за стеной. — И что же там? Ну, не откроешь — не узнаешь».
Дверь закрыта на крепкий запор. Железный рычаг запора тоже в изморози. Дёргать его, честно говоря, не очень хочется, но раз уже пришёл… Рычаг с первого раза не поддался. И со второго тоже! Механизм запора примёрз, но теперь инженера было уже не остановить. Он, прилагая усилие, сдвигает рычаг вниз, но дверь едва-едва стронулась с места. Она тоже примёрзла к уплотнителю. Ему опять приходится прилагать усилия, чтобы открыть её. И только после этого, с тихим треском дверь отрывается от промёрзшей резины уплотнителя. И Горохова из чёрной темноты обдаёт холодом по-настоящему:
— Ух ты, настоящий мороз! — Он заглядывает внутрь. Но ничего не видит. Темень. Только мотор рефрижератора тарахтит.
Справа от двери выключатель. И выключатель-то не плохой, новый. Горохову в голову приходит одна мысль, которая поначалу ему не казалась очевидной. Оборудование и тут, в трюме, и в рубке, крепкое, надёжное, не старое, оно вовсе не соответствует внешнему виду баржи. Зачем хорошее и дорогое оборудование ставить на кривую посудину? Ответ только один: маскировка. Он поворачивает выключатель и там, за дверью, одна за другой загораются лампы вдоль всей длинны трюма. Инженер, не закрывая двери, входит в морозильную камеру. Тамбур от главного пространства трюма отделялся пластиковым, полупрозрачным пологом. Здесь инженер остановился. Ох и холод тут, он никогда не испытывал такого холода. Горохов бросает взгляд на свой термометр. Стрелка остановилась на нижней границе: плюс пятнадцать. Приборчик не рассчитан на температуры ниже этой. Но тут значительно холоднее, он оттягивает маску респиратора и выдыхает в морозный воздух. Удивительно, ему это не показалось: изо рта идёт пар. Всё это интересно, конечно, но нужно уже убираться отсюда. Выяснить что тут, и убираться. Горохов откидывает полупрозрачный полог, делает шаг и тут же останавливается. Прямо перед его лицом ноги. Черные, вернее темносиние, человеческие ступни ног с чёрными ногтями. А дальше…
Вдоль всего трюма стеллажи, четырёхъярусные стеллажи и ноги, ноги, ноги, торчащие с этих стеллажей. Да и руки со скрюченными пальцами тоже попадались. Он сделал пару шагов вперёд, чуть наклонился, чтобы рассмотреть тела на нижних ярусах. Старики. Но не все, молодая женщина с изуродованной головой, а ещё через пару шагов подросток. Горохов делает ещё пару шагов. Все тела сине-чёрные, покрыты белой пылью изморози, почти у всех на синих замерших лицах следы тяжёлой проказы. Он остановился. В принципе, всё было ясно, дальше идти не было смысла, у него и так, всё само собой сложилось в голове. Инженер уже знал, на что пойдут эти тела. Даже вопросы про цемент сами собой отпали. Ну, почти, кое-что, на этот счёт он ещё, конечно, выяснить хотел.
Инженер повернулся к двери и… замер. За полупрозрачным пологом, прямо в двери, шевельнулась тень. Контур чего-то большого закрывал выход. Рефлекс. Обрез на уровень груди, большой палец привычно взводит курки: раз — лёгкий, почти не слышный щелчок, два. Указательный на спуске. Инженер замер. Только пар изо рта. А за пологом, что-то огромное. Большая тень, качнулась, шевельнулась. Что это там? И уже никаких сомнений не осталось, когда рука с огромной ладонью и тёмными пальцами стала отводить в сторону пластик полога. И высоченный человек, чуть пригнувшись, появляется в морозном воздухе рефрижератора. Плечи его очень широки, от них идёт пар. Горохов был высок ростом, но то, что протиснулось в трюм, было намного выше его. Голова этого человека просто выпадала из света ламп, так как была на их уровне, огромное тело занимало весь проход, а из одежды на нём были только штаны на резиновом поясе. Он был бос, как и все, кого видел Горохов на этой барже. А в руке пришедшего была кувалда. И смотрелась она в его кулаке так же естественно, как в кулаке Горохова смотрелся бы большой молоток.
«Рост два десять, вес… Двести? — Сразу прикинул инженер, держа пришедшего на прицеле. И ещё раз осмыслив увиденное он понял. — Таких людей не бывает. Это бот! Сто процентов бот! Интересно, из чего его кости и сухожилия? Ну, что встал, дядя, тебе чего?»
— Эй, уважаемый, а что тут у вас произошло? — Горохов попытался с ним заговорить, всё ещё не вид его лица, оно всё ещё не попадало в свет трюмных ламп, Но гигант ему не ответил… Но он продолжал, надеясь завести разговор. — Я заметил там у вас на палубе погибшего. Зашёл спросить, не нужна ли помощь?
Вместо ответа громадина, толкнув головой лампу, двинулась на него. Бот только кувалдочку свою приподнял.
— Э, э, не надо, — Горохов сделал шаг назад. — Это фиговая затея, друг. — Он подумал о том, что боту нужно дать команду, чёткую команду и он остановится.
— Стой! — Рявкнул он. Делая ещё два шага назад и поскользнувшись при этом. — Иди чистить палубу!
Но бот не понимал, он толкнул ещё одну лампу своей головой, и уже заносил кувалду. В общем, всё было ясно. Горохов пятился между торчащих со стеллажей ног мертвецов, и думая о том, что будет совсем плохо, если кто-то появится у него за спиной. Он поскользнулся ещё раз, прекрасно понимая, что выхода у него нет, ему на этом льду ещё упасть не хватало. Он нажал на спуск.
Хлопок совсем не громкий получился в этом холодном кладбище, в морозном воздухе пороховой дым кажется синим. Тяжёлый, стальной жакан ударил громилу чуть левее центра груди, прямо в сердце. Он плюхнулся на рифлёный пол. Но не упал, сел на задницу выронив кувалду. Только теперь Горохов как следует разглядел его:
«А головка-то у него махонькая, шея шире головы, и ротик маленький, этим ротиком он должен жевать пол дня, чтобы такую тушу прокормить». Капля крови вытекла из раны. Очень, очень скудное кровотечение. И гигант не собирался умирать. Дырка в груди? Ну и что? Он поворачивает голову, находит глазами кувалду, берёт её и начинает вставать.
«Ну уж нет, дорогуша!» — Горохов нажимает на спуск.
Опять выстрел звучит глухо. И опять он стреляет точно, картечь бьёт гиганта в голову выбивая из неё фонтан тёмных брызг. Пол головы разлетелось. Но и это не остановило здоровяка. Он лишь кувалду выронил, но тут же поднялся и подобрал её снова. После выстрела макушки у него не было, маленькая голова теперь ещё и кургузой смотрелась. «Пол головы нет, один глаз остался, а он еще шевелится».
— А ты крепкий малый не только на вид. И как же прикажешь тебя успокаивать, если двенадцатый жакан в грудь и порция картечи в башку тебя не угомонили?
Инженер был бы сильно удивлён, если бы некоторое время назад уже не встречался с подобной, нечеловеческой крепостью. Он вспомнил как выглядела баржа, припомнил, что на носу у неё был люк в трюм.
«Надо попробовать пробиться туда, а экспериментировать со стрельбой буду потом».
Не отрывая глаз от великана, держа его «на мушке» стал отходить вперёд спиной по трюму, к носу судна. А гигант уже оправился, встал, и теперь из головы у него ничего не лилось. Ни рана в груди, ни разбитая картечью макушка у него не кровоточили. Он как будто и не получал этих смертельных ран, просто встал и пошёл на инженера зачем-то «прицеливаясь» в него своей кувалдой.
Там, в конце этого страшного места, был люк, к которому вёл трап. У трапа свалены в кучу мерзлые трупы. Их уже не раскладывали по стеллажам, они были свалены в кучу прямо под трапом, наверное, времени не хватало, и мертвецов просто кидали в люк. Горохову одного взгляда было достаточно, чтобы понять: эта куча — «некондиция». Тела без рук, без ног, с распоротыми животами или без голов, а некоторые и вовсе темные, с пятнистой кожей — дарги.
«Ещё бы он отпирался». — Инженер бросал взгляд то на монстра, что шёл за ним, то на колесо, что запирало люк, и поняв, что дистанция между ним и здоровяком всё меньше и меньше, повернувшись, бросился на кучу, влетел на неё одним прыжком и сразу вцепился в колесо. Он знал в какую сторону поворачивать его, он оно не двигалось. Примёрзло.
«Если колесо заблокировано сверху, придётся с этим красавчиком заканчивать тут, главное, успеть это сделать пока он не вмажет мне своей кувалдой».
Он, стоя на скользких трупах стараясь не терять равновесия, ударил по запорному колесу прикладом обреза, попробовал, дёрнул — нет. Ударил ещё. Теперь удар получился, колесо поддалось, и он за одно движение отвернул его до упора. Люк был на пружине, он сам откинулся вверх. И инженер тут же перескочил с горы скользких мертвецов, на не менее скользкий трап. Полез проворно вверх на жару, чуть не выронив оружие из руки, когда цеплялся за края люка. А здоровяк, видимо, чем-то там в своей раскуроченной башке сообразил, Горохов видел, как эта туша в два центнера весом грузно понеслась за ним, к горе мертвецов. Гигант кинулся за ним и попытался ударить его по ноге кувалдой. Но Горохов успел вытащить ногу из люка. Кувалда звонко звякнула об мёрзлое железо трапа. Инженер полностью выбрался на палубу. Он видел, что великан уже хватается своей огромной рукой за перекладины трапа. Не раздумывая, и стараясь не глядеть на то, что картечь сделала с макушкой здоровяка, Горохов попытался тут же закрыть люк и завернуть, задраить его. Он навалился на люк, но с таким же успехом можно было попытаться остановить движение бархана в самум. Люк распахнулся с силой, откинув инженера назад. Те раны, что Горохов нанёс гиганту, кажется, никак не повлияли ни на его силу, ни на его энергию. Здоровяк не унимался, он очень хотел на верх. И понимая это, инженер уже поспешил к носу баржи. На ходу прикидывая, как эта махина будет двигаться по песку. Он уже перенёс ногу через фальшь-борт, собирался встать на край, перепрыгнуть тонкую линию воды, что отделяла судно от суши. Вот только прыгнуть нужно было так, чтобы, не дай Бог, не повредить ноги. А здоровяк, уже проворно, если можно так сказать про существо в двести килограмм, выскочил из люка на палубу, и оглядывался, ища инженера:
— Я тут, деточка, я тут, — произнёс Горохов, уже стоя за фальш-бортом, готовый спрыгнуть в любую секунду, — а где ты кувалду свою потерял?
Но он не торопился спрыгивать. Признаться, Горохову не понравилось то, что этого здоровяка не берут пули. То есть, умение хорошо стрелять, его вечное незыблемое преимущество, в поединке с подобными, ему ничем не поможет? Поэтому он и не спрыгнул с баржи сразу, а ждал, когда эта туша вылезет из трюма.
Гигант повернулся на голос, и инженер увидал его лицо в первый раз при полном свете:
— О, Господи! Тебе, дорогуша, с таким-то экстерьером лучше из трюма при свете не вылезать, — произнёс он.
Горохов всё ещё не мог поверить, что это существо с маленьким лицом нельзя остановить при помощи оружия. Глупое мальчишество, но он всё ещё не спрыгивал на берег, стоял, наведя на громадину обрез, думая, на прощание, всадить ему ещё железа, например, в колено, или в последний уцелевший глаз. Ну в виде эксперимента. Но до этого не дошло. Палуба была чуть наклонена, а на ней было в избытке песка и пыли. Здоровяк просто поскользнулся, когда хотел уже броситься на инженера. Просто взял и тупо поскользнулся на песке, и рухнул на ржавый и тонкий от времени фальшь-борт боком, конечно же смял его, безуспешно пытаясь своими огромными пальцами схватиться хоть за что-нибудь, медленно сполз на сторону, повалился за борт, на прощание помотав ногами, похожими на колонны.
Всплеск воды.
Горохов был чуть озадачен, он снова перемахивает через фальшь-борт, быстро идёт по палубе к промятому тушей ограждению и чуть нагнувшись заглядывает в воду. А там по привычно бурой воде, большим серым пятном уплывал по течению поднятый со дна ил, и всплывали снизу крупные пузыри. Инженер постоял минуту: мало ли, друг выплывет, глубина-то тут у берега не должна была быть чрезмерно большой, честно говоря, он даже немного огорчился, так как не смог исполнить одну свою задумку насчёт его картечи и глаза великана. Но так и не дождавшись всплытия, разворачиваясь и уже уходя произнёс:
— Ну, в крайнем случае тебя можно утопить!
Он не без труда, по осыпающемуся песку вскарабкался наверх, и там остановился. Приближались сумерки. Баржа всё так же тарахтела дизелем, пуская по ветру чёрный выхлоп, всё ещё жарился на её палубе труп, и кажется, ничего не изменилось. Ну, если не считать того, что один наблюдательный человек кое-что стал понимать из того, что происходило в окрестностях города Полазны.
⠀⠀
Инженер не очень торопился. Тягач, что должен был загрузиться и выехать к участку, не мог его опередить, так что, проехав немного, он, у приметного места, где теперь проходила дорога на участок, заглушил мотор, стянул респиратор и закурил. До вечернего ветра ещё было время. Увиденное произвело на него впечатление, и он сразу стал увязывать одни факты с другими. Но информации было очень мало. Цемент в огромных количествах, баржи, что идут с севера и проходят по реке мимо Полазны на юг, холодильник с трупами. Три факта увязывались в один узел. Но для качественного отчёта этого было мало. Одни предположения. Тем не менее информация для передачи уже была. Её нужно было передать. Но как? Тарасов и не скрывает, что следит за ним. Любое попутное письмо, переданное им на север, через какого-нибудь капитана, начальник безопасности, скорее всего, прочтёт. Надо думать, надо думать.
Инженер стрельнул окурком в бархан и полез на его гребень: что-то долго ехал сюда тягач. Он начал застёгиваться и кутать голову в платок, давление росло, пыль уже поднялась, первые порывы ветра уже срывали песок с верхушек барханов. Ещё не стемнело, и он увидал, как метрах в пятидесяти от него, с длинного и пологого бархана что-то спрыгнуло…И точно это был не варан. Варан не бегает по степи на двух задних лапах. Это был прыгун. Света было уже мало, но инженер ещё видел, как длинными рывками над барханами движется верхняя часть тела того странного существа. Горохов не без некоторого раздумья тянет из кобуры револьвер. Но не стреляет. Уже метров семьдесят до цели, света мало, цель подвижна, видна лишь верхняя часть, и движется он рывками. Нет, не попасть, только патрон зря потратить.
«А ведь с ним придётся решать вопрос… Нельзя допустить и намёка на угрозу рабочим или водителям тягачей. — Он прячет револьвер в кобуру. — Интересно, этот попрыгун здесь один? Или их тут целый выводок?»
Ветер начинает рвать полы его пыльника, полетел песок с тучами пыли, очки и респиратор в эти минуты очень выручают. Горохов, придерживая фуражку, всё ещё смотрит в след убегающему существу и радуется заряду. Вечерний ветер занесёт следы, что он оставил на берегу возле баржи.
И тут же инженер краем глаза видит белыt точки во мгле и пыли. Фары тягача, машина приближается к нему.
Он, конечно, подустал за последнее время, но за ночь и утро съездил в Полазну три раза. Водитель тягача уговаривал его не таскаться с ним, убеждал, что дорогу помнит хорошо, но Горохов говорил водиле, что так ему будет спокойнее. Не рассказывать же водителю, что тут, на его дороге, бегает по ночам опасная тварь из Перми с руками-ножами.
Невдалеке от жилища Самары появились две палатки для рабочих.
И конечно же, казачка совсем не стеснялась командовать в его отсутствие, указывая работягам куда поставить бак для воды, а куда сложить канистры с топливом. Даже буровой мастер Дячин не решался ей перечить, хотя все знают, участок вокруг буровой — это зона ответственности бурового мастера, в которую ни инженер, ни инвестор не суются.
Уже шёл одиннадцатый час, когда он устало слез с мотоцикла. Самара стояла тут же и увидев его, произнесла:
— Был у нас один казак, такой же как ты неугомонный, так вот он устали не знал, и на всё его хватало. Что ни рыбалка, что ни охота, что ни война, он всегда шёл, а сгинул не старым ещё. Не убили его, сам помер в одну секунду, от сердца.
— Я тебе денег дам, — медленно отвечал он, подходя к палатке, — купи у Василька еды для рабочих.
— Так они еду привезли с собой, вон в ящиках стоит у камней, — отвечала казачка.
— Это сухпайки, ты привези им хорошей еды.
Он вошёл в палатку, стал не спеша раздеваться, скидывая на войлок вещи, а Самара, поднимая за ним всё, взяв обрез, спросила:
— В кого стрелял? Сколопендру нашёл?
На свежую пороховую гарь в стволе тут же садилась пыль. Ей, выросшей в степи, одного прикосновения к оружию было достаточно, чтобы понять: из него не так давно стреляли.
Он достал из сумки баночку с аскорбиновой кислотой. Закинул в рот несколько драже и ещё несколько высыпал на руку и протянул ей.
— Таблетки? — спросила она, но к витаминам не притронулась. — Дорогие небось?
— Бери, от проказы помогают и от болезни дёсен.
Самара хотела взять одно драже, но он, поймав её за руку, высыпал ей туда все, что у него были в ладони. И спросил:
— Так ты помнишь, где видела следы прыгуна?
Женщина заулыбалась, сжав при этом зубы и наморщив нос. Эта гримаса придавала ей вид хищный и злорадный:
— Встретил его значит? Э-э… А ещё ругал меня.
Она стала наливать воду в таз. Приготовила тряпицу для обмывания.
— Я тебя выгоню, если впредь ты не будешь меня слушаться, — сказал Горохов, но он очень устал и его слова и ему самому не показались грозными. — А с прыгуном нужно кончать. Он представляет угрозу для моих рабочих.
— Так поспи да поедем, убьём его, — произнесла казачка, бросая тряпку в воду. — Я думаю, его логово на юго-востоке, там много его следов было.
— Нет, мы никуда не поедем, — произнёс Горохов, заваливаясь на войлок, — ты поедешь к Васильку за едой и всё ему расскажешь, пусть он на него охотится, это его работа. Я за охрану ему деньги плачу.
Она посмотрела на него с удивлением:
— И что же, ты сам не хочешь поохотиться на такого зверя?
— Нет, не хочу, — отвечал инженер. Он и вправду не хотел ни на кого охотиться, он ещё наохотится. Но сначала ему нужно найти воду.
Времени выспаться у него было мало. С одиннадцати до пяти, пока стоит зной под шестьдесят. Но Дячин, несмотря на жару, уже поставил трансформатор с распределительным щитом и решил протестировать генератор. Горохов просыпался. Постоянное ощущение тревоги, в которой он жил месяцами, делало его сон очень чутким. Самары не было, видимо, уехала к своему кошу. К атаману. Инженер вышел взглянуть, что происходит. И когда понял, хотел уже вернуться в прохладу спать, как увидал Баньковского, который махал ему рукой, и орал издалека:
— Слушай, Калинин, ты занят?
Горохов морщился: «Какого хрена он приехал. Мы же ещё не всё перевезли, он что, бросил оборудование прямо на пирсе? Припёрся и жара его не берёт.»
— Толя, я не спал почти сутки, мотался по степи, ты можешь подождать? — кричал инженер в ответ, собираясь уйти в палатку.
Но Баньковского это не останавливало, он торопливо шёл к Горохову на ходу доставая из кармана листок бумаги:
— Слушай, я всё посчитал, ты понимаешь…
Инженер не успел скрыться в палатке, как инвестор уже лез в неё за ним следом:
— Эти боты, это просто реал!
— Что? — не понял инженер.
— Ну, просто реальный способ озолотиться. Вот смотрит, мы наняли одного за тридцать копеек в день, а работают они двенадцать часов без перерыва на жару, на жратву, на попить, на покурить. Понимаешь?
— Нет, — нехотя отвечал Горохов, который надеялся прекратить этот разговор.
— Я рабочему плачу двадцать две копейки в день. — Баньковский заглядывал инженеру в лицо, — это только оклад. А сверхурочная? А премиальные за скорость монтажа буровой? А за проходку? Ты вот посмотри, я тут всё написал. — Он совал Горохову бумагу.
— Толя, мне надо поспать, — Горохов не собирался даже брать её в руки. Ему было не до бумаг и расчётов.
— Ну послушай меня, — взмолился инвестор.
— Давай быстро, и я лягу спать, — согласился инженер.
— Значит первое, нам нужно нанять ещё одного бота, я посчитал…
— Арендовать, — поправил его Горохов.
— Да-да, арендовать, — Баньковский кивал головой, — и тогда мы быстрее начнём бурить.
— Это правильно решение, на точке много песка, его нужно будет убирать, попробуем использовать их, а не заказывать бульдозер, а ещё там неровная поверхность, потребуется много бетона на «подушки», боты, мне кажется, будут хорошо его месить, — прикидывал инженер.
— То есть, ты согласен? — Казалось, что Баньковский этому радуется.
— Да, думаю, что это логично, — согласился Горохов. — А теперь, Толя, мне нужно поспать.
— Как проснёшься, поедем в город, и наймём ещё одного бота.
— Ладно. — Горохов был готов ему обещать всё, что угодно, лишь бы он оставил его в покое. — Поедем.
Он уже думал, что инвестор сейчас уйдёт, а тот вдруг огляделся и встал в «дверях» палатки:
— Слушай, Калинин, а у тебя тут не плохо. Я смотрю ты мастер устраиваться с комфортом. — Он уставился на большую чашку с гороховыми лепёшками и соусом из лука. — А это что, горох?
— Горох, горох.
— Калинин, а можно я у тебя тут посплю с тобой? У тебя тут хорошо. Прохладно, еда хорошая.
Горохов уже начинал раздражаться:
— Толя, это не моя палатка.
— А чья? — удивился Баньковский.
— Я живу у казачки, это её дом, и я не могу тебя пригласить в чужой дом, понимаешь?
— Так ты тут с бабой живёшь? Ну, ты Калинин, молодец, умеешь устраиваться. Нечего сказать… А я думаю…
— Толя, мне нужно поспать, и ты иди поспи, там две платки, выбирай любую, я высплюсь и потом мы с тобой обо всём поговорим, — и Горохов уже без всяких церемоний вытолкнул Баньковского из палатки. — Потом всё обсудим.
— Ну, потом, так потом, — бубнил инвестор уже из-за «стены».
⠀⠀
Он так толком и не поспал, через час после этого приехала Самара, привезла бак со свежей саранчой, корзиной сушёных кактусов, кукурузную муку и самогон. Горохов проснулся и слышал, как она говорила с одним из рабочих, который пришёл ей помочь снять еду с её старенького квадроцикла и интересовался, что там такое тяжёлое. А потом она заглянула в палатку и увидела, что он смотрит на неё и сразу заговорила:
— Василёк подивился такому зверю, даже сначала не верил мне, а потом сказал, что сам приедет убивать его. — Она скинула верхнюю одежду и села рядом, налила себе воды.
— Отлично. — Горохов понял, что уже не уснёт. — Слушай, надо будет кормить мужиков. Давай я буду тебе платить?
Она ничего не сказала, сидела попивала воду, посматривала на него, и по глазам не поймёшь, что у неё там на уме. Ну во всяком случае не отказалась, и то хорошо.
На градуснике было ещё сорок пять, на часах только половина пятого, а они с Баньковским уже выехали в Полазну. Инженер, чуть подумав, решил, что это будет полезно для дела, поэтому, как только услышал, что у полога палатки инвестор спрашивает Самару спит он или нет, Горохов крикнул:
— Уже не сплю, — и добавил негромко: — разве вы дадите поспать.
Баньковский сразу вошёл, уселся как у себя дома. Инженер сначала с предвкушением удовольствия подумал, что Самара сейчас его выпрет, но она, как назло, сразу предложила ему чай. Это её женская показуха. Со стороны на неё взглянешь и подумаешь: какая лапочка — кроткая, тихая, гостеприимная. Горохов, взглянув на то, как смотрит на неё инвестор, даже улыбнулся. Самара — само гостеприимство, руки в узорах чай наливают, серебряные серёжки в ушках покачиваются, волосы чистые, густые, родинка на лице. Красавица, да и только. Ещё и радушная такая. А сама не хуже богомола, голову разомлевшему мужику отгрызёт на щелчок пальцев.
Налила чая и ушла. А Баньковский, только дай ему волю, начал болтать. И болтал обо всём. О местной дороговизне, о том, что очень жарко в этих местах. Интересно, а на что он рассчитывал? На прохладный Норильск? Так даже там сейчас далеко за сорок. И что дела идут не так быстро, как ему хотелось бы, и о том, что боты — это перспективный бизнес. А инженер стал собираться. И допивая чай, Толик спросил:
— Слушай, Калинин, а как ты смог подцепить такую?
Этот болван явно завидовал ему. Кажется, Самара ему приглянулась. Ну, это, в принципе, Горохова не удивляло. Женщина без всяких натяжек была яркой и привлекательной.
— Я её не цеплял, они тут сами цепляются, — отвечал он, накидывая пыльник и беря флягу с фуражкой.
— Да ладно! — не верил Баньковский. — Прямо таки сами?
— Ну, а ты подумай: мне атаман сам сказал, что потерял за последнее время двадцать казаков из шестидесяти. А бабы-то остались, где им новых мужиков брать? Вот они и ищут.
— Значит там у них ещё казачки свободные есть? — заинтересовался инвестор.
— Навалом, — сообщил ему Горохов.
— Надо будет съездить к ним, — задумался Баньковский.
— Давай-ка сначала съездим по делам, — напомнил ему инженер, и откинул полог предлагая инвестору выйти.
Им пришлось оставить мотоцикл на проходной, там же разложить своё оружие по ящикам. И даже после этого их пропустили в город не сразу. Сначала дежурный позвонил Мордашёву. И только после этого разрешил им пройти. И пока они шли, Толя не умолкал. Он опять рассказал инженеру, уже раз в четвёртый, наверное, что деньги на дело он занял под своё слово. Баньковский очень на это упирал, давая понять, насколько он важен и насколько ценно его слово. И опять рассказывал, что люди давшие деньги, люди очень серьёзные, и что им с Гороховым, надо постараться найти хорошую воду, потому что за эти деньги серьёзно спросят. Но инженер знал, что это за люди. Ничего в них серьёзного не было, обычные околобиржевые барыги, полукриминальные скупщики цветнины, и по совместительству осведомители. И они не дали бы Толику ни рубля, если бы им тонко не намекнули, что в их интересах быть спонсорами этого проекта, что они очень в этом деле заинтересованы. Так что все эти россказни инвестора инженер с самого начала пропускал мимо ушей, только иногда повторяя, что-то типа: «ну ясное дело» или «ну это само собой…».
«Тут всё серьёзно, — думал Горохов, внимательно глядя по сторонам, — тут на «авось» не проскочишь, это хорошо, что ещё не приставили человека, чтобы мы не шатались здесь без присмотра. Впрочем, это, наверное, не обязательно. — Между домами были прокинуты провода, провода тонкие, не силовые, было ясно, что все дома телефонизированы. А на углах и перед подъездами торчали камеры. — Сколько тут проживает людей? Тысячи три, четыре? Они все друг друга знают. Они сами за приезжими наблюдают, и, если будет нужно, сразу куда следует сообщат».
Если бы не дело, ему бы тут понравилось. Горохов больше всего любил безопасность. Даже если она была в ущерб комфорту. Наверное, это вытекало из его работы. И тут, в этом самом южном городе, как некоторые говорили: "на краю цивилизации", можно было почувствовать себя именно защищённым. Стены, камеры, охрана с очень приличным оружием. Ни одного праздно шатающегося, ни одного грязного кабака, набитого опасной, пьяной от самогона и полыни швалью. Может быть, он сам мог пожить в верхней Полазне. Ну, не будь тут так жарко. Инженер увидел вывеску. Розовые буквы на белоснежной стене уютного дома с большими задрапированными окнами. «Пристань Полазна». И ниже подпись маленькими, чёрными буковками: «Ресторан». А на следующем здании красовалась надпись «Инженерное бюро. Разработка проектов, Новые Технологические Решения, техническое сопровождение».
«Ух ты! Вот даже как! Даже Бюро у них тут есть. Теперь ясно, где бьётся инженерная мысль юга. Любопытно, любопытно». — Горохов остановился.
— И, если мы найдём нормальную воду в нормальных количествах, — не унимался Баньковский, останавливаясь за ним следом, — то сможем отдать людям, что они мне дали, а сами на полученные деньги можем уже начать свою экспедицию…
Он замолчал так как Горохов взял его под руку:
— Слушай, Толя… Ты давай, пока иди к Мордашёву сам, а я заскочу, вот в ту конторку, очень мне интересно в чём суть этих новых технологических решений.
— Подожди-подожди, ты чего, не пойдёшь что ли, я иду к нему один? Я на тебя, вообще-то рассчитывал.
— Ничего, справишься. Пусть спонсирует, если хочет участвовать в прибылях.
— Он просит десять процентов от найденной воды, — мямлил Толик.
— Скажи, что получит пять, и то, если в линзе будет больше двадцати тысяч кубов воды не ниже третьего класса.
Честно говоря, инженер прекрасно знал, что в линзе воды будет меньше, карта, которую он купил у старого геодезиста, скорее всего была посчитана толково. Поэтому он вообще не беспокоился о денежных делах. Можно было обещать хоть десять, хоть двадцать процентов от прибыли, всё равно её почти не будет. Но никто, кроме него, об этом не знал, а вот всякая суета вокруг этой темы была ему как раз на руку.
— Легко тебе говорить, — морщился Баньковский.
— Не уступай, он согласится, я в этом уверен, погляди какие тут дома, какие ветротурбины, ты тут найдёшь десяток инвесторов, и Мордашёв это прекрасно знает, — говорил Горохов, уже направляясь в сторону инженерного бюро, и потом, указав пальцем на красивые розовые буквы, добавил:
— Встречаемся вот в этом ресторане.
«Ишь ты, вот они, значит, какие инженеры здесь на юге». Горохов, войдя в небольшое, но весьма небедное помещение, увидел, как из-за настоящего деревянного стола к нему навстречу встала молодая, длинноногая женщина в короткой юбке:
— Добрый день, меня зовут Ксения, мы рады вас приветствовать в нашем бюро, господин… — она сделала паузу.
— Калинин, инженер Калинин, — сразу ответил он.
Ксения была очаровательна, естественна и никакой проказы на лице нет, отличная кожа, причёска, первоклассная одежда, она улыбнулась, демонстрируя безукоризненные зубы, и тут же продолжила:
— Прошу вас, инженер, присаживайтесь. — Женщина указала ему на мягкий стул возле стола из дерева.
«Интересно, кофе она мне предложит сразу или сначала выяснит чего я припёрся и стоит ли на меня тратить столь дорогой напиток?»
— Чем мы можем вам помочь, инженер? — почти ласково спросила Ксения.
— Ну… — тут Горохов даже растерялся немного, — я думал… Скажем так, я буду ставить буровую километрах в двадцати пяти отсюда…
— Да, я слышала, весь город об этом говорит, — кивает ему Ксения.
— И у меня, возможно, возникнут проблемы… — Инженер, честно говоря, не понимал, стоит ли с такой красоткой обсуждать узлы сцепок и крепление муфт на буровой. И он решил уточнить: — А вы, Ксения, инженер?
— Не совсем, — всё так же ласково улыбалась она.
«Я, почему-то, так и подумал». — Он тоже ей улыбнулся, ожидая, что она скажет ему ещё.
— Но, как только вы мне изложите свою проблему, и мы с вами выберем путь решения её, к нам сразу подключатся специалисты, — разъяснила красавица.
— А, это у нас с вами, так сказать, предварительная беседа? — Он всё понял. — В общем, из законтрактованных нами людей двое заболели, это специалисты буровики, таких тут не найти. Я пока не знаю, как буду управляться, возможно мне кое-что придётся переделать на буровой. У меня есть мысли, насчёт привода и сцепок, и особенно, насчёт крепления муфт, — он показал ей на пальцах, как должны крепиться муфты, — под землёй давление на них большое, крепление стыков должно быть соответствующее, но самостоятельно я не смогу их воплотить в железо, тут потребуется площадка с оборудованием, со станками…
Он уже понял, по глазам Ксении, что она не очень хорошо понимает, о чём он говорит. Она, конечно, кивала ему, но уже ждала, когда он остановится. У неё уже было готово предложение для него. И он дал ей высказаться:
— Понимаете, Ксения, в чём проблема? Мне придётся переделать часть оборудования здесь, я хотел бы знать, сможете ли вы мне помочь, есть ли у вас здесь необходимое оборудование?
Ну, конечно же, она, хоть и не была инженером, и судя по её коже, в жизни не бывала на буровой и о муфтах, сцепках и приводах не имела ни малейшего представления, тем не менее всё понимала. И решение его проблемы у неё уже было:
— Возможно вам не понадобится… Всё вот это вот… Изменения ваших конструкций.
— Да? Вы считаете не понадобится? — Удивился инженер.
— Вы мне сказали, что потеряли двух высококвалифицированных специалистов, и я подумала…
«Ну и что же ты подумала?» — Он смотрел на неё с интересом.
— Что мы легко решим вашу проблему предоставив замену вашим сотрудникам.
— Замену? — Горохов начинал понимать о чём говорит Ксения, но делал вид, что ему ничего не ясно. — Но где вы тут найдёте опытных буровиков, все компании работают на севере?
— Мы предоставим вам биоагрегат с расширенной возможностью алгоритмирования.
«Так я и знал». — Но он всё ещё делал вид, что не понимает:
— Биоагрегат? То есть вы нам поставите бота? У меня, конечно, сейчас на участке бот работает, но одно дело, это тяжести грузить, песок убирать или, к примеру, бетон замешивать, но совсем другое дело бурить, у меня первого помбура не хватает, это работа у привода, или у лебёдки первого бурильщика замещать. Это сложное оборудование. А ещё и дизелиста у меня нет, думаете я к дизелю или генератору смогу этого вашего бота поставить?
— Сможете, — уверенно говорит Ксения, — сможете, я же говорю вам, эти новые биоагрегаты, они имеют высокой уровень программирования. Им можно задавать сложные, длинные алгоритмы. Они их прекрасно запоминают. И безукоризненно выполняют.
— Агрегат, — задумчиво произнёс инженер. — А почему вы их так называете?
— Первые боты сильно отличались друг от друга, — отвечала женщина, — одни были только разнорабочими, но зато выносливыми, другие были хорошо обучаемыми, но дорогими, третьи очень крепкими и быстрыми, но очень дорогими и не могли использоваться длительное время, а новые боты это уже следующая ступень, они скомпилированы из разных матриц, в них собраны лучшие качества предыдущих моделей, поэтому они и носят название агрегаты. У вас есть ещё вопросы? — Она всё так же мило улыбалась ему.
Вопросов у него была масса, например: кто же этот такой умный теперь ещё и научился компилировать старых ботов? И где всё это происходит? И кто на севере собирает для них баржи с трупами? И это была только первая часть вопросов. Но, понятное дело, подобные вопросы он задавать не мог. А то ещё и сам окажешься в барже-холодильнике. Или, что ещё хуже, тебя швырнут в ванну, на переделку, ещё живым, кажется такое случалось в наркотами в славном городе Губахе. Поэтому он спросил только то, что и должен был спрашивать нормальный инженер:
— А вы уверены, что ваш этот агрегат не запорет мне оборудование? Не дай бог, сломает привод, или дизель, или генератор — и всё! Две недели простоя!
— Биоагрегат будет самостоятельно исполнять только то, что вы в него заложите, для всего остального потребуется специальная команда. Вместе с ботом, к вам приедет специалист по системному алгоритмированию, он всё сделает, и не забывайте, биоагрегат будет работать четырнадцать часов в сутки, и помимо заданного, сложного алгоритма, будет делать всё, что ему прикажут. Например, наводить порядок, ставить аккумуляторы на зарядку, заливать топливо, они даже способны на мелкий ремонт распространённых моделей транспорта. Это в них введено по умолчанию.
— О, — Горохов был удивлён, — боюсь даже спросить сколько это чудо будет нам обходиться в стуки?
— Вызов и программирование два рубля, а затем пятьдесят копеек за каждую единицу в сутки.
Инженер задумался. Может быть, в этом был смысл. Он ещё точно не знал для чего, но подобный агрегат был ему нужен. А Ксения, приняв его молчание за сомнения, как опытный продавец решила покупателя додавить:
— Учитывая, что вы не знакомы с нашими агрегатами и сомневаетесь в их квалификации, предлагаю вам ознакомительные три дня их работы бесплатно. Оплатите только вызов программиста, это будет стоить вам два рубля.
Горохов и так бы согласился, потому сделал вид, что именно эта скидка его сломала:
— Отлично. Вы, я вижу, умеете убеждать клиентов, — как бы нехотя соглашался он, при этом беря ручку со стола, — я напишу вам координаты нашего участка, привозите своё чудо. Проверим его.
Ксения услужливо пододвинула ему небольшой листочек бумаги:
— Но вызов придётся оплатить сейчас.
— Два рубля? — Спросил у неё инженер, залезая в карман.
— Два рубля, — она мило улыбалась ему.
⠀⠀
Стейк из хвоста варана. Бутерброды с яйцами термитов. Это понятно. Улитки! Ну, допустим, привезли в бочках. Но…
— Фруктовый салат? — Горохов поднял глаза на официантку.
— Да, салатик из яблок, персиков и цветов красного кактуса, всё заправлено тыквенным сиропом. — Она была сама услужливость.
— Фрукты консервированные? — всё ещё удивлялся инженер.
— Нет, всё свежее, — она была довольна, видя его удивление. Да, тут у нас серьёзный ресторан. — Попробуете?
«Ну, ладно, пирожные и яйца термитов это понятно… Но откуда тут фрукты? Персики и яблоки растут где-то там в Норильске, или на Печоре. Они и там дорогие, а уж тут, на краю мира… Привозят? На чём? На баржах с трупами?»
Горохов поморщился:
— Нет, спасибо, лучше мне отбивную из варана и жареную тыкву. И пива, — он отдал ей меню.
— Хлеб? — спросила официантка, забирая у него меню.
— Обязательно.
Она ушла, а он откинулся на мягкий диван и ещё раз огляделся. Потом взял вилку. Отличная нержавейка, стаканы из стекла, в нём ледяная настоящая вода, не опреснённая, привозная. Белые скатерти, диваны с подушками. Его запылённые сапоги смотрелись весьма неуместными на светлом ковре, покрывавшем пол зала. Да, хозяева заведения устроили его с размахом. В ресторане никого кроме него не было, но, несмотря на работу хороших кондиционеров, с кухни кое-какие запахи вползали в зал. Там что-то готовилось. Значит повара уверены — посетители будут. Горохов всегда садился так, чтобы ему с его места было видно и вход с улицы и выход с кухни, и сейчас он сразу увидал, как входная дверь отворилась и в ресторан вошла высокая женщина. Горохов был немало удивлён, поняв, что это, судя по всему, небедная казачка. Плечи, грудь, рукава пыльника богата расшиты «блестяшками», платок намотан на голову, как принято в степи у замужних женщин, перчатки из тончайшей ткани, обтягивающие ноги сапоги из хорошо выделанной кожи варана.
«Казачка? Даже жёнам атаманов и кошевых этот ресторан не по карману. И что же она тут делает?»
Навстречу казачке, едва не бегом поспешила официантка, но та жестом дала ей понять: ничего не нужно.
«О, да её тут знают».
Был ли он удивлён, когда женщина, оглядев зал, уверенным шагом двинулась к нему? Почему-то он удивлён не был, а она так и шла к его столу не снимая маски.
«Молодая. Глаза… Глаза зелёные». — Вот вообще-то и всё, что про неё знал. До тех пор, пока она не сняла первую перчатку.
Казачка уселась напротив, без приглашения, инженер вежливо поздоровался, но она не ответила, просто стянула перчатку. И Горохов сразу вспомнил её. По маникюру. На юге женщины не красят «ногти». А у этой «казачки» маникюр был свежий. Ну, да ещё и глаза зелёные.
— Узнал? — Негромко спросила она, стягивая и вторую перчатку.
— Ну, вас разве забудешь, — отвечал он учтиво и при этом расковано.
Да, расковано, он даже чуть улыбался ей, хотя сердце его колотилось так, что в ушах его было слышно. А мысль в голове была только одна: всё, провал, эвакуация. И ведь даже оружия при нём не было. Никакого! И единственное, что у него сейчас оставалось, так это умение собою владеть. И он быстро взял себя в руки: пришла одна. На улице, конечно, может кто-то и остался. Но зная его, и намереваясь причинить ему вред, охрану она бы за дверью не оставила. Значит… Ей что-то нужно. Инженер продолжал ей улыбаться:
— Вам что-нибудь заказать?
— Ну, ты знаешь, что мне заказать, — она сняла маску.
Это действительно была ОНА. Людмила, банкирша из славного города Губахи.
— Водки! — вспомнил инженер. — Кактусовой? Кукурузной?
— Мне всё равно, — она кинула на стол возле себя платок, маску и перчатки. — Впрочем, давай, то, что подороже.
Горохов даже не успел поглядеть в сторону официантки, а та уже была рядом.
Людмила, Люська Проказа и раньше была красива, но тогда она была молода, а теперь к той своей красоте набрала ещё и женственности.
— Две кактусовых водки, — сказал инженер официантке.
— Две? — удивилась Людмила. — Это только мне, а одна я пить не люблю. Катя, принеси четыре.
— Сейчас, — отвечала официантка. — Людмила Васильевна, кондиционеры работают в режиме экономии, вам будет жарко, разрешите забрать вашу одежду?
— Да, Катя. — Людмила встала и сняла пыльник. Отдала его Кате.
Она носила такую же полупрозрачную рубаху, как и Самара. Да, Люська Проказа изменилась в лучшую сторону. Она стала просто обворожительной.
— О, Людмила Васильевна. Вас тут знают, — с уважением заметил Горохов, разглядывая Людмилу.
— Да, меня знают, а вот тебя, Горохов, как я вижу, ещё здесь не узнали.
— Вообще-то моя фамилия Калинин, я инженер.
Она лишь скорчила гримаску в ответ, закатила глаза к потолку: "Господи, ну, какой ты Калинин? Ты себя видел, инженер?" И после этого продолжила:
— Горохов, Калинин! Ты не путаешься в своих именах?
Инженер ничего не ответил. Отрезал кусочек от отбивной и держал его на вилке.
— А сюда, Горохов-Калинин, ты зачем пожаловал? Снова собираешься кого-нибудь пристрелить? Снова устроишь бойню? Будешь опять ходить по городу с чьей-нибудь головой? Интересно, с чьей?
Инженер опять ей ничего не ответил, он уже перестал улыбаться: дело было дрянь. Может она и не собиралась его сдавать, но ведь тут, в заведении, скорее всего стояли микрофоны.
«Она просто меня спалит своей болтовнёй. Вот не зря её прозвали в Губахе Проказой».
А красавица улыбнулась:
— Сидишь сейчас и наверно думаешь, как меня убить?
— Уверяю вас, я об этом не думал, для подобных случаев у меня есть наработки, которые не требуют размышлений, я в таких ситуациях действую скорее рефлекторно, чем обдуманно, — весьма холодно ответил инженер, при этом пристально глядя Людмиле в глаза.
Он уже принял решение: надо уходить. Но пока не знал как. Первым делом ему нужно было добраться до оружия. Да, оружие первым делом. Вторым делом транспорт. Вряд ли ему удастся добраться до своего мотоцикла без оружия. А там, прямиком на кочевье Василька. И тогда: Топливо, вода — и на Губаху.
Катя принесла водку и пиво. Составила всё на стол и ушла. А Люсичка Проказа перестала улыбаться, ей кажется, не понравился его взгляд. Она, беря первую рюмку, вторую подвинула к нему: мол, "давай бери". Его настроение женщина заметила, поняла:
— Успокойся, геодезист, тут нас никто не услышит. Никто. Или ты у нас теперь инженер? Я уже запуталась в твоих профессиях. Бери рюмку, давай выпьем. А то у тебя такое лицо, что мне уже страшно рядом с тобой сидеть. А ведь я не пугливая.
Горохов, чуть подумав, взял рюмку. Но не выпил, просто держал её в руке и произнёс:
— Вы так уверены, что нас никто не слышит, что я сразу начинаю думать, откуда вам это известно?
— Это моё заведение, — пояснила Людмила, — и я никого сюда с микрофонами даже на порог не пускаю. Включая Тарасова.
«Ах, вот как!? Твоё заведение».
После этого они выпили. И всё равно Горохов пил без всякого удовольствия. А вот красавице это занятие явно нравилось. Она поставила пустую рюмку и сказала:
— А я как услышала, что в город приехал какой-то инженер искать воду, вот веришь, сразу про тебя вспомнила. — Она откинулась на спинку кресла и сказала с какой-то издёвкой: — Геодезист!
— Ну, а вы как поживаете, Людмила Васильевна, кстати вы и правду Васильевна? Вы всё ещё жена известного банкира из Губахи?
И тут она опять переменилась в лице:
— Я и вправду Васильевна, а мой банкир обгадился и скрылся в неизвестном направлении, скрылся со всеми деньгами, как только ты уехал. Ты ведь пообещал этому придурку вызов в трибунал, не так ли? — спрашивала она зло.
— Ну, судя по всему, у вас кое-что всё-таки осталось, — заметил инженер, обводя зал ресторана взглядом. — Возможно, в этом есть и моя заслуга.
И тут Людочка совсем обозлилась, она приблизилась к нему, и зашипела:
— То, что я нахожусь здесь, где днём из дома нельзя выйти, а не на прохладном севере, вот в чём твоя заслуга, — женщина сверлила его взглядом, полным ненависти.
— Дорогуша, вы преувеличиваете мои возможности, — попытался отшутиться он. — Причём здесь я и это райское место?
— Ты, мерзавец, жулик… Ты меня кинул! Ты обещал, что я в доме придурка-калеки найду конструкты, а их там и не было никогда, а я как дура поверила, ну как же, это же уполномоченный мне обещал!
Горохов даже прищурился от возмущения, и стараясь, как говорят, «не терять лица», стал отвечать ей припечатывая красавицу каждым своим словом:
— Простите, память стала сдавать в последнее время, не напомните ли мне последовательность прошедших событий: это сначала я вам пообещал то, чего вы никак не заслуживали, или это вы сначала послали ко мне убийц, чтобы заграбастать себе пару сумок с медью? Одна из которых, кстати, и так была вашей?
Тут официантка Катя принесла ему печёную тыкву и хлеб, всё было подано на красивых тарелках, Катя с любопытством косилась то на Людмилу, то на Горохова, и её женский глаз сразу заприметил, что между этой парочкой есть какое-то «прошлое».
Пока официантка не отошла от их стола, Людмила молчала, играла, как и в первую их выпивку, пустой рюмкой. А потом, видно остыв, от старых обид, сказала негромко и даже примирительно:
— А ты сюда за Папой Дулиным приехал?
⠀⠀
«Эта дура меня здесь точно похоронит. Даже если и не хочет этого, — Горохов смотрит на неё и молчит. — Нет, надо эвакуироваться, и чем быстрее, тем лучше».
А Людмила словно играла с ним или пыталась вывести его из себя.
— Двое ваших из трибунала уже пытались его прикончить, ну, ты про это, конечно, знаешь? — она полезла в карман брюк и достала оттуда небольшой золотой портсигар всего на пять или шесть сигарет. Достала, раскрыла его, задумалась и, поигрывая драгоценной безделушкой, продолжила, как будто только что вспомнила что-то неприятное, наморщила свой нос идеальной формы:
— Фу… А ты знаешь, что их головы насажены на штыри возле его офиса. Головы высохли на солнце, такие страшные стали. Чёрные такие, скукожились все, маленькие, даже мотыльки их сожрать не смогли, только глаза выели. Ты, наверное, знал их, да?
— О чём вы? Я вас не понимаю, — сухо отвечал инженер.
Она вытянула из портсигара длинную белую сигарету. Зажала её меж двух пальцев и смотрела на него, ждала, пока инженер даст ей огня. Но Горохов спокойно, как ни в чём не бывало, ел отбивную из нежнейшего мяса огромной ящерицы на луковой подушке, накалывал на красивую нержавеющую вилку карамелизированные кусочки роскошной белой тыквы, отправлял их в рот и вовсе не собирался вскакивать и подавать ей огонь. Внешне инженер был спокоен, но, если быть честным, он от злости, которая захлёстывала его, едва различал вкус этих удивительных продуктов, что лежали в его тарелке.
А с другого конца зала уже летела к ним официантка Катя с зажигалкой в руке. Людмила с удовольствием прикурила, подождала, пока официантка отойдёт, и с вызывающей улыбочкой пустила дым в его сторону:
— Говорят, трибунал от него не отстанет, ходят слухи, что за голову Папы Дулина судьи предлагают десять тысяч.
Но инженер уже окончательно взял себя в руки и потому довольно легкомысленно заметил:
— Неплохие деньги даже для севера. Думаю, что желающие попытать счастье найдутся.
— Папаша пережил одиннадцать покушений. Ты его видел?
— Признаться, нет, — инженер запил хороший кусочек мяса пивом. Не соврал, в живую он этого человека никогда не видел, видел только ранние его фотографии, но с тех пор Папа изменился кардинально.
— Он на голову выше тебя. И весит раза в три больше, — продолжала Людмила.
И это была правда. А она точно угадала размеры Дулина. Эти же данные были в последних отчётах по этому делу. Два пятнадцать рост, двести пятьдесят килограммов вес.
— У него нет правой скулы, правого уха и правой части затылка, — продолжала красавица. — Ему снесли полголовы выстрелом из дробовика.
И об этом инженер читал. Горохов знал, что стреляли с двух метров и, конечно же, попали в голову. Вот только он не понял, как после такого господин Дулин выжил.
А Людмила берёт вторую рюмку:
— Честно говоря, смотрю на тебя и восхищаюсь… Будь я помоложе, даже влюбилась бы. Настоящий герой юга, вершитель правосудия. Слушай, Горохов… Ты, что, и вправду ничего не боишься? Или ты такой жадный, что готов так рисковать?
— Я ещё раз вам повторяю, Людмила Васильевна, я не понимаю, о чём вы говорите.
— Не понимаешь? — она на сей раз в одиночку выпила водку. Чуть подождала и продолжила: — Последний уполномоченный, из большой винтовки с оптикой всадил Папаше тяжёлую, жирную пульку в грудь. Пуля пробила грудь, задела сердце, перебила позвоночник и улетела дальше. А Папаша выжил.
Горохов перестал жевать, он насторожился.
— А знаешь, кто его вылечил? — загадочно спрашивала красавица.
Инженер ничего ей не ответил, он ждал, пока она сама скажет, а Людмила заулыбалась, она кивала ему:
— Угу, знаешь-знаешь… Ну, вспоминай, он же сбежал от тебя.
«Доктор Рахим». Горохов ещё раз убедился, что решение об эвакуации было правильным. Операцию можно было сворачивать.
«Жаль, так всё хорошо было продумано».
— И он тут не один такой, тут ещё пара уродов из Губахи, — продолжала Людмила, — бороды сбрили и работают теперь на Папу, но тебя могут узнать. Могут… А вот Рахим тебя узнает точно.
— Это вы влепили мне «жучок» на мотоцикл? — вдруг вспомнил инженер.
— Я, — призналась Людмила, — мой человечек ставил. Мне нужно было с тобой поговорить, но в гостинице постоянно торчал Тарасов со своими людьми. А он неприятный тип, и не такой тупой, как кажется. Вот я и решила тебя в степи найти.
Ну, Горохову Тарасов сразу тупым не показался. А ещё он понял…
— Вы искали меня, чтобы предупредить?
— Думала помочь благородному вершителю правосудия, не то у Папы перед офисом ещё один экспонат появился бы.
— Я вам благодарен, Людмила, — произнёс инженер, вкладывая в слова всю свою убедительность, — честно, спасибо вам.
— Ой, так сказал душевно, я сейчас расплачусь. Может, медальку какую мне организуешь? — она смотрела на него с издёвкой.
Но её сарказм его не задел, пусть дурачится. Он просто ей ответил:
— Повторяю, я вам благодарен.
— Слушай, Горохов… — начала она.
— Калинин, — перебил он её и настоятельно повторил: — Калинин.
— Калинин, Калинин, — согласилась Людмила. И тут же продолжила: — Слушай, Калинин, я уже не девочка, чтобы давать за любовь или за глубокую благодарность. Или даже за медальку. Я тебе услугу, считай, оказала, теперь ты мне окажи ответную, и можешь свои эти тёплые слова и ласковые взгляды для других баб оставить.
В принципе, зная эту женщину, он не был сильно удивлён и теперь ждал, слушал, что ей нужно, Горохов даже пододвинул к ней поближе последнюю рюмку с синей жидкостью. Она, конечно же, взяла рюмку, но сразу не выпила и сказала без всяких объяснений и предисловий, она эту фразу, похоже, заранее приготовила:
— Для тебя Рахим угроза, для меня помеха, убери его.
«Ах вот оно что. Да, Люсичка себе не изменяет, опасная для всех, кто ей помешает, весьма опасная бабёнка, не зря её в Губахе звали Проказой. Вот теперь ей докторишка не пришёлся, а чем это, дорогуша, он стал мешать? Деньги? Деньги вряд ли. Её не это интересует. А тогда что?».
Инженер сразу ей ничего не ответил, и она стала его убеждать:
— Горохов…
— Калинин, — он снова поправил её, — не забывайте. Калинин!
— Да, я запомнила, — сказала она торопливо, — Калинин. Короче, он для тебя главная здесь угроза, и я помогу тебе с ним разобраться.
«Наверное, красотка, у тебя и план есть? Кажется… У нас уже подобное было, мы как-то одно дело уже планировали, я что-то подобное припоминаю, прямо дежавю какое-то».
— Это будет несложно, он часто уезжает из города, и с ним ездит всего одна медсестра, — продолжала Люсичка.
«Одна медсестра?». Горохов помнил одну такую медсестру.
— Всего одна такая медсестра чуть не убила меня голыми руками прямо у доктора в приёмной, — произнёс инженер. — Подумайте сами, Людмила, так ли легко, как вы думаете, убить человека, который из Папы Дулина сделал такой неистребимый биологический механизм? — он склонился к ней и прошептал негромко: — А вам известно, Людмила, что десять лет назад Дулин был ниже меня ростом? И все его многочисленные сыновья также были отнюдь не великаны. А теперь, по рассказам очевидцев, они не умирают, даже когда картечь сносит им треть головы. И всё это благодаря кому? Как вы думаете?
Горохов ласково улыбался, но не для Людмилы, скорее для официантки, которая то и дело таращилась в их сторону. Пусть она думает, что у них не очень серьёзный разговор.
Она молчала. И наконец выпила согревшуюся в руке водку.
— Вы прекрасно знаете, — продолжил инженер всё так же тихо, — что доктор Рахим не такой и простой человек, не зря вы крутитесь вокруг него. Судя по всему, вы тут занимаетесь тем же, чем и в Губахе, ведь не просто так вам мешает именно он. Вас интересуют его наработки. И если говорить по сути, доктор Рахим, скорее всего, вовсе не такое простое дело, как вы мне описываете. Мало того, это дело повлечёт последствия, которые мне трудно предугадать. Понимаете?
— Так ты не хочешь мне помочь? — уже с неприятными нотками в голосе спросила Людмила. Она ничего понимать не хотела, ей нужен был результат.
— Конечно же, не хочу, — сразу ответил инженер.
Её красивое лицо моментально переменилось, став весьма недобрым, а взгляд зелёных глаз весьма тяжёлым.
— Ради Бога, поменьше этой экспрессии, — Горохов поморщился, — ваша официантка не сводит с нас глаз. Я сказал, что не хочу, но, возможно, мне придётся помочь вам, исключительно из глубокого уважения.
— Катя, — крикнула Людмила, — ещё пару рюмок.
Она сразу посветлела лицом и полезла в портсигар за новой сигареткой.
«Как мало нужно этой женщине, достаточно пообещать убить кого-то, и она счастлива», — думал Горохов и на сей раз достал зажигалку сам.
Она ещё не прикурила, когда в ресторанном полумраке появился человек. Баньковский. Он озирался, чуть щурясь после уличного света.
— Мой компаньон пришёл, — произнёс Горохов, пряча зажигалку и поднимая руку: я здесь!
Толик увидел его и пошёл к столу.
— Мы говорили о поставках хорошей воды для вашего ресторана и о вашем участии в добыче. Вы сами начали этот разговор.
— Я поняла, — Людмила покосилась на приближавшегося партнёра инженера.
А Баньковский подошёл к столу и остановился, косясь на красивую женщину и корча Горохову дурацкие гримасы: это кто?
— Знакомьтесь, Людмила Васильевна, — произнёс инженер, указывая на него, — мой наниматель Анатолий Баньковский. Инвестор проекта.
— Очень приятно, — сказала Людмила, протягивая Толику красивую руку для рукопожатия.
Тот торопливо стянул перчатку, чтобы потом едва прикоснуться своими пальцами к роскошному маникюру красавицы.
— Баньковский, — он ещё и поклонился ей. — Инвестор. Занимаюсь вододобычей.
— О, мне эта тема тоже интересна, — сказала она, вставая и делая знак официантке, — Катя, неси мою одежду. Присаживайтесь Анатолий, я вам не помешаю, я уже ухожу.
— Ах, как жаль, — промямлил Баньковский, садясь на диван рядом с Гороховым. Судя по его тону, ему и вправду было жаль.
— Как мне вас найти, инженер, чтобы закончить разговор? — спросила она у Горохова.
— А, вот наши координаты, — он быстро записал ей координаты на клочке бумаги, — приезжайте на участок через пару дней, мы вам буровую покажем.
Она взглянула на бумажку и потом многозначительно на инженера.
— Обожаю смотреть буровые. Обязательно приеду, — и накидывая плащ, сказала официантке: — Катя, за водку заплатит вот этот вот господин, — она указала на инженера. — И пересчитайте за ним всё как следует, он любит обманывать женщин.
Она думала, что пошутила. Толик и официантка Катя заулыбались, и Горохов тоже улыбнулся из вежливости. Но сам при этом подумал:
«Эта дура меня в самом деле спалит». Ведь Катя, по её хитрым глазкам это было ясно, на сто процентов теперь уверена, что инженер с хозяйкой раньше уже встречались.
— Офигеть! — только и выдохнул Баньковский, когда Людмила ушла. — Где ты таких баб находишь?
— Я ж тебе говорил, они как-то сами… — без всякого намёка на игривость, задумчиво отвечал Горохов, глядя вслед ушедшей Людмиле.
— А что она хотела-то?
Инженер только теперь взглянул на него:
— Это её ресторан. Просит найти ей воду.
— И что, возьмёшься? — теперь Толя был озадачен или немного расстроен.
— Ещё не знаю, может быть. Но ты не волнуйся, сначала завершу наш проект, — Горохов встал.
Как раз официантка принесла ему счёт. Он, глядя на этот счёт невесело, полез в карман.
— А это, значит, её заведение?
— Её, — отвечал инженер, расплачиваясь. — Ну, что ты сидишь? Пошли.
— Может, мне тоже тут поесть.
— Нет, — обрезал инженер. Закрыл лицо маской, видя, что дверь отворилась и на пороге появились посетители. — Пошли уже.
— Дай мне поесть! Куда спешить? — немного расстроился Толик.
Горохов надел фуражку и постучал ногтем по лежащей на столе бумажке с цифрами:
— В нижнем городе поешь, здесь очень дорого.
⠀⠀
— Слушай, а где ты с этой Людмилой познакомился? Что-то намекала она… Или нет? — Баньковский шёл рядом, и ему не давала покоя красавица.
А Горохов хотел поскорее покинуть верхний город: маска, очки, конечно, скрывают его лицо, но здравый смысл подсказывал, что в верхнем городе ему лучше без надобности не тереться.
«Доктор Рахим, надо же, нашёлся. Я-то думал, он где-нибудь в миллионном Салехарде или где-нибудь в прохладной Дудинке объявится. Денег у него хватало, разрешение он давно купил. А доктор вдруг, оказывается, тут. И чем занимается? Всё тем же, в этом сомнения нет». По отчётам, которые прочёл инженер, Папа Дулин и его сыновья стали просто какими-то чудовищами. Видимо, не без участия доктора Рахима.
В общем, эта информация многое, многое меняла. Даже не многое, а всё. По сути, эти недобитые в Губахе сволочи ставили крест на его операции. Два бандита и доктор могли опознать его в любую минуту. На радость Тарасову. Тарасов. Надо же, какой недоверчивый, даже дрон за ним посылал. Неугомонный. Это Горохову ещё повезло, что он не встретил этих бандитов в гостинице, в которой жил, или на пристани. Его всегда выручала привычка без нужды на улице маску не снимать. В общем, повезло. А что теперь? Ну, здравый смысл подсказывал лишь один правильный выход из этой ситуации — уходить. Бросать всё и уходить.
— Ты меня хоть слышишь? — не отставал от него Баньковский. — О чём ты думаешь?
— В той конторе, что рядом с рестораном, я арендовал одного бота.
— Да зачем?! — Толик расстроился. — Нам Мордашёв бесплатно дал ещё одного. А ты что, деньги уже отдал?
— Да. Но нам дают умного бота, у нас буровой мастер есть, а помощника бурового нет. Кого на лебёдку ставить? Меня убедили, что бот такой умный и умелый, что сойдёт за помбура. И дают нам его на три дня бесплатно.
— Так у нас буровая ещё разобрана и не вся привезена, — напомнил Толик, но он был явно заинтересован рассказом инженера.
— Думаю, что завтра всё перевезём, выгрузим всё сегодня, отпустим баржу. Сегодня же площадку расчистим и привезём цемент с водой, думаю, через два дня зальём подушки, через три дня начнём собирать вышку. Заодно пока посмотрим, как будет работать этот их новый умный бот.
— Эх, хорошо бы, — сказал инвестор, и тут же вспомнил: — слушай, ну а эту Людмилу ты откуда знаешь? Что это она там про обманы женщин говорила? Это ты её обманул?
— Да дура она, — сухо отвечал инженер, пытаясь скрыть раздражение, — больше слушай её.
Сейчас ему было не до этой пустой болтовни. Свернув за угол, он увидал стену и чуть дальше здание КПП. Накрытый тряпкой пулемёт на крыше. Двух курящих рядом со входом. Он собрался, сосредоточился. Понимал, что это маловероятно, что пока ничего Тарасову про него не известно, но всё равно готовился к худшему.
Горохов подсознательно ждал, что придётся действовать, что возможно придётся пробиваться через КПП без оружия. Но ничего такого не случилось. Он чуть расслабился после того, как дежурный, сидевший под кондиционером, бросил на них секундный, мимолётный взгляд. Они с Баньковским его явно не интересовали. Взглянул и после этого без разговоров, жестом разрешил им спокойно пройти к ящикам и забрать оружие. Окончательно успокоился инженер, только положив руку на акселератор, а ногу поставив на рычаг стартера своего мотоцикла. Только сейчас он вздохнул с облегчением. Время с момента появления Людмилы и до этого мгновения прибавило ему седых волос. «Это уж как водится».
— Давай заедем куда-нибудь, мне бы поесть, — говорил Толик, садясь сзади него.
— У пирсов поешь, там есть забегаловка, а я пока посмотрю, сколько ещё выгрузить осталось.
Горохов не спеша вёл мотоцикл, а сам всё никак не мог решить, что ему делать. «Уходить — не уходить?». И раньше его операция была рискованной, а теперь… Доктор, два недобитых бандита из Губахи, да и сама Люсичка увеличивали его риски. И даже не в разы. А на порядок. «Уходить — не уходить?». Он заглушил мотор в тени обшарпанной стены кабака.
— Иди перекуси, Толя, а я к барже схожу.
Баньковский ему что-то сказал, но он даже не расслышал, настолько был погружён в свои мысли.
По идее, ему, конечно, нужно уходить, за это никто его не осудит, мало того, он ещё и серьёзный разнос получит, если напишет в рапорте, что не ушёл после получения подобной информации… Но ведь он готовил операцию больше года. Столько усилий и теперь всё бросить? «Эх, Люсичка…». Впрочем, она-то, может быть, его и спасла.
А теперь что? Уходить? Или… предупреждён — значит вооружён? Ну, как бы там ни было, нужно было запускать вариант «Эвакуация». Вариант «Эвакуации» должен быть активирован, чтобы он в любую минуту по своему решению мог отсюда уйти.
Горохов вышел на пирс, где были сложены ящики, в которых копался один из его рабочих.
— Много в трюме осталось? — спросил инженер у рабочего.
— Нет, — сразу ответил тот, — всё большое уже выгрузили, осталась мелочь, десяток ящиков. Ещё до утра всё выгрузим.
На соседнем пирсе, несмотря на жару, тёрся какой-то хмырь, хотя ни лодок, ни барж там не было. Горохов не разглядывал его. Отметил, и всё. Занялся своими делами.
Руководитель проекта должен всё контролировать сам. Горохов влез на палубу и оттуда спустился в трюм. Да, там оставалось совсем немного. Ящики с запасными частями, инструменты, спецодежда, ещё что-то. Вылез из трюма и тут же на палубе, в тени рубки присел на железный ящик, достал карандаш и кусочек бумаги. Стал писать.
«Дорогая моя Елизавета, здравствуй, очень по тебе скучаю. Каждый день думаю о тебе. Думаю, как ты там? А у нас жара страшная, днём бывает под шестьдесят. Но, кажется, дело выходит. Надеюсь, что через три дня поставлю вышку, начну бурить. Так что в ближайший месяц не приеду. Не жди. Как пойдут дела дальше, напишу. Твой Калинин».
Он пару раз свернул бумагу определённым образом. Потом нашёл в кармане несколько крошек табака, кинул их в сгиб письма и ещё раз свернул бумагу и написал имя адресата. Если бумагу развернут по дороге, табачные крошки выпадут. Адресат тогда сразу поймёт, что письмо читали. И что тут всё непросто.
А в самом письме непосредственно было сказано: ситуация сложная, на всякий случай присылайте средство эвакуации.
Он поднялся и заглянул в рубку:
— Капитан!
— Тут я. А, это вы… — Из тени появился статный мужчина. — Сегодня выгрузите меня, я так понял. В трюме почти пусто.
— Да, через пять часов можете уходить. Баньковский вас рассчитает.
— Отлично, хорошая новость.
— У меня к вам просьбочка, — Горохов протянул ему письмо, — вы ведь до Березников пойдёте?
— Я пойду на север, но в Березниках остановлюсь.
— Передадите письмо моей знакомой? Она вас либо встретит, либо на почте в порту оставьте до востребования.
— Сделаю, — обещает капитан, забирая у Горохова бумагу.
— Ну, удачи вам, капитан.
— И вам удачи, инженер, — отвечает капитан, — в вашем деле без удачи никак.
— Вот тут вы правы, — невесело усмехается Горохов, — в нашем деле без удачи никак.
Он понял, что на участке что-то происходит, когда они с Баньковским только подъезжали. У палаток, в тени камней стояло несколько лишних квадроциклов, и людей было больше обычного.
— Это кто там у нас? — перекрикивая работу двигателя, орал Толик. — Это казаки, что ли?
Горохов кричал в ответ:
— Казаки.
— А что им надо? — Толя заметно волновался. Думал, наверное, что местные за деньгами приехали.
— Сейчас выясним.
У одного из квадроциклов собралось несколько человек, среди которых была одна женщина. Самара. И рядом с ней Лёва Василёк. Он его узнал по короткому пыльнику и замысловатым обмоткам вместо сапог. Инженер направил мотоцикл к ним. И, ещё не подъехав, увидал черно-зелёные голенастые колени, торчащие из кузова квадроцикла.
«Нашли, значит, прыгуна». Он заглушил мотор, слез с мотоцикла и сразу подошёл к атаману, протянув ему руку для рукопожатия:
— Нашли, значит, саранчу-переростка?
— Нашли, — отвечал Ходи-Нога, пожимая руку инженера. Баньковский тоже протянул атаману руку, но на него казак даже и не взглянул, а продолжил: — нашли, да не мы, — он кивнул на стоявшую рядом Самару, — это вон она его выследила, мы его только с лёжки подняли.
Казачка стояла вся из себя гордая, лицо открыто, нос задрала, ружьё под мышкой, вторую руку в бок упёрла. Этакая хозяйка окрестных барханов. Атаманша.
У степного люда прикасаться к женщине на людях, даже к жене — это дурной тон, поэтому Горохов сделал к ней шаг и сказал просто:
— А ты молодец.
Она, кажется, ещё больше нос задрала, Горохов заметил, что её смуглая кожа на щеках чуть тронулась румянцем. Он даже едва заметно усмехнулся: ты глянь, как её распирает, как бы тебе, Самара, не заболеть от такой гордости.
— Калинин, ты видел, а? — восхищался зверем Баньковский, заглядывая в кузов. — Это что? Это кто? У нас же таких не водится?
Инженер теперь уже внимательно смотрел на зверя: ноги мощные, голенастые, в мелких шипах, тело… сразу не поймёшь даже, то ли это жёсткая кожа, то ли это мягкий хитин насекомого. Верхние лапы и вправду складываются. Последние части лап похожи на узкие клинки. Зверь был весь в дырах от пуль. Чёрные потёки с прилипшим песком делали его ещё более страшным.
— Устали его бить, — сказал один молодой казак, что стоял рядом, — вон, вон, вон, — он тыкал пальцем в чёрные дыры, — столько жаканов словил, столько картечи, а всё одно — бежит и бежит. Час за ним гонялись.
— Ну, не час, — поправляет его казак уже немолодой, — меньше.
— Ну меньше, но ненамного, — не соглашается молодой.
— Ненамного, — соглашается пожилой. — Но меньше часа.
— Спасибо тебе, атаман, — после осмотра зверя произносит инженер, — я тебе что-нибудь должен?
— Нет, поохотились в удовольствие. Давно так не охотились, чтобы с коптерами, с загонами, целый час его по барханам гоняли. Знаешь, он ведь с разбега двухметровый бархан перепрыгивает. Мы на даргов так же охотились, те тоже через барханы бегать горазды, но чтобы с одного прыжка… Нет, — рассказывал атаман.
— Он тебе нужен? — спросил Горохов, снова разглядывая зверя.
— Да хрен его знает, вот думаем, есть его можно? — отвечал Василёк.
— Давай мы у тебя его купим, — предложил инженер.
— А нам-то он зачем? — влез в разговор Баньковский.
— Отвезёшь его на пристань, пока баржа не ушла, купишь водки и бочку, зальёшь его водкой и отправишь в Соликамск. В институт. Там таких зверей ещё не видели, — Горохов мог бы сказать, какому отделу и какому учёному передать, но такая его осведомлённость могла бы вызвать у Баньковского лишние вопросы. И поэтому он только добавил: — Напишешь записку, где убили. Они тебе благодарность, может, напишут.
— Ладно, — отвечал Толик, хотя ехать обратно в город ему не хотелось.
— Ну что, Лёва, продашь зверя? — инженер обернулся к атаману.
— Ладно. Давай пару рублей… За топливо, да за патроны, да на магарыч охотникам.
— Договорились.
⠀⠀
Самара теперь ходила по участку, как жена атамана по казачьему кошу. Никак не меньше. Золотого мониста только не хватало. Она и Дячину указывала, где воду поставить, где организовать отхожие места и где ему кормить и укладывать спать бота, которого она не очень-то любила. Буровой мастер, по сути, второй человек после инженера на участке, с ней не спорил. Хотя, по его виду, далеко не всегда был с казачкой согласен. А с Горохова она сняла много задач, взяв их на себя. По сути, Самара занималась всей бытовухой на участке. И уже за одно это инженер был ей признателен.
А ботов у него на участке теперь было трое. Два подсобника и один «умник». Специалист из НТР (Новых Технологических Решений), молодой парень в красивой спецовке, который привёз умного бота, объяснял, как с ним работать. Горохов, Баньковский, Дячин и рабочие собрались вокруг этой невидали. К «бугаям»-разнорабочим все уже привыкли, а этот от них заметно отличался. Он был чуть меньше по размерам. Не такой мощный, как первые боты. А вот голова его была заметно больше. На бугаях ничего, кроме грубых портков, не было, а вот на этом была полная спецовка, крепкие башмаки и даже перчатки. Видимо, эту модель ценили значительно выше, чем обычного разнорабочего.
— Передавать команды ему нужно громко и чётко, — говорил специалист собравшимся, — но, чтобы он знал, что команда адресуется именно ему, нужно сначала упомянуть его название. Или его номер. Сейчас его номер «сто семнадцать». Если хотите, мы его сейчас переименуем. Есть варианты? — специалист замер, ожидая предложений.
«Сто семнадцать? — про себя отметил инженер. — Уже немало, а где же все остальные у вас работают?» Ему, конечно, хотелось задать этот вопрос, но вот так вот в лоб этого делать было нельзя. Но новое имя боту он придумал сразу:
— Пусть будет "помбур".
— Как, простите? Помбур? — переспросил специалист.
— Ну, помощник буровика — помбур, — продолжал инженер. — А что, ваши «произведения» никогда на буровых не работали?
— На буровых, по-моему, нет, — вспоминал молодой человек.
— Вы поймите меня правильно, оборудование у нас сложное, — объяснял Горохов, — дорогое, а вы предлагаете нам непонятное создание, которое никогда такого оборудования не видело, это ж не лопатой махать, — он кивнул на двух здоровенных ботов, которое большими лопатами усердно убирали песок с места установки буровой. — Понимаете, не дай Бог, сломает что-нибудь, так нам запчасти из Соликамска везти придётся. Понимаете? Они у вас со сложным оборудованием работали? Если да, то где? С каким?
— Да не волнуйтесь, — сразу стал его успокаивать специалист, — они у нас на цементном заводе работают. И почти во всех мастерских города. Из этого биологического агрегата, — он указал на бота, — кто угодно получается, нужно просто обучить его: токарь, фрезеровщик, помощник механика, их можно запрограммировать на любую техническую специальность.
— И много их там, на цементном заводе, трудится? — спрашивает инженер.
— Точно не знаю, но больше тридцати наберётся, ещё штук двадцать в городе работает, в общем много, много.
«Ну, пусть шестьдесят, а остальные где созидают?». Горохов делает вид, что этих рассказов ему достаточно и произносит:
— Ну ладно, давайте попробуем. Начинайте.
— Сто семнадцатый, — специалист обернулся к боту, — теперь твой позывной «помбур». Запоминай: Пом-бур. Зафиксировал новый позывной?
— Помбур. Новый позывной зафиксирован, — хрипло ответил бот. Он неотрывно смотрел на молодого человека.
— А теперь нам надо выбрать нескольких людей, которые будут давать ему объективные директивы типа «возьми это-отнеси туда» или выстраивать алгоритмы типа «принеси ключ на семнадцать, отвинти вот эту гайку, произведи демонтаж, сложи всё в эту коробку». Кто будет им руководить непосредственно? И кому у кого будет приоритет в отдаче директив?
— Ну, приоритет будет у меня, — сразу сказал Горохов и указал на Дячина, — а непосредственным его руководителем будет буровой мастер Дячин.
— И я, я тоже буду давать команды, — Баньковскому тоже захотелось поруководить ботом.
«Зачем ему? Он, что, на буровую полезет, трубы крутить?», — удивился Горохов, но оспаривать не стал.
— Хорошо, — сказал молодой человек. — Помбур, первый твой приоритет — инженер, — он подвёл бота к Горохову почти вплотную.
— Первый приоритет инженер, — повторил бот, глядя на Горохова водянистыми пустыми глазами. Говорил он хрипло, отрывисто, неприятно, совсем не по-человечески.
— Буровой мастер Дячин, — специалист подвёл его к Дячину, — твой второй приоритет.
— Дячин второй приоритет, — повторял бот.
То же самое произошло и с Баньковским, бот запомнил и его, чему Толик был рад и сразу решил проверить свои руководительские возможности.
— Мне инженер сказал, что ваши агрегаты уже имеют базовые технические способности.
— Конечно, конечно, они даже транспорт могут водить. Даже обслуживать могут: мыть, чистить, заправлять, все простые операции в них уже прошиты.
— Ну, пусть хоть мотоцикл заведёт, — предложил инвестор.
— А вы сами отдайте приказ, — предложил молодой человек.
— Да? Ну ладно, — Анатолий был заинтересован. — Слушай меня, бот…
— Нет-нет, — тут же заговорил специалист, — начинайте директиву с его позывного. Он должен знать, что вы обращаетесь к нему.
— А, понял, — сказал Баньковский и указал на транспорт Горохова, — Помбур, иди и заведи вон тот мотоцикл.
Эта затея инженеру не нравилась, он не любил, когда кто-то трогал его вещи, тем более вещи, от которых зависела его жизнь, но сейчас он возражать не стал, ему и самому было интересно, справится бот или нет.
— Завести мотоцикл, — всё так же отрывисто и резко произнёс бот. — Директиву подтверждаю.
— Говорит, словно геккон на рассвете тявкает, — заметила Самара.
Это было похожее сравнение. Горохов покосился на казачку и сразу понял, что и этот бот ей не нравится.
А Помбур тем временем подошёл к мотоциклу и уставился на него, стоял секунд десять, не меньше, молча, таращился-таращился и после выдал:
— Модель без аккумулятора. Тумблер цепи, кран насоса, ручка газа, рычаг стартера. Пробный пуск.
«Вот зараза». Мотоцикл у Горохова был самой простой, даже примитивной конструкции. Но то, что этот «агрегат» вот так вот сразу понял, как его завести… Всё-таки не человек… Инженер даже расстроился немного.
Бот сгибается над машиной, спина у него, конечно, сильная, трогает тумблер, отворачивает кран под баком до упора, Горохов никогда так не делает, зачем лишний рыбий жир без надобности жечь, всё равно полная мощность мотора при езде по барханам не нужна, потом «агрегат» кладёт руку на газ и за два качка ногой запускает двигатель. Двигатель непривычно мощно загудел на лишнем топливе. Но он работал.
Инженер сам корпел над своим мотоциклом, в этой неказистой на первый взгляд машине всё было надёжно и работало идеально, его и ребёнок завёл бы, но чтоб вот этот вот… агрегат. Кажется, все были присутствующие удивлены. Специалист из НТР улыбался из гордости за свой «агрегат». А тут Самара возьми, да и скажи:
— Эдак вы скоро их и воевать научите.
И сказала она это с видимым укором. Хвалёная женская интуиция всегда исходит из одного простого и верного постулата. Всякая женщина, прогнозируя будущее, руководствуется мыслью: как бы чего не вышло. И вот эта женская простая формула почти всегда работает. И сейчас сработала. Все, кроме молодого специалиста, как-то примолкли сразу. А тот, не замечая этого, нахваливал свой товар. А Горохов посмотрел на эту ещё совсем нестарую и привлекательную женщину, хоть и не самую приятную женщину. Самое удивительное, но почти такая же мысль родилась и в его голове, когда он в первый раз увидал бота в забытом Богом маленьком городке, в котором заправляли бандиты. А здесь, в раскалённой южной степи, в его голове неотлучно сидела другая мысль. Он всё никак не мог решить, что ему делать. Уходить или продолжать операцию. В принципе кое-какой результат у него был уже на руках.
Но этого было мало. Успешно выполненной его задумку ещё было рано называть. И он в который раз откладывал решение.
— Ну ясно, — сказал инженер, подходя к мотоциклу и заглушая двигатель, — давайте дальше, молодой человек, рассказывайте, как задавать вашему чуду сложные алгоритмы?
Боты — они значительно облегчили и ускорили всю работу. Горохов планировал, что вышка будет готова через четыре дня, а работы можно будет начать через пять, но всё было готово уже через три. Да и то, день прождали цемент и водовоз. Иначе и раньше уложились бы. Рабочие удивлялись, глядя, как двенадцать часов без перерыва два бугая махают огромными лопатами, расчищая участок от песка. Как они замешивают бетон, как Помбур быстро наловчился ставить опалубку под заливку. Горохов заметил, что это удивление рабочих было не очень-то радостное. Люди ещё на пирсе, при выгрузке понимали, что соревноваться в силе и выносливости с биологическими машинами они не могут, а вот появление «умного» Помбура, который был способен к сложным и осмысленным действиям, так и вовсе угнетало их.
— Это что же, людям скоро на буровых вообще места не останется? — невесело спрашивал у инженера один немолодой рабочий.
— Ну, руководящее звено, среднее звено, вряд ли они быстро займут, — вслух размышлял Горохов, глядя, как боты слаженно тянут большую девятиметровую стойку к подушке из уже застывшего бетона, — с кого-то нужно будет спрашивать, а с этих какой спрос?
После того как закрепили дизель и подключили генератор, осталось только подключить лебёдку и привод, дело несложное, и Горохов хотел посмотреть, справится ли с этим Помбур, но пришёл Дячин. Он немного мялся сначала, а потом сказал:
— Сергей Владимирович, пусть этим мужики займутся, а то они уже начинают психовать, боятся, что вы кого-нибудь из них раньше времени рассчитаете. А эти, — он кивнул на ботов, — пусть начнут трубы носить, буры на площадку поднимут.
— Ну хорошо, — согласился Горохов, чуть подумав. — Только до жары пусть управятся. Я спать пойду, а на закате хочу начать.
— Всё сделаем, — обещал буровой мастер.
Он пошёл в палатку. Дело шло, буровая уже стояла и, казалось бы, и настроение у него должно было быть хорошее, но Людмила так и не появилась на участке. Сама, по её словам, так усердно искала его, и «жучок» ставила, он так, по её словам, был ей нужен, и вдруг тишина. Нет её. И это при том, что теперь он сам в город поехать никак не мог. И уж тем более не мог поехать туда и начать её разыскивать. А ведь именно от неё, от этой хитрой и красивой женщины зависело его главное решение. И без разговора с ней он никак не мог решить, что ему делать: уходить или продолжать операцию.
В другой раз он бы заметил, что Самара хочет с ним о чём-то поговорить. Сейчас же он был погружён в свои размышления, и ему было не до неё. А сама она, видя его задумчивость, со своими разговорами к нему не полезла. Накормила и ушла из палатки, теперь у неё тоже были дела, ей нужно было накормить множество мужчин. Это не считая жрущих как не в себя ботов. Горохов договорился с Баньковским, и тот взял её на полставки. Полставки рабочего на буровой! Для женщины в степи это были очень и очень неплохие деньги.
Когда он проснулся, то услышал разговоры возле палатки. Голоса были женские. Людмила приехала? Она разговаривала с Самарой? Двух таких женщин нельзя оставлять наедине.
Он сразу встал, накинул одежду, выпил воды и выглянул из палатки.
Никого рядом с его палаткой не было, зато чуть дальше, восточнее, под камнями стояли две новые палатки.
«А это ещё кто?». Палатки были казачьи. И неновые. Надевая на ходу пояс с револьвером, он пошёл к ним. И тут сразу за первой увидал женщин. То была Самара и ещё одна казачка. Та светловолосая, что ещё при первой встрече показалась Горохову красивой. Она застенчиво глядела на него, а Самара сразу заговорила:
— Ты, инженер, уставший был, я не стала тебя беспокоить, это я разрешила им тут палатки поставить.
— Да, и что же такие красавицы тут делать будут? — спросил инженер, поглядывая на красивую казачку.
Самара подошла к нему совсем близко и зашептала:
— Василёк разрешил нашим бобылихам мужей искать.
— И что, они думают тут, на участке, мужей найти? — сомневался Горохов. — Даже не знаю, есть ли среди моих людей неженатые.
— Василёк сказал им, чтобы только старых и больных не приводили, а все остальные, даже женатые, подойдут. Наши бабы от любых жён мужчину отвадят, — с нелепой самоуверенностью заявила Самара.
Эта уверенность степных людей в превосходстве над всеми остальными, а тем более глупая уверенность казачек в своём превосходстве над городскими женщинами его позабавила, он усмехнулся и подумал о том, что пару казачек на участке ему не помешают, а если они такие, как Самара, то ещё и могут пригодиться.
— Ну ладно, — произнёс он и, подумав, что Самаре нужно немного польстить, добавил: — если ты разрешила, то пусть поживут.
У Самары щёки опять чуть зарумянились, она опять была горда и с видом местной атаманши величаво сказала красивой казачке:
— Живите, я договорилась, — она повернулась к нему. — Пойдём, я покормлю тебя, инженер.
— А меня из города никто не спрашивал? — спросил он, когда они уже шли к её палатке. Он всё ждал Людмилу.
— Нет, никого из города не было.
⠀⠀
Запустили дизель. Начали. Вина Дячина. Недосмотрел. Перед работой не продули распределительный шкаф. Пыль спровоцировала короткое замыкание. Всё как всегда. Вот потому инженер и написал ещё перед началом экспедиции целый список запасных частей, которые могут понадобиться. Пыль в степи — бич всего электрооборудования. Пока всё поменяли, уже стемнело, включили прожектора. И наконец-то начали по-настоящему. Бур пошёл легко. Ну, поначалу бур всегда идёт легко. Горохов сам влез на площадку, хоть и места там было мало. Но он не уходил, смотрел, как Дячин обучает Помбура. Человек, говоривший, что этот биоагрегат быстро всё запомнит, не врал. Тот и вправду был хорош. Не зря работяги волновались, что если и дальше так пойдёт, то требуемое количество людей на буровых уменьшится вдвое. За два часа прошли двенадцать метров, это было неплохо. Но дальше пошёл камень. Всё как всегда.
А на рассвете, по прохладе, приехала Людмила.
Инженер как раз проверял расход топлива у дизеля, ему всё казалось, что он палит лишний жир. И в это время рабочий с вышки крикнул:
— К нам кто-то едет!
Горохов оторвал глаза от дизеля: впереди ехал мотоциклист, а за ним белый застеклённый квадроцикл с водителем слегка пылил по утренней степи.
И все, кто был у буровой, бросили свои дела, стали смотреть на юго-запад. Толик Баньковский, которой после начала работ ушёл в свою палатку, тут же выскочил и босой прибежал к буровой.
— И кто это? — спросил он у Горохова.
Тот не ответил, он догадывался, что это едет Людмила. Вернее сказать, очень надеялся на то, что это она. Надеялся, так как ждал её с того момента, как они расстались в ресторане. И вместо того, чтобы ответить Баньковскому, он задрал голову и рявкнул:
— Дячин!
— Что? — сразу откликнулся мастер сверху.
— Дизель жжёт топливо, за аренду оборудования мы платим, зарплата начисляется, а вы глазеете на барханы. Может, начнёте уже работать? — всё доходчиво объяснил инженер и добавил: — Заменю вас всех на ботов нахрен.
Казачки тоже услышали, что кто-то приехал, тоже из палаток вышли посмотреть, кого это принесло. А вот Баньковский, поняв это, побежал одеваться. А инженер, пройдя навстречу пару шагов, показал водителю квадроцикла удобное место для парковки в тени большого камня.
Людмила вышла из машины, этакая важная персона. Водитель — он же, видно, и охранник. Горохов подошёл к ней, закуривая.
— Добрый день, Людмила Васильевна.
— И тебе привет, привет… — она сделала паузу и добавила: — инженер Калинин, — Людмила взглянула на вышку и пошла к ней, взглядом приказав охраннику остаться. — Это и есть твоя буровая?
— Почему вы так долго? — без всяких вступительных речей начал инженер, идя следом за ней.
— Вы меня ждали? Как приятно это осознавать, — улыбаясь отвечала красавица. — Ты и вправду меня ждал, инженер?
— Сидеть тут, зная, что меня могут опознать, я долго не мог. Ещё пару дней, и я ушёл бы, — почти зло отвечал Горохов. — Вы это понимаете?
— О, храбрец, кажется, испугался, — Людмила улыбнулась, она явно издевалась на ним, и ей это нравилось.
— Запомните, милочка, — холодно, очень холодно отвечал ей инженер. — Я не из пугливых, но и не идиот, я не хочу, чтобы моя голова торчала у входа в дом Папы на колу, как головы моих товарищей.
То ли то, что его речь была холодна, то ли упоминание высохших на кольях голов не оставило и намёка от игривого настроения Людмилы, но уголки её рта опустились вниз, она вдруг стала серьёзна.
— Я, между прочим, не прохлаждалась всё это время, — сказала она, — я работала, работала для тебя. Нужно же было собрать информацию. Ты же не сможешь приехать в город и сам всё сделать.
— Конечно, не смогу, я вообще теперь не могу ездить в город, — подтвердил её слова инженер.
— Ну вот, а я кое-что выяснила о докторе для тебя.
Она хотела уже продолжить, но он её опередил.
— Вы кое-что выяснили? — Горохов в общем-то не сомневался в её уме и ловкости, но в данной ситуации речь шла о его жизни, и рисковать он не хотел. — Вы, значит, собирали информацию о докторе Рахиме?
— Да, — ответила красавица, ещё не понимая, куда он клонит.
— И после сбора информации доктор вдруг погибает при невыясненных обстоятельствах. Как вы считаете, есть у вас в городе внимательные люди, которые могут заметить логику в этих событиях?
— Я делала всё аккуратно, — теперь она всё поняла.
— Хорошо, если так, — они подошли к буровой вышке, Людмила задрала голову, разглядывая конструкцию, а он продолжил: — просто ваш Тарасов может узнать, что перед тем, как доктор был убит, вы собирали о нём информацию, и он придёт к вам с вопросами, ну а после и ко мне…
— Не волнуйся об этом, — ответила Людмила с типично женским вызовом, весь этот разговор ей, видимо, не нравился.
— Не волноваться? — Горохов даже попытался заглянуть ей в глаза. — Нет уж, позвольте мне поволноваться. Возможно, у вас есть покровитель, который вас оградит от ненужных вопросов. Есть, да?
Красавица недовольно покосилась на него, но не ответила.
— Значит, есть, — сделал вывод Горохов, — ну, в таком случае будем надеяться, что у вашего покровителя хватит влияния, чтобы уберечь вас от неприятных вопросов, если у кого-то они возникнут. И меня от необходимости… — он сделал паузу и вместо фразы «вас убивать» произнёс более благоразумные слова: — уносить отсюда ноги, не закончив операцию.
— Сказала же, — с заметным недовольством произнесла Людмила, — я всё делала осторожно, и, если будет нужно, меня прикроют.
— Прикроют? — Горохов усмехнулся. — Сам собой возникает вопрос: кто? Но я его задавать не буду, так как, скорее всего, вы на него отвечать не захотите.
И, конечно же, она на это вопрос отвечать не стала.
— Ещё раз повторяю, никто о моём интересе к доктору не узнает. Может, уже перейдём к делу?
— Ну хорошо. Рассказывайте.
— Он сильно изменился, помнишь, какой он был в Губахе?
Горохов хорошо помнил. Доктор носил очки в кармане халата, был невысоким, худощавым брюнетом с седыми висками.
— Ты его сейчас не узнаешь, — продолжала Людмила, — он весит килограмм сто двадцать, лысый, раньше от солнца всё прятался, боялся проказы, а последний раз, когда я его видела, он шёл по городу без респиратора, и это при том, что ветер был с реки. Я как-то у него спросила, что с ним произошло, почему он так изменился, а он говорит: новая терапия. И больше об этом говорить не хотел.
Теперь Горохов был уверен, что, кроме работы доктора Рахима, в этом месте Людмилу интересовать ничего не может. Он до сих пор боялся задавать ей этот вопрос, хотя для него он был очень важным, но тут ситуация позволяла:
— А этот Виктор, и ещё один был с ним, которые работали с доктором в Губахе, они тут появляются?
Людмила сразу насторожилась, это инженеру тут же стало ясно. С чего бы? Да с того, что этот Виктор и её интересует. Она испугалась. Точно, она испугалась, что у них с Гороховым интересы могут не только совпадать, но и пересекаться. Тем не менее, красавица ответила:
— Он здесь редко появляется…
«Но появляется», — отметил про себя инженер.
— В основном тут ошивается его помощник, или напарник, или партнёр, я не могу разобраться, как там у них всё устроено, зовут его Александр, он почти всё время торчит в клинике, иногда ездит на берег, — продолжала Людмила.
«Виктор, Александр — взглянуть бы на них».
— А куда всё время идут баржи? — спросил он.
— Баржи? Какие баржи? — в ответ спросила Людмила. И если она притворялась, то делала это весьма умело.
Он, конечно, мог ей сказать, что это баржи с замороженными трупами, но вместо этого сказал:
— Ну, баржи с севера. Я уже две видел, они шли на юг мимо Полазны. Мимо города проплыли. Вот мне и стало любопытно, куда это они плавают?
— Понятия не имею, — ответила она.
— А цемент? — спросил инженер.
— Что цемент?
— Куда столько цемента уходит? — пояснил Горохов.
— А, ну, это тайна Папаши Дулина. Говорят, он новый город где-то строит, но лучше этим не интересоваться.
— Зачем? Где?
— Я же сказала, — повторила Людмила и вытащила портсигар из кармана, — в эти дела лучше нос не совать. Это, если тебе нужно, сам потом выясняй, говорят, что, когда его прижмут или пришлют армейских за ним, Папа слиняет в новый город.
На этот раз инженер достал зажигалку и дал ей прикурить. И тут же спросил, пока она ещё раскуривала сигарету:
— А доктор Рахим знается с компанией «Новые Технологии»?
Она подняла на него глаза и сказала с укором, как говорят непонятливому ребёнку:
— Послушай, инженер… Калинин, Полазна город маленький, тут все друг с другом знаются. Если ты хотел спросить, кто для Айтугана и Рыни этих уродов делает, так, конечно, он, доктор Рахим.
— Айтуган и Рыня? — переспросил инженер.
— Хозяева «Новых технологий». Рыня Дулин — это третий сын Папы, он тупой, Айтуган взял его в партнёры для понтов или для крыши, Рыня ничего не решает, там всем заправляет Айтуган, да и то не сам. Он бандит, старый Папашин дружок, а тут бизнес, короче, хрен их разберёшь, кто там работает, я к ним не лезу и тебе не советую.
— Не советуете? — удивился Горохов. — А не вы ли просите меня в это дело влезть. Даже искали меня для этого.
— Нет, — сразу произнесла Людмила, она сделала большую затяжку, — я тебя прошу сделать маленькое дело, сделать и отвалить, а вовсе не ворошить всю эту кучу вокруг доктора. Знаешь… чтобы ты не отказался, я даже подумала, что дам тебе тысячу рублей, хочешь, даже медью, просто чтобы ты убрал доктора.
«Тысячу рублей? — Горохов не очень-то ей доверял. — Тысяча рублей? Тысяча рублей? Готова, значит, пожертвовать. Знать бы, чем это так помешал тебе доктор? Наверное, ты близко подобралась к его секретикам? И теперь нужно сделать завершающий шажок?».
— Тысяча рублей мне не помешала бы, — произнёс он наконец, — я готов получить аванс в размере пяти сотен. Аванс поможет мне не задаваться вопросом типа: чем же помешал первой красавице юга какой-то докторишка?
— Так ты берёшься? — она, кажется, до сих пор не верила в свою удачу. И сейчас Людмила едва сдерживалась, чтобы не выказывать свою радость.
Горохов, оторвав от неё взгляд, увидел, как к ним идёт Баньковский, а ещё увидел, как три казачки собрались у одной из палаток и с интересом рассматривают его и Людмилу. Переговариваются.
— Возьмусь, но это будет весьма непросто, мне для начала как-то нужно переправить инструмент в город. Оборудование. Мне нужна будет связь. Возможно, помощник.
— Я всё сделаю, всё устрою, — сразу обещала Людмила. — Тем более, что лучше это делать вне стен города, ведь доктор Рахим часто ездит за город.
— Часто ездит за город? Куда? В степь? — сразу оживился инженер. Подобная информация могла значительно облегчить его задачу. Уж тут, в барханах, подобная работа была для него привычной. Не то что следов, даже останки доктора вряд ли бы кто нашёл.
— Нет, не в степь. Я не знаю, куда, никто не знает. Он никому никогда не говорил. У него есть лодка, он уплывает на ней куда-то, берёт с собой только одну свою медсестру и уплывает, и даже охрану не берёт.
— Лодка? — теперь Горохов ещё и удивился.
— Да, я сама о ней недавно узнала. Он почти каждую неделю на ней куда-то уплывает со своей медсестрой.
— А где его лодка? На пирсах где-нибудь стоит?
— Говорю же, не знаю, сама про это услышала недавно, — отвечала Людмила.
Дальше они разговаривать уже не могли, Толик, улыбаясь во весь рот, приблизился уже настолько, что смог бы уже слушать их разговор.
Эта не очень-то приятная женщина могла быть очень милой. Она даже умела притворятся невинной и производить впечатление простушки. Всё это она делала артистично, не знай её Горохов, и сам бы поверил, что сюда Людмила приехала из-за воды. Она тут же рассказала Толику, как дорого ей обходится настоящая, а не опреснённая вода. И тут же предложила ему двести рублей вперёд за пятьдесят тонн воды, цена была отличной. И Толику эта сделка показалась выгодной, он уже хотел взять у неё деньги, но инженер, извинившись перед Людмилой, оттащил инвестора в сторону и сказал:
— Ничего на таких условиях не бери. Дело рискованное, воды ещё нет, мы прошли всего двадцать четыре метра. Что за мужик у этой дамочки, мы не знаем. Сейчас ты возьмёшь рубли, а завтра воды не будет, к тебе приедут местные и спросят. Если хочешь взять у неё деньги, договорись на концессию, чтобы согласилась на риски, будет вода — получит, не будет, так потеряет деньги, и главное, всё на бумаге запиши, ну, тут не мне тебя учить.
— Понял, понял, — кивал Баньковский, — я сейчас всё напишу и принесу бумагу. А ты пока её подготовь, чтобы она её подписала.
Он убежал в палатку, а Горохов вернулся к Людмиле и продолжил:
— Значит, вы не знаете, когда Рахим куда-то выезжает? И уж тем более не знаете, куда?
— Сам выяснишь, куда. Ты человек степей.
— Степей, но не рек, он на лодке плавает, а я воды с детства боюсь.
— Я тебе могу сказать, когда он соберётся. Попрошу за ним приглядеть. Но вот куда он ездит, это ты уже сам давай выясняй.
— В таком случае мне понадобится лодка. Не на пристани же мне работать.
— У меня лодок нет, — отрезала Людмила, — сам добудь. Я тебе завтра пришлю аванс. Придумай, где взять лодку.
Тут у неё в кармане зашипела рация. Она быстро достала её, вытянула антенну. Но, видимо, передатчик был далеко, скорее всего, в городе, только шипение и треск.
— Это мой, — коротко произнесла Людмила, пряча рацию в карман, — надо ехать, он не любит, когда я не отвечаю. Приводи меня до квадра.
Они пошли к её транспорту, и теперь её настроение изменилось.
— Я смотрю, у тебя местные дикарки прижились тут? — она высокомерно поглядывала на казачек, которые в свою очередь рассматривали её. — Ну, и кто из этих троих твоя?
— А с чего это вы решили, что кто-то из них может быть моей?
— Ой, не надо, а? Я этих шалав степных знаю, они часто в город приезжают мужей себе искать. Своих дикарей угробят своей стряпнёй и стервозностью, а потом к городским лезут. Ну так что, скажешь, какая из них твоя?
Они уже были недалеко от её квадроцикла, и инженер не собирался отвечать на эти её дурацкие вопросы.
И тогда Людмила остановилась и, вызывающе улыбаясь, произнесла:
— Хочешь угадаю, которая твоя?
Инженер вынужден был остановиться тоже.
— Нет тут моих.
— Ну да, конечно, — она не поверила ему. Быстро стянула перчатку с правой руки и провела рукой по его левой щеке, по его не очень-то чистой щетине. Провела… и сразу посмотрела в сторону казачек.
«Ох и дура, — только и подумал инженер. — Ну зачем это?».
— Вон та, татарка, твоя, — сразу догадалась Люся. — Тебя, я смотрю, всё время на брюнеток тянет.
Горохов тоже взглянул на них. Ну конечно, две казачки уставились на Самару, мол, ты видела, что творит городская эта бабища? Она твоего мужика при всех лапает! А Самара… Да её чуть не разорвало от увиденного. Она даже шаг в их сторону сделала.
— Люся, — Горохов перешёл на ты, даже не заметив этого, — я тебе серьёзно говорю, вот сейчас ты с огнём играешь. Она никогда не промахивается.
— Ой-ой, испугалась я, испугалась. — негромко, но высокомерно говорила Людмила, обращаясь, видимо, к Самаре, глядя на неё, а потом, надевая перчатку, добавила, говоря уже Горохову: — Ладно… Поеду отсюда, а то у твоей дикарки глаза от злобы сейчас вывалятся.
Она села в квадр, приехавший с нею мотоциклист сразу поехал вперёд, а она, пока не закрылась дверь, сказала ему:
— Завтра всё, что обещала, у тебя будет.
И уехала.
Тут же из палатки выскочил Толик с листом бумаги в руке.
— Ты чего её не задержал? Я всё тут записал, вот зараза, эти деньги нам сейчас не помешали бы, у меня же денег на текущие расходы осталось мало, впритык.
— Я ей всё объяснил, — отвечал ему инженер, доставая сигарету, — она сказала, что подумает. Но, мне кажется, она нам поможет.
⠀⠀
— И что этой городской тут было нужно? — спрашивала Самара, когда он шёл к палатке.
Она явно была раздражена, но инженер на это её раздражение никакого внимания не обращал.
— Она… она просто хочет купить воду, — задумчиво отвечал он, входя в палатку.
— Просто купить воду? — казачка явно не поверила в такую ерунду: какая там вода, она же всё видела. Самара зашла за ним в палатку. Сразу села и стянула свои сапожки. И, взглянув на него зло, спросила: — А зачем она тебя трогала?
— Не знаю, — небрежно отвечал Горохов, он специально себя так вёл, чтобы показать, что это прикосновение городской женщины для него ничего не значило, — может, скидку получить хотела.
— Всё городские бабы — шлюхи, — заявила казачка.
— Это да, — сразу согласился инженер, его сейчас мало заботили все эти сентенции степной женщины, сейчас его интересовало другое: — слушай, Самара, а у Василька лодки есть?
— Лодки? — она, скинув пыльник, стала снимать штаны, а сама косится на него недобрым глазом, не понимает: зубы, что ли, он ей заговаривает? — Какие ещё лодки?
— Вы же рыбу ловите?
— Мы рыбу с донок берём и с вентерей, лодки — дело опасное, тут иной раз и бегемоты встречаются, — отвечала казачка, а вот её как раз сейчас лодки не интересовали, она осталась в одной прозрачной и короткой рубахе, уселась рядом с ним и, внимательно на него глядя, спросила, — а как ты с этой городской познакомился?
— Зашёл в ресторан поесть, она там хозяйка, — Горохову не верилось, что у местных казаков нет лодок, не могло такого быть, — но ведь вы на тот берег плаваете?
— А чего туда плавать? Там даргов — что саранчи в степи, давно туда никто не плавает, — отвечала она, но всё-таки ей было далеко до Людмилы, так виртуозно притворяться, как горожанка, эта женщина степей не могла, он сразу почувствовал, что казачка что-то недоговаривает.
— Ну, говори, говори, — настоял инженер; он взял её за руку, притянул к себе. — У кого-то же есть лодки?
— Нечего мне говорить, — сразу ответила она и хотела встать.
Но инженер обнял её за плечи, не пустил. И ещё смеялся:
— Тихо, гордая степная женщина, тихо.
— Если эта баба ещё сюда приедет, я её убью, — вдруг выпалила Самара.
Сказала ему это прямо в лицо и попыталась вырваться. Но он крепко взял её за руки, сразу стал серьёзен:
— Ты никого не будешь убивать без моего разрешения, ты меня слышала?
Она смотрела на него зло и молчала.
— Я спрашиваю, ты меня слышала? — он так и не выпускал её рук.
— Слышала, — наконец, нехотя ответила казачка.
— Вот и молодец, — произнёс Горохов, притянул её к себе, обняв, мимолётно поцеловал в шею и, поглаживая женщину по спине и заду, уже почти ласково произнёс: — а теперь скажи-ка мне, дорогая, у кого тут можно взять лодку.
Она всё ещё не успокоилась. Но он держал её руки в своих руках, и ей некуда было деться.
— У Черкаса есть лодки, — произнесла Самара, и тут же добавила: — Но об этом нельзя говорить.
«Нельзя говорить? А, ну да… Этот Черкас грабит проходящие по реке баржи, а без лодок там никак, ясно», — подумал Горохов и спросил:
— А этот Черкас — он из вашего коша?
— Нет, он атаман Южного коша, — отвечал казачка. — Черкас — побратим Василька, года два назад на Черкаса наехали из-за этих лодок, побили много его людей и его брата, Василёк тогда ему помогал.
— А наехали люди Папы Дулина, наверное? — догадался инженер.
— Городские сволочи, — угрюмо отвечала казачка, — их тогда больше сотни пришло.
«Ну понятно, этот Черкас перебил команду и ограбил не ту баржу, Папа Дулин прислал людей напомнить ему, кто тут на реке хозяин. Теперь этот Черкас даже говорить про лодки не хочет. Что ж… это вполне меня устраивает». Горохову в принципе было всё ясно, но лодка ему всё равно была нужна:
— Наверное, нужно спросить про лодки у Василька? Думаешь, он сможет поговорить с Черкасом?
— Да говорю же, нельзя про лодки ни с кем говорить, — твёрдо отвечала казачка.
— И что же делать? Мне понадобится лодка.
Самара помолчала, всё ещё косилась на него, наверное, всё ещё вспоминала хамский жест Люси Проказы. А он молча ждал, видя, что у неё что-то есть на уме. И она наконец произнесла:
— Ни с кем говорить не нужно, я знаю, где Черкас прячет свои лодки.
«Это просто идеальный вариант».
Горохов улыбнулся, провёл по её красивым волосам рукой, повалил женщину на мягкий войлок и поцеловал в губы.
— Что там у тебя?! — кричал Горохов снизу Дячину.
— Прихват! — кричал тот в ответ.
День катился к самому пеклу, время почти двенадцать, инженер уже думал остановить работу, и тут как раз прибежал один рабочий к нему в палатку и сказал, что бур встал.
— Прихват, — сообщил рабочий. — На сорока двух метрах.
Горохов накинул пыльник и фуражку, и быстро пошёл к вышке. Перчатки не надел сразу, поручни у лестницы раскалены так, что руки обжигают. Залез на площадку, туда, где перемазанные и уставшие, и мокрые от постоянного поливания себя водой, стояли буровики и бот Помбур.
— Привод сорвало, но я глянул: шестерни все целы, через час заменю подшипник, и всё будет готово, — рассказывал буровой мастер. — А вот колонна стоит намертво.
— Смена породы? Новый пласт? — спрашивает Горохов, глядя, как на площадку влезает Баньковский.
— Не-е… Бур ровно шёл, и тут вдруг как ударился, — отвечает Дячин, — думаю, камень.
— Камень? — сразу захныкал инвестор, как только влез на площадку. Он встал за ПУ и начал зачем-то хвататься за рычаги и всё трогать. — Что? Долоту конец?
— Вытащим — посмотрим, но думаю, что да… — нехотя отвечал буровой мастер, убирая руки инвестора от пуска лебёдки. Не хватало ещё и лебёдку сорвать до кучи.
— Да как же так? Ну как так-то? — возмущался Толик, заглядывая в лицо буровому мастеру. — Ну что за невезение? Ну что за непруха такая? Или эта чья-то оплошность? — он вдруг уставился на бота. — Может, это он навертел? Надо поглядеть договор, мы можем в этом случае подать на них в суд?
— Господи, Толя, ну какой здесь суд, мы на краю мира, — Горохов поморщился. — Здесь судит Папа Дулин, местный сеньор, здесь феодализм, Толя. А дал нам этого бота дружок Папы, такой же бандит, как и он. Пойдёшь к Дулину жаловаться, тебя просто выкинут в реку. И всё.
— Но что-то нужно сделать? — бубнил Баньковский.
— Толя, — он начинал раздражать инженера, — угомонись. Бот тут не при чём. Мы, скорее всего, напоролись на камень.
— Ну откуда взялся этот камень? — почти хныкал тот.
— Да как же им не быть, — Дячин обвёл рукой округу, — гляньте, скалы повсюду, вон, куда ни глянешь — везде камни.
Вот только инженер сомневался, что долото налетело на кусок такой скалы, скалы-то из песчаника, долото его бы погрызло, а чтобы так свернуть привод и намертво заклинить колонну, нужен был базальт.
— Что? Долоту конец? — всё не унимался Баньковский.
— Конец, конец, — отвечал инженер, подходя к редуктору, с которого уже сняли крышку. — Скажи спасибо, что привод почти цел остался.
— Легко ты вот так ко всему относишься, Калинин, — ныл Толик, — а ты знаешь, сколько такое долото стоит?
— Знаю, Толя, знаю, — врал ему инженер, он плохо знал современные цены на отдельные узлы оборудования, он уже думал, что делать дальше, — Женя, снимай привод, пока жара, отволоки его в тень, пусть Помбур поменяет подшипники, а потом, как прохладнее станет, вытащи колонну, только на лебёдку не упирай, сразу не тяни, сначала её раздёргай, а потом поменяй долото.
— Думаю «шарошку» не ставить, поставлю фрезу, — предложит Дячин.
— Да, попробуй фрезой, пробуй поскоблить его на малых оборотах. Но перед этим пройдись ещё расширителем скважин.
— Это разумно, но так мы день потеряем, — отвечал буровой мастер, косясь на инвестора, который ещё больше грустил, слушая их.
— Ничего, зато новое долото целее будет, — Горохову нравился Дячин, ему даже и объяснять ничего было не нужно, он и сам всё знал. Решение буровика поставить в данном случае фрезу было правильным.
Инженер стал спускаться с площадки, а Толик топал по железным ступеням следом и продолжал жаловаться:
— Потери. Потери…
— Толя, хватит ныть, — уже еле выдерживал инженер, — это буровая, бурить дело очень дорогое, ты пока потерял всего одно долото и два подшипника.
— А ещё простой, — простонал Баньковский. — Выпадаем из графика.
— Какой простой? Температура пятьдесят пять, я уже час назад думал людей снять с площадки. — Горохов остановился и пригрозил инвестору пальцем. — Толя… Прекращай ныть, во-первых, ты всех раздражаешь, а во-вторых, таких бабы не любят.
— Да я знаю, — согласился тот невесело, — от меня же две жены ушло.
— Ну так делай выводы, Толя, делай выводы.
— А это точно не страшно, что мы это… на камень налетели?
— Камень — это, Толя, не страшно, моли Бога, чтобы это не была базальтовая плита. А вот тогда, Анатолий, ты и поплачешь, потому что придётся менять местоположение вышки. И вот это уже будут настоящие простои и провалы твоего графика.
⠀⠀
То, что вопрос с доктором Рахимом придётся решать, у инженера сомнений не было с самого начала. Уже после первой встречи с Людмилой это было ясно. Тогда вопрос стоял так: либо просьба Людмилы, либо конец операции и уход. Он уже тогда склонялся к тому, что Люсичке придётся помочь. Просто тогда он ещё не был уверен, что она сама не переменит своего решения. Мало ли какая мысль придёт ей в её красивую голову. Вдруг передумает? Ну а теперь, после её визита, всё встало на свои места. Если обещает деньги — не передумает.
В общем, задача была поставлена, вводные получены, и теперь речь шла о средствах, информации и инструментах. Да, инструмент. Нужно было ехать на берег, к схрону.
Уже к пяти часам дня редуктор починили и поставили на место, после расшатали колонну и вытащили её. Долото, конечно, было испорчено. Баньковский сам взял его и, кряхтя, уволок к палаткам. Спрятал в ящик. Оно из дорогого, крепкого железа. А Дячин поставил расширитель скважин и снова начал бурить. Всё шло своим чередом, и у инженера появилось свободное время.
Горохов поднялся на площадку буровой, посмотрел, как идёт бур, как работают люди и боты, и сказал:
— Женя, я одного бота-бугая заберу, ты с одним управишься?
— Управлюсь, — ответил буровой мастер.
Инженер кивнул и пошёл к себе, а занимавшаяся посудой и болтавшая о чём-то с другими казачками Самара сразу бросила всё и пошла за ним. Он едва вошёл в палатку, только взял в руки флягу и патронташ, а она уже стояла рядом.
— Собираешься, что ли, куда?
— Есть дела, — отвечал инженер, проверяя патроны в револьвере.
— В город поедешь? — с этаким подтекстом спрашивала казачка, заглядывая ему в глаза.
— Нет.
— А куда?
— К реке.
— К реке? — она, кажется, не верила ему. — Чего там делать-то? Рыбу ловить — так у вас вон шесть бочек рыбьего жира. Все полные.
— Просто посмотрю место; если найду воду, нужно будет трубы к реке класть, хочу найти место, к которому баржа-водовоз подойти сможет.
— Я с тобой поеду, — недолго думая предложила она.
— Зачем? — Горохову поначалу эта идея не показалась хорошей.
— Мало ли… На казаков каких нарвёшься, они часто по берегу ходят.
— Что ж это, чужие казаки ходят по вашему кочевью?
— По берегу все могут ходить, берег ничейный, — отвечала казачка.
Он пару секунд думал. А потом сказал:
— Хорошо, собирайся. Я бота хочу с собой взять и ещё кое-что, на твоём квадре поедем.
Ей собираться-то всего полминуты. Пока он нашёл брезент, лопату и верёвку, Самара уже была возле квадроцикла и усаживала в кузов бота. Она жестом указала ему на место водителя, но он только покачал головой: давай ты. У казаков не принято, чтобы женщина управляла транспортом, когда её казак в силах, но она с удовольствием влезла на первое сидение, а он сел за ней.
— Толик, — крикнул Горохов Баньковскому, который у палаток болтал с казачками, — я к вечеру вернусь!
— А ты куда?! — кричал тот в ответ.
— Реку посмотреть, вернусь скоро!
Моторчик в её квадроцикле был, конечно, хиленький. Да и сама машина была старой, с не раз варёной и поведённой рамой, с мятым баком, с чуть кривым рулём. Если не считать того, что Самара могла сделать своими руками, у неё вообще всё было старое: и кондиционер, и палатка, и квадроцикл. В общем, всё, кроме ружья. Только одежда и обувь у неё были отличными. Одежда была из хорошей самотканой материи, ладно скроенная, крепко сшитая, расшитая замысловатым узором. В общем, одежда у неё была всегда чистая и нарядная, и это было как раз то, что она могла сделать сама. В степи всё просто: чем наряднее была одета женщина, тем лучше. Чтобы любой потенциальный жених видел, что женщина рукодельница, а не лентяйка или неумеха. Ведь женщине без мужа в степи тяжко, даже если общество её и поддерживает. Вот поэтому вдовые казачки сразу после сорока дней траура начинали искать себе мужа. И окружение их поиски всегда поддерживало, потому что любому казачьему кошу нужны дети, как можно больше детей, из которых потом вырастут казаки и казачки. В этом сила степных народов. Было и ещё одно, не столь очевидное обстоятельство, которое заставляло холостых казачек искать себе мужей. Замужние женщины в замкнутых сообществах очень не любили незамужних, особенно если те молоды и привлекательны. Зная всё это, инженер был готов многое прощать этой своенравной, а иногда и заносчивой казачке.
Он прикоснулся к её плечу и указал рукой: бери севернее. Она, объезжая барханы, ехала, куда было нужно. В кузове, крепко держась за хлипкий борт, сидел бот. Он чуть щурился от встречного воздуха, ему, кажется, нравилось, что во время ускорений воздух обдувает его. Они доехали без приключений.
— Вон тот камень. Туда, — сказал Горохов, указывая на острый клык скалы над рекой.
И через пару минут Самара уже заглушила двигатель в тени той самой скалы. Инженер приказал боту вылезти, взял из кузова лопату и верёвку. Закурил, некоторое время вглядывался в реку и на юг, и на север, не плывёт ли кто. На реке никого не было.
— Останешься тут, если появится кто на реке — дашь знать, — сказал он Самаре и, приказав боту идти за ним, стал спускаться с обрыва к воде.
Всё-таки боты — работники удивительные. Горохов, изнемогая от жары, в прошлый раз тут маялся, а этот за минуту всё выкопал, он так вонзал лопату во влажный песок, что инженер боялся, как бы он ею не повредил закопанное. Мало того, инженер и казачка, в респираторах и в очках, ещё замотались платками от красной пыльцы, а бот без всего этого дышит вовсю, всею своей мощной грудью. Хозяин бота говорил, что они пыльцы не боятся.
Ящики, баллоны, оружие — всё выкопали. Горохов привязал тяжёлый ящик, а лёгкий велел боту тащить на плече; когда бот забрался наверх, он затянул наверх и тяжёлый ящик. Самара отвязала его, и тогда уже он привязал к верёвке и баллоны. А оружие, обливаясь потом под платком и задыхаясь в респираторе, он занёс наверх сам. Казачка, быстро научившись руководить ботом, всё это сложила в кузов и накрыла брезентом, но перед этим спросила:
— Ты говорил, что берег нужно тебе посмотреть, для барж, будем смотреть или поедем домой?
— Ну… будем считать, что посмотрели, — ответил он.
— А тут что? — спросила казачка, постучав пальцем по одному из баллонов.
— Это для буровой, — сказал инженер и предложил ей жестом наконец сесть на сиденье водителя, а не задавать всякие ненужные вопросы.
На обратном пути казачка заметила след многоножки. Уже смеркалось, но она остановила квадроцикл:
— Нельзя оставлять.
Он был с ней согласен. Казачка хотела взять из кузова своё оружие, но он взял новый, только что выкопанный из схрона дробовик, зарядил его и протянул ей:
— Попробуешь?
Она молча взяла оружие, оно было не совсем такое, как её. Приложила приклад к плечу:
— Дорогое, наверное.
— Надёжное, — сказал инженер, взводя курки на своём стареньком обрезе, — ну, пошли.
Минут за десять нашли небольшую сколопендру и убили её, Самара, как всегда, была великолепна, первым же выстрелом подняла многоножку из песка, а вторым прикончила её. Горохов не успел и на спуск нажать, как всё было конечно.
— Хорошее ружьё, — произнесла казачка, хотя инженеру показалось, что дробовик для неё тяжеловат.
— Понравилось? — он протянул ей два новых патрона вместо израсходованных ею. — Тогда оно твоё.
Она взглянула на него с каким-то детским недоверием: это мне?
— Подарок, — подтвердил Горохов. — Если хочешь, продай, но меньше, чем за пять рублей не отдавай. Это хорошее оружие, оно стоит хороших денег.
Вернулись на участок, когда уже стемнело. Это и хорошо, Горохов не хотел, чтобы кто-либо видел, что у него в кузове.
На участке привычно тарахтел дизель, его ещё издали слышно, и свет вокруг буровой издали видно. Подъехали, а над прожекторами уже густо клубились мотыльки, с барханов полетела, шелестя крыльями, саранча. Они с Самарой в дороге и не заметили, как над степью, поднимая пыль, прокатились вечерние заряды. Звонко клацали сцепки, натужно гудел редуктор, время от времени подвывала лебёдка, её вообще издали слышно. Он, даже ещё не подъехав, знал — на буровой всё работает, а значит, дело идёт.
Пока их никто не видел, они быстро выгрузили и перенесли всё привезённое в палатку. Мало того, Горохов сам взял лопату и вынес баллоны. Закопал их под скалой недалеко от отхожего места. Когда возвращался, услыхал голоса. Баньковский стоял воле палатки с одной из приехавших казачек и болтал с нею. Инженер вошёл в палатку, там Самара, уже раздевшись, проверяла свою одежду и обувь на клещей, и он у неё спросил:
— Там твоя подруга с Банковским разговаривает?
— Анька-то? Может статься. Пусть поговорят. А что же им не поговорить? — отвечала казачка, не отрываясь от своего дела, — она для того сюда и приехала. Может, и поженит его на себе, он говорил, что неженатый.
— Думаешь, у неё получится? — спросил инженер, садясь на войлок и стягивая сапоги. Он, признаться, был немного удивлён.
— У Аньки-то? У неё получится, она баба в теле. Уж никуда твой друг не денется. Да и Аньке деваться некуда, — рассказывала Самара.
— Ей тоже?
— Тоже, тоже, — теперь казачка взялась за его одежду, — она на всю округу среди казаков известная.
— И чем же это она так прославилась? — Горохов, раздевшись, взял принесённую заранее стамеску и стал взламывать тяжёлый ящик.
— Так известно чем, — Самара взглянула на него с усмешкой. — К ней не один казак в палатку вдовью заглянул, к ней весь наш молодняк уже ходил. Никого не гнала, всех привечала. Теперь она как городская стала, теперь её ни один степняк замуж не возьмёт. Ей теперь только мужа из города брать. Только ты дружку своему, смотри, не говори, что Анька потасканная.
— И почему же это я не должен ему говорить, что она непутёвая? — смеётся инженер. — Или ваша Анна для вас плоха, а для городских сгодится?
— Так и есть, потому что у вас там в городах все бабы непутёвые, — безапелляционно заявляет казачка.
Горохов усмехается, но ничего ей не говорит.
— А что смеёшься, не так, что ли? — с вызовом говорит Самара. — У нас баба думает: с этим я не лягу, он из дурной семьи, от него и дети дурные будут, а ваша валится к любому мужику с пьяных глаз! Какие там дети, она и имени мужика этого на следующий день не вспомнит, а к вечеру у неё уже новый будет.
— Я смотрю, ты знаешь нашу городскую жизнь, — говорит инженер.
— А то! У нас некоторые подавались в город, известно, кем они там стали, — рассказывает казачка.
— Ну, это понятно, — произносит Горохов, взламывая крепкую пластиковую крышку ящика, — А этой самой Анне, Анатолий, значит, приглянулся?
— Ну, приглянулся, значит, — отвечает Самара, принимаясь за готовку еды, — а что, ходит тут, всем указывает, говорит, что он инвестор, что деньги, дескать, есть у него. Поди врёт. Говорит, что он тут главный.
Ну, это он точно врёт.
— Почему же врёт? Он тут главный, это он всё затеял, он на дело деньги нашёл, — Горохов даже престал заниматься ящиком, уставился на неё.
— Что? — она тоже смотрит на него, а сама усмехается. — Тут все знают, что твой Толик пустое место. Ты тут главный.
— Это почему же ты так решила? — спрашивает Горохов.
— Да это и дураку видно, твоего Толика даже рабочие не боятся. Какой же он главный?
Горохов Баньковского сам для дела выбирал, Толик выполнял важную роль ширмы, и инженеру казалось, что он со своей ролью справляется, а тут вдруг какая-то степная бабёнка говорит, что всё насквозь видит. Это было неприятно.
Он наконец, приложив усилия, отодрал герметичную крышку и отложил её в сторону. Ничего нового в ящике не было, он сам его собирал. И теперь всё это должно было помочь ему в выполнении задания. Он провёл рукой по упаковкам. Три мины. Простые ППМ нажимного действия. Две тяжёлые и мощные ППМНД. Мины направленного действия с детектором движения. Каждая в два килограмма весом. Вещь дорогая, редкая, очень эффективная. Два килограмма пластиковой взрывчатки. Четыре радиовзрывателя, пульт управления. Патроны. Для револьвера, дробовика, винтовки.
Все самые надёжные, все произведённые для армии. Четыре гранаты, две Ф-ки, две РГД-шки. Его неизменная ультракарбоновая кольчуга, легкая и прочная, выстрел в упор она, конечно, не держит, но вот осколок или рикошет — запросто. Лёгкий бронежилет из пеноалюминиевых пластин, армированных титаном, очень надёжный шлем из этого же материала.
Самара давно бросила свою готовку, смотрит на него, на эти вещи. Горохов уже принял решение, что возьмёт её с собой. Так что особо ничего от неё теперь и не скрывал. А она смотрит на эти страшные вещи без всякого удивления. И в её взгляде он читает: а я знала, что у такого человека, как ты, запросто могут водиться подобные вещи. Первый раз он увидал в её глазах удивление, когда достал из ящика противогаз. Он достал его, проверил коробку фильтра, всё было нормально. Уложив его обратно, инженер достал небольшой футляр и, раскрыв его, извлёк оттуда оптический прицел. Поймав её взгляд, спросил:
— Знаешь, что это такое?
Самара только презрительно фыркала в ответ.
— Может, ещё и пользоваться умеешь? — спросил он на всякий случай и подтянул к себе кофр с винтовкой, думал показать ей, как крепить оптику к оружию.
— Оптика дело казацкое, мне и дробовика хватает, — гордо ответила казачка. Уж в её умении обращаться с ружьём сомневаться не приходилось.
«Жаль… Впрочем, это было бы слишком хорошо, так хорошо, что так попросту не бывает».
Инженер спрятал прицел обратно в футляр, там была ещё одна небольшая, но тяжёлая коробочка, которую он при Самаре трогать не захотел, это была очень важная и секретная коробка, лучше пусть и дальше лежит там до нужного момента. После он собрал всё и уложил обратно в ящик. Кулаком прибил крышку поплотнее.
— Закопать это надо, — вдруг сказала Самара.
Сама сказала. И тогда он спросил её:
— А почему ты думаешь, что это нужно закопать?
— Ну не зря же ты ящик на берегу прятал. Значит, и тут нужно всё это от глаз людских подальше держать, — логично предположила казачка.
Горохов, чуть улыбаясь, кивал: а ты молодец! И произнёс:
— Да, до поры до времени это нужно спрятать. Закопаю за палаткой.
— А этот тоже будешь закапывать? — спросила Самара, кивнув на большой, но не тяжёлый ящик.
— Нет, это можно оставить, эта вещь тут никого не удивит, — ответил инженер, вставая и беря лопату.
— Там дрон, что ли? — догадалась казачка.
«Наблюдательная, не глупая. Всё видит. Ничего от неё не утаить, — опять ухмылялся инженер. — Вот только не побежала бы она к Васильку рассказать обо всём, что увидела. Хотя, скорее всего, побежит».
Утром приехал человек на хорошем квадроцикле. Мужичок не молодой, не старый, с бородой, на вид прост, но… Это на вид. Лица показывать не хотел. Шляпа почти на очках, очки на маске. Всё в нем было простым, обычным, такого человека и не вспомнишь потом. Сказал, что он от Людмилы Васильевны. Хотел поговорить с Гороховым, не снимая маски, но тот, понимая, что мужичок его уже видел, снял маску и очки. И мужичку пришлось тоже снять респиратор. Невежливо говорить, не снимая маски, с человеком, который маску снял. Инженер сразу заметил, что хотя он не так уж и молод, но на лице нет ни желваков, ни синих припухлостей под пыльной щетиной. Значит, деньжата на медикаменты имеются.
— Вы инженер Калинин? — спросил он, и Горохову показалось, что мужичок ещё и образован.
— Я, — отвечал Горохов, рассматривая и запоминая и одежду, и оружие прибывшего, и его квадроцикл. — Судя по всему, Людмила Васильевна передала мне что-то?
— Да, — ответил посланец и достал из внутреннего кармана свёрток в плотной ткани. — Это.
Горохов развернул ткань. Там были медные пластины. Пять штук, на каждой по девять надрезов. Каждую можно поделить на десять равных частей, на каждой из которых выдавлена цифра «десять» Пять сотен рублей в меди. Инженер повернул пластины обратной стороной. На всех клейма казначейства. На вид все деньги настоящие.
— Людмила Васильевна ничего не передавала на словах? — спросил он, пряча деньги во внутренний карман пыльника.
Люсичка обещала выяснить, где доктор Рахим ставит свою лодку.
— Людмила Васильевна просила передать, что сейчас испытывает некоторые затруднения и вам ничем помочь не может. Ещё она просила передать, что она уверена в вас, она знает, что вы справитесь и без её помощи, — сказал мужичок убедительно.
— Передайте Людмиле Васильевне, — Горохов еле сдержался, — передайте, что я очень тронут её доверием.
Конечно, можно было вернуть этому типу деньги и отказаться, но тогда можно было начинать собирать вещи в дорогу, а инженеру как раз вчера в голову пришла одна хорошая мысль, которую он теперь намеревался воплотить в жизнь. Поэтому он лишь вздохнул и добавил:
— Скажите, что бурение идёт по плану, и я надеюсь, что скоро я доберусь до воды.
Да. Никогда в его деле ничего не получалось так, как задумывалось. Он зашёл к себе в палатку, скинул пыльник и уселся на войлок под кондиционер, застыл. Ему нужно было подумать. За ним следом тут же в палатку вошла Самара, села возле него на колени, сразу нашла клеща на его одежде. Пока жгла вредную тварь, спрашивала:
— Кто это был?
— Инвесторы, хотят участвовать в деле, им нужна вода, — задумчиво отвечал инженер. И тут же вспомнил. — А где, ты говорила, этот казак прячет свои лодки?
— Я покажу, — она на секунду задумалась и продолжила. — Только вот думаю, тебе в тех местах лучше не появляться в этой городской одежде.
— А в какой одежде там лучше появляться? — сразу оживился инженер, эта мысль ему нравилась. — В вашей, в местной?
— Да уж лучше в нашей, хоть с реки нас увидят, хоть в степи кто чужой встренет, всяко в нашей лучше будет.
— А у тебя есть такая? — спросил он с надеждой.
— Мой первый муж тоже был вроде тебя, немаленький, — отвечала казачка, присматриваясь к Горохову повнимательней, словно примеряясь, — не такой, конечно, как ты, но тоже высокий, его одёжа на тебя сядет.
О, это был отличный вариант. Он даже и не мечтал о подобном, это переодевание решило бы много вопросов. Но было одно «но» …
— Слушай, Самара, — он взял её за руку. — Понимаешь, какое дело…
— Что? Васильку об этом не рассказывать? — она смотрела на него исподлобья, так, словно насквозь его видела.
«Вот зараза, — она всё наперёд угадывала. — Совсем не дура».
— Да, ничего ему не говори, — произнёс инженер. — Я понимаю, перед тем как ты сюда приехала, он с тобой поговорил и просил обо всём, что тут увидишь, ему рассказывать… Но ты ему ничего не говори… Так будет лучше для вас для всех, для всего вашего коша.
Она опять смотрела на него исподлобья, внимательно, почти зло, а потом спросила:
— А ты правда инженер?
— Правда, правда, — отвечал он, — у меня и лицензия имеется. Могу показать.
— Бумажки! — презрительно бросила она.
— Бумажки, — согласился он. — Так что можешь не сомневаться, я настоящий инженер. А что, ты не веришь бумажкам?
Но она не ответила ему, а лишь сказала:
— Поеду одежду тебе привезу, пока жара не началась.
А инженер завалился на войлок, подставив затылок под самый кондиционер. Ему нужно было всё обдумать. Как ни крути, а ситуация складывалась неприятная. Ещё вчера он думал о том, что успешность операции и его жизнь зависят от одной женщины. Но теперь было ясно, что не только от неё. Теперь таких женщин было две. Как всё некрасиво складывалось. Зыбко. Ненадёжно. Он очень не любил подобных ситуаций.
⠀⠀
Дячин прошёл скважину расширителем, после попробовал взять камень новым долотом. И теперь стоял перед палаткой Горохова, сам мрачный, взгляд тяжёлый, даже извиняющийся.
— Ну давай, — инженер вот этого трагизма и выразительных пауз очень сильно не любил, — не тяни, говори, как есть.
Дячин протягивает ему несколько острых обломков породы, они маленькие, но одного взгляда Горохову достаточно, чтобы понять — это базальт.
— Вот, — говорит буровой мастер, — на расширителе скважины вышло, я попробовал взять его фрезой, чуть нажал, и не пошла, не стал упираться, не стал ломать долото; как колонна начала вибрировать, я выключил привод.
— Правильно сделал, — произнёс инженер и, вздохнув, спросил мастера, — думаешь, плита?
«Вот зараза», — это была ошибка самого Горохова.
— Думаю, плита, — подтвердил Дячин, и тут же начал оправдывать инженера, — мы, наверное, самый её край зацепили, думаю метров сто-сто пятьдесят на восток, и прошли бы чисто.
— Плохо, — сказал Горохов, и это была действительно плохая новость.
— Но есть и хороший знак, — тут же произнёс Дячин.
— Какой ещё знак? — инженер машинально потянул сигареты из кармана.
— Грунт пошёл влажный, вода тут есть.
Это Горохов и без него знал, он дал мастеру сигарету, они закурили, и Дячин спросил, выпустив дым:
— Ну и что теперь будем делать?
Этот вопрос немного разозлил Горохова, он уставился на буровика пристально и, повышая голос, произнёс:
— Жень, это с тобой в первый раз, что ли? Первый раз на базальт налетел?
Мастер покачал головой: нет, не первый.
— Тогда начинай демонтаж буровой, Женя. Начинай демонтаж.
— Переезжать будем? А ты решил куда?
— Пока будем заказывать цемент, пока привезём воду, пока твои люди будут разбирать вышку, мы с тобой, Женя, выберем место. И выберем так, чтобы уже больше не переезжать.
— Понял, я пошёл… Начну снимать редуктор и провода отключать… — он уже хотел уйти, но остановился. — А это… ну… Толику ты сам скажешь?
— Сам, — произнёс Горохов нехотя, выбрасывая окурок.
Эту неприятную работу он на Дячина перекладывать не хотел, тем более что это была его вина, а не буровика.
Это было неприятно. Но расстраиваться и грустить Горохов просто не имел времени, за него было кому погрустить и поныть.
Конечно же, Баньковский расстроился и начал ныть.
Начал вспоминать, что инженер ему обещал воду, вспоминал о людях, которые ему доверили деньги, и про то, что это люди серьёзные и за свои вклады спросят. В общем, всё то, что уже говорил не раз, и Горохов его терпеливо слушал, кивал, понимал. Да, у Толика денег оставалось в обрез. Но инженер напомнил Баньковскому, что здесь, среди местных, есть люди, готовые поучаствовать в деле, и подбодрил его, сказав, что Дячин уверен, что тут вода есть. В крайнем случае, Горохов был готов вложить в продолжение дела те деньги, что ему передала Людмила. Но об этом он пока Баньковскому не говорил.
— Так что, Толя, не вибрируй, езжай в город и оплати аренду ботов, они реально нам нужны. Работы предстоит немало.
— Ну, поехали вместе, — предложил Баньковский.
— Толя, кто-то из высшего руководства должен быть в такое время на площадке, — отвечал ему инженер.
Магические слова «высшее руководство» возымели на инвестора подобающее действие. Он был серьёзен и понимающе кивал. Он всё понимал. И, чуть подумав, произнёс:
— Я договорюсь насчёт ботов. Попробую сбить цену.
— Я в тебя верю, Анатолий, — серьёзно говорил Горохов, — а экономия пары рублей нам сейчас никак не повредит. Времена будут непростые.
Самара вернулась после полуденной жары, часов в пять. Она привезла целый мешок одежды. Инженер как раз был возле вышки, когда казачка приехала. Он увидал, как она достала этот немаленький мешок из кузова своего квадроцикла и занесла его в палатку, Горохов отдал пару распоряжений и пошёл смотреть одежду.
Казаки не носят сапог — чуни на шнурках из крепкой кожи варана или лёгкие, из кожи крупных гекконов. Обмотки, лёгкие полотняные просторные штаны, такие же свободные рубахи, короткие пыльники, нитяные перчатки, небольшие шляпы с вислыми полями или большие белоснежные платки. Перевязь с сумкой, патронташ, фляга. Все простое и незамысловатое. На первый взгляд хлипкое, на самом же деле очень удобное и лёгкое.
Горохов замотал платком нижнюю часть лица, как делают степняки, надел шляпу и очки, взял в руки новенький дробовик, который подарил Самаре. Взял на время, попользоваться.
— Казак, — просто сказала Самара, которая помогала ему одеваться.
Ему всё нравилось. Вот только две вещи он не мог оставить, это свой револьвер и свою флягу. Револьвер спрятал под пыльник. А флягу повесил за спину, она обычная, таких везде полно. В таком виде он спокойно мог появляться в городе, во всяком случае, в нижней его части. Обыкновенный степняк, приехал в город продать паштета из саранчи или бочку рыбьего топлива.
— Ну что, можем поехать посмотреть лодки, — поправляя что-то в его новом гардеробе, произнесла Самара, — теперь, если кто нас встретит в степи, ни за что не поймёт, кто ты. Можем поехать на моём квадре.
— Да, поедем на твоём, — согласился инженер, — вот только выйду я из палатки в своём виде, а как отъедем — переоденусь.
— О, так ты, значит, и своим не доверяешь? — заметила Самара.
Он взглянул на неё многозначительно и после сказал:
— В этих местах, — он поднял указательный палец, — есть всего один человек, которому я доверяю.
Конечно, ей эти слова понравились. Степная дикарка, как называла её Люсичка, понимала, о ком он говорит, была его доверием горда и скрыть этого не могла. На её смуглой коже проступил румянец.
Ждать возвращения Толика он не стал, выехал с Самарой сразу, чтобы до темноты успеть. Отъехал, переоделся в новую одежду и, как положено жителю степи, сам сел за руль её старенького квадроцикла. И понял, что ездить на таком хламе по горячим барханам попросту опасно. Тормоза стёрты, сцепление западает, рычаг нужно по нескольку раз дёргать, чтобы сработало, движок на грани издыхания, мало того, что может встать в любой момент, так ещё жрёт масло, и топливо тоже. Ну и ходовая в довершение вся разболтанная. Нет, он не собирался рисковать собой, разъезжая по степи на такой рухляди. С этой телегой придётся что-то делать.
Лодки были спрятаны надёжно. Она похлопала его по плечу, когда до реки было ещё не меньше километра.
— Кутай лицо как следует, тут на реке рогоз везде до неба. А нам в него придётся залезть.
Горохов остановил квадр и осмотрелся. И правда, в лучах вечернего солнца даже здесь песок барханов казался не белым, а слегка красным.
С этим шутить было нельзя, он надел маску и ещё поверх неё накрутил платок; так, конечно, дышать было совсем тяжело, но лучше тяжело дышать, чем надышаться спорами красного грибка. Самара тоже укуталась как следует. Только после этого они продолжили движение к реке.
— Там, — её голос теперь через несколько слоёв ткани звучал очень глухо, она указала рукой направо.
Тут берег был не очень обрывистым. Место было тихое. Небольшой затон, тихая ржавая вода, рогоз в два человеческих роста. Рогоз настолько красный от грибка, что к нему и приближаться страшно. Но раз местные сюда ходили и что-то здесь прятали, значит, при нужных мерах предосторожности и ему удастся выбраться отсюда невредимым.
Самара взяла у него тесак и, предварительным ударом стряхивая с крепких стеблей красную пыльцу, начала прорубаться вглубь зарослей. Он хотел ей помочь, но она даже не ответила ему, продолжала и продолжала рубить рогоз. Тесак у Горохова был из отличной стали, заточен до состояния бритвы, она этим оружием быстро прорубила коридор метров в десять. Сумерки, заросли. Повсюду красная пыль. И вот они уже перед тремя пластиковыми лодками. Да, вряд ли кто-то осмелится искать их тут. Что ни говори, а тайник отличный. Лодки лежали кверху дном, все на сантиметр засыпаны пыльцой, а рядом была большая коробка.
— Мотор, — сказала Самара, тесаком указывая на ящик. — Но нужно проверить, работает ли. Им давно не пользовались.
Горохов кивает, но прежде, чем заглянуть в ящик, поворачивает одну из лодок. Лодка лёгкая, на вид она в порядке, пластик крепкий, они ещё тут лет десять пролежат, и им ничего не будет. А вот мотор, тут его инженер смотреть не будет. Он просто берёт коробку с собой. На участке сядет и спокойно проверит.
Они идут обратно. Ящик весит килограммов двадцать, не будь инженер так укутан, донёс бы легко, но через два слоя ткани дышать было очень нелегко. Но кое-как дотащил мотор до квадроцикла. Сели, отъехали на пару километров и остановились. Стали отряхиваться, Горохов перчатками сбивал пыль с плеч казачки, она смахивала пыль с него. Нужно было торопиться, солнце уже садилось, и чиститься при свете фары ещё то удовольствие. А вычиститься от этой дряни нужно было как следует.
Вернулись в лагерь уже в полной темните, Самара сказала, что они проехали мимо варана, мол, видела его на бархане, и что он был немаленький, но останавливаться не стали. Опасно связываться с королём ночи ночью. Приехали, а Баньковского ещё нет. Он приехал через полчаса после них, и пьяный. Ночью таскаться по степи опасно и трезвому, а пьяному, да ещё и городскому, дело вообще рискованное. Толик пьяно хвастался, что порешал все вопросы с Мордашёвым, что теперь всё будет на мази. Инженер даже не захотел спрашивать, о чём он договорился с этим бывшим бандитом, что будет на мази, он просто пожалел, что отпустил Толика в город одного.
— Ты там никаких бумаг не подписывал? — уточнил Горохов на всякий случай у веселого инвестора.
— Нет, мужчинам не нужны бумаги, — важно говорил Баньковский. — Мужчинам достаточно слова другого мужчины. Мы же в степи, тут адвокатов нет. Вот ты когда с казаками договаривался, ты же с ними бумаг не подписывал.
— Ох блин, — только и сказал инженер негромко и пошёл к буровой.
— Да не волнуйся ты, Калинин, — кричал ему вслед Толик, — этот Мордашёв нормальный мужик. С ним можно иметь дело.
— Да-да, — самому себе говорил Горохов, — они тут, в этих славных местах, все нормальные. Тут другие не приживаются.
Дячин сидел на корточках возле привода и смотрел, как бот-помбур, весьма ловко орудуя ключом, раскручивает на муфте болты.
— Ну, как у вас тут?
— Нормально, — отвечал буровой мастер, вставая. Он взял Горохова под локоть и отвёл в сторону. — Слушай, Сергей Владимирович…
— Ну?
— Я всё не привыкну к этому боту… Понимаешь, он ведь всё понимает, что ему ни скажи, ну совсем как живой, в смысле совсем как нормальный, а когда ничего делать не нужно, сядет и сидит, в одну точку уставится… Или жрёт, и ему же всё равно, что жрать или какая вода, налили — выпил, литр нальёшь — литр выпьет, два нальёшь — два… Вот те бугаи — они совсем тупые, им иной раз сразу и не объяснить, что нужно делать, а этот совсем другой.
— Ну, он и стоит дороже, — меркантильно заметил Горохов в надежде, что этот разговор на этом и закончится.
— Я вот думаю, как его создали? — не отставал Дячин. — Понимаешь, ведь по сути он почти как человек.
Инженер сделал паузу, вспомнив то, что он видел в Губахе, а потом сказал буровому мастеру:
— Женя, ты давай работай, а? Надо перетаскивать вышку. Время идёт, деньги улетают, результата нет. Толик там договаривается с бандитами не пойму о чём, ты про ботов стал рассуждать: человек-не человек. Этак мы дела не сделаем, дали тебе ботов, работают, и хорошо. Зачем эти лишние вопросы?
— Да я понял, понял, сейчас пойду работать, я просто спросить у тебя хотел. Думал, ты знаешь, кто их делает? Или там как…
— Слушай, Женя… Запомни то, что я тебе скажу, раз и навсегда…
— Да, чего запомнить?
— Никогда и никого не спрашивай про ботов, ни откуда они берутся, ни как их делают, делай вид, что это тебя совсем не касается, понял? Вот просто никому и никогда не задавай подобных вопросов. Понял?
— Понял, — ответил Дячин чуть озадаченно. — Ну я пойду?
— Давай, Женя, давай, — подбадривал его инженер, — не забывай, как рассветёт, нам ещё местность «снимать» под новую скважину.
⠀⠀
Он вынес из палатки хороший фонарь, достал двигатель и инструменты, уселся на ящик и взял кружку с чаем. Прохладно. Хорошо. Если бы не мерзкие мотыльки, что сыпались на него с лампы, то можно было и получить от подобного времяпровождения истинное удовольствие. Он постучал ключом по крышке движка.
Мотор был небольшой, компактный, но имел четыре полулитровых цилиндра и простой, короткий привод на вал с винтом. Сразу видно, вещица оборотистая, с хорошим усилием на «конце». Усилие, обороты — мощность — прожорливость. Да, людям, которые грабят баржи на быстрине, нужно иметь быстрые моторы. Правда, он лежал в ящике неизвестное время, его нужно было перебрать, почистить от ржавчины, посмотреть подшипники. Он стал разбирать его, снял крышку, чтобы взглянуть на поршневую…
— Мощный мотор, наверное, очень быстрый, — сказал он, когда Самара заглянула ему через плечо.
— Тут по-другому нельзя, на реке нужно всё делать быстро, иначе бегемот убьёт. Ему лодку перевернуть — что тебе саранчу раздавить, знаешь, какие они бывают?
Горохов не знал.
— Какие?
— Казаки говорили, что и по восемь метров случаются.
— Ишь ты, — у него тут возник один вопрос. — А ты сама с казаками не ходила за добычей?
Она удивилась, а потом хмыкнула: ну ты, мол, даёшь!
— Казаки на дело и на войну баб не берут. Нешто ты не знаешь?
Недоверие. Одно из главных его качеств. Въедливое и дотошное, оно — недоверие ко всем, с кем он на заданиях имел дело, — неоднократно выручало его. Он почти всё время жил в состоянии разъедающего все его отношения чувства.
«Сто процентов, Лёва Василёк приказал ей присматривать за мной! Василёк волнуется за деньги. Это разумно. Но хотелось бы знать, она и обо всё остальном, что здесь видит, ему докладывает? Скорее всего, так и есть, а значит, она уже согласовала с ним разрешение использовать казачьи лодки. Ладно, будем работать дальше».
Он чуть приобнял её за плечи:
— Значит, ты с казаками за добычей не ходила, а откуда же ты знаешь, где они прятали лодки?
— Первый муж мой ходил, — не задумываясь, ответила казачка. — Один раз раненого привезли. Приехал на чужом транспорте, без вещей и оружия. Чуть оклемался и говорит: поехали, заберём квадроцикл и вещи, я их у лодок оставил. Я его отвозила туда.
— А, ясно, — сказал инженер.
— Еда готова. Есть будешь?
— Попозже, хочу с мотором закончить, — ответил он.
— Ты спать-то сегодня придёшь ко мне? — спросила она, слегка прижимаясь к нему бедром и положив руку ему на плечо, а сама оглядывается, не видит ли кто такой её вольности.
— Да, соберу двигатель и приду, ты пока поспи, — отвечал он, протирая детали мотора.
— Тогда разбуди меня, когда придёшь.
— Хорошо, иди, — инженер похлопал женщину по заду.
Дячин отпустил людей, только когда начало светать, он покормил и напоил ботов, но сам спать не лёг, хотя изрядно вымотался за ночь.
Он дождался инженера, и они вдвоём принялись искать новое место для буровой. И через пару часов измерений, не сговариваясь, указали новую точку. Это была самая нижняя точка местной низины.
— Уже через пятьдесят метров вода пойдёт, — заверил буровой мастер.
— Угол большой, много бетона уложить придётся, — с сомнением говорил Горохов.
— Это раньше было проблемой, — сказал Дячин и кивнул на скалу, под которой спали все три бота. — А теперь с этими бугаями я намешаю бетона за два дня, только успевай привози цемент и воду.
— Ладно, Женя, иди поспи, а после жары начинай убирать оттуда песок, — произнёс инженер, собирая в ящики геодезический инструмент.
Когда они подходили к палаткам, появился Баньковский. Появился он как раз из палатки, что стояла чуть на отшибе, а не из своей.
— Ты видел? — удивился Дячин. И продолжил с нотками зависти. — Он у этой задастой казачки ночевал, что ли?
— Ну а почему нет, он человек неженатый, при деньгах, многие местные женщины сочтут его привлекательным. Тут с мужиками проблемы.
— С мужиками проблемы? — не понял Дячин. — Какие?
— Убивают друг друга часто, — ответил Горохов.
— А-а…
Толик махал им рукой, видок у него был так себе. Чёрная щетина, опухшее лицо.
— Мужики, я сегодня выходной.
— Нет, господин Баньковский, — Горохов злорадно ухмылялся, — Женя сегодня ночью начнёт разбирать вышку, а ботов отправит разгрести песок на новой площадке, если сегодня не заказать цемент и воду, завтра мы не сможем начать заливать подушки под ноги.
— Калинин, — почти кричал Баньковский, — сам закажи. Я никакой!
— У меня другие дела, — отвечал Горохов всё с тем же весёлым злорадством, — и у Жени тоже. Не поедешь сам — два дня простоя. Да, Толя, два дня простоя, посчитай, сколько это денег!
— Я даже за руль сесть сейчас не смогу, — стонал инвестор.
— А вчера ночью мог, — напомнил ему инженер, — приехал пьяный в дым. Как только не убился на барханах? Давай, Толя, выпей пару рюмок, сажай свою прекрасную казачку за руль и лети в город за цементом и водой.
— Я не могу, — причитал Анатолий, — Калинин, будь человеком.
— Нет, Толя, вода суровый бизнес, тут слабакам не место, — смеялся Горохов, — езжай в город сам или теряй деньги.
Как раз тут казачка вышла из палатки, она, конечно, слышала весь разговор, женщина посмотрела на проходящего мимо инженера недобрым взглядом, потом взяла Баньковского под руку и увела в палатку.
— Как бы он не помер, по жаре такой мотаться, — сказал Дячин, он тоже посмеивался.
— Вода суровый бизнес, Женя, — повторил инженер, — тут слабакам не место.
Не могла лодка доктора быть где-то далеко от города. Люсичка обещала всё выяснить, но потом с присущей ей наглостью легко переложила эту задачу на его плечи: сам найдёшь! Кончено, это инженеру не нравилось, но ожидать порядочности и выполнения своих обещаний от женщины, которая как-то подсылала к нему убийц, было по меньшей мере нелепо. Ну а так как доктор Рахим для него на текущий момент являлся первоочередной проблемой, он взялся решать её немедленно. А буровой пока без него пусть занимаются Баньковский с Дячиным.
Горохов взял с собой Самару и поехал в город на её квадре. Конечно, он переоделся в одежду местных степняков и замотал лицо платком. Теперь, даже если столкнётся лицом к лицу с доктором, бояться ему нечего. Он просто кочевник из степи.
Недалеко от восточного въезда в город была лавочка, что торговала новым и подержанным транспортом. Он заехал туда, под большой навес от солнца, где стояли разные машины. Инженер сразу присмотрелся к одному квадроциклу, тот был не самый мощный, без лишнего лоска, но вполне себе крепкий квадроцикл, как раз для тяжёлых условий пустыни. Пока Самара только рассматривала машину, он обошёл вокруг неё, попробовал сцепление, пару раз качнул рычаг стартера, чуть приоткрыл кран подачи топлива и снова качнул стартер, мотор квадроцикла весьма бодро затарахтел на приличных оборотах. Он покачал головой: многовато для холостого хода. Тут же к ним подошёл молодой продавец.
— Здрав будь, атаман! — заговорил он в надежде польстить. — Выбираешь машину для своей женщины?
— Я не атаман, — ответил Горохов, не убирая платок с лица. И сразу перешёл к делу: — Сколько стоит?
— Двести сорок, казак. — сразу отвечал торговец.
— Дорого, не стоит он столько, — произнёс инженер и, указав на тот квадроцикл, на котором приехал, спросил: — А вот тот за сколько возьмёте?
Торговец даже не стал к нему подходить, одного взгляда на квадроцикл Самары ему было достаточно.
— Так это ж рухлядь, — он покачал с сомнением головой. — Даже не знаю, во сколько его оценить.
Горохов лезет в карман и достаёт оттуда две медных пластины достоинством по сто рублей каждая:
— Отдам за ваш квадр свой и ещё двести рублей.
— Мне нужно поговорить с главным, — отвечает торговец и уходит.
Самара — ему видно только её глаза, но и этого достаточно — в недоумении: что ты делаешь?
Но Горохов ничего ей не говорит; только когда торгаш вернулся со своим начальником, и они вместе выторговали у инженера ещё пять рублей, только после этого он сказал казачке:
— Садись, это теперь твой квадроцикл.
— Это за что мне такая радость? — спросила она осторожно — мало ли он шутит — спросила, ещё не веря своему счастью.
— Готовишь хорошо, — отвечал он, взбираясь на заднее сиденье, — садись опробуй, а дома я в нём поковыряюсь, доведу до ума.
«И всё-таки, где стоит лодка доктора?». Этот вопрос не давал ему насладиться поездкой. Он, держа Самару за талию, спросил её:
— Ты знаешь, где пирсы?
— Знаю, — отвечала она.
— Поехали туда.
И тут первая за последние дни радость. Нет, он не нашёл у пирсов небольших лодок, но увидал знакомую посудину.
«Палыч приехал!». Это ему он писал последнее письмо, адресуя его женщине. Узкая, с небольшой рубкой, даже на вид быстрая лодка была пришвартована у одного из дальних пирсов. Это и было его средство эвакуации. Вот только теперь Горохов думал, что рановато его вызвал.
Эдуард Павлович, в большой и старомодной маске, натянул над кормой навес и теперь в тени навеса выставлял коробки с медикаментами для торговли. Торговать он собирался прямо тут.
Когда Самара вела квадроцикл мимо его лодки, Палыч взглянул на них и, чуть оттянув маску, крикнул:
— Эй, казак, не спеши, купи своей бабе аскорбина, у неё ввек не будет проказы на лице, будет как девочка.
Конечно, Палыч не мог знать, что это Горохов, и раньше времени инженер тут светиться не хотел. Он ничего не ответил торговцу, а лишь похлопал Самару по плечу: поехали отсюда. Лодки доктора у пирсов инженер не нашёл, но уезжал от реки в хорошем настроении.
Где может быть лодка? Конечно, у воды. За пирсами сразу вдоль реки сплошная стена камыша, это не рогоз в три метра, но тоже приятного мало, красной пыли и там навалом, вряд ли кто станет туда ставить лодку. Он сказал Самаре, чтобы ехала из города к восточному выезду. А выехав из города, попросил остановиться. Слева от дороги длинный затон. Вода бурая, вязкая и липкая, как густой бульон из козодоя, берега заросли, и помимо грибка на острых и твёрдых листьях рогоза ещё белая пыль с цемзавода и дороги, которая шла вдоль всего затона. Горохов помнил доктора Рахима, тот носил белоснежный халатик, очёчки, стрижечку, он пижон, он в такую грязь вряд ли полезет.
— Поехали к северному выходу, — говорит инженер Самаре, и та начинает разворачивать свой квадроцикл, даже не спрашивая, зачем.
Это Горохову в ней нравится. Сказали — сделала, без вопросов, без обсуждений и женских советов. Всё молча. Молча.
Он помнил карту. Северный выезд из города тянется дорогой к ещё одной заводи, что отделяет Полазну от Перми. Дорога переходит в мост, который ведёт туда, в Пермь. Мост старатели прозвали «Последний». Это у мужичков, что ходят через него в городские развалины, юмор такой. Наверное, для многих крепких и смелых мужиков этот мост стал и вправду последним.
Вот именно к этому мосту, мимо скрытого за клубами непроглядной пыли цемзавода, и проехали они к реке.
Ещё издали он увидал то, чего на карте не было. Справа от моста стояла белая коробка бетонного блокпоста. Он, проезжая мимо, внимательно осмотрел его. Кроме привычных солнечных панелей, на крыше поста стояли прожектора, направленные на мост. Амбразуры по периметру, кроме северной стены, узкие, длинные, явно под пулемёт, гостей, судя по всему, ждут с моста. Железная дверь приоткрыта, и военный с веником выметает из бетонной коробки пыль. Инженер похлопал Самару по плечу: останови тут.
Слез и пошёл к солдату, тот, увидав, что к нему идут, перестал мести, стал рассматривать Горохова.
— Здорово, служивый, — инженер, подойдя к нему, достал сигареты и протянул одну солдату.
Сигареты у Горохова были хорошие, солдат грязными пальцами вытянул из пачки одну и ответил:
— Здорово, атаман.
— Ваш пост давненько тут стоит? Что-то я его не помню, — начал инженер, оглядываясь вокруг; он сразу, по засовам и петлям, определил, что дверь, да и весь блокпост достаточно новые.
Он говорил, не убирая платка от лица, это было естественно, река-то рядом, красной пыли тут хватает. Солдат сразу ответил:
— Да уж больше, чем полгода тут стоит, ты, казак, тут давно не был. Как из Перми всякая дичь стала сюда, на нашу сторону, через мост забегать, так Папа и приказал тут пост поставить.
— Ишь ты! Значит, эта нечисть из Перми уже и сюда стала бегать.
— Ну да, пару недель назад одна тварь через мост ночью побежала, так угомонить не могли, пока штук двадцать пуль ей не всадили.
— Значит, большая была зверюга?
— Я сам не видел, не мой был караул, но сменщики говорят, просто какой-то хренов монстр пёр с той стороны, его тушу потом с моста еле в воду смогли спихнуть.
— Вот оно как? — говорит инженер и переводит взгляд левее моста. А там небольшая заводь с забетонированным бережком и… две белых лодочки на тихой воде. Две белых, чистых, явно дорогих лодочки с прозрачными рубками из хорошего пластика. Большие моторы на корме. Одна лодочка называлась «Алина», на второй были скромные цифры «02».
Горохова просто распирает желание спросить у солдата про лодки, но этого делать нельзя.
— Ну ладно, друг, бывай, — говорит он и идёт к Самаре.
Он был уверен, что нашёл то, что искал. Пора было отсюда убираться, нечего глаза мозолить.
⠀⠀
Возвращались по жаре, но по-другому никак: Горохов не хотел, чтобы кто-то в городе признал его в этой одежде. Никто не должен знать, что у него есть возможность так маскироваться. Хоть одежда степняков и была получше приспособлена к зною, всё равно он просил Самару остановиться, чтобы вылить себе за пазуху и на спину немного воды. А вот она жару далеко за пятьдесят переносила на удивление стойко, она за весь путь домой только один раз выпила воды, пока он переодевался в свою обычную одежду. А когда приехали, он сразу завалился в палатку под кондиционер. Она и говорит ему:
— Ты есть будешь?
— Нет, в это время я не ем, — отвечал Горохов.
— Ну, если я тебе не нужна, то я до своих доеду.
— Куда ты в такое пекло? — удивлялся он. — Подожди хоть, пока жара спадёт немного.
— Ничего, нормально, — говорит женщина, собираясь, — сейчас поеду, а то перед вечерней работой мне ещё мужиков твоих кормить.
— Что? Новым квадроциклом похвалиться не терпится? — догадался Горохов.
Она вздёрнула подбородок: "а хоть и так!" И говорит:
— Дуры наши говорили, что мне мужа нипочём не найти хорошего. Теперь утрутся. Сами на всякой рухляди ездят, а то и на мужнем транспорте, а у меня вон какой квадр!
— Ну тогда и ружьё новое прихвати, для комплекта, — напомнил инженер.
О! Точно! Самара теперь и про ружьё вспомнила, оружие лежало в углу палатки. Она, конечно же, взяла его с собой. Подошла, быстро поцеловала Горохова в щёку и вышла из палатки.
Для женщины степи важно то, как её мужчина к ней относится, насколько ценна она для него. Любовь и благодарность мужчины напрямую влияет и на её общественный статус, на её место, которое она занимает в обществе. И эта ценность выражается в стоимости подарков, что дарит ей её мужчина. «Ну, поглядите, глупые дрофы, что мне дарит мой мужчина. Позавидуйте. Видите, какие дорогие подарки, это значит, что и днём, и особенно ночью я хороша. Судя по вашим драндулетам, уж я буду получше многих из вас».
Горохов ещё улыбался, когда она ушла, но мысли о деле с доктором долго расслабляться ему не позволили.
Лодка. Ну, допустим, там у моста стоит лодка доктора, но как вычислить его самого? Сесть у моста и сидеть, ждать его? И сколько так сидеть? День? Два? Неделю? Или пока кто-то не спросит: а что это ты тут у нас ошиваешься, липовый казак? Нет, ему нужно было знать время, когда доктор куда-то соберётся, а лучше место. Место! Куда он на лодочке плавает? Это было весьма интересно. Зная специфику работы доктора… Да, очень интересно. И куда же он может отсюда плавать? На север, вниз по течению? Это вряд ли, на этом берегу кочевья казаков, уж о его проделках по степи ходили бы слухи. На юг? В Пермь? Маловероятно, тут люди со страху перед мостом ставят блокпост, чтобы нечисть с того берега не бегала. Значит…
Значит, на тот берег. Да, скорее всего, на тот берег. Тот берег. Но это всё догадки, всё нужно будет проверять. Инженер и не заметил, как задремал.
Сразу после пяти Дячин вывел людей разбирать вышку, боты, как всегда, усердно сгребали песок с места новой скважины. Толик заглянул к нему в палатку, сам хмурый, и сообщил холодно:
— Воду и цемент я заказал, завтра уже начнут возить.
— Молодец, Анатолий, — отвечал Горохов, он собирался бриться.
— Я-то молодец, — продолжал Баньковский, — а вот у тебя ни площадка ещё не расчищена, ни опалубка не поставлена.
— Толя, ты бы покушал чего-нибудь, у тебя что-то настроение не боевое. С таким настроением деньги не зарабатывают. Иди к Самаре, поешь.
Но Баньковский никуда не пошёл, а всё с такой же кислой миной произнёс:
— А откуда у неё новый квадроцикл?
— А разве он новый? — удивился инженер.
— Ну, по сравнению с тем, что был, он новый, — продолжал инвестор. — Она всем говорит, что это ты ей купил.
— Врёт, — небрежно отвечал Горохов, начиная бриться. — Это она сама себе купила.
— Врёт, — как-то невесело повторил Толик. — А моя об этом уже речь завела, говорит, вон Самарке уже купили новый квадроцикл.
— Толя, — инженер перестал скоблить щёку и уставился на Баньковского, — даже не думай тратить последние деньги.
— Да я знаю, — нехотя ответил тот, вздохнул и вышел из палатки.
Дячин дело своё знал, ещё до ночи вышка была разобрана, и буровой мастер начал потихоньку перетаскивать конструкции на новое место, где рабочие уже начали собирать опалубку под бетон.
Поглядев немного, как люди работают, Горохов решил, что в его присутствии необходимости нет, и пошёл заниматься лодочным мотором. Впрочем, и с этим ему повозиться не пришлось, мотор был в хорошем состоянии, его только нужно было вычистить от застаревшей слежавшейся пыли. Уже через час он закрутил болты на крышке, налил в бак топлива и добавил густого масла. Потом установил двигатель как следует и дёрнул за верёвку стартера. Движок завёлся не сразу, хотя свечи были ещё хорошие. Пришлось подёргать за верёвочку. Но уж когда завёлся, то сразу дал хорошие обороты. Погоняв его на разных режимах и послушав, инженер остался доволен мотором. Заглушил его, закрепил винт. Всё, теперь можно было и плавать. Только вот куда? Пока он занимался двигателем, он всё время об этом думал. Куда?
Самара как раз пришла и села рядом чистить большую кастрюлю; он у неё спросил:
— А ты бывала на том берегу реки?
— А то ж… — она, набирая песка в ладонь, отвечала: — Приходилось. Но давно. Там берег пологий, рыба из глубины приходит. Рыбалка хорошая.
— А почему вы на том берегу эту рыбу не ловите там?
— Там и саранча отличная, — продолжала казачка, — говорят, её там тучи, в былые времена отец мой на тот берег за козодоем ходил и за вараном…
— Ну а теперь что?
— Теперь там дарги, много их, они и к реке иной раз подходят, мы когда рыбу ловим, так кого-нибудь с оптикой всегда с собой берём. Поглядеть за их берегом. Хорошо, что наш берег выше, чем их, — рассказала казачка.
«Значит дарги, дарги сволочи очень опасные, — отметил про себя инженер. — Только вот доктор Рахим этих дикарей в Губахе не боялся, там они у него охраняли его «санаторий».
— Мне придётся на тот берег съездить, — говорит он.
Самара отставила уже чистую кастрюлю в сторону, смотрит на него насторожённо и произносит уверенно:
— Нет, ты не инженер.
— Почему это? — удивляется Горохов.
— У нас были инженеры, колодцы нам копали — они были не такие.
— Инженеры колодцы копали? — он смеётся.
— Хоть какие у тебя бумажки будут — ты не инженер, — говорит она упрямо, — можешь что угодно мне говорить.
— Не болтай ерунды, — строго говорит Горохов, этот разговор ему не нравится, мало ли услышит кто ещё. — Я инженер, имей это в виду. А сейчас спать ложись, завтра отвезёшь меня к реке, к лодкам.
Она смотрит на него с удивлением:
— Тебя одного? Ты один на тот берег пойдёшь?
— Один.
— Ты, что, не слышал? Я же тебе сказала… Там дарги.
— Ничего, я только взгляну — и обратно. А может, и вообще проедусь немного по реке.
Он ещё и сам толком не решил, что делать. Возможно, действительно прокатится по реке чуть выше Полазны. Вдруг найдёт место, где доктор швартует свою красивую лодочку.
— Я знаю пару казаков, они люди надёжные, не из нашего коша, они из друзей моего первого мужа, их можно будет нанять, если дать им немного денег, не знаю, может, по паре рублей, они согласятся с тобой пойти. На ту сторону одному нельзя.
Он протёр ветошью перепачканные машинным маслом руки, повернулся к ней, чуть наклонился и сказал, вкладывая в каждое слово всё своё убеждение:
— Самара, о том, что я брал мотор для лодок, и тем более, что собрался плавать на тот берег, не должен знать никто. Даже самые надёжные друзья твоего первого мужа, — он чуть помолчал и добавил многозначительно: — И даже атаман Василёк. А на той стороне я и один управлюсь.
Она смотрит на него исподлобья, смотрит недоверчиво и говорит:
— Один пойдёшь? На тот берег? — она усмехается. — А рассказываешь, что инженер.
Они встали за два часа до рассвета; пока Самара собирала завтрак, он пошел на участок, а то больно тихо было в лагере, и прожекторов мало горело. Но на участке всё было готово, конструкции перетащили, песок убрали, опалубку под ноги буровой собрали. Заливай бетон хоть сейчас. Люди и боты спали. Саранчи было вокруг, хоть сети ставь.
Это хорошо, что все спали, он выкопал ящик, достал оттуда оптику. Оптику прикрепил к винтовке. Прикинул — вроде нормально. Горохов не был большим специалистом в стрельбе с оптикой, но, как и все другие, курсы стрельбы проходил. Он показал винтовку Самаре:
— Управишься?
Она отложила стряпню, взяла оружие в руки, взяла правильно и без труда, хотя винтовка лёгкой не была. Заглянула в прицел и, опустив оружие, сказала:
— Стрелять-то я смогу, а вот попадать…
— Ну, ты хотя бы стреляй, — сказал инженер, забирая у неё оружие и снаряжая его патронами. — А попадать буду я.
— Так же, как в ту сколопендру? — она смотрела на него, скалясь в ехидной усмешке.
— Эй, женщина, — он не злился, он знал, что она ему ещё будет припоминать тот случай, — знай своё место!
Казачка отвернулась и занялась готовкой, а краем глаза Горохов видел, что она посмеивается. Он же взял из угла большой короб. Открыл его. Да, Самара в прошлый раз угадала. Это был весьма неплохой дрон. Он достал аккумуляторы, вставил их в пазы, включил камеру, проверил моторы. Всё работало, камера была с очень хорошим разрешением, дорогая камера — хорошая картинка. Его всё устраивало.
Инженер сложил всё обратно в коробку. Как раз тут у Самары и завтрак подоспел. Сразу после еды, когда она собирала посуду, он поймал её за руку. Трудно удержаться, когда рядом с тобой ещё молодая и привлекательная женщина, на которой из-за жары почти не было одежды. Самара на его внимание всегда отвечала согласием. Правда, никогда он не мог понять, она сама хочет близости, хочет услужить ему или очень хочет замуж. А после они собрались и, когда восток чуть порозовел, выехали к реке.
⠀⠀
Лодку выбрал поновее, она была нетяжёлой, и он в одиночку выволок её из зарослей и дотянул до рыжей воды. Но даже эта несложная и недолгая операция заставила его попотеть: через маску и платок попробуй подыши и поработай одновременно. Перед этим он приказал Самаре ждать на берегу, чуть выше рогоза, и смотреть по сторонам. Он дал ей винтовку и магазин и сказал:
— А ну заряди.
Казачка без труда вставила магазин и, дёрнув привычным жестом затвор, загнав патрон в патронник, сняла оружие с предохранителя: всё, готова стрелять. Только скажи куда. Берег, на котором они стоят, — высокий, обрывистый, двести-двести двадцать метров заражённой амёбой воды и берег противоположный, низкий, покатый. Она подносит оптику к глазу, рассматривает тот берег.
— Я вылезу там, пройду чуть вглубь, — говорит инженер, — а ты присмотришь за мной. Если увидишь что-то, выстрелишь в воздух.
— Лучше бы ты рации раздобыл, — разумно предложила казачка.
Тут она была права, но в рациях очень дорогие аккумуляторы, а он предпочёл потратить свой бюджет на хорошую камеру и дорогие аккумуляторы для дрона, полагая, что эта штука ему больше понадобится, чем рации. Рациями он вообще редко пользовался, так как обычно работал в одиночку. Инженер ничего не ответил и стал спускаться к воде.
Закрепить мотор на лодке было делом несложным. Он уже уложил в неё оружие и дрон, воду, как Самара крикнула сверху:
— Баржа!
Она указывала рукой на север. Оттуда против течения медленно тащилась тяжело нагруженная баржа. Пришлось вытаскивать лодку на берег и затаскивать её за рогоз, а лодка-то с мотором и вещами уже и весила по-другому. Пока он переводил дух, старая баржа, изрядно чадя дизелем, прошла на юг.
А когда он снова стащил лодку к берегу, Самара самовольно спустилась вниз и сказала, закидывая винтовку за спину:
— Лучше я с тобой поеду, ты и лодкой, наверное, никогда не управлял, а тут ещё и омуты с бегемотами. Их быстро проплывать нужно.
Ему не понравилось, что она своевольничает, всё-таки должна быть какая-то субординация в их отношениях. Но тут он только спросил:
— А ты со своими мужьями тоже сама всё решала?
Самара не ответила. Он видел только её глаза, да и то через очки, и они, как всегда, выражали её женское упрямство.
— Ладно, — произнёс Горохов, но не потому, что согласился с её своенравием, а потому, что, действительно, он не был большим знатоком водных просторов и лодку никогда не водил. И добавил: — Садись тогда на руль.
Местность вокруг пустынная, ни людей, ни животных, даже ветра не было. Река, рогоз, пески, колючка. Тишина, и в этой тишине уж очень звонко на своих высоких оборотах звенит мотор. Инженер морщится, оглядывается, мало того, что они на воде как на ладони, так ещё и слышно их за километр, не меньше. Он крепко держится за борт лодки. Не то чтобы со страха, нет. Просто так ему спокойнее. Он умеет плавать, он из тех состоятельных людей, что могут себе позволить абонемент в бассейн. Но то бассейн, в эту же бурую, ржавую воду лучше не падать. Если повезёт, и тебя не убьёт бегемот, вынырнув из глубины, не начнут рвать мерзкие, чёрные, как уголья, щуки, если не облепят, не отравят своим ядом, похожим по действию на морфин, пиявки, и тебе удастся добраться живым до берега, то тебя всё равно ждут неприятности. Амёбы. Они уже в воде, начнут потихоньку обжигать твою кожу своим ферментом. В общем, кожа потом слезет, и раздражающий зуд с температурой купальщику гарантированы. Так что в этих путешествиях по водной глади с храброй дикаркой нет и намёка на романтику. Тут поневоле вцепишься в борт лодки двумя руками.
Самара берёт чуть южнее, чем ему нужно, он поворачивается к ней и указывает рукой удобный, пологий, без рогоза участок противоположного берега. Там им будет легче вытащить на берег и спрятать лодку. Но она продолжает держать нос лодки чуть левее удобного места, и только когда они достигают середины реки, он понял, что она делает всё правильно, и что течение их сносит как раз туда, куда он и хотел пристать. Пересекли реку благополучно, пока инженер вытаскивал лодку на берег, Самара оставила винтовку за спиной, взяла в руки своё ружьё и потихоньку стала подниматься наверх, разведать обстановку.
Горохов не стал сразу запускать дрон, он ещё толком не знал, что ищет, не знал, что делать дальше, сегодня он просто испытывал лодку, мотор, дрон. И приглядывался к Самаре. Инженер и не надеялся сегодня выяснить, куда плавает доктор, тем более, он не сомневался в том, что доктор так далеко на север не поплывёт. Это опасно. Скорее всего, он просто переплывает реку напротив Полазны. Но выяснить это наверняка он собирался не сегодня.
Горохов просто пошёл за казачкой. Не спеша шёл след в след, останавливаясь и прислушиваясь, вглядываясь в окрестности, пытаясь найти хоть какие-нибудь следы. Она поднялась до первого кактусового поля и остановилась, ожидая его. Всё-таки сказывалось близкое присутствие реки, кактусы здесь были роскошные, и большинство из них цвело красивыми фиолетовыми и розовыми цветами. Дальше пошли первые барханы, первые кусты колючки.
— Плохое место, — произнесла Самара, когда он её нагнал.
— Да… Следов совсем нет, — согласился инженер. — Но это не варан.
Варан выедал всю живность вокруг: дрофы, сколопендры, ящерицы, побеги всех видов кактусов, молодые ростки колючки — всё, всё шло в его рацион. Он объедал округу полностью и потом переходил на другое место.
— Не варан, — согласилась она. Варан, помимо глубоких следов, которые мог занести ветер, всегда оставлял много помёта.
А было тут чисто. Пока шли от реки, ничего подобного не увидели.
— Что-нибудь слышала? — спросил он.
Она сразу поняла, про что спрашивает инженер, и только отрицательно покачала головой: нет, не слышала.
Он постоял немного и двинулся дальше, думая пересечь большую поляну кактусов. Самара, чуть подождав, пошла за ним. Они не прошли и сотни шагов. Он как раз перешагивал через отличные кактусы, на которых чуть ли не гроздьями висели вкуснейшие, налитые влагой побеги, когда она окликнула его. Окликнула и указала на ближайший бархан. Теперь он тоже это видел. В белом песке бархана чернела глубиной нора. Теперь они оба знали, почему тут нет следов. Нет, они оба и раньше догадывались, но теперь их догадка была подтверждена. Только осы и шершни при помощи своей клейкой слюны могли в барханах вырывать норы, которые тут же не засыпались бы песком.
— Давай уйдём, — предложила Самара.
Это была вполне себе здравая мысль. Если где-то в пустыни наткнёшься на ос, а у тебя при себе нет инсектицида, лучше убирайся оттуда и побыстрее. Потому что от нападения этих хищных насекомых никакой другой защиты нет. Но Горохов не торопился:
— Гнездо брошено. Слышишь? Не гудят, — он повернулся к ней. — Постой тут.
И сам пошёл к бархану с норой. Шёл осторожно. Старался не скрипеть песком, мало ли что… Подошёл, постоял, послушал… Нет, тихо, гнездо и вправду было брошено. Обитатели гнезда улетели. Инженер присел рядом с норой. И увидал мёртвое насекомое. Это было худшее насекомое из возможных. Есть несколько видов ос в степи, они бывают полосатые, бывают почти белые, а это опасное существо было вызывающе чёрного цвета. Цвета, которого в залитой жарким солнцем пустыне быть не должно по определению. Он встал и пошёл обратно.
— Чёрные? — спросила Самара.
— Да, — отвечал Горохов, — гнездо ещё свежее, дня два как брошено.
— Значит, они не далеко отлетели.
— Ну, зато даргов поблизости точно нет, — заметил он.
И это было правдой, дарги с осами на одной земле не жили.
— И куда теперь? — спросила Самара, когда они вернулись к лодке.
Горохов очень хотел закурить, но тут разве покуришь, легкий ветерок несёт красный дым с реки, снимать маску, когда в воздухе столько спор, — это безумие. И он заговорил с ней, хотя это был разговор с собой, он стоял на берегу, смотрел на юг, туда, откуда текла и текла тяжёлая бурая вода.
— Куда теперь? — переспросил он. — Не знаю, домой, мне нужно подумать. Я хотел погонять дрон, чтобы иметь представление об этом береге, но, честно говоря, я даже не знаю, в какую сторону его гнать. Ладно… Будем считать, что сегодня мы просто обкатывали лодку.
— Может, тебе карта нужна? — спросила Самара.
— Карта? — удивлялся инженер. — У тебя есть карта этого берега?
— Есть, — коротко ответила она.
— У тебя? Или ты можешь её у кого-то взять? — Он напомнил ей: — Я не хочу, чтобы кто-то знал, что меня интересует этот берег.
— Это карта моего отца, — сказала казачка.
— Интересно, — он внимательно смотрел на неё, — и что же казаки отмечают на каратах? Границы кочевий?
— Мы границы и так знаем, — заявила Самара. — Места для стоянок и, главное, — колодцы.
— Ах вот как, — он стал сталкивать лодку к воде, — да, я хочу поглядеть на эту карту.
На реке, на тихом и неглубоком месте, где на них не мог напасть бегемот, инженер сел на руль, попробовал поуправлять лодкой. Он считал, что должен научиться всему, что может ему пригодиться. И это оказалось несложным делом: нужно было всего-навсего приноровиться к тому, что если ты кладёшь руль влево, лодка поплывёт вправо, — ну и управлять газом. В общем, с этим справился бы и ребёнок.
Учитывая его обучение, они всё равно вернулись в лагерь ещё до жары, предварительно он, конечно, переоделся в свою одежду. И, высадив его, Самара сразу уехала в кочевье за картой. А инженер прошёлся по участку, с удовлетворением заметив, что первая подушка уже залита застывающим бетоном. А уже пришедший в себя Баньковский сообщил ему, что вечером привезут ещё цемента и придёт ещё один водовоз. Это был хороший график.
— Если всё привезут, как обещали, завтра ночью начнём ставить вышку, — прикинул Горохов.
— А где ты был? — спросил его Толик.
— Да до реки доехал. Самара мне показывала рыбные места, — ответил инженер.
— Ну и много поймали? На бак хоть хватит?
— Не-а… — Горохов засмеялся и достал сигареты. — Представляешь, поехали на рыбалку, приехали, а она говорит: ой, я, кажется, снасти забыла.
— Бабы… — Толик тоже смеётся. И напоминает про свою женщину, добавляет: — У меня тоже забывчивая.
— А… Да, ты же тоже, кажется, прижился у той симпатичной казачки, — вспоминает инженер. — Ну и как она?
— Ну, так… — Баньковского распирает от гордости, он делает вид, что говорит об этом неохотно, — сошлись вроде. Ты не поверишь, она сама предложила… Пригласила в гости.
— Я ж тебе говорил, что казачки — они такие… Они ждать не будут, сами предложат, если увидят, что мужик нормальный.
Толя расцвёл и хотел, кажется, ещё чем подтвердить свою мужицкую нормальность. Но тут вернулась Самара, они оба глядят на неё, казачка заглушила квадроцикл около палаток. Горохов хлопнул по плечу Баньковского и сказал:
— Ладно, пойду я. Кажется, она снасти привезла.
Карта была так себе, сразу видно, что делал дилетант. Координат нет, пропорции потеряны.
— А это что за зубцы на реке? — спросил Горохов Самару, та тоже склонялась над листком.
— Это не зубцы, это места, где удобно высаживаться, где берег не зарос рогозом.
— Так. Это, наверное, камни. Это руины. А это что? — он указал на жирную точку, таких на карте было несколько штук.
— Так рисовали колодцы, — отвечала казачка.
— Колодцы? М-м… Колодцы. Наверное, из-за них карту и рисовали? — он не отрывал глаз от бумаги.
— А что в песках может быть важнее колодцев, тем более что в колодце вода получше, чем опреснёнка из реки.
Да, в колодцах вода всегда была лучше речной. За них довольно часто разгорались войны в кочевых сообществах. Если из-за угодий саранчи, из-за полей кактусов можно было договориться, отъехал на двадцать километров — вот тебе новые барханы для добычи или нетронутое море кактусов, то колодец может быть на десятки километров всего один. Тут уж никто отступать не будет.
Он достал свою карту, ту, что делал сам. Попытался их сопоставить относительно реки. Тут ещё больше стала заметна разница в пропорциях.
— Большие погрешности. Карта неточна. Так можно и погибнуть в песках, — сравнивая бумаги произнёс, инженер задумчиво.
— Это что ещё такое? — с вызовом спросила казачка, явно она была недовольна, кажется, карта отца была для неё большой ценностью.
— Колодцы могут быть в ста метрах от той точки, на которой они указаны на карте, — пояснял он примирительно, уже сожалея о том, что ляпнул не подумав. — Всё равно твой отец был молодец. Не имея инструмента и образования, он смог сделать многое.
— Как приспичит, так найдёшь, — благоразумно произнесла они и хотела уже забрать карту, но он не дал ей этого сделать.
— А это что на другом берегу от Полазны? Пересохший приток реки? Вот, видишь эту линию, которая идёт от берега? — инженер указал пальцем в неровную линию.
— Это не приток реки, — сразу ответила Самара, лишь бегло взглянув на карту. — Это каменная дорога древних.
— И она ведёт от самой реки до вот этого креста? И что это за крест?
— Это кладбище древних.
— Ты говоришь так уверенно, словно ты там бывала, — он взглянул на казачку и обнял её за талию, чтобы не злилась больше.
— Бывала. Давно, с отцом, тогда там почти не встречались дарги, я несколько раз туда с отцом за козодоем ходила, и с мужем один раз была…
— С первым, — догадался инженер, поглядывая на казачку.
— С ним.
— Он, как я погляжу, был у тебя геройский мужик.
— Лихой казак, — поправила она.
— Да, лихой казак, — согласился инженер и снова взглянул на карту, — кажется, тебе ещё раз придётся на те места поглядеть. Ну, если ты, конечно, согласишься мне помочь.
— Чего же не помочь, — сказала она, — помогу. Когда поедем?
⠀⠀
Уже вечерело, уже было не жарко, на термометре меньше сорока, Горохов сел ужинать. Самара, как всегда, по-домашнему, в короткой прозрачной рубахе, уже ставила перед ним миску с печённым на камнях хлебом из кукурузы, как в палатку ворвался Баньковский и, что было для него нехарактерно, в руке он держал винтовку. Мало того, что влетел в палатку без приглашения, мало того, что взгляд у него был бешеный, так он ещё и орал:
— Калинин… Калинин! На нас напали!
Горохов ещё даже не до конца осознал смысла его слов, а Самара уже подавала ему пояс с револьвером, патронташ и обрез. Инженер взял у неё всё это, сразу надев пояс, стал быстро обуваться. А сам тем временем спрашивал у переминающегося с ноги на ногу от волнения Баньковского:
— Кто напал? На кого? Где?
Но Толик ответить не успел, на него рычала полуголая Самара:
— Выйди на улицу, варнак, одеться дай!
— Да, да… — кивал он, побаиваясь взглянуть на неё. Вышел из-за полога, продолжал бубнить уже снаружи. — Человека, что вёз нам воду, порезали. Он весь в крови!
— Порезали? — инженер удивился: порезали, что за глупости, почему не застрелили? — Кто? — кричал Горохов, надевая пыльник и фуражку.
Он уже хотел выйти, но остановился, секунду подумал и схватил сумку с медикаментами.
— Не знаю, он толком ничего не говорит! — кричал инвестор всё так же взволнованно, почти истерично.
Горохов вышел из палатки:
— Хватит орать, не нагоняй страху на окружающих, говори спокойно и чётко: что с ним и где он.
И Баньковский сразу поволок его к тому месту, где раньше стояла вышка, а теперь стоял тягач, который приволок десятикубовую цистерну.
— Он весь в крови, руку ему порезали сильно, бок и голову, голова вся в крови… Он там, около тягача.
Это инженер уже и сам видел, вокруг раненого столпились люди. Он подошёл к людям, довольно бесцеремонно растолкав их. И увидел человека средних лет, который весь был перемазан кровью, он тяжело дышал. Его уложили на грязный брезент, который становился ещё грязнее из-за крови, которая капала и капала из его руки, головы и левого бока. Было ещё светло, но Горохов рявкнул:
— Света мне!
Кто-то стал ему подсвечивать, и инженер осмотрел раны человека.
Порезали!? Да его не порезали, его, кажется, рубили!
Левая рука почти перерублена. Левый бок… Рассечение или прокол такой у него… Голова посечена… Несколько глубоких рассечений, а с правой стороны рассечение такое глубокое, что череп видно через кожу. Горохов быстро раскрывает сумку. Первым делом нужно остановить кровь. Он сразу находит нужный шприц. Но прежде, чем начать, он находит глазами буровика.
— Дячин, сливай пока воду из цистерны, Баньковский его сейчас в город повезёт.
Быстрый и умелый укол, он остановит кровотечение, тут же в руке Горохова появляется второй шприц, это обезболивающее. Иначе все остальные процедуры бедолага может не пережить.
Теперь он достаёт большой тюбик с биогелем, встряхивая его. Инженер не торопится, ждёт, пока подействует обезболивающая инъекция. Всё смотрят на него, уже и Самара тут, принесла воду, готова помогать. Наконец Горохов начинает заливать ужасные раны биогелем. Это вещество очень дорогое, но он не экономит его, а обезболивающее ещё не совсем работает, особенно это было заметно, когда он ввёл трубку тюбика в глубокую рану на груди раненого. Всё, тюбик был пуст, а руки Горохова были все чёрные от засохшей крови. Он снова лезет в сумку и достаёт оттуда медицинский степлер. Теперь раненый уже ничего не чувствует, и инженер ловко, не хуже какого-нибудь медработника и не боясь проступающей из ран крови, стягивает края самых глубоких ран и зашпиливает их степлером. Когда он занялся большой раной на голове пациента, только тогда он спросил:
— Ну, дружище, говорить можете? — теперь, когда кровь уже из ран не текла, инженер достал из сумки ещё один шприц.
— Что… Что? Я? — с трудом отвечал раненый.
— Ты, ты, рассказывай, кто это тебя так? — спрашивал Горохов, загоняя иглу в бедро раненого. — Это не дарги, их тут нет, не казаки, они нас вообще тут охранять должны, и не варан. Варан тебя бы не отпустил, да и не режет он так кожу. Ну… кто на тебя напал?
— Я… и сам не понял, — отвечал раненый, последний шприц был со стимулятором, теперь он говорил увереннее, — ехал, кондиционер у меня вчера помер, я двери кабины от… крыл… для сквозняка… И эта… этот… Я даже его и не видал… А… он с бархана просто запрыгнул ко мне на… в кабину… Хорошо, пистолет был под рукой… На спинке сиденья висел…
— А этот, который запрыгнул, был зелёный? — спросил инженер. — И руки как складные ножи?
— Руки? У него такие… Ножи длинные… Вот прямо до локтя, такие ножи. А сам он серый… Не зелёный.
— В общем, всё тот же самый прыгун-попрыгун, только теперь серый. Ладно, а где это он на тебя напал?
— Четыре километра отсюда по спидометру, — сразу ответил раненый. — Да, где-то… Четыре километра…
— И ты его малость подранил? — уточнил инженер.
— Не малость, всю обойму в него всадил.
— Ну хорошо, ты молодец, — Горохов похлопал его по относительно целой руке, — тебя отвезут в город, а там тебя залатают, там, кажется, хорошая больница у вас.
Он встал, Самара тут же начала поливать ему на руки воду. А он, смывая кровь, заговорил:
— Толя, как только цистерну Дячин от воды освободит, возьми одного человека, отвези раненого в больницу. Оружие не забудьте.
— А ты куда? Ты не с нами? — спросил в ответ Баньковский с некоторым замешательством.
— А я… Я поищу этого охотника… Прыгуна с ножами вместо рук, — задумчиво отвечал инженер. — В нём целая обойма, если раненый не ошибается, так что он далеко убежать не должен.
Больше Горохов ничего не сказал, взял почти опустевшую медицинскую сумку и пошёл в свою палатку. Вот теперь-то пришло время проверить дрон и его камеру. Причём в ночном режиме. Солнце уже садилось за реку, ещё пять-десять минут, и вечерний заряд сильными порывами поднимет пыль с песком и заметёт все следы. И пока ветер не стихнет, у него было время подготовить дрон.
Его у палатки догнал Дячин:
— Сергей Владимирович, может, мне с тобой? Одному опасно, вон она, зверюга, как человека покромсала.
Инженер качает головой:
— Нет. Баньковский уедет, я уеду, ты, Женя, останешься в лагере за старшего. Нельзя всем лагерь бросать. Бабы тут. Оборудование.
— Ясно, — ответил буровой мастер.
Инженер зашёл в палатку, бросил сумку в угол, быстро раскрыл коробку и стал собирать дрон. Он на него очень надеялся, денег в эту штуку было вложено немало. И главные траты пошли на экономичные моторы, на очень дорогие аккумуляторы и камеру. Камеру он не зря взял двухрежимную, такую, которая работает и при слепящем солнце, и при едва заметной на небе луне. Пока он собирал дрон, в палатку пришла Самара:
— Ветер поднимается, — сказала она, садясь рядом с ним. Он и сам это видел, стенки палатки уже ходили ходуном. — Как ты ночью будешь его искать? Сейчас и следы все заметёт.
Горохов постучал пальцем по джойстику, который держал в руке:
— У Василька есть такой?
— У нас дрон старый, аккумуляторы старые, он не летает далеко и ночью не видит, — говорит она.
— А в этом аккумуляторы новые, он летает на шесть и больше километров и неплохо видит в темноте, тем более что сегодня будет хорошая луна.
Она глядела на него, как всегда, внимательно и слушала так же, Самара, кажется, не пропускала ни одного его слова, и Горохов, когда ещё даже не закончил фразу, уже знал, что она ему сейчас скажет:
— Я еду с тобой.
Ему не очень хотелось брать её с собой. Ну, хотя бы по той причине, что у него была всего одна ультракарбоновая кольчуга, прекрасная защита как раз против всяческих ножей. Но с другой стороны, в степи ночью находится и просто так небезопасно. Случиться может что угодно, от нападения сколопендр до укуса паука, а тут ещё и искать этого прыгуна.
— Хорошо. Поедешь. Но сначала достань из закопанной коробки кольчугу. Знаешь, что это?
— Знаю, — отвечает она.
— Откопай и надень, залей полный бак в свой квадроцикл, на нём поедем, канистру воды возьми полную и винтовку. Вдруг понадобится. Поняла?
Она молча кивнула, спорить не стала: надеть кольчугу велел мужчина? Значит, наденет. И это ему понравилось, она последнее время почти не спорила с ним. Он, выглянув из палатки, убедился, что ветер стихает, вышел и пошёл к самой высокой части лагеря. Полез на камни, что нависали над палатками.
Он уселся, открыл планшет управления. Проверил связь, камеру. И после этого нажал «Пуск». Моторчики зазвенели в ночном воздухе, дрон быстро пошёл вверх. Инженер не стал его поднимать высоко, хотя эта модель была рассчитана на борьбу с даргами и могла набирать приличную высоту, чтобы снизить вероятность попадания при огне с земли. Но сейчас ему это было не нужно. Напротив, он собирался лететь на небольшой высоте, метров в десять, чтобы при удачном стечении обстоятельств увидать свежие следы прыгуна.
Водитель тягача сказал, что до лагеря ему оставалось четыре километра по спидометру, когда на него напал прыгун. Горохов выбрал направление юго-юго-запад и погнал дрон туда, в сторону города. Пока что дрон не спеша летел, давая смазанную, не очень чёткую картинку, но инженер знал, что это из-за пыли, которая ухудшает не только видимость, но ещё и приём. Сейчас, пока пыль после зарядов не осела, лучше было не спешить, иначе и дрон можно было легко потерять.
Пришла Самара. Как она его только нашла? Он ведь не сказал ей, где будет. Впрочем, женщине пустыни не составляло труда найти его по следам. Села рядом, слева от него, и поглядев в монитор, сказала:
— Я всё сделала.
— Кольчугу надеть не забыла? — спросил инженер, не отрывая глаз от управления.
— Нет, — казачка чуть распахнула пыльник, показала и спросила после: — И как мы его в такой мути искать будем?
— Подождём, пока пыль осядет, минут через десять будет получше видно, — отвечал он, — или предлагаешь ещё какой-то вариант?
— Если водила не сбрехнул и вправду разрядил в него пистолет, этот чёрт побежит к своей лёжке, гекконов жрать и отлёживаться; поедем к тому месту, где мы первого нашли. Там и этот должен быть. Доедем, следы посмотрим вокруг, и будет всё ясно.
В этом, конечно, был резон. Всё просто, это ему в ней даже нравилось, у этой жительницы пустыни всё всегда было просто. Степь вырабатывает в человеке тягу к простым решениям.
— Если не найду дроном, так и сделаем, — согласился инженер.
Инженер по цифрам на дисплее определил расстояние от лагеря: четыре километра. Он знал это место, тут среди барханов образовалась удобная ложбина для перемещения, скорее всего, тягач проезжал здесь. Конечно, тут он ехал и обратно, по свету в кабине и по фарам его в ночной степи хорошо было видно. Горохов опустил дрон и поравнялся с тягачом, разглядев даже напряжённое лицо Баньковского, который сидел за рулём. Тот, увидав дрон, даже вздрогнул сначала, но потом всё понял, расслабился: а, это ты… И помахал рукой. А Горохов чуть приподнял дрон и повёл его на восток. Ну а куда ещё, не в город же прыгун поскакал, не к реке же… Или к реке? Тут не угадать. Степь громадна, найти в ней одно существо среди барханов очень, очень сложно, особенно ночью.
Самара сидит молча рядом, внимательно смотрит в монитор. Она ничего не говорит, но даже по её молчанию ясно, что казачка ждёт, когда инженер наиграется в игрушки и займётся наконец делом.
Картинка становится заметно лучше, пыль осела, да и луна потихоньку выползла, теперь камера выдаёт хорошее разрешение.
Он чуть опускает коптер. Метров до десяти. Теперь перед камерой мелькают куски порубленных лопастями винтов мотыльков, и небольшая саранча на такую высоту иногда залетает. Мелькает перед камерой, слышен звук шуршащих крыльев. Да, теперь всё видно гораздо лучше, хотя ночной режим «монохром» даёт только чёрно-белую картинку. Тем не менее, всё явственнее можно различать то, что творится внизу, на барханах. Одно плохо, быстро тает зелёная полосочка зарядки батарей, через пятнадцать минут аккумуляторы начнут умирать, и чтобы не потерять дрон, его придётся возвращать.
— След, — вдруг говорит Самара и с излишней силой пальцем тычет в экран монитора, — вот. Вот он, вернись обратно. За этот бархан, он там, на южном склоне.
Так и есть, на южном склоне длинного и высокого бархана — косой и размазанный длинный след, его хорошо видно на волнообразной песчаной рифлёнке поверхности. Чья-то большая лапа съехала вниз со склона. Горохов, скорее всего, даже заметив эти полосы на песке, не подумал бы, что к этому нужно приглядеться. Но он тут же сообразил, что такой большой след могло оставить только большое существо. Но это был явно след не варана.
— Сюда, сюда… — она показывает ему на край дисплея, указывает, куда сместить коптер. — Вот ещё! Дальше, давай…
Так и есть, тонкая цепь редких и больших характерных трёхпалых следов тянется от бархана к бархану. Горохов уже знает, что найдёт это место, он понял, куда движется прыгун. Он бежит на юго-восток от того места, где нападал на тягач. Инженер поднимает коптер и, уже не экономя энергию в батареях, на максимальной скорости направляет дрон к себе. Самаре тоже неймётся, она встаёт. Ждёт, пока коптер прилетит, стоя, когда тот прилетает, ловит его. Инженер складывает дисплей и спускается к квадроциклу казачки, она уже там и аккуратно кладёт дрон в коробку, а коробку ставит в кузов, всё делает умело и быстро, уже хочет завести мотор, но он ловит её за руку, останавливает.
— Что? — сразу спрашивает казачка.
— Возьми мой мотоцикл, езжай к Васильку. Скажи, что я поехал за прыгуном, следы были в семи километрах на юг отсюда.
Тут было достаточно светло от прожекторов, что освещали участок, их не выключали, так как собирались заливать бетон, и инженер видел, как она даже оскалилась от злости и почти прошипела:
— Казаки так не делают.
— Как? — сухо спросил Горохов.
— Слов назад не берут, сказал сначала, что возьмёшь, велел кольчугу надеть, а теперь отсылаешь за помощью, не нужна, мол.
— Глупая, это не развлечение, не охота в удовольствие. Прыгун — зверь опасный, быстрый, видела же, что он с водилой сделал?
— Ты обещал! — цедит она, и в её понимании этого достаточно. — Казаки данных слов обратно не берут.
Меньше всего ему сейчас охота препираться.
— Какая же ты противная баба, Самара, — говорит он, лишь бы не выяснять тут отношения. Он садится на сиденье водителя, — вот распорет он тебе горло, кто за тебя твоих детей вырастит?
— Не распорет, — она показывает ему высокий ворот кольчуги, который прикрывает ей всю шею. Лезет на сиденье, обхватывает его сзади. Вцепилась крепко: "всё, я готова, поехали".
Горохов вздыхает и заводит двигатель.
⠀⠀
Он взял чуть южнее того места, где нашёл след, но это оказалось ошибкой. Там следов прыгуна они найти не смогли, видно, прыгун изменил направление. Побродив по барханам, инженер понял, что им ещё повезло, что глазастая Самара увидала следы через камеру коптера. Зато, когда уже хотели уезжать, едва не налетели в темноте на засаду сколопендры. Она шевельнулась раньше времени, молодая была. Горохов чудом увидал её, убил первым выстрелом. После этого они отправились к тому месту, где были следы. И даже там найти следы оказалось труднее, чем он думал. Луна уже вползла на небо и сияла не хуже киловаттного прожектора, но даже при её свете было нелегко найти нужный бархан, все они почти одинаковы, и одно дело — найти след на склоне бархана, глядя на него сверху, и совсем другое — объезжать каждую кучу песка, чтобы проверить, не там ли оставил свои следы опасный прыгун. А время-то шло, он уже начинал думать о том, что затея выслеживать эту тварь ночью не такая уж и хорошая. Хоть опять дрон запускай.
Они стали методично обходить барханы один за другим в поисках тех следов, что они увидели на мониторе, пока всё-таки не обнаружили нужное место. Горохов давно уже не получал большого удовольствия от охоты. Но тут старый забытый азарт проснулся в нём. Он обернулся к Самаре:
— Веди квадроцикл.
Винтовка за спиной, обрез в руках, тесак на поясе, револьвер на бедре, ещё и фляга через плечо. Но инженер чувствовал себя прекрасно и был полон сил. Ему хотелось достать эту опасную тварь, он пошёл по следу. Следы вели на юго-восток. Горохов совсем не удивился бы, если бы прыгун привёл его к той самой каменной гряде, где в изобилии водились гекконы и где Самара с казаками отыскали первого прыгуна. Три метра — след. Три метра — след. Размашисто бежит гад. Редкие трёхпалые следы, он научился находить их даже в свете луны. На светлой стороне бархана они были особенно хорошо видны. Но было неудобно идти по ним, зверь не сильно задумывался насчёт барханов, два метра песка, три, он легко запрыгивал на вершины, даже и не думая обходить их. Горохов лез за ним на вершины песчаных волн, хотя теперь это было и не так легко, как в начале пути, а Самара крутилась вокруг, ища путь для квадроцикла. Инженер спешил, уже силёнок не хватало, но он старался карабкаться по песку в хорошем темпе. Думал лишь о том, что они и так отстают от прыгуна на пару часов.
Наконец он остановился у склона большого бархана и крикнул:
— Самара, дай свет!
Она, объехав бархан, встала невдалеке от него так, чтобы свет фары падал на место, которое ему необходимо было осветить.
На сухой пыли четко отпечатался след прыгуна.
— Он тут прилёг, что ли… — Горохов сел на корточки рядом с отпечатком.
Она подошла и присела рядом.
— Устал, наверное. Отдыхал.
— Я бы на его месте прежде серьёзно подумал, перед тем как лечь тут отдыхать, — инженер стволом обреза убил большого белого паука, что проворно катился к его сапогу с верха песчаной волны, — но у него, судя по всему, выхода не было, — Горохов пальцем покатал тёмные катышки слипшегося песка. — Кажется, водила не соврал, что напихал ему железа в брюхо.
— Хорошо бы; если он не ранен, упаримся мы его по барханам ловить, — произнесла казачка, — Василёк с казаками такого же на квадроциклах пять часов гоняли, пока тот устал.
Он снова пошёл по следу, вверх на бархан, вниз, вверх на бархан, вниз. Уже и не кажется ему, что ночь прохладна, что всего тридцать пять на градуснике. Давно Горохов так не бегал по песку.
— Подожди, — кричит ему Самара, объезжая длинный бархан.
Он сразу останавливается — ждёт. Немного волнуется: не случилось ли с нею чего-нибудь. Но женщина, подъехав, говорит, кидая ему флягу:
— Ты бы не бегал так, не мальчик уже.
— Не мальчик? — инженер открывает флягу и выпивает достаточное количество невкусной и тёплой воды. Поначалу ему кажется, она над ним издевается. Ну, шуточки у неё такие.
Но потом она продолжает, и при этом серьёзно:
— Не мальчик, вон, на висках седые волосы уже видны, а бегаешь, словно сердце у тебя запасное есть. А степь-то суеты не любит.
«Вот тебе и на…». Он, признаться, удивился, услышав такое. Но виду не показал. Стянул на подбородок маску.
— Надо найти прыгуна, утром поднимется ветерок, все следы заровняет, — он кидает ей её флягу обратно и сбегает с бархана, торопится дальше.
След, ещё след… Пауза. Следующей отметины на песке не видно. Луна уже в полном своём величии, хоть садись читай. Но в тени следы без фонаря не разглядеть. Приходится додумывать: куда отсюда он двинулся дальше? Но ему теперь не нужно было много думать: прыгун явно шёл к каменной гряде. Горохов в этом уже не сомневался. Он даже подумывал о том, что можно и в лагерь вернуться, а утром отправить Самару к Васильку, чтобы атаман сам дело завершил. Но в этот раз простая и логичная предпосылка не завершалась разумным решением, в этот раз он почему-то хотел непременно закончить дело сам, и его желание проистекало из этакой смеси охотничьего азарта и желания себя показать. Показать себя и людям в лагере, и, конечно же, этой глупой Самаре, которая, как оказалось, считала его едва ли не стариком. Глупая, глупая показуха, которую он всегда в себе подавлял, сейчас одерживала верх над благоразумием.
Он снова нашёл след и снова убедился в правильности выбора направления. Зверь шёл на юго-восток, к каменной гряде.
Он снова идёт быстрым шагом с бархана на бархан, в промежутках останавливаясь, оттягивая маску, чтобы отдышаться, и приглядываясь к следам. Ему уже стало казаться, что характер следов меняется, и, как подтверждение этого, тут же на следующем бархане опять большой отпечаток. Прыгун снова приваливался к песку, он уставал.
— Самара!
Она тут же подъехала, заглушила двигатель, но фару не выключила, теперь в свете фары след от лёжки был ещё контрастнее. Она присела рядом.
— Только что встал, — сразу произнесла казачка, едва взглянув на отпечаток на песке. — И всё ещё истекает кровью.
Он встал во весь рост и прислушался. В воздухе стоял такой знакомый с детства шелест. Саранча. Она летала в темноте во всех возможных направлениях в поисках такой замечательной песчаной тли, которой тут, на песке, было в избытке.
— Он слышит мотор и уходит, — сказал инженер, — подними фару вверх и не выключай её, чтобы потом найти было легче, дальше пойдём пешком.
Инженер делает большой вдох, надеясь, что не вдохнёт с пылью слишком много тли, натягивает маску и идёт дальше. Самара делает то, что он приказал, хватает из кузова дробовик, мощный фонарь и спешит за ним следом.
Новый след, отлично; три метра, даже меньше, — и ещё один. И тут вдруг два рядом, тут он останавливался. А чуть дальше, метров через пятнадцать, — целая куча следов, он тут не только остановился, но и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Самара светит фонарём. Молодец, разглядела в тени, куда посветить: чёрные кружки на пыльном грунте. Дюжина. Кровь. Отлично. Горохов идёт дальше, но теперь он уже не торопится. Тут нужно быть осторожней. Видно, что зверюга устала, он ещё километр назад заметил, что интервалы между следами становятся всё меньше. Шаг у неё уже не такой размашистый. Он взводит курки на обрезе. Остановился, показал Самаре обрез: будь готова. Она всё поняла правильно, тут же щёлкает предохранителем на своём оружии. Так они и идут, готовые ко всему, он первый, она за ним. Идут не спеша, чтобы чуть отдохнуть, идут метров двести.
Весь небосвод в звёздах. Шелестит саранча. Где-то пищит совсем молодой геккон. Чуть-чуть добавляет свежести лёгкий восточный ветерок. Луна начинает свой спуск с неба, а инженер находит очередной след у подножия большого и длинного бархана, он, оглянувшись на казачку — не отстала ли — начинает подниматься на верхушку песчаной волны…
Горохов долгие, долгие часы проводил у стендов. Ещё с молодых лет один опытный человек учил его стрелять, что называется, навскидку. Без времени на размышление, без осознания необходимости стрельбы, без размышлений, без прицеливания, исключительно на интуицию, на звук, на движение. Вот таким и был первый его выстрел. На самой периферии своего зрительного восприятия он зафиксировал движение. Как говорят, самым краем глаза… Что-то резко появилось над самой кромкой бархана. Что-то более чёрное, чем ночное небо со звёздами. Это что-то двигалось там, где движения быть не должно. Ведь кроме Самары и его самого, тут никого не было, но она была сзади, а значит… Стволом обреза он особо и не двигал, тень как раз появилась в зоне поражения, только спуск нажми. Тень удобно выскочила слева, он только чуть приподнял оружие и нажал на спуск.
Бах! В приятном полумраке ночи и в её убаюкивающей свежей тишине как гром бахнул резкий хлопок мощного патрона. Вспышка на мгновение озарила рифлёный бок бархана. Рядом с вынырнувшей тенью — всплеск песка. Первый выстрел картечью. И сразу крик у него за спиной, Самара вскрикнула! Он, прежде чем повернуться к ней, туда же, в ту тень, в тот песчаный фонтан, что подняла его картечь, отправляет ещё и жакан из второго ствола. Бах!
Это уже выстрел осмысленный, с прицелом. Тень, которая лишь на полсекунды поднялась над барханом, тут же проваливается за него. Словно и не было её. Снова небо и звёзды над большой песчаной волной. Только кислый привкус порохового дыма. А Горохов, на ходу выхватывая из кобуры револьвер, уже развернулся к Самаре: что там с ней?
Но ничего не видит… Кроме неё самой. Она присела на песок, опираясь на ружьё. Инженер озирается по сторонам и никого не видит, он кидается к ней.
— Что? Что такое? — заглядывает ей под очки, ищет её взгляд, но они под барханом, тень луны сюда не попадает, он её видит плохо, а сам перезаряжает обрез. — Ну, говори, ранена? Куда?
«Пуля?». Но он не слышал выстрела.
Она смотрит на него, но не отвечает. Горохов одной рукой ощупывает её пыльник: кровь, где кровь? Ничего липкого, ни одного чёрного пятна.
— Ну, говори. Говорить можешь?
В голове вдруг сама собой рождается страшная мысль, Самара уже не может говорить, у неё спазмы мышц лица.
— Паук? Паук, да? Если да, то кивни, просто кивни… Паук? Покажи, куда укусил! Сможешь показать? — он теперь чуть-чуть встряхивает её за плечи и всё пытается заглянуть в глаза. У него во фляге, в тайнике, сыворотка. Чем быстрее её применит, тем будет лучше.
А она вдруг отводит его руки, берёт ружьё, встаёт и говорит:
— Ты попал в него?
И тут до Горохова доходит… Да, да… Он начинает улыбаться. Эта крутая баба, казачка, королева степей… испугалась. Испугалась неожиданного выстрела, а потом растерялась и стала вести себя немного нелепо. А она, словно зная, что под маской он ухмыляется, говорит недовольно:
— Пошли уже, посмотрим, попал ты в него или нет. Может, и не попал.
Всё поддеть пытается. Горохов поворачивается и проворно лезет на бархан, обрез наготове, он продолжает улыбаться, он знает, что попал. Не вся картечь ушла в песок, хоть пара картечин, да залетела, и жакан, скорее всего, тоже. Во второй раз он уже стрелял осмысленно.
Горохов ведь и вправду пошёл, и присмотревшись, с удовлетворением для себя нашел на склоне бархана чёрные капли на песке. И уже не сомневается, что догонит прыгуна.
Теперь инженер был начеку, он легко взлетал на барханы и спускался с них. Самара старалась не отставать. Когда он останавливался, чтобы разглядеть очередной след, она подсвечивала его фонарём, и тут же на песке находилась пара-тройка чёрных капель. Попрыгун сдувался. Вскоре они нагнали его. Хитрая тварь, чувствуя или слыша их, попыталась повторить свой трюк, попыталась спрятаться за барханом, чуть в стороне от оставленных ею следов. Но с Гороховым и первый такой фокус не прошёл, тем более он не попался и на второй. На сей раз попрыгун, как только инженер взобрался на бархан, выпрыгнул справа. Но сразу был пойман на заряд картечи в грудь… Или что там у него. И почти сразу за ним, пока попрыгун не свалился вниз, выстрелила Самара, теперь она не кричала. Теперь злая степная баба взлетела на вершину песчаной горы и стала одну за другой всаживать пули в пытающегося утащиться за следующий бархан прыгуна. Тот ковылял, вихлялся, припадая на раздробленную лапу, падал от попаданий, вставал, чтобы снова свалиться от следующего меткого выстрела разозлённой казачки. Горохов даже не пытался вмешаться в их «диалог», он просто сменил стреляный патрон в обрезе и смотрел, как Самара с удовольствием добивает животное.
— Ты глянь, живучая скотина какая! — с удовлетворением произнесла она, вгоняя в спину прыгуна последний, шестой патрон из своего нового ружья.
— Ну вот и всё, — сказал инженер, спускаясь с бархана вниз к умирающему животному. — Давай посмотрим на это чудовище, посветишь мне… Ну, если тебе, конечно, опять не станет страшно.
— Знаешь что… — она говорила, совсем не скрывая раздражения, его слова явно её задели, — пока ты мне не муж, я могу сказать тебе это: да пошёл ты…
— А мужу так говорить нельзя? — поинтересовался инженер абсолютно спокойно. Он был сейчас не в том настроении, чтобы ругаться.
Она ничего ему не ответила. А Горохов, усмехаясь, подумал, что если она ещё раз упомянет, что он промахнулся с десяти шагов, то он обязательно ей припомнит сегодняшний её испуг.
⠀⠀
Все, кроме ботов, которые занимались замесом бетона, сбежались смотреть убитого монстра. Сравнивали его с первым. Отмечали, что у этого цвет другой. Люди спрашивали, как им удалось добыть его. Самара рассказывала. Горохов с Дячиным пошли смотреть, что удалось сделать за эту ночь. А Баньковский, уже вернувшийся из города, увязался с ними. Он, не давая Дячину ничего сказать, рассказывал:
— Сначала нас не пускали… чего, мол, ночью приехали, но я сразу говорю, раненый из ваших, из городских. В больницу его нужно. Моментально пропустили. Сразу его у нас забрали, начали спрашивать, через пять минут и доктор пришёл. Ну, мы уже уйти хотели, а нам одна медсестра говорит: подождите, с вами хотят поговорить, — инженер уже знал, что инвестор будет рассказывать дальше. — Ну, мы сели ждать, и тут приезжает человек.
— В чёрной шляпе, — угадал Горохов.
— Нет, он был без шляпы, но в чёрном пыльнике, крупный такой, и как начал нас доставать вопросами: и кто мы, и что тут делаем, и кого тут знаем.
— Это Тарасов, — произнёс инженер, осознавая, что и ему самому по поводу этого раненого ещё предстоит с Тарасовым побеседовать.
— Кажется, — продолжал Баньковский, — неприятный такой мужик.
— Приятных в начальники безопасности не берут, — Горохов подвёл черту под этим разговором. — Бог с ним, а ты заказал машины? Нам ещё одну машину цемента и две цистерны воды нужно.
— Машины… — Анатолий растерялся.
— Да, Толя, машины, мы здесь, если ты заметил, буровую поставить хотим, нам нужны тягачи и цистерны, ты заказал доставку? Нашёл нового доставщика? У нас же выбыл один водила вместе с тягачом, или ты забыл?
— Блин! — Баньковский расстроился. — Как-то не подумал сразу…
— Толя, уже светает, езжай в город, найди тягач, я хочу завтра к ночи начать монтаж буровой. Времени у нас нет. Деньги, Толя, деньги, — нравоучительно говорил инженер. И добавил с укором: — Не подумал он.
И, не слушая оправданий Баньковского, повернулся и пошёл с Дячиным смотреть уже поставленную опалубку под заливку подушки и уже готовый бетон, что замесили боты.
Он знал, что ему предстоит разговор с Тарасовым, но не знал, что так скоро. Они с Самарой только поели, только легли, наступало, как всегда в пустыне, яркое и светлое утро. Работ не было, залили ещё одну подушку, Баньковский с цистернами не появился, и они с Дячиным решили отпустить людей спать до пяти часов дня. И как только он уснул, так почти тут же услыхал возле палатки голос:
— Инженер, инженер, — голос принадлежал красивой казачке Анне, — тут из города приехали до вас.
Самара уже вскочила, протягивала ему одежду и оружие.
— Сейчас, — крикнул он, быстро одеваясь.
Горохов вышел на улицу и сразу увидал Тарасова и двух его здоровяков. Они стояли в тени камня недалеко от палатки инженера. Из палатки, прикрываясь полой входа, выглядывала Самара. Тарасов сразу заметил её.
— А вы, инженер Калинин, неплохо тут, я смотрю, устроились, — говорил начальник безопасности, вытирая голову большим несвежим платком. — Обжились.
Горохов едва сдержался, чтобы не ответить колкостью, и по возможности вежливо спросил:
— У вас есть какое-то дело ко мне, господин начальник безопасности?
— Ваш инвестор Баньковский ночью привёз раненого, вы того раненого чем-то обкололи, мне его допросить не удалось, он спит, врач сказал, что раны имеют колото-резаный характер. Можете пояснить?
Инженер молча кивнул и жестом предложил Тарасову и его людям следовать за ним. Он подвёл их к квадроциклу Самары, откинул брезент с кузова. Там, торча в стороны коленями и локтями, лежал прыгун.
— Вот, — инженер достал свой тесак и поддел им длинное, страшное, похожее на острый нож предплечье животного. — Этого пояснения для вас достаточно?
Он думал, что Тарасов и оба его спутника станут рассматривать дохлую животину, начнут что-то обсуждать, задавать ему вопросы. Нет-нет, ничего подобного не произошло. Тарасов бросил беглый взгляд, двое его людей задержали на прыгуне взгляды ненамного дольше.
«О, да такое зверьё, я вижу, для вас не в диковинку», — сразу отметил для себя инженер.
— Молодцы, — сказал Тарасов, — по виду несвежий, вы его, наверное, ещё ночью убили.
Это был очень неприятный вопрос. Горохов сразу понял, куда клонит начальник безопасности. Но скрывать что-либо и юлить нельзя было ни в коем случае.
— Ночью, — ответил инженер.
— Наверное, это было непростое дело, — продолжал Тарасов, пристально глядя на Горохова. — Ночью, в пустыне догнать и добыть такое животное — это очень… очень… Сами охоту организовывали?
— Животное было ранено, водитель тягача разрядил в него обойму из пистолета.
— Ах вот как… Угу… Понятно… Значит, водитель приехал сюда уже раненый, и вы подняли людей и устроили облаву? Даже интересно, как много вам понадобилось людей, чтобы ночью загнать в степи эту тварь?
— Я ездил с одной казачкой, — отвечал инженер, доставая сигарету.
— О! Вы вдвоём его добыли? — тут даже спутники Тарасова стали прислушиваться к их разговору. — Вы с вашей казачкой большие молодцы, это ж надо, ночью такую зверюгу опасную выследить.
— Я же вам говорю, — Горохов прикурил, — зверь был ранен. Мы только шли по следу. Догнали, когда он уже был без сил.
— А-а… Ну, ясно, — взгляд начальника безопасности оставался всё таким же колючим. — Кстати, я хотел от лица города поблагодарить вашего доктора. Он спас жизнь нашему человеку. Где я его могу увидеть?
— У нас нет штатного доктора, штатный доктор нам не по карману, — отвечал Горохов.
— Вот как? — притворно удивлялся Тарасов. — Наш доктор сказал, что раны водителя тягача были обработаны идеально. Так и сказал, всё сделано грамотно. Интересно, кто у вас такой любитель, который многим профессионалам нос утрёт? — Тарасов сделал паузу. Заглянул Горохову в глаза. — Знаете, мне почему-то кажется, что этот доктор-любитель — вы.
— Вы правы, этот доктор я, можете выразить благодарность мне, — произнёс Горохов с завидным спокойствием.
— Я так и знал, я так и знал, — повторил Тарасов с наигранным восхищением. — Вы и инженер, которому доверят сложное дело, и опытный охотник, который в одиночку…
— С казачкой, — поправил его Горохов.
— Да-да, конечно, почти в одиночку, если не считать женщину, загоняет в степи опасного зверя, да ещё ночью. А потом оказывает помощь тяжело раненому, квалифицированную помощь. Так и хочется спросить: инженер Калинин, а какими вы ещё талантами наделены?
— Я хорошо пою, — ответил Горохов и стрельнул окурком в сторону. — Тарасов, что вы от меня хотите? Я же вам, кажется, уже говорил: просверлю дыру, найду воду и уеду отсюда. Или вы денег думаете из меня вытрясти? Так их у меня нет. Нет у меня денег! Будь у меня деньги, я на такую работу в ваших местах никогда бы не согласился. Если вам нужны деньги, попробуйте вытрясти их из Баньковского. Но и у него их почти не осталось. Вам же это должно быть известно.
Но, кажется, начальник безопасности всю эту его речь пропустил мимо ушей и сразу после неё спросил:
— Калинин, а где вы ещё до этого бурили?
— За Кудымаром много бурил.
— А, за Кудымаром, он же находится на той стороне реки, — Тарасов заулыбался. — Ну конечно же, как удобно, кто там что выяснит про тот Кудымар? Вы ведь знаете, что с той стороны реки мало вестей приходит, поэтому о тех местах можно рассказывать всё, что угодно. Никто ничего не проверит.
— ВКЗ, «Водная Контора Звягина», — произнёс инженер, — два года в ней отработал, одиннадцать скважин, устроит вас?
Теперь Тарасов замолчал и уже не улыбался.
— Если у вас больше вопросов нет, я пойду спать. Мне скоро вставать и работать, — сказал Горохов.
— Хорошо, но мне почему-то кажется, что этот наш разговор не последний, — ответил Тарасов, повернулся и пошёл к своему квадроциклу.
— Очень жаль, — вслед ему произнёс инженер негромко.
Инженер Калинин действительно работал в «ВКЗ». Вот только он год назад уволился, после самостоятельно арендовал буровую, набрал бригаду и… И пропал вместе со всеми людьми на той стороне реки. В общем, пусть Тарасов выясняет, пусть копает, если ему заняться больше нечем. У Горохова ещё было время. Он вздохнул; теперь ему стало абсолютно ясно, что этот противный мужик отстанет от него только в двух случаях. Если он, Горохов, найдёт тут воду или он, Горохов, всадит этому хитрому уроду пулю в голову. Вариант с пулей инженеру нравился больше, но вариант с водой всё-таки был предпочтительней.
⠀⠀
Вода. Вода во что бы то ни стало. Теперь вода была даже важнее, чем решение вопроса с доктором Рахимом. Хотя и с ним тянуть было нельзя. Он ещё большая опасность, чем Тарасов.
«Забавно, доктор даже оценил мои медицинские навыки. Причём оценил высоко. Лестно, конечно, но…».
Но всё-таки доктор — второстепенная задача, главное сейчас — найти воду, вода сразу поубавит пыла этой ищейке Папы Дулина, Тарасову. Поэтому нужно как можно быстрее начинать сверлить.
Он уже не ложился. Самара крутилась возле хмурого Горохова, сама была не выспавшаяся и тревожная.
— Чего ты с этим так долго говорил … Чего ему нужно?
— Спрашивал, как мы с тобой вдвоём прыгуна загнали.
— Что? Не верил, что мы смогли?
— Не верил, — кивает инженер.
— Клещ поганый. Он и есть клещ, правильно его наши казаки прозвали, — Самара сурова.
— Клещ? — Горохов смеётся. — Точно клещ: говорит, а сам словно под кожу лезет. Ладно, ты займись готовкой, мужики после жары встанут, ты их на ночь как следует накорми.
Она сразу насторожилась:
— А ты что будешь делать?
— Накорми мужиков, — повторил он, — и ботов не забудь. Надеюсь, Анатолий привезёт воду к вечеру. Очень хотелось бы залить к утру весь бетон.
— Я с тобой, Анька всех накормит. Не велик труд. Справится.
— Нет. Когда понадобишься, тогда и возьму. А пока будь тут. Я возьму твой квадроцикл.
Аккумуляторы коптера уже были заряжены. Горохов отправил Самару приготовить ему еду, сам же выбросил из кузова труп прыгуна, вычистил кузов песком и уложил туда дрон.
Наскоро перекусив отличным паштетом с луком и хлебом, перекинулся парой слов с Дячиным и после этого поехал на запад. Вернее, на юго-запад. К реке, но поближе к городу.
Его, конечно, интересовал противоположный берег реки. Опасный западный берег. Один вопрос не давал ему покоя. Инженер хорошо помнил карту, которую показывала ему Самара, и главное, что ему на ней запомнилось, так это дорога, что начиналась у самого берега и шла дальше к какому-то старинному кладбищу.
Сегодня, если у дрона хватит радиуса, он собирался взглянуть, что это за дорога. Она ещё жива или давно заметена и погребена под песками. На карте та дорога начиналась чуть южнее Полазны, возможно, её начало было в прямой видимости из города, возможно, её было видно от моста, что ведёт к Перми, от бетонной пристани, где стоят дорогие лодочки.
Он уже через полчаса был у реки, близко к берегу подходить не стал, не хотелось ему сильно кутаться от грибка, нашёл самый высокой бархан, метра в три высотой, залез на него, осмотрелся. Тихо, пустынно, едко пахнет водой. Солнце ползёт к зениту. На юге в пыльной пелене проступает Полазна. Да, хорошее место. Он спустился к квадроциклу и взял оттуда планшет управления, взял дрон и снова поднялся на бархан. Протёр камеру, включил, проверил управление и запустил моторы. Коптер легко взмыл вверх, быстро полетел на юго-запад и уже через пару минут был над рекой. А на реке в этот день было очень оживлённое движение. Две лодки медленно тащились в Полазну против течения, две баржи медленно, экономя топливо, плыли по течению вниз, на север. Пришлось набрать высоты, он не хотел, чтобы кто-то с реки увидал его дрон. Коптер легко ушёл за двести метров, и при этом камера сохраняла прекрасную картинку. Хорошо, что не стал жадничать, теперь это машинка неплохо служила ему. Когда дрон пересёк реку, инженер отправил его на запад, с уменьшением скорости и снижением высоты до пятидесяти метров, так ему было лучше видно, что происходит внизу. Коптер подлетел на запад сначала на два километра, там покружил, а потом прошёл ещё один километр, Горохов хотел понять, что происходит на том берегу. Но там, кажется, ничего особенного не происходило: барханы, длинная высокая дюна, опирающаяся на какие-то руины древних. Поверхностный осмотр дал ему немного. Но главное, что он не увидел ни стойбищ даргов, ни даже их следов на песке. А искал он именно их. Конечно, это ни о чём не говорило, они могли быть в километре, а следы их — в двух сотнях метров за большим барханом, тем не менее, он чуть успокоился, и помотавшись немного, вернулся ближе к реке, взял на юг, пошёл вдоль берега, пока на реке никого не было.
И нашёл то, что его заинтересовало. Это был удобный мысок, очень удобный, даже колья были вбиты в берег. Не иначе — для того, чтобы привязывать лодки. А в пятидесяти метрах, за рогозом, был аккуратный навес. И что бы ему там делать, на том берегу, такому добротному навесу? Горохов опускает дрон. А под навесом стоит вполне себе неплохой квадроцикл с кабиной из тонированного пластика. И прямо от навеса начинается дорога из старого раскрошившегося асфальта.
«Какая прелесть».
Он ведёт коптер вдоль дороги; забавно, но она совсем не заметена песком, да, из-под асфальта то и дело белеет гравий, но песок с неё сметён. И тут он налетает на даргов, в десяти метрах от дороги сидят двое, за барханом, что-то жрут, выковыривают пальцами из того мёртвого, что валяется перед ними, и медленно жуют смакуя. У обоих винтовки. Всё случилось так быстро, что инженер не успел правильно среагировать. Дарги заметили дрон. О! В пустыне не было вещи, которую дарги ненавидели бы сильнее дронов. Если бы не дроны, они давно стали бы полновластными хозяевами степей. Они заголосили и почти одновременно подняли винтовки, Горохов едва-едва успел уйти от дороги в сторону, в барханы, и этим избежал стрельбы. Но теперь он боялся, что секретность его действий была нарушена. Надо было уходить. «Досадно, досадно».
Хорошо если дикари расскажут о коптере только своим соплеменникам. А если о нём узнает тот, чей квадроцикл стоит под навесом?
— Досадно, — произнёс инженер, ведя дрон обратно через реку.
Это действительно было досадно, заряд аккумуляторов позволял ещё немного погонять коптер.
Он вернулся в лагерь к одиннадцати, по накатывающейся жаре. С удивлением заметил, что у одной отдельно стоящей скалы новая палатка. Большая. Квадр стоит рядом с ней, тарахтит на самых малых оборотах, значит, в палатке работает кондиционер.
— Это ещё кто? — спросил Горохов у Самары, которая вышла его встречать.
— Бабы, — коротко бросила та. И добавила: — Приехали две шаболды из дальнего коша, за час до тебя.
По её тону сразу становится ясно, что эти женщины Самаре совсем не по душе.
— Тоже, что ли… замуж хотят? — инженер недоумевает, оглядывая большую, добротную палатку приезжих.
— Тоже, — отвечала казачка пренебрежительно, — но этих можно гнать, они не из нашего куреня. Скоро придут с тобой говорить, так в шею их гони.
— Может, ты сама их прогонишь?
— Мне нельзя, — строго сказала Самара, — Василёк велел ни с кем из соседних кошей не ссориться, ты их прогони.
Горохов ничего не сказал ей, а взял коптер и пошёл в палатку, разминая после езды ноги.
Было жарко, пятьдесят пять, а Баньковского с водовозом всё не было. Утро потеряли. Простой. Рабочие валялась в палатках довольные. У них подёнка. Деньжата капают.
Он стянул сапоги. Лёг головой к кондиционеру. Самара настойчиво напомнила ему, что приехавших баб надо прогнать, взяла таз с грязной водой, взяла его несвежую одежду и вышла.
Кондиционер стрекочет, старается, но на улице жара уже такая, что струя, идущая из него, почти такой же температуры, как и окружающий воздух.
«Не дай Бог, Баньковский опять пьяным приедет». Горохов лежит и злится. Ему нужна вода, хорошая, чистая вода, пусть немного, пусть экспедиция не окупится, плевать, но ему очень нужно найти воду. И найти как можно быстрее, времени-то у него всё меньше. Он, не будь в городе доктора, который мог бы его опознать, уже сам поехал бы туда, по жаре поехал бы, лишь бы быстрее привезти эту воду для бетона и поскорее начать заливать подушки под ноги буровой.
А тут за палаткой голос, у самого входа.
— Хозяева, дозволите войти? — голос женский, молодой. Женщина у входа не одна и, кажется, они переговариваются.
Горохов встаёт, подходит ко входу, откидывает полог, перед ним две женщины, они без пыльников, головы непокрыты. Волосы искусно зачёсаны, собраны в большие узлы на затылке. Шеи и лица открыты. Они глазастые, смелые и немного… хищные. Понятно, что Самара их невзлюбила, они обе моложе её. Одна из них держит на руках, которые расписаны узорами, блюдо, накрытое тряпкой.
— Вы ко мне? — спрашивает Горохов, с интересом разглядывая их.
— Ну так ты же инженер? — спрашивает та, что без блюда.
— Я, — он кивает.
— Тогда к тебе, — женщины переглядываются и улыбаются. А они и вправду красивы, у обеих тёмные волосы и на лицах нет следов проказы. Одежда на них очень, очень лёгкая, почти невесомая. В ушах длинные золотые серьги качаются.
— Ну входите, красавицы, — говорит он, пропуская их в палатку.
Они входят и сразу садятся на войлок, но место у кондиционера оставляют для него. Тут же ставят блюдо.
— Я Роза, — представилась та, что была без блюда, — а это Настасья, подруга моя. Мы из коша атамана Кости Шалимова. Наш кош в сорока километрах на север отсюда. Казаков у нас больше сотни, а кочевье ещё больше. Вот, приехали к тебе, просим дозволения у твоего куреня пожить.
— Сорок километров отсюда? Это вы, наверное, до самой Губахи кочуете? — уточняет инженер.
— Ой, до Губахи от нас два дня пути, но иной раз бывает, что и до неё доходим, но то редко. Мы от реки далеко не любим уходить, — говорит Роза.
— Торговать иной раз туда ездим, когда у саранчи сезон или колючка хорошая идёт, — добавляет Настасья. И тут же спрашивает с лукавой улыбкой: — Ну так что, инженер, дозволишь нам тут у тебя пожить немного?
— Так не моя это земля. — отвечает Горохов, — я здесь ненадолго, это ж всё кочевье Василька.
— Да про то мы знаем, — сразу говорит Настасья, — мы знаем, что это земля Лёвки Ходи-Нога, но мы не к нему, мы до твоего куреня приехали, пока ты тут старший, то тебе и решать, кому здесь жить.
— А почему вы думаете, что я старший?
— А то кто ж? — красавицы смотрят на него лукаво: ну не дуры ж мы.
— Так вы мужей ищете? — спросил инженер, решив не отвечать на их вопрос про старшинство, он немного хотел потянуть, не хотел сразу отвечать отказом.
— А что же делать, раз вдовые мы, — отвечала Роза. — Схоронили своих казаков, одни живём, а разве женщина одна должна жить? Женщине одной жить нельзя, посохнет она, раньше времени старухой станет.
— А у вас там свободных казаков нет, что ли?
— Откуда им быть-то, война же у нас в степи была, у нас уже в четырнадцать лет хлопцев женят. Некоторые бабы вторыми жёнами идут, а мы с Розкой не хотим вторыми, — продолжила Настасья. — А неженатых казаков в округе… Ох, их и плохеньких не сыскать. Нерадивых, и тех разобрали после той большой войны с даргами, что была три года назад, так вот мы и ищем себе пару.
— Ясно, вот только у меня тут народа немного, люди всё женатые. — говорит Горохов, подбирая слова, он уже думает, как бы повежливее отказать им, — тут вам, милые, и не за кого будет замуж выходить.
— Ой, да ты про то не думай, — машет рукой Настасья. — Если жена у мужчины хорошая, то он к ней от нас и вернётся, а если постылая, или старая, или больная какая, так пусть у нас останется.
Женщины переглядываются и посмеиваются, они уверены в себе. Под их полупрозрачными одеждами виднеются их сильные, гибкие тела женщин, что с детства привыкли к тяготам степной жизни. У них красивые плечи, плоские животы, небольшие груди. Горохов в который раз замечает, что все степные женщины уверены, что они лучше городских. Откуда в них это? Степные женщины ведут себя так, словно они тут, в степи, знают какой-то женский секрет, который городские знать по определению не могут. Это ему кажется забавным… Инженер даже немного улыбается.
— Ну так что, инженер, — говорит Настасья, тоже улыбаясь, — дозволишь нам пожить у твоего куреня?
А Роза, истолковав его улыбку по-своему, окидывает тряпицу с блюда. А там шикарный оранжевый тыквенный пирог, даже на вид вкусный. Она красивой, искусно выточенной из пустынной колючки ложкой отламывает небольшой кусочек и несёт его к лицу, ко рту Горохова:
— Попробуй, инженер, как я стряпаю.
Он хотел перехватить ложку, взять её в свою руку, но казачка не позволила, улыбается и подносит ложку к его губам, мол, сама тебя накормлю, ты только рот открывай. Горохов соглашается взять кусочек пирога, женщины довольны, ждут его реакции.
— Вкусно, — инженер кивает головой, вкус насыщенный, тыквенный, сладкий, а начинка ароматная, кисло-сладкая, — это с чем он?
— С белым кислым кактусом, — говорит Настасья, — всё утро собирали для тебя. Все руки искололи. Вон, погляди.
Она показывает ему руки, которые от кончиков пальцев, от ногтей, и до локтей покрыты великолепными тонкими узорами.
А Роза подсаживается к нему поближе и спрашивает:
— Ну что, поживём мы тут у тебя? Мы тебе мешать не будем, — и отламывает ещё один кусочек пирога, но теперь не предлагает его Горохову, а съедает сама.
Пирог вкусный, тут и говорить нечего, но не это сыграло свою роль и не красивые шеи молодых женщин, нет. Он просто подумал о том, что если ему придётся уходить через пустыню, а не по реке, то лучше иметь в степи знакомцев, таких как эти две молодки, которые в случае необходимости замолвят за него словцо атаману Косте Шалимову. Да, это показалось ему разумным.
— Ну ладно, думаю, что ничего плохого от вас не будет, — наконец произносит Горохов.
— Ой, да от нас только хорошее бывает, — Роза цепляет небольшой кусочек пирога, — ой, хороший получился, я и не пробую, когда готовлю.
— Дай мне, — говорит Настасья.
И Роза даёт и ей кусочек, и продолжает:
— А если тебе скучно будет, так ты заходи к нам в палатку, инженер, у нас и водочка сладкая есть, и еду приготовим вкусную, а Настасья так поёт хорошо — заслушаешься, так задушевно.
Она берёт ещё кусочек пирога, и несёт его снова Горохову, и всё это одной ложкой.
Он снова принимает кусочек, но смеётся при этом:
— Боюсь, Самаре не понравится, если я к вам в гости ходить стану.
— Тю-ю… Не понравится, — кривится Настасья, — да пусть…
— А ты ей, что, муж, что ли? — тут же подхватывает Роза. — Нет! А раз нет, и суда нет, ты казак свободный, ходишь, куда хочешь.
Она снова отламывает кусочек пирога и съедает его сама, но тут словно ветер дёрнул всю палатку, это сама Самара откинула входной полог, стала в проходе, глаза злые, поубивала бы всех:
— Розка, Настька, чего вы тут, звала я вас в свой дом?
— Так мы к инженеру пришли, а не к тебе, — с явной дерзостью отвечает ей Настасья.
— Дом мой, а с инженером на улице говорите, а то глянь на них, уже посиделки тут устроили, странно, что без водки пришли, — Самара подходит к ним, злая ещё больше, — варева какого-то притащили, а ну прочь от моего дома!
Роза и Настасья встают, идут к выходу, Роза и говорит с укоризной:
— Ох и злая же ты, Самарка, негостеприимная, в степи так гостей не принимают, так с гостями нельзя!
— С гостями?! Гости не приходят, когда хозяев дома нет, а то ходят тут гости, пока меня нет, на моё облизываются… — Самара хватает посудину с пирогом, пихает его Розе, — и это забирай, чай и сама умею такое делать.
Почти выпихнув женщин из палатки, она резко поворачивается к Горохову, смотрит на него, чуть прищурившись:
— Ну? Ты запретил им тут селиться?
Он поднимает брови, думает, как ей ответить, но ей уже не нужен его ответ, она всё понимает.
— Я так и знала! — шипит казачка и снова дёргает полог платки, выскакивает наружу.
Инженер снова ложится под кондиционер. Пирог был вкусный. Женщины… очень, очень привлекательны, но с Самарой лучше не ссориться. У неё дурной характер, как бы чего не отчудила, а ведь у него с недавнего времени были на неё планы.
⠀⠀
Он уже начал всерьёз думать о том, что придётся самому ехать в город, искать водовоз или Баньковского, но по самой жаре, уже в час дня, наконец в пыли притащился тягач, а за ним приехал почти умирающий от жары и белый от пыли Анатолий.
Горохов принёс ему охлаждённой чистой воды, которую приготавливал в привезённом рефрижераторе. Тот сначала вылил часть воды себе на темя, размазал её по всей своей голове, потом пил и не спеша рассказывал:
— В городе праздник какой-то. Все заняты. Мордашёва ждал-ждал — не дождался, пришлось искать самому. А попробуй найди сейчас тягач. Хрен найдёшь, я двенадцать рублей предложил, по другому никто ехать не хотел…
— А что за праздник, ты не узнал? — спрашивает Горохов и подливает ещё прохладной воды товарищу.
— Да… Там у Папы приём какой-то или что-то в этом роде. Все влиятельные люди были у него в доме, — Баньковский отпил большой глоток. — Слушай, Калинин, я ещё продлил аренду ботов. Короче, денег и ста рублей у меня не осталось.
— Хорошо, — инженер чуть подождал, для важности момента, — вернее, не очень хорошо, слушай, денег мало, Толя, тебе придётся встретиться с Людмилой Васильевной.
— Когда? — инвестор даже испугался от мысли, что ему опять придётся катить по раскалённой пустыне.
— Лучше сегодня. Тянуть не нужно. Не сейчас, конечно, но вот вечером придётся съездить.
— Что, денег у неё попросить? — уже смирялся с участью Баньковский.
— Ну, сам-то не проси, не нужно, она может отказать, но скажешь ей, что у меня всё готово, скажешь, что дело идёт, но что от неё требуется небольшая помощь, скажи, если она приедет, то я ей все детали объясню.
— Может, ты сам к ней съездишь? — Толик имеет вид кислый, он устал, это видно, пекло в шестьдесят градусов просто лишает человека сил.
«Я бы съездил, Толя, съездил бы, но боюсь, что меня там встретит человек, который меня знает, а ещё там есть человек, который очень хочет меня узнать». И Горохов придумывает, что сказать:
— Слушай, если она увидит, что приехал к ней я, она сразу поймёт, что мы в затруднительном положении и ужесточит условия. А так — ты ехал по делам, заехал в её ресторан пообедать. Попросил официантку позвать хозяйку, мол, ты и она люди деловые, есть о чём поговорить, ну и скажешь, что я её хочу увидеть. Вот и всё.
Всё получалось складно.
— Да, ну ладно… А по каким делам я заехал в верхний город? — вздыхал Баньковский.
— Ну, кстати, хорошо, что ты спросил, купи мне в городе инсектицид, знаешь, такой белый пузырёк с чёрной этикеткой?
— Ну знаю, — вспоминал инвестор. — Да, помню, такой раньше был. Но сейчас-то и получше есть.
— Нет, Толя, только этот и никакой другой.
— Ну ладно. А зачем он тебе, от клещей? Одежду обработать?
— Молодец, точно, от клещей, — Горохов смеётся и хлопает его по плечу, — а ты уже начал разбираться в степной фауне.
Баньковский немного приободрился от похвалы:
— Да просто я этих клещей боюсь до смерти, жуткие они.
— Это да, это да…
Воду слили, тягач уволок цистерну и, не дожидаясь падения температуры, Дячин погнал ботов месить бетон. Горохов пришёл туда, некоторое время наблюдал, как работают боты.
— Слушай, Женя, а этот помбур может у них бригадиром быть. Он, кажется, всё понимает.
— Понимает… Ну, не то чтобы очень, он не знает пропорций, а так, может, и смог бы замесить бетон.
— А тебе, я смотрю, это не нравится?
— Мужики говорят, что появись такие на севере, они их убивать будут, — отвечал буровой мастер. — Ну, ты ж подумай сам, Сергей Владимирович, как с ними соревноваться? Они вон на какой жаре вкалывают. Человек и пятнадцати минут тут не протянет.
Горохов покивал понимающе и сказал:
— Жень, надо к утру вышку поставить.
— Цемент есть, если ещё две тонны воды привезут — до ночи зальём, пока мужики отдыхают, а как бетон встанет, так выведу их; если всё пойдёт по плану, до завтрашней жары поставлю, — обещал Дячин.
Баньковский уехал, как только температура упала ниже пятидесяти, а приехал, когда уже было темно. Он протягивал инженеру трёхсотграммовую банку с некрасивой чёрной этикеткой и говорил:
— Слушай, раньше ездил тут — не боялся, ты мне сказал, что всех сколопендр перебил, и не страшно было, а сейчас, после того как прыгун напал на тягач, едешь и шарахаешься от звуков.
И хотел бы ему инженер сказать, чтобы не волновался, но как такое говорить, когда он сам не был уверен, что местность вокруг безопасная?
— Толя, в степи всё время нужно быть начеку. Особенно в темноте.
Инвестор соглашался.
— Ну, ты Людмилу-то видел? — продолжал Горохов, этот вопрос его интересовал сейчас больше всего.
— Видел. Слушай, а она неплохая баба, — оживился Баньковский, — час со мной сидела. Такая внимательная, не болтливая.
Горохов насторожился:
— Не болтливая? И о чём же вы говорили?
«О чём ты, болван, там болтал?».
— Про тебя всё спрашивала. В основном. Я не знаю, что там у вас было, но мне кажется, что она о тебе думает, — сообщил Толик.
«Думает, Толик, думает, ты даже можешь в этом не сомневаться. Людмила Васильевна, которую в иных местах знают как Люсичку по кличке Проказа, обо мне сейчас часто думает».
— И что же она про меня спрашивала?
— Да всякое такое… Как давно знакомы, да кто познакомил. Живёшь ли ты со своей казачкой. Хороший ли ты инженер, ну и ещё что-то. Короче, целый час болтали.
— Понятно.
«Болтал ты, а она вопросы задавала. Ох, и недотёпа ты, Толик. Да нет, это я дурак, послал этого олуха такой зубастой бабе, не зря её Проказой звали, теперь вот думай, что этот идиот ей там наговорил».
— И что она сказала? Приедет?
— Она так обрадовалась, что ты её позвал, сказала, что сразу приедет, как только выберет время, — отвечал Баньковский. — А ещё был на заправке, наша цистерна в очереди третья, водила сказал, что до утра привезёт нам воду.
— Ну и отлично, — произнёс инженер, — иди, Толя, отдыхай, а я посмотрю, как там дела у нас с бетоном.
«Ещё неизвестно, кому больше мешает доктор Рахим, мне или Люсичке. Второй час ночи, но это её не останавливает, опасная степь вокруг ей тоже нипочём, она едет, не боится».
Это было как раз когда они выключили главный генератор и перетаскивали его на новое место, поближе к новой буровой. На участке было почти темно.
— Едет кто-то! — воскликнул один из рабочих.
И правда, с юга показались огни двух квадроциклов. Горохов не мог представить, что это может быть кто-то другой, и пошёл навстречу приближающимся огням.
И, конечно же, это была она, в закрытом квадроцикле и опять с охраной. Вышла, и сразу большая саранча залетела под её лёгкую шаль в волосы.
— Фу! Калинин, ну что ты стоишь, помоги мне её достать!
«Калинин! Молодец!». Даже в такой ситуации она помнила его правильное имя.
Он подошёл и помог ей избавиться от кусачего насекомого. Она поправила шаль и маску.
— Ну, как тут у тебя дела? — спросила и пошла по лагерю к месту, где суетились люди и боты.
Сейчас тут было не темно, фонари на палатках, фонари у места работ, фары приехавших только что квадроциклов.
— Нормально, — отвечал он, догоняя её. А Людмила тут же взяла его под руку.
«Это она специально, Самару позлить хочет».
— Твой партнёр сказал, что вы напоролись на какую-то там плиту. И решили переставить буровую.
— Мой партнёр много болтает, — заметил инженер.
— Он просто открытый человек.
— Он просто болван.
Горохов остановился, достал пачку сигарет. Людмиле предлагать не стал, умышлено не стал. Достал из пачки сигарету, закурил.
— Ну а с нашим делом как? — спросила она и без разрешения запустила свои красивые пальцы с маникюром в его пачку.
— Судя по всему, я нашёл его лодку и, кажется, нашёл место, куда он плавает.
— И куда же? — она взяла сигарету в губы и приготовилась к тому, что он даст ей огня.
Горохов уловил едва заметную фальшь в её вопросе.
— Вы ведь знаете, куда он плавает? — догадался инженер и поднёс зажигалку.
— Знаю зачем, — отвечала она, глядя ему в глаза исподлобья и раскуривая сигарету. — Предполагала, что недалеко, но точного местоположения я не знала и не знаю.
Людмила выпустила дым и снова берёт его под руку, и тут как раз затарахтел генератор, и сразу весь лагерь залило светом. Четыре мощных прожектора осветили весь участок.
Инженер и Людмила стояли, а со всех сторон на них смотрели люди. И Самара, и казачки Роза с Настасьей, и работяги, и Женя Дячин.
— О, да у вас тут, я смотрю, новые лица, — Людмила сразу увидела приехавших только сегодня женщин. Те стояли у своей палатки, были без масок и без головных уборов и смотрели как раз на неё и на Горохова. — А ты молодец, обживаешься тут. — Людмила и казачки продолжали разглядывать друг друга. — Кажется, они молодые. Не разгляжу отсюда… Симпатичные?
Горохов не захотел говорить с ней на эту тему, развернул её и повёл обратно к её квадроциклу и охране.
— Короче, я не могу сидеть на берегу и ждать, когда он решит отплыть на своей лодке. Мне нужно, чтобы вы нашли способ сообщить о его отъезде, и желательно чуть заранее, чтобы я смог подготовиться.
— Он поедет по делам через два дня, — сразу сообщила Людмила, — у тебя хватит времени подготовиться?
— Это точно? — инженер даже остановился.
— Скорее всего… Да, забыла тебе сказать: подготовься как следует, доктор сильно изменился, он себя модифицировал, увидишь — удивишься. Возьми оружие получше. Помощнее. Есть у тебя такое?
— Что значит «модифицировал»? — не понял Горохов.
— А то и значит, встретишь — не узнаешь. Он стал сильнее, вес набрал, изменил структуру своих костей и сухожилий, увеличил количество мышечных волокон, улучшил качество органов, они стали плотнее, крепче. В общем, долго рассказывать, в итоге одной пулей ты его не возьмёшь.
— А вы, Людмила Васильевна, сразу об этом не могли сказать? — поинтересовался Горохов.
— Могла, — легко ответила она, — а зачем? Разве это что-то изменило бы? — она смотрела на него внимательно: изменило бы? Он ей не ответил, и Людмила продолжила: — Дело непростое, готовься как следует. С ним ездит обычно одна медсестра, ну, ты про неё уже всё знаешь. Так что желаю удачи. Деньги получишь сразу, как всё сделаешь. Не захочешь приходить за ними сам, присылай своего этого… партнёра Толика, отдам ему.
На этом разговор был закончен. Никаких шуточек, никаких фривольностей. Жёсткая, холодная, спокойная, Люсичка выбросила окурок и пошла к своему квадроциклу, не попрощавшись.
⠀⠀
Два дня. Целых два дня или всего два дня. Всего. Мало, мало у него времени. У него ещё не сложился план в голове. Он какой-то там модифицированный. Что это значит? Он теперь крепкий, как бот? Тот бот, которого он встретил на вылетевшей на берег барже?
«Возьми оружие помощнее». Да, судя по всему, ему придётся взять кое-что из того, что хранилось в закопанном за палаткой ящике. В том оружии он был уверен. Но то оружие ближнего боя, а как к этому модифицированному доктору подойти? Раньше он собирался использовать винтовку с оптикой, но эта информация от Людмилы всё меняла. Дарги, дарги. Там в Губахе, комплекс, где «творил» доктор, охранялся даргами, через них его провёл Валера.
Теперь они же сидят на старой дороге. Двое? Их только двое? Куда ведёт та дорога? Скорее всего, тоже к биокомплексу, как и в Губахе. Если так, там тоже должны быть дарги? И сколько их там в этом случае? Вопросы, вопросы, вопросы. Вопросов было намного больше, чем времени, что у него оставалось.
— Женя, — он подходит к Дячину, — Толик спит, а мне нужно отъехать. Ты тут за старшего.
— Понял, — говорит буровой мастер. — А куда тебе ночью-то понадобилось ехать?
— Да вот эта дамочка, что приезжала, сказала, что видела какую-то тень. Говорит, по барханам прыгала, боюсь, как бы это не очередной прыгун был, а к нам водовоз должен приехать, не хочу, чтобы он ещё одного водилу покромсал. Поеду следы посмотрю.
— Может, мне с тобой? — предложил Дячин.
— Женя, ставь вышку, мне нужна вышка, мне нужна вода, а с прыгунами я постараюсь сам разобраться.
Уже по одному взгляду Самары было ясно, что она не в духе. Казачка сидела, складывала чистую одежду. Едва он переступил порог, она так на него взглянула, что ему всё стало ясно, и за тяжёлым взглядом сразу последовал вопрос:
— И чего это твоя шалава городская приезжала?
— Во-первых, она не моя, — сразу расставил точки над «и» Горохов, — во-вторых, она приехала из-за того, что мы демонтировали вышку.
— А какое ей дело до твоей вышки?
— Она давала нам деньги, она имеет право знать, почему мы сняли вышку, — и тут ему в голову приходит хорошая мысль, — кстати, именно на её деньги я купил тебе квадроцикл.
Самара уставилась на него, и по её лицу было видно, что она сосредоточенно размышляет над полученной информацией, её брови сдвинуты, она насторожена и ещё не решила, как реагировать на услышанное, и чтобы мысли казачки пошли по нужному руслу, инженер добавляет:
— Ты для меня дороже, чем её деньги.
Вот теперь всё было сказано правильно, как надо, лицо женщины сразу теряет воинственность, даже некоторое подобие улыбки появляется на нём: ну раз так, то ладно.
— Есть будешь? — спрашивает она, откладывая одежду.
— Буду, — говорит Горохов и скидывает пыльник с фуражкой и садится на войлок. — Поем и потом поеду.
— Куда? — Самара сразу насторожилась.
— За реку, — отвечает инженер спокойно.
— За реку, сейчас, ночью? — она, кажется, не верит ему, опять смотрит на него пристально, словно пытается разглядеть в его лице ложь.
Он заранее улыбается, зная, что будет дальше.
— Да, сейчас, и за реку.
И, конечно же, она говорит то, чего он от неё и ожидал:
— Я с тобой.
Наверное, хочет поймать его на вранье, но он не ловится, а всё так же улыбаясь, соглашается:
— Я надеялся, что ты сама предложишь это. Не хотел тебя просить.
— Там сейчас, наверное, шершни охотятся, — говорит она уже не столь решительно.
А он тянется к своему пыльнику и достаёт из кармана флакон с некрасивой чёрной этикеткой, показывает ей:
— Ничего, у нас для них вот что есть.
Они уже через два часа были у реки, заматывали головы поверх респираторов, чтобы вытащить лодку из зарослей рогоза. Спрятав квадроцикл, спустились к воде и вытащили лодку. По мере возможности отряхнули её, уложили вещи. Самара села на нос, он оттолкнул лодку от берега. Луна, тишина, чёрная, страшная река. В рогозе шуршит предрассветный ветерок. До рассвета всего час.
Он дёргает стартер, выкручивает газ. О Господи! Мотор на высоких оборотах завывает так, что слышно, наверное, в Полазне. Ну что ж делать.
— Левее бери, — громко, чтобы перекричать работающий мотор, кричит Самара.
И он, слушаясь её, как более опытную, направляет лодку на быстрину. Но западный берег весь в тени, свет луны туда не попадает, попробуй угадай, куда тебе нужно пристать так, чтобы нос лодки заскрипел по песку, а не въехал в стену рогоза, который засыплет тебя опасными спорами.
— Ещё левее, — кричит Самара с носа лодки.
Ей нужно стараться, через респиратор и платок её голос звучит очень глухо. Для наглядности ещё и рукой машет: туда, туда…
Они уже на середине реки, чёрная стена нужного им берега всё ближе, и казачка снова командует:
— Прибавь оборотов, а то уйдём вниз слишком.
Он снова делает так, как она просит. Мотор шумит так, что ему не по себе: ну какая тут, к чёрту, секретность!
И когда они уже миновали быстрину, Самара поворачивается к нему:
— Обороты сбавь, пусть течением нас несёт до нужного места.
Он почти отпускает газ, моторчик тарахтит тихо, так лучше, так спокойнее.
— Берег уже недалеко, — говорит казачка, не поворачиваюсь к нему.
«Ещё бы разглядеть его в такой черноте, — он совсем не видит берега, но она, привстав на колено, держится за края лодки, смотрит, не отрываясь, вперёд и, кажется, что-то там различает. — Дай Бог».
Огромный блик луны на воде, предрассветная дымка, от ветерка шелестит рогоз, скидывая в воду и воздух со своих жёстких стеблей красную пыль.
— Чуть прибавь, — она поворачивается к нему и вдруг встаёт на носу лодки во весь рост, и кричит так, что даже через платок слышится звон в её голосе. — Крути!
«Крутить? Что? Руль? Газ? В какую сторону?». Он не понимает.
— Газ!!! — орёт Самара что есть мочи.
Теперь ясно. Он крутит ручку газа до упора. Мотор взвыл. Винт выбросил из-под лодки бурун и чуть притопил корму, нос задрался, и Самара, не удержавшись, летит на дно лодки, прямо на коробку с коптером. Инженер слышит за спиной хороший такой всплеск, потом что-то тяжёлое падает в воду, и на Горохова обрушивается вода, ведро, а может, и больше мерзкой речной воды, а в борт и корму уходящей, но еще не набравшей хода лодки, звонко шлёпается волна, чуть переваливаясь через борт. Но мотор ревёт, лодка скользит по воде, а Самара, тоже мокрая, вскакивает со дна лодки, смотрит назад, положив руку Горохову на плечо, и говорит возбуждённо и зло:
— Бегемот, сволочь!
Инженеру это и так ясно. Он ведёт лодку вслепую, на чёрный берег, поэтому сбрасывает газ и говорит ей сухо:
— Вернись на нос, смотри, куда плывём.
Она, хлюпая водой под ногами, пролазит на нос и говорит:
— Держись левее, там нет рогоза.
Теперь он и сам видит, да, там чистый берег. Инженер кладёт руль вправо, и лодка послушно скользит туда, куда надо. Этот берег пологий, тут уже мелко, Горохов это знает, он поворачивается назад, не может не повернуться, но сзади ничего нет, чёрная ровная вода, длинный блик луны. Ничего. Если бы не вода в лодке, плескающаяся волной от борта к борту, и не липкая одежда, он бы и не подумал, что только что чуть не погиб.
— Берег, — говорит Самара, — так держи нос.
Но он теперь и сам его видит, лодка мягко заезжает на прибрежный песок. Мотор выключен. Они без лишних слов быстро выгружают всё из неё, а саму лодку затягивают на берег повыше. Надо уйти побыстрее от реки, хотя бы метров на двести. Ветер почти стих, там нужно будет раздеться и смыть с себя амёб. Горохову нужно помыть спину, левое плечо и затылок, а вот Самара упала на дно лодки, она почти вся мокрая, а у них всего одна канистра воды. Он идёт первый, луна уже уходит, но инженер уже привык к недостатку света, да и за рекой уже покраснел восток.
Река осталась позади, они нашли место у камня, Самара, прислонив оружие к камню и скинув рюкзак, достала фонарь и быстро осветила грунт, пауков они не нашли, пыльцы тоже почти не было. Тогда казачка стала проворно раздеваться, Горохов ей помогал, она сняла с себя одежду, и инженер, взяв канистру, стал поливать ей на спину, на бока. Нужно было тщательно смыть с себя речную воду. Они это делали так ловко и так осмысленно, словно уже не раз смывали с красивого тела казачки едких амёб. А не смывать их было нельзя: как только высохнет одежда, начнётся зуд, который со временем станет реально досаждать, неочищенная кожа краснеет и воспаляется, а через день начинает шелушиться. А на жаре зуд и воспаление превращаются в серьёзное испытание, почти в пытку. Он поливал на неё воду тонкой струйкой, воду нужно было экономить. Знать бы такой расклад, он взял бы две канистры. Но у них была всего одна.
— Намочи одежду, — говорит инженер, — намочи и выжми.
— Воды мало, — отвечает казачка с сомнением.
— Воды хватит.
Воды и вправду немного, воду всегда нужно было экономить, любой житель степи это знает. Но она делает то, что он говорит. Берёт всю свою одежду в охапку, а он ей на неё льёт воду. Она начинает её выжимать… И вдруг замирает голая, с мокрой одеждой в руках, не шевелится…
— Что? — спрашивает её Горохов, а сам машинально откидывает правую полу пыльника, открывая револьвер.
— Тихо! — шепчет она и проделает стоять, не шевелясь. Только голову чуть наклонила на бок.
Он закрывает крышку и ставит канистру на землю, взводит курки на обрезе, тоже прислушивается. И почти сразу слышит монотонный звук. Лёгкое гудение. Сначала он не понял, что это, но это непонимание длилось всего пару секунд. Это не гудение, это жужжание.
— Оса! — тихо говорит инженер.
— Да нет здесь ос, — также тихо отвечает Самара, — их тут уже давно шершни пожрали.
Она, выжав одежду, быстро начинает надевать её на себя. А Горохов, присев на корточки, нашаривает рюкзак, в нём быстро находит немаленький флакон. Вытаскивает его… Но звук, жужжание, уже рядом, совсем рядом. Шершень. Вызывающе чёрный цвет этого существа говорит сам за себя. Эта тварь будет похуже, чем осы, что водились в степи в далёком детстве рядом с его домом. Этот чёрный гигант в пять сантиметров жалит прямо с лёта, шлёпаясь на жертву и сразу вонзая иглу. Одного укуса, чтобы убить человека, конечно, мало, но вполне достаточно, чтобы устроить болевой шок и спазм мышц поражённой области.
А Самара стоит на одной ноге полуголая и пытается вставить ногу в штанину. Горохов встаёт, делает шаг на звук. Кидает флакон в карман, прихватывает обрез в левую руку… Три, два метра, вот он уже на расстоянии вытянутой руки. Инженер замахивается на тяжёлый, пугающий, приближающийся звук, и попадает прямо раскрытой ладонью по насекомому. Он почувствовал колючее естество этого насекомого кожей. Оно падает и продолжает жужжать откуда-то с песка. И пока оно не очухалось, пока возится там внизу, обиженно жужжит и не взлетело, инженер начинает топтать песок сапогом. Он, конечно, не видит шершня, топает по песку на звук. Топает, топает и наконец находит подошвой сапога страшную тварь. Всё, стало тихо. Самара почти оделась, он, свернув крышку на флаконе, подходит к ней и прямо на голову, на непокрытые волосы, на плечи, на руки, на ноги начинает выливать инсектицид. Он вылил на неё, кажется, две трети флакона, остальное выплеснул на себя. Только после этого поднял с земли канистру и коробку с коптером:
— Пошли, надо уходить отсюда.
— Тебе надо помыться, — отвечала Самара, но свой рюкзак подняла и ружьё взяла в руки.
— Эти твари ориентируются на запахи, они почувствуют своего убитого, он уже воняет на всю степь, его родственнички тут будут через пару минут. Пошли быстрее, — инженер пошёл первый, взяв направлении вдоль реки на юг, к старой дороге, — отойдём на пару километров, и помоюсь.
Самара закинула свой рюкзак за спину и поспешила за ним.
⠀⠀
Два километра. Они много всего тащили на себе, но прошли это расстояние достаточно быстро. Прошли и поняли: здесь тоже оставаться не нужно. Как только остановились, Самара сразу произнесла:
— Шершень.
Инженер замер, чтобы не издавать лишних звуков, прислушался и тоже услыхал тяжёлый и монотонный звук, жужжание большого насекомого. Оно было где-то рядом, и от более близкого знакомства их, конечно же, уберегал запах едкого инсектицида.
— Пошли дальше, — негромко сказал он, шея уже начинала чесаться, но оставаться здесь было никак нельзя.
Шли быстро, стараясь держаться как раз посредине между рекой и ближайшими барханами. Уходить поглубже в степь опасались, он не хотел набрести на гнездо шершней. Одного шершня-разведчика инсектицид, конечно, отпугивал, но кто знает, будет ли он так же эффективен с роем охотников, которые кружат рядом с гнездом. Инженер проверять силу инсектицида не хотел, поэтому шёл невдалеке от берега, а утренний ветерок теперь был западный и как раз нёс пыльцу с реки. И им приходилось быстро идти в респираторах и с замотанными головами. От подобной нагрузки даже очки потели, но останавливаться было нельзя. Инсектицид выдыхается.
Вся одежда на нём давно просохла. Зато пот, выделяющийся в результате большой работы, пропитал её, и теперь эта, казалось, привычная для него ситуация начинала изрядно досаждать. Там, где на его одежду попала вода, то есть на затылке, на шее между лопатками, на левой руке то и дело возникало желание как следует почесаться. Самара заметила это и сказала:
— Может, остановимся?
— Чуть дальше, отойдём вглубь, — ответил он, почёсывая шею, — тут весь песок от грибка красный.
Им пришлось пройти ещё метров двести, прежде чем они нашли нормальное место. И пока он раздевался, она, взобравшись на небольшой бархан, слушала, нет ли тут шершней.
Инженер, экономя воду, помылся и промыл одежду, но было уже поздно, спину между лопаток, и особенно шею заметно жгло. Начинало светать, а ему нужно было пройти ещё несколько километров на юг, к старой дороге. Поэтому он не стал тратить время и пошёл дальше. Но, пройдя некоторое расстояние, они уже не только услышали, но и увидели в первых утренних лучах очередную опасную чёрную тварь. Насекомое-разведчик покружило невдалеке; конечно, оно видело их, но приблизиться не решилось. Зависло в воздухе, пожужжало и улетело, решив, что они малопригодны в пищу.
— Всё побережье в норах шершней. Поэтому тут никто не кочует? — спрашивал Горохов, внимательно глядя насекомому вслед: лишь бы не вернулось.
— Тут и раньше были пустые места, тут были тропы даргов, они кочевали вдоль реки на север, — отвечала Самара. — Так что даже не знаю, кто хуже.
— Ну, в таком случае я предпочитаю шершней, — произнёс инженер, продолжив движение. — От пули инсектицидов ещё не придумали.
В пять часов утра уже начало припекать, и они остановились. Нашли хорошее место в полукилометре от реки. Песок белый от большого количества тли, богатый. Видно, здесь хватало влаги, скорее всего, тут под землёй были полости, но бурить здесь в поисках воды было бессмысленно, она здесь будет, но вкус у неё будет не многим отличаться от речной. Зато кругом все возвышенности, что не были занесены песком, заросли отличным белым и синим кактусом. Тут его были целые поля. Густые, обильные заросли колючки в низинах прямо между барханами. Всё покрыто вьюном-горохом. Они встали в ложбине между двумя недлинными дюнами, которые опирались на какие-то развалины древних.
— Обалдеть, какие тут огромные гекконы, — заметила Самара, разглядывая стены из бетона и торчащую из них коричневую арматуру. — Таких жирных на нашем берегу не водится.
Он и сам это заметил, ящерицы были непуганые, ленивые. Им было уютно и сытно в развалинах, хорошая тень от толстых бетонных стен. Судя по всему, и корма было достаточно.
Самара, сбросив рюкзак, отошла по делам и через пару минут вернулась с пригоршней сладких побегов синего кактуса.
Горохов, уложив поклажу на песок, сел под стену отдышаться, потом достал тесак из ножен, запустил его себе за шиворот, с облегчением стал чесать себе между лопаток. После взял флягу, стал пить, а казачка села рядом, протянула ему кактусы. Инженер взял парочку небольших круглых побегов. Они были тяжёлые, насыщенные влагой и по-настоящему сладкие. Он запил их водой, произнёс:
— Ничего на песке не видела?
— Дрофы полно, козодой тоже есть, саранчи море. Молодой варан прошлым днём бродил здесь недалеко, помёт видела.
— Как этого варана ещё шершни не сожрали?
— Угу, — согласилась она. — Гороха очень много. Вся колючка им поросла. Такой сильный, собрать бы. Да тащить далеко.
— Богатая земля?
— Очень, — она кивнула. — Тут большой курень запросто прокормиться сможет. Всё есть.
— Ещё и колодцев можно нарыть, тут вода неглубоко стоит, — добавил инженер.
— Эх… Нам бы с Васильком сюда откочевать, тут одним горохом можно прокормиться, — мечтательно говорит Самара.
— Достань-ка коптер. Собери и приготовь к работе, — произносит инженер, им некогда мечтать о гороховых угодьях. Он смотрит на неё. — Сможешь с ним разобраться?
Казачка встаёт, молча берёт коробку с дроном. Она не уверена, но готова попытаться. Горохов знает, что у неё должно получиться, он хочет, чтобы она сама вставила аккумуляторы, включила планшет управления, проверила камеры, передатчик и джойстик. Чуть-чуть погоняла машинку вверх-вниз, вправо-влево.
Но Самара до его приезда не видела такой техники, это была последняя модель подобных коптеров. Она не понимала поначалу, даже как закрепить аккумуляторы в пазах, не знала, как включить планшет. Но инженер терпеливо ждал, ему была необходима её помощь, и он не спешил ей помогать, хотел, чтобы казачка разобралась сама. После он просто говорил, что нужно делать, и сидел, привалившись к древней бетонной стене, заглядывал в монитор планшета да почёсывал шею или плечо. И говорил ей из-за плеча:
— Аккуратнее, подними чуть выше, не ударь его об песок. Не спеши и не делай резких движений, поднимай, поднимай до двух сотен, теперь отрегулируй камеру. Теперь разверни, всё время лети камерой вперёд. Да, так. Бери ровно на юг. Нет, на юг. На юг. У тебя же там, в правом углу монитора, нарисован компас, вот он. Ну, вот же красная стрелочка, она всегда указывает на юг, знаешь об этом? А синяя на север! Там же всё подписано.
Она немного тупила, но старалась, а тупила, наверное, не больше, чем другие в её случае, потом потихоньку разобралась, теперь он только командовал:
— Триста метров, теперь увеличь скорость, зависни, сделай панораму на триста шестьдесят.
У ней не всё получалось, но его радовало, что Самара не психовала, не огрызалась, когда у неё не получалось, не бросала всё, на всех обидевшись, а терпеливо пыталась понять, что и как тут работает. Она очень хотела научиться управлять дроном, и главное… главное, женщина не задавала ему лишних вопросов. Ну, а память у неё была хорошая.
«Как и у всех злопамятных людей».
Ей это даже стало нравиться.
— Смотри, дрофа, — она, как ребёнок, обрадовалась, найдя в зарослях кактусов крупную птицу, — ой, ещё одна. У них там гнездо.
— А это что там, на бархане?
— Где? — она ещё не научилась видеть весь монитор планшета.
— Вот, — он ткнул пальцем, — это что?
— Ой, не знаю даже.
— Ну так разверни камеру, опусти дрон и посмотри.
Она так увлеклась этим заданием, что даже язык высунула. Опустила дрон и, сфокусировав камеру, радостно сообщила:
— Нора шершней. Вот, смотри, возле… между двух термитников.
— А шершни есть? — продолжал экзаменовать её инженер.
— Приблизиться? — спрашивала у него Самара.
— Не знаю, может, так рассмотришь? Но мне нужно знать, гнездо уже брошено или ещё живое.
Она, сосредоточенно глядя в экран, повела дрон к чёрному пятну в бархане и уже через минуту радостно сообщила:
— Брошено, — поглядела на него в ожидании похвалы.
— Молодец. — он улыбнулся, даже погладил её по голове, хотя ему было уже не до улыбок.
В нём всё настойчивее проявлялось желание снять одежду и как следует почесать у себя между лопаток. Как следует! Инженер один раз, в детстве, попадал в воду, залез ногами в бурую жижу, после чего не имел возможности их вымыть. Поэтому прекрасно знал, что это только начало его сегодняшних мучений. Он знал, что зуд продлится три, а может, и все четыре часа. Пока кожа на обожжённых местах не сползёт. Горохов готовился к этому, в принципе был уже готов. Он не собирался терять время, которого у него и так было немного, из-за дурацкой чесотки.
Первый комплект аккумуляторов они разрядили, потратив энергию исключительно на её тренировку. Когда вставили последний комплект, он, снова почёсывая спину тесаком, сказал:
— Ну а теперь займёмся делом.
— Делом? — спросила она с насторожённостью.
— Или ты думаешь, что мы сюда пришли поиграться с дроном?
— Каким делом? — заинтересовалась Самара.
Ему понравилось, что она была серьёзна и была готова начать.
— Тем делом, для которого мы сюда пришли. Нам надо сегодня произвести небольшую разведку. Нам надо найти даргов в степи к северу отсюда.
— Найти даргов?
Горохов кивнул:
— Я хочу знать, где они и сколько их.
— Я буду управлять дроном сама? — спросила она уже с заметным волнением.
— Да, дроном будешь управлять ты, — твёрдо сказал инженер. Он не хотел оставлять ей возможности для сомнений, его речь больше смахивала на приказ.
— И где мы их будем искать? — Самара уже поняла, что именно ей придётся найти этих даргов.
— В пяти-шести километрах отсюда есть старая дорога, — он чуть помолчал, вспоминая карту, — вот там нам и нужно их искать.
— Ясно, — она собралась и уставилась в монитор, — запускать моторы?
— Давай, — ответил ей инженер.
Самара так и осталась за джойстиком у планшета. Но Горохов, конечно, не собирался всё пускать на самотёк, теперь-то началось серьёзное дело. Он уселся у неё за спиной, всё время почёсывая шею и не отрывая глаз от монитора:
— Пока не набирай высоты, так и иди, тридцати метров будет достаточно, и скорость не увеличивай, чтобы не сажать батареи.
Перед камерой проплывали барханы, дюны, поля кактусов, дрон быстро летел на юг. Горохов из-за спины казачки стучал пальцем по монитору:
— На карте твоего отца есть дорога, нам нужна она. До неё осталось два километра.
— Да быть не может этой дороги, — сразу отвечала казачка. — Её давно песком занесло бы.
Да, она формально была права, но ведь он сам видел эту дорогу, когда запускал дрон чрез реку. Видел дорогу, которая шла от реки на запад.
— Люди! — почти крикнула Самара. — Дарги!
Она по неопытности стала набирать высоту, не снижая скорости, тут он уже пришёл ей на помощь. Чуть навалился на неё сзади, взял джойстик в руку, сразу «упал» с тридцати метров на десять, а потом и вовсе на пять и скинул скорость до нуля. Завис, по сути, притаился, фокусируя камеру.
— У них отличный слух, — сказал он, опуская дрон ещё ниже, почти на гребень ближайшего бархана.
— Я знаю, — ответила она тоном: это и без тебя всем известно.
— А ещё у них отличные глаза, они очень хорошо стреляют, — продолжал инженер, не замечая её заносчивости, он внимательно разглядывал две почти чёрные фигуры, которые были отлично видны на здешнем белом песке.
Один дарг неподвижно сидел на грунте, возле густых зарослей колючки, в позе ожидания: на корточках, спиной к растениям, винтовка между колен. Он, слава Богу, не заметил дрон. Второй лежал рядом на боку, винтовка рядом. Спал, что ли? Как обычно, эти жители пустыни были голые, только набедренные мешки с патронами и всякой другой нужной им мелочью. Чуть дальше на юг, буквально два десятка метров…
— А вот и дорога твоего отца, которая, как ты считала, должна быть занесена песком, — произнёс инженер, ведя коптер вдоль появившейся дороги. — Кстати, нужно быть осторожной и делать всё, чтобы дарги не услышали и не увидели дрон, если же они тебя обнаружили, то сразу нужно уходить, лучше, конечно, быстро и между барханов, но когда ты будешь на джойстике одна, без меня, — тут Самара обернулась и посмотрела на него: "я буду одна? А где будешь ты?" Но ничего не спросила вслух… — то ты просто наберёшь высоту, не меньше трёх сотен метров, и на полной скорости уведёшь дрон подальше, но имей в виду, ведёшь его только не на себя, не в ту сторону, где сидишь. Имей в виду, они могут побежать следом за дроном, а бегают они быстро и бежать могут долго. И подумать не успеешь, как они возьмут твой след. Отведёшь дрон в сторону на пару километров, снизишь высоту до двадцати метров, и только после того, как будешь уверена, что они его потеряли из вида, поведёшь его к себе на малой высоте. Ясно?
— Ясно, — отвечала казачка, теперь уже без всякого зазнайства.
⠀⠀
— Пыль, — сказала она, указывая на край экрана.
Он тоже это заметил:
— Веди туда, скинь скорость… Тихонечко, тихонечко подводи, не поднимай высоко. Веди над самыми барханами.
— Бот! — говорит Самара.
Молодец, рассмотрела. На дороге действительно был бот, пылил огромной метлой, сметая песок и пыль с дороги.
— Ну вот, теперь тебе ясно, кто чистит дорогу, — говорит инженер, рассматривая бота.
— А зачем кому-то чистить дорогу? — спрашивает казачка.
— Ну, наверное, потому, что кто-то по ней ездит, — произносит Горохов задумчиво. — Давай-ка полетим посмотрим, только не по дороге, а возьми в степь, чуть севернее.
Они оба почти одновременно заметили большую белую коробку здания, вокруг которой стояло пять или шесть ветрогенераторов.
Он хотел сначала взять управление в свои руки, но увидав её увлечённость, не стал этого делать, только советовал из-за спины:
— Не спеши, не спеши… Ниже, ещё ниже, держи дрон в метре над барханом, не спеши, зависни… Держи так. Нам нельзя оплошать, там обязательно есть охрана и, скорее всего, камеры.
— Это то, что ты искал? — она повернулась к нему, глядит на него, в глазах понимание.
«Умная, зараза». Он фамильярно берёт её за голову пятернёй и разворачивает к монитору:
— Смотри в монитор. И поехали потихонечку, наезжай не спеша.
У него даже перестало чесаться между лопаток. Он был предельно внимателен. Да, эта женщина из дикой степи была права, этот большой, очень большой дом и было то самое, что он искал.
— Дарги! — воскликнула она. И ткнула пальцем в край монитора.
— Верно, верно, — он тоже теперь их увидел, — давай потихоньку назад. Назад. Стоп.
Две чёрные фигуры находилась недалеко от белого дома. Было утро, они ещё не искали тени. Сидели прямо в пятидесяти метрах от дома, как раз рядом с расчищенной от песка площадкой, в которую упиралась старая дорога. Площадка была крытой. На ней, судя по всему, оставляли квадроциклы.
А через дорогу от стоянки — само здание. На северной, теневой стене здания лестница из железной арматуры. Лестница с перилами, ведущая вверх метров на пять, а там маленькая площадка перед крепкой дверью.
— Стоп, стоп, стоп! — он хватает её руку и останавливает дрон.
— Что? — не понимает казачка. — Дарги нас не видят.
— Камеры, — коротко говорит он и, почти чиркая по гребням барханов, отводит дрон на север.
«А в «санатории» камер, кажется, не было! Доктор учится на своих ошибках».
Теперь нужно быть ещё осторожнее. Камеры — это плохо. Инженер не может знать наверняка, связаны ли они с Полазной или в доме есть тот, кто сидит за монитором и наблюдает за всем вокруг.
Хотя это маловероятно, на стоянке тогда стоял бы квадроцикл. Дежурный ведь как-то сюда добирается. А может, их привозят на смену? Ничего не ясно. Горохову всё не это нравилось, слишком много всяких вероятностей, которые нельзя проверить прямо здесь и прямо сейчас.
«Тут бы посидеть денька три-четыре». Но времени-то как раз у него и не было. Он помнил слова Люсички Проказы: «Через два дня». То есть послезавтра нужно будет решать вопрос. А как его решать? На берегу? Да просто с другого берега могут всё увидеть, там от берега до берега и двух сотен метров не будет. И западный берег пологий, с Полазны, которая стоит на холме, он хорошо просматривается, простреливается. А если у увидевшего на стене будет пулемёт? И это будет хороший пулемётчик, который решит взять ситуацию в свои руки? Или из города пошлют за ним погоню, а чтобы он не спрятался, запустят сразу через реку пару дронов? Нет, на берегу не вариант. Опасно.
Дорога. Отойти подальше в степь и всё сделать на дороге. Но там два дарга, услышат, прибегут. Сначала придётся убирать их. Убрать даргов и дождаться доктора на дороге? Этот вариант ему нравился больше. Хотя попробуй застань в степи даргов врасплох. Попробуй подойди к нем незамеченным. Ещё попотеешь с ними. Хотя на этот случай у него был проверенный метод. Если дарги не очень опытные, если не провели пару лет в набегах на человеческие жилища, этот способ мог сработать.
— Давай потихонечку отведи дрон на запад и подойди к дому с западной стороны, там, на западной стене, я камер не видел, — говорит он Самаре, а сам не отрывает глаз от монитора.
У него чешется плечо и рука, он непрерывно их почёсывает.
Казачка делает то, что он просит.
Да, вариант с дорогой был реален, но помимо решения вопроса с доктором, он хотел проникнуть в это белое здание. Очень хотел, ведь на то у него были причины. Веские причины.
Вся южная сторона дома, как и вся крыша, завешена солнечными панелями.
«Турбины, панели, наверное, и генератор есть, там внутри много всего, чему требуется электричество».
— Стоп! — он останавливает Самару. — Эту дверь видишь? Чуть подведи к ней и покажи её как следует.
Когда камера взяла хороший фокус, он рассмотрел большую железную дверь в центре и снизу южной стены. Дверь сделали хорошую, крепкую, сама заподлицо, петли внутренние, но почему-то вместо хорошего врезного замка дверь запиралась на мощный висячий. А на двери краска пооблупилась. Это был технический вход, аккумуляторная комната. Дверь на треть занесена песком. Но это ничего. Пусть. И у него появилась мысль:
— А ну-ка, чуть ближе дверь дай.
Она делает то, о чём он просит. Горохов внимательно рассмотрел мощный замок.
— А теперь подними.
Самара чуть поднимает дрон: отлично, на южной стене камер нет.
Его мысль становится всё отчётливее.
Ему ещё многое хочется посмотреть тут, но индикатор зарядки аккумуляторов показывает уровень ниже сорока процентов.
— Давай, возвращай машинку, — говорит инженер, яростно начёсывая себе шею. — Облети даргов подальше, теперь важно, чтобы о нашем визите никто не узнал.
Пока она возвращает коптер, он пьёт воду и думает. Хорошо, что у него есть над чем подумать, иначе зуд начал бы сводить его с ума.
Обратно шли спокойно, так спокойно, как можно идти по степи, в которой живёт огромное количество опасных животных. Но вот шершней сейчас в воздухе, конечно, не было. Шершни и осы не любят день и жару, уже в десять они прячутся от жары в своих страшных норах, только торчат из них, вентилируя выходы и наблюдая за тем, что происходит вокруг. В принципе, они и днём, и в самый зной могут запросто напасть, но только если кто-то будет пробегать возле норы. Вылетят, быстренько убьют и снова спрячутся к себе, оставив ужин греться на солнышке до самых сумерек. Хорошо, что их можно услышать, эти норы всегда издают монотонный низкий гул. Опытный человек всегда распознает его и обойдёт тот бархан, в котором живут эти насекомые.
— Ужас, их тут сколько! — произнесла Самара, когда они набрели уже на второе по счёту жилище шершней.
Горохов ничего не ответил, его шею, и особенно пространство между лопаток раздирал непрекращающийся зуд. Но чесаться всё время он попросту не мог, поэтому просто сделал пару глотков из канистры и молча пошёл дальше. Он был мрачен, и казачка, чувствуя его настроение, сказала:
— Давай я пойду первой.
Он был не против, и, удачно обходя все опасности на пути, уже к половине двенадцатого они были на берегу, возле своей лодки. А ещё через полчаса, когда температура перевалила за пятьдесят пять, он с трудом вытаскивал лодку на свой берег, затаскивал её в тайное место среди рогоза. Зуд при такой жаре становился просто невыносимым.
Самара, и та устала, а у него едва хватило сил, чтобы переодеться перед лагерем из казачьей одежды в свою. Он даже не поинтересовался, как идут дела на участке, увидел, что дело идёт, и сразу ушёл к себе в палатку. Пришедшего Баньковского Самара в палатку не пустила:
— Перегрелся он, вечером выйдет.
— Я прикажу воды принести, — обещал инвестор.
Это было кстати, но сейчас инженер расчёсывал себе шею и копался в медицинской сумке в поисках антигистамина, у него была пара нужных таблеток. Нашёл, сразу закинул в рот пару штук. И заодно закинул хороший антибиотик — для профилактики. Самара уложила его на живот, намазала воспалившуюся кожу жиром саранчи, сказав при этом:
— Не так будет чесаться, — а после спросила: — Есть будешь? Давно не ели.
Горохов вообще не хотел есть, жара и поражение кожи не располагали к аппетиту, но ему нужно было готовиться к операции, в которой потребуется и сила, и особенно выносливость, и он сказал:
— Буду, нужно поесть, давай еды побольше, саранчи и гороха. И хлеба. И спиртного, водки давай. И сама тоже ешь как следует, нам послезавтра нужно будет кое-что сделать.
— Пойдём к дому? — спросила она.
— Я пойду к дому, а ты на коптере посидишь. Сделаем дело, получишь сто рублей.
Она молчит, косится на него, достаёт посуду и еду. Всё это ставит перед ним. Думает. Это большие деньги, особенно для вдовы, впрочем, здесь, на краю мира, в степи, это для всех деньги немалые.
— Только уговор, — говорит Горохов.
Самара молча ждёт его условий.
И он продолжает:
— Васильку ни слова. А спросит, так скажешь, что ездим на тот берег степь смотреть. И что ты думаешь, что я и там хочу поискать воду. Договорились?
Она молчит, режет тыквенный хлеб.
— Так мы договорились? — настаивает инженер. Он хочет услышать её обещание.
Он уже ничего от неё не скрывал. Теперь это не имело смысла. Хотя он и был уверен, что почти всё, что с ним происходит, она передаёт Васильку. Впрочем, это было до этого дня, а что случится после, нужно было держать в тайне. Поэтому он и предложил ей деньги. Большие деньги.
— Ну, так мы договорились? — не отставал от казачки инженер. Ему очень не хотелось разговаривать, а тем более выдавливать из неё обещания, но это нужно было сделать. — Что ты молчишь?
— Ладно, — недовольно бросила она.
И поставила перед ним тарелку, доверху наполненную обычно вкусной едой, которую сейчас ему есть совсем не хотелось.
Её слово, конечно, не могло ничего гарантировать, но ему так было лучше. Он взял первый кусок хлеба — он был чуть подсохший, тыквенный хлеб быстро черствеет — и начал на него укладывать паштет. Горохов продолжал смотреть на неё.
— Ну? Чего? — ей не нравился его взгляд. — Сказала же! Ничего не скажу атаману. А спросит, так скажу, что ходим смотреть новые участки под бурение.
Инженер молча кивнул и стал есть вкусный хлеб со вкусным паштетом, хотя аппетит к нему так и не вернулся. А вот антигистамины подействовали, и помимо ослабления зуда медленно наползла ещё и умиротворяющая сонливость.
⠀⠀
Он просыпался пару раз — от жары, кондиционер уже не справлялся, и Самара дважды, накрыв его тело тряпкой, поливала её водой, что, конечно, спасало его от перегрева. А после жара спа́ла. И он проснулся. Между лопаток горело. Шея тоже пылала, но, во всяком случае, кожа в тех местах уже не зудела. После таблеток подниматься, приходить в себя ото сна было тяжело, но он встал. Вышел из палатки (уже сгущались сумерки) и пошёл к суетящимся на участке людям. Бетон схватился, уже поставили на фундамент генератор, бросили кабели, уже сталкивали привод, разложили для удобства конструкции самой вышки.
— Я смотрю, вы уже начали? — спросил он у Дячина и Баньковского, которые наблюдали за работами.
— До утра ноги поставим, всё подключим, завтра к вечеру соберу площадку, — отрапортовал Дячин. — Мы к утру всё сделали бы, но днём жара была шестьдесят четыре.
— Даже боты ватные ходили, — добавил Толик. — Ужас. А ты, кстати, где был, опять на рыбалке?
— Смотрел, как трубы к берегу класть.
— Ну и как? — спросил буровой мастер с интересом.
— Нашёл удобный путь, — отвечал Горохов, — местность к реке идёт под уклон, на шесть километров, думаю, понадобится всего один насос. Но на берегу придётся делать раму, берега вокруг высокие, обрывистые.
— Ты думаешь, мы добудем воду? — спросил Баньковский как бы походя. Между прочим.
«Вот идиот!».
Этот вопрос вдруг разозлил Горохова, он понимал, что Толя из тех людей, которых всё время нужно убеждать, а иной раз и уверять в успехе, всё время нужно поддерживать под локоток, что часто Баньковский неосознанно ищет поддержку, но иногда эти его поиски поддержки раздражали, хотя в общем-то Анатолий был человеком неплохим. Горохов вздохнул и произнёс:
— Толя, езжай в город и купи две банки инсектицида, бери только с чёрной этикеткой. У меня вокруг палатки клещи распоясались.
— Прямо сейчас ехать? — спрашивал Баньковский, которому никак не улыбалась перспектива на ночь глядя куда-то срываться.
Инженер поглядел на него, ничего не ответил и пошёл к своей платке.
— Владимирович, ну ты что? — кричал ему вслед Баньковский.
— Я плохо себя чувствую, — отвечал инженер не оборачиваясь. — Перегрелся сегодня.
Он вернулся в палатку, сел у кондиционера и стал пить недавно сваренный Самарой чай. Стал вспоминать то, что видел сегодня на мониторе. Дорогу, даргов, дом, двери. Начал готовиться к делу.
План. Инструмент. Экипировка. Собственные физические кондиции.
План, план, план. Ну, допустим, мысли есть, план более-менее у него уже выкристаллизовывался. Инструмент. Ну, тут всё в порядке, он подготовился ко всяким неожиданностям, что называется, ещё на берегу. В его ящике был целый арсенал всевозможных инструментов. Кондиции. Да, пока что он чувствовал себя неважно, но это недомогание к утру пройдёт, главное сейчас — как следует есть. И пить. Говорят, что впрок не напьёшься. Ерунда. Выпитые перед выходом в степь, на жару, три литра воды за день сэкономят литр, а то и два литра воды во фляге. Это он знал по собственному опыту. В общем, есть, пить, отдыхать. А если самочувствие к завтрашнему дню не нормализуется окончательно, у него есть волшебные таблеточки. Они помогут. А пока…
— Самара, — крикнул он, слыша, что она говорит с женщинами недалеко от палатки.
Когда полог палатки откинулся, и она появилась внутри, он сказал:
— Давай поедим, а потом, как стемнеет, выкопай ящик, нам оттуда кое-что понадобится.
Она молча кивнула. Самара изменилась. Она и раньше не была болтливой, а тут совсем голос потеряла. Не такой эта степная женщина представляла себе жизнь с богатым инженером. Горохов усмехнулся. Нет, не такой. Она была напряжена. Это чувствовалась. Напряглась она… то ли от того, что он взял с неё слово ничего не рассказывать атаману, то ли от того, что теперь она знала наверняка, что он не инженер. Ну, вернее, не совсем инженер. В общем, Самара становилась опасной. Нет, не так. Она
Она всё сделала: после ужина убрав посуду, когда уже стемнело, пошла и выкопала тяжёлый ящик и втащила его в палатку. Села рядом. Молчаливая и внимательная.
И Горохов, как бы подчёркивая, что полностью ей доверяет, открыл ящик и стал доставать оттуда то, что должно было помочь ему выполнить поставленную задачу. Первым делом вынул оттуда две небольшие противопехотные мины нажимного действия. Положил их рядом. Потом пистолет. Армейский восьмизарядный, девятимиллиметровый. Затем, из небольшой коробочки достал металлический цилиндрик сантиметров пять в высоту. Это была термитная шашка с легковоспламеняющимся запалом. Чуть подумал и достал ещё одну, на всякий случай. Уложив их рядом с минами, открыл ещё одну коробку.
— Умеешь с этим обращаться? — инженер показал Самаре портативную рацию.
— Умею, кто ж этого не умеет, — отвечала казачка. И на этот раз в её голосе и намёка не было на заносчивость. Горохову даже показалось, что теперь она даже… побаивается его, что ли?
Он даже решил говорить с ней помягче.
— Рация очень мощная, восемь ватт, шесть километров в пустыне держит уверенно. Но говорить нужно коротко, сажает батарею мгновенно, — он показал ей кнопки, — приём, передача. Я всё настрою, но нам нужно будет завтра попрактиковаться.
Женщина молча кивнула.
— Поставь аккумуляторы заряжаться.
Она молча встала и сделала это.
Дальше выложил две гранаты РГД, их он тоже собирался взять с собой. Со дна ящика достал армейскую сапёрную лопатку. Тоже пригодится. И наконец, самое главное. Коробочка эта была маленькой. Он открыл её, а там всего шестнадцать девятимиллиметровых патронов под пистолет и две пустые обоймы под них. Десятки людей трудились не один месяц, чтобы разработать, создать и испытать этот боеприпас. Без всяких натяжек смертоносный боеприпас. Он в который раз рассмотрел чуть надрезанную и закрашенную зелёной краской головку пули. А после стал один патрон за другим снаряжать в магазин. Делал он это аккуратно, знал, что это глупо, но всё равно старался обращаться с патронами как-то бережно, что ли. Самара же просто смотрела, как он это делает, и молчала.
Она теперь почти всё время молчала.
Горохов снова полез в ящик. Там, у стенки, завёрнутая в бумагу, лежала стальная трубка. Развернул бумагу. Это была уникальная вещь, точная копия изобретения древних. Уж чему-чему, а их удивительной способности изобретать приспособления для убийства можно было только позавидовать. Он взял трубку, заглянул в неё с одного торца, потом с другого… Остался удовлетворён увиденным. Взял пистолет… Оказалось, у среза ствола и у этой самой трубки имелась резьба. И эта самая трубка из чёрной стали легко прикручивалась к стволу пистолета. Инженер прикрутил её накрепко, ствол пистолета удлинился сантиметров на двадцать.
Он снял оружие с предохранителя, дёрнул затвор, потом нажал на спуск. Раздался щелчок, в оружии патронов не было. Самара с интересом смотрела на всё это, видимо, ничего не понимала, но ни о чём не спрашивала. А он ничего ей не стал объяснять. Скрутил трубку со ствола оружия и положил всё на войлок.
Самара достала чашку:
— Налить тебе чая?
Инженер кивнул и снова полез в ящик. На сей раз на войлок легла завёрнутая в пластик лепёшка пластида граммов в двести, взрыватели для неё у него во фляге. И уже под конец он достал из ящика капроновую удавку, которая в случае необходимости могла отлично сойти и за наручники. Крепкая полоса из пластика с рифлением и фиксатором. Такой вещью запросто можно задушить человека, накинув ему её на горло, дёрнув и затянув фиксатор. Если у бедолаги нет с собой ножа, ему её ни за что не снять. Можно задушить насмерть, а можно придушить и оставить чуть живого. Человек с такой удавкой на шее почти не может передвигаться. Ему всё время будет не хватать кислорода. Инженер, если честно, надеялся, что она может ему пригодиться. Всё это при помощи Самары он разложил в рюкзаки.
— Кроме ружья, на всякий случай возьмёшь ещё и винтовку с оптикой. Мало ли…
— Хорошо, — коротко ответила казачка.
Почти до утра он отлично спал, хоть ночь и была жаркой, и проснулся до рассвета в хорошем самочувствии. Самара спала, а за стенами палатки вовсю шла работа, тарахтел генератор, гудел компрессор, трещали пневмоключи: на участке собирали буровую. Он оделся так, чтобы не разбудить Самару, и вышел. Боты и люди под наблюдением бурового мастера уже ставили ноги буровой в бетонные подушки.
— Баньковский приехал? — спросил инженер у мастера.
— Да, привёз то, что ты просил. И ушёл спать, — отвечал Дячин.
— Ты-то когда спал? — Горохов дал ему сигарету и закурил сам.
Дячин тоже закурил и посмеялся в ответ:
— Вода пойдёт — отосплюсь. А пока мне хватает.
Самара не врала, она быстро разобралась с рацией. Они настроили оборудование, поездили по барханам, изучая качество приёма и передачи на разных расстояниях и в разных условиях. Из-за камней, из-за песка. Рации и вправду были хороши. И легко выдавали хорошую передачу даже на восьми километрах. А если найти возвышенность, то и ещё больше. Но, как и предполагал, подобные взаимодействия быстро сажали батареи. Как он ни пытался облегчить свой и без того тяжёлый рюкзак, но выхода не было — запасные батареи для рации придётся брать. И у Самары ноша не получалась лёгкой; помимо воды, оружия, медикаментов, ей приходилось нести ещё и коптер с запасными батареями к нему.
Они вернулись в лагерь, когда солнце начинало заметно припекать.
И снова сели есть, а после он проверил и свой, и её рюкзак. С оружием и патронами его ноша переваливала за двадцать килограммов. Это не считая канистры с водой и фляги. Но и её рюкзак был тяжёл, килограммов тринадцать, плюс коптер, плюс винтовка с патронами и ружьё. Самаре, конечно, не придётся идти несколько часов по барханам, ей нужно протащить всё это всего пять километров, тем не менее… Тем не менее…
В два часа дня, по страшной жаре, когда все люди прятались в палатках с кондиционерами, приехал в лагерь человек. Тот самый, который уже приезжал к Горохову от Людмилы Васильевны.
«Шестьдесят два градуса на термометре его не остановили, хороший у него кондиционер в квадроцикле. Мало того, что Люсичка сама может себе позволить такой транспорт, так она даже своим людям такую роскошь предоставляет. Богато живет девушка».
Инженер вышел наружу, щурясь от ослепительного солнца, а мужичок вылез к нему на жару из прохладной кабины и говорит:
— Людмила Васильевна просила передать, что всё складывается именно так, как она и планировала.
— Людмила Васильевна в этом уверена? — уточнил Горохов, не сильно надеясь, что на это вопрос он получит хоть какую-нибудь внятную информацию.
Так и вышло: посланец не удостоил его ответом вообще, повернулся и полез в прохладную кабину. Инженер поглядел вслед уезжающему квадроциклу и, чтобы не жариться на солнце, тоже пошёл к себе.
Даже тут, в тени скалы, под толстым брезентом палатки, было жарко, кондиционер едва охлаждал воздух. Самара то и дело поливала себя из маленькой миски.
— Жарко, — сказал Горохов, присаживаясь возле неё.
— Для этого времени года — нормально, бывали годы и пожарче.
Он глядит на её красивое тело под тонкой мокрой тканью рубахи и спрашивает:
— Ты сможешь завтра, на такой же жаре, просидеть там, где мы сидели, когда проводили разведку?
Он не был уверен, что ей это под силу. Ему и самому будет непросто, он уже думал, где ему пережидать дневной зной. Но Самара только хмыкнула в ответ на его сомнения:
— Десять литров воды с собой возьму и весь день просижу, если тень хорошая будет.
Он рад был это слышать, иметь глаза в виде камеры коптера ему никак не помешало бы. Тем более, она будет нужна, да просто необходима, если вдруг что-то пойдёт не так.
— Так что, снова пойдём на тот берег? — спросила казачка, пока он сидел задумавшись.
Инженер поднял на неё глаза:
— Да, надо решить этот вопрос.
— И что это за вопрос? — спросила она. И, подумав, спросила: — Или не скажешь?
— А тебе это и вправду интересно?
— Конечно. Дело, чай, не шуточное, раз за него ты столько денег обещаешь. Непростое дело, опасное.
Горохов усмехнулся:
— Да, непростое, опасное. А ты, что же, боишься?
— Я роду казацкого, — гордо отвечала Самара, вся приосанилась, красивая стала, — я в степи родилась, чего же мне бояться? Разве что детей полными сиротами оставить, так и то — общество пропасть не даст. Так что не боюсь я.
— Ну и правильно, — сказал инженер. — От страха руки дрожат, он стрелять мешает.
— Так что, не скажешь, зачем идём? — не отставала она.
— Из того дома, что мы видели, нужно кое-что забрать, — отвечал он, подумав, — а без одного человека это забрать невозможно. И этот человек завтра как раз туда собирается. Вот я туда и хочу попасть, с ним там повстречаться.
— Убьёшь того человека? — сразу спросила она.
— Хотелось бы его с собой забрать, — ответил он, и она поняла по выражению его лица, что если не получиться его забрать… то…
— Как же ты его заберёшь, если там четверо даргов? — она всё хотела знать; как только у неё выдержки хватало до сих пор не задавать ему вопросов.
— Даргов я убью, — коротко отвечал инженер.
— Четверых? — она даже головой покачала: "это невозможно". — Дарги — это тебе не сколопендры, и даже не прыгуны. Ты хоть одного дарга за свою жизнь убил?
— Убил, — он кивнул головой.
— Одного?
— Больше.
— Больше? — она опять не верила. — Это сколько?
— Может, двадцать.
Тут казачка скривилась и махнула на него рукой:
— Дурой меня считаешь? Смеёшься надо мной?
— Нет, не считаю и не смеюсь. Первого дарга я убил, когда мне было четырнадцать.
— И с тех пор двадцать их набил?
— Ну или около того.
— У нас во всех окрестных куренях нет такого казака, чтобы даже полстолько даргов побил бы. Это что ж, ты лучше любого нашего казака?
— Ну это уж ты сама решай.
Может, она и хотела, но не могла с собой совладать. Не могла поверить, что сидящий перед ней мужчина мог убить столько опасных и злых врагов. Она прищурилась и спросила с заметным сомнением:
— А что ты за герой, кто же ты есть?
— Ох и бестолковая ты баба, Самара, — с усмешкой отвечал ей Горохов, доставая сигареты. — Ну сколько раз тебе можно повторять, я горный инженер, у меня и диплом есть.
Она всё равно смотрит на него недоверчиво, даже губы поджала чисто по-женски.
— Что? Не веришь? Вон, в сумке бумага лежит, можешь посмотреть.
⠀⠀
Одежда казачья, сделанная вручную, в некоторых аспектах была лучше одежды, сделанной на фабриках. Обмотки и чуни на завязках были намного легче сапог, к которым привык инженер. Но обмотки были лёгкой дорогой к телу для песчаного клеща. Чуни мягкие, удобные, в них легко забираться на барханы, но тот же клещ, а может даже, и паук мог легко проникнуть под эластичную кожу этой обуви. А уж к платку, обмотанному вокруг головы, он никак не мог привыкнуть. Фуражка с козырьком и тряпкой, прикрывающей шею, казалась ему намного более комфортной. Но у казачьей одежды перед тем, что он носил всегда, было два преимущества. В одежде степняков зной переносился, кажется, попроще. Кажется. А вот второе преимущество было неоспоримо. Эта одежда была легче. Килограмма на полтора. Тяжёлые сапоги и большой пыльник были неплохой зашитой и от жары, и от раскалённого песка, но весили они много. А теперь для него был каждый килограмм на счету. Путь предстоял неблизкий. И всё пешочком, пешочком. Мотоцикла у него тут не было.
Еще засветло они с Самарой приехали к реке. И нашли себе другое, удобное место, где можно было оставить квадроцикл. Вытащили свои многочисленные и нелёгкие вещи на берег. Оставили их, а сами пошли против течения по берегу. Шли и искали удобный бережок для высадки. Чтобы рогоза не было, чтобы лодку можно было легко вытащить и спрятать. И от которого им пришлось бы меньше тащиться через земли, изобилующие норами шершней, до места, где он собирался оставить Самару с коптером. До того места, где они уже были.
Они остановились на возвышенности. Вокруг никого. Он достал из кобуры револьвера оптический прицел и стал в него рассматривать противоположный берег. Самара присела на одно колено рядом, в руках винтовка. Но она смотрела на воду.
— Видишь омут? — спрашивала она, когда он отрывался от оптики.
— Нет, — признавался он.
— Вон, видишь вода чуть-чуть там темнее, что, не видишь, что ли? — казачка указывала рукой: — Там бегемот.
Инженер не мог различить этих оттенков бурой и однородной, на его взгляд воды.
— Лучше переплавимся сейчас, пока не стемнело, — сказала она. — Быстрину пересечём в том месте, где лодка спрятана, а потом пойдём вверх, прижимаясь к тому берегу. Там мелко, я ни одного омута не увидала.
У него были другие мысли на этот счёт, но он не хотел отбивать у неё охоту выдвигать предложения, пусть она почувствует сопричастность к происходящему:
— Хорошо, давай так и сделаем.
Они вернулись к вещам, забрали их и спустились к лодке. Пришлось подождать, так как по реке шла гружёная большая лодка, но лодка шла вниз по течению, ждать пришлось недолго. На этот раз Самара села на руль.
Плыли недолго, высадились быстро, она перетаскивала вещи из лодки за ближайший холмик, он затащил лодку за кусты. Начинало смеркаться, шершни уже час как вышли на охоту, и он, открутив крышку у первого флакона, разбрызгал содержимое на неё и на себя. После они взвалили на себя свою нелёгкую ношу и пошли вдоль берега на юг. Даже облившись инсектицидом, Горохов не решался уходить вглубь этой местности, кишащей опасными насекомыми.
Самара тащила свой рюкзак, коптер, винтовку, ружьё и рацию. Он знал, что ей нелегко, но она ни разу за всё время пути не заговорила, не попросила остановиться, чтобы перевести дух. Только через час они свернули от реки направо, на запад. К развалинам и двум небольшим дюнам, что уже служили им укрытием недавно. И только отойдя от реки на полкилометра, и он, и она размотали головы, и на их лицах остались лишь респираторы с очками. Так, конечно, было легче, но передохнуть он ей не дал, пошёл дальше.
Через триста метров Самара сказала:
— Гудит!
Горохов тоже услышал и замер, звук был недолгим, вскоре затих, и он опять пошёл вперёд.
Ещё не было десяти, когда они добрались до своих удобных дюн среди развалин. Он с удовольствием слушал, как с бетонных и кирпичных стен потявкивают гекконы. Днём их не было видно, а сейчас вон как кричат на всю пустыню. И шершней не боятся. Он тыльной стороной перчатки вытирал пот со лба и радовался тому, что это тявканье становилось всё ближе.
Оба устали, но и инженер, и казачка были людьми опытными, никто из них не сбросил свою ношу на песок, не рухнул рядом. Горохов опустил на грунт только канистру с водой. Оба они достали фонарики и стали осматривать песчаные склоны. Камень и песок — идеальное сочетание для песчаного белого паука. Интересно, гекконы их жрут? Судя по всему, да. Они обыскали всё вокруг, и Самара нашла всего одного недавно вылупившегося из яйца маленького паука. Зато с клещами тут был полный порядок. Горохов собственноручно сжёг парочку зажигалкой. И ещё несколько мерзких насекомых уничтожила казачка. После этого они осмотрели ноги и обувь друг у друга и только после этого скинули рюкзаки и присели на склон дюны под стену, прямо под большого гавкавшего геккона. Сначала выпили воды, пили как можно больше. Потом, пока Самара доставала дрон и вставляла в него аккумуляторы, он закурил. Не то чтобы ему хотелось, после таких больших нагрузок обычно он не испытывал потребности в никотине, но… Когда теперь появится такая возможность.
А она разгребла песок, сделала площадку, на неё установила планшет, как на стол. Включила его. Она всё-таки была неглупой.
Делала всё как раз в той последовательности, в которой он её и учил. Проверила управление, связь, моторы, переключила камеру в ночной режим. Её сосредоточенное лицо было чуть подсвечено монитором, в темноте оно казалось каким-то… мистическим. После того как всё было готово, она поглядела на него: "ну? Запускать?"
— Подними его, осмотри окрестности, — он курит и опять тянется к канистре.
Казачка сосредоточенно смотрит в монитор, дрон взмывает вверх, исчезает в темноте. Горохов берёт рюкзак Самары, достаёт из него пистолет и ту самую странную трубку. Опять осматривает её. Самара всё ещё не понимает, для чего она, но понимает, что это ценная или, может быть, важная вещь. А инженер достаёт кобуру, крепит её к своему поясу. Потом вытаскивает пять снаряжённых обойм к пистолету. Две, особо ценные, прячет во внутренний карман, одну вставляет в пистолет. Свой любимый револьвер с бедра снимает и прячет его в рюкзак, достав предварительно из кобуры револьвера оптический прицел.
— Гнездо, — говорит казачка. — Триста семьдесят метров от нас на север.
Он достаёт из своего рюкзака один флакон инсектицида, кидает рядом с ней на песок.
— Будь внимательна. Не хочу найти здесь утром твой труп.
— Буду, — обещает она, не отрывая глаз от монитора.
— Ну, зато никто похуже здесь не появится. Давай проверим рации, — он достаёт свою.
Они быстро проверяют свои переговорные устройства. Ему, может, и хотелось бы посидеть тут ещё, но инженеру не терпится начать, и всегда неплохо иметь запас времени. Закрывает рюкзак, опять пьёт воду. Впрок. Он, конечно, возьмёт с собой десятилитровую канистру, ещё и флягу, но лучше напиться сейчас.
— Возьмёшь хлеба с саранчой? — она встала, полезла в рюкзак.
Горохов не очень хочет есть, он уже заведён, готов начать, но опыт ему подсказывает иное: когда ещё удастся поесть.
— Да, давай, — он берёт у неё хлеб, в который уложена отличная начинка из жирной саранчи и едкого степного лука. Он откусил большой кусок и заговорил: — Я иду к дому, пойду по большой дуге, чтобы подойти к дому с запада. Ты будешь моими глазами. Рацию не выключай, пусть будет на приёме. Когда подойду к дому поближе, это будет часа через два, вызову тебя, прилетишь посмотришь, как там дела. Поняла? Если что-то происходит с тобой, сразу даёшь мне знать. Если я до завтра до четырёх часов дня не вернусь и не буду отвечать на вызов — собираешься и уходишь за реку.
Горохов уже надел рюкзак. Сверху закинул канистру с водой. Пистолет на поясе, тесак на поясе, фляга на плече, обрез в руках.
Он был готов.
— И что, не искать тебя? — Самара была удивлена, не понимала, как так можно поступить. — У казаков так не принято.
— Я не казак, — ответил инженер твёрдо. — Собираешь вещи, идёшь к лодке и уходишь за реку.
Она не успела сказать ему ничего, он просто быстро поцеловал её в губы и ушёл вдоль дюны на запад, и исчез в темноте. Луна ещё только карабкалась на небо, а она сразу села за монитор. Чёрт с ними, с аккумуляторами, авось сильно они не разрядятся, если она немного проводит его камерами дрона.
Нарваться ночью на сколопендру — так это легче лёгкого, но у людей опытных есть способ свести к минимуму такую встречу. Чёртовы многоножки ищут для лёжки бархан повыше. И ложатся чаще с северной или любой другой, только не с солнечной стороны. Паук. Ну, с пауком легче, паук на движущуюся обувь редко когда умудряется забраться. А вот клещ… Этой сволочи только дай своими лапами-крючками хоть за что-то зацепиться. Так и поползёт вверх, пока не найдёт дыры в ткани. Его и не заметишь, пока не начнётся зуд, а когда зуд начался, он уже весь целиком ушёл под кожу. Дальше жди воспаления места входа и хорошей температуры через двенадцать часов. Так что при подобных путешествиях лучше избегать барханов, зарослей колючек и кактусовых полян. Это любимые места клеща. А ещё нужно не забывать каждые полчаса останавливаться и осматривать ноги с фонариком. Горохов так и сделал — и сразу нашёл большого клеща. Уже почти до колена добрался. Чёртовы казачьи обмотки, на них клещам раздолье, то ли дело сапоги с голенищами до колен.
Тут главное — внимание, нельзя ничего упускать из виду, а пока луна не взошла как следует, нужно слушать, слушать и слушать. Со всех сторон доносится шелест-стрёкот крыльев, значит, саранча выползла из песка на кормёжку. Это хороший знак. Саранча не такое уж и тупое насекомое, она не будет пастись там, где для неё есть опасность. Этим жирным, вкусным и калорийным насекомым в голодный день и шершни не побрезгуют. А вот если в ночи перекликаются дрофы, то от них нужно уходить. Всегда рядом с этой птицей обитают многоножки. Горохов всё это знал, среди всего этого вырос.
Тридцать пять градусов. Он почему-то надеялся, что ветер в эту ночь будет нести прохладу с севера, а дул приносящий жару восточный. Инженер рассчитывал, что ночью будет попрохладнее, но ему уже было ясно: с этим ветром и с дневными запредельными температурами свыше шестидесяти ждать ночных нормальных, комфортных тридцати градусов — бессмысленно.
Он остановился в первый раз за полчаса. Стянул на подбородок респиратор, выпил пол-литра воды. Не то чтобы он хотел пить, просто в подобных переходах ни в коей мере нельзя допустить обезвоживания. Горохов знал, что за эти полчаса он прошёл немного, чуть меньше двух километров. И не потому, что ему было тяжело, а потому, что шёл он совсем не по прямой. Ему всё время приходилось обходить барханы с нужной стороны, обходить места, где, по его мнению, могла таиться опасность.
Вот и сейчас, когда он хотел постоять ещё минуту, перевести дух, с востока донеслось гудение, которое тут, в песках, ни с чем не спутаешь. Шершень. Два! Два разведчика кружились, судя по звуку, метрах в десяти от него. Тут не до шуток и не до усталости, он достаёт флакон с инсектицидом. Сворачивает крышку и, не мелочась, вытряхивает на себя большие капли этой жидкости с резким запахом. И сразу идёт в противоположном направлении от звука, ещё более удлиняя свой и так не короткий маршрут.
⠀⠀
От двух дюн, где осталась Самара, до белого дома, к которому ему нужно попасть, расстояние шесть километров, не больше. Но учитывая то, что он рассчитывал подойти к дому с запада, так, чтобы у даргов, охраняющих дом, и мыслей насчёт какой-либо опасности не было, то расстояние сразу увеличивалось на пару километров. В общем, за час он прошёл около половины пути. Луна уже вползла на небо, тени стали резкие, контрастные.
И тут у него чуть сердце не остановилось. Из черной тени камня, мимо которого он собирался пройти, вдруг выросла другая тень, быстрая и огромная. Инженер едва не нажал на спусковой крючок, но за мгновение до этого понял. Он напугал стаю мотыльков-трупоедов.
Горохов, переведя дух, убрал обрез и включил фонарик. Под камнем лежала здоровенная сколопендра, которой мотыльки уже лакомились. Мотыльки убить многоножку не могли, а кто мог? Дарги? Нет, сколопендра свежая, а выстрелов он не слышал. Большой варан с крепкой шкурой? Запросто. Но варан от своей добычи не отойдёт, пока всю её не сожрёт, да и следов на песке нигде нет. Шершни, только они. Хотел постоять немного, отдохнуть, но какой теперь тут отдых. Инженер поспешил уйти с этого места, снова меняя своё направление.
Вскоре в просвете между барханами он увидел далёкий свет, который уже не могла приглушить своим светом луна. С юго-востока. Горохов достал оптику, влез на бархан и присмотрелся. Так и есть, это то, что ему нужно. Светлое пятно — это большой белый дом с мачтами ветротурбин и поблёскивающими в лунном свете солнечными панелями. Расстояние — пара километров. Но учитывая, что ему придётся подходить к нему не по прямой — три. Оставалось пройти ещё пару километров, и операцию можно было начинать.
Признаться, дорога далась ему очень непросто, инженер давно так не выматывался. Однако был уверен, что это всё от жары, и что он в хорошей форме.
Он нашёл небольшой валун у огромной поляны кактусов. Свалив под ним свою ношу, Горохов, распугав целое семейство ящериц, взобрался на камень и снова стал разглядывать в оптику теперь уже отлично различимый дом. Да, теперь Горохов не сомневался — он в исходной точке. Он спустился вниз и взял в руки рацию, нажал кнопку передачи.
— База, говорит странник, как слышишь, приём.
— Слышу отлично… Ну что ты так долго? — донеслось из рации уже через пару секунд. — Приём.
Ответ пришёл очень быстро. Она, что, сидела с рацией в руках, что ли? Говорила Самара с упрёком. Казачка, наверное, волновалась, но это её не оправдывало. Он ей, конечно, ещё выскажет за эти вольности. Никто, даже если он перехватит их разговор, не должен ничего понять. Слова, дающие хоть какой-то намёк на хоть на что-либо, должны быть исключены из употребления. Долго, не долго, откуда и куда, что, как и сколько, имена, координаты, топонимы — всё это произносить в эфир нельзя. Но на самом деле он должен был ей всё это объяснить, а не удовлетвориться тем, что казачка знает рацию и имеет навык работы с ней.
— Я на месте, можешь начинать, но не спеши, заходи с запада. Но близко не подходи. Держи ту же дистанцию, что и в прошлый раз. Приём.
— Поняла, начинаю. Конец связи.
Вокруг много саранчи, гекконы тявкают, дрофы кричат вдали. Кажется, степь наполнена звуками, но среди этих привычных им шумов дарги сразу узнают звук моторчиков. Дроны — это то, что эти дикари ненавидят больше всего. Только дроны с камерами позволяли людям эффективно уничтожать даргов в их естественной среде обитания. Так что если твари, сидящие у входа в дом, опытны, они, услышав ненавистный им звук, переполошатся. А это было как раз то, чего Горохов пытался избежать. Он хотел всё сделать тихо. У него было несколько минут, пока дрон доберётся до нужной точки, и это время инженер собирался использовать с толком. Он сполз с камня, включил фонарик и осмотрел ноги. Искал клещей. Обувь, обмотки. Не нашёл. Очень хотелось сесть на песок. Но в этих местах, тем более рядом с кактусовым полем, этого делать было нельзя. Тут клещей должно было быть столько же, сколько и кактусов. Вот теперь время: он достал ту самую трубку и прикрутил её к стволу пистолета. Это очень простая и в то же время эффективная вещица. Пламя- и звукопоглотитель.
Он уже поработал с подобным приспособлением на стенде.
Инженер был человеком не очень эмоциональным, но пистолет с глушителем посчитал гениальным изобретением древних. Не то чтобы он был каким-то фанатиком разнообразного оружия; к оружию относился с пониманием и уважением, без страсти, но
— Я на месте. Приём.
Он был рад слышать голос этой женщины, даже такое её участие значительно облегчало выполнение задачи.
Дал вводную:
— Обойди объект, близко к нему не приближайся. Приём.
Горохов не зря рисковал, посвящая Самару в это опасное дело, не зря тащил её с собой через реку и опасные пески. Не прошло и минуты, как она снова вышла на связь.
— Дарги!
«Глупая, орёт на весь эфир». Он морщился и надеялся на то, что сейчас в округе ни у кого нет рации, настроенной на их волну.
— Их не двое! — продолжает казачка. — Приём.
Но делать уже нечего, теперь прямо в эфире переучивать её он, конечно, не собирался, теперь он хотел побыстрее закончить эфир.
— Сколько и где они? Приём.
— Трое сидят перед входом.
«Трое! Днём там было два урода. Усиление на ночь? Или еще один охотился, когда мы осматривали дом в первый раз?»
— И ещё двое чуть дальше на дороге, сто метров от дома к реке. Жрут что-то. Приём.
«Пятеро. Это слишком много, — Горохов задумывается, — тут одной внезапностью дело уже не решить».
— Ты меня слышишь? Приём, — доносится из рации.
— Слышу, — отвечает инженер. Молчит пару секунд, обдумывая ситуацию, а потом принимает решение. — Тихонечко обойди дом и посмотри, нет ли даргов у южной двери. Приём.
— Поняла. Приём.
Потянулись напряжённые минуты, инженер, честно говоря, не знает, что делать. Он не ожидал, что сегодня тут будет пять даргов. Очень хочется присесть, но вместо этого он снова зажигает фонарик и снова осматривает ноги. И находит клеща. Он ещё не потушил огонёк зажигалки, поджаривший опасное насекомое, как рация снова зашипела.
— С южной стороны дома никого нет. Приём.
Горохов был рад слышать её голос. И рад был услышать, что к дому можно подойти с юга.
— Принято, — ответил он. — Они тебя не заметили?
— Нет, я ближе трёх сотен метров не подходила, саранчи кругом тучи, она шуршит так, что я микрофон убавила. Уроды жрут, сидят, лежат, отдыхают. Не чешутся. Приём.
— Отведи коптер подальше. Конец связи.
Инженер задумался. Пять даргов… Тут и пытаться не стоит. Эффект внезапности, бесшумная и точная стрельба, огневой контакт на малой дистанции, который, конечно, лишит даргов всех их физических преимуществ. Но пять штук! Да ещё разбросанных по площади. Слишком высок риск. Пятеро. Это если в доме никого больше нет. А если есть? А если там есть связь с Полазной? Нет… Всё слишком опасно. Опасно. Ему уже стало ясно, что первоначальный план сейчас неосуществим. Но у него уже созревала новая идея. Да, это могло сработать. Он взвалил на себя рюкзак. И поднялся на ближайший бархан, снова поднёс к глазу оптику. В лунном свете и в свете фонарей дом был прекрасно виден. Тысяча метров, не больше… Горохов спрятал оптику, взял в руки пистолет и пошёл на восток, к дому.
У этих человекообразных существ нюх не хуже, чем у варана, а он весь облит инсектицидом, который любой дарг учуял бы метров за сто. Ветер с востока. Он правильно выбрал направление подхода к объекту. Шум ночной степной жизни, удачный ветер были ему на руку. Дарги его не услышат, не учуют и не должны увидеть. Они сидели на свету, а он шёл к ним из темноты пустыни. Но всё равно, ему нужно было быть очень острожным.
Тысяча метров, но это была самая сложная тысяча метров в его сегодняшнем путешествии. Инженер проходил пару десятков метров, останавливался, прислушивался, ещё раз оглядывался и снова шёл. Он взял правее, чтобы выйти к южной стене дома. Через двадцать минут был в двух сотнях метров от цели. Тут он скинул флягу с водой. Отдышался. После нашёл большой куст колючки. Выбирал тот, где белые ветки самые густые. Колючка крепкая, рубится плохо, ещё и рубить её нужно тихо. Но дело сделано, чуть подравняв куст до нужной кондиции, он снова пускается в путь. И теперь тащит куст за собой по песку. Колючка должна замести, вернее, немного заровнять следы. Нет, конечно, она не может сразу убрать глубокие человеческие следы с песка, но она их разравнивает. И уже через пару часов лёгкий ветерок их скроет, в темноте их будет не разглядеть, а к утру следы заметёт, словно и не было.
Прошёл ещё сто метров. Тут остановился. Переложил из рюкзака гранаты в карман. На случай, если придётся вдруг рюкзак бросить. Вполз на бархан. Через оптику он видел даргов прекрасно. Они сидели под фонарями. Роскошные цели. Двое сидели на песке, нос к носу, винтовки отложены, сидят, ковыряются друг у друга в волосах, третий вернулся откуда-то, положил винтовку на склон бархана, сел с ним рядом. Прекрасно сидят, если подойти на бросок гранаты… Лучше и быть не может.
Он прячет прицел, берёт свой куст колючки и ещё больше уходит к югу. Там, с южной стороны дома, фонарей нет. Там везде, на всех возвышенностях, разбросаны панели. Высятся мачты ветротурбин. Это ему и нужно, тут легко прятаться, он, пригибаясь, подходит к дому, становится на колено возле большой солнечной панели. Ветер. Как хорошо, что сегодня такой хороший ветерок. Выручает. Мало того, что он относит все запахи от даргов, так он ещё крутит турбины, которые, хоть и негромко, но гудят, добавляя шума и вибрации в ночной гул ожившей до рассвета степи.
Да, отличное место; если что-то случится, то и врага отсюда будет хорошо видно из тени к свету, и отходить отсюда будет удобно. Тут он сбрасывает на землю рюкзак, достаёт оттуда всё необходимое.
Первым делом две противопехотные мины. Они пригодятся. Из специального кармана достаёт сапёрную лопатку, потом фомку, термитные шашки.
Нужно всё делать тихо, и пистолет должен быть всё время под рукой. Ведь он не знает, делают ли дарги обход объекта. Это, конечно, вряд ли, но нужно быть начеку.
Он подходит к углу дома. Заглядывает, смотрит. Всё тихо. Горохов делает пару шагов вдоль западной стены, приседает. Дарги за следующим углом, до них пятьдесят метров. Два удара лопаты — лунка готова. Инженер активизирует взрыватель. Разводит усики мины в разные стороны, присыпает мину землёй. Это хорошая мина, чувствительная. Но снимать её будет непросто.
Маскирует место. Всё, теперь даже дарг не учует тут опасности. Но этого мало, нужно ещё и за собой следы замести. С помощью рук и своего куста колючки он разравнивает песок. И только после этого уходит в темноту. Горохов идёт к другому углу дома, к восточной стене. И, убедившись, что его никто не видит, ставит за углом вторую мину. Вот. Так ему будет спокойнее, за свои фланги волноваться не придётся.
Теперь дверь.
Инженер останавливается в метре от неё, достаёт фонарик. Даже через камеру коптера было видно, что дверь мощная. Железо — «четвёрка», не меньше. Замок большой, тяжёлый. Но что-то в этой двери ему кажется странным. Что? А то, что у охраняемого здания с одной стороны камеры, освещение, охрана, а с другой стороны — темень и навесной замок. И тут до него доходит:
«Чёрт! Здесь, наверное, тоже есть камеры, но они скрытые. Остаётся надеяться, что в доме нет человеческой охраны».
А ещё он думает о том, что одежда степняков, которую принесла ему Самара, очень его выручает.
Вся южная стена занесена песком, как и дверь. Эта неухоженность кажется ему нарочитой: на той стороне сдувают пылинки с разбитой дороги, а тут песок совсем не убирают. Он аккуратно подходит к двери, присаживается и медленно, слой за слоем, начинает снимать песок рукой. Может, это предосторожность лишняя, может, он просто теряет время, но рисковать своей жизнью ему не хочется.
⠀⠀
И, конечно же, он не удивился, когда его рука, медленно снимавшая слой земли, едва заметно коснулась чего-то острого, твёрдого. Мина. Нет, инженер не был каким-то провидцем. Всё просто. Он сам бы поставил туда мину. Лучше места, чтобы защитить южный вход, найти сложно. А ещё, эта мина, которую он аккуратно выкопал, ему придала уверенности. Тот, кто организовывал охрану здания, наверняка запретил пятнистым дикарям бродить у южной стены. В общем, теперь ему было поспокойнее. После того как он обезвредил и извлёк мину, инженер лопатой полностью освободил дверь от песка. Замок. Пара килограммов хорошего железа. У него был способ. Он был не очень тихий и имел сильный и резкий запах, но Горохов подумал, что если дарги услышат или почувствуют его работу и побегут к южной двери, кто-то из них набежит на мину, которую он поставил, а остальных он угомонит при помощи хорошей позиции в темноте и беззвучно стреляющего пистолета.
Горохов достаёт термитную шашку. Она маленькая, но очень дорогая. Ещё бы — оксид хрома и алюминия. Этот вид термита даёт наименьшее количество дыма. Он втыкает её под дужку зама, поджигает запал. И быстро убегает к месту под солнечной панелью, кладёт перед собой рюкзак в виде бруствера, несколько секунд ворочается. Если там, под ним, были пауки, он их раздавит. А вот с клещами так не выйдет. Остаётся надеяться, что клещей сейчас тут нет. А шашка разгорается, горит ровным, нарастающим белым пламенем. Она считается бездымной, но это по сравнению с другими термитами, так-то дым от неё валит. И даже то, что восточный ветер его сносит на запад, ничего не значит. Шашка ещё и шипит, и это шипение кажется ему очень громким. Слух и обоняние у даргов очень острые. У них все чувства как у зверей. Горохов ждёт, что кто из них вот-вот заголосит этот мерзкий гортанный клич: "Даарг-дарг-дарг-дарг-дарг!" Клич, обозначающий: "внимание!"
Но ничего подобного не происходит. Большое здание приглушило звук, ветер отнёс дым на запад, а термит, расплавив всё вокруг, раскалив железо двери добела, спокойно угас.
Инженер, схватив фомку, бежит к двери и, пока железо не остыло, поддевает дверь и налегает на фомку всем телом. Дверь поддаётся, отворяется. Горохов светит внутрь фонариком: распределительный шкаф, электрощиты, стеллажи с аккумуляторами, стеллажи с инструментами, оборудование, кабели. Техническое помещение. Он сходил за рюкзаком, вернулся в техническую комнату, наглухо запер входную дверь на фомку. Гудение. Этот звук ни с чем не спутаешь. Так гудит электрическое оборудование. Большой шкаф в углу у стойки с аккумуляторами. На нём череп с молнией и надпись «Не влезай».
Инженера черепами и надписями было не испугать, он отпирает шкаф. Там гудел трансформатор, настоящий, из качественного медного провода. Даже на глаз понятно — двадцать килограммов отличной меди. Не меньше. Мужики-добытчики ходят в Пермь, чтоб найти что-то подобное. Готовы рисковать за такой куш. Ну что ж, инженеру нравится эта находка. Но это всё потом, на десерт после выполненной работы. Он даже усмехнулся… Десерт получается таким, что уже и выгода от дела становится не так интересна. Бросить всё, забрать трансформатор и уйти отсюда к Самаре, поймать лодку и уплыть вниз по течению, на север. Туда, где ещё растут деревья, где есть яблоки, где люди купаются в море.
«Ах, какие приятные мечты, — он вздыхает и запирает шкаф, — жаль, что он никогда не сможет так сделать. У него просто не получится».
Закрыв шкаф, осмотрелся, нашёл дверь, ведущую дальше. Ну, это была уже не та дверь и не тот замок, который нужно было жечь термитом. Она тоже была достаточно крепкой, но на стойке с инструментом он ещё при первом осмотре заметил портативный газовый резак. При царившем здесь порядке баллоны просто не могли быть пустыми. Другое дело, что он всё ещё опасался, что в здании кто-то может находиться. Но теперь уже делать было нечего. Время неумолимо перевалило за три часа. И ему уже было поздно отступать. Хлопнуло и зашипело синее пламя на конце горелки. Он нашёл нужную точку чуть выше врезного замка и начал прожигать в двери дыру.
Инженер открыл и эту дверь, и ему удалось сделать это сравнительно бесшумно. А за ней был целый этаж холодильных шкафов, больших вертикально стоящих цистерн, насосов, пластиковых труб, по которым текли прозрачные и непрозрачные жидкости. А ещё тут было чисто, влажно, прохладно, пыли почти не было. Он дошёл до конца. Фонарик в одной руке, пистолет в другой. Горохов двинулся вдоль всего этого сложного и непонятно кем созданного оборудования.
Конечно же, он догадывался… да нет, знал, что это за место. Поэтому, когда открыл дверь большой холодильной камеры и в свете своего фонаря увидел синие ступни сваленных на пол голых людей, то совсем не удивился.
«Четыре ледяных трупа? Всего? А сколько было на той барже? Десятки. Ну и где остальные? Уже переработали? Так быстро? Баржа. Баржа, — это ему показалось странным. — А как с этой баржи сгружают трупы? У начала дороги и место неудобное, на том мыске только лодчонку поставить можно. Тем более, всё напротив города. Неужели люди не увидят, если на противоположном берегу сгружать нечто подобное? Забавно было бы взглянуть, как ушлый доктор перевозит на своём комфортабельном квадроцикле десятки ледяных трупов». Нет, это место не отвечало на все интересующие его вопросы. Кое-что проясняло, но не всё… Далеко не всё. Он закрыл дверь морозилки и хотел было уйти, но в самом углу обнаружил шкаф из стекла и стали. А за стеклом узрел то, что было ценнее, много ценнее всяких медных трансформаторов. На стеклянных полках стояли стеклянные баночки, каждая граммов в двести, не больше, а них — мутноватые и прозрачно-чистые жидкости. В прошлый раз, когда он нашёл подобные баночки, он не смог довезти их до назначения в целости, переносной холодильник сломался, а он не придал этому значения, и значительная часть содержимого этих банок испортилась. Как ему потом за это устраивало выволочку начальство, как проклинали специалисты. Да, тогда он был непозволительно небрежен. Теперь у него был шанс исправиться. Но, странное дело: ручка на шкафу была, замка не было, а когда он потянул за ручку, прозрачная дверца шкафа не шелохнулась. Приложил усилие — впустую. Вакуум? Магнит? Дёргать он не решился. И что делать? Горохов постучал по стеклу рукоятью пистолета. Звук был мягкий — хороший прозрачный пластик. Как с ним быть? Резать? Резак у него есть. Ладно, с этим он решил разобраться после дела. Отметил, что прямо за этим шкафом стоят переносные холодильники, и пошёл по коридору обратно.
Из этого большого помещения было всего два выхода. Один обратно в аккумуляторную комнату, второй по железной лестнице наверх. Тут светло. Лампы горят через одну. Зачем тратить электричество? Кому-то тут нужен свет? Тихо работают насосы, в прозрачных трубах вместе с вязкой жидкостью медленно плывут пузыри. Тут хорошая вентиляция, под потолком шуршат кондиционеры. Не так жарко, как на первом этаже, здесь комфортные двадцать восемь градусов. Но для кого тут горит свет? Он, не опуская пистолета, бесшумно делает пару шагов.
Сразу за лестницей пластиковая дверь, хлипкий замочек. В щелях синий свет. Встал к стене, мало ли: вдруг начнут стрелять. Постоял, послушал — ничего, всё тихо, постучал в дверь. Опять тишина. Он не захотел оставлять за спиной непроверенное помещение. Этого делать нельзя ни при каких обстоятельствах. Ещё раз постучал и, снова не получив ответа, достал тесак и поддел дверь в районе замка. Чуть навалился, и она, хрустнув, отворилась.
Инженер так и предполагал, уже по свету из щелей были догадки насчёт этой комнаты. Столы с мониторами, на них выведены камеры. На центральном мониторе — дарги. Теперь сюда припёрлась ещё и баба, она беременна. Сидят, собирают друг с друга… клещей, что ли… Животные. Опасные животные. Значит, их стойбище где-то недалеко. Это нехорошо…
Чёрт! Оказывается, и у южной, и у других стен тоже есть камеры, просто они не такие хорошие, как те, что стоят на северной стене, а ещё они скрыты, замаскированы. Он садится за стол, берёт в руки мышку и почти сразу находит запись, на которой он суетится в темноте. Ну конечно, всё пишется. А это даже и хорошо. Это значит, что сведения с камер, скорее всего, не передаются в Полазну кому следует. Несколько секунд раздумывает, удалять или нет? Казалось бы, надо всё стереть, но на камере человек в одежде степняка ставит мины и вскрывает дверь. Просто вор, мало ли по степи таких бродит, мало ли их в городе сидит по кабакам. Ладно, позже, пока он не решил, что с этим сделать. Пора двигаться дальше. Остановившись у кулера с водой, выпил воды. Вода чистая, не эта дрянь из реки.
Пошёл осматривать этаж.
Удивляться ему не пришлось. В первый раз удивлялся в Губахе — наудивлялся. Теперь тут всё было ему знакомо. Вертикальные цистерны с разными по прозрачности жидкостями, трубки, компрессоры, прозрачные ванны, ванны, ванны, а в них тела людей… Людей? Скорее, уже ботов. Они плавали, иногда окутанные трубками, иногда без них. Несформировавшиеся, без кожи, у них насыщенно-красные мышцы, сухожилия на виду, тонкие пластины жёлтого жира. На некоторых кожа уже появлялась, но была ещё прозрачной и тонкой как целлофан. Горохов провёл перчаткой по краю ванны. Чисто. Здание, конечно, хорошее, на дверях уплотнители и всё такое, но кругом степь, в воздухе миллионы тонн пыли. А здесь чисто. «Кто тут убирает? Персонал приезжает с доктором? Люсичка говорила, что он ездит только с медсестрой».
За ваннами у стены — штабеля гробов, ящиков, пластиковых контейнеров для тел. Два десятка. Все пустые.
«И всё-таки, как их сюда возят? От берега? Это невозможно. Значит с юга, через степь? Где-то должна быть пристань! Валера говорил, что на переработку трупа уходит до месяца, а в барже сколько было трупов? Десятки. Нет, на этих мощностях доктору баржу быстро не переработать. Значит, должна быть не только пристань, но ещё и склад. И где всё это?».
Он помнил, что какие-то баржи, не обязательно с трупами, уходили за Полазну, ещё южнее.
«За Пермь? Неужели? — тут же ему вспомнился и переизбыток в производстве цемента. — Да, информации уже много, она ещё не подтверждена, но уже кое-что вырисовывается. Надо будет послать рапорт на север, будет очень жалко, если что-то случится, и я не успею передать столько интересной информации».
Дальше стояли немного другие ванны. В них была не прозрачная, а сероватая жидкость. А в ней уже лежали не тела людей, а какие-то лохмотья, похожие на тела. На каждой из ванн была надпись: «Внимание! Растворитель». В последней ёмкости жидкость была тёмной, и в ней ничего не было, кроме осадка на дне. Он остановился у этой ванны, пытаясь разглядеть, что там, на дне… И вдруг шорох! Звук! Горохов сразу присаживается на колено, пистолет держит двумя руками. И снова звук. На этот раз ему ясно, что звук идёт из-за одной двери, что напротив ванн с телами. Но ничего не происходит. Инженер встаёт и медленно идёт к двери, направив на неё оружие. За дверью явно кто-то есть. Охрана? Как бы там ни было, нужно выяснить, кто там, и… решить вопрос. Он подходит ближе и видит, что дверь не заперта и за ней горит свет. Тогда Горохов засовывает пистолет за пояс, с обрезом он чувствует себя покомфортнее. Проверяет гранаты в кармане, взводит на обрезе курки. Ждёт одну секунду и дёргает дверь.
Странный большой унитаз, кран из стены. Низкие широкие лавки, на которых можно спать. Три пары глаз уставились на него. Три головы повёрнуты к нему. Тишина. И Горохов, честно говоря, секунду не знает, что делать. Перед ним боты, два бугая-подсобника и один техник. Бугаи так и смотрят своими глазами, в них… безразличие. А вот третий — это техник, точно такой же, как и помбур у него на участке. Техник, в отличие от подсобников, встаёт, разворачивается к нему. У инженера палец на спусковом крючке, но бот вдруг говорит, произносит чётко и раздельно:
— Здравствуйте, доктор. Все профилактические работы в блоке проводились согласно графику, дорога от песка расчищена, готов получить новые директивы.
Горохов в маске и очках, на голове платок, он решил не снимать их, мало ли, может, тут ещё камеры есть или кто живой будет. Лицо лучше прятать. Вот и бот его спутал. Но всё равно это какой-то очень умный бот, его помбур так не разговаривает, а этот вон как шпарит, как по написанному. Умный, сволочь. Наверное, он и голос хозяина может узнать. У него и ключ от входной двери должен быть, а иначе как он разнорабочих отправляет на расчистку дороги?
По сути, это уже бригадир, владеющий сложными функциями.
Этот даже покруче помбура будет. Хрен его знает, может, он ещё и охранным алгоритмам обучен. Поэтому инженер, держа пистолет наготове, ему и не отвечает, он только машет боту рукой: ничего не нужно — и закрывает дверь. Встаёт рядом с дверью, обрез наготове, вдруг этот умник решит пойти за ним. Но бот не решает. Они чем-то там позвякивают, но дверь не открывается. Подождав так полминуты, Горохов идёт дальше. Дальше стальная дверь с символом радиационной опасности и ещё одна дверь. Горохов чувствует даже здесь, перед дверью: пахнет кофе. Она вообще не заперта, это жилая зона, две богатых комнаты, рабочий кабинет и спальня. Дорогая мебель, ковры, большой монитор на большом столе. Бар. Тут же в кабинете маленькая кухонька, холодильник с едой. Но это после. Горохов садится за стол. Бумаги, записи, файлы. Когда он в первый раз привёз документацию о ботах, её передали учёным, а те вызывали его несколько раз и расспрашивали, и расспрашивали его о том, о чём он и понятия не имел. Валеру вообще измучили, тот даже похудел от этих расспросов. Теперь он надеялся найти здесь какие-нибудь нужные бумаги, на столе и в столе их целая кипа. На многих из них формулы белков, записи, всякая научная тарабарщина. Горохов, естественно, не знал их ценности. Поэтому сгрёб всё в кучу. И решил забрать их на выходе. Да, у него, кажется, прибавится веса в рюкзаке. Он попытался включить компьютер, но он запаролен. Инженер ещё раз осмотрел кабинет, ничего нет. Пошёл в спальню, там в тумбочке нашёл отличные лекарства. Очень дорогое снотворное, коробку мультивитаминов. Отлично, это всё он сразу спрятал в карман. В холодильнике — дорогой кактусовый сок, несколько коробок, чипсы из дрофы, отличные тыквенные пирожки. Инженер проголодался. Хотел сесть поесть, но взглянул на часы… Бог ты мой, пятый час. Доктор может решить ехать по холодку, по рассвету. Горохов быстро набрал себе еды и питья из холодильника и пошёл в комнату контроля. К мониторам, на которые были выведены камеры. Там он собирался ждать доктора и его медсестру. Что ни говори, а камеры — это очень удобно. Он некоторое время размышлял; его просили привезти как можно больше документов, как говорили учёные — технологических листов, описаний процессов и основных принципов этих необычных метаморфоз. Валера был самоучка, и много объяснить им не мог, и тогда инженер, со свойственным ему прагматизмом, решил привезти им ещё и первоисточник информации. Горохов спустился к своему рюкзаку и кое-что вытащил оттуда. После поднялся на второй этаж в комнату контроля.
Он уселся поудобней, закрыл за собой дверь, чтобы не бросалась в глаза, разложил на столе перед монитором еду. Проверил обрез и гранаты. А потом взял в руки пистолет. Вытащил из него обойму. А на её место вставил обойму с теми самыми патронами, головки которых были выкрашены в зелёный цвет. Теперь пришло время этого боеприпаса. Дарги сильные, выносливые и очень опасные существа, но выдающейся прочностью они не отличались, им запросто хватало одной пули в голову или в сердце. А вот с тем, с чем вскоре должен сюда пожаловать доктор, одной пистолетной пулей не управишься. И двумя не управишься, и всей обоймой. Горохов помнил, что из себя представляла невысокая медсестра доктора, сидевшая в его приёмной в Губахе. Как она дубасила инженера, который был в два раза тяжелее этой девочки. И он помнил, сколько в неё пришлось всадить железа, прежде чем она успокоилась. Но то было тогда, когда он не знал, с чем имеет дело.
Теперь же у инженера были эти самые пистолетные патроны с зелёными головками. Теперь у него был проверенный козырь в рукаве.
⠀⠀
Он съел и выпил всё, что своровал из холодильника доктора. Да, насчёт поесть доктор Рахим был не дурак. Еда и питьё были отменными. Горохов закурил и аккуратно стряхивал пепел в пустую коробку из-под сока, которую собирался забрать с собой. Он не собирался оставлять тут улики, нужно было забрать всё, что могло привести к нему. Вдруг сюда после его работы приедет такой въедливый тип, как Тарасов. С этим типом нужно быть начеку.
Доктор приехал, как только взошло солнце. Инженер напрягся, стал всматриваться в монитор, как только увидал приближающийся по дороге квадроцикл. Один? Да, квадроцикл был один. Отлично. Значит, их будет не больше четырёх человек. Он не отрывался от монитора. Видел, как квадроцикл подъехал к зданию, встал на площадку под навес. И из него вышли двое. Молодая женщина и… Инженер не узнал человека, что вылезал из-за руля. Доктор Рахим был невысоким человеком, весом в семьдесят килограммов. А этот… Метр девяносто? Два. Сто тридцать килограмм веса, и эти килограммы — вовсе не сало. Ни маски, ни очков, голова непокрыта. У того доктора были черные волосы и седые виски, у этого типа волос на голове совсем не было. Люсичка, конечно, предупреждала его о том, что доктор изменился, но не до такой же степени… Это, по сути, был совсем другой человек. Здоровяк вышел из квадроцикла, хлопнул дверцей, мельком взглянул на двух даргов, что встали около дороги, взяв винтовки в руки.
«Ишь ты, уроды тут дрессированные, едва честь приехавшему начальству не отдают!».
Женщина вылезла с места пассажира, легко взяла две огромные сумки из багажника и пошла к лестнице. Здоровый мужик, ну, пока Горохов решил считать, что это доктор Рахим, начал подниматься по лестнице к двери. Инженер думал ровно секунду, а потом бегом кинулся из комнаты контроля и побежал дальше по залу, протиснулся между высоких белых баков, встал у стены. Хорошее место, отсюда ему хорошо было видно входную дверь. Не прошло и десяти секунд, как дверь отворилась, залив вход светом восходящего солнца. А за светом в помещение, закрывая почти весь дверной проём, вошёл здоровяк, а уже за ним втащила баулы медсестра.
Едва дверь закрылась, доктор сделал пару шагов и остановился, замер.
— Что это? Чувствуешь? — это говорил он, обращаясь к медсестре. — Дым! Табак! Чувствуешь?
Голос его был низкий, такой низкий, что его было хорошо слышно даже через гудение всего оборудования. А вот ответ миниатюрной медсестры инженер едва расслышал:
— Нет, я не чувствую дыма, — она бросила сумки на пол и огляделась, потом сделала пару шагов от двери. — Если тут кто-то был, то как он открыл дверь?
Доктор махнул на неё рукой: что с тебя взять? Стал осматриваться, потом вернулся к двери и осмотрел её. Затем открыл дверь в комнату контроля и увидел, что за столом кто-то ел, оставив там кучу пакетов и коробку из-под сока.
Он поднял руку в жесте «Ну, что я говорил!». А потом произнёс своим басом:
— А ну-ка сходи вниз, посмотри дверь в техничку.
Медсестра тут же кинулась вниз по лестнице, а здоровяк вышел из комнаты контроля, пошёл в сторону Горохова и бубнил:
— Тут были воры. Дарги, бестолковые создания, проморгали их. Они, наверное, пролезли через заднюю дверь, — а потом вдруг рявкнул: — А ну, выходите, мерзавцы. Не бойтесь, у меня нет оружия.
До баков, за которыми прятался инженер, было метров десять. Он уже мог стрелять. В такую цель промахнуться было нельзя. Но… Горохов уже решил, что доктор может ему пригодиться. Единственной причиной, из-за которой он ещё прятался, была медсестра. Пока эта опасная биокукла функционирует, договориться с этим бугаём не представлялось возможным.
И тут же снизу донёсся звонкий голос медсестры:
— Доктор! Дверь в техническое помещение повреждена! Воры пришли отсюда!
«Значит, всё-таки это наш доктор, только чуть-чуть веса поднабрал».
Здоровяк сразу повернулся и стал спускаться по лестнице вниз к медсестре. И инженер тут же решил сменить позицию, он выскользнул из-за баков и быстро подошёл к лестнице. Встал на колено и поднял пистолет, держа его двумя руками, и направляя его вниз.
— Доктор! — воскликнула медсестра. Она держала в руках его рюкзак и смотрела на Горохова снизу. — Вор обнаружен!
Инженер ждать не стал, сначала бот, а потом уже и разговоры с доктором. Тихий хлопок. Звякнул механизм пистолета. Запрыгала пластиковая гильза по шлифованному бетону пола. А прямо между бровей медсестры появилось круглое чёрное отверстие. Медсестра только головой дёрнула. Но пуля не вышла из затылка. Даже крови не появилось. Она даже его рюкзак не бросила. Бот лишь повернул голову к доктору: что мне с ним делать?
А доктор не отрывал глаз от Горохова, смотрел на него снизу вверх, он даже едва заметно усмехнулся, в этой ухмылке читалась насмешка: ну-ну, а что ещё у тебя есть, кроме этой ерунды в руках?
Так и не отрывая глаз от инженера и не издав ни звука, он просто махнул в его сторону рукой: взять его. Этого было достаточно, медсестра сразу бросила рюкзак и в один прыжок оказалась у лестницы.
«Ох и крепкие это твари! Зря стрелял в голову». Инженер снова стреляет, на сей раз прямо в грудь. Конечно, пуля её не остановила, но на сей раз хоть чёрное пятно на светлой одежде появилось. Она рукой хватается за перила, рывок, и она одним прыжком преодолевает три или четыре ступеньки сразу. Ещё один рывок, и ещё несколько ступенек. Горохов не хочет больше стрелять, эти патроны очень, очень дорогие. Но эта живая кукла уже пролетела половину лестницы. И он в третий раз жмёт на спусковой крючок. Ещё одно черное пятно у бота на груди, ещё одна гильза скачет по бетону. Но бот успевает сделать два больших шага. И в трёх ступенях до конца лестницы, до цели, он останавливается. Медсестра крепко держится за перила, даже ставит ногу на следующую ступеньку, но шага уже сделать не может, стоит и покачивается, опускает голову, и из её рта потянулись длинные капли слюны. Горохов уже не смотрит на медсестру, с ней ему всё ясно, он присел, смотрит на доктора, а рукой шарит по полу, собирает гильзы. Доктор явно удивлён, по его огромной физиономии это видно, а инженер, собрав гильзы и пряча их в карман, встаёт и говорит спокойно:
— На удивление крепкие организмы. Я думал, хватит одной пули. Как вы их делаете, доктор?
Но лысый здоровяк ему не отвечает, он всё продолжает смотреть на медсестру. А у той уже подкашиваются ноги, она заваливается на ступеньки и не падает лишь потому, что крепко держится за перила. А слюны у неё вытекает всё больше.
— Слюна, много слюны, видите, доктор? Узнаёте симптом? — говорит инженер, а так как Рахим ему не отвечает, он продолжает спокойно: — Ну как же, доктор, вы должны были узнать… Яд белого паука. Ребята из института биологии долго ломали голову после моих рассказов, всё думали, как нейтрализовать ваших очаровательных созданий. Ну вот, придумали. Сначала хотели синтезировать этот белок, но не смогли, пришлось ловить пауков, выбирать у них яд, но и тут вылезла проблема: белок был нестабилен, в естественной среде со всем взаимодействовал, окислялся и тут же разваливался на аминокислоты, в общем, намучались они с этим токсином, но всё-таки сделали.
Медсестра уже была мертва. Лежала на лестнице вниз головой. Доктор переводил взгляд с трупа на Горохова и обратно и наконец спросил:
— Кто вы такой?
— А вы меня не узнали? Ну да, на мне этот степной наряд, он, наверно, сбивает вас с толку, — инженер убрал маску и очки с лица. — Я ваш пациент, помните Губаху? Вы обещали подлечить мне руку после ранения, обещали сделать это бесплатно, но потом сбежали почему-то…
— Уполномоченный… — произнёс доктор, и по его тону было неясно, удивлён он или в ярости.
— А, узнали, да? — Горохов улыбается, но ствол его пистолета нацелен на доктора. — Это действительно я. А вы, кстати, отстроили себе новый санаторий. Он, кажется, больше, чем прежний. Что, дела идут в гору? Кстати, вы-то меня узнали, а вот я вас, убей Бог, не могу узнать. Вон какие у вас щёчки отросли. А волосы, куда делись ваши волосы? Что с вами произошло? Вы, что, сменили диету?
— Что вам нужно, уполномоченный? — мрачно спросил доктор.
— Вы знаете… — инженер помолчал, — вообще-то меня наняли вас убить, — инженер снова помолчал. — Что? Не удивлены? Но я думаю, вы удивитесь, если узнаете, что наниматель живёт в вашем городе? — инженер улыбается. — По глазам вижу, что я угадал. Я знал, что это будет вам интересно.
— И кто же это? — спросил здоровяк.
— Обязательно вам расскажу, если вы согласитесь поехать на север. Что? Вы опять удивлены? Да, доктор, я собираюсь отправить вас на север. Я знаю, знаю, вы этого опасаетесь. Думаете, что у Трибунала будут вопросы к вам, но уверяю вас, все эти вопросы судьи вам задавать не станут, если вы согласитесь отвечать на вопросы людей из института биологии, у них-то к вам вопросов ещё больше, чем у судий из Трибунала.
— У меня тут ещё дела… — начал Рахим.
— Нет, у вас нет времени на дела, — отвечал Горохов, показывая ему пистолет. — Либо вы едете на север, где вы очень нужны, либо я выполняю заказ.
— А как вы меня туда доставите?
— Об этом не беспокойтесь, в Соликамске вы будете уже через двое суток, поедете быстро и с комфортом.
— А дарги? На улице дарги.
— И об этом не беспокойтесь. Так что собирайтесь. Понимаю, это несколько неожиданно и не входило в ваши планы, но, знаете: смена мест, новые люди, новые впечатления… Может вам даже понравится. Кстати, климат там значительно лучше, чем здесь. И фрукты опять же не консервированные, улитки, мясо сурков, яйца термитов… Но всё это придётся ещё заслужить.
— И у меня, что, нет выбора? — теперь в голосе доктора слышалась обречённость. Но, кажется, он ещё на что-то наделся. — А может, наши противоречия удастся разрешить парой тысяч рублей.
— Нет, доктор, нет, ничего у вас не выйдет, вы, наверное, не слышали, но уполномоченные — люди обеспеченные, мы денег не берём, зарплата у нас большая и премиальные отличные. Всё, что мне нужно, так это поселиться в своём доме на берегу моря, посевернее Нарьян-Мара, осточертела, знаете ли, жара. Но для этого мне, помимо денег, нужен ещё и вид на жительство, и ваши пара, пять или даже десять тысяч в этом никак не помогут, а вот такой трофей, как вы, очень даже посодействует моей скромной мечте, так что у вас нет выбора, если, конечно, вы собираетесь пожить ещё десяток годков.
Доктор помолчал немного, а потом сказал:
— Ну раз у меня нет выбора…
И двинулся к лестнице, уже положил одну из своих здоровенных рук на металлические перила.
«Уж очень легко согласился». Горохов вытаскивает из кармана капроновую удавку с затяжкой.
— Стоп, стоп, стоп, дорогой доктор, — он показал Рахиму капроновый шнур. — Вы уж извините меня, но учитывая ваши нынешние физические данные, я вам не могу доверять.
— Что? — не понял тот, но остановился.
— Ложитесь на пол и заведите за спину руки. Пока не доберёмся до транспорта, ваши руки будут связаны.
— Ну хорошо, — отвечал Рахим почти сразу.
«И опять он соглашается быстро, какой покладистый».
— Доктор, — Горохов показывает ему пистолет, — палец на спуске, пуля такая, что убивает даже при попадании в конечность… Так что давайте без фокусов.
— Мне лечь на пол? — уточнил здоровяк.
— Да, лицом вниз, руки за спину, — не допускающим возражения тоном сказал инженер и, увидав, что эта гора мышц послушно ложится на бетон, стал спускаться по лестнице.
Горохов без всякого уважения поставил ногу ему на шею, у него было такое ощущение, словно он поставил ногу на бетонный поребрик, а не на человеческую часть тела. Дальше инженер быстрым, заученным движением стянул капроновыми петлями руки доктора, и крепко зафиксировал удавку «замком». Готово. Он помог здоровяку подняться:
— Хочу забрать с собой ваши бумаги и все конструкты из того стеклянного холодильника.
— О, вы уже и о конструктах знаете? — уважительно спросил здоровяк.
— Не без этого, — почти с гордостью отвечал Горохов. — Кстати, сначала давайте поглядим, что там вы прячете за дверью со знаком радиоактивной опасности.
— Там реактор, — ответил Рахим.
— Реактор? — Горохов был удивлён. — Атомный реактор? И он такого размера, что поместился в ту комнату?
— Да, — коротко ответил доктор.
— Реактор?.. — и тут инженер догадался. — Ах, реактор. А его вам сюда поставили пришлые, — так как доктор молчал и лишь смотрел на него своими карими глазами с белками, налитыми кровью, инженер продолжал: — Кстати, а вы их хоть раз видели самих? Или они не снизошли до общения с вами? Ну, просто интересно, какие они, а то болтают люди всякую дурь. Что только не говорят, одни говорят, они газообразные, ну, или… мерцающее поле какое-то, а ещё я слышал, что они гуманоидного вида, две руки, две ноги, огромная башка, чёрные большие глаза? Что? Не такие?
— Я не видел их, — ответил доктор нехотя. Эта тема ему, кажется, была не по душе.
— Не видели? — Горохов заглянул ему в глаза. И его мало волновало, что там по душе этому бугаю. — А мне кажется, они похожи на нас. Как вы считаете?
Доктор не ответил, он просто шёл и оглядывался на инженера, смотрел при этом хмуро и продолжал молчать до тех пор, пока не дошли до комнаты с символом радиоактивной опасности.
— Ключи у меня в кармане, — произнёс здоровяк, останавливаясь перед дверью. — В правом.
— Доктор, — Горохов снова показал ему пистолет. — Без фокусов.
Доктор не фокусничал, инженер залез к нему в карман и достал связку ключей, и сразу догадался, каким отпирать дверь. Отпер её и увидал мощный бетонный постамент, укреплённый сотым уголком. А на нём стоял куб из чёрного железа, просто куб, сантиметров шестьдесят на шестьдесят, на нём белая металлическая пластина, а из левой плоскости куба выходил всего один медный кабель сечением больше сантиметра и уходил в пластиковую трубу, которая в свою очередь уходила в пол. Ни гудения, ни шипения, ни вращения чего-либо, ни искр. Тихо.
— И сколько же это чудо внеземной мысли выдаёт? — спросил инженер у доктора, ему действительно было интересно.
— Не знаю, не мой профиль, поставили, он и стоит, ничего не просит, но энергии хватает на всё с избытком, — отвечал здоровяк.
— А ветротурбины, панельки на улице, как я понимаю, это всё декорации? — инженер взглянул на доктора и в первую секунду не понял, зачем тот задрал голову к потолку, словно хотел что-то там увидать. А что он там мог увидать? Ничего.
Мысль о том, что происходит, у инженера появилась раньше, чем доктор Рахим воплотил свои планы в жизнь. Это дало инженеру долю секунды, за которую он успел чуть сгруппироваться и сделать полшага назад, прежде чем огромная и тяжёлая голова бугая, как молот, ударила его чуть выше левого уха.
«На кумпол… Он это сразу планировал». Удар, хоть и не получился таким, каким был задуман, но всё-таки вышел очень тяжёлым. Горохов полетел на пол рядом с дверью. Летел и отчётливо видел, как оскалился доктор, как кровью налилось его тяжёлое лицо, как его перекосило нечеловеческое напряжение.
ДОКТОР РВАЛ УДАВКУ НА РУКАХ.
«Ерунда, она выдерживает три центнера натяжения!»
А здоровяк зарычал… И раз… только что его руки были за спиной, и вот они уже свободны. А доктор Рахим уже разминает свои гигантские запястья. Инженер даже и не размышлял ни о чем, чего тут думать, его девяносто килограммов против ста пятидесяти килограммов доктора, который только что порвал капроновую удавку. Горохов не выронил пистолета, он просто выстрелил и тут же быстро поднялся на ноги.
Хлопок тихий, только гильза запрыгала по шлифованному и лакированному бетону да доктор зарычал ужасающе. Пока яд подействует, инженер не собирался ждать, он вскочил и кинулся к лестнице. Сделав десяток шагов, обернулся, а после и остановился.
Сто пятидесятикилограммовый бугай, некогда бывший хлипким докторишкой, так и стоял у раскрытой двери в комнату с реактором. Стоял и держался за грудь, чуть ниже левой ключицы.
— Вы идиот, доктор, — крикнул инженер, морщась и растирая голову над левым ухом. — Я же просил вас не фокусничать. Поехали бы со мной, жили бы на севере, работали по профилю… Но нет, вам нужно было побыть крутым… Убить уполномоченного хотели…
— Ничего я не хотел, — яростно заорал доктор, — ничего… Мне нельзя уезжать, я не закончил метаморфозу, у меня ещё не стабильны белки, мне нужно было ещё две процедуры… Две… Без них я бы сдох там на вашем севере… Понимаешь, ты… Чёртов убийца… Две процедуры…
И тут он пошатнулся. Яд уже убивал его… Измазанной в кровь огромной своей рукой он облокотился на стену и опустил глаза.
— Мне жаль, доктор, — крикнул инженер.
— Надеюсь, что ты сдохнешь… Скоро сдохнешь, ублюдок, убийца… Скоро, тебя найдут… — последние слова доктор произносил едва различимо из-за обильно текущей изо рта слюны. Договорил и тяжело рухнул на пол.
— Ну, вот и пообщались, — произнёс Горохов, ставя пистолет на предохранитель, — а у меня ещё столько вопросов…
⠀⠀
Да-а, а как хорошо было бы привезти этого доктора людям из института. Инженер, всё ещё растирая ушиб на голове, с некоторой опаской подошёл поближе к трупу, лежащему у двери. Нет, волноваться причин не было. Он уже начал синеть. Горохов присел, подобрал гильзу. И никакие метаморфозы и мутации не помогли ему от концентрированного токсина маленького степного паучка. Жаль, но делать нечего. Инженер покрутил на пальце связку ключей. Ещё раз взглянул на чёрный куб реактора. Шикарная вещица, но даже по постаменту, на котором стоял реактор, было понятно, что он страшно тяжёлый. Его с собой не увезти. Неплохо, конечно, было бы вызвать сюда армейских, пусть они этим займутся, но тогда он наверняка упустит главную цель. Ищи её потом по всей окрестной пустыне. Да и пока они будут сюда добираться, отсюда всё вывезут. И тяжёлый молот, как это часто бывало прежде, ударит в пустоту. Нет, никаких военных, никаких молотов, только скальпель, только сам. Всё сам.
Ладно, время идёт, неизвестно, что будет дальше, и Самара там нервничает. Нужно работать. Он достаёт тесак, присаживается на колено возле доктора и начинает резать на нём одежду. И на груди трупа находит цепочку, а на ней болтается круглый магнитный ключ. Горохов внимательно рассматривает его: очень интересно. Это какой-то важный ключик. Другой на шее никто носить не будет. После продолжает дело. Разрезав всю одежду, он стягивает с трупа обувь. Теперь эту тушу нужно дотащить до ванны с надписью «Внимание! Растворитель». Горохов был в отличной физической форме, ни силы, ни выносливости ему было не занимать, но он с первой попытки даже приподнять не смог словно налитое свинцом тело этого бугая.
— Ух, ты… Ну ладно, — инженер чуть подумал.
Можно, конечно, было упереться и доволочь эту тушу до ванны. Но ему в голову пришла другая мысль. Он пошёл к лестнице, к трупу медсестры, разрезал одежду и на ней. После он закутал лицо и отправился к комнате с ботами. Открыл дверь. Все три бота одновременно взглянули на него, а бот-техник снова поздоровался:
— Здравствуйте, доктор. Всё профилактические работы в блоке проводились согласно графику, дорога от песка расчищена, готов получить новые директивы.
Но инженер не обратил на него внимания, а, достав на всякий случай пистолет, подошёл к огромному разнорабочему и показал на него пальцем:
— Ты, работать. Иди со мной.
Бот сразу встал:
— Я работать.
Бот-бригадир тут же встал:
— Задачи всегда ставил доктор Рахим.
— Сядь, ты мне не нужен. Замолчи и сядь, жди доктора, — произнёс инженер, на всякий случай направив оружие на бота.
Тот даже не взглянул на оружие, но сел на своё место. А Горохов вывел бота из комнаты, провёл его к трупу медсестры, указал на него:
— Бери и неси за мной.
Повторять ему не пришлось. Бот легко, как тряпку, закинул мёртвую медсестру на плечо и пошёл за инженером.
— Сюда, — указал на пустую ванну инженер, — клади медленно.
Он не хотел, чтобы летели брызги этого «растворителя». Бот был силён, но неуклюж, брызги всё равно разлетелись. Потом они сходили и за доктором, бот и его грузную одеревенелую тушу нёс достаточно легко, всё-таки эти биороботы были очень сильны.
Когда жидкость в ванной успокоилась, Горохов взглянул на доктора. Глаза полуприкрыты, рот открыт. Из него всплывают пузыри. Но нет, доктор мёртв…
«Наверное, ты знал, что закончишь в одной из таких вот ванн».
Потом инженер приказал боту принести тряпку и затереть кровь, которая кое-где осталась от доктора и медсестры. Это бот делал неуклюже, бот-бригадир с такой работой, несомненно, справился бы лучше. Но Горохов подчистил огрехи сам.
Затем собрал в узлы одежду и обувь убитых. Положил эти вещи в одну из сумок, с которыми приехал доктор. Заодно посмотрел, что в сумках. А в них была только еда и сменное бельё. И еда, и одежда были отличные.
«Даже оружия с собой не возил? Ничего не боялся доктор», — подивился Горохов и отправил бота в комнату. Он больше был ему не нужен. Дальше он собрал в кабинете доктора все бумаги, которые, как ему казалось, могут помочь в исследованиях. Тоже сложил их в сумки. А теперь главное. Он вернулся к холодильному шкафу, в котором стояли драгоценные стеклянные банки с биовеществами. Инженер постоял рядом, но так и не понял, как его отпирать. На ручке было круглое, плохо различимое углубление. И всё. Ни замков, ни запоров. Он дёрнул дверь. Дверь сидит намертво. Инженер опять постучал по стеклу стволом обреза. Звук был «мягким». Крепкий пластик. Кувалдой бить? Резать газом?
И тут его осенило. Он нашарил в кармане магнитный ключ. Ну конечно же! Ключик сразу подошёл, как раз лёг в выемку на ручке, и в двери сразу что-то щёлкнуло, она отворилась. Горохов, ещё когда разрезал на докторе одежду, подумал, что у того в карманах ничего ценного нет, даже мелочи какой-нибудь. Но нет, он ошибся, всё самое ценное было при нём, и это доктор носил на груди. Банки были помечены только цифрами и буквами. Ничего не понятно, но инженер знал — это те самые ценные конструкты, о которых его спрашивали люди из института. Теперь он аккуратно складывал эти баночки в сумку-холодильник. На сей раз он собирался доставить их в целости и сохранности. Валера худо-бедно научил ребят из института производить протоплазму, но сама по себе эта вязкая жидкость мертва; чтобы из неё получилась жизнь, нужны вот эти банки. Он сложил их, плотно закрыл крышку. Двадцать четыре часа у него есть. Сумки, холодильник, свой рюкзак — всё это он отнёс на второй этаж к двери. Но прежде чем выйти, Горохов зашёл в комнату контроля, к монитору. Все камеры продолжали работать, и он с удовлетворением отметил, что даргов у входа, да и вообще в видимости камер, осталось всего два. Они сидели в тени здания, почти под лестницей, и что-то жрали прямо с песка. Кажется, это была выловленная за ночь саранча. В принципе, можно было выходить, эти два людоеда не представляли для него значительной угрозы. Он уже даже поменял обоймы в пистолете, ну не тратить же на этих уродов драгоценные патроны с зелёными головками. Горохов было направился уже к двери, но остановился. Задумался.
Времени у него было мало, надо уходить, но поразмышляв немного, он решил взять с собой ещё кое-что. Если всё, собранное им, нужно было для дела, то теперь речь шла исключительно о личном. Да, теперь можно было подумать и о себе.
Инженер поставил пистолет на предохранитель, спрятал его и спустился на технический этаж. Там на стеллажах нашёл баул, вытряхнул из него кучу каких-то запчастей, а затем снова взялся за газовый резак. Поджёг, проверил его и пошёл к трансформатору. Да, чистая медь. Он обесточил его. И свет вокруг погас. Но это его уже не смущало, ему хватало и повешенного на грудь фонаря. Десять минут, и он срезал трансформатор с креплений и вырезал из него железный сердечник. Ну не тащить же простое железо с собой, там одна медь весила полцентнера. А может, и больше. Горячие мотки медной проволоки он уложил в баул. Поднял его — нет, тут однозначно больше двадцати килограммов — и поволок по темноте к выходу на второй этаж. Волок этот тяжёлый баул, а сам посматривал по сторонам: индикаторы горят, мигают, насосы урчат, значит, есть дублирующая электросистема. Конечно, заведение-то солидное. Тут денег вложено столько, что и не сосчитать, и ведь кто-то им всё это оборудование делает, кто-то поставляет, кто-то монтирует. Бетон делает, стены возводит. Нет, не зря баржи идут и идут на юг от Соликамска. Дотащил баул, бросил на пол, перевёл дух. Теперь дарги. Он снова заглянул в комнату контроля, мониторы и камеры работают, а дикари сидят, где и сидели. Всё хорошо. Он достал пистолет, подошёл к двери. Главное — не дать выстрелить им. Выстрелов из его пистолета никто не услышит, а вот они из винтовок начнут палить, и кто знает, где тут их сородичи бродят, может, они рядом. Инженер прикинул, где они, какое до них расстояние. Снял оружие с предохранителя и толкнул плечом дверь.
Эффекта внезапности достигнуто не было. Дверь чуть скрежетнула по полу.
Так как открыть дверь бесшумно не получилось, оба людоеда, как по команде, повернули головы в его сторону. И теперь деваться уже некуда, контакт лицом к лицу. Соревнование на выдержку, быстроту и нервы.
Первый выстрел он делал в спешке. Но цель выбрал правильно. Стрелял в того, который сидел на корточках, уперев приклад винтовки в песок. Выстрел вышел так себе, но пуля всё-таки достигла цели, разворотила дикарю колено. Тот заорал гортанно, правое колено в клочья, чашка торчит, кровь по ноге струёй, но людоед не падает, не такие они, эти сыновья Праматери, он и на одной ноге вскочил, взлетел, словно на пружине, дарги, конечно, очень сильные и стойкие. Дикарь сразу поднял приклад к плечу, неужели собрался стрелять, прыгая на одной ноге? Но Горохову всё равно, он холоден и сосредоточен.
«Главное — не дать им сделать ни одного выстрела».
Вторая пуля бьёт дикаря под правое ребро, в печень, он орёт опять и валится на песок. Ему стало не до стрельбы, а второй людоед уже схватил своё оружие, но не успел поднять, пуля из пистолета Горохова попадает ему в живот. Он роняет оружие, прижимая рану рукой, поворачивается и кидается бежать. Этого никак допустить нельзя, Горохов беспощадно точен, и ещё две пули, одна за одной, попадая дикарю в спину, валят его на песок. Он больше не движется, и последняя, шестая пуля добивает первого дикаря, который ещё шевелился, пуля разносит ему голову. Конец.
⠀⠀
Он перезарядил пистолет. Ну… Не всё так получилось, как он хотел, но получилось. Когда придётся писать рапорт об этом деле, надо будет обязательно указать, что оружие с глушителем значительно облегчает выполнение задания. Это факт.
Инженер хотел оставить как можно меньше следов, поэтому он опять собрал все гильзы. Потом постоял несколько секунд в проёме двери, присматривался и прислушивался. Нет, ничего живого здесь больше не было. Это хорошо, что доктор строил свои «санатории» в глуши, подальше от людских глаз. Это было Горохову на руку.
Тяжеленный баул с медью, сумки доктора с документами, едой и личными вещами, свой рюкзак, переносной холодильник — всё это он стал сносить вниз и грузить в роскошный квадроцикл, на котором приехали Рахим и его медсестра. Перед этим инженер выпустил заряд картечи и жакан в сервер, который находился в комнате контроля. На всякий случай. Ну, чтобы записи с его изображением не осталось. Забрал коробку с пеплом и остатки еды. А ещё он подобрал с песка винтовки даргов и не побрезговал покопаться в их набедренных сумках, забрав оттуда все патроны. Не то чтобы это всё было ему нужно, просто так всегда поступали жители степей. Это простое правило незыблемо: всегда забирай оружие и патроны убитых врагов, нельзя оставлять его сородичам убитых. Вот теперь дело было сделано. Осталось только вернуться. Он нашёл на связке ключей ключ от кабины и зажигания квадроцикла. Кстати, доктор не был таким уж бесшабашным, как поначалу подумал инженер. В кабине квадроцикла нашёлся отличный дробовик с коробкой дорогих патронов, да ещё пулемёт-пистолет «Шквал» с парой обойм. Шикарное оружие на все случаи жизни.
Бак почти полон. Можно включить кондиционер. Но прежде чем взять курс на север, он заехал за оставленной канистрой. Даже её нельзя оставлять. Вдруг приедет дотошный тип вроде Тарасова, вдруг начнёт «землю рыть» в округе. Нет, Горохов не собирался оставлять ему ни единого намёка, ни одной зацепки. Всё, что он готов был оставить тем людям… или существам, что сюда явятся, — так это две противопехотные мины у восточной и западной стен здания. Он нашёл свою канистру, закинул её в кузов, и только после этого, усевшись в прохладную кабину, взял рацию.
— База, вызывает странник. Приём.
— О… Ну наконец-то, ну что ты так долго…
Она волновалась, это было слышно по голосу. Она совсем забыла правила. Горохов только вдохнул:
— Приду с востока, выйди «поглядеть» на меня. Конец связи.
Он ещё издали заметил дрон, который прилетел к нему с запада. Дрон опустился и заглянул камерой в кабину. Пластик кабины был тёмным, солнцезащитным, и вряд ли Самара смогла что-то разглядеть. Ему пришлось открыть дверь и помахать рукой, чтобы она не начала стрелять. Вскоре он был у развалин. И казачка вышла к нему, она заглянула в кузов.
— Ого, богатый хабар взял, инженер. А тут что? — она потрогала сумку-холодильник.
— Это всё не наше, — ответил Горохов, — собирайся, надо ехать, нас будут искать на участке.
— Да у меня уже всё собрано, — отвечала она, — только коптер разобрать нужно, и можно ехать.
Вскоре Самара уселась к нему в кабину:
— И как прошёл твой налёт? — спросила она, рассматривая оружие, что было в кабине, особенно её заинтересовал «Шквал».
— Не так, как хотелось, — коротко отвечал инженер.
— Ничего себе, столько всего привёз, и вещи, и оружия много, и квадр какой дорогой, и говоришь, что всё нехорошо получилось?
— Квадр, оружие и половину вещей утопим, — произнёс он, — кстати, там, в сумках, хорошая еда с севера, фрукты, колбаса, ешь всё, что сможешь, остальное выбросим, это всё улики.
— Улики? — Она не знала этого слова. — Это что такое?
— То, что нужно уничтожить, чтобы нас не нашли. Утопим всё в реке.
— Утопим? Да ты с ума сошёл?! — воскликнула Самара.
— Искать будут, — сказал инженер, полагая, что заканчивает разговор. — По этим всем вещам нас могут найти.
Но Самара не была бы самой собой, если бы согласилась с этой глупостью.
— Да спрятать же всё можно! Закопать! До времени. Это ж всё дорого стоит. Оружие какое прекрасное. Сумки какие крепкие, — говорила она с жаром. — Вон, степь вокруг безбрежная, разве кто что сыщет? Нипочём не сыщет.
Горохов знал, что это всё улики, которые могут привести к нему и Самаре, но и её он понимал. Для женщины, которая родилась, и выросла, и умрёт в палатке, хорошее оружие — это большая ценность, которую можно продать, подарить, обменять или даже передать по наследству. Он чуть подумал:
— А квадроцикл тоже думаешь спрятать?
— Бросим у реки, найдём место, где шершней побольше. Чтобы любопытные не шастали. Между больших барханов оставим, пусть его песком приметёт, а всё остальное на наш берег с собой возьмём. А там закопаем… Там же, у рогоза, где лодки прячем. Туда тоже никто не суётся. Даже наши туда не ходят.
Инженер молчал. Конечно, лучше всё лишнее уничтожить. А то, что нужно, что важно для исследований, немедля переправить на север. Но он понимал и эту женщину. Инженер собирался разгрузить квадроцикл у реки и отогнать его на пару километров в степь. Пусть стоит там. Через день, вернее, через вечер, его следов на песке будет почти не видно, а через пару дней его можно будет найти только при помощи коптера. Остальное, оружие и сумки, он собирался утопить в реке. Ну, кроме меди, конечно. Это богатство он хотел утопить в метре от берега, чтобы потом, когда всё утихнет, найти и забрать себе. Но, послушав Самару, он согласился. Пусть этой степной бабе, которая за свою недолгую жизнь потеряла двух мужей, хоть немного повезёт.
— Ладно, — произнёс он, — но нам нужно торопиться. Нас могут хватиться в лагере.
Поехали к лодке, а он вдруг почувствовал, как устал. В кабине вроде и прохладно, но ему как-то… душно, что ли… Он трёт глаза рукой. Глубоко вздыхает. Слава Богу, хорошо, что есть квадроцикл, не приходится нужный груз тащить по пескам. Слава Богу! Самара, глазастая, сразу заметила его состояние и, стянув перчатку, приложила руку к его щеке. И, кажется, не поняв, что с ним, спросила:
— Ты чего?
— Устал, — коротко ответил он.
Выгрузили вещи у лодки; пока Самара отгоняла квадроцикл в степь, подальше от реки, инженер стал укладывать сумки, и рюкзаки, и баул в лодку. Солнце ползло вверх всё выше, начинало припекать. После того как забросил в лодку медь, еле смог отдышаться. Едва сдержался, чтобы не стащить с лица респиратор, очень хотелось глотнуть воздуха. А когда казачка вернулась, он предложил ей самой сесть на руль.
А в лодке Горохов почувствовал себя неважно. Да, кажется, он заболел. Но здесь, на реке, он едва мог определить, что с ним происходит. Тем более, что работы ещё было много.
— Бери южнее, — сказал он Самаре и махнул рукой, — туда, где скала, похожая на клык. Знаешь её?
— Острая скала? — переспросила казачка. — Знаю. А зачем нам туда? Только время там потеряем. Лучше закопаем всё в тайнике, рядом с лодками.
— Так надо, — нехотя буркнул он. — Давай к скале.
— Сам говорил, что время теряем…
Инженер не ответил. Она опять готова была с ним спорить. А ему было сейчас не до споров. Ему жутко хотелось снять маску и платок, белое солнце резало глаза, ему было жарко, кажется, он заболевал. Инженер полез в свой рюкзак и достал оттуда аптечку. Что бы это ни было, какая бы хворь ни накрыла его, ударная доза антибиотиков сейчас ему точно не помешает. Запил три таблетки водой. А Самара уже не сводила с него глаз.
— Смотри лучше, куда плывём, — напомнил ей Горохов.
Наконец они пристали.
— Всё здесь будем прятать? — спросила она, когда нос лодки уткнулся в берег как раз там, где песок ещё не занёс яму от его прежнего схрона.
— Нет, — он помотал головой. — Холодильник и сумку с бумагами.
Не дожидаясь пояснений, Самара не дала ему взять его сапёрную лопату, выбросила на берег сумку с бумагами и аккуратно поставила на песок холодильник.
— Я сама всё сделаю.
Сильная женщина. Рыть песок она тоже умела. Горохов просто сидеть в лодке не захотел. Он, напрягая все силы, взял баул с медью и, перекинув его через борт, подтащил к Самаре:
— Это тоже закопать нужно.
Она кивнула и продолжила быстро рыть яму. А инженер стал осматриваться вокруг. Страшно странное было ощущение, он такое, кажется, уже переживал. Солнце припекало всё сильнее, и всё время казалось, что Самара копает медленно. А когда закончила, когда разровняла лопаткой песок над схроном, подошла к нему вплотную, уставилась, очки к очкам, глаза в глаза, и сказала:
— Душно? Солнце глаза режет? — а сама, сняв перчатку, полезла к нему в рукав голой рукой. Температуру проверяла.
Инженер сразу понял, куда она клонит:
— Я проверял, смотрел ноги дважды, пока туда дошёл.
— Значит, недосмотрел, температура у тебя, — сказала казачка, — клеща ты словил. — И тут же добавила, то ли с облегчением, то ли с самодовольством: — Ничего, не беда, я его достану. Скальпель, пинцет и игла у меня есть. У меня дети сто раз клещей ловили, все в шрамах.
— Надо ещё лодку и хабар твой спрятать, — устало сказал он.
— Я всё сделаю, — сразу откликнулась она.
«Я всё сделаю». Кажется, ей нравилось произносить эту фразу.
Только когда они приплыли на то место на реке, где в рогозе были спрятаны лодки, после того как она закопала всё оружие и сумку с консервами и колбасой, они сели на квадроцикл и отъехали на километр от реки. Она остановилась и сказала, достав его одежду:
— Давай, ноги погляжу.
Тут было тихо, ветра не было. Инженер снял маску, хоть немного подышать без неё. Скинул чуни, а Самара присела, помогла размотать обмотки. Потом помогла снять штаны и внимательно осмотрела его ноги. Встала и, дальше помогая ему переодеваться, произнесла:
— Не нашла я на ногах клеща.
Может быть, но чувствовал он себя всё ещё нехорошо, теперь ему она была не нужна для того, чтобы понять, есть ли у него температура или нет. Он это и так знал. А казачка продолжала:
— Давай дальше смотреть. Сейчас найдём его, — и теперь в её тоне он не услышал раздражавшей его самоуверенности. К сожалению. — Ты на песок не ложился?
— Пришлось немного, — отвечал он. — Дарги были близко, полежал пару минут… Или пять…
Горохов и вправду лежал пару минут за домом под солнечными панелями, оценивал обстановку, а ещё лежал, когда обезвреживал мину возле двери.
Он понимал её волнение, это был не первый его клещ. Ноги-руки — дело неприятное, но не катастрофичное. Он лезет с анестезией, безболезненно, у носителя даже не зачешется нигде. Ткани в районе проникновения иной раз немеют, словно замороженные лидокаином. Да и то не всегда. А кожу прогрызает быстро. За минуту. Хорошо если в ногу, там под кожей и притихнет. А если в тело… Корпус, шея… Там этому опасному насекомому есть где разгуляться. Уйдёт вглубь сантиметра на три-четыре, пройдёт мышцы в поисках уютного места, где можно окуклиться и вжиться в организм, там приживётся, выпивая здоровье из человека и отравляя его своими выделениями. Температура, слабость, боязнь света, понос, обезвоживание, потеря сил. В общем, весь набор недомоганий, которые в степи предшествует смерти.
И главное, после того как он проник в тело, найти его будет можно только при помощи УЗИ или рентгена. Так и будет жить, два, три месяца, пока носитель не погибнет или пока насекомое не сгноит вокруг себя ткани и не выйдет из организма большим нарывом.
— Вот он, — казачка нашла место, где вошёл клещ.
Вход был между правой лопаткой и подмышкой. Хотела то место рассмотреть, но он отвёл её руки и стал надевать рубашку:
— Надо ехать, — он повернулся к ней. — Запомни, что сейчас тебе скажу. Если вдруг кто будет спрашивать, то всю ночь мы ездили по степи, я что-то искал, а что — тебе не говорил. Останавливались всё время, и я ходил по барханам, что-то записывал на бумагу, когда рассвело, запускал коптер пару раз. Бродил по зарослям колючки, сидел писал что-то, а когда собрались домой, почувствовал себя плохо. Повтори.
Самара повторила всё, что он ей только что сказал. А он уже оделся в свою одежду.
⠀⠀
Он ещё издали заметил, что конструкция уже возвышается над барханами. Конечно, вышка ещё не могла работать, но то, что она уже почти собрана, его порадовало. Дячин молодец.
Самара ещё не заглушила мотора, а к ним уже размашисто шёл Баньковский. И ещё издали начал:
— Калинин, а ты где был?
— В степи, — коротко отвечал инженер, забирая из кузова рюкзаки.
— Тебя сутки не было!
— Меньше, — сказал Горохов и потащил вещи в палатку. — Поездил вдоль реки, посмотрел новые места. Возможно, тут километрах в двадцати на север есть ещё одна водная линза.
— Да ты что?! — инвестор обрадовался. — А большая? Далеко от берега?
— Анатолий, — вдруг заговорила Самара, — отстань от него, болен он.
— Болен? — Баньковский остановил Горохова на входе в палатку. — А что случилось?
— Клеща он поймал, — за инженера отвечала казачка. — Сейчас вытащу его, он отоспится, вот потом и будешь спрашивать.
— Клеща?! — воскликнул инвестор. — Конечно, их тут море. Каждый день палатку вычищаем и каждый день находим. Пролазят.
— Всё, пока, — Самара запахнула полог палатки перед его носом.
Она действительно знала, как вытаскивать клещей. Горохов разделся, выпил воды, достал из своей медицинской сумки всё, что могло бы понадобиться, и после этого лёг на бок. Самара тоже скинула с ебя верхнюю одежду, достала свои нехитрые медицинские приспособления, йод, тряпки, лампу. Села рядом. И начала что-то делать, он ничего не чувствовал, а она каждые пятнадцать секунд вытирала его бок мокрой тряпкой.
«Жаль, что время упустил. С ночи он мог глубоко уйти, а там лёгкие… Как бы не пришлось в город ехать, в клинику».
— Как хорошо! — вдруг сказала казачка. — Он тут, далеко не полез, у ребра сидит. Сейчас буду его доставать. Только крови тут много.
Он молчит, слышит только, как она дышит, так проходит полминуты. И уже после казачка говорит удовлетворённо:
— Вытащила гадину.
Но это не всё.
— Лапы тоже нужно вытащить, — напоминает Горохов.
Два длинных крючка, которыми клещ цепляется за жертву, часто остаются внутри раны и ещё долго отравляют жизнь жертве.
— Знаю, — отвечает она со свойственной ей заносчивостью: чего, мол, учишь учёного. И добавляет: — В ране одна лапа осталась.
Снова он лежит под кондиционером, ждёт, а она ковыряется в разрезе и вытирает тряпкой кровь, вытекающую из него.
Наконец Самара произносит:
— Всё, всё достала. Сейчас зашивать буду.
— Шить не обязательно, — говорит инженер, ему даже под кондиционером тяжело, градусника, конечно, тут нет, но и без градусника понятно, что жар у него под тридцать девять, не меньше, — там синий тюбик с биогелем, выдави немного вещества в рану, а сверху залепи рану медицинским скотчем.
— Зашивать не нужно? — не верит казачка.
— Нет, — Горохов давно уже приспособился к новым медицинским методикам. — Бери тюбик.
Она всё сделала. Прежде чем заклеить рану лентой, казачка чуть подстянула края, поднесла зеркало, чтобы он мог посмотреть её работу.
— Молодец, — сказал Горохов.
Говорил он это без всякой натяжки. Она и вправду была молодец.
Впрочем, наверное, каждая женщина, живущая в степи и имеющая детей, должна уметь оказывать подобную помощь. А Самара потрогала его лоб.
— Горячий.
— Да, жарковато мне.
— Сейчас дам тебе поесть и сонного чая, поспишь часов десять, и температура спадёт, станет полегче. Сонный чай — большая сила.
— Нет, — он садится и разворачивает Самару к себе лицом. — Некогда спать. Нам нужно закончить дело.
— Закончить? — она его явно не понимает.
— Я поем, и ты поешь со мной, но спать мы не будем, тебе придётся поехать в город.
Она смотрит на него, в его воспалённые глаза; кажется, казачка начинает привыкать к его манере вести дела, женщина видит, что он не успокаивается, даже когда его сжигает жар.
— И что мне сделать в городе?
— У пирсов найдёшь большую лодку, у неё красная рубка, это домик такой сверху. Там у этого мужичка навес, под навесом товары, он торгует медикаментами прямо с лодки. Скажешь, что нужны антибиотики от укуса клеща.
— Поняла, — она думала, что это всё, и хотела уйти.
— Нет, это не всё, — он взял её за руки и не дал ей встать. — После скажешь: "от этой жары можно сойти с ума". Повтори.
— Повторить? — удивилась Самара.
— Да, повтори, — Горохов был серьёзен.
— От этой жары можно сойти с ума, — повторила женщина.
— А он тебе должен ответить: "говорят, что будет ещё жарче".
— Он мне так ответит? — она опять удивлялась. — Откуда ты это знаешь?
— Что он должен тебе ответить? — серьёзно, почти строго спрашивал у казачки инженер.
— Что будет ещё жарче.
— ГОВОРЯТ! ГО-ВО-РЯТ. Говорят, что будет ещё жарче, — он чуть повысил голос. — Запомни это… Каждое слово в его ответе важно. Если он не ответит именно так, то поворачиваешься и уходишь. Но если это тот, кто нам нужен, то он обязательно тебе ответит так, как положено. Поняла?
— Поняла, и что дальше делать?
— А как он тебе ответит, скажешь ему так: вас будут ждать сегодня в полночь у скалы, похожей на клык. И объяснишь ему, как ту скалу отыскать. Ясно?
— Ясно. Так ты его там будешь ждать?
— Мы его там будем ждать. Мне нужно ему кое-что передать.
— Ты, что, поедешь к реке? Ночью? Больной? — она снова потрогала его лоб. — У тебя жар, ты на свои глаза погляди. Вон зеркало.
— Ты меня отвезёшь, — он не стал глядеть в зеркало.
— И что, это не подождёт денёк? — спросила казачка, зная, что он не откажется от своей затеи.
Инженер не стал ей объяснять, что удивительно ценный материал, волею судеб попавший в его руки, в такой жаре даже в сумке-холодильнике, закопанной в песок у реки, долго прожить не сможет. Он просто сказал ей:
— Нет, нужно сделать всё сегодня.
— Ну хорошо, но до ночи время есть, ты можешь поспать пару часов. Покормлю тебя, сама поеду к твоему мужичку, а ты поспи. Быстрее выздоровеешь.
— Некогда. У меня есть свои дела, — ответил инженер и полез в свою изрядно опустевшую медицинскую сумку.
Самара ушла взять еды, из той, что готовилась для рабочих. А Горохов остался один. Он не очень это любил, ему были не по душе побочные ощущения, которое он испытывал после инъекции. Но сейчас это было необходимо. Он достал шприц со стимулятором. Сам загнал иглу себе в бедро, но выдавил не всю жидкость из шприца. Выдавил одну треть. Этого достаточно. И пока Самара не вернулась, взял из сумки лист бумаги и карандаш. Устроился поудобней и сел писать рапорт. Конечно, он собирался многое рассказать Палычу, но одно дело рассказ, а другое дело рапорт. Писал мелко, глаза после клеща немного слезились, но он старался на ограниченную площадь листа разместить наибольшее количество знаков. Писал он обо всём, о чём узнал: о Люсичке, о местных казачьих кланах, о докторе Рахиме, о цементе, о дороговизне перевозок, об организации охраны города, о камерах, о Тарасове (ну как без него), о ботах, о странных баржах, что плывут на юг мимо города, и о барже с трупами обязательно (чтобы выяснили, кто и где эти трупы собирает), о главных людях в Полазне и об их отношениях друг с другом. Всё, всё, что тут происходило, было важно. И сразу за упомянутым фактом он изложил свой анализ и выводы. Конечно, все его заключения были поверхностными и непроверенными, но аналитика от наблюдателя, находящегося на месте событий, руководством всегда приветствовалась. Там, на севере, люди хотели знать, что происходит тут. Они прекрасно понимали, что главная угроза их существованию генерируется сейчас здесь, в этих пограничьях, в оазисах, которые север никак не мог контролировать.
Когда пришла Самара с едой, он даже не взглянул в её сторону, он вспоминал что-то, а затем формулировал фразу так, чтобы в наименьшем количестве букв было выражено наибольшее количество информации. Фразы получались короткие, рубленые, но ёмкие.
— Ты бы поел, — наконец произнесла Самара, так и не дождавшись, что он сам отложит бумагу.
— Да, сейчас, — только после этого он взглянул на разложенную по чашкам, на этот раз немудрёную, еду.
Горохов отложил бумагу, стал быстро есть, обдумывая что-то и вспоминая то, что тоже нужно будет ещё записать. Ел молча, и казачка не решалась с ним заговорить. А когда доел и отставил от себя пустую тарелку из-под гороховой каши, сказал ей:
— Тебе уже нужно ехать. Посуду уберёшь, когда вернёшься.
Да, было ещё жарко, и жара должна была простоять до пяти часов, но инженер хотел, чтобы она добралась до лодки Палыча именно в жару, пока людей на пристани не будет.
— Еду, — сразу ответила Самара.
— Давай всё повторим, — он взял в руки бумагу и карандаш, но к работе не приступал, смотрел на казачку. — Зачем ты едешь на пирс?
— Купить антибиотики от клеща. Мой мужчина словил клеща, лежит в температуре, — отвечала Самара, надевая брюки.
— Что ты ему скажешь?
— Скажу: "от этой жары можно сойти с ума".
— Что он должен ответить тебе?
— "Говорят, что будет ещё жарче".
— Верно, — Горохов кивнул. — Что ты сделаешь после этого?
— Скажу ему, что его будут ждать в полночь у скалы, что похожа на клык. И объясню, где это.
Он поймал её руку и крепко сжал её:
— Молодец… Всё верно. Выпей побольше воды, — подтянул её к себе, поцеловал в щёку. — Будь осторожна, я очень надеюсь на тебя.
— Осторожна? Кого мне в песках бояться, всё попряталось. В такую жару даже вараны прячутся.
— Опасайся людей, они поопаснее варанов бывают.
— А в городе? Тарасова бояться? — догадалась Самара.
— Всех, но его в первую очередь, — ответил Горохов и начал писать.
Стимулятор действовал, инженер не чувствовал утомления, почти не ощущал болезни, писал и писал. Особенно старался рассказать про «санаторий», про реактор, что там видел. Горохов неспроста акцентировал внимание на этом здании, он был уверен в целесообразности армейской операции, которая позволила бы захватить и сам этот удивительный куб, и кучу всякого другого неизученного оборудования. Да, армейские операции — это дорого, да и не всегда они бывают удачными. Но одно дело ловить какую-нибудь опасную, но небольшую банду по пескам, там действительно армия малоэффективна, и совсем другое дело — захватить целый дом. Дом-то точно никуда не убежит, вот только оборудование из него могут вывезти, пока солдаты будут сюда добираться. В общем, весь его рапорт склонял руководство к привлечению армейских, хотя сам он прекрасно понимал, что такая вероятность весьма невелика. Он исписал весь лист и едва смог уместить на нём всё, что успел выяснить, и всё что обо всём этом думал. Свернул бумагу и спрятал её в шов палатки. На входе, там, где никто искать не додумается. Сел. Запил таблетку большим количеством воды. Спать, конечно, он не хотел, взял сигарету… И тут приехала Самара, он узнал её квадроцикл по звуку двигателя. Горохов заволновался: что так рано? Неужели что-то случилось? Он даже прикуривать не стал. Ждал, когда она войдёт и всё расскажет.
А она вошла и сказала:
— Я всё сделала, мужик с лодки будет ждать нас в полночь на берегу под скалой.
— Сделала? — удивился инженер. — Так быстро?
А она, не раздеваясь, стала пить воду; на лице у женщины, через переносицу, там, где стык маски и очков, черная полоса от пыли. Казачка явно устала. Оторвалась от фляги с водой и произнесла:
— Не так уж и быстро, два с половиной часа меня не было.
Горохов взглянул на часы. Чёрт, под этим стимулятором, за писаниной, он и не заметил, как пролетело время. Он встал, обнял её.
— Ложись поспи, нам ночью ещё придётся покататься по степи.
И стал надевать пыльник. Нет, он точно не смог бы сейчас уснуть.
— А ты куда? — спросила она удивлённо.
— Пойду взгляну, что там на буровой. А то заметят, что инженер сутками не появляется на участке. Этого допускать нельзя.
Она, может, и поняла его, но смотрела всё равно с укоризной. Считала, что это он зря.
⠀⠀
Луна. Звёзды. Лодка Палыча уже стояла на якоре в десяти метрах от берега. Палыч он осторожный, к берегу не подойдёт, пока не убедится, что это безопасно. В рубке горит свет. Горохов и Самара спускаются к реке.
— Эдуард Павлович! — окликает инженер с берега.
В их сторону тут же развернулся прожектор. Горохов и казачка жмурятся, прикрывают глаза руками. А хозяин лодки включает лебёдку, выбирает якорь, заводит мотор и уже через пару минут протягивает сверху, с лодки, руку Горохову.
— Ну, здорово, дорогой.
Палыч человек опытный, он при Самаре инженера по имени называть не будет.
— Здорово, дядя, — отвечает инженер, пожимая руку.
У них свои и весьма давние отношения. Это далеко не первое дело, в котором Эдуард Павлович прикрывает его и выполняет роль связного. Палыч хотел втянуть инженера на палубу, но тот не спешит влезать на лодку.
— Подожди, — Горохов оборачивается, — Самара, выкопай то, что мы тут прятали.
— Ладно, — говорит казачка и идёт выкапывать сумку-холодильник и сумку с бумагами.
А сам инженер полез вверх на обрыв, там в кузове квадроцикла сидел умный бот, которого на участке всё звали помбуром.
— Помбур — произнёс Горохов, когда добрался до квадроцикла, — работать.
Бот сразу вылез и пошёл за инженером, и они спустились к реке.
— Заходи в воду, — Горохов указал место, — тут. Там должна быть сумка, опусти в воду руку. Ищи.
Почти сразу бот вытащил из воды баул с медью.
— Давай его сюда, — инженер указал на палубу, — закидывай.
Потом бот закинул на палубу выкопанные Самарой сумки. И после приказа инженера влез на лодку сам. Горохов обернулся к казачке:
— Подожди меня у квадроцикла.
Только после этого Горохов забрался на палубу. И там они с капитаном обнялись. А после стали спускать вещи в трюм лодки.
— Ого, тяжёлый. А ты сам как? — спрашивал Палыч, беря баул с медью и стаскивая его вниз.
— Клеща подцепил, а так нормально, — отвечал инженер, передавая ему сумку.
— Клеща? — капитан удивлён. Такой опытный человек, как Горохов, не должен цеплять клещей. — Дать тебе медикаментов?
— Палыч, ты мне всю аптечку дай, я свою уже распотрошил полностью, ничего не осталось, но это после. — Горохов остановился и указал на сумку-холодильник, — тут главное, это конструкты, случайно нашёл их. Повезло. Держи в холодильнике. Береги их.
— Понял. А тут что? — капитан указал на сумку.
— Собрал черновики доктора Рахима, не знаю, насколько они ценны. Пусть ребята из института посмотрят, может что-то пригодится, — Горохов достал сигарету.
— Ясно, — Палыч поднёс ему зажигалку. — Что ещё?
— Рапорт, — инженер прикуривает и передаёт свёрнутый листок бумаги. И пинает мокрый баул с медью, — а это передай Семёнову, пусть продаст на аукционе, это мои призовые.
Связной лезет в баул.
— Ишь ты! Медь! Хорошие призовые. Ну а как тут обстановка? Про наших ребят что-нибудь слышал?
— Слышал, — отвечал инженер нехотя, он не стал говорить Палычу, что головы двух людей, которых они с Эдуардом Павловичем хорошо знали, высохли на кольях перед резиденцией Папы Дулина. А то, что ребята погибли, Палыч и так знал. — Нет их больше, Палыч, и того достаточно.
— Ну а тебя не пасут?
— Ещё как пасут, есть тут один тип, Тарасов. Очень нудный. Землю носом роет, постоянно крутится рядом. Я в рапорте про него писал. Есть ещё люди Юрка, сына Папы, есть ещё Мордашёв, и Люсичка, в общем, всем что-то от меня нужно.
— Понял.
— Палыч, — инженер делает паузу. — Я там в рапорте всё, конечно, указал, но ты сам поговори с Костиным, пусть попробует армейцев сюда вызвать. Вдруг получится? Там целое здание всяких приборов и растворов. Всё оборудование пришлых. Но делают его где-то у нас. И трупы собирают где-то у нас. И ещё я написал про реактор, он вообще непонятного принципа действия. Просто куб из чёрного металла, а из него выходит кабель. Как в нём что-то работает? Хрен его знает. Его обязательно нужно захватить. Только ради одного реактора можно армейцев сюда звать. А там ещё куча всякого оборудования.
— Это вряд ли, — отвечает связной. — Сам знаешь, что нам не дадут фондов на такое дело, ты и так на свою операцию всё выгреб на год вперёд.
— Знаю, но ты попробуй, — настаивал инженер.
— Попробую. Это всё? — Палыч встал.
— Нет. У тебя клетка открыта? Ключ там?
— Открыта. Ключ в замке.
Горохов открыл люк на улицу.
— Помбур, иди ко мне.
Помбур тут же стал спускаться в люк.
— Охранник? — сразу спросил Палыч.
— Нет, был один бот-охранник, пришлось его нейтрализовать. Но это тоже хороший бот, редкий, у нас такого не было. Этот бот умный. Техник.
— Техник? — удивился Палыч.
— Запросто может работать на буровой помощником буровика, может обслуживать дизель, разберётся с генератором, с квадроциклом. В электрике понимает.
— Иди ты! Серьёзно? — не верил капитан. — Неужели такой умный?
— В доме есть ещё умнее, настоящий бригадир, вообще может организовывать работы. Но тащить его с собой… опасно было… — отвечал Горохов, поворачиваюсь к биороботу и открывая дверь клетки. — Помбур зайди сюда.
Помбур послушно вошёл в клетку, и Горохов закрыл за ним дверь, запер на ключ.
— Помбур, это Палыч, теперь ты слушаешься этого человека. Он определит тебе задание.
— Директива принята, слушаться Палыча, — сразу ответил биоробот.
— Отлично, — произнёс капитан. — Слушай, Андрюша, так улов у тебя неплохой, может, сворачиваться будешь? Скажи бабёнке той, что ждёт, что уезжаешь, и завтра вечером уже сам всё будешь рассказывать Костину.
Горохов задумался, он докуривал сигарету, молчал. Инженер чувствовал, что действие стимулятора заканчивается, чувствовал, как усталость вперемешку с болезнью свинцовой плитой опускаются ему на плечи. И разумные доводы связного звучали весьма убедительно, а мысль, что сейчас можно пойти и просто завалиться спать в прохладной рубке на давно знакомую ему койку, была весьма соблазнительной.
— Тем более ты сам говоришь, что этот Тарасов ещё тот варан, вцепился и не отпускает. Зачем тебе так рисковать? Мы тут уже двух уполномоченных потеряли. Ещё не хватало с тобой попрощаться.
Горохов и вправду устал, и даже не болезнь была тому виной, не бессонная ночь. Он подустал от ежедневного напряжения, которое так умело ото всех скрывал. Инженер открыл люк и стрельнул окурком наружу, чуть помолчал и произнёс.
— Второй раз мне так близко уже подойти не удастся. Буду заканчивать операцию.
— Ну смотри сам, — произнёс Палыч, и на секунду задумался. — Значит так, через двадцать часов я буду в Березняках, два часа на доклад, часа три заправиться и подлататься по мелочи, подварить кое-что, и пятьдесят часов буду идти обратно против течения. Часов через восемьдесят буду тут. Нормально?
Это его отсутствие, а потом появление у пирсов могло броситься в глаза людям Тарасова, но делать было нечего, всё, что добыл инженер, нужно было доставить на север. Ну не мог же Палыч вернуться сейчас к пирсам и торчать там, имея на борту кучу улик и ворованного бота.
— Приезжай через неделю, — сказал инженер.
— Через неделю? — связной снова удивлялся. — Ты уверен?
Горохов устало кивнул:
— Приедешь раньше — это может броситься в глаза.
Когда он поднимался вверх, к скале, похожей на клык, хлопнул выстрел. И ещё один. Это дробовик Самары, который он ей подарил. Инженер не без труда взобрался на обрыв, револьвер в руке, и в свете луны увидел её фигуру. Она спокойно стояла на небольшом бархане, оружие на пчеле.
— Чего стреляла?
— Сколопендра.
— Ладно, поехали в лагерь, — произнёс Горохов.
А казачка, прислушавшись к удаляющемуся звуку дизеля на реке, удивлённо спросила:
— А бот где?
— Уехал, — он уселся на кресло пассажира и добавил устало, — поехали, Самара, мне нужно выспаться.
Он проснулся, а там, за стеной палатки, — знакомый звук. Это был смешанный звук тарахтевшего генератора и низкого урчания редуктора. Неужели Дячин уже тестирует привод? Хорошо бы. А тут как раз характерно и звонко звякнул замок, фиксирующий трубу на вышке. Точно, буровой мастер начал тестовое бурение. Значит, вышка уже готова! Раньше намеченного срока. Отлично. Горохов сел, он чувствовал себя неплохо, температуры уже не было, только разрез под мышкой болел. Взглянул на часы. Сутки проспал, больше… И его никто не будил, значит, Люсичка сюда не приезжала. Знает ли она о том, что он выполнил свою работу? Интересно, доктора в городе уже хватились?
Инженер встал, выпил не меньше литра невкусной и тёплой воды и начал одеваться. Одежда вся была чистой. Самара постаралась. Это было приятно. Он вышел из палатки, уже не очень жарко; так и есть, Дячин начинает бурить. Все рабочие и боты возле буровой, Толик Баньковский тоже. Даже женщины стоят у своих палаток, все смотрят, как лебёдка тянет вверх очередную трубу.
Толик, едва заметил его, сразу подошёл и стал говорить:
— Ты выздоровел?
— Да, всё нормально.
— Долго спал.
— Температура высокая была, я при температуре сплю.
— А что вас так долго не было?
— Ты не представляешь, я бота потерял, — сказал Горохов и стал поглядывать на Баньковского, наблюдая за его реакцией.
— Бота? — удивился тот.
— Ага, налетел заряд внезапно, а мы в дороге, и он вывалился из кузова, а мы поначалу не заметили; как пыль чуток осела, кинулись искать, полночи искали, по всем кактусам и по всей колючке, что была в округе, прошлись, орали-орали, но не нашли, все следы уже замело.
— И что теперь будем делать? — расстраивался инвестор.
— Ничего, я потерял, я с этим и разберусь, — успокоил его инженер.
— А куда вы ездили-то? — спрашивал Толик расстроено.
Баньковский задал тот вопрос, на который ему, может статься, ещё придётся отвечать, но уже перед другими людьми.
— Мотался по пустыне, искал места, где ещё может быть вода.
— А что, мы можем не найти воды на нашем участке? — Толик сразу перепугался ещё больше.
— Толя, ты рано паникуешь, — сказал Горохов и, увидав Самару, пошёл к ней.
Ему нужно было кое-что ей объяснить насчёт того, где они пропадали целые сутки.
Он переговорил с ней, она всё понимала, история про потерянного бота её не удивила, она накладывала ему еду и слушала, что он ей говорил: ездили на северо-запад, отъезжали на тридцать и больше километров, до самой реки, там кочевье чужое, поэтому старались на глаза местным не попадать, искали низины, там инженер смотрел что-то, бот ему помогал. А потом попали в заряд и потеряли бота, искали долго, и инженер вдруг заболел, оказалось, что это клещ, дальше бота искать не стали, и Самара повезла Горохова обратно. Ехали долго. Приехали, когда инженер уже совсем плохо себя чувствовал.
Казачка всё запоминала, слушала внимательно и подкладывала ему еду, доливала чай. Когда он попросил её пересказать легенду, она уверенно её рассказала, чуть добавив своего, женского. Умница.
После ужина он вышел и перекинулся парой слов с Дячиным, который сказал, что всё идёт хорошо, и пообещал, что если не случится чего-нибудь незапланированного, то до следующей жары пройдёт тридцать метров.
— Тридцать метров — неплохо, — сказал инженер и пошёл к мотоциклу.
— Ты уезжаешь? — Самара догнала его у мотоцикла.
— Да. У меня есть дела.
— В городе? — она остановилась рядом, когда он уже сел в седло.
— В городе.
— Что? Едешь к городской бабе? — спросила она с заметной насторожённостью.
«Вот какая она всё-таки сообразительная».
— Сначала к ней, — ответил он спокойно, он старался сейчас не злить её. — Возьму у неё денег, а после пойду в контору, где нанимал ботов. Заплачу за потерянного, возьму нового. Он нужен на буровой.
Она промолчала. Губы поджала недовольно, но промолчала. Инженер даже подумал, что сейчас с ним попросится. Не попросилась. Повернулась молча и пошла к другим женщинам, что собрались у одной из палаток. Всё было хорошо, но отныне все настроения Самары придётся ему учитывать, больно много теперь знала эта строптивая жительница степей.
⠀⠀
Вечер. Температура на улице уже ниже сорока. Горохов вошёл в ресторан, огляделся. Люсичка говорила, что, помимо доктора, тут, в Полазне, были два бандита из Губахи. Но это заведение было явно не их уровня. Он снял фуражку, маску и очки. Пошёл и сел за свободный приглянувшийся стол. А дело у Люсички шло. Больше половины столов было занято. Публика всё приличная. Таких франтов не во всех заведениях Соликамска найдёшь, подобный люд можно найти где-нибудь в дорогих ресторанах Нарьян-Мара или Красного. Мужчины в белоснежных накрахмаленных рубашках с длинными рукавами, в галстуках. Женщины в тончайших платьях. Женщины все в золоте, у мужчин в золоте все пальцы.
Горохов старался не рассматривать публику явно, но общую картину срисовал сразу. Несколько мужчин — это бизнесмены или высокопоставленные чиновники, но другие… Эти отличались от первых и специфическим выражением лиц, и холодными, внимательными глазами, и количеством золота на руках. Им скорее пошли бы не белоснежные рубахи с галстуками, а грязные пыльники с разгрузками и многозарядное оружие.
— Улитки? — он указал на блюдо в меню. — Консервированные?
— Нет, их привозят сюда живыми, — отвечала приятная официантка средних лет, — везут на льду.
Горохов сразу вспомнил баржу-холодильник, на которой он не так давно побывал, и сказал:
— Нет, всё-таки ростбиф из варана. И салат из синего кактуса.
— Текилу, коктейли не желаете?
— Кукурузную водку, три рюмки, и сок. Какой у вас есть сок?
— Кактусовый, персиковый, яблочный.
— Персиковый. А после ещё и кофе.
— Хорошо. Салат и сок принесу сразу, — сказала официантка, забирая у него меню.
Тут все друг друга, конечно, знали. А вот он вызывал у местных интерес. Люди — и женщины, и мужчины — смотрели на Горохова. Кто-то старался делать это незаметно, а кто-то просто пялился. Его это не очень смущало, люди есть люди, они должны рассматривать незнакомцев, вот только с оружием он чувствовал бы себя поувереннее.
Она носила всё тот же яркий казачий наряд. Вошла и вся засверкала в лучах мягкого света. Горохов её даже в маске узнавал, по длинным ногам. Мало у кого он видел такие длинные и красивые ноги. И она сразу двинулась к нему через весь зал, через взгляды людей. Шла, снимая на ходу маску и платок. Остановилась у его стола:
— Здравствуйте, инженер, рада вас видеть в моём заведении.
— Здравствуйте, Людмила Васильевна. А я рад видеть вас.
— У вас приняли заказ?
— Да, уже приняли. Сижу в предвкушении, после пыли, саранчи и зноя тут у вас просто рай.
— Я очень старалась, — говорит Людмила. — Именно этого и хотела добиться, чтобы гости себя так чувствовали. Ну а у вас как дела?
Вот наконец Люсичка и задала вопрос, который её действительно интересовал. Неужели до города ещё не дошла новость про доктора и его медсестру?
— Пришлось сменить местоположение вышки, — произнёс инженер, — но сейчас уже всё хорошо.
— То есть дело идёт? — уточнила она, пристально гладя на него.
— Да-да, никаких проблем, — убедительно сказал инженер.
— Обязательно съезжу к вам на участок, как только представится возможность.
— Кстати… — снова заговорил Горохов. Тут официантка принесла ему первое блюдо и выпивку. Ставила всё на стол перед ним. — Людмила Васильевна, у вас красивые серёжки, мне нужны такие же. У вас тут такие продаются?
Серёжки у Люсички были подстать её казацкому наряду. Золотые, длинные, тяжёлые. Болтались до самых плеч. Они выглядели даже богаче, чем те, что носила жена атамана Василька.
— У нас город небольшой, — отвечала Люсичка, — женщин немного, тут всего один человек торгует украшениями, но он сейчас уехал за товаром.
— Жаль, — произнёс инженер.
— Очень хочу с вами поговорить, но, боюсь, это привлечёт излишнее внимание, — сказала красавица негромко, — я пришлю к вам человека закончить дело или приеду сама. Приятного аппетита.
Сказала и пошла в сторону кухни. Конечно, все посетители ресторана наблюдали за их разговором. Но по большому счёту Горохова это не пугало. Ему это было даже на руку. Пусть местные привыкают к нему. Он принялся за салат, выпив первую рюмку, и ещё не доел его, как появилась его официантка; он думал, что женщина несёт горячее, но она принесла на подносе свежую салфетку.
— Просили передать вам, — негромко сказала официантка и положила салфетку рядом с его правой рукой.
Положила и сразу ушла, а инженер взял вторую рюмку, выпил. Вообще-то у него уже была чистая салфетка. Она лежала рядом с левой его рукой. Он чуть подумал и отогнул угол белоснежной ткани. На салфетке лежало золото. Две красивых серёжки. Люсичка была щедра. Стоили её серёжки очень дорого.
Ну а теперь, когда он прекрасно поел и выпил, нужно было решить вопрос с ботом. Горохов закурил, вышел из ресторана и теперь стоял у входа в задние, над которым красовалась надпись: «Инженерное бюро. Разработка проектов, Новые Технологические Решения, техническое сопровождение».
Инженер решил пока не сообщать в компанию, что «потерял» одного их бота. Зачем им знать, он потом им об этом сообщит. А пока он зашёл в бюро и уже со знанием дела заказал на объект нового бота-техника, Дячину в помощь. Всё та же милая девушка ему тут же оформила заказ и обещала привезти биоагрегат в течение пяти дней. Конечно, ему хотелось бы побыстрее увидеть бота на участке, но раз нужно подождать, он подождёт. А буровой мастер пусть пока управляется с тем, что у него есть.
Больше в верхнем городе делать ему было нечего. Да и чувствовал он тут себя не очень уютно. Поэтому Горохов добрался до проходной, с облегчением забрал из шкафчика своё оружие и мотоцикл и отправился к себе на участок.
— Это мне? — коротко спросила Самара, увидав серёжки.
Признаться, её поведение его удивило: она смотрела на золото, потом на Горохова, и взгляд её вовсе не был радостным. Казачка хмурилась, словно он ей подсовывал какую-то ерунду.
— Ну а кому ещё? Тебе, конечно, — произнёс инженер, удивлённый её поведением. И тут же додумался. — Ты не волнуйся, те сто рублей, что я тебе обещал за помощь, ты получишь, а это просто подарок.
А Самара всё не брала серёжки и теперь уже смотрела не просто хмуро, а ещё и с подозрением:
— А где ты их взял?
— Какая разница, — Горохов начинал уже раздражаться. — Тебе они нравятся?
— Ты их у той бабы городской взял? — она внимательно смотрела не на серёжки, а на него.
«Тарасову у неё стоит поучиться задавать вопросы». Инженеру уже начинало это надоедать, и он ответил:
— Да, я взял их у той бабы городской, взял, чтобы подарить тебе. И у неё не осталось ни одной пары хороших серёжек.
— Да? — Самара всё ещё смотрела на него с подозрением.
— Да.
Тут она наконец взяла одну серёжку, подержала в руке, словно взвешивала, стала рассматривать.
Горохов молча всунул ей в руку вторую, вышел из палатки и пошёл к вышке.
Он сразу понял, что Люсичка вне себя, она выскочила из квадроцикла, не закрыв двери кабины, поспешила к нему; на этот раз она была одета не в лёгкую одежду степняков, на ней был наряд богатой городской женщины, которая случайно вышла из дома на пару минут и никак не собиралась ехать в степь.
Дячин, стоявший рядом с инженером, как увидел её, так сразу вспомнил про дела на буровой и ушёл.
— Мы так не договаривались, — начала шипеть она ещё издали и шла к нему, утопая в горячем песке по щиколотку, при том что на ней были лёгкие туфли.
— Здравствуйте, Людмила Васильевна, — спокойно отвечал Горохов. — Вы бы так не шипели при посторонних, вашу праведную ярость вся площадка наблюдает. Ветер. Надели бы вы лучше респиратор. Нахватаетесь песчаной тли — тошнить будет.
— Это тебя будет тошнить! — продолжала шипеть красавица, но респиратор всё-таки надела.
— Объясните, в чём дело.
— Ты зачем забрал из лаборатории все конструкты?
— Ах, вы об этом? — Горохов поправил фуражку. — Это только для того, чтобы на вас не подумали.
— Горохов, верни мне все конструкты, они мои, — она подошла к нему так близко и таращилась ему в глаза так, что он даже отступил назад: как бы не кинулась драться.
— А, значит, вы уже побывали в «санатории»?
— Ты дурак, Горохов, — продолжала шипеть Людмила, — ты даже не понимаешь, что ты натворил. Если бы ты его просто убил, то дело, может быть, и замялось бы со временем, но ты ещё и вывел из строя всю систему комплекса, своровал ценные биокомпоненты. Их надо вернуть! Слышишь?
— Ну, это уже невозможно, — спокойно отвечал инженер. — Они уже далеко на севере.
— Ублюдок! — чуть не закричала она, опомнилась в последнюю секунду и снова заговорила тихо и сквозь зубы. — Ты уже второй раз меня кидаешь, второй, твою мать, раз!
— Ну, тут я с вами не соглашусь, — всё с той же невозмутимостью отвечал он. — Первый раз — да, я вас обманул, но в этот раз мы с вами ни о чём таком не договаривались. Я взял всё, что счёл ценным, это моя добыча.
— Недоумок! — она подняла руки и сжала кулачки. — Теперь тут всё перероют, всё, понимаешь? Ты вывел из строя весь комплекс! Это так не оставят! Там сейчас портятся заготовки. Хорошо, что ты хоть додумался трупы доктора и медсестры вывезти, хоть на это ума хватило! Сейчас его ищут.
— Вы сказали, что этого так не оставят. А кто не оставит? Тарасов? — поинтересовался инженер.
— Идиот! Эти ещё хуже, чем Тарасов, когда узнаешь — пожалеешь!
«Эти? И кто же они, эти «Эти»?».
— Вы зря волнуетесь, — произнёс Горохов, — то, что пропали важные биоматериалы и трансформатор, скорее всего, поведёт ваших «этих» по ложному следу. Вы поймите, если доктора не найдут, то, скорее всего, будут думать, что он сбежал на север, прихватив с собой и биоматериалы, и медь от трансформатора.
Людмила, кажется, хотела кинуться на него, столько в ней сейчас было злости, и даже то, что их видят все, кто был на площадке, красавицу не останавливало, она уже даже подняла руку и…
— А ну отойди от моего мужчины!
Горохов и Люсичка одновременно повернулись на голос. И в десяти шагах от себя увидали Самару. Её лицо не закрывали ни очки, ни маска респиратора, а платок был замысловато накручен на голову, так что всё лицо было на виду. А лицо у неё злое, красивое, с родинкой, а в ушах… Ну конечно же, в её ушах покачивались длинные золотые серёжки, которые Люсичка сразу узнала. А в руках у неё был тот самый дробовик, что подарил ей инженер.
— Отойди от моего мужчины, я сказала, — она приподняла ствол и навела его на Людмилу.
Горохов похолодел: оружие было снято с предохранителя.
— Ты что, дебилка дикая? — Люсичка вовсе не испугалась. — Стрелять собираешься? — Всё-таки, как ни крути, а Людмиле Васильевне нельзя было отказать в самообладании. Тут она многим мужикам бы фору дала. — Убери оружие, припадочная.
Но и Самара была женщиной непростой, она не отвела ствола, а лишь опустила его и проговорила через зубы:
— Отвали от моего мужчины, шалава городская. Не то…
— Что «не то?» — язвительно поинтересовалась Люсичка.
— Прострелю тебе ляжку, — почти радостно сообщила казачка, — жакан вырвет тебе из ноги кусок мяса, не сдохнешь — так будешь хромая и кособокая… Думаешь, потом полезет на тебя кто из городских мужиков, когда у тебя пол-ляжки не будет?
— Людмила Васильевна, — заговорил инженер вкрадчиво, он увидал, как от квадроцикла Люсички к ним бежит её водитель с пистолетом в руке. «Этого мне ещё не хватало». — Не надо её злить, она хорошо стреляет.
Люсичка взглянула на него с презрением, и с ещё большим презрением сказала:
— У, животные…
Он думал, что она ещё сейчас плюнет… Но нет… Повернулась и пошла к своему квадроциклу, сопровождаемая своим водителем. Только тогда Самара опустила оружие, подошла к Горохову, явно недовольная, и спросила:
— Это из-за серёжек?
— Думаю, нет, — ответил инженер.
— А ты с ней спал там, в городе? — спрашивает казачка, а сама глаз от него не отводит.
— Я никогда с ней не спал, — ответил он, тоже стараясь не отводить глаз.
— Нет? — Самара смотрит всё так же, и по её взгляду не понять, верит она или нет. — А из-за чего тогда она тут бесилась?
— Да деньги отдавать не хочет. Вот и устраивает спектакли, — он обнял казачку за плечи и поцеловал в щёку.
— Вот тварь! А? — возмутилась она. — И что мы теперь будем делать?
— Ты будешь делать то, что я тебе скажу, а я ничего делать не буду.
— И сколько же она тебе должна? — поинтересовалась Самара.
— Пятьсот рублей, — ответил Горохов.
— Пятьсот рублей?! — Самара снова подняла ружьё. — Да я её прямо здесь вместе с шофёром пристрелю за такие деньги.
Горохов улыбнулся и удержал её за плечи.
— Успокойся, успокойся, говорю тебе, мы у неё серёжки забрали, да и на воде ещё обманем, всё своё мы заберём.
— Заберём? — спросила она с какою-то детской надеждой.
— Заберём, заберём, — он усмехался и лез в карман за сигаретами.
⠀⠀
Но улыбки его были показные. Это он казачку свою успокаивал, сам же в это время думал, что Люсичка может ему испортить всю операцию. Операцию? Да она и жизни его может лишить, эта красотка уже пыталась его убить в Губахе, что её теперь-то остановит? Да ничего. Их связь в деле с исчезновением доктора? Отбрешется как-нибудь. Судя по всему, положение у неё здесь крепкое, скорее всего, спит с кем надо. Горохов вздохнул, пока Самара не видит, впрочем, весь этот риск, все эти его волнения стоили целой сумки биоматериалов. Сумка однозначно всё перевешивала. Но… Палыч уехал. И будет только через неделю. Зря, наверное, он приказал ему выждать пару дней. Теперь надо быть готовым ко всему. Готовым ко всему. Он вернулся в палатку и стал укладывать дорожную сумку. Медикаменты, сухая еда, смена белья, патроны. Самара то приходила в палатку, то снова уходила, но, как и любая женщина, она молча интересовалась, чем он занят, поглядывала на его приготовления. А вот когда он залил полный бак мотоцикла, налил канистру воды, она наконец спросила:
— А ты куда собираешься?
— Пока никуда, — коротко ответил Горохов.
— Никуда? — она не верила ему. — Таблетки свои взял, воду налил, в степь едешь.
— Никуда я пока не еду, но может так статься, что придётся быстро уезжать, надо быть готовым.
И Самара сказала радостно:
— Это всё из-за этой городской… Надо мне было её пристрелить…
— Не надо ни в кого стрелять без моей команды, — твёрдо произнёс инженер. — Стрелять нужно только по делу.
— А я иной раз люблю пострелять для удовольствия, — нагло и даже с вызовом заявила казачка. — Ладно, обед скоро, пойду помогу бабам еду стряпать, а ты уж не уезжай, не попрощавшись… инженер.
Почему-то эти слова задели инженера, и он едва сдержался, чтобы не ответить ей грубостью.
В паре сотен метров от лагеря торчали из земли два камня. Инженер закрепил на багажнике сумку и канистры и отогнал мотоцикл к этим камням. Поставил его в тени. Да, тут хорошее место. Сел там в теньке и развернул старенькую карту. Снова прикидывал путь до Губахи по пескам. Снова думал о том, что нужно уходить, ситуация стала очень неприятной. Люсичка никогда не казалась ему излишне сентиментальной. Она была реально опасной бабой. Но посидел, покурил, подумал и всё-таки снова решил остаться. Остаться, но быть настороже и ни в коем случае не соваться в город… Ну, по крайней мере, пока…
Теперь ему ничего не оставалось, как просто сидеть на участке и заниматься непосредственно делом. Как говорится, сверлить дыру. Он этим и занялся. Впрочем, тут со всем справлялись и без него, Дячин знал, что, когда и как делать. Горохов не лез к нему с советами и указаниями, даже тогда, когда считал, что лучше кое-что делать немного иначе. Он исходил из неписанного правила, что на вышке, да и на всём участке, главный не инвестор и не инженер, а буровой мастер.
Привод рычал, дизель тарахтел, а трубы, одна за другой, вращаясь, уходили в землю. На площадке буровой вышки, кроме двух человек, был ещё и бот. Бурили бодро, грунт тут был беспроблемный. Инженер просто ходил вокруг буровой и наблюдал за работой. Уже стемнело, включили прожектора, мастер отпустил одного рабочего с вышки, его сменил другой, а сам Дячин и бот так и продолжали работу. Инженер думал спросить, сколько уже прошли за день, но пришла Самара и позвала его ужинать. Он подумал, что спросит потом, и ушёл в свою палатку.
Всё-таки Самара большая мастерица насчёт еды. Казалось бы, простая гороховая каша, но стоит добавить туда пережаренный лук, рубленый, томлёный, самый заурядный плоский кактус, чуть придающий кислоты, кусочки мяса дрофы — и вот пожалуйста, отличное степное рагу. Свежесваренный чай с кукурузным хлебом и печёными на камнях сладкими лепёшками из кукурузы.
— Откуда сахар? — спросил инженер. — Разворошила термитник?
Добыть сахар дело непростое и очень трудоёмкое. Казачка только нос задрала, загордилась: "да, я и сахар могу добыть". Ничего не ответила, лишь улыбалась едва заметно да покачивала своими великолепными серёжками.
И тут неожиданно, с шумом, без предварительного вопроса о разрешении, в палатку вваливается Баньковский.
— Калинин, вода! — он орёт, глаза навыкате, трясёт руками. — Вода!
Горохов спокойно отставляет чашку с чаем, вытирает сладкие пальцы о тряпицу, инженер, конечно, рад, очень рад, но вида не показывает.
— Калинин, слышишь? Вода пошла! — продолжает орать инвестор.
— Толя, я всё слышу, вода — это классно, только прекрати орать. Ты пугаешь женщин, — говорит Горохов едко, а сам смотрит на Самару.
Та в ответ смотрит на него, только что улыбалась, и вдруг на тебе: чернее тучи, что осенью приносит ветер с севера, от моря. Она косится на него молча, на инвестора даже и не глядит. Что там у неё в голове происходит? Радоваться надо, а она сама мрачность… С чего бы? Впрочем, Горохову сейчас не до этого, он быстро одевается и выходит из палатки.
Саранча полетела по степи, а в лагере суета. Уже все в курсе. Женщины собираются возле палатки Самары. Горохов и Баньковский идут к вышке, инвестор бегает вокруг инженера, аж подпрыгивает:
— Слушай… Слушай, мы сделали это, да?
— Да, Толя, да, — Горохов понимает его. Конечно, Толик всё это время был в подвешенном состоянии, опасные, как он считал, люди доверили ему большие деньги. Конечно, он волновался. — Только ты успокойся, Толя, возьми себя в руки.
Они лезут по трапам на площадку, а всё вокруг в серой грязи. Она и на перилах, руки липнут. Это смесь чёрной глины, песка и воды. Дячин, его помощник и бот все в этой грязи, но все, кроме невозмутимого бота, довольны.
— Сколько? — сразу спрашивает Горохов.
— Семьдесят два, — отвечает буровой мастер.
— Чего семьдесят два? — тут же в их разговор влезает инвестор. — Вы про что говорите?
— Про глубины, — отвечает ему инженер. И опять говорит мастеру: — Ну, давление, вижу, есть.
— Есть, есть, — Дячин доволен, он вытирает лицо грязными рукавицами.
— Есть давление, да? — продолжает интересоваться Баньковский. — Значит, насос не понадобится?
— Наверное нет, — отвечает инженер.
— Женя, а какое давление? — не унимается инвестор.
— Толя, отстань от него, — говорит Горохов, — он не сможет сказать, какое на скважине давление, пока не поставит заглушку с манометром.
— Но пока всё хорошо? — Баньковский очень хотел услышать это.
— Да, Толя, пока всё хорошо, — успокоил его Горохов. — Всё, пошли отсюда, мы мешаем людям работать.
Он стал спускаться с площадки, а Толик стал жать руки Дячину и его помощнику, и лишь пожав, стал спускаться следом и бубнил при этом:
— Хоть бы давление было побольше, хоть бы было побольше…
— Толя, всё должно быть в меру, излишнее давление — тоже плохо, — заметил инженер, доставая сигареты.
Баньковский без приглашения полез к нему в пачку и вытащил себе сигарету, слова инженера его удивили.
— А чего ж плохого в большом давлении?
— При уходе воды грунт начнёт слишком сильно осыпаться, в линзе встанет взвесь.
— А что же тогда делать?
— Придётся покупать фильтр и, конечно же, насос. У тебя есть деньги на насос и фильтры?
— Чёрт! — Баньковский сразу начал расстраиваться. — И что мы будем делать? Денег-то на насос у меня уже нет.
Он начинал раздражать инженера. Горохов прикурил сам, а ему прикурить не дал и сказал:
— Во-первых, мы не будем мельтешить раньше времени, а во-вторых, ты, Толя, поедешь сейчас в Полазну и закажешь шесть тысяч метров пластиковой трубы «тридцатки», три тонны сотого уголка и две тонны двадцатого швеллера. Давай, вперёд.
— Да? А зачем нам эти уголки, швеллера? — Толя был взволнован и водой, до которой они наконец добурились, и новыми тревогами, пришедшими с этой водой. Давление, взвеси, насосы, фильтры… Всё это, кажется, было затратно. Как тут не волноваться, когда денег почти не осталось. Но инженер был спокоен.
— Трубы, Толя, нам нужны, чтобы довести воду до реки, тут больше пяти с половиной километров будет, а там нам придётся построить раму, чтобы баржи-цистерны могли подойти к берегу и загрузиться водой.
— А ты уже нашёл, где будешь строить эту раму? — Толик всё ещё не был спокоен, он мял незажжённую сигарету в пальцах.
— Я всё нашёл, Толя, всё уже прикинул, и где будем строить раму, и где проложим трубу, не волнуйся, у нас всё идёт по плану.
— Да? — для Баньковского было важно это слышать.
— Да, — Горохов его, кажется, успокоил. — Езжай, Толя. А если не хватит денег, то зайди к Мордашёву.
Горохов подумал, что тогда к утру все в Полазне будут знать, что вода наконец-то найдена. А значит, и ещё один пункт его плана будет выполнен. Да, и тогда можно переходить к следующему шагу.
— Ты, Толя, имей в виду, металл придётся покупать, а вот трубы, чтобы сэкономить, попытайся взять в аренду. Когда выкачаем воду, вернём их.
— Ах да, точно! — Баньковский обрадовался. — Хорошая мысль.
Он ещё что-то собирался сказать, но Горохов уже шёл к своей палатке, выпуская дым. Он был задумчив.
Да, дело шло, теперь он был уверен, что его план сработает. Если… если не Люсичка. Теперь она была явной угрозой. Противная красотка была жестока и холодна. Она не задумываясь могла сдать его Тарасову. Всё зависело от того, кем в этот момент она считала инженера. Риски росли. Он уже это ощущал.
«А Тарасов только начал рыть. Или этим делом будет заниматься не начальник безопасности. А тогда кто? Пресловутые «эти», которых побаивается даже безумно храбрая Людмила Васильевна?»
Раздумывая обо всём об этом, он вошёл в палатку. Самара с женщинами стояла возле. И сразу вошла за ним. И настроение у неё всё ещё было не очень хорошее:
— Значит, воду нашли? — спросила она без всякой радости в голосе.
— Нашли, — инженер сел и разулся. Он смотрел на женщину. — Думаю… ещё метров десять пройдём, и пойдёт чистая, будем пить чистую воду. Ты давно пила чистую воду?
— Я всю жизнь опреснёнку пила, привыкла. Обойдусь без вашей чистой воды, пусть её в городе богатеи пьют.
— Эй, ты чего? — Горохов поймал её за руку.
Он попытался притянуть её к себе, но она руку вырвала.
— Ты уезжать собрался?
— Нет. Пока нет, — отвечал он. — Я ж только воду нашёл, с чего ты решила, что я собрался уезжать?
— А мотоцикл с полным баком и канистрами отогнал отсюда к камням. Вещи собрал. Зачем?
— На всякий случай. Может так получиться, что мне придётся уходить отсюда.
— Уходить придётся? А я? Меня ты берёшь с собой? Ты, по-моему, не сказал мне вещи собирать. На всякий случай.
Этот вопрос почти поставил его в тупик, он не до сих пор рассматривал такого варианта, но тут же нашёл, что ответить:
— Тебе тут ничего не угрожает, уедешь к Васильку в кош, и никто тебя искать не будет, а меня вообще-то могут и убить.
— Значит, я в кош должна вернуться? — она взглянула на него зло. — А серьги мне тогда зачем дарил?
— Что значит зачем? — Горохов даже удивился такому вопросу. — Я думал, они тебе понравятся. Серёжки дорогие, ни у кого из ваших таких нет.
Самара резко встала и вышла из палатки. Так тот их разговор и закончился.
⠀⠀
Дячин прошёл ещё десять метров, и пошла вода. А к середине дня она была уже чистая. Прозрачная. Без привкусов и осадков.
Настоящая вода, которую можно продавать за хорошие деньги. Горохов и буровой мастер стояли у закреплённой уже заглушки и рассматривали манометр. Давление было идеальное для такой скважины.
— Ну что ж, поздравляю вас, господин буровой мастер, — произнёс инженер, обнимая Дячина за плечи. — Это какая ваша скважина по счёту?
— Сороковая, — отвечал мастер с гордостью. — Юбилейная.
— О! — восхитился Горохов.
— Да, я вот думаю, вторую скважину будем пробивать?
— Нет, — отвечал инженер, — пустая суета, тут воды мало, ты займись лучше трубами, чем быстрее погоним воду к реке, тем быстрее получим деньги. А то у Толика их в обрез осталось.
А Толик был лёгок на помине, он уже шёл к ним с бутылкой кукурузной водки и стаканами, надетыми на пальцы.
— Слушайте, друзья, — начал он ещё издалека, — мы сделали большое дело, а не выпили за это… Удача может отвернуться.
День, двенадцать часов, жара уже пятьдесят три, а он на улице пить собрался. Дячин смотрит на Горохова, тот нехотя, молча берёт у Банковского стакан.
— По капельке, Толя, тебе сейчас ехать. А то развезёт в дороге.
— Ехать? — удивляется инвестор. И начинает разливать в стаканы тёплую водку.
— Да, я залил в рефрижератор воду, вода уже почти замёрзла, пока доедешь, лёд будет готов, — объясняет инженер, — отдашь лёд Людмиле Васильевне. В подарок.
Вообще-то, Горохов уже включил её в свои расчёты и теперь очень рассчитывал на её помощь в осуществлении плана, ведь он-то ей помог и, как говорится, долг платежом красен. И тот скандал, что она тут ему устроила из-за биоматериалов, был очень некстати. Инженер надеялся помириться с ней. А ещё ему было нужно, чтобы весь город знал о том, что он нашёл воду. Все, все, все должны об этом узнать.
Рефрижератор, который он привёз собой, стоил очень дорого и был лучшим из всех, что сейчас производились. Он был мощный и автономный. Встроенный киловаттный генератор замораживал сто литров воды за полчаса при любых внешних температурах. Он весил и потреблял немало топлива, но всё это инженера заботило мало. Он был частью его плана.
Когда они выпили, Горохов произнёс:
— Ты, Толя, езжай сейчас, не тяни, не жди, пока жара спадёт, пообщайся с красивой женщиной, сделай пару комплиментов, она на нас сейчас немного зла, — он по глазам Баньковского и Дячина, по тому как они переглянулись, понял, что они знают, на кого Люсичка сейчас действительно зла. Тем не менее, Горохов продолжил как ни в чём не бывало: — А если Людмила Васильевна откажется от воды, — он сделал паузу, инженер знал, чем подстегнуть Баньковского, — отвези лёд Мордашёву. Это будет хорошо для бизнеса, Толя. Ну, ты сам это и без меня понимаешь.
Толик понимал; как только речь заходила про деньги или экономию, он был согласен на всё.
— Хорошо. Отвезу, — отвечал инвестор тоном не самым радостным.
— И не пей больше, опрокинешь рефрижератор, потом придётся тебя спасать, — напутствовал его Горохов.
— Не придётся, — буркнул Баньковский, которому совсем не хотелось кататься по такой жаре по пустыне. Но он был согласен помучиться ради дела.
Два бота, не без труда и лебёдки погрузили рефрижератор.
Он уехал, Дячин занялся своими делами, стал готовить место под первую партию труб, которую должны были сегодня привезти.
А Горохову ничего не оставалось, как сесть у себя в палатке и ждать.
Ждать возвращения Баньковского. А так как Дячин был занят, а Самара с ним демонстративно не разговаривала, он просто лёг под кондиционер спать.
Толик вернулся радостный и с пустым рефрижератором. Хотя первая новость, которую он озвучил, должна была бы его огорчить.
— У этих уродов из Полазны на складах нет столько тридцатой трубы, сколько нам нужно, — сообщил он. — набрехали сволочи, Мордашёв на них наехал, и они теперь божатся, что через пять дней весь объём будет на пирсе, они уже заказали две баржи в Соликамске.
Как раз это сейчас не сильно волновало Горохова. Никуда эти трубы не денутся. Его волновало другое, но он не спешил задавать вопросов.
— А Людочка… — тут Баньковский стал блаженно улыбаться. — Она приняла наш лёд с благодарностью. Слушай… Она посидела со мной, мы поболтали, выпили по коктейлю… Обворожительная женщина. Удивительная красота. Обаяние… Шарм…
— Шарм? — переспрашивает инженер. Он удивлён тем, что Толик знает книжные слова.
— Шарм, — повторяет инвестор и добавляет мечтательно: — От неё запросто можно потерять голову.
«Причём в прямом смысле», — думал Горохов, вспоминая, с какой лёгкостью Людмила Васильевна принимает решение отправить кого-то на тот свет и как добивается своего.
— Не понимаю, чего ты с ней ругаешься? — продолжал Толик и, кажется, он был на стороне Людмилы. — Она, кстати, перед тобой извиняется, говорит, что скандал был чисто женский, говорит, настроение было плохое. И что её раздражала твоя дикарка. Как она выразилась, — тут Анатолий покосился и едва не подмигнул Горохову: ты, мол, молодец. — В общем, просила передать, что за ней должок.
«Должок? Знать бы, что она имеет в виду. Решила отдать пятьсот рублей или пришлёт убийц? Впрочем, убийц она пришлёт вряд ли, она знает, с кем имеет дело, понимает, что со мной людоедам типа Коняхи не справиться… А вот подставить… Хитрым способом сдать меня Тарасову… Это запросто, это она может».
Эта новость была важна, но всё-таки инженер ждал кое-чего другого. Он уже хотел задать наводящий вопрос, но тут Толик сам заговорил о том, что Горохова интересовало больше всего:
— Слушай, а у них там вообще всё по-строгому…
— Где у них? — делает вид, что не понимает, инженер.
— Ну, в городе… На КПП.
«Ну, Толя, давай рассказывай».
— А что там у них?
— Ну, я приехал, говорю, лёд в ресторан привёз. Так не пустили сразу, сказали ждать, оказывается, они человека вызвали.
— Какого ещё человека? Офицера, что ли? — не понимал Горохов.
— Да нет же… Офицер как раз его и вызывал, а вызывал он техника.
— Техника? Зачем?
— Прикинь, он, этот человек, наш рефрижератор осматривал, даже заднюю крышку отворачивал.
— Слушай, он нам его не сломал? — насторожился инженер. — Ты знаешь, сколько этот морозильник стоит?
— Нет, нет. Он осмотрел лёд внутри, отвернул крышку, фонариком внутрь посветил и поставил крышку на место. Рефрижератор работает. Всё нормально.
— Ну ладно, пусть смотрят, главное, чтобы не сломали, — чуть успокоившись, произнёс Горохов. — Видишь, какая у них тут охрана.
— Да уж, — согласился Баньковский, — у Папы Дулина не забалуешь.
— Значит, вызывали человека, и он внимательно осматривал нашу морозилку? — задумчиво переспросил инженер. — Слушай, Толя, а ты устал?
— Ну а то… По жаре мотаться — приятного мало. Да и есть хочу.
— А Людмила Васильевна тебя, значит, не покормила?
— Нет, не кормила она меня, закуски подали, пару бутербродов, да по коктейлю выпили, и всё.
— Ну, ты тогда поешь, поспи до утра, а завтра отвези льда нашему партнёру.
— Мордашёву? А зачем ему? У него кабака-то нет.
— Толя, я же тебе говорю, это для бизнеса полезно. Отвези.
— Ну ладно, — согласился Баньковский. — Отвезу по зорьке.
На следующий день Дячин стал укладывать первую партию труб к реке. И в который раз был восхищён ботами.
— Они как экскаваторы, — рассказывал он Горохову и Баньковскому. — С ними барханы можно не обходить вообще; сказал: вот тут разровнять, дал им лопаты, десять минут — и в бархане проём, клади трубу, пожалуйста. Трубу положил, состыковал, сказал им: насыпьте сверху песка. Две минуты — и готово. Мы не петляем по пескам, идём практически по прямой. Может, даже сэкономим на трубах. Думаю, метров двести трубы останется.
— Вообще прекрасно, — радовался Анатолий.
Горохов тоже был согласен.
— Так вы уже почти все трубы, что были, уложили?
— Сто пятьдесят метров осталось, — сообщил буровой мастер, — с ботами работы на два часа. Как закончу, поеду к реке варить раму.
Ему даже отдавать приказы не было необходимости. Женя Дячин и сам знал, что нужно делать.
Приехал молодой человек из «Инженерного бюро». Это был тот же молодой человек, что и в первой раз привозил им бота-техника.
— У нас освободился один агрегат раньше времени, и мы решили предоставить его вам, — радостно сообщил он.
— А, да он у вас подержанный? — догадался Горохов.
— Он в прекрасном состоянии, он работал на цемзаводе, но они провели модернизацию, несколько ботов высвободилось, и одного, самого сохранившегося, мы решили предоставить вам. К тому же у него огромный опыт, он занимался техническим обслуживанием конвейерных лент.
— Ну хорошо, — согласился инженер. — Я готов внести первую оплату вперёд за неделю.
— А пока я мог бы осмотреть наш первый выданный вам агрегат?
Горохову нужно было соврать, дескать, сейчас агрегат в степи, на работе, где именно, ему не известно, приезжайте вечером, он будет на участке. Но он не стал этого делать:
— Вы знаете, а тот бот, к сожалению, утерян.
Лицо «инженера» из бюро сразу вытянулось.
— Как утерян? — и голос его изменился. — Они иногда гибнут на работах, но их корпуса всегда должны быть возвращены компании.
— Корпуса? — переспросил Горохов.
— Ну, тела, тела… — пояснил молодой человек. — Это и в договоре написано, вы же читали договор.
— К сожалению, он утерян, — пояснял инженер, — корпуса от него не осталось.
— Это как? Как? Как можно потерять бота? — не верил представитель фирмы.
— Понимаете, я проводил разведку у реки и задержался там до вечера, а вечером налетел сильный заряд. Я не думал, что он будет такой силы, он полчаса мёл песок, я не додумался найти убежище, а бот был в кузове квадроцикла и, видимо, вывалился.
— Вывалился? — молодой человек не очень-то ему верил.
— Судя по всему, на кочке вылетел, я плохо видел, куда ехал, а когда всё стихло, я пошёл его искать и искал почти до утра, но следы были все заметены пылью. Я не нашёл ни одного следа.
— Не нашли?
— Не нашёл, хотя искал его долго; думаю, он упал в воду. Мы же были совсем рядом с берегом. Может, он выплыл, я тогда об этом не подумал, нужно было проехаться вниз по реке. Они умеют у вас плавать?
— Нет, они не умеют плавать, — рассеяно произнёс представитель компании, он думал о чём-то о своём, — они очень тяжёлые, у них укреплённый скелет и, соответственно, увеличенная плотность костной ткани. Они сразу утонут.
— Ну, значит мы его уже, наверное, не увидим, но вы не волнуйтесь, я поговорю с инвестором нашего проекта, думаю, мы сможем возместить вам эту потерю. А того, что вы привезли, я оплачу сейчас же и на неделю вперёд. Сколько стоит ваш бот-техник?
— Сколько стоит? Возместить? — спросил молодой человек, до которого начала доходить суть сказанного. — Нет, так не пойдёт…
— Что? Почему? — удивился инженер. Деньги у него были. — Я же говорю, мы вам всё оплатим, с оплатой проблем не будет.
— Нет, тут так не получится, я должен вернуться в контору, мне нужно всё обсудить с руководством, — он потряс головой.
Кажется, ситуация была для этого человека явно необычная. Инженеру показалось, что представитель бюро даже напуган немного.
— Так в чём дело? — Горохов хотел выяснить, что происходит. — Так часто бывает, оборудование, взятое в аренду, ломается, пропадает, даже люди иногда гибнут на производстве.
— Нет-нет, тут всё по-другому, — сказал молодой человек и стал собираться в дорогу. — нам обязательно нужно сдавать испорченный корпус, иначе…
— Что иначе?
— Ничего, просто у нас такого случая ещё не было, я должен переговорить с начальством. А этого бота я пока вам передавать не буду, вплоть до распоряжений руководства.
Не попрощавшись, он почти бегом кинулся к своему квадроциклу, в кузове которого сидел бот-техник.
Горохов закурил, глядя ему вслед, и подумал о том, что этот разговор ещё не закончен.
⠀⠀
Он ещё немного подумал о том, чем это всё для него может обернуться, а потом пошёл к Самаре, она вместе с другими женщинами чистила саранчу на обед людям и ботам, он поздоровался с женщинами и отозвал её в сторону.
— Давай-ка съездим к Васильку.
— Как скажешь.
Казачка вытерла жирные от жира насекомых руки и, всячески демонстрируя ему свою обиду, пошла к квадроциклу. Инженер ни о чём не стал её расспрашивать. Пусть успокоится, тогда он с ней и поговорит.
Атаман позвал его в палатку сразу. Горохов поздоровался и выложил перед Васильком свёрток с серебряными слиточками.
— Воду я нашёл, вот, как уговаривались. Тут вся сумма. Теперь мы в расчёте.
Лёва Василёк взглянул на раскрытый свёрток. На поблёскивающий металл. Но денег не взял, а поднял глаза на Горохова.
— Значит, у тебя всё хорошо? — спросил он, чуть помедлив.
«Атаман, кажется, решил, что ему маловато будет, — сразу по тону сказанного определил инженер. — Ну что ж, этого следовало ожидать. Сейчас гордый сын степей начнёт выкруживать сверх договорённого».
— Воду я нашёл, но её меньше, чем я думал, — ответил Горохов.
— А с городскими у тебя как? — спросил Василёк.
«Интересно, что он имеет в виду? Наверное, наслышан про их эмоциональный диалог с Люсичкой».
— С городскими? С городскими у меня всё нормально.
— Нормально? — атаман сделал паузу, ногтем постучал по одному из серебряных слитков. — А ты не в курсе, чего это Тарасов таскается по степи, ездит по кошам, вопросы разные задаёт?
— Ну, откуда же мне знать, — отвечал инженер, а самого распирало любопытство: а что за вопросы задаёт начальник безопасности Полазны? Но, естественно, спросить у Лёвы об этом он не мог. Поэтому просто добавил: — У него работа такая, вопросы задавать.
Но Лёва Ходи-Нога сам рассказал, какие вопросы задаёт Тарасов казакам:
— Он всё хочет узнать, кто из местных казаков мог на тот берег наведываться.
Сказал и с Горохова глаз не сводит.
«Ишь как смотрит… Он что-то знает? Что? Самара разболтала, или, может, кто из казаков видел их с Самарой на реке?».
Тут поневоле начнёшь волноваться. Но внешне инженер невозмутим и абсолютно естественен.
— Ко мне он не заезжал, — спокойно отвечает он: "а чего мне волноваться-то? Пусть Тарасов казаков допрашивает, я-то тут при чём?"
Василёк ещё смотрит на него, но уже понимает, что из инженера ничего не вытащить, тогда он сворачивает тряпицу, на которой лежат деньги, убирает их с глаз — разговор закончен. И когда Горохов уже встал, он спрашивает:
— У Самары серёжки дорогие, это ты их подарил?
Признаться, этот вопрос Горохова немного удивил. «Серёжки заметил, а квадроцикл, который я ей подарил и который стоит намного дороже серёжек, ты не замечал?».
— Да, серёжки я ей подарил, — говорит инженер.
— М-м… — многозначительно мычит атаман.
«И что значит это мычание?» Но Горохову выяснить это не удаётся, они с Васильком пожали друг другу руки, и он вышел из палатки атамана.
Серёжки? Да он тут же про них забыл, пошёл искать Самару и не замечал, как на него пялились местные женщины, улыбались. И ему было не до женских улыбок, он думал о том, почему Василёк ему рассказал о том, что интересует Тарасова:
«Атаман таким образом меня предупреждал? Он что-то знает? Что? Самара, наверное, что-то разболтала ему. Могла, хоть и обещала мне ничего никому не говорить. Но кто я ей? Да никто. А Василёк — её семья. Он точно что-то знает. Иначе с чего бы ему заводить со мной эти разговоры про Тарасова и тот берег?»
Вопросов было много, но одно было ему ясно: Тарасов к нему обязательно наведается опять.
Самару он нашёл у палатки её матери, там она общалась с детьми. Как и положено матери, что растит детей в степи, она была весьма неласкова. Видимо, бабушка нажаловалась, и теперь мать серьёзно отчитывала детей. Горохов подождал в сторонке, детей ему было немного жалко, но он и сам вырос в степи, и его детство не сильно отличалось от детства этой мелюзги. Мать у них, конечно, строгая. Но он знал, что по-другому нельзя. Кругом одни опасности, и чтобы выживать среди них, нужно быть максимально осторожным, а ещё работать с самых малых лет. Помогать старшим. Наконец Самара закончила отчитывать детей, дала им по дорогой городской конфете, и пошла к Горохову. Они сели на квадроцикл и поехали на участок. Инженер думал, что она сейчас заговорит с ним, и тогда он спросит у неё, что известно Васильку об их экспедициях на тот берег, но казачка всё ещё дулась, и Горохов не стал с ней заговаривать первым. Всё равно ничего путного из этого бы не вышло.
Он сразу, ещё не приблизившись к лагерю, замечал изменения, произошедшие в нём в его отсутствие. И сейчас ему в глаза бросился один квадроцикл, оставленный в тени большого камня. У него всего один человек. И квадроцикл, и человек были не из его коллектива.
Самара остановила машину у их палатки, он слез и сразу пошёл поглядеть, кто это к нему пожаловал, машинально чуть откинув правую полу пыльника. Вдруг понадобится револьвер.
Инженер уже по тому, как вальяжно валялся в квадроцикле человек, высунув ноги из приоткрытой дверцы кабины, понял, что это люди особого склада.
«Это не Тарасов. Не его люди. Кто-то от Люсички? Тоже нет… И кто же это к нам приехал, даже интересно?».
Он сразу понял, кто это пожаловал, когда увидал чёрную шляпу на одном из стоявших с Баньковским людей.
«Чёрная шляпа, и по комплекции это явно не Тарасов. Кто это? Угадай. Точно! Коняхин, человек Юрка Дулина. Пошла крупная рыба».
Инженер вспомнил детство и те нечастые моменты оглушительного счастья, когда на крючок с приманкой, заброшенный в болото, попадалось полупрозрачное уродливое нечто весом в двадцать килограммов, которое даже непросто было вытащить на сушу. Благословенная рыба-стекляшка, из которой можно было выдавить девять или, если повезёт, и десять литров рыбьего жира. Главного топлива пустыни. Это было настоящее счастье, баснословная удача для двенадцатилетнего мальчишки, чья семья пробивается саранчой и горохом. Вот и сейчас это было похоже на ту рыбалку. Рыба клевала всё крупнее и крупнее. Вот только с этими поклёвками всё время рос градус опасности. Но, как говорил один его хороший товарищ и коллега: «Опасность — хороший стимул для осторожности». Впрочем, сейчас он не очень волновался. Если один из приехавших валяется в прохладной кабине квадроцикла кверху пятками, значит, приехали разговаривать. Просто поговорить.
Толик, Коняхин и большой монгол. Они стояли у одного из отводов трубы, выведенной Дячиным из скважины, со стаканами в руках.
Увидали Горохова, повернулись к нему, ждали, пока он подойдёт.
— А вот и наш инженер. Душа и мотор нашего предприятия.
«Вон как ты умеешь выступать, прямо поэт», — заметил Горохов, а ещё заметил облегчение в голосе инвестора: ну наконец-то ты приехал. Кажется, общение с подобными людьми Толику удовольствие не доставляло.
— Хорошая водичка, — сказал монгол и чуть потряс пластиковым стаканом, в котором плескалась вода.
— Поздравляю, — произнёс Коняхин негромко.
Видно, привык, что его слушают, раскрыв рот.
— Спасибо, — отвечает инженер максимально радушно. — Рад, что вам понравилась наша вода. Мы зальём вам фляги на дорожку.
— Спасибо, — всё так же тихо говорит опасный тип в чёрной шляпе. И продолжает: — Инженер, мы тут по делу вообще-то.
Горохов почти уверен, что этот тип денег просить не будет, и угрожать не будет, эта фигура для унылого вымогательства слишком крупная.
— Да, и чем мы вам можем помочь?
— С тобой хотят поговорить, — произносит Коняха и добавляет многозначительно, — уважаемые люди.
— Уважаемые люди? Со мной? — инженер делает вид, что удивлён.
— С тобой хочет перетереть Юра Дулин.
— Юра Дулин… Юра Дулин. Это… Это… — инженер делал вид, что вспоминает или думает.
— Это сын Папы Дулина, — пояснил монгол. — Слыхал про него?
— Да-да, конечно, просто сразу не сообразил… Но, понимаете, я практически всё время занят. Много работы на участке и вокруг. Но у нас есть руководитель проекта, он занимается всеми финансовыми вопросами, — Горохов указывает на Толика. — Господин Баньковский, может, съездишь в город, поговоришь с уважаемыми людьми?
— Кто? Я? — глаза Баньковского округлились. Кажется, он не очень хотел ехать куда-то с этими людьми.
— Ну да… Узнаешь, что хочет господин Дулин. Ты же у нас руководитель проекта, и за финансы отвечаешь, а там, скорее всего, вопросы пойдут о деньгах, — невозмутимо предположил инженер.
Толику стало не по себе, и он открыл рот, но ничего не произнёс. И с огромным облечением услыхал, как Коняхин говорит Горохову:
— Вообще-то люди
— Поехали, инженер, — сказал большой монгол, допил воду и сунул пустой стакан Баньковскому.
— Вы, наверное, меня не расслышали, — всё ещё мягко отвечал Горохов, — у меня сейчас есть дела. Может быть, завтра, назначьте время, или пусть господин Дулин сюда приедет.
Монгол удивлённо посмотрел на Коняхина: это что за фигня? Он что, быкует, что ли? А тот и сам был, судя по всему, обескуражен таким пренебрежением к столь уважаемому человеку. Поэтому только и смог повторить:
— Это Юрок Дулин тебя зовёт.
Но и на этот раз имя сына Папаши Дулина не имело магического воздействия на тупого инженера.
— Я понял, понял, — кивал тот и продолжал: — извинитесь перед господином Дулиным и скажите, что я просил перенести встречу на завтра.
— По-моему, он не догоняет, — предположил монгол.
— А по-моему, он просто быкует, — пристально глядя в глаза Горохову, произнёс Коняха.
Но этот пристальный взгляд не произвёл на инженера никакого впечатления. Может, он и захотел достать револьвер и двумя выстрелами уложить этих двоих прямо тут, у трубы, они даже и оружия поднять не успели бы, а потом пойти к камню и с удовольствием прикончить третьего бандоса-наркота, который валялся в квадроцикле, но внешне это никак не выражалось на добродушном лице инженера, он чуть кивнул головой на прощанье и произнёс:
— Извините, мне пора, нужно поработать с бумагами, скоро привезут трубы, а у меня ещё маршрут под кладку на карте не отмечен.
Горохов повернулся и пошёл к палатке, уверенный в том, что ему в спину они стрелять не осмелятся. Ну, если он и вправду так нужен Юрку Дулину. А за его спиной топали сапоги, но эти шаги он знал, его догонял Толик Баньковский:
— Слава Богу, уезжают. Ты видал, а? — он был явно возбуждён.
— Много раз, — коротко ответил инженер.
— Бандиты?
— Бандиты. Такие вечно трутся у вододобычи.
— Опасные?
— Достаточно.
— Поэтому ты с ними не поехал?
— Угу…
— А меня зачем тогда с ними посылал? — кажется, Баньковский обижался, а может, просто был удивлён.
— Тебя не жалко, — абсолютно серьёзно отвечал Горохов.
— Как не жалко? — Анатолий даже за рукав его схватил.
— Ну а что, — рассуждал инженер, — иногда для дела лучше отдать бандосам на растерзание наименее ценного члена коллектива. Напьются крови — может, успокоятся?
Баньковский бросил рукав и остановился. Горохов тоже остановился и повернулся к нему.
— Ну, чего встал, пошли, — и видя, что Толик стоит не двигаясь, добавил: — Да пошутил я, пошли.
— Пошутил? — Баньковский, кажется, выходил из ступора.
— Пошутил, пошутил, — ответил инженер. — Не стой… Поехали, нам в город нужно.
— В город?
— Да, нам нужно поговорить с людьми. Посоветоваться.
— С какими?
— Тебе с Мордашёвым, спросишь, зачем Юрок своих людей на буровую присылал.
— А тебе? — спросил Баньковский и тут же сам догадался: — Тебе с Людмилой Васильевной.
— Правильно, Толя. Запомни на будущее, если, конечно, собираешься и впредь заниматься водой: прежде чем ехать на встречу с опасными людьми, сначала наведи о них справки. Разузнай про них.
— Ты, Калинин, конечно, умный человек, — сказал Толик, глядя на Горохова, — но жестокий.
— Жестокий? — удивился инженер. — Это с чего бы?
— Ну, хотел меня к бандитам отправить. Как самого бесполезного.
— Да они тебя всё равно не взяли бы, — усмехался Горохов.
— Это почему?
— Так ты же сам сказал, что ты бесполезный, — Горохов засмеялся, видя, как Толик снова обиженно остановился. — Да шучу, Толя, шучу, они тебя не взяли, потому что приезжали за мной.
— Точно? — опять спрашивал Баньковский.
— Точно, Толя, не волнуйся. Ты льда наморозил? Хочу ещё Людмиле Васильевне отвезти.
— Наморозил, — нехотя ответил инвестор.
— Ну вот, Анатолий, видишь, значит, не такой уж ты и бесполезный. Иди, грузи пока рефрижератор в квадроцикл, я сейчас приду.
⠀⠀
Конечно, Горохов сам хотел посмотреть, как будут обыскивать рефрижератор. Но не был уверен, что и в третий раз его будут осматривать так же, как в первые два раза. Он ошибался. Техник пришёл и в этот раз. Молодой парень, сразу открыл его, осмотрел контейнеры со льдом. Закрыл и подошёл к задней стенке, достал отвёртку. Отвинтил крышку. Посветил вовнутрь фонариком: маленький мотор, два баллона с хладагентом, небольшой генератор, небольшой бачок для топлива из прозрачного пластика, трубки, провода. Больше ничего. Горохов и Баньковский уже сдали оружие и теперь молча стоят рядом, ждут, когда закончится осмотр. Техник показал внутренности рефрижератора офицеру, тот остался доволен увиденным, и тогда техник стал закручивать крышку. Да, тут всё серьёзно. Анатолий забыл рассказать ещё про кое-что. Он забыл рассказать про то, что их старенький квадроцикл тоже будут тщательно обыскивать. Хорошо, что инженер сам поехал со льдом. Камеры по стенам, КПП, охрана, здесь всё настоящее. Не показуха.
Горохов не очень-то верил Баньковскому, когда тот рассказывал, что Люсичка извиняется за своё поведении. Извиняется… Она, без всяких натяжек, баба опасная. По-настоящему умная, злобная и, самое главное, целеустремлённая. Но на первое место Горохов, конечно, ставил её ум. Людмила, конечно, орёт, пугает, но она знает, кто он, и подставить или поучаствовать в убийстве представителя Трибунала эта умная женщина без особой необходимости не решится. И не из каких-то там гуманных или социальных предрассудков, а потому что там, на севере, за участие в подобных делах по головке не гладят и срока давности по таким делам нет. Уполномоченные — это длинные руки правосудия, и эти руки трогать нельзя. Никому. Тем не менее, Горохов ехал к ней с опаской. Умная-то она, конечно, умная, но иногда бывает взбалмошной. Как, например, в последний раз на участке. Говорит, всё это "женское" было, но где гарантия, что сейчас "женского" не будет.
У неё были уже новые серёжки и яркая помада. Тут, в степи, на юге, такая красная помада показалась Горохову неуместной. Даже вызывающей.
Она села напротив, положила локти на стол, сплела пальцы рук и положила на них подбородок. А ведь в ресторане опять были люди. Меньше, чем в прошлый раз, но были.
Знакомая официантка уже несла им стаканы с коктейлями.
— Извини за тот скандальчик, — сказала красавица, чуть улыбаясь. — Деньги, всё, что должна, я тебе верну. Ты свою работу сделал, ну, а про биоматериалы мы и вправду ничего заранее не оговорили.
«Вернёт деньги? Ого… Бойся данайцев, дары приносящих».
Дальше она могла и не продолжать. Инженер уже знал: у неё есть ещё какое-то дело для него. Не иначе. Слишком уж мягко стелила: улыбочки, обещания. Ну и какие же у этой красотки к нему могли быть дела? Конечно же, ей ещё кто-то мешал. Кто-то, с кем она сама вопросы утрясти не могла. Горохов взял стакан и выпил синеватый коктейль на основе редкого кактуса со специфическим вкусом.
— Спасибо вам, Людмила Васильевна, — сказал он. — Деньги мне не помешают. Вододобыча — дело затратное.
— Это тебе спасибо, — говорила она ласково и при этом глядя ему прямо в глаза, — и за лёд тоже. Шикарная вода. Лучше привозной.
— Да, вода неплохая, анализ ещё не делал, но уверен, что вторая категория чистоты, не меньше.
Людмила кивает. Сейчас, при этом освещении, её глаза казались даже не зелёными, а янтарно-золотыми. Он, когда привёз лёд в ресторан, уселся за стол и спросил у официантки, можно ли связаться с Людмилой Васильевной. Та сказала: конечно. И уже через пятнадцать минут Люсичка стояла у входа, оглядывала зал в поисках него. Короткая юбка, идеальные ноги, бёдра, полупрозрачная блузка с белоснежным бельём, маникюр, яркая помада, причёска. Никаких тебе сапог, платков и штанов, что носят местные женщины в степи. Городская эталонная красавица. И вот эта вот женщина вдруг у него спрашивает:
— Слушай, Калинин, — она помнит его псевдоним, она умная, — а ты как переносишь жару?
Этот вопрос его немного удивляет: интересно, что она задумала?
«А зачем она об этом спрашивает?».
— Ну… Нормально, — отвечает инженер осторожно. Ему вовсе не улыбается участвовать во всех играх этой ушлой бабёнки. И если честно, то он даже не хочет знать, что она там ещё затевает. А то, что Люсичка что-то задумала, ему было ясно, как только он её увидал у входа, в её этой сногсшибательной боевой раскраске.
— Нормально? Нормально переношу жару я, а ты по виду настоящий степняк. Сколько у тебя было за всю жизнь тепловых ударов?
— Ну, серьёзных… два. По-моему… — говорит Горохов и добавляет: — Один в детстве. И оба раза я перенёс их на ногах, сознания не терял. Оба раза был в степи один, сам искал тень, сам отпаивался водой.
— То есть, человек ты здоровый и жару переносящий хорошо?
— На здоровье не жаловался, спасибо маме с папой, и жару ещё с детства научился терпеть.
— Это хорошо… Горохов, ты через три дня мне понадобишься.
Тон у неё, как это часто с ней бывало, безапелляционный, словно она им командует. «Ты мне понадобишься… Так и хочется спросить: а ты мне?».
— Я бы тебе предложила денег, но не уверена, что ты возьмёшь, — она отпивает из стакана. И Горохов замечает на её щеках румянец.
— Денег? Это ещё за что? — инженер насторожился. Очень ему не нравились подобные заявления подобной особы. — И к тому же я от денег никогда не отказываюсь. Что это за дело, за которое я не возьму денег? Даже интересно. Интригуете, Людмила Васильевна.
— Дело самое простое. Не волнуйся, никого убивать не придётся. Обещаю! — Люсичка весело усмехнулась. — Я для тебя должок к тому времени соберу. Сколько я там тебе осталась должна за доктора?
«Обещает. Нужно быть полным идиотом, чтобы верить в твои обещания. Осталась должна за доктора… Вон как легко она об этом говорит, смеётся, словно задолжала за бутерброд с саранчой!».
— Пять сотен, — отвечает Горохов.
— Деньги будут. Но встретимся мы где-нибудь… в степи. Здесь, в городе, слишком много глаз.
— Тарасов? — уточнил инженер.
Она поморщилась:
— Ненавижу. Холоп Папы Дулина, хуже не бывает, всем мешает, везде лезет. Во всё суёт свой нос. Моих официанток, и тех пытался завербовать. Будь с ним осторожен.
Инженер вздохнул и согласился:
— Ну тогда… Приезжайте ко мне на буровую.
Встреча Люсички и Самары вовсе не казалась ему безобидной затеей, но сейчас деньги ему не помешали бы. Он боялся, что компания «Новые решения» с него потребует немалую компенсацию за «потерянного» бота. А денег у него оставалось немного, да и у Баньковского они почти кончились.
Людмила Васильевна посмотрела на него, кажется, с укоризной и произнесла:
— Нет, твоя буровая не подходит. Однозначно.
«Твоя буровая». Это было сказано довольно едко, с этаким женским подтекстом, Горохову показалась, что Люсичка намекает на… Самару? Ну а на что ещё? На то, что среди его людей есть человек Тарасова?
Но красавица не стала развивать тему и закончила:
— Встретимся где-нибудь в степи, между твоей буровой и городом. Я подыщу тихое местечко.
«Тихое местечко? Чтобы просто передать деньги?».
Всё это было странно и необычно. Опасно? Вряд ли. Хотя от неё всего можно ожидать. Много глаз на буровой — нельзя, лучше встретиться в степи. Убивать никого не надо. Это будет такое дело, за которое он не возьмёт денег. Головоломка. Странно это, как минимум.
— Может, объяснитесь? — попытался инженер.
Но она только усмехнулась и погрозила ему пальчиком с маникюром: нет-нет-нет. Горохову было ясно: сейчас она всё равно ему ничего не расскажет. А пять сотен рублей ему были нужны. Значит… придётся встретиться:
— Хорошо. Время и место? — произносит инженер.
— Мой человек найдёт тебя за сутки и всё скажет.
«Лучше бы твой человек просто привёз мне деньги. Зачем нам нужно встречаться с тобой? Что ты опять задумала?».
— Ну хорошо, — теперь пришло время поговорить и о его делах. — Слушайте, Людмила, а вы хорошо знаете Юрка Дулина?
В том, что она его знает, инженер не сомневался. В этом городе все друг друга должны знать. Осталось только выяснить уровень их взаимоотношений.
— Неплохо, — спокойно ответила красавица, отпила из стакана и добавила непринуждённо: — Я живу с ним третий год.
Горохов даже замешкался немного. Куча мыслей пронеслась у него в голове. Опасно — не опасно, выгодно — не выгодно. С одной стороны, это не очень хорошо, но с другой… Такая женщина, как Люсичка, несомненно имела большое влияние на мужчину, с которым проживала.
— Так вы с ним живёте? — зачем-то переспросил он, скорее для того, чтобы потянуть время и обдумать сложившуюся ситуацию.
— Да, — Людмила Васильевна смотрела на него поверх стакана, кажется, она улыбалась.
«Какая же это ушлая баба…». Горохову даже пришлось сделать вид, что он не удивлён. Инженер собрался с мыслями.
— Зачем Юрок звал меня? О чём хотел говорить?
— Я ему тебя порекомендовала, — невозмутимо отвечала Людмила Васильевна, — и с тобой хочет пообщаться не только Юрочка. На встрече будут и другие люди.
У инженера отлегло от сердца. Если в деле будут присутствовать «… и другие люди», то речь, скорее всего, пойдёт о бизнесе. О воде.
— Эти, как вы изволили выразиться, «другие»… Они тоже деловые… типа вашего Юрка Дулина? — поинтересовался он.
— А тут все такие, как Юра, за исключением нескольких приезжих специалистов, — спокойно продолжала красавица, попивая коктейль.
Горохов тоже выпил пару глотков и спросил:
— А как вы, Людмила Васильевна, себя чувствуете среди подобной публики? Вам не бывает страшно?
Люсичка оставалась невозмутимой.
— Не бывает. Вся это публика… не то чтобы тупая… Они все скорее… узколобые. Бизнесмены… Ни дать ни взять… Деньги, власть… Делёж пирога — вот все их объективные задачи. Самые умные из них — это те, кто остро чувствует опасность, остальные живут по принципу «авось пронесёт». Долбоклюи… — она засмеялась. В её устах даже грубая брань звучала как-то пикантно, что ли. — А потом так удивляются, кода находят свои имена в списках вашего Трибунала. Так искренне негодуют: как они узнали? Кто-то стуканул? За что судьба несправедлива? Смотрю на них и плачу, — она сделала глоток и добавила: — От смеха.
Инженер был отлично знаком с той породой людей, о которых рассказывала Люсичка, они были как раз его клиентами. Зверствовали, убивали, торговали наркотой, брали в рабство, а когда Горохов или его коллеги приходили за ними, то они, поняв, что откупиться не получится, начинали философствовать, размышлять о справедливости. И все они всё время использовали один и тот же тезис: мол, не мы такие, жизнь такая. Мол, погляди, что вокруг творится. Но перед тем, как навсегда угомонить такого «бизнесмена», инженер говорил ему:
— Нет, это не жизнь такая, и в том, что творится вокруг, есть и часть твоей вины. А посему пришло время произвести расчёт…
Скорее всего, Юрок и его люди — это как раз те, что уже своё нахапали и теперь хотят легализоваться. А как это сделать? Начать легальный бизнес. Ему это было понятно, но он хотел уточнить.
— О чём эти люди хотят со мной говорить?
— Ой, да не волнуйся ты, — Люсичка небрежно махнула рукой. — Ты им нужен больше, чем они тебе. Будут деньги предлагать. Ты только цену сильно не заламывай.
— Хорошо. Ладно, скажите Юрку, что завтра я смогу с ним встретиться. Мне к нему подъехать?
— Нет. Сюда ко мне приезжай, до жары, часам к одиннадцати, — произнесла Людмила Васильевна.
— А вы тоже будете?
— Конечно буду, — ответила она тоном, не допускающим иного: как же без меня?
— А разговор пойдёт о воде? — уточнил инженер.
— Ты думай больше о нашем с тобой уговоре, — почти строго сказала красавица: мол, завтрашняя встреча — это ерунда.
— О нашем? — Горохов вспомнил. — А, ну да…
— Горохов, через три дня у нас с тобой встреча, не заболей и не умри, приедешь — не пожалеешь, — сказала Люсичка, вставая из-за стола, и была она при этом весьма серьёзна, а потом, постучав по скатерти ноготком, добавила: — И не забудь заплатить за мой коктейль. А то я тебя знаю…
Она пошла в сторону кухни и вдруг вернулась к столу:
— Да, чуть не забыла, а когда у тебя свадьба-то?
— Какая ещё свадьба? — Горохов поморщился: что за дичь.
— Ну как какая? Ты же мои серёжки своей дикарке подарил?
— Подарил, она заслужила, а при чём здесь свадьба? — инженер насторожился.
— А, да ты, видно, не в курсе, — кажется, ситуация веселила Люсичку, — такие серёжки у здешних дикарей дарят женихи своим избранницам перед тем, как сделать предложение. Если баба приняла подарок, значит, можно идти к её отцу.
Горохов от неожиданности даже не знал, что и сказать. Он теперь понял и поведение Самары в последние дни, и ненавязчивые вопросики атамана Лёвы Василька. Всё теперь было ему ясно.
А Людмила Васильевна, откровенно веселясь, продолжала:
— А ты, что, не знал этого? — она посмеивалась. — Ой, Калинин, ой Калинин, ну ты и болван. А я думаю, зачем ему мои сережки? Ладно, Калинин, ты мой должник, открою тебе ещё одну тайну: этот обряд на вдов не распространяется, только на невинных девиц, так что, если твоя дикарка будет наседать со свадьбой, ты ей это вспомни.
Она повернулась и пошла, а инженер посмотрел ей вслед и, вздохнув, позвал к себе официантку.
Толик его уже дожидался на проходной, топтался и курил в тени, инженеру одного взгляда хватило, чтобы понять: его распирает. Он что-то хотел сказать Горохову. Очень хотел.
— Ну, давай, — инженер не сдержал усмешки. — Что выяснил?
— Ты обалдеешь! — начал Баньковский. — Мордашёв, оказывается, знал, что Юрок тебя хочет видеть. Мордашёв сказал, что это он Юрка надоумил с тобой познакомиться и что он сам будет на переговорах с тобой.
— Ах это он? — кто-то явно врал, либо Люсичка, либо Мордашёв. — А он не сказал, что они хотят от меня?
— Нет, — ответил Баньковский. — Но это и так понятно. Я сразу понял, что разговор пойдёт про воду. Про новые месторождения.
— Толя, а ты счастливый человек, — Горохов вдруг остановился и полез в карман за сигаретами.
— Я? С чего это? — удивлялся инвестор.
— А тебе сразу всё бывает понятно, — инженер закурил и похлопал чуть растерявшегося приятеля по плечу. — Ладно, поехали на буровую.
⠀⠀
Два квадроцикла в тени камней, рядом с ними три неприятных мужичка с оружием. Тарасов. Горохов его ещё не видел, но знал, что он здесь. Инженер слез с мотоцикла, стянул респиратор — хотелось подышать. Появилось терпкое чувство раздражения. Он достал сигарету. Этот урод действительно досаждал ему. Толик Баньковский тоже заметил людей, он что-то говорил Горохову, но тот не слышал, искал глазами Тарасова. Пошёл к вышке, навстречу ему шёл Дячин с одним из рабочих.
— Ты видел этого…? — сразу спросил буровой мастер, как только подошёл к нему.
— Давно он тут? — поинтересовался инженер.
— Больше часа, — ответил Дячин. — Ходит, всех опрашивает. Со мной уже говорил.
— Что спрашивал?
— Про тебя, где бываешь… как часто ты уезжаешь с участка. Ещё про бота пропавшего спрашивал — спрашивал, когда я его в последний раз видел. Ну и про воду тоже.
— Про воду, значит? Вот какая сволочь настырная, — тихо, себе под нос, произнёс инженер; он стянул и очки, растёр глаза ладонью, сплюнул и пошёл искать начальника безопасности Полазны.
— Так что ему нужно? — Толик шёл рядом.
— Бог его знает. Ты, Толя, иди отдохни.
Инженер не хотел, чтобы Тарасов встретился с Баньковским. Толик не тот человек, который думает перед тем, как говорит.
Тарасова он нашёл у женских палаток. Тот в тени большой палатки о чём-то непринуждённо разговаривал с одной из казачек, которая месила тесто для хлеба под тентом. Инженер подошёл, поздоровался.
— Добрый день, вы искали меня, господин начальник?
— Да нет, — Тарасов обернулся к нему. — Я хотел поговорить с вашими людьми. Но раз уж вы приехали…
— А что вас интересует?
— Да так… — он пожал плечами. — Общая обстановка. Ну и прояснить ситуацию с пропавшим ботом. Кстати, поздравляю вас, вы ведь воду нашли. Это удивительно…
— Да, нашёл, спасибо. А почему это вас удивляет? Мне даже интересно, за кого вы меня принимаете, — спросил Горохов.
— Ну, за человека, который не очень-то боится людей из силовых структур. Разговариваете всегда взвешенно, на все вопросы у вас есть продуманные ответы. Любого, с кем я сегодня разговаривал, возьми, так он волновался, мялся, что-то вспоминал, побаивался меня, женщины вон кокетничают, а вы ничего не боитесь, никогда ничего не вспоминаете, всегда собраны, такое впечатление, что на любые вопросы у вас ответы заранее приготовлены, — говорил начальник охраны, а сам при этом не сводил глаз с инженера.
«Нет, ну вы поглядите на него, до чего же занудный тип!».
— Просто я привык к подобным разговорам, — отвечает Горохов. — Я всю жизнь работал в водных компаниях, последнюю треть на руководящих постах, а где вода — там хищения; в общем, я всю жизнь общался с большими начальниками, в том числе и начальниками охраны компаний. Так что не кокетничаю я с вами, потому что уже имею большой опыт общения с людьми из компетентных органов.
— Ах вот как… Да, это похоже на правду… — согласился Тарасов. — На правду, которую трудно проверить…
— Если в этом есть необходимость, я расскажу вам, как пропал бот, — предложил инженер.
— Вот в этом я не сомневаюсь, уж вы-то, конечно, расскажете, — с усмешкой произнёс начальник безопасности, — у вас, как у одного древнего солдата какой-то большой войны, на все случаи жизни припасена хорошая история.
«Он ещё и книжки читает?», — подумал инженер.
— Поэтому я не вас спрашиваю, а других людей, у которых нет таких складных историй.
— Ну, и узнали у других людей что-то интересное для себя?
— Так, ничего интересного. Никто толком не знает, куда и насколько вы отлучаетесь, никто тут за вами, конечно, не следил, кроме одной женщины, но она что-то не горит желанием со мной разговаривать…
«Это он про Самару. Конечно, попробуй поговори с ней, она тебе всё объяснит». Инженер даже был горд за эту свою казачку.
— Ещё раз говорю, — начал инженер, — бота я потерял случайно. Был вечер, заряд перерос в самум…
— Да-да, я слышал эту историю, — Тарасов не дал ему договорить, — мне её рассказал сотрудник из «Новых технологий». Самум, пыль, ветер, темнота, бот выпал из кузова, вы его искали-искали, искали-искали и не нашли.
— Где-то так, — согласился Горохов.
— Да… Это понятно… — Тарасов посмотрел в сторону казачки, которая всё ещё месила тесто в тени, — вот только приблизительно в тот же день пропал и наш доктор.
— И какая, по-вашему, в этом есть связь? — инженер сделал вид, что удивлён. — Я, по-вашему, тайный похититель докторов?
— А вы знаете, тут начинаешь поневоле задумываться, — теперь начальник безопасности Полазны снова пристально смотрел на инженера. — Сначала пропадает ваш капитан с нашим человеком, потом наш доктор, потом ваш бот. Не кажется вам, что многовато пропаж с того момента, как вы тут появились?..
— Да, много, если не учитывать, что тут край земли, по которому бегают монстры, — заметил Горохов. И после решил использовать свой главный козырь: — И вообще, господин начальник, хотелось бы вам заметить, что я приехал сюда искать воду, я её нашёл, в течение месяца я её продам и уеду отсюда. Понимаете? Я просто человек, который добывает воду.
Против того, что он нашёл воду, Тарасову возразить было нечего.
— Да, воду вы нашли, нашли, тут не поспоришь, вроде и вправду вы инженер, — он на секунду замолчал, — ну, тогда я поговорю с вашей сожительницей, с этой вашей казачкой.
— О, это сколько вам будет угодно, она у меня большая любительница поболтать по душам, — сразу согласился Горохов, он был уверен в Самаре.
— Я хочу забрать её в город, — вдруг сказал Тарасов.
— В город? — сразу насторожился инженер. Это в корне меняло дело. Этого нельзя было допускать. Он догадывался, как могут побеседовать с Самарой в городе. — Стоп, подождите, мы так не договаривались.
— А я с вами и не собирался договариваться, — Тарасов заулыбался, и его улыбочка была отвратительна. — Просто заберу её и всё.
— Со мной, может, вы и не должны договариваться, но она из куреня Лёвы Василька, — напомнил ему инженер. — Может, вы сначала с ним договоритесь?
— Да плевать я на него хотел, — беззаботно отвечал Тарасов, продолжая улыбаться.
«А вот это ты врёшь, дружочек. Тем, кто таскается по степи с такой небольшой охраной, на казаков лучше не плевать, и ты это знаешь», — подумал Горохов. Но даже и без Василька он не собирался отдавать Самару этому человеку. Инженер начал коситься по сторонам, искать глазами охрану Тарасова. Их никого не было в зоне видимости. А значит…
Горохов знал, что без проблем убьёт его: ловит начальничка за правую руку, под которой у него кобура с пистолетом, бьёт его в лицо лбом и, пока тот падает, вытаскивает тесак. Горохов уже решил, что убьёт тесаком, чтобы не привлечь внимание охраны выстрелами, а потом он обойдёт палатки, залезет на камни и сверху, с камней, перебьёт и охрану… В принципе, вопрос решаемый… Но тогда на операции можно будет ставить крест.
А Тарасов… то ли не рискнул ссориться с Васильком, то ли что-то заметил в лице инженера, в общем, он произнёс уже спокойно и даже почти дружески:
— Да ладно, не буду я вас доставать и забирать вашу красавицу, всё равно она у вас не очень разговорчивая, поеду-ка я лучше на пирс, посмотрю время прибытия и убытия лодок и барж в те дни, когда доктор пропал и вы бота своего потеряли. Быть может, что-то и прояснится.
«Какая же нудная сволочь, он ведь так вычислит лодку Палыча, а когда Палыч вернётся, а вернётся он сюда уже скоро, то его лодку осмотрят внимательно и начнут, конечно, спрашивать, зачем ему на лодке клетка с замком».
— От души желаю вам удачи, извините, мне пора, — устало произнёс Горохов и пошёл к своей палатке.
— И я вам, — кричал ему вслед Тарасов. — Желаю вам удачно продать вашу воду, инженер.
«С ним придётся что-то делать… что-то делать… Ликвидировать? Это как вариант, он часто таскается по степи, иногда вдвоём с водителем, запросто может нарваться на неприятности. Это степь. Но как? Сторожить его? Выслеживать? Сложно, долго, можно привлечь к себе внимание… Опасно. Но с ним нужно что-то делать… Или заканчивать операцию побыстрее… Побыстрее? Как? К сожалению, скорость от меня не зависит. Мне нужно ждать поклёвки главной рыбы. А ждать опасно, этот лысый хряк копает вокруг меня непрерывно. И ведь нароет чего-нибудь, нароет…»
⠀⠀
Самара…
«Как глупо получилось с этими серёжками. Люсичка Проказа всё знала, она понимала, для кого я искал серёжки, и специально отдала свои. И ведь не пожалела дорогую вещь, лишь бы дураком меня выставить и порадоваться. Всё-таки противная она баба».
Горохов приостановился в тени камней, там, где со света его не было видно, курил и ждал, пока Тарасов со своими людьми наконец уберётся с участка. И только когда их квадроциклы уехали, пошёл искать Самару.
Серёжки были на ней. Красивые. Золото есть золото. Она залила большой таз гороха водой, накрыла тряпкой, поставила его в тень.
— Ты бы брала новую воду из скважины, — сказал инженер, видя, что она пользуется водой-опреснёнкой из старых канистр. — С хорошей водой вкуснее.
— А эту вылить, что ли? — отвечала женщина тоном нехорошим, тоном с заметной долей неприязни.
— На стирку оставь, на помывку, — посоветовал он.
Самара ничего не сказала.
— Ты с Тарасовым говорила?
— С городским-то? С этим клещом въедливым? Говорила, — ответила она буднично, как о какой-то ерунде. — Всё лез и лез ко мне, всё спрашивал, куда я с тобой ездила. Да когда это было. Что ты делал.
— И что ты отвечала?
— Отвечала, что ездишь ты по степи, вдоль реки, что бумаги пишешь да смотришь камни. А когда и где бывали, я не помню.
— Ты молодец, всё правильно сказала.
— Да уж не дура.
Горохов помолчал:
— Слушай, я не знал ваших обычаев… Ну, в смысле с серёжками…
— Я-то уже поняла, — ответила казачка, — а вот бабы наши… Подлюки, сколопендры пучеглазые, всё смеются, всё спрашивают, хотят знать, будет ли свадьба скоро или ждать до сезона дождей. В курене тоже интересуются… Атаман спрашивал уже.
— Понимаю… Глупо получилось, но ведь я сразу тебе сказал, что ни о какой женитьбе и речи быть не может.
— Да, сразу сказал, — повторила она. — Я просто думала…
— Не нужно ничего думать… Нужно слушать, что я говорю. Потому что я всегда знаю больше и гляжу на шаг дальше, — он чуть помолчал. — Ты уже, наверное, и сама поняла, что муж из меня хороший не получится.
— Почему это? — первый раз за весь разговор она на него взглянула. — Из тебя хороший муж выйдет, добрый. Не жадный.
— Не жадный? Да, но…Нет, не выйдет из меня хороший муж, потому что у меня такая работа… Такая, что в любой момент… Может так получиться, что мне придётся уходить, всё бросить и быстро уходить, или меня могут… убить. Понимаешь? — Горохов старался говорить с ней как можно мягче.
— Да ясно мне всё, — она вздохнула. — Просто я старалась… Думала, покажу себя и тебе понравлюсь…
— И ты мне понравилась, но я не могу жениться на тебе. Я ни на ком не могу жениться. Я даже не знаю, где буду через полгода, и буду ли жив вообще…
— Так кто же ты такой?
Он усмехнулся:
— Сколько раз тебе можно повторять: я водный инженер. У меня и диплом имеется.
Казачка тоже улыбнулась, только невесело. И он продолжил:
— А серёжки… Продай их, они денег немалых стоят, а скоро я ещё деньжат добуду, я тебе ещё дам, сверх того, что обещал.
— От денег не откажусь, мне приданое не помешает. А серёжки… Я всё равно их буду носить, — твёрдо сказала Самара.
— А как же бабы?
— Да пусть сдохнут от зависти, саранча бестолковая… Они, дуры, всё зубоскалят, ехидничают, потому что им таких серёжек никто и никогда не подарит. Даже у атаманши нашей таких серёжек нет.
У двери в ресторан двое с оружием. Солнце палит, а они стоят, не прячутся. Навес поставили. Под навесом, вдоль дороги, дорогие квадроциклы с тонированными стёклами в кабинах. Электрических нет, все на ДВС. Девять. Горохов первый раз видит столько техники у ресторана. Ему сразу расхотелось туда идти. А точнее сказать, он и раньше-то не очень хотел. Тем более, что транспорт и оружие ему, как и всегда, пришлось оставить на проходной. А как себя чувствует человек, который всю свою сознательную жизнь почти никогда не выходил из дома без оружия? Поэтому он взял с собой два небольших кусочка пластида, граммов по сто каждый. Вставил в них электронные дистанционные взрыватели, которые можно было активировать с его зажигалки. Ещё пластиковый нож положил в рукав, надел ультракарбоновую кольчугу. Карманы ему на проходной не обыскивали, а металлодетектор ничего этого не замечал. Ну, хоть что-то. Люди у входа в ресторан его сразу заприметили и не сводили глаз, пока он не подошёл к двери, а когда подошёл и хотел сказать, что его ждут… Не успел ничего сказать. Перед ним молча отворили дверь и жестом пригласили войти.
В ресторане десяток людей, вернее одиннадцать, все с оружием. Среди них Коняхин с двумя своими бойцами, остальные в зале, судя по всему, такие же упыри. Сидят по разным столам, все смотрят на Горохова, попивают воду, пиво. А к нему через зал идёт Люсичка. Как и в прошлый раз, вся разодета: причёсочка, туфельки, юбка выше колена туго обтягивает бёдра. Улыбается.
— Тебя уже все ждут, — она поворачивается и манит его красными коготками за собой.
— Все? Я очень рад, — говорит инженер и идёт за ней следом.
Со спины она выглядит ещё лучше, чем с лица. В прошлый раз, там, в Губахе, он видел её в одних маленьких трусах. Тогда её зад показался ему, хоть и правильной формы, но слишком… девичьим.
Теперь же Людмила Васильевна прибавила в женственности. И эта её женственность великолепно сочеталась с её длинными ногами почти идеальной формы.
Там, за входом на кухню, дверь, после неё недлинный коридор, и за ним ещё одна дверь. Тут Люсичка останавливается.
— Слушай, Горохов, — она говорила тихо, и ему показалось, что она даже чуточку волнуется, он насторожился, ведь это было для неё нехарактерно, — ты, главное, сохраняй спокойствие. Ладно?
— Что значит: «сохраняй спокойствие?», — теперь инженер уже по-настоящему напрягся. — Это вы о чём, Людмила Васильевна?
— Ещё раз говорю, ты, главное, сохраняй спокойствие, ты им нужен больше, чем они тебе, — Люсичка старалась и сама выглядеть спокойной. — И мне тоже очень нужен.
Но это её старание казаться спокойной уже бросалось в глаза.
— Говорите, Людмила Васильевна. Что я должен узнать, прежде чем перешагну порог этой комнаты?
Она глубоко вздохнула и даже положила свою руку с шикарным маникюром на его запылённое плечо — и прошептала:
— Они знают, кто ты.
«Это провал, — инженер даже почувствовал вкус этого тяжёлого слова. — Провал!».
Горохов и бровью не повёл. Он смотрел ей в глаза, и взгляд его был хоть и холоден, но ничего больше, никаких эмоций не выражал. Но это было лишь внешнее спокойствие. Внутри же у него всё просто, просто заледенело. Инженер медленно взял её руки выше локтя и потянул эту красивую женщину к себе. Он даже не заметил, как её туфельки оторвались от пола, сейчас Горохов видел лишь испуг в её зелёных, янтарных, жёлтых глазах. И ему нравился этот испуг. Всё, что он сейчас хотел сделать, так это достать кусок пластида и затолкать его за эту красную помаду, за белые, дорогие зубы, подальше, подальше в глотку, протолкнуть его туда пальцами, а потом достать зажигалку и самым незамысловатым образом детонировать этот пластид.
— Что значит: они знают, кто я? Откуда они это знают? — медленно спросил он, хотя прекрасно понимал, о чём шла речь и кто мог об этом рассказать тем людям, чья охрана заняла половину столов в ресторане.
— Так получилось, — затараторила Люсичка, — но это ровным счётом ничего не значит. Ты им нужен, ты мне нужен, ты тут всем нужен, они тебе ещё денег предложат…
«Ладно, ладно, ладно… — он пришёл в себя, ярость отошла, залегла, Горохов опустил мерзкую бабу на пол. — Дверь ещё не открылась, значит, взять её под руку и на выход. Рядом с ней он пройдёт через ресторан. Бойцы, что сидят за столами, могу сразу и не сообразить. Те, что стоят на пороге у двери… Может, и с ними пронесёт. Может, может… Но дальше? До проходной путь неблизкий, поймут, что происходит, — сразу догонят. Догонят. Там, у ресторана, квадроциклы, и там, конечно, стоит и её машина. На нём, не останавливаясь, на проходную и оттуда до самого лагеря. А там, в степи, да если он будет при оружии… Ещё посмотрим… Люсичка… Её нужно брать с собой. Придётся… Да, точно, забираю её с собой, когда она будет рядом, может, они стрелять не станут. Всё, забираю ей с собой».
Эти все мысли промелькнули в его голове за одну секунду. Он уже потянул из рукава острый как бритва нож из твёрдого пластика. А она что-то ещё лепетала ему… Продолжала убеждать.
Он уже хотел волочь её в зал… Но тут дверь отворилась.
— Инженер, Людмила Васильевна, — на пороге стоял Мордашёв. Он улыбался. — А мы вас ждём.
— Отпусти, — прошептала она, — ты оторвёшь мне руки.
— Ну, что там? — донеслось из комнаты.
— Он пришёл, — крикнул Мордашёв. И повернулся к Горохову. — Инженер, ну заходите уже.
Уютная комнатка, отличная мебель, окна закрыты шторами, кондиционер работает на полную мощность. А вот люди в комнатушке совсем не уютные, у них шикарные шмотки, золото на пальцах, сигары, дорогая выпивка в тяжёлых стаканах. Сразу видно, что это были люди, занимающие руководящие посты в очень нервных отраслях бизнеса и городского хозяйства Полазны.
А у Люсички румянец на лице, раньше он такого за ней не замечал. Волнуется Проказа.
— Юрий Дулин, — говорит она, указывая на сидевшего в центре мужичка в белых штанах и чёрной рубахе.
Бандюган, что называется, типичный. Даже если бы ему не разрезали лицо от левой скулы до верхней губы, по одной причёске и по золотому браслету было бы ясно, кто он. Юрок и держался тут особняком, сидел в середине комнаты, нога на ногу.
— Калинин, — сухо представился Горохов.
— Ну вот, теперь вижу, что за чел отшил моих людишек, приехали от тебя расстроенные, жаловались, говорят — быкует, — с улыбочкой произнёс сожитель Люсички.
— Удивительно, — сказал инженер, — мне показалось, я был с ними вежлив.
«Интересно, сколько ему лет и не молод ли он для Люсички?».
Никаких рукопожатий, конечно.
— А это брат Юрия, Рыня Дулин, — Людмила продолжала знакомить его с собравшимися. Он был лет на десять младше своего брата. Совсем молодой человек.
«Рыня? Это имя такое, что ли?».
— Я Рыня, ты, мужик, можешь так и звать меня по-простому, — говорит брат Юрка, — Рыня, так и говори мне, я привык, — он вдруг засмеялся, глядя Горохову в глаза. — Это пипец, никогда не думал, что увижу вот так близко… Ну, вот такого, как ты…
— Вододобытчика, — предложил ему инженер.
— Ага, точно, — весело согласился Рыня, — вододобытчика.
— Всякое бывает, Рыня, — Горохов ему кивнул. — Некоторые в своей жизни встречают таких, как я.
И Люсичка стала знакомить его с другими присутствующими, это были Ренат Айтуган, о котором инженер уже слышал, Куравлев, человек без правой руки, мрачный тип по фамилии Матросов и первый, кто протянул Горохову руку для рукопожатия, — Мордашёв. Он ещё и улыбался:
— Ну вот, вы и с нами, дорогой наш инженер.
— Да, Константин Александрович, с вами, — согласился инженер.
Люсичка предложила ему сесть и тут же протянула стакан с ледяным коктейлем и осталась стоять рядом с ним, сразу за спинкой его стула. А инженер опустил руку в карман, так, для уверенности. Там, рядом с пачкой сигарет, лежал плотный и чуть липкий комок взрывчатки. Он пальцем нащупал твёрдый край детонатора. После этого спокойствие уже не покидало его. Горохов был внимателен и сосредоточен, он достал из пачки сигарету, прикурил, а обратно зажигалку не спрятал, оставил в руке, крутил её в пальцах.
— Короче, инженер, — сразу заговорил Юрок, как только он сделал глоток из стакана, — я не буду трындеть по-всякому, в смысле это… Ты знаешь, кто мы, мы знаем, кто ты. И мы знаем, зачем ты сюда приехал. Ты, конечно, конкретный человек, пипец, пипец, какой серьёзный тип… — продолжал он, уважительно кивая головой. — Надо же, как ты это всё замутил, с этой водой, с этой вышкой, людей пригнал, раскопал тут всё, с казачьём добазарился, воду нашёл… Офигеть! Просто офигеть! И это всё, чтобы только добраться до цели. Это серьёзно… Да, мужики? — Юрок обернулся к собравшимся.
— Да, это круто, — отвечали они, кивали головами. — Реальная мутка.
Реальная.
— Если бы вас, инженер, не спалили, — произнёс Мордашёв, — никто и никогда не подумал бы, что вы не тот, за кого себя выдаёте.
«Вот только ваш Тарасов всё мне никак не поверит».
⠀⠀
— В общем, мы знаем, кто ты и зачем сюда приехал, — продолжал Юрок, — но мы это… В смысле, не против. Ну, чтобы ты понял… У нас тут, понимаешь, свои тёрки, свои дела… Понимаешь? В городе нужно что-то менять, город должен расти, становиться респектабельным. Тут есть перспективы… А старые люди… Ну, ты понимаешь… С этим нужно что-то делать.
«Перспективы, «респектабельным», откуда он слова-то такие знает?». Горохову захотелось обернуться и взглянуть на Людмилу Васильевну, задать этот вопрос ей. Он едва сдержался.
Все собравшиеся были уверены, что он приехал сюда за Папой. Скорее всего, это Люсичка внушила им эту мысль, и разубеждать их смысла не было, мало того, это было бы даже опасно в данной ситуации. Ведь если он приехал не за Папой… то за кем?
Горохов молчал. Отнекиваться? Это было уже необязательно, всё равно его, как выразился Мордашёв, уже спалили.
Он думал.
— Юрий хочет сказать, что вы можете спокойно делать то, что задумали, — негромко заговорила из-за спины Людмила. — Большая часть жителей Полазны даже поддержит вас.
— Ну, в смысле… Да. Ну, ты понял, — добавил Юра Дулин. — Вон Матросов, он тебе поможет, если что через стену закинуть надо, ну там, инструмент какой-то… Или ещё что.
Мрачный тип кивнул: всё сделаем, если будет нужно.
— Если нужен транспорт там какой… — Юрок указал на Мордашёва, — он разрулит.
— Да, мы уже сотрудничаем, инженер знает мои возможности, — тут же заверил Дулина Константин Александрович.
— А если лодка будет нужна, баржа или там ещё что в этом смысле, вот, — Дулин кивнул на Рыню, — мой братан решит вопрос. Говори, что нужно.
Горохов ничего не сказал, он лишь кивнул Рыне: понял, и чуть обернулся к Люсичке: это всё?
Люсичка сразу заговорила:
— Господа предприниматели также готовы предоставить средства на… — она не сразу нашла подходящее слово, — выполнение работы.
— Даже так? — Горохов был спокоен. — Очень интересно.
— Да, если твоё дело… если ты выполнишь свою работу, господа предприниматели Полазны готовы выплатить тебе премию в размере пяти тысяч рублей, и тысячу они готовы выплатить авансом, вдруг тебе потребуются деньги на расходы.
— Тысячу авансом? — он помолчал, словно прикидывал что-то в уме. — А после выполнения работы ещё четыре?
— Да, всего пять, — сказала Людмила Васильевна и добавила. — И любая необходимая помощь с их, с нашей стороны.
Это была завуалированная взятка должностному лицу от местного сообщества. От криминального сообщества. Если даже он и возьмёт у них деньги, то будет должен сообщить об этом в рапорте, а деньги сдать. В общем, эти пять тысяч ему были не нужны, это точно, но вся беда была в том, что он не мог не взять их. Эти люди могли истолковать его отказ неправильно.
— Ну, так ты сделаешь дело? — не выдержал затянувшейся паузы Юрок Дулин, похоже он был даже немного взвинчен. — Ты можешь нам ответить?
Горохов мог его понять, Юрок, как, впрочем, и все присутствующие, сильно рисковал. Ведь, по сути, это был заговор, заговор против правителя богатого города Полазны, а правитель-то был не из добрячков. И если все присутствующие были заговорщиками, то Юрок был их лидером.
— Всё, что вы сказали, я принял к сведению, — произнёс инженер вставая. — Рад был познакомиться, господа. Людмила Васильевна, вы не проводите меня?
— Да, провожу, — сразу ответила она.
Кажется, собравшиеся были удивлены его поведением, но сейчас это мало его заботило. Он шёл к двери.
— Подожди, инженер, — вдруг заговорил безрукий Куравлёв, он тоже встал со своего стула, — работа тебе предстоит непростая, ты же наверняка и сам знаешь, что ОН из себя представляет. Что у НЕГО за охрана… Мы кое-что знаем об этом, ты спрашивай, если что…
— Мужик, — молодой Дулин со странным именем Рыня тоже хотел добавить пару слов. — Мы реально готовы помочь, он нам сам уже поперёк горла.
Инженер выслушал их и едва заметно кивнул: я понял.
А ещё Горохов понял, что они все и вправду заинтересованы в том, чтобы он решил вопрос с Папой Дулиным.
«А сами-то боятся, — думал он с усмешкой. — Кажется, даже рады, что я им подвернулся, деньги готовы платить. Да, с Папой шутки плохи. Недаром он головы тех, кто на него покушался, на колья насаживает прямо перед своим дворцом».
Людмила сразу выскочила за ним в коридор, в руках увесистый небольшой свёрточек. Если там тысяча рублей, то это в золоте. Женщина заметно волновалась. Ну, вернее сказать, переживала за результат.
— Ну, ты согласен сотрудничать с ними? — спросила она.
Он молча протянул ей руку: давай, что там у тебя?
Люсичка сразу положила свёрток ему в руку. А он оказался легче, чем инженер ожидал: там не золото. Олово. Драгоценное олово, которое с каждым годом всё дорожает и дорожает. Горохов прячет свёрток в карман. А красавица заглядывает ему в глаза:
— Тебе потребуется какая-нибудь помощь?
— Да, — медленно говорит инженер, — кое-какая информация мне, наверное, пригодится.
— Говори, что? — Люсичка, кажется, никогда не была с ним столь услужлива, как сейчас.
— Скажите мне, Людмила Васильевна, а куда это идут баржи, что проходят на юг мимо Полазны?
Она этим вопросом была застигнута врасплох, инженер чуть не улыбнулся, первый раз увидав растерянность на её лице.
— Ну, там что-то строится… На юге.
— Что на баржах возят? Там какое-то оборудование. Какое?
— Да не знаю же… Там что-то строится. Туда ходят баржи. Это всё, что я знаю.
Красотка явно темнила, он понял это по её не очень уверенным ответам, по слегка раздражённому тону, она прекрасно знала, что там строится и что туда возится.
— Что-то строится? Конечно, строится, ваш цементный завод пылит так, как будто он Норильск цементом обеспечивает.
Красавица промолчала. А он и продолжил:
— А для чего ваш Папа закупил две сотни винтовок в Салехарде? — эту информацию он получил, когда только готовился приступить к операции.
— Понятия не имею, — сразу ответила Людмила.
А вот сейчас он ей поверил, она могла и в самом деле этого не знать. Задавать вопрос про ржавую баржу с морожеными трупами он не стал, ей не нужно знать, что он про них знает.
— И вообще, эти твои вопросы к нашему делу не относятся, — добавила она.
— Это как поглядеть, — произнёс инженер и пошёл к в сторону зала.
Она шла за ним.
— А что мне сказать людям?
— Скажите людям, что я взял задаток.
— Папа Дулин скоро тебя позовёт к себе. Будь готов.
— Откуда вы это знаете?
— Папа о твоей встрече с Юрком будет знать через десять минут или уже знает. Тарасов ему уже, наверное, сообщил.
— Ну что ж, это, по-моему, соответствует нашим планам.
Они прошли зал под пристальными взглядами вооружённых людей и остановились у дверей.
— Да, соответствует, только ты не забывай, что у нас с тобой должна состояться встреча, — напомнила ему Людмила. — Я не хочу, чтобы Папаша прикончил тебя до того, как мы встретимся.
— Вы так говорите, как будто это свидание.
— Приезжай и узнаешь.
Вот и встретились, поговорили с местными «предпринимателями». У него, кажется, даже голова поболела немного. От пережитых ощущений, наверное. Горохов шёл к КПП по солнышку и совсем не замечал жары. В карманах взрывчатка и аккуратный тяжёлый сверточек. Он достал его, развернул, чтобы убедиться: так и есть, отличная оловянная проволока, свёрнутая в моточек. Тысяча рублей, если не больше. Господа «предприниматели» знают, чем соблазнять небогатых инженеров. В принципе, ситуация была ясна.
Молодой Рыня заявил, что Папа им поперёк горла, но он транслирует чужие мысли. На самом деле местный «бомонд» решил дистанцироваться от главного местного бандита. Мол, Папаша Дулин в списке Трибунала на первом месте, а мы-то тут при чём? Мы не при чём, мы не с ним, мы сами по себе, и вообще, мы предприниматели, а не бандосы. Если бы они просто хотели подсидеть Папу, то светиться не стали бы, ждали бы, пока какой-нибудь очередной уполномоченный или даже военные Папочку не похоронят. Вот тогда дождался бы Юрок папин трон, и денежки не нужно было бы тратить и рисковать нужды бы не было. Но нет, они сбилась в стаю и готовы помогать правосудию, готовы рисковать и тратить деньги, а значит… Хотят уйти от криминала, пока ими самими не заинтересовался Трибунал. Или… или здесь затевается что-то такое, что напугало даже этих тёртых калачей. Может, это то самое строительство? Слишком много вопросов. Слишком много. А кто на эти вопросы может ответить? Горохов остановился в тени одного красивого дома и достал сигарету, обычно он так часто не курил, но тут что-то захотелось.
«Перспективы», «респектабельным». Эти слова не давали ему покоя. «Юрок читает-то, наверное, с трудом, откуда он их знает?». И кто же ему их нашёптывал длинными жаркими ночами?
Люсичка. Сногсшибательная красотка с глазами цвета янтаря. Хладнокровная и беспощадная баба по кличке Проказа. Женщина, готовая убивать и ложиться в постель с кем угодно, хоть с банкиром-жуликом Брином, хоть с бандосом Юрком Дулиным. Что её интересовало в Губахе? Биологические материалы, конструкты из санатория. Что её интересует теперь? Да то же самое. Для этого она его руками убрала доктора Рахима. И теперь, управляя бандосами помельче, хочет убрать главного бандита. Для чего? Да для того, чтобы ей уже никто не мешал в этом городе делать то, что она захочет. И Юрок ей верит, слушает её с открытым ртом. Неудивительно, она умеет убеждать и добиваться поставленной цели, как никто другой. Людмила Васильевна, Люсичка Проказа, поглядишь на её маникюр и ведь никогда не подумаешь, что это вовсе не крашеные ноготки, а настоящие когти пятиметрового варана. С ней нужно быть осторожным.
Так размышляя, Горохов дошёл до проходной, где дежурный без всяких вопросов выдал ему его оружие. Пластид ему не пригодился. Пока.
— Слушай, тут у меня одна мысль есть, — сразу начал Баньковский, как только Горохов заглушил двигатель мотоцикла.
— Мысль? — Горохов вздохнул. Сейчас он шёл в свою палатку и собирался поесть и ещё подумать над всем тем, что услышал на сходке. И заодно над предложением Людмилы Васильевны встретиться на нейтральной территории. Но Толику нужно было ответить. — Ну и что это за мысль?
— Тут эти деятели… ну эти, из «Инженерных решений», нового бота-техника привезли, пока тебя не было.
— Что? Бота прислали? — инженер остановился. — «Айтуган и Рыня… Молодцы, хотят показать, что они уже готовы оказывать любое содействие».
— Да, привезли, и Дячин говорит, что этот новый ещё умнее, чем прежний, — рассказывал Баньковский. — Дячин сказал, что этому новому можно задавать расширенную программу.
— Интересно, — произнёс Горохов, — ну а мысль-то у тебя какая?
— Слушай, а почему бы нам не заняться торговлей этими ботами? А? Вот подумай, на севере ничего подобного почти нет, только разнорабочие, а умных нет совсем.
— Надо будет обдумать, — ответил инженер, надеясь, что на этом их разговор будет закончен.
— А что тут думать? — Толик уже проникся идеей и готов был убеждать его. — Ты представляешь, какие деньги на этом можно зарабатывать? И никакой воды не нужно, купил тут, продал там, ты ведь знаешь людей из водокомпаний?
— Толя, я подумаю, — обещал Горохов, и скрылся в палатке.
— А когда подумаешь?! — орал с улицы Баньковский.
— Толя, отстань, я сажусь есть.
Горохов сел, ожидая, пока Самара подаст еду. Она молчала, всё ещё была зла на него за историю с серёжками, а это ему было даже на руку. Инженеру нужно было всё обдумать, так как разработанная им операция входила в завершающую фазу. Самую опасную фазу.
⠀⠀
Вечером, когда начало темнеть, он решил заняться делом. Теперь его действия не могли привлечь излишнего внимания, и он, пока к нему не лип Баньковский, взял ботов и с их помощью перенёс к своей палатке рефрижератор. Удобно поставив его и разложив рядом инструменты на брезенте, снял заднюю крышку. Он был хорошо знаком с устройством этого агрегата. И теперь, покуривая, он спокойно отвинчивал баллоны с хладагентом и отключал провода от компрессора.
Подошёл Дячин, сейчас работы на участке у него не было, раму на берегу он уже сварил и ждал, пока ему привезут трубы, и слонялся по лагерю, ища, чем бы заняться.
— Барахлит? — спросил он, закуривая.
— Да, компрессор стал стучать что-то, — отвечал Горохов. — Хочу перебрать.
— Может, тебе помочь?
— Нет, Женя, это я так — время занять, сейчас заряд начнётся, ты иди отдыхай, отсыпайся, трубы привезут — уже не поспишь.
Инженеру на этот момент не нужны были помощники, и буровой мастер это понял и ушёл. И тогда Горохов, пока не налетел вечерний ветер, взял лопату, пошёл за палатку и выкопал свой заветный ящик. Оставив рефрижератор на улице, он занёс ящик в палатку, выждав момент, когда этого никто не видел. Там Горохов уселся поудобнее и раскрыл его. Первым делом он извлёк из ящика два баллона, которые были неотличимы от тех, что стояли в рефрижераторе. Один баллон был легче другого, инженер взял лёгкий баллон в руки и, приложив усилие, свернул у него торцевую часть. Торец отошёл, открыв внутреннюю полость баллона. Пистолет с глушителем, две обоймы со стандартным патроном и две обоймы с патронами, у которых пули были выкрашены зелёной краской. Одна из этих обойм была неполной, часть патронов из неё он потратил на доктора и медсестру. Потом инженер уложил в баллон две гранаты, хороший кусок пластида и взрыватели. Всё, больше места не осталось. Патроны с паучьим токсином — вещь, конечно, сильная, но он чувствовал бы себя намного увереннее, если там, на месте, у него ещё был бы обрез с револьвером, но это оружие придётся оставить на проходной. Впрочем, пистолеты, гранаты, обрезы не были его главным оружием в этом деле. Он аккуратно взял второй, более тяжёлый баллон. Осмотрел его. Вентиль обработан лаком, чтобы исключить всякую возможность утечки содержимого. Тяжёлый. Горохов подержал его в руках и отложил, взял оставшийся пластид, это был маленький кусочек граммов в пятьдесят, раскатал его в руках и получившейся липкой «верёвкой» обмотал вентиль баллона и вставил в пластид взрыватель. Вот так, вот теперь и это оружие готово. Инженер тут же вытащил взрыватель из взрывчатки. Пока рано. Он отложил баллон и взял в руки противогаз. Отличная маска, плотно прилегавшая к коже, отличные стёкла — в них хороший обзор, и они не потеют. Инженер отсоединил от маски небольшую компактную коробку — это фильтр. Дышать через него тяжеловато, и рассчитан он всего на пятнадцать минут, но зато фильтр можно просто пронести в кармане галифе, металлодетектор его не заметит, а саму маску легко спрятать в рукаве пыльника.
Он уже укладывал маску в ящик, когда в палатку вошла Самара — глазастая, ей всего одного взгляда было достаточно, чтобы сделать вывод:
— На новое дело собираешься?
— Собираюсь потихонечку, — смысла врать не было, а он поспешно начинает прятать всё своё опасное имущество в ящик.
Самара никогда не излучала позитива, а сейчас, как все последние дни, была ещё и недовольна, тем не менее она, разглядывая его снаряжение, спрашивает:
— И когда пойдём?
Инженер ответил не сразу, сначала он, уложив в ящик тяжёлый баллон, закрыл крышку ящика и уже потом произнёс:
— На этот раз я пойду один.
В тот вечер заряд пришёл поздно, и как раз ветер начал рвать палатку, бросая в её стены песок.
Самара молчала, сидела насупившись, смотрела на него исподлобья. Даже в таком недобром расположении духа она была привлекательна. Он наклонился, взял её руку и потянул к себе, женщина неохотно поддалась, подвинулась ближе, а инженер сказал ей:
— Там будет опасно. По-настоящему.
Утром, на заре, он проснулся от шума моторов, что-то происходило на участке. Горохов встал, быстро оделся и вышел на улицу. Солнце ещё и не встало, а уже было жарко. Ещё и душно, пыль столбом. Недалеко от вышки урчали моторами два тягача. Они привезли трубы. Дячин уже отдавал приказания, собирал людей. Толик был там же; увидав Горохова, он быстро пошёл к нему:
— Слушай, а Мордашёв-то молодец, — ещё издали начал он. — нашёл нам почти полторы тысячи метров труб.
— М… Молодец он, — произнёс инженер. «Как эти городские «предприниматели» хотят нам помочь! Удивительное дело, как они стараются! Вчера бота крутого прислали, теперь вот трубы нашли».
— Да, и теперь пока эти уложим, так баржа с севера придёт, — продолжал Баньковский, идя рядом с ним.
Горохов слушал его и шёл к Дячину. А когда подошёл, тот сразу отрапортовал:
— Труба Б.У. состояние хорошее, нам подойдёт. На два дня работы. А там и баржа прибудет, в общем, если всё пойдёт по плану, через недельку можно заказывать водовозы.
— Ну наконец-то! — Баньковский сиял. — Я так уже измучился, сплю последнее время плохо.
— Может, это из-за твоей белокурой красавицы? Может, это она не даёт тебе выспаться? — поинтересовался Горохов.
— А при чём здесь она? Она молодец, это я от волнения за деньги не сплю, — объяснял Анатолий.
Но Горохов его слушал вполуха, он через пелену пыли уже разглядывал квадроцикл, что двигался с юго-запада к лагерю. Инженер пошёл к нему навстречу, Толик тоже хотел идти за ним, но он жестом показал ему: останься.
Это был тот, кого Горохов и собирался увидеть. Бородатый мужичок, который работал на Люсичку.
— Здравствуйте, господин инженер, — сказал он почти официально. — Людмила Васильевна попросила вам напомнить, что сегодня, после зноя, будет ждать вас вот в этом месте, — он протянул Горохову небольшую розовую бумажку, страничку из дорогого блокнота, на которой красивым, явно женским почерком были написаны координаты.
Инженер сразу запомнил координаты и уточнил:
— Не завтра, а сегодня?
— Сегодня, — уверенно произнёс посыльный. — Она вас будет ждать там сегодня, после шести часов.
Горохов кивнул:
— Буду.
Мужичок, не попрощавшись, сразу же влез в кабину и уехал. А инженер, глядя в пыль, что завивалась следом за квадроциклом, поджёг розовую бумажку. Он приблизительно помнил то место, где ему нужно было быть к шести часам вечера. Ему и в голову не могло прийти, зачем Люсичка его вытягивает на какую-то непонятную встречу среди песка и камней, где и ездить-то непросто. Это будет опасно? Вряд ли, у Люсички и её братвы на него были большие планы. Так что же ей нужно?
Горохов остановил мотоцикл в тени большого камня, тут можно было передохнуть, следов сколопендр он не видел, для пауков ещё было рано. Инженер долго пил воду, ну, хоть вода теперь отменная. Даже тёплая пилась в удовольствие. Жара сегодня началась ещё до рассвета, и теперь, в четыре тридцать дня, на термометре было пятьдесят восемь. Он даже не хотел знать, сколько сейчас на солнце. Горохов снял фуражку, маску и очки. Вытер лицо и шею серым от грязи платком. Доставать секстант из потайного места во фляге ему не хотелось. Ему и без него было ясно, что он почти на месте. Он специально приехал намного раньше срока. Мало ли… Нужно быть острожным. Бог его знает, что задумала Люсичка. С неё станется. Вокруг заросли колючки. Всё, что не занесено песком, всё в колючке. Колючка старая, белые толстые стебли, множество веток без листьев, стволы и ветки твёрдые, как пластик. Их и тесаком сразу не срубить. Попотеть придётся. Тут должно быть немало козодоев, и вараны могут водиться. Они любят такие места, где можно устроить засаду. Горохов немного отдышался, всё-таки в тени было не так тяжело, как на солнце, на котором ему пришлось провести больше получаса, пока он петлял среди барханов, длинных дюн, камней и множества термитников всех возможных размеров и форм. Она знала это место, место очень сложное, в котором трудно двигаться и легко затеряться, мало того, это место было ещё и от города далеко. Километров двенадцать. У простого дешёвого коптера аккумуляторов не хватит сюда долететь. А откуда она знает про это место? Неужели Люсичка изучала окрестности? Если так, то это делало ей честь и заставляло задуматься о том, кто она. Она говорила, что работает на частную компанию. Или что-то в этом роде. Интересно, кто же её для такой работы подготовил? Он ещё выпил воды. Достал из кобуры револьвера оптический прицел, взобрался на высокую дюну, что прилегала к гряде из ярко-красного песчаника. Стал осматриваться. Сначала юг и юго-запад — ничего, песок и термитники в плотных зарослях колючки. Восток, север — нет, ничего не видно. До этого он объехал место и никаких следов не нашёл. Поэтому оставалось ждать. Стараясь держаться в тени, он прошёлся немного… Нет, колючка свирепая, шипы как из железа, только белые, по три сантиметра длинной, песок раскалённый, песчаная тля, жара, сколопендры сто процентов есть. Нет… Люсичка, с её изящными ногами и маникюром, причёской и всем прочим, смотрелась бы тут, мягко говоря… неорганично.
Он взобрался на одну дюну, с неё влез на плоский камень. Снова поднёс к глазу оптику. И на этот раз увидал богатый квадроцикл, его большую кабину из затемнённого стекла далеко было видно. Квадроцикл один? Сама за рулём? Даже если с водителем… Всё равно безрассудно, если, конечно, водила не степняк. Спустился, ушёл в тень и продолжал следить за приближающейся машиной.
Квадроцикл, объехав длинную дюну, остановился в тени большого камня и стал практически невидимым. Да, человек, который им управлял, эти места знал хорошо.
Горохов продолжал ждать и наблюдать. Он не торопился. Ему было жарко, а ей, ну, или им, в таком шикарном квадре было комфортно, там кондиционер дай Бог. Ничего, он потерпит, подождёт, но зато будет спокоен, если никто тут больше не появится.
Но долго инженер ждать не стал. Он увидел, как с водительского кресла вылез человек. Бородатый? Конечно, он. При ружьишке. Пошёл пройтись. Влез на камень, стал осматриваться. Кажется, у него тоже была оптика. «Ладно, посмотрим, что вы там задумали». Горохов спрятал свой прицел обратно в кобуру, спустился и пошёл к мотоциклу.
Он подъехал к её квадроциклу, заглушил свой мотоцикл под соседним камнем, так было безопаснее, и увидал, как к нему идёт бородатый.
Инженер пошёл к квадроциклу, и когда поравнялся с бородатым, тот сказал, стянув маску:
— Людмила Васильевна ждёт вас, инженер.
Горохов кивнул, дошёл до квадроцикла Люсички и открыл дверь кабины. Заднюю, пассажирскую дверь.
Он открыл дверь и замер. Горохов готовил себя ко всему, но никак не готов был к подобному развитию сюжета.
— Ну, что ты застыл, дверь раскрыл, закрывай, всю прохладу выпустишь, — произнесла Люсичка насмешливо, красавица смотрела на него и едва заметно улыбалась. Она, судя по всему, была довольна произведённым впечатлением. Людмила сидела на большом и удобном заднем диване, и на ней было только белоснежное бельё, верх и низ. Свои длиннющие ноги она положила на спинки передних сидений, светлые волосы собраны в красивый «фонтан» на макушке, головка аккуратная, лицо ангела с насмешливыми, на этот раз зелёными глазами, а её пальцы с маникюром сжимали и покачивали стакан, в котором позвякивал лёд. Инженер отметил, что и на ногах ногти были выкрашены в тот же тон, что и на руках. Он всё ещё был обескуражен.
— Да залезай уже, что ты меня позоришь? — чуть повысила голос Людмила Васильевна.
— Это перед кем? — прохладно спросил он.
— Перед Иваном, — произнесла она и протянула ему стакан. — Он ещё подумает, что ты испугался, увидав меня раздетой.
Горохов взглянул на бородатого, что стоял в тени камня невдалеке и смотрел на него; инженер почувствовал себя неловко, тем не менее, полез к ней на мягкий диван, захлопнул дверь и взял протянутый стакан. На нём были следы её красной помады, но он был ледяной, и после пятидесятиградусной жары синяя жидкость с кубиками льда выглядела настоящим наслаждением. Он отпил большой глоток, несмотря на следы помады. Поглядел на неё:
— Наше встреча носит романтический характер?
— Горохов, я уже не в том возрасте, чтобы баловаться романтикой, — сказала Люсичка с улыбкой. — Я здесь исключительно по делу.
По делу? Но у неё на щеках он опять видит не присущий её светлой коже румянец. Он соглашается:
— И костюмчик у вас…деловой. Как раз для переговоров в вашем стиле, — заметил инженер с сарказмом, а сам тем временем разглядывал её плечи и грудь в красивом лифчике.
— О, твоё знаменитое высокомерие, как оно раздражает, — она поморщилась, — я так и знала, что ты что-нибудь будешь говорить в этом стиле, ты же моралист, но на меня ты всё-таки пялишься.
Горохов поморщился: ну конечно, он смотрел на неё, любой бы смотрел на эту женщину. Что ни говори, но Людмила была очень привлекательной женщиной.
— Так что у вас за дело? Вы меня заинтриговали, второй день об этом думаю, — спросил он, допивая одним глотком коктейль из синего кактуса вместе с кусочками льда.
— Дело у меня к тебе важное и, надеюсь, тебе оно понравится, — сказала Людмила Васильевна, завела руку себе за спину, расстегнула бюстгальтер, сняла его и непринуждённо кинула на переднее кресло.
⠀⠀
Несмотря на выдающий её румянец, она ведёт себя абсолютно непринуждённо, смотрит на него чуть с вызовом и ни капельки не стесняется, может быть, это её поведение ему и нравится, но он всё-таки хочет выяснить, что происходит.
— И это всё, по-вашему, не романтическая встреча?
— Значит, скажу сразу: у меня овуляция, и ты мне нужен для оплодотворения. Я собираюсь забеременеть.
— Я? От меня? — он не то чтобы растерялся, но точно не знает, как реагировать. — А почему я?
Сразу три тупых вопроса. Горохов понимает, что бьёт собственные рекорды по количеству тупых вопросов на отрезок времени.
— Ну а кто ещё. Ты уполномоченный, у тебя сколько, двадцать или сколько там приведённых в исполнение приговоров?
Горохов не отвечает, у него всего одиннадцать приговоров. Но об этом говорить не следует. А она и не ждёт от него уточнений.
— Дураков и слабаков в уполномоченные не берут, — объясняет Людмила. — Они там не выживут, а ты выжил. Ты хитрый и здоровый, как варан, и вырос в степи. Тоже большой плюс. Я рожу пару мальчиков, для тебя они ровным счётом ничего стоить не будут, но зато будешь жить с ощущением, что у тебя где-то растут сыновья.
— Сразу пару? — Горохов всё ещё был как минимум удивлён.
— Да, у меня высокая предрасположенность к двойням.
Она чуть развернулась к нему. Её поза весьма фривольная. Одна нога на спинке переднего кресла, вторая коленом едва прикасается с его бедром. Малюсенькие трусики почти ничего не скрывают.
Разглядывая её роскошное тело, которое Людмила и не собиралась от него скрывать, он уже был и не против, но в нём уже заработало его профессиональное любопытство.
— А вдруг у меня наследственные болезни, диабет или ещё что-нибудь? Или предрасположенности какие-нибудь?
Она качает своей красивой головкой:
— Нет у тебя ничего, нет никаких предрасположенностей.
Она говорит это весьма уверенно. Как будто знает.
— Ну а ты не думала, что я могу быть уставшим, что у меня может не получиться? — Горохов лукавит; глядя на идеальные бёдра этой женщины, на маленький треугольник материи внизу живота, он как раз чувствует прилив этих сил, чувствует, что подобных сил у него предостаточно.
— Всё у тебя получится, — ещё более уверенно говорит Люсичка и, убрав ногу с переднего кресла и чуть приподняв над диваном свой зад, снимает с себя последнюю деталь своего туалета. Кидает её вслед за лифчиком.
Роскошная и соблазнительная в своём бесстыжем естестве. Она вся перед ним. Ничего не скрывает, напротив, женщина демонстрирует себя, чуть сжимая и отпуская правой рукой тяжёлые груди. Как будто приглашая и его попробовать сделать это. И он всё отчётливее ощущает желание прикоснуться… к низу живота. Горохов чувствует всё возрастающее желание.
Но тут до инженера доходит… Он смотрит на стакан, который держит в руках, на помаду по его краям и всё понимает: дурак, как просто она его провела, в стакане что-то было, какой-то препарат. Она всё заранее рассчитала: что в жару он соблазнится льдом в стакане и то, что её помада убедит его в безопасности напитка.
«Хитрая, хитрая дрянь. Вот так она и юрками всяким и бринами манипулирует. Расчётливо и умело».
А она словно прочитала его мысли.
— Да не волнуйся ты, ничего страшного в стакане не было, только витамины всякие, их тебе ещё и на твою дикарку хватит, — Люсичка нагло улыбается.
У неё отличные зубы, а грудь и плечи ещё лучше.
— Ну так что, давай уже займёмся делом?
— Нет, подожди, — его, честно говоря, задевает то, что она так легко им манипулирует, — объясни мне, что происходит. Почему я?
— Я решила, что пора завести детей… — начинает Людмила.
— Стоп, не ври мне, — резко говорит Горохов, он даже не заметил, что перешёл на «ты». — Или ты скажешь, зачем всё это затеяла, или я просто уйду.
Инженер сказал это холодно и твёрдо. Сказал таким тоном, что она перестала улыбаться. Пару секунд молчала, а потом заговорила:
— В компании, в которой я работаю, есть программа сбора высококачественного биологического материала естественного происхождения для селекции. Твои гены и мои при скрещивании могут дать качественное потомство.
«В компании, в которой я работаю… Я не помню названия этой компании, скорее всего, она его и не называла в прошлый раз. Интересно, что это за компания? Нужно будет выяснить это».
Он глядел на неё серьёзно, почти строго, но такая версия в устах этой изворотливой бабёнки звучала более правдоподобной, чем версия о том, что она решила стать мамой.
— Селекция? — переспросил он. — Это выведение… новых типов животных. Или что-то подобное. Я читал, что выведение людей… это направление называлось евгеникой и считалось лженаукой.
— Древние из некоторых видов животных, благодаря селекции, всего за двадцать поколений могли вывести породу от мелкого домашнего любимца и до охотника, и даже до убийцы.
Горохов читал про таких животных. А сейчас он думал о её словах, хотя близость соблазнительного тела прекрасной женщины и мешало его размышлениям. Тем не менее… Потомство, селекция, будущее, новые люди… Это было немного странно, раньше подобные вопросы о потомстве его не интересовали, но теперь ему казалось, что это неплохая мысль. А Людмила, придвинувшись к нему и положив руку ему на бедро, выше кобуры револьвера, уже почти шептала:
— Древние выводили любую породу, которую планировали. Значит, и с людьми такое возможно, понимаешь, и твои гены могут поучаствовать в этом деле. Ты и я можем дать отличное потомство, у него будут прекрасные няни и учителя. Они вырастут, и им подберут такие же сильные пары для продолжения селекции. Пойми, это не похоть, не забава, не развлечение, это реальное дело, это создание новой, совершенной формы человека. А если ты по какой-то причине не хочешь близости, — она отвернулась от него и из панели двери достала пластиковую баночку с крышкой, — то можешь сделать это сам. Или я тебе сделаю.
Что говорить, эта женщина умела убеждать, хотя с её телом эта её способность в данном случае была не очень нужна.
— Нет, не нужно, — он положил ей руку на грудь, грудь была твёрдой, тяжёлой. — Предпочитаю размножаться естественным путём.
— Помочь тебе раздеться?
— Потом. Разденусь перед вторым разом, — он взял её за руку и стал разворачивать, — дай-ка я погляжу на твой зад.
Теперь её лицо выражало умиротворение, она лежала на диване заднего сидения, почти не оставив ему места, её ноги с крашеными ногтями были опять уложены на спинки передних сидений. Горохов хотел закурить, но она стала его подгонять.
— Не засиживайся. Меня Юрок может хватиться.
— Да ты уже придумала, что ему сказать, — ответил он и начал одеваться. Горохов поглядел на её резной профиль и вдруг понял, что не может и близко назвать её возраст. — Слушай, а у тебя ещё дети есть?
— Четверо, — она подняла ноги и упёрла их в потолок кабины.
Горохов понял, что она не врёт. Почувствовал это. Всё, что она говорила до этого, до этого момента, было делом, а последнее слово она произнесла, что ли… с теплотой.
— Две пары близнецов, — продолжила Людмила. — Мальчики.
Инженер почувствовал, что двигался в нужном направлении, нужно было продолжать этот разговор.
— И сколько им? — он не торопясь натягивал сапоги.
— Старшим восемнадцать, младшим шесть.
«Врет — не врёт? Хрен её поймёшь, на теле и намёка нет на перенесённые беременности, да и сколько ей тогда лет?».
— Не скучаешь по детям?
— Скучаю… Наверное, поэтому хочу опять быть беременной.
— Хочешь быть беременной? — вот уж чего инженер от неё услышать никак не ожидал. — Говорят, тошнота и ещё всякое… Тяжело, мол…
— Ерунда всё это, — Людмила наконец опустила ноги, наклонилась, взяла свою одежду с переднего кресла, — Е-рун-да… Беременность — это счастье.
Она стала одеваться. А ему не хотелось, чтобы эта женщина прятала своё прекрасное тело в одежду. Он положил руку ей на плечо. Провёл по спине до попы.
— Подожди, не одевайся, может, ещё…?
— Нужно ехать, Юрок будет искать, а с ним лучше не косячить, — сказала она, надевая бельё.
— Что, ревнивый?
— Ужас, своих людей ко мне первое время приставлял. Узнает — попытается тебя убить, а нам с тобой нужно дело сделать, — последние слова были сказаны уже по-деловому холодно.
«Нам с тобой». Это, конечно, звучало красиво, но инженера не обманывало.
— Дело, ну ладно… Мне понадобится транспорт в верхнем городе. Боюсь, с моим мне будет не уйти.
— Мордашёв найдёт тебе транспорт, — она уже забыла про их близость. — Говори, что нужно?
— Квадроцикл с тонированной кабиной. И ещё мне нужна будет лестница и место, где нет камер, чтобы я смог перелезть стену.
— А ты разве сам не планировал путь отхода, без нашей помощи?
Он молчал. Просто смотрел, как она одевается.
— Я всё устрою, — сказала Людмила, натягивая штаны, — всё, давай, целоваться не будем.
— А я смогу увидеть детей, когда они родятся? — спросил инженер, уже берясь за ручку двери.
Она взглянула на него… Раздражённо и твёрдо произнесла всего одно слово:
— Нет.
Горохов вылез из квадроцикла и пошёл к тому камню, где оставил свой транспорт. А навстречу ему шёл бородатый Иван. Они разминулись, и бородач при этом произнёс достаточно вежливо:
— До свидания, господин инженер.
— До свидания, — ответил Горохов и вдруг подумал, что вся эта вежливость в этом диком и опасном месте немного неуместна, как и дорогой квадроцикл и красивая женщина в нём. Горохов обернулся и крикнул вслед уходящему бородачу:
— Иван!
— Да, — тот сразу обернулся.
— А я не мог вас встретить в Ухте?
— Нет, точно нет, — сразу ответил бородатый. — Там, говорят, опасно. На той стороне реки даргов много. А я их побаиваюсь… — он усмехнулся.
— А вы ведь не всегда носили бороду?
— Не всегда, но уже лет пять точно.
— О! Пять лет носите щетину по такой жаре? Вы сильный духом человек, — восхитился инженер. — Я в Губахе знал одну группу людей, они тоже носили бороды. Для форса.
— Нет, я к той группе отношения не имею, — отвечал Иван.
Он уже хотел закончить разговор, но Горохов не спешил прощаться.
— А это вы нашли это уютное местечко?
Инженер думал, что он начнёт врать, но тот не стал отпираться.
— М… Ну да, я, — как-то нехотя согласился бородатый.
— Мне почему-то так и показалось. Интересуетесь окрестностями?
— Я как-то тут охотился.
— О! Вы ещё и охотник?
— Да нет… Я не охотник, — Иван, кажется, даже засмеялся. — Да, какой там охотник… Я так, любитель.
— Охотились на сколопендр?
— Нет, упаси Бог. Я их боюсь до смерти. Варана для кухни Людмилы Васильевны хотел добыть.
«Если бы ты боялся сколопендр, сюда никогда не сунулся бы, если ты, конечно, не полный идиот».
— Варана? — Горохов внимательно глядел на бородатого, хоть лицо того было скрыто маской респиратора. — Я помню ваши глаза. Кажется, мы где-то встречались? Но я… не могу припомнить, где?
— Встречались? — бородач удивился. — Что-то я не припоминаю. Да и глаза у меня вполне заурядные.
Нет, инженер не помнил его глаз, он просто, наблюдая за реакцией бородатого, выяснял его статус при Людмиле. Сомнений в том, что это её доверенный человек, у него не было, раз он провожает её на такие пикантные встречи, но вот что это за человек, Горохову хотелось бы выяснить. Инженер был уверен, что это тайное место для встречи нашла не Людмила, а именно этот Иван, и Горохов сомневался, что бородач таскался сюда за варанами. Он продолжал:
— А в Губахе вы не бывали?
— Бывал как-то раз, проездом, — отвечал бородатый.
— Проездом, — повторил Горохов. — Может, я вас там видел?
— Это вряд ли, — ответил Иван.
— Понял, ладно, удачи вам, Иван, — произнёс инженер.
— И вам, — отвечал бородатый.
Горохов пошёл к своему мотоциклу, а сам думал о том, мог ли этот Иван быть с Люсичкой в Губахе; если так, то, значит, они давно работают в устойчивой паре, вряд ли Люсичка стала бы так доверять человеку, которого знает недавно.
⠀⠀
Теперь-то ему точно было о чём подумать. Люсичка и Иван. Теперь инженер был уверен на все сто, что этот Иван — не просто нанятый Людмилой человек. Они работают вместе. И, судя по всему, давно. Он машинально остановил мотоцикл, когда наткнулся на утренний след сколопендры. Выследил её и убил с двух выстрелов, как учила Самара, а сам все не прекращал думать и об Иване, и о том, на кого они с Люсичкой работают, и про селекционную программу.
Он вернулся в лагерь за пару часов до заката. Лагерь был почти пуст. Дячин, забрав всех рабочих и ботов, ушёл укладывать трубы. Баньковский не вышел его встречать, наверное, спал, а у палаток женщины готовили еду. Самара встала и пошла к нему всё с той же кислой миной, теперь она всё время ходила с выражением глубокой обиды на лице. Спросила сразу:
— Где был? В городе?
— Откуда знаешь? — спросил инженер.
— От тебя городскими бабами воняет, — ответил она.
Горохов мотнул головой восхищённо, усмехнулся и взял за локоть и потащил её в палатку.
— Чего ты? Куда? Мне готовить нужно… Скоро рабочие приедут, — говорила она, немного упираясь. — Отпусти.
Но он не отпустил казачку, «витамины» из стакана с Люсичкиной помадой ещё бушевали в нём. Это были хорошие «витамины».
— Иди давай, — он втолкнул её в палатку. — Да, я был в городе, но никакими бабами я не пахну.
Самара стала раздеваться, но делала это почти нехотя, скорее послушно, чем с интересом. Лицо постное, ничего не выражало. Горохов даже стал ей помогать. И дело было не только в том, что под влиянием «витаминов» его сейчас влекло к этой женщине, а ещё и в том, что её ни в коем случае нельзя было оставлять в таком состоянии. Давно уже недовольная, да ещё и отвергнутая, почувствовавшая запах другой женщины, Самара из верной подруги могла стать женщиной, его ненавидящей. И это при том, что она очень многое о нём знала. Раздев её, он повернул её к себе спиной, чтобы она снова не почувствовала ненужных запахов, поставил на колени и сказал:
— Никаких других женщин, кроме тебя, у меня нет.
Ради этого он и затевал всю эту суету с водой, с буровой. Он не мог этого знать наверняка, инженер просто почувствовал: это она. Клевала именно та крупная рыба, ради которой всё и устраивалось.
Два человека приехали и спрашивали его, они остановили свой квадр у вышки и пялились на неё, ждали, пока Горохов сам к ним подойдёт. Заметно повеселевшая Самара заглянула в палатку, где он валялся в ожидании ужина, и сказала:
— К тебе двое, из города.
Уже по её тону он понял, что эти «двое» непростые. Он ещё там, в палатке, подумал о том, что подходит его время. Горохов быстро оделся, взял оружие и вышел из палатки. Инженер понял, почему Самара говорила таким тоном. Эти двое действительно отличались от всех людей, что она обычно видела. Один из них был высокий, выше самого Горохова, но ничем другим не выделялся, а второй был просто глыбой.
«Это бот, — решил про себя инженер, — два двадцать рост, два центнера вес. Пыльники, армейское оружие. Но оба без масок, без головных уборов. Вечер, сумерки, всё понятно, но всё равно… Может, оба боты?».
— Добрый вечер, — начал инженер, ещё издали приподняв руку в знак приветствия. — Я инженер Калинин, вы ко мне?
— Здорово, — отвечают приехавшие. И просто высокий продолжает. — Мы к тебе, раз ты инженер.
— Чем могу помочь?
Теперь он их разглядел, и ему начинает казаться, что тот, кого он принял за бота, просто очень большой человек. Лысый, огромный, но человек. Он сначала с интересом пялился на вышку, а когда Горохов приблизился, стал осмысленно разглядывать и его.
— Папа хочет тебя видеть, — без всяких прелюдий сказал высокий.
— Папа… это… — Горохов сделал вид, что вспоминает.
— Господин Дулин, — низким, грудным голосом пояснил лысый здоровяк.
— А, всё, всё понял, — сразу ответил Горохов. — Он хочет видеть меня прямо сейчас?
— Да, поехали.
— Мне нужно время, — произнёс инженер. — Полчаса.
Приехавшие переглянулись, и просто высокий сказал:
— Ладно, мы подождём.
Горохов, ничего не сказав им, развернулся и пошёл к своей палатке, он был готов к самой важной в этом деле разведке. Разведке самого логова. Он не собирался брать ничего такого, что могло бы его выдать. Сейчас он ехал просто посмотреть место, где ему придётся работать. Из необычного он взял с собой только противогаз. Да и это можно было считать необычным с натяжкой, многие рыбаки и ловцы улиток не ограничивались респираторами и носили с собой противогазы, которые отлично защищали и от красной речной пыльцы, и от пыли, и от песчаной тли. Больше ничего подозрительного он с собой не взял, даже свою флягу оставил, взяв простую, и зажигалка при нём на этот раз была самой обычной.
Уже стемнело, уже прошёлся по степи привычный вечерний заряд, засыпав лагерь пылью. Он застал их на пути в город. Горохов ехал на своём транспорте за квадроциклом со здоровяками, в кузове его квадроцикла тарахтел генератором портативный холодильник. Он вёз Папе в подарок полкубометра льда. В кармане его лежала коробочка фильтра от противогаза, в рукаве пыльника маска. Он не взял с собой на этот раз ни комков пластида, ни пластикового ножа. Револьвер, обрез, тесак, патроны — всё то, что всегда было при нём. Ничего лишнего. Нет, даже с этими здоровяками без осмотра его через КПП не пропустили, опять вызывали техника осмотреть рефрижератор. Уже ночь была, техник пришёл подвыпивший и не в духе. Наверное, про себя материл Горохова и его холодильник, но крышку отвернул, и потом они с офицером осматривали с фонариком внутренности агрегата, которые уже не раз видели. Здоровяки молча ждали. Не борзели, не подгоняли. Стояли в нескольких метрах от квадроцикла инженера и терпеливо ждали, пока охрана осматривала и рефрижератор, и сам квадроцикл.
«Да, тут всё по-серьёзному. Дисциплина». — думал Горохов, укладывая своё оружие на стол перед дежурным.
Карманы тут не обыскивали, когда всё закончилось, тот из здоровяков, что не был огромным, махнул ему рукой: езжай за нами. И они поехали ко дворцу Зиннатуллы Хайраттдулина, которого все знали под именем Папа Дулин. Его дворец сиял огнями. Раньше сюда Горохов не приходил. Этого делать было нельзя ни в коем случае. Теперь аккуратно осматривал всё, что видел: «Три этажа, пять тысяч квадратных метров, на крыше по периметру прожектора и камеры. Стены толстые, окна со стальными ставнями. Двери только взрывать. Можно поспорить, что и пулемёт на крыше имеется. Да, не скупится Папа на охрану. Впрочем, после стольких покушений любой раскошелился бы». Он всё запоминал, всё, даже мелочи. Сколько ступеней у главного входа, куда развёрнуты камеры, сколько солнечных панелей с южной стороны, как расположены окна, на какую сторону дворца выведены кондиционеры. Ничего не ускользало от его опытного взгляда. Он вспоминал фотографии этого здания, которые были сделаны полгода назад. С тех пор тут кое-что изменилось, но не радикально. А перед самым дворцом, перед парадным входом — бетонный парапет метров двадцать длиной. Перед ним квадроциклы припаркованы. А на этом парапете штыри, через каждый метр. Железные. И на этих штырях… Инженер знал, что это насажено на штыри. Это были чёрные ссохшиеся головы тех, кто покушался на папу. Этих голов было девять. Две головы принадлежали тем, кого Горохов знал. Знал хорошо, с одним из них он пару раз работал и был как минимум в приятельских отношениях.
— Жди тут, — сказал один из здоровяков, когда припарковал свой квадроцикл у парапета. Там был навес для транспорта.
Они зашли в здание, а инженер тоже поставил свою машину там же, но в том месте на парапете не было чёрных высохших голов.
Заглушил двигатель, закурил и пошёл пройтись, размять ноги. Внешне он был абсолютно спокоен. Идёт такой заурядный человек по хорошо освещённому месту, покуривает. Старается не смотреть на головы. Он инженер, геолог, геодезист, на кой чёрт ему, нормальному человеку, высохшие куски мертвечины разглядывать. Но на самом деле это были очень тяжёлые минуты.
Если кто-то из местных «предпринимателей» его сдал, то уже на заре на этом парапете будет десять голов. Как тут не волноваться.
А из здания выходят трое, идут к нему. Впереди главный.
— Инженер, — он уже подходит и указывает на его квадроцикл, в кузове которого тарахтит рефрижератор. — Это ваш?
— Да. — «Что, ещё одна проверка?». Впрочем, Горохова это уже не удивляет.
Главный делает жест, и один из его людей лезет в кузов, открывает рефрижератор, запускает внутрь руку и сообщает:
— Лёд.
— Лёд? — спрашивает главный у Горохова. — Зачем?
— Лёд со скважины, в подарок Папе, — Горохов говорил это, уже понимая, что его подарок в дом не пропустят.
— Это лишнее. У Папы достаточно льда, — закончил главный.
Вот тебе и на. А ведь вся его задумка как раз и строилась на том, что жадный Папа схватит этот символический подарок. Как утверждали люди, знавшие его, Папаша гребёт под себя всё, до чего дотягивается. А выходило, что инженер и его коллеги просто недооценили качество охраны этого бандита. Хотя источники и убеждали их, что Дулин нанял специалистов, но там, у себя на севере, они никак не могли предположить, что охрана будет такого высокого уровня.
— Идите за мной, — продолжает главный. Поворачивается и идёт к дверям, а тот, что проверял рефрижератор, спрыгивает из кузова и идёт у Горохова за спиной.
Они заходят в просторный холл. Тут столы, металлоискатели.
Главный садится за стол, теперь инженер смог его рассмотреть. Он, наверное, из военных, скорее всего, контрразведчик.
— Оружие есть при себе? — спрашивает бывший военный у инженера.
— Сдал на проходной, — отвечает тот.
— Вещи из карманов на стол, пыльник, фуражку, перчатки, маску — всё снять. Всё на стол.
Горохов делает всё, что ему говорят, а контрразведчик сразу хватает коробочку фильтра от противогаза:
— А это что?
— Фильтр, — отвечает инженер.
— От противогаза?
— Да.
Контрразведчик удивляется:
— Никогда такого не видел, — он внимательно смотрит на инженера. — У вас и противогаз с собой?
— В большинстве случаев со мной, — отвечает инженер и достаёт маску противогаза. Теперь нет смысла ей прятать.
— Зачем?
— Я работаю у реки, а там много красной пыльцы.
— А мы тоже живём у этой реки, — не отстаёт контрразведчик.
— Извините, но вы тут сидите за кондиционерами и фильтрами, а я работаю в степи, рядом с рекой, и иногда меня у реки застают вечерние заряды, или самумы, так что я предпочитаю не рисковать.
Контрразведчика, кажется, удовлетворяет его ответ, но он задаёт ещё один вопрос:
— А это какой-то новый противогаз? Я таких ещё не видел.
— Купил перед самым отъездом, — отвечает Горохов.
Хорошо, что он не взял с собой свою флягу и специальную зажигалку, его бы могли тут раскрыть. Его даже сапоги попросили снять, их тоже осмотрели. Потом к нему подошёл человек, ещё и обыскал его, ощупал всего. Он был бесстрастен и молчалив. Надо так надо. Но… Горохов не был бы самим собой, если бы не глазел по сторонам, не вертел головой и не принюхивался незаметно. Он всё замечал: камеры, запоры на дверях, он всё фиксировал, а главное, он внимательно «прислушивался» к прохладным ветеркам, что гуляли по помещению.
«Вытяжка? Тут прохладно и не пахнет пылью. Фильтры? А где они? Труба под потолком, завеса над входом. Кондиционера не видно. Централизованная вентиляция? Или кондиционер? Нет, помещение большое, тут нужен мощный кондей, тогда его бы было слышно. Вентиляция. Она только здесь, на первом этаже, или во всём доме?».
— Всё, — закончил контрразведчик и подвинул к нему его флягу, противогаз и все остальные вещи, — можете забирать.
Горохов натянул сапоги, надел фуражку. Этот тип ничего не спросил у него про вышку, про воду, даже документов не попросил, наверное, об этом они всё уже знают.
Пришёл хромой старик, он был почти лыс, нижняя часть лица синяя, вся в желваках, старик был уже почти съеден проказой, но ещё мог делать что-то осмысленное. Он спустился всего на полпролёта и оттуда поманил Горохова пальцем:
— Эй, мужик, за мной иди.
⠀⠀
Прокажённый старик, хватаясь за перила, тяжело дышал и медленно, приставным шагом, поднимался по лестнице, а Горохов шёл за ним и разглядывал потолки и стены, искал трубы вентиляции, камеры, проводку, но ничего не видел. Лестница широкая, двери на этажах закрыты, всё чётко. Тут работает хороший начальник охраны. Наконец, на третьем этаже, перед большой, двустворчатой дверью, рядом с которой сидели два огромных лысых человека, старик остановился и сказал Горохову:
— Постой тут, скажу Папе, что ты пришёл.
Горохов отошёл в сторону от двери, он старался не смотреть на лысых, а те, не особо стесняясь, его рассматривали. Здесь, на лестнице, было прохладно: вентиляция. Теперь он видел небольшие решётки у самого пола. Холодный воздух шёл оттуда. Несмотря на то, что за ним наблюдали, он присел и поднёс руку к одной из решёток над полом. Воздух был реально холодным.
— Эй, ну чего ты там? — у раскрытой двери стоял прокажённый старик.
— Да ничего. Просто вот… Прохлада, у меня в палатке такой не добиться, какой кондиционер туда ни поставь, — отвечал Горохов вставая.
— Ладно… Давай-давай, Папа ждёт тебя, — нетерпеливо подгонял его старик.
Инженер уверенно и спокойно пошёл к двери, хотя, чего уж там скрывать, сердце его билось бешено, он даже боялся, что его волнение будет заметно. Ну а у кто бы не волновался, идя на приём самому опасному человеку юга.
Человеку? Конечно, Папа ещё сохранял человеческие черты, он сидел за огромным письменным столом, и нижней части тела инженер не видел, а верхняя… Два Гороховых, стань они плечом к плечу, не смогли бы в ширине плеч тягаться с Зиннатуллой Хайратдулиным. Голова у него была огромная, и на ней ни единого волоска, даже бровей не было. А правой, нижней части лица… её почти не было, скулы, уха, виска — не было, там была вмятина, над которой страшно нависало желтоватое глазное яблоко.
«Неплохо тебя картечью приложили, урод модифицированный!».
В этом большом помещении было не то чтобы прохладно, а было даже холодно. Со спины инженера пробирал сквозняк. Но этот холод не мешал Папе сидеть за столом в простой майке с лямками, любая из его рук была мощнее, чем у инженера нога, перед ним на столе стоял стакан эдак в пару литров объёмом. В стакане было много льда.
«Интересно, он может жить вне этого дома, или на жаре он стразу сдохнет? Впрочем, боты почти такие же здоровяки, как и он, и они легко работают на солнце в два часа дня, когда в тени на термометре шестьдесят. Или он так не может?».
За стулом папы стоял ещё один гигант, весом килограммов в двести пятьдесят, и в креслах вокруг стола развалились ещё два таких же. Все лысые, как и Папа, без бровей, наверное, это и были его сыновья. Все похожи между собой.
— Тут стань, — указал ему место в пяти метрах от стола прокажённый.
Горохов остановился, где сказано.
— Добрый день, господин Дулин, — он даже чуть-чуть поклонился. Теперь, когда дело началось, он уже не так волновался, как перед дверью.
— Добрый? — прогрохотал Папаша. Голосок у него был подстать его внешности. — Для кого это он добрый? Для тебя? Или для меня?
Он взял стакан в свою огромную лапищу, но не отпил из него, просто взял и держал.
— Уверен, что у вас всё в порядке. Надеюсь, что и для меня тоже, — произнёс инженер со всем возможным спокойствием.
— Ладно, сейчас посмотрим, какие у тебя дела, — произнёс Дулин многозначительно.
И тут же Горохов услышал, как сзади к нему кто-то тихо подходит. У него шлёпали ноги по гладкому полу. Босой, что ли? Он едва сдержался, чтобы резко не обернуться. Сдержался. Замер. А тот, кто к нему подходил, подошёл совсем близко, стал в полуметре от него и… стал нюхать. Резко втягивая в себя воздух и тут же его выдыхая. Инженер терпел, стоял не шевелясь, пока его нюхали. А потом тот, кто его нюхал, вышел из-за его спины и заглянул ему в лицо. И инженер чуть не шарахнулся от этого человека. Тот был просто ужасен, он был лыс, хотя имел вполне себе человеческие размеры, но его лицо!.. Половину его лица мог бы занимать нос, если бы его… не отрезали. Или не убрали иными способами. Над маленьким ртом и под его маленькими глазами зияли огромные, открытые, насыщенные кровью ноздри. На нём были одни старые штаны, он был худ и почти трясся от холода.
— Воняет страхом, но не сильно… — запищал человек-ноздри, обращаясь к Папе, — ещё воняет ядом.
— Ядом? — прогрохотал Папа.
— Пауком. Паучьим ядом, — пояснил нюхач.
«Я позавчера брал в руки патроны с паучьим токсином, неужели… Да ну, бред, не может он этого почувствовать! Они же герметичные».
— Ещё воняет бабами. Людочкой воняет.
«Ты погляди, какая мразь!».
— Шершнями, — продолжает тем временем нюхач, — ещё жареной саранчой, жареным луком, порохом. Стреляет много. Он недавно болел, пил таблетки. Табак курит. Дорогой, — продолжал пищать человек-ноздри, при этом он закатывал свои маленькие глаза к потолку, словно читая оттуда. — И ещё, он воняет странным химикатом, я его не знаю, но он раздражает мне нос.
— Нашей Людочкой? — переспросил гигант, стоявший за столом.
— Да, нашей Людочкой, — подтвердил уродец с ноздрями навыворот.
— Значит, встречаешься с нашей Людмилой? — спросил Папаша, своим этим почти вывалившимся из черепа глазом уставившись на Горохова.
— Ну, я знаком немного с Людмилой Васильевной. Обедал с нею, мы говорили о делах. О покупке воды.
— Врёт, — резко выкрикнул нюхач, — не про воду, не про воду говорил он с ней! Он терся об неё.
— О! Значит, тёрся об Людмилку-то нашу? — инженеру даже показалось, что Дулин задал этот вопрос с каким-то злорадством.
— Она вела меня по коридору в своём ресторане, держала под руку, — сразу придумал инженер.
— Врёт! — снова пищит человек-ноздри и трясёт своей мерзкой башкой. — Он воняет ею, её промежностями. Промежностями, промежностями! — теперь он, кажется, улыбался. — Я знаю запах её промежностей.
«Вот тварь какая противная! А Люсичка, дура, тоже хороша, не могла предупредить, что здесь вот такое вот водится».
Горохову нечего было сказать, он только покачал головой, был уверен, что его словам Папа не поверит, он поверит этому уродцу.
— А ещё он пахнет пауком, ядом. Ядом.
— Ну, неделю, кажется, назад, я раздавил паука, он залез мне на пыльник, — произнёс инженер, — но не знаю, этот ли запах вы чувствуете. Это ж давно было.
— Чувствую! — резко крикнул нюхач. — Я всё чувствую.
Горохов только плечами пожал.
— Он говорит, что ты стреляешь часто, — прорычал Папа, на сей раз он всё-таки отпил из своего огромного стакана.
— Сколопендры одолели, их на участке просто тьма, вчера, кажется, последнюю убил.
— Сколопендры? — на сей раз Папа обращался к нюхачу.
— Воняет, — коротко подтвердил тот, ещё и кивнув при этом.
— А чем болел, что лечил лекарствами? — интересовался папаша.
— Да подцепил клеща по глупости, — пояснил инженер, — два дня с температурой провалялся, пил всё, что было. Про другие лекарства не помню. Ну, витамины ещё.
— Резкий запах, — орёт нюхач, — пусть скажет! Химия, пахнет химией!
«Неужели он чувствует запах вещества из герметичного баллона? Это нереально, стыки вентиля и он сам ещё и залакированы».
— На буровой много химикатов, растворители, смазки, краска есть, — поясняет Горохов.
— Нет! — орёт человек-ноздри.
— Может, это запах взрывчатки? У нас есть взрывчатка, в горном деле она часто бывает нужна.
— Нет, это не тот запах!
— Ну, тогда я не знаю, — инженер пожал плечами.
Это уродливое существо, кажется, не знало, что ещё сказать, оно стало подскуливать, хлюпать своим вывернутым носом и ежиться от холода. Папаша своей огромной ручищей делает ему знак: убирайся. Нюхач тут же уходит.
А Папа, скривившись в непонятной для инженера гримасе, произносит:
— Значит, трёшься… Об нашу Людмилу.
Горохов не отвечает. Отрицать, судя по всему, бессмысленно, Дулин верит нюхачу, ну а как ему не верить, если он такие фокусы демонстрирует, Горохов и сам бы ему верил, но и соглашаться нельзя. Так что лучше молчать. А Дулин продолжает:
— А откуда ты её знаешь?
«Эх, нужно было согласовать с Люсичкой ответы. Но теперь-то нет смысла сокрушаться, нужно уменьшать варианты разногласий, если вдруг и её будут допрашивать».
— Ну, я с ней… кажется, лет пять назад познакомился в Губахе, — отвечает Горохов. — Я там на буровой работал, а она в банке.
— М… В Губахе? — басит Папаша. — И тут в Полазне встретилась, значит, случайно.
— Абсолютно случайно, зашёл в ресторан, а она вдруг подошла, я сам опешил.
— Сама подошла? — Папа сделал паузу. — Она такая, она сама подойдёт и сама предложит, — он изобразил на том, что осталось от его лица, подобие усмешки, — если ей нужно будет. А ты, значит, решил её натянуть, по старой памяти?
— Извините, я не понимаю, о чём вы, — ответил Горохов.
— А ты передо мной не извиняйся, мне-то на костлявый Люськин зад плевать, — Дулин, кажется, опять усмехался, — ты за неё будешь перед моим старшеньким извиняться, если он узнает, конечно, что ты его бабу натягиваешь. Её-то он не тронет, она ему крепко в мозг вцепилась, а вот тебя… Вывезет он тебя в полдень за стену, разденет и уложит на песочек жариться, вот тогда и будешь извиняться.
Горохов только вздохнул, но ничего не ответил. Это был не первый раз, когда он серьёзно влипал из-за баб. Сколько раз зарекался не связываться с ними на задании.
— Ладно, — вдруг примирительно произнёс Дулин, — Миша, налей ему выпить.
Один из тех, что сидел в кресле с правой стороны от Папаши, стал не без труда, но торопливо выползать из кресла, а главный бандит юга продолжал:
— А чего это вся эта тупая саранча от тебя хотела?
— Это вы о встрече с местными предпринимателями, что состоялась в ресторане Людмилы Васильевны?
— С предпринимателями, — в это слово Папа вложил всё своё презрение, это было очевидно.
— Они предложили мне работу.
— Работу? Какую ещё работу?
— Господа хотят, чтобы я нашёл и добыл им воду. Или хотя бы поискал. Они готовы авансировать разведку.
— И что? — глаз Папаши, что ни говори, был страшен, особенно когда он направлен прямо на тебя. — Ты думаешь найти им воду или слинять с их деньгами?
— Я им говорил, что на юг от города, на сорок километров, воды, скорее всего, нет. Ну, на этом берегу реки.
— А на том берегу?
— На том берегу… Тот берег пологий, думаю, что есть смысл там поискать. Но без всяких гарантий.
— Значит, будешь искать без гарантий? — спросил Папа.
— Я хотел закончить с этой скважиной и уехать, мне тут не очень нравится, со мной тут мой инвестор, думал, что он закончит дело и без меня… Но Людмила Васильевна уговорила, я взял задаток.
— Значит, Людмилка уговорила тебя, — удовлетворённо прорычал Дулин. — Да, она может, она такая. А на сколько ты согласился?
— Мне дали олова на тысячу рублей, без всяких обязательств. На расходы. Если я найду воду, обещали ещё четыре.
Тут и огромный Миша перестал колдовать у стола с напитками и принёс Горохову полулитровый стакан со спиртным и льдом. Сунул ему:
— На.
Горохов взял стакан и попробовал выпивку. Жуть. Спирт, в котором ещё не растаял лёд.
— Олова на тысячу? — Папа смотрел на Горохова и, кажется, думал. Наконец он произнёс: — Верни им деньги. Скажи, что я приказал.
— Вернуть? — инженер сделал паузу. — Понимаете, господин Дулин… Это будет некрасиво с моей стороны, я всё-таки взял некоторые обязательства на себя. Люди на меня рассчитывают. Они вложили в меня деньги.
— Люди? — прорычал Папа. — Люди в тебя и железной копейки не вложат, если узнают, что ты натягиваешь бабу моего Юрки. Так что верни им аванс. Возвращай, не жадничай. И не бойся. Ты не прогадаешь.
— Вы знаете, я так и сделаю, на этом берегу воды нет, а на том… Скорее всего есть. Но я поговорил с местными, мужики говорят, что на том берегу дарги. Дарги… Это не по мне. Мне рисковать неохота, даже за тысячу. А если они будут настаивать, я скажу, что вы мне не рекомендовали вести разведку.
Папаша манит его своею огромной лапищей: подойди сюда.
Горохов со своим полулитровым стаканом в руке идёт к столу, а Дулин на край стола небрежно бросает свёрток, в котором звякает что-то тяжёлое. Инженер ставит на стол стакан, берёт свёрток, разворачивает его. Золото. Пять брусочков по двести рублей каждый.
— Условия такие же, как и с ними, тысяча — аванс на разведку, а если найдёшь воду, ещё пять, — говорит Папа Дулин.
— Хорошо, но если предприниматели будут спрашивать причину моего отказа от сделки, я скажу, что это вы мне порекомендовали.
— Да, так и скажи, скажи им, тупорылым, что я тебе порекомендовал — произнёс Папаша. — И кстати, если нужно, езжай на тот берег, дарги тебя не тронут.
— Не тронут? — удивлённо переспросил инженер.
— Я же сказал тебе! — прорычал Дулин, повышая голос. — Не тронут.
— Через месяц я сообщу вам результаты разведки, — произнёс Горохов, пряча в карман свёрток с золотом.
⠀⠀
Только выйдя из этого огромного и холодного дома, он понял, какое напряжение испытывал. Его словно душили всё это время, и мягкие пальцы освободили горло лишь сейчас. Инженер перевёл дух, достал сигарету и, остановившись как раз напротив насаженных на штыри голов, он закурил. На головы ему смотреть не хотелось. Он боялся узнать в них черты людей, которых знал. Горохов просто пошёл вдоль навеса, под которым стояли квадроциклы. Со стороны это выглядело так, словно человек после важного разговора курит и прогуливается. Пусть так это и выглядит. На самом деле он дошёл до западной стены дома, именно оттуда доносился характерный шум работы кондиционеров. Да, на стене, на высоте третьего этажа, висели шесть кондиционеров. Они были огромны.
«Киловатт по пять каждый», — определил он, стараясь не задирать голову, эти кондиционеры по кромкам были черны от влажной пыли. Именно отсюда, через эти мощные машины, в дом поступал воздух. И, судя по тому, что он видел внутри дома, циркуляция воздуха там начиналась именно сверху, с третьего этажа.
— Значит, мой лёд Папе не нужен, — тихо произнёс инженер, выпустив дым после большой затяжки. — Ладно, попробуем по-другому.
Он пошёл к своему квадроциклу, на котором всё ещё тарахтел рефрижератор.
Информации было много, один нюхач чего стоил, и Горохов сразу поехал на пристань, но лодки Палыча ещё не было. Зато пришла баржа с трубами, которые они ждали. Он перебросился парой слов с капитаном баржи и поел невкусной еды в припортовой забегаловке, раз уж приехал. И только после этого направился на участок.
Приехал, а там, в тени камня, вдалеке от палаток, стоит уже так хорошо ему знакомый квадроцикл с чёрными стёклами в кабине. Люсичка.
Она сразу вышла из кабины и пошла к нему. И, не поздоровавшись, начала:
— У Папы был?
— Был, — инженер не стал спрашивать, откуда она это знает. Он просто почувствовал, что женщина взволнована.
— И что он?
— Я сказал, что получил у вас аванс на геологоразведку, Дулин сказал, чтобы я вам его вернул, и дал свои деньги.
— Ты согласился?
— Почему ты мне не сказала, что у него есть такой тип, который чувствует запахи?
— А, Димасик, я и забыла про него, — произнесла Люсичка.
— А вот он про тебя помнит, — сказал инженер, внимательно глядя на неё, — хорошо помнит, он сказал Папе, что от меня пахнет твоими промежностями.
— Чёрт, — вырвалось у неё. Она явно этого не ожидала.
— А откуда он у Папы?
— Говорят, он косячил часто, траву жрал, срывал Папе работу не один раз, и Папаша его хотел утилизировать, но поговорил с Рахимом, и тот его модифицировал за пару месяцев. Теперь Папа с ним не растаётся.
— Да, — нехотя согласился Горохов, — этот Димасик полезный, чуть не спалил меня, говорил, что от меня пахнет химикатом.
— И теперь Папа знает про наши отношения? — спросила она.
Горохов по её тону понял, что это её сейчас заботит больше всего, а не какие-то там химикаты.
— Знает.
— Это плохо. Ты, что, не мог помыться? — сказала она с упрёком.
Упрёк был чисто женский. И Горохов не стал на него реагировать. Он понял, что теперь Папа сможет давить на неё.
— Ты должен ускорить дело, — сказала Людмила, не дождавшись его ответа, — теперь Папа и мне, и тебе угроза. Понимаешь? С ним лучше не шутить.
— Ускорить дело не получится. Мой предварительный план не сработает, у него отличная охрана, я не смогу пронести инструмент в здание, — спокойно отвечал он.
И Людмилу словно подменили, она подняла на него глаза, и они на сей раз были холоднее обычного.
— То есть как? — и голос её был ледяной.
Инженер заглянул ей в глаза и понял — Люсичка думает, что теперь он представляет опасность и для неё. Нет, она не думает. Она в этом просто уверена.
— У тебя, что, не получается?
— Успокойся. Мне просто нужна пара дней.
— Успокоиться? Мне нужно успокоиться? — теперь она была по-настоящему зла. Она шипела сквозь зубы. — Ты понимаешь, что мы… Одна оплошность, и нас с тобой просто разберут на запчасти. Модифицируют, как Димасика.
— Кстати, ты могла бы и предупредить про Димасика.
Но она словно не услышала его, кажется, Люсичка была из тех прекрасных дам, которые никогда не признают за собой оплошностей. Она просто продолжала:
— И Папа — это ещё не всё. Люди из города, которые готовы тебя поддержать, могут испугаться, что Дулин тебя возьмёт и начнёт ломать, они уверены, что в таком случае ты их сдашь. И они прекрасно знают, что бывает с теми, кто предаёт Папашу. Они ни при каких обстоятельствах не допустят того, чтобы ты заговорил.
— Да, Папа мне сказал, что Юрок меня зажарит на песке, — инженер говорит спокойно, он надеется, что после этого Людмила перестанет психовать. — И сказал, что ты при этом всё равно выкрутишься.
— Горохов, ты, кажется, шутить пытаешься? А дело-то нешуточное; если Папа знает о нас, — это большая проблема, — она не успокаивалась, — ЭТО не шутки. С Папой не шути, сделай дело как можно скорее.
Ну, об этом она могла и не говорить, об этом он и раньше знал, хотя и с чужих слов, а сегодня, на встрече, он убедился в этом лично. Но даже после этой встречи и после истерики Людмилы он всё ещё был спокоен.
— Кстати, если Папа спросит, то познакомились мы в Губахе, когда я работал там мастером на буровой. И вообще, ты давай, Людмила, уезжай отсюда, ты привлекаешь внимание.
— Заканчивай дело, Горохов, — многозначительно произнесла красавица, — заканчивай дело.
Повернулась и пошла, а он некоторое время смотрел ей вслед, а потом побрёл к своей палатке.
Ему было о чём поразмыслить. Тот план, который был заготовлен заранее, больше не работал. Но его смертоносное оружие было по-прежнему смертоносным. Да, он нашёл воду, да, он вошёл в дом, и да, он и ещё раз сможет войти в дом… Но без оружия. Там слишком хорошая охрана. Но, теперь, этого, может быть, и не потребуется? Западная стена, увешанная кондиционерами, его вполне устраивала. Вот только в этом случае у него не было уверенности, что дело будет выполнено со стопроцентной гарантией.
В два часа дня подвезти рефрижератор с баллоном к западной стене, поставить под кондиционеры и открыть, именно открыть, баллон, а не взорвать на нём вентиль. Ну, в принципе, дело выполнимое. Нужно было просто всё рассчитать.
Но, как ни странно, сейчас он думал не о задании, не о Папаше, он думал о Люсичке. О её осведомлённости, например. Он едва успел перекусить у пирсов, а она уже ждала его на участке. Когда же ей успели сообщить, что он был во дворце? Наверное, когда он только туда попал.
Самара пришла в палатку, села, не раздеваясь, и спросила недовольно:
— Что этой городской от тебя нужно? Когда она отстанет?
— Это по работе, — чуть рассеянно ответил инженер.
— По работе… — казачка фыркнула, она была зла, — приезжает, орёт тут на тебя при всех, а надо мной наши бабы смеются. Говорят, старшая жена приехала, — она едва зубами не скрипит. — Ух… Убила бы!
Горохов тут же вспомнил те минуты, что провёл с Люсичкой в кабине дорогого квадроцикла, и то, что, возможно, она уже беременна, и, взглянув на Самару, произнёс холодно:
— Может, лучше баб своих убьёшь?
Отвернулся и снова стал думать, стал вспоминать всё, что говорила Людмила во время их «делового» свидания. Самара вскочила и выбежала из палатки. Но он не обратил на это внимания. Он прокручивал в голове разговор с Людмилой. И вдруг у него в памяти всплывает одна фраза, на которую он поначалу не обратил внимания. А ведь должен был! Должен был обратить!
«Нет у тебя ничего, нет никаких предрасположенностей». Люсичка произнесла это так уверенно, как будто знала это наверняка. Знала наверняка? Откуда? Провела тест? Это несложно, он в её ресторане оставлял кучу окурков в пепельницах, слюну на приборах.
«Нет у тебя ничего, нет никаких предрасположенностей». Здесь есть лаборатория, позволяющая делать подобные тесты? А почему нет? Очевидцы говорят, что местной клинике позавидуют клиники больших городов. Персонал? Ну, тут работал доктор Рахим, а он в генетике кое-что смыслил. Но тогда… Она планировала забеременеть ещё до того, как доктора не стало. Неужели? Ох баба! А может, тут есть ещё кто, кто справился бы с такой задачей? Или она отправляла биоматериалы на север. Нет, это вряд ли, это долго. Инженер встал, начал собираться. У него в голове выкристаллизовывалась мысль, которая ещё не обрела очертаний. Но уже казалась ему интересной. Её нужно было проверить. Он только вышел из палатки, когда его окликнула Самара:
— Ты опять в город?!
— Да, придётся съездить.
— Сейчас заряд начнётся, ночь уже!
— Мне нужно, — коротко ответил он.
— Опять к ней поедешь!? — казачка уже орала на весь лагерь, голос срывался. Она была в таком состоянии, в котором её лучше было не оставлять.
— Бери оружие, — он старался говорить спокойно, — поедем на твоём квадроцикле.
Самара замерла, она сначала не поверила ему, но психовать перестала, а потом спросила:
— И куда мы поедем?
— Прогуляемся по городу, кое-что выясним, кое с кем поговорим, а потом сходим в ресторан.
— Сейчас заряд начнётся. Я чувствую, давление падает. Заряд сильный будет, — она говорила уже почти спокойно.
— Хорошо, давай переждём, а потом поедем, — пусть будет по её, он не хотел с нею спорить.
Самара, конечно, бывала в городе, но точно не в верхней его части.
— Что, будем сдавать оружие? — почти шёпотом спрашивала она и хмуро поглядывала на охрану пропускного пункта.
— Тут такие правила, — сказал ей инженер так же тихо, — многих туда вообще не пускают, ни с оружием, ни без него.
— Мы будем там без оружия? Ночью?
— Там безопасно.
Она, конечно, сомневалась, но всё-таки поставила свой дробовик в оружейный сейф. А ещё её удивило и то, что в город не пропустили и её квадроцикл.
— Что, пешком будем ходить?
— Да тут весь город можно за час обойти, пройдёмся.
Они вышли из здания КПП и пошли по светлым от фонарей улицам, им навстречу попадались прохожие, многие, кажется, вышли прогуляться, пока температура на улице упала ниже сорока. Двери ресторанов и баров были открыты, из них лился свет и доносилась музыка. И повсюду стоял гул кондиционеров.
— А тут, что, нет саранчи? — заметила Самара. Она крутила головой, пытаясь найти хоть одно насекомое в воздухе.
— Да, — согласился Горохов, — говорят, что тут пауки и клещи встречаются очень редко.
— Это потому, что пески далеко, — она стянула респиратор, принюхивалась, — и пыли нет, и тли, тут хороший воздух.
Горохов с этим был не согласен, вряд ли воздух будет хороший в том месте, рядом с которым пылит большой цементный завод. Они прошли ещё немного на запад, и Горохов указал ей на большой плакат у дороги: «Внимание, до реки менее километра, не снимайте респираторы».
Она мельком взглянула на плакат, но явно не обратила внимания на то, что там написано.
— Надень маску, — сказал инженер, — река близко.
Он подумал о том, что Самара не умеет читать. Его уже пару раз посещала эта мысль.
— Знаю, — сразу ответила она, — тут уже рекой пахнет.
⠀⠀
Чистенькая форма, подтянутая, волосы убраны под белую шапочку, ни один волосок не торчит. Она серьёзна.
— Доктор Морозов принимает с трёх и до восьми часов утра, сейчас его нет в клинике.
У инженера есть подозрение насчёт неё: невысокая, плотненькая, ладненькая, он уже был знаком с двумя такими медсёстрами.
— Значит, он будет в три?
— Доктор Морозов принимает с трёх, — повторяет она без единой эмоции в голосе.
— Запишите меня на три часа, — говорит он медсестре.
— Я могу записать вас на три часа только на семнадцатое число, — продолжает она бесстрастно.
— Это же… — Горохов прикидывает в уме, — через одиннадцать дней!
— Доктор Морозов работает один. Семнадцатое число — ближайший день, на который можно записаться.
— У вас, что, всего один доктор?
— Доктор Рахим отсутствует, доктор Морозов работает один.
Самара весь разговор молчала, наверное, она никогда не видала такой чистоты, как тут. Лакированные полы, тихие кондиционеры, белая медицинская мебель.
Они вышли на улицу и теперь она сказала:
— Зачем тебе к врачу? Я не знала, что ты ещё болеешь после клеща.
Он не стал отвечать на её вопрос, спросил сам:
— Тебя ничего не удивило там?
— Очень чисто. И девка чистая.
— Девка? — он усмехнулся. — А ты не поняла, что медсестра — это бот?
— Она бот? — казачка была удивлена. — Я думала, что боты только шалавами бывают.
— Ладно, пойдём, — он взял её за руку.
— Куда?
— Зайдём к одному человеку, надеюсь, он поможет мне попасть к врачу уже сегодня утром.
Он повёл её в офис к Мордашёву, надеясь на то, что Люсичка об этом визите не узнает. Горохов уже понял, что она и её помощник Иван в этом городе играют большую роль, а какова эта роль и её размер, он ещё не определил. Но не сомневался в её значимости.
Двери из темного стекла едва пропускали свет, но в офисе кто-то был. Горохов нажал на кнопку звонка у двери. И уже через полминуты дверь открылась, и на пороге стоял молодой человек. Это был Андрейка, тот самый чистенький и прилизанный ассистент Мордашёва.
— Господин инженер, — он сразу узнал Горохова. — Вы к Константину Александровичу?
— Да. Он дома?
— Нет, он уехал играть. В заведение Кокорина. Будет к утру, — Андрейка был сама любезность. — Может быть, я вам смогу помочь?
— Скажите, как найти это заведение?
Но молодой человек предложил ему другой вариант:
— Прошу вас, проходите, — он раскрыл двери для инженера и Самары, приглашая их войти, — подождите немного, а я с ним свяжусь. Проходите сюда, господа, прошу вас садиться.
Он указал им на кресла. Горохов уже сидел в них, а вот для Самары это было в новинку. Но она не растаяла от счастья и не озиралась по сторонам, разинув рот. Самара села не стесняясь, а вид у самой высокомерный, мол, "меня не удивит ваш полированный пол, деревянная мебель и кожаные кресла". Настоящая дочь степей. Она взяла принесённый ей красивый стакан воды и лишь тогда сказала «спасибо». Всё остальное время молчала. А Андрейка, по старому степному обычаю дав гостям воды, спросил:
— Я сейчас буду звонить Константину Александровичу, скажу, что вы его ожидаете, может быть, сообщите предмет беседы?
— Скажите, что я по личному, важному и срочному делу.
Молодой человек кивнул и скрылся в соседней комнате. Уже через пару минут он вернулся и сообщил:
— Константин Александрович будет в течение десяти минут.
Но ждать пришлось меньше. Мордашёв появился на пороге своего дома-офиса с шумом, сам чуть навеселе, рубашка в винных пятнах.
— А, инженер, рад вас видеть… О, да вы с дамой?! — он увидал Самару, которая смотрела на него неодобрительно. — Андрей, а почему ты не угощаешь гостей?
Он казался весёлым, но когда Андрейка сунул ему в руку стакан с заранее приготовленным коктейлем, инженер увидал, что ручки-то у предпринимателя дрожат. А чего дрожат-то? Раньше Горохов этого за ним не замечал. От выпитого? Или от волнения? Кажется, волнуется Константин Александрович. Понимает, что влез в опасное предприятие с Юрком и Люсичкой, и теперь, когда Горохов зашёл к нему так неожиданно в гости, ночью, уж и не знает, что думать. Может, уже бежать собирается… Нужно было его, конечно, успокоить. А то он мог и глупостей наделать.
Горохов просит его отойти с ним в сторону и, так как ему кажется, что Андрейка пытается слушать их разговор, говорит почти шёпотом:
— Сейчас хотел записаться к доктору, но медсестра сказала, что на приём я попаду не раньше, чем через одиннадцать дней.
— Ничего себе! — удивился Мордашёв. — Хотя у нас всего один доктор остался на весь город. Он да пара медботов. Вот и очередь образовалась.
— Я не могу ждать, мне нужно срочно, — произнёс инженер и добавил многозначительно, — сами понимаете, я сильно ограничен во времени.
Мордашёв всё понимал.
— Да-да, а вы, что, заболели?
Горохов взглянул на Самару и подумал, что не зря сегодня взял её с собой, она пригодилась.
— Нет… Не заболел, — он кивнул на казачку, которая сидела в кресле с пустым стаканом в руках и смотрела на них, — просто… В общем, у нас незапланированная беременность.
— А… О! — понял Мордашёв, — вас поздравить, или… вы хотите… Прервать.
— Нет, не прервать, — инженер был твёрд. — Понимаете, работа мне предстоит непростая, мягко говоря, и прежде, чем отправиться на дело, я хотел бы знать кое-что наверняка. Короче, мне срочно нужно встретиться с доктором.
— Конечно, но разве эта встреча не может подождать?
— Константин Александрович, — весьма твёрдо произнёс Горохов, — вы, очевидно, не до конца понимаете специфику моей работы. Вообще-то я могу и не вернуться с неё. Так что прежде, чем я займусь делом, я хотел бы кое-что выяснить у доктора, чтобы отдать последние распоряжения на счёт своего имущества.
Сказано это было таким тоном, что Мордашёв сразу согласился помочь, больше не задавая никаких вопросов.
— Сергей Владимирович, — предприниматель даже поднял руки, — я всё понял, сейчас всё сделаю. Ну, всё, что в моих силах.
Он поспешил из приёмной, а инженер вернулся в кресло. Стал ждать. Андрейка хотел уйти с Мордашёвым, но тот его остановил:
— Останься с гостями.
Так они и молчали втроём, а Горохов дотянулся и взял Самару за руку; та взглянула на него удивлённо, но ничего не сказала, хотя у степных людей такое поведение не было распространено. Вообще-то неприлично прикасаться друг к другу на людях, даже если вы муж и жена. Горохов знал это, но сейчас такое поведение он считал уместным и даже нужным. Он был уверен, что об этом его визите к доктору Люсичка, а может быть, и Тарасов будут знать уже до рассвета, так пусть думают, что причина визита — это беременность дикарки.
Кажется, прошло минут пятнадцать. Самара стала укладывать голову на спинку кресла, Горохов отдал пустые стаканы Андрейке и закурил, когда наконец вернулся Константин Александрович:
— Инженер, я не сразу смог добудиться доктора, он спал, но ничего, поговорил, он будет вас ждать в клинике к трём часам утра. Скажите, что от меня.
— Вот за это вам отдельное спасибо, Константин Александрович, — Горохов встал и протянул ему руку. — Кстати, мне для дела нужен будет транспорт.
— Да, мне Людмила Васильевна говорила, будет, — Мордашёв пожал протянутую руку.
— Помощнее, и чтобы полный бак был.
— Всё понял, всё будет.
До трёх утра ещё было достаточно времени. И Горохов решил сводить Самару в ресторан. Если кто-то наблюдает за ними, пусть думает, что он выгуливает свою беременную дикарку. Да, мысль с беременностью Самары была неплоха. Они без труда нашли небольшой ресторан, где он заказал своей подруге всё то, что она вряд ли когда смогла бы попробовать в своей степной жизни. Хорошую свинину, настоящую морскую рыбу, фрукты. Стоило всё это денег, мягко говоря, немалых. Но деньги эти были потрачены зря. Самара от всего кривилась, объясняя, что саранча получше свинины, а у рыбы привкус как неизвестно у чего. А фрукты — это просто баловство, деньги на ветер. Инженер слушал всё это, усмехался, даже соглашался иногда, но делал он всё это машинально, все его мысли были сосредоточены на будущей встрече с доктором. Когда Горохов узнал, что этот доктор Морозов остался в городе единственным врачом, ему многое стало ясно. Например, зачем Люсичке понадобилось убирать доктора Рахима. Оставалось только прояснить нюансы. И на этой встрече, назначенной на раннее утро, он эти нюансы и собирался прояснить. И пока Самара пробовала принесённые кушанья, сам инженер ничего не ел. Только курил и думал, да кивал головой, соглашаясь со мнением казачки насчёт «городской» еды.
В половине третьего он расплатился, и они вышли на улицу. А город жил своей жизнью, на улицах было людно, ночь — самое время, чтобы прогуливаться, днём шестьдесят, в сумерках за сорок, когда ещё гулять, если не ночью. Через прозрачные двери увеселительных заведений лился свет и даже доносилась музыка; поднимая пыль, проезжали квадроциклы, заполненные весёлыми и не очень трезвыми людьми. Самара с интересом озиралась по сторонам, разглядывала вывески. «Подумать только… Даже тут люди умудряются веселиться. А ведь веселье здесь не из дешёвых. Интересно, кто они? Кто заполняет ночные заведения? Ну… Инженеры с цемзавода, техники, офицеры охраны, атаманы поисковых ватаг, что вернулись из Перми с добычей, торговцы, представители северных компаний, скупщики металлов, местные бандиты, что «выбились в люди и приоделись в белые рубашки», в общем, людей с деньгами здесь хватает».
Они вернулись в клинику, в которой почти ничего не изменилось, кроме появившихся в приёмной двух людей. Пациенты пришли к врачу чуть раньше назначенного времени. Всё та же медсестра опять поздоровалась с ними, так же вежливо, как и в первое их тут появление. В том, что медсестра бот, инженер уже не сомневался. Она поздоровалась с ними и потом почти замерла, уставившись в противоположную стену. Ему не нравились эти медсёстры. Он прекрасно помнил, как его, что называется, уделывала вот такая же невысокая и плотненькая медсестра в Губахе. Как не хотела подыхать от сильнейшего токсина та медсестра, которую он всё-таки прикончил в «санатории» вместе с доктором Рахимом. Горохов поглядывал на неё исподтишка, машинально нащупывая в рукаве своё единственное оружие, свой пластиковый нож, которой был невидим для металлодетектора на КПП. Надо быть готовым ко всему, тем более, учитывая, какая работа сейчас ему предстоит. Кто знает, как поведёт себя этот доктор. В общем, он готовился к встрече с доктором серьёзно и уже был готов к любому развитию событий.
Горохов взглянул на часы — без пятнадцати минут три. И тут же дверь в приёмную открылась, на пороге появился человек, медсестра сразу перестала таращиться в стену и встала.
— Доброе утро, доктор.
Человек снимает маску и… Ему лет двадцать пять, может, двадцать семь, не больше. В голове Горохова весь этот городской пазл начал складываться в единое целое. Опытному человеку, такому, как инженер, теперь многое было ясно.
Доктор подошёл к ним с Самарой и спросил:
— Здравствуйте. Это вы от Константина Александровича?
— Здравствуйте, доктор. Да, — Горохов встал, — это мы.
— Я сейчас вас приму, — сказал молодой доктор и тут же, повернувшись к другим посетителям, добавил: — Извините, но сегодня приема не будет.
— Как не будет? — попробовал возмущаться один из пациентов.
Но доктор был краток:
— Извините. Так получилось, — уже не слушая пациентов, он подошёл к медсестре и сказал негромко: — Тамара, обзвони всех пациентов, сообщи им, что ни сегодня, ни завтра приёма не будет.
— Да, доктор, — сразу ответила медсестра.
А сам доктор ушёл в кабинет, через пару минут выглянул из него уже в халате и, глядя на Горохова, произнёс:
— Прошу вас, проходите.
⠀⠀
— А ваша жена? Она… — спросил молодой доктор, видя, что Горохов вошёл один и закрывает дверь.
— Она подождёт, — инженер прошёл и сел перед молодым врачом.
Поначалу Горохов думал, что этот парень приехал сюда за большой зарплатой, думал, что это был посредственный ученик, без особых перспектив на севере, который искал себе прибыльное местечко и нашёл его в этом бандитском полисе. Но как только он разглядел доктора Морозова, понял, что это не так. Белоснежный халат, только что из стирки, чисто выбрит, безукоризненные ногти, причёска. Он ещё и в хорошей форме себя держит. Занимается спортом. Нет, этот человек дорожит своим статусом и думает о будущем. На грудном кармане халата имя вышито: «Доктор Морозов Матвей Георгиевич».
— Итак, я понял, что вы пришли ко мне из-за беременности вашей подруги. Господин Мордашёв не объяснил мне, что именно вы хотите сделать. Надеюсь, вы не собираетесь избавляться от плода?
— Не любите делать аборты? — поинтересовался инженер, внимательно разглядывая лицо доктора.
— Признаться, не люблю, — отвечал молодой доктор.
— Вам и не придётся, я по другому вопросу.
Горохов не сводил с него глаз. У него сразу появилась эта мысль, как только он разглядел врача при свете. Нет-нет, конечно, никакой уверенности в этом не было, это была всего лишь гипотеза, но он сразу решил её проверить.
— Вы знаете…
Доктор внимательно смотрел на него. И инженер продолжал, он начал придумывать на ходу:
— Есть в этом славном городе один человек. Зовут его Юрок. Юрок Дулин. Так вот, о нём рассказывают, что одного человека, который по незнанию решил приударить за его женщиной, он вывез в степь в самую жару, раздел и зажарил его на песке. Слыхали об этом случае?
Вот так иной раз и случалось в его работе. Никаких точных данных, простое чутьё, мысль или анализ — или догадка, пришедшая в голову по наитию, и вдруг в точку, в цель.
Морозов, не отводя глаз от инженера, сначала быстро моргнул. Два раза. И говорит с паузой:
— Я не слышал… Ничего подобного.
Потом набирает воздуха, чтобы что-то добавить, но ничего не произносит. Перемена в его лице была так заметна, что даже и не такой подготовленный человек, как Горохов, обратил бы на неё внимание.
«О, доктор, да ты молодец! Значит, натягиваешь Люсичку тайком от её свирепого мужика. Ну, правильнее сказать, это она тебя имеет. Да, Людмила Васильевна всех имеет, кто ей зачем-то нужен».
Горохов не сдержался и усмехнулся. Теперь у него не было никаких сомнений по поводу того, что происходит в городе. Пазл сложился окончательно. Теперь ему было ясно, для чего Люсичка убрала доктора Рахима. Ну конечно же, для того чтобы его место тут же занял доктор Морозов, с которым у неё тайные отношения. Теперь доктор Морозов будет заправлять в «санатории» за рекой. Ну а кто ещё? Других-то докторов в городе нет. И, естественно, Людмила Васильевна сразу получит доступ ко всем биоматериалам и ко всем технологиям «санатория». Разве этот глупый геккон доктор Морозов посмеет ей отказать? А ещё Горохов освободит «трон» Папаши Дулина, на который тут же усядется её сожитель Юрок, которым она крутит, как хочет. Скоро всё, весь этот город окажется в её цепких лапках с хорошим маникюром.
«Ах, какая же она молодец, эта Людмила Васильевна, надо будет обязательно выяснить, на какую такую компанию она работает!».
Инженер, всё ещё разглядывая доктора, говорит:
— Людмила Васильевна — самая красивая женщина, что я видел.
— Я вас не понимаю, — отвечает Морозов, но в его голосе нет убеждённости. Всё он понимает.
— Во-первых, я ни в коем случае вас не осуждаю, никто бы не устоял перед такой женщиной. Во-вторых, я не шантажист, и вам на этот счёт волноваться нечего.
— Кто вы такой? — спрашивает доктор, этот разговор ему явно не нравится.
«Ну вот, первый шаг во взаимопонимании сделан».
— Я тот, кто может оказать большое влияние на ваше будущее.
Доктор резко встал, в его глазах появилась решимость.
— Уходите, — твёрдо произнёс он и сделал шаг к двери.
Но инженер, наоборот, уселся поудобнее и положил ногу на ногу.
— А иначе что…? Позовёте медсестру? Она ведь по совместительству ещё и охранник? Она ведь бот?
— Я позову медсестру, если вы не уйдёте, — продолжил Морозов.
— И что, она убьёт меня? Выгонит? Ведь эти медсёстры неплохо убивают, одна такая в городе Губахе чуть не убила меня. Еле её угомонил, — продолжал Горохов, не меняя позу и с завидным спокойствием. — А ещё одну такую же мне пришлось убить совсем недавно. Кстати, слово «убить» уместно в отношении ботов, или нужно говорить «отключил, нейтрализовал»?
Морозов остановился у двери и даже положил руку на ручку, но не открывал её, только смотрел на инженера с явной неприязнью.
«А этот паренёк крепче, чем я думал», — отметил для себя Горохов и продолжал:
— Вижу, вы тоже не знаете, — он встал. — Значит, хотите, чтобы я ушёл? Хорошо. Предлагаю вам вот какой вариант: вы мне отвечаете всего на один вопрос, на самый простой вопрос и потом уже решаете, уйти мне или нет. Но на вопрос вы мне ответите честно. Идёт?
Доктор Морозов ему не ответил, но и дверь открывать не стал. Замер у двери, ждал вопроса.
— А вопрос такой: вы бывали в большом здании за рекой?
Молодой человек ему не ответил, но он явно понял, о чём спрашивает инженер. И поэтому инженер продолжил почти с улыбочкой:
— Вопросик не зашёл, не хотите на него отвечать? Бывает. Давайте тогда другой вопрос задам: с чего это вы неожиданно отменили приём на два дня. Вроде не заболели. Уезжаете? Куда? На север за бинтами и лекарствами? Так туда по течению на самой быстрой лодке сутки плыть, обратно почти трое. Так что за двое суток вы не обернётесь. Может быть, в Пермь собираетесь? Ну, это вряд ли. Там слишком грязно для вашего белого халатика, да и Людмиле Васильевне вы тут нужны. Тогда куда? И мы опять возвращаемся к первому вопросу. Ну так что, бывали вы за речкой, в одном примечательном здании? И не туда ли вы намыливаетесь в скором времени?
— Кто вы такой? — сухо произнёс доктор.
Горохов почувствовал, что дальнейшая беседа может выйти из-под его контроля, докторишка уже был готов действовать, поэтому инженер встал, подошёл к двери и положил свою тяжёлую руку на руку доктора, которая лежала на дверной ручке. Сжал её и, сблизившись с доктором так, что их носы едва не соприкасались, сказал сквозь зубы, очень тихо, но самым холодным тоном, на который был способен:
— Я Уполномоченный Чрезвычайной Комиссией Горохов, мой мандат номер сто шестьдесят. Я здесь по заданию Трибунала, и дальнейший наш разговор можете считать официальным, вам всё ясно?
— О… — только и произнёс доктор. Он растерялся и явно не ожидал такого поворота. — Уполномоченный?
— Где ты имеешь Людмилу? Тут? — инженер огляделся. Он говорил всё так же тихо, почти шёпотом. — Это не праздный вопрос. Я хочу знать, есть ли тут прослушивающая аппаратура.
— Рядом, в массажном кабинете, — так же шёпотом отвечал доктор.
— Будем надеяться, что микрофонов тут нет. Ладно, — Горохов поднял три пальца и поднёс их носу Морозова. — Людей вербуют тремя способами: тупых деньгами, умных деньгами и доводами, тварей деньгами и угрозами. Думаю, что в твоём случае нам хватит доводов. Главный довод: упоминание в моём рапорте того, что ты осмысленно помогал Трибуналу, даёт тебе статус «благонадёжный гражданин», что значительно увеличивает шанс на получение вида на жительство где-нибудь в северной зоне. Ведь все мечтают жить где-нибудь на берегу моря, где растут персики.
Теперь молодой врач смотрел на него немного устало и со скукой. Словно наделся, что происходящее в его кабинете к нему не имеет никакого отношения.
— Морозов, Морозов, — инженеру даже пришлось его встряхнуть, — ты, кстати, имей в виду, что если со мной что-то случится, например, если меня схватят люди Папы, или твоя медсестра меня убьёт, умные люди на севере будут знать, что к этому приложил руку ты. И тогда… Тогда с тобой может случиться то же, что и доктором Рахимом.
— А что с ним случилось? — лицо молодого человека вытянулось.
— С ним случилось то, что и должно было случиться. За ним послали уполномоченного, — ответил Горохов, и, чуть подумав (незачем его сильно пугать), добавил. — Теперь он арестован, и его будут судить. Да, так почему вы отменили приём на два дня?
— Ну, так как доктора Рахима… Так как он арестован…
— Вас вызывают туда, за реку, — догадался Горохов. — А вызывают вас два человека, одного из которых зовут Виктор?
— Да, — удивлённо соглашается Морозов, — вы с ними знакомы?
«Старшие или Первые, сыновья Праматери, — инженер вспоминает, что Валера-генетик рассказывал ему про них. — Да, он, кажется, говорил, что так их называли дарги».
— Давно хочу познакомиться. Говорят, это красавцы, которые не носят масок и не бреются. Кстати, а как зовут второго?
— Да, масок они не носят… — молодой доктор был удивлён осведомлённостью инженера. — И второй… Он почти всегда молчит, сам никогда не представлялся, но Виктор зовёт его Тесей.
— Тесей? — Горохов удивлён. Он не может вспомнить, называл ли ему Валера имя второго «сына». — Что за Тесей?
— Не знаю. Имя такое, наверное.
— Имя… И этот Тесей всегда молчит?
— Да, но разбирается во всём не хуже Виктора.
— Во всём — это в чём?
— В генетике, структурах белка. Да и в оборудовании тоже.
— Ясно. А ты помогал доктору Рахиму? Сколько по времени и что делал?
— Они… ну, Виктор дал нам старый конструкт, мы улучшали… — доктор запнулся.
— Ну, давай-давай… Кого улучшали? Бота? Какого?
— Даргов, — нехотя произнёс молодой доктор.
«Знает, мерзавец, что это не очень-то правильно».
— Угу… Даргов, значит? И что вы в них улучшили?
— Общую выносливость, они… вернее, Виктор, посоветовал нам начать с уплотнения клеточных мембран за счёт уменьшения межклеточного пространства.
— И получилось? — спросил Горохов, ни слова не понимая из сказанного.
— Ну… да. За полгода мы всё сделали. Они были очень довольны результатом.
— За полгода всё сделали!? Какие вы с доктором Рахимом молодцы, однако, — похвалил доктора инженер. — Теперь дарги будут ещё выносливее и ещё живучее.
— Они ещё не готовы, они зреют в ваннах, — Морозов прекрасно чувствовал сарказм инженера и теперь как будто оправдывался или пытался предотвратить большую беду, — они через полторы недели созреют, только после этого на базе их биоматериала можно будет сделать новые конструкты для репликации.
— Но, как я понял, их там немного?
— Две мужских особи и две женских.
— А для чего же Папа Дулин заказал две сотни винтовок?
— Этого я не знаю, — сразу заявил доктор. И по его тону было ясно, что к винтовкам он не хочет иметь никакого отношения.
— А цемент куда везут? Кто там, за Пермью, что-то строит? Это Виктор с Тесеем?
— Ну да. Рахим говорил, что работы скоро будет столько, что нам двоим не справиться.
— И строят они там…?
— Большой центр.
— О, повторюсь, какие же вы всё-таки молодцы, вы тут, значит, вывели новый, улучшенный вид даргов на радость всей пустыне и решили под него расширить производство? Решили работать с размахом, так сказать?
— Понимаете… — заговорил Морозов и замолчал.
— Ну, давай, что я должен понять? Ну, говори.
— Понимаете, не я один такой…
— Ну конечно, ты не один… Таких, как ты, хватает, Трибунал не успевает ордера на вас выписывать…
— Ну посмотрите сами, — с волнением продолжал доктор, — почти всё оборудование для этих центров делают фирмы на севере, и оружие для Папы присылают с севера. Баржи сюда всё это привозят, многие на этом живут. Это просто… бизнес.
— А понял, понял… Да… Бизнес. А всё, что хорошо для бизнеса, то и хорошо, — Горохов похлопал его по плечу, — и ты не хуже других, это ж бизнес, ведь все так делают, одни продают сюда оружие бандиту, другие непонятное оборудование непонятно кому, третьи увеличивают плотность мембран у людоедов, чтобы они повыносливее были, четвёртые строят «санатории» изо всех сил, пятые всё это возят по реке, короче, каждый крутится как может. Это ж бизнес. В общем… не вы такие, жизнь такая, да? Чёрт, сколько раз… — инженер даже помотал головой. — Ты даже себе не можешь представить, сколько раз я слышал всю эту… мерзость.
Инженер тяжело вздохнул. Морозов молчал, и он, понимая, что давить на доктора больше нельзя, спросил уже серьёзно, по-деловому:
— Короче, эти Виктор и Тесей… они сегодня тебя туда вызывают, а что хотят, не передали?
— Не знаю, наверное, хотят передать дела.
— Скорее всего, ты же тут теперь один… специалист остался. Как они с тобой связываются?
— Приходил человек от Папы.
— Значит, в этот раз от Папы, а обычно всё было завязано на доктора Рахима? — спросил инженер.
— Да.
— Во сколько тебе нужно быть в биоцентре?
— Сказали приехать к шестнадцати и ждать. Они приедут позже. Но я поеду пораньше. Хочу до жары туда добраться.
— А как ты туда проезжаешь? На той стороне дарги, они тебя знают, в лицо узнают?
— Нет, они там всё время меняются, одни приходят, другие уходят, но все понимают опознавательный знак, — доктор быстро пошёл в смежную с кабинетом комнату.
Горохов пошёл за ним. Там на вешалке висел лёгкий, городской пыльник Морозова, доктор достал из него широкую матерчатую ленту. Лента была двухцветной. Ярко-жёлтая полоса была сшита с насыщенно-голубой.
— Надеваю на рукав…
— И людоеды опознают в тебе своего?
— Да, — доктор кивнул.[2]
— У тебя такая повязка одна?
— Одна. Но у доктора Рахима на столе ещё одна лежит.
— Отлично, — Горохов спрятал повязку в карман. — А на тот берег ты переправляешься с пристани, которая находится севернее города?
— Да, там две лодки стоят, — молодой доктор с удивлением глядел, как инженер прячет повязку в карман. — Вы что, тоже туда поедете?
— Нет, конечно, я же не идиот, — отвечает Горохов и тут же спрашивает сам: — И во сколько ты туда собираешься?
— Надо подготовиться, взять еду, воду, думаю… часа через четыре поеду.
— Ну хорошо, — у Горохова была ещё куча всяких вопросов, но он и так уже слишком долго сидел тут, кто знает, может, медсестра ещё и следит за молодым врачом, так что торчать тут дальше было нельзя. В принципе, разговор был закончен, теперь, когда вербовка прошла успешно и в давлении больше необходимости не было, можно было перейти к уважительной форме общения, и он перешёл на «вы»: — Вы, Матвей Георгиевич, о нашем разговоре не распространяйтесь и особенно ничего не говорите Людмиле Васильевне. Если кто спросит, то мы с вами всё это время говорили об установлении отцовства.
— Понял, о генетической экспертизе.
— И ни слова Людмиле Васильевне, — ещё раз повторил Горохов.
— Да-да, это само собой, — сразу согласился Морозов.
Инженер уже положил руку на ручку двери:
— И всё-таки я не понимаю. Такая классная, такая денежная профессия — врач! Десять лет тут на юге, где-нибудь в Соликамске, набрались опыта — и вам на север двери открыты. Чего вас сюда занесло? В этот мрак? Деньги? Или вы плохо учились и не могли никуда устроиться?
— Вообще-то я был лучшим на курсе генетики, — не без гордости заявил Морозов. — А сюда поехал по приглашению доктора Рахима.
— Значит, деньги?
— Он обещал мне двести лет жизни.
— Чего? — инженер вспомнил: что-то подобное он когда-то слышал от Люсички, но тогда не придал этому значения. — Двести лет жизни?
— Двести лет молодости, — уточнил молодой врач.
Горохов молчал: двести лет? Да, была это веская причина. Тут любой задумался бы.
⠀⠀
— Пойдём, — сказал он Самаре, выйдя из кабинета.
Казачка молча поспешила за ним, натягивая респиратор на ходу. Они вышли на улицу и сразу пошли к КПП, он шёл быстро. А она, поглядывая на него, стараясь заглянуть ему в лицо, семенила рядом.
Информация, которую он получил от доктора, перевернула всё его представление об этом чистеньком городе. Теперь городок ему уже не нравился, вообще не нравился. Ни его уютные домики, облепленные солнечными панелями, ни безопасные питейные заведения с музыкой и хорошей выпивкой, ни чистые улицы — всё здесь было гнилым и чужим, всё это только прикидывалось человеческим.
«Папаша Дулин. Король юга, император Перми, сказочно богатый человек, что правит в своих владениях железной рукой… — Горохов усмехался. — На самом же деле… Он почти никто, ширма, за которой Виктор и Тесей проворачивают свои делишки. Тесей… Надо же, придумали имечко. Уверен, что Дулин без их одобрения ни одного серьёзного решения не принимает. Это для них он покупает оружие, для них делает цемент в промышленных масштабах. Выступает конечным потребителем оборудования и нужных для них товаров, которые они закупают на севере, — и тут Горохов понял, что больше это самый Папа его не интересует. — Он пустое место. Люсичка рано или поздно сама его уберёт. Найдёт способ, она хитрая. Или этот Иван, что трётся рядом с ней, хитрый, а она — лишь видимый его инструмент. Нет, всё-таки она и сама, без Ивана, всякого накрутить в состоянии. Вон, в «санаторий» за рекой она одного из своих любовничков уже пристроила. Теперь у неё будет доступ и к биоматериалам, и к технологиям. Да… Люсичка… Люсичка молодец, слов нет».
Многое, многое для него прояснилось, но вот что ему теперь делать, он не знал. Пока не знал. Надо было время, чтобы собрать всю эту информацию в нечто целостное, проанализировать её и сделать вывод. Там, на севере, к его услугам был аналитический центр с парочкой умных и знающих людей, они бы сразу сказали, на какую компанию работает Людмила Васильевна, какие компании поставляют оборудование в Полазну, определили бы круг людей, которые могут поставлять трупы для «санаториев». Но это там, на севере, тут-то у него ничего подобного не было, как, впрочем, и времени на раздумья. Инженер реально не знал, что ему делать. Весь его прекрасный план, план, который он продумывал целый год, больше не нужен. Папа Дулин больше не является его целью. И кто в таком случае его цель? Он не знает. Вернее, знает или, лучше сказать, почти знает. И это чувство неопределённости выводит его из равновесия. Ну да, Морозов поедет сегодня за реку встречаться с Виктором и Тесеем. И что? Поехать с ним? Зачем? Ликвидировать этих типов, у которых не растёт щетина? Возможно. Да, допустим, это сорвёт чьи-то грандиозные планы, вернее, приостановит их на некоторое время. Но как? Как это сделать? Он ведь ничего о них не знает. Ни кто они сами, ни сколько там будет людоедов-даргов. А вдруг с этими двумя приедут ещё и охранные боты? Скорее всего.
Скорее всего. Хотя бы знать, сколько их будет и какие они будут. Хватит ли на них патронов с зелёными головками. Придётся работать без плана, импровизировать, импровизировать. Он страшно не любил импровизации. Импровизация — это всегда риск, риск и риск. Инженер тяжело вздохнул и поморщился.
— О чём ты говорил с ним, что он тебе сказал? — спрашивает Самара.
— Да так, ерунду всякую, — она мешает Горохову думать.
— Что ты задумал? — казачка не отстаёт от него, она вцепилась в его рукав, почти повисла на нём, тянет к себе, стараясь заглянуть ему в глаза. — Опять дело собрался делать?
У, какая глазастая баба, даже через очки с маской смогла разглядеть его состояние.
— Пока ничего, — говорит он ей и сам не верит в свои слова, поэтому добавляет: — приедем, попьём чая и… продолжим торговать водой.
Самара молчит, но она явно не удовлетворена его ответами. Они очень быстро добрались до КПП и забрав своё оружие, без проблем покинули его.
Уселись на её квадроцикл, она села за руль, он сзади. Горохов продолжал размышлять о сложившейся ситуации. Он думал о том, что теоретически… только теоретически, исключительно в виде варианта для анализа, можно было подумать о том, какие шаги ему необходимо будет предпринять, если он поплывёт на тот берег с доктором Морозовым. И первый же пункт любого плана зарубал это предприятие на корню. Ведь первый пункт любого плана — это путь отхода, эвакуация. А как он в случае неудачи или осложнения ситуации сможет эвакуироваться? На той лодочке, на которой туда приплывёт? Нет, не вариант. В случае неудачи ему не дадут проплыть на той лодке мимо Полазны. Если с того берега сообщат, лодку просто расстреляют из пулемёта с городской стены. На лодке, которую спрячет Самара в укромном уголке ниже города? Можно, но на ней всё равно далеко не уплыть, придётся вылезать на берег или, когда кончится бензин в моторе, жарясь на солнце, плыть по течению. Нет, он вспомнил их последнюю встречу с бегемотами, и этот вариант отпал сам собой. Теоретически, только теоретически, можно было бы попытаться, можно было бы рискнуть, если бы Палыч со своей лодкой был тут. Но ещё днём Палыча не было. Горохов был глубоко погружён в свои мысли. Тем не менее он заметил, что Самара направила машину к восточному выезду. Он положил руку ей на плечо и прокричал:
— Сначала давай к реке съездим!
— Зачем? — крикнула она в ответ, чуть сбрасывая газ.
«Да что же это за баба такая, ну почему её нужно всё время уговаривать, всё время ей нужно что-то объяснять?!».
— Я хочу выпить, там самая дешёвая выпивка в городе.
— У меня дома отличная водка, там выпьешь, — она совсем остановила квадроцикл. Повернулась к нему лицом. — Выпьешь, а я тебя потом спать уложу.
Женщина вдруг стянула перчатку, протянула руку и прикоснулась к его коже, к его лицу в том месте, где заканчивался его респиратор.
— Ты выпьешь, и мы ляжем спать, и будем спать, пока Баньковский не придёт и не разбудит нас, — произнесла казачка почти ласково, что для неё было не свойственно.
— Хорошо, — сам не понимая почему, согласился инженер — и тут же одумался: — но сначала заедем на пристань. Кое-что посмотрим. Если всё нормально — едем домой и ложимся спать.
Она смотрела ему в глаза через свои старенькие, чуть запылённые очки и, кажется, не верила в то, что всё так и будет.
Луна уже сползала за горизонт, она и два небольших фонаря у пристани давали совсем немного света, но ему света было достаточно. Он едва взглянул на пирсы, едва бросил взгляд, как всё сразу встало на свои места. Никакого сна с у них с Самарой не получится. У самого последнего причала Горохов сразу угадал в чёрном контуре характерный силуэт небольшой, но быстрой лодки Палыча. Нет, он не мог ошибиться: настройка, рубка, труба, инженер слишком хорошо знал эти обводы. Он узнал их даже в темноте, они прекрасно были ему видны на фоне заходящей луны.
Он оттянул маску и сплюнул, сплюнул противный и такой знакомый привкус острой опасности. Теперь всё, что он обдумывал, все замыслы, которые десять минут назад он считал теоретическими, вдруг сразу, в одно мгновение, стали реальными, настолько реальными, что он опять оттянул маску и сплюнул ещё раз.
«Ну что ж, средство эвакуации на месте, кажется, теперь от этой работёнки уже не открутиться».
Он потянул из кармана пачку сигарет, ему давно так не хотелось курить, как сейчас. Другой рукой он тронул Самару за плечо:
— Вон вывеска кабака, давай туда.
Самара глядела на него зло, она всё поняла ещё до того, как он сказал ей:
— Подойдёшь к той лодке, что стоит у последнего пирса, ты уже знаешь того человека, её капитана.
— И что ему сказать? — спросила она мрачно.
— Купишь у него витаминов и скажешь, что я через два часа буду ждать его в том месте, где мы встречались в первый раз.
— А специальные слова говорить?
— Нет, он тебя узнает.
Она повернулась и молча ушла. Недовольная. А Горохов вошёл в темное заведение, которое было почти переполнено. Все столы заняты. В помещении висел густой табачный дым. Гудели и не справлялись кондиционеры. Было душно. В углу под прожектором в такт музыке вихляла красивым задом голая девка-бот. Он прошёл к стойке и нашёл свободное место, дождался, когда к нему подойдёт толстая женщина, и заказал себе рюмку водки; и, пока она не успела налить, добавил:
— А лучше налейте три.
Первую выпил сразу. А вместо закуски сделал большую затяжку. Выпустил дым и осмотрелся. Люди в заведении смеялись. С чего бы им смеяться? Но они пили, шутили, разговаривали, глазели на голую девицу-бота. В основном мужики. Рыбаки, старатели, матросы с лодок и барж. Им тут весело. Странные люди. Совсем не похожи на городских, на северян. Завтра рыбаки пойдут на берег, засыпанный красной смертоносной пыльцой, и будут там целый день, под проклятущим солнцем, ловить стекляшек, щук и налимов, будут на отмелях собирать улиток и всё это время дышать через забитые пыльцой, влажные респираторы. А старатели возьмут в долг снарягу, патроны, гранаты, загрузят всё в свои большие рюкзаки и пойдут в Пермь, надеясь найти там медь, алюминий, свинец и выйти из развалин живыми. И всё это чтобы за полцены продать добытое и из полученных денег ещё рассчитаться с долгами. И матросам не будет легче. Тяжёлый ежедневный труд в раскалённой железной коробке, в которой, может, даже нет хорошего кондиционера. Даже одного на всех. И постоянные мысли о том, что в любой момент гнилое дно твоей лодки может пробить бегемот или что прибрежные казаки нападут на гружёную баржу и всех перебьют, чтобы свидетелей не оставлять. Или к реке прикочуют дарги и перестреляют с берега всех, кого смогут увидеть на судне. И ничего, пьют все эти мужички, смеются, гуляют, глядят на танцующего бота и обо всём этом не думают.
Горохов взял вторую рюмку. Ему-то и вовсе грех жаловаться, он уполномоченный, длинная рука закона, элита общества с огромной зарплатой и хорошей пенсией. Да, работа его опасна, как, впрочем, и у любого, кто находился в этом душном и прокуренном зале.
Горохов минуту разглядывал их, смотрел на их лица, у многих они были тронуты проказой. Глядел на их большие и чёрные от ежедневной тяжёлой работы руки. Посмотрел, поднял рюмку и без всяких слов выпил за этих людей. Выпил и принял решение. Он, так же, как и они, завтра, вернее, уже сегодня будет делать свою работу. Во всяком случае, он попытается её сделать.
Входя сюда, Горохов ещё не знал, как поступит, ещё сомневался, всё боялся принять решение. И эту нерешительность он сам себе легко объяснял:
«Мало, мало, мало данных. Мало данных — много риска. Это дело очень опасное. Сколько их там будет, кто будет? Всех ли я видел или будут ещё какие-нибудь чудища? А что из себя представляют красавцы Виктор и Тесей? Для решения всякой задачи нужны вводные. А тут ничего…».
Но здесь, в этом набитом простыми людьми кабаке, он решился:
«Данных нет… Ничего не ясно. Но раз уж подобрался так близко — нарыв придётся вскрывать».
Инженер поднял третью, последнюю, рюмку.
⠀⠀
Он закурил следующую сигарету, когда увидал Самару, которая пробиралась к нему между столов, держа в руках коробку с витаминами. Мужики оборачивались на неё: казаки, а уж тем более женщины степи в таких заведениях редкость. Опять! Она утомляла его этим почти постоянным выражением недовольства на лице, какая же тяжёлая женщина. Но Горохов терпел и старался быть с ней ласковым, она ему реально помогла, и он это ценил.
— Ну, поговорила? Узнал он тебя?
— Узнал, — буркнула казачка, — сказал, будет ждать тебя у клыка через два часа.
— Тогда пора ехать, мне ещё нужно собраться.
Она повернулась и пошла к выходу, инженер расплатился и пошёл за ней. Надели маски, очки, вышли из заведения, уселись на квадроцикл и поехали из города навстречу встающему солнцу.
Они доехали до участка, не обмолвившись ни единым словом, а там Горохов, едва слез с квадроцикла, сразу пошёл и в который раз откопал свой ящик. Занеся его в палатку, скинул пыльник и стал готовиться. Самара села у входа, не раздеваясь. Сидела, глядела, как он перекладывает из ящика гранаты и мину направленного действия в рюкзак, как считает патроны для обреза, набивая их в поясной патронташ — картечь справа, жаканы слева, — как проверяет и раскладывает магазины для пистолета. Он уже взял тяжёлый баллон и стал вокруг его вентиля наматывать пластид, когда она наконец не выдержала:
— Значит, выпивать не будем, спать не будем… Значит, у тебя опять дело?
— Самара, — он старался говорить как можно мягче, — понимаешь, у меня нет времени, совсем нет, сейчас можно сделать важное дело, очень важное дело, нельзя упускать шанс. Понимаешь?
— Что ещё за дело?
— Поверь мне, дело важное.
— Для кого оно важное? — спросила она зло. — Для тебя?
— Для всех, и для тебя тоже.
— Для меня важно, чтобы ты тут остался. Со мной, — говорит она резко. И добавляет: — Я старалась тебе понравиться. Всё делала…
— Ты мне понравилась, любить тебя большое удовольствие, и готовишь ты хорошо, и чисто у тебя в палатке, ни клещей, ни песка нет, но я сразу тебе сказал, что я жениться не собираюсь и оставаться тут не намерен. Ты знала всё заранее…
— Знала… — всё так же зло говорит казачка.
— И будь помягче, характер у тебя такой, что просто ужас, так ты себе мужа никогда не найдёшь.
— Уже сватаются, — вдруг сообщает Самара.
Горохов, который как раз достал из коробочки детонатор для пластида, замер и взглянул на неё:
— Сватаются?
— Двое, — сообщила она с подковыркой, словно похвасталась.
— Ишь ты, и что, хорошие женихи?
Тут она чуть помрачнела и произнесла:
— Да один-то неплохой. Из Южного коша казак, степенный, уважаемый, но он второй женой зовёт. Его жена не рожает больше. А я второй не пойду. Не хочу.
Горохов на секунду представил семейную атмосферу в той семье, в которой Самара будет второй женой. Но сдержался и лишь хмыкнул, едва не засмеявшись.
— Что тут смешного? — резко спросила казачка.
— Так… Ничего… А кто второй? — он перевёл разговор, а сам достал из ящика карбоновую кольчугу.
— Второй… а-а… сопляк. Девятнадцать лет ему. Говорит, любит. Говорит, сразу свадьбу сыграем, если ты меня не возьмёшь замуж. Но бабы мне по секрету сказали, что он больше на приданое моё позарился.
— На приданое?
— А как же, я теперь невеста с приданым, — она перечисляет с гордостью: — Квадроцикл у меня отличный, ружьё новое, такое, каких и у наших казаков нет, денег сто двадцать рублей, серьги родовые есть. Я теперь невеста богатая.
Горохов улыбается:
— А ну пойди сюда.
— Чего? — она смотрит на него исподлобья.
— Иди сюда, — он тянет к ней руку.
Она отстраняется:
— Зачем это?
— Поцеловать хочу невесту с приданым.
Она задирает подбородок к потолку и говорит высокомерно:
— Перебьёшься. К городским своим езжай. Или к тем дурам, что голыми по кабакам пляшут.
— Ты глянь на неё! — восхищается инженер. — А раньше сама лезла.
— Думала, что замуж возьмёшь, вот и была ласковой.
— Так значит, не дашь по старой памяти? — Горохов усмехался и восхищался ею одновременно.
— Сказала же, я тебе не шалава городская. Я только мужу да, может, ещё жениху дам.
— Ну ладно, — честно говоря, инженер даже чуточку расстроился. Он поднял винтовку с оптикой и протянул её Самаре: — Держи.
— Мне? — удивилась она.
— Мне она там не пригодится. А тебе для приданого подойдёт, вещь дорогая, — он протягивает казачке ещё четыре полных обоймы к оружию. — Выбирай мужа получше.
А Самара, взяв обоймы, держит их, ждёт какое-то время и кидает их на войлок, а сама бросается на Горохова, обнимает его крепко, горячая, сильная, и целует в губы со всею страстью.
Горохов собрал вещи. Кажется, всё. Рюкзак тяжёлый, не поднять: баллон один весит килограммов десять, мина, гранаты, рации, патроны, сухпай. Самара сидит на полу, переплетает косу, она ещё не одета, а он уже берёт рюкзак, взваливает его на плечо, выходит на улицу. Мотоцикл — бак полон, на багажнике канистра с водой. И сумка с полным пакетом медицинской помощи. Тут тоже всё в порядке. Он кладёт рюкзак за канистрой, начинает крепить его ремнями. Почти рассвело, он оборачивается на запад. Смотрит на слепящий красный диск, который уже оторвался от барханов и летит в небо. Денёк… Денёк грозится быть жарким и в прямом, и в переносном смысле. Можно было бы уже и поесть, но некогда, пока что он достаёт сигарету. Жаль, что не удалось поспать этой ночью. Но это единственное, о чём он жалеет. Да, чуть не забыл проверить главное. Инженер хлопает себя по карманам. Коробка фильтра от противогаза тут, маска тоже при нём. Всё в порядке. Он поднимает глаза, к нему спешит Толик. Как раз вовремя.
— Слушай, — дурацкая у него манера начинать говорить ещё издали, — Женя сегодня уложит последние трубы, а нам ещё нужно почти три тысячи метров. Баржа с трубами ещё не вся выгрузилась, там эти портовые не торопятся, может, съездить поторопить их?
— Слушай, Толя, — Горохов делает паузу, подбирая слова. А сам лезет во внутренней карман пыльника, — сделай вот что… Найди Дячина, собери рабочих, возьми всё, что ценное, что сможете увезти. И езжайте к реке.
— Что? К реке? Зачем? Раму делать? Ты забыл? Она уже готова, только трубы на неё клади и пускай воду.
— Толя, послушай меня внимательно, чтобы не задавать лишних вопросов, — он протягивает Баньковскому свёрток с золотом, который получил от Папы, и катушку драгоценной оловянной проволоки, — вот, возьми. Рассчитаешься с людьми. Тут хватит и тебе, и Дячину, и всем рабочим, всем хватит, учитывая премиальные. Но сейчас вы соберёте всё ценное, поедете к реке, поймаете любую баржу, что идёт на север, и уплывёте отсюда.
— Что? Уплывём? А вышка? А вода? — не понимал Баньковский.
— Всё бросаешь тут и бежишь отсюда. Толя, у нас скоро будут неприятности, уводи отсюда людей. Побыстрее. Вышку и воду — всё бросаешь; за те деньги, что ты занял на наше дело, не переживай, никто у тебя ничего никогда не спросит.
— А ты? — всё ещё не понимал Толик.
— А я закончу дела и найду тебя в Соликамске. Ты же пока уведи отсюда людей в безопасное место и рассчитай их.
— Ну, ты найдёшь меня? — уточнил Анатолий, который всё ещё ничего не понимал.
— Найду, найду, — обещал инженер, думая о том, что очень надеялся, очень бы хотел хотя бы ещё один раз встретиться с ним.
— Я ничего не понимаю… — Баньковский смотрел то на инженера, то на деньги.
— Толя, — Горохов уже начал повышать голос, — не надо ничего понимать, уводи людей. После встретимся. И ещё раз говорю, ты отвезёшь их не в город, не на пирсы, ты отвезёшь их к реке и там поймаешь любое судно, что идёт на север. Понял?
— Понял, — но у Толика, конечно же, была ещё куча вопросов.
И Горохов, чтобы не продолжать этот разговор, повернулся к мотоциклу. И увидал её. Самара была одета, собрана. Вопросов она задавать не собиралась. В руках казачка держала подаренный инженером новёхонький дробовик, а из-за её спины торчал в небо ствол подаренной им же винтовки.
— Собирай палатку, собирай всё, что можешь, всё, что ценное, и уезжай в кош, — произнёс Горохов.
— Я с тобой поеду, — она как будто просто ждала повода, чтобы опять начать с ним спорить.
«Да что за баба такая! — инженер стянул перчатку и стал растирать лицо рукой. — Жаль, что не поспал сегодня».
Потом поднял на неё глаза.
— Ты невозможная женщина. Ты всё время споришь, и если что-то не по-твоему, ты сидишь потом полдня такая злая, что вокруг тебя всё окисляется и без кислорода. Наверное, поэтому я и не хочу на тебе жениться.
Может, Самара и не всё поняла из его последней фразы, но главное она уловила, и у неё на эти его слова сразу нашёлся достойный ответ:
— Если возьмёшь замуж, никогда с тобой больше не поспорю. Буду тебя слушаться.
— Не ври, — произнёс инженер, — ты лучше собирай палатку и уезжай к Васильку. И выбери себе хорошего мужа.
Она смотрела на него обиженно, Баньковский стоял тут же и глядел на него с недоумением, а он больше не мог говорить, у него уже не было времени. Горохов, не прощаясь и больше не оборачиваясь, завёл мотоцикл и поехал к скале, напоминающей клык.
Конечно же, Палыч был против:
— Ты дурак? — просто спросил он. — Там нужна войсковая операция.
— Да, ты прав — но нарыв нужно вскрыть.
— Вскроем, сейчас садимся и вместе едем в центр, пишем рапорты, просим армейских, ты с передовой группой, с разведкой грузишься в тот же день и плывёшь брать этих викторов, а я следом иду с миномётами и сапёрами, и мы все эти центры, что они строят или уже построили, всё сносим под ноль, оборудование забираем, а всё остальное в руины.
— Палыч, — Горохов был твёрд, — дружище, всё, что ты предлагаешь… всё это правильно, только вопроса это не решит. Я только начну грузиться с солдатами на баржу, а к ним уже полетит весточка. Они уйдут, уйдут на юг, туда, куда никто, кроме даргов, забраться не может, и ты можешь всё взорвать, всё оборудование из их биоцентров вывезти, но это ничего не изменит. Ничего. Я же прикрыл их «санаторий» в Губахе, а они просто переехали сюда. И начали всё по новой, да ещё и с новым размахом. Главное — это не оборудование, и не здания, главное — это они, эти Виктор с Тесеем, блин, что за имечко. Они уйдут, найдут себе нового Папу Дулина и начнут всё по новой. Понимаешь?
— А если пойдёшь туда без солдат, они просто тебя убьют, — заметил Палыч. — И что это изменит?
— У меня есть пара козырей в рукаве, — он помолчал. — Да пойми ты, Палыч, я же в шаге от них. В шаге! Когда ещё удастся так близко подобраться к этой сволочи?
— Дурак ты, Горохов, что с тобой делать, — старик вздохнул, и вдруг догадался: — рапорт буду писать — обязательно укажу, что ты склонен к необдуманным и рискованным решениям.
— Не вздумай! — строго произнёс Горохов, доставая бумагу, на которой были набросаны берега реки возле Полазны. — Вот, видишь — мысок. Тут у них стоянка лодок. Узнаешь её сразу, берег пологий, и тут же навес для квадроциклов. Его издали видно. Встанешь на якорь в полукилометре ниже города, но у левого берега. Вот тут, видишь? — Горохов ткнул пальцем в карту.
— Вижу, — нехотя отвечал Палыч, — надо рации настроить.
— Да, надо, — согласился инженер, про себя радуясь, что Палыч уже смирился с приятым им решением. — Связь мне понадобится.
⠀⠀
Времени было мало, а нюансов и мелочей, которые нужно согласовать и оговорить, было предостаточно. Настроили рации на нужную частоту, сверили часы. Ещё раз взглянули на самодельную карту. Палыч всё волновался о глубинах в месте эвакуации.
— Берег там пологий. Лодки маленькие легко подходят. Хрен его знает, — отвечал инженер. Он прекрасно понимал, что сесть там на мель после того, как он сделает дело, — смерти подобно. — Ты подходи к берегу на самом малом ходу.
— Не учи учёного, — сказал капитан. Он оторвал взгляд от карты. — Так, значит, не отговорю я тебя?
— Нет, говорю же, я в шаге от них. Нельзя упускать такой случай. Ладно, — инженер протянул ему руку, — давай, старик.
— Сумасшедший ты, Горохов, — Палыч не пожал руку, а обнял его. — Удачи тебе, уполномоченный.
Инженер спрыгнул с лодки на песок и стал карабкаться наверх, к мотоциклу. Он забрался на обрыв и оттуда помахал своему старому товарищу рукой. Тот махал ему в ответ через стекло рубки, а потом большая и мощная лодка, подняв бурун, отвалила от берега задним ходом.
«А впрочем, ещё есть время, есть шанс остановиться! — на пару секунд, всего на одну пару секунд Горохов почувствовал себя одиноким и усталым. — Ну как я буду работать без плана, да ещё в состоянии усталости?».
Сразу, это уже рефлекс какой-то, он лезет за сигаретами в карман. Хотя тут курить-то нельзя, здесь нельзя снимать респиратор, он понимает это и просто крутит сигарету в пальцах. Стоит, смотрит на медленно уходящий от берега катер. За спиной бесконечная серо-жёлтая пустыня, перед глазами ядовитая река, бурые воды которой катятся до самых северных морей, на берегах которых он давно мечтал поселиться. А впереди у него опасное, очень опасное дело. И сразу как будто сзади наваливается на плечи тоска, от неё, похлеще чем от усталости, опускаются руки. Но эти пара секунд проходят. Он тут же берёт себя в руки.
«Мерзость какая, — хуже для него и быть ничего не могло. Инженер очень не любил эти секунды, когда сомнения выискивали в нём зёрна слабости. Он отогнал от себя все глупые и трусливые мысли. — Жаль, конечно, что не поспал сегодня. Ладно, ничего, не впервой. Всё, надо ехать, не дай Бог, доктор уедет без меня, тогда придётся самому переправляться на тот берег».
Он пошёл к мотоциклу и завёл его. И, только отъехав от берега подальше, стянул респиратор и с большим удовольствием закурил, не снижая скорости.
Уже становилось жарко, когда, объехав верхний город с востока, он добрался до самой южной его части: до моста, что вёл в Пермь.
Там, у бетонного блокпоста, собиралась группа старателей, человек десять. Мужички собиралась на тот берег. Они стаскивали с тягача огромные рюкзаки и оружие к мосту. О чём-то переговаривались. На него внимания особого не обращали. Хорошо бы, если бы и охрана блокпоста тоже его не заметила, впрочем, и не должна, она там для того сидит, чтобы смотреть на юг, на мост, на Пермь.
Он проехал дальше на запад метров двести от моста, нашёл заросший колючкой овражек и загнал в него мотоцикл. Заглушил мотор. Отсюда ему всё было прекрасно видно. А его можно было увидеть только с реки. Прекрасное место, если не считать красной пыльцы, которая покрывала всё вокруг.
Инженер снял с багажника канистру и долго пил. Всё было хорошо, обе лодочки стояли у маленькой аккуратной пристани. Доктор был ещё тут, если, конечно, не нашёл себе другого транспорта. Горохов не спеша выпил литра два. Это было не лишним, температура уверенно ползла к пятидесяти.
Инженер был человек предусмотрительный и особо не доверял доктору. Поэтому он достал пистолет с глушителем. На сей раз он снаряжён стандартным боеприпасом, а не специальным. Боеприпас с зелёной головкой нужно беречь, он оставит его на самое сложное дело, на «десерт». А пока он снял оружие с предохранителя и оттянул затвор. Патрон в патроннике. Пистолет готов к стрельбе. Горохов прячет пистолет в левый рукав пыльника. Стоит только опустить руку, и пистолет сразу скользнёт вниз и окажется в ладони. А в надёжности этого оружия он был уверен. Армейское оружие само по себе было надёжным, а этот образец был ещё и отрегулирован оружейниками в центре до идеала. Так что самопроизвольный спуск курка был исключён.
«Успел вовремя».
Инженер увидел, как к небольшой пристани беззвучно подкатил электроквадроцикл. И из него вышел доктор, он узнал его по крепкой фигуре, а за ним вылезла и миниатюрная медсестра, которая вытащила огромную сумку с заднего сидения и без всякого видимого напряжения поволокла её к лодкам. Тут уже и инженер снял с багажника мотоцикла свой перегруженный рюкзак. Закинул его на правое плечо, чтобы левая рука была свободна. Взял свою неизменную флягу и повесил её на плечо. И быстрым шагом, едва не переходя на бег, пошёл к пристани.
Медсестра уже поставила сумку в лодку и стояла ждала, когда и доктор сядет в лодку. И тот уже поднимал ногу, когда рядом с ними оказался инженер.
— Еле успел, — выпалил Горохов, подходя к ним.
Ему не нужно было стягивать с Морозова маску, чтобы понять, что у того от удивления раскрыт рот. Тут и его вылупленных глаз было достаточно.
«Испуган? Несомненно… Но ещё и… удивлён! А с чего бы тебе так удивляться, дорогой мой доктор? Не ожидал меня тут увидеть? Не ожидал. Не ожидал. И не думал даже, что я тут могу появиться. Думал, я просто так с ним болтал в приёмном покое? Или… или предупредил кого-то, и тот пообещал, что он меня больше не увидит?».
— Здравствуйте, доктор! Извините, что так спонтанно. Вы ведь на тот берег, вот я и подумал: а не составить ли доктору компанию? Возьмёте?
— Вы… На тот берег…? Со мной…? — сказал молодой врач.
— А что, места в лодке хватит.
— А зачем вам туда…? Там шершни… — продолжал доктор всё ещё растерянно.
— Шершни? Ерунда… Ну, тут как раз жара намечается, они все попрячутся в норы, да и с вами мне будет не страшно.
— А что вы хотите…? Там… на том берегу.
— Да ничего особенного, хочу познакомиться с Виктором и Тесеем.
— Наверное… это вы зря, — кажется, растерянность проходила, и Морозов становился увереннее в себе. — Они могут… Вы им не понравитесь.
— Хорошо, посмотрим… А вам волноваться всё равно не о чем, скажете, что я вас заставил. Так что давайте уже грузиться, а то стоим тут у всех на виду, — предложил инженер.
А молодой врач повернул голову в сторону медсестры, и, заметив это, Горохов сразу его осадил:
— Доктор, доктор… Не надо этого… Спокойно! — он дождался, пока Морозов повернётся к нему, похлопал по обрезу и взвёл курки. — Я знаю, что эта ваша медсестра — охранный бот, так что не делайте глупостей.
— Да, — Морозов покосился на оружие, — я понял.
— Садитесь в лодку.
Горохов сел на нос, рюкзак положил на дно лодки перед собой, сапог поставил на него. Обрез положил на колено. Он сидел спиной к носу и видел и доктора, и бота, который сел на руль. Он не хотел упускать медсестру из вида. Уж кто-кто, а он отлично знал, что из себя представляет это небольшое на вид создание, внешне неотличимое от молодой женщины.
Моторчик электрический, его почти не слышно. Жужжит тихонечко. А солнце жарит уже не на шутку. Медсестра бесстрастно таращится вперёд. Она уверенно управляет лодочкой.
«Охраняет, сидит в приёмном покое, водит квадроцикл и лодку, наверное, имеет навыки и в медицине. Интересно, что она ещё умеет? Маску и очки не носит, от солнца лица не прячет, мордашка очень даже смазливая. И грудь ей сделали заметную. Зачем? Для достоверности? Или для дела?».
Они едва пропыли середину реки, и до берега ещё оставалось больше ста метров, и Горохов завёл разговор:
— Доктор, а эта… Ну, вот этот ваш бот… он… у него всё, как и у других ботов-женщин? Всё то же самое?
— Простите? — не понял Морозов.
— Ну, он оказывает услуги…? Ну, в смысле, не услуги… Он способен к близости? — наконец закончил мысль инженер.
— Да, — без охоты ответил Морозов, — но узкий комплекс услуг, он не такой, как у сервис-ботов, у тех функции намного шире. Это скорее персональный мед-бот.
— А… — понял инженер и встал. — Доктор, а можно я разгляжу его поближе, а то в тот раз, когда меня такой же бил, я его не разглядел.
— Пожалуйста, разглядывайте, — сказал молодой врач и убрал ноги с прохода, давая Горохову возможность пройти на корму.
— Тот, кажется, имел азиатский вид, — сказал инженер, подходя к боту поближе.
— Азиатские черты были у всех первых ботов этого класса, а сейчас вы можете заказать себе любые габариты.
— Ах вот оно что… — Горохов уже был в метре от медсестры.
А та, чуть отклоняясь в сторону, только выглядывала из-за него, чтобы видеть приближающийся берег. На него внимания не обращала… Горохов быстро поднял обрез… и…
Пахх…
В жарком мареве речного воздуха разнёсся резкий звук. Жакан ударил боту точно в шею, в горло. Скорее всего, перебил ему позвоночник. Брызги фонтаном во все стороны и, конечно же, на инженера. Человека выстрел убил бы сразу, но бот ещё умудрился вскочить на ноги. Его рука оставила румпель, и лодка почти потеряла ход.
Пахх…
Картечью туда же в шею. Теперь голова была почти оторвана, и бот с грохотом падает на дно лодки.
«Шея. Как и предполагал. Двенадцатый калибр, но даже после этого он ещё успел вскочить. Это пипец, какие они крепкие. Это в шею. А голова, а сердце? Сомневаюсь!».
Инженер, на автомате перезаряжая обрез, кидает быстрый взгляд на Морозова: не попытается ли напасть? Нет. Сидит смирно. Глазки таращит. Это хорошо. Пусть боится. Горохов хватает бота за ногу и не без труда переваливает его через борт. Садится на забрызганную банку, на румпель и, кладя руку на руль, говорит вежливо:
— Извините, доктор. Но мне так будет спокойнее.
Морозов молчит. Он через дорогие очки смотрит на инженера, на его пыльник в чёрных пятнах разных размеров, на его обрез и ничего не отвечает.
На раскалённых бортах лодки, под раскалённым солнцем бордовая кровь бота быстро высыхает и чернеет. А инженер управляет лодкой и ведёт её к берегу. К близкому уже мыску, на котором под навесом их ждут дорогие квадроциклы.
Говорить у доктора, судя по всему, желания не было, и они молча доплыли до берега, выгрузили свою поклажу из лодки, всё так же молча добрались до двух квадроциклов, спрятанных от солнца под навесом. Горохов дождался, пока Морозов начал укладывать свою сумку в багажник одной из машин, и тут же сказал, указывая на другую:
— Давай-ка поедем на этой, доктор.
Молодой врач только взглянул на него и, не произнеся ни слова, стал перекладывать свою сумку в багажник другого квадроцикла.
— Постой, — Горохов остановил его. — Ты уж извини.
Он начал с профессиональной сноровкой обыскивать молодого врача. И сразу нашёл у него рацию, а затем и пистолет.
— Это для безопасности, — пояснил Морозов.
— Тебе нечего волноваться, я с тобой, — успокоил его инженер.
Врач стал садиться на водительское кресло.
А Горохов уселся на задний диван, вытащил из своего рюкзака тяжёлый баллон, вентиль которого был обмотан пластидом. А из тайника фляги достал детонатор и специальную зажигалку, с которой этот детонатор активировался. Детонатор он вставил во взрывчатку, обратив внимание на то, что пластид от жары стал мягче. После этого он аккуратно уложил баллон за пассажирское кресло. Там ему было самое место. Рюкзак же и сумку с медикаментами он положил на сиденье рядом с собой, противогаз, с уже прикрученным к маске фильтром, — в правый карман пыльника, «зажигалку-передатчик» спрятал в правый карман галифе, поудобнее уселся на задний диван, чтобы Морозов был всё время у него на виду, и произнёс тоном как можно более беспечным:
— Всё, доктор, я готов, можем ехать.
— Повязки, — напомнил Морозов, доставая широкую жёлто-голубую ленту и надевая её на рукав.
— Ах да, дарги должны принять меня за своего, — инженер полез в карман и достал свою повязку.
⠀⠀
Горохов мог бы выстрелить, и даже не из пистолета, что был у него в рукаве, он с большим запасом успел бы выхватить револьвер из кобуры и нажать на спуск, и не один раз; он мог бы убить доктора, когда тот не очень-то проворно выскакивал из квадроцикла, увидав на дороге трёх вооружённых людей. Но инженер стрелять не стал. Он, не торопясь надел респиратор, открыл дверь кабины и вылез, и щурясь на солнце.
Во-первых, Горохов уже думал о том, что его могут ждать на этом берегу. Он подумал об этом ещё в тот момент, когда увидал растерянность и удивление в глазах Морозова, когда тот встретил инженера у пристани с лодками. Доктор никак не ожидал его здесь увидеть, а значит…? По мнению доктора инженер там появиться не мог.
А это значило, что с большой-пребольшой вероятностью доктор кому-то рассказал об их разговоре. Кому? Конечно же, Люсичке. И она должна была всё урегулировать с Гороховым (во всяком случае, она обещала Морозову это, но Горохов появился у реки, чем немало удивил доктора). Но не знала, где найти, перехватить Горохова, а затевать непонятные встречи с опасными эксцессами на месте, которое можно легко увидеть из города она не решилась. Поэтому, решено было встретить его на тихом и безлюдном левом берегу. В общем, о высокой вероятности подобной встречи он уже думал ещё на том берегу. Как и о том, что сразу стрелять они не станут. Ведь он Люсичке пока что нужен.
Во-вторых, двоих людей из тех, что стояли у дороги, он узнал. Это были два подручных Коняхина, здоровенный монголоид и наркот. Он их даже в масках опознал моментально по размерам, по пыльникам, по оружию. А третий был высокий и худощавый… Нет, это был не сам Коняхин. Этот третий был само изящество. Пыльник с пояском, шляпка, роскошные, чуть затемнённые очки, изысканный респиратор с узорами, новенькие ботиночки. Даже шестизарядный дробовик, и тот смотрелся весьма гармонично в его дорогих, почти белых перчаточках. У всех этих троих на рукавах были жёлто-голубые повязки.
А в-третьих, то, что они ждали его именно здесь, — это было как раз весьма предсказуемо. Поворот, изгиб дороги. Это было то удобное место, где инженер через камеру квадрокоптера видел прятавшихся за ближайшим барханом даргов, когда в прошлый раз изучал местность. В общем, инженер не сильно был удивлён. Горохов откинул полы пыльника, положил левую руку себе на поясной патронташ и, сделав несколько шагов вперёд, произнёс спокойно:
— Извините, господа, но, кажется, вы напугали моего спутника.
Тот модный, который был весь из себя, заговорил:
— Вам, инженер, здесь делать нечего, возвращайтесь на тот берег.
— Как это нечего? — Горохов, несомненно, уже слышал его голос, респиратор чуть-чуть мешал вспомнить его обладателя, он сделал вид, что удивлён, а сам прошёл два шага по направлению к говорившему. — Я ищу воду, собираюсь произвести здесь предварительную разведку, набросать план работ и первичную геодезическую карту. Господин Дулин санкционировал, а заодно финансировал мне поиски воды на этом берегу реки. Я узнал, что доктор едет сюда, и напросился с ним.
— Сначала вы взяли задаток за другое дело, которое обещали сделать, — продолжал тот, что был шикарно одет.
А Горохов сделал ещё два шага к нему.
— А откуда вы это знаете?
Он уже заглядывал в очки, пытаясь всё-таки понять, кто же это такой, с таким-то знакомым голосом?
А те двое, наркот и монгол за спиной модного, стояли молча, и расслабленными их никак назвать было нельзя, они внимательно следили за Гороховым, но оружие они ещё не поднимали. А у самого модного его отличный дробовик так вообще был на предохранителе. Мельком Горохов замечает доктора, тот прячется слева от дороги, за зарослями колючки.
Модный же, проигнорировав его вопрос, продолжил гнуть своё:
— Берите свои вещи и идите к лодке, вам здесь делать нечего. Доктор поедет дальше, а мы вас переправим обратно.
И в эту секунду Горохов почти понял, кто это говорит с ним. Да, инженера порадовала его догадка, и теперь он был почти убеждён в своей правоте. Его тренированная память редко его подводила. Конечно, он видел этого человека раньше, то ли в Соликамске, то ли в Березниках? Где именно, вспомнить сейчас не мог, но этого и не требовалось.
«Андрейка. А сделай-ка нам кофе!» Точно, он! Неужели я видел его в Соликамске? А может, это был не он, а его двойник? Неужели бот? Он же работает на Мордашёва! Ну, это фикция. Ерунда. А на кого тогда…? Но с чего бы боту работать на Люсичку? И желать, чтобы я выполнил задание, за которое получил от неё аванс. Бот будет работать на Виктора с Тесеем. Или…».
Горохов никак не мог разобраться во всех этих местных хитросплетениях. И если Андрейка — бот… то это был очень, очень умный бот.
Инженер вздохнул, нужно было время, ему нужна была пара минут, чтобы подумать… Ну, и ещё осмотреться на местности, прежде чем принять решение. Он повернулся к Андрейке спиной и просто пошёл вправо, к полутораметровому бархану, что тянулся в десяти метрах от дороги.
— Эй, ты! — крикнул один из троих ему вслед, кажется, это был наркоман. — Тебе чё сказали? Собирайся и топай к реке! Чё неясно? Или хочешь пулю в горб схлопотать?
Неприятно щёлкнул затвор, но инженер не повернулся, он знал, что стрелять они не станут… пока. Он уже начал подниматься на бархан. Ему сразу показалось, что они не зря его остановили именно здесь. И его догадка была верной. Он остановился на верхней точке песчаной волны и про себя усмехнулся.
Там, внизу, у подножья бархана, всё на том же месте, где он увидал их в первый раз, сидели два дарга. Дарги были немолодые. В чёрных волосах седина. Винтовки в руках старые. Они задрали головы и, увидав на гребне бархана Горохова, стали скалиться. Или улыбаться. У них были большие и на вид очень крепкие белые зубы. Можно было только позавидовать им. Всю жизнь жрать пищу наполовину с песком и иметь такие зубы! Вокруг был разбросан переломанный хитин… Хитиновые головы с чёрными клыками. И их тут было много. Сегменты, панцири, высохшая чёрная грязь… Они жрали сколопендр! Горохов был поражён, без всяких натяжек. Те дарги, которых он помнил, которых искал и убивал вместе со старшими в степи ещё в детстве, таких ядовитых тварей жрать не могли. Точно не могли. А эти могли, находили в этих мерзких тушах что-то съедобное. И сейчас два пятнистых людоеда, закусив сколопендрой, сидели на корточках под барханом и демонстрировали ему свои отличные зубы. Каждый год такие вот твари вываливались из бесконечного жерла пустыни и кочевали на север, выедая и опустошая и без того немноголюдные человеческие поселения.
— Э, ну ты чё там встал? — не унимается наркоман.
А Горохов отрывает от даргов взгляд и не смотрит на кричащего, словно того нет, он секунд десять осматривается, глядит по сторонам, не увидит ли ещё чего необычного. Нет. Вокруг только привычная степь, барханы, пара термитников, колючка, поляны кактусов. Только белое здание «санатория» торчит над песчаными волнами. Да и то далеко. Инженер чуть разворачивается к модному и его подручным правым боком и кричит:
— Андрейка! А как ты управляешься с этими? Неужели ты их язык знаешь?
Андрейка молчит, но инженер и не ждёт от него ответа, он ещё десять секунд назад принял решение, и теперь в его левую руку, скрытую от глаз Андрейки, из рукава выскользнул пистолет. Горохов делает два шага вниз, ко всё ещё скалящимся людоедам. Теперь его почти не видно с дороги. Он поднимает оружие.
«Только в голову». До первого людоеда… пять-шесть метров — с такой дистанции Горохов не промахивается. Дарг даже не перестал скалиться. Мотнул продырявленной головой и просто обмяк. Выронив винтовку, завалился на бок. Как здорово работает этот глушитель! Второй всё понял, но уже было поздно, он даже успел вскочить и тут же получил пулю в грудь. Он бы и так умер секунд через пять, но инженер торопился: вторая пуля ударила людоеда в голову. Тот, роняя свою винтовку, рухнул рядом с первым.
Шикарное оружие. Горохов уже карабкается на бархан. Валится на песок, перекладывая пистолет в правую руку, левой поддерживая оружие снизу. Так стрелять ещё удобнее. Наркот первая цель, он ближе всех, видно, шёл посмотреть, что происходит за песчаной волной. Наркоман успел разинуть рот. Вытаращил глаза…
«А зубки-то у него совсем не как у даргов…. Только в голову».
Этого удалось убить первой же пулей, а вот на монгола — он был ближе к бархану, чем Андрейка, — пришлось потратить две. Он уже вскидывает оружие и пятится. Стрелять в голову…?Можно было и промахнуться. В корпус — там скорее всего бронежилет. Горохов стреляет ему в левое бедро. И попадает. Монгол останавливается, его перекосило от боли.
«А вот теперь в голову. Готов. Теперь Андрейка».
Горохов понял, что он бот, уже по тому, как он себя вёл. Это был умный бот, но явно не боевой. Он просто без лишних эмоций наблюдал за тем, что происходит вокруг, не пытаясь что-то предпринять. Этот бот был просто не готов к тому, что тут происходило. Скорее всего, его сюда послали в уверенности, что он уговорит Горохова или убьёт его в случае, если тот откажется. Но Горохов повёл себя нешаблонно, чем нарушил все замыслы. Он вроде и не отказался сразу, и не согласился сразу. А отошёл и… Просто убил всех помощников Андрейки, тем самым сломав заданный ему алгоритм. Люсичке надо было самой сюда ехать, в неё инженер, конечно, стрелять не стал бы. А вот в бота…
Он спокойно прицелился и нажал на спусковой крючок. И попал туда, куда и намеревался попасть. С головы Андрейки слетела его очаровательная шляпа. А из круглой чёрной дыры в левой части лба выкатилась капля крови. Но Андрейка не рухнул замертво, он просто пошатнулся и уронил свой дробовик. А Горохов выпустил в него последнюю пулю из пистолета. И эта пуля была смертельна. Для человека. Она ударила бота между правым глазом и переносицей. Но он всё равно остался стоять на ногах. Лишь его дорогие очки разлетелись осколками в разные стороны. А Горохов уже вскочил, скатился по склону с бархана и бежал к нему. Пистолет спрятал, а стрелять из обреза не хотел. Уж тот бахнет так бахнет, вдруг кто рядом есть, сразу услышит. А бот, получив две пули в голову, всё ещё функционировал. Он увидал подбегающего к нему инженера и наклонился за своим упавшим на дорогу оружием. Он успел взять его и даже поднять глаза вверх. Но всё, что ему удалось разглядеть в его последнюю секунду, это было злое лицо Горохова и уже занесенный вверх тяжёлый тесак инженера.
Первым делом он перезарядил пистолет и снова спрятал его в левый рукав пыльника. Потом вытер тесак о такой классный пыльник Андрейки. Встал и крикнул в сторону зарослей колючки, что были слева от дороги:
— Доктор, всё закончилось, вылезайте.
Доктор снова показался из-за кустов.
— Ну… Идите сюда, нам пора ехать.
Морозов с явной насторожённостью вышел к дороге. И теперь остановился и осматривал трупы.
— Доктор, ну, придите в себя, вы, что, не видели мертвецов?
— Быстро вы их… — ответил Морозов, поднимая глаза на инженера.
А тот подошёл к квадроциклу и вытащил из багажника лопату.
— Хватит таращиться, их нельзя тут оставлять, — он подошёл к Андрейке, у которого была почти отрублена голова, и взял его дробовик, — берите за ноги, тащите его за тот бархан, — ему даже пришлось прикрикнуть — Ну? Что встали, берите его за ноги, говорю.
А как только доктор нагнулся, Горохов вдруг приставил к его шее ствол дробовика:
— Кому ты рассказал о нашей беседе?
Морозов замер, держа ноги Андрейки в руках. А инженер с силой ткнул его оружием:
— Ну, говори.
— Людмиле Васильевне.
— Зачем, я же предупреждал тебя, чтобы ты никому ничего не рассказывал, я даже тебе легенду предложил.
— Она сразу пришла и спросила меня… Сразу, как только я вернулся из клиники домой… Она стала расспрашивать…
— Ну а ты не смог соврать… — Горохов убрал ствол с его шеи, — ладно, Бог с ней, но имей в виду, все вот эти трупы… они… только твоя заслуга. Всё, тащи его.
Доктор был парень крепкий, он без особого труда поволок бота к бархану, а на нём, утопая в песке ногами, забуксовал, запыхтел. Но инженер не собирался ему помогать, он стоял на самом верху песчаной волны и через оптический прицел от револьвера смотрел в разные стороны. Всё было чисто, но вот то, что происходило у здания «санатория», ему не нравилось. До здания было далеко, и он, конечно, не мог разглядеть всё хорошо, но, кажется, там что-то уже происходило. Фигуры, фигуры. Там было многолюдно.
«Неужели мы опоздали, и Виктор с этим своим Тесеем уже приехали? Приехали первые?».
Это немного нарушало его планы. Горохов всматривался и дальше, но ничего толком разглядеть не мог. Он оторвался от своего занятия и сказал:
— Доктор, сильно закапывать их не надо, присыпьте песком, замаскируйте, чтобы ноги не торчали, и соберите оружие.
Инженер не хотел, чтобы трупы нашли раньше времени. Вдруг Люсичка запустит дрон с того берега, когда Андрейка вовремя не выйдет на связь.
Доктор остановился, опёрся на лопату, он уже изрядно взмок и вытирал лицо перчаткой. Не привык молодой врач работать на дневном солнышке. И инженер усмехался удовлетворённо:
«Что? Припекает? Ну да, почти полтинник уже. Это тебе не в прохладном спортзале подкачиваться. Это жизнь, дорогуша. Она такая, помаши-ка лопатой на пятидесятиградусной жаре. Давай-давай. Не хотел быть заурядным респектабельным доктором на севере, хотел открытий и двести лет жизни? Ну, для начала попытайся дожить хотя бы до тридцати».
⠀⠀
— Эти старшие сыновья, они откуда приезжают?
— Кто? — не понял Морозов.
— Ну эти… Виктор с Тесеем, — пояснил Горохов.
— Не знаю точно, там ведь дорога ведёт дальше на запад, мимо биокомплекса, они приезжают по ней, — Морозов говорил не оборачиваясь, следил за дорогой, объезжал большие выбоины.
— На одном квадроцикле?
— Нет, они ездят с охраной, они на одном и ещё с ними один квадроцикл, там сидят боты. И боты-техники, кстати, тоже.
— То есть их двое и четыре бота вместе с техниками?
— Ещё их шофёр, — поправил доктор.
— Ещё их шофёр, — задумчиво повторил инженер.
Он чуть подумал и полез в рукав, достал оттуда пистолет и поменял в нём обойму. Заменил стандартный патрон на патрон с зелёной головкой. Выпил воды из фляги и вздохнул. Да, жаль, что ему не удалось поспать.
Горохов не ошибался, разглядывая в оптику фигуры, их около здания и вправду было много. Очень много. Инженер никогда в жизни не видел столько даргов одновременно, их тут было двадцать пять или тридцать, это с бабами и детьми. Они торчали вдоль дороги и около крытой парковки, не переходя на сторону здания. Горохов начал волноваться, он с заднего дивана поглядывал на сидящего в кресле водителя молодого врача. И видя, что тот не очень-то волнуется по поводу собравшихся в таком количестве людоедов, тоже старался выглядеть спокойным. Тем не менее, он полез в рюкзак и переложил в правый карман пыльника обе гранаты. А ещё остаток пластида собрал в комок и спрятал его в левый карман пыльника.
На стоянке ни одной машины не было, значит, сыновья ещё не приехали, Горохов облегчённо вздохнул. Но тут же со всех сторон к их затормозившему под навесом квадроциклу кинулись дарги. Инженер вял обрез в руку, ему стало даже душновато, хотя в кабине было прохладно. Через затемнённое стекло кабины на него таращились глаза. Не совсем человеческие, только белки были хорошо видны. Дарги, их бабы, их дети прижимались к стеклу с той стороны, силясь рассмотреть, что внутри этих коробок. Они даже губами прилипали к поверхности. Это было очень и очень неприятно, даже ему, человеку, как говорится, не робкого десятка, от такого интереса десятков людоедов было не по себе.
— Обалдеть, сколько тут этого зверья, — невольно произнёс Горохов.
— Их всегда столько собирается, когда приезжает руководство, — спокойно ответил Морозов, уже отворяя водительскую дверь.
«Руководство? Он называет их руководством?» — инженер до сих пор не чувствовал к доктору особой неприязни. А тут вдруг его кольнуло. — Он называет их руководством?».
Может быть, благодаря этому он перестал глазеть на уродливые морды людоедов, подтянул к себе рюкзак, медицинскую сумку, перекинул через плечо ремень фляги и тоже открыл дверь кабины.
Его сразу обдало зноем от солнца и вонью от десятков пятнистых, лоснящихся от пота и жира тел. Они стояли в полуметре от него, и один кудрявый детёныш, сидя на руках матери, попытался дотянуться до его маски. Пальцы у него были грязные, почти без ногтей, инженер невольно убрал голову, и ручонка повисла в воздухе. Зато седой и высокий для дарга дотянулся до его руки, до жёлто-голубой повязки, пощупал её и произнёс гортанно и очень быстро:
— Дрга-дрга…
И вся эта куча существ, окружавших его, как по команде загалдела, повторяя: дрга-дрга, дрга-дрга, и бабы тоже пищали чуть мелодичнее, чем мужики, но с теми же неприятными, гортанными нотами: дрга-дрга. Как бы соглашались.
— Всё, пойдёмте, они нас признали, — произнёс Морозов, вырывая Горохов из марева духоты, вони и противных звуков.
И тот, закидывая тяжёлый рюкзак на плечо, уже не очень-то церемонясь стал протискиваться через вонючую толпу людоедов.
Они уже стояли на самом верху лестницы, Морозов уже достал ключи и собирался открыть дверь, когда инженер повернулся и, ещё раз взглянув на толпу, что собралась под лестницей, спросил:
— А что такое «Дрга-дрга»?
— Понятия не имею, — ответил доктор, отпирая тяжёлую дверь. — Но они всегда так говорят, когда видят повязку на руке.
Электричество в здании было, воздух — приятно прохладен. И без привкуса пыли. Лакированный бетон пола идеально чист. В воздухе висел низкий, едва уловимый гул работающих машин и электрического оборудования.
Он понял по взгляду доктора, что допустил ошибку. Горохову надо было сделать вид, что ему тут всё в диковинку, а он сразу, почти по-хозяйски, пошёл в комнату, по-деловому заглянул в камеры и стал выкладывать своё снаряжение на стол из рюкзака.
Доктор, стоя в дверях, на всё это внимательно смотрел, а когда Горохов заметил его взгляд, тот сразу спросил:
— А мне что делать?
Впрочем, эта ошибка теперь уже была не так уж и важна. Ну, догадался Морозов, что он тут уже был. Теперь это никакой роли уже не играло. Инженер протянул руку:
— Не знаю, поешь или отдохни. А мне дай ключ от входной двери. А сам к двери без меня не подходи.
Доктор кивнул: хорошо, понял. Молча отдал ключи и ушёл в кабинет доктора Рахима, там были хорошие кресла, холодильник и даже диванчик.
Забрав ключи Морозова и мину из рюкзака, инженер вернулся ко входной двери, запер её и проверил. Отличная дверь, крепкая. Стальной лист, хорошие замки. Сразу перед ней, в десяти метрах, — перила лестницы, ведущей на технический этаж. Очень хорошая позиция. Вот к ним-то он и примотал капроновой стяжкой ППМНП (Противопехотная Мина Направленного Поражения), направив её на вход. Настроил активацию на шесть метров. Включил. Теперь две сотни стальных шариков встретят того, кто ввалится во входную дверь. Если, конечно, этот кто-то переживёт его первую, главную атаку, на которую Горохов, признаться, очень рассчитывал. После инженер заглянул в кабинет доктора Рахима:
— А ты хорошо тут устроился.
Морозов, развалившийся в кресле и что-то жевавший, сразу сел прямо. На столе перед ним стоял стакан с водой.
— Когда всё начнётся, — продолжал Горохов, — запри дверь и выключи кондиционер, и не включай его пятнадцать минут.
— А когда всё начнётся?
— Ты сам поймёшь, услышишь, — инженер уже собрался уходить, но остановился. — Ещё раз напоминаю, к двери без меня не подходи. Умрёшь.
Он вернулся в комнату охраны и пару секунд осматривал входную дверь. Дверь запиралась изнутри и была крепкой, но она была пластиковая. Может, это была перестраховка, но инженер на всякий случай осмотрелся. Прямо под кондиционером стояла большая и горячая коробка сервера. Она была железной. Горохов её в прошлое своё посещение прострелил, но теперь шкаф был снова цел и невредим. Он постоял рядом, потрогал горячие стенки сервера — железо. Дотянулся до кондиционера. Включил-выключил. Всё работало, как и положено. Он подошёл, попробовал приподнять стол, который стоял справа от двери. Стол не был закреплён. Его всё устроило. Минуту он смотрел в мониторы, которые давали изображения со всех внешних камер. Ещё раз удивился скоплению даргов перед зданием. И только после этого вышел из помещения и пошёл искать выход на крышу. Крыша есть, на ней солнечные панели и камеры, а значит, и выход туда должен быть. И, конечно же, он был. В юго-восточном углу здания, за большим белым баком, который хорошо охлаждался, была лестница, которая вела к люку. Люк был заперт на висячий замок, но на связке ключей, которую он отобрал у Морозова, нашёлся ключ, отпирающий его. Горохов выбрался на крышу. Обошёл её по периметру, то и дело заглядывая вниз. Нет, прыгать отсюда нельзя. Сломаешь ноги. Но у него была с собой верёвка. Если что-то пойдёт не так, его на крыше будет не взять. Он спустился вниз, и в пустую десятилитровую баклажку, найденную в ящике с посудой, налил воды из кулера. Отнёс её на крышу, поставил в тенёк под большую солнечную панель. А люк он закрывать не стал. Оставил открытым.
Горохов всегда пытался предугадать все варианты развития событий и быть готовым к наихудшим. Время ещё было, и он не поленился обойти всё здание, заглянуть в комнату ботов, которая, к его удивлению, была пуста. Не поленился он и спуститься на первый, технический, этаж, взглянуть на двери, которые вскрывал. Двери уже успели поставить новые, мало того, их ещё и усилили. Теперь их только взрывать. После этого он вернулся в комнату охраны. Достал кое-какую еду, налил себе холодной воды из кулера и уселся перед камерами. Морозов говорил, что сыновья приедут после четырёх часов дня. Жаль, что не спал сегодня. Если бы с ним был кто-нибудь… например, Самара, он мог бы поспать пару часов. Перед делом отдых очень важен. Но её с ним не было. И правильно сделал, что не взял её. Это не женское дело. Да и второго противогаза у него не было.
Он жевал сухой хлеб и смотрел в мониторы, наблюдая, как на улице под камерами копошатся дарги.
Жара уже начала спадать, когда камера на западной стене показала клубы пыли. Дремота, которая мучала его последние два часа, испарилась тут же. Горохов встал, разминая ноги, зачем-то взял в руки обрез. Потом положил его обратно на стол. Он не отрывал глаз от левого монитора. И с удивлением понимал, что с запада к комплексу едет не два квадроцикла, а… четыре!
Он лезет в карман, там гранаты, лезет в другой, там противогаз. Всё на месте. Оружие. Он давно всё проверил, и пистолет, и обрез, и револьвер. Всё заряжено. Всё готово. Фляга на плече, сумка с медикаментами на столе. Рюкзак там же. А рядом с обрезом на столе стояла зажигалка. Та самая зажигалка, которая активировала детонатор на баллоне.
Дарги, до сих пор прятавшиеся в тени здания и навеса на стоянке, потянулись к дороге. Они тоже видели приближающиеся машины. Бабы выносили на солнце своих детей, некоторые влезали на барханы, все смотрели в западном направлении.
Четыре квадроцикла. Он уже видел их отчётливо. Три из них были открыты, только один был с кабиной. И чем ближе они подъезжали, тем отчётливее инженер понимал, что легко ему не будет. Нет, он с самого начала знал, что дельце будет не из лёгких, а теперь он это видел воочию. Машины подъехали так близко, что инженер уже разглядел, что в двух из них на задних сиденьях сидят великаны, двухсоткилограммовые глыбы, точно такие же, как тот, которого он встретил на барже с трупами.
Он взял в руки зажигалку, достал противогаз, подошёл к двери и крикнул:
— Морозов, выключай свой кондиционер.
Тот открыл дверь кабинета.
— Что? — не понял он.
— Выключи свой кондиционер и не включай, пока не скажу. И закрой дверь.
— Хорошо.
Горохов вернулся к мониторам и, глядя, как квадроциклы, набитые опасными существами, заезжают под навес стоянки, достал противогаз и открыл крышку зажигалки.
«Надеюсь, это на них подействует».
Он видел, как под навесом остановилась последняя машина, как тяжело вываливаются с задних сидений лысые великаны в одних штанах и ботинках. Их было трое. И что ему особенно не понравилось, так это то, что у двух из них в руках было какое-то неизвестное ему оружие немалого размера и калибра. Ещё из кузовов высыпалось несколько более мелких ботов, но и среди них далеко не все были похожи на ботов-рабочих или ботов-техников. И наконец отрылись двери первого, дорогого квадроцикла, из кабины которого, из разных дверей, появились и они…
Без пыльников, в одних рубахах, без головных уборов, без масок, без очков. И ни один из них не был похож на бота. Просто два высоких человека в отличной физической форме, в возрасте тридцати лет. Камеры были не самые лучшие, но и они позволяли заметить сходство. Большое сходство между ними. Они были похожи на братьев-близнецов, один из которых русый, а второй почти белый. Они вылезли, и тот, что был русый, стал отдавать какие-то команды ботам, окружавшим его. И все они, и те, что помельче, и боты-глыбы, и сами сыновья, и дарги стояли сейчас как раз так, как ему было нужно. Как раз рядом с тем квадроциклом, на котором приехали Горохов и доктор Морозов. И за креслом которого лежал тот самый баллон, который он считал главным своим оружием. Всё складывалось как нельзя лучше. Он вытащил из кармана противогаза, открыл крышку зажигалки и нажал кнопку.
⠀⠀
И… и ничего не произошло. Тот из сыновей, который отдавал какие-то приказы, что-то ещё говорил. А второй, белобрысый, стал уже выбираться из-под навеса, и к нему со всех сторон кинулись дарги, одни сгибались в почтительности, другие, особенно бабы, тянули свои пятнистые руки, чтобы прикоснуться к рукаву его рубахи.
«Что за бред?».
Горохов быстро захлопнул крышку зажигалки, открыл и, выждав пару секунд, снова нажал кнопку. Он уже понимал, что ничего не произойдёт, но надеялся, надеялся на чудо.
«Что это? Что за отказы? Не сработал взрыватель? Эти взрыватели не дают сбоев, они самые надёжные. Растаяла взрывчатка? Да нет, чушь, она в любой жаре разносит всё в клочья. Так что же это? Может, доктор как-то вытащил из пластида взрыватель, пока я не видел? Исключено. Я не упускал его из вида. Он всегда был у меня на глазах».
Всё это пронеслось у него в голове за секунду, за две, он уже вспотевшими пальцами в третий раз нажал на копку, пытаясь послать сигнал на взрыватель. Но сигнал не прошёл.
«Сигнал?». Теперь у него вспотела спина. И ему стало ясно. Толстые бетонные стены, куча железного оборудования, провода… Они экранировали сигнал, посылаемый зажигалкой-передатчиком.
Горохов бегом кинулся прочь из комнаты охраны, он побежал к двери, добежал до мины, не забыл, отключил её и побежал дальше. Ему казалось, что за дверью уже гремят по железной лестнице тяжёлые шаги. Но он открывал дверь. Если что, придётся работать пистолетом прямо сейчас, но баллон нужно взорвать, иначе ему отсюда не выбраться. Никогда не выбраться.
Замок открыт, он толкает тяжёлую дверь, и в полумрак коридора вместе со слепящими лучами света врывается раскалённый воздух пустыни. Дверь открыта…
А затем… Он видит прямо перед собой бота. Горохов сразу его вспомнил, точно такому же боту-охраннику, один в один, он разнёс голову из дробовика в славном городе Губахе. А у этого бота в руках ключи от двери, он собирался её открывать. Их глаза встретились. И если бот замер и думал, что делать, то инженер уже нажимал кнопку на зажигалке-передатчике.
Вот теперь всё пошло как надо. Резкий хлопок разнёс пластик кабины его квадроцикла в разные стороны. Крыша кабины чуть не снесла пластиковый навес парковки. С визгом дарги кинулись разбегаться прочь, и Горохов с удовлетворением услышал режущий ухо звук вырывающегося газа, напористое шипение. Дело было сделано, он потянул дверь, хотел запереть.
Куда там, бот-близнец убитого им в Губахе уже вцепился в неё. Он одной рукой держал дверь, а вторую тянул к инженеру. Неужели уродец понял, что этот взрыв и всё это шипение неспроста? Медлить было нельзя, мгновение — и зажигалки в руке инженера уже не было, а вот револьвер был. Первый выстрел боту в грудину.
Бах. Мощный патрон, тяжёлая пуля, громкий звук.
По идее, за грудиной должно быть сердце, но выстрел только чуть оттолкнул уродца. Пока бот ошеломлён, Горохов стреляет в локоть той руки, которая держит дверь.
Бах. Вот это уже лучше, здоровенная пуля разломала боту сустав, забрызгав всё кровью.
Инженер тянет дверь… Но тварь успела другой рукой перехватить её. А по лестнице бежит ещё один бот, и это уже та самая двухметровая глыба весом в два центнера. От так бежит, что стельная лестница под ним ходит ходуном.
Всё, надо уходить, и Горохов кидается прочь от двери, а за ним в дверь почти сразу с грохотом вваливается это чудище, дверь едва не слетает с петель. Огромный лысый бот в здании, остановился на пороге и зачем-то… Ревёт, ревёт страшно. Инженер тоже остановился на секунду у ограждения, активировать мину, и не удержался от того, чтобы обернуться назад. Он увидал это чудовище, оно заслонило весь проход и озиралось по сторонам, а за ним в двери уже толкались другие боты. Горохов нажал кнопку активации мины. И, натягивая противогаз, побежал в комнату охраны.
Мина сработала, когда он был ещё на полпути к своей цели.
Резкий звук, как выдох:
Пуффф…
И звуки россыпью… Звонкие щелчки бьющей в бетон картечи. И рёв. Крики, рык, обиженный вой. Даже не оборачиваясь, он понял, что поставить мину перед входом было решением правильным. Горохов влетел в комнату охраны уже в противогазе. Сразу запер дверь. Толкнул её с усилием.
«Пластик крепкий…Жаль, что не железо».
Да. Всё пошло совсем не так, как он планировал. А за дверью шум, кто-то огромный пробежал мимо. Ничего-ничего, газ, вырывающийся из баллона, действует не сразу. Он не имеет ни цвета, ни запаха, как сказали специалисты, ничего, кроме привкуса жареного чеснока, не выдает его. Для воздействия на организм достаточно полуторапроцентной концентрации, и уже через пятнадцать минут в зоне действия газа у всех, кто его вдыхал, будут поражены, начнут отекать лёгкие, сразу начнутся кашель и спазмы диафрагмы. Три процента ускоряют процесс поражения многократно.
Ветра днём, в жару, почти не бывает, тяжёлый раскалённый воздух днём почти всегда стоит. Газ не разнесёт по окрестной степи, весь он стоит тут, вокруг санатория, или затягивается внутрь здания системой вентиляции. Горохову нужно просто ждать. Двадцать-тридцать минут ждать, пока газ не окислится от соприкосновения с кислородом в атмосфере и не станет безопасным. Конечно, непросто в этом противогазе, с маленьким, компактным фильтром, через который тяжело дышать, просидеть полчаса в жару в не кондиционируемом помещении. Но он уже сидел так, когда готовился к этой операции. В общем, чтобы хватало кислорода в маске, нужно поменьше суетиться. Замереть и ждать, ведь время работало на него. Ну а потом, когда он выйдет отсюда и найдёт того, кто будет ещё жив… Ну, так для них у него в пистолете есть прекрасные пули с зелёными головками.
Горохов уже приноровился к дыханию в противогазе. Тут главное — не спешить, чтобы вдохи были долгие, а не частые. Размеренно дыша, он подходит к столам с мониторами и с удовлетворением рассматривает картины происходящего на улице. Центральный монитор: сразу бросились в глаза тела даргов, лежащие у крытой стоянки, их там два, ещё один сидит на углу, ещё один кувыркается в пыли у самой лестницы, старается встать, но тут же валится на землю. Винтовка валяется рядом, и ему уже не до неё. На других мониторах похожая картина, некоторые дарги успели убежать подальше, но и их инженер видит на барханах и на открытых местах, кто-то из них сидит в пыли, кто-то стоит согнувшись, их много, и все они поражены газом… Вот только ботов Горохов не видит. На мониторах не было ни одного поражённого газом бота.
«Они, судя по всему, покрепче, они все залезли в здание, тут, в «санатории», концентрация вещества ещё невысокая, нужно отсидеться, нужно ждать». Но Горохов знает, что не пройдёт и минуты, и они поймут, где он. И тогда…
«Эта крепкая пластиковая дверь… не так уж и крепка».
Инженер понимает, что нужно что-то делать. Но что? И ничего другого ему в голову не приходит. Он скидывает с плеча флягу, быстро достаёт из тайника во фляге капроновый шнурок. Отрезает недлинный кусок. Из кармана достаёт гранату и комок пластида граммов в триста. На кольцо гранаты вяжет шнурок, идёт к двери. И на косяк лепит пластид, а в пластид с усилием, чтобы держалась крепко, вдавливает гранату. Чуть вытянув чеку, чтобы облегчить её выход, инженер кольцо гранаты связывает шнурком с ручкой двери. Отлично. Достаточно лёгкого усилия, чтобы вырвать чеку из гранаты.
Это остановит того, кто войдёт первым, какого бы размера он ни был. Так он успокаивал себя, а сам, дыша всё так же размеренно, пошёл и стал искать глазами надёжное убежище. И единственное место, что ему приглянулось, было за сервером. Там осколки его не достанут, и вероятность контузии невелика. Да, за этим шкафом из железа он и спрячется.
Горохов снова приблизился к двери. Прислушался. За дверью суета, шум. Кто-то орёт что-то неразборчивое. Явно его ищут. Хорошо, пусть и дальше ищут. Чем дольше его ищут, тем больше у него шансов. Но это его дело сразу пошло не по плану. И продолжало идти так же. Горохов понял, что отсидеться у него не получится. Он, приложив ухо к двери, отчётливо слышит, различая каждое слово:
— Тесей, он в комнате контроля.
Это был голос Морозова. В этом у инженера сомнений не было.
«Ах ты ублюдок… Я тебе сказал закрыться в кабинете, выключить кондиционер и сидеть, пока не приду за тобой. А ты выслуживаться вздумал…. Видно, очень хочется прожить двести лет!».
И тут же инженер вздрогнул — дверь кто-то очень сильно дёрнул. Горохов отпрянул от двери и сразу стал придвигать к ней стол. Он не успел его придвинуть, когда в дверь ударили. Ударили так, что дверь хрустнула. Он даже видел, как она выгнулась на мгновение и едва не сорвалась с петель.
«Три-четыре таких удара, и всё…».
Он вскидывает обрез и стреляет через дверь жаканом. Может, это их чуть охладит. Нужно было и второй раз выстрелить, но второй патрон — это картечь, тем, кто с такой силой может лупить по двери, картечь, прошедшая через крепкий пластик, вряд ли навредит. Он, перезаряжая образ, идёт к серверу, присаживается за ним на колено. И выглядывает из-за него.
И снова страшный удар. Понятное дело, что дверь вот-вот сорвут… И будет взрыв, а потом… Придёт время пистолета. Этого не избежать.
Удар! Страшной силы. Дверь трескается. Лопается пополам. Он поднимает обрез, чтобы выстрелить ещё раз, но тут дверь со страшной силой дёргают на открытие и легко вырывают замок, она распахивается. Инженер уже не стреляет. Нет смысла. Он прячется за сервером, кладёт на пол обрез, присаживается, опускает голову пониже и зажимает руками уши.
Удар был такой силы, что оторвал крышку от сервера и едва не сорвал противогаз с лица Горохова. А после хлопка — сразу звон в ушах, он не слышит, как по комнате разлетаются обломки мебели, мониторы и оборудование. Что-то тяжёлое бьёт его в бок, заваливая на стену. Стул, что ли… Это… весьма болезненно. Стало темно, с потолка на него сыплются осколки ламп, плафонов, бетонная крошка. В ушах всё ещё звенит, но он уже поднимает с пола оружие. И… ничего не видит. В комнате густо висит пыль вперемешку с чёрным дымом взрывчатки. Только белое пятно света — место, где недавно была дверь. Выход.
Он встаёт. Сидеть тут нельзя. Хрустит крошево под ногами, тут же, среди обломков, кто-то шевелится. Этот кто-то размеров немалых. Горохов берёт обрез в левую руку, правой достаёт пистолет. Сразу стреляет в эту большую шевелящуюся кучу.
Нет, тут оставаться нельзя — дышать стало ещё тяжелее. Это забивается пылью и взвесью фильтр противогаза. Он, наступая на что-то скользкое, на бетонную крошку, перешагивая через обломки мебели, идёт к светлому пятну. И уже различает через пыль и дым фигуру… Это Виктор… Или Тесей. Один из сыновей сер, пыль засыпала его почти до неузнаваемости. А ещё она перемешалась с его кровью. Горохов узнаёт его и в пыли, и в чёрной размазанной грязи. Этот сын что-то кричит, он тоже видит Горохова и даже указывает на него рукой. Инженер поднимает пистолет и стреляет два раза. Нет, как раз тут экономить нельзя. Он выпускает ещё одну пулю. Вот теперь достаточно. Фигура срывается в сторону, но Горохов уверен, что трёх пуль с концентрированным токсином белого паука ему хватит. Но ему нужно найти и второго. Он снова двинулся к свету. А на пороге возник новый бот, и это не сын. У него противная морда. Точно, этот бот точно такой же, как и тот у двери, которому инженер прострелил локоть, на этого драгоценный боеприпас из пистолета тратить жалко. Обрез. Бот закрывает почти весь проём двери. До морды всего полтора метра, инженер кладёт обрез на правый локоть. И нажимает спуск. Отдача чуть не вырвала оружие из пальцев, но он опять укладывает его на локоть и нажимает на спуск второй раз. Бот рухнул на обломки мебели. Горохов перезаряжает оружие. И чувствует, как из-за звенящей пелены к нему начинает возвращаться слух. Это хорошо, но вот дышит, дышит он уже не без труда. Этот фильтр противогаза не рассчитан на работу в такой запылённой среде. Ему приходится долго-долго тянуть в себя воздух. С усилием. А сколько времени прошло с той секунды, когда газ стал вырываться из баллона? Минут десять, не больше. Он сделал ещё шаг к двери, и опять свет ему загородило крупное тело. Бот кидается было к нему, но спотыкается о завал на пороге, едва не падает. Инженер дважды стреляет в него из пистолета.
⠀⠀
Инженер протёр от пыли стёкла в маске и перелез через кучу чего-то чёрного и скользкого у двери. Вышел на свет. Из какой-то трубы под потолком течёт на пол мутная жидкость. Тут же у стены валяется огромная рука. Ещё что-то страшное.
Справа от него один бот сидит на корточках, а перед ним… — отличненько! — лежит один из сыновей. Ещё один бот стоит над ним, они пытаются помочь главному. Но оба сами в крови. На него они внимания не обращают. Но он выпускает в них по пуле, даже не особо разбирая, боевые это боты или рабочие. Две штуки. Сыну уже пуля не нужна. Стрелял так… на всякий случай. И тут же жалеет об этом, приходится вставлять в оружие последнюю обойму со специальными пулями, и она не полная.
Надо искать второго сына, нужно убедиться, что и с ним тоже покончено. Вот только где его искать? На первом этаже шум, что-то грохочет, он идёт к лестнице, ему желательно было вернуться в комнату охраны. Попытаться отыскать рюкзак, медицинскую сумку и флягу. Там патроны, вода, медикаменты. Но искать всё это среди обломков, в раскуроченной комнате, без света… Он идёт к лестнице. И, остановившись у ограждения, видит сверху трёх ботов внизу. И это не охранные боты. Горохов сразу лезет в карман. Последняя граната. Срывает чеку и, выждав пару секунд, кидает её вниз. Он отшатнулся от лестницы, чтобы не посекло осколками собственной гранаты, но боты в последний момент увидели его и, как по команде, один за другим кидаются вверх. Граната, судя по всему, бахнула внизу почти впустую. Боты грохотали по лестнице тяжёлыми ботинками. Горохов на этой лестнице уже убивал ботов, тут он прикончил медсестру доктора Рахима. Делать было нечего. Горохов делает шаг к лестнице, поднимает пистолет…
Не спеша, хладнокровно, не промахиваясь…
И одну за другой, целясь исключительно в корпус, выпускает оставшиеся пули, стараясь распределять их по мере бодрости биомашин. Одному, самому хлипкому, хватило и первой же пули, на двоих, решивших добраться до верха лестницы, он потратил всё, что оставалось в обойме. Боты уже были ослаблены, и всего один из них, самый энергичный, смог добраться до последних ступеней лестницы. Инженер, бросив уже бесполезный пистолет, разрядил ему прямо в его сосредоточенное лицо один ствол дробовика.
Отлично. Вот только дышать стало ещё труднее. Он, на ходу заряжая обрез, пошёл к выходу. Спокойно, размеренно, чтобы экономить кислород… Чёрт с ним, со вторым сыном, он сейчас доберётся до квадроциклов, отъедет подальше, отдышится и, когда выветрится газ, он вернётся, чтобы убедиться, что дело закончено. Заодно и флягу свою отыскать.
Хлопок — удар. Левая рука.
Хлопок — удар. Он чувствует боль. В левой части спины. Чуть выше пояса. Тут же его дёргает спазм в брюшной полости.
Горохов сгибается, роняет на пол обрез, машинально делает шаг в сторону, так же машинально на ходу вытаскивая револьвер.
Хлопок… Но эта пуля мимо.
Инженер развернулся и поднял револьвер. Он готов стрелять, но не стреляет… Он видит доктора Морозова… Тот стоит у двери в кабинет доктора Рахима. Но он уже выронил пистолет…
«Пистолет? Откуда он у него? Я же его обыскал. В сумке был, или он нашёл его в кабинете Рахима?».
Впрочем, уже нет смысла это выяснять. Горохов прицеливается, но не стреляет… Морозов уже посерел, он начинает кашлять и сразу падает на пол, его кашель переходит в судороги, кашель выворачивает его наизнанку.
«Хотел жить двести лет… Сказано же было дураку: выключи кондиционер и сиди в кабинете. Нет, решил выслужиться…».
Инженер не стреляет; судя по тому, как выворачивает доктора, в этом уже нет необходимости. Он быстро оценивает свои ранения: из левого рукава на пыльный пол падает пара капель крови. Но рука работает, боли в ней он почти не чувствует — скорее всего, царапина. А вот спина… Нет, позвоночник не задет… Почка… Тоже нет. Он может идти, но потеря крови…
Ранение всё меняет. Теперь Горохов понимает, что нужно уходить, теперь уже не до фляги, не до рюкзака; конечно, стоило бы вернуться в комнату охраны и поискать там медицинскую сумку, но после взрыва там всё перевёрнуто и разбито. Там нет света.
Нет, надо уходить. Операция закончена. Теперь транспорт — река — Палыч. Транспорт. Сыновья с ботами приехали на нескольких квадроциклах, до реки недалеко. Рация. Он хлопает себя по карманам. Рация на месте.
Инженер направляется к выходу. И понимает, что теперь ему ещё больше хочется снять противогаз. Но до безопасного состояния воздуха ещё пятнадцать… Горохов смотрит на часы. Ну, двенадцать минут. Нет, он только протирает стёкла в маске.
У выхода горы засыпанного бетонной пылью мяса. Мина разорвала тут сразу двух ботов. Он перешагивает через них и выходит на лестницу. Стало легче? Чёрта с два. В здании хотя бы было прохладно.
Инженер осматривается. И остаётся удовлетворён страшной картиной. Везде лежат трупы даргов. Некоторые ещё шевелятся… ещё кашляют. «Да, это хорошо, это прекрасно, эти дикари, что валяются тут, уже никогда не пойдут на север, чтобы опустошать людские оазисы и поселения. Какой хороший газ, надо будет упомянуть это в рапорте».
Он замечает, что поднимется ветерок. Скоро можно будет стянуть прилипающую к коже резину противогаза. Не выпуская револьвера из правой руки и оглядываясь, он начинает спускаться вниз; его левая перчатка оставляет на горячих перилах чёрные, быстро высыхающие пятна. Это кровь, но он ещё чувствует в себе силы.
Он ещё не прошёл и половину лестницы, когда увидел, как открывается дверь квадроцикла, на котором приехали сыновья. Горохов опешил. Из квадроцикла вылезал второй сын, тот, который блондин. Он оказался умным: увидав, что все вокруг корчатся и кашляют, он залез в кабину квадроцикла. Кабины-то в хороших квадроциклах герметичны, чтобы вездесущая степная пыль не мешала комфорту обладателя дорогой машины. Белобрысый — кажется, это его звали Тесеем — он сразу всё понял. Умный, гад. И благополучно пересидел химическую атаку в кабине, а теперь посчитал, что можно выйти. Горохов всего чуть-чуть приподнял оружие. Стреляет сразу. И попадает первой же полей. Инженер видел, что попал. Но блондин лишь покачнулся, сразу сделал шаг в сторону… и избежал второй пули.
«Ах ты тварь! Даже внимания не обратил на попадание, — Горохов третий раз уже не стреляет. Он видит пятно на рубахе блондина. — Ты тоже плохо убиваемый».
А ещё он видит бесстрастное, чистое лицо этого сына. Видит, как блондин подходит к дохлому драгу, нагибается и поднимает с земли винтовку.
Вот теперь нужно убираться. Нужно уйти за угол дома. Горохов кидается вниз по лестнице. Осталось пару ступенек… И едва не падает. Это не оттого, что ему не хватает воздуха, его сгибает резкий спазм в животе. А вот и рана в спину даёт о себе знать. Он, припадая на слабеющие ноги, всё-таки добирается до угла дома.
И там вдруг понимает, что дело становится весьма серьёзным. Речь уже идёт о его… жизни!
Он выглядывает из-за угла. И видит, как белобрысый, вскинув винтовку, идёт к нему, по большой дуге обходя угол… И его не волнует рана в груди. На вид этот Тесей полон сил, судя по лицу, он спокоен… И имеет желание прикончить Горохова. Эх, кончились такие замечательные пули с зелёными головками.
Инженер стреляет из-за угла ещё раз, но не попадает и тут же осматривается, оглядывается назад. Нужно перебираться к следующему углу дома, за ним солнечные панели и кактусы, там можно будет спрятаться и расстрелять его с ближней дистанции. Прицельно. Попытаться выбить ему глаза, прострелить колени. И тут Горохов видит… Он ещё в первый свой визит, когда взламывал заднюю дверь, поставил на углах и справа, и слева от себя две противопехотные мины. Так вот, он не видел воронки на углу.
«Её не выкопали? Там даже ямки нет. Неужели её не обнаружили? Она не сработала? Значит…».
Это был шанс! Инженер встаёт и, насколько ему позволяли противогаз и рана под левой почкой, бежит к следующему углу. Мину он ставил на максимальную чувствительность. Так что лучше её оббежать по большой дуге.
Воздуха не хватает, сердце разрывается в груди, в глазах… мутная пелена, одежда, штаны липнут к телу. Бежать тяжело. Но он успевает свернуть за угол дома, прежде чем слышит резкий, хлёсткий винтовочный выстрел. А за углом его опять скрючил спазм в животе. Горохов сгибается пополам, едва не роняя револьвер. Еле сдержался, чтобы не стянуть маску. И тут…
И тут:
Пахх…
Сразу звон в ушах, и пыль, много пыли, туча пыли летит из-за угла…
Сначала инженер не понимает, что это… Пару секунд ждёт, направив на угол дома оружие. И вдруг до него доходит… Сработала мина. Сработала мина. Он, снова протерев стёкла в противогазе, заглядывает за угол. Прямо за углом лежит блондинчик. Правая нога, ступня… оторвана, с левой слетел ботинок, она тоже изуродована. Взрывом ему также разворотило правую руку. А вот левой… Левой этот урод тянется к винтовке, что лежит в метре от него.
«Ты глянь… В груди дыра, всего разворотило, а он всё равно в сознании и всё равно готов драться. И вправду они неубиваемые какие-то!».
И тут инженеру в голову приходит мысль. Одна сумасшедшая мысль. И эта мысль ему так нравится, что он забывает про боль, про раны, про то, что ему не хватает воздуха, и от этого, наверное, у него начинает болеть голова, — забывает про всё это и прячет револьвер в кобуру, вытягивает из ножен тесак.
Подходит к блондину и… три раза подряд тупой стороной тесака сильно бьёт того по единственной рабочей руке. Ломает в ней кости.
— Поедешь со мной, красавчик, — бубнит Горохов себе в противогаз, — посмотришь, как живут люди на севере.
А блондин смотрит на него спокойно и невозмутимо, ну разве что с некоторым удивлением.
«Он даже боли не чувствует, что ли? И кровь из него не вытекает литрами. Вон как её мало».
Горохов удивлён, но удивляться у него нет времени. Из него-то кровь, хоть и немного, но вытекает.
Он быстро, насколько ему позволяет его состояние и противогаз, идёт к стоянке квадроциклов, забирается в тот, на котором приехали сыновья. Заводит его и, развернувшись задом, сдаёт к тому месту, где лежит Тесей.
Боль в животе едва не свалила его на землю. В глазах стало темно, реально темно. Так, что ничего не было видно. Но он смог закинуть эту тушу в сто с лишним килограммов в кузов квадроцикла. И тут, сил уже просто не было, инженер уже не выдержал и стянул противогаз. Вздохнул. Вздохнул, лелея надежду, что теперь-то концентрация газа уже не опасна. Наверное, только это спасло его от потери сознания. Да нет, не наверное. Это и спасло. Он с трудом, шатаясь, сделал три шага до кабины, с трудом влез в неё, уселся, чувствуя, что штаны сзади мокрые и липкие от крови. Вздохнул ещё раз и, заведя мотор, повёл машину к реке, на ходу доставая из внутреннего кармана пыльника рацию. У него не было сил, чтобы соблюдать всякие условности, он нажал кнопку передачи и просто позвал:
— Палыч!
Из рации почти сразу донёсся такой знакомый и почти родной голос старого товарища:
— Слушаю, приём!
— Я всё сделал, я иду, — произнёс Горохов.
— Подхожу к точке, жду тебя.
Всё, вот теперь нужно только добраться до реки, только добраться до реки. Он уже вырулил на дорогу, когда увидел огромного бота, одного из тех, что приехали с сыновьями. Бот покачивался, стоял неуверенно на низеньком придорожном барханчике и глядел, как мимо проезжает квадроцикл, провожал его взглядом, а потом в его маленькой голове что-то сработало, и он поднял своё большое и непонятное оружие.
⠀⠀
Дорогой пластик кабины разлетелся кусками, левая дверь отлетела в сторону, левая часть «лобовухи» осыпалась. А в уцелевшей части лобового стекла появилось три крупные дыры. Горохов, прежде чем подумать о себе, подумал о Тесее, что валялся в кузове квадроцикла, — не досталась ли ему пара картечин. А уже потом, выкручивая рукоять газа, он подумал и о себе. Ну, насколько он мог судить, его не задело. В зеркало заднего вида он увидел, как сразу за квадроциклом картечь разрывает старый асфальт, выбивая из-под него белые кусочки гравия. И он, уже не разбирая дороги и не объезжая колдобин, гнал машину на восток. Бугай с его страшным оружием остался за поворотом, можно было бы и вздохнуть, но из-под верхнего листа, прикрывшего мотор, пошёл дым, залетал в кабину, чёрный, пахнущий рыбой. И этого дыма сносилось всё больше. Хотя мотор работал отлично. Пока.
«Ну, только пламени теперь мне тут не хватало, — Горохов не хотел снижать скорости, он боялся, что выживший бугай бежит за ним следом. И он шептал мотору: — Давай, держись… Держись, тут недалеко».
Мотор поначалу держался, но топливо всё-таки откуда-то вытекало прямо на раскалённый двигатель. И не проехал инженер и двух сотен метров, как из-под крышки стали вырваться языки пламени, сначала быстрые и короткие, а потом длинные, дымные, едва не залетавшие в кабину через разбитое стекло.
Мотор уже горел, но Горохов, прикрывая лицо чёрным от засохшей крови рукавом пыльника, гнал и гнал машину вперёд. До реки было уже меньше пяти сотен метров. Только когда двигатель стал гореть по-настоящему, он скинул обороты, но пламя не угасало, так, полыхая и чадя чёрным, он проехал ещё метров сто… Нужно было глушить двигатель. Дальше ехать было уже опасно.
Он заглушил мотор и вылез через уцелевшую дверь… Нет, огонь не собирался гаснуть. Снова преодолевая спазм, он заглянул в кузов.
— Заскучал тут без меня? — спросил он белобрысого.
Тот до этого смотрел в небо, а тут повернул к инженеру голову. Лицо у него было бледным, даже белым. Но вот взгляд… Взгляд осмысленный, холодный, спокойный. Горохов даже позавидовал его хладнокровию. И сказал ему:
— Приехали. Дальше пешком, — Горохов, морщась от боли, влезает в кузов. — И имей в виду: или я тебя дотащу до реки, или отрублю тебе башку. Так что в твоих интересах мне помогать.
Тесей ему ничего не ответил.
— Из тебя и кровь не течёт особо… Крепкие вы, парни… Ладно, я тебя доволоку до реки, тут уже недалеко…
Инженер, собрав в себе все силы и превозмогая боль в животе, перекинул через борт кузова сначала его ноги, а потом и всё остальное. Белобрысый грузно плюхнулся на дорогу, ударился головой, но не издал ни звука, а Горохов, переживая очередной приступ боли, встал в кузове во весь рост. Чуть выгнул спину…
И увидел, как… Раз, два, три… Три чёрных фигуры одна за одной выскочили вверх на бархан и тут же нырнули вниз, с бархана. Это было в трёх, может, в трёх с половиной сотнях метров на север от дороги.
Сомнений у Горохова не было. Эти быстрые фигуры, этот легкий метод передвижения по барханам он знал с детства и спутать ни с кем не мог. Это были дарги. Недотравленные газом или какие-то новые… это уже значения не имело. Они бежали сюда, к дороге, к нему.
— Ну, Тесей, у нас всё меняется, — Горохов с трудом спустился вниз и теперь смотрел из-за кузова на север, — кажется, реку ты не увидишь.
Дарги бежали на дым, валивший от квадроцикла. Такой дым в пустыне видно на многие километры. А Горохов вытащил из кобуры револьвер. Он сразу проверил барабан. И стал на место пустых гильз вставлять патроны.
Дело было дрянь. Три дарга… Три дарга… Даже если бы он был абсолютно здоров и у него было бы всё его оружие и гранаты… Даже тогда три готовых драться дарга было бы для него многовато. А сейчас, когда он с трудом ходит, и у него всего один револьвер… Горохов достал оптический прицел и загнал его в пазы на револьвере.
А огонь вроде как утихал, топливо на двигателе прогорело, и теперь горел пластик. Ему стало немного, совсем немного обидно. У него ведь почти получилось то, что он задумал. Он хотел просто уничтожить сыновей и вернуться живым. До реки всего триста метров. Ему отсюда уже видно крытую парковку перед пристанью.
«И ведь всё, как говорится, срасталось. Всё шло нормально, даже неплохо, пока не появились вот эти трое…». Горохов вздохнул.
— Кажется, наше мимолетное знакомство подходит к концу, — он взглянул на лежащего рядом блондина, а тот просто глядел в небо и продолжал хранить спокойствие. То ли он не понимал слов инженера, то ли не придавал им значения.
Инженер приподнял голову над бортом кузова. Поднёс оптику к глазу. Ну, одного-то из дикарей он точно убьёт. Должен, должен…
«А река так близко, что уже запах чувствуются».
Инженер смотрит в оптику и видит дарга на гребне одного из барханов. Тот замер, замер всего на одну секунду и смотрел на горящий квадроцикл. Практически на Горохова.
Можно стрелять! Нужно пару секунд, нельзя тропиться… Всего пару секунд… Нет, его конёк — это бой на ближней дистанции, а тут он только себя выдаст, если промахнётся. И тут Горохов вспомнил про желто-голубую нарукавную повязку. Но повязки на его рукаве не было. Где-то соскочила.
«Интересно, она помогла бы? Жаль, что не удастся выяснить. Ну да и Бог с нею…».
Он не успел додумать эту мысль. Дарг, стоящий на бархане, вдруг вскинул руки, отбрасывая оружие, и картинно, плашмя, рухнул с песчаного гребня. И лишь тогда до инженера долетел знакомый щелчок выстрела. Так била знаменитая армейская «тэшка».
«Кто это? Кто помогает? Палыч? Не может быть, ему по уставу запрещено покидать средство эвакуации. Кто тогда? Может кто-то из людей Люсички. Да, скорее всего. Это они, я им ещё нужен. Я им нужен!».
От усталости, от подкрадывающейся безнадёги и бессилия и следа не осталось. Один точный выстрел невидимого стрелка и… инженер снова готов продолжить свой путь. Он быстро лезет в карман, выхватывает рацию:
— Первый! Прием!
— Странник, первый слушает! Приём!
— Кто ведёт огонь? Приём!
— Не знаю. Я на точке. Жду тебя. Приём!
— Иду. Конец связи! — Горохов прячет рацию в карман.
Треснул другой выстрел. Это стрелял дарг. Большая винтовка, не автоматическая.
И тут же в ответ короткая очередь, три пули. Это «тэшка».
Он глядит на блондина.
— А у них там дело завязалось, — инженер вздыхает. Ему очень, очень, очень хочется пить. И ещё очень жаль потерянной фляги. Он собирается с силами. — Везёт тебе, блондинчик, может, мы и проскочим. Ладно, тут уже недалеко, попытаюсь доволочь тебя.
Он встаёт и здоровой рукой хватает Тесея за шиворот, тянет его по дороге, тот молчит и даже не стонет:
— Ох, и тяжёлый ты, зараза, — хрипит инженер. — Если не дотащу, прострелю тебя на хрен.
Горохову хочется пить, невыносимо хочется пить. Кажется, что в животе что-то рвётся, но он тянет и тянет Тесея по разбитой дороге.
Пам…
Пам…
Это винтовки даргов.
Та-та-та… Как щелчки. Это «тэшка» в ответ.
У Горохова темнеет в глазах. Он останавливается перевести дух.
И снова слышит:
Пам…
Та-та-та…
А человек-то отчаянный, не побоялся один ввязаться в бой с тремя даргами. Или сумасшедший.
Горохов снова тянет блондина по дорогое.
Пам…
Та-та-та…
«Как говорили в древности… Помоги тебе Бог, добрый человек».
Инженер уже много прошёл. Но ему снова нужно остановиться. День уже катится к вечеру, но с Горохова льётся пот, ему нужно отдышаться.
Та-та-та… Выстрелы «тэшки» уже едва слышатся.
Пам… А вот винтовки даргов ещё слышатся отчётливо. Пам…
А Горохов снова тянет и тянет блондина по разбитому асфальту.
— Ты только не сдохни, а то я, что, зря надрываюсь, что ли?
Та-та-та… доносится издалека.
«Молодец, кто бы ты ни был, спасибо тебе, только не части, ты патронов не напасёшься».
Он оборачивается, он уже слышит, как тарахтит дизель на малых оборотах, он видит лодку Палыча. Она в двух метрах от берега. Палыч стоит на носу.
— Палыч, помогай, — Горохову кажется, что он кричит, но он едва сипит, — помогай, а то сдохну.
Он подтягивает блондина к самой воде.
— Это ещё кто?
— Пленный, — хрипит инженер. — Он очень ценный, помогай…
Палыч сразу кидает верёвку с петлёй:
— Накинь на него.
Горохов даже уже и не понимает, что он делает и как он это делает, но заскрипела лебёдка на носу лодки, он, придерживая Тесея, заходит в воду почти по пояс. У него не осталось сил, и когда Палыч его втягивает на палубу, инженер почти не помогает ему.
А старый товарищ затягивает его в рубку, туда, где прохладно, кладёт его под кондиционер на лежанку, осматривает, ощупывает и всё время что-то спрашивает про раны.
— Ну, руку зацепили, куда ещё попали? Ну не молчи… Куда ещё попали? Горохов, слышишь меня?! Да ты весь в крови, куда ещё тебе попали? Слышишь меня?
Горохов слышит, но сейчас он ничего не может ему сказать. Только просит тихо:
— Воды дай.
Палыч сразу даёт ему открытую флягу:
— Много не пей, я знаю, что тебя сейчас жажда изводит. Это от кровопотери, но не пей больше пяти глотков.
Горохов и сам всё знает, но удержаться не может, жадно пьёт.
— Не пей, говорю, много, — орёт на него Палыч, а сам уже встаёт к штурвалу.
Сразу взревел мощный двигатель, лодка с большим креном легла в разворот.
— Потерпи, браток, — через шум двигателя до инженера доносится голос капитана, — сейчас отскочим от этой Полазны, а то там эти гниды уже зашевелились, ещё полоснут из пулемёта, пробьют ещё борта… А отойдём, так я тебя залатаю… До Соликамска довезу, не волнуйся. И этого… — он кивает на Тесея, что лежит на полу, — тоже посмотрю.
Горохов и не волнуется. Старик в медицине разбирается лучше его самого.
— Палыч, — негромко говорит инженер.
Негромко, но старик оборачивается:
— Чего?
— А кто ж там на берегу бой затеял?
— Да откуда мне знать, — нехотя говорит капитан, а лодка тем временем уже легла на курс и набрала хороший ход. Шла на север.
Палыч отворачивается от инженера, но тому кажется, что он темнит. Что он что-то знает.
— Палыч, так кто завязал бой с даргами? — Горохов приподнимается на локте.
— Говорю же, не знаю, — отвечает Палыч и, кажется, он злится.
— Палыч, кто завязал бой? — Горохов ожил от воды, он почти орёт.
— Клянусь, не знаю… — отвечает старик и добавляет нехотя, — может, бабёнка эта твоя…
— Какая, на хрен, моя бабёнка? — одними губами спрашивает инженер.
Но старик, кажется, его услышал.
— Да эта, казачка твоя, — всё так же нехотя и не поворачиваясь к нему отвечает Палыч, — но я точно не знаю. Просто час назад я стоял на якоре в двух километрах ниже Полазны, ждал твоего сигнала, а она прошла мимо меня на маленькой лодчонке. На юг пошла. К левому берегу. Одежда, кажется, её была. А лица, сам понимаешь, я не видел. И в лодке оружие было.
Горохов валится на свою лежанку, закрывает глаза:
«Какая же ты глупая баба, Самара».
Примечания автора:
◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼
Продолжение приключений уполномоченного Горохова в бескрайней пустыне.
Солнце едва выползло из-за оранжевых песчаных холмов на востоке, а саранча давно зарылась в песок. Впрочем, саранчи тут немного. Даже стойкая к жаре песчаная тля и то стала прятаться. Искать себе скаты барханов с тенью. Последние термиты хватали тлю, торопились, уносили маленьких блёклых насекомых в свои огромные подземные дома.
Термитники. Они торчали, словно пальцы, над волнами песка, хаотично разбросанные, тянулись до горизонта, большие и маленькие, от двух метров и до шести, такие высокие, что никакой бархан никогда и ни при каком ветре не занесёт выходы для трудолюбивых обитателей этих строений. Горохов Андрей Николаевич осматривается, он знает, что к одиннадцати часам столбик термометра перевалит через цифру «шестьдесят», а к двум часам дня будет семьдесят градусов по Цельсию. Если, конечно, восточный ветер не принесёт от раскалённых гигантских дюн облака. Вот вчера, например, не принёс. И, кажется, первый раз за свою жизнь уполномоченный наблюдал на градуснике показатель, соответствующий семидесяти двум градусам. Принимать воду внутрь при такой температуре — занятие малопродуктивное, если у тебя нет убежища, в котором ты сможешь переждать пекло. Через три часа пей воду-не пей, тепловой удар всё равно накроет тебя сначала волной усталости, а уж потом и тошнотворным, жарким покрывалом безразличия, даже если ты прячешься в тени. А на третьем этапе просто выключается свет и следует потеря сознания. Как выживают в таком пекле дарги, уполномоченный не думал. Дарги. Что о них думать? Они почти животные. Эти существа адаптировалась к таким температурам, от которых люди будут просто валиться на горячий песок и умирать. Пятнистая кожа на ногах этих человекообразных так ороговела, что они спокойно ходят босиком по песку, в котором быстро запекалось мясо. И они, эти пятнистые твари, людоеды и полуживотные, где-то тут, в этой жаре, рождались, вырастали и шли отсюда на север, шли и шли вместе с жарой и песчаными волнами, бесконечным потоком своим оттесняя и оттесняя людей всё севернее и севернее.
Дарги выдерживали эту жару. Даже их дети тут выживали. А вот уполномоченному здесь было очень тяжело. По-настоящему тяжело, даже несмотря на то, что его не совсем нормальный знакомый провёл с ним сложную и длительную процедуру — как Валера это называл, «биомодернизацию».
Дружбан Валера. Фамилии своей Валерик ему так и не назвал. Даже на работу он устраивался под кличкой «Генетик». Валера Генетик, и всё. Так меня и зовите. Странный? Не то слово. Повёрнутый на биологии, вернее, на генетике. И на все добытые деньги покупающий себе самое лучшее оборудование.
Он уверял уполномоченного, что теперь тот будет переносить жару лучше. Лучше? Насколько лучше? Нет, Валерик этого не знал, но знал, что лучше. Генетик частенько нёс чушь и слабо ориентировался в окружавшем его мире. Но… Он каким-то чудом лечил самого себя — и вылечивал от всяких своих врождённых болезней. Лечил и других, втихаря поднимал на ноги полумертвых людей со страшными, порой смертельными ранами. Причём не брезговал. Вылечивал людишек, которых, по мнению Горохова, лечить и вовсе было не нужно. Уполномоченный также помнил и про то, что Генетик быстро вылечил и его самого после весьма серьёзного ранения. Такое разве забудешь? Помимо лечения людей от тяжёлых ран, которое и приносило Валере основной доход, он делал и другие удивительные и зачастую непонятные вещи… Он называл их опытами.
Но Горохов ко всем этим его талантам относился настороженно, особенно после того, как Валеру выперли из Современного Института Генетики и Общей Биологии за вопиющую некомпетентность. Уполномоченный сам читал об этом отчёт. И самыми яркими словами в том отчёте были: «профанация», «некомпетентность» и даже «мракобесие». Но Валерик был, кажется, даже рад, что его уволили, он теперь занимался своими делами — создавал на краю города свою лабораторию. Что-то там делал всё время, но и про Горохова никогда не забывал. И всякий раз при встрече уверял, что у него для уполномоченного есть одно улучшение. По сути, Андрей Николаевич был единственным его другом… Скорее, всё-таки приятелем, нужным человеком. Друзей Генетик не заводил, на дружбу у него не было времени, он был слишком увлечён своими исследованиями, в которых уполномоченный ему помогал по мере сил. За что Валера его благодарил как мог. И вот один раз, пока было время, — после исполнения очередного приговора у него был отпуск — Валера уговорил его на улучшение. Обещал, что после процедуры Горохов будет переносить высокие температуры не хуже дарга.
— А я пятнами, как дарг, не покроюсь? — сомневался Андрей Николаевич. — Кожа коричневой не станет у меня?
— Нет, — заверял его Валерик, он давно уже не заикался, — только внутренние изменения, на уровне мембран клеток. А улучшение будет очевидным.
Улучшение. Никакого улучшения Горохов, после тридцати шести дней плавания в ванне с биораствором, не почувствовал, а вот мышцы, мышцы за это время заметно ослабли, ушли. И ему показалось, что у него появилась одышка. И ещё месяц, вырванный из жизни. Как не бывало его. Укол в плечо — пробуждение на металлическом столе. Месяца нет.
Но Валера убеждал его, что у него в клетках произошли нужные изменения, что межклеточное пространство увеличилось, и ещё, и ещё что-то, и ещё… В общем, говорил всякие непонятные слова. Можно, конечно, было его и убить, но… Валерик очень сильно изменился с тех пор, как уполномоченный его встретил. Говорят, в детстве он вообще был неходячим инвалидом. А сейчас Генетик был очень даже подвижен и бодр.
Андрею Николаевичу сначала пришлось принять слова Генетика на веру, а потом ещё приводить себя в порядок несколько месяцев. Хотя в его возрасте хорошие физические кондиции давались уже заметно тяжелее, чем раньше.
Эти воспоминания сейчас ему кажутся просто нереальными: Города, прохладные лаборатории, спортзалы и бассейны с водой… Это всё словно из другого мира. А здесь, в этой вселенной, наступает день.
Горохов смотрит на восток, на белое солнце. Оно белое даже через затемнённые и запылившиеся очки. Он делает длинные вдохи через респиратор; воздух, проходя через фильтры, хоть чуть-чуть, хоть самую малость, охлаждается. Не обжигает.
Нет, облаков сегодня точно не будет. Ветра почти нет, барханы за день, до самых сумерек, не сдвинутся ни на метр. Куда ни брось взгляд, везде эти бесконечные, до горизонта, горы, раскалённые пески. Степь. Жуткая жара и песок.
Степь всегда убивает человека, кого-то медленно, изо дня в день, иссушающей жарой и разъедающей тело проказой, кого-то быстрее: тупой, монотонной и бесконечной, ежедневной борьбой за выживание. А кто-то просто не заметит паука на своей одежде или упустит клеща и даст ему углубиться в ткани. А может быть, набредёт на сколопендру или варана. Или просто заблудится, сожжёт весь бензин, выпьет всю взятую с собой воду и умрёт от теплового удара или жажды. В общем, в степи как кому повезёт.
Андрей Николаевич родился, вырос и половину свой жизни провел в степи. Он всё, ну, или почти всё, знал о ней, хотя так далеко на юг ещё никогда не заходил. Никогда. И находясь сейчас здесь, понимал, что ему нужно искать себе убежище. И побыстрее.
Термитники. Кто-то из стариков в его детстве говорил, что термитники уходят в землю иногда на двадцать метров. Кто ж в здравом уме будет это проверять? Ещё говорили, что там, на двадцатиметровой глубине, температура будет градусов двадцать пять, а может, и холодина во все двадцать. А ещё там, скорее всего, будет и вода. Ну, это врали, наверное, но вот если выкопать в плотном грунте рядом с термитником яму в полтора-два метра глубиной и накрыть её тентом, там температура будет на двадцать градусов ниже, чем на открытой местности в тени. А вот это как раз был факт. Именно так Андрей Николаевич вчера и спасался от семидесятиградусной жары. Говорят, термиты создают специальные системы вентиляции, охлаждения, чтобы их яйца не погибали от высоких температур. Может быть. В общем, термитник — это то, что спасёт его и сегодня от страшной полуденной жары.
Короче, нужно было копать. Уполномоченный подошёл к мотоциклу и взялся за лопату, торчавшую из багажной сумки. Кстати, мотоцикл тоже нужно будет уложить на северную сторону бархана, в тень, и забросать песком. Так как резина и весь пластик на мотоцикле от местной жары теряли структуру, разрушались. А значит, работы у него было предостаточно. Нужно было начинать, не ждать, пока от жары шевелиться станет невмоготу. Но начать он не успел. Андрей Николаевич был далеко от передатчика, почти на пределе работы рации, и поэтому из тяжёлой белой коробочки в основном донёсся треск и шипение. И в этом шипении он скорее угадал, чем разобрал слова:
— Второй, второй, слышишь меня? Прием.
Уполномоченный достал рацию из кармана, но сразу отвечать не стал. Это было бессмысленно, он стоял между барханов, принимающая сторона получит только неприятный шум из эфира. Поэтому Горохов полез на ближайшую песчаную волну, но вылез не сразу: чуть поднявшись, достал прицел от револьвера и секунд десять рассматривал через прицел окрестности; за два последних дня он дважды находил коптером следы даргов, возможно, и они видели следы его шин и слышали работу его мотоцикла, так что в этих местах нужно быть начеку.
— Второй, второй, как слышишь, приём? — хрипит рация.
Горохов наконец прячет прицел в кобуру, взбирается на самый верх бархана, разматывает шарф, закрывавший голову от солнца и жары, оттягивает от лица респиратор и нажимает кнопку передачи.
— Первый, слышу тебя. Приём.
— Второй, давай возвращайся. Приём, — доносится из рации. «Первый», кажется, даже обрадовался, что Горохов на этот раз так быстро отозвался.
«Давай возвращайся». Просто и без затей. Если бы «первый» сказал: мы взяли след, мы их нашли или дело сделано, уполномоченный обрадовался бы, но вот это короткое «давай возвращайся» расставляло все точки над «i». Они устали. Лейтенант Гладков и четверо его солдат больше не хотели тут торчать. Здесь, на краю вселенной, в этом пекле, находиться дальше им было просто не под силу.
— Еду, — в это короткое слово Горохов вложил всё своё разочарование, всё недовольство. Он не добавил положенного слова «приём» или заканчивающей фразы «конец связи», уполномоченный просто положил рацию в карман пыльника и стал спускаться с бархана. «Второй» что-то ещё хрипел из кармана, но Горохов уже не мог разобрать слов. Да и не хотел он их разбирать: Пофигу, что там лепечет этот лейтенант. Слабак. Андрей Николаевич подошёл к мотоциклу, вернул лопату на место. Достал из коптера аккумулятор и вставил его в паз зарядки. Всё, на сегодня дрон отлетался. Потом развернул нарисованную от руки карту, взял компас, но на всякий случай ещё пару раз взглянул на поднимающееся солнце, прикинул направление движения. Северо-северо-восток. База там. Спрятал карту и компас, вставил обрез ружья в специальный кожух, с правой стороны от руля, чтобы оружие было под рукой в любой момент. Только выхватить и взвести курки.
Двадцать, ну, двадцать два километра по карте, но так как почти весь путь будет лежать поперёк барханов, то по земле выйдет все тридцать. Петлять ему и петлять. Верные два часа езды с большим расходом бензина, и последний час езды придётся как раз на начавшийся зной. Чтобы не останавливаться лишний раз, Горохов берёт из багажной корзины флягу и пьёт теплую воду. Пьёт столько, сколько может выпить. Заматывает голову шарфом так, чтобы шарф лежал и поверх фуражки, натягивает перчатки. Вот теперь можно трогаться в путь.
Солнце всё выше, теперь оно светит справа. Так и будет до конца пути. При езде встречный воздух будет охлаждать, но не сильно.
В общем, он приготовился к утомительной поездке. Андрей Николаевич бросает взгляд на термометр: пятьдесят! Уже пятьдесят, а ведь солнце только в начале пути. Ему лучше поторопиться, он выкручивает ручку акселератора, и мотоцикл набирает ход, оставляя за собой след на песке да облако пыли и мелкого песка вперемешку с тлёй.
Тут, на далёком юге, живности немного. Горохов с удовлетворением отмечал, что здесь почти нет песчаных клещей. В его детстве, которое прошло намного севернее здешних мест, вырезание клещей из-под кожи у детей по утрам было для матерей делом таким же естественным, как утренние процедуры. А тут Андрей Николаевич за неделю, проведённую в степи, нашёл на своей одежде всего двух мерзких насекомых. Да и пауков здесь очень мало. Но кое-кто из мерзких гадов всё-таки ему попадался. Минут через тридцать движения он свернул налево и хотел было двинуться на запад вдоль длинного пологого бархана, собираясь добраться до того места, где снова можно будет свернуть на север, но увидел относительно свежую цепочку знакомых следов: сколопендра. На кого эта тварь тут могла охотиться, он даже не догадывался, здесь же почти пустыня! Птицы тут вообще нет, во всяком случае, уполномоченный не видел за неделю ни одного следа дроф. Что сколопендра тут жрёт, кроме саранчи? Кто-нибудь мог подумать, что сколопендра охотится на даргов. Но это было сомнительно, скорее дарги охотились на неё, чем наоборот. Судя по следам, животное было не очень большое, тем не менее слезать с мотоцикла и искать её, тратить патроны и время, ему не хотелось. Он просто развернулся и поехал на восток, чтобы там, между барханами, найти проход на север. И проехав немного, всего метров двести, он нашёл такой проход. И хорошую, открытую, почти свободную от песчаных волн местность, заросшую степной колючкой, по этой местности можно было спокойно и не меняя то и дело направления проехать на север метров триста до следующей песчаной волны. И тут его внимания привлекло кое-что такое, чего тут, в степи, среди барханов, быть не должно. Померещилось? Нет. Он отчётливо видел нечто чёрное, нечто вертикальное и кривое, что выглядывало из-за длинного, необычного бархана. Ему пришлось остановиться и протереть от пыли очки. Термитник?
Высотой метров шесть, семь, восемь? Ну, допустим, такие бывают. Но вот только такими кривыми их термиты не строят. Да и сделаны термитники из песка, они по цвету мало отличаются от барханов. А то, что торчало впереди, было насыщенного чёрного цвета. И что же это может быть?
Лейтенант и его солдаты ждали уполномоченного. Но Андрей Николаевич не мог проехать мимо того, чего он в степи ещё не видел. И Горохов двинулся как раз в сторону этой чёрной штуки. Поехал медленно, всё время останавливаясь. Всё, что есть в степи, может нести, да скорее всего и несёт, опасность. И чтобы быть во всеоружии, ты, если собираешься здесь выживать, должен всё знать об окружающем мире. Всё знать. Этому его научил отец. В детстве.
Не доехав до чёрного столба, он увидал ещё один такой, только пониже, чуть южнее первого. Андрей Николаевич остановил мотоцикл и, не заглушая двигателя, достал из кармана рацию. Теперь связь должна быть хорошей, расстояние до базы значительно уменьшилось. И он нажал кнопку передачи.
— Первый, первый, вызывает второй, как слышишь? Приём.
Лейтенант отозвался почти сразу, как будто ждал, что Горохов его вот-вот вызовет.
— Второй, я первый, слышу тебя хорошо. Приём.
— Первый, пятнадцать километров на юг от лагеря — какие-то чёрные столбы. Приём.
— Второй, понял тебя, чёрные столбы, юг, пятнадцать километров от базы. Приём.
— Первый. Нанеси на карту точку. Пойду к ним. Хочу их осмотреть. Приём.
— Второй. Принято, нанесу, — в голосе лейтенанта слышится сомнение. — Второй, а тебе оно очень надо? Приём.
Андрей Николаевич не отвечает. Нет смысла болтать. Он бросает рацию в карман и глушит мотор. Прицел от револьвера. Он лежит в кобуре револьвера в отдельном кармане. Его неразлучный друг, не менее близкий, чем сам револьвер. Горохов слезает с мотоцикла и достаёт трубку из белого металла. Поднимается на бархан, не очень высоко. Снимает очки и подносит восьмикратный прицел к глазу. Долго смотрит. И ничего не может понять. Уполномоченный видит торчащие над барханами кривые столбы. Их больше, чем два, он видит десяток. Некоторые из них заканчиваются разветвлением, и почти все они сужаются кверху. Ему вообще непонятно, что это. Такого он в степи ещё не видел. На всякий случай Андрей Николаевич достаёт из внутреннего кармана дорогой радиометр. Включает его, смотрит на табло, ждёт, пока тот начнёт работать. На севере нормальный фон двадцать пять-тридцать микрорентген; здесь, в этом пекле, прибор обычно показывал и до сорока. Прибор заработал, защёлкал. Выдал на дисплей цифру «сорок два». В принципе, ничего страшного. Жить можно. Но уполномоченный не стал выключать прибор, спрятал его в карман. Ему нужно быть настороже. Местечко-то непонятное.
⠀⠀
Нужно было поторопиться. Эти чёрные штуковины, они, конечно, интересны, но солнышко припекает всё жёстче. Поэтому он вернулся к мотоциклу и поехал на восток навстречу солнцу. Барханы как раз удобно лежали с востока на запад, тормозить и петлять необходимости почти не было. Уже через десять минут он был невдалеке от первого чёрного столба. Вернее, от песчаной волны, за которой прятался столб.
Странный и немаленький бархан в пять метров высотой, а местами и до шести, но странен он был не высотой, бывают и десятиметровые волны песка, просто все барханы укладываются всегда по местной розе ветров. Здесь песок лежал волнами с востока на запад. А этот лёг ровно поперёк. И дюны тоже никогда не ложатся против розы ветров. Все это выглядело удивительно.
Он не спеша поднялся на песчаную волну, рядом с которой поставил мотоцикл, и с неё увидел… как из-за этого странного длинного бархана выглядывают корявые, чёрные столбы.
По идее, неплохо было бы запустить коптер, но возиться с ним…
Уполномоченный возвращается к мотоциклу, достаёт из кожуха дробовик и взводит курки. Так спокойнее. Он несколько секунд смотрит по сторонам: небо, песок, ни одного следа на барханах. Тихо. В степи днём всегда тихо. Это ночью степь наполнена звуками. Ну ладно. Уполномоченный идёт к той самой странной песчаной волне, что легла так неправильно и преграждает ему путь, доходит до нее и не спеша поднимается на гребень. И останавливается. Он никогда не видел ничего подобного. Перед ним пара десятков этих искривлённых, чёрных столбов. Они разбросаны без всякой системы по большой, освобожденной от песка местности. На всей площади, наверное, в пол квадратных километра, нет песка. Совсем нет. Столбы торчат из ровного, как стол, высушенного и твёрдого грунта, на котором ничего больше не растёт. Ни вездесущей колючки, ни кактусов. Даже термитников тут нет. Ни одного, даже мёртвого, нет. Хотя в этих местах их немало.
И всю эту странную картину кольцом окружает не менее странный бархан, который уложился вопреки всем правилам вокруг этой местности, словно стеной отгораживая её от всей остальной пустыни.
Андрей Николаевич, оглядывая эту невидаль, пытается понять, что же это такое. Но ему всё-таки придётся спуститься с бархана на этот твёрдый грунт и подойти к чёрному, с разветвлением кверху, словно у кактуса, столбу. И он делает шаг вниз.
Едва уполномоченный встал ногой на грунт, как у него в кармане что-то отчётливо щёлкнуло. Он сразу узнал этот звук. Забыл про него. Радиометр. Горохов лезет в карман и достаёт его. Ну, так и есть. Тут радиация превысила допустимый предел безопасности: семьдесят два микрорентгена.
«Угу, вот оно как». Ну, пока ещё не страшно, и он двигается дальше, к этой чёрной штуковине.
А радиометр пищит и пищит при каждом его шаге. Он снова глядит на экранчик: девяносто шесть.
«Лучше отсюда убираться». Но он уже подошёл к черному разветвляющемуся столбу. Осталась пара шагов. И только теперь уполномоченный понял, что это перед ним.
Дерево… Горохов знал, что далеко на севере есть много деревьев, там есть целые сады. Персики, яблоки, ещё какие-то плоды, он видел деревья на картинках, с листьями и плодами, но не видел их такими… Обугленными. Уполномоченный, несмотря на беспрерывно щёлкающий радиометр, сделал ещё один шаг вперед и рассмотрел, что на столбе, то есть на дереве, из длинной трещины, тянущейся сверху и почти до земли, свисала большая и прозрачная капля.
«Не вода, конечно». Это было что-то похожее на жидкий и абсолютно прозрачный силикон. Андрей Николаевич достал из ножен тесак, сделал ещё один шаг к чёрному стволу и уже намеревался поддеть эту каплю на лезвие, но она, словно заметив его, быстро втянулась в щель. Как будто спряталась от него.
«Ишь ты! Неужели живая?»
Он сделал шаг назад, но капля не выкатилась на ствол обратно.
Ему здесь всё было интересно, и этот живой силикон, и деревья, откуда-то взявшиеся в степи, и странный бархан, стеною окружавший это место, но… Он снова взглянул на экран радиометра: сто сорок один! Нет, дальше тут находиться ему не хотелось. Горохов пошёл к мотоциклу, на ходу доставая из кармана рацию. Он должен был передать то, что увидел, чтобы лейтенант написал пояснения на карте. Ну, на тот случай, если уполномоченный не доберётся до базы сам.
Он и слушать его не хотел, да что там слушать, уполномоченный наперёд знал, что будет ему говорить лейтенант. Да, Горохов всё понимал: люди измотаны — да. Тепловые удары, солдатам нужна медицинская помощь и отдых в нормальных условиях — кто ж спорит? Воды и бензина уже немного — да. Бензин, конечно, есть, и его хватит на обратную дорогу, ну, в том случае, если не произойдёт ничего неожиданного, в общем, топлива в обрез — и это тоже правда. Всё, всё это Андрей Николаевич знал. Поэтому, когда лейтенант Гладков, крепкий и опытный человек, на вид ровесник Горохова, отвёл его в тень за утёс из красного песчаника, Андрей Николаевич даже респиратор с очками не снял, хотя это было и невежливо. Он лишь размотал шарф, освободив голову. Так и слушал лейтенанта. У него с самого начала операции с Гладковым сложились хорошие отношения. И несмотря на то, что Гладков был всего лишь лейтенантом, а Горохов уже страшим уполномоченным, что соответствовало званию подполковника, Андрей Николаевич допустил общение на «ты», сам был инициатором этого. Так они и общались, хоть и без всякого панибратства.
Но теперь, когда лейтенант стал ему рассказывать, объяснять, что дальше тут находиться со своими людьми он не может, Горохов спросил у него, подчёркнуто переходя на официальный язык:
— Это ваше окончательное решение, лейтенант?
Гладков сразу всё понял, и продолжил разговор уже по форме:
— Так точно, господин старший уполномоченный. Извините, но дальнейшее пребывание на этой широте грозит полной потерей личного состава. У меня из четырёх человек только один боец ещё не получал теплового удара. А люди у меня проверенные. Но даже им нужен отдых. А нам ещё сто двадцать километров по карте, а по степи до Красноуфимска все двести получится, и всё по пеклу. Тут даже ночью под сорок пять. Так что мною принято решение сегодня сразу после заряда выдвигаться к блокпосту Красноуфимск.
Да, всё так и было, до ближайшего оазиса Красноуфимск петлять придётся километров… двести. И то, что ночью в этих местах сорок пять градусов по Цельсию, было правдой, лейтенант ничего не придумывал. Но уполномоченного эти доводы не убеждали. Ведь они здесь в шаге, ну или в двух, от выполнения задания. Два кровавых ублюдка Вовчик Сорока и Юрумка, они тут, рядом, в этой же жаре парятся, скорее всего, без бензина и воды. Вчера перед вечерним зарядом, пока порывы ветра не занесли их, Андрей Николаевич нашёл следы, следы одного человека. Он запомнил, куда они вели, он уже приблизительно знал квадрат, где эти твари могут затаиться.
Ещё день, ну максимум два, и уполномоченный найдёт их. Найдёт и приведёт приговор в исполнение. И тогда все могут ехать домой с чувством выполненного долга. Ехать за наградами. Неужели лейтенант не понимал этого? Горохов же ему докладывал по рации про следы!
Нет, Гладков всё понимал. Просто или не верил, что Горохов уложится в два дня, или уже и вправду не мог больше ждать и рисковать своими людьми.
Уполномоченный наконец стягивает респиратор с лица и несмотря на удивлённый взгляд лейтенанта — как тут можно ещё и курить? — губами тянет из пачки сигарету. Прикуривает и произносит с холодной безжалостностью:
— Имейте в виду, лейтенант, я обязательно укажу в рапорте, что вы пошли на поводу у нижних чинов и свернули операцию в шаге от успешного завершения.
— Есть иметь в виду, господин старший уполномоченный, — сухо отвечает Гладков.
Он уже принял решение и знал, что из-за этого у него могут быть неприятности. Лейтенант к ним был готов. И видя, что он собирается повернуться и уйти, Горохов спрашивает его:
— Сколько у вас осталось бензина, господин лейтенант?
Гладков ещё не понимает смысла этого вопроса и отвечает:
— При полных баках — две полных бочки и одна канистра.
— Четыреста двадцать литров? — Горохов выпускает в раскалённый воздух струю табачного дыма.
— Ну, где-то так. Плюс-минус пять литров, но это не считая того, что в баках, — соглашается лейтенант.
До них доносится звук работающего на холостых оборотах двигателя квадроцикла, его гоняют по такой жаре, так как к нему подключен кондиционер, охлаждающий палатку.
— Ещё вы литров пять сегодня израсходуете на кондиционер, — продолжает считать уполномоченный. — И всё равно топлива у вас хватает.
— До Красноуфимска хватит с избытком, — соглашается лейтенант.
— А с водой что? — спрашивает Андрей Николаевич.
— Воды триста сорок литров. Это не считая личных НЗ, — лейтенант, кажется, начинает понимать, почему Горохов интересуется. — Что вы задумали, господин уполномоченный?
Горохов делает затяжку и отвечает, выпуская дым:
— Оставьте мне шестьдесят литров бензина и двадцать пять литров воды и можете ехать.
— Так вы, что, остаётесь? — удивляется лейтенант.
— Ну, кто-то же должен выполнять задания, — нравоучительно произносит Андрей Николаевич.
Кажется, Гладков не совсем верит в намерения Горохова, он стоит чуть растерянный, не уходит. Теперь ситуация несколько меняется. Одно дело было свернуть поиски бандитов и всем уйти, и совсем другое дело — уйти, бросив высокопоставленного офицера Трибунала в пустыне одного.
Лейтенант мнётся, теперь он не знает, что делать, и Горохов, видя это, делает последнюю затяжку, тушит окурок об скалу, под которой они стояли, и молча идёт к палатке, в которой прячутся от жары солдаты.
По всем правилам степи, палатка не стоит в тени под скалой. Палатка — это тент, что накрывает яму-землянку, вырытую у основания утёса. Там прохладнее, под тент заведён раструб кондиционера, и тихо тарахтевший мотор тяжёлого квадроцикла давал для кондиционера ток.
Горохов откинул полог и заглянул в палатку. Гудел кондиционер, из раструба прямо на флягу с водой дул едва прохладный воздух, неярко горела лампа фонаря. Четверо солдат, мокрые и полураздетые, но с оружием, обложившие себе головы влажными тряпками, сидели, лежали внутри. Только двое повернули головы в его сторону, когда он появился. Двое других даже не открыли глаз. В палатке было заметно прохладнее, чем на улице, но вряд ли там было ниже сорока градусов. Ну, во всяком случае, здесь, внутри, можно было не опасаться теплового удара. Никто из солдат его не поприветствовал, они ещё пару дней назад заводили с ним разговор о возвращении. Первый раз эти люди попали в пекло, когда в тени термометр показывал семьдесят. Конечно, их можно понять, шла вторая неделя, как они мотались по степи, уходя всё дальше на юг, в жару, за пытающимися скрыться бандитами. Но тогда уполномоченный сразу им отказал. И теперь в своих недомоганиях после тепловых ударов они явно винили его. Это нормально. Он и сам бы себя обвинял на их месте.
Уполномоченный закрыл полог плотнее, чтобы зной не проникал под тент, и встал. Взглянул на часы и термометр. Одиннадцать часов без десяти минут, шестьдесят два градуса. Может, сегодня будет не так жарко, как вчера, но жарко будет. До семидесяти к двум часам дотянет. Так что ему тоже будет тяжело, но он не раскисал, как эти… Нужно готовить себе убежище. Он повернулся к стоящему за ним и обливающемуся потом лейтенанту.
— Оставьте мне восемьдесят литров бензина, тридцать литров воды и кондиционер, маленький, на полкиловатта, одноместную палатку. Остального топлива должно вам хватить до оазиса.
Гладков молча кивнул: да, должно хватить, — и спросил:
— А провиант?
— Галет пару пачек, пару кукурузных блоков, штук пять банок фруктов, два кило вяленой дрофы. Ну и хватит.
— Оружие? — спрашивает лейтенант, предварительно кивнув.
— Нет, не нужно, своим управлюсь, — он секунду думает. И прежде, чем Гладков уходит, говорит ему: — Лейтенант, оставьте мне свой разведывательный мотоцикл.
Лейтенант не решается ни спросить, ни ответить, но по его лицу уполномоченный видит, что тот сомневается.
⠀⠀
Пережидать зной ему пришлось одному. Ну не проситься же в палатку к солдатам, которые винят его в том, что им тут так паршиво. Искать термитник и копать времени, да и сил, уже не было, пришлось быстро раскинуть палатку у утёса и подключить кондиционер к генератору мотоцикла. Мотор работал на самых низких оборотах, но три литра топлива за шесть часов всё равно сгорело. Зато ему удалось даже поспать пару-тройку часов. Как только солнце покатилась за горизонт и как только жара стала отступать, лейтенант и его люди стали собираться. Через час, когда солнце ещё не село, они уехали. Уполномоченный без особой теплоты пожелал им добраться до дома без проблем. В ответ Гладков пожелал ему того же.
Всё. Один. Андрей Николаевич даже не стал смотреть вслед уезжающим квадроциклам. У него было полно дел. И все дела важные. В степи не бывает мелочей, а темнеет очень быстро. День — быстрые сумерки — темень.
Едва солнце спряталось, над степью пронёсся дикий и яростный заряд. После ветра пыль осела, и на небо выползла огромная, почти полная луна. Такая яркая, что рядом с нею почти не было видно звёзд. Резкий ветер с песком и пылью он переждал в палатке и вылез из неё, когда было уже относительно светло и над барханами привычно застрекотала крыльями саранча. Тогда он залил бак доверху, поставил канистру бензина и канистру воды на багажник. Бросил в сумку еды на сутки. И, чуть подумав, всё-таки взял с собой кондиционер. Всё остальное закопал у одного из утёсов. Там же, в тени утёса, он закидал песком лёгкий мотоцикл, что оставил ему лейтенант. Горохов надеялся, что он ему не пригодится, но если с его мотоциклом что-то случится — мало ли как всё пойдёт… — то этот солдатский транспорт будет его последней и единственной надеждой выбраться отсюда. Нет, не зря он попросил лейтенанта его оставить.
Уполномоченный залез на пологую скалу и стал смотреть на юг, потом на звёзды, потом опять на юг. После этого достал карту, компас и фонарь. Уселся и стал прикидывать свой дальнейший путь, свои действия. Подумав и сделав некоторые отметки на карте, уяснив и решив для себя, как будет действовать, он достал сигареты. Закурил, пряча огонёк в перчатку, курил и смотрел по сторонам. На степь, наполнившуюся шумом, на луну, на россыпи необыкновенно ярких звёзд, засыпавших весь небосвод. Горохов не раз оставался один на один со степью, он не боялся степи, хотя в последнее время пребывание в ней становилось для него тягостным. С возрастом всё труднее было осознавать свою незначительность на фоне бескрайнего океана песчаных волн, на фоне бездонного звёздного неба. Совсем недавно он понял, что ему хочется покоя. Прохлады. Хватит с него белых песчаных волн и кактусов, хватит с него страшной, выматывающей жары, теплой воды и еды пополам с песком. Ему уже хотелось, чтобы на глаза попадались зелёные сады и поля, а не чёртовы барханы. Чтобы в полдень прятаться на веранде дома, а не закапываться в песок под термитник, в надежде пережить середину дня с его семидесятиградусным, убивающим зноем. Ему давно хотелось к прохладному морю. На север. Впрочем, сидя на камне и разглядывая звёзды, на север не попасть…
Горохов взглянул на термометр. Сорок три? Удивительно, значит к часу ночи тут будет нежарко. Он начал думать, что после полуночи температура упадёт до благостных тридцати восьми. Это, наверное, из-за северного ветерка. Уполномоченный встал. Стряхнул с себя налетевшую пыль и расслабленность приятного безделия. Лирику эту дурацкую — про звёзды, бескрайнюю степь и благодатный север тут же позабыл. Ему нужно было сделать дело. Быстро привести приговор в исполнение и побыстрее убраться из этого ада на север. Андрей Николаевич ещё раз взглянул на юго-запад, уточнил направление. Именно в той стороне он видел следы. Ещё раз взглянул на звёзды — это чтобы лишний раз не вытаскивать компас. И, спустившись с камня, пошёл к мотоциклу. Но перед тем, как двинуться в путь, он быстро съел пачку кукурузных галет и банку дорогого яблочного компота. До рассвета этого должно было ему хватить.
Горохов не торопился, не гнал, не жёг понапрасну топливо. Да и работающий на высоких оборотах двигатель дальше слышно. Проехав без остановки пятнадцать километров, он начал останавливаться. Глушил мотор, лез на ближайший бархан: слушал и смотрел. Ночью в степи от крыльев саранчи стоит шелест, лёгкое гудение, это звук насыщенный, легко перебивающий все другие звуковые колебания малой интенсивности, в общем, если рядом кто-то не орёт и не свистит, за шелестом трудно что-либо расслышать. А после заряда, пока пыль не осядет, и видно было так себе. То, что было рядом, при большой сияющей луне ещё можно было разобрать, но вот в оптику почти ничего не было видно. И коптер запускать бессмысленно. Слишком много контраста. Тем не менее, уполномоченный всё равно останавливался и подолгу осматривался. Но ничего, что могло бы его насторожить, он не видел. Примерно через час Горохов уже добрался до того места, где недавно видел следы. Вернее, до того района, где он их видел. Андрей Николаевич заглушил двигатель, опять влез на бархан, чтобы посмотреть вдаль. Пыль оседала, теперь уже были видны термитники, барханы, камни. Где могут прятаться люди? У камней. Сами людишки могут быть где угодно, в барханах искать себе пропитание, могут прятаться у термитников, но мотоциклы… Мотоциклы и вещи они сложат только в тени утёсов из красного песчаника, а здесь, в предгорьях, их немало. Больше негде. Закапывать всё ценное в барханы они станут вряд ли. Один короткий, даже несильный самум, и все барханы перемешаются, сдвинутся, потом попробуй найди тот, в котором ты всё спрятал. Хотя — всякое может быть, они напуганы, они устали, они сходят с ума от жары. А за ними гонятся, они могут и глупостей наделать. В общем, Горохов не отбрасывал ни одного варианта. Для него было важно найти этих людей.
Теперь всё нужно делать тихо. Дальше только пешком. Мотоцикл оповестил бы всех присутствующих, что он приехал. Впрочем, может быть, он уже их и оповестил. Треск двигателя перекрывал даже звуки шелеста саранчи.
Горохов спустился с бархана и не спеша, по большой дуге, прячась за песчаными волнами, пошёл к утёсам и длинным дюнам, что опирались на эти камни, тянулись с востока на запад. Андрей Николаевич часто останавливался и, находясь в тени, осматривал те площади, что были освещены. Искал следы и даже принюхивался: вдруг запах бензина или табака почуется? Нет, ни следов, ни запахов, ни звуков. Саранча и свежий, после заряда, песок. Так он и добрёл до утёсов и стал по длинному отлогому скату дюны подниматься к камням. Шёл с тёмной стороны, на обрезе уже взвёл курки. Но зря. Когда поднялся, стал искать, хотел найти хоть какое-нибудь подтверждение присутствия людей. Но ничего не нашёл. Он даже немного разрыл песка под камнем, в том месте, в которое сам закопал бы вещи, реши он тут остановиться. Но нет. Ничего. Даже намёка на присутствие людей тут не было. Если бы не приятная прохлада, которой он наслаждался, Андрей Николаевич даже расстроился бы. Он хотел сесть и покурить, но тут луна, поднявшаяся уже достаточно высоко, осветила местность, которая находилась восточнее утёсов.
Это была плоская возвышенность. А возвышенности в степи не заметаются песком. Через них не ходят барханы. И там растут растения: колючка и кактусы. И эта возвышенность как раз была покрыта разнообразной растительностью. Любимые места варанов. Очень не хотелось бы ему встретиться с какой-нибудь вечно голодной, шестиметровой, но быстрой ящерицей, которую не убить с одного выстрела. Чуть подумав, уполномоченный решил, что здесь, в этом пекле, рептилии просто не вырасти до таких размеров, ей здесь просто нечего жрать. Так он подумал и пошёл в сторону возвышенности.
Часть пути пришлось идти по открытой, освещённой местности. Очень неприятная была часть пути, в синем свете луны его чёрный контур был идеальной мишенью. Но, слава Богу, он быстро преодолел её и поднялся на заросший холм. Зашёл и сразу понял, что шёл он сюда не зря. Во-первых, тут нет варанов — слишком много отличных, целых кактусов. Вараны сожрали бы их, несмотря на колючки, в первую очередь. Во-вторых — это бросилось в глаза — обломанные алоэ. Этот кактус можно считать условно съедобным, его молодые побеги можно есть, они очень горькие, горечь — защита от саранчи и тли, но в них есть и сахар, и влага. Так что, если припрёт, будешь жрать горькое, никуда не денешься. И кто-то их тут ел. А ещё… Он заметил, что у кустов колючки верхние длинные побеги в паре мест сломаны. Белые, с длинными шипами и твёрдые, как пластик, ветки степной колючки люди есть, конечно, не будут. Вараны жрут и колючку, но они жрут её неизбирательно, снизу. А кто мог обломать верхушки? И только верхушки. Горохов идёт к тем кустам, приседает, смотрит на песок. Нет, следов он не находит. Но он снимает перчатку и рукой ворошит верхний слой песка. И вот оно, ещё одно подтверждение его правоты…
Саранча в степи повсюду, она лакомая добыча дроф, козодоев. Ее жиром и протеином не брезгают ни сколопендры, ни мелкие вараны. Но вот только одно существо не глотает это насекомое целиком. Человек не ест ни голов — в них слишком твёрдые жвала, — ни крыльев, ни длинных жёстких ног. В них мало калорий, да и вкус они портят. А Андрей Николаевич нащупал в песке именно головы и ноги саранчи. Он понял по обломанным верхушкам колючки, что тут были какие-то люди. У этих людей была сеть для ловли саранчи, у всякого, кто соприкасается со степью, такая всегда имеется, а вот штанг, чтобы ставить сеть на бархане, они не взяли. Они растягивали сеть прямо на кустах колючки. А потом, снимая её впопыхах, обломали концы. Впопыхах? Они куда-то торопились? Почему? Возможно, увидели или услышали его — уполномоченного. Горохов надеялся именно на этот вариант. А то, что они были тут недавно… в этом не сомневался, песок только-только припорошил остатки саранчи. То есть, они обгрызали насекомых прямо перед вечерним зарядом. Они были тут сразу после заката. Это порадовало уполномоченного. Он не зря не поехал с лейтенантом, не зря остался. Андрей Николаевич встал и начал осматривать степь. У утёсов их нет, они тоже не дураки. Термитники. Где-то у одного из них эти люди выкопали себе нору. Но тут этих термитников… Уполномоченный даже считать не стал. Десятки. Обходить каждый из них — верный способ нарваться на неожиданную пулю. У него было вдоволь воды, вдоволь бензина и провианта. Ещё и палатка с кондиционером на базе имелась. В общем, он готов был подождать. Теперь, понимая, что его могут заметить, он двигался только пригнувшись. Горохов нашёл себе место, ложбинку между большими кустами колючки, аккуратно, чтобы не демаскировать себя, предварительно осмотрел её при помощи фонарика на предмет пауков и расположился в ней. Пауки в зарослях встречаются нечасто, а вот клещи… Это их территория. Андрей Николаевич был уверен, что этой мерзости тут навалом, поэтому проверил свою одежду, всё ли застёгнуто, поднял воротник, замотал сверху шарфом. Не дай Бог, эта мерзкая тварь проберётся под одежду. Особенно плохо будет, если она прокусит кожу на спине или где-нибудь там, где уполномоченный без чужой помощи не сможет её вырезать. На этой широте, где нет людей, это будет равносильно… Ну, наверное, смерти. Лёг. В общем, он не знал, появятся ли здесь бандиты, но собирался их тут подождать. Ночь или даже две. Утром он погоняет коптер, в надежде найти следы, потом уедет на базу, переждать под кондиционером жару, поесть и выспаться. А вечером вернётся сюда, снова искать коптером следы, а ночь провести в весёлой компании местных паукообразных-кровососущих.
Он лежал почти не шевелясь, только время от времени тихонечко проводил руками по одежде, там, где мог, куда доставал. Профилактика против клещей. Смотрел, как по небу плывёт луна. Жарко ему не было, с севера дул ветерок, и, как он и предполагал, температура опустилась ниже сорока. Термометр показывал тридцать девять в два часа ночи. Значит, может быть, что к утру опустится ещё на пару градусов. После того как Андрей Николаевич выпил немного воды из своей фляги, ему захотелось курить. К сожалению, этого делать было нельзя, и даже не из-за огонька сигареты, его-то как раз можно было спрятать, а вот запах дыма спрятать было невозможно. Если кто-то из бандитов не курит, в степи этот необычный запах он почувствует на большом расстоянии. Тем более, если пойдёт с подветренной стороны.
Горохов умел бодрствовать не клюя носом, даже когда устал, а сейчас он был вполне бодр. Поэтому сразу, едва повернул голову направо, заметил суету на юго-западе. Нет, он не ошибся, хоть луна и проделала большую часть пути и уже уплывала в сторону горизонта, света было ещё предостаточно. Он заметил маленькую фигурку, которая всего на секунду возвысилась над одним из барханов. А потом тут же свалилась вниз.
«Неужели дарги?». Горохов, не думая, сразу отложил в сторону обрез и потянул из кобуры револьвер, заодно и оптику к нему.
Дарги — худший из всех вариантов, что мог случиться. Уж лучше бы клещ забрался ему под кожу между лопаток.
⠀⠀
Андрей Николаевич быстро поставил прицел и затянул крепление на револьвере, поудобнее прилёг, опёрся на локоть. Поднёс оптику к глазу. Посмотрел в неё пару секунд: это, конечно, не то, что днём, но света от луны ещё хватало. Вот только больше ничего не происходило. Но нет, он не мог ошибиться. Ему не померещилось. Он никогда не допивался до такого состояния, чтобы мерещилось, и полынь с молодости не пробовал. Уполномоченный был трезв и внимателен. Он оторвался от прицела и уже смотрел, что называется, невооружённым глазом, но всё равно не видел никакого движения. Андрей Николаевич стал даже немного волноваться. Он аккуратно, чтобы не обнаружить себя, обернулся назад.
Дарги — большие мастера войны в степи, один будет перед тобой плясать на барханах, привлекая твоё внимание, как раз в то время, когда другой будет оббегать тебя, чтобы выскочить во фланг или тебе за спину. Уполномоченный волновался не зря. Так, на песке за его спиной, не хуже подробной карты, на его присутствие здесь и на его местопребывание указывала цепочка его собственных следов. Ему необходимо быть очень внимательным. А лучше уйти отсюда к мотоциклу. Он всё ещё оглядывался по сторонам. Да, Горохов находился на возвышенности, был укрыт кустами колючки и готов был стрелять. Но… Следы.
Если тут появились дарги… Плохо… Они будут обшаривать округу, выносливости им на это хватит, и найдут его следы. Днём, как бы легко они ни переносили жару, всё-таки их активность заметно снижается. Их можно обнаружить коптером, найти их следы и избежать встречи с ними, но теперь… Скорее всего, ему придётся уйти. И побыстрее. Добраться до мотоцикла и отъехать километров на пять-семь на север. Запустить дрон. Разобраться, что к чему. Если в этом квадрате и в самом деле обнаружатся дарги, даже просто их следы, можно будет считать, что задание выполнено. Бандиты мертвы и, скорее всего, сожраны. И с чистой совестью ехать домой, а дома указать в рапорте, что загнал приговорённых на территорию кочевья дикарей. Инспектор, скорее всего, согласится с тем, что приговор приведён в исполнение. В общем, Андрей Николаевич уже привстал и тут же услышал отчётливый хлопок. Выстрел. Звук донёсся с юга. Горохов лёг обратно. Нет, скорее всего, стреляли не по нему, но… Он снова поднёс оптику к глазу… Стреляли из пистолета. Так что стреляли точно не по нему, и стреляли не дарги. Те не уважают такое оружие. Дикари предпочитают винтовки. Но сколько уполномоченный ни вглядывался в серые от света луны барханы, ничего он рассмотреть не мог. Пока не услышал ещё два хлопка. Точно пистолет. Теперь ещё ближе. И лишь после этого он увидел чёрную фигуру человека, которая двигалась прямо к нему, к этой возвышенности, на которой лежал Андрей Николаевич. Человек, не дарг, шёл, торопился, оглядывался по сторонам то и дело. Вот только шаг у него был нетвёрд. Человек явно был несвеж. Это было особенно заметно, когда он взбирался на барханы: лез наверх с трудом. Видно было, что он устал.
Ну, и вот они. С запада, из-за высокого бархана, выскочили сразу две фигуры. Одежды и обуви нет, круглые шапки жёстких волос, винтовки у обоих. Даже в этих диких местах нашёлся кто-то, кто продал им оружие. Они спокойно, рысцой, побежали наперерез усталому человеку. Дарги уже не особо стеснялись, чувствуя лёгкую победу, первый из них даже заголосил, гортанно и противно:
— Дарг-дарг-дарг-драг…
Человек обернулся в их сторону и, не целясь, выстрелил из пистолета. И ещё быстрее пошёл, почти переходя на бег, к той возвышенности, на которой находился уполномоченный.
«Двести метров до цели. Потратил патрон. Дебил», — констатировал Андрей Николаевич. Он понял, что уходить поздно; к сожалению, ему придётся поучаствовать в этом мероприятии. Горохов взвёл курок на револьвере и, уже не думая про клещей — теперь было не до них, — лёг поудобнее. Нашёл хорошую точку для локтя. Стал ждать. А человек почти дошёл до возвышенности, бежать он не мог, был измотан, тем не менее, он на каждом шагу оборачивался, смотрел на преследователей. А Горохов, уже переживая за него, шептал негромко:
— Патроны не трать.
Человек патроны не тратил, теперь он, прилагая усилия, спешил к зарослям на холме, как к последнему укрытию. Дарги бежали, как всегда, легко, свободно перепрыгивая через небольшие барханы, они его хоть и догоняли, но им уже было ясно, что он спрячется от них на холме. И когда человеку до подножия холма оставалось метров двадцать, один из даргов, тот, что поплотнее, поднял винтовку и, почти не целясь, сразу выстрелил.
Дарги стрелять умеют. И опять над степью разнеслось это их мерзкое: дарг-дарг-дарг…
Человек заматерился и рухнул на песок, перевернулся на спину и подтянул к себе колено, обнял его и продолжил осыпать даргов отборными ругательствами. Его не убили, с ним решили поиграть, а он решил продолжить свою борьбу, несмотря ни на что, и теперь на карачках пополз в сторону холма. Спрятаться, спрятаться, во чтобы то ни стало. Там, на этом плоском холме, в зарослях, он сможет им дать отпор. Но дикари быстро догнали его. И он остановился у самого холма. Повернулся к ним лицом и поднял было пистолет… Но не выстрелил, не успел, дарги продолжили играть с ним, ему выстрелили в руку. Он снова заорал и завалился на бок, причитая и проклиная дикарей. А один из даргов, тот, что был потоньше, подбежал к нему, схватил и откинул прочь пистолет, стал прыгать рядом и орать, а заодно, повизгивая от удовольствия, бить человека прикладом винтовки. Они вели себя здесь как победители, как хозяева. Но их было всего двое. Уполномоченный ещё раз огляделся и больше нигде других дикарей не увидел. В принципе, Горохову всё было ясно. Человек был не жилец. Других людей, кроме бандитов и отморозков Сорокина и его подельника Юрумки, тут быть не могло. Люди в этих широтах не живут. А значит, половину его задания уже выполнили за него. Но только половину. Где-то должен быть ещё один бандит. Его тоже нужно было найти. Вернее, желательно найти. Уполномоченного никто не принуждал рисковать собой, наоборот, им по инструкции запрещалось излишне рисковать собою ради приведения приговора в исполнение. При высоком риске им рекомендовалось уходить. Уполномоченные — товар редкий, штучный. Таких людей берегли. Вот и теперь, его миссию и комиссар, и инспектор посчитали бы успешной. Но Андрею Николаевичу смерти одного бандита из двух было мало. В приговоре было два имени. Два. А второго он тут не видел.
Можно было отсидеться, подождать, пока дарги уйдут. Но медлить уполномоченный не хотел. Может, дикари сядут тут дожидаться утра или ждать, пока песок не раскалится, чтобы на этом раскалённом песке потом зажарить человека. Ну и помимо этого, он просто не хотел упускать такой возможности. Горохов поднял револьвер, прицелился и выстрелил.
Бах…
Двадцать метров, цель неплохо освещена: плотный, крепкий дарг сразу рухнул на песок, а второй, ловкий, сволочь, моментально сообразил, что дело дрянь, и с визгом кинулся в сторону. Теперь Андрей Николаевич почти не целился, стрелял, чуть приподнявшись с локтя.
Бах…
Этот выстрел был не так хорош, как первый, но цели он тоже достиг, худой дарг чуть споткнулся, выронил винтовку, и прежде, чем он снова побежал…
Бах…
На этот раз Горохов успел поймать цель. Худой со стоном рухнул на маленький барханчик. Мордой в песок.
Стало тихо. Совсем тихо. Звёзды снова сияли на небе. Луна ползла к горизонту. Прямо на очки уполномоченному села мелкая саранча. Он смахнул её и машинально полез в патронташ, достал из него три патрона, откинул барабан револьвера и стал высыпать из него на землю пустые гильзы. Он ещё не перезарядил оружие, а уже услышал снизу хриплое:
— Эй, друг… Слышишь?
— Слышу, — отозвался Андрей Николаевич и встал.
Он прошёл сквозь заросли колючки, обошёл кактусы с их страшными иглами, остановился на свободном от растительности месте, снял с головы фуражку, встряхнул её, хлопнул ею о рукав и после стал фуражкой отряхивать пыльник, рукава, грудь, низ…
— Друг, — донеслось снизу, — а ты кто?
— Ты знаешь, кто я, — сухо ответил Андрей Николаевич.
— Уполномоченный, что ли… — догадался человек под холмом.
Горохов отвечать не стал, времени у него было мало: обычная семья даргов — это пять-шесть мужчин-воинов, он убил только двух. Где-то в округе бродят остальные. И, возможно, они слышали выстрелы. Выстрелы револьвера отличаются от выстрелов винтовки. Они могут заинтересоваться. Тем не менее, уполномоченный снимает с себя пыльник и одной рукой — во второй он держит обрез — хорошенько встряхивает одежду. Ему очень не хотелось бы свалиться с температурой под сорок после того, как клещ влезет под кожу.
— Друг, — продолжает человек, — воды дашь? Есть у тебя вода?
Горохов молчит, он наконец надевает пыльник и спускается к раненому, подходит осторожно, вдруг у того есть ещё оружие, но видит, что одна рука у человека разбита пулей, а второй он пережимает разорванные сосуды, чтобы не истечь кровью, но из его перебитой ноги кровь всё равно течёт. Андрей Николаевич достаёт фонарик, светит раненому в заросшее и грязное лицо и говорит удовлетворённо:
— А, господин Сорокин. А где второй, где подельник Юрумов?
— Нету Юрумки больше, — говорит бандит с горечью. И Андрей Николаевич чувствует острый запах полыни. — Сожрали Юрумку, дружбана моего, эти падлы… Животные.
— А как вы тут выживали целую неделю? — спрашивает Горохов.
— На полыни, — отвечает ему Сорокин, он тяжело дышит. — Яму у термитника выкопали и полынь ели. Ну так что, дашь воды? А?
— М-м… На полыни, ясно, — уполномоченный понимающе кивает. И продолжает: — Воды я тебе не дам, она тебе без надобности. Я тебе могу зачитать приговор по всем правилам, если хочешь.
— Да на хрен он мне, твой приговор, — морщится бандит, на его разбитую руку страшно смотреть, чёрное месиво из костей и тканей. Бандиту, конечно, очень больно, Горохов даже удивляется, что он не орёт, как резаный, но потом до него опять долетает терпкий запах полыни… Ну, на полыни терпеть можно…
— Не любишь официоз? Понимаю… Но я быстро, так сказать, тезисно, в двух словах… Короче, за убийство тринадцати человек, среди которых было два ребёнка, в оазисе Южный Ком, за многочисленные разбои и убийства старателей и за поставку даргам оружия и боеприпасов Трибунал Чрезвычайной Комиссии приговаривает тебя, Сорокин, к смерти, и я, старший уполномоченный Горохов, мандат сто шестьдесят, прибыл привести приговор в исполнение. Номер ордера и текст приговора… Ну, я думаю, тебя сейчас это не очень интересует.
Стрелять Андрею Николаевичу не хотелось: патроны — раз, шум — два, и он потянул из ножен тесак.
— Стой, стой, Горохов, обожди… — захрипел бандит.
— Ну начинается, — уполномоченный поморщился. — С вами, сволочами, каждый раз одно и тоже.
— Да подожди ты.
— Не торгуйся, сдохни, как и жил, лихо… — Горохов уже вытащил тесак.
— Секунду дай. У меня есть информация.
— Ну ладно… Секунда пошла, говори. Но имей в виду, ни воды, ни сигарет я тебе не дам.
— Да ладно, не надо мне сигарет, слушай…
— Ну…
— Я слыхал, что уполномоченный не убьёт приговорённого, если тот даст ему информацию. Важную, важную… Слышишь? У меня есть важная информация, — говорил бандит, потряхивая своей раскуроченной рукой, с которой капали и капали чёрные капли.
— Любопытно… И какая же это важная информация? Даже представить себе не могу, что это должна быть за информация, чтобы я такого, как ты, помиловал.
— Это важная информация.
— Ты давай, не тяни, мне уже пора отсюда сваливать, тут скоро родственнички этих, — Андрей Николаевич кивает на труп дарга, — появятся.
— Я скажу, но ты пообещай, — просит его бандит.
— Ничего я тебе обещать не буду. Скажешь мне, где закопал пару кило меди, а я тебе пообещаю жизнь — нет, так не пойдёт.
— Нет, нет, это и вправду ценная информация.
— Объясни, в чём её ценность.
— Я тебе скажу, кто оплачивал оружие для даргов.
Горохов задумался. А вот это было действительно интересно, и чуть погодя уполномоченный произнёс:
— Хорошо, говори.
— Обещаешь не убивать? — хрипел Сорокин.
Андрей Николаевич глядел на этого убийцу, беспредельщика и конченую тварь с изуродованной рукой и с разбитой пулей ногой. Сейчас он беззащитен, без воды, без оружия, в этом ужасном месте, где через двенадцать часов он просто поджарится на песке. Глядел на него Горохов и удивлялся его желанию хоть немножко, но ещё пожить.
— Ладно, обещаю. Давай уже, говори, — наконец произносит уполномоченный.
— У меня… У нас-то денег никогда не было, чтобы целую партию оружия купить, — оживился бандит. — Смекаешь?
— Давай-давай, не тяни.
— Говорю же, денег у меня не было, чтобы оружие покупать для даргов. Я его только перевозил.
— А кто заказывал?
— Тип один из Полазны. Кроха его звали.
— Звали?
— Да, он делся куда-то. Я его всего пару раз видел.
— Ну всё, дальше не рассказывай, — Горохов хотел уже заканчивать разговор.
— Да, подожди ты… — взмолился Сорокин. — Я ж не про него.
— Давай, только побыстрее.
— Так вот, он… этот Кроха, он нам назначал, где брать ящики в степи и куда их отвозить, мы денег-то никогда не видели.
— Он просто говорил вам точку в пустыне, где лежит оружие?
— То-то и оно, а потом говорил, куда его отвезти.
— И он вам потом просто платил за работу.
— Нет, ты послушай меня… — Сорокин тяжело дышал. — Я ж говорю, не он. Платила нам баба одна из Серова.
— Что за баба? — уполномоченный присел на корточки рядом с ним.
— Алевтина, она хозяйка заведения «Прохлада», кабак такой у неё там, недешёвый. Девки приличные, полынь, бухло, всё такое…
— То есть вы делали работу, а за деньгами ехали в Серов? К этой Алевтине? А она знала, за что вам даёт деньги? Догадывалась, кто вы? И на чём зарабатываете?
— Да откуда же мне знать. Мы просто приезжали, заходили к ней, и она уже всё знала, ничего не спрашивала, вываливала нам лавёхи по-честному, сколько положено. Но потом, когда Кроха этот пропал, нас нашёл другой человек, Керим его звали… И всё было то же самое, стал нам давать координаты с оружием и говорить, куда его отвозить. Но… — тут бандит замолчал.
— Ну, чего? — поторапливал его уполномоченный, ему не терпелось уже убраться отсюда.
— Деньги за дело нам снова платила эта Алевтина. Вот, понял? — наконец произнёс бандит. — Ну что, хорошая информация?
— Хорошая, — сказал уполномоченный и поднялся.
— Так ты мне помощь окажешь? — спросил его бандит с надеждой.
— Помощь? Какая ещё помощь? — Горохов спрятал тесак в ножны. — Насчёт этого договора у нас не было, я обещал тебя не убивать, я своё обещание выполнил. Спасать тебя, урода, я не буду. — он достал пачку с сигаретами. Но закуривать не стал.
— Помоги мне! Слышишь, эй… У меня есть деньги!
— У меня тоже есть деньги, — заметил уполномоченный.
— Хоть воды дай.
— Лишней воды у меня нет. Да и тратить воду на того, кто жрёт полынь, всё равно, что в песок её лить, — Горохов оглядывался, так и не решаясь закурить. А потом пошёл к мотоциклу.
— Бинты, хоть бинты дай! — орал ему вслед Сорокин.
— Они тебе не помогут. Тебе руку ампутировать нужно. Под бинтами ты себе только гангрену заведёшь. Она под бинтами за пару часов образуется.
— А воды, воды дай напиться, — хрипел из последних сил бандит. — Напиться дай! Слышишь, падла! Я ж тебе информацию дал…
Но Андрей Николаевич уже не слушал его, он по пути нагнулся и поднял пистолет Сорокина. Разрядил его и положил в карман. Нужно было уходить, но уполномоченный не мог уйти, не сделав этого. Он обыскал поясные сумки даргов, забрал оттуда патроны. Девять штук. Потом собрал их винтовки, вытащил затворы и пошёл к мотоциклу. По дороге нашёл камень и об этот камень разбил винтовки, разломал, помял винтовкам казённики. Затворы он выбросил в барханы потом, уже когда ехал. Он с детства усвоил одно из главных правил степи: не оставляй ни оружия, ни патронов врагу. И с тех пор неукоснительно ему следовал. А про бандита Сорокина, оставшегося валяться на песке в одиночестве, уполномоченный больше и не вспомнит до самого дня написания рапорта об этом деле.
⠀⠀
Первый отчёт в Отдел он сдал сразу, даже не переодевшись, по приезду в Березняки. Бушмелёв Евгений Александрович, массивный седеющий человек с тяжёлым взглядом, один из комиссаров Трибунала и по совместительству начальник Отдела Исполнения Наказаний, долго его пытать не стал. Сам в прошлом уполномоченный, он видел, что это дело далось Горохову нелегко, и только сказал, повертев в руках бумаги:
— Мало написал.
— Я всё изложил… Тезисно. Всё равно после совещания будете изводить меня писаниной.
Начальник отдела заинтересовался чем-то, даже очки надел, почитал и, взглянув на уполномоченного поверх очков, спросил:
— Так этот лейтенант бросил там тебя одного?
Горохов молча кивнул.
— Дело пахнет трибуналом. Причина?
— Да испеклись они там, — отвечал Андрей Николаевич. — Я на первой странице написал, что температуры были экстремальные. Я зафиксировал семьдесят два градуса. У людей Гладкова начались повальные тепловые удары, они перестали ему подчиняться. А этот лейтенант… Он и сам на ногах еле стоял, — Горохов махнул рукой. — Да и хорошо, что они уехали, а то мне бы и с ними ещё пришлось возиться, меня же потом, после того как я нашёл Сорокина, дарги по барханам гоняли. Пришлось десяток километров лишних проехать, пока оторвался от них.
— Но он оставил тебя в степи одного, — это в устах комиссара звучало очень значимо.
— Я написал об этом только потому, что в рапорте положено упоминать всё, что произошло, — произнёс уполномоченный, ему не очень-то хотелось всех этих разбирательств, трибуналов, там пришлось бы присутствовать, свидетельствовать. Да и этот лейтенант Гладков был неплохим солдатом, по большому счёту.
— Андрей, я вижу, что ты этого не хочешь, но я дам делу ход, — сказал Бушмелёв, всё ещё глядя поверх очков на уполномоченного, — не забывай, ты олицетворяешь закон, демонстрируешь неотвратимость наказания, а они должны были тебя защищать и помогать тебе. Вместо этого бросили тебя одного в экстремальной ситуации, как это прикажешь трактовать? Как назвать их поведение?
— Лейтенант предлагал мне уйти с ними, я отказался, — сказал Горохов, чуть подумав. — Это я принял решение.
— Что, им действительно было так плохо? — начальник Отдела снял очки и положил их на стол перед собой.
— Да, им было паршиво, — подтвердил уполномоченный.
— А тебе? — взгляд Бушмелёва пристальный, в его вопросе слышится подтекст, который Горохов поначалу не может прочитать.
И он просто пожимает плечами:
— Ну, я-то в степи вырос. Хотя семьдесят — это даже для меня многовато.
— Семьдесят — это для любого многовато. Это температуры за пределами существования человека, — говорит Бушмелёв и продолжает уже без всяких полунамёков: — А может, ты такой стойкий после того, как твой друг Валера провёл с тобою какие-то процедуры, и ты стал лучше переносить высокие температуры?
— Я никаких особых перемен в себе не заметил, — отвечает Андрей Николаевич. Он понимал, что о его делах с Валерой, в Отделе рано или поздно узнают, поэтому не удивился. Просто теперь всё встало на свои места. Уполномоченный продолжил, чуть подумав: — Думаю, ерунда это всё, послушал его, видел, что он себя-то вылечивает всё время. А на самом деле… — Горохов пренебрежительно махнул рукой. — Не зря же его из НИИ выгнали.
— Угу… А улучшений после тех процедур… не заметил, значит? Ну ладно, — сказал Бушмелёв и сразу продолжил объясняюще: — У нас тут неделю назад тоже было пятьдесят семь. Но потом подул северный ветер, и немного отпустило, — тема на первый взгляд была закрыта, но Андрей Николаевич знал своего начальника много-много лет, он понимал, что тема не закрыта, она всего-навсего отложена, и комиссар ещё к ней вернётся. А пока он опять листает бумаги. Снова надевает очки. — А Сорокина, значит… Приговор ты в исполнение не привёл?
— У него рука только под ампутацию, и в голени перебита кость, воды нет, оружие я уничтожил, температура на следующий день едва не дотянула до семидесяти, дарги были рядом, короче, он был не жилец. За него я вообще не волнуюсь, а вот за дружка его… Останков костей Юрумки я не видел, — пояснил уполномоченный. — А Сорокин однозначно труп. Там и целому человеку долго не выжить, а уж раненому…
— Ну а полученная информация того стоила?
— Надо проверять, — уклончиво ответил Горохов. — Какая-то баба Алевтина где-то на краю цивилизации содержит кабак и оплачивает услуги поставщиков оружия.
— А где это её заведение? — уточняет комиссар.
— В Серове.
— В Серове. Ну конечно. Где-то за горами, — констатировал Бушмелёв.
— Я уже по карте прикидывал… Три дня пути, если в объезд, — подтвердил Горохов.
— Слушай, Андрей… Зайдёшь к Поживанову, расскажешь ему эту историю? Я ему, конечно, записку сооружу, но ты лучше сам зайди, так быстрее будет.
Поживанов Сергей Сергеевич тоже был комиссаром Трибунала и руководил Отделом Дознания, его кабинет был через пару дверей от кабинета Бушмелёва. И отношения с Поживановым у уполномоченного были доверительные, хорошие. Поэтому Горохов сразу согласился:
— Зайду.
— Ладно, тогда отдыхай, на совещание тебя приглашать не буду, если у кого-то появятся вопросы, потом вызовем, заскочишь — ответишь.
— Отлично, — кивнул уполномоченный.
— Давай, — не вставая, начальник Отдела Исполнения Наказаний через стол протягивает руку Горохову.
Тот молча жмёт тяжёлую и крепкую руку и выходит из кабинета.
«Не поздравил. Ну, этого и стоило ожидать. Исполнений не было. Трупов не было. Одни приговорённый, со слов дружка-бандита, съеден, второй вообще живой оставался. Так что это вполне естественно. Короче, всё будет ясно после совещания комиссаров», — так думал уполномоченный, выходя в прохладный коридор. Но у него не было сомнений в том, что этот приговор ему зачтут как приведённый в исполнение. Он был на хорошем счету, и его слово никто и никогда не поставил бы под сомнение. Ну а выговаривать ему за им принятые решения бессмысленно… Так как уполномоченный является лицом процессуально свободным, он, и только он на месте решает, приводить приговор в исполнение или есть смысл с этим повременить, поменять на важную информацию, например.
В общем, Горохов не волновался, он был расслаблен, он был у себя дома, поэтому спокойно достал сигареты, закурил и, пройдя по пустому коридору до нужной двери, без стука открыл её и оказался в приёмной, где за столом сидел молодой парень, имени которого Горохов не знал. А вот парень уполномоченного знал: сразу встал, поздоровался и спросил:
— Господин старший уполномоченный, вы к Сергею Сергеевичу?
— Да.
— По личному?
— Нет, по важному делу.
— У него посетители, но я сейчас спрошу.
Молодой человек приоткрыл дверь и, не заходя в кабинет, а только засунув туда голову, сказал:
— Сергей Сергеевич… К вам старший уполномоченный Горохов.
— А ну, зови его сюда, — сразу ответили ему. И в кабинете задвигали стульями, и навстречу уполномоченному вышли три оперативника. Горохов их всех знал, они улыбались друг другу, жали руки, перебрасывались ничего не значащими фразами, а на пороге уже стоял щеголеватый, в лёгком, почти белом костюме невысокий человек с большими залысинами. Он улыбался уполномоченному, обнимая его за плечи.
— Заходи, Андрей, давай, заходи.
— Я с сигаретой, — Горохов показал некурящему комиссару дымящуюся сигарету.
— Тебе можно, заходи.
Они поздоровались за руку, и уполномоченный вошёл в кабинет. Горохов ещё не успел усесться в удобное кресло, как Поживанов уже поставил перед ним тяжёлую пепельницу и спросил, улыбаясь:
— По пятьдесят за возвращение? — он достал из стола бутылку с чем-то чайного цвета. Бутылка была дорогой.
— Не-не-не… — Горохов сразу закачал головой и рукой помахал: не буду. — Ты что? Утро, восьми ещё нет.
— Рыцари пустошей по утрам не пьют? — улыбался начальник.
— Пьют, но я ж к тебе по делу. Да я с дороги, дома ещё не был.
— Да, я понял. Тогда кофе.
— Кофе давай, а то там, на юге, только чай из пустынной флоры, — как только Поживанов попросил секретаря сделать кофе и тот ушёл, Горохов сразу перешёл к делу: — Я в рапорте всё укажу подробно, а пока Бушмелёв меня просил забежать и рассказать тебе вкратце, что я выяснил.
— Давай, что там у тебя? — Сергей Сергеевич поудобнее уселся в кресле. Локти положил на стол, так ближе к собеседнику.
Он выглядел немного вызывающе — белоснежная рубашка с модными серебряными запонками, чистое лицо, белая кожа, просто преуспевающий торговец водой или цветниной, а не генерал-майор и комиссар Чрезвычайной Комиссии, но уполномоченный знал, что в своё кресло он попал не по знакомству. Поживанов — настоящий сыскарь с огромным опытом. И люди у него в отделе лучшие. Так что…
⠀⠀
— Там, в приговоре последнем, был бандит Сорокин. Помнишь?
— Припоминаю, — кивнул Поживанов.
— Ну и перед приведением, он, как у них водится, начал скулить: не убивай, давай, мол, я тебе информацию выдам.
— Угу, — комиссар слушал уполномоченного.
— В общем, они — Сорокин со своим подельником, гоняли винтовки с патронами на юг, даргам. Но оружие было не их, они были только доставщиками.
— А кто же был заказчиком?
— Это дело тёмное, сначала был один какой-то тип, некто Кроха… — продолжая слушать Андрея Николаевича, начальник Отдела Дознания взял уже исписанный лист бумаги и начал что-то мелко писать в углу, — … но этот Кроха куда-то делся, и его заменил некто Керим. Теперь
— Угу, — продолжал писать Поживанов и, не отрывая глаз от бумаги, спрашивал: — Ещё какие-нибудь вводные по этому Кериму будут?
— Нет, но вот по оплате будут.
— По оплате? — Сергей Сергеевич поднял на Горохова глаза.
— Да, всегда зарплату за дело Сорока получал у некой Алевтины, в Серове. Она там содержит заведение «Прохлада».
— Серов? Край карты, — заметил комиссар, продолжая записывать слова уполномоченного.
— У тебя там никого нет?
— Есть, — ответил Поживанов, но, как водится, кто там у него есть, уточнять не стал. Информация конфиденциальная. — Дам ему запрос на эту Алевтину, он выдаст предварительную информацию. Но сам понимаешь, это всё будет небыстро.
— Отлично, — сказал Горохов, принимая чашку кофе от секретаря.
— Ты раньше времени-то не радуйся, — сказал Сергей Сергеевич, тоже беря чашку с подноса. Он постучал левой рукой по толстой папке, что лежала на столе. — Видишь?
— Много дел? — догадался Андрей Николаевич.
— Сорок два текущих дела, с твоим будет сорок три, и это при моих весьма ограниченных ресурсах.
Горохов знал, что у комиссара очень мало людей — и непосредственно в отделе, и так называемых неофициальных сотрудников, — чтобы всерьёз контролировать огромную территорию в сорок тысяч квадратных километров, по которой разбросано почти двести оазисов. Но вопросы поставки оружия дикарям всегда были в приоритете. Так что Поживанову придётся этим делом заняться.
— Ну, моё дело довести до тебя информацию, — сказал Горохов, отпивая кофе. О, это было очень приятно. Жаль вот только, что пил он его сейчас, уставший с дороги, много суток не мывшийся, небритый и голодный. После глотка сладкого кофе он сделал большую затяжку и сказал: — Живут же люди!
А комиссар поглядел на него и произнес:
— Амосов всё-таки уходит.
— Доконала его болезнь? — догадался уполномоченный. Амосов был одним из комиссаров, Начальником Оперативного Отдела; он многие годы боролся с последствиями тяжёлых солнечных ожогов, полученных на одном из заданий много лет назад, и, как следствие, почти неизлечимой проказы.
— Доконала, — кивнул комиссар и продолжил: — Терехов будет рекомендован в ЧК.
Терехов был замом Амосова и как никто другой знал общую оперативную обстановку на юг от Березняков. Горохов согласно кивнул. Именно Терехов обеспечивал оперативную и техническую поддержку всех уполномоченных или сотрудников Следственного Отдела, когда те работали в «поле». Это был грамотный человек.
— А тебя, — продолжал Поживанов, допивая кофе, — будем двигать в его замы.
— Меня? — удивился уполномоченный.
— Тебя, — сказал Сергей Сергеевич. — Есть мнение, что ты уже примелькался. Физиономия твоя уже по всему югу известна. Да и по количеству исполненных приговоров ты в первых рядах. А если брать значимость приговоров, так ты безусловно первый.
— В Оперативном Отделе и свои специалисты есть.
— Повторяю для нерасслышавших, твоя личность уже известна на обоих берегах реки. Андрюша, ты
Это было неожиданно… И приятно. Хотя у Горохова и были немного другие планы, тем не менее это было явным признанием его заслуг. Замначальника Оперативного Отдела — это всего один шаг до кресла члена Чрезвычайной Комиссии. А ведь он был относительно молод для должности зама. Да, это сообщение безусловно ему польстило. Впрочем, Поживанов был прав, Горохова уже знали и на том, и на этом берегу реки. И его отличная легенда про инженера-вододобытчика уже была многим знакома. Многие его, так сказать, «клиенты» (далеко не все убогие недоумки и мясники типа Сорокина), господа, выбившиеся в элиту криминального дела, обладали острым чутьём и пониманием значения информации. Так что…
— Ну, что сказать, — Горохов видел, что Поживанов ждёт его реакции, закончил: — это приятная новость.
— Приятная новость? — комиссар теперь глядел на него немного удивлённо. — Приятная новость — и всё?
— Да нет… Ну, я, конечно, рад, что меня так ценят, — попытался исправить впечатление уполномоченный. — Это честь для меня.
— Да что-то по тебе незаметно, — продолжал удивляться начальник Отдела Дознания. — У тебя, что, были другие планы? На пенсию, что ли, собирался?
«Сразу видно — сыскарь!». От него трудно что-либо утаить, Поживанов по лицу, что ли, всё видел, хотя Андрей Николаевич всегда держал себя в руках, стараясь не выражать ни жестами, ни выражением лица своих эмоций и мыслей.
— Да нет, просто очень всё неожиданно, — отвечает Горохов. Допивает кофе, тушит окурок в пепельнице. Он не хочет пока раскрывать своих планов никому, даже сослуживцам.
Уполномоченный встаёт:
— Поеду я, Сергей, устал что-то.
— Ну давай, — комиссар встаёт, протягивает ему руку. Но когда Горохов уже открывает дверь кабинета, он окликает его: — Андрей!
— Да, — Горохов останавливается.
— Как там, на юге?
Уполномоченный пару секунд думает, что сказать, а потом говорит:
— Семьдесят два градуса.
Поживанов понимающе кивает.
Горохов спустился на первый этаж неприметного на первый взгляд здания, в котором располагался Трибунал. Там, на первом этаже, занимал половину здания роскошный зал, место сбора уполномоченных, людей, приводивших в исполнение приговоры Чрезвычайной Комиссии. Шикарные кресла, столы с белоснежными скатертями, ковры, температура меньше двадцати пяти градусов, холодильники с дорогой едой, фруктами, лёд, напитки. Уполномоченных ценили. Руководство понимало, что люди, значительное время проводившие в пустыне, в селениях-оазисах, должны хотя бы тут, у себя, ощущать комфорт. И вспоминать, что цивилизация ещё существует.
На сей раз в зале никого из его коллег не было. Как всегда вежливая и улыбчивая Тамара, заведующая комнатой отдыха, увидав его, встала и поспешила к нему.
— Андрей Николаевич, здравствуйте. С возвращением, — она не должна была задавать уполномоченным вопросы, поэтому сразу предложла: — Будете обедать? У нас сегодня печёный с луком картофель и улитки в кактусовом соке.
Да, он чувствовал божественный запах деликатесного, привезённого с севера картофеля. Горохов снял фуражку, и с неё на дорогой ковёр полетела почти белая степная пыль. В этом роскошном зале он, в своём старом пыльнике, в выцветших галифе и запылённых сапогах, с этими своими обрезами и револьверами, смотрелся как инородное тело. Он взглянул на заведующую и сказал:
— Нет, Танечка, есть не буду, — сейчас его даже печёный картофель не мог остановить. — Помоюсь, переоденусь и домой. Устал, хочу выспаться.
— Вода в бассейне чистая, два дня назад меняли, — продолжала она. — У вас в шкафчике чистые полотенца. Могу принести вам текилы со льдом.
— Кофе, давай кофе, а то засыпаю, всё ночь на мотоцикле провёл, и мне ещё до Соликамска ехать.
Опреснители. Они начинаются километров за десять до Березников и тянутся, тянутся по берегу реки до самого Соликамска. И потом ещё дальше. Двум объединившимся городам, этакому мегаполису с тремястами тысячами людей, проживающих непосредственно в Городе, нужно много воды. Пусть даже и плохой воды с неудаляемым йодистым привкусом. Людям нужно мыться, а большинство ещё и пьёт эту воду, так как у большинства проживающих в этом агломерате нет денег, чтобы пить всё время артезианскую.
Когда едешь с юга, иногда, взглянув на город, можно поймать взглядом блики. Это светоотражающая краска. Большинство зданий выкрашены в белый цвет. И некоторая часть домов, та, что побогаче, выкрашена «серебрянкой»; она-то и бликует, придавая городу некоторый мистический ореол.
Это и есть его Город. Бесконечные ряды опреснителей у реки, между ними пристани и склады. Ветротурбины у богатых домов, солнечные панели. Сотни и сотни солнечных панелей повсюду. И так как пыль резко снижает их эффективность, то домохозяйки с длинными швабрами тут же сметают с них пыль, что летит на панели с оживлённой дороги, которая тянется вдоль реки.
Горохов переоделся, теперь он выглядит как стопроцентный горожанин. У него недешёвый электрический квадроцикл, в кабине которого урчит кондиционер. Вместо револьвера и обреза — элегантный и небольшой девятимиллиметровый «Макаров-2». Рядом с ним на соседнем сиденье лежит папка с чертежами буровой установки.
Теперь он возвращающийся из командировки инженер, один из ведущих инженеров компании «БОиН», которая сдаёт в аренду буровое и насосное оборудование и базируется в Соликамске.
Переехав небольшой мостик через заросший приток реки, он сворачивает на Красный Бульвар, один из лучших районов Соликамска. С юга и востока эти кварталы дорогих домов защищены возвышенностью, песка и пыли тут намного меньше, чем где бы то ни было. А красная пыльца с реки сюда залетает редко, до реки далеко, так что только сильный западный ветер может принести сюда эту мерзость.
Улицы здесь ежедневно чистят от пыли. Тут хорошо. Ровные дома, блещущие «серебрянкой», почти над каждым крутит свои «волны» ветротурбина. Горохов подъезжает к своему дому. Кнопкой открывает дверь гаража. Герметичная дверь, слегка чавкнув, ползёт вверх. Он заезжает внутрь. Останавливается. Выключает питание, сигнальные лампы гаснут, кондиционер замолкает. Дверь гаража закрывается и становится тихо.
Вот он и дома.
Интересно, кто-нибудь из домашних слышал, что он приехал? Наташа всё слышала. Она появляется в гараже в неизменных своих миниатюрных шортах и майке, под которой нет лифчика. Она идёт к нему и сама открывает дверь кабины.
— Ну, привет, — эта безусловно красивая женщина тянется к нему и целует его в губы, обнимает.
Эта тридцатипятилетняя женщина всё и всегда делает правильно. Почти всегда. Она до сих пор не понимает, что ходить по дому, в котором с нею проживают два мальчика-подростка тринадцати и девяти лет, в микроскопических шортах и майке, через которую видно соски, дело не очень правильное. Сам уполномоченный сказать ей об этом всё никак не соберётся.
— А чего ты не предупредил, что приезжаешь? Я бы ванну налила, приготовила что-нибудь, — от неё хорошо пахнет, как и всегда, она отлично выглядит. Эта женщина даже спросонок выглядит хорошо. Даже если пила полночи. Как будто спала и следила за тем, чтобы волосы лежали правильно и глаза от сна и выпитого не опухали.
Правда, Горохову этот её внешний вид обходился в копеечку. Наташа без устали тратила его деньги на самые новые витамины, процедуры, массажи и спортивные залы. В общем, она имела вид холёной горожанки из состоятельной семьи.
Он с удовольствием целует женщину и, оторвавшись, отвечает:
— Ванны не нужно, я помылся в гостинице, а поесть… Потом поедим в ресторане, посплю пару часов и пойдём есть.
— Хорошо, — сразу соглашается она и берёт его руку и прижимает её к своему лобку, зажимая его пальцы в промежности. И спрашивает спокойно, без всякого волнения: — Пойдёшь спать один? Или мне пойти с тобой?
При этом она абсолютно серьёзна, ни намёка на флирт. Но даже с этой своей серьёзностью она обворожительна. И знает, что делает.
⠀⠀
Это было несколько лет назад. Чуть позже самого удачного его дела. Уже после того, как ему присвоили новое звание. На одном из званых ужинов, где в честь слияния двух вододобывающих компаний собрались представители руководства этих компаний, руководители разнообразных смежников, а также представители горсовета и администрации города. Был хороший ужин с хорошей выпивкой и с хорошей музыкой. Горохов присутствовал на этом ужине как ведущий инженер небольшой, но преуспевающей компании с незамысловатым названием «БОиН». «Буровое оборудование и насосы». После ужина он стоял в сторонке, старясь не вступать в ненужные разговоры с подвыпившими коллегами и лишний раз ни с кем не знакомиться. Стоял, слушал музыку и поигрывал большим куском льда в стакане с текилой. И тут к нему подошла красивая женщина в красивом платье и с бокалом в руке и без всяких прелюдий сказала:
— Вам тоже скучно?
И пока он думал, что на это ответить, красивая женщина продолжила:
— Меня зовут Наталья.
— Инженер Горохов, — ответил он и взглянул на неё повнимательнее. Свет в зале был приглушённый, он не был уверен, но ему показалось, что… у неё под платьем не было нижнего белья.
«Очень дорогая проститутка?».
— А у инженеров бывают имена? — без тени улыбки спросила Наталья.
— А, да… Андрей, — назвался уполномоченный. Он обвёл своим стаканом присутствующих, разбившихся на небольшие группки. — Я просто думал, что вы из…
— Я не работаю ни в одной из фирм, что здесь собрались, — сказала красивая женщина. — Меня подруга внесла в список приглашённых. По знакомству.
«Нет, не проститутка! Это рыба покрупнее. Это охотница за состоятельными мужиками!».
— Вот, зашла скоротать вечер и немного выпить, — продолжила она.
У него тогда сразу возник вопрос, почему она подошла к нему, ведь он старался быть немного в стороне от всех, что называется, не отсвечивать. Уполномоченный находился здесь, чтобы поддерживать свою легенду, пару раз мелькнуть лицом в кругу вододобытчиков и членов городской администрации, но без лишних и близких контактов. Но эта красивая и, как говорят, ухоженная женщина выбирает для разговора его, хотя он только что видел её с группами других мужчин и женщин. И Наталья, словно разгадав его мысли, тут же пояснила:
— Ненавижу женатиков. Поэтому постою рядом с вами. Если вы, конечно, не возражаете.
— Конечно, не возражаю, — он ещё раз, и несколько показательно, осмотрел её. Оценил и потому чуть шутливо заметил: — Такие женщины, как вы, могут стоять со мной рядом сколько угодно. Но объясните, почему вам не нравятся женатые?
— Они слишком… решительные, — чуть улыбнувшись, отвечала она.
— Их можно понять, — сказал Горохов, чуть подумав, — они сильно ограничены во времени.
— А ещё в чувстве такта, — она сделала глоток из стакана и добавила: — И у большинства из них переизбыток самомнения и неоправданного, тупого упорства.
— Верно подмечено, они такие, они и в делах такие же, — с улыбкой заметил уполномоченный и спросил: — Кстати… А как вы определили, что я не женат?
Она взглянула на него и, кажется, первый раз за весь разговор на её губах появилось нечто похожее на улыбку. Она взглянула на него с каким-то превосходством человека, посвящённого в тайные смыслы: "молодой человек, я вас умоляю! Такие вещи я различаю на расстоянии километра". Взглянула и ничего ему не ответила.
Только снова отпила вина из своего узкого стакана.
— Понятно, у вас просто глаз намётан, — догадался уполномоченный.
Она посмотрела на него, снова стала серьёзной и произнесла:
— Кажется, в том зале танцуют.
— Кажется.
Наталья поставила почти пустой стакан на столик и сказала:
— Если вы пригласите меня на танец, я, может быть, не откажусь.
— Я вообще не умею танцевать, — признался Горохов. — Я танцевал последний раз… кажется, в интернате.
— Вы росли без родителей? — уточнила она.
— Нет, родители у меня были, но я рос в степи, и детей из оазисов в те времена собирали в школы-интернаты на учёбу. Там я танцевать так и не научился.
— В зале темно, и никто не будет на вас глазеть, а я не буду замечать ваше неумение, — настояла она и, взяв дело в свои руки, повела его в комнату, где в полумраке под медленную романтическую музыку танцевало несколько пар.
Спортивные залы, специальные уколы, бассейны, витамины, массажи. Ни намёка на лишний жир, на рыхлость. Наталья безусловно была сильной женщиной, это сейчас было модно, и он через платье чувствовал её тренированное тело.
Она ему нравилась. И то, что она серьёзна, тоже, а вот то, что женщина сама была инициатором их знакомства, если и не пугало его, то несомненно настораживало. Нет, будь он настоящим инженером, Горохов был бы счастлив, что такая привлекательная женщина проявляет к нему интерес. Но в том-то и было дело, что он не был инженером. Он был старшим уполномоченным Трибунала. Длинной рукой Чрезвычайной Комиссии. И поэтому должен был критически относиться к любой личности, которая интересуется его скромной персоной. Так что он был осторожен… И гадал про себя, почему она выбрала его.
Возможно, она была искательницей богатых мужей. Что ж… тогда её ждало разочарование, но это уже не его вина. Сама промахнулась. Ей следовало бы знать, что инженеры, даже ведущие, — люди состоятельные, но вовсе не богатые. Те, кто таскается по пустыне, работают, так сказать, на местах, у тех есть шанс найти воду и получить хорошие премиальные, иногда даже очень хорошие. А ещё у них есть шанс поучаствовать в сбыте «налево» найденной воды. Но даже этих инженеров нельзя считать богатеями.
Следовательно, эта красотка схватилась за него по ошибке. Или от безысходности, так как серьёзная рыба ей давно не попадалась. А ещё… она могла знать, кто он, и… Ну, для этого варианта в Чрезвычайной Комиссии существовал специальный отдел. Отдел Безопасности.
— Хотите уйти? — спросила Наталья, выведя его из танцевального зала и вставая под струю кондиционера после его неуклюжих попыток вальсировать с нею. Её платье из тонкой приятной материи и её тщательно уложенные локоны едва заметно колыхались в струях прохладного воздуха. Женщина была обворожительна, она, кажется, не обременяла себя нижним бельём, бюстгальтером-то точно. Насчёт нижней части женского туалета он уверен не был. Тут нужно было проверять. Она стояла так близко…
«Хотите уйти?». Вопрос двусмысленный, он не успел ответить, а она, заглядывая ему в глаза и беря очередной стакан с вином, уточнила:
— Уйти со мной.
«Уйти со мной». Весьма прямолинейно. И в этой прямолинейности была некоторая циничность. Впрочем, именно это уполномоченного и успокаивало. Знай Наталья, кто он, и имей она какие-то специфические интересы, женщина, несомненно, добивалась бы его внимания более тонко, изощрённо. А сейчас циничная красотка ловила себе мужичка. И ничего, что мужичок так себе, звёзд с неба не хватал, это ж на время, пересидеть-перебиться, пока не появится более крупная рыба.
— Уйти с вами? — переспросил он и, не дожидаясь ответа, согласился: — Конечно.
Наталья залпом допила своё вино и под завистливыми взглядами некоторых мужчин, взяв Горохова под руку, повела его к выходу.
Когда они сели в его квадроцикл, красавица огляделась: герметичная кабина с полным обзором, удобные кресла; взглянула на приборную доску, оценивая ёмкость аккумулятора, и, потрогав кнопки кондиционера, молча для себя отметила, что этот транспорт соответствует её ожиданиям. Только после этого спросила, переходя на ты:
— К тебе или ко мне?
— У меня дети дома, — ответил уполномоченный.
— А жена? — Наталья насторожилась.
— Их мать умерла, — сухо ответил уполномоченный, тоном давая понять, что эта тема закрыта.
— Тогда лучше ко мне, — сказала женщина, положила ногу на ногу и откинулась на спинку кресла так, что ткань сползла намного выше колен. — У меня никого.
— Куда? — Горохов взглянул на её классные ноги, потом на её профиль и отметил, что даже в полумраке, даже в свете приборной доски Наталья производила впечатление, она была красива. И прекрасно знала об этом.
При нём в кобуре на щиколотке был небольшой семимиллиметровый пистолет. В кармане брюк отличный раскладной нож. В общем, он был хоть как-то вооружён и готов был рискнуть.
Оказывается, она жила в неплохом районе и недалеко от него. Вот только квартирка её была совсем небольшой, метров в двадцать. Там всё было, как и должно быть: хороший кондиционер, душ, кровать, кухня, холодильник, но…
Когда он осмотрелся и повернулся к ней, она уже стояла у шкафа голая и аккуратно вешала своё платье на вешалку. Она, поймав его взгляд, не смутилась, не улыбнулась, не стала как-то прикрываться. Наталья с серьёзным видом закончила с платьем и повесила его в шкаф. И только после этого подошла к нему, положила руки ему на плечи и спросила:
— Хочешь ещё выпить?
Одного взгляда на прекрасное тело молодой женщины ему хватило, чтобы понять, что квартирка не соответствует ни этому телу, ни тем амбициям, которые в этом теле проживают. И поэтому он немного успокоился.
На следующий день Горохов сразу поехал в Трибунал. Красавица Наталья со звучной фамилией Базарова ему… да, безусловно понравилась, и он хотел знать, что стало причиной её интереса к нему. Рафаэль Нурмагомедов, замначальника Отдела Безопасности, не был удивлён подобным вопросом старшего уполномоченного. Горохов, даже если бы и не хотел, но по уставу должен был доложить в ОБ о том, что кто-то проявляет к нему подобный интерес. И Рафаэль, ни разу не заглянув в какие-либо бумаги, успокоил его:
— Конечно, знаю, — он чуть подумал. — Она живёт в Городе уже давно, приехала из-за реки, не помню откуда, если надо, уточню, три раза была замужем, первый муж был из банды Рыбаря, некий Валёк, от него у неё, кстати, дочь одиннадцати лет. Этот Валёк где-то сгинул, наверное, грабил промысловиков, получил сдачи. От него ей не много перепало. Потом у неё был один немолодой мужичок, у того были арендные площади в городе и сушилка на берегу. Но он болел, последствия запущенной проказы, она была ему скорее сиделкой, чем женой, и прожила с ним несколько лет, а как он умер, судилась с родственниками мужичка, кое-что ей перепало. Но немного. Третий её муж был Виталий Васильев.
— Это из тех Васильевых? — уточнил уполномоченный, подразумевая клан владельцев значительной части городских опреснителей и прочих нужных, полезных и прибыльных предприятий Города. Это была очень влиятельная семья.
— Из тех, из тех… — кивал Нурмагомедов, — но с ним она не прожила долго. Пару лет, кажется… Он от неё избавился. Выгнал. И, судя по всему, ей пригрозили, чтобы она ничего не требовала от него, может, ей что-то дали, короче, разошлись они тихо, без суда.
— Я смотрю, ты её хорошо знаешь, — заметил уполномоченный, обдумывая услышанное.
— Так это же моя зона ответственности. Дамочек её уровня в Городе не больше десятка. Первосортные красавицы, ищущие состоятельных мужей. На всех приёмах работают. Умные, жадные, знающие, что хотят и как это получить. Такие, как ты, для них лёгкая добыча.
— Уж прямо так и лёгкая! — Горохову стало даже немного обидно.
— Конечно, ты же в степи провёл две трети своей жизни, там женщины простые, а тут калиброванная городская сколопендра, умная, красавица, с первосортным телом, уверен, что и в постели ей мало равных.
Рафаэль остановился и с улыбкой посмотрел на Горохова:
— Что? Я прав насчёт постели?
Уполномоченный не стал подтверждать его правоту и промолчал, а замначальника ОБ продолжил:
— Она всё знает, всё умеет, степным женщинам не чета. Эта женщина высшего света, ты ведь с такими не сталкивался.
— Думаешь, реальной угрозы она не представляет?
— Ну, разве что для твоего кошелька. Кстати… В протоколе я запишу, что не рекомендовал тебе с нею знаться. Но разве ты меня послушаешь? Вы, уполномоченные, лица процессуально свободные, разве вы кого-нибудь слушаете?
Горохов всё понял, он пожал Нурмагомедову руку и вышел из кабинета.
Базарова действительно ему понравилась. Она отлично знала, что ему нужно, прекрасно чувствовала границы. Подарков сама не просила, но и не отказывалась, если он предлагал. Наташа была чистоплотна, в её квартирке всегда было чисто, а вот готовила красавица плохо. Что в глазах уполномоченного было большим минусом. Она почти никогда не смеялась, даже когда он шутил, редко улыбалась, но зато она всегда внимательно слушала. А ещё она читала книги…
В общем, через месяц их знакомства Горохов предложил ей познакомиться с двумя парнями, что жили с ним, и переехать к нему.
Она сразу, как будто ждала этого, согласилась и уже через два дня сообщила ему, что сдала свою квартирку и готова к переезду.
Это было… давно. Уполномоченный уже не мог вспомнить, сколько прошло лет, как он стал жить с Натальей. Года четыре, наверное. Личное время у него всегда было немного вытеснено закрытыми делами и приведёнными в исполнения приговорами. Некоторые из своих дел он отлично помнил, а вот сколько лет жил с красивой и не очень разговорчивой женщиной… Ему пришлось бы посчитать, чтобы вспомнить. В общем, с тех пор Митяй и Тимоха, сыновья Самары, уже заметно подросли и освоились в городе.
⠀⠀
Поцеловав Горохова, Наташа встала с постели и, не одеваясь, уменьшила мощность кондиционера, она всегда следила за расходом электричества. Хозяйка. Горохов все эти годы ждал, что она вот-вот объявит, что уходит от него, или что вернувшись с задания, из какой-нибудь адской дыры, не найдёт ни её, ни её вещей у себя дома, ему казалось, что Наташа всё ещё ищет себе мужа получше, но женщина жила и жила с ним, даже строила планы на будущее… Иногда.
Кажется, Базарова не собиралась его покидать, вот и сейчас расхаживала по его комнате голой, регулировала кондиционер, наливала хорошей, охлаждённой воды в стакан, приносила и говорила ровным, обычным для себя голосом:
— Дмитрий перестал посещать школу.
Горохов выпил воды с удовольствием. И, глядя на то, как она одевается, спросил:
— Совсем, что ли, не ходит?
— Думаю, да, учитель сказал, что уже две недели не появлялся.
— И где же он это время проводит? — спросил уполномоченный.
— Не знаю, ты сам даёшь ему деньги.
Она была права, Горохов давал ему деньги, а с деньгами четырнадцатилетний парень в городе всегда сможет найти место для развлечения, и хорошо, если это будут бассейны, где собираются дети состоятельных родителей. А Наташа продолжала:
— Хотя он и на улице проводит много времени, как мне кажется, — она остановилась у двери и продолжила спокойно: — Тебе нужно с ним серьёзно поговорить. Меня он просто игнорирует.
— Поговорить? Сейчас? — Горохов хотел одеться и пойти с этой красивой женщиной в ресторан, поесть как следует. Он за последний месяц ел только дрянь всякую. Сейчас уполномоченный с удовольствием съел бы хорошую отбивную из молодого варана с молодым горохом и кислым соусом из синего кактуса, но Наталья настояла:
— Чем быстрее, тем лучше. Мало того, что Дмитрий игнорирует меня, он подаёт пример и младшему. Тимофей тоже начинает проявлять характер.
— Ну… ладно, — согласился уполномоченный и стал вылезать из кровати.
Он оделся и вышел из комнаты. В принципе, Наташа была права, разговор этот давно назревал, Митяй, вихрастый и замкнутый, с самого первого дня учился плохо и конфликтовал с другими учениками. Однажды, пару лет назад, Горохов спросил его, почему он всё время со всеми ссорится, а он ответил ему, что в школе его называют недоразвитым. Нет, недоразвитым он не был, просто дети, растущие в степи, всегда менее образованны, менее современны, чем городские.
— Митяй, — позвал Горохов, заглядывая в детскую. Но в детской оказался только младший Тимофей.
— Я здесь, — донеслось с кухни.
Уполномоченный встал в проходе, осмотрелся. В помещении было жарко, закипал чайник.
— Ты тут, что, кондиционер не включаешь?
— Мне и так норм, — с чуть заметной каплей гордости сказал подросток. Он бравировал своим умением переносить жару. Не раз это подчёркивал, чтобы все помнили, что он вырос в степи, что он из казаков.
— Почему в школу не ходишь? — сразу перешёл к делу Горохов.
— А нафига она мне? — Дмитрий отпираться не стал, только фыркнул нагло.
— Не нужна, значит, школа? — уполномоченный сделал паузу, прошёл на кухню и сел напротив парня. — А что собираешься делать? В старатели подашься? Или в охотники? Может, горох будешь выращивать?
— Горох! — Митяй противно ухмыльнулся.
— Ну, если не горох, куда пойдёшь работать? Может, на опреснитель — или на буровую, воду добывать будешь? Или в солдаты? Чем будешь зарабатывать?
— Ничем, — всё так же нагло заявил парень, — это вы, городские, зарабатываете, а я кочевать уйду.
— Ах, кочевать… — Горохов понимающе кивнул. — Ну конечно, степь, свобода… Найдёшь себе курень с лихим атаманом. Через годик уже женишься. Там незамужних-то баб море, а вот с мужьями проблемы.
— А что, плохо, что ли? Может, и женюсь, — рассуждал подросток. — Казачки жёны хорошие. Мне бы только денег на квадроцикл и на оружие с патронами найти.
— Ну, на нужное дело я тебе денег дам, — с притворным согласием говорит уполномоченный. — Ещё нужно палатку купить, посуду, сеть, кондиционер, ещё много, много всего нужно будет купить. А кстати… У твоей матери, кажется, два мужа было. Одного, по-моему, убили в стычке за какой-то поганый колодец казаки из соседнего куреня, а второго убили… не помню точно, дарги, кажется…
— И что? — насупился Митяй.
— А то, что они оба и до тридцати лет не дожили, вот что! И мать твоя погибла молодой. А почему, знаешь?
— Тебя спасала, — буркнул подросток.
Горохов встал, подошёл к нему и ткнул его пальцем в голову:
— Потому что меня не слушала, точно так же, как и ты сейчас. Кочевать он собрался. Казак. Кстати, чтобы ты знал, Васильку, атаману вашему, полгода назад ступню отстрелили, опять казаки воду делили, теперь по пескам на протезе прыгает. И сколько он так ещё пропрыгает? Как считаешь?
— Врёшь! — мальчишка зло взглянул на Горохова.
— Нет, не вру, и ты это знаешь.
— Откуда знаешь, что атаману ногу отстрелили?
— Знакомые сказали. И ещё одного казака из вашего куреня убили.
— А кого убили?
— Мне имя его не назвали, — уполномоченный помолчал и продолжил: — Так что подумай, подумай крепко, прежде чем в степь подаваться. Ты оглянуться не успеешь, как степь сама сюда придёт. Степь всё ближе к Городу подходит. Сколько ещё куреня вдоль реки будут кочевать, один Бог знает; ты имей в виду, на том берегу в прошлые дожди дарги до Майкора и даже до Пожвы доходили. Они и на этом берегу обживутся, ты уж мне поверь. Где тогда кочевать будешь?
Митяй смотрит на него враждебно и молчит. Сказать ему нечего. А тут на кухню заходит Наташа. Встаёт молча рядом с Гороховым.
— И почему ты стал Наталью игнорировать? — вспомнил уполномоченный. — Почему не слушаешься её?
Митяй опять отвратительно хмыкнул:
— А она мне кто, чтобы я её слушал?
— Кто она? — Горохов раздражается. — Она хозяйка моего дома. И ты живёшь у неё. Точно так же, как у вас на кочевьях казачка хозяйка в палатке, и у неё в палатке никто не смеет ей хамить и фыркать, даже муж, и если она что-то просит, значит, ты исполняешь. Понял?
Против этого довода у Митяя ничего не было. Так и есть, хозяйка в палатке — казачка.
— Понял, — буркнул подросток.
— Не пойдёшь в школу, будем искать тебе работу, — продолжил уполномоченный. — У тебя всего четыре пути. Либо ты и вправду возвращаешься на кочевья, либо в школу, либо находишь себе работу по душе…
Горохов замолчал, а Митяй всё пересчитал и спросил хмуро:
— А четвёртый какой?
— Четвёртый… податься в банду.
Тут появился и его младший брат Тимофей, он стоял в коридоре и слушал, о чём говорят старшие; уполномоченный увидал его и поинтересовался:
— А ты… Ты тоже откочевать собрался?
— Я? — переспросил Тимоха. А потом мотнул головой. — Я нет…
— Значит, будешь в школу ходить?
— Ну… буду. Да, Андрей…
— Вот и отлично, — произнёс Горохов и тут же продолжил, обращаясь к старшему: — А ты думай пока, думай… Наташа, собирайся, я есть хочу.
— Андрей, а нас не возьмёте? — спросил Тимофей, понимая, что уполномоченный и Наталья собираются поесть чего-нибудь вкусного.
— Нет, сидите и думайте, не заслужили.
Они их не взяли с собой, ушли есть в неплохой ресторанчик, что был неподалёку, а там, уже сделав заказ, Горохов думал-думал про этих парней, что уже столько лет жили в его доме, но так и не стали ему ближе, а потом вдруг спросил у своей спутницы:
— А почему ты меня со своею дочерью не знакомишь?
Наталья, кажется, растерлась. Она ему говорила, конечно, что у неё есть дочь, и пару раз в месяц ездила к ней. Мало того, уполномоченный знал, что все деньги, которые Базарова выручает за сдачу квартиры, она тратит на содержание дочери у родственников и на её учёбу. Но вот речь о том, чтобы познакомить Горохова со своей Татьяной, она никогда не заводила. Её серьёзный и холодный, чуть-чуть пугавший официанток вид как-то поблек. И она немного растерянно спросила:
— Познакомить тебя?
— Ну, познакомь, — видя её озадаченность и чуть усмехнувшись, сказал уполномоченный и добавил: — Ну, если она у тебя, конечно, есть.
Наташа опять удивила его своим видом. Растерянность и неуверенность он видел на её лице впервые, а потом она произнесла:
— Ты сейчас её хочешь увидеть?
— А что тебя так удивляет? — поинтересовался Горохов.
— Да ничего… — она немного помедлила и наконец нашла, что сказать, — просто другие мои мужчины никогда не интересовались ею. Никогда не просили их познакомить с Татьяной.
— Так ты, что, ещё не поняла, что я особенный? — опять усмехался уполномоченный.
— Поняла, — её серьёзность снова вернулась к ней, и она закончила тем тоном, которым обычно и разговаривала: — Хорошо; у неё через пять дней экзамен, а потом я привезу её сюда.
— Ну и прекрасно, — сказал Горохов и потянулся к корзинке свежайшего тыквенного хлеба, которую только что поставила на стол официантка.
После обеда Наташа сказала, что ей необходимо что-то купить, Горохов отвёз её к торговому центру, дал денег, которые Наталья взяла, как всегда, с прохладной благодарностью.
Он ждать её не стал, у него было несколько вопросов к своему приятелю. Нужно было кое-что выяснить. Про это у него уже спрашивал его непосредственный начальник сегодня утром, и уполномоченный хотел уточнить, если вдруг руководство снова начнёт задавать подобные вопросы. Поэтому он поехал по забитой транспортом дороге на юг, в Березники, а потом на юго-восток, на самый край Города.
Шиши. Место тихое, почти пустынное, тут не селятся те, у кого есть деньги. Слишком далеко от реки, здесь, конечно, не нужны фильтры, предохраняющие от красной пыли, но даже плохая вода, и та здесь дорого стоит. А ещё место находится близко к пустыне. Пыль и песок после каждой бури. Да и после вечернего ветра это место так заносит, что и не проедешь. Да, но зато тут действительно тихо. И полынь можно купить на каждом шагу. Горохов косился на приземистые, вросшие в грунт и занесённые пылью бетонные, некрашеные кубы зданий. И народу мало на улице.
Дорога и так была не очень, ещё и песком сильно заметена, а тут, у низкого и широкого дома, она и вовсе кончилась. Дом у его приятеля был большой. Он стоял на самой окраине, выделялся своим видом, а в двух сотнях метрах на восток за ним уже начинались барханы. Строение давно не красили в белую краску. Кое-где из-под краски проступал серый бетон. С востока дом был занесён песком до половины стены. Хозяина дома, кажется, не волновали ни этот песок, ни облупившаяся краска. Горохов остановил квадроцикл в десятке метров от дома, выбрался из прохладной кабины на улицу. Осмотрелся. Его приятель дом так и не покрасил, а ведь белая краска отражает тепло, в хорошо покрашенном доме минус два градуса от температуры. Зато хозяин дома поставил ещё одни ветряк. Новый, качественный, спиральный ветряк стоит немалых денег. Когда Горохов был тут в последний раз, ветряк был один. Видно, хозяину нужно больше энергии. Вон, на крыше все панели новые. Уполномоченный подходит к мощной двери. О, и тут улучшения. Новые уплотнители, закрытые замки. Судя по всему, хозяин не борется за сохранение в доме прохлады. Тогда он покрасил бы дом. Хозяин борется с пылью. Несомненно. Горохов огляделся. Вокруг никого не было. Это естественно, три часа дня, самая жара. Он нажал кнопку звонка.
⠀⠀
Уплотнители на двери были качественными. Горохов не услышал, как кто-то подходил к ней, он просто ждал, не скрывая от камеры наблюдения лица. Сколько должно пройти времени, чтобы хозяин подошёл и поглядел в монитор, чтобы понять, кто пришёл? В общем, ждал и чуть не вздрогнул от неожиданности, когда откуда-то сбоку из хриплого динамика донеслось:
— Сегодня приёма нет. Доктор не принимает.
Уполномоченный даже растерялся немного. «Доктор?». «Не принимает?». И что удивило его больше всего, так это то, что голос был женский. Он секунду думал, ища микрофон, но так и не найдя его, громко сказал:
— Позовите Валеру.
Его за дверью услышали, значит, микрофон где-то был.
— Я же тебе сказала, — продолжала женщина не очень-то вежливо, — доктор сегодня не принимает.
Это начинало его раздражать, он ещё несколько раз нажал на кнопку звонка и произнёс громко:
— Будьте добры, позовите хозяина дома.
— Да Господи… Он не принимает, тебе, что, не ясно? — там, за дверью, уже тоже начинали злиться.
— Я не на приём, я его друг, — говорил Горохов, нажимая и нажимая кнопку звонка.
— Какой ещё друг?! — донеслось из динамика, но объясняться уполномоченному не пришлось, дверь отворилась.
За дверью на пороге появился лысый, неопределённого возраста человек с бледным лицом. Раньше у него ещё под глазами были круги, этакий фирменный вид увлечённого человека, который плохо питается и мало спит, но теперь он выглядел получше. Получше.
— Инженер? — Валера приоткрыл дверь, чтобы впустить Горохова.
Тот вошёл и сразу спросил:
— Чего не пускаешь?
— Да это… Это Марта, она тебя ещё не знает.
Валера запер дверь на мощный замок. Он сильно изменился с тех пор, как Горохов его встретил в Губахе. Он не горбился, нормально ходил — почти нормально; во всяком случае, не волочил ноги, — и заикался совсем не сильно, не часто. Конечно, Валера-Генетик не выглядел здоровым красавцем, но с тем полуинвалидом, с которым Горохова столкнула жизнь, этот человек имел уже не так уж и много общего.
— У меня просто все… все… все… ванны сейчас заняты, — продолжал Генетик. — Не беру новых па-а-циентов. Вот Марта и гонит всех, но я ей про тебя рассказывал.
— И что же ты про меня рассказывал? — строго, тихо и серьезно спросил уполномоченный, приближаясь к Валере, чтобы его не слышали. Та же Марта, например.
— Нет-нет, — также стал шептать Генетик, — ничего такого я не говорил. Где ты работаешь, я говорил, что ты и-инженер из Губахи. Я всё понимаю. Ты просто сэ-сэ-старый друг.
И тут как раз к ним вышла женщина. Не худая, но с хорошей фигурой, на которой ладно сидели шорты и небольшая майка. Кучерявая блондинка лет тридцати. Привлекательность… ну, выше среднего. Но сразу видно — бойкая, из тех, что своего не упустят.
— Здравствуйте, — не очень-то дружелюбно начала она, разглядывая уполномоченного.
— Здравствуйте, — ответил тот.
— Марта, э-это мой друг инженер Горохов, — представил его Валера.
— Очень настойчивый друг, — заметила блондинка.
«О, да она тут чувствует себя хозяйкой, Валерик влип», — подумал Горохов и сказал:
— Вы уж извините меня, Марта, но ещё месяц назад Валера жил здесь один, я и предположить не мог, что тут всё так радикально изменится за столь короткое время.
— Всё меняется, — назидательно заметила женщина.
— Это да, это несомненно, — сказал уполномоченный примирительно и добавил, — кстати, Марта, можете звать меня просто Андрей.
— Хорошо, Андрей, — довольно едко произнесла блондинка, тон её вовсе не говорил о том, что она готова принять примирение.
— Пойдём, пойдём, — Генетик взял Горохова под руку и повёл в большую комнату, туда, где стояли ванны. На пороге он остановился и, не заикнувшись ни разу, сказал:
— Марточка, принеси нам чаю, пожалуйста.
Он явно хотел сгладить шероховатость, возникшую между Гороховым и Мартой.
— Конечно, Валерочка, — отвечала блондинка и с показной послушностью поспешила на кухню.
Генетик закрыл тяжёлую дверь своей лаборатории. Лампы под потолком, ванны. Шесть штук. Во всех плавают мужчины, опутанные прозрачными трубками, в которых среди разноцветных жидкостей ползают белые пузырьки воздуха; ещё к ним прикреплены провода, и эти провода с трубками подключены к каким-то приборам, насосам, непонятным агрегатам.
На телах большие, грубо сшитые раны. Некоторые конечности стянуты шинами, для правильного сращения костей.
Горохов молча ходит от ванны к ванне, рассматривает людей через вязкую, чуть мутноватую жидкость, но, не узнав ни одного лица, потом спрашивает у Генетика:
— Бандиты?
Валера указывает на одну ванну:
— Сэ-старатель. Перебит позвоночник и размозжена печень, ещё одно пулевое в грудину, когда е-его привезли, он уже почти не… не… д-дышал, — Валера опёрся задом на большой стол, заставленный поддонами, в которых среди коричневой почвы копошились под тёплыми лампами огромные желтоватые личинки. Этих личинок в поддонах копошилось большое множество, тысячи и тысячи. Генетик непроизвольно запускал пальцы в грунт, ворошил его вместе с личинками.
— И что, вылечишь старателя? — спрашивает уполномоченный, садясь на удобный стул у стола. Он старался не смотреть на то, как Генетик копается в грунте с личинками.
— Уже через неделю… может д-дней через девять… буду вынимать, — отвечает Валера не без гордости.
Горохов ему верит, Валера вылечит. Уполномоченный привстаёт и опускает руку в ближайшую ванну, в которой плавает человек, живот которого грубо сшит чёрной ниткой, опускает прямо в биомассу, потом вытаскивает руку. Смотрит, как по пальцам и ладони стекает густая мутная жидкость.
— Протоплазма. Ты научился её делать сам? Раньше забирал остатки из лаборатории пришлых.
— Научился. А эти уроды… из Института, своровали у меня мою технологию, скопировали, опробовали, а потом меня выгнали, и ничего не дали за это, — на этот раз Валера ни разу не заикнулся.
— И что? Теперь они умеют восстанавливать людей так же, как и ты?
Горохов вспомнил, что в отчёте об увольнении Генетика написано, что он некомпетентен, ещё что-то в этом роде.
— Д-думаю, уже пробуют. Это… это не так уж и сложно, если выдерживать последовательность процедур и условия для рэ… рэ… роста «стволов».
— Роста стволовых клеток? — уточнил уполномоченный, он всё ещё рассматривал протоплазму на своей руке.
— Угу, — Генетик кивает.
— Чуть жжёт, — говорит Горохов, стряхивая протоплазму с руки в ванну.
— Свежая, а-активная, пытается взаимодействовать с твоей кожей или ищет, что съесть.
Горохов смотрит на Генетика, теперь тот сидит так, что его лицо отлично освещено.
— О, да ты, друг мой, кажется… поправился.
— Что? — Валера немного смущён.
— Потолстел.
— А, н-ну, есть немного.
— На тыквенных пирожках кудрявой Марты начал, значит, толстеть, — предполагает уполномоченный, снова садясь и взглянув на дверь: не сможет ли Марта подслушать их разговор. Нет, не должна. Дверь в лабораторию тоже была мощная и на хороших уплотнителях от пыли.
— Она нэ… неплохо готовит, — чуть застенчиво улыбаясь, отвечает Генетик. Да, нет никаких сомнений, он гордится тем, что подцепил такую по-настоящему яркую женщину, и то, что уполномоченный это отметил, ему льстит.
Горохов осматривается. У Генетика всегда и везде был бардак. А теперь даже пыли на стеллажах нет, и он говорит:
— А ещё твоя Марта у тебя убирает.
— Она чи-чистоплотная. Да, — Валера снова преподносит это как свою заслугу: вот она у меня какая.
— И ходит в этих своих шортиках по дому и все убирает, — понимает Горохов.
— В до… в доме жарко, в чём ей ещё ходить. И она не терпит грязи.
— Не терпит грязи… А ещё, я готов спорить — она прекрасна в постели, — произносит уполномоченный игривым тоном.
— Кэ… кэ… кэ… к чему ты клонишь? — Валерик стал задумываться.
Но уполномоченный не ответил ему на вопрос, а задал свой:
— А как ты её нашёл?
— Она… Она пришла ко мне со своим родственником.
— С родственником?
— С мальчиком. У-у него была прострелена рука, кости в труху… ниже локтя сосуды порваны, нерв то… тоже, в-врач хотел руку ампутировать. Но я взялся восстанавливать.
— А этот мальчик ей кем… доводился…? — Горохов едва успел договорить, как тяжёлая дверь открылась, и в лабораторию протиснулась Марта с подносом, на котором стояли чашки и только что сваренный, отлично пахнущий, запах ни с чем не спутать, чай из побегов белой колючки. Редкий чай. Дорогой. Насыщенный кофеином. Рядом на блюдцах кислые кактусы. Такие с чаем ест Наташа вместо того, чтобы постоянно принимать препараты от степной проказы. В степи-то их немало, но здесь, в Городе, куда их нужно доставлять неувядшими, они стоят денег. Не всем по карману.
«Поднос, чашки! Побеги, кактусы… Богато живёт бедный Генетик! Ну, я-то ладно, мне отлично платят, ещё кое-что время от времени привожу из пустыни, я могу себе позволить, а он откуда берёт? Неужели врачебная практика столько приносит? Бандиты платят?».
Из специального чайного ковшика она разлила им крепкий чай по чашкам. При этом искоса бросила нехороший взгляд на Горохова. Изучала его. И, разлив чай, спросила:
— А вы, Андрей… Мне Валера говорил, что вы инженер, воду ищете.
— Больше занимаюсь буровыми работами, чем поисками, — отвечал уполномоченный, беря свою чашку.
— Я тут у Валерия месяц живу, вас до сих пор не видела, наверное, бурили где-нибудь?
— Угу, бурил. — Горохов отпивает чай, терпкий, но не горький, отличный цвет, отличный вкус.
— А где? — не отстаёт Марта. Подала Валере чашку с чаем и не ушла, встала рядом с ним и смотрит на уполномоченного. Ждёт ответа.
«Нет, она, скорее всего, сама по себе, если бы её кто к Генетику приставил, она была бы умной. Сразу постаралась бы его друзьям понравиться, была бы милашкой, а эта закогтилась в богатого инвалида и теперь свою «добычу» охраняет даже от его друзей, — Горохов поглядел на Валерика, тот, кажется, был доволен своей белокурой и бойкой женщиной. Шортики, маечка, полные сильные ноги, личико приятное. Аппетитная. — Ну, конечно, бабёнка-то огонь, для него просто несбыточная мечта, которая вдруг осуществилась».
— Бурил у Ярино, — отвечает он. — Месяц там в жаре парился. Только сегодня приехал.
— Ну и как, нашли воду? — не отстаёт Марта.
— Мало, — говорит Горохов, — не промышленное количество. Так — местным попить.
— Понятно, — произносит Марта многозначительно.
Что ей там понятно, Горохову остаётся только догадываться. Но женщина продолжает:
— Пойду делами займусь.
Она трогает Валеру за плечо, он тоже прикасается к ней. С нежностью гладит ей руку. Горохову от такой милоты аж сердце защемило. Он чуть поморщился и подумал:
«Да, бабёнка прожжённая, здесь надолго. Надо же, всего на месяц отлучился, а он уже обзавёлся женщиной».
Когда она закрыла дверь, он сразу говорит:
— Кажется, Институт тебе что-то ещё платит?
— Д-да, — кивнул Валера. — Немного платят, как внештатному сотруднику. А вот за т-т-технологию протоплазмы нэ… нэ… ничего не дали.
Горохов несколько секунд думает, машинально тянется к подносу, берёт с тарелки кислый кактус. Кусает его, а потом опять спрашивает, спрашивает тихо, хотя тут они были одни, а дверь была закрыта. Но чем чёрт не шутит…
— Слушай, а тебе ещё не предлагали перебраться на Север?
— На Север? — Валера удивлён, и по этому удивлению уполномоченный понимает, что он не врёт. — Да, как туда пэ… перебраться? Туда же не попасть. Гэ… гэ… говорят б-болота не пройти.
— Я имею в виду — перебраться официально, получить визу, переехать как положено. Никто тебе такого не предлагал? — уточняет Горохов.
— Нет. — Валера качает своей лысой головой.
Это кажется Горохову странным. Север, при всей своей закрытости и недоступности, скрупулёзно и тщательно отбирает самых толковых и самых талантливых людей к себе, оставляя на границе и в Оазисах бесполезных, больных и заурядных. Там, на севере, перенаселение, обрабатываемая земля уже заселена, говорят, что и еды, добываемой в море, тоже не хватает, но уполномоченному казалось, что такому самородку, как Валера Генетик, там, за болотами, на далёком прохладном Севере, место должно найтись.
⠀⠀
— Так кем эта твоя Марта доводилась тому парню с простреленной рукой? — снова спросил Горохов, допивая отличный чай из красивой чашки.
— Д-да не помню я, но, если нэ… нужно, я могу уточнить, — Валера, кажется, был удивлён этим интересом уполномоченного.
— Нет, ни в коем случае, — произнёс тот и поставил пустую чашку на поднос. — А твоей работой она интересуется?
— Она мне помогает, к-конечно…
— Наверное, она умная, всё схватывает на лету, — догадался Горохов.
— К че… к че… к чему ты к-клонишь? — спросил Генетик.
— Валера, ты, что, совсем тупой? — вопросом на вопрос ответил Горохов, глядя на него пристально.
— А что?
— Ты выяснил, откуда она, кто её семья? Где жила до этого?
Генетик молчал, он начинал понимать уполномоченного.
— Ну, ты хоть фамилию её знаешь? — не отставал от него Горохов.
— Ре… Рябых.
— Рябых? Марта Рябых? — уполномоченный подумал, что сочетание имени и фамилии нелепое, а значит… скорее всего, имя настоящее. Или взято у настоящего человека. — А как звали её родственника с простреленной рукой?
— В-Володя. Его звали…
— Володя… И всё, ты у него фамилию даже не спросил?
Кажется, первый раз за всё время, что Горохов знал его, доброжелательный, услужливый и скромный Валера Генетик смотрел на него насторожённо, нехорошо смотрел.
«Ну вот… Теперь я буду тем, кто пытается встать между ним и его счастьем». Горохов вздохнул, чуть наклонился к нему и начал говорить:
— Валера, подумай сам. Ты человек, который обладает уникальными знаниями. Я думаю, что даже парням из Института ты рассказал вовсе не всё, что знаешь. Правильно?
Но Валера не ответил ему. И тогда уполномоченный продолжал:
— Раз они всё равно держат тебя на содержании, не отпускают, значит, и они так думают. Они понимают, что ты знаешь больше. Уж поверь мне, в этом Институте не дураки сидят.
— Т-ты думаешь, за мной следят? — наконец спросил Генетик.
— Я не думаю, я знаю, — отвечал ему уполномоченный. Возможно, он немного превышал свои полномочия, но тем не менее продолжил. — В Трибунале мой руководитель меня спросил, какие такие биомодернизации я проходил в твоей лаборатории. Понимаешь? Они в курсе твоей деятельности.
Валера смотрел на него теперь растерянно, может даже, немного напуганно.
— Кстати, меня, наверное, спросят, что я в себе улучшил? А я толком и не знаю ничего, кроме того, что ни разу не упал от теплового удара при семидесяти градусах.
Тут Генетик оживился:
— Ну, в-видишь… Ра… работает же.
— Наверное, — согласился уполномоченный.
— А как т-ты себя чувствовал?
— Плохо, всё время ловил себя на ощущении, что меня вот-вот накроет тепловой удар. Солдаты, что были со мной, те из палатки не вылезали, я как-то что-то ещё мог делать…
— Вот, вот видишь… Технология пэ… пэ… пэ…
— Пришлых, — догадался Горохов.
И Валера согласно кивнул.
— Если заставят писать отчёт, в чём её суть?
— Д-долго рассказывать. Дело в защите бе… белка.
— В двух словах. Можешь?
Генетик опять кивнул:
— Толщина ме… мембраны клетки. Увеличиваем. При полном сохранении возможностей. Утолщаем мембрану, но только за счёт внутреннего объема, межклеточное пространство остаётся тем же, а в некоторых тканях даже увеличивается. В гладких мышцах, например. Вода, питательные вещества, всё сохраняет свой нормальный об… объём. Питание клеток, обмен веществ не нарушается. Ни-никак. А клетка лучше защищена от… от всего. У даргов так. У них в-выше общая плотность тканей.
— Их тяжелее убить, пуля попадает даргу в брюхо, а он потом ещё бегает час по песку, — заметил уполномоченный, — из-за этого?
— Д-да, ткани меньше подвергаются разрушениям в результате механических повреждений. Это очень к-крутая те… технология.
— А ты её точно сначала испробовал на себе? — уточнил уполномоченный. Когда Валера убеждал его пройти процедуру, он не рассказывал, что будет менять что-то в его клетках. Он просто сказал, что Горохов будет легче переносить жару. И жажду.
— Не… не волнуйся. Ещё два года назад я её опробовал на себе. Тебе не… нечего волноваться. В-видишь, со мной всё в порядке!
Это было излишне смелое замечание, но уполномоченный не стал улыбаться и сказал:
— А я не заметил в себе каких-то… выраженных перемен.
— А ты ещё и не… не… не… обновился до конца, я не могу с-сказать точно, на сколько процентов т-ты обновился. Я за д-д-д-два года… Почти на шестьдесят процентов.
— То есть в тебе за два года стало шестьдесят процентов новых клеток? — уточнил уполномоченный.
— Угу…. Я у-уже могу не пить с-сутки. М-м-могу не включать кондиционер ночью, мне-мне не жарко, я спокойно сплю. Это М-Марте он нужен.
— И никаких побочных… ну, никаких негативных фактов ты не заметил?
— Т-ты заметил… Я поправился. Стал м-много есть. Стал тяжелее. И это при том, что у м… мэ… меня п-почти не увеличилась доля жи… жи… жира в организме.
Это не успокоило Горохова, он был сейчас взволнован, сейчас он пытался понять, чувствует ли он хоть что-нибудь необычное внутри себя. Нет, он не чувствовал, может, поэтому и был немного зол на себя. За то, что перед тем, как дать согласие на обновление, не поговорил с Валерой как следует. Он хотел продолжить этот разговор, но Генетика сейчас волновала совсем другая тема. Белки, клетки, мембраны… Ерунда всё это, его волновала сейчас… Ну конечно, Марта.
— Слушай, А-Андрей, а ты вправду думаешь, что Марта может быть кем-то подослана?
Горохов оторвался от своих волнений, клеток и внутренних ощущений, посмотрел на Генетика и стал наливать себе ещё сильнее заварившийся чай из ковшика, и лишь потом ответил:
— Думаю, но никогда нельзя полагаться на одни мысли. Я вот согласился на твой эксперимент, подумав, что в этом нет ничего страшного. Согласился, ни хрена не узнав, не взвесив, а теперь сижу дрожу и мечтаю не превратиться в дарга.
— В ма… в ма… в модификации точно нет ничего страшного, — успокоил его Генетик, — ты… ты не станешь даргом…
— Ну слава Богу.
— Андрей…
— Да.
— А как ты д-думаешь, кто мог бы подослать ко мне Марту? — Валерик всё не мог успокоиться.
— Валера, — сделал паузу уполномоченный, — да кто угодно. Могли и наши, мог Институт, всякие местные влиятельные люди, даже Север. Я думаю, что Север скорее всего. Их интересует всё, что связано с пришлыми, Институт получает от них большие деньги за любую информацию о проказе, о мутациях, о всяком таком. Северные платят деньги даже за живых даргов. Теперь, думаю, и за новых ботов будут платить.
— Думаешь, она может быть послана людьми с Севера? — как-то грустно спросил Генетик.
— Валера, ещё раз говорю — не знаю. Вообще-то она, по идее, если здесь на задании, должна со мной быть ласкова. А она у тебя вон какая задиристая. Может, я и ошибаюсь. Так что всё нужно проверять, я проверю, а ты пока делай вид, что этого нашего разговора с тобой не было.
— Пэ… пэ… понял.
— Всё идёт, как и раньше. Она для тебя всё та же добрая, любимая Марта с классным задом.
— П-понял, — Валера невесело кивнул.
Возвращаясь домой в пыли, по забитой транспортом дороге, тянущейся вдоль реки, он думал обо всём, что узнал от Валеры. Горохов немного волновался по поводу этой биомодернизации, на которую так опрометчиво, а может, и к счастью, но уж точно необдуманно, согласился. А ещё думал о Марте Рябых. Он был почти уверен, что эта бабёнка появилась у Генетика неслучайно. А может, кто знает, ловкая и сексуальная женщина просто подцепила неказистого мужичка с большим домом, у которого к тому же водятся деньжата.
А дома его ждала Наташа. Она сразу сказала, как только он вошёл:
— Звонила Анна. Просила передать, что завтра в половине седьмого совещание.
Аня. Эта девушка работала в «Буровом Оборудовании и Насосах», где уполномоченный числился инженером, а она работала там секретарём. Это была не простая девушка. В этой же фирме, помимо Горохова, числились ещё два уполномоченных, работали они там внештатными проводниками, и Аня, будучи допущенной к тайне, осуществляла прямую связь между офисом Трибунала и уполномоченными. Она не могла позвонить просто так. Если ему не дали даже отдохнуть — значит, в его рапорте, руководству что-то показалось интересным. Нет, он не волновался, отцам-комиссарам не в чем было его упрекнуть. Старший уполномоченный был уверен, что они нашли что-то особенное в его материалах, иначе не стали бы его вызывать из положенного отпуска так чрезвычайно.
Ещё до назначенного времени Горохов был на месте. Мощный бетонный забор с колючей проволокой, у автоматических ворот простая вывеска: «Автобаза Алтуфьева». Ворота открылись, как только уполномоченный притормозил возле них. Он сразу въехал и по уже отлично знакомому ему маршруту заехал в одно из больших зданий.
Трибунал. Горохов оставил квадроцикл среди других машин, кивнул человеку в стеклянной будке на входе, стал подниматься по лестнице.
Время у него было, до совещания ещё полчаса, сидеть в своём маленьком кабинете ему не хотелось, поэтому он пошёл в самую роскошную часть помещения Трибунала, в зал отдыха, в котором обычно собирались уполномоченные и оперативники из тех, что работают в «поле». В общем, те люди, что не часто сидят в кабинетах, а больше таскаются по пескам, рискуя жизнью. По установившимся правилам, комиссары и другие большие чины Чрезвычайной Комиссии сюда приходили лишь по приглашению, на какие-нибудь юбилеи, поминки или проводы заслуженных товарищей.
Горохов хорошо знал всех тех, кто был сейчас в зале. Комаров, Линников, да ещё замначальника Оперативного Отдела Мирошник. Они бездельничали, наверное, были выходными, так как Тамара, пожилая и в прошлом заслуженная женщина, с лицом, порченным проказой, как раз ставила перед ними на невысокий столик бутылку водки из кактусов, рюмки и тарелку с нарезкой закусок и солёными крекерами из тыквы.
— О, Андрей! — воскликнул Мирошник. Этот оперативник служил в Трибунале давно и имел полное право говорить старшему по званию Горохову «ты». Он не раз работал над исполнением приговоров с Гороховым, и Андрей Николаевич, в своих рапортах упоминая работу Мирошника, всегда отмечал скрупулёзную и качественную оценку ситуации в локации, где скрывались «клиенты» уполномоченного. Оперативник махнул ему рукой: — Иди к нам.
Горохова приглашать два раза необходимости не было. Ведь, по сути, этот зал отдыха был единственным местом, где он мог спокойно поговорить, даже поболтать, расслабленно покуривая и не думая, что, как и кому говорит. Не взвешивая каждое слово. Не оценивая последствия сказанного. Тут все были свои.
⠀⠀
— Андрей, выпьешь? — предложил уже поседевший в делах, собирающийся на пенсию Комаров.
Конечно, перед совещанием с начальством пить нежелательно. Да ему и не хотелось пить водку с утра. Но это были его боевые товарищи. Конечно, он мог отказаться, и они его бы поняли, но он решил немного выпить с ними. Уважить соратников по борьбе.
— Вы прямо с утра начинаете, — произнёс Горохов, по ковру передвигая нелёгкое кресло к их столику.
— А мы уже сегодня отработали, — заявил Мирошник.
Андрей Николаевич поздоровался за руку со всеми, в том числе и с молодым Линниковым, который только недавно был взят на работу в Трибунал. Кажется, из армейской разведки.
— Ну, наливайте, — согласился Горохов, забирая чистую рюмку у подоспевшей Тамары.
Пока молодой Линников разливал, Горохов спросил:
— А как это вы с утра уже успели поработать?
— Да накидали планчик небольшой. Должен сработать, — отвечал Комаров, беря рюмку. — Ну, давайте… За тех, кто в степи!
Все взяли рюмки, молча выпили, это был обычный первый тост всех застолий, в которых выпивали члены Трибунала. Первую рюмку они пили за тех, кто сейчас на задании, вторую за тех, кто с заданий не вернулся. Выпили, стали закусывать. И Горохов, взяв кусочек кислого кактуса, подумал, что может помочь коллегам, и спросил:
— А что, дело намечается сложное?
— Всеми сложными делами у нас занимаются старшие уполномоченные, типа товарища Горохова, — с усмешкой отвечал Комаров. — А у нас так, мелочёвка, очередной тупорылый душегуб.
— Да, — поддакнул ему Мирошник, — не твой, Андрей, уровень. Кстати, а откуда ты только что вернулся?
— Я был… далеко. На юге, — он хотел сказать, что за Красноуфимском, но потом подумал, что даже коллегам этого знать не нужно. Тот блокпост, что там есть, — единственный в округе. Место секретное. Просто далеко, просто на юге.
— И как там? — спросил Мирошник.
— Да жуть, — ответил Горохов, съедая кусочек кактуса. — В один день к трём часам дня уже семьдесят два градуса.
— Да ладно? — не поверил Комаров.
— Только у термитников и спасался, — продолжал Андрей Николаевич. — Вода почти не помогает. Солдаты… Со мною было пять человек, троих из них накрыло тепловыми ударами. Они днём из палатки вообще не выходили.
— Семьдесят два днём? — первый раз за весь разговор заговорил молодой Линников. — А ночью тогда сколько?
— Ниже сорока двух не опускалось.
— И вправду жуть, — согласился Комаров. Он взял бутылку и начал снова разливать синюю жидкость по рюмкам.
Но Горохов накрыл свою рюмку рукой:
— Мне хватит.
— Нет? — уточнил Комаров, не убирая горлышка бутылки от посуды.
— Нет, — старший уполномоченный качнул головой. — Меня из отпуска отцы-командиры на совещание вызвали. Что-то срочное у них.
— Принял, — сказал Комаров.
А молодой Линников вдруг произнёс:
— А я думаю, может, для этого вашего совещания в Трибунал приехали северные.
Все старшие товарищи дружно уставились на него, Комаров перестал разливать водку: "ну, говори".
И Линников продолжил:
— Я когда в гараже парковался, видел, как из квадроцикла вышли двое. Баба высокая, сто процентов не наша. Рост больше ста восьмидесяти, и мужик тоже на нашего не похож.
— По росту бабы определил, что северные? — сразу уточнил Мирошник; здесь, на юге, рослые женщины встречались редко.
— Ну, и по росту и по тому, что они даже в помещении маски не снимали.
Это было верное наблюдение. Северяне намного хуже сопротивлялись степной проказе, чем южане. И считали, что маска помогает предотвратить заражение.
— Так, парни, — Горохов сразу встал, — вы тут отдыхайте, а я, пожалуй, пойду выясню, зачем меня вызвали.
Недавно принятый на должность уполномоченного Линников оказался прав. Северные прибыли по его душу.
— Андрей Николаевич, — секретарь Бушмелёва сразу остановился возле него, — Евгений Александрович просит вас пройти в малый зал заседаний.
«Малый зал заседаний». Место, где проходят заседания или совещания небольших групп людей. Людей с высоким доступом секретности.
Так и вышло, в зале был только Бушмелёв, его непосредственный руководитель. Первый Комиссар Воронин Фёдор Леонидович, тихая и молчаливая стенографистка Люба. А ещё два человека, которых Линников опознал как людей с Севера. Опознал, безусловно, верно.
— Проходи, Андрей, проходи, — позвал его Бушмелёв, когда Горохов остановился в дверях.
Уполномоченный подошёл к комиссару, поздоровался с ним за руку, потом подошёл к Первому комиссару. Тот тоже протянул руку и почти по-приятельски спросил:
— Ну, ты как?
— Все в порядке, товарищ Первый комиссар.
— Это наши друзья, сотрудники Института, — Воронин указал рукой на высокую, худощавую женщину и атлетичного мужчину. На сей раз они оба были без масок. Видимо, доверяли фильтрам на местных кондиционерах. Больше Первый рассказывать про них ничего не стал. Сотрудники Института, и всё.
— Кораблёва, — представилась женщина и протянула ему свою узкую, прохладную ладонь. Женщина, на взгляд уполномоченного, была не только высокой, но и излишне худощавой. Возраста неопределённого. Лицо… невыразительное. Ничего сказать о ней было нельзя, кроме того, что она прожила большую часть своей жизни вдалеке от песка и имела полный набор медицинских препаратов, чтобы содержать кожу в идеальном состоянии.
— Горохов, — так же лаконично ответил уполномоченный, пожимая ей руку. Он хотел уже выпустить её, но она продолжала держать его ладонь.
— Можете звать меня Евгения, Андрей Николаевич.
— Хорошо, — согласился уполномоченный. — Так и буду звать вас.
— А меня зовут Антоний Тормышов, — второй северянин улыбался ему и тоже протягивал руку. В другой руке он держал портфель. Эта улыбка северянина почти ничего не значила. Горохов не любил северян. Наверное, за снобизм, а ещё за самомнение. Горохову казалось, что они всегда думают, что всё знают лучше этих диких степняков, жителей оазисов и даже Горожан, проживающих в огромной агломерации между Березниками и Соликамском.
— Господа, всё готово, — произнёс Бушмелёв, приглашая всех садиться за стол.
Все так и сделали, Горохову было отведено место в конце стола. Справа и слева от него уселись северные. Первый комиссар сел во главе стола, справа от него сел Бушмелёв. Стенографистка села у стены на свободный стул.
Когда все расселись, Кораблёва подняла руку и сказала негромко:
— Думаю, что стенограмму вести нет необходимости.
— Поддерживаю, — сразу сказал за нею Тормышов.
— Регламент, — просто произнёс Бушмелёв.
— Думаю, на этот раз можем отойти, — неожиданно согласился с гостями Первый комиссар.
«Ах вот даже как». Уполномоченный был немало удивлён. Он понял, что разговор намечается и вправду интересный.
Бушмелёв молча обернулся назад, взглянул на стенографистку, Люба сразу встала и вышла из зала, не проронив ни слова, а мужичок со странным именем Антоний открыл портфель и вытащил из него несколько бумаг. Карты. Сложенные карты, а ещё, Горохов узнал её сразу, это была копия его рапорта. Копию Тормышов положил перед собой и почти без подготовки начал, заглядывая в бумаги:
— Андрей Николаевич, такого-то числа вы находились в командировке.
Уполномоченный взглянул на своего командира: что, можно всё рассказывать этим двум? Бушмелёв едва заметно кивнул: да.
— Да, я был в командировке.
— В вашем отчёте вы указываете, что вам пришлось спуститься на юг, почти на сто пятьдесят километров южнее Красноуфимска.
— Да, — Горохов согласился, но ему не понравилось, что его рапорт назвали дурацким словом «отчёт». Северные, что с них взять.
— А с какой целью вы забрались так далеко на юг? — спросила его на этот раз женщина.
— С целью выполнения поставленной передо мной задачи, — сухо ответил уполномоченный. Раскрывать нюансы дела перед этими двумя он не собирался, даже с разрешения руководства. В самом деле, ну не рассказывать же им, что два бандита сумели выяснить, что за ними пришёл уполномоченный, и кинулись на юг, в пустыню, и что ему и сопровождавшим его армейцам в течении восьми дней пришлось их догонять.
— Хорошо, — согласилась с таким ответом Кораблёва. — Я просто хочу уточнить, в ваше задание первоначально не входило так далеко углубляться на юг?
— Нет, не входило, мне пришлось это сделать вследствие некоторых обстоятельств.
— Вы не описали, как там было. Ну, что вам бросилось в глаза. Какова там степь? — заговорил Антоний.
— Предгорья, много камня. Камень мёртвый, на нём ничего не растёт. Он днём, как мне кажется, раскаляется… ну, градусов до ста. Я через подошву его чувствовал. Живности мало, саранчи мало, тли тоже немного. Птиц не видел вовсе, варанов тоже, сколопендры попадаются, но редко. Термитники есть, их много, но две трети из них уже белые.
— А что это значит? — уточняет Тормышов.
— Это значит, что они заброшены, — поясняет уполномоченный. — Растительность есть, но и её мало. В основном колючка, кактус розалия, но и тот чахлый. Даже для него жарко.
— А песок? — спрашивает Кораблёва.
— Песок как песок, — не понял вопроса уполномоченный.
— Красный?
— Он там, в предгорьях, всегда красный.
— А как вы перенесли жару? — интересуется Антоний. — Вы пишете, что зафиксировали в один день семьдесят два градуса.
— Очень тяжело, люди, что были со мной, прятались под кондиционер, я копал себе норы у термитников.
— Но тем не менее, вы пишете, что там вы имели контакт с даргами, — продолжает северянин, заглядывая в бумаги. — Как они умудрялись выживать при таких температурах? Тоже рыли ямы возле термитников?
— Я понятия не имею, как эти твари там выживают, но ям у термитников, кроме своих, я не видел.
— Их было много?
— Две молодые семьи, — почти сразу ответил уполномоченный.
— А откуда вы знаете, что было две семьи и что они были молодые?
— Общее количество человек десять. Опытных воинов было мало, двое или трое, они меня пытались загнать на камни, отрезать от барханов, но у них ничего не выходило. Слишком много молодняка, молодняк бестолковый, неосторожный, сам лез на пулю.
— Вы успели их разглядеть?
— Успел, они три дня меня гнали, после того как я выполнил задание.
— Что-нибудь новенькое у них было, ну там, кожа темнее, пятен больше, волосы на головах плотнее обычного?
— Нет, — Горохов покачал головой. — Ничего подобного не заметил.
— Жаль, — с заметным разочарованием говорит Тормышов, он снова начинает заглядывать в бумаги.
— Нам бы очень хотелось такого южного теплостойкого дарга видеть у себя в Институте, — поясняет Кораблёва.
Уполномоченный разводит руками: ну уж извините — не прихватил с собой ни одного.
— Хорошо, — медленно произносит Тормышов, всё ещё что-то читая в бумагах, и, найдя в них то, что нужно, оживляется, — вот что ещё нас интересует. Тут, в отчёте лейтенанта Гладкова, есть место, где он рассказывает, как в радиосообщении вы просили его зафиксировать координаты некоего места.
«Какие же вы проворные! — Горохов просто восхищён этими северянами. — Уже и рапорт лейтенанта добыли!».
— Ну, я в рапорте всё указал.
— Да-да, но нам бы хотелось знать о том месте поподробнее. Вы пишете, что это участок степи, окружённый большим барханом, и грунт на этом участке плотный… — он поднимает глаза на уполномоченного. — А из него растут обугленные деревья.
«А, вот что вас заинтересовало. Из-за этого вы так быстро прибежали. А дарги — это всё так… Мелочи!».
⠀⠀
— Ну, может, и не деревья, что-то похожее на них.
— А вы видели когда-нибудь деревья? — спрашивает Кораблёва.
— Только на картинках.
— Как вы нашли это место? — снова говорит Тормышов.
— Случайно наткнулся. Увидел стену песка…
— Какой высоты?
— Пять, местами шесть метров в высоту.
— Это могла быть обычная дюна. Почему это гора песка привлекла ваше внимание? — северянин спрашивает, а его спутница на чистом листе бумаги фиксирует ответы Горохова.
— Я сначала так и подумал, мне показалось, что это дюну намело на скалистую гряду, там такое повсюду — предгорья, но когда я подъехал ближе, понял, что это не так.
— Что вы сделали?
— Остановился, включил радиометр.
— Интересно. Почему вы включили прибор, что вас натолкнуло на это действие? — спросила Кораблёва, отрываясь от бумаги.
— Опыт, — просто ответил уполномоченный. Он не стал развивать свою мысль, а северяне не стали его расспрашивать об опыте.
— Значит… — продолжал Тормышов. — Вы увидели деревья?
— Ну, да… Подъехал ближе, стал рассматривать их.
— Вы пишете, что перебрались через этот большой бархан и спустились вниз.
— Да. Пошёл посмотреть эти деревья.
— Насколько вы приблизились к дереву?
— На метр.
— И что вы увидели?
— Увидел, как из длинной трещины на стволе вытекала прозрачная капля.
— Она стекала по стволу?
— Нет, висела.
— То есть это была не вода? — все вопросы задавал Тормышов, отвечал на них Горохов, все остальные в зале молча слушали, Кораблёва при этом все ответы Андрея Николаевича быстро записывала.
— Нет, не вода. Она была вязкой, сохраняла форму.
— Вы пытались с нею взаимодействовать?
— Попытался прикоснуться к ней ножом. Она сразу втянулась в щель.
— Как втянулась?
— Ну как… Втянулась. Внутрь, и всё.
— И больше не показывалась?
— Нет, — Горохов полез в карман и достал сигареты. Кажется, он в этом помещении был единственный курящий, но Бушмелёв сразу подвинул к нему пепельницу.
Тормышов дождался, пока уполномоченный закурит, и продолжил задавать вопросы:
— А эта капля… Она висела с солнечной стороны?
«Зачем ему это?». Горохову начинало казаться, что этот тип с севера просто дурачится. Хотя… Конечно, дурачиться он не мог.
— По-моему… — уполномоченный на секунду задумался. — Да, я подошёл с западной стороны, а солнце ещё только поднималось.
— Значит…? — Тормышову было недостаточно сказанного.
— Значит, капля находилась в тени.
— Что произошло потом?
— Потом я решил убраться оттуда.
— Причина… — Тормышов снова читает бумаги, — повышенная радиация. Но у вас не указаны цифры и характер излучения.
— Я пользуюсь стандартным радиометром.
— Значит, гамма-излучение, — Кораблёва оторвалась от бумаг. — Какой уровень вы зафиксировали?
— Не помню. Кажется, сто сорок.
— Сто сорок микрорентген? — уточняет Кораблёва.
— Ну, — уполномоченный опять задумался. — кажется, сто сорок два.
Она записывает, а её коллега снова спрашивает:
— И после этого вы уехали?
— Да, после этого я уехал, — говорит Горохов, надеясь, что теперь-то уж разговор можно и закончить и пойти в зал отдыха, выпить ещё рюмашку-другую с товарищами.
Но нет, эти ребята так просто его отпускать не собирались. После обнадёживающего раздумья Тормышов снова начинает задавать вопросы:
— А вы не видели ночью сияния в том районе?
— Сияния? — Горохов не понимает. Он делает затяжку и, выпуская дым, уточняет: — Сияния луны?
Луна в те дни была хороша. Это уполномоченный помнит отлично.
— Нет, не луны, — говорит северянин. — Ночью вы не видели сияния в том районе, где вы нашли эти чёрные деревья?
— Я не понимаю, о чём вы говорите, — произносит Андрей Николаевич.
Тут снова берёт слово Кораблёва:
— Ну, вот если подъезжать ночью с юга к Березникам, то над городом стоит… свечение. Свет. Его видно издалека.
— Ну, видел. И что?
— Ничего подобного вы не замечали по ночам над тем местом, где видели деревья?
Горохов задумывается; бездонное звёздное небо, огромная луна — всё это было. Какое-то необычное свечение?
— Нет, не помню, — наконец говорит уполномоченный.
И женщина, и мужчина смотрят на него если с не сомнением, то уж точно с непониманием: как можно было не видеть сияния?
Но уполномоченному всё равно, он делает вид, что всё сказал, в надежде, что его отпустят.
Признаться, у него давно были мысли насчёт попытки получения визы для переезда на Север. Мало кому это удавалось. Среди его знакомых, во всяком случае, таких людей не было; тем не менее, он думал об этом. Ему хотелось узнать, как выглядят деревья, какова на вкус редкая еда, как выглядит и пахнет море — говорят, у него какой-то специфический запах, — хотелось попасть в те места, где днём температура не переваливает за сорок.
У него было кое-что скоплено. Скорее даже, кое-что существенное, что могло повысить его шансы на получение визы. А ещё он сделал много полезного для Института. Например, доставил двух живых ботов, один из которых был мыслящим, и, помимо этого, много разного генетического материала для исследований. А ещё редкого умника, генетика-самоучку, который, с его, конечно, слов, помог Институту разработать какую-то новую технологию. Которую он, Горохов, кстати, дважды испытал на себе. Тоже заслуга.
Да и как настоящий знаток пустыни, проводник и оперативный сотрудник с огромным опытом, он мог представлять немалую ценность. Он знал, что давно находится, что называется, «в списках» у сотрудников компетентных органов Севера. В общем, некоторые шансы перебраться на Север у него были. Поэтому уполномоченный теперь терпеливо ждал, глядя, как северяне тихо переговариваются между собой. Он не торопясь докурил сигарету, тщательно затушил окурок и покосился на отцов-командиров. Те тоже были полны терпения. Тоже ждали. И тогда Тормышов, выслушав Кораблёву и согласно покивав, повернулся к уполномоченному.
— Андрей Николаевич, — начал он, — у нас к вам есть предложение.
— Я внимательно вас слушаю.
Антоний взглянул на свою спутницу, словно ища поддержки, и продолжил:
— Институт решил предпринять экспедицию. Нам очень нужно побывать в том месте, которые вы описали.
Горохов чуть развёл руками: и что?
— Мы хотим, чтобы вы сопровождали научную группу.
Уполномоченный указал пальцем на бумаги, что лежали перед северянином, и сказал:
— Там в рапорте лейтенанта должны быть указаны почти точные координаты этого места. И вам там потребуется не столько проводник, сколько отделение хороших солдат.
— Хорошие солдаты будут, — произнесла Кораблёва, — но мне бы хотелось, чтобы вы лично участвовали в экспедиции.
— Зачем? — просто спросил Горохов. Он собирался упрямиться. Во-первых, ему действительно не хотелось возвращаться в те адские места, а во-вторых, если они его туда и уговорят пойти, то уж совсем не за «просто так».
— Мне было бы спокойнее, если бы такой опытный человек был в экспедиции, — продолжала Кораблёва. — У нас, кроме вас, больше нет знакомых проводников, которые работали в тех широтах.
Она бросила взгляд на своего спутника и после того, как он одобряюще кивнул, сказала:
— Мы готовы предложить вам три сотни рублей.
— Да, — тут же поддержал её Тормышов, — три сотни ваших рублей, медью или оловом, любым материалом, который вы выберете, или эквивалент трёх ваших сотен деньгами Северной Конфедерации.
Деньги были, что и говорить, немалые. И Бушмелёв и Воронин смотрят на него молча, они ничего ему, конечно, советовать не будут, хотя понимают, что его согласие было бы Трибуналу полезно. Но у уполномоченного свои планы. И он в свою очередь спрашивает:
— И когда вы планируете эту… экспедицию?
— Как можно раньше, — сразу отзывается Кораблёва. — Вы видели это место восемь… нет, девять дней назад, ещё столько же нам придётся туда добираться. Плюс ещё пару дней на организацию экспедиции.
Она хотела ещё что-то добавить, но Горохов — кажется, огорчив всех присутствующих, — твёрдо произнёс:
— Нет. Я не готов туда ехать… Мне нужно отдохнуть…
Тормышов среагировал сразу, уполномоченный ещё не закончил, а он уже начал говорить:
— Андрей Николаевич… Понимаете, в чём дело… Это уникальное место, это настоящий, как мы его называем, «выход» пришлых. И это место не стационарно. Мы натыкались на остатки подобных объектов, на рассказы очевидцев о таких местах, но всё это было с временным лагом. И очевидцы были не очень убедительные, никто так близко к «выходам» не подходил и тем более не делал замеров радиации, не видел этих капель на стволах. Нам нужно ехать туда как можно быстрее.
Горохов лишь взглянул на него, и ответил:
— В десять температура превышает шестьдесят градусов, и ниже шестидесяти она опускается только после четырёх часов пополудни. В два, — Горохов снова указывает пальцем на кипу бумаг перед Тормышовым, — я там указывал, один раз она добралась до семидесяти двух. Это очень непросто, пересиживать дневную жару на двухметровой глубине в яме у термитника.
— Андрей Николаевич, температурный пик уже пройден, — сообщила Кораблёва, — таких температур, которые застали вы, в этом году уже скорее всего не будет.
— Наверное, семидесяти двух градусов не будет, — согласился Горохов, — но мне и шестидесяти восьми будет много.
Тут неожиданно взял слово непосредственный командир старшего уполномоченного, комиссар Бушмелёв.
— Хотелось бы заметить, — начал он, — что всем солдатам, что были с нашим уполномоченным на том задании, потребовалась реабилитация. Все люди пережили серьёзные тепловые перегрузки. Они все сейчас в госпитале.
Кораблёва, может, чуть раздосадованно взглянула на комиссара и сказала быстро:
— У нас будет с собой новое оборудование, которое поможет пережить даже более высокие температуры.
— У вас будут переносные персональные холодильники? — спросил уполномоченный.
— Почти, — неожиданно согласилась Кораблёва. — У нас есть костюмы для экстремальных широт. Они уже проверены.
Уполномоченный взглянул на комиссаров, но те не собирались принимать решение за него: ты сам давай, Андрей Николаевич.
И Горохов пару секунд подумал и, покачав головой, ответил:
— Вы меня, конечно, извините, но пока я не готов вам помочь.
Кораблёва что-то хотела сказать, но он остановил её жестом:
— Мне нужно хоть немного отдышаться. Может, через месяц.
⠀⠀
Совещание закончилось, и Тормышов с Кораблёвой ушли. Горохов заметил — ну, во всяком случае, ему так показалось, — что, когда они с ним прощались, северяне вовсе не были расстроены его отказом.
И мужчина, и женщина, пожимая ему руку, были деловиты и собранны, и всё. Никаких кислых мин, никаких обид. Только напомнили: о «выходе» и планируемой экспедиции к нему не должен знать никто. Ну, могли бы и не напоминать. Тут все были люди ответственные. Но Первый комиссар, конечно, заверил их в том, что эта информация никуда из Трибунала не выйдет. И тогда северяне ушли.
«Ну и хорошо. Можно было бы с ними и поработать. Но…». Горохов снова закурил. Ему и в самом деле нужно было прийти в себя; это кажется, что температурные перегрузки проходят для организма бесследно. Горохов давно убедился в том, что это не так. Он начинал уставать от жары. Или, может быть, это возраст давал о себе знать?
Комиссары его за отказ не осудили. Конечно, им хотелось максимального сотрудничества с Институтом Генетики и Общей Биологии, ведь Институт был, по сути, филиалом Севера. Северяне хорошо финансировали работу Института. И некоторая часть этих денег, соответственно, доставалась и Трибуналу. За тесное, так сказать, сотрудничество. Но комиссары не могли, да и не хотели принуждать своих специалистов. Уполномоченные — товар штучный. Редкий товар. Тем более, те уполномоченные, которые на своей должности продержались более десятка лет. Этих вообще было всего… как пальцев на одной руке.
Они поболтали ещё с Гороховым насчёт «выхода», насчёт планируемой экспедиции, а потом отпустили его. Андрей Николаевич пошёл в зал отдыха. Но там была только Тамара, она как раз убирала со стола, взглянула и сказала:
— Андрей, а ребята уже разошлись.
— Жаль, — произнёс он.
— Посидишь? — спросила Тамара. — Я тебе накрою стол.
— Нет, одному неинтересно. Пока, Тамара, — сказал старший уполномоченный и пошёл к лестнице, что вела в гараж.
И там, на лестнице, столкнулся с пижоном в красивом и дорогом костюме. С Поживановым.
— О, Андрей, — они поздоровались за руку, и Сергей Сергеевич продолжил: — А я смотрю, твой или нет квадроцикл у стены? Подумал, что похожий. Решил, что не могут тебя вот так сразу после задания из отпуска вытащить.
— Наши всё могут, — ухмыльнулся Горохов.
— Совещание было?
— Было.
— У Первого?
— Точно.
— Я там, в гараже, северных видел. С ними? — продолжал допрос Поживанов.
Горохов ему ничего не ответил.
— Понял, — сказал начальник Отдела Дознаний.
Он хотел уже было попрощаться, но Горохов не отпустил его:
— Слушай, Серёжа, ну а с моим делом как?
— Ты про Серов? Про эту Алевтину? — сразу вспомнил Поживанов.
— Ну да…
— Слушай, Андрей… — тон Поживанова сразу стал извиняющимся. — Ну нет у меня сейчас людей. Ты пойми… Серов — это где? Хрен его маму знает, сколько дней туда ехать. Дня два?
— Да нет, два дня ехать — это через Кытлым, через горы, там сейчас не проехать. Придётся через Губаху ехать, дня три-четыре, — прикинул уполномоченный.
— Вот видишь, туда-обратно — неделя, там тоже неделя потребуется, послать придётся двух человек минимум. Представляешь, сколько это будет человеко-часов? А у меня финансирование в этом квартале и так срезали. Работай как хочешь, хоть своими людям доплачивай, — рассказывал комиссар.
Но Горохов был далёк от проблем, с которыми сталкивалось руководство, нехватка людей и ресурсов — это всё его не касалось:
— Слушай, Серёжа, дело-то, мне кажется, стоящее.
— Да, конечно, стоящее, — Поживанов морщился. — Я понимаю… Слушай, давай так сделаем: я ставлю твою Алевтину в план разработок на следующий квартал. В пятницу совещание, если Первый утвердит план на квартал, я, не дожидаясь начала нового квартала, обещаю выделить тебе через месяцок пару лучших парней на твоё дело. Идёт?
— Месяцок? — уполномоченному не нравился такой вариант.
— Андрей, ну ничего лучше я тебе предложить не могу, — продолжил Поживанов. И всё-таки предложил: — Слушай… Я же тебе говорил, что в Серове у меня один… сотрудник…
— Да, — сразу обрадовался Горохов.
— Ну, это… Короче, так себе сотрудник, — продолжил комиссар, — не профессиональный. Кину ему немного денег, он поработает. Как сможет. Так, сделает предварительные наброски.
— Ну прекрасно!
— Говорю же, он не профессионал. Он может и запороть дело, выдать себя и наш интерес к этой твоей Алевтине.
— У тебя с ним прямая связь?
— Да. Он всё время на связи.
— А может, я с ним поработаю? — предложил уполномоченный.
Конечно, нет. Начальник Оперативного отдела взглянул на Горохова так, что тому сразу стало ясно — своего осведомителя Поживанов не отдаст.
— Ты лучше сформулируй задачу, а я с ним сам поработаю, — произнёс он.
— Связи, — чуть подумав, сказал уполномоченный. — Пусть построит её связи.
— Связи? — Поживанов поглядел на Горохова с сомнением: "я ж тебе говорю, это не профессионал". Комиссар покачал головой. Человек точно проколется. И пояснил: — Связи — это сложно, это нужно или изнутри смотреть, или наружку на месяц ставить. Нереально.
— Ну, тогда окружение в первую очередь. Список людей вокруг неё и чем занимаются.
— Ну, это… — Поживанов ещё сомневался. — Это можно попробовать. В общем, начнём потихонечку со списка ближнего круга. А когда я на твоё дело найду человеко-часы, кое-какая работа уже будет проведена.
— Спасибо, Серёжа, — Горохов протянул ему руку.
— Как прошло совещание? — сразу спросила Наташа, как только он вернулся домой. Это был её дежурный вопрос; на первом году совместной жизни он и вправду думал, что она интересуется, сочинял ей ответы, придумывал что-то. Но потом понял, что его «работа» ей почти неинтересна. Что её действительно интересовало в его делах, так это один вопрос: не ожидает ли он повышения. Да и то, интересовалась она этим давно. А теперь, кажется, смирилась с его должностью инженера и частыми командировками.
— Нормально. Обсуждали мой отчёт, — ответил уполномоченный, раздеваясь.
— Тебя похвалили? — спросила она, садясь к зеркалу.
— Да. Начальство мною довольно и предложило мне ещё одну командировку.
Она взглянула на него, как всегда, серьёзно:
— Надеюсь, ты отказался?
— Отказался. Даже несмотря на высокие бонусы. А где охламоны? — он имел в виду двух мальчишек, Митяя и Тимоху. — В школе?
— Младший в школе, а за старшего я не поручусь, — отвечала ему Наталья, глядя в зеркало. Она взяла витаминный крем и стала наносить его себе на лицо. — Интересно… А почему ты отказался от новой командировки? Ты ведь их так любишь?
— Боюсь, что приеду как-нибудь из пустыни, а тебя дома нет — увели.
Он это говорил шутливым тоном, но она взглянула на него с присущей ей серьёзностью и сказала:
— Никто никуда меня не уведёт.
— Очень хорошо, — сказал Горохов, заваливаясь на кровать. — Приятно это слышать.
Он смотрел на неё, любовался ею. Она, конечно, была красивой и немного странной. Сухой, иной раз холодной. Но за те годы, что уполномоченный с нею прожил, он понял, что Наталья не столько холодная, сколько скрытная. Она отлично умела скрывать свои чувства. Прятала свои эмоции за маской строгой рассудительности.
Наташа, уже намазав всё лицо и не отрывая глаз от зеркала, продолжила:
— Я сказала дочери, что ты хочешь с нею встретиться.
— И как она к этому отнеслась?
Наташа взглянула на него и, редкий случай, едва заметно усмехнулась, чуть-чуть растянув губы:
— Пришлось ехать с нею обновлять гардероб.
— Зачем?
— Затем, что она готовится ко встрече и волнуется.
— Да не нужно этого всего, — стал сомневаться Горохов, — просто встретились бы, якобы спонтанно.
Женщина взглянула на него с укором и произнесла нравоучительно:
— Это у вас, у мужчин, всё просто и спонтанно. А женщина, даже совсем юная, хочет при знакомстве достойно выглядеть и произвести правильное впечатление. Об этом она уже знает.
— О. У вас всё так серьёзно, — усмехался уполномоченный.
— Да, у нас, у женщин, всё серьёзно, — отвечала ему его красивая женщина.
— А серьёзная женщина не хочет немного поплавать? — спросил Горохов, всё ещё улыбаясь.
— Серьёзная женщина нанесла крем на лицо, — заметила ему Наташа.
— Ну, тогда я пойду в бассейн один.
— Нет, я пойду с тобой.
— А как же крем?
— Придётся пожертвовать.
Когда они вернулись из бассейна, Горохов лёг на кровать и взял книжку. Он пытался не заснуть и одновременно понять, о чём в книге идёт речь, Наташа в это время готовила ужин. И тут звякнул телефон.
Он не пошевелился — не дай Бог опять поволокут в Трибунал на совещание, — а она взяла трубку. И тут же заглянула в спальню:
— Тебя.
— Кто там? — спросил Горохов.
— Незнакомая женщина, — ответила Наталья.
Ему пришлось встать и подойти к телефону.
— Да.
— Инженер Горохов? — донёсся из трубки голос молодой женщины.
— Да, это я.
— Меня зовут Элла. Мне ваш телефон дал господин Бушмелёв.
— Вот как? Очень любопытно.
В общем-то, начальник Отдела Исполнения Наказаний комиссар Бушмелёв не должен был никому давать телефон своего подчинённого. Личные данные уполномоченных — информация секретная. И Элла на том конце трубки, наверное, это понимала, поэтому произнесла:
— Вы можете спросить у него, если есть такая необходимость. Думаю, что Евгений Александрович подтвердит мои слова.
— Элла, я не знаю никакого Бушмелёва, — произнёс уполномоченный достаточно прохладно, — тем не менее мне интересно, кто вы и по какому поводу звоните?
— Я хочу пригласить вас на беседу. С вами хотят поговорить.
— И кто же?
— Вы узнаете, когда приедете. Вам нужно подъехать на улицу Рябиновую, дом один. Знаете, где это?
Конечно, Горохов знал этот дом. Это была мечта многих людей. Всех тех, кто мечтал перебраться на Север. Этот дом был чем-то вроде консульства Северной Конфедерации, и попасть, просто попасть туда, было для всякого южанина удачей.
— Это не очень далеко от моего жилья, — заметил Горохов.
— Вот и прекрасно. Приезжайте к часу ночи, вас будут ждать.
— Я понял, — Горохов не стал ничего ей обещать.
Он не поленился выяснить, правда ли его непосредственный начальник дал им его телефон. Горохов вышел из дома, нашёл таксофон в ближайшем магазине, связался с комиссаром, который был ещё на работе, и тот просто ответил ему:
— Да, они просили, было принято решение дать твой телефон.
— Принято решение… "они"? Девица пригласила меня на Рябиновую.
— Да…. Они всё равно бы тебя нашли, — сказал комиссар, — а так вроде всё делается с нашего согласия. Формальности с их стороны соблюдены. Так что… езжай поговори…
— А зачем они меня вызывают?
— Ты сам догадываешься, — ответил Бушмелёв.
Да, Горохов догадывался. Этот разговор происходил, когда ещё не было и девяти вечера. И до часа времени было ещё много.
Он вернулся домой.
А после того, как Наташа в двенадцать стала готовиться ко сну, он сказал ей, что ему нужно будет уехать на какое-то время. По делам.
— По делам? Меня с собой не хочешь взять? — спросила Наталья. Она уже готова была лечь спать, но дай он согласие, тут же оделась бы.
Горохов чуть подумал, всего секунду. Его, конечно, подмывало сказать, а лучше показать, куда его пригласили. Но делать этого было, конечно, нельзя.
— Не в этот раз, — наконец сказал он.
— Хорошо, я буду ждать, — сразу согласилась она.
— Нет, меня пригласили к часу, возможно, разговор затянется.
— Это интересно, — эта красивая женщина, к которой он уже привык и которую воспринимал как близкого человека, смотрела на него пристально. Она обычно не лезла в его дела, но на сей раз спросила: — А что это за дела у тебя ночью?
— Ты же знаешь, очень многим приходится работать по ночам. Это как раз тот случай. Так что лучше не жди, ложись.
— Хорошо, — повторила она. Но старшему уполномоченному показалась, что на сей раз Наталья Базарова его ответом не удовлетворена.
⠀⠀
Он плохо рассчитал время в пути. Не учёл перегруженные улицы ночного Города. Уполномоченный всё никак не мог привыкнуть, что северные районы Города всё время пополняются людьми, переселяющимися сюда из пустыни. На севере Города дороги больше загружены ночью, чем днём. Тягачи, тягачи, грузовики слепят фарами, а ещё от них очень много пыли, фильтры в кондиционере нужно будет чистить после такой поездки. Из-за затруднённого движения он едва успел к назначенному времени в нужное место. Тем более что дороги здесь подразбитые, с кучами неубранного песка по краям. Но вот он и тот дом. На нём нет никаких табличек. Только написанные синей краской на белоснежной стене трёхметрового забора слова: Рябиновая дом 1. Место не очень людное, почти на отшибе. Оставлять тут квадроцикл… немного боязно. Могут сломать. Обворовать. Горохов вертел головой, искал, где можно оставить транспорт на освещенном месте, но это было лишним: когда он проезжал вдоль одной из стен забора, перед ним распахнулись ворота, и уполномоченный заехал внутрь, в хорошо освещённый двор. Но и там он не задержался, в стене дома отворились ещё одни ворота, и уполномоченный поехал вниз, в подземный гараж.
Он увидел её, как только открыл дверь кабины квадроцикла. Это была очень высокая девушка, туфли без задника на невысоком каблуке почти уравнивали её с уполномоченным. Красавица-шатенка с роскошными волосами. Ей было… ну, наверное, чуть больше восемнадцати, и носила она неприлично короткую юбку.
Это была одежда проституток. Никто из приличных женщин, ни в Городе, ни тем более в степи, одежду такой длины не носил. И длина юбки была выбрана неспроста. Эта одежда совсем не скрывала её великолепных длинных ног.
— Андрей Николаевич… — девушка пошла к нему навстречу на этих своих обалденно длинных и красивых ногах. Шла и лучезарно улыбалась ему, как старому знакомому.
— Элла, — догадался Горохов. Он поглядел в её красивое лицо и… И на секунду задумался, какое-то мимолётное воспоминание всплыло в его памяти, какими-то чертами эта девушка ему кого-то напоминала. Но это всё было слишком тонко, слишком неуловимо. Он не смог вспомнить, кого.
— Да, это я, — она протянула ему крепкую, длинную, сухую ладошку для рукопожатия, — рада вас видеть.
— И я… — Горохов пожал её руку, — признаться… тоже рад вас видеть.
«Кажется, не зря Наташа хотела ехать со мной. Она как чувствовала!».
— Мы очень рады, что вы приняли наше предложение, — продолжала красавица.
И тут уполномоченный заметил, что в гараже прохладно, он даже немного поёжился, когда попал под струю ледяного воздуха из кондиционера.
«Градуса двадцать три, наверное. Они тут не очень экономят электричество».
— Прошу вас, — Элла указала на дверь, всё так же обворожительно улыбаясь, — нам туда. Консул уже ждёт вас.
— Ваше платье… — тут уполномоченный сделал паузу, он смотрел теперь на неё сзади, — очень красивое.
Она чуть обернулась и не остановилась, стала говорить:
— Рада, что вы заметили, обычно я хожу в другой одежде, но знала, что буду вас встречать, и решила надеть это платье.
— Вот как… — Горохов был удивлён.
— Я надеялась, что оно произведёт на вас эффект, — Элла улыбнулась, в который уже раз, и не дала ему открыть для себя дверь, открыла сама и первой пошла по ступеням лестницы наверх.
Уполномоченный пошёл за нею, он пару раз поднимал глаза и видел её великолепные ноги сильной, юной женщины почти полностью. Признаться, это зрелище его немного взволновало, хотя, въезжая в это здание, Андрей Николаевич был очень серьёзен.
С лестницы они вошли на этаж, прошли по такому же холодному коридору, устланному звукоизолирующим ковром, и в конце него остановились перед большой дверью:
— Андрей Николаевич, человека, который вас ждёт, зовут Климент Константинович, — девушка протянула уполномоченному небольшой и ровный пластиковый листочек. — А это мой контакт. Если вы вдруг решите продолжить наше знакомство, я буду очень рада, ближайшие лучшие дни для встречи — это с семнадцатого по двадцать первое число.
— Что? — Горохов был немного растерян, и как-то неуверенно улыбался. — А почему именно в эти дни? Вы в эти дни свободны?
— Нет, свободна я в любые дни, — она, в отличие от уполномоченного, ничуть не стеснялась их разговора, — просто в эти дни я способна зачать.
Горохов вертел в руках красивый кусок пластика и растерянно смотрел то на него, то в лицо этой девушки. Это было немного странно, он был старше её… ну, на первый взгляд, раза в два. Недвусмысленное предложение девушки было… удивительно, как минимум.
— Ой, ну пожалуйста, не волнуйтесь… Это будет просто приятная встреча, — она засмеялась и положила свою ладонь на его руку. — А дети… Если всё получится…. Уверяю вас… Эти дети не будут для вас обременением.
— А их будет несколько? — тут уполномоченный наконец собрался с мыслями.
— Моя вероятность зачатия более одного плода превышает шестьдесят процентов.
— Слушайте, Элла… — Горохов смотрел на неё пристально и, несмотря на то что она продолжала ему лучезарно улыбаться, стал серьёзен. — А у вас случайно нет сестры?
— У меня много сестёр, — отвечала она очень приветливо.
Теперь-то Горохов наконец понял, кого она ему напоминает.
— У вас нет старшей сестры по имени Людмила?
— Старшей сестры по имени Людмила у меня нет, — уверенно сказала девушка.
— Странно, — произнёс он.
— Ну, так вы свяжетесь со мной? — она снова положила свою тёплую ладошку на его руку.
— Да, — ответил уполномоченный после некоторого раздумья. И привлекательность Эллы была тут не при чём. Он ещё не знал, зачем это ему. Но что-то внутри подсказывало… — Да, я с удовольствием встречусь с вами.
— Я очень рада, я буду ждать, — она открыла ему дверь, и произнесла тихо: — Не забыли? Его зовут Климент Константинович.
Горохов кивнул и вошёл внутрь.
Консул. В комнате не было ничего, кроме массивного стола и стула перед ним. За столом сидел какой-то невыразительный человек. Возраст определить трудно. Судя по всему, он был невысок, а лет ему было… ну, приблизительно за пятьдесят.
— Входите, Андрей Николаевич, — консул жестом предложил Горохову войти.
— Климент Константинович, — уполномоченный вошёл в комнату, в которой было ещё холоднее, чем в коридоре.
— Прошу вас, садитесь, садитесь.
Климент Константинович указал на стул, что стоял перед столом.
Горохов сел, думая, что может и замёрзнуть в этом помещении. Редкое для него было бы состояние.
— Уверен, что вы знаете, кто был инициатором нашей с вами встречи, — сразу перешёл к делу консул.
— Наверное, это был… господин Тормышов, — вспомнил фамилию уполномоченный.
— Почти угадали. Вообще-то это была Евгения Кораблёва.
— Ах, вот как, — Горохов этого не ожидал.
— Да, дело в том, что экспедиция на юг поручена ей, она имеет право подбирать персонал для этого мероприятия. И она хочет видеть среди своих людей именно вас.
«Экспедиция поручена ей… Подбирать персонал… Она хочет видеть среди своих людей… — для уполномоченного, привыкшего работать в одиночку, ну, или самому руководить небольшой группой людей, звучало всё это не очень заманчиво. Честно говоря, эта высокая сухопарая женщина неопределённого возраста не казалась ему тем человеком, который будет хорошим руководителем, командиром в крайне опасной и сложной экспедиции. — Она вообще представляет себе, что такое степь и предгорья? Да ещё всё это на крайнем юге».
Горохов молчал, а этот Климент Константинович, видимо, был неплохим физиономистом, он чётко уловил настроение старшего уполномоченного и продолжил с заметной улыбкой:
— Я понимаю ваш скепсис, вы разумно полагаете, что из Кораблёвой не выйдет хорошего руководителя в столь сложном деле, но я вас уверяю: у Евгении Андреевны огромный опыт работы в песках. Огромный.
— Вот как? — Горохов был, признаться, удивлён. — Она много работала в степи?
— Да, причём в большинстве случаев работала на юге, в самых экстремальных областях, в тех, где преобладают высокие температуры, — продолжал консул. — Конечно, я понимаю, что у неё нет таких специфических навыков, которыми обладаете вы, — он чуть подумал, — впрочем, таких навыков, как у вас, возможно, нет даже у наших самых опытных военных, но в деле выживания в степи она многое понимает. Я вас уверяю.
— Вот видите, а эти, как вы изволили, выразиться, специфические навыки очень нужны, — сказал Горохов, — ведь я не знаю, как она поведёт себя, если встретит даргов.
— Вам не о чем волноваться. На этот случай в экспедиции будут наши военные, они весьма компетентны насчёт любых угроз, которые могут встретиться в пустыне, — заверил уполномоченного консул.
— Кораблёва сама является знатоком юга, с нею будут военные, скорее всего отличные солдаты, тем не менее, Кораблёвой почему-то нужен я. Зачем я ей?
— На этот вопрос я с уверенностью ответить не смогу, возможно, её восхитили ваши возможности выживания при высоких температурах. Как вы выкапывали ямы возле термитников и сидели там часами, лично у меня в голове не укладывается. Скорее всего, я бы там просто погиб.
«Это точно, такого холода, как в этой комнате, там тебе ни один кондиционер не выдал бы».
— А может, потому что вы обладаете навыками системного анализа, который почти все ваши начинания приводил к успеху, — продолжал Климент Константинович. — В общем, она начальник экспедиции, и она вправе сама подбирать себе персонал. Евгения выбрала вас, и моя задача — просто обеспечить её всем необходимым. По мере сил.
«Навыки системного анализа, мои возможности выживания. Сто процентов — отцы-командиры передали им моё досье», — подумал Горохов и тут же вспомнил:
— Мне было предложено триста рублей.
— Да, — сразу оживился консул, — это предложение всё ещё в силе.
— Я не об этом, — произнёс Горохов. — Просто где-нибудь в Губахе, в Полазне или в других оазисах, даже на самых дальних блокпостах за такие деньги можно нанять трёх или даже четырёх надёжных проводников. Там достаточно и охотников, и старателей, и солдат, хорошо знающих окрестности. Почему её выбор всё-таки пал на меня?
— Ещё раз повторяю: я не знаю. Людей выбирала Кораблёва, — консул развёл руки. — Я же занимаюсь только реализацией её программы.
— Я понял, — задумчиво кивнул уполномоченный. — Понял, но я повторю и вам то, что сказал Евгении Андреевне. Если бы она пригласила меня через месяц, я бы согласился. Даже не из-за денег. Просто потому, что самому интересно. Но теперь… Нет. Мне нужно привести себя в порядок. Я плохо перенёс пребывание там. Мне нужно отдохнуть. Иначе… Может так случиться, что я буду просто обузой в этом, сразу нужно отметить, непростом деле.
Консул выслушал его до конца. У Горохова сложилось впечатление, что тот был готов к его очередному отказу. Но вот только принимать его Климент Константинович не собирался.
«Сейчас пойдут козыри», — догадался уполномоченный. А его собеседник спросил у него:
— Вы живёте с женщиной и двумя приёмными сыновьями?
— Да, — коротко ответил Горохов.
Консул покивал и продолжил:
— Вы когда-нибудь думали о том, чтобы перебраться в Северную Конфедерацию?
«Вот они и пошли!».
— Об этом, наверное, все думают, — ответил уполномоченный.
— А какие-нибудь шаги для этого предпринимали?
— Говорят, что вид на жительство в Конфедерации можно получить, если скопить шестьсот килограммов олова.
— Это целое состояние, — заметил консул. — У вас есть шесть центнеров олова? Или, может, вы имеете другие материалы, эквивалентные ценности олова?
— Я на пути к этому.
Консул опять кивнул: понимаю, деньги у вас, конечно, есть. И продолжил:
— Я внимательно изучил ваше личное дело… Безусловно, вы преуспели в своей профессии, да и ваши заслуги перед Институтом трудно переоценить. Пожалуй, возьму на себя смелость заявить, что Конфедерация нуждается в специалистах вашего уровня, — он внимательно поглядел на Горохова. — Если вы заинтересованы в получении «вида»… Для вас и вашей семьи… То мы обязательно рассмотрим вопрос о предоставлении вам статуса «проживающего» в Конфедерации. Это сразу откроет для вас и вашей семьи границу и право приобретения жилья в любой области Конфедерации.
— Жильё в любой области Конфедерации… Даже у моря? — уточнил уполномоченный.
— Район проживания будет зависеть только от вашей финансовой состоятельности, — объяснил консул, и по его тону Горохов понял, что жить у моря — дело как минимум накладное.
— Рад, что вы отметили мои заслуги, — произнёс уполномоченный и, чуть подумав, спросил: — И если я всё правильно понимаю, рассматривать мой статус вы будете, только если я соглашусь отправиться в экспедицию с Кораблёвой?
— Ваше участие в экспедиции значительно повышает ваши шансы на благоприятный вариант. Я сам буду ходатайствовать о предоставлении вам и трём вашим близким вида на жительство.
— Четырём моим близким, — поправил его Горохов.
— Четырём? — кажется, удивился консул.
— Возможно, что у меня ещё будет и приёмная дочь, — сказал уполномоченный. — Это дочь моей женщины от первого брака.
— Ну хорошо, — согласился Климент Константинович. — Значит, буду ходатайствовать о предоставлении вам и четырём вашим близким доступа и права на проживание на территории Северной Конфедерации.
⠀⠀
У Горохова хватило ума понять, что никаких гарантий консул ему дать не сможет. Экспедиция — вид на жительство. Нет, так это не работало. Всё это были только слова… Хотя и слова непростого человека. Консул всё-таки. Поэтому уполномоченный обещать ему своё участие в экспедиции не стал. Сказал, что ему нужно посоветоваться. И завтра до двенадцати дня — на этом времени настоял Климент Константинович — он обещал дать ответ. Горохов, уточнив нюансы, с удовольствием покинул ледяной кабинет консула и, поёживаясь, вышел в коридор. Он был немного удивлён, но там, в этом пустом и прохладном помещении, его всё ещё ждала юная Элла. Девушка увидела Горохова и пошла к нему навстречу.
— Как прошла ваша беседа с консулом? — спросила она вежливо, идя рядом с ним по мягкому покрытию.
— Беседа… беседа была очень интересной.
— Я надеюсь, что она будет полезной для вас.
— И я, признаться, на это надеюсь, — он взглянул на её чистое, без каких-либо следов болезней, даже подростковых, красивое лицо и опять удивился её свежести. — Элла, извините, а сколько вам лет?
— О, если вы переживаете за мой фертильный возраст, то ваши опасения напрасны, — она опять улыбалась, — меньше чем через два года мне исполнится тридцать.
— Да вы что? — не поверил уполномоченный, он даже остановился у двери, что вела вниз, в гаражи, и внимательно смотрел на неё.
— Да, — кажется, его удивление позабавило эту молодую женщину, — у меня уже четверо детей. Так что я намного старше, чем выгляжу.
— Это точно, — всё ещё удивлённо произнёс Горохов. — Вы прекрасно выглядите для своих лет.
— Да, я знаю, вот вы, например, выглядите как старик, хотя по нашим меркам ещё очень молоды, но выглядите вы так не потому, что у вас плохие гены, а потому, что значительную часть своей жизни вы провели в экстремальных условиях.
— Я выгляжу как старик? — переспросил старший уполномоченный.
— Да, ваши морщины, ваша кожа — наглядный пример того, как меняется человек в условиях иссушающей жары, плохой пищи и постоянного стресса, — Элла вдруг, не особо стесняясь, взяла его руку, стала ощупывать кожу на ладони. — Вот видите, она почти вся ороговела, твёрдая, как подошва. Это защитная реакция организма на тяжелейшие условия, в которых вы часто пребываете, и на большое физическое напряжение. Такие руки в спортивных залах не заработать. Думаю, что мне было бы тяжело, попади я с вами в те условия, в которых вы бывали. Наверное, мне было бы тяжело в пустыне.
Он заглянул в её ясные глаза. Потом мельком оглядел её всю, в этом её тончайшем и коротком платье.
Самара — да, степь была её домом. Люсичка — ну, туда-сюда, она была, как говорят, — что надо… Наташа — с трудом. Она неглупая и волевая, но тем не менее… А эта Элла… Нет, степь — это точно не для неё.
— А зачем же вам я? — спросил он у этой молодой женщины. — Старик, и руки у меня как подошвы.
— У вас феноменальный набор генов. Вы просто созданы для выживания в экстремальном окружении, — сразу ответила Элла. — Моё руководство одобрило вас как наиболее удачного партнёра.
— О, — восхитился старший уполномоченный, — ваше руководство в курсе нашей вероятной интрижки?
— Андрей Николаевич, вы неправильно поняли, — вдруг с неожиданной серьёзностью сказала молодая женщина, — моё предложение вовсе не интрижка. Это предложение завести потомство.
— Я просто неправильно выразился, — смягчил свои слова Горохов.
— Это серьёзное решение, одобренное руководством. И вряд ли наше с вами знакомство будет носить длительный характер. Мы встретимся с вами исключительно для дела.
— Ну, раз так всё серьёзно — я обязательно подумаю, — он ещё раз поглядел на Эллу и спросил: — И всё-таки, у вас нет старшей сестры по имени Людмила?
Наташа Базарова его ждала, не спала. Сидела на кровати под кондиционером, навалившись на собранные в гору подушки, что-то читала. Она отложила книгу, когда услышала, что он пошёл на кухню.
— Ты есть хочешь?
Горохов насчёт еды был очень неприхотлив, он пошел на кухню и отрезал себе кусок свежего жирного тыквенного хлеба, ему этого было достаточно.
— Хлеба поем, ложись.
Она встала и пошла к нему. Остановилась в дверях и скептически глядела на него.
— Как можно есть один хлеб?
— Ты не понимаешь, хлеб — это очень вкусно; саранчи навалом, дрофы хватает, козодои попадаются, а хлеба нет, — отвечал он. — Иногда, когда повезёт и ты в степи найдёшь свежий хлеб, так сразу съешь два куска, и сыт целый день.
— Целый день продержаться на двух кусках?
— На тамошней жаре есть не очень хочется, — пояснил Горохов. — А здесь постоянно хочу есть.
Она взглянула на него, скорее осмотрела.
— Это хорошо, что ты вернулся голодный.
— Почему? — Горохов доел хлеб, помыл руки.
— Значит, там тебя не кормили, а значит, если ты был у женщины, то это не очень хорошая женщина.
— Ну вообще-то, там была одна женщина, но она не очень хорошая. Даже чаю не предложила, — он пошёл в спальню, Наташа пошла за ним.
— Да? И что, она была красива? — строго спрашивает Базарова.
— И красива, и молода, — отвечает старший уполномоченный. Ему нравилось немного её дразнить. — Но тебе не о чем волноваться.
— Не о чем? — спросила Базарова.
— Абсолютно. — заверил её Горохов. — Она сказала мне, что я выгляжу как старик.
— Инфантильная дура, скорее всего малолетка, — сразу резюмировала Наталья. — А ты, что, ею интересовался? Чего это вдруг она тебе начала говорить про старость?
Горохов, быстро скинув одежду, с удовольствием завалился на кровать. Под кондиционер.
— Нет, не я ею, это они мной интересуются.
— Тебе что-то предложили? — догадывается Наталья.
— Предложили, — он отвечает коротко, чтобы она продолжала спрашивать.
— Стоящее? — её разбирает любопытство.
— Ну, в принципе, — Горохов специально не развивает тему.
— Ты меня сейчас раздражаешь! — произносит Наташа. — Говори наконец, что тебе предложили и что от тебя хотят!
— Триста рублей за командировку на далёкий юг. И ещё обещали всякие большие перспективы.
— Триста рублей? — Наташа задумалась, а потом сказала твёрдо: — Отказывайся.
— Отказываться? — вот теперь он удивлён.
— Ты из последней командировки сколько дней назад?
— Триста рублей, Наташа. Триста! Рублей! Это помимо моего оклада, — он, признаться, удивлён. Кажется, что-то с нею произошло. Раньше она никогда не отговаривала его от лишнего заработка.
— Ты еле живой приехал, ещё трёх дней не прошло. Я же вижу, как ты устал… — она села рядом. — Не забывай, дорогой, ты уже не мальчик.
— Да что ж это такое?! — возмутился старший уполномоченный, — и двух часов не прошло, как мне второй раз напоминают про возраст.
— Обойдёмся мы без этих трёх сотен, — настояла Наталья. — Побудь дома, это и твоим мальчикам будет полезно. Старший совсем меня не слушается.
Горохов смотрит на неё, берёт её за руку:
— Слушай, а ты когда-нибудь мечтала о Севере?
— Все мечтают о Севере, — как-то нейтрально отвечала Базарова.
— Да? И что ты думала?
— Я была уверена, что перееду на Север. Я ведь такая умная, такая красивая, такая обалденная. Думала, что меня заметят, ну, или мужа себе найду такого, который меня туда перевезёт.
— А теперь что?
— А теперь поумнела.
— Уже не ищешь себе мужа? — спросил Горохов с улыбкой.
— Больше нет необходимости. Нашла уже, — серьёзно отвечала Наталья. — И мой мужчина не должен слушать всяких сопливых дур, он вовсе никакой не старый. Он в самом расцвете лет. В лучшем возрасте для мужчины.
Горохов обнял её, прижал к себе:
— Надо всё как следует обдумать… Триста рублей не лишние.
Но это он только так говорил, решение старший уполномоченный уже принял. Просто пока не хотел его озвучивать.
Она всё утро вертелась возле него, отправила мальчиков в школу, готовила ему завтрак. После завтрак, а сразу, как только он сел под вытяжку, молча поставила перед ним пепельницу, а сама стала вытирать пыль с мебели. А о вчерашнем разговоре речи не заводила. Базарова была умной, и не спешила с расспросами. Ждала, когда он сам ей скажет.
А уполномоченный, как и было уговорено, ещё до двенадцати часов взял телефон, набрал номер и сообщил консулу, что принимает его предложение. Наташа, пока он говорила, стояла, не шевелясь и не произнося ни слова. Ей всё было ясно.
После этого ему почти сразу перезвонила какая-то женщина и, не представившись, произнесла:
— База Трактовая находится в Лысьве, самый западный выезд из города. Высокий бетонный забор. Вы знаете, где это?
— Найду, — Горохов знал, где это. Одно из самых тихих мест в Городе. Левый берег реки, там только пристани и склады. Жилья там мало. Слишком близко река с частыми ветрами с востока, приносящими пыльцу. Слишком близко пески с пауками и клещами. Жить там люди не очень хотят.
— Прекрасно, — говорит женщина. — Вас там уже ждут.
Уполномоченный стал собираться. Пистолет с запасным магазином, складной нож. Пистолет под одежду, нож в карман брюк. Горохов был абсолютно спокоен. Он, конечно, привык к пыльнику с его множеством больших и ёмких карманов. Впрочем, зачем ему здесь его пыльник, он же в Городе. В относительной безопасности.
Наташа смотрит, как он прячет своё оружие; с одной стороны, он всегда при оружии, но сейчас… Сейчас ей кажется, что всё не так, как обычно.
— И куда ты? — спрашивает она наконец, когда он уже готов уйти.
— Поеду в контору, сообщу руководству, что я беру эту работу, — отвечает Горохов.
— Так ты едешь не от своей компании?
— Нет, у меня другой наниматель.
Это ей ещё больше не нравится. Уполномоченный замечает, обнимает перед дверью.
— Эта работа будет легче, чем моя обычная, — говорит он Базаровой. — И вернуться я должен быстрее. Туда и обратно.
— А почему же тебе предлагают триста рублей? — спрашивает Наташа.
Она всегда была умной, но Горохов сразу придумывает ответ:
— Потому что я знаю те места. А больше никто не знает.
— Значит, это совсем далеко, — догадывается она.
— Ну, не близко, — соглашается он.
⠀⠀
Это была не единственная переправа на левый берег, но тем не менее весь съезд к ней был забит тяжёлым транспортом. Пыль стояла неимоверная. Старшему уполномоченному пришлось простоять почти час, прежде чем представилась возможность въехать на старенький паром. А перед этим он заезжал в Трибунал, к своему командиру Бушмелёву, поговорил с ним, а потом сидел и писал подробный рапорт о встречах, что у него случились ночью. Он описал и разговор с консулом, и разговор с прекрасной Эллой. И то, что он дал согласие на участие в экспедиции. Со всеми подробностями. Таков был порядок.
В общем, в то место, в которое его пригласили, он попал только через пару часов после звонка. А местечко-то было интересное. Горохов по натуре своей был человеком, всё замечающим и запоминающим. Он отлично знал Город, хоть Город был огромен. Горохов неоднократно бывал во всех его частях, но этого места не видел, вернее, не обращал на него внимания.
Серый бетонный забор не сильно отличался от других заборов в округе. Простой склад, или какое-то производство. Крепкие, плотные ворота. Камеры на углах. Ну и что, мало ли камер по периметрам местных складов. И никаких вывесок. Северяне себя вообще не очень-то афишируют.
Как только он остановил квадроцикл перед воротами, те сразу открылись: заезжайте; и тут же за ними длинное двухэтажное здание. И там открыты другие ворота: вам сюда.
Горохов въехал и остановил свою машину. Он ещё не вышел из неё, а уже увидел через пыльное стекло кабины высокого человека в качественной военной одежде, что шёл к нему. Судя по форме, это был северянин. Такой формы Горохов ещё не видел.
Уполномоченный сразу разглядел у него на шевроне четыре маленьких зелёненьких звёздочки.
А тот подошёл к Горохову и, протянув руку, представился:
— Капитан Сурмий.
— Подполковник Горохов, — уполномоченный пожал крепкую, чуть влажную руку капитана. Он не специально назвал своё звание капитану, скорее всего, этот капитан и так его знал, просто Горохов не хотел называть себя «уполномоченным» и упоминать Трибунал.
— Кораблёва уже идёт.
— Отлично, — сказал Андрей Николаевич и захлопнул дверцу кабины.
Высокая худощавая женщина уже шла к ним большими шагами и начала тянуть руку к Горохову, ещё не дойдя до него.
— Я рада, что вы нашли возможность присоединиться к нам, — сразу начала Евгения Кораблёва, как только подошла.
— Да, ваш консул нашёл способ меня убедить, — ответил Горохов.
— Это потому, что Евгения нашла способы убедить его, — заметил капитан.
— Я так и подумал, — произнёс уполномоченный. — Госпожа Кораблёва, как я понял, обладает даром убеждения.
— Давайте пройдём в мой кабинет, у нас много работы, — сказала Кораблёва и пошла на второй этаж, мужчины пошли за нею.
«Они тут вообще энергию не экономят», — думал уполномоченный, удивляясь холоду в помещении. Кондиционеры работали на пределе возможностей. Как только Горохов уселся в удобное кресло, женщина сразу произнесла:
— Хочу сразу объяснить вам нашу субординацию. Возможно, для вас это будет непривычно, но руководить экспедицией буду я. Моим заместителем будет капитан Сурмий, — она указала на капитана. Тот кивнул. — Вас мы нанимаем как проводника и специалиста по выживанию в пустыне. Ну, и как очевидца удивительного явления, — она подняла палец вверх. — Не как офицера специальных операций. Вы только проводник. Вы не сможете никому отдавать приказы. Ваше слово будет исключительно консультативным.
«Вот как?». Это не то чтобы его сильно удивило… Старший уполномоченный задумался на несколько секунд, а потом произнёс:
— Один нюанс.
— Мы вас слушаем, — ответила Евгения.
— Если мой голос будет только консультативный, то я хочу оставить за собой право на своё усмотрение в любой момент покинуть экспедицию.
Кораблёва поглядела на капитана: что скажешь? А тому было всё равно, он поигрывал замком на рукаве и даже не глядел на неё.
— Я поясню своё условие, — сказал Горохов. — Вы, как я успел заметить, настроены очень решительно, возможно, будете действовать рискованно, чтобы добраться до цели, а я бездумно рисковать не должен, это у меня и в уставе записано; ну а если вы оставляете мне только консультативный голос, то я должен иметь право на избежание чрезмерных рисков.
Евгения смотрит снова на капитана, но тот явно не желает принимать участие в её решениях, он молчит, и поэтому она произносит:
— Хорошо. Вы будете иметь право покинуть экспедицию в случае чрезмерного риска. Хотя… Вы любой риск можете объявить чрезмерным.
— Евгения… Не надо… — Горохов даже чуть-чуть поморщился. — Не нужно этого. И ещё: если я решу откуда-то уходить… Значит, вам тоже лучше оттуда убраться. Поверьте мне.
Он не хотел корчить из себя кого-то пафосного, но считал, что его опыт пребывания в пустыне будет побольше вместе взятого опыта капитана и Кораблёвой.
Она ничего не ответила, и только протянула ему несколько листов бумаги:
— Договор об оплате.
Горохов взял договор. Три листа. Он читал быстро, но внимательно; не прочитав до конца и первого листа, он остановился:
— Три сотни по возвращении из экспедиции?
— Да. А что вас не устраивает? Мы, кажется, договаривались о трёх сотнях рублей.
— Да, о трёх, только я хочу получить эти деньги вперёд.
— Почему? — спросила Кораблёва.
Его так и подмывало ответить что-то типа: ну это же очевидно. Но такой ответ ставил под сомнение умственные способности начальницы экспедиции, и поэтому Горохов пояснил:
— То место, куда мы отправимся, очень опасное. Может статься, что эти деньги по окончании экспедиции мне уже не пригодятся.
— Я видела ваше досье, вы часто отправлялись в рискованные предприятия, — произнесла Кораблёва, — вы и у Чрезвычайной Комиссии просили зарплату вперёд?
— Моя работа в Трибунале обеспечена хорошей страховкой, которую в случае моей смерти получат мои близкие. Сейчас я в отпуске, и мне вообще рекомендованы отдых и процедуры по восстановлению. Моя работа с вами — частная инициатива, на которую страховка точно не распространяется. Так что…
Кораблёва молчала, она думала, и тут в первый раз за всё время заговорил капитан:
— Евгения, я думаю, подполковник прав. Нам лучше заплатить ему вперёд.
— Заплатить ему вперёд, и он при этом в любой момент может сказать: здесь слишком рискованно — я уезжаю, — сомневалась Кораблёва, поглядывая на уполномоченного.
— Вы, конечно, руководитель экспедиции, вам решать, но я бы заплатил вперёд, — повторил Сурмий.
Кораблёва взглянула на него, а затем молча подошла к столу и достала из него плотный свёрток серой бумаги, подошла и протянула его Горохову.
Сверток был вполне себе увесистый, но этого ему показалось мало.
Он разорвал бумагу и вытряс из свёртка одну тяжёлую пластину меди. На ровной, тяжёленькой пластине красивый оттиск:
«Купрум девять, девять, точка, девять, девять. Номер. К.К. Двадцать рублей».
Двадцатирублёвка Казначейства Конфедерации. Пересчитывать пластины в пакете он не стал. Постеснялся, не хотел выглядеть мелочным. Ну в самом деле, не будут же они его обманывать. Только спросил:
— Где расписаться?
Потом Кораблёва села напротив, кажется, она была не очень довольна тем, как складываются их отношения. Но Горохов был готов потерпеть её недовольство. Тем более что увесистый свёрток с деньгами лежал у него под рукой.
Она начала что-то говорить о важности этой экспедиции, но опять взял слово капитан:
— Евгения, у нас не много времени, а мне хотелось бы познакомить подполковника со снаряжением, с которым он не знаком.
Кораблёва бросила недобрый взгляд на него, но возражать не стала.
— Да, конечно, капитан.
Она спустилась с ними вниз, на ходу что-то рассказывая Горохову о каких-то новых чудо-костюмах, в которых им будет не страшна никакая жара. Горохов слушал её, не всё понимая, а сам ждал пояснений от капитана, но и на этот раз военный молчал: пусть Кораблёва сама всё объясняет, раз взялась.
Так они и оказались в большом, хорошо освещённом и прохладном гараже, там не менее полутора десятков солдат в красивой и удобной форме суетились около пяти больших квадроциклов-грузовиков с хорошими кабинами. Горохов сразу перестал слушать Кораблёву. Он просто не мог оторвать глаз от этих машин, которых никогда в жизни не видел.
Большие колёса, огромный клиренс, мощный «передок», в котором расположен двигатель, — всё говорило о необыкновенной проходимости и грузоподъёмности машин. Солдаты, занимавшиеся своими делами, теперь все смотрели на Горохова. А он остановился рядом с одной из машин, внимательно посмотрел на неё и немного удивлённо поинтересовался:
— Они, что, инжекторные?
Такая система впрыска была очень редка для пыльной пустыни.
Тут Кораблёвой, видимо, сказать было нечего, и вместо неё заговорил капитан:
— Да, инжектор экономит девять, а иногда двенадцать процентов топлива.
— Ну, это понятно, — Горохов это и без капитана знал. Но вот пыль и песок. После песчаных бурь-самумов пыль иногда висела в воздухе часами, такая была плотная, что моментально забивала респираторные маски. Что уж будет со сложным агрегатом?
— А насчёт надёжности не волнуйтесь, — заверил его Сурмий, — система фильтров уникальна, там четыре уровня фильтрации, выдерживает самые тяжёлые условия. И эти инжекторы приспособлены к плохо очищенному топливу. Я сам проверял.
Это звучало обнадёживающее, тем более если это говорит северянин. Ведь всё самое лучшее, да и, честно говоря, почти вся техника производилась на Севере. А военная техника всегда была лучше всей остальной.
Капитан повёл подполковника дальше, рассказывая и показывая свои крутые игрушки. Сначала он остановился около машин, на которых были установлены немаленькие цистерны, выкрашенные в цвет степного песка.
— Баки для воды и топлива самозатягивающиеся. Им не страшны пулевые попадания. Думаем, нам хватит двух тонн топлива и тонны воды. Вы как считаете?
— А двигатели? — спросил уполномоченный.
— Двухлитровые, — сразу ответил Сурмий.
Горохов прикинул в уме расход топлива.
— Хватит. Да… Мы заправимся в форте «Красноуфимск», так что этого должно будет хватить с лихвой.
— Там своя вода? — спросила Кораблёва.
— Да, — Горохов подумал, что это и так должно быть очевидно. Как может удалённый блокпост в очень жаркой пустыне обойтись без своего источника? — Там хорошая вода, с большой глубины залегания. Она там даже холодная.
Кораблёва осталась удовлетворена таким ответом, а капитан повёл Горохова дальше, смотреть на оружие, закреплённое на транспорте и закрытое брезентом.
— Тут пулемёт двенадцать и семь, с оптикой. Вот на этом ещё один, семь шестьдесят две. На той машине автоматический гранатомёт шестьдесят миллиметров. Весь набор самой надёжной «стрелковки», — солдаты при подходе командира убирали с оборудования и снаряжения брезент, чтобы важный гость мог всё рассмотреть. А капитан продолжал демонстрировать свои богатства. — Рации М-40, — это были лучшие рации, что Горохов видел, они принимали на дистанции до сорока километров. — Стационарная ротная радиостанция М-80. Четыре коптера. Шестнадцатикратные камеры и тепловизоры, усиленные аккумуляторы. Думаю, хватит. Палатки, кондиционеры. Медпакеты последнего выпуска. Антибиотики, биогель и всё, что только может понадобиться. С нами едет опытный медик. Тут суперэкономный генератор, — капитан довёл уполномоченного до последнего квадроцикла. — Два легких мотоцикла для разведки и всего остального. А тут бронежилеты, каски, вот тут другая броня. Всё из пеноалюминия и с карбидо-титановыми пластинами. Броня проверена неоднократно.
Всё снаряжение было самым современным, очень качественным, очень дорогим. Горохову не терпелось рассмотреть кое-что поближе. Особенно коптеры и рации. И мотоциклы… Они были великолепны. Конечно, и Трибунал хорошо снабжался, имел хорошее снаряжение, но до всего этого…
Да, экспедиция была подготовлена очень хорошо. Кажется, благодаря тяжёлому свёртку в руках и увиденным техническим чудесам он начинал думать, что не зря согласился участвовать.
— И это ещё не всё, — произнёс капитан Сурмий.
— Да, кажется, мне обещали какой-то удивительный костюм.
— Обещали — покажем, — сказал капитан.
⠀⠀
Горохов остановился у одной из машин, в кузове которой лежали плотные пластиковые ящики, на которых была очень лаконичная маркировка «82 мм», а рядом были нарисованы темной краской черепа и надпись «Опасно». Точно такой же череп и такая же надпись были на коробочке, в которой ему выдали пистолетные патроны с зелёными головками. Только эти ящики были чересчур большими для пистолетных патронов.
— Миномётные мины, — пояснил капитан. — Для наших проворных пятнистых друзей.
Старший уполномоченный и сам понимал, что это мины, но он решил уточнить другое:
— Иприт?
— Кое-что покрепче… раза в два, — отвечал Сурмий. — Люизит.
Они пошли дальше, к последнему грузовику, и там находившийся рядом солдат откинул брезент с плоских крепких ящиков.
— Достань, покажи, — коротко приказал ему капитан.
Солдат тут же раскрыл один из ящиков и вытащил оттуда… какую-то тёмную, неопределенного цвета тряпку, развернул её.
— Костюм состоит из взаимосвязанных ультракарбоновых капилляров. Это герметичная сеть микрососудов, — пояснила Кораблёва; кажется, это вещь ей была хорошо знакома. — Это ткань, — она взяла у солдата костюм и распустила его. — Она из микроскопических трубок. Вот блок. Тут батарея и компрессор, — женщина указала на пластиковую коробку, закреплённую на поясе костюма. — Сюда же крепится баллон, — она снова обратилась к солдату, который уже держал полулитровый на вид баллон наготове. — Давай.
Солдат дал ей баллон, и она быстро и ловко присоединила его к блоку.
— Компрессор создаёт отрицательное давление в капиллярной сети, а здесь, в баллоне, хладоген с температурой в минус сто восемьдесят один градус, — она указала на кнопку. — Одно нажатие — и порция хладогена моментально распространяется по капиллярам, понижая температуру на поверхности тела сразу на два-три градуса. Костюм надевается под одежду. Баллон рассчитан на шестьдесят нажатий.
— Инженеры говорят, что при семидесяти градусах баллона хватит на три часа, — добавил капитан. — И это если не экономить.
— Ну, проверим… — произнёс уполномоченный. Он ещё не представлял, как это должно работать вообще и как будет работать в жару, но если северяне так говорят…
— Это ваш костюм, — произнесла Кораблёва. — Вам нужно научиться с ним работать.
— Сегодня? Сейчас? — Горохов даже немного удивился поначалу.
— Послезавтра рано утром у нас погрузка, — сказала Кораблёва.
— Да, нужно привыкнуть к костюму, — поддержал её капитан, — вещь отличная, его можно не снимать; удары ножом, укусы, мелкие осколки, температуру внутри контура — держит прекрасно. Ультракарбон.
— А насекомых? — уполномоченный взял лёгкий, почти невесомый костюм в руки.
— Насекомых? — Сурмий и Кораблёва переглянулись.
— Интересно, клещ через него пролезет? — Горохов стал рассматривать плотную, но очень тонкую и эластичную ткань. — Там навалом клещей, да и пауков хватает, хотя с клещами там просто беда.
— Мы не заказали инсектицид, — произнёс капитан, глядя на начальницу экспедиции.
— Я сделаю заказ, — сказала она и пошла из гаража.
А старший уполномоченный, рассмотрев материал, остался доволен, ему казалось, что клещ через него не пройдёт.
Она ставила перед ним тарелки с едой и смотрела на него нехорошим взглядом. Горохов положил перед ней свёрток, он характерно звякнул, было ясно, что там деньги. Но Базарова не притронулась к свёртку. Когда уполномоченный с нею только познакомился, когда только начали вместе жить, в те времена она сразу, без обиняков, не стесняясь, спросила бы:
— И сколько из этого я могу потратить на себя?
Та Наталья Базарова куда-то делась. Теперь с ним жила другая женщина, и вопросы у неё были другие:
— С каких это пор тебе стали выдавать такие авансы перед командировкой?
— Не понял… А что тебя не устраивает? — усмехнулся Горохов.
— Просто странно, стою вот и гадаю, почему это твоё руководство так расщедрилось? С ним вдруг случился припадок неслыханной щедрости?
— Меня наняли смежники, — отвечал Горохов и почти не врал. — А наши дали на эту работу добро. Я отказывался, и поэтому наниматели согласились на аванс.
— Очень щедрый аванс. Не находишь? Или там какая-то сложная работа тебе предстоит? — она смотрела на него своими красивыми глазами и, кажется, не верила.
— Наоборот, работа будет несложной. Легче обычной.
— Почему же тогда тебя пригласили?
— Я был в той местности, знаю специфику того района.
— И насколько ты уедешь?
Горохов быстро прикинул: туда — неделя, обратно — неделя, неделя там, за неделю-то Кораблёва натешится, плюс неделя на всякий случай. Итого…
— Думаю, за месяц мы поставим вышку и отработаем все линзы. Да, месяц, не больше.
Она посмотрела на него немного не так, как обычно — возможно, он её убедил, — а потом сказала без тени улыбки на лице:
— После возвращения можешь сделать мне предложение, я, возможно, его приму.
— О, — только и смог произнести удивлённый уполномоченный. Он никак не ожидал подобного развития событий.
Он всегда, отправляясь на задание, чувствовал некоторое волнение, почти вся его жизнь была сопряжена с опасностью. Поэтому, чтобы уменьшить долю риска, он тщательно готовился к каждому заданию. Заранее по картам изучал местность, досье на видных представителей того района, где собирался работать, изучал всё оборудование, которое ему могло пригодиться в деле. Но тут, в этот раз, всё было иначе. Ему, конечно, всё показали, научили пользоваться удивительным охлаждающим костюмом, также утвердили в его присутствии план действий, который Горохов нехотя, так как он не знал нюансов, всё же принял. В общем, это было не совсем то, к чему он привык. Его голос и вправду был консультативным, и что его удивило ещё больше, так это то, что и голос капитана Сурмия был не более значим, чем его. Оказалось, что в экспедиции всё решает и будет решать эта тощая баба непонятного возраста. Может потому, что ему не дали самому поучаствовать в подготовке экспедиции, он и испытывал некоторую тревогу. Нехорошее чувство. Он не чувствовал, что готов к делу.
Уже перед тем, как ехать на левый берег, на пирсы, куда должна была прибыть под погрузку лодка, старший уполномоченный — после того как забрал свою одежду, своё снаряжение и оружие из личного шкафчика, — спустился в подвал, в оружейку.
— О, здорово, Андрей, — сразу, как старому другу, заулыбался ему кладовщик Фёдорович из-за своей стальной решётки. Он был ветераном Чрезвычайной Комиссии, потерял правую кисть руки на задании, поэтому имел право говорить подполковнику «ты». Андрей Николаевич и не возражал, они были старые знакомцы.
— Здорово, Фёдорович. — Горохов протянул ему правую руку, и кладовщик пожал её своей левой рукой.
— А ты разве не в отпуске?
— Кажется, отпуск у меня отменился, — ответил уполномоченный и перешёл к делу. — Слушай, Фёдорович, а у тебя те патроны, класса «О», ещё остались?
Кладовщик насторожился, посмотрел на подполковника долгим взглядом, а потом ответил:
— Так это ж секретный боеприпас, — мол, чего ты спрашиваешь, нельзя же про это говорить.
— Фёдорович, — спокойно произнёс Горохов. — Во-первых, у меня второй допуск секретности, выше меня только комиссары, а во-вторых, был приказ, что я имею право пользоваться этим боеприпасом. Приказ у тебя остался?
— С документацией у меня всё в порядке, — всё ещё насторожённо отвечал кладовщик.
— А приказ тот был бессрочный. Так что давай-ка мне два магазина этих патронов и армейский девятимиллиметровый к ним.
— Слушай, Андрей, я, конечно, тебе их выдам, но ты уж извини… Только под твою подпись. Сам понимаешь…
— Всё понимаю, везде, где надо, подпишусь, — согласился Горохов.
Через пару минут, когда нужный акт был составлен и подписан, Фёдорович встал и, звеня ключами, отпер большой стальной сейф, что стоял у стены, и достал оттуда одну коробочку из непрозрачного пластика, на которой не было ни единой буквы. Он поставил её на стол перед старшим уполномоченным.
— Вот, держи.
Горохов взял коробочку и открыл её. Да, головки пуль были выкрашены в мерзкий зелёный цвет. В коробочке было шестнадцать патронов. Это было то, что ему нужно.
— Вот, тут черкни, — Фёдорович положил ещё один лист.
Андрей Николаевич расписался и в этом акте. После этого кладовщик положил перед ним пистолет. Так называемый армейский «девять-восемь». Девятимиллиметровый, восьмизарядный. Горохов спрятал его в сумку, а коробочку с патронами — во внутренний карман пыльника, который потом застегнул на пуговицы.
— Всё, Фёдорович, давай… — он протянул кладовщику руку и после рукопожатия пошёл к лестнице.
Эти патроны… С ними ему было чуть-чуть поспокойнее.
Горохов очков не снимал. Пыль, а возможно, и пыльца. Да и не хотел он, чтобы кто-то из портовых рабочих видел даже часть его лица. А в три часа ночи погрузка была закончена. Но всё было не так, неправильно. Теплоход уполномоченному не понравился. Новенький с иголочки, большой, быстрый, дорогой.
— Слишком приметный, — сказал он капитану Сурмию. — По всей реке его будут замечать.
— Думаете? — спросил тот.
— Дорогой транспорт, перевозит дорогие, новые машины, людей с севера. Готов поспорить, это вызовет интерес.
— И кто может этим заинтересоваться?
— Тот, кого это может заинтересовать, — Горохов не хотел уточнять.
— Думаете, пришлые могут иметь тут, на этой пристани, глаза и уши? — кажется, капитан был из тех людей, которым нужно, чтобы всякая мысль была чётко сформулирована и закончена.
— Возможно, что и они имеют тут своих людей… Они ведь и оружие для даргов производят не сами, у нас покупают.
Немного нехотя, капитан всё-таки согласно кивнул.
— И вы, это… — продолжил уполномоченный, — прикажите своим людям спрятать капюшоны от ук-костюмов (ультракарбоновых костюмов).
Костюмы должны были покрывать всё тело, кроме ладоней и лица.
В том числе охлаждение было нужно и голове. Сейчас же, пока охлаждения не требовалось, солдаты, да и сам капитан, откинули части костюма для головы за спину. Это бросалось в глаза; ни здесь, ни на юге такого никто не видел.
— У нас и так техника уникальная, лодка дорогая, форма наша необычная, ещё и снаряжение невиданное, одежда эта странная у всех торчит, — пояснил уполномоченный. — Прикажите спрятать.
Он и сам был в этом ук-костюме, капитан сказал, что к нему нужно привыкнуть, вот Андрей Николаевич и привыкал, но свой капюшон он сразу убрал под пыльник.
И с этим его предложением капитан согласился, он подозвал к себе сержанта и приказал довести до солдат пожелание человека, которого те считали проводником.
У лодки были и вправду новые, отличные двигатели, а капитан, совсем ещё нестарый человек, не жалел топлива. Ещё день не пошёл на убыль, а по прикидкам уполномоченного, они прошли уже треть пути. Он всё чаще выходил на палубу и стоял, прячась куда-нибудь в тень рубки, вглядывался в левый, пологий берег, что начинался за стеной бурого от пыльцы рогоза. Нет, ничего необычного он не видел. Даргов? Ну, это вряд ли, они не будут высовываться из-за барханов. Их не увидишь. О них узнаешь, только если обнаружишь, что кто-то начал по тебе стрелять. Казаков? Нет, они по левой стороне не кочуют. Шершни, осы, те же дарги. Но ему было как-то неспокойно. Может, оттого, что северяне не очень понимают, что делают. Они шли в экспедицию шумно, почти не скрываясь, словно ломились в проход, а это было не в его духе. Он на свои задания ходил тихо, на цыпочках. Может, поэтому он не чувствовал себя уверенно. А может потому, что не сам руководил операцией.
Уполномоченный не хотел курить на палубе, ветер носил в воздухе взвесь из пыли и красных спор, поэтому он поднялся в рубку к капитану судна, встал к запылённому окну, тут и покурить было можно, да и вид был получше:
— А вы что не отдыхаете, инженер? — спросил капитан, протягивая к его сигарете огонёк зажигалки. — В кубриках отличные кондиционеры.
— Наотдыхался уже, — уполномоченный прикуривает, а потом внимательно смотрит на крутые обрывы правого берега. Смотрит, смотрит и спрашивает, не поворачиваясь лицом к собеседнику: — А у вас какая сейчас осадка, капитан?
— Сейчас, с грузом, — метр сорок, — почти сразу отвечает капитан. Судя по всему, он считает Горохова, ну, если не одним из жителей Севера, которые его нанимали, то уж точно кем-то, кто к ним очень близок. — А почему вы спросили, инженер?
— Так просто, — Горохов отмахивается. Курит и смотрит на обрывистый правый берег. А ещё смотрит, как навстречу им, с юга, буксир толкает тяжело гружённую баржу. Скорее всего, она под завязку набита металлами из Перми, а может быть, герметичными бочками с паштетом из саранчи, бочками с рыбьим жиром, который с такой жадностью поглощают все виды ДВС.
Но спрашивал про осадку он неспроста. Уполномоченный видел, как из рубки и иллюминаторов проплывших буксира и баржи на их новёхонькую лодку смотрят люди. Глаза, слишком много глаз. На этой реке от них не скрыться. Поэтому он так хотел побыстрее покинуть судно. Барханы. Вот куда ему было нужно. Там его уже никто видеть не будет. Там ему будет спокойнее.
Уполномоченный, к чему бы он ни готовился, всё и всегда делал скрупулёзно. В этот раз он тоже не поленился перед самой погрузкой заскочить в Трибунал и посмотреть свежую лоцманскую сводку. Он ещё до того, как они отправились вверх по реке в эту экспедицию, уже подумывал о том, что, возможно, им придётся выгрузиться раньше намеченной точки, в каком-нибудь тихом, пустынном углу, и поэтому приглядел несколько мест на правом берегу. Он выбирал берега, которые ему были хоть немного знакомы. И к которым судно с низкой осадкой могло подойти близко без риска сесть на мель.
Он спустился в трюм и, как и предполагал, нашёл там капитана Сурмия. Тот, с сержантом Полянским и ещё двумя солдатами, копался с оборудованием. На сей раз это был небольшой и достаточно примитивный насос; насосик не северного производства был малосильный, для не очень глубоких скважин. Но то, что капитан взял этот простой агрегат с собой, было решением весьма разумным. Весил он немного, потреблял энергии мало, но из какой-нибудь заброшенной скважины мог выкачать пару сотен литров воды.
Горохов постоял немного рядом и, поняв, что сообразительным солдатам его советы не понадобятся, отозвал Сурмия в сторону.
— Слушайте, капитан… Мне кажется, нам нужно немного изменить наш план.
— Изменить план? — в этом вопросе капитана сразу послышался скепсис.
— Мне не даёт покоя, как мы всё делаем.
— Вы всё считаете, что за нами кто-то следит?
— Мы слишком очевидны. Мы всё делаем как напоказ.
Сурмий немного подумал. А потом произнёс:
— Думаю, что ваши тревоги… Это отпечаток вашей работы. Вы привыкли работать в режиме максимальной секретности. И это понятно, вы работали в одиночку. В режиме «ошибка равна гибели». Но мы-то научная экспедиция. И цель у нас не диверсионно-разведывательная. Цель — доехать и посмотреть. И всё…
— И всё? — уполномоченный помолчал. — То есть мне не удастся убедить вас внести изменения в маршрут? У вас в армии, что, нет понятий секретности, маскировки?
— А у вас есть хоть какие-то факты, доводы, мысли, может, вы кого-то подозреваете? Или одни ваши опасения?
— Мы с огромной для столь нагруженного судна скоростью плывём вверх по реке, и об этом уже знают до самой Перми. Зачем мы так торопимся? Наше поведение вызывающе заметно. Мы обращаем на себя внимание. Сойдёт за довод?
— Полностью с вами согласен. — неожиданно произнёс Сурмий, затем подумал немного. — Но вот Кораблёву… Её вы точно не убедите отойти от намеченного плана. Мы плывём в Полазну. А оттуда пойдём на Красноуфимск. Всё.
— И что, мы даже вдвоём не сможем её убедить? — уточнил уполномоченный.
В ответ Сурмий только усмехнулся и сказал:
— Вряд ли. Она будет действовать только по заранее утверждённому плану. Она же биот.
⠀⠀
Биот. Горохов сплоховал, по идее ему не следовало внешне реагировать на незнакомое слово. Уполномоченный, услышав что-то новое, должен был невзначай, не проявляя внешнего интереса, развить эту тему, чтобы получить как можно больше информации о смысле услышанного выражения. Выяснить, как минимум, что значит применённый кем-то термин. Но сейчас Горохов был «не на работе», «не включён», он поднял глаза на капитана, и тот, кажется, догадался, что уполномоченный не знает, что значит слово «биот». Наверное, капитан уловил удивление, непонимание во взгляде уполномоченного. Сурмий понял, что ошибся, что сболтнул лишнего, и сразу, закрывая тему, сказал:
— Давайте попробуем, пойдём попробуем её уговорить.
Горохов почувствовал, что Сурмий совсем немного раздосадован своей оплошностью, и, чтобы не заострять на этом внимания, сразу согласился пойти к начальнице экспедиции, но слово «биот», как и реакцию капитана, он, конечно, забыть не мог. Уполномоченный решил выяснить, что значит слово «биот» и почему военный думал, что это слово ему должно быть известно.
В малюсенькой каюте Евгении Кораблёвой было весьма прохладно. «Эти северяне вообще не жалеют электричество». Сама же она открыла им дверь босая и в нижнем белье. Тем не менее, пригласила их войти и при мужчинах, ничуть не стесняясь, стала одеваться, натянула брюки и лёгкую рубаху. В каюте, кроме кровати и маленького стола, прикреплённого к стене и стула, ничего не было.
— Садитесь… Кто-нибудь сюда, — указала она на стул, — садитесь вы, уполномоченный, а вы капитан, ко мне.
Мужчины молча поступили так, как она просила, а когда они расселись, начальница произнесла:
— А я догадываюсь, зачем вы, господа, пришли, — и, не дожидаясь их ответов, продолжила. — Вы же пришли поговорить со мной об изменении нашего маршрута?
Горохов взглянул на капитана: откуда она знает? Но капитан на уполномоченного не смотрел, он не отрывал глаз от Кораблёвой.
— Я и сама уже подумала об этом, — говорила начальница экспедиции. — Вот только… — она едва заметно усмехнулась, глядя на Горохова, — у нас с вами, подполковник, разные цели.
— Вы и про цели мои знаете? — спросил уполномоченный.
— Догадываюсь, — сказала женщина. — Я обратила внимание, что вы на всё, что мы делаем, смотрите со скепсисом. Вам всё не нравится. У меня сразу возник вопрос: почему вам всё не нравится? Ответ, как мне кажется, налицо: мы всё делаем не так, как делали бы вы, будь вы руководителем экспедиции.
Она смотрела на него, ожидая ответа.
— Так и есть. Мы слишком беспечны. Мы напрочь позабыли о скрытности. Мы летим на юг не скрываясь, сломя голову. У всех на виду тащим целую кучу дорогостоящего оборудования. Никто не сомневается, что на этом судне плывут северяне. И многие как минимум захотят узнать, куда и зачем они направляются.
— А как нужно было действовать? — спросила Евгения.
— Нужно было брать другую лодку — старую и не бросающуюся в глаза. А вернее, две. Да, две. Технику, часть людей грузить на одну, отправлять её вперёд, снаряжение и остальных людей на другую. Грузиться с разных пирсов. Идти по реке с лагом в пару дней. Не доходя до оговорённой с капитанами точки, выгружаться на пустынных берегах и желательно в разных местах. И спокойно идти на юг от колодца к колодцу, обходя казачьи кочевья. Заезжая в оазисы только одним транспортом, чтобы купить горючее. Так бы потихоньку и добрались без проблем.
Евгения слушала его внимательно, смотрела на него не отрываясь. А когда он закончил — заговорила:
— Я вам вот что скажу… — она сделала паузу. — Хочу вам немного польстить. Если бы не одно обстоятельство, я бы вообще поручила подготовку и проведение операции вам. Да, поручила бы и не волновалась бы о её успехе. То, что вы говорите, — разумно. Уверена, вы лучше знаете и пустыню, и те места, в которые мы едем, и ту флору с фауной, с которой мы там встретимся, и конечно же, людей, что нам попадутся в пути… Но, повторю, всё это было бы правильно, если бы не довлеющее над нами обстоятельство.
— И что же это за обстоятельство, которое не позволяет нам действовать обдуманно и взвешенно?
— Время, — коротко ответила Евгения. — У нас нет времени на осторожность и осмотрительность. Вы же мне не дали вам рассказать, подполковник, рассказать о главном. Побежали с капитаном в гараж смотреть игрушки для взрослых мальчиков. А главное звучит просто: у нас нет времени. Не единого лишнего часа. «Выходы» — это явные проявления того, что пришлые совсем рядом. Вот только «выходы» очень недолговечны. Мы ещё ни разу не смогли добраться до них. Мы всегда приходили к ним слишком поздно. Когда они уже исчезали, и места, где они были, уже замел песок. Всё, что мы знаем о них, так это, что они «живут» около месяца. И то, со слов очевидцев, которым нельзя доверять на все «сто». Вы вообще единственный, который видел их так близко, кому можно верить. Так что у нас нет ни одного лишнего дня, ни одного лишнего часа, который мы могли бы потратить на осторожность.
— Да, уполномоченный, — неожиданно заговорил Сурмий, — ваши опасения, безусловно, оправданны, но как я уже говорил вам, вы исходите из своего опыта одиночки, у которого никогда не было права на ошибку, а мы идём туда с лучшим оружием и с отделением лучших солдат.
«А только что ты соглашался со мной!», — Горохов покосился на него.
— Всё должно быть нормально, — закончил капитан.
— Мы продолжим нашу экспедицию так, как и планировали, — резюмировала Кораблёва. Уполномоченный думал, что она на этом и закончит, но начальница продолжила: — Но это в том случае, если мы не найдём лоцмана для прохода по протоке мимо Полазны.
— По какой ещё протоке? — Горохов напрягся. — Мы, что, уже не пойдём по маршруту Полазна-Лысьва-Красноуфимск?
— Если нам к нашему приходу подыщут надёжного лоцмана, — сказала Кораблёва, — мы не будем высаживаться в Полазне. Нас по реке Чусовой проведут до Насадки.
— До Насадки? — снова спросил уполномоченный, делая ударение на этом странном названии.
— Да, оттуда до Красноуфимска всего двести километров; если всё получится, мы сэкономим сутки как минимум. А это самое главное, — она сидела на кровати, подобрав под себя босые ноги. И говорила это всё с непоколебимой уверенностью в себе. Было понятно, что спорить с нею бесполезно.
«Значит, самое главное — это не возвращение экспедиции с полученными данными, самое главное — это сэкономить время!».
Всё, что мог сделать Горохов, так это опять поглядеть на капитана. Но тот снова отказывался взглянуть на уполномоченного, и Андрей Николаевич понял, что разговор в принципе закончен, ведь его слово имело только консультативное значение.
— Понял, спасибо, — Горохов встал со своего стула.
Сурмий сразу поднялся вслед за ним.
— Хорошо, что вы зашли, — сказала мужчинам начальница экспедиции, опуская босые ноги на пол.
«У неё, кажется, сорок второй размер, — заметил для себя Горохов. — Это неудивительно для её роста».
⠀⠀
Они вышли из каюты Кораблёвой. Уполномоченный подумал, что капитан вернётся в трюм к своим подчинённым, но тот остановил его у трапа и произнес, как будто оправдываясь:
— Сам не ожидал, что она отойдёт от плана.
Горохов не нашёлся, что сказать, он только кивнул и достал из кармана сигареты. Ему казалось, что разговор исчерпан, но тут капитан протянул ему руку и сказал:
— Ингвар.
— Что? — не понял уполномоченный, машинально пожимая протянутую руку.
— Проще говоря, Игорь, — пояснил Сурмий.
— А, — догадался Горохов. — Андрей.
— Это я знаю, может перейдём на «ты»?
Андрею Николаевичу, в принципе, нравился этот офицер. Спокойный, уравновешенный, в нём чувствовалась и сила, и компетентность. И Горохов согласился:
— Да, давай на «ты».
— Но это когда мы будем наедине, при подчинённых будем соблюдать субординацию, — продолжил капитан.
Горохов закурил. Слабо совещённый коридор, трап, шум двигателей за переборкой, место тихое. Уполномоченный поглядел вдоль коридора и потом произнёс:
— Игорь, а ведь ты неспроста сказал мне, что Кораблёва биот, ты ведь не случайно проговорился.
Капитан тоже поглядел в полумрак длинного коридора, что вёл от кают в трюм, и ответил:
— Просто хотел тебя предупредить.
— Предупредить? Поясни.
— Она биот чистейшей воды. А биоты не видят препятствий. План-цель! Всё! Больше ничего знать не хотят, ничего не замечают. Будут идти по плану, несмотря ни на что. Я тебе хотел сказать, что ты лучше ей сильно не перечь…
— Не перечить? — эти последние слова капитана прозвучали как угроза, как предупреждение.
— Да, лучше ей не перечить, — продолжал Сурмий. Он сделал паузу и потом проговорил: — если она прикажет тебя расстрелять, я буду вынужден это сделать. И сделаю не задумываясь. Хотя и очень уважаю тебя и таких, как ты.
— О, уважаешь значит? — Горохов усмехнулся.
— Да, уважаю, в нашем разведсообществе считают, что Трибунал, особенно ваши оперативники, ну и вы, уполномоченные, — это наш передовой край. Для тебя ведь не секрет, что это Север основной ваш финансист?
Уполномоченный это знал. Но вот чего он не знал и что его сейчас особенно интересовало, так это что обозначало слово «биот». И он решил зайти издалека:
— Так ты считаешь, что она может приказать расстрелять меня?
— Если сочтёт, что ты препятствуешь операции, ну или сочтёт, что ты можешь нарушить секретность.
— Секретность? — удивился уполномоченный. — Да мы на всю реку трубим, что мы куда-то мчимся по очень важному делу.
— Да, но это потому, что нам нужно торопиться, а вот куда мы едем и зачем… У меня даже подчинённые не знают, — отвечал Сурмий. — И вообще, в курсе целей и места нашей экспедиции меньше десятка человек.
— О, приятно быть в десятке посвящённых, — иронично заметил старший уполномоченный, которому после откровений этого дружелюбного капитана с Севера эта экспедиция теперь не нравилась ещё больше.
— Ещё и выгодно, — заметил Сурмий. — Тебе ведь обещали ещё и вид на жительство.
— Да-да, — Горохов задумчиво курил, — обещали. Слушай, Игорь, а ты часто работал с этими… с биотами?
— Почти всеми моими командировками на юг руководили биоты.
— Вот как?
— Все командировки на юг, в которых я участвовал, проводил Институт, а там заправляют именно они.
— Они? Вот такие вот, — Горохов кивает на дверь каюты Кораблёвой, — целеустремленные женщины?
— Целеустремлённые женщины, — соглашается Сурмий. — Так что будь с нею начеку. Не делай резких движений и необдуманных заявлений. Она всё запоминает, а память у них идеальная.
«У них ещё и память идеальная».
— Спасибо, что предупредил, — у старшего уполномоченного были вопросы, куча вопросов, ему очень хотелось побольше выяснить о биотах, об их целеустремлённости и отличной памяти, но капитан уже уходил в трюм к своим подчинённым.
А Горохову сидеть в своей каюте в два квадратных метра величиной не хотелось, уж лучше он постоит наверху, в рубке, у запылённого окна.
Капитан его не прогонял, да ещё был, похоже, рад присутствию Андрея Николаевича. Любил этот человек поболтать. Горохов слушал его вполуха, снова курил, а сам всё думал и думал, глядя на пустынные, обрывистые берега реки. Он не знал, не мог понять, зачем капитан Сурмий затеял с ним этот разговор по душам. Чего хотел добиться этим разговором. Он же не дурак, который вот так, ради «поболтать душевно», готов раскрыть, по сути, секретную информацию. Не зря он рассказал уполномоченному про то, что ими руководит какой-то непонятный… биот, то есть упрямая женщина с сорок вторым размером ноги. А раз не зря, то зачем? Пока уполномоченный этого не понимал.
Полазна сильно изменилась с того раза, как он тут был. Они подходили к ней ночью, и что удивило Андрея Николаевича, так это то, что огней в городе мало. Город был почти тёмный. В те времена, когда тут заправлял известный на всю округу бандит, городок по ночам сиял тысячей огней. И десятки тяжёлых машин поднимали пыль в городе и округе. Сейчас ничего подобного — огни редкие, машин не слышно вовсе.
Пришвартовались ночью, всё вокруг заметено пыльцой, ну, дело обычное, это как и везде по реке. Горохов не стал ждать распоряжений, сошёл на пирс и хотел было дойти до фонаря, под которым висела знакомая вывеска. Раньше там был портовый кабачок с недорогой выпивкой и дрянной жратвой. Но его окликнул с лодки сержант по фамилии Мансуров, он вышел на палубу и стоял рядом с одним из солдат.
— Господин инженер!
Уполномоченный повернулся.
— Я вас слушаю, сержант?
— Приказа покидать судно не было.
— Я до бара только, туда и обратно, — это Горохову не понравилось, но сейчас он как будто отпрашивался. Он, подполковник, старший уполномоченный Чрезвычайной Комиссии, лицо, между прочим, процессуально свободное, просил у какого-то сержанта разрешения дойти до портового кабака.
— Извините, — сержант, кажется, старался быть вежливым, — но отлучку нужно согласовать с командованием.
Горохов остановился в нерешительности. Очень ему хотелось послать сержанта куда подальше, но тут же вспомнились слова капитана Сурмия: «Не делай резких движений».
«Да, наверное, капитан не зря со мной завёл тот разговор, он хотел или предупредить меня, или объяснить, чтобы я не очень злил Кораблёву, а может быть, и даже скорее всего, хотел напугать: «если она прикажет тебя расстрелять, я буду вынужден это сделать. И сделаю не задумываясь». Надо об этом помнить».
Сержант ждал ответа, и Горохов, быстро всё обдумав, сказал:
— Хорошо, я предупрежу капитана.
— Да, — сержант всё ещё старался быть вежливым, но в его словах всё-таки слышалась угроза, — это правильное решение.
И как раз из трюма на палубу поднялся сам Сурмий.
— О, инженер, а вы куда-то хотели уйти? — спрашивал он, на ходу натягивая респиратор.
— Я хотел дойти до бара, — уполномоченный указал на лампу и вывеску на доме у пирсов. — Я там бывал.
— Хорошо, — сразу согласился капитан, — только имейте в виду, мы уже связались с лоцманом, он идёт сюда, скоро пойдём дальше.
«Связались с лоцманом? С лодки никто, кроме меня, не сходил. По рации связывались. Молодцы, молодцы… Что сказать… По сути, орали в эфир на всю округу, что пойдём на юго-восток по одному из притоков. Надеюсь, хотя бы не сказали в эфир, по какому именно. Впрочем, это уже неважно».
Горохову всё меньше и меньше нравилось это предприятие. Но деньги уже были получены, согласие дано… Впрочем, он оговорил в условиях, что может покинуть экспедицию в случае высоких рисков, вот только пока особого риска тут, в Полазне, не было. И поэтому, вздохнув, уполномоченный произнёс:
— Я буду в кабаке. Если что, пришлите за мной человека.
— Обязательно, инженер, — пообещал Сурмий и был при этом на удивление дружелюбен.
Вот только Горохову не очень-то верилось в его искренность. Он дошёл до бара и, войдя туда, осмотрелся. Народа было мало, так же мало, как и лодок возле пирсов. Уполномоченный снимает маску, тут двери были по-прежнему хорошо герметизированы, и, оглядывая немногочисленных посетителей, идёт к стойке.
Там заправляет немолодая усталая бабёнка.
— Чего вам? — сразу спрашивает она.
— Пару синих, — отвечает уполномоченный и, садясь за стойку, кладёт на неё свою фуражку.
Усталая барменша наливает ему в две не очень чистых рюмки синюю, дешёвую кактусовую водку и из вежливости, а не из охоты, спрашивает:
— Вы на этой большой лодке приплыли?
— Да, — отвечает он, беря одну рюмку. Выпивает водку и, оглядывая почти пустое заведение, говорит: — Что-то народу у вас поубавилось?
— Так откуда ему быть, — невесело отвечает ему барменша. И добавляет: — Вы, наверное, давно у нас не были.
— Давненько, — уполномоченный достаёт сигареты, — года четыре точно не был.
— О, — женщина машет рукой. — Тут уже с тех пор солдаты из Углегорска были. Перебили всех наших, всё разгромили, и народец отсюда подался по реке на север.
— Значит, пустеет город? — спрашивает Андрей Николаевич. Он в курсе армейской операции, которая тут происходила без малого пять лет назад, она почти не затронула местных, разве что самых одиозных. Их выгнали в степь, а там переловили и перебили, главные действия армии происходили не в городе, а как раз вокруг. Там, где пришлые при помощи местных строили что-то большое, что-то важное. Горохов знал про это, как говорится, из первых рук, так как сам помогал армейским планировать операцию. Он консультировал офицеров штаба.
— Пустеет, всё разгромили, всё, — продолжала барменша, — у нас, поди, каждый четвёртый дом сейчас пустой стоит. А раньше попробуй найди недорогое жильё. Разбегаются люди.
— А старатели, охотники, рыбаки? — Горохов закуривает. — Неужели тоже уходят?
— Ну, те, что саранчу заготавливают, те ещё работают, саранчи в степи много, ну и рыбаки топливо ещё гонят, рыбы тоже хватает, а вот в Пермь люди ходят всё меньше.
— А что так? — удивляется уполномоченный.
— Так там, говорят, жутко стало, много таких злых зверей развелось, о которых самые опытные промысловики и слыхом не слыхивали. Ужас, говорят. Всё тяжелее искать цветнину, много народа стало там пропадать. Вот промысловый люд и бросает Пермь, в другие места уходит. Говорят, в Тагил многие пошли. Хотя раньше считалось, что Тагил самое гиблое место.
Да, так и считалось. Там, на востоке, были совсем дикие места. Жара, пески и камни, мало населённых пунктов, колодцы сложные, глубокие, маловодные. Да и вывозить оттуда ценный товар ещё та задачка, реки там не было, а на Губаху оттуда шёл путь через Большие Камни. Тоже места не очень приятные, а зачастую и совсем безводные. И если старатели подались туда, значит, тут стало ещё хуже.
— Ну понятно, а казаки-то тут местные появляются? — Андрей Николаевич берёт вторую рюмку.
— А, эти-то, эти появляются, топливо привозят всё время, саранчу, дрофу вяленую, — сообщила барменша.
Горохов выпил. Поставил рюмку на стойку.
— Ещё? — спрашивает женщина, беря бутылку.
Уполномоченный делает знак рукой: нет, хватит.
Она разочарованно отставляет бутылку, а потом начинает косить глазками из стороны в сторону:
— Мужчина, а вы отдохнуть не желаете… Ну, отдохнуть… — барменша немного стесняется.
— Отдохнуть… — Горохов прекрасно понимает, что за отдых она ему предлагает, он начинает оглядываться по сторонам, может, он кого-то не заметил, но нет, в помещении ни одной женщины, кроме барменши, — а что, у вас боты остались?
— Ой, да какой там, — она, чуть смущаясь, машет рукой, — они уже года три как передохли все. Со мной отдохнуть, я возьму недорого, копеек десять.
— Три года как передохли? — как много новостей он узнал за одно посещение бара.
— Да уж, все передохли, хотя уборщики или боты-рабочие ещё держатся, ковыляют там как-то, а бабы-то все передохли, — говорит она и снова предлагает: — ну так что, отдохнуть не желаете?
У неё над левой бровью заметен серый желвак — проказа, хотя для её лет этого очень мало, видимо, в прошлое время ей хватало денег на антибиотики и витамины. Нет, ему жениться скоро, его Наташа заговорила про женитьбу перед отъездом, и Горохов отказывается:
— Нет, не получится, устал сильно.
И как раз в этот момент в заведение входит один из людей Сурмия, он снимает очки, оглядывает помещение и идёт к уполномоченному.
— Господин инженер, лоцман пришёл, капитан просит вас вернуться на судно.
— Хорошо, — говорит Горохов и лезет в карман за деньгами.
— Инженер! — барменша смотрит на него так, как будто только что увидела. Потом глядит, как он кладёт на стойку деньги с хорошими чаевыми, как надевает фуражку. Она явно удивлена и выпучила на уполномоченного глаза. Но её удивление немое, женщина так ничего больше и не произнесла.
А Андрей Николаевич машет ей рукой и, натягивая респиратор, идёт с солдатом к двери.
⠀⠀
Лоцман, крепкий такой мужичок, в большом респираторе — сразу видно, к пыльце относится серьёзно, — в длинном, почти до пят, пыльнике, уже стоит на самом носу лодки. В рубку к капитану зашёл только на пару минут, поговорил с ним, условился о чём-то и вышел на палубу. Что-то негромко бубнит через респиратор в изрядно шипящую рацию.
— Мы, что, ночью пойдём? — спрашивает Горохов у стоящего там же на палубе Сурмия. И как раз в эту секунду вместо ответа у него под ногами мелко завибрировала палуба, загудел, пока на низких оборотах, мотор.
— Да, лоцман гарантировал, что на мель мы не сядем, — отвечает капитан.
— Гарантировал? — уполномоченный всматривается в черноту, что лежит перед ними. — Тут же ничего не видно, у него, что, инфракрасное зрение?
— Насчёт зрения он не говорил, сказал только, что хорошо знает все притоки, — капитан, чуть помолчав, добавляет: — Он говорит, что пока дойдём до Чусовой, уже рассветёт, а тут, на Большой реке, он все мели наизусть знает.
— Рискуете, — сухо замечает уполномоченный. Он всё равно сомневался в необходимости устраивать заплывы и манёвры здесь, среди заводей и отмелей.
— Торопимся, — спокойно поясняет капитан. Сурмий явно не видел опасности, а может, ему было всё равно.
Горохов мог, конечно, спросить, чья это инициатива, но какой смысл, и он сам, и этот армейский капитан знали, кто готов был рисковать ради выигрыша трёх часов.
Всё, швартовы отданы, матрос на палубе собирает канаты в бухты.
— Давай помалу, — говорит лоцман в рацию, говорит громко, так что все вокруг слышат. — Малый назад.
И двигатель сразу ожил. Вязкая, липкая от оранжевых амёб вода пошла небольшой волной, которая негромко шлёпнулась в причал, и большая лодка стала медленно отваливать от пирса.
— Давай, давай, — продолжает лоцман, — помалу, помалу…
И судно потихоньку сначала отошло от берега, потом развернулось и пошло по течению к Большой протоке.
Солнце уже встало, когда они наконец вышли из мощного течения Камы и свернули в медленные воды Чусовой.
— Пермь, — говорит капитан судна Горохову.
По правую руку в утреннем солнце подымались первые развалины некогда гигантского города. Бетонные обломки стен в утренних лучах кажутся розовыми.
— Да, вижу, — говорит уполномоченный, а сам удивляется капитану: как только вошли в Чусовую, он сам стал к рулю, отправив матроса на скамейку отдыхать.
«Когда он только спит?».
В Чусовой течение потише, лодка пошла побыстрее.
— Лево два, лево два… — доносится из рации, что висит перед капитаном, — к серёдке, к серёдке держи…
— Держу на центр, — отвечает капитан лоцману.
Старший уполномоченный смотрит то на развалины, то на бурую воду реки, под которой то и дело бледнеют проплешины песчаных мелей.
«Надеюсь, Кораблёва знала, что делала, когда нанимала лоцмана».
Впрочем, Горохов ловит себя на мысли, что если лодка сейчас сядет где-нибудь на мель, он не сильно расстроится.
Андрей Николаевич устал, за всю дорогу спал всего часов шесть, поэтому спускается к себе в каюту площадью два квадратных метра. Съедает пачку вяленой дрофы — отличная у северян еда — с большим куском консервированного кукурузного хлеба, запивает это всё литровой банкой персикового сока, потом настраивает себе кондиционер и заваливается на кровать.
Выспался, хотя корпус лодки то и дело сотрясала вибрация, когда двигатель начинал шуметь на повышенных оборотах. Просыпался и отмечал, что дизель работает без резких смен режима, а значит, на мель не сели — плывём. Уполномоченный приводит себя в порядок, выпивает отличной, как и всё у северян, чуть кислой от аскорбиновой кислоты воды и поднимается в рубку.
— Скоро будем, до вечера, до темноты должны уложиться, — радостно сообщает ему капитан, — уже прошли Троицу.
Горохов заглядывает в карту — да, если прошли Троицу, значит, до пункта назначения осталось совсем немного. Почему же плыть придётся до вечера?
— А идём так медленно почему? — спрашивает он, не отрывая глаз от карты. — Много мелей? Течение сильное?
— Течение несильное, а мелей много, и вода очень густая. Как кукурузный кисель.
— Вон! Вон он, он опять! — вдруг кричит матрос, что стоял слева от капитана и глядел через стекло на берег.
— Опять! — воскликнул капитан. — Видели? — это он уже обращается к уполномоченному. — Какой-то редкий зверь.
— Вон прыгает! — продолжает восхищаться матрос.
Горохов идёт в левую часть рубки…
Он сразу узнал эту тварь, огромное, похожее на насекомое существо, коленки назад, лапы подобраны под грудь, голова длинная — прыгун. Он не спеша скачет с бархана на ломаные камни развалин, бежит за лодкой. Тварь намного быстрее судна, она останавливается и ждёт, пока судно поднимется, и снова бежит огромными шагами.
— Ох и ловок, а… — восхищается матрос.
Горохов и сам бы восхищался удивительными движениями этого существа, если бы не встречался с ним уже. Он, не произнося ни слова, натягивает маску и, не надев очки, выходит из прохладной рубки под палящее солнце. Там, с левого борта, за прыгуном наблюдает ещё один человек. Солдат. Он при оружии. Горохов сразу спрашивает у него:
— Почему не стреляете?
Солдат взглянул на уполномоченного и ответил:
— Приказа не было.
— А капитан его видел?
— Так точно, — отвечает солдат.
Наверное, Сурмий не знаком с этим существом. Значит, уполномоченный сам всё сделает.
Горохов достаёт из кобуры револьвер. До прыгуна метров… ну, шестьдесят. Нет, прицел ему не понадобится. Дольше возиться с ним. Он взводит курок, но не поднимает оружия, держит руку внизу, пока прыгун размеренно бежит до следующей кучи развалин. Уполномоченному кажется, что эта тварь поймёт, что в неё целятся, и убежит. Он подходит к фальшборту и присаживается на колено. И тут как раз это существо замерло на небольшой возвышенности. Отличная мишень — старший уполномоченный поднимает оружие и кладёт его ствол на раскалённый металл фальшборта, он прекрасно видит цель.
«Только не убегай… Одну секунду!».
Бахх!
Револьверный выстрел громкий, револьвер стреляет громче, чем армейская винтовка. Звонкий хлопок разлетается над рекой, заглушая шум дизеля лодки.
Тварь падает на землю, Горохов не сомневался, что попадёт. Существо сучит своими голенастыми ногами, кувыркается. Горохову нужно было выстрелить ещё раз, но он позабыл, насколько живучи эти создания, и прыгун наконец вскакивает и, почти согнувшись пополам, быстро кидается прочь — за развалины.
Стрелять по нему уполномоченный уже не стал. Слишком сложно было попасть. А тратить патроны впустую Андрей Николаевич не любил.
— Что произошло? — услышал он за своей спиной, когда доставал пустую гильзу из барабана револьвера. — Кто стрелял?
Голос принадлежал Сурмию.
Солдат стал рассказывать, что стрелял «в попрыгунчика, которого господину капитану показывали, господин инженер». Горохов же, выбросив пустую гильзу за борт в воду, вдавил в барабан новый патрон и спрятал оружие в кобуру.
— Это было необходимо? — спросил у него Сурмий, подходя сзади.
— Опасная тварь, умная, — уполномоченный не стал произносить слова «разумная», чтобы не выглядеть ненормальным. Хотя сам, честно говоря, не удивился бы, если бы понял, что этот прыгун следовал за лодкой намеренно. — Скажите своим людям, чтобы стреляли, как только такая появится в зоне поражения.
— Стрельба демаскирует нас, — неожиданно произнёс капитан.
Горохов повернулся к нему удивлённо: да неужели? Он не стал напоминать Сурмию, что предлагал высадиться ниже по реке и часть пути, в целях секретности, пройти по малолюдной пустыне, в которой даже казаки не кочуют из-за её маловодности.
— Больше не стреляйте, — продолжал капитан, как бы не замечая удивлённого взгляда уполномоченного, — приказ Кораблёвой. Иначе я вынужден буду забрать у вас оружие.
Горохов не стал ничего говорить. Он отвернулся и достал сигарету. Но тут, на этом пекле, на красном от пыльцы ветру, курить ему не захотелось. Он поднялся в рубку, и там его сразу спросил матрос:
— Это вы в этого… ну, в зверя стреляли?
Горохов понял, что вопрос этот лишний, матрос и так знал, кто стрелял, поэтому он закурил и ответил:
— И вам бы порекомендовал делать то же самое, если увидите где-то рядом эту тварь.
— Что, опасная зверюга? — поинтересовался капитан.
— Чрезвычайно опасная. — Горохов выпустил дым и потом спросил: — А это там что такое… Развалины какие-то, кажется…
— А, вижу, — капитан тоже разглядел вдалеке высокие строения, — сейчас у лоцмана спрошу, — он берёт рацию. — Лоцман, а что там торчит за поворотом?
— Приходим, через пару часов будем, — через шипение доносится из рации, — это и есть Насадка, готовьтесь выгружаться.
— Отлично, — говорит капитан, отключая рацию, — засветло дойдём.
Насадка. Чёрт знает, что это. День уже шёл к вечеру, а жара ещё за пятьдесят. Но тут были дома. Жили люди. Стоят опреснители. Сушилки, в которых сушат амёб. Не Бог весть какое топливо, но рыжий порошок из сушёных амёб кое-как горит, если его смочить хоть немного бензином для затравки. Значит, тут где-то есть парогенератор. Значит, есть надёжный источник электричества. Тут же, прямо на пирсах, рядом, всё заставлено бочками с рыбьим жиром. Бочек много. Лодка не пойдёт обратно пустая — это факт. Рыбари, кажется, здесь неплохо зарабатывают. Пока из трюмов судна доставали транспорт и снаряжение, уполномоченный пошёл вдоль единственной улицы, которая вела от старой набережной вверх. Песок на улице давно не убирали, видимо, некому. Идти по нему непросто.
Домишки маленькие, низенькие — такие легче охлаждать. Он отметил, что больше половины домов по улице пустые. У них даже двери песком заметены. А тех домов, у которых подходы очищены, он насчитал всего четырнадцать. Людей в этом населённом пункте, кроме тех двух, что суетились на набережной при разгрузке, уполномоченный не увидел. Умирающий оазис. Таких Горохов видел уже пару или даже тройку десятков за свою жизнь.
Уполномоченный не хотел уходить, ни с кем не поговорив. Ему ведь потом рапорт писать. И что он в нём напишет про Насадку? Он подошёл к двери одного, самого приличного на вид, дома и постучал.
— Кто? Кто там? — донёсся из-за двери женский голос, кажется, чуть-чуть напуганный.
— Здравствуйте, — громко и чётко выговаривая каждое слово, произнёс Горохов, — я инженер, только что приплыл сюда, хотел узнать, чьё это топливо на берегу.
— Топливо, — за дверью сразу звякнул засов, дверь приоткрылась, высунулось лицо, заметно изуродованное болезнью, немолодой женщины, — наше там топливо, наше, а вы никак купить хотите?
— Я только что приплыл, — уполномоченный, чтобы установить контакт, снимает респиратор, он надеется, что женщина пригласит его в дом. — Просто хотел узнать, кто продавец, почём продаёт. Там, у пристани, лодка, на которой я приплыл, назад пойдёт пустая, может забрать всё топливо и паштет, если есть.
Но она всё ещё волнуется, чуть выглядывает из-за двери, смотрит, нет ли кого ещё с этим высоким мужчиной. Из-за неё один за другим выглядывают два ребёнка лет по шесть- семь, ещё один младенец плачет в доме. Мальчик и девочка смотрят на Горохова.
Глаза удивлённые, видно, чужаки здесь редкость.
— Мужа сейчас нет, но мы всё, что есть, продадим, — быстро говорит женщина. — И топливо, и саранчу, саранчи у нас немного, бочек десять, а вот жира рыбьего немало. Я уж точно не скажу вам, сколько. Муж придёт, сам посчитает.
— Хорошо, — кивает уполномоченный, — а вы не скажете, когда сюда другие лодки приходят? Просто, чтобы знать, как отсюда выбраться, если с товаром каким-нибудь. Сколько ждать придётся?
— Лодки? Другие? — она даже удивилась такому вопросу. — Так не приплывают сюда другие лодки сами. Как товар копится, так мы гонца посылаем в Полазну, фрахтуем лодку, она к нам приплывает, а по-другому никак, хоть жди, хоть не жди, никто сюда не заплывает, разве что случайный, как вы.
— Ух ты… Вот оно как, — Горохов удивляется. — А я думаю, почему дома пустые стоят. Наверное потому, что сюда лодки не ходят.
— Да это ещё не беда, — сразу отвечает женщина, — и без лодок жили как-то, а теперь ещё тут и страшно становится.
— Что, дарги приходят?
— Нет, даргов на этом берегу, слава Богу, нет, тут зверьё лютует.
— Зверьё? Что за зверьё? — спрашивает уполномоченный.
— Так из Перми всё больше и больше всякой заразы лезет. И на рыбаков нападают, и на охотников; что в степи, что у реки теперь страшно.
— Так, а что это за зверьё такое?
— Да стригуны, да раскоряки, ещё есть какие-то, муж рассказывал, я уж и не знаю какие…
— Стригуны — это…?
— Это как саранча такая большая, — пояснила женщина, — а на лапах у неё… — она задумалась.
— Что-то типа больших ножниц, — вспомнил Горохов, как выглядит прыгун вблизи.
— Ага-ага, — закивала женщина.
— А раскоряки — это что за зверь?
— А я их толком-то и не видела, про них мне муж говорил, — она косится куда-то за спину уполномоченного, — а этот вон человек не с вами приехал?
Горохов поворачивается и видит идущего к нему по улице солдата.
Тот подходит и говорит:
— Капитан просил вас вернуться.
— А что, уже всё выгрузили? — интересуется Андрей Николаевич.
— Нет, но всем нужно быть в расположении…
— В расположении чего? — уточняет Горохов.
Солдат не смог ответить на этот вопрос, а уполномоченный произносит:
— Ладно, пойдёмте.
Когда они вернулись к лодке, на запылённой набережной, покрытые толстым слоем пыли, уже стояли четыре машины из пяти, и много оборудования солдаты уже загрузили на них.
Тут же стояли Кораблёва и Сурмий. Как Горохову ни не хотелось, но ему пришлось к ним подойти.
— Прогулялись? — довольно добродушно спросил капитан.
— Осмотрелся, — отвечал уполномоченный.
— Что-нибудь нашли интересного? — поинтересовалась начальница экспедиции.
— Да нет… Ничего… Обычный вымирающий оазис. Но в рапорте нужно будет указать причину. Руководство должно иметь представление о ситуации в этом районе.
— И какова причина? Опять люди бегут из-за даргов? — снова спросил капитан.
— Нет, страшная живность из Перми, люди говорят, что эта мерзость часто нападает на людей, на рыбаков, на охотников.
Капитан и начальница экспедиции уставились на него, а потом Кораблёва сказала:
— Ещё один повод держаться вместе.
Горохов молча кивнул. Но этого Евгении показалось мало, и она ещё раз сказала:
— Не отходите от нас далеко, — и, помолчав, добавила: — Это приказ.
— Я понял — ответил уполномоченный.
⠀⠀
Сурмий ткнул в карту пальцем:
— А здесь что?
— Кунгур, до него местность плоская, камня мало, барханы невысокие — ехать удобно, но до темноты всё равно туда не дойдём, — прикидывал уполномоченный.
— Люди?
— Нет, одни развалины, но есть колодцы.
— Хорошее место для остановки, — заметил капитан.
— Ну, если не считать того, что там очень много растительности, а значит, немыслимое количество клещей.
Кажется, клещи не пугали капитана, но…
— Мы должны до жары дойти до Красноуфимска, — твёрдо сказала начальница экспедиции.
И по её тону и капитан, и уполномоченный поняли, что другие варианты рассматриваться даже не будут. Сурмий только сказал:
— Двести километров по карте. А по земле…
— Двести пятьдесят… Двести семьдесят… — прикинул Горохов. — На мотоцикле я пару раз проезжал такое расстояние за раз.
— У нас есть коптеры, у нас сменные водители, — безапелляционно произнесла Кораблёва. — Значит, так и сделаем. Напоминаю вам, господа, мы очень торопимся.
«Может, она и права, — подумал Горохов. — Может, так и надо. Вот с лоцманом у неё вышло. Выиграли немного времени».
— И значит, — произнесла женщина, не отрывая глаз от карты, — наша цель — Красноуфимск.
На что капитан только ответил:
— Есть «цель Красноуфимск».
Ему досталось неплохое место. Он ехал в третьей машине, вольготно развалясь на брезенте, который покрывал ящики с боеприпасами. Вода, сигареты, кукурузные галеты, сладкие тыквенные чипсы. Самому рулить не нужно. Нет, он никогда не боялся дальних дорог и мог всю ночь запросто просидеть за рулём мотоцикла, но ехать вот так, с комфортом, было куда предпочтительнее. Мало того, он ещё очень быстро привык к этому новому капиллярному костюму из плотно обтягивающего тело ультракарбона. Да, это была удивительная вещь. Он включил его, как только караван из мощных квадроциклов двинулся в путь. И теперь, когда даже в спустившейся темноте жара почти не отступила и всё ещё держалась в районе сорока градусов, он с удовольствием нажимал кнопку впрыска, ощущая, как моментально и во все точки костюма поступает холодный газ. Это были новые, удивительные ощущения, не хуже, чем бассейн с прохладной водой. Уполномоченный даже улыбался от удовольствия. И только пыль портила настроение немного.
Колонна двигалась, как и положено по армейскому уставу, с обязательным разведывательным коптером, поднятым в воздух.
Коптеры у северян были такие, о которых Андрей Николаевич даже не слышал никогда. И машины оказались отличными, невысокие концы барханов, те, что высотой меньше полуметра, они перемахивали играючи. В общем, колонна шла быстро, без происшествий.
А после двенадцати остановились на пару минут, поменялись водители. За руль садились свежие. За это время Горохов, Кораблёва и Сурмий успели заглянуть в карту. Уполномоченный даже немного удивился, узнав, что Кунгур уже прошли, он остался где-то западнее, и что до Красноуфимска уже осталось менее ста километров. Это был очень неплохой результат. Возможно, и тут, на этом марше без привалов, торопящаяся Кораблёва выигрывала какое-то время.
Да, так путешествовать по пустыне уполномоченному нравилось, наверно, поэтому он заснул сразу после того, как экспедиция снова тронулась в дорогу. И всего пару раз просыпался только для того, чтобы нажать кнопку охладителя да выбить пыль из респиратора.
Уже на рассвете колонна встала. Снова менялись водители, а Горохов, проснувшись, встал в кузове, чтобы лучше было видно, стал смотреть на восток, на юго-восток, потом даже достал из кобуры оптику.
— И что там видно? — спросил у него подошедший к квадроциклу капитан Сурмий.
— Начинаются камни, — отвечал Горохов.
— Да, Урал близко. Думаю, часа через четыре будем в Красноуфимске.
— Барханы пошли высокие, а вон и дюны… — уполномоченный смотрит в оптику. — Думаю, нам лучше взять сейчас южнее и через часик повернуть на восток.
— Кораблёва считает, что лучше ехать как ехали, — отвечает капитан.
— На юге отсюда большая равнина, там нет камня, нет дюн, выиграем час, — продолжал Андрей Николаевич. — Будем в Красноуфимске к десяти. Сможем избежать жары.
Нет, его голос не был услышан. И колонна двинулась ровно на юго-юго-запад. И вот тут он оказался прав.
Дальше то тут, то там начинали вылезать из земли мощные базальтовые камни, утёсы, гребни, на которые ветер сразу насыпал песка. И на которых тут же, сразу образовывались трёх-, пяти-, шести- и даже десятиметровые мощные дюны, которые иной раз тянулись на целый километр. Скорость движения сразу снизилась.
А иной раз случалось, что колонну приходилось разворачивать в обратную сторону и гнать машины назад.
И ни к десяти часам утра, ни к двенадцати дня они на блокпост не попали. Только к двум часам основательно уставшие от бесконечной пыли и раскалённой до шестидесяти градусов степи люди наконец увидели на возвышенности белые строения, возвышающиеся за бетонной стеной. Это и был блокпост Красноуфимск.
Два десятка военных с прапорщиком Курёхиным во главе, что несли тут дежурство, были рады прибывшим, а ещё удивлены их появлению. Особенно радовались дети. Некоторые солдаты жили тут со своими семьями. Всем детям было сразу выдано по банке компота и по пакету сушёных яблок. Настоящая невидаль на юге.
Начальник гарнизона Курёхин без разговоров предоставил экспедиции и топливо, и воду, и отличную еду из вяленых козодоев, отменных свежих кактусов, таких в Соликамске ещё поискать, и отличного паштета из саранчи. И великолепный чай. Сами же с удовольствием брали себе консервированный хлеб из кукурузы, и дефицитный горох, и редкий мармелад. Ну, и медные деньги северян, которыми Кораблёва расплатилась за рыбий жир. Солдаты блокпоста сами его покупали, поэтому дарить не могли. А вот еды, электричества и воды у них было предостаточно. Горохов прошёлся по блокпосту, пригляделся. Его узнавали, даже по одежде, маску он не снимал.
С одним из солдат, который вместе с женой чистил от пыли солнечные панели на крыше большого здания, он, задрав голову, заговорил:
— Эй, друг, я смотрю, у вас тут изменения произошли.
— Изменения? — и солдат, и женщина перестали смахивать пыль. Уставились сверху на уполномоченного. — Ах, да, вы же пару недель назад были у нас.
— Да, был, вот и вижу, что у вас тут кое-что поменялось, — Андрей Николаевич достаёт из пачки две сигареты и одну из них ловко кидает вверх. Солдат не менее ловко ловит её:
— Спасибо. А что поменялось-то?
— Пулемёт… — Горохов прикуривает и указывает на крышу соседнего здания, где под брезентом среди солнечных панелей стоит двенадцатимиллиметровый пулемёт. Он стволом развёрнут к югу, к большой дюне.
— А, ну да… Прапорщик сказал поставить его тут.
— Дарги?
— Да не-е… — отвечает солдат, тоже прикуривая. Кажется, он не очень хочет говорить, мало ли… прапорщик потом может за излишнюю болтовню высказать. — Дарги тут гости редкие.
— Слушай, друг, я не просто так интересуюсь, — объясняет уполномоченный; он, чтобы наладить контакт, снимает респиратор и очки, — нам, может, уже сегодня в ночь дальше придётся ехать. Хотелось бы знать, что тут за последнее время изменилось. Что происходит. К чему готовиться.
— Да я понял, понял, — говорит солдат и тоже стягивает свою маску вниз: проще болтать… — Ну, сами понимаете, а пулемёт… — он смотрит на соседний дом, — тут звери стали появляться опасные.
— Стригуны, — вспомнил уполномоченный, как называла женщина в Насадке опасных животных.
— Ага, ну да, ну да… — кивает солдат. — И ещё тараканы.
— Тараканы? Что за тараканы?
— Ну, такие, — солдат делает неопределённый жест рукой, в которой держит сигарету. — Такие невысокие. Четырехлапые.
Горохов молчит, осмысливает услышанное, а солдат продолжает.
— Они и раньше появлялись, ну, стригуны… — он машет рукой на запад, — там, а сейчас уже и на востоке. Порвали три дня назад сети нам. Там, на восточных дюнах, очень саранчовые места. Так они уже и туда стали забегать, и на южной дюне стали появляться. Последний раз пришлось такого из пулемёта приветить.
— Убили? — спрашивает Андрей Николаевич.
— Нет, до южной дюны тысяча метров, пуганули малость. Убежал.
Горохов кидает окурок в песок, давит его сапогом.
— А что с даргами?
— За полгода, что я тут, ни одного не видел, — отвечает солдат и тоже тушит окурок.
— Ладно, — говорит уполномоченный, — спасибо, друг.
— Да не за что, — отвечает собеседник и тут же спрашивает: — Так вы на юг, что ли, дальше поедете?
— Это нашей старшей решать, — отвечает Андрей Николаевич.
— А-а… А я так и подумал, что она у вас старшая, — солдат ухмыляется.
— Интересно. А почему ты так подумал? — это и вправду интересно Горохову.
— Так если вы, северные, едете куда-то, и среди вас есть баба, то она всегда у вас старшая, — он чуть подумал и добавил. — И всегда она высокая, выше многих мужиков.
— И часто через ваш блокпост такие, как мы, ездят?
— Ну, второй раз за полгода, а ещё я таких ваших баб и на других блокпостах видел. Так что не в первый раз.
— А ты молодец, наблюдательный, — говорит уполномоченный и надевает респиратор.
— Разболтался ты что-то, и болтает, и болтает, — негромко ругает солдата женщина, стоявшая рядом с ним. — Лучше бы так панели чистил.
— Да ладно, я ж просто разговор поддержал, — отвечает солдат, принимаясь смахивать пыль с солнечных панелей.
А уполномоченный идёт к своему дому, дому, что выделили ему и тем салажатам, с которыми он ехал. У него много мыслей. Он собирается повторить с капитаном.
«Да, нужно определённо с ним поговорить. Разговаривать с Кораблёвой — дело бессмысленное. Биот».
⠀⠀
Капитан Сурмий в отведённой ему комнатке брился. Молодец. Держит себя в форме. Даже если его лицо почти всегда будет скрыто респиратором, перед подчинёнными офицер всегда должен выглядеть опрятным и подтянутым.
— Почему вы не спите, инженер? — спрашивает капитан, не отрываясь от своего занятия. — Как только температура упадёт ниже пятидесяти, будем выдвигаться. Вам лучше отдохнуть.
— Я спал в машине, во время езды, — Горохов остановился в дверях.
— Отлично, вы молодец, — Сурмий через зеркало смотрит на уполномоченного и догадывается. — У вас есть что-то интересное?
— Дальше нужно будет ехать осторожно.
— Мы говорили с комендантом, он сказал, что даргов поблизости давно не видел.
— Даргов… Мы увидим их на юге… — медленно произносит Горохов. — А вот пулемёт на крышу дома у южной стены он поставил.
— Зачем? — Сурмий перестал бриться.
— Один солдат сказал, что тут стали появляться животные.
— А, животные, — капитан сразу расслабился и опять стал глядеть в зеркало. — Думаю, мы с ними справимся.
— Вы читали все мои рапорты?
— Нет, конечно, у меня не было такой возможности.
— Эти животные опасны. Тот прыгун, которого я подстрелил с лодки, как раз из них. Местные называют их стригунами… Так вот, солдат гарнизона, с которым я говорил, сказал, что они появились тут пару недель назад. Рвут сети, ходят вокруг блокпоста.
— Как, по-вашему, инженер… — Сурмий снова перестал бриться и посмотрел на уполномоченного. — Они, эти стригуны-прыгуны, опаснее даргов?
Горохов ответил не сразу. Это было какое-то неправильное сравнение, но если быть объективным… Ему пришлось согласиться:
— Дарги поопаснее будут.
— Но вы хотите меня поставить в известность, — закончил Сурмий.
— Эти твари тоже опасны. Мы будем двигаться ночью среди камня и дюн, там неприятные места…
— Хорошо, на марше я прикажу поднять в воздух два коптера. Так вам будет спокойнее?
Этот вопрос прозвучал… как-то неприятно. Как будто вменяемый и трезвый человек пытается успокоить взволнованного паникёра.
— Да, так мне будет спокойнее, — ответил уполномоченный чуть сконфуженно и вышел из комнаты.
Он вышел на улицу и зажмурился, солнце стояло высоко, свет от него был такой, что всё вокруг казалось ослепительно белым, настолько ярким, что даже глаза резало. Уполномоченный, даже не взглянув на термометр, понял, что температура перевалила за шестьдесят. И как-то сразу Андрей Николаевич и о своих очках вспомнил, и об охлаждающем костюме. Он быстро надел очки и потом нажал кнопку на блоке управления костюмом. Прохлада сразу прокатилась по телу приятной волной. Горохов удовлетворённо вздохнул. Он не понимал, как жил без этой классной вещи раньше. Впрочем… К хорошему привыкаешь быстро.
Кораблёва. Как он там о ней ни думал, но упрямо-тупой она точно не была. Поняв, что уполномоченный был прав, когда предлагал свой, более лёгкий путь, она позвала его к себе и спросила:
— Нам лучше ехать на юг, а потом свернуть на восток?
— Вы же сами видели, чем дальше на восток, тем больше камней, устанем объезжать дюны всё время. Лучше взять на юг. Не проиграем ни по расстоянию, ни по времени.
Она наклонилась к столу, стала рассматривать карту.
— Как вы считаете, эта карта правильная?
Андрей Николаевич даже и смотреть не стал:
— Не знаю. У меня была карта очень неточная. Её лейтенант из моей охраны составлял по ходу дела. Что-то нашли — отметили, записали координаты.
Она взглянула на него нехорошим взглядом и тут же спросила:
— То есть, координаты «выхода», указанные тут, — она постучала пальцем по карте, — могут быть не точны?
Пальцем стучит по карте, а своим холодными глазами серого цвета глядит на Андрея Николаевиче. Отвратительный у неё взгляд. Баба она холодная и бездушная.
«Надо всё-таки узнать у капитана, кто они такие, эти биоты».
— Я же писал в рапорте, что я определил то место без указания координат, было очень жарко. Нужная вам точка находится в пятнадцати километрах южнее старого лагеря, а координаты лагеря… — Горохов смотрит в карту, находит нужное место, — ну, вот они, указаны, кажется, правильно.
— В пятнадцати километрах… — начальница экспедиции внимательно изучает карту, а уполномоченный не знает, есть ли у неё к нему ещё вопросы, и спрашивает:
— Я хотел узнать… можно ли мне пользоваться снаряжением, которым располагает экспедиция.
— Медикаменты, провиант, вода, хладоген — сколько угодно. Рации, навигационное оборудование, оружие — нет, — чётко и холодно расписала Кораблёва, продолжая рассматривать карту.
«Чёртова баба». Она всё меньше и меньше ему нравилась, Горохов вспомнил слова капитана Сурмия о расстреле.
«Да, капитан, если эта баба прикажет, расстреляет не задумываясь, а эта баба не задумываясь может и приказать».
Уже не спрашивая разрешения, он вышел из её дома и пошёл искать себе тихое прохладное помещение, чтобы поспать.
Спать расхотелось. Кто-то определено копался в его рюкзаке. Кто бы это мог быть? Жалел ли он о том, что согласился участвовать в этом предприятии? Теперь точно — да. Это был капитан или кто-то из его солдат. Но что они могли там найти? Сигареты, патроны, сменное бельё, малая аптечка, а ещё… армейский девятимиллиметровый пистолет. Что их могло заинтересовать в его вещах? Наблюдательный человек, порывшись в его рюкзаке, удивился бы тому, что к пистолету нет патронов. Только два пустых магазина. Уполномоченный, поглядев по сторонам, забирает из рюкзака пистолет, прячет его за спину, за пояс. Магазины в карман галифе. Патроны с зелёными головками к пистолету он носил во внутреннем кармане пыльника. Горохов, присев у своего рюкзака в кузове грузовика, задумался: что искали? Хотели что-то забрать? Что? Кораблёва сказала, что он может пользоваться всем, кроме…
Рация. Они боятся, что он с кем-то свяжется? С кем? Зачем? Ерунда, искали не рацию. Возможно, сделали это просто из предосторожности. Или… навигационное оборудование? Компас? Тогда надо было у него забрать и часы, в них встроен маленький компас. А ещё у него во фляге, в тайнике, есть секстант. Но фляга всегда с ним, до неё им не добраться. «Боятся, что я вычислю точные координаты этого «выхода», что ли? Но я и так их знаю, только что стоял над картой и всё видел».
В общем, всё было сложно, непонятно, неприятно. И, главное, опасно. А вдруг эта дылда Кораблёва решит, что никто не должен знать точных координат «выхода»?
Немного подумав, он достал из рюкзака кое-что из еды, стал разбираться с теми ящиками, что были в кузове кроме двух мотоциклов. Караульный, который охранял транспорт… Он на Горохова внимания не обращал, поэтому тот мог копаться спокойно.
Первым делом уполномоченный нашёл ящик с хладогеном. Сразу взял себе парочку, кинул в рюкзак. Эти штуки в раскалённой степи точно лишними не будут. Затем нашёл большой и очень, очень ценный медицинский свёрток. ПМП (Персональный Медицинский Пакет). У северян медицина необыкновенно продвинута. Он уже имел навык работы с подобным снаряжением. Уполномоченный раскрывает пакет, рассматривает содержимое, и в это время как раз из-за угла здания выходит капитан, он заходит под навес, под которым спрятан от солнца транспорт, и, бросив на Андрея Николаевича быстрый взгляд, спрашивает:
— Приболели?
— Да нет… Просто Кораблёва разрешила мне пользоваться снаряжением, вот смотрю.
— Это не простые медикаменты.
— Я уже понял. А у вас во взводе есть медик?
— В моём взводе все медики, — отвечает Сурмий.
— А-а… — Горохов догадывается, — значит, ваш взвод какой-то специальный?
— Да, мы разведчики, специальная часть. Занимаемся пришлыми. Тут все люди образованные. У сержанта и у меня дипломы по биологии.
«Нужно было сразу догадаться». Андрей Николаевич всё ещё держит медицинский пакет раскрытым.
— Так вам помочь разобраться с этими медикаментами? — спрашивает капитан, кивая на пакет.
— Нет, я с этим всем знаком, пользовался уже, — отвечает уполномоченный. Глядя на капитана, спрашивает: — Значит, мне можно это взять?
— Ну, раз Кораблёва разрешила, — говорит Сурмий, — то, конечно, берите.
«А ты ведь проверишь потом, разрешила ли она».
— Спасибо.
Горохов берёт медпакет под мышку, вылезает из кузова машины и уходит. Тут, на посту, есть специальное здание для проезжих, там от жары прятались солдаты из взвода Сурмия. Горохов туда не пошёл, он зашёл за угол, нажал кнопку впрыска, запустив себе в костюм хладогена, и, присев в теньке, достал пистолет, магазины и коробочку с теми самыми патронами с зелёными головками. Быстро и умело снарядил оба магазина, один магазин загнал в пистолет, второй положил в карман. А для пистолета у него было специальное отделение в левом рукаве пыльника, как раз под размер оружия. Так ему было спокойнее.
Ещё жара не спала, ещё не было и шести часов, когда колонна покинула блокпост Красноуфимск и двинулась на юг, как и советовал уполномоченный. Сам он находился в четвёртой машине. Навалившись на ящики, он закутался от пыли и даже не пытался через запылённые очки смотреть по сторонам, тем более что начали спускаться сумерки. Он надеялся, что солдат во второй машине, сидящий за экраном коптера, держит всё под контролем.
Ещё не стемнело, когда один из солдат, сидевший рядом с водителем, повернулся и тронул его плечо, а потом указал пальцем: смотри!
Горохов взглянул в тут сторону и сначала не смог толком ничего разглядеть. Пришлось стянуть очки, и лишь тогда он увидал, как через высокий бархан перемахнула голенастая, размытая спускающейся темнотой тень.
Прыгун. Неужели это тот же? Уполномоченный сразу тянет из кобуры револьвер. А вот солдат, который ему указал на прыгуна, свою винтовку даже с предохранителя не снял. Капитан так и не стал его слушать, не отдал своим подчинённым приказа стрелять этих тварей. Ну что ж… Горохов смотрел на прыгуна, как тот, размашисто выкидывая вперед свои необыкновенно длинные голени, перескакивает с бархана на бархан. Уполномоченный знал, что не попадёт с качающейся машины в подвижную, бегущую на расстоянии ста метров от него цель, но тем не менее выстрелил.
И не попал. Но колонна сразу остановилась. Кораблёва тут же выскочила из своего квадроцикла, она ехала на пассажирским сидении, и пошла к уполномоченному.
Горохов стоял в кузове, одним коленом на ящике, перезаряжал револьвер и думал, глядя на её решительную походку, что она сейчас начнёт орать. Но женщина, оттянув маску, просто спросила:
— Вы в него попали?
— На этот раз нет, но там, на берегу реки, попал, — уполномоченный спрятал револьвер.
Она смотрит на него снизу вверх и продолжает так же спокойно:
— Считаете, что это было одно и то же животное?
К ним уже идёт и капитан. Он задержался, чтобы заглянуть к своему починному в экран коптера.
— Ну откуда же мне это знать, — отвечает уполномоченный. — Но даже если это были разные, их надо убивать… Хотя бы отгонять.
— Вы думаете, инженер, что они представляют опасность колонне? — сразу вступает в разговор Сурмий. Вот как раз ему ситуация точно не нравится.
— Думаю, — нехотя произносит уполномоченный.
— По-вашему, они могут на нас напасть? — продолжает задавать трудные вопросы капитан. Он хочет, чтобы уполномоченный сам засомневался в разумности своих действий.
— Это вряд ли… Но почему-то они от нас не отстают. Какого хрена им надо, почему он… или они трутся вокруг нас?
Как ни странно, но этот довод подействовал на Кораблёву:
— И всё-таки вы считаете, что это существо могло быть разумно? Раз оно так осознанно следовало за нами.
— Ещё не факт, что это было одно и то же существо, — замечает Сурмий. — Может, их в этих местах много.
— Три недели назад я тут не видел ни одного, — замечает Горохов. — Может, просто мне было не до того, но даже когда я один ехал на север, за мной гнались только дарги.
Уже становится темно, скоро перепад давления и температуры, поднимается ветер, уполномоченный почти не видит глаз Кораблёвой, но чувствует кожей, что она смотрит на него, и потом, через несколько секунд, она выносит вердикт:
— Капитан, прикажите людям открывать огонь, если оно ещё раз появится в зоне поражения. И отслеживайте их через коптеры.
— Есть, — коротко ответил капитан.
⠀⠀
Фары упираются в клубы пыли, поднятые первыми машинами.
Пыль повсюду. Отличные моторы урчат, повышая обороты, когда квадроциклы влезают на небольшие барханы.
Дальше после его выстрела ехали без приключений, но скорость движения снизилась из-за изменения ландшафта. Колонна, как и предлагал уполномоченный, двигалась почти точно на юг. Но даже на этом направлении было полно камней и больших барханов, которые затрудняли движение тяжёлым машинам.
Горохов не спал, то и дело протирал очки от пыли, смотрел по сторонам. Хотя это было почти бессмысленно: ночь, пыль, луна на небе едва показалась.
Так и прошла ночь. В целом одинаково монотонная, только около двух часов колонна изменила направление с южного на восточное. Выматывающая ночь. Он даже думал о том, что ему было бы лучше ехать за рулём самому. А то спать не спал, только от безделья и тряски маялся.
На заре, когда первые лучи добавили света, он в который раз протёр очки и стал узнавать местность. Камни тянулась грядами, с востока понижаясь к западу. Камни давали хорошую тень. Уже было недалеко до того места, где они с лейтенантом Гладковым ставили свой лагерь.
Когда солнце уже выползло из-за горизонта, колонна остановилась.
Неожиданно. Все машины собрались у одной из дюн, и пока Горохов думал, что это обычный привал, солдаты соскакивали с машин и бежали к головному квадроциклу. Это было необычно. Андрей Николаевич спросил у водителя, который продолжал сидеть за рулём и не глушил двигатель:
— Что случилось?
— Дарги, — коротко бросил тот.
Горохов выпрыгнул из кузова и пошёл к первой машине; там уже собрались все руководители экспедиции. И капитан, и сержант, и сама Кораблёва. Когда он подошёл к ним, Сурмий показал ему монитор квадрокоптера. Да, эта машинка с камерами нашла среди барханов цепь следов, похожих на человеческие. Молодец оператор, заметил. Впрочем, это было скорее везение, случись это до рассвета, в темноте солдат не разглядел бы их. А урчащие двигатели привлекли бы внимание даргов, и они бы уже знали о приближении армейской колонны. Впрочем, может, дарги уже и знали о них.
— Они могут планировать нападение на колонну? — спросила Кораблёва, взглянув на Горохова.
— На моей памяти такого ни разу не было, — ответил тот, — они всегда избегают прямых стычек.
Так и было, дарги никогда не связывались ни с армейскими подразделениями, ни с объединёнными отрядами жителей оазисов или казаков. Нет, прямая война не стиль даргов. А вот подкараулить какого-нибудь охотника или собирателя саранчи в барханах, убить его и сожрать — это да, это они любят. А ещё затаиться потом и ждать, смотреть: пойдёт ли за убитым поисковая партия. И если партия будет небольшая, перебить и её. А вот связываться с большими вооружёнными отрядами, у которых есть коптеры и миномёты — нет, не их стиль. Тут они сразу и быстро отходят в самые засушливые районы степи. Пережидают там, а когда отряды расходятся по домам или уезжают, они снова подходят к человеческому жилью в надежде опять безнаказанно кого-то сожрать. Правда, всё это касается небольших семей, но иногда степь извергает из себя целые волны этих мерзких существ. В голодные годы, когда в степи резко уменьшалось количество саранчи и песчаной тли, бывало, что семьи даргов собиралась в большие племена, в которых было по сотне мужчин. Но такое случалось очень редко.
— Они, конечно, не представляют для нас особой опасности, — поддержал Горохова капитан, — но будет лучше, если они уберутся отсюда подальше.
— Вы предлагаете найти и убить несколько особей? — уточнила начальница экспедиции.
— Да, думаю, что лучше их отпугнуть от нас.
— Потеряем время, — напомнила Кораблёва.
— Мы уже почти на месте, — произнёс уполномоченный. Он указал рукой на восток, — мы свой лагерь ставили недалеко отсюда. Полагаю, что даргов нужно пугнуть как следует. Колонне они, конечно, ничего не сделают, но когда они будут поблизости, никому нельзя будет отойти от лагеря и всей группы. Думаю, если убить часть семьи, остальная часть отойдёт отсюда подальше, а не на пятнадцать километров.
— Пятнадцать километров, по-вашему, для них мало? — спросила начальница экспедиции.
— Мужчины-воины пятнадцать километров пробегают минут за пятьдесят, семья с женщинами и детьми идёт часа полтора.
Кораблёва посмотрела на Горохова, потом на капитана и наконец произнесла:
— Ну хорошо. Начинайте.
Этого было достаточно. Капитан тут же отдаёт приказы.
— Рудник — запустите второй коптер, сержант — готовьте миномёт… Возможно, придётся вести огонь из кузова. Колонне готовиться к движению. Миномёт может не дотянуться, возможно, придётся их догонять.
— Напоминаю вам, капитан, что у нас мало времени, мы не будем гоняться за даргами по пустыне.
— Да, Евгения, я помню, — сразу ответил Сурмий.
Даргов нашли почти сразу, как только запустили второй коптер. Первый коптер просто шёл по их следу, а второй полетел прямо на юг, где и наткнулся уже не на следы, а на одного опытного воина и одного подростка. Они были всего в пяти километрах от колонны, но это было слишком большое расстояние для прицельного огня, который мог вести восьмидесятимиллиметровый миномёт.
— Придётся продвинуться на три километра, — объяснял Кораблёвой ситуацию капитан. — Но это по пути.
— В общем-то, — холодно замечала та, — нам нужно не на юг, а на юго-восток, так что это не совсем по пути.
Тем не менее колонна поехала догонять даргов, и Горохов, запрыгнув в ближайший кузов, был доволен тем, что происходит. Он и так ненавидел этих существ, а тут ещё в памяти были свежи его последние приключения, когда группа даргов, возможно, тех же самых, которых солдаты обнаружили сегодня, гоняла его по пустыне, когда он закончил дело Сорокина и возвращался назад.
Минут через десять машины снова встали. И уполномоченный снова выпрыгнул из кузова; он отметил, что пока они ехали, два солдата собрали и установили миномёт прямо в кузове одного из квадроциклов. Пошли секунды. Горохов не выдержал и, несмотря на пыль, снял респиратор и закурил. Он даже не успел потушить зажигалку, как звякнула труба миномёта, и тут же раздался негромкий хлопок.
«Я не слышал приказа открыть огонь. Мне надо бы раздобыть гарнитуру с наушником», — подумал он, с удовольствием затягиваясь.
Уполномоченный пошёл к машине, у колеса которой присели оператор квадрокоптера и капитан. Он заглянул через плечо капитана в дисплей и увидел две маленькие быстрые фигурки, что в розовом свете утра бежали среди барханов. Это были мужчина и подросток.
— Девять — двадцать. Четыре — ноль. Один осколочный. Огонь, — негромко командует Сурмий в микрофон гарнитуры.
И почти сразу за этим хлопает очередной выстрел. Секунда, другая, третья… Горохов успевает сделать очередную затяжку, прежде чем на мониторе, за спинами убегающих даргов, метрах в двадцати, вспыхивает пара полос красного пламени, которое тут же затягивается насыщенным облаком серого дыма. Подросток-дарг падает, уполномоченный сначала думает, что это он от испуга, но когда старший дарг возвращается к нему, подросток встаёт с трудом, волочёт ногу. Старший пытается тянуть, вести его. Но поздно.
— Семь одиннадцать, ноль-ноль. Один осколочный. Огонь, — бесстрастно командует Сурмий. И через секунду снова негромко бьёт орудие. Очередная мина разрывается в десяти метрах от даргов. Накрытие. Оба, и старший, и младший, валятся на песок. Их закрывает от камер дрона серое облако. И когда дым рассеивается, они ещё лежат. Оба живы, но встать смог только младший, теперь он, держась за бок и сильно хромая, пытается поднять старшего. Но тот только дёргается в бесплодных попытках, встать он не может.
— Миномёт разобрать, — говорит капитан, результат его удовлетворяет, тратить лишние мины он не собирается, — приготовиться к движению.
Горохов с ним согласен, с даргами всё ясно, даже если они и выживут, что маловероятно, то на первое время станут большой обузой для своей семьи, так что не будут мешать экспедиции. Да и другим семьям, что тут обитают, это будет хороший урок.
Колонна двинулась на восток, и теперь шла не очень быстро. Камня становилось всё больше, дюны всё длиннее, барханы всё выше. Горохов проходил этот путь на мотоцикле, так что не замечал его сложности. С тяжёлыми машинами всё было иначе. Он взглянул на термометр: пятьдесят шесть. И это ещё девяти часов не было. Нет, семидесяти двух, конечно, не будет, но за шестьдесят пять градусов пустыня точно сегодня прогреется.
«Как хорошо, что северяне придумали эти костюмы, без них пришлось бы уже останавливаться где-нибудь в тени камней и ставить палатки. И сидеть в них, тратя топливо на кондиционеры. А тут нажал кнопку — и сразу впрыск, и сразу холодок разбегается по телу от ступней ног и до затылка. И уже жара не так мучительно тяжела. Уже и воды меньше нужно».
И тут колонна остановилась. Уполномоченный не знал, где они находятся. Хорошая гряда камней, под которой можно неплохо спрятаться. Но зачем? Кораблёва ведь торопится. Неужели опять дарги? Горохов трогает солдата, сидящего рядом с водителем, за плечо.
— Что там?
— Опять следы, — отвечает тот.
Андрей Николаевич вылезает из машины, разминается. А к нему идёт солдат. Да, именно к нему:
— Господин Инженер, капитан просит вас пройти к головной машине.
Горохов поторопился и вскоре был рядом с Сурмием. Тут же была и Кораблёва. Они оба заглядывали в монитор разведчика.
— Инженер, взгляните, вам встречалось что-нибудь подобное? — спрашивает начальница экспедиции, приглашая его к монитору квадрокоптера, как только он подошёл.
Уполномоченный заглядывает в монитор, а там, наверное, на самом большом разрешении, камера показывает цепочку следов.
Следы человеческих ног. Но это точно не дарги. Дарги ходят легко, почти бегают, часто едва прикасаясь пяткой к грунту, основное усилие делают на носок и пальцы ног, а этот шлёпал всей ступнёй. А лапа у этого неизвестного широкая.
— Понятия не имею, кто тут прошёл, — через пару секунд, не отрывая глаз от экрана, говорит он, — но, судя по лапе, существо большое.
— Вы писали рапорты, писали, что два раза встречалась с очень большими ботами, пара из которых была, как вы утверждали, боевыми, — напомнила ему Кораблёва.
— Да, было такое, — Горохов вспомнил про те свои встречи, но он сомневается, — там была река, рядом была их база, там у них были… руководители. А тут… В этой жаре… Они очень большие, это не дарги, им тут не выжить… Ну, мне так кажется.
— Покажите ему, — произносит капитан, и оператор быстро поднимает дрон и ведёт его над барханами, вдоль цепочки следов.
Ведёт до места, где они обрываются. И Горохов сразу понимает, почему они оборвались, это большое нашло себе хороший бархан и просто закопалось в песок, в северный его склон, тот, который скрыт от солнца. Но уполномоченный замечает ещё одну цепочку следов.
— Ну-ка, — говорит он оператору, — приблизьте немного.
Как только камера увеличила разрешение, ему всё стало ясно.
— Знаете эти следы? — спросила Кораблёва.
Конечно, он их знал, эти длинные, тонкие отпечатки на песке он ни с какими другими не перепутал бы. Именно по ним они с Самарой когда-то шли за диковинным зверем.
— Прыгун, — просто сказал он. — Этот большой в этом месте зарывался в песок, а прыгун был рядом. Близко.
— Вы намекаете, что прыгун помогал этой большой особи спрятаться в песок? — спросила Кораблёва. И в её словах послышалось неявное недовольство. Кажется, она всегда была недовольна, когда чьё-то мнение шло вразрез с её виденьем ситуации. — Вы всё ещё думаете, что эти прыгуны разумны и следовали за нами с целью наблюдения?
Ему снова не захотелось ей противоречить, он всё-таки не забывал слова капитана про расстрел и не хотел злить лишний раз эту долговязую, злую и холодную бабу.
— Я не готов это утверждать. Слишком мало данных.
— Институт изучал доставленных вами прыгунов, их мозг примитивен; тем не менее… ситуация непростая, — начальница экспедиции, кажется, удовлетворилась его ответом. — Инженер, а что бы вы сделали в подобной ситуации?
На этот её вопрос он ответил своим вопросом:
— А далеко мы сейчас от конечной точки? — он узнавал местность; по количеству камня вокруг, по количеству мёртвых термитников видел, что они где-то рядом с «выходом». Но ему хотелось знать точнее.
— Нет, недалеко. А это имеет значение? — спросила Кораблёва.
— В степи всё имеет значение, — ответил он мягко, так, чтобы его слова не выглядели как поучение. — Просто если мы рядом с нужным нам местом — решение будет одно, а если нам ещё ехать и ехать, то я бы сначала убил этого… того, который спрятался.
— Нам ехать ещё около тринадцати километров, — раскрыла секрет начальница экспедиции.
— В таком случае однозначно нужно этого в песке уничтожить, — Горохов знал, что Сурмий поддержит это его решение.
— Решение всегда одно, — Кораблёва усмехнулась. — Допустим. Ну а дальше?
— В пустыне, как и в моём виде деятельности, есть одно незыблемое правило, благодаря которому я всё ещё жив: если что-то неясно… — он многозначительно замолчал.
— Отступление исключено, — твёрдо произнесла женщина.
— Ну тогда хотя бы нужно как следует осмотреться.
— Капитан? — Кораблёва взглянула на Сурмия.
— Думаю, инженер прав, — сразу ответил тот, — нужно нейтрализовать того, что прячется в бархане, а ещё нужна детальная разведка, нужно осмотреться, нужно понять, есть ли тут ещё подобные следы и спрятавшиеся в барханах бугаи.
— Пары часов вам хватит? — спросила начальница экспедиции.
— Да, хватит.
— Хорошо, два часа у вас есть, — было видно, что это решение далось ей нелегко.
— Сержант, ставим лагерь, — произнёс Сурмий, — машины собрать под тент, миномёт приготовить к бою, ну и пулемёт расчехлите… На всякий случай. Одного человека наблюдателем на те камни, — он указал рукой. — Двух человек осмотреть местность по периметру от лагеря.
— Есть, — отозвался сержант.
— Я бы тоже хотел осмотреть местность, — произнёс уполномоченный.
— Коптеров и разведчиков вам мало? — поинтересовалась Кораблёва.
— Мало, — ответил Андрей Николаевич. — Я осмотрю термитники, не прятался ли кто там, осмотрю заросли колючки и кактусов. Может, там кто пасся. Ваши солдаты и коптеры не на всё обратят внимание. Может, я найду что-нибудь.
Но Кораблёвой его затея всё-таки не понравилась. Она, конечно, понимала, что его доводы разумны, но почему-то не хотела его отпускать. Она боялась, что он уйдёт? Пешком?
— Два-три километра, — продолжил уполномоченный. — Дальше я отходить не буду.
Всё равно ей не хотелось его отпускать, но она всё-таки согласилась:
— С вами пойдёт человек.
— Отлично, только хожу я быстро, дайте кого-нибудь повыносливее.
— У нас все выносливые, — заверил его капитан.
⠀⠀
Солдаты засуетились. Машины собрали в одном месте, стали накрывать их лёгкой тканью от солнца, вытаскивать из машин оружие, а Горохов, пробравшись под ткань, добрался до своего рюкзака и первым делом бросил туда пару двухлитровых пакетов с водой. Вода в степи всегда «первым делом». Проверил содержимое. Отметил, что баллоны с хладогеном и батареи для компрессора были на месте. Он ещё недавно и не подозревал о существовании такого чуда, как охлаждающий костюм, теперь же проверил расходники к нему сразу после воды. Дальше патроны. Патроны и гранаты на месте. Дальше… Взял из коробки с сухим пайком упаковку жирного кукурузного хлеба и положил в рюкзак ещё и увесистый медпакет. В общем, ноша выходила не очень-то и лёгкой. А уж если посчитать вес фляги, оружия, патронташа и тесака… Но уполномоченный был готов всё это нести. Не впервой. Он уже водрузил эту ношу себе за спину, когда появился высокий, поджарый солдат.
— Капитан приказал сопровождать вас, инженер.
— Отлично, — произнёс Горохов, разглядывая солдата.
— Это он приказал передать вам, — сказал солдат, протягивая Андрею Николаевичу рацию. — Ваш позывной «девятый».
— О, «девятый», запомню, — уполномоченный взял рацию в руки. Вещь мощная, с длинной складной антенной, сорок километров приём — не шутка, соответственно и аккумулятор у неё был неслабый, весило переговорное устройство килограмм, не меньше. Но всё равно это нужное в степи оборудование. И он говорит: — Отличное оборудование. Кстати… Мне капитан сказал, что вы ходите быстро.
— Капитан не соврал. Я в хорошей форме, — замечает не без гордости солдат. И продолжает. — А ещё капитан просил вас надеть броню и каску. В первой машине есть комплект.
— Это только замедлит наше движение, у меня и так рюкзак тяжёлый. Мы не идём воевать, мы просто осмотримся.
— Инженер, это приказ, — произнёс солдат. И произнёс он это таким тоном, что сомнений у Горохова не осталось: броню надеть придётся, или этот парень побежит к капитану.
— Ну хорошо, — согласился уполномоченный, — друг мой, а как вас звать, как к вам обращаться?
— Рядовой Терехов, — представился солдат.
— Прекрасно, — произнёс Горохов, — а у вас, рядовой Терехов, есть сапёрная лопатка?
— Нет, но если нужно, можем взять.
— Обязательно возьмите, может пригодиться, а ещё возьмите пару пакетов воды.
— А воду-то зачем? Мы же далеко от точки отходить не будем.
— Это пустыня, рядовой Терехов, тут ко всему нужно быть готовым, и к внезапным самумам. Возьмите пару пакетов, возьмите.
— Есть взять пару пакетов, — хоть и нехотя, но согласился рядовой.
Горохову осталось только сходить за бронежилетом и каской. И пока на площадке возле тента два бойца монтировали миномёт, под внимательным взглядом начальницы экспедиции уполномоченный, облачённый в бронежилет и каску, и приставленный к нему рядовой Терехов покинули расположение части.
Ему давно всё происходящее не нравилось. С тех самых пор, как Сурмий предупредил его о том, что Кораблёва биот и запросто может его расстрелять при необходимости. Но он присматривался и прислушивался к своим нанимателям. Вдруг Сурмий шутит или, к примеру, пугает для контроля. Может, и слово для этого выдумал: «биот». Надо будет прояснить с этим словом. И смущала его эта целеустремлённость Кораблёвой, больше смахивающая на бездумную оголтелость.
А тут ещё эти странные дела: прыгуны, преследующие их, большие существа, закапывающиеся в песок, словно сколопендры. Причём находилась они в тех местах, где их и быть не должно. Всё это было странным. Мягко говоря. И, естественно, настораживало его. Конечно, будь у него право голоса, он, естественно, предложил бы Кораблёвой повернуть назад, к Красноуфимску. Но его сразу предупредили: твой голос имеет только совещательный статус. Ну а раз так…
Он быстро пошёл на север, внимательно осматриваясь по сторонам. Но смотреть тут особо было не на что. В этих раскалённых местах даже следов сколопендр почти не было. Рядовой шёл за ним в десяти метрах сзади, повесив винтовку на грудь. Всё по уставу. И не пройдя и двух сотен метров, они услышали знакомый хлопок.
Горохов остановился. Повернулся назад…
— Миномёт, — сказал ему Терехов, даже не обернувшись.
Да, это был миномёт, сейчас второй, в крайнем случае третьей миной накроют то существо, что прячется в бархане. Попадут точно, в этом уполномоченный не сомневался. Ему хотелось бы посмотреть на спрятавшегося, чтобы знать, не ошибся ли он со следами, правильно ли угадал существо, но сейчас у Горохова были другие, более насущные планы. Он согласно кивнул и пошёл дальше, обходя высокий бархан.
Одними из главных качеств, помогавших ему выживать, были наблюдательность и внимательность. Это касалось и общения с людьми, и пребывания в пустыне. Уполномоченный с детства научился запоминать местность в степи. Казалось бы, ну что там можно запомнить? Форму и расположение барханов? Конечно, это бессмысленно, перемена ветра может за несколько суток изменить ландшафт на нескольких гектарах так, что ты никогда и ничего не найдёшь. Но были вещи неизменные. Камни, отдельные утёсы и россыпи, а ещё термитники — среди них попадались столбы весьма причудливых форм, — плоские возвышенности, заросшие пустынной растительностью, всё это он запоминал и отмечал для себя. Может быть, благодаря своей памяти и чувству направления он так хорошо и ориентировался там, где другие сбивались бы с пути, несмотря на то что у них были часы и солнце висело над головой.
«Тринадцать километров. Она сказала, что до «выхода» оставалось всего тринадцать километров».
Уполномоченный поднялся на высокий бархан и достал из кобуры оптический прицел. Он смотрит сначала на юг, туда, куда так устремлена Кораблёва. Горохов рассматривает камни, вспоминает их. Да, он тут уже был. Потом Андрей Николаевич глядит на восток.
Потом на север. Всё больше и больше знакомых топографических пунктов. Сомнений нет, он рядом с лагерем, который они разбили с лейтенантом Гладковым, когда искали бандитов.
Рядом. Рядом — этого мало. Он был уверен, что найдёт место стоянки, но не думал, что это удастся сделать быстро. Горохов взглянул на бойца, который тоже что-то пытался выглядеть.
«Эх, придётся…», — уполномоченному не хотелось этого делать, но времени у него не было. Он подтянул к себе свою старую флягу, вытащил её из старого потёртого кожуха и, чуть отвернувшись от Терехова, чтобы тот не видел, раскрыл в ней тайник, достал оттуда небольшой секстант.
Он пользовался этим прибором много-много раз, так что взглянул на часы, а потом поднял прибор к глазу. Особая точность ему была не нужна, он помнил координаты нужной точки, которые видел на карте у Кораблёвой. Уполномоченный приблизительно понял, в какой стороне находится то, что ему нужно. Он спрятал секстант обратно в тайник и, повернувшись к солдату, произнёс:
— Придётся немножко пройтись. Готовы?
— Так точно, — только и ответил тот.
Пятьдесят восемь градусов. А он этого не чувствовал, а ещё он не чувствовал увесистого рюкзака за спиной. И толстого бронежилета из пеноалюминия. И всё из-за того волшебного костюма, что одним нажатием кнопки мог дать его организму столь нужную сейчас прохладу. Только нажми кнопку, и маленький компрессор в коробке на поясе затарахтит на высоких оборотах, создавая отрицательное давление в капиллярной сети костюма, потом короткое шипение и… И в замкнутую систему врывается ледяной газ, разбегаясь сразу по всей площади. Пятьдесят восемь градусов?
Он чувствует, что у него под одеждой не больше тридцати. Прекрасная вещь, прекрасная. И уполномоченный уверенно идёт вперёд.
Барханы, термитники, камни, снова барханы. Он идёт быстро, но солдат, идущий за ним, не отстаёт. Он и вправду неплохо подготовлен. Горохова это удивляет, он-то привык к песку с детства. Все барханы по твёрдому грунту не обойти, а по песку в броне и с рюкзаком ходить-то… Степняки, охотники, ну, ещё казаки так ходят, но не северяне же. Уполномоченный оборачивается. Лицо Терехова скрыто маской и очками, но по тому, как человек идёт, Андрей Николаевич уже научился различать, свеж он или уже напрягается. Рядовой, кажется, ещё свеж.
Но когда до нужной точки осталось уже немного, рядовой окликнул его:
— Господин Инженер.
— Да, рядовой, — Горохов остановился, повернулся к нему.
— Мы уже много прошли, надо возвращаться.
Уполномоченный поднимает руку и показывает на высокие камни:
— Пятьсот метров, нам туда, осмотримся там и сразу обратно.
Рядовой молча двинулся вперёд, и Андрей Николаевич пошёл ещё быстрее.
Да, тут они в прошлый раз и останавливались. Горохов влез на камень и осмотрел местность. Глупо было бы думать, что всё останется с тех пор неизменным. Ветер нагнал песка на ту самую скалу, что была ему нужна.
— Рядовой, — уполномоченный спустился вниз и обернулся к Терехову.
— Я, — отозвался тот.
— Дайте-ка вашу лопатку.
Рядовой отцепил с пояса складную сапёрную лопатку и протянул её Андрею Николаевичу. Тот не без удовольствия «развернул» её. У северян всё классное. Даже простая лопатка, и та была крепкой и лёгкой. То, что ему было и надо.
Уполномоченный скинул на песок свой тяжеленный рюкзак. Огляделся. Попробуй ещё тут найди. Ну да, положение он определил точно, камни те самые, но вот в каком месте закопано то, что ему нужно? Ветер намёл песка, попробуй тут угадай… Он ещё раз осмотрелся. И усмехнулся, поняв, несмотря на маску и очки, с каким интересом за ним наблюдает рядовой Терехов. Потом откинул флягу и тесак за спину, опустился на колено и начал копать.
На место откинутой лопаты песка ссыпа́лось новые пол-лопаты. Но что ни говори, он был приучен к такому труду с детства. Он делал это с юных лет. Чтобы добыть полкилограмма деликатесных и дорогих яиц термитов, ему приходилось перелопатить полтонны песка. Правда, делалось это на заре, а не в самом пекле. Он мельком глядит на градусник: пятьдесят девять. И это ещё далеко не конец. Температура будет и будет расти примерно до половины второго. Потом замрёт градусах на шестидесяти трёх и простоит так до половины четвёртого, только после этого зной начнёт отползать. Если бы не костюм, работать сейчас лопатой было бы невыносимо. Тем более, что он ещё и не угадал место. Перебросав кучу песка, вместо нужной ему вещи он наткнулся на выступ камня.
«Значит, не тут». Горохов встаёт, впрыскает себе в костюм порцию хладогена, ещё раз осматривается и, сделав три шага в сторону, снова опускает на кучу песка колено.
— Господин Инженер, — окликает его рядовой.
— Что? — уполномоченный откидывает лопату песка подальше.
— База вызывает, — говорит Терехов. — Приказывают возвращается.
— Скажи, что уже идём, — Горохов начинает рыть быстрее. В принципе, он может и уйти, он знает, что нужное место он уже нашёл и в случае необходимости найти здесь нужную ему вещь — это дело техники, но всё-таки он начинает быстро рыть. И роет, и роет, тяжело дыша, пока лопатка наконец не ударяется во что-то не очень твёрдое. Он останавливается и перчаткой разгребает песок. Это то, что нужно. Он различает чёрный пластиковый протектор колеса лёгкого мотоцикла. Того самого, который оставил ему лейтенант Гладков, когда уводил своих людей. Горохов тут же присыпает колесо песком и кричит Терехову:
— Рядовой, давайте сюда воду, которую взяли с собой.
И пока Терехов достаёт воду и идёт к нему, он сам раскрывает свой рюкзак и вытаскивает оттуда пакеты с водой, а также пару баллонов с хладогеном, батареи, хлеб и медпакет, всё это он кладёт в выкопанную яму. К нему подходит Терехов, тоже передаёт воду, которую принёс, и спрашивает:
— А зачем это?
— Мало ли… — уполномоченный начинает всё это закапывать. — Вдруг придётся уходить. В общем, на всякий случай: вдруг придётся отступать.
— И мы потеряем весь транспорт? — солдат под респиратором усмехается. Андрей Николаевич это чувствует.
— Ситуация непонятная, — конечно, он мог бы рассказать солдату, что в пустыне может случится всё, что угодно, на его памяти куча подобных случаев. Но делать этого он не хочет.
— Медпакет дорогой, — замечает рядовой. — Вещь ценная. Может кому-то спасти жизнь. Вы просто выбрасываете его.
Он явно не верит, что этот схрон может им понадобиться.
— Дорогой? — Горохов почти закончил закапывать вещи. — Ну тогда на обратном пути попрошу Кораблёву сюда заехать, и откопаем этот дорогой медпакет.
Дело сделано, теперь ему будет спокойнее. А теперь, раз всё было сделано, неплохо было бы провести кое-какую оперативную работу. Андрею Николаевичу не давали покоя несколько вопросов, но задавать их в лоб нельзя, солдат, скорее всего, не ответит, нужно было завести разговор издали.
Они пошли обратно, но теперь уполномоченный не идёт первым, он чуть притормозил, чтобы Терехов подошёл поближе, и спросил:
— Так, значит, эти медпакеты дорогие?
— Да, — откликнулся рядовой, он не очень разговорчив, — ценные.
— А вы умеете пользоваться ими, пользовались уже?
— Несколько раз.
Солдат немногословен. Это плохо, придётся искать интересную для него тему, обязательно льстить; предлагать деньги или запугивать в данной ситуации бесполезно.
— Просто нам тоже выдавали эти пакеты, но нам не говорили об их стоимости. Я пользовался таким пакетом, но не всё было ясно. Вы проходили инструктаж?
— Я прошёл курсы военного медика.
— Ах да, — вспомнил Горохов, — мне ваш капитан говорил, что у вас во взводе все военные медики, а он сам имеет какой-то… не помню какой точно, научный диплом.
— Наверное, — сухо отвечает Терехов.
— А вы давно служите в его подразделении?
— Нет.
— И как он вам, ну, как командир?
— Справедливый.
— Справедливый, — Горохову уже стоило успокоиться, он понял, что подразделение капитана Сурмия секретное и люди в нём подготовленные, что ничего толком он не узнает… Но он неплохо разбирался в людях, в эмоциях людей; эмоции, правильно понятые и верно интерпретированные, — тоже информация, поэтому он и продолжал: — Я думаю, что человек, прошедший на Севере курсы военного медика, здесь, в нашей жаре, мог бы быть врачом. Кстати, а как вы переносите жару, рядовой? Ну, без костюма, конечно, в костюме-то ясно…
— Нормально. Я подготовлен к тяжёлым условиям.
— Ну, это теоретически? Или вы проверяли себя?
— Проверял на деле.
— То есть вы уже бывали в степи?
Рядовой только взглянул на уполномоченного и не ответил.
— А на этих широтах, в такой жаре, хоть раз бывали без костюма?
— Без костюма на этих широтах я не работал.
«Вот и разбери, что он сказал! То ли он без костюма тут не был, то ли в костюме уже бывал, то ли вообще он тут впервые, в общем, возможны всё варианты».
Ответы солдата уклончивы, из них невозможно сделать никаких выводов. Почти невозможно получить хоть какую-то информацию или даже приблизиться к возможности её получения. Да, у людей Сурмия подготовка, как говорится, «что надо». Ну, в этом-то он особо и не сомневался с самых первых минут, как увидел оснащение экспедиции. И у него уже не было никаких сомнений на тот счёт, что об этом его разговоре с рядовым будет известно и Сурмию, и Кораблёвой, поэтому он уже не постеснялся задать вопрос, что называется, в лоб.
— А вы Кораблёву знаете давно? Или первый раз работаете?
Самым простым был бы ответ «первый раз», этот ответ почти не давал повода для следующих вопросов, но солдат опять посмотрел на него через свои классные очки, произведённые где-то на Севере, и спросил:
— А почему вас это интересует?
— Просто, — Горохов всем своим тоном показывает, что это обыкновенная болтовня, — я заметил, что она… не совсем обычная женщина. Вы не находите?
— Мне находить что-то в командовании по уставу не положено, — это солдат говорит уже с заметными нотками раздражения в голосе.
«А солдатик-то ревностный служака. Начал подрыкивать. Не нравится ему на вопросы отвечать. Впрочем, иных солдат в этом взводе быть и не должно».
Всё, в принципе разговор был закончен, уполномоченный почти ничего нового из него для себя не вынес. До слова «биот» их беседа так и не дошла.
— И где вы были? — чересчур сухо спросила его Кораблёва, когда они добрались до лагеря. — Мы уничтожили существо почти час назад. И всё это время ждали вас.
— Я же вам говорил, просто осмотрюсь, — отвечал Горохов, хотя был уверен, что рядовой Терехов расскажет начальнице обо всём, что видел. И уж точно про то, что уполномоченный закопал воду, медпакет, немного провианта, хладоген и батареи в песок.
— И что, нашли что-нибудь?
— Ничего, что могло бы нам угрожать.
— Мы потеряли полчаса из-за ваших поисков, — она буквально выговаривала ему, как подчинённому. — Мы могли бы уже давно уехать отсюда.
— Я очень сожалею, — он мог бы ей напомнить, что она разрешила остановку и оговорила, что та продлится два часа, а они с Тереховым уложились в час и десять минут, но спорить с этой злой бабой… Нет, это было бы вопиющей глупостью.
— Идите в свою машину, — закончила разговор она. — Мы ждём только вас.
— Конечно; а вы уже поняли, кто там в бархане прятался?
— Мина попала точно в него, он уже не вылез, а там, в песке, не разглядеть, кто это был.
«Вы целый час ждали меня, но за это время даже не отправили группу, чтобы выяснить, кто там был? Вам, что, всё равно, кто на вас охотится? Ну, во всяком случае, тут, рядом с вами, обитает?». Признаться, это уполномоченного удивило. Ну ладно, когда вы летите куда-то сломя голову, у вас нет времени осмотреться, но сейчас вы же стояли целый час. Ждали! Горохов глядит на капитана, с Кораблёвой ему всё уже ясно. Глядит и понимает, что и капитан такой же, как и она. Сурмий такой же самоуверенный. Чего там ему бояться в этой пустыне? Он же офицер, командир отличного подразделения, готового ко всему. Ему не о чем волноваться. Северяне. Они все такие. «Чёрт, куда я попал?!». Горохов секунду ждёт, он колеблется, но всё-таки решается:
— Хотелось бы всё-таки взглянуть на того, кого вы убили.
— Зачем? — резко спрашивает Кораблёва. Она уже готова была залезть в машину.
— Ну, хотя бы для того, чтобы знать, с кем мы тут имеем дело? — продолжает раздражать её уполномоченный.
Да, раздражать. Даже через очки видно, с какой неприязнью она сейчас смотрит на него.
И тут говорит Сурмий:
— Тут я соглашусь с инженером. Нам лучше знать, кто это был.
— Хорошо, — нехотя соглашается начальница экспедиции, — капитан, сделайте это как можно быстрее.
— Есть, — говорит Сурмий и орёт: — По машинам!
Первая машина проехала чуть дальше, прежде чем остановилась. Вторая остановилась почти рядом с тем местом, где чернел разбросанный взрывом мины засохший песок.
«Неплохо. Хорошие миномётчики, уложили вторую мину прямо в закопанную тушу». Горохов выпрыгнул из кузова и пошёл к месту разрыва. Солдаты, нащупав в песке мощные ноги, выволокли труп из бархана на открытое место.
Мощности восьмидесятидвухмиллиметрового боеприпаса хватило, чтобы и песок разбросать, и внутренности здоровенного существа.
— Вы, кажется, знакомы с подобным? — спросила Кораблёва, присаживаясь возле громадного трупа. Конечно же, она читала рапорты, что он писал.
— Да. Знаком, — отвечал уполномоченный, разглядывая мёртвое существо. — Бот-солдат. Упёртый, бесстрашный, физически очень стойкий. Запросто выдерживает выстрел из обреза картечью в упор.
— Ну, неудивительно, — произнёс Сурмий, не отрывая взгляда от бота, — он килограммов двести весит, наверное.
— Господин Инженер, а как же с такими бороться? — спросил у него один из солдат, стоявших тут же.
— Они плохо плавают, — ответил Горохов чуть задумчиво.
Он невольно усмехнулся, когда все присутствующие повернулись к нему, и их взгляды выражали одну мысль: плохая шутка. Северяне ждали пояснений.
— Одного я столкнул с лодки, он сразу утонул, — объяснил Горохов, — ещё один, кажется, сдох после того, как я взорвал баллон с ядовитым газом. Но это неточно, мне пришлось покинуть локацию. Ну а ещё… Убивать их можно, само собой, крупным калибром.
Он обратил внимание, что на поясе здоровяка, под чёрными от засохшей крови лохмотьями тканей, — нечто вроде патронташа, где вместо патронов какие-то длинные, узкие стаканы из пластика с металлическими шляпками. Эти штуки, конечно, походили на патроны, но были какого-то адского размера. Одни были красного цвета, другие синего. Красных было больше. Горохов наклонился и не без усилия вытащил один из красных и один из синих цилиндров. Синий был тяжелее красного.
— Картечь, — произнёс он, разглядывая синий цилиндр.
— А красный, наверное, пуля? — спросил у него солдат, стоящий рядом и тоже рассматривающий огромный боеприпас.
— Думаю… — уполномоченный помолчал, он взглянул на завальцованный конец патрона. — Думаю, это разрывной.
— Семёнов, — оживился капитан, — ну-ка повороши песок, поищи само оружие.
А Кораблёва тем временем при помощи пинцета, что ей услужливо подал из медицинской сумки один из солдат, ворошила разорванные ткани существа и приговаривала:
— Не могу понять… Что это?
Капитан присел рядом с нею:
— Что там?
— Вот, видите? — она куда-то ткнула пинцетом. — Вот лёгкое, видите? Вот сердце, кстати, не очень большое для такой туши? А это что?
— Непонятно, — ответил Сурмий, — внешне похоже на… мозг.
— Мозг? За грудиной? — Кораблёва фыркнула от такой догадки. А потом встала. — Этот экземпляр нужно будет доставить в Институт.
— Да, — согласился Сурмий, тоже вставая, — объект интересный.
Тут к группе подошёл солдат, копавшийся в песке, подал капитану огромное, короткое, с тупым и мощным прикладом ружье.
— Вот, господин капитан.
Судя по виду, да и по тому, как взял его Сурмий, оружие было очень тяжёлым. Капитан потряс его в руках.
— Хорошая картечница.
— Лучше из неё не стрелять, — заметил уполномоченный.
— Да, — согласился капитан, — ключицу сломает сразу. Если только в бронежилет упирать, но даже так в руках её после отдачи не удержишь.
— Всё, пора, — сказала Кораблёва, — а то вы этой игрушкой ещё полчаса будете стоять восхищаться; капитан, корпус существа мы забираем, приготовьте перевозочный бокс и поехали.
Но Горохов остановил их:
— Подождите.
— Что? — резко спросила Кораблёва.
— Первое: я, конечно, не слишком много знаю про этих солдат, но, — он повернулся к Сурмию, — я работал с ботами-разнорабочими, они по комплекции похожи на этого, и им было нужно много воды и много еды. А ещё… — уполномоченный сделал короткую, но многозначительную паузу, взглянул на стоящих рядом рядовых солдат и решил скорректировать свои слова, — у них был очень короткий алгоритм.
Сурмий сразу понял его и сказал солдатам:
— Забирайте особь и вернитесь к машинам.
Солдат уже принёс большой раскладной герметичный короб, в который они быстро уложили останки бота, закрыли короб и унесли его к машинам.
— Что вы хотели сказать? — как только ушли солдаты, спросила начальница экспедиции.
— Инженер объясняет нам, — за Горохова заговорил Сурмий, — что тут где-то поблизости должен быть узел снабжения этих ботов.
— Да, — кивнул уполномоченный, — а ещё… Те боты-здоровяки, с которыми я работал, не могли запоминать длинные алгоритмы. Только чёткие и простые команды: копай — не копай, возьми — неси — положи аккуратно, убери весь песок с улицы.
— Думаете, у них должен быть где-то офицер? — спросил всё понявший капитан.
— Обязательно.
Произнеся это простое слово, Андрей Николаевич никак не предполагал, что вызовет у Кораблёвой приступ холодного раздражения.
— Послушайте, Горохов… — она говорила едва не сквозь зубы, — я запрещаю вам при младших чинах заводить подобные разговоры… Это во-первых… Во-вторых, имейте в виду, я не позволю вам вашими трусливыми предостережениями сорвать экспедицию, которая находится в одном шаге до успеха. Слышите меня, я вам этого не позволю… Мы слишком много лет искали «выходы», и теперь, когда мы находимся всего в десятке километров от одного из них, о чём, кстати, свидетельствует наличие этого бота-солдата, теперь я не отступлю. Слышите? Не отступлю!
Андрей Николаевич, признаться, растерялся от яростного напора, с каким это всё было сказано. Но он был человеком опытным и сразу сделал для себя выводы: на эту озлобленную тираду нужно отвечать спокойно и даже примирительно. Не надо злить эту бабу. А в идеале… да, ему лучше убраться отсюда.
— Я просто хотел довести до вашего сведения… — он повторил: — До вашего сведения, ну и сведения капитана, разумеется, что нам нужно быть настороже, я специально не стал распространяться об этом при младших чинах.
— Я рада это слышать, — едко и всё ещё зло отвечала Кораблёва.
Острое чувство опасности. Оно буквально исходило от неё, теперь к общему напряжению этой экспедиции прибавилось ещё и оно. Нет, не зря его предупреждал капитан в самом начале дела. Эта женщина реально опасна. И от неё желательно держаться подальше, пока она совсем не закусила удила. Уполномоченный секунду думал и, решив, что это тот самый момент, что дальше лучше не тянуть, заговорил:
— Мы с вами договаривалась, что если я сочту, что предприятие излишне рискованное, то смогу беспрепятственно покинуть экспедицию. Так вот, мне кажется, что предприятие превышает допустимый предел риска.
Он ещё не договорил, как она уже ответила, чуть склонившись к нему для убедительности:
— Нет.
Жёстко и чётко, как гвоздём прибила.
— Но… мы же договаривались, — с уполномоченным такое случалось нечасто, но он, кажется, второй раз за минуту разговора с этой женщиной впадал в замешательство.
Эти его слова про договорённость прозвучали детским лепетом. Он знал, что договорённости с бандитами не имеют никакой силы, никакого смысла… Но на этот раз он же договаривался с официальными лицами, представляющими целый мир, серьёзный мир мощного Севера, где всегда всё честно и всегда всё по закону.
Иллюзия. Глупая иллюзия.
— Ваш уход в данный момент может негативно отразиться на настроении младших чинов, — сухо пояснила Кораблёва, и продолжила, не отрывая глаз от уполномоченного: — Капитан, заберите у инженера его оружие. На всякий случай.
⠀⠀
Это состояние приходило к нему в минуты высокой или близкой, очень близкой опасности, он не знал, как назвать это обострённое чувство. Но прекрасно осознавал его приближение. Приходящая тревожность накатывала волной изнутри, пульсировала в венах, но, к его счастью, не накрывала его волной паники или яростного безумия, а вызывала у него запуск моментального анализа ситуации.
Отдать оружие? Нет! Тогда — конфликт. Он успеет взвести курки на обрезе? Да, вероятно. Капитан не среагирует так быстро. Убить капитана? Да, вероятно. Выстрел под срез бронежилета. Второй выстрел Кораблёвой? Да. Он успеет убить их обоих, даже успеет выхватить револьвер. Но дальше что? Что? Добраться до транспорта? Перебить дюжину солдат? НЕТ! Нереально! Нереально! И поэтому… оружие придётся отдать. Да, придётся отдать то оружие, о котором они знают. Блин, как он этого всего не любит. Он не может быть безоружным в степи. Но ладно, ладно… Допустим, оружие придётся отдать… И как вести себя дальше? Да…
Поведение? Как себя вести? Тут нужно быть осторожным. И не злить Кораблёву. Не пытаться оспаривать её решения. Ни в коем случае. Поведение? Удивление, покорность, примирение. Да, эта чёртова баба не должна чувствовать в нем неповиновение. Сгладить все шероховатости. И… Нужно показать свою полезность. Обязательно показать полезность.
Умение принимать быстрые решения не раз спасало ему жизнь, вот и сейчас на все размышления у него ушло не больше пары секунд, а дальше…
Сначала он выказал удивление.
— Да вы что, серьёзно, что ли? — Горохов даже разводит руками, демонстрируя всем своим видом недоумение.
Но Кораблёва ему не отвечает, а Сурмий произносит тоном, в котором явно слышится предупреждение:
— Инженер, давайте без фокусов.
Он протягивает руку, и тогда Горохов молча, конечно, без фокусов, развернув оружие к капитану ложем, отдаёт ему обрез, затем достаёт из кобуры револьвер. Тоже отдаёт. Кладёт ладонь на рукоять тесака. Тоже отдавать? Капитан молча держит руку: давай. Уполномоченный вынимает из ножен и отдаёт холодное оружие.
— У вас был пистолет, — напоминает ему Сурмий.
— О, — Горохов опять демонстрирует удивление, правда, теперь с примесью восхищения, — вы и в моём рюкзаке копались?
— Где пистолет? — настаивает капитан.
Пистолет у Андрея Николаевича в левом потайном рукаве пыльника, даже если его будут обыскивать, пистолет ещё нужно нащупать, поэтому уполномоченный говорит:
— А разве вам рядовой Терехов не сказал, что я его оставил в схроне-закладке?
— Терехов, ко мне, — сразу говорит офицер в микрофон гарнитуры И уже через несколько секунд прибегает рядовой.
— Терехов, что инженер прятал в схрон в песке?
— Прятал…? Ну… Воду, батареи, хлеб, хладоген, — вспоминает рядовой, — Ну так я стоял не рядом, всего видеть не мог. Это то, что он из рюкзака доставал, а что ещё… Не видел я, чего он там ещё закопал…
— Пистолет прятал?
— Не могу знать, пистолета не видел.
— Обыщи инженера. Посмотри, нет ли оружия.
На Горохова смотрят солдаты из ближайших машин, а он покорно поднимает руки: обыскивайте. Солдат быстро, но не очень грамотно хлопает его по пыльнику, по карманам, проверяет галифе, проводит руками по поясу, находит только гранату в кармане, всё.
— Оружия нет.
— Инженер, идите в свою машину, — Горохов не успел даже подумать о том, что, возможно, теперь за ним будут наблюдать, как капитан добавляет: — Терехов, присмотрите за инженером.
— Есть присмотреть, — отзывается рядовой.
«Про флягу забыл. Рукава не проверил, сапоги не проверил, ни спину не прохлопал, ни в паху. Интересно, вы так же и медпомощь оказываете?». Но тут же уполномоченный понимает, что солдаты не знают, как правильно обыскивать, они никогда никого не задерживали и не арестовывали. Они воевали только с даргами. А тех обыскивать не нужно, так как в плен их никогда не берут. Их просто убивают, и всё.
Андрей Николаевич идёт, по сути под конвоем, к своему грузовику.
То, что у него есть пистолет, его немного ободряет, но то, что к нему приставили солдата… Да-а… А ещё это заявление Кораблёвой, что его отъезд «может негативно отразиться на настроении нижних чинов»… Ну да, конечно…
Собачья чушь! В таком подразделении настроение нижних чинов бетонное; по сути, это разведка, а в разведку людей с подвижной психикой не берут. Так почему Кораблёва его не отпустила? Он шёл к своей машине и чувствовал, что этот Терехов идёт в двух шагах сзади. Уполномоченный даже обернулся, чтобы проверить.
Идёт, конечно, глаз за очками не видно, но руки… Руки… Одна на цевье, другая на рукояти. Палец, правда, не на спусковом крючке, но это секундное дело. Если вдруг… Выстрелит ли этот Терехов?
Сто процентов выстрелит. И думать не будет. Горохов взбирается в кузов машины, заваливается на ящики. Терехов лезет за ним, садится напротив.
«Так почему Кораблёва не дала мне уехать? Я же довёл её почти до точки. Отпустила бы — и никакого конфликта, никаких показательных разоружений. Зачем я ей нужен? — колонна сразу двинулась и, несмотря на большую пыль и страшную жару, Горохов лезет в карман за сигаретами. Про боевой дух в подразделении он даже и думать не хочет. Значит… На поверхности остаётся только одна версия — секретность. И эта версия Горохову очень неприятна. — Кораблёва опасается, что кто-то узнает про экспедицию или кто-то узнает о целях экспедиции? Причём кто-то из людей; всех остальных, например прыгунов и огромных ботов-солдат, как показывает практика, она не очень-то боялась. Женечка вообще не из робкого десятка. Ну а зачем ещё я ей нужен?».
Плевать на пыль, он стягивает респиратор и закуривает. Его качает на ухабах, и он, зная, что Терехов через запылённые очки наблюдает за ним, старается не выказывать сильного волнения. Хотя волноваться ему причины есть, и они весьма существенны.
«Секретность миссии». Тут заволнуешься, уяснив, что ты как раз тот, кто этой секретности может помешать. И, уже поняв, что из себя представляет начальница экспедиции, заволнуешься ещё сильнее.
Сигарета сгорела за пять затяжек, Горохов выбросил окурок в клубящуюся пыль и надел маску. И чуть погодя, поняв, что ему сейчас что-то сильно жарко, нажал кнопку компрессора на поясе, а потом и ещё раз.
Он поудобнее уселся и вытянул ноги. В общем, сейчас ничего другого у него и не оставалось, как ждать. Трястись в кузове на ящиках под бдительным взглядом рядового Терехова и ждать.
И почти сразу после этого машина довольно-таки резко затормозила. А пыльное облако, что окружало её, поплыло дальше.
Стало тихо. Только негромко урчали раскалённые моторы. У солдат гарнитуры, они слышат команды, а вот Горохову остаётся только догадываться. Он протягивает руку к сидящему впереди солдату.
— А что случилось?
Тот трясёт головой: не знаю.
— Я просто хотел слезть на секундочку. По делам.
Солдат снова трясёт головой.
— Приказа не было.
Ясно. Впрочем, у Горохова насчёт этой остановки уже есть версия. И он, оттягивая респиратор, обращается к Терехову:
— Что, разведчики новый след с дрона увидели?
— Оставайтесь на своём месте, — не очень-то вежливо отвечает ему рядовой.
«Ну ладно, как скажете, товарищ рядовой, — но теперь Горохов уверен: он угадал. Колонна встала из-за новых следов. — Интересно, на сей раз чьи они? Даргов или ботов?».
⠀⠀
Пыль уже оседает, уполномоченный оглядывается, но не видит, чтобы на одной из машин разворачивали брезент, под которым лежит миномёт. Вообще ни один солдат не покинул транспорт. Горохов даже привстал, чтобы поглядеть, что там происходит во второй машине, в которой находился капитан. Но ничего не разглядел. И тут колонна двинулась дальше.
«Так и поедем дальше, ничего не предприняв. Женечка совсем не соображает, что делает? Чувствует, что уже рядом с целью, и теперь окончательно наплевала на осторожность? Интересно, какие хоть следы-то видели? Даргов? Ну, будем надеяться, что их».
Опасность. Им овладевает ощущение, что вся эта гонка к «выходу» плохо закончится.
Он подтягивает к себе свой рюкзак. Терехов не сводит с него взгляда, это раздражает, Горохову хочется закинуть в рюкзак пару батарей и пару баллонов хладогена, пару пакетов воды. Но когда на тебя смотрит приставленный человек… Горохов отставляет рюкзак и снова пытается устроиться на ящиках поудобнее. При этом оглядывается по сторонам. На востоке появилась огромная дюна, из которой торчат зубцы каменной гряды. Он уже видел это место.
«Мы где-то рядом… — уполномоченный привстаёт, осматривает проплешины, заросшие колючкой, термитники. — Да, мы где-то рядом».
И снова остановка. Неужели доехали? Андрей Николаевич встаёт на ящик. Нет, тех странных барханов, что окружали «выход», ещё не видно. Терехов всё время смотрит на него, и тогда Горохов слезает с ящика и спрашивает у него:
— Что? Опять следы нашли?
— Сядьте на место, — сурово говорит солдат.
Уполномоченный садится, подтягивает к себе свой рюкзак и, уже не обращая внимания на Терехова, берёт из соседнего ящика пару баллонов хладогена и пару батарей, пакеты с водой, четырёх штук хватит.
— Вздумаете бежать, сразу застрелю, — предупреждает Терехов, глядя на его приготовления.
Солдаты с передних сидений тоже оборачиваются к нему. Но он спокоен.
— Бежать? — Горохов переходит на «ты», в его голосе слышится насмешка: — Интересно, как ты себе это представляешь, Терехов? До Красноуфимска пешком… — он прикидывает в уме, — пять дней пути. С хладогеном расход воды три литра в день минимум, без хладогена — восемь. Провиант высокой калорийности — ещё пять кило, иначе столько воды и хладогена по песку на себе не унести. А оружие? Как я уйду без оружия? Я даже со сколопендрой не справлюсь.
Горохов закончил укладывать снаряжение и закрыл рюкзак. Отставил его к борту кузова.
— Я вас предупредил. Побежите — буду стрелять.
Но Горохов тут же забыл про своего сторожа, так как машины снова двинулись вперёд.
«Неужели эта безмозглая опять проигнорировала следы? — он опять сидит на ящиках и смотрит на восток. — Биот. Всё-таки нужно будет выяснить, что это такое. Пока что это выглядит как необыкновенно упрямая и злая баба».
Ещё полчаса в пыли, и Андрей Николаевич окончательно узнал то место, о котором писал рапорт. Приехали. До нужного места метров пятьсот. Дальше на больших машинах ехать было сложно. Камень повсюду, термитники.
Горячие моторы гудели с усилием, когда машины одна за другой въезжали на небольшую плоскую возвышенность. Густые, почти непроходимые заросли белой колючки, в этих жутких местах больше похожей на твёрдый пластик, чем на растение, трещали под мощными траками. А уже выскочивший из передовой машины капитан командовал:
— Самойлов, плотнее ставь. На меня… Ещё ближе… Чтобы все машины под тент встали.
Машины поставили близко. Солдаты вылезали из них, вытаскивали разные ящики, в том числе и ящики с оружием, тащили из кузова большой тент.
— Вот и приехали, — негромко произнёс уполномоченный, стоя в кузове и глядя на юг, на неестественно длинный, высокий бархан, который лежал поперёк всем другим барханам. Его несложно узнать. А тут к машине подбежал солдат и сказал:
— Господин Инженер, вас к начальнице…
«Ну, понятное дело, куда же без меня…».
— Иду, — говорит Горохов и, чуть обернувшись, добавляет: — Терехов, ты со мной?
Терехов уже выпрыгнул из кузова, конечно, он идёт с ним.
Кораблёва… Она стянула респиратор, хотя вокруг плавает жуткая пыль, волнуется, хотя и хочет казаться спокойной. Женщина то и дело бросает взгляды на движущегося к ней Горохова, тут же отводит от него глаза и смотрит на неправильный бархан. А когда он подходит к ней, конечно же, её интересует только один вопрос.
— Инженер, это то место? — она протягивает ему отличный бинокль.
Уполномоченный берёт его и долго смотрит на бархан, потом говорит:
— Похоже… — и добавляет: — Почти похоже…
— Что значит «почти»? — сразу насторожилась начальница экспедиции. Она забирает у него бинокль и смотрит сама.
— Раньше в паре мест из-за бархана торчали чёрные верхушки, ну, острые концы тех чёрных деревьев, — он поднял руку и пальцем указал на бархан, — а теперь их нет. Не вижу.
Кораблёва даже оскалилась, услышав его, и тут же очень и очень требовательно говорит в микрофон гарнитуры:
— Винихер, Рыбников, где вы там? Ко мне, быстро?
И тут же, повернувшись к уполномоченному, добавляет:
— Инженер, прошу вас сопровождать меня.
Можно было, конечно, завести песню, что он там ей, собственно, не очень-то и нужен, что там высокая радиация и что так они не договаривались, но… Тон, которым она говорила, и выражение её лица, которое она сейчас не прятала за маской, весьма доходчиво сообщали, что в данный момент этой очумелой лучше не перечить.
— Конечно, — отвечает Андрей Николаевич. И тут же думает, что сейчас есть возможность несколько улучшить свою позицию, продолжает: — Но мне было бы спокойнее таскаться по песку, если бы вы вернули мне моё оружие.
Женщина даже не взглянула на него, она крикнула двум спешащим к ней солдатам:
— Всё взяли?!
Горохов отметил, что у них обоих большие ранцы за спиной, из которых торчат какие-то штанги и ещё что-то.
— Всё, Евгения Никаноровна, — бойко отвечает один из солдат. — Мы готовы выдвигаться.
— Разведчик? — говорит Кораблёва в микрофон. — Что у вас?
То, что ей ответил разведчик, судя по всему, её устроило, и она поворачивается к Горохову:
— Инженер… Ну, ведите нас.
«Какая прелесть! Теперь я первым должен идти! Ещё и без оружия, — уполномоченный тем не менее беспрекословно пошёл вперёд. Главное сейчас — не злить её. Не давать повода. Пройдя метров десять, он обернулся назад, посмотрел, идёт ли за ним Терехов. Терехов шёл, как привязанный. Винтовка наизготовку, Горохов сразу отмечает: даже с предохранителя снята. Это вообще не воодушевляло Андрей Николаевича. — Я всё-таки зря согласился на эту экспедицию».
Бархан, опоясывающий «выход», высокий. Сапоги утопают в песке, но уполномоченный забирается на него и останавливается на самой вершине песчаной волны. В кармане знакомо пискнул радиометр. И дальше ему идти совсем расхотелось.
Внутри всё изменилось. Раньше там, внутри, песка почти не было, деревья вырастали прямо из твёрдого грунта. Теперь же песок внутри присутствовал, мелкой рябью засыпал почти всю площадь, а вот деревьев осталось мало. Горохов насчитал всего четыре чёрных ствола, да и то они торчали всего на полтора-два метра из земли. Вот поэтому их не было видно из-за бархана, как в прошлый раз. Они «врастали» в землю обратно?
На бархан взобралась и Кораблёва. Она остановилась возле него и произнесла:
— В рапорте вы писали, что их было больше.
— И что они были выше, — добавил Горохов и продолжил: — дальше я не пойду — радиация.
Начальница полезла в сумку, что висела у неё на поясе, достала радиометр, взглянула сначала на дисплей, а потом, с заметным презрением, — на Горохова: радиация! Потом произнесла:
— Будьте тут.
И молча начала спускаться вниз. Два солдата — Винникер и Рыбников — со своими огромными ранцами, утопая в песке по щиколотку, скатились с бархана за нею. А вот Терехов так и остался стоять возле уполномоченного. И винтовочку на предохранитель не поставил.
Кораблёва уже добралась до первого торчащего из земли дерева — она, конечно, очень быстро ходит на своих длинных ногах, — уже направила на него какой-то прибор, после этого стала отрывать от дерева куски какими-то щипцами. А два её помощника уже раскладывали рядом свои ранцы и доставали из них разное оборудование. Уполномоченный понял — это всё надолго.
Ему не хотелось стоять, а садиться на песок, когда на градуснике за шестьдесят, — тем более. Тени тут не было, тут и у камней её не везде найдёшь, солнце-то в зените, над самой головой. Он, чувствуя, что нагревается, нажал кнопку впрыска хладогена. А затем взял флягу, открутил крышку…
Пах… донеслось со стороны лагеря. Горохов так и не сделал глотка. Этот звук он помнил. Это выстрел миномёта. Куда улетела мина и где она разорвалась, было неясно, но то, что миномёт стрелял, в этом у уполномоченного сомнений не было. Он сразу взглянул на Терехова. Что там у него под маской — разве различишь? Но внешне он абсолютно спокоен. Кораблёва со своими людьми тоже… Даже не обернулись на звук. Спокойно занимаются своими делами, один из её солдат побежал к следующему дереву и теперь от него отрывает куски. Работают… А это значит… что они были готовы; ну понятно, у них связь через гарнитуру. А вот у Андрея Николаевича связи нет. Поэтому… он просто делает пару глотков теплой воды из своей старой фляги.
И тут ещё один хлопок, нет, ну это понятно, одной миной в движущуюся цель не попасть. В движущуюся?
— Терехов, а в кого палят? — спрашивает Горохов.
— Если будет нужно, капитан вам сообщит, — отвечает рядовой.
Горохов вздыхает. Хорошо, если в даргов. А если это опять боты?
Мысль неприятная. Он вешает флягу на плечо, начинает осматриваться. Револьвер у него отобрали, но оптика была в кобуре. Андрей Николаевич достаёт её. Долго смотрит в одну сторону, в другую.
Пах… И буквально через секунду ещё раз…
Пах…
И на сей раз ему кажется, что он слышит разрывы мин. Горохов отрывается от оптики и снова смотрит на своего сторожа:
— Терехов, а что там происходит?
— Ничего, — нехотя бурчит тот. — Всё нормально.
— Нормально? — не успокаивается уполномоченный. Он не верит, что всё и в самом деле нормально. — По кому хоть стреляют?
— По противнику, — всё так же нехотя отвечает ему солдат.
Самое мерзкое, что у него отобрали его оружие, без своего обреза и револьвера он чувствует себя некомфортно. Пистолет в рукаве, конечно, немного успокаивает его, но совсем немного.
Уполномоченный вздохнул и взглянул на Кораблёву, та как будто и не слышала разрывов, и её люди тоже… Он присмотрелся… Да, один из них достал мотопилу, завёл её и собрался пилить одно из чёрных деревьев.
«В серьёзности намерений им не откажешь!».
Но его опять отвлекает работа миномёта:
Пах…
Через секунду ещё раз:
Пах…
И тут же ещё раз:
Пах…
Горохов глядит на Терехова, теперь солдат за ним не следит, он смотрит в сторону лагеря.
— Слышь, Терехов, бойко палят, — говорит ему уполномоченный, — не на шутку разошлись.
Рядовой бросает в его сторону короткий взгляд, ничего не отвечает и опять смотрит в сторону лагеря. Горохов видит, как он поудобнее положил руку на оружие. Вообще-то это очень нехороший знак, говорящий, что человек больше не расслаблен, что он уже готов начать действовать.
И тут из лагеря доносится новый звук, звук уже пугающий:
Ба-ба-бам… Бам… Бам…
«Ну всё, понеслось». Этот звук Горохову известен, его хорошо и далеко слышно, его ни с чем не спутать, с таким звуком работает двенадцатимиллиметровый пулемёт. А значит, цель уже в зоне прямого видения. К лагерю подошли… ну, метров на пятьсот.
А кто подошёл? Неужели дарги?
Горохов теперь не раздумывает, он сползает с бархана на песок, ничего, что он раскалён. Уж лучше полежать на горячем песке, чем стоять мишенью на гребне бархана. В неподвижную фигуру старый седой дарг попадает из винтовки с трёх сотен метров почти гарантированно. И снова работает пулемёт.
Бам… Ба-бам…
— Терехов, ты бы не стоял столбом, — советует солдату уполномоченный. — Дарги очень хорошо стреляют.
Рядовой бросает на него взгляд и приседает на колено, винтовку подтягивает к плечу.
Горохов слышит завывание мотопилы, он оборачивается на Кораблёву…Нет, её саму и её подручных вся эта стрельба, кажется не волнует, она их просто не касается. Они сосредоточенно пилят торчащее из грунта чёрное растение, ну или что это там.
⠀⠀
Он опять достаёт свою оптику и смотрит в сторону лагеря. Ну, пыль, кажется, дым, больше ничего не разглядеть. Даже машин не видно за барханами и термитниками. И самое неприятное — это то, что среди басовитого «баханья» пулемёта он стал различать тарахтение винтовок.
Та-та-та… Та-та-та… Та-та-та…
Горохов отрывается от прицела:
— Слушай, Терехов, запроси капитана, может, нам лучше вернуться? Может, нужно помочь ему?
Рядовой бросает на Горохова взгляд, но ничего не предпринимает.
Берёт винтовку и смотрит в сторону лагеря через коллиматор. А из лагеря доносится всё больше звуков стрельбы. Винтовки уже работают вовсю. Андрей Николаевич снова смотрит в оптику и видит, что пыли над лагерем стало ещё больше. И тут он слышит новый звук, он не знает, что это было:
— Терехов, это что, граната?
Солдат ему не отвечает, и это начинает раздражать уполномоченного, он встаёт с песка и подходит к солдату:
— Терехов, что там происходит?
— Бой, — наконец зло отвечает рядовой.
— Запроси капитана, спроси, что нам делать, может, нам подойти?
Терехов молчит.
— Запроси капитана, идиот! — говорит ему Горохов. И тут же оборачивается на Кораблёву: что она делает?
А она занята чёрными деревьями, как и два её солдата. Их, казалось, не интересует то, что в лагере идёт бой.
«Или они не слышат там, за барханом? Да нет, у них же у всех связь с капитаном. Они не могут не знать об опасности!».
И тут наконец Терехов созрел, он, не снимая респиратора, говорит:
— Первый, первый, я десятый, приём…
Горохов садится на корточки рядом с ним. Ждёт и смотрит на рядового, тот под его взглядом повторяет:
— Первый, я десятый, приём…
Снова несколько секунд ожидания и звуков боя, что уже вовсю разгорелся в районе лагеря. Причём Горохов с тревогой замечает, что совсем не слышно миномёта.
— Первый, первый, я десятый, ответь… — снова повторяет Терехов, а Горохов снова смотрит назад, на Кораблёву.
Если бы уполномоченный сейчас мог, то удивился бы ей: женщина что-то рассматривала на разложенном перед ней полотне. Она стояла на коленях и локтях и смотрела через увеличительное стекло на что-то перед собой. Словно в шести-семи сотнях метров от неё не трещали винтовочные выстрелы и не ухало что-то более мощное.
— Первый, первый, я десятый, ответь, — бубнил рядовой Терехов, тон которого уже изменился. — Первый, первый…
В общем, уполномоченному было всё уже ясно. Он повернулся к рядовому и перебил его:
— Слушай, Терехов, нужно иди в лагерь.
Рядовой взглянул на него и ответил почти сразу:
— Приказа не было.
— Его может уже и не быть, капитан не отвечает. Может, уже и не ответит, — и прямо сразу после этих слов Горохова, как будто подтверждая их, в лагере что-то рвануло. Багровый всполох с грибом чёрного, как сажа, дыма поднялся над лагерем.
«Топливо! — Горохову сразу всё стало ясно. — А капитан хвастался, что цистерна из самозатягивающегося материала. И всё машины были собраны в кучу под тент!».
Да, всё было ясно… Он поворачивается к рядовому:
— Терехов, пошли со мной, попробую вывести тебя отсюда живым.
— Капитан… — начал было солдат.
— Да нет твоего капитана уже, — оборвал его уполномоченный, — ты же сам понимаешь, раз не отвечает, значит, нет его… Ну, или связь повреждена. И в том, и в другом случае ты сам должен принимать решение. Пошли.
— Тогда командование передаётся Кораблёвой, — продолжал упрямиться Терехов.
— Ну уж нет, — Горохов быстро оборачивается на неё, начальница экспедиции и вправду ненормальная, она продолжает копаться вместе с одним из подчинённых возле торчащего из земли чёрного образования. — Она нас угробит! В общем, я пошёл.
— Стойте! — орёт на него Терехов, орёт с угрозой. Мало того, он направляет винтовку на уполномоченного. — Без приказа нельзя. Сейчас я спрошу у Кораблёвой.
В принципе, это и должно было произойти. Ещё минуту назад Горохов предполагал, что этим всё и закончится. Он пытался этого избежать. Но теперь… Теперь включились его рефлексы, рефлексы выживания.
Уполномоченный делает быстрый шаг к солдату, левой рукой хватает за ствол винтовку, дёргает её на себя, Терехов не выпускает оружие из рук и чуть подтягивается к Андрею Николаевичу. Тому этого достаточно. Он без размаха бьёт его в лицо правым локтем, старый и добрый бандитский удар, на который, из-за неожиданности, всегда трудно среагировать. И сейчас он сработал.
Локоть попадает солдату чуть ниже очков, в левую скулу. Несмотря на кажущуюся пустяковость, этот всегда неожиданный удар получается весьма увесистым. Ещё и сбивает солдату очки. Горохов сильный человек с хорошей массой, и удар вышел неплохим, но солдат не потерялся, только слегка поплыл. Терехов и сам был высоким и сильным человеком. Он даже не выпустил оружия после удара, и Горохову пришлось повторить, пока он не пришёл в себя. Уполномоченный нанёс солдату резкий и тяжёлый крюк справа, теперь точно в челюсть. И ещё один.
Всё. Терехов потерялся, откинул голову, и его очки окончательно сползли вниз. И после этого завершающий удар уполномоченного полностью закрыл дискуссию.
«Чёрт, я ему челюсть не сломал?».
В руках у Горохова оказалась винтовка Терехова. Он выглянул из-за бархана: как там Кораблёва? Нет, всё в порядке, тут можно пятерых тереховых убить, эту чокнутую от её занятий это не отвлечёт.
— Извини, друг, — негромко произнёс уполномоченный, скатываясь с бархана вниз, — Но другого выхода у меня не было, и ты слишком тупой, чтобы выжить в пустыне.
Он быстро пошёл от места, то и дело оборачиваясь назад. И уже жалея о том, что не забрал у Терехова подсумок по глупости. Теперь же возвращаться ему очень не хотелось. Терехов лежал на склоне песчаной волны, подняв вверх руки. Он словно сдавался. Кораблёва и её помощники остались за барханом.
— Прости, друг, — повторил Горохов, нажал на кнопку впрыска хладогена и пошёл на юг, пошёл быстро.
А страшный чёрный дым повис над лагерем, почти не уплывая от него из-за безветренной погоды. И стрельба там не утихала. Идти туда у него не было никакого желания. Вообще никакого. Но это нужно было сделать; во-первых, нужно было понять, что там происходит, во-вторых…. Может, там нужна его помощь.
Но добраться до лагеря ему не пришлось. Едва он прошёл пару сотен метров, как нашёл следы. Две переплетающихся между собой цепочки вели прямо к лагерю. Одни следы он знал: длинные шаги, узкая нечеловеческая ступня. Прыгун. Он шёл первым, а за ним шла ещё одна… Бог её знает, какая тварь. Когтистая лапа, три толстых пальца впереди, один длинный назад. Он был, как и прыгун, двуногий, но шаг имел в два раза короче, чем у прыгуна, а ещё он что-то тащил за собой время от времени. Может, это у него был хвост? Следы вели к лагерю. Идти по следам Горохову совсем не хотелось. А ещё он понял, что бой в лагере шёл не с даргами. В принципе, это и так можно было понять, дарги никогда не осмелились бы напасть на военную колонну. Но надежда на это была. Теперь она растаяла. И он опять пожалел, что не забрал подсумок с патронами у Терехова.
Идти, конечно, не хотелось, но пришлось. Хотя теперь он шёл уже не так быстро, как поначалу, теперь нужно было соблюдать осторожность. Когда в очередной раз он поднялся на один из барханов, то заметил ещё одну цепочку следов. Это был ещё один прыгун, на этот раз он двигался не в лагерь.
«Да сколько же их тут!».
Он быстро спустился с бархана и прилёг на песок. Поднял винтовку и стал осматривать местность через коллиматорный прицел.
Полминуты назад он не отдавал себе в этом отчёта, а тут вдруг понял: из лагеря больше не доносилось стрельбы. Дым продолжал валить, там что-то горело, и, кажется, ещё что-то взрывалось в машинах, но стрельбы не было.
И вот тут уполномоченному стало нехорошо. Нехорошо по-настоящему.
«Что? Всё?». Он не мог в это поверить, ему хотелось, очень хотелось, чтобы капитан Сурмий и его люди отбились, пусть с потерей транспорта и всего снаряжения, но отбились. Но почему-то Андрею Николаевичу в это не верилось. Острое и знакомое чувство опасности, то чувство, когда ты осознаёшь, что остался один, один в степи, наполненной беспощадными врагами. Если бы у него хотя бы гарнитура была. Хоть с кем-нибудь можно было связаться. Но нет, идиотка Кораблёва ему не доверяла.
Горохов чуть привстал и обернулся. У него даже появилось желание вернуться к большому бархану, к Терехову и Кораблёвой. Но как только он подумал об этом, как оно сразу же пропало. В подобной ситуации такой попутчик, как Женечка Кораблёва, смертельно опасен. Он ещё раз посмотрел на дым, который так и висел над лагерем, и понял, что придётся уходить. Уходить одному.
В его голове сразу сложился план. Во-первых, обойти лагерь, не столкнувшись с теми, кто на него напал. Потом ему нужно пройти пятнадцать километров и добраться до мотоцикла. А уже на нём доехать до Красноуфимска. Там убедить коменданта выслать спасательную партию. Может, кого-то ещё можно будет найти. Горохов прикинул: пятнадцать километров до тайника с мотоциклом, если повезёт, то он доберётся туда до темноты, часов за пять. Мотоцикл лёгкий, на нём можно оставшийся путь проехать до рассвета. И утром уже быть в Красноуфимске.
Осталось только решить, как идти. Как обойти лагерь — с востока, где всю местность заполонили россыпи самых разных по размеру камней или с запада, где камни, конечно, присутствуют, но всё же преобладают песчаные волны?
Он думал недолго. Ему не дали долго думать. С запада из барханов донесся знакомый и так ненавидимый им звук:
Дарг-дарг-дарг-дарг-дарг-дарг-дарг-дааарг…
Гортанный, нечеловеческий, неприятный звук вызывал в нем раздражение и желание стрелять. Он крепче сжал винтовку. Прыгуны, боты-солдаты, твари с когтистыми лапами, а теперь ещё и эти животные.
«Ну да, как же тут без вас-то? Будьте вы прокляты…».
Горохов сразу встал и пошёл на восток к камням. Дело заметно осложнялось. Не дай бог, эти твари найдут его следы. Пешком от них не уйти. Он запускает себе в костюм ещё порцию хладогена и переходит на бег.
Песок улёгся волнами с востока на запад. Казалось бы, бежать по степи, по относительно твёрдому грунту, не маневрируя между барханами, удобно. Да, это было бы так, если бы местность к востоку не поднималась. Там, у горизонта на востоке, лежал, как его принято было называть, Большой Камень. Большая каменная гряда.
Но туда ему было не нужно, сейчас он мечтал найти место, где его тяжёлые сапоги с каблуками не будут оставлять следов. И тут были такие места. Он бежал, ему пришлось стянуть с лица маску, пыль и мелкая песчаная тля уже не пугали его. Воздух горячий, насыщен невидимой, тончайшей степной пылью, которая некогда была чем-то живым, скорее всего, какими-то растениями. Пыль сразу высушивает носоглотку. От неё дерёт горло, сразу появляется желание выпить воды.
Но это ещё не всё, в этой летающей пыли масса столь же мелкой тли, а вот от неё одной жаждой не отделаешься, она ядовита, если надышаться ею, можно и заболеть, отравиться до рвоты, ослабнуть. Но это если долго дышать воздухом в степи без маски. Правда, уполномоченный уже попривык к степному воздуху. С детства уже столько дышит им, столько раз его от него рвало, что теперь уже и иммунитет должен появиться. А в маске бежать вообще невыносимо.
Пробежав сто метров, он оборачивается назад. Секунду смотрит, вторую, не видит никого. Ему бы посидеть, приглядеться, но он хочет быстрее добраться до твёрдой почвы, до камней. Пока дарги не нашли его след. И он снова бежит вперёд, одной рукой придерживая флягу, в другой держа винтовку.
Бежать даже при охлаждающем костюме нелегко. Температура всё ещё выше шестидесяти. Ему снова приходится нажимать на кнопку компрессора. Интересно, насколько ему хватит хладогена?
До вечера, до того как температура упадёт до сорока градусов, хватит? Да, было бы неплохо дождаться вечерней прохлады, имея хладоген в костюме и не изнывая от страшной жары.
⠀⠀
Ещё метров сто… Ещё… Всё, сил нет, он переходит на шаг и снова оглядывается. Замирает на пару секунд. Нет, вроде никого. Андрей Николаевич надевает респиратор и теперь просто идёт быстрым шагом.
Камни. В некоторых местах обычный рыжий песчаник, но кое-где из земли выходят крепкие, тёмные «зубы» гранита. Иной раз, перепрыгивая с камня на камень, ему удаётся преодолеть пару десятков метров, не оставляя следов на грунте. Нет, конечно, если дарги возьмут его след, они уже его не потеряют, но в этих местах им придётся потратить какое-то время, чтобы снова пойти за ним.
Времени терять нельзя, но это сделать нужно. Горохов взбирается на полутораметровый плоский гранитный валун, достаёт оптический прицел из кобуры. Смотрит на запад, туда, откуда пришёл. Это наиболее опасная для него сторона. Если опасность и появится, она придёт по его следам. Но пока он ничего не видит. Горохов смотрит на лагерь. Дыма стало заметно меньше, и звуков стрельбы совсем не слышно.
«Неужели совсем никого не осталось?».
Он бы расстроился. Расстроился по-настоящему. Ему всегда было очень жалко людей, которые гибли в пустыне. Будь то мирные, или охотники, или промысловики в развалинах древних городов, или солдаты. Но сейчас… Сейчас ему было некогда грустить. Он спрыгнул с камня и всё тем же быстрым шагом пошёл на восток.
Уполномоченный собирался обойти лагерь по большой дуге и хотел пройти на восток ещё километр, прежде чем повернуть на север. Но это путь ему пройти не пришлось. Не сделал он и сотни шагов, как услышал знакомый хлопок. Винтовка!
Да, винтовка. Но Горохов не смог точно определить направление, откуда донёсся звук. И с расстоянием угадать не мог. Камни и небольшие барханы всегда мешают угадать место стрельбы и дистанцию до него. Стреляли где-то на северо-востоке. Сто метров? Сто пятьдесят? Он поднял винтовку и замер.
Простоял так секунд десять, не зная, что предпринять. Не обращать внимания? Пойти дальше на восток, проскользнуть меж камней и спастись? Но из винтовки тут мог стрелять только свой. Пойти ему на помощь? Да, и погибнуть вместе с ним! Тем более, что стрельбой стрелявший обозначил себя. К нему поспешат сейчас те враги, что его слышали. Да, всё было так, и уполномоченный понимал, что если сейчас уйдёт, то шансы выжить у него… ну, есть…
Но всё дело было в том, что уйти он уже не мог. Воспитание. Будь оно неладно. Горохов не мог бросить человека в пустыне. В беде.
Всё это закладывалось в него с детства. С первых лет жизни в оазисе, с первых дней выживания в степи. Вот так заложилось и прижилось. И теперь он жил с этим.
Андрей Николаевич пошёл на север-восток, туда, откуда донёсся звук. Шёл не спеша, прислушиваясь, приглядываясь и не опуская оружия. Прошёл метров сто, не больше, и набрёл на след.
Он нашёл всего один отпечаток в пыли возле камня, вернее, всего половину отпечатка, но этого ему было достаточно.
Прыгун. Где-то тут, по этим камням, прыгало это опасное существо. Наверное, в него и стреляли.
Уполномоченный опять замер. Опять не знал, что делать. А секунды, секунды текли, утекали. Сейчас нельзя было терять время. Но он стоял и всматривался во всё, что его окружало. Думал.
След вёл на восток. Идти по следу или продолжить путь на северо-восток?
Возможно, эта его задержка и сыграла за него; он наконец решился и пошёл дальше, туда, откуда, по его мнению, донёсся звук выстрела. Горохов обогнул камень и начал взбираться на небольшой песчаный склон, собранный ветром у подножия камня, и увидел его.
Прыгун. Тварь вытянула своё тело вдоль песка, словно пригибалась, чтобы её не увидели те, кто был по другую сторону бархана. Существо и вправду кралось медленно, оно делало огромные шаги своими бесконечно длинными, голенастыми ногами. Только голова приподнята и руки-ножницы шевелятся, словно в разминке перед делом.
«Таится… Охотится тварь!».
До него было всего метров тридцать, хорошая мишень. Но оно двигалось… Так что уполномоченному ни выбирать, ни раздумывать не пришлось. Он приложил приклад винтовки к плечу.
Та-та-та-а…
Все три пули легли в цель, зверь завалился на песок, но сразу заработал ногами, стал раскидывать своими ступнями песок, стараясь встать, и двигался при этом весьма бойко.
«Живучая же тварь! Три десятимиллиметровых пули получил, и вон как взбрыкивает!».
У него нет запасных магазинов, все патроны уже в винтовке. И их нужно экономить. Да и грохотать на всю пустыню он не хочет. Горохов быстро выставляет переводчик в режим огня «одиночный», теперь он целится и один за другим делает ещё два выстрела.
— Та-а… Та-а…
Уполномоченный целится твари в её дурацкую башку, но она уже умудрилась вскочить, и только первая пуля попала, как он хотел, ужарила в самый верх головы, выбив чёрные брызги; вторая попала куда-то в область плеча. Но тварь осталась стоять даже после попадания в голову.
Та-а…
Хороший выстрел. Эта пуля ударила зверя в центр головы. И только теперь он свалился, неуклюже сложив свои вывернутые назад коленки и замерев на песке.
И уполномоченный почти сразу услышал негромкое:
— Эй, парни, кто тут? Отзовитесь, я на связи…
Но у Андрея Николаевича не было рации и гарнитуры, поэтому он крикнул в ответ:
— Не стреляй, я иду к тебе!
— Давай, — донеслось из-за песчаной волны.
Горохов быстро, лишь бросив короткий взгляд на подохшего зверя, приблизился к бархану и, заглянув через него, увидал солдата, привалившегося на песок с винтовкой, в каске и жилете, но без пыльника, без очков, без маски…
— О, Господин инженер… — молодой солдат обрадовался.
— Живой? — спросил его уполномоченный, он тоже вспомнил этого солдата и тоже обрадовался. Вдвоём будет легче отбиться. Но эта его радость длилась недолго.
— Ранен, — сразу ответил тот.
«Вот блин! Что может быть хуже раненого в степи?».
Уполномоченный перемахнул через бархан, оглядел солдата. У того была серьёзно — ну, судя по количеству крови на бинтах, — ранена левая рука чуть ниже локтя. Повязочка так себе. А капитан ещё хвалился, что у него весь взвод медики. Наверное, солдат сам себя перевязывал. А ещё у него в левой части бронежилета огромная вмятина. Зато у него на поясе подсумок, и там пара целых магазинов.
«Ну, хоть это…».
— Отсюда нужно убираться, на нашу стрельбу сбежаться могут, — говорит уполномоченный, — идти сможешь?
— Я на стимуляторе, ещё полчаса смогу идти. Наверное…
— Тогда пошли, помочь встать? — Горохов привстаёт с песка и опять осматривается по сторонам.
— Я сам, — говорит солдат и встаёт, сам при этом придерживает раненую руку, прижимает её к себе, — а вы богомола убили?
— Богомола? — не понял Горохов.
— Ну, тут крутился вокруг меня, такой… — солдат пытается объяснить.
— А, прыгуна? — догадывается уполномоченный, — да, убил. Пошли, пошли… Надо спешить.
— Я иду, вы только скажите, куда, — говорит солдат.
Он чуть запинается, когда говорит, и движения у него не очень уверенные. Солдат неловко закидывает винтовку на плечо.
«Ему не пройти пятнадцати километров».
— На север. Пошли… Как тебя зовут? — Горохов пока идёт рядом с ним, но всё время оглядывается назад, смотрит по сторонам.
— Рогов. Рядовой Рогов.
— А имя у тебя есть, рядовой Рогов?
— Мефодий, — отвечает рядовой.
— Мефодий, — повторяет уполномоченный. — Красивые у вас там, на Севере, имена, Мефодий.
— Обычные, — отвечает солдат.
— Слушай, Мефодий, и запоминай, — тут уполномоченный обернулся и остановился, ему что-то показалось, он несколько секунд вглядывался, солдат остановился тоже. Горохов поворачивается к нему, — иди, иди, останавливаться нельзя. За нами скоро пойдут. В общем, нам нужно пройти пятнадцать километров. Понимаешь?
— Понимаю, — говорит солдат.
— Нужно пройти, а вот фляги я у тебя не вижу. Фляга твоя где?
— Бросил… Пыльник пришлось снимать… Флягу бросил на песок… Когда перевязывал себя. А потом пришлось уходить… Быстро… Уже не успел её взять…
— Бросил… — Горохов даже вздохнул. — В пустыне фляга с водой — это последнее, что нужно бросать.
— Пятнадцать километров, четыре-пять часов ходьбы, это расстояние я смогу пройти и без воды. Я проходил и больше на учениях.
«Проходил раненый?».
— Отлично, — говорит Андрей Николаевич. — Пойми меня правильно, но я не смогу тебя нести.
— Я понимаю.
— Идёшь сам, как бы плохо, как бы тяжело ни было, ты должен идти сам. Понимаешь?
— Понимаю. Вот только куда мы идём? До Красноуфимска пешком нам… — он пристально глядит на Андрея Николаевича. — Мне, наверное, не дойти.
— У меня там тайник, там я закопал медпакет, еду, воду и, главное, мотоцикл. А на мотоцикле мы до Красноуфимска доберёмся. Короче, соберись и продержись пятнадцать километров.
Парень смотрит на Горохова, и в его глазах видится проблеск надежды. А уполномоченный хлопает его по плечу:
— Давай шагай, Мефодий Рогов. Кстати, а у тебя есть ещё бинт?
— Вы ранены? — солдат лезет в сумку на поясе.
— Нет, нужно тебе маску сделать. Иначе ты ещё сильнее ослабнешь. Отравишься тлёй.
Уполномоченный забирает у Рогова бинт и начинает мастерить из него маску. Сделать это будет не очень сложно, бинты у северян, как, впрочем, и всё остальное, отличные, а делать респираторы из любых подручных материалов его ещё мать научила. При этом уполномоченный то и дело оборачивается назад, иногда даже останавливается, чтобы как следует всё оглядеть. Но не забывает задавать Рогову вопросы.
— Мефодий, а кто напал на лагерь? Это ведь не дарги?
— Дарги тоже были, — неожиданно отвечает солдат, — но они шли вторым эшелоном, в виде огневой поддержки, первые шли здоровенные такие бугаи…
— Похожие на того, которого миномётчики убили?
— Да, а с ними ещё были богомолы и такие двуноги… двулапые твари с хвостами, а за ними дарги, они капитана ранили… Ещё в самом начале боя, и пулемётчика убили. Вот эти двулапые… Я в такую магазин разрядил полностью, ну почти весь… А ей всё нипочём. Напала на Казаева, у неё на морде такие крюки, клыки… Не знаю… Короче, разорвала его просто… Руку оторвала… Там ещё…
— А как машины загорелись?
— У этих суперсолдат такие ружья, что разносят всё вокруг, один из них попал в бак, так из бака вырвало целый клок… Ну, и из него полилось топливо… Прямо на всё… Всё заливать стало.
— Ясно… Металл раскалённый, испарения… Любая искра…
— Да, вот и вспыхнуло и стало гореть, а потом погорело, и бак взорвался.
— Ну понятно. Остановись-ка…
Солдат послушно остановился, и уполномоченный, зайдя сзади, помогает ему надеть самодельный респиратор. Завязывает его на шее.
— Удобно?
— Нормально, — Рогов поправляет маску.
— Воды дать?
— Пока потерплю.
— Пошли.
Горохов смотрит на спину солдату. На его замотанную до локтя руку. Рогов, в принципе, неплохо идёт. На обезболивающем и на стимуляторе. Андрей Николаевич знает, что на все пятнадцать километров действия медикаментов не хватит.
«Ну, хоть так… Хорошо бы ему пройти в таком темпе хотя бы половину пути».
Он осмотрит на часы: скоро три. Термометр: шестьдесят ровно.
«Даже если три часа он сможет так идти, будет хорошо. К шести температура упадёт ниже пятидесяти… Станет полегче. Ну, будем на это надеяться. А там ещё пара часов — и мы на месте».
Горохов, чувствуя, как начинает нагреваться, нажимает кнопку впрыска. Коротко и негромко тарахтит компрессор на поясе, и сразу по всему телу разливается такая классная прохлада. Костюм — это нечто!
— Мефодий! — уполномоченный снова оборачивается и смотрит назад. Но там по-прежнему ничего не видит. — Значит, ботов и зверей было немало, да ещё и дарги, как ты сказал, были. Как же ваши разведчики не увидели их следов?
Рогов поворачивается к нему, в его глазах немой вопрос: ты, что, и вправду не понимаешь?
Андрей Николаевич и вправду не понимает. И тогда рядовой говорит:
— Разведка постоянно докладывала и про следы, и про явные цели.
— И почему же капитан продолжил движение? Понимал же, что едет в западню, — Горохов спросил и сам тут же ответил на свой вопрос: — Кораблёва приказала, что ли?
— Был приказ продолжать движение, — подтвердил его догадку рядовой. — Капитан ничего не мог поделать. Только приказал готовиться к бою.
Уполномоченный только подивился бестолковой, а может быть, и преступной упёртости этой странной женщины.
«Она приказала продолжить движение, даже когда было ясно, что колонна движется по местности, в которой полно ботов, зверей и даргов. Это было сверхопасно. Капитан не мог ей этого не объяснить! Но она настояла на движении. Ну, допустим, она не хотела уводить колонну обратно в Красноуфимск, но почему не дала солдатам остановиться и планомерно зачистить местность. У капитана были возможности. Миномёт вещь серьёзная. Ну, пришлось бы ей потерять два-три дня. А может, и отступить. Нет, ни отступать, ни ждать она не могла. Боялась, что «выход» исчезнет. Вот и решилась на этот смертельный рейд, думала, что солдаты либо отобьются, либо продержатся, пока она нахватает того, что она хотела там получить. Отчаянная баба, вернее, сумасшедшая».
⠀⠀
Горохов быстро поднялся на небольшой камень, достал прицел и несколько секунд разглядывал пустыню. Смотрел во все направления. Он всё время чувствовал тревогу, но сейчас, не увидав ничего опасного, никакого движения, он чуть успокоился. Чуть. Совсем немного. Расслабляться было нельзя. Да, его стрельбу, судя по всему, никто не услышал, винтовка, как это ни странно, бьёт довольно тихо, а в камнях и барханах звук быстро теряется, тем не менее, на их с Роговым следы мог в любой момент набрести какой-нибудь прыгун или, что было бы ещё хуже, дарг. Андрей Николаевич спрыгнул с камня и, на ходу пряча оптику в кобуру, поспешил за рядовым. У него не укладывался в голове приказ Кораблёвой двигаться вперед, несмотря на то, что вокруг было большое количество опасных существ.
Он бежит и быстро догоняет Рогова, у того нет пыльника, возможно, уже начал обгорать незащищённый кусочек шеи. Это плохо. А ещё между лопаток появились белые разводы. Пот выступает и сразу высыхает. Он теряет воду. Это ещё хуже. Очень, очень плохо, что у него нет пыльника.
— Мефодий, ты как? — уполномоченный вытаскивает и поднимает придавленный винтовочным ремнём воротник гимнастёрки солдата. Нельзя допустить ожога.
— Пока иду, — отвечает тот, но дышит он уже не очень хорошо.
— Твоя одежда начала белеть. Потеешь? Жарко тебе? Пить хочешь?
— Пока терплю. Но уже жарко, — солдат старается дышать носом, делает правильные, большие и долгие вдохи.
— Воду, если понадобится, сразу проси, но пока пользуйся хладогеном.
Рогов оборачивается и глядит на Горохова. Андрей Николаевич сразу, по одному этому взгляду, понимает, что дела у рядового не очень. И солдат поясняет уполномоченному:
— Герметичность костюма нарушена.
Тут Горохову сразу становится всё ясно.
«Герметичность костюма нарушена…». А значит, компрессор, вместо того чтобы разгонять по капиллярам костюма хладоген, втягивает в микротрубки горячий воздух.
— То есть совсем не охлаждает? — спрашивает Андрей Николаевич.
— Ну, как-то ещё холодит… Местами… — через глубокие вдохи отвечает ему солдат. Он всё ещё идёт с хорошим темпом.
— Используй, пока хоть немного охлаждает.
— Очень большой расход хладогена.
— Используй, не жалей, если хоть немного помогает; как закончится, я тебе свой отдам, — говорит Горохов, а сам бросает взгляд на термометр.
«Пятьдесят девять; если так быстро идти по такой жаре без охлаждения — тепловой удар… мягко говоря, вероятен. Ладно, я как-нибудь дойду, главное, чтобы этот… шёл. Шёл как можно дольше».
Солдат, как только услышал это, сразу нажал на кнопку компрессора. Он оглянулся и поглядел на Горохова вроде как и с благодарностью.
Но благодарить было ещё рановато, уполномоченный прикинул: они прошли всего километр, может, чуть больше. Он подумал и тоже нажал на кнопку, запустив себе в костюм порцию хладогена.
Сначала он немного отстал от солдата, снова оглядывался, а потом нагнал, пригляделся к Рогову и, поняв, что у того ещё есть какие-то силы, спросил:
— Слушай, Мефодий, а что за баба Кораблёва, почему капитан сам не принял решения, а стал выполнять её приказы? По сути, в петлю полез и вас за собой потащил.
Солдат бросил на уполномоченного взгляд, и на этот раз тот рассмотрел в глазах рядового удивление и, кажется… испуг: "зачем ты это спрашиваешь?"
Но Горохов не собирался отступать.
— У неё, что, звание было какое-то?
Солдат снова взглянул на него и снова промолчал, он явно не хотел говорить с малознакомым человеком на эту тему. Но и уполномоченный не занимал бы свою должность, не умей он добиваться нужной для себя информации.
— Ну ладно, не хочешь — не говори, расскажи тогда, кто такие биоты?
И на этот раз солдат смотрит на него: чего же ты пристал-то, а? Но не отвечать уже на третий вопрос человеку, который тебя, по сути, спасает, это уже совсем некрасиво, и он наконец говорит:
— Это люди, выведенные искусственно.
Горохову это интересно, и ещё он чувствует напряжение в ступнях, так всегда бывает, это от ходьбы по песку. И это только начало. В принципе, он может так идти ещё сутки, но вот солдат… Пока он ещё идёт твёрдо… Но вот долго ли это продлится? А пока Рогов идёт, Андрей Николаевич продолжает спрашивать:
— Ах вот оно что? Получается, биоты — это люди из пробирок?
— Да нет… Они вроде рождаются так же, как и все, но у них как-то там до начала… Ну, этого…
— Процесса зачатия.
— Да. Что-то там вырезают в генах, что-то туда добавляют. Ну… чтобы улучшить ребёнка. Чтобы умный был… Чтобы не болел…
— Ах вот оно что… — понял уполномоченный. — И в результате получаются такие вот «кораблёвы».
Солдат продолжает, хоть и нехотя:
— Ну, типа того… Что-то там в генах урезали, она умной стала, ещё что-то добавили, она стала выносливой, упёртой… Но потом выяснилось, что за это они что-то теряют.
— Что?
— Ну, говорят… Кое-что они есть не могут, глаза у них становятся хуже. Ну, хуже видят… Ещё они детей почти не рожают. Редко.
— Не могут?
— Да нет… Не хотят. А если и рожают, то бросают их сразу. Им дети неинтересны.
— А-а… О-о… Материнский инстинкт пропадает у них?
— Ну да; их, биотов, наверное… уже лет сорок создают, но так и не научили их хотеть детей заводить.
— Любопытно. А мужики-биоты бывают?
— Вообще-то об этом не принято говорить…
— Я понимаю, но обещаю: о нашем разговоре — никому!
— Мужики-биоты… бывают, но я, это… не много про всё это знаю… — у солдата начинало сбиваться дыхание, плохой знак. — Говорят, мужики становятся очень умными, но или не хотят ничем заниматься… им всё неинтересно… Или становится суицидниками… Умными такими, что просто ужас… Ну, всякие теоремы там могут решать в голове… Всякие там уравнения… Вообще на раз всё решают… Но это пока они растут, пока не вырастут, а как вырастают, так им всё скучно становится, и чего-то там в головах не хватает. Они всё время или бухают, или кислые сидят, ничего им не нужно, даже не жрут толком… Валяются на кроватях целыми днями, ноют… Короче, большинство биотов — это бабы, и эти бабы такие, что похлеще некоторых мужиков будут.
Горохову было очень интересно, но у солдата стало всё чаще сбиваться дыхание, он глубоко и часто дышит, и Андрей Николаевич спрашивает:
— Воды выпьешь?
— Выпью, — сразу соглашается Рогов.
Уполномоченный снимает флягу, откручивает крышку, протягивает флягу солдату:
— Десять маленьких глотков.
— Есть десять глотков, — Рогов берёт флягу.
Уполномоченный надеется на то, что после воды солдат хотя бы не снизит темпа, но он видит по лицу Рогова, что тот уже совсем «несвежий». А ведь ещё и трёх километров не прошли.
Солдат выпивает положенные десять глотков и протягивает флягу Андрею Николаевичу. Тот, даже не сделав глотка, закрывает на фляге крышку и спрашивает:
— Ну что, идём дальше?
Солдат молча кивает: идём.
— Хладоген ещё остался?
— Немного.
— Не экономь. У меня в баллоне ещё больше половины.
И они снова пошли. На термометре пятьдесят семь. Всё: день покатился к вечеру, жара будет спадать, только вот она спадает медленнее, чем Рогов теряет силы. Уполномоченному очень хотелось продолжить разговор про биотов, но он видит, как всё неувереннее ставит ноги рядовой: действие стимулятора заканчивается? Неужели так быстро? Горохов думал, что он проработает часов до шести вечера.
У него во фляге, в тайнике, есть хорошие таблеточки, несколько штук, но он думал оставить их себе. Ему ещё всю ночь за рулём мотоцикла нужно просидеть. И это после тяжёлого дня. Ладно, ничего; в принципе, и одной таблетки ему хватит, вторую он скормит Рогову, когда тот совсем сдаст.
А солдату всё тяжелее, минут через двадцать после того, как он выпил воды, рядовой стал замедлять ход. Между лопаток пятно белых разводов всё больше, а под мышками даже видны тёмные влажные пятна. Плохо. Он быстро теряет воду.
— Мефодий, — окликнул его уполномоченный.
Солдат как ждал этого, сразу остановился и обернулся.
— Хладоген закончился?
— Ага… — он тяжело дышит.
Горохов запускает себе в костюм подряд две порции хладогена… О-о… животворная прохлада; при таком темпе ходьбы хорошо, если она продержится в костюме минут пятнадцать. Уполномоченный выдёргивает из блока рядового пустой баллон, вставляет на его место свой, там ещё… ну, чуть меньше половины.
Солдат тут же нажимает кнопку… И ещё раз… Он даже делает глубокий вздох, ему сразу становится легче.
— Пошли, пошли, пошли… — подгоняет его Андрей Николаевич. Теперь ему ещё больше нужно торопиться, теперь он без хладогена, да и вода осталась только для Рогова. А на термометре… Он смотрит на термометр… Зараза! Всё ещё пятьдесят семь. Глупо было надеяться, что до вечера тут станет легче. Не станет.
Рогов уже пошёл, а он снова полез на небольшой барханчик метра в полтора высотой, и ещё не забравшись на него, тут же скатился вниз: он увидел две чёрные фигурки метрах в трёхстах на запад.
Конечно, дарги; он валится на бархан, не обращая внимания на обжигающий песок, тут же достаёт оптику. Так и есть, два пустынных ублюдка. Они бегут на восток. Нет, его твари не заметили, и по идее, они пробегут южнее того места, где сейчас находится Андрей Николаевич. Но вся беда в том, что они набегут на их следы. На следы сапог Горохова и ботинок рядового. Они просто не смогут пробежать мимо них.
Бесконечно везти не могло. В нём на пару секунд, всего на пару секунду разгорается раздражение. Он сейчас очень злится на… Кораблёву. Да, это она затащила его сюда. Уполномоченный смотрит на бегущих существ. Убежать от них невозможно. Они передвигаются по пустыне в два раза быстрее самого выносливого человек. Надеяться, что они не заметят следов — ну, это просто глупо. Они здесь ищут следы тех, кто уцелел в лагере. Именно. Может, эти двое повернут на юг… Нет, не повернут. Раздражение прошло. Осознание того, что этот вопрос придётся решать, придётся с ними что-то делать, послужило отрезвляюще. Он сразу вспомнил, сколько патронов осталось в винтовке. А ещё, глядя на те, ещё далёкие фигурки, он отметил их причёски и телосложение. Шевелюра не слишком пышная, сами худые, быстрые, проворные.
Молодые. Выросли в этой страшной жаре, а значит… людей почти не видели. Опыта у них нет. На это и придётся делать расчёт. И ему, а вернее, им с Роговым, может, ещё и повезёт. Да… нужно действовать, и Андрей Николаевич уже знает, что будет делать.
Он сползает с бархана и со всех ног бросается за Роговым. Ему бы окликнуть рядового, всё равно до даргов ещё далеко, но он почему-то боится кричать, однако Рогов останавливается сам, услышав, как Горохов за ним спешит, осматривается.
— Что?
Но уполномоченный ему не отвечает, он стягивает с плеча флягу, сам скручивает крышку.
— Пей. Пей сколько сможешь.
И пока удивлённый солдат пьёт, вытаскивает у него из подсумка полный магазин и вставляет на место своего, в котором уже нет части патронов. Горохов не любит, когда его оружие не полностью снаряжено. Затем он также вытаскивает из подсумка у Рогова одну за другой две небольшие гранаты. Гранаты интересные, Горохов таких ещё не видел. Ладно, он разберётся. Андрей Николаевич кладёт их в карман пыльника.
А солдат, выпив воды, отдаёт ему флягу.
— Так что случилось?
— Обычное дело, — отвечает ему уполномоченный. — Дарги. Двое.
— Двое? Уберём их… — предлагает рядовой.
Но Горохов смотрит на него и понимает: нет, сейчас Рогов не боец. Он поднимает руку и указывает на север; там далеко, в паре километров, высится одна заметная скала.
— Вон тот камень видишь?
— Один который?
— Да; вот держи курс на него, иди как можно быстрее. Понял?
— Господин Инженер, — солдат явно сомневается, — вдвоём-то удобнее воевать будет.
— Давай-давай, — настаивает уполномоченный. Да, он согласен, вдвоём убить этих двух даргов будет легче, но пока они будут их тут поджидать, действие стимулятора у Рогова совсем прекратится. Нет, он справится один. Дарги молодые, так что у него получится. — Иди на тот камень.
— Господин Инженер, — солдат всё ещё сомневается. — Если с вами что-то случится… Я ведь не найду вашего тайника…
И в этом он прав, и Горохов уже начал склоняться к согласию, но, произнося это, солдат покачнулся. И Андрей Николаевич понял: нет, сейчас он точно не боец. В бою, случись какая-нибудь неожиданность, он будет скорее помехой, а не боевой единицей.
— Рогов, считай, что это приказ, — сухо говорит уполномоченный. — Иди на тот камень. Иди изо всех сил. Я тебя догоню, — он мог бы прибавить, что убил даргов намного больше него, но не стал хвастаться, просто добавил: — Не боись, солдат, я справлюсь.
⠀⠀
Времени у него оставалось мало, пятнистые твари бегают быстро; по его прикидкам, они вот-вот должны найти их с Роговым следы. Он ещё раз взглянул на спину уходящего солдата и потом осмотрелся. По правую руку от него, метрах в тридцати, лежал небольшой, невысокий, но длинный камень с пологой дюной. Ну… в принципе… Он ещё раз огляделся. Местность перед камнем открытая. Да, всё подходит. Жаль, правда, что у него забрали его обрез с револьвером, но и с винтовкой он справится.
Горохов сначала пошёл вслед за солдатом, чтобы обе пары следов хорошо были видны в пыли и песке, а потом, пройдя метров тридцать-сорок, свернул направо, на восток, и, стараясь уже не оставлять следов, прыгая с камня на твёрдый грунт, пробежал метров двадцать, а затем повернул на юг, так, чтобы скрытно подойти к плоскому камню с востока. Он добрался до камня, залёг у него и достал оптику. По его расчётам, дарги должны были уже найти их следы. И… он не ошибся.
Бах…
Звонкий хлопок донёсся до него через барханы. У даргов нет раций, и чтобы оповестить друг друга на большом расстоянии, они либо орут своё мерзкое «дарг-дарг-дарг», либо, если расстояние слишком большое, используют оружие. Если не пожадничали и израсходовали патрон, значит, нашли что-то очень важное. Так они вызывали подкрепление.
— Вот твари, а! — тихо произнёс уполномоченный; он надеялся, что всё будет проще. Теперь же Андрею Николаевичу приходится достать из кармана гранаты и положить их на песок перед собой.
Не хотелось бы пользоваться ими. Но это уже как получится.
Он приподнял голову над камнем, чуть-чуть. Ему нужно было знать, пойдут ли эти двое по следу или будут ждать подкрепления. И увидел их. Они промелькнули между двумя барханами.
«Ну, слава Богу. Побежали».
Горохов снял винтовку с предохранителя. У него было немного времени. Поэтому Андрей Николаевич взял флягу и не спеша сделал два больших глотка. Конечно, вода была тёплой. Всё равно это вода. Он взглянул на термометр: пятьдесят шесть. Температура падает слишком медленно, и этот убивающий зной он уже начинал чувствовать на себе. Песок и камень были раскалены, от камня несло таким жаром, что даже и прикасаться к нему не надо было, чтобы понять, насколько он раскалён. А ведь хладогена у него уже не было. Дальше всё по-честному, без охлаждающих костюмов, как раньше.
Уполномоченный понял, что ему повезло, когда дарги подбежали поближе. Это были совсем молодые воины, он определил это по винтовкам. Длинноствольное оружие смотрелось у них в руках нелепо, даже гротескно. Оно было им явно не по размеру. Дарги напоминали скорее не опасных воинов пустыни, а двух тринадцати-четырнадцатилетних подростков, которые взяли оружие отцов.
«Торопятся, тли песчаные. Хотят заслужить первые победы, чтобы старшие не отняли славу. Ну-ну…».
Да, это были подростки, но никаких иллюзий на этот счёт у него не было. Если смогут, они с радостью убьют его, убьют, приведут своих баб, чтобы похвастаться, а потом зажарят в следующий полдень на горячем песке, а к вечеру сожрут.
Горохов подтянул винтовку к себе поближе и прикинул сектор, в котором он будет вести по ним огонь: «обеда не будет, уроды».
Они бежали легко, несмотря на то что несли в руках перед собой тяжёлые винтовки, никакой одежды, только поясные мешки, в которых они обычно прячут патроны, на тёмных, худых и пятнистых телах толстый слой пыли. Дистанция между ними метров семь-восемь. Первый крутил головой, осматривался, но и про следы на песке не забывал. Пробегая мимо Горохова, второй остановился и стал задирать голову, он как будто… принюхивался. И, кажется, что-то ему не нравилось. Он издал какой-то дурацкий звук, но первый, не останавливаясь, ответил ему целой фразой типа «гыр, хыр, гырх», и второй побежал за первым.
Даже их речь вызывала у него резкое неприятие. Он дождался, когда они оба оказались к нему спиной, приподнялся, встал на колено и прицелился, плотно прижав приклад к плечу.
Та-та-та…
И бежавший вторым дарг повалился на плотный и твёрдый грунт между барханами. Горохов видел за ним на бархане два песчаных всплеска: очень плохо он стрелял, две пули в песок, а значит, всего одна пуля из трёх досталась даргу.
Другой, вместо того чтобы кинуться в сторону, за бархан, остановился и уставился на уполномоченного. Замер, как будто удивился.
Та-та-та…
Вот теперь Андрей Николаевич был доволен: хоть второй дарг находился дальше от него, все три пули пришлись ему в корпус.
Тем не менее, оба были живы.
Он прицеливается:
Та…
Точно в голову.
Та…
И второй получает своё. Всё, они не шевелятся.
Горохов пару секунд ждёт, не опуская оружия, смотрит на юг, на запад, но ничего не видит, хватает гранаты и спускается с дюны.
Подходит к первому мертвому даргу. И хоть у того пуля разнесла полголовы, он удивляется…
Раньше он таких дикарей не видел… Нет, плотная копна кудрявых и чёрных волос, пятна на тёмной коже — всё это было, как и у других. Но у всех нормальных даргов большие, мясистые носы, а у этого нос словно срезали. Неровность на лице едва заметна, а его ноздри открыты.[3] И это в вечной пыли пустыни. Уполномоченный подумал, что этот просто таким уродился, но подойдя ко второму, он увидел точно такой же нос.
«Они всё время меняются. Становятся всё сильнее и выносливее, и на это им не нужны столетия».
Эти два дарга уже разительно отличались от тех, которых он видел в детстве.
«Ладно, проверим, насколько вы умные».
Он достаёт одну гранату, выдёргивает чеку и, не отпуская спусковой скобы, присаживается и, чуть приподняв труп дарга, кладёт под него гранату, потом чуть прижимает труп. К трупам своих соплеменников дикари относятся без особого почтения, разве что закопают в ближайший бархан, но вот винтовка… Оружие они никогда не оставят. И патроны тоже. А этот дарг как раз лежит на своей винтовке. Чтобы её забрать, труп придётся приподнять.
Там, на севере, за Пермью, дарги опытные, ни один из них не подойдёт к трупу своего соплеменника, если у трупа будут человеческие следы. Даже если у трупа лежит самая лучшая и новая винтовка. А тут — откуда у этих безносых опыт? Здесь, на этих широтах, люди — это редкость. В общем, гранату было жалко, но он решил рискнуть. Поэтому и не стал уничтожать оружие даргов.
Андрей Николаевич ещё раз осмотрелся и, не увидав ничего опасного, быстрым шагом пошёл по следам Рогова.
Пятьдесят пять градусов. В костюме уже не осталось и намёка на прохладу, солнце светит прямо в спину. Печёт. Снова хочется пить.
Но воду нужно беречь для Рогова. Он переходит с быстрого хода на лёгкий бег и вскоре уже видит солдата.
Солдат останавливается, оборачивается, но Горохов машет ему рукой: иди, иди, не стой. Я догоню.
Тот послушно поворачивается и идёт дальше. Вскоре уполномоченный нагоняет его и с большим удовольствием снова переходит на ходьбу. Равняется с рядовым и, вытаскивая из блока солдата баллон с хладогеном, вставляет его в свой блок.
— Извини, Мефодий, нужно немного охладиться. А то подзапарился.
О, какое это блаженство слышать, как тарахтит компрессор и чувствовать, как сразу после этого холодная волна пробегает и через голову, и через ступни ног почти одновременно.
Он не удерживается и нажимает кнопку второй раз.
— Ну, как там? — спрашивает Рогов, подымая на Андрея Николаевича усталые глаза.
— Там? Там всё нормально.
— Сколько их было?
— Двое. Оба молодых, неопытных. Ты мне скажи, ты как?
Рогов опять смотрит на уполномоченного. И тому от этого взгляда всё становится ясно:
— Что, рука болит?
— Нет ещё, но… Мне нужно немного отдохнуть, — отвечает солдат.
— Нет, Мефодий, нет, нет, — Горохов берёт его под локоть здоровой руки и тянет вперёд. — Нельзя останавливаться. Отдохнёшь, когда сядешь на мотоцикл.
Ему показалось, что Рогов кивнул, но при этом уполномоченный чувствует, как солдата водит из стороны в сторону.
— Хочешь пить? — спрашивает Андрей Николаевич.
— Мне бы передохнуть, — повторяет солдат.
— Ладно, — Горохов прикидывает. Смотрит на солнце, на горную гряду на горизонте: может быть, им с Роговым удалось пройти… ну, не больше пяти километров. Он останавливается у небольшого бархана, Рогов останавливается тоже. Он еле стоит. — Садись.
Пока рядовой тяжело валится на песок, он стягивает с фляги кожух, достаёт из него коробочку. В неё две большие розовые таблетки. Он протягивает солдату одну из них.
— Давай.
Солдат кладёт таблетку в рот, а уполномоченный уже протягивает ему флягу:
— Десять маленьких глотков.
Рогов не спешит, сидит пьёт, делает десять маленьких глотков, а в это время Горохов смотрит по сторонам. И немного нервничает. А как не нервничать — по округе шныряют какие-то безносые дарги. Эти двое безносых нашли их след, могут и другие найти. А если двое убитых им не вернутся к темноте, соплеменники пойдут их искать.
В общем, нужно надеяться, что до вечернего заряда, пока порывы ветра не заметут следы, их не обнаружат. Короче, нужно было идти.
— Ну, оклемался?
Рогов пытается встать.
— Давай-давай, — Горохов помогает ему, заодно и нажимает кнопку компрессора на поясе солдата, — вот тебе немножко холодка, и сейчас таблеточка начнёт действовать, тебе полегче станет. Пошли.
— Есть, — коротко отзывается солдат.
И они снова идут, Рогов впереди, Андрей Николаевич сзади. Он видит, что Рогова ещё пошатывает, и решает с ним поговорить.
— Слушай, Мефодий, а что это за кнопка на гранате? Я просто с такой системой не знаком.
— Кнопка контактной детонации, — откликается солдат. Он, как и предполагал уполномоченный, днём и ночью это помнить должен и отвечать на подобный вопрос даже в бессознательном состоянии. — Сорвал чеку — сразу бросай, взрыватель сработает от контакта с поверхностью.
— Ишь ты! — восхищается Горохов; он достаёт гранату из кармана и ещё раз рассматривает её. Затем прячет гранату обратно в карман и достаёт оттуда неполный винтовочный магазин.
Это у него давний пунктик. Он не любит, когда оружие снаряжено не полностью. Если магазин рассчитан на двадцать патронов, то в нём и должно быть двадцать патронов. Поэтому из одного магазина он достаёт патроны и загоняет их в другой. Полный магазин он вставляет в винтовку. Оглядывается, смотрит по сторонам. Нет, вроде всё в порядке. Андрей Николаевич начинает уже думать, что никто стрельбы не слышал. Это его чуть-чуть успокаивает. Хотя радоваться ещё очень рано. До схрона ещё десять километров. По пустыне, где нельзя перепрыгивать через песчаные волны, да ещё и с раненым, это три часа хода. Не меньше. Он глядит на термометр. Пятьдесят два градуса. Господи, ну когда же уже начнёт падать температура?
⠀⠀
Теперь солнце уже не печёт спину, а нагревает левый бок, но всё равно жжёт неслабо. А воду нужно экономить. Кажется, таблетка подействовала, Рогов пошёл повеселее; на самого Горохова такая таблетка действует не менее трёх часов, хорошо, чтобы и с солдатом получилось так же. Уполномоченный останавливается каждые двести метров, смотрит назад. Он волнуется: вдруг мелькнёт что-то на фоне барханов. Вдруг покажется из-за камней. Но нет, кажется, все спокойно. Пока. И он снова идёт быстрым шагом, догоняет солдата.
Таблетка действовала, солдат шёл, а температура наконец снизилась до пятидесяти. Пятьдесят — это, конечно, не шестьдесят пять, тем не менее… Одно дело пересидеть пятидесятиградусную жару в тени, имея пару литров воды да с сигареткой, и совсем другое дело — быстро идти, обходя барханы, когда тебя обжигает солнце. И тут уже неплохо было бы выпить пять-шесть глотков воды. Нет, его ещё не мучала жажда, вода была нужна для охлаждения. Но он её не хотел тратить. Он не знал, как через час поведёт себя солдат. Вернее, знал. Поэтому и экономил воду.
И он не ошибся. Не прошло и часа, как Рогов снова стал сдавать.
Он пошёл медленнее, начал покачиваться и останавливаться через каждые сто метров.
— Что? — спросил у него уполномоченный, когда рядовой снова остановился.
— Надо передохнуть, — ответил солдат.
— Нет, не надо, нам ещё километров семь-восемь идти. — Горохов снова отвинчивает крышку на фляге. — Десять маленьких глотков.
Солдат берёт флягу здоровой рукой и задевает рукой ремень винтовки, как-то всё выходит у него неловко, и он, чтобы не уронить флягу, дёргает раненую руку. И тут же скалится, матерится и даже зажмуривается от сильной боли. Действие обезболивающего закончилось. Теперь ещё и это. Солдат, позабыв про флягу, подносит руку к глазам. Горохов не концентрировал на этом внимания, он не присматривался, ему казалось, что кисть руки у солдата грязная, чёрная, как от копоти, и лишь теперь он рассмотрел кончики пальцев, торчащие из-под бинтов, но это не грязь, пальцы чёрно-синего цвета. Горохов понимает — руке конец.
В предплечье перебита артерия, Рогов залил рану биогелем, но артерию гель не восстановит.
— Пей, — говорит уполномоченный, он понимает, что действие таблетки скоро закончится, и тогда рядовой просто ляжет на песок, — нужно идти.
Солдат начинает пить, а уполномоченный понимает, что с рукой нужно что-то делать, но надеется, что этим займётся медик из Красноуфимска. Впрочем, что медик с этим сможет сделать? Горохов ещё раз смотрит на синие пальцы. Наверное, Рогову и самому ясно, что будет с его рукой. И чтобы как-то подбодрить солдата, Андрей Николаевич произносит:
— Слышишь, Мефодий, ты не раскисай. У меня есть один дружок, он тебе руку восстановит. Он меня лечил, и других тоже лечит, с того света возвращает по кускам. Главное — хоть малость, но живым до него добраться.
Солдат смотрит на него, и в его глазах уполномоченный видит только усталость. Не верит солдат Горохову. Не верит, что тот восстановит ему руку, а может, и не верит, что он вообще отсюда выберется. И это плохо.
— Не раскисай, — уполномоченный забирает у Рогова флягу, не удерживается и делает большой глоток, но всего один. И потом подталкивает солдата. — Всё, пошёл, пошёл, — указывает солдату направление. — Держи на те камни.
Пока солдат отходит, сам взбирается на бархан, смотрит по сторонам. Идти им не меньше семи километров. Много. Идти два часа, не меньше. Но солнце уже покатилось на западе к горизонту, то есть через пару часов жди заряда. Быстрее бы уже. Ветер, приходящий в сумерках вместе с падением температуры и с резкой переменой давления, заметёт всё их следы. Тогда они спасены.
А пока… Пока он радуется, глядя на термометр: сорок девять. И он спускается с бархана и идёт за Роговым. Спешить уже нет причин, Горохов быстро его нагоняет, так как рядовой всё тяжелее и тяжелее переставляет ноги.
Уполномоченный удивляется. Таблетка, которую он дал Рогову, на него самого действовала не менее четырёх часов, в это время он был бодр необыкновенно, и внимателен, и быстр, а солдат и часа на ней не продержался. Ну, может быть, час и продержался. Но сейчас уже сдал. Идёт еле-еле, всё норовит остановиться. Андрей Николаевич догнал его и снял с него винтовку: давай, не раскисай.
Но и это уже не помогало. Когда до схрона, по прикидкам Горохова, было уже не больше пяти километров, рядовой остановился.
— Мне нужно передохнуть.
Сказал он это тяжело, словно только что бежал. Горохов нажимает кнопку на его блоке. Компрессор трещит, звук какой-то… неправильный.
— Баллон пустой? — спрашивает уполномоченный.
Солдат молча кивает. И тогда Горохов выдёргивает баллон из блока. Пластиковая ёмкость почти невесома. Он снова, отвернув крышку, протягивает Рогову флягу:
— Помнишь?
— Десять маленьких… — говорит тот, беря флягу.
Пока он пьёт, Андрей Николаевич поглубже засовывает пустой баллон в склон ближайшего бархана. Разравнивает песок. Теперь, когда они близко к схрону, следов нужно оставлять как можно меньше.
— Мне бы хоть немного посидеть, — говорит ему солдат, возвращая флягу, и повторяет: — Хоть немного.
Горохов тоже делает пару глотков; хоть жара и спадает, но жажда уже начинает донимать его. Пока терпимо. Впрочем, он сможет дойти до схрона и без воды, а там хоть обпейся. Там воды много. Весь вопрос в том, чтобы дойти. Он смотрит на солдата и, закрывая флягу, говорит:
— Надо идти, Мефодий. Надо как можно больше пройти до того, как начнётся заряд. А как ветер поднимется, так остановимся, посидим, а сейчас нужно идти… Понимаешь?
Солдат кивает и тяжело идёт дальше. Уполномоченный смотрит ему вслед. Он знает, что Рогов не дойдёт до спрятанного мотоцикла. Но ничего, он и к этому уже, в принципе, готов. Андрей Николаевич догоняет солдата и берёт его под здоровую руку. И буквально тащит рядового, у которого всё чаще подкашиваются ноги.
— Давай, Мефодий, давай, хотя бы вон до тех камней дойдём.
А солдат уже совсем ослаб, он не отвечает, Горохов даже не уверен, что он его слышит. Уполномоченному приходится придерживать его, чтобы он просто не свалился на песок. И всё-таки он его доводит до намеченной точки. Это два заметных, высоких камня, которые должно быть видно издалека.
— Садись, — он усаживает Рогова прямо на горячий песок под камень, который будет защищать того от ветра. Протягивает ему флягу, — пей, сколько сможешь выпить.
Рядовой начинает пить. От воды Рогов, кажется, начинает приходить в себя. Вода буквально оживляет его. Он смотрит, как Андрей Николаевич ставит рядом, прикладом в песок, его винтовку.
— Солнце садится, — говорит Горохов.
— Угу, — кивает солдат. — А мы тут… Мы тут отдохнём и после заряда пойдём дальше?
— Ждать нельзя, — отвечает уполномоченный, он знает, что этот молодой и сильный человек не сможет пройти оставшиеся четыре с лишним километра без препаратов, даже если отдохнёт. — Мы тут в большой опасности. Я дойду до схрона один, выкопаю мотоцикл и вернусь за тобою.
— Господин Инженер, а вы точно вернётесь? — спрашивает Рогов, и в этом вопросе слышится какая-то детская наивность вперемешку с надеждой.
Этот тон почему-то раздражает уполномоченного, и он отвечает чуть грубее, чем нужно:
— Что это за вопросы? Сказал же, что вернусь! Я тебя тащил десять километров, чтобы тут бросать, что ли? Сказал же, вернусь!
— Я понял, — кивает солдат.
— Держись тут, я обязательно вернусь, — повторяет Андрей Николаевич уже помягче, чем только что. — И постарайся не засыпать. Как стемнеет, обязательно по прохладе станет клонить в сон, ты не поддавайся.
— Думаете, появятся дарги?
— Появятся ли дарги, я не знаю, — Горохов трясёт флягу, там осталась пара глотков. Но он сдерживается и не выпивает воду, закрывает флягу, вешает её на плечо. — А вот пауки после заряда с северного склона дюны полезут точно.
— А-а. Да… — солдат понимает.
— Их здесь не так много, как у нас, но тоже есть, будь внимателен.
— Есть, — отвечает солдат.
Прежде чем уйти, он внимательно осмотрелся. Барханы после ветра немного поменяются. А вот мощные дюны и камни никакому ветру не подвластны. Именно их он и запоминал. Искать Рогова ему придётся уже в темноте. Он хлопнул солдата по плечу здоровой руки:
— Не раскисай.
— Есть не раскисать, — ответил тот, и по его тону было ясно, что он уже раскис.
Но больше ничего ему говорить уполномоченный не стал. Он даже не повернулся, когда уходил. Знал, что солдат на него смотрит, и не хотел видеть его взгляда.
За жарой поначалу не так хочется есть, голод не так заметен на фоне жажды. Но к концу дня и он даёт о себе знать. Горохов с удовольствием думает о той затянутой в пластик буханке жирного кукурузного хлеба, которую он припрятал в схроне. В буханке полкило, не меньше. Хлеб явно не будет лишним, да и все другие продукты тоже. Как только доберётся до схрона, сразу напьётся воды, выпьет целый пакет, а потом как следует поест. Вот только будет это не раньше, чем через час ходьбы. Это в лучшем случае, это если всё будет идти по плану.
Горохов взглянул на запад, на солнце, оно уже скоро коснётся горизонта. Он ошибся, неправильно рассчитал время, они с солдатом шли медленнее, чем он предполагал. Андрей Николаевич понял, что не успеет к схрону до заряда. Это было не очень хорошо. Искать нужное место в темноте — дело непростое. Нет, он не сомневался, что найдёт схрон, но боялся, что в пыли и при лунном свете потеряет время. А время было дорого. Каждая лишняя минута в этих местах увеличивала вероятность встречи с опасностью. Со смертельной опасностью.
Уполномоченный уже заметно утомился, но скорости старался не снижать, тем более что у него начало закладывать уши. Перепад давления. Он взглянул на термометр — так и есть, уже сорок шесть градусов. Степь быстро охлаждается… Падение температуры, заложенные уши — это верные признаки того, что заряд будет сильным. Ничего удивительного, чем южнее, тем сильнее перепады температур, тем резче перепады давления, тем яростнее порывы ветра по вечерам. В идеале ему следовало подыскать себе убежище и переждать заряд, даже сильный ветер длится недолго, минут десять, не больше, но у него не было времени. Он, не сбавляя хода, шёл на север. Шёл, несмотря на ещё несильный голод и уже весьма чувствительную жажду. До цели, по его прикидкам, оставалось ещё около трёх километров.
С востока налетел первый порыв, как будто кто-то ударил пыльным мешком об камень.
Началось. Как-то рано в этот раз. Ещё и сумерки не опустились, ещё солнце жарит с запада левый бок, а ветер уже принёс первую порцию. Уполномоченный стал сразу застёгиваться, перевесил флягу — хорошо, что не стал пить и оставил в ней несколько глотков, — закинул винтовку за спину, теперь-то, пока ветер не уляжется, никто не нападёт, быстро снял и выбил от пыли респиратор, протёр очки и поглубже натянул фуражку, закрепил её подбородочным шнурком и подвязал концы платка, чтобы не болтались. Кажется, всё. Заложило уши, и пришлось открыть рот несколько раз, чтобы вернуть слух в нормальное состояние. Он пошарил по внешним карманам: граната, сигареты, зажигалка, полупустой магазин к винтовке. Всё. Вроде готов. И, словно согласившись с его готовностью, с востока снова налетел резкий порыв ветра. Дёрнул его за одежду. Раскидал полы пыльника. Но Андрей Николаевич даже не остановился. Это только начало. Следующий порыв первым делом сдёрнул с ближайшей верхушки бархана кучу пыли и горсть песка, швырнул в него. Он не обратил на это внимания. Но следующий порыв был таким, что заставил его упереться ногой в землю. Потом ветер стих, словно набирал воздуха в лёгкие, а потом и началось…
Как будто кто-то включил… свист. Ровный и очень сильный ветер, почти без порывов, засвистел в верхушках барханов, выдувая из них тонны песка. И этот песок полетел на запад, засыпая Андрея Николаевича. Стремительно несущийся воздух рвал на нём пыльник, закидывая песок и в карманы, и за шиворот, и в рукава. Солнца не видно. Темень накрыла всю степь, темно как ночью, и почти сразу он почувствовал, как стало трудно дышать, респиратор забился за десять секунд, хоть снимай и выбивай его. Но он не останавливался. Да, ветер сильный, да, песка и пыли много, да, плохая видимость, но это ничего не меняло, ему нужно было идти, и он шёл, то и дело протирая очки. Ничего. Не в первый раз. А респиратор и вправду пришлось снимать и выбивать. Щёки засыпало песком, уполномоченный старался не дышать. Потом надел маску, вздохнул с облегчением. Дышать стало заметно легче. Но длилось это недолго, чрез минуту респиратор снова был забит.
А дальше он пожалел, что не нашёл себе укромного уголка под камнем. Как оказалось, это был самый сильный заряд в его жизни.
Ветер уже не свистел, он ревел над барханами, заставляя эти горы песка медленно двигаться. Порывы были так сильны, что едва не срывали с головы уполномоченного его фуражку, несмотря на то что она была закреплена шнуром, срывал с лица и очки, и маску, их приходилось придерживать рукой. Да, лучше бы ему было просидеть эти пять-семь минут в безопасном месте.
⠀⠀
Заряд покатился в сторону запада, оставив в воздухе густую взвесь песчаной пыли вперемешку с тлёй. Андрей Николаевич, задержав дыхание, в который уже раз снял и выбил об руку респиратор. Все карманы были набиты песком, песок был в рукавах и за шиворотом, даже под фуражкой. Он вытряхивал его и старался не останавливаться. Песок попал даже в секретный карман левого рукава, в котором он держал пистолет. Пистолет тоже пришлось достать и, стряхнув с него песок, проверить работу затвора.
Вот тут несколько глотков воды, которые он сэкономил, очень и очень пригодились. Респиратор, конечно, выручал, но даже через его фильтры в носоглотку попадала мельчайшая пыль. И эта вода была настоящим спасением от першения в горле. Да и сил чуть-чуть она прибавила.
На западе, застилая солнце, ещё бушевали чёрные клубы заряда, а там, где он шёл, уже вовсю наступали сумерки.
«Где-то рядом».
Не останавливаясь, он смотрел по сторонам и находил всё больше знакомых камней. Да, это были нужные ему места.
«Хорошо бы успеть до темноты».
Ему очень не хотелось откапывать мотоцикл из песка, по которому уже побежали пауки или клещи. Но как он ни прибавлял шаг, как ни старался, темнело всё-таки быстрее, чем он мог идти.
И вскоре небо стало тёмно-серым, а на западе появились первые, ещё неяркие звёзды.
Горохов почти сразу нашёл нужные ему камни. Место для схрона он выбрал правильно, ветер почти не намёл на него лишнего песка. Так что много копать ему не придётся. Жалко, что лопаты у него не было. Но ничего, есть руки, он всё сделает. Горохов осмотрелся, прислушался. Было тихо, только кое-где уже вылезла из песка и застрекотала саранча. Ждать было нельзя. Пауки тоже уже откапываются. Перед тем как начать, он потряс флягу, хотя знал, что воды в ней нет. Ладно, вода тут рядом. Он уселся на колени, положил винтовку рядом так, чтобы в любой момент можно было дотянуться, и стал быстро сгребать песок в сторону. И уже через минуту перчатка задела что-то. Он схватил эту вещь и вытянул её на поверхность. Это был двухлитровый пакет воды. Северяне упаковывают воду при помощи вакуума и добавляют в неё какое-то вещество, от этого вода никогда не портится и имеет чуть кисловатый привкус. Но какая же вкусная была эта вода! Горохов зубами разрывает крепкий пластик и выпивает все два литра, не отрываясь от пакета. Сразу захотелось, нет, не курить — есть. И уполномоченный продолжает разбрасывать песок. Ещё пакет с водой, в сторону его, ещё что-то. Что? А, баллоны с хладогеном. Очень кстати. Горохов подсветил термометр: сорок пять. В принципе терпимо, но это если тебе не нужно передвигать сотни килограммов песка. Он сразу вставляет баллон в блок и нажимает кнопку. Да, северяне придумали чудо. Он даже застыл на несколько секунд от удовольствия, чувствуя, как его обволакивает прохлада. Жаль, что нету времени как следует насадиться этим чудом технологий. Андрей Николаевич снова начинает копать: батареи, хлеб. Хлеб мягкий; как и вода, он в хорошей вакуумной упаковке, уполномоченный держит его в руках, ему очень хочется вскрыть её и откусить большой, сладковатый и жирный кусок. Но нет времени. Потом. Сейчас нужно выкопать мотоцикл. И Горохов снова копает. Находит какой-то большой свёрток, он уже позабыл про него — медпакет. Это очень хорошо. Там есть отличные стимуляторы для него и антибиотики и обезболивающее для Рогова. Тут же находит баллон хладогена и батарейку для компрессора.
Уполномоченный копает дальше и натыкается на что-то большое. Снимает перчатку, щупает. Протектор колеса. Отлично. То, что нужно. Ему бы порадоваться. Но нет, Горохов не чувствует большого облегчения, облегчённо вздохнёт он только в Красноуфимске. А туда ехать, ну, если повезёт, то до утра.
Сил у него уже немного, но сейчас нужно поднажать, ускориться. И он снова копает, по ходу дела достаёт из песка канистру с бензином. Канистру с водой. Он открывает канистру и, сняв респиратор, нюхает воду. Не придя ни к какому выводу, закрывает канистру. Бензину ничего не будет, хоть полгода пролежит, а вот вода портится уже через месяц. Её испорченность можно всегда определить по запаху или по вкусу. Сейчас он плохого запаха не почувствовал. Но до конца Андрей Николаевич в чистоте воды не уверен. А пить испорченную воду нельзя, как бы тебе ни хотелось, её нужно дистиллировать. Горохов знал пару способов, как почистить воду в походных условиях. Но это требует времени. И дневного солнца. Пока же в этом необходимости, кажется, не было. Потом он откапывает двухкилограммовый блок кукурузы; еда не очень вкусная, по сути — прессованная толчёная кукуруза, но крахмала в ней много, она очень калорийна, одному человеку калорий на три дня, а с саранчой и того больше, с жирной саранчой кукуруза идет и вовсе неплохо. Потом он выкопал три банки консервированных фруктов. Персики. Полукилограммовую упаковку вяленого мяса дрофы. Да, тут было чем себя порадовать. Он бы и порадовался, если бы у него на это было время. И силы.
Теперь мотоцикл. Ещё три минуты, может четыре, и вот уполномоченный встаёт с колен, берётся за руль и, сделав усилие, вытаскивает, поднимает из песка так нужное ему средство передвижения. Ставит его на подножку и переводит дух. Мотоцикл нужно отряхнуть от песка, но это уже мелочи. Андрей Николаевич щелкает переключателем. И сразу система ожила. Засветился спидометр, а также датчики. Аккумулятор заряжен, бак полон. Горохов уверен, что и двигатель заведётся сразу. Он доволен, выпрямляет, чуть выгнувшись, спину, разминает уставшие руки, потом потирает затёкшие колени и замирает…
Ему послышался… Нет. это был не шелест крыльев саранчи. Это другой звук. Он донёсся из-за ближайшего бархана двухметровой высоты, который тянулся между камнями, близко от него… Или это ему показалась… До того бархана метров двадцать.
Уполномоченный присаживается на колено, берёт винтовку, щёлкает предохранителем. Патрон в патроннике, оружие готово к бою. Но вокруг тихо… Воздух чист, пыль осела, на небе полно звёзд, луна уже выползла, и скоро станет светлее. Горохов застыл и слушает, слушает степь. Ему не хочется лезть на тот бархан, но это нужно сделать. Даже если это не дарги, даже если это обыкновенная сколопендра, всё равно нужно встать и проверить.
«Было бы хорошо, если бы мне это показалось».
Горохов уже хотел подняться на ноги и двинуться к месту, из которого, как он предполагал, донёсся звук, как рядом с ним, всего в паре-тройке метров от него, что-то упало на песок. Он едва успел повернуть голову, как его ослепил белый, невыносимо яркий свет. И в голове как будто что-то лопнуло. И потом мир был залит нудным и бесконечно монотонным звоном.
***
Звон в ушах не проходит, глаза ещё плохо видят, но Андрей Николаевич чувствует, как кто-то обшаривает его карманы, обшаривает, не сильно церемонясь. Даже внутренние карманы пыльника проверяет. Уполномоченный чувствует щекой тёплый песок, он жмурится, моргает, у него, кажется, сорвало фуражку с головы, он поправляет очки и протирает на них стёкла, едва различает в темноте перед самым лицом толстые подошвы отличных солдатских ботинок. И тут же через звон до него, как через вату, доносятся слова:
— Да жив. Всё с ним в порядке.
Кто-то неразличимо бубнит вдалеке. И потом снова голос рядом:
— Да он здоровый, как варан, что с ним будет от одной свето-шумовой гранаты?
«Дебилы. Он переживал о том, что винтовка слишком громко работает, а эти не постеснялись взрывать свето-шумовые гранаты. И главное, зачем?».
Сначала он не понимает, но зрение к нему возвращается, да и звуки всё лучше проникают через пелену звона. Уполномоченный садится и, ещё раз протирая очки от пыли, оглядывается. Луна потихоньку набирает силу, становится светлее. С ним рядом на корточках сидит солдат, у него в руках винтовка, а ещё одна торчит из-за спины. Та, что в руках, — это винтовка Горохова. Скорее всего, запасного магазина и гранаты в своих карманах Андрей Николаевич уже не найдёт. Он смотрит на солдата, а тот смотрит на него и, сдвинув маску вниз, с удовольствием жрёт светлый кукурузный хлеб из разорванного пакета. Кажется, это тот самый вкусный и жирный хлеб, который Горохов собирался съесть перед долгой дорогой до Красноуфимска.
— Ну, оклемались, Господин инженер? — не прожевав хлеб до конца, спрашивает солдат.
Андрей Николаевич молчит, приходит в себя, а солдат тем временем снова кусает хлеб и продолжает:
— Господин инженер… Что-то вы какой-то слабенький, мы эти гранаты используем, чтобы даргов живыми брать, так они быстрее вас в себя приходят.
— Ну, то дарги, — нехотя отвечает Горохов. Теперь он узнает солдата и оглядывается по сторонам.
— Вы очень быстро ходите, Горохов, — он слышит голос начальницы экспедиции. — Мы с Винникером люди подготовленные, и то еле успели. Вы уже мотоцикл откопали. Уже собрались ехать.
И, конечно же, видит её. Кораблёва присела на корточки метрах в пяти от него и что-то рассматривает. Солнце уже почти село, и уполномоченному пришлось напрячь зрение, чтобы понять, чем она занята. А она занималась его флягой, хоть та и была пустой. Женщина уже сняла с неё кожух и добралась до тайника.
«Вот сволочь!».
— Что вы там ищете? — спрашивает уполномоченный. — Там нет ничего, что вас могло бы заинтересовать.
— А вы молодец, инженер, всё у вас есть: секстант, карта, стимуляторы, вода-еда, мотоцикл, вы ко всему готовы, вы тайнички по всей пустыне устроили? — произносит она, вставая. — Хорошо, что я отметила на карте место, куда вы ходили с Тереховым. Иначе после заряда не нашла бы вас.
«Ещё и хвастается!».
У неё в руке… Знакомый, характерный звук. Горохов узнал этот звук, она открыла банку с консервированными персиками. Это его персики. Женщина, не стесняясь, пьёт компот из банки и вылавливает половинки персиков прямо пальцами. Быстро и жадно проглатывает их, а между половинками продолжает:
— Я не ошиблась в вас, когда настаивала на вашем участии в экспедиции. Оказалось, что вы были одним из самых ценных членов предприятия.
Что-то нехорошее было в её словах. Горохов почувствовал себя несколько неуверенно; возможно, это его насторожил её странный тон, а возможно, и простая арифметика. Как ни крути, их тут было трое, а на мотоцикле всего два места. Багажник не в счёт. Туда встанут канистры, еда и медпакет. Да и то, что они так просто применили против него эту хитрую гранатку, наталкивало его на неприятную мысль, что эти двое не постесняются применить и кое-что поэффективнее. Нужно было что-то делать. Но что? Пистолет в рукаве? Да, пистолет на месте, но прежде чем что-то предпринять, нужно выяснить, сколько их. Вдруг с ними третий? Залёг на ближайшем бархане и держит его на мушке. Да и Терехов, возможно, с ними. В общем, нужно было начинать:
— А где остальные ваши люди? Где капитан?
— Трудно сказать, — ответила Кораблёва, продолжая поедать персики, она была по-настоящему голодна, как и её солдат, который бодро откусывал большие куски от буханки.
— А-а, ну понятно… Кажется, вы немножко недооценили риски, — сказал Горохов, с трудом вставая.
Как только он встал, так солдат, жевавший хлеб, сразу направил на него ствол винтовки: не делай глупостей, инженер.
«Что ж, ещё одно подтверждение серьёзности их намерений». Горохов ещё больше укрепился в своих подозрениях.
— Всё мы оценили правильно, — спокойно отвечала Кораблёва, допив компот из банки, — просто не ожидали, что противника будет так много. В других случаях мы встречали всего несколько существ и парочку ботов, ну, ещё десяток даргов.
Она откинула банку и подняла с земли пакет с вяленой дрофой, разорвала его и сразу начала есть.
«Да, а девушка-то проголодалась!». Уполномоченный, который не ел весь день, без всякого удовольствия смотрел, как эти двое поедают его отличные продукты. Ему в последних лучах ещё было видно, как они расправляются с его едой. Не стесняются и даже не собираются что-то ему предлагать.
— Значит, вы немного не рассчитали сил? — уточнил Андрей Николаевич, а сам начал приходить к выводу, что их всего двое и на соседних барханах никто не прячется.
— Собирать большой отряд не было времени, мы и так едва успели, вы же видели, что реликты — это то, что вы называли деревьями, — уходили в землю.
— Ну да, видел… — а ещё он видел, что персиков осталась всего две банки.
— Да, мы понесли потери, — продолжила начальница экспедиции, — но самое главное, — она постучала себя по груди, — здесь.
Постучав, она оторвала зубами хороший кусок от длинной полоски вкусного мяса.
«Вот зараза, как жрёт! Она, что, собирается всё сожрать сама, неужели даже своему солдату не предложит?».
Но спросил её он, конечно, не об этом:
— Позвольте полюбопытствовать, что же у вас там такое?
Тут Кораблёва даже перестала есть, проворно полезла во внутренний карман пыльника и достала оттуда вещь, похожую на небольшую никелированную флягу. Показала её Андрею Николаевичу:
— Вот то, из-за чего все мы рисковали жизнью.
— И что там? Куски чёрного дерева?
— Не только. Помните, вы писали в отчёте про прозрачную каплю, которая сразу ушла в ствол, как только вы хотели к ней прикоснуться?
— Помню.
— Мы поймали эту каплю, — сказала Кораблёва. Сказала это таким тоном, что Горохову стало ясно: она очень гордилась тем, что ей это удалось. — Это сверхценный биологический материал. Это наше будущее, возможно, плоть будущих наших поколений.
Жаль, что была ночь, луна хоть и поднималась на небо, но света ещё было недостаточно, и он не мог как следует разглядеть её лица. Но был уверен, что оно соответствует пафосу, с которым говорила Кораблёва. Она явно гордилась собой. Только вот уполномоченный был человеком прозаичным и думал не о плоти будущих поколений:
«Ну да, ну да… Сверхценный биологический материал… Будущее… Это всё, конечно, прекрасно, но как мы будем делить мотоцикл?»
⠀⠀
И она словно услышала его мысли и сказала:
— Надеюсь, вы понимаете, уполномоченный, важность этого материала. Вы понимаете, что мне нужно его доставить в Институт.
— О, так он не инженер? — солдат так и держал винтовку, направив ствол на Горохова. Теперь он её и в плечо упер. На всякий случай. — А я-то думаю, как это обыкновенный инженер умудрился так легко с теми двумя даргами разделаться.
— Да, Винникер, будь с этим господином повнимательнее. Эти уполномоченные очень… опасные люди. Терехов и мёртвые дарги не дадут соврать, — произнесла женщина.
«Нашли даргов? По нашим следам шли?».
— Кстати, Терехов был жив, когда я уходил, — вспомнил Андрей Николаевич. — Ну и раз вы нашли дохлых даргов, значит, вы знаете, что я шёл с вашим раненым солдатом, его фамилия Рогов.
— Терехов… Не видела, куда он делся. А насчёт вас… Я знала, что в случае неудачи нужно будет полагаться на вас. Мы знали, что в случае опасности вы побежите к своему тайнику. И ваш тайник превзошёл всё наши ожидания. Вы молодец, — ответила Кораблёва. — И если вы спасли нашего раненого, от лица начальника экспедиции выражаю вам благодарность за спасение моего человека. Я упомяну об этом в своём отчёте. Это повысит ваши шансы на получение визы.
— О. Спасибо, — Горохову сейчас было вовсе не до виз, он был раздражён тем, что солдат доел его хлеб и выбросил пустой пластик на песок. А ещё тем, что эти двое, кажется, собирались забрать у него его транспорт. — Для меня это большая честь. Только вот хотелось бы узнать, это гарантирует мне место на мотоцикле?
— Пока вам придётся остаться здесь с раненым Роговым, — сразу всё расставила на свои места начальница экспедиции. — А мы с Винникером, как только доберёмся до Красноуфимска, сразу попросим коменданта выслать за вами пару машин.
Уполномоченный моментально оценил ситуацию: они забирают у него мотоцикл, в идеале добираются туда за ночь и часть утра, в идеале у коменданта готова пара квадроциклов, им не нужен ремонт, и есть люди для того, чтобы тут же отправиться в путь, в идеале они выедут в тот же вечер и, естественно, за ночь не доедут, грузовик — это не мотоцикл. Днём остановятся переждать жару, и в идеале следующей ночью спасательная партия будет тут. В общем, им с Роговым ждать больше двух суток. У них с Роговым остаётся двадцатилитровая канистра воды, кукурузный блок, медпакет и пара баллонов хладогена. Продержаться можно. В идеале. Если их, конечно, не найдут дарги.
А Кораблёва, не дожидаясь его ответа, спрятала пакет с вяленым мясом в карман пыльника и подняла с земли вторую банку консервированных фруктов, открыла её и стала пить сладковатый компот.
«А третью банку она заберёт с собой… Ну да, ей нужнее. А мы с Роговым… Ну, найдём что-нибудь, чтобы продержаться трое суток».
В принципе, он знал, как прокормить себя в пустыне. Саранча, кактусы, может, термитник рыхлый попадётся, который можно будет расковырять. Не то что двое суток, он, при наличии воды, прожил бы здесь столько, сколько нужно. Уполномоченный дошёл бы и до Красноуфимска дней за пять, а может, и за четыре… С двадцатью литрами воды и двумя баллонами хладогена точно в четыре дня уложился бы. Но не с Роговым.
— Не доедете вы до Красноуфимска, — говорит он и шарит по карману в поисках сигарет.
— Это почему? — спрашивает Кораблёва, она не слишком верит ему, женщину сейчас больше интересуют персики из банки.
— Мотоцикл — дрянь. Железо плохое, втулки дрянь, подшипники, цепь — дрянь. А вы с вашим Винникером, с бронежилетами со снаряжением и канистрой бензина больше двух центнеров весите. К этому мотоциклу нужно ещё приноровиться, иначе он сломается. И сломается быстро.
Она перестала есть персики. И Горохов сразу пожалел, что завёл этот разговор. Он просто не ожидал, насколько быстро и безжалостно начальница экспедиции принимает решения.
— Вы правы, инженер, хорошо, что напомнили, я сама об этом не подумала. Если мотоцикл сломается… нам остаток пути придётся преодолеть пешком. Винникер, канистру с водой тоже поставьте на багажник. Мы забираем воду. И хладоген тоже. Возможно, нам придётся пару дней идти.
— Есть, — сразу отозвался солдат.
— О, а вы, Женечка, молодец, — восхитился уполномоченный.
— Горохов, не нужно фамильярностей, — сухо ответила женщина.
— Да, вы уж извините меня, конечно, но я надеялся, что вы нам хотя бы воду с хладогеном оставите.
— Я думаю, вы продержитесь пару дней. Вы же такой опытный степняк.
— Да, я опытный, и поэтому знаю, что в пару дней вы не уложитесь. Помощь за двое суток не придёт!
— Я всё это делаю не по желанию, а из необходимости.
— Рогов трёх дней не протянет в жаре.
— Послушайте, уполномоченный, — она заговорила таким тоном, что у него не осталось ни малейших сомнений в её решимости. — То, что лежит у меня в кармане, для человечества важнее всего, важнее вас и Рогова. И даже важнее меня. И я готова отдать всё, чтобы этот биоматериал был доставлен в Институт. Если мотоцикл сломается, нам придётся идти пешком, нам может потребоваться ваша вода и ваш хладоген. Но даже учитывая это, я готова оставить вам с Роговым десять литров. Это всё, что я пока смогу для вас сделать.
Десять литров воды. Всё, что она могла для них сделать.
Луны было ещё недостаточно, а солнце исчезло на западе окончательно, стало темно, только контуры и тени были различимы. И Андрей Николаевич в этой наконец пришедшей темноте отчётливо понял, что эта женщина, ставшая тенью на фоне освещённого восходящей луной бархана, не шутит, она действительно оставит им с Роговым десять литров воды и, возможно, блок толчёной кукурузы. Она, скорее всего, даже хладогена им не оставит, а возможно, и медпакет заберёт. Ей нужнее. У неё миссия. Она ведь старается для всего человечества. И ещё он понял, что такое «биот». А ещё… что он не собирается здесь оставаться. Что мотоцикл, еду, воду, топливо, это все снаряжение приготовил он. Это всё его!
Остаться здесь с раненым! Ну, допустим, ветер был сильный и занёс их следы на песке, но тут повсюду шастают прыгуны и новые безносые дарги. А дарги в любой момент, особенно ночью, могут на тебя набрести. И ночью они видят лучше человека, и слышат тоже лучше. Поэтому даже и без мотоцикла он тут не остался бы. Он бы прямо сейчас пошёл на северо-запад, в сторону Красноуфимска. Только собрал бы разбросанные Кораблёвой вещи из тайника во фляге. Без секстанта будет очень непросто найти блокпост. Но ему на это многодневное путешествие потребовалось бы много воды. Вода. Вода и пара баллонов хладогена, несомненно, выручили бы его. Его — да, а Рогова?
— Рогов умрёт. Вы оставляете нам слишком мало воды, — произносит уполномоченный. — Да и я не доживу до прихода спасателей, если останусь тут.
— К сожалению, я не могу исключить подобного развития событий, — холодно отвечала начальница экспедиции. — В другой ситуации я бы рассмотрела иные варианты, но сейчас главное — это доставить материал в Институт. И я это сделаю. Все имеющиеся у нас ресурсы должны быть направлены только на это.
Ответ был исчерпывающим. Жизнь Рогова сейчас не играла никакой роли. Да и его тоже.
Горохов поднял левую руку, словно поправляя пыльник, а сам высвободил пистолет из кармана в рукаве и, опустив руку, дал тому съехать вниз и коснуться стволом ладони. Андрей Николаевич почувствовал обычную свою сосредоточенность, всякий раз зарождавшуюся в нём в трудные и опасные моменты. Уполномоченный уже принял решение, и суть этого решения была однозначна: он не собирался здесь оставаться. Ни при каких обстоятельствах. И на принятие этого решения ему не потребовалось много времени.
— А у меня к вам вот какое предложение, — начал он, услышав, как лёгкий пластик банки из-под персиков упал на грунт. Начальница закончила с едой. — Может, лучше я поеду с вами? Я поведу мотоцикл, я всю жизнь езжу на мотоциклах по степи, да и если транспорт сломается, я быстрее доведу вас до Красноуфимска. Со мной у вас будет больше шансов довезти вашу драгоценность до Института. А ваш Винникер останется с Роговым. Мы им оставим всю воду и весь хладоген. Как доедем, вы поедете на север, а я со спасательной партией за ними вернусь.
Он понял, что это был хороший ход. Кораблёва не ответила сразу, молчала секунду, две, три — думала. Горохов даже усмехнулся, подумав о том, что сейчас чувствует солдат Винникер. Андрей Николаевич, конечно, хотел бы увидеть его лицо, но было слишком темно, да и очки с маской этому помешали бы.
Но потом женщина всё-таки произнесла:
— Нет, со мной поедет Винникер.
«Не доверяешь, значит. Ну что ж…».
Патрон был уже в патроннике, оставалось только снять пистолет с предохранителя и взвести курок.
— Ну и зря, — произнёс уполномоченный, делая вид, что разочарован. Хотя и делать вид ему было не нужно. Он отчётливо понимал: дарги будут искать двоих своих пропавших. Уже, наверное, ищут. Так что оставаться здесь нельзя ни в коем случае. Горохов-то уйдёт и, возможно, при определённом везении и наличии воды дойдёт до Красноуфимска… А вот Рогов… Рядовому Рогову — конец. Для начальницы экспедиции это была приемлемая потеря. А вот уполномоченному, который обещал солдату, что вернётся… Нет, Андрей Николаевич не был согласен с решением, которое приняла Кораблёва. Не был согласен.
— Винникер, — она словно почувствовала это его неприятие, — внимательно приглядывай за уполномоченным.
— Есть, — сразу отозвался тот. И добавил: — Не делайте резких движений, уполномоченный.
— Хорошо, не буду, — произнёс Горохов, — Но имейте в виду, Кораблёва, я здесь не останусь, я пойду в Красноуфимск, так что Рогов — это ваша забота.
— Я буду иметь это в виду, — отвозилась женщина, и её тон ясно давал понять, что судьба Рогова её уже не волнует.
Она нагнулась и подняла с земли канистру с бензином, поставила её в багажник мотоцикла. Начальница нашла тумблер, включила питание, включила ближний свет, но мотор заводить не спешила. Взглянула на спидометр, наверное, посмотрела наличие топлива. Проверила наличие воды в седельной фляге. Воды там не было. Всё это женщина проделала осознано, явно у неё был опыт работы с техникой.
«Разбирается. Неужели ездила на таком?».
А она тем временем подняла канистру с водой и стала отворачивать крышку. Горохов же тихонько снял пистолет с предохранителя и, чтобы Винникер, который стоял от него всего в трёх шагах, не услышал, произнёс, снова хлопая себя по карманам:
— Винникер, ты хлеб мой сожрал, ещё и сигареты забрал?
— Я не брал ваши сигареты, — сразу ответил солдат.
— Когда обыскивал меня, не брал?
— Нет, не брал, мне они не нужны, — говорит Винникер. — Я не курю и вам не советую.
Горохов скорее чувствует, чем видит, что винтовку солдат не опускает, так и держит её направленной на него. Поэтому уполномоченный присаживается.
— Значит, здоровье бережёшь, солдат?
— Берегу.
— Ну да… С твоей-то профессией… Это самое то… Здоровье-то беречь… — говорит уполномоченный и шарит правой рукой по песку, а левой в это время взводит курок на пистолете. Осторожно взводит, чтобы не щёлкнул громко:
— Где же они тогда? — и он наконец находит возле своего сапога почти пустую пачку. — А, вот они.
Горохов вытаскивает одну сигарету, теперь зажигалка. Сигареты были нужны ему только для этого. Здесь, между камнями, у небольшой дюны, света луны ему было недостаточно. Свет зажжённой фары мотоцикла ни начальницу экспедиции, ни её солдата не освещал. Ему было необходимо хоть немного подсветить местность. Всего на пару секунд. И он чиркнул зажигалкой.
Секунда. Даже меньше. Солдат Винникер и начальница Кораблёва. Косой взгляд в сторону. Кораблёва стояла к нему вполоборота, собралась заливать флягу из канистры. И несмотря на то, что ближний свет включён, сама она в луч фары не попадает. Женщина занята делом. Пыльник, сапоги, шляпа с вислыми полями и с платком. Кажется, на ней бронежилет. Но голова не защищена.
Теперь взгляд перед собой. И пара секунд, чтобы верно оценить обстановку, всего пара секунд, чтобы увидеть ствол винтовки, направленный ему в грудь. Увидеть, что на Винникере бронежилет, каска, ещё какие-то предметы защиты. Сто процентов, ни жилет, ни каску пистолетной пуле не взять. Армейский мощный респиратор из жёсткого пластика, очки. Бог их знает, может быть, и они пистолету не под силу. Вдруг и они бронированные. Зря он никогда этим раньше не интересовался. А ведь мог узнать. Теперь же у этого парня с винтовкой не спросишь. А проверять не хочется, ведь у него, честно говоря, всего секунда на пару выстрелов. А дальше нужно будет переключаться на Кораблёву, ведь у неё на плече тоже висит винтовка. И судя по тому, как дамочка управляется с мотоциклом, то и с винтовкой она скорее всего знакома. Случись, что пуля не возьмёт респиратор, тогда он получит пару пуль в ответ из винтовки. Пули у него в пистолете отравленные, но яд действует не сразу. Так что… только одно место подходило ему. Горло солдата.
Сигарета прикурена. Уполномоченный бросает взгляд на солдата, тот смотрит на него, чуть прищурившись. Это из-за огонька зажигалки. Горохов запоминает, как стоит солдат, хорошо запоминает и тушит огонёк.
Едва огонёк потух, Андрей Николаевич выплюнул сигарету и сразу поднял левую руку. Она у него была тверда. Как и всегда в подобные моменты. Он отлично помнил место, в которое нужно стрелять.
Бахх…
⠀⠀
Он не собирается рисковать, и сразу после выстрела делает шаг в сторону и приседает на колено, чтобы в случае своего промаха избежать ответной очереди из винтовки. Но винтовка молчит, и Горохов разворачивается в сторону Кораблёвой. Она едва различима: на фоне относительно светлой дюны он видит чёрный контур.
С колена, держа пистолет уже двумя руками и с задержкой в полсекунды на прицеливание уполномоченный делает три выстрела: голова, голова, низ корпуса.
Бахх… Бахх… Бахх…
И всё. И тишина. Только сигаретный огонёк краснеет на земле, фара мотоцикла освещает песчаную дюну да что-то булькает у мотоцикла.
Вода! Он не думал о том, что Кораблёва уронит флягу, вода из которой вытекала с характерным звуком. Вода вытекала из фляги! Посреди раскалённой пустыни! Но уполномоченный всё равно прождал две-три секунды, замерев. Ожидая услышать шорохи или стоны. Нет. Только после этого он встал, подошёл, не опуская оружия, к мотоциклу и, найдя флягу, поднял её. Поставил на песок.
Только после этого стало тихо. Тихо, как бывает в степи ночью, пока воздух не наполнится шелестом крыльев саранчи.
Горохов присел рядом с Кораблёвой, которая неудобно сложилась возле мотоцикла, чуть вывернув ноги. Он снял перчатку и, не боясь испачкаться в крови, которую в темноте было не видно, прикоснулся к ней. К щеке, к горлу… Женщина была мертва, и тогда Андрей Николаевич произнёс очень тихо:
— «В случае угрозы жизни и здоровью уполномоченного лица, уполномоченное лицо имеет право на любые действия в защиту своей жизни и здоровья». Параграф шестой, пункт второй.
Он надел перчатку и повернул Кораблёву к себе; она, откинув голову, завалилась на землю, а уполномоченный полез к ней под пыльник и во внутреннем кармане нашёл то, что искал. Небольшую никелированную коробочку, похожую на флягу. Раз она так волновалась об этой общечеловеческой ценности, ценность будет доставлена в Институт.
Уполномоченный был не очень рад этому. Это был уже второй случай в его практике, когда всё закончилось вот так же. Обычно он испытывал презрение к своим «клиентам». В большинстве своём это были отбросы и сволочь. Иногда испытывал удовлетворение, это когда подводил расчёт какому-нибудь особенному упырю. Но сейчас… сейчас он чувствовал сожаление. И если Кораблёва ему не нравилась, то уж солдата Винникера, который просто выполнял свой долг, ему было действительно жалко. Попал, как говорится, под раздачу, просто не повезло парню.
Но горевать и соболезновать было некогда; он, даже не поглядев, что лежит в никелированной коробочке, положил её во внутренний карман. Сразу вытащил из блока баллон с хладогеном. Там было немного газа. Отлично. Андрей Николаевич сразу вставил баллон в свой блок и нажал кнопку. Да, к хорошему привыкаешь быстро. Очень быстро.
Времени мало. Уполномоченный встал, развернул переднее колесо мотоцикла так, чтобы фара осветила нужное место, и начал быстро собираться. Вода, еда… Он очень хотел есть и сразу открыл последнюю банку с персиками, разорвал пакет с кукурузой. Давно ему не было так вкусно и давно он не ел так быстро.
Оружие. Винтовку Андрей Николаевич вытащил из-под тела Кораблёвой. Проверил затвор, наличие патронов в магазине. Закинул на плечо. Достал у неё из кобуры на поясе пистолет и запасной магазин к нему. Тратить уникальные патроны с зелёными головками слишком расточительно. Свой пистолет сразу спрятал в потайной карман в левом рукаве пыльника. Пошёл к Винникеру, у того были гранаты. Не поленился, достал зажигалку, осветил тело солдата. Да, рука и глаз уполномоченного не подвели и на этот раз. Пуля угодила парню точно под кадык, сразу перебила позвоночник… Ну, хоть не мучался. Горохову всё ещё было жаль этого ещё далеко не старого солдата. Он забрал у него четыре гранаты и подсумок с пятью магазинами, полфляги воды. В баллоне было ещё немного хладогена, тоже забрал. Теперь его фляга. Эта зараза Кораблёва разбросала все вещи из его тайничка.
Пришлось их собирать с земли. Особенно он волновался за небольшую рацию и секстант. Но, кажется, с ними было всё в порядке. Он нашёл таблетку-стимулятор, тут же распаковал её, закинул в рот и запил компотом. Он уже начинал чувствовать утомление, зной и тяжёлый день давали себя знать. Без таблетки дальше будет сложно, путь впереди неблизкий, будет ещё тяжелее, чем днём. Да ещё с раненым за плечами. Уполномоченный надеялся, что таблетка поможет ему не останавливаться в степи и до следующей большой жары добраться до блокпоста.
Собирая вещи, он не забывал есть. Откусывал крошащиеся белые куски от блока прессованной кукурузы и запивал её прекрасный крахмальный вкус персиковым соком, пытаясь не вывалить на себя сами персики. Торопился.
Ему нужно было наесться на всю ночь и часть утра. Часов до десяти у него больше не будет возможности поесть. Ну, это в том случае, если всё пойдёт хорошо. Если не нарвётся на какую-нибудь мерзость в степи и если не сломается мотоцикл. Он ведь не врал, когда рассказывал Кораблёвой о плохом качестве этой модели мотоциклов.
Медпакет. Он развернул большой свёрток. Это не для себя, с ним пока всё было нормально, но вот Рогову… Ему он достал маленький, но удобный шприц — антибиотик. И ещё один. Стимулятор. Чуть подумал и достал последний из тех, что был в свёртке. Обезболивающее. Вдруг пригодится. После свернул пакет и положил его в корзину багажника. Компот был допит, треть кукурузы съедена. Он нашёл крышку от канистры с водой. Прежде чем завернуть её, ещё раз понюхал воздух из канистры. Запах был немного затхлый, но при сильной жажде… Горохов поставил в багажник канистру с водой рядом с канистрой бензина. И положил туда два полных баллона с хладогеном. Всё закрепил жгутом, чтобы на барханах ничего не вывалилось. Огляделся: ничего не забыл? Вроде нет. Хоронить Кораблёву и Винникера ему было некогда.
«Уж извините».
Это был легкий мотоцикл, как считалось, транспорт разведчиков. Но Горохову эта модель никогда не нравилась. Какая тут, к чёрту, разведка, если звук мотора слышен за километр? А когда он выдает высокие обороты, то двигатель и вовсе срывается на высокий визг. Как раз для разведки. Уполномоченный выбирал себе мотоциклы другие, с двигателями, объём которых в разы превышал двигатель этой машины, но они у него работали намного тише. А тут…
Мотор взревел, и Горохов развернул мотоцикл на юг. Ему очень не хотелось ехать в ту сторону, где, припорошённые песком, лежат трупы молодых даргов. Но именно там ждал его раненый рядовой Рогов. Уполномоченный просто не мог его там оставить. Вот и ехал, морщась от оглушительного рёва каждый раз, когда приходилось выкручивать акселератор.
«Я всё зверьё, всех даргов в округе соберу на этот рёв!».
Зная, что так и будет, торопился, гнал и ещё больше выкручивал ручку газа. В темноте ещё и перепутал камни. Немного не доехав, заглушил проклятый двигатель и стал искать Рогова. Только потом, осмотревшись и разобравшись, понял, что ещё не доехал. А ещё в свете луны нашёл странные следы, каких никогда не видел. Что за зверь тут бродил, выяснять ему не хотелось, так как зверь был немалых размеров. Несмотря на всё возрастающую опасность, он всё-таки поехал дальше на юг. И нашёл Рогова.
— Я тут, — донеслось до уполномоченного, когда он выключил мотор у приметных камней.
Рогов сам шёл к нему, шатался, но шёл. Андрей Николаевич подумал, что это хорошо, он достал флягу солдата Винникера и таблетку из кармана.
— Давай быстро. Вот вода, вот таблетка, закидывай.
Они остановились под светом фары, солдат взял таблетку, положил её в рот, даже не спросив, что это. Потом запил её из фляги. И тут же отодвинул от себя флягу, поглядел на её номер.
— Наша фляга, — он разглядел номер. — Это фляга Винникера.
И тут уполномоченный подумал, что допустил ошибку. Воду из солдатской фляги нужно было просто перелить в свою.
— Нет больше этого человека, — сказал уполномоченный, доставая шприцы, — ты давай… выпей ещё воды.
— Винникер убит? А Кораблёва?
— Тоже. Я нашёл их двоих. Дарги убили. Будем тут стоять, грустить, нас тоже убьют.
— Так мы не выполнили задание?
— Ты пей воду, солдат, пей воду…
Рядовой выпил ещё воды, оставшуюся Горохов допил, выбросил флягу и спросил, снимая колпачок с иглы шприца:
— Болит рука?
— Да, — отвечал солдат. — Только выше локтя ноет, а ниже уже нет.
— Это антибиотик, — уполномоченный загоняет иглу в плечо солдата. — Если станет невмоготу, вколю обезболивающее.
— Понял, — невесело произнёс Рогов; кажется, после вести о том, что его сослуживец и Кораблёва погибли, он скис.
— Всё, садись и держись за меня как следует, поедем быстро, — Горохов взялся за руль.
— Есть держаться, — сказал рядовой и полез на заднее сиденье мотоцикла, но тут же остановился. — Тут кровь, что ли…
— Где? — Горохов обернулся.
— Вот тут, на сиденье. На заднем.
Наверное, это была кровь начальницы экспедиции.
Уполномоченный стрелял ей в голову, возможно, часть крови попала на мотоцикл.
— Слушай, Рогов, — Горохов небрежно протёр перчаткой сиденье, — садись уже, иначе там наша с тобой кровь будет. И насчёт задания не переживай, я нашёл у Кораблёвой то, зачем она сюда нас притащила. Это у меня во внутреннем кармане, — договорив, Андрей Николаевич нажал педаль стартера. И мотор снова заревел на всю степь.
— Есть, — сухо отозвался солдат и уселся на сиденье.
«Ну, дай нам Бог удачи».
И они поехали обратно. Сначала, по своим собственным следам, четыре километра они проехали очень быстро, но довозить Рогова до того места, где лежали Кораблёва с Винникером, уполномоченный не захотел. Взял западнее. И тут скорость, конечно же, упала. Малознакомые места, камни и барханы с дюнами заметно усложняли путь. Горохов был к этому готов, но всё равно торопился. Ему очень хотелось побыстрее убраться из этих мест. Два часа он, не останавливаясь, выискивал путь меж чёрных ночных утёсов и бесконечных песчаных волн. Ехал, смотрел перед собой на то, что выхватывал свет фары, стараясь не пропустить что-то опасное. Кроме даргов, ботов и опасных прыгунов, тут можно было нарваться и на обыкновенную сколопендру. Ещё при этом всё время поглядывал на звёзды: правильно ли едет. Точно ли держит путь на северо-северо-запад. В общем, ему было чем занять свой ум, своё внимание. Пока Рогов не похлопал его по плечу.
— Что? — Горохов сразу заглушил мотор.
— Давайте… обезболивающее, — произнёс солдат.
— Растрясло? — уполномоченный полез в карман и достал шприцы. И сразу вколол солдату обезболивающее. — И воды ещё выпей.
После снова едут, и едут, и едут. Только на рассвете, к шести часам утра, Рогов снова похлопотал его по плечу: остановись.
Уполномоченный и сам был этому рад, действие таблетки уже заканчивалось, и он начинал чувствовать утомление. Поэтому заглушил мотор и сразу слез с мотоцикла, чтобы размять затёкшие мышцы.
— У вас больше нет обезболивающего? — спросил рядовой, стягивая респиратор; всё его лицо под маской было мокрым от испарины. А пальцы, торчавшие из-под бинта, — совсем чёрными.
— Того, который я тебе вкалывал, — нет. У меня был всего один медпакет, — ответил уполномоченный и, подумав, добавил: — у меня есть одна таблетка, — он, правда, берёг её для себя, ему ещё нужно было часа четыре вести мотоцикл, — я дам её тебе, боль она полностью не снимет, но облегчит… Ну и взбодрит немного… Меня выручала пару раз. Попробуем, может, и тебя выручит.
— Да, давайте, — солдат был согласен на любую таблетку, которая хоть немного, но облегчит боль.
Горохов отдал ему таблетку. А сам достал сигарету — каждому своя таблетка. И после очередного водопоя — снова в путь. Как он ни устал, но теперь ему стало намного легче. Солнце почти вылезло из-за горизонта. Свет фары больше ему был не нужен.
⠀⠀
— Ампутация, — коротко сказала женщина-врач, когда вышла из своего кабинета. Она была ещё не старой, но и не очень молодой, а лицо у неё было в порядке, без проказы. Это уполномоченному понравилось. Здесь, на краю цивилизации, иметь здоровую кожу на лице, без уродливых желваков и страшных синих припухлостей, — лучшая рекомендация для врача.
А кабинетом это помещение назвать было трудно, это была комната в её доме, там она, выгнав из комнаты своего ребёнка, и стала осматривать руку Рогова. Горохов сидел, ждал за дверью, устало глядя, как вокруг ходит пятилетний мальчишка и косится на грязного, незнакомого человека. Андрей Николаевич достал сигарету, но закуривать в чужом доме без разрешения хозяев не хотел. Мял её в руках. Он готов был заснуть. Прямо здесь, сидя, в одежде. Так всегда бывает после того, как заканчивается работа розовых таблеток.
Она вышла из комнаты и спросила:
— Сколько вы его везли? Он сам точно сказать не может.
— Что? Вёз? — ему пришлось вспоминать. — Вёз я его часов двенадцать, а до этого я его ещё вёл. Ранение он получил чуть меньше суток назад.
— Хочу сохранить ему локоть, — сказала она, — не знаю, получится ли. Вы ему стимуляторы, обезболивающее давали?
Уполномоченный кивает:
— И антибиотик один вколол.
— А вам самому помощь не нужна? — спрашивает врач, внешней стороной ладони прикасаясь к его шее чуть ниже уха.
— Да нет… Мне бы отдохнуть, помыться. Поесть.
— Идите в гостевой дом, знаете, где это?
— Знаю.
— Я пришлю человека, он принесёт воду и еду. Включит кондиционер. Он у нас там непросто включается.
— Я его уже включал, — напоминает ей уполномоченный.
— Ах да… Вы же у нас не в первый раз, — вспоминает она.
— Не в первый.
Он выходит на улицу, закуривает. Жара уже за пятьдесят, Андрей Николаевич даже не хочет смотреть на термометр. Хоть гостевой дом совсем рядом, Горохов нажимает кнопку компрессора, запускает в костюм хладоген. Просто… Ну, просто потому что очень устал за последнее время.
Снять костюм из ультракарбона, который уже, казалось, сросся с телом, было очень приятно. Наверное, так чувствует себя варан, скидывая свою старую кожу. Горохов уселся на крепкий табурет под струю кондиционера и мочил тряпку в мыльной воде, потом этой тряпкой смывал себя многодневную грязь. Смывал тщательно и с удовольствием. Хотел спать, но всё равно мыл и мыл тело, понимая, что до дома ещё очень долгий путь, на котором помыться ему, может, уже не удастся.
В дверь постучали. Нет. Это была не врач. Стучал мужчина. Требовательно и настойчиво.
— Кто? — коротко спросил уполномоченный.
— Комендант, — отозвался из-за двери знакомый голос. — Инженер, откройте, поговорить нужно.
«Молодец, комендант».
Он знал и Горохова, и его должность, но называл его «инженером». Уполномоченный, когда приехал, перекинулся с ним парой слов, вкратце всё объяснил и ушёл с Роговым к врачу. Теперь комендант пришёл для обстоятельного разговора.
— Сейчас, — отвечал уполномоченный, — только оденусь.
Ему очень не хотелось надевать на чистое уже тело грязную одежду, он собирался её стирать, ну а что теперь поделаешь. Натянув галифе, Андрей Николаевич открыл дверь: входите.
Прапорщик Курёхин, уже поседевший в этих песках человек, вошёл и огляделся, увидел тарелку на столе и кусок хлеба:
— Помешал? Вы ели? — прапорщик стянул к горлу маску, прошёлся по комнате, продолжая осматриваться.
— Пока мылся. Есть собирался потом.
— Ага… Понятно… Я бы не стал вам мешать, но нужно определяться, знать, что делать.
— Понимаю. Хотите спасательную партию послать.
— Вот и вот… — старый солдат уселся на узкую кровать. — Людей посылать в то пекло понапрасну не хотелось бы. Надо знать, уцелел хоть кто-то там ещё. Как вы считаете?
— Понятия не имею. Мёртвыми я видел только двоих. Начальницу и рядового, её помощника.
— А про остальных не знаете, значит? — спрашивал комендант.
— Нет. Но вам лучше всё-таки отправить партию. Пошлите опытных людей, осторожных, обязательно с коптером.
— Да, — прапорщик стал задумчиво гладить свою коротко стриженную голову, — вы-то тоже с коптерами были.
— Мы лезли напролом. Знали, что вокруг нас всякое зверьё, но всё равно ехали, — объяснил уполномоченный.
— Это… та женщина так решила.
— Та женщина, — кивнул Андрей Николаевич.
— А кто же вас встретил? — продолжал допрос комендант. — Неужели дарги?
— Я так понял, что боты-солдаты, — отвечал уполномоченный спокойно и терпеливо. Он знал, что подобных «бесед», больше смахивающих на допросы, теперь у него будет очень много, и нужно выработать одну линию, одну историю, которой потом придётся придерживаться всё время.
— Боты-солдаты? — кажется, комендант не понимал, о чём говорит уполномоченный.
— Вы же знаете, что такое боты?
— Боты? А, ну этих я видал. Только вот солдат не видал.
— Рост два с половиной метра, вес килограмм двести минимум, может, и все двести пятьдесят, очень стойкие к повреждениям.
— Так ботами кто-то должен управлять, — произнёс прапорщик, — теми ботами, что были в Полазне, нужно было руководить. Ну там, приказы отдавать…
— Именно, — Горохов даже поднял указательный палец вверх. — Ими нужно управлять. А мы одного бота убили из миномёта, прямым попаданием, и как ни в чём не бывало поехали дальше.
— Женщина приказала?
Горохов кивнул.
— А спрашивать, зачем она так упорно туда шла, конечно, нельзя, — догадался смышлёный прапорщик.
Уполномоченный только покачал головой: нет, нельзя.
— А кроме этих самых ботов-солдат, там ещё кто был? Дарги были?
— Были, были прыгуны-стригуны, ещё какие-то твари, я только следы их видел.
— И стригуны были?
— Да. Мне кажется, что они не совсем безмозглые, — произнёс Андрей Николаевич. — Кажется, они выполняют роль разведчиков, — возможно, занимаются связью.
— Вот! — комендант даже обрадовался. — И я ребятам говорю, зверь-то зверь, но голова у него думает, это вам не сколопендра. Они, эти стригуны, — хитрые сволочи. Шастают только там… с той стороны, где пулемёта нет. Там близко к нам подходят. Поутру их следы в ста шагах от стены иной раз находим. А где пулемёт стоит, так там они всё тайком бегают, всё за барханами хоронятся. Как знают про пулемёт.
Горохов выслушал всё это очень внимательно. Этот рассказ был ещё одним подтверждением верности его догадок.
— А ещё
— Были, но я видел только их следы. Странные следы. До сих пор таких следов я не встречал. Вам лучше Рогова, этого раненого солдата, потом расспросить. Он с ними дрался в лагере.
— А вы не дрались? А вы в тот момент где были?
— Я с Кораблёвой и тремя солдатами был в разведке, я услыхал стрельбу и, несмотря на то, что Кораблёва мне приказала остаться с нею, побежал к лагерю, но пока бежал, в лагере начался бой и пожар, горели ящики с боезапасом, я решил уйти оттуда подальше, там мины с ОВ были. И пошёл на север, встретил Рогова. Он был ранен, повёл его к тайнику.
— А как вы схрон додумались организовать? — спросил Курёхин.
— Это ещё с первой моей поездки остался. Я тогда его устроил.
— И мотоцикл там был?
— Да, мне его оставил армейский лейтенант, который меня сопровождал, когда мы с ним тут бандитов ловили.
— Как удивительно всё сложилось. Вот повезло вам.
— Повезло, — согласился Горохов.
— А где же вы видели эту мёртвую женщину и её солдата… Не помню, как вы его называли…
— Винникер, — напомнил уполномоченный.
— Да-да… Это имя.
— От схрона я поехал за Роговым, так как оставил его, он дальше не мог идти, и услышал хлопок… Это была граната. Понял, что где-то наши. Пошёл на звук, вдруг нужно помочь, и нашёл их… Оба были уже мертвы.
— Их убили эти боты-солдаты?
— Нет… Я слышал выстрелы, кажется, это были дарги.
— А следов не видели?
— Уже была ночь, следов я не видел, не нашёл, и находиться там было очень опасно.
— И вы забрали Рогова и уехали оттуда?
— Да, забрал Рогова и уехал.
— Вот так вот, — многозначительно произнёс прапорщик, — вот и думай, что тут делать…
Горохов молчал, он не собирался ничего советовать этому старому солдату. Но прапорщику всё-таки нужен был совет.
— Думаете, там остался кто-то живой?
— Думаю, что вам придётся отправить туда спасательную партию, — отвечал уполномоченный. — Заодно и посмотреть, что там происходит.
— Опасно больно, — прапорщик опять гладил волосы на затылке. — Не хотелось бы людьми рисковать, вон они вас как раскатали, а у вас всё было первоклассное, у меня такого оружия и оборудования, таких машин и близко нет.
— Я думаю, что теперь там станет безопаснее, думаю, что боты оттуда уйдут. Только дарги останутся.
— Думаете?
— Так, прапорщик, давайте всё уясним… — уполномоченный совсем не хотел брать на себя ответственность, даже моральную, — я только предполагаю… Решение принимать вам. Но мне кажется, что то, зачем мы туда ехали… оно… заканчивается. Уходит. Об этом и Кораблёва мне говорила. Поэтому и торопилась, неслась туда сломя голову.
— Думаете? — снова спросил комендант.
— Предполагаю, — ответил Горохов. — Если поедете, то я вам дам координаты сгоревшего лагеря. Но пусть ваши люди аккуратненько всё осмотрят вокруг, прежде чем к нему ехать.
Разговор, кажется, был закончен, но прапорщик всё сидел на кровати, всё гладил свои волосы, а потом чуть заискивающе заговорил:
— Слушайте, инженер, а может, вы с ребятами туда смотаетесь?
— Что? — Горохов даже не понял, о чём его просит старый солдат.
— Ну, съездите туда с моими парнями. Покажете, что и где было, а? Вы же там всё знаете. Были уже два раза.
— Вот уж извините меня, — Андрей Николаевич даже усмехнулся. — Нет, дорогой мой прапорщик, с меня хватит и двух раз. Я еле ноги оттуда унёс. Мне два раза, пока к тайнику шёл, стрелять пришлось. Я и второй раз в это пекло ехать не хотел, а третий точно не поеду. Худшего места я за всю свою жизнь не видел, а я поганых мест в пустыне насмотрелся.
— Ну понятно, понятно… — прапорщик наконец встал с кровати. — Ладно, до вечера пришлю к вам человека, покажете на карте, где что.
— Покажу, — обещал уполномоченный.
— Кстати, — комендант остановился у двери, — если хотите уехать… то сегодня от нас торговцы на север поедут, в ночь.
— Обязательно поеду с ними.
— Если ещё вопросы будут, я к вам зайду.
— Заходите, — сразу согласился уполномоченный.
И комендант опять не открыл дверь.
— Слушайте, инженер, а зачем вы туда ездили, так и не скажете?
— Не скажу, меня в известность не ставили, — ответил Горохов, — я в экспедиции был только проводником, как мне пояснили сразу, без права голоса.
Комендант понимающе покивал и вышел.
⠀⠀
Он задумался. И вправду, зачем они ехали на край света? Зачем Кораблёва тащила его туда, зачем угробила всех людей? Вернее, не «зачем», а за «что»? Нужно было хотя бы взглянуть на это. Как только дверь за комендантом закрылась, он подошёл к своему грязному пыльнику и достал из внутреннего кармана никелированную коробочку, оглядел её, нашёл кнопку-защёлку и раскрыл. На светлом поролоне лежала чёрная щепка «дерева», больше похожая на уголь. И рядом, утопленная в углублении, лежала пробирка сантиметров семь в длину и пару сантиметров в поперечнике. Уполномоченный вытащил емкость. Ему сначала показалось, что пробирка пуста, но он тут же убедился, что ошибался. Просто вещество, находившееся в пробирке, было так прозрачно, что его можно было отличить от воздуха, только присмотревшись и найдя едва заметную границу между ними. Ну, ещё в этом веществе немного преломлялся свет.
Да, это была именно та субстанция, каплю которой он видел на чёрном «дереве» и которую пытался поддеть лезвием тесака.
Горохов поднёс пробирку ближе к свету, к тусклой лампе, что горела над столом. И оторопел. Под светом лампы он отчётливо разглядел, что «капля» в пробирке движется. Причём движется против законов физики, против планетарной гравитации. Капля медленно текла по пробирке вверх, к пробке. А может… к свету лампы? Он отошёл в сторону от стола, в темноту, теперь каплю было видно хуже, но ему удалось разглядеть, что она замерла, перестала двигаться. Он перевернул пробирку пробкой вниз и снова подошёл ближе к лампе. Капля снова ожила и начала двигаться, и снова двигалась на свет.
«Ишь ты. Живая, значит, и реагирует на свет».
Горохов понял, что ему необходимо как можно быстрее доставить это вещество в Институт. Может, Кораблёва была и права, может, это что-то редкое, уникальное… Как она там говорила: «Это наше будущее, возможно, плоть будущих наших поколений».
Он спрятал пробирку в коробочку и закрыл её на защёлку. Сразу сел есть. Он был очень голоден, может, поэтому большой кусок паштета из саранчи и две ложки гороха, драгоценного в этих местах, чашка кислого кактуса и литр чая были съедены и выпиты им за пару минут. После съеденного Горохов едва мог сдержаться, чтобы не закрыть глаза сразу за столом. Он отогнал от себя мысль о том, как приятно будет прилечь под прохладу кондиционера на удобную кушетку. И пролежать там до конца дня. А вместо этого оделся, не позабыв надеть ультракарбоновый костюм, и вышел на раскалённую почти до шестидесяти градусов улицу. И не ошибся.
Уполномоченный нашёл торговцев у северной стены блокпоста. Видавшие виды грузовички прятались от солнца под навесами. Тут же, изнывая от жары, в товарах и моторах копались люди. Пять машин, дюжина людей невоенного вида… Уполномоченный очень не хотел ехать на мотоцикле сам, накатался уже. Да и всё-таки ненадёжной была эта модель. Поэтому он решил найти себе место в кузове торгового каравана.
Один плотный и потный человек, откинув капот, занимался воздушным фильтром, выбивал из него пыль. К нему-то Горохов и подошёл.
— Здравствуйте. Вы хозяин?
— Здравствуйте. Я.
— Я инженер, был тут в экспедиции, теперь хочу ввернуться в Полазну. Вы ведь туда идёте?
— Да знаю я, кто вы, — сказал мужчина, ещё пару раз ударяя фильтром об бампер грузовика. — Вы недавно приехали. С раненым.
Горохов кивнул: да, это так. И спросил у торговца:
— Так возьмёте меня до Полазны?
Торговец взглянул на него ещё раз и, видимо, удовлетворившись увиденным, особенно отличной винтовкой северного производства, что висела у Горохова на плече, и подсумком с шестью магазинами, ответил:
— Машина у меня загружена сильно… Но в этих местах лишний ствол не помешает. Возьму, конечно, — он ещё раз оглядел уполномоченного. Конечно, у этого уже немолодого торговца было много вопросов относительно экспедиции северян, из которой этот инженер вернулся только с одним солдатом. Но у него было достаточно ума, чтобы не спрашивать об этом, и он лишь добавил: — Найду для вас место в кузове. Поедете с удобствами.
— Отлично.
— Но за бензин, воду и провиант вы мне копеечку уж подбросьте, — тут же добавил мужчина.
Торговец есть торговец. Настоящий торговец своего никогда не упустит. Но Горохов понимал, что хлеб у этих людей очень и очень нелёгкий. И только спросил:
— Сколько?
— Ну хоть рублишко подкиньте.
— Хорошо, — Горохов полез за деньгами. Нашёл нужную монету и протянул её торговцу. — Меня зовут Андрей.
— А меня Михаил. Михаил Варенок. Всякие зубоскалы будут обзывать меня Вареником, так вы их, Андрей, не слушайте. Дураки они, — отвечал торговец, беря монету грязной рукой.
— Значит, ближе к вечеру я подойду, — произнёс уполномоченный. — Часикам к семи.
— Нет, ближе к вечеру нас уже не будет, — отвечал ему торговец, вставляя фильтр на место.
— Не будет?
— Нет. Мы уже в четыре выдвигаемся.
— Так жара ещё не отпустит.
— Да, но нам нужно будет до утра доехать до Ерохиных камней. А до них за ночь не доехать.
— А что там? Колодец?
— Ну, и колодец тоже. А так-то там хорошее место, чтобы не волноваться. Удобное место. Возвышенность и камни. Есть где машины поставить.
— От даргов там прячетесь? — это было первое, что пришло уполномоченному в голову.
— Ну а то от кого… — Михаил захлопнул капот и стал протирать руки тряпкой, которая вовсе не была чище его рук, — мы едем быстро, дорога нам хорошо известна. Они нас не догоняют. А вот когда мы останавливаемся, так они очень даже просто кидаются на нас. Стреляют, сволочи. Постреливают.
— Там у вас что-то типа блокпоста?
— Ага, там у нас и мины кое-где стоят. И миномётик припрятан, норы хорошие выкопаны, опять же колодец… Там спокойно.
— Ясно, — произнёс уполномоченный, — значит, буду тут в четыре.
— Да, Андрей, и лучше не опаздывайте, чтобы не пришлось вас искать потом по всему Красноуфимску.
— Не волнуйтесь. Я приду вовремя.
Ему показалось, что он только закрыл глаза… Только что, и тут же, почти сразу, в его часах тихонечко, но очень настойчиво начал тренькать будильник. Андрей Николаевич, что называется, и близко не был к состоянию «выспался». После стимуляторов всегда так.
Горохов одевался и собирался как умел быстро. Оглядел комнату, похлопал себя по пыльнику: никелированная коробочка на месте. Фляга с водой на плече, оружие, костюм, баллоны… Из вещей только медпакет. Он очень ценный, даже несмотря на то, что все шприцы из него он потратил на Рогова.
Взяв пакет под мышку, он вышел из гостевого дома. Заскочил в штаб попрощаться с комендантом, но его не было на месте. Зашёл к Рогову, но тот спал после операции. И уполномоченный пошёл к торговцам.
Кузов был весь заставлен разными бочками с саранчой и квашеными кактусами, мешками с вяленой дрофой, которых было немного.
— Вот, — Михаил указал Горохову место. — Садитесь сюда, тут и ноги вытянуть можно, и навес… От солнца спрячетесь.
Горохов влез в кузов.
— Ну? Удобно?
— Нормально, — ответил уполномоченный; этот кузов, вонявший разнообразной едой, был намного удобнее, чем седло лёгкого мотоцикла.
— Воды у нас много, — продолжал торговец, указывая на ёмкость за сидением водителя, — вот, пейте сколько хотите. Останавливаемся раз в четыре часа.
Горохов снял винтовку с плеча, уселся на ящик, поставил винтовку рядом. Устроился поудобнее. Не очень мягко. Но и туда он ехал на ящиках. А теперь едет домой, так что потерпит.
Ещё не было четырёх, когда солдат отворил ворота и колонна торговцев из пяти грузовиков двинулась на северо-запад. А Андрей Николаевич глядел на серо-белые здания, на песок, на редкие фигуры остающихся тут людей:
«Хорошо, что не встретился с комендантом».
А ещё он надеялся на то, что больше никогда не увидит этих домов, да и вообще этих мест.
А дальше пошла степь с большим количеством камня и маленькими барханами. Он оборачивается. Смотрит через запылённое стекло. В кабине грузовичка двое: плотный торговец Михаил и ещё один человек, кажется, молодой. Как это ни странно звучало, а с этими людьми уполномоченный чувствовал себя намного спокойнее, чем с полувзводом отлично вооружённых солдат-северян. Эти простые мужички понапрасну рисковать не будут.
Колонна шла на удивление резво, это и понятно, мужички-то местные, всё вокруг видели не раз. Горохова болтало в кузове, но это было лучше, чем ехать самому. Жара едва-едва начала спадать, так что ему приходилось каждые полчаса нажимать кнопку на поясе. В общем, даже высокая температура и пыль не портили ему поездки. Мало того, несмотря на жару и непрестанную качку, он стал засыпать. Проявлялся результат предыдущих бессонных суток, проведённых под стимуляторами. Он пытался бороться с наваливающимся на него забытьём, так как полноценным сном это было назвать нельзя, но борьба складывалась не в его пользу. Уполномоченный приходил в себя, только когда становилось совсем невмоготу от жары. Он запускал порцию хладогена в костюм, протирал очки, выбивал пыль из респиратора, осматривал окрестности, усаживался на ящик поудобнее и снова начинал дремать, как бы его ни качало на кочках и барханах.
Горохов очнулся после очередного провала в забытьё оттого, что его заметно подкинуло на кочке, он едва не потерял винтовку и как только пришёл в себя, понял, что машина несётся ещё быстрее, чем прежде. Протирая очки одной рукой, другой он схватился за борт, чтобы хоть просто не вылететь из кузова. Уполномоченный оглядывался по сторонам, но ничего, кроме пыли и барханов, не видел, и вдруг на рукав его выцветшего, почти белого пыльника упали несколько тёмных капель.
«Не кровь», — сразу отметил он. И тут же понял, откуда эти капли. В одной из бочек прямо рядом с ним возле его руки была маленькая, ровная, круглая дыра.
Он сразу обернулся назад и постучал по кабине грузовика. И когда в открывшемся окошке показались маска и очки, он крикнул:
— По нам стреляют! — и прокричал ещё громче: — По нам ведут огонь!
— Да, мы знаем! — проорал ему в ответ человек из кабины. — Дарги, — он махнул рукой в восточном направлении. — Они там! Мы от них отрываемся!
По тону этого человека уполномоченный понял, что нападение на колонну — дело обычное. Удивляться и разговаривать дальше было не о чем. Горохов сделал знак рукой: ладно, понял. А сам подумал, что до такого на севере ещё не дошло.
Он в очередной раз протёр очки и, как его ни трясло на ухабах, подтянул к себе винтовку и снял её с предохранителя. Очень ему не хотелось поймать шальную пулю по дороге домой. Может быть, поэтому сразу расхотелось спать, и он через клубы пыли пытался рассмотреть барханы в той стороне, откуда прилетела пуля. Но конечно же, ничего не видел, сколько ни смотрел. Даже позабыл про жару, сидел поглядывал то в пустыню, то на дыру в бочке, из которой текла жидкость. Кажется, это был рассол из квашеных кактусов.
Тут открылось окошко, и в нём опять появились маска с очками:
— Всё, — прокричал напарник Михаила, — оторвались!
Горохов кивнул: понял. А человек, видимо желая его успокоить, продолжил:
— Не боись, инженер, тут такое бывает. Дальше будет поспокойнее.
⠀⠀
Водители не останавливали машин, даже когда начало смеркаться. Горохов смотрел на восток, оттуда, как правило, приходят заряды. Этот день не был исключением, горизонт уже чернел.
«Двадцать минут, и заряд доберётся до нас, — Горохов вспомнил вчерашний, необыкновенно яростный вечерний ветер. Он обернулся и снова посмотрел на Михаила и его сменщика. — Интересно, когда они будут искать место? Или остановятся в любом месте, когда буран их догонит?».
А машины продолжали нестись по пустыне, и водители словно не замечали приближающейся непогоды. А уполномоченный, держась за борт машины, наблюдал, как догоняет, наплывает на их маленький караван живая, тёмно-серая стена заряда.
Головная машина чуть изменила курс и поехала на запад, остальные помчались за нею, словно убегая от заряда.
«Они, что, не собираются останавливаться?».
Уполномоченный был откровенно удивлён, он трясся на кочках, отбивая себе зад об ящик, глядя, как всё ближе и ближе накатывается на него заряд, словно чёрными языками, клубами и завихрениями пытается лизнуть убегавший от него маленький караван. А потом наконец и догнал, сыпанув в него горячей пылью и полностью закрыв солнце.
Горохов даже обернулся назад, чтобы понять, видят ли Миша со своим напарником, что заряд уже бушует над их машиной. И понял, что они всё видят. Миша склонился к рулю, вцепился в него, и, кажется, включил фары. И Андрею Николаевичу стало ясно:
«Они чокнутые! Они не собираются останавливаться. И я-то вчера ногами топал, а они вон как в этой тьме гонят!».
Машины остановилась только тогда, когда вокруг них начался настоящий ураган и стало абсолютно темно. Ветер рвал тент с машины и одежду с Горохова. А уполномоченный, подняв воротник и уткнув респиратор под пыльник, прятался от ветра и песка и ждал, придерживая фуражку, когда это закончится.
Он стал замечать, что заряд слабеет, но тут же удивился, что, не дожидаясь его окончания, машины двинулись. Уполномоченный поднял голову: «Они, что, не будут ждать окончания заряда?». Нет, не стали ждать, пыль ещё висела почти непроницаемым облаком, а караван набирал ход. «Вот чокнутые!».
Горохов стал стряхивать с себя песок, потом снял респиратор и услышал сзади:
— Эй, инженер, ну вы там как? Живы?
Уполномоченный обернулся и увидал широкое и небритое лицо Михаила, тот был без очков и маски.
— Нормально, — отвечал Горохов, снимая респиратор.
— Вас там потрясло в кузове маленько, так вы уж извиняйте. Тут дело такое… За нами людоеды увязались, большая группа, их там штук семь было, вот и приходилось уходить.
«Увязались? Семь штук?».
Семь штук опытных пустынных бойцов — это немало. Дарги, конечно, быстро передвигались по степи, они не обходили барханы, как люди; благодаря удивительной выносливости они легко взбирались и спускались с них, даже не замедляя бега. И если нужно, могли бежать со скоростью пятнадцать километров в час несколько часов кряду. Но вот чтобы они преследовали караваны с вооруженными людьми, это для уполномоченного было новостью.
— Всё, теперь, после заряда, они от нас отстанут, и ночью нам не нужно будет гнать машины. Поедем с нормальной скоростью, — объяснял ситуацию Миша.
— Ну… будем надеяться, — Горохов был уверен, что после такого заряда, что бушевал три минуты назад, следов от грузовиков ни на песке, ни в пыли остаться не могло. — А часто у вас вот такие гонки с даргами случаются?
— Всё чаще, — Миша даже вздохнул, — погань эта с каждым годом всё злее и злее становится.
— Я убил парочку по пути в Красноуфимск, у них носов не было. Они все здесь такие?
— Как носов не было? — торговец удивился.
— Ну, у обычных даргов носы большие такие, мясистые, а у этих чуть-чуть кости, а потом ноздри как срезаны, дырки видны, — объяснял Андрей Николаевич.
— Да иди ты?! — удивился его собеседник. — Первый раз о таких слышу. Пока что мне попадались с носами.
— Ну, имейте в виду, что теперь и безносые тут есть.
— Значит, новые выродки появились… Ладно, будем глядеть, — Михаил тут же указал на бак за кабиной. — Вы, если хотите воды, пейте, а через пару часов остановимся на привал.
Уполномоченный кивнул: хорошо.
— Теперь дорога получше пойдёт, тут уже камня поменьше, барханы помельче, а значит, и трясти вас не так будет. А до рассвета доберёмся до стоянки.
Горохов снова кивнул.
Ночь пришла быстро, наверное, ему казалось, что теперь грузовики поднимали меньше пыли. Или это просто упала температура и дышать стало легче от этого. Полетела саранча, выплыла луна, небо засыпало звёздами. Он поглядывал на них, легко угадывая знакомые созвездия, а заодно и направление движения каравана.
Трясло его теперь и вправду значительно меньше. Может, поэтому он легко проваливался в полусон, в дрёму.
Выстрелы. Несколько очередей. Всё по правую сторону от движения колонны. Горохов приходит в себя, щёлкает предохранителем на винтовке, смотрит через борт, но, кроме барханов, в сером свете луны ничего не видит.
А за спиной снова открывается окошко в кабину, и уже напарник Михаила говорит:
— Инженер, вы там поглядывайте, увидите стригуна — стреляйте. Мы идём последними, так что смотрите там…
— Понял, — отвечает уполномоченный.
Оказывается, стреляли по прыгуну. Горохов поудобнее устраивается на ящике, смотрит на часы: о! Уже половина третьего. Неплохо поспал, ну а раз выспался, теперь придётся поглядывать по сторонам. Но пострелять с борта грузовика ему так и не довелось, дальше весь путь протекал спокойно. А через три часа караван свернул к заметному издали скоплению камней и, не доезжая до них, остановился.
«Ерохины камни, — догадался уполномоченный. — Наверное, проверяют, нет ли там кого».
Скорее всего, так и было, потому что через пару минут машины двинулись дальше. И заехали в эти камни, как в укрытие.
Камни удобно разлеглись дугою с севера на запад, но и на юге из земли выходило несколько штук, на которые было нетрудно взобраться. Горохов, как только машины остановились, сразу стал осматриваться. И вправду неплохое место. Под камнями постройки, там сто процентов удобно пережидать жару, а если ещё и не жалеть горючее на кондиционер, так и вообще можно провести день в комфорте. Ещё тут и колодец имеется. Если глубокий, то сто процентов вода в нём прохладная.
Он пошёл вдоль камней, а торговцы вылезали из машин, сразу доставали из кузовов лопаты, шли отгребать песок от дверей укрытий. Было видно, что они тут далеко не в первый раз.
— Эй, уважаемый, — окликнул Андрея Николаевича один из торговцев. Судя по голосу, пожилой уже человек.
— Да, — Горохов остановился.
— Ты туда не ходи, — человек махнул рукой за южные камни, — там мины. Кое-где их песком замело, но кое-где они стоят как надо.
— Это за камнями? — уточнил уполномоченный.
— Угу, на подходах, так что ты за камни не выходи. Нечего там делать. Сейчас «комнаты» откопаем, попьём, поедим, можно будет и поспать.
— Отлично, — ответил Андрей Николаевич, но тем не менее пошёл к южным камням и, найдя удобный подъём на одном из них, залез на него и стал осматривать местность. Смотрел то на небо, то на степь. Замирал на несколько секунд, запоминая всё, что можно запомнить в пустыне. Возвышенности, заросшие кактусами, поля колючки, термитники необычных форм, камни. А ещё смотрел на север, смотрел в сторону Перми, Полазны.
— Эй, Андрей, — окликнули его снизу. Это был напарник Михаила. — Идите есть, пить… Я вам место для сна приготовил.
— Иду, — Горохов спустился и пошёл за ним.
Внутри было прохладно. В песчанике выдолбили не только помещения, но и какие-то условные удобства. Типа кровати, на которой могло улечься пять человек. Один из торговцев ходил с паяльной ламой и выжигал по углам и стенам всякую живность, другие приносили из грузовиков еду, раскладывали её на сушёные листы кактуса-лопуха. Никакого хлеба, ни гороха, ни тыквы, короче, никаких, по здешним меркам, деликатесов. Паштет, кактусы всех форм и расцветок, вяленая дрофа, немного яиц термитов. Кстати, яйца термитов в Соликамске стоили кучу денег, поэтому Горохов из скромности к ним не прикоснулся. Зато воды выпил от души. Она тут была холодной. Даже сидеть рядом с колодцем было приятно, от него веяло прохладой, а ещё тут, в этом укрытии, циркулировал воздух. Уполномоченный, даже не взглянув на термометр, знал, что температура ниже тридцати градусов. Да, люди тут, на юге, готовы были даже в таком месте, месте, где они не проводят и половины суток, побороться с окружающим миром. И придумать для себя хоть какой-то комфорт.
Его не нужно было долго уговаривать поспать; едва один из торговцев предложил ему прилечь, как он сразу сел на край длинной кровати, снял сапоги, снял и положил рядом флягу и лёг на самый край, поставив винтовку рядом.
— Инженер, вы бы пыльник сняли, — сказал ему напарник Михаила, который, кстати, оказался тому сыном. И звали его Александр. Парень ухмыльнулся и добавил: — Тут не украдут.
Но уполномоченный не стал снимать верхнюю одежду. Украдут-не украдут… У него в рукаве, в тайном кармане, был пистолет с ядовитыми пулями, а во внутреннем была заветная коробочка из никелированной стали, так что рисковать он не хотел.
— Я без него не засну.
Торговцы подивились, но спорить не стали. "Спи в пыльнике, странный ты человек". Ну а Горохов почти сразу заснул. Несмотря на то, что кровать была из камня-песчаника, без какого-либо намёка на матрасы или даже подстилки. Здесь, где навалом клещей и пауков, лучше спать на голых камнях.
Его никто не разбудил, он проснулся сам. Где-то совсем рядом шёл бой. Короткими очередями стрекотали винтовки.
Та-та-та… Та-таа… Та-та-та…
Он, ещё не открыв глаз, а только узнав звук, уже подумал о том, что зря не взял с собой мотоцикл. Пригодился бы… на всякий случай.
Звуки стрельбы пробивались сюда даже через плотно закрытую дверь. Андрей Николаевич сел на кровати и сразу проверил коробочку и пистолет. Всё было на месте. И вдруг…
Баа-ахх…
Такого звука он не знал, во всяком случае, не мог вспомнить. Это не миномёт. Он начинает быстро натягивать сапоги.
«Интересно, а почему меня не разбудили?».
Ещё не надев правый сапог, слышит новый звук:
Пум-бб…
Этот булькающий звук ему хорошо знаком. Вот это миномёт. Только звук высокий, видимо, миномёт малого калибра. Наверное, семьдесят пять миллиметров. А вот разрыва он не услыхал. Хотя должен был. Если начался стрелковый бой, значит, враг близко. Сапоги надеты, он хватает флягу, нахлобучивает фуражку, берёт винтовку в руку, машинально проверяя затвор, и быстро идёт к двери.
А на улице всё залито белым, до слепоты, солнцем. Он жмурится и сразу натягивает очки и респиратор. И только чуть попривыкнув, обнаруживает почти посреди «поляны», обнесённой камнями, миномётный расчёт. Так и есть, два мужичка присели возле «семьдесят пятого» миномёта.
— Нет разрыва! — орёт кто-то сверху, с камней. И тут же оттуда доносится новая короткая очередь из винтовки.
Та-та-таа…
— Давай ещё одну! — кричит другой. — Коля, только плюс четыре возьми. И плюс один право!
— Два право, плюс два! — рекомендует первый голос.
— Да, два право. Коля, слыхал?!
Один из миномётчиков орёт:
— Принял!
И уже через секунду Андрей Николаевич слышит знакомый звук:
Пум-б-б
Мина улетает куда-то на восток. И Горохов пошёл к тем камням, на которых уже расселись несколько торговцев. На ходу заглянул в распахнутый ящик с минами, там оставалось ещё пять мин.
Пока уполномоченный взбирался на камень, то же голос, что корректировал огонь, раздражённо прокричал:
— Опять нет разрыва!
— Мины, взрыватели гуано! — зло отвечает ему кто-то.
— Им сто лет в обед! — орёт ещё кто-то. — Нужно было новые купить! Хоть бы ящик новых! Нужно было скинуться!
— Ты об этом только сейчас подумал?!
«Интересно, кто тут у них старший?».
Люди ещё что-то говорили друг другу, упрекали друг друга, но выяснять, кто из них командир, он не захотел.
«Сейчас и так станет ясно».
Горохов посмотрел, где меньше всего народа: раз команды нет, он выберет себе место сам. Влез на камень и прилёг рядом с одним человеком, который оказался напарником Михаила.
— Александр.
— О, инженер, — парень, кажется, обрадовался такому соседству.
Андрей Николаевич, выглядывая из-за камня и укладывая винтовку перед собой, спросил у него:
— Дарги?
— Если бы только дарги, — ответил сосед, бросив короткий взгляд на Горохова.
⠀⠀
Уполномоченный не успел спросить, кто там ещё, как в камень рядом с ними глухо ударила пуля, и разлетевшиеся осколки камня попали ему: один маленький в очки, а другой, побольше, острый и продолговатый, впился в респиратор.
— Зараза! — выругался Андрей Николаевич и машинально опустил голову пониже.
— Ты, инженер, голову-то прячь, дарги насчёт стрельбы очень ловкие, даже с трёх сотен метров попадают.
— Уже понял, — ответил уполномоченный.
Острый осколок пробил респиратор и впился в левую щёку прямо под скулой. Горохов вырвал его. Ему было немного неприятно, что простой торговец учит его осторожности. Рассказывает ему, как вести себя со степными людоедами. А впрочем, так даже и лучше будет. Ни к чему пыжиться, нужно держаться тихо.
«Я простой инженер», — подумал он и спросил:
— Так кто ещё с даргами?
— Да два бугая здоровенных, мы таких пока и не встречали, и стригуны бегают по округе, а ещё Иваныч с того камня, — он указал рукой на те камни, что были на юге, — видал какую-то сволочь на двух лапах, с хвостом и мордой. Но она близко не подходит, он её с коптера приметил.
— А у вас память есть, чтобы изображение этой твари зафиксировать?
— Память?! — было слышно, что собеседник смеётся под маской. — Ты, инженер, нас за богатеев держишь? У нас и коптер-то арендованный. Память!
«Это хорошо, что он смеётся. Знал бы, как боты-солдаты со всякой другой нечистью боевую часть северян расчихвостили, наверное, не смеялся бы».
— А часто у вас тут стригуны и твари двулапые бывают?
— Стригунов-то видали, а вот про бугаёв военных только слышали, первый раз их видим, — поясняет ему собеседник.
У Горохова сразу возникают вопросы, на которые он, конечно, не может сейчас ответить.
— Вон он, вон он! — закричали слева, и Горохов вместе со своим собеседником чуть приподняли головы, чтобы увидеть, кого там увидели другие.
Та-та-таа… Та-та-та-таа… Та-таа… Та-таа…
Несколько человек сразу открыли огонь по появившейся из-за большого бархана фигуре. А Горохов и его сосед не стреляли. Смотрели на то, как фонтаны песка поднимались вокруг бота. Пули летели в основном мимо; наверное, кто-то и попадал, но этого не было видно.
Ну конечно. Это был настоящий бот-солдат. Голый здоровенный мужичара. Даже отсюда, со ста метров, было видно, что его рост не менее двух с половиной метров. Небольшая голова почти вросла в не очень для такого гиганта широкие плечи. Он не был похож на тех бугаёв, с которыми Горохов встречался во время операции в Полазне.
— Моделька-то новая какая-то, — негромко, но зачем-то вслух произнёс он.
— Что? — на сей раз собеседник прислушался к его словам. — А ты, что, уже видел таких?
— Немного других. В степи, на том берегу.
И тут же из степи прилетело сразу несколько пуль. И кто-то из стрелявших торговцев заорал:
— Ай, задело!
— Что там, Черкас? Куда тебя? Сильно?
— Кого задело?! — заорал один из миномётчиков, — Черкас, тебя?!
— Меня, малость, — отзывались с камня. — Несильно, за рёбра дёрнуло! Но вроде несильно…
— Царапнуло его, жить будет!
— Надо даргов побить, житья от них не будет! — кричит кто-то. Это был, кажется, Михаил.
— Давайте координаты, будем кидать все, что есть! — в ответ орёт миномётчик Коля. — Может, хоть одна хлопнет!
«Зря, наверное, сюда приехали».
Всё это ему не нравится, особенно то, что тут появились боты, о которых раньше местные даже не слышали.
«Это случайность?».
Ему так не кажется. Уполномоченный, стянув очки — без них лучше видно — осторожно выглядывает из-за камня. Смотрит в степь через коллиматор винтовки. И видит дарга, который нагло, просто вызывающе, сидит на гребне бархана, метрах в трёхстах, и с колена целится в сторону камней.
Горохов ставит переключатель огня на одиночный, берёт его на прицел, и как только прицеливается, дарг делает выстрел и скатывается вниз. Они тоже не дураки. Долго целиться не дадут. Конечно, он не спешит делать выводы, но ему кажется, что решение ехать к этим камням было неверным. А ещё, что нужно было взять с собой мотоцикл. Плохой он или нет, а лучше было бы, если бы он был. Место в кузове для него нашлось бы.
И всё-таки боты!
Где их база? Расстояние от «выхода», где погиб отряд капитана Сурмия, до Ерохиных камней немалое. Они сюда оттуда прибыли, неужели так быстро прибежали? Две сотни километров? Или теперь вся часть степи вокруг Красноуфимска находится под контролем тех, кто руководит ботами? Да и кто ими руководит? Из какой точки? Как осуществляет управление?
У него есть небольшая, но неплохая рация во фляге, неплохо бы послушать эфир, но это нужно было делать в кузове машины, когда было время, а не теперь, когда…
Пум-б-б…
Новая мина улетает на восток, и через несколько секунд раздаётся звук разрыва:
Баааххх…
— Ура! — орёт кто-то. — Ну наконец-то!
— А хоть попали? — спрашивает Николай-миномётчик.
— Попали, закинули туда, куда надо! Даргам за бархан! — орёт ему Александр.
Горохов не берётся судить о точности выстрела, он опять немного поднимает голову и снова видит дарга на самом верху песчаной волны, дикарь снова целится в их сторону.
Андрей Николаевич решает долго не целиться: едва заглянул в коллиматор, едва нашёл цель и почти сразу выстрелил.
Он был уверен, что будь у него его револьвер с прицелом, он бы попал, и не в такие цели попадал, а тут, с этой винтовкой…
Дарг благополучно спрятался за бархан.
«Надо ещё привыкнуть к этому оружию. Оно отличное, но надо привыкнуть…».
Чтобы не торчать мишенью, он склоняет голову.
И тут же кто-то кричит, Горохов поначалу даже не понял, что это кричат ему.
— Эй, слышишь, уважаемый! — орал один, видимо молодой, парень, — инженер!
— Я? — уточняет уполномоченный.
— Да, ты… Ты это, если стрелять не умеешь, ты лучше без команды не стреляй. Ты мне цель напугал. Как команда будет — так стреляй.
— Это Юра, наш лучший стрелок, — поясняет уполномоченному Александр.
«Он не назвал его командиром. Интересно, у них тут есть старший?».
Горохов не отвечает. Кивает: хорошо. Конечно, этот Юрка имеет право так говорить, он ведь не знает, как стреляет уполномоченный. Но слова этого Юрки опять задели его. Кто-то из торговцев опять корректирует огонь, и почти сразу бьёт миномёт. Ещё одна мина улетает за барханы. Горохов снова чуть поднимает голову: сработает-не сработает?
Бааххх…
Столб песка и пыли, вперемешку с оранжевыми языками огня, как раз за тем барканом, за которым спрятался дарг.
«Молодец, корректировщик, молодец, Коля-миномётчик».
И словно в подтверждение мыслей уполномоченного кто-то кричит, кажется, это тот, кто корректировал огонь, он всё видит с коптера и сообщает:
— Есть… Накрыли одного!
И тут же, не дав народу порадоваться точному попаданию, кричит один человек с южных камней:
— Бугай! Бугай от вас на юг! Смотрите!
Горохов выглядывает из-за камня и внизу, совсем рядом, видит здоровяка. Семьдесят метров до него, не больше. Горохов прикладывает винтовку к плечу.
Теперь ему удалось получше его рассмотреть. Он, как и дарги, обнажён, у него пояс на животе: патроны, какое-то снаряжение, крупные вещи… Но вот что бросилось уполномоченному в глаза: у бота, кажется, нет мужских гениталий. Зато в одной руке у него…
Ну да, картечница… А в другой… Андрей Николаевич не может понять, что это… Фляга, что ли? И бот бежит к камням. Небыстро, что и понятно, с его массой. Ноги бота, когда он взбирается на бархан, едва не до колен утопают в песке. Но двигается он прямо на Горохова и Александра.
По боту тут же открывают огонь, но не все его видят, он правее общей группы и движется скорее с юга. Пули поднимают вокруг него фонтаны песка. Некоторые выстрелы точны, и пули попадают в него, одна ударила его точно в центр шеи, в горло, выбив из него несколько капель тёмной жидкости, но он даже не замечает попаданий. Бежит к камням. И до него уже…
Пятьдесят метров!
— Железный он, что ли! — кричит рядом с Гороховым Александр, пытаясь попасть во врага.
Но Андрей Николаевич его не слышит, он переключает темп огня на очередь, приподнимается на колено и, прекрасно понимая, что сейчас на пару секунд становится отличной мишенью, стреляет…
Та-та-та-та-та-та-та-таа…
Грудь, грудь, левое плечо, живот, левое плечо, шея, грудь… Только брызги разлетались от попаданий.
Лишь последняя пуля не достигла цели — ствол увело отдачей, но все остальные он уложил как надо. Дальше торчать на виду было нельзя. Горохов лёг на камень.
Но он прекрасно видел, что бот не упал, он даже не остановился.
Семь! Семь винтовочных пуль его не свалили. Его даже не залило кровью, ну или что там у него в организме, он лишь замедлил свой бег, а потом, когда был уже в тридцати метрах, размахнулся и кинул по большой дуге то, что держал в руке. Кинул как раз в сторону уполномоченного.
Граната. Ну конечно же, это граната. Горохов подивился её величине: «она с небольшое ведро размером».
Слава Богу, что она не долетела, бот то ли не рассчитал силы, то ли сказался десяток попаданий в его мощное тело, но граната, не перелетев камни, ударилась об один из них и упала вниз.
Бааахххх…
Туча песка заслонила солнце. А в ушах долго и противно зазвенело.
«Вот это рвануло».
И вправду граната очень мощная. Но пока песок с пылью не осели, пока из-за них даргам его не было видно, он снова поднимается на колено и, разглядев внизу мощную фигуру бота, разряжает в неё всё, что ещё оставалось в магазине.
Бот тоже его замечает через ещё не осевшую пыль, он с трудом, из-за вросшей в плечи шеи, задирает свою маленькую голову, смотрит, откуда по нему ведут огонь, его лицо почти бесстрастно, рот приоткрыт, он жадно дышит. Смотрит, и дышит, и пытается поднять картечницу. Но у него не сразу получается, пара пуль, кажется, повредили ему левое плечо и руку, что ни говори, но получить целый магазин и остаться абсолютно невредимым не может даже это суперсущество. А Горохов успевает лечь на камень и начинает менять магазин в оружии.
Пам….
Резко и звонко бьёт снизу картечница бота, картечь ударяется в камень и с визгом, разбросав брызгами осколки породы, улетает вверх. А уполномоченный, уже сменив магазин и дёрнув затвор, снова поднимается. Теперь ему страшно, пыль от взрыва уже почти улеглась, теперь его видят дарги, но он всё равно выпускает ещё шесть пуль в бота, прежде чем лечь на камень.
А бой разгорается, выстрелы трещат со всех сторон, гильзы сыплются, над камнями повисла чёрная пороховая гарь. Опять бухнул миномёт. Александр, что лежит рядом, тоже стреляет. Бьёт одиночными, но в другую сторону. Горохов взглянул туда и увидал ещё одного бота.
Тот тоже двигался к камням, в него тоже попадали, но и этого солдата не могли остановить пули. Он уже был метрах в ста.
Но ему нужно было решить вопрос со «своим» ботом, он снова приподнимается и тут же падает обратно.
Бот, сволочь-хитрец, кажется, ждал его и, едва он появился, выстрелил из своей страшной картечницы. Хорошо, что Горохов его сразу заметил, картечь унеслась в небо, с шипением разорвав воздух над его головой. Рисковать дальше уполномоченный не стал, он полез в карман и достал оттуда гранату, сорвал чеку и, выглянув ещё раз, кинул гранату в бота.
Ещё один фонтан песка и пыли, на сей раз небольшой. Но даже упавшая в двух метрах от бота граната не сбила его с ног. Пришлось дорабатывать застывшего суперсолдата из винтовки. Он повалился только после десятого или одиннадцатого попадания.[3]
«Всё-таки их можно свалить!», — отметил для себя уполномоченный.
— Инженер, давай-давай, — задорно приговаривал Александр, меняя магазин, — не расслабляйся, вон ещё один к нам прётся.
Парень в азарте. Он под маской, кажется, улыбается. Это Горохову не очень нравится.
Но сосед был прав, кроме того, который шёл с востока и которого уже изрядно потрепали, с юга-востока вылез из-за небольшого камня ещё один. Он тоже шёл к камням, и шёл быстро. Уполномоченному было его хорошо видно. А в магазине было ещё много патронов. И он начал стрелять. Теперь уполномоченный стрелял одиночными, целился и стрелял. Как гвозди вбивал. В грудь, в центр. Одна, другая. В левую часть живота — только дёрнулся немного. Ещё одну туда же. Нет, продолжает идти. В правую часть брюха. Никакого эффекта. Солдат прёт, только граната на поясе болтается. Туда-сюда. Огромная картечница в руках. Ну, тогда… Голова: уполномоченный снова целится и три пули, одна за другой, бьют бота в голову. Немного чёрных брызг… и… нет, бот не останавливается. Даже глаза не выбил. Башка дёргается, но существо шагает по песку, как заведённое. Оно начинает отвязывать с пояса свою гранату и…. переходит на бег.
Горохов делает ещё выстрел, а потом слышит щелчок: магазин пуст. Нужно вставлять новый.
⠀⠀
И пока он меняет магазин, Александр зачем-то толкает его под руку и кричит, как идиот:
— Юру убило!
Горохов не отвечает, в это же время снова бухает миномёт, и он гадает, разорвётся ли эта мина или нет, а по ходу дела вставляет новый магазин, дёргает затвор.
— Слышь, инженер, Юру убило.
Кажется, этому молодому парню было нужно, чтобы уполномоченный его услышал, и тот отвечает, старясь говорить сдержанно, хотя ему очень хочется рявкнуть на него.
— Жаль Юру, — произносит Горохов чуть погодя, так и не услышав разрыва мины: опять некачественный взрыватель.
Он тут же отворачивается от Александра и снова ищет глазами бота. А тот сбегает с бархана, до него уже меньше пятидесяти метров, и пули его не останавливают. Он их вообще не замечает. И граната величиной с небольшое ведро у него уже в руке. Уполномоченный лезет в карман за своей гранатой, но неожиданно бот окутывается чёрным столбом дыма. Его даже подбрасывает в воздух на полметра, он падает плашмя на песок и лежит.
«Да неужели?».
Уполномоченный не успевает порадоваться, бот, пролежав всего пару секунд, начинает неловко и нескоординированно вставать с песка, снова хватается за гранату. У него проблемы с ногами, они обе повреждены, а вместо левой… какие-то лохмотья, ступня превратилась в месиво, тем не менее он поднимается и на этих лохмотьях идёт, заметно припадая на левую ногу, к камням.
«Ну, хоть больше не бежит». Его снова бьют пули, но он умудряется продолжить свой путь.
И опять бьёт миномёт:
Пум-бб…
Горохов лишь успевает поднять винтовку, и тут же его как будто кто-то дёргает за руку. Пуля распарывает правый рукав пыльника. От начала до локтя.
Он инстинктивно снова валится на камень и рассматривает рукав.
Пару сантиметров выше, и у него не было бы локтя, а может, и всей руки до локтя.
«Дарги, мрази, мало я вас убивал!».
И, словно в утешение, он слышит звонкий хлопок разорвавшейся не очень далеко мины.
«Может, ещё одного дарга накрыло».
И тут истошный, уже похожий на панический, крик разносится над лагерем:
— Стригуны! Сзади…
И тут же длинная очередь за его спиной, уполномоченный оборачивается и видит, как рядом с миномётчиками большой прыгун скачет из стороны в сторону и напрыгивает на людей. А ещё один, помельче, зачем-то заскочил на ближайший грузовик и орудует там.
Большая зверюга уже свалила миномёт. И своими лапами-ножницами, очень похожими на лапы богомола, пытается порезать одного из миномётчиков, тот обивается от неё винтовкой, а его напарник Коля пытается из своего личного оружия убить прыгуна, но боится попасть в товарища. Он и не заметил, как второй прыгун спрыгнул с грузовика и кинулся на него со спины.
— Коля… Коля…! — заорало сразу несколько голосов, — Колян, сзади!
Но миномётчик не успел среагировать и лишь смог обернуться, сгруппироваться, чуть присесть и закрыться винтовкой, как небольшой прыгун обрушил на него сверху свои ножи.
Пара людей направили в их сторону оружие, но никто не решался стрелять. Риск попасть в своего был слишком велик.
У Горохова перекосило лицо от раздражения.
«Да вашу мать!».
Он скатывается с камня и бежит к миномётчикам, на ходу вытаскивая из кармана в рукаве пистолет. Кто-то побежал ещё, он подбежал первый, ещё заранее дёрнув затвор, подбежал и с десяти шагов два раза выстрелил в того прыгуна, что уже свалил Николая и пытался его кромсать.
Когда-то он расходовал кучу патронов, чтобы свалить подобного страшного зверя, тяжёлая револьверная пуля не могла его остановить, а тут не прошло и пяти секунд, как прыгун обмяк и опустил свои ножи, присел задом на землю. Отличный токсин!
А Андрей Николаевич уже стреляет в большого.
Пах-пахх…
И второй замер… Поднял свои длинные лапы-ножи вверх, и так и не смог их опустить на свою жертву. Повалился на бок. Миномётчик, имени которого Горохов не знал, почти не пострадал. А вот Николаю досталось как следует. Руки, бок, сильный порез возле ключицы… Из ран, особенно из той, что возле ключицы, течёт ручьями. Вся земля вокруг него была залита чёрной, уже впитавшейся в грунт, кровью.
Миномётчик и ещё один торговец бросились к Николаю.
— Коля! Коля, ты как?
А уполномоченный, вставляя магазин в пистолет, говорит миномётчику:
— Иди к миномёту.
Тот оборачивается и не двигается, лишь произносит:
— А Коля?
— Иди к миномёту, твоё дело стрелять. О Коле позаботится он, — Горохов кивает на второго человека, что склонился над раненым.
И тут уполномоченный понимает, что стрельба почти затихла.
— Дарги уходят! — кричит с одного из камней человек с монитором.
— Проследите, куда они уходят, — просит его уполномоченный. Всё закончилось, а он даже не успел поволноваться. Был занят, и на волнение времени не осталось.
— Батарейка старая, — отвечает тот. — Я дрон возвращаю.
Люди начинают слезать с камней. Один ещё стреляет вниз. Кажется, добивает бота. Вот и всё.
И тогда Горохов быстро идёт к машине, находит медпакет и идёт к миномётчику Николаю, возле которого собралось несколько человек.
— Разрешите, — он протискивается к раненому и просит — Воды принесите, пожалуйста. И медикаменты, если есть. Антибиотики, антишок, обезболивающее…
Он делает это далеко не в первый раз.
Определить повреждение. Самая тяжёлая рана на ключице, но главная артерия не задета; проколота грудь, но рана, судя по всему, неглубокая, Андрей Николаевич надеется, что лёгкое цело; руки исполосованы, сильно разрезана кисть правой руки. В общем, пока ничего страшного, если, конечно, нет внутренних кровотечений. Коля тяжело дышит и косится на Горохова, но терпит, даже не застонал, пока он его осматривал.
— Это от заражения, — он заливает спреем раны, — и чтобы кровь лучше свёртывалась.
Выливает всё и отбрасывает пустой баллон.
— А теперь, друг, придётся потерпеть, — говорит уполномоченный, доставая пластиковый баллончик с биогелем и надевая на него патрубок.
— Давай, не стесняйся… инженер, — тяжело дыша, отвечает миномётчик.
Уполномоченный вводит патрубок в рану на груди и выдавливает гель, он экономит ценное вещество, его немного, должно хватить на все глубокие раны, и на ту, что около ключицы, нужно оставить.
Коля молодец… Сопит. Но терпит. Не ноет, не дёргается, не пытается отвести руку, хотя процедура очень болезненная, Андрей Николаевич знает это по собственному опыту. Он выдавил весь гель по ранам и принесённой водой смыл пыль вокруг них. Дальше залепил все раны противогангренным пластырем. Посмотрел принесённые торговцами медикаменты, один из шприцов, с антибиотиками, вколол в плечо раненому, два остальных вернул с рекомендацией:
— Выбросьте это.
— Ну что, инженер, довезём мы его? — спросил у него один из торговцев.
— Если нет внутренних кровотечений, которые я не смог залить, — отвечал уполномоченный.
— Значит, нужно уезжать?
— Да, лучше не ждать.
— Тогда поедем, — этот человек, судя по всему, и был старший; он обернулся к остальным: — Мужики, придётся ехать. Готовьтесь.
Горохов закрыл медпакет, который теперь был уже не ценен. Он встал и сказал:
— Труп бугая нужно будет взять с собой. Хотя бы один.
— Да мины там, не получится, — сразу отозвался один из торговцев.
— Да, один из них на мину наступил.
Но уполномоченный словно не слышал этого.
— И на даргов я хочу взглянуть, эй, кто тут коптером работал, трупы даргов остались? Родственнички их не забрали?
Очень часто сородичи не забирали трупы своих соплеменников.
— Кажись, остался один недалеко, его осколками покромсало, — отозвался человек с монитором управления в руках.
— Его тоже нужно будет забрать.
Это его пожелание явно не находило понимания у этих степных путешественников. На кой чёрт таскать трупаки по степи, топливо на них только тратить.
— Заплачу десять рублей, — уполномоченный знал, как договориться с торговцами. За такие деньги они и на минные поля полезут. — Десять рублей за два трупа, доставленных до пристани в Полазне.
— А зачем они тебе, инженер?
— Отвезу их в Институт.
— Интересно, а сколько тебе за них в Институте заплатят? — едко поинтересовался один из торговцев.
Горохов повернулся к нему и ответил весьма холодно:
— Вообще-то это не твоё дело, но если уж ты спросил, отвечу — нисколько!
Интересующийся больше вопросов не задавал, а тот, которого он посчитал за старшего, произнёс:
— Витюня? Ты помнишь, как мины стоя́т?
— Ну, так… — без особого энтузиазма ответил один из торговцев.
— Сходите с Сашей, принесите инженеру трупы, десять рублей, они в коллективе нелишние будут, Юркиной жене на поминки, и Николаю на лечение пригодятся.
Витюня и сын Михаила Александр пошли за трупами, Горохов пошёл с ними, и Михаил тоже пошёл. Не хотел бросать сына.
Они перелезли через камни и осторожно пошли по песку. Мины были установлены в грунт. Через большой слой песка они детонировать не могли. Поэтому до ближайшего мёртвого бота добирались по песку, перепрыгивали с камня на песок, шли с бархана на бархан.
Дошли. И Горохов присел рядом с ботом на корточки, оценивающе осмотрел его.
— Ишь ты, да он баба, — удивился Михаил, останавливаясь рядом.
Да, мужских половых органов у него и вправду не было, внизу паха имелась небольшая щель. Остальные торговцы тоже удивлялись.
— Мочеполовая система им не нужна. У них мочевой пузырь напрямую связан с кишечником, — произнёс уполномоченный.
— Извините, инженер, а вы-то откуда знаете? — спросил Витюня.
— Встречался с такими, — ответил Андрей Николаевич. — Ну, не совсем с такими, с похожими.
— Глянь-ка, а дыр от пуль на нём почти не видно! — снова удивляются торговцы. На сей раз это Михаил.
Горохов сразу это заметил. Он сидит у трупа и видит, как по крепкой даже на вид коже, по плечу бота бежит потревоженный суетой небольшой паук; обычно они появляются только ночью. Горохов машинально давит паука. Заодно и пробует, какова ткань бота на ощупь. Он удивляется. Начинает пробовать, трогать труп в других местах. Теперь ему становится ясно, почему бот почти невосприимчив к пулям. Ткани очень плотные. Как толстая резина.
У людей в месте попадания пули образовываются области поражённых контузией тканей. Пуля оставляет не только пулевой канал, она, обладая высокой энергией, при прохождении поражает и все ткани вокруг него. А тут… Горохов мнёт и мнёт тело бота. Пуля входит в организм, словно в пластилин. Никакой контузии вокруг входа. И мощный организм этого существа без труда переживает такие попадания.
«Интересно, а как дело обстоит с костями? А с лёгкими? Неужели и лёгкие у него так же легко переносят попадания?».
Без вскрытия на эти вопросы ответить было нельзя. Да и не был он специалистом, чтобы всё понять.
«Ладно, в Институте разберутся, главное довезти его туда».
Андрей Николаевич встаёт.
— Михаил, тащите его, — теперь обращается к сыну Михаила: — А вы пойдёмте со мной за даргом.
Никто ему не возражает. Заказчик платит. А десять рублей на дороге не валяются.
Они добрались до мёртвого дарга. Винтовку и патроны сородичи забрали. А тащить труп им было некогда. Дарга здорово посекло осколками мины. Все ноги, правый бок и правая рука разодраны.
Воин был молодой. От обычных степных людоедов он не отличался, до тех пор пока уполномоченный не перевернул его на спину и не заглянул в лицо.
— У вас они все безносые? — спросил он у Александра.
— Нет, раньше с носами были, — молодой торговец удивлялся. — Но я уже года два их не видал… Ну, в смысле мёртвыми… — он наклонился над трупом. — Нет, таких точно не видал.
— Ладно, бери, потащили. — Андрей Николаевич ухватил труп за одну из рук.
— Надо будет нашим показать, — предложил Александр, беря труп за другую руку.
Никто из торговцев таких даргов ещё не встречал.
— Новые, — резюмировал старший.
— Ещё уродливее прежних, — поддержали его товарищи.
Трупы уложили в последнюю машину. Убитого Юру, которому пуля попала в лицо и снесла весь затылок, положили во вторую. В первой везли раненого миномётчика Колю.
— Я, если нужно, могу сесть за руль, — предложил уполномоченный, — я с таким транспортом знаком.
— Ты, инженер, с раненым езжай, — ответил ему старший, — хорошо у тебя получается раны лечить. Сноровка, сразу видно, есть…
«С раненым так с раненым».
Он взглянул на два угловатых трупа прыгунов, валяющихся серо-зелёными кучами невдалеке, со своими неприятными, торчащими во все стороны голенастыми ногами, поросшими волосками, и страшными лапами-ножами. Их тоже неплохо бы забрать, в Институте сказали бы спасибо. Но был один нюанс… И Горохов, чуть подумав, не стал забирать эти останки.
Он хотел уже лезть в кузов к раненому, а старший, стоя рядом с ним и хитро глядя через старенькие очки, спрашивает. Спрашивает негромко, чтобы другие торговцы не слышали:
— Уважаемый, а ты вправду инженер?
— Я и вправду инженер, — отвечает уполномоченный, — у меня и диплом есть.
⠀⠀
Машину подкинуло на ухабе так, что Николай стиснул от боли зубы.
Горохов постучал по кабине: полегче, вы что там, в самом деле…
Водитель обернулся и через стекло кивнул ему: понял, ладно.
Уполномоченный стянул перчатку и попробовал у раненого лоб на предмет температуры.
«Хрен его разберёшь!». Не смог понять. Жарко. И тогда он чуть наклоняется к Николаю и спрашивает:
— Ну… ты как?
Для Коли соорудили в кузове мягкое ложе под тентом между ящиков с сушёным мясом. Туда же вывели раструб через заднее окошко кабины, из трубы от кондиционера шёл прохладный воздух. Его, правда, выдувало встречными потоками, проникавшими под тент, но всё-таки так было намного лучше, чем весь день изнывать от жары, которая к трём часам переваливала за пятьдесят семь градусов.
— Я нормально, — негромко, сухими губами отвечал Коля-миномётчик. — Воды бы ещё….
— Тебе много пить нежелательно, — говорил Горохов, поднося флягу миномётчика к его пересохшим губам. — Давай два глотка.
Машину мотнуло на кочке, флягу повело, вода расплескалась, но уполномоченный опять поднёс воду к губам раненого.
— Думаю, через часик увидим Полазну, — сказал Андрей Николаевич, поправляя раненому маску и закрывая флягу.
— Да. Я уже чую её, — произнёс раненый.
— Чуешь? Как? — Горохову не верилось, что такое возможно.
— Рекой воняет. Родной запах. Амёбы… Чувствую, как они пахнут. Они пахнут чем-то едким.
«Чем-то едким… Через забитый пылью респиратор почувствовал?».
Горохов даже стянул свой респиратор, стал принюхиваться, но ничего, кроме обычного запаха пустынной пыли, не почувствовал.
Тут машину опять мотнуло, и Николай снова морщится. На сей раз уполномоченному стучать по кабине не пришлось, окно открылось, и один из водителей, выглянув в него, сообщил:
— Потерпите. Полазна уже скоро.
— Скоро? Как скоро?
— До темна успеем. Через часик будем. Чувствуете? Ветер западный приносит.
— Что приносит? — не понимает уполномоченный.
— Запах… Что, не чувствуете? Уже рекой пахнет, — сообщает торговец и закрывает окно.
Сразу после заряда, ещё пыль не осела, они уже были на месте. Сначала нужно было решить вопрос с раненым. И грузовик отвёз их к врачу. Андрей Николаевич помнил это здание. Здесь работал один из докторов Полазны, который… В общем, что тут вспоминать! Заходить в это здание он не захотел. Как только раненого унесли, он залез в кузов той машины, где находились трупы дарга и бота-солдата, осмотрел их — не сильно ли подгнили, пока ехали, — и сказал водителю:
— Везите на пристань.
Водителем этой машины был тот самый пожилой мужичок, который спрашивал у Горохова, правда ли он инженер.
— Даже не перекусите?
— Трупы — товар скоропортящийся, нужно быстрее найти рефрижератор. А поем, когда уложу их в холодильник.
— Ну хорошо, — согласился мужичок, только спросив: — А расчёт на пристани будет?
— На пристани.
Горохов ехал по городу в сгущающихся сумерках и почти не узнавал его.
«Где все ветротурбины? От них даже мачт не осталось. Где дома, крыши которых сплошь устланы солнечными панелями? Камеры на бетонных заборах где? Охрана? Свет в барах и заведениях? Люди, толпящиеся рядом? Где всё это?».
Он смотрел на добротные выбеленные дома, на которых то и дело встречалась надпись «Продам». Часто она была написана криво. Как будто люди не очень надеялись на то, что кто-то этот дом у них купит. Городишко умирал.
Они съехали к пристани, а лодок там было не так уж и много. Не так, как раньше. У всех пирсов Андрей Николаевич насчитал всего три судна. И лишь одно из них нельзя было назвать рухлядью. Хорошее судно с цифрами на носу «ноль двадцать восемь». Едва уполномоченный спрыгнул на бетон, как к нему сразу направился человек.
— Добрый вечер, ищете лодку?
Горохов разглядывает человека: пристань — одно из немногих мест в городе, где есть освещение. Перед уполномоченным стоит явно не старый, высокий человек, пыльник, обычное оружие, а вот маска и очки недешёвые.
«Городской, судя по выговору. Скорее всего, капитан и владелец лодки. А может, и вообще с Севера и далеко заплыл. Наверное, забрался сюда за дешёвым товаром. Говорят, что там, на севере, яйца термитов стоят просто астрономических денег. Заплыл… А тут уже не то, что раньше, пассажиров мало, вот и выскочил сам искать попутчиков».
— Да, но мне нужна лодка с рефрижератором, — отвечает Андрей Николаевич с некоторым сомнением.
Дело в том, что Горохову не нравятся такие удачные совпадения. Никогда не нравились. Ему нужна быстрая лодка, и тут же появляется этот тип. Уполномоченный смотрит по сторонам. У соседнего пирса тоже стоит судно, не новое, конечно, но ещё вполне крепкое. Но оно, судя по всему, только что начало разгружаться. Да, так и есть, из трюма поднимают габаритный груз.
Ещё дальше пришвартована большая баржа, но у неё заметный дифферент на левый борт, она стоит на воде криво. Непонятно, сможет ли это судно вообще отойти от берега. А больше лодок у пирсов нет.
— У меня хороший холодильник, — капитан указал на добротное судно, единственное, на котором плыть Горохову было бы не страшно, — я вожу и кактусы, и паштет, и яйца термитов, ничего пока не портилось. Морозилки работают отлично. Кстати, у меня есть комфортная герметичная каюта с иллюминатором. Кондиционер, само собой. Сколько бочек у вас? Сколько тонн?
— У меня не бочки, — Горохов подзывает его к машине, поднимает тент. — Взгляните, такой груз возьмёте?
Капитан подходит и заглядывает в кузов.
— Ух ты! Это бот? — на дарга он особо и не взглянул.
— Бот. Возьмёте такой груз?
— Раньше, говорят, в этих местах их было много.
— К сожалению, сейчас тоже хватает, — конечно, он предпочёл бы другую лодку, но тогда ему придётся ждать. Нет, это точно не вариант. — Так что, берёте нас троих?
— Да, возьму, но зачем они вам?
— Нужно доставить это как можно быстрее в Институт, в Соликамск.
— По течению пойдём быстро, дойдём через двое суток, — обещает капитан.
— Двое суток? — уточняет уполномоченный.
— Возможно, и быстрее, мотор у меня отличный, но во многом это будет зависеть от новых мелей. Тут постоянно появляются новые отмели, нужно быть осторожным.
— Ну хорошо, — Горохов уже не сомневается, что этот капитан доставит его в Город через два дня. — Сколько?
— Жадничать не буду… Давайте пять рублей, — предлагает капитан.
— А я жадничать буду. У меня мало денег, — у Горохова и вправду мало денег. — Я ещё с людьми не расплатился, которые привезли сюда груз из пустыни. Предлагаю три рубля, два сразу отдам сейчас, а один рубль — как доберёмся.
Капитан вздыхает, ему это предложение не по нраву, и он произносит:
— Давайте два сразу и два в городе.
Уполномоченный соглашается, тем более что капитан ему теперь нравится.
— Хорошо. Но отплываем сразу, как только прогрузимся.
— Я согласился на четыре рубля, потому что тороплюсь, — отвечает ему капитан, — так что пойдём отсюда, как только уложим груз.
Уполномоченный лезет во внутренний карман, достаёт оттуда узелок с деньгами, а из узелка две медные монеты и протягивает их капитану. Тот берёт деньги и протягивает Горохову руку.
— Капитан Степанов.
— Инженер Горохов, — Андрей Николаевич жмёт его руку. Потом, повернувшись к торговцам, которые ждут своего расчёта, произносит:
— Мужики, несите этих в холодильник.
Сам он тоже спускается в трюм, где за толстой дверью находится рефрижератор. Там, в трюме, уполномоченный немного успокаивается. Внутренняя полость корабля почти на две трети занята бочками с топливом и ящиками с вяленой дрофой. Значит, и вправду лодка торговая.
Трупы не без труда вносят в морозильную камеру, на термометре у двери «минус три». Нормально. Уполномоченный всем доволен.
После этого он поднялся на палубу и там отдал старшему торговцу узелок, в котором было десять рублей. А тот, посчитав деньги, произнёс вместо прощанья:
— Интересный вы всё-таки инженер.
***
Каюта. О, уполномоченный не ожидал такого уровня комфорта. Неширокая, но хорошая кровать, стол, кран с питьевой водой прямо над столом, пара стульев, качественные лампы в плафонах, чистота. И главное… в углу за пластиковой загородкой — душ. Настоящий душ, и даже грибка у стока не было. И тут же был санузел, пассажиру даже не было необходимости выходить из каюты. На стене на небольшой полке стоял десяток книг и коробка с видео. И ни пылинки на полке. Здесь вообще было чисто. Даже на полу не было вездесущего песка. Ну а про кондиционер и говорить не было необходимости. В каюте было градусов двадцать восемь, не больше.
Безусловно, каюта стоила тех денег, которое капитан за неё просил. Это хорошо, что он торопился и согласился взять уполномоченного на борт всего за четыре рубля.
Грязная, страшно запылённая одежда и обувь Андрея Николаевича выглядели здесь как минимум неуместными.
Он закрыл за собой дверь и поставил винтовку к стене. Замок ему не понравился. Его можно было открыть снаружи. Засова или крючка на двери не было. И дверь ничем не подпереть, она открывалась наружу.
Горохов снял пыльник, фуражку и стал разуваться. У него были хорошо подогнанные к ноге, очень удобные, мягкие сапоги из прочной кожи варана. При грамотной ходьбе в них можно было пройти сто километров, не сбив, не стерев ног, но… Боже, как это здорово — снять обувь после нескольких суток тяжёлой дороги. Правда, для этого ему пришлось ещё снять и свой ультракарбоновый костюм, к которому он, признаться, уже привык.
Андрей Николаевич, раздевшись, остановился и пошевелил пальцами ног, босым подошёл к иллюминатору. Оглядел, проверил уплотнение — всё отлично, никакая пыльца с улицы через это небольшое окошко в помещение не попадёт ни при каком ветре. Постояв под кондиционером пару секунд, он убедился, что фильтры в нём новые. Теперь можно было снять и респиратор.
«Слишком хорошо, чтобы быть случайностью». Он вспомнил эту фразу, хотя не сомневался, что этот как раз тот случай, который доказывает обратное.
Конечно, он не думал, что это кем-то подстроено, что кто-то специально послал за ним эту лодку. Просто ему попалась хорошая лодка. Очень хорошая лодка по приемлемой цене. Такие лодки обычно ходят от Соликамска на север, до Троицко-Печорска. Возят туда еду, топливо, цветнину и важных господ, у которых есть виза для проезда на северные территории. Обратно в Соликамск они везли оборудование, разнообразную технику, от машин до кондиционеров, и, конечно же, оружие с боеприпасами.
Это было удивительно, что такая лодка заплыла так далеко на юг.
А тут по судну прошла дрожь, где-то недалеко на низких оборотах, почти неслышно, заработал дизель. Лодка качнулась и начала двигаться. Мягко, мягко покачалась, ещё чуть-чуть, и двигатели заурчали выше. Заработали.
«Все, развернулись. Теперь пошли домой. Быстрей бы».
Он по выработанной годами привычке обходит каюту по периметру и осматривает стены. От потолка до пола. От пола до потолка, смотрит на лампы, на полку, на всё, что может привлечь внимание. За что можно зацепиться глазом. Он ищет камеры. Но ничего не находит.
И тут в дверь постучали.
— Кто? — сразу спросил он, а сам подошёл к висевшему у стены пыльнику и достал пистолет. На всякий случай.
— Стюард, — отзываются из-за двери. — Принёс чай.
«Стюард… Чай… Ещё кофе предложил бы. Я и вправду никогда не плавал на такой лодке!».
— Сейчас.
Уполномоченный быстро натягивает галифе, вытаскивает пистолет из пыльника и, спрятав его за спину, аккуратно открывает дверь.
Высокий парень без маски стоит у двери и держит перед собой поднос. На подносе чайник, сахарница и настоящая чайная чашка. Ну, чайник ещё куда ни шло, но сахарница! Чайная чашка! Всё это тут? На краю света?
— Благодарю вас. Поставьте на стол, — произносит уполномоченный.
— Скоро ужин, — говорит стюард. Он крепкий, лицо большое, руки большие. — Капитан вас пригласит.
— Я очень устал, передайте капитану мои извинения и принесите ужин сюда.
— А, ну хорошо, — соглашается парень, ставя поднос на стол.
Горохов закрывает за ним дверь и стоит пару секунд рядом с нею. Как плохо, что её можно отпереть снаружи. Затем возвращается к столу. Чай сварен правильно, на блюдце лежит нарезанный кактус. Он кладёт пистолет рядом с подносом и красивой ложкой размешивает сахар в настоящей чашке, чувствуя себя при этом путешествующим богачом. Делает большой глоток: не трудно было угадать — чай отличный. Как и всё в этой каюте.
Но чай потом, Андрей Николаевич предпочитает пить его остывшим, сначала нужно помыться. Поэтому он идёт к душу.
И открывает кран. О чудо! Вода! Напор отличный. Нет, что ни говори, а в каюте ехать одно удовольствие.
Он снова снимает галифе и вдруг… как будто его качнуло. Ему пришлось даже опереться на стол. Он толком не смог понять, что это было. Что-то с лодкой? Нет, не с лодкой… Каюта поплыла перед глазами, и его снова качнуло.
Оружие, первым делом оружие, и он берёт пистолет со стола. Потом… что у него ценного? Что? Ну конечно, пробирка в никелированной коробочке. Стараясь не терять равновесия, он проходит к пыльнику, который висит на стене. Сразу запускает руку во внутренний карман. Коробочка на месте. У него всё по-прежнему плывёт перед глазами, но мысль ещё вполне ясна. Коробочку нужно спрятать. Спрятать, но куда? Куда? Кровать? Стол? Полка? Его одежда? Нет… Нет… Нет… Душ? Тоже нет… Можно спрятать её… Он не знает, но, чувствуя, что мысли начинает застилать туман, зачем-то идёт в душевую кабину, заходит туда и закрывает дверь. Но тут, в душевой, вообще нет места, куда можно было бы спрятать коробку величиной с половину ладони. Он задирает голову…
И видит разбрызгиватель. Его опять шатает, наверное, это из-за поднятой вверх головы, но зато он отчётливо осознает, что диаметр трубы душа чуть больше, чем диаметр пробирки. Эта была последняя ясная мысль в его мозгу. Дальше он действует скорее машинально, чем обдуманно. Он поднимает руку и пытается свернуть разбрызгиватель, поначалу тот не поддаётся, но уполномоченный, роняя на пол оружие, всё-таки сворачивает его и потом, уже трясущимися руками, откручивает; он открывает коробку и достаёт оттуда пробирку. Снова поднимает голову и, морщась от теперь слепящего его света лампы, засовывает пробирку в трубу душа. И, уже едва понимая как, навинчивает разбрызгиватель обратно на резьбу. И последним усилием закручивает его покрепче. После этого сил у него больше не остаётся, он сползает по стенке кабины на пол.
Кажется, кто-то разговаривает. Да, несомненно, кто-то ходит рядом и разговаривает. А ещё он чувствует боль в руке. Укол. Укол рядом со сгибом локтя. Кто-то брал у него кровь из вены? Зачем? Кому нужна его кровь?
— Дайте ему штаны.
«Дайте ему штаны!». Голос женский. Женщина не одна, и она командует. Они теперь часто командуют.
Он открывает глаза и видит большого мужика над собой. Это… А, ну да, конечно… Это стюард. Мордатый парень держит в руках шприц. В его огромных руках этот медицинский инструмент кажется просто игрушечным. Кто-то кидает на живот Горохову галифе.
— Оденьтесь.
Уполномоченный сразу узнаёт голос капитана Степанова. Андрей Николаевич с трудом — в голове ещё шумит, а взгляд тяжело сфокусировать — садится. И, не оглядывая помещения, не глядя ни на кого, начинает натягивать на ноги узкие штанины галифе.
Помимо женщины и двух мужчин, которых он видит, в маленькой каюте находится ещё один человек. Он вытрясает из подсумка магазины, бросает их прямо на пол. Потом копается в карманах пыльника, а вот тайник во фляге уже распотрошён. Горохов видит свою хорошую рацию тоже на полу. Потом человек бросает подсумок и идёт к кровати, у него в руках появляется нечто напоминающее фонарик, который связан с планшетом гибким проводом. Тип фонариком проводит вдоль кровати, и на планшете высвечиваются «внутренности» матраца.
«Круто! Хорошо шмонают, высокотехнологично, профессионально, осознано. Что ищут? Ну, это догадаться несложно. А вот кто они? Нужно выяснить…».
Около стола сидит женщина? Да, женщина, но она сидит за лампой, её лица не разглядеть, но вот в руках у неё поблёскивает… Да, это никелированная коробочка. Пустая.
— Господа, чем обязан? — наконец произносит он.
И на этот его вопрос отвечает именно женщина.
— Горохов, где вещество?
Раз, два, три… Ему потребовалось всего три секунды, чтобы вспомнить этот высокий и мелодичный голос.
— Люсичка? Я вас не могу разглядеть… Это вы? Да Боже ж мой, сколько лет мы не виделись! Я уже думал, вы сгинули где-нибудь в песках. Я не мог вас найти. Я уже и не знал, живы ли вы. Ну, вижу, что с вами всё в порядке и вы всё ещё в деле, — он едва приходил в себя, но почему-то ему хотелось поёрничать.
А вот Людмиле шутить вовсе не хотелось, и она спросила всё так же серьёзно, как и в первый раз:
— Горохов, где вещество?
— А я хотел спросить: замуж-то не вышли? В шестой раз. А то вам всё не везло с мужьями, то жулики, то бандиты.
Она не ответила, а за неё вместо ответа мордатый стюард с размаху заехал уполномоченному в рёбра. В правый бок над печенью. Бил сильно. Настолько сильно, что удар окончательно привёл его в чувство. Он прижал локоть к рёбрам.
«Вот падла… Кажется, сломал ребро».
— Горохов, я с тобой церемониться не собираюсь, — в голосе Люсички слышится прямая угроза. — Ты меня столько раз подводил, что мне тебя хочется выбросить за борт только за прошлое.
— Я старший уполномоченный Горохов, — уже пережив боль в боку, отвечает Андрей Николаевич. — А выбрасывать уполномоченных за борт опасно для здоровья. Слышишь, Степанов, или как там тебя… Это тебя касается в первую очередь. Если я не выйду на связь через два дня, хорошие люди из Соликамска приедут в Полазну и выяснят у местных людей, что я сел на твою лодку.
— Да мне плевать, — нагло отвечает капитан.
— Да-да, все так говорят, — продолжает Горохов, кивая, — до того момента, пока их не внесут в список на исполнение приговора, а те, кто потупее, продолжают это говорить, пока за ними не придут и не приставят им пистолет к башке.
— Горохов, не пугай, — произноси Люсичка высокомерно, — здесь никто тебя не испугается, просто скажи, где вещество.
— Вещество? Из этой коробочки? — уточняет уполномоченный. — Это та прозрачная жидкость, что была в пробирке?
— Да, это то вещество, которое было в этой коробочке, — терпеливо разъясняет женщина. — Где оно? Отдай, и мы закончим нашу беседу.
— Да? Закончите? Людмила Васильевна, а вы не подскажете, каким образом вы собираетесь её закончить?
— Мы тебя отпустим, — сразу обещает она, а человек с «фонариком» и планшетом заходит в душевую кабину.
Горохов даже не ведёт взглядом в ту сторону, и бровью не ведёт, мало того, он улыбается с некоторым вызовом, хотя это была, возможно, одна из самых волнительных минут в его жизни. Горохов отлично понимал, что он жив ровно до того момента, пока эти люди не нашли пробирку.
— Отпустите? Прямо не останавливая лодки? В реку?
— Я бы не стала тебя убивать, — заявила Люсичка. И тут же приказала своему человеку: — Проверь у него кишечник.
— Там ничего нет, — уполномоченный даже заволновался, представляя эту процедуру. Но это было преждевременно.
Человек с «фонариком» и планшетом подошёл к нему, присел рядом на корточки, направил «фонарик» ему на живот и через пару секунд произнёс:
— Пробирки в кишках нету.
— Её вообще здесь нет, — произнёс Андрей Николаевич и, усмехнувшись, добавил негромко: — Дебилы.
Человек с «фонариком» обернулся к Люсичке, а та произнесла:
— Горохов, не вздумай мне врать! Имей в виду, тут, за холодильником в трюме, есть прекрасно оборудованная комната, там с тебя по кускам будут снимать твою вонючую кожу… Сутками, с перерывами на обед, будут тебя резать, пока не скажешь мне, где вещество.
— Ну, я догадывался, что всем этим делом кто-то интересуется, и решил, что если кто-то захочет её заполучить, то будет ловить меня на реке. Поэтому пробирка в Соликамск поехала по суше, — Горохов говорил это с удивительным спокойствием. Именно это его спокойствие вызывало у людей веру в его слова, именно это спокойствие отделяло его от смерти.
— И как же ты узнал, что за вами наблюдают? — вдруг спросил капитан лодки.
— Интуиция. Я такое обычно чувствую.
— Ты глянь, какая чувствительная сволочь, — восхитился им здоровяк-стюард.
— Интуиция… Почувствовал… Горохов, не делай из меня дуру, — не поверила Людмила.
— Ну, я видел человека, который, как мне показалось, следил за погрузкой транспорта на лодку, — врал Андрей Николаевич. — Уже тогда понял, что, возможно, нас будут поджидать с результатами, Вот и решил перестраховаться с сухопутной доставкой.
— Путь по степи намного опаснее, чем по воде. Ты бы не рискнул, — заметила Люсичка.
— Для вас, Людмила Васильевна, путь по степи, конечно, опасен, но для казаков — нет, степь их дом. Я уверен, они довезут пробирку до Соликамска в целости и сохранности.
Людмила молчала. Кажется, она ненавидела его. А уполномоченный не мог понять, верит она ему или нет. Поэтому не знал, что теперь будет, и прекрасно понимал, что находится на самой черте. На той самой черте, что отделяет жизнь от смерти.
А женщина думала. И все мужики молча ждали, что она решит.
⠀⠀
Горохов даже не видел, он буквально правой щекой ощутил, как рука капитана полезла под пыльник. Оставалось только гадать, зачем.
«Хреноваты дела…».
Горохов едва удержался, чтобы не скосить на капитана глаз. Ему нужно было, что называется, «держать лицо».
«Спокойно… спокойно… Люсичка смотрит на меня не отрываясь. Не нужно давать ей возможность усомниться в моих словах!»
Раз, два, три, четыре… Он не видит лица женщины, она, наверное, по-прежнему красива. Красива и беспощадна.
Пять, шесть, семь, восемь… Эти секунды тянулись и казались бесконечными: они не нашли пробирки даже со своим волшебным прибором, и теперь были готовы или начать пытать его, или…
Девять, десять, одиннадцать… Плюнуть на вещество, раз не получилось, и просто убить его, чтобы замести следы.
Двенадцать, тринадцать… Нужно было что-то предложить ей, дать наживку, чтобы она поверила в то, что сможет добраться до вещества, и заодно чтобы он мог выбраться из этой ситуации.
Поэтому Андрей Николаевич произносит:
— Людмила Васильевна. Если я не заберу пробирку в течение семи дней, то её отдадут в Трибунал. Так что вам без меня до неё не добраться.
Она ответила не сразу… Люсичка по кличке Проказа всё ещё думает… О чём? С женщинами не угадаешь…
«Лишь бы не начала опять вспоминать, что я с нею неучтиво обошёлся… два раза. Для таких целеустремлённых и заносчивых женщин — это память на всю жизнь! Они такого не прощают. Впрочем, она не дура; если воззвать к её разуму и он возьмёт верх над её бабскими закидонами, если предложить ей то, чего она так хочет, с ней снова можно будет вести дела. Так что…».
Да, у него были некоторые шансы… Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… И только выдержав по меньшей мере четверть минуты, она всё-таки говорит:
— С тобою, Горохов, ни о чем нельзя договориться. Я два раза с тобой договаривалась, ты два раза меня кидал. Считаешь, что мне нужно продолжать нарываться на твои фокусы?
— Так складывались обстоятельства. Вы сами, не хуже меня, понимаете, что я ни в одной из сложившихся ситуаций, о которых вы вспоминаете, не мог поступить иначе. Теперь же всё в ваших руках, Людмила Васильевна. Вещество… — он на секунду замолчал. — Оно теперь, по сути, моё. Я взял его у Кораблёвой, когда она была уже мертва. Сколько его в пробирке, никто, ну, разумеется, кроме нас с вами, не знает. Мне кажется, его можно поделить на две части. Институт получит своё, вы своё, я своё. На этот раз все могут остаться довольны.
Он по-прежнему не видел её лица, но чувствовал, как поменялась атмосфера в каюте. Теперь она думала о возможном успехе её дела. Теперь ей нужно было только позабыть про прошлые обиды.
— Сколько там вещества? — наконец спрашивает она.
Горохов показывает ей расстояние между большим и указательным пальцем:
— Ну, наверное… в пробирке… чуть меньше двух сантиметров.
— А как выглядит вещество?
— Никак, как чистая вода, только очень густая. Почти не перетекает по пробирке. Если её повернуть — медленно сползает.
Она открывает никелированную коробочку и достаёт оттуда похожий на уголёк кусочек чёрного дерева. Вертит его в руках и спрашивает:
— Это ты нашёл «выход»?
— Да.
— Как ты везде успеваешь, Горохов? Как?! — она, кажется, опять злится. — Я ищу «выходы» годами, таскаюсь по пустыне годами, бегаю за любыми новыми материалами и не могу найти, а ты, где ни появишься, и на тебе — сразу удача.
— Мне всё это не нужно… Век бы не видеть эти все ваши «выходы» и всё это ваше зверьё, даргов и всю пустыню. Вы думаете, Людмила Васильевна, что я попёрся бы в семидесятиградусное пекло по своей воле? И потом ещё вернулся туда — из спортивного азарта, что ли? Я там два раза за двое суток попадал под раздачу, отбивался от новых безносых даргов, от суперсолдат, от прыгунов ради своего удовольствия? — вдруг серьёзно спрашивает уполномоченный. — Нет, просто всё так сложилось.
Люсичка опускает голову, она снова рассматривает кусочек чёрного дерева, похожего на уголь, а потом спрашивает:
— Сейчас вещество упаковано так же?
— Да, пробирка надёжно упакована.
— Недоумки, — вдруг говорит Люсичка и смотрит на Горохова. — Ему нужен свет, как можно больше солнца и высокая температура. В таких коробках… — она потрясла никелированной коробочкой, — вы можете его угробить!
— Ну, мне-то об этом откуда знать, — отвечает уполномоченный.
— Это Кораблёва его так упаковала? — продолжает негодовать она.
Он молча кивает: да, она.
Горохов скорее услышал, чем увидел, как Людмила Васильевна презрительно хмыкнула.
«О, ты тоже не очень любила Кораблёву». А ещё Горохов подумал, что разговор сдвинулся с опасной точки. Во всяком случае, Люсичка начала говорить. Теперь нужно было убедить её в том, что она может получить вещество, ради которого пошла на большой, большой риск. Как ни крути, напасть на уполномоченного… Для этого нужна большая храбрость. Если такое вскроется… штрафом не отделаться. Тут речь будет идти о жизни. Трибунал не прощает нападения на своих уполномоченных. И она рискнула; видно, эта пробирка того стоила. Впрочем, чему тут удивляться, Кораблёва ради той прозрачной капли, что сейчас спрятана под разбрызгивателем душа, шла на осознанный риск. Готова была жертвовать, да и в итоге пожертвовала двумя десятками жизней. И своей в том числе.
«А значит… Значит, даже за половину вещества, что у меня есть, я могу попросить если и не всё что угодно, то очень многое».
Он уже выдержал паузу, и произнёс:
— Учитывая наши непростые отношения, хочу, чтобы вы сами, исходя из ваших возможностей, озвучили ваше предложение.
— Моё предложение? — она сразу переменилась. Теперь в борьбе чувств и разума возобладал последний. — Даже интересно, на что ты рассчитываешь?
— На ваш разум, Людмила Васильевна. Исключительно на ваш разум. Кораблёва для получения этого вещества угробила почти двадцать человек; думаю, что если я отдам половину пробирки меньше, чем за двадцать килограммов… — он сделал паузу, и она договорила вместо него:
— Олова, разумеется.
— Или золота, это для меня не принципиально, — произнёс Горохов; цена золота почти не отличалась от цены драгоценного олова, поэтому он был согласен и на золото, — я буду готов поделиться с вами.
— Выбросить бы тебя за борт, — и снова в её голосе послышались пугающие нотки женского раздражения.
Опасная, властная, пугающая своей целеустремлённостью женщина.
«Выбросить бы тебя за борт».
У Горохова не было и тени сомнении в том, что она так и сделает, если узнает, что нужная ей пробирка находится в трёх метрах от неё. Поэтому ему нужно было всё его хладнокровие и уверенность в себе. И он сказал:
— Если мне не изменяет память, вы как-то убеждали меня в неограниченных финансовых возможностях организации, которую вы представляете. Я не думаю, что двадцать килограммов золота являются для вас неподъёмной суммой.
— Это большие деньги, — произнесла Людмила Васильевна.
— Кораблёва говорила, что искала «выходы» долго, может быть, годами; судя по затратам на ту экспедицию, в которой я участвовал, она могла потратить на получение этого вещества и сто килограммов. И это не считая человеческих жизней. Так что согласуйте со своим руководством эту сумму.
Люсичка снова молчит. Это её молчание… От него у уполномоченного просто стыла кровь в жилах. Ему хотелось ещё что-то добавить, у него было что сказать. Но Андрей Николаевич понимал, что следующие слова будут звучать, как попытка уговорить. А уговоры, в отличие от предложения, всегда свидетельствуют о слабости. Но она всегда была умной, и у неё всегда находился хороший довод.
— Двадцать килограммов? — произнесла она со скепсисом. — А вот мне интересно, какую премию тебе выплатит институт, если ты привезёшь им эту пробирку? Дадут тебе хотя бы сто медях? Или даже этого они тебе не дадут?
Это было толковое замечание. Уполномоченный, честно говоря, не был уверен, что Институт выдаст ему сто рублей.
— И ста рублей не даст, — продолжала Людмила Васильевна. — Ты вон как для них стараешься, возишь туда всякую биопадаль, Валерика им туда пристраивал, и сколько, в итоге, они тебе заплатили?
— Ну… — Горохову и вправду нечего было на это ответить, Институт платил ему и вправду гроши, но он нашёлся, что сказать: — во всяком случае, они помогут мне получить вид на жительство. Их мнение консул обязательно учтёт. Уверен, что руководство Института походатайствует за меня.
— А, Институт может походатайствовать за тебя?! — снова в её голосе слышится сарказм. — Кстати, вон Яша тоже может за тебя походатайствовать. Яша, можешь?
— Да запросто! — сразу отозвался стюард. Он стоял в шаге от уполномоченного и многозначительно поигрывал солдатским тесаком. Что, учитывая остроту оружия, было не очень приятно.
— Боюсь, что консул не учтёт ходатайство Якова, — заметил Андрей Николаевич. — И мы с вами, Людмила Васильевна, отошли от сути нашего разговора.
— Ладно, дам тебе денег, но не много, — произнесла она. — Учитывая, сколько ты мне причинил неприятностей, я и этого не должна тебе давать. Три килограмма золота.
— Пять. И это с учётом моего глубочайшего уважения к вам, — он попытался встать, но капитан тут же толкнул его коленом: сиди. — Пять, и я отдам вам половину вещества.
Она поднялась со стула, и первый раз за всё время разговора чуть повернулась к лампе. Он увидел её лицо и удивился: женщина совсем не изменилась за те годы, что Горохов не видел её. Людмила Васильевна была по-прежнему красива. Её глаза были всё так же внимательны. И, не произнеся ни слова, она направилась к выходу из каюты.
— Значит, мы договорились на пять килограммов золота? — спросил он, когда женщина была уже в дверях.
Она остановилась и обернулась к нему:
— Договорились, и я подумаю, как нам с тобой разойтись. Ты хитрый и ненадёжный, всегда норовишь обмануть. Имей в виду, на этот раз всё будет проходить на моих условиях. Ты не выйдешь с лодки, пока я не получу вещество.
Это было неприятное для него сообщение. Но уполномоченный решил, что придумает что-нибудь. А ещё он захотел кое-что уточнить. И ответил ей:
— Вы такая волевая и целеустремлённая женщина, вы мне начинаете напоминать Кораблёву.
— В каком смысле? — кажется, ей не понравилось это сравнение. Впрочем, ей всё не нравилось, и Горохов продолжил: — Вы похожи на неё, а ведь она была биотом. Вот я смотрю на вас Людмила Васильевна, и думаю: вы, случайно, не биот?
Она усмехнулась и сказала:
— Ну ты, Горохов, и хамло! — и вдруг добавила с неприятной улыбочкой: — Яша, сломай-ка ему руку, пожалуйста.
Уполномоченный и подумать не успел, не успел сказать ей ни слова, ни даже обернуться к Якову, как тот нагнулся и обухом его же тесака быстро и сильно ударил Горохова по правой руке чуть выше запястья.
«Обалдеть, вот это её припекло!».
Уполномоченный поморщился от боли, подтянул руку к себе, он никак не ожидал подобной реакции. Боль была не сильной, скорее резкой, в общем, терпимой. Андрей Николаевич сидел на полу и всё ещё не понимал, в чём была причина такой реакции. И, вытерпев первый приступ боли, спросил:
— Людмила Васильевна, я, что, оскорбил вас?
Она ему не ответила и распорядилась:
— Осмотрите каюту ещё раз. Может, всё-таки вещество тут. Уж очень мне хочется выкинуть с лодки этого урода.
Она взглянула на него с ненавистью и вышла из помещения.
— Слово «биот», наверное, имеет какой-то ругательный смысл, — произнёс уполномоченный, опять морщась. Резкая боль в руке утихла, и обозначилась боль тупая.
— Имеет, — заметил ему капитан, — «биот» — это что-то типа вашего «ублюдка».
— А ещё это «заучка» и упрямый дурак, — добавил тот тип, у которого был поисковый прибор в виде «фонарика» и планшета.
⠀⠀
Одно слово, всего одно слово снова поставило его на грань гибели. И главное, нельзя сказать, что это слово было необдуманным. Он произнёс его осознанно. Показывая, что он в курсе всего, что происходило и происходит, а заодно пытаясь выяснить новые, неизвестные нюансы этого термина.
«Вот и выяснил!».
Андрей Николаевич прижал к себе руку, которая в месте перелома начала отекать и немного болела. И слушал, как эти крепкие мужички стали ворошить комнату и его вещи по второму разу. Именно слушал. Он не смотрел на них, делал вид, что сосредоточился на больной руке. И даже не повернул головы, когда человек с поисковым прибором снова осматривал душевую.
Горохов взглянул в их сторону один раз, когда тяжёлый башмак Яши-стюарда с хрустом раздавил его прекрасный, валявшийся на полу секстант.
«Жалко приборчик. С ним столько пройдено».
Наконец эта пытка закончилась. Никто из этих людей, даже умная Люсичка, так и не додумался открутить разбрызгиватель на душе. Горохов было уже обрадовался, но Семёнов ещё раз всё оглядел и сказал:
— Собирайся.
— Что? — не понял Горохов.
— Манатки свои собирай, эта каюта не для тебя.
— Я же деньги заплатил, — напомнил ему уполномоченный.
— Это каюта Людмилы, — заканчивает разговор капитан. — Так что давай, собирайся.
И тут Андрей Николаевич понял, что ничего, ничего ещё не закончилось. Если сюда заселится Людмила Васильевна и решит принять душ, а напор в душе будет в два раза ниже, чем должен, и она попросит выяснить, почему так…
Ему оставалось надеяться, что у них тут нет специалиста, и ей придётся довольствоваться малым напором до ближайшего города. Нет специалиста?
Он, прижимая всё ещё болевшую руку к животу, начал одной рукой собирать с пола свои вещи. Фляга, батарейки из тайника, рация; разломанный секстант поднимать не стал.
«Интересно, а где мой пистолет?».
Его пыльник тоже валялся на полу, среди разбросанных патронов и магазинов для винтовки, он подошёл к нему, поднял. И определил по весу: нет, пистолет из тайника в рукаве и гранаты, которые были в кармане, нашли и забрали.
— Кстати, — Горохов не нашёл своего УК-костюма, пояса к нему и баллонов тоже нигде не было. — А где мой охлаждающий костюм?
Он поворачивается к капитану. А тот отвечает вопросом на вопрос:
— Зачем тебе костюм на лодке?
— Это мой костюм, — настаивает уполномоченный. — Верните мне его, он мне может понадобиться.
— Понадобиться? Ты бы не борзел лучше, — предупреждает его Степанов, — ещё не факт, что ты с этой лодки сойдёшь на берег.
Уполномоченный вздыхает и продолжает собирать вещи.
Два с половиной квадратных метра, узкая, жёсткая койка, малюсенькая лампочка в головах, унитаз, кран и дыра-воздуховод вместо кондиционера. Никаких тебе душевых, кроватей, иллюминаторов. Стола, и того нет. Зато тут точно не умрёшь от жары: прямо за стеной гудит мотором рефрижератор, стена холодная, на ней осаживается конденсат, стекает на пол. От него сыро в кровати. Тут влажно и прохладно.
Плохо, что рука болит. Отёк вырос заметно и стал какой-то твёрдый. Хотя рука в районе перелома и не потемнела, но отёк был очень большой. Горохов немного пошевелил пальцами. Ну, пальцы работали, скорее всего, он был в этом почти уверен, сломана одна кость. Лучевая. Но всё равно… Сейчас он был по сути одноруким.
«Люсичка… Не зря её в Губахе звали Проказой».
Андрей Николаевич гладит руку и слышит, кроме работы мотора холодильника, как мощно стучит дизель, лодка идёт по реке хорошо, почти не качаясь.
А ещё хочется есть и курить. Пара сигарет у него осталась, их придётся экономить, да и на пустой желудок лучше не курить, а он не ел уже часов… Когда он вообще ел последний раз?
Уполномоченный смотрит на часы. Давно. Он только в этом кубрике находится уже шесть часов.
Хотел заснуть, но сон не приходит. И не только из-за руки. Он всё время ждёт, что за ним придут. Люсичка пойдёт в душ, а вода не течёт, как следует. Попросит Яшу или ещё какого-нибудь матроса посмотреть, а тот окажется умным и проверит трубу душа и отвернёт разбрызгиватель. И тогда…
«Главное, чтобы не застрелили. Пусть выкинут за борт лодки, пусть думают, что этого будет достаточно».
И тут из-за урчания моторов он слышит, как топают ботинки по трапу за дверью.
«Если это не обед…».
Он садится на кровати. И смотрит, как открывается дверь.
Всего одной секунды уполномоченному хватило, чтобы всё понять. Одного взгляда на довольную морду Яши-стюарда было достаточно для того, чтобы у него не осталось сомнений, — Люсичка нашла пробирку. Скорее всего, нашла сама. Сама подняла свои красивые глаза к разбрызгивателю, когда из него потекло вдвое меньше воды, чем положено. Сама удивилась: вчера текла нормально. Сама заинтересовалась: почему это так происходит. И сама догадалась…
У Яши в руке пистолет. Он стоит в дверях, лицо серьёзное, сам здоровый, крепкий такой.
— Пошли, Людмила с тобой хочет поговорить.
Уполномоченный ему не верит. Он подходит к крану с водой и, склонившись к нему, начинает пить. Вода дрянь, забортная, но он пьёт — долго, выпивает столько, сколько может. А потом спрашивает у Яшки:
— А что ей надо? Чего она зовёт меня?
— Ну а мне-то откуда знать, — отвечает стюард с деланным безразличием. Он даже дёргает одним плечом. — Иди, она тебе там всё расскажет.
«Врёт, сволочь». Горохов в этом уже не сомневается. Он даже знает, как проверить, что Яшка врёт.
А проверить легко: одной рукой натянув сапоги, уполномоченный начинает надевать пыльник. И Яша ничего ему не говорит, просто молча ждёт. Хотя мог сказать: «На кой тебе этот пыльник, там, у Людмилы, он тебе не понадобится, и ты сейчас вернёшься». Нет, молчит Яша, молчит. Значит, всё уже решено. Значит, нашла Люсичка пробирку. И Яшка-стюард поведёт его не к Люсичке, а на корму.
Горохов берёт и свою флягу, маску, очки, фуражку и перчатки. А Яша всё молчит. Почему тогда не стреляет прямо тут? Просто не хочет потом таскать труп и убирать трап и кубрик. Стрелять будет на палубе. Или когда уже столкнёт его в воду. Нет, всё-таки на палубе: на улице ещё ночь, за бортом можно ничего не разглядеть. Горохов, пряча перчатки в карман, бросает взгляд на стюарда и ещё раз убеждается — здоровый он, сволочь. Башка большая, тяжёлая. Взгляд внимательный. С одной рукой одолеть его будет непросто. Тем более сделать это по-тихому. Но уполномоченный для себя всё уже решил. Ему просто не оставалось ничего другого.
Он, повесив флягу через плечо, прижимает сломанную руку к груди и идёт к двери. Там, за дверью, места очень мало, коридор, ведущий к трапу наверх, узкий, едва два человека там смогут разойтись. Яша, придерживая дверь, делает шаг назад, прижимаясь к переборке и давая Горохову выйти из кубрика. Пистолет в его правой руке опущен вниз. Вот он — нужный уполномоченному момент. Левая рука Горохова не так хороша, как правая. Но и ею он учился работать. Тренировал её. Правда, больше на стрельбище. Но и в зале он с нею работал, отрабатывал все доступные удары. Прямо напротив стюарда у него с плеча слетает фляга и падает тому под ноги. Ну, не удержал. Горохов нагнулся за флягой, но поднимать её не стал, а, разогнувшись рядом с Яшкой, проводит тот же удар локтем, который недавно так хорошо помог ему расправиться с солдатом, приставленным к нему капитаном Сурмием. Вот только Яша был покрепче солдата, и даже получив точный и сильный удар справа в челюсть, не качнулся. Он заорал:
— Ах ты!..
Вылупил глаза и попытался поднять пистолет, Горохов едва успел своею левой рукой перехватить его руку с пистолетом. И пока тот пытался её вырвать, с размаха ударил его лбом в подборок. Этот удар уже был заметно весомее… Яшка откинул голову к стене, а его рука с пистолетом вдруг ослабла, но он смотрел на Горохова осознанно и снова попытался заорать.
— А-а!.. Капитан!.. Фёдор!..
Тут уже уполномоченному пришлось, что называется, вложиться. Он отвел голову назад и что было сил снова ударил лбом стюарда в подбородок. Ударил с такой силой, что у самого лоб заболел и боль отдалась даже в глазах, а от резкого движения в руке, в месте перелома, кольнула острая игла. Зато Яшка отлип от стены и кулем, медленно повалился на уполномоченного. Пистолет тихонько звякнул о палубу. Горохов дал ему потихоньку сползти на пол, а сам прислушивался: не идёт ли кто. Было тихо, только дизель ритмично и неутомимо молотил в машинном отделении. Уполномоченный присел, поднял с палубы пистолет и свою флягу. Надел ремень фляги через голову. Пистолет — обычный армейский «девять-восемь»; он надеялся увидеть свой, снаряжённый особыми патронами с зелёными головками. Не без труда при помощи сломанной руки он вытаскивает магазин — нет, пистолет не его, патроны в нём стандартные. Дурак Яшка, слишком самоуверенный. Шёл за арестованным, даже не сняв оружие с предохранителя. Наверное, потому и не смог выстрелить, когда было нужно. Даже в пол. Крики-то его в трюме, при работающем дизеле, не больно были слышны, а вот выстрел кто-то мог и услышать. Горохов стоит и прислушивается. Глядит по сторонам. Потом присаживается, обшаривает карманы стюарда. Ничего интересного, пара рублей, и всё. Что делать дальше, уполномоченный не знает. Сколько на лодке людей — тоже. А ведь это главный вопрос. Впрочем, нет, не главный. Всех убить и самому доплыть до Березников? С одним пистолетом и одним магазином? Ну, с Яшкой, — он бросает взгляд на человека, что лежит у двери кубрика, — всё понятно, но Люсичка, капитан, ещё один мужик. Это только те, кого он видел. Нет, нереально. Нужно уходить. А как? Как уйти с лодки, которая плывёт по реке? Только в воду. В воду, бурую маслянистую жидкость, насыщенную обжигающими амёбами. Да ещё со сломанной рукой… Но сидеть тут и ждать, что кто-то пойдёт искать Яшку, было ещё опаснее.
«Надо уже убираться отсюда».
Горохов с размаха ещё раз бьёт стюарда по голове сапогом, так бьёт, что пальцы на ноге заболели, и идёт к трапу, держа пистолет перед собой.
Он выглядывает на улицу — темно. Пятый час утра, до рассвета ещё есть время. И слышит, как кто-то разговаривает. Он поворачивает голову налево. Из рубки падает свет, и прямо под этим светом стоят два человека, у одного из них пулемёт-пистолет висит на плече. Ни одного из этих парней он не видел. И теперь ему уже хочется только одного — убраться с корабля. Любыми путями. И ждать больше нельзя, ни секунды. Уполномоченный вылазит по трапу на палубу, он в тени, эти двое не должны его заметить. Бочком-бочком Горохов движется к корме лодки, а людей держит на мушке пистолета.
А вот и корма, тут горит фонарь, тут задерживаться нельзя. Он засовывает пистолет в тайный карман на рукаве, сломанной рукой попробуй ещё это сделай. И, не теряя времени, перелезает через фальшборт. Он взглянул вниз: там, в метре под ним, чуть левее, бьётся бурун от винта. Андрей Николаевич на мгновение представил, как обожжёт его эта чёрная вода. Но ждать и представлять было некогда, он быстро снял и спрятал в герметичный тайник фляги респиратор — там, у берега, он должен быть сухой, — потом, придерживая рукой фуражку, а локтем флягу, отрывается от фальшборта и, старясь не произвести всплеска, падает в воду.
Пять-десять сантиметров верхнего слоя воды похожи на масло, вернее, на жидкий студень из-за огромного содержания рыжих амёб. Амёбы всегда стремятся к солнцу, поэтому собираются у поверхности. С одной стороны, они препятствуют испарению воды и хоть как-то сохраняют открытую воду на поверхности земли, но с другой стороны, они не пропускают ни света, ни кислорода вглубь воды. Поэтому вода в глубине всегда чёрная, и рыбы почти все слепые. Горохов плюхнулся в эту вязкую жидкость, которая называлась речной водой… Ну, почти бесшумно. Он постарался не погрузиться глубоко, что ему удалось благодаря его одежде и фляге.
Уполномоченный зажмурился и, когда вынырнул, сразу стёр амёбный суп с лица. Сразу осмотрелся. И ничего, кроме быстро удаляющихся огней лодки, ну и ещё звёзд, не увидел. С одной стороны, это его порадовало: никто на лодке ещё не знал, что он её покинул, а с другой стороны, правый берег был в тени обрыва, света луны не хватало, чтобы понять, насколько он далеко. Впрочем, выбирать ему не приходилось. Ему был нужен только правый, восточный берез реки. Левый, пологий, менее поросший рогозом, ему никак не подходил. Там, он знал это не понаслышке, обитали не только дарги, но и немало степных, очень опасных шершней. На правом же берегу он рассчитывал найти казачьи кочевья. В его случае, с его количеством воды и патронов, казаки были единственным способом выжить. Именно к правому берегу он и поплыл, стараясь не опускать лицо в воду.
⠀⠀
Главное — дышать носом и не опускать лицо в воду. Носом, потому что над рекой, возможно, висят красные споры; хотя ветра нет, а они тяжелы и без ветра быстро падают, но всё равно он дышит носом. Плыть с одной рукой, во всей его одежде, в сапогах, с пистолетом и флягой было очень тяжело. Одежда намокла и стала тянуть его на дно, а уж про пистолет и говорить нечего. Он был словно кирпич в рукаве. Горохов больше сил тратил на то, чтобы не утонуть, а не на то, чтобы двигаться. Он не видел, насколько успешно его продвижение к берегу, а вот течение чувствовал прекрасно. Уполномоченный буквально за минуту успел устать, но продолжал плыть, и единственное, что его успокаивало, так это то, что огни лодки были уже достаточно далеко от него. Лодка уходила всё дальше на север, а значит, его ещё не хватились.
Рыбы. Ну, о них лучше не думать. Говорят, что стекляшки к вечеру опускаются на дно. У них на темени есть пятно, которым они чувствуют свет, ночью они не кормятся. Да и не были стеклянные рыбы главной опасностью в реке. Тут водилось кое-что похуже. Например, щуки. Уродливые создания, на четверть состоящие из огромной пасти с зубами-крючьями. Вот эти трёх-, а иной раз и четырёхметровые твари были самыми опасными в реке. Щука, вцепившись в человека, начинала мотать башкой туда-сюда и могла запросто размотать, разорвать его, оторвать руку, ногу или вырвать часть тела непрерывными, судорожными движениями своего корпуса. А ещё в глубоких местах реки, в омутах, залегают огромные бегемоты, некоторых из которых могут запросто ударом из глубины перевернуть маленькую лодку с мотором. И это были только те рыбы, о которых Горохов знал.
Больше всего ему мешал плыть пыльник, лёгкая ткань которого, намокнув, вдруг стала не такой уж и лёгкой. Левая, свободная рука уже заметно устала, он и не заметил, как стал работать правой. И та, конечно же, начала болеть; иногда боль, когда он по неосторожности прилагал серьёзное усилие, была резкой, острой.
Но он уже не обращал внимания на это. Как и на наваливающуюся усталость.
Плыть, плыть, пока есть хоть капля сил. Вот только дышать носом у него уже почти не получалось. Слишком интенсивно он работал, чтобы ему хватало размеренного дыхания носом. Вода, похожая на бульон, попадала и в нос, и в рот, она имела стойкий и привычный щелочной привкус, сразу вызывала оскомину, желание отхаркаться и промыть нос. Но с этим можно было мириться. Больше всего его начинала донимать усталость. Он стал уже подумывать о том, какую вещь выбросить, чтобы облегчить себя.
Но от чего он мог освободиться? Пыльник? Оружие? Но как потом выживать в степи без этих главных для выживания вещей. Про флягу Горохов даже и не думал, уж лучше утонуть сразу, чем оказаться в жаре без воды и спрятанных в тайнике вещей. Он больше не вспоминал про лодку. Под очки уже попала вода и начала жечь глаза, но Андрей Николаевич продолжал плыть, понимая, что силы уже на исходе. На исходе. Но тут впервые за весь заплыв он увидал перед собой чёткую чёрную стену. Рогоз! Берег! Ну наконец-то! Это придало ему сил.
Боль в руке, усталость, нехватка воздуха, опасение вдохнуть споры, — всё сразу отошло на второй план, теперь он надрывался только, желая достичь берега. И вот она, чёрная стена прибрежных зарослей, он наконец коснулся сапогом твёрдой поверхности.
Твёрдой! Нога провалилась в ил. Горохов всё равно был рад. И ничего, что ноги утопают в иле чуть не по колено, ничего, что местные твари, наверное, рыбы-стекляшки, перепуганные им, путаются в ногах и полах пыльника, главное, что он уже мог идти, но выходить не спешил. Уполномоченный, стараясь дышать носом и делать вдохи как можно реже, достал из воды флягу…
Какая-то тварь схватила пыльник, стала его дёргать, но и это не отвлекло его. Он, почти не дыша, стряхнул с фляги воду, забрался в тайник и вытащил оттуда респиратор. О, с каким удовольствием он его нацепил! Наверное, это был первый раз в его жизни, когда уполномоченный был так рад маске. Теперь, когда она была на лице, он смог широко открыть рот и вдыхать, вдыхать, вдыхать этот едкий речной воздух. Но надышаться ему не дала тварь, которая трепала его одежду, и он, по-прежнему утопая ногами в мягком речном грунте, пошёл к берегу.
Рогоз стоял перед ним сплошной стеной, и через него приходилось пробираться, на него посыпались тучи спор. Он, конечно, не видел их в темноте, но знал, что они красные. Сейчас для этой красной мерзости не сезон, но и сейчас они опасны. Они всегда опасны. Главное — их не вдохнуть, не дать им попасть в лёгкие.
Горохов продрался через рогоз, что без тесака было сделать непросто, а сразу за зарослями высился обрыв, на который с одной рукой он едва смог подняться. Мокрый, грязный, весь в смертельно опасной пыльце, с больной рукой и слезящимися глазами, с перхотью в горле и жжением в носу, он хотел упасть прямо тут, на этой круче. Вот только делать этого было нельзя. Ноги трясутся от напряжения, но уполномоченный понимал — нужно уходить, и уходить быстро. И не только потому, что рядом река с её мерзким рогозом. Главная опасность — это Люсичка. Как только она поймёт, что он сбежал, она вернётся. Потому что его теперь нельзя оставлять в живых. Во-первых, она похитила большую научную ценность. А во-вторых, Горохов единственный, кто об этом мог рассказать. Возможно, его уже ищут, осматривая лодку. И найдут лишь Яшку-стюарда. Так что вернутся. И у них наверняка есть коптер с тепловизором. Тепловизор в темноте следов на песке, конечно, не разглядит, а вот его Горохова, очень даже «увидит».
До рассвета час. Нужно было уходить, и он, напрягая последние силы, пошёл на восток. Стараясь выбирать твёрдый грунт, чтобы не оставлять следов: они ведь и утром будут искать.
Было бы хорошо, если бы поднялся ветер. Вот только ко всему прочему его начинала разъедать кислота, вырабатываемая речными амёбами. Горло, да и всю носоглотку, раздирало. Появился зуд в паху и между лопаток, но хуже всего дело обстояло с глазами. Он остановился. Как бы ему этого ни не хотелось, как он по привычке ни экономил воду, но глаза всё-таки нужно было промыть. Ему совсем не хотелось терять зрение даже частично. Это в степи смерти подобно. Он остановился, прижал флягу к животу локтем сломанной руки, стянул зубами перчатку… Даже промыть глаза, имея одну руку — целая операция. Но всё же он промыл их. И с удовлетворением отметил, что жжение сразу уменьшилось. Носоглотка тоже нуждалась в воде, но нет… Жжение в горле и носу он готов был терпеть. Андрей Николаевич даже не сделал глотка, воду нужно беречь. Днём тут будет под пятьдесят, а УК-костюма с охлаждением у него больше не было.
И он, закрыв флягу, пошёл на восток, подальше от реки, ему нужно было пройти десять километров, дальше вглубь степи его искать не будут. У них на лодке не было транспорта, а догнать и поймать его пешком у людей Люсички никаких шансов. Уж в чём-чём, а в этом он был уверен.
Вокруг, шурша крыльями, пролетала саранча. Судя по шелесту, тяжёлая, жирная, калорийная. Ему очень хотелось есть. Будь он уверен, что его не ищут, включил бы фонарик — дурное насекомое всегда интересуется светом — и ловил бы её рукой, фуражкой. Тут же, откусывая ноги и головы, ел бы её без соли, сырой, как в детстве. Голодным бы точно не остался. Но сейчас даже маленький фонарик из фляги включать нельзя. А ещё нельзя останавливаться — нужно уходить от реки дальше. Ему ещё два часа идти на восток. Только там он будет чувствовать себя в безопасности.
Небо на востоке покраснело. У него, конечно, слезились глаза, но Горохов всё-таки мог различить изменение цвета. Да и саранчи стало меньше. Скоро утро. Солнце. А у него чешется всё тело, особенно в промежностях. Да, там. Он знает, что будет дальше.
Конечно, он не умрёт от речной воды. Но зуд уже начинал его донимать по-настоящему. Если в носоглотке и горле всё отекло, но перестало болеть и чесаться, то голова под фуражкой просто горела: почеши, почеши темя, почеши затылок и за ушами. И уши тоже чешутся. Такого сильного зуда с ним никуда не случалось, это и понятно: он столько не плавал в речной воде.
А ещё отёк на руке увеличился. Но на это уполномоченный внимания не обращал, рука не болела, только ныла — и то хорошо.
В довершение всего, когда начали высыхать сапоги, начался зуд ног. И если голову, а при старании и спину, можно было почесать, то ноги были абсолютно недоступны.
Но он, стараясь не замечать всего этого, упрямо шёл и шёл прямо на восход. Пока в двух километрах от реки не услышал знакомый стрёкот. Это не саранча, саранча в предрассветной дымке уже начала прятаться в барханы. Так стрекотала сколопендра. Она была за соседним барханом. Бог знает, что у неё на уме. Опасная тварь, как правило, охотится из засады. Но может с голодухи взобраться на бархан и брызнуть кислотой оттуда. Уполномоченный замер и, стараясь не шуметь, левой рукой с большим трудом достаёт из потайного кармана пистолет. Пистолет с восьмью патронами против сильного, быстрого и очень стойкого животного? Нет, конечно. Горохов потихоньку пошёл обратно, обошёл по дуге то место, где услышал сколопендру, и снова взял курс на восход. Но теперь он не выпускал оружия из руки.
Солнце уже полностью вышло из-за горизонта, а он всё ещё шёл на восток. Шёл, старясь не смотреть на белый круг, стоило взглянуть — и сразу начинали слезиться глаза, появлялась резь. Речная вода всё-таки давала о себе знать. Андрей Николаевич выпил много воды на лодке, но с того времени, как вылез на берег, он уже дважды останавливался и отпивал из фляги по пять глотков. Во-первых, ему было реально плохо, и первый раз он попил, чтобы хоть как-то облегчить дыхание, а второй раз — когда почувствовал, что у него поднимается температура, и ему нужно было запить таблетку. Эти водопои были ещё и временем передышки. Он останавливался и осматривался. Смотрел в бесконечное синее небо, пытаясь своими воспалёнными глазами увидеть там чёрную точку коптера.
Нет, ничего не было. Пустыня как пустыня, без малейшего признака существования человека. А солнце тем временем взлетало всё выше, и с ним повышалась температура. И зуд, который, казалось, потихонечку притихал, вдруг ожил. И стал ещё нестерпимее. Хоть раздевайся и чешись. И разувайся. В сапогах всё ещё было сыро, но уже жарко. Он сжимает и разжимает пальцы на ногах. Как бы ни хотелось ему сесть и разуться, заодно и отдохнуть, но на это нет времени, нужно уходить от реки как можно дальше.
«Только не думать об этом».
Он, не останавливаясь, шёл вперёд, щурясь на восходящее солнце.
И случайно взгляд его упал на предмет в песке. Предмет. Это то, что пустыня не производит. Красный, выцветший на солнце пластиковый цилиндрик. Ружейная гильза двенадцатого калибра.
Её вымело ветром из бархана, и он сразу её заметил. Это могло значить всё, что угодно. Но первое, что приходило на ум: казачье кочевье где-то рядом. А это значит, рядом вода и еда. И транспорт.
Он сразу влезает на тот же бархан, на котором заметил гильзу. И смотрит по сторонам. И, конечно, замечает то, что и рассчитывал увидеть. Меньше чем в трёх километрах от него белела длинная, но невысокая, метров в шесть-восемь, дюна. И над нею красными зубами торчали камни.
Отличное место для стоянки казачьего коша. Для стойбища. Он сразу пошёл в ту сторону. Именно на казаков он и рассчитывал, когда прыгал в воду с лодки. Вот только одно его смущало. Он не видел на окрестных барханах сетей, и даже штанг под сети не было. Казаки не ловили саранчу? Хотя барханы были, что называется, «саранчовые». Он шёл дальше и смотрел по сторонам, и опять не видел того, что подтверждало бы человеческое присутствие. Ни следов людей, ни следов покрышек. Но уполномоченный не останавливался. Продолжал идти, надеясь, что свои сети казаки поставили с другой стороны дюны. Меньше чем через час он, уже заметно выдохшийся и изнемогающий от зуда и жары, влез на дюны и заглянул вниз. Да, люди тут жили. Долго жили. Но сейчас их тут не было. Откочевали. Ушли. Он, чтобы не жариться на солнце, спустился вниз, в чёрную тень камня. Присел там, переводя дух. Нельзя было обнадёживать себя столь лёгкой удачей. Теперь же у него был отличный повод, чтобы отчаяться. Но уполномоченный не был готов сдаваться. Стоянка брошена давно, может быть, месяц назад; куда откочевал курень — одному богу известно. Но… Казаки никогда не отойдут далеко от реки. Река — это рыба, рыба — топливо. И деньги. Именно за удобные места на реке у казаков вспыхивали ссоры не менее свирепые, чем за колодцы. Колодцы. Уполномоченный встаёт и идёт от одного камня к другому, стараясь не выходить из тени. Тут должна быть вода. В пустыне нет ни одного стойбища, ни одного блокпоста, в котором не было бы воды. Они и возникают всегда вокруг колодцев, где в глубине, в линзах, собрана отличная вода. Но ни один казачий курень никогда ни одному чужому не покажет колодца своего стойбища. Так что… колодец где-то здесь, но он спрятан. Закопан. А как хорошо было бы найти его, сначала выпить много-много воды, а потом и помыться. Смыть с себя едкую грязь из реки, от которой кожа стала красной и раздражённой. От которой всё ещё слезились глаза и была воспалена носоглотка. Он остановился под одним из камней и там увидел выбитый на камне список имён. Имена были полные — мужские, женские. И сокращённые детские. Их было не менее двух десятков. Это был список покойных. В степи надгробий не ставят. В этом нет смысла. Их всё равно заметёт песком. Мёртвых записывают на камнях.
Рядом со всеми мужскими именами стояла буква «П». Это значило, что казак погиб, «полёг» в бою. Только у одного мужского имени такой буквы не было. Человек умер своею смертью. В общем, место это было обжитое, и колодца здесь не могло не быть.
⠀⠀
А с солнцем приходил жар. Ещё не остывшие за ночь песок и камни снова начинали накаляться.
Вода. Горохов потряс флягу. Эта фляга была с ним давно, и ему не нужно было открывать её, чтобы понять, сколько в ней воды. У него было меньше двух литров. Если экономить, то этого хватит на одни сутки. Он стягивает перчатку и отворачивает крышку. Делает пять маленьких глотков. Вода тёплая. Уполномоченный набрал её на лодке. В той отличной каюте, в которую его поместил капитан. Но вода была из реки. Отчётливый привкус йода не давал в этом усомниться. Это ничего, Андрей Николаевич мог пить такую столько, сколько потребуется. Но даже этой воды было очень мало.
Колодец. Горохов стягивает маску и очки. От света небо кажется белым, даже тут, в тени камня, глаза сразу начинают слезиться; он в ладонь сломанной руки выливает несколько капель, и этой водой смачивает глаза и лицо. Лицо всё ещё горит от речной воды, хотя уже не так сильно. Ему нужно выпить таблетки, антибиотик и стимулятор, у него остались ещё по одной из них. Но он решает повременить. Пока у него ещё есть силы. А пока силы есть, нужно найти колодец.
Одежда давно высохла, даже сапоги уже почти высохли, Уполномоченному не хочется двигаться, хочется остаться под камнем и сидеть тут, пока солнце не спрячется за горизонт. Но он выходит из тени и идёт вдоль камней. Глаза всё ещё немного слезятся под очками, но теперь всё замечают. В некоторые камни вкручены винты — крепления для палаток. Горохов, скользя взглядом по камням, идёт дальше, находит удобный закуток, узкое место между стоящих каменных зубов. Хорошее место, он садится у одного из камней и начинает снимать слой песка. Копать песок нехитрое дело, если ты полон сил и у тебя обе руки рабочие. Ему же приходится делать это одной рукой. И почти сразу захотелось пить. Но он не был уверен, что быстро найдёт воду, поэтому решил терпеть.
Узкое место, тень, ветер выдувает отсюда песок. Дополнительный охлаждающий поток воздуха. Хорошие площадки для палаток. Тут должно что-то быть. Он сдвигается к скале и продолжает рыть левой рукой, и вскоре находит что-то. Это… еще немного песка снято — а, пластиковые штанги для сетей. Тут же и сети. Это ему пригодилось бы… если бы он нашёл колодец. Уполномоченный переходит к другому камню, к соседнему. Начинает снова убирать песок. И через пять минут новая находка. Большой тюк прочной ткани, крепкие капроновые шнуры — палатка. Всё это оставили на всякий случай. Если кто из местных придёт сюда ловить саранчу.
Ещё он нашёл две канистры — топливо. Залиты под завязку. Скорее всего, здесь закопан и небольшой генератор. И кондиционер. Всё, всё это было нужно в степи. Всё могло бы пригодиться, если он бы решил тут задержаться на пару дней. Если ему удастся найти главное. Найти воду.
Нет, тут должен быть колодец, обязательно должен быть. Горохов присыпает песком найденное, встаёт и снова идёт вдоль камней.
Снова ищет нужное место. Обходит камни один за другим и обнаруживает на одном из них глубокие царапины в одном месте.
Тут явно что-то есть; было, во всяком случае. Несмотря на то, что теперь ему приходится работать на солнце, он присаживается и начинает сгребать песок. Сняв сантиметров двадцать, он замечает, что к камню дюбелями пристрелена металлическая пластина. А в ней отверстие. Возможно, что здесь размещалось устройство для подъёма воды. Наверно, к пластине крепился насос. Отлично, теперь у него нет сомнений, что колодец тут. Да-да, разгребая и сгребая очередной слой песка, он наткнулся на что-то массивное и твёрдое. Горохов не сразу понял, что это бетон. Серый настоящий бетон. А рядом с ним, под песком, обнаружилось старое пластиковое ведро с длинной верёвкой.
Он обрадовался и продолжил свою работу, будучи уже уверенным в том, что близок к своей цели. Даже когда увидел коричневый лист металла поверх бетонного основания, не сомневался, что скоро сможет напиться и вымыться. Так продолжалось до тех пор, пока он, сметя последний песок, не понял, что бетонный колодец плотно прикрыт железным листом. И этот лист… наглухо заперт крепким, массивным навесным замком. Замок сидел плотно, ещё и закрывал петлю-проушину. Уполномоченный несколько секунд смотрел на этот здоровенный брусок железа, как будто не понимал, зачем он тут. Он даже заглянул в скважину замка. Убедился, что для замка нужен плоский, сложный ключ. До него не сразу дошло, что замок не сломать и не открыть, что до воды ему не добраться, хотя она очень, очень близка. Даже ведро с верёвкой есть.
«Уроды! Зачем так делать?! Наверное, чтобы чужие не таскались по их кочевьям».
Уполномоченный понял, что потратил кучу времени впустую. Кто ж знал, что колодец будет заперт. Он устал, ему хотелось завалиться в тень камня, снять сапоги и выпить сразу пол-литра воды. И больше никуда не идти. Не напрягаться, не тащить своё уставшее тело через эти бесконечные барханы. У него всё ещё зудело меж лопаток, ещё жгло в паху, подмышками, горели ступни. Глаза всё ещё слезились. Хорошо, что хоть рука перестала болеть.
К ночи поставить сети, наловить саранчи и наесться как следует, пусть даже если придётся есть без соли. Вот только что делать с водой? Он положил руку на флягу, чуть потряс её, как будто проверял, на месте ли… Вода тяжело качнулась в сосуде.
Вода. Того, что было у него во фляге, при жаре в пятьдесят с лишним градусов хватит… Он даже думать об этом не хотел. Нет, нужно было уходить отсюда.
Горохов встал. Легонько пнул замок, гляделся. Уходить надо. Но вот куда? Переборов в себе желание открутить крышку и сделать несколько глотков, он, не без труда и помогая себе сломанной рукой, открыл тайник и достал оттуда рацию и батарейку. Вставил батарейку в устройство и, присев у камня, облокотившись на него спиной, включил рацию на приём. Потом начал «гонять» по всему доступному диапазону. Он прислушивался минут пятнадцать. Но на всех доступных для рации волнах не было ничего, кроме фоновых шумов. Тишина в эфире. Если люди Люсички его искали и были рядом, то свои поиски они вели молча.
«Ищут — не ищут?».
Вопрос был непростой. Могли и искать, чтобы найти и замести следы, а могли плюнуть и уплыть на север. Как бы там ни было, нужно было уходить на север. Но если лодка уплыла и опасности больше нет, то лучше, конечно, идти невдалеке от берега. Там был хороший шанс встретить людей, казаков. В рыбных местах всегда есть люди. Для многих людей в степи добыча рыбьего жира — один из основных способов заработать.
Его уже начинал мучить голод. А через сутки начнёт подкрадываться и слабость. Ещё и воды мало.
Нужно идти на север. Он закрыл тайник, повесил флягу на плечо. А рацию так и держал в руке. Дальше он пойдёт с нею, чтобы всё время слушать эфир в разных диапазонах.
Искать стойбища в бесконечной степи — ещё то удовольствие. Поэтому, несмотря на высокое солнце и температуру в пятьдесят три градуса, он просто пошёл на север. Для этого ему даже не был нужен компас, уполномоченный и днём, и ночью знал, где какая сторона света. И он шёл, обходя высокие барханы, поглядывая на запад, в сторону реки. Оттуда мог прилететь поисковый дрон. А так как дрон в небе заметить очень непросто, Андрей Николаевич время от времени запускал поиск по всем доступным диапазонам и слушал эфир. После часа ходьбы ему пришлось остановиться. Найти небольшой камень и сесть в его тени. Начал стягивать сапоги.
Ноги. Ему стало некомфортно. Раньше в хорошей обуви он мог пройти за сутки пятьдесят километров без всяких последствий для себя, теперь же… Уполномоченный оглядел ступни ног, они были пунцовые. Это от речной воды.
«Чёртова жижа. Разъедает все, что угодно».
Ему пришлось посидеть немного, он даже потёр носки, словно стирал их. Но, увидав, как на полу пыльника взобрался клещ, стал обуваться.
«Только клеща мне теперь не хватало».
Ноги всё ещё горели, с ними, кажется, стало ещё хуже, но он быстро, насколько это было возможно, шёл на север. Хотелось пить, и голод продолжал донимать, но уполномоченный продолжал идти, через каждый километр проверяя эфир. Пройдя пять километров и ни разу не услыхав в эфире ни звука, он всё-таки решился взять чуть западнее и подойти к реке поближе. У него не было секстанта, но он знал, что река находится от него приблизительно в пяти километрах. Если ничего не изменится, завтра он приблизится к ней ещё больше. Горохов всё-таки надеялся набрести на рыбаков. По сути, это был его главный шанс выжить.
Он уже выпил половину своей воды; не останавливаясь, не ища себе убежища, продолжал движение даже в температурный пик. А когда солнце уже покатилось к горизонту, когда уже каждый шаг вызывал в ступнях болезненные ощущения, он набрёл на следы квадроцикла. Протектор был старый. Это сто процентов местные. Казаки. След был не очень свежий, скорее всего утренний, и вёл на запад, к реке. Не задумываясь, Андрей Николаевич пошёл по следу. Даже прибавил хода. Было жарко, но он торопился. Ничего, пусть ступни горят. Горохов даже выпил воды, пять незапланированных глотков, чтобы не накрыл тепловой удар. Так и шёл по следу почти полтора часа, умирая от жары, от жажды и от голода. И на этот раз ему повезло. Он угадал, это были казаки, что приехали ловить рыбу.
На хорошем месте, на берегу, на возвышении, он ещё издали увидал старенький квадроцикл. И человека рядом с ним. Короткий пыльник, чуни с обмотками, большой респиратор, шляпа с вислыми полями. Казак. Вот только казак показался ему мелким, маленьким. Но весьма проворным, Горохов был ещё шагах в пятидесяти от человечка, когда тот выхватил из кузова своей машины дробовик, дёрнул затвор и крикнул высоким голосом:
— Эй, дядя, стой-ка там! Не тащись сюды!
Это был мальчишка… Ему и дробовик был велик, хотя обращался он с оружием умело. Уполномоченный по голосу не мог определить его возраст, лет двенадцать-тринадцать, наверное… Голос ещё не сломался.
— Казаки! Не стреляйте! — в ответ крикнул Горохов, он даже поднял левую руку вверх, — мне нужна помощь.
— А чего вторую лапу не задрал? — интересуется паренёк, а ствол от Горохова не отводит. Продолжает держать на мушке.
— Она у меня сломана, — Горохов морщится от боли, но поднимает и вторую руку.
— Колюня!.. Колю-няя!.. — орёт пацан, и тут же на обрыв от реки взбирается парень чуть покрупнее. Он тоже достаёт оружие, у него старенькая, давно снятая с вооружения армейская винтовка.
— Вот, — поясняет мелкий, — приблудный притащился. По одежде степной, а говорит как городской.
— Так ты кто такой, дядя?! — кричит Горохову Колюня.
— Я инженер, — отвечает Горохов. — Я упал в реку, у меня сломана рука, мне нужна вода. Мне нужно помыться. Еда.
— Ну, еда, вода, оно, конечно, ясно… — совсем по-взрослому рассуждает паренёк. — А ты тут один, что ли?
— Один.
— А оружие у тебя есть? — продолжает интересоваться Колюня.
— Есть, — отвечает уполномоченный. Лезет в карман и достаёт оттуда пистолет.
— Не больно это умно, таскаться с такой ерундой по степи, — разглядев оружие, замечает Колюня.
— Я же говорю, меня заманили на лодку, хотели убить, сломали руку, мне пришлось прыгать в воду, еле доплыл до берега. И вот уже шестнадцать часов иду.
— Брось свой пистолет! — кричит мелкий. — Тогда дадим воды.
Он для убедительности поднимает из кузова большую флягу.
Вода в степи — это святое, ему бы и так дали, даже врагу казаки, перед тем как убить, дадут воды. Но Горохов не спорит, не задумываясь бросает оружие на песок и идёт к ним. А парни ждут, пока он подходит, пока одной рукой берёт флягу, пока пьёт. Смотрят и своё оружие не опускают. А уполномоченный, напившись и поставив флягу на песок, берётся за пуговицу своего пыльника, за самую верхнюю, ту, что под воротником. Она единственная обшита тканью. Он с силой дёргает её, отрывает и кидает Колюне: лови.
Тот ловко ловит пуговицу и сразу всё понимает — пуговица тяжёлая. Он, поставив к ноге винтовку, начинает освобождать пуговицу от материи, а мелкий пытается понять, что происходит, заглядывает старшему под руку:
— Колюня, а чего там?
Старший уже добрался до сути и сообщает младшему уважительно:
— Медяха.
— Медь?
— Ага, пятёрка. — говорит Колюня, а сам разглядывает монету; судя по всему, не так часто этот паренёк видел такие деньги. Мелкий тоже хочет посмотреть:
— Пять рублей? Коля, дай поглядеть-то.
— Из рук гляди, а то потеряешь ещё.
— Когда я что терял?!
— Всегда ты всё теряешь, — отозвался старший.
— Парни, — произносит уполномоченный, ему неохота выслушивать их споры, — если довезёте до Соликамска, дам ещё двадцать пять.
— Брешешь! — не верит и одновременно удивляется маленький.
— Нет, не брешу, — уверенно отвечает уполномоченный. — Я, конечно, не казак, но я из степных людей, как и вы, у нас брехать не положено, нельзя. Говорили, что степь за брехню накажет.
Да, именно так его сверстники и говорили в детстве. Кажется, парни знают эту поговорку. Но всё равно они сомневаются.
— Так вперёд дай денег, мы и отвезём, — дельно советует мелкий.
— У меня всё забрали, — при себе осталась лишь пара рублей. Но дома, в Соликамске, у меня деньги есть.
Колюня думает, а потом говорит:
— Ладно, но сначала заедем на кош, поговорим со старыми, им свою сказку про лодку расскажешь, они и решат, — он поворачивается к младшему. — Минька, вытаскивай донки, собирай снасти, отвезём приблудного к старикам.
⠀⠀
Рыбачки были, хоть и молодые, но удачливые, Горохов ехал в кузове, который до половины была завален липкой от жира стекляшкой и ещё какой-то страшной, колючей рыбой, которую он видел в первый раз. От реки до казачьего стойбища доехали минут за двадцать. Если бы уполномоченный шёл пешком, обязательно прошёл бы мимо казацкой стоянки, так хорошо кош был упрятан среди невысоких камней и полей колючки, которая покрывала все возвышенности вокруг них.
— Котя, Котя! — орал Минька, чуть привстав с заднего сидения.
Орал, как выяснилось, взрослому казаку, который тут же, с винтовкой наперевес, вылез на крик из зарослей кактусов, что росли у подножия одной из возвышенностей, и мелкий казачок радостно сообщил ему: — Мы приблудного нашли. Куда его?
— На кой хрен вы его привезли? — недовольно спрашивал казак, подходя ближе и разглядывая Горохова.
— Он слабый, рука поломана, — пояснил Колюня. — Куда его?
— А оружие его где?
— У него один пистолет, даже обреза нет, — сообщает Минька и показывает пистолет Горохова. — Вот.
— Ну, вези его к Трёхвдовой, — подумав, отвечает казак Котя и машет рукой: езжайте, даже не удостоив уполномоченного ни одним вопросом.
Квадроцикл свернул за холм, на открытое место у камней, под которыми были разбиты палатки, стоял транспорт, тарахтел генератор.
— Вы прямо тут, у зарослей, живете? — спросил Горохов, когда у одной из палаток Колюня заглушил мотор.
— Ага, когда сюда кочуем, тут и живём, — ответил Минька.
Горохов осторожно вылез из кузова, придерживая руку, огляделся:
— Тут же клещей тьма.
— Ничего, мы привычные, — не без гордости отвечал старший.
Чистая палатка, внутри обалденно пахнет чесноком и жареной саранчой, внутри нежарко, но мужчина здесь не живёт. Тут нет обычного ящика, какой есть в любой палатке, в которой проживает казак. Тут нет ящика с оружием. Андрей Николаевич, получив от женщины разрешение войти, сразу опускается на войлок, начинает раздеваться. Казачка, поняв, что с человеком не всё в порядке, стала ему помогать.
Трёхвдовой женщину просто так называть не станут. Тем более, если эта женщина ещё не старая и, если не считать опухших от проказы скул, ещё вполне себе привлекательная. Скорее всего, она похоронила трёх мужей. И теперь вряд ли найдёт четвёртого. Дураков нет, жениться на проклятой.
— Ох ты! — воскликнула она, когда Горохов снял маску и очки. — Так обгорел на солнце, что ли?
— В реке плавал! — объяснил Минька, сев на выходе из палатки. Ему очень хотелось посмотреть, что будет дальше.
— Ох ты! В реке?! — она села на колени возле уполномоченного. — А с рукой что?
Уполномоченный, кривясь от боли, стал вытаскивать руку из рукава рубахи и ответил:
— Сломал.
— Сломал! А ну дай гляну! — сказала женщина.
Она внимательно смотрит на большой и уже посиневший отёк на руке и сразу сообщает:
— Криво кость легла, но это ничего… Я положу лангетку, срастётся как надо.
Горохов в этом не сомневался. В степи любая женщина, любая мать по совместительству и врач. Его мама тоже разбиралась в лекарствах и запросто могла вылечить многие детские и не очень детские болезни.
— Помогите мне снять сапоги, у меня ещё с ногами… непорядок, — попросил уполномоченный.
— Конечно, — женщина быстро стянула с него обувь, носки. — Ой, глянь, у тебя тут кожа слезает. Вишь, как ты их находил, это от речной воды, наверное.
— Да, наверное, — согласился Андрей Николаевич, оглядывая свои распухшие и красные ступни, с которых и вправду в некоторых местах стала слезать кожа.
— Тебя всего обмыть надо, — резюмировала Трёхвдовая, — Минька, принеси-ка ведро воды.
— Ф-ф… — фыркнул парень, носить воду было не казацким делом. — Да уж, конечно, побежал уже.
— Тогда проваливай, — женщина бесцеремонно стала выпроваживать Миньку.
— Чего ты? — он не хотел уходить. Он, судя по всему, считал Горохова своей добычей, своим большим заработком, и не хотел отходить от него. — Я тут, с приблудным побуду.
— Ходи отсюда! Ходи, — женщина почти без труда вытолкала его из палатки. И тут же сказала Горохову: — Я воду принесу, а вы раздевайтесь пока.
Сначала она полностью его обмыла. Как следует. С бактерицидным мылом, сваренным из колючего кактуса.
— Вся спина у тебя шелушится, — говорила женщина, смывая с него жесткой тряпкой речную кислоту. — Ишь, как река тебя разъела.
После умело, как заправский травматолог, почти безболезненно наложила ему на руку лангет. Повязка была плотной, но не тугой, всё, как положено. Первый раз он чувствовал себя таким чистым. У него даже появилось ощущение новой кожи. Она поставила перед ним большую миску с жареной саранчой, миску с квашеными кактусами, маленькую мисочку с яйцами термитов. Ни хлеба, ни гороха, ни тыквы у неё, конечно же, не было. Хлеб в степи — еда для богатых.
И пока он ел, Трёхвдовая сбегала к соседке и взяла маленький старенький кондиционер, установила его прямо напротив уполномоченного:
— Вот, так тебе лучше будет. Я-то и без него обхожусь, я к жаре привычная, а ты из города, тебе надо.
— Спасибо вам, — отвечал Андрей Николаевич. Тут он чувствовал себя спокойно. Теперь, даже если Люсичка его и искала, тут до него ей не добраться. — Как вас зазовут?
— Меня-то? — она немного смутилась. — Да Глашкой родители прозвали.
— Это значит… — Горохов не мог вспомнить, как будет звучать полная форма этого имени.
— Ой, да Глафира, — она, кажется, покраснела и махнула рукой в смущении. — Да меня уж так сто лет никто не звал.
— Глафира, — повторил Горохов. — Красивое имя.
— Ой, да обычное… — всё-таки она смущалась. — Там атаман про тебя спрашивал, хочет поговорить. Как будешь готов, я его пущу.
— Атаман? — конечно, атаман должен был с ним поговорить. Этого разговора было не избежать. Тянуть с ним не было смысла. — Ну давайте, запускайте. Я готов.
Пришли два казака. Обоим за пятьдесят, лица в проказе, старые степные воины. Один из них представился:
— Курбанов я. Атаман.
Курбан. Это имя Горохову известно. Кош Курбана был большой и влиятельный. Один из самых больших на берегах Камы. Они принесли сосуд. Конечно же, это была кактусовая водка. Достали сигаретки, Глафира сразу поставила для мужчин посуду, стала разливать, подавать закуски.
Пока женщина суетилась, атаман представил своего спутника:
— А это мой кошевой, Михась Галкин.
— Инженер… — Горохов взглянул на Трёхвдовую.
И Михась, правильно расценив его взгляд, произнёс:
— Глаша… Ты иди, иди… Посудачь там с бабами.
Женщина послушно и безмолвно вышла из палатки. А уполномоченный, взяв сигарету и закурив, продолжает:
— Послушайте, казаки, фамилии своей я вам не скажу, без надобности она вам. А будете спрашивать, так совру. Но расскажу всё, что могу. И кое-что вам знать надо.
— Ну, давай хоть так, — согласился атаман, поднимая рюмку.
Андрей Николаевич тоже поднял рюмку, выпил быстро и не закусывая, продолжил:
— Я был с северными в экспедиции, меня как проводника брали, я в тех местах уже бывал…
— А где ты бывал? — перебил его кошевой, ставя пустую рюмку и беря кусок квашеного кактуса.
— На юге. За Пермью.
— Далеко на юге? — уточнил атаман.
— Дальше некуда.
— И как там?
— Плюс семьдесят.
— Ишь ты! Семьдесят! — удивлялись казаки. — И ты, значит, в тех местах до этого бывал?
— Бывал. По работе. Так вот… Там северные искали кое-что. Нашли, но вся экспедиция была перебита. Уцелел я и один солдат. Сейчас он лечится.
— А воевали с кем? — уточнил Михась. — С даргами?
— Дарги одни на нашу группу напасть не осмелилась бы, у нас полтора десятка солдат было. Техника, оружие, всё северное. Напали на нас боты-солдаты, а дарги только им помогали.
— Про ботов мы слыхали и даже видали, а вот про ботов-солдат слышим от тебя впервые, — произнёс Михась с некоторым сомнением.
— Лучше вам и не слышать о них.
— Что, сильные? — спрашивает Курбан.
— Магазин из винтовки в него разряжаешь, а он даже не останавливается, — продолжал уполномоченный, но чувствовал, что казаки ему не верят. — А прыгунов вы тут видели?
— Прыгунов?
— Ну, такие здоровенные, с острыми лапами, на саранчу похожи. На огромных богомолов.
— А, стригуны, — догадался Михась. — Этих видали. Видали. А ещё что там, на юге?
— Дарги новые.
— Это какие же? — интересуется атаман.
— Безносые, — говорит уполномоченный.
Вот тут они ему поверили. Старые казаки переглянулись. И Михась переспросил:
— Безносые — это как?
— А так, носов нет. Две дырки над губой, и всё.
— И много ты таких видал?
— Двоих точно, — уверил казаков уполномоченный.
— Костя Коробок, сосед наш, пару дней назад в гостях был у нас, рассказывал, что убили они дарга у Северной Пади, — вспоминает Курбан, — а у него носа не было, мы тогда посмеялись, что ему его жена с голодухи отгрызла…
— Значит, не отгрызла, — сказал Михась, разливая по рюмкам водку.
Горохов взял свою рюмку и произнёс:
— Новые дарги, я труп одного такого в Институт вёз, на исследования. Кстати, и труп бота-солдата тоже вёз.
— И что?
— На лодке, на которую я сел, оказались бандиты, — конечно, Горохов не стал рассказывать им о Люсичке.
— А что за бандиты? — спросил атаман.
— Да не знаю я, грузился ночью, капитан показался мне нормальным; когда грузился, всё было хорошо. А потом началось… Сразу напали, руку сломали, вещи все забрали. Ну, я не стал дожидаться, пока убьют, прыгнул в реку.
— А что ж у тебя было ценного, что они решили тебя грабить?
— Да ничего особенного, деньжата были, немного, оружие северное, рация, снаряга разная. Вещи-то были хорошие. Видно, приглянулись им. А ещё два трупа для Института, — уполномоченный, конечно, не собирался рассказывать про ценное биовещество в пробирке. Зачем про это знать степным людям?
— Ну понятно, — произнёс атаман задумчиво. — Значит, говоришь, новые дарги будут у нас теперь. Новая волна придёт.
Кажется, дарги больше всего другого волновали его. И Горохов молча кивнул: будут. Придёт.
— Говорю же тебе, надо откочёвывать отсюда, — сказал кошевой атаману, снова разливая водку.
— Куда? Куда откочёвывать? — с заметным раздражением спрашивал атаман. — Куда податься от берега, от рыбы?
— Не знаю, за Камень, там тоже ещё реки есть. А может, вообще на север уйти, далеко на север. К болотам.
Атаман взглянул на него и, ничего не ответив, взял рюмку.
— Ладно, выпьем.
Они снова выпили, и тогда Курбан произнёс:
— Мальцы говорят, что ты двадцать пять рублей дашь, если тебя до Соликамска довезти.
— Дам, — твёрдо произнёс уполномоченный. Он знал, что сумма, предложенная им, очень велика, поэтому не сомневался, что охотники найдутся.
— Ну, как выспишься, так поедешь. Отвезут тебя.
— Я спать не буду, — сразу ответил Горохов. — Хочу сейчас выехать. Если мальцы готовы, я тоже готов, только оденусь.
— Мальцам двадцать пять рублей жирно будет, — заметил Михась. — Да и путь до Соликамска неблизкий. Непростой. Тебя взрослые казаки довезут.
⠀⠀
— Авось, быстро доедем, — обещал ему немолодой уже казак Ефимыч, ставя в кузовок своего квадроцикла две канистры с топливом. У него синяя нижняя губа и прямо под ней заметный желвак. Он давно болеет. Возможно, что болезнь уже поразила и пальцы. Но казак ещё крепок. — По берегу не поедем, пойдём на Губаху, там места ровные. А в Губахе безопасно. Поспать можно.
— Не… Быстрее, чем за сутки, не доедем, на ночь всё равно встать придётся, — уверял более молодой казак Митяй по кличке Кожа. У него синяя от проказы щека. Он поставил в кузов две канистры с водой, коробку с едой. — Сто вёрст по барханам — не шутка.
Горохов прикидывал, что отсюда до Соликамска чуть более сотни километров. Он не был согласен с Кожей. Сам уполномоченный доехал бы быстрее. На мотоцикле.
— А почему мы не поедем по берегу? В Губаху крюк будет, — не понимает уполномоченный.
— По берегу другие коши, стойбища другие, мы не со всеми дружим, тля их мать, — с заметной неприязнью отвечает Митяй и протягивает Горохову потёртое, но ещё крепкое ружьишко. — Правша-левша? Одной рукой стрелять можешь? А то с твоим-то пистолетиком в степи… Сам понимаешь.
Уполномоченный ответить не успел, он только взял ружьё левой рукой, и за него ответил Ефимыч:
— Да сумеет он, разберётся, атаман сказал, что он проводник, людишек северных за Пермь водил.
— А… Ну, тогда ладно, — Митяй протянул Горохову патронташ с двумя десятками патронов. — Чем севернее поедем, тем спокойнее будет, но степь есть степь… Мало ли что… Дарги везде попадаются.
— Останавливаться лишний раз не будем, — предупредил Ефимыч, — только перекусить, заправиться и до ветру.
— Вот тебе топчан, — показал в кузов Митяй, — ложись, пей водичку да в небо смотри. А мы уж тебя довезём.
Казаки уже надевают на свои порченые степной болезнью лица маски.
— Ну, поехали, что ли… — Ефимыч заводит квадроцикл.
— Сейчас, я быстро, — Горохов кладёт ружьё в кузов и, чуть прихрамывая на обе ноги, — ступни ещё болят, — идёт в палатку Трёхвдовой. У него пара рублей и на полрубля мелочи, себе он оставляет себе один рубль, а остальные деньги протягивает женщине:
— Спасибо вам, Глафира.
— Ой, да ладно, особо и не за что, — говорит женщина, но деньги, конечно, берёт. — Доброй тебе дороги, инженер.
Казаки уже ждут его, он влезает в кузов, усаживается поудобнее на тюфяк, и, уже не говоря ни слова, Ефимыч даёт газ.
Всё, поехали, кажется, ему нужно успокоиться. Дальше путь более-менее спокойный. Дарги южнее и восточнее Губахи недавно были перебиты. Против них год назад проводили целую военную операцию. Хоть Кожа и выдал ему ружьё, но это для порядка, так в степи положено. Неспокойно Горохову было по другой причине. Рапорт. Ему по прибытию предстояло писать рапорт. Пусть на этот раз он не был на задании. Пусть экспедиция была чистой подработкой. Это ровным счётом ничего не меняло. Даже если ты в отпуске и при тебе происходит что-то значимое, ты должен написать рапорт об этом событии, как только представится возможность. Руководство Чрезвычайной Комиссии считало, что самое ценное, помимо поддержания правопорядка и законности, — это информация. Так что писать рапорты обо всём, что он видел или слышал, было его должностной обязанностью. А написание рапорта — дело непростое. Ответственное. В рапорте нужно было указать всё как было. Забыть что-то важное, что потом будет выявлено, — большой просчёт. Не упомянуть что-то важное умышленно — должностное преступление.
Должностное преступление. Что теперь ему писать про Кораблёву и солдата Винникера? Теперь, удобно расположившись на тюфячке и поглядывая по сторонам, уже не голодный и в чистой одежде, он не чувствовал себя комфортно. Ведь впервые за все его годы работы в Трибунале ему нужно было решать, что писать.
Впервые за все годы он совершил такой поступок, который мог перечеркнуть его безукоризненную репутацию раз и навсегда.
Нет, формально он был прав. Жизнь и здоровье уполномоченного никто не имеет права подвергать опасности. Или не прав? Ведь он не был на задании, он был в тот момент, по сути, частным лицом. Всё равно, забирая у него его транспорт. Кораблёва подвергала его жизнь опасности. Он имел право отстаивать своё имущество любыми способами. В принципе, Трибунал должен был встать на его сторону. Но… Северяне были главным спонсором Трибунала. Они могли не понять такую позицию организации. И начать давить на комиссаров. Угрожать сокращением финансирования. Кораблёва всё-таки была заметным и важным лицом на Севере, лицом проверенным, зарекомендовавшим себя, лицом ценным, ведь простому, обыкновенному человеку не доверили бы столь важную экспедицию. Экспедицию, в которой можно было рисковать людьми ради достижения поставленной цели. Да, убивать Кораблёву было не лучшим решением. Но, к сожалению, на тот момент единственным. Где бы он был сейчас, если бы не убил её и Винникера? С большой долей вероятности не был бы уже нигде. Так что он всё сделал правильно. Но вот что теперь писать в рапорте? Вообще-то у него было три варианта. Первый: написать как было, и будь что будет. Второй вариант: написать, что Кораблёва с Винникером хотели забрать у него мотоцикл, а так как он не отдавал транспорт, хотели его убить. И ему пришлось защищаться. И третий вариант: вообще не писать, что он их убил, написать, что нашёл их трупы.
Но все эти варианты были нужны, если бы у него была пробирка с веществом. Которую нужно было бы сдавать в институт и объяснять её происхождение. А сейчас у него вещества не было, и можно было написать, что судьба Кораблёвой ему вообще не известна. Вот только рядовой Рогов и Люсичка с пробиркой зарубали на корню этот вариант. Рогова обязательно будут допрашивать, да и Люсичка может неожиданно где-то всплыть и рассказать, откуда у неё вещество.
Нет, про труп Кораблёвой придётся писать по-любому. Так что только три первых варианта ему подходили. Да ещё и про поездку на лодке придётся писать. Упомянуть и Людмилу Васильевну.
В общем, у него было над чем поразмыслить. Ситуация складывалась не очень приятная.
А сидящий за рулём Ефимыч не спешил. Хотя местность пошла ровная, почти без камней и больших барханов. Уже через час езды чувствовалось, что зона беспощадной жары остаётся сзади. Всё чаще встречались заросли колючки и кактусов. Все возвышенности, любые не доступные для барханов холмики густо зарастали съедобными кактусами. Было много термитников и, в отличие от тех, что он видел южнее Красноуфимска, большинство местных термитников было «живыми», а не просто торчало из земли твёрдыми столбами.
Быстро смеркалось, уполномоченный пил воду, поглядывая на восток в ожидании заряда. И тот пришёл. Казаки нашли холмик, за ним и остановились. Спрятались. Пришедший заряд оказался совсем нестрашным после тех, что уполномоченный переживал совсем недавно. Здесь, всего в сотне километров на север, всё было лучше. Спокойнее, добрее что ли.
— Эй, инженер, перекусишь? — отряхиваясь от песка и пыли, спрашивали у него казаки.
Горохов ещё не проголодался как следует, но он хотел восстановить силы и выносливость, порядком утраченные за последние три дня. Он сильно похудел. Это было видно по одежде.
— Да, поем, — ответил Андрей Николаевич.
Митяй Кожа достал из ящика еду, большую порцию отличной саранчи, красиво уложенную на длинный и сочный кусок кактуса.
«Хлеб, кажется, в этих местах экономят». Он стал есть, стараясь управиться с едой побыстрее, так как квадроцикл снова поехал, и из-под его колёс полетела вездесущая пыль.
Но и без хлеба ему было очень вкусно, и, запив съеденное литром воды, он почувствовал насыщение, а с ним пришло и успокоение. Уполномоченный больше не думал о рапорте. Это потом. Пока же он слушал, как стучит двигатель квадроцикла, да иной раз, перекрывая его, поёт какую-то заунывную мелодию Ефимыч. И тут Митяй что-то сказал, чуть обернувшись к нему.
— Что? — не понял уполномоченный.
— Лёшкин палец, — казак указал на одинокий и высокий камень, возвышавшийся над барханами.
— Часа через два будем в Губахе, — пояснил его пожилой товарищ.
«Губаха».
Горохов стал вспоминать давнее дело, что у него там было, и незаметно задремал.
До четырёх утра просидели в Губахе, поспали. Казаки — люди прижимистые, снимать ничего не стали. Поели и легли спать в кузове квадроцикла. А Горохов, несмотря на то, что ноги ещё болели, прошёлся немного по главной улице города. Городок показался ему более живым, чем в прошлый раз. Людей, кажется, прибавилось. Ему подумалось, что это люди, переселившиеся из Полазны. Не все решались сразу перебираться в перенаселённые Березники и Соликамск. Там людям пришлось бы тяжело работать где-нибудь на опреснителях или на сушке амёбы. А тут ещё можно было найти свободные участки для сбора саранчи или для лова рыбы в Большом озере, что находилось восточнее городка. А вот песок с улиц убирали не очень активно. Наверное, ботов для уборки городской голова не закупал. Наверное, и негде их было закупать после того, как армейцы разгромили все биофабрики в районе Полазны.
За два часа до рассвета казаки встали.
— Ну что, инженер, готов? — спрашивал его Ефимыч, попивая чаёк из крепенького, видавшего виды термоса.
— Готов, — отвечал Горохов. Он только что съел ещё один бутерброд из кактуса с саранчой. И опять отметил, что тот был вкусный.
— Ну, тогда поедем по холодку, — продолжал старый казак. — Спешить не будем. Бог даст, к вечеру дотащимся до Березняков.
— Раньше, — не согласился с ним Митяй Кожа и повторил уверенно: — раньше будем. Тут же тракт. Дорога какая-никакая, но есть.
И он оказался прав. Дорога, старая грунтовка с кусками асфальта, и вправду была, хоть местами её и перекрывали гуляющие по степи барханы, но ехать по ней было можно.
В самый солнцепёк, когда ещё не было двух часов дня, на севере перед ними показалось серо-жёлтое низкое облако.
— Эй, инженер, Березники, кажись, — обернулся к нему Ефимыч.
Да, эта была пыль большого города. Его города.
На въезде пробка, десятки тягачей и грузовиков, сотни небольших частных квадроциклов собрались перед четырёхполосной главной городской артерией города. В пробке простояли почти полчаса, пока доехали до первого поворота.
— Это что ж такое!? — удивлялись казаки, видимо, давно тут не бывавшие. Пыль покрывала всё вокруг — и машины, и дома — толстым слоем. Степняки смотрели на скопившийся транспорт и приговаривали: — Как они тут живут, эти городские?
— И не говори! Я бы тут рехнулся.
— Обычное дело, — отвечал им уполномоченный. — Сворачивайте тут направо, я покажу дорогу.
Андрей Николаевич всё ещё не решил, что писать в рапорте. Не решил. Ему нужно было ещё время, чтобы подумать. И настроение было у него так себе. Он был напряжён. И ещё на подъезде к городу решил пока не заезжать ни в Трибунал, ни домой. В Трибунал не хотел ехать потому, что был не готов отчитываться перед руководством, а домой — потому что боялся, что за домом могут следить. Кто? Да кто угодно. Костоломы Люсички, например. Или северяне. Ну а почему нет? Эти запросто могли устроить слежку, ведь вестей от Кораблёвой они получить не могли, а вот весточка о том, что уполномоченный остался в живых, уже могла до них дойти. Вот они и будут ждать его у дверей дома. Чтобы задать ему пару-другую вопросов. В общем, домой пока он тоже не хотел идти. Как и звонить.
Валера. У него можно было взять денег, чтобы рассчитаться с казаками, заодно снять себе жильё где-нибудь в пригороде, чтобы посидеть пару дней и подумать как следует обо всём. А ещё и подлечить руку. Вдруг ему пригодятся обе руки? Уполномоченный очень не хотел думать о таком развитии событий, но исключать ничего не мог.
— Сюда сворачивайте, — указал он на занесённую песком узенькую улицу, где из-за песка не было ни одной тяжёлой машины. Ряды приземистых домиков для людей небогатых. Старая насосная с напорной башней и кучей солнечных панелей на ней. Шиши, край города, где жил Валера. Уполномоченный не хотел, чтобы казаки видели, куда он идёт. — Вон, останови у напорной башни.
Ефимыч, сидевший за рулём, всё сделал, как просили, остановил квадроцикл в тени. Казаки косились на пару людей, что шатались, казалось, бесцельно в конце улицы по такой жаре: городские, они странные. Горохов вылез из кузова:
— Сейчас схожу за деньгами.
— Ага, только ты недолго, а то нам ещё обратно катить, — сказал ему Митяй Кожа.
— Я быстро, — пообещал Горохов и пошёл по улице.
Он свернул за угол и невольно усмехнулся. Олухи степные. Совсем не знают городские законы. Что ему стоило свернуть в соседний проулок, где есть твёрдый грунт и не остаётся следов, и затеряться среди сотен тысяч людей. Или зайти в любой дом к знакомому и посидеть там пару часов, пока степняки не поймут, что их обманули и деньги им уже никто не принесёт. Конечно, он так не сделает. Ведь он и сам был степным человеком. А там, в степи, так не поступали. Никогда.
⠀⠀
Он сразу понял, что что-то не так. Для этого одного взгляда на дом Валеры ему было достаточно. Одной детали хватило. Но эта деталь была более чем красноречива. Никто и никогда в городе не оставляет входную дверь открытой. Песок, пыль, насекомые, зной моментально воспользуются даже самой маленькой щелью, чтобы проникнуть в жилище. А входная дверь в дом его старого знакомца была приоткрыта. Всего на пару сантиметров, но и это было удивительно. Генетик поставил на свой дом отличные дорогие уплотнители… Ну, наверное, не для того, чтобы держать дверь открытой. Забыли закрыть? Его горячая Марта Рябых внесла продукты и сейчас спохватится и закроет дверь? Нет, не спохватится и не закроет. Между дверью и косяком уже намело пару сантиметров песка. И следов у двери нет. А значит, дверь открыта ещё с вечера. Она была открыта ещё до вечернего заряда.
Внутрь заходить нельзя. В его неоднозначном положении лучше было бы просто пройти мимо, сделать вид, что он к этому дому на отшибе не имеет никакого отношения. Но Горохов не смог пройти мимо. Он остановился и ещё раз осмотрел песок у дома. Нет, ни одного следа. После заряда к дому никто не подходил. Впрочем, людей тут всегда было немного. Возможно, что соседи ещё не в курсе, ветряк и дорогое домашнее оборудование и провода ещё не растащили. Уполномоченный достал пистолет и подошёл к двери, заглянул в щель. В щель ничего не разглядеть. Он, приложив усилие, открыл дверь. Электричество в доме было, а чего ему не быть, над домом едва крутилась в почти стоячем воздухе спираль ветротурбины, панели с крыши никуда не делись. Горохов вошёл в дом, выгреб сапогом песок с порога и закрыл дверь. Тут мало что изменилось. Во всяком случае, он не заметил отсутствия каких-то предметов. Дорогой, надёжный и экономный кондиционер на стене висел, работал, охлаждал помещение. Если бы это был грабёж, его бы забрали в первую очередь. Вещь ходовая. Такой легко продать, и цену за него дадут хорошую. Ещё несколько дорогих кухонных приборов. Нет, это был не грабёж. Точно не грабёж. А что тогда? Не смог вылечить какого-то крутого? Очень, очень не хотел уполномоченный идти в кабинет Генетика. Он просто боялся увидеть Валеру лежащим на полу. Или в ванне. Но делать было нечего. И он двинулся к кабинету. Открыл широкую и тяжёлую дверь помещения, с удовлетворением отметив, что тут уплотнители работали как надо. Как только дверь открылась, на него пахнуло прохладой и шумом работы электрооборудования.
Андрей Николаевич сразу заметил, что на большом рабочем столе чего-то не хватает. Чего-то большого, что раньше занимало значительное место. Точно, любимого и самого дорогого прибора Валеры Генетика не было. На столе отсутствовал электронный микроскоп. И большой коробки, системного блока для микроскопа под столом тоже не было.
Валера уехал? Собирался впопыхах, собрал самое ценное и, прихватив свою аппетитную Марту, уехал? Бросил дом, в котором оснащения на тысячи рублей и уехал? Горохов опять оглядывался и замечал, что не хватает ещё каких-то приборов, названия и назначении которых он не знал. А вот другие приборы работали: что-то, как и раньше, гудело в углу, компрессоры нагнетали куда-то воздух. По прозрачным пластиковым трубкам какая-то жидкость подавалась в ванны. Нет, Валера был, конечно, не самый собранный и организованный человек, но оставлять приборы включёнными он не стал бы. А значит?
Горохов вздохнул и пошёл к ваннам, ему очень не хотелось увидеть в одной из них хозяина дома. Но там он его не увидел. В двух ваннах, опутанные проводами и трубками, плавали в мутной жидкости два человека. Генетика среди них не было. Но тревога уполномоченного не покинула. Валера уехал отсюда не по своей воле.
Да, он был себе на уме, иной раз бывал и просто глуп, был немного неряшлив, иногда рассеян, но он никогда, никогда, никогда не бросил бы своих пациентов. В этом уполномоченный был уверен.
«Марта. Марта Рябых и её мальчик-родственник с простреленной рукой. Обязательно выяснить про них».
Ему нужно было тут осмотреться, осмотреться внимательно, а не так, как сейчас, потом сесть, подумать, всё взвесить, но у него не было времени. И сейчас, пока он не разберётся со своими проблемами, пока не напишет рапорт и не пройдёт кучу проверок — а в том, что они будут, старший уполномоченный не сомневался, — он не мог подключить к этому делу свой должностной ресурс. Горохов, глядя на плавающих в жидкости людей подумал, что их нужно достать оттуда. Или не доставать. В общем, он не знал, что делать, а так как его ждали казаки, решил к ним вернуться. Торчать тут не было смысла. Он плотно закрыл дверь в кабинет и входную дверь тоже.
— Ну что? — сразу спросил его старый казак, как только Горохов подошёл к квадроциклу.
— Моего приятеля, у которого я хотел взять денег, нет дома, — ответил уполномоченный.
— Ну-у начинается-а, — тягуче произнёс Ефимыч.
Казаки переглянулись. За масками и очками Горохов не видел их лиц, но он почему-то разозлился и сказал, залезая в кузов:
— Получите вы свои деньги, — сказал это чуть более резко, чем было нужно. И добавил: — Заводи, поехали.
Казаки ещё раз переглянулись и Кожа, сидевший за рулём, завёл мотор.
— Куда ехать-то?
— Прямо и направо, — всё ещё не очень вежливо продолжал уполномоченный.
Валера, рапорт, проверки — вот что волновало его сейчас. Сильно волновало. А этих степных болванов интересовали только деньги. Двадцать пять рублей. Это были большие деньги, так что могли бы и потерпеть, не высказывать свои «ну начинается».
— Направо, туда… На большую улицу, — указывал он дорогу Коже.
Горохов теперь ещё больше не хотел ехать домой. И звонить тоже. Он собирался связаться с Наташей так, чтобы никто об этом больше не знал. Поэтому приехал к школе, в которой учились Тимоха и Димка. Новая мода. Почти все дети, выходящие из ворот школьного двора, — в расписных, красочных масках. В совмещённых респираторах и очках, закрывающих лица полностью. И пыльник у Тимохи был новый, какой-то тёмный, в странных пятнах. Если бы не наклейки на папке, в которой ученик носил тетради, уполномоченный и не узнал бы его.
— Тима!
Мальчишка сразу становился, обернулся.
— Тима! — Горохов махнул рукой и снял маску. — Иди сюда, это я.
Парень подошёл, разглядел его и сказал вежливо:
— Привет, Андрей. Ты уже вернулся? — Горохову даже показалось, что паренёк рад его видеть. — Вид у тебя странный.
— Как видишь, вернулся. А вид нормальный, я так в степи одеваюсь. Как дела в школе? — конечно, уполномоченного волновали не школьные дела Тимофея, но этот вопрос задать было необходимо.
— Нормально.
— Нормально — это как?
— Ну, тройка и четвёрка сегодня.
— Тройка по какому предмету?
— По географии. По картам.
Горохов покачал головой:
— Позорище. Это ведь главный предмет; без карт и компаса, без секстанта в степи не выжить. Этот предмет надо знать на «пять». Ладно. Беги домой к Наташе. Скажи, что я её жду в гостинице «Прибрежная». Запомнил?
— А домой, что…? Не пойдёшь, что ли? — удивился Тима.
— Пойду, но сначала улажу дела. Скажи Наташе, чтобы привезла мне денег. Понял? — Горохов чуть нагнулся к парню, стянул с него маску и заглянул в глаза. — Всё понял?
— Ага, — кажется, Тимоха был немного напуган. — Андрей, а почему ты не идёшь домой, что происходит?
— Ничего, просто нужно ещё поработать, — он сделал паузу. — Только о том, что ты меня встретил и где я нахожусь, никому не говори. Понял?
Парень кивнул и тут же поинтересовался:
— А кто будет спрашивать?
— Никто, это я так, на всякий случай. Так ты всё запомнил?
— Да, сказать Наташе, чтобы привезла тебе денег в гостиницу «Прибрежная».
— Рублей сто, — чуть подумав, добавил уполномоченный.
— Угу, — кивнул Тимоха.
— Всё, беги, — Андрей Николаевич хлопнул его по плечу.
Уполномоченный не случайно выбрал эту гостиницу. Дешёвые ночлежки набиты всякой сволочью, которая, конечно, сотрудничает с полицией. И там он стал бы заметной фигурой. Кто-нибудь обратил бы на него внимание. А в дорогих гостиницах были камеры. От них он тоже хотел держаться подальше, Бог знает, кто и как смотрит камеры.
Но и в саму гостинцу «Прибрежная» он заходить не стал. Они нашли место в тени, с которого хорошо был виден вход в гостиницу. Остановились, стали ждать. Хоть казаки и не ныли и вопросов ему никаких лишних не задавали, но молчание их было весьма красноречиво. Они были недовольны, ведь ждать Наташу пришлось почти два часа. Горохов лежал в кузове, увидев её квадроцикл, стал вылезать. Он подошёл к углу гостиницы и, когда она выбралась из машины, окликнул её. Наталья увидела его, вытащила из кабины сумку и, захлопнув дверь, пошла за ним.
Её лица он, конечно, не видел, Наташа всегда носила дорогие, плотные маски — боялась проказы, но по тому, как женщина его обняла, а ещё по её голосу он понял: она была взволнована, взволнована не на шутку:
— Андрей, что случилось? — она бросила на землю сумку, и в той что-то негромко звякнуло. Горохов подумал, что умная женщина собрала его вещи. Вдруг понадобятся. Но думал он сейчас не о вещах.
«Что случилось… Тут так одной фразой и не расскажешь».
— Ну, ничего страшного, — он не знал, что сказать. Наталья очень, очень неглупая женщина. В какую-нибудь ерунду не поверит. Он кивнул на казаков. — Вон, два человека хотят денег. Я обещал им.
— Это бандиты? — она стала рассматривать дешёвенький квадроцикл, в котором развалились степняки.
— Почти. Это казаки, они привезли меня сюда. Ты привезла деньги?
— Привезла, — она полезла под пыльник и достала оттуда тот самый свёрток с медными пластинами, который он дал ей перед отъездом, — я потратила оттуда двенадцать рублей. Оставшегося хватит?
— Конечно, мне нужно всего двадцать пять, — сказал он, забрал свёрток и пошёл к казакам.
Он рассчитался с ними, поблагодарил их, а они его. Для степных людей это были большие деньги. Они крепко пожали его левую руку и уехали.
А к нему тут же подъехала Наталья. Он залез в кабину, заметил сумку, которая стояла на заднем сиденье. Снял маску сам, потом снял маску с неё и поцеловал её в губы.
— Андрей, ты можешь объяснить, что произошло? — снова спросила женщина, оторвавшись от него.
— Пока неясно. Валера пропал. Это хорошо, что ты привезла вещи, может, мне придётся пожить в степи пару-тройку дней.
— Я не привезла тебе вещей. Ты похудел… Сильно, — заметила она.
— Не привезла? — удивился уполномоченный. — А что в сумке?
— Я не знаю, но она очень тяжёлая. Её тебе передали.
— Передали? — еще больше удивился уполномоченный. — Кто?
— Какая-то наглая женщина, — отвечает Наталья.
— Что ещё за женщина? — Горохов поворачивается и берёт с заднего сиденья сумку. Сумка и вправду тяжёлая.
— Красивая блондинка. — Наташа снова лезет во внутренний карман пыльника и достаёт оттуда… Андрей Николаевич не верит своим глазам. — Ещё она передала тебе вот это.
Это была никелированная коробочка Кораблёвой. Несомненно.
— И ещё письмо, — Наташа протягивает ему сложенную бумагу без конверта.
Письмо потом, потом. Сначала пробирка. Горохов раскрывает коробочку и видит в ней пробирку с веществом. Да, его стало меньше, намного меньше, в два раза меньше, но это было именно то самое прозрачное и вязкое вещество. Да, ОНО.
Люсичка. Она молодец. Но прежде чем начать читать письмо, он открывает сумку. Костюм. Его охлаждающий УК-костюм. Он лежит сверху. Два баллона и пояс с компрессором тут же. Пистолет. Уполномоченный вытаскивает магазин. Это его пистолет. В магазине патроны с зелёными головками. А ещё… на дне сумки тяжёлый свёрток. Андрей Николаевич вытаскивает его, а он позвякивает: в пакете три килограммовых слитка золота.
Теперь письмо. Это просто свёрнутый вчетверо листок. Горохов взглянул на Наталью: ты читала? Но та в ответ лишь спросила:
— Андрей, а что у тебя с рукой?
— Сломал, — коротко отвечает Горохов и разворачивает письмо. Оно написано от руки. Почерк… нервный.
Последняя фраза его обескуражила. Кажется, его растерянность отразилась на его лице.
— Андрюша, что с тобой? — чуть взволновано спросила Наталья.
— Нет… Ничего… Всё нормально, — отвечал он. — Поехали, Наташа.
— Куда?
— Домой, домой, — отвечал он уверенно.
— Домой?
— Да, все проблемы разрешились, теперь я могу ехать домой.
Горохов вертел в руках заветную никелированную коробочку и уже знал, что будет писать в рапорте.
⠀⠀
◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼
Продолжение приключений уполномоченного Горохова.
Он замечал, конечно, северянок и раньше, но только теперь обратил внимание на то, как много женщин у северян занимают разные руководящие или важные посты. Вот и теперь из четырёх человек, приехавших по его душу с севера, было две женщины. Обе высокие, худощавые, с поджарыми задами и сильными ногами. Груди маленькие, лица вполне миловидные. Не самые яркие красавицы, но рост, сила, определённая грация и хороший вкус были визитной карточкой северянок.
Их возраст точно определить нет никакой возможности. Этих женщин можно было описать одним дурацким словом — «порода». Так в Соликамске говорили друг о друге местные дамы, относившие себя к высшему обществу. Горохов читал книги и знал смысл подобных словечек, но терпеть их не мог. Не любил он эти выражения, наверное потому, что он-то как раз выходил из людишек самых низкопородных, из тех самых людей, которых местные женщины либо с неприязнью, либо с насторожённостью называли степняками. И которых, конечно, никто не путал с казаками, так как хоть и нехотя, но городские готовы были признавать казачью знать почти как равных. Это, наверное, потому, что казаки представляли большую военную силу, мощь, которую толком никто не мог определить, взвесить. Даже сами казаки. А ещё эти воинственные кочевники держали в руках значительную часть прибрежной торговли на реке. То есть были и богатыми, и опасными… Пусть даже и дикарями. И некоторые городские не гнушались приглашать атаманов с семьями иной раз погостить в городе. В общем, эти худые и въедливые бабы с севера совсем не походили ни на городских красоток из высшего общества, изнуряющих себя в спортивных залах и бассейнах и совершенствующих свои фигуры у местных хирургов, ни на степных женщин, измученных бесконечным тяжким трудом. Ну уж а на казачек они походили ещё меньше. Северянок никто и никогда с другими женщинами не путал. И с недавних пор уполномоченный знал, почему.
Биоты. Чёртовы биоты.
— Андрей Николаевич, вы могли бы не курить? — спокойно спросила одна из этих баб, та, что сидела слева, на самом краю. Брюнетка со светло-серыми глазами. Фамилия её была Самойлова, а имя он прослушал. До сих пор она ничего не говорила, не выпускала карандаш из руки, что-то всё время отмечала в своих бумагах, и это был первый её вопрос.
— Мог бы, — сухо ответил уполномоченный, но даже и не подумал потушить подожжённую сигарету в пепельнице перед собой; напротив, он сделал очередную затяжку и выпустил струю дыма в потолок. И, как назло, у него запершило в горле, и не удивительно, шёл уже четвёртый час их общения, и, кажется, это была его шестая или седьмая сигарета.
Ему пришлось немного откашляться. А Самойлова, словно обрадовавшись этому, заявила:
— Курение ослабляет здоровье, и чем больше возраст курящего, тем заметнее последствия этой дурной привычки.
— Неужели? — притворно удивился уполномоченный.
— Да, — убеждала его женщина. Она не почувствовала сарказма в его вопросе и продолжала: — Это медицинский факт.
— А у меня есть другие, не совсем медицинские факты, — делая очередную затяжку, произнёс Андрей Николаевич. И так как Самойлова ждала его пояснений, продолжил: — Двое из трёх уполномоченных из степи не возвращаются. Так что болезни, связанные с курением, могут мне угрожать только с вероятностью не более тридцати трёх процентов. И с вашего позволения… — он всё-таки не потушил окурок и продолжил крутить его в пальцах.
На это его заявление брюнетка с почти белой радужкой понимающе кивнула: а, ну понятно, что ты за фрукт. И сделала у себя в бумагах очередную заметку.
Бушмелёв, сидевший у стены и наблюдавший за «консультациями», только закряхтел и заёрзал; он всем своим видом показывал — только вслух не говорил — своему подчинённому: «Андрей, ну какого хрена ты их бесишь?». Сидевший рядом с ним комиссар по кадрам Вавилов, так тот уже час как глаз не поднимал, разглядывал что-то на полу с отсутствующим видом. Судя по всему, он уже давно сделал для себя все выводы. Как, впрочем, и сам старший уполномоченный Горохов. После того как он появился на службе, ему пришлось написать уже три подробных рапорта, описывающих его экспедицию на юг. Три! Потом была ещё одна внутренняя комиссия, потом приезжали северяне в первый раз и пункт за пунктом разбирали все три его рапорта. И им ещё тогда не понравилось, что всю вину за гибель экспедиции уполномоченный возлагал на сумасшедшую бабу, которая ей руководила.
«А что же, по-вашему, я должен был написать? Что это я завёл их в засаду? Их завёл, а сам вышел невредимым?». Уже в тот раз только по поведению северян он понял, что обещанной визы на север ему не видать. Никогда. Ни при каких условиях. В общем, у него больше не было необходимости лебезить перед теми четырьмя людьми, что сейчас сидели напротив него за длинным столом. Вот он и не лебезил. И тут заговорил один из двух мужчин, что был в комиссии. Фамилия его была Сушинский. Честно говоря, этот тип вообще не был похож на северянина. Во-первых, он был пухлый. Не жирный, но и отнюдь не худощавый спортсмен, как подавляющее большинство чиновников с севера. Дурацкий пегий «ёжик» на голове и нехарактерные для северянина очки с затемнёнными стёклами. Он взял одну из своих бумаг и, заглянув в неё для верности, произнёс:
— Рядовой Рогов показывает, что вы несколько раз за время путешествия с ним оставляли его одного, отлучались куда-то, и в одну из таких отлучек вы вернулись с мотоциклом и флягой рядового Винникера. Вы сказали ему, что нашли всё это и что Кораблёва с Винникером убиты. Что их убили дарги.
— Так оно и было, — ответил Горохов. Он прекрасно понимал, что эта тема ещё не раз всплывёт в этом расследовании. — Только вот мотоцикл я не находил, а откопал из своего схрона.
И этот Сушинский, пропустив его замечание мимо ушей, продолжал как бы невзначай:
— Рядовому Рогову показалось, что вы вели себя в этот момент несколько странно.
— Рогову показалось? Показалось? — тут уполномоченный едва сдержался, чтобы не усмехнуться. А это было бы уже абсолютной наглостью в контексте обсуждаемой темы. Поэтому он сдержался и продолжил серьёзно: — Мне рядового Рогова приходилось под руку вести, чтобы он не падал от жары и потери крови, ваш Рогов едва на вопросы мог отвечать, у него костюм протёк, мне приходилось отдавать ему свой хладоген. Я сомневаюсь, что он вспомнит о том, как мне пришлось отбиваться от двух даргов, не уверен, что он помнит, как я скармливал ему последние свои обезболивающие… Тем не менее он заметил и запомнил, что я вёл себя странно. И это ночью. Ваш Рогов очень… — Горохов замолчал и правильно выбрал слово в этой ситуации: — Наблюдательный человек.
— Угу… Угу… Как я понял, — продолжал всё тот же член комиссии в очках, которого, видимо, не удовлетворил ответ уполномоченного, — этот мотоцикл, на котором вы оттуда уехали с Роговым, вы припрятали заранее.
— Да, ещё в первое моё пребывание в тех местах я сделал закладку, и мотоцикл я тоже там себе оставил, так как оставался один, а до ближайшего населённого пункта десятки километров пустыни. Закладки в степи — это обычная практика. И слава богу, что она мне в первый раз не пригодилась.
Вторую женщину из комиссии звали Елена Грицай. Горохов сразу запомнил её. Женщина была яркая. Как и все другие биоты, она была высокой, тяжёлые рыжие волосы собраны в высокий пучок на голове. Глаза у неё были зелёные и казались добрыми. Она пришла сюда, на такое серьёзное заседание, в юбке выше колен. Это сразу удивило всех мужчин из Трибунала. В том числе и Горохова. И вот тут эта Грицай и говорит:
— И именно в тот момент, когда вы раскапывали свой схрон, и появились Кораблёва с Винникером?
— Да; может, набрели случайно, а может, их привлёк шум работы двигателя, когда я проверял мотоцикл после того, как очистил его от песка. Они услышали и пришли.
— Андрей Николаевич, вы ведь успели пообщаться с Кораблёвой прежде, чем она погибла?
— Да, успели переброситься парой слов. Она спросила, видел ли я ещё кого-нибудь. Я ответил, что со мной один раненый Рогов.
— И она вам сразу, в этом коротком разговоре сообщила, что вещество при ней? — продолжала Грицай.
«Зачем она спрашивает, она же читала мои рапорты». Но это вопрос риторический, он знает, что его ещё не раз о том спросят. В общем, это был очень хитрый вопрос. Но у Горохова хватило ума, чтобы не попасться в эту ловушку, когда он ещё писал первый свой рапорт об этом деле.
— Нет, про вещество не было сказано ею ни слова, просто, когда я сказал, что нужно вернуться за Роговым, она сказала, что самое важное уже при ней, и рисковать этим она не собирается, а Рогов… — Горохов красноречиво махнул рукой, выражая пренебрежение, — Рогов её не интересовал.
Члены комиссии не выразили никаких чувств после подобного его объяснения, и рыжая Грицай, как ни в чём не бывало, продолжала:
— На мотоцикле два места, вас было четверо, не возникло ли между вами конфликта?
— Какой ещё конфликт? — хмыкнул уполномоченный. — Ваша Кораблёва прекрасно понимала, что из сложившейся ситуации только я могу её вывезти. Рогов был ранен, Винникер не бог весть какой проводник по степи.
— Она вам что-то сказала на эту тему?
— Не успела, её убили.
— Убили? Это были дарги? — на этот раз спрашивала Самойлова.
— Да.
— Откуда вы знаете?
— Одного из них я убил. Остальные ушли. Их было, наверное, трое.
— Почему же они ушли? Почему не убили вас?
— Испугались, это были молодые особи, — уверенно врал уполномоченный. — Не прошедшие инициацию. Я осмотрел того, которого убил. А может, у них было мало патронов. Бой-то шёл с вечера.
И тут снова заговорила Елена Грицай, глядя на уполномоченного так, как будто хотела просветить его насквозь своими зелёными глазами:
— Ваша одежда с той экспедиции не сохранилась?
— Нет, в той одежде мне пришлось иди через пески и прыгать в речную воду. Она стала непригодна для носки.
— Зато сохранилась одежда рядового Рогова, — эту фразу рыжая произнесла так, словно угрожала Горохову.
Но тот отреагировал на её слова весьма спокойно:
— И что?
— На одежде Рогова, кроме его крови… — тут Грицай сделала паузу, словно хотела напугать уполномоченного и закончила: — найдена кровь Кораблёвой.
Уполномоченный не ответил. Он не знал, что ей ответить на это. И тогда Грицай продолжила:
— Можете это объяснить?
«Кровь Кораблёвой на одежде Рогова? Что за бред! Откуда? — и тут же ему в голову пришла мысль. — Кровь Кораблёвой, наверное, нашли на штанах Рогова. И попасть она могла на них только с мотоцикла».
Он пожал плечами и ответил:
— Когда в Кораблёву попала пуля, она находилась возле мотоцикла. Возможно, на мотоцикл попали брызги. А Рогов потом ехал на нём. Или на его одежду кровь могла попасть с моей, я ведь обыскивал Кораблёву после того, как её убили, — он снова пожал плечами. — Других вариантов у меня нет.
Это логическое объяснение, кажется, не было для Грицай неожиданностью.
— А что делала Кораблёва в тот момент, когда начался бой?
Он взглянул на неё с некоторой усталостью и ответил нехотя:
— Она ела персики из персикового компота.
— Дарги стреляли в неё в первую? Почему?
— Они всегда стреляют в ту цель, в которую легче попасть. Кораблёва и Винникер стояли во весь рост, а я сидел на корточках, возле бархана. Было темно, они были лучшими целями.
— А вы хорошо знаете даргов, — заметила Самойлова.
На это её замечание уполномоченный отвечать не стал; он достал очередную сигарету и закурил, а брюнетка, не дождавшись его ответа, заговорила:
— А раз вы так хорошо знаете даргов, как они смогли подойти к вам?
— Очень просто, — ответил уполномоченный. — Я мотоцикл уже выкопал и проверил, после выкапывал воду и бензин, а Кораблёва и Винникер пришли и притащили за собой даргов.
— То есть они привели даргов, а не вы? — уточнила Самойлова.
— Точно не я! — с вызовом ответил ей Андрей Николаевич. — Я приучен ходить аккуратно, не оставлять лишних следов и постоянно оборачиваться.
Она замолчала, уткнулась в свои бумаги, и тут заговорил четвёртый человек из комиссии, седой и самый, как казалось уполномоченному, опасный. Это был очень крепкий на вид северянин по фамилии Карпов. Глаза его были чуть навыкат, и почти всё время он молчал, смотрел этими своими неприятными глазами и старался не упустить ни одной эмоции Горохова; и наконец он сказал:
— Возможно, в те места будет отправлена экспедиция. Ещё одна. Нам бы хотелось знать, как всё произошло. Как погибла группа Кораблёвой. Мы собираемся это выяснить.
«Ну да… Выяснить. Уже месяц прошёл. Даже если в той жуткой жаре нет трупных мотыльков, тела всё равно давно сожраны. Трупные мотыльки съедают тело за трое суток. Даже если труп мотыльки не отыщут, и он успеет высохнуть до состояния мумии, её за неделю сожрёт песчаная тля. За не-де-лю, — Горохов пару раз видал такой шевелящийся серо-бурый ковёр из почти невидимых, микроскопических блёклых существ, что рады любой органике в степи. Этакий бархатный саван на бугорке полуприсыпанного трупа. То было неприятное зрелище. — Тля обглодает мертвеца до костей, даже если его завалит песком полностью. Да и кости в степи востребованы, они будут расколоты крепкими зубами варанов или растворены едкой кислотой сколопендр и с удовольствием съедены. И одежду разорвут и пожрут. Если что-то и остаётся от мертвецов в степи, так это только металлы. А металл давно весь дарги растащили. Всё, что вы там найдёте, так это остовы сгоревшей техники… Так что давайте, езжайте — ищите, выясняйте». Но вслух он ничего такого, конечно, не произнёс, сидел и курил почти безмятежно, и тогда Карпов продолжил:
— Если бы вы присоединились к следующей экспедиции, возможно, мы могли бы рассмотреть продвижение вашей просьбы, наша комиссия имеет на это полномочия.
— О-о! — притворно удивился уполномоченный. — Продвижение моей просьбы? Это какой, какой? Не той ли самой моей просьбы, о продвижении которой мне уже обещала Кораблёва перед тем, как завербовать меня в экспедицию? Или о какой-то новой моей просьбе? Какую из моих многочисленных просьб вы имеете в виду?
— Извините, я вас не понимаю, — Карпов всё так же внимательно смотрел на Горохова.
— Мне уже обещали рассмотреть моё прошение о получении пропуска на север, если я соглашусь пойти с Кораблёвой, — объяснил ему ситуацию уполномоченный. — А теперь ваши в консульстве почему-то передумали. Говорят, что им нужно что-то там взвесить. И тут появляетесь вы и снова мне предлагаете ту же наживку. Думаете, я и во второй раз заглочу этот крючок?
Карпов промолчал, а вот Самойлова была явно побестолковее:
— Мы можем заплатить вам. Назовите сумму.
— Спасибо, нет. Я там был уже, — он показал ей два пальца, — два раза. Всякие твари невиданные, дарги и, главное, — жара под семьдесят. В общем, с меня хватило бы и одного раза, но я там был дважды по просьбе вашей Кораблёвой.
— Сейчас дожди, температура там понизится, — заметила зеленоглазая и неприятная Грицай.
— Да, понизится… — согласился Горохов, затушив окурок в пепельнице. — С семидесяти до шестидесяти. И это при том, что степь зацветёт.
— Вам выдадут новый охлаждающий костюм, — упорствовала брюнетка. — И мы заплатим вам больше, чем в прошлый раз.
— Зачем это вам, — Горохов уже не знал, как ещё им ответить, чтобы они больше ему этого не предлагали. — Вы ведь все понимаете, что не найдете там ни одного трупа, они все давно съедены. Даже костей от них вы не отыщете. А вещество, что добыла Кораблёва, я вам уже передал. Зачем вы снова гоните туда людей почти на верную смерть? — всё это уполномоченный произнёс с едва заметной неприязнью. Он и в самом деле не понимал этой их одержимости. Может, потому и злился.
— Мы хотим посмотреть то место, где был выход, — на сей раз снова заговорил седой. — Надеемся найти ещё немного вещества. Или хотя бы образцы тех чёрных «деревьев», на которых оно выступает.
«Ах вот как. Они пойдут туда искать не павших. Им нужна та живая капля, которую я им привёз. О… Видно, это было что-то важное. Настолько ценное, что они готовы угробить ещё одну поисковую партию в призрачной надежде раздобыть себе ещё одну каплю того вещества. Надо было о том догадаться. Оно ценное настолько, что даже очень храбрая Люсичка побоялась заграбастать всё себе. И через меня решила поделиться с северянами. Побоялась, что через меня они узнают, что она увела у них всё, и решила отдать половину. Да… Люсичка умная. Даже умнее, чем кажется». Тем не менее…
— Нет, третий раз я туда не полезу, — покачал головой уполномоченный. — Тем более с кем-нибудь типа вас. Мне не нравится, когда безумные бабы забирают у меня оружие и приставляют ко мне охрану.
— Андрей Николаевич, мы можем оговорить сумму, — продолжала Самойлова; то есть об обещании пропуска на север они уже особо и не вспоминали, — и гарантирую, что не буду забирать у вас оружие. Соглашайтесь, и вы не пожалеете.
«О, так это дело поручают очередному биоту! Теперь точно нет!».
— Нет, хватит… Координаты вы знаете… Езжайте без меня. Полюбуйтесь цветущей степью. Только не забудьте пару запасных респираторов. Споры всё-таки ядовиты. И ещё захватите пару канистр инсектицидов от пауков, шершней и цикад. Дожди — это время, когда цикады размножатся и покидают норы, а шершни начинают роиться. А потом, если вернётесь, расскажете, как вы не пожалели, что туда отправились.
Больше никто из приехавших ничего ему не предлагал, хотя вопросов ещё задали много.
⠀⠀
— Андрей… Я не пойму… Вот тебе обязательно нужно было их бесить? — спросил комиссар по контролю и внутренним вопросам или, как его чаще называли, начальник кадрового отдела Вавилов. — Вот что ты их задираешь? Все эти твои усмешечки, ухмылочки… Зачем? Вот зачем? — Вавилов, кажется, был не на шутку раздосадован итогами заседания. — Думаешь, после того как ты им нахамишь, посмеёшься над ними, мне будет легче тебя выдвинуть на должность заместителя начальника Оперативного Отдела?
Горохову так не понравилась эта речь комиссара, что он едва сдержался, чтобы не ответить ему чем-нибудь едким. Ну в самом деле, комиссар Вавилов его, одного из опытнейших сотрудников, отчитывал как провалившего исполнение новичка. Но хамить начальству… даже при его самоуверенности уполномоченный не решился, а в очередной раз молча полез в карман и достал оттуда сигарету. И на это уже отреагировал его непосредственный руководитель, начальник Отдела Исполнения Наказаний комиссар Бушмелёв; он выхватил из пальцев Горохова сигарету.
— Хватит уже… Хватит… Чадишь, как старый теплоход на реке, без перерыва, тебя просят не курить, так ты ещё больше дымишь. Как назло. Правильно тебе Вавилов говорит: какого хрена ты их бесишь? Чего дожидаешься, ещё одну комиссию хочешь? Нет бы взять и сказать просто: так, мол, и так дело было, а с вами я больше не пойду, потому что здоровье уже подорвал в этом пекле, — а ты им всё шуточки свои шутишь… Перед этими тощими бабами ихними. Вот нужны они тебе были?
И самое неприятное в этом всём было то, что оба начальника отчасти были правы. Но они не были в курсе последнего разговора, что имел уполномоченный с консулом Северной Конфедерации, который изящно дал понять Горохову, что его желание перевезти семью на север неосуществимо.
— Ладно, — наконец произнёс уполномоченный, — хватит вам меня отчитывать, — он забрал обратно сигарету у Бушмелёва. — Просто надоели они мне. Лживые они… Сволочи…
— Не дали пропуск на север, — резюмировал Вавилов, — и это после того, как ты привёз им пробирку. Обидно, наверное? — ему не нужен был ответ уполномоченного, он молча протянул Горохову руку для рукопожатия. И тот её пожал. А когда он ушёл, Бушмелёв проводил его взглядом, а потом приблизился к своему подчинённому, как будто боялся, что его услышат, и заговорил:
— Чего они там выспрашивали всё время про смерть Кораблёвой?
— Думаю, это способ давления на меня у них такой, — сразу нашёлся, что ответить, уполномоченный. — Дескать, всё неясно: вас было четверо, мотоцикл был один. Нужно ещё выяснить, почему это
— М-м… — многозначительно произнёс комиссар. И вдруг спросил: — А и вправду, почему это ты приехал с Роговым, а не с Кораблёвой?
Горохов покосился на начальника и ответил уверенно:
— Как говорят наши пациенты: так карта легла.
— Карта, значит? — многозначительно переспросил Бушмелёв.
— Угу, карта, — подтвердил уполномоченный. Больше он ничего говорить о том деле не хотел. Даже с теми, кому всегда доверял.
— Ну, карта так карта, — закончил разговор начальник и встал. — Ты, Андрей, это… зайди к Поживанову, он два дня тебя спрашивал.
— Зайду, — пообещал Горохов.
В Отделе Дознания всегда тихо, кабинеты обычно пусты, а в коридорах прохладно. Большинство сотрудников отдела в здании бывают редко. Они такие же бродяги, как и уполномоченные, — или ещё большие бродяги. Уполномоченные выходят и идут в степь исполнять приговор Трибунала. Уходят, исполняют, возвращаются. Следователи и дознаватели возвращаются в Трибунал только написать рапорты и выписать постановления. Делают это и снова уходят в степь. Чаще всего они изображают из себя старателей — то ещё занятие, учитывая количество бандитов, казаков и даргов в степи. В общем, в отделе Поживанова почти всегда тихо, только в приёмной был молодой человек, имени которого уполномоченный не знал. Парень сразу встал и произнёс:
— Товарищ Горохов, здравствуйте, комиссар ждёт вас.
Сам Сергей Сергеевич восседал в своём необыкновенном кресле, и на сей раз был он не в дорогом костюме, а в какой-то модной то ли кофте, то ли олимпийке, в общем, в одежде с «горлом», в одежде, которую можно носить только в том случае, если ты никуда не отходишь от кондиционера. Горохов слыхал от Натальи, что сейчас моден цвет «заката». Кажется, кофта комиссара была именно этого цвета. Причёска, обстановка в кабинете… Всё было первого класса. И завершала композицию дорогая выпивка в стеклянном холодильнике. Нет, начальник Отдела Дознания совсем не походил на всех остальных комиссаров Трибунала.
— Садись, — коротко предложил Поживанов уполномоченному, указав на стул перед своим большим столом.
Они молча пожали друг другу руки, и Горохов уселся туда, куда было предложено, а комиссар, увидав в его руках сигарету, тут же подвинул ему пепельницу: кури, если хочешь. Но уполномоченный закуривать не стал.
— Что-то лица на тебе нет, — ехидно заметил Поживанов. — Что, Андрюша, уездили тебя северные красотки?
— Просто одолели, — подтвердил Горохов, покачав головой. Он, честно говоря, думал, что комиссар предложит ему чего-нибудь успокаивающего из своего холодильника, но тот не торопился этого делать и продолжал:
— Думаю, что это не последняя комиссия, что приезжает по твою душу. Впрочем, их можно понять, погибла целая группа отборных людей. А ещё ты привёз им что-то очень нужное.
— Да, они хотят, чтобы я ещё раз туда съездил, — сказал Горохов. — Готовы ещё людей гробить, чтобы только добыть того вещества.
— О, — комиссар удивился. — Значит, и впрямь ты что-то ценное добыл, — и тут же спросил, многозначительно поглядев на Горохова: — А что это было-то? Или у тебя подписка о неразглашении?
Наверное, Горохову не нужно было рассказывать об этом, но ведь и вправду подписку о неразглашении за время всех этих разборов и комиссий с него так никто и не взял. Дело вели северяне, а не Трибунал. А они, как выяснилось, совсем не так опытны в подобных мелочах. К тому же Горохов рассчитывал получить кое-какую информацию от Поживанова и посему не стал играть с ним в тайны и ответил вполне развёрнуто:
— Прозрачное, как вода, вещество. Но более густое. Капля в пару граммов. Может передвигаться по пробирке вне зависимости от её наклона. Мне показалось, что вещество ищет место, где больше солнечного света, и передвигается туда, но сам понимаешь, это только мои предположения.
— Ну понятно, — произнёс Сергей Сергеевич без особого интереса, — короче, какая-то муть для Института.
— Да, — согласился уполномоченный.
— Ладно, — перевёл тему комиссар, — помнишь, ты меня просил про Алевтину из Серова разузнать?
— Я уж думал, ты забыл, — сказал Горохов.
И тогда Поживанов посмотрел на него с укором и ответил очень серьёзно:
— О просьбах таких людей, как ты, Андрей, я никогда не забываю.
— Это чем же мы, «такие люди», отличаемся от «не таких»? — с усмешкой спросил Горохов. Он всю серьёзность фразы генерал-майора переводил в шутку.
Ну и Поживанов тоже пошутил:
— «Такие люди», как ты, от простых людей отличаются количеством приведённых в исполнение приговоров.
Они оба посмеялись, и Горохов закурил. А сам Поживанов встал и добавил:
— Вообще-то мне сейчас нельзя, у меня встреча скоро, но я выпью с тобой пару капель, — он полез наконец в свой холодильник и достал оттуда самую дорогую кактусовую водку, которая давно уже привлекала внимание уполномоченного — даже через два стекла — своей божественной синевой.
Также комиссар поставил на стол две рюмки и тарелку с острой нарезкой. Разлил выпивку, и они выпили. И, не закусывая, Поживанов продолжил:
— В общем, на человечка, что на меня там работает, я почти не надеялся и, как выяснилось, правильно делал, он… короче, в религию ушёл; там, в Серове, шаман какой-то появился, и он стал к нему ходить.
— Так это явление повсеместное, — заметил Горохов, — от безнадёги люди либо на полынь присаживаются, либо в религию уходят, я давно это приметил.
— Я тоже, — согласился Поживанов. — Короче, я отправил туда Васю Белькова, знаешь его?
— Да, я его знаю, — сразу вспомнил уполномоченный толкового оперативника. — И что он говорит?
— Много чего… Во-первых, там есть боты.
— Ну, это уже не удивляет… — уполномоченный даже махнул рукой, — далеко на юге уже появились серьезные боевые модели. Как-то они колодец хотели отбить у торговцев. Девять-десять попаданий из винтовки выдерживает походя. В общем, они как из бетона… жуткие твари… хотя ещё и туповатые…
Кажется, о таких ботах начальник Отдела Дознаний ещё не слышал, он даже приподнял брови от удивления.
— Десять попаданий…? Ты лично видел таких?
— Лично, — заверил его уполномоченный.
— Да… — многозначительно произнёс Поживанов и вспомнил: — Ладно, продолжим про город Серов. Обстановочка там интересная, мягко говоря. Буду писать докладную Первому. Пока обдумываю нюансы. Ну, боты это… Это ты уже понял. Но вот что меня поразило — и меня, и Васю Белькова тоже, — так это то, что там куча хороших северных товаров. Всё есть: аккумуляторы, кондиционеры, даже «вечные» батарейки, персики, сушёные фрукты, отличный крахмал, и всё в оптовых количествах.
Эта информация почему-то не вызвала у уполномоченного большого удивления: ну, значит, город Серов является местным центром торговли, откуда торговцы развозят товары по мелким оазисам и другим поселениям. И, поняв, что озвученная информация не произвела на собеседника большого впечатления, комиссар пояснил:
— Андрей, так цены ниже, чем у нас тут, на реке.
— То есть? — всё ещё не понимал уполномоченный.
— То есть у нас здесь главный логистический узел на тысячу километров в округе, — продолжал пояснять Поживанов. — Все товары идут по реке сюда и здесь же выгружаются. И когда мне мой аналитик полгода назад писал, что к нам сюда, на Соликамские склады, почти не ездят покупатели из-за «камня», из-за Уральской гряды, в том числе и из Серова, я этому особого значения не придавал. Я тогда не уловил нюанса. Ну не ездят — и не ездят.
— Я и сейчас не улавливаю, — признался Горохов.
— А должен, — с укром произнёс генерал-майор. — Это мы тут в городе сидим, а ты там, в степи, подобное нутром должен чувствовать.
— Так ты объясни, что мне нутром-то почувствовать нужно.
— Ты же сам говорил, что эта твоя Алевтина оружием торгует. Оружие-то северное. Не сама же делает. Но мы-то тут, на реке, весь трафик контролируем, почти весь. Откуда там, за «камнем», оружие и дешёвые товары?
— Думаешь, ещё одна дорога есть? Там же рек нет, там севернее Серова через двести километров болота начинаются.
Тут Сергей Сергеевич развёл руками:
— Вот так вот, пути на север нет, а товары и оружие с севера есть.
— И на этом оружии «сидит» Алевтина, — резюмировал Горохов.
— Она только имя. Персоналии, стоящие за нею, всё время меняются, так что выяснить имя того, кто этим делом заправляет, у меня пока возможности нет. Сейчас там всеми процессами руководит человек по имени Юрий Сирко или, как его там называют, Юра Сыр.
— Юра Сыр? — Горохов усмехнулся. Эта кличка авторитетного предпринимателя показалась ему забавной.
— Кто он, откуда — нет никаких данных. В общем, буду писать по Серову большую докладную записку на имя Первого, обязательно упомяну тебя, — пообещал Поживанов. И добавил: — Может, это поможет, и тебе всё-таки дадут место зама Оперативного Отдела.
Андрей Николаевич только махнул рукой и поморщился. После всех этих комиссий, рапортов и расследований его назначение на высокий пост выглядело всё более и более призрачным. И чтобы не выслушивать успокаивающие речи от комиссара, он начал:
— Слушай, Серёжа…, — и замолчал, думая, как бы лучше попросить.
— Ну. Говори, — Поживанов разлил по рюмкам водку.
— Ты помнишь, — Горохов взял свою, — я приволок из степи сюда одного типа. Его звали Валера. Я в рапортах о нём писал.
— Это тот шарлатан-генетик, за которого я получил «втык»? — вспомнил комиссар.
— Ты получил за него? — удивился уполномоченный.
— Ну да… Мне Первый всё высказал, я ведь его проверял, прежде чем его в Институт взяли, писал, что он благонадёжный. А он там выкаблучивать начал. Я сути не знаю, но его ведь оттуда выгнали.
— Да, выгнали, — согласился Горохов, — или сам он оттуда ушёл; в общем, он стал всяких мутных типов лечить, из могил поднимал, как и меня, и начал преуспевать, бабу даже завёл, хотя сам был ещё тот красавец; ну а перед самой моей командировкой он исчез.
— Исчез?
— Да, оставил свой дом, он хоть и на отшибе стоял у барханов, но там была куча всего дорогого. Оборудование, ванны всякие, кондиционеры, электронный микроскоп был. А он всё это оставил, кроме микроскопа, и вместе с этой своей бабой исчез.
— Ну так он с мутными водился, ты же сам говоришь; может, кого-то не долечил… и вот… — предположил Поживанов.
— Да, но мне кажется, что те у него всё оборудование вывезли бы, — Горохов выпил свою согревшуюся в руке водку. — Народ лихой, такие деньгами разбрасываться не будут.
— И что ты хочешь? Найти его? — комиссар тоже выпил.
— Ну, так… — Горохов всё никак не мог смириться с мыслью, что он привёз сюда человека, а тот здесь исчез, — хотя бы попытаться. Он и вправду мог из могилы людей на ноги ставить. Я бы и тебе его тоже порекомендовал.
— Слушай, Андрей… — Поживанов поморщился. — Ты же знаешь, что у меня людей нет. У меня катастрофически не хватает персонала. Я, конечно, помогу тебе, но ты хоть вводные собери сам. А потом я выделю кого-нибудь на пару дней на это дело.
— Договорились, — обрадовался Горохов.
— Ну что, налить тебе? — предложил комиссар вставая.
— А ты?
— Я же тебе говорю, у меня встреча, — объяснил начальник Отдела Дознаний. — Мне хватит.
— Ну тогда и я не буду.
⠀⠀
А в воздухе висела страшная духота. Жара и влага. Месяцы изнуряющего зноя где-то там, далеко на севере, выпарили миллиарды тонн воды из океана, а сменившиеся ветра наконец погнали её на юг, на юг, на юг… И здесь, у Березняков, она выпадает бесконечными дождями. Вода, казалось бы, прибивает пыль, эффект испарения понижает температуру до благостных тридцати пяти, но дышать в городе в это время легче не становится. Невидимый пар и почти невидимые споры всех растений и грибов, что ещё могут как-то размножаться в этом мире, практически непрерывно висят в воздухе. И споры эти очень неприятны — если и не ядовиты, то уж точно вызывают у многих людей отёки слизистых, кашель, насморк и прочие сопутствующие неприятности. Правда, медики замечали, что у детей острая реакция на дожди и цветение степи встречается всё реже, наверное, человек и вправду адаптируется ко всему. Но старший уполномоченный ребёнком не был, у него и без пыльцы со спорами от одних сигарет и заседаний в горле першило, поэтому ещё до того, как выйти на улицу, он надел свой дорогой, снабжённый электрическим вентилированием респиратор, в котором можно было дышать почти с такой же лёгкостью, как и без него. Конечно, ему не следовало слишком сильно привыкать к подобной роскоши, которая в его далёких экспедициях была либо недоступной, либо вызывающе опасной. Там ему приходилось довольствоваться простыми моделями — хотя бы для того, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания дорогими вещами. Но это там, в песках и полузаброшенных оазисах; здесь же, в Городе, Горохову хотелось жить легко. Так, как живут преуспевающие горожане. Он прошёл до своего электромобиля три десятка шагов и только когда захлопнул за собой герметичную дверцу и включил кондиционер, снял респиратор.
«Поживанов просил вводные по Валере, — Горохов задумался. — Попробуй ещё собери о человеке информацию, если он не хотел, чтобы такую информацию кто-то мог собрать. Что можно было сказать о Валере? Ну, к примеру, что это заика с отталкивающей внешностью. Почти инвалид с церебральными нарушениями. Ещё что? Гениальный самоучка-врач и генетик. Ещё? Работал на всякую сволочь. Судя по всему, не бедствовал. Узнать, кого он лечил в последние пару месяцев. Да, это первым делом. Ещё что? У него была женщина… Типичная липучка, готовая прилепиться даже к такому, как Валера, если у него есть хороший дом с кондиционером, еда и витамины от проказы. Бабёнке не откажешь в некоторой привлекательности. Имя, фамилия, откуда она родом? Скорее всего всё выдуманное, но нужно будет проверить. Вдруг она настоящая, и о ней есть информация. Её звали Марта… А фамилия? Рябых… Точно. Рябых, — память уполномоченного подводила редко, и он припомнил, что ходила эта Марта Рябых по дому Генетика в шортах в обтяжку и малюсенькой майке, которая не прикрывала живота. — Ей было что показать».
В общем, просидев в машине минут пятнадцать, он наконец решил всё-таки с чего-то начать. Перейти от размышлений к действиям. Он было собрался ехать, но, прежде чем тронулся, из чёрных туч пролилась вода. Дворники и лобовое стекло его хорошей машины, собранной где-то далеко на севере, были больше рассчитаны на пыль и песок. А колёса на сухой грунт. Ну а аккумулятор и вовсе был не очень хорошо защищён от луж. Так что ехал уполномоченный не спеша. Зато ещё раз успел всё обдумать.
Район Шиши. Тут с прошлого его посещения кое-что изменилось. Барханы почернели от воды, а колючка и кактусы расцвели буйным цветом, озеленив все проплешины между песчаными волнами. Сам же песок, как и прошлый раз, начинался прямо там, где заканчивались дома. А дома тут соответствовали местности. Обшарпанные бетонные коробки, которые не очень-то часто красили, это было особенно заметно в сезон дождей. На сей раз тут было людно. Встречались и женщины. Во-первых, потому, что сейчас не было необходимости прятаться от солнца. А во-вторых, они собирали зелёную, вкусную и полезную растительность, выросшую прямо за их домами. Свирепая колючка, которую весь год можно использовать только как топливо, в сезон дождей в изобилии давала прекрасные зелёные побеги. И теперь эта вкуснятина была доступна всем, а не только тем горожанам, у которых имелась куча денег. Женщины несли эти побеги домой в пластиковых тазах и с интересом глазели на дорогой электромобиль, который занесло к ним скорее всего случайно. Горохов надел свой прекрасный респиратор и вышел из авто прямо напротив тяжёлой двери дома, в которой ещё не очень давно жил его приятель. Он не стал сразу звонить в дверь, которая была заперта, а прошёлся вокруг дома. Отметил для себя, что песка у задней стены стало ещё больше и следов вокруг не было — впрочем, двадцать минут назад тут шёл настоящий ливень, — а ещё с крыши дома исчезли все солнечные панели. И лишь осмотрев дом, уполномоченный подошёл к двери и нажал кнопку звонка. Но ничего не произошло, он даже не услышал звука. Он ещё раз нажал на кнопку, но это скорее для того, чтобы убедиться в том, что звонок не работает. После этого уполномоченный постучал в толстый металл двери ключами. Подождал, прислушался и ещё раз постучал. И лишь после этого за дверью кто-то «ожил», и звякнул засов. В приоткрывшейся щели появилось лицо мужичка, может, и не старое, но уже тронутое проказой.
— Вам кого?
— Кто вы такой? — строго спросил уполномоченный вместо того, чтобы ответить на вопрос.
— Живу я… тут… — немного растерянно от такой строгости отвечал мужичок.
— Тут должны жить другие люди, — всё в том же духе продолжал Горохов.
И так как на это жилец ему не ответил, он, не дожидаясь приглашения, потянул на себя дверь, которую новый хозяин дома удержать и не пытался.
Он вошёл и огляделся, но ничего толком не разглядел: в доме окна были очень маленькие, а свет включен не был. Тогда уполномоченный взглянул на стоящего рядом мужичка и, поняв, что тот не пошевелится, чтобы помочь, щёлкнул выключателем у двери. Но света не прибавилось. Он ещё раз щёлкнул и услышал женский голос из темноты:
— Да нету у нас тут электричества.
Горохов лезет в карман и достаёт фонарик. На пороге той большой комнаты, где у Валеры была лаборатория с ваннами, стоит женщина. Он светит ей прямо в лицо, она закрывает глаза ладонью, но уполномоченный всё равно видит, что и её лицо поражено болезнью. Над губой тяжёлый тёмный желвак, и ещё одно пятно на подбородке.
Шаря лучом фонарика по углам, Горохов проходит дальше, ищет что-то, но толком и сам не знает что. Потом, чуть отодвинув женщину, заглядывает в «лабораторию». Ни ванн, ни оборудования, даже крепких лабораторных столов — и тех нет. Только в тряпье под малюсеньким окном спит ребёнок лет семи. Кажется, девочка.
Рядом с её импровизированной кроватью краснеет небольшой пластиковый мяч, детское ведро, лопатка.
Ребёнок. Его как осенило: «Кончено, как я мог забыть! Я же собирался выяснить, кто этот мальчик! Марта Рябых познакомилась с Валерой, приведя к нему мальчика с простреленной рукой. Какой-то врач хотел руку ампутировать. Но Марта привела его к Валере. Это было месяца два-два с половиной тому назад. Генетик, кажется, говорил, что этот мальчик был её родственник». Горохову больше нечего тут искать; всё, что могло напомнить ему о его старом приятеле, давно из этого дома исчезло.
— Здесь сейчас, наверное, много пауков, — замечает наконец он.
— Пауков-то не очень много, — вдруг обрадовался мужичок тому, что пришедший уже говорит вполне миролюбиво.
— Клещи донимают, — сразу подхватила разговор женщина. — Одолели, сволочи.
— М-м… А давно вы тут живёте?
— Так три недели как приехали, — объясняет мужчина, — пока работу нашёл — я на опреснителе работаю, — пока туда-сюда, вот прижились… Думаем…
Но Горохов не стал его слушать — он и так знал, что расскажет этот несчастный человек про то, как они уехали из какого-то оазиса, так как там совсем стало невмоготу, — и перебил его:
— А когда вы сюда заехали, тут что-нибудь было? Оборудование какое-то? Вещи?
— Нет, нет, — за своего мужичка отвечала женщина, — ничего не было. Ничего. Коробка одна пустая.
— И электричества не было, все провода сняли, — дополнил её ответ новый хозяин Валериного дома.
— Ну ясно, — уполномоченный пошёл к двери, а около женщины остановился, полез в карман, хотел достать полрубля, но под руку попался рубль целый. Он протянул его хозяйке:
— Купите себе антибиотиков, купите полный цикл, у вас проказа прогрессирует.
⠀⠀
У Наташи брюшко уже заметно. Но это не останавливало её, она последнее время была очень деятельной. Сейчас она обустраивала квартиру. Раньше им кое-как хватало и двух комнат, парни жили в одной, он с Натальей в другой, но недавно она познакомила его со своей дочерью Татьяной, и Горохову очень понравилась тихая и умная девочка. Может быть, вырастет ещё и красивой, в мать. И он предложил Наташе забрать дочь от родственников. Учитывая, что у них и без Татьяны намечалось пополнение, им нужна была новая квартира. Дом. Кажется, он уже начал стареть, и бесконечные его скитания по бесконечным пескам ему осточертели. Горохов замечал, что в нём не осталось той лёгкости, с которой он ещё пару лет назад собирался в пустыню. Оружие, сумка с самым необходимым, вода, бензин, немного денег, и вот он уже готов сесть на мотоцикл. И гнать его сутками через барханы, чтобы исполнить приговор, выписанный Трибуналом. Может быть, даже за эту его вечную готовность начальство его всегда высоко ценило. Теперь всё становилось иначе. Последнее время ему приходилось готовиться к каждому заданию. Настраиваться на него. Всё чаще думал о своей женщине, о тех двух оболтусах, которых, честно говоря, не очень-то любил. Особенно старшего.
А ещё, он понял это совсем недавно, ему нужно место, где его будут ждать. Да, он старел. Когда Горохов был молод, даже недавно, лет пять назад, ни в чём подобном он не нуждался.
— Найди жильё, где мы могли бы разместиться все, — он погладил Наташу по животу. — И мы, и Татьяна, и парни.
Базарова взглянула на него и, кажется, была немного удивлена:
— Это должна быть большая квартира.
— Да, большая. Или дом. Пусть там будут хорошие кондиционеры и солнечные панели. Побольше панелей.
— Хорошо. А район? — продолжала удивляться женщина, подойдя к нему вплотную и касаясь его своим животиком.
— Выбери какой хочешь, — Горохов обнял её.
— Любой? — Наталья удивлялась всё больше.
— Любой.
— Андрей… — она всё ещё не отрываясь смотрела на него. — Ты, что, неожиданно разбогател?
— Ну, не то чтобы разбогател… Но семь-восемь тысяч на новое жильё мы можем потратить, — он погладил её по спине.
— Восемь тысяч? Я всегда знала, что ты крутишь какие-то делишки у себя на работе, — заявила Наташа.
— А я всегда знал, что ты у меня очень наблюдательная, — Горохов говорил это с максимальной искренностью. И добавил: — Восемь тысяч — это из расчёта, что за эту нашу квартиру мы сможем выручить три двести, а может, и три с половиной тысячи, так что если я и богат, то не баснословно.
Он улыбнулся. Ему было приятно видеть, как у его женщины загорелись глаза.
Уполномоченный уже понял, что эти уроды в консульстве всё равно не дадут ему пропуск-визу на север. Он несколько раз звонил туда, но его ни разу не соединили с консулом. И не пригласили для разговора. Тогда он решил действовать чуть иначе и позвонил прекрасной девушке Элле, что ходила перед ним по консульству в очень коротком платье и открыто предлагала встретиться. Но и с этим ничего не вышло. Как выяснилось из телефонного разговора с нею, очаровательная Эллочка оказалась весьма холодной стервой, которая без обиняков сообщила ему, что он её больше не интересует. И чтобы он больше ей не звонил. В общем, несмотря на все его заслуги и перед северянами, и перед Институтом — пропуска ему не видать. И скорее всего, причиной этому была гибель экспедиции Кораблёвой. А иногда, когда он всё обдумывал в очередной раз, ему казалось, что визу ему не дали бы ни при каких обстоятельствах. И консул знал об этом ещё при первой их встрече. Впрочем, это были ничем не подтверждённые домыслы. И из всего этого следовало одно. Ему нужно было обживаться тут, в Березняках-Соликамске. Поэтому уполномоченный и решил потратить несколько тысяч на новое жильё. И все хлопоты по этому делу возложить на Наталью Базарову. На свою жену. Мало того, Горохов, отправляя её смотреть первый дом, сказал ей:
— Если понравится, оформляй его на себя.
Она снова удивилась, даже перестала одеваться, так и замерла возле комода с брюками в руках:
— То есть только на меня?
— То есть только на тебя. Моё имя можешь не упоминать, — подтвердил уполномоченный.
— Андрей, — Наталья была сейчас очень серьёзна. — Ответь честно, у тебя, что, неприятности на работе?
— Неприятности? — Горохов засмеялся, и притом весьма правдоподобно. А потом продолжил с наигранной серьёзностью: — Женщина, что за глупости у тебя в голове? Просто теперь мне кажется, что ты от меня уже не сбежишь, поэтому я могу сделать тебе подарок.
Он видел, что этот его ответ её не устроил, но она не стала развивать тему, промолчала — скорее всего, отложила на потом — и начала одеваться. А он закончил разговор:
— В общем, выбери то, что тебе понравится. Я всё оплачу.
И она начала выбирать. И ладно бы сама суетилась, он готов был поддерживать все её затеи и решения, так она всё время подкидывала разные занятия ему самому. Казалось, что ей нравится таскать его смотреть квартиры или дома и бесконечно обсуждать их после просмотра. Хотя ему-то как раз было всё равно, он родился, вырос и значительную часть своей жизни провёл в таких мрачных дырах, о которых его городская и избалованная комфортом женщина и представления не имела. Для него всякий осмотренный ими дом казался отличным.
— Выбирай, что хочешь, — говорил своей женщине Горохов, надеясь, что она отстанет от него. Но Наталья не отставала, а ещё и начинала злиться из-за его равнодушия, что для неё было нехарактерно. Ведь Наталья до этого времени умела удивить его не столько своей физической привлекательностью, сколько умением контролировать свои эмоции и вести себя. Теперь же она сдерживаться перестала и выговаривала ему, как старая жена:
— У меня создаётся такое впечатление, что тебе плевать.
— Плевать? На что? — не понимал он.
— Да на всё! На то, в каком доме будет жить твой ребёнок.
Уполномоченный наблюдал за её поведением и сразу думал о её положении и о том, что она всё-таки избалована, а ещё о том, что она, даже беременная и раздражённая, всё равно лучше, чем своенравные жёны казаков.
Поэтому он с нею и не спорил.
— Нет, мне не всё равно, я просто не умею выбирать, я купил бы первую квартиру, что мы посмотрели.
Может быть поэтому — чтобы не ездить каждый день смотреть новый дом, — уполномоченный каждое утро собирался и уезжал в контору, несмотря на то что официально считался в отпуске. Там полдня торчал в общем зале, где с такими же «отдыхающими» болтал и выпивал понемногу за счёт «заведения». Он надеялся, что Наталья с утра посетит очередную квартиру, устанет и уже не потащит его смотреть следующую. Она ведь и вправду стала быстро утомляться в последнее время.
А в этот день у него был настоящий повод пойти на работу. Горохов подготовил список фактов, вводные данные, с которых можно было начинать поиск Генетика. Он все их выписал на листок, чтобы Поживанову не пришлось записывать самому.
В приёмной у начальника Отдела Дознаний никого не было, и уполномоченный, постучавшись, приоткрыл в кабинет дверь. А вот в кабинете у комиссара было несколько человек, шло какое-то заседание.
— Товарищ старший уполномоченный, вы ко мне? — увидел его Поживанов.
Уполномоченный кивнул.
— Через пятнадцать минут зайдите, я отпущу людей.
Горохов опять кивнул и закрыл дверь, а через двадцать минут уже сидел перед Поживановым, который рассматривал листок с вводными, растирал себе затылок и вздыхал. И эти вздохи сразу Андрею Николаевичу не понравились.
— Чего?
— Марта Рябых, — произнёс комиссар. — Это его женщина? Та, с которой он пропал?
— Да. Знаешь её, что ли? — обрадовался было Горохов.
— Да откуда? — Поживанов покачал головой. — Думаю. Выстраиваю картину. Но я вот что тебе скажу… — тут он поднял голову.
— Что? — уполномоченный насторожился; поведение Сергея Сергеевича выглядело не очень обнадёживающим.
— Я тут поинтересовался твоим приятелем, — он снова сделал паузу, — ну и мне кое-что порассказали про него.
— Ну не тяни тогда, и мне скажи.
— Короче, он там чем-то занимался, ну, этими всякими своим делами генетическими, и ему, как толковому, выдали машинное время на главном компьютере. Но только на утверждённую программу, а он отказался от программиста, мол, и сами с усами, и втихаря стал гнать какую-то свою тему. Тема была левой. Ему сказали: ты давай не безобразничай, компьютерное время бешеных денег стоит, а ты вместо утверждённой программы гонишь какое-то мракобесие антинаучное.
Андрею Николаевичу эта история казалась вполне похожей на правду, Валера мог выкидывать подобные фокусы. Вот только он не знал, что его приятель не только в генетике разбирался, но и с большими компьютерами мог работать. Впрочем, от Валерика всего можно было ожидать.
А Поживанов продолжал:
— В общем, твой приятель тему обговоренную особо не разрабатывал, а занимался своим вопросами, — и тут генерал-майор сделал паузу для придания следующей информации значимости. — А дальше он стал со своего терминала залезать в главный компьютер и качать оттуда разную информацию, которой Институт очень дорожил. Люди из безопасности Института поначалу не могли понять, кто качает данные, но потом вышли на него, хотели его припереть, но он отказался наотрез: не я, и всё. А доказать, что это он качал, так и не смогли. И тогда его из Института попросили.
— И не заплатили ему за технологию протоплазмы, которая необходима для ускорения процессов регенерации. Которой он меня за пару дней из инвалидности вытащил, — добавил Горохов.
— Возможно, — Поживанов развёл руками. — Значит, они все остались друг другом недовольны. И все считают, что у них есть на то веские основания.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил уполномоченный, хотя и сам всё уже, кажется, понимал.
Тогда Комиссар посмотрел на него с выражением: ну зачем ты меня об этом спрашиваешь? Но всё-таки ответил:
— Ну, если твой дружок и вправду увёл у парней из Института что-то важное, то они, скорее всего, обиделись на него.
— Думаешь, нет смысла его искать? — спросил уполномоченный.
Поживанов пожал плечами:
— Я, конечно, выделю на твой вопрос двадцать-двадцать пять человеко-часов, но… Никаких гарантий. Сам понимаешь, если ты заводишь таких врагов, как Институт…
Горохов всё понимал. Если то, что ему сейчас рассказал начальник Отдела Дознаний, хотя бы наполовину было правдой… Тем не менее Андрей Николаевич попросил:
— Слушай, Серёжа… Ты назначь на это дело кого потолковее. Пусть хоть немного поработают. Ну а не найдут ничего, значит… Не найдут, я сделал всё, что мог.
Комиссар, не вставая, протянул уполномоченному руку.
— Сегодня вечером на совещании назначу самых толковых. Всё, давай, Андрей, у меня ещё дел по горло.
Горохов пожал ему руку и покинул его роскошный кабинет.
Он поздоровался со всеми коллегами из тех, что были в комнате отдыха, но сел в низкое кресло отдельно от них. Забился в угол, под кондиционер, взял стакан с ледяным коктейлем у официантки, удобно вытянул ноги на ковре. Задумался.
Впрочем, думать тут было особо не о чем. Если Валера и вправду уводил информацию у Института, искать его было почти бессмысленно. Степь вокруг Соликамской агломерации была огромна, а из реки тоже никто не выныривал. Только одно сомнение было у уполномоченного: Валера никогда не говорил ему, что на «ты» с компьютерами. Нет, он, конечно, работал с программами — и с тем же электронным микроскопом, который наполовину был компьютером. Но чтобы вот так, походя, ломануть один из самых защищённых серверов здесь, на юге, да ещё так, что тебя не сразу смогли вычислить, а вычислив, не смогли доказать, что «ломал» защиту ты — это всё-таки нужно уметь. Это уровень компьютерной подготовки повыше, чем уровень «электронного микроскопа». А с другой стороны, как ни крути, а Валерик был безусловно очень талантливым пареньком, а талантливый человек, как говорят, талантлив во всём. В общем, нужно было ждать. Может, ребята Поживанова и вправду что-нибудь нароют, в его отделе имелись толковые сыскари.
⠀⠀
— Смотри, что я тебе купила, — Наталья была горда собой, когда разложила на кровати перед Гороховым интересную кофту. Или свитер, он толком не знал, как эта вещь называется. — Их было мало, привезли с севера только вчера, вчера вечером разгрузили баржу, и сегодня уже всё сразу разобрали. Некоторые жадные бабы брали по две.
— А это не женское? — на всякий случай спросил Андрей Николаевич.
— Андрей! — она смотрит на него серьёзно и исподлобья, она всегда так делала, когда не могла понять, шутит он или нет.
— Просто цвет немного вызывающий, — продолжает сомневаться он. — Как-то не привык я носить красное.
— Нормальный цвет, — уверяет женщина. — Тем более, что это никакое не красное, этот цвет называется «закат». Примерь.
— Сейчас что ли? — удивляется уполномоченный.
— Нет, в ноябре, — ехидно замечает его женщина.
Беременность даётся ей нелегко, и он понимает это, поэтому не спорит с нею. Молча скидывает пиджак и надевает кофту. Никакого сравнения с пиджаком. Под пиджак можно спокойно спрятать кольчугу. И пистолет. В рукав нож. А в карманы и рацию, и фонарик, и кучу других полезных в его работе вещей. А тут куда всё прятать? Кофта хорошо сидит, что называется, по фигуре. По его хорошей мужской фигуре. Но это вещь явно не для его работы. Не для его стиля жизни. Это для модников.
— Идеально, — она подходит к нему и расправляет на кофте «плечи», — села изумительно. Можешь вместо пиджака надевать на работу.
— Да, наверно, — соглашается он. А сам думает: «Хорош я буду в одинаковых кофтах с начальником Отдела Дознаний. Сдаётся мне, что этому пижону моя обновка не понравится».
А потом ему пришлось в этой самой кофте ехать с Натальей смотреть квартиру, которая его заинтересовала.
Разбитной мужичок, расписывающий достоинства квартиры, уверял их, что здесь всегда есть вода, из-за близости водонапорной башни, а ещё, что в этом районе никогда не бывает ни пауков, ни клещей. Квартира была просторной, в ней хватило бы места всем, и новой. Уплотнители на окнах и дверях были отличные, что позволяло избежать в доме пыли, это Наташе нравилось. Находилась квартира на третьем этаже и даже имела большое окно с видом на город — как уверял продавец, вечером из него был отличный вид, — но, как выяснилось, в доме был центральный кондиционер, что не понравилось Наташе, а ещё из-за узости проходов внести в неё некоторую мебель не представлялось возможным. И хитрый продавец просил за эту квартиру девять тысяч двести рублей. В общем, квартира была отвергнута.
А после осмотра они зашли в хороший ресторан, где Наталья, к удивлению уполномоченного, съела отбивную из варана такой величины, которой он наелся бы и сам, а ещё целую миску свежайших побегов в дорогом соусе из серого кактуса. И когда женщина ловила на себе его удивлённый взгляд, она с некоторым раздражением говорила:
— Что ты на меня так смотришь? — и оправдывалась. — Я есть хочу!
В тот день Андрей Николаевич в контору пришёл к двенадцати, то есть когда многие с работы уже уходили, — он снова ездил смотреть квартиру. И в гараже его встретил Дима Евсеев, юный, но толковый парень, служивший, как и сам Горохов, в Отделе Исполнения Наказаний.
— Андрей Николаевич, вас секретарь комиссара Поживанова спрашивал.
— Понял, — пожимая руку молодому коллеге, отвечал Горохов.
— Два раза приходил. Говорил, что дозвониться вам домой не может.
— Спасибо, Дима, я зайду к комиссару.
Уполномоченный понял, что начальник Отдела Дознаний что-то «нарыл» для него. И сразу пошёл к нему. Правда, Горохову пришлось прождать почти час, пока совещание у комиссара закончилось. Когда же секретарь наконец пригласил его в кабинет, Поживанов прохаживался по своим коврам и потягивался, выгибая спину. Он поманил Горохова рукой:
— Заходи-заходи, Андрей.
— Есть время? — Горохов подумал, что правильно сделал, что не надел купленную Натальей кофту. Иначе они оба в глазах да хоть того же секретаря Поживанова выглядели бы сейчас по-идиотски.
— Да, есть. Всё на сегодня, отработал, — доложил Сергей Сергеевич и полез в свой прозрачный холодильник. — Можем выпить по маленькой.
Они расселись, и теперь Поживанов уселся не к себе за стол, а на стул рядом с уполномоченным. Расставил рюмки, закуски, разлил выпивку: «Ну, давай!». Они чокнулись, выпили.
— Я так понял, твои парни нарыли для меня что-то?
— Угу, — кивнул начальник Отдела Дознаний, сам в это время закидывая себе в рот тончайшую нарезку из вяленой дрофы. — Есть кое-что.
Горохов был весь во внимании, а комиссар продолжал:
— Я же обещал тебе, что поставлю на дело толковых мужиков. В общем, мы с ними подумали и решили: один по деловым всё пробьёт, второй по этой Марте Рябых. Короче, деловые все как один твоего Валеру уважали: про документы ни у кого не спрашивал, лечил отлично, говорят, мёртвых поднимал, бывало, что и в долг. В общем, в этих кругах был уважаемым лепилой. К нему приезжали издалека. И никто на такого не покусился бы, даже если он как-то там накосячил. Однако у него был дом на отшибе, могли какие-то отбитые налететь в смысле грабежа, но ты сам сказал, в доме почти ничего не взяли.
— Да, а там было что взять, — вспоминал уполномоченный.
— Если бы грабили, а Валеру и его женщину убили, то трупы не стали бы забирать, на кой им трупы? Забрали бы всю медь. Но трупов ты не нашёл.
— Я и следов крови не видал.
— Вот, — соглашался Сергей Сергеевич. — В общем, версию о бандитской мести или о грабеже мы можем отмести. И остаётся у нас две версии. Институт свёл с ним счёты за уведённую информацию. Эту версию мы пока оставим. И красотка Марта Рябых, что появилась у него за месяц до исчезновения. За месяц?
— Ну, где-то так, — пытался прикинуть Андрей Николаевич. — Или за полтора. Может, за два.
— Один месяц или два… — тут комиссар самодовольно усмехнулся. — Ты удивишься, но мой человек узнал почти точно, когда у твоего приятеля появилась эта Марта.
Горохов молча ждал продолжения, и комиссар продолжил:
— Герман Каховцев, знаешь его?
— Здороваемся, — ответил уполномоченный.
— Так вот, он сразу подумал, что эту Марту искать нет смысла, сегодня она Марта Рябых, завтра Дарья Косых, документов у неё ты не видел, а может, их и вовсе нет. И пошёл наш Герман по докторам, которые работают с малообеспеченными пациентами. Он определил временной отрезок и стал «копать» обращения с огнестрелами. Искал детей с пулевыми ранениями.
— И нашёл! — догадался Горохов.
— И нашёл, — довольный собой и своими умными сотрудниками, кивал комиссар. — Догадайся, как была фамилия того мальчика?
— Да не знаю я, — Горохов даже и гадать не стал.
— Звали мальчика Коля… Рябых, — улыбался Сергей Сергеевич. — Врач Вайман осмотрел его и предложил родителям лечь в клинику для восстановления руки, но предупредил, что счёт за восстановление может быть в районе двух тысяч рублей. Денег таких у родных Николая не было. И тогда врач предложил ампутацию, но от ампутации родственники мальчика отказались.
— Адрес их есть? — сразу заинтересовался Горохов.
— Я знал, что ты спросишь, — ответил начальник Отдела Дознаний. Он привстал и взял со стола небольшой листок. Положил его перед уполномоченным. — Родители мальчика работают в коммунальном предприятии Соликамска, отец водитель пескоуборщика, мать кладовщик, — он взял бутылку и снова наполнил рюмки. — Дальше ты сам давай. Думаю, что версия «живая», учитывая, что на эту Марту ты в своей записке делал акцент.
Живая. Да, живая. Горохову было невтерпёж, но нужно было посидеть с комиссаром ещё немного, хотя бы для приличия.
Три часа дня, как раз время, когда все уже вернулись с работы и готовят свои обеды. Здесь, на самом юге Березняков, домишки так себе, маленькие бетонные коробочки, что жмутся друг к другу. Облупленные, с ржавыми дверьми. Дожди смывают с них белую краску, от этого они кажутся заброшенными. Дорогу у нужного дома от песка убрали, но глина не пропускает дождевую воду. Длинные лужи тянутся вдоль всей улицы. Лужи чёрные от пыльцы цветущей пустыни. Водой из них можно сильно отравиться. Зря он поехал на электромобиле. Уполномоченный едва нашёл место, где смог припарковаться. Машину нужно было поставить так, чтобы она никому не мешала и чтобы в случае дождя поднявшаяся в лужах вода не добралась до проводки.
Горохов вылез и огляделся. Вокруг никого. Так устроена жизнь в этих районах. Три часа дня — всем нужно ещё час прятаться от солнца. Даже в сезон дождей это правило не меняется. Только группка детей суетилась у луж, наверное, ловили там мерзких и кусачих личинок цикад. Обычная детская забава в сезон дождей. Уполномоченный внимательно смотрит вдоль улицы, ищет глазами ветротурбины, кондиционеры, солнечные панели. Всего этого тут не очень много, что Андрея Николаевича не удивляет. Этот район мало походил на те, где Наталья подыскивала новое жильё. Азотчики. Самый южный край всей агломерации. Уполномоченный остановился у нужного дома. После дождя кто-то открывал дверь. У входа он нашёл и следы от обуви. Мужские и женские. Обычные ботинки, удобные для ходьбы. Наверное, люди вернулись домой и сели обедать. Но он их сейчас потревожит. Горохов поднёс руку к звонку…
И на пару секунд задумался. «А на кой чёрт мне всё это нужно? Что я суету развожу? Поживанова с его людьми напрягаю, вот сейчас незнакомых людей буду изводить вопросами. Валеру я всё равно уже, наверное, не найду».
Он ещё раз огляделся: почерневшие улицы, облупленные дома со ржавыми дверями. И тут ему в голову пришла на удивление простая мысль. В этом умирающем мире Валера, при всей его несуразности и странности, был тем, кто помогал людям выжить. Просто помогал людям выжить. Поднимал из могил, лечил в долг, брался лечить тех, у кого не было денег на дорогие клиники.
И это при том, что Валера не был сильным человеком, он не мог себя защитить. А вот старший уполномоченный Горохов сильным был. И смыслом своей жизни считал защиту тех, кто слабее. И теперь этот сильный человек хотел знать, что произошло с Генетиком. Поэтому он сюда и приехал. Поэтому он поднял руку и нажал на кнопку звонка.
— Кто там? — донеслось из-за двери через некоторое время.
— Михаил Рябых и Роза Рябых тут проживают? — как можно более миролюбиво спросил уполномоченный.
— А что вам нужно? — продолжал диалог некто, казалось, не собираясь открывать дверь.
— Я по поводу нападения на Колю Рябых. Хотел задать вам и ему пару вопросов.
— Вы из милиции, из муниципальной?
— Да, следователь Сорокин. Муниципальная Криминальная Служба, — Горохов достал из внутреннего кармана пиджака милицейское удостоверение. Но не нашёл глазка камеры на двери. — Я могу показать документы.
Кто-то за дверью негромко переговаривался — судя по всему, ему тут были не рады, — и тогда он сказал:
— Мне нужно задать всего пару вопросов. Михаил, Роза, — когда люди тебе не доверяют, нужно обращаться к ним по именам и назвать своё имя, это иной раз помогает. — Моя фамилии Сорокин, я следователь. Я не отниму у вас много времени.
Только после этого ему наконец открыли дверь. И едва она приоткрылась, он просунул в щель своё удостоверение: вот, смотрите. Показал, вошёл и сразу снял респиратор, чтобы хозяева могли увидеть его лицо.
У мужчины старенькая винтовка в руках, а его жена… Горохов заметил, что она прячет в карман комбинезона маленький пистолет. Ну, это его не сильно удивило. А ещё он отметил, что в доме чисто, нет пыли, песка на полу и чёрной грязи тоже нет. Пахнет горячим кукурузным хлебом, но душно. Кондиционер еле-еле шуршит. Люди явно экономят на электричестве. Пройдя в комнату, он увидал мальчишку — конечно, это был Николай — и ещё девочку лет десяти. Перед ними тарелки с тыквенной кашей, в которой было больше крахмала, чем тыквы. И с краю, рядом с кашей, маленькие горки жареной саранчи.
«Хорошо, что прихватил с собой две банки».
— Привет, ребята, — уполномоченный проходит к столу, на ходу вытаскивая из кармана две маленькие баночки из белого пластика.
Он ставит баночки перед детьми, и те, даже не ответив на его приветствие, хватают гостинцы, начинают рассматривать красивые этикетки, и девочка сразу спрашивает у него:
— А это что?
— Яблочный мармелад, — отвечает уполномоченный.
— А это что? — продолжает интересоваться ребёнок.
— Это такая вкусная вещь, сладкая. Его мажут на хлеб, когда пьют чай.
— Я знаю, — тут же заговорил паренёк, — яблоки растут на деревьях. Там, на севере, у моря. Это такие персики.
— Ну, что-то типа, — соглашается Андрей Николаевич.
Родители стоят рядом и слушают, как он общается с их детьми. Они всё ещё настороже. Ничего, он знает, что они успокоятся, а когда успокоятся, он заговорит с ними, пока же ему лучше разговорить мальчишку.
— Мама, я хочу чай, — сразу сообщает девочка, пытаясь распечатать баночку.
— Стоп, стоп, — останавливает её уполномоченный, посмеиваясь. — Чай с мармеладом пьют только после каши, — девочка смотрит на него с недоверием, но он настаивает: — Только после каши.
И пока она нехотя брала ложку, уполномоченный переключился на мальчика:
— Слушай, Коля, я хотел, чтобы ты вспомнил тот случай.
— Это когда в меня стрельнули? — догадался паренёк.
— Да. Расскажи мне, как это произошло.
— Да я уже сто раз рассказывал, — Коля крутит коробочку с мармеладом в руках; ему, кажется, лень, но этот незнакомый дядька принёс такую интересную и, наверное, вкусную вещь, что он соглашается.
⠀⠀
— Ну, мы с ребятами там, на барханах, за опреснилкой, собирали клещей, — начал мальчишка.
— На козодоев хотели поохотиться? Хотели силки поставить? — догадался уполномоченный.
— Ага, — кивнул Николай. — Ну, и тут это… Проезжали мимо двое…
— На чём?
— На мотоцикле.
— Степные? Городские? — уточнил Андрей Николаевич.
Мальчик пожал плечами:
— Да обычные такие… В пыльниках, в масках. Я уж и не помню.
— Коль, ты вспомни, человек не зазря сюда пришёл, — просит ребёнка мать. А тот только морщит лоб: показывает, как вспоминает изо всех силёнок. Горохов же продолжает:
— Мотоцикл какой был, не помнишь?
— Да нет… Черный, что ли…
«Чёрный! Никто не красит транспорт в чёрный, на солнце в полдень до ста градусов бывает, пластик и резина — всё раскаляется, теряет структуру, становится мягким, иной раз и бак, если плотно закрыт, может распереть. Чёрный! Парень ни черта не помнит!».
— Хорошо, и что дальше было?
— Ну, один такой слез и кричит: Рябых, Рябых… Ну, я подошёл, говорю: чего? А он говорит: ты Коля Рябых? Я говорю: ну, я. А он достаёт пистолет Галанина и стреляет мне в руку ни с того ни с сего. И всё, и уходит… Ничего даже не сказал. Садится на мотоцикл… И они уезжают.
— А ты всё помнишь…? Ну, как он на мотоцикл сел, как уехал?
— Ну, так… Плохо…
— Больно было? — сочувствует уполномоченный.
— Да не особо, — удивляет его мальчишка. — Как будто сильно ударили по руке, а потом как будто её отлежал, а так и не больно поначалу… Потом больно было… Когда по докторам ездили, — и добавляет гордо: — Но я терпел…
— Ты молодец, — хвалит его Андрей Николаевич. А сам берёт руку мальчишки и рассматривает её.
Рука ребёнка. Десятимиллиметровая пуля из пистолета системы Галанина могла эту руку просто оторвать. Три-четыре таких пули хватает крупной сколопендре.
Рука ниже локтя чуть белее всей остальной, кости в руке немного искривлены. Но на вид она вполне здорова, крепка и работоспособна. Так же, как и левая рука самого уполномоченного, которую так же восстанавливал заика Генетик. И Андрей Николаевич продолжает свой допрос:
— Слушай, Коль… А может, ты тех мужиков разозлил как-то?
— Да как? — вспыхивает паренёк. — Мы на барханах сидели, песок просеивали. Колючку осматривали. Клещей собирали.
— Может, ты обзывал их когда-то, может, мотоцикл хотел украсть, а может, кто из твоих друзей хотел угнать у них мотоцикл и мог назваться твоим именем. Ты знаешь, в степи с теми, кто пытался украсть мотоцикл или ещё какой транспорт… с ними не церемонятся. Бывает, что отрубают руки.
— Вы знаете… — начала было мать мальчишки, но Горохов остановил её жестом: "помолчите. Пусть он говорит".
— Нет! — возмутился парень. — Я ничего такого… Я ни у кого мотоциклы не воровал…
Впрочем, Горохову это и так было понятно, увести степной мотоцикл Коля не смог бы, у него просто ни веса, ни силы не хватило бы, чтобы с ним справиться. Но весь этот разговор с мальчишкой не имел особой цели, он был нужен скорее как подготовка главного разговора, разговора с его родителями. И он, потрепав парня по вихрам, повернулся к ним:
— А вы его сразу повезли к доктору Вайману?
— Мужа дома не было, — заговорила женщина, — а я с работы уже пришла — и тут такое… Ой, у меня чуть сердце не оторвалось…
— Я вас прекрасно понимаю, — кивал уполномоченный.
— Да погоди ты, — прервал её супруг, — человек пришёл сюда не про твоё сердце слушать. Ты по делу говори…
— А, ну вот… Я, как мать меня учила, сразу ему перетянула руку выше раны, дала таблетки, воды немного дала и повезла его в медпункт. Оттуда и мужу позвонила на работу. Доктор нас без очереди принял, укол сделал, руку осмотрел, сразу скобы поставил от кровотечения, шину примотал, в общем, хороший врач.
— Да, хороший, — согласился Андрей Николаевич. — Но, как я понимаю, денег у вас на клинику не было, но руку парню не ампутировали. Как же вы разрешили этот вопрос?
— Так муж в тот же день сообщил отцу Марку о нашей беде. А у нас община очень дружная, сразу нашлись люди, которые взялись помочь, — сообщила женщина.
— Отец Марк нам из казны общины выделил немного денег на обезболивающие, — заговорил отец ребёнка. — Кольке же нужны были обезболивающие всё время. Два часа проходит — укол, два часа — ещё укол. Ну вот община и дала денег.
— Хорошая община, — похвалил Горохов, — а вы к какому приходу принадлежите?
Тут муж с женою переглянулись, и, видно, женщина оказалась порешительнее, она и ответила:
— Мы братия и сестры Светлой Обители.
— Братия и сестры… Угу… Ясно…
Уполномоченный по роду своей деятельности должен был знать о всех существующих культах — кроме обычных религий, на всех территориях степи распространялись ещё несколько видов верований шаманизма и поклонения Небу, в общем-то ничего необычного, — но об этом культе он слышал впервые. Ему не нужно было акцентировать внимание на том, что для него это направление было незнакомо, и он понимающе кивнул: "а, ну да, Светлая Обитель… Слышал, конечно". И спросил:
— Так как вы вылечили вашего парня?
— У нас в общине есть сестра Мария, — продолжала рассказ женщина, — она и взялась за это. Сама вызвалась.
— Да, как увидала руку Кольки, так и говорит: я его вылечу, доверьтесь мне, и денег не возьму, — рассказывал отец ребёнка. — Я бы ещё подумал, но отец Марк сказал: доверьтесь, доверьтесь, она сердцем чиста. Ну, мы и согласились.
— И она ж вылечила и ни копейки не взяла с нас. Удивительная женщина, — произнесла мать Николая назидательно, как будто Горохов это пытался оспаривать.
— Удивительная, удивительная, — соглашался уполномоченный; он-то как раз в этом не сомневался. Но ему нужны были кое-какие уточнения. — То есть отец Марк благословил её поступок? А можно с нею познакомиться? Она ещё ходит на ваши… ну, встречи?
— Нет, — сказал мужчина, — она тут пробыла недолго, пару месяцев назад уехала к себе.
— Угу, угу… — картинка вырисовывалась всё отчётливее, оставалось только уточнить, о той ли женщине они говорят. — А эта сестра Мария… Она какая из себя была?
— О, — тут уже мужчина опередил свою жену, которая хотела что-то сказать по этому поводу. — Она женщина видная.
— Видная? — Горохову нужны были подробности.
— Ну, вся из себя, — тут отец Николая даже улыбнулся. И изобразил руками, как должна выглядеть женщина «вся из себя».
— А волосы у неё?
— Беленькая, — сообщил мужчина. — Кудрявая.
Но его жене такое описание явно было не по душе, и она опровергла эту информацию:
— Никакая она не беленькая, крашеная она, и кудри у неё от перманента. Но женщина она хорошая. Коле руку восстановил какой-то её знакомый врач, за неделю восстановил, и мы ни копейки никому не заплатили, — для матери это был самый весомый аргумент того, что сестра Мария хороший человек. И за это она готова была простить красотке крашеные кудри.
— Да, — соглашался уполномоченный, — встречаются ещё хорошие люди. Встречаются.
— А вы, наверное, теперь адрес этого врача хотите узнать? — предположил отец Коли.
— Да нет… Слава Богу, врач мне пока не нужен, — покачал головой уполномоченный. — А вот адрес вашего дома, Светлой Обители, я бы взял.
— Адрес нашего дома? — переспросил мужчина. И в нём, и в его жене проснулся насторожённый оптимизм. Горохов это сразу заметил. — А зачем вам наш адрес?
— Ну, знаете, хочется с кем-то поговорить иногда, — отвечал ему уполномоченный. И продолжил, вкладывая в слова всю свою убедительность: — Последнее время что-то не могу найти себе места, успокоения не могу найти, хороших людей вокруг почти не вижу, нечисть одна. А хотелось бы хоть иногда разговаривать с людьми, которые никого не грабили, никого не убивали. Ну или с людьми, готовыми помогать другим, с такими, как ваша сестра Мария.
— Тогда вам к нам! — с жаром истинно верующей заговорила женщина. — Вам нужно познакомиться с отцом Марком.
— Точно-точно, вам нужно к нам, к нам, — поддерживал её супруг. — Чистый человек наш отец Марк. Он днём работает на пирсах где-то, он машинист крана, а вечерами принимает людей. Или подождите до субботы, у нас общая молитва по субботам.
— Ну, до субботы мне ждать бы не хотелось.
— Так сегодня и приходите. Наш отец Марк никому не отказывает, со всеми говорит. И с вами поговорит, всё вам расскажет.
— И где же он всех принимает? — интересовался Горохов.
— У нас хорошее здание на Толыче, — похвалилась мать Николая.
— Да, на Толыч езжайте, — поддержал её супруг. — Там увидите двухэтажное здание, у него две ветротурбины. И вывеска красивая. Найдёте, не ошибётесь, отец Марк принимает с шести.
— Отлично, отлично. Значит, район Толыч, двухэтажное красивое здание с двумя ветротурбинами, — кивал уполномоченный. — А вы мне хоть в двух словах не расскажете о сути вашей религии?
— А мы не религия, — уверенно заявила женщина.
— Нет-нет, — согласился с ней мужчина. — Мы не религия. Мы против мракобесия и всякой эзотерики. У нас ни с попами, ни с шаманами ничего общего, — кажется, он гордился своей прогрессивной позицией.
— О, вот как? — удивлялся уполномоченный; он, признаться, не готов был услышать от этих людей подобных слов. — А в чём же суть вашего учения?
Как только разговор зашёл об их учении, так людей как подменили — ни настороженности, ни недоверия. Теперь мать и отец Коли Рябых готовы были друг друга перебивать.
— Наш пророк говорит, что мир меняется и скоро обычным людям в нём места не останется, — продолжил отец Николая, стараясь всё говорить быстро. Кажется, он был рад поделиться своими познаниями. — Поэтому нам всем нужно начинать меняться вместе с миром. Но прежде чем начать меняться физически, нужно подготовить себя к переменам, подготовить свой дух. И психику.
— Надо привыкнуть к мысли, что наши дети уже не будут выглядеть так, как мы, жить так, как мы… — продолжила за мужа женщина. — Они будут другие, получше нас.
— А может, уже и нам удастся обрести новые формы, — развивал свою мысль мужчина. — Может, ещё и при нас перемены начнутся. И нам немного достанется.
— Это интересная мысль. Хотелось бы обходиться без респиратора.
— Да, а представляете, как это здорово — жить без кондиционеров? — спрашивала у уполномоченного мать Николая. — Или пить один раз в неделю. Ну, там… Два…
— Очень заманчиво, — соглашался тот.
— Ну что, вы ещё хотите узнать о Светлой Обители побольше?
— Вы даже представить себе не можете, как вы меня заинтересовали! — честно признался уполномоченный.
— Так приходите к отцу Марку.
— Обязательно приду… — он сделал паузу. — Вот только я не понял, ваш отец Марк… А ещё вы упомянули пророка… Это одно и тоже лицо или…?
— Нет-нет, — сразу стала объяснять женщина, — пророк наш не здесь, он где-то далеко в пустыне. От него иногда приезжают проповедники, вот у нас месяц назад был один, — она зачем-то понизила голос, — он уже познаёт переход. Очень сильный человек.
— Мы мечтаем увидать пророка, но до него не добраться, там долго идти через пески, через жару, только познавшие могут до него дойти, им жара нипочём, — добавил её муж. — Мы очень надеемся, что наши дети уже смогут увидеть пророка.
— Но лучше, чем мы, вам всё расскажет отец Марк, — закончила женщина. — Он поумнее нашего.
⠀⠀
Уполномоченный не был уверен в своей версии, тем более что она была немного сложной. Сложнее, чем должна была быть. А ему, человеку опытному, было известно, что самые простые версии почти всегда самые верные. Допустим, какой-то крашено-кудрявой Марте-Марии нужно было познакомиться с Валерой. Но для этого ей нужно было всего-навсего встретиться с ним где-нибудь «случайно», а уж там такая, как говорил отец Коли Рябых, «вся из себя» — она заику со внешностью, мягко говоря, странной охомутала бы без труда. Но нет, они… — «они!». Именно они, так как в таком случае эта Марта-Мария трудилась не одна — они пошли на серьёзный шаг: тяжело ранили ребёнка. Не побоялись. Надо ранить ребёнка — значит, ранят. Им просто нужен был железобетонный и естественный повод познакомиться с Генетиком. Но почему? И тут ему приходил в голову только один ответ. Они знали, что за Валерой кто-то следит. Кто? Ну, например, Институт, а это организация серьёзная. Со своей весьма увесистой службой безопасности. С Институтом не забалуешь. Возможно, поэтому им и потребовался максимально реальный и абсолютно естественный вариант знакомства с Валерой. Да, женщина-родственница привела мальчика лечиться к странному доктору, потому что на настоящих докторов денег нет. Понятный и естественный мотив. Ну а там, как обычно случается, у этого доктора красотка и прижилась. Жизненно? Жизненно.
Жизненно. Но всё равно, вопросов по этой версии было ещё очень много, и два главных из них звучали так: кто эти «они» и что им нужно было от Валеры? Хотя относительно второго вопроса у него были мысли. У Валеры была куча своих технологий, которыми не побрезговал бы и сам Институт, — ну, по уверениям самого Генетика, конечно — в таком случае парни из Института могли продолжить с ним сотрудничество и после увольнения; или кудрявая Марта запросто могла быть сотрудницей этого замечательного научного заведения. Впрочем, одним Институтом круг любопытных не ограничивался. Нет-нет… Только на Севере могло быть несколько заинтересованных в Валере сторон, заинтересованных в его исследованиях, результаты которых тот ещё и приворовывал у пришлых. Военные, например. У них ведь было своё исследовательское ведомство. А очаровательная Люсичка… Эта хитрая и опасная баба ведь тоже на кого-то работала в этой сфере. На кого? Горохов даже и представить не мог, кто её заказчики. Вариантов было множество. А если ещё окажется правдой то, что Валерик увел из компьютера Института кучу важных научных сведений, то круг интересантов ещё больше увеличится. Все эти мысли роились в его голове, когда он ещё разговаривал с семейством Рябых. А вот выходя из их дома, он подумывал уже о следующем шаге: «Найти Марту? Сделать это будет очень непросто. Во всяком случае, разговор с отцом Марком откладывать нет оснований. Сегодня же после шести съезжу на Толыч, пообщаюсь с «чистым человеком». А пока можно и пообедать. Но лучше это сделать с Натальей, иначе опять будет говорить, что я убегаю от неё».
В общем, как говорил комиссар Поживанов, версия была «живой». Живой и полнокровной.
Андрей Николаевич, выйдя из дома семьи Рябых, машинально оглядел улицу. Это было для него дело обычное, как говорят биологи, закреплённый рефлекс. Взгляд вправо, взгляд влево: что появилось, что исчезло, быстрый анализ обстановки. Он так вёл себя даже на своей улице, обострённое внимание было его второй натурой, его естеством. Может, поэтому он сразу приметил квадроцикл, которого во время его приезда на эту улицу не было. Казалось бы, ну мало ли на улицах транспорта — не было, а теперь приехал кто-то с работы; пусть и район этот небогатый, край города, и река недалеко, но транспорт и тут был вещью вполне себе естественной. Но ему сразу бросилось в глаза то, как был припаркован этот квадроцикл. Так обычно не паркуются. Задним мостом квадроцикл уходил в проулок, то есть прятался за угол дома, передний же его бампер немного из-за угла торчал — вроде он и не бросался в глаза, но если кто-то находился в кабине транспортного средства, ему хорошо было видно всю улицу и, конечно же, то, как уполномоченный появился на ней.
«Это что за новости?».
Он задерживает дыхание — натягивать на пару секунд респиратор ему неохота — и быстро доходит до своего электромобиля. Усаживается в кресло, закрывает дверь и закуривает. Он смотрит на торчащий капот квадроцикла. Машинка стоит не очень близко, но и отсюда ему видно, что она всякого повидала. Модель, мягко говоря, не свежая. Но Андрей Николаевич всё ещё не верит, что торчит она из-за угла, как говорится, по его душу.
«Да ерунда… Кто посмеет следить за сотрудником Трибунала? Ну, разве что тот, кто не знает, что я сотрудник».
Впрочем, эта мысль в свете последних его размышлений почти не успокоила уполномоченного. Ему было необходимо знать, случайно ли притаился за углом тот квадроцикл или нет. И он нажал кнопку включения своего электромобиля.
И почти сразу на его лобовое стекло стали падать большие капли.
Вода проливается из тяжёлой чёрной тучи шумным потоком; сначала уполномоченный ещё пытается ехать, но уже через минуту ливень становится таким сильным, что он решает остановиться. Просто дворники не справляются с потоками воды, и Андрей Николаевич находит первую небольшую возвышенность возле одного из домов и на ней останавливает своё транспортное средство, чтобы не оказаться в луже. А ливень лишь усиливается… Он просто грохочет струями воды по крыше электромобиля. Да, нужно было сегодня брать надёжный и простой квадроцикл. Всё это «электричество» — для городских дамочек и пижонов. И тут он краем глаза замечает, что какая-то машина, несмотря на страшный дождь, довольно резво проносится мимо него. Прямо по лужам, не разбирая дороги и поднимая тучи брызг. Он провожает её глазами, ровно две секунды, пока это транспортное средство не скрывается в серой пелене ливня.
«Куда это он так гонит? — этот вопрос ещё не сформировался у него в голове, когда ответ уже родился. — За мной, наверное! А гонит так, потому что боится потерять в этом ливне, — ну а в том, что это проехал тот самый квадроцикл, бампер которого он заметил недалеко от дома Рябых, уполномоченный не сомневался ни секунды. — Н-да… Мною интересуются. Несомненно!».
И от этих мыслей что-то стало кисло на душе у уполномоченного. Там, на юге, в степи и оазисах, он жил в состоянии постоянного напряжения и готовности ко всему. Курки, что называется, были взведены всё время. В тех местах даже сон не был полноценным сном. Короткое забытьё, слегка снимающее напряжение.
Здесь же, в большой агломерации Соликамск-Березняки, он чувствовал себя почти в безопасности. Да, кто бы мог тут угрожать высокопоставленному и заслуженному сотруднику очень влиятельной организации? Кто бы осмелился следить за таким? И вот теперь, когда кто-то осмелился, ему вдруг стало неуютно.
«Первым делом нужно выяснить, кто это, — он не собирался миндальничать с теми, кто взялся за ним следить. Ему не нравилось, что кто-то тут, в Большом Городе, может представлять для него хоть какую-то опасность. — Если эти недоумки полагают, что слежка за сотрудником Трибунала — занятие простое и безопасное, они сильно ошибаются».
Он готов был действовать, вот только нужно было дождаться, пока кончится ливень. И когда через пару минут ливень наконец начал стихать, Андрей Николаевич тихонечко, стараясь не въезжать в колеи, заполненные водой, поехал вслед за умчавшимся квадроциклом.
И сразу, свернув за угол, увидал тот квадроцикл, машина ехала навстречу ему; видно, водитель понял, что за дождём проскочил мимо, и решил вернуться и найти его, и теперь разбрызгивая воду, гнал обратно. Горохов остановил свой электромобиль, вытащил из кобуры пистолет, дёрнул затвор и, недолго думая, открыл дверь и, натянув респиратор, вышел и пошёл навстречу приближающемуся квадроциклу. Он не прятал оружие, но пока не поднимал, так и нёс его, опустив вниз: пусть видят, что оно у него имеется.
Ну и, конечно, сидящие за тёмными стёклами приближающегося квадроцикла его увидели. Увидели и остановились. А он продолжал идти по скользкому грунту, не очень-то разбирая дорогу.
Его дорогая обувь уже промокла, тем не менее уполномоченный быстро шёл вперёд и уже не стеснялся поднять пистолет. Он даже уже прикинул, как будет действовать. Главное было добраться до дверцы водителя. К сожалению, из-за затемнённого стекла Андрей Николаевич не видел, сколько там людей; впрочем, он уже готов был ко всему. И чтобы людям в квадроцикле это было понятно, Горохов просто поднял своё оружие и направил его в район водительского кресла. И когда до транспортного средства ему оставалось пройти всего шагов пять-шесть, мотор квадроцикла вдруг взвыл высокими оборотами и на задней передаче быстро потащил агрегат по лужам прочь от уполномоченного. А резкий проворот колёс переднего моста выдал такой фонтан глинистой грязи, что уполномоченный в одну секунду оказался весь покрыт ею. Весь. Ему даже пришлось зажмуриться, так как вода с глиной и песком попала ему на очки и респиратор.
— Вот блин… — он опустил пистолет и стал отряхивать респиратор от мокрой грязи: от влажной среды, а тем более от попавшей в него воды он сразу перестал нормально работать, неприятно затарахтел. — Зараза… Вот уроды! — потом стал стирать глину с лица. — Подонки!
А квадроцикл, отъехав метров на пятьдесят, развернулся и стал быстро удаляться от него. И уполномоченный разозлился ещё больше, он даже снова поднял пистолет и стал целиться вслед уезжающему транспорту: мало того, что его обдали грязью, уделали его любимый костюм, так ещё он и не смог выяснить, кто это был.
— Уроды! — повторил уполномоченный и пошёл к своему электрокару, отряхиваясь и пряча пистолет в кобуру под мышкой. Он уже не торопился: ботинки промокли, костюм грязен. Усевшись в свою машину, он стянул респиратор, который нужно было сушить, и бросил его на соседнее кресло. Посидел, немного приходя в себя, и поехал в «контору».
Начальник Отдела Исполнения Наказаний Евгений Александрович Бушмелёв был на месте. Наверное, две трети своей жизни этот грузный человек с седыми бровями проводил на работе. И, кажется, он совсем не удивился появлению у себя в кабинете одного из своих сотрудников. Начальник сидел и перебирал бумаги, раскладывая их из небольшой стопки в разноцветные папки. Делал это невозмутимо. Он даже не очень-то удивился и тому, как его сотрудник выглядел. Бушмелёв кинул на Горохова тяжёлый взгляд, оглядел сверху донизу его влажную одежду в глиняных потёках и спросил не очень-то дружелюбно:
— Вижу, в отпуске не скучаешь! Зачем тогда пришёл?
Этот недружелюбный тон ровным счётом ничего не значил; сколько уполномоченный знал его, комиссар всегда был таким; а ещё комиссар не любил, когда люди ведут пустопорожние разговоры или ходят вокруг да около. И поэтому Андрей Николаевич без приглашения уселся напротив комиссара и сразу перешёл к делу:
— За мной следят.
Он рассчитывал, что Бушмелёв хотя бы после его слов оторвётся от своего занятия и заинтересуется этой темой, но начальник Отдела Исполнения взял очередной листок из стопки, прочел несколько слов и положил лист в серую папку. Надо признаться, уполномоченный рассчитывал на другую реакцию и на пару секунд растерялся. Но тут же сообразил и спросил:
— Вы, что, знали об этом?
— Догадывался, — беря очередной лист бумаги, отвечал Бушмелёв.
— Ах догадывались? — теперь всё становилось ещё интереснее. — Может, скажете кто это? А то я уже собирался в этих умников немножко пострелять.
— Кто именно за тобой наблюдал, я сказать не могу, не знаю, ну а кто инициировал наблюдение, ты и сам должен знать, — спокойно отвечал комиссар.
— Должен знать? — Горохов продолжал удивляться. Ему, честно говоря, до сегодняшней встречи с тем квадроциклом и в голову не приходило, что кто-то может за ним следить… Тут, в Соликамске! Но здесь, в этом защищённом от прослушивания кабинете без окон, он вдруг понял: — Это северные, что ли?
Всё так же не отрывая глаз от своих бумаг, Бушмелёв ответилему:
— Грицай добилась приёма у Первого и просила его установить за тобой наблюдение. Я был против, сказал, что ты сразу поймешь и что это приведёт к внутреннему конфликту между отделами, а нам это вовсе не нужно. Первый со мной согласился. И отказал северянке.
— И они нашли кого-то со стороны, — закончил Горохов.
Последний листок наконец был уложен в одну из папок, комиссар завязал её, отложил на край стола и произнёс:
— Они тебе не верят.
— Не верят, — Горохов покачал головой, нехотя соглашаясь. — Иначе не устраивали бы столько заседаний.
— Они тебе не верят, Андрей, — повторил Бушмелёв, — но никто, кроме тебя, ничего по той экспедиции уже сказать не сможет, солдатик, которого ты приволок полуживым, не в счёт, — и тут комиссар изменил тон и придал своему голосу значительности: — А мы все здесь, в «конторе», я повторяю — все, без исключения, рады, что вернулся из той экспедиции живым именно ты.
Для уполномоченного услышать эти слова было важно, а ещё важнее было услышать следующее:
— Поэтому, — продолжал комиссар, — принято решение тебя из отпуска отозвать. Ты получишь задание и в течение пары дней уедешь из Соликамска. Подальше от северных и их комиссий.
— Значит, отправите меня в командировку? — уполномоченный, признаться, был к этому не совсем готов.
— Знаешь, — продолжил Бушмелёв, — нам тоже осточертели эти их комиссии. А они, как я понял, хотят снова тебя вызвать на совещание. Боюсь, что привезут сюда этого своего солдата. Будут устраивать тебе что-то типа очной ставки. Так что давай собирайся. Первый подпишет тебе любой бюджет для операции.
Эта информация меняла дело кардинально, и теперь Горохов был уже согласен с тезисом, что ему лучше пока убираться отсюда. Куда угодно, лишь бы подальше от очередных разбирательств.
— А что, есть ордера для исполнения?
— Нет, пока нет. Заседание Трибунала будет через восемь дней, но… — начальник Отдела Исполнения Наказаний сделал многозначительную паузу, — но Первый, ознакомившись с твоим рапортом насчёт Серова и оружия, что идёт оттуда, решил направить тебя туда.
— Ехать без ордера? — уточнил Горохов.
— Первый считает, что оружие — это та тема, пренебрегать которой мы не имеем права; у Поживанова по Серову почти ничего нет, мы за Камнем редко работали как следует, и людей там у Поживанова нормальных нет, поэтому принято решение вызвать тебя из отпуска и отправить в Серов для ознакомления с ситуацией. То есть как простого оперативника.
— А почему же вы не рассказали мне про всё это сразу? — с некоторой претензией произнёс уполномоченный.
— Андрей, ситуация должна была созреть, — отвечал ему комиссар. — Если бы ты не обнаружил за собой слежки, если бы за тобой её не было, не было бы и повода посылать тебя в этот Серов. Мы же не были уверены, что эта Грицай после нашего отказа продолжит к тебе неровно дышать. Но, как теперь выяснилось, она женщина упорная. Нашла людей. Наверное, боится, что ты сбежишь.
— Конечно упорная. Она биот, — коротко констатировал Андрей Николаевич. — Они, кажется, все упрямые и оголтелые. Ничего не хотят слышать.
— Во-первых, ты не очень-то распространяйся насчёт биотов при них самих, они этого не любят; да и вообще старайся не употреблять это слово… Особенно при северянах. Во-вторых, — чуть успокаивая его, произнёс Бушмелёв; он не хотел развивать эту тему, хотя, скорее всего, имел что добавить по поводу северных женщин на высоких постах, — ты давай пиши техническую записку в Оперативный Отдел. Распиши, что тебе нужно под легенду. Только завязывай с «инженером-вододобытчиком», этот твой фокус уже по всей степи известен. Твои клиенты теперь всех инженеров дважды проверяют. Придумай себе что-нибудь простое.
— Ну, тогда торговцем поеду. Грузовичок есть какой-нибудь у нас на балансе? Старенький какой-нибудь, простенький, — интересуется уполномоченный.
— Сам выясни, — говорит начальник Отдела Исполнения Наказаний и, чуть подумав, одобряет: — Кстати да, «торговец»… Это неплохая легенда. Только проработать её нужно как следует.
⠀⠀
И как теперь Наталье сказать, что он снова собирается уезжать, причём уже через два дня? Это была не очень простая задача, тем более недавно он обещал ей, что пробудет дома ещё месяц, а может, и все полтора.
— Господи, Андрюша! Что с тобой? — сначала она была перепугана, когда увидала его.
— Наташа, успокойся, — ответил ей Горохов, снимая пиджак. — Меня просто обрызгал какой-то мерзавец.
— Обрызгал? — она стала помогать ему раздеваться и, кажется, хихикать за его спиной.
— Да, это очень смешно, — произнёс Горохов тоном как можно более серьёзным. Он знал, что это ещё больше её развеселит. Так и произошло, она стала посмеиваться, уже почти не пытаясь сдержаться.
— И что тут смешного? — почти строго спросил он.
И тогда Наталья, прикрывая рот ладошкой, засмеялась в голос и сквозь смех стала объяснять:
— Ха-ха-ха… Как, наверное, тебе обидно… Ха-ха-ха, тебя, всего такого крутого степняка, большого специалиста по буровым, — и вдруг какой-то городской хам-лихач обдал из лужи грязной водой… Ха-ха-ха…Представляю, как ты был зол!
«Да, смейся, смейся, посмотрим, как ты будешь смеяться, когда узнаешь, что я через два дня уезжаю», — подумал Горохов. Нет, он совсем не обижался на неё, ситуация и вправду, если не знать подробностей, была комичной. Он зашёл в ванную, скинул брюки и стал умываться. А она пришла за ним, стала собирать его одежду и, всё ещё немного посмеиваясь, спрашивала:
— Надеюсь, ты его не застрелил?
— Нет, этот ублюдок уехал, а я был на электрокаре и не смог его догнать по лужам, — Андрей Николаевич стал, глядя в зеркало, приглаживать мокрые волосы.
— И очень хорошо, — сказала она и обняла его сзади, — пусть живёт, а одежду я постираю. А потом приготовлю поесть.
— Ты приготовишь поесть? О нет, только не это, хватит с меня уже на сегодня стрессов, — так Горохов мстил за насмешки жены.
— Что? — притворно возмущалась та. — Я уже прилично готовлю.
— Неужели? — удивлялся уполномоченный. — А кто-нибудь из живых это сможет подтвердить?
— Я сама ем то, что готовлю!
— У тебя стальное здоровье. И железная воля. Без этих двух компонентов твою стряпню никому не осилить, — и тут он произнёс уже серьёзно: — Пойдём куда-нибудь… Выбирай любой ресторан…
Женщина прижалась к нему и сказала негромко:
— Хочу жаренную с луком саранчу, чтобы лука было много… И вишнёвый компот.
— Идеальное сочетание! — согласился уполномоченный и подумал, что компот из вишни подают только в немногих и весьма недешёвых ресторанах. А дорогой ресторан прекрасно укладывался в его планы.
Саранча? Нет, конечно, она не стала её заказывать. Кто будет есть саранчу, когда можно заказать настоящие свиные отбивные, сладкое желе из красного кактуса, вишнёвый компот, персики, а к кофе — пирожок из пшеничной муки с яблоками? И, съев всё это, Наталья произнесла:
— Мне плохо, меня сейчас вырвет.
И это тоже укладывалось в его планы:
— Прекрасно, давай тогда прокатимся немного.
— А куда поедем?
— Посмотрим чёрную степь.
— Только недолго, — попросила она. — Я что-то прилечь хочу.
— Да долго и не получится, скоро темнеть начнёт, — заверил её Горохов, расплатился с официанткой, и они пошли к квадроциклу, на котором приехали.
Когда они уже ехали через Сёла, она вдруг вспомнила:
— Ой, Андрюш, нас послезавтра пригласили дом посмотреть.
— Послезавтра? — тут он подумал, что пришло время ей сказать. — Послезавтра я, наверное, не смогу. Меня вызывают на совещание.
Женщины — они всё чувствуют, Наталья сразу насторожилась.
— У тебя же отпуск ещё полтора месяца.
— Ну… — только и смог ответить он. Но в это слово легко уложился смысл: ну, был отпуск, всё изменилось, теперь отпуска нет…
Но и этого было ей достаточно.
— Ну как же так? Они же обещали тебе отпуск.
«Они же… Хорошо, что она не догадывается, кто на самом деле эти «они же».
Женщина буквально сверлит ему щёку взглядом и, конечно же, винит во всём его. Уполномоченный включает кондиционер посильнее и достаёт сигарету; ему сейчас не хочется что-то объяснять ей, ведь ещё несколько дней назад он обещал, что проведёт месяц с нею рядом. Уполномоченный закуривает и, наверное, от её взгляда-упрёка начинает кашлять. Открывает чуть-чуть окно и выбрасывает почти целую сигарету. И лишь тогда кашель проходит.
— Тебе пора бросать курить, — говорит Наталья; говорит, почти не злясь. Даже с заботой.
— Это будет непросто. В степи не так много удовольствий, — объясняет ей уполномоченный. — Иногда несколько часов ждёшь возможности закурить. Только о том и думаешь.
— Ты уже не молод, Андрей.
— Да? — он с притворным возмущением смотрит на жену. — А вот это уже было грубо!
— Ты стал кашлять ночью, — продолжает Наталья, — раньше никогда такого не было.
— Ночью? — он удивляется. — Не помню.
— Да, когда лежишь на спине, можешь немного покашлять, — рассказывает ему Наталья.
— Ну, наверно, и вправду нужно бросать курить, — конечно, он ей врёт. Бросать курить он не собирается. Курение — это и вправду в степи почти единственное удовольствие.
Женщина, кажется, хочет ему ещё что-то сказать, у неё всегда есть что сказать, но они приехали. Он остановил машину.
— Вылезай, — говорит Горохов и выходит из квадроцикла.
— Андрей, тут песок мокрый, а я в туфлях! — она оглядывается по сторонам. — Какая тут дичь!
— Ничего, ничего, выходи, мы на пару минут.
— Ладно, но только потому, что мне нужно в туалет, — Наталья явно недовольна тем, как закончился их ужин.
«Ну да, она теперь часто ходит в туалет».
После, когда она оправила юбку, он взял её за руку и буквально потащил вверх по бархану.
— Андрей, — причитала она, — у меня полные туфли песка.
— Ничего, ничего, тебе нужно пройтись, — он тащил её вверх и уже с бархана стал помогать ей подняться на камень, — пошли.
— Ты хочешь меня убить где-то тут? — причитала она.
— Ну, мысль неплохая, — язвил он и понимался на камни всё выше и выше, — но не в этот раз.
— А что тогда? Куда мы лезем, Андрей?
Но он тянет и тянет её вверх. И помогает влезть на небольшой камень, первый в целой гряде.
— Всё, пришли, — он затащил её на самый верх самого высокого плоского камня и только там остановился.
— И что, тебе кажется, что это романтично? Ты приволок меня сюда для секса? — она оглядывается по сторонам.
— В каком-то смысле, — с усмешкой говорит он.
— Что? Тут? Что значит — в каком-то смысле? — она явно не понимает их визита сюда.
— Смотри, — он указывает на солнце, что садится за рекой.
— Очень, ну очень красиво, — говорит Наталья, но сказано это с заметным сарказмом.
— Солнце на востоке. Теперь погляди на юг, вон дома, это начинается район Чертёж. Видишь?
— Вижу; и это должно меня заинтересовать? — всё-таки его сообщение о том, что у него через день будет совещание, испортило её настроение радикально. Он знает свою женщину. Этот её сарказм теперь надолго.
— А если смотреть отсюда на восток, — продолжает Горохов, — то будет видно Кокорино.
— Всю жизнь мечтала взглянуть на это Кокорино с высоты и в лучах удивительного заката.
— Запоминай это место. Запоминай эти камни; ветер сместит барханы, и всё изменится, а камни так и будут стоять, как стояли. Запомни их, — говорит он со всей серьёзностью.
— Андрей, зачем это всё? — Наталья почувствовала, что он не шутит, и спрашивает без тени сарказма: — Что ты хочешь?
— Ты запомнила эти камни? — вместо ответа спрашивает Горохов.
— Ну да… Да, запомнила, — она ещё раз оглядывается.
— Вот и прекрасно; также запомни, что прямо у тебя под ногами, сантиметрах в семидесяти, под глиной и песком в расщелине спрятаны два килограмма олова, пять килограммов чистой меди в монетах и два килограммовых слитка золота. Поэтому ещё раз тебе говорю: осмотрись и всё как следует запомни.
Признаться, он надеялся, что она после таких новостей в своей слегка циничной манере скажет почти невозмутимо: «О, да мы богачи!». Но вместо этого женщина повернулась к нему и произнесла очень серьёзно:
— Так, Андрюша, будь добр, объясни, что всё это значит?
— А что всё это может значить, по-твоему? — он прекрасно понял её вопрос, но так как у него не было на него ответа, ничего путного сказать не мог.
— Андрей, — всё так же серьёзно продолжала Наташа. — Вопрос с командировкой уже решён? Всё это… этот поход в дорогой ресторан… это у нас что-то типа прощального вечера?
— Ну, в принципе… — невесело отвечал уполномоченный. — Наверное. Просто я не знал, как тебе по-другому сказать.
— А когда ты мне предложил купить новую квартиру, ты уже знал об этой своей новой командировке?
— Нет, тогда я ничего ещё не знал, думал, вместе покупать будем, — отвечал Горохов. — Мне о командировке только сегодня сообщили.
— А то, что ты пришёл весь в грязи? — у неё был странный способ мышления. — Это как-то связано с сегодняшним решением?
— Да нет, — он даже засмеялся, но вышло всё равно невесело. — При чём здесь это? Там… меня просто обдал грязью какой-то урод.
— Ну а теперь объясни эти свои сокровища, — настаивала она.
— А что тут объяснять?.. Кое-что прилипало к рукам в степи, ничего особо криминального, но об этом компании знать было не нужно. Вот за долгие годы и набралось. Кстати, то, что на счетах у меня, то есть всё официальное, я тоже на тебя в завещании записал.
— Ты едешь куда-то в очень опасное место? — она крепко взяла его за руку и попыталась снизу вверх заглянуть в глаза.
— Нет, — отвечал уполномоченный, выкручивая всю свою убедительность на максимум.
— Врёшь! — она всё не отводила глаз. — Погляди на меня, пожалуйста.
— Нет! Наоборот, вот два предыдущих раза ездил в настоящее пекло, очень далеко на юг, даргов была куча, температуры дикие, тогда мне за пару недель, если помнишь, предлагали три сотни. А сейчас нет, предлагают намного меньше.
— Но почему тогда раньше ты мне не рассказывал про этот свой тайник? А теперь, когда командировка не опасная, рассказываешь?
— Ну, наверно, потому… — он обнял её, — потому что больше мне некому рассказать о моих сокровищах, у меня же, кроме тебя, никого особо и нет, — он прижал её ещё крепче, — и, наверно, потому, что раньше ты не была беременной.
И тогда Наталья, уткнувшись ему в грудь, спросила:
— А если у тебя больше никого, кроме меня, нет, да ещё я и беременная… Ты мог бы никуда не уезжать?
Уполномоченный лишь вздохнул в ответ. Он и сам с удовольствием остался бы тут.
⠀⠀
Начфин комиссар Гарифуллин положил перед ним бланк-наряд и произнёс, как всегда чуть высокопарно, слова, которые Андрей Николаевич слышал не один раз:
— Товарищ старший уполномоченный, распишитесь в нижней графе, расшифруйте фамилию, поставьте число.
— Есть, товарищ комиссар, — подыграл ему Горохов и уже хотел было поставить подпись, но остановился и с удивлением взглянул на начфина. И было чему удивиться, до этого за Гарифуллиным такого не водилось. — Товарищ комиссар, а сумму-то вы не указали.
Но начфин не кинулся хватать бланк с криком: где? Как так? Он поглядел на уполномоченного взглядом полной невозмутимости и произнёс:
— Председатель Трибунала просил сумму не выставлять; вы, товарищ Горохов, можете вставить сюда любую нужную вам цифру.
— Любую? — обрадовался уполномоченный. Такое в его практике было впервые.
— Любую, но в разумных, разумеется, пределах, — подтвердил начфин, и добавил: — В общем, товарищ старший уполномоченный, будьте благоразумны, имейте в виду, за все потраченные деньги вам придётся отчитываться. Так что держите себя в руках.
— Обязательно буду придерживать, — почти серьёзно отвечал ему Андрей Николаевич, расписываясь за финансовый документ.
Когда он вышел от Гарифуллина, настроение у него заметно улучшилось, и дело было не только в деньгах. Этот бланк с непроставленной в нем суммой наглядно демонстрировал ему, что руководство «конторы» полностью на его стороне.
«Бери, Горохов, всё, что хочешь, и уезжай отсюда».
И, получив полный карт-бланш, Андрей Николаевич решил подготовиться к дальнему путешествию на восток как следует. Он первым делом поехал за реку; там, на левом берегу, среди десятков промпредприятий и производств, среди складов и причалов находилась одна неприметная транспортная компания, официально самостоятельная, но по сути являвшаяся транспортным отделом Трибунала.
Этим заведением руководил Василий Андреевич Кузьмичёв; ему уже перевалило за шестьдесят, это было видно по следам проказы на лице — после шестидесяти витамины и профилактические приёмы антибиотиков от проказы уже защищают слабо. Его пальцы были коричневыми от сигарет и машинного масла, он был отличным механиком и иной раз сам брался за ключи, хотя номинально являлся одним из руководителей Оперативного Отдела. И звали его товарищи просто: завгар.
Они без лишних слов пожали друг другу руки, и Андрей Николаевич протянул ему финансовый документ. Думал, такая бумага удивит Кузьмичёва, но тот только кивнул: ну ясно. И спросил:
— А что ты хочешь взять?
— Грузовики у тебя есть?
— Тягач нужен?
— Нет, какой-нибудь бортовой, небольшой… Что-нибудь для мелкого купчишки, — объяснил уполномоченный.
— «Три в кубе?», — предложил завгар. — Пойдёт?
— То, что надо, — сразу оживился Андрей Николаевич. — Покажи.
«Тремя в кубе» или «три на три» назывался один из самых неприхотливых грузовиков в пустыне. Был он разработан компанией «ГАЗ» специально для перевозки грузов по песку. А назывался грузовик так, потому что имел три моста, трёхлитровый двигатель и мог тащить на себе три тонны груза.
Кузьмичёв провёл уполномоченного по гаражу и подвёл его к неказистой, весьма обшарпанной машине, положил руку на борт, пошатал его, борт держался крепко.
— Ну вот.
— То, что надо… — повторил Горохов, оглядел грузовик и остался доволен: настоящая машина пустыни, прошедшая по пескам тысячи километров. Краска осталась только на кабине, вся остальная облупилась, лобовое стекло в правом верхнем углу треснуло. Он открыл водительскую дверь. И внутри всё было таким же не новым и потёртым, и максимально простым. Андрей Николаевич взглянул на Кузьмичёва: — Мотор, подвеска?
— Ни о чём не переживай, — отвечал ему тот с ободряющей уверенностью, — всё как ты любишь, всё новое и проверенное; ещё заменили генератор, они в этих машинах — барахло, штатный кондиционер я убрал, поставил нормальный, можешь в нём лёд теперь делать.
— Забираю, — резюмировал уполномоченный, захлопнув дверцу грузовика, и, чуть подумав, поинтересовался: — А мотоцикл мой… В порядке?
— Конечно, — отвечал завгар, — хочешь взглянуть?
— Да.
Они пошли по душному и безлюдному зданию гаража, шли между разных машин, пока не дошли до стены, тут и был его мотоцикл. Кузьмичёв откинул брезент.
— Ну, вот он, твой мотор. Всё проверено, бак залит, хоть сейчас садись — и в путь.
Да, это был один из его последних, невзрачных, но очень надёжных мотоциклов. Горохова даже кольнуло что-то сентиментальное, захотелось сесть на мотоцикл, толкнуть стартер, повернуть ручку газа, но он всего-навсего положил на неё ладонь. И потом произнёс чуть задумчиво:
— Да, бюджет у меня неограничен, так что… Заберу и его.
— Тебе его в грузовик поставить?
Тут уполномоченный призадумался на секунду, а потом и говорит:
— Слушай, Василий Андреевич, а отгони-ка мне его в Губаху.
Кузьмичёв лишних вопросов уполномоченным никогда не задавал. Просит уполномоченный отогнать нужный ему транспорт в какую-то точку, так всё, что завгар у него спросит:
— Там есть контактное лицо? Или закопать где-нибудь в песке?
— Пусть ребята закопают где-нибудь рядом с городом, — распорядился Горохов, — и пусть там же закопают пару канистр: с топливом и водой.
— Пиши наряд, подписывай. Сейчас же отправлю людей, завтра к полудню будут тебе координаты схрона, — обещал завгар.
После они заполнили бумаги, на которых уполномоченный поставил подписи, покурили, поболтали о всякой ерунде и о новых моторах, и Горохов поехал обратно в «контору».
Он не просто так решил кроме грузовика взять ещё и мотоцикл, не потому что «открытый» бюджет ему позволял. Это было обусловлено его беспокойством. Ему очень не нравилось то, что за ним следили. Следили тут, в Городе, где следить были не должны. Поэтому он и перестраховывался. А ещё он не был уверен, что это была слежка, которую инициировали северяне. Нет. Не был.
«Может, и они. А может, и ещё кто… Но кто? Может, кому-то не нравится, что я ищу Валеру? А кто это может быть? Сектанты из Светлой Обители?».
В общем, ответов на эти вопросы у него не было. А значит, ему нужно, что называется, держать ухо востро. Вот он и собирался держать это ухо…
Оружие. Помимо обычного своего револьвера, обреза, уполномоченный затребовал себе пистолет «девять-восемь» и к нему три обоймы теперь уже обязательных «зелёных» патронов с токсином, так как именно это снаряжение было единственно надёжным, почти безотказным средством против ботов. Именно благодаря Горохову, его отчётам, было одобрено и налажено производство некогда экспериментального снаряжения. И теперь это был почти рядовой боеприпас, которым пользовались и уполномоченные, и оперативники, работающие в пустыне.
Но это было не всё. Также Андрей Николаевич затребовал себе в оружейке безотказную винтовку «Т-6», пять магазинов к ней и шестизарядный дробовик, к нему шесть коробок боеприпасов разной номенклатуры. Пять килограммовых брикетов взрывчатки, один килограмм мягкого и липкого пластида. Взял пять штук противопехотных мин, обычных «нажималок» и пять мин направленного поражения. Ещё прихватил десяток гранат всех размеров и систем. В общем, брал про запас, не мелочился. Не всегда же у него будет открытый счёт, финотдел такого второй раз не допустит.
А чего стесняться? Бюджет позволял, места в грузовике предостаточно, это же не мотоцикл, в кузов можно хоть на целую роту амуниции и снаряжения уложить. Так что: «Пусть будет! Тем более что всего этого ещё и на многие следующие командировки хватит».
Мелочь. Рации… Взял самых последних моделей. Радиомаяк — и сканер к нему. После стал набирать аккумуляторы, батарейки, и взял одну «вечную». То была большая ценность и давала полтора вольта в течении двадцати двух лет. Поэтому так и называлась. Ещё фонарики, трубки-фильтры для питья из луж или из реки.
Сухпайки. Несколько коробок для офицеров. Те, в которых был растворимый кофе. Также брал и просто хорошие продукты, компоты, сушёные фрукты. Сеть для ловли саранчи. Снасти для ловли рыбы. Плёнку для сбора утреней росы. На всякий случай взял пару брикетов крахмала. В общем, про все эти, казалось бы, мелочи опытный степняк тоже не забывал. Также он взял небольшой портативный кондиционер с собственным генератором.
А уже потом пошёл на аптечный склад и выписал себе всего побольше: два больших и дорогих медпакета и к ним по десятку шприцов с обезболивающим, с антибиотиками, стимуляторами и веществами, останавливавшими кровь. Пару тюбиков с биогелем. Он не постеснялся — ну а что стесняться, раз Первый открыл ему счёт, — взял ещё по несколько упаковок антибиотиков и витаминов от проказы. Эти препараты везде имели ценность. Не побрезговал и «вератином», веществом, профилактирующим тепловые удары.
После, когда всё это было ему отпущено, упаковано, вывезено в гараж для погрузки, он отправился в ещё один отдел. Там заправляла немолодая уже сотрудница Трибунала по фамилии Сивер.
— Что будешь брать, Горохов? — спросила она, не вынимая папироски изо рта. — Как всегда, какую-нибудь рвань?
У неё были основания так говорить, уполномоченный на свои задания выбирал один и тот же комплект одежды. Он предпочитал выцветшие на солнце почти до белизны пыльники, удобные галифе, в карман которых можно без проблем спрятать пару гранат, сапоги мягкие, в которых можно пройти пятьдесят километров, не сбив ног, простые рубашки, фуражки с козырьком, самые незамысловатые очки и самые недорогие респираторы. Брал перчатки, ну и платок — закрывать шею и затылок. Весь этот его костюм на самом деле был тщательно продуман. Он был удобен, вещей не было жалко, и самое главное: по нему встречающие люди без труда могли понять, что перед ними не очень богатый человек, который всю свою жизнь таскается по пескам. В общем, степняк, с которого особо и взять нечего и с которым, по большому счёту, лучше не связываться. Себе дороже выйдет. От одного взгляда на него всем становилась понятно: раз человек в таком костюме и с таким оружием не умер в песках, значит, оружием он пользоваться умеет наверняка. А ещё он всегда настороже, так что лучше его не задевать.
Но теперь всё было по-другому. Помимо обычного костюма нищего степняка, он набрал себе вещей в стиле «горожанин на прогулке».
Если брал пыльник, так обязательно чтобы плечи, спину и рукава его покрывала зеркальная отражающая ткань; если брюки, то широкие и со множеством карманов; если башмаки, то непременно на толстой подошве, чтобы горячий песок не повышал общую температуру тела через ступни. В общем, чтобы всё было по науке. К этому всему полагалась охлаждающая фуфайка, шляпа со светоотражающим покрытием, дорогой респиратор с компрессором и очень дорогие очки модели «Спектр», самопроизвольно меняющие затемнение в зависимости от яркости солнца и времени суток.
— Я смотрю, ты собираешься куда-то по серьёзному! — заметила кладовщица Сивер, роняя пепел со своей папиросы на накладную.
— Надо быть ко всему готовым, — с философским спокойствием отвечал ей уполномоченный.
— Андрей, удачи тебе там в степи, — пожелала старая сотрудница и протянула ему бумаги.
И уже с целой кипой таких бумаг он снова отправился в финансовый отдел, где просидел достаточно долго, ставя подписи, перечитывая списки и согласовывая суммы.
На всякий случай — вдруг ещё на месте — уполномоченный заглянул в Отдел Дознаний… И, везение, Поживанов был у себя.
— Андрей, ты по делу или…? — спросил тот, когда Горохов заглянул к нему в кабинет.
— Не занят? — в свою очередь спросил уполномоченный.
— Занят, но если по делу — заходи, — комиссар был явно благодушен.
Они поздоровались, Андрей Николаевич сел на место посетителя.
— Ты же в отпуске, а каждый день на работу ходишь, — удивлялся Поживанов. — Что, дома с женой молодой никак не сидится?
— Сидится, — заверил его Горохов, — но Первый с Бушмелёвым решили мне тут халтурку подкинуть.
— Это ваши дела, я в них влезать не имею права, — предупреждающе поднял руку начальник Отдела Дознаний. — Если у тебя что-то ко мне официальное, то давай по протоколу.
— Ну, это не то чтобы официальное, — Горохов покачал головой.
— Ты же знаешь, если дело касается исполнения Приговоров Трибунала, наши отношения только через рапорт, всё через бумагу, — напомнил незыблемое правило комиссар.
— Нет, Серёж, говорю же, тут другое дело: меня Бушмелёв направляет в Серов. И не исполнить Приговор, а прояснить ситуацию с оружием.
— Что? — тут начальник Отдела Дознаний раскрыл глаза в удивлении. — Куда ты собрался ехать? В Серов?
— Ну да, Первый и Бушмелёв всё уже решили.
— Ах решили? — от былого благодушия Поживанова не остались и следа. Он даже переменился в лице. — И когда же принято это решение?
— Я утром пришёл, а для меня уже Гарифуллин наряд подготовил.
— То есть Бушмелёв всё уже решил?
— Ну, Первый подписал наряд. Наверное, это их общее решение, — немного удивлённый такой реакцией, отвечал Горохов.
— То есть всё уже решено? Ну а раз всё без меня решили, зачем ты, Андрюша, пришёл ко мне? — весьма холодно для их обычных бесед поинтересовался Поживанов.
Тут уполномоченный вдруг понял, что этот визит к Поживанову был лишний, и, чтобы как-то объяснить его, произнёс:
— Ты ведь говорил, что у тебя в Серове есть человек. Помнишь, какой-то уверовавший в местного шамана? Может, дашь его адресочек? Я бы к нему наведался. Посмотрел бы, как он там.
Тут генерал-майор Поживанов вдруг стал каким-то жёстким, даже на вид. И как-то нехорошо спросил:
— Я говорил вам, товарищ старший уполномоченный, что у меня там, в Серове, есть человек? — он сделал паузу. — Ну, такое я мог сказать только в приватной беседе, своему товарищу, а вообще-то я о своих осведомителях никому ничего не рассказываю. Сами понимаете, это информация секретная.
— Ну мы же… помнишь… с тобой недавно разговаривали… — растерянно произнёс уполномоченный. — И я тут вспомнил и решил, что такой контакт мне там, в Серове, не помешал бы. Заодно и твоего осведомителя я бы проверил.
— Ах, моего осведомителя проверил бы? — переспросил начальник Отдела Дознаний. И, усмехнувшись, как-то нехорошо продолжил: — Знаешь что, Андрюша, давай-ка всё оформим теперь официально. Пиши, как положено, рапорт, пусть комиссар Бушмелёв его завизирует — сам понимаешь, я своими осведомителями разбрасываться направо и налево не могу, у меня их не так уж и много, они мне дороги, — потом я со своими товарищами проведу совещание по этому вопросу, мы с ними всё обсудим… в общем, я рассмотрю возможность контакта с моим человеком и отвечу тебе тоже письменно.
Всё это было очень, очень странно. Горохов просто не узнавал своего приятеля, с которым не раз уже выпивал и на которого всегда рассчитывал, поэтому рассиживаться он не стал и выяснять ничего не стал; и ушёл от комиссара, мягко говоря, удивлённым, но с пониманием, что от Поживанова он в этом деле вряд ли получит хоть какую-то помощь.
⠀⠀
Признаться, Горохов покидал здание Трибунала, в состоянии осмысления разговора с начальником Отдела Дознаний. А если быть объективным, уполномоченный был просто обескуражен неожиданным изменением в настроении комиссара.
«Чего Поживанов так взбесился? — недоумевал Андрей Николаевич, садясь в свой квадроцикл. — Надо будет завтра поговорить об этом с Бушмелёвым».
Впрочем, размышлять на эту тему долго он не мог, у него были ещё темы для размышления, и одной из этих тем была кудрявая Марта-Мария, что появилась у Валеры за несколько месяцев до его исчезновения. И Горохову очень хотелось поговорить с отцом Марком до своего отъезда. Поэтому он, выехав из здания подземного гаража Трибунала, сразу направился на юг, в неплохо ему известный район Толыч.
«Двухэтажный красивый дом с двумя ветротурбинами», — вспомнил он рассказ семейства Рябых.
Уполномоченный нашёл этот дом. Красивый, свежевыкрашенный «серебрянкой», с хорошим кондиционером и с двумя ветротурбинами. Около двери была прикреплена красивая табличка, подтверждающая его правоту. Вот только останавливаться возле дома Андрей Николаевич не стал, проехал мимо, а на перекрёстке развернулся и остановился, чтобы чуть-чуть понаблюдать за домом издали.
Был уже вечер, и, если семейка Рябых не врала, отец Марк должен уже быть на месте. Он, кажется, принимал страждущих с шести.
Уполномоченный вылез из квадроцикла и прогулялся по улице, хотя прогулки в сезон воды были и не совсем уместны из-за грязи, но народа, тем не менее, в это время на улицах уже было много, так что он не привлёк к себе внимания. У дома он остановился на пару секунд и понял, что мощный и современный кондиционер на красивом доме не работает.
«Никого нет дома? Или электричество экономят? Но с чего бы экономить электричество, если турбины неплохо крутятся?».
Он вернулся к своему транспортному средству, усевшись в кресло, закурил и стал ждать. И прождал около получаса; уже начинало темнеть — а темнеет в это время рано, да и тучи способствуют темноте, — когда у дома появилась женщина.
Да, несомненно, она пришла в этот дом. И у неё был ключ от входной двери. Лицо её, конечно, было скрыто очками и маской респиратора, а на голову был повязан платок, но то, что это не отец Марк и вообще не мужчина, было ясно даже в сумерках. Торчать тут дальше уполномоченному не хотелось. Он встал и быстро пошёл ко входу в красивый дом, а когда женщина открыла замок и стала входить в здание, он даже пробежался, чтобы не дать ей захлопнуть дверь.
— Подождите, подождите…
— Ой! — испугалась женщина, когда уполномоченный, подхватив её под локоть, втолкнул её в здание. — Что это? Кто вы?!
Она быстро сунула ладонь за пазуху, но Горохов успел перехватить руку, взял её крепко и произнёс:
— Тихо, тихо, тихо…. А ну-ка покажите, что тут у вас…
Под комбинезоном у женщины, конечно, оказался пистолет. Андрей Николаевич легко отобрал у неё оружие.
— «Макаров», древние технологии на службе современности. Очень надёжное оружие, но тяжёлое, и не для женских пальцев, — он вернул оружие удивлённой женщине. — Мне будет приятно, если вы не будете его доставать и снимать с предохранителя.
— А кто вы такой? — после того как он вернул ей пистолет она, кажется, немного успокаивалась. Но теперь внимательно разглядывала его, так как он был без маски.
Горохов молча показал ей своё удостоверение, но читать, что там написано, не позволил. Убрал в карман обратно и представился:
— Следователь Сорокин. Муниципальная Криминальная Служба. Ну а вас как зовут?
— Меня? Айна. Айна Кривонос, — быстро ответила она и, как вежливый человек, стянула с лица респиратор и подняла на лоб очки: вот, можете посмотреть на меня.
— Айна. Красивое имя. Редкое, — заметил уполномоченный; а ещё он обратил внимание на то, что под платком женщины белеют седые волосы. Стрижена она была очень коротко, но он всё равно рассмотрел их. И спросил, внимательно глядя в её карие глаза:
— Айна… а вы здесь работаете?
— А… — она не сразу нашлась, что ответить. — Я тут… помогаю.
— Отцу Марку? — уточнил уполномоченный.
— Да.
— А вы ему, случайно, не жена… Ну, или, может быть… близкая подруга?
— Ой, да нет… что вы… — смущается женщина. — Я просто прихожанка. Помогаю отцу Марку, чем могу. Уборка или ещё что-то такое… простое.
«Что-то простое… Простая прихожанка, у которой есть ключи от дверей». Ему кажется, что она если и не врёт… то точно лукавит.
— А где же сам отец Марк? Он сегодня будет? — продолжает Горохов.
— Нет, ему пришлось уехать, — сразу сообщает Айна Кривонос.
— Ну прекрасно, — вдруг произносит уполномоченный, — значит, вы за него, и вы мне всё про ваши верования сможете рассказать. Я же для этого и пришёл.
— Я? — почему-то удивляется женщина. Она, кажется, смущена, а может быть… может быть… немного напугана. — Ой, да что я там смогу рассказать, я простая прихожанка.
— Жаль, — произносит уполномоченный. — Я почему-то подумал, что вы с отцом Марком близки, вы такая… приятная женщина, — он немного удивлён тем, как она выглядит. Волосы седые, но на её лице ни морщин, ни желваков проказы. И пальцы у неё в отличном состоянии, болезнь совсем не тронула суставы. Да и худой или измождённой она не кажется. Как говорится, дамочка в самом соку.
— Ой, ну что вы… — она смущённо отмахивается и поясняет: — Мы просто работаем вместе.
— Ну, раз он вам даёт ключи от этого дворца… — Горохов обводит рукой обставленный неплохой мебелью зал для собраний, — значит, он вам доверяет.
— Ну… наверное… — как-то нехотя соглашается она.
— Вы, наверное, убираться пришли? — он проходит вдоль рядов стульев, отличных стульев. — Хотя что тут убирать? Вокруг и так необыкновенная чистота.
— Да нет, не убираться… — нехотя соглашается женщина.
Но уполномоченный тут же переключается на другую тему:
— А когда уехал отец Марк?
— Так… э-э… сегодня, — не сразу отвечает Айна; она выбирает слова, тянет время, думает…
«Зачем? Наверное, сразу после того, как семейство Рябых сообщило ему, что какой-то следователь интересовался Мартой-Марией, так и решил уехать. Не факт, конечно, но очень на то похоже, и эту дамочку, «обыкновенную прихожанку» с таким же чистым лицом как у местных светских львиц — уборщицу! — прислал сюда зачем-то. Забыл что-то. И, кстати, что? Зачем она сюда пришла?».
Но задавать ей этот вопрос не стал, это он решил выяснить, но боялся, что женщина может соврать. И он продолжил:
— Так вы, кажется, сказали, что с отцом Марком и работаете вместе?
— Раньше работала, сейчас я не работаю, а раньше… Да, мы с ним работали в Портоуправлении, Четвёртый пирс. Отец Марк и сейчас там работает, — объяснила Айна.
— Но вчера он уехал, — закончил за неё уполномоченный.
— Да, — кивнула женщина.
— И куда — вы не знаете?
— Н-нет… — она покачала головой.
«Врёт», — в этом Горохов не сомневался.
Бабёнка побаивалась его, для Андрея Николаевича это было очевидно.
«А с чего бы ей бояться представителей закона? Она о чём-то знает? Поэтому боится и врёт?».
— Что ж, — продолжает он, — жаль, очень хотел с ним поговорить. А когда он теперь вернётся?
— Сказал, что недели через две.
Он не стал задавать ей вопрос, который интересовал его больше всего, и попрощался:
— Хорошо, через две недели я обязательно зайду к нему. До свидания.
— До свидания, — Айна Кривонос едва могла скрыть радость, что он уходит, проводила его и поторопилась закрыть за ним дверь.
Но дамочка явно не понимала, с кем имеет дело, иначе бы не спешила радоваться. Горохов надел респиратор и пошёл по темной улице, прошёл подальше от освещённого места под фонарём; он полагал, что на доме отца Марка есть камера, и поэтому хотел выйти из зоны контроля. В ста метрах от дома он остановился в темноте, привалился к влажной стене и приготовился ждать. Уполномоченный полагал, что ждать ему придётся недолго. И оказался прав. Минут через десять после его ухода дверь дома приоткрылась, и на улицу выглянула женская голова в платке. И конечно же, женщина стала рассматривать улицу, на которой в это время народа было не так уж и мало. Она явно искала глазами его и, не найдя, наконец осмелилась выйти наружу. Пока женщина доставала ключи, пока закрывала дверь, Горохов не ждал, а скорым шагом, едва ли не бегом, поспешил к ней, и когда она, уже заперев дверь, хотела уходить, он снова схватил её под локоть.
— А-а! — закричала женщина так громко, что идущие невдалеке по улице мужчина и женщина обернулись к ним. Но уполномоченный помахал им рукой: всё в порядке.
И заговорил, уже обращаясь к женщине:
— Извините, забыл сразу спросить, дырявая голова, вот пришлось возвращаться.
— Возвращаться… — зачем-то повторила она и попыталась что-то поправить под комбинезоном.
— А что это у вас там? — уполномоченный не постеснялся залезть женщине под одежду и сразу нащупал кое-что… — О, а когда вы сюда пришли, этого не было.
— Нет, что это вы… — воскликнула она и стала сопротивляться, — это вам не нужно.
Женщина вцепилась в вещь, прижала к себе; она оказалась на удивление упрямой, и уполномоченному пришлось по-настоящему приложить силу чтобы вытащить у неё из-под одежды толстую тетрадь. Но даже теперь она не отпускала её и повторяла как заведённая:
— Это вам не нужно… Зачем вы… — она даже сопела от усилий. — Это вам не нужно…
— Да хватит уже, — Горохов вырвал наконец тетрадь из её рук и отпихнул её в сторону. — Чего вы так разгорячились?
Тут, под светом домового фонаря, он хорошо видел её. И ему показалось, что рука Айны дёрнулась, чуть поднялась и замерла. Горохов поднял палец как предупреждение.
— Даже не думайте об этом! — и чтобы у неё и вправду не было таких мыслей, он снова быстро залез к ней под комбинезон и вытащил оттуда пистолет. Спрятал его себе в карман. — Думаю, что так нам обоим будет спокойнее.
Рядом с ними остановились два мужичка; им явно было интересно, что тут происходит, и тогда уполномоченный произнёс, обращаясь к женщине:
— Сама пойдёшь или мне наручники на тебя надеть?
И, не дождавшись ответа, схватил её под руку и поволок к своему квадроциклу. Мужики выяснять, что происходит, не стали. И она при этом почти не сопротивлялась. Он довёл её до своего транспортного средства, усадил в кресло пассажира и захлопнул дверцу; только после этого зеваки пошли по своим делам. А он, усевшись на водительское место и показав на тетрадь, спросил у женщины:
— Что здесь?
Он мог, конечно, раскрыть тетрадь, начать листать её, сам бы попытался разобраться, но он неплохо помнил теорию допроса и знал, что после задержания подозреваемый находится в подавленном состоянии и стрессе, то есть наиболее уязвим для давления, поэтому в первые минуты он скорее всего не будет запираться и начнёт говорить.
— Я не знаю, — произнесла Айна Кривонос, не снимая респиратора.
И тогда Горохов довольно бесцеремонно и быстро стянул с неё маску, причём женщина от этого его движения вздрогнула, а он повторил вопрос, повысив голос:
— Что здесь?
— Финансовая отчётность, — поспешно ответила она. — Бухгалтерия.
— Почему она у вас? — он так и не раскрывал тетрадь и держал её перед лицом Айны.
— Отец Марк перед отъездом просил забрать её.
— Вас? Вы же уборщица? Или вы всё-таки его бухгалтер?
— Нет, — она затрясла головой, — я просто его помощница.
— Просто помощница? — не верил Горохов. Он вдруг отбросил тетрадь на панель у руля и схватил женщину за руку, стащил с неё перчатку и ощупал пальцы. Потом уже совсем бесцеремонно начал ощупывать её лицо, словно искал что-то под кожей, а она всё это терпела, даже не пытаясь избежать его неприятных прикосновений. А Горохов, закончив со своим поисками, вдруг спросил у неё весьма миролюбиво:
— Судя по всему, вы очень небедная женщина?
— Что? Я? — она удивилась и покачала головой. — Нет.
— Нет? Мне кажется, вы принимаете очень дорогие препараты от проказы; сколько вам лет, сорок? Или, судя по вашим волосам… вам уже за пятьдесят, но даже и намёка на проказу я не нашёл ни на пальцах, ни на лице. Что вы принимаете? «Сульфадиметоксин»? Хотя нет, это старьё; наверно, вы принимаете «Ренегард», говорят, он очень эффективен, но… Три рубля месячный курс, тридцать шесть рублей в год. Не каждый может себе это позволить. Ну, признавайтесь, «Ренегард»? Расскажите мне, почему вы так хорошо выглядите? Что пьёте?
— Я не принимаю этот препарат, — отвечает женщина. Она косится на него. Да, она продолжает его бояться, и это Андрею Николаевичу на руку.
— А что тогда принимаете? — не отстаёт Андрей Николаевич. — Ну, поделитесь, поделитесь, интересно же, может, мне самому лет через десять придётся пить что-то этакое.
— Я ничего не принимаю… У меня генетика хорошая, — наконец сообщает женщина. Косится на Горохова, ждёт от него реакции.
⠀⠀
— Ах вот как… Генетика, значит, — уполномоченный тут же меняет тему. Он снова берёт тетрадь и сует её Айне под нос. — А что тут? Говорите. Только не думайте, говорите быстро.
— Там просто…
— Ну? Что там просто? Говорите, Айна, говорите…
— Там простая бухгалтерия, — выдавливает она. — Я же вам это уже говорила.
— Такая простая, что отец Марк попросил вас её забрать, и это при том, что вы не бухгалтер, а, как вы сами выразились, простая прихожанка. Простая помощница. Уборщица. Зачем простой уборщице бухгалтерия отца Марка?
— Он попросил меня забрать её к себе. И всё… И всё… Вот я приехала и забрала.
— Просил её куда-то отправить?
— Нет, — Айна отрицательно качает головой. — Просто подержать у себя, пока его не будет.
— Я что-то не пойму, — притворно недоумевает Горохов, — обычная книга с бухгалтерскими записями… Кому она вообще может понадобиться? Тем не менее отец Марк, неожиданно куда-то уезжая, вдруг почему-то просит одну свою прихожанку, которой он очень доверяет, забрать книгу и подержать её у себя? Так и хочется полюбопытствовать: он всегда так делал?
— Что делал? — она явно тянет время.
— Он всегда просил вас забирать на хранение свою бухгалтерскую книгу, когда уезжал? — разъясняет ей уполномоченный.
Женщина медлит, она не знает, как правильно ответить на этот вопрос, но этот мерзкий, въедливый мужик ждёт от неё ответа, и она наконец произносит:
— Нет. Не всегда.
А Горохов снова неожиданно меняет тему разговора:
— А как его настоящее имя? Его зовут Марк? Или это, как говорят у людей ретивых, погоняло?
— Его зовут Григорий, — отвечает Айна.
— О, значит, не Марк. А фамилия у Григория была? Ну, до того, как он стал отцом вашей церкви, — и так как она снова тянет с ответом, он наседает: — Ну, давайте, давайте, гражданка Кривонос, вы же с ним работали, должны знать фамилию.
И, поняв, что ей не отмолчаться, женщина говорит:
— Величко.
Горохов несколько секунд смотрит на женщину, а она к нему и головы не повернёт, и тогда он спрашивает у неё:
— Кто стрелял в мальчишку?
И вот только теперь она поворачивается к нему, смотрит на уполномоченного испуганно и почти сразу отвечает:
— Я не знаю!
«Она сразу поняла, о каком мальчике идёт речь. Если бы не знала, о чём я спрашиваю, так спросила бы: «В какого мальчишку?». Или ещё что-нибудь в этом роде. Впрочем, она, конечно же, знала о том случае с Колей Рябых, но могла и знать, кто это сделал».
Этот его вопрос и её ответ ничего Горохову не дали, хотя, несомненно, сама встреча была ему полезна, но, как ни крути, женщина всё-таки была второстепенным носителем информации, и ему был нужен отец Марк, или выражаясь не так помпезно, крановщик Гриша Величко.
— Покажите мне дом отца Марка, — в приказной форме произнёс он и провернул ключ зажигания. — Куда ехать?
Женщина вздохнула и ответила:
— У него дом на Яйве.
— На Яйве? — уполномоченный, признаться, был удивлён: южный въезд в Агломерацию, райончик, мягко говоря, так себе. «Неужели руководитель секты не смог приобрести себе что-то получше? Наверное, все деньги вкладывал в общий дом, дом собраний».
Опять пошёл сильный дождь. И ему не захотелось выезжать с небольших улиц на круглосуточно забитые транспортом магистрали, так и поехал по узким улочкам, по длинным лужам. Андрей Николаевич закурил и, бросив короткий взгляд на женщину, спросил:
— А о чём ваше учение?
— Так сразу и не скажешь, — кажется, ей не очень хотелось говорить с ним, даже на эту тему. — Это сложно…
— А я усидчивый и внимательный… Попытайтесь. Может, пойму.
— Ну, у нас нет ничего особенного… просто… мы готовим себя к перевоплощению. Себя и своих детей.
— А, ну да… Кажется, мне Рябых говорили, что всякий сможет себя изменить, чтобы приспособиться к наступающему миру.
— Да, но… изменить нас может только Отшельник. У него есть знания для этого, а мы можем только подготовить себя к грядущим изменениям и ко всем возможным последствиям этих изменений.
— Подготовить? Как? Может, для этого нужно принимать какие-то вещества? — интересуется Андрей Николаевич.
Она взглянула на него, может быть, даже с презрением и только после этого ответила:
— Мы должны измениться духовно. И научиться принимать себя новыми. Мы должны смириться с тем, что мир неуклонно меняется, наш мир заканчивается, новый мир приходит, и если мы хотим выжить в этом новом мире, мы должны принять всё новое, а для этого каждый должен пройти через свой собственный катарсис.
— Через что? — не понял уполномоченный и усмехнулся.
Она снова смотрит на него с презрением, теперь он буквально чувствует его. Тем не менее, Айна снисходит до пояснений и продолжает:
— Тот, кто хочет найти себя в новом мире, должен пройти через очищение, через избавление себя от страха, от жадности… От всего, что некогда было твоей личностью. И даже пройти через жертву. Из всего сказанного уполномоченный выявил для себя лишь слово «жадность». «Должен освободиться от жадности?». Вот теперь ситуация начинала проясняться.
— А сколько вы жертвовали… Ну, на этот катарсис?
После этого вопроса, судя по всему, она ещё больше стала его презирать. Но всё равно продолжала объяснять:
— На катарсис не жертвуют, катарсис переживают, а на общину мы все отдавали две десятины.
«Две десятины! Ну, к примеру, если среди прихожан нет особо зажиточных, то каждый отдаёт отцу Марку рубль. Один рубль. А стульев в их доме было больше сотни. Минимум сто рублей в месяц! Отец Марк молодец. Ну а в порту крановщиком он работает… для вида. Для праведности. Отец Марк, конечно же, не стяжатель. Дескать, живу я на свои, а поборы… Так это на общий дом. Да… Отец Марк парень не промах». Горохов кинул взгляд на лежащую на панели бухгалтерскую книгу, и ему захотелось побыстрее с нею ознакомиться. А потом он спросил:
— А этот… Отшельник… Он где живёт?
— Мы не знаем, — ответила ему Айна Кривонос.
— А отец Марк знает, я так понял? Может, он к нему поехал?
— Отец Марк не мог поехать к Отшельнику, отец Марк тоже не знает, где тот живёт.
— Ничего не понимаю. А как же Отшельник до вас доводит эту свою мудрость про катарсис? — Горохову понравилось это слово. Его даже произносить было приятно.
— Знают о том только его пророки.
— Ах, пророки… — понял уполномоченный. — И отец Марк поехал к такому пророку.
— Я не знаю, он не сказал мне, — теперь она всё время говорила с ним свысока, но его это не раздражало: «Пусть, пусть… Лишь бы не молчала; если будет говорить, что-нибудь да и скажет интересное».
— То есть… после катарсиса ваш пророк даст вам возможность выживать в новом мире? И вы в это верите?
— Я не верю, — отвечала она твёрдо. — Я знаю, что даст. У пророка для этого есть сила, которую ему дал Пробуждённый.
«Ну, началось…», — подумал уполномоченный, но своего скепсиса никак не выразил, а лишь поинтересовался:
— И откуда у Пробуждённого эта сила? Он, наверное, обрёл её где-то далеко в пустыне?
— Далеко в пустыне, — вдруг подтвердила Айна. — Да, он приобрёл её на юге, и даровали ему эту силу пришлые.
— А, пришлые! — «Ну тогда конечно, кто же ещё мог дать ему волшебную силу?». — Ну а какую же силу дали пришлые Отшельнику или, как вы его называете еще, Пробуждённому, не знаю, как его правильно сказать?
Айна Кривонос смотрит на него, как всезнающий взрослый смотрит на несмышлёного малыша, и отвечает:
— Главную силу.
— Главную? М-м… А главная сила… Это у нас…
— Это знания, — говорит она почти с вызовом.
Такой главной силы, признаться, уполномоченный не ожидал.
— Знания?
— Конечно, а что же вы думали? — спросив это, женщина усмехнулась. Она явно чувствовала своё над ним превосходство. Но когда она в своей ухмылке чуть растянула губы, он заметил, что у неё нет одного из правых верхних зубов.
— Ничего. Тут я с Пробуждённым вынужден согласиться, главная сила — это знания, — произносит он. И снова интересуется: — И, значит, Пробуждённый получил от пришлых знания и эти знания передаёт пророкам, а те через таких людей, как отец Марк, передают их пастве?
— Нет, всё не так! — отвечает ему женщина.
— А как? — не отстаёт с вопросами уполномоченный.
— Когда ваш пастырь, ваш наставник, понимает, что вы готовы вступить на первую ступень преломления, он говорит об этом с пророком. И тот иногда просит адепта приехать к нему для беседы, а иногда соглашается с пастырем, что адепт готов, и благословляет адепта заочно.
— Благословляет на что? — Горохову и вправду интересно знать, как устроена эта секта.
— На первый шаг. На первый шаг на пути преломления. И если вы… — она начинает увлекаться. Горохов слушает её, слушает, но знает, что она говорит не своими словами, кто-то повторял их ей много раз, и теперь она сама верит в то, что говорит. И её не переубедить.
Он кивает, слушая её: да-да, понимаю… И вдруг перебивает её и спрашивает:
— У вас нет зуба… Правого верхнего.
Это было делом обычном, в оазисах у людей быстро стирались зубы о вездесущий песок и о твёрдую пищу. Только люди состоятельные могли позволить себе все зубы.
Айна замолчала на полуслове, смотрит на него с удивлением. А потом говорит чуть растерянно:
— Это… Это вас не касается.
Она ошарашена его бестактностью, но, кажется, ему этого мало, он оттягивает ей щёку и видит, что у не хватает не только одного зуба.
Но на сей раз она набирается храбрости и отводит его руку от своего лица — и поясняет:
— Пришлось удалить. Испортились.
«Испортились… Ну да, конечно, только эти, а все передние у неё такие, что поневоле позавидуешь».
Дождь забарабанил по крыше квадроцикла ещё сильнее, дворники не справлялись со струями на лобовом стекле, и уполномоченный решил остановиться. Он ещё раз внимательно взглянул на свою спутницу. Её чёткий профиль хорошо вырисовывался в полумраке кабины. Но даже при том свете, что давали приборная доска и свет фар снаружи, ему было видно, как хорошо сохранилась кожа этой женщины. Зубы, кожа… Нет, он не верил, что она небогата, и её очень недорогая одежда и обувь, её совсем простенький респиратор лишь убеждали его в том, что она, как и отец Марк, скрывает своё истинное финансовое положение. Шифруются оба. Иначе и быть не могло; этот пастырь, который стриг свою паству на сто рублей в месяц, мог запросто приплачивать этой своей уборщице, которой доверял и ключи от молельного дома, и бухгалтерию. А сейчас она пудрила ему мозги складными на первый взгляд байками так же, как пудрил мозги своим прихожанам отец Марк.
«Но зачем им Валера?». А в том, что это именно они похитили Генетика, уполномоченный уже почти не сомневался. «Впрочем, чему тут удивляться? Валера со своими чудесными исцелениями прекрасно укладывается в их сказки. Валера для них — просто дар Божий. Он им очень, очень пригодится. Кожу и зубы выращивать».
И, продолжая бесцеремонно разглядывать её, Горохов спрашивает:
— А вы сами-то уже сделали первый шаг на пути преломления?
⠀⠀
Наверное, в его словах Айна чувствует скепсис; может быть, поэтому она, покосившись на уполномоченного, говорит чуть свысока или даже с неприязнью:
— Да, я уже прошла первую ступень.
«Вот тут она, кажется, не врёт. Мало того, она верит в этот свой первый шаг, а может быть, ещё и гордится им». И неожиданно в его голове родилась мысль:
— Это после первого шага у вас такая кожа на лице? Такая хорошая.
Судя по всему, он угадал, она снова смотрит на него чуть свысока и произносит снисходительно:
— Возможно.
Дамочка стала забываться, она почувствовала некоторое моральное превосходство над ним, и с этим нужно было быстро покончить; он тут же возвращает её на землю.
— Интересно… — он чуть припустил стекло, чтобы выкинуть окурок, — А в Колю Рябых стрелял кто-то, уже сделавший шаг преломления? Или ещё простой адепт?
Ну вот, женщина сразу вернулась в своё состояние смятения и испуга, она теперь снова глядит куда-то в темноту, в дождь, и молчит, большие пальцы рук зажала в кулаки и наконец отвечает:
— Я же вам уже сказала, я не знаю.
И чтобы усилить эффект, Горохов продолжает:
— Да, но мне показалось, что вы об этом деле знаете больше, чем хотите сказать. Вы ведь слышали про Валеру Генетика?
— Первый раз слышу про этого человека, — быстро отвечает Айна, и уполномоченному кажется, что на этот раз она не врёт.
— А про Марту что-нибудь слыхали? — вспоминает он.
Дождь перестал заливать лобовое стекло и наконец можно двигаться; уполномоченный выжимает сцепление и прибавляет оборотов.
— Какую ещё Марту? — она снова смотрит на него с неприязнью. — Ни про какую Марту я не слышала.
— Ах да… В вашем кругу её же звали Мария, кажется.
— Мария? — она качает головой. — Тоже не помню.
— Не помните? — притворно удивляется Андрей Николаевич. — Это очень странно, потому что семья Рябых помнит эту Марию, особенно глава семейства. Она была вашей прихожанкой. Она такая… беленькая, кучерявая… У неё такие красивые бедра…
— Ах вот вы о ком… — Айна вспомнила эту женщину, — просто вы назвали её Мартой… Я не поняла, о ком идёт речь… А Машу я хорошо помню. Она была некоторое время в нашей общине, активная женщина. Умная.
Айна сидит, чуть развернувшись к уполномоченному. И опять он думает про её зубы.
«Если приглядываться, то видно, что у неё нет зуба. Выбить она его вряд ли могла. Впрочем, если не приглядываться, этого не видно, а значит, её и не портит. В общем, она достаточно приятная женщина».
— Умная? Да, наверное… А когда же эта умная у вас появилась?
— Точно сказать не могу… — она вспоминает. — Может быть, полгода назад. Она приехала откуда-то… — женщина качает головой. — Нет, не помню откуда.
— А когда она пропала? — спрашивает Горохов.
— А разве она пропала? — в свою очередь спрашивает женщина. — Она просто вернулась к себе. Она попрощалась со всеми и уехала.
— Ну а когда это случилось?
— Я точно не помню… Месяца три назад, — и тут женщина подняла руку. — Вон дом отца Марка. Мы приехали.
— Где? — не сразу понял уполномоченный. — Это вот этот вот?
Он в свете фар разглядел убогий и кривоватый домишко. Он даже среди других недорогих домов выглядел совсем маленьким. И Айна поняла его удивление и произнесла, едва ли не с гордостью за своего пастыря:
— Отец Марк очень скромный человек.
— Угу, угу, — понимающе кивал Горохов; он вёл квадроцикл, стараясь объезжать мощные потоки мутной воды, что неслись вниз к реке, и остановился, немного не доехав до неказистого дома.
«Задрипанный кондиционер, пара старых панелек на крыше, сам дом покрашен, но камеры на нём нет. Или она хорошо спрятана». Горохов не решается идти к дому — если там есть камера, ему просто не откроют, — и он говорит:
— Так, Кривонос, вы сейчас выйдете и пойдёте к дому, пойдёте спокойно, не делая резких движений. И непонятных движений тоже. Дойдёте до двери и позвоните.
— Зачем? — удивилась Айна. — Там никого нет. Отец Марк одинок, живёт один, и он уехал. Мне никто не откроет.
— Я просто хочу убедиться в том, что он действительно уехал.
— Ну ладно, — она нехотя открыла дверь.
— Кривонос, — он указал на неё пальцем, используя этот жест как предупреждение, — без фокусов, я внимательно за вами слежу.
Она ничего не ответила, просто закрыла дверцу кабины и, скользя по мокрой глине и перешагивая через лужи, пошла к неказистому жилью отца Марка.
Только вот был ли это дом отца Марка, Горохов уверен не был. Или это мог быть запасной дом пастыря. В общем, поездка к этому дому ему мало что давала. Но вот общение с этой на удивление хорошо сохранившейся женщиной, голова которой была полностью седой, ему безусловно кое-то дало.
Она же, дойдя до дома, позвонила в звонок, ну или сделала вид, что звонит, подождала, позвонила второй раз и потом ещё показательно постучала в дверь. Ничего за этим не последовало.
Она взглянула на его квадроцикл: ну, что я говорила?
Конечно, он мог подойти к дому сам и посмотреть следы в пыли, поглядеть на кондиционер и решить, есть ли кто в доме или нет. Но все его привычные приёмы работали безукоризненно только во время сухого периода года. Сейчас что-то выяснить было просто невозможно. И когда Айна Кривонос вернулась в квадроцикл с чувством правоты на холёном лице, он не стал ей ничего говорить по этому поводу. А лишь спросил:
— Куда вас отвезти?
— Ой, я сама дойду, — обрадовалась женщина, думая, что её отпускают. — Я живу здесь недалеко.
Но он её ещё не отпускал:
— Поздно уже, районы плохо освещены. Я отвезу вас, — это было не предложение, и она, поняв, что он всё равно поедет с нею, назвала адрес. И когда квадроцикл тронулся, Горохов снова заговорил:
— А эта ваша Мария, когда Коле прострелили руку, просила у членов вашего сообщества собрать деньги на лечение мальчишки?
— Нет, — ответила Айна. И, подумав, уточнила: — Не помню, но, по-моему, мы для Рябых ничего не собирали. Нет.
— Нет? — удивился уполномоченный.
— Нет, — уже уверенно ответила женщина.
— Странно, у родителей мальчишки денег на лечение, как я понял, не было, у членов общины деньги не собирали, может, денег дал отец Марк? — он указал на тетрадь. — Может, тут это записано?
— Я не знаю, — насторожённо ответила Айна Кривонос. Было очевидно, что этот вопрос ей не по душе.
— Странно, — повторил уполномоченный, — получается, что деньги на лечение мальчика эта ваша Маша нашла сама.
— Ну… Она просто хороший человек, — произнесла Айна.
— Да? Может быть, — согласился с нею Горохов. — Может, и хороший — и уж точно не бедный.
Теперь он ещё больше хотел посидеть над бухгалтерской книгой загадочного пастыря.
— Вот мой дом, — вместо ответа и пояснений произнесла она, указывая на обычный четырёхэтажный дом.
— Я пойду с вами, — произнёс Горохов, опять удивив её.
— Зачем? — она уставилась на него с возмущением и вдруг догадалась: — Думаете, отец Марк у меня дома?
— Просто хочу убедиться, что вы мне не врали, — ответил уполномоченный, вылезая из квадроцикла.
— Мой муж не будет рад вашему визиту, — вдруг произнесла она.
— Ну, моим визитам никто не радуется, — философски заметил Андрей Николаевич, — я уже с этим смирился.
Она ничего не ответила ему и вошла в здание, он пошёл за нею, на всякий случай вытащив из-под пиджака пистолет, сняв его с предохранителя и переложив его в карман брюк. А ещё, идя за нею, он обратил внимание, что зад этой женщины вовсе не был плоским, каким бывают зады большинства старух.
«Она говорила, что у неё хорошая генетика. Или, может быть, её физическое состояние — это последствия того самого пресловутого первого шага на пути преломления? — он тут усмехнулся. — Чушь! Какое ещё преломление? Если бы какой-то отец Марк мог гарантировать такую кожу и такие задницы, то в его секте уже состояли бы все богатые бабы Агломерации, ещё и с окрестностей бы съехались!».
Дверь им открыл худощавый парень лет двадцати, может, чуть старше. Он был в одних шортах и на руках держал ребёнка. Уполномоченный не очень хорошо разбирался в детях, но ему показалось, что это годовалая девочка. Молодой человек взглянул на Айну, потом покосился на Горохова, потом снова посмотрел на женщину: «А это ещё кто?».
— Это следователь… — начала она и остановилась, забыла, кажется, его фамилию. Женщина забрала у парня ребёнка себе.
— Сорокин, — представился Горохов, уже разглядывая квартиру через плечо молодого человека.
— Он расследует дело… Ну, помнишь, у Рябых сына подстрелили.
— А, ну да… — вспомнил молодой человек. — Но почему у нас?
Но Горохов и не подумал ему отвечать, он аккуратно, но вполне бесцеремонно отодвинул парня в сторону и прошёл внутрь.
Да, квартирку явно нельзя было назвать роскошной. Сам Андрей Николаевич жил намного богаче. Тут же даже не было стены, отделяющей кухню от единственной комнаты. Малюсенький душ и унитаз находились в углу за пластиковой ширмой. Комод, матрасы на полу — кровать, детская низкая люлька. Стол, стулья.
Нет… Отцу Марку тут негде было спрятаться. Но было то, что Горохов хотел узнать. Он повернулся к Айне и спросил:
— А где же ваш муж? Вы мне говорили, что он будет недоволен моим неожиданным визитом.
Айна Кривонос и парень переглянулись. И только тут до Горохова вдруг дошло…
— Простите… — он покосился на молодого человека. — Это ваш муж?
— Да, — вместо женщины на удивление спокойно ответил молодой человек, — Айна моя жена.
И тогда Горохов указал на ребёнка:
— А это…?
— Это наша дочь, — продолжал парень.
«То есть этот человек не её сын, а её муж, а этот ребёнок не её внучка, а её дочь? — всё это не сразу сложилось в голове у уполномоченного. — И сколько же ей в таком случае лет?».
А в глазах Айны Кривонос, которая теперь держала на руках свою дочь, появилась искорка этакого самодовольства: «Что? Ты и представить такого не мог?». Видно, уполномоченный имел вид ошеломлённый, и это женщине нравилось.
— Извините, — наконец выговорил Андрей Николаевич. — Просто всё это… несколько неожиданно.
— Не извиняйтесь, — вдруг вполне трезво произнёс парень. — Мы уже третий год вместе, уже всякого и наслушались, и насмотрелись.
Андрей Николаевич покивал головой: да-да, понимаю, понимаю. А потом спросил:
— А как вас зовут?
— Кривонос. Семён, — ответил молодой человек.
— Кривонос Семён. Ясно. А вы, Кривонос Семён, тоже прихожанин этого… сообщества «Светлая Обитель»?
— Конечно. Айна меня туда привела.
— И вы тоже прошли первую ступень… или как там правильно говорить… тоже сделали первый шаг к преломлению?
— О, нет… — молодой человек явно сожалел об этом, — у меня нет такой мощной силы, как у Айны. Пока нет.
— Какой силы? — тут Горохову опять стало интересно.
— Ну, силы духа, выдержки, терпения у меня нет… А чтобы начать преломление, нужно огромное терпение.
— Ну, терпение… Это приходит с годами, — уверил его уполномоченный. — Кстати, а где вы работаете?
— Я курьер, свободный. Агломерация, ближние оазисы. Если что-то нужно отвезти… обращайтесь, — сообщил ему молодой супруг.
— Хорошо знаете окрестности? Сколько времени работаете? А лет вам сколько? — продолжал Горохов как бы между прочим.
— Работаю два года, а лет мне скоро двадцать, — почти с гордостью сообщил ему Кривонос. — Город знаю нормально.
— Ну ясно, — Горохов достал из кармана «Макаров» Айны и протянул его её мужу. — Это её. До свидания.
Уполномоченный, вернувшись в свой квадроцикл, закурил и некоторое время сидел и переваривал всю собранную информацию, иной раз сам себя шокируя своими догадками.
«Ей точно за пятьдесят. И то, что у неё нет морщин, нет проказы и задница, как у молодой, ничего не меняет. Она молодится из-за мужа, стрижётся коротко, чтобы выглядеть помоложе. Но… почему-то не красится. Ему двадцать… Ей пятьдесят… Ну, может ему деться некуда было, вот бабулька его и пригрела. И завели они ребёнка… Так сколько ей лет? Во сколько бабы перестают рожать? — он не знал точных цифр, поэтому курил и продолжал думать. — Надо насчёт этого у Наташи спросить, — и тут новая неожиданная мысль родилась у него в мозгу, наверное благодаря никотину. — А может, это был никакой не Сёма Кривонос, а был это не кто иной, как Гриша Величко, он же отец Марк? — и тут же пришло отрезвляющее осмысление этой гипотезы. — Да ну… Бред, не может этот доходяга оприходовать целую секту в сто человек. Нет, конечно, там нужен кто-то как минимум посолиднее. И тем не менее, эта странная бабёнка мне так и не объяснила, чего бы это Марта-Мария вдруг кинулась к Валере спасать мальчишке руку и причём делать это за свои кровные? — он с интересом взял с панели толстую и не новую тетрадь отца Марка, быстро пролистал её, а потом, сделав большую затяжку, подумал: — Надо позвонить Наталье. Сказать, что сегодня я задержусь».
⠀⠀
Но всё-таки вопрос с отцом Марком не давал ему покоя. И поэтому прежде, чем поехать в «контору», он отправился к реке, нашёл тот самый Четвёртый пирс и у мастера смены выяснил всё, что мог, про пастыря. Григорий Величко действительно отпросился на две недели, а ещё… Он не выглядел как худощавый двадцатилетний курьер Кривонос. Это был сложившийся мужчина средних лет, но в прекрасной физической форме. И только убедившись, что курьер Кривонос и Величко — разные люди, Горохов, несмотря на позднее время, поехал в Трибунал.
Так как из персонала комнаты отдыха никого уже не было, то кофе ему пришлось варить себе самому, а ещё он нашёл за стойкой на тарелке два сухих куска кукурузного хлеба для бутербродов. Вот такой у него получился ужин. Андрей Николаевич, усевшись за стол в своём малюсеньком кабинете, который он делил с одним из коллег, взял трубку телефона и набрал номер.
— Алло… — голос у Натальи был холодный. У неё явно было не очень хорошее настроение.
— Слушай, на меня тут работы навалили, я задержусь.
— Как обычно… — она молчит. Потом спрашивает: — Так, значит, ты едешь в командировку?
— Ну да… Вопрос решён. Наташ, ты ложись спать, не жди меня.
Но она, кажется, не верит ему и спрашивает:
— А если я захочу с тобой поговорить, куда мне позвонить?
— Как куда? Сюда, на работу… На мой рабочий номер. Я у себя в офисе. Поработаю с бумагами.
— Ладно, — это её, кажется, успокаивает. — Только не сиди там до утра.
— Хорошо, ложись спать, не волнуйся.
И только теперь, положив трубку, он наконец добрался до тетради отца Марка. Кофе он сварил себе крепкий, сухой хлеб кое-как утолил голод, а всё, что было связано с этой сектой и отцом Марком, было ему интересно. Ещё бы, кого при близком знакомстве не заинтересовала бы седовласая Айна Кривонос с её двадцатилетним мужем и годовалым ребёнком? И он, вооружившись карандашом и бумагой, первым делом начал выписывать контрагентов отца Марка. Ну, их оказалось не очень-то много. Деньги он держал на двух счетах в разных банках. Расходы — в основном уборка, вода и электричество. Ещё он покупал мебель. Какое-то сантехоборудование. Пару раз брал у поставщиков хорошей еды и выпивки. Это, видно, секта что-то праздновала. Ещё было множество мелких трат, никак не обозначенных. Просто списывались некоторые суммы денег. Небольшие суммы. Куда? Кому? Неясно. Видно, какая-то помощь прихожанам, как, например, на обезболивающие для Коли Рябых. Про него в книге тоже не было ни слова. Только одна сумма в разделе «Расходы» была крупной. Пастырь выплатил или выдал… сто тридцать рублей. Кому? Ну конечно…
«Маша — сто тридцать рублей».
«И какая это Маша? А не та ли это Маша, которая Марта? Да-да, та самая Марта, кудрявая и крашеная обладательница прекрасных форм, что невзначай поселилась у Валеры за несколько месяцев до его исчезновения».
Горохов сразу обратил внимание на эту выплату. Во-первых, потому что она была ровной. Сто тридцать рубликов без копеек. Во-вторых, сумма была немаленькая. А в-третьих, сумма была получена милой кудрявой дамочкой всего за восемь дней до того, как Коле Рябых прострелили руку. Совпадение?
«Часть этих денег ушла на зарплату ублюдкам, тем, что прострелили мальчишке руку, а часть она отдала Генетику, чтобы эту руку потом вылечить. А сама приходила к Валере домой. Узнать, как протекает лечение мальчика, всё-таки родственница. Трогательно плакала, наверное, у ванны с пацаном. Валера был калач тёртый, он мало кому доверял. Ко всем относился насторожённо. Но тут сомневаться ему не приходилось. А кудрявая, конечно из благодарности, как-то предложила ему какую-нибудь еду, принесённую с собой, еду вкусную, а потом, ну, например, предложила немного прибраться у него — и тоже в знак благодарности. Ну или ещё что-нибудь, в общем, нашла способ повернуться к Валере задом и нагнуться пару раз, и тот, конечно же, заметил её достоинства, не мог не заметить. Их все замечают. В общем, Валерик влип. Он и оглянуться не успел, как она осталась ночевать у него дома».
Горохов заглянул в свою чашку: может осталось ещё хоть на полглотка? Но чашка была пуста, и поэтому он спустился в комнату отдыха за новой порцией. Заварив кофе, он удобно расположился в кресле, вытащил сигарету из пачки, помял её в пальцах и закурил, откинулся на спинку, закинул голову вверх, выпустил струю табачного дыма в потолок.
Кудрявая Мария-Марта знала, куда делся Валера, в этом сомнений у уполномоченного не было. Как и в том, что отец Марк был в курсе всей этой загадочной истории. И, признаться, эта его находка немного успокоила Андрея Николаевича. Теперь он не сомневался, что его приятель Валера Генетик жив. Просто сменил локацию и трудится теперь где-нибудь во славу этих сектантов.
Андрей Николаевич был собой доволен. Он уже думал о том, как вернётся из Серова и нанесёт визит этому самому отцу Марку. Горохов даже представлял себе его физиономию, когда он увидит следователя Сорокина.
Но к тому «свиданию» уполномоченному нужно было подготовиться, поэтому он снова занялся тетрадью отца Марка и скрупулёзно выписал всех прихожан, вносящих две свои десятины.
А их оказалось почти полторы сотни, а месячный заработок Гриши Величко оказался, как и предполагал Андрей Николаевич, больше сотни рублей в месяц. Впрочем, Горохов не знал, сколько отец Марк отправляет в «центр», то есть начальству. Ну, этим всем пророкам, Отшельникам. Но даже если у Гриши оставалась половина от всех собираемых денег, человек он был как минимум респектабельный. Отец Марк, правда, имел убогий дом. Но, во-первых, это был дом, который Горохову согласились показать, а во-вторых… Может быть, Гриша был только в начале большого пути и мудро распоряжался приходящими суммами, разумно тратя их в первую очередь на молельный дом, а не на свой собственный.
Он потерял контроль над временем и оторвался от бумаг, только когда в комнате отдыха появилась Тамара.
— Андрей Николаевич? — удивилась она и сразу цепким женским взглядом отметила тарелку с крошками от хлеба и пустую чашку: — Здравствуйте. Вы тут всю ночь, что ли?
— Да, засиделся… — потягивался уполномоченный. — А сколько времени?
— Так утро уже, — сообщила ему хозяйка комнаты отдыха. — Без пятнадцати четыре, — она схватила его грязную чашку и тарелку и сразу понесла их к стойке. — У меня от обеда комиссаров осталось немного бекона, сейчас я пожарю вам с биточками из дрофы, будет очень вкусно. И кофе вам заварю свежий.
— Тамарочка, не надо, — он встал, — поеду домой, а то жена ещё вчера вечером была недовольна, что я задерживаюсь.
— Ах, ну да, вы же теперь женатик… — усмехалась женщина.
Конечно, Наталья была недовольна, но, когда он вернулся, ничего ему не сказала. Покормила, говорила почти спокойно и про то, что его не было ночью, почти не вспоминала. Но всё равно Горохов чувствовал её настроение. Однако перед тем, как уйти в бассейн, она всё-таки спросила:
— В семь тридцать нас ждёт человек, хочет показать нам хорошую квартиру. Ты сможешь приехать?
— Наташ, ну съезди сама, на меня столько дел повесили перед отъездом, а уезжать уже завтра.
— Хорошо, — спокойно произносит женщина. Он знает, что она на него обижается, тем не менее у неё хватает сил подойти к нему и поцеловать.
— Товарищ старший уполномоченный, — в гараже к нему обращается дежурный, — комиссар Бушмелёв вас разыскивает. Просил передать, чтобы вы сразу, как только появитесь, зашли к нему.
Горохов прячет удостоверение и усмехаясь отвечает:
— Хорошо, раз комиссар просит, придётся зайти.
Горохов усмехался, потому что знал, зачем его вызывает комиссар. Наверное, Гарифуллин прибежал и нажаловался, что уполномоченный ограбил «контору», забрав себе половину снаряжения из того, что было в наличии. Теперь его будут, что называется, раскулачивать и забирать добро обратно.
«Зря я, наверное, так жадничал», — думал Горохов у двери в кабинет своего начальника.
Секретарь молча кивнул на дверь: заходи, он тебя ждёт.
— Здравия желаю, Евгений Александрович, вызывали?
В ответ комиссар бросил на своего подчинённого тяжёлый взгляд и молча указал на стул: садись. Потом, когда Горохов уселся, произнёс не очень-то вежливо:
— Андрей, вот не могу я никак понять, как ты столько лет в степи успешно выживал.
— В смысле… Как выживал? — не понял вопроса уполномоченный.
— В прямом, — бурчит Бушмелёв. — Как ты со своей бестолковостью во всех передрягах выжил?
Тут Андрей Николаевич даже растерялся и не знал, что и ответить своему начальнику. А тот решил всё-таки пояснить:
— Зачем ты, дурья башка, к Поживанову ходил? — а потом и прогрохотал, повышая тон. — Зачем?!
— Ну… Из приватного разговора я знал, что у начальника Отдела Дознаний в Серове, куда я еду, есть свой человек. Я просил контакт этого человека для связи.
— И что? — едко интересуется начальник. — Дал тебе Поживанов своего связного?
— Нет, — Горохов поджимает губы. — Начальник Отдела Дознаний просил оформить просьбу официально.
— А утром… — Бушмелёв гневно трясёт пальцем, указывая на потолок, — ещё и пяти не было, а твой дружок, начальник Отдела Дознаний, уже был у Первого и устраивал там истерики.
— А в чём суть-то? — не понимал Горохов; мягко говоря, он был обескуражен такими новостями.
— О, — с сожалением продолжал комиссар. — ты как дитё, в самом деле. Он же после твоего рапорта об оружии из Серова писал докладные записки, выбивал фонды и ресурсы, уже план работы в Серове набросал, всё это у начфина завизировал и с Первым согласовал, уже доклад к следующему заседанию Трибунала подготовил, а тут появляешься ты и говоришь: я еду в Серов, дай-ка мне своего связного там, — Бушмелёв постучал по своей седой голове пальцем. — Сидишь там у него… выпиваешь с ним… Нашёл себе дружка…
— Ну я же не знал про всё это, про доклад к Трибуналу, про записки Первому, — пытался оправдаться Горохов.
— Вот я вас, дураков, потому с молодых ногтей учу, учу… — теперь начальник стучал ногтем по столу. — Молчите, молчите, держите язык за зубами, лишний раз рта не разевайте… Вот ты бы ему ничего не сказал, так и уехал бы себе завтра спокойно, а теперь думай сиди, отменит Первый твою командировку или нет. И я рядом с тобой сяду. А на совещании на старости лет буду упрёки выслушивать, почему я, дескать, не согласую свои действия с другими отделами, разбазариваю средства и почему мой отдел берётся за чужую работу.
— Ну да, некрасиво как-то получилось, — со вздохом произнёс Горохов. Он чувствовал некоторую неловкость от всего происшедшего.
— Да уж, некрасиво, — согласился комиссар, — ты у него и тему интересную увёл, и фонды на неё, раз теперь-то ты туда едешь… Начфин теперь скажет, что ты все фонды на Серов выгреб, больше нет; сидите, товарищ Поживанов, спокойно, занимайтесь рекой, а за Камень и без ваших бойцов есть кому съездить. Хотя мы… — Бушмелёв снова поднял палец, — хотя это не наше дело, а его — проводить дознание, а ты уже с ордером туда должен делать, так что формально он прав. Мы уводим у него хлеб. Его хлеб. И при этом ты ещё приходишь к нему и за водочкой ему об этом сообщаешь. Конечно, тут любой взорвётся. Я его даже понимаю.
— Между прочим, — заметил уполномоченный, — эту тему с Серовым я нарыл.
— Ну вот и прекрасно! — неожиданно обрадовался комиссар. — Вот теперь иди к нему и напомни ему об этом. Мол, так и так: тема моя, чего ты бесишься? Иди-иди… Утешь своего дружка-собутыльника. Думаю, он сейчас будет рад твоему визиту. Выпейте с ним по паре рюмашек, может быть, он и успокоится. Мне даже интересно, что он тебе ответит на это.
И тут Горохову нечего было сказать; наверное, он и вправду допустил оплошность. Не нужно было говорить о своей новой командировке начальнику Отдела Дознаний. И, словно желая усугубить его чувства, Бушмелёв добавляет:
— А сейчас собутыльничек твой просит отложить командировку. Отложить до заседания комиссии. А уж там он, конечно, выступит, он большой мастер выступать, — в этой фразе Андрей Николаевич почувствовал некоторую неприязнь своего начальника к комиссару Поживанову. А Бушмелёв продолжал: — Андрей, ты же уже рекомендован на высокий пост. Замначальника отдела — это один шаг, один шаг до кресла комиссара. Думать уже нужно начинать. Начинать понимать внутреннюю политику «конторы». А ты таскаешься по кабинетам, пьёшь там… Болтаешь…
— И что же делать будем? — Горохов даже растерялся немного. Он только теперь начинал понимать, что такое «внутренняя политика конторы». На собственной шкуре её ощутил. — Что мне теперь — сдавать полученную амуницию?
— Нельзя тебе сдавать амуницию, — произнёс комиссар немного устало, — эта северная баба, эта Грицай, снова была у Первого и снова говорила о тебе. Так что давай-ка ты уезжай отсюда побыстрее, сегодня уезжай, хоть в Серов, хоть просто по пустыне поболтайся месяц. Дождёмся, пока северные не соберут новую экспедицию и не умотают отсюда. Тогда и вернёшься.
— Я не хотел бы вас подставлять, — произнёс уполномоченный. Он с уважением относился к старику, по сути, к учителю. И не желал, чтобы потом у Бушмелёва были неприятности из-за него.
— Ты за меня не беспокойся, — уверенно ответил Бушмелёв. — Тем более что Первый меня полностью поддержал.
⠀⠀
Горохов, да и все другие уполномоченные, безоговорочно доверяли своему начальнику. Все сотрудники отдела знали: Бушмелёв по-настоящему дорожит каждым своим человеком, понимает сам и доводит до руководства одну простую мысль: уполномоченные, исполнители приговоров, — это люди редкие, как говорится, «товар штучный». Настоящие степняки, выживавшие в любой части пустыни. И к этому ещё люди изворотливые, умные и целеустремлённые, которые в состоянии подобраться к самым изощрённым хитрецам и осторожным отморозкам для приведения в исполнение приговора, вынесенного Трибуналом. Почти никто из них никогда не увольнялся из «конторы», тем не менее именно среди них в организации была самая высокая «текучка», так как в один не очень прекрасный день кто-то из них, находясь в командировке, просто не выходил на связь. Пропадал — и всё. И зачастую даже расследования уже не помогали выйти на их след, так как те, кто убил уполномоченного, прятали его труп в степи и предпочитали этим не хвастаться. В общем, люди в отделе работали очень ценные. Наверное, поэтому начальник Отдела Исполнения Наказаний всегда стоял горою за своих подчинённых, при любых обстоятельствах был на их стороне.
И только тут до Горохова дошло:
«Не просто так мне открыли счёт, не зря со складов мне было позволено взять всё, что только пожелаю. Даже «вечную» батарейку. Значит, не только Бушмелёв за меня, за меня ещё и сам Председатель Трибунала».
В общем, приятно иметь такой тыл, это придавало уверенности, но… Если Бушмелёв рекомендует убраться из Агломерации на какое-то время, а Первый позволяет тебе при этом взять, что только душа пожелает, то нужно убираться. И поэтому он, не дожидаясь, когда Кузьмичёв ему пригонит из-за реки его грузовик, переоделся в новую «полевую» одежду. В ту самую, пижонскую, со светоотражателями и карманами, которую только недавно получил на складе. Яркий жёлтый респиратор, очки «Спектр», модный пыльник и шляпа, покрытые серебристой светоотражающей плёнкой, смотрелись несколько вызывающе, но Горохов был доволен. Обычно он старался не выделяться, быть серым и незаметным, но на сей раз всё было иначе. Это был костюм не для него… И даже не для пустыни. Этот костюм он надел на тот случай, если северяне всё-таки продолжают за ним следить, чтобы облегчить им работу. Настоящую одежду уполномоченный уложил в большой баул вместе с патронами и всем самым необходимым. Но сейчас брать его с собой не стал. Он сел в свой квадроцикл и поехал на юго-восток, на выезд из Березняков.
Железнодорожное. Главный транспортный узел. Из Агломерации сюда приходит отличная бетонная дорога, которую круглый год убирают от песка. Здесь эта дорога и кончается, но именно в Железнодорожном формируются и водные автопоезда, и караваны из торговых машин, идущих за товарами на юг. Одиннадцать месяцев в году над Железнодорожным круглосуточно висит серая туча пыли, которую поднимают тягачи с цистернами и грузовики, но сейчас пыли нет — дожди идут вторую неделю. И это водителей не радует. Уж лучше пыль, к ней давно все привыкли — и люди, и фильтры. А вот раскисшая глина и километровые лужи в колеях для шофёров — большая проблема.
Тягачи, тягачи, цистерны бесконечные, большие прицепы для габаритных товаров. Этого всего много, а уж всякой мелочи, от трёх до пяти тонн, и вовсе сотни. Ещё немного — и некоторые части дорог превратятся в канавы, наполненные мутной жёлтой водой.
Горохов нашёл местечко, оставил свой квадроцикл и пошёл, шлёпая крепкими ботинками, произведёнными где-то на севере, по глинистой жиже. У одного из зданий он нашёл небольшую группку водителей. Они собрались вокруг одного крепкого мужичка, который, кажется, был тут за организатора и потому говорил, стянув респиратор, чтобы его могли слышать все:
— Сегодня водного конвоя на юг не будет. Завтра к ночи пойдёт один на Вильво. Пойдёт вдоль реки через Романово.
— Завтра? Нет смысла ждать, — произнёс кто-то.
— Тогда сами пойдём, — предложил ещё один из собравшихся.
— Если до Губахи кто есть, то я в деле, — добавил третий.
— Ну да, уж до Губахи-то и без конвоя доедем.
— Вот и я про то, — продолжал крепкий мужичок. — Поэтому поднимите руки, кто сегодня готов выдвинуться на Губаху.
Водители поднимали руки, руку поднял и Андрей Николаевич.
— Девять, десять, — мужичок ткнул в него пальцем, — одиннадцать, двенадцать, тринадцать… — потом резюмировал: — Ну, тринадцать машин, можем спокойно ехать.
Да, этого было достаточно, чтобы отправиться в опасное путешествие. Небольшая группа бандитов или казаков на такой караван нападать не станет. Водители — народец тёртый, они умеют за себя постоять, все имеют напарников, у всех есть оружие, так что попробуй возьми. И тут, конечно, его заметили, всё-таки он заметно отличался от обычных шофёров и торговцев. Один молодой парень обратился к нему:
— Эй, друг, а ты на чём пойдёшь?
— «Три на три», — отозвался Горохов.
Этот их короткий разговор привлёк внимание остальных, и ещё один из торговцев поинтересовался:
— А с чем идёшь?
— Порожняк.
И тогда ему задал вопрос тот же крепкий мужичок, что организовывал караван:
— Друг, а я тут тебя раньше не видал. Ты откуда?
— Из-за реки, — ответил уполномоченный. Это был самый простой и удобный ответ: мало кто из местных ездил за реку и тем более уезжал от реки в глубь песков, мест
— А, — понял старший, — из-за реки, значит… Слушай, друг, у нас тут есть правила, если ты оружие гонишь или ещё что такое там, полынь, например, то нам такой груз в караване не нужен… Без обид, друг.
— Да не волнуйтесь вы, — тут уполномоченный стянул респиратор, чтобы его было лучше слышно. — Говорю же — иду порожняком, бочка бензина и бочка воды в кузове. Оружие… Ну, есть пара стволов, но то для себя, не на продажу. И полыни у меня нет.
— У тебя нет, а у напарника твоего? — едко интересуется тот молодой, который и затеял разговор с ним.
— Я иду без напарника, — ответил Горохов и тут же понял, что сглупил.
— Один? — удивился стоявший рядом с ним водитель. И удивлялся он не один. Теперь уже все собиравшиеся в караван торговцы заинтересованно глядели на новичка.
И ему пришлось пояснять:
— До Губахи доеду и один, а там меня партнёр уже ждёт, он пока к ценам примеряется, товар ищет.
И тут снова спросил молодой:
— А чего это ты к нам из-за реки-то перебрался?
— А меня там тупыми вопросами одолевали, вот и пришлось… — сухо ответил уполномоченный.
— Вопросами, значит? — переспросил парень нехорошим тоном.
— Угу, — Горохов даже поднял очки, чтобы собеседнику был виден его взгляд. — Вопросами. Тупыми.
— Друг, да ты не кипятись, — стал успокаивать его пожилой водитель, — в степь идём, надо знать, кого в караван берём.
— Да понимаю я, — отвечал ему уполномоченный, опуская очки. — Если бы сам набирал караван, так сам бы спрашивал, ещё и в кузов бы заглянул.
— А может, ещё и заглянем, — продолжал старший в караване.
— Ради Бога, — примирительно закончил Андрей Николаевич, — смотрите, я не против.
Он прекрасно понимал этих людей и их опасения. Кто угодно с каким угодно товаром мог записаться в караван. Пара тюков полыни или оружие в кузове, ещё что-нибудь дорогое могли притянуть к себе лихих людей. А зачем простым торговцам и водилам лишние риски? Ну а то, что они отнеслись к нему с недоверием, так это всё благодаря его костюму. Его дурацкому, признаться, виду, виду горожанина, решившего покорять степь.
И тогда он их успокоил:
— Вы не волнуйтесь, еду я пустым, в степи я бывал пару раз, оружие в руках держал, обузой ни у кого не был.
— Ну, если к новому ни у кого больше вопросов нет, тогда в шесть собираемся у южной «стрелки», — закончил крепкий мужичок.
Дома никого не было, ни Натальи, ни парней. И если Тимоха с Димкой прекрасно обошлись бы без прощания с ним — они, кажется, радовались, когда он уезжал, — то вот Наташу он всё-таки надеялся увидеть. Ей нужна была его поддержка сейчас. Да, именно сейчас, когда ему нужно было обязательно уезжать. До того как приехать домой, он позвонил ей два раза, но никто не брал трубку. И что ему было делать? Найти Базарову в огромной Агломерации было невозможно. Она могла смотреть квартиры, ходить по магазинам, быть у врача, в бассейне, поехать к дочери, наконец. В общем, разыскать её не представлялось возможным, и поэтому он поел немного не очень вкусной Наташкиной еды, уселся на кухне, налил чая и закурил. У него был всего час, чтобы дождаться её. Вернее, полчаса, а потом ему нужно было ещё заскочить в «контору», забрать грузовик со снаряжением и уже к шести быть на выезде из Железнодорожного, так что час у него был весьма условный. По-хорошему, чтобы не торопиться, ему уже нужно было выходить. Но Горохов не хотел уезжать на несколько недель, не попрощавшись со своею беременной женой. Дома чистота. Ни пылинки. Может, Наташа не очень хорошо готовила, но дом и всё домашнее оборудование — и посуду, и постельное бельё — держала в идеальной чистоте. Этого у неё было не отнять. Как и стиля.
Вот только она домой не шла и не шла, время уходило, чай кончился, сигарета превратилась в окурок, но Наталья так и не появилась на пороге. Тогда он нашёл листок бумаги и карандаш. Уселся за стол и начал:
Тяжело ему было уезжать, не повидав её.
«А может, это и к лучшему, что не увиделись. Обошлись без слёз, она в последнее время стала такой слезливой». Он оделся, ещё раз обвёл взглядом свою небольшую, но уютную квартирку, поглядел на вещи Наташи, даже провёл рукой по её висящему в прихожей пыльнику и вышел.
Кузьмичёв уже пригнал к «конторе» грузовик, самого его уже не было, но Горохова ждал помощник завгара.
— С машиной всё в порядке, — сразу начал он. — Хоть сейчас садись и езжай в степь.
— Ну, по-другому у вас и не бывает, — отметил уполномоченный.
— Бак полный, — продолжил человек Кузьмичёва, поднимая брезент, — в кузове, как вы и просили, бочка с топливом и бочка с водой, воду залили отличную.
— Угу, — кивал Андрей Николаевич, он слушал доклад вполуха, ему всё ещё немного было не по себе. Немного. Он и вправду жалел, что не увидел перед отъездом Наталью.
— Кондиционер отличный… Холодит — просто зверь, фильтры новые, аккумулятор тоже, масло в порядке. Два запасных ската…
— Мотоцикл! — напомнил Горохов.
— Ах да… — он лезет во внутренний карман и достаёт оттуда маленький запечатанный конверт. Протягивает его уполномоченному. — Вот тут координаты.
Андрей Николаевич распечатывает конвертик, запоминает несколько цифр и, достав зажигалку, поджигает бумажку. А сам спрашивает:
— На словах о месте схрона ничего не добавили?
— Добавили, там будет заметный длинный камень, схрон прямо с севера от него под заметным, высоким выступом; ещё сказали, что песок там мокрый, дожди идут не прекращаясь, так что быстро вы мотоцикл не откопаете.
— Спасибо, — уполномоченный пожал ему руку.
Сел за руль грузовика, посидел немного, осмотрелся. Для него ничего нового в управлении не было. Коробка шесть передач, две из них задние. Три моста… Ну так это не проблема, он ездил на полноприводных грузовиках, два моста или три — разница не очень большая, тем более что Горохов быстро приспосабливался к любой технике, он хорошо чувствовал её. Завёл машину и потихонечку тронулся; медленно, привыкая к рулю и углам, развернулся и поехал на место погрузки, туда, где работники складов уже вынесли и аккуратно сложили, предварительно всё как следует упаковав, его богатое имущество.
Он сдал задним ходом, остановился и стал сам загружать амуницию в машину, разбирая и осматривая свёртки, чтобы понять, что можно бросить в кузов, а что лучше положить в кабину. Когда машина была загружена, Горохов из гаража поднялся на четвёртый этаж, в финотдел, где получил медью двести двадцать рублей. В общем, теперь, с кучей дорогой амуниции и солидной суммой «на кармане», он был очень интересным объектом… для грабежа.
И всё-таки он не удержался и, хотя времени оставалось совсем немного, заскочил к себе в кабинет и, усевшись за стол, сразу принялся звонить. Звонил он домой. Но трубку на той стороне провода так никто и не поднял.
⠀⠀
Этой встречи ему хотелось бы избежать, но раз уж этот человек оказался в подвале гаража и с ним было не разминуться, уполномоченный не стал уклоняться. Тем более что Поживанов разговаривал с одним из работников гаража прямо у его грузовика.
Тут и захочешь разойтись — не получится. Поэтому Горохов подошёл и поздоровался нейтрально, без фамильярности:
— Здравия желаю, товарищ комиссар.
Начальник Отдела Дознаний совсем не походил на себя обычного — умного, сдержанного и располагающего к себе; сейчас он был хмур, оглядев Андрея Николаевича с ног до головы, сунул ему руку для рукопожатия:
— Здорово, Андрей, — потом кивнул на грузовик: — Твой?
— Угу, — ответил Горохов, надеясь, что на этом их разговор и закончится. — Мой.
— Сейчас уходишь?
— Да, нужно к шести быть на Железнодорожном. Там караван уже сформировался.
— Слушай, Андрей… — кажется, этот разговор даётся комиссару непросто. — Я там… в прошлый раз повёл себя по-дурацки… ты это… не бери на свой счёт… я-то теперь понимаю, что всё это не твоя затея, это всё… эти наши старые всё затеяли, — конечно, он имел в виду комиссаров — и Бушмелёва, и Первого. — А я на тебя сорвался, просто взбесился… Понимаешь… Месяц серьёзной работы всего отдела… Командировки, затраты… И всё сколопендре под хвост.
— Да всё нормально, — сказал уполномоченный; он ещё никогда не видел Поживанова, ведущего специалиста в своём деле, одного из самых молодых комиссаров Трибунала и уважаемого человека, оправдывающимся. Это вовсе не приносило Горохову удовлетворения, и он произнёс: — Всё. Забудь, Серёжа. Я тогда просто не понял, чего это ты так вдруг… изменился. Теперь знаю причину, сам бы, наверное, взбесился на твоём месте.
И тогда комиссар сказал:
— В общем, моего человека в Серове зовут Дмитрий Сысоев, он владелец небольшой электростанции и ещё бензохранилища и заправки. Заправка на южном выезде из города, она там одна. Не перепутаешь. Пароль: «А дешёвый бензинчик у вас бывает? Возьму оптом». Если начнёт дурочку валять — а он может, он ещё тот козодой, хитрозадый, — добавишь ему: «Ваш дядя Серёжа из Соликамска мне о вас рассказывал. Он часто о вас вспоминает». Ты с ним не особо церемонься, у него половина имущества куплена на деньги «конторы». Он и десятую часть вложенных в него денег не отработал.
— Будет кочевряжиться, так ему и скажу, — сказал Горохов.
— Всё, Андрей, давай, езжай, — комиссар протянул ему руку. — Удачи там тебе.
— Давай, Серёжа, — Горохов пожал руку комиссара.
Он был рад, что этот разговор закончился, но в то же время был рад, что он состоялся, а больше всего его радовало, что там, в Серове, у него теперь есть контакт. Нет, конечно, он не собирался сразу по приезду кидаться знакомиться с этим Димой Сысоевым, но то, что там, за Камнем, у него будет человек, на которого можно рассчитывать в трудную минуту, всё-таки успокаивало.
Нужно было уже ехать, тем не менее Горохов снова поднялся к себе в кабинет и снова позвонил домой. И обрадовался поначалу, когда трубку наконец взяли. Но это была не она.
— А Наташи нет, — ответил Тимоха, уже пришедший со школы.
— Скажи ей, что я уехал.
— Ладно, — отвечал парень тоном: «Я всё сделаю, только отстань уже от меня. И давай заканчивай болтать».
— Скажи, что буду скучать и напишу ей. Телеграмму пришлю.
— Ладно, ладно, — мерзкий пацан торопился закончить разговор.
— Слышишь, Тима? Обязательно передай ей, что я буду скучать по ней. И не вздумайте её раздражать…
— Да знаем мы, что она беременная… Мы с нею больше не ругаемся. Мы ей слова поперёк не говорим. Хоть она и бесится, и придирается к нам… Ко мне особенно.
— Не придирается она к тебе, она в своём доме порядка требует. Её дом — её правила. Мы должны их исполнять, — но сейчас у Горохова нет времени разбирать дрязги домашних, и он говорит: — Я в степь ухожу… На пару недель, может на три… А ты пригляди за нею, пока я не вернусь. Чтобы всё с ней нормально было.
Это ещё одно правило степи: если мужчина уходит в степь на большую охоту или войну и просит приглядеть за его семьёй, товарищ не может ему отказать.
— Ладно, пригляжу, — нехотя обещает парень.
И Горохов, как ни странно, радуется этому обещанию. Тимоха настоящий степной подросток. Живёт в городе, но горожанином становиться не торопится. Он вырос в степи, в простой, сухой и недружелюбной культуре, которая очень чётко делит всех людей на своих и чужих. Чужим врать можно, своим нельзя. Там, в песках, слово мужчины очень ценно, поэтому казаки и степные люди так не любят ничего обещать, но раз уж дал слово, то потом от своих слов не отказывайся.
Мужичка, собиравшего караван, как выяснилось, звали Саня. Он заглянул через темное стекло в кабину к Горохову, попытался рассмотреть, кто там внутри, а потом и постучал. А когда уполномоченный открыл дверь, произнёс:
— Время уже к шести. Мы уж думали, что ты не приедешь.
Горохов сделал жест: как видишь, я приехал.
— Короче, больше ждать некого, сейчас тогда и тронемся. Место твоё в колонне тринадцатое. Ты замыкающий, — конечно, это было худшее место. Вся пыль от машин доставалась последнему, и это в сухой сезон; а в сезон дождей доставалась разбитая колея, наполненная грязью, и чтобы как-то объяснить уполномоченному его место, Саня продолжал: — Сам понимаешь, мы тебя не знаем.
— Ничего, я справлюсь, — пообещал Андрей Николаевич.
— Правила колонны знаешь?
— Наверное, но ты напомни. Может, у нас там, за рекой, другие.
Мужичок сразу начал разъяснять:
— На этом берегу правила такие: место запомнил, встал, едешь — вперёд не лезешь. Застрял — вытаскиваем. Заглох — ждём полчаса, не починил — уезжаем. Начнётся стрельба — слушаешься меня. Мыть фары и стёкла останавливаемся раз в час.
— А, ну это везде такие правила, — произнёс уполномоченный, хотя до сих пор он никогда не ездил в караванах. — К полуночи до Губахи доберёмся?
— Нет, — Саня мотает головой. — Хорошо, если часам к двум будем.
Он ушёл, а Горохов стал настраивать себе кондиционер: «Восемь часов в дороге? Никаких проблем». Вообще тут, в кабине даже не самого комфортабельного грузовика, намного удобнее, чем в седле мотоцикла. Винтовку он поставил рядом с креслом, в специальное крепление для оружия. Удобно. Вообще тут хорошо: не нужен респиратор, не нужны очки, не нужен головной убор. Вода под рукой, кондиционер обдувает, кресло неплохое, опять же бутерброд с саранчой и луком — вот он, на панели лежит, только руку протяни. Тут как бы не заснуть в такой расслабляющей обстановке. Впрочем, от засыпания ему иной раз помогали сигареты.
Один за другим грузовики начинали заводить двигатели: рёв, струи чёрного дыма в небо. Горохов тоже провернул ключ, и двигатель его машины, послушно взревев, тут же снизил обороты и заработал ровно и негромко. В том, что с машиной будет всё в порядке, уполномоченный ни секунды не сомневался. Парни Кузьмичёва его ни разу не подводили. Один за другим большегрузы стали выкатываться с площадки и выезжать на бетонную дорогу, в одном из них опустилось стекло, и человек махнул Горохову: давай, вставай за мной. Андрей Николаевич мигнул фарами: понял.
Сразу в стекло полетела грязная морось, брызги, пришлось включать дворники. А дворники были рассчитаны, конечно, на сухую пыль. В общем, уже на первых сотнях метров пути он понял, что комфортного путешествия не предвидится. А ещё через пять минут как-то сразу закончилась бетонка, и его «ГАЗ» «три на три» просто рухнул в канаву с грязью вслед за другими машинами.
И это было непривычное для него ощущение — водить грузовик, даже пустой, даже если у него три моста, в раскисшей жиже не так-то и просто. Это не лёгкий квадроцикл на песчаной дюне. Тем более что ему требовалось не отставать от остальных, а если он прибавлял газа, то машину начинало болтать в колее. В общем, ко всему нужно было приноравливаться. И через полчаса к размазне под колёсами он худо-бедно приспособился, но вот к грязному стеклу привыкнуть было просто невозможно. А грязь, поднимаемая первыми машинами, да и встречными тоже, всё летела и летела ему в лобовое стекло, и дворники только часть её сбрасывали на капот. Какой там чай, какие бутерброды, уполномоченный еле дождался первой остановки, и как только колонна остановилась, тут же нацепил респиратор, выскочил из кабины и стал намывать стекло, а заодно и фары. Да, фары, хотя было ещё совсем не темно.
А к нему подошёл глава каравана и, поглядев, как он орудует тряпкой, спросил:
— Ну ты как?
— Нормально, — ответил Горохов, едва взглянув на того. Он точно не хотел показывать, что ему тяжко даётся путь. Никто не должен об этом догадываться.
— Пока идём по графику, — продолжал Саня, — но через часик, как стемнеет, так станет потяжелее. Имей в виду.
А Горохов вдруг подумал, что он бывал в таких тяжких положениях, что этому торговцу и не снилось, и поэтому спокойно заметил:
— Ну ничего, не впервой.
А после следующей остановки начало смеркаться, и стало заметно сложнее вести машину. Грязь на стекле, бестолково работающие дворники, а за грязью и мельтешащими дворниками — красные «габариты» идущей впереди машины. Главное не отстать! А ты словно плывёшь в грязи. Белые пятна приближающихся фар. Встречные грузовики. Они ещё поддают грязи на лобовое.
На небе ни звёзд, ни даже луны, тучи низкие, но сейчас бесполезные. Дождя нет, а он так нужен. С ним стекло было бы почище. Вокруг чернота, видно только то, что попадает в свет фар, который умудряется пробиваться через грязь. Ну и ещё красные «габариты» впереди. Изредка навстречу проходит колонна машин, и всё, больше ничего не видно.
«Чего караван в ночь-то попёрся? В сухой сезон понятно: все ждут ночь, чтобы моторы в полдень не кипели, но сейчас и в полдень не больше тридцати пяти, можно было спокойно и днём ехать».
Но это всё мысли, мысли… Думать можно о чём угодно. А глядеть нужно через размазанную по стеклу глину на красные «габариты» впередиидущего. И стараться не отстать от него. Не остаться в этой грязи и черноте.
Чай урывками и сигарета за сигаретой. И ожидание следующей остановки, после которой хоть пять минут можно будет ехать с чистым стеклом.
Гидравлика на руле простенькая, но есть. Это, конечно, большая помощь, но после двенадцати часов ночи он замечает, что у него начинают побаливать руки. Плечи, но больше кисти рук. И это у него! У сильного и выносливого человека. Человека тренированного. И теперь он ждёт следующей остановки не только для того, чтобы помыть стекло, но и чтобы дать рукам отдохнуть.
А в третьем часу, когда были уже видны огни Губахи, пошёл ливень, да такой, что за тридцать секунд смыл с машин всю грязь. А так как дорога севернее города проходила через ложбину, то её тут же залило водой. Теперь машины шли по оси в грязи. Не шли, а ползли, но ни дождь, ни озеро грязи не остановили колонну. И в половине четвёртого машины въехали под первые фонари города.
Вкусный бутерброд так и лежал на панели, зато чая в банке не осталось, и сигарет в пачке он насчитал всего шесть, а ведь только днём её распечатал.
Заспанный, но не потерявший наглости мальчишка запросил за задрипанную комнатёнку с душем сорок копеек, но Горохов был так вымотан за эти сто с лишним километров дороги, что ни возмущаться, ни торговаться не стал. Заплатил вперёд. Девять часов, проведённые в грузовике, утомили его так, как будто он просидел в седле мотоцикла часов пятнадцать. Тяжёлые баулы он кинул рядом с дверью, едва вошёл внутрь. Его новые и дорогие брюки с карманами были до колен в засохшей грязи, ботинки на толстой подошве — вообще сплошная грязь. С каким удовольствием он всё это скинул! И пошёл в маленький душ, где мылся минут пятнадцать. Потом ещё стирал одежду и мыл обувь. Вышел из душа и, не вытираясь, стал копаться в сумках; нашёл свой большой бутерброд и съел его за минуту. Допил чай и повалился на узкую и жёсткую кровать. И в ту же секунду едва не заснул. Но… он не любил спать в помещениях, которые не осмотрел перед сном. Мало ли что тут может быть. И необязательно тут будет какая-то прослушка, но пару раз он находил в таких номерах клещей под кроватью. Очень не хотелось бы в начале командировки «поймать» клеща. Вытаскивай его потом из-под кожи. Но сейчас у него не было сил, чтобы сразу встать и начать осматривать комнату. И тогда Андрей Николаевич сел на кровать, дотянулся до пыльника, что висел на стуле рядом с кроватью, и вытащил из кармана мятую пачку сигарет и зажигалку. Он закурил и повалился на спину на кровать, уставившись в некрашеный бетон потолка. Горохов не почувствовал никакого удовольствия от сигареты. Конечно, сколько их было выкурено за ночь. Ещё и в горле от дыма запершило, и он начал кашлять. Уполномоченный сел на кровати, откашлялся и подумал:
«Наташа права… Нужно курить поменьше».
А потом раздавил почти целую сигарету в пепельнице, сделанной из консервной банки, и, взяв фонарик, полез под кровать искать клещей и, не дай Бог, пауков.
⠀⠀
Уполномоченный решил выспаться, прежде чем предпринимать следующие шаги. И спал почти до десяти часов утра. Хотя несколько раз просыпался и брался за револьвер, лежавший под подушкой, когда за дверью слышал шаги, разговоры и другой шум. Но это были соседи, жильцы. Ещё они расхаживали по коридору, переносили что-то, звенели ключами, хлопали дверьми, ругались. В общем, не представляли опасности. И, поняв это, он снова и с удовольствием закрывал глаза.
Прежде чем выйти из номера, он установил несколько «маячков» и запомнил, как лежат сумки. Как лежат другие его вещи. Проверил револьвер и обрез, надел под рубаху свою кольчугу из ультракарбона. И только к половине одиннадцатого, аккуратно, чтобы не сбить «маячки», закрыв за собой дверь, он наконец спустился на первый этаж гостиницы, туда, где за конторкой теперь не было «ночного» мальчишки, а была толстая женщина с большим синим рубцом проказы на левой щеке и губе. А ещё весь холл гостиницы превратился в импровизированную столовую и был забит народом. Здесь находилось человек двадцать, не меньше. Старатели, торговцы, другой простой народец. Наверное, мест в столовых поблизости не было, потому что все эти люди ютились за маленькими столиками и выпивали. И ели что-то.
— А что это у вас так людно? — спросил Горохов у толстухи. — Люди от дождей, что ли, прячутся?
— Почему от дождей? — удивилась та. — У нас всегда днём так. Народец пришёл посидеть, мальца выпить, поговорить, поесть чего-нибудь, — и тут же она спросила: — Вы сами-то есть будете?
— А что у вас на завтрак? — уполномоченный интересуется, а сам смотрит по сторонам, изучает людей, что набились в таком количестве в небольшое, в общем-то, помещение.
— На обед, — со смешком поправила его женщина.
— Да, на обед, — также усмехнулся и он.
— Бутерброды у нас, — сообщает толстуха, — есть с печёным кактусом — кактус свежий, не маринованный, очень вкусно; есть с саранчой, есть с термитами, для богатых можем порезать сальца, — тут она даже причмокнула мечтательно. — Настоящего, свиного. Водка есть чистая и десятипроцентная, сладкая. Это если вы вдруг женщиной тут обзаведётесь.
«Нет, не обзаведусь, — Андрей Николаевич качает головой. — Так что обойдёмся без сладкой водки». Улыбается ей, улыбается, но всё ещё косится по сторонам. Он не видит среди присутствующих никого, кого можно было бы считать слишком опасным или подозрительным. Тут все при оружии, но пьяных нет. Кажется, обычный степной люд, ну, ещё и местные всякие. Но это ровным счётом ничего не значит. Ровным счётом ничего. Толковый человек может прикинуться кем угодно. И степняк из него получится не хуже, чем настоящий. Наверное северянам, этой вредной бабе Елене Грицай, он не давал покоя в Соликамске, но, может, и тут он ей будет интересен. Впрочем, его опасения могли быть напрасны. Так как его отъезд был проведён на высоком уровне секретности, он мог просто оторваться от них. Но по большому счёту это ничего не значило, следят за ним или не следят, старший уполномоченный Горохов работал в поле, в местах повышенного риска, а посему внимание на максимум, никакого пренебрежения к мелочам, оружие наготове.
— Нет, — говорит он и ещё раз оглядывает из-под шляпы людей в холле, — свинина мне пока не по карману, давайте бутерброд с кактусами и бутерброд с саранчой. И чай.
— Сейчас всё будет, — обещает она. — Двадцать две копейки с вас.
— Двадцать две копейки… — он вздыхает и лезет в карман. И спрашивает: — А как вас звать?
— Клава меня зовут, — сообщает толстуха радостно — видно, не часто у неё спрашивают её имя. И добавляет с гордостью: — Я тут администратор и буфетчица заодно. На все руки от скуки…
— Клава… Клавдия. Клавдия, — Горохов повторяет это имя нараспев, пока она ставит перед ним пластиковую тарелку с бутербродами. И потом добавляет: — А меня зовут Николай, и давайте-ка, Клава, выпьем водочки, по рюмашечке, по одной. Одну мне, одну вам. Я угостить вас хочу.
— Угостить? — она удивлена и обрадована. Ей точно не часто предлагают выпить, может, это из-за синего неприятного рубца на лице. Хотя кого это может теперь оттолкнуть? Половина женщин после тридцати пяти уже изуродована болезнью. — Ой, спасибо, Николай.
Дважды ей предлагать не нужно. Она хватает бутылку, рюмки и тут же наполняет их. Берёт одну из них:
— На здоровье.
Они выпивают; кажется, ей хочется ещё с ним поговорить, но её отвлекают посетители, а он принимается за еду. Эта незамысловатая пища оказалась ещё и весьма посредственной. Кукурузный хлеб, хоть его и разогрели, был сухой, ни масла, ни тыквы в него не добавили, саранча была дешёвая, нечищеная, с ногами и с головами, в общем, паштет, рассчитанный на самых невзыскательных едоков, а чай из экономии переварили, количество уменьшили, зато подольше варили, и теперь по цвету он напоминал отработанное машинное масло, да и по вкусу тоже. Но Горохов съел всё и выпил чай до дна. Непросто было жителю Города вот так вот сразу перейти от хорошей свинины и жареных козодоев на рацион степных оазисов, но сделать это было необходимо. Хороших ресторанов в ближайшие недели он не увидит. А даже если и увидит, то в них не зайдёт. И не потому, что у него нет денег, как раз денег уполномоченный взял с собой немало, храни Господь начфина Гарифуллина. Вот только нечего делать простому торговцу в дорогом ресторане, ну, только если он пришёл туда ни продать что-нибудь.
А пока ел, у него появилось ещё несколько вопросов, и перед тем как уйти, он ещё раз заговорил с толстухой Клавой, которая как раз к тому моменту снова освободилась.
— Клавочка, а у вас есть ещё номера свободные? А то тот, что мне сдал ваш паренёк, дороговат для меня. Может, подешевле есть что-нибудь?
— О-о, — она махнула рукой, — И не думайте даже, радуйтесь, что его вообще вам сдали, и дешевле у нас номеров не бывает, и пустыми номера нынче не стоят. Это вам ещё повезло, что вас так скоро заселили, просто человек как раз в ночь выехал, а никого, кроме вас, тогда не было. Вот и совпало.
— А-а… — понял ситуацию уполномоченный. — И что же, у вас всё время такой наплыв людей? Я просто давненько тут у вас не был.
— Да почитай уже два года, народец-то с юга всё прибывает. Там же теперь жить совсем невмоготу, — объясняла Клава. — Я и сама из Карагая. Три года как с семьёй переехала. Тогда уже тяжко было, а теперь людей всё больше и больше.
«Поэтому здесь и цены такие», — расплачиваясь за еду, думал Горохов. И спросил:
— А за водочку сколько с меня?
— Ой, — она махнула на него рукой. — Ой, Коля, бросьте это. То подарок… За счёт гостиницы.
Игривая вся такая. Горохов кивнул: спасибо.
Первым делом уполномоченный решил взглянуть на свой грузовик. Вчера ночью он оставил его на платной стоянке, на той, которую ему посоветовали мужики из его каравана. Они говорили, что там охрана хорошая и не воруют. И ставили свои машины там же. Стоянка была недешёвой, просили тридцать пять копеек за сутки, но тут точно жадничать было нельзя. Лучше отказаться от гостиницы и спать в машине, чем остаться без транспорта. Или, к примеру, прийти утром и найти машину в разобранном состоянии. Без аккумулятора, проводки и вообще всего, что можно быстро открутить и унести. В общем, он жадничать не стал.
Андрей Николаевич думал, что после вчерашней ночной дороги его машина будет выглядеть ужасно, но оказалось, что под утро и ещё днём пролили три хороших ливня, и грузовичок стоял хоть и не чистенький, но и не такой уж и страшный. И тогда он, купив двадцать литров воды, чуть-чуть домыл ему капот и стёкла, как следует вымыл кабину, которая была по-настоящему грязна, ну и встряхнул брезент с кузова. Долил бензина, проверил масло, посмотрел подвеску и, убедившись, что транспортное средство готово к дальнейшей эксплуатации, хоть сейчас садись да гони в степь, ушёл со стоянки, оплатив перед этим ещё одни сутки.
Процветание? В Губахе появились целые улочки неказистых, а зачастую и вовсе кривоватых домов. Везде транспорт, приспособленный для барханов, для песка. Транспорт максимально простой, как у казаков. Видно, что его обладатели не очень богаты. Да тут вообще не много богатых, он почти не встречает домов, на которых больше трёх стандартных солнечных панелей; турбины в городе есть, торчат из-за домов, но половина из них самодельные. И да, людей в городе прибавилось заметно. Но приехали они все не так уж давно, город трудно назвать обжитым. Уполномоченный находит на центральной улице одно место, где как-то покупал булки. Он до сих пор помнит их вкус, они были ещё тёплые, жирные и сладкие.
После завтрака из категории «лишь бы съесть побыстрее» Горохов решает побаловать себя и заходит в лавочку, перед этим осмотрев улицу. Там за прилавком молодая раздражённая женщина отпускает покупателям товары. Тут же на прилавке выставлены поддоны с булками, по форме они напоминают Горохову те вкусные, что он тут ел несколько лет назад. Но это только форма, цвет у них уже не тот.
Булки слишком жёлтые и, кажется, даже на вид не такие мягкие, как те, которые он запомнил.
«Там ни грамма пшеничной муки, одна кукуруза, и та без масла, да и продавщица не та».
Он не стал покупать булку, чтобы ещё больше не разочаровываться. Бегло осмотрел товары в магазинчике, запомнил цены и вышел.
И сразу обратил внимание на человека, которого уже сегодня видел. Казалось бы, простой человек: пыльник, маска, шляпа, ботинки — ничего особенного, так выглядят все, кто ходит в пески ловить саранчу, то есть каждый второй житель города. Но у человека не было ни винтовки, ни ружьишка. Может, он, вернувшись из степи, оставил оружие дома? Чего с ним по городу таскаться, тут сколопендр нет. Да, может… Но раз Андрей Николаевич его заметил, то запомнил, что он был без оружия. А раз запомнил, то сразу узнал. Но город-то небольшой, тут можно целый день встречать одних и тех же людей. Нужна была проверка. И уполномоченный продолжил свою прогулку.
«Губаха Банк. О, всё ещё работает? Интересно, а главный тут всё тот же тип, что и был тогда?». Горохов не знает судьбы того вороватого человека, что руководил этим банком в те времена, когда уполномоченный приезжал сюда исполнить приговор. Он заходит в банк и видит, что там всё изменилось. Комнату, где посетители оставляли оружие, уже убрали. Теперь можно зайти в зал хоть с автоматической винтовкой. Два посетителя так и вошли. Старатели. Все в грязи. Но стоят у одного из окошек. А к Горохову обращается пухлая дамочка с немытыми волосами из-за толстого пуленепробиваемого стекла. Она говорит в микрофон:
— Господин, я готова вам помочь.
Больше, кроме него и двух старателей, тут никого нет, значит, «господин» — это он. Горохов подходит к окошку.
— Я хотел узнать…
Но женщина стучит по стеклу пальцем, а из динамиков над головой уполномоченного доносится:
— Говорите в микрофон!
Ему приходится чуть нагнуться.
— Я хотел бы узнать, у вас есть соединение с Городом?
— Да, прямое, — сообщает ему женщина.
— А как скоро можно получить деньги из Города на здешний счёт? И как скоро можно будет получить у вас наличные?
— Если заведёте счёт у нас и если у вас есть счёт в одном из наших партнёрских банков, транзакция пройдёт в течение одного дня. Обычно быстрее, но нам всегда нужно время, чтобы всё проверить.
— О, это прекрасно.
— Вот наши партнёры в Большой Агломерации, — она просовывает под стекло небольшой листик бумаги, на котором Горохов видит названия трёх известных в Соликамске банков.
— Значит, если из банка «Березняки» вам переведут деньги на моё имя, вы мне сможете их выдать в течение суток?
— Да, думаю, что сможем, — отвечает женщина.
— Спасибо. Я подумаю, посоветуюсь с партнёром, возможно, мы откроем тут счёт, — благодарит Горохов и уходит из банка.
Конечно, никакой счёт ему тут не нужен, всё это пыль, которую он поднимает на всякий случай. На тот случай, если кто-то продолжает им интересоваться. Пусть тогда эти заинтересованные узнают, что он делал в банке. Зачем узнавал про транзакции? Что затевает? В общем, пусть суетятся, пусть тратят ресурс.
А может, за ним и не следят, может, это был случайный какой-то тип, который просто попался ему на глаза два раза за день. Тем более, что когда Андрей Николаевич вышел из банка, этого человека он не нашёл, как ни глазел по сторонам. Впрочем, и это ни о чём не говорило. Он мог отсиживаться в одном из десятка припаркованных на улице квадроциклов, за тёмными стёклами которых разглядеть кого-то не представлялось возможным, а ещё его мог сменить напарник. Или напарница, что как раз остановилась в трёх десятках шагов у одной из лавок, которых на главной улице Губахи было в избытке.
В общем, он не расслаблялся и был настороже. Как, впрочем, и во всех своих командировках. Он «зафиксировал» и женщину и пошёл дальше, пока не нашёл заведение с гордым названием «Ресторан Губаха».
⠀⠀
Колючка в степи цветёт круглый год. Даже в самую лютую жару растение находит в себе силы выпускать невесомое семя, которое ветер может отнести от родителя на десятки километров. Ну а в сезон воды цветение достигает максимума. Миллиарды лёгких пушинок, едва только стихает дождь, отрываются от твёрдых ветвей, повисают в атмосфере и, гонимые любыми движениями воздуха, разлетаются по пустыне, чтобы найти себе свободный кусок почвы, даже глинистой, чтобы там пустить корни.
Вот такую пушинку Горохов положил в пятнадцати сантиметрах от входа в номер и медленно, чтобы не потревожить пух, закрыл дверь. Кондиционер в комнате он отключил, уплотнитель на двери присутствовал, поэтому в его отсутствие никакое колебание воздуха не могло сдвинуть семя. И так же аккуратно он дверь и открывал. Сначала поглядел по сторонам, не смотрит ли кто, и убедившись, что коридор пуст, медленно приоткрыл дверь…
Пушинки на месте нет.
Он ещё раз оглядывает коридор. Вытаскивает из кобуры револьвер и взводит курок, потом открывает дверь настежь, заглядывает в комнату: нет ли там кого, и только поняв, что никого нет, входит в свой номер и запирает дверь.
Первый же взгляд на вещи убеждает его в том, что в номере кто-то был. Ручки баулов лежат не так, как он уложил. Он проходит к кровати и аккуратно приподнимает матрас, осматривает подушку. Потом, не раздеваясь, присаживается возле баулов. Осматривает их содержимое. В гостиницу он взял с собой всё самое ценное, многое осталось запертым в кабине грузовика. Но ничего ценного не пропало. Андрей Николаевич находит самую дорогую вещь из своих пожитков. Открывает пластиковую коробочку… Вытаскивает вещицу, держит её в руке. Вещица горячая и будет горячей ещё лет двадцать. «Вечная» батарейка. Если бы в его вещах копались воры, батарейка была бы первой, что было бы украдено. Рации, аккумуляторы, жучок с блоком контроля — всё дорогое было на месте. Нет, копались в вещах не воры. Он встаёт и ещё раз оглядывает комнату. Берёт фонарик и лезет под кровать, потом снизу осматривает стул. Открывает пластиковую дверь, осматривает душ, свои гигиенические принадлежности, унитаз, снимает с него крышку — нет, ничего. Кто-то тут был, безусловно, но зачем? Что искали? Уполномоченный останавливается в центре комнаты, ещё раз всё оглядывает. Что-то искали? Ставили жучок? На кой чёрт жучок? С кем мне тут разговаривать? Нет, точно не прослушку. Но зачем приходили? Хотели выяснить, куда еду? Скорее машинально, чем осознанно он заглядывает в свою жестяную пепельницу. Горохов прекрасно помнил, как вчера вечером после душа закурил, но сигарета не принесла ожидаемого удовольствия, он начал кашлять и затушил окурок в пепельнице, в обрезанной жестяной банке. Сейчас там окурка не было.
Утром он до завтрака старался не курить, но один окурок должен был находиться в пепельнице. Должен был… Он даже взял пепельницу в руки, задумчиво потряс её… Нет, окурка там не было.
Уполномоченный спустился вниз, в холл, а там духотища, на улице снова шёл дождь, и потому в помещении вообще не было ни одного свободного стула. Но стулья ему были не нужны, он дождался, пока освободится Клава, и спросил:
— Клавочка, а как у вас в номерах убираются?
— А что? — администратор-буфетчица сразу насупилась. Видно, подобные вопросы ей задавали не раз. — Грязно у вас, что ли?
— Я просто спросил, — он не хотел портить с нею отношения и поэтому продолжал как можно более миролюбиво: — Хотел уточнить, вдруг нужно будет номер убрать.
— Влажная уборка после отъезда жильца, тогда же и дезинфекция, а инсектицидами обрабатываем раз в неделю, — пояснила Клава.
— Прекрасно, — произнёс Андрей Николаевич. И тут как будто бы вспомнил: — Клава, а меня никто не искал?
— Вас? — тут она вспомнила: — Вас-то нет, но приходила баба одна, искала какого-то Васильева. Думала, что он в нашей гостинице остановился. Баба сама не местная, — она ещё раз вспоминает. — Точно не наша.
— Васильева? — Горохов удивлён. При чём тут какой-то Васильев? Он не понимал, зачем она рассказывает про него.
Но Клавдия тут же всё разъяснила:
— Она говорит: «Васильев у вас не останавливался? Высокий такой, в шляпе и жёлтом респираторе». Ну, я сразу про вас и вспомнила, вы тут один в таком дорогом респираторе ходите. Заметный он у вас. Я ей о вас и сказала, но сказала, что вы не Васильев.
— А номер, в каком номере я живу, она не спрашивала?
— Спрашивала, я ей назвала. Она сказала, что подождёт вас, — Клава ищет глазами ту женщину по холлу. — Сейчас её здесь нет, наверное, не дождалась.
Горохов тоже осматривается; женщин в помещении всего три, вряд ли Клавдия может ошибиться. И тогда она спрашивает:
— А как эта бабёнка выглядела?
— Да как… — толстуха вспоминает. — Да обычно выглядела. Пыльник, сапоги, на вид лет тридцать пять, может сорок, хотя нет, наверное, ей тридцать пять, лицо чистое, приятная женщина.
— Тридцать пять лет, лицо чистое, приятная… — «Уж не Люсичка ли? Хотя Людмилу Васильевну можно было бы назвать не просто приятной, но и красивой; впрочем, у женщин свои представления о красоте и приятности», — думает уполномоченный и спрашивает: — А волосы? Волосы какие были?
— А волосы я не рассмотрела, прибраны были под платок.
Прибраны под платок? Люсичка не носила платков, шляпа, и всё, она своими светлыми волосами гордилась. И тут у Горохова появляется идея: «Может, сказать ей, что у меня в вещах кто-то копался? Проверить её реакцию. Может, она знает про это? Но что ей сказать? Что у меня украли окурок? Впрочем, пока она ведёт себя вполне естественно. Ладно, не буду пока ничего предъявлять, мне ещё тут жить пару дней».
В общем, он не стал говорить ей о вторжении в его номер. Дождь закончился, и народ стал покидать холл гостиницы. А уполномоченный к себе не пошёл, он заказал у Клавы местный шедевр виноделия — стакан десятипроцентной, сладкой водки, — нашёл место в углу и уселся поглядеть по сторонам, подумать. И у него было о чём подумать. Первый вопрос: кто за ним следит?
«Неужели это северные?».
Но тут же возникал следующий вопрос: почему взяли окурок?
«На кой хрен он им сдался?».
Ответа он не находил, а посему, допив жуткое пойло, которым в этих местах угощали женщин, он снова подошёл к Клаве и купил у неё карту Губахи и окрестностей. Как бы там ни было, кто бы за ним ни следил и что бы им от него ни было нужно, от слежки уполномоченный собирался отрываться. А для этого ему понадобится то, что он благоразумно попросил Кузьмичёва спрятать в окрестностях города. Он собирался откопать свой мотоцикл.
Вернувшись в номер и усевшись на кровать, Андрей Николаевич развернул карту и внимательно изучил то место, где парни Кузьмичёва должны были подготовить ему схрон. Он помнил координаты, переданные ему перед отъездом, и сразу нашёл нужную точку. Там была цепь камней.
«Длинный камень с заметным выступом, — вспоминал уполномоченный. Он водил по карте пальцем. — Это… юго-юго-восток. Восемьсот метров от старой водонапорной башни. Я её помню, помню…».
Он думал, что сегодня сходит туда вечерком перед закатом, посмотрит место, а заодно и проверит, попрётся ли кто за ним. Там места такие, что спрятаться им будет негде. Барханы, уж в барханах-то этим городским от него не скрыться. Да и следов на песке им не избежать.
А пока было время, уполномоченный решил поваляться на кровати, возможно, немного поспать. Что ни говори, а вчера он здорово вымотался в дороге.
Андрей Николаевич решил, что в этой неспокойной ситуации ещё один ствол лишним не будет. Он достал из баула пистолет. Стандартный «девятимиллиметровый» армейского образца. Это было вполне надёжное и достаточно мощное оружие, прекрасно подходившее для ближнего боя, хотя, конечно, и не такое эффективное, как обрез. Зато, в отличие от двустволки с обрезанными стволами, пистолет отлично укладывался в потайной карман левого рукава. Стоило поднять руку вверх, и он из кармана выпадал, удачно застревая на сгибе у локтя, потом, когда рука опускалась вниз, пистолет скользил по рукаву и при наличии навыка прекрасно укладывался в ладонь владельца. И если не ставить оружие на предохранитель и заранее взвести, из него сразу можно было стрелять. Неожиданно и эффективно. Тут, в городе, этот трюк мог оказаться полезен, и Андрей Николаевич решил им не пренебрегать.
Он дождался, пока кончится ливень, надел респиратор и вышел из гостиницы. Компрессор в респираторе заурчал, нагнетая отфильтрованный воздух, но даже через фильтры ощущалась большая влажность. Он машинально огляделся — нет ли кого рядом «не такого». Нет. И пошёл, перепрыгивая через лужи, а через пять минут уже был на главной улице Губахи. По ней не спеша прошёл до банка и уже на следующем перекрёстке свернул налево, на восток, и по улице, которую он вспоминал с трудом, пошёл дальше.
Дойдя до небольшой площади, а скорее, до следующего переулка, уполномоченный остановился. По улице, сильно хромая и таща за собою большую лопату, шёл скособоченный бот. В том, что это был бот, Горохов не сомневался, несмотря на то что это искусственное подобие человека сильно сдало, похудело, его некогда прекрасную смуглую кожу покрывали большие тёмно-серые пятна. Казалось, что теперь в этом существе нет и десятой доли той мощи, которой оно некогда владело. Конечно, бот ещё был способен на какую-то работу, но поднять мотоцикл и поставить его в кузов квадроцикла этой развалине было уже не под силу. А ведь Горохов сам был свидетелем такого. Но то было другое время и другие боты.
«Уже рухлядь. Не очень-то они, как выяснилось, долговечны. Интересно… Их специально так спроектировали, чтобы потребители всё время покупали новых, или пять-шесть лет — это их биологический предел?».
И тут уполномоченный резко обернулся: есть ли кто интересный сзади? Людишки за спиной были, были, в городе вообще стало заметно больше людей, но тех, на кого нужно было обратить пристальное внимание… таких на улице не оказалось.
Мимо протарахтел, разбрызгивая лужи на малых оборотах, квадроцикл, проехал рядом не спеша, но разве разглядишь, кто там за тёмными-то стёклами?
Горохов взглянул на часы… До заката сорок пять минут, ему до схрона тридцать-тридцать пять минут ходьбы. Нужно было поторапливаться, и он прибавил шагу. А тут ещё и райончик начался тот самый, который он не любил. Самые отвратные дыры, самые мерзкие кабаки, где торгуют не столько водкой, сколько полынью. Торгуют ею, не стесняясь. И люд здесь был соответствующий. Тут и без слежки нужно держать ухо востро. Какие-то типы на углу. Обычная шваль — драная одежда, «убитая» обувь. Полынщики. Или торговцы. Или и то, и другое. Ещё пара чуть дальше, там баба какая-то, по голосу совсем не старая, смеётся-заливается нездоровым смехом. Из чёрного проема незакрывающейся двери вдруг вываливается тип без респиратора с чумным взглядом, худой, один скелет, и чёрными потрескавшимися губами спрашивает невнятно:
— Надо чё?
Андрей Николаевич — хотя нужно было просто побыстрее уйти — от неожиданности даже спросил:
— Что?
— Надо чё, говорю?
— А, нет, ничего не надо, — Горохов ускоряет шаг.
А тип бурчит невнятно ему вдогонку:
— Есть свежак, «молодка», сегодня собранная, чистяк, отходняка от неё вообще не будет, есть «настойка», есть «известь», всё есть, слышишь… — уполномоченный проходит мимо, это, кажется, раздражает продавца. — Э! Мужик… Э…
И тут из двери вываливается ещё один, интересуется:
— Чё он?
— Ниче, — бурчит первый. — Ходит тут… Урод…
Надо отсюда убираться побыстрее, или придётся кого-то убить, и уполномоченный уходит, на ходу незаметно взводя курки на обрезе… Ну, так, на всякий случай. Он оборачивается. Получить пулю в спину очень не хочется, а эти двое стоят и смотрят на него. И он прибавляет шаг. У следующего дома к бетонной стене привалился раздетый человек, на нём лишь штаны и какие-то ботинки с обмотками, такие носят казаки. Но ни рубашки, ни шапки, ничего. Он в полузабытьи, глаза закатил и шарит рукой перед собой. Рот приоткрыт, дёсны тёмно-зелёные, зубы жёлтые. Этот ест траву давно. Горохов знает, что, по большому счёту, это уже труп. Возможно, он и не умрёт от полыни, но его точно прикончит то, что он сидит вот так вот, без одежды. Его за неделю прикончат клещи. Один клещ будет есть его месяца три, нужен знающий человек, чтобы вытащить опасную тварь из тела. И вытаскивать её нужно в течение первых часов после укуса. Иначе это членистоногое уйдёт в тело сантиметров на пять или шесть, закогтится там и начнёт выделять обезболивающее, типа, не беспокойся, человек, всё у тебя в порядке, живи себе дальше, а я тут поживу.
Двум-трём понадобится месяц, чтобы довести человека до горячки. А если вот так сидеть около стены, то ты соберёшь на себя всю нечисть, что будет рядом. Может, и недели не протянешь. Горохов, стараясь не глядеть на этого бедолагу, проходит мимо.
Метров через сто с ним снова пытаются заговорить. Теперь это девица лет двенадцати. Худая. Она тоже без респиратора, вся оборвана и, кажется, пьяна. Девка тоже предлагает полынь. За нею стоит какой-то мужик и смотрит на уполномоченного сквозь треснувшее стекло маски, держит в руке что-то, а что — и не разберёшь.
Нет, нет! Ничего не нужно, Горохов качает головой и прибавляет шаг. А сам руку с обреза не убирает.
⠀⠀
У последней лачуги он остановился. Дальше дороги не было, и сразу за домом с треснувшей стеной начинался невысокий, чёрный от влажной плесени бархан. Ещё метров сто на юго-восток — и бетонная башня старой водокачки.
Горохов тут пошёл медленно, потом зашёл за угол и выглянул из-за дома: не тащится ли кто за ним. На улице всё ещё были люди, но за ним вроде никто не шёл. Но опять же тут был квадроцикл, который уполномоченный уже видел. Неплохой, не старый. Машина была припаркована прямо возле дверей одного из притонов. Есть ли в нём кто — поди угадай. Возможно, на нём ездил кто-то из местных барыг. Горохов надеялся, что так оно и есть. Дальше торчать тут смысла не было, и он пошёл к башне, в степь. Шёл быстрым шагом, на тот случай, если за ним идут.
А кругом была красота. Мокрые от дождей и чёрные от плесени барханы почти неподвижны, никакой ветер не в силах их перемещать, тем более на время дождей почти стихают яростные вечерние заряды. А все проплешины между песчаными волнами тут же зарастают всевозможной яркой зеленью. Кактусы всех цветов и размеров, даже самые маленькие, те, что величиной с мизинец, начинают цвести, крепкая колючка становится пушистой из-за распустившихся семян, шипов под пухом не видно, и её даже хочется потрогать. Всё это вдруг оживает, изо всех сил вырывается из земли, чтобы расцвести и успеть до зноя рассовать по пустыне свои семена. Лук с его сочными, острыми листьями, серый тюльпан с его сладкими клубнями, тут Горохов увидал даже деликатесный и якобы очень полезный для здоровья щавель, красные сочные стебли и зелёные листочки которого имели приятный кисло-сладкий вкус… Да, это был он. Салат из этого растения и лука, с кусочками жареного козодоя и заправленный маслом, стоил в ресторанах Соликамска сорок копеек и пользовался у рафинированных горожанок популярностью. Неплохо было бы собрать себе пучок этого растения, но солнце за его спиной уже катится к горизонту, и ему нужно спешить.
Он миновал башню и всё так же быстро дошёл почти до гряды камней, которые были отмечены на карте. Уполномоченный оглядывался несколько секунд, смотрел по сторонам, пока не нашёл тот камень с «навесом». Компас и секстан были, как всегда, при нём, компас в часах, секстан во фляге, но он и не подумал их вытаскивать. Горохов и без своих приборов уже знал, где находится схрон. Парни Кузьмичёва выбрали хороший камень, он сам бы его выбрал для тайника.
Андрей Николаевич приостановился: в принципе, дело было сделано, можно было и полюбоваться красным солнцем, что зависло между тёмными тучами и чёрной степью. Да, солнце, чёрная степь, зелень — это всё было на удивление красиво, но не нужно забывать, что дожди выгоняют из песка всю мерзость, что таит пустыня. И это не только сколопендры, которые в этот сезон просто звереют, не только шершни, которые в дожди начинают роиться, тем более что от первых и от вторых людей погибает не так уж и много. А вот членистоногих нужно было опасаться всерьёз. Он снимает перчатку и начинает ею бить по полам плаща, по рукавам, по брючинам… Пауки и клещи — вот чего в первую очередь нужно бояться. И для первых, и для вторых человек — еда, но одни жалят сразу, как только доберутся до плоти, и они её ищут, забираясь в рукава, в штанины, за шиворот, но их всегда видно, они белые и хрупкие. А вот клещи не такие, эти твари готовы сутками медленно ползти по ткани, чтобы наконец найти открытую кожу. Их не раздавить в пальцах, их не разглядеть сразу, хотя и убивают они не так быстро, как пауки. Но зато их в сотни раз больше, чем пауков. В общем, нужно время от времени останавливаться и стряхивать с себя этих мелких гадов. Полы плаща и брючины — как раз те места, на которые клещи и пауки попадают в первую очередь. Поэтому Горохов всегда предпочитал галифе и сапоги, а казаки — плотные обмотки. И в одно мгновение Горохов замер.
Три-ри, три-ри-ри, три-ри…
Высокий тонкий звук пронёсся над барханами. Его ни с чем нельзя было перепутать.
Три-ри-ри, три-ри, три-ри… Три-ри-ри…
Этот звук был верным признаком того, что дожди скоро закончатся. Неделю, ну или дней десять — и всё.
Три-ри, три-ри, три-ри…
Из своих глубоких нор начинали вылезать цикады. Они как чувствуют окончание сезона дождей. Кусачие, безмозглые, с мощнейшими жвалами и шипом на крепком хитиновом брюшке, который содержал в себе вполне неприятный токсин. Но в виде личинок они были прекрасны… Жирные, приятно жёлтого цвета, почти неподвижные существа, содержавшие в себе протеина и жира намного больше, чем самая лучшая саранча. К ним даже не нужна была соль. И их не нужно было чистить. Просто откусываешь жёлтое брюшко, которое составляет девять десятых личинки, а остальное — голову со жвалами и передними лапами, напоминающими стальную проволоку, — выкидываешь. В детстве цикады были единственным поводом без особой грусти переживать окончание сезона дождей. Все дети их оазиса с первых трелей цикад выходили в степь искать чёрные, едва заметные отверстия в рыхлом грунте. Там, внизу, обычно и прятались цикады, дожидаясь своего созревания.
Ему захотелось найти хоть одну личинку, пока не стемнело. Вспомнить их удивительный вкус. Скоро их тут будут сотни тысяч; чем ближе конец дождей, тем больше их поднимается к поверхности земли. И сейчас одна из тех, что уже вылезла из земли и обзавелась крыльями, изо всех сил орала, чтобы побыстрее призвать к себе партнёра. Успеть, пока грунт влажный и рыхлый, отложить в него несколько тысяч яиц.
Три-ри, три-ри, три-ри, три-ри, три-ри…
Пиликала цикада откуда-то с востока. И он, надев перчатку, стал взбираться на пологий бархан; хотел идти в сторону звука, но, поднявшись на самый верх чёрного песчаного гребня, по своему обыкновению, обернулся на восток, взглянул в сторону города.
Солнце уже проваливалось за крыши домов Губахи, свет стал почти красным, и его становилось всё меньше, но даже в этом свете он увидел человека. Человеческая фигурка всего на мгновение показалась на вершине бархана и тут же скатилась вниз, исчезла. До фигурки было метров триста, и двигалась она как раз от города и в его сторону.
Всё, про цикаду забыли сразу. Он спустился вниз и привалился к бархану, позабыв и про пауков, и про клещей — теперь тут были существа и поопаснее, — вытащил из кобуры прицел от револьвера и, сдвинув очки, стал смотреть через оптику по сторонам. Нет, больше здесь никого не было.
«Что этот тип тут делал? Дорога почти на километр южнее. Дорога оживлённая, а этот прётся через барханы. Кто он? Куда шёл? Зачем? Может, за мной? Ну а за кем ещё? Идёт-то он точно по моему следу. Хочет выяснить, что я делаю в степи? А может, просто человек, идущий ставить сети на саранчу? Какая саранча сейчас?! Сейчас много не поймаешь, дожди же! Ну и кто это тогда?».
Все эти мысли совсем не мешали ему обшаривать окрестности взглядом и не помешали увидеть ещё одного человека. Тот шёл намного севернее первого. Он выскочил на бархан всего на мгновение. Выскочил и тут же пропал, так, как и первый. Мало того, поднимаясь на гребень песочной волны, он сгибался едва не пополам. То ли для того, чтобы быть менее заметным, то ли по привычке человека, знающего, как воевать в барханах, и помнящего, что в полный рост на гребне лучше не вставать.
«Их двое!».
Теперь его беспокойства, его догадки выкристаллизовались в чёткую и простую, логичную мысль:
«За мной идут».
Ему стоило заволноваться. Но то волнение длилось не больше секунды. Эти двое шли с разных сторон, но оба направлялись к нему, один шёл по следу, второй вдалеке, значит, они с рацией… Эх, ему бы тоже сейчас рация не помешала. Горохов выругал себя: ну почему не подумал взять рацию, думал, что она не понадобится, думал, что от города тут недалеко. А мог бы просто включить её на приём, на поиск, чтобы «чесала» по всем волнам в надежде найти хоть что-то, тогда, вполне вероятно, он узнал бы об этих двоих и пораньше.
Он стал быстро озираться и параллельно прощупывать карманы пыльника. У него были две гранаты, обрез, восемь патронов к нему, десять патронов для револьвера и восемь патронов для пистолета. А у них скорее всего винтовочки. Они видели его только что, и теперь ему нужно было срочно менять позицию. Ведь бой в барханах — это по большому счёту игра в прятки. Кто первый увидел, тот, вероятно, и победил. Уполномоченный отметил для себя, что каменная гряда за его спиной выглядит для него сейчас весьма привлекательно. И, согнувшись, чтобы не торчать над барханами, он почти бегом стал двигаться на юг, к дороге, чуть отклоняясь в сторону камней; через пять десятков метров он остановился и выглянул: быстрый взгляд на восток, на север — нет, никого, и он снова бежит, но на сей раз уже точно к камням. Да, там, если ему удастся забраться на большой и плоский валун, он будет в относительной безопасности. Тем более что через десять минут солнце сядет окончательно.
Он был уже в пятнадцати шагах от камня… И вдруг…
Ппатттч….
Стальная десятимиллиметровая пуля бьёт в камень перед ним; разбросав осколки базальта и расплющившись, она — фррррррр — улетает в небо. Горохов валится на землю, почти в лужу под барханом, но тут же поднимается и бежит дальше. Он знает, что нужно действовать быстро. Теперь он уверен, что это люди непростые, это не обыкновенные убийцы из тех заведений, мимо которых он проходил недавно, этот народец посерьёзнее будет. Он не слышал выстрела, слышал только, как пуля ударила в камень. И стреляли метров с трёхсот… А это значило, что у парней были и глушители, и оптика… Ну, и рации… Нет, это точно не грабители.
Ему удалось добежать до камня и оббежать его… Он искал удобное место, чтобы влезть на него, но как только уполномоченный оказался за камнем…
Их было не двое. Метрах в семидесяти от себя, также возле камней, он увидал третьего человека с винтовкой.
Горохов не думал о том, что до человека далеко, он просто выстрелил первым и из того, что было в руках, то есть из обреза. Без всякой надежды попасть, скорее чтобы напугать, лишь бы человек не поднял свою винтовку. Картечь из одного ствола, жакан из другого…
Пахх…
Бах…
Даже если бы у него было время прицелиться, и то он вряд ли попал бы. Разве что при большом везении. Сейчас же он стрелял навскидку… И появившийся тип угадывать — попадёт-не попадёт в него что-то — не стал. Спрятался за бархан. А Горохов прильнул к камню, стал перезаряжать обрез, думая, что лучше бы он держал в руке револьвер. Тогда, даже навскидку, шанс влепить пулю третьему у него был бы. Всё-таки обрез — это оружие для работы на двадцати, ну, тридцати метрах… Он откинул его за спину и вытащил револьвер. И теперь оценил обстановку.
Да, эти парни были неглупые, один, самый быстрый, забежал к нему во фланг с севера, теперь он был за камнем метрах в семидесяти, двое других приближались к нему с северо-запада и запада. Они точно знали, что делали. Если бы уполномоченный не поторопился, этот третий был бы у него уже за спиной. Люди были безусловно опытные, и ему очень не хотелось завязнуть в перестрелке с ними здесь, в барханах.
«Поделят сектора — рации для координации у них есть, они же не дарги, — и будут обдуманно отрезать с фангов. Пока не зажмут. А зажмут меж двух барханов… У них, сто процентов, есть и гранаты. Уроды… Видно сразу, что готовились».
Теперь здесь, у камней, когда один из них совсем рядом, оставаться было нельзя. Ему нужно было отходить на юг, к дороге.
Он хотел было оторваться от камня, чтобы не дожидаться приближения тех, что шли от города, но как только двинулся, как только начал подниматься на короткую дюну, что привалилась к каменной гряде, как услыхал чёткие, выраженные щелчки:
Тикс-с… Тикс-с…
Узнаваемый звук. Его ни с чем не спутаешь. Винтовка с армейским стандартным глушителем. И если его слышно, значит, стреляет метров со ста-ста двадцати, не больше.
И ещё раз… Тикссс…
Туфф… Пуля поднимает фонтан песка прямо перед ним.
Но Горохов уже переваливается через бархан. И, согнувшись, бежит дальше, на ходу вытаскивая и закрепляя на револьвере его прицел. Когда он перебирается через следующий бархан, тут уже ребята не стесняются:
— Та-та-та-та-таххх…
Жужжащий рой металла проносится рядом. Это стрелял тот, от камня; осмелел, значит, и вылез…
Но Горохов не останавливается, он бежит дальше. Главное — не дать себя прижать к песку, навязав бой, не дать им себя «растянуть», зайти с фланга. И пока это ему удаётся. Именно благодаря тому, что он поспешил за камень и там обнаружил третьего.
Только на четвёртом бархане он решает остановиться, перевести дух. Может быть, кто-то из них в пылу погони забудет про безопасность и подставится под выстрел.
«Эх, хорошо бы было хоть одного из них подстрелить! Хотя бы ранить. С двумя было бы полегче».
Он глядит поверх прицела и пока никого не видит. Впрочем, видеть становится всё сложнее, солнце уже едва торчит из-за Губахи. И тут ему становится ещё неспокойнее:
«Не дай Бог, у них ещё и ПНВ имеется».
⠀⠀
Тучи такие низкие, что кажется — подними руку и дотянешься. У него-то как раз прибора ночного видения не было, а через пять минут темень наступит такая, что придётся полагаться только на слух.
Туфф…
Перед ним, в полуметре от его головы, с глухим звуком, будто кто-то ударил прутом по подушке, поднимается фонтан сырого песка с кусочками черной корки-плесени. Горохов сначала отпрянул, потом чуть передвинулся по гребню бархана и поднял револьвер. Он приблизительно знал, с какой стороны стреляли. Но даже прикладываться к оптике не стал, цели не было… Стрелявший притаился за песчаным холмом. Вот так теперь и будет… Один выстрелил — притаился, а пока уполномоченный будет искать возможность выстрелить в ответ, двое других будут оббегать его справа, слева… откуда угодно.
Андрей Николаевич не собирается ждать, пока эти ловкачи подойдут на бросок гранаты. Он снова срывается с места и, пригибаясь, бежит на юг, к дороге. Как хорошо, что у него такой респиратор. Шикарная вещь! Словно откликаясь на участившееся дыхание, аппарат начинает нагнетать воздуха всё больше. В простом респираторе попробуй-ка побегай, а тут дышится легко, беги-не хочу. Уполномоченный хорошо тренирован, а ещё от природы, вернее от родителей, он получил свою выносливость. Ещё с детства он мог пройти хоть двадцать, хоть тридцать километров по пескам, почти не устав, а если надо, то пройти ещё и быстро. Это не раз выручало его в трудных ситуациях. Вот и теперь он надеялся оторваться от этих неплохо экипированных ребят.
«Воевать вы, я вижу, не дураки, а как насчёт побегать?».
Но пробежаться как следует ему не дали; не успел уполномоченный преодолеть и сто метров, как справа, с запада, снова заработал «глушитель».
Тикс-с… Тикс-тикс-с… Тикс-тикс-тикс-с… Тикс-с…
И тут же одна из пуль бьёт в песок в трёх метрах перед ним:
Туфф…
Другая ещё ближе, поднимает фонтан песка почти под ногами…
Туфф
Он переваливает через бархан и решает остановиться, разворачивается, замечает в последних лучах заката фигурку на бархане — стоит, сволочь, во весь рост, прицеливается, — вскидывает револьвер и, не заглянув в оптику, — времени нет, цель соскочит с гребня, — стреляет…
Па-ах…
Горохов и не думал, что попадёт, просто этих уродов нужно одёргивать, они, чувствуя своё численное превосходство и превосходство в оружии, действуют уж очень раскованно, словно охотятся на беззащитную дрофу. Но вероятность попадания в брюхо револьверной пули должна немного поумерить пыл этих ловкачей.
«Как хорошо было бы влепить одному из них пулю, хотя бы в ногу, сразу поостыли бы. Эх… Хорошо бы…».
Всё равно нужно было подниматься и уходить к дороге. К дороге, к дороге… На юг…
Но зачем он туда стремился? Об этом уполномоченный ещё не думал. Что будет, когда он до неё дойдёт? Что там может измениться? Как ему удастся оторваться от преследователей? Наверное, Андрей Николаевич надеялся на людей. Восточная дорога, что вела к озёрам и участкам, где ловили саранчу, и в прошлые годы была достаточно оживлённой, а теперь, когда население Губахи увеличилось…
В общем, каких-то законченных мыслей на этот счёт у него не было, он просто быстро шёл по мокрой от дождей пустыне почти в полной темноте.
Кажется, солнце село окончательно, на небе ни звезды, ни луны, и тут ему помогли пижонские очки «Спектр». Да, как ни странно, в них было лучше видно, чем без них. Ненамного, но всё-таки… И в них даже в этой кромешной темноте он как-то ориентировался и находил дорогу. Пока не пошёл дождь.
Это был обычный дождь для этого периода. Над уполномоченным как будто кто-то открыл душ. И из него хлынули потоки воды.
Тут уже и модные очки «Спектр» не помогали. Черная пелена и льющаяся с неба вода. Ему пришлось остановиться. Реально ничего не было видно. Ему. Но вот армейские ПНВ были рассчитаны на работу во влажной среде. Это у них даже в инструкции было написано. Правда, там не было написано, будут ли они работать, когда вода просто с неба как из ведра. Он не успел додумать эту мысль, короткая жёлтая вспышка справа на мгновение озарила чёрные склоны барханов. А потом и звук пришёл…
Тах…
Уполномоченный, не думая, исключительно на выработанном за годы своей нелёгкой жизни рефлексе, сразу и с уклоном сдвинулся вправо, зафиксировав при этом место вспышки и источника звука, и моментально вскинул руку с револьвером…
Паах..
И сразу сместился ещё дальше вправо и встал на колено… И ему тут же ответили целой россыпью звуков…
Таа-та-та-та-тах..
Через струи дождя и ночной мрак в коротких, но ярких вспышках Горохов смог разглядеть фигуру в коротком пыльнике с винтовкой в руках. Тридцать, может быть тридцать пять метров: бескомпромиссная, смертельная для кого-то из них дистанция. Сильнейший дождь, непроглядная темнота — и два человека, пытающиеся друг друга убить…
А ещё… Может быть, это ему казалось… Пули, пролетая рядом с ним, разбивают капли дождя в мелкие брызги, в туман…
Но он не фокусировал внимание на этих странных явлениях, он уже наводил оружие на то место, где только что так яростно бушевал жёлтый огонь винтовочных выстрелов. И ему потребовалось буквально мгновение, чтобы прицелиться…
Паах… Паххх…
И тут же он срывается со своего места влево, и вовремя…
Таа-та-та-та-та-таах….
Горохов слышит, как шипят пули, прорываясь сквозь струи дождя, шипят совсем рядом с ним, как раз в том месте, откуда он только что убрался… И он поднимает левой рукой обрез.
Бахх….
Вспышка от выстрела этого оружия яркая, долгая; первый выстрел он делает жаканом и, дав противнику мгновение сместиться, делает второй выстрел картечью.
И сразу срывается с места, ожидая ответных выстрелов, влетает на достаточно высокий бархан и, почти не пригибаясь, бежит с него вниз, на ходу перезаряжая обрез, а потом и револьвер…
А выстрелов всё нет… Только дождь шумит.
«Что, урод, притих? Достали тебя мои картечины?».
Он думает об этом со злорадным удовольствием. Было очень, очень приятно утереть нос этим крутым, что надумали убивать старшего уполномоченного Горохова… Да ещё где! В его родной пустыне. Хотя он всё прекрасно понимал: никаких гарантий насчёт попадания у него не было, а этот тип притих просто потому, что перезаряжал оружие — стрелял он длинными очередями, патроны не экономил. Но всё-таки ему хотелось верить, что одного из этих крутых он зацепил. А может, всё-таки и зацепил, так как выстрелов больше не последовало; а вскоре за дождём и теменью уполномоченному удалось увидеть огни. Они двигались… Это была та самая дорога, к которой он так стремился.
Он ещё оборачивался, хотя смысла в этом было мало, в пелене дождя по-прежнему рассмотреть что-либо дальше трёх шагов не было никакой возможности.
«Если они меня потеряли, то в этом дожде уже не найдут. Следов не разобрать, тепловизоры — последняя их надежда, но, судя по последней стычке в дожде, ПНВ у них есть не у всех, иначе тот урод меня изрешетил бы там, между барханов».
Тем не менее, помня про ПНВ, он старался как можно дольше скрываться за песчаными валами и переваливать через них как можно быстрее. Андрей Николаевич не сбавлял шага, двигался на юг, шёл быстро, а там, где пространство было свободно от песка и зарослей кактуса, даже переходил на лёгкий бег. И уже минут через семь он выбрался к дороге. Тут уже и дождик стал потихоньку стихать.
Большой тягач, покачиваясь из стороны в сторону в колеях с водой, тащил накрытую брезентом платформу в сторону города; уполномоченный сразу догнал его и, приподняв брезент, влез под него. Там всё было заставлено большими тазами и бочками, в тазах был щавель, молодые побеги кактусов, всякая другая вкуснятина, но после этих приключений в сумерках он даже не запустил руку ни в одну корзину.
Уполномоченный, выглядывая из своего «укрытия», старался разглядеть в дожде хоть что-то, но, кроме фар следующей за тягачом машины, ничего не видел. Так спокойно он добрался до города, где на одной из улочек слез с прицепа.
Дождь закончился, а вот его тревоги только начинались. Да, ему было из-за чего тревожиться. Он остановился у одного из домов, подальше от фонаря, закурил и продолжил движение быстрым шагом. Хоть после дождя на улице стало свежо и появилось много людей, прогуливаться на открытом месте ему очень не хотелось.
«Кто это был? Кто это, мать их, осмелился нападать на уполномоченного Трибунала? Ну, допустим, такое бывало, но то бывало, когда приговор подопечным был уже вынесен и из Трибунала к ним ехал человек, чтобы привести его в исполнение. Тогда, понятное дело, пациенты предпринимают все усилия, чтобы доктор до них не добрался. Но вот так просто! Может, это мстит кто? — но те, кто хотел бы, а главное, посмел бы ему мстить тут, в Губахе, давно мертвы! Если это были люди, связанные с местными властями… Ну, мало ли, может, кто из них поминает его недобрым словом, а теперь узнал, что он снова в городе. — Но они всё устроили бы прямо тут, на улицах, или в гостинице, не постеснялись бы; эти же дождались, пока я выйду в степь. И причём были готовы к этому… А перед этим вломились в номер и украли окурок! Зачем? И главное — кто? — этого он не понимал. Конечно, у него были враги. Дружки, родственники, коллеги тех людей, которых он покарал. Угомонил. Но всё это был народец, который, как правило, желал как можно реже попадать на глаза Трибуналу. — Неужели это северные? Неужели не поверили мне, что Кораблёва погибла от рук даргов, и решили меня наказать? Наказать назло Первому и Бушмелёву, которые хотели спрятать меня от их внимания в выдуманной командировке?».
Пока это была самая «рабочая» и самая неприятная версия, что приходила ему на ум. Он о таком, конечно, никогда не слышал — чтобы северяне нанимали кого-то, чтобы убить заслуженного сотрудника Трибунала, который они сами и финансировали, — но чем чёрт не шутит.
И тут он увидал, что из здания с надписью «Телеграф», что находилось на небольшой площади, вышли две женщины. Это было очень кстати.
«Работает ещё?».
Горохов приоткрыл дверь и заглянул внутрь, оттянул респиратор:
— Вы ещё работаете?
Совсем молоденькая девочка, лет, наверное, четырнадцати, сказала ему из-за стекла:
— Работаем.
Он прошёл внутрь, остановился у стойки со стеклом и, поглядывая на дверь и не убирая руки с обреза, произнёс:
— Хочу телеграмму дать.
— Продиктуете или напишете текст? Диктовать дешевле, так как бумага не расходуется, — серьёзно разъясняла девочка; сама же она пользовалась грифельной табличкой.
— Тогда продиктую, — всё так же глядя на дверь, начал уполномоченный. — «Березняки. Юбилейный. Мартыновой Маргарите Тимофеевне. Рита, я в Губахе, был тут в степи, встретил трёх людей. Люди те незнакомые, но упорные, еле удалось с ними разойтись…».
— Так всё и писать? — вдруг прервала запись девушка. — Это вам дорого будет.
— Ничего, ничего, так и пишите, — не отрывая глаз от двери, ответил ей уполномоченный и продолжил: — «… хотелось бы знать, кто они. Надо бы из Губахи мне уходить, но Витю нужно дождаться, а будет он только через два дня. Так что я ещё побуду тут. Целую, ваш племянник Евгений». Всё.
Девушка быстро посчитала карандашом записанные слова и сказала с укоризной:
— Это вам в тридцать одну копейку обойдётся.
— Ну что ж поделать, — он достал деньги и расплатился.
Девочка же, получив деньги, взялась за «ключ» и стала бойко отбивать его телеграмму. А когда закончила, он у неё спросил:
— А вы не подскажете, где мне найти парочку людей… ну, хороших парней для охраны?
— Для охраны? — она удивилась и пожала плечами. — Это я даже и не знаю, может, вам к приставу надо?
— К приставу? — он усмехается, вспоминая того пристава, что был тут в его прошлый приезд. — Нет, к приставу мне не нужно. Есть у вас тут какие-нибудь люди, которых можно было бы нанять?
— Ну людей-то у нас много, там, у столба, ну, где объявления вешают, там очень много народа, все ищут работу. Тут безработных хватает, может, вам там поискать?
— Да, может быть, — он вспоминает, где это место. — У столба… А это не там, откуда ходил транспорт, возил рабочих к буровым?
— Раньше возил, теперь уже не возит, — объясняет девушка. — Вода уже кончилась, буровые ушли. Но это там. Там вы кого-нибудь себе найдёте, там уйма народа всякого по утрам собирается. Приходите прямо к двум часам. Они там всю ночь толкутся.
— Спасибо, так и сделаю, — обещает Горохов и, аккуратно приоткрыв дверь, выглядывает из здания телеграфа. Его рука всё ещё лежит на оружии.
⠀⠀
Клавы нет, вместо неё какой-то хмурый мужик за стойкой, он пристально глядит на Горохова, когда тот стягивает маску, и уполномоченный поясняет:
— Я проживаю в… — он не может сразу вспомнить номер своей комнаты…
— Я знаю, из какого вы номера, — прерывает его мужик.
— А меня случайно никто не спрашивал? — интересуется уполномоченный.
— А должны? — в свою очередь интересуется администратор.
— Да нет, не должны, — Андрей Николаевич усмехается, а сам так и шарит глазами по холлу гостиницы. — Но могут. Человечек один может спросить, пониже меня, плотный такой.
— Нет. Никто вас не спрашивал, — говорит мужик и продолжает: — Вы ночью заехали, так у вас время истекает, утром в шесть надо будет доплатить или выехать.
Горохов внимательно осматривает людей, сидящих в холле; вряд ли здесь есть те, с которыми он схватился в пустыне. Тем нужно было ещё тащиться по барханам обратно к своему транспорту. Хотя всякое может быть. Некоторые из тех, что, сидят в холле, тоже, как и он, промокли, но ни у кого из промокших нет армейского оружия. Но всё равно это его не успокаивает. Уполномоченный, разговаривая с администратором, старается не поворачиваться к людям спиной и взглядом пытается контролировать помещение. Тем не менее он слышит всё, что говорит мужик, и отвечает ему:
— Нет, я не съеду… Ещё поживу, — и достаёт небольшую медную монету номиналом в один рубль. — Хочу оплатить ещё два дня.
— Сейчас я дам сдачу, — говорит мужик и лезет в стол за мелочью.
Зашёл в номер… Сразу подпёр дверь стулом, стащил к ней свои тяжёлые баулы. Скинул пыльник, респиратор и шляпу. Достал винтовку, снарядил её, поставил к стене, снарядил и дробовик. В карманах пыльника у него были две гранаты. Но этого ему показалось мало. Вытащил из сумки ещё две, в них вкрутил взрыватели. Только после этого немного успокоился.
Теперь одежда. Горохов сразу раздевается — он валялся на песке, в сухой сезон это не страшно, но сейчас… Он снимает одежду, идёт в душ, осматривает её всю, включая шляпу. На пыльнике находит двух клещей, один уже добрался до самого воротника. Ещё два прицепились к брюкам. Уполномоченный кидает всю одежду под воду, теперь осматривает себя. Ноги, руки, шея… Самые уязвимые места. Ещё спина между лопаток, клещи часто пробираются к коже через воротник. Рукава и штанины — это для них главные входы, до воротника слишком высоко, но тем не менее… Он занимался оружием, чистил одежду, мылся, но ни на секунду не переставал думать. Ему было понятно, что из Губахи нужно уходить — и уходить как можно быстрее. Но… Андрей Николаевич не знал, как отсюда уйти. Уйти безопасно. Кинуться к грузовику и рвануть из города?
Догонят. Если захотят догнать — обязательно догонят. И там, на дороге, ему снова придётся решать этот вопрос. Он, конечно, будет готов, но… Одному против троих? Нет, это был слишком большой риск. Он хотел уйти от них, оторваться, скрыться. Именно для этого Горохов в телеграмме писал, что пробудет здесь, в Губахе, ещё два дня, именно поэтому он продлил номер на двое суток. Если они с ним работают плотно — а судя по всему, так оно и было, — они обязательно об этом узнают. Поверят или нет — дело другое, но знать, что он тут кого-то ждёт, они должны.
Уполномоченный чуть передвинул кровать, сдвинул её так, что если будут стрелять через дверь, то по ней попадать не будут. Закинул в рот несколько драже витаминов и лёг на кровать, разложив рядом с собой всё своё оружие.
Горохов, как проснулся, первым делом выпил воды. Час двадцать пять. Скоро гостинца начнёт оживать. Он зашёл в душ, помылся и почистил зубы. Разорвал вакуумную упаковку и откусил кусок кукурузной лепёшки, решил не экономить и отрезал себе хороший кусок свиной колбасы. Деликатес.
«Если меня сегодня прикончат в степи, её сожрёт какой-нибудь урод. Уж лучше сам съем, побалую себя».
Поев немного, присел на кровать и закурил. Выкурил почти всю сигарету, прежде чем ему захотелось откашляться. В последнее время он стал и вправду много курить. Ещё пару месяцев назад ему хватало пачки дня на два. Теперь едва хватало на день.
«Ну а как тут не курить, если такие дела творятся, — он затушил окурок в пепельнице. — Интересно, этот тоже украдут?».
Впрочем, вчера, когда он вернулся домой, то нашёл все свои метки нетронутыми, его номер никто не посещал.
Андрей Николаевич порылся в своих многочисленных вещах и нашёл новую одежду. Неброскую, простую, незапоминающуюся. Ту, которую предпочитал носить в командировках. Только вместо сапог на сей раз у него имелись добротные мягкие ботинки и обмотки. Всё остальное было как всегда: простой выцветший пыльник, галифе, рубаха с длинными и узкими рукавами, фуражка и белый платок под неё, для шеи и затылка. Респиратор, видавший виды, но с новыми и дорогими фильтрами, потёртые очки. Он даже флягу-тайник взял другую. И оружие… Свой любимый обрез и свой заметный револьвер уполномоченный отложил в сторону, взял шестизарядный дробовик, винтовку брать не стал, она бросалась бы в глаза. В степь он сегодня не собирался, а городе ему должно было хватить и дробовика. А на пояс, не стесняясь, повесил кобуру, в которой находился армейский «девять-восемь» с запасным магазином. Рация, две гранаты и патронташ под двенадцатый калибр завершили его костюм. Рацию он теперь собирался носить всё время, спрятав её в карман, но поставив на приём и убавив громкость. Он включил автоскан, и умный прибор теперь постоянно искал сигналы во всём доступном ему диапазоне. Неожиданностей, подобных вчерашней, ему хватило. Больше он в такие ситуации попадать не хотел.
Сейчас он выглядел по-другому, но на этом его сборы не закончились. Он достал из баула и развернул новый, объёмный тактический рюкзак. В него сложил всю ту одежду, в которой ходил в последнее время, туда же положил яркий и дорогой респиратор и отличные очки, револьвер и обрез. Также он взял с собой блок-детектор сигнала с экраном и источник сигнала: радиомаячок (жучок). Вот теперь он был готов.
Ни одной камеры он в гостинице до сих пор не заметил. Но это не сильно облегчало ему его задачу. А хотел он сейчас незамеченным выйти из гостиницы. Да, он теперь выглядел иначе, чем вчера, но толковый наблюдатель мог узнать его по росту и по осанке. И поэтому уполномоченный, приоткрыв дверь в общий коридор, посмотрел, нет ли там кого. Коридор был пуст. Но он не поспешил выйти из номера, а так и остался стоять у чуть приоткрытой двери.
Он ждал. В гостинице жил народ простой, все вставали рано, выходили по делам тоже рано, чтобы с двух до десяти, до начала зноя, покончить с большею частью дел. Это расписание люди сохраняли и в сезон дождей тоже. По привычке. А сейчас было как раз два часа утра. Народ, что проживал в гостинице, давно уже проснулся. Люди гремели чем-то в своих номерах, переговаривались. Поэтому ждать долго ему не пришлось. Уже минут через пять ожидания в коридоре послышался шум открываемой двери, голоса, потом звуки проворачиваемых в замке ключей. И как только мимо его двери прошли два человека с тяжёлыми мешками, он тут же вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Горохов пошёл за этими двумя людьми быстрым шагом и в конце коридора догнал их. Они с мешками и дробовиками, он со своим рюкзаком и почти таким же, как и у них, дробовиком, почти ничем друг от друга не отличались. И шёл он в двух шагах от этих двоих. А перед тем как начать спускаться по лестнице, он надел респиратор. В холле было уже многолюдно, вчерашний хмурый мужик варил на двух конфорках плохой чай. За чаем была очередь. И те двое мужичков, что шли перед уполномоченным, увидав очередь, махнули рукой — без чая обойдёмся — и сразу пошли к выходу. В общем, тот, кто должен был следить за ним в холле, наверняка его пропустил. Должен был его пропустить. Но теперь, после вчерашней стычки в степи, Андрей Николаевич не собирался рисковать. Он хотел быть уверенным, что за ним не следят, а посему, тут же отстав от мужиков, быстро свернул в узкий проулок.
Прошёл метров двадцать, развернулся и замер в темноте, привалившись к стене. Стал ждать, не появится ли кто. Но прошло время, минуты три, наверное, а в темноте проулка никто не появился.
«Прозевали».
Он повернулся и пошёл вдоль домов, а потом свернул к центру города, к остановке или, как выразилась вчерашняя юная телеграфистка, к столбу.
Едва третий час утра был, а народу у дома со столбом под сотню, недавно дождь, видно, был, грязи по колено. Настрой над толпою недобрый, видно, желающих работать больше, чем работы. Приезжают тягачи или грузовики, люди кидаются к ним толпой, толкаются, ругаются, заглядывают в кабины, что-то обсуждают с приехавшими, торгуются.
Горохов остановился в сторонке, стянул респиратор вниз, закурил, стал наблюдать. А народец-то тут разный. И старатели есть. И бродяги при оружии. Ещё нужно подумать как следует, прежде чем таких нанимать. Если саранчу собирать — ещё может быть, но какая сейчас саранча…
И тут худой невысокий тип в драном пыльнике и со старой двустволкой, увидав стоящего в стороне уполномоченного, направляется к нему, шлёпая сбитыми ботинками по грязи и ещё издали протягивая руку.
— Друг, дай закурить, курить охота — сил нет.
В степи нельзя отказывать человеку в воде и еде, нельзя бросать человека, если есть место в транспорте, но сигареты… Это удовольствие, и удовольствие не очень-то и дешёвое, тут уже на усмотрение хозяина пачки: понравится просящий — можно и угостить, а можно и «завернуть» наглеца; но уполномоченный никогда не жадничает по мелочам в своих командировках, он знает, как располагать к себе людей. Андрей Николаевич вытаскивает из кармана пачку, немного выбивает из неё сигареты, так чтобы торчали кончики пары штук, и протягивает просящему. Тот, в свою очередь, снимает старую перчатку и ногтями, под которыми даже при слабом свете отлично видна грязь, цепляет одну из сигарет. Горохов видит, что пальцы человечка дрожат, и тогда уполномоченный принюхивается… Ну конечно… Его догадка оказалась верна… Горохов прекрасно знает этот омерзительный запах полыни. Мужичок воняет. Даже через воздух, перенасыщенный влагой, пробивается эта несильная, но запоминающаяся вонь.
— Спасибо, друг… Ты меня реально выручил. Ещё немного, и я помер бы… — худощавый, не снимая с головы капюшона, прикуривает от сигареты Горохова.
— Рад был помочь, — отвечает Андрей Николаевич. Он думал, что этот тип от него отвалит, но тот встал рядом, стоит курит и, видно, хочет ещё и поболтать.
— Что, тоже работёнку ищешь? — спрашивает тип.
— Пока смотрю, — нейтрально отвечает уполномоченный. Он всё ещё настороже. Когда подходил к этому месту… так… на всякий случай… переложил пистолет из кобуры в рукав пыльника. Ведь смена костюма вовсе не гарантирует, что он в безопасности. Но от этого человека Андрей Николаевич подвоха не ждёт. Этот никак не мог вчера его преследовать в степи. Среди любителей травы людей, умеющих бегать по барханам и хорошо стрелять, не найти. Тут либо трава, либо бегать.
— А может, у тебя работёнка найдётся? — вдруг спрашивает воняющий полынью человек.
— А с чего это ты взял, что у меня есть работа? — не спеша интересуется уполномоченный.
— Ну, не знаю… Вроде одёжа у тебя простая, но ружьишко знатное. Хорошее ружьишко… — вслух размышляет худощавый.
— Мало ли… — усмехается Горохов. — Может, я его… нашёл.
— Ага, — неожиданно соглашается тип. — Если только вместе со своими дорогими сигаретами, — они говорят вдали от фонарей, тут не очень светло, Горохов не видит его лица за респиратором и под капюшоном, но знает, что наркоман усмехается. — Так что, есть работёнка?
«Вот зараза, раскусил… Был бы я со старым обрезом… Впрочем, сигареты у меня и вправду недешёвые».
Но эта наблюдательность худощавого сыграла и против него самого. Андрей Николаевич теперь относится к нему насторожённо. Он знает этот тип людей, не раз встречал таких в степи, тем не менее спрашивает:
— А ты местный?
— Не-е… — тощий выпускает из-под капюшона сигаретный дым. — Я тут всего три месяца… Я с Чусового…
«С Чусового… Лицо не показывает. Врёт, наверное. Чусовой давно вымер. Кто твои слова подтвердит? — Горохов таких людей видел десятки. Десятки. Через его руки проходили их личные дела. А там одно и то же, как под копирку. — Перекати-поле. Ни кола, ни двора, ни бабы, ни детей. Бродяга, а значит, и вор. Сегодня здесь, завтра там. Саранча, стеклянные рыбы, охота. За всё брался, ничего не пришлось по душе. Пару раз ходил со старателями за медью, но это сложно и тяжело. Очень жарко. Ещё и очень опасно. А хочется водочку пить, под кондиционером кайфовать, траву жевать. Поэтому такие типы ищут, что украсть, запросто могут убить, рано или поздно прибиваются в банду. Воняет травой и ещё не продал оружие — бандит. Скорее всего… В девяноста процентах случаев. А если у него ещё найдутся приятели…».
— Нет, — уполномоченный качает головой. — Для тебя работы нет.
Это, может, и звучит грубовато, но в степи никто ни перед кем не выплясывает, это вам не соликамские обеды светских львиц.
— А чё со мной не так? — сразу интересуется тощий; он уже готов объяснить этому мужику с дорогими сигаретами, что он на все руки… Всё умеет, всё знает. Что горы может сдвинуть, а то, что от него травой несёт, — так это всё фигня, он не торчок конченый, просто вчера расслабился и погрыз дури малость.
— Мне нужен человек, который умеет водить грузовик, — продолжает уполномоченный.
— Да а чё его водить-то?! — тощий едва не подпрыгнул на месте, стал рукой размахивать так, что чуть сигарету не выронил. — Я могу водить. Знаешь, сколько я исколесил по пескам. Так что не сомневайся… Водил не один раз. Чего там уметь-то?!
«Я тоже недавно так думал… А как от Железнодорожного до Губахи доехал, так руки разгибал еле-еле».
— Нет, — Горохов снова качает головой, — там груз… В общем, нужен мне напарник, чтобы был покрепче тебя. Груз негабаритный… Нужен такой, чтобы сам мог с ним управиться, если меня не будет.
Андрей Николаевич ожидал, что тощий сейчас начнёт и дальше себя расхваливать и убеждать его, что он с любым грузом справится, что ему только дай работу, но тощий вдруг сказал:
— А, груз негабаритный… — и тут же, обрадовавшись, добавил: — Так у меня товарищ есть. Он крепкий, и с грузовиком управится, и с грузом. Он толковый. Давай я его позову.
— Да ладно, не надо, — говорит Горохов, но неуверенно.
А тощий хватает его за рукав:
— Слушай, друг, давай я приятеля позову, он толковый, тупой немного, но толковый. На него в степи можно положиться. Его Мураткой зовут.
— Ну если только Мураткой, — Горохов хмыкнул. — Ну тогда давай зови. Посмотрим твоего Муратку.
⠀⠀
Мурат оказался выше тощего, но он точно не показался Горохову одним из тех, кто может в одиночку загрузить грузовик. Тоже был худой. Под травой есть не сильно хочется, травоеды почти всегда доходяги.
— Здорово… — произнёс он и протянул руку Андрею Николаевичу: — Муратка.
«Муратка. Башмаки стоптаны, ещё немного — и дыры появятся. Как он только по раскалённому песку будет вниз ходить?». И полынью от него несло ещё сильнее, чем от тощего. А на плече висела винтовка… уполномоченный даже не знал этой системы. Кажется, это было оружие Эпохи Первых Песков. К такой и патронов не найти.
— Здорово… — Горохов пожал руку. — Анатолий Баньковский.
— Понял, Анатолий, значит. Это… Петя сказал… В смысле, у тебя работа есть? В смысле, что тебе это… на грузовик напарник нужен.
Тощий стоял рядом и слушал их разговор, а Горохов уже понимал, что с этими двумя лучше дел не иметь: как только отъедешь от города больше, чем на километр, к ним нельзя будет повернуться спиной. Ни к одному из них. Но он нуждался в помощнике…
— Нужен, — уполномоченный решает убедиться в своих догадках. — Надо сгонять до Тёплой горы. Знаешь, где это?
— Ага… Конечно, — говорит Мурат. — У меня дед с Тюмени, а я сам родился в Верхней Салде. Я и на Тур
— Нужно мотнуться туда, забрать кое-что и вернуться обратно, — объясняет уполномоченный.
— Да это, в смысле… хоть сейчас поехали, — соглашается Муратка.
— А до Серова готов ехать? — продолжает уполномоченный.
— Готов. Делать мне, однако, нечего. Чего ж не ехать?
— Да легко, — влезает в разговор тощий Петя. — Это всё наши места, мы там все дороги знаем.
— Ты тоже в Серове был? — спрашивает Горохов у Пети.
— Бывали, бывали, — заверяет щуплый слишком быстро, но темы почему-то не развивает. Бывали — и всё!
Он врёт, даже проверять не нужно. Андрей Николаевич это просто чувствует, и теперь на него внимания не обращает. Он говорит с высоким мужиком, воняющим полынью:
— За три рубля поедешь до Тёплой Горы?
— А чего не съездить… Поеду, однако… — сразу соглашается тот.
«Поеду. Туда километров сто шестьдесят, дорога дрянь, там и в сухой сезон непросто, а сейчас с гор на дорогу столько воды натечёт, что умаешься там ездить. Сплошные грязевые озёра. Хорошо, если за день в один конец доедешь. День туда, день обратно, и ты соглашаешься за три рубля? Даже не спросил, что за груз. Ни слова не спросил про сроки. Про бензин. Про воду и еду. Ничем не поинтересовался. Просто соглашается на смехотворные деньги. Неужто их так припекло? — да, это были обезумевшие от безденежья и отходняка бродяги. Теперь он это знал наверняка. — Кинуть меня задумали, грузовик с товаром забрать. Или без товара, им всё равно. А могут и убить, если просто кинуть не получится».
Он искал напарника, заодно и охранника, может быть, двоих, чтобы доехать до Серова. После стычки в степи охрана ему не помешала бы точно. Да и рулить трое суток до Серова одному не очень-то просто. Тем более, что те трое мужиков, что встретились ему в степи, скорее всего от него так просто не отстанут. Нет, не успокоятся. Они гонорар получили, а заказ не выполнили. Поэтому он готов был потратить на пару своих помощников рублей тридцать-сорок. Но надёжных людей найти тут, в Губахе, было непросто. Брать кого-то из местных силовиков уполномоченный побаивался. Он не был уверен, что это не они вчера устроили на него охоту в степи. А найти надёжных людей вот так вот утром на толкучке у столба… Такой вариант был маловероятен. Тут без связей и знакомств, без рекомендаций было не обойтись. Он уже понимал это. И теперь, после встречи с этими бродягами, у него появляется другой план. Уполномоченный стреляет окурком в ближайшую лужу и говорит твёрдо:
— Слышь, Петя… Ты иди, я с Муратом теперь сам обо всём договорюсь.
— Так, значит, берёшь его? — почти не скрывая радости, спрашивает тощий Петя.
— Беру, — говорит уполномоченный.
— А может, и меня возьмёшь? — с надеждой интересуется тощий. — За те же деньги? Мы с ним в паре работаем…
— В кабине места только для двоих, — сразу обрезает его Горохов.
— Ладно… — соглашается Петя. — Всё равно спасибо, друг, — он радуется и тут же добавляет: — Мы сейчас… — хватает Мурата за рукав и оттаскивает его в сторону.
Эти двое о чём-то переговариваются. А Андрею Николаевичу, кажется, известно, о чём. Но он не собирается им мешать. Наконец тощий отпускает Мурата и, подойдя к Горохову, жмёт тому руку, демонстрируя максимальное расположение и дружелюбие:
— Спасибо, друг, ты нас конкретно выручаешь, если что нужно — только скажи, я тоже всегда готов помочь.
Можно было прямо сейчас с этим Муратом сесть в грузовик и сорваться из Губахи сначала на юг, на Гремячинск, а из него свернуть на восток и погнать машину на Тёплую Гору. С Мураткой Андрей Николаевич как-нибудь договорился бы. Никуда бы этот бродяга не делся, был бы как шёлковый и проехал бы с ним до самого Серова. Доехал бы… Но только в том случае, если их не будут преследовать. А ещё уполномоченный не хотел бросать кучу дорогой экипировки, что была сложена у него в номере.
«Там вещей на несколько сотен рублей. И вещи всё отличные».
Он просто не мог подарить персоналу гостиницы такое богатство.
Ему в степи оно было намного нужнее. Поэтому его план был достаточно сложным.
— Ну, раз я на тебя работаю, может, дашь тогда покурить мальца? — начинает Мурат, когда они ушли от толпы, что осталась возле столба.
Горохов молча даёт ему сигарету.
— Так это, куда нам сейчас? — интересуется Мурат, закурив.
— Ну, наверное, ты захочешь взглянуть на машину, на которой тебе придётся ехать? — отвечает ему уполномоченный.
— А-а… Да… Давай, однако, поглядим машинку.
Стоянка находится на северном въезде, и им приходится пройти почти половину город.
— Слушай, Мурат… — начал прощупывать Горохов, — а ты сможешь один до Тёплой Горы мотнуться?
— Да смогу, однако, — отзывается тот без особых раздумий. — Чего же, езди и один мало-мало.
Уполномоченные и не сомневался, что он согласится.
«Даже не попросил надбавки. Видно, они с Петей уже поделили деньги за мой грузовик».
Возле столовых многолюдно, люди пьют чай, едят хлеб с саранчой прямо на улице, пока дождя нет, видно, внутри столовых не включают кондиционеры из экономии. Андрей Николаевич думает, что этого воняющего полынью человека, что идёт справа от него, нужно бы покормить, ел он, наверно, давно, но почему-то ему кажется, что благодарности от Муратки он не дождётся.
Мастерские уже тоже работают, слышится повизгивание электрических инструментов. На улицах людей уже много.
Так они добрались до стоянки и прошли на территорию, где за ними прибежал человек с оружием.
— Э… э… Вы куда пошли-то?
Горохов достаёт из внутреннего кармана квиток с печатью стоянки, протягивает его человеку:
— Вот, нам машину забрать.
Охранник светит на квиток фонариком, потом светит на Горохова и на Мурата. Те и не думают снимать маски, может, поэтому человека что-то смущает.
«Хм… Что-то… Машину на стоянку ставил пижон городской, а пришли за нею… два таких типа… Особенно этот, в мокром и грязном пыльнике, от которого прёт полынью, хоть нос затыкай».
И тогда уполномоченный достаёт из кармана ключи и трясёт ими перед мужичком:
— Да не волнуйся, друг, мы не воры. Нас хозяин послал.
— Ну ладно, идите, — нехотя соглашается охранник, забирая квиток.
А Андрей Николаевич доводит Муратку до своего грузовика.
— Ну, вот наша колымага.
— А, «три в кубе»… Знаю… Я ездил на такой, — говорит Муратка, оглядывая колымагу.
«Я ездил на такой… И всё? Настоящий шофёр добавил бы: кондиционер в ней фуфло, пока доедешь куда — испечёшься. Мосты жёсткие, трясёт сильно, но мотор жару хорошо держит, не закипает, когда другие уже кипят, зато масла жрёт много».
Нет, ничего этого худой и высокий мужик не говорит, а Горохов открывает ему водительскую дверцу, протягивает ключи:
— Ну, заводи.
Мурат лезет на водительское кресло, поворачивает ключ. Стартер просипел быстро, и двигатель схватился сразу. Как говорят, с пол-оборота. Конечно, ребята Кузьмичёва выставили зажигание, поставили новые свечи. Теперь всё работает, как хороший хронометр. Выбросил из трубы клуб чёрного дыма, затем заурчал ровно и негромко.
— А это что? — Мурат указывает на те баулы, что лежат в кабине.
Там уполномоченный держит взрывчатку, патроны, ещё кучу всего полезного и дорогого.
— Это я заберу, — говорит Горохов и лезет в кузов. — Напарник, смотри сюда, — и когда Мурат выглядывает из кабины, объясняет: — Бочка бензина, его не трогай, у тебя будет полный бак, тебе до Тёплой Горы хватит с лишком, а это вода. Вода отличная, можешь пить, сколько захочешь.
— Ага, — кивает Мурат и тут же спрашивает, — так я, что, один поеду?
— Пока неясно. Ждём телеграмму. В ней всё будет сказано.
— А-а… — Мурат снова кивает.
В его этом «а-а» уполномоченный слышит разочарование. «Напарник», судя по всему, предпочитает путешествовать в одиночку. Но настроение Муратки уполномоченного мало беспокоит, и он говорит ему:
— Ты пока посмотри, вспомни, как управлять машиной.
— Ага, — Мурат снова скрывается в кабине.
Это его «ага» уже немного раздражает Горохова, не дай Бог такого напарника в дальний путь. Он скидывает рюкзак и достаёт оттуда коробку. Там радиомаячок и блок контроля и поиска сигнала. Он сразу собирался поставить на машину «маячок», как только понял намерения этих парней, и вот теперь, пока «напарник» был в кабине, Андрей Николаевич решил всё и сделать. Горохов включает блок контроля. И…
Зелёная лампочка на первой панельке блока вспыхнула: «Связь установлена! Источник сигнала активен».
Он даже не понял, что произошло, потом подумал, что блок контроля неисправен, и лишь через пару секунд к нему пришло понимание, что тут где-то рядом работает «маячок». И это при том, что свой «маячок» он ещё даже не вытащил из коробки.
«Где мне его поставили? — это был первый вопрос, который пришёл ему в голову. — В дороге на Губаху? Когда я мыл стекла? Или уже здесь? Кто знал, что я приеду сюда? Ну, наверное, те, кто обыскивал мой номер и напал на меня за городом у водонапорной башни!».
Теперь ему было нужно найти «маяк», и он стал водить блоком контроля из стороны в сторону, ища место, где сигнал будет лучше.
Но он везде был отличный. Ему пришлось спрыгнуть с машины и присесть. Вот тогда сигнал стал чуть хуже, и тогда он начал, пригнувшись, медленно обходить грузовик по периметру. И тут дверь кабины открылась.
— Слышь, Анатолий, а что там?
Мурат выглядывает из кабины.
— Ничего, — оборачивается уполномоченный. — Я привык перед дорогой всё осматривать, чтобы потом не было сюрпризов в пути.
— Чего не было? — не понимает новый «напарник».
— Всё нормально, Мурат. Ты занимайся… Вспоминай управление.
— А чего тут вспоминать? Может, тебе помочь? — интересуется Мурат у уполномоченного.
— Нет! — твёрдо отвечает Горохов и продолжает свой осмотр.
— Ясно, однако, — Мурат садится в кабину и закрывает дверь.
Через пару минут Горохов находит «маяк», он прилеплен к левому борту изнутри. Это точно такой же передатчик, как и тот, что лежал у него в коробочке.
«Ничего удивительного, всё такое сложное делают на севере, и производитель один».
Пару секунд уполномоченный думает, что с ним делать. Большой соблазн так и оставить его на борту грузовика, пусть Мурат тащит «маяк» из Губахи, а заодно уведёт тех, кто его поставил. Но всё-таки нет… Жадность берёт своё. Нужно вывезти и спрятать всё его снаряжение. Так что грузовик ему ещё сегодня будет нужен. И поэтому Горохов снимает «маячок», отключает его и кладёт в металлическую коробочку рядом со своим. Теперь у него два «маяка».
⠀⠀
Нет, Муратка не шофёр; может, он когда-то и сидел за управлением больших машин, но то было недолго. Однако он пыхтит, прилагает усилия, крутит баранку да старается хотя бы не задевать бортами углы домов — улицы в Губахе бывают узкими. И поясняет, не глядя на нанимателя:
— Обвыкнуться ещё надо.
— Да, — соглашается Горохов, — к габаритам нужно привыкнуть.
Он видит одну забегаловку, возле неё несколько человек:
— А ну-ка, Мурат, остановись здесь.
«Напарник» останавливает грузовик, дёргает ручник и переводит дух.
— Что, нелегко? — интересуется уполномоченный.
— Ага… Обвыкнуться надо, однако… — отвечает Мурат. — Сейчас из города выедем, там полегче станет.
— Слушай… — Горохов лезет в карман и достаёт несколько железных монет, — ты иди-ка поешь, вон столовая.
— В смысле? — Мурат смотрит на Андрея Николаевича удивлённо. А тот видит, что он боится. Боится, что хозяин грузовика уедет, и он останется без добычи: «Ну, да… Петя тебя потом съест вместо полыни!».
Горохов даже усмехается и говорит как можно дружелюбнее, буквально засовывая деньги в руку «напарника»:
— Мурат, иди поешь, поешь как следует, за день мы можем не доехать до Тёплой Горы. А я приеду через два часа.
— Приедешь? Точно? — кажется, Муратка так и хочет спросить: «А ты меня не кинешь? А то как мы тогда тебя кинем?».
«Как ребёнок!».
Горохов едва сдержался, чтобы не рассмеяться:
— Точно, точно… Поешь пока и отдохни, через два часа буду.
— Ладно, — всё ещё волнуясь, соглашается он и вылазит из кабины.
— Мурат! — окликнул его Андрей Николаевич, пересаживаясь на водительское кресло.
— Чего? — тот остановился.
— Никакой травы! — Горохов говорит это твёрдо.
— Ага, — отвечает «напарник» и захлопывает дверцу машины.
Теперь нужно было действовать быстро. Во-первых, нужно было выяснить, есть ли за ним слежка. Он выставляет первую передачу, давит педаль газа, и пустая мощная машина срывается с места. Горохов заранее прикинул себе маршрут. Он сворачивает в полуосвещённый узкий проулок, проезжает метров триста вдоль домиков и останавливается там, где нет фонаря. Выключает «габариты», выходит из машины, прихватив дробовик.
Встаёт у стены дома, а потом и приседает на корточки в темноте. И ждёт… Ждёт целую минуту. В проулок со стороны улицы входит человек. Но уполномоченный знает, что это случайный. Так оно и вышло, человек вошёл в один из домов. Он ждёт ещё минуту, и так как никто больше в свете фонарей не появился, уполномоченный снова запрыгивает в машину и сразу уезжает.
— Эй, дядя, а ты куда? — окликает его мальчишка-администратор. Хмурый мужик, видно, сдал смену.
— Я здесь живу, — отвечает Горохов и, не останавливаясь, проходит на лестницу. «Чёртов сопляк… Лезет… Не сидится ему спокойно». У Андрея Николаевича есть повод злиться на пацана: если те, кто посажен в холл гостиницы за ним следить, не обратили бы внимания на вошедшего, не заметили бы его, то теперь могут и заметить.
— В каком номере? — вслед ему спрашивает парень.
Но Горохов ничего не отвечает. Он быстро поднимается по лестнице, проходит по коридору и отпирает свой номер. У него нет времени проверять, был ли кто у него, пока его не было, или нет. Он просто подхватывает свои тяжеленные баулы и, закинув их на плечи, покидает помещение. Ноша так тяжела, что к грузовику он приходит покачиваясь. Тем не менее закидывает баулы в кузов, тут же садится и уезжает.
Горохов торопится. Он не знает другого пути и, чтобы доехать до водонапорной башни, ему приходится снова сворачивать на мерзкую улицу наркоманов. Ехать в объезд и заезжать с большой дороги — это повышенный риск. Тут же, в этом наркоманском уголке, очень мало фонарей. Какой-то тип выскакивает и чуть не кидается ему под колёса, но это единственное происшествие. Дальше до самого тёмного угла Губахи он проезжает спокойно.
Въехав в барханы, он снова остановил машину у одного из высоких песчаных холмов, выключил «габариты» и вылез из кабины, на сей раз прихватив с собой винтовку. Оставил машину, а сам вернулся к самому последнему на улице дому, встал у угла и, выглядывая на улицу, стал ждать. Теперь Горохов не торопился. Теперь он хотел знать наверняка, что за ним никто не идёт. Он уже приготовил винтовку. Если бы тут появился квадроцикл, который вдруг решил в этот утренний час свернуть с улицы в барханы по следам грузовика, то он не стал бы задумываться. Нормальные люди выезжают в степь по нормальной дороге, а не через поганые улицы. Тем более что с мужиками, устроившими на него охоту вчера, лучше было не шутить. Им ни в коем случае нельзя дать возможности покинуть транспорт. Так что один магазин был в винтовке, а ещё два — в карманах пыльника. Ну, и пара гранат. Но никого на улице, кроме таскающихся по ней наркоманов и продавцов травы, за пять минут, что он прождал, так и не появилось.
«Ваше счастье».
Горохов поставил оружие на предохранитель и пошёл к грузовику.
Пошёл быстрым шагом, времени у него было в обрез.
В каждом транспортном средстве должна быть лопата. Ремнабора, баллонного ключа может не быть, но лопата в степи должна быть всегда, а лучше, когда их две. И штыковая, и совковая. У подготовленного Кузьмичёвым грузовика, как и положено, было две лопаты. Горохов сразу нашёл нужный ему камень с «навесом», мотоцикл должен был быть под ним. Он подогнал машину поближе к камню и вытащил из-под кузова лёгкую, но крепкую лопату. Было душновато, но зато температура держалась в районе приятных тридцати пяти градусов. Казалось бы, всё можно сделать быстро, но мокрый песок, как выяснилось, совсем не так легко перекидывать и разгребать, как сухой. И уполномоченному пришлось изрядно попотеть, прежде чем он добрался до мотоцикла. При этом Андрей Николаевич изрядно взмок, и ещё ему пришлось прерывать свою работу на несколько секунд, чтобы снять респиратор и откашляться.
Наконец он добрался до брезента, под которым был мотоцикл. Горохов выкатил его, а на его место уложил баулы со снаряжением. Ему пришлось поломать голову, что взять с собой, а что оставить. Всё-таки багажник мотоцикла — это далеко не кузов и не кабина грузовика. И он выбрал две мины — одну нажимного действия, одну МНП; четыре гранаты — две обычных, две больших, увеличенного поражения; также все патроны для винтовки и все для дробовика, все патроны для пистолета, включая снаряжённые токсином, взял один медпакет — он весил немало, но один раз такой пакет реально спас ему жизнь, это не считая разных мелких случаев, когда пакет пригождался, — а к нему две баночки: стимуляторов и антибиотиков: даже если не пригодятся, это ходовой и ценный товар. Уложил сверху трёхдневный набор калорийных продуктов, не удержался и бросил в кофр четыре поллитровых банки с персиками. Баловство, конечно, и лишний вес, но иногда хочется себя побаловать. Достал и спрятал в карман пыльника ещё одну рацию к той, что у него уже лежала. Маленькую портативную солнечную панель — иногда нужно в жару подзарядить что-то, например, те же рации. «Вечную» батарейку он тоже взял с собой. Также при нём был ещё его костюм, в котором он сюда приехал, обрез, револьвер и патроны к нему. Ко всему этому он нагрузил на мотоцикл ещё канистру с бензином и блок с двадцатью литровыми упаковками минерализованной воды. В общем, учитывая ещё и его вес, это был максимум, что можно было нагрузить на этот мотоцикл. Казалось бы, ничего лишнего не взял, нужно было бы прихватить с собой ещё кучу всего необходимого, но вес был пределен. Вес машины и груза был уже таков, что управлять мотоциклом в барханах становилось непросто даже для такого сильного человека, как он. Впрочем, так было во всех его командировках.
Все оставшиеся вещи он закинул под брезент и быстро закопал. Потом завёл мотоцикл. Отлично! Мотор заработал со второго толчка стартера. Как и положено после долгого простоя, Горохов уселся в седло, включил фару и на малых оборотах проверил все узлы: газ, тормоза, сцепление… Всё работало безукоризненно. И тогда он потихонечку повёл мотоцикл на юг, ближе к дороге, которая вела от города к озёрам. В полукилометре от дороги он приметил себе два близкорасположенных бархана, остановился между ними. Это было опасно, оставлять мотоцикл тут: найдут и разграбят сразу. Чтобы не угнали, вывернул обе свечи, однако он не видел другого выхода. Хотя сейчас, в дождь, саранчу почти не собирают, а без дела таскаться по пескам дураков мало, можно и на сколопендру наткнуться. Они в дождь просто сатанеют. В общем, ему нужно было побыстрее вернуться сюда, пока не начало светать. И он почти бегом двигался к грузовику. А тут, ему на радость, ещё и дождь пошёл. Теперь ещё и следы смыты. Всё как по заказу.
В той столовой, где уполномоченный оставил Мурата, объявился и его дружок Петя. Горохов усмехнулся: хитрые, черти. Тощий сидел не с товарищем, а за другим столом с какими-то старателями. Капюшон не снимал, надеялся, что в переполненной столовой Горохов его не разглядит, но не снятый в помещении капюшон как раз и привлёк внимание наблюдательного уполномоченного. Тот сразу узнал Петю по задрипанному пыльнику и по убогому оружию. Впрочем, Горохову было плевать на ухищрения этих типов. Он, не снимая респиратора, подошёл к Мурату и, когда тот обратил на подошедшего внимание, кивнул в сторону двери: пошли.
«Напарник» сразу вскочил, засобирался; догоняя его у двери, сказал обрадованно:
— А я уже… это… думал, ты не придёшь.
— Садись за руль, — произнёс уполномоченный, отдавая «напарнику» ключи зажигания. — Нам надо в гостиницу ещё раз съездить.
— Ага, — Мурат влез в кабину, он был явно обрадован тем, что Горохов вернулся. — А это… что-то ты перемазанный вернулся, вон все ботинки в глине. Рукава…
— Дела были, — сухо ответил Горохов, усаживаясь на пассажирское кресло. — Поехали.
— А, дела… Дела — это хорошо, вот когда дел нету — это плохо, — Мурат вдруг засмеялся.
«Когда я тебя оставлял, ты говорил через раз, а теперь смеёшься; это тебе так от еды полегчало или травы прикупить умудрился?».
Впрочем, от Мурата сильнее полынью вонять не стало, так что Горохов ни в чём не был уверен.
Этот заход в гостиницу был необязателен, но Горохов подумал и решил всё-таки в неё ещё раз заскочить. Если те, кто за ним следит, держат там человека, то это будет полезный заход. А если нет, то он снова поставит на грузовик «маячок», и пусть Мурат с тощим Петей гонят на нём куда угодно.
Они с Мураткой вошли в холл, в котором опять было многолюдно — хотя и не так, как несколько часов назад, — миновали его и вскоре были в номере у Горохова. Там уполномоченный скинул свой рюкзак и, вытаскивая из него одежду, в которой приехал, произнёс:
— Раздевайся.
— Раздеваться? Чего однако? — удивлялся «напарник».
— Давай не тупи, время поджимает, — кидая одежду на кровать, продолжал уполномоченный. — Снимай свою рванину.
— Это мне, что ли? — всё ещё не верит Мурат, поднимая с пола отличные башмаки.
— Если подойдут, — Горохов вытащил из рюкзак пыльник с отражателями, шляпу и жёлтый технологичный респиратор. В общем, он отдавал Мурату всё, кроме очков «Спектр», которые ему самому пришлись по вкусу. — Давай, Мурат, переодевайся, тебя в этой одежде должны на Тёплой горе узнать. А не узнают, так и грузить не будут. И поторопись, нам нужно до рассвета уйти отсюда.
— Ботинки, кажись, не подойдут… — говорил напарник, скидывая свой ужасный пыльник, больше похожий на влажную тряпку, прямо возле себя на пол.
— Оставь тогда, штаны надевай.
Мурат начинает одеваться, а Горохов за ним наблюдает. Когда «напарник» скидывает на пол рубаху, уполномоченный поднимает вонючую тряпку с пола стволом винтовки, рассматривает её пару секунд.
— Муратик, а у тебя, что, вши, что ли?
— Да, чё-то… да бывает… — нехотя соглашается тот. — Последнее время одёжу негде было прожарить. Так-то на бархан в три часа дня бросишь, и всё, нет вшей, а сейчас поразвелись мало-мало…
— Короче, до Тёплой Горы один поедешь. — Горохов небрежно кидает грязную рубаху напарника на пол.
— А-а, ладно… — это для Муратки неожиданность, но он соглашается; потом, накидывая отличный пыльник, осматривает свои плечи, одно, другое, явно эти зеркальные светоотражатели Мурату по душе. — И один доеду, однако…
«Господи, какой же ты тупой, напарничек, ну хоть для галочки поинтересовался бы, зачем едешь, кто и где будет встречать. Видно, в их компании тощий Петя играет роль мозга».
— Шляпа, перчатки, респиратор, оружие, фляга, — всё это уполномоченный выкладывает из своего рюкзака.
— Это всё мне? — не верит Мурат, он даже вытаскивает из кобуры револьвер, вертит его в руках.
Но Горохов вырывает оружие у него из рук, заталкивает обратно в кобуру, начинает помогать «напарнику» надеть пояс с патронташем.
— Давай-давай… Потом посмотришь, тебе уже выезжать пора. Говорю же, нужно выехать до рассвета. Надевай всё. Побыстрее…
Когда Мурат надел, Андрей Николаевич вздохнул: «Я бы сразу заметил, что это не я, — Мурат только по росту был такой же, как и он. Сутулый, с покатыми плечами наркот мало походил на крепкого и выносливого человека. — Ладно, будем надеяться, что если в холле кто-то и сидит, то это не профессионал».
— Мурат, слушай внимательно, — начал он, — я сейчас выхожу первый, ты подождёшь ровно три минуты и тоже выходишь из номера. Дверь, — он протянул «напарнику» ключ, — запрёшь. Быстро спускаешься вниз, ни с кем не разговариваешь, садишься в машину, сразу заводишь и сразу уезжаешь. Всё понял?
— Ага… Ладно…
— Респиратор, очки, перчатки и шляпу не снимаешь! Слышишь?
— Ага, — и тут он интересуется: — А почему?
— А потому… — Горохов с ним строг. — Делай, как сказано.
— Ага, ладно, — соглашается Мурат и надевает респиратор.
— Плечи разверни, — просит Горохов. Он наденется, что если «напарник» перестанет сутулиться, то станет больше походить на него самого.
— Чего? — не понял Муратка. И, даже не дав Андрею Николаевичу ответить на свой вопрос, восхитился:
— Вот… итить его мать… как будто его и нету.
— Ты про респиратор? — уточняет Горохов.
— Ага, как будто его и нету на морде… Так легко дышится… Денег, наверное, такой ст
Горохов кивает: ну да, ст
— Слушай меня внимательно. Через три минуты после меня выходишь, закрываешь дверь, спускаешься в машину, не снимая маски и шляпы, заводишь, и мы уезжаем.
⠀⠀
Горохов мог бы выругать «напарника», дескать, долго, но он сам немного задержался, пока устанавливал в кузов грузовика снятый несколько часов назад передатчик. И только когда «маячок» заработал и отобразился в окошке блока контроля, появился и Мурат. Горохов подумал, что если к «напарнику» особо не приглядываться, то в принципе… сойдёт. Муратик уселся на водительское кресло и завёл машину. И тогда, настраивая кондиционер, уполномоченный у него спросил:
— Дорогу на озёра знаешь?
— Ага, чего же не знать… Рыбачил там, — Мурат, почувствовав холодную волну, улыбается. — О, неплохо дует.
— Ну, тогда и поехали.
— К озёрам? — уточняет Муратка.
— А про что мы сейчас говорили? — Горохов смотрит на него искоса. «Напарничек», кажется, пообвыкся. Руль держит увереннее. Да и выглядит поспокойнее.
— Я понял, — говорит «напарник», и машина вполне мягко трогается и катит по городским улицам.
— Чуть быстрее можешь? — просит уполномоченный.
Неуютно ему стало в этой колымаге после того, как он сам включил «маячок», после того как в кабину влез Мурат в его одежде. Да, некомфортно стало, он даже снял винтовку с предохранителя.
И Мурат вроде вперёд глядел, но, как ни странно, это заметил.
— А чего это ты?
— Да так, привычка, — ответил Андрей Николаевич. — Как из города выезжаем… в дороге всегда… привычка, — и, чтобы сменить тему разговора, продолжает: — В Тёплой Горе есть гостиница неплохая одна… Называется «Тихий источник». Она на западе города. Почти на въезде. Бензина в баке должно хватить.
— Я знаю эту гостиницу, — сразу откликается Мурат.
— Знаешь?
— Ага…
— Туда машину пригонишь, — Горохов достаёт из кармана один медный рубль, протягивает его «напарнику».
— И что? Кого там найти? — тот, глядя вперёд, забирает монету, даже не поблагодарив нанимателя за деньги.
— Никого. Приедешь туда, остановишься возле. Тебя найдут, скажут, куда ехать под погрузку.
— Найдут?
— Тебя уже ждут там.
— А… Понял…
— Рубль — это тебе на еду, — Горохов всматривается во встречный транспорт. Машин на дороге немало. Место это оживлённое. Те, кто ставил на машину «маячок», могут находиться уже где-то поблизости.
— Ага…
— На еду, а не на траву, — уточняет Горохов; он понимает, что из грузовика нужно убираться побыстрее.
— Понял, понял… Анатолий, а тебя мне потом где искать?
Уполномоченный не отвечает ему сразу; он не верит Мурату, не верит, что когда-нибудь тот будет его искать. Андрей Николаевич уверен, что Муратка с тощим Петей навсегда исчезнут из его жизни. Даже если их не вычислят те, кто поставил ему на машину «маячок», эти двое всё равно не появятся. Продадут грузовик и умрут от полыни или будут убиты другими такими же. Впрочем, даже если их не убьют, денег, даже больших, им надолго не хватит, и будут они искать новое дельце. В общем, сгинут или в притонах, или в бесконечных песках, совершая новое преступление.
Но «напарник» продолжает:
— А машину с грузом потом сюда гнать?
— Мурат, там тебе всё скажут, — говорит уполномоченный и добавляет: — Вот тут останови.
По его прикидкам, спрятанный им мотоцикл должен быть где-то рядом. Водонапорная башня — ориентир. Её сейчас не видно, но вот-вот начнёт светать.
— Тут? — Мурат чуть берёт к обочине чтобы не мешать другим машинам, и останавливает грузовик.
— Всё, Мурат, — Горохов открывает дверь, — дальше сам.
— Ага… — по привычке произносит Мурат и тут же, пока Горохов не закрыл дверь, добавляет. — Спасибо тебе, Анатолий.
— За что? — интересуется Горохов.
— За одежду, — сообщает «напарник». — У меня такой одежды никогда не было.
— Ладно, давай. Гони, а то уже рассветает, — он забирает свой рюкзак и захлопывает дверцу грузовика; тот трогается, а уполномоченный несколько секунд смотрит ему вслед.
«Ну, хоть за одежду поблагодарил».
Потом Андрей Николаевич смотрит на часы. Небо уже должно светлеть на востоке, но пока темно.
«Это из-за туч. В этот сезон тучи особенно плотные».
Он пропускает спешащий к озёрам по грязи квадроцикл и переходит дорогу. Взбирается на первый бархан, спускается и останавливается.
«Не нарваться бы тут снова на вчерашних парней».
Он прислушивается, но шум с дороги забивает все звуки сырой степи. В общем, торчать тут нет смысла, нужно скорее добраться до мотоцикла и валить отсюда.
Горохов скидывает рюкзак, достаёт оттуда блок контроля, включает его, и тот почти сразу находит передатчик. Муратка всё ещё едет к озёрам. А он берёт направление на север.
Небо на востоке стало серым, но башню всё ещё не разглядеть, однако долгие годы, проведённые в песках, научили его находить верный путь, пользуясь компасом и почти неприметными ориентирами, типа высоты некоторых барханов, но в этот раз он и сам не ожидал, что почти сразу набредёт на свой мотоцикл. Просто правильно выбрал место, где приказал остановить грузовик. Дальше просто шёл на север.
Он вкрутил свечи и завёл мотор. Проливной дождь, что прошёл относительно недавно, намочил сиденье, а в остальном всё было отлично. Мотоцикл был готов к работе.
Уполномоченный снова достаёт блок контроля. Включил, взглянул и усмехнулся. Муратик развернул грузовик и теперь ехал обратно в город. А ведь на Тёплую Гору можно было проехать и через озёра, от них повернуть на юг и выйти на большую дорогу.
«Не стал тянуть, значит; как только я вышел, нашёл первый удобный разворот и погнал обратно. Может, Петя уже и покупателя на грузовик подыскал. Слишком быстро, конечно, но всё равно внимание на себя они отвлекут».
Он думал, что те мужички, что напали на него неподалёку отсюда, уже едут за Муратом. И поэтому уполномоченный не стал терять время и, включив сцепление, прибавил газа.
На трассу Горохов выезжать не стал. Да, там можно было держать хорошую скорость. Но сейчас от встречных машин, и особенно от тех, которые пришлось бы обгонять, на него летело бы много грязи. И одежда превратилась бы в ужас, а респиратор вскоре промок бы, и пришлось бы всё время останавливаться, снимать и выбивать и чистить его; и очки протирать всё время. Поэтому он решил поехать напрямик, в обход удобной дороги, хотя и понимал, чем это чревато. Но всё-таки был ещё один повод уйти в степь, а не торчать на оживлённом шоссе. Честно говоря, он побаивался, что те опасные мужички, с которыми он пересёкся прошлым вечером, не поверят всем его уловкам и не клюнут на грузовик с ряженым Мураткой, а будут рыскать по дороге. Шанс отыскать его среди сотен людей, что едут на юг, у них был, конечно, призрачный. Тем не менее уполномоченному не хотелось давать им даже такой шанс. Уж больно ловкие были ребята. Больно грамотные. И он пересёк дорогу и погнал мотоцикл на юг через чёрные от влажной плесени барханы.
Предгорья.
На восток и юго-восток от Губахи, сразу за чередой красных озёр с похожей на кисель водой, начинается сам Камень. Сначала это разбросанные по степи гряды почти белого, изъеденного ветром песчаника. Эти белые гряды тянутся недолго, сто метров похожих на зубы, невысоких, в два человеческих роста, камней. Но чем дальше к востоку, тем они выше и длиннее. К каждой такой гряде приваливается долгая, бывает, что и на километр, дюна. Песок тут, у камней, имея опору, уже не сносится ветром, а нарастает и нарастает вверх. Тут бывают дюны и в два десятка метров высотой. Места не очень удобные для езды. Поэтому Горохов как можно дольше держал путь строго на юг, объезжая первые каменные массивы, что оставались слева от него.
И через полчаса езды на него бросилась сколопендра. Достаточно крупная, белёсая, недавно сменившая шкуру. Горохов увидал её издали. Тварь не смогла зарыться в мокрый песок как следует, и хоть её горбатую спину, да и жвала, не очень хорошо было видно на чёрном бархане, тем не менее он её увидал. Уполномоченный мог бы объехать её, свернуть в другую ложбину между барханами, но одно из правил степи не дало ему этого сделать. Он снял с плеча дробовик. А существо, словно почувствовав это, не стало ждать пули и рывком, разбрасывая песок вперемешку с кусками чёрной плесени, вынырнуло из бархана.
«Никогда не оставляй сколопендру в живых. Даже мелкую. Не обожжёт тебя, обожжёт кого-то другого».
Он вскидывает ружьё и делает выстрел. Выстрел получился неплохой, но тварь не убита, она извивается и кувыркается на песке ещё живая, но второй раз он не нажимает на спусковой крючок.
«Ей хватит».
Уполномоченный решает экономить патроны. В степи всегда нужно экономить патроны. Впрочем, не только патроны. В степи нужно экономить всё.
⠀⠀
Вторая сколопендра, совсем небольшая… Она даже не пряталась, уполномоченный увидел цепочку её следов на мягком, влажном грунте, возле целой поляны великолепных зелёных кактусов. В кактусы он за нею, конечно, не полез бы, но сколопендра сама вынырнула из зарослей на звук его мотоцикла.
А к одиннадцати часам дня снова прошёл сильный дождь. За полминуты промочил его полностью, Андрей Николаевич даже думал остановиться и переждать его. Но дождь быстро закончился. А после него пришла духота.
«Сорок градусов», — отметил для себя Горохов. Дышать через влажный респиратор стало тяжело. А снимать его было опасно, влажный воздух пустыни был наполнен спорами чёрной плесени, грибками, всякой другой дрянью, которая вызывала очень неприятные отёки слизистой. Не смертельно, конечно, но заболеть в дороге, которая и без того непроста, ему не хотелось бы. В общем, он ехал, лишь иногда останавливаясь, чтобы выбить из респиратора грязь и влагу. И, кстати, завидовал Мурату, респиратор у которого был знатный.
Было душно, на градуснике сорок два, на часах почти полдень. Духота стояла такая, что у него не осталось сомнений: следующий дождь долго ждать не придётся. Вообще-то он рассчитывал, что будет двигаться быстрее, но длинные дюны и гряды камней всё чаще и чаще преграждали ему путь, их приходилось объезжать, и только к двенадцати часам ему удалось добраться до заброшенного оазиса Вильва.
Уполномоченный ещё издали приметил длинные дюны вокруг заброшенных бетонных многоэтажек. Заброшенные оазисы — места не очень приятные. И тоска — не главная беда этих мест. Часто возвышенности в степи, удобные для стрельбы, обживают дарги. Скорее всего, их тут нет. Первая линия оазисов, через которую им нужно пройти, находится гораздо южнее, да и не любят они предгорья почему-то. В общем, вряд ли здесь есть дарги.
Он нашёл целое поле кактуса-красавки. Там, где уже начинались брошенные людьми дома, ветер ещё до дождей сдул песок с большого участка почвы, и теперь, когда появилась влага, невысокие, но плотные и очень колючие растения начали выпускать и побеги, и цветы. Побеги являлись маслянистыми и очень питательными, а оранжевые цветы, особенно небольшие, недавно распустившиеся, были на удивление вкусны. Сладко-кислые, они имели непередаваемый вкус и привлекали козодоев, дроф, гекконов и даже небольших варанов, единственное — из них нужно было вытряхивать мелких мошек и твёрдые, неперевариваемые семена. Когда он подъехал ближе, целая стая козодоев выпорхнула и с шумом покинула неестественно зелёную поляну. Стая была немалая.
«Рублей десять улетело», — прикинул уполномоченный, глядя птицам вслед. Конечно, он делал расчёт, исходя из цен хороших ресторанов большой Агломерации. Здесь эти птицы водились в изобилии и не стоили таких денег. А кактусы и цветами, и побегами так и манили его к себе.
В общем, он не удержался и, остановив мотоцикл прямо у первых растений, сначала огляделся, взглянул на соседние барханы, на далёкие дюны с бетонными зубьями брошенных домов поверху, оглядел землю вокруг — вдруг найдутся следы сколопендр или царя пустыни, — и только убедившись в относительной безопасности этого места, взял из рюкзака упаковку с кукурузным хлебом и присел возле зелёного поля. Присел так, чтобы находиться как раз между колючей растительностью и мотоциклом, чтобы с дюн его не было видно. Присел… И тут же встал.
Дожди досаждают не только сколопендрам, саранча в сезон воды становится вялой, да и паукам не очень уютно прятаться в сыром песке. Вот и один белый крупный самец как раз полз по кактусу, с которого Горохов намеревался собрать побеги.
Уполномоченный перчаткой стряхнул паука на землю и раздавил его. Самцы не так ядовиты, как самки, но зато самцы прокусывают человеческую кожу со стопроцентным результатом. Он сорвал пару побегов, отправил их в рот. Вкусно. Разорвал упаковку, в которую был завёрнут хлеб, откусил его. Оторвал ещё пару крупных побегов. Наверное, он просто давно ничего не ел, может, поэтому вся еда казалась ему отменной. И тогда он решил уже перейти к цветам. Один цветок, жёлто-оранжевый, так и манил его. Налитой, сочный, несомненно сладкий. Андрей Николаевич уже потянулся, чтобы сорвать его… И на сей раз увидал у себя на рукаве клеща. Этого просто так во влажном грунте не растопчешь. И пальцами не раздавишь. Горохов сейчас не носил с собой тесак. В пустыне не все носят большие ножи. В основном казаки и степные. И в данной ситуации тесак его демаскировал. Те, кто за ним следил, могли узнавать его по этому редкому в городах оружию. Но тут, в барханах, за ним следить было некому. Он достал из специальных ножен, прилаженных к мотоциклу, отличный, лёгкий тесак и при помощи него разделался с клещом. И тут же нашёл на себе паука, тот полз вверх и, миновав ботинки, уже забрался ему на обмотки.
«Вот твари! Вы дадите мне поесть спокойно?!».
В общем, всё удовольствие от еды теперь было нивелировано пристальным наблюдением за всем, что было вокруг, ведь и пауков, и клещей было предостаточно. А тут ещё откуда-то сверху запела цикада.
Три-ри-ри, три-ри-ри, три-ри-ри, трииии…
Уполномоченный поднял голову и определил место, из которого доносился звук. Это были развалины домов, что торчали из ближайшей дюны.
«Эх, съесть бы парочку личинок, пока не вылупились, пока у них панцири не затвердели!».
И тут же где-то в кактусах зазвенела в ответ другая:
Три-ри, три-ри, три-ри-ри-риии…
Нет, к сожалению, у него не было времени, чтобы устраивать себе пикники. Уж больно не хотелось ему в это неспокойное время года ночевать в степи. Поэтому он надеялся попасть в точку назначения засветло, и при этом нужно было учитывать, что дождь может, при такой-то духоте, пройти ещё не раз. В общем, ему нужно было торопиться.
Отроги. Южный край Камня. Здесь всё чаще вместо белого, выветренного песчаника попадаются камни чёрные, плотные, твёрдые. Севернее главной дороги барханов всё меньше, а дюн длиной в километр всё больше. Бывают ещё длиннее. И грунт становится каменистым, жёстким. Тут не разгонишься. И что ещё неприятнее, так это вараны. Царь барханов тут, в предгорьях, чувствует себя ещё лучше, чем в песках. Горохов два раза находил их следы. То есть это опасное животное было тут после того, как прошёл дождь. Оно не могло уйти далеко. Значит, слышало его мотоцикл. Слава Богу, что вараны не так быстры, как сколопендры.
В общем, он не стал искушать судьбу и взял южнее, поехал поближе к дороге. Поехал так близко, что, останавливаясь и прислушиваясь, слышал шум грузовиков, что шли по трассе.
У самой Тёплой Горы, чуть южнее дороги, под длинной и высокой дюной раскинулся большой казачий кош. Горохов на глаз прикинул: сто палаток, не меньше. Это даже не один кош, а несколько. Атаманы свели своих людей, идут куда-то. Впрочем, казаки — кочевники. Так и таскаются по степи. Идут туда, где лучше, где воды и саранчи больше; а сейчас, наверное, собирают растительность. А может, прикочевали набранное продать. Тёплая Гора — место проходное. Тут и от реки торговцы есть, и из-за Камня сюда наезжают. Уполномоченный смотрит на их палатки, на десятки квадроциклов, на множество детей и удивляется.
«И живут как-то на песке. С детьми. Ни сколопендр, ни пауков не боятся… Вот они-то, вернее, их дети, или внуки, или правнуки, выживут и дойдут с песками до северных морей».
В жителей городов и оазисов Андрей Николаевич почему-то не верит. И едет дальше.
Ещё не доезжая до первых бетонных блоков, что окружают город, даже через респиратор он чувствует какой-то резкий запах… Впереди на дороге пробка из десятков большегрузов. Пробка, а встречная полоса почти не загружена. Грузовики стоят на въезд. Машины чего-то ждут, хотя до вечера уже недалеко. Даже квадроциклы ждут, но Горохов берёт влево от дороги и едет по барханам, ему стоять некогда. Ему ещё ночлег искать. И только когда подъезжает ближе, он понимает, в чём дело. На въезде в город люди в мешковатых КХЗ опрыскивают машины какой-то едкой дрянью. Тут очень сильно пахнет инсектицидом.
Блоки и доты с узкими бойницами. Бетонные стены по периметру всего города. Тут всё серьёзно, дальше на юг отсюда — уже степь. Степь настоящая, не та обжитая, что у реки. Дальше отсюда только оазисы, казаки и плохие дороги. И дарги.
Эти сюда наведывались уже не раз. Да и казаки — те ещё соседи.
Сегодня торгуют, а завтра соберут все сети, что расставили местные, ограбят, кого смогут, заберут транспорт, и ещё и женщин молодых могут прихватить, если такие попадутся. Тех, что без проказы и ещё могут рожать, собирать чеснок, кактусы и чистить саранчу.
Уполномоченный, остановив мотоцикл на пологом бархане, пару минут смотрит на происходящее в оптику и думает. Нет, если кто-то за ним следил и потерял его, он как раз будет теперь торчать тут, у западного въезда. Поэтому Андрей Николаевич едет дальше и объезжает город с севера; и подъезжает к нему со стороны восточных ворот. Тут очередь из машин заметно меньше. И вскоре Горохова останавливают у КПП.
Мужичок в костюме химзащиты машет ему рукой: давай, заезжай.
И когда Горохов подъезжает, тот говорит, указывая на ближайшее приземистое здание с единственной дверью:
— Если не хочешь, чтобы я тебя обрызгал, зайди вот туда, в ту дверь, там тебя осмотрят и обработают одежду.
— А что случилось-то у вас? — интересуется Андрей Николаевич, слезая с мотоцикла и разминая затёкшие плечи и ноги.
— Насекомые одолевают, — невесело бухтит человек в КХЗ: как будто это и так не ясно.
Его не очень хорошо слышно через костюм, но Горохов понимает, что ему жутко надоело отвечать на один и тот же вопрос. Он на него за день, может быть, уже раз двести ответил.
— Может, я туда проеду? Ну, до той двери, — спрашивает разрешения уполномоченный. Ему не хочется оставлять свой мотоцикл.
— Тогда жди, пока я его обработаю, — говорит мужичок в КХЗ и тут же начинает заливать его мотоцикл из разбрызгивателя всё той же едкой дрянью.
Горохов покорно ждет, и когда всё закончено, достаёт из «бардачка» под баком кусок ветоши и начинает вытирать седло, руль, панель с приборами…
— Э, ты бы проехал, — снова бурчит мужик в КХЗ, — ты же на проходе стоишь, а там люди ждут.
— Да всё, — уполномоченный торопится. — Уезжаю.
— Не забудь… Туда, вон та дверь, — напутствует его мужик.
— Помню, помню…
Конечно, в его положении лучше избегать лишних контактов, но рисковать и нарываться на неприятности ещё опаснее. И поэтому он, послушно оставив мотоцикл у дома, открывает дверь.
— Можно к вам?
— Заходите, заходите, — отвечает ему совсем молодая женщина. У неё на щеках пара прыщей, но зато нет проказы.
Женщин в помещении две. Второй уже далеко за тридцать; судя по лицу, она из тех дам, что вечно всем недовольны; только взглянув на него, тут же говорит, кривясь и не скрывая брезгливости:
— Господи! Чего же вы такой грязный-то?!
Горохов даже растерялся немного: а каким же быть человеку, который на мотоцикле проехал сто пятьдесят километров? Под дождём и по грязи. Конечно, его плечи, грудь и ноги покрыты толстым слоем влажной грязи.
— Ну уж извините! — говорит он, приходя после растерянности в себя и включая своё обаяние. Он снимает грязную шляпу, очки и респиратор и, делая вид, что смущается, продолжает: — Ехал на мотоцикле, дорога сейчас не очень… Сами понимаете… Не успел помыться. Не знал, что тут дамы. А тот тип, что всех обливает на входе, сказал, чтобы я вас обязательно навестил.
— Ой, да ладно вам, — примирительно говорит первая, та, что помоложе. Берёт лампу в руку и какой-то баллончик в другую. — Идите сюда, пыльник снимите, я вас осмотрю.
Он послушно делает то, что от него требуют, а сам интересуется:
— Милые дамы, а что у вас происходит? Просто я несколько раз тут у вас бывал, но ничего подобного раньше не видел.
— Пауки у нас происходят! — невесело сообщает злая; она как раз подняла его пыльник и осматривает одежду, так же освещая её специальной лампой, а потом из баллончика обливает её чем-то. Это явно какой-то инсектицид.
— Видно, вы не во время сезона воды у нас бывали, — заметила первая. — У нас как дожди… повернитесь… как дожди начинаются, так пауки со всех барханов с юга к нам ползут. И никто понять не может, почему. Никто. А уж сколько людей думало. Говорят, они от воды ползут вверх в горы. А мы просто у них на пути стоим.
Это объяснение кажется уполномоченному логичным.
— А в этом году их ещё и больше, чем всегда, — продолжает мысль недобрая женщина. — Уж не знаем, как защититься! Стены города обливаем отравой, так дождь её тут же смывает. Уже боимся, что вся эта дрянь в водоподачу нашу попадёт.
— О, — Горохов сочувствует горожанам. Тёплая Гора — редкое место, где хорошая вода течет в город с гор самотёком. Только трубы проведи.
— А наш специалист говорит, что твари ещё и мутируют. Становятся быстрее, яиц больше стали откладывать.
— Уж мутируют, — снова с раздражением говорит вторая, она так при этом смотрит на уполномоченного, как будто это он сюда гонит сотни и сотни мутирующих пауков. — Уже четверых людей за месяц укусили, — женщина возвращает ему пыльник. — Всё чисто. Нет членистоногих. Ни пауков, ни клещей.
Андрей Николаевич забирает пыльник, понимающе кивает, но спрашивать, что случилось с теми людьми, кого укусили пауки, он не собирается. Но этого делать и не нужно, женщина номер два ему и без вопросов сообщает:
— Один ребенок и двое взрослых умерли.
— Очень жаль… — это всё, что он может им сказать. А что тут ещё скажешь? Токсин у паука такой, что взрослого сильного мужчину убивает в половине случаев. У людей с малой массой тела шансов выжить ещё меньше.
Тут и первая женщина заканчивает с осмотром и сообщает:
— Нет на вас ничего. Можете ехать.
Да, может. Но вот куда? В степи ночевать… Тогда можно было в город и не заезжать. Но ему очень хотелось помыться. Да и не зря женщины ужасались его одежде. Она явно нуждалась в стирке. Но в сложившейся ситуации вариант с гостиницей он даже не рассматривал.
— Милые дамы, — Горохов накидывает пыльник, но уходить не торопится, — а вы не знаете, у кого можно переночевать?
— Переночевать? — переспрашивает та, что была подобрее.
— Да, одну ночку; я бы заплатил копеек двадцать-тридцать, — он оглядывает женщин и добавляет: — Тридцать.
— Галь, — оживает та, что помоложе, — а взяла бы человека к себе. Тебе, авось, какая деньга не помешает. Место же найдёшь?
— Детей у меня двое, — недовольная женщина, видимо, не против заработать денег и говорит это, словно предупреждает его заранее. — А кондиционер только в комнате. На кухне кондиционера нет.
— Помыться, постираться есть где? — интересуется уполномоченный.
— Это найдём, но на кухне спать придётся на полу и без кондиционера, — продолжает объяснят ситуацию Галина. — Или на тахте, но со мной и с детьми в одной комнате. На кухне у меня чисто. На чём спать — найду.
— Мотоцикл есть где поставить? — это Горохова волнует больше, чем наличие на кухне кондиционера.
— Есть, есть, — заверяет его Галина, — у меня дворик свой, там грядки, тыквы у меня, но место для мотоцикла будет.
— Ну, раз мотоцикл мне до утра не разберут, тогда меня всё устраивает, Галина, — улыбается уполномоченный.
— Не разберут… Натуль, — Галя засуетилась, — я тогда отведу… — она смотрит на Горохова вопросительно…
— Анатолия, — сообщает ей имя уполномоченный.
— Анатолия к себе, ты тут без меня…
— Иди, Галь, иди, — отпускает её молодая напарница. — Смена уже кончается.
⠀⠀
А эта Галина и вправду имела право морщить нос при виде его одежды. Дома у неё было чисто. Бедно, но чисто. Да и огород был в порядке: крупные тыквы как по линейке разложены, к каждой тыкве аккуратно проложена трубка-капилляр, которые сейчас, впрочем, не нужны, все кактусы вдоль забора ухожены, на них ни одного крупного побега, а несозревшие не тронуты.
— Анатолий, ты снимай одежду тут, — предлагает женщина и сразу ставит перед ним большой пластиковый таз: сюда кидай. Ей явно не хочется, чтобы он в этой грязи шёл в комнату. А потом она указывает на белый кусок пластика у стены, который просто прикрывает нишу. Это что-то вроде двери. — А вот тут у меня душ.
Горохов кофры на мотоцикле запер, но не стал оставлять на улице оружие, хоть огород и был огорожен высоким забором; всё забрал с собой. Теперь он ставит винтовку и ружьё к стене, на вешалку вешает тесак, патронташ и свою драгоценную флягу, достаёт пистолет и патроны к нему.
— Ох, сколько у тебя оружия всякого, — она рассматривает всё его имущество внимательным женским взглядом.
— Приходится ездить одному, лучше, чтобы оно было.
Уполномоченный лезет во внутренний карман грязного пыльника и вместе с пачкой сигарет и зажигалкой достаёт оттуда узелок. В нём его деньги. Конечно, не все, там всего несколько рублей медью и ещё пара рублей железом, этот узелок для окружающих. Или для тех, кто решит его обворовать. Он отсчитывает три железных монеты и протягивает их женщине:
— Вот, за постой.
— Да можно и потом, — она демонстративно не глядит на его узелок с деньгами. Но деньги забирает.
Так же чисто было в доме у его матери. Принцип пустыни и бедности: если хочешь дома хоть какого-то уюта, но на это нет денег, держи то, что есть, хотя бы в чистоте.
Он начинает раздеваться; первым делом снимает тяжёлый от влаги и дурно пахнущий пыльник и рубаху, потом садится на табурет, стягивает ботинки и начинает разматывать обмотки.
— Анатолий, а ты откуда сам-то будешь? — она не собирается уходить, стоит рядом.
— Я издалека, — отвечает он. — Из-за реки.
— Вот и я думаю, обмотки как у казака, а сам не казак, у нас так мало кто ходит. Охотник, что ли?
— Угу, — на нём осталось только галифе, но Галина уходить не собирается. Она демонстративно отворачивается от него.
— Ты брюки-то снимай тоже. Всё снимай. Я не смотрю.
И тогда он решает раздеваться и дальше.
— За вараном ходишь? — продолжает она.
— Точно, — он усмехается. — Хожу за крупняком. А как ты догадалась?
Он бросает галифе и бельё в таз с грязной одеждой. Всё.
А женщина тут же берёт таз и, отставив лист пластика, забирается в нишу-душевую и наливает в таз воды, а сама, не оборачиваясь на Горохова, говорит:
— Так не дура же, вижу: оружие у тебя какое хорошее, много его, а сам простой. У охотников всегда так. Сами одеты абы как, а оружие дорогое. Значит, ты не за дрофой ходишь. Только наши мужики на варана по одному не ходят, — в таз набралась вода, она выносит его. Сыплет порошок в таз и бросает его респиратор и шляпу, про которые он позабыл. — А ты, значит, один на «царя» ходишь?
— Так когда один ходишь, так и добычу делить ни с кем не нужно.
— И не боишься? Ведь если вымахал «царь» в пять метров, его, говорят, добыть непросто.
— Так это дело навыка. Хотя бывает и боязно, — признаётся Горохов.
— Всё, иди мойся.
Уполномоченный идёт в душ, забыв приставить пластик. А женщина тут же засыпает одежду порошком и начинает стирать.
— Слышь, Анатолий? А ты женат?
— Женат, — отвечает Андрей Николаевич.
— А дети есть? — продолжает допрос Галина.
— Да есть вроде. Бегают там по дому… какие-то.
— Какие-то? — она смеётся, даже перестаёт мотать в тазу его одежду. — Ты, что же, своих детей не знаешь?
— Так я в песках всё время, а они берутся откуда-то, — уполномоченный тоже посмеивается. — Разве теперь их разберёшь, откуда они да чьи.
Женщина трясёт головой, так ей смешно.
— Ой, все вы мужики одинаковые.
— Ну, зато вы, милочки, все такие разные, — вода течёт не очень, но зато она тут отличная, он пробует её на вкус, даже и намёка на привкус амёб нету, такую воду можно продавать в Агломерации, но уполномоченный не слыхал, чтобы люди из Тёплой Горы продавали в Соликамске воду. Может, им самим тут еле хватает. — Галя, а твои дети не придут случайно? А то придут, а тут я моюсь…
— Нет, не придут… — вода в тазу уже чёрная, но она продолжает полоскать его одежду. — Они на фабрику ходят подрабатывать после школы.
— На фабрику? На какую?
— Она у нас тут одна; обычно там взрывчатку делают да порох, а теперь инсектицид смешивают. Вот там и подрабатывают. Пауки-то одолевают не на шутку.
— Работают, значит, дети?
— Да как у всех, и то уж хорошо, что работу нашли, на мои два сорок в месяц, что город платит, сильно не зажиреешь. На воду, да на электричество, да на уборку песка, считай, рубль в месяц уходит, на остальное и живём.
Когда он выходит, она протягивает ему половину простыни вместо нормального полотенца.
— Галина, а курить-то можно у тебя? — он берёт сигареты.
— Можно, — женщина вскакивает и достаёт откуда-то с полки жестяную баночку-пепельницу. — Кури. А я сейчас закончу, и есть будем, — и тут она замирает, оглядывает его внимательно. — Ишь как тебя покромсало-то.
И вправду, у Андрея Николаевича много отметин на коже, у него и Наталья тоже не раз интересовалась: откуда у горного инженера столько шрамов? И он отвечал жене почти без вранья, что две трети шрамов у него с детства. А Галя, продолжая его рассматривать, кивает на левую руку:
— Рука у тебя вон белая, это варан укусил?
— Да нет, это дарги, паскуды, — глянув на руку, вспоминает Горохов. — Чуть не убили тогда, повезло, что доктор хороший попался.
— Значит, ты и с даргами виделся?
— Ну а как их в степи миновать?
Горохов закуривает и через проём оглядывает маленькую комнатёнку с кроватью и узкой шконкой, видит две большие бочки.
— Галя, а это там, в бочках, у тебя паштет?
— Ой, да откуда… Паштет! Лузга это; сеть ставлю на своём участке, так две трети того, что ловится, — это черняха.
«Лузга», «черняха» — это название сорной мелкой саранчи; она более тёмная, чем саранча настоящая, протеина в ней раза в два меньше, а жира и вообще почти нет. Чистить её нет смысла, её просто измельчают и сушат; её тоже можно есть, но это уже с голодухи. Обычно её мешают с какой-нибудь относительно съедобной рыбой и речной сушёной амёбой. Это отличный корм для свиней. С него они быстро набирают вес.
— Хорошую саранчу сама ем, на продажу только эта остаётся, — продолжает Галина, полоща одежду уполномоченного. — А с этой разве разбогатеешь?
— А спрос-то на лузгу у вас тут есть? — покуривая, интересуется Андрей Николаевич.
— Кто у нас свиней держит, так и сам лузгой богат, но купцы приезжают с Верхотурья или из Новой Ляли, так всё забирают, только давай.
— А у вас тут свиней держат?
— А как же? — женщина даже удивилась такому вопросу. — Многие держат, то хороший прибыток. Я бы и сама поросёночка взяла, может, и выкормила бы, да где мне его держать? Только если огородика часть покрыть. А у меня там тыква…
Всё это было для него немалым открытием. Он давно не был по эту сторону Камня, думал, тут всё умирает, а поди ж ты, тут местные деликатесную свинину разводят. Порох, взрывчатку производят, инсектициды опять же. И что-то он не слыхал в Большом Городе о знаменитой свинине с Тёплой Горы. Слыхал, что самые отчаянные старатели из Лесной и Кушвы ходят за цветниной на Тагил, про то слышал, но про свинину из этих мест…
— А свинину кто у вас забирает? — спрашивает Андрей Николаевич.
— Так всё те же, — она закончила полоскать его одежду, положила её на лавку, а грязную, почти черную воду слила в отстойник. — Торгаши с Новой Ляли и покупают.
— И в Серов везут сбывать?
— Ну а то куда же, — она берёт ворох мокрой одежды. — Повешу под кондиционер, скоро высохнет. А пока покормлю тебя.
И пока не пришли дети с работы, она положила ему хорошей каши из крахмала и тыквы. Тыква была сладкая. А к ней немного саранчи, и ко всему этому большую чашку побегов. Быстро сварила чай. Он же сходил к мотоциклу и достал оттуда четыре упаковки своего отличного хлеба. Банку с персиками. Всё это выложил на стол:
— Детей побалуй.
Галина тут же хватает хлеб и банку с лакомством, прячет их на полку. Он, правда, один хлеб вытащил для себя, но теперь не просить же его обратно. Да и без хлеба ему было вкусно. Хотя еда, мягко говоря, была незамысловата.
Усталость дала себя знать. Едва поев, он начал клевать носом, и она сразу ему постелила на кухне.
— Не бойся, спи спокойно, ни клещей, ни клопов у меня не бывает, я за этим слежу. Уплотнители везде хорошие, да и осматриваю всё раз в день. Если на полу жёстко будет, ты скажи, я тебе ещё чего-нибудь подложу.
— Прекрасно. Меня всё устраивает. Уж лучше тут, на жёстком полу, чем на влажной плесени с пауками, — произнёс уполномоченный. Уложив рядом с собой своё оружие и положив под руку пистолет, он почти сразу заснул, правда, сном не очень крепким. Даже и не заснул, а скорее забылся.
Он слышал, как пришли дети Галины, как мылись, стараясь не шуметь, как проходили мимо него, как разговаривали вполголоса, как она их кормила; и лишь после этого он заснул по-настоящему. Но проспал не очень долго, можно было ещё спать и спать, когда он проснулся от близких шагов. В тусклом свете хиленького ночника он смог различить в темноте Галину. Она присела возле него, почти раздетая. Уполномоченный машинально взялся за пистолет и спросил у неё:
— Галя… Ты чего?
А в ответ женщина прошептала:
— Я просто спросить хотела… Может, мне с тобой лечь?
Она не была привлекательной, с его Натальей и сравнивать было нельзя: обычная замученная тяжкой жизнью женщина, которая зарабатывала столько, сколько он тратил на посещение бассейна.
К тому же ему нужно было как следует отдохнуть, да и острой нужды в ласках он не испытывал, тем не менее, прогонять её Горохов не стал.
— Ну давай, — он откинул марлю, которой накрывался, приглашая её к себе. И повторять ей было не нужно. Она тут же юркнула к нему, скинула последнюю одежду и прижалась к его телу.
— Ох и горячая ты! — произнёс уполномоченный, почувствовав тепло одинокой женщины.
— Ой, уже горячая… А ведь только помылась… А хочешь, я простыню намочу и оботрусь, и тебя заодно оботру? — сразу нашла выход Галина; это обычное, хотя и недолгосрочное решение в тех домах, где была вода и не было кондиционера.
— Ну давай, — согласился Андрей Николаевич, понимая, что теперь ему быстро заснуть не удастся.
⠀⠀
В три часа утра он уже встал и перед дорогой решил поесть. Поесть нужно было хорошо, чтобы до полудня не останавливаться. А Галина сначала положила ему вчерашней каши, а теперь пекла на малюсенькой электрической плите великолепные лепёшки из кукурузной муки; такие лепёшки быстро сохнут, но когда их только сняли со сковороды, они очень вкусные; к ним Галя разогревала чай, в доме вкусно пахло. А её дочь и сын ждали, пока мать разрешит им открыть банку с компотом. У детей неожиданно праздник случился: и компот, и лепёшки, от которых на руках остаётся жир, а ещё этот незнакомый им ещё вчера Анатолий положил перед ними упаковку с длинными кусочками копчёной дрофы и сказал:
— А ну попробуйте, не испортилась?
Да разве может вяленая дрофа испортиться? Мальчик и девочка начали с удовольствием есть вкусное и солёное мясо.
Он открывает банку и раздаёт детям компот, большие жёлтые половинки персиков вытаскивает из банки ложкой, кладёт брату и сестре поровну.
— Балуешь ты их, Анатолий, — говорила Галина. Она опять была не очень довольна. И тут же, отставив сковороду, забирает банку с остатками компота и прячет её в шкаф. — Так, всё… Поели, остальное завтра. Всё… Собирайтесь в школу.
— Пусть доедают, — Горохов сидит за чашкой чая с сигаретой; он отлично помнит, как мало лакомств доставалось в детстве ему самому. — Я ещё дам.
— Поедят потом… Привыкнут… — женщина всё равно недовольна. — А потом их и удивить будет нечем, — она выпроваживает детей.
А уполномоченный начинает собираться и сам. И первым делом проверяет всё оружие. Конечно, ни Галина, ни дети не могли его испортить за ночь, и патроны не могли украсть, проверяет он по привычке. Просто перед тем, как выехать в степь, ему нужно убедиться, что с винтовкой, с дробовиком, да и со всем остальным, включая мотоцикл, всё в порядке.
Когда всё было проверено, а Андрей Николаевич уже оделся, Галина, стоя у двери и подавая ему флягу, сказала, немного волнуясь:
— Ты, если будешь в наших местах, ночлега в других местах не ищи, сразу ко мне иди. Денег брать не буду.
— Галь, да я здесь редко бываю, — ответил уполномоченный.
— И зря, у нас тут в горах этих варанов — стрелять-не перестрелять, — она протянула ему выстиранные респиратор и шляпу.
— Это да, — согласился он, потом полез в свой узелок и достал оттуда рубль. — Вот, держи…
— Да не нужно мне, — она даже убрала руки. — Я же не за деньги тебя в гости зову.
— Так это не тебе, — настоял Горохов, не убирая денег. — Это детям, обувь у них плохая и респираторы старые.
— Спасибо тебе, — тут она уже не смогла отказаться. Взяла монету.
А он приобнял её, похлопал по попе:
— Буду в ваших местах — загляну.
У него оставалось чуть больше половины бака. Вчера изрядно пожёг бензина. Конечно, у него была целая нетронутая канистра первоклассного топлива, но это НЗ. И Горохов, расспросив Галю, поехал к местной заправке.
Половина четвёртого, у заправки выстроилась целая очередь таких же умных, как и он. Ребята на заправке работали ловко, но даже с их скоростью ему пришлось бы проторчать тут полчаса, ну, или минут двадцать пять.
Ещё час назад уполномоченный был бы тут один. А теперь, когда все проснулись и решили ехать…
— А есть тут ещё заправки? — спросил он у, как ему показалось, местного мужичка. — Или, может, частники топливо продают?
— Не-е… — мужичок качает головой, — у нас тут своего бензина нет, озёр нет поблизости, у нас весь бензин привозной. Есть тут пара мест…На южном выезде, и у дороги ещё одна заправка. Там, у дороги, — мужик указывает рукой на север, — очереди бывают тоже, но не такие, как тут. Тут вечно сутолока…
Ждать ему не хотелось, и он решил купить топлива на других заправках.
Это было то, что сразу бросилось ему в глаза. Издали. Человек, который управлялся с бочками, был без респиратора. И без очков. Ну, это ещё было можно как-то понять. Зачем ему очки, если он никуда не едет, они даже, может быть, мешают ему работать. Но респиратор…
«Неужели не он боится отёков носоглотки? Сейчас, конечно, нет в воздухе тли, которая вызывает острые расстройства пищеварения, но ведь споры от плесени и прочих грибков поопаснее тли будут!».
Уже это удивило Горохова, а когда человек приподнял полупустую бочку и вылил из неё в бак тягача большое количество бензина без всякого насоса, а потом легко отнёс её к рядам других пустых, ему всё стало ясно: бот. Причём намного более походивший на человека, чем те, которых он встречал несколько лет назад.
«Ну вот, никуда они и не делись. Просто в районе реки и Агломерации их нет. Интересно, а комиссары про них знают?».
Причём бот управлялся с бочками и насосами весьма проворно. Один справлялся. Когда подошла его очередь, Андрей Николаевич подъехал к человеку без респиратора и протянул ему монеты:
— Десять литров.
Бот, приняв монеты в ладонь, поглядел на деньги весьма осмысленно. Потом кинул их себе в большой нагрудный карман своего комбинезона. Несомненно, он умел считать, после этого сам открутил крышку бака мотоцикла и вставил шланг. Насос был ручной, и простому человеку пришлось бы попотеть, пока накачалось бы нужное количество бензина. А тут два десятка быстрых и сильных движений… и всё… Счётчик показал цифру «десять». Бот вытаскивает шланг и затягивает крышку бака. Всего минута — и дело сделано: отъезжай, не задерживай других людей. При этом он даже ни разу не взглянул Горохову в лицо.
«И бот такой толковый. От человека почти не отличить. Напялили бы на него респиратор, так пока бы он не начал работать, я бы ничего и не заподозрил. С тех пор как армейцы разгромили комплекс рядом с Полазной, разгромили его и вывезли оттуда всё оборудование, на реке боты почти исчезли, но это ровным счётом ничего не значит… Ничего не значит. Процесс необратим. Ботов всё так же производят, делают их ещё лучше, и этот рабочий тому пример, а дарги всё так же выплёскиваются новыми волнами из пекла юга. Нужно осмотреться тут как следует, думаю, комиссарам будет интересно узнать, что тут, за Камнем, происходит».
Он покинул заправку и уже хотел было выезжать из города, но сразу за выездом с заправки, у поворота, на большом и хорошо освещённом месте увидел два десятка людей или чуть больше, что собрались у какого-то грузовика.
«Это тут биржа труда такая? Типа как у столба в Губахе?».
Но эта его догадка оказалась неверной, люди не были похожи на тех, кто ищет любую, даже подённую работу, тем более что среди них было несколько местных военных. Тут же стоял их бронеавтомобиль. Здесь явно что-то происходило. Можно было, конечно, проехать мимо. Но теперь, после встречи с новым ботом, Горохов стал относиться ко всему, что здесь происходит, с интересом. Кто знает, какая мелочь может оказаться важной. Он остановил мотоцикл, слез с него, подошёл чуть ближе и, посмотрев поверх голов собравшихся, увидал грузовик. «Три на три», такой же, как был у него. Вот только этот был без лобовых стёкол.
«Водилы устроили разборки? Заказы не поделили, что ли? И солдат подтянули для успокоения?».
Подобные дела его интересовали мало, но он всё-таки спросил у двух мужичков, по виду водителей, что покуривали рядом:
— А что это с ним?
— А их расстреляли где-то под Старым Бисером, — отвечает уполномоченному один из водителей. — Но вроде оба целы.
— Дарги? — уточняет тот.
— Да нет, — теперь говорит второй водитель. — Для даргов ещё рановато. Они тут после дождей шастать начнут.
— Говорит, что стреляли люди, и вроде не казаки; бандиты, наверное, — продолжает первый.
— Груз ценный, что ли, был? — предполагает Горохов. — Может, полынь везли или ещё что-нибудь дорогое?
— Так говорит, что порожняком шли, — поясняет второй. — Хрен его знает, кто это был. Может, просто какие-то отбитые машину забрать у них хотели.
Просто хотели забрать машину. И тут в голову уполномоченного приходит странная мысль, он говорит своим собеседникам:
— Ну понятно.
И начинает двигаться между собравшимися людьми вперёд, к грузовику. И чем ближе он подходит, тем мысль его становится всё отчётливее; хоть ещё было далеко до рассвета, но фонарей на площади ему хватало, чтобы насторожиться… Ведь грузовик очень походил на тот, что он отдал Мурату.
А когда он прошёл вперёд ещё немного, последние сомнения его покинули, потому что у самой машины рассказывал всем желающим о происшествии… тощий Петя.
Да, это был он. Петя, чувствуя, что это его час, и упиваясь общим вниманием, уже не боялся спор в воздухе и, стянув респиратор на подбородок, в красках рассказывал человеку в форме, да и всем остальным, о нападении.
— Да стёкла-то грязные, я и не видел ничего, только вспышки… А потом раз… раз… раз… И куски лобовухи во все стороны летят, и машину сразу повело влево… Влево… И я слышу, товарищ мой закряхтел… Я и не понял, что это было… Только чувствую, что грязь в лицо летит… Нет лобового, одни куски вместо него торчат, и машина влево сползает с дороги…
— А где это было? — интересуется кто-то из водителей, что стояли рядом с тощим.
— Да только озеро у Старого Бисера проехали, сразу за поворотом нас и поджидали.
— А вы на дороге одни были? — спрашивает военный.
— Ну да, сначала одни, и мы как встали, так с напарником на пол поп
— Посмотреть? — не понимает военный. — В кузов, что ли? Наверное, товар искали какой-нибудь?
— Так говорю же, мы порожние шли, хозяин приказал отсюда товар забрать, — продолжал Петя.
— А чего же они смотрели?
— Ну так заглянули к нам в кабину, фонариками на нас посветили. И ушли потом.
— Так где, ты говоришь, это было? — интересуется военный. — Сразу за Бисер-озером?
— Ну да, и полкилометра от него не отъехали, — рассказывает Петя.
— Поехали парни, поглядим, — говорит военный, и все солдаты за ним начинают протискиваться через людей к своему броневику. И уполномоченный тоже не остаётся рядом с расстрелянным грузовиком. Да и от Пети с Муратом сейчас лучше держаться подальше. Те, кто расстрелял грузовик, могут быть рядом.
⠀⠀
Он вернулся к своему мотоциклу; тут было темнее, чем там, где собрались люди глядеть на расстрелянный грузовик. Конечно, темнота, респиратор и самая обычная, самая распространённая в степи одежда неплохо его укрывали. Но в сложившихся обстоятельствах он не почувствовал бы себя в безопасности даже в полной темноте. Отсюда Горохов ещё раз осмотрел местность — вроде никого из тех, что были похожи на опасных людей, тут не было; ещё немного успокаивало то, что у грузовика осталось двое местных солдат.
И теперь он решился проверить кое-что. Конечно, ему нужно было поговорить с Петей или Маратом, лучше с Петей, Мурат был ещё тот говорун. Но приближаться к тощему было опасно, и уполномоченный лезет в свой рюкзак и достаёт оттуда блок контроля. Включает его.
На мониторе пусто. «Маячков» нет. Хотя до грузовика всего семьдесят метров.
«Расстреляли грузовик, подошли, посветили фонариком, убедились, что меня там нет, поняли, что ошиблись, и сняли передатчик. Ну, похоже на то…, — других объяснений у него не было. — Ну а где Муратка? В больнице?».
И тут у него появляется другая мысль. Он закидывает блок контроля в рюкзак и садится на мотоцикл, заводит его. Вот уж чего он не ожидал, так это того, что ему придётся ехать к западному въезду в город. К гостинице «Тихий источник».
И там он увидал его.
Муратка во всей своей красе, всеми своими светоотражателями сиял под фонарём, что освещал вход в гостиницу, чем в немалой степени удивил уполномоченного.
«Ты глянь… Приехал, значит… Всё как уговорились. Молодец».
Можно, конечно, было оставить Пете и Мурату разбитый грузовик как награду за честность, а самому уехать дальше. Но Горохову подумалось, что грузовик ему может пригодиться.
Подходить к Мурату было так же опасно, как и к Пете. Но у уполномоченного были мысли по этому поводу. Он поехал к своей новой подруге. Но её уже не было дома, и ему пришлось ехать к ней на работу.
Галина была и удивлена, и рада, когда снова увидала его на своей работе. Там у неё был человек, но увидав появившегося Горохова, она сразу оставила клиента.
— Забыл что?
— Да нет… — Горохов отозвал её в сторону. — Слушай, Галя, тут работёнка кое-какая появилась, а мне уехать нужно до рассвета.
— Работёнка? Что за работенка? — не понимала Галина. Она немного волновалась, кажется, женщина боялась, что он втянет её в какие-то неприятности. И он сразу стал её успокаивать:
— Да ты не волнуйся. Ничего в той работе страшного нет, а деньжат заработаешь.
— А что нужно делать-то? — она всё ещё была напряжена.
— Двум парням грузовик сильно повредили, им ремонт нужен, а они не местные. Понимаешь?
— Им деньги, что ли, нужны?
— И деньги, и жильё, и еда, у них ничего нет…
— Так и у меня ничего нет, — поторопилась с выводами Галина.
— Вот… — Горохов протянул ей семь новеньких медных пятирублёвок. — Ты помоги ребятам, тут на ремонт должно хватить, и ночлег им найди какой-нибудь, пока машина ремонтироваться будет. Ночлег с прокормом.
— Так я работаю, — продолжала сомневаться Галя. Ей не очень хотелось лезть в это дело, уполномоченный это чувствовал.
— Одна монетка твоя, — произнёс Андрей Николаевич, полагая, что женщина не откажется получить единовременно две свои месячные зарплаты. И он оказался прав.
— Так что мне нужно сделать? — она забрала деньги. Зажала монеты в кулаке и теперь уже не хотела их выпускать.
— У гостиницы «Тихий источник» торчит один человек, его зовут Мурат. Он в ярком пыльнике, в жёлтом респираторе, ты его сразу узнаешь, а на площади его товарищ, болтун, Петром кличут. Там же и разбитая машина. Им машину нужно починить, но денег у них нет, и жить им негде. Вот ты им и найди жильё и мастерскую. Но денег на руки не давай. А то всё спустят.
— И ремонт машины мне оплачивать?
— И ремонт тебе. А им скажи, что ты от Анатолия.
— А что же ты сам им не поможешь? — она смотрит на него с подозрением. Галя женщина осторожная.
— Некогда мне, уезжаю я, да и не хочу, чтобы меня с ними видели.
— А мне с ними видеться, значит, можно?
— Тебе можно, — Горохов её успокаивает. — Да ты не волнуйся. Мужики они неплохие, невезучие немного. Ты просто деньги им в руки не давай.
— Пьющие, что ли? Или травоеды?
— Травоеды, но ещё не конченые.
— Ну ладно… — она почти согласна. — И сколько они тут будут жить? Пока машину не отремонтируют?
— Да; а потом, денька через три-четыре, я дам тебе телеграмму и скажу, куда их с грузовиком отправить. Твоя фамилия как?
— Васильева.
— Галина Васильева. Вот на это имя и дам телеграмму. Ты дня через три начинай на телеграф захаживать.
— Захаживать… — у неё не очень хорошее настроение, если бы не тяжёлая куча меди в руке, она, наверное, отказалась бы. — Ой, как интересно всё это. Грузовик какой-то, мужики какие-то, — Галя смотрит на него с прищуром, она взвешивает большие деньги в руках, что-то подозревает и качает головой. — М-м… А говорил мне, что охотник…
— А я и не врал. Я и есть охотник, — Горохов улыбается, обнимает её за плечи ласково и целует в щёку на прощание. — Охотник на крупную дичь.
Расстрел машины с Муратом и Петей лишь укреплял его уверенность в том, что встреча в Губахе возле старой водонапорной башни с тремя ловкими людьми не была случайностью. По идее в этой ситуации ему нужно было возвращаться домой и докладывать о случившимся своему непосредственному начальству. Но Андрей Николаевич знал, что этого делать было нельзя. Во всяком случае, пока. Может, через пару недель, когда новая экспедиция северян отправится на юг, тогда он свяжется с Бушмелёвым и обсудит сроки возвращения. Но сейчас нет. А если он будет связываться с комиссаром через телеграф, это может скомпрометировать начальника в случае внутреннего разбирательства. Дескать, ты, комиссар, знал, где твой подчинённый, и не отозвал его для комиссии. Значит, вы заодно. А сейчас Бушмелёв мог смело отвечать всем интересующимся, что старший уполномоченный Горохов в своей обычной манере выполняет поставленную задачу абсолютно автономно и на связь, в целях безопасности или ввиду отсутствия возможностей, не выходит. В общем, сейчас он был предоставлен самому себе и мог надеяться тут, в Тёплой Горе, да и вообще за Камнем, только на себя. Впрочем, это состояние было для него привычным.
Но теперь у него и вовсе отпало желание передвигаться по нормальной дороге. Теперь эти ловкачи будут искать не грузовик…
Горохов в темном углу, вооружившись фонариком, несколько минут сидит над картой. Этот район он знает не очень хорошо. Да, он тут бывал, но степь, даже в предгорьях, за год меняется кардинально. Ещё в прошлом году тут гуляли барханы, а сегодня всё заросло колючкой и кактусом. И ландшафт меняется до неузнаваемости. Тем не менее он решается. Нет, он не поедет на восток, в сторону Качканара и Лесной по Северному коридору, уполномоченный выбирает более сложный путь. Путь в предгорья, ровно на север. На Медведку, которая на его карте была обозначена как жилой оазис. Всё, решение принято, и он прячет карту.
И даже теперь Андрей Николаевич выезжает из Тёплой Горы через южный выход; небольшой крюк его не пугает, лишние пять километров, зато он был уверен, что на южном выезде его не будут ждать внимательные глаза. Ну не может же у них быть столько глаз, чтобы круглосуточно следить за всеми выездами.
Выехав, он через пару километров съехал с дороги, ведущей на юг и, развернувшись, вскоре взял направление на север. Потом пересёк в тихом месте оживлённый Северный коридор.
Сначала он пробирался между барханов, стараясь не шуметь, держа двигатель на малых оборотах, и поэтому ехал не спеша и тихо, но как только он отъехал от дороги подальше, как только начало потихоньку сереть на востоке небо, так сразу воздух наполнился громкими трелями вылезающих из грунта мерзких на первый взгляд созданий. Огромные мухи с большими головами усаживались на ветки колючки и длинные лопухи кактусов и начинали свою почти бесконечную песню:
Три-ри-ри… Три-ри-ри… Три-ри-ри… Триииии…
Три-ри-ри… Три-ри-ри… Три-ри-ри… Три-риииии…
Так и несётся со всех сторон. И пока солнце не встанет, пока не наступит утро, этот звон не утихнет. Будет висеть над барханами.
Он проехал ещё пару километров, пока у невысокой дюны не наткнулся на след. Цепочка глубоких ямок с ярко выраженными тонкими полосочками-когтями перед ними и нескончаемая канавка меж ямок. Этот след в степи ни с чем спутать было нельзя. Следы ломали чёрную корку плесени на песке, цепочка тянулась на север. На север.
«Кажется, ты представился охотником на эту дичь?».
Варан был небольшой, три-четыре метра, не больше, то есть двадцать килограммов отличного и дорогого мяса, а с Гороховым была винтовка и надёжный дробовик, но в одиночку нападать на это животное было… ну, как ни крути, небезопасно. Старики говорили, что царь песков слышит дыхание человека за пятьдесят шагов. Пятьдесят не пятьдесят, но слух у твари был отличный. А ещё она была необыкновенно хитра для рептилии. Прекрасно умела путать следы, запросто могла устроить преследователям так называемый вараний крюк, подождав в удобном месте и напав на того, кто за ней шёл, очень умно для этого используя как барханы, так и заросли кактусов, иголок которых не боялась. Конечно, любому, даже самому большому варану хватило бы шести патронов из дробовика, но варан, чуя большую опасность, не убегал, а, подпустив охотника к себе, кидался в атаку. И у него было очень серьёзное оружие. Его пасть просто кишела опаснейшими бактериями, одного укуса хватало, чтобы взрослый, полный сил мужчина уже через четыре часа начинал слабеть. У укушенного почти сразу начинала подниматься температура, наступало обезвоживание, а вокруг поражённых зубами варана тканей начинал развиваться быстрый некроз. Нужен был врач и огромное количество антибиотиков, или человека валила с ног быстротекущая гангрена. Варан так и охотился: он, выпрыгивая из песка или зарослей, просто кусал свою жертву и, если она была для него опасна, тут же убегал. А потом не спеша и терпеливо шёл по её следу ожидая, когда та наконец остановится и свалится, и ею можно будет пообедать. Дарги, у которых всегда патронов было в обрез и не было антибиотиков, старались с ним не связываться и очень уважали это животное, несмотря на то что мясо его было очень вкусным.
⠀⠀
Опасно. Вараны, как и сколопендры, прекрасно могут прятаться в песке. Лежать там по несколько суток. Ждать. Сейчас, в сезон воды, это, конечно, маловероятно, но полностью исключать риск нельзя. И тогда он берёт восточнее. И всё так же, на небольших оборотах, чтобы не реветь мотором на всю степь, не собирать на себя всех её обитателей, едет дальше, предварительно чуть спустив дробовик под правый локоть, чтобы быстрее его достать, если что-то случится. Всё-таки обрез, а тем более револьвер, для путешествия в барханах подходили лучше. Вскинуть обрез и взвести курки — это пара секунд, ну, может быть, три секунды, а револьвер можно было выхватить из кобуры и сделать выстрел вообще моментально. Конечно, со своим оружием он бы чувствовал себя тут получше.
Так он двигался ещё около получаса, пока в предрассветных сумерках фара его мотоцикла не высветила нечто непонятное. То, что в степи встречается нечасто. Что-то темное, похожее на старый, согнутый в угол металл, торчащий из-под чёрной корки плесени. Все следы вокруг забил дождь и скрыла моментально вырастающая на влажном песке плесень. Останавливаться было опасно, кто-то мог тащиться по его следу и на звук его мотора, но и осмотреться было необходимо. И Горохов заглушил мотор. Но фару не выключил, он хотел рассмотреть, что это торчит из песка.
Три-ри-ри… Три-ри-ри… Три-ри-ри… Триииии…
Три-ри-ри… Три-ри-ри… Три-ри-ри… Три-риииии…
Цикады, засевшие в ближайших кустах колючки, не умолкают ни на секунду. Сезон воды заканчивается, и тем из них, кто вылез из грунта, не терпится побыстрее отложить обратно в грунт оплодотворённые яйца. Горохов, сняв дробовик с плеча и щёлкнув предохранителем, не спеша поднимается на бархан и некоторое время смотрит на юг. Не появятся ли белые точки фар машины, что идёт по его следу. Пока не рассвело, преследователям себя не скрыть. Но он ничего не видит. За ним никто не едет. И тогда он спускается с песчаной волны и подходит к тому непонятному предмету, что «нащупал» фарой своего мотоцикла.
Нет, это не кусок металла и не пластик, это согнутая в суставе нога, голень и бедро, покрытое хитином, с нечастыми и недлинными выраставшими из него иглами. Поначалу уполномоченный не может понять, какому животному может принадлежать эта часть тела. Он стволом дробовика толкает находку и выворачивает из песка то, что было под ним.
Это нога бегуна. Они появляются всё севернее и севернее. Но этому не повезло, повстречал царя барханов. Варан сожрал всё остальное, и неудивительно, он ест даже сколопендр и самые шипастые кактусы. А уж бегун ящеру вообще показался вкуснятиной. Больше ничего от него, кажется, не осталось. Горохов сейчас, конечно же, на стороне варана. Эти бегуны… Он никак не может сделать для себя вывод — это существа мыслящие или просто умные животные? Тем не менее, эта крепкая нога, покрытая хитином, была ещё одним подтверждением того, что места эти очень и очень опасны. Если уж варан смог добраться до проворного и неутомимого бегуна… В общем, нужно было уезжать отсюда.
Как рассвело, он смог ехать быстрее. Заметно быстрее, теперь ему были лучше видны все следы на чёрной корке барханов и на влажном грунте. И после недоеденной ноги он не встречал ничего, что напоминало бы ему о скрытых опасностях. Горохов дважды останавливался и осматривался, но каждый раз не находил ничего, что могло его насторожить. Ни людей, ни следов животных.
И вскоре он свернул на дорогу, что вела на север до Медведки. Дорога была плохой, кое-где в низинах стояли лужи, но всё равно по ней можно было передвигаться намного быстрее, чем среди барханов.
Оазис Медведка был брошен. Сравнительно недавно. Ещё не совсем облупился бетон зданий. Ещё не все двери были занесены песком. А в большом баке на возвышенности была вода. Когда-то здесь был централизованный водопровод. Тут проживало не менее двух сотен семей. Может, ещё год назад. Впрочем, то, что оазис заброшен, ему было ясно ещё по дороге, что вела сюда. Тут было тоскливо, отсюда хотелось быстрее уехать. Он уже шёл к своему мотоциклу, когда набрёл на следы. Возле одного из домов, что был в низине, во влажной глине отпечатались две цепочки сравнительно свежих следов. Два небольших бегуна были тут после дождя. А дождь, Андрей Николаевич стал припоминать, был в Тёплой Горе ночью. Возможно, и тут тоже. В общем, бегуны здесь где-то неподалёку. И будут слышать его мотоцикл. Нужно было отсюда убираться. Вараны уже распробовали бегунов, научились на них охотиться, а значит, тоже бродят тут поблизости. В общем, если он не хотел встретиться со всеми этими неприятными существами, ему следовало поторопиться.
От Медведки он взял ровно на восток, на Качканар, и через полтора часа езды выбрался на оживлённую дорогу в районе Валериановска, то есть уже оставив на юге богатые стеклянной рыбой Качканарские озёра.
А к трём часам дня он добрался до Новой Ляли, где и решил остановиться, так как дальше просто не мог ехать. С тех пор как он выехал из Валериановска, прошло три дождя, а движение на трассе Качканар — Серов было на удивление интенсивным. Количество грязи, летевшей в него, было такое, что ему приходилось останавливаться и чистить респиратор и очки каждые десять минут. Последнюю часть пути до Ляли он вообще ехал вдоль дороги по степи, и никакая угроза попасть в зубы варану не могла заставить его вернуться на трассу.
Новая Ляля находилась на возвышенности и на первый взгляд была меньше Губахи, но вот машин… Все подъезды к городу были забиты транспортом, тягачи и грузовики всех размеров и конструкций стояли в любом месте, где их только можно было припарковать так, чтобы в них не летела с дороги грязь. Тут была пара сотен машин, не меньше. Оборудованные и охраняемые стоянки? Нет, тут про это, кажется, не слыхали. Да и на бетонных блоках, что исполняли функцию стены, опоясывающей город, он не увидал ни одного пулемёта, ни одного оптического прибора наблюдения, ни одного человека.
«Набегов даргов тут не бывает. Так далеко на север они не заходят. Во всяком случае, пока».
Уполномоченный всё подмечает, а замеченное он потом отобразит в рапорте: комиссары должны знать, что тут происходит.
Недалеко от въезда в город он сразу находит гостиницу со странным названием «Сосновый бор». Наверно, что-то из древней топонимики. Надо, конечно, было проехать дальше, но, во-первых, тут очень много людей и машин, а во-вторых, ему хочется побыстрее смыть с себя дорожную грязь. Да и ехать дальше по дороге, которая превратилась в канаву с жидкой глиной, у него нет никакого желания.
А у гостиницы — народа прорва, машины везде, иной раз большегрузы стоят так плотно, что и мотоцикл между ними не втиснуть. И почти все гружёные. Он заглядывает под тенты… Бочки, бочки, бочки… Топливо в основном, для саранчи сейчас не сезон.
Он невольно сравнивает Новую Лялю и Губаху. Губаха кажется ему если не менее многолюдной, то уж точно более упорядоченной. Но во всём этом многолюдии и толчее для него есть одно несомненное преимущество. Его тяжелее будет отыскать, тяжелее вычислить.
Мотоцикл оставлять на улице очень не хочется. Свечи он, конечно, выкрутит, и шнуры заберёт. Но там, в кофрах, у него много всякого ценного… А взломать их сможет даже мальчишка. Ладно, тут он хотя бы отдохнёт и перекурит. Возможно, что-нибудь съест.
У одной из стен гостиницы он нашёл местечко для мотоцикла и заглушил мотор. Мотоцикл тоже надо было бы помыть. Андрей Николаевич терпеть не мог грязи на своих машинах. А если терпел, то только в целях маскировки. Он стянул респиратор, закурил, огляделся: запомнил, что как расположено, какие машины вокруг, какие люди; вспомнив карту города, прикинул, куда ведут ближайшие улицы. Всё было в порядке. Уполномоченный не нашёл ничего подозрительного. Водилы копаются в моторах, торговцы торчат в кузовах со своим товаром, что-то там переставляют, какая-то женщина шлёпает по лужам, перебирается через реку грязи. Вокруг не было ни одного человека с серьёзным оружием. Решил свечи из мотоцикла пока не выкручивать. Может, ещё придётся ехать дальше.
Уплотнитель на двери? Нет, не в этой гостинице. Хорошие лампы? Бесполезная роскошь. Духотища… Крупный мужик торчал над стойкой в одной вовсе не свежей майке, но это его не спасало, ему всё равно было жарко. И кондиционер, тарахтевший над ним, его почти не выручал, экономия электричества и куча народа никак не способствуют свежести воздуха и прохладе. В помещении было не менее двух десятков крепких мужиков, каждый из которых вырабатывал свои пять ватт энергии в час в виде тепла, что никак не мог выправить слабый кондиционер.
«И это в сезон воды? А как они с таким кондиционером будут чувствовать себя через три месяца, когда температура начнёт выскакивать за пятьдесят?».
Лицо и шея мужика были покрыты тяжёлыми синими желваками проказы. Он вытирал свои волосатые плечи мокрой тряпкой. И ждал, когда Андрей Николаевич подойдёт к его стойке и заговорит.
И когда тот подошёл, он сразу предупредил:
— Отдельных номеров нет.
— О-о, — это было неожиданно. Но Горохов не хотел так сразу уезжать. Он представил, что ему придётся опять сесть на грязное сиденье мотоцикла и сразу спросил: — А что есть?
— Два спальных места в общих комнатах, комнаты по восемь человек, кондиционеры старые… — предупредил мужик.
«Вот поэтому все торчат тут; там, наверное, вообще умереть можно».
— И сколько стоит одно спальное место? — Андрей Николаевич просто интересуется.
— Двадцать копеек, — сообщает мужик лениво, он уже знает, как отреагирует клиент, но это его волнует мало, к ночи всё равно все места будут распроданы.
— Двадцать копеек? — Горохов удивлён такой дороговизне.
— Имей в виду, парень, больше мест вообще никаких нет, — всё так же лениво предупреждает мужик. — Не купишь, придётся ехать дальше, а там точно не будет ничего по такой дармовой цене.
— А душ там… Душ там есть, в этих комнатах? — интересуется Андрей Николаевич.
— Нет, душ и туалет только тут, на первом этаже. Кстати… За вшей, клопов и клещей администрация ответственности не несёт, — продолжает наносить удары администратор в майке.
— И сколько стоит помыться?
— Как и везде, тридцать литров двадцать пять копеек, — сообщает мужик.
«Тридцать литров? Да этого хватит только смыть самый первый слой грязи, а постирать одежду? Неужели за ночёвку в этой душной и провонявшей помойке с клопами и, возможно, клещами, придётся отдать столько денег?».
Впрочем, при всех своих отрицательных качествах этой гостиницы у неё был и один важный, может быть, самый важный плюс: тут его вряд ли будут искать. Но нужно было найти место для мотоцикла. Обязательно. Его нельзя было оставлять на улице без охраны. В таких местах не может не быть жуликов и угонщиков.
— Ну, парень, надумал чего? — торопит его администратор, почёсывая синий желвак на подбородке.
— Да, наверное, возьму одну лежанку. И тридцать литров воды, — он делает паузу. — А мотоцикл некуда у вас пристроить?
— Нет, но к ночи сюда придут люди, есть тут людишки, они за небольшую деньгу могут присмотреть за твоим мотоциклом, думаю, за мотоцикл много с тебя не возьмут, — разъясняет мужик.
— Людишки? — Горохов насторожился. — А что за людишки?
— Нормальные людишки, — заверяет его мужик; кажется, ему уже надоело болтать, — если заплатишь — твой драндулет никто не тронет. Ты, короче, за лежанку платить будешь?
— Я сейчас, — всё это уполномоченному не нравится. И он идёт к выходу. А там, прямо за неплотно закрытой дверью, он видит ту самую женщину, которую видел, когда стоял у гостиницы. Небогатая горожанка в простом респираторе, обычном комбинезоне и простых пластиковых и грязных башмаках типа «чуни». Она стоит у входа, и когда Горохов проходит мимо, женщина вдруг что-то негромко произносит. Что-то почти знакомое, из чего он различает конец фразы. Уполномоченный различает слово и останавливается.
— Что вы сказали? — на всякий случай он приподнимает левую руку, чтобы пистолет чуть вылез из тайного кармана в рукаве.
А женщина повторяет фразу уже громче:
— Андрей Николаевич, это вы?
Горохов замер.
«Откуда за пятьсот километров от Агломерации кто-то может знать моё настоящее имя?».
Но его замешательство длилось всего мгновение, он тут же взял себя в руки и говорит, довольно холодно:
— Нет, ты ошиблась.
И двинулся к мотоциклу. Но дробовичок свой из-за спины подтянул под руку поближе, а на ходу стал поглядывать по сторонам. И, конечно же, обернувшись, увидел, что женщина вдруг сняла маску.
Грязь мелкой взвесью от дороги летит, споры, конечно же, куда без них, а эта чокнутая респиратор сняла. Для чего? Конечно, чтобы он её узнал. И он её узнал.
Узнал, узнал… Едва-едва выдержки ему хватило, чтобы не остановиться. И не повернуть к ней. Только то, что кто-то мог его в этот момент держать на мушке, остановило его от необдуманного шага.
«Хотят стрелять наверняка, не хотят хлопнуть случайного. Ждут, что я повернусь и брошусь к ней! Или покажу лицо. И тогда уже стрелять! А стрелять могут из любого грузовика… Из-под тента. Вон их сколько тут».
Нет, конечно, он просто поворачивается и продолжает свой путь к мотоциклу. А баба, зараза, не надевая маски, кидается за ним следом. Бежит по лужам, не разбирая дороги, не пугаясь грязи по колено. Боится, что он уедет. И когда подбегает ближе, он уже не сомневается, это… Айна Кривонос.
⠀⠀
Уполномоченный не останавливается и садится на мотоцикл, и тогда она, подбежав к нему, произносит:
— Вам привет от Валеры.
У неё всё то же чистое лицо, кожа лица отличная, но вот… Он так и не может определить её возраст. Горохов вставил ключ в зажигание, но не поворачивает его, откинул рычаг стартера, но не поставил ногу на него. Он внимательно глядит на женщину и вдруг находит, что с нею что-то не так. А Айна Кривонос, боясь, что он уедет, продолжает торопливо:
— Валера рассказывал, что он восстановил вам два ребра и левую руку после тяжёлого ранения. А ещё что вы с ним ездили на биостанцию пришлых, где вы собирались перебить даргов, что её охраняли.
«Она могла это узнать только от Валеры! Ну, если у неё, конечно, нет доступа к архивам Трибунала, где она и прочла мои рапорты по тому делу».
Андрей Николаевич никогда не жаловался на свою наблюдательность, он всегда запоминал мелочи, вплоть до того, как люди носят оружие или даже перчатки, а уж черты лица Горохов помнил очень долго.
— Вы не Айна Кривонос.
— Нет, нет, не Айна, — она качает головой. — Меня зовут Вероника.
— Айна Кривонос ваша сестра?
Вероника начинает надевать респиратор и отвечает не сразу:
— Нет, но в тоже время и да. Я знаю, это звучит путано, но просто так это не объяснить, — говорит женщина. — Мы с нею даже никогда не виделись, но можем выглядеть очень похоже… Как сёстры-близнецы…
— Где Валера? — тут же переключился на другую тему уполномоченный.
— О… Не волнуйтесь… С ним всё в порядке, — Вероника пытается быть убедительной, — насколько я знаю, он занимается любимым делом, и его любимая женщина с ним рядом. Андрей Николаевич… нам лучше уйти отсюда, — она поглядывает по сторонам. — Тут могут быть… нехорошие люди.
— А вы, значит, хорошие? — он тоже оглядывается по сторонам. Теперь уполномоченный не думает, что эта женщина желает ему смерти. Но кто-то же нападал на него в степи, кто-то расстрелял грузовик на дороге у Тёплой Горы. — Это вы шарили у меня в номере?
— Нет-нет, не я. Я живу здесь, в Новой Ляле, и почти никуда отсюда не выезжаю, — отвечает Вероника. И тут же добавляет: — То есть не я лично. Скорее всего, это были мои братья.
— Вы украли… забрали окурок из пепельницы… — теперь для него кое-что прояснилось. — Вы забрали окурок из пепельницы… Вам нужны были мои данные?
— Да, скорее всего, нам нужен был ваш «биопортрет».
— Зачем?
— Вы понимаете, мне об этом известно не много, знаю только, что мы собираем данные о людях с высокой степенью выносливости, — она, кажется, не врала. — Мы часто интересуемся уникальными людьми. Всегда берём их биоматериалы и собираем картотеку, — женщина снова огляделась. — Андрей Николаевич, нам лучше уйти отсюда.
— И чего вы боитесь? У себя-то в городе? — Горохов, честно говоря, не знал, что делать. Женщина не вызывала у него опасений, кажется, говорила искренне, но уполномоченный не склонен был доверять даже тем, кто говорит так, как она.
— Мне прислали сообщение, там сказано, что вами интересуемся не только мы, но и какие-то люди. Кажется, они… опасные.
— Опасные?
«Вы вычислили этих опасных людей? Но это не вы… И во всё это я должен поверить?».
А Вероника продолжала:
— Меня просили найти вам надёжное укрытие. У меня вам будет безопасно. Моё жилище охраняется.
— А зачем я вам? — это было важно, и Горохов надеялся, что им нужны ещё какие-то, как она выразилась, его «уникальные» биоматериалы.
Но он ошибся.
— Пророк хочет говорить с вами.
«Пророк? Этот тот, про кого её «сестра-не-сестра» Айна из Березняков говорила с придыханием?».
Это, конечно, могло быть правдой. Но могло быть и ложью; дважды у людей не вышло его убить, и где гарантии, что убить его пыталась не вот эти вот… ожидающие катарсиса. В общем, сажать её сзади себя на мотоцикл он не собирался.
— Хорошо, идите вперёд, а я поеду за вами… Потихонечку.
— Да, конечно, — сразу согласилась Вероника. И уже хотела пойти, но Горохов её остановил.
— А Валера вам сказал, кто я?
— Вы Андрей Николаевич Горохов. Вы сотрудник Трибунала.
— Верно, — соглашается Горохов, — так и есть, я уполномоченный Трибунала. А знаете, что бывает с теми, кто устраивает нападения на уполномоченных Трибунала?
Если Вероника об этом и знает, знания свои она не озвучивает. Молчит. И тогда он ей сообщает:
— Организаторы, исполнители и соучастники нападений на сотрудников Трибунала без постановления Трибунала, то есть автоматически, заносятся в списки на исполнение приговора, причём исполнение такого приговора получает статус «приоритетного».
Она опять молчит. Лишь кивает: ну понятно; а уполномоченный думает, что ей всё равно. Ему кажется, что «братия и сестры» Светлой Обители выполнят любое распоряжение своего попа. Скажет какой-нибудь отец Марк прикончить уполномоченного, такая вот Вероника и раздумывать не станет.
Впрочем, торчать тут с ней и дальше ему действительно не хочется, они привлекают внимание, и тогда он говорит:
— Ладно, идите, я еду за вами.
Увидав то немаленькое и хорошо выкрашенное «серебрянкой» здание, к которому они подъехали, Андрей Николаевич решил, что это школа. И почти угадал. У главной двери была табличка с лаконичной надписью «Библиотека». Но Вероника прошла мимо двери и, дойдя до угла, помахала ему рукой: езжайте за мной. Он проехал ещё немного и увидел, как она отпирает большую железную дверь. И опять машет ему рукой: давай сюда.
Там было что-то типа склада для старых книг и ломаной мебели, а по совместительству и небольшого гаража, в котором можно было разместить и мотоцикл, и даже небольшой квадроцикл.
— Тут с вашим мотоциклом, не волнуйтесь… — она на правах хозяйки показывает ему помещение, — здесь с ним ничего не случится. Тут и участок рядом. И из этого здания ещё ни разу ничего не похищали, кроме книг.
— Вы здесь директор? — Горохов оглядывает помещение и приходит к выводу, что это хоть и не герметичное помещение, но дверь весьма крепкая.
— Числюсь библиотекарем, но так как здесь больше никто не работает, то получается, что и директор тоже. В общем, материально ответственное лицо.
Уполномоченный наконец заезжает в гаражик и поворачивает ключ зажигания. Становится тихо, но он не спешит вылезать из седла.
— А та дверь куда ведёт?
— К залу, к стеллажам с книгами. И к моей комнатке. Она у меня маленькая, но зато у меня хороший кондиционер, персональный, и неограниченное количество воды.
Он наконец слезает с мотоцикла и, положив оружие на сгиб левой руки, проходит к двери, приоткрывает её осторожно. За дверью в темном помещении высятся стеллажи с книгами. Горохов косится на Веронику:
— А вам разрешают водить сюда посторонних?
— У меня очень маленькая зарплата, — отвечает женщина, закрывает дверь, через которую въехал уполномоченный, и снимает респиратор с очками, скидывает свою грязную обувь; она уже решила, что он остаётся у неё. — Вот члены городского совета и смотрят на моих гостей сквозь пальцы… — она смеётся: — Лишь бы не платить мне больше.
Ну ладно. Уполномоченный на всякий случай потряс левой рукой, словно она затекла от руля мотоцикла, и пистолет выехал из потайного кармана и теперь свободно лежит в рукаве. Потом он забирает кое-что нужное из кофра и произносит:
— Простите мою бестактность.
После чего начинает ощупывать её, обыскивать. Причём делает он это совсем не церемонясь с нею, ощупывает область лифа, спину, пояс, промежности… Да, промежности — никаких исключений… Тут она даже вскрикивает чуть игриво:
— Ой…
Но он не обращает на это внимания и продолжает, теперь прощупал все ноги и не нашёл никакого оружия. Ничего, кроме связки ключей и нескольких монет.
— Знаете, Андрей Николаевич… После такого осмотра… — она смеётся, — я уже не считаю вас совсем чужим человеком.
Но уполномоченный не готов сейчас шутить. Он глядит на неё внимательно и интересуется:
— А среди членов городского совета есть ваши?
— Наши? — Вероника делает вид, что не понимает, о чём он спрашивает. Но это только выдаёт её. Женщина просто не хочет ему об этом говорить.
Но Андрей Николаевич настаивает, ему важно видеть её мимику, эмоции, слышать её интонации, чтобы понимать, когда она врёт, а когда говорит правду.
— Да, ваши. Люди из вашей Светлой Обители, «братия и сестры» в городском совете есть?
— Есть, — явно нехотя говорит она. И указывает в темноту: — Нам туда.
Но уполномоченный не обращает на её указания внимания; он находит выключатель и, включив свет, идёт вдоль стеллажей с книгами, разглядывая всё на своём пути. Нет, ничего подозрительного он не находит. Даже камер нет. И везде чисто. Пол недавно вымыт. Андрей Николаевич доходит до двери главного входа. Дверь заперта на ключ и на засов. Сама дверь крепкая, уплотнители на ней отличные. Судя по мебели, здесь бывают дети, так что ни пауков, ни клещей тут быть не должно. А ещё в помещении свежо и прохладно. Это место намного лучше того, где он ещё полчаса назад собирался остановиться.
Комнатушка метров десять, и чуть ли не треть этой площади занимает отличная кровать с хорошим пластиковым матрацем, в котором ни клопы, ни клещи не уживутся. Малюсенький столик для еды, маленькая душевая. Туалета тут нет.
«Интересно, а куда она укладывает своих постояльцев? Неужели на пол? Ну, это вряд ли».
Она оставила свои грязные башмаки возле входа и прошла к небольшой дверце.
— Чтобы вы не волновались, — она открывает эту дверцу и показывает ему. — Тут у меня кладовка: вещи, посуда, припасы, питьевая вода. Ну и всякое ещё…
Да, больше там ничего нет. В комнатке очень чисто. Горохов не хочет пачкать пол, он ставит винтовку и дробовик к стене и начинает разуваться. А Вероника щебечет по-женски, почти весело:
— Ой, вы так нас перепугали! Наши так разволновались, когда вы к ним в Березняках нагрянули. Не знали, кто вы… Из полиции к ним другие приходили, а тут вы пришли… Я их понимаю…
— Понимаете? — Горохов разулся и взглянул на женщину.
А Верника уже была почти голая, в одних маленьких, идеально чистых трусах. Она забрала у него грязную обувь.
— Конечно, понимаю, — как ни в чём не бывало отвечала Вероника и отнесла его обувь к душу. — Они нашим отцам писали, что пришёл какой-то тип, въедливый и дотошный, писали, что опасный, — она снова подошла к нему. — Давайте пыльник…
Уполномоченный разглядывает женщину и приходит к выводу, что Галина из Тёплой Горы по всем, по всем критериям привлекательности уступает этой седой и коротко стриженной женщине. И продолжает разговор:
— А у вас, значит, своя система оповещения, налажен контроль, можно организовать слежку, у вас, наверное, в каждом оазисе свои люди… — он ухмыляется. — У вас у самих организация не хуже нашей, вы ведь за мной с самой Агломерации следили, — Горохов снимает свой необыкновенно грязный пыльник, достаёт оттуда первым делом пистолет, потом гранаты, рацию с уже севшей батареей, всякую мелочь и протягивает одежду женщине.
— А мы и не скрываем, что Светлая Обитель имеет вертикальную структуру. И тогда мудрыми отцами было принято решение узнать, кто вы, а как узнали, так и вовсе ахнули, — она кидает пыльник на пол душевой кабины, — уже думали, что Трибунал нами занялся.
А уполномоченный разглядывает её тело. Нет, он определённо не понимает, как такое может быть. Налитая, но ещё не отвисшая до живота грудь тридцатилетней женщины; крепкий зад — неплохой, такой же, как и у Айны; пропорциональные фигуре сильные бёдра… Всё — бёдра, плечи, хорошая осанка… Женщина отлично сложена, у неё отменная кожа, и при этом абсолютно седые волосы, коротко, по-мужски стриженные. Вероника ещё что-то собиралась сказать, но он её опережает:
— Сколько вам лет?
— Мне? — женщина улыбнулась.
Она, кажется, собралась кокетничать с ним: этот вопрос Веронике задают постоянно, и ей захотелось отшутиться, но Андрей Николаевич, снимая тяжёлый патронташ с патронами для дробовика и с подсумками для винтовочных магазинов, смотрит на неё серьёзно, так серьёзно, что она не решается шутить и отвечает ему, кажется, честно:
— Мне пятьдесят восемь.
— Айна Кривонос из Березняков, ваша «сестра-не-сестра», на мой вопрос про сохранность её кожи сказала, что у неё просто хорошая генетика. У вас, я вижу, генетика не хуже, чем у неё.
Она взяла у него патронташ и чуть не уронила его на пол.
— Ох, какой же он у вас тяжёлый, как вы его носите всё время, сколько он…? Килограммов пять весит?
— Нет, не пять, — отвечает ей уполномоченный. И продолжает тот разговор, который интересен ему. — Так как вам удаётся так хорошо сохраниться? И вам, и Айне Кривонос?
⠀⠀
Она стоит перед ним, держит в руках его патронташ, набитый патронами, и думает, что ему ответить.
«Она соблазнительна… И разделась специально… Если я прикоснусь к её груди или к лобку, готов поспорить, она возражать не будет. Скорее всего, её выбрали для встречи со мной не случайно… У неё новые и красивые трусы… Такие белые… Хорошо, что у меня вчера была Галина. Иначе не сдержался бы и прикоснулся бы к ней…».
— Я не могу вам этого объяснить, — наконец отвечает Вероника. — Лучше вам об этом спросить у моего пастыря.
— У пастыря, значит? М-м…, — Горохов усмехается. — Боитесь сболтнуть лишнего без разрешения руководства?
— Вы всё можете узнать у пророка, — серьёзно произносит женщина. И добавляет с благоговением: — Вы будете с ним разговаривать… Это большая честь. Мы все мечтаем об этом.
Она явно хочет сменить тему, но Андрей Николаевич не позволяет этого сделать.
— Вы на пути преломления уже сделали первый шаг?
И тут Вероника растерялась, она не могла предположить, что этому не очень приятному человеку известны такие подробности, и она опять не знала, что ответить.
— Ну говорите, говорите… — Горохов прошёл по комнате, уселся на стул возле столика, положил пистолет на стол и стал расстёгивать галифе.
— Да, — женщина наконец оставила его патронташ рядом со стоящим у стены оружием. Подошла к нему, присела перед ним на корточки и стала помогать ему снять брюки. — Я сделала первый шаг на пути преломления.
— И получили новое тело… — продолжил уполномоченный.
Она стянула с него галифе. А он впервые прикоснулся к её плечу. Провёл пальцами по коже.
— Я никогда не видел такой хорошей кожи, — продолжал он. — Даже у молодых женщин, у тех, что выросли в Городе, у тех, кто ходит к косметологам и пользуется самыми дорогими средствами, придуманными на севере, нет такой кожи.
Она встаёт с колен и снова молчит, стоит и смотрит на него с долей некоторого превосходства. Есть в этих детях Светлой Обители какое-то высокомерие. Словно они знают что-то такое, что остальным знать не положено. И это знание — конечно же, сакральное, — возвышает их над всеми незнающими. Но этот взгляд не смущает уполномоченного, и он продолжает, уже перейдя на «ты».
— А ведь как заманчиво получить новое тело, тело тридцатилетней женщины, которая ещё может рожать, когда тебе уже пятьдесят восемь, — вслух размышляет Андрей Николаевич.
— Тогда мне было всего пятьдесят, — уточнила Вероника. Она усмехнулась. И в её усмешке проступила капля высокомерия.
— Пятьдесят… Всё равно… Больные колени, больная спина, проказа, стёртые песком зубы — прощайте. Всё это в прошлом, можно начинать жить сначала. Одно не ясно… Что нужно сделать, чтобы получить новое, прекрасное тело? Что ты и Айна сделали такого, чтобы вам выдали новые тела?
— Ничего особенного, — отвечает женщина всё с той же миной едва скрываемого превосходства. — Нужно просто верить мудрым отцам, верить в наше дело и служить ему всеми силами.
— Так это вся пустыня сейчас кинется получать новые тела, если узнает про это. К вам должны стоять толпы народа.
— Не кинется к нам вся пустыня, — заверила его Вероника. — Только полпроцента из всех людей смогут сделать первый шаг на пути преломления.
«А… Понятно, она входит в эти самые полпроцента… Она втайне гордится этим. Вот откуда этот её снобизм!».
— И много вас, служащих всеми силами, вот с такими телами?
— Я не знаю, — она пожимает плечами.
— Вам, наверное, не разрешено ездить в другие города, в другие оазисы?
— Не рекомендовано без согласования, — уточнила женщина.
— Ну да… Понятно, — он ещё раз оглядел чистую комнатёнку. — Судя по всему… Ты тут подрабатываешь проституцией?
Она и не подумала смущаться:
— Обители всегда нужны деньги. Денег нужно много, и я, как могу, помогаю моему Дому. Да… Я принимаю гостей. Это торговцы, офицеры, пара водителей — старинные знакомые, это в основном постоянные люди. Иногда у меня останавливаются братья по вере. Мои гости — это, можно сказать, мои друзья, которым нужен приют на ночь после тяжёлой дороги или службы, и я не вижу ничего зазорного в том, что они оставляют мне немного денег за ночлег и ласку, — она говорила так складно, как будто делала это не в первый раз. Кажется, всё это женщина рассказывала больше себе, чем очередному мужику, появившемуся в её доме.
«Вот как можно всё красиво обернуть, если умеешь. И проституция превращается вдруг в этакий миленький клуб платных друзей Вероники-Верочки. Пятидесятивосьмилетней девушки с новым телом».
У Горохова был ещё, наверное, десяток вопросов, но он устал и, поднявшись со стула и прихватив пистолет, пошёл к душу, произнеся на ходу:
— Помоги-ка мне помыться.
Она без лишних слов тут же сняла трусы и пошла за ним, и так как он не сразу разобрался с краном и душем, помогла ему включить воду, потом взяла мыло и мочалку, начала намыливать её.
На голове у неё волосы седые, серебряные. Под мышками их вообще нет, а на лобке чёрные. Этот её вид, конечно, вызывает интерес.
«Трусы сняла, демонстрирует себя во всей красе. Мужикам она, конечно, нравится. Сто процентов. Интересно, её саму-то мужчины интересуют? Ведь ей пятьдесят восемь лет. В обычной жизни это была бы уже старуха. Впрочем, Айна Кривонос вышла за двадцатилетнего замуж и родила ему ребёнка. Наверное, к новому телу получаешь и новую гормональную систему. Ну а как иначе?».
— Повернись, помою тебе спину, — говорит Вероника, намылив мочалку.
«О, без трусов она перешла на «ты». Да, отсутствие трусов быстро сближает людей».
Но он не торопится поворачиваться к ней спиной, а смотрит пристально и спрашивает:
— А как ты меня узнала?
— Что? — не поняла она.
— Ну, я в маске, лица моего ты не видела. Да и увидела бы, как ты поняла, что это я? Ты подошла и спросила: «Андрей Николаевич, это вы?». Как ты узнала, что это я? Или ты ко всем подходила?
— Нет, мне сказали, что скорее всего нужно искать мотоциклиста. Который едет с запада, — ответила Вероника. — Сказали, что ты предпочитаешь мотоцикл. И отлично знаешь степь.
«Откуда эти сектанты могли узнать про мотоцикл? Кажется, они знают обо мне больше, чем я предполагал!».
— И что? Ты подходила ко всем приезжим мотоциклистам? Их тут десяток в день проезжает, не меньше.
— Больше, — заверяет женщина и вдруг начинает намыливать мочалкой живот уполномоченного. Мягко так водит по его животу, ласково, смотрит на него снизу вверх и продолжает: — Мне сказали, что у мотоциклиста будет с собой много оружия. Хотя я со всеми, кто тут останавливался, пыталась заговорить, но когда увидела тебя: ружьё, винтовка, патронов целая куча, ты как на войну собрался… и обмотки как у степняка из далёкого оазиса… сразу поняла — это тот, кого ищу.
«Хреново я маскируюсь, раз даже пятидесятивосьмилетняя проститутка-библиотекарь меня раскусила».
Он отводит её руку от своего живота, не до того ему сейчас; конечно, она женщина без всяких натяжек интересная, голая, живот ему моет, но сейчас она его немного раздражала: ему не хотелось верить, что эта баба его так просто раскусила.
— Ты по оружию поняла, что это я?
— Ну, ещё и по поведению, по одежде, — рассказывает Вероника. — Люди в город въезжают — расслабляются. А ты остановился, сидишь, с мотоцикла не слазишь, мотор не выключаешь, смотришь по сторонам целую минуту. А сам ружьё под рукой держишь. Такой у тебя вид, словно ты готов стрелять… Или уехать тут же.
— Да? А ещё что? — Горохов её внимательно слушает.
— Ну, оружие, а ещё обмотки, такие носят только степняки, охотники и казаки; а ещё перед тем, как в гостиницу войти, ты оглядываешься.
«Мотоцикл, обмотки, оружие, поведение! Обмотки убрать; нет ничего лучше против клещей, но они и вправду бросаются в глаза. Один ствол спрятать в чехол. И вести себя более раскованно. И при этом не терять бдительности, — но всё-таки ему не давал покоя тот факт, что кто-то смог так точно его описать. Настолько точно, что эта бабёнка смогла его вычислить. — Или это случайность? Цеплялась ко всем мотоциклистам и наткнулась на меня».
— Так кто тебе дал информацию обо мне? Ну, про мотоцикл, про моё оружие?
— Мой наставник, отец Сергей.
— Я хочу с ним встретиться, — говорит уполномоченный, всё так же пристально глядя на женщину.
— Конечно, он ждёт тебя, — неожиданно для него соглашается та. — Если ты готов, то я могу отвести тебя к нему сегодня.
— А зачем он меня ждёт?
— Ну как же, ведь это именно он отведёт тебя к пророку, — опять в её голосе появились нотки благоговения. — Я завидую тебе.
— А он тут живёт? — интересуется уполномоченный.
— Кто? Пророк? — она удивлена. — Нет, конечно, пророк живёт где-то в пустыне. Вдали от людей.
— А ты видела его?
— Я? Я нет. К пророку могут прийти только достойнейшие.
«Пророк. Она тает от одного этого слова».
И вправду, Вероника даже улыбается немного, когда говорит об этом. И тут же её взгляд делается изумлённым после того, как Андрей Николаевич вдруг сообщает ей:
— Не знаю, может, я не буду встречаться с вашим пророком, у меня не так много времени. Мне нужно ехать дальше.
Женщина даже открыла рот от удивления: да как же можно отказываться от встречи с пророком?
И тут Горохов заметил в ней то, что вызвало у него интерес. Он схватил её одной рукой за нижнюю челюсть, схватил сильно и бесцеремонно, запрокинул ей голову и чуть сжал пальцы, чтобы открыть ей рот. И после заглянул в него, а потом пальцами другой руки ещё и оттянул ей правую щёку. Теперь у него не осталось сомнений: за правым верхним клыком у Вероники был только один зуб, дальше зубов не было. Так же, как и у Айны Кривонос. А ещё все задние правые зубы снизу срослись в один длинный зуб. В этом было что-то уродливое. Даже нечеловеческое.
Уполномоченный, не выпуская лица женщины из своих сильных пальцев, немного отстранился от неё. Он внимательно изучал её лицо, вертел её голову и вправо, и влево, вглядывался в каждую черту, затем в её глаза, потом разглядывал её профиль. Женщина всё это терпеливо сносила. И ждала, пока он закончит. А Андрей Николаевич ещё раз заглянул ей в рот и лишь после этого отпустил: Нет… Она, конечно, была очень, очень похожа на свою «сестру-не-сестру» Айну Кривонос. Но всё-таки это была не Айна.
«А зубы?». Он несколько секунд думал об их поразительном сходстве, вернее, о поразительном отсутствии верхних зубов у обеих женщин, и ничего дельного надумать не смог.
— У тебя всегда были такие зубы или тебе что-то вырвали?
— Всегда были такие… Я с ними очнулась. Зубы очень хорошие. Раньше я мучилась с зубами, а с этими… Я ни разу не обращалась к врачу. Ни разу.
«Всегда были такие. И у Айны нет верхних правых зубов. Наверное, это общий дефект этой модели».
— Как ты получила это тело? — наконец спросил уполномоченный, поворачиваясь к ней спиной и жестом показывая: мой спину.
— Прошла первую ступень, — сразу ответила она и начала натирать ему мочалкой шею сзади, потом опускаясь к лопаткам.
— Расскажи, — коротко скорее потребовал, чем попросил Горохов.
— Ну, однажды мой прошлый наставник отец Леонид позвал меня к себе, спросил меня, готова ли я отречься от прошлого. Готова ли встать на первую ступень на пути преломления… Первая ступень на пути преломления — это…
— Я уже слышал об этом. Расскажи, как проходит сам процесс.
— Отец Леонид, — она продолжала мыть его. Старалась, — разговаривал со мной целый час. И спросил, готова ли я сделать первый шаг. Я сказала, что я готова. Что у меня всё для этого есть.
— Что это значит? Что для этого нужно?
— Да ничего особенного, — ответила Вероника и тут он почувствовал, что женщина ему врёт. Она не хочет ему об этом говорить. Она пропускает что-то важное. И рассказывает дальше: — И тогда он сказал мне: «Собирайся. Ты готова, а твоя биология соответствует первой ступени преломления. Твой переход одобрен наставниками и самим пророком».
— А дальше?
— Он дал мне выпить эликсир, и мы с ним поехали в пустыню.
— Вы поехали вдвоём? — уточнил уполномоченный. Он хотел знать, был ли с ними проводник или охрана.
— Угу, одни, — она опять врала. В этом уполномоченный был уверен. Вот только зачем она врала, он понять не мог. Впрочем, возможно, внутренний регламент секты не позволял ей раскрывать какие-то секреты. Но, с другой стороны, она в таком случае могла сказать, что не может об этом говорить. Нет же, Вероника предпочла ему соврать. — А там есть такое место, где меня подготовили, и я легла в ванну. А потом, через пять с половиной месяцев, я была… новая… А ещё через месяц медитаций и процедур меня распределили сюда. Библиотекарем.
— А долго вы ехали к тому месту?
— Не знаю, я же приняла эликсир, я почти всю дорогу медитировала.
После этого её рассказа количество вопросов у него вовсе не уменьшилось. Скорее увеличилось, но Вероника не очень хотела говорить с ним на те темы, что его интересовали.
— Лучше тебе спросить об этом у отца Сергея, когда вы встретитесь.
Ладно, хоть вымыла его всего как следует. Тут женщина, конечно, постаралась. Угодила ему.
⠀⠀
А вот насчёт еды… Нет, в этом ей нужно было ещё много работать над собой. Каша из крахмала, поджаренная с луком на жире из саранчи, кусок плохо испечённой тыквы, уже увядшие побеги колючки, которые по идее должны быть чуть сладкие, отвратительный, переваренный чай и чёрствый кукурузный хлеб вообще не впечатлили уполномоченного.
Он бы не стал есть это, но возвращаться к грязному мотоциклу ему не хотелось. Не хотелось вообще вставать со стула. Он устал, дорога была тяжёлой, и ему было лень. А после мотоцикла ему опять пришлось бы мыть руки. Так что, глядя, как женщина ест всю эту еду, он тоже ел, нехотя.
«Мужички, что ночуют у неё, видно, совсем нетребовательны. Хотя она рассказывает, что у неё останавливаются торговцы и заходят в гости офицеры. Но скорее ночуют тут водилы грузовиков. И всякий простой люд типа охотников, рыбарей, собирателей саранчи, — а вот сама Вероника, так и не одевшись после душа, всё это ела с удовольствием. — И аппетит у неё отличный».
Горохов и сам не одевался — его одежду она постирала, — он так и сел за стол. Из всей одежды только пистолет на столе. Но, даже несмотря на плохую еду, ему тут нравилось. Во-первых, после стольких дней в грязи у этой странной женщины было чисто. И внешне она была приятна. А ещё достаточно образованна, Галине не чета, не зря её назначили библиотекарем. А во-вторых, тут и вправду был отличный кондиционер. Поэтому в малюсенькой комнатушке было свежо и прохладно.
Когда они поели, Вероника стала вдруг одеваться.
— Собралась куда-то? — спросил у неё уполномоченный.
— Пойду схожу к отцу Сергею, скажу, что нашла тебя. Я быстро, я вернусь через пятнадцать минут. Наш Дом тут недалеко.
— Нет, — коротко произнёс Горохов. Он указал на рацию, что осталась лежать на столе. — Лучше поставь её на зарядку.
— Но наши продолжат тебя искать. Ищут по всей дороге от самой Губахи, — объяснила женщина, а рацию взяла и подключила к сети.
Он только покачал головой: нет.
— Но нужно сказать людям, чтобы они пошли домой.
— Пока никто не должен знать, что ты меня нашла. Мне нужно отдохнуть, а через шесть часов я встану и с тобой пойду к отцу Сергею, — твёрдо произнёс Андрей Николаевич.
Горохов и сам хотел увидеть этого попа, у него была к нему пару вопросов. Вероника кинула одежду на пол, поняв, что уполномоченного она всё равно убедить не сможет. Кажется, она побаивалась его. И это Горохова устраивало. Он взял в руки пистолет, прошёл к двери и убедился, что она заперта на ключ и на засов, после этого пошёл, взял винтовку и дробовик, взял свой патронташ, уложил всё это на кровать, к стене, а потом и сам улёгся. Ему действительно нужно было поспать. Дорога от Губахи до Новой Ляли его неплохо так вымотала. Андрей Николаевич устал. Может, это от дождей? Но он и раньше по мокрой пустыне проходил большие расстояния. А может, оттого что он был уже немолод? Когда-то он мог сидеть за рулём мотоцикла целые сутки.
«Сутки? Я? — он невесело усмехается и вздыхает. — Сейчас это невозможно. Я уже готов упасть. Сил просто нет. Даже покурить. Откуда это утомление? Возраст? Три месяца назад я был практически в аду, где температура переваливала за семьдесят, но даже там, кажется, я был посвежее. Неужели и вправду возраст?».
— Мне с тобой лечь? — спросила Вероника, подойдя к кровати. — Я аккуратно сплю, могу спать на самом краешке.
Он никакой неприязни к ней не испытывал, скорее наоборот, ему нравились её бёдра, его привлекали чёрные волосы на лобке, красивый зад, но он не хотел, чтобы она ложилась рядом. Чтобы женщина поняла, что соблазнительные бёдра и красивый зад не гарантируют ей близости с любым, перед кем она оголится.
— Ложись на полу, — почти холодно произнёс уполномоченный. — И имей в виду, я очень чутко сплю, — он показал ей пистолет. — Не вздумай подходить ко мне.
— Хорошо, — произнесла женщина и что-то бросила себе на пол возле стола. Начала устраиваться, наверное, специально повернувшись к нему спиной и нагнувшись.
«Вот зараза! Хорошо, что у меня вчера была Галина!».
Он закрыл глаза и почти сразу забыл про женщину. Ему не давал покоя один вопрос: откуда сектанты смогли узнать, что он приедет на мотоцикле? Мог кто-то из «конторы» им сказать?
«Нет, это невозможно, — уполномоченный не мог допустить подобного. — Просто среди них есть кто-то, кто меня знает. Давно знает, — и тут ему в голову пришёл простой ответ на этот вопрос. — Валера. Ну, конечно, Генетик! Завтра спрошу об этом у отца Сергея. Послушаю, что скажет».
Она надела другую одежду, хорошую — новый, зелёный, красивый комбинезон обтягивал тело женщины, подчёркивая все её достоинства. Она была бодра и разогревала ему ту невкусную еду, которую он не доел вчера.
Вероника была воодушевлена, наверное, в предвкушении встречи с отцом Сергеем.
— Я смотрю, ты сегодня красиво оделась.
— Я почти всегда так одеваюсь после работы. Закрываю библиотеку и могу надеть что-то красивое, — чуть игриво отвечала она. — Это два дня я была одета не как обычно. Мне приходилось много ходить вдоль дорог, искать тебя. А там грязь летит всё время.
«Ах, ну да, тебе же обычно нужно привлекать внимание торговцев и водителей… И ещё местных офицеров…»
— Твой поп, наверное, тебя похвалит, что ты меня нашла?
— У нас нет попов, — поправила она Андрея Николаевича. — У нас отцы и наставники.
— Ну да… — согласился он и продолжил: — Твой наставник похвалит тебя за то, что ты меня нашла?
— Поблагодарит. Тебя многие искали, а нашла я, — она улыбается. — Возможно, он даже сообщит обо мне пророку.
«Пророку. Опять это придыхание. О ней сообщат самому пророку. Видно, я для них важен. Важен. Остаётся выяснить, почему».
Он принимается за еду, ест быстро; от этой стряпни удовольствия не получить, так хоть получит калории. Она садится напротив и тоже принимается за еду, жуёт мелко, судя по всему, ей вкусно, а уполномоченный смотрит на неё, и теперь ему кажется… Он что-то видит, чего не замечал раньше. Андрей Николаевич не может понять, не может нащупать крупицу чего-то не такого… Но есть в её лице, в этой её короткой, как у мужчин, причёске что-то неестественное. Впрочем, пока он не увидел её сросшиеся в единое целое несколько зубов, он ничего подобного в её в общем-то приятном лице не находил.
— Что? — она перехватывает его взгляд, отрываясь от тарелки.
— Ничего, — говорит он и встаёт. — Мне нужно помыть мотоцикл.
Она ехала такая нарядная, сидя за ним, и, конечно же, специально прижималась к нему грудью, так как можно было бы и не прижиматься. Обнимала сзади. Если сначала он не очень доверял ей, ожидая неприятностей, то теперь был относительно спокоен. Мало того, нарядная женщина, сидящая сзади него, могла сбить с толку тех других, кто искал его. А в том, что искали его не только эти биосектанты, уполномоченный уже не сомневался. А ещё он был уверен, что сектанты убивать его не станут, он для чего-то был им нужен. Оставалось только выяснить, для чего.
— Направо! — указала Вероника из-за его плеча. — Туда.
Но уполномоченный поехал прямо. Он увидел сияющую вывеску «Телеграф». Был уже четвёртый час утра, так что пункт должен был уже работать.
— Побудь тут, — произнёс Горохов, слезая с мотоцикла. Ключ зажигания он на всякий случай взял с собой.
Телеграмма получилась большой, пространной и на взгляд несведущего человека абсолютно непонятной. В ней он описал события последних дней, в том числе и два нападения на себя. А также упомянул про Светлую Обитель, про Айну Кривонос, про двух святых отцов, про Веронику и про возможную встречу со здешним пророком.
Молоденькая девушка, прочитав непонятный текст телеграммы, усомнилась:
— Тут нет ошибок? Вы уверены?
— Уверен, уверен, — кивал Андрей Николаевич, — отправьте всё в точности, как там написано.
Это, конечно, не подробный рапорт… Но в «конторе» всё поймут правильно; после этой телеграммы комиссары будут точно знать, если он вдруг исчезнет, кому начать выворачивать кишечник, чтобы выяснить его судьбу.
Молельный дом в Новой Ляле мало чем отличался от дома в Березняках. Три часа утра, небо хмурое, низкое, а тут светло. Вокруг фонари.
«Биосектанты электричество не экономят».
Хорошее здание, две ветротурбины, свежая «серебрянка» на стенах, куча солнечных панелей на крыше и мощный кондиционер. И камеры… А перед самим домом хорошо вычищенная площадка, на которой не страшно — под камерами, конечно, — оставить мотоцикл.
А у него в кармане запищала рация. Она была настроена на поиск и когда находила «живую» частоту, на которой велась чья-то передача, сразу давала ему знать об этом. И неудивительно, на здании молельного дома он в темноте разглядел и штырь антенны.
— Нам сюда, — на правах хозяйки Вероника подошла ко входной двери и распахнула её.
⠀⠀
Горохов не торопился, по своей неизменной привычке он поглядел налево, направо… Район тут был приличный, дома, если учесть, что месяц идут дожди, в относительно свежей краске и с неплохим энергооборудованием. Вообще Новая Ляля не казалась ему городом запущенным. Он нигде не видел неубранных куч песка или мусора. Дороги, когда высохнут, будут вполне сносными.
В общем, ей пришлось подержать дверь открытой, прежде чем он заглушил двигатель своего мотоцикла.
В зале, куда он вошёл, было совсем немного народа, пять человек, но все они стоя ждали его. Двое высоких худощавых парня, на поясах у которых пистолеты, а в «разгрузках» карманы, забитые винтовочными магазинами. Они, судя по всему, были братьями, так как были немного похожи. Глаза у обоих карие, внимательные. Ещё там была седеющая, полная тётка. Неприятная и неопрятная. Взгляд у неё был нехороший: изучающий и недоверчивый, если не сказать враждебный. А ещё совсем молодой парень лет шестнадцати и лысеющий, чуть полноватый человек с розовыми щеками.
Когда Горохов вошёл, Вероника закрыла за ним дверь, заперла её на засов, стащила с лица маску и сказала, улыбаясь так, что снова было видно, что у неё не все зубы:
— Это Андрей Николаевич, которого мы искали.
— Здравствуйте, Андрей Николаевич, — первым произнёс человек с румяными щеками.
— Здравствуйте, здравствуйте, — повторили за ним, как по команде, все присутствующие.
— Доброе утро, — спокойно ответил им уполномоченный, но респиратор и очки снимать не торопился. — Вы отец Сергей?
— Я-я, — кивал румяный. — Это я поднял всех людей, чтобы найти вас.
— Любопытно, а что вызвало в вашей общине такой интерес ко мне?
— Вы незаурядный человек, — продолжал отец Сергей.
— Допустим, вы правы, — согласился Горохов, — и, по-вашему, это повод врываться в мой номер, ворошить мои вещи, брать мои биоматериалы? Выслеживать меня?
— Мы были вынуждены это сделать, — стал объяснять ситуацию отец Сергей, — вы заинтересовались нами, мы стали интересоваться тем, кто интересуется нами.
— Вы выкрали моего приятеля, — в свою очередь заметил Горохов. — Где он?
— Валера счастлив, — вдруг выпалила седая тётка. — У него есть всё, что ему только нужно.
— Да? А он мне сам может об этом сказать? — спрашивает уполномоченный.
— Если на то даст согласие пророк, — мягко замечает отец Сергей.
— Когда будешь говорить с ним, можешь спросить у него разрешения, наш пророк добрый человек, — эта неприятная женщина обращалась к нему на «ты» и была не очень вежлива, но Горохов, при всей его прохладной нейтральности, был по-прежнему корректен.
— «Когда будешь говорить с ним?», — он взглянул на седую бабу. — Такое впечатление, что факт разговора мы даже не обсуждаем. А может, у меня нет времени на разговор с вашим предводителем. Он, кстати, здесь? В Новой Ляле?
— Нет, нам нужно будет ехать к нему, — отвечает отец Сергей.
— Ехать? — с сомнением переспрашивает уполномоченный.
— Да, нам придётся… — начинает краснощёкий, но старая баба его перебивает:
— Послушай, человек, — она говорит вызывающе, — ты, наверное, не понимаешь кое-чего.
Горохов ничего ей не говорит, но глядит на неё: ну, так чего же я не понимаю, объясни.
— Для такого, как ты, приглашение пророка — это великая, великая честь, — говорит баба, говорит с напором, с убеждением, она явно тут не последнее лицо, и от каждого своего слова распаляется, начинает подёргивать головой, она даже палец вверх подняла, — тебя приглашает человек, который слышит слова Пробуждённого. Приносит себя в жертву, в прямом смысле этого слова, чтобы спасти всё человечество, включая тебя, обычного пустынного убийцу…
— Пустынного убийцу? — удивляется Андрей Николаевич и морщится от её пафоса. — Минуту назад мне здесь сообщили, что я незаурядный человек. Да и приглашение вашего пророка тому подтверждение, мне не кажется, что ваш великий жертвователь захотел бы встречаться с обычным пустынным убийцей, так что давайте-ка без этих ваших нелепых сентенций.
А про себя он отметил, что эти сектанты знают не только то, что он из Трибунала, но и его непосредственную роль в организации.
«Валера, чёрт заикастый, раньше пары слов связать не мог, а теперь болтает там у них без умолку!».
Сентенций. Кажется, незнакомое слово немного осадило бабу, но всего на секунду, через мгновение она снова трясла своей непричёсанной головой.
— Если пророк тебя зовёт, ты должен к нему ехать!
— Господи, — уполномоченный поморщился и повернулся к Веронике: зачем ты меня сюда привезла?
Но та лишь молчала смиренно. И старалась не смотреть на бабу.
Баба снова собиралась что-то пояснить ему, но он прервал её, довольно невежливо:
— Помолчите, — женщина нахохлилась обиженно, а уполномоченный обратился к отцу Сергею: — У вас есть доводы, способные склонить меня к пониманию необходимости поездки к вашему пророку?
— Что? Доводы? — краснощёкий немного замялся. — А… ну… доводы есть, но я не могу вам их привести.
— Не можете? — в принципе, Андрей Николаевич был готов ехать. Он уже понимал, что эта секта тут, за Уральской грядой, имеет большие возможности, и о ней обязательно нужно доложить комиссарам; но чем больше он препирался и делал вид, что сомневается в необходимости поездки, тем больше он понимал, что за люди перед ним. Насколько умны, насколько опасны. И ещё он хотел знать причины интереса к себе высокопоставленной персоны этого культа. И поэтому продолжал изображать сомнение. — Но почему?
— Пророк сам хочет вам их сообщить…
— Тебе бы лучше поехать, — снова забубнила баба. Несомненно, она привыкла распоряжаться, привыкла давить и привыкла, что ей подчиняются. И теперь в этих её словах послышались нотки угрозы.
— А иначе? — поинтересовался Горохов и взглянул на двоих молодых, кареглазых, у каждого из которых на поясе висела кобура с оружием, но ни один из них свою кобуру даже не открыл.
— Андрей Николаевич, — заговорил вместо бабы отец Сергей, он, кажется, боялся, что Горохов может вспылить или отказаться от поездки, — эта поездка в ваших интересах. Я вас уверяю.
— Но сообщить мне, в чём мой интерес, вы не хотите? — усмехается уполномоченный.
— Нет, не то чтобы я не хотел… Просто пророк сам собирается вам всё объяснить. Да и сделает это он лучше, чем я.
Андрей Николаевич теперь смотрит на неприятную бабу: ну, может у тебя есть что добавить? Но у женщины хватило ума промолчать, зато вдруг заговорила Вероника:
— Если хочешь, я поеду с тобой.
Горохов взглянул на неё. Это было очень трогательно… Ну, или она просто хотела попасть куда-нибудь к пророку поближе.
— Ладно, — после паузы наконец произносит уполномоченный. И тут же добавляет: — Но оружие я не отдам.
Те двое молодых смотрят на бабу: и что делать будем? Но та, кажется, рада, что Горохов вообще согласился, и машет рукой: пусть едет с оружием. И двое молодцов начинают собираться в дорогу.
Прежде чем уполномоченный что-то сказал, отец Сергей произнёс:
— Насчёт мотоцикла не волнуйтесь, мы за ним присмотрим.
— Так мы поедем на вашем транспорте? — Андрей Николаевич уже хотел отменить своё решение.
Но стоявшая сзади Вероника сказала негромко:
— По-другому к пророку попасть нельзя, только в закрытом фургоне, — он обернулся на неё. И она продолжила, стараясь убедить его: — Это такое правило, оно для всех, никто не должен знать, где обитель пророка. Никто и не знает, только избранный круг его ближних.
Если бы они хотели его убить, наверное, уже попытались бы; во всяком случае, эта самая Вероника могла его просто отравить… Или завести в засаду. А ещё им зачем-то могло понадобиться его тело, кто их знает, может, оно им подходило для их чёртовых опытов; но и в этом случае, эта «сестра-не-сестра» Айны Кривонос из Березняков могла уронить пару капель какого-то вещества ему в его еду. Усыпить его чем-то. А потом уже спокойно отвезти куда нужно. Тем не менее они просили его приехать к их пророку.
«Хотят кого-то убрать моими руками? Хотят через меня наладить контакт с Трибуналом? Ищут защиты от кого-то?».
У него могло быть ещё несколько версий, но пока он не приедет к пророку, он ничего не узнает. Это было ему понятно.
— Туалет там, сходи сейчас, останавливаться будем редко, — чуть смягчив тон, проговорила толстая баба.
— Вероника, — он снова обернулся к своей знакомой. — За мотоцикл и всё, что в нём есть, отвечаешь ты.
Как понял Андрей Николаевич, ехать они должны были вчетвером: два кареглазых парня, седая толстуха и он. Парни проводили его к небольшому грузовичку, что был припаркован недалеко от молельного дома. У грузовичка за кабиной была небольшая будка из пластика, обитая тонкой жестью. Горохов сразу заметил, что на двери будки засов. Она закрывалась снаружи. Один из парней открыл дверь, включил в будке свет и показал уполномоченному:
— На сиденьях можно лежать, там удобно; если читаете, тут есть пара книг, кондиционер, вода хорошая… Вон там немного еды. Если нужно будет остановиться, стучите.
«Книги. Удобные сиденья, кондиционер, вода. Путешествие с комфортом. Я тут явно не первый».
Но, помимо этого, он смотрит на стены будки, на крышу, на дверь.
Андрей Николаевич сразу прикинул: дверь в будке — ерунда. Два выстрела из дробовика в петли, и она слетит. Если возникнет необходимость, то можно положить всех, кто сидит в кабине. Стены и кабины, и будки не представляют для пуль никакого препятствия. Уполномоченный даже прикинул расположение кресел в кабине, место в будке и угол, с которого будет удобно вести огонь. И лишь потом спросил у парней:
— И сколько нам ехать?
— К вечеру приедем, — ответил старший из них и добавил: — ну, если всё пойдёт нормально.
— А может не пойти? — интересуется Горохов.
Но они не отвечают ему, только переглядываются, а потом тот, что показывал ему будку, и говорит:
— Можно ваши часы и компас?
«А, вот как…»
— Это обязательно? — Горохов спрашивает это для вида, сам он уже расстёгивает ремешок часов, в которые вмонтирован и компас.
— Обязательно, — подтверждает старший из них. — Мы потом отдадим их вам.
— Очень на то надеюсь, — чуть игриво произносит уполномоченный и вручает младшему свои часы, предварительно взглянув на циферблат и отметив: без семи четыре.
— А рация у вас есть? — снова интересуется старший.
— О, ну конечно, — Андрей Николаевич лезет во внутренний карман пыльника и достаёт оттуда рацию. Отдаёт и её.
— Я обыщу вас? — скорее спрашивает, чем констатирует младший.
— Валяйте, — соглашается Горохов и поднимает руки.
⠀⠀
Дилетанты. Они не нашли пистолет у него в рукаве — правда, нашли нож за поясом. И их больше заинтересовали гранаты в карманах его пыльника, чем его старая, потёртая фляга. В общем, он был доволен тем, как закончился обыск. Он бы обыскивал по-другому. Впрочем, он почти всю сознательную жизнь работал с хитрой и очень опасной сволочью, с кончеными отморозками, с калиброванными и жестокими убийцами, руководителями серьёзных банд, с которыми нельзя было и на секунду расслабиться. Эти два кареглазых брата не могли, естественно, иметь такого опыта, какой имел уполномоченный. Откуда им его взять?
Горохов влез в будку, и братья захлопнули за ним дверь. Лязгнул засов. Казалось бы, завалиться бы ему на мягкие сиденья и валяться, пока грузовик не доберётся до пункта назначения, но опять же, его опыт не позволил ему расслабиться. Он поглядел емкость для воды, понюхал и попробовал воду, потом занялся настройкой кондиционера, вернее, сделал вид, что занимается настройкой, на самом деле он внимательно оглядывал все заметные неровности в отведённом ему помещении. И, конечно же, он нашёл то, что искал.
Камера. Она была за регулируемыми шторками кондиционера. Придумано всё было умно: если хочешь лежать на сиденье и чтобы тебя охлаждала прохладная струя, будь добр, подними шторки. Но Горохов опустил шторки вниз. В пол. Нечего толстой бабе с нечёсаной башкой таращиться на него. И уже после этого, усевшись на пол, Андрей Николаевич открывает тайник во фляге.
Небольшой компас и маленький, редкий и дорогой электронный хронометр. Карта района на тонкой пластикой плёнке. Компас работал нормально. Всё это он положил в карман пыльника и закрыл тайник. После засёк время и прилёг на сиденья.
Вскоре характер движения изменился. Он понял, что грузовик покинул город и выехал в степь. Снова взглянул на часы. А потом и на компас. Понял: машина идёт на восток. Вернее, на юго-восток.
Уполномоченный вспомнил карту. Сам он там не бывал, но перед поездкой, как у него водилось, он внимательно изучил подробную карту района.
«Что там от Новой Ляли на юго-востоке? Верхотурье… — да; он снова вспоминает: — Оазис «жив», людьми не покинут. Вода там артезианская, хорошая. Хорошие пески с большим количеством саранчи. В принципе удобно. Оазис на отшибе, от большой дороги в стороне, лишних глаз нет. Дарги так высоко на север забираются редко. Пока редко. Вполне вероятно, что именно там, в Верхотурье — резиденция пророка».
Но после этого прошло два часа езды, а грузовик всё не останавливался. Мало того, он сменил направление и сейчас шёл почти ровно на восток, при этом увеличив скорость. И тогда уполномоченный снова лезет в карман, достаёт карту.
«Неужели Восточный?».
Пометки на карте гласят, что Восточный почти заброшен. Там всего несколько обитаемых жилищ, хотя вокруг, в долине реки Туры, и прекрасные заросли съедобных кактусов, и отличные барханы для ловли саранчи. Вода имеется. Но это край карты, дальше на восток ничего нет, кроме песков. Пустота… Тишина… А может, это им и нужно?
Было уже девять часов. И тут машина остановилась. Кто-то прошёл вдоль машины, а Андрей Николаевич спрятал карту в карман и снял винтовку с предохранителя. Ну, так… На всякий случай.
Лязгнул засов и дверь открылась; это был один из кареглазых.
— Привал. Выходить будете?
— Буду, — отвечает уполномоченный.
А снаружи свет. В разрывах облаков всё больше синего неба. И солнца. Цикады… Цикады орут всё громче, всё призывнее… Пустыня цветёт, куда ни взглянешь, везде целые поля зелени, кактусы, цветущая колючка, а меж ними чёрные, тяжёлые и неподвижные от влаги барханы, но это всё очень скоро закончится.
Время воды почти прошло.
И снова его заперли в будке, и сразу после этого машина поменяла направление движения и пошла в почти противоположную сторону.
Пошла на юго-запад.
Это было странно, и Андрей Николаевич продолжил наблюдение, а потом грузовик снова вернулся на юго-восточный курс. И там, в той стороне, было всего одно место, куда они могли ехать.
Дальше ни на юг, ни на восток никаких «живых» селений не было. Заброшенное много лет назад Махнёво — и всё. Настоящая пустыня. На юго-западе находилась знаменитая точка притяжения — Нижний Тагил. Туда шёл известный Южный Шлях, на котором в оазисах Кушва и Верхняя Салда обитали сотни ватаг старателей. Отчаянных людей, что «ходили за медяхой на Тагил», который, по уверениям знающих людей, был богаче самой Перми.
Всё, что было восточнее Новой Ляли, на карте было отмечено как «Большая Степь».
«Рек нет, озёр нет, а значит, и казаков нет. А если нет казаков, то обязательно должны быть дарги».
В час дня был следующий привал. И теперь, увидав солнце почти в зените, он был уверен, что они движутся в сторону Махнёва.
Баба и братья ждали его, но он не торопился. Прежде чем сесть обратно в свою будку, он поднялся на небольшой бархан и огляделся.
«Камней мало. Глазу не за что зацепиться. Это и есть «Большая Степь». Урал и все его гряды и предгорья остались далеко на северо-западе».
К нему подошёл один из кареглазых братьев — кажется, им не нравилось, что он всё тут оглядывает, — и, остановившись возле бархана, произнёс:
— Надо ехать.
Андрей Николаевич взглянул на него и спросил:
— А не боитесь тут кататься? — он указал рукой на юг. — Дальше бескрайняя степь. Людей нет, казаков нет… Зато дарги могут быть.
— До сих пор мы даргов тут не видели, — почти беспечно отвечал ему тот. — А ездим давно.
— Не видели? — удивился уполномоченный и покивал головой. — М-м… Ну, дай Бог, дай Бог.
Он успел поесть, прежде чем они остановились ещё раз, и ещё раз снова двинулись в путь, а уже ближе к вечеру он почувствовал, что машина спускается вниз по склону. Долго спускается. Горохов успел ещё раз взглянуть на часы и на компас. Теперь он не сомневался, что они находятся где-то возле Махнёво.
Конечно, сидя в будке, по компасу и часам он не мог точно опередить то расстояние, что прошёл грузовик. Но по самой машине, по её баку в восемьдесят литров и барханам вокруг уполномоченный мог предположить, что находятся они как раз рядом с этим заброшенным оазисом. Плюс-минус десять километров.
И тут машина, выйдя на ровную поверхность, остановилась, а потом и мотор её смолк. Лампочка стала светить тусклее, струя из-под шторок кондиционера ослабла.
«Приехали, — он взглянул на часы. — Как и обещали, добрались ближе к вечеру».
Снова лязгнул засов на будке, и дверь распахнулась.
Его удивил воздух. Он, как и везде в сезон воды, был наполнен влагой, но в отличие от душного воздуха пустыни, этот был свеж. Он был прохладен.
«Градусов двадцать восемь… нет… двадцать семь!».
И это было только первое из того, что его удивило.
Когда вылез, он понял, как кому-то удалось днём добиться такой удивительной температуры. Оказалось, всё просто. Грузовик стоял в большом, больше, чем гараж Трибунала, помещении. Помещение было прекрасно освещено. И полностью перекрыто камерами. Камеры развесили грамотно, «слепых зон» не оставили.
Тут же, у стен, стояли ящики и коробки, большие и маленькие, они были из крепкого и недешёвого пластика. А над ними, по потолку, тянулись вентиляционные трубы и трубы водопроводные. Ещё… ещё вокруг машины собрались люди. Нет, они не лезли к машине, стояли на расстоянии. Смотрели на него и тихо переговаривались. Обсуждали уполномоченного. Странные люди в светлых, не очень уместных в пустыне, одеждах. Такую одежду носили сотрудники Института. Впрочем, эти люди были на них похожи. Худощавые, опрятные мужчины и женщины в чистой одежде. Все смотрели на Горохова. И он обводил их взглядом, запоминая их лица. Только одна женщина закрывала лицо странной маской. И это были не респиратор и очки, каких в пустыне сотни тысяч, к её маске подходили какие-то трубки, что шли из-за её спины через плечи. Впрочем, стояла она от всех чуть поодаль, у бетонной колонны. Как будто не хотела, чтобы он ею заинтересовался. Поэтому он ею и заинтересовался. Андрей Николаевич не очень хорошо помнил фигуру Марты-Марии, которая крутилась возле Валеры, но уполномоченный не удивился бы, если бы это оказалась именно она. Потом он перевёл взгляд на остальных.
А людей было не менее двух десятков. Признаков проказы, конечно, ни на одном лице он не увидел.
«Как говорила Айна Кривонос — хорошие гены. У них у всех!»
Сам же при этом маску снимать не торопился.
«Зачем они все тут собрались?»
То, что они собрались тут не машину разгружать, — это тоже ему было ясно. В том грузовике, что привёз его, не было никаких грузов.
«Неужели из-за меня? Кажется, я здесь знаменитость? Глупая баба, наверное, на подъезде к этому месту сообщила им, что привезла меня, вот они и сбежались! Поглазеть на убийцу из Трибунала! Неужели они все обо мне знают?»
Андрей Николаевич смотрит на этих людей и понимает, что они совсем не похожи на степных, не похожи и на казаков. Бритые лица, у женщин длинные и чистые волосы… У всех. Как будто они только что из душа, как будто тут у них бесконечные запасы воды и дешёвое электричество. Собравшиеся здесь даже не были похожи на людей, представляющих высший класс Агломерации. Те все помешаны на внешней привлекательности. Все изрезаны-исправлены хирургами. А эти, что называется, первозданные. Хотя пребывают в отличной физической форме.
«Холёные тут все, как северяне. Вот только это не северяне. Те не стали бы сбегаться поглазеть на уполномоченного, те, сволочи, высокомерные, да и бабы северные заметно выше. Они все под метр восемьдесят плюс… Хотя чёрт их знает, я же видел только биотов». Настоящих северных женщин он, кажется, не видал никогда. Но всё равно не мог поверить, что это люди с севера.
После такого внимания к своей персоне он решил не снимать маску, даже несмотря на чистый, без пыли, и прохладный воздух.
И плевать, что это невежливо. Он не собирался светиться перед десятками людей. Ему его безопасность была важнее.
А к нему уже идёт долговязый человек в светлой и чистой одежде, у него вытянутое лицо, вытянутое, пожалуй, чуть больше, чтобы казаться нормальным.
— Здравствуйте, — этот тип просто излучает дружелюбие. Ну, хорошо, что хоть не лезет с рукопожатиями. — Я Андрей, тьютор всеблагого. От его лица приветствую вас в нашей обители.
— Всеблагой — это, наверное, пророк. А тьютор — это… — Горохов не понимает этого слова.
— Наверное, секретарь — одно из близких значений. Моя задача — оградить всеблагого от лишней суеты, от мелких и второстепенных дел, дать пророку возможность сосредоточиться на главных задачах, — он очень доброжелателен, этот тьютор Андрей.
— А, понятно.
После этого Андрей улыбается и интересуется:
— А как лучше обращаться к вам?
Горохов прекрасно понимает, что они многое про него знают, но ему интересно, как этот тип с длинной головой будет реагировать на его немного странные поступки, и поэтому он отвечает:
— Зовите меня Анатолий.
А тип реагирует на удивление спокойно:
— Прекрасно, Анатолий, — он указывает рукой в сторону большой двери, в которую мог бы проехать и грузовик. — Тогда пройдёмте.
Уполномоченный готов уже двинуться в указанную сторону, но тут к ним быстро подошла, почти подбежала маленькая женщина; её можно было бы назвать приятной, но она, на вкус Андрея Николаевича, была излишне худощавой и ещё немножко нервной.
Она подлетела к ним и неожиданно сиплым, напряженным голосом сообщила:
— С оружием в комплекс нельзя. Андрей, ты же знаешь правила.
А у самой глазки остренькие, нехорошие. И в них читается напряжение, если не сказать тревога. А если женщина тревожится, она может начать делать глупости. Уж в этом уполномоченный не сомневается.
— Ах да, Анатолий… — Андрей-«вытянутая голова» остановился. И заговорил, указывая на мелкую дамочку рукой: — Это Мася, наша начальница отдела безопасности.
Хорошо, что Горохов был в маске, иначе его усмешку увидели бы все присутствующие. И это было бы очень невежливо, а главное, непрофессионально. Впрочем, причина для усмешек у него, разумеется, была: дёрганая, сиплая бабёнка в сорок пять килограммов весом исполняла роль ни много ни мало начальника охраны? Ему очень захотелось взглянуть на тех, кем она руководит. И на то, как она это делает.
Но он тут же вспомнил, как его возила по полу и едва не убила одна, на вид молоденькая и миниатюрная медсестра, оказавшаяся ботом-охранником у одного докторишки. Насилу живым ушёл.
Вспомнил… И больше усмехаться не стал: а вдруг и эта сиплая — такой же бот… Хотя… Он смотрит внимательно на эту Масю… Нет, медсестра была плотнее, она была вся такая крепенькая, сильнее этой дамочки даже на вид.
— Анатолий, — продолжает тьютор пророка. Он говорил, словно извинялся. — Я чуть не забыл, у нас есть правило, что с оружием в комплекс входить нельзя.
Но уполномоченный решает проверять их и дальше, и поэтому заявляет безапелляционно:
— Я без оружия никуда не пойду.
Тьютор смотрит на начальника охраны, та смотрит на тьютора, и в глазах у обоих вопрос: ну и что теперь будем делать? И, прежде чем уполномоченный приготовился отдать свой арсенал, длинноголовый произносит:
— Думаю, что нашему гостю можно оставить своё оружие при себе.
⠀⠀
— Только под твою ответственность, Андрей, — сипит хрупкая женщина, но Горохов видит, что такое развитие событий её, в общем-то, устраивает. Кажется, начальнице охраны не очень хотелось разоружать этого неприятного и вооружённого до зубов типа в одежде бедного степняка.
«Что это за идиоты? Что это за охрана у них такая? — уполномоченный был, мягко говоря, удивлён. Начальница службы безопасности пропускает вооружённого до зубов человека в свои помещения. При том, что других вооружённых людей — ну, кроме двух кареглазых братьев, что стоят у грузовика, — Андрей Николаевич не видит. Или эти двое пойдут за ним? Он плохо понимал, как они, такие странные люди, могут существовать тут в пустыне, вдалеке от дорог и поселений. — Ну, допустим, что бандитов тут нет, им просто нечего делать в этих краях. Допустим… Допустим, охотники на дроф, козодоев и варанов, собиратели термитов, кактусов и саранчи сюда тоже не суются. Ну хорошо… Места тут глухие. Люди боятся сюда забираться. Но дарги… Если тут нет людей, тут должны кочевать эти твари. А что весь этот народ, что собрался тут, кушает? Меня привезли в пустой машине. Значит, кто-то возит им еду на специальном транспорте? Кто-то в Новой Ляле продаёт им еду? Значит, кто-то знает о них. А топливо для генераторов? Вон сколько здесь света. И кондиционеры охлаждают всё это помещение, которое в охлаждении не нуждается. Это же гараж. Склад. Или там, на улице, стоят десятки ветротурбин? Но дорогие ветротурбины — самый лучший способ привлечь к себе внимание всякого степного сброда. Мачты турбин издалека будет видно. Даже случайный человек, что будет проезжать мимо, издали заметит мачты».
И когда длинноголовый произнёс: «Анатолий, мы можем идти», Горохов увидал человека, который совсем не походил на тех, кто пришёл его встречать. Этот человек был бос, на нём, кроме штанов, ничего не было, а кожа на его спине, как и у даргов, была черна и пятниста.
Бот. Он тащил за собой большой промышленный пылесос с кабелем; подтащив его к грузовику, он включил этот агрегат и стал собирать пыль и песок, что привезла на себе машина.
«А, вот как, значит, обстоят у вас дела?».
Появление бота отвечало на пару интересовавших его вопросов; в частности, уполномоченному теперь было понятно, кто охраняет весь этот комплекс. Боевые боты…
«Ну допустим… Боевые боты у вас есть, и с ними не забалуешь. Ладно… Обеспечивает весь этот праздник жизни паства, своими двумя десятинами… С этим тоже всё понятно. Вода? Ну, допустим, у вас есть хороший подземный источник. Но логистика? К вам сюда должен через день приезжать тягач с топливом и провиантом. В основном, конечно, с топливом. И его никто в городе не замечает и по дороге никто не грабит? В Новой Ляле перевелись бандиты? Для того чтобы доехать от Агломерации до Губахи, водилы собираются в караваны. А здесь вообще пустыня. Выбирай место, нападай, забирай себе всё. Тягач с топливом — большие деньги. Или тягач ходит с охраной?».
Перед ним и тьютором Андреем распахнулась дверь. Дверь большая и тяжёлая. Броня. Даже для того, чтобы раскрыть эту дверь, нужно было электричество. А те, кто пришёл встречать его, в том числе и Мася, пошли за ними.
Войдя внутрь и оглядевшись, уполномоченный вдруг стал узнавать кое-какие узлы и части энергетической системы, которая была неизвестна людям степи. Странные округлые силовые шкафы или распределительные коробки, узлы разводки, непонятные прозрачные, тонкие пластиковые трубки, продолженные по стенам под потолком. Он такое уже видел. Где? Биокомплекс возле Полазны, что находился через реку от города, пока его не разобрали военные. Там всё было такое же.
Уполномоченный напрягся. Пришлые. Это их рук дело. Тут всё было не таким, к какому он привык. Даже в Большом Городе не было такого оборудования. Не было таких инженерных решений.
И теперь он уже думал, как ему уйти отсюда. Живым.
И, словно почувствовав его напряжение, длинноголовый Андрей стал с ним говорить:
— Наши люди пришли на вас взглянуть. Они ведут себя немного странно, но вы должны их понять. Ваш приезд для нас всех — большое событие.
— Событие? — Горохов слушал его, но сам продолжал внимательно смотреть по сторонам.
— Конечно. У нас редко бывают посторонние, в основном сюда приезжают наши адепты, а они для нас люди свои. А вы… Вы легенда пустыни. Вот все и сбежались. Работу бросили.
— Что? — Андрей Николаевич чуть не остановился. — Какая ещё легенда? — ему все эти дифирамбы очень не нравились. Он предпочитал, чтобы о нём вообще никто не знал. Умение оставаться незаметным было основой выживания в его профессии. Ему точно не нужны были никакие легенды.
— Ну как же, мы все знаем историю про вашу работу в Губахе, когда вы в одиночку уничтожили целую банду, — радостно сообщил ему тьютор. — Даже всеблагой знает ту вашу историю.
«Валера… Ну а кто ещё? Вот чёртов балабол!».
Уполномоченный шёл дальше и всё смотрел и смотрел по сторонам, запоминая расположение дверей и проводов.
Он, честно говоря, даже и представить не мог, как ему выбираться отсюда… Ну, если что-то пойдёт не так. Все двери тут были металлическими. Все со скрытыми замками. Даже если ему удастся решить вопрос с боевыми ботами — а он теперь не сомневался, что они тут есть, для них у него были припасены боеприпасы с зелёными головками, — то что ему делать дальше?
Зато сам собою отпал вопрос про энергию. Никто сюда бочки с рыбьим жиром не возил. И ветротурбины этим людям, что шли рядом с ним и за ним, чуть сзади, были не нужны. У них тут своей энергии хоть залейся. Вот так и разрешились почти все его вопросы. Вода и энергия у них есть. Вода, энергия, боты, бронированные двери. Остаётся вопрос с кормёжкой. Впрочем, если тут меньше сотни человек, то одного тягача в месяц с провиантом им хватит. Его вообще можно пригонять из Серова, а где-нибудь у Новой Ляли только встречать. А значит, этот их комплекс может существовать тихонечко и дальше. В итоге: всё у них тут хорошо. Никто их тут, на краю большой пустыни, не беспокоит. Ни дарги, ни люди.
А вот он сам беспокоился. Зачем его сюда притащили, почему не побоялись показывать ему то, что никому показывать нельзя? Ведь, как ни крути, но дураку понятно, что всё это создано пришлыми, это ни у кого сомнений вызывать не должно. Ну нет у людей, даже у северян, светящихся шлангов по стенам вместо ламп накаливания или светодиодов. В гараже ещё висели обычные лампы. Но это для приезжих, которых дальше гаража не пускают. А вот от него они ничего не скрывают. Почему? Держат его за надёжного друга? Но с чего бы это? Или, может быть… потому, что не собираются его отсюда выпускать? Ну, в том виде, в котором он сюда приехал.
Уполномоченный уже не в первый раз начал жалеть, что согласился на эту поездку. А тьютор Андрей остановился и указал на очередную тяжёлую дверь:
— Анатолий, нам сюда.
Кто-то следил за ними через камеры, так как Андрей не прикасался к чему-либо, а большая дверь сама собой со звучным чавканьем открылась. Это был понятный звук.
«О. А тут двери не только бронированные, но и герметичные».
Всё это было очень, очень подозрительно. Настолько подозрительно, что Горохов незаметным движением, без щелчка, приводит предохранитель винтовки в положение «огонь очередями». Чуть оправляет ремень оружия на плече, чтобы вскинуть винтовку в любой момент. А потом на всякий случай опускает левую руку в карман пыльника, где большим пальцем находит кольцо гранаты. Это мощная «единица». Килограммовая граната, которая в закрытом помещении бахнет так, что если не порвёт кого-то осколками, то уж точно контузит и оглушит всех, кто находится в пятнадцати метрах от взрыва.
Тьютор шагнул в проём двери и ждал Горохова там в новом большом зале: ну, Анатолий, заходите. И Горохов, не вынимая руки из кармана пыльника, последовал за ним.
А тут уже всё было другое. Лакированный бетон остался за дверью, здесь же пол был выложен плиткой с интересным орнаментом, этой плитке позавидовали бы лучшие бассейны Агломерации. И свет тут был ярче, а стены выкрашены в приятные, успокаивающие цвета. Хорошая мебель, ковры, у стены светильники и стеллажи с книгами большой экран. Да, похоже, что здесь обитал кто-то очень непростой. Кто-то влиятельный. И тьютор Андрей, кажется, был тут как у себя.
Пока уполномоченный разглядывал тут всё, дверь за его спиной тихо чавкнула, и он почувствовал барабанными перепонками, как поднялось давление в помещении. Андрей Николаевич обернулся и вдруг понял, что почти все люди, шедшие за ним, остались за той герметичной дверью. Здесь же, в этом красивом зале, был только тьютор, начальница безопасности Мася, он и… Признаться, Горохов был опять удивлен… Та самая женщина, на лице у которой была маска с трубками.
— Нам сюда, — указывал длинноголовый Андрей на ещё одну дверь в конце зала. — Там тамбур, там нас немного обработают бактерицидным веществом, ко всеблагому можно входить только после обработки.
А Горохов, хоть и пошёл в указанном направлении, тем не менее внимательно и довольно бесцеремонно разглядывал эту женщину в маске. Нет, скорее всего это была не Марта-Мария.
«Грудь у Марты была весьма заметной, да и бёдра тоже. Марта была интересной женщиной. Эта же сухая совсем, почти как сиплая Мася, только на голову выше».
— Сюда, прошу вас, — тащил его дальше тьютор; следующую дверь со стеклом он открывал собственноручно.
Женщина в маске с ним не пошла, она осталась стоять у большого стола. А они втроем оказались в маленьком помещении, пол и стены которого были сделаны из сверкающей, драгоценной нержавейки.
— Анатолий, задержите дыхание, — всё так же жизнерадостно руководил длинноголовый. — Секунд на десять. Вещество не ядовито, но довольно неприятно на вкус. Надо ещё закрывать глаза, но вы в очках, так что…
И он нажал красную кнопку на стене.
Ему пришлось оттянуть респиратор, чтобы нормально дышать. Иначе можно было задохнуться от едкой вони того средства, которым его залили. Уполномоченный ещё протирал очки, а покрытый мелкими капельками бактерицидного вещества Андрей уже тащил его дальше, указывая на длинный коридор:
— Мы почти пришли, нам сюда.
Дальше начальница безопасности Мася с ними не пошла; она уселась за стол и только глядела им вслед.
«Самое место меня здесь прикончить… Хотя это можно было сделать намного раньше… Тогда нейтрализовать… Зачем-нибудь». Уполномоченный взглянул на Масю и пошёл вслед за тьютором. Коридор был узкий и заканчивался одной дверью, перед которой длинноголовый остановился.
— Мы пришли. Перед тем как вы войдёте… скажу вам… слушайте его. Не бойтесь, если у вас есть, что возразить, обязательно возражайте. Если есть вопросы, то обязательно спрашивайте. Знайте, что сотни и сотни людей, может быть, даже тысячи мечтают оказаться на вашем месте.
И он открыл перед уполномоченным дверь.
Тут было мало света, но достаточно свежо. И когда дверь за ним затворилась, он огляделся. У стены, прямо на полу, сидели два немолодых типа монголоидного вида в каких-то хламидах. Перед ними в небольшой глиняной чашке тлели угли, от которых в воздух поднимался тонкий дымок. Он пах чем-то знакомым и не противным. Может быть, даже чем-то успокаивающим. И эти двое что-то пели в унисон, скорее даже мычали, что-то унылое и бесконечное.
«Ну, так, наверное, и должно выглядеть помещение нормального пророка».
У других пророков он не бывал, поэтому решил, что этот запах, это заунывное мычание вполне соответствует его представлению о религиозных культах. Но, с другой стороны, всё это совсем не соответствовало тому техническому совершенству и тому комфорту, через которые его только что провели.
А посреди комнаты, на полу прямо перед собой, он увидел какую-то кучу. Тёмную, бесформенную кучу какого-то тряпья, что ли, а за ней вырисовывались контуры мускулистой фигуры. А перед кучей лежала… кажется, пара подушек… Да, то были подушки, он скорее догадался об этом, чем разглядел. Подушки. Тут все сидели на полу, так как никакой мебели в комнате не было. Но он не стал садиться, как бы заманчивы не были эти подушки. В комнате не было не только мебели, не хватало, всё-таки, и света.
— Извините, — произнёс вслух Андрей Николаевич. — Но мне так будет спокойнее, — он достал из кармана маленький, величиной с мизинец, но достаточно мощный фонарик, который добыл недавно из сокровищниц «конторы».
«Я хочу видеть, с чем буду разговаривать».
Ему никто ничего не сказал, и тогда он направил луч фонаря перед собой.
И сразу куча на полу оказалась человеком, который был с головою накрыт какой-то очень лёгкой тканью.
«Пророк?»
Из-под ткани были видны его только колени в светлых брюках и руки… Очень, очень странные руки. Точнее сказать, странные ладони рук.
⠀⠀
Это были какие-то красные перчатки в разводах. В живых разводах. Но с тонкими розовыми ногтями. Только через пару секунд Андрей Николаевич понял, что это не перчатки… вдоль красных сплетений и волокон пульсировали небольшие вены, а в узлах и на суставах белели небольшие вкрапления сухожилий.
Горохова этот феномен заворожил, он не мог отвести луч фонарика от этих рук, он не понимал, как подобная форма естества может вообще функционировать. Ладони были узкие, пальцы тонкие, ногти… Ногти заметно выделялись на ярко-красных руках; может быть, это было даже красиво, но выглядело очень хрупким, нежным и уходило в расшитые узорами рукава светлой, лёгкой одежды.
«Пророк — женщина?».
Теперь уполномоченный хотел видеть лицо всеблагого. Он перевёл луч фонарика выше… Но голова его была накрыта тканью. И тогда Горохов посветил за спину пророку, чтоб разглядеть вторую фигуру.
И вторая фигура удивила его не меньше, чем руки первой. За спиной человека, чья голова была накрыта тканью, сидел… сидело антропоморфное существо, которое не всякий назвал бы человеком. Корпус и руки атлета были не прикрыты одеждой, а голова его была безволоса. И только нижняя часть лица походила на человеческую, верхняя же была закрыта наростами с мелкосегментированным покрытием, как глаза насекомого…
«Если это у него глаза такие… он видит… градусов на двести семьдесят одновременно!».
Кожа этого существа была серо-зелёной, но и это было ещё не всё. Андрей Николаевич не сразу увидал, что из-за спины насекомоглазого, через плечи и большую голову, к нему, Горохову, тянутся два крепких и весьма подвижных жгута, на концах которых он отчётливо рассмотрел тонкие, но даже на вид крепкие, тёмно-коричневые иглы. Эти жгуты, словно живые, висели над удивительной, если не сказать уродливой головой существа и всё время покачивались, медленно извивались, словно искали нужный для атаки угол. Всё это выглядело опасным, уж очень неприятны на вид были эти крепкие, пружинистые жгуты, а ещё эти иглы…
«Миллиметров пять-шесть в диаметре, длиной миллиметров девяносто. Просто так такими иглами не заколоть. А значит, в них токсин? Парализатор? Кислота?».
Да всё, что угодно… Хорошо, что существо сидело за спиной краснорукого, то есть от уполномоченного в нескольких метрах.
Кажется, Горохов слишком долго изучал иглы и жгуты, так как человек, скрывавшийся под накидкой, произнёс:
— Это скорпион. Это моя охрана.
Этот голос из-под материи… Он был слишком высокий, чтобы быть мужским.
— Скорпион? — переспросил Андрей Николаевич.
— Да, это такие родственники наших пауков, тут, в песках, они не водятся, но северяне от них страдают. Скорпионы так же ядовиты, как и наши пауки.
— Я слышал про скорпионов.
— Садитесь, — продолжал человек с высоким голосом, указывая красной рукой на подушки перед собой. — Не волнуйтесь, скорпион вам не угрожает. Просто вы решили прийти сюда с оружием, и я подумал, что и мой скорпион здесь будет уместен.
— Вам нечего опасаться моего оружия, я служитель закона, — присаживаясь куда предложено и укладывая винтовку рядом с собой, отвечал ему уполномоченный. — Я только привожу в исполнение приговоры или обороняюсь. И никак иначе. А вашего скорпиона я изучал так долго, потому что… потому что никогда не видал таких интересных ботов.
— Скорпион не бот, — поправил его краснорукий. — Он мой друг. Он добровольно принял это воплощение, чтобы защищать меня и служить нашей общей цели.
А тут мычащие у стены мужички чем-то звонко звякнули и что-то подбросили в свою чашку. Что-то такое, что тут же разгорелось в пламени и добавило в комнату света. Ну и приятного дыма, естественно.
А Андрей Николаевич на них не смотрит, он разглядывает пророка, насколько это возможно, и отмечает, что голос возможно женский. И интересуется:
— Значит, Скорпион — его имя?
— Да, он предпочитает, чтобы его называли именно так.
— Ясно, — произнёс уполномоченный. Чуть подождал и спросил: — Простите, но мне кажется…
— Что?
— Мне кажется… или вы женщина? — и он тут же пояснил: — Мне всё равно, но, кажется, все вас упоминали как мужчину. А тут ваш голос и ногти на руках… Они походят на женские.
— Нет, я не женщина, — отвечал ему пророк. — Если вас это не напугает, я сниму покрывало.
— Меня это не напугает.
— Хорошо. Но в таком случае с вашей стороны будет невежливым, если вы останетесь в маске.
Горохов тут же стянул свой респиратор и снял очки: пожалуйста.
Да. Он не испугался, когда пророк стянул своею красной рукой накидку с головы. Уполномоченный постеснялся снова применить свой фонарик, но теперь он сидел к этому… человеку достаточно близко, чтобы рассмотреть его.
Пророк весь, весь был красный. Горохов видел мышцы его лица, сосуды и вены, глазные яблоки, кожа пророка была почти прозрачна, а в некоторых местах прозрачна совсем. Розовые кости проступали на суставах. Андрей Николаевич видел корни его зубов, уходящие вверх, в череп. Только волосы на голове пророка не были розовыми, они были серыми, похожими на мутный целлофан. Ах да… Ещё глаза. Серыми были только его радужки. А на щеках было два небольших желтоватых пятна.
«Подкожный жир? — да, это было впечатляющее зрелище. — Любой, даже образованный человек, увидав его, через пару секунд проникнется религиозным благоговением! Ну, или отвращением. Интересно, он специально сделал себя таким?».
И он тут же отмечает, что перед ним не женщина, а ребёнок. Вернее, измождённый подросток лет четырнадцати. Ну, если, конечно, бывают подростки с прозрачной кожей.
— Спасибо, что не стали включать фонарик, — говорит юноша-пророк, тем самым давая понять, что дальше разглядывать его не нужно. При этом он закрывает глаза и подымает лицо к потолку, как будто испытывая приступ боли.
— У вас что-то болит? — интересуется уполномоченный.
— Что-то? — на Горохова из ярко-красных глазных яблок смотрят серые глаза. — У меня болит всё. И всегда. Эта боль со мной уже четыре года. Уже пошёл пятый. Мне всё время приходится принимать обезболивающее. Но оно притупляет концентрацию, под ним я практически не могу работать. Зато сейчас я могу расслабиться, я уже принял препарат. Скоро моя боль ослабнет. И это внеплановое отдохновение обеспечил мне ваш визит. Так что я благодарен вам.
— Я вам тоже благодарен… За приглашение.
— А если я попрошу вас не рассказывать о нас вашему руководству? — вдруг спросил пророк. — Как вы на это взглянете?
Это был очень нехороший вопрос. Андрей Николаевич мог сказать правду. Сказать, что обязательно расскажет об этом визите. Подробно опишет его в рапорте. Включая детали и свои мысли в развёрнутом виде. Но он не был уверен, что тогда этот самый Скорпион, сидящий за спиной пророка, не вскочит, не протянет к нему свои жгуты и не воткнёт в него свои неприятные иглы. Не выпускать его из комплекса было бы разумно с их стороны. Он просто исчезнет, и тогда в Трибунале не узнают о биокомплексе на краю Большой пустыни. Вообще отпускать его отсюда они, по идее, не должны… И поэтому Горохов говорит:
— Я не обо всём докладываю своем руководству.
На эту его последнюю фразу красноликий юноша никак не отреагировал. Он просто произнёс:
— Вашу жизнь, Андрей Николаевич, вряд ли можно назвать лёгкой.
«К чему это он?».
Горохов не понимает и поэтому молчит, а пророк продолжает:
— У вас была большая семья, из неё никого не осталось, вы получали тяжёлые, почти смертельные ранения… — юноша немного помолчал и продолжил: — Вы, должно быть, очень сильный человек, раз продолжаете жить, бороться, добиваться успеха.
— К чему вы клоните? — наконец не выдерживает уполномоченный.
Пророк вздыхает, снова закатывает глаза к потолку — видно, болеутоляющее ещё не подействовало, — а потом продолжает:
— Вас ждёт новое испытание, — он снова делает паузу. — Возможно, самое трудное в вашей жизни.
— И что же это…, — Андрей Николаевич уже не знает, что и думать. А когда он не знает, что думать, он хочет, чтобы его оружие было у него в руках. Горохов кладёт руку на винтовку, — … за испытание?
Пророк замечает его жест, он даже поднимает руку предостерегающе:
— Нет-нет… Не надо… Я понимаю, что почти все свои задачи вы решали при помощи оружия, но на сей раз оно вам не поможет, поверьте мне.
— Прошу вас, — старясь быть вежливым, но не убирая руки с винтовки, произнёс уполномоченный, — объясните мне, что вы имеете в виду?
Краснолицый молчит несколько секунд, затем произносит мягко:
— Андрей Николаевич, вы тяжело больны.
— Что? — до Горохова поначалу не доходит смысл сказанного.
И тогда пророк поясняет всё так же мягко:
— Вы поражены грибком.
Нет… Нет… Горохов как будто всё ещё не понимает о чём он говорит.
— Грибком? А как вы… как вы об этом узнали? — и тут до него доходит. — Окурок! Вы забрали окурок у меня из номера…
— Мы тогда ещё не понимали, — теперь пророк заговорил неожиданно быстро, — кто именно начал нами интересоваться, мы предполагали, что это вы, но нам нужно было убедиться. Мы взяли ваш окурок, чтобы проверить, вы ли это… — и тут он сделал паузу, после чего закончил: — И нашли на нём фермент красного грибка.
И тут то, что горело в чашке у «певцов», догорело парой ярких лепестков и погасло. Стало так тихо, что снова до Горохова донеслось заунывное мычание тех двух у стены. И вместе с этим стало приходить и понимание того, что ему сказали.
— И ошибиться вы не могли? — эти его слова прозвучали скорее как утверждение, чем как вопрос.
Пророк ничего не ответил ему. Уполномоченный наконец убрал руку с винтовки. Да, этот краснолицый был прав…
«Господи, какой же он всё-таки страшный!».
Да, он был прав. Вот откуда его кашель. Вот откуда это утомление. Он и одно, и другое списывал на возраст, на усталость, на то, что не отдохнул как следует перед новой командировкой.
Грибок!
Да, тут пророк был прав, в его жизни ещё не было таких испытаний, мысль об этой страшной болезни почти парализовала все его мыслительные способности.
Грибок!
Сейчас он больше ни о чем не мог думать. Ни о чем… Только об этом проклятом грибке.
— А срок болезни вы не установили?
Нет, конечно же нет. Пророк лишь качает головой, а потом спрашивает:
— Вы отхаркиваете кровь?
— Нет, — уполномоченный тоже качает головой.
— Кашляете?
— Да, — теперь он тяжело кивает. — Немного.
— Ничего с уверенностью сказать нельзя, тем более что я не миколог, но полагаю, что вашей болезни от трёх месяцев до полугода.
«От трёх месяцев до полугода? Ну конечно же… Это тот случай, когда пришлось убираться с лодки вплавь, тогда я вылезал на берег через заросли камыша. Вот там я и поймал грибок. Оно и понятно, респиратор был мокрый… А ещё… Я его снимал, когда плыл, нельзя плыть и дышать через респиратор одновременно».
Уполномоченный опустил глаза вниз.
«Может, этот уродец с прозрачной кожей ошибся? Да нет… Тест на грибок делают в любом медицинском пункте. Делают давно и безошибочно».
А пророк поднимает свою тонкую красную руку вверх, и сидящий за его спиной Скорпион вкладывает ему в ладонь какую-то небольшую коробку. Эту коробку краснолицый «подросток» кладёт перед Андреем Николаевичем. Она явно предназначается ему. Уполномоченный берёт коробочку, вертит её в руках, разглядывая надпись: «Микоцитал».
— Это самое передовое средство от грибка, — объясняет ему краснолицый. — Люди с севера уверяют, что оно тормозит развитие грибка в два раза. Данных исследования препарата я лично не видел. Но думаю, что этот препарат — лучший из того, что есть на сегодняшний день.
— Подарок? — интересуется уполномоченный.
— Подарок, — подтверждает пророк.
Горохов вертит коробочку в руках, и только теперь, только теперь к нему приходит оно… Осознание.
Осознание того, что ты тяжело болен, что отныне проклятый грибок будет точить тебя круглосуточно, и это понимание давалось ему, признаться, нелегко. Горохов молчал. И молчание это было тяжёлым. Молчал и пророк. Он понимал, что человеку надо осмыслить свою болезнь, принять своё самое большое поражение. Тем более такому непреклонному и не привыкшему к поражениям человеку, каким был старший уполномоченный Трибунала.
⠀⠀
«От трёх месяцев до полугода!».
Он не очень много знал о том, как протекает заболевание. В селении, где он родился, от грибка умерла одна девочка. Ей было… лет одиннадцать, кажется. Горохов не мог вспомнить, как её звали. Все вокруг знали, что она заболела. Её жалели, как могли. Если девочка и выходила на улицу поиграть с детьми, то играла недолго, она была слабой, почти не могла бегать. А ещё она иногда оттягивала респиратор, чтобы сплюнуть кровь. Дети собирались смотреть на красные сгустки на песке… И им явно было не по себе. С нею не очень хотели играть после этого. А потом девочка вообще перестала появляться на улице. У её родителей не было денег на пересадку лёгких.
«От трёх месяцев до полугода! А потом…Пойдут настоящие симптомы с отдышкой и кровавым кашлем».
И тут его захлестнула опустошающая тоска. Такая тоска, что жизнь, ещё недавно в нём бурлящая и клокочущая, теперь вдруг иссякла. Ещё полчаса назад он шёл по длинным коридорам и отмечал повороты, думал, как будет вырываться отсюда, если придётся. Что будет делать с бронированными дверями, как отбиваться от боевых ботов, если они тут есть… И вдруг… Всё это оказалось не нужным. Абсолютно бессмысленным. Теперь ему не нужно было отсюда вырываться. Не нужно было выживать, возвращаться в проклятую Агломерацию с её вечеринками и бассейнами, с новыми квартирами в хороших районах. Во всём этом теперь не было никакого смысла. Никакого. Даже в красивой его Наталье, которую не испортила беременность, для него теперь не было смысла. И он с неприятным хладнокровием подумал, что ей будет даже лучше, если он никогда не вернётся из этой последней своей командировки. Ведь никому не нужен слабый, истощённый мужчина, харкающий кровью. Ну уж Наталье, с её-то претензиями и запросами, точно.
С этим ему всё было ясно. А вот про болезнь…
В общем… Уполномоченный не много знал про свою болезнь. Он знал лишь, что если сидеть на таблетках, то два года можно как-то перекантоваться. Время от времени харкать кровью, худеть, утомляться, просыпаться, как будто и не спал, но всё-таки жить, как живут все нормальные люди. Но после двух лет приходит настоящая болезнь. Постоянная одышка, постоянная кровь в слюне, болезненная худоба, вялость. В состоянии, которое всё время ухудшается, можно протянуть полтора или два года. А затем, ну, если не поменять лёгкие — всё.
Теперь, правда, в свете последних исследований с лёгкими ещё меняют и пищевод, а иногда и желудок, так как мерзкий грибок поражает некоторое некритическое количество тканей и там. Но даже это не вылечивает человека. Плюс ещё четыре года болезни, но не выздоровление. Операция по замене органов лишь запускает круг болезни по новой, так как от мерзости невозможно избавиться окончательно. В основном грибок поражает лёгкие, но может жить почти во всех органах человека.
«Да, тут этот краснолицый, конечно, прав, винтовкой этому делу не поможешь».
Но сейчас он меньше всего хотел, чтобы этот… подросток с прозрачной кожей… видел его слабость. Да — болезнь. Да — неизлечимая. Но у него ещё есть время, чтобы побыть сильным. Уполномоченный поднимает глаза на пророка и говорит хоть и холодно, но без намёка на отчаяние или печаль:
— Но ведь вы не для того тащили меня по пустыне целый день, чтобы сообщить мне о моей болезни.
— Нет, не для того, — соглашается краснолицый. — Мы давно хотели с вами сотрудничать. У нас были идеи. Ещё несколько лет назад думали об этом, но… Но тогда Пробуждённый не благословил на это. Теперь он согласен с тем, чтобы начать с вами сотрудничать.
«У нас были идеи…». Интересно, у кого это «у нас». Кто тут решает? Ты и твой тьютор? У кого тут появляются идеи? В том числе и обо мне? И вообще откуда ты знал обо мне несколько лет назад?».
Все эти вопросы всплыли сами собой, но спросил уполномоченный, разумеется, о другом:
— А теперь не поздно ли?
— Нет, — неожиданно твёрдо отвечает пророк. — Не поздно. У нас есть для вас предложение, которое вас сможет заинтересовать. Вернее, теперь оно вас заинтересует точно.
— Теперь? — Горохов задумывается. — То есть после того, как я подцепил грибок, меня обязательно заинтересует ваше предложение?
Пророк дважды медленно кивнул головой: именно.
— У вас есть средство от грибка? — догадался Андрей Николаевич.
Кажется, от этой мысли на секунду у него стало чуть менее тошно на душе.
— К сожалению, нет, мы не умеем выводить грибок из тканей человека, мы этим никогда не занимались, — ответил краснолицый подросток. — Но… — и этим «но» снова дал уполномоченному надежду. — У нас есть другой способ избавить вас от грибка.
— А… — понял Горохов. — Первый шаг на пути преломления.
— О, вы уже в курсе? Знаете нашу терминологию? — медленно произнёс пророк, и что-то появилось в его тоне такое… что-то, отдалённо напоминающее веселье. Может, он даже смеялся, но про себя, и этого не было видно. А потом продолжил: — В вашем случае это будет уже второй шаг. Мы соберём вам новый корпус. В нём не будет грибка.
— Не будет?
— Нет, — уверенно произнёс пророк.
— Видел я эти ваши корпуса: седые короткие волосы, и зубов верхних правых нет, — с сомнением произнёс уполномоченный.
— А… Вы про сто третью модель… — сразу вспомнил пророк. — Да, недостатки есть почти во всех моделях, особенно в моделях первого ряда. Но, во-первых, женщины за сорок, которые добиваются права получить новый корпус, с удовольствием берут сто третью модель. Она привлекательна. Пусть даже в ней нет всех зубов. А во-вторых… Вы получите более совершенный корпус. Вам будет предложен такой корпус, который по физическим характеристикам не будет уступать вам сегодняшнему. Возможно, мы предложим вам даже индивидуальную модель. Разработанную именно под вас. Под человека, работающего в степи. В высоких температурах и при больших нагрузках.
Горохов молчал: всё это было, конечно, очень интересно, но он никогда бы не стал менять себя таким образом. Ну, пока не приблизилась бы старость. Хотя правильнее сказать, раньше не стал бы. А теперь, в свете последних, так сказать, новостей… Да, заражение грибком очень быстро изменяет человека. Но всё равно ему нужно было подумать, а чтобы было над чем думать, ему нужно было больше информации. И пророк, понимая это, продолжал:
— Новый корпус — это пять лет юности и десять лет настоящей молодости. Вы сами не будете себя узнавать, когда почувствуете в себе необыкновенные силы, которые были доступны вам только в юности. Новые ткани, гормональные бури, неугасимая эрекция в пять первых лет обладания новым корпусом. Вы даже представить себе не можете, какой вкусной становится самая незамысловатая еда. Каким привлекательными становятся женщины. Вы будете неутомимы.
Уполномоченный смотрит на краснолицего; его глаза уже привыкли к полумраку, и он видит, как двигаются мышцы на лице пророка и на горле, как пульсирует небольшой сосудик у того под носом, а ещё Горохову не нравятся жёлтые пятна подкожного жира на его щеках. Они, мягко говоря, неприятны. К тому же, слушая пророка внимательно, он нет-нет, да и подумает, что все эти слова про удивительные возможности новых тел могут быть болтовнёй. А потом окажется, что не так всё и радостно у тех, кто получил новое тело. Хотя…
«Айна Кривонос родила ребёнка, а Вероника зарабатывает на этом своём новом корпусе деньги. И, кажется, их всё устраивает. Но всё равно нужно будет с кем-нибудь из них побеседовать, иначе придётся полагаться только на байки этого краснолицего».
Ну и, естественно, все обещаемые краснолицым блага имели цену.
Но все эти привычные его сомнения, всё его недоверие сразу отошли на второй план. А на первом плане, пока неярко, вспыхнула малюсенькая звёздочка надежды: а может, и вправду… Если от грибка, от этой тяжкой болезни не избавиться, может, и вправду следует поменять тело. Корпус, как называет его краснолицый.
И от этой нереальной на первый взгляд мысли на душе становилось посветлее. Как быть с Натальей, с работой… Это всё потом, потом… Он что-нибудь придумает. Может быть, с новым телом он вообще сможет перебраться на север. Но тут же новые мысли начинали рождаться у него в голове.
«Ну ладно… Предлагает он то, что мне сейчас необходимо, а что же нужно ему взамен?».
Но пока сам пророк об этом говорить не спешил, он всё продолжал расхваливать то, что у него было, объяснять все преимущества нового корпуса, рассказывал что-то про хрусталики, и когда всё-таки сделал паузу, уполномоченный спросил:
— Новые ткани, новые хрусталики в глазах, опять же эрекция неугасимая — это всё понятно, а что вам нужно от меня? — Горохов невесело усмехнулся. — Думаю, что обратились вы ко мне исходя из моих, так сказать, профессиональных навыков.
— Что? — краснолицый «подросток» его не понял.
— Вам надо кого-то убить? — уточнил уполномоченный.
— Убить? — на сей раз пророк уже удивлялся. — Кого?
— Ну, не знаю, вашего начальника, например… Как его там называют, Пробуждённый, кажется.
— Нет, я о таком не прошу никогда, — на сей раз слова этого «подростка» звучали весьма твёрдо; уполномоченный подозревал в нём необходимую внутреннюю силу — не мог пророк, руководитель большой организации, быть всё время мягким — и вот теперь эта твёрдость как раз и звучала в его словах. — Пробуждённый — это мой учитель, мой духовный отец. Он последняя надежда человечества. Мы все, и вы в том числе, должны быть заинтересованы в его существовании.
— Ну раз так, то что вам нужно от меня? — уже напрямую интересуется Андрей Николаевич.
Пророк ответил почти сразу, он как будто весь их разговор ждал этого вопроса:
— Нам нужно вещество.
«Вещество».
Простое слово. Что угодно может быть веществом. Но пояснений уполномоченному не требовалось. Он сразу понял, о чём идёт речь.
Понял и сразу помрачнел, а потом спросил:
— Откуда вам известно про вещество?
И пророк ответил на этот вопрос так:
— Вы скоро узнаете, вам без меня об этом расскажут, — сказал, как отмахнулся, а сам стал развивать тему о веществе: — Оно… Это реликтовая биоплазма, протобиом, основа основ всех форм известной нам жизни, называйте его как хотите, это первозданная живая материя. Первый шаг от вещества к жизни. Это конструкция, на которую для получения чего-то можно нанизать всё что угодно и любой конфигурации. Причём беря это «что угодно» из самого же, — тут он поднял свой палец с розовыми костями, — вещества. Это как белковый конструктор. И сначала мы даже не поняли, что это такое. Это моя самая крупная ошибка. Когда оно попало ко мне, я не до конца оценил его, не постиг его глубины. Я был просто заворожён его возможностью самоорганизовываться. Это меня поразило, и я не увидел главного. Растратил его бездумно, ну… В оправдание я могу сказать, что я, да и все мои помощники тоже, не понимали тогда его сути. И никто бы не понял, кроме Пробуждённого. Но он тогда был занят. Конечно, потом Пробуждённый мне всё объяснил. И попросил найти ещё хоть немного реликта.
Пророк говорил так вдохновенно, так живо, что Горохов сразу понял: «Ожил, обезболивающее подействовало». Но сам он, наоборот мрачнел с каждым словом краснолицего, и когда тот в пятый, наверное, раз, повторил: «Нам очень нужно это вещество», Горохов ответил ему весьма холодно:
— Это невозможно. Оно досталось мне случайно, понимаете? Случайно. Я не знаю, где взять его. Не знаю даже, где его искать.
И тут пророк удивил его в который уже раз, сообщив ему почти радостно:
— А мы знаем, где его взять. Вернее, знаем, как его найти.
— Знаете? — тут уполномоченный, который уже было начал терять всякую надежду, снова ожил.
— Есть один человек. У него есть метод обнаружения появления реликта на поверхности. Он рассказывал, что оно обитает… — пророк так и сказал про вещество: «обитает»; видно, считал его живым, — … обитает под землёй, но в определённых условиях поднимается на поверхность по специальным полым трубам.
«Полым трубам? Это он имеет в виду чёрные деревья».
— Вот как? — Горохов всё ещё был насторожён, но уже не так мрачен, как десять минут назад. — А чего же он сам не сходит за этим вашим реликтом, раз знает, как его найти?
И тут пыл краснолицего «подростка» немного поутих:
— Тот человек говорит, что это небезопасно.
— Небезопасно? — с усмешкой перепросил уполномоченный. «Небезопасно!». Тут он даже засмеялся, смехом не очень-то весёлым, и повторил: — Небезопасно… — и, ещё раз усмехнувшись, заговорил: — Чтобы вы поняли, насколько это небезопасно, я вам рассажу про то дело. А дело было такое: к выходу — то есть, как вы выражаетесь, к трубам, — на который я набрёл случайно, я вернулся с двумя десятками отличных солдат на отличной технике и с отличным оружием… И с сумасшедшей северной бабой, которая всеми нами командовала. Она тоже во что бы то ни стало хотела получить это ваше вещество. И несмотря на все мои просьбы и предупреждения, пёрла вперёд, пока не угробила всех. Оттуда живым выбрался только я и ещё один солдат. Не знаю, как это удалось солдату, но у меня это получилось лишь потому, что я сбежал вовремя, а ещё заранее припрятал там неподалёку мотоцикл.
— М-м… А… эта баба была такая высокая, худощавая? — интересуется краснолицый.
— Она была биотом, если вы это имеете в виду, — догадался Горохов.
— Да, это я и имел в виду, — согласился пророк. — Биоты — женщины удивительные… — он на пару секунд замолчал, подбирая слово, и всё-таки произнёс: — Люди… необыкновенно, можно сказать патологически, целеустремлённые.
— Необыкновенно тупые… люди… — зло перефразировал его уполномоченный.
Кажется, пророк был с ним не согласен, но спорить с Гороховым не стал и продолжил:
— Может быть, вам всё-таки встретиться с тем человеком? Может быть, вы найдёте какое-то решение? Он, как и вы, большой специалист по пребыванию в пустыне. Он хорошо её знает, всю жизнь охотился. Был во многих уголках.
Он так просяще это говорил, как будто уговаривал Андрея Николаевича, как будто у того был большой выбор, и он теперь сидел тут и решал: что же ему делать? Но с грибком в лёгких у него особо не из чего было выбирать. Уполномоченный вздохнул.
«За спрос и разговор этот охотник, думаю, денег не возьмёт».
— Ну а почему бы не поговорить? — после паузы произнёс Горохов. — Поговорить… это можно. Где его искать?
⠀⠀
— Вам всё сообщат, — произнёс пророк. То ли он был доволен результатом беседы, то ли вправду болеутоляющие подействовали, но уполномоченному показалось, что он радуется. А ещё показалось, что краснолицый хочет закончить разговор. Ну а что? Дело сделано. Вот только Андрей Николаевич с этим был не согласен.
— Значит, новое, здоровое тело за пробирку вещества… — он сделал паузу. — После вы обещаете мне пятнадцать лет юности и молодости с неугасимой эрекцией… Ну а дальше?
— Как и положено, — умерив воодушевление, продолжал краснолицый. — Старость… Пять лет общей деградации тканей и органов.
— Итого двадцать лет? — уточняет уполномоченный.
Тут почему-то пророк вернулся в то своё состояние, в котором Горохов его увидел. В нём угас огонь, который только что разгорелся, и он произнёс:
— Всё-таки лучше говорить о пятнадцати годах; после этого срока клетки уходят в «терминал».
— Куда уходят? — не понял Андрей Николаевич.
— Приходят в терминальное состояние, — пояснил пророк. — Это долго объяснять.
— Если можно, то объясните, — просит уполномоченный.
— А вы что-то знаете из биологии?
— Практически ничего; только то, что в клетках есть цитоплазма, и то, что они делятся.
— Да, делятся… Делятся… — как-то невесело соглашается пророк. — Могут делиться семьдесят раз, но после реконструкции, что мы проводим, они делятся не больше двадцати восьми раз.
— То есть в теле, которое я получу, клетки поделятся всего двадцать восемь раз? — уточнил уполномоченный.
— Да, двадцать восемь, а потом наступает терминальное состояние клетки, она перестаёт делиться и просто начинает деградировать. А вы начнёте стареть. Быстро стареть.
— То есть после пятнадцати лет мне нужно будет опять менять тело?
— Да… — согласился пророк.
— Но это нужно будет как-то заслужить? — предположил Горохов.
— Разумеется. Служение общему делу — наша первая и главная обязанность, все мы идём по пути преломления. И каждый обязан вносить свою лепту в общее движение. Каждая новая ступень на этом пути должна быть обусловлена заслугами.
— Это понятно, понятно… — все эти пафосные глупости уполномоченный слушать не хотел, ему нужна была суть. — И как же заслужить эти новые ступени? Допустим, вещество я вам найду, но дальше что? Вы ведь, кажется, говорили, что хотели со мной сотрудничать ещё до того, как я привёз вещество.
— Да, мы рассматривали вариант сотрудничества с вами, — сказал пророк, но тему развивать почему-то не стал.
— Значит, вам что-то было нужно, но что-то вас остановило. Скажите, что? — Горохов не хотел уходить от этой темы.
— М-м… — краснолицый закрыл глаза и запрокинул голову. — Это весьма деликатная тема. Поэтому… тогда Отшельник не одобрил нашу инициативу. Он посчитал вас слишком опасным человеком.
— Тогда? — спросил Андрей Николаевич, додумывая смысл сказанного. — А теперь?
— А теперь, после того как вы заболели, всё может быть… должно быть… по-другому. И теперь я могу взять на себя смелость обсудить с вами это дело без благословения Пробуждённого отца моего.
Кажется, пророк всё ещё сомневался, но Горохов подбадривал его:
— Конечно… Давайте обсудим.
Краснолицый внимательно смотрел в его глаза и не торопился начинать, обдумывал что-то, обдумывал, раздражая уполномоченного своей нерешительностью, но потом всё-таки принял решение и начал:
— Получение нового корпуса сопряжено с некоторыми затратами.
— С какими затратами? — сразу уточнил уполномоченный. Он прекрасно понимал, что дело идёт не о деньгах.
«Не о деньгах. Тогда о чём?».
— Для строения нового корпуса берётся материал из старого корпуса, но его никогда не хватает, и чем выше возраст старого корпуса, тем больше нужно свежего белка и новосозданных СК, — пророк всё так же внимательно смотрит на Горохова, словно изучает его, — вот поэтому нужно некоторое количество дополнительных ресурсов, новой органики.
— Новой органики? — кажется, Андрей Николаевич начинал что-то понимать.
— Белок мы давно научились синтезировать сами, кстати, ваш знакомый Валера помог нам оптимизировать этот процесс, но… — Горохов порадовался про себя, он подумал, что с Валерой всё в порядке, — … но для формирования структуры нужны дополнительные СК. А их, к сожалению, мы создавать не можем, вернее, можем, но в очень ограниченных количествах.
— СК? — Горохов не знал, что это.
— Клетки-основы. Клетки, образующие первоначальную структуру всех тканей. Их называют стволами, стволовыми клетками. Валера утверждает, что из них состоят так называемые конструкты пришлых. Он говорил, что много работал с подобными конструктами.
Уполномоченный тоже помнил это выражение. Он не стал рассказывать краснолицему, что часть такого конструкта Валера установил ему, по старой дружбе, для повышения выносливости. Поэтому Андрей Николаевич просто спросил:
— И откуда вы берёте эти клетки-основы?
— Мы собираем… тела, — ответил краснолицый медленно.
— Мёртвые? — так же медленно спросил Андрей Николаевич. Он сразу вспомнил встреченный им корабль, набитый морожеными трупами.
— Нет, — твёрдо ответил ему «подросток». Да, когда нужно, он мог быть твёрдым. — Трупы и старики нам не подходят, — и пока Горохов переваривал эту информацию, пророк добавил с этой своей жёсткостью: — Совсем не подходят.
— Вот как? — только и смог произнести уполномоченный.
«Трупы и старики… Трупы и старики…», — он несколько секунд размышляет, прежде чем спросить:
— Интересно… А где же вы берёте… или, правильнее сказать, как вы добываете… «не трупы?».
— Мы приглашаем сюда неизлечимо больных… — спокойно ответил ему пророк.
— Приглашаете? — Горохов не понимал, как это должно выглядеть. — Рассылаете приглашения? Типа: дорогие неизлечимо больные люди, приезжайте к нам, мы переработаем вас в новые тела для наших адептов?
— Мы платим их родственникам, — пояснил краснолицый.
— Но ведь сейчас можно вылечить почти все болезни… Ну, кроме грибка, — уполномоченный хотел знать все подробности.
— Напрасно вы так думаете, — отвечал ему пророк. — Ни одно генетическое заболевание мы вылечить не можем. Что бы вылечить ДЦП нужно пересобрать человека заново, то есть найти кучу новых стволовых клеток, — этот краснолицый «подросток» умел говорить убедительно. Наверное, уже не раз такое говорил. — Подумайте сами, каково это — иметь… ну, к примеру, родственника-шизофреника или дауна в далёком оазисе, где людям приходится выживать. Где каждый килограмм паштета важен, а близким приходится тратить на неполноценного ресурсы, тратить на бесполезного члена общества своё время и внимание, которые могли бы пойти на выживание остальной семьи.
Дауны? Тут Горохову нечего было сказать, он прекрасно знал, что в оазисах таким больным детям просто не давали вырастать. Какие там взрослые дауны! И в том, что люди скорее всего привезут своего сошедшего с ума родственника, если им пообещать немного денег, он тоже не сомневался. В пустыне соотношение руки-едоки всегда выдерживалось строго.
— Ну а я-то зачем был вам нужен? — после некоторого раздумья спросил он. — Чокнутых по оазисам собирать?
— Нет, не чокнутых…, — всё так же спокойно отвечал пророк. — Вы убиваете людей…
— Я не убиваю людей, — прервал его уполномоченный, — я привожу в исполнение приговоры.
— Да-да, разумеется, — сразу поправился пророк. — И это зачастую нестарые и сильные люди. Как раз такие, как нам и нужны. Какой смысл в их убийстве, если их ценный биоматериал просто растащат пустынные обитатели?
— Ах вот оно что.
Горохов прикинул, вспомнил кое-что… И, по его подсчёту, по степям бродило человек десять разнообразных упырей, которые уже зажились на этом свете и изо всех сил дожидались, пока Трибунал не обратит на них внимание. Эти людишки могли и подойти для этой цели. А если учесть, что народец это был весьма компанейский и в одиночку своей сволочной работой не занимался, то количество таких «пациентов» можно было смело умножать на три. Вот только уполномоченный не был уверен, что все они подойдут по возрасту. Но пока он только слушал и думал, ничего не отвечая краснолицему.
А тот продолжал:
— Да, а ещё я думал, что мы могли бы покупать у вас даргов.
— Даргов? — удивляется уполномоченный. — А они тоже… из полезного биоматериала?
— Конечно, — продолжал пророк. — Они производятся на основе нашего с вами генома. И у них тоже есть такие же СК, как и у нас. Просто их меньше и, соответственно, извлекаются они труднее. А теперь, благодаря вашему другу Валере, мы закончили установку нового конвертора и можем перерабатывать до полутонны материала в месяц. Валера нам действительно помог.
«Интересно, они за это платить будут?»
— Вы можете перерабатывать… пятьсот килограммов даргов в месяц? — уточнил уполномоченный. «Десять даргов в месяц? Ещё попробуй налови столько». Но про деньги почему-то Горохов спросить постеснялся. И спросил о другом: — И этому… ну, перерабатывать даргов, вас Валера научил?
Тут пророк немного помолчал:
— Скажем так… Валера нас этому научить не мог, мы и сами это умели… Но Валера на удивление хорошо понимает технологии биопроцессов. В его знаниях есть большие пробелы, он всё-таки не учёный, но технолог он, безусловно, талантливый. Он объяснил нам, как упростить процесс выделения нужных клеток из общей массы.
— Он ещё и хороший врач, — заметил Горохов.
— Технолог и врач… Это почти одно и тоже, — в ответ заметил краснолицый, — работа с протоплазмой, восстановление тканей, внедрение новых конструктов — это всё относится больше к прикладным навыкам, что безусловно важно… но работа с конструкцией генома требует другого уровня знаний.
В последних словах краснолицего уполномоченный уловил нотки некоторого разочарования.
«Видно, на Валеру он возлагал большие надежды».
И Горохов угадал, так как пророк продолжил:
— Я… да и сам Пробуждённый… мы полагали, что Валера, так как он раньше работал с пришлыми, сдвинет нас с мёртвой точки. Понимаете, мы упёрлись в этот потолок двадцати восьми делений. Мы научились разбирать и собирать ДНК, как нам нужно, мы научились конструировать новые клетки, а главное, получив новые вычислительные мощности, мы научились рассчитывать мутации с высоким коэффициентом точности… Но мы так и не можем преодолеть, не можем перешагнуть этот барьер в двадцать восемь делений уже три года. И Валера… он не смог нам помочь в этом вопросе. Хотя, безусловно, серьёзно продвинул нас в работе с плазмами, с белками…
— А для того, чтобы преодолеть этот «потолок двадцати восьми», вам и нужно это вещество?
— Да, — коротко ответил пророк. И тут же продолжил: — Всё, мне пора. Я должен закончить нашу беседу, я потратил на неё намного больше времени, чем планировал. Меня уже ждут в лаборатории, — он начал шевелиться и делать разминочные движения, кажется, собирался вставать.
— Жаль, — произнёс уполномоченный. — У меня ещё куча вопросов.
— Хорошо, давайте я отвечу ещё на один, — согласился краснолицый. — Но на этот раз он будет последним.
Горохов кивнул: хорошо, последним так последним.
— Это помещение… Вернее, этот комплекс — он построен пришлыми. И оборудование — это их оборудование. Я немного знаком с ним. На таком оборудовании пришлые на юге делали ботов. А здесь вы… Вы работаете на пришлых?
Тут пророк вздохнул, а потом ответил:
— Если бы мы работали на пришлых, у нас бы не было проблемы с двадцатью восемью делениями. У пришлых есть боты, где этот потолок преодолён. Клетки ботов-управленцев, а также клетки рабочих модулей пришлых делятся больше тридцати и даже больше пятидесяти раз. Поэтому нам так необходимо то вещество. Оно сможет нам помочь, понимаете, уполномоченный? Сможет помочь… Когда я говорю «нам», я имею в виду всю нашу расу, всех людей, что ещё живут на этой планете, — он опять вздохнул и продолжил не очень весело: — А этот комплекс мне показал Пробуждённый. Пришлые построили его, но почему-то не запустили в работу; ну а теперь уже и не запустят. Мы разобрались в их технике, и теперь у нас здесь хорошая охрана.
«Ну да… Ну да… А командир этой вашей охраны — полутораметровая Мася весом в сорок пять кило. Впрочем, камеры, бронированные двери, боевые боты… Тут даже армейским частям придётся помучаться… И ещё не факт, что у них что-то выйдет».
— Ну а откуда ваш Пробуждённый узнал про этот комплекс?
Тут пророк поднял вверх свой длинный, тонкий, красный палец с розовым ногтем и произнёс:
— А это уже второй вопрос. Когда вы принесёте вещество, я отвечу на все ваши вопросы — обещаю.
И прежде, чем Горохов стал подниматься с подушек, краснолицый «подросток» достал что-то из своих одежд, что-то, что едва блеснуло в тусклом свете комнаты. Он протянул это Андрею Николаевичу. А тот, послушно взяв предмет, рассмотрел его: это было нечто вроде стальной монеты. И уполномоченный без слов поглядел на краснолицего «подростка»: это что?
— Это знак, — пояснил пророк.
— Знак? — Горохов вертел монету в руках, пытаясь разглядеть, что на ней изображено.
— На монете выбит наш девиз… Любой адепт… Нет… не все адепты про это слышали… Но любой отец-наставник нашей церкви будет всеми силами помогать тому, кто покажет ему этот знак.
— Вот как? — Горохов был удивлён. Он продолжал вертеть монету. — Значит, это знак…
— Да, ведь с ним вы не простой человек, вы с ним вестник пророка. Только прошу вас использовать его лишь в случае необходимости. Это важный символ нашего культа.
— Да, пророк, — отвечал уполномоченный. — Я понял.
Пророк начал вставать с пола; вставал он тяжело, видно было, что даже это несложное действие давалось ему непросто, он покачнулся, и тогда верный Скорпион мгновенно оказался рядом с ним и поддержал его под руку. И, кажется, пророку не понравилось, что Горохов увидал эту его слабость, и он, расправляя свои одежды, сказал:
— Андрей Николаевич, идите. Вас ждёт ваш старый знакомый.
— Валера? — почти с радостью спросил уполномоченный.
— Нет-нет, это другой ваш старый знакомый.
⠀⠀
Разговор был окончен. Дверь за ним закрылась со щелчком замка, вернее, кто-то закрыл её, он сам к ней не прикоснулся — возможно, это был автомат, тут многие двери работали автоматически — и он снова оказался в узком светлом коридоре.
Он очень многое узнал за то время, что провёл в тёмной, пропахшей каким-то сгоревшим растением комнате.
Входил он туда в состоянии насторожённости и ожидания, выходил с чувством тягостным, граничащим с унынием.
Грибок.
За весь их разговор, несмотря на всё то интересное, что он только что узнал, тягостная весть так и нависала над ним. Висела тяжким грузом и не позволяла ни на секунду забыть о себе. Хоть порой и отступала на второй план. А теперь, когда он остался один, она вытеснила все остальные его мысли, его впечатления от встречи с пророком. Он стоял и вертел в руках, нет, не монету-знак, что дал ему пророк, а аккуратную коробочку с таблетками.
«Микоцитал». Конечно, это произведено на севере. Он распечатывает её, разглядывает белые таблетки через прозрачный пластик и думает: «Придётся уйти в отставку, наверное? Пенсия… Пенсию мне дадут. Возможно, и лечение будут оплачивать».
Впрочем, он, надо признаться, не был бедным человеком. Но тут дело было даже не в деньгах. Стоя тут, у двери, что вела в комнату пророка, и рассматривая красивую коробочку со, скорее всего, дорогими таблетками, он отчётливо понимал, что вся его последующая жизнь будет делиться на этапы до следующей замены лёгких. Три-четыре года… и лёгкие надо менять… Как покрышки на мотоцикле.
Маси за столом не было, не было и тьютора Андрея, наверное, ушли по своим делам, и он сам открыл дверь в кабину дезинфекции и через неё прошёл в большой и красивый зал.
И его там ждали.
Та женщина в странной маске со шлангами стояла у большого и красивого стола, который был сервирован не хуже, чем стол в каком-нибудь дорогом ресторане в Соликамске. А перед нею стояли два мальчика лет шести-семи, они были очень похожи друг на друга: одинаково одеты и одинаково причёсаны. Больше никого в большом зале с коврами и дорогой мебелью не было. Эти трое явно ждали его. Один из мальчишек, разглядев, что уполномоченный держит в руках, отошёл от женщины, взял со стола стакан и налил в него воды из красивого кувшина, а потом подошёл к уполномоченному и, протянув ему стакан, произнёс серьёзно:
— Можешь запить своё лекарство. Мать говорит, что медикаменты нужно запивать.
Горохов взял у него стакан и сделал глоток, просто отпил воды, не стал доставать из коробочки таблетку. Стакан был из настоящего стекла. Не пластик и не жесть. Он был тяжёлый и абсолютно прозрачный. И вода в нём была отличной. Чистая, холодная, без малейшего намёка на привкус.
— Хорошая вода. Спасибо.
— Что значит хорошая вода? — всё так же серьёзно поинтересовался мальчик. — Вода есть вода, она не хорошая и не плохая.
— М-м… — Горохов вертел стакан в руках. Он даже поднял его, посмотрел через стекло и воду на лампу. — Видно, ты нечасто выходишь отсюда.
— Я никогда не покидал дом.
— Если источник с такой водой будет найден казаками на ничейной земле, из-за него запросто может начаться война между соседними кошами. А половина всех людей в степи пьёт мерзкую опреснённую воду. Из рек или из озёр. У той воды привкус йода, от него невозможно избавиться. А такая вода… — он всё ещё разглядывал стакан. — Такая вода стоит больших денег.
— Когда мы с Николаем вырастем, тоже будем путешествовать по степи! — заявил второй мальчишка. — У нас там будут дела, как у тебя или как у матери.
— Дела у матери? — уполномоченный снова глядит на женщину. Та держит руку на плече мальчишки. Ну конечно, «мать» — это она. — И ты думаешь, вы там, в степи, выживете?
— Конечно! — уверен Николай. — У нас твои гены. А мать говорит, что ты выживаешь в степи даже лучше казаков.
«Мои гены».
Он почти не отреагировал на эту новость. Уж чего-чего, а новостей за последнее время у него было предостаточно. Они его уже утомили. Андрей Николаевич молча вернул парню стакан, потрепал его по волосам и двинулся к женщине.
Подойдя ближе, он останавливается и вглядывается через стёкла маски в её глаза.
«Люсичка! Ну а кто же ещё?».
— Ну, здравствуй, Горохов, — он сразу узнаёт её голос, эту её манеру говорить чуть свысока. Плотная маска её голос почти не глушит, женщину отлично слышно, видно, внутри маски есть микрофон.
— Как зовут детей? — спрашивает он вместо ответного приветствия. — Одного Николай, а второго?
— Меня зовут Андрей, — вместо матери говорит тот парень, что приносил ему воду. Он ставит стакан на стол и задирает голову, чтобы видеть лицо Горохова. А потом констатирует: — А ты без сапог и без револьвера. А мать говорила, что ты всегда в сапогах и с револьвером.
И Горохов, даже не взглянув на него, снова потрепал его по волосам. Он не отводит глаз от женщины. Людмила и раньше не имела уж очень пышных форм. Её красота была красотой стройных, изящных женщин, чья грудь брала не размером, а идеальной формой. Теперь же в своём хорошем платье женщина выглядела просто худой. Под платье она надела какие-то брюки, но это скорее всего, чтобы в глаза не бросалась худоба ног. Руки спрятала под перчатки, волосы пригладила. В общем, она уже не обладала тем телом, которое так нравилось некоторым мужчинам.
И, кажется, не выдержав такого его пристального, если не сказать невежливого взгляда, Людмила говорит:
— Андрей, Николай, я выполнила вашу просьбу, теперь возвращайтесь к себе, не забывайте, у вас скоро экзамен.
— Но у нас к нему много вопросов! — восклицает Андрей.
— Я не собираюсь вам повторять! — говорит женщина не то чтобы зло, но достаточно строго. — И не позволю вам спорить. Я выполнила то, что обещала вам, вы должны выполнять то, что обещали мне. Возвращайтесь к себе и займитесь делом.
Да, с Люсичкой не забалуешь, мальчишки это уже поняли, они не спорят.
— Прощай, отец, — со вздохом произносит Андрей.
— Прощай, отец, — повторяет за ним Николай.
— До встречи, парни, — даже для себя самого он произносит это мягко, тепло. — Мы же ещё встретимся.
Мальчишки замерли на месте, и Андрей спрашивает с надеждой:
— Встретимся?
— Ну, как говорят казаки в степи: коли живы будем, так свидимся, — кивает уполномоченный.
— А когда? — почти синхронно спрашивают братья.
Но мать прерывает их общение и, повышая тон, произносит:
— Идите!
Мальчишки уходят, но пару раз, пока идут до двери, оборачиваются и смотрят на Горохова, а он улыбается им и машет рукой. А когда они покинули зал, он поворачивается к Людмиле Васильевне:
— А тебе не кажется, что ты с ними слишком строга?
— Я с ними нормальна, — почти зло произносит женщина.
— А… Нормальна, ну ясно… — Горохов ставит винтовку к стулу, бросает на стол шляпу, расстёгивает патронташ. Снимает флягу.
Женщина походит к нему сзади и помогает снять пыльник.
— Какой он у тебя тяжёлый. Что ты там в нём таскаешь? Железо?
«Конечно, железо. Там только гранат две штуки. Пистолет опять же».
А она вдруг начинает говорить, словно объясняя ему что-то:
— Я не могу быть с ними доброй. Они не должны ко мне привязываться, — Андрей Николаевич садится на стул и смотрит на неё сверху вниз, а она заканчивает: — И к тебе тоже.
— Это почему ещё? — интересуется уполномоченный.
Она помолчала, видно подбирала слова, а потом ответила:
— В любой момент я могу пропасть где-нибудь в песках, ну а про тебя и говорить нет смысла. Ты вообще былинный герой, которой мелькнёт один раз в их жизни. Пусть они тебя и запомнят таким: грязным, в дурацких обмотках, вооружённым до зубов. Ты сейчас как раз такой, каким и положено быть легенде.
Горохов не согласен, но не хочет с нею спорить, вернее, у него просто нет сил, эта новость про грибок выжгла его изнутри. Он просто утомлён. Он смотрит на её странную маску и просто спрашивает:
— А ты без этой штуки можешь обойтись?
— Без маски? — она прикасается к маске, поправляет её. — Могу, но недолго, мне нужен дополнительный кислород.
«Кислород? Зачем ей кислород? Кислородом обычно дышат те, у кого лёгкие сильно поражены грибком».
Андрей Николаевич видел таких в больницах. И он продолжает:
— Если можешь, то снимай.
— Могу, но имей в виду… Это тебе не понравится.
— Ты мне давно уже не нравишься, — замечает уполномоченный.
И тогда Людмила Васильевна привычным, лёгким движением отсоединяет трубки, идущие к маске, а затем снимает и её саму.
⠀⠀
Что это? Неужели это та красивая женщина, которую он видел несколько месяцев назад.
«Не верь глазам своим!».
Сначала Горохов подумал, что нижняя часть её лица полностью обезображена проказой. Но этого не может быть… Проказа изменяет человека годами. А тут и полгода не прошло. Нет, это точно не проказа. От проказы на лице образуются непроходящие синяки, но у Людмилы кожа была почти белой. Просто под нижней губой у неё был большой отёк, уродующий лицо. Из-за него её речь была не совсем естественной. И щёки заметно потяжелели, обвисли. На висках и под носом отчётливо проступают сосуды. А ещё отёки под глазами.
— Что? — спросила она, чуть пришепётывая. — Некрасиво, да?
— О, — несмотря на страшное известие, он находит в себе силы пошутить. — У тебя ещё и что-то с дикцией.
Только глаза её остались прежними, ими-то она словно прожигает его. Смотрит внимательно.
— Ты, что, болеешь? — интересуется уполномоченный уже серьёзно. Честно говоря, его поразил её вид, эта женщина всегда была эталонной красавицей. Теперь же нижняя отёчная часть лица её просто уродует до неузнаваемости. — Что это за болезнь?
— Это не болезнь, — говорит она и, беря большой вилкой с красивого блюда солидный кусок отбивной из варана, спрашивает: — Тебе варана или, может быть, птицу? Тут есть и филе дрофы, и козодой, жаренный целиком в чесноке.
— Козодоя.
Женщина сбрасывает с вилки мясо и из-под крышки достаёт ещё теплую, коричнево-оранжевую от специй половинку тушки птицы, кладёт ему её в тарелку целиком. Туда же кладёт красивые кусочки чёрного маринованного кактуса, ложку чуть обжаренных яиц термитов и достаёт из-под салфетки и кладёт на маленькую тарелочку небольшой хлебец. Люсичка всё это делает весьма умело. И не снимая перчаток. Скорее всего, не хочет показывать ему свои руки.
Тарелка Горохова выглядит очень красивой. Не зря Люсичка владела рестораном. Но он смотрит не в тарелку, Андрей Николаевич смотрит на Людмилу Васильевну не отрываясь, и её это, кажется, раздражает.
— Горохов, так рассматривать людей неприлично, — она проходит и садится за стол напротив него, тоже берёт что-то из еды и кладёт себе в тарелку, — если будешь так пялиться на меня, я снова надену маску.
Нет, не наденет. Тогда она не сможет есть. И пить.
— Если это не болезнь… Что с тобой происходит? — наконец спрашивает уполномоченный.
— В следующий раз, когда мы увидимся, со мною будет всё в порядке, — обещает Люсичка. И добавляет едко: — Скорее всего, ты меня не узнаешь, но это ничего, я тебе с удовольствием напомню сегодняшнюю нашу встречу. Если сама её не забуду.
Женщина говорит какими-то загадками. Он её не совсем понимает. И тут до уполномоченного доходит:
— А… Так ты собираешься… не знаю, как у вас это называется… перейти в новое… создать себе новое тело?
— У нас это называется поменять корпус, — поправляет его Люсичка.
— Ну конечно… Поменять корпус… А людей, что пойдут на какие-то там нужные для этого дела клетки, ты уже нашла? — интересуется уполномоченный.
— Они давно уже в конверторе, сепаратор уже заканчивает отделение СК от общей плазмы, через пять-шесть дней всё будет готово, и я смогу лечь в ванну, — подчёркнуто спокойно отвечает Людмила Васильевна.
— И встанешь из неё молодой и красивой, — заканчивает за неё Андрей Николаевич.
— Да, я встану из неё молодой и красивой. Брюнеткой… Горохов, тебе нравятся брюнетки? Такие яркие… С хорошей грудью, с бёдрами, с красивой попой? И с синими глазами, — она говорит это с некоторым вызовом.
Он пожимает плечами:
— Да мне все нравятся, — и интересуется: — И то, что для этого… для того, чтобы продлить твою молодость на пятнадцать лет, чтобы сделать из тебя брюнетку с бёдрами, кажется, придётся переработать на какие-то там белки и клетки двух человек? — уточняет Горохов.
— О чём ты? — она как-то нехорошо смотрит на него.
— Ну, тебя это не смущает?
— Что смущает? — её изуродованное лицо искривляется ещё больше. — Горохов… — женщина укоризненно качает головой. — Забавно слышать подобные вопросы именно от тебя. От профессионального убийцы, который за раз мог отправить в песок сразу семь молодых и здоровых мужиков, как это было в Губахе. Заметь, Горохов, я перерабатываю людей по необходимости и для своих нужд, а ты людей убиваешь пачками и оставляешь в песках, на радость мотылькам и прочим гадам. Я по необходимости, ты из социальных принципов или, может быть, за зарплату. Уж не знаю за что… Так что не тебе меня упрекать.
— Я не упрекал, я просто спросил, — Андрей Николаевич стал отрывать у хорошо прожаренной и прекрасно пахнущей птицы ножку. Хотя есть хотел не очень. И продолжил: — Интересно же знать, как это ощущается, что ради пятнадцати лет твоей жизни кто-то должен умереть.
— Точно это же я могу спросить и у тебя: как ты себя чувствуешь, получая свою немалую зарплату и премиальные после того, как кого-то нашёл и убил?
— Я себя чувствовал прекрасно, так как убивал конченых выродков. И их подельников.
— Я прошла три ступени на пути преломления, так что я, ложась в ванну, чувствую себя спокойно. Почти так же, как и ты. Потому что знаю, что я служу людям не меньше твоего. А может быть, даже и больше. Ты ведь знаешь наш девиз? — спрашивает она.
— Ваш девиз? Откуда мне его знать? — отвечает Горохов.
— Ну, ты же интересовался нами, я думала, ты что-то разузнал, — она откинулась на спинку стула. — Так вот, наш девиз: «Лишь о будущем». То есть все наши помыслы лишь о будущем. И мы все служим ему.
— Это очень удобная религия, — произнёс уполномоченный и откусил кусок козодоя. — Вы вообще-то неплохо тут устроилась, продлеваете себе жизнь, и не просто жизнь, а молодость, еда у вас вон какая. Вода без ограничений, прохладно тут у вас.
— У меня лично ничего нет, — вдруг говорит Людмила Васильевна, она говорит это весьма резко, и её пришепётывание уже похоже на злое шипение. — Понимаешь, Горохов, всё это не моё; да, я могу пользоваться этим всем, даже тем, чем не могут пользоваться все остальные члены нашей общины, но лишь потому, что я очень ценный член нашей церкви. Я приношу ей, а значит, и всем людям в целом, большую пользу, поэтому мне продлевают существование. Да-да… Не потому, что я этого пожелала. А потому, что у нашей церкви на меня большие планы, — и делая на последние слова ударение, она продолжает: — Горохов, у тебя есть жена, семья, друзья, у меня же нет ничего. Ни-че-го! Через семь месяцев, когда я поднимусь из ванны, я с трудом буду вспоминать, кто я. После обновления теряется часть личности, часть твоего «я»… Поэтому я делаю фотографии детей, сотрудников… Твои фотографии! Я подписываю фотографии, чтобы потом не вспоминать, кто это. Да, и тебя тоже подпишу. Хотя тебя я скорее всего вспомню, как и детей. Но обо всём остальном мне придётся читать и узнавать заново… И для того я делаю подробные записи, чтобы всё вспомнить…. А что не удастся вспомнить, то прочту.
— То есть всё это обновление… — уполномоченный перестал жевать. — Оно ведёт к потери части того, что является твоей личностью?
— Да, и иногда значительной части, — говорит Людмила Васильевна. — Ты же полностью обновляешься, и часто нейроны уже не образуют тех связей, что были у тебя прежнего. Мало того, ты ещё получаешь новый коктейль из гормонов и после обновления можешь смотреть на всё совсем иначе, чем смотрел до обновления. Женщины могут утратить интерес к своим детям, эффект материнства теряется. Дети становятся чужими. В общем, ты не знаешь наверняка, кем ты встанешь из ванны. Останешься ли собой или вылезешь слезливой красоткой с разбалансированной психикой.
— И ты готова ко всему этому? — интересуется Андрей Николаевич. — Ты не боишься?
— «Лишь о будущем!» — отвечает она ему уже почти без эмоций. — Все наши помыслы лишь о будущем, — и прежде, чем начать есть, вдруг говорит ему: — Выпей таблетку. Чем раньше начнёшь их принимать, тем больше протянешь до операции. Пишут, что они серьёзно замедляют развитие грибка.
Горохов достаёт коробочку, берёт тот стакан с водой, что налил ему один из мальчишек, и запивает таблетку, а потом спрашивает:
— У вас тут есть заражённые грибком?
— Нет, это Эля привезла, специально для тебя, найти их было непросто и стоят они умопомрачительных денег.
— А Эля… это… — он не знает, о ком идёт речь.
— Эта та женщина, с которой ты приехал.
— А, та противная, — вспоминает уполномоченный.
— Эля своеобразная, но своё дело знает отлично.
— Странные здесь все какие-то…, — замечает Горохов, отламывает кусочек хлеба и вдруг понимает, что в нём нет ни кукурузы, ни гороха, одна пшеница. «Всё-таки богато они тут живут! Хотя… наверное, это только для меня такой стол». Он с удовольствием отправил хлеб в рот и договорил: — … какие-то как не от мира сего. Эля, Мася, Андрюша-тьютор… Мальчик-пророк…
Тут Люсичка встаёт, подходит к нему и из графина наливает ему в фужер синий напиток. И потом объясняет:
— Они все хорошие люди, Эля — она Эльвира, а Мася — Мария.
«Хорошие? Ну наверно; а то, что они перерабатывают на всякие белки других хороших людей, так это всё ради будущего».
— А кто додумался назначить Масю начальницей службы безопасности? — тут он не выдержал и усмехнулся.
— Так получилось, — отвечает Людмила.
— Так получилось? — Горохов не ожидал услышать подобное от такой умной женщины. Он уже взял свой фужер, но не отпил из него, а уставился на женщину. — Что значит «так получилось»?
— Ну уж извини, но среди нас нет таких опытных людей, как ты, — Людмила налила и себе, села на своё место. И продолжала: — Просто с самого начала, как мы тут обосновались, она занималась уборкой комплекса.
— А, ну да… Уборка и охрана — это смежные отрасли.
Люсичка посмотрела на него зло:
— Мася разрабатывала алгоритмы для ботов-уборщиков, потом для ботов-техников, а когда у нас появились боевые боты, никто лучше неё не понимал, как работать с ботами, ей пришлось писать алгоритмы и для них. Вот так Мария и стала начальницей охраны, и пока справляется с этой работой.
— Неплохая карьера, — заметил Горохов, отпивая синего вина из стеклянного фужера. А потом добавил: — Надеюсь, что у вас не будет возможности проверить её компетенции.
— На что ты намекаешь? — насторожилась Людмила.
— Не волнуйся, ни на что я не намекаю, — успокоил её уполномоченный, — вы правильно делаете, что держите… — он обвёл рукой всё, что их окружало, — …все эти богатства в тайне.
— Может, что-нибудь посоветуешь? — вдруг спрашивает она.
— Что я могу посоветовать? — он пожимает плечами. У него, кажется, начинает просыпаться аппетит. — Я же не солдат, — и тут же спрашивает: — Мины вокруг комплекса уложили?
Людмила молчит; конечно, она не ответит на этот его вопрос, даже если поля есть… Ну, пусть молчит; раз она спросила, он всё равно скажет.
— Разбросайте мин вокруг. Ничего умного… обычных дешёвых «нажималок»; в песок их не кладите, только в грунт. Оставьте два прохода. Лучше три. Не забудьте составить карту. А ещё радиостанцию помощнее куп
Он по лицу видел, что Люсичка запомнила его слова и отнеслась к ним серьёзно. И тогда он продолжил:
— Слушай, а что… Пророк… он… всегда такой? Ну, такой необычный.
— Да, — коротко ответила женщина; она, кажется, всё ещё думала о том, что он ей посоветовал. — Ему тоже нужны обновления, но полное обновление, я же тебе говорила, грозит утратой некоторой части памяти, части компетенций… Он боится забыть то, что может быть ему будет нужно в исследовательской работе, поэтому проходит обновление укороченными стадиями, а это… Это, мягко говоря, неприятно. Он не выдерживает полный цикл, и ткани заканчивают формирование не в ванной, а потом, в процессе восстановления. По сути, его достают из ванны раньше времени. Он идёт на это ради нас. Нас всех. И ради тебя, Горохов.
— А, и ради меня… Ну да, конечно, — Андрей Николаевич поддевает на вилку яйца термитов. Отправляет из в рот. Это необыкновенно вкусно. — Сто лет их не ел. Хорошо вы тут устроились на краю мира. Тут термитников вокруг, наверное, тысячи. Да… Отличная вода, термиты, пшеничный хлеб. И всё это ради меня…
— Не ёрничай, Горохов! — неожиданно зло говорит Люсичка. — Пророк ради исследований живёт в состоянии постоянной боли. Живёт годами. Работает по восемнадцать часов в сутки без выходных. А чтобы уснуть, усыпляет себя препаратами, иначе от боли он не заснёт. И да, это он делает ради всех людей, и ради твоих детей в том числе.
⠀⠀
— Ну хорошо, хорошо… — Андрей Николаевич примирительно машет ей вилкой, — он молодец, ваш пророк, ты успокойся только.
— Я спокойна, — всё так же зло говорит женщина.
— Я вижу, как ты спокойна, — замечает он и, чтобы перевести тему, вспоминает: — Пророк сказал мне, что Валера вам не смог ничем помочь. Почти не смог.
— Он не мог тебе такого сказать, — чуть успокоившись, ответила Людмила Васильевна. И тут же, вспыхнув, начала: — Сам Отшельник поблагодарил меня за Валеру. Валера научил нас пользоваться вычислительными мощностями. Мы мало что понимали в здешних компьютерах, мы использовали их всего на несколько процентов. Теперь мы можем обрабатывать большие массивы информации, получать нужные данные и с высокой точностью программировать мутации, то есть Валера сэкономил нам годы, годы опытов и массу ресурсов. А ещё благодаря ему мы получили таблицы замен генов, это тоже большой шаг, подобные опыты отнимали много времени; ещё он оптимизировал работу с конверторами и биоплазмой, — она сделала паузу и отпила из фужера. И продолжила, уже чуть поостыв: — Правда, мы все рассчитывали, что он, как человек, работавший на пришлых, поможет нам пробить потолок… Но тут он нам помочь не смог.
— Потолок… Это двадцать восемь делений?
— Да, — Люсичка что-то вяло жевала.
Горохов откусил уже остывшего, но всё ещё очень вкусного козодоя и, прожевав кусочек, спросил:
— Это ты подбила Валеру увести информацию из Института?
— Задумка была моя, — призналась Людмила Васильевна, — но непосредственно с Валерой тогда работал другой человек.
— Сексуальная Марта-Мария…
Женщина вяло кивнула, а потом, чуть откинув голову, закрыла глаза и тяжело вздохнула два раза, показав ему синие вены на горле; судя по всему, ей было нехорошо. Она вообще мало ела. В основном пила.
— Тебе плохо? Может, тебе нужно лечь?
— Я лежу целыми днями, надоело, — отвечает Людмила. — Устала… Не могу дождаться, когда уже… — Горохову стало даже немного не по себе, а женщина продолжила: — Когда семнадцать лет назад я получила новый корпус, пребывала в эйфории… Я была просто супер: сильная, умная, ноги сумасшедшей длины, зубы, волосы… думала: сколько всего впереди… Всего интересного…
— А оказалось?
— А оказалось… Пыльные дыры, опасные ублюдки, психи, с которыми нужно ложиться в кровать, убийцы из Трибунала, — она взглянула на него, — и между всеми ними нужно было проскользнуть и получить то, что нужно для дела, и при этом каждый встречный хотел тебя поиметь, а потом обмануть, или наоборот; а ещё роды, я рожала трижды, а ещё генетическая предрасположенность к циститу, одно глухое ухо, частые головные боли. И главное, эти пятнадцать лет… они пронеслись, словно один день, — она помолчала и повторила: — Словно один день.
— И тут, судя по всему, я должен тебя пожалеть, — с сомнением произносит Андрей Николаевич.
— А что, не должен?
— Нет, — достаточно твёрдо говорит он. — Не должен. Ты одна из самых хитрых и опасных тварей, что я встречал в пустыне, ты подставляла меня, использовала, как могла, и, кажется, из-за тебя я подцепил грибок.
Она поднимает свою болезненно худую руку в перчатке и указывает пальцем на стол винтовки, торчащий над столом:
— Ну, возьми своё оружие и застрели меня.
— Надо бы… Надо бы… — кивает он. — Но я не хочу облегчать твою участь. Кстати, ты ведь подставила и Валеру, когда заставила его украсть данные из Института. Сильно подставила.
Она небрежно машет рукой:
— За Валеру ты не переживай, Валера счастлив.
— Ну оно хоть того стоило?
— Конечно; там было столько всего интересного, мы до сих пор ещё не во всём разобрались, там копаться и копаться… — а потом Людмила Васильевна добавила невесело: — только главного мы так и не нашли.
— А главное — это потолок двадцати восьми делений?
— Да, — ответил она и взяла фужер. — Тут они оказались даже позади нас, они ещё не научились создавать конструкты, они даже ещё не подошли к этому.
— Не подошли? — интересуется уполномоченный; он кладёт себе в тарелку ещё ложку яиц термитов.
— Нет, только пытаются собрать что-то, хотя бы простого бота. Строят первый свой биоконвертор где-то-то у себя на севере.
— Ты только что сказала, что вы нашли у них много интересного.
— У них всё в основном о геноме человека, они научились выращивать людей с некоторыми заданными свойствами: рост, сила, развитые лобные доли, ещё куча всяких параметров. Северяне молодцы, всё расписали, всё систематизировали, набрали роскошную статистику по мутациям. А у нас теперь есть серьёзные вычислительные мощности. В общем, они проделали большую работу, и мы им очень благодарны, уже пишем таблицы выделения и замен генов. Мы многое поняли и про их биотов. Мы уже подумываем о создании собственных биотов. Немного подкорректируем и можем в следующем году попробовать. Создать первую женщину.
— А ты не боишься? — Горохов усмехнулся.
— Чего?
— Биоты — бабы свирепые и все карьеристки; как только вы научитесь их делать, они тебя же и выкинут отсюда.
— У нас отсюда никого не выкидывают, у нас всех… ненужных отправляют в конвертор, — поправила его Люсичка.
— Кстати, а почему биоты только женщины? — интересуется уполномоченный.
— Не только, просто тебе попадались одни женщины, — предположила Людмила Васильевна. — Пророк думает, что биоты-мужчины — это в основном учёные. Они вряд ли покидают север. Они слишком умны для этого.
И тут уполномоченный вспоминает:
— А ты сказала, что сам Отшельник благодарил тебя.
— И что? — женщина насторожилась.
— Ты видела его?
— Никто, кроме пророков, не видел Пробуждённого, мне пророк передал его благодарность.
— Понятно; а сколько всего пророков у Пробуждённого?
— Горохов! — она в который уже раз смотрела на него неодобрительно.
— Чего?
— Прекрати вынюхивать, — строго сказала она.
— Я ничего не вынюхиваю, — уполномоченный развёл руки.
— Ты всегда вынюхиваешь, постоянно задаёшь какие-то вопросы; когда я тебя увидела первый раз, ты таскался по Губахе и всё выспрашивал о чём-то у всех, кого встречал. Ты и сейчас сидишь и прикидываешь, что будешь писать в отчёте начальству.
— У нас не пишут отчётов, — на сей раз он поправляет её, — у нас пишут рапорты. И думаю я не о рапортах, я думаю, что по возвращению в Город я буду писать прошение о направлении меня на медкомиссию, после чего надеюсь получить пенсию от Трибунала.
И тут она ему говорит:
— Тебе не нужна пенсия, Андрей.
— Да? — удивляется он притворно. — Это почему же?
— У тебя всё будет, — продолжает Люсичка, и теперь он в её усталых глазах видит огонь, тот огонь, который видел раньше, лет эдак пять-шесть назад, — двадцать тысяч рублей, медью, золотом, оловом, всем, чем захочешь, новый отличный корпус и жизнь на севере вместе с твоей семьёй. А если останешься здесь, и работой обеспечим.
«Работой? С вами? Что-то… не очень…». Но вот магическое слово «север» его, конечно, заинтриговало.
— Ты и пропуск на север сможешь добыть? — усмехается Горохов. — Для всей семьи? — он опять усмехается. — Ну, это вряд ли, северяне хотят меня засудить.
— Вас проведут через болота. Если будет нужно.
— Да, через восемьсот километров кишащей невиданными тварями жижи? Ну, знаешь… — он морщится. — Позволь усомниться.
— Проведут. Горохов, вы там в своём замшелом Трибунале за Уралом очень хорошо живёте, совсем ожирели и отстали от жизни, — уверенно говорит Люсичка.
— Неужели? — он вкладывает в слово всю едкость, на которую был способен.
Она морщится, то ли от его тона, то ли от приступа недомогания, а потом говорит устало:
— Уже лет десять, как на берегах болот селятся казаки. Сначала ставили временные стоянки, рыбу ловили, там её очень много, а потом стали поднимать на этом столько денег, что перестали оттуда откочёвывать. Стали жить с семьями.
— Живут с семьями на болотах и не цепляют грибок? Там всё заросло красным камышом, — уж теперь эта тема для уполномоченного была, мягко говоря, животрепещущей.
— Приживаются как-то, — Людмила Васильевна пожимает плечами. — Вон у тебя пшеничный хлеб под рукой; откуда, ты думаешь, тут пшеничная мука? Думаешь, с севера по реке привезли, а потом из Агломерации сюда её тащили?
— А ты думаешь, есть проход через болота? — не верит он. Горохов неоднократно слышал байки про тех, кто ушёл в болота и как-то, каким-то волшебным способом проплыл по топям и вышел с другой стороны. Но он всегда интересовался в таком случае: а кто про это мог рассказывать? Тот, кто потом почему-то вернулся? Нет… Уйти в болота — всё равно что уйти на тот свет. Это дорога в один конец. И если ты и вправду дойдёшь до северного берега, ты уже не вернёшься, чтобы этим похвастаться. Но… и вправду, откуда в Серове оружие, о котором он узнал, ну а тут мука пшеничная? Он доедал прекрасно приготовленного козодоя и думал над словами Людмилы. Верить ей на слово — ну уж нет; но, судя по всему, им и вправду было нужно это вещество. На посулы они не скупились. И выторговать всё обещанное он, конечно, мог.
«Двадцать тысяч? Неплохие деньжата. Тысяча месяцев безбедной жизни в Агломерации. Или пятьсот месяцев в роскоши. Ну, или четыре раза поменять лёгкие, со всей остальной требухой, поражённой грибком. И всё это за пробирку вещества. Вот только где взять это вещество?».
И она прерывает его размышления, снова повторяя свою фразу, после которой он задумался:
— Андрей, у тебя будет всё. Всё, о чём ты можешь только мечтать. И если хочешь, как только вернёшься в Новую Лялю, получишь аванс три тысячи. Можешь их отправить семье… В виде страховки.
Это было, конечно, заманчивое предложение, и скорее всего правильное; если он всё-таки пойдёт и не вернётся из песков, у Наташи с детьми будет чуть больше денег. Но всё равно… Он смотрит на неё исподлобья и говорит:
— Можешь пообещать мне хоть сорок тысяч, и все авансом, но я не знаю, где искать «выход».
— Выход? — не поняла она.
— Это то место, где песок убрали с участка, сгребли в стороны, а из грунта выросли чёрные деревья. Из трещин которых и выходило вещество.
— Ты называешь это «выход»?
Он пожал плечами:
— А как называете вы?
— Мы пока никак не называли, теперь будем использовать твоё выражение, — сказала она со значением: мол, все права на название твои. Но Горохов только поморщился от такой чести, а женщина продолжила: — А если тебе укажут, где будет такой «выход», сходишь за реликтом?
— Ну, твой пророк говорил мне, что у вас есть какой-то человек, — вспомнил уполномоченный.
— Да, есть…
— Ну так зачем вам я? Пусть он и сходит. И кучу денег сэкономите, — резюмировал Андрей Николаевич.
— Он готов идти, — говорит ему Люсичка. — Но один он может не дойти, просто не дойти, в тех широтах бывает до семидесяти градусов, и случись что, например, обычный тепловой удар — и он просто уже не поднимется с песка.
— А ещё там будут дарги, а ещё всякие неведомые твари… — напомнил ей Горохов. — Я ехал туда со взводом отличных закалённых бойцов с неплохим офицером, на отличной технике, и у нас были коптеры, ПНВ, миномёты и мины с «ипритом». А возвращался я оттуда с полумёртвым солдатом на своём заранее спрятанном мотоцикле, потому что все солдаты, и весь этот отличный транспорт, и офицер… все, все, все… все, и люди, и железки, были уничтожены.
— Но ведь это был второй раз, — заметила Людмила Васильевна и допила то, что было у неё в фужере.
— Что? — не понял уполномоченный.
— Это был второй твой вояж к «выходу», сначала же ты нашёл его, когда был один. Нашёл и благополучно вернулся назад.
Горохов молчит, и, чувствуя свою правоту, женщина продолжает:
— Может, не нужно туда брать три десятка людей и десяток машин, может, туда лучше добираться… вдвоём?
Горохов молчит, понимая, что в её словах есть какой-то смысл, но всё равно он не хочет идти за веществом. За реликтом, как называют его Люсичка и пророк.
— Слушай, Горохов, — продолжает женщина, — если бы… — она замолкает, но, собравшись с духом, снова говорит: — Я бы пошла с вами третьей, если бы сейчас могла, и постаралась бы не быть обузой, — она снова замолчала и несколько раз глубоко вздохнула. — Я бы вытерпела всё. Но пошла бы…
И тут Людмила Васильевна вдруг наклонилась вправо, немного опустила голову… и её вырвало на ковёр рядом со стулом.
Рвало её недолго, портить ковёр ей было особо нечем, она почти ничего не ела, только пила. Женщина взяла со стола салфетку и вытерла рот, потом приставив свою маску к лицу, сделала несколько долгих, глубоких вдохов и убрала её.
Горохов, смотревший на всё это внимательно, наконец произнёс:
— Тебе, наверное, нужно прилечь.
— Нет, — твёрдо, но негромко отвечала ему Людмила Васильевна, — мне нужно убедить тебя отправиться за реликтом.
— И ты думаешь, что у тебя получится? — спросил он таким тоном, что у любого другого отпали бы все сомнения в реальности этой задумки. Но Людмила Васильевна была не из тех, кто сдаётся. И у неё нашёлся ещё один довод.
— Моим старшим дочерям, — начала она, — уже двенадцать лет, и клетки в их организмах делились уже двадцать пять раз.
— А это здесь к чему? — Горохов почувствовал какой-то подвох. — При чём тут твои старшие дочери?
— Мои дочери не доживут до семнадцати лет; уже в пятнадцать лет с ними начнёт происходить то же самое, что сейчас происходит со мной. Потом настанет черёд моих средних сыновей. А через десять лет — и моих младших. Над всеми ними висит «потолок двадцати восьми», и я не уверена, что смогу заслужить для каждого из них новый корпус.
Кажется, это был худший день из тех, что он пережил. Даже дни его тяжелейших ранений теперь казались ему всего-навсего неудачными. Горохов взял салфетку, вытер ею губы — ни есть, ни пить он больше не хотел, — закрыл глаза и запрокинул голову. Ему хотелось курить, он уже Бог знает сколько не курил, а покурить у него причины были, были. На столе перед ним кто-то понимающий даже поставил красивую пепельницу. Но сейчас он уже побаивался искать сигареты в кармане. Курить-то, конечно, хотелось, но хрен его теперь знает, как курение отразится на его грибке.
⠀⠀
Она была очень миленькой — вся такая свежая, опрятная, здоровая, с хорошими зубами, которые женщина всё время демонстрировала, улыбаясь ему:
— Я настроила вам кондиционер на двадцать пять градусов, но если это слишком низкая для вас температура, то вы можете изменить, вот тут пульт.
— Да, я понял, спасибо, — сухо отвечает уполномоченный, вешая пыльник у входа на вешалку.
— Здесь ванная комната, — Рита открыла дверь, — тут же и санузел. Если есть необходимость, я заберу вашу одежду и постираю её.
— Необходимости нет, — его одежду вчера стирала Вероника, потом он ехал в закрытом кузове с кондиционером. Одежда была чистой. Горохов проходит, ставит винтовку у кровати. Сам садится на красивое покрывало. Он всё-таки хочет закурить. — Пепельница… Тут можно курить?
Женщина тут же бросается к круглому столу.
— Пепельница… вот она, может, её поставить вам к кровати? — и, не дождавшись его согласия, приносит пепельницу и ставит её на тумбочку возле кровати.
Он ещё не достал сигарету, а она уже из передника вытащила зажигалку. Она на удивление услужлива и улыбчива, прямо милашка, да и гостевая комната превосходна: ковры, обои, система видеовоспроизведения. Можно посмотреть что-то весёлое или музыкальное из древней жизни. А кровать… О, это просто мечта его Натальи. В их небольшую квартиру такую просто некуда было поставить. Горохов с удовольствием выпускает дым и снова делает большую затяжку. А женщина теперь подходит к небольшому холодильнику, открывает его.
— Тут есть несколько видов еды и напитков; если желаете выпить, я вам сейчас же налью.
— Налейте водки кактусовой, несладкой. Есть такая у вас?
— Думаю, что есть, — она присела у холодильника и начала выбирать.
Женщина была предельно услужлива и, налив ему в стакан водки, ещё в один стакан налила сока, кажется, яблочного. Стаканы не поставила на стол, а принесла к кровати. И сказала:
— Если вам что-то понадобится, вот кнопка. Вызывайте меня в любое время, не стесняйтесь.
Кажется, всё, что нужно, она сказала, но уходить не спешила, стояла в нескольких шагах от него и улыбалась.
Не то чтобы Горохову что-то сейчас было нужно… Просто не хотелось оставаться в одиночестве. И известие про грибок, и тягостный разговор с Людмилой никак не прибавляли ему хорошего настроения. И поэтому он спросил у женщины:
— Выпьете со мной?
— Нет, пить я не буду, у меня овуляция, но если хотите… — она чуточку замялась, — я с удовольствием посижу с вами, выпью сока.
— У вас овуляция? — Горохов был уже готов к чему-то подобному. — То есть…
Она мило улыбнулась:
— Если вам захочется близости, я буду очень рада, — и добавила потом: — Мы все будем рады.
— Мы все? Кто это мы все? — удивился уполномоченный; он раздавил окурок в пепельнице и вытащил ещё одну сигарету.
— Вся наша община. Пророк благословил меня, и муж одобрил.
— И муж одобрил?
— Конечно. Он у меня истово верующий, он знает, что получить первозданные гены такого качества, как ваши, — это для общины большое благо, — пояснила женщина.
— Какие гены? — не понял он.
— Первозданные… Понимаете, и мы, и северяне работаем с геномом. Северяне форматируют его, мы компилируем… то есть вносим искусственные поправки, а ваша биология — это редчайший продукт трёхсот тысяч лет мутаций и эволюции.
Горохов всегда был прохладен к похвалам, и теперь эти слова не вызвали в нём особых чувств; он только поинтересовался:
— И откуда вы знаете про мою биологию?
— Образцы вашей биологии Ольга привезла ещё много лет назад, они нам хорошо известны, и на их основе создано уже две модели отличных корпусов. Но всё равно, мы хотим получить ваши гены и вырастить их в первозданном естестве. Это даже не будет ни страстью, ни прелюбодеянием. По сути, это обряд нашей религии; мы, и особенно мой муж, хотим вырастить первозданного человека. Такого, как вы, — степняка, царя песков, варана, и в то же время человека с интеллектом выше, чем у казаков.
— А вы и с генами казаков работаете?
— Конечно, их гены превосходны: реакция, выносливость, плодовитость, невероятная устойчивость к бактериям, — но среди них очень немного людей с высоким интеллектом. Они не такие, как вы. В степи последние века выживали те, у кого выше реакция, а не те, кто в состоянии обдумать сложившуюся ситуацию.
— Ну понятно.
— Кстати, у меня тоже хорошие гены, я очень выносливая для женщины, у меня хороший иммунитет и нет наследственных заболеваний. Мы можем оставить качественное потомство, у меня сейчас готовы к оплодотворению три клетки.
Молодец. Молодец. Всё ясно и доходчиво рассказала. И теперь ждёт его вердикта. Она мило улыбается ему, и в общем-то приятна. Нет, его Наталье или Люсичке в её лучшие годы она конкуренции не составила бы, и ноги её не были длинны, как у них, и фигура неидеальна, но потомство, гены… Это всё так интересно, а ещё… эта её непосредственность. В общем, молодец. И, может, она почувствовала своим женским нутром, что он, хоть и устал за день, но всё-таки не хочет сейчас оставаться в одиночестве. Один на один со своим грибком в лёгких. И женщина дождалась от него:
— А как вас зовут?
— Маргарита, — сразу ответила та, — можно Марго, можно Рита.
— Ну, хорошо. Тогда раздевайтесь, Маргарита.
Рите не нужно повторять дважды, она, хоть и покраснев немного, начинает раздеваться, а он, пристально разглядывая её и выпуская струю дыма в потолок, спрашивает:
— Кстати, а что это за Ольга? Ну, которая много лет назад привезла мои биоматериалы.
— Как что за Ольга? — Рита снимает брюки и замирает перед ним в одном белье. — Вы же только что с нею ужинали.
— Ах, ты про эту Ольгу, — теперь Горохову всё становится ясно. Люсичка… Всегда полна неожиданностей. И, продолжая разглядывать Риту, он отмечает, что всё-таки она неплоха и без одежды. Но тут же неприятная догадка вдруг посещает его:
— Рита?
— Да, — откликается женщина. Она вся во внимании.
— А это… — он стаканом указывает на неё, — это ваше тело или, может быть, это… корпус?
— Нет-нет, — она уверяет его, — конечно, это всё моё, первозданное. До сорока пяти лет пророк не рекомендует смену корпуса. Да и пока мы с мужем не заслужили новые корпуса. А может, и не заслужим. Из комплекса нам выходить для поиска материала некогда, у нас много работы. Да если и выйдем, можем не найти, а можем и погибнуть где-нибудь там в песках. Так что… — она улыбнулась, — наверное, будем жить такими, какие есть, до самого конвертора.
«У них, значит, говорят «до самого конвертора». А ещё пророк не рекомендует смену корпуса до сорока пяти лет. Интересно, а Люсичке-Ольге сколько уже?».
— Налить вам выпить ещё? — спрашивает Рита.
— Налей, — говорит Горохов, а пока женщина легко, на цыпочках, идёт до холодильника, голая и красивая, вдруг некстати вспоминает о том, что прямо сейчас у него в лёгких, бронхах и пищеводе разрастается беспощадный паразит, задача которого — убить его, превратить его в удобрение. «Хорошо, что я оставил её! И нужно будет выпить побольше, иначе я с такими мыслями не засну».
Наверное, в этом платье она в свои лучшие дни выглядела потрясающе. Но сейчас, на её высохшем теле, оно выглядело… не очень… мягко говоря. И маску сегодня Люсичка снимать, кажется, не собиралась.
— Ты не обращай внимания на его странности, — у неё там, в маске, отличный микрофон и динамики хорошие, её голос почти не приглушён, он отлично разбирает все звуки. — Зовут его Шубу-ухай. Просто Шубу. Он охотник. Говорят, хороший.
Прекрасный завтрак. Свинина, омлет из отменного порошка, настоящий кофе, пшеничный хлеб с вареньем. Нет, конечно, в этом им не откажешь. Принимать и оказывать честь они умеют. Уполномоченный сидит, курит и постукивает зажигалкой по белой скатерти стола.
— Может, тебе записать его данные? — спрашивает Людмила.
— Себе запиши, — усмехается Андрей Николаевич. Что за дурацкий вопрос? Если бы он что-то записывал и таскал записки с собой по степи, он бы перед ней тут не сидел. Нет, в его профессии записывать что-то было смертельно опасно. Любая бумажка могла его выдать.
Она смотрит на него через стёкла маски без упрёка, скорее устало, а он у неё спрашивает:
— С чего ты вообще решила, что я согласился?
Он видит, как вздымается её впалая грудь, она вздыхает, а потом говорит ему:
— Ты таблетку выпил?
Он улыбается ей — улыбается, хотя ни на секунду не забывает про свой грибок, — и потом качает головой: их поведение похоже на поведение двух стариков, мужа и жены, которые уже прожили жизнь и будут терпеть друг друга до самого конца.
— Выпей, — настаивает Людмила. — А лучше пей по две в день, я тебе ещё найду.
— Найдёшь? — интересуется Горохов. — Даже если я не соглашусь?
Людмила Васильевна не отвечает ему на этот вопрос, а задаёт свой:
— Марго тебе понравилась? Это я её для тебя выбрала.
— Выбрала?
— Было несколько желающих, но я подумала, что именно она тебе придётся по вкусу.
— Ну да… Маргарита — прелесть! — признаётся Горохов. — Очень приятная и старательная женщина.
— Передам ей, она порадуется.
— Мужу её тоже передай… мою благодарность, — ехидно замечает Андрей Николаевич.
— Слушай, Горохов… Во-первых, нам нужны её дети от тебя, и её муж, слава вселенной, это понимает. А во-вторых… — кажется, она смотрит на него с упрёком из-под своей маски, — ты иногда бываешь таким мерзким. Аж тошнит от тебя.
— Ну, зато ты у нас сладкий кактусовый мармелад, — он опять усмехается. — И, кстати, тошнит тебя не от меня, а от этих ваших игр с человеческой натурой.
Снова повисает пауза.
— Я уже заказала тебе лекарство, — наконец говорит Людмила. — Как придёт, так вышлю.
— А я тебе ещё раз напоминаю: я ещё ничего не решил и ничего тебе обещать не буду, — он достаёт таблетку и запивает её остатками сока, потом закуривает и продолжает: — Ладно, этот твой… Как там его…?
— Шубу-Ухай, — сразу оживилась она.
— Если вдруг надумаю… чтобы не искать тебя потом по ваннам… Давай адрес этого Шубу-Ухая.
⠀⠀
Оказывается, он жил где-то на окраине Серова.
«По пути».
Горохов запомнил адрес и спросил у Люсички:
— И ты думаешь, он знает, как найти «выход»?
— Он знает человека, который знает, как найти «выход», — Людмила Васильевна ободрилась; то, что уполномоченный начал про это говорить, уже было для неё победой. — Тот живет где-то за рекой, Шубу отведёт тебя к нему.
— Ты знаешь этого Шубу?
— Конечно. Он хороший человек. Наш человек. Он уже много лет нам помогает и почти ничего не просит.
— Много лет… — Андрей Николаевич смотрит на неё, — много лет… Людмила Васильевна… Или лучше звать тебя Ольга?.. А сколько тебе лет? Не вот этому твоему… телу, а тебе… Уж и не знаю, как сказать… твоему сознанию, что ли?
— Я не помню… Не знаю… Не вспоминаю об этом… Не забивай себе голову, и мне тоже, — отвечает она спокойно. — Я не считаю годы. Те годы… Это всё… это была уже не я. Когда через семь месяцев я встану из ванны, я буду опять молода, и моя жизнь начнётся снова. Новое тело… Новые заботы… Новые дела… У меня много дел. И главное дело — это реликт. Главное, но не единственное. Я уже набросала планы. Пророк уже готовит ресурсы под них. И я надеюсь, Андрей, что ты мне поможешь в их реализации.
Уполномоченный смотрит на неё: она немного скособочена, видно, ей даже непросто сидеть сейчас вот тут, но она уверена — эта умирающая, по сути, женщина уверена, — что скоро будет решать новые задачи.
— Понятно, — наконец произносит он. — Ну, а того, который знает, где появляются «выходы», ты сама хотя бы видела?
— Нет, — отвечает Людмила.
— Прекрасно… Пойди туда — не знаю куда, найди того — не знаю кого, — резюмирует он. — В общем, как обычно, всё сам, всё сам… Знаешь, Люсичка, — он качает головой, — я ничего тебе не обещаю. Поговорю с этим твоим Шубу-Ухаем… Но не более того, — он задумывается. — Шубу-ухай… Как поэтично звучит.
— Поговори хотя бы с тем, с кем он тебя познакомит, съезди за реку, мне самой интересно, что это за человек, — просит она.
— Посмотрим, — он встаёт. — Ладно, надо ехать, у меня ещё куча дел.
— Опять едешь кого-нибудь убивать? — интересуется Людмила весьма едко.
— И кто это у меня спрашивает? Не тот ли человек, для нового тела которого подготовили двух невинных людей, сидящих и ждущих своей участи?
— Они не сидят и не ждут, — отвечает ему женщина, — они давно уже в сепараторе, их уже неделю назад разложили на основу и плазму. А сейчас плазма созревает в активные белки. Ещё два дня будет зреть — и всё будет готово. А после… — она сделала жест рукой, как будто прощалась с ним.
Горохов встаёт, берёт свой пыльник, надевает его, закидывает винтовку на плечо, флягу небрежно вешает на шею, берёт в руки шляпу и произносит с удивлением:
— Не могу понять, почему мне в Трибунале на вас на всех ещё ордера не выдают.
— Тебе лучше об этом не знать, Андрюша, — с вызовом произносит Людмила Васильевна и тоже встаёт. — Ты всё-таки сходи за реку, поговори с тем типом, о котором тебе скажет Шубу. Даже если и не станешь нам помогать, может, это тебе самому будет интересно.
— Дети придут меня провожать? — спрашивает он прежде, чем выйти из роскошной комнаты.
— Я им запретила, — говорит она.
— Ну так разреши.
— Как скажешь.
Двое кареглазых и седая тётка Эля-Эльвира уже ждут его около фургончика. Тут же тьютор Андрей, ещё несколько местных, ну и три бота, копошатся у ящиков. Горохов, опустив голову, курит, прислонившись к большому пластиковому контейнеру у одной из стен; он отворачивается от всех, не хочет, чтобы кто-то видел его лицо, никто, кроме сыновей… Тьютор намеревался к нему подойти, видно, хотел поговорить, но уполномоченный не был расположен к беседам. Покачал головой: не надо. И тот всё понял. За последние сутки так наговорился, что теперь на год хватит.
Что-то ему тошновато. Даже табак был сейчас не в радость. А с чего бы ему пребывать в добром расположении духа?
О чём бы он ни говорил, с кем бы он ни говорил, осознание того, что он неизлечимо болен, не покидало его. Было неразлучно с ним. И это ещё не всё. Он узнал, что у него есть сыновья — и тут неприятность. Эти сыновья не доживут и до двадцати лет. Считай, что тоже больны. И главное… главное — есть человек, который во всём этом виноват. И в его болезни, и в ненормальности детей. И человечек этот скоро сменит свою уже протухающую шкурку, как геккон, и снова кинется в степь творить свои дела-делишки.
«Пристрелить её, что ли? А почему нет? Меня тут не тронут, ведь краснолицему позарез нужно вещество! Как они его называют, «реликт».
Тут он слышит детские голоса, бросает окурок на чистый бетон и растирает его башмаком: ничего, ботов у них тут навалом, уберут.
Двое мальчишек бегут к нему, а за ними, припадая на левую ногу и скособочившись, идёт мать.
Он присаживается, думает, они кинутся обниматься, но мальчики останавливаются в паре метров от него.
— Здравствуй, отец.
— Здравствуй, отец, — они говорят почти синхронно.
— Ты, — он указывает на одного из них пальцем. — Имя.
— Николай, — сразу отзывается тот.
— А ты, значит, — он переводит палец.
— Андрей.
— Вас, наверное, все путают, — говорит Горохов.
— Мать никогда нас не путает, — не соглашается с ним Николай.
— Даже если мы хотим её запутать, — добавляет Андрей.
— Ты уезжаешь? — спрашивает Николай.
— Да, у меня есть дела.
— В степи?
— В степи.
— О чём тебя просил пророк? — спрашивает Николай.
— Об этом вам знать рано.
— Пока, может быть, и рано, — уточняет Андрей. Он не такой бойкий, как Николай.
— А через пять лет мы будем взрослыми. И сможем сами получать задания от пророка, — хвастается Николай.
— Да? Через пять лет? — сомневается уполномоченный.
— Да, через пять лет мы уже будем готовы работать в степи, — заявляет Николай.
— Уверены? — Горохов усмехается.
— Конечно, — говорит Андрей и добавляет почти вкрадчиво: — Если в нас твои гены, как уверяет нас мать, то мы будем выживать там, где другие будут умирать.
«Вам, парни, нужно вырасти в степи, на барханах, с обрезом в руках. А ещё нужно научиться жить на мотоцикле и уметь искать воду. Нужно научиться узнавать, где прячется сколопендра, и какие кактусы в какое время года можно есть, и как не стать домом для клеща, и как не запустить под одежду паука… И учиться всему этому вам нужно начинать сейчас. А в этом раю с бетонным полом, кондиционерами, пшеничным хлебом и герметичными дверями, вы ничему такому не научитесь».
Но, конечно, всего этого он говорить мальчишкам не стал, а лишь осадил их немного:
— Гены — это ещё не всё.
— Мы знаем, отец, — говорит ему Николай.
— Мать хочет, чтобы мы стали учёными, — добавляет Андрей. — И всю жизнь ковырялись в плазме.
— Ненавижу плазму, — морщится Николай.
— Нам надоело учить названия белков.
— Мы хотим быть как ты, — глаза Николая сверкают. — Хотим охотиться на бандитов.
— И жить в степи, — добавляет Андрей. И тут он вдруг просит: — Отец, не уезжай. Останься хоть на один день, — он показывает палец. — Хоть на один.
— Да, — тут же поддерживает его брат. — Останься. Побудь с нами. Расскажешь нам про свои дела?
У Горохова аж челюсть свело.
«Интересно, им сказал кто-нибудь, что их жизнь ограничена пятнадцатью годами жизни и пятью годами умирания? А в семнадцать они будут такими же развалинами, как их мать, что стоит сейчас за ними?».
Конечно, никто ничего подобного им не сказал!
И тогда он говорит им:
— В следующий раз, когда я приеду сюда, я проведу с вами три дня.
— А когда ты приедешь? — сразу интересуется Николай.
— Нескоро, у меня есть дела, — уполномоченный снимает свои часы с руки. Часы с компасом, которые только что вернул ему один из кареглазых. Он протягивает их Николаю: — Без них в степи никуда.
— О! — мальчишка хватает часы. Он глядит на эту недорогую вещь, как будто это какая-то великая ценность.
А Горохов достаёт из кармана брюк складной нож. Он протягивает его Андрею. Тот тут же хватает его. И часы, и нож — вещи обычные, недорогие, но больше у него ничего нет. Ну, не оружие же мальчишкам дарить.
— Всё парни, мне пора, давайте обнимемся.
Николай обнимает его, а сам всё разглядывает подарок. А вот Андрей нож сжимает в кулачке, а сам спрашивает опять:
— Отец, а ты точно приедешь?
— Приеду, вы пока готовьтесь, — отвечает он и отрывается от мальчишки. На Людмилу, на тьютора даже не смотрит, машет кареглазым: всё, поехали.
Местонахождение комплекса он угадал верно ещё в первый раз, обратный путь только подкрепил его догадки. До Новой Ляли было ещё далеко, и он хотел поспать. Но даже и подремать у него не получалось. Мысли, мысли, мысли… Про двух мальчишек, которые вряд ли будут взрослыми, про их страшную мать, про весь этот комплекс, про «подростка» с прозрачной кожей и про то, что они перерабатывают каких-то людей на свои нужды; в общем, размышления про всю эту религиозно-научную секту не давали ему покоя. Что с ними делать? Писать ли про всё это в рапорте? Что сделает Трибунал? Первым делом всё, как водится, засекретит. Ну, это понятно. А дальше? Вопрос очень серьёзный. Конечно, отцы-комиссары сами такой вопрос решать не будут, тем более что решить его у них нет, как говорят военные, наряда сил. Самим взять такой комплекс — дело немыслимое. Армейцы… те могут попробовать. Но настоящие солдаты есть только у северян. А значит, к делу придётся привлекать этих уродов. Да-да, тех самых уродов, которые не дали ему и его Наталье пропуск на север, да ещё к тому же устроили ему неприятные проверки, слежку, а судя по всему, ещё и открыли на него охоту. Настоящую охоту с очень бойкими охотниками. Подумал-подумал обо всём этом уполномоченный и вдруг пришёл к выводу, что торопиться с подробным рапортом о Люсичкином притоне на краю карты он не будет. И это был первый раз, когда он не спешил с передачей полученных данных.
Раньше в подобном случае Андрей Николаевич, даже рискуя, торопился бы передать полученную информацию в «контору», она важная и не должна умереть вместе с ним, но сейчас… Сейчас всё было иначе. Тут он вспомнил…
Полез в карман, достал из него металлическую монету, повертел её в руках. На одной стороне была лишь цифра «13». А на другой — изображение молитвенно сложенных рук и надпись: «Лишь о будущем». Всё, больше ничего на монете не было. Зато мыслей у него было предостаточно.
«Нужно обдумать всё как следует! Всё взвесить. А то припрутся сюда солдафоны с севера, заберут всё себе. Людишек некоторых тоже прихватят, ну, тех, что чего-то стоят. И информацию, и оборудование волшебное. Это обязательно. У Люсички одна энергетическая установка в комплексе чего стоит. А мне что с того будет от северян? Ну, допустим, снизойдут и простят меня… Простят. За что? За то, что я привёз им какое-то волшебное вещество. За то, что возил им ботов живыми? И кучи всяких мёртвых тварей? Нет, теперь
Но все эти размышления неизменно отравляла мысль о грибке. И он всё чаще думал о том, что ему предстоит операция. Да, нескоро ещё, но это ничего не меняло. Болезнь, операция, и, быть может, не одна, слабость и уход со службы. Он уже думал, как расскажет об этом Наталье. Для неё это будет, конечно, удар. А ещё он с тяжким сердцем думал о двух мальчишках, которым обещал вернуться.
Сейчас он понимал, что обещание это он может и не выполнить. Ещё неизвестно, как сложатся его отношения с Люсичкой и её пророком, когда они поймут, что уполномоченный не собирается тащиться в пекло за каким-то там веществом, даже несмотря на то, что пророк ему выдал какую-то монету. Но там, в большом ангаре, он не мог не пообещать им.
В общем, до конца дороги он так и не смог заснуть.
⠀⠀
— А мотоцикл мой где? — интересуется уполномоченный, когда они наконец добрались до точки назначения. Тут, в гараже молельного дома, были все свои. На улице уже стемнело, только что прошёл дождь. Горохов выгибался, разминая мышцы спины и оглядываясь по сторонам.
— Мы отогнали его к Веронике, — отвечает ему отец Сергей. — Если нужно, Лёва вас довезёт до её библиотеки.
— Да, лучше мне не таскаться по городу, — соглашается Андрей Николаевич.
— Тем более, что вас, как мне кажется, ищут, — вдруг продолжает отец Сергей.
— Ищут? — сразу насторожился уполномоченный. Он смотрит на священника пристально: — Откуда вы знаете?
— У меня есть один адепт, из новообращённых, утром я говорил с ним… А он работает администратором в гостинице, и он упомянул, что в городе есть люди, которые ищут одинокого путника.
Горохов, признаться, был удивлён.
— Любопытно, а почему он стал вам об этом рассказывать?
— Ну… — священник, видимо, не очень хотел говорить с ним на эту тему. Тем более что противная баба Эля была тут же и слушала их разговор. Она словно была приставлена к Горохову.
И тогда Андрей Николаевич вспомнил кое о чём и решил проверить, как это работает. Он полез во внутренний карман и достал оттуда монету. Показал её отцу Сергею. И сразу понял, что монета работает отлично. Тот сразу выпучил глаза. И тогда уполномоченный произнёс:
— Это дал мне пророк. Теперь я с вами. Расскажите мне, почему ваш человек подумал, что ищут именно меня.
— Да, я понял, — тут же отозвался священник. Теперь он уже не стеснялся. И несмотря на то, что седая баба в негодовании вылупила на него глаза, он стал рассказывать: — Вообще-то у нас так устроено, что каждый прихожанин сообщает мне о всём странном и необычном, что происходит в городе.
«О, какие же вы молодцы!».
— А вы потом передаёте собранную информацию выше?
— Да, я пишу заметки о происходящем.
«Точно, молодцы».
Горохов понял, что объём собираемых ими данных будет побольше, чем объём той информации, что собирает его «контора».
«Интересно, а к кому стекается информация? К мелкой Масе, к Люсичке или ещё к кому-нибудь?».
— Отец мой! — воскликнула тут баба Эльвира. — Зачем же вы об этом рассказываете?
— Успокойся, Эля! — осадил её отец Сергей. — Перед тобой посланник пророка. Он показал знак.
Лицо Эльвиры окаменело, она так и стояла с раскрытым ртом, а отец Сергей продолжил:
— Максим знал, что мы вас искали. Он знал, что вы скорее всего приедете один. И эти, что приходили к нему в гостиницу утром, они тоже искали одинокого путника.
— А сколько их было? — интересуется уполномоченный. — Как они выглядели? На чём приезжали?
Отец Сергей покосился на бабу Эльвиру, а потом и говорит:
— А я и не спросил.
Это могло быть ошибкой, искать могли и не его. Но лучше было в этом убедиться.
— Мне нужно поговорить с этим Максимом.
— Хорошо, — тут же соглашается священник. — Скажу Лёве, он сейчас привезёт его сюда.
— Я съезжу за ним, — тут же вызвалась Эльвира; после того как отец Сергей ей пояснил, кем теперь является Горохов, она, видимо, прониклась.
— Думаю, что лучше мне с Лёвой съездить самому, — отвечал Горохов, — может, увижу что.
Лёвой оказался один из кареглазых, что возил его к пророку, больше он никого с собой не взял. Поехал с ним вдвоём.
А у гостиницы, в которой работал Максим, было людно, несмотря на двенадцатый час ночи.
— Мне тут остаться? — спросил Лёва, остановив машину невдалеке от фонаря над входом.
«Эти люди ищут одинокого путника. Нет, пусть идёт со мной. И лишний ствол не помешает».
— Этот Максим меня не знает, пойдём со мною.
Максим был ещё не старым человеком, он разливал водку по рюмкам людям, сидевшим у стойки, и тут же распоряжался об уборке номеров; увидав Лёву, он сделал ему знак: сейчас подойду, и уже через минуту здоровался с ними.
— Это наш друг Анатолий, — кивнул на Горохова Лёва.
— А, — Максим протянул Андрею Николаевичу руку, — здорово.
Горохов руку пожал, но маску снимать не стал.
— Я хотел спросить про тех, кто интересовался на счет одинокого путника.
— Спрашивай, — кивает Максим. — Только побыстрее, у меня люди.
Быстро так быстро, Горохов задаёт сразу несколько вопросов:
— Во сколько они приходили, что это были за люди, сколько их приходило? Что хотели знать?
— Приходили… кажется в десять, около того. Было их двое, мужички… такие… крутые. Оружие хорошее. Респираторы хорошие, — вспоминает администратор гостиницы. — Спросили, есть ли кто в гостинице, кто приехал один, на мотоцикле или лёгком квадроцикле. И в течение двух последних суток.
Горохов кивает: понял. И продолжает:
— На чём приезжали, вы, наверное, не видели?
— Видел, — радует уполномоченного Максим, — вернее, видел, на чём уезжают, у нас же камеры по периметру. Они такие… необычные… На простых не похожи. Стало любопытно… Они сели в «варан».
— «Варан-60»? — уточняет Андрей Николаевич.
— Угу, — кивает администратор.
«Вараны» — машины редкие, очень мощные, с огромным клиренсом, отличной подвеской и большим, прожорливым двигателем. В кабине этой машины могло с комфортом разместиться шесть человек, а вот кузов у неё маленький, едва ли туда уместится тонна груза. Это специфическая машина, её ни с какой другой не спутаешь. И администратор прав, простые люди на таких тачках не ездят. Быстро, но разорительно.
— А приходило их двое? — ещё раз спрашивает уполномоченный.
— Угу, — кивает администратор.
— А вы не видели: кто-то из них садился за руль?
— А! Точно! — вспоминает Максим. — Не садился… Значит, за рулём был ещё один человек. Эти двое сели на пассажирские места.
«Их было трое, как минимум! Те же, что были в Губахе? Ну допустим… И что теперь? Они ездят и обшаривают все гостиницы по всей дороге? Троих на такое дело маловато будет. Тем не менее, нужно быть очень осторожным, а лучше убраться отсюда — и убраться побыстрее. Не ночевать и даже не ужинать. Уходить без мотоцикла».
— Ладно, спасибо вам, Максим, — Горохов ещё раз пожимает администратору руку.
Ощущение было такое, словно кто-то всё время смотрит ему в спину. Или даже хуже: держит за шиворот.
«Кому здесь можно доверять? Сектантам? Да, наверное… Завалиться на пару-тройку дней к Веронике? Нет, не вариант… — слишком многие из Светлой Обитель знали о нём. А всех знающих никто проконтролировать не мог. Они, конечно, фанатики, но мало ли кто сболтнёт лишнего. Тот же Максим своей жене что-то расскажет. А она ещё кому. Нет, оставаться тут он не хотел — и не хотел говорить им, куда двинется дальше. — Мотоцикл? Опасно. Скорее всего, они знают, что я на мотоцикле. Могут ждать на выезде из города. Тут их всего четыре. Нужно выскочить из города без мотоцикла, но и сектанты не должны знать, куда я уйду!».
Он вышел на улицу и, протягивая руку, сказал Лёве:
— Спасибо, друг, дальше я сам.
— То есть… Ты уезжаешь? Точно? Тебя не нужно никуда подвозить? — Лёва чуть растеряно пожимает уполномоченному руку. — Слушай, я могу отвезти тебя куда надо. Только предупредим отца Сергея.
— Нет, подвозить не нужно. Охота тебе два дня до Губахи по грязи тащиться, — Горохов указывает на стоящие под фонарями гостиницы грузовики. — Кажется, караван собирается. Если на Тёплую Гору идёт или на Губаху, я с ними уеду. Ты лучше следи за моим мотоциклом.
— Как скажешь, — отвечает Лёва и ещё раз жмёт уполномоченному руку.
А тот, сняв винтовку с предохранителя и стараясь не маячить под камерами или под фонарями, по темноте, поближе к домам, пошёл к стоянке грузовиков.
И сразу нашёл караван из девяти машин, который шёл на Тёплую Гору. Вот только… Нужно Андрею Николаевичу было совсем в другую сторону, ведь возвращаться в Агломерацию было ещё рано. Во всяком случае, перед этим ему нужно было связаться с начальством и выяснить, как там дела в «конторе» и что делают северные. Поэтому он пошёл дальше искать себе попутку на Серов.
Он переждал ливень в какой-то забегаловке; ливень был несильный и недолгий, сезон воды заканчивался. Переждал, перекурил, посмотрел, не тащится ли за ним кто-нибудь, и пошёл к следующей группе машин.
На одной из стоянок набрёл на то, что ему было нужно, причём караван был уже готов ехать. Двигатели машин уже работали, выбрасывая в воздух выхлоп с характерным рыбным запахом. В кузове последнего грузовика суетились два человека, закрепляя бочки и ящики.
— Мужики, куда идёте? — спросил у них уполномоченный, оглядевшись и поняв, что на него никто не обращает внимания.
— На Карпинск, — ответил один из водителей.
— По траку, значит? А в Серов зайдёте?
— Заскочим на краешек, — кряхтя и упираясь в тяжёлый ящик, сообщил второй, по голосу молодой, парень.
— Меня краешек устроит. Сколько возьмёте?
— Рубль, — сразу бросил свою работу молодой. Он подошёл к борту машины, чтобы разглядеть собеседника в темноте.
Горохову было сейчас всё равно: рубль так рубль, у него на поясе при себе больше двух сотен рублей медью, и ему хочется убраться из Новой Ляли побыстрее, до рассвета. Но он по привычке, а ещё из конспирации, начинает торговаться:
— Что-то много просите.
— От Ляли до Серова всегда рубль был, — заявляет молодой.
— Нет, неправда твоя, я два месяца назад за полрубля доезжал, — врёт уполномоченный.
Молодой хотел ответить, но старший его перебил:
— А ты из охотников, что ли?
— Ну да, — соглашается Горохов. — Так что рубль для меня дороговато.
— А что же ты, охотник, с одной винтовкой? — сомневается водила.
— Квадроцикл сломался, — сразу придумывает уполномоченный, — отдал механику, а там всё снаряжение. Только винтовку с собой взял. Два дня есть, пока ремонтироваться будет… Вот… А пока сам решил до Серова смотаться.
— Ладно, — соглашается старший, — возьмём за полрубля.
— Отлично! — обрадовался Андрей Николаевич. — Тут вон лавка, я куплю перекусить. Успею? А то ел только утром.
— Ты только недолго, через полчаса выходим.
Вышли, как и сказал старший водитель, через полчаса, тронулись как раз после очередного дождя, а ещё через полчаса покинули узкие городские улицы. И пошли по Серовскому тракту на север.
— Ну, расскажи, охотник, как жизнь, — просит молодой. Он сидит за рулём, ведёт машину уверенно — видно, уже не первый год шофёрит.
Он весёлый, ему хочется поболтать. Весёлый.
«Испортить ему настроение? — Горохов усмехается. — Сказать, что у меня грибок в лёгких?».
Да нет, конечно, ничего подобного он говорить этому парню не будет, поэтому просто ответил:
— Жизнь? Да потихоньку. Дожди, охота плохая. Саранчи нету. Рыба не ловится. Сколопендры в степи озверели. Ждём вот, когда вода закончится.
— А ты за кем ходишь?
— Да кого встречу, за тем и иду: и за дрофой, и за козодоем, встретится варан небольшой, так и его добуду.
— А термитники скоблишь?
— А как же, — для Горохова в этих разговорах нет ничего опасного, он не боится подвоха, так как всем этим занимался всё детство и всю юность, в том числе и «скоблил» термитники, то есть добывал деликатесные яйца термитов.
— А у нас половина кузова — это яйца, — рассказывает молодой.
— Не понял, — удивляется Андрей Николаевич. — Яйца — еда дорогая, я думал, все яйца в Серов везут или в Березники, а вы их куда-то мимо Серова везёте.
— Ага, — сообщает парень. — в Карпинске кое-что сбросим, а яйца до Черемухово потащим. Там разгрузимся.
— Там и дороги-то нет, наверное, — удивляется уполномоченный. — По барханам пойдёте?
— До Черемухово дорога нормальная, — продолжает молодой. — Это дальше уже барханы до самых болот пойдут.
«То есть… Деликатесные яйца термитов едут не в Серов, а дальше. Это кому же их возят? Кто там их есть-то будет?».
Спрашивать, кто заберёт деликатес в тех дебрях, где почти никто не живёт, он не хочет, но продолжает интересоваться:
— А обратно? Порожняком пойдёте?
— Почему порожняком? — удивляется молодой. — Полные пойдём, там в Черемухово товаров — пропасть.
«Откуда? Ну ясно, из-за болота тащат. Неужели есть проход через болота?».
— А что же за товар из Черемухово повезёте?
— Всякий товар, — вдруг встревает в разговор дремавший до этой минуты старший. — Там всего хватает, — и тут же говорит молодому: — Ты повнимательнее. За дорогой следи.
Кажется, старший хочет, чтобы младший поменьше болтал.
— Да я слежу! — отвечает молодой.
— Слушайте, яйца дорогие, — продолжает уполномоченный. — Товары опять же возите… Тут на дорогах никто не озорничает?
— В смысле? — не понимает молодой.
— Ну, в смысле — не грабят машины? Бандиты тут попадаются?
— Три года по тракту хожу, — хватается молодой, — ни разу ни на кого никто не нападал. Я даже и не слыхал про такое.
— Раньше бывало… — снова встревает в разговор старший. — А потом Юра порядок-то поднавёл. Теперь такого нет. Теперь тут тихо…
«Юра? Это не тот ли это Юра, которого прозывают Сыр?».
Но спрашивать об этом нельзя, так сразу себя выдашь. Могут сразу понять, что ты не местный, если не знаешь того, кто в этих местах мог поднавести порядок.
— А, — понимающе произносит уполномоченный, и они едут дальше.
⠀⠀
Он проснулся оттого, что перестал урчать двигатель, машину не качало на ухабах, она замерла. Но молодой водила не знал, что он уже не спит, и тряс его за плечо:
— Витя! Всё, приехали. Киселёвка. Серов. Мы сейчас топлива зальём… и дальше на Карпинск.
— Ага, понял, — «Витя» «проснулся», взглянул через лобовое стекло на небо: солнце, ни облачка, сезон воды заканчивается. Время почти девять часов утра. Он поблагодарил водителей, забрал винтовку и остатки своей еды и вылез из машины.
Серов.
Он привык к тому, что самые убранные от песка улицы находятся в центре Города, выше районов Березняков и ближе к районам Соликамска. Но здесь, на самом его краю, тоже было убрано. Конечно, это потому, что дожди не давали песку и пыли налетать каждый вечер на город. И теперь их не требовалось убирать каждый день. Тем не менее у города, даже у его окраин, вид был весьма приличный. Дороги, дома, оборудование вокруг домов — всё говорило о том, что жизнь в городе идёт неплохо. Но сразу в город он не пошёл, постоял у дороги, обочины которой заполоняли большегрузы. Тридцать машин, не меньше. Все гружёные. Заправка, ремонт, какая-то харчевня. А чуть севернее — развилка, одна дорога идёт на северо-восток, вторая на северо-запад. Он решил закурить и тут же вспомнил:
«Да! Надо выпить таблетки».
Теперь ему об этом забывать было нельзя, теперь они с ним навсегда. Он достал коробочку, подаренную пророком, достал таблетку и запил её водой из фляги.
Сразу и курить ему расхотелось. Он без аппетита закинул в рот кусочек вяленой дрофы. Что дальше?
«Нужно менять вид. Нужен магазин одежды и снаряжения. Здесь где-нибудь обязательно должен быть такой для водил и торговцев, что проезжают мимо».
Да, ему срочно нужно было менять свой вид; галифе с обмотками, как у казака, простые ботинки и видавший виды респиратор могли привлекать внимание. Горожане, которых он увидел, даже здесь, на самой окраине города, ничего подобного не носили.
Андрей Николаевич почти сразу нашёл магазин, где торговали одеждой. И там было всё, что ему нужно: хорошая кепка с затылочной защитой от солнца, он только что такую видел на одном парне, дорогой респиратор, отличные очки, высокие ботинки до середины голени и свободные штаны с небольшой «мотнёй». В дополнение ко всему рубаха навыпуск, яркие перчатки и яркий шейный платок. Услужливая продавщица предлагала ему поменять ещё и пыльник на короткую штормовку, говорила, что именно такие сейчас носят в Серове, и он согласился бы, если бы не карман для пистолета в левом рукаве. А вместо штормовки он купил чехол для винтовки и небольшую сумку для старой своей одежды. Её он не собирался выкидывать.
В общем, через полчаса он вышел из магазина совсем другим человеком, и теперь был собой доволен. Нет, не в том смысле, что ему нравилась новая одежда, а в том смысле, что теперь он мало отличался от местных.
И чтобы действительно выглядеть как местные, он решил избавиться от винтовки. Это оружие слишком серьёзное и дорогое, бросающееся в глаза. Уместное в степи и в оазисах, где полно охотников и добытчиков, тут, в крупном городе, оно выглядело слишком угрожающим. К тому же ничего подобного у встречающихся людей Горохов не замечал.
Он отходит немного от дороги, в степь за домами. Там у обломка бетонного столба садится на бархан, закуривает; винтовку, упакованную в чехол, сначала кладёт рядом на песок у ног, возле сумки с одеждой, потом снимает патронташ: без винтовки и ружья таскать такую тяжесть нет смысла. Оглядывается и, убедившись, что этого никто не видит, присыпает своё имущество, включая сумку, песком. Песок тяжёлый, влажный, уполномоченный немного разравнивает его, «стреляет» окурком куда-то в степь, ещё раз осматривается и, запомнив место, уходит к домам.
Утро в сезон воды может быть прекрасным. Тридцать два градуса, благодать. И Горохов сначала идёт себе не спеша в центр, понимая, что пройти ему придётся немало. Впрочем, расстояния его никогда не пугали. Он мог пройти очень много… Вернее, раньше мог; как поведут себя его лёгкие сейчас, он не знал. Да и старался об этом не думать. Но в то же время ему нужно было знать, на что он способен с грибком в лёгких. Поэтому Андрей Николаевич прибавляет шагу. Идёт быстро, но это не мешает ему замечать и запоминать всё необычное, всё интересное.
С внешним видом вопрос решился. Теперь ему нужно было найти жильё. Жильё недорогое и в тихом месте. Поиски подходящего крова могли потребовать времени. И он подумал, что на один или два дня можно снять и гостиницу.
Уполномоченный очень надеялся на то, что уж в таком большом городе, как Серов, те, кто его ищут, не будут обходить все гостиницы. Потому что… Да хотя бы потому, что гостиниц тут десятки, и у тех троих, которые его ищут, — если их, конечно, всего трое, — просто силёнок на все гостиницы не хватит.
И тут его ожидала небольшая радость. У одного из местных, который, кстати, носил точно такую же кепку с тряпочной защитой шеи, что и уполномоченный, он увидал на бедре револьвер. Его любимый револьвер системы Кольцова.
«Прекрасно… Винтовка была бы слишком, а вот «Кольцов» смотрится на местных вполне естественно!»
Вещь была качественная, внушительная, неплохо работающая на средних дистанциях и просто убойная на коротких. Но встречался револьвер достаточно редко. Это и понятно, «Кольцов» стоит дорого, патроны дорогие, а к нему ещё приноровиться нужно. Вещица не для охотников и казаков. Тем не менее к его профессии она подходила почти идеально.
— Простите, — он обратился к тому человеку и указал на его револьвер, — хочу купить такой же, не подскажете, где можно найти?
— Вы про «Кольцов»?
— Да.
— В любой лавке у Новикова.
— Ну да, — Горохов сделал вид, что и сам это знал. — Конечно у Новикова.
Собеседник, неправильно истолковав его тон, добавил:
— Новиков — барыга редкостный; если будете искать в других лавках по городу, может и найдёте подешевле, но у Новикова они точно есть.
Горохов поблагодарил человека и двинулся дальше.
«Значит, в любой лавке Новикова… Нужно поглядывать».
Он уже решил, что при первой возможности обязательно купит себе револьвер. Всё-таки разгуливать по незнакомому городу с одним пистолетом в рукаве, когда на тебя охотятся прекрасно вооружённые люди, было делом не очень приятным.
Он подумал, что искать его в первую очередь будут, если вообще будут, в маленьких, дешёвых клоповниках, так что есть смысл остановиться в хорошем месте. И примерно через час ходьбы он набрёл на такое место. В его названии был намёк на большое количество воды: «Озеро».
Он походил немного по улицам рядом с гостиницей, и там ему понравилось: вокруг было чисто, рядом располагались недешёвые дома, и главное — у гостиницы имелись два выхода на разные улицы и над каждым входом имелась камера. В общем, хорошее место, удобное и скорее всего безопасное.
Красивая дверь с хорошими уплотнителями, а за нею, в прохладном и уютном фойе, его встретила за стойкой администратора опрятная и вежливая девушка.
— Добрый день, рады вас видеть в нашем отеле.
«О! Вон как… В нашем отеле! И вежливая такая… Наверное, собирается грабить…».
— Добрый день, — Горохов оглядывается по сторонам, замечает чистоту и дорогую мебель. «Точно, будет грабить!». — Мне нужен номер на пару дней.
— Конечно, у нас есть свободные номера, — сообщает девушка, — стоимость одних суток проживания в «стандарте» — рубль двадцать, но есть номера повышенной комфортности.
— Рубль двадцать? — удивляется уполномоченный слишком очевидно. «Ну вот и начался грабёж».
— Вы у нас, наверное, впервые, — догадывается администратор и тут же объясняет: — В стоимость номера входит посещение бассейна без ограничения и завтрак, — и, вспомнив, добавляет: — А в завтрак входит чашка кофе.
Это очень дорого, но деньги у него есть, и ему нужно где-то перекантоваться первое время, так что Андрей Николаевич оплачивает двое суток, приговаривая:
— Ну, если кофе на завтрак…
Он берёт ключ, поднимается на свой этаж, заходит в номер. И убеждается, что номер стоит заплаченных денег. Кровать, кондиционер, удобное кресло. Уполномоченный проходит в душевую: и тут всё прекрасно. Открывает кран на умывальнике — умывается и пробует на вкус воду. Нет, он, конечно, и не надеялся, что вода тут будет качественной. Вода была опреснённая.
«Это тебе не комплекс Светлой Обители на краю карты, где воду можно пить прямо в душевой кабинке».
Горохов ещё раз взглянул на такую заманчивую кабинку душа. Ему очень хотелось раздеться и помыться — после дороги и двухчасовой, в хорошем темпе, прогулки, — но сначала он решил осмотреть окрестности. Обжиться. Это нужно было сделать обязательно. Новая местность всё-таки.
Новая местность…
Да, это, конечно, было важно, но кое-что ещё гнало его на улицу. Он не хотел оставаться один на один со своими мыслями. Мыслями о болезни. Ему нужно было уставать, уставать так, чтобы сразу засыпать, а не лежать часами и думать об этой гадости, что поселилась у него в лёгких.
Андрей Николаевич запер номер, спустился и вышел через вторую дверь, чтобы девушка-администратор его не видела. А выйдя из здания, он аккуратно, по стеночке, чтобы не попадать в зону контроля камеры, отошёл от гостиницы.
Ещё когда шёл от края города к его центру, Горохов понял, что Серов по количеству людей, да и машин тоже, не уступает Большому Городу. А вот в чистоте, может, даже и превосходит. Впрочем, так могло казаться из-за дождей. А ещё он стал обращать внимание на количество ветротурбин, кондиционеров на стенах домов и на солнечные панели.
«Неужели их тут больше, чем в Соликамске? Богато живут. Впрочем, это понятно, в Агломерации б
И всё-таки мысли про грибок до конца его сознание не покидали, даже когда он был занят.
Невдалеке от главного входа в отель он увидал вывеску с красным крестом: аптека. И сразу решил зайти. Там любая медсестра могла провести ему тест на грибок. Стоило это недорого. Андрей Николаевич не тешил себя мыслью, что сектанты ошиблись, но…
А может, и ошиблись.
Медсестры в аптеке не оказалось, но мужчина-продавец сказал, что всё сделает и что для теста Горохову нужно только заплатить восемьдесят копеек и плюнуть в стеклянную мисочку.
— Через полчаса всё будет готово, — сообщил ему продавец, забрал мисочку и добавил: — Можете посидеть тут, вон кресло под кондиционером. Книги там же.
Андрею Николаевичу торчать в аптеке не хотелось, и он решил перекусить где-нибудь поблизости. Уже давно проголодался. И присмотрел тут, на этой же улице, одно заведение. Уполномоченный подошёл к двери, открыл её, выглянул на улицу и… закрыл дверь.
— Да, наверное, посижу тут.
Нет, Горохов не перехотел есть, он просто увидал, как у входа в гостиницу «Озеро» остановилась большая машина и из неё один за другим выходят вооружённые люди, которые весьма поспешно поднимаются по лестнице и заходят в здание отеля. На спинах их штормовок красовалась большая буква «М».
«Это они к кому?».
Усевшись под кондиционер, он почувствовал себя очень некомфортно.
«А если это за мной?».
Конечно, ведь из всего оружия у него при себе был только пистолет и две гранаты. Тут даже мысли про грибок как-то сразу отошли на второй план. С грибком вопрос придётся решать года через два или три, если, конечно, Люсичка не врёт про волшебные таблетки, а эти мужички с оружием — вон они уже, в ста пятидесяти метрах отсюда.
А тут ещё дверь открылась, и в аптеку вошёл человек, Горохов едва-едва не достал пистолет. А оказалось, просто немолодой мужчина пришёл за лекарствами.
«Надо успокоиться».
Уполномоченный поудобнее устроился в кресле, вытянул ноги и даже закрыл глаза.
Аптекарю и говорить ничего не нужно было. Едва он появился за своим прилавком, как уже по его лицу Горохову всё стало ясно.
— Я должен вам сообщить… Это вас огорчит…
Горохов махнул рукой:
— Я догадывался, просто хотел убедиться.
— У нас есть отличные препараты, замедляющие поражение органов, могу посоветовать вам…
— Прежде чем принимать препараты, я думаю проконсультироваться со своим врачом.
— Это правильная политика, — тут же согласился продавец.
— Слушайте, а что это там на улице… — Горохов, ощутил сочувствие со стороны мужчины, тут же переводит разговор на другую тему, — там какие-то люди с оружием к гостинице подъехали. Они выглядели опасно.
— Люди? — спрашивает аптекарь и смотрит куда-то вниз, под прилавок: видно, у него там монитор. — Не вижу что-то… К какой гостинице — к «Озеру»?
— Да.
— Нет, не вижу никого. Никого возле гостиницы нет.
— У них были буквы «М» на спинах. Приезжали на большой машине.
— А, так вы не местный! Не волнуйтесь… «М» — это наша милиция. Вам нечего опасаться.
«Милиция? И появилась она как раз после того, как я заехал в гостиницу. Совпадение?».
— А, ну тогда я спокоен, я уже думал, разборки какие-то, — говорит уполномоченный и направляется к двери.
— Удачи вам, — желает ему мужчина. Он явно его жалеет.
Горохов машет ему рукой на прощанье.
⠀⠀
Он всё понял по одному её взгляду. Глаза девушки округлились: удивление с примесью испуга; она даже что-то произнесла, кажется, «ой», когда уполномоченный почти бесшумно появился в фойе гостиницы. Он вошёл так же, как и выходил, через заднюю дверь, проскользнув «по стеночке», чтобы не угодить под камеру.
Девушка говорила по телефону, и как только увидала его, переменилась в лице, но ведь пистолет, который уполномоченный держал в руке, она увидеть не могла, Горохов отвел руку с орудием за спину, — значит, она испугалась именно его. Причём она запомнила, как он выглядит, в том числе его маску. Девушка тут же бросила телефонную трубку, хотела что-то сделать, может быть, нажать какую-то кнопку там у себя за стойкой, но Андрей Николаевич, проявив сноровку, успел перехватить её руку.
— Тихо… Спокойно…
— Ой, это не я… — произнесла она и всхлипнула.
Тут ни в коем случае нельзя было начинать выяснять смысл ею сказанного, нужно было нагнетать, и он с угрозой в голосе спросил:
— А кто?
— Это управляющий сказал… Мне приказал…
— Что он приказал? — спросил он, потянув её за руку ещё сильнее.
— Если появится подозрительный мужчина, сразу звонить в милицию. Чтобы они приехали… Номер дал специальный.
— У вас так всегда… всегда вы звоните в милицию?
— Нет, это первый раз я такое слышала… Два дня назад управляющий распорядился…
— Ты позвонила, и они быстро приехали… Что у тебя спросили?
— В каком вы номере. Спросили, в каком вы номере.
— А ещё что?
— Ничего… А ещё… Старший милиционер говорил своим… чтобы они помнили, что человек этот очень опасен… И они стали меня спрашивать, какое оружие у приехавшего…
И тут Горохов понимает.
— Они ещё здесь? — уполномоченный смотрит прямо ей в глаза.
Девушка молчит, таращится на него… Она от страха едва дышит, может в обморок упасть, а ему это не нужно.
— Ждут меня в номере?
— Да… — выдавливает она. — Управляющий просил их не сидеть в холле, и они поднялись в номер.
Надо было уходить, но он должен был выяснить ещё пару вопросов.
— Почему ты решила, что я подозрительный?
— Ну…
— Ну?
— Люди в нашей гостинице… одеваются по-другому. У нас останавливаются обеспеченные, а ваш пыльник…
— Ясно… Пыльник… Ещё что?
— Вы без багажа, а ещё место для парковки не попросили. Пешком, что ли, пришли?
— Понял… Кого ищет милиция, говори? — тут он уже не прячет пистолет, а кладёт его на стойку перед нею. — Давай-давай…
— Не знаю, честно… — она косится на оружие. Её глаза становятся ещё круглее. — Я просто слышала… от управляющего… что в город приедет кто-то опасный… А кто — я не знаю… Честно…
— И так же предупреждены все администраторы во всех гостиницах?
— Не знаю… Не знаю… — она мелко трясёт головой. — Честно…
Она не врёт, скорее всего. Он бы задал ей ещё несколько вопросов, но нужно было уходить. Мало ли кто появится в фойе. И он спрашивает, заметно смягчая тон:
— Как тебя зовут?
— Меня?..
Она не успела произнести своё имя. Горохов без замаха и чуть сверху, несильно, но точно бьёт девушку в подбородок.
Тут сила не особо нужна, точный удар в подбородок валит на землю даже здорового мужика. Ну а пятидесятикилограммовая барышня, закатив глаза, тут же исчезла за стойкой.
Андрей Николаевич заглядывает за стойку: она лежит, глаза закрыты. Теперь у него есть время, чтобы уйти. Пять-десять минут, но есть. А иначе, едва он вышел бы из здания, как она сообщила бы тем мужичкам, что притаились в его номере.
Он снова проскользнул «по стеночке», чтобы не попасть на камеру. В общем, из города Серова нужно было выбираться, так как нет сомнений в том, что он именно тот, кого девушка-администратор назвала «приехавшим в город кем-то опасным».
«Но кто организовал всю эту суету? Кто искал меня по всей дороге от Губахи до Новой Ляли?».
Выяснить это было безусловно нужно; но здесь, где его разыскивают местные власти, а скорее всего… ну, например, какой-то там Юра Сыр, оставаться было нельзя категорически. То, что он уже проголодался, не играло никакой роли. Теперь Горохов шёл быстрым шагом на запад по уже известному ему маршруту. Ему нужно было откопать винтовку, выйти на заправку и найти себе машину, что шла бы на юг. Всё равно куда — на Новую Лялю, на Тёплую гору… Это он решит уже в пути, а там уже можно будет или залечь у Вероники в библиотеке и попросить сектантов разузнать, кто его ищет, либо завалиться к Галине на недельку и попробовать всё выяснить самому.
Признаться, ситуация его взбодрила, взбодрила так, что он и про свой грибок позабыл.
Он немного изменил маршрут и вышел на большую магистраль — там было много машин, много пешеходов, уполномоченный надеялся, что в этой суете ему будет легче, — и там нашёл… «Оружейку Новикова».
И тут… он удержаться не смог. Зашёл. В том, что Новиков барыга, сомнений у него не осталось, но револьвер Кольцова с прицелом и кобурой он всё равно купил. И две упаковки патронов. А ещё, и тут уже ему повезло, Андрей Николаевич приобрёл хоть и подержанный, но ещё вполне себе крепкий двухствольный обрез двенадцатого калибра. Спуск у него чуть болтался, «ходил» немного, надо было ремонтировать, но для стрельбы картечью и навскидку обрез подходил и без ремонта. К нему купил ремень и повесил его на плечо под пыльник, под правую руку, так что для тех, кто решил бы ему досаждать, обрез мог оказаться большой неожиданностью.
Револьвер, пистолет, обрез, две гранаты — вот теперь он чувствовал себя поувереннее.
«Так-то лучше!».
В пятом часу вечера он наконец добрался до своего схрона. Добрался без приключений. Выкопал патронташ, винтовку и сумку со старой одеждой. Переодеваться не стал. Надел патронташ. Винтовку, как была, в чехле, закинул за спину. И направился к большой развилке, к заправке, на которой его сегодня высадили.
«Короче, прощай, Серов, мой визит был недолог».
Но он понял, что с прощанием несколько поторопился, когда, перевалив через невысокий бархан, увидал вдоль дороги целую вереницу большегрузов.
Уполномоченный решил, что место это просто оживлённое. Утром тут было меньше машин, теперь больше… Но оказалось, что это неправильное замечание.
Две машины привлекли его внимание. Это были не тягачи и не грузовики. Кажется… Кажется… Кажется… Такую машину он сегодня уже видел.
Горохов остановился и присел возле следующего бархана, достал из кобуры прицел от револьвера и поднёс его к глазу. Конечно, видел. А ещё он уже видел сегодня тех людей, что бродили между грузовиков; на их спинах была нарисована большая буква «М».
Один тип с буквой на спине подошёл к двум водителям и показал им что-то.
«Интересно, интересно… Что они там делают и что он им показывает? — и первое, что пришло ему на ум, было: — Неужели моё фото? Не исключено… И где они его взяли? В гостинице? В фойе была камера? Не исключено… Лицо… спрячу за маской… Одежда… нужно срочно переодеться…».
В принципе, он был рад переодеванию, так как в простой одежде степного бродяги чувствовал себя намного комфортнее, чем в дурацком наряде жителя Серова.
Конечно, конечно, Горохов не мог быть уверенным, что ищут именно его, но люди с оружием и с буквами «М» на спине, ждавшие его в номере гостиницы, а также испуг девушки, когда он пришёл туда во второй раз, говорили о том, что ему лучше сейчас спрятаться, а уже потом выяснять, его ищут или не его.
Он решил ещё немного понаблюдать за дорогой и снующими у машин милиционерами. Но его привлёк звук. Монотонный звук маленького моторчика. Это уже было плохим знаком, а ещё хуже было то, что звук доносился сверху.
«Коптер!».
И вот теперь ему и вправду стало не по себе. Он поднял оптику и стал искать в небе дрон. И нашёл его. Слава Богу, коптер удалялся от него. Но легче ему не стало. То, что он улетал, ровном счётом ничего не значило. Оператор будет искать следы на песке, делать бесконечные круги, пока не наткнётся не цепочку его следов. Так вычисляют даргов в степи. И сейчас в этой роли был он. В общем, местные взялись искать кого-то всерьёз.
Горохов возвращения коптера ждать стал, а быстрым шагом пошёл к виднеющимся в километре от него домам. Пошёл, а потом и перешёл на бег: лучше не дожидаться, пока беспилотник с камерой вернётся.
И тут он получил то, чего побаивался. Едва он пробежал метров триста, как его начал разбирать кашель. Пришлось перейти на шаг, а потом и вовсе приостановиться, чтобы откашляться и перевести дух. Он отплёвывался, а сам искал глазами коптер, прислушивался — не возвращается ли. А потом снова пошёл быстрым шагом к уже близким домам и улицам.
Сейчас ему нужно было уйти из песков, затеряться среди людей и городской пыли. Найти себе место, где можно поесть и переодеться в степную одежду.
И вскоре он оказался на улице возле домов, тут быстро ходить было не нужно. Здесь ему стало легче.
«Ты глянь, как они взялись… Всерьёз взялись, весь взмок… Уже и грибок не так страшен!»
⠀⠀
В принципе, он знал, что делать. Скоро ночь, восемь часов темноты, и тогда попробуй его найди. Пока не рассветёт, он уйдёт километров на тридцать пять-сорок. Нужно переодеться, как следует поесть или купить еды с собой, дождаться темноты, покинуть город и взять курс на юг. Выйти на дорогу можно и ночью, но ни один караван ночью не остановится, так что придётся ждать рассвета, а уже утром, поймав попутку, вернуться в Новую Лялю, а если повезёт — добраться до самой Губахи. Но был ещё один вариант. Пешком тащиться по степи — это на крайний случай, умнее было бы найти транспорт. И у него была мысль на этот счёт. Нет, идти в магазины, где торгуют транспортом, он не собирался. Это казалось ему опасным. Оставалось два варианта: угнать и… Он решил попробовать второй вариант, так как он мог пролить свет на всё происходящее в Серове. Он решил идти к южному выезду из города. Туда, где на небольшой заправке он собрался поговорить с Димой Сысоевым. Человеком Поживанова.
А пока Андрей Николаевич нашёл удобную щель между домами и там, за распределительным шкафом, где его не было видно, быстро переоделся в свою старую одежду. Переобулся. А всё новое бросил там, где переодевался, присыпал одежду песком и вышел на улицу уже совсем другим человеком.
Да. Поменять вид было правильным решением. Своевременным.
Минут через двадцать ходьбы на одной из улиц Серова, названия которой он не разглядел, Горохов увидал, как большая машина остановилась метрах в пятидесяти впереди него и из неё вышли двое с буквами «М» на спинах — вышли, сразу остановили одного мужчину и бесцеремонно сдёрнули с него респиратор. Он что-то начал говорить, и они ему что-то говорили, а самое главное — на том мужичке, что остановили милиционеры, была точно такая же кепка с защитой затылка и шеи, как та, что совсем недавно снял и оставил в щели между домов сам Горохов.
Уполномоченный напрягся, так как один из милиционеров уставился на него, именно на него. Маска крупного милиционера в старом пыльнике нараспашку и в новеньком бронежилете была повёрнута в сторону Андрея Николаевича, и тот даже поправил на плече ремень обреза, приготовился. Если что… эти двое даже не успеют снять своё оружие с предохранителей. Но милиционер так и не заговорил с ним, он, проверив мужичка, сел со своим напарником в машину и поехал по своим делам.
«На мотоцикле, на машине, пешком, ползком… Главное — убраться отсюда побыстрее».
Уже начало смеркаться, когда он оказался у южного выезда из города. Широкая дорога, десятки машин, грязь после дождя. Уполномоченный нашёл небольшую заправку на два большегруза, на которой орудовал невзрачный человек в грязной одежде. Там же было полузанесённое песком здание конторы с надписью над дверью: «Кассы». А около здания стоял дорогой квадроцикл модели «Багги». На таких квадроциклах богатые городские пижоны ездят на охоту или покатать по барханам своих женщин. К тому же квадроцикл был вызывающе красного цвета. Было ясно, что мужичок в грязном комбинезоне не является хозяином заправки и квадроцикла, и Горохов направился к конторе. И открыл дверь…
Там ему сразу не понравилось: замусоренное, захламлённое помещение, старый стол, а за ним сидел мордатый мужик в большой дурацкой шляпе и в пыльнике. Ну, хоть маску додумался снять в помещении. Он говорил по телефону и, увидав Горохова, зажал микрофон трубки ладонью и спросил у него:
— Ты оплачивать, что ли?
Андрей Николаевич прикрыл дверь, подошёл, не снимая маски, к столу и спросил:
— Дмитрий Сысоев?
— Ну, я… А ты кто? — с вызовом ответил мордатый.
И тогда Горохов произнёс пароль:
— Я слышал, что у вас есть бензин по дешёвке, я бы купил оптом.
Вальяжность и важность сразу исчезли с лица человека в большой шляпе, и он сказал в трубку:
— Я перезвоню. — И положил её, а потом оглядел уполномоченного.
Уже по той перемене, что произошла с этим человеком буквально за секунду, Горохов понял, что этот тип, мягко говоря, не очень-то рад его появлению. Он зачем-то встаёт со стула, то ли руку хотел протянуть, то ли ещё что-то… И уполномоченный заметил его пузо и на всякий случай повторил:
— Я купил бы оптом.
Андрей Николаевич так и не снял маски с лица. Ничего, так будет даже лучше. Это настроит Сысоева на серьёзный разговор.
— Да понял я, понял… — с некоторым раздражением ответил Дима.
Горохов буквально видит, как в голове этого Димы протекают мыслительные процессы, и, чтобы как-то начать общение, он подходит к столу поближе и спрашивает негромко:
— Послушайте, Сысоев, а что у вас в городе происходит?
— А что происходит? — пожимает плечами Сысоев и снова садится на стул, так и не подав уполномоченному руки. И начинает перекладывать на столе всякий мусор. — Не знаю я, что происходит.
И уполномоченный сразу видит, что он врёт. Суетится, не смотрит на собеседника. Прячет глаза под шляпу.
— Странно, по всему городу милиция людей проверяет.
— Не знаю я… Тут у нас никого не проверяли.
И всё-таки он ведёт себя неестественно. И тогда уполномоченный говорит, оглядываясь:
— Послушайте, Сысоев, а у вас тут есть туалет? А то съел какую-то дрянь в одной забегаловке.
— А, ну это да… — он указывает на проход. — Вон коридор, вторая дверь направо — сортир.
— Понял, — Горохов двинулся к коридору. — Я минут на пять.
Он сразу нашёл туалет и закрыл за собой дверь, но не собирался там ничего делать. Просто досчитал до двадцати и вышел из уборной. Подошва его ботинок была жёсткой, иначе на раскалённом песке и под нагрузкой она превратилась бы в кашу, но Андрей Николаевич и в такой обуви мог ходить почти бесшумно. Он подошёл к комнате, выглянул и увидал, как Сысоев быстро стучит по кнопкам телефона. А сам при этом смотрит на коридор. Их взгляды встретились. И тут же Сысоев бросает трубку и встаёт. Уполномоченный сразу замечает, что у него оттянут правый карман пыльника, только что такого не было. Горохов наводит на него стволы обреза, затем быстро подходит к нему, залазит в его карман, достаёт оттуда пистолет, кладёт его в свой карман и спрашивает:
— Кому вы сейчас звонили?
— Кому? Это… ну… да никому… — Сысоев явно нервничает.
— Сысоев, вы играете с огнём, — Андрей Николаевич так и не снял маски. Это усиливает эффект в разговоре. Он упёр столы обреза в пузо этого типа. — Вы знаете, кто я?
Тут Сысоев вдруг переходит на «вы»:
— Вы из «конторы».
— Верно, поэтому вам лучше мне помогать.
— Помогать, — как-то рассеянно повторил мордатый. — Да…
— Кого ищут в городе?
— Не знаю точно, кто-то должен приехать и замочить Юрка, Юрок объявил награду… Ищут кого-то подозрительного… Вот я и подумал… Деньжат заработать немного…
— Деньжат хотели заработать? — Горохов ему отвешивает с левой тяжёлую оплеуху, такую, что шляпа слетает с головы Сысоева и улетает в мусор у стены, а сам он валится на свой стул. А уполномоченный склоняется над ним и говорит тихо и проникновенно: — Ты, дрофа тупая, ты совсем, что ли, от жадности мозгами усох? Ты же понял, что я из «конторы». И тут же собирался принять участие в заговоре против меня, против сотрудника Трибунала. У тебя вообще мозг есть? Это же однозначный приговор. Или ты, что, думал, в Трибунале об этом не узнали бы?
— Мне деньги нужны… — отдуваясь и почёсывая щёку, отвечает мордатый. — Долги нужно отдать…
— Долги? — Горохов снова бьёт его по лицу, на этот раз с другой руки.
«Неужели это и есть человек Поживанова?! Они там, в своём отделе, совсем, что ли, обленились? Никого другого найти не могли, что ли? Это же идиот… Как с таким можно вообще работать?».
— О-о… — стонет Сысоев и трёт щёку.
У Андрея Николаевича есть ещё вопросы, но вот только времени у него совсем нет.
— Мне нужно уходить… «Багги» твой?
— Мой, — Сысоев, кажется, даже обрадовался, он лезет в карман и достаёт оттуда ключи. Протягивает их Горохову. — Вот…
Но уполномоченный ключ не берёт.
— Нет, ты поведёшь.
— Я?
— Ты. Пошли-пошли… — он берёт Диму под локоть. — Вставай.
— Да нет… — Сысоев не хочет.
— Вставай! — уполномоченный сильно дёргает его.
— Зачем я тебе? — он нехотя поднимается со стула.
Это тип нужен уполномоченному, чтобы выяснить ситуацию в городе. Сысоев должен знать, с чего бы всему городу искать его. Кто всё это затеял.
— Я шляпу возьму, — Дима явно тянет время. Почему? На что он надеется?
Андрей Николаевич сам поднимает шляпу и нахлобучивает её на голову Сысоеву.
— Всё, поехали…
— Да куда?! — Дима осмеливается возмущаться.
— В Новую Лялю или ещё куда-нибудь, — отвечает ему Горохов и выталкивает его из конторы на улицу, — заодно проверим твой «Багги» в настоящем песке.
— Да не доедем мы никуда, у меня вал стучит задний.
Скорее всего, он врёт, уполномоченный ему не верит.
— Иди быстрее.
— Дима, — окликает рабочий своего начальника, — а ты сегодня вернёшься?
— Скажи «да», — шипит Горохов. — Через час.
Но Сысоев молчит. Идёт к своему модному красному квадроциклу, озирается и молчит.
— Ответь ему, — уполномоченный незаметно, но довольно сильно бьёт его в бок. — Трупный ты мотыль. Быстрее…
— Да, вернусь. — всё-таки отвечает Дима, закряхтев от боли.
— Через час, — ещё раз тычет его в бок кулаком Андрей Николаевич.
— Через час, — повторяет мордатый.
А Горохов понимает, что с ним будет нелегко. Наконец они добрались до квадроцикла, усаживаются в кресла, и Сысоев заводит мотор. Заводит, и уполномоченный сразу морщится.
Красиво загнутые выхлопные трубы машины плохо глушат звук. Мотор, как нарочно, дико тарахтит. Уже стемнело. И Сысоев врубает фары. Фары у «Багги» роскошные. Их четыре, две под капотом, две на крыше. Генератор мощный. Свет рекой заливает те барханы, что рядом. Горохов смотрит на всё это весьма мрачно.
«Прекрасно… Как раз, чтобы незаметно передвигаться по пустыне. Почему все недоумки всегда покупают что-то подобное? С другой стороны, он должен летать над барханами. Незаметным быть не получится… Будем брать скоростью».
Он глядит вперёд, и когда Дима пытается вырулить сторону большой дороги, он его поправляет:
— Куда, куда ты? Давай в степь, — Горохов указывает рукой чётко на юг. — Туда рули.
— Да говорю же, вал стучит, — хнычет Сысоев, — мы и по дороге много не проедем, а уж по этим кучам из песка…
Но Горохов продолжает:
— Давай-давай.
И как только они заходят в пески, сзади справа появляется стук.
«Вот урод! Он не врал!».
— Говорю же тебе! — почти злорадно произносит Сысоев, косясь на уполномоченного. — По дороге ещё туда-сюда, а как на песок выходишь, так бить начинает. Не уедем мы далеко.
— И ты ездишь на неисправной машине? — Горохов просто не понимает таких людей. — Вал стучит, а ты всё равно катаешься?
— Так его с подшипником менять нужно, — бубнит раздражённо Дима. — Весь узел на севере заказывать нужно. Знаешь, сколько это стоит? А ещё работа!
— На кой хрен ты покупаешь транспорт, который не можешь держать в исправности? — это уполномоченному непонятно. Не укладывается в его голове. У него, жителя степи, как и у казаков, к технике отношение благоговейное, техника в барханах — единственная возможность выжить.
Впрочем, это всё неважно, Андрей Николаевич уже понял, что машина долго не протянет.
«Ничего, пусть проедет, сколько сможет, а дальше я ножками».
Дима бросает на него недобрый взгляд и гонит по барханам. И гонит. Взлетая над песчаными холмами, да так, что уполномоченный иной раз подпрыгивает в своём кресле. И после очередного раза Горохов говорит ему:
— Не гони ты так! Езжай спокойно.
Андрей Николаевич понимает, что этот грузный, мордатый человек средних лет не только не может держать машину в исправности, он ещё не имеет понятия, как ездить в степи. Но это только поначалу он так думает, квадроцикл снова взлетает на бархане и снова валится с него. И тут уполномоченный понимает, что Дима просто пытается побыстрее угробить квадроцикл, и начинает бить его в лицо, в правую скулу, приговаривая:
— Медленнее, медленнее, животное, не лезь на барханы.
— А-а! — орёт тот и скидывает скорость. И тут же начинает хныкать: — Ты офигел?! Я помогаю как могу.
— Я вижу, как ты помогаешь; ещё раз заскочишь на кручу, отрежу тебе ухо, мотыль трупный, — в холодной ярости произносит Горохов и добавляет: — Тихонько езжай, тля песчаная.
Сысоев едет недовольный, насупился, в руль вцепился. Видно, морда опухла и болит, но зато теперь он ведёт свой крутой «Багги» аккуратно, на барханы не запрыгивает. А уполномоченный его не трогает, даёт ему остыть чуть-чуть, успокоиться, прежде чем завести с ним разговор о тех делах, что творятся в городе. Но до этого снова не доходит. В черноте ночной степи Андрей Николаевич видит две белые точки.
Нет, он не ошибся и ему не померещилось.
— Стой! — сразу рявкнул он, и так как мордатый дурак не среагировал, снова орёт: — Стой, говорю!
Сысоев останавливает квадроцикл, смотрит на него: ну что ещё? А Горохов выключает фары и глушит мотор. Он хочет покинуть кабину, но ключ оставлять мордатому… Нет уж… Он вытаскивает ключ зажигания, вылазит из машины и взбегает на ближайший высокий бархан.
Андрей Николаевич снова видит, как в темноте мелькают две белые точки. Фары машины, которая перебирается через низкий бархан. Правильнее сказать, ещё две белые точки. Скорее всего, машин в барханах две.
И это вдалеке от дороги. Кто-то таскается по степи… Ночью?
«Какого хрена?».
Уполномоченный ждёт ещё примерно минуту, пока не убеждается, что машины идут с запада на восток. Если это патруль… Дело дрянь. Можно, конечно, дождаться, пока они уберутся подальше, и проехать на юг. Но когда они будут возвращаться, они сто процентов найдут след от протектора крутого «Багги». На сыром песке след получается отчётливый, им его не просмотреть, если они не слепые. Можно было, конечно, рискнуть, будь у этого дурака его квадроцикл в исправном состоянии. Но устраивать гонки, когда у тебя стучит вал…
«Кажется, придётся уходить пешочком… Как и собирался. По камушкам, через заросли колючки, по кактусовым полянам пройти, не оставив следов, можно… Но что тогда делать с мордатым? Отпустить? — от одной этой мысли уполномоченный морщится. — Эта конченая тля начнёт делать звонки, как только доберётся до телефона. Тащить его с собой? — он морщится ещё больше. — Рыхлый Дима не пройдёт в хорошем темпе и пары километров… А потом начнёт ныть и падать…».
Конечно, были ещё способы обезопасить себя от этого урода, но то были способы… достаточно жёсткие…И он, пока, не приняв решения, спускается с бархана и возвращается в машину.
— Ну и что там? — интересуется Сысоев невесело. Он, наверное, ждёт, что уполномоченный вернёт ему ключ зажигания, и даже протягивает руку.
Но тот не спешит отдавать ключ.
— Ты мне объяснишь, что тут у вас происходит?
— Не знаю я, — почти грубо отвечает мордатый.
«Врёшь. Врёшь, сволочь! Всё ты знаешь!».
— Там, по-моему, патруль, они таскаются по степи…
— И что? — бурчит Дима.
— А то, что дальше нам придётся идти пешком.
— Что? Идти? Куда? Мне? Мне тоже? — Сысоев весь на эмоциях. — Мне-то зачем это надо?
— Много вопросов, — сухо и спокойно отвечает ему уполномоченный. — Отвечу на один. Тебе придётся идти со мной, чтобы не умереть прямо тут и прямо сейчас, потому что одного я тебя тут не оставлю. Так что выбирай. Или идёшь со мной, или… — уполномоченный достаёт из кобуры револьвер.
— Мы не уйдём от них, — вдруг говорит Сысоев, но ничего другого от него Горохов и не ожидал, а вот слегка истеричный тон мордатого его насторожил. Но он пытается его успокоить:
— Уйдём, уйдём, — вообще-то, он был уверен: если бы шёл один… а с этим… Горохов думает, что его придётся бросить в степи километров через десять, но оставлять его тут он точно не собирается.
— Да ну нет!.. Не уйдём! — почти ему в лицо орёт Сысоев.
И теперь у Андрея Николаевича нет сомнений, что он что-то знает.
— Дима. — почти вкрадчиво начинает уполномоченный. — Я тебе ещё раз повторяю: или ты идёшь со мной, или умрёшь, умрёшь прямо здесь… Ну или расскажешь, почему ты так уверен, что мы не сможем уйти.
Но Сысоев молчит, и тогда уполномоченный наотмашь бьёт его револьвером по лицу. Револьвер — железяка тяжёлая, он сразу рассекает мордатому кожу на скуле… Кровь ручьём, капли летят и на панель, и на лобовое стекло.
— А-а!.. — Дима хватается за лицо. — Ты офигел?!
— Ты, наверное, не знаешь, кто я… — спокойно продолжает Горохов. — И предлагаю тебе этого не выяснять, иначе мне придётся тебя бить час или два, пока ты мне не ответишь на мой вопрос. А вопрос мой, если ты забыл, таков: почему ты думаешь, что мы не сможем пройти мимо патруля?
— Да потому!.. — почти в истерике орёт Сысоев и снова замолкает. Он закрывает лицо руками.
— Почему?! — угрожающе повторяет Андрей Николаевич и замахивается на него револьвером. — Говори, или бью ещё раз…
— У них дроны! — зло выкрикивает Дима.
— Какие дроны? На небе облака, луны нет, ночь… Почти ничего не видно…
— Да такие! — продолжает орать Сысоев. — Они знали, что сюда приедет какой-то охреневший людоед, которого просто так не взять. Которого в пустыне не найти. Так они подготовили ночные дроны с тепловизорами, чтобы его уже не выпустить из города.
«Они знали? В смысле — «знали»? Как они могли узнать о приезде «какого-то охреневшего людоеда»? Это он о чём? Может, это какая-то путаница? Может, всё-таки ищут не меня?».
Признаться, то, что он услышал, его немного озадачило. Но задавать главный вопрос «в лоб» Сысоеву он не стал, тот мог опять начать упираться, и потому уполномоченный спросил:
— И когда же они узнали, что сюда приезжает «охреневший людоед»?
— Неделю, кажется… Да, дней шесть назад, — всхлипывал Дима, всё ещё держа руку у раны на лице.
«Шесть дней назад?».
Он сопоставил цифры… И тут по спине уполномоченного пробежал холодок… Это было очень, очень, очень странное совпадение…
И после этих странных совпадений настало время для главного вопроса:
— Дима, дорогой, а теперь скажи мне, кто привёз в Серов весть о том, что сюда едет «охреневший людоед»?
Уполномоченный думал, что Сысоева снова придётся бить, но тот вдруг почти крикнул ему с раздражением:
— Мережко! Вот кто!
Эта фамилия даже не зацепила его сознания в первую секунду, уполномоченный не смог среагировать на неё правильно, потому что логическая связь между этим именем и фактом доставки в Серов информации находились в разных плоскостях, они не могли найти своего пересечения; и поэтому Горохов уточнил:
— Мережко? Какой Мережко?
— Да ваш Мережко… Ваш Денис, который… правда, всем он представляется как Петя Уваров… но я-то знаю, на чьё имя отправлять переводы в Соликамский банк! — опять проорал Сысоев. И тут же, понизив тон, продолжил: — Слушай, давай уедем отсюда. У них тут ночные дроны, заметят нас — нам конец. Им приказано с тобой не разговаривать, мочить сразу. Ни вопросов, ни ответов, стрелять — и всё… Они и меня прикончат заодно… Давай свалим отсюда. Пожалуйста… А?
Но уполномоченный его словно не слышал. У него в голове начали складываться в большую картину все непонятные факты. И нападение на него в Губахе, и расстрел его грузовика на трассе, и поиск его в гостинцах в Новой Ляле, и слова Сысоева про Дениса Мережко, который, в общем-то, был ни много ни мало заместителем начальника Отдела Дознаний, самого товарища Поживанова. И настоящим украшением сложившейся картины была та незабываемая реакция самого комиссара на сообщение Горохова, что он направляется в Серов. А последним камнем в фундамент его теории был…
«И маячок на моём грузовике. Такой же как у меня… С того же склада, наверное!»
— Слушай… Я не знаю, как тебя звать… — продолжал ныть Дима. — Но нам нужно сваливать отсюда. Они ведь нас найдут и в натуре пристрелят. Дай ключи!
Андрей Николаевич сделал глубокий вздох и, поглядев на него, произнёс:
— Слушай, Дима… А что лично тебе сказал Мережко насчёт меня?
— Про тебя? Он… — вспоминал Сысоев, — сказал, что приедет упырь из Соликамска, спросит про дешёвый бензин оптом. И чтобы я его, то есть тебя, задерживал и сразу позвонил Уханову.
— А Уханов… это…
— Начальник охраны Юры.
Он молча протянул Сысоеву ключ зажигания.
— Фары не включай.
— А тогда как? — мордатый хватает ключ и заводит двигатель.
— А так, — сухо ответил уполномоченный. — Поехали потихоньку.
Надо было Горохову в этой ситуации самому сесть за руль, но он находился сейчас в таком странном состоянии, что ни о чём и думать не мог. У него словно почву из-под ног выбило, и вся его незыблемая до сих пор картина мира разваливалась на куски и ошмётки. Не было больше монолита Трибунала. Той оси, которая ещё как-то удерживала разваливающийся мир юга от полного хаоса. Не было больше товарищей, на любого из которых можно было положиться, как на себя. А вот вопросы были, много было вопросов.
— Так, говоришь, Мережко сюда шесть дней назад приезжал?
— Да, — пыхтит Дима. — Приехал к Юре, а потом и ко мне заглянул. Начал про тебя разливать, про то, какой ты опасный… Говорил, что если ты приедешь к нам, то Юру завалишь. Мол, у тебя на него заказ.
— Заказ? Не ордер? — переспрашивает уполномоченный. — Так и сказал — «заказ»?
— Так и сказал. «Заказ», а не ордер. То есть… В смысле ты где-то халтуру со стороны взял на Юру. То есть ты тут не от «конторы» будешь, а по своим делам. И Юра перепугался. Стал готовиться…
«Всякий бы перепугался. Это понятное дело, но зачем это всё Мережко было нужно?».
— А с чего это ты Мережко долю засылаешь? — интересуется уполномоченный.
— Ну, с моей электростанции, ещё там… С кое-каких дел, — мнётся Дима.
— С полыни? С оружия? — уточняет Горохов.
— Нет, — сразу и чётко отрезает Сысоев, — это темы серьёзные, я в них даже не лезу, это всё темы Юры и его людей. И он…
Тут квадроцикл налетает на бархан, и их обоих подбрасывает в креслах.
— Не гони, идиот! — ругается Горохов.
— Так не видно ж ни фига без фар, — огрызается мордатый.
— Не дави педаль, езжай тихонько, и всё будет видно, — говорит Андрей Николаевич и, пока у Сысоева развязался язык, продолжает спрашивать: — А от Юры Мережко тоже что-то получает?
— От Юры? От Юры вряд ли… Юра вашим старшим отчисляет.
«Старшим! Это он про кого?».
На Горохова вдруг накатывает волна необыкновенной злости, он едва сдерживается, чтобы ещё раз не врезать револьвером по тяжёлой башке этого урода. Но он только спрашивает:
— Это каким ещё старшим?
— Да откуда мне знать-то? — развязно или, скорее, с раздражением отвечает Сысоев. — Я вообще, кроме Мережко, из ваших никого не знаю. Но Юру сюда точно поставили ваши. Они его Алевтине представили. Алевтина и не пикнула против, понимала, с кем дело имеет.
— Алевтина — это которая «Прохладой» владеет?
— Ну, там у неё вроде как офис, на самом деле она с северными торгует через болота. Все связи у неё в руках. У неё за болотом то ли сын, то ли ещё какая-то родня. Хрен её маму знает…
В общем-то, для этого… вот чтобы это всё услышать, уполномоченный сюда и ехал, и было очень на то похоже, что кто-то в Трибунале был сильно незаинтересован, чтобы он сюда добрался. Это объясняло все его недавние приключения.
А ещё Горохов боялся, что Сысоев перестанет говорить, поэтому теперь он обращался к нему мягче:
— Слушай, а при Алевтине Керим ещё какой-то есть.
— Есть, серьёзный он, чем занимается — не знаю, про то лучше даже не спрашивать…
— Оружием?
— Говорю же, не знаю!
И тут их квадроцикл в очередной раз влетает в бархан, въезжает на него правыми колёсами и едва не переворачивается. Тут же глохнет. Но перед этим сзади из-под днища слышится сильный металлический удар.
Горохов ничего не говорит, он не хочет, чтобы Сысоев замолчал, а тот матерится и крутит ключ зажигания. Мотор снова заработал, Дима включает передачу, газует… И снова из-под днища доносится серия частых металлических ударов. А машина лишь дёргается, колеса работают, роют и раскидывают мокрый песок, но только те, что слева.
«Всё, выворотил вал! Идиот».
Сысоев и сам это понимает. И начинает причитать:
— Всё! Приехали… Ну зачем ты меня с собой потащил?
И, не дожидаясь ответа, он распахивает дверь и выскакивает из кабины так проворно, что уполномоченный даже не успевает его схватить за пыльник.
— Стой! Куда ты?
Но Дима бежит в темноту. Андрей Николаевич глушит двигатель, надевает респиратор — во влажном степном воздухе много едкой пыльцы, от которой можно заболеть, — и уже потом выбирается из машины и идёт за Сысоевым.
Нет, не бежит, он не боится его потерять, так как знает, что Дима, грузный и рыхлый, не пробежит и двух сотен метров; он топает и пыхтит, и Горохов различает его чёрную фигуру в свете звёзд. Дурак спотыкается на кучах песка, скользит в грязи и уже выдыхается, замедляя бег. Горохов, взобравшись на один из барханов, глядит на огни города. Пять километров, может быть шесть, не больше. Тем не менее:
«С этим пузатым идиотом тащиться до города придётся часа два!».
Если патруль вернётся и у него и вправду есть коптеры с тепловизорами, то брошенный квадроцикл будет найден со стопроцентной гарантией. А значит, ребята приедут сюда и пойдут по следу. Но что ещё хуже, они свяжутся с людьми в городе… И те начнут стягиваться сюда отовсюду.
Горохов задумался, задумался всего на несколько секунд. Он понимал, что от коптеров с тепловизорами ему не уйти, не дай Бог один такой на него налетит. И то, что Сысоева будут искать, — это тоже было ясно. И это даже хорошо, что он решил бежать сам. Если их начнут искать, преследователям придётся потратить на него часть ресурсов, а значит, и времени.
Но что сейчас делать ему самому? В степь уйти пока не получается. Для этого ему потребуется надёжный и желательно быстрый транспорт. Возвращаться в город, в котором по улицам рыщут патрули? Затаиться там? Попытаться найти попутку? У него была заветная монетка от пророка. Да, её можно было использовать, наверняка в Серове есть приход Светлой Обители. Но, если честно, он почему-то не рассматривал эту возможность. Горохов не был уверен, что местный святоша не сдаст его властям. В общем, у него оставался всего один вариант, и он казался ему вполне рабочим.
Андрей Николаевич вытащил из-за спины чехол и достал из него винтовку: раз уж вы всерьёз, то и я буду серьёзен. Загнал патрон в патронник и поставил оружие на предохранитель.
Сысоев бежал ровно на север, поэтому Андрей Николаевич взял чуть правее, на северо-восток. Он рассчитывал быть в городе через полчаса.
⠀⠀
◼◼◼◼◼◼◼◼◼◼
Окончание приключений уполномоченного Горохова.
Ночь. Степь. Орут цикады, выбравшись из мокрого песка. Едва не под ногами звенят. Горохов идёт, не выбирая дороги, быстро взбираясь на барханы и скатываясь вниз, а не обходя их, для экономии сил.
Он остановился, оглянулся назад и прислушался, стал всматриваться в темноту, сейчас этот опытный человек кожей ощущал опасность. Ничего не видел подозрительного, ничего не слышал, но знал, что эта темная, тихая после дождей степь несёт для него смерть. Да, смерть. Здесь, на мокром после дождей песке, квадрокоптер с тепловизором увидит его издали. Он даже не хотел думать, с какой дистанции эта техника может его разглядеть. Тем не менее Андрей Николаевич был собран и спокоен. Он был готов сражаться за свою жизнь.
Хотя это было привычное для него ощущение: состояние холодного напряжения. Состояние внутренней мобилизации. Казалось, что опасность на этот раз просто зашкаливает. Но Горохов тут же вспоминал свои прошлые дела, вспоминал, что и тогда он думал, что всё складывается ужасно. Что он на волосок от гибели… Но ничего, как-то выкручивался. Выходил победителем из, казалось бы, безнадёжных ситуаций… Правда, тогда уполномоченный был моложе… А ещё его не мучала болезнь… Теперь же после пятнадцати минут быстрого шага у него стало появляться желание как следует откашляться.
Огни города становились всё ближе, заряд уже прошёл, но сильный ветер ещё гонял колючку и гнул кактусы. Впрочем, этот ветер был ему на руку, во-первых, он быстро заметал его следы, во-вторых, ветер быстро сажал батареи дронов, да и делал их малоуправляемыми, а в-третьих, он заметно охлаждал его. Если бы не чёртово першение в горле, Андрей Николаевич чувствовал бы себя сейчас вполне комфортно, несмотря на быструю ходьбу. Вот только… Да, ему нужно было откашляться. Он, спустившись с бархана, остановился; не снимая респиратора, набрал побольше воздуха и только потом оттянул маску. Откашлялся, и ему стало немного легче. Старший уполномоченный ещё раз оглядел окрестности и двинулся к городу, до первых огней которого оставалось не больше полутора километров.
Люсичка дала ему адрес одного человека. Говорила, что это человек надёжный и опытный…
Надёжный… Как она сама?
Называла его Шубу-Ухаем. Уполномоченный не подумал о том сразу, тогда ему было не до того, но, возможно, для начала разговора с этим Шубу нужен был какой-то пароль. Возможно. Но в тот момент у него закипала голова от разнообразной информации.
И вопрос с паролем он просто упустил из виду. А теперь, как выяснилось, он оказался актуальным.
Проживал Шубу-Ухай на севере Серова, район Нахабинка, третий дом от дороги, напротив древнего кладбища, дом самый убогий, он не должен был его спутать ни с каким другим. Вот только для этого Горохову нужно было пересечь почти весь Серов по диагонали или обойти половину его периметра. Но ему снова везло: как и положено в сезон воды, после сильного ветра пошёл дождь, сначала начал просто накрапывать, а потом полил уже как следует.
Так что входил под первые фонари города Горохов тогда, когда на улицах почти никого не было. Даже патрули убрались куда-то, то ли их угнали в степь, то ли они попрятались от дождя.
Андрей Николаевич шёл всё так же быстро, стараясь обходить слишком освещённые места, которых в центре было особенно много. Дождь закончился. Кругом были лужи. До этого он старался идти подальше от фонарей освещения, но так, чтобы его попытки убраться со света не казались подозрительными. А тут дошёл до одной из центральных улиц. Она была широка и хорошо освещена. И ему нужно было её пересечь. Перед этим ему пришлось снова спрятать винтовку в чехол. Автоматическое оружие на улице… Уж больно бросалось в глаза, тем более ночью.
На перекрёстке стоит фургон. Не просто стоит, а стоит, закрывая проезд, около него два человека. Курят после дождичка. А народа так мало, что они обязательно должны заинтересоваться им. Мужички, судя по всему, и интересуются. Горохов просто почувствовал, что эти двое смотрят на него, хотя между ними было больше пятидесяти метров, они всё равно пытаются разглядеть его в полумраке между фонарями. Уставились в его сторону и не отрывали взгляда. Хорошо, что прямо перед ним горела яркая и красивая вывеска какого-то питейного заведения, уполномоченный так естественно, не ускоряя шага, туда свернул, как будто бродил здесь ночью в дождь, только чтобы выпить там.
По вывеске и тамбуру, да и ещё по музыке, было понятно, что заведение не из дешёвых. Ну а какое ещё оно будет на одной из центральных улиц преуспевающего города? Уполномоченный, едва вошел, сразу понял: он никак не гармонировал с местной публикой. От слова «совсем». Его промокшие шмотки небогатого степняка, его обувь, его винтовки и обрезы, рюкзак за спиной выглядели здесь, под кондиционерами, на фоне кресел и стекла, грубо и неуместно. Женщины с вызывающе голыми спинами и ногами смотрели на него с интересом, но интерес этот был удивлённый: а это ещё как сюда забрело? Мужчины же только бросали в его сторону короткие взгляды, не желая встречаться с таким бродягой глазами.
«Уж извините, господа, что потревожил. И отдельное извинение за то, что придётся тут немного пострелять, если те двое ввалятся сюда с улицы!».
Пострелять… Он очень надеялся избежать этого, будоражить город в его положении опасно. Пока не нашли мордатого Диму, его преследователи должны думать, что он ещё шарится где-то в мокрой пустыне.
К тому же Горохов вёл себя вызывающе: при входе в заведение не соизволил снять ни маски, ни головного убора… Ну что с него взять, обычный степной дикарь. Он остановился, присел на краешек высокого стула у стойки и, достав из кармана гривенник, постучал им по пластику и сказал:
— Сто граммов кактусовой водки… В один стакан… — Горохов всем своим видом демонстрировал расслабленность и спокойствие.
Для этого же он достал ещё и сигареты из внутреннего кармана. Пачка была влажной, но он всё равно вытащил из неё сигарету, правда, зажигать не стал. Пришлось бы снимать респиратор, а он не хотел показывать барменше лицо. И теперь уполномоченный просто вертел сигарету в пальцах.
— Конечно, красавчик, — отвечала та немолодая уже женщина, она внимательно разглядывала его, наливая ему водку. У неё «цепкие» глаза, она всё замечает. И всё запоминает. Это у кабацких «разливаев» профессиональное. Об этом Горохов давно знал. Когда её спросят, если она захочет, то расскажет о нём всё не хуже, чем видео с камеры.
Он не стал дожидаться, пока она поставит перед ним стакан, и спросил, указывая на темный проход:
— А умыться можно там?
— Да, красавчик. Там у нас туалеты, — ответила женщина со значением и плюхнула стакан на стойку. — Можно умыться там, а можно поискать для умывания и другое место.
«Вот старая сколопендра! На уличные лужи намекает, что ли?».
— Я умоюсь здесь, — он, так и не прикоснувшись к водке, пошёл в сторону прохода. И там нашёл пару туалетных комнат.
Горохов прикидывал правильно: такое пафосное место, где женщины сидели за столами полуголые, должно было иметь задний выход, ну не через пафосный же и чистый тамбур сюда заносят выпивку, продукты и выносят мусор.
Да, выход был. В конце душного и тёмного коридора. Он прошёл мимо кухни, где две запаренные женщины суетились у плит и разделочных столов, и, поглощённые работой, они не обратили на него внимания.
Горохов добрался до выхода никем не замеченный. Вот только дверь оказалась заперта. Он достал фонарь и осветил дверь. Нет, везение не может длиться вечно. Заведение было богатым, а значит, и дверь, и замок… оказались надёжными, без шума всё это не взломать.
И в это мгновение светлый проём выхода из подсобного помещения заслонила тёмная фигура. Горохов сразу погасил фонарь и прижался к стене, там стояли ящики с пустыми бутылками, за ними его с прохода не было видно.
Человек, появившийся в дверном проёме, — не любитель ночных возлияний, уполномоченный видит его контур: невысокий, в пыльнике… Посетители этого заведения в пыльниках пить не будут. А ещё у него в руках, кажется, оружие. Несомненно, оружие…
Мужик заглядывает в туалет, сначала в одну дверь, потом во вторую; конечно, он никого там не находит. И он сразу берёт оружие наизготовку. А ещё достаёт рацию… Горохов слышит только, как щёлкает она на передаче, дальше неразборчивое бурчание. Потом шипящий от помех ответ.
У Андрея Николаевича есть пистолет, бьёт он негромко, а там, в набитом людьми зале, в котором играет музыка, хлопок могут и не услышать. А уж женщины на кухне… Им вообще не до хлопков, у них куча работы. Но Горохов почему-то не хочет убивать мужика, что идёт его искать в тёмном коридоре. Уполномоченный достаёт револьвер и берёт его за ствол… Как молоток.
А мужичок идёт вперед. Он, правда, останавливается напротив открытой кухонной двери. Судя по всему, перебрасывается парой слов с кухонными работницами и указывает в сторону Горохова, в сторону выхода. Фонарика у него нет, и он снова говорит в рацию, теперь уполномоченный разобрал, что человек сказал:
— Сейчас гляну.
Он делает несколько шагов в сторону притаившегося за ящиками уполномоченного… И останавливается в двух шагах от него и, разговаривая с самим собой, произносит:
— А чего у них тут света нет? Где у них тут выключатель?
Горохов поудобнее перехватывает ствол револьвера, он ждёт, когда этот мужик всё-таки сделает два последних шага до него.
А тот не торопится, неохота ему отходить в темноту, от светлого проёма кухни, он достаёт рацию и сообщает в неё:
— Нет тут его. Нигде…
Рация что-то шуршит ему в ответ, а человек говорит раздражённо:
— Да, всё я осмотрел… Туалеты тоже…
Рация снова шуршит, и мужичок отвечает:
— Ну иди сам посмотри, — и, отключив рацию, добавляет: — Умные все… Командовать… Его маму!
Вот тут уже тянуть было нельзя, Горохов делает два быстрых шага и, пока мужик прячет рацию в карман, хватает его за пыльник, дёргает на себя и бьёт по голове рукоятью револьвера…
— Уй-ё… — выдавил из себя человек.
Темно было… Первый удар вышел не очень точным, мужик машинально отпрянул, когда он его дёрнул на себя, пришлось бить второй раз. И только после этого мужик обмяк. Уполномоченный хватает его за шиворот и тащит подальше от света, к закрытой двери черного входа. Там заталкивает за ящики, возвращается за оружием и его уносит в темноту, после, нащупав в карманах мужичка рацию, достаёт её, кладёт к себе в карман и почти бегом кидается к туалетам… Он хочет закрыться в одном из них, но не успевает… Едва Андрей Николаевич пробегает мимо кухни, как в светлом проёме, ведущем в зал, появляется рослая фигура, человек останавливается там и, подняв рацию, произносит:
— Ну, ты где есть-то?
«Здесь!» — Горохов замахивается на него револьвером из темноты. Когда человек замечает уполномоченного, реагирует он с запозданием. И снова первый удар у Андрея Николаевича не выходит, человек всё-таки успел сгруппироваться, пришлось бить ещё и ещё раз… И только третий удар по склонённой голове был удачным.
Револьвер «Кольцова», что ни говори, а штука универсальная. Теперь Горохов, вытирая кровь с рукояти оружия, рассмотрел при относительном свете мужичка, что лежал у его ног. Так и есть, на пыльнике у того была большая буква «М».
Когда он тащил его мимо кухни, то обе женщины стояли у двери и смотрели на него, ему пришлось остановиться и сказать успокаивающе:
— Милые… Всё в порядке, работайте, работайте.
Он бросил второго мужика рядом с первым и быстрым шагом — теперь-то ему точно нужно было торопиться — вышел из коридора в зал… А там всё так же играла музыка, кондиционеры разгоняли сигаретный дым, красивые, холёные женщины сидели, положа одну голую ногу на другую, и поглядывали на уполномоченного, а тот спокойно подошёл к стойке, на которой так и стояла его водка, взял стакан и, отодвинув респиратор, залпом выпил её. Потом под неодобрительным взглядом барменши снова достал свою влажную сигарету и закурил её, сказав смотрящей на него из-за барной стойки женщине:
— Чаевых не дождётесь.
И пошёл к выходу. Всё, теперь ему нужно было уносить ноги, но тот фургон, который он заметил ещё до входа в бар, всё ещё торчал на перекрестке, поэтому он с показной неторопливостью, покуривая, пошёл обратно, прошёл пару десятков метров и свернул в первый попавшийся ему проулок. И лишь там, вдалеке от фонарей, перешёл на быстрый шаг.
И тут же в его кармане ожила рация, которую он отобрал у первого мужичка.
— Э, Семёнов, а вы что там делаете? Приём, — донеслось из неё.
Горохов нажал кнопку передачи и ответил не своим, а хриплым каким-то голосом, да ещё и не очень разборчиво:
— Сейчас… Погодь… Уже идём…
— Вы чего там? Пьёте, что ли? — голос из рации, кажется, негодовал.
— Идём уже, говорю! — ответил уполномоченный и, так как впереди было большое тёмное пространство и его никто не мог видеть, перешёл на лёгкий бег.
Вот теперь у него было точно не более пяти минут, этот тип или типы, которые остались у фургона, скоро снова будут запрашивать Семёнова, а потом уже пойдут его искать. В общем, Андрею Николаевичу нужно было торопиться. К его удаче, проулки не так хорошо освещались, как большие улицы, и он достаточно быстро добрался до его конца. А там опять фонари, эти серовцы на освещении улиц явно не экономили, и ему пришлось перейти на шаг… И едва он вышел на свет, как увидел, что в конце улицы, перегораживая дорогу, стоит квадроцикл, за рулём сидит человек, а ещё один, с винтовкой на плече, курит снаружи, облокотившись на капот. Горохову нужно было уже как-то уходить на запад, но в который раз пришлось пересечь улицу и идти на север. И когда он снова оказался в темноте и готов был перейти на бег, рация ожила.
⠀⠀
Так его давненько не обкладывали. Возможно даже, так на него никогда не охотились. Горохов как опытный человек понимал, что его преимущество — темнота, скорость и украденная в баре у милиционера рация. Он успел уйти от бара километра на три, прежде чем кто-то в фургоне додумался поднять тревогу. И тогда эфир сразу наполнился передачами, рация на приёме не умолкала.
— Внимание! Все заткнулись! Разговоры только по делу! — это, кажется, был старший из говоривших. — Девятый пост! Что там с людьми? Приём!
— У двух наших разбиты головы! Они живы. А этот… Он ушёл! Приём! — шипит рация.
— Куда ушёл? Ты видел? Приём.
Горохов, внимательно слушая переговоры и едва не бегом, переходит широкую улицу в самом плохо освещённом месте. Он торопится. Уходя всё дальше от опасности, уполномоченный надеется, что местные соберут к тому району все силы, надеясь блокировать его там. Это было ему на руку. И всё бы ничего, но у него снова начинает першить в горле.
— Я не видел…
— Дебил! А хрен ты там делал?
— Я следил за перекрёстком… Мне Семёнов приказал… А они пошли в бар, а я в машине был… — обижено бубнят из рации.
— Всё, я понял, молчи… Четырнадцатый, ты где? Приём!
— Четырнадцатый. Я на улице Долгой.
— У тебя на улице… Короче, гляди там внимательно, он может появиться у тебя.
— Улица-то километра полтора, а нас тут двое… Как нам углядеть?
— Патрулируй на квадроцикле, катайся туда-сюда, следи в оба.
Андрей Николаевич не знал, где находится улица Долгая, но прекрасно понимал, что теперь все, кто раньше с прохладцей торчали на улице, покуривая в ночной тиши, теперь уже вовсе не благодушны. Этот главный из рации явно умел взбодрить подчинённых. А тут ещё это… Он остановился у стены одного дома, оттянул респиратор и как следует откашлялся, это было неприятно обнаружить, но его дыхание восстанавливалось не так быстро, как обычно. Ему хотелось постоять ещё, отдышаться. Горохов понимал, что это выглядит глупым, но ничего с собой поделать не мог. Он достал таблетки, что ему дала Людмила, закинул одну в рот и запил её водой. И, превозмогая желание ещё постоять тут хоть минутку, пошёл быстрым шагом на север.
А следующая улица, которую ему нужно было пересечь… Она была сплошь из хороших домов, и стояли они плотно, один к другому, и между ними не было проходов, зато фонари висели над каждым входом. Но делать было нечего. Стоять и ждать было нельзя, так как из рации, которую он не выключал, неслись и неслись новые приказы. В том числе среди них был и такой разговор:
— Второй, где ты там, слышишь? Прием, — требовал самый главный голос из рации.
— Второй на связи. Приём.
— Этот урод в городе, это уже точно, давай отзывай группы из песков, пусть возвращаются, у нас людей не хватает. Как понял?
— Понял, группы с юга возвращаем в город. А группы с трассы? С перекрёстков? Их тоже в город возвращаем? Прием.
— Всех, всех сюда, тут нужны будут и люди, и коптеры, он где-то затихарился, не можем найти его, на крыше, что ли, где-то засел; и скажи парням, чтобы возвращались побыстрее, нужно до утра его найти, пока народ на улицы не вышел. Как понял? Приём.
— Понял, всех отзываю в город.
— Да, давай.
А за этим снова пошли указания постам и патрулям. Такой-то встань там. А такой-то пройдись вдоль домов.
«Пока народ на улицы не вышел».
Горохов смотрит на часы: двадцать минут второго. С учётом того, что горожане ленивы, народ появится на улицах часа в четыре. У него ещё было время и он, хоть и не так быстро, как смог бы раньше, всё-таки продвигался на север. Правда не всё у уполномоченного получалось сразу. Одна небольшая темная улочка вывела его прямо к хорошо освещённой площади, на которой стояла грузовая машина, а рядом была парочка вооружённых мужиков. Он постоял несколько секунд в темноте, выглядывая на свет, а заодно переводя дыхание. Нет — обойти никак их не получалось, ему просто нужно было выйти из темноты, и они его несомненно заметили бы. Пришлось возвращаться в середину улочки, пробираться между домов и искать обход той площади. И всё это почти бегом. Ещё раз пришлось подождать, прижимаясь к стене в проулке, пока мимо него не проедет квадроцикл с людьми. А ехал он не торопясь, как будто издеваясь над прятавшимся уполномоченным. Пару раз Андрей Николаевич встречал прохожих, это были очень неприятные встречи, Горохов боялся, что люди могут, свернув за угол, тут же найти патруль и сообщить о нём, хотя толком разглядеть его на тёмных улицах встречные, конечно же, не могли. Тем не менее после этих встреч уполномоченный тут же опять переходил на бег, стараясь уйти от места встречи как можно дальше и как можно быстрее.
Быстрые ноги и, конечно же, рация всё-таки помогли ему уйти на самый север города, а там, чем ближе к пескам, тем меньше было вокруг света. Домишки на окраинах были подешевле, люд попроще, а цикад побольше. Электричество — вещь недешёвая, и за лишние лампы платить тут не любили. Да и с милиционерами в этих районах стало полегче. Он всего два раза встречал патрули, и обойти их по темноте ему труда не составило. В общем, ещё не было трёх, когда он наконец дошёл до самых северных окраин и вышел к первым небольшим барханам. Здесь, в начинающемся песке, его едва не оглушил хор цикад.
Тут уже он не выдержал, сначала откашлялся, а потом всё-таки и закурил. Ему хотелось сесть на песок и посидеть хоть немного, но сейчас это было очень опасно — белые пауки во время дождей всё время ищут себе укрытия, да и клещи… тут, в местах, где растёт много кактусов, их должно быть навалом. В общем, уполномоченный, стянув респиратор, быстро шёл на запад, пряча огонёк сигареты в руке.
Вскоре на западе, вдалеке, среди черноты пустыни появились огоньки, и они двигались. Это была большая дорога. Серовский тракт, соединяющий болота и юг Камня. Именно к нему Горохову и нужно было. Там должно было быть древнее кладбище, через дорогу от которого находился дом человека. Того человека Люсичка называла Шубу-Ухаем и была уверена в его преданности её культу. А может быть, верности лично ей. Андрею Николаевичу очень хотелось верить, что эта её уверенность оправдана. А иначе… А иначе он бы уже и не знал, что ему делать.
Рация всё не унималась. Горохов поглядывал на зарядку батарейки и отмечал, что до утра он будет знать, как местные пытаются его найти. И, слушая рацию, он продолжает уходить от эпицентра поисков. Минут через тридцать пять он уже был у дороги. Там фары идущего на юг грузовика вырвали из темноты углы могильных камней, что были не до конца занесены песком.
«Кладбище есть… Дома через дорогу — тоже. Третий дом от дороги».
Это был далеко не центр, тут фонарей над домами почти не было. Светилась одинокая лампа лишь на водонапорной башне, что торчала метрах в пятидесяти от дороги, да ещё одна горела на самом близком к дороге доме.
«Наверное, чтобы его грузовики видели ночью».
Горохов отсчитал третий от дороги дом, с которого дожди и ветра с песком давно смели всю побелку. Ему сразу показалось, что дом не очень обжит. Уполномоченный, по возможности стараясь не оставлять следов, стал оглядывать дом. Он включил, буквально на пару секунд, фонарик, чтобы быстро взглянуть на почву перед дверью, саму дверь и окно. И всё, что он увидал, ему не понравилось. Перед дверью лужа, в ней плавает пара дохлых цикад и больше никаких следов жизни. В небольшом окне с потрескавшимся от старости уплотнителем — лопнувшее стекло… Но хуже всего дела обстояли с дверью, она была немного перекошена, и щели в полсантиметра между косяком и полотном явно указывали на то, что никакой герметичности с такой дверью выдержать невозможно. И в доме, помимо песка, пыли и ядовитой песчаной тли, обязательно будут присутствовать и клопы, и клещи, а это, как известно, еда пауков.
В общем, дом был мало пригоден для жизни. Ему не стоило удивляться если дом окажется просто заброшенным, и никакой Шубу-Ухай тут давно не живёт. Это было бы очень неприятно.
Андрей Николаевич… Нет, он не был деморализован этим, не был подавлен, теперь он мучительно искал выход из этой ситуации. Он поглядел в сторону двух белых пятен света, что двигались вдоль дороги. Возможно, когда местные стянут силы в город, на поиски, ему удастся найти попутку на Лялю. Но нужно будет сделать хороший крюк, выйти из города на запад, в сторону гор, километров на пять, а потом повернуть на юг и пройти ещё километров десять вдоль дороги. И там уже искать машину. В общем-то план был рабочий.
Тем не менее он не уходил от этого убогого жилища, хотя время уже пошло к рассвету… Чтобы не натоптать следов, он встал прямо в лужу перед дверью. Не могла же Люсичка так ошибаться. Не могла она послать его на непроверенный, неработающий адрес. Нет, не могла, Людмила была очень опытной… Опытной в подобных делах. Уполномоченный ещё раз на секунду включил фонарик. Повнимательнее осмотрел дверь… И тут ему показалось… Показалось, что она не заперта. И он потянул за ручку.
В общем, он не был сильно удивлен тому, что дверь поддалась. Но он не стал сразу входить; во-первых, не видел смысла, дом был заброшен, а во-вторых, ему уже нужно было уходить и до рассвета сделать пять километров по барханам. Но он всё ещё верил Людмиле и поэтому, приоткрыв дверь, в третий раз включил фонарик. Кровать с пластиковым матрацем, возле неё в стене воронка для малой нужды, стол, стул… И небольшой портативный генератор. А ещё радиоприёмник на стене. Это его удивило. Даже если генератор и радиоприёмник неисправны… они всё равно стоят немалых денег. Никто бы так не бросил дорогие вещи, а если дом был заброшен, его давно обыскали бы соседи, унесли бы всё ценное, даже матрац.
И тогда он заходит в дом и ещё раз обшаривает его лучом фонарика. На столе пластиковая посуда и… белый квадратик бумаги… Записка, что ли?
Горохов прикрывает дверь, осматривает её: есть ли замок? И убеждается, что замок на двери есть. И он работает, просто дверь почему-то не заперли. Тогда уполномоченный запирает дверь, ещё раз оглядывает помещение, ища что-нибудь подозрительное, и, не найдя, проходит к столу, берёт в руки записку:
Буквы были большие, корявые, в каждом слове по ошибке. Человек, писавший это, явно не был обременён излишним образованием. Тем не менее тут кого-то ждали. Его? Теперь всё выглядело совсем иначе… И на ловушку — Горохов ещё раз обвёл домишко фонарём — похоже не было. Он приподнял чашку, лежавшую на столе дном вверх, а под нею нашёл хорошую порцию плохого паштета из саранчи и десяток крупных жёлтых личинок цикад, уже очищенных и обжаренных. Хлеба не было, а саранча была с лапами и головами, правда, для вкуса в неё всё-таки добавили лука. Горохов взял немного — попробовал. Ну, съедобно, но не более. Хотя сейчас бы он съел это всё. Уполномоченный закидывает в рот одну за другой трёх самых крупных цикад. Это не самая любимая его еда, на его взгляд, они слишком жирные, но в этих жирных тельцах протеина больше, чем в саранче. Их питательность значительно выше. Энергия и протеин. Всё, что нужно для человека, который почти бежал много часов. Потом он берёт двухлитровую бутылку из белого пластика, откручивает крышку, сначала нюхает, а потом и пробует воду. Да, вода не опреснённая… Записка не врёт — она хорошая. Интересно, тут вообще есть опреснённая вода? Андрей Николаевич съел ещё пару цикад и больше ни есть, ни пить не стал, уполномоченный всё ещё был настороже. И в этом доме ему не нравилось. Хотя близкое расположение к дороге его немного успокаивало, где-нибудь в центре города он чувствовал бы себя заметно хуже.
А ещё Андрея Николаевича немного успокаивала рация. Там всё с той же твёрдой уверенностью какой-то главный продолжал руководить его поисками. И по переговорам Горохов понимал, что они всё ещё далеки от его поимки. Он снял рюкзак, снял с плеча винтовку, снял пыльник и маску. Обрез, револьвер оставил при себе, а пистолет в кармане штанов. Теперь он уже мог спокойно закурить. Спокойно… нет, конечно, но, во всяком случае, не на бегу. Андрей Николаевич уселся на пластиковый матрас и, положив рацию рядом, продолжил прослушивать местных. И понял, что к тем, что были в городе, уже подтягивались люди, которые прочёсывали степь и контролировали трассу. Это было ему на руку. Светало. Люди начинали выходить из домов. Это тоже будет ему в помощь. Горохов прилёг на кровать, не снимая обуви и не убирая от себя оружия. Но прежде он её, конечно же, осмотрел с фонариком и даже обнюхал. Матрас действительно источал лёгкий запах едкой химии. И никаких мерзких гадов уполномоченный на лежанке не обнаружил. Он пролежал там, борясь со сном, до того, как в дом через страшно запылённое окно, через жалюзи, не стало пробиваться солнце. Но потом всё-таки, кроме сна, его стал донимать и голод. Неудивительно, он давно уже ничего не ел.
«Еда — можно есть».
От кусочка, съеденного в самом начале знакомства с домом, плохо ему не стало, и, когда рассвело, он уже встал и серьёзно отъел от паштета под чашкой и выпил воды. Снова улёгся на кровать и задремал. Рация поначалу стала шипеть и наконец «умерла» совсем. Уполномоченный встал, но найти для неё место зарядки не смог, так как стандартный разъем у розетки оказался обесточен. Если на крыше и была солнечная панель, то солнца ещё было мало, а аккумуляторов в доме точно не было. Заводить же генератор, даже если там и было топливо, он не решился бы. Тогда уполномоченный включил радиоприёмник. И это было правильным решением, так как в перерывах между старинной музыкой и прогнозами погоды каждые пятнадцать минут жителям Серова объявляли, что власти проводят мероприятия по поиску и обезвреживанию опасного убийцы, прибывшего в город для исполнения заказа. После давали его достаточно точное описание и указывали вероятное местонахождение. Призывали всех к осторожности. В общем, делали всё правильно.
⠀⠀
Солнце в зените. Облаков на небе мало. На улице градусов сорок пять, наверное. Будет сорок семь. Внутри дома термометр показывает сорок два. Уполномоченный встаёт с кровати, подходит к тому окошку, что выходит на север, на дорогу. Его, наверное, не мыли никогда. Он глядит на трассу, а там как раз тащатся в клубах пыли два грузовика на юг. Водонапорная башня, два ветряка рядом с нею, кладбище, а чуть дальше заправочная лавка с обедами. А вот тех машин с бойкими ребятами, что обыскивали проезжающие грузовики, теперь у дороги не было.
«Значит, обшаривают город».
Вот только теперь он почувствовал себя в некоторой безопасности. Вернее, этот душный и пыльный дом стал ему казаться менее опасным пристанищем. А хозяин дома… Ну, уполномоченный ждал его, чтобы сделать выводы после знакомства.
«Я буду вечером», — вспомнил Андрей Николаевич окончание записки, что так и лежала на столе.
Вот тогда всё окончательно и прояснится. А пока он вытер лицо от пота и отошёл от окна. Отсутствие защитной краски на доме, к двум часам дня стало вполне себе ощутимым. Даже сезон воды не спасал дом от серьёзного нагревания. Было душно.
«Ну ладно, я привычный, а тот, кто тут живёт… Интересно, как он переносит лето?».
Вечера ему дожидаться не пришлось, уже к четырём часам дня кто-то возле дома стал разговаривать. Говорили у двери. Уполномоченный встал ближе к окну, но слов не расслышал. Он не очень напрягся, это был какой-то бессмысленный разговор соседей. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. А потом в замок вставили ключ. Андрей Николаевич не стал даже поднимать оружия, потому что кто-то, открыв дверь, сразу не вошёл, а, словно предупреждая о своём приходе, произнёс:
— Ох и духота тут.
Только после этого в проёме двери появился человек среднего роста. Старый пыльник, старая кепка, старый респиратор и неплохо так стоптанные башмаки с обмотками. На плече у него висела двустволочка, на которой воронение стёрлось до белого металла, а в руке без перчатки он держал небольшую дрофу. Типичный степняк-охотник. За спиной рюкзак.
Человек этот, увидав Горохова, не удивился, не удивился он и тому, что уполномоченный держит в руке обрез. Охотник прикрыл дверь, поставил ружьё, снял респиратор и сказал, кладя дрофу на стол:
— Здравствуй, Андрей.
Это был человек монголоидного вида, лет сорока пяти, его нижняя губа имела отчётливую синюю кромку и была чуть перекошена — проказа.
— Как вас зовут? — сразу спросил Горохов.
— Меня? — переспросил охотник. — Меня Миша.
«Миша?».
Уполномоченный не спускал глаз с пришедшего, да и свой обрез держал наготове.
— Мне называли другое имя.
— А… — вспомнил пришедший. — Шубу… Но так меня никто не зовёт.
— Шубу? — этого уполномоченному мало. — Кое-кто мне всё-таки назвал это имя. Только называл его полный вариант.
— Шубу-Ухай, — говорит Миша. И начинает раздеваться.
— С кем вы сейчас разговаривали на улице? — продолжает Горохов.
— Так это… — начинает Миша объясняться. — Соседка попросила продать ей половину дрофы. А я, видишь, маленькую добыл, издалека пришлось бы нести большую, лень было. Получается, не продал я соседке мяса.
Этот ответ удовлетворяет Андрея Николаевича, но он спрашивает дальше:
— Откуда вы узнали о моём приходе? Про моё имя кто вам сказал?
— Человек приходил, вчера утром ещё… — отвечает охотник, вытаскивая из рюкзака туго свёрнутые листья простого кактуса. — Едва успел меня застать, я к Камню хотел идти — на пару дней, на тройку… Так бы дверь запер, вы бы меня ждали…
Горохов уже догадывается, что за человек мог предупредить Шубу-Ухая, но на всякий случай уточняет:
— Это кто-то из Светлой Обители?
— Ага, — соглашается Миша. — Пришёл Костик, он из людей пророка, у него склад есть, я ему чеснок ношу, он и говорит: если от пророка придёт человек, скажет, что его зовут Андрей и покажет знак, ты ему помоги. Сделай, что просит.
— Я должен показать вам знак? — Горохов вспоминает о монете, которую дал ему в тайном убежище человек с прозрачной кожей.
— Нет, не должен, — отвечает охотник и, подойдя к столу, садится, берёт дрофу и начинает её ощипывать, бросая перья прямо на пол. — Вы человек Церен, — тут он останавливается, перестаёт дёргать перья, внимательно глядит на уполномоченного и говорит: — Я тебя и без знаков знаю.
— Церен? Это что? — не понимает Горохов. — Кто такой Церен?
— Не такой… — Мишу этот вопрос, казалось, вовсе не удивляет и не настораживает, он снова начинает щипать дрофу. — Такая! Церен — женщина. У неё теперь другое имя, другое тело. А тридцать лет назад её звали Церен.
«Тридцать лет назад… Другое тело… Другое имя… Люсичка?». Это было первое, что пришло ему на ум. Но он решает не уточнять, а спрашивает о другом:
— А вы тоже член Светлой Обители?
— Нет, — неожиданно отвечает Миша. — Я их не люблю.
«Не любишь? Очень интересно! А Церен тогда кто? Откуда она?».
Горохов идёт к кровати и садится на неё, только теперь он мягко опускает курки и кладёт обрез. О главном Андрей Николаевич спросил, но у него ещё много вопросов, правда, он ещё не знает, как вести себя с этим человеком, и пока не спешит их задавать. Но Миша начинает рассказывать сам:
— Ждать тебя не стал… Думаю, придёт, а еды дома нет. Ходил к Камню, сети поставил. Вот, дрофу добыл. Я в дождь беру только мужиков… Женщины сейчас на кладку садятся… Я их не добываю. Там, в предгорьях, много хорошей еды для них, и для козодоя тоже… Там все склоны заросли кактусом, кактус сейчас воды набирает, зелёный весь… А песок чёрный… Красиво… Саранча там крупная, клопа много, клеща много… Есть кого покушать птице, нужно только сколопендр перебить… Я с прошлого года на одном склоне побил всю сколопендру, теперь там шесть кладок дрофы и одна кладка козодоя… Теперь дрофы будет много у меня…
Кажется, Шубу-Ухай мог об этом рассказывать ещё долго, но сейчас Горохова интересовало другое:
— А откуда ты знаешь, что я пришёл от Церен?
Охотник смотрит на Горохова своими карими глазами, словно изучает его, и только потом отвечает:
— Моё имя только Церен знает. Все остальные померли, кто знал.
«То есть имя «Шубу-Ухай» типа пароля было. А заодно Люсичка и местную секту предупредила».
— М-м… — уполномоченный кивает. — Ясно. А что говорят в городе?
— О чём? — не понял Миша.
— Обо мне.
— Не знаю… Я же утром вчера ушёл и вот только пришёл…
Горохов и представить не мог, что дрофу можно так быстро ощипать. Миша закончил и положил тушку птицы на стол, а сам башмаком стал сгребать перья и пух к стене и лишь потом начал собирать их в охапку и, приоткрыв дверь, бесцеремонно выкидывать на улицу. Потом он вернулся к столу и принялся разделывать птицу; и опять заговорил об охоте:
— Я хожу на ту горку всё время, птичек не трогаю, внизу ставлю сети и бью сколопендр, иной раз туда варан ходит, всё никак не могу его поймать… Прихожу только следы посмотреть… Молодой, но одну кладку дроф уже пожрал… Сейчас вода пройдёт, найду его… А пока туман на горе сильный, вода след смывает… — охотник говорит медленно, немного монотонно, — трудно искать… Не могу его поймать… Лучше сейчас убить, пока маленький… И мясо молодое дороже стоит… А когда вырастет — попробуй ещё убей…
Кажется, он может так говорить часами, и тогда Андрей Николаевич его перебивает, он теперь к нему тоже обращается на «ты»:
— Слушай, Миша…
— Чего? — охотник оборачивается к нему.
— Мне будет нужна твоя помощь.
— Я знаю, мне об этом Костик сказал, я помогу… Ты человек Церен, а значит, мне друг, а может, и брат… — отвечает Миша и смотрит на Горохова как-то странно. Снова поворачивается к разделанной тушке. — Сделаю, что хочешь. Вот только с ужином закончу, а то песок остынет или дождь пойдёт, придётся нам дрофу сырой есть. А печёная вкуснее… Сейчас…
Он начинает тупой стороной теска ломать в тушке кости, потом засыпает птицу солью, бросает сверху хорошую горсть нечищеного лука и заворачивает её в широкие листья кактуса; потом стягивает всё это бечёвкой и сообщает:
— Пойду положу в песок.
Когда он вернулся, выпил воды, сел на стул и сказал:
— Ну, говори, Андрей, чего тебе нужно.
— Мне нужно уйти отсюда, — чуть подумав ответил Горохов.
— Я так и думал. Домой иду, смотрю — ищут кого-то, везде люди, на дороге машины проверяли, а тут как раз вспомнил, как Костик говорил, что придёт человек от пророка, Андрей… ему нужно помочь; я мало-мало стал думать: а вдруг Андрея ищут? Видишь, как… угадал!
— Ты молодец, догадливый, — хвалит его уполномоченный и спрашивает: — Знаешь, как уйти?
— Знаю, — сразу отвечает Шубу-Ухай. — Если ты по пескам умеешь ходить, то уйдём как-нибудь.
— Я умею ходить по пескам, но у этих… у них есть коптеры, — замечает Горохов.
— Вечером пойдём, пойдём к горам перед зарядом, уйдём за песок, на песке заряд след заметёт, а дальше грунт твёрдый пойдёт, камень, ночью его с коптера вряд ли они разглядят.
— У них коптеры с тепловизорами, — объясняет ему Андрей Николаевич.
— О, — теперь охотник уже удивляется. — А ты про это откуда узнал?
— Узнал… Этой ночью уже хотел уйти на юг, пришлось вернуться. Они плотно город обложили. На юг уж точно нельзя проскочить.
— Тогда… Нужно думать, — немного озадаченно говорит Шубу-Ухай.
«Ну, думай».
У Горохова тоже есть мысли, он не хочет пока раскрывать своих планов, этот Шубу-Ухай ему нравится, как нравятся все степные люди, что выживают в степи честным трудом. Но это вовсе не значит, что ему можно доверять. И тогда охотник и говорит ему:
— Если бы был транспорт…
— Дороги перекрыты, — напоминает ему уполномоченный. Он не сомневается, что часть людей, которых сняли ночью с дорог, не найдя его, уже вернули на них обратно, и все перекрёстки и важные участки опять под контролем городских.
— Дороги перекрыты, а степь не перекроешь.
— Ну, степь с юга, как и дорогу, они точно будут держать под контролем, — в этом уполномоченный не сомневается.
И тут Миша встаёт.
— Надо узнать, — он начинает одеваться. — Пойду поговорю с людьми. Народ всюду бывает, всё знает…
Это Андрею Николаевичу не очень нравится: уйдёт сейчас… а с кем вернётся, Бог его знает. Но он понимает: у него нет другого выхода. Ему придётся доверять этому человеку, хотя бы немного. А Миша, одевшись, с некоторой неуклюжей застенчивостью вдруг спрашивает:
— А у тебя есть пара копеек?
Горохов лезет в карман и достаёт оттуда железный пятак.
Протягивает его Мише: держи.
— Это для дела, — оправдывается тот; подойдя к двери добавляет: — До того, как дрофа испечётся, я вернусь.
— Подожди, — останавливает его Горохов и показывает ему рацию. — Зарядить нужно, может, найдёшь разъём?
— О, — говорит Миша. — Ладно, хорошо, попробую…
Он уходит, запрев дверь ключом снаружи.
А уполномоченный снова садится на кровать. Складывающаяся ситуация ему не нравится, да кому бы она могла понравиться? И этот Миша… Он не кажется Андрею Николаевичу умным. Бродяга-степняк, всё, что знает, — это степь да тварей, что её населяют, его могут обмануть… Да что там обмануть! Он сам может сболтнуть лишнего или просто разболтать дружкам-собутыльникам, что у него такой странный гость дома. Но против всего этого был довольно весомый довод: его рекомендовала Люсичка. А её рекомендация, как там ни крути, стоила немало.
«На то и уповаю, что она не могла ошибиться в этом человеке».
Горохов снова взял в руки радиоприёмник. Индикатор зарядки батареи показывал, что энергии осталось мало, поэтому он стеснялся его держать всё время включённым, пока не появился хозяин, но теперь, когда Миша побывал тут, он включил его.
И сразу погрузился в новости города Серова. И главной новостью были поиски опасного убийцы. Диктор так и сказал:
— Поиски опасного убийцы продолжаются. Сотрудники и добровольцы продолжают патрулировать улицы города, а также его окрестности. Убийца всё ещё не пойман. Граждан просят соблюдать осторожность. Разыскиваемый преступник представляет большую опасность. Двое милиционеров серьёзно пострадали от его действий, власти просят сообщать о подозрительных незнакомцах и ни в коем случае не пытаться задержать убийцу самостоятельно. За предоставленную о нём информацию председатель союза промышленников и предпринимателей города Серова обещает вознаграждение в размере ста рублей. Будьте бдительны.
Дальше следовали описания Андрея Николаевича. А потом неплохая музыка, что-то из древнего.
«Убийца ещё не пойман… Вознаграждение в размере ста рублей!».
Сто рублей! Ему оставалось только надеяться, что Люсичка хорошо разбиралась в людях. Горохов ещё раз оглядел дом Шубу-Ухая, и подумал, что для простого охотника сто рублей… это очень большие деньги.
⠀⠀
Паштет он давно доел; и допил воду, что была на столе. Ту, что была в его фляге, он берёг. Пусть Миша найдёт ещё воды, когда вернётся. А вот спать он не мог. За последние двое суток Андрей Николаевич почти не спал; даже когда к вечеру начала спадать жара и сон накатывал на него, чувство тревоги не позволяло ему расслабиться до конца. И вместо полноценного сна он проваливался в короткие периоды забытья. Буквально через пару минут просыпался, искал рукой оружие и прислушивался: нет ли шагов возле окна, не стоит ли кто у двери. Но в основном слышал звук работы двигателей больших грузовиков от дороги. Уполномоченный так и не смог поспать — и дождался, когда придёт Шубу-Ухай. Тот, снова открыв дверь ключом, деликатно постоял за нею, не входя сразу, а когда вошел, то произнёс для опознания:
— Это я.
Едва он появился в доме, как от него сразу пахнуло водкой и печёным мясом. Кажется, разъём для рации он не принёс. Горохов, глядя, как охотник распаковывает свёрток с дрофой, поинтересовался:
— Ну, как там в городе?
— Возня, — ёмко охарактеризовал ситуацию Шубу-Ухай. Он распаковал птицу и, оторвав от тушки кусочек, съел его; и потом произнёс: — Просолилась хорошо. Пропеклась хорошо. Давай будем кушать, Андрей.
— Разъём для рации не нашёл?
Тут Шубу-Ухай замирает.
— Хотел спросить у соседей… А потом подумал: а вдруг спросят, зачем мне. Что скажу? Купил себе что-то? А что купил? А когда? Ты же на охоте был. Не стал спрашивать… Ещё подумают, что…
Это показалось уполномоченному вполне разумным. И он сообщил хозяину дома:
— Вода кончилась.
— Покушаем, схожу, — пообещал Миша. — Тут у соседа водовод. Продаёт недорого.
Он не очень-то чистой рукой оторвал большой кусок жирного мяса и протянул его Горохову.
— Ешь, Андрей, — и когда уполномоченный взял кусок, он оторвал и себе. И стал рассказывать: — Шумилин собирает людей, охотников, всех других тоже зовёт, обещает полрубля в день. Охотников собирает в группы, даёт им старшего с дроном и даёт участок в степи. Тебя искать.
— Кто такой Шумилин? — интересуется уполномоченный, откусывая мясо. Оно и вправду хорошо просолилось и хорошо пропеклось, в нём чувствовался лук. Андрей Николаевич, конечно, пробовал птицу и получше, но сейчас он был голоден, и эта еда ему казалась очень вкусной, пусть даже и без хлеба.
— Шумилин — это главный милиционер тут у нас, — пояснил Шубу-Ухай. — У него деньги есть.
— И что? Идёт народ? — спрашивает Горохов.
— Ну а как не пойти, полрубля в день… Недельку тебя половят — и три с половиной рубля в кармане. Хорошие деньги, а ещё еда и вода дармовые.
— А тебя звали?
— Звали товарищи, — кивает Миша, — ага, звали.
Он кладёт обглоданную кость на стол и отрывает себе новый кусок от тушки. Горохов тоже доедает свою порцию.
— И что ты сказал товарищам?
— Сказал, что два дня на охоте был, что поспать надо, а потом тоже запишусь в отряд, — отвечает ему охотник.
Андрей Николаевич думает, что это был самый толковый ответ в подобной ситуации: Шубу-Ухай явно не дурак. И, казалось, можно было уже ему довериться, уже мог бы Миша-охотник его сдать, если бы захотел, возможности уже были… Но не сдал. Тем не менее уполномоченный не спешил. Он всё ещё был настороже.
«Не говорит про награду в сто рублей… Не знает, что ли?».
И тогда он сам спрашивает про это:
— Говорят, тому, кто даст сведения о преступнике, награда обещана.
— Ага, — соглашается охотник. — Сто рублей! Хорошие деньги. Какой-никакой, а транспорт на них купить можно.
— И что ты об этом думаешь?
— Думаю, уважают тебя, — говорит Миша, отрывая от дрофы третий кусок. — Никого так не ловили на моей памяти. Нет… — он качает головой. — Ага… Никого…
«Ага». Это распространённое в степи слово немного раздражает уполномоченного. Но… Все в степи говорят это «ага».
А Миша… Это настоящий степняк-охотник, он и выглядит так, говорит, как степняк. А ещё он ест, как степняк… Все люди, что таскаются по пескам, привыкли есть один раз в день. И за один раз съедают целый дневной рацион обычного человека. Горохов уверен, что они вдвоём сегодня, сейчас, обглодают тушу птицы, которой в ресторане хватило бы на десять порций. Он отрывает себе новый кусок мяса и спрашивает:
— Значит, они степь с юга перекроют?
— Угу, — прожёвывая мясо, кивает охотник. — И дороги на юг тоже. И дороги на север, к болоту, тоже.
— Можно пойти на восток, — предполагает Горохов.
— Можно, можно… Но уж больно долгий крюк придётся сделать, чтобы обойти отряды с дронами. Вот если ты машину сможешь тут угнать, то тогда тебе легче будет…
— Угонять нельзя, — отвечает уполномоченный. — Сразу хватятся. Поймут, что я угнал, будут искать машину… А мне, если идти на юг через восток, придётся большой крюк делать… Найдут, догонят…
— Да, — соглашается Шубу-Ухай. И тут же снова предлагает: — Можно на Камень уйти. Перейти его, а там уже твоя земля.
— Перейти Уральские горы? — Горохов перестаёт жевать.
— А что же… Я ходил пару раз, — говорит Миша таким тоном, словно это вещь для него простая, даже обыденная.
Это был… интересный вариант. Вот только горы — место крайне опасное. Впрочем, если это не выдумка… Горохов глядит на охотника… Нет, он не походит на кабацкого балабола. Но Андрею Николаевичу нужно нечто большее, чем просто: «Я ходил пару раз». И он спрашивает:
— Сколько идти?
— До Кытлыма километров семьдесят пять… Дойдём за два дня, — отвечает Миша и, взглянув на Горохова, уточняет: — Это… если ты ходить умеешь. Потом день вверх, тяжело будет, однако… А потом уже легко, три дня всё время вниз. Так прямо к Александровску и выйдем. А можно и за два дня дойти. Если хорошо пойдём.
— То есть за шесть дней можно дойти до Александровска? — с некоторой задумчивостью спрашивает уполномоченный.
— До Кытлыма доехать можно, часов шесть ехать, тогда и за пять дней до Александровска дойдём, — уверил его Миша. — Если транспорт найдём. Тогда и воды нужно будет меньше. Да и на Камне сейчас есть чистая вода.
Пять дней; сейчас, в сезон воды, не очень жарко, хватит и трёх литров воды на день. Идти придётся в вечер, в ночь и в утро, пекло и самую тьму можно пережидать, часов по пять спать, ещё час или два на перекуры. Остаётся двенадцать часов на движение. По степи он мог сделать в лучшие свои годы за двенадцать часов все пятьдесят километров в первый день и сорок во второй, с каждым следующим днём усталость от перегрева и нагрузки будет замедлять движение. Четыре дня от Кытлыма. Это учитывая его возраст и болезнь.
— Я в горах не ходил, — говорит уполномоченный охотнику. — Там ведь трудно?
— На скалы мы не полезем, и пока вверх будем идти от Кытлыма, будет трудно, нам ведь ещё воду тащить, а вниз уже пойдём… там легко, хотя камней будет много.
Воды всегда надо брать с запасом, и Горохов прикидывает:
— Воды возьмём литров по двенадцать.
— Ага, больше не нужно, там сейчас ручьи будут. Луж много, там вода чистая, почти без тли, её можно пить через фильтр, — говорит охотник, и тут же напоминает: — Но это если до Кытлыма доедем на машине.
— Угонять машину нежелательно, — в свою очередь напомнил ему Горохов. — Покупать тоже сейчас опасно, — он делает паузу. — У твоих друзей есть машины? У охотников бывают хорошие квадроциклы для степи.
— Угу-угу… Бывают, — сразу отвечает Шубу-Ухай. И тут же добавляет: — Но они все записались в отряды… Ну, в патрули… Тем, кто на машине, тем больше платят, назначают начальниками групп и топливо дают ещё.
Это плохо, придётся идти лишних два дня, а значит, тащить на себе лишних десять литров воды. И уполномоченный всё-таки уточняет:
— Неужели у тебя нет никого с транспортом?
— У соседа есть грузовичок в три моста, — с сомнением говорит Миша. — Но он мне не большой друг, я у него воду покупаю, саранчу ему продаю, но так-то мы не друзья… Он жадный… Задёшево он не повезёт.
— Пусть везёт задорого, — сразу предлагает Горохов. — Предложи ему два рубля. Чтобы довёз до Кытлыма.
— О… За два рубля поедет, думаю, — говорит Шубу-Ухай и берёт хребет дрофы, на котором еще осталось мясо; он разламывает его напополам и одну половину отдаёт Андрею Николаевичу. Вот так вот, от печёной с луком дрофы весом в два килограмма осталась лишь куча костей. Два степных человека съели птицу за разговором. И, в общем-то, Андрей Николаевич уже не хочет есть, но, как и положено в степи, он не отказывается и вгрызается в мясную спину птицы — лучше ешь, пока еда в наличии, завтра у тебя может на неё просто не найтись времени.
Миша достаёт из кармана грязную тряпку, вытирает ею руки, затем рот и говорит:
— За два рубля согласится.
— Только что ты ему скажешь? — спрашивает Горохов. Этот вопрос и вправду непростой. — Зачем тебе ехать на Кытлым? Тем более платить за то два рубля, и как раз тогда, когда вокруг идут поиски?
Миша несколько секунд думает и отвечает:
— Скажу, что убил варана на четыреста кило, что там вырезки кило на двадцать и ещё всякого хорошего мяса центнера два, что товарищи все нанялись в патрули, больше ехать некому. А начнёт артачиться, — он думает ещё секунду и добавляет: — Я ему ещё мяса пообещаю, он жадный — согласится.
«Нет, этот Миша-Шубу-Ухай всё-таки точно не дурак. Я и сам так не придумал бы».
Но кое-что Горохова в этой придумке удивило:
— Миша, а не сильно ты размахнулся про варана в четыреста кило?
— А ты, что, не видел таких? — спрашивает охотник. Его синяя нижняя губа расползается в подобии улыбки.
— Нет, — уполномоченный качает головой, — двести кило, ну двести пятьдесят… Таких видел. Видел следы больших, по-настоящему больших. Царей барханов и кактусов, ну, может, на три центнера они и потянули бы.
— Так это ты про степных говоришь. Горные — они другие, у нас в предгорьях два с половиной центнера — это мелкий варан.
— Неужели?
— Ага… А что, еды в горах ему много. Клопов и клещей, мух, мотыльков, все кактусы, все скалы в них, для гекконов еды сколько хочешь, вот и облеплены все скалы гекконами, некоторые с руку бывают, опять же дрофы и козодоя полно, ешь — не хочу, сколопендры полно, тоже для варанов хорошая еда, осы, термиты для него же, он же всё жрёт, чего ж ему не расти, — поясняет Миша, по его тону понятно, что говорит о том, что хорошо ему известно. — Помню, у одного варана костяная чашка на башке килограммов двадцать весила, её пуля не брала… Не пробивал жакан.
Уполномоченный представил себе ороговевшее образование на голове ящера, которое не пробивает пуля, и вздохнул:
— Осы, вараны в четыре центнера, их и двухсоткилограммовых не сразу-то убьёшь, сколопендры — твари ещё те… Думаешь, пройдём? — Горохов не думает отказываться от затеи, но хочет знать о будущей дороге как можно больше.
— Я дважды ходил, один раз туда и обратно, — отвечает Миша. Потом пальцем чешет свою синюю губу и говорит: — От ос и клещей с пауками возьмём инсектицида побольше, от варана, — он кивает на стоящую возле кровати винтовку Горохова, — оружие у тебя хорошее. Отобьёмся, тем более на двоих он скорее всего и не пойдёт. Он, знаешь, тоже не дурак, — тут охотник многозначительно постучал себя по виску, показывая, что царь барханов — животное весьма неглупое. — А вот сколопендры… Их в предгорьях очень много, а вот в самих горах уже поменьше, там песка мало для них… Но даже и там они есть. Очень подлая живность, я их не люблю… Меня одна обожгла разок…
«Их никто не любит. Кроме варанов, которые их жрут».
И тогда Горохов произносит с уверенностью:
— Ну, со сколопендрами как-нибудь управимся.
Он думает, что этот разговор закончен, но Шубу-Ухай тут ему и говорит с заметным сомнением:
— Самое главное — не попасть на зургана.
— Зургана? — не понимает Андрей Николаевич.
— Его шестиногом зовут, — отвечает Миша. — Этот в здешних горах самый опасный будет. Слыхал про него?
Горохов, которого после двух суток бодрствования и очень плотного ужина уже серьёзно клонило в сон, насторожился:
— А это ещё кто? Первый раз слышу.
⠀⠀
— У него шесть ног, — начинает Миша, и тут же замолкает, не зная, как толком обрисовать шестинога, — шесть ног, но передние — это ещё и руки. Хочет — ходит на них, хочет — дерётся ими, — Горохов не понимает и поэтому молчит, а охотник, видя непонимание и интерес собеседника, продолжает: — И он умный.
— Умный? Как варан? — уточняет Горохов.
— Как человек, — разъясняет Шубу-Ухай. — И голова у него как у человека. А вот тулова как у клопа, у длинного клопа, и ноги как у клопа, ну или как у осы. И жара ему нипочём: хоть в лето, в день, будет по самой жаре ходить, хоть по скалам прыгать, ему ничего от жары не бывает.
— Ты убивал его? — интересуется уполномоченный. Он, честно говоря, не очень-то верит во всякие такие истории. Всю жизнь в песках, а про такое никогда не слыхал, и на той стороне Камня тоже про шестиногого никто ни разу ему не рассказывал.
Вот только по времени, проведённому с Мишей, Андрей Николаевич понимает, что этот человек во всякое глупое верить вот так вот, с чьих-то слов, не будет. Вот и спрашивает, а охотник его ответом и удивляет:
— Нет, не убивал, я его вообще не видал, следы видал, видал варанов разорванных, объедки от них, раза три такое было, и Куманьков про него рассказывал, он его видал, вот как тебя. Шестиног Валюшу убил. Куманьков с Валюшей вдвоём охотились, он про него и рассказал первый раз. Лет пять назад… Ага, да… Лет пять. А то все думали: что за след такой странный в предгорьях иной раз бывает. Как будто палками в грунт тыкают, — он показывает руками, как выглядит цепь следов. — Так, так, так, так… А потом, года полтора как, когда Судец и Митяй Тёмкин сгинули, наши пошли их искать, я тогда от клеща приболел, сам не пошёл, так наши кости и тряпки от Митяя нашли. По ружьишку его опознали. И следы, следы вокруг. Понятно? Вот так вот! — с каким-то дурным удовлетворением закончил рассказ охотник.
Горохову было понятно, он знал, что вараны костей не оставят, так этот зверь ещё и одежду с обувью сожрёт от жадности. Только оружие жрать не будет. И тогда уполномоченный спросил:
— А этот шестиног — он там один такой, или их целое племя?
Этот вопрос Шубу-Ухая, кажется, озадачил. Охотник задумался, сидел, смотрел на кучу костей на столе, даже поворошил их — в поисках мяса, наверное, — снова почесал свою синюю губу и после этого ответил:
— А… Не знаю я… Два следа… Нет… Сам-то никогда такого не видел. И не помню я, чтобы кто-то из наших про два следа зургана говорил. Всегда про один след говорят, — он снова задумывается на секунду. — Кто его знает, может, он и один на все наши горы.
— А как же ты ходил через Камень? Не боялся его?
Миша пожимает плечами:
— Не боялся, не думал о нём, думал, как воду нести в гору.
— А большие рюкзаки у тебя есть? — вспомнил Горохов. Он уже начинал готовить себя к серьезному походу.
— Один, но хороший, крепкий, когда варана добываю, вырезку в нём ношу, или саранчу собранную.
Уполномоченный лезет в карман, достаёт оттуда деньги и кладёт на край стола четыре рубля:
— Это на хорошую воду, на машину, на еду и батареи, купи патронов для себя, у меня есть. В общем, купи всё, что тебе нужно.
Шубу-Ухай смотрит на деньги, но брать их не торопится:
— Хорошо, всё куплю и договорюсь с соседом насчёт машины. Утром, а то сейчас спят все уже.
— А ещё мне нужно, чтобы ты дал телеграмму.
— Ну, схожу дам, раз нужно, у нас через две улицы телеграф, но он ночью не работает.
— Нужно в Тёплую Гору дать телеграмму одной женщине, её Галина зовут, чтобы она направила Петю и Мурата в Александровск и чтобы те ждали меня у гостиницы «Барханы».
— Галине телеграмму… В Тёплую Гору, да? — тут Миша говорит с некоторым замешательством. Кажется, ему легче ходить через Камень или добывать варанов, чем давать телеграммы. — Ладно, только ты мне потом всё как следует расскажи.
— Расскажу, расскажу, — обещает Горохов, у него уже закрываются глаза, — а теперь мне нужно поспать, я двое суток на ногах.
— Ага, давай поспим, я тоже без сна давно, — понимает охотник. — Ты ложись, на кровать ложись.
— А ты куда? — интересуется уполномоченный, больше тут лечь было некуда. — На пол ляжешь, что ли?
— Не-е… — Миша смеётся. — На пол никак нельзя, клещ поест. Перед дорогой это ни к чему. Ослабнуть можно. Я сейчас стену возле стола обрызгаю, да на стол лягу.
— Миша, — вдруг вспоминает Горохов.
— Чего? — замирает тот.
— А у тебя карта есть, ну гор, предгорий?
— Карта? — кажется, Шубу-Ухай удивлён. — Нет, карты нет, она мне тут не нужна.
— А мне нужна, — говорит уполномоченный. — Надо будет купить. Только хорошую, чтобы возвышенности были отражены. По горам всё-таки пойдём. Знаешь, где купить такую?
— Знаю, — по голосу охотника Андрей Николаевич понимает, что к этой затее его проводник относится с сомнением, но Горохов уверен, что если… ну, к примеру где-то в горах он вдруг потеряет Шубу-Ухая, всякое же может быть, лучше ему иметь карту.
— Если знаешь — купи мне завтра.
— Хорошо, — отвечает Миша, — встану пораньше — схожу.
Потом он достаёт инсектицид из коробки возле стола и начинает заливать стену под окном. А Горохов подпирает стулом дверь, берёт винтовку и ставит её в изголовье кровати, ложится на пластиковый матрас, не снимая обуви. Обрез под рукой, револьвер тоже рядом. По комнате разлетается резкий, химический запах инсектицида, но он его не замечает и быстро засыпает. А последняя мысль прежде, чем он заснул, была о том, что Мише всё-таки можно доверять, ведь Люсичка не может ошибаться в людях.
Когда уполномоченный проснулся, то увидал на стуле у стола лежащий рюкзак, а под столом стояли трёхлитровые баклажки с водой, их было восемь штук. А вот Миши не было. Горохов полежал ещё немного. Свет заливает комнатушку даже через серое от пыли окно. Он смотрит на часы: десятый час. Вот это он поспал! Андрей Николаевич встаёт. На столе лежат пакеты какие-то. Он подходит к столу. А там паштет, брикеты кукурузного крахмала, лепёшки, два баллона инсектицида, коробка хороших патронов, двадцать четыре штуки, трубки-фильтры, чтобы пить воду из открытых источников, два рулончика хороших тряпок на портянки.
Уполномоченный, у которого давно не было платка, взял одну тряпку и положил в карман галифе. Тут же были десяток пакетов с вяленой дрофой, две больших упаковки высушенного, тонко нарезанного кукурузного хлеба. Несколько пакетиков с вяленой тыквой. И пакет жареных с чесноком тыквенных семечек весом в килограмм.
«Не очень много для двоих, если учитывать энергозатратность перехода через горы. Миша надеется добывать еду в дороге. В принципе, это правильно. Значит, тащить придётся меньше».
Ещё кое-что из еды у него было и у самого в рюкзаке. За съестное можно было не волноваться.
В общем, он был доволен этим набором вещей, Миша знал, к чему готовился. Аптечки не было, но у него в рюкзаке лежала солдатская, полевая. Там было всё, что нужно. И главное — стимуляторы. И рядом со всеми вещами на столе лежала запечатанная в пластик хорошая и, скорее всего, дорогая карта.
Уполномоченный отложил её в сторону, с нею он собирался познакомиться повнимательнее ещё до того, как начнётся поход. Но сначала…
Горохов умылся, выпил литр воды. В горле скребло. Он почувствовал, что нужно откашляться. Он так и сделал и сплюнул в угол бурый сгусток. Раньше никогда такого с ним не было. Он растёр сгусток подошвой и пошёл пить таблетку, что дала ему Людмила. Только после этого достал из своего рюкзака пару кусочков крахмала и съел их, запив водой из трёхлитровой баклажки, что стояла под столом. Крахмал был подсоленный, вкусный, а вода чистая. После этого он закурил. И сразу снова стал кашлять.
Вскоре пришёл Миша, он был спокоен и деловит:
— Всё сделал. Сосед согласился сгонять со мной до Кытлыма за мясом. Он уже машину заправил. Спрашивал, когда выезжаем. Хочет побыстрее, чтобы потом домой по темноте долго не ехать, — охотник немного помолчал и подошёл к окну, стал смотреть на улицу через пыльное стекло. — А ты, Андрей, это… тихо тут сидел?
— Тихо, а что? — Горохов не стал ему говорить, что его дважды разбирал сильный кашель.
— Да вот оно что… Я тут следы под дверью увидал, — объясняет Миша. — Женские. Кто-то подходил к двери. Ещё стоял рядом у угла дома… Соседка у меня тут есть, Марина, — он всё продолжает глядеть в окно. — У неё проказа уже мозги жрёт, иной раз она заговаривается, но обычно ещё в своём уме. Главное, чтобы она не узнала, что у меня кто-то есть. А то… Сейчас по радио каждые пять минут говорят про сто рублей… Я, пока в магазине стоял, два раза слышал… Сам понимаешь… Сто рублей… Они всякого могут… Она может и позвонить в милицию…
— Я курил, — говорит напрягаясь Горохов. — Может, запах женщина почувствовала.
— Я тоже курю, когда угощают, но скорее всего услышала что-то, — задумчиво произнёс охотник и отвернулся от окна. — Давай я на телеграф сбегаю, дам телеграмму, да уедем побыстрее от греха подальше.
— Да, давай, — согласился уполномоченный.
Он ещё раз объяснил, куда и на чьё имя давать телеграмму.
— Ага, — кивал Миша, запоминая адресата, — ага, а этой Гале написать, чтоб она отправила Петю и Мурата в гостиницу «Барханы», что в Александровске.
— Да, — подтвердил уполномоченный. Он ещё не решил всё окончательно, но уже склонялся к мысли, что ему всё-таки будет нужен его грузовик и всё то снаряжение, что он получил перед командировкой.
Миша ушёл, заперев дверь, а Андрей Николаевич стал собираться в дорогу. Он ещё раз перебрал свой рюкзак и упаковал в него часть еды со стола, а потом взвесил его: килограммов шесть, если не семь, — и начал прикидывать вес, который ему придётся нести. Вода — двенадцать килограммов. Рюкзак шесть. Винтовка, обрез, револьвер, пистолет, патроны ко всему этому и две гранаты. Ещё килограммов двенадцать. Фляга-тайник — пара кг. Тесак. Вес подбирался к тридцати пяти килограммам. И, кстати, деньги. Казалось бы, что там, но только его свёрток с серебром и парой золотых, не считая меди в карманах, уверенно тянули на полкило.
Ну, в молодости, лет десять назад, этот вес его бы не испугал. Но пройти с такой ношей пятьдесят километров за день, да ещё по горе вверх — задача абсолютно нереальная. Это он уже понимал. Он ещё не ощущал значительного влияния заболевания на свои физические возможности, но прекрасно понимал, что воздействия болезни не избежать.
«Но болезнь ещё на ранней стадии, плюс Люсины таблетки, возможно, я ещё смогу перейти горы, в случае чего помогут стимуляторы».
Он также собрал рюкзак и для Миши, банки с водой снёс к двери, они поделят воду потом, когда выгрузятся в Кытлыме. Уполномоченный был готов выдвигаться. Только накинуть пыльник и маску с головным убором. Хотелось закурить, но теперь, после рассказа Шубу-Ухая о следах под дверью, он не решился этого делать. Сел на кровать и стал ждать. Думал даже ещё немного полежать, закрыв глаза, да не пришлось: едва устроился, как за окном негромко затарахтел моторчик. Потом послышались разговоры, и в дверном замке провернулся ключ. Миша проскользнул в комнату и тихо сказал:
— Он приехал, Андрей, давай собираться, — и тут же, оглядевшись, с удивлением добавил: — О, так ты уже и рюкзак мой собрал; тогда я буду носить вещи, а как всё снесу, так ты и выйдешь.
Горохов лишь кивнул молча: давай.
Вскоре, за две ходки, он перенёс всё в машину, в том числе и рюкзак уполномоченного, и его винтовку заодно, а потом Шубу-Ухай остановился и сказал уполномоченному тихо:
— Его Чупейко зовут. Он о тебе ещё не знает. Думает, что мы вдвоём поедем. Ты его сильно не пугай, пожалуйста. Он сосед мой.
— Сильно не буду, — пообещал Горохов, одеваясь и беря в руки оружие и надевая маску. — Там на улице никого нет?
— Нет, рядом никого, — отвечает Миша, но на всякий случай выглядывает из двери на улицу и только потом делает Андрею Николаевичу знак: давай!
Уполномоченный проскальзывает мимо него и прямо у порога дома видит небольшой, видавший виды грузовичок, дверь кабины которого гостеприимно раскрыта… Два шага, и он запрыгивает в кабину, а там… Немолодой уже мужичок, сидящий за рулём, смотрит на него удивлённо, а потом спрашивает:
— Это… В смысле чего?
— Ничего, — спокойно говорит ему Горохов, тоном самым миролюбивым. — Я друг Миши, Витя, я с вами до Кытлыма. Мне тоже мясо нужно.
А тут и сам охотник, заперев дверь, уже влезает в кабину и, хлопнув дверцей, усаживается и говорит:
— Всё… Поехали, Фёдор, поехали…
А Фёдор-то и забубнил сразу:
— Так ты не сказал, что мы втроём поедем, я думал… Знаешь что, Миша, мы так не договаривались… — по его лицу и не понять, сколько ему лет, и, видно, человек себя берёг, витамины дорогие пил: отёки на щеках были, но до синяков дело ещё не дошло.
— Поехали, Фёдор, я всё тебе сейчас расскажу, — продолжал охотник, но у него не выходило говорить убедительно.
— Нет, ты обожди, Миша, — стал упрямиться хозяин грузовичка. — Уговор какой у нас был?
Он хотел продолжить, но тут, поняв, что все эти разговоры могут затянуться, заговорил уполномоченный:
— Федя, ты два рубля за дорогу до Кытлыма уже получил?
— Ну и что, я…
И снова Горохов его не слушает, он хватает мужичка под правый локоток, держит крепко — вдруг у того оружие под пыльником, — а сам достаёт из кобуры револьвер, приставляет его к колену Чупейко и взводит курок.
— Федя, я убивать тебя не стану. Просто прострелю колено, а потом… — Андрей Николаевич приставляет ствол револьвера к нижней челюсти мужичка, — … выстрелю вот сюда, выброшу тебя из машины, и ты её никогда больше не увидишь, кстати, если ты и выживешь после этого, жить ты будешь без удовольствия. Уверяю тебя. Но если… — уполномоченный убирает револьвер от щеки водителя, — ты доставишь нас до Кытлыма, получишь ещё один рубль и уедешь оттуда на своём славном грузовичке… Ну, выбирай, пару больших пуль или свой грузовичок и рубль в придачу?
Но Чупейко всё ещё не трогается с места, он в нерешительности, и тогда Горохов снова приставляет ствол оружия к ноге водителя и говорит угрожающе:
— Ну давай уже… — Горохов снимает маску, он хочет, чтобы Фёдор видел его голодное лицо, — решай, давай, Федя, пулю или рубль…
Возможно, это и сыграло свою роль.
— Рубль, — с явной неохотой произносит Фёдор.
— Тогда поехали, Федя, поехали, ну… Втыкай передачу, давай… — говорит уполномоченный уже мягче, но револьвер при этом не прячет. — Ну, чего дожидаешься, разозлить меня хочешь? Поехали…
Феде деваться некуда, он косится на револьвер и наконец включает передачу. Грузовик трогается.
— Ну вот и молодец, — хвалит его Андрей Николаевич.
И тут подаёт голос молчавший до сих пор Шубу-Ухай:
— Э-э… Вот как нехорошо вышло…
— Чего? — уполномоченный оборачивается к нему и видит, как охотник смотрит в окно.
— Марина эта… Полоумная. Как раз выползла, когда не надо. Видала нас троих в машине, стояла, глаз не сводила. Может, из окна за нами следила, она такая…
Но теперь ничего уже сделать было нельзя, уполномоченный даже не разглядел эту Марину, где она была, откуда вылезла; он снова смотрит на водителя.
— Федя, ты не стесняйся, не стесняйся, притопи давай педаль-то! Или ты всё ещё надеешься на что-то?
— Да ничего… Ни на что я не надеюсь, — уныло отвечал Чупейко.
— Тогда поехали побыстрее! Давай, дави на газ!
Они наконец покинули улицу, и тут Фёдор хотел было пересечь трассу и поехать по едва заметной от пыли дороге на запад, но Горохов приказал ему, пока он не выровнял машину:
— Не съезжай! На юг, на юг давай, по трассе!
— Так мы на Кытлым договаривались! — зло почти кричит ему водитель. Это поездка ему нравится всё меньше и меньше.
— Туда и едем, — резко отвечает ему Горохов, — только чуть-чуть на юг возьмём сначала.
Водитель подчиняется, и машина, вильнув резко, цепляет правыми колёсами обочину, поднимая за собой большое густое облако. Горохов оборачивается назад и через специальное стекло в задней стенке кабины смотрит на оставшиеся за пылью дома. Он не видит никакой Марины, но это его не успокаивает; уполномоченный надеется, что она видит, что машина пошла на юг.
⠀⠀
— Давай, давай, Федя, не спи, — продолжал Горохов, указывая стволом револьвера на идущий впереди караван из нескольких грузовиков. — Догоняй их.
У Фёдора морда злая, всё это ему не по вкусу, глядит на дорогу исподлобья, вертит баранку и сопит, иногда косится на уполномоченного, а тот крутит головой, смотрит во все стороны на заросли колючки и кактусов, что протянулись справа и слева от дороги, и случайно бросает взгляд на Мишу, на его лицо, и хоть была ситуация напряжённая, но Горохов невольно усмехается. У Шубу-Ухая рот открыт, он что-то шепчет одними губами, глаза, мягко говоря, удивлённые: ну никак он не предполагал, что всё будет развиваться вот так вот: с угрозами, с принуждениями, с оружием.
«Да, дорогой, всё всегда так и бывает…».
Они догоняют колонну из пяти, кажется, машин, идущих на юг.
— Теперь просто езжай спокойно, — говорит уполномоченный. — Когда скажу, свернёшь к горам.
Ни у Фёдора, ни у Миши вопросов к нему нет, молчат оба, а Горохов тем временем настраивает кондиционер: жарко в кабине, она маленькая, люди сидят колено к колену.
— Не надо его насиловать, — говорит ему Федя, глядя на пыльную дорогу перед собой, — старенький он, сломается, пусть хоть так дует.
— Хорошо, — уполномоченный не хочет ещё больше накалять ситуацию, хотя ему кажется, что хозяин грузовика просто экономит за счёт прохлады топливо.
Так они едут ещё минут пять, а Андрей Николаевич понимает, что долго так по главной дороге ехать нельзя, можно нарваться на какой-нибудь пост и угодить на проверку машины; он видит первый удобный, пологий съезд с дороги на кактусовое поле, за которым начинаются небольшие барханы.
— Вот теперь можно поворачивать к горам, — говорит Горохов и показывает Фёдору: — Вот тут, давай…
Тот послушно выполняет указание, а сам бубнит при этом:
— Лишку километров десять дали.
— Нет, не десять, — уверенно возражает ему уполномоченный, — километров семь.
— А к чему это было? — не успокаивается водитель.
Андрей Николаевич мог бы, конечно, ему объяснить, что какая-то полоумная Марина видела их грузовик и в нём двух своих соседей и подозрительного незнакомца, и что если у неё хватит ума сопоставить это и объявление властей о награде за поимку преступника, она может и позвонить в милицию. А когда те поинтересуются, куда поехал грузовик с незнакомцем, то она скажет, что поехал он по дороге на юг. Вот пусть патрули на дороге его и ищут, а найти, где грузовик съехал с трассы, ещё пойди попробуй в придорожной-то пылище. В общем, всего этого рассказывать уполномоченный Фёдору не стал. Теперь, когда перед ними не было машин и поднимаемой ими пыли, он мог разглядеть горы вдали. Они были нечёткими; даже когда Фёдор включил «дворники» и смахнул пыль с лобового стекла, всё равно горы виделись уполномоченному как в дымке, дрожали своими далёкими очертаниями в жарком мареве миража. Горохов достал карту, только теперь у него есть время как следует разобраться во всём. Он находит Кытлым. Прикидывает на глаз расстояние.
— До Кытлыма семьдесят километров? Примерно.
Миша качает головой:
— От Серова, от моего дома — восемьдесят. Мне два дня идти.
— Значит, карта дрянь, — уверенно говорит уполномоченный. Вариант, что его могли подвести его навыки работы с картами, он отбрасывает: не было ещё такого. А потом чуть наклоняется вперед и смотрит на обувь охотника. Башмаки-то у Миши не очень… А идти им нужно будет по горам, и не одну сотню километров. Горохов отрывается от созерцания не новой уже обуви своего проводника и осматривает окрестности. Кактусы, колючка, термитники не очень большие. Ничего необычного — предгорья. А между всем этим — пятна песка, барханы. Они тут небольшие, и вообще песка немного, но всё равно… Восемьдесят километров за два дня… Шубу-Ухай неплохо ходит, по твёрдому грунту ходить, конечно, легче, чем по песку, но сорок километров в день — всё равно хорошо.
Машина идёт с неплохой скоростью, километров пятнадцать в час, держится от песка подальше; в принципе, Федя знает, как водить автомобиль по бездорожью. Горохов оборачивается и открывает задвижку на заднем окне кабины. Солнце слепит, но он различает трассу, что осталась далеко позади, над нею жёлто-серым облаком висит пыль. А за ними нет никого. Даже пыли за ними немного.
«Ну, ещё бы пару часов вот так никого не видеть, и можно будет успокоиться».
Так они катят час или чуть больше. А дело-то уже идёт к полудню. Андрей Николаевич косится на Фёдора, лицо у того вспотело, и он по-прежнему угрюм. Угрюм и сосредоточен.
«Скорее всего, сегодняшней поездки он никогда не простит Шубу-Ухаю. Такие, как Федя, — они злопамятные».
Уполномоченный касается крыши, она раскалена так, что пальцам больно. А Миша спит, завалившись на стойку возле двери. Голова качается на ухабах, но он не просыпается.
Всё бы ничего, вот если бы ещё кондиционер Фёдор разрешил использовать как положено. Андрей Николаевич отпивает воды и в который уже раз оборачивается и смотрит назад. Нет, за ними никто не едет.
Он снова глядит на Фёдора.
«Наверное, понимает, кто я. — Горохов ухмыляется. — И жалеет, что не сможет сдать меня Юре Сыру. За сто рублей! Нет, он точно не простит этой поездки Мише».
Тут Фёдор дёргает руль вправо и тут же возвращает его на место, и машину чуть-чуть мотает в зигзаге. Миша сразу просыпается: это отчего так? Он оглядывается.
— Птица, — говорит ему Федя.
— Дрофу с кладки подняли, — поясняет Горохов.
— А, — удовлетворённо произносит Шубу-Ухай и снова прислоняет голову к стенке кабины, закрывает глаза и добавляет: — Их дальше много будет.
Жара. Термометр на приборной доске грузовика показывает сорок четыре градуса. Теперь, куда ни погляди, везде трясутся над землёю зыбкие миражи.
Это, конечно, не летний, всё выжигающий полуденный жар. Сорок четыре градуса можно считать комфортной погодой, но в машине тепла ещё добавляют мотор и закрытые окна.
«Хоть бы дождик пошёл, что ли».
Они едут уже почти два часа, и только теперь его начало клонить в сон. Да, он этой ночью поспал, и проспал немало, но два дня до этого ему было почти не до сна. Теперь сон берёт своё. Вот только спать ему ну никак нельзя. Этот Федя, что сидит слева от него… Кто его знает, что от него можно ждать.
А у шофёра капля пота на носу висит, мокрый весь. Он горожанин, это не Горохов и не Миша-охотник. Но ведь терпит, мерзавец, кондиционер не трогает. Взял бы да прибавил бы холодка, нет… Молодец, стойкий… Упрямый, как термит. Те такие же, жариться на солнце будут, будут помирать, но пойманных тлей или песчаного клопа не отпустят, так и будут тащить добычу в термитник по солнцепёку. Барханов больше не становится, но иной раз Фёдор вёл машину совсем рядом с песчаными пятнами, и когда они проезжали мимо одного бархана — обычного такого, даже не очень длинного, — прямо перед машиной, справа от неё, песок вдруг взорвался небольшим фонтаном.
— Влево! — рявкнул Горохов и, опережая реакцию водителя, сам дёрнул руль. Машина вильнула, снова разбудив Мишу.
— Что, птица? — спрашивает он.
Но на сей раз Федя зло отвечает ему, проехав немного вперёд и останавливая машину:
— Сколопендра! Надо выйти глянуть, кажись, плюнула на машину.
— Миша, надо выйти, — спокойно, но холодно произносит Горохов.
И тогда охотник, поморгав спросонья глазами и глубоко вздохнув, взял стоявшее между ног ружьё, взвёл курки, аккуратно приоткрыл дверь и выглянул из кабины, поглядел вниз:
— Не вижу.
Горохов тоже взвёл курки на обрезе.
— Выпрыгни тихонечко, я за тобой, — и тут же повернулся к Фёдору. И предупредил его: — Даже не думай ни о чём.
— Да ни о чём я не думаю! — зло огрызнулся водитель. — Колесо либо сожгла, падаль, вот о чём я думаю.
А Миша тем временем уже вышел из машины, держа оружие наизготовку. Андрей Николаевич тоже выпрыгнул за ним и первым делом взглянул на колесо. Да, от него шёл белый дым, сколопендра приняла его за добычу. Тупая какая-то, может быть, молодая, не поняла по звуку, кто к ней приближается.
Миша обходит машину спереди, а уполномоченный, подняв обрез, идёт к задним колёсам и почти сразу находит след мерзкого существа. Оно, поняв, что машина — это не добыча, быстро пробежало немного и снова юркнуло в бархан. Закопалось в песок. Андрей Николаевич подходит шагов на пять к тому месту, где спряталась сколопендра, и стреляет. Она тут же вырывается из песка, но бежать уже не может, порция картечи переломила её, она бьётся на песке, пока Горохов не добивает её вторым выстрелом. Сколопендра красного цвета, небольшая, совсем молодая. Как раз после дождей наступают времена молодых сколопендр. Но даже у таких кислота вполне себе едкая. Он возвращается к машине, перезаряжая обрез, а там, присев у колеса, Фёдор… конечно, причитает и проклинает всё подряд:
— Ну, пустыни бог, ну надо же! Прожгла колесо! Вот тварь, а! Ну на хрена мне это всё было надо?! На хрен я согласился на эту поездку?! Вот дёрнул меня чёрт!
— Ты бы помыл колесо, — мягко предлагает ему Шубу-Ухай, глядя на колесо, от которого всё ещё идёт дым, — может, оно ещё цело, не спускает же. Видишь?
Но Федя не слушает его, он поднимает на Мишу глаза и говорит:
— Ну ты, Миша… Зараза, не забуду я тебе этой поездки никогда, — и он тихо, почти шёпотом, добавляет: — Мудак, блин…
Горохов видит, что колесо не спустило, видно, кислота не прожгла его до конца, а шофёр… А вот шофёр его уже раздражает сильно, и тогда он прислоняет ещё тёплые после выстрелов стволы обреза к открытой шее Фёдора… Тот резко дёргается и вскакивает, смотрит на уполномоченного широко раскрытыми глазами: это ты чего, это ты зачем так?
А Горохов, глядя ему в глаза, отвечает спокойно:
— Возьми манометр, проверь давление в колесе… Если оно упало, то меняй колесо, у тебя должны быть запаски, без них никто в пустыню не ездит, если давление в норме — так садись за руль и поехали. Понял?
— Далеко мы на нём не уедем, — бубнит Федя.
Он, конечно, всё сделает, как требует этот неприятный его пассажир, но поныть… Поноет он обязательно.
«Гнилой».
Впрочем, это было ясно уполномоченному ещё с первых минут их знакомства. Но чтобы не усугублять конфликт и чтобы Фёдор заткнулся, он говорит ему:
— Получишь ещё рубль за своё колесо.
— Рубль?! — снова скулит шофёр. — Такое колесо за рубль не укупишь! — а потом ещё и говорит с вызовом: — Знаешь, где купить? Покажи!
— Тебе его завулканизируют за полрубля, будет как новое, — холодно замечает уполномоченный. — А пока неси манометр. Быстрее.
⠀⠀
Поехали дальше, теперь Шубу-Ухай уже не спит, но всё равно в машине никто не разговаривает, шофёр и раньше был невесел, а теперь и вовсе сидит чёрный от злости. Вцепился в баранку, аж костяшки белые, косится на уполномоченного иной раз, но тот встречает его взгляды холодным вниманием и рукой рядом с кобурой, так что Фёдор ничего не говорит, ведёт машину дальше. А на градуснике уже сорок пять, в кабине тоже под сорок, больше из кондиционера выжать Федя не позволяет.
Так проходит ещё какое-то время, полчаса где-то, уже есть захотелось, Горохов достаёт из кармана герметичный пакет с тыквенными семечками, предлагает Мише, но тот только качает головой: не надо. Фёдору он ничего не предлагает, а съедает пару пригоршней семечек сам; баловство, конечно, но вкусно, да и голод утолён, ведь, кроме ста граммов крахмала, он сегодня ничего не ел.
А вокруг стало появляться всё больше камня и птицы. То и дело в зарослях колючки или на лужайках с кактусами он видит дроф. Их много, и они весьма крупные. Да и жирные, деликатесные козодои пару раз тяжело перелетали им дорогу. А на барханах кое-где встречались сети на саранчу. Ну, если здесь так много птицы, саранчи тут должно быть немало. Да, охотникам и собирателям саранчи тут раздолье, в барханах столько птицы он отродясь не видал. А тут каждые полкилометра они шумом мотора поднимали из заросли одну, а иной раз и пару дроф. Руки давно стали липкими, лицо тоже. В машине было душно, ну хоть пыль сюда не попадала и можно было дышать без маски.
Горохов выпил не спеша литр воды — не потому, что хотелось, а потому, что кондиционер кабину уже почти не охлаждал, а после съеденного и выпитого, как обычно, его стало клонить в сон. Миша опять прикрыл глаза… Горохов взглянул на водителя… Ну какой тут может быть сон, когда рядом с тобой едет человек с такой физиономией. Тогда Андрей Николаевич достаёт сигареты, он думает, что для Фёдора это будет ещё один повод поскулить, но тот только покосился на сигареты и ничего не сказал. Горохов сразу закурил. Да, сигареты — это большое удовольствие. Он сделал большую затяжку и выпустил струю дыма в сторону кондиционера, потом сделал затяжку ещё… И едва не поперхнулся… Ему сразу заскребло горло… Андрей Николаевич начал кашлять…
Миша встрепенулся, уселся поудобнее, а водитель теперь поглядывал на него не столько со злобой, сколько с брезгливостью: ну, чего это ты ещё… И в моей машине…
Но Андрею Николаевичу теперь было не до него. От мокроты, которую он не мог выплюнуть и которая раздражало горло, он начал ещё и давиться, задыхаться и продолжать откашливаться. Сначала он просто кашлял в кулак, а потом стал судорожно искать по карманам хоть что-то и достал из галифе тряпку, а уже после и выплюнул сгусток алого цвета. Только тогда ему стало полегче, в горле ещё першило, но теперь он уже не задыхался от спазмов.
— Ну, вообще… Теперь у меня ещё и заразный в машине! — сипел Федя, не поворачивая головы к Горохову. — Вот это я влип… Осталось только грибок подцепить в этой поездке для полного счастья.
А Андрей Николаевич взглянул на Шубу-Ухая, тот смотрел в окно на убегающую от машины огромную дрофу так умиротворённо, словно Горохов не кашлял и не давился только что кровавой мокротой, сидя рядом с ним.
«Спокойный он, этот Миша, повезло мне с ним».
Уполномоченный, ещё раз отхаркавшись и сплюнув ещё немного крови в тряпку, достал новую сигарету, предыдущую он уронил на пол, когда кашлял. И снова закурил. Федя опять косился на него зло, но теперь Горохову было так на него наплевать, что он даже подкрутил немного кондиционер. Пусть чуть-чуть прохлады прибавится в кабине. Теперь, после всего происшедшего, сон как рукой сняло. В кабине все теперь бодры и едут дальше, и Горохов даже стал успокаиваться понемногу. И, как выяснилось, преждевременно. Приблизительно через час они остановились, как говорится, в связи с физиологической необходимостью, вышли из машины все, и пока Фёдор снова оглядывал колесо, да и всю машину в целом, Миша, прихватив ружьецо, уже через минуту сделал выстрел. Горохов же, который снова закурил, увидел, как он возвращается с большой дрофой. Даже от машины охотнику далеко не пришлось отходить. Метров сто, не больше. Андрей Николаевич и водитель теперь ждали, пока он вернётся, и чтобы не стоять просто так, уполномоченный влез на камень, валун высотой в метр примерно, что был тут рядом, влез и поглядел на восток. Курил и глядел, и настроение у него портилось. Он обернулся.
— Миша, пойди сюда.
Шубу-Ухай влез к нему на камень и тоже поглядел на восток; и тут же подтвердил опасения уполномоченного:
— Пыль.
Да, там, где-то далеко-далеко, Горохов не мог на глаз определить расстояние, в степи поднималось облако пыли. И, стрельнув в кактусы окурком, Андрей Николаевич достал из кобуры с револьвером оптический прицел. И, поглядев в него несколько секунд, произнёс:
— Едут за нами, судя по всему…
— Ну, так, может, и за нами, — согласился охотник. — А может, просто сети снимать, ты же видел, сколько сетей мы проехали. А может, кто и за дрофой или за вараном. Не все пешком ходят, как я.
Очень Андрею Николаевичу хотелось бы, чтобы было именно так, вот только не очень-то ему в это верилось. Он снова поднял оптику и уставился на пыльное облако. А сам и спрашивает:
— Миша, а сколько там до Кытлыма?
Охотник поворачивается на запад, смотрит на горы.
— Часа два ещё.
А Горохову кажется, что там, вдали, не пыльное облако, а… два пыльных облака. Конечно, он пока не может быть в этом уверен, но ему так кажется, и этого для него вполне достаточно.
Охотники вряд ли будут жечь топливо вот так бестолково, гоняя по степи группами, они бы собрались в одну машину и поехали.
— Фёдор! — кричит Горохов, не убирая оптического прицела от глаза. — Заводи мотор!
Водила опять что-то бурчит злое, а сам не спешит лезть в кабину. Вот только теперь, когда ситуация, кажется, обостряется, уполномоченный не собирается миндальничать с этим уродом, он прячет оптику и, спрыгнув с камня, идёт к машине; и говорит весьма убедительно:
— В машину, полудурок, быстро, иначе останешься здесь.
Миша тоже спешит к грузовику, и когда Федя завёл мотор, все уже уселись на свои места. И Горохов говорит Фёдору:
— Нам нужно быть в Кытлыме через час.
— Да как?! — едва ли не орёт водитель.
— Да вот так! — спокойно отвечает ему уполномоченный.
— Я машину угроблю! Ты этого хочешь?
— Ничего ты не угробишь, а вот я тебя точно выброшу из машины, — на этот раз сказано это было сквозь зубы. — Поехали.
— Блин! Миша, будь ты, блин, проклят! — ругается Фёдор зло. И тут же срывается на нытьё. — Ну как же мне не повезло!
Только умение держать себя в руках не позволило уполномоченному ударить его, а иначе… С каким удовольствием он заехал бы этому уроду в тыкву… Пару раз. Но вместо этого он поворачивается к охотнику и говорит:
— Как приедем, если захочешь, Миша, можешь его убить. А то он тебе потом жизни не даст.
Миша встрепенулся, уставился на Горохова удивлённо и говорит:
— Да не буду я его убивать.
А Горохов и говорит с заметным разочарованием:
— Ну и зря, я бы его убил, — и добавляет: — С удовольствием, — а потом, поглядев на Фёдора, продолжает уже грубо: — Ну давай, давай, притопи. Мы торопимся.
Теперь ехать не так комфортно. Машину трясёт, всё-таки она идёт по бездорожью. Но уполномоченный готов это терпеть. Солнце уже начало опускаться за горы, теперь оно светит прямо в лобовое стекло, стекло сверху, как и положено, затемнено, но это помогает мало, поэтому Горохов выкручивает кондиционер на максимум, и плевать ему, что он стал чем-то позвякивать внутри, и плевать на злые взгляды Фёдора, пусть хоть лопнет от злости, уполномоченный пьёт воду, снова курит и, отодвигая заслонку на заднем окошке, то и дело смотрит из кабины назад.
Нет, пока клубы пыли ещё не видны. Но это ничего не значит. А через полчаса Федя, видно, устав сидеть молча, снова начинает ныть:
— Гоним и гоним… Мотор уже начал греться! Надо потише ехать.
Горохов глядит на градусник. Стрелка едва подползла к красному сектору на циферблате.
— Нет, не начал, езжай с той же скоростью, — замечает ему уполномоченный, — нам нужно торопиться.
А Фёдор продолжает нытьё:
— Нельзя так гнать, камень пошёл, налетим ещё, так встанем тут…
— А ты не налетай, — отвечает Горохов. — Смотри, куда едешь.
Шубу-Ухай, обычно не встревавший в их разговоры, тут заговорил:
— Ты бери вправо, — он указывает рукой на длинный, пологий песчаный подъем, уходящий в горы, — вон к тем пескам.
— Так ты, что, хочешь, чтобы я вас прямо в горы завёз? — опять причитает водитель. — Прямо до развалин, что ли?
— Так туда все ездят. Кытлым там, — немного удивлённо произносит охотник.
— У тебя три моста, включишь все, подъём пологий, грузовик пустой, машина наверх козодоем взлетит, — говорит Горохов уверенно. — Да и камней там нет. Так что давай туда. Давай-давай, не спи, Федя, не спи.
Шофёр чуть не плачет и что-то шепчет одними губами, опять, наверное, проклинает соседа, что втянул его в это дело. Но делает то, что от него требуют. Сворачивает к большой песчаной дюне, что тянется вверх и за гору.
— Миша, а сколько до Кытлыма? — спрашивает Горохов, когда колеса грузовика на пониженной передаче начали проминать под собой первый песок дюны.
— Километра два, может три, — отвечает охотник, — вот за этой горой.
И вправду, вскоре из песка появляются первые обломки зданий. Бетонные стены с дырами окон.
«Кытлым».
Андрей Николаевич снова открывает заднее окошко и смотрит назад. Нет, он не ошибся, никакие это не охотники за ними едут. Там, на востоке, в лучах катящегося к закату солнца, он уже и без всякой оптики различает пыль. И источников у этой пыли два. Два как минимум.
«В лучшем случае пятнадцать километров осталось. Но, может быть, и всего десять. Быстро едут, сволочи!».
Действительно, как ни гнал Горохов Федю, как тот ни напрягал мотор грузовичка, те, кто ехал за ними, здорово сократили расстояние. Всего за час.
«И кто же может так гонять по степи? «Багги». Эта небольшая машинка может. Но это машина пижонская. Скорее всего, это «Вараны». «Варан-60», похоже, он. Мощный, проходимый, шесть человек влезает, ещё кузов для снаряжения. И этих «варанов» две штуки. В них можно набить двенадцать человек. Возможно, это те самые ловкие ребята, с которыми я уже виделся».
Горохову очень не хотелось, чтобы его догадки были верными, но уж больно редко он последнее время ошибался.
— Едут? — коротко интересуется Шубу-Ухай.
Горохов кивает ему, наконец закрывает заслонку и оборачивается к водителю.
— Федя, ты давай-ка, поднажми.
— Да куда же ещё-то?! — чуть не плачет Фёдор, человек, видно, волнуется за свой грузовик.
— Давай-давай, поднажми, — не отстаёт от него уполномоченный, — мы почти приехали. Ещё немного, получишь два рубля и домой поедешь по холодку.
А Фёдор вдруг вылупил глаза и заорал ему в ответ:
— А-а-а…!
То ли от тоски, то ли от неутолимой злости. Но делать нечего, и, надеясь закончить всё это побыстрее, он давит на газ. И грузовик, урча коробкой, ползёт вверх — уверенно, но не так, конечно, как обещал уполномоченный. Ползёт, а не летит вверх козодоем. Дальше ехать было нельзя, даже на машинах с отличной проходимостью.
— Миша, нужно всё делать быстро, — говорит Горохов, выскакивая вслед за Шубу-Ухаем из кабины. — У нас минут пятнадцать всего.
— Я уже понял, — спокойно отвечает охотник, доставая рюкзаки и воду из кузова, — отдыхать не будем… Пойдём.
— А я? — тут же вылез из кабины и Фёдор. — Может, скажете, кто там за нами едет?
Горохов не отвечает ему, достаёт два рубля, протягивает их водителю. Он старается всегда выполнять обещанное. Протягивает деньги Феде, и когда тот берёт, закидывает рюкзак на плечи, сверху укладывает связанные вместе баклажки с водой, берёт винтовку. Получается не очень легко, но он предполагал заранее, что так будет, так что…
— Нам туда, — взвалив на себя свою ношу, говорит ему Миша и указывает ружьём на относительно пологий подъём в гору.
Без слов уполномоченный двинулся в ту сторону.
— Миша, а кого мы везли то? — и так как охотник не ответил ему, он снова спрашивает: — Эй, а ты хоть кто? — спрятав деньги интересуется на прощание водитель.
Горохов оборачивается и представляется ему:
— Старший уполномоченный Трибунала Горохов.
— Трибунала? — вот этого Фёдор никак, видно, не ожидал услышать. — А эти, — он указывает вниз, в предгорья, — тогда кто?
— Бандиты! — коротко отвечает уполномоченный и начинает подъём.
⠀⠀
Шаг, ещё шаг, ещё… Горохов иногда поднимает глаза…
У Миши не очень хорошая обувь. Горохов, идя за ним, отлично это понимает. А тут, едва присыпанные песком, камни — чёрные, острые. Даже в степи во время длинных переходов от перенапряжения обувь долго не выдерживает, швы начинают расходиться, да и сам материал иной раз лопается. Почти засыпанные песком развалины городка, что подпирал гору, остались слева от них, внизу. Теперь им был виден только белый бетонный куб бывшей трансформаторной будки на самом краю поселения. Они уходили вверх. Миша торопился. Горохов это видел. Охотник хотел забраться повыше, прежде чем те, кто за ними едут, доберутся до Кытлыма. И это было правильно, подъём пока был пологий, и на этом склоне Горохова и Шубу-Ухая было видно, несмотря на то что катящееся к закату солнце вытянуло от самых вершин гор до подъёма чёрную тень, до которой Миша и Горохов уже добрались и в которой спрятались. Но тень не гарантировала им безопасности.
«У этих… непременно будет винтовка с оптикой — разглядят и, если не уйдём выше, не скроемся из виду до темноты, — достанут!».
Так что Миша делал всё правильно.
Ветер намёл песка даже сюда, тут были целые его поляны, стекающие вниз реки, при приближении к ним серые волны саранчи поднимались и, отлетев на десяток метров, снова приземлялись на грунт. Горохов, кажется, не мог вспомнить, где он видел столько саранчи за раз.
«Вот где надо ставить сети».
Но здесь сетей нигде не было. То ли далеко от города, то ли опасно.
Он замирает на пару секунд, делает вдох и снова продолжает подъем.
Шаг, ещё шаг, ещё, ещё… И всё вверх и вверх…
В степи часто встречаются длинные барханы, которые, с точки зрения экономии сил, легче пересечь, чем обходить. И там бывает сложнее, так как под тяжестью человека с поклажей песок осыпается, нога сползает вниз и утопает в песке по щиколотку как минимум, а тут всё-таки песка меньше, он только присыпает чёрный камень и жёлтый, плотный от недавних дождей суглинок. Кажется, получается даже полегче, но в степи нужно взобраться на трёхметровый бархан, а потом спускаешься вниз, почти не прилагая усилий, а тут только вверх, вверх и вверх. Ну, если Шубу-Ухай не ошибается, вниз они пойдут только на второй день пути, а пока только так.
Охотник идёт впереди, метрах в десяти, Горохов за ним; он один раз обернулся, чтобы узнать, не видно ли приближающихся к Кытлыму машин. Нет, машины на большой песчаной насыпи ещё не появились. Впрочем, им рано. А вот Федю-водителя он раз увидел, тот бродил возле машины.
«Уезжай ты уже! — уполномоченный был уверен, что те, кто его преследуют, увидав едущий навстречу грузовик, отвлекутся на него, будут проверять, а значит, либо разделятся, либо потеряют немного времени. — Хватит осматриваться, ведь темнеет, по темноте ехать хочешь?».
Но дальше наблюдать за Фёдором у него времени не было.
Шаг, шаг, ещё шаг…
Нужно смотреть, куда ставишь ногу, в степи этого можно не делать. Угол склона, торчащие из грунта камни, есть ненадёжные места, присыпанные песком… Запросто можно оступиться, споткнуться, да ещё под весом в тридцать кг. Если просто упадёшь и немного съедешь вниз, разрывая одежду и кожу, — считай, что повезло, а то ведь можно растянуть связки или даже сломать кость в голеностопе. Нет, никакого пренебрежения здесь быть не может, полное внимание, любая оплошность приведёт… к смерти.
Шаг, ещё шаг, ещё…
А Шубу-Ухай впереди идёт… Уверенно, хорошо. Сразу видно — выносливый. И это при том, что на вид он старше Андрея Николаевича и не избалован витаминами. Всё равно держит хороший ход. Ну, несёт он, конечно, поменьше, чем Горохов. У уполномоченного целый арсенал с патронами, гранатами и тесаком, а у Миши всего-то ружьишко с ножичком, но всё равно охотник идёт весьма бодро. И Горохову приходится прилагать усилия, чтобы не отставать от него.
Шаг, ещё шаг, ещё шаг, ещё один…
Он снова оборачивается и видит, что Федя наконец развернулся и поехал от развалин по песчаному спуску вниз. Андрей Николаевич очень хотел бы знать, сколько у них с Мишей ещё есть минут, чтобы добраться до той черты, за которой их уже не будет видно снизу. Через какое время появятся преследователи? Он поднимает голову: Шубу-Ухай всё тем же своим размеренным шагом, не останавливаясь, идёт вверх, чуть выворачивая ступни, ему до конца первого их подъёма осталось… метров двести. В общем, нужно торопиться.
Ещё шаг, ещё… Кажется, с непривычки… Нет, ему не кажется, он начинает чувствовать икры. Что-то рано… В степи такое начиналось лишь через два-три часа интенсивного движения.
А Миша впереди идёт, как автомат. Выворачивает ногу, ставит её почти параллельно грунту и поднимается, ставит другую ногу…
Горохов думает, что ему сейчас не помешал бы дорогой респиратор с компрессором-нагнетателем, через его старую маску воздух нужно тянуть с усилием, плохие фильтры. Если бы знал, что ему предстоят такие приключения, — подготовился бы.
Он снова оборачивается назад. И всё ещё видит белый куб подстанции, они ушли не очень далеко; радует одно — Феди с его грузовиком уже на песчаном подъёме не видно, и тех, кто за ними ехал, тоже.
«Может, это были и вправду охотники? Просто ехали люди снимать сети и бить дрофу, — но уполномоченный понимает, что это просто его ничем не подкреплённые мечты. Нет, не будут охотники так гонять по степи, как гнали те, что шли за ними. — Уж больно быстро они нас догоняли».
Шаг, ещё шаг, ещё шаг…
Он поднимает глаза и понимает, что с Мишей их разделяет уже не десять метров, что были в начале подъёма… А вот так потихонечку, помаленечку, а ушёл Шубу-Ухай от него уже на все двадцать метров. А до черты, у которой заканчивался первый подъём, было ещё сто метров, и последние двадцать — сплошной песок. Так что нужно было ускоряться, чтобы Шубу-Ухай не ждал его.
Шаг, ещё шаг…
Да, у него в рюкзаке должен быть ещё один простенький респиратор, через этот дышать всё сложнее. От интенсивного и глубокого дыхания он ещё стал и влажным, что ухудшило пропускные качества фильтров.
Шаг, шаг, шаг, ещё шаг…
Дышать нелегко, тени становятся ещё длиннее, они уже почти чёрные, солнце заваливается за вершины гор. И становится тихо. Воздух буквально повис, и намёка на ветер нет. Верный признак скорого начала вечернего заряда.
Шаг, ещё шаг…
Миша уже взобрался и стоит, опираясь на ружьё, смотрит назад, на идущего за ним уполномоченного. Он ждёт и отдыхает.
Шаг, ещё шаг, ещё…
Горохов, в предвкушении небольшой остановки для отдыха, выкладывается, напрягает икры, чтобы добраться до Шубу-Ухая побыстрее, а когда доходит наконец, охотник у него спрашивает:
— Что с тобой? Тебе плохо?
— Чего? — не понимает уполномоченный, он, чуть сдвинув кепку, вытирает пот со лба.
— Что с твоей маской? — интересуется Шубу-Ухай. В его глазах Андрей Николаевич видит тревогу даже через запылённые стёкла очков. Он не понимает, отчего тревожится проводник, и оттягивает маску… А она вся внутри… чёрная.
Горохов стягивает перчатку и рукой проводит по губам и по носу, потом смотрит на руку и видит на ней бурые полосы — кровь.
«Блин, от напряжения даже и не заметил, как она пошла!».
— Почему ты не сказал сразу, что болен? — спрашивает Миша, и в его голосе уполномоченный отчётливо слышит упрёк.
И это его немного задевает; он лезет в карман пыльника достать таблетки и отвечает Мише с видимым спокойствием:
— Не волнуйся. Я тебя не заражу.
Закидывает таблетку в рот и запивает её. Пьёт много, долго. Когда перестаёт пить, видит, что Шубу-Ухай протягивает ему новый, самый простой и самый дешёвый респиратор: держи.
— У меня есть в рюкзаке, — отвечает ему уполномоченный и не берёт маску Миши.
— Нет времени искать, бери, — Миша не убирает руку.
«Нет времени искать».
Горохов сразу понимает, что это значит, и едва успевает надеть новый респиратор, как полы его пыльника начинает трепать первыми порывами заряда.
— Надо идти! — говорит Миша. — Ты можешь идти?
— Больше об этом не спрашивай! — холодно отвечает ему Горохов, забирая у него респиратор, а свой, испачканный кровью, пряча в карман.
— Туда, — охотник указывает ему на большую поляну кактусов, а потом чуть выше, — к тому подъёму.
Андрей Николаевич ещё раз взглянул вниз.
«А не так уж и много мы прошли!».
Он, убедившись, что там пока никого нет и никто за ними не идёт, двинулся за проводником.
Кактусы тут были удивительные. Здесь росли самые злые и колючие. Высокие, мясистые растения были усыпаны длинными и прочными иглами, но и тут… Миша, идя впереди, стволом ружья повёл в сторону: гляди. И Горохов увидел, что часть кактусов была поломана, их стволы повалены, размочалены, и ветер так измочалить бы их не смог. Только одно существо в пустыне могло лакомиться насыщенной влагой мякотью колючего кактуса — варан. По сути, это была его визитная карточка. Знак обладания этой местностью.
Мог использовать кактусы ещё и человек, но это было сопряжено с серьёзными усилиями, которых не очень-то приятный сок растения не стоил. Люди использовали этот вид кактуса только в случае жажды и наличия времени, чтобы добыть из него влагу. А вот варан — да. Он частенько трепал эти мощные стволы и, невзирая на страшные иглы, разжёвывал их.
— Это ещё не крупный был, — пояснил Миша, чуть обернувшись к уполномоченному.
Но дальше глазеть на вытоптанный вараном участок у них не получилось, начался заряд. Стало темно от поднятой ветром пыли. Да и песка в воздухе было много. Ветер в горах оказался ничуть не слабее ветра в степи, порывы его, налетавшие сзади, то и дело пытались свалить уполномоченного, сбить с ног. Они гнули кактусы, пригибая их к земле. Ветер был очень сильный, и Горохову приходилось придерживать флягу, чтобы она сильно не болталась, а ещё придерживать фуражку. Ветер, забираясь под неё, готов был сорвать головной убор, несмотря на то что он был закреплен ремешком на подбородке.
«А в общем… Это хорошо».
Уполномоченный был рад сильному ветру и тем тучам песка и пыли, что он поднимал, если преследователи — это всё-таки не его домыслы. Если они существуют и идут за ними, догоняющим придётся приложить усилия и потратить время после подъёма, чтобы на этом пологом склоне, покрытом кактусами, понять, куда же всё-таки направились беглецы.
⠀⠀
Они прижались к скале, чтобы ветер не трепал их и, не дай Бог, не повалил на склоне. Там, у выступа, прождали минут пять, пока порывы ветра не стали ослабевать и перестали засыпать путников песком, а только обдавали пылью.
Заряд наконец заканчивается, а с ним заканчивается и день, и солнечный свет. Только краешек солнца видно из-за гор, а скоро оно совсем спрячется. Поэтому нужно идти. Постараться пройти как можно больше, пока дорогу ещё можно разобрать.
Но Шубу-Ухай вдруг останавливается, начинает стряхивать с себя песок и пыль. Горохов тоже очищается; первым делом, сняв респиратор, выбивает его об руку, заодно заглядывает внутрь, нет ли крови… Слава Богу, кажется, нет. Он снимает перчатки и ими бьёт по одежде, потом запускает руку в наружные карманы пыльника, выгребает оттуда пару пригоршней песка. После снимает баклажку с водой, выпивает граммов двести воды.
Поле кактусов заканчивается, и впереди начинается следующий подъём, сплошной камень, присыпанный песком. Он менее длинный, чем первый, но более крутой, сложный. Там и кусты колючки, и пучки степного ковыля. И надо бы поторопиться, пока под ногами можно хоть что-то разглядеть, но охотник скидывает с плеч и воду, и рюкзак. Достаёт из него баллон с инсектицидом. Встряхивает его и начинает заливать себе ноги. Он не экономит вещество, обрабатывает одежду от души. Больше всего инсектицида уходит на ботинки, штаны, потом идут рукава штормовки.
Горохов, не скидывая с плеч поклажи, чтобы потом не поднимать её, ждёт, чуть опершись на винтовку. Он уже немного отдышался и мог бы покурить, но боится, что это вызовет приступ кашля или ещё что-нибудь нехорошее. И наконец Миша заканчивает обрабатывать себя, немного набрызгав на голову, и переходит к обработке обуви уполномоченного, приговаривая:
— Сейчас зальёмся как следует, а потом, по дороге, будем только добавлять понемногу.
— Нужно было ещё внизу это сделать, — предполагает Горохов, подставляя под струю вторую ногу.
— Нет, неправильно, — отвечает охотник, размеренно обливая ему брюки химикатом. — Там, где мы шли, клещей не было, только если в кактусах. Там и без этого обошлись бы. А потом заряд выветрил бы половину запаха, и теперь тут, перед камнями и колючкой, снова пришлось бы брызгаться.
Горохов думает, что охотник, возможно, и прав. И пока Миша заливает его инсектицидом, смотрит на потемневшее небо.
«Хорошо, что мало облаков!».
Он знает, что через три дня будет полнолунье, так что если не соберутся облака, то какой-то свет им даст в дороге уже поднимающаяся луна.
Миша разбрызгал, кажется, две трети баллона, прежде чем успокоился и наконец спрятал инсектицид и закинул свой рюкзак за спину. Вот только теперь стемнело окончательно, и лучше было бы подождать, но Миша, даже не выпив воды, двинулся к новому подъёму.
В принципе, это неправильно, в темноте очень легко оступиться, получить травму, лучше подождать, пока луна не взойдёт на небо как следует. Но Андрей Николаевич не собирается спорить в горах с человеком, который эти горы пересекал уже неоднократно. Он идёт за ним следом. А из-под земли начинают вылезать цикады. Горохов ещё различает их под ногами. Они уже почти сформированы. Ещё чуть-чуть, и будут раскрывать крылья.
Шаг, шаг, шаг…
Подъём начинается сразу, с первого шага, и глаза уже в принципе привыкают к темноте. И он даже видит Мишу, идущего на несколько шагов впереди него.
Шаг, ещё шаг…
И за полу пыльника цепляется колючка. Клещи вот так и попадают на одежду. Сидят на самых кончиках растительности, раскинув передние длинные лапы-крючья, словно для объятий. Ждут кого-нибудь, кого удастся «обнять».
Шаг, ещё шаг, ещё…
Он видит только тень охотника, слышит, как под его ботинками осыпается, катится вниз мелкий камень. Уполномоченному и не уследить за Шубу-Ухаем, всё его внимание сосредоточено на почве, на камнях, что попадаются ему под ноги. Главное, чтобы грунт под сапогами был твёрдый, не посыпался. И поэтому идёт он медленно. Не соизмеряя свою скорость со скоростью Миши.
А тем временем луна поднимается всё выше и выше. Он уже начинает различать и колючки по бокам от себя, и камни, на которые можно безбоязненно поставить ногу.
Шаг, ещё шаг…
Теперь он различает и пучки ковыля; если они близко, уполномоченный старается ставить ноги так, чтобы ковыль не касался его одежды.
Шаг, шаг, шаг, шаг…
От напряжения снова начинают болеть икры, быстрее, чем в прошлый раз. Он волнуется, что Шубу-Ухай далеко уйдёт от него, и потому прилагает усилия.
Шаг, шаг, шаг…
Теперь подниматься ему труднее, и не потому, что темно и растительности больше, нет… Просто этот подъём заметно круче предыдущего. Хорошо, что он короче.
Каждый шаг — усилие. Каждый шаг. Ещё шаг… Ещё…
Он поднимает глаза: хорошо, луна на небе… И фигура проводника теперь неплохо ему видна. Сколько они так идут? Уже, наверное, час, или даже больше. Сколько они прошли? Совсем немного; уполномоченный уверен, если бы сейчас был день, он обернулся бы и смог бы разглядеть там, внизу, в начале подъёма, белую бетонную будку на окраине Кытлыма.
Шаг, ещё шаг, ещё…
— Андрей, — охотник остановился.
— Что? — спрашивает Горохов. Он тоже останавливается.
— Запах чувствуешь?
Сейчас Андрею Николаевичу было не до запахов.
— Нет, не чувствую, — отвечает уполномоченный, но он предполагает, к чему ведёт этот разговор. — Что, варан?
— Ага, — откликается охотник. — Помёт где-то рядом. Свежий.
— Я ничего не чувствую, — говорит Горохов, но курки на обрезе взводит. Он знает, что помёт варана — который жрёт всё, включая кактусы и сколопендр, — пока не высохнет на солнце, имеет характерный, едкий запах. И если Миша его чувствует…
«Хотя как он мог его почуять через инсектицид?».
— Ты будь начеку, Андрей, — говорит охотник.
— Думаешь, он нападёт на двоих?
— Ну… может, он сильно голодный, — предполагает Шубу-Ухай и, повернувшись, снова начинает подъём.
Варан очень опасный зверь, и опасен он не тем, что его тяжело убить, а тем, что умный. И этот умный зверь, как правило, верно оценивает свои силы. Горохов знает, что на двоих людей варан нападает редко.
И снова они идут вверх, охотник впереди, уполномоченный на десяток шагов сзади. На самом деле луна, конечно, облегчает их задачу, но всё равно движутся они заметно медленнее, чем тогда, когда начинали подъем.
Шаг, шаг, шаг…
Снова он чувствует икры, и после этого потихоньку начинают давать о себе знать и мышцы в бёдрах. Но чёрная тень охотника с поклажей, на фоне почти чёрного неба в звёздах, колышется и неумолимо движется вверх.
И тут откуда-то справа шорох… Это сверху катятся камни. Уполномоченный сразу поднимает обрез, да и Миша останавливается и, судя по всему, поднимает ружьё. Теперь у Андрея Николаевича сомнений нет — царь пустыни тут, рядом. Они ждут несколько секунд, может, секунд десять, и дожидаются: снова на склоне справа от них падают камни. Люди ничего не видят, но оба готовы стрелять на звук. Горохов не очень хорошо стоит, да ещё и поклажа у него тяжёлая, центр тяжести высоко, он поудобнее расставляет ступни, чтобы после выстрела отдача, не дай Бог, не свалила его с ног. Уполномоченный думает, что если придётся стрелять, лучше вообще привалиться к склону. Впрочем, стрелять им в этот раз не пришлось. Следующий шорох и обвал камней случаются уже дальше. Миша ещё некоторое время ждёт, а потом и говорит:
— Ушёл, что ли… Ты, Андрей, будь настороже…
— Угу, — бурчит Горохов. Конечно, неприятно знать, что где-то тут, совсем рядом с тобой, метрах в тридцати, может быть, находится огромный ящер, который не побоится напасть и которого трудно убить даже с нескольких выстрелов. И что единственный укус через три дня, если нет серьёзного запаса антибиотиков, приведет к гарантированному заражению крови и гангрене.
Впрочем, Андрей Николаевич был рад этой полуминутной остановке. Икры хоть немного отдохнули.
И они опять начинают движение. Шаг за шагом, шаг за шагом…
Правда, теперь на небо выползла почти целая луна, и света прибавилось, но это вовсе не уменьшало нагрузку на ноги.
Шаг, ещё шаг… Шаг, ещё шаг…
И теперь, через полчаса после заряда, в этих местах наконец начинает просыпаться жизнь. В воздухе повисает густое марево звуков, звон цикад вплетается в постоянное гудение, и всё это покрывается близким шелестом крыльев. То и дело на одежду уполномоченного плюхаются большие и маленькие особи саранчи, а об шею ударился мягкий, похожий на прикосновение пыли, трупный мотылёк.
«Саранчи тут просто море. Вот где нужно ставить сети!».
И тут он слышит шипение, ну, достаточно недалеко от себя. Уполномоченный снова взводит курки на обрезе.
— Шубу-Ухай!
— Что? — тот останавливается и оборачивается.
— Сколопендра шипит справа от нас.
— А… Ага, — отвечает охотник и снова идёт вверх.
Кажется, Миша не очень боится сколопендр, а вот Андрей Николаевич наоборот…
«Уж лучше бы был варан…».
С благородным ящером всё кажется проще: люди, если это не опытные охотники, стараются без дела не забредать на территорию, где охотятся вараны, цари пустыни тоже не дураки, рядом с большими стоянками людей не появляются, это вроде паритета выживания, а вот безмозглой многоножке всё равно, кого обваривать кислотой, выпрыгнув из бархана, последний раз это было колесо Фединого грузовика. Так что уполномоченный теперь не выпускает обреза из рук.
Шаг, ещё шаг, ещё…
Кажется, осталось немного, и там, на относительно ровной площадке, можно будет отдохнуть. Тут Миша снова оборачивается к нему:
— Да, тут сколопендры. Мелкие, пара штук… Саранчу жрут. Они там, справа на склоне… Иди внимательно, Андрей.
«Ну вот, Миша, а я что говорил! А сначала не поверил мне».
Андрею Николаевичу даже приятно, что это опасное существо он заметил, услышал раньше, чем его расслышал человек, который занимается охотой всю свою жизнь.
Шаг, шаг, шаг, шаг…
Уполномоченный ждал этого; последние сто шагов, и вот наконец он вылез на плоскую поверхность.
Миша был уже там. Теперь можно было постоять, отдышаться, выпить воды. Ночь была прекрасной, лунной, прохладной, градусов тридцать семь, не больше, но пить после таких серьёзных усилий всё равно хотелось. А ещё очень хотелось присесть — на рюкзак, на тёплый камень, да на что угодно, вот только делать этого было нельзя. Если только в обработанной инсектицидом одежде. В пустыне в это время года просто на бархан ночью садиться небезопасно, а уж рядом с такой бурной растительностью, какая бушует в горах в сезон воды, — тем более. Ещё желательно обувь с брюками оглядеть, не отважился ли какой-то гад, вопреки инсектициду, прицепиться к ним. Но сейчас это сделать сложно.
Они почти ничего не говорят, отдыхают, пьют воду; так проходит минут пять, и после Шубу-Ухай произносит:
— Ну, так… Если отдохнул — пошли.
И указывает в сторону запада. Как раз между двух огромных, нависающих и справа и слева чёрных горных громад.
«Ни хрена я не отдохнул».
Уполномоченный закидывает за спину почти опустевшую баклажку, рывком подкидывает на спине рюкзак, поправляя лямки, и трогается вслед за Шубу-Ухаем.
В лунном свете он различает несколько десятков метров почти горизонтальной поверхности, заросшей колючкой, а потом начинается новый подъем.
Вверх, вверх и вверх…
Тут снова заросли колючки. Он старается идти так, чтобы опасные ветки не цеплялись за одежду. Но в лунной полутьме это не всегда получается. Количество саранчи, кажется, увеличилось. И уж точно увеличилось количество трупного мотылька. Этой мерзости здесь в изобилии, она кружит перед очками и пытается сесть то на маску, то на плечи уполномоченного. Это просто омерзительно. К этим насекомым он испытывает глубокую неприязнь. И не потому, что они ядовиты… Его неприязнь сакральна… Это черное насекомое, кажется, единственное из всех обитателей раскаленной пустыни, является верным признаком смерти. Спутником смерти и великим пустынным могильщиком. Уполномоченный отмахивается от насекомых.
«Рано, твари, рано!».
Снова тяжёлый грунт и камни с суглинком, присыпанные песком и пылью. Горохов даже не смотрит вверх, он не хочет знать, сколько ему ещё нужно пройти метров до нового места, где Миша решит остановиться. В темноте ему всё равно не видно. А тут ещё и пыли много, ботинок уже пару раз сползал вниз при попытке сделать очередной шаг, и один раз он даже пошатнулся, едва не потеряв равновесия. Нет, всё-таки, что ни говори, а тащить тридцать килограммов по относительно ровной степи, пусть даже с барханами, и переть их в гору — это разные вещи.
⠀⠀
Этот звук выделялся среди других. Он его распознал сразу. И Горохов, и его проводник не говорили об этом, но оба понимали, что, скорее всего, та пыль, которую они видели в степи позади себя, не могла быть случайной. Может, поэтому Миша шёл и шёл, и даже в темноте не хотел останавливаться.
Уполномоченный встал в неудобной для ног позе и повернул голову, чтобы лучше расслышать этот звук. Так и есть: за шумом от насекомых, висящим в воздухе, он отчётливо слышал высокую и затяжную ноту. Этот едва различимый монотонный звон спутать с чем-либо было невозможно.
Дрон.
Мотор не электрический, вот и звенит. Электрический работает намного тише, но аккумулятора в нём всего на пару часов, а этот однотактный моторчик будет вот так звенеть в небе часов шесть. Он, конечно, мог бы уйти в небо так высоко, что его не было бы слышно, но с большой высоты тепловизор не будет различать тепловой след человека на фоне разогретых за день камней. Вот он и висел так низко, что Андрей Николаевич его услышал. Искать дрон в чёрном небе бессмысленно, но тут остановился и Шубу-Ухай, он тоже услышал звук работы моторчика.
Взглянул на Горохова из темноты, но тот, смахнув с маски небольшую саранчу, посмотрел вниз, в непроглядную темноту ночи, и двинулся дальше.
— Они видят нас? — спросил охотник, оставаясь на месте.
— Да, — ответил ему уполномоченный. — Надо идти, Миша.
— Думаешь, они пойдут за нами? — охотник тоже пошёл в гору.
— Уже идут. А ещё у них может быть винтовка с тепловизором, — пояснил уполномоченный.
— А, — сказал Миша и уже на ходу продолжал: — Стрелять снизу вверх нужно уметь.
— Они умеют, — уверенно заметил ему Горохов, вспоминая свою встречу с ловкими парнями у водокачки в Губахе. — И будут стрелять при первой возможности.
Правда, Горохов был уверен, что такая возможность в ближайшее время тем, кто шёл за ними, не представится. Но всё равно…
Теперь он и Шубу-Ухай пошли ещё быстрее… Да, подгонял их навязчивый звон работы однотактного моторчика в небе и ощущение того, что кто-то снизу, сейчас, припадает к прицелу и разглядывает их силуэты через прибор ночного видения. Тут уже не до усталости ног. Они прибавили хода, если так можно говорить о подъёме на крутой склон.
Шаг, шаг, шаг, шаг…
Его напугала тяжёлая и большая цикада, с басовитым гудением прилетевшая и ударившая его в ухо.
«У, зараза!».
Он потёр ухо перчаткой и продолжил идти. И вскоре они забрались на пологий склон, заросший колючкой. Вот тут растения было уже не обойти, и они продолжили своё движение, уже не избегая прикосновений острых крючков к своей одежде. Здесь им осталось полагаться только на инсектицид.
У Горохова уже не хватало дыхания, хотелось стащить маску и вздохнуть полной грудью. Да и Миша, как выяснялось, не железный. И, дойдя до поля из колючки, он всё-таки остановился. Андрей Николаевич дошёл до него и тоже встал.
— Андрей, — говорит охотник, переводя дух.
— Что? — Горохов снимает почти пустую пластиковую банку с водой.
— Если я включу фонарик… — Шубу-Ухай показал уполномоченному фонарь, — они нас хорошо будут видеть?
— Они нас и так неплохо видят — включай, — отвечает Андрей Николаевич и допивает воду.
«А быстро я приговорил первую баклажку!».
Миша включает фонарь и начинает осматривать себя. В основном светит на ноги, а сам говорит:
— У тебя винтовка проверена?
— Нет, — говорит Горохов. — Я её не пристреливал, — он думает, что охотник собирается дать бой тем, кто запустил дрон. Но решает уточнить: — А почему ты спросил?
— Утром попытаюсь сбить дрон, — отвечает Шубу-Ухай. Он скидывает на землю свой рюкзак и начинает осматривать его со всех сторон.
— Не нужно, — вдруг говорит уполномоченный.
— Не нужно? — Миша удивляется, он даже перестаёт искать клещей. — Но они же нас видят. А летает он… я слышу… не очень высоко. Можно попробовать попасть, если винтовка хорошая.
— Это сейчас он невысоко, пока работает через тепловизор, — объясняет Андрей Николаевич. — Утром будет работать через камеру, улетит на тысячу метров вверх. Попасть будет невозможно.
— А, — понимает охотник. — Давай тебя осмотрю, — он подходит к Андрею Николаевичу и начинает осмотр с его брюк. — Значит, он так и будет висеть над нами?
— Блок управления уверенно «держит» дрон на удалении не более тридцати километров от передатчика, — поясняет уполномоченный. — И это в степи. Тут, в горах, — он делает паузу, — думаю, будет ещё меньше. Далеко от своих машин они с дроном не отойдут.
— А батарей у них нет, у этих блоков?
— Да, есть, — соглашается Горохов, — но этих батарей хватает на пару часов… Ну, пусть будет сменная батарея… Всего часа четыре, а потом заряжать надо. Думаю, что генератор они в горы не поволокут. Муторно это, да и заряжать от портативного генератора долго. Нет, скоро они нас видеть перестанут.
— Ага, понял, — говорит Миша, начинает осматривать рюкзак Горохова и находит одного за другим двух клещей, — о, вот один, а вот ещё один… О-о… Как они сели кучно, — он прижигает их зажигалкой. — Значит, мы просто уйдём отсюда, пройдём километров пятьдесят, и, может быть, завтра утром дрон от нас отстанет? Да? Я так понял?
Горохов сначала молчит, думает, а затем отвечает:
— Знаешь, Миша, нам не нужно торопиться.
— Чего? — теперь Шубу-Ухай ничего не понимает. — Ты же говорил, что у них винтовки ночные, стреляют они хорошо.
— Да я и сейчас тебе это повторю, — отвечает уполномоченный. — Вот только уходить от них быстро нам не нужно.
— О! — тут до охотника что-то дошло. — Ты никак убить их всех задумал? Думаешь утра дождаться и убить?
— Да не убьём мы их всех, Миша, — с сожалением и сомнением отвечает ему Андрей Николаевич. — Нам до боя доводить дело никак нельзя. Понимаешь, люди эти, если это те, о ком я думаю, скорее всего опытные, вооружены хорошо. А нас двое, и винтовка у нас одна.
— А что же ты хочешь? — не понимает Шубу-Ухай.
Горохов сразу не смог ему объяснить задуманное, пришлось подумать ещё.
— Понимаешь… Нам нужно, чтобы они за нами шли. Но не приближались сильно, чтобы у нас с ними до контакта дело не дошло. Пусть тащатся в горы.
— А… — понял охотник. — Думаешь, воды у них столько с собой нет, чтобы горы перейти?
— В машинах есть, но с собой они много её брать не станут, — пояснил уполномоченный. — Чтобы нас догнать, пойдут налегке. Поэтому нам и не нужно быстро уходить от них. Пусть думают, что нагнать могут. Пусть чувствуют, что догоняют. Для этого дрон и нужен.
— Ага-а, — теперь Миша всё понял. Он перестал осматривать уполномоченного. — Подумают, что мы медленно идём, пойдут за нами, а к утру поймут, что не догоняют, и вернутся к машинам. А мы уже спокойно уйдём.
— Миша… — Горохов поправляет ремни рюкзака. — Они должны идти за нами хотя бы один день.
— О, вот как?! А зачем?
— Иначе они прыгнут в свои быстрые машины и очень скоро, дня через два или три, будут уже в Губахе, соберут ещё людей, купят ещё дронов и будут дежурить между Губахой и Александровским, в предгорьях, нас дожидаться.
И тут Миша уже ничего ему не говорит, стоит рядом, а Андрей Николаевич даже лица его не видит. Горохов понимает, что это непростое дело требует для его спутника осмысления.
«О чём он сейчас думает?».
Уполномоченный тут даже усмехнулся и спросил у охотника:
— Думаешь: зачем я только влез в это дело? Да?
— Чего? — не понял поначалу Миша — и тут же, сообразив, ответил: — Нет, зачем мне так думать теперь, я сначала так думал. А теперь что, теперь уже поздно это думать.
— Миша, — говорит Горохов со значением. — Поможешь мне выбраться… добраться до Соликамска живым — сто рублей с меня. Понял? И ещё благодарность от Трибунала, а ещё устрою тебя секретным сотрудником, там зарплата небольшая, но постоянная.
— Сто рублей — это хорошо, — говорит Миша, — и зарплата — это тоже хорошо, но не за этим я тут с тобой.
— А зачем же? — интересуется уполномоченный.
— Я же тебе говорил уже, — отвечает ему охотник. — Церен сказала помочь тебе, значит, я помогу. Больше ничего мне не нужно платить.
«Ах, ну да… Церен, конечно же!».
— Идти надо, — наконец говорит Шубу-Ухай; он взваливает на плечи рюкзак, закидывает сверху баклажки с водой, — если они за нами пошли, то первый склон уже одолели.
— Я покурить хотел, — с сожалением замечает уполномоченный.
— Сейчас не нужно курить, — отвечает ему охотник. — Когда ходишь, не нужно курить, — он начинает новый подъём. — Я сам люблю курить. Когда хорошая охота — курю, когда выпиваю — курю, когда дома живу — тоже курю, а на охоте не курю.
И Горохов с ним согласен:
«Когда ходишь, не нужно курить».
Всё, они остановились.
— Впереди, кажись, опять колючка, — говорит Шубу-Ухай откуда-то из темноты.
Горохов ничего ему сказать на это не может. Он глядит на часы: стрелки на люминесцентном циферблате показывают без тринадцати два. Дальше идти нет никакой возможности. Луна ушла вправо, за огромную гору, и тут, у подножия, стало темно, нет, скорее черно. Горохов не видит ничего, даже своего проводника, который, судя по голосу, всего на десять шагов впереди него. На уполномоченного то и дело что-то падает, что-то ползает по нему и спрыгивает с него. Он не видит, что это, но надеется, что это безопасная саранча. Горохов устал. По-настоящему. Ещё до того, как они полезли на новую кручу, у него уже тряслись — ну, подтрясывались — ноги. Он даже боялся, что икры может свести судорога. Уполномоченный и припомнить не мог, когда он так уставал. Ему даже воды так не хотелось, как хотелось сбросить рюкзак и присесть на него, или хоть на камень. Или на землю.
— Андрей, а ты его слышишь? — спрашивает Миша.
И уполномоченный сразу понимает, о чем говорит проводник, и отвечает хрипло:
— Да, он почти над нами. Кажется, над нами…
Он и вправду различает среди какофонии ночной жизни монотонный, едва различимый звук моторчика.
— Идти дальше не получится. Тут хоть фонарь включай, а с фонарём — ну какая это ходьба, — говорит Миша — и добавляет то, от чего Горохов начинает тихо ликовать: — Придётся остановиться на пару часов. Рассвет часа в четыре будет, отдохнём малость.
— Да, — соглашается с ним Горохов, — этим сейчас тоже темно.
Во всяком случае, он на это надеется. Хотя… Упрямые, молодые и сильные мужики могут лезть в гору, не взяв с собой много воды, при помощи фонарей. И словно услыхав его мысли, Шубу-Ухай говорит уполномоченному:
— Давай сейчас поглядим клещей, а потом ты сядешь тут, посидишь, а я чуть спущусь вниз… На всякий случай, если эти за нами всё-таки идут, так дам тебе знать.
Охотник включает фонарик.
— А ты сам-то отдохнуть не хочешь? — интересуется Андрей Николаевич, с огромным удовольствием скидывая наконец оттянувший ему все плечи рюкзак.
— Я отдохну, отдохну, — обещает ему Миша, осматривая свои штаны с помощью фонарика.
Он заснул почти сразу, как только присел на рюкзак. И проспал… Всего минуту? Или две? Он, ещё не открыв глаза, машинально подтянул к себе обрез, когда кто-то прикоснулся к его плечу.
— Что? — произнес Горохов.
— Светает, — это был Миша. — Поспал часик. Пора идти.
«Светает? Как так, я спал пару минут!».
— Ты поешь, — продолжает охотник. — А пока ты ешь, уже виднее станет — тогда и пойдём.
«Какой светает? Темно вокруг».
Горохов почти ничего не видит в кромешной тьме. Он нащупывает рукой первую попавшуюся баклажку с водой. Долго пьет.
Смотрит на часы.
«Неужели я проспал почти час?».
Ему не верится. И тут он слышит едва различимый в переполненном звуками ночном воздухе звон: дрон никуда не делся. Вот только… На небе сплошная чернота, ни одной звезды.
Облака. Плотные. Тем, кто за ними шёл, если они не оставили это занятие, давалось это движение, скорее всего, не легко. Даже если у них у всех были тепловизионные очки.
Тем не менее нужно было спешить. Уполномоченный лезет в рюкзак и наощупь достаёт оттуда брикет крахмала, маленькую упаковку вяленого мяса дрофы, пакет с тыквенными семечками, начинает всё это быстро поедать. Засовывать в рот и, чуть разжевав, глотать. Теперь, когда глаза, что называется, пригляделись, он начинает различать контуры и вокруг себя. И на востоке стали вырисовываться очертания горы, заслоняющей восход. Миша тоже шуршит пластиком, тоже что-то ест рядом.
«Да… Пора уже солнышку выходить».
Уполномоченный отгрызает от брикета большой кусок крахмала, это основная часть его завтрака, вяленая птица, семечки, хлеб — это баловство, это скорее для удовольствия. Главное, проглотить и запить водой как можно больше крахмала, чтобы энергии хватило на весь день. В идеале ему нужно съесть половину брикета. Но это непросто. Хоть крахмал и подсолен, жевать его особого удовольствия нет. Он запивает съеденное большим количеством воды и снова откусывает кусок от брикета. И вдруг слышит хлопок.
Хлопок этот тихий, доносится откуда-то снизу, но он перекрывает гул насекомых и звон нескольких цикад в воздухе.
Андрей Николаевич перестаёт жевать. Стреляли не близко, но не так уж и далеко.
— Андрей, слышал? — интересуется Миша из темноты.
— Да, — отвечает Горохов.
— Винтовка автоматическая?
— Да. Как моя.
И тут же раздаётся ещё несколько хлопков.
— А, — догадывается охотник. — Видно, на сколопендру набрели или на варана. Это хорошо.
Но уполномоченный ничего хорошего в этом не видит, он не очень уверен, так как звук в степи и в горах распространяется по-разному, тем не менее произносит:
— Миша, нужно уходить.
— Думаешь?
— Они недалеко… Внизу…
— А, тогда нужно.
Андрей Николаевич выпивает ещё воды. А Шубу-Ухай его успокаивает:
— Ты не волнуйся, Андрей, мы поспали, а они всё шли. И ходят они хуже нас, если бы ходили как мы, уже бы догнали. Подъём у них ещё не закончился, они устали.
«Всё так, всё так, вот только…»
— Мы не должны попасть в зону их видимости, — напоминает Горохов. — Между нами должно быть что-то, какое-то препятствие…
— Ага, я помню, у них винтовки, — говорит охотник, он тоже уже закинул свой рюкзак за плечи. — Ну, пошли…
«Чуть не забыл».
Он достаёт таблетку, запивает её водой. Теперь ему нельзя про это забывать. Впрочем, сейчас он чувствует себя неплохо и даже хотел бы закурить, сделать хоть пару затяжек… Но не хочет рисковать. Андрей Николаевич помнит, какое Миша делает лицо, когда он кашляет.
«Курево потом».
Уполномоченный смотрит на часы… Три минуты пятого…Только-только всё вокруг начало приобретать очертания, вырисовываться из сплошного чёрного серыми контурами, а они уже снова шли вверх. И, казалось, каждый следующий подъём был сложнее предыдущего. Впрочем, нет, не казалось. Тут было меньше колючки, и кактусов было мало, но зато грунт: мелкий камень вперемешку с песком и пылью. Грунт, под тяжестью ноги сползающий вниз. И это ещё при плохой видимости. Они едва пошли, а уже минут через десять опять напомнили о себе икры.
«Быстро».
Начинало светлеть. И Миша, поняв, что у зарослей грунт получше, понадёжнее, теперь шёл, почти цепляя плечом и рюкзаком колючку. Уполномоченный шёл прямо по его следам.
Шаг, шаг, ещё шаг….
А вокруг потихоньку сходил на нет шум ночной жизни. Саранчи и мотылька, а также козодоев становилось в воздухе всё меньше. Может, поэтому тонкий и противный звук дрона казался особенно отчётливым.
«Ничего, скоро мы должны от него избавиться».
Он был уверен, что они с Мишей выйдут из зоны контроля этой назойливой машинки.
— Ух, блин! — воскликнул Миша.
И прежде чем Горохов успел испугаться, он услыхал хлопанье больших крыльев. Это была дрофа; охотник в утренней полутьме случайно набрёл, видно, на кладку птицы и поднял её из гнезда.
Дрофа почти не летает, но когда делает ускорение, помогает себе крыльями.
— Напугала! — Шубу-Ухай, кажется, смеётся.
А Горохов рад, что ему удалось хоть десять секунд постоять не двигаясь. И снова Миша пошёл вперёд.
Шаг, ещё шаг, ещё…
На самом деле грунт определяет многое, и теперь, когда уже стало заметно светлее, они начали выбирать те места, где земля потвёрже, стараясь пересекать мягкое, осыпающееся каменное крошево вперемешку с песком как можно реже. Обходя такие участки.
Шаг, шаг, шаг…
То, что он выпил уже одну баклажку воды из тех, что брал с собой, казалось, не сделало его поклажу легче. Ремни рюкзака впивались в плечи всё сильнее.
Шаг, шаг, ещё шаг…
Конечно, хотелось интервалы между шагами сделать побольше, а иной раз, после плохого грунта, от которого начинало ломить где-то в щиколотках, и вовсе встать и постоять хоть пятнадцать секунд, но он ни на секунду не забывал, что где-то над головой у него висит дрон, а значит, по его следам идут люди.
Уполномоченный машинально оборачивается назад. Света хватает только на то, чтобы разглядеть, что там, в паре сотен метров ниже, дальше всё укрывает серая пелена, утренняя дымка. И он снова начинает двигаться за Шубу-Ухаем.
Шаг, шаг, шаг, шаг…
Крепкий грунт тут заканчивается, до новых зарослей кактуса, под которыми желтеет твёрдый суглинок, метров сто, и Миша уже выходит на большую «поляну» сыпучей дряни из песка и камней. Уполномоченный видит, как после каждого шага охотника его стоптанные башмаки съезжают немного вниз, и нужны новые усилия, чтобы преодолеть часть пути, который человек уже преодолел, но выбирать Андрею Николаевичу не приходится, и он сам ставит ногу на песчаный склон.
Облака, плотно укрывавшие небо ночью, утром стали рваными и редкими. И как итог, из-за горы, что осталась на востоке, наконец выглянуло солнце и сразу, даже через запылённые очки, почти ослепило путников. Белое и, конечно же, горячее… Стало припекать плечи и руки с первых же секунд.
«Ну вот… Начали мы подъём вчера вечером и до сего момента шли только по «холодку».
Вчера вечером и ночью он пил воду, даже и не думая экономить, пил её ради удовольствия на каждой минутной остановке. Теперь ему стоило уже её беречь.
Шаг, ещё шаг…
Он видит, что Миша уже выбрался на твёрдый грунт и там, возле больших кактусов, остановился… Это понятно… Он тоже не железный. А Горохов снова и снова переставляет ноги, которые при каждом его шаге утопают по щиколотку в песке. Наконец он, тяжело дыша, добирается до охотника и тоже останавливается. А тот, отдохнув, двигается дальше.
Андрей Николаевич, переводя дыхание, оглядывает растения, возле которых стоит, и вдруг понимает, что никогда прежде не видал таких. И листья у них другие, и иглы… Прочнее, что ли… Но это не то, что в первую очередь должно его сейчас волновать, он поднимает глаза к небу и смотрит вверх… Нет, дрона на небе он найти не может. Улетел заправляться? Хотелось бы ещё минутку постоять, но нельзя, и Горохов снова идёт за Мишей вверх. Ставя ноги почти след в след.
Шаг, ещё шаг, шаг, шаг…
Кажется, этот их утренний участок самый длинный. Уполномоченный смотрит на часы: скоро шесть. Ему давно уже хочется пить, но Шубу-Ухай не делает привалов. Идёт и идёт вверх, монотонно переставляя свои башмаки. Горохов уже помнит, на каком ботинке больше сбит каблук. А этот бесконечный подъем всё тянется и тянется, и что ещё хуже, он становится всё более крутым, и теперь охотник идёт не прямо вверх, это делать уже сложно, а чуть под углом, таким образом облегчая подъём за счёт увеличения пройдённого расстояния.
Может, так и нужно, Горохов не даёт ему советов, это не барханы, там, в песках, он сам бы выбирал способ движения.
Шаг, ещё шаг, ещё шаг, ещё, ещё, ещё…
Только ближе к семи часам утра Шубу-Ухай наконец выдыхается сам. Тут уже почти нет колючки, а кактусы не растут до двух метров, они здесь едва достигают плеча уполномоченному. Там, на песчаной «поляне» среди колючих растений, Миша и остановился. Упёр приклад своего ружья в землю, а сам, обхватив стволы двумя руками, повис на оружии, стянув вниз респиратор. Его лицо мокрое от пота, а синяя губа синее обычного.
— Ещё двести метров, — говорит он Горохову, когда тот наконец добирается до него. — И там передохнём.
Андрей Николаевич поднимает голову и не видит конца подъёму.
«Двести метров? Хорошо бы».
Он глядит вниз. И умудряется разглядеть там белое пятнышко. Горохов, чтобы хоть полминуты ещё постоять тут, вытаскивает из кобуры прицел револьвера. И с разочарованием понимает, что там внизу белеет: это бетонная стена трансформаторной будки, что торчит на окраине Кытлыма.
«Что за хрень, идём уже двенадцать часов, ну, за исключением двух часов на отдых. И всё равно не смогли отойти от точки начала восхождения и на десять километров!».
А по карте от Кытлыма до Александровска по прямой… он не мог знать это точно, так как не считал всё, как положено… просто прикинул… километров сто тридцать, может, сто сорок…
«Пятьдесят километров за день, сорок километров за второй день пути». Да, так он ходил когда-то по степи, когда был молод. Но теперь получалось, если они будут идти с тем же напряжением и за следующие двенадцать часов будут отдыхать два часа… То пройдут по карте всего… двадцать километров. Это было неприятное открытие.
«Миша, кажется, говорил, что от Кытлыма до Александровска ходу три или четыре дня. И что после одного дня подъёма дорога пойдёт вниз. Надеюсь, он прав».
Значит, им оставалось ещё полдня подъёма. Можно было бы, конечно, спросить об этом у Шубу-Ухая, но он не стал этого делать, чтобы тот не подумал, что он уже сдулся и интересуется, когда им станет легче. Горохов прячет прицел в кобуру, поправляет рюкзак. И, взглянув в который раз на каблуки охотника, двигается за ним.
Шаг, шаг, шаг, шаг, ещё шаг…
⠀⠀
Двести метров. Миша, может быть, и не ошибся, но он, наверное, говорил о двух сотнях метров по вертикали. Иначе они не преодолевали бы их столько времени. А учитывая крутой подъём и плохую почву, им пришлось перебираться от одной лужайки кактусов к другой больше часа. Охотник, который отдыхал перед одной такой лужайкой, дожидаясь уполномоченного, указал пальцем в сторону солнца.
— Что? — спросил Горохов, едва переводя дух и ещё не понимая, куда указывал Шубу-Ухай.
— Дрон, — коротко ответил тот.
Андрей Николаевич даже не стал пытаться рассмотреть эту мерзкую штуку на фоне неба. Болталась она где-то в районе поднимающегося солнца. Он знал, что пока они не выйдут из зоны охвата передатчика, дрон будет кружить над ними постоянно.
— Ничего, пусть висит, — кричит ему Горохов, снимая очки и вытирая лоб, глаза и переносицу от пота. — Главное, чтобы шли за нами.
— А не боишься, что начнут догонять?
Андрей Николаевич поворачивается и смотрит вниз, но, конечно, никого не видит; на этом склоне много растительности и неровностей, и даже если преследователи от них всего в пяти сотнях метров, они не увидят их.
— Боюсь, — отвечает наконец уполномоченный.
— Тогда надо идти, — подводит итог разговору Шубу-Ухай.
— Да, надо… Только воды выпью.
Следующий участок был очень крутой. Настолько крутой, что уполномоченный мог помогать себе при подъёме руками, а когда сил больше не было, он мог просто опереться на колено и постоять в таком положении пару десятков секунд. А ещё он был всё в тех же невысоких кактусах, и ему приходилось выбирать дорогу так, чтобы они не цеплялись за одежду. Но у этого участка был несомненный плюс: подъем был крутой, но короткий. Им, чтобы добраться до следующей ровной площадки, потребовалось всего чуть больше часа. Горохов вылез туда за Мишей и, сделав два шага от края, остановился. А Шубу-Ухай по своему обыкновению ждал его, опираясь на ружьё.
Было утро, от ночных облаков не осталось и следа, и солнце, поднимаясь выше, начинало припекать всё серьёзнее.
«Тридцать девять… К одиннадцати подберётся к пятидесяти. Интересно… А эти, — так он для себя называл тех парней, что шли за ними, — будут пережидать жару? Или будут переть вверх по пеклу, не останавливаясь?».
Уполномоченный подумал, что они с Мишей взобрались достаточно высоко и теперь находятся на удобной площадке для наблюдения; он решил взглянуть вниз, надеясь, что с этого места ему будет хорошо виден весь участок, который они преодолели за утро. Хватило ему нескольких секунд, чтобы залезть в кобуру револьвера, вытащить прицел и взглянуть в него.
Трое… И ещё два человека чуть отстали… Метров на пятьдесят от первых трёх.
«Идут прямо по нашим следам».
— Что там? — Миша, кажется, всё понял. Он подошёл к краю и тоже поглядел вниз, а Горохов просто передал ему оптику: смотри.
Миша заглянул в прицел.
— Э-э… Рюкзаки маленькие, налегке идут.
Да, это Андрей Николаевич тоже заметил. Парни явно не собиралась пересекать весь горный массив. Им просто нужно было догнать его и после… спокойно спуститься вниз.
— А двое уже устали, — продолжает разглядывать преследователей Миша. — Отстают. До нас им ещё метров восемьсот.
«Меньше».
Уполномоченный был в этом уверен. До самого первого, что шёл за ними, было не больше семи сотен метров. Это он понял, когда глядел на преследователей через оптику.
«Миша, судя по всему, никогда не «работал» на больших расстояниях, да и неудивительно это».
Горохов взглянул на ружьишко охотника: старенькое. Сто метров — максимальная рабочая дистанция; если дистанция больше — неоправданный расход патронов.
— Миша, — Андрей Николаевич забирает прицел у проводника и снова смотрит вниз. — А ты стрелял когда-нибудь из армейской винтовки?
— Из винтовки… Из автоматической? Нет, — отвечает Шубу-Ухай. — Но я приноровлюсь, если нужно. Я стрелять умею.
«Приноровлюсь».
Уполномоченный не очень-то верит в это. Попробуй приноровись к оружию, если ты из него ни разу не стрелял, а стрелять желательно с двух сотен метров. Ближе Горохов не хотел их подпускать.
У него револьвер и винтовка, у винтовки нет оптики, у револьвера есть оптика, но прицельная дальность у револьвера даже с прицелом всего пять сотен метров, а верных — триста-триста пятьдесят. И это в идеальных условиях. Ну, допустим, условия здесь идеальные: возвышенность, освещение отличное, ветра почти нет, можно выбрать удобный камень для упора под руку…
«В принципе, подпустить их на четыреста метров…».
— Стрелять думаешь? — догадывается Шубу-Ухай. — Отсюда можно и попасть, если подождать.
Горохов не отвечает ему и продолжает смотреть вниз через оптику.
Он различает идущего первым противника.
«А они отчаянные! Знают, за кем идут, и всё равно вот так лезут в гору у меня на виду… Не боятся!».
— Если думаешь стрелять, так надо уже готовиться, — замечает охотник. — Дрон опять прилетел, не было его, а теперь прилетел. Они теперь знают, что мы тут стоим.
«А быстро они идут! Ну да… Рюкзаки-то у них небольшие…».
Горохов, честно говоря, не знает, что делать. В принципе, ещё немного — и можно будет сделать выстрел. Ну хотя бы один. Но у него есть сомнение в целесообразности стрельбы.
А охотник так и стоит рядом и всем своим видом выражает вопрос: ну так что, будешь стрелять?
И тогда уполномоченный в свою очередь спрашивает у него:
— Миша, а как быстро можно будет спуститься отсюда до Кытлыма? За три часа можно?
— Вниз идти — дело не очень тяжкое, — Шубу-Ухай прикидывает. — За три часа… За два часа можно спуститься, если спешить, — и тут же спрашивает так, словно хочет Андрея Николаевича поторопить: — Ну что, будешь стрелять?
— Нет, — наконец произносит Горохов и прячет оптику в кобуру. — Рано ещё, днём буду стрелять…
— Это если место такое днём у нас будет, — проводник немного озадачен. — Тут место хорошее, тут они как на ладони.
— Близко, Миша, к машинам близко, — уполномоченный подкидывает рюкзак на спине, устраивая его поудобнее. — Попаду в одного, остальные решат спуститься, сядут в свои машины и поедут к Александровску нас встречать в предгорьях, а мы туда придём измотанные… Найдут они нас там, — он заканчивает и берёт очередную баклажку из тех, что лежат сверху на его рюкзаке, пьёт воду. И после продолжает, задирая голову к небу, выискивая там глазами механическую птицу. — Да и дрон не даст поймать их, сейчас только винтовку вытащу из чехла или начну крепить прицел к револьверу, как наблюдатель им об этом сообщит. И они сразу залягут, попрячутся за камни.
— Угу, — вроде как соглашается охотник, сам он воду пока не пьёт, поворачивается и идёт вперед, к новому, не очень крутому подъёму.
Горохов понимал, что ему всё равно придётся стрелять, просто хотел затянуть преследователей повыше в горы. Как можно выше. Но он не знал этих мест и не мог предположить, что ему вскоре придётся пересмотреть свои планы. И перейти к их осуществлению быстрее, чем он рассчитывал.
Уже через полчаса после того, как уполномоченный заметил преследователей, они вышли на большое и открытое пространство, на длинный и пологий склон.
И Андрей Николаевич, оглядываясь, спросил у Шубу-Ухая:
— А теперь куда?
— А вот, пойдём по склону, — отвечал тот, указывая рукой совсем не туда, куда думал двигаться Горохов.
— Не вверх? — уточнил Андрей Николаевич.
— Нет, будем обходить эту гору, — пояснял Миша, продолжая показывать направление. — Пойдём по склону вот туда, туда, видишь? Будем обходить гору, вправо пойдём. А как обойдём… за горой, там будем спускаться… Вон туда, там долинка небольшая между гор, и оттуда снова начнём подниматься наверх. А потом всё, подниматься уже не будем, будем спускаться помаленьку…
— Ты говорил, что в гору будем идти день! — с некоторым упрёком заметил уполномоченный.
— Ты хорошо ходишь, — отвечал ему Шубу-Ухай. — Я думал, медленно будешь идти, вот и сказал — день подниматься.
И тут Горохов скидывает рюкзак с плеч, задирает голову вверх.
— Миша, смотри, коптер.
Охотник тоже задирает голову кверху. Они разглядывают небо, и Шубу-Ухай говорит:
— Нет, не вижу его.
И уполномоченный теперь тоже не видел.
«Может, заправляться улетел, может, радиус передатчика наконец дошёл до предела, а может, оператор прячет его за горой».
— Миша, — наконец говорит Горохов, ещё глядя в небо, — иди, как хотел идти, иди полчаса, потом скинешь свой рюкзак и возвращайся за моим. Я, как всё сделаю, так за тобой побегу. Без рюкзака мне легче будет.
— Ага, да, ты правильно придумал, — кивает охотник. — А ты стрелять пойдёшь?
— Да, — отвечает уполномоченный и снимает винтовку. — Если они сюда поднимутся, они нас видеть будут на склоне, мы будем просто мишенями, — он кивает на гору. — До того склона метров восемьсот, а у них оптика хорошая, винтовки хорошие. Нам с того склона уйти не дадут.
— Думаешь? — спрашивает Шубу-Ухай.
— Знаю, — отвечает Горохов. — Кажется, я с ними уже встречался, они даже ночью стреляли хорошо.
Андрей Николаевич снимает с плеча винтовку, кладёт её на рюкзак.
— Не берёшь? — уточняет охотник и поднимает оружие, вешает его на плечо рядом с ружьём.
— Нет, — Горохов боится, что вернётся дрон и оператор передаст тем, кто поднимается в гору, что уполномоченный идёт к ним с винтовкой, — обойдусь револьвером. Всё, иди, Миша.
— Ага, хорошо, — говорит охотник и идёт к поляне с кактусами, за которыми начинается пологий склон.
Дрон.
Сейчас это самое главное. Если он найдёт уполномоченного, то его появление над головой преследователей не будет для них неожиданностью. А ему так хотелось сделать для них сюрприз. Поэтому, несмотря на жару и усталость, он не пошёл, а побежал назад. К тому месту, откуда рассчитывал увидеть преследователей. А для того чтобы уменьшить возможность обнаружить себя, он выбрал подход к краю покатого склона через большую поляну низких кактусов. Пригибаясь и собирая себе в плечи болезненные уколы тонких и на удивление острых и твёрдых игл, он подобрался к нужному месту уже минут через пятнадцать после того, как ушёл от проводника.
Да, тут, лёжа в кактусах, он хорошо видел склон под собой. А вот его нужно было ещё рассмотреть…
Горохов достал револьвер и оптический прицел, потом, завалившись на один бок, уложил прицел на держатель. Оптика точно легла в предназначенное для неё крепление, и он стал закручивать винты. Закрутил, заглянул в прицел. Откинул барабан, поглядел на патроны, заглянул в ствол, проверил взвод, спуск. «Кольцов», конечно, делает вещи. В оружии не было ни зазоров, ни люфта в механизмах, даже вездесущая пыль, и та лежала на металле только сверху. Оружие было готово к работе.
И когда подумал, что, возможно, ему придётся какое-то время подождать преследователей в этих кактусах, первый из них как раз появился на склоне. Едва различимая тёмная точка на жёлто-сером грунте, ползущая вверх. Уполномоченный сразу стянул очки и взглянул на человека через оптику; стрелять было явно рано, разметки на линзе не хватало, чтобы начать прицеливание, — пятьсот пятьдесят или, скорее, пятьсот тридцать метров. Очень далеко, хотя цель освещена отлично и идёт в полный рост. А ещё Горохов думает, что ему повезло: дрон, даже если и появится, не сразу его заметит, «птичке» нужно будет пролететь непосредственно над ним, чтобы найти его. Кактусы хорошо прячут.
Андрей Николаевич оглядывается и вдруг видит маленького, белёсого, недавно вылупившегося из яйца клеща. Клещ крохотный, но длинные свои лапки уже раскинул и тянет их как раз к рукаву уполномоченного. Горохов достаёт зажигалку и подпаливает членистоногое. И оно падает на землю. Но тут же на соседнем кактусе он видит точно такого же белёсого… Уполномоченный палит и его, опять осматривается.
«Да тут всё в них… Вылупились после дождей…».
Но вставать и бежать отсюда он не хочет, уж больно хорошо ему видно тех, кто идёт вверх по склону. А их на склоне уже двое… Нет, трое… Андрей Николаевич решает терпеть опасное соседство с клещами.
«Ладно, будем надеяться, что инсектицид из одежды жара и солнце выжгли ещё не весь, а когда доберусь до Миши, попрошу его осмотреть меня со всех сторон».
Он поднимает оружие и начинает выцеливать приближающихся людей. Пока далеко, но понятно, что первый идёт достаточно быстро. Выносливый, гад. Его оружие Горохов рассмотреть пока не может. И все трое идут почти прямо на уполномоченного, то есть ему даже не придётся брать упреждения. Он не отрывает глаза от прицела и по разметке на линзе определяет: четыреста пятьдесят метров. Ещё минут десять, и можно было бы давить на курок. Да нет… Он будет ждать дистанции, с которой цель будет поражена гарантированно.
Горохов отрывается от прицела и осматривает склон: их всего трое. А где ещё два преследователя? Отстали? Если так, то это хорошо.
Он продолжает ждать, снова глядя в прицел на идущего первым. А тот начинает менять направление движения… Это не очень хорошо. Ему придётся ждать ещё немного. И он ждёт… Наконец на склоне появляются и остальные, теперь их пятеро, но последние сильно выдохлись, они далеко от первого. И это хорошо, что они так растянулись.
Триста пятьдесят метров.
«Интересно, Миша уже идёт за моим рюкзаком? Времени прошло уже достаточно».
Он снова заглядывает в оптику. Теперь Андрей Николаевич уже может разглядеть, что у первого преследователя армейская винтовка. Иногда на такие ставят оптику, в общем, ближе этого выносливого парня лучше не подпускать. Теперь идёт он под углом к Горохову, так что придётся стрелять с упреждением. С небольшим. На остальных он пока не обращает внимания. Уполномоченный сильно зажмуривается, а потом несколько раз моргает, чтобы привести мышцы глаза в тонус. Он находит удобное положение для руки, стягивает правую перчатку, заглядывает в прицел, находит цель, взводит курок и не дышит, замирает… А потом как положено, плавно, нажимает на спусковой крючок…
Пахххх…
⠀⠀
Горохов точно видел, как дёрнулась пола пыльника у идущего первым. И тот сразу свалился… Но… слишком ловко стал отползать в сторону. И намёка в его движениях не было на то, что он получил хоть какие-то повреждения. Враг сразу нашёл камень, за ним улёгся и подтянул винтовку с рюкзаком к себе. Он делал всё правильно, вот только в горах звук распространяется не так, как на равнине, да и не близко было до источника звука, поэтому преследователь неверно определил место, где скрывался уполномоченный, и лёг за камень неправильно. Теперь Горохов хорошо видел обе его ноги, цель меньше, но зато она статична; он снова взводит курок и на несколько секунд замирает…
Пахххх…
Вот теперь уполномоченный видит, что попал. Враг дёргается от шока и, бросив винтовку, сгибается и хватается за ногу. А потом, толкаясь здоровой ногой, меняет своё положение, заползая за камень так, что Андрей Николаевич его уже почти не видит.
«Молодец, со второго раза сообразил! А что другие?».
Он переводит взгляд чуть ниже… И увиденное его не радует: те двое, что шли за первым, уже нашли себе камень и улеглись за него, и они-то прекрасно поняли, откуда уполномоченный ведёт огонь, так как он смог догадаться, где они, только по их рюкзакам, лежащим рядом с камнем, и тут же ему стало ясно, что они готовят к бою оружие. И у Горохова не было сомнений в том, что оружие это будет посерьёзнее, чем у него. И теперь даже его позиция на небольшой возвышенности, замаскированная кактусами, уже не казалась ему значительным преимуществом. Тем более что тот, кого он ранил, уже, наверное, обрабатывает себя стимуляторами и обезболивающим и вскоре сможет принять бой. То есть по нему, по его укрытию будут вести огонь с двух сторон. А оптика у них, судя по всему, есть у всех, и патронов у этих ребят много. И не следует забывать, что снизу идут ещё двое… Они, конечно, отстали, но в этой ситуации уж поторопятся, наверное… В общем, вывод напрашивался сам собой…
«Надо убираться отсюда! Подняться повыше».
Он очень надеялся, что Шубу-Ухай уже вернулся за его рюкзаком.
«На это у него время было».
Андрей Николаевич, натянув перчатку и надев очки, не стал разворачиваться, а начал пятиться, отползать не поднимаясь, не думая уже ни об иголках кактусов, ни о клещах.
И тут он услышал звучные шлепки… Один, другой… Ещё один… Поначалу он даже не понял, что это, откуда… И только потом знакомые до боли звуки донеслись до него…
Та-та-та-та… Та-та-та…
И перед ним… пуфф… с недолетом метра в три поднялся фонтан грунта с пылью. Это стреляли справа. Стрелял раненый.
«Оклемался, сволочь, теперь бесится, за ногу свою переживает. Наверное, обидно ему».
«Обиженный» не очень прицельно — видно, он не мог видеть уполномоченного — бил просто по местности.
И снова шлепки… На сей раз Горохов понял, что это, когда на него полетели капли сока кактусов и ошмётки их мякоти. И снова чуть запоздалые звуки работы винтовки…
Та-та-та-та…
Но уполномоченный не останавливался; собирая ногами, плечами и боками все иглы, что только мог собрать, он пятился и пятился через поляну кактусов вверх по склону.
И снова… Пуффф
Мощная пуля ударила в землю в паре метров от него, его засыпало песком и мелкими комочками сухого грунта. Это было очень близко, очень…
«Неужели видят? Оптика хорошая или тепловизор?».
И тут же над головой шлепки… И всё те же винтовочные…
Та-та-та-та…
Горохов замирает, жмётся к земле. И снова на него летят капли кактусового сока.
«Вот твари!».
Это были серьёзные люди. Умелые. Они делали всё грамотно, тот, что ранен, просто прижимал его к земле непрестанным винтовочным огнём, а те, что улеглись за камнем снизу, выцеливали его… Уже не понятно, через прицел или через тепловизор, но первый же их выстрел был совсем неплохим.
Вот только у того, что был ранен, магазин должен был уже быть пуст. И тогда Андрей Николаевич, привстав на корточки, но так, чтобы не торчать над кактусами, стал быстро пробираться вверх, к спасительной линии отсечения, той линии, за которой стрелки, занявшие позиции ниже, видеть его уже не будут.
Та…
Одиноко хлопнул выстрел справа, и уполномоченный понял, что теперь раненый будет менять магазин, и уже почти в полный рост бросился вперёд, надеясь на то, что те, кто остались снизу, его через заросли точно видеть не будут.
Через полминуты он уже завалился на небольшой участок горячего песка у камня, как ему казалось, в безопасности. В его теле была целая куча игл кактуса, особенно беспокоило его левое бедро, судя по всему, там игл было несколько, и одна, кажется, вошла весьма глубоко, но он, не обращая внимания на боль и стараясь не думать о клещах, стал перезаряжать револьвер, поглядывая вниз. Горохов хотел потянуть время, чтобы Шубу-Ухай смог унести его рюкзак, а ещё он надеялся ранить кого-нибудь из преследователей. Два раненых из пяти… Это был бы идеальный вариант. Уполномоченный чуть приподнялся и ещё раз заглянул вниз; раненого он видеть не мог, а те двое, которые улеглись за камнем со снайперской винтовкой, так за камнем и сидели, целиться снизу вверх из винтовки с длинным стволом теперь им было неудобно, ребятам пришлось бы поставить оружие на камень, но тогда стрелок был бы отлично виден… В общем, трое первых притихли, и теперь он мог разглядеть на подъёме только двух последних, которые ещё поднимались по склону.
«Метров четыреста пятьдесят».
Он пожалел, что не взял винтовку с собой: попасть с такого расстояния без оптики Андрей Николаевич не смог бы, но уложить этих двоих на землю, чтобы остановить, винтовка ему помогла бы. Они устали, еле переставляли ноги. Наверное, шли без привалов всю ночь и утро… Но всё ещё шли, шли…
«Да, жаль, что не взял винтовку».
Впрочем… Он поднял револьвер и прицелился в первого идущего. Замер на секунду…
Паххх…
Плохой выстрел. Серый на солнце фонтан грунта. Пуля ударила в землю, метрах в шести или семи перед преследователем. Но те, что шли вверх, сразу, как будто ждали этого, скинули рюкзаки и нашли себе укрытия. Завалились в какую-то жиденькую растительность, за камнем. Поближе к клещам.
«Ну, как-то так».
Горохов был удовлетворён. Но теперь он хотел заняться собой, ему докучали обломки кактусовых иголок в одежде. И в районе левого плеча и в левом бедре очень крепко сидели иглы. Он морщится и, несмотря на пронзительную боль, стягивает пыльник, потом, сняв перчатку, нащупывает одну за другой две иглы в плече; не без труда, цепляя их ногтями, вытаскивает из себя. А вот с ногой вышло не всё хорошо, одну иглу он достал легко, а вот ту, что причиняла ему главное беспокойство, он достать не смог, она вошла глубоко в ткани и там сломалась.
«Придётся резать!».
Оставлять обломок иглы в теле — стопроцентный способ заполучить нарыв с возможной температурой и всеми вытекающими. Но игла вошла в заднюю поверхность бедра, ниже ягодицы, самому вырезать её было бы непросто.
Уполномоченный снова приподнимается и заглядывает вниз. Там произошли изменения: те, что шли последними, решили подняться ещё немного.
«Эх, жаль, что не зарядил рацию!».
Он с удовольствием послушал бы этих ребят в этой ситуации. Вот так вот лежать раненым на солнышке, которое припекает всё сильнее и сильнее, даже под обезболивающим не очень-то приятно.
«Что они теперь собираются делать?».
Раненого нужно спускать вниз. Ему долго лежать тут никак нельзя, а самому теперь не спуститься. Придётся его тащить.
А солнце и вправду начинало припекать не на шутку. Он взял флягу и отпил воды. А потом случайно взглянул на свой пыльник и сразу заметил на нём крупного клеща возле воротника. Придавил его стволом пистолета.
«Нужно будет всё как следует осмотреть».
Андрей Николаевич ещё раз взглянул вниз: в общем-то, времени для Миши было достаточно. И он, надев пыльник, сначала чуть согнувшись, а потом и во весь рост быстро пошёл догонять проводника.
Горохов торопился, осознавая, что если преследователи решат, что их раненый товарищ подождёт, а сами, поняв, что их уже сверху никто в прицел не рассматривает, рискнут пойти вверх — ну, мало ли, вдруг они и вправду такие храбрецы — тогда всего через полчаса они будут на том месте, где он вытаскивал из себя иглы. А ещё через полчаса, а может, даже и меньше, будут там, где они расстались с Шубу-Ухаем. И будут там со снайперской винтовкой. В общем, он торопился. И, как выяснилось, сильно торопиться ему противопоказано. И не только из-за куска иглы в бедре, которая очень досаждала ему при движении. Мешало ему кое-что и похуже. Он ещё не поднялся до нужной точки, как его стал разбирать кашель. И чтобы откашляться, ему пришлось стянуть респиратор и остановиться. Потом выплюнуть вязкую слюну с кровью, а потом ещё стоять минуту или две, приводя дыхание в порядок, так как каждый глубокий вдох вызывал у него новый приступ кашля, хотя и не такой продолжительный, как первый. Только после этого он снова смог двигаться, но теперь Горохов был осторожен и на интенсивные усилия отваживался только на коротких участках. По правде говоря, он боялся лишний раз увидеть в своей слюне кровь.
Он разглядел Мишу на следующем подъёме, тот с винтовкой в руках присел возле почти отвесной скалы и ждал. Рюкзаков рядом с ним не было — видно, уже занёс за поворот.
Андрей Николаевич начал спускаться вниз, в маленькую, зелёную от растительности долинку между двумя горными скалами. Грунт там оказался непривычно мягким из-за не просохшей после долгих дождей земли. Уполномоченный не видел Мишиных следов. Зато увидал тут на одном странном растении, не похожем ни на кактус, ни на пырей, ни тем более на колючку, очень крупного геккона.
«Ого, одного хватит на целый обед».
Он, стараясь не касаться никаких растений, проходил уже самую нижнюю точку долины, когда увидел две странные цепочки следов. В степи он никогда не встречал ничего подобного. Ровные, круглые дырки во влажном грунте. В них скопилось некоторое количество жёлтой воды. Два, судя по всему, не очень маленьких животных двигались параллельно друг другу, оставляя почти одинаковые следы… Но он даже не смог по следам определить, в какую сторону они проследовали.
«Что это за хреновина?».
Он на всякий случай подтянул из-за спины себе под руку обрез, поглядел по сторонам, но ничего подозрительного не увидел. После начал подъем на склон. Уполномоченный не торопился, он не хотел подняться к Шубу-Ухаю и начать там задыхаться от кашля. Он понял, что ему теперь лучше не спешить, а делать всё без перерасхода сил, плавно. Поэтому шёл размеренно, и даже после того как он почти десять минут поднимался к Мише, он сумел сохранить дыхание.
— Стрелял? — сразу спросил охотник, когда Горохов добрался до него и остановился, переводя дух.
— А ты, что, не слышал? — удивился уполномоченный.
— Нет. Горы, тут не всегда слышно.
— Стрелял, — Горохов останавливается и пьёт воду из фляги.
— Убил кого-нибудь?
— Нет, — отвечает Андрей Николаевич, закрывая флягу.
— Промахнулся, — в голосе охотника не слышится никакого сожаления, никакой радости. Простая констатация.
— Первый раз промахнулся, но потом человек залёг неудачно, я ранил его. В ногу.
— А добивать не стал? Не смог добить?
— Нет, не стал… — Горохов глубоко вздохнул, не надевая респиратор. — Труп нам бесполезен, а раненого им придётся нести вниз. Пусть несут. Пусть тащат его назад к машинам… Ему, конечно, рану обработают, но всё равно раненого оставлять в горах нельзя… Нужно доставить к врачам. Ты говорил, что можно вниз спуститься за три часа… Пусть попробуют дотащить раненого до машин хотя бы до ночи. А по ночи им ещё ехать до Серова. В общем, сутки у нас есть. Ну, часов двадцать, я надеюсь…
— Двадцать! О… — произнёс Шубу-Ухай с уважением. — Хорошо придумал не убивать его, — но тут же засомневался: — А вдруг они бросят раненого и пойдут за нами?
— Ну, тогда нам нужно уже идти, — сказал Горохов, чуть пожав плечами. — А то они скоро могут появиться на той горе, — он кивнул на тот склон, с которого только что пришёл. — Но мне нужно кактус из ноги достать.
— Что, глубоко ушёл?
— Угу, сам не смог достать, — говорит Горохов. — Все иголки вытащил, а эта… Обломалась. Идти с ней не хочу, боюсь, начнёт гнить…
— Нет, нет, идти с нею нехорошо… Иглу в мясе оставлять нельзя, — сразу согласился с ним охотник. — Давай дойдём до рюкзаков, до аптечки. Я вырежу из тебя иголку.
⠀⠀
Они ещё немного подождали, не появятся ли на другом склоне преследователи, — заодно Горохов окончательно пришёл в себя после подъёма — и пошли к своим рюкзакам. Уполномоченный двигался за проводником, время от времени оборачиваясь назад и замечая, что обломок иглы в бедре теперь докучает ему вполне себе ощутимо.
— Вон они, — указал Миша на рюкзаки, сложенные в тени отвесной скалы. Из-за контрастности освещения их сразу было и не увидеть.
А ещё Горохов в очередной раз подивился выносливости охотника: «Обалдеть. За то время, что меня не было, он отволок нашу поклажу достаточно далеко… Два раза сходил с рюкзаками, два раза прошёл через низину, два раза поднялся на склон и ещё раз вернулся, чтобы меня встретить. Здоровый он всё-таки».
Они добрались до рюкзаков. Скала, укрытая тенью, была вся в гекконах, десятки ящериц разбежались при их приближении, а встав рядом с тёплым камнем, он ещё разглядел на ней множество песчаных клопов. И сплошной шевелящийся ковёр песчаной тли.
«Ишь ты, песка нет, а песчаных жителей навалом. И их тут побольше, чем на барханах, немудрено, что здесь столько саранчи».
Они со своими рюкзаками втиснулись между двух камней, так что их почти ниоткуда не было видно. Потом уполномоченный достал из своего рюкзака меднабор, а оттуда — маленькие щипчики из крепкого пластика, которыми обычно вытягивают из тела заглубившихся в ткани клещей; также достал и скальпель из пластика со стальной режущей кромкой, передал всё это Шубу-Ухаю, а потом разделся… Скальпель, правда, не понадобился, резать ничего не пришлось, Миша сразу вытащил из него иглу одними щипчиками. А когда Горохов одевался, Миша и говорит ему насторожённо:
— Погоди-ка… Погоди… — что-то делает, когда уполномоченный замирает, и сообщает ему: — Клещ!
— Впился? — сразу спрашивает Горохов.
— Нет пока… Всё, поймал его, — говорит проводник, хватая клеща щипцами и щёлкая зажигалкой. — Надо осмотреть тебя полностью. Ты сними рубаху, Андрей…
— Да, надо, — соглашается Андрей Николаевич, начиная снимать рубашку. — Я в кактусах валялся, там всё в клещах было, — и тут он вспоминает: — Слушай, я тут следы в той низине видел, которую мы переходили, я в песках таких следов больше нигде не видал.
— Давай пыльник посмотрим, — говорит Миша, оглядев брюки уполномоченного, и когда Андрей Николаевич поднял пыльник, охотник поинтересовался: — А что за следы ты видел?
— Да… странные какие-то… Две цепочки, сами ровные, круглые… Их в мокром грунте хорошо было видно, два животных шли параллельно, в полутора метрах друг от друга… А может, и одно… Просто сначала прошло в одну сторону, потом вернулось обратно. А следы один за другим идут… Почти в цепочку…
Он договорил, а Миша ему не ответил. Горохов взглянул на проводника и удивился, Миша смотрел на него пристально и очень серьезно, и спросил через пару секунд:
— Так ты видел эти следы там… — он кивнул в ту сторону, откуда они пришли, — в той долинке?
— Ну да… — Горохову сразу передалось настроение проводника. — Это… это следы того… про которого ты рассказывал? Как его…?
— Зурган, — серьёзно отвечает охотник, находя ещё одного клеща на внутренней стороне пыльника. — Надо уходить отсюда, Андрей.
— Думаешь, это тот шестиног?
— У него шесть ног, все по бокам, как у клопа, идёт, два ряда дыр в земле оставляет, ноги у него твёрдые, концы острые, дыры от ног круглые, — быстро вспоминал Миша, и, кажется, Горохов в этом его описании угадывал как раз то, что видел на мокрой земле в низине.
— Два ряда, значит?
— Ага… Два ряда, — подтвердил Миша. И повторил: — Уходить надо отсюда, Андрей.
— Ну так пошли, — тревога этого опытного человека не то чтобы испугала Горохова, но заставила его насторожиться. Он быстро оделся, потом они оба выпили значительное количество воды, закинули рюкзаки на плечи, и тут Миша и говорит:
— Слушай, Андрей…
— Что?
— Ты это… ты винтовку в чехол не прячь, пожалуйста.
— Не прятать? — зачем-то переспросил уполномоченный, хотя поведение его проводника и так всё ему объясняло.
— Ага, ага… Пусть наготове будет.
— Ладно, — согласился уполномоченный, хотя в чехле и за спиной нести винтовку ему было удобнее.
В общем, они собрались и были готовы выйти из укрытия и приятной тени. Миша сначала выглянул из-за угла, всё как следует оглядел, и только потом махнул рукой: пошли.
«А людей-то он боялся поменьше».
— Миша, а как охотится этот… шестиног?
— Я его не видал ни разу, — отвечает Шубу-Ухай и, подумав немного, говорит: — Ну а как… Из засады… В предгорьях там и камни, и барханы есть, и поля колючки… Есть место, где спрятаться и прыгнуть. Говорят, он и ночью не спит. И днем не спит. Как варан, как сколопендра.
Даже в голосе до сих пор спокойного, невозмутимого весь их путь Шубу-Ухая слышатся неестественные для него нотки.
«Волнуется мужичок».
Горохов время от времени оборачивается, смотрит назад: раньше всё боялся увидеть за собой фигуры людей на каком-нибудь подъёме, а теперь уже и не знает, чего опасаться. А охотник продолжает свой рассказ и вдруг сообщает уполномоченному:
— Я раньше ходил за болота, лет пять назад ещё ходил, теперь не хожу, никто не ходит…
— Я не понял… — Горохов хочет услышать пояснения. — Так ты ходил через болота? На север?
— Нет, через болота не ходил, — отвечает Миша. — Там лодки нужны, есть люди, что на лодках через болота ходят. По Оби. Но это опасно. А я ходил вдоль болота, по Камню. Так и шёл.
— То есть ты ходил по горам, вдоль болота? — уполномоченный, честно говоря, тут начал сомневаться.
— Ага, — отвечает проводник.
— Один, что ли, ходил?
— Зачем один? Втроём с товарищами, а с нами шли те, кто хотел попасть на север без визы, — объясняет Шубу-Ухай.
— И сколько же дней вы шли? — Горохов теперь был заинтересован, но всё равно его не покидали некоторые сомнения.
— Если без детей, то за восемнадцать дней доходили, — вспоминает Миша. — Да, за восемнадцать… До Ивделя на машине, там можно заночевать, после ещё триста километров на север ехать можно, а как начинаются болота, так всё: сворачивай к горам, а там восемнадцать дней вдоль болота по горкам — и ты на севере. А там уже есть люди, с ними можно договориться, и тебя довезут до Салехарда за небольшие деньги.
— И с детьми ходили? И с женщинами? — уточняет Горохов.
— С детьми один раз ходили, — вспоминает Миша. — Двадцать два дня шли. Долго. Ага.
— На двадцать два дня, — Горохов глядит на градусник: сорок четыре градуса, — водой не запастись. Вы из болота пили, что ли?
— Нет, ты что?! Нет, — охотник качает головой, даже не поворачиваясь к уполномоченному. — К болоту близко не подходили. Там по берегу шершней много, слишком много, однако, а мы по горкам шли. Выше берега.
— Так как вы с собой столько воды несли? Колодцы, что ли, знали?
— Какие на Камне колодцы? — кажется, Шубу-Ухай усмехается. — Кто там их рыть будет, вараны, что ли? Нет. Мы ключи знали.
Тут Горохов вспомнил один случай, произошедший с ним в молодости, и произнёс с предостережением:
— Ключи — дело опасное. Придёшь к тому ключу в надежде взять воды, а его давно песком засыпало.
— Ага, так и есть, — отвечает Миша. — Один раз так и было. Пришли к одному ключу, а он засыпан. А до следующего четыре дня пути. А воды по семь литров на человека осталось. И люди с нами городские, непривычные…
— И что же вы делали?
— Шесть часов копали. Откопали. Вода, правда, поначалу была грязная, мутная, но ничего — попили. Взяли с собой, пошли дальше.
— Ваши городские, наверное, испугались, — догадывается Горохов.
— Мы и сами испугались, — вспоминает Шубу-Ухай. — Городские те были злые… Ну, не то чтобы они совсем городские… Знаешь, такие серьёзные ребятки… С оружием. Кажись, старатели. Рюкзаки у них были тяжёлые, сами всё время на взводе… Они нам деньги вперёд заплатили. Всё подвоха какого-то ждали. Мы думали, как бы стрелять со зла не начали.
И этот рассказ уполномоченного не удивил. Люди, добравшись после долгого пути по пескам, после жажды, до пересохшего колодца, друг с другом могли обойтись весьма круто.
— Интересно, — говорит Горохов. — А сколько же вы денег брали за такое дело?
— Три сотни, — отвечает Миша. — По сто рублей на каждого. Иногда больше, как с тех старателей.
— А, — не очень удивляется уполномоченный. — Неплохие деньги, но есть такие, кто и больше дал бы.
— Думаешь? — спрашивает охотник.
— Знаю таких.
— Да. Жаль, что ты раньше не пришёл, — сетует Шубу-Ухай.
— А что теперь, не ходите?
— Нет, не ходим. Один из нас троих Митя Тёмкин был, так его зурган и пожрал. А Ерёмин больше ходить за болото не хочет… Оно понятно, у него детей трое… Дочь нужно замуж выдавать. Он теперь одной саранчой промышляет. А что ему?! Машинку давно ещё купил, когда мы людей за болото водили, домишко купил, женился второй раз… Зачем ему теперь туда ходить?
— А кроме вас кто-нибудь ходит ещё?
— Кажись, теперь никто, — отвечает Миша, чуть подумав. — Ходил после нас Улук с братьями, хорошо ходил, денег много брал с людей за проводы, но два года как не вернулся. Теперь за болото можно на лодках, по Оби. Но там посты везде северяне понаставили… Не всякий раз удаётся проскользнуть… А те ребята, что на лодках ходят на Питляр, так они прохода не обещают.
— То есть деньги берут, а довести до Питляра не обещают? — всё не успокаивается с расспросами Андрей Николаевич.
— Так и есть, — рассказывает проводник. — Так и говорят: не обещаем, как дело пойдёт.
— Молодцы, — усмехается уполномоченный.
— Ага, — соглашается Миша. — Они такие.
— Слушай, Миша… — Горохову эта тема не даёт покоя. — Так вы теперь не ходите за болота после того, как шестиногий тут появился?
— Ну… Может, и так… Не ходим, как Улук пропал.
— А никто его искать не пошёл?
— Так на весь Серов и на все окрестности таких людей, кто за болота ходил, мало-мало было, человек пятнадцать. Всего, — отвечает охотник. — Да и где людей искать? В один конец, считай, три недели ходьбы. Километров четыреста пятьдесят, если по Камню идти, а если по берегу, то все пятьсот. Дорога всё время разная, то песок, то вода в болоте поднимется. Даже не ясно, где их искать. Где они шли. Какой дорогой. По верху, по камням — по низу, по барханам? Сам же понимаешь, следы и дня в степи не живут, ну, в горах дня три пробудут, не больше. Нет, не больше… Не найти их там было. Собрались мы, поговорили — и решили, что искать без толку…
Уполномоченный шёл за проводником, поглядывал по сторонам, оглядывался назад, но этот рассказ слушал внимательно. Запоминал всё рассказанное.
⠀⠀
Они потихоньку, без особых усилий, примерно за час, взобрались на пологий склон, с которого было видно значительную часть только что пройденного пути. Горохов остановился выпить воды и заметил помёт варана. Помёт был давний, высохший и присыпанный пылью. Уполномоченный произнёс:
— Видел?
— Ага, — отвечал проводник и кивнул в сторону. — Возле той травы ещё был. Тоже старый. Но всё равно… Нужно поглядывать по сторонам.
«Да, нужно; ну хоть сколопендр нет, и то хорошо».
И пока Миша никуда его не гнал, он достал оптику и стал разглядывать те места, откуда они сюда поднялись. В первую очередь, его, конечно, интересовали люди, но на всём пройдённом за последние пару часов пути людей не было.
«Всё, отвалились… Если бы ещё шли, то я бы их тут увидел. Ну или уж очень большую фору в расстоянии они нам дают, потом уже не догонят».
Можно было бы уже пойти дальше, но Шубу-Ухай так и стоял, навалившись на ружьё.
«А чего это он?».
Горохов сначала не понимал, и тут вдруг до него дошло. Миша мало спал позапрошлой ночью, и этой ночью они почти не спали. Потом, пока уполномоченный лежал в кактусах, проводник таскал по горам их рюкзаки.
«Кажется, подсела батарейка».
Андрей Николаевич поглядел на часы.
— Миша, сейчас самый жар начнётся, давай тенёк найдём. Пересидим пекло. За нами всё равно никого нет. Они отстали.
Проводник начинает озираться по сторонам; кажется, предложение Горохова ему по душе, но он всё-таки неспокоен. И Андрей Николаевич продолжает:
— А к четырём часам снова пойдём, а пока поедим нормально. А то когда ели-то?
Но проводник всё ещё сомневается:
— Опасно тут, он наши следы может найти.
«Он! Ну конечно, Миша говорит о шестиногом».
— А найдёт, — продолжает охотник, — пойдёт за нами. А мужики говорили, что ходит он на своих шести ногах так, что от него на двух никак не убежать. С рюкзаками-то…
И тогда уполномоченный, может быть, и чуть самонадеянно, похлопал перчаткой по армейской винтовке, что висела у него на плече:
— А может, нам и бегать не придётся, к тому же у меня ещё есть обрез, а у тебя ружьё, а ещё у меня хороший револьвер Кольцова. Кому из него достанется, так тому мало не покажется.
Шубу-Ухай всё равно сомневается, и тогда Горохов продолжает:
— Пойдём по пеклу — за час далеко не уйдём, а через час будет под пятьдесят. Нам всё равно придётся искать убежище. Иначе можно будет поймать тепловой удар при такой нагрузке. А это совсем не то, что нам нужно, — он поднял руку. — Вон — возвышенность, хороший камень, тень. Оттуда все стороны видно, и запад, и восток, и то, что под нами. А нас в тени видно почти не будет. Там встанем, поедим как следует, и ты поспишь часика три, а я покараулю.
— Да, так правильно, — отвечает наконец Миша. Он согласился, но в этом его согласии Горохов слышит слишком много сомнения.
«Ты глянь, как он боится этого чёрта шестиногого».
Но больше уговаривать Мишу уполномоченный не пробует, а пока тот согласился, он, поправив рюкзак, двигает на возвышенность, на которой есть уютная тень под скалой.
Там, в тени, действительно лучше; правда, тут же, после того как от них разбежались гекконы, среди тли и клопов они нашли паука.
— Надо ещё сбрызнуться инсектицидом, — замечает Миша, сбрасывая рюкзак. Горохов обратил внимание, что проводник от ноши избавился с большим облегчением.
«Ну вот… А не хотел делать привал!».
Он тоже снял свой рюкзак и начал вынимать из него еду. И пока охотник доставал банку с остатками вещества против насекомых, уполномоченный вытащил и распаковал съестное. Миша вылил на них всё, что оставалось в баллончике, и они сели есть. Два сильных человека за прошедшие сутки мало ели и много двигались, теперь оба были голодны. Так что треть от брикета крахмала была съедена ими быстро. Горохов раскрошил его на небольшие куски и разделил на две равные кучки. И они ели крахмал, запивая водой. Это было главным их блюдом. Вяленое мясо, жирный кукурузный хлеб, сладкая тыква — это всё что-то типа десерта. Потом они съели по пригоршне семечек.
— Если будет время, к вечеру добуду дрофу, — пообещал Шубу-Ухай.
— Где ты её печь будешь? — спрашивал Андрей Николаевич.
— На камнях, — отвечает охотник. — Тут везде есть чёрный камень, он за день так раскаляется, что рукой не прикоснуться. Знаю способ, как запечь её. Чеснока тут тоже много, соль я взял… Вкусно будет.
Это настроение проводника нравится Горохову; кажется, Миша уже немного отошёл от того состояния, в котором пребывал после того, как уполномоченный рассказал ему о следах, что увидел в низине.
— Отлично, — согласился Горохов. Они с Шубу-Ухаем выпили по пол-литра воды за обед.
Крахмал, вода, прочая еда… Теперь от всего этого, да и от усталости тоже, его начинало клонить в сон. И чтобы не мучаться, Горохов решил заняться делом. Но прежде сказал проводнику:
— Миша, ты поспи, часа три тебе нужно поспать, а я пока подежурю.
С этими словами он достал из кармана рюкзака карту, а потом взял свою флягу и открыл потайное дно. Вынул оттуда секстант. А Шубу-Ухай, уже мостившийся между рюкзаков, увидав незнакомый предмет, спросил:
— А это что у тебя?
— Это секстант, я с ним по солнцу и часам определяю на карте место, где мы находимся.
— А без него не определишь? — спрашивает Миша.
— Без него нет, — усмехается Горохов. — А ты, что, сможешь показать на карте, где мы сейчас?
— Смогу, — сразу отвечает охотник.
Уполномоченный разворачивает карту и протягивает её Мише.
— Ну показывай.
Тому понадобилось для этого секунд пять. Пять секунд, и грязный ноготь Шубу-Ухая оставляет на пластике бороздку:
— Вот тут мы.
Уполномоченный кивнул, положил карту на баклажки с водой, встал и, забрав с собой секстант, вышел из тени на солнце.
Он делал это сотни раз, но оказалось, что в горах процесс выведения светила на горизонт не так уж и прост. Ему пришлось походить немного, поискать удобное место и взобраться на каменистый холмик. Но и там он не смог найти идеального ракурса. А потом, когда Андрей Николаевич возвращался к Мише, он, по степной привычке, разглядывал грунт вокруг и, конечно же, наткнулся… Нет, не на помёт варана, который предполагал увидеть, а на кое-что, что показалось ему необычным.
В одном месте он увидал присыпанное пылью округлое отверстие в земле. И округлость эта была уж очень ровной, неестественно ровной. Это и привлекло его внимание. Он присел рядом и смахнул пыль. Засунул в дыру палец. Палец ушёл в землю на пару фаланг. И тут же уполномоченный нашёл ещё одну ровную округлость в метре от первой. И, конечно, это были следы. Точно такие же круглые дырки в земле он видел в низинке, только тут грунт уже высох, и следы в земле присыпало пылью и мелким песком. Больше следов не было. Дальше грунт шёл каменистый.
«Миша не обрадуется».
Он встал и огляделся, прекрасно понимая, что Шубу-Ухай видит его с возвышенности под скалой. Больше ничего подозрительного уполномоченный не увидел. Только горы, залитые белым солнцем.
Миша ни о чём его не спросил, когда он вернулся, а Горохов взял карту и отметил место, где, по его расчётам, они должны были находиться. Отметка от ногтя охотника и его точка были рядом. Не совпадали, конечно, но были близко.
«Он просто знает эти горы, был тут не один раз. А на карте высоты тоже отображены, вот он и показал правильную точку».
— Ну, — спросил Шубу-Ухай, — я угадал?
— Угадал, — ответил Горохов. Он протянул Мише карту, но тот даже не взглянул на отметки и продолжил: — А что ты там нашёл? Что разглядывал у камней?
Горохов, заранее зная, что Мише это не понравится, отвечал не торопясь:
— Следы.
— Зурган? — сразу предположил Миша. В его тоне не было и тени сомнений.
— Да, — ответил уполномоченный. — Но след старый.
— Старый — не старый, это неважно, — Миша, только что вольготно сидевший, привалившись к рюкзаку, сел ровно. Он снова был напряжён. — Это, — он обвёл всё вокруг рукой, — его место. Он здесь хозяин, мы на его земле. Андрей… — он делает многозначительную паузу. — Лучше нам уйти.
Горохов ответил ему не сразу; сначала он взял баклажку с водой, вылил граммов сто себе за пазуху, и потом постучал пальцем по своим часам.
— Сорок четыре градуса, через час будет сорок шесть, а к трём часам дня перевалит за пятьдесят… Мы под рюкзаками будем еле живы, — «и у одного из нас, и скорее всего не у меня, будет тепловой удар», — тогда для этого твоего зургана мы точно будем лёгкой добычей, мы даже для маленького варана будем лёгкой добычей… До четырёх нам из-под этой скалы лучше не высовываться.
Кажется, и в этот раз слова Горохова вынудили охотника согласиться.
— Спать нельзя, — наконец произносит Миша. — Он очень быстрый.
— Тебе спать можно, — уверенно произнёс Горохов. — Тебе можно спать спокойно. Этот шестиногий быстрый, но я тоже не медленный.
И тут Горохов лезет себе в патронташ и из подсумка достаёт пистолетный магазин с яркой зелёной полосой; он показывает его Шубу-Ухаю.
— Миша, а ты знаешь, кто я?
— Ты из Трибунала, — отвечает тот.
— Да… Я уполномоченный Трибунала, а это, — он всё ещё держит магазин в руке, — патроны с сильнейшим токсином. Нам выдают его в Трибунале для самых опасных существ в степи. Этот токсин валит двухсоткилограммового бота за пару секунд. Думаю, и твоей многоножке хватит одной пули, — после этого он достаёт из рукава пыльника пистолет и меняет в нём магазины. — Миша, ложись и спи. Всё будет нормально.
— Токсин… Это что? — наконец спрашивает охотник.
— Это яд, — поясняет Горохов. — Очень сильный яд.
Не то чтобы это Мише нравилось, но доводы уполномоченного, его уверенный тон, а может быть, и пистолетный магазин с токсином заставили охотника вздохнуть и снова навалиться на рюкзак. Но даже после этого он сказал:
— Андрей, спать нельзя, дремать нельзя. Смотреть надо всё время.
— Миша, я всё понял, — уверенно сказал Горохов и добавил: — А тебе надо поспать. Ночью нам будет непросто, нужно, чтобы ты отдохнул.
— Я посплю два часа, потом спать будешь ты, — говорит Шубу-Ухай и снова начинает: — Андрей, дремать нельзя.
— Я понял, Миша, понял, спи давай уже, — говорит уполномоченный уже с некоторым раздражением.
И когда, поглядев на него долгим взглядом сомневающегося человека, проводник наконец закрывает глаза, Горохов снимает винтовку и обрез, прислоняет оружие к рюкзаку, садится рядом. Миша, стена, рюкзаки рядом, оружие под рукой. Он сидит, стараясь к стене не прикасаться. И к рюкзаку тоже. Лучше ни на что не опираться; в такой ситуации, если опереться, организм это воспринимает как сигнал к отдыху. Ко сну. Глаза сами будут закрываться, несмотря на иссушающий дневной зной. Он глядит на термометр, столбик подтягивается к сорока пяти. Но, кажется, ветерок не даёт ему почувствовать жар полудня. Андрей Николаевич ставит перед собой баклажку воды. У него есть один проверенный способ пережидать дневную жару и не спать при этом, даже если ты сильно устал. Этому способу научил его один из старых охотников, звали его Тереньги Васин, старик был из тех, с кем мальчишка Горохов начинал в детстве постигать степь.
— Просто поставь перед собой флягу и жди ровно пятнадцать минут, — учил его умудрённый опытом охотник, у которого левая рука от локтя до пальцев была до белой кожи сожжена кислотой сколопендры, а лицо к пятидесяти годам уже серьёзно изуродовано проказой.
— Ждать пятнадцать минут? — уточнял Андрюха. Кажется, ему тогда уже исполнилось двенадцать.
Они тогда сидели на длинной дюне, сплошь уставленной сетями, и ждали утра, времени, когда можно будет начинать выбирать из сетей саранчу, а заодно надеялись, что к застрявшей в сетях саранче, как на живца, может пожаловать и хорошая дрофа. Ружья держали наготове. Жарко особо не было, но Андрей давно хотел пить, а ещё серьёзно устал за день, но старика слушал внимательно и к фляге не прикасался.
— Да, пятнадцать минут, — шепелявил охотник. Верхняя синяя губа старика заметно припухла, и от этого его речь была не совсем внятна. — Можешь засекать по часам. Часы у тебя есть…
— Есть у меня часы, — Андрей показывал старику отцовские часы, с термометром, компасом и светящимся в темноте циферблатом.
— Во-от… Хорошо. Ждёшь, значит, ровно пятнадцать минут, а потом, как минуты пройдут, делаешь маленький глоток.
— Маленький?
— Да, маленький. Самый маленький. Самый…
— Ну и что дальше?
— Вот, значит… Делаешь глоток, закрываешь флягу, ставишь перед собой и снова засекаешь время, — учил мальчишку старый охотник.
— И что? Потом ещё пятнадцать минут ждать? — разочарованно спрашивал Андрей.
— Нет, не пятнадцать. За пятнадцать минут ты можешь заснуть, свалиться на песок и «поймать» паука или клеща, ждёшь теперь пять минут.
— Ждёшь пять минут, а потом снова делаешь глоток воды, — догадался мальчишка.
— Маленький глоток воды, — поправил его дед.
«Хрень какая-то, — думал про себя мальчишка, глядя на красный огонёк сигареты, что движется в темноте рядом. — Чего мучиться, чего терпеть минуты эти, когда можно взять и выпить целых двести граммов воды сразу. Это же так приятно, напиться после жажды. А тут сиди и жди, как дурак… Буробит дед что-то, из ума, что ли, выживает помаленьку».
— И так каждые пять минут ты выпиваешь один глоток. И от жажды не помрёшь, и воду сэкономишь, и сон переборешь, — заканчивал свой рассказ старый охотник Васин.
Вот только ученик сильно сомневался в таком способе экономии влаги и тряс флягой, с удовольствием отмечая, как плещется в ней изрядная порция воды.
⠀⠀
Он засёк время и стал смотреть по сторонам. Место под скалой, тень, где они расположились. Это было и вправду очень удобно. Возвышенность, с которой ему было видно всё градусов на двести, а за спиной скала. Низинка меж двух холмов на востоке, через которую они прошли, пологий склон, плотно поросший кактусами на юге. И заваленный камнями подъём на гору — дорога, которую им ещё предстоит пройти. Близился полдень, всё вокруг приобрело резкие линии, чётко делящие белый солнечный свет и тени. Он оглядел всё вокруг. А тут и подошло время, пятнадцать первых минут прошли, и Миша проспал их спокойно.
Вода тёплая, да и не очень хотелось пить, но ритуал есть ритуал. Он закрывает баклажку с водой и смотрит на своего проводника. Странное дело, но Горохов рад, что этот простой человек проспал хоть столько. Андрей Николаевич всегда считал себя выносливым и сильным, и не только он сам так считал, и теперь он сидит и думает: смог бы он в одиночку отважиться пересечь Камень или искал бы путь в обход через юг?
Сорок шесть градусов. День докатился до полудня. Температура будет расти ещё два, а может, и все три часа. Но уполномоченный опять замечает, что здесь, в тени, ему не так уж и жарко.
«Это из-за ветерка?».
А ещё он вспоминает о таблетках. Вот только не может вспомнить, пил ли он их сегодня или нет? Андрей Николаевич достаёт таблетку, сидит, вертит её в грязных пальцах, поглядывает на часы, ждёт, когда пройдёт пять минут. И как время истекает, он закидывает её в рот и запивает. Старик учил его делать маленький глоток, но тут таблетка, и он делает три глотка. Закрывает баклажку и…
С самого детства его мозг учился воспринимать степь. Без наблюдательности, без внимания к изменениям, без сосредоточенного и быстрого анализа выжить в песках было сложно.
Восприятие.
Восприятие — это умение видеть, замечать и, главное, анализировать изменения. Ветер, узор барханов в степи, день, ночь, север и юг, растительность и живность — всё это нужно было учитывать в режиме постоянного анализа, всё замечать, обо всём помнить, всё просчитывать.
Всё замечать…
И вот теперь его глаза среагировали сразу: изменения! Есть изменения! А вот мозг ещё какие-то секунды искал различия между той картинкой, что была несколько секунд назад, и той, что он видел сейчас. Он бы продолжал и дальше внимательно глядеть в ту сторону, где что-то изменилось, если бы на южном склоне среди кактусов что-то едва заметно не пошевелилось. Кактус там рос высокий, красивый, который скрашивал пустыню цветами, а жизнь людей — отличным алкоголем, и вот среди этих стройных растений он и заметил движение. Мозг человека, значительную часть жизни проведшего в степи, работает всегда в одном направлении, всё, что непонятно, — всегда враждебно, и он, даже не думая об этом, машинально переключает предохранитель винтовки в положение «беглый огонь». А дальше пальцы сами находят кобуру, а в ней — округлый корпус оптического прицела, но пока рука тянет оптику из кобуры, мозг уполномоченного работает почти на пределе возможностей.
«Человек? Там человек?? Выстрелить может? Нужно залечь! — Горохов сползает на землю, за рюкзак, прекрасно понимая, что от пули большого калибра он не спасёт. — Миша спит! Мишу нужно разбудить! До того места двести метров… Двести двадцать, наверное. Как?! Как они подобрались так близко?».
Андрей Николаевич прикладывает оптику к глазу… И поначалу думает, что смотрит не туда. Он не сразу находит то, что казалось ему опасным. Уполномоченный протирает оптику — запылилась. И лишь через пять или семь секунд он видит то, что ему бросалось в глаза. За кактусом с двумя разросшимися «стеблями» притаился… притаился кто-то, едва различимый на фоне серо-зелёных растений и светлого грунта. Горохов не мог точно разглядеть его очертаний за кактусами, даже в оптику, он бы и не заметил его, если бы тот не пошевелился. Уполномоченный не отрывал глаза от оптики, постепенно приходя к выводу, что человек уже выдал бы себя. Стоять неподвижно на солнцепёке… Почти не шевелиться…
«Это не человек… Скорее всего… А значит, не выстрелит!».
Но теперь этот вывод почему-то его уже не радовал.
«Ну а кто это тогда? Ну точно не варан».
Вараны очень хорошо умели таиться, отлично выбирали позицию для быстрой и короткой атаки, для одного укуса. Могли лежать часами на самом солнцепёке и бегать по самому горячему песку, но подняться на задние лапы и повиснуть на кактусе…
«Зурган… Шестиногий… Как говорил Шубу-Ухай: здесь его земля! Разбудить его, что ли… А то проспит всё намечающееся веселье».
Впрочем, уполномоченный был спокоен. Он почти видел это существо, и оружие было с ним, а значит, причин для волнений не было. Вот только Мишу он будить всё-таки не хотел, из винтовки стрелять тоже, и поэтому на всякий случай, не отрывая оптики от глаза, потянул из кобуры револьвер.
И тут прямо над ним что-то зашевелилось… И над его головой послышался шорох скатывающихся по скале мелких камней, а один из камешков даже ударил его по плечу, ещё один, уже не такой безобидный, упал прямо на рюкзак Миши, и тут же, после двух звонких ударов об скалу рядом, в полутора метрах от него в грунт, подняв немного пыли, глухо упал большой, килограммов на десять, камень с острыми углами и краями.
Миша! Как бы следующий кусок скалы не упал на него!
Горохов быстро поднимается и на пару шагов отскакивает от скалы, поднимает голову одновременно с оружием и сразу, едва различив над скалой что-то не похожее на естественный скальный рисунок выступ, нажимает на спусковой крючок…
Та-та… Та-та… Та-та…
Одна из пуль, цепляя скалу, рикошетит, выбивая из неё крошку, остальные уходят в небо, а неестественный, какой-то корявый, что ли, «выступ» над скалой исчезает. Скрывается за верхним краем камня.
— Чего?! — Миша уже проснулся, лицо у него растерянное, в руках ружьё, курки взводит. Оглядывается. — Что?!
Всё-таки Горохову показалось, что одной из пуль он зацепил то «корявое», что висело над их головами. И он ничего не говорит проводнику, а сразу оборачивается к поляне кактусов, вскидывает винтовку, плотно прижимает приклад к плечу и, замирая перед каждой короткой очередью, начинает стрелять, стараясь не щурить глаз…
Та-та-та… Та-та… Та-та… Та-та-та…
Двести метров — слишком большая дистанция для прицельного огня без оптики, но он отлично помнит и, кажется, видит большой раздвоенный кактус, за которым пряталось нечто непонятное…
Та-та…
Он крепко держит винтовку, не давая стволу сильно задираться. И, в общем, пули должны ложиться правильно… Должны… И он различает, как нечто светлое, крупное, если не сказать большое, кидается от двойного кактуса вниз, в сторону. Конечно, Горохову не разглядеть существа с такой дистанции и тем более не рассчитать упреждение, но он выпускает последние пули ему наперерез…
Та-та…
Всё, последние гильзы вылетели. Магазин пуст, от ствола и коробки идёт едва заметный в жарком мареве белый дымок.
— Андрей! Чего ты палил? — кричит ему Миша. — В кого?
— Миша, — Горохов меняет магазин, а сам отходит от скалы ещё дальше и запрокидывает голову вверх. — Отойди оттуда, — но на скале он уже не видит ничего необычного. Тёмный, раскалённый солнцем камень — и всё. И тогда уполномоченный говорит, указывая охотнику направление рукой:
— Переноси рюкзаки вон туда, под тот выступ.
На скале действительно был выступ, который навесом прикрывал подножие. Там солнце было ближе, тени меньше, а значит, и температура под выступом была выше, но зато сверху никто им на головы десятикилограммовый кусок скалы скинуть не мог.
— А ты что? — спрашивал охотник, тем не менее выполняя распоряжения уполномоченного и перетаскивая рюкзаки под скальный карниз.
— Пойду взгляну… — отвечает Андрей Николаевич, дёргает затвор, оглядывается по сторонам и через несколько секунд начинает спускаться к кактусовой поляне.
Шубу-Ухай, перетащив рюкзаки, идёт следом, держа ружьё наготове.
— Андрей! Так в кого стрелял?
— Да в этих твоих… В зурганов, наверное… Я их не рассмотрел… — отвечает Горохов.
— А их, что, много было? — в голосе Миши снова слышится что-то похожее на страх. Ну, может, и не на страх, но опасение в голосе проводника заметно.
— Двое, — бросает уполномоченный. — Один отвлекал меня, прятался вон там, в кактусах, старался быть незаметным, а другой залез на скалу и скинул на нас камень.
— Я же говорил тебе! — непонятно почему оживился охотник. — Зурган, он умный.
«Как будто я с ним спорил по этому поводу!».
Они стали подходить к полянке. Горохов видел разбитые пулями стебли и, подходя ближе к тому месту, где прятался шестиногий, Андрей Николаевич отмечал с удовлетворением профессионала, что стрелял он неплохо, пули укладывал весьма кучно, большой кактус был сломан одной из них.
Ещё не дойдя до того места, где пряталось существо, уполномоченный увидал первые отпечатки его лап, или ног, или что там у этого шестинога. Грунт под кактусами давно высох от дождей, был сухой, но даже в этом грунте зурган оставлял округлые следы.
Горохов остановился у двух хорошо видимых следов, они были чёткими, хотя и не такими глубокими, какие он видел во влажном грунте низины. Андрей Николаевич ещё раз огляделся вокруг, а когда Шубу-Ухай подошёл поближе, он указал на ямки и спросил у проводника:
— Это следы шестинога?
Тот, даже и не взглянув на следы толком, кивнул:
— Ага.
И пошёл по поляне дальше, аккуратно пробираясь среди колючих стволов. Он шёл, не отрывая глаз от земли, и, пройдя по следам, потом вернулся к двойному кактусу, стал осматриваться там. Побродив вокруг него, вдруг присел, посидел так несколько секунд, обернулся к Горохову и сказал:
— А ты его задел!
Горохов, не говоря ни слова, подошёл к нему и присел рядом; и сразу увидал на серо-зелёном сочном стволе кактуса, между страшных игл, три небольших круглых пятнышка тёмно-коричневого цвета и одно, самое большое, продолговатое, это была потёкшая капля.
— Вот тут он был, — указал Миша на следы, чуть развернувшись, — бежал, и тут его задело. На кактус брызги прилетели.
Скорее всего, так всё и было, и уполномоченный только кивнул в ответ. А Шубу-Ухай встал в полный рост и взглянул на ту скалу, под которой они прятались, потом поглядел на Горохова.
— Ты оттуда стрелял? — в голосе охотника слышалось удивление. «Что, правда оттуда?».
— Ну а ты что не видел, что ли? — сухо отвечал уполномоченный.
— Двести метров! — с уважением произнёс охотник.
— Двести двадцать, — поправил его Андрей Николаевич.
— Винтовка — хорошая вещь, — констатировал Шубу-Ухай.
— Хорошая, жаль только, что оптику к ней не взял.
— А твой «Кольцов»? Чего не стрелял? — интересуется Миша.
— Не успел достать.
— Ладно, — заканчивал разговор проводник. — Будем думать, что ты его хорошо задел, что сразу за нами они не пойдут. А мы пока подальше отсюда уйдём.
Но Горохов так не думал.
— Нет, Миша, мы по жаре не пойдём, отдыхать будем, часов до шести или до семи. Пойдём по холодку.
И так как Шубу-Ухай глядел на него с недоумением или даже с непониманием, он спросил у него:
— Миша, а этот шестиног ночью хорошо видит?
— Не знаю, — признался охотник.
— А я знаю, что мы с тобой ночью видим не очень… Прошлой ночью мы оба в том убедились… Пока луна не взошла, мы еле шли, едва ноги передвигали, упасть на каждом шагу боялись. И мы ещё были свежими, а этой ночью будем ещё и вымотанными. Он по темноте подойдёт к нам близко, залезет на скалу над нами, камень скинет или спрыгнет, мы отбиться не успеем.
— Хочешь тут остаться? Спать лечь? — всё ещё не верил в предложение уполномоченного охотник.
— Да, до семи часов будем отдыхать и есть, а как жара уйдёт, так и пойдём. Воды выпьем побольше и пойдём. Заодно и рюкзаки будут полегче.
— Отчаянный ты человек, Андрей, — говорит Шубу-Ухай, покачивая головой, и Горохов было уже думал, что это похвала, но тут Миша добавил: — Пропаду я тут с тобой, наверное.
⠀⠀
Нет, Горохов не считал Мишу трусоватым, как раз наоборот, он полагал, что его проводник — человек весьма смелый. Пойти в горы с человеком, которого ищут власти и другие неприятные люди — это уже поступок, тем более что ни о какой оплате речи и не шло. Шубу-Ухай без уговоров согласился помочь уполномоченному только потому, что тот назвал его по имени, которое больше никто не знал. А то, что охотник собирался бежать от горного существа, вовсе не говорило о его трусости. Здоровая, разумная осторожность была присуща и самому Горохову. Да, да, да… Он и сам бы отсюда убрался со всей возможной быстротой, если бы не дневная жара и не ночь, которая сулила очень сложный переход. Да, убрался бы… Никакого пренебрежения к рассказам Шубу-Ухая об опасности шестиногов у него не было с самого начала. И встреча с ними ещё больше убедила Андрея Николаевича в опасности этих существ. И он, человек всесторонне подготовленный и вооружённый настоящим боевым оружием, прекрасно понимал опасения местного охотника с его видавшей виды двустволочкой.
«Правильно он их боится. Зверь в кактусах по размерам был нешуточный. И умный».
Но теперь, чуть освоившись в горах, он уже не собирался полностью полагаться на советы проводника. Всё-таки тот был охотником, а уполномоченный обладал навыками анализа и планирования последующих действий. В общем, сейчас он был уверен в своей правоте. И Миша, кажется, принял его вариант; возможно, не согласился, но принял. И пошёл к рюкзакам.
А уполномоченный поднял глаза и смотрел некоторое время на скалу, искал, не торчит ли там кто-то. И, не найдя никого, пошёл вслед за охотником к новому месту. Но Шубу-Ухай вдруг остановился и повернулся к нему.
— Если остаёмся до вечера, пойду тогда добуду дрофу.
— Дрофу? — переспросил Андрей Николаевич с недоверием.
— Ага… Соль есть, чеснок растёт, вон он… Брошу на камень, к пяти часам дня готова будет — поедим перед дорогой.
Мысль была прекрасной, но уполномоченный всё ещё сомневался.
— Да где ты её искать-то будешь?
— Хе… — Миша ответил смешком на его вопрос, а потом и сказал: — Так они тут повсюду. Разве не видишь? Вон за тем камнем легла одна жару переждать. Мужик, крупный, его и возьму.
— Ладно, — согласился уполномоченный; крахмал вещь, конечно, сытная, но мясо есть мясо. — Давай.
Горохов, найдя себе тень, следил за Шубу-Ухаем и за окрестностями. Он не забывал про опасность, что таят в себе горы. Но долго следить не пришлось, минуты через две-три раздался хлопок выстрела, и охотник появился у скалы с убитой птицей и пучком белых стеблей чеснока. Ну а как Миша умел быстро ощипывать и разделывать птицу, уполномоченный уже видел. Потом охотник разбил её камнем, посолил, натёр чесноком и, стряхнув с чёрного куска скалы пыль, распластал тушку дрофы на солнце. Вся готовка заняла у него не больше десяти минут. После этого Горохов сказал ему почти в приказном тоне:
— Всё, Миша, ложись. В три часа тебя подниму, сам спать лягу.
Горохов тоже устал, тоже вымотан тяжкой дорогой и денным иссушающим зноем. Он сам мечтает об отдыхе.
И Шубу-Ухай, уже не высказывая возражений, улёгся рядом с рюкзаками, выпив перед этим воды. А уполномоченный выбрал себе место, с которого ему открывался хороший вид на все окрестности, сел на землю, поставил перед собой баклажку с водой и засёк время. До первого глотка ему оставалось ровно пятнадцать минут.
— Андрей, — тряс его за плечо охотник. — Слышишь? — уполномоченный едва смог раскрыть глаза: как будто и не спал. — Шесть часов. Пора…
Горохов чувствует запах печёного чеснока, это, конечно, скрашивает его пробуждение. Но сначала вода. Вода — она всегда сначала. Он садится и, взяв баклажку с водой, делает несколько глотков. Небольших. Конечно, уполномоченный выпил бы ещё, но напиваться до полного удовлетворения нельзя. Часть выпитой воды будет потрачена впустую. И пока Миша разрывает тушку птицы на куски, Горохов берёт винтовку и спрашивает:
— Никого не видал?
— Нет, — сразу отвечает охотник.
Они молча принимаются за еду. Да, мясо — это не крахмал. Он ест его с удовольствием. И они вдвоём быстро съедают половину тушки, больше просто не смогли; даже песок, иной раз хрустящий на зубах, не уменьшал удовольствия от еды. И Миша, пряча остатки дрофы в рюкзак, говорил:
— Хорошая дрофа, жирная. Ночью доедим.
— Да, тут в горах от голода не умрёшь, — говорит уполномоченный удовлетворённо, глядя, как большие гекконы, ловко бегая по скале, охотятся прямо у него над головой на клопов, или клещей, или ещё на какую-то мелочь.
— От голода точно не умрёшь. Не успеешь, — замечает охотник.
Потом вода и сигареты для бодрости. Андрей Николаевич не спрашивает у проводника ничего. Но его так и подмывало спросить:
«Миша, а эти шестиноги тут останутся? Или будут нас преследовать, как дарги? Пока мы не свалимся или не перебьём их?». Но он понимал, что скорее всего проводник об этом ничего не скажет. Поэтому Горохов сидел молча и с удовольствием докуривал свою сигарету.
Когда ещё не было и двадцати минут седьмого, они начали навьючивать на себя свою поклажу: пора идти.
Он достал оптику и перед тем, как выйти из тени скалы, ещё раз оглядел всё вокруг; и они пошли.
Кажется, кое-что съедено, воды выпито немало, целый магазин тяжеленных патронов расстрелян, и ноша его должна стать легче. Но на самом деле теперь рюкзак казался ему ещё тяжелее, чем вчера. И это после того, как они отдохнули, поели и переждали самую жару. Он глядит на термометр.
«Сорок три градуса».
Ну, уже как-то можно двигаться, Миша ему в этом сейчас не признается, конечно, но ещё три часа назад продвигаться по горам с рюкзаками было просто пыткой.
Горохов останавливается, оборачивается назад, потом смотрит вперёд: да, он не ошибся, крутых подъёмов на их пути пока не видно. Сейчас примерно пять километров они будут идти по склону горы, потом спустятся в низину меж гор, и уже к сумеркам им придётся подниматься на гору. И чтобы убедиться в правильности своего предположения, уполномоченный окликает проводника:
— Миша!
— А… — тот останавливается, поворачивается к Горохову.
— Нам туда? — Горохов указывает рукой.
— Ага, — отвечает Шубу-Ухай. — Последний перевал, последний подъём и вниз пойдём.
И тут он замирает, его глаза стекленеют, что ли, а смотрят они мимо уполномоченного, назад. Горохов тоже оборачивается, но ничего не видит, протирает очки от пыли, но это ничего не меняет: выжженные безжалостным солнцем горы, тёмно-серые скалы… Всё.
— Ты чего? — спрашивает он у проводника.
И тот чуть погодя отвечает, по-прежнему глядя назад:
— За нами пошли.
Андрей Николаевич не спрашивает, кого там разглядел охотник, он ещё раз оборачивается, но снова никого не видит и говорит:
— Тогда надо идти.
— Да, до темна нужно подняться на тот склон, — соглашается Миша и сразу идёт, идёт быстрее, чем шёл поначалу.
«Приналёг Шубу-Ухай… Заторопился».
Горохов усмехается, но усмешки усмешками, а сам через каждую сотню или полторы сотни метров оборачивается, смотрит назад. И винтовочку с предохранителя снял. Так они шли больше часа, и вскоре Миша свернул со склона горы вправо, стал спускаться, прибавил шаг. Андрей Николаевич в очередной раз поглядел назад, а когда взглянул на Мишу, тот стоял, подняв левую руку вверх: стой!
Уполномоченный сразу остановился и поднял винтовку, стал озираться по сторонам. А проводник, ничего не объясняя ему, скинул на землю рюкзак и быстро вытащил из него баллон с инсектицидом. Да, в низине, которую им предстояло пересечь, было много растительности, насыщенной, зелёной, но этот баллон был у них последний, один они уже разбрызгали полностью. Можно было пройти низинку аккуратненько, тем не менее Шубу-Ухай залил себя едкой жидкостью, а потом подошёл и к уполномоченному… Горохов заметил, что настроение у охотника улучшилось, что ли… И он, брызгая на уполномоченного из баллона, сообщил почти радостно:
— Шершни внизу.
«Ах вот оно что!».
Теперь Горохову было ясно, почему у Миши появился настрой.
— Думаешь, зурган боится ос? — спрашивает уполномоченный.
— Их все боятся, — отвечает охотник. — рядом с шершнями даже дурная сколопендра не селится.
И это было правдой. Ни вараны, ни безмозгло-отчаянные сколопендры с осами рядом не жили.
— Ты всё равно экономь инсектицид, — подставляя себя под струю, произносит Горохов.
— Да, экономлю, — говорит проводник и заканчивает. И уже через полминуты они начинают спуск в низину.
«Ерунда всё это, зря он радуется. Обойдут шестиноги ос, пройдут по склону лишний километр и прейдут на ту сторону. Да и солнце уже садится. Через час осы сами уберутся в свою нору».
Но вслух этого уполномоченный, конечно, не произносит. Он идёт за Мишей, спускается к зелени, стараясь не поскользнуться, и вскоре слышит тяжёлый, низкий звук. Да, сомнений нет, где-то тут есть осы. И даже облившись инсектицидом, он кожей ощущает опасность. Внимание ему сейчас совсем не помешает. С этими тварями нужно быть очень осторожным.
И снова под ногами влажная земля, он, идёт стараясь ставить ноги в следы проводника, но тем не менее успевает глядеть по сторонам. А вот и он. Монотонно гудя, в его сторону летит огромный шершень. И он не жёлтый, и даже не оранжевый, его цвет — глубокий красный с чёрным. А ещё насекомое даже не в состоянии втянуть в себя своё огромное жало, из крупного брюха оно торчит примерно на сантиметр, жвала как маленькие кусачки, лапы крепкие, как будто из покрытой лаком проволоки, всё в нём неопрятное, словно угрожающее, даже его гудение. А сам он неуклюжий, тяжёлый. Вообще непонятно, как он умудряется держать себя в воздухе. Нет, в степи такие монстры точно не водятся. В этом Андрей Николаевич был уверен.
Насекомое сначала медленно летит прямо на уполномоченного, явно с целью изучения. Полушария глаз шершня направлены как раз в его сторону, потом он начинает облетать его по окружности, двигаясь боком. Рассматривает… Или принюхивается… И Горохов останавливается, замирает. Он, конечно, легко может убить шершня, но сила этих тварей как раз в том, что в одном рое их может быть пару сотен. И они не прощают убийства своего сородича. Никогда. А убитый, раздавленный шершень выделит тот самый едкий фермент насекомого, который разнесётся по округе и сообщит членам его роя, что один из них атакован. Тогда… Тогда дело дрянь.
Уполномоченный не двигается… Он знает: если тварь сядет на него, её придётся убивать, смахнуть с себя на землю, быстро раздавить, вдавить поглубже в землю сапогом и, чтобы предотвратить распространение запаха, залить образовавшуюся ямку водой. Не допустить распространения запаха погибшего насекомого — единственный способ избежать атаки всего роя.
А если шершня не согнать с себя, он усядется и начнёт пробовать его на вкус. Сначала жвалами — можно ли от тебя отодрать немного мяса, а если «мясо» будет шевелиться, то тварь применит свое страшное оружие, чтобы его обездвижить. Горохов медленно, чтобы не провоцировать шершня, кладёт руку на флягу, сразу откручивает крышку. Если тварь не одумается… Он каблуком в мягком грунте уже и ямку выдавил…
«Ну какого хрена тебе нужно? Ты не чувствуешь запаха, что от меня исходит? Лети уже отсюда…».
Да, инсектицид всё-таки великая штука, что досталась людям в наследство от их великих пращуров. Шершень, повисев ещё немного, понимает, что это вкусное мясо — которое можно размягчить жвалами, растворить кислотой, отнести получившуюся кашу личинкам в нору и отрыгнуть там, чтобы накормить личинок, — воняет каким-то ядом, отлетает от него и медленно удаляется, теряется среди зелени. Миша внимательно смотрит на уполномоченного. Он, стоя метрах в десяти от Горохова, всё видел, всё понимал и молчал.
⠀⠀
А земля тут и вправду мокрая, даже сапоги немного вязнут в ней, и растения тут в горах не такие, как в степи. Он замечает необычный кактус, длинный, ровный, усеянный огромными, в палец длиной, иглами. И иглы эти выглядят так серьёзно, что даже варан ещё подумает, прежде чем жевать это растение. Ещё там была странная трава и роскошные, чёрные, зрелые пучки полыни. Полынь, растущая возле водоёмов, произрастала и тут. Но вся эта флора мало интересовала людей, они торопились убраться отсюда побыстрее. Оба знали, что соседства с осами нужно максимально избегать. И едва Горохов получил возможность следовать дальше, они начали очередной подъём. Причём Миша шёл весьма быстро. Уполномоченный мог лишь догадываться, какова причина такой высокой скорости: шестиногие или шершни. Впрочем, он был согласен с тем, что нужно торопиться. Поднимаясь по склону, он всё время поглядывал на запад, на солнце, которое уже катилось к закату. И на облака, которые гнал с ветер с севера.
«Неужели будет ещё дождь? Кажется, в этом году сезон воды затягивается. Хорошо бы он затянулся подольше».
Влажная зелёная низина осталась позади, метров на пятьдесят ниже, чем они уже поднялись, но им ещё нужно было шагать и шагать вверх. И Шубу-Ухай торопился. Постепенно на горы опускались сумерки, а с ними придёт неизменный заряд. Это понятно. Конечно, никому не хотелось бы оказаться на открытом всем ветрам подъёме с тяжёлой поклажей за плечами в то время, когда кратковременный вечерний ураган будет пытаться сбить тебя с ног. Проводник хотел найти хоть какое-то убежище.
Уполномоченный обернулся, это был его очередной раз, что он обернулся, один из десятков раз. Контроль пространства, и эта простая, казалось бы, мера предосторожности, принесла свои плоды.
На противоположном склоне, в последних лучах уходящего солнца, он увидал поначалу две, а потом и ещё одну быстро движущиеся точки. Они словно катились вниз по склону… Люди, да и вообще никто из известных уполномоченному существ с такой скоростью перемещаться не могли. Ну разве что… прыгуны?
«Не дай Бог!».
Он не успел достать оптику из кобуры, точки скрылись за камнями.
И пропали за ними, притаились.
— Миша, — позвал Горохов.
— А, — отозвался тот и остановился. Обернулся…
— За нами идут, — произнёс Андрей Николаевич.
— Ты его видел? — Шубу-Ухай стал смотреть на противоположный склон.
Горохов хотел сострить, типа: нет, почувствовал, но понял, что лучше этого не делать.
— Да, кстати, они идут группой, их трое.
— И где они?
— Вон за теми камнями, — ответил уполномоченный и указал рукой.
— Дождутся, пока шершни лягут спать, перейдут низину, пойдут за нами, — в голосе проводника не было и тени на сомнение.
— Возможно, — согласился с ним Горохов. — Ты будь наготове.
— Ага… — Миша поворачивается и снова идёт вверх; и, кажется, идёт ещё быстрее, чем шёл до этого.
Это его дурацкое «ага» начинало понемногу раздражать Андрея Николаевича. Но делать замечания Шубу-Ухаю? И Горохов двигается за проводником.
Шаг, шаг, шаг, шаг, шаг…
Поднявшись ещё метров на двадцать вверх по склону, он снова оборачивается, но уже почти ничего внизу рассмотреть не может.
Туда, в низину, солнце уже не проникает, там уже темно.
Ветер налетел на них внезапно. В степи перед зарядом всё замирает, затихает, воздух на несколько минут повисает недвижим, и лишь после этого первые порывы начинают поднимать песок. А здесь, в горах… Никаких затиханий, никаких предупреждений… Ураган просто свалился с горы, обрушился на них за секунду, подняв пыль, и сразу лишил их глаза остатков света, погрузив их во мглу. Он сразу потерял Мишу, но не остановился, и несмотря на то, что ему пришлось придерживать и фуражку, и маску, он продолжил восхождение, хотя почти не видел, куда движется. А Шубу-Ухай додумался остановиться. И дождался, пока Андрей Николаевич добрался до него. И дальше пошли, поначалу против ветра, вместе.
Но вскоре остановились. Просто от пыли было черно, им не было видно, куда двигаться дальше. Они бросили рюкзаки и уселись на них, стараясь защитить свою одежду от порывов.
Так и сидели, пока заряд не пошёл на убыль. А когда пыль стала понемногу оседать, Горохов вдруг понял, что даже если он снимает очки, ему ничего не видно — вокруг темень. Он смотрит на небо, но не видит ничего. Солнце за время ветра ушло за горы. Ни лучиком, ни даже заревом на западе о себе не напоминало. А ещё очень… нет, не жарко — душно.
— Миша!
— Что? — отзывается охотник из темноты. Его голос звучит где-то рядом, но уполномоченный не видит его.
— Неба не видно. А луна уже должна быть.
— Ага, — отвечает Шубу-Ухай в своей манере. — Для луны уже время. Тучи, кажись.
«Кажись».
— Миша, — Горохов встаёт. Ветер утихает окончательно. И он начинает отряхиваться. — Сидеть нельзя. Пошли.
— Ага, — отзывается Миша, и уже через несколько секунд уполномоченный видит белое пятно… Это фонарик проводника. Андрей Николаевич прекрасно понимает, что это их демаскирует, что это пятно света в непроглядной ночи видно очень далеко, но понимает, также, что другого выхода у них сейчас нет, и достаёт из кармана рюкзака свой.
Шаг, шаг, ещё шаг…
Осознание того, что опасная тварь, скорее даже опасные твари идут за тобой, а ты не можешь в темноте их увидеть, придаёт сил.
Горохов поднимает луч фонаря и видит, как бойко двигаются впереди немного стоптанные набок каблуки проводника. Андрею Николаевичу нужно прилагать усилия, чтобы поспевать за ним. И он их прилагает. И они идут вверх, вверх…
Шаг, шаг, шаг, шаг…
«Когда же кончится этот склон? Пока не садилось солнце, казалось, что он не такой уж длинный, а теперь конца ему нет. Мы вообще правильно ли идём?».
Он глядит на компас. Малюсенькая стрелка намазана светящимся веществом, как и циферблат и стороны света. Запад, почти ровно.
Туда они двигались и до заката.
«Да… Миша чётко держит направление, даже в темноте».
Пройдя ещё немного, Горохов останавливается и выключает фонарь, стоит и, так как почти ничего нельзя рассмотреть, только прислушивается. И вдруг понимает, что вокруг повисла пугающая тишина. Звуков нет никаких, воздух застыл и не колышется…
— Миша!
— А… — отзывается из темноты проводник.
— Саранчи нет.
— Ага, нет… Мотыля тоже нет, цикады молчат — дождь будет.
Да, судя по всему… Эти неприглядные тучи над головой и липкая духота тому подтверждение.
— Пойдём, Андрей, — доносится до уполномоченного. — Дождь сильный будет, надо спешить.
«Тут, в горах, всё время приходится спешить. Из-за дождя, из-за людей, из-за зверей… Просто какая-то бесконечная гонка!».
Горохов ещё раз обернулся назад, но ничего, естественно, не увидел. Этот переход через горы уже серьёзно вымотал его… А шли они чуть больше суток. И ещё эти… шестиноги… будь они неладны.
Он поворачивается, включает фонарь и ищет лучом стоптанные каблуки проводника.
Дождь начался вскоре. Миша обернулся и сказал уполномоченному:
— Ещё метров сто, и мы выйдем на ровное место. Там отдохнём мальца, попьём водички.
«Отдохнём! Попьём водички!».
Горохов только вздохнул ему в ответ. Духота была такой, что он невольно оттянул респиратор. Думал, что без маски ему будет легче дышать и он сделает пару вздохов. Но нет… Легче не стало. Воздух был на удивление вязок… Его просто не хватало. Но нужно идти…
Ещё шаг…
И он не успевает зажмуриться, как всё заливает белый свет, всего на мгновение. Этот необыкновенно яркий свет ослепляет его.
И… Буду Бум Баам БА-БАХ…
Горохов даже вздрагивает от неожиданности и втягивает голову в плечи… Над головой словно небо разломилось.
Ну вот и всё… Сейчас начнётся… Он оставил респиратор на подбородке — ветра пока нет, значит, пыли и тли тоже — и собрался с духом преодолеть уже эти последние сто метров, как полы его пыльника дёрнул порыв ветра. Затем ещё один. И ещё… Нет, силы вечернего заряда эти порывы не имели, тем не менее… Он снова надел респиратор и стал придерживать фуражку… И тут первая крупная капля упала ему прямо за шиворот.
«Ну вот и дождь».
Потом крупные капли начали падать чаще, он даже слышал, как они со странным звуком шлёпаются в тёплую пыль, но уже через несколько секунду эти звуки слились в один сплошной гул. Гул большого дождя. Миша и его видавшие виды ботинки сразу исчезли из луча света, и Горохов, куда бы он ни направлял фонарик, видел вокруг лишь серую пелену, сплошную стену падающей с неба воды.
Пыльник, да и вся остальная его одежда, промокли за несколько секунд. Промокли и сразу заметно потяжелели. Теперь поля пыльника липли к штанам, к бёдрам и затрудняли движение. А ещё затруднял движение моментально раскисший грунт. Он стал скользким из-за потоков воды, устремившихся с горы вниз. И сапоги Андрея Николаевича, так хорошо «работавшие» на песке и сухом грунте, моментально стали неустойчивыми. И как тут идти в гору, когда у тебя за плечами и на плечах тридцать килограммов, а сцепление с грунтом вдруг пропало? Нет, остановиться совсем он не мог, но и двигаться с прежней скоростью тоже: не дай Бог, поедет нога, не дай Бог упасть… Скатиться обратно, до самой зелёной низины — нет ничего проще. А пока будешь катиться вниз с возрастающей скоростью, ты в этом непроглядном аду просто наедешь на торчащий из грунта острый кусок базальта… Голенью.
Перелом закрытый, перелом открытый, растяжение, даже ушиб средней тяжести в его положении, в большинстве случаев, означало только одно…
Горохов поискал правой ногой хоть какое-то подобие твёрдой, нескользкой почвы, но оставил эту затею. Он снял с плеча винтовку и, уже не думая об оружии, стал использовать её ствол как посох, стал опираться на неё. Но и это мало помогало, вода теперь не только лилась с неба, она текла вниз сплошным потоком. Он, опуская фонарик, даже не смог разглядеть свои ноги. Сапоги по щиколотку закрывала бежавшая вниз вода.
Пытаться идти вверх? Или не рисковать, найти опору и встать тут? Тем более что левая его нога стояла довольно твёрдо в удобной выемке в грунте. И всё-таки…
— Андрей! — донеслось сверху. Источник звука должен был находиться где-то рядом, но через страшный ливень голос проводника долетал как будто с другой горы.
— Что? — откликнулся уполномоченный, но, поняв, что вышло очень тихо, заорал что есть силы: — Я тут! Чего ты?!
Миша светит вниз фонариком, Андрей Николаевич видит, как шарит в пелене дождя белое пятно света, и слышит, как проводник кричит:
— Поднимайся сюда.
До Миши, судя по пятну света… ну, наверно, метров десять, не больше, но уполномоченный не решается двинуться. Он своим фонариком светит под ноги, думает найти там хоть какой-то кусок грунта, но кроме жёлтой, бурной реки ничего не видит. Он просто не знает, куда ему поставить ногу. И боится потерять ту опору под левой ногой, на которую сейчас опирается прежде всего…
— Нет! — наконец орёт Андрей Николаевич. — Опасно! Я постою тут!
— Я сниму рюкзак, пойду к тебе! — кричит Шубу-Ухай.
— Нет, не нужно! — отвечает уполномоченный. — Я подожду, пока эта вода закончится!
Горохов знает, что в степи такие ливни не бывают долгими. Но это, правда, в степи. А здесь… И тут снова всё вокруг вспыхивает белым, слепящим светом, а через пару минут по небу опять прокатывается какой-то ужасный грохот. Вот этого всего в степи он точно не видел.
⠀⠀
Миша что-то прокричал ему, но он не разобрал слов и остался стоять, глядя, как вода омывает ему ноги. А через респиратор дышать уже трудно, фильтры промокли, и он снял его. И продолжил стоять, правда, теперь он уже не стеснялся опираться на винтовку. Кажется, в рюкзак наливается вода, он весит уже килограмм сорок, что ли.
А пока уполномоченный думает о тяжелеющем рюкзаке, проходит минута. Другая. Но ливень не унимается. Хлещет и хлещет. А он стоит и стоит посреди реки, боясь пошевелиться.
— Ты здесь?! — кричит Шубу-Ухай. Он снова пытается фонариком высветить Андрея Николаевича.
— Да! — отвечает тот. — Я в порядке! Жди!
— Ага… Жду!
Теперь он снимает и очки. Они мешают. После этого проходит ещё минута или чуть больше, у него уже начинает уставать левая нога, на неё он опирается больше всего. На нём ни одной сухой нитки, но, к счастью, ливень, кажется, начинает ослабевать. Или… Нет, ему не кажется… Дождь идёт на убыль, это видно по текущим через его ноги потокам.
Дождь идёт на убыль. Но не так быстро, как ему хочется; вода льётся и льётся с неба. И вот потоки вокруг ног ослабевают, разбиваются на отдельные ручейки, и Горохов наконец начинает различать охотника. Тот, оказывается, стоит всего метрах в десяти-двенадцати над ним. И уполномоченный начинает искать место, куда можно поставить ногу. И это не так уж и просто, грунт стал мягким, но скользким.
Шаг… Ещё шаг…
Дождь всё ещё идёт, но теперь это не сплошной поток воды, отвесно падающий с неба. Теперь он может выбирать, находить лучом фонарика камень, торчащий из грунта, или ровную площадку для ноги. Вот только боится, что левая, уставшая от перенапряжения нога может подвести.
«Только судороги мне сейчас не хватает!».
Ещё шаг… Ещё…
Наконец Андрей Николаевич видит Мишу, присевшего на краю ровной площадки. Тот, уже без рюкзака, упираясь ногой в скалу, протягивает ему навстречу руку: хватай.
— Я боялся… Думал, смоет тебя, — говорит он, вытягивая Горохова. Потом отводит его метров на двадцать от спуска.
«Я сам так думал».
Дождь ещё не заканчивается. Миша ведёт его к камню, рядом с которым можно остановиться. Тут уполномоченный скидывает тяжеленный рюкзак… Он очень устал, ему хочется сесть к камню, отдохнуть… Нет, не попить водички, воды ему сейчас хватает и так… Но, как и положено степняку, он первым делом начинает вычищать грязь из ствола винтовки. Миша стоит рядом, подсвечивает ему фонариком.
— Такого дождя в жизни не видал.
Горохов, всё ещё тяжело дыша, вытряхнув из ствола грунт и воду, хотел было ему что-то ответить, но не успел. На соседнем склоне полыхнула синим огромная и яростная молния.
Они оба, как по команде, повернули голову в сторону вспышки… И на фоне этого света, залившего склоны, Горохов, разглядел в той стороне, откуда он только что поднялся, чёткий контур большого существа. Оно всего на секунду было освещено, но так как до него было метров двадцать, не больше, он успел хорошо разобрать его очертания. Уполномоченный даже через нескончаемый шелест дождя расслышал, как Шубу-Ухай негромко произнёс:
— Зурган!
Сколько нужно опытному человеку времени, чтобы снять оружие с предохранителя и поднять его…
Синий свет молнии уже погас и снова стало темно, но уполномоченный уже стрелял, по памяти…
Та-та-та-та…. Та-та-та-та…
Пламя на конце ствола винтовки даёт достаточно света, чтобы Андрей Николаевич краем глаза разглядел, как и проводник поднял своё ружьишко и тоже целится в темноту. Но не стреляет, не видит, куда. Сам Горохов тоже не видит, бьёт наугад, наудачу… Чуть правее, чуть левее…
Та-та-та… Та-та-та… Та-та-та…
Но звуки работы винтовки перекрывает раскатистый и близкий гром. И тогда он перестаёт стрелять.
Темно. Только его фонарик, валяющийся в луже возле левой ноги, даёт свет. Дождь всё ещё шуршит… Это плохо. Из-за падающей воды он не слышит больше ничего, кроме Миши.
— Повезло нам, — тихо говорит проводник.
— Боюсь даже спросить, в чём наше везение, — едко произносит уполномоченный; он думает, сменить ли ему магазин в винтовке, ведь он расстрелян больше чем наполовину. Но на это уйдёт несколько секунд. Так что он просто ждёт.
— Молния вовремя вдарила, — поясняет охотник.
— А, это да… — соглашается Горохов и продолжает тихо: — Это повезло. А ещё повезло, что он до меня не добрался, когда я застрял на подъёме. Миша…
— А…
— Будь внимателен, я поменяю магазин в винтовке.
— Ага, — отвечает охотник. — Но ты будь спокоен, он ушёл.
— Откуда ты знаешь? — спрашивает уполномоченный, быстро перезаряжая оружее.
— Ты в него попал, — уверенно говорит Шубу-Ухай.
— Ты видел? — не очень-то верит уполномоченный; он дёргает затвор и теперь готов снова стрелять.
— Нет, не видел — думаю!
Андрей Николаевич так и знал.
— Думаешь? И почему же ты так думаешь?
— Ты быстро стреляешь, из тебя получился бы хороший охотник, — поясняет проводник.
«Видно, точность огня он считает саму собой разумеющейся».
— Да, наверное, — соглашается Горохов и, не опуская ствола винтовки, приседает и понимает фонарь. — Но всё равно, ты будь настороже.
— Ага, — соглашается Миша. — По-другому тут нельзя.
А дождь тем временем заканчивается. Снова сверкает молния, но она уже далеко, гром до них докатывается через несколько секунд. Но они ещё примерно минуту стоят с поднятым оружием. Теперь света фонаря хватает, чтобы осветить десяток метров, и на этом расстоянии от них они никого не видят.
Дождь превратился в отдельные капли, надо было убираться с этого места, но Горохов, да и Миша понимали, что шестиногому забраться в дождь по раскисшему грунту на гору — раз плюнуть, а значит, и догнать их на плоском месте будет ещё легче, поэтому не спешили. Сначала Шубу-Ухай осматривал свой рюкзак с фонарём, пока уполномоченный стоял рядом с винтовкой в руках. Потом они поменялись. Горохов понял, что крахмал он завернул в пластик плохо, еда серьёзно намокла. В общем, всё, что могло промокнуть, — промокло. И самое печальное — промокла его единственная, почти целая пачка сигарет. Но он её не выбросил.
«Ничего — высохнет».
Рюкзаки и одежда добавили несколько кило веса, но они прекрасно понимали, что нужно уходить, обсыхать по дороге. И тут уполномоченный заметил, что луч фонаря проводника пожелтел, стал тусклым.
— Миша, а ты, что, забыл фонарик перед дорогой зарядить?
— Да нет, не забыл, он у меня заряжен был, — объяснял проводник, — но тут аккумулятор совсем старый. Не держит…
«Не держит. Он переводами людей через горы на север зарабатывал хорошие деньги. И где все эти деньги? У него дом, одежда, оружие, фонарь — всё старое, убогое».
Горохов закидывает на плечи рюкзак.
— Иди первым, Миша.
Охотник делает первые шаги, а уполномоченный несколько секунд ждёт, светит фонариком назад.
«Хорошо, если Миша прав, если я попал в шестиногого».
Эта пауза с рюкзаками пошла им на пользу, ветер, нагнавший тучи к вечеру, уже рвал их, угоняя на юг. Между туч то и дело появлялось темное небо и яркие точки звёзд. А где-то на юго-западе стало пробивать остатки туч светлое пятно большой луны.
«Полнолуние. Быстрее бы уже разлетелись тучи».
А ещё стало прохладно, он глядит на термометр и удивляется: «Обалдеть! Двадцать семь градусов». Горохов не может вспомнить, видел ли он когда-нибудь такую низкую температуру.
Он останавливался, оборачивался назад, замирал, держа винтовку наготове, но луч фонаря не находил ничего, что могло бы привлечь его внимание, ну разве что кроме начинающей подниматься от земли лёгкой дымки тумана. Постояв так секунд пять-семь, он разворачивался и, чавкая разбухшими от воды сапогами по лужам, по мокрой земле, снова шёл за проводником.
И тут горы стали оживать. Сначала дружно, как по команде, со всех сторон зазвенели цикады; когда ему на пути попадались лужи, в них обязательно билась одна или парочка цикад. Они вылезали из земли, учились летать, врезались в препятствия, падали на землю, в воду. И саранча словно ждала сигнала, тоже полетела, воздух стал наполняться большими и малыми насекомыми, при этом всё старательно шуршали крыльями. Ну, кроме трупных мотыльков, эти тоже полетели, но летали они бесшумно.
Теперь полагаться на слух не было никакого смысла, и все надежды уполномоченный возлагал только на свой дорогой фонарик с отличным аккумулятором.
То и дело какое-то насекомое влетало ему в маску или садилось на линзу фонаря, а он, иной раз скользя по грязи, шёл и шёл вперёд, стараясь не отставать от Шубу-Ухая.
«Ну, хоть не в гору».
Но, к его радости, ветер почти разогнал облака, не прошло и получаса после ливня, как на небе стала проглядывать луна. Сначала выглянула тонким краешком, но потом вывалилась на небо полностью. И засияла, затмевая звезды. Горохов выключил фонарик. На Мишин фонарь надежды было мало, он уже почти не светил, а что будет дальше, Андрей Николаевич знать не мог, так что лучше поберечь аккумулятор. Тем более что теперь они шли по освещённому плато, плоскому, большому, пологому склону, что спускался вниз с востока на запад. Редкий кактус, много колючки, термитники торчат время от времени. Почва стала каменистой.
А на этой почве то и дело мелькают дрофы. И главное, в воздухе, помимо мелких насекомых, какое-то немыслимое количество мелькающих теней. Козодои.
«Вот у них тут раздолье».
Место было открытое, и в свете луны, в общем-то, ему было неплохо всё видно, метров на сто. А уж Мишу он видел особенно хорошо. У себя за спиной он никого не замечал. Такому крупному существу, как шестиног, спрятаться тут было просто негде. И уполномоченный чувствовал себя спокойно. Вернее, спокойнее, чем полчаса назад. Вот только…
Ноги.
Его отличные и крепкие сапоги с толстой, рассчитанной на раскалённый песок подошвой, полностью промокшие во время ливня, уже не были так комфортны, как час назад. Судя по всему, портянки сбились или, может, разбухли от воды. Особенно некомфортно стало правой ноге. В общем, продолжать движение в таких условиях было нельзя.
Нет, это не прихоть. Ноги и обувь в степи определяли выживание человека. Если тебе предстоит путь в семьдесят километров, ты не должен допускать ни единой раны, ни единого повреждения на своих ногах.
— Миша, — окликнул Горохов проводника, который шёл впереди по колено в тумане. — Нужно остановиться.
— А чего? — Шубу-Ухаю подобная перспектива не понравилась, он хотел продолжать движение.
— Нужно поправить портянки. — Андрей Николаевич уже сбросил рюкзак возле небольшого камня и сел на него.
— А-а, — понял проводник. И заговорил: — Сапоги у тебя хорошие, но я не люблю сапоги. Люблю ботинки.
— Ты мало ходишь по песку, — заметил Горохов, стягивая в первую очередь правый сапоги. Сапоги в барханах имели некоторые преимущества над ботинками.
— Ага. В предгорьях песка не очень много. — согласился Миша; он так и стоял, не снимая рюкзака с плеч. Проводник смотрел в ту сторону, откуда они пришли.
Горохов, перематывая портянку, понял, куда смотрит Шубу-Ухай, и спросил:
— Что, не видно твоих шестиногов?
— Нет… Тебя боятся, прячутся. А как туман поднимется, так они ещё раз попробуют до нас добраться.
— Откуда знаешь? — уполномоченный уже управился с правым сапогом и взялся за левый.
— Не знаю, думаю.
— Думаешь, будет большой туман?
— Будет, — уверенно отвечает проводник. — ты разве не чувствуешь, как холодно стало? Когда в горах холодно, всегда бывает туман.
Андрей Николаевич быстро взглянул на термометр… Двадцать шесть градусов!
Нет, такой низкой температуры он точно припомнить не мог. А с обувью он уже закончил, встал и взялся за рюкзак.
— Ну тогда пошли побыстрее.
⠀⠀
Горохов никогда такого не видел. Миша, в серебряном свете луны, шёл впереди него уже по колено в густом тумане. Даже ночью туман казался по-настоящему белым. Иногда уполномоченный включал фонарик, чтобы получше видеть, что вокруг. И видел, как клочья тумана вились за проводником, плыли за ним. Кактусы, пучки сухой травы, да и всё остальное выглядело чёрным на фоне тумана. А луна поднималась всё выше, становилось светлее.
Теперь, после того как он поправил портянки, идти ему было легче, тем более под гору. Но вместе с ними под гору стекал и туман. Не прошло и получаса, как плотный туман поднялся уполномоченному выше пояса. Он и понятия не имел, что там творится ниже его колен. И чем ниже они спускались по склону, тем меньше ему это нравилось. Уполномоченный уже с трудом различал проводника, который шёл всего в десяти метрах перед ним. Ему даже пришлось ускорить шаг, чтобы приблизиться к тому. Но это помогло мало; чем ниже они спускались по склону, тем непроницаемей становился туман. И фонарик теперь не помогал ему. Горохов останавливался, включал его, шарил лучом в сером непроглядном мареве — бесполезно, видимость в тумане была пять-семь метров, не более. А ещё туман глушил звуки… В общем, потерять друг друга в этой ночи они могли запросто. Шубу-Ухай это тоже понимал, и теперь уже шёл медленнее и всё время оборачивался.
Но с другой стороны, уполномоченный был в этом уверен, если шестиногий всё ещё идёт за ними, этой ночью ему не удастся до них добраться.
Под ногами снова начала хлюпать вода. За час ходьбы они спустились по склону в самую низину и вскоре поняли, что идти небезопасно, дальше воды становится всё больше. Её было так много, что в зарослях низины кто-то большой просто плескался в ней; тут было ещё и темнее, чем на склоне, и Миша, остановившись, сказал:
— Кажись, варан там, — и так как уполномоченный не возражал, продолжил: — Пойдём по склону вдоль, а низину перейдём дальше.
Горохов был с ним согласен, ему самому не хотелось лезть в воду, в которой забавляются вараны.
И они, всё последнее время идя ровно на запад, теперь пошли по склону на юг в надежде найти удобное и безопасное место, чтобы пересечь туманную низину, залитую дождевой водой.
Так и пошли, и шли примерно час, пока склон не начал подниматься вверх; там, на небольшом, каменистом, продуваемом втором плато, где тумана почти не было, они сделали привал.
Лунного света тут было достаточно, чтобы оглядеть окрестности. Хотя всё ещё было залито серой массой тумана, они наметили путь и место, где можно пересечь долинку внизу и начать подъём на новый склон. А пока было время, они достали из мокрых рюкзаков и съели немного не очень вкусной и промокшей еды. Даже вяленое мясо, и то было чуть размокшим, потерявшим вкус.
Было уже два часа, когда они всё-таки решили остаться на этом месте, на возвышенности, где почти не было тумана. Спускаться с неё в непроглядную пелену, скрывающую низину, они посчитали опасным.
— Тут шестиног нас не достанет, не подберётся. А солнце встанет, туман сгорит, тогда и пойдём, — уверенно говорил Миша. — А пока спать будем.
Горохов не возражал: шестиногов на этой возвышенности они бы увидали сразу, а отдохнуть ему не помешало бы.
— Ты спи первый, — сказал ему Миша.
И тут он снова возражать не стал, а, подняв воротник, постарался закутаться как следует от всяких летающих и ползающих гадов, которых после дождя было предостаточно.
Утром, когда солнце вытянуло свои первые лучи из-за гор на востоке, он обалдел от увиденной им картины. Все горы, кроме вершин, были покрыты туманом, и туман этот не был статичен, он шевелился и медленно стекал сверху вниз. А там, в низинах, он укутывал всё так плотно, что казался белоснежной, чистой и плотной пластиковой ватой. А ещё, Миша был прав — уполномоченный взглянул на спящего проводника — солнце даже первыми своими лучами выжигало туман, быстро испаряя его со склонов гор. Пока было время, он снова достал карту и секстант. И провёл вычисления. Ему не очень понравились выводы, сделанные им. За две ночи и день они прошли лишь четверть пути. Но нужно было сделать скидку на то, что эта часть пути приходилась на самые крутые подъёмы, что они попали под сильнейший ливень и то, что на этом пути у них были не очень-то приятные попутчики.
Были?
Он спрятал карту и секстант и достал оптический прицел; теперь света ему хватало, чтобы осмотреться. Но только туман всё ещё закрывал значительную часть гор. Он спрятал прицел в кобуру и разбудил Шубу-Ухая. Пора было завтракать.
Когда они были готовы к новому продолжительному переходу, на склонах тумана почти не осталось. Но сама низина, ещё скрытая от солнечных лучей, была всё ещё полностью белой от тумана.
Но теперь это их не останавливало, им либо пришлось бы продолжить путь на юг и пройти в гору ненужные им километры, либо всё-таки спуститься в долинку, в туман и воду. И они, взвалив рюкзаки на плечи, начали спуск.
Оказалось, что спускаться вниз по скользкой, мокрой земле ненамного проще, чем подниматься. Конечно, спуск нельзя было сравнить с подъёмом в ливень, когда он просто боялся сделать шаг, боялся оторвать ногу от твёрдого грунта, но и на спуске ему было не легче. Едва они начали спускаться, у него «поехала» нога по скользкому суглинку, он чудом не свалился навзничь, на рюкзак. И чем ниже они спускались в ложбину между гор, тем более влажной становилась земля, и тем плотнее её укрывал туман.
Солнце ещё только начинало свой восход, и вниз его лучи почти не проникали…
Ничего подобного он в своей жизни не видел: тёмный силуэт проводника впереди, почти закрытый туманом, двигался вперёд, а за ним клубились, завивались водяные испарения… Грунт под ногами сначала чавкал, а потом стал хлюпать, его сапоги снова промокли. В этом тумане почти ничего не было видно, только серые вертикальные тени кактусов да тёмные пятна колючки без чётких очертаний… Один раз им встретилась высокая башня термитника, скорее всего мёртвого, слишком много для этих насекомых было здесь воды.
Слишком много… Сначала вода доходила до щиколоток, а потом было место, где она добралась уполномоченному до середины голенища. Это, наверное, был самый низ ложбины. Насекомых там почти не было, и во влажном воздухе висела почти полная тишина.
И в этой глухой тишине Горохов услыхал негромкие, но отчётливые звуки: кто-то… под кем-то булькала вода справа от них…
— Миша! — уполномоченный застыл, вскинул винтовку и щёлкнул предохранителем.
Проводник, шедший в пяти шагах впереди, тоже замер и тоже поднял оружие. Так они простояли, наверно, целую минуту, но звуки не повторялись. А разглядеть что-либо через плотный туман тут было нельзя. Было тихо до жути, никакие звуки не проникали в эту туманную низину извне. Наконец Миша говорит Андрею Николаевичу, опуская оружие:
— Пойдём, Андрей.
И они снова бредут в воде, тащат к новому подъёму свои тяжёлые рюкзаки. И пройдя метров сто, не больше, Горохов снова… Он не может понять, слышит ли он булькающие звуки или это ему кажется, но на сей раз звуки раздаются сзади, из-за спины. И на этот раз уполномоченный уже не думает… Оружие он не поставил на предохранитель ещё с первой остановки. Горохов разворачивается…
Та-та-та-та…
И это было верным решением: ему показалось, что в тумане в сторону от того места, куда полетели пули, рванула по воде тень. Может, её и не было хорошо видно, но то, как она быстро била по воде ногами, было слышно не только Горохову…
Бах… Бахх…
Стреляет Шубу-Ухай и сразу переламывает своё ружьё, чтобы перезарядить его. Перезаряжает быстро и тут же вскидывает оружие снова.
— Ты слышал? — спрашивает его Горохов.
— Ага, — отзывается охотник. И тут же продолжает: — Надо идти, Андрей, на свет выходить… Тут плохо…
«Тут плохо…».
Уж лучше было и не сказать; хорошо, что вода везде. Не давала подкрасться незамеченным. И они пошли, пошли быстро, насколько, конечно, это было возможно. И снова в тумане кто-то хлюпал в воде… Вот только было это не очень близко, и угадать направление было невозможно. Поэтому они не стреляли, патроны желательно было поберечь. А потом они как-то, не уговариваясь, выработали способ движения, который позволял им прикрывать друг друга.
Сначала шёл Горохов, Миша оставался на месте, держа оружие наготове; затем Андрей Николаевич останавливался и ждал с поднятой винтовкой, когда проводник его догонит и обгонит, пройдя вперёд. И, уже остановившись, будет ждать его. Так они и пересекли последнюю воду и выбрались на склон, на котором тумана было уже заметно меньше, чем в низине. Но и здесь они ещё несколько десятков метров поднимались вверх, поочерёдно прикрывая друг другу спины.
А дальше, выше по склону, солнце уже растворило туман окончательно, и тут Миша, обернувшись, вдруг замер и сказал с придыханием:
— Вон они. Зурганы!
Андрей Николаевич тоже обернулся: на противоположном склоне он увидал существо… Большое насекомое? Типа прыгуна… Но нет…
Тот был похож больше на саранчу, а эти… Он не мог как следует их рассмотреть…
Горохов полез в кобуру, чтобы достать оптику, а Миша, не поняв его движения, вдруг говорит:
— Только не стреляй в них.
— Не стрелять? — Горохов взглянул на проводника, а потом подносит оптику к глазу и разглядывает ближайшего.
О… какие-то гигантские термиты по виду. Чуть свисающее брюхо, как у термита, четыре лапы огромные, суставчатые, суставы выше корпуса, а передняя часть тела была поднята вертикально, передние лапы сложены были на груди, а головы, при их крупном теле, были совсем небольшие, не больше, чем у человека. Вот только головы это были вовсе не человеческие. Двое стояли на склоне, а ещё один взобрался на крутую, почти отвесную скалу, на которую человеку было не влезть.
Нет, ничего подобного он в своей жизни не видел. А существа так и стоят перед ними, словно желая, чтобы их получше рассмотрели.
— Миша, — говорит наконец уполномоченный, протягивая прицел охотнику: на, смотри. — Если ты притащишь такого в Институт в Соликамске, тебе за него кучу денег дадут. Даже за дохлого.
— Нет, не стреляй, нельзя, они разозлятся, — отвечает ему Шубу-Ухай, но прицел берёт. — Не надо их злить.
— Не надо? — Горохов ухмыляется. — Так они на нас охотятся со вчерашнего дня.
На это Миша ничего ему не говорит, и тогда уполномоченный поднимает винтовку на вытянутую руку, чтобы шестиногие её видели, и кричит что есть силы:
— Не ходите за нами, иначе я всё-таки убью кого-то из вас! Слышите?!
И тогда происходит странное: из тумана на противоположную от людей сторону низины выскакивает ещё один зурган. Существо очень быстро взлетает к своим собратьям, становится рядом с ближайшим сородичем, смотрит на людей и тоже поднимает переднюю лапу, как и Горохов, вот только ничего не кричит в ответ.
А потом тот, что стоял на скале, скатывается с неё вниз и направляется прочь по склону, уходит очень быстро, и все остальные шестиноги тут же уходят следом за первым.
— Они поняли, — Миша наконец отдал Горохову оптику.
— Что они поняли? — уточнил уполномоченный. — Поняли, что я убью их, если не отстанут?
— Нет. Они поняли, что мы поняли, что они нас понимают, — сформулировал проводник.
Горохову потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться в смысле сказанного. Потом он усмехнулся и произнёс:
— Ладно, пусть так, главное, чтобы не шли за нами.
— Не пойдут, — с какой-то детской уверенностью произнёс Миша. — Они ушли; может, мы прошли их землю, а может, признали в нас охотников, таких же, как и они.
Андрей Николаевич смотрит на охотника, усмехаясь под маской, все эти теории охотника кажутся ему… ну, как минимум, наивными. Но жизнь давно научила его не спорить с людьми верующими и не подвергать сомнению всяческие суеверия. И он только говорит проводнику в ответ:
— Хорошо, если так.
И они начали очередной подъём на склон. Но эти странные Мишины догадки природной и профессиональной настороженности уполномоченного не убавили. Помня, с какой лёгкостью шестиног, прятавшийся в тумане, взбежал на холм, он оборачивался назад каждые двадцать шагов и винтовку при этом на предохранитель не ставил. Впрочем, продолжалось это недолго.
Несмотря на скользкий и вязкий грунт, на плато они поднялись достаточно быстро и уже наверху, восстанавливая дыхание, посмотрели назад, на противоположный склон, и Горохов подтвердил правоту проводника:
— Да, возможно, ты был прав, Шубу-Ухай, кажется, они ушли.
А вместо того, чтобы покивать: да-да, я был прав, Миша вдруг говорит ему с некоторой застенчивостью в голосе:
— Слушай, Андрей… — и замолкает, как будто стесняется продолжать.
— Ну, что? — Горохов хочет знать, о чём завёл разговор проводник.
— Ты, это… — проводник всё ещё мнётся.
— Ну, говори же!
— Ты не зови меня Шубу-Ухай, — просит Миша.
Андрей Николаевич молчит, но вопрос напрашивается сам собой, и Миша без вопроса поясняет:
— Просто так звала меня Церен. Только она осталась в живых из тех, кто знал это моё имя.
— А-а, — Горохов поправляет лямки рюкзака. — Ну хорошо, Миша, не буду. Ну что, пошли?
— Да, пошли.
Они прошли десяток шагов, ну или, быть может, два… И тут перед ними открылось зрелище, которого уполномоченный не видел ни разу в жизни.
Склон, по которому они должны были идти вниз, вовсе не был чёрен, как чернеет от плесени пустыня во время сезона воды. Покатый спуск, тянувшийся на несколько километров и терявшийся где-то внизу, в ещё оставшейся от утра туманной дымке, был полностью, полностью зелёный. Всё, насколько хватало глаз, заросло кактусом, пучками зелёной травы и зелёной, готовой уже зацвести колючкой. Это было поистине роскошное зрелище.
— О, — Миша остановился, удивлённый увиденной красотой, — тут как на севере.
«Как на севере?».
Горохов сразу запомнил эти слова проводника. Но у него уже созрел вопрос, который в данную минуту интересовал его больше, чем воспоминания проводника про северные красоты.
— Миша?
— А?..
— А как ты познакомился с Церен?
⠀⠀
— Да… — Шубу-Ухай взглянул на своего попутчика; было видно, сомневался, — долго рассказывать.
— Нам ещё два дня идти, — напомнил ему уполномоченный.
— Ну… — Миша согласился. — Я её с молодости знаю. Мои родители работали на китайцев, на китайском заводе, где делали чугун, — он помолчал, — я уже и не помню всего. Нам платили водой. Мы так радовались с братом, когда родители приходили с работы и приносили воду. Вода была плохой, даже не опреснёнка — перегонка, но всё равно нам нравилась. В неё добавляли кислоту, чтобы не было привкусов. Она была кислой… — и тут он взглянул на Горохова. — Идти надо.
— Пошли, но ты рассказывай, — отозвался тот.
— Ладно, — Миша стал спускаться по зелёному плато, а Горохов шёл в паре шагов за ним. — Потом нам сказали, что всё… завод закрывают, и все, кто там работал, решили идти на север, там в Узруме воды оставалось совсем мало. И все пошли. Взяли всё, что можно унести. Грузовиков на всех не хватало, мало было грузовиков. Ну и пошли вдоль Деби.
— А Деби — это что? Река? — уточнил уполномоченный.
— Ага… Маленькая… Ну… Сначала шли с солдатами. Но солдаты долго идти с нами не могли, люди были с поклажей, с детьми, шли медленно, солдаты стали уходить вперёд. С нами осталось немного солдат. А остальные ушли. Многие люди старались идти быстро, чтобы не отставать от солдат, но другие шли медленно, все растянулись… А солдат, что охраняли людей, было мало, вот тогда и появились дарги.
Миша замолчал, и они несколько десятков метров шли молча. Горохов не просил проводника продолжать рассказ, но тот, чуть подождав, начал сам.
— В общем, после одной ночи мы остались в барханах с моим братом Удеем одни. Больше никого не было. У нас ничего не было, ружьё с одним патроном и кусок сети для ловли саранчи, всё… Бежали-бежали, и встретили среди барханов её.
— Церен?
— Ага. Она тоже была одна. Тоже бежала и пряталась от даргов. Брат мой плакал, а она сказала, что потеряла всех детей, но не плакала. И ему тоже запретила. Сказала, что если он будет плакать, то дарги услышат и придут за нами, — Шубу-Ухай, кажется, усмехнулся. — Он больше никогда не плакал. И мы пошли втроём. Дошли до Уды и пошли по реке. Шли от селения к селению, а нам не были рады, нигде. Вот мы и шли. Год, наверное, шли. Сначала Церен была нам как мать. А потом стала нам с братом женой.
— А сколько вам тогда было? — интересуется Горохов; он всё ещё не очень верит, что шестиноги отстали от них, и поэтому каждые сто метров оборачивается назад.
— Не помню… Наверное, лет четырнадцать уже, мы уже долго шли, а брату, значит, тринадцать. Дошли мы тогда до Бунбая… Но там тоже всё умирало, люди уходили, дарги уже и туда забираться стали, и мы пошли дальше. Там я потерял брата.
— Дарги убили?
— Нет, местные, — Шубу-Ухай снова замолкает. — Там тогда было много людей ещё, большой был посёлок, пара тысяч человек, а места вокруг были… Там было очень голодно, местные ели тех, кто проходил мимо, не хуже даргов. Мы все тогда были слабы от недоедания, саранчи в тех местах было мало. Брат не смог долго бежать. Его догнали.
Это не удивило уполномоченного, в песках это было реальностью, одним из способов выживания. А Миша продолжал:
— Зато там мы с Церен добыли хорошую обувь. И дошли до Бирюсы. А там кочевали казаки, они нас приняли. То был курень Андрюхи Колбасина. Говорят, Колбасников курень до сих пор на Енисее кочует. И там Церен родила мне первую дочь.
— О… — «Вон даже как!». Горохов был удивлён. — Первую?
— Да, у нас было трое детей, — отвечает Шубу-Ухай.
«Трое детей? Было?».
Уполномоченный из деликатности не развивает эту тему. Но ему было интересно знать всё о Люсичке.
— Две девочки и парень, — продолжает охотник.
«Он говорил, что она была им с братом как мать».
Андрей Николаевич идёт за проводником, слушает внимательно; он боится, что Миша прекратит рассказ, и чтобы как-то стимулировать его, аккуратненько интересуется:
— А сколько же тогда было лет Церен?
— Не знаю; когда мы встретились… может, тридцать пять, может, тридцать восемь. Когда мы кочевали с казаками, когда добрались до Енисея… Тогда она родила третьего, ей было… наверное, уже сорок.
— А почему же вы ушли от казаков?
— Когда мы пришли, Бирюса уже пересыхала. И мы с нашем куренём и ещё с двумя куренями шли по реке вверх. Все тогда шли к Енисею. Там было много воды, много еды, много стеклянных рыб для моторов. Мы поставили курень возле места Бор, там были рыбные места и ключи с хорошей водой, постоянно приходилось воевать… Другие казаки, местные, не хотели пускать к воде наши куреня. И тогда у нас ранили пару казаков, мы искали лекаря и нашли… Жил там в пустыне один… Атаман нам с Церен сказал ехать с ранеными к врачу. И он всех вылечил за три недели… У него были ванны под землёй, ванны с жижей… А сам он нам не показывался… Мы его не видели, а потом он попросил Церен помогать ему. И атаман сказал: пусть Церен помогает ему, Андрюха думал, что врач будет нам лечить наших казаков. И Церен остались у доктора… — тут Шубу-Ухай замолчал.
И Горохов додумал и договорил за него:
— А этот доктор… Он оказался пустынным Отшельником?
— Нет, нет… — проводник продолжал свой путь среди зелёных кактусов в человеческий рост. — Это был Дёмин, один из пророков Отшельника. Ну… она осталась с ним, сначала приходила раз в пару недель, я просил её побыть с нами, но она… не слушала меня. Говорила, что нужна Дёмину, — тут в голосе Шубу-Ухая послышалась Горохову то ли горечь, то ли обида. — Она стала всем рассказывать эти все рассказы про обновление… Ну, там это всё… Ты знаешь, да? Слышал, наверное?
— Знаю. Слышал, — сказал охотнику уполномоченный.
— А ещё стала уводить стариков и больных людей к Дёмину. Говорила, что там им будет лучше. А за это давала атаману хорошие лекарства и лечила раненых. А он рад был.
Охотник замолкает. А уполномоченный хочет слушать про пророка Дёмина и Люсичку дальше.
— А ты сам не уверовал в перерождения?
— А мне и не надо было, — отвечает Миша. — Она один раз пришла, как раз перед осенним сезоном воды, и сказала мне: меня не будет семь месяцев, а потом я приду, но буду другая. Ты той другой верь, когда она скажет, что это я, — тут Миша остановился и обернулся… И вдруг поднял руку. — Андрей! Стой! Паук!
Горохов сразу замер, стал осматривать себя. И тогда Миша быстро шагнул к нему и одним движением стряхнул с его левого рукава роскошного, большого, белого паука и тут же раздавил его башмаком. И сказал:
— Тут их много будет!
— Знаю, — ответил Андрей Николаевич, — в сезон воды им норы заливает, они на растительности от воды прячутся.
— По сапогу залез, — говорит Шубу-Ухай, а сам продолжает осматривать Горохова со всех сторон.
— Да, — соглашается тот, в свою очередь осматривая проводника, — они твари ловкие, — и тут же добавляет, указывая на ближайший куст колючки среди двух больших кактусов, — ещё один.
На кусте, цепляясь за колючки длинными лапами, неловко барахтался ещё один небольшой паук.
— Интересно, шестиноги боятся пауков? — говорит уполномоченный.
— Не знаю, — отвечает Миша. — Наверное.
Они снова движутся по склону вниз, а солнце, поднимаясь всё выше, начинает сушить почву, в воздухе висит не привычная для Андрея Николаевича сухость степи, а насыщенная, даже тяжёлая духота, от которой рюкзак кажется ещё тяжелее. А ещё у него опять не всё в порядке в сапогах.
— Миша, нужно переобуться.
— Да, мне тоже… — откликается тот. — Ещё ночью думал.
Они тут же находят камень, у которого останавливаются и скидывают рюкзаки. Ноги у Горохова непривычно распухли от влаги.
И это ему не очень нравится. Он, сняв мокрые портянки, некоторое время сидит, давая возможность коже ног проветриться. Его рюкзак, промокший ночью, так ещё и не высох, так что достать свежие портянки ему неоткуда.
— Миша…
— А, — откликается проводник. Он тоже пытается проветрить ноги.
— А ты узнал Церен, когда она вернулась?
— Узнал? — охотник усмехается. — Как её было узнать, если пришла совсем другая женщина? Ушла немолодая, пришла молодая. А у меня ещё сын болел, я на охоте был, дети были одни, младшего клещ укусил, дети от клеща болеют сильно. Температура. Она пришла, стала кричать на меня. А что я мог? У меня новой жены не было, чтобы за детьми смотреть, сам я в степи был всё время… А тут пришла какая-то женщина и на меня стала кричать.
— А другие люди её видели? Ну, новый её вид?
— Видели, видели.
— И что?
— Не верили, что это Церен.
— А это была она?
— Ага… — Миша стал наматывать портянки. — Она звала меня правильно… Только она знала моё имя, она сама мне его дала…
— Шубу-Ухай?
— Ага, — Миша начал обуваться. И уполномоченный тоже стал натягивать сапоги. — А потом она сказала, что детям… — он сделал паузу и вздохнул, взвалил рюкзак. — Что детям лучше жить у врача.
— И ты согласился?
— Тогда мы воевали с одним куренём за хорошие саранчовые барханы, за камни, и ещё на нас напали дарги, у нас за месяц убили двоих казаков и двоих ранили, было неспокойно… Все волновались… — объясняет охотник.
— В общем, она забрала детей, — резюмировал Горохов, натянув сапоги и взвалив на плечи рюкзак.
— Ага… — согласился Шубу-Ухай. Он тоже был готов продолжить путь.
— Миша…
— А?..
Горохов пару секунд обдумывал свой следующий вопрос, боялся, что он будет не очень… не очень приятным для проводника, но всё-таки спросил:
— А ты детей-то своих с тех пор видел хоть раз?
— Нет, — как-то устало ответил тот. — Она потом говорила, что у них всё хорошо, что они на севере… Да и сейчас так говорит, — он вздохнул, потом взял баклажку, выпил хорошую порцию воды и спросил: — Ну что, пошли?
— Пошли, — ответил уполномоченный, тоже выпив воды.
— Ты там поглядывай на меня, насчёт пауков, — сказал Миша и двинулся на запад.
— Ладно, — согласился поглядывать Андрей Николаевич и тут же вспомнил: — Слушай, а может, нам ещё инсектицидом залиться?
— Лучше ночью… перед сном… — отвечал ему Миша. — Там дальше пауков меньше не станет, сейчас их увидеть можно, а ночью их не разглядеть. А инсектицида одна банка остались… Экономить надо.
«И не поспоришь».
Андрей Николаевич снова обернулся назад, но теперь всё, что он мог увидеть, так это сплошная стена зелёной растительности, гора поверх неё да небо.
«Хорошо, если шестиноги от нас и вправду отстали… иначе тут… они смогут подойти близко, и за кактусами их и не разглядеть будет».
Теперь они идут молча, грунт подсох, склон ведёт их вниз, кажется, даже поклажа на плечах полегчала. А ещё поднялся ветерок, и духота как-то сама собой растворилась. И при этом солнце ещё не накалило округу… В общем, идти было не так сложно, как в первый день. А ещё уполномоченный всё время думал о том, что рассказал ему про Люсичку Шубу-Ухай.
«И что же стало с его детьми? Вообще, сколько было у неё детей, а сколько раз она меняла своё тело? Свои обличия? Интересно, а где её дети от Миши сейчас? Они живы? Или она их…»
Это был, конечно, ужасный вопрос, но теперь, узнавая об этой женщине всё больше, уполномоченный уже ни в чем не был уверен.
⠀⠀
Постепенно солнце залило всё вокруг. И его одежда стала просыхать. Он всё ещё опасался шестиногих, но чем дальше шёл, тем больше сомневался, что эти существа решатся бродить по этой зелёной скале. Только за первый час пути он видел тут четырёх пауков. Но ни пауки, ни возможное преследование зурганов не отвлекали его от мыслей. А мыслей у него в голове было предостаточно. И все они — ну почти — так или иначе касались их общей знакомой.
— Миша.
— Что? — проводник остановился и стряхнул со штанины клеща.
— Слушай, а Церен ты давно видел?
— Давно. Уж и не знаю, какая она сейчас.
«Лучше тебе и не знать». Горохов вспомнил женщину, которая была очень похожа на умирающую и из которой ко всему торчали какие-то трубки. И пока уполномоченный вспоминал Люсичку, Миша вдруг добавил:
— От неё недавно ко мне человек приезжал.
— Человек от неё? — переспросил Горохов.
— Ага, привет передавал. За месяц до сезонов воды как раз…
«Два месяца назад… Привет передавал? Ну да, конечно, привет…».
Горохов отлично понимал, что Люсичка не та женщина, что будет передавать кому-то какие-то приветы.
— Она, наверное, просила тебя за реликтом сходить?
Миша поворачивается и глядит на него пристально, но сначала ничего не отвечает, а потом снова начинает движение и говорит:
— Я не знаю, что это ты такое назвал.
— Прозрачное биологическое вещество, оно очень им нужно, пророк называл его реликтом, она в последний раз просила меня найти ей это вещество, — объясняет Горохов.
Конечно, вот так вот просто об этом говорить было нельзя, Люсичка просила его никому об этом не рассказывать, но уполномоченный хотел знать всё о деле. И хотел знать, вовлечен ли во всё это Шубу-Ухай. И тут проводник снова останавливается и снова смотрит на него; кажется, он удивлён.
Сомнений у Горохова не осталось. Миша был в курсе. И, зная об этом, Андрей Николаевич продолжает:
— Ты не волнуйся, Миша, она мне ещё сказала, что ты знаешь, где искать это вещество.
Миша так и стоял неподвижно, и уполномоченному пришлось тоже встать рядом. Он ждал от проводника ответа, и тот, поняв это, наконец ответил:
— Я не знаю, где искать это.
— Ну, не знаешь и не знаешь, — как-то сразу согласился Горохов. — Просто Церен… это нужно Церен, очень нужно.
Он хотел было уже пойти, но Шубу-Ухай произнёс:
— Я знаю человека, который знает.
— Ну и отлично, — говорит Андрей Николаевич. Он уже разворачивается и хочет двинуться вперёд, но проводник останавливает его:
— Подожди.
Горохов замирает, а Шубу-Ухай смахивает с его рюкзака клеща. И они снова идут. Миша опять идёт первым и, не оборачиваясь к уполномоченному, спрашивает:
— А ты, что, думаешь пойти за этой штукой?
— А ты, что, сам собирался? — в свою очередь спрашивает Горохов. «Ага…». Шубу-Ухай почти всегда так отвечал, когда соглашался с чем-то, но на этот раз он отвечает иначе, серьёзнее, что ли:
— Собирался, — и, помолчав, добавил: — Человек, приезжавший от Церен, сказал мне, что без этого она… болеет.
«Без этого она болеет… Ну, наверное, можно сказать и так».
Горохов теперь молчит, идёт, стараясь не задевать одеждой и рюкзаком растительность, уж больно тут много клещей и пауков.
И ему есть о чём поразмыслить.
«Если так подумать… С Шубу-Ухаем можно пойти в степь. Поискать реликт. Как он поведёт себя в сложной ситуации, конечно, неясно, но то, что в горах и песках он не пропадёт — это понятно. Уж обузой не будет точно, — и опять уполномоченный восхищается Люсичкой. Он даже усмехается почти радостно: — Ты глянь на неё… Вот баба какая ушлая, она ведь специально дала мне наводку на Мишу, знала ведь, что мы с ним поладим, знала, что заговорим о её насущной просьбе».
Конечно, с его болезнью ему было бы неплохо найти реликт, может, и правда сектанты его вылечат.
«Вылечат!».
Уполномоченный не хотел даже про себя думать, что для полного излечения ему придётся поменять «корпус». Он прекрасно помнил слова, сказанные ему пророком, человеком с прозрачной кожей:
«Мы соберём вам новый корпус. В нём не будет грибка… Для этого нужно просто добыть реликт… Просто…».
И они с Мишей идут по зелёному склону, спускаясь всё ниже и ниже; несколько минут молча, а потом вдруг Андрей Николаевич задаёт проводнику вопрос, который тот ну никак не ожидал услышать:
— Миша…
— А…
— А ты мог бы ещё разок сходить на север?
Проводник даже не поленился обернуться, чтобы посмотреть на уполномоченного, и лишь после этого отвечает:
— Ну, так-то можно сходить. Ты ходишь хорошо… Дойдём быстро. Дней за пятнадцать.
— Нет, — говорит Горохов уверенно. — Нет. Идти придётся с теми, кто ходит плохо.
— С женщиной? — сразу предполагает проводник.
— Да. С женщиной.
— Это плохо, — говорит Шубу-Ухай. — Ты же видишь, как по горам ходить. Нет, с женщиной в горах плохо. Днём жарко будет, ночью страшно будет. Плакать будет. Она даже воду себе нести не сможет, оружие нести не сможет…
«Тем более, что ей придётся нести ребёнка».
— Значит, ты водил женщин на север? — продолжает уполномоченный.
— Один раз… Мы с мужиками всё прокляли в том походе, — отвечает Миша. — Заказчик нам ещё денег дал. Сверху.
— Значит, на север по горам ходят одни мужики?
— Ага… Богатые, злые… — раскрывал проводник. — Без баб… Смеялись, говорили, что своих баб на этой стороне бросили. А там, на севере, найдут себе новых. Молодых. Говорили, что там много молодых баб, красивых… Которым деньги нужны.
— Это правда, — соглашается Андрей Николаевич.
— Ты видел таких? — интересуется Миша.
— Да, видел.
— Говорят, они все худые там.
— Да, все худые. Скорее стройные, — соглашается Горохов.
— Думаешь, у них мало еды?
— Еды у них навалом. Просто считают, что жир — это некрасиво. А стройная женщина — это красиво.
— Худые и красивые? — сомневается проводник.
— Ну, так тоже бывает, — говорит Горохов, вспоминая аппетитную красотку из консульства, что давала ему свой телефон. — Ещё они носят короткие юбки.
— Юбки? — произносит Миша уважительно. — Юбки — это красиво. А короткие — это… до колен?
— Ещё короче, — отвечает уполномоченный. И тут же удивляется: — Миша, но ведь ты же ходил на север, ты, что, там северных баб не видел?
— Да нет, не видел… Мы водим людей до Малькаука. Как он появится, мы им его покажем, и домой, а дальше они сами.
— А Малькаук — это где?
— Это? Это сразу за болотом, почти в горах, охотничий посёлок, рыбаки там тоже живут, — поясняет Миша, — от него два дня на машине или день по Оби — и Салехард будет.
После этого они замолкают. Солнце поднимается всё выше, а они идут и молчат, и каждый думает о своём.
К одиннадцати утра усталость стала давать себя знать, как раз к этому времени спуск по зелёному склону закончился, и начался хоть и не крутой, но подъём. Конечно, скорость движения их снизилась, и люди стали искать место для привала.
Это, как и в прошлый раз, была скала с хорошей, глубокой тенью, где было относительно прохладно. Горохов думал пообедать подсохшим крахмалом, семечками и вяленым мясом, но Миша выпил воды, взял ружьё и решил поискать хорошей еды.
— Я видел козодоев пару раз, ещё там, на склоне.
«Да, один козодой на двоих, в принципе, на обед хватит, хотя это, конечно, не дрофа… В общем, было бы неплохо, — а ещё он опять восхитился своим проводником. — Двужильный он всё-таки».
Уполномоченный уселся под отвесной скалой, стал глядеть по сторонам, нет ли какой опасности, а ещё на юрких гекконов, что бегали по отвесной стене в поисках клопов. И прождал Горохов так, наверное, полчаса, так и не услыхав выстрела. А ещё он думал об их разговоре про реликт.
Когда охотник вернулся, ни козодоя, ни дрофы у него с собой не было.
— Не нашёл, — пояснил Шубу-Ухай. — Можно было бы пройти дальше на север, там тихое ущелье небольшое, там что-то точно есть, но это долго.
И при этом он показал уполномоченному пять крупных яиц дрофы:
— Сейчас запеку… Песка нет, я запеку их на скале. Соль у меня есть. Будет вкусно.
— Ты же говорил, что не разоряешь кладки, — с лёгким укором заметил уполномоченный.
— Не разоряю, — тут же ответил проводник, — но мужиков не было, нашёл две кладки, баб бить не стал, взял из одной кладки три яйца, из другой два. Там ещё остались яйца. Сейчас крахмал поедим и всё остальное, а пока будем спать — яйца испекутся.
Они так и поступили. Потом Миша лёг спать первый. А Горохов, достав оптику из кобуры, положил её себе на колено, а перед собой поставил баклажку с водой и засёк время. Пятнадцать минут.
В половине пятого Миша его разбудил, и когда уполномоченный пришёл после сна в себя, положил перед ним яйца, скорлупа которых уже была раздавлена. Три яйца, кусок сушёного хлеба, коробочку с солью. Пальцы у Миши были грязные, и на скорлупе яиц остались их отпечатки.
— Пробуй, это мой способ их печь, — сказал проводник с некоторой долей гордости.
Горохов, чуть сполоснув руки, стал снимать с яиц скорлупу и удивился тому, что сами яйца достаточно мягкие. Оказалось, что желток в них не схватился. Он жидковатый.
— Соль, — проводник услужливо поднёс ему солонку. — Надо в жёлтое сыпать соль.
И когда уполномоченный сделал всё, как он просил, и попробовал яйцо, Миша сразу спросил с надеждой:
— Ну?
— Вкусно, — ответил Андрей Николаевич. — Да, вкусно.
— Я сам придумал! — с гордостью сообщил Шубу-Ухай. — Главное — не класть яйца на солнце. Нужно класть рядом, чуть в тенёк. Между горячих камней.
Это было обычное яйцо всмятку, такое подавали в ресторанах в Соликамске. Но откуда знать про это обычному охотнику из Серова? Куриные яйца для простых людей были непозволительной роскошью, а яйца дрофы все пекут в раскалённом песке, а там они почти всегда получаются крутые. А другие охотникам и не нужны, иногда они несут их целый день в кармане, чтобы съесть ночью. Да и то это делают редко. В крайних случаях, так как яйца очень дорогие. В некоторых местах за одно яйцо можно получить пять патронов для ружья.
— Да, очень вкусно, — повторяет уполномоченный. Пусть этот необычный человек думает, что удивил его. — Это ещё надо суметь так всё высчитать, чтобы в камнях получилось такое, — хотя, честно говоря, запечённая Мишей в песке дрофа — вот что показалось ему действительно вкусным. Но проводник этой простой похвале улыбался так, как будто его похвалили за самый удачный выстрел в его карьере. И при этом согласно кивал:
— Ага, ага… Это надо суметь… Это непросто.
«Странный он всё-таки».
Им предстоял новый подъём, хотя, как и предупреждал Шубу-Ухай ещё до начала похода, теперь подъёмы будут не таким крутыми, как в начале, и не такими длинными.
Он взглянул на термометр: сорок четыре градуса. Странное дело, тут, в горах… возможно, он привык уже к своему рюкзаку, но сейчас уполномоченный не чувствует ни жары, ни излишней усталости.
Он шёл за Мишей легко, сапоги просохли, он снимал их, когда спал, одежду и рюкзак тоже. Солнце высушило и грунт, он теперь не «едет» под ногами. Горохов прикинул, что до ночи в таком темпе они могут пройти километров пятнадцать, даже несмотря на подъёмы. И Шубу-Ухай тоже идёт бодро, подтверждая его оптимистичные предположения. И так продолжалось до середины подъёма, а потом… На одном ничем не отличавшемся от всех прочих вздохе у него запершило в горле. Нет, он не курил на привале, после сна, сигареты в пачке ещё не высохли, но всё равно ему захотелось откашляться. И он, присев, чтобы не покатиться назад, уперся одним коленом в грунт, одной рукой схватился за край острого камня, торчащего из земли, другой рукой оттянул маску и стал кашлять. Кашлять тяжело, собирая и выплёвывая бурые сгустки мокроты. Уже и слезы навернулись на глаза, и пот его пробил лишний раз, даже рвотный рефлекс легко помаячил где-то в его сознании, а он всё ещё не мог отхаркаться и выплюнуть из себя всё лишнее. Наконец у него перестало щекотать в горле, он вытер рукавом слезы и отдышался. Ему стало легче, и уполномоченный первый раз за всё это время поднял глаза на своего проводника. Тот стоял метров на семь-восемь выше него и с деликатностью простого человека смотрел куда-то в сторону. Смотрел и ничего не говорил. А Горохов снял с рюкзака почти пустую баклажку и допил из неё всю воду, выбросил пластик и сказал потом:
— Ну ладно, всё… Пошли.
⠀⠀
После короткого подъёма пошло длинное, почти ровное плато с небольшим углом, пологий спуск на юго-запад. И снова тут была масса растительности. Конечно, меньше, чем на предыдущем склоне, но тем не менее было красиво. Они шли с хорошей скоростью пару часов подряд, и теперь уполномоченный был уверен, что до темноты они пройдут больше, чем он предполагал поначалу. Вот только ещё до темноты ветер принес тучи, и начался новый дождь; нет, не тот ливень, который едва не смыл его на подъёме почти сутки назад, это был простой дождик на полчаса, но даже после него грунт размок, и их скорость сразу упала. А когда он кончился, Миша остановился и снял рюкзак. Вокруг них была новая поляна кактусов, между которых росли трава и колючка. Тут они осмотрели друг друга и свои рюкзаки на предмет насекомых, пока солнце не село, и Шубу, достав банку с инсектицидом, не экономя вещество, обработал Горохова и потом себя.
Было ещё облачно, и они сомневались, что облака быстро развеются, так что ночь предполагалась тёмной. Теперь, когда их, судя по всему, никто не преследовал, можно было остановится и переждать темноту. Поэтому нужно было найти хорошее место, и они нашли его около каменой гряды ещё до того, как на горы налетел вечерний заряд.
И Андрей Николаевич, и Шубу-Ухай за последние несколько дней здорово устали, поэтому решили, что всю ночь будут спать, даже если ночь будет светлой и у них будет возможность идти по ночной прохладе. И Горохов дежурил первым.
Уже рассветало, солнце потихоньку выползало из-за гор на востоке, когда Миша разбудил его.
— Андрей, идти пора. А то жара уже скоро.
Уполномоченный открыл глаза и увидел Мишу, тот держал на руке перед ним большой зелёный кусок кактусового листа, на котором лежали собранные жёлтые и жирные личинки цикад, штук пятнадцать. Очень плотный завтрак. Жёсткие головы и лапы были уже оторваны. Их можно было сразу есть.
— О, спасибо, Миша, — сказал уполномоченный, принимая еду.
— Ешь, — говорит проводник, — это последние, сезон воды закончился, они со дня на день полетят.
— А ты? — интересуется Андрей Николаевич.
— Я уже, — отвечает Миша.
Они снова шли вниз по склону, и в ближайшей ложбине между холмов обнаружили песок. Ветер намёл его сюда во время зарядов, наверное. В горах тоже был песок, но там его было немного, а тут целая долина песка.
— Миша, барханы уже близко?
— Ага, — отвечал проводник. — Спустимся с этой горы, а там уже предгорья. К вечеру будем на той стороне Камня.
И они снова пошли, но на сей раз проводник не молчал, он через некоторое время заговорил сам:
— Я тут думал ночью, как с женщиной на север уйти…
— И что надумал?
— Надумал? Надумал, что можно часть пути с болотными на лодке пройти. По болотам. До застав северян. Не доезжая до погранцов, на берег выйти и пойти по горам. Дней шесть пути можно сэкономить будет, — объяснял Миша. — Вот только… — охотник замолкает.
— Что?
— Болотные — они опасные, — продолжает Миша. — Узнают, что деньги везёшь, — могут убить.
— Вот как? — это вообще не удивило уполномоченного.
— Ага… Я слыхал про такие случаи, — он замолкает. Идёт сотню метров и снова начинает говорить: — Но болотным платить придётся. Много. Они жадные.
— Сколько? — сразу интересуется Андрей Николаевич.
— Не знаю сколько, но, наверное, больше, чем мы брали.
— Почему ты так думаешь? — спрашивает Горохов.
— Ну, кому охота три недели идти пешком, когда можно за три дня на лодке доехать. Все, у кого денег много, все к болотным шли. А у кого немного — к нам.
— Но на болотах пограничники, а горах нет, — напоминает уполномоченный. — А пограничники и убить могут.
— Всё равно по горам мало кто хотел идти, — отвечает Миша.
— И все разы, что ты вёл людей по горам, ты доводил их?
— Ага… Всех доводил. До Малькаука… Дальше, до Салехарда, они уже сами добирались.
— И что ты предлагаешь? Расскажи поподробнее, — просит Горохов.
— Есть такое место в болотах, называется Саранпауль, — начал проводник. — Это… там рыбаки собираются, отдыхают, там дома есть, можно КХЗ снять, поесть, попить… Кондиционеры там есть… Топливо купить можно… А можно самому надавить из рыб…
— Что-то вроде базы, — догадывается уполномоченный.
— Ага… Вроде. Вот как раз напротив Саранпауля можно вылезти на берег, в предгорья, уйти чуть-чуть от болот на запад, туда, где пыльцы уже нет, и спокойно пойти на север по горам. Так можно сэкономить неделю. Воды намного меньше тащить.
— Еды тоже, — говорит Горохов.
— Еды туда много брать не нужно, там саранчи много, гекконов очень много, птицы много, еды там нужно мало брать. Но вот вода нужна, — рассказывает проводник.
— Ты говорил, там колодцы есть, — напоминает уполномоченный.
— Родники… Родники там есть, есть, — соглашается Шубу-Ухай, — и вода в них хорошая. Очень хорошая. Я четыре хороших родника знаю. И ещё один такой… непонятный. Сегодня он есть, завтра придёшь — нет, — и он подводит итог: — Если с женщиной, то дней двенадцать идти придётся. С тобой я и за восемь дошёл бы.
— Думаешь, вдвоём можно дойти?
— Э… — Миша отвечает не сразу. — Нет, опасно всё-таки. Раньше вараны, осы и сколопендры были… Теперь ещё и зурганы. Нет, лучше взять ещё пару людей. Да и не унесём мы всего вдвоём. Там одного инсектицида нужно будет банок пять. А если с женщиной идти… То ещё и её воду придётся нести.
«А если у женщины ещё и ребёнок на руках будет, а помимо них, ещё двух подростков взять придётся…».
Но пока об этом Андрей Николаевич проводнику не говорил, а тот продолжал:
— В общем, денег для этого нужно будет немало.
Горохов подумал немного и произнёс:
— Деньги у меня есть, как придём, я дам тебе пятьдесят рублей.
— За что? — Шубу-Ухай даже остановился и взглянул на него.
— За то, что помог мне уйти.
— Нет, — говорит проводник твёрдо. — Церен просила тебе помочь, за это платить не нужно.
«Церен просила… Он о ней говорит, как о божестве каком-то».
— Миша, а у тебя, кроме Церен, ещё были жёны?
— Нет, — отвечает Шубу-Ухай. — Других не было.
Они тем временем преодолели один подъём и остановились на вершине пологого холма, с которого открывался живописный вид.
Предгорья: скалы, холмы и первые барханы в пятнах чёрной плесени, и всё это, за исключением скал, покрывала свежая зелень кактусов и ещё не побелевшей от зноя колючки.
— Думаю, нам туда, — проводник указал рукой на юго-запад. — Александровск в той стороне. Думаю, завтра к вечеру будем там.
— Нет, — вдруг говорит Горохов. — Мы не пойдём в Александровск.
— Как не пойдём? — удивляется Миша. — Там же в этой гостинице, как она… «Барханы», что ли, тебя ждут два мужика с машиной. Ты же говорил мне телеграмму дать Гале, чтобы они… чтобы она сказала мужичкам, чтобы они ехали в гостиницу в Александровск.
— Да, Миша, да… Всё так, и ты сделал всё правильно, И Галя, я уверен, сделала всё правильно, — соглашается уполномоченный. — Всё так…
— И чего? — не понимает проводник.
— А того, Миша, что те мужички, что за нами в горы лезли, они… — Горохов делает паузу. — Понимаешь, они очень умные… Они как узнали, что ты мне помогаешь, а они об этом точно узнали от твоего соседа Феди, так они о тебе всё уже выяснили, и готов поспорить, уже все телеграфы оббежали и узнали, давал ли ты кому-нибудь телеграммы… Они уже и Галю нашли. А теперь они сидят возле гостиницы «Барханы» и ждут нас… Меня… Понимаешь?
— Думаешь? — Шубу-Ухай явно удивлён.
— Не думаю — знаю, — уверенно говорит уполномоченный.
— Ты, что, знал, что ли, что они про неё, про телеграмму узнают? — снова удивляется охотник.
— Предполагал. Так и должно было случиться с высокой долей вероятности, — отвечает Андрей Николаевич. — И ещё там, на юго-западе, по идее нас должны ждать поисковые группы с дронами.
— Значит, нам туда идти нельзя, — замечает Миша.
— Верно, — соглашается с ним уполномоченный. — Мы пойдём на северо-восток.
— На Соликамск? Это далеко, — прикидывает проводник.
— Нет, на Сим.
— Не знаю, где это.
— Мы даже и до него не дойдём, — объясняет Андрей Николаевич. — Там, на восток от Сима, охотничьи делянки, там саранча хорошая, я те места знаю. Чуть-чуть. Там много охотников. Найдём машину и поедем до Соликамска. Спокойно доедем, — тут он замолчал и поглядел на Мишу. — Или ты… Если хочешь, можешь идти домой, мои враги тебя не тронут, ты им вряд ли пригодишься. Но вот в Серове тебя могут наказать — за то, что не послушался главных, за то, что не сдал меня. В общем, можем тут разойтись. Хочешь, я дам тебе денег, найдёшь себе новый дом. Тут тоже есть где поохотиться, не обязательно тащиться тебе в Серов.
Миша молчит и молчит после услышанного, видно, всё сказанное уполномоченным произвело на него впечатление, и, наверное, полминуты он думал, прежде чем наконец сказать удивлённо:
— А ты же говорил, что хочешь с женщиной на север уйти.
— Да, хочу, Миша, хочу, но пока находиться рядом со мною опасно, понимаешь, тебе лучше переждать немного где-нибудь, пока я разберусь со своими делами.
И тут проводник говорит ему:
— Церен нужно вещество. Мы с тобой найдём его, отнесём Церен, и я отведу тебя и твою женщину на север. Бесплатно.
— Э-э, Миша, погоди-погоди… — остановил его уполномоченный. — Я про вещество ещё ничего не решил. Ничего никому не обещал. Я только спрашивал про это дело. Понимаешь?
— Понимаю, — соглашается Шубу-Ухай. И тут же добавляет: — Церен даст тебе денег, много денег, если мы принесём ей вещество.
— А что же ты сам до сих пор не сходил за веществом?
— Думал… — отвечает проводник. — Думал, с кем пойти. Но у меня никого нет, только охотники. А нужен боец, и чтобы хитрый был.
— Хитрый?
— Ага, я не хитрый, а нужно хитрый. А ты хитрый, как Церен.
«Как Церен… — Горохов усмехается. — Если бы».
— Миша, а если я не пойду за веществом? — спрашивает уполномоченный у своего проводника.
— Не пойдёшь? — эта мысль в голову того, видно, ещё не приходила.
— Да, не пойду. Ну, или убьют меня, к примеру.
Точно, такого повтора Шубу-Ухай, видимо, не рассматривал. Он напряжённо думает некоторое время, а потом говорит:
— Пойду с тобою в Соликамск, а как дойдём — попрошу у тебя денег, а там в городе поищу кого-нибудь, чтобы пошёл со мной. Найму.
«Уж да, наймёшь… Бродяг в Соликамске хватает, грабителей и убийц тоже. Ты только пообещай им денег и выйди с ними в степь, километров на пять от города отойди…».
— Миша… — этот человек не перестаёт удивлять уполномоченного. — А почему ты так стараешься для Церен?
— Ну… — проводник не сразу находит слова. — Она мне жена.
— Жена? — Горохов едва удерживается, чтобы не рассмеяться. — Ты же её не видел лет тридцать, наверное!
«У неё после тебя, может, было ещё двадцать мужей! И два десятка детей, а может, и полсотни!».
— Наверное, — соглашается Шубу-Ухай. И тут же поясняет: — Но другой-то у меня нет. И дети у нас.
«И дети у нас…».
— Ладно, — говорит Горохов, — отдохнули. Пошли, нам ещё идти до следующего утра.
— Пошли, — соглашается Шубу-Ухай. И на всякий случай интересуется: — Андрей, так ты ещё подумаешь насчёт дела?
— Насчёт вещества?
— Да.
— Подумаю, — обещает уполномоченный. Они начинают спускаться с холма в сторону предгорий.
⠀⠀
Песок. Как только его стало больше, сразу появились сколопендры. Буквально за час пути они нашли три парных цепочки следов, которые ни с чем перепутать было нельзя. Дожди — время, которое сколопендры ненавидят. Они словно с ума сходят от воды, вода заливает песок, делая его плотным и лишая их возможности прятаться в барханах, а ещё в это время вылупляются из яиц их многочисленные потомки. В это время белые, полупрозрачные сколопендры, ещё не разжиревшие на саранче и клопах, не имеют ни панциря, ни кислоты. Для птиц приемлемая еда; возможно, поэтому большие сколопендры не могут угомониться, они очень агрессивны и всё время находятся в поисках врагов.
Миша, завидев цепочки следов, немного меняет направление, Горохов этого делать бы не стал, он бы постарался убить сколопендру, но охотник просто её обходит.
Патроны бережёт.
Других мыслей на этот счёт у уполномоченного нет. Ну не может же такой опытный охотник, как Шубу-Ухай, бояться этих тварей. Они шли, не останавливаясь, всё утро, стараясь пройти как можно больше до полудня, до полуденного зноя. И им сопутствовали ветер и плотные облака. Андрею Николаевичу всё казалось, что вот-вот пойдёт дождь, теперь он был бы рад дождю, тут уже не было крутых подъёмов с грунтом из суглинка, который становился скользким от воды, а по мокрому песку ходить было заметно легче. Но дождь так и не шёл. Но благодаря ветру и облакам к одиннадцати часам дня температура едва дотянула до терпимых сорока градусов. Так что можно было ещё идти. Но прошли они ещё буквально пару километров, как проводник остановился на одном из холмов и указал рукой:
— Что-то там есть. Видишь?
Уполномоченный не сразу понял, о чём он говорит. Горохов достал оптику, стал рассматривать окрестности. И только приглядевшись, разглядел на одном из барханов…
— Сети.
— Ага… Я так и подумал. Значит, тут люди где-то рядом. Что, Сим уже близко? — интересуется охотник.
— Да нет, до Сима ещё день пути, но теперь нам туда не нужно. Охотники где-то рядом.
— Думаешь? — спрашивает Шубу-Ухай.
— Знаю, — уверено отвечает уполномоченный.
— Может, сеть поставили и уехали.
— Куда? В Соликамск? В Сим? Далеко слишком. Нет, они тут где-то. Пошли, поглядим…
И часа не прошло, как они нашли следы машины, утренние следы. Кто-то менял сети на барханах, разъезжая на грузовике по степи. Им потребовалось ещё два часа, чтобы наконец найти стойбище охотников. И когда нашли, Горохов снял с бедра револьвер и спрятал его в рюкзак. Уж больно он был приметен. Да и дороговат для простых охотников.
Те, когда заметили их, сразу пригласили к себе и предложили воды. Вот только Андрей Николаевич из баклажки охотников пить не стал, он просто сбросил рюкзак и выпил воды из своей тары.
— А вы чего пешком-то? — спрашивал один молодой охотник, которого звали Толик.
И прежде, чем Миша успел открыть рот, Горохов ответил:
— Трамблёр сдох. Старый был… Нужен новый.
— О, что ж вы так, — сокрушается старик Виталий. — На плохой машине, и так далеко забрались, — он оглядывает Мишу и Андрея Николаевича. Останавливает свой взгляд на винтовке. — Варана промышляли, что ли?
— Ага… — говорит Шубу-Ухай.
— И как? — интересуется Толик.
— Да вот же не доехали, — сокрушается уполномоченный. — Встали посреди пустыни. Мужики, — он кивает на грузовичок охотников. — Подбросите до города? До Соликамска.
— Так завтра к вечеру и поедем, сети снимем к полудню, соберёмся помаленьку и как раз до Половодово и довезём вас к ночи, — обещает Егор; кажется, он тут старший.
Но Горохов не согласен ждать.
— Мужики, машина в степи стоит, боюсь, угонят… Или разберут, поснимают всё… У меня там и аккумулятор, и кондиционер новые, — он лезет в карман и достаёт оттуда четыре монеты. — Отвезите сейчас до Половодово, четыре рубля плачу.
Это был весомый аргумент. Охотнички приглядываются, деньга-то немалая, и наконец Виталий произносит:
— А что, Егор, пусть Толик отвезёт людей, видишь, какой тут случай. А пока утром сети снимем, уже и вернётся.
Толик явно был не против:
— Так отвезу, мне не трудно.
— Ну, гони, только заправиться там не забудь, — говорит Егор, забирая у уполномоченного деньги.
Миша и Андрей Николаевич закидывают рюкзаки в кузов, сами садятся в кабину, и Толик заводит мотор.
В Половодово приехали уже к ночи, в дороге поспали неплохо, так что вылезли из машины отдохнувшие. Попрощались с Толиком, и как только он заехал на заправку, сразу за поворотом поймали ещё одну машину, выезжающую с заправки.
— Слушай, а зачем он нам? — не понимал проводник, видя, как Андрей Николаевич тормозит машину у обочины дороги. — А зачем нам машина, почему не можем тут остаться?
— Так положено, так нужно, чтобы нас случайно не нашли, если кто-то спросит у Толика, где он нас высадил.
— У Толика? — удивлялся Шубу-Ухай. — Думаешь, его найдут?
— Найдут-не найдут, это дело десятое, предосторожность есть предосторожность, — пояснил уполномоченный. И тут же обратился к шофёру и его напарнику, заглядывая в кабину. — Мужики, до Чёрного подбросите?
— Садитесь, — разрешил им водитель.
В Чёрном, по сути, одном из районов Соликамска, уже в темноте, они вышли и почти сразу нашли тихую забегаловку. И решили зайти поесть.
Уселись в тёмном уголке рядом с кондиционером. Народа было немного. Места хватало. Заказали у толстой официантки всего, что только хотелось. Наелись как следует, заказали водки. Уполномоченный попросил принести целую бутылку кактусовой. Стали выпивать по маленькой.
— Ты не торопись, Миша, нам тут до открытия магазинов сидеть.
— Магазинов? — не понял Миша. — А какие магазины тебе нужны?
— Нам, Миша, нам, — поправил его Горохов. Он взял бутылку и стал разливать по рюмкам синюю, тягучую ледяную жидкость. — Одежду купим новую, ружьё тебе новое купим, ботинки, маски, очки.
Миша берёт рюмку и спрашивает:
— Так ты решил идти за веществом?
— Ничего я не решил, — твёрдо отвечает уполномоченный. И тоже берёт рюмку. — Ну, давай!
Они выпивают, и Миша спрашивает:
— А раз ничего не решил, зачем тогда ружьё мне покупать и одежду с ботинками?
— Ну, чтобы вид сменить, — отвечает Андрей Николаевич. — Мы должны выглядеть по-другому. Нас ведь ищут, забыл, что ли?
— Слушай, Андрей… — Шубу-Ухай мнётся; он, видно, чего-то не понимает. — Ты соседу Феде сказал, что ты из Трибунала.
— Так и есть, — соглашается Горохов. — Я из Трибунала.
— Так Трибунал вроде здесь, в Соликамске. Там, в Серове, тебя искали бандиты, убить хотели, потому что ты из Трибунала, а тут-то тебя кто ищет? Ты же здесь власть. Да?
И тут старший уполномоченный Трибунала сразу и не нашёлся, что ответить своему проводнику; он полез в карман, достал пачку сигарет и вытащил из неё жёлтую от воды, но уже высохшую сигарету.
— Понимаешь, Миша, тут всё непросто.
Горохов закуривает. И думает, что ему самому слышать подобное неприятно.
«Непросто… Говорю с ним, точно с ребёнком, а на самом деле всё тут просто… Просто… Просто в Трибунале завелись уроды… Пролезли, словно клещи в спящего, углубились в ткани, закогтились и жрут тело изнутри!».
— Воры в Трибунале завелись, Миша, — говорит уполномоченный, чувствуя, что говорить это ему противно. Словно он сам к этому причастен. — Гниды, что из закона кормушку себе сделали.
— Ах вон оно как… — Шубу-Ухай думает и потом говорит: — У нас в Серове власти — люди нехорошие. Бандиты бывшие. И когда они стали говорить по радио, что к нам приехал какой-то убийца, чтобы кого-то убить, так я сразу смекнул, что одни бандиты другим убийцу прислали. Делят что-то.
— Миша, я никого убивать не собирался, — объясняет Горохов. Он делает это тихо, чтобы, не дай Бог, кто не услышал. — Я ехал просто поглядеть, что в городе у вас творится, мой начальник меня туда направил. У меня на ликвидацию и ордера не было. Но кое-кто из наших вашим о моём приезде сообщил, — сказав это, он тут жалеет об этом. По сути, теперь и Шубу-Ухай втянут в это дело, теперь и он знает слишком много. Впрочем, проводник был уже с ним повязан только тем, что взялся ему помогать.
— О… — охотник, видно, удивлён. Но больше ничего не говорит.
«И слава Богу».
Они выпивают ещё по рюмке, после чего у проводника созревает следующий вопрос:
— Слушай, Андрей, а они… ну, эти… что за нами по горам бегали… Они ведь, может, и не успокоятся… пока тебя не найдут.
«А вот это уже вопрос по существу».
Он и самому Горохову покоя не давал. И ответ у него был на это всего один:
— Я сделаю доклад руководству Трибунала. По телефону и по телеграфу я ничего доложить не мог, поэтому мне и нужно было попасть сюда живым.
— Думаешь, твои старшие… они, как узнают про всё… они во всём разберутся? — спросил Миша.
— Конечно, — уверенно отвечал уполномоченный.
Он знал, о чём говорил, Андрей Николаевич уж в ком в ком, а в своём начальнике, в комиссаре Бушмелёве, был уверен больше, чем в самом себе. Да и Первый был настоящим человеком, этакой холодной глыбой закона в океане раскалённого песка беззакония.
«Они точно свернут шею ублюдку».
Горохов не сомневался, что Поживанову придётся тяжко, очень тяжко, как только дело дойдёт до разбирательства. Он был уверен, что начальник Отдела Дознаний имел тесные связи с бандитами из Серова. Связи финансовые. И уполномоченный готов был дать показания на слушаниях. Андрей Николаевич уже выстраивал у себя в голове блок за блоком все факты, связывая их в общую картину. Конечно, дело это было непростое, и, возможно, пришлось бы устроить целую войсковую операцию, чтобы обеспечить безопасность комиссии, которой придётся работать в Серове. Тем не менее, в необходимости расследования Горохов был уверен. Трибунал нужно было очистить от таких людей, как Поживанов.
«Ещё нужно будет людишек из его отдела проверить, там, судя по всему, тоже есть замазанные. А уж потом дойдёт дело и до Юры Сыры и его банды из Серова. Буду просить, чтобы ордера на них мне передали. И казнить их нужно будет показательно, чтобы все видели, что бывает с теми, кто устраивает охоту на уполномоченных Трибунала».
Пока он всё это обдумывал, Миша попросил у него сигарету, и теперь они курили вместе. Потом выпили ещё. Андрей Николаевич заметил, что Шубу-Ухай ведёт себя немножко не так, как обычно, мнётся как-то, рюмку по столу переставляет туда-сюда. Его что-то волновало, и Горохов решил выяснить, что:
— Ну говори уже, чего ты…
— Андрей… это… — Миша так и играет с рюмкой, пока уполномоченный не забирает её у него и не ставит чуть дальше от руки охотника.
— Ну что?
— Видишь, как тебя ищут… — начинает охотник издалека.
— Вижу, и что? — отвечает Андрей Николаевич.
— А если мы сходим за веществом и отнесём его Церен, то ты можешь спрятаться у неё.
— Спрятаться? — усмехается Горохов.
— Да, — словно не замечая его усмешки, продолжает Миша. — У неё много разных тайных мест в барханах. Тебя никто там не найдёт. А если захочешь, я отведу тебя на север… Без денег отведу… Ну, то есть… Деньги будут нужны, но другим… Я себе денег не возьму. Отведу и тебя, и женщину твою…
«И женщину мою… Знать бы ещё, как она!».
А Миша продолжал:
— Ты же хочешь на север, чтобы тебя вылечили там от грибка? Так я отведу тебя туда. Мы пройдём через горы… Я тут подумал малость, мы пройдём… Нужно только винтовки купить, на случай если шестиногов встретим.
Охотник не очень-то умел убеждать. Да, по горам он ходил отлично, таскал на себе большую тяжесть, пил мало воды и дроф готовил прекрасно, но вот убеждать он не умел. Говорил он, как ребёнок, что пытается убедить взрослого, приводил доводы с детской наивностью, многого не зная и многое из сказанного им самим не понимая. И в это мгновение уполномоченный вдруг понял, что Миша ему больше ничем помочь не сможет; в той серьёзной игре, которая намечалась, Шубу-Ухай не усиливал его, а ослаблял. Именно ослаблял. Случись что, этот стареющий, добрый человек будет только мишенью, мишенью, которую Горохову придётся прикрывать. А ещё уполномоченный заметил, что Миша не умеет пить, он быстро пьянел.
— Миша, я же сказал тебе: я подумаю, — произнёс Горохов; он не хотел говорить охотнику, что в первую очередь хочет заняться делами Трибунала и в данный момент думает, как встретиться со своим начальником, комиссаром Бушмелёвым. А уж потом, когда будет время, возможно… Возможно, и решится поискать реликт для Люсички. Да и скорее не для неё, а для себя. Андрей Николаевич не собирался болеть до скончания своих дней. Он уже всерьёз подумывал о смене тела.
Корпуса. Как это называл человек с прозрачной кожей.
— Ещё подумаешь? Ага… Ладно… Я понял, — согласился Миша и спросил: — А сейчас что будем делать?
— Сейчас будем отдыхать, — ответил уполномоченный. — Пока магазины не откроются.
Миша и вправду быстро пьянел, ещё две рюмки, и он, что называется, «сник». Уронил голову на стол, и Горохов аккуратно вытащил из его пальцев недокуренную сигарету, потушил её. А сам приготовил обрез, положил его под руку, откинулся спиной на стену, у которой сидел, и прикрыл глаза. У него была пара часов, и в этой дыре их вряд ли кто мог найти. Разве что случайно.
⠀⠀
— Ты говорил, нам в магазин нужно, — Миша выглядел не очень выспавшимся, но уже начал собираться.
— Сначала мы найдём телефон и я сделаю один звонок, и только потом мы пойдём в магазин, — объяснил порядок действий Андрей Николаевич.
— Так вон телефон, — не понимал всего этого охотник. Он указал на старенький аппарат, висевший на стене возле стойки.
— Возможно, — согласился Горохов нехотя. Звонить отсюда ему не очень хотелось… Впрочем… Он взглянул на часы. Человек, которому он собирался звонить, вот-вот должен был прийти на работу. Он всегда приходил в это время. Без опозданий и почти без выходных. — Ладно, пойду звонить, а ты давай собирайся. Как только я закончу разговор, мы должны уйти отсюда. И быстро.
Миша всё понял:
— Ага…
Это был прямой номер, возможность использовать который была весьма ограничена. Звонить на него можно было только в экстренных случаях. Да и знали его только уполномоченные. Во всяком случае, Горохов надеялся, что это так и есть. Это был номер прямой связи с «третьим». С товарищем Бушмелёвым, с комиссаром Трибунала, начальником Отдела Исполнения Приговоров. Он должен был уже быть на работе. Да… И Андрей Николаевич, признаться, немного волновался, набирая заветные цифры. В забегаловке почти никого не было, кроме пары полусонных посетителей да старика за стойкой. Тем не менее, уполномоченный то и дело поглядывал на дверь. И, слушая гудки, ждал, пока на том конце не снимут трубку. Наконец трубку подняли, и уполномоченный услыхал тяжёлое и не очень-то приветливое:
— Слушаю.
Сомнений не было, трубку взял комиссар.
— Это я, — коротко произнёс Горохов.
На том конце пауза, уполномоченный расслышал вздох, что ли, и, кажется, голос говорящего с ним человека стал мягче, в нём появилось что-то похожее на участие:
— Ты как?
— Пока в порядке, — отвечает Андрей Николаевич. — У меня кое-что есть для вас. Это вам будет интересно.
— Не сомневаюсь… — доносится из трубки. — Тебе тоже будет кое-что интересно узнать. Наш общий друг последнее время очень нервничает. Сегодня в двенадцать будет важное совещание, я должен подготовить записку, поэтому до двенадцати я буду занят. Так что встретимся после двух на нашем старом месте.
А вот это Андрея Николаевича удивило. Он думал, что комиссар скажет что-то типа: давай быстро сюда! Или: я тебя жду! И вдруг вместо этого: «… после двух на нашем старом месте». Что-то было в этом не то.
— Ладно. Буду ждать, — сухо произносит Горохов. И прежде, чем повесить трубку, разбирает последние слова собеседника:
— Я был рад тебя услышать.
Всё. Он подходит и берёт свой рюкзак, Миша свой уже закинул на плечи, он и бутылку с недопитой водкой прихватил. Молодец. И они выходят на улицу. Третий час ночи. Утро. Местность оживает. На улицах появляются люди и машины. Теперь уполномоченному легче. Тут, среди городской толчеи, их непросто будет найти, даже опытным в делах поиска специалистам. Вода закончилась, и поклажа стала, конечно, легче, но рюкзаки им осточертели, тем не менее они шли с ними по тёмным улицам примерно полчаса, пока наконец Андрей Николаевич не свернул на знакомую ему улицу, где находился неплохой магазинчик снаряжения и оружия.
— Нам сюда.
И они зашли в магазин. Нет, конечно, тут не было того выбора, что можно было встретить в центральных магазинах Березняков и Соликамска, выбор тут был победнее, но и цены здесь были поменьше. Мало того, в таких магазинах принимали и подержанное оружие. Горохов берёт из рук Миши его старенькое ружьецо и кладёт его на прилавок перед продавцом.
— Это сдаём, хотим взять «Тулку».
— Это сдаёте? — продавец берёт Мишино ружьё, осматривает его, взводит курки, щелкает спуском, заглядывает в стволы. Теребит, трясёт его. И говорит, как и положено опытному торговцу, изобразив кислую мину сомнения на лице: — Ружьишко-то погибшее. Вон, — он показательно трогает курки. — Курки люфтят, у него осечки, наверное, через раз.
— Чего он врёт!? — шепчет Миша из-за спины уполномоченного. — Осечки редко у меня случаются.
Но уполномоченный его не слушает. Он спрашивает у продавца:
— Так сколько будет стоить «Тулка-40», если мы это отдадим?
— Ну, — продавец всё ещё демонтирует большой скепсис, — мужики, ну поймите меня правильно, я потом это ваше ружьё не продам.
— Врёт, — шепчет Шубу-Ухай. — Его слесарю отдать, он подправит, оно как новое будет, стволы в нём хорошие. Механизм немного…
Но Горохова в этой ситуации интересует только одно:
— Сколько?
— Ну ладно, три восемьдесят давайте, — с показной неохотой соглашается продавец и кладёт неплохое новое ружьё на прилавок перед ними.
Горохов взял его, проверил: да, двухстволка «Тулка» уважалась среди охотников не зря. Надёжное, простое и качественное ружьё.
Но, к удивлению уполномоченного, Миша оружие брать не торопился, он заговорил всё так же тихо, словно боялся, что продавец их услышит:
— Слушай, Андрей… А это типа награды мне?
— Да, — ответил Горохов. — И это ещё не всё.
— Слушай, Андрей, — тон проводника стал вкрадчивым. — Я тут посмотрел…
— Ну, говори…
— Очень хорошо винтовка в горах нам помогала.
— Это несомненно.
— Вот я подумал тут… — Миша был не из тех, кто может просить для себя что-либо. — Это… Может, ты мне тогда винтовку купишь? Я так подумал малость… Очень уж она в горах полезна. Если на север идти придётся, так лучше, чтобы была…
— Конечно, — сразу согласился Андрей Николаевич. — Но ты имей в виду, что патрон для винтовки во много раз дороже ружейного патрона, — напомнил он и тут же обернулся к продавцу.
— Вот это правильный выбор, мужики, — одобрил оружие продавец, снимая со стены винтовку. Видно, с винтовки было ему прибыли побольше. — «Т-10-20» Апатитского механического завода — самая надёжная винтовка, отличная вещь. Сноса не будет, только стволы меняй, и всё. Ну, вы, наверное, и сами знаете, — он щёлкает затвором оружия. — Двенадцать пятьдесят за «Тэшечку». Цена очень умеренная, лучшая в городе.
— О! — удивляется такой немалой цене охотник.
— Берём винтовку, — произносит Горохов, не обращая внимания на удивление спутника. — Нам ещё четыре сменных магазина к ней и двести патронов, — он обернулся к охотнику. — Сто тебе, сто мне, а то я почти всё, что было, расстрелял.
— Отлично, мужики, — радуется продавец удачной сделке. — А «Тулку» брать, значит, не будете?
— «Тулку» тоже берём, — и, к радости торговца, Андрей Николаевич продолжает: — А ещё нам двое очков «Спектр», — очки, поначалу казавшиеся ему пижонской забавой, теперь реально ему нравились, так же как и… — две маски с нагнетателями, с батарейками к ним и сменными фильтрами, ещё сапоги новые, на слоёной подошве…
— Андрей, — Миша удивляется всё больше. — А сапоги — тебе?
— У меня и так хорошие, тебе.
— Тогда можно мне ботинки?
— Лучшие ботинки, какие есть, — вносит поправку уполномоченный.
— Так, — продавец всё записывает на листочек. Он деловит и проворен, он очень рад покупателям, что делают уже с утра ему «кассу» за весь день. — Что ещё?
— Две штормовки, две кепки, четыре пары перчаток и рюкзак с грудной стяжкой литров на восемьдесят. Какой побольше, — закончил уполномоченный. А потом взглянул на Мишу и добавил: — Ещё брюки хорошие, рубашку и шейный платок.
— Всё есть, мужики, — заверил их продавец, держа список перед глазами, — пошли одеваться.
Ничего старого выбрасывать не стали, вышли из магазина с ещё одним рюкзаком, с новым оружием, с патронами. То есть с новым грузом на плечах. Но и тут Горохов сразу такси ловить не стал. А заставил Мишу ещё немного попотеть. Только через одну улицу они поймали свободную машину, загрузили в неё всё, и уполномоченный сказал водителю:
— Гостиница «Мурманск».
Поехали по просыпающемуся городу и остановилась у угла нужного им здания, подальше от фонаря, что освещал вход. Тихое место. Почти спальный район. «Мурманск».
Это была средняя гостиница, не хорошая и не плохая. Если их будут искать, то сначала, как это принято у людей, занимающихся сыском, обшарят притоны. Беглецам там легче затеряться. Но специалисты именно грязные дыры обшаривают в первую очередь, да и персонал там давно на прикорме у властей. Хорошие места тоже им не подходили, их проверить нетрудно, просто всякий беглый люд в дорогие отели никогда не пойдёт, а вот Горохов мог там остановиться. Но не в этот раз. Искать его будут по-настоящему. А в хороших гостиницах везде порядок, контроль и мало клиентов. Поэтому он и предпочёл гостиницу среднего уровня: порядка здесь поменьше, а постояльцев в разы больше, чем в дорогих, так что придётся розыску попотеть, побегать. Тем более что Шубу-Ухай должен был остаться тут один.
Горохов достал четыре медные монеты номиналом по пять рублей каждая и протянул их Шубу-Ухаю: бери. Но вот только тот брать деньги не торопился. Начались дурацкие вопросы.
— Это что? — не понимал охотник.
— Поселишься в этой гостинице. Держи. — Горохов чуть не силой вложил монеты в руку охотника. — Снимешь номер на имя Шубина Ивана. Понял меня?
— Ага… На Шубина Ивана, — повторил Миша, наконец взяв деньги.
— Да, жди меня три дня. Живи спокойно, ешь хорошо, отдыхай, — продолжал Горохов. И тут вспомнил: — Только выпивай не больше пяти рюмок за день.
— Ага, — согласился Шубу-Ухай, — пять рюмок и не больше. А ты через три дня вернёшься?
— Постараюсь, — тут Андрей Николаевич делает паузу. — Если через три дня не приду — всё, значит… — он не стал ничего объяснять проводнику. — Ищи себе место. Свяжись с местными из Святой Обители, они тут есть, они тебе помогут.
— Андрей, — начал Миша, вдруг поняв, что, может быть, они уже не увидятся. — Так ты это… Можешь не прийти, что ли? Совсем, что ли?
— Если всё у меня получится, я обязательно приду, — врал уполномоченный; в принципе Андрей Николаевич не хотел втягивать этого хорошего человека в свои опасные дела ещё глубже. — Так что не прощаюсь.
Но Миша ему, кажется, не очень-то верил, он всё ещё стоял, сжимая кулак, в котором лежали медные пятирублёвки.
— Андрей, это… А может, мне пойти с тобой?
— Нет, — твёрдо отвечает уполномоченный и повторяет: — Жди три дня, а потом свяжись с людьми из Святой Обители. Если я не появлюсь через три дня, я потом буду искать тебя через них, ты понял? Или через Церен, — «Если, конечно, она к тому времени будет ещё жива или не в чане с биогелем».
— Понял, — Миша всё ещё не уходил. — слушай… а насчёт… ну, это… сходить за веществом… Может, я помогу тебе твои дела порешать, а потом мы сходим за веществом?
— Приду — и поговорим, — пообещал уполномоченный. — А пока жди, отдыхай и не пей сильно, — Горохов понимает, что Шубу-Ухай ещё хочет ему что-то сказать, и поэтому берёт свой рюкзак, взваливает его на себя, берёт свою винтовку, — всё, я пошёл.
Он уходит по тёмной улице, не оборачиваясь и зная, что этот немолодой уже охотник так и смотрит ему вслед. Он быстро доходит до угла и сворачивает за него.
«Ничего, так для него будет лучше!».
Теперь, когда вопрос с Мишей решён, он всерьёз задумался о сложившейся ситуации.
«Наш общий друг последнее время очень нервничает, — вспоминал слова своего начальника уполномоченный. Да, на месте Поживанова Горохов и сам нервничал бы. — Ему бы уже манатки собирать пора и рвать куда-нибудь надо. Если я живой до заседания Трибунала доберусь — ему конец. Теперь он на всё пойдёт, чтобы я туда не попал».
Впрочем, Поживанов уже всё делал, чтобы старший уполномоченный Трибунала Горохов до заседаний не добрался. И Бушмелёв, предлагая ему сначала встретиться на конспиративной квартире, возможно, был прав.
И пока он не объяснит начальнику, как обстоят дела, ему действительно лучше не светиться. Побыть в тени некоторое время.
⠀⠀
Если бы комиссар Бушмелёв сказал ему просто «встретимся на нашем месте», Горохову и машину ловить не пришлось бы, он был как раз недалеко от одной из конспиративных квартир, которые были в распоряжении Отдела Исполнения Наказаний. Но начальник произнёс: «на нашем старом месте». А значит, ему нужно было ехать на самый край Большой Агломерации, на юг, в Березники, где в примыкающей к порту промзоне и находилось то самое место, которое люди из ОИН называли «старым».
Это было небольшое предприятие — ну, естественно, для посторонних глаз. Бетонный забор, по забору колючая проволока и камеры по периметру. Ворота и фасад здания без окон, но с дверью. Дом, выкрашенный серебрянкой, с солнечными панелями на крыше. Рядом с дверью надпись: «Эфир. Компания по ремонту раций, блоков контроля коптеров, навигационного оборудования и других электронных устройств».
Рядом с дверью — кодовый электронный замок. Горохов остановился рядом и быстро набрал нужный код, который помнил наизусть. Электромагнитная щеколда на двери сразу щёлкнула, а замок подмигнул зелёным светодиодом: открыто.
Уполномоченный потянул за ручку двери и вошёл внутрь. Дверь за ним закрылась, и он оказался в маленькой комнатке, в которой, кроме бетона и ещё одной крепкой, скорее всего бронированной двери, ничего не было. Ничего. Кроме выключателя света на стене. Этим выключателем Горохов и воспользовался; несколько манипуляций — и бронированная дверь тоже открылась. Всё. Теперь он был «дома». Уютное помещение с хорошей мебелью, мониторами, на которые выведены внешние камеры, огромный холодильник, кухня, спальня. В общем, несколько комнат, в которых можно спокойно — вернее даже сказать, с комфортом — жить.
Андрей Николаевич первым делом включил кондиционер. Дышать тут пока было нечем. И сразу пошёл в ванную комнату. Душ? Нет!
Он слишком много дней не снимал одежду; сапоги снимал, на короткое время, но одежду нет, так что — только ванна. Так. Всю снятую одежду он бросает в раковину и заливает её водой. Стирать. А пока ванна набирается, он заглядывает в бар и берёт себе немного выпивки. Есть уполномоченный ещё не хочет.
И только тут, в этом относительно безопасном помещении, к нему приходят те мысли, которые он… блокировал, что ли, все последние дни. Гнал от себя, не давая им возможности завладеть сознанием. Он не хотел думать о Наталье.
«С нею всё в порядке».
Это было незамысловатой аксиомой, и новых вводных к этой простой мысли он просто не допускал. Сказано же: «С нею всё в порядке, как и с мальчишками».
Но это было там. Пока он бегал по пустыне и таскался по горам, он не мог ничего выяснить о своей женщине. Теперь же Горохов был не так уж от неё и далеко. Алкоголь и ванна размягчили его. Он стал думать о Наталье.
Нет, конечно, Андрей Николаевич думал о ней, когда разговаривал с Мишей о переходе по горам. О походе на север. Именно её он представлял в том нелёгком походе. Мало того, он представлял её уже с ребёнком. И понимал, насколько сложным будет тот многодневный переход. Но всё, что случится до похода, он моделировал у себя в голове по той же схеме: «С нею всё будет в порядке». И вот теперь эта мантра почему-то перестала работать так же хорошо, как работала всю последнюю неделю. Теперь Горохов хотел убедиться, что с его Натальей действительно всё в порядке.
А ещё… Теперь, когда он добрался до Агломерации, стала забираться ему в голову одна неприятная мысль. Вернее, один неприятный вопрос. Он всё не мог представить реакцию Натальи на его болезнь. На его, кстати, заразную болезнь. Как поведёт себя эта, в общем-то, избалованная женщина, когда узнает о грибке. О том, что её мужчина болен, и эта болезнь теперь навсегда изменит её жизнь, жизнь ребёнка, которого она должна родить.
«Попробуй поди угадай».
Ему нужно было знать всё наверняка. Тогда бы он смог наметить план дальнейшей своей жизни. В общем, с женой ему необходимо было увидеться. И как можно быстрее, чтобы всё выяснить. Но элементарный анализ подсказывал ему, что этого делать нельзя.
«Подойти к дому… Ни в коем случае. Там теперь обязательно кто-то будет торчать, в любом припаркованном квадроцикле. И не замечу даже, откуда стреляли. Убьют при первой возможности. Даже без опознания; сначала будут стрелять, а уже потом смотреть, не обознались ли. Это понятно, комиссар Поживанов всё, что смог собрать, уже собрал. Нет, к дому приближаться нельзя. Под ним стул горит, и я причина этого пожара. Тут он уже мелочиться не станет. Может, позвонить ей?».
Но и вариант со звонком ему не очень нравился.
«Не дай Бог Поживанов поймёт, что она для меня представляет большую ценность».
В общем, он решил пока ничего не предпринимать, пока не поговорит со своим командиром. Уполномоченный глядит на часы: а это должно случиться уже через шесть часов.
Андрей Николаевич вылез из ванны, выпил много хорошей воды из холодильника. Запил ею таблетку. Потом как следует откашлялся и закурил, некоторое время раздумывал над своим положением, держа стакан водки со льдом в одной руке, а сигарету в другой.
Затем занялся стиркой и проверкой рюкзака.
Затем в спальне поднял жалюзи и в квадрат горячего света, падающего из окна на пол, бросил постиранную одежду. Сушиться.
И всё равно у него оставалось масса времени. Пока одежда сушилась, он перетряхнул рюкзак, выбросив из него всё ненужное или испорченное дождями. Потом снарядил все пустые винтовочные магазины, проверил всё оружие. Около системы слежения был телефон. Он поглядывал на него… Казалось бы, чего уж проще, взять трубку и набрать заветные цифры, подождать несколько секунд и, если она дома, услышать её голос. Но нет… Этого делать было нельзя. Ну хотя бы потому, что так он засветил бы укрытие, где сейчас находился.
Тем временем одежда уже высохла, и уполномоченный оделся.
Теперь можно было и поесть, тем более что еды здесь было навалом. Хорошей еды: и вяленого мяса, и мяса мороженого, и отличного гороха быстрого приготовления, и консервированной кукурузы. А ещё его радовали целые ряды консервированных персиков и вишнёвого компота. В общем, тут было чем поживиться.
После обеда его снова одолевали мысли, он курил, разглядывая мониторы, смотрел, что происходит на улице, и дремал прямо за столом. И дождался времени, когда комиссар должен был уже появиться. Он закурил.
«Хорошо, что тут есть ванна».
Предстать перед начальником в грязи и пыли ему не хотелось. Вот только… Время перевалило за три часа дня. Улица давно опустела. Люди пережидали жару. Изредка, поднимая пыль, в сторону порта проезжал тягач с каким-нибудь грузом.
А Бушмелёв так и не появлялся. Мог бы и позвонить сюда, что ли. Или прислать кого-нибудь, кого Андрей Николаевич знал и кому доверял бы.
«Может, совещание затянулось… Ну, ничего удивительного, такое случается постоянно».
Потом прошёл ещё час, а начальника всё не было.
«Заседания не могут длиться так долго, комиссарам и трудиться нужно когда-то!».
А к пяти часам вечера Горохов стал понимать, что Бушмелёв вообще может сегодня не появиться. И от этого понимания ему вдруг стало не по себе. Ему нужно было связаться с комиссаром. Но звонить из конспиративной квартиры он не мог. И уполномоченный стал собираться. Рюкзак и винтовку он брать не стал, надел новую маску и новые очки, и всю одежду, что купил утром. Поглядел на мониторы и, не обнаружив ничего подозрительного, покинул своё укрытие.
В порту были забегаловки, но Андрей Николаевич решил пройтись, найти телефон подальше от конспиративной квартиры. И нашёл. То была почти пустая в это время столовая, полдень люди уже пересидели, а коротать вечер было ещё рано. Он, не снимая маски, сразу прошёл в кабинку с телефоном, набрал нужные цифры… Ему не пришлось ждать и секунды. Трубку сняли сразу…
— Алло, — донёсся из динамика голос. Голос человека, произнёсшего одно это слово, был спокоен, даже холоден. Вот только это был не голос комиссара Бушмелёва. Человек, сидевший в кабинете комиссара, бравший трубку телефона, что стоял на столе комиссара, не был Бушмелёвым.
И Горохову нужно было больше информации.
— Я хотел бы услышать комиссара Бушмелёва.
— Боюсь, что это сейчас невозможно, — всё так же холодно отвечал ему человек на том конце провода.
И тут уполномоченный узнал голос говорившего с ним. Это был заместитель комиссара, заместитель начальника Отдела Исполнения Наказаний, полковник Малышев Николай Сергеевич. Отличный специалист, сам в прошлом уполномоченный. У них с Гороховым были хорошие отношения, может, поэтому он и не узнал холодного голоса Малышева. А тот продолжал всё так же холодно и официально:
— Комиссар сейчас занят. А кто ему звонит? Что ему передать?
И тут Андрей Николаевич понял, что Малышев… знавший его долгие годы Малышев, без всяких сомнений, его узнал. Полковник узнал Горохова, но не захотел этого показывать. И все заданные им вопросы — это… предупреждение?!
— Ничего передавать не нужно, я перезвоню через час, — спокойно ответил уполномоченный.
— Да, перезвоните, возможно, комиссар к тому времени освободится, — закончил разговор полковник.
Горохов вышел из забегаловки и быстрым шагом пошёл по улице. Его переполняли эмоции, теперь он и вправду не знал, что ему делать дальше. Он не понимал, как заместитель Малышев, безусловно, человек уважаемый в Конторе, тем не менее мог находиться в кабинете комиссара и отвечать на звонки, что приходили на персональный телефон начальника отдела. Он был в недоумении. И ему нужна была…
Информация!
«Бушмелёв обещал встретиться со мной сразу после важного совещания… И не явился на встречу. На старика это не похоже. В его кабинете сидит его заместитель. С чего бы вдруг? Значит, с самим комиссаром что-то случилось? А что с ним могло случиться?
Почему Малышев, узнав меня, сделал вид, что не узнал? Мог бы сказать, как раньше: «А, Андрей, ты? Здорово!». Нет, он так не сказал. С ним рядом кто-то сидел? Персональный телефон комиссара прослушивали? И, наконец, что…? Что? Что случилось с комиссаром? Он неожиданно заболел? Ну, тут всякое может быть. Человек всё-таки немолодой. Что ещё? Он отстранён? Прямо на совещании проголосовали? Тоже может быть, но с чего бы так вдруг? Ещё что? Ну, и маловероятные варианты: Бушмелёв ранен или убит. Прямо в здании трибунала? Да нет, ну глупость же. Кто осмелится напасть на комиссара в Конторе? А может, он покидал её? Может, всё случилось на улице?».
Уполномоченный остановился в тени одного неприметного дома, в проулке. Да, определённо ему нужно было знать, что происходит в Конторе. Он мог позвонить одному из своих сослуживцев и попытаться всё выяснить, но телефонный разговор не мог быть обстоятельным. Тем более, он не знал, кому можно доверять из тех, чьи телефоны он помнил. А в самом здании Трибунала он, конечно, появляться не собирался. Уж теперь-то, после странного поведения Малышева, — абсолютно точно.
«Кому тут вообще теперь можно доверять?».
Впрочем, один такой человек у него был. И доверять он ему мог. Кажется, мог. И в здание Конторы для связи с ним Горохову заходить было не нужно.
На ближайшем перекрёстке Андрей Николаевич поймал такси и поехал к парому, а переправившись на левый берег, он дал таксисту денег, но при этом попросил подождать ровно полчаса, обещая оплатить простой. После этого пошёл в пыли вдоль дороги и высоких заборов, пока не добрался до нужных ему открытых ворот.
— Куда, куда ты? — пытался остановить его у ворот старенький сторож Севостьянов. Но уполномоченный, знавший его лично, лишь бросил на ходу:
— Я к Кузьмичёву.
— Так записаться в журнал надо, документ показать, — бубнил стрик, но Андрей Николаевич уже, нажав несколько кнопок, открывал дверь одного из боксов с машинами.
Кузьмичёва он нашёл почти сразу, тот с одним из слесарей присел возле разобранной ступицы новенького и недешёвого квадроцикла.
— Василь Андреевич, можно вас на пару слов? — сразу начал Горохов.
— Да можно, в принципе, — отвечал тот, вставая и вытирая тряпкой руки. Он не узнал Горохова в новой красивой маске. И голос его тоже не узнал. — А мы знакомы?
⠀⠀
— Знакомы, знакомы, Василий Андреевич, — уверил его уполномоченный, но маску так и не снял. И увидав, как в бокс входят два охранника вместе со сторожем, добавил: — Это я, Горохов, скажи людям, что ты меня знаешь.
— Андрюша! — выдохнул Кузьмичёв. И сразу стал махать рукой охранникам: идите, идите, тут всё в порядке.
Тянуть и болтать по пустякам времени у него не было, и уполномоченный сразу спросил:
— Василь Андреич, а ты ничего не слышал про Бушмелёва? Мы с ним сегодня встретиться должны были. А он не пришёл. Дозвониться до него тоже не могу.
— Андрюша… — заведующий гаражом сделал паузу, от которой Горохову сразу поплохело. — Комиссар умер сегодня днём.
— Что? — больше уполномоченный ничего и спросить не мог. Он ещё не до конца осмыслил услышанное.
— Сердечный приступ… Прямо в кабинете…
— Когда? — до Андрея Николаевича стала доходить суть полученной информации.
— Так днём, говорят, — отвечал ему Кузьмичёв. — Я сам-то не в курсе всех подробностей, мне позвонили из финотдела да сказали: умер, сердечный приступ. Всё. Днём это было. Ещё часа не было.
Старик не явился на назначенную встречу, причина в таком случае должна была быть уважительной. Они и была уважительной. Теперь, мягко говоря… всё менялось. Его доклад на комиссии о делах в Серове явно откладывался. Он взглянул на взволнованного Кузьмичёва, которой мял грязную тряпку в руках, и спросил у него:
— А что про меня говорят? Слышал что-нибудь?
— Ищут тебя, Андрей, — отвечал начальник транспортного цеха Трибунала. — Об этом все говорят последние дни.
— Ищут? А что инкриминируют? — поинтересовался уполномоченный.
— Говорят, ты заказы со стороны брал, — поясняет Кузьмичёв. — Говорят, на какого-то из администрации Серова взял заказ, но люди Поживанова об этом узнали и там, в Серове, всех предупредили, говорят, у тебя ничего не вышло и ты скрываешься.
И от этого рассказа уполномоченному поплохело во второй раз за пару минут.
— Заказы со стороны? — только и смог произнести он.
— Андрюш… Ну так говорят, — пояснял ему Кузьмичёв.
— Говорят… — теперь растерянность первых минут покидала его. И он начал возвращаться в своё обычное состояние. И теперь он говорил твёрдо и холодно: — Ты, Василь Андреич, не очень-то верь в то, что говорят. Врут они. Никаких заказов я не брал. А ещё… — он тут делает паузу, — …Бушмелёв никогда на сердце не жаловался.
Конечно, у него была ещё куча вопросов, но, скорее всего, Кузьмичёв не смог бы дать ему на них внятных ответов, а ещё торчать тут дальше было опасно.
— Ладно, Василь Андреич, пошёл я. Бывай… — он уже повернулся и пошёл к выходу, но Кузьмичёв окликнул его:
— Андрюша…
— Что?
— А что делать-то теперь будешь?
— О… Даже и не знаю, — отвечал уполномоченный. — Дел теперь у меня по горло. Даже и не знаю, с чего начинать.
— Ты это, Андрей… Короче… — Кузьмичёв протянул ему руку. — Удачи тебе, Андрюша.
— Да, — Горохов пожал мозолистую руку завгара, — удача мне теперь точно не помешает.
Всё разом переменилось. Всё. Когда он таскался вокруг Уральских гор, пока бегал по пустыням и карабкался на склоны в горах, он утешал себя мыслью, что вернётся в Соликамск, в Контору, напишет рапорт, даст объяснения на комиссии и снова станет героем Трибунала. С прилагающимися к этому премиями и повышениями.
И вдруг — раз:
«Ищут тебя, Андрей!».
Кто ищет? Сколько человек? Ну, допустим, это те, кто таскался за ним все последние дни. Одного из которых он ранил в горах. Ну, ещё человек десять сыскарей из своего отдела Поживанов сможет отрядить на его поиски. Уже много, но это не всё… Горохов не сомневался, что к этому делу Трибунал подключит и муниципалов. Это взаимодействие его конторы и местных властей Агломерации давно отлажено. И теперь всё становилось на свои места. И Малышев в кабинете комиссара, и необычное поведение полковника при разговоре с уполномоченным. Малышев одним тем, что не узнавал Горохова, кажется, его предупреждал.
В общем, положение у Андрея Николаевича было сложным. Из города ему нужно убираться как можно быстрее. А ещё ему снова желательно было сменить свой вид, одежду, но вот рюкзак, как и винтовку, он оставил на конспиративной квартире в промышленном районе рядом с портом. И теперь, после смерти Бушмелёва, ему туда возвращаться… не хотелось. На зама комиссара, Малышева, могли и надавить, и он мог раскрыть все тайные места своего отдела для их проверки.
Деньги.
Деньги у него были, а ещё у него должен был быть хороший грузовик в Александровске, если, конечно, Петя и Мурат не угнали его куда-нибудь и не продали. А ещё целая куча отличного снаряжения закопана в одном укромном месте, под приметным камнем рядом с Губахой. В общем, у него было всё, что нужно, чтобы скрыться, исчезнуть из Агломерации и отсидеться где-нибудь в укромном месте. Вот только… Отсидеться до какого момента? Что он собирался высидеть? Отставку Поживанова? Или дождаться, пока его снимут с розыска? А ведь ему с его-то болезнью ждать особо нечего.
И тут, впервые за всё время после встречи с Люсичкой, он всерьёз вспомнил о её предложении, а скорее даже, о предложении пророка. Теперь он, идя по пыльной улице в сторону больших складов на берегу реки, стал думать о том, что до сих пор им всерьёз почти не рассматривалось.
«Новый корпус — пять лет настоящей юности и десять лет молодости… — Снова вспоминал слова пророка уполномоченный. — И никакого грибка».
Новое тело. Новый вид. И без грибка в бронхах. Ещё и молодость! Если раньше это предложение существа с прозрачной кожей отталкивало, как что-то неприятное и даже болезненное, то теперь выглядело как решение проблем. Хотя он тут же вспоминал трубки, торчащие из некогда очень красивой женщины. И это немного портило перспективы. У него был отличный респиратор, компрессор нагнетал внутрь чистый воздух, и даже проехавший рядом с ним большой тягач, поднявший пыль, не причинил его дыханию никаких неудобств. Но вот от першения в горле не избавлял даже этот супер-респиратор. Ему снова хотелось откашляться. Он болел, и его болезнь неуклонно прогрессировала. Теперь это тоже нужно было принимать в расчёт.
Новый корпус…
Да, ему бы не помешала новая внешность. Хотя бы на ближайшие пятнадцать лет. Ну а там будет видно. Возможно, он переберётся на север, и Миша ему в этом поможет. А возможно, решит все проблемы тут. А то, что ему будет отведено только пятнадцать лет… Так, может, пятнадцать лет молодого и здорового человека будут получше двадцати лет старика с неизлечимой тяжёлой болезнью.
Да ещё и попробуй проживи двадцать лет с грибком, если тебе сейчас уже под сорок.
«Кстати… Сменив вид, мне легче будет добраться до Поживанова. Поиски реликта и смена корпуса займут время, и он, конечно, успокоится. Тогда я его и встречу… Где-нибудь, — Андрей Николаевич улыбнулся, предвкушая их встречу. — Комиссар, наверное, удивится немного».
Уполномоченный остановился в тени одного длинного склада, стянул респиратор вниз и закурил. После того как он всё для себя решил, ему стало даже немного легче. И потеря старшего товарища — который всегда, во всех ситуациях, его прикрывал, — обескуражившая уполномоченного, теперь отошла на второй план.
В принципе, за те пятнадцать минут, что он шёл по пыльной, забитой тяжёлым транспортом улице, уполномоченный принял одно из самых важных решений в своей жизни. Он всё-таки решил пойти с Мишей за веществом и потом поменять тело. Тем более что пророк обещал ему какую-то эксклюзивную модель.
Теперь это дело нужно было «обкурить». Обдумать и успокоиться. Успокоиться и наметить шаги, что приведут задуманное к исполнению.
Странное дело, но мысль о том, что он сменит своё нынешнее тело, что он станет кем-то иным, новым… Одна эта мысль вызвала у него желание сохранить что-то из своей нынешней жизни. И, как это ни странно, первое, что пришло ему на ум, — это беременная Наталья. Её ему нужно было сохранить обязательно. Обязательно. Ну, и двух оболтусов, вернее, одного немного ленивого парня и одного оболтуса, которых он приютил у себя. Раньше Горохов их не очень-то любил, но в новых обстоятельствах они казались ему уже… более близкими, что ли…
Да, ему нужно было забрать Мишу и уйти из города, но он решил узнать, как дела у Натальи. Он хотел встретиться с нею, несмотря на то что это было очень опасно. Скорее всего, за нею следили. Но это его не остановило. Уполномоченный понимал, что домой ему идти нельзя, но ведь Наташа, несмотря на беременность, дома и не сидит. Бассейн, тренажёрный зал, столовые, магазины… Её можно было найти где угодно. Но и договориться с нею при помощи телефона он не мог. Телефон прослушивается — сто процентов. А значит… У него был один вариант. И время — как раз уже приближался вечер — подходило.
Андрею Николаевичу пришлось пройтись, пока он не нашёл новое такси и не отправился на нём в центр Агломерации. К одному модному у местной молодёжи развлекательному комплексу с большим и дорогим аквапарком, в который далеко не все подростки могли попасть, но у которого так модно было собираться к вечеру.
Тут Андрей Николаевич надеялся найти двух парней, что он взял к себе из пустыни жить. Уже смеркалось, и на стоянке возле водного комплекса машин было уже не очень много, а все свободные пятачки под фонарями занимали группки молодёжи, они собирались вокруг проигрывателей, слушали какую-то отвратную музыку, смеялись, пили водку.
Андрей Николаевич присел на камень невдалеке и стал наблюдать за молодёжью. Своих парней он пока не находил; впрочем, младшего найти было непросто, он мало отличался от сверстников, а они все, как на подбор, одевались почти одинаково. А вот старший, тот да, он подуспокоился в последнее время. Перестал задираться, даже с Наташей не оговаривался, но себе не изменял: школу почти игнорировал, делать ничего не хотел, по дому помогал, если только заставить. Он просто перестал грубить.
Тут какой-то сопляк на дорогом, наверное, отцовском квадроцикле, усадив к себе пару дружков-дураков и одну дуру, стал выделывать на стоянке кульбиты, разгоняться, бросать машину в занос, уходить в опасные виражи. Всё это было очень рискованно, и не только для оставшихся на стоянке машин, но и для торчащих там подростков.
Горохов смотрел на это всё неодобрительно. Будь он в другом положении, он непременно всё это прекратил бы и в наказание порезал бы дураку все его дорогие покрышки. Но всё обошлось и без его участия, вскоре прибежали какой-то тип из администрации и парковщик, они выгнали лихача.
А уполномоченный закурил и увидал того, кого искал.
Только один из десятков подростков, собравшихся на парковке, носил ботинки с обмотками. Дикость. Так ходят самые замшелые и бедные степняки и казаки. Конечно, у каждого казака есть сапоги из варана, вот только кожа варана очень дорога, и сапоги в повседневной жизни — это дорого. Казаки чаще носят обмотки. И этот парень, обнимавший у орущего проигрывателя какую-то малолетнюю девицу, как раз был в обмотках.
«Митяй».
Горохов поглядел по сторонам. Кое-где уже зажгли фонари, камеры на здании аквапарка были, но вряд ли на него кто обратит внимание. Людей тут было немало. Он докурил и пошёл между машин к обнимающейся парочке. Шёл не спеша, надеялся, что парень отцепится от девицы и уже уйдёт с этого места. Но Андрей Николаевич помнил, что Дмитрий мог прийти домой и в десять, и даже в одиннадцать, так что он мог торчать тут пару-тройку часов. Он спокойно подошёл к молодым людям метров на шесть и, надеясь, что подросток его видит, сделал знак рукой: эй, пойди сюда. Но парень то ли не увидел его, то ли пренебрёг жестом и остался стоять с девицей и другими подростками, и тогда Горохов оттянул респиратор и крикнул:
— Митяй!
Вот теперь они его увидели, и Димка, и девица, оба повернули головы в его сторону. И тогда он снова позвал его к себе рукой: иди сюда!
У него рюкзак, как и у всех остальных подростков, так же обклеен идиотскими яркими наклейками. Но всё остальное у него другое. Ботинки, штормовка вместо современных укороченных пыльников. Шляпа с вислыми полями. Он и вправду выглядит не как все остальные. Он хочет выглядеть как казак. Горохов не видит его глаз, но всё понимает по голосу.
— Слышь, мужик, а ты кто?
В голосе подростка слышится наглость, граничащая с угрозой. Наглость человека, которого тревожат на той территории, которую он считает своей.
— А ты чего, ещё не понял? — так же холодно отвечает ему уполномоченный. — Давай отойдём?
Парень идёт с ним, пытается в полутьме вечера разгадать, кто это, и наконец догадывается:
— Андрей, ты, что ли?
— Неужели следопыт, сын пустыни, понял, кто перед ним, — язвит уполномоченный, но маски не снимает.
— На хрена ты меня при всех позоришь? — бубнит Дмитрий.
— Это каким образом я тебя позорю? — интересуется Горохов, остановившись с парнем за большой машиной, чтобы никто из дружков и подруг парня их не видел.
— Пришёл за мной, как папаша за сынком, да ещё Митяем называешь.
— Митяем? — уточняет Андрей Николаевич. — А что в этом плохого?
— Дебильное имя, — поясняет молодой человек.
— А не дебильное какое?
— Димон — норм, — объясняет Митяй.
— В степи так никто не говорит, а уж у казаков тем более. Там либо Дима, либо Дмитрий, но чаще Митяй; если ты собрался кочевать с родственниками, так привыкай.
Димка помолчал и наконец спросил:
— Ну ладно… Чего ты меня искал? Ключей, что ли, от дома нет?
⠀⠀
— Наталья как? — это был главный вопрос, который сейчас интересовал Андрея Николаевича.
— Она в больнице, — сразу огорошил его подросток.
— В какой больнице? — у уполномоченного похолодело сердце.
— Ну, ходила к врачу к своему, а он сказал ей, что ей надо лечь в больницу на сохранение. Она пришла, собрала вещи и ушла.
— А что с нею? — Горохов продолжал волноваться. — Она не сказала?
— Нет… Да не помню я, пришла и сказала: чтобы плод сохранить, доктор сказал полежать у него в больнице немного под наблюдением. Сказала, если ты позвонишь, чтобы тебе сказать, что ничего страшного, — объяснял парень. Говорил он нехотя, на «отвяжись», словно всё это его мало касалось.
А вот Горохова это сильно волновало, а манера подростка говорить с ним его сильно, очень сильно сейчас раздражала. Он говорил сквозь зубы, и уже от одного тона Димки у Андрея Николаевича возникало желание взять его за шкирку и как следует встряхнуть… И это как минимум.
— Когда она легла в больницу?
— Дня три назад, — вспоминал подросток. — Ну да, три дня…
— Ты с тех пор был у неё? — зло спрашивает Горохов.
— Нет… А нафиг я ей там нужен?
— Дебил! — выдохнул уполномоченный. Теперь он говорил едва сдерживаясь. — Хотя бы пришёл, спросил, не нужно ли чего. Недоумок!
И тут Митяй и через респиратор уловил настроение Горохова и уже отвечал более мягко и как бы оправдываясь:
— Если бы ей что-то было нужно, она бы позвонила.
— А просто сходить, узнать, как здоровье? — уполномоченный брал себя в руки. Успокаивался. Но это только внешне, внутри его всё ещё обжигал огонь злости. — Она тебя кормила, стирала твоё шмотьё, убирала за тобой, а ты даже не можешь зайти и узнать, что с нею? На пять минут, на пять минут! Всё равно в школу почти не ходишь, что, пяти минут не мог найти?
— Да не любит она меня, нафиг я ей там нужен, — огрызнулся Митяй, — ей без меня там лучше.
— Откуда ты знаешь? Дурак!
И тут подросток вдруг говорит:
— Это хорошо, что она в больнице. А то к тебе приходили… А она бы волновалась, а ей нельзя, ей врач запретил волноваться…
— Приходили? — тут же раздражение Горохова сменилось на настороженность и беспокойство за Наталью, никто и никогда к нему приходить был не должен. Поэтому он стал ещё больше злиться. — Кто ещё ко мне приходил?
— Четверо, — сразу ответил парень. — Нашу дверь открыли своим ключом. Я сначала думал, ты им ключи дал или Наташа за вещами прислала кого. А эти… Вошли, у самих пистолеты и автоматики маленькие в руках. В комнаты стали заглядывать… Ну, так, выглядывать из-за угла осторожно. Увидали нас с братом и спрашивают: «Где Горохов?». А сам на меня, на нас ствол навёл.
«Где Горохов?».
На уполномоченного тут вдруг напало какое-то оцепенение. Он всё мог понять, но вот это вот… Андрей Николаевич просто недоумевал. Годы, проведённые в опасных местах с опасными людьми и существами, приучили к его к мысли, что с ним может случиться всякое. Всякое… Но он всегда считал, что где-то там, в большом городе, у него есть место, где никто ему угрожать не посмеет. Никто хотя бы потому, что он уважаемый член влиятельной организации. Тем более не посмеет угрожать его близким. Наставлять на них оружие в его доме. Но нет, оказалось, что у него нет безопасного тыла и что его людям кто-то может угрожать…
«А если бы там была Наталья, которой доктор запретил волноваться? Уроды… Такие же, как и те, кого мне приходилось вылавливать по степи! Ничего святого… Ничего…».
Это продлившееся несколько секунд оцепенение уже отпустило его, и первое, что он спросил, было:
— Но Наталья к тому времени была уже в больнице?
— Да, — отвечал Митяй. — Она в больницу собралась три дня назад, а эти вчера приходили, часа в три утра. Мы ещё в школу не ушли.
Горохов чувствовал, как вся его глупая злоба, всё раздражение на парня, вся злость тают в нём, уходят из него, уступая место холодной, рассудительной ярости. И он стал выяснять подробности визита этих людей:
— Значит, они дверь открыли сами?
— Да, мы сидели на кухне, ели, — начал Митяй. — И вдруг слышим, ключ в двери, в замке шебуршит, я Тимке говорю: Наталья вернулась, он пошёл её встретить, а на пороге кухни уже мужик какой-то, респиратор не снял, в пыльнике, но я сразу понял, что это не ты, он толстый был, плотный. И он на нас автоматик свой направил и палец поднял: тихо.
— Чтобы не шумели, — понял Горохов.
— Да, а там в коридоре ещё мужики, все с оружием, быстро проскочили в комнаты, а там же больше никого, и один из них пришёл на кухню и увёл Тимку в другую комнату, а другой мужик стал у меня спрашивать, где ты есть. Сначала где ты есть, а потом где Наталья.
— Понятно, они развели вас по комнатам и стали спрашивать, где я есть. Что ты сказал про меня? — Горохов хотел знать всё о визите этих людей к себе домой.
— А что я мог сказать… Сказал, что ты в командировке, — объяснял подросток. — А что я ещё мог им сказать?
— А про Наталью? — это сейчас для уполномоченного, возможно, был вопрос номер один.
— Сказал, что не знаю, где она, сказал, что если сумки с вещами в прихожей нет, значит, ушла в бассейн.
— А ты Тимку спрашивал, что он ответил им?
— Спрашивал. Тимоха, он молодец, он умный, сказал то же самое. Говорит, в бассейн, наверное, ушла. А про тебя, что не знает, где ты.
— Тебя били? — уточняет Андрей Николаевич.
— Не-е… — качает головой Митяй и указывает на левую щёку: — Пистолет сюда приставили, сказали, что если совру, буду зубы по полу собирать, а Тимохе врезали пару раз, но так, не сильно, пугали больше.
Новая волна гнева заливает мозг Горохова; конечно, парни часто заслуживали хороших оплеух, но… И всё-таки он больше волновался за Наташу. Уполномоченный не сомневался, что, если эти люди захотят, Наталью они найдут, хоть и не сразу.
«Это парни хорошо им про бассейн ответили. Правильно».
— Андрей, а они весь дом нам перевернули, — прервал его размышления Митяй.
— Ничего страшного, — отвечал Горохов. — Приберётесь до прихода Натальи. А что они взяли?
— Уроды все деньги забрали, что нам Наталья оставила.
«Деньги? Бог с ними!».
— Среди них должен был быть старший, ты его смог определить? — теперь это был для Горохова ключевой вопрос.
— Да, я сразу понял, кто у них атаман, — отвечал Митяй. — Он высокий. Пыльник у него короткий, почти белый, брюки носит глаженые и ботинки чёрные.
— Пыльник не застёгнут, рубаха белая, — продолжил уполномоченный, уже понимая, кто это мог быть. — Маска дорогая, с компрессором. На голове маленькая шляпа с вислыми полями.
— Да, — согласился подросток. — Ты его знаешь, да?
Но Андрей Николаевич не ответил на вопрос, а спросил сам:
— Где у него была кобура?
— А-а… — не сразу вспомнил Митяй. — А! На поясе.
— С какой стороны?
— С левой… Да, точно, с левой.
Вот… Вот теперь-то всё сложилось — портрет был полный.
«Всегда белая рубашка. Чёрные ботинки в любую жару и кобура на поясе с левой стороны. Перепутать его с кем-то ещё сложно. Он такой один в Трибунале».
— Этот в белой рубашке что-то говорил тебе? — интересуется уполномоченный уже абсолютно спокойно. А ещё он стаскивает респиратор и достаёт мятую пачку, тянет из неё жёлтую, промокшую в горах и уже высушенную сигарету. — Может, предлагал что, может, угрожал?
— Нет, — парень смотрит на его странную сигарету с недоумением, — ничего не предлагал, а спрашивал только про тебя и Наташу. А, ну да, сказал, что вывезет в степь, если не буду говорить по-хорошему.
— В степь, значит? — Горохов закуривает.
— А! Да! — вспоминает Митяй. — Он знал, как нас зовут. И меня знал по имени, и Тимоху тоже.
Ну, это как раз уполномоченного совсем не удивило.
— Значит, они вас особо не били? — уточняет уполномоченный.
— Да нет… — рассказывает парень. — Тимоху пару раз, и всё; правда, один из этих за шиворот меня ещё таскал… Некультурно…
— Некультурно? — Андрей Николаевич усмехается. — Забавно слышать от тебя такие слова.
— А чего? — хмыкнул Митяй. — Наташа так говорит, у неё учился, вот и говорю: некультурно; ещё все вещи в доме разбросали, всё на пол кидали, одежду, простыни… Всё… Там всякую мелочь…
— У меня в ящиках для постельного белья были спрятаны деньги и оружие с патронами, — вспомнил уполномоченный.
— Ничего я такого не видел, — заявил подросток. — Наверное, они забрали…
Он мог говорить правду, а мог и врать. Андрей Николаевич проверять не собирался, он поглядел на парня внимательно и спросил строго:
— Порядок в доме навели?
— Ну, так, собрали, что сильно было разбросано, — поморщился Митяй, ещё такой ерундой он не занимался.
— Приведите дом в порядок, чтобы всё было чисто, как у Наташи, — Андрей Николаевич достал пятирублёвую монету. Повертел её в пальцах, но в руки Дмитрию не отдал. Сначала спросил:
— Ты всё понял?
— Да, понял, — парень протянул руку и ждал денег.
— Наташе об этих людях ни слова. Понял?
— Понял, понял, — подростку не терпелось получить деньги. Он был уверен: раз уж Горохов достал их, значит, для него.
— Деньги вам на еду; и купите что-нибудь Наташе, свежее яблоко купите или персик. Сходите и спросите про здоровье. И не забудь навести порядок, чтобы она вернулась, и всё было идеально.
Он наконец сунул в ладонь Митяя деньги. И парень вдруг понял что-то и спросил:
— А ты что? Куда? Тебе теперь домой-то нельзя…
— У меня дела, — ответил Горохов; он подумал немного и добавил: — Ты это… Ни Наташе, ни Тимохе про меня не говори.
— В смысле? — теперь подросток был удивлён по-настоящему.
— В прямом, — строго ответил уполномоченный. — Никому обо мне ни слова. Будь тут, на этом месте, в это время в течение недели каждый день; если будешь нужен, я тебя найду. — Горохов протянул ему руку для рукопожатия, как взрослому. — Всё, давай…
— Давай, — ответил Дмитрий. И как только выпустил руку Горохова, спросил: — Слушай, Андрей, а может, тебе помочь?
— Конечно. Помогай давай, — ответил уполномоченный. — Пригляди за Натальей и за Тимкой. Чтобы у них всё было в порядке. Ты пока старший в доме. А обо мне никому ни слова.
— Я понял, — сказал подросток.
— И обо мне ни слова, ты меня не видел, — напомнил ему ещё раз Горохов.
— Да понял я, понял… — бурчал подросток, и по его тону уполномоченный понял, что он если и не напуган, то уж точно в недоумении.
— Ну раз понял — делай, — уверенно произнёс он и, надев респиратор, пошёл с парковки.
Это было его рабочее состояние. Концентрированное внимание, быстрый анализ и хладнокровие. В таком состоянии он, как правило, всегда и работал. Вот только теперь сменилась локация. Теперь он работал в декорациях местности, которую давно считал своею. И его противники были наивысшими профессионалами, которых только можно было вообразить.
Противники.
Митяй точно описал ему одного из них. Урод даже не попытался изменить внешность, прежде чем вломиться к нему в дом. Пижонские брюки со стрелками, короткий пыльник и всегда белая рубашка. И главное — кобура на поясе с левой стороны.
Илькан Габиев. Подполковник Трибунала, заместитель по оперативной работе Начальника Отдела Дознания. Этот человек был правой рукой Поживанова. Доверенным человеком. Подполковник заработал свои погоны не в кабинетах. Он знал степь. Короткие волосы с проседью, колючие глаза, большие руки. Илькан был высок, костист, несомненно силён. Они прекрасно ладили друг с другом, выпивали в комнате отдыха, но всегда Андрей Николаевич чувствовал в Габиеве некоторое снисхождение. В его манере общаться часто проступала едва заметная ирония. Как будто в чем-то он превосходил Горохова или знал что-то, тому неизвестное. И это было не обычное шуточное противостояние отделов, которое выливалось в беззлобные баталии: мы, отдел Дознания, всё делаем, работаем головой, рискуем, всё готовим, а вы, Отдел Исполнения, приходите и только валите мерзавца, пару раз нажав на спусковой крючок. Нет, в отношении Илькана всё было несколько глубже. Уполномоченный чувствовал в нём какое-то осознание внутреннего превосходства, как будто Габиев принадлежал к касте посвящённых, что позволяло ему смотреть на всех остальных чуть-чуть свысока. Тогда Андрей Николаевич не придавал этому значения, думал, человек такой, но теперь, в свете последних событий, уполномоченному стало казаться, что подполковник и вправду принадлежал к касте тех, кто, занимая высокий пост в Трибунале, делал, судя по всему, неплохие деньги, используя своё положение. Конечно, делал. В этом Горохов уже не сомневался. Поживанов не мог скрывать от своих сотрудников дела в Серове. А значит, те были тоже вовлечены в процесс. Тоже получали своё. А как по-другому? Возможно, отсюда и проистекало едва заметное высокомерие Габиева: дескать, давайте-давайте, работайте, старайтесь, а я ещё немного подкоплю и переберусь на север.
В общем, Андрей Николаевич решил нанести подполковнику ответный визит. Первая, распалившая его на пару минут злость от новости, что в его дом вломились какие-то люди, хозяйничали там, допрашивали его парней, в нём уже улеглась. И сейчас он на ходу обдумывал свои действия. Тем более что идти до дома Габиева от аквапарка было недалеко.
Естественно, подполковник, с его-то осознанием собственной важности, проживал в хорошем районе, в центре Агломерации. Уполномоченный шёл быстро, он торопился, так как приближалась ночь. Вот-вот на город должен был обрушиться вечерний заряд. Самое хорошее время. Как раз время для очков «Спектр» и его нового респиратора. Горохов был спокоен и внимателен. У него уже были мысли на этот счёт.
⠀⠀
Горохов и сам был не из бедных. Ему очень хорошо платили, особенно последние годы, да и из командировок ему удавалось привозить кое-что. Кое-что.
Имущество его подопечных никак законом не учитывалось, а самими уполномоченными рассматривалось как вполне заслуженный трофей. В самом деле, ну не оставлять же что-то ценное разбежавшимся дружкам приговорённого, чтобы они снова организовались и снова занялись своим промыслом уже без своего прежнего вожака. В общем, старший уполномоченный Горохов был человеком состоятельным. Тем не менее, даже он не мог себе позволить собственный дом в одном из самых фешенебельных районов Большой Агломерации. А вот замначальника Отдела Дознаний подполковник Габиев мог иметь большой дом, на сто квадратных метров, а может, и ещё больше. Да ещё с цокольным этажом и ветротурбиной. Как-то после одного из дней рождений какого-то руководителя Трибунала они с Габиевым заказали одно такси на двоих, и тогда, когда они подъехали к дому подполковника, Горохов, чтобы польстить сослуживцу похвалил его дом:
— О, а ты, я смотрю, неплохо устроился. И турбина у него есть…
— Стремись, Андрюша, стремись, и у тебя такой будет, — самодовольно посмеивался Илькан в своей высокомерной манере.
Нет, старший уполномоченный не собирался «стремиться»; он, конечно, любил удобства, и бассейны, и хорошие рестораны, и дорогие машины, но вовсе не из-за престижа или какой-то показухи. Рестораны он любил, потому что там вкусная еда, а дорогие машины — из-за комфорта и мощных кондиционеров, а не потому, что кто-то будет ему завидовать или восхищаться мощностью двигателя. И бассейны он обожал вовсе не потому, что там в шезлонгах у баров собирается городская элита, а потому, что там просто бесконечно много прекрасной, чистой воды.
Человеку, выросшему в степи, в самых примитивных жилищах и палатках, даже простая квартира в две комнатушки с кухней общей площадью в пятьдесят метров была вполне комфортной. Уже потому, что там есть душ, кондиционер и туда не пролазят клещи с клопами и пауками. Но тогда, когда подполковник Габиев протягивал ему руку на прощание, уполномоченный сказал:
— Да, придётся стремиться, чтобы соответствовать уровню.
Вряд ли с тех пор подполковник сменил дом. С такими домами в центре города не расстаются просто так. И Андрей Николаевич быстро нашёл его. Дом даже в сумерках сиял серебристой окраской, свежей и дорогой.
«Ильканчик всё-таки любит пижонить. Дом у него, даже на этой улице, среди таких же пижонов, самый свежевыкрашенный».
У красивого дома были припаркованы два дорогих квадроцикла, но оба не принадлежали подполковнику.
«Уже спать пора ложиться, а его всё нет… Труженик, мать его… Ну да, у него сейчас дел по горло. Положеньице — не позавидуешь. Под руководством кресло горит, да и его креслице дымится… Ему сейчас не до отдыха… Рыщет… Рыщет… Меня ищет».
Горохов прошёлся до конца улицы, и там, у перекрёстка, приглядел хороший, увесистый камень в два кулака величиной, поднял его аккуратненько и пошёл обратно. Как раз когда он снова подошёл к дому Габиева, первые порывы ветра начинали качать уличные фонари, а когда ветер погнал по улице клубы пыли, он свернул в узкую щель между домами. Там, на задней стене дома, обязательно должны были быть скобы лестницы, что вела на крышу. И он почти сразу их нашёл. Его сейчас никто не мог заметить, уже почти стемнело, да ещё пылища в воздухе… Так что на крышу уполномоченный взобрался, не опасаясь быть обнаруженным. А когда он оказался там, автомат-предохранитель уже заклинил турбину, чтобы она не разгонялась во время заряда и не сломалась от порывов ветра. То есть, когда он оказался на крыше, заряд уже бушевал вовсю. Ветер рвал его пыльник и фуражку, тут он был посильнее, чем в горах. Заметно сильнее. Но вот дорогой респиратор и дорогие очки сидели на лице плотно. В общем-то, не зря они стоили больших денег. Он достал фонарик, присел и стал оглядывать крепление солнечных панелей, что располагались по всей площади крыши. Но это ничего ему не дало — как и положено, панели были закреплены отлично; и тогда он прошёл к турбине, а там, на углу возле неё был распределительный щиток. Крепкий пыльный ящичек, чуть притопленный в бетоне. И, как и положено, он был заперт на замок. И сам корпус, и замок были прочными. Так, с наскоку, щиток и не взять. Он достаёт револьвер… Ну, уж этот справится. Выстрел из револьвера не очень громкий, несмотря на мощный патрон. Но его бы непременно кто-то услышал, если бы не вой ветра. Горохов, не раздумывая долго, наводит оружие на ящик, на замок и, когда налетает очередной порыв ветра, стреляет.
Пах…
Отлично. Хлопок выходит и вправду негромкий, звук сразу уносится ветром прочь, вот только мощная пуля рвёт дверцу и сильно вминает её вовнутрь. Она не поддаётся. Уполномоченный достаёт тесак и пытается поддеть, но сразу у него не получается. Замок всё ещё мешает. А так как заряд уже идёт на убыль, он решает не тянуть и снова берётся за револьвер.
На этот раз выстрел получается более громким, он не совпал с порывом ветра, но Андрея Николаевича это не взволновало, всё равно на улице никого нет, а в соседних домах, слава Богу, с уплотнителями всё в порядке, так что… Он снова светит фонариком и поддевает дверцу тесаком… Вот теперь… Горохов открывает щиток. Пыль с мелким песком ещё засыпает его и открытый ящик, а он лучом фонаря находит нужную ему шину, которая закреплена мощными болтами. То, что нужно… От неё идёт силовой кабель вниз в трубу, к аккумуляторам, рядом с ним второй. Он подносит тесак к кабелям и, отвернувшись, закорачивает их.
Пуххх…
Вспышка даже через воздух, наполненный пылью, на секунду освещает всё вокруг. Он глядит на кончик тесака, а тот красный и оплавленный. В доме сейчас должно на мгновение пропасть электричество. Но всего на мгновение, в таком модном жилище несомненно есть дублирующая сеть. Умный автомат отключил одну и включил другую. Теперь сеть запитана исключительно от аккумуляторов. Поэтому он снова ещё красным кончиком тесака лезет в распределительный щит.
Пух…
И сноп искр разлетается в стороны. А фонарь над входом в дом погас. Вот теперь умный автомат вырубил всю сеть в помещении. Ну, во всяком случае, уполномоченный надеется на это. Он сделал всё, что собирался сделать, и теперь, привалившись спиной к одной из солнечных панелей, Горохов не торопясь перезарядил револьвер. И стал ждать.
Два квадроцикла возле дома, один лучше другого… Ну не ездит же подполковник на трёх машинах сразу. А значит, в доме кто-то должен быть.
Потихонечку ветер стал утихать. Горохов, примостившись в тени солнечных панелей, стал разглядывать улицу. Фонарь над входом так и не горел, значит и в доме, скорее всего, света не было. Этого он и добивался. Он вспоминал свою Наталью… Базарова была очень современной женщиной, она знала, что нужно делать, когда нет света, знала, кому звонить в случае каких-то неполадок. Дом был сферой её ответственности, и в нём не было для неё секретов. Тем не менее, даже она непременно позвонила бы ему, чтобы сообщить о мелких домашних неприятностях. «Кран сломался… Или: воздуховод кондиционера песком забило». Она сообщала потом: «Я вызвала мастера, придёт к вечеру, не раньше… В доме духотища такая…».
Уполномоченный надеялся, что и жена Габиева уже сообщила ему, что после заряда в доме отключился свет. Сообщила, что вызвала мастера, но время-то сколько, рабочему люду уже вставать через шесть часов, вряд ли кто-то сейчас к ней поедет. Только если аварийная бригада. Но этих вызывать очень дорого, а ложиться спать без кондиционера… Горохов привстал и, не высовываясь из-за солнечных панелей, пробрался к северной стене, на которой висел один кондиционер. Кондиционер должен был негромко урчать, но этот, что называется, безмолвствовал. В общем… всё шло, как и было ему нужно.
А ветер стих окончательно, пыль улеглась, и где-то внизу запела одинокая цикада. По улице поехали машины. А ему страшно захотелось курить. Вот только делать этого было никак нельзя. В замершем воздухе запах табака был бы легко уловим для любого некурящего.
В общем, Горохов затих. Он не знал, появится ли подполковник, но собирался ждать, если понадобится, хоть до рассвета. К утру ему пришлось бы уйти, но до двух часов уполномоченный собирался пробыть тут, на крыше. Сидя так, что ему было видно всю прекрасно освещённую дорогу возле дома, и на запад, и на восток.
Горохов взял флягу и выпил немного воды. Турбина снова заработала, но теперь она едва шевелилась в стоячем воздухе. Ночь. Прошелестела крыльями добравшаяся до центра города какая-то безумная саранча. Город уже спал. Было тихо, и он приготовился считать минуты.
Но нет, считать минуты и ждать до рассвета ему не пришлось… Дверь в доме открылась, и он услыхал голоса. Да, людей, кажется, было двое, один голос принадлежал женщине. Нет, второй, хоть и был мужской, но это был голос не подполковника… Человек, говоривший с женщиной, был явно намного моложе того.
Два человека вышли из дома и свернули в проулок между домами, они разговаривали между собой, идя вдоль стены дома, потом завернули за угол.
У него не осталось сомнений, что люди идут к лестнице, и тогда он аккуратно, чтобы не шуметь, переместился к ней поближе.
Признаться, Андрей Николаевич не ожидал, что кто-то, кроме ремонтников утром, решит взобраться на крышу. И не совсем знал, что ему делать. Впрочем… У него был револьвер, а ещё булыжник, которым он поначалу хотел разбить стёкла в припаркованных у дома квадроциклах, чтобы изобразить ограбление транспортных средств. И тут булыжник оказался кстати.
— Камиль, только осторожно, — донёсся до крыши женский голос, и стену снизу осветили фонарём.
— Ма, я осторожно… — ответил ей молодой голос.
Она светила вверх, а парень полез на стену, цепляясь за скобы. А Горохов, подобравшись к лестнице поближе, но так, чтобы не попадать под луч фонарика, поднял камень…
Он слышал, как человек забирается всё выше и выше, приближается к нему, и когда макушка головы человека стала ему видна, подсвеченная снизу фонариком, уполномоченный без замаха, но с усилием опустил на неё булыжник…
Тук…
Звук был глухой, но вполне себе слышимый… Удар получился хороший…
— Оо-ааа…
Затем раздался тихий металлический звон, кто-то пересчитывал ступеньки лестницы ботинками, а потом что-то мягко шлёпнулось на песок. И послышалось всхлипывание…
— О Господи! Камиль! — воскликнула женщина. — Ты, что, упал?
«Конечно же, упал, ты, что, не видишь, дура?! Ты же на него фонариком светишь!».
Уполномоченному очень хотелось прокомментировать вопль женщины.
— О… — застонал человек.
— Господи, да что случилось-то? — женщина была на грани истерики. — Да ты весь в крови.
— Меня кто-то ударил! — простонал человек.
— Кто? Там кто-то был? Ты его видел? — причитала женщина. — Пошли в дом, скорее… Ты можешь идти?
Луч фонарика скользил по краю крыши.
— Да никого я там не увидел, не успел…
— Ты можешь встать? — истерично восклицала женщина. — Сынок, ты можешь встать?
— Да могу, мама… Да не дёргай меня… Сейчас встану, — почти хныкал ей в ответ Камиль.
— Нужно идти отсюда, вставай… — просила женщина.
— Да встаю я…
Он наконец встал, и они медленно пошли к углу дома, светя перед собой фонарями.
— Мама, не нужно меня держать, я могу идти сам, — уже с некоторым раздражением говорил Камиль.
— О, Господи, ты весь в крови, весь…
— Мама, я знаю, хватит причитать… — отвечал ей сын. — Я сам знаю, что я в крови…
— У тебя лоб разбит. Сверху.
— Мама, я лучше тебя знаю, что у меня разбито.
— А тебя точно кто-то ударил? Ну, там… Наверху…
— Ты же видишь, я весь в крови! Или не видишь? Откуда у меня кровь, по-твоему?
— Ну, может, ты сам обо что-то ударился?
— Мама! — раздражённо говорит Камиль, и они сворачивают за угол.
Дальше Горохов почти не различает слов, и вскоре они заходят в дом.
«Нужно было вызывать аварийку, а не экономить, папашка ваш ещё бы наворовал», — вслед им назидательно думает уполномоченный.
В общем, всё складывается для него как нельзя лучше. Горохов немного ждет и сам начинает спускаться по лестнице. Он не чувствует никаких угрызений по поводу этого Камиля. Ну, получил по башке камнем паренёк… Ничего, крепче будет…
У Андрея Николаевича уже включился режим «безжалостности». У любого бандоса, любого убийцы-людоеда из приговорённых часто находилась какие-то родственники: жёны, дети, матери… Это в его случае не играло никакой роли. Никакой… А уж после того, как подполковник Илькан Габиев вломился к нему в дом, Горохов с его родственниками особо церемониться не собирался. Камнем по башке — ну, значит, камнем по башке.
Он аккуратно опустился на песок и включил фонарик.
⠀⠀
Он осмотрел свеженаметённый песок у дома. Женщина и молодой человек как следует тут поднатоптали, и ему было несложно пройти по их следам, почти не оставляя своих. Он оглядел улицу, прежде чем выйти из тёмного проулка между домами. Убедившись, что там появились редкие прохожие, вышел и пошёл по улице. Прошёл пару домов, стараясь выглядеть на придверных камерах, что из жилищ были направлены на улицу, как можно более естественно, прошёл два дома и обнаружил очень узкий и удобный для укрытия проулок. Он сразу свернул туда и только там выбросил булыжник: больше не нужен. Тут, в темноте, уполномоченный и остановился. Он присел и огляделся, нет ли поблизости камер. Ему всё ещё хотелось курить, но сейчас он точно делать этого не собирался. Теперь, после ранения Камиля, Горохов был уверен, что женщина позвонит мужу. Дом без электричества, сын ранен, ну какая женщина в такой ситуации не позвонит своему мужчине? А на улице появился мощный, судя по двигателю, квадроцикл. Андрей Николаевич собрался и достал револьвер. Машинально откинул барабан, хотя тут, между домами, было темно, и патронов в барабане он разглядеть не мог. Впрочем, Горохов и так знал, что оружие снаряжено как подобает.
Револьвер системы Кольцова.
Боеприпас у револьвера мощный, пуля аккуратная, в общем, оружие это очень точное. Его дистанции, если без прицела, — короткие и средние. Десять, двадцать, тридцать метров. На таких расстояниях уполномоченный, работая из револьвера, почти не промахивался.
Главное, главное, чтобы охраны у подполковника было не много. «Хорошо бы он приехал один».
Но такой расклад был маловероятен. А если с Габиевым будет больше двух человек, Горохов просто собирался уйти через проулок на соседнюю улицу, не начиная дела. И, судя по всему, приближающийся квадроцикл был один. Значит, с подполковником будет не больше трёх человек. Уполномоченный чуть выглянул из-за угла. Он уже держал оружие наготове… Но это был не подполковник. Машина остановилась невдалеке, и из неё вышли мужчина и женщина, они быстро зашли в хороший дом, что располагался напротив дома Габиева.
Андрей Николаевич убирает оружие и снова приваливается к стене дома, замирает.
«Лишь бы на стене не было клещей».
Где-то всё так же одиноко пиликает цикада, по улице проходят два человека, проезжает небольшой грузовичок, а уполномоченный ждёт, поглядывая на часы. Тихо и пустынно. Обычная безветренная ночь. И так проходит почти полчаса. Пока от западного конца улицы до уполномоченного не доносится звук работы дорогого мотора. Конечно, он не может из своего проулка, из узкого и тёмного пространства между домами, видеть приближающийся транспорт. Но почему-то Горохов уверен, что это подполковник всё-таки, несмотря на нынешнюю его занятость, решил заглянуть домой и проверить, как там домашние.
Андрей Николаевич снова достаёт револьвер. И, слыша, как приближается звук мотора, даже взводит курок.
Дорогая машина, наверное из осторожности, не доехала до дома Габиева, остановилась едва ли не рядом с тем тёмным проулком, в котором притаился уполномоченный. Судя по шуму двигателя, метрах в десяти. Или даже меньше… И двигатель смолк. Пару секунд было тихо.
Андрей Николаевич привстаёт… Он поначалу хотел уйти чуть дальше от уличных фонарей в темноту, но услышал, как кто-то произнёс негромко:
— Обойдите с той стороны и посмотрите между домами, только хорошо посмотрите, по углам тоже… Там песок за домами. Следы обязательно смотрите…
Это голос Илькана. Голос начальника. Причём начальник говорил, сидя в машине, то есть говорил без респиратора. В ночной тишине через раскрытую дверь квадроцикла Андрей Николаевич без труда разбирает все слова.
«Тут темно, пять шагов дальше по проулку, и я руки своей не вижу, как они будут смотреть? У них тепловизоры? Или фонарики?».
Тепловизоры явно осложняли ситуацию.
— Понял, — отвечает ему кто-то. И хлопает дверцей кабины.
«Осторожные, сволочи».
Вот только эта осторожность на сей раз сыграла против Габиева и его людей. Они остановились как раз рядом с тем, кого и опасались.
Вообще-то Горохов планировал всё сделать по-другому, он вообще не хотел никого убивать, ведь те люди, что сейчас приехали, скорее всего были сотрудниками Трибунала, то есть его коллегами, но эта их осторожность спутала ему все карты… Теперь он не уходит в темноту проулка, а делает пару шагов вперёд, к углу дома, навстречу своим врагам. И замирает, прижавшись к стене.
Два человека шли к нему, и он поднял оружие. Поначалу у него ещё были сомнения в целесообразности его действий, но теперь ему просто некуда было деваться. Сдаваться людям Поживанова после того, как неожиданно умер Бушмелёв… Ну, это был бы поступок не в его стиле. Его стиль — револьвер системы Кольцова.
Как только первый показался из-за угла, Горохов нажал на спусковой крючок…
Бах…
И сразу уполномоченный делает шаг вперёд и стреляет во вторую фигуру, что едва видна из-за угла…
Бах…
Выстрелы с четырёх-пяти метров в контрастно освещённые контуры людей… Он не мог промахнуться… Уполномоченный делает ещё три шага из темноты к фонарям улицы…
Теперь перед ним уже и сам квадроцикл. Он неплохо освещён, но через тонированные стёкла невозможно рассмотреть, есть ли кто-то в кабине, сколько их там, но тут загораются фары машины, всхрапнул и заурчал двигатель… Уполномоченный не раздумывает долго…
Бах…
Револьверная пуля бьёт чуть выше нижнего среза лобового стекла, в левую его часть, как раз там за рулём должен находится водитель.
Пулю он должен получить точно в грудь.
Ни фары не гаснут, ни мотор не глохнет, но квадроцикл не движется, и тогда Горохов снова отступает в темноту. Он прекрасно понимает, что у него нет времени, что теперь, когда сонную улицу в тишине ночи будоражат хлопки выстрелов, многие в ближайших домах проснутся и начнут смотреть на мониторы уличных камер и звонить в службу безопасности. И при этом Илькан Габиев был ещё жив, так как за рулём сидел скорее всего не он сам. Поэтому уполномоченный пробежал проулок и свернул за угол дома, налево. Там он, сильно рискуя, тем не менее не включил фонарик, чтобы не выдать себя, а, надеясь лишь на привыкшие к темноте глаза и дорогие очки «Спектр», прошёл вдоль задней стены дома и снова свернул налево. Он хотел оббежать дом и выйти к квадроциклу на улице, подойдя к нему сзади… Подойти сзади и расстрелять оставшимися в револьвере патронами, а потом и из обреза правую пассажирскую дверь…
Андрей Николаевич торопился… Но на углу дома, сразу за поворотом, в темноте, он налетел на человека… На большого и сильного человека… И для того встреча тоже оказалась неожиданной, но человек всё равно успел выстрелить… Куда-то под руку, под мышку уполномоченному…
Пахх…
Яркая вспышка на мгновение осветила руку, сжимающую пистолет. Осветила, и Горохов успел её перехватить и отвести от себя ствол, прежде чем…
Пахх…
Уполномоченный держал эту руку изо всех сил. Он не почувствовал удара ни после первого выстрела, ни после второго, но… В тот момент, когда они столкнулись с этим человеком, он выронил своего «Кольцова». И теперь у его противника было оружие, а у него не было, и человек был очень сильным… Он ударил Горохова свободной, левой рукой в ухо… Удар вышел смачный, тяжёлый… И тогда Андрей Николаевич, чтобы избежать повторного удара, что есть силы впечатал человека в стену дома, прижал его, ограничив движение. А сам попытался дотянуться до обреза… Обрез болтался внизу, у бедра, стволами вниз, ремень оружия на плече под пыльником… Так он его всегда носил, чтобы оружие особо не бросалось в глаза; он легко в случае нужды вскидывал его из-под полы, но не сейчас. Теперь до оружия в темноте и в объятиях противника было не добраться. Пистолет, что был у него в левом рукаве… Да то же самое, попробуй его вытащи, когда обе руки заняты. Когда все мышцы напряжены.
Так и схватились они у стены: два сильных человека замерли почти в патовой ситуации, голова к голове, дорогие респираторы упёрлись друг в друга и урчат компрессорами.
«Зараза, здоровый, чёрт!».
Этот человек и вправду очень силён. Андрей Николаевич и сам паренёк неслабый, но ему едва удаётся удерживать руки противника, а отпустить их он не может. По силе враг ему не уступает, а вот в опыте… да кто вообще может поспорить в опыте различных противостояний с уполномоченными Трибунала. А опыт в таких делах, наверное, поважнее всего прочего.
Они почти замерли в своём клинче. И наконец Андрей Николаевич слышит кряхтение и злые слова из-под маски врага:
— Гнида песчаная ты, Горохов… Мразь, уже и своих убиваешь?
Пахх…
Пуля из пистолета противника бьёт в бетонную стену за спиной уполномоченного. Жужжит в рикошете, улетая в сторону…
Теперь у него нет никаких сомнений, перед ним сам подполковник. И тут уполномоченный вспомнил про ещё одно своё оружие. Тесак, его рукоять удобно торчала над поясом, только протяни правую руку и…
— А какого хрена «свои» вламываются в мой дом? — так же тяжело дыша, отвечает уполномоченный.
Он отпускает левую руку противника и быстро хватается за рукоять своего тесака.
— Потому что ты преступник… такого хрена, — хрипит ему в ответ подполковник, и ещё один тяжеленный удар сотрясает голову уполномоченному. Увесистая оплеуха ложится ему прямо под правое ухо… Повезло, что Габиев не собрал кулак… Впрочем, и от того, что уполномоченный получил, у него зазвенело в ухе, фуражка слетела, да и очки с респиратором тоже сбились набок.
— Ну а раз так, какие вы мне свои, — сквозь зубы рычит Андрей Николаевич, и не думая поправлять респиратор. В голове ещё звенит, но этот пропущенный удар был платой за ту долю секунды, которая потребовалась ему, чтобы вытащить из ножен тесак.
Он сразу наносит врагу укол его широким лезвием, снизу вверх… Через брюшину к сердцу.
Сталь обычно очень легко входит в тело человека, но тут лезвие встало, словно налетело на стену…
«Кольчуга? Бронежилет?».
Гадать нет смысла, так и ещё один удар слева можно пропустить, и тогда он делает шаг назад и дёргает подполковника на себя за руку. За правую руку, в которой тот всё ещё сжимает оружие… И быстрым взмахом рубит её сверху.
Вот там уже никакой защиты не было, и отточенный тесак разрубает и одежду, и кости…
— А-а-а… — хрипло или даже гортанно рычит подполковник и мешком валится на землю.
А уполномоченный, не очень хорошо видя куда, но всё-таки наносит ещё один удар. Справа налево. Он предполагал, что удар придётся врагу в шею, в горло…
И сразу после этого Ильканчик замолк. Всё… Стало тихо.
⠀⠀
Время.
Теперь ему нужно было уходить, уходить отсюда, и побыстрее. Нет, конечно, уполномоченный прекрасно знал о нерасторопности городской охраны. Но это был богатый район, а значит, жители тут жили уважаемые, влиятельные, и они уже начали названивать в службу. Вот только…
Револьвер.
Его нельзя было тут оставлять — улика… Да и просто хорошее и дорогое оружие бросать жалко. Пришлось включать фонарик… Но весь песок, что собрался между домами, они во время борьбы перевернули ногами, перемешали, ему понадобилось время, секунд десять, прежде чем он нашарил свой ствол в куче у стены.
Нашёл — обрадовался… А пока искал, уже накидал в голове план ухода. Андрей Николаевич сначала думал, что уйдёт через проулок на соседнюю улицу, но он потерял много времени…
Горохов выглядывает из проулка на свет, там по-прежнему никого, и тогда он быстро проходит к квадроциклу, на котором приехал Габиев, фары машины всё ещё включены, мотор работает, уполномоченный, подойдя сзади, открывает водительскую дверь…
Водитель оказался жив, но недееспособен, он еле дышал, видно, был в бронежилете, и пуля броню не пробила, но контузила его. Ну и хорошо, хоть кровью всё не замазано… Уполномоченный бесцеремонно вытаскивает раненного из машины и сам садится за руль, захлопывает дверь.
Ему нужно в другую сторону, но разворачиваться он и не думает, главное — побыстрее убраться с этой хорошо освещённой улицы. Горохов уезжает оттуда, так почти и не встретив никого.
Он знает, что скоро начнётся переполох…
Не то чтобы в городе не происходили убийства, нет, тут это было делом обычным. Уж больно много всякого люда с раскалённого и дикого юга старалось перебраться поближе к тем местам, где есть вода и электричество. И люд этот не всегда находил себе работу в городе, так что бандитизм, стрельба и поножовщина были в Агломерации процессом естественным. Вот только теперь под раздачу попали люди непростые, не какие-то беглецы с юга. Один из этих четверых точно был из Трибунала, да и все остальные, скорее всего, тоже.
Он сразу взял направление на восток, там был ближайший край города, а значит, улицы потемнее, городской службы охраны поменьше, да и степь поближе… А ещё там, в одном из тёмных районов с не очень-то приветливыми жильцами, он собирался бросить дорогой квадроцикл. Там просто нельзя было оставлять машины без присмотра, их попросту угоняли в течение десяти минут и либо разбирали, либо перегоняли на юг или на восток. Оба варианта его устраивали.
Уже через двадцать минут уполномоченный бросил машину у одной шумной дыры, где у одинокого фонаря над входом толпилось несколько мутных субъектов; он даже не стал запирать кабину, просто заглушил двигатель, вылез и ушёл, не забрав ключей.
Это был правильный ход, машину непременно будут искать, но, с другой стороны, он заехал слишком далеко, и выбираться из этого района ночью было проблематично. Такси сюда не заезжали или брали двойной тариф и, высадив клиента, убирались отсюда подальше. Так что ему почти сорок минут пришлось прошагать по темноте, по не очень-то спокойным улицам, прежде чем он наконец нашёл нужный ему транспорт.
И пока он шёл по темным окраинам Агломерации в поисках такси, у него появилось время обо всём подумать. Нет, он и до этого момента понимал, что его положение очень сложное. Но за последний час… он обрезал все концы, пошёл на открытый конфликт… Правильно-неправильно, это был теперь уже вопрос третий. С одной стороны, он дал тем, кто за ним охотился, отличный предлог подать на него рапорт в Трибунал, подать по-настоящему, как положено, по всем законам. Но Поживанову пришлось бы ещё доказывать, что разборка с Габиевым — это его рук дело. И главное, комиссару нужно было обосновать нападение представителя Отдела Исполнения Наказаний на представителей Отдела Дознания. С чего бы вдруг такая вражда в мирном и спокойном до того заведении? Но Поживанов… Он молодец, он толковый… Эта сволочь придумала бы что-нибудь. Ещё и смерть старика Бушмелёва как-нибудь к делу пришил бы. Прилепил бы, нашёл способ. Вот только не все ему, конечно, поверят.
А кто бы мог встать на защиту Горохова из комиссаров? Ну, наверное, сам Первый. Этот давно не скрывал и от самого старшего уполномоченного, что видит его в руководстве Трибунала.
Вот только добраться до Первого было сложно. Не было у Андрея Николаевича номера телефона, чтобы он мог вот так запросто, без секретаря, без согласований, позвонить первому лицу Трибунала. А через приёмную Горохов звонить опасался. Они Бушмелёва убрали, потому что знали, что он собирается встретиться с лучшим своим человеком на тайной квартире. Значит, слушали телефон комиссара. Кто же после этого гарантирует, что они не слушают телефон Первого? В общем, сейчас ему нужно было, как говорят люди специфических профессий, улечься в барханы. Проще говоря, исчезнуть. На сколько? На месяц? На два? На полгода? Раньше, пока он был один, он мог спрятаться в пустыне… да хоть на год. И никто, никто бы его никогда не нашёл бы. Но теперь у него была женщина, но даже не будь её… У него теперь была ещё и… болезнь.
Болезнь, которая поначалу потихоньку, а потом всё быстрее и быстрее будет отнимать у него здоровье. До тех пор, пока не отберёт жизнь. Цейтнот был одной из причин, которые толкнули его на решение вопроса с Габиевым. Вернее, цейтнот стал катализатором случившегося. Горохов понимал, что придумал визит к нему домой сам начальник Отдела Дознаний, хотел спровоцировать его на необдуманные шаги. А может, напугать думал. Вот и спровоцировал. Вот и напугал.
«Думаю, на такой мой «испуг» эта сколопендра не рассчитывала! Теперь как бы его банда сама не испугалась. Во всяком случае, до них дойдёт, с кем имеют дело. И что близких моих лучше не трогать».
А с другой стороны…
Горохов был уверен, что это был верный ход. Правую руку всемогущего комиссара, посреди города, хлопнул вместе с охраной. Тут всякий из людей Поживанова подумает как следует, прежде чем предпринять что-то выходящее за рамки. А если он ещё спокойно покинет город, это будет большим и очевидным поражением Поживанова. Вот только…
Наталья.
Теперь к ней нельзя. Ну никак нельзя. Категорически. Там его могут ждать, и даже если не ждут… Он может начать волноваться, начать кашлять… Кровью. Такой визит в её положении ей совсем не нужен. Так что придётся Наташе какое-то время держаться самой. Одной.
«Хорошо, если Митяй с Тимкой ей помогут! — но на них он как раз рассчитывал не сильно. — Безответственные, да и Наташу они оба не любили, она же заставляла их держать дом в чистоте, убирать за собой посуду, выметать из прихожей песок, за что же её любить?». Он думал, что нужно ей позвонить, что-то сказать… И тут же отбрасывал эту мысль. Ей же нельзя волноваться. Так что он решает позвонить ей попозже. Когда она выпишется из больницы. Или он выберется из города. И пока как раз это Горохов и собирается сделать. Ему нужно уйти, залечь в барханы… Или… У него был ещё один вариант. И пока Горохов шёл, он его обдумывал. И пришёл к мысли, что сейчас ему не помешают деньги. И поэтому решил заскочить в один тихий бар, в котором один хороший человек, что был многим ему обязан, держал одну небольшую часть его сбережений.
Из этого бара он вышел с увесистым свёртком, в котором были золотые и серебряные слитки. Слитки были маленькие, но тянули на вполне себе приличную сумму в восемьсот рублей. Деньги могли ему понадобиться в любой момент. Деньги беглецу всегда необходимы. С этим свёртком в кармане он чувствовал себя поспокойнее. И, пройдя немного, стал искать такси.
Он попросил таксиста высадить его в десяти минутах ходьбы от гостиницы и вскоре уже шёл по коридору, разглядывая номера на дверях. У нужной двери он остановился… Прислушался и на всякий случай достал револьвер. Перед тем как постучать, он слегка толкнул дверь… И та сразу поддалась, она не была заперта… Горохов сначала хотел уйти, он даже покосился на соседние двери — не откроются ли и не полезут ли из них люди с оружием…
Уполномоченный даже револьвер поднял, но в коридоре было тихо, двери не открывались, а дверь в номер Миши так и была приоткрыта. И тогда Горохов, заглянув предварительно в темноту помещения, шагнул в номер… И сразу ему многое стало ясно. Несмотря на работающий кондиционер, в комнате висел густой запах серьёзной пьянки.
Уполномоченный прикрыл дверь, запер её и только после этого стал шарить рукой по стене, искать выключатель у входа.
Миша валялся на кровати прямо в одежде.
«Хорошо хоть разулся».
Пыльник не был повешен на вешалку, лежал на стуле, ботинки и портянки валялись возле кровати. Там же валялись две бутылки, в одной было немного дорогой синей водки. Андрей Николаевич глядит на грязные ноги проводника и понимает, что он так и не нашёл времени помыться. Хотя вот прямо тут, в номере, находится кабинка душа, рядом с унитазом. Душ видно, он за пластиковой стеной, от кровати четыре шага. Но нет… Ноги у Миши грязные.
«Человек отдыхает».
Уполномоченный подходит и трясёт Шубу-Ухая за плечо. И тот на удивление быстро открывает глаза.
— А… — пару секунд он смотрит на Горохова и спрашивает пьяно. И, может быть, по маске узнаёт. — О… Андрей, ты?
— Ты идти сможешь?
— Ну смогу, — уверенно говорит Шубу-Ухай, но с кровати не встаёт.
— Ну так вставай. Надо уходить отсюда.
Миша медленно начинает подниматься, он ещё жмурится от света, кряхтит, от него воняет алкоголем, он едва ли проспался; он начинает искать свои портянки и, найдя их, поднимает глаза на уполномоченного и произносит:
— А куда идём-то?
— За веществом, — коротко отвечает Андрей Николаевич.
Миша после этих слов сразу меняется. Он отбрасывает портянки, хватает быстро с пола бутылку с остатками водки…
— Может, тебе хватит? — недовольно спрашивает уполномоченный, но бутылку у Шубу-Ухая не отбирает.
— Это не бухать, это поправиться, — заверяет его проводник и почти мгновенно, едва ли не за пару секунд, выливает в себя добрых граммов сто пятьдесят синей жидкости.
Всё-таки Миша пьян после выпитого… Нет, и оделся он нормально, и вещи собрал, но настроение у него было совсем не рабочее. Шубу-Ухай не скрывал своей радости.
— А я всё думаю, придёт-не придёт, волновался, — говорил он, закидывая рюкзак на плечи. И тут он глядит на Горохова и замечает. — О, Андрей, а что это у тебя?
Сначала Горохов не понял, что его интересует, и взглянул на себя. Ах, ну да… Весь его левый рукав и левая часть пыльника в чёрных пятнах…
— Ещё и пыльник у тебя прострелен, — замечает Шубу-Ухай. И добавляет с пьяным участием: — Вон там, под мышкой. Тебя самого-то не зацепило?
— Миша, надо идти, — недовольно говорит уполномоченный. Он не собирается ничего рассказывать проводнику.
— Ага… Так я готов. Пошли, — он берёт своё новое ружьё, что стояло у кровати. Закидывает его за спину и пошатывается. — Ну, я готов, ага, пошли, раз надо…
«Дурак пьяный!».
Андрей Николаевич берёт недавно купленную винтовку, которую проводник забыл у стола. Он вешает её на плечо.
— Пошли.
— Эй, подождите! — кричит им в коридоре женщина. — А номер осмотреть? Номер надо сдать, а перед этим нужно его осмотреть, а то мы вам залог не отдадим.
— Будем номер сдавать? — спрашивает Миша.
— Нет, нам некогда.
Шубу-Ухай оборачивается и кричит ей почти весело:
— Нет, сдавать не будем! Некогда нам!
На улице около гостиницы они почти сразу находят такси, и только тут, когда они уже грузились в машину, Миша замечает:
— А, Андрей, а где твой рюкзак и твоя винтовка?
— Потерял, — коротко отвечает уполномоченный.
— Э-э, — Миша посмеивается пьяным смехом, — потерял… Я тоже один раз всё потерял. Пил тогда неделю, и машину потерял, и оружие… Но ты то ведь не пил. Как тогда потерял?
Горохов не отвечает, а Шубу-Ухай его раздражает, Господи, как он его раздражает. Аж врезать охота.
У Андрея Николаевича самые большие неприятности в его жизни, он недавно убил трех людей, которые скорее всего были его коллегами, а ещё уполномоченный потерял своего командира, которого уважал так, как не уважал никого в своей жизни, а ещё он здорово устал, а ещё волнуется, по-настоящему переживает за свою женщину, а этот дурак пьян и веселится.
Нет, в самом деле охота ему врезать… Вот только бить таких, как Миша, нельзя, Горохову кажется, это всё равно, что бить ребёнка.
— А ты, как я понял, всё это время пил? — с упрёком спрашивает проводника уполномоченный.
— Э-э… Да, попил немного… А что делать-то? Ты сказал ждать три дня.
— И ты начал пить?
— Нет, сначала радио слушал. Еды купил, поел. А потом решил выпить, сначала думал, куплю водки хорошей, её сильно много пить жалко, а потом… — он машет рукой и смеётся. — Потом пошло-поехало. Ну, ты же знаешь…
— Нет, не знаю, — бурчит уполномоченный.
⠀⠀
Вот круг и завершился. Водитель высадил их в Железнодорожном. Они забрали рюкзак, оружие и, расплатившись, отпустили такси. Дорога была долгой, Миша маленько протрезвел. Уже рассветает, но куча машин на выезде из города, урча моторами, всё ещё поднимает пылищу, собираясь в караваны. Тут много всякого люда с юга, с юго-востока, из-за реки, здесь легко затеряться — десятки машин, сотни и сотни людей, тут уполномоченный чувствует себя чуть поспокойнее. Но всё равно он настороже, заходит в столовую и сначала приглядывается. Становится у стойки, заказывает чай, а сам, делая вид, что слушает болтовню Шубу-Ухая, шарит глазами по помещению. Народа тут немного, большинство машин ушло ночью, а новые люди в новые караваны ещё не собрались.
Андрей Николаевич ищет знакомые лица, знакомые части экипировки, дорогое оружие. Но, кажется, ничего необычного… Кругом простые водители, грузчики… Впрочем, расслабляться ему было нельзя, он и сам очень часто выглядел как самый заурядный житель степи, чтобы подобраться к приговорённому. Нужно быть внимательным. Теперь, после открытого конфликта с одним из руководителей Трибунала, — уж точно.
Они заказали лепёшки с паштетом и уселись за один стол так, чтобы уполномоченному было видно и выход на улицу, и вход на кухню. Миша ещё хотел взять водки, но уполномоченный сказал ему твёрдо:
— Хватит. Ты и так много уже пропил.
— Ладно, — невесело соглашается Миша. И показывает Горохову указательный палец с грязным ногтем. — Последнюю, одну, выпью — и всё… Давай так, а?
— Ты хотел, чтобы я с тобой за веществом пошёл, а сам просыхать не хочешь, — почти зло отвечает ему Андрей Николаевич. — Всё, хватит пить, чай вон пей…
— Эх, ладно… — невесело соглашается Шубу-Ухай. — Строгий ты человек, Андрей. Непросто с тобой.
Горохов наливает ему почти чёрного, явно переваренного чая из чайничка:
— Давай, рассказывай, — говорит уполномоченный и начинает есть.
— Про что? — Миша отпивает глоток чёрной терпкой жидкости с большим содержанием кофеина и морщится. Голубая водочка — она, конечно же, для него сейчас была бы предпочтительней. — Про вещество?
— Нет, про то, как пил целый день, пока меня не было, — бурчит уполномоченный, накладывая на лепёшку паштет.
— Слушай, Андрей, — тут Шубу-Ухай начинает говорить мягко. — Ты какой-то злой пришёл. По горам шли, ты не злой был, а теперь стал злой, вот я думаю, может случилось что…
И вот что ответить этому человеку? Рассказать, что у него всё плохо, что на него теперь охотится ещё больше людей, чем в Серове? Что его начальник, на которого он возлагал надежды, умер, что враги заходили к нему в дом, что у его беременной жены со здоровьем не всё в порядке, что она в больнице, а он даже увидеть её не может, разве что позвонить, и то не сейчас? Нет, всего этого уполномоченный проводнику рассказывать не будет. Не нужно всё это знать Шубу-Ухаю. И поэтому он формулирует причину своей «злости» так:
— На меня всё ещё охотятся, нам за веществом идти, а ты пьёшь. Терпеть не могу, когда пьют во время серьёзного дела.
— А… — говорит Миша и понимающе кивает. — Ага, я понял.
Он снова отпивает небольшой глоток чая. Но всё ещё не ест.
— Расскажи мне про того человека, который знает, где взять реликт.
— А, про него… — проводник тут же чуть склоняется к столу и говорит, как будто предупреждает. — Он денег попросит.
Это как раз Горохова совсем не удивило, и пока он размышляет над сообщением проводника, тот добавляет:
— Много попросит.
— Это понятно, а где он живёт? — интересуется уполномоченный; теперь он и себе наливает чай.
— За рекой, — отвечает Миша.
— За рекой? За рекой много места. Где за рекой? — Горохов отламывает себе большой кусок лепёшки, кладёт на него паштет, расправляет его ножом, а сверху бросает резаный лук.
Он уже хочет откусить кусок лепёшки, но замирает, когда Миша сообщает ему:
— Он живёт в Глазове.
Горохов сначала закрывает рот и, чуть подумав, произносит Шубу-Ухаю со знанием дела:
— Миша… В Глазове давно никто не живёт, — и добавляет: — Ну, разве что кроме даргов. Глазов был заброшен ещё… — Горохов вспоминает. — Мне тогда ещё лет пятнадцать было.
— А он живёт, — почему-то настаивает Шубу-Ухай.
«С пьяни он, что ли, несёт эту ахинею?».
Горохов вдруг начинает думать, что вся эта его затея с добычей реликта — полнейшая чушь, глупость, и проводник ничего про это не знает. И от этой мысли ему становится не по себе. Почему? Да потому, что в сложившейся ситуации, он своё будущее уже начал понемногу увязывать с Люсичкой и её сектантами. Андрей Николаевич ещё не принял окончательного решения, но чем дольше длилась его болезнь, чем мучительнее становились приступы кашля, тем больше он хотел выздороветь. Не сменить лёгкие, отодвинув заболевание на время, а выздороветь полностью, став таким, каким он был полгода назад. А ещё лучше, став ещё и моложе. И вдруг уже сложившийся в его голове план дал трещину и стал рассыпаться. Потому что… потому что ещё пьяненький смуглый человек с монголоидным разрезом глаз и опухшей от проказы, синей губой нёс какую-то чушь, запивая слова дешёвым переваренным чаем:
— Говорю тебе, Андрей, он живёт в Глазове.
— Если такое и было, его давно сожрали дарги, — Горохова снова разбирает раздражение, и он добавляет: — Даже если он там и живёт… Даже если так… Мы до него никогда не сможем добраться, понимаешь? Никогда?
— А нам сразу к нему ехать и не нужно, — спокойно, а он почти всегда говорит спокойно, когда ему не угрожает опасность, Миша вообще, кажется, не умеет злиться, поэтому продолжает не спеша: — Нам нужно добраться до военного поста.
— Там два поста, — вспоминает уполномоченный. — Сива, большой блокпост, и ещё Афанасьево на западе.
— Ага, точно, вот до Сивы нам и нужно.
«Ну, до Сивы, в принципе, можно добраться с конвоем каким-нибудь, а дальше?».
— А там его все знают. Он солдатам помогает, о набегах даргов сообщает, он всё про них знает, еду солдатам продаёт, а обратно воду берет и бензин, — объясняет Шубу-Ухай.
— И через солдат мы с ним свяжемся?
— Ага, — просто отвечает тот.
— А когда ты видел этого человека в последний раз? — Горохов всё ещё сильно сомневается.
А тут Миша ещё добавляет ему сомнений:
— Э-э… — он вспоминает. — Года четыре назад.
Уполномоченный вздыхает: иной раз этот человек казался ему вовсе не глупым, он умел принимать правильные решения, то есть руководствовался развитой системой анализа, но сейчас слушать его было просто невозможно — дурак дураком.
«Четыре года. Человек живёт где-то на краю цивилизации, там, где отваживаются жить только солдаты, и только в укреплённых лагерях, и только за большущее вознаграждение, за право получить визу на север. Мало того, что знакомый проводника жил на краю мира, тот видел своего приятеля четыре года назад… Четыре года назад! И думает, что он всё ещё жив, а если жив, то живёт всё там же… Миша всё-таки болван… — уполномоченный глядит на своего теперь уже партнёра и понимает: — Нет, кажется, мне придётся искать эту бодягу самому!».
Но у него не было представления, где можно найти реликт, если искать самому, поэтому и без того не очень-то вкусная еда теперь его окончательно разочаровала. Он бросил лепёшку с паштетом на поднос. Вот… Вот сейчас ему и самому захотелось выпить пару рюмок. Горохов даже взглянул на толстенькую официантку, но потом передумал. Из-за Миши, чтобы тот больше не пил. А охотник взял кусок лепёшки с паштетом, что приготовил себе уполномоченный, и стал его есть. И продолжал при этом говорить:
— Он нам поможет.
— Откуда ты знаешь? — невесело интересуется уполномоченный.
— Он уже добывал вещество, — сообщает Шубу-Ухай.
— Добывал? — Заинтересовался Андрей Николаевич. — И куда дел его? Отдал в секту?
— Ага, — говорит охотник, доедая лепёшку Горохова. — Они ему много денег за то дали.
— Так много, что он живёт на краю цивилизации? — сомневается уполномоченный. — Получше места не нашёл?
— Ага. — сразу соглашается Шубу-Ухай, не чувствуя сарказма в голосе своего собеседника. — Может, там ему нравится.
— Что там может нравиться? — всё с той же интонацией интересуется Андрей Николаевич. — Жара под шестьдесят каждый день?
На это Миша ему ничего не отвечает, кажется, у него просыпается аппетит, он начинает соображать себе лепёшку с паштетом и луком.
И тогда Горохов спрашивает у него:
— А как зовут этого твоего знакомого?
— Аяз, — говорит Миша и добавляет: — Аяз Оглы.
— Оглы — это у него фамилия такая? — уточняет Горохов, он никогда такого имени не слыхал.
— Не знаю, — отвечает охотник беззаботно. — Наверное.
Он с большим удовольствием откусывает лепёшку с саранчой и луком, откусывает большой кусок, ловит крошки паштета и закидывает их в рот, видно, наконец голод даёт о себе знать.
«Пил целые сутки и ничего не ел. Вот теперь отъедается».
Миша же, прожевав кусок и запив его глотком чая, снова говорит:
— Аяз знает, где найти вещество, он нам поможет.
И тогда уполномоченный вполне логично интересуется:
— А что же он сам его для Церен не добывает? За него Церен золотые горы обещает.
И на этот его логичный вопрос последовал вполне себе понятный ответ:
— Он Церен боится. Церен сказала, что разберёт его на молекулы, если найдёт. Сказала, что разберёт без отключения мозга, живьём разбирать будет. Сказала, что с ног начнёт. А она таким не шутит, сказала, что разберёт, — так разберёт, — объяснял Миша, и в его голосе слышалось большое уважение к женщине, которая обещала его знакомому такую расправу.
— А ты про это откуда знаешь? Тебе про это этот твой Аяз сказал?
— Нет, человек от Церен приезжал. Спрашивал меня, как его найти, — отвечает Миша и принимается сооружать себе новую лепёшку с паштетом. — Но я не сказал. Он мне деньги предлагал, но я всё равно не сказал. Сказал, не знаю.
— Почему? Этот Аяз — твой друг? — уточняет уполномоченный.
— Нет, не друг… — говорит Шубу-Ухай. — Он торговец был. Хитрый был. Сначала по дальним оазисам саранчу скупал задёшево, я ему тоже продавал, так и познакомились. Давно, давно…
— Это ты его с Церен познакомил?
— Я… — Миша снова кусает лепёшку. Рассматривает паштет и комментирует увиденное: — Вроде паштет не очень, саранча плохо чищенная, а всё равно вкусно тут у них, — чуть пожевав и выпив чая, он продолжает: — Церен всё время людей просила привозить, пророкам всё время люди были нужны. Живые… Можно и мёртвых привозить, но только свежих, а вот живых так они особенно просили… А Аяз, как про то узнал, свою торговлю совсем забросил, стал в Обитель людей возить… Ну там, старых, больных, иногда и не больных, в Обители за них хорошо платили. Вот он и старался, таскался по оазисам, всех, кого мог забрать, — забирал. А потом он нашёл одно место… Говорит, нашёл место, а там вещество. Отвёз его Церен, а та пообещала ему много денег, если он ещё его привезёт.
— Это он тебе рассказывал? — уточняет уполномоченный.
— Ага, — кивает охотник. — Он…
— А зачем?
⠀⠀
— Хотел, чтобы я с ним за веществом пошёл. Говорил, что там нужен крепкий человек, слабый до вещества не дойдёт. А одному идти, говорил, опасно. Опасно там…
— И что же ты не пошёл с ним?
— А, — Шубу-Ухай машет куском лепёшки и морщится. — Сначала я идти с ним не хотел. Думал, это новое плохое дело… Как людей возить… Он и раньше мне предлагал людей к пророку возить вместе… Хотел, чтобы я ему помогал… А я это всё не люблю… Ну и про это я тоже так думал.
— А чего не любишь? — Горохов внимательно смотрит на проводника.
— Да… — тот опять морщится. — Люди плачут всю дорогу, просят отпустить их, знают, куда их везут… Старые, или больные, или слабые… А всё равно… Он им уколы делает, чтобы спали… Но… Мне всё равно такое не по душе… А ещё, пока их довозят до Обители, некоторые умирают… Оно понятно… Больные, старые, или дети какие уродливые, и за них потом Серёжа платит как за мёртвых… А Аяз Оглы с ним ругался… Дети дорого стоят, он их вёз издалека, а когда привёз, то денег за них дают как за мертвяков… А мне людей жалко…
— А откуда ты про всё это знаешь, раз отказывался возить?
— Один раз… При мне всё было, — нехотя говорит проводник.
Кажется, эти воспоминания ему неприятны, он допивает чай и ждёт, пока Горохов снова ему нальёт. И лишь после этого, взяв стакан, продолжает.
— Но Церен ко мне прислала человека… То был опасный человек… Степь знал, людей убивал легко… Звали его Иван. И он говорит мне: найди нам Аяза Оглы… Он нам должен… Денег мне дал… Я подумал мало-мало и решил: а что, поищу, я знал, где он может прятаться.
— А откуда ты знал, что твой Аяз Оглы прячется там же? Может, он в Город переехал или на север ушёл?
— Нет, на север он просил меня… чтобы я его перевёл через болото, но я его не переводил, а в городах… В городах Иван бы его сразу нашёл… Иван опасный человек, такой, как ты, или даже хуже. И люди из Обители есть везде, ещё многие на них работают, стариков собирают или торгуют с ними; если Обитель начнёт искать, они отыщут, они любого могут найти, даже в оазисах. Это уж ты не думай даже… Найдут… — уверяет Миша Горохова, который и не думал с ним спорить, а просто сидел и слушал его; и поняв, что его внимательно слушают, охотник продолжал: — И поехал я его искать… Нашёл, приехал к нему. Я-то сразу знал, где он может быть. У него там в одном месте был гараж большой, бетонный, как склад, и колодец там был, и кондиционер был, хорошее место. Хорошее… А нашёл я его через солдат. Он с ними радиосвязь поддерживал. Ну, приехал я к нему, а он уже не такой, немножко такой ещё, но уже не совсем такой…
— В смысле? — этот рассказ был интересен уполномоченному, но тут ему потребовались пояснения. — Такой-не такой, ты толком можешь сказать? Какой не такой?
— Ну, раньше он был весь в проказе, моя проказа — то ерунда, а не проказа, он весь в ней был, — Миша показывает на своём лице. — Вот тут, тут… Нос тоже, все пальцы от болезни были кривые, все гнутые… Он руль ими сжимает, а они во все стороны топорщатся. Смотреть было больно… А тут я пришёл — и не узнал его… Лицо как у молодого, ни одного синяка, ни одного желвака, а пальцы, как у тебя, а ещё седых волос нет, раньше весь серый был… Голова… А тут все волосы чёрные… О-о, — Шубу-Ухай выразил своё удивление. И потряс головой. — Я его едва узнал… Ну ладно, узнал — и говорю: ну что, пошли за веществом? А то Церен на тебя злится, Ивана за тобой послала, а если ты ей вещества ещё принесёшь — она и не будет злиться. Вещество ей нужно. А он говорит: нет, не пойду. Нет…
— Ты же говорил, что он сам тебя за ним звал, — вспомнил уполномоченный.
— Вот то-то и оно, я ему также говорю: как же так? Чего же ты меня раньше звал, а теперь я приехал, и ты не хочешь идти? А он мне: так раньше мне надо было, а теперь не надо. А я ему говорю: скажи, где искать… Я схожу, сам найду. А он говорит: нет, не найдёшь. Один туда не дойдёшь. Машина, говорит, нужна — двести километров не пройти, жарко там будет, тебе лучше машину найти…
— А где это было? — уточняет Андрей Николаевич.
— Где-то… на юго-запад от Сивы, километров… — Миша прикидывает, — километров семьдесят. Где-то возле Глазова. Там у него его гараж с колодцем. Я как там буду, так вспомню.
— То есть от Глазова километров двести? — Горохов даже боялся представить, где это. «Ещё, наверное, эти двести километров куда-нибудь на юг».
— Ну, я так понял, — отвечал ему охотник.
Он хотел продолжать, но уполномоченный его снова остановил:
— Зато я ничего не понимаю.
— А что?
— То твой этот друг тебя зовёт с собой, мол, человек сильный нужен, одному опасно, а тут говорит: не пойду.
— Вот и я ему про то! — Миша доедает лепёшку с паштетом. Жует и говорит, до конца не прожевав. — Ты же звал меня, я пришёл — пошли. А ему всё надоело, он мне говорит — сам иди. Один. Я ему: да тут везде следы… Дарг за каждым барханом, сожрут, вон солдаты только конвоями передвигаются. А он опять качает башкой: нет, не бойся, иди, там дарги смирные, не сожрут. Меня же, говорит, не сожрали. А я туда уже два раза ходил.
— Два раза? — Горохов весь этот рассказ воспринимает скептически. Но с другой стороны, он прекрасно понимает, что выдумать всё это такой человек, как Миша, скорее всего не смог бы.
— Так сказал, — подтверждает Шубу-Ухай. И тут же добавляет с заискивающей интонацией: — Слушай, Андрей…
— Что? — Горохов, кажется, понимает, что проводник скажет дальше.
— Может, возьмём по рюмке водки? — Миша улыбается.
— Нет, — с садистским удовольствием отвечает Андрей Николаевич. — Обойдёмся без водки, — и продолжает разговор: — А почему его Церен искала? Что он ей сделал?
— Ничего не сделал. — Миша вздохнул, но про водку больше говорить не стал. — Обещал ещё ей вещества достать, а сам не достал. Обманул Церен. А Церен не любит, когда её обманывают.
— Может, она денег ему дала, а он за веществом не пошёл и спрятался на краю цивилизации от неё?
— Может, денег… Да… — согласился Шубу-Ухай.
«А может, он от неё новое тело получил, обещал ещё реликта достать, а сам испугался потом… Вполне вероятно».
— Так и не пошёл он с тобой.
— Нет, не пошёл… — отвечал охотник с заметным сожалением.
— Ну допустим, — покивал головой Горохов. — А почему же ты не сказал о нём этому Ивану, который от Церен приезжал.
Тут Миша перестал есть, уставился на уполномоченного — видимо, не знал, как ответить на этот в общем-то простой вопрос. И тогда уполномоченный продолжил:
— Иван бы этого Оглы нашёл, Церен порадовалась бы. Да ещё узнала бы, где ей взять вещество. Почему ты его не сдал Ивану?
А охотник всё равно молчит, не отвечает Горохову.
— Миша, может, ответишь? — настаивает Андрей Николаевич. — А то весь рассказ у тебя такой складный получился, а тут на тебе: замолчал на простом вопросе.
— Да не хотел я… — наконец произносит проводник. Он аккуратно кладёт на тарелку кусочек недоеденной лепёшки. И берёт в руку стакан с чаем.
— Что? Жалко стало Оглы? — интересуется Горохов.
— Нет, не жалко, — отвечает Шубу-Ухай неторопливо. — Он мне не друг, чего мне его жалеть…
— А что тогда?
Миша чешет свою синюю губу.
— Я думал найти человека…
— Какого человека? — не понял Горохов.
— Ну… Такого, как ты… Чтобы сильный был, чтобы ходил хорошо, чтобы не боялся в степи никого. Думал, найду такого, пойду с ним к Аязу и спрошу у него, где взять вещество.
— Как-то всё сложно… — замечает Горохов. — Намного проще было бы сдать Аяза Ивану, а тот уже узнал бы, где брать вещество.
И тогда Миша отвечает ему:
— Я сам хотел… Сам хотел принести вещество Церен.
— Ах вот оно что? — уполномоченный с некоторой натяжкой, но в принципе допускает, что так могло быть. Всё-таки у Миши его желание услужить Люсичке было каким-то… навязчивым. Похожим на психическое расстройство. И он спрашивает: — Миша, а зачем тебе это?
— Я хочу, чтобы Церен была мне благодарна, — отвечает охотник. — Может, она тогда и детям моим расскажет, что я не простой степной бродяга, а тоже важный человек.
«Ну да… Расскажет, — Горохов почему-то в этом сильно сомневается. Ему кажется, что Людмила давно уже и не человек, и не женщина, она какой-то… какой-то несколько раз переработанный соучредитель конторы под названием «Вечная молодость», и вместе с другими умными соучредителями, типа того пророка с прозрачной кожей, она только и делает, что продлевает себе своё существование. Впрочем, она, конечно, похвалит Шубу-Ухая, если он принесёт ей реликт — нальёт ему водки, и даже выпьет с ним и даст ему, а ещё пообещает, что обязательно расскажет его детям о геройском папаше… Ну, если к тому времени ещё будет жива».
— Ладно, «тоже важный человек», нужно всё доесть и собираться. Нам тут больше торчать нельзя.
— Нельзя? — переспросил Миша.
— Меня ищут! — напомнил ему Горохов. — Или ты забыл?
— А-а… Нет, не забыл. Помню, — охотник берёт новую лепёшку. А сам смотрит на Андрея Николаевича с надеждой и капелькой сомнения. — Ну так что, Андрей, мы пойдём за веществом?
— Пойдём… — хмыкнул уполномоченный. — Ты же сам сказал, что от Глазова двести километров, а ещё до Глазова нужно добраться. Машина нужна хорошая, у тебя есть?
Он думал, что смутит этим вопросом охотника, но, к своему удивлению, увидел, что Миша сразу оживился:
— Пойдём в Обитель, тут должен быть их храм, найдём там старшего, скажем, что от Церен, он нам денег на машину даст; если нужно, я попрошу, чтобы Церен приказала. Ну, если нам не поверят… Она сразу ответит. Машина будет, главное, чтобы ты согласился. Если она узнает, что ты и я решили идти за веществом, она сразу всё сделает, — всё это Шубу-Ухай говорил проникновенно, с непривычным для него убеждением.
«А ведь он прав!».
Уполномоченный подумал, что таким образом они действительно могут решить проблему с транспортом, ну а на снаряжение, топливо и еду у него деньги, в принципе, были. Впрочем, Горохов был реалистом, он понимал, что быстро вопрос с машиной решить не удастся. У него был ещё свой квадроцикл, стоял на стоянке рядом с домом, но эту машину он забирать не хотел, собирался его оставить Наталье. Квадроцикл был дорогой, ей пригодится — продаст, пока его не будет. На вырученные деньги, даже особо не экономя, она спокойно проживёт пару лет, случись что…
«Случись что…».
— Я тебе скажу, где их храм, — наконец произносит Горохов ожидающему его ответа охотнику. — Иди туда, район называется Талыч, там старший один тип по имени… его зовут отец Марк. Если его нет, то найди Айну Кривонос.
— Ага, ага… Значит надо ехать на Талыч, там у них церковь, — бубнил Миша быстро, видно, хотел всё запомнить… А там главный отец… — он уже забыл имя настоятеля…
— Марк, — холодно напомнил Горохов, он был недоволен забывчивостью Шубу-Ухая. — На самом деле его зовут Гриша Величко, но ты запоминай его как отца Марка…
— Мне бы записать, — просит Миша.
Горохов тут грозит ему пальцем:
— Даже не вздумай! Ничего никогда не записывай. Всё держи… — он стучит указательным пальцем себе по виску, — тут.
— Боюсь, не запомню, — сомневается охотник.
— Дорогу в горах запоминал, а тут не запомнишь?
— О, — Миша машет рукой, — так то другое, то лёгкое.
— В какой район тебе нужно? — проверяет охотника уполномоченный.
— Талыч! — Миша вспоминает сразу, и смеётся, мол, вот какой я.
— Да, красивый дом в два этажа и две ветротурбины. Кого спросить?
— Гришу какого-то, — начинает проводник, но Горохов качает головой, и он исправляется: — А, отца какого-то… Отца Марка.
— Да; если его нет, там будет его помощница, её зовут Айна.
— Ага, Айна.
— Айна Кривонос, — продолжает Андрей Николаевич. — С ней договаривайся.
— Ага, понял… — и тут Миша вдруг спохватывается: — А ты куда?
— По делам, — отвечает уполномоченный коротко. — Ты тут на въезде в город видел гостинцу, вывеска светилась?
— А, ага, ага, белая такая, видал. «Холодный ключ» называлась.
— Снимешь там номер на два дня. На имя Андрея Васина.
— Андрея Васина? — чуть ли не с испугом спрашивает Миша. — Столько разных имен запомнить нужно.
— Будешь ждать меня там три дня.
— Так ты же сказал снять номер на два дня? — удивился Миша.
— Если в течение двух дней не появлюсь, продлишь на день.
— Ага, понял.
— Если и потом не появлюсь, так буду искать тебя через Обитель.
— Ага…
— Всё пошёл, — Горохов встал и забрал с тарелки последнюю лепёшку, вывалил в неё оставшийся паштет, свернул её. И прежде, чем откусить, произнёс: — И смотри, не пей больше.
Откусил и хотел было двинуться к двери, но Миша окликнул его:
— Андрей!
Уполномоченный задержался с ответом, чтобы проглотить кусок:
— Что?
— Так ты решил? Мы идём за веществом? — спрашивает Миша; это в принципе и так было понятно, но, кажется, этому степному человеку важно услышать слово уполномоченного. Это было нужно Шубу-Ухаю.
— Идём, — ответил Горохов, ещё раз откусил от лепёшки и направился к выходу из столовой, на ходу поправляя ремень обреза под пыльником.
⠀⠀
Андрей Николаевич сразу нашёл караван, что шёл до Александровска. Удачно вышло, машины уходили «прямо сейчас». До Александровска было совсем недалеко, и дорога была неплохая, выходило всего пару часов езды, и один шофёр, Юра, худой и небольшого роста, который шёл без напарника, согласился взять его до Александровска за полрубля. Там ему нужно было грузиться и ехать дальше. В общем, всё, как и было нужно уполномоченному, так как на этого Юру у него были кое-какие планы.
— Юр, я смотрю, машина у тебя в хорошем состоянии, — начал Горохов издалека. Тут нужно было немного польстить человеку — а как ещё польстить шофёру? — Мотор как часы работает… Подвеска в порядке… Кондиционер… — уполномоченный хлопает по торпеде. — Всё остальное…
— Слежу… Кормилица всё-таки, — отвечал ему водитель. Он доволен тем, что попутчик заметил хорошее состояние машины.
— Слушай, Юр. Я тут тоже хочу кое-что прикупить… Тоже машинёнку одну; может, ты посмотришь её? А я бы тебя отблагодарил, взглянешь, скажешь — брать-не брать…
Конечно, водителю всё это неинтересно. Оно ему надо? Но он из вежливости интересуется:
— А что за техника?
— Да «три на три».
— Ну, надёжная машина, — выдаёт вердикт Юра.
— Я знаю, — соглашается Андрей Николаевич. И продолжает: — Но вот только денег у меня не очень много, и новую я взять не могу, беру с рук, продают два человечка, боюсь, втюхают хлам, а мне на ней до Серова ехать. И ещё дальше… С грузом. А сам я не очень в грузовиках разбираюсь, я всю жизнь по степи на квадроцикле проездил, — он видит, что к этой затее водила всё ещё относится прохладно, и говорит: — Денег у меня немного, но пять рублей я заплатить готов.
Юра бросает на него взгляд. Кажется, названная сумма произвела на него впечатление.
— У меня времени мало… На погрузку ждут уже… А где эта машина?
«Волнуется, сомневается… И правильно делает, нельзя доверять первому встречному, который просит тебя об услуге. Или предлагает большие деньги».
— Здесь, в Александровске, она у гостиницы «Барханы» на стоянке должна быть, хозяева меня там ждут, — говорит уполномоченный.
Кажется, место успокаивает водителя. Стоянки перед гостиницами, как правило, охраняются.
— Ну ладно, давай… Только быстро… — говорит Юра.
— Конечно, конечно, — Горохов лезет в карман и достаёт оттуда деньги; и чтобы Юра меньше волновался, даёт ему два рубля. — Задаток. Только знаешь что, я выскочу чуть дальше от гостиницы, а ты заезжай на стоянку и ничего никому не говори. На глаз прикинь состояние машины, как будто сам прицениваешься…
— На глаз? — Юрий смотрит на Горохова с подозрением.
— Ну да, посмотри, старая или нет, обойди её… Битая, мятая… Колёса в каком состоянии, мосты… А я потом к тебе подойду, и ты скажешь своё первое впечатление, а уж потом мы решим, продолжить её смотреть или нет. Понимаешь, я им в телеграмме уже обещал её купить, а теперь думаю: вдруг она вся трухлявая; если ты мне скажешь, что рухлядь, я к ним и подходить не буду. А с тобой, ты не волнуйся, рассчитаюсь, как договаривались. Я раньше, ещё до гостиницы, выйду и на уголке постою, за тобой понаблюдаю. Если машина нормальная, ты закури, я сразу и подойду.
Кажется, это объяснение водитель готов был нехотя, но принять:
— Ну ладно… Давай посоветую…
Водитель согласился. Деньги-то ему уполномоченный предложил неплохие. И теперь они уже ехали по Александровску, а Андрей Николаевич давал ему последние наставления и рассказывал, как выглядит его грузовик.
Примерно за десять домов Горохов вылез из кабины и прежде, чем захлопнуть дверь, напутствовал Юру:
— Ты не спеши, заезжай прямо на стоянку. А я подойду минут через пять-шесть. Рассмотри всё как следует.
Пустые предосторожности… Хорошо, если так. Вот только Андрей Николаевич был уверен, что вся эта его суета, все эти траты денег совсем не пустые. Он знал, что его будут здесь ждать, это ему было ясно, когда он, ещё не доехав до гор, увидал, что за ним гонятся.
Кто-то их сдал, возможно, соседка Миши, а значит, толковые ребята всё тут же выяснили про Шубу-Ухая, эти ребята работают скрупулёзно, они пробежались по всем телеграфам, выяснили, не давал ли Миша куда телеграмму. И когда поняли, что давал и прочли её, непременно решили ждать его тут, у машины. Никогда бы он не пошёл в такую ловушку сам, вот только теперь ему нужна была эта машина. Отличная машина для длительной и опасной поездки на юг. Купить такую на остававшиеся у него деньги он не смог бы. И он решил забрать свою. Хотя Горохов не был до конца уверен, что Юра найдёт машину у гостиницы. Два человечка, нанятых Гороховым для перегона транспорта, давно могли просто плюнуть на телеграммы и найти себе работу, или продать машину и купить себе полыни на целый год, или их могли просто выгнать со стоянки, так как денег уполномоченный оставил им не очень много.
Всё нужно было выяснять, и делать это аккуратно.
Аккуратно… Горохов прекрасно понимал, с кем имеет дело. Ведь против него работали его коллеги из Трибунала. Некоторые из них. То есть лучшие из лучших, которые только могли найтись по эту сторону больших болот. Вот только лучших не бывает много. Это в Серове власти города для его поимки могли мобилизовать всех способных носить оружие и ходить по пескам, но там у властей были деньги, воля и средства убеждения; здесь, в Большой Агломерации, такие фокусы вряд ли могли пройти. Поэтому Поживанову здесь придётся рассчитывать только на людей из своего отдела, да ещё на тех бандитов, кто ему чем-то обязан или кому он в состоянии заплатить. И то, что уполномоченный этой ночью расправился с одним из главных помощников комиссара и его приближёнными, играло ему на руку. Теперь, если кто-то из людей Поживанова и сторожил его возле грузовика, часть из них непременно должны были перебросить в Город. Чтобы найти умело прячущегося человека в полумиллионной Агломерации, специалистов нужно много. Поживанов знал, с кем имеет дело, и непременно должен был стянуть своих людей поближе к себе. Хотя бы ради своей собственной безопасности. Ну и для того, чтобы побыстрее найти его в Городе. В общем, уполномоченный надеялся, что теперь у его грузовика засада будет поменьше. Гостиницу «Барханы» он знал хорошо; как-то, года четыре назад, ему пришлось прожить здесь восемь дней, пока дожидался приговорённого. Охраняемая парковка у «Барханов» находилась прямо у главной трассы, что вела из городка на юг. Горохов быстрым шагом добрался до парковки и, не приближаясь к ней слишком, стал рассматривать машины, что выстроились у гостиницы вдоль дороги. Машина Юры была уже тут. В общем, можно было заходить в гостиницу. У гостиницы было несколько входов. И он выбрал самый неприметный, вход через столовую.
Он сменил свой вид: одежда, маска, головной убор сейчас у него были не те, что были в горах, пыльник он запахнул, чтобы спрятать револьвер, а обрез… Так обрезы тут дело обычное, у каждого второго-третьего такой. Вот только комплекцию сменить Горохов не мог. Первый признак, по которому будут его опознавать, — рост и ширина плеч. Но и с его ростом людей встречается немало. Он остановился, убедился, что тут, у угла запылённого здания, его никто не видит, достал из рукава пистолет, взвёл его и снова спрятал в рукав. Машинально проверил патроны в обрезе, взвёл курки и толкнул тяжёлую, с хорошими уплотнителями, дверь в столовую.
Вошёл в полутёмное прохладное помещение, подождал, пока за ним закроется дверь, и огляделся.
Народа в столовой было немного, так что те, кто мог представлять опасность, что называется, сразу бросались в глаза. А их тут было двое. Опасные, таких видно по снаряжению, по дорогому оружию, по бронежилетам под одеждой.
Небритые, внимательные… У одного «Т-10-20» у другого пистолет-пулемёт… На коленях лежит. Сразу взглянули на вошедшего. Уставились, глаз не отводят. Но он игнорировал их взгляды. Пошёл к стойке, краем глаза осматривая помещение.
«А вот и ещё один!».
То был простой на вид охотник, видок потасканный, ружьишко потёртое, башмаки стоптанные… Вот только — это сразу бросилось Горохову в глаза — сидел этот человек просто у стены, не под кондиционером, хотя там, под прохладным потоком, что изливался из урчащего ящика, были свободные места, целый стол свободный… Странное дело, любой степняк при первой возможности усядется на самое приятное место; если надо будет, перенесёт туда все свои тарелки, как только хорошее местечко освободится… А этот — нет…
Почему? Тут всё было ясно: с места этого охотника было видно оба выхода сразу. И выход на стоянку, и выход на улицу. И тарелок перед ним не было, и рюмок тоже, человек просто пил чай. А ещё сидел он, навалившись на стол локтями и опустив косматую башку, лица его было не разобрать, он глядел в полупустой стакан…
А вот руки его Горохов разглядел.
Вот этот и был тем самым человеком, кто ждал здесь Андрея Николаевича. Он был здесь главный. Но уполномоченный решил, что это ещё не все из тех людей, что его ждали. Кто-то должен был ещё следить за грузовиком. Четверо как минимум. И этих врасплох застать не удастся. Эти уже настороже. Уже готовы.
Правильно было бы сразу развернуться и бегом кинуться к двери, в надежде, что эти люди не успеют вскинуть оружие. Но надежда эта была… так себе. И тогда уполномоченный просто идёт к прилавку, за которым сидит парень-калека, и говорит спокойно, не снимая респиратора:
— Три рюмки водки… — и, указывая на поднос, на котором лежат небольшие бутерброды с паштетом, — и вот этих вот… три штучки.
Он буквально кожей чувствует взгляды опасных мужиков, к которым он стоит боком… Они не знают, он ли это или просто какой-то похожий на него человек… Поэтому и не стреляют. Ждут.
А тот, что сидит у стены, конечно, тоже наблюдает за ним; тут, правда, в столовую входят ещё два человека, водители, они тоже подходят к прилавку и Горохов перекидывается с ними парой ничего не значащих слов, он кажется спокойным, хотя знает, что в любой момент человек у стены или кто-то из двоих опасных, если им вдруг придёт в голову, могут поднять оружие и выстрелить ему в спину или в бок. Но он ведёт себя спокойно. Естественно. Всё, что может вызвать у наблюдателей хоть какое-то подозрение, — это его комплекция и то, что он всё ещё не снял маску.
— За водку и бутерброды… — посчитал парень, протягивая Андрею Николаевичу тарелку с едой, — с вас тридцать шесть копеек.
Не спеша и придерживая полы пыльника, несмотря на напряжение, уполномоченный отсчитывает мелочь без сдачи, кладёт её на прилавок. И, взяв тарелку, идёт… к тому мужичку, что сидит у стены. Ставит тарелку и рюмки на соседний стол, садится, укладывая обрез рядом с тарелками… Двое опасных, кажется, теперь им интересуются не сильно, у одного из них сработала рация, он поднёс её к уху, ему что-то сказали, и они, быстро собравшись, поднялись, взяли оружие и пошли к выходу на стоянку. Видно, водитель Юра у грузовика обнаружился.
А вот тот, что сидел у стены, никуда не пошёл, так и сидел, склонив голову, словно думает о чём-то… Вот только одну руку опустил вниз… И тогда уполномоченный ему и говорит:
— Морозов, положи-ка руки на стол. Чтоб я их видел.
Говорит достаточно громко, чётко, хоть не снимая респиратора. И для убедительности пару раз слегка стукнул стволами обреза о края стола. Человек, сидевший у стола, не взглянув на Андрея Николаевича, даже не подняв головы, кладёт руки на стол, берёт в них пустой стакан из-под чая и лишь после этого спрашивает:
— Ты по кольцу меня узнал?
На безымянном пальце правой руки у уполномоченного Морозова тонкое серебряное колечко, он его всегда носил.
— По кольцу, — отвечает Горохов.
— Забыл снять, — сетует человек.
Андрей Николаевич не стал говорить ему, что первым делом он сел неправильно, что сядь Морозов под кондиционер, Горохов, быть может, не стал бы его разглядывать и в итоге принял бы его за простого охотника.
Андрей Николаевич смотрит на своего коллегу, на своего товарища, и не понимает его, вообще не понимает.
— А ты, Костя, теперь, значит, и без решения Трибунала работаешь? Тебе ни ордера, ни приговора не нужно?
Вот тут уже Морозов поднимает на Горохова глаза. Он отрастил волосы, щетина на лице недельная, не сразу уполномоченный узнает в нём знакомые черты, и Морозов отвечает ему спокойно:
— Почему же без ордера? Поживанов и Вольский на совещании обещали всё оформить как полагается. После утверждения нового комиссара.
— И Вольский тоже? — вот тут Горохов удивляется. Это тоже был один из уважаемых комиссаров. Такой же, как и Бушмелёв, человек старой закалки.
— На совещании оба выступали, — подтверждает коллега. — Сказали: работайте, всеми нужными бумагами мы вас обеспечим.
— Задним числом? — уточняет Горохов.
В ответ Морозов лишь пожимает плечами: задним числом.
— А что же они вам про меня сказали?
Прежде чем ответить, Морозов помолчал.
— Сказали, что ты халтурить стал, что заказы левые брал, что совсем от денег и успехов потерял берега. Ещё сказали… что в комиссары настырно лез.
— Халтура? Никакой халтуры я не брал… Брехня всё это, — зачем-то стал оправдываться Горохов. И тут же, поняв всю смехотворность ситуации, уже спокойно сказал. — Ни разу я не брал левых заказов.
На что Морозов лишь пожал плечами: да, а мне-то что?
— Андрей… Это дело не моё, мне сказали старшие по званию. Я, что, спорить с ними буду?
— Старшие по званию? — Горохов стягивает маску. И продолжает зло: — Эти старшие по званию Бушмелёва убили, за то, что он направил меня в Серов… Убили, чтобы он их на чистую воду не вывел.
И опять Морозов пожимает плечами:
— Они старшие, у них свои дела… Комиссары пусть сами меж собой разбираются, — он снова смотрит на Андрея Николаевича, не пряча глаз и не стесняясь того, что говорит. — Горохов, не все такие храбрые и непреклонные, как ты, я бы людей Поживанова, какими бы они там ни были, пачками отстреливать не решился, у меня, знаешь… семья есть.
⠀⠀
«Семья есть».
Это говорил ему смелый человек и надёжный товарищ. Нет, никогда особо близки они не были. Не так уж и много было у них общих дел. Виделись они нечасто. Но Морозова, как и большинство своих коллег, Андрей Николаевич считал своими настоящими товарищами… Ан нет… Как оказалось, у некоторых «семья есть». Он понял, что дальше разговаривать на эту тему с коллегой смысла больше не было.
— Сколько вас тут?
— Четверо, — сразу отзывается Морозов.
Горохов, оглядывается; они оба говорят негромко, и на них никто из присутствующих в столовой никакого внимания не обращает. Уполномоченный не знает, верить своему коллеге или нет, он смотрит на него, а тот поясняет:
— Было шесть человек, но двоих сегодня утром отозвали, забрали в Город… После того, как ты Габиева с группой ликвидировал.
— Габиев ворвался в мой дом, запугивал моих парней. Искал мою жену, забрал из дома все мои деньги и всё оружие, — пояснил Андрей Николаевич.
— Об этом нам никто ничего не говорил, — рассказывает Морозов, — просто сказали, что Габиев вышел на твой след, а ты за это его убил.
— Брехня это… — замечает Андрей Николаевич и, привстав, забирает ружьё Морозова. — Эти трое твоих… Они не из наших… Позови-ка их сюда.
— Андрей, не убивай их, — почти требует тот.
— Это ещё почему? Бандосы, работают на бандита Поживанова? С чего бы мне их не убивать? — интересуется Горохов, откидывая полу пыльника, чтобы можно было быстро достать револьвер.
— Один из них из солдат, он после ранения, второго из городской службы безопасности выгнали за ерунду какую-то. Третий… он приблудный, но тоже неплохой мужик.
— Все вы неплохие мужики… Ты за мной по горам шёл? — вдруг спрашивает Андрей Николаевич.
— По каким ещё горам? — в ответ спрашивает коллега.
— В Серове когда был последний раз?
— Лет восемь назад, — вспоминает Морозов.
— А когда тебя сюда прислали? — интересуется Горохов.
— Три дня назад, — говорит его приятель. — Матвейчук был у нас старшим. А сегодня его и ещё одного человека отозвали в город, сказали, что ты расстрелял Габиева и его охрану, — Морозов делает паузу. — Ты его специально… Обдуманно…
— Обдуманно, — отвечает Горохов. — И хладнокровно. Он ворвался ко мне в дом, я же тебе сказал. Я такого никому прощать не собираюсь.
Коллега Андрея Николаевича ничего не говорит, и не поймёшь по его виду, осуждает он Горохова или нет. И тот наконец говорит ему:
— Мне нужен мой грузовик, и я не хочу, чтобы в меня стреляли, — а сам проверяет, заряжено ли ружьё Морозова и кладёт его на стол перед собой.
— Никто стрелять не будет, — обещает коллега. — Ты заберёшь свой транспорт и спокойно уедешь отсюда.
— У тебя же семья, Морозов, — напоминает уполномоченный и усмехается. — Что ты скажешь комиссарам, когда те спросят, почему ты меня отпустил?
— Скажу, что ты оказался нам… мне не по зубам, — отвечает коллега. — Они поверят. Они тебя и вправду боятся. А убивать ты меня не стал, потому что я когда-то выручил тебя.
— Хорошо, — соглашается уполномоченный, чуть подумав, — ладно, зови своих людей.
Морозов делает движение, он лезет к себе в карман, а Горохов направляет на него обрез:
— Морозов, без фокусов…
— Я понял, — говорит тот и медленно достаёт из кармана рацию. — Только ты не убивай их, Андрей.
Он идёт быстро, почти бежит к своему грузовику, на плечах у него висят винтовки, ружьё и чертовски опасный в ближнем бою пистолет-пулемёт. Горохов пробирается среди машин, пригибается. Мало ли… Вдруг старый товарищ и коллега Морозов соврал, и с ним тут не трое бойцов, а больше… И один из тех, у кого уполномоченный не отобрал оружия, сейчас поджидает его или даже целится в него.
У его грузовика торчат два человека, но Горохов сразу узнаёт их и, оттянув респиратор, ещё издали кричит:
— Петя! Мурат! Заводите машину!
Те останавливаются, и как два болвана таращатся в его сторону.
— Быстрее! — орёт Горохов.
— О, Анатолий! — узнаёт его более сообразительный Петя.
— В машину! Заводите! — Горохов добирается до грузовика и небрежно закидывает в него всё отобранное у людей Морозова оружие в кузов. И приговаривает при этом: — Ну давай, давай, чего встали, заводите уже…
Только теперь Мурат влезает в кабину, а Петя так и болтает около машины:
— А мы ждём тебя, ждём, деньги-то у нас кончились давно, за стоянку не платили со вчерашнего дня, почти не ели…
— Давай-давай, — уполномоченный его почти заталкивает в кабину, — потом всё расскажешь.
Мотор завёлся, и Горохов, затолкнув Петю в машину, садится сам и захлопывает дверь.
— Поехали!
Грузовик трогается и едет к выходу со стоянки, а наперерез грузовику бежит человек, машет руками.
— Это сторож! — озабоченно замечает Мурат.
— Езжай, я расплачусь, — говорит Андрей Николаевич и, на ходу приоткрыв дверь, кидает подбежавшему человеку монету: держи.
Тут же закрывает дверь, и машина выезжает с парковки.
— А мы всё ждём тебя, ждём… — радостно бубнит Петя. — Уж не знали, что делать дальше. Жить-то нам не на что…
— Ну, вот… — Горохов осматривается: запылённая большая улица с машинами: тягачи, грузовики, одни едут на север, другие на юг. Все они поднимают ещё больше пыли. Он немного успокаивается, кажется, никто за ними не гонится, никто не стреляет. — Вот и дождались.
Морозов не соврал. С ним было всего три человека.
— А мы такие сидим в теньке, курим, — радостно рассказывает Петя, — и тут какой-то типок подбредает к нашему грузовику и начинает под него заглядывать. Шныряет вокруг него… Приглядывается…
— Ага, — радостно соглашается с ним Мурат. — А мы такие: а этот чего нашу машину смотрит?
— Ну, уже хотели пойти поговорить, а тут какие-то опасные появляются — и к этому типку, хватают его… А потом бросили его и пошли в гостиницу…
— А что было с этим парнем? — Горохов всё ещё крутит головой, смотрит через запылённые стекла по сторонам. Он понимает: мужики рассказывают ему про Юру.
— Так он бегом кинулся со стоянки… — отвечает Петя.
— Ага, убёг… — добавляет Мурат.
— Жаль, — говорит Горохов, — я ему три рубля должен остался. Кстати, я гляжу, машину вам нормально отремонтировали.
— Ага, — соглашается Мурат, — парень, который ремонтировал, сказал, что машина — зверь. Мотор, говорит, зверский. Подвес усиленный…
— А на кондиционере можно лёд делать! — добавляет Петя. — Мы тут, как атаманы крупных куреней, прохлаждаемся. Вот только денег у нас нет больше…
— А бензин кончается.
Уволоченный всё ещё оглядывается, смотрит назад через окошко в задней стене кабины — он всё ещё думает, что за ним может кто-то двигаться, — и потом говорит:
— Сейчас направо, там заправка на выезде есть. Туда, — он указывает рукой направление.
То было тихое место, окраина Александровска, плохая и пустынная дорога к реке, к которой не было смысла ехать, так как погрузочный терминал, к которому вела дорога, был давно заброшен. Уполномоченный был уверен, что там он вычислит всякую слежку и избавится кое от чего, о чём ему перед уходом рассказал Морозов.
— Ага, — соглашается Мурат, — а потом куда?
Горохов молчит, он не хочет сразу говорить мужикам, что дальше он уже поедет один. А они… им придётся как-то устраиваться самим. А тут ещё Петя и спрашивает его, поглядывает на Андрея Николаевича с интересом, но аккуратно, так, чтобы сильно не разглядывать его, и любопытствует:
— Слышь, Анатолий, а ты хоть скажешь нам, на кого мы работаем? Чем ты промышляешь? А то… понимаешь… тут вроде работаем на тебя, под пули попали разок, всякие мужички опасные постоянно вокруг, а мы даже и не знаем, как и чего. Ну, это… ты понял? Да?
Горохов усмехается:
— Петя, а вам правда хочется это знать?
— Ага… Хочется, — за товарища отвечает Мурат. — Мы уже думали-думали, думали-думали, уже думали, что ты полынь в Соликамск возишь, или оружие на юг, или органы добываешь…
— Органы? — Горохов смотрит на Мурата с интересом. — Это какие ещё органы?
— Человеческие, — уверенно сообщает за товарища Пётр. — На них сейчас большая цена. Говорят, есть такие ловкие ребята, которые людей целиком скупают.
— Чушь какая-то, — уверенно говорит уполномоченный и наблюдает, как Мурат загоняет грузовик на заправку.
Они все выходят, и Горохов внимательно смотрит в ту сторону, откуда они приехали, и не видит ничего подозрительного. А когда Мурат и Петя стали заливать бензин в бак, сам наклоняется вниз, рядом с правым колесом второго моста, и долго шарит рукой где-то под толстым пластиком кузова, пока наконец не находит радиомаячок.
Морозов… Всё-таки товарищ. Всё-таки уполномоченный, а не работник ОПГ имени комиссара Поживанова.
Тут же стоял ещё один старенький грузовичок с полным кузовом бочек, машина уже заправилась, и в этот кузов Андрей Николаевич маячок и закинул незаметно. Только после этого он, уже почти успокоившись, остановился в тени здания, на углу, с которого видел всю округу, и закурил.
— Начальник, а теперь куда? — спросил у него Мурат, когда машина была заправлена. Сам шофёр уже смахнул пыль с лобового стекла и готов был сесть в кабину.
Горохов выбросил окурок и ответил ему:
— Нужно заехать в одно местечко, — уполномоченный подошёл к машине и сказал Пете: — Давай ты в серёдку садись. Я теперь у двери.
Они быстро загрузились в машину, и когда Мурат завёл двигатель, Горохов показал ему:
— Езжай туда, проедем немного по барханам и снова заедем в город. Нам нужно к южному выезду, — и когда машина тронулась, Андрей Николаевич полез во внутренний карман и вытащил оттуда тяжёлый свёрток с деньгами. Развязал тесёмки и начал доставать оттуда длинные слиточки, достал пару золотых и три серебряных. Чуть подумав и что-то прикинув в уме, добавил к отложенным ещё один серебряный. Петя не отрываясь смотрел на его богатства, и даже Мурат, что вёл машину, поглядывал на деньги то и дело. И едва не налетел правым колесом на небольшой камень, машина вильнула, и уполномоченный чуть не растерял все свои сокровища, после чего сказал Муратику зло:
— На дорогу смотри.
После этого он спрятал оставшиеся деньги в свёрток и убрал его во внутренний карман пыльника, а то, что отложил, протянул Пете.
— Зарплата? Нам? — сразу уточнил тот, благоговейно беря в руки золотые и серебряные слитки. Поняв, насколько весомы эти красивые металлические изделия, добавил уважительно: — О… Никогда столько в руках не держал.
— Это не зарплата, — развеял его мечты уполномоченный. — Купите квадроцикл, недорогой, но и не старый. Лучше взять «колючку» лет четырёх-пяти, к нему и запчасти везде есть, да и надёжная машина, простая. Купите сети, снасти для рыбалки, генератор на полкиловатта, маленький кондиционер, и поедете на Тёплую Гору, найдёте жильё, будете собирать саранчу, может, на варанов ходить, там, кажется, озеро есть какое-то, рыбу будете ловить, в общем, обживётесь там. Травы не жрать, выпивать раз в неделю. Будете ждать меня. Я там буду… — тут уполномоченный на секунду задумывается. — Не знаю когда — может, через месяц, а может, и через три… В общем, будете ждать.
Он не знал, понравится ли этот его приказ мужичкам, но Пете эта перспектива, кажется, пришлась по душе. Он всё ещё держал деньги в руке, глядел на уполномоченного и спрашивал:
— Нам на Тёплую Гору ехать жить? Да?
— Да, — тоном командира произнёс уполномоченный. — А что, вам там не понравилось?
— Наоборот, — ответил ему Петя. И только тут бережно спрятал деньги в карман. — Я просто хотел спросить…
— Спрашивай.
— Вот Галина, она что… — продолжает Петя. Это был вопрос, смысл которого Горохов не уловил.
— В смысле что Галина?
— Она вроде как тоже с тобой работает?
— Нет, она сама по себе. — Ответил Андрей Николаевич. — А почему ты спрашиваешь?
— Да нет… Это… — тут Петя замялся. — Просто дома у неё чисто. Опрятная женщина. Приятная такая…
Горохов всё ещё не понимал:
— Петя, ты о чём?
— Ну, я это… просто… может ты… или она вдруг, там, тебя ждёт, — мямлил обычно бойкий на язык мужик.
— Не ждёт она меня, — понял наконец Горохов. — Я женат, а она свободная женщина.
— А, — Петя, кажется, обрадовался. — Ну а когда нам на Тёплую Гору ехать?
— Сейчас, — отвечает ему Горохов. — Грузовик я забираю. Мурат, тут останови. Вот тут. Дальше вы сами.
Мурат останавливает машину и глушит двигатель. Они оба, и Петя, и Мурат, глядели на него, но из машины вылезать не спешили. И тогда Горохов и говорит им:
— Всё, чего ждёте? Приехали. Дальше покупаете квадроцикл и едете на Тёплую Гору. Жить и ждать меня.
Только теперь они стали выбираться из кабины. А он вылез с ними и, подойдя к кузову машины, достал из него двустволку, отобранную у Морозова, протянул её Мурату, а потом достал и винтовку, отобранную у одного из людей Морозова, отдал её Пете.
— Всё, дальше сами.
— Спасибо тебе, большое, Анатолий, — как-то вдруг сказал молчаливый обычно Мурат.
— Я не Анатолий, — ответил ему Андрей Николаевич. И раз пошли тут такие прощания, добавил: — Зовут меня Андрей, а фамилия моя Горохов. Я старший уполномоченный Трибунала.
А Мурат и говорливый Петя замерли от неожиданности. Стояли и переглядывались: ты слышал? Вот так вот, а ты говорил: траву возит. А он, не дожидаясь, пока они придут от такой неожиданности в себя, кинул им на прощанье:
— Всё, ждите меня на Тёплой Горе. Когда вернусь, точно не знаю. Найду вас через Галину.
Сказал и сел в машину.
⠀⠀
Он не зря просил Мурата ехать сюда: от этой заправки на самом краю городка было совсем недалеко до одного тихого места, где можно было поесть и сделать ещё кое-что. Кое-что необходимое.
Есть, рассиживаясь, времени у него не было, и он заказал еду с собой, а пока ему её готовили, Андрей Николаевич оплатил разговор на кассе и зашёл в телефонную будку. Номер абонента он помнил наизусть. И абонент был на месте, уже на третьем гудке на той стороне провода подняли трубку. И кто-то на том конце говорит обезличенное:
— Слушаю.
А после паузы в несколько секунд уполномоченный интересуется:
— Ты всё работаешь?
Абонент сразу узнал Горохова. Он тоже делает паузу. Думает, что ответить. А быть может, включает записывающее устройство или просит кого-то из подчинённых выяснить, откуда ему звонят. И лишь потом отвечает:
— А я знал, что ты позвонишь.
— А надо бы тебе знать, что я ещё и приду, — говорит Горохов.
— Андрей, не нужно меня пугать, я не пугливый, — спокойно отвечает ему комиссар.
— Конечно, не пугливый, когда сидишь в самом охраняемом здании Агломерации, — уполномоченный усмехается. — Слышишь, Поживанов, ты ведь там вечно сидеть не сможешь… Или ты надеешься найти меня раньше, чем тебя найду я? — из каждого его слова сочится угроза. Уж напугать человека старший уполномоченный Трибунала умел, что уж там говорить, это был один из его главных козырей в общении со всякой сволочью. Вот и сейчас он использовал свой козырь, чтобы деморализовать врага или заставить его нервничать. — Я сейчас завалюсь в барханы, на месяц, а может, и на два. А ты давай, ищи, попробуй меня найти в песках. Не найдёшь — пожалеешь. Я ведь вернусь…
— Слушай, Андрей… — теперь комиссару лучше было бы бросить трубку, продемонстрировать свою неустрашимость и непреклонность, но он то ли хотел продлить разговор, чтобы выяснить точно, откуда ему звонит Горохов, а может, ещё что-то решил предпринять. В общем, он продолжал: — Андрей, ты оступился, все твои коллеги это знают. Ты преступник, Андрей. И тебе лучше явиться сюда. Тебя будут судить… Но я обещаю тебе беспристрастный суд.
— А у тебя суда уже не будет, — говорит уполномоченный. — Я уже вынес тебе приговор.
— Ты наглый, ты зарываешься… — начал было комиссар, но Горохов прервал его:
— Ты организовал покушение на уполномоченного Трибунала, ты устроил охоту на меня в Серове, ты убил комиссара Трибунала Бушмелёва, — и следующие слова Андрей Николаевич выделил интонацией особо: — И главное… ты, ублюдок, ввалился в мой дом. Ты угрожал моим близким. А что бывает с теми, кто им угрожает, ты уже понял… В общем, жди, Поживанов. Жди.
— Андрей, прекрати истерику… Нам надо встретиться… — начал комиссар, вдруг примирительно, он и тон свой изменил, на старый, приятельский, но теперь чуть усталый, — встретиться, как говорят, на нейтральной полосе и всё обсудить… Обсудить сложившуюся ситуацию…
— Я сделаю всё, чтобы мы встретились, вот только обсуждать с тобой я ничего не буду, — пообещал Горохов комиссару и повесил трубку.
«Нам надо встретиться!».
Уполномоченный не верил Поживанову. Положение у того было очень шатким; появись Горохов в Трибунале и начни говорить перед комиссией… Нет, комиссар никогда такого не допустил бы. Даже слухи о нечистоплотности одного из комиссаров, что начали бы распространяться среди персонала Трибунала, могли вызвать у комиссаров естественную реакцию — расследование. А расследование, скорее всего, закончилось бы для Поживанова однозначно. В общем, Горохов комиссару живым не нужен. Уполномоченный забрал собранную для него еду, сел в грузовик и завёл мотор. Он уже знал, куда ему ехать… Андрей Николаевич обещал Поживанову залечь в барханы на пару месяцев, но сейчас он развернул машину и поехал как раз обратно. На север, в Город. Поближе к своим врагам. Горохов не волновался, что его узнают по машине. Нет, таких машин на дорогах… да каждая четвёртая. Стёкла в машине тонированы, маячок, который поставили на грузовик на всякий случай и о котором рассказал ему Морозов, он снял. Нет, всё будет нормально. Теперь его точно в Агломерации не ждут. Теперь его кинутся искать на юг. В Губаху и дальше.
Он хотел есть, но останавливаться времени не было. Ему нужно было убраться из Александровска подальше, пока сюда не вернулись люди Поживанова. Морозов, как они и договорились, должен был сообщить в Трибунал о том, что он забрал грузовик, через пятнадцать минут после того, как Горохов уедет. Так что Поживанов уже знал, где его искать. Вот он и не останавливался.
И только на въезде в Березники он решил сделать привал; тут, на пыльной обочине, среди десятков других машин, было относительно безопасно, здесь он и поел. Поел спокойно, попил воды, перекурил, расслабившись, и откашлялся. Покурил ещё раз. Выпил таблетку. А дальше поехал за Шубу-Ухаем.
Уполномоченный, зайдя в номер, принюхался.
— Опять пил, что ли?
— Вчера, всего три рюмки, — сразу стал оправдываться Миша. Он встал и начал одеваться. В общем, он был трезв, и признаков похмелья у него заметно не было. — Я же тебя ждал. А вечерком зашёл в столовку, что на первом этаже, посидел с мужиками. Они тоже охотники, рассказывали, кто как на варана ходит. Они малопьющие, и я тоже мало выпил.
«Идиот, — констатирует про себя Горохов. Но всё равно он относится к своему проводнику без раздражения. — Впрочем, он до сих пор не понимает, с кем они имеют дело. Кто за нами охотится».
— Ты выпросил у Обители грузовик? — спрашивает уполномоченный.
— Э-э… — Миша замялся. — Тут человек, настоятель, про которого ты мне сказал… Я с ним поговорил… Долго говорил, говорил… Он мне поверил вроде… Но это… Захотел связаться с Церен… А её нет на месте… А когда будет, ему не сказали… Без неё настоятель сказал… «Не могу столько денег дать… Извини, говорит, никак не получится…».
Горохов сразу понимал, что в Обители Мише не удастся раздобыть машину, вероятность была мала. Иначе он не стал бы рисковать, не поехал бы в Александровск. И в том, что Церен не поможет Шубу-Ухаю, был почти уверен.
«Люсичка уже в ванной плавает, перерождается в новую красотку-молодуху. Ну, если, конечно, ещё жива».
— Ладно, собирайся, — произносит уполномоченный, — я нашёл нам транспорт.
— Нашёл?! — Миша обрадовался. — Вот ты молодец! А я уже думаю-думаю, может, угнать где…
— О, да ты, Миша, криминальный тип…
— Да нет, я не очень криминальный, — говорит Шубу-Ухай, накидывая пыльник, — я сам-то и не знаю, как это делать. Я не люблю людей хороших огорчать, — они выходят из номера, а Миша продолжает: — Ведь украсть у человека машину… плохо это… А вдруг у него дети, а у него только прибытка от этой машины, и ему больше нечем их кормить будет.
Уполномоченный глядит на него и опять удивляется своему проводнику.
«Странный он всё-таки человек».
А Миша был рад, что уполномоченный вернулся. Болтал и болтал без умолку, они уже в и машину сели, а проводник всё говорил.
— Мы с тобой обязательно вещество найдём.
— Думаешь? — Горохов завёл двигатель. Уже начинало темнеть, и на дорогу стали выходить караваны, что шли на юг, пылища здесь, у обочины, стояла знатная.
— Ага, ага… Я бы и один его добыл, но вот видишь… Транспорт нужен, ещё всякое, деньги там… Оружие, вода, еда, а ты всё это уже нашёл, теперь уже легко будет.
Уполномоченный сидит в кабине без маски, смотрит на него с недоумением: легко? И Миша понимает его взгляд правильно:
— Ну, раз Оглы нашёл вещество, так и мы найдём.
Горохов выруливает на дорогу и ведёт машину навстречу основному потоку; он ведёт её к парому, чтобы переправиться на левый берег. И он опять поглядывает на своего теперь уже спутника: думаешь, найдём?
— Оглы был слабый, ходил плохо, жары не переносил, торговал хорошо, а в песках был обузой, — объяснял Шубу-Ухай. — А ты ходишь хорошо, почти как я, жару тоже терпишь хорошо, а ещё стреляешь хорошо из винтовки… — тут он протягивает руку к струе кондиционера. — Ого как… Холод, — да, кондиционер был в машине отличный. И Миша продолжал: — Оглы слабый — и нашёл вещество, а мы сильные, чего же нам не найти его? Ещё быстрее найдём.
«И Церен будет тобой, дураком, довольна», — про себя заканчивает за своего товарища уполномоченный. Он включает дворники, чтобы смахнуть пыль с лобового стекла, и ведёт машину в порт. Паромы работают круглосуточно, но сейчас сумерки, на переправе должны быть очереди. А Андрей Николаевичу хотелось побыстрее перебраться на левый берег. Там, почти сразу за городской чертой, начиналась Большая степь, там бы его уже никто не нашёл.
⠀⠀
Очередь на паром оказалась больше, чем он ожидал. Ещё и военные подъехали, а они грузились вне очереди. Пришлось ждать. Андрей Николаевич, не спавший уже вторую ночь, держался с трудом. Но расслабиться и поспать, оставив наблюдение на Мишу, он не решался. Одно дело — следы в степи находить, и другое — вычислять в простых на вид людях профессиональных сыщиков и мастеровитых, знающих, как подкрасться к приговорённому незаметно, уполномоченных. Правда, в этот раз ему помогла взаимовыручка. Хорошо всё-таки, что у уполномоченных есть особое отношение к своим товарищам. Без Морозова, или без нужного оборудования, Горохов вряд ли нашёл бы в грузовике радиомаячок. В общем, он был начеку. Но один раз, пока ждали своего пропуска, всё-таки не выдержал и отправил Мишу за чаем в ближайший буфет. Чай, как и положено, был дрянным, терпким до горечи, но в нём всё равно была изрядная доля кофеина. На нём он и продержался до погрузки на паром.
Им удалось переправиться только к двенадцати часам ночи и без всяких проблем. Здесь, в Агломерации, невозможно было взять и просто устроить такую облаву, какую пережил уполномоченный в Серове. Тут это выглядело бы как минимум странным.
И посему, уже съехав с парома на левом берегу и найдя уголок на большой охраняемой парковке, Андрей Николаевич смог расслабиться и подремать часик, пока Миша не спал. А когда он проснулся, проводник, видно давно ждавший его пробуждения, но не отваживающийся его разбудить, радостно у него спросил:
— Ну что, выпьем по стакану чая и в дорогу?
— Нет, — Горохов взглянул на часы и, разминая затёкшие от сна сидя плечи, добавил: — Надо будет подождать.
— А чего? — не понимал Шубу-Ухай.
— Надо подождать, — повторил Горохов твёрдо, не желая посвящать товарища в свои планы.
— Подождать… Ладно, — согласился Миша со вздохом, — тогда я за чаем пошёл.
— Воды купи и еды, — уполномоченный протянул ему монету, — а ещё конверт и бумагу.
— Ага… Ну, понял… Ещё конверт и бумагу, — для себя повторил Миша, забирая деньги. Он вылез из кабины и пошёл в сторону огней круглосуточного буфета.
А Горохов стал смотреть по сторонам, ища острым взглядом опытного человека что-нибудь необычное в людях или машинах, что были на стоянке.
Нужно… нужно было побыстрее уезжать отсюда. Подальше от города. В безопасные пески. И тут Миша, конечно, был прав. Но уполномоченный не мог просто уехать. Ему нужно было… Нет, повидаться с женой он, конечно, сейчас не мог… Но попытаться хотя бы отправить ей письмо… Честно говоря, Горохов даже в этом сомневался. Ей, в её нынешнем состоянии, когда врач волновался о течении беременности, лучше не получать от него новости. Ведь новости были, мягко говоря, не очень… А ещё при этом их нужно было как-то передать. Как? Квартира и телефон под контролем Поживанова, в этом сомневаться не приходилось. В общем… Что-то нужно было придумать. И он придумал. Тут как раз Миша вернулся с едой, водой, бумагой…
— Конвертов мне два дала, — сказал Шубу-Ухай, влезая в кабину. — Сказала, что у неё сдачи нет.
— Ладно, — ответил уполномоченный и сразу завёл двигатель.
Они выехали со стоянки и поехали в пока что малолюдные промзоны, в которых многие предприятия ещё не работали. Там в тени большого здания, в узком проулке Андрей Николаевич остановился и выключил мотор и фары.
— Поедим тут, да? — уточнил Миша, разворачивая пакеты с провизией, от которой исходил очень аппетитный запах.
— Да, — ответил Горохов; есть ему хотелось, но он не принялся за еду, а взял бумагу и конверты, что проводник положил на приборную доску. Достал фонарик и, закрепив его на панели, вытащил ручку. Ему и вправду хотелось есть, и он поглядел, как Шубу-Ухай пальцами с чёрными ногтями разрывает большую, пышную, жирную и, кажется, ещё тёплую кукурузную лепёшку, как открывает пластиковую банку с обжаренными с луком гороховыми котлетами.
Нет… Это потом.
Сейчас он сконцентрировался на письме. И первым делом решил, как обращаться к Наталье. Андрей Николаевич очень боялся, что слишком ласковое обращение к жене выдаст его расположение к ней, он не хотел, чтобы при попадании письма в чужие руки враги поняли, насколько она ему дорога. Поэтому писал просто:
Больше ничего он в письме писать не стал. Хотя хотел написать очень многое. Нельзя было её подставлять. Но главное, про человека, который знает что-то такое, о чём известно только им двоим, уполномоченный упомянул. Да, главное. Он ещё не принял окончательного решения, но вероятность того, что после добычи реликта он уляжется в ванну с протоплазмой для перерождения, смены корпуса, была очень велика. Это решение было здравым. Новый корпус дал бы ему возможность вернуться за Натальей, не опасаясь преследования своих бывших коллег, а ещё — и, наверное, это было самым весомым фактором — он очень хотел избавиться от грибка.
«Наташе и ребёнку вряд ли нужен харкающий кровью и заразный человек в доме».
Уполномоченный ещё раз перечитал написанное, сложил бумагу и положил её в конверт.
— Всё написал, да? — Миша уже заканчивал есть. Он всю оставшуюся еду разложил на сиденье. — Вот, Андрей, кушай.
Но Горохов не начал есть, а, поглядев на своего товарища, спросил у него:
— Слушай, Шубу-Ухай, когда мы отнесём реликт твоей Церен, я хочу, чтобы ты помог мне… мне, и моей жене, и ещё двум парням уйти на север.
— А чего же… помогу, — сразу согласился Миша; теперь он не просил Горохова не называть его Шубу-Ухаем. Он только расправил пластик над едой, как бы приглашая Горохова уже начать принимать пищу.
— А если меня… не будет, жену отведёшь? Одну. — Андрей Николаевич даже не взглянул на импровизированный стол. Он внимательно глядел на товарища.
— Ну, отведу, — теперь уже не сразу ответил Миша.
— Она будет с ребёнком… С маленьким, — уточнил уполномоченный.
И тут Шубу-Ухай замялся:
— Слушай, Андрей… Понимаешь, идти далеко, нелегко, люди понадобятся… Тут деньги нужны будут.
— Денег у неё хватит, — уверенно говорит Горохов. — Проведёшь её на север?
— Проведу тогда… — отвечает Миша и тут же интересуется: — А ты где будешь?
Андрей Николаевич ему не отвечает, он берёт большой кусок всё ещё тёплой лепёшки.
Утро. Уже два часа. Машин на улицах много, в некоторых местах грузовики с трудом разъезжаются. Вскоре станет ещё больше. Надо бы уже уезжать, но Андрей Николаевич ждёт. Миша измаялся, выкурил две сигареты, но ничего у Горохова не спрашивает. Надо ждать, понятно. И уполномоченный ждёт. Хотя…
Это место опасное… Ему перед отъездом нужно отдать письмо для жены. Горохов не мог исчезнуть на месяцы, а может быть, и на полгода, не оставив ей хоть какой-то весточки. По почте отсылать? Исключено. Доверить сыновьям Самары… Подростки, болваны оба. У него были товарищи, которым он мог доверять… Раньше были. А сейчас… Кто их знает. В общем, он не нашёл способа надёжнее, вернее, человека надёжнее, чем тот, которого Горохов дожидался.
Кузьмичёв.
С этим старым мастером он был знаком много лет. Они уважали друг друга и считали друг друга большими специалистами в своём деле. И вот его-то и ждал уполномоченный. Мастер готовил для него и транспорт, и всякое сложное оборудование, если такое было нужно. И ни разу техника, подготовленная Кузьмичёвым для Андрея Николаевича, в деле не подвела.
Ещё не было и половины третьего, а начальник гаража — заранее, как и положено старому работяге, — уже подъезжал по тёмной улице к своему предприятию на стареньком на вид квадроцикле.
Горохов выпрыгнул из кабины прямо в свет фар квадроцикла и быстрым шагом пошёл к нему, махнув рукой: подожди. И Кузьмичёв остановил свою машину. Но дверцы пока не открывал, ждал, пока незнакомец подойдёт поближе. Уполномоченный остановился возле квадроцикла и снял маску. Теперь в свете фар старик мог разобрать его лицо. И лишь после этого Кузьмичёв открыл дверцу кабины.
— Андрей… — теперь он не был так благодушен, как в прошлый раз.
— Да, я, Василь Андреич…
— И чего тебе нужно? — сухо и холодно поинтересовался Кузьмичёв. Так он никогда с Гороховым не разговаривал.
— Хотел попросить тебя об одной услуге… — по инерции начал Андрей Николаевич, уже начиная понимать, что лучше ему этого не делать.
— Об услуге? — завгар так и говорил с ним через щель в двери. Он не собирался выходить из машины. — Ну и чего ты от меня хочешь?
— Слушай, Василий Андреевич, — Горохов сменил тон на настороженный, — я вижу… что-то кажется мне, что ты… зол на меня, что ли…
— Да ну, чего мне на тебя злиться, это сыновьям Габиева на тебя злиться нужно, это у них ты отца убил, — с чуть заметной язвительностью произнёс Кузьмичёв.
— Ах вот ты о чём… — понял уполномоченный. — А то, что подонок Габиев искал мою беременную жену, врывался ко мне в дом, запугивал моих близких, забрал из дома все мои деньги и всё моё оружие, это конечно… так и должно быть?
— Так ты нарушил кодекс сотрудника Трибунала, — ответил ему Кузьмичёв. — Ты брал заказы на людей. Тебя вычислили и начали искать. А ты и озверел.
— А комиссара Бушмелёва тоже вычислили? — уточнил Горохов.
— У него был сердечный приступ, простой сердечный приступ. — пояснил завгар.
— Об этом тебе сам комиссар Поживанов рассказал? — интересуется уполномоченный.
— Почему Поживанов? Об этом Вольский коммюнике по конторе выпустил, там всё, включая отчёт судмедэкспертов.
— И про то, что я заказы левые брал, тоже в том коммюнике было? — спрашивает Горохов.
— Нет, — отвечает ему Кузьмичёв. — Меня после нашей прошлой встречи шесть часов допрашивали четыре человека, двое из которых были комиссарами. Вот тогда Поживанов мне всё про тебя и объяснил. Пришлось объяснительную писать на пять листов.
Этот разговор, с одной стороны… Горохов ощущал в интонациях заведующего гаражом некоторую неприязнь к себе. Но с другой стороны… Кузьмичёв как будто пытался предупредить его. Сказать ему: ни о чём меня не проси, я всё равно обо всём расскажу начальству.
— Ладно, бывай, Василь Андреич, — наконец произнёс уполномоченный. Он повернулся и пошёл в темноту, к грузовику.
— Горохов! — окликнул его Кузьмичёв, наполовину вылезая из кабины. — А о чём ты хотел меня спросить?
— Больше ни о чём! — крикнул в ответ уполномоченный и надел маску: разговор окончен.
Разве он теперь мог доверять человеку, которого знал много лет? Нет, конечно. Очень нужно было ему передать письмо для Натальи, но всё складывалось так нехорошо… В общем, с этой затеей придётся повременить.
«Паскуда Поживанов. Ты глянь, как он проворно сумел всех, даже Кузьмичёва, настроить против меня. Что уж там говорить про людей вроде Морозова, который никогда большим моим другом и не был. Силён Поживанов, силён. Сколопендра ядовитая».
Настроение у уполномоченного было наиотвратительнейшее, попадись ему сейчас комиссар, так он бы его сразу убивать не стал, в степь бы повёз. А вот Миша, не чувствуя Горохова, был откровенно рад:
— Ну что, все дела сделал?
— Все, — Андрей Николаевич старался отвечать товарищу так, чтобы на того не выплёскивалась разрывающая сейчас Горохова злоба.
— Что, едем? — ещё с большей радостью интересовался Шубу-Ухай.
— Едем, — буркнул уполномоченный и завёл мотор.
И они, преодолевая плотный встречный поток, стали выбираться из промышленного района. И держали курс к южному выезду из города.
⠀⠀
Ворота на Запад — Усолье. Горохов вывел машину на старую дорогу, через которую во многих местах перекатывались песчаные барханы. Начинало светать. Андрей Николаевич вцепился в руль, смотрел на дорогу исподлобья и молчал. Молчал и Шубу-Ухай; он, конечно, чувствовал, что с товарищем происходит что-то неладное. И без того немногословный уполномоченный молчал уже полтора часа. И за всё это время остановился лишь один раз, когда его накрыл очередной приступ кашля. А откашлявшись, закурил, но снова ничего не сказал, лишь выжал сцепление, воткнул передачу, нажал на педаль газа.
Миша тоже курил, покачивался на удобном сидении в такт движению грузовика, подставлял дымящуюся сигарету под холодную струю кондиционера и иногда глядел на уполномоченного. Как он там, не отошёл ещё после того утреннего разговора с каким-то человеком?
Нет, не отошёл. Хотя времени прошло уже изрядно. Проводник Горохова не беспокоил, места шли обжитые, тут ни даргов, ни бандитов ещё не водилось, чего тогда лезть к товарищу, едем нормально и едем. Хотя этому степному человеку хотелось знать: что ж такое происходит с товарищем? А тот умирал от злости. Такую злость он уже и не помнил, когда испытывал. И злость эта захлёстывала его волнами, как только он вспоминал о письме, что так и не смог передать жене. Сейчас это для него стало почему-то самым важным. Важнее Люсички и Шубу-Ухая с их веществом, даже важнее его болезни, вернее выздоровления. О котором он думал все последние дни, особенно когда задыхался от кашля на длинных горных подъёмах. Всё это отошло на второй план, потому что он не смог передать беременной Наталье своё письмо. Куцее и малоинформативное, но даже в этом письме он хотел сказать ей, что думает о ней, думает об их будущем. И всё пошло прахом…
Вся его сложившаяся жизнь, его карьера, его приятная суета вокруг беременной жены, новая квартира, уважение товарищей, старый командир, который в него верил… Всё, всё, всё прахом… Ничего не осталось. Даже письмо жене он не смог передать. И устроил ему это Поживанов! Он настроил против него тех, в кого Горохов верил, как в свою семью…
«Кузьмичёв… Старый дурак! И этот поверил Поживанову. Может, и не до конца… Но поверил… Впрочем, как и все остальные… Ведь все поверили, ну или сделали вид, что поверили, как поступил Морозов. Поживанов. Ублюдок. Конченая сколопендра. Мастер, что тут сказать, вон как всё вывернул, не зря добрался до кресла комиссара. Ну да ничего… Вернусь через пару месяцев и найду его. Пусть охраны наймёт побольше… — тут уполномоченный украдкой ухмылялся. — Я как раз на таких последние несколько лет и охотился, на тех, что с охраной. Убью его показательно и жестоко, ведь он не только испортил мне жизнь… Он ещё и Трибунал… — Андрей Николаевич не сразу нашёл нужное слово, — испоганил… Да нет, не испоганил… осквернил! Тварь… Да, именно осквернил! Обязательно казню его как-нибудь позорно, чтобы другим было неповадно!».
Только эти мысли успокаивали его немного и ненадолго, ровно до того момента, пока он снова не вспоминал о письме, которое так и не смог передать жене.
«Ну, гнида песчаная…».
Снова злоба накрывала его с головой. Но через какое-то время он понял, что это сильное чувство надо как-то притушить, иначе оно просто сожжёт его изнутри. И тогда он взглянул на притихшего своего проводника и спросил:
— Миша, а ты бывал тут?
Шубу-Ухай, который давно ждал возможности поговорить, сразу оживился; он почти лежал на широком сиденье, которое было рассчитано на двух человек, а после вопроса сразу уселся поудобнее и был готов к беседе:
— Тут за рекой? Бывал… Ага… Я же тебе говорил, что ездил к Аязу Оглы, хотел уговорить его идти…
— Я помню, — говорит Горохов. — Вот только не помню, почему он с тобой не пошёл. Почему отказал.
— А… — Миша машет рукой. — Он много тогда говорил. Но просто не хотел идти.
— Боялся? — уточняет уполномоченный.
— Не знаю… — отвечает проводник. — Он вообще хитрый… Он не любил рисковать. Торговать любил, а где опасно — нет, туда не ходил… Я не знаю, как он нашёл вещество. Он не говорил.
— Он сказал тебе, что два раза ходил… — вспоминает уполномоченный.
— Ага… Да, такое говорил, — соглашается Миша.
— Но Церен он вещество один раз приносил? Зачем второй раз ходил? Что же он там второй раз делал?
Тут проводник молчит, а потом говорит озадаченно:
— Не знаю. Не сказал он мне тогда.
Всё это было Горохову не по душе. Миша… Уж его точно не взяли бы к Поживанову в Отдел Дознания, по сути, отдел сбора информации. У охотника со сбором информации было, мягко говоря, так себе.
— Может, второй раз он не смог вещество добыть, стал прятаться от Церен. Ты не помнишь? Что он вообще говорил про поход за веществом?
— Сначала отпирался, а когда я стал его просить, приставать, да… сказал сам иди, дарги тебя не тронут, — вспоминает Шубу-Ухай. — Иди… — охотник усмехнулся. — Двести километров… Жара пятьдесят пять… Иди, говорит… Сначала говорил, машина нужна, а потом говорит: иди — дойдёшь.
— Отделаться от тебя хотел, — резюмирует Андрей Николаевич.
— Да, хотел, хотел… — кивает Миша. — Я потом понял, почему…
— И почему же? — интересуется Горохов.
— Потому, что я один знал, как его найти. Ага… — объясняет охотник. — Боялся, что я Ивану скажу, как его найти… Я так думаю…
Скорее всего, он думал правильно, и тут уполномоченный понял, что больше из Миши ничего путного уже не вытянет, что всё остальное нужно будет выяснять у этого самого Оглы. Ну, это ему было не впервой, он, слава Богу, умел разговаривать с людьми. Андрей Николаевич был уверен, что если этот Оглы жив — расскажет ему всё, что знает.
«Главное, чтобы был жив, а уж остальное как-нибудь…».
И тут Шубу-Ухай посидел немного молча и вдруг вспомнил:
— А, это… Когда он меня звал с собой первый раз и я отказывался, он мне говорил: ну, сам не хочешь — найди мне кого-нибудь умелого. А я говорю: какой умелый тебе нужен — может, проводник, может, охотник? Молодой или старый? А сам думаю, кто из знакомых моих ему подойдёт. А он говорит: да всё равно, найди такого, которому нечего терять.
«Нечего терять?».
Уполномоченный уж и не знает куда смотреть, надо бы на дорогу, уже барханы пошли, но он уставился на своего проводника. А тот, поняв его взгляд, только пожимает плечами:
— Ну, так он мне говорил сначала.
— Первый раз? — не понимает Горохов. — Это ещё до того, как он нашёл вещество? Он, что, уже знал, куда и зачем идёт?
— Да нет… — стал пояснять Шубу-Ухай. — Не первый раз, когда он за веществом шёл, а первый раз, когда меня с собой звал за ним идти.
— Миша, — Горохов наконец стал смотреть вперёд, даже смёл с лобового стекла пыль, включив дворники, — ты меня совсем запутал.
На что Шубу-Ухай только вздохнул; кажется, он и сам запутался. Охотник не мог точно вспомнить всех нюансов многих разговоров с Оглы.
«Нет, его точно не взяли бы в Отдел Дознаний. Нужно будет всё узнавать у этого Оглы. Он, конечно, тип мутный, но ничего, разговорю как-нибудь… Лишь бы он жив был…».
— Ты куда? — удивился Шубу-Ухай, когда Горохов развернул машину ровно на юг. — Нам нужно на Кудымкар. Западнее нужно брать, там вон и дорога какая-никакая имеется.
— Заедем в Пожву, тут уже недалеко, там рыбные места вокруг, топлива дешёвого хочу купить. Нам много топлива понадобится, — отвечает Горохов. И тут же, вспомнив последние слова Миши, спрашивает: — Слушай, он так и сказал: «кому нечего терять»?
— Ага, — согласился охотник.
— А тебе он предложил… Значит, тебе нечего было терять…
— А что мне терять… — Миша особо и не думал ничего на этот счёт. — Семьи-то у меня не было, дома тоже… Как у и Аяза. Никто по нам плакать бы не стал. Пропали и пропали… Мало ли в степи пропадает охотников или промысловиков в брошенных городах?
Нет… Нет, такое объяснение не удовлетворило уполномоченного. Он стал обдумывать всё, что услышал от Миши, время от времени задавая ему вопросы, ответы на которые ему ничем не помогали. Так они и ехали, пока вдали не показалось поселение, и он напомнил своему товарищу:
— Респиратор не снимай, тут река близко.
— Ага.
В Пожве он не стал мелочиться, а купил сразу пять бочек топлива. Тысячу литров. Бочки ему закатили в кузов, теперь на этот счёт волноваться ему было не нужно. И там же он купили несколько килограммов вяленой дрофы, пару брикетов крахмала, галет, сухих гороховых лепёшек, фильтров для маски, патронов немного, в общем, всего, что вдали от Города будет только дорожать. Только воду здесь покупать не стали, хорошая вода в Пожве стоила дорого, тут все пили опреснёнку. И уже оттуда выдвинулись в последний большой населённый пункт на этой стороне реки, в Кудымкар, и успели туда добраться до темноты.
Ему нужно было выспаться. Выспаться как следует. А ещё вымыться и постирать одежду. Впрочем, он никуда особо не торопился. Снял номер с душем, поел, а потом долго сидел под струями воды, отмокал, и плевать ему было на стоимость воды, сидел, думал, заодно стирал свои вещи. Обдумывал все, что узнал от Миши, вспоминал жену беременную, Поживанова урода. Прикидывал, что будет делать дальше. А ещё думал о севере. Ему всегда было интересно знать, как там живут люди на берегу океана. Как выглядят персиковые сады и атомные станции. Не на картинках, а вживую.
После душа и стирки Андрей Николаевич собирался поспать… Часов двенадцать. Выспаться, что называется, наперёд. Ведь в последнее время он здорово вымотался. Мало спал, плохо ел. И впереди, как он предполагал, лёгкая жизнь вовсе не маячила. Так что поспать, выспаться было просто необходимо.
Это Мише всё не терпелось ехать дальше. Он после Горохова тоже пошёл мыться, но ему на всё хватило и десяти минут. Помылся, бросил вещи на пол под кондиционер сушиться и… всё, давай спать, а в три часа утра двинем дальше.
Когда уполномоченный открыл глаза, свет уже пробивался через жалюзи в комнату. Миша, ещё раздетый, сидел возле кондиционера и курил. Сколько он так просидел? Об этом Андрей Николаевич знать не хотел. Он, в принципе, выспался. Но поспал бы ещё пару часов, если бы не начало першить в горле. Болезнь напоминала о себе, даже на сон стала влиять. Чтобы не кашлять перед Шубу-Ухаем, Горохов встал и сразу пошёл в душ. Закрыл лёгкую пластиковую дверцу, как будто она могла заглушить его кашель, включил воду и только после этого начал откашливаться.
Выйдя из душа, первым делом выпил таблетку, витамины пить не стал, их лучше пить на сытый желудок. Он всегда помнил об этом. Горохов невольно и невесело усмехнулся… при его-то болезни думать о витаминах и желудке… Может, теперь это было и глупо, но правилам своим он изменять не собирался, даже из-за грибка.
Шубу-Ухай уже оделся, винтовку держал в руках.
— Пойду машину посмотрю.
— Давай, — согласился уполномоченный. — Только ты не торопись, я ещё позавтракать тут хочу.
— А… — понимает Миша и кивает. — Ага.
Огромный кусок вырезки варана был испорчен. Такой большой кусок где-нибудь в Березниках, в хорошем ресторане, стоил бы полрубля, а тут им принесли за пятнадцать копеек. И он был горьким. И пережаренным. Вся прелесть вырезки в её нежности, но разве можно это объяснить той тётке с изъеденным проказой лицом, что жарила им мясо? Поганая столовка, поганая еда. Чай, вываренный вусмерть, такой чёрный, что на него смотреть страшно, лепёшки не свежие, а лишь смазанные маслом и разогретые… В общем, хорошего завтрака перед дальней дорогой не получилось. Получилось только перед дальней дорогой испортить себе настроение. Но Горохов никого в этом не винит.
Даже ту повариху-неумёху, что гремит на кухне какими-то кастрюлями. Миша вон сидел и ел спокойно. Ну, чуть засушено мясо, ну, чуть горчит… Ну и что, есть-то можно. И чай этот ужасный тоже можно пить, его же пьют не для вкуса, как, скорее всего, полагал Шубу-Ухай, а для бодрости. Ну и от жажды немного. В общем, охотник ел и пил с аппетитом.
«Это всё запросы городского жителя, избалованного комфортом и качеством. Хотя… Хотелось, конечно, поесть чего-то вкусного… Дальше уже точно столовых не будет».
И тогда он обращается к женщине, что стоит у прилавка:
— Хозяйка, а пиво у вас есть?
Пожилая женщина тут обрадовалось, видно, пиво у неё было, и было давно, так давно, что она и не надеялась его тут кому-нибудь продать.
— Есть, есть, — кивает она. — Консервированное. В банках.
— Холодное? — уточняет уполномоченный.
— Ледяное! — заверяет его хозяйка.
— Ну, несите нам.
Миша не верит своим ушам. Он перестал жевать, как только речь зашла о пиве. Теперь он расцветает. А Андрей Николаевич спрашивает у него:
— Миша, ты же любишь пиво?
— О-очень! — тянет гласные Шубу-Ухай. Он улыбается. — Ага-а…
— Ну, тогда нам по две принесите, — просит уполномоченный хозяйку заведения, которая чуть не бегом, пока эти двое не передумали, бросается к холодильнику.
После завтрака они купили бочку хорошей воды; здесь, в Кудымкаре, вода была артезианская. Очень чистая и без привкусов.
— Если вы в степь надолго, — говорит им мальчишка, что продал воду, — купите у меня ещё и марганца, бросьте в воду, чтобы не испортилась. Или серебра в порошке могу продать.
— А фолиевой кислоты нет у тебя? — интересуется Горохов.
Мальчишка глядит на него подозрительно и спрашивает:
— Ты, что, городской что ли?
— Ладно… Давай марганца, — согласился уполномоченный.
Мальчишка оказался жадным и за девять копеек всыпал в бочку всего двадцать или двадцать пять чёрных крупинок.
— Мало! — заметил ему Миша. — Ещё брось.
— Не учи меня, дядя. Я знаю пропорции. Я водой полжизни торгую, — нагловато отвечал ему парень тринадцати лет на вид.
— Брось, брось ещё, — сказал Андрей Николаевич, — мы в степь надолго.
И торговец нехотя высыпал в бочку ещё несколько крупинок марганца. Всё было готово. И через десять минут, уже по жаре, они выехали из городка. Последнего городка на этой стороне реки.
⠀⠀
От Кудымкара они пошли на юго-юго-восток. На Сиву. Миша в столовой выпил лишь одну банку пива, со второй он уселся в машину. Откупорил пластик, взял у Горохова сигарету и сидел, то и дело наклоняясь к кондиционеру, и улыбался. Качался на барханах, курил и пил едкое пойло самыми маленькими глотками. Растягивал удовольствие.
Пиво было дрянным, туда, скорее всего, добавляли спиртягу, для крепости, Горохов вторую банку даже не допил. Но это для уполномоченного, для избалованного жителя мегаполиса. Для простого охотника, любившего выпить, со спиртом было даже «вкуснее».
Сначала Горохов косился на него и даже ухмылялся, видя на лице степняка удовольствие. Но потом ему стало не до того. Едва они свернули в степь, пошли хорошие такие барханы. Видно, здесь, на открытой равнине, вдали от горного хребта, гуляли знатные ветра, которые надували трёхметровые песчаные волны. И длинные дюны, по несколько километров любая. Да ещё и высотой по десятку метров. Теперь степь правого берега, с её мелкими барханами в полтора метра, казалась Горохову обжитой и удобной.
«Это хорошо, что я закупился маслом».
Быстро тут ехать не получалось. Уполномоченный то и дело включал дворники, смахивал пыль с лобового стекла. Вглядываясь в окружающие их барханы, он произнёс:
— Миша.
— Чего? — отозвался тот. Было видно, что он после пива пребывает в самом хорошем расположении духа.
— Ты по сторонам поглядывай, — это его пивное благодушие немного злило Андрея Николаевича.
— А чего?
— Места дикие, — отвечал Горохов. — Готов поспорить, тут даргов навалом.
— А в Кудымкаре мужики говорили, что тут их немного, — напоминал ему Шубу-Ухай. — Говорили, редко сюда забредают. Тот беспалый сказал, что они западнее кочуют.
Всё было так, так… но вот не нравилась эта степь Горохову; час, как от города отъехали, и такая пустыня пошла…
— Всё равно поглядывай.
— Ага, — пообещал охотник. — Ладно.
И стал показательно смотреть в стекло правой дверцы кабины.
А там барханы и дюны, да нечастые термитники среди них. И по этой почти мёртвой «красоте» больше, чем тридцать километров, уполномоченный из своего грузовика не выжимал. Да и эти тридцать километров в час они делали далеко не по прямой, а крутили петли, бесконечные петли, объезжая двух- и трёхметровые песчаные волны.
Им повезло: они выехали на целый лес, на целую долину кактусов, на небольшую, но долгую и плоскую возвышенность, которая не заметалась песком. И вот там-то всего за полчаса хода они, давя кактусы и полянки колючки, сделали не менее двадцати километров. Больше, чем за всё нынешнее утро. Но потом барханы пошли ещё длиннее и выше. Почти каждая такая песчаная волна поднимала свой гребень выше кабины грузовика. Иной раз они въезжали между таких барханов, как в огромную канаву. Справа — пятнадцать метров и стена песка, слева — двадцать метров и стена песка ещё выше… Места для засады лучше не придумать. Теперь и Миша уже не улыбался… Таращился по сторонам, как положено. Винтовочку к себе на колени положил… Горохов опять усмехался невольно, глядя на товарища:
«Что, Миша, выветрилось пивко-то?».
Усмехаться усмехался, но свою винтовку тоже держал под рукой.
В общем, в этот день они до Сивы не добрались. По прямой от Кудымкара до Сивы меньше сотни километров, но за день они прошли больше трёхсот. А по карте, Горохов прикинул, идти оставалось всё ещё тридцать.
— Кто ж знал, что тут такой большой песок, — самому себе тихо объяснял уполномоченный. Он глядел по сторонам, ища места для стоянки, ночью он идти не хотел. Во-первых, мотор ночью хорошо слышно, а во-вторых, и фары хорошо видны. Даже если машина идёт за барханом, световой фон поднимается выше гребня песка. Его далеко видно.
«Нечего даргов привлекать».
Он не останавливался до самого заряда, стараясь при садящемся солнце пройти как можно больше, и потому заряд застал их около одной не очень большой дюны, что опиралась на невысокую каменную гряду.
Там на них ветер и набросился. И ветер этот был неслабый.
— Ишь как лютует! — удивился Миша, глядя, какие увесистые порции песка прилетали в кабину грузовика. — Это хорошо, что у нас машина есть.
— А ты тут когда-то пешком ходил? — спросил Горохов.
— Я тогда ещё в силах был, молодой был… — вспоминал Шубу-Ухай.
Заряд был долгий и сильный, неудивительно, ветер дул очень мощно. Теперь Андрея Николаевича не удивляли здешние барханы.
«Как бы к утру колеса машины не пришлось откапывать».
Но даже такие мощные заряды утихают, когда солнце садится окончательно. Они достали еду, стали ужинать, не включая двигатель и кондиционер, пользуясь лишь слабенькой лампой освещения кабины.
— Надо было пиво на сейчас оставить, — сокрушался Миша.
«Обойдёшься». Горохов взглянул на него, а вслух сказал:
— Опасно тут. Спать будем по очереди.
— Ага, — привычно согласился Шубу-Ухай. Он с уполномоченным никогда, кажется, не спорил. — Ладно.
Потом они вылезли на улицу. Стали курить, Горохов заодно начал ногой пробовать песок в кузове: много ли намело. Намело немало, утром нужно будет выкинуть его. Таскать центнер песка в кузове — тратить масло и моторесурс.
— Саранчи мало, — вдруг заметил Миша.
В воздухе и вправду было не очень шумно от крыльев насекомых. Не то что в горах, где шелест саранчи и скрип цикад едва не оглушали людей своим напрасным гулом.
— А я думаю — следов дрофы мало, — вспомнил Горохов. — Вот и ответ. Еды нет — дрофы нет.
— И сколопендр… — говорит Миша. — За весь день три следа всего видел. Или, может, четыре.
— Да, песок тут почти мёртвый, — согласился с ним Андрей Николаевич. И вправду, после буйства жизни, которое они наблюдали в горах, тут было очень тихо и пустынно. Пыль после заряда почти улеглась, солнце скрылось и на небе стали появляться бесконечные россыпи звёзд. Два смелых и сильных человека курили и смотрели на замысловатые созвездия. Стоя почти на самом краю вселенной, перед бесконечной пустыней, под чёрным бездушным небом, они молчали. Молчали и думали о завтрашнем дне, о будущем.
Он сам никогда не был в Сиве, а Миша точно не смог вспомнить пустыню, что окружала эту местность. И поэтому они немного промахнулись. Почти час ехали на юг, прежде чем поняли, что едут не туда. Когда солнце уже как следует поднялось из-за горизонта, Горохов остановил машину, вылез из кабины и при помощи секстанта определил их точное местоположение.
— Надо возвращаться, — сказал он Мише, пряча секстант в тайник фляги. Шубу-Ухай смотрел на него и на его манипуляции с непонятным прибором, едва не раскрыв рот. И, конечно же, спорить не стал: ну, возвращаться так возвращаться.
И Горохов, развернув грузовик, повёл его на север. Ехали почти час, и опять они не нашли поселения.
— Ну, Михаил, — уполномоченный не стал глушить двигатель, чтобы не отключать кондиционер, так как, несмотря на раннее утро, температура поднялась уже выше сорока пяти. — И где твоя Сива?
— Тут должен быть… где-то… — не понимал Шубу-Ухай.
— Должен быть… — повторил Горохов невесело. — И что будем делать? Сразу на Глазов поедем?
Он не стал этого говорить вслух, но подумал, глядя на немного растерянного проводника: «А если и там никого нет?».
Тогда охотник, словно понял его мысли, вылез из кабины и стал карабкаться на верхушку ближайшего бархана. Песок под ним осыпался, но Миша упорно лез вверх и остановился на самом гребне. Он некоторое время всматривался в разные стороны, а потом вдруг стал махать уполномоченному рукой: иди сюда!
Они не могли найти это селение, потому что от Сивы совсем ничего не осталось, лишь едва различимые, занесённые песком развалины, которых за высокими барханами и видно не было. Только одно двухэтажное здание, огороженное хорошим бетонным забором в два метра. Стояло оно на возвышенности среди кактусов, а над домом торчала мачта антенны в добрый десяток метров.
Это был блокпост, на котором их приняли как родных. Маленький и сухой ефрейтор, усаживая их под кондиционер и угощая правильно сваренным чаем, рассказывал:
— А больше тут никого и нет, люди ушли отсюда, на юго-западе наша Семнадцатая застава — и всё, за нею только степь.
— Из-за даргов люди ушли? — уточняет Горохов.
— И из-за даргов тоже, — говорит ефрейтор. — А ещё от жары, от бескормицы, от всего…
— А в Глазове живёт кто-то? — спрашивает уполномоченный.
— Да никто там давно не живёт, — отвечает военный, — говорю же вам, тут давно никого нет, сбежали отсюда люди. Иной раз вот такие, как вы, промысловики тут встречаются, идут на старые места, на Ижевск иной раз ходят за добычей, да и те стали редко появляться. В этом году ещё никто не проходил через меня. Теперь Ижевск — это такая даль, что ближе на Пермь ходить. А раньше, лет ещё десять назад, так шёл промысловик на Ижевск. Я помню те годы…
И тут Миша словно обиделся на военного, склоняется к Андрею Николаевичу и шепчет тому:
— Не знает он ничего, сидит тут в своём домике, чай пьёт круглый день, откуда ему знать про Глазов.
А у Горохова уже настроение начинает портиться. Он хмурится, молчит, пьёт хорошо сваренный чай с дольками синего кактуса и думает, что вся эта история Шубу-Ухая про человека Оглы, что когда-то добывал для Люсички реликт, может вот так вот просто взять и закончиться. Потому что… потому что нет больше этого человека, нету Оглы. А этот жилистый, иссушенный бесконечной жарой ефрейтор, что сидит перед ними, конечно, должен был про него что-то знать. Что-то слышать… А он говорит, что вокруг, кроме солдат на Семнадцатой заставе, никого нет. Никого! И если это так, то… что им делать?
— Поехали отсюда, — шепчет ему Миша. И только сильнее раздражает его этим.
— Куда? — почти зло спрашивает у него уполномоченный.
— На Глазов поедем. Найдём там Аяза Оглы.
— Ты только что целый посёлок не мог найти в этих барханах. Мотались по песку туда-сюда, а сарай этого Оглы ты отыщешь? — тихо, но зло говорит Горохов.
Но ефрейтор расслышал его слова:
— Так вы, что, ненормального, что ли, ищете?
И Миша, и Андрей Николаевич сразу уставились на военного, и Горохов уточняет:
— Ненормального?
— Аяза, — объясняет ефрейтор. — Он с даргами живёт.
— С даргами живёт? — не верит Горохов.
— Ну, с девкой из даргов. Он живёт где-то на западе отсюда, в такой глуши, куда даже наши патрули не забираются, и у него есть баба, вернее, девка молодая из даргов.
— Он с нею как с женой живёт, что ли? — интересуется Миша. Эта новость вызвала у него большое удивление, что сразу отразилось на его небритом лице.
— А хрен его знает, — отвечает ефрейтор. — Девка, говорят, вроде молодая для жены, да и уродливая, говорят, я сам-то её не видал. Это мне год назад сменщик рассказывал.
— Год назад? — спрашивает Горохов.
— Год назад, — отвечает военный.
— А с тех пор про него ничего не слышали?
— Нет, ничего, — солдат берёт кастрюльку с чаем. — Ещё налить?
— Да, — и Миша, и Андрей Николаевич подставляют стаканы.
Получив свою порцию бодрящего напитка, Горохов оживает, теперь от уныния, что начинало наваливаться на него ещё пару минут назад, и следа не осталось.
— Ну и как нам его найти? Ну, этого чокнутого?
— Ребятки… — ефрейтор качает головой, — хрен его маму знает. Товарищ мой, с заставы, говорит, что с ним можно по рации связаться. Они там знают, как его вызвать.
— Значит, нам надо на Семнадцатую заставу, — констатирует уполномоченный.
— Так точно, — отвечает солдат и тут же интересуется: — Слышь, ребята, а зачем он вам нужен-то?
— Да вот, — Горохов кивает на Мишу, — это родственник его. И он говорит, что этот родственник знает, где семь килограмм меди здесь закопано. Заодно мы хотели посмотреть варанов, может, поохотиться немного.
— А варана тут мало, — заявляет ефрейтор. — Ему тут жрать нечего, а дальше на юг еды ещё меньше, — он смотрит на Мишу, потом на уполномоченного и добавляет: — Здесь мало всего живого, а вскоре и вовсе ничего не будет. Тут в сезон до семидесяти доходит, мы в те месяцы днём из укрытий не выходим… Мёртвая здесь земля.
⠀⠀
Мёртвая земля.
А дарги тут жить умудряются. Ефрейтор предлагал им остаться на ночь. Говорил, что засветло они до Семнадцатой заставы не доберутся. Но Горохов как будто боялся потерять время, потерять даже день, сказал, что поедет сразу.
И к уже часам к пяти вечера, когда солнце стало неуклонно катиться к горизонту на западе, Горохов на бархане, мимо которого проезжал, увидал две цепочки следов.
Уполномоченный машинально бросил взгляд на термометр: за пределами кабины пятьдесят два градуса. Белый песок за день раскалился, но две эти цепочки — старый степняк безошибочно узнал в них точные копии человеческих ног. Босых человеческих ног.
Горохов останавливает машину как раз напротив этих ничего хорошего не обещающих цепочек, опускает тонированное и запылённое стекло и говорит Мише:
— Видал?
И тот ему отвечает в своей обычной манере:
— Ага.
«Ага». Что это значит? Ты видел и удовлетворён увиденным? Видел и возмущён? Видел и тебе всё равно? Увидел и хочешь развернуть машину обратно? Что значит это твоё «ага»?
Шубу-Ухай чуть пригляделся и выдал увиденному развёрнутую характеристику:
— Молодой и старый, охотятся.
И это было скорее всего верным наблюдением. Следы отличались по размеру, первым шёл большой дарг, за ним поменьше. На песчаный холм они взбежали. Хотя правильнее, чтобы не расходовать напрасно энергию, да и не перегреваться под испепеляющим солнцем, бархан просто обходить. А раз бежали на песчаный холм, значит зачем-то, за кем-то. Охотились. И тут Миша добавляет:
— Часа три назад бегали тут или, может, четыре… Ты глянь, до ночи дождаться не могли, по самому солнцу слоняются…
— Тебе же ефрейтор сказал: жрать им тут нечего, — замечает Горохов. — Вот и охотятся круглые сутки.
Он закрывает окно, и машина едет дальше. И раньше-то уполномоченный по этим безлюдным местам ехал в напряжении, а теперь только и шарил глазами по степи, гнал машину и всё, всё на пути пытался охватить взглядом. И Миша, ехавший до этого почти развалившись на диване, сел ровно, тоже смотрел по сторонам.
Видно, его тоже мотивировала догадка о голодных даргах. Оно и понятно: неприятно ощущать рядом с собой существ, которые считают человечину отличной едой и которым в этих местах больше есть особо нечего.
Но их опасения были напрасны. До самого вечера, до заряда они так и не увидели более ничего пугающего, кроме одного следа крупной сколопендры.
Их словно ждали на Семнадцатой заставе. Кто-то на антенне, что уходила в чёрное небо прямо из центра заставы, включил фонарь.
Этот фонарь сиял в темноте, как самая большая звезда, его было видно издали, и, ориентируясь на него, они не промахнулись в очередной раз и не проехали мимо заставы.
Прапорщик Волошин, командир заставы, несмотря на поздний час, сам вышел посмотреть, кого это ночью принесло.
— Господа охотники, — он разглядывал то Горохова, то Мишу, благо света фонаря для этого хватало. — Каким ветром в наши края?
И вопросы эти были, как и догадывался уполномоченный, весьма непраздные.
— Да мы оба в этих местах бывали раньше, — отвечал Горохов, — вот и решили взглянуть, как тут что… Как саранча, как охота…
— Ну, пойдёмте ко мне, — приглашает прапорщик. — Поговорим за чаем, за едой…
Это было такое предложение, от которого лучше было не отказываться. Да и как отказать радушному хозяину в простых посиделках? Правда, уполномоченный прекрасно понимал, что одной из задач вот таких застав на краю вселенной является сбор информации. И даже простой прапорщик, командир заставы, — человек в этом плане подготовленный, вопросы всяким бродягам задавать умеет. Но Горохов не сомневался в своих способностях вести с такими вот интересующимися правильные разговоры. А вот в Шубу-Ухае он был не уверен.
А перед ними молодой солдат ставил на стол отличные гороховые котлеты с луком, чашку первосортного паштета, пышные разогретые в печи булки из кукурузы, два больших куска варёной грудки дрофы, и сам прапорщик открыл перед ними литровую банку вишёневого компота. А уже когда всё было на столе, достал литровую банку с синей водкой, прокомментировав это:
— Я сам её гоню!
Он разлил водку по стаканам, Горохов и Шубу-Ухай взяли свои.
— Ну, за знакомство.
Они выпили. Миша сразу стал накладывать себе отличной еды, взял котлету из гороха и положил рядом солидную порцию паштета, он был увлечён едой и безмятежен. Горохов тоже изображал безмятежность, он схватил один кусок варёной дрофы и положил себе ещё тёплую булку на тарелку. Хотя… Он ни на секунду не терял бдительности. В общем-то, все армейские формирования подчиняются исключительно северянам, и, казалось бы, Поживанов тут, в этой глуши, распоряжаться не может… Но это официально. А неофициально уполномоченный и сам не раз за небольшие вознаграждения пользовался услугами военных… Да и о настоящей цели их визита в эти Богом забытые места солдатам знать было не нужно. Вещество, за которым они ехали, очень понравилось людям из Института… В общем, тут нужно было быть начеку, чтобы не сболтнуть лишнего этому крепкому и гостеприимному прапорщику. И за себя Андрей Николаевич был спокоен, но вот Миша… Тот с удовольствием ел прекрасную еду и, скорее всего, ждал, когда военный снова начнёт разливать водку по стаканам. Горохов был уверен, что сейчас кто-то из людей командира заставы обыскивает их грузовик. Но это его волновало мало, ведь в машине ничего особенного не было, ну, кроме пары хороших стволов, которые Горохов забрал у людей Морозова и которые вряд ли могут пригодиться охотникам. Больше ничего интересного… Он ждал, когда прапорщик начнёт расспрашивать их… И тот, снова разливая водку, начал:
— Эх, ребята, — он налил Мише полстакана, не меньше, — чего же вам дома не сиделось, на кой чёрт вам нужно было тащиться сюда?
И, опережая уполномоченного, заговорил Миша; он взял стакан, но прежде чем выпить, произнёс:
— У меня тут недалеко в тайнике кое-что припрятано… медь… Несколько кило… Не знаю, сколько точно… Не взвешивал… — тут он выпивает полстакана одним глотком и продолжает так, как будто выпил воду: — Вот… решил забрать её. Я тогда по пескам пешком шёл, машина сломалась… Ага… Пришлось пешочком идти, тяжко тащить было — спрятал. Теперь нашёл товарища с машиной — вернулся… Заодно охоту местную посмотреть…
«Молодец Миша… — Горохов всё больше удивлялся степному человеку. — Это поначалу Шубу-Ухай кажется тугодумом и простаком, на самом деле он быстро схватывает. Запоминает — и тут же додумывает своё… И правильно додумывает… Правдоподобно».
В общем, они выпили с прапорщиком всю бутылку, отменно поели и при этом об истинной цели поездки любопытному военному так и не сообщили. А под конец беседы, почувствовав, что ли, к охотникам хмельное расположение, он сам им сказал:
— А Аяза вы не найдёте.
— Это почему же? — поинтересовался Шубу-Ухай. Он был тоже под хмелем, но рассудка не терял.
— Вот вы знаете, где он живет? — в свою очередь спрашивал у него прапорщик.
— Ну… — отвечал ему охотник как-то уклончиво: возможно, и знаем.
— А-ха-ха… — смеялся военный и грозил Мише пальцем. И после добавлял: — А он там и не живёт.
Это был крепкий, даже плотный человек; мало кто в такой жаре мог держать хорошую мышечную массу, обычно солдаты и люди, проживающие на далёком юге, все, как на подбор, сухие и жилистые, как дарги, а этот Волошин с его мощными кулаками просто выдавался своею силой и хорошей физической формой. Ну и, как положено военному, ни одного признака проказы на лице, несмотря на солидный возраст. Впрочем, о здоровье солдат заботятся, это понятно: северяне своих солдат берегли, и витаминов и антибиотиков при первых признаках болезни не жалели. Но общее физическое состояние прапорщика всё равно удивляло.
— А где же он живёт? — пьяно интересовался Миша.
— А ты думаешь, наверное, он живёт в гараже возле Глазова? — смеялся прапорщик.
— Ну а где же? — продолжал интересоваться Шубу-Ухай.
— Ладно, — махнул рукой Волошин, — давай выпьем, друг.
Он взял почти пустую бутылку и стал разливать остатки по стаканам.
— Нет, погоди… — Миша убрал свой стакан. — Ты скажи сначала, где он живёт.
И тут прапорщик ответил ему почти трезво:
— Мужики, да мы и сами не знаем, где он живёт. В степи где-то. А где… Хрен его знает, — он обвел бутылкой по окружности, — тут же пески кругом, тут хрен чего найдёшь. Тем более человека, который не боится жары и желает спрятаться.
— Желает спрятаться? — интересуется Горохов, делая вид, что тоже охмелел. — Кого ему бояться-то?
— Да людей разных, — отвечает прапорщик, хитро улыбаясь. — Приезжали тут такие ребятки прошлый год к нему… типа вас.
— Типа нас? — уполномоченный поглядел на Мишу. Ну никто и никогда не усомнился бы в том, что перед ним сидит охотник, человек, который всю жизнь провёл в песках.
— Да нет, — исправляется военный. — Нет, то были какие-то серьёзные. Так он от них сбежал в пески, они просили помочь его найти, денег мне обещали за помощь, но я отказался. Непонятные были люди.
Очень хотелось уполномоченному знать, что же это были за люди, как одеты, чем вооружены, на чём приезжали, но спрашивать он не решился. Казалось ему, что хмель у прапорщика немного… показной. А вот Миша спрашивать не стеснялся.
— А что же, Аяз Оглы у вас совсем не появляется?
— Нет, — отвечает ему прапорщик. — Раньше, бывало, заходил, а теперь нет… Вся связь у нас с ним через радио.
— А… О… — Шубу-Ухай обрадовался. И уполномоченному было видно, что эту радость военный заметил. А охотник продолжал: — Это значит, он выходит на связь.
— Мы ему радируем, у него где-то приёмник с записью есть, он через некоторое время отвечает. Может неделю не отвечать, а потом ответить… Обычно просит еды какой-нибудь редкой прислать, или топлива немного, или батареек, последний раз просил ботинки, ну, мы и посылаем с патрулём. Он его где-то встречает.
— А чем он платит? — интересуется Миша. И этот его вопрос звучит вполне естественно. Ну не бесплатно же армия снабжает выжившего из ума жителя пустыни.
— Когда алюминием, когда медью, — отвечает прапорщик. — С этим у него проблем нет.
— Медью? — переспрашивает Миша и при том глядит на Горохова.
И опять это всё выглядит вполне естественно.
— Ну да, нашёл где-то в заброшенных селениях, тут их немало вокруг, старатели не всё обшарили, кое-какое добро ещё можно поискать.
Вот тут и Горохов начинает:
— Значит, можно поискать? А дарги? Даргов тут много? Мы по дороге сюда видели пару следов.
Прапорщик с пренебрежением машет рукой:
— Через нас они давно не ходят, — и поясняет: — Мы же их били крепко тут, теперь, года два уже, они через запад идут, а тут нет… — он машет рукой, — они нас обходят, только патрули мои следы их находят, да и то нечасто, а иначе сразу дрон и миномёт… У нас с ними разговор короткий.
Это, конечно, радует уполномоченного, вот только Мишу дарги не интересуют совсем, его интересует только Аяз Оглы. И он снова спрашивает:
— Так ты отправишь Аязу сообщение, что мы к нему пришли.
— А чего же не отправить? — прапорщик смеётся и добавляет, несмотря на то что на улице глубокая ночь: — Да хоть сейчас. Только радиста вызову. Но… ребятки, он ведь может и не ответить. Не любит он приезжих.
— Мне он ответит, — уверенно говорит Миша. — Пусть радист сообщит ему, что я Миша. Миша, его старый друг.
— Ладно, — согласился военный. — Мне не трудно. Но имейте в виду, что иногда он несколько дней не отвечает. Один раз, в прошлом январе, неделю… восемь дней не отвечал. Я уже думал, что пропал в песках где-то.
«Восемь дней — Бог с ним, лишь бы жив был и ответил».
Уполномоченный не встревает в разговор Миши и прапорщика, но охотник и сам всё устраивает как надо:
— Ну, давай пошлём ему весточку и проверим, откликнется ли он или нет, когда узнает, что это я к нему приехал.
— Дежурный! — орёт прапорщик в полуприкрытую дверь. — Дежурный!
И когда в их комнатушке появляется заспанный солдат, он отдаёт распоряжение:
— Давай-ка радиста ко мне!
⠀⠀
Он не доверял этому прапорщику. Разошлись они по пьяной лавочке довольные друг другом, но командир заставы был вовсе не прост, богатое застолье с дорогой выпивкой просто так первым встречным никто устраивать не будет. Понятно, конечно, что солдаты тут одичали вконец и рады любому новому лицу, но всё равно…
Утром за ними пришёл молодой рядовой, позвал на завтрак. И они пошли есть, на сей раз в солдатскую столовую, а не в уютный кабинет командира. Еда была хорошей, сытной. Много кукурузного хлеба, воды сколько хочешь. Горох с соусом из свинины, в котором даже попадались волокна мяса, сладкие коржи, вполне себе неплохой чай. Пахло кофе, но, видимо, это варили для прапорщика, солдатам — чай. Горохов расхваливал еду, вспоминал анекдоты и быстро расположил к себе нескольких завтракавших с ним и Мишей солдат. Это он делать умел. Миша смеялся над его шутками вместе со всеми, и всё складывалось отлично, но тут… Уполномоченного стал разбирать кашель, он замолчал на полуслове, чуть покашлял при всех, а потом быстро встал, чувствуя приближение приступа, и, доставая из кармана галифе тряпку, поспешил на улицу.
Только здесь, забежав за угол и оставшись в одиночестве, он дал кашлю волю. Было ещё утро, едва перевалило за пять. Кажется, и жара ещё не навалилась, а он вспотел… Задыхался, откашливаясь, сплёвывал на землю ярко-красную мокроту, сапогом нагребал на неё пыль с песком и снова кашлял. Так продолжалось целую минуту, наверное, пока наконец он не смог дышать свободно. Тогда Андрей Николаевич вытер лицо и слезящиеся глаза тряпкой и завернул за угол дома. Он всё ещё хотел побыть один, посидеть и прийти в себя, но там, на бетонном выступе фундамента, присел солдат. И, конечно же, слышал, как кашлял и харкал уполномоченный. Солдат был без перчаток и без маски. Он курил.
Горохову уходить не хотелось, он сел невдалеке от солдата, тоже достал сигареты, но зажигалку сразу найти не смог, и тогда солдат встал и, подойдя к нему, поднёс к его сигарете свою.
Андрей Николаевич предложил ему сигарету, но тот отказался, хотя и заметил:
— О-о. А дорогие сигареты теперь курят охотники.
— Ну… У меня не так уж много радостей осталось, да и пачки мне хватает дня на четыре, так что… — отвечал ему Горохов.
— Ну понятно, — солдат снова сел на своё место и сделал затяжку.
Солдат давно уже не молод, даже тут, в тени здания, видны морщины вокруг его глаз, и уполномоченный спрашивает у него:
— Четвёртый срок?
Любой здоровый человек, мужчина и даже женщина, может получить пропуск на север, если отслужит без нареканий четыре срока по пять лет. Многие решались связать свою жизнь с армией: деньги кое-какие, довольствие, пропуск на север. Вот только за всё это нужно было расплачиваться годами своей жизни, проводя время на краю вселенной, в таких вот невесёлых и иссушенных солнцем местах, как эта Семнадцатая застава.
— Так точно, четвёртый срок, — отвечает солдат, тушит окурок о бетон, лезет в карман, достаёт ещё одну сигарету, закуривает и добавляет: — Тридцать два дня до демобилизации.
— Тридцать два дня? И путёвка на север?
— Ну, вроде как, — солдат с удовольствием курит и щурится, как от предвкушения. — Поеду погляжу, как растут там деревья на берегу морей. Всю жизнь хотел это посмотреть.
Андрей Николаевич тоже. И тут ему в голову приходит одна мысль. Он всё никак не мог смириться с тем, что не смог передать письмо Наталье; даже когда выпивал вчера с прапорщиком и Мишей, даже тогда про письмо вспомнил один раз. И вот тут такой случай.
— Слушай, друг, ты же через Соликамск поедешь? — спрашивает он с надеждой.
— Ну, так… У нас комендатура в Березняках, — отвечает солдат, — значит, буду и в Соликамске.
— Друг, понимаешь, тут такое дело… — уполномоченный делает паузу.
— Полынь не повезу, не проси даже, — предупреждает военный.
— Да какая полынь, — отмахивается Горохов. — Письмо. Нужно жене моей передать письмо. Зовут её Наталья Базарова, адрес я тебе скажу, — он достаёт из кармана кусочек бумаги. — Вот, я тебе адрес тут напишу.
— Так зачем это? — не понимает солдат. — У нас здесь почта бывает раз в две недели, как часы работает, всяко оно быстрее дойдёт, чем я через месяц повезу.
Горохов морщится и говорит:
— Понимаешь, нельзя по почте.
— А что же там такого в письме, что по почте нельзя? — всё ещё не понимает военный.
— Ничего там такого нет, хочешь — прочти, — отвечает ему уполномоченный, — но по почте нельзя, нужно в руки отдать. Просто… понимаешь, велика вероятность… Боюсь, я не увижусь с нею, вот и говорю, как ей жить дальше.
— А она тебе кто?
— Жена. Беременна сейчас. Боюсь, если не вернусь, не справится. Поэтому и пишу.
— Слышь, друг, а ты и вправду охотник? — ухмыляется солдат.
— А что, не похож?
— Похож, — кивает военный. — Вот только первый раз я вижу, чтобы перед дальней охотой охотник жене письма писал, да ещё говорил «велика вероятность». Я, друг, всю жизнь по заставам мотаюсь, а тут, кроме как кино смотреть и книжки читать, больше делать нечего, вашего брата охотника повидал, всякие бывали, но чтобы они своим бабам письма передавали — ты такой первый.
— Два рубля тебе дам, — произносит уполномоченный, думая, что этот фактор уже сыграет свою роль.
А солдат у него вдруг спрашивает:
— А ты там за углом харкался… У тебя, что… грибок?
— Грибок, — отвечает Андрей Николаевич.
— Денег не нужно, — чуть помолчав, военный протягивает за письмом руку: давай. — Отвезу письмо. Если нужно, передам тихонько, чтобы никто не видал. Что на словах передать твоей Наталье Базаровой?
— Скажи, как прочтёт — пусть сожжёт его. Скажи, что чуть погодя пришлю за нею верного человека.
Солдат берет у уполномоченного письмо, прячет его в нагрудный карман и молча кивает: всё сделаю.
Горохов ещё несколько минут объяснял солдату, как найти его жену и что ей сказать, а после тот протянул ему руку для рукопожатия.
— Ладно, не боись, охотник, всё сделаю. Найду, передам, скажу.
Уполномоченный вышел из-за здания и сразу увидал Мишу, тот обрадовался Горохову, он был возбуждён:
— От прапорщика солдат приходил…
— И что? — интересуется уполномоченный, хотя по виду своего товарища понимает, что новости от Оглы пришли. И он не ошибается.
— Аяз ответил. Пойдём к прапорщику.
— А говорил, ждать придётся, — вспоминает Андрей Николаевич.
— Аяз меня знает, — с некоторым самодовольством отвечает Миша.
Прапорщик их ждал, сидя за столом, а когда они пришли, полез в пластиковую папку, стал перебирать в ней бумаги.
— Видно, Аяз и вправду вас знает, ответил быстро.
Он берёт небольшой клочок бумаги и кладёт его на стол перед ними: вот, это вам.
Миша хватает бумажку и читает:
— «Придёт Гупа».
Он явно не понимает, что это значит, протягивает бумажку Горохову, но тот понимает не больше проводника. Он перечитывает сообщение и спрашивает у Волошина:
— А кто такой «Гупа»?
— Такой? — командир заставы надувает щёки. — Такая… А кто она, я вам точно сказать не смогу, — он загадочно ухмыляется, — увидите — вам понравится.
— Тут, в радиограмме, написано: «придёт», — напоминает прапорщику уполномоченный.
— Ну так и есть, придёт, — соглашается военный.
— Она, эта Гупа, не ездит? Ходит? — интересуется на сей раз Миша. — По здешней жаре?
— Точно, — снова смеётся прапорщик. — Ходит по здешней жаре. И причём одна. Ничего не боится.
Шубу-Ухай и уполномоченный помолчали, переглянулись. Они ничего не понимали. Горохов, всё ещё держа клочок бумаги перед собой, опять уточнил:
— А это всё сообщение?
— Всё, всё, — уверил его Волошин. — Аяз — он вообще не болтун. Из него лишнего слова не вытащишь.
— И сколько же она будет идти? — спрашивает Андрей Николаевич.
— А вот этого, господа охотнички, я не знаю, — отвечал начальник заставы. — Ходит она быстро, но вот откуда пойдёт — мне неизвестно. Так что ждите, за вами вышли.
Он немного злил Горохова; конечно, прапорщик знал больше, чем говорил, хотя бы мог сказать, кто такая эта Гупа. Но нет… Посмеивается сидит.
Андрей Николаевич пошёл к грузовику, что стоял под тентом у стены. Проверил масло, заряд аккумулятора, посмотрел скаты, заглянул под машину, поглядел на подвеску — волноваться было не о чем. Он и ключи достал, думал, что-нибудь подтянуть придётся, но инструмент ему не потребовался. Машина намотала после гаража не одну тысячу километров, но состояние её было прекрасным. Если Кузьмичёв говорил, что сделает всё как следует, сомневаться в этом не приходилось.
Он долил бак до полного, долил воду в радиатор, вытряхнул фильтры.
Пришёл Миша, и от него пахнуло водкой. Нет, не вчерашним перегаром, это был свежий запах спиртяги.
«Нашёл уже где-то. У солдат всегда припрятано. А у этого бродяги деньги есть. Я ему сам давал».
— Может, что помочь? — интересуется Шубу-Ухай, тоже заглядывая под машину.
— Помоги, — отвечает Горохов холодно.
— Что сделать?
— Больше не пей сегодня, — говорит уполномоченный и глядит на товарища почти зло.
— А, ну ладно… Хорошо, не буду… — отвечает Миша и тут же просит: —Дай тогда сигаретку.
— Возьми там, где пил, — бурчит Горохов.
— Ладно, — повторяет Миша, — не злись, Андрей, похмелиться было нужно, вот и выпил немного.
— Не ври, не нужно тебе было похмеляться.
— Ну хорошо, выпил немного, а что делать?
— Отдыхай, — всё ещё зло говорит уполномоченный. — Ещё отдыхай, впрок; придёт за нами чёрт знает кто, ехать нам чёрт знает куда, нужно быть собранным, отдохнувшим, сильным, бухать надо, когда дело сделал. Когда есть за что пить, — разъясняет Андрей Николаевич.
— Эх, тебя в нашей компании не хватало, — с сожалением и совсем беззлобно замечает Шубу-Ухай.
— В какой ещё компании? — интересуется Горохов.
— В той, с которой я людей за болота водил, — объясняет Миша. — Нам бы там такой не помешал.
Горохов ему ничего на это не отвечает, он отворачивается от него, так как охотник его всё ещё раздражает.
А на заставе идёт своя обыденная жизнь, рутина. Сержант с солдатами стали убирать с улиц песок, что был нанесён вчерашним зарядом. Приезжал бронированный водовоз, набрал три тонны воды, и уехал, видно, повёз воду по блокпостам. Бронированная машина с длиннющей антенной и с тремя солдатами выехала с заставы — патруль. Горохов залез в свою аптечку, закинул в рот пару капсул с витаминами, таблетку против грибка. Вроде все дела на этот день сделал.
На обеде он заметил, что солдаты, большинство из них, не стали есть нарезанный на порции крахмал, зато с удовольствием, после кукурузной каши, пили чай с большими кусками печёной тыквы. В жаре есть действительно не хотелось. А им после обеда идти из-под кондиционеров столовой на улицу, где уже перевалило за пятьдесят шесть.
«Поэтому тут все, кроме прапорщика, такие жилистые».
Тут даже Миша казался крепким, а уж Горохов со своими девяноста килограммами на фоне семидесятикилограммовых солдат являлся олицетворением человеческой мощи. Уполномоченный весь день продремал в столовой под кондиционером. К вечеру сходил помылся. Хотя воду ему и выдали, но весьма немного и уже очищенную. Этой водой кто-то уже мылся, возможно, и не раз. Но он всё равно был рад.
А на ужин вместо десерта, вместо вкусной печёной тыквы, выдали по сто граммов кукурузной водки. И по сто пятьдесят граммов жареных тыквенных семечек. Красота. Миша был счастлив.
⠀⠀
— Охотники! — в комнатушку, отведённую для гостей, вошёл солдат. Света в помещении было мало, и он после улицы щурился, чтобы увидать охотников. — Вы тут?
— Ага… Тут, — отзывался Миша из темноты. — А что?
— За вами пришли!
— Пришли? — не понял Шубу-Ухай. — Кто? Кто ждёт?
— Гупа! — сказал солдат многозначительно. — Она в комендатуре.
У комендатуры стоят солдаты, завтрак уже был, но солнце ещё не встало до конца, люди курят, разговаривают, посмеиваются. Видно, визит Гупы вызвал у солдат неподдельный интерес. Впрочем, тут, где почти ничего не происходит, любое событие вызовет у людей хоть какой-нибудь, да интерес.
Гупа.
Она вызвала бы интерес даже в Соликамске, ну хотя бы потому, что Гупа была даргом. Живой дарг, настоящий, со всей его тёмной кожей, со всеми светлыми пятнами на ней, с его похожей на щётку шевелюрой. Уже этого было бы достаточно, чтобы заинтересовать народ в Мегаполисе. А уж как заинтересовал бы людей в Агломерации тот факт, что у этой самки даргов не было правой половины черепа. Почти по бровь. Левая часть головы была, а правую, скорее всего, снесли выстрелом, изуродовав лоб, а заодно и правый глаз, который был заметно навыкате и смотрел только вверх. Тем не менее, остатки правой части головы зарастали волосами так же, как и нетронутая её часть. Причёска, правда получалась немного неровной, но Гупу, скорее всего, причёска заботила мало. Как и вообще внешность. У даргов самцов растут бороды, густые… А у самок очень густые волосы на голове.
«Чудовище».
На ней было лишь когда-то красное, а сейчас бурое от грязи платье без рукавов и по колено. Ноги, ступни, ну, как и положено существу, что без обуви ходит по раскалённому песку, были у неё ужасными. Ороговевшая, серая, толстая кожа, в некоторых местах потрескавшаяся, напоминала налипшую на ноги грязь. В одной руке у неё был комок красной ткани, вернее сказать, этот комок она прижимала к груди, как мать прижимает ребёнка. Во второй руке самка дарга сжимала здоровенную ногу дрофы, сырую ногу. И Гупа своими отличными, крупными и белыми зубами, легко отдирала от ноги небольшие куски мяса и, почти не жуя, проглатывала их. Рядом с нею за столом сидел Волошин, который на фоне хрупкой самки дарга выглядел просто огромным. Он ухмыляется пришедшим, видя, как они глядят на Гупу, и говорит:
— Ну вот… Пришли за вами. Быстро прибежала, видно, вы и вправду друзья Аяза.
— Ага, друзья, — машинально ответил Миша, не отрывая глаз от Гупы.
А та перестала грызть сырую ногу дрофы и указала ею на Горохова, спросила гортанно:
— Миша — ты?
— Миша — я, — тут же откликнулся Шубу-Ухай. — А это, — он в свою очередь указал на уполномоченного. — Это мой друг.
— Ходить… песок… хорошо? — продолжала самка дарга, разглядывая своим ужасным глазом охотников. Этот её почти выкатившийся из глазницы правый глаз, казалось, смотрит на всех с ненавистью.
Миша, видно, не совсем понял, что она имеет в виду, и поэтому промолчал, но за него ответил Андрей Николаевич:
— Ходить по песку не надо, у нас машина.
— Машина… хорошо, — констатировала самка дарга. — Ехать быстро.
— Ехать быстро, — повторил Миша.
И тут же Гупа добавила:
— Миша — ехать. Этот, — она указала на уполномоченного, — не ехать.
Тут Шубу-Ухай взглянул на Андрея Николаевича испуганно и тут же стал говорить ей:
— Мой друг — ехать оба. Он мне нужен… Друг хороший охотник, — для убедительности стал показывать самке дарга два пальца. — Оба… Ехать оба…
На что Гупа помахала ногой дрофы: нет. И сказала:
— Миша — ехать. Друг — не ехать.
За всей ситуацией молча наблюдал Волошин. Ему было интересно, чем закончится дело. И тогда уполномоченный понял, что нужно брать переговоры в свои руки, и сказал:
— Машина моя. Я не ехать — ты идти пешком. Поняла? Пешочком с Мишей пойдёте.
Её страшный правый глаз буквально впился в уполномоченного, Гупа несколько секунд рассматривала его, как ему казалось, с ненавистью, а потом наконец произнесла:
— Друг — ехать.
— Ну, кажется, договорились, — с некоторым облегчением прокомментировал переговоры начальник заставы. — В общем, забирайте это чудо, мужики и счастливого вам пути. Забегите на кухню, вас накормят перед дорогой.
Горохов протянул ему руку:
— Спасибо за помощь и приём, прапорщик.
Волошин пожал руку ему, пожал руку Мише и сказал на прощание:
— Так для того тут, в песках, застава и стоит, чтобы людей принимать и помогать.
Пока они сидели в столовой и быстро ели, Гупа обглодала кость. От ноги большой птицы ничего не осталось, даже хрящей.
«Не зубы, а зубья пилы… Всё подчистую сняли. Интересно, а что у неё в тряпке?».
Но пока он этого выяснить не мог. После быстрого, но плотного завтрака они направились к машине. Горохов отметил, как быстро ходит Гупа. Маленькая, лёгкая, она очень часто переставляла ноги.
«Странно это».
Дарги по степи бегают размашистым, длинным шагом. А эта семенит. Может, из-за платья? Они на самом деле очень быстрые, легко взбираются на барханы. Люди глубоко проваливаются в песок, а эти существа буквально взлетают на песчаные холмы. При этом они невероятно выносливые и сильные.
Когда Горохову было, кажется, лет двадцать, его из соседнего селения знакомые мужики просили помочь с даргами. Одно большое племя изводило народ. Нескольких человек из того селения в степи подстерегли и съели. В общем, решили племя уничтожить. Ну и извели. Дело обычное, пулемёты, коптеры, миномёты и квадроциклы очень помогали людям в этом деле. Но вот одного дарга, вернее, одну самку, Андрей Горохов гнал по пескам почти двадцать минут и догнал с трудом. А догнав, удивился. Это оказалась самка даргов весом килограмм сорок, не больше, и при этом она тащила на руках двух детёнышей, один из которых был уже крупным. Гупа тоже весила сорок килограммов, и ноги и руки у неё были худыми, но в её выносливости и силе сомневаться не приходилось. До заставы она, между прочим, добралась пешочком.
Когда они усаживались в машину, Горохов, открыв перед нею дверь, как бы случайно прикоснулся к свёртку из тряпки, которую Гупа прижимала к груди. Он сразу прощупал его. В тряпке было завернуто что-то твёрдое. А самка дарга остановилась, поставив ногу на подножку кабины, и заорала, резко и высоко…
— А-а-а-а….
Это был тот самый отвратительный крик, которым дарги перекликаются в ночи, который слышно на большом расстоянии, который так ненавидел уполномоченный. Он сразу убрал руку от скатанной тряпки, но Гупа не унималась:
— Не бра-ать! Друг, не бра-ать… Это Гупа! Гупа!
— Ладно, ладно, — примирительно произнёс Андрей Николаевич. — Я понял… Это твоё, Гупа… Я не брать. Залезай в машину. Давай, нужно ехать уже.
— Друг Миши… не брать! — рявкнула самка дарга ещё раз, прежде чем полезла в кабину.
Шубу-Ухай, стоявший рядом, взглядом показал уполномоченному: О, видал какая! Дарг есть дарг.
«И орёт, как положено даргу».
Эту маленькую сценку у кабины грузовика наблюдали солдаты и … прапорщик Волошин. Он смотрел на уполномоченного и, конечно же, видел, как тот проверял свёрток у Гупы.
«Скорее всего, звание у него не прапорщик, и здесь он не случайно. А ещё он не верит, что мы с Шубу-Ухаем простые охотники».
Тем временем Миша влез в кабину за Гупой и захлопнул дверь, а уполномоченный пошёл к двери водителя.
Машина вышла из ворот заставы, и когда уполномоченный вывел её на площадку перед въездом, он спросил:
— Ну и куда теперь?
Он смотрел на неё, а она, даже не взглянув на него, ответила:
— Глазов.
— Глазов! — почти выкрикнул Миша. Он через Гупу взглянул на Андрея Николаевича: ну я же говорил, что Глазов.
И тогда самка дарга поглядела на него, а потом повернула к Горохову свои удивительные глаза и сказала:
— Друг Миша, Глазов знать…
Горохов помнил карту, и он ответил ей:
— Друг Миши карту знать. Глазов знать.
И тогда она продолжает:
— Глазов на солнце.
— От Глазова нужно брать на солнце, — догадался Миша. — То есть на юг от Глазова.
— То есть берём отсюда на юго-запад, — закончил уполномоченный, он помнил: «Что там на юг от Глазова? Балезино?».
В общем, поехали. Миша настроил кондиционер так, чтобы прохлада распределялась на всех поровну. Гупа смотрит вперед, ей, кажется, нравится ехать.
«Ну да, это лучше, чем бежать. Интересно, до Балезино по прямой километров сто, сто десять… Радиограмму прапорщик приказал послать Оглы часов тридцать назад… Если Оглы был «на рации» и получил сообщение сразу, сразу отправил её к нам… То есть она за тридцать часов прошла сто километров? Ела? Спала? — Горохов поворачивает голову и смотрит на существо. Смотрит и с интересом, и с неприязнью. — Впрочем, для дарга сто километров за тридцать часов явно не рекорд».
Они едут так приблизительно час, Горохов успел выкурить одну сигарету, Миша тоже, и через час она снова заговорила:
— Друг Миши. Солнце… — она указывала рукой на юг. — Ещё солнце.
— Понял, — отвечал уполномоченный, беря ещё южнее.
Ещё через два часа, надо признаться, он начал теряться в этих бесконечных барханах. Ни стрелка компаса, ни пройдённое по спидометру расстояние, ни солнце в небе уже не помогали ему определиться с местоположением. Да и старый охотник Миша тоже вертел головой, глядя во все стекла кабины. И взгляд его был, мягко говоря, не очень-то уверенный.
«Скорее даже немного растерянный. — Горохов усмехнулся. — Что, Шубу-Ухай, ты годами таскался по пескам, а тут уже сориентироваться не можешь?».
Впрочем, это было не удивительно. Трехметровые барханы, притом частые, десятиметровые дюны, запросто тянущиеся на несколько километров… Всё это могло сбить с толку любого человека, который тут давно не был. Он глядит на термометр: пятьдесят четыре! А ведь ещё и десяти нет. «Да, далеко забрался этот Оглы, нашёл место, где спрятаться».
А вот то существо, что сидело с ним рядом, пробежало по этой температуре и не сдохло, причём бежало без обуви, без маски и почти без одежды и без воды. При этом оно прекрасно знало, куда им ехать. Она ещё один раз скорректировала их движение:
— Друг Миши, на закат. Мало. Идти на закат.
— Понял, взять немного на закат, — отвечал ей Горохов, чуть изменяя движение и беря чуть южнее.
«У неё нет половины головы. Скорее всего, снесла пуля. Нарвалась на солдат со своей стаей… Но выжила. Половины головы нет, но живёт и по пескам бегает. Видно, полушария у них взаимозаменяемые. Одно полушарие может выполнять работу всего мозга. Удивительные они существа. Интересно, у людей так же?».
Они были четыре часа в дороге, и тут Гупа стала ёрзать на своём сидении, и бубнить что-то, а потом повернулась к Мише:
— Ветер. Ветер… Грудь болеть.
— Чего? — не понял Шубу-Ухай и через голову самки дарга поглядел на уполномоченного: чего ей нужно?
Но тот и сам не понимал.
— Хрен её знает.
И тогда Гупа постучала по решётке кондиционера, что находился как раз напротив неё:
— Ветер… Грудь болеть… Ветер.
— Убери от неё кондиционер, — догадался Горохов.
— А… Ага, — понял Миша и отвел струю холодного воздуха от Гупы, повернул в свою сторону.
А уполномоченный на пониженной передаче медленно въехал на «хвост» дюны, чтобы быть повыше, и остановил машину. Солнце катилось к полудню, за бортом пятьдесят семь. Горохов взял флягу, винтовку и вышел из прохладной кабины на обжигающую жару пустыни. Миша тоже выпрыгнул на песок. Он не закрыл дверь и остановился возле машины, как бы предлагая Гупе: Выходи, если есть нужда.
Но та только смерила его взглядом своего страшного правого глаза навыкате: чего тебе? Уйди! И осталась сидеть в кабине.
— Слышь, Андрей, а она по нужде не выходит.
— Они, кажется, не пьют воду, — напомнил товарищу уполномоченный, доставая из тайника фляжки свой сектант. — Может, ей и не нужно.
— Хочешь выяснить, где мы? — узнал прибор Шубу-Ухай.
— Да, солнце почти в зените — быстро выясню, — ответил Горохов и поднял устройство к глазу.
Когда они вернулись в кабину, Горохов примерно знал, где они находятся. Приблизительно между заброшенными сёлами Балезино и Кезом, а Гупа, когда он уселся на кресло водителя и захлопнул дверку, сказала ему:
— Аяз скоро.
— Чего она сказала? — уточнил Миша, не расслышав. — Что Аяз скоро?
— Кажется, — ответил Горохов.
⠀⠀
И вправду скоро: ещё два часа езды по раскалённому песку, и Гупа сообщила им, указывая грязным пальцем:
— Там. Аяз там.
Он показывала на длинную дюну, что опиралась на какие-то белые, высотой, наверное, в три этажа, развалины с окнами. Дюна тянулась с севера на северо-восток примерно на километр. Место было неплохое. Солнце уже покатилось к востоку, а высокая дюна давала хорошую, длинную тень.
— Там! — Гупа произносит это твёрдо. Почти властно. И показывает на дюну. Как раз на тень. — Ехать. Стать.
Тень эта нужная, так как термометр показывал пятьдесят девять градусов. Железо и пластик, конечно, рассчитаны на такие температуры, но даже машине лучше сейчас постоять в тени. Выходить на такое пекло из прохладной кабины не хотелось. Андрей Николаевич глушит мотор, но кондиционер ещё работает от аккумулятора, отключится только через пять минут. Он и Миша сидят, не открывая дверей, а Гупа вертится между ними:
— Всё. Аяз здесь. Всё! Не сидеть. Идти.
Горохов наконец надевает респиратор, очки, перчатки, покрывает голову. Берёт флягу, винтовку… После этого выпивает воды, несколько глотков, и открывает дверь. Как только он открыл дверь, так сработало реле, и кондиционер перестал подавать в машину прохладный воздух… Горохов выпрыгнул из кабины в невообразимую жару. Его обдало зноем, и он поспешил запахнуть пыльник и опустить на шею платок, полностью скрыв кожу от солнца. Всё, шутки кончилась, градусник даже в тени показал ему уверенные шестьдесят.
А Гупа уже бежала по склону дюны вверх. Да, именно бежала по песку, и песок почти не осыпался под её ногами. Горохов и Миша стояли внизу, глядя ей вслед, и оба не понимали этой её лёгкости. И когда она взбежала на самый верх, только тогда уполномоченный разглядел там же тёмное пятнышко. Чёрный контур на фоне белого, сияющего от солнца неба. То была человеческая фигура.
«Оглы».
Да, на самом верху высокой дюны стоял человек.
— Ну что, Миша, — говорит Горохов, поправляя на плече ремень винтовки, — узнаёшь приятеля?
Шубу-Ухай смотрит вверх, наверное, щурится, за очками не видно, смотрит из тени на свет и, естественно, ничего разглядеть не может; и поэтому говорит:
— Наверное, он… Ага… Кому тут ещё быть?
— Ну, пошли — познакомишь, — произносит уполномоченный и начинает подниматься вверх прямо по следам Гупы.
И чем выше он поднимался, чем лучше мог рассмотреть ожидающего их человека, тем больше удивлялся. Лица Оглы он ещё не видел, но уже понимал, что тот вышел к ним, не покрыв головы, стоит на солнце в одной рубахе, без пыльника…
Прямо на убийственном солнце.
Горохов, задирая голову вверх, после быстрых взглядов вдруг понимает, что на человеке, что ждёт его на вершине дюны, нет респиратора… Ну это ещё ладно, воздух хоть и раскалён, но не сожжёт ему дыхательные пути. Но на человеке не было и… очков!
В самом деле не было.
Солнце в зените, песок барханов выжжен, в нем почти не осталось органики, он практически белый, нестерпимо белый… Глядеть на него в это время незащищённым глазом — верный способ сжечь сетчатку, причём достаточно быстро.
«А не дарг ли этот Оглы? Только дарги могут в полдень без защиты для глаз таскаться по песку. Вон у Гупы один глаз наружу вылез, а всё равно чувствует себя прекрасно, слепнуть и не думает, стоит рядом с этим…».
Наконец Горохов взбирается наверх, а Шубу-Ухай его почти сразу догоняет, они оба останавливаются перед человеком с непокрытой головой и, судя по всему, вообще не боящимся солнца.
Оглы совсем не такой, каким Андрей Николаевич его себе представлял, совсем не такой, да и Миша, судя по тому, как он молча стоял рядом с уполномоченным, тоже был удивлён.
А человек, чуть щурясь от солнца, улыбался им; поначалу по маскам и очкам не мог понять, кто из них кто, но наконец разобрался и, повернувшись к Шубу-Ухаю, произносит:
— Ну здравствуй, Мандухай.
«Мандухай?».
Горохов оборачивается на товарища, а тот вдруг без всяких пререканий отвечает на приветствие:
— Здравствуй, Аяз. Ю… — и добавляет: — А это мой друг, Андрей. Сильный человек. Через Камень со мной ходил.
— Здравствуй, Андрей.
— Здравствуй, Аяз, — говорит Горохов. Он ждёт, что хозяин протянет руку, поздоровается, как принято у степняков, но Оглы руки не подаёт.
И тут к Аязу под руку поднырнула Гупа, она задрала всю свою оставшуюся голову и заглянула тому в глаза, спросила:
— Гупа хороша?
И Аяз потрепал её по волосам, и его тонкие губы изобразили нечто напоминающее улыбку:
— Гупа хороша. Всё сделала как надо, — и обратился к приехавшим: — Как доехали?
— Нормально, — ответил Миша. Было видно, что он немного волнуется. — Ага… Даргов не было, — но его сейчас интересует другое, Горохову кажется, что он рассматривает Аяза. Не признаёт, что ли… И говорит: — Не узнать тебя, Аяз. Ага… Совсем не узнать, болезни нет у тебя. А раньше всё лицо было синим.
— Да, — соглашается Аяз. — Раньше ела меня проказа, врач один говорил, что палец вот этот, — он показывает охотникам безымянный палец на левой руке, — нужно, говорит, отнимать, а то всю кисть проказа съест, а я не захотел, — человек смеётся. — И где теперь тот доктор? Помер, а палец мой — вот он, тут, при мне, — он снова показывает Горохову и Шубу-Ухаю свой палец, а потом и продолжает: — Ладно, что на жаре стоять, пойдёмте в дом мой. Там у меня немного похолоднее. И еда есть…
Аяз, положив руку на плечи Гупе, идёт первым, Шубу-Ухай и уполномоченный идут следом.
— Это точно твой Оглы? — тихо интересуется Горохов, так как поведение товарища его немного удивляет.
— Похож. Ага… — отвечает Миша. И, немного подумав, добавляет: — Он, он, только молодой чего-то…
Андрею Николаевичу это не нравится, и он говорит товарищу:
— Ты поговори с ним о ваших делах… Ну, что делали с ним в прошлом. Про общих знакомых спроси…
— А! Ага… Понял, — кивает Миша и тут же интересуется. — А ты думаешь, это не он?
— Это ты должен думать, — отвечает уполномоченный. — Я-то его вижу первый раз.
Шубу-Ухай кивает. Он согласен с уполномоченным.
«Там у меня немного похолоднее».
Тут же из песка торчали развалины, полтора-два бетонных этажа с пустыми глазницами окон, туда-то и пригласил их Аяз.
«Ни солнечных панелей, ни турбины, централизованного электропитания здесь и быть не может… Как они тут живут?».
Даже не дойдя до развалин, уполномоченный сообразил: электричества там, наверное, нет, а значит, нет и кондиционера, нет кондиционера — значит, и уплотнители на окнах и дверях в такой жаре невозможны. Иначе внутри можно будет просто испечься.
«Пыль? Пауки? Клещи? Жара? Его ничего из этого не пугает?».
Оказалось — не пугало. Аяз привел их в большую и светлую комнату, в которой было два больших окна, в которых сохранились запылённые стёкла. У одного окна стояла «Тэшка», винтовка кое-где уже утратила воронение, в общем, была старой. У другого окна лежало нечто большое, что было… Что-то накрытое пластиковой тканью.
Конечно, окна выходили на север, иначе тут можно было умереть. На полу пыль, даже немного песка намело.
— Садитесь сюда, — Аяз указал им на кирпичный короб в полметра высотой у стены. — тут прохладно.
Как и предполагал Андрей Николаевич, электричества тут не было, под входной дверью была здоровенная щель, сантиметра в два. А прямо на полу в углу под окном — ворох старого тряпья. Аяз берёт пятилитровую баклажку с водой и льёт воду на тряпьё, поясняя гостям.
— Она любит на прохладном полежать.
И тут же Гупа подходит к тряпью и валится на него, её платье задирается, и мужчины видят её хоть и пятнистые, но вполне себе женские ягодицы, хотя, вернее сказать, ягодицы девочки-подростка. Но Гупу это не смущает, ей и вправду нравится валяться на мокром тряпье. Она довольна и расслаблена, её рот с её отличными зубами широко раскрыт, вот только свой свёрток из красной тряпки она так и не выпустила из рук.
«Свёрточек она так и не отпускает».
А Аяз подходит к ним с Мишей и начинает лить воду на пол прямо им под ноги, и говорит при этом:
— Сейчас вам будет получше. А вода… У меня её тут много, там, — он кивает на стену, — в развалинах есть кран, давно пробурили, поставили задвижку, вода чистейшая, напор хороший, можете пить сколько хотите. И с собой ещё взять.
Тут уже уполномоченный снимает маску, оглядывается по сторонам, глядит наверх. Прямо над ними — большой технологический проём; воздух, задувающий в щель под дверью, уходит в этот проём, получается сквозняк, хороший сквозняк, который ещё охлаждается испаряющейся из-под их ног водой.
«Холодная тяга».
Так в песках казаки охлаждают себя, если нет масла для генераторов. И теперь Горохов снимает и очки.
Аяз тут же подходит к нему, заглядывает в лицо и говорит удовлетворённо:
— Серые глаза.
«Что это значит?».
Горохов не понимает, но в свою очередь замечает, что не может определить возраст Оглы. Тридцать? Двадцать пять? Тридцать пять?
«Для человека, что живёт в этом аду без кондиционера, у него слишком хорошая кожа, будь даже у него целое подземное озеро отличной воды, всё равно он так хорошо выглядеть бы не смог. Кто-то ему возит таблетки. Много разных и дорогих таблеток».
Вот только глаза Оглы. Только в них проступает некоторое нездоровье. У хозяина этого жилища желтоватые белки.
А ещё Горохову кажется, что он ощущает запах… Нет, он наверняка его опознать не может, но похож… Похож.
И тут вдруг, словно встревая в их «гляделки», заговорил Миша:
— Аяз, а ты помнишь Рохлина?
— Рохлина? — переспрашивает хозяин дома. Он теперь смотрит на Шубу-Ухая, а тот, как и Горохов, тоже снял маску.
— Помнишь, он возил тебе саранчу, когда у тебя была приёмка в Шыктыме? — продолжает охотник.
И тут Аяз чуть улыбнувшись отвечает ему:
— Ты что-то напутал, Мандухай. Никогда Рохлин не возил мне саранчу. Тот Рохлин, которого мы с тобою знали, он к Южным куреням прибился, жил с казачкой одноглазой, искал для казаков воду и копал им колодцы. И пил водку. И ты с ним тогда пил. Пока одноглазая вас не выгнала из своей палатки. Это было ещё до того, как ты подался на север, в Серов. Это когда ты всё ещё думал, что Церен тебя к себе позовёт.
Судя по помрачневшему лицу Миши, ответ был исчерпывающим.
«Вон как этот Оглы осадил старого приятеля. Видно, отношения у них ещё те. Хотя Миша к нему вроде хорошо относится».
А Аяз отошёл от них, вытащил из ящика большой тесак, подошёл к накрытой пластиком куче, что лежала у окна, и откинул пластик. Там была запечёная или, может быть, завяленная половина туши небольшого варана. Хозяин быстро, всего за пару движений, отрубил несколько рёбер и поднёс их Гупе. Та тут же вскочила, схватила рёбра и вцепилась в них своими отличными зубами, благо мяса на них было предостаточно. А Аяз повернулся к ним и спросил, больше обращаясь к Горохову, чем к Мише:
— Вы ведь сюда за первожизнью приехали?
Охотники переглянулись, и, поняв, что Шубу-Ухай всё ещё находится в чуть подавленном состоянии после ответа Оглы, Горохов ответил:
— За веществом.
— Угу, — понимающе кивнул хозяин дома. — Ладно, — он указал тесаком на Андрея Николаевича. — Отведу тебя за ним. С тебя тысяча рублей.
«Тысяча рублей?».
У Горохова не было с собой таких денег, и он хотел спросить, нельзя ли разбить платёж на части, но его опередил Миша:
— А меня? Не отведёшь?
В этом его вопросе так и сквозила обида, обида почти детская.
И Аяз твёрдо ответил ему:
— Тебя нет. А его отведу.
— А почему меня нет? — искренне удивился Шубу-Ухай. — Аяз! Почему так?
— Потому, — коротко пояснил Оглы. — Ты тут будешь. С Гупой.
Такого поворота событий Миша явно не ожидал. Он был раздавлен и уже не находил в себе сил на новый вопрос или на попытку оспорить решение Аяза. Конечно, Горохов очень рассчитывал на Мишу, он думал, что Миша поможет ему, но если вопрос стоял так, то уполномоченный готов был согласиться: «Ну, значит, пойду с Оглы один. Лишь бы этот лощёный тип не передумал».
Тем не менее, нужно было разобраться с деньгами. И Андрей Николаевич произнёс:
— У меня нет с собой столько денег.
— Так у тебя есть машина, — спокойно ответил Аяз. — Езжай найди. Где я живу, ты теперь знаешь. Я буду ждать.
Говоря это, хозяин дома демонстрировал абсолютную невозмутимость. Как будто заранее знал, что так всё и будет, и ничему не удивлялся.
«Э, хитрый Оглы… Не живёшь ты здесь, а если живёшь, где твоя рация, а для рации электричество нужно, антенна высокая, что-то ни панелей, ни антенны я здесь у тебя не видел. Может, где в развалинах поблизости прячешь? Хотя вряд ли… И эта уютная лежаночка для Гупы меня почти не убеждает. Нет, Оглы, своё настоящее лежбище ты нам не покажешь».
В этом Горохов был уверен, а вот в том, что Оглы его тут дождётся — нет. Уполномоченный несколько секунд думает под выжидающими взглядами Аяза и Миши и наконец произносит:
— Я отдам тебе грузовик. Он стоит намного больше тысячи.
Оглы чуть подумал и легко согласился:
— Ладно.
⠀⠀
И тут заговорил Шубу-Ухай, вернее, зашептал; теперь, после того как Аяз сказал, что не возьмёт его за веществом, он сидел насупившись и был явно недоволен всем происходящим:
— Андрей! Ты чего? Машина тысячи две стоит! А сами мы как возвращаться будем?
— Машина стоит больше двух тысяч, это очень хорошая машина, — отвечал ему уполномоченный, — а если я найду вещество, Аяз нас довезёт. Ну, хотя бы до Семнадцатой заставы.
— До заставы… — произнёс Аяз, слушая их разговоры, — я бы вам не советовал ехать на Семнадцатую заставу, если у вас будет первожизнь.
— Волошин знает про вещество? — догадался Горохов.
— Знает, — кивает хозяин дома. — И знает ему цену. Он отберёт его у вас, отдаст своим, северным.
— Э! — не верит Миша. — Солдат отберёт?
— Отберёт, — уверяет его Аяз. — Этот Волошин — он не простой прапорщик. Его сюда не случайно три года назад прислали.
— За тобой присматривать? — снова догадывается уполномоченный.
— Вроде, — соглашается хозяин дома. И добавляет: — За всем, что тут происходит. Я вас до Кирса довезу, туда часто приходят водовозы, там много хорошей воды. Ещё и топливо там добывают, там много рыбы. Оттуда уже и до Большого Города доберётесь.
В принципе, такой расклад Горохову подходил даже больше, чем застава… Ему самому этот прапорщик Волошин не нравился. И он, чуть подумав, согласно кивнул: ладно.
— Жаль отдавать такую машину, — всё равно расстраивался Миша. — Кондиционер в ней очень хороший.
— Ничего, пусть забирает; если добудем вещество, всё окупится, и возьмём новую хорошую машину, — тихо уверял его Горохов. Он помнил, на что были готовы идти долговязые северные бабы, лишь бы добыть реликт. Он был уверен, что в Институте ему заплатят за него серьёзные деньги. Да и пророк с Люсичкой тоже были люди с деньгами. И он повторил: — Всё окупится.
Миша тут спорить не стал, он заметно поугас после того, как его старый приятель не захотел его брать с собой: ладно, пусть Аяз забирает машину, раз уполномоченному не жалко такой хорошей вещи. Но было видно, что ему не терпелось. И он спросил у Аяза:
— Ну, раз с ценой решили, — когда пойдёте?
А вместо ответа хозяин дома бросил небрежно свой тесак в ящик и достал оттуда же что-то напоминающее книгу. Он стряхнул с предмета пыль. И показал его Горохову:
— Вот, это будет тебе нужно.
Это была, как оказалось, пластиковая коробка, в которой были закреплены шесть толстеньких пробирок, и были они закреплены так, что все их было видно; и, показывая эти пробирки, Аяз пояснял:
— Первожизнь нужно кормить солнцем. Без солнца она умирает. Солнце — её еда.
Горохов вспомнил, что и он, и Кораблёва перевозили вещество в плотно закрытых коробках. А хозяин дома протянул коробку Горохову: на, посмотри. И продолжил:
— Иногда их нужно доставать и поворачивать, чтобы стекляшки были на солнце.
Уполномоченный взял коробочку, осмотрел её и сказал:
— Понятно.
А Миша опять спросил:
— Так когда вы пойдёте?
И Аяз почти сразу ему ответил:
— Поспим, да в ночь и пойдём. Чего тянуть?
— А вернётесь? — кисло спрашивает Шубу-Ухай. Да, он по-настоящему расстроен, это видно. Хотел мужичок сам вещество для своей Церен добыть. И не вышло. Горохову его даже жалко. Но почему Миша даже не попросил Оглы объяснить свой отказ, почему сразу смирился? Вот этого Андрей Николаевич не понимал.
— Дней пять тут с Гупой посидишь, мы и вернёмся, — обещает ему хозяин дома. — Тут недалеко, если на машине. Еда у вас есть, воды вообще хоть пей, хоть мойся. Так что дождётесь.
Миша только покорно кивает головой: хорошо, буду ждать.
— Дарги по дороге будут? — сразу интересуется уполномоченный.
— Нет, — Аяз машет рукой успокаивающе. — Вернее, есть, но они здесь смирные, и оружия у них нет. Нет, об этом волноваться не надо.
— А о чём надо? — уточняет Горохов.
— Так ни о чем не надо. Съездим, я тебе место покажу, ты сходишь и возьмёшь, вон, — он кивает на коробку с пробирками, — сколько склянок есть, столько и наберёшь.
— А больше? — продолжает всё выяснять уполномоченный. — Больше этого можно будет взять?
И тут Аяз Оглы зависает и молчит секунд десять, а может, даже и больше, он смотрит на Горохова не мигая и наконец отвечает:
— А больше у тебя не получится.
— У меня? — не унимается Андрей Николаевич. — А если вдвоём пойдём? Ты тогда тоже возьмёшь, сколько можно взять, — хозяин дома смотрит на него своими карими глазами и молчит. Горохов чувствует, что этими вопросами раздражает его, а может быть, даже злит, но так как происходящее уполномоченному не очень нравится, особенно то, что он пойдёт на опасное дело без Миши, он повторяет вопрос несмотря на то, что Аяз молчит: — Ну, так ты сможешь тоже взять с собой вещества?
— Ты пойдёшь один, — наконец произносит Аяз. — Я тебя доведу и расскажу, что делать, а делать ты всё будешь сам.
— Может, тогда всё-таки Мишу возьмём? — говорит Горохов, видя, как оживает после этих слов его товарищ. Он очень рассчитывает, что его старый знакомый передумает.
Аяз снова на несколько секунд замирает, но, так и не найдя, что ответить уполномоченному, просто говорит:
— Лучше нам поспать лечь. Часа через четыре поедем.
Миша уже готов улечься в этой жаре на кирпичи, но уполномоченный говорит ему:
— Лучше в машине поспим, там кондиционер.
— А, да, — сразу соглашается Шубу-Ухай.
Как только они захлопнули дверцы кабины и как только Горохов завёл двигатель, чтобы запустить кондиционер, он заговорил:
— Пять дней. Ты слышал? Он сказал, что нам понадобится всего пять дней.
— Ага, — кивает Миша.
Уполномоченный лезет в карман и достаёт оттуда тяжёлый свёрток с деньгами. Там куча денег. Серебряные слиточки и даже пара золотых; множество крупных медных монет. Миша, увидав всё это, удивлённо говорит Горохову:
— Ты же сказал, что у нас нет денег.
— Во-первых, тут всё равно нет тысячи, а во-вторых, твоему дружку раньше времени знать о них не нужно. Потом я бы отдал ему часть, а оставшиеся… Нашёл бы, как передать.
Горохов начал считать деньги и поделил их на две очень неравные части. Четыре пятирублёвых медных монеты, одну серебряную двадцатирублёвку и кучу железной мелочи он рассовал по своим карманам. А большую, главную часть денег он аккуратно разложил по отделениям кошелька, завернул в пакет, завязал его и передал Мише, также отдал ему несколько железных рублей и полурублёвок.
— Кошелёк спрячь понадёжнее; если нужно будет рассчитываться на людях, доставай только эти деньги.
— Это ты чего, Андрей? — не понял Миша. Он так и держал тяжеленный кошелёк в своей руке, не убирал его.
— А теперь слушай и запоминай, — начал Горохов. — Он сказал пять дней. Вернёмся через пять дней. Значит, «выход» отсюда на расстоянии двухсот-трёхсот километров, — тут Андрей Николаевич сделал паузу. — Миша, если через шесть дней меня не будет, уходи отсюда.
— Уходить?
— Уходи. Семнадцатая застава отсюда… километров сто, сто десять. Ровно северо-восток. Понял?
— Понял, — кивает Миша.
— Пройдёшь?
— Сто десять километров? — Шубу-Ухай прикидывает. — Ночью пойду… За три дня, если на сколопендру или на варана не нарвусь, дойду… Ну, может, за четыре.
— Тут ночью будет сорок пять, — напоминает ему уполномоченный.
Миша понимает, он кивает и говорит:
— Двадцать литров воды возьму с собой, — но звучит это, конечно, не очень обнадёживающе.
Винтовка, ружьё, патроны, еда, двадцать литров воды… Ещё и деньги немало весят. Вес поклажи уже за тридцать килограммов переваливает. Они, конечно, такие же рюкзаки через горы перенесли, но там температура и близко к шестидесяти днём не приближалась.
Горохов оборачивается и берёт с багажного места свой рюкзак, открывает его и сразу вынимает из него остатки крахмального бруса. Примерно полкило отличного, калорийного крахмала. Вообще-то он хотел оставить крахмал себе, но теперь решает отдать его Мише.
— Забирай.
Миша не спеша берёт брикет, получше заворачивает его в пластик, он всё ещё сомневается в действиях Горохова. Но тот уже открыл аптечку и достаёт оттуда таблетки, показывает их Шубу-Ухаю.
— Эта белая… эту нужно выпить, как только почувствуешь, что приближается тепловой удар. Также выпьешь их сразу после удара. Понял? Дам тебе четыре, у меня их всего восемь. А вот эти… — он показывает товарищу продолговатые красно-коричневые капсулы, — это стимуляторы. Тебе нужно пройти сто десять километров, первый день ты идёшь на своих ногах, ночь идёшь, день пережидаешь в тени…
— Да знаю я, Андрей, — пытается говорить Миша.
Но Горохов его перебивает:
— Миша, послушай меня. Во второй день, вернее, вторую ночь, ты сначала идёшь сам, часа четыре, а потом выпиваешь одну эту капсулу и идёшь спокойно до рассвета, только пить не забывай. Как рассветёт, снова ищешь убежище, отдыхаешь до шести часов вечера и сразу выпиваешь две, и до утра ты должен дойти до заставы. Понял?
— Понял, — отвечает охотник.
— Как держать северо-восток, знаешь?
— Ну уж с этим-то разберусь, — обещает Шубу-Ухай. И добавляет с сомнением: — Только бы мимо заставы не проскочить.
— Не проскочишь, над заставой антенна двадцатиметровая, на ней огни, их ночью отлично видно… километров за десять… Так что не промахнёшься.
— А, ну да, — вспомнил охотник.
Но всё равно он до сих пор не понимал, что задумал Горохов, и спрашивал:
— А вот это вот, — он по-прежнему держал в руке большой и увесистый свёрток с деньгами. — Жене твоей передать?
И тогда уполномоченный продолжил:
— Как доберёшься до людей, сразу езжай на Тёплую Гору. Там есть одна дама, зовут её Галина. Скажешь, что от Анатолия, там и обживись, она тебе поможет. Если они меня не обманули, с нею будут там два бродяги. Их зовут Петя и Мурат. Ты их научи охотиться, помоги им. Жильё какое-нибудь присмотри. Будете охотиться, там на север от города в предгорьях и варана много, и дрофы. В общем, обживись там.
— А это куда? — всё ещё не понимал Миша, держа на руке увесистый кошелёк. — Тут очень много… Может, жене твоей завезти?
— А вот теперь к делу… Это, Миша, — Горохов кивнул на деньги, — это тебе. Но через полгода… поедешь ты, Миша, в Соликамск, найдёшь там Наталью Базарову… — тут уполномоченный замолчал. Полез в карман, достал сигареты и закурил, даже не предложив товарищу.
— И что ей сказать? — спрашивает Шубу-Ухай.
— Скажешь, что от меня. А ещё скажешь, что отведёшь её на север, она будет с ребёнком, возможно, ещё с двумя молодыми парнями, но ты уж постарайся.
И тут Миша произносит с сомнением:
— С ребёнком непросто будет. Тяжело будет идти. Придётся людей нанимать.
— Ну, во-первых, два человека у тебя будут, Петя и Мурат, я их плохо знаю, ты им сильно не доверяй, но мужики они, кажется, неплохие. А во-вторых, если тебе ещё люди понадобятся, — уполномоченный хлопнул по тяжёлому кошельку. — Вот тут должно хватить.
— Ладно, — всё это обрушилось на Шубу-Ухая, как неожиданный ливень, было видно, что у него есть куча вопросов, но общее он уловил правильно:
— В общем, если ты не вернёшься, нужно твою Наталью с ребёнком на север отвести. Оно понятно…
— Обещаешь? — твёрдо — или даже скорее строго — спрашивает уполномоченный.
— Ладно, если сам отсюда выберусь, — отведу… Ага…
Казалось бы, пустяковая, ничего не значащая фраза от человека, которого он знал всего пару-тройку недель, но Горохову сразу стало легче. Он был уверен, что этот человек его не обманет. Шубу-Ухай степняк, а те просто так не обещают. Он достал ещё одну сигарету и прикурил от окурка. А Миша, пряча деньги себе в пыльник, во внутренний карман, произнёс:
— А если твоя Наталья спросит, почему ты сам не пришёл? Что ей сказать?
— Ну, скажи, что я заболел, не хотел к ней больным приходить… — начал было уполномоченный, но тут же передумал. — Ничего не говори, не знаешь ты — и всё, — не хотелось ему, чтобы красавица Базарова помнила его каким-то больным. Нет, пусть навсегда в её памяти он останется сильным. И Горохов повторил: — Нет, ничего ей на этот счёт не говори. Не смог — дела были. И всё.
— Ага… Понял, — кивает Шубу-Ухай задумчиво.
И тут Горохов его обескураживает, он специально придержал это неприятное дело под самый конец:
— Миша!
— Чего? — охотник смотрит на Горохова и ждёт.
— Гупу тебе придётся убить.
— Ага, — кивает Шубу-Ухай машинально, но тут же понимает суть сказанного и удивляется: — Убить её?
— Миша, если я не вернусь через шесть дней или Оглы вернётся без меня, убивай их обоих, — твёрдо произнёс уполномоченный.
— Обоих? — Миша опешил, до него всё сказанное Андреем Николаевичем доходит с трудом.
— Обоих, Миша, обоих, — продолжает Горохов. — Они тебя отсюда живым не выпустят.
— Меня? — всё ещё удивляется охотник. Он точно не понимает, что тут происходит.
—
Миша несколько секунд думает и, видимо, соглашается с уполномоченным. Он понимающе кивает и тут же спрашивает:
— А что, Гупу тоже убивать?
— Конечно. — Говорит Горохов и тут же сам спрашивает. — Миша, как ты думаешь, ты от неё в пустыне сможешь уйти?
— Пешком? — Шубу-Ухай даже засмеялся. — Да разве от дарга по песку сможет человек уйти? Она отсюда до Семнадцатой заставы добежала часов за тридцать, разве ж человек так может?
Горохов кивнул: вот то-то и оно. Хотя он как раз думал, что Гупа бежала к заставе из другого места. Но вслух это озвучивать не стал.
— Убей её сразу, — продолжал он. — Она не даст тебе уйти отсюда живым.
— Думаешь? — кажется Шубу-Ухай всё ещё сомневался.
— Думаю, — продолжает уполномоченный. — Ты видел, что она ходит по степи без оружия?
— Ага, вот и я так думал. Но она дарг, её другие дарги не тронут, — разумно предположил охотник.
— А сколопендры? А варан?
— Э, — тут Миша был вынужден согласиться. — Сколопендре ты ничего не докажешь. Дарг ты, не дарг, обожжёт кислотой — и всё, считай, мёртвый через полчаса. Вот тут и было мне странно, что она без оружия прибежала.
— Так она с оружием прибежала, — заверил его Горохов.
— С оружием? — не поверил Миша.
— Да, я её тряпку тронул…
— Ага, ага, я помню, — вспоминал Миша. — Она ещё орала: «не трогать, не трогать!».
— Орала, орала… Вот в тряпке было что-то твёрдое и весомое, плоское. И, скорее всего, это был не камень, — продолжал Горохов.
— А что же? — удивился Миша.
— Ну, что-то небольшое… — Горохов прикидывает. — Либо армейский десятимиллиметровый, либо вообще «Шквал». Я не разобрал, не дала… Вырвала из руки.
Шубу-Ухай сначала молчит и лишь смотрит на уполномоченного, а тот ему и говорит:
— Так что убивай её сразу… — и говорит убедительно: — Миша, не раздумывай, она раздумывать не станет.
— Э-э, — наконец тянет охотник почти восхищённо и при этом уважительно покачивает головой. — Каждый раз удивляюсь тебе, Андрей, какой ты умный.
— Ну а раз я умный, — говорит Андрей Николаевич, — делай так, как я тебе говорю.
⠀⠀
Теперь, после этих разговоров с Мишей, он что-то расхотел спать, пошёл заливать бак, проверять ходовую, выбивать фильтры, а Шубу-Ухай «помогал», торчал рядом с уполномоченным под адской жарой и всё спрашивал и спрашивал:
— Значит, мне нужно в Тёплую Гору?
— Найдешь там Галину, — отвечал ему Горохов.
— Ага, ага… А вдруг она там не одна?
— Вдруг-не вдруг, а найдёшь ту Галину, что помнит Анатолия. Она одна живёт, у неё дети и огородик с тыквами. На городском пропускном пункте работала… В общем, найдёшь, — немного раздражался Андрей Николаевич: ну не так уж и много Галин в оазисах живёт, имя редкое.
— Ага, — кивал Миша, запоминая. — А с нею должны быть ещё два мужичка, Мурат и Петя.
— Да, должны, но это вовсе не обязательно, — Горохов поставил фильтр и закрыл кожух.
— А таблетку на второй день пути одну выпить, а на третий две? — он присел рядом с уполномоченным, который решил чуток подтянуть ремень на генераторе.
— Если сможешь пробежать сто десять километров за три ночи без таблеток — беги без них, но имей в виду, — он обвёл рукой барханы, — время воды прошло, теперь жара будет только нарастать.
— Ага, — соглашается Миша, — да, я перед выходом выпью воды литра четыре, двадцать возьму с собой. Должно на трое суток хватить.
Миша уже смирился, что его не берут за веществом, и, кажется, всерьёз думал о большом пешем переходе, вот только сможет ли он убить Гупу? В этом Горохов сомневался. И поэтому ещё раз сказал:
— Миша, если не избавишься от Гупы, можешь ни о чём и не думать даже. Никуда ты не уйдёшь.
— Да, я уже понял, — невесело отвечал охотник. И это его настроение внушало уполномоченному сомнения, что Шубу-Ухаю удастся отсюда выбраться, если он сам не вернётся.
«Да-а, Мише-то без меня не справиться. Придётся мне как-то выживать».
Солнце было ещё высоко, и он решил ещё раз проверить их местоположение. Он достал из тайника секстант, взобрался на ближайший бархан и стал сводить солнце с горизонтом. То, что Оглы мог видеть его манипуляции, его заботило мало. Ничего, пусть видит, а ещё Оглы мог просто не знать, что он делает, ведь очень немногие люди могли пользоваться секстантом, да и вообще знать про этот прибор. А карта… Карта была у него в голове, и он с высокой долей вероятности ещё раз убедился в правильности своего первого предположения о месте их пребывания.
Но его начала разбирать усталость: почти весь день он провёл за рулём, и путь по пустыне для водителя, даже для опытного, был занятием непростым. А ещё нужно было учесть то обстоятельство, что ему предстояла и ночь за рулём.
— Надо поспать хоть немного, — наконец произнёс Горохов, пряча секстант во фляжку.
Они вернулись с адской жары в уже охлаждённую машину, и от удовольствия Миша даже закряхтел. Да, попасть с шестидесяти градусов в тридцать пять — настоящее удовольствие.
— Андрей, дай сигаретку, — попросил Миша, и Горохов отдал ему всю пачку: кури; а сам снял пыльник и, настроив кондиционер, поудобнее устроился на широком водительском кресле.
Миша, кажется, так и не заснул: в пепельнице шесть окурков, а в кабине совсем прохладно, не больше двадцати семи градусов. Шубу-Ухай, увидав, что уполномоченный открыл глаза, обрадовался.
— Проснулся? Аяз сказал, что через полчасика можно ехать.
— Чем это пахнет? — интересуется уполномоченный.
— А, так это Аяз мясо уже принес и воду. Мясо я сюда положил, — Миша указывает на заднюю полку за сиденьями, — там оно, пахнет вкусно, да? А воду я в кузов бросил.
И тут Андрей Николаевич чувствует, что ему нужно откашляться, он вываливается из кабины машины и, даже не закрыв дверь, выпуская из кабины прохладу, начинает кашлять. Кашлять и выплёвывать слюну с кровью. Проходит, наверное, две минуты, прежде чем кашель прекращается. Теперь он может дышать.
Горохов смотрит на часы: седьмой час. Он собирается ещё раз, оглядывает своё оружие, достаёт рюкзак, пакет с провизией, раскладывает её и говорит:
— Нужно поесть побыстрее, да ехать.
— А чего ты торопишься? — Андрей Николаевич чувствует, что Миша не хочет, чтобы Горохов оставлял его тут.
— Хочу засветло проехать побольше, — отвечает уполномоченный и отрезав большой кусок вяленой птицы, спрашивает: — Так ты помнишь, что нужно сделать, если я не появлюсь в течение шести суток или Аяз вернётся один?
— Убить… Его и Гупу, — нехотя отвечает Миша. Он не прикоснулся к еде, он опять закуривает, и Горохов, видя это, отбирает у него полупустую пачку. — Хватит уже, это мои последние сигареты, — и добавляет: — Ты должен отвести мою жену на север, Шубу-Ухай, ты мне обещал.
— Я помню… Ага, — отвечает Шубу-Ухай и продолжает курить. Он кивает: отведу. — Но ты лучше возвращайся, Андрей, нам вдвоём легче будет на север идти.
Видок у него кислый, и Горохов думает, как бы поддержать его, что ему сказать, но не находит нужных слов и только говорит:
— Ладно, жди, — и тут же добавляет: — Но только шесть суток.
Больше им не о чем говорить до того самого момента, когда с дюны спускается Аяз. Тогда Миша открывает дверь, вылезает из кабины, уступает ему место.
— О, как у вас тут хорошо! — Оглы рассматривает кабину грузовика, который, возможно, скоро станет его. Он подносит руку к кондиционеру. — О, хорошо дует.
«Дует отлично».
Уполномоченный глядит, как Аяз укладывает свой небольшой рюкзак за спинку кресел. Усаживается поудобнее, потом смотрит на Горохова: всё, я готов ехать. И тогда Шубу-Ухай говорит:
— Ну, я жду тебя.
— Жди, Миша, — отвечает Горохов, улыбнувшись товарищу. И тот закрывает дверь кабины.
— Ну, Оглы, — уполномоченный включает первую передачу. — В какую сторону рулить?
А тот, посмотрев на него странным взглядом, вдруг говорит:
— «Оглы» — это не имя.
— Не имя? А что же это? — удивляется Андрей Николаевич.
— Это значит… Что-то типа обозначения отчества. Моя фамилия Халип, имя Адыль, а имя моего отца Аяз. Оглы значит сын Аяза.
— О, как у вас всё непросто, значит, и я, и Миша звали тебя неправильно; ладно, исправимся, — говорит Горохов понимающе. — Ну так что, Халип Адыль Аяз Оглы, куда ехать?
Тот опять смотрит на него странно и потом наконец произносит:
— Сначала на юг, километров двенадцать или пятнадцать, а там будем смотреть.
«Будем смотреть? У тебя, дружок, не только имя непростое, у тебя ещё поиск пути особенный».
Но спорить с ним Горохов не собирается, он выводит машину из тени большой дюны на уже не столь обжигающее солнце и берёт курс на пологий участок между барханами, который как раз находится в южном от них направлении. А ещё он на прощание смотрит в зеркало заднего вида и видит Шубу-Ухая, которой вышел из тени дюны и глядит вслед удаляющемуся грузовику.
⠀⠀
Оглы. Горохов всё равно зовёт его про себя так. Карие глаза, чёрные волосы без седины, медная кожа. Оглы смотрел вперёд, покачиваясь в такт грузовику, который переваливался через «хвосты» барханов, этот человек, судя по всему, развлекать Андрея Николаевича разговорами не собирается.
«Неужели пять суток сможет промолчать?».
Уполномоченного это не устраивает.
«Морщин почти нет, респиратор рваный какой-то, старый. Одежда плохая. Ботинки — шнурки не завязаны. Его вообще не напрягает пустыня, шестьдесят градусов в тени… Он расслаблен, — Андрей Николаевич нет-нет да и бросит взгляд на попутчика. — Проказу вылечил, говорит. Как? Если в городе расскажет, как это сделать, денег получит больше, чем просил у меня, — машина взбирается на небольшое плато, тут нет песка, грунт почти ровный, уполномоченный топит педаль газа, пока позволяет пустыня. Но всё равно поглядывает на попутчика. — Он как минимум ровесник Миши, но и близко не выглядит, как охотник. А винтовка его! Он её не чистил… месяц? Магазин затёртый. Пыль на затворе смешалась со смазкой, он в деле может просто заклинить, причём в любой момент. Или он не пользуется оружием? А варана как добыл? Или это ему Гупа помогла?».
Вопросы, вопросы, вопросы… У Горохова их десяток наберётся, не меньше.
Нужно начать с ним говорить, уполномоченный не сомневается, что этот человек — кладезь ценнейшей информации.
«Нужно найти тему — по делу, по существу, чтобы не казалась простой болтовнёй».
И он её находит:
— Адыль… Пока к тебе ехали, видели следы даргов… Их тут много?
— Нет, не много, — коротко отвечает Оглы. Он даже не посмотрел в сторону Андрея Николаевича.
— Но всё-таки есть, — констатирует уполномоченный. — Нужно держать оружие наготове. Ночью ехать нужно аккуратно? Скоро нужно будет фары включать. Или поедем медленно, на малых оборотах и на подфарниках?
— Нет… — Оглы, кажется, ни о чём не волнуется. — Езжай спокойно.
— Спокойно? — сомневается Горохов. — Вообще-то не хотелось бы получить пулю в лобовое стекло.
— Никаких пуль не будет, — заверяет его Адыль.
— Не будет? — не верит Андрей Николаевич.
— Нет, — отвечает Оглы и наконец начинает говорить развёрнуто. — Сильные племена уходят на восток, на Пермь, там перебираются на правый берег, находят оружие и уже оттуда идут на север. Западные племена тоже идут на север, но отсюда они в двух сотнях километров, к нам не заходят. У нас тут остаются только мирные дарги, у них нет оружия.
«Мирные дарги».
Уполномоченный первый раз слышит такое выражение. Впрочем, он до сих пор не видел и того, чтобы самка дарга жила с человеком. И это ещё одна тема для разговора.
— А твоя Гупа… Она из мирных даргов?
— Из мирных, — отвечает Халип Адыль Аяз Оглы.
Сказал — и всё, закрыл тему и замолчал. Но Горохов отставать от него не собирается, он хоть уже и не работает в Трибунале — ну, скорее всего, — но привычка собирать информацию никуда не делась.
— А кто ей половину головы отстрелил?
Вот теперь Оглы на него взглянул прежде, чем ответить:
— Солдаты.
Одно слово, и… он опять закрывает тему. Но Горохов не собирается сдаваться, мало того, он чувствует, что эта тема чуть-чуть — чуть-чуть, — но задела попутчика; кажется, Гупа для Аяза не безразлична, и уполномоченный пытается вызвать в нём реакцию:
— Чёртовы животные, полбашки пулей снесло, а она не сдохла. Вот бы людям так.
Оглы, кажется, не слышал его последней фразы, он только указывает в стекло рукой:
— Вон у того бархана, в конце… сворачивай на запад.
Солнце уже садится, но его света ещё вполне достаточно, чтобы заставить Горохова жмурить глаза, даже затемнённое лобовое стекло не помогает, и он надевает свои дорогие очки. И ещё почти полчаса ведёт машину на запад. Молча.
А через полчаса, когда солнце окончательно спустилось за горизонт, Аяз говорит ему:
— А теперь снова надо ехать на юг.
Андрей Николаевич делает так, как он просит, и, раз местный уверяет, что дарги тут не опасны, включает все фары, в том числе и те, что расположены на крыше кабины.
Теперь, после долгого молчания, он решает возобновить их, если так можно выразиться, диалог и спрашивает:
— Так почему ты не взял с нами Мишу? Места в машине хватило бы.
Аяз даже не поворачивает головы к нему, так и смотрит перед собой.
«Молчишь?».
Это его молчание уполномоченному уже надоело. А тут как раз хорошая ровная поверхность между двумя небольшими барханами образовалась, и уполномоченный давит на газ, набирая скорость. Пятнадцать километров на спидометре, двадцать… двадцать пять…
Андрей Николаевич бьёт по тормозам.
В машине тормоза отменные, спасибо старому товарищу; сам Горохов спокойно сидит на своём месте, крепко держась за руль, а вот Аяз слетает с сиденья и валится на панель. Он удивлённо глядит на Горохова: это что было? Но тот даже не поворачивает головы в его сторону, он спокойно включает первую передачу, начинает набирать скорость. Пыль, густое облако догоняет машину, и теперь клубится в свете фар, а уполномоченный просто ведёт вперёд грузовик, а когда Оглы усаживается на своё место, он спокойно произносит:
— Так почему ты, Халип Адыль Аяз Оглы, не захотел взять с нами своего старого друга?
— Мандухай мне не друг, — отвечает ему Аяз. И в этим словах наконец послышались Горохову хоть какие-то эмоции.
«Ну вот… разговор и налаживается потихоньку».
— А он считает тебя своим другом, — замечает Андрей Николаевич.
— Пусть считает, — отвечает Аяз и, похоже, собирается закончить беседу, но Горохов снова спрашивает:
— Ну даже если и не друг, почему не взял, в степи опытный человек никогда помехой не будет.
И Аяз тут и отвечает с заметной неприязнью:
— Он холуй Церен, нечего ему тут вынюхивать.
Эмоции. Вот этого Горохов и ждал, вот теперь и начинался у них настоящий разговор.
— Нечего? К нему, между прочим, два раза Иван приезжал от Церен, два раза с ним серьёзно разговаривал, всё хотел выяснить у него, как тебя найти. Но Миша ему ничего не сказал.
— А кто этот Иван?
— Я его не знаю, — признаётся уполномоченный. — Но сдаётся мне, что лучше тебе с ним не встречаться.
Кажется, Оглы с ним на этот счёт согласен, и Горохов продолжает:
— А ты, я смотрю, Церен не любишь, да, Халип Адыль Аяз Оглы?
— А ты её знаешь? — в свою очередь интересуется Аяз.
— Немного, — врёт уполномоченный.
— Церен тварь, ни одному её слову верить нельзя, — выдаёт с неожиданной для него эмоциональностью Оглы.
«О, так обиженно обычно говорят мужички, которых бросила баба». Андрей Николаевич про себя усмехается и развивает тему, умышленно спрашивает грубо, ещё и посмеиваясь противно:
— Слышь, Халип Адыль Аяз Оглы… а ты её, это… имел, да?
Оглы теперь глядит на него с нескрываемым презрением, но уполномоченному плевать на это, он поглядывает на собеседника, продолжая мерзко ухмыляться:
— Ну, имел, да? Она баба что надо. Шикарная.
— Держись от неё подальше, она не шикарная, она хуже паука, она сожрёт тебя, — говорит Горохову Аяз и добавляет многозначительно. — Если уже не сожрала.
— Ну, пока что я тут, — отвечает уполномоченный беззаботно, но эта его беззаботность только маска, на самом деле он внимательно слушает и обдумывает каждое слово этого странного человека. И тут же, пока разговор не затух, пока эмоции ещё ослабляют внимание и контроль собеседника, он задаёт следующий вопрос:
— Слушай, а почему ты просил Мишу привести к тебе человека конченного?
— Чего? — не понимает Оглы.
— Ты Мише говорил: чтобы сходить за веществом нужен человек, которому нечего терять, — подсказывает Андрей Николаевич и добавляет: — Или ты о таком его не просил?
Нет, отказываться от своих слов Халип Адыль Аяз Оглы не стал, он просто немного уточнил:
— Нужен человек смелый и опытный. Который не испугается в последнюю минуту и дойдёт до конца.
— А, — понимает Горохов, — значит, есть чего пугаться, да?
— На самом деле — нет, — заявляет Оглы. — Сначала страшно, там всё страшно, но потом ты поймёшь, что тебе ничего не угрожает.
— Там — это где? — уточняет уполномоченный, вдруг понимая, что, возможно, это один из главных вопросов, которые он задавал в своей жизни.
Тут Оглы снова замолкает. Но уж теперь-то Андрей Николаевич не собирается отступать.
— Я нашёл немного вещества, оно вытекало из… ну, из таких чёрных труб, конических, похожих на деревья. Они выходили из земли. И там ничего не было страшного, кроме страшной жары. А что страшного там, куда ты меня ведёшь? Давай, Халип Адыль Аяз Оглы, рассказывай, я должен знать.
— Ты нашёл патрубки, через которые подземная первожизнь выходит на поверхность питаться солнцем, — пояснил ему Оглы. — А я отведу тебя в дом первожизни, в резервуар. Там её очень много. То место… Я называю его Блок, там она живёт.
— А что это такое вообще? — продолжает расспросы Горохов.
— Я не знаю, — огорчает его Халип Адыль Аяз Оглы. — Я думаю, что это то, без чего невозможна жизнь вообще, — он продолжает, но его речь полна сомнений. — Наверное, из этого пришлые создают новых животных… — Оглы делает паузу. — Даргов тоже…
— Даргов? — переспрашивает уполномоченный.
— Да, там их много… — говорит Аяз и, глядя на выражение лица собеседника, усмехается. — Не бойся, они для тебя не опасны, ну, сам увидишь.
«Ну ладно, посмотрю. В принципе, бояться мне нечего: что этот Оглы может с меня получить, если заведёт в засаду? Только грузовик, пару бочек топлива и несколько хороших стволов. В принципе, улов неплохой — для обычного бандоса… Вот только не похож он на простого бандита. Слишком хорошая у него кожа, чтобы охотиться на грузовики».
— Северяне и Церен обещают за вещество неплохие деньги, — продолжает уполномоченный.
— Не связывайся с Церен, отдай первожизнь северным, — рекомендует Халип Адыль Аяз Оглы. — Церен подлая, у неё все мысли только о новом теле, хочет вечно молодой быть, она столько людей на свои корпуса и обновления перевела.
«А не ты ли для неё этих людей по всей пустыне собирал?».
— А всё равно рано или поздно первожизнь понадобится, одной протоплазмы для вечной молодости мало, — продолжает Оглы.
«Ну допустим. А вот откуда тебе-то про это всё известно, дружок? Эх, нету тут баб северных, они бы из тебя всё вытянули!».
Горохов слушал его и сразу обдумывал сказанное, и при этом успевал ещё управлять грузовиком, ведя его среди песчаных волн ночью. Ещё и успевал замечать, как мало тут саранчи… Мало трупного мотылька… Всего живого мало. Он уже обдумывал следующий вопрос, как вдруг Аяз произнёс:
— Подожди… Стой. Остановись тут.
Андрей Николаевич сразу выжимает педаль тормоза, и колёса, поднимая пыль, перестают крутиться: всё, встали. Горохов не глушит двигателя и не выключает фар, ждёт: ну, что дальше?
Халип Адыль Аяз Оглы открывает дверцу кабины и выскакивает из неё, не надевая респиратора; он начинает подниматься на ближайший бархан.
И остановившись там в темноте ночи, так и стоял несколько минут.
«И что он там делает?».
Андрей Николаевич пытался рассмотреть своего проводника. Но это было непросто, Горохов понял лишь, что тот смотрит куда-то на юг или на небо. А когда Аяз вернулся в машину, он указал Горохову в сторону юго-запада:
— Нам туда.
И уполномоченный сменил направление движения.
«Что он там в темноте мог разглядеть? По звёздам, конечно, ориентироваться можно — умеючи; но это только в том случае, если ты знаешь точно, где находишься сейчас. Если стоишь у знакомой каменной гряды, или не меняющего места холма, или, например, развалин населённого пункта. Даже пара приметных термитников может быть хорошей топографической точкой отсчёта. Но что он смог разглядеть тут среди барханов, сплошных песков, которые меняют свой узор ежедневно? — это было Горохову абсолютно непонятно. Впрочем, пока он не собирался как-то прояснять этот вопрос. — Едем на юго-запад? Ладно, как скажешь».
⠀⠀
Конечно, у него была куча вопросов к Оглы, но уполномоченный, когда-то хорошо освоивший теорию допроса, понимал, что сейчас давить на Аяза не нужно, после первой «беседы», в которой Андрей Николаевич был откровенно настырен, «пациенту» нужно дать время привыкнуть к новой форме отношений. Дать ему понять, что его желания тоже учитываются, чтобы перейти на новый уровень доверия. Вот тогда уже можно будет начать говорить, что называется, по душам.
К тому же ему, после трёх часов за рулём, было немного не до того; всё-таки ночная дорога в барханах требует повышенного внимания, а значит, утомляет. Хоть за всё время он не увидел в свете фар ни следов даргов, ни следов сколопендр, всё равно время от времени прикасался к цевью винтовки, как бы успокаивая себя. А ещё мысленно упрекал Мишу, который, пока он спал, выкурил у него столько сигарет. И теперь Горохов терпел, понимая, что сигарет ему на обратный путь точно не хватит, даже если курить по три штуки в день.
А степь тут была, ну, если не совсем мёртвой, уж точно не очень и живой. Первое время редко какая саранча или трупный мотыль влетали ему в лобовое стекло. Он сметал живность со стекла «дворниками» и не особо волновался о грязи на стекле. Но вот ближе к утру, после четырёх часов, когда Халип Адыль Аяз Оглы уже то и дело клевал носом на ровных участках дороги, в стекло полетел мотыль. Насекомых, которые летели на свет фар, стало заметно больше. Это Горохов отметил. И появление насекомых немного, но бодрило его.
«Хоть что-то, кроме нескончаемых гор нетронутого песка. Правда, откуда они тут? Кругом же ничего живого нет. Где они находят себе трупы для пропитания?».
Горохов, признаться, начинал выдыхаться понемногу: последнее время из-за руля почти не вылезал; хорошо и спокойно спал только на конспиративной квартире, пока ждал своего начальника; а ещё в машине прекрасные и расслабляющие двадцать восемь градусов, как тут держать себя в руках? В общем, к семи часам, на рассвете, он понял, что нужно остановиться.
Аяз сразу вытащил с задней панели кабины большой свёрток, в котором было мясо. Стал резать его плохим, сильно сточенным ножом на длинные куски.
Мяса варана — очень качественная и дорогая еда, по сытности уступающая только разве что крахмалу или яйцам термитов. Ну а по вкусу… тут ей равных не было. Оглы не экономил эту роскошь, раскладывал куски на пластике: "бери, дорогой Горохов".
Мясо было прожарено идеально, в некоторых местах тепло едва тронуло его, но в тех местах оно было самым нежным. Вот только запекали его в песке и не очень заботились о герметичности посуды, песок иной раз хрустел на зубах. Да и просолено оно было неважно. Либо готовящий не любил соль, либо у неё её было очень мало. В общем, соль и сушёный и истолчённый чеснок уполномоченный достал из своего рюкзака. И это пришлось Аязу по душе, и тогда Горохов понял:
— Мясо Гупа пекла?
— Угу, — сразу кивнул Оглы. Он ел некрасиво, жадно, почти не жевал, посыпал солью длинные, сочные куски, отправлял их в рот и глотал, не разжевав как следует.
И тут Горохов снова начал:
— А ты видел пророка?
— Угу, — ответил Аяз и стал сыпать соль на новый кусок.
— А кто тебя с ним познакомил? — Горохов старался придумывать вопросы, на которые трудно отвечать однозначно. — Как ты смог до него добраться?
— Я работал на них, старался, они были мною довольны, один раз привёз им сразу девятерых на переработку… Они были довольны, говорили, что я лучший сборщик… Илья, есть там у них один такой, сказал, что пророк знает о моём усердии и хочет со мной поговорить, — вспоминал Оглы.
— Он тебя не удивил? — интересуется уполномоченный.
— Удивил, — отвечает Аяз. — Он выглядел как парень восемнадцати лет… Пророк, о беседе с ним мечтают сотни и сотни людей, а ему всего восемнадцать лет, и глаза он прятал за тёмными очками, хотя мы сидели в комнате, в которой было мало света.
— Да, — согласился Горохов, и продолжил плести свою паутину: — Сотни людей им верят. Я знал людей из их секты… Как ты думаешь, почему им верят?
— Как почему? — Оглы удивился, он даже перестал пожирать мясо. — Они дают людям надежду. Люди видят, что, если стараться и усердно на них работать, можно получить новый корпус. Корпус, который не стареет и почти не болеет. Это и есть обещание будущего.
— А откуда у них эта технология? — продолжает Андрей Николаевич.
— Пророки… — Аяз снова солит длинный кусок мяса. — Они встретили в пустыне Отшельника, кажется, это был караван переселенцев, что бежал от даргов на север… Ну, я такую версию слышал. И этот отшельник показал им какой-то блок с оборудованием, который они теперь называют Первый Храм. Ну и научил их пользоваться им. А потом показал ещё пару таких блоков.
Горохов как раз видел один такой блок, за рекой напротив Полазны, даже был в нём.
— Это же были блоки пришлых? — уточняет он.
— Ну а чьи ещё? — соглашается Оглы.
— Откуда же Отшельник знал, как работает это оборудование? — продолжает интересоваться Горохов.
И на этот вопрос Аяз, кажется, отвечать уже не хочет, он начинает сворачивать пластик, на котором лежит мясо: всё, завтрак закончен. Нет-нет, уполномоченный так просто его отпускать не собирается.
— Слышишь, Халип Адыль Аяз Оглы, так кто такой этот Отшельник?
Но Оглы молчит и упаковывает мясо, и тогда Горохов говорит вместо него:
— Он ведь из пришлых, — и добавляет: — Видел я их оборудование, оно всё… не наше… Там всё не такое, как у нас… Там без объяснения не разобраться.
Он думал, что это удивит проводника, но тот невозмутимо завернул мясо и положил его на полку для багажа. И лишь потом согласился:
— Да, он пришлый, — и добавил чуть погодя: — Он ушёл от них и стал помогать людям.
— А чего это он ушёл от своих? — продолжал интересоваться Горохов. Линию «стал помогать людям» он даже и развивать не хотел.
— Как я понял, он был не согласен со своим местом, он рассчитывал на большее, но ему не позволяли сменить должность. И он решил уйти от своих.
А вот это была уже интересная информация, дающая ключ к следующей ступени, и уполномоченный продолжил:
— А ты, что, виделся с Отшельником?
Вот теперь Аяз посмотрел на него с удивлением: что за глупости?
— Нет, я его никогда не видел.
— А откуда же ты знаешь, что он был недоволен отведённым ему местом у своих? — Горохов смотрит на своего собеседника внимательно, глаз не отводит. Ловит каждую его эмоцию, что может отразиться на лице. И даже как будто помогает Аязу ответить на этот вопрос: — Это ты просто так думаешь? Это твои домыслы?
Но Оглы не ведётся на эту его подсказку и отвечает:
— Мне пророк рассказал.
И тут уполномоченный идёт на дискуссионный «конфликт», один из проверенных приёмов в теории допроса. Он улыбается собеседнику и говорит ласково:
— Ты врёшь, Халип Адыль Аяз Оглы, никакой из пророков не мог тебе этого рассказать, — на самом деле Горохов не может знать этого наверняка, может, и взаправду об этом Аязу рассказал пророк, но уполномоченный блефует, и блефует уверенно. — Никто из пророков не знает о том, почему Отшельник ушёл от своих.
И тут Андрей Николаевич начинает понимать, что его блеф удался: глаза Аяза стекленеют, он словно пропадает из кабины грузовика, оставив тут только телесную оболочку.
— Аяз, Ая-а-аз, — трясёт Горохов его за плечо. — Ты можешь мне ответить, откуда ты знаешь про причину ухода Отшельника от своих? Ну, можешь?
И тот наконец, словно пробуждаясь, отвечает уполномоченному:
— Нам надо ехать.
— Нам надо немного поспать, — говорит ему Горохов, — вон там, кажется, неплохие камни, там тень.
И Аяз ничего ему возразил.
«Раньше я думал, что он что-то недоговаривает. Теперь ясно, что он не говорит ничего. В общем, с ним нужно держать ухо востро».
Горохов ставит машину в тень каменной гряды, выставляет самые малые обороты, чтобы только хватало на кондиционер, откидывает спинку сиденья и устраивается спать.
Халип Адыль Аяз Оглы не говорит ему при этом ни слова. Он сидит, как и сидел, и то ли дремлет с открытыми газами, то ли думает о чём-то.
«Вот и прекрасно».
Лучше, конечно, было бы сейчас ещё немного проехать, а в самую жару, с десяти утра и до шести вечера, отстояться где-нибудь в тени, но Горохов и вправду вымотался. Он выпивает пол-литра воды и за секунду засыпает.
Кто же мог подумать, что к четырём часам дня температура перевалит за шестьдесят? Термоизоляция на крыше кабины — и та горячая, на песок смотреть невозможно, он кажется белым даже через затемнённое лобовое стекло.
«Кто бы мог подумать… Ты и должен был думать. Вон стрелка термометра двигателя уже приближается к красной зоне. Как бы не закипел. А ведь уровень жидкости в радиаторе после отдыха проверял… Просто температуры тут такие, что транспорт на них не рассчитан!».
Он снова отпускает педаль газа, чтобы не греть двигатель ещё больше. Машина тащится по пустыне со скоростью в десять километров в час. Меньше всего ему хочется сейчас «закипеть» и остаться без кондиционера. Ведь в кабине и с кондиционером сейчас около сорока.
Уполномоченный снова обливает себе грудь водой. Немного льёт на темя. Точно так же ведёт себя и Оглы. За последние два часа они не сказали друг другу ни слова. Так и едут, переводя воду; слава Богу, её у них предостаточно. Но Горохов решается:
«Нужно остановится, чтобы не «закипеть».
И, найдя первую неплохую тень у большого камня, под который можно встать, направляет туда грузовик.
Ему жуть как не хотелось выходить на улицу, но он хотел открыть капот, увидеть, что с мотором всё в порядке. Горохов одевается, надевает всё по правилам, закутывается сразу, тут уж никаких вольностей быть не может. Время пять, но градусник показывает шестьдесят четыре. Солнце ещё необыкновенно жгучее. Тут получить солнечный ожог можно буквально за пару-тройку минут. Он глушит двигатель, кондиционер может поработать полчасика и на аккумуляторе, аккумулятор у него в машине лучший из тех, что можно было найти в Соликамске. Уполномоченный сразу надевает респиратор, очки, перчатки и лишь тогда открывает дверь. Одежда держит температуру кабины, ветра нет, и он идёт и открывает капот.
От двигателя идёт дым, но его совсем немного, прокладка качественная, пусть чуть и прогорает, но продержится ещё дней пять запросто. И у него есть пара запасных. Радиатор — не притронуться, но и это нормально. Шестьдесят четыре в тени — значит, на солнце всё раскаляется до ста. В общем, грузовичок ещё терпит, крепкая всё-таки машинка.
Он пока не закрывает капот, путь так постоит, и идёт смотреть скаты. И…
Горохов видит что-то у подножия скалы. Что-то… чего в пустыне быть не должно. Это какая-то чёрная… какой-то… нет, не камень… какой-то чёрный пластик, присыпанный песком и пылью.
Человек, в чьи должностные обязанности всегда входил сбор информации, не может пройти мимо того, чего в песках ещё не видел.
«Кто-то тут что-то строил? И кто же? Это какие-то шланги, что ли? Конструкции? Животное? Да нет… Ну какое животное?!».
Он присаживается рядом и стволом обреза тычет в пластик. Пластик твёрдый, вот и всё, что он понял из первого опыта. Тогда уполномоченный начинает аккуратно сгребать с пластика песок.
Ему потребовалось всего несколько движений, и он понял, что перед ним. То были уродливые ступни, отдалённо похожие на человеческие. Горохов начинает руками сгребать песок. И перед ним раскрывается вся картина.
Дарг.
Присел тут, у скалы, и сдох. Мотыль не успел его сожрать до того момента, как он высох. Видно, присел утром, а когда настала ночь и мотыль полетел жрать, он уже был твёрд, как пластик. Ну или присыпан песком.
В общем, теперь он был непригоден даже для трупного мотылька.
Выяснять, отчего сдох этот дарг, Горохов не стал. Пуля, или болезнь, или старость… Чёрт с ним.
Горохов идёт смотреть колёса. С колёсами всё в порядке, скаты не подраны, он старается, бережёт резину, объезжает острые камни. Давление колёса держат. Обойдя машину, он закрывает капот и залезает в такую приятную «прохладу» кабины.
Оглы оборачивается к нему и спрашивает:
— Что ты нашёл там, возле камня?
— Дарг. Дохлый. Высохший.
А Халип Адыль Аяз Оглы ему тут и говорит невозмутимо:
— Дальше их будет больше.
«А, это чтобы я не удивлялся».
— Понял, — кивает уполномоченный. И добавляет: — Постоим тут часик-другой, мотору остыть нужно.
Аяз снова смотрит в стекло и словно не слышит уполномоченного.
⠀⠀
Оглы его не торопил. Ну что ж, у Горохова появилось ещё некоторое время, чтобы поспать. И только к семи часам вечера они наконец поехали дальше. Перед этим они ещё раз поели, Андрей Николаевич долил топлива в бак и выпил воды, чтобы не останавливаться ночью. И когда машина отъехала от скальной гряды, он наконец достал одну из своих немногих сигарет.
Но не проехали они и часа, едва солнце коснулось горизонта, как Аяз его попросил:
— Останови машину.
Это были редкие слова от попутчика, и уполномоченный без лишних расспросов выполнил его просьбу. И Халип Адыль Аяз Оглы снова влез на бархан и снова стал таращиться куда-то… Сначала глядел на юг, потом на юго-восток. Так и стоял минута за минутой, не надевая очков. В принципе, солнце уже садилось, но Горохов без очков вылезать из машины не рискнул бы даже сейчас.
«Оглы, конечно, не дурак… нет, не дурак, но меня он всё равно считает тупым… В который уже раз демонстрирует мне эти танцы с бубнами, какой-то волшебный ритуал поиска в песках нужного места. Ну что это… К чему он таращится куда-то целых пять минут? Ничего он там разглядеть не может. Если было бы что разглядывать невооружённым глазом, увидел бы сразу. Что это всё? Глупая показуха или… Или он пытается меня запутать? Чтобы я без него второй раз не нашёл это место?».
Винтовка Аяза так и стоит прислонённая к панели, он не берёт её, когда выходит из машины, и Горохов, наклонившись, взяв её в руки быстро осматривает: оружие в ужасном состоянии; он вытаскивает магазин и уже по его весу определяет — магазин снаряжён не полностью. Уполномоченный бросает взгляд на стоящего на бархане проводника и начинает один за другим выдавливать патроны из коробки. Так и есть, оружие не снаряжено полностью, в магазине было всего одиннадцать патронов из двадцати. Он дёргает затвор, и из патронника вылетает ещё один патрон, а затвор…
На смазку село столько пыли, что силы возвратной пружины не хватит, чтобы вернуть затвор на место.
«Как он вообще стреляет из такого оружия? Как он охотится на варанов?».
Андрей Николаевич сваливает патроны в «подлокотник», что находится рядом с рычагом передач, чуть применив силу, возвращает затвор винтовки в нормальное положение, а саму винтовку снова ставит к панели точно так, как она стояла.
Когда Аяз вернулся в машину, он указал новое направление:
— Нам туда.
— Туда? — переспросил его уполномоченный. И в его вопросе был подтекст: ты серьёзно? Мы почти всю дорогу ехали либо на запад, либо на юго-запад, теперь же ты предлагаешь ехать на юго-восток.
— Да, туда, — подтвердил проводник с этой своей раздражающей невозмутимостью. Все эти подтексты, сарказмы и сомнения уполномоченного он полностью игнорировал.
«Вот почему он не взял Мишу, — стал догадываться Горохов. — Он не хочет, чтобы кто-то лишний знал, где находится место. Миша опытный охотник, скиталец по пескам, может запомнить дорогу, я тоже могу, вот он и меняет в который раз направление. Дурак. Не знает, видно, что я не хуже Шубу-Ухая ориентируюсь в песках, жаль, конечно, что ночью едем, днём я бы больше запоминал, но у меня на всякий случай, помимо хорошей памяти, есть ещё и секстант. Если я выберусь отсюда, то точные данные места я буду знать».
А пока Горохов молча ведёт машину и заодно думает, как начать с Халип Адыль Аяз Оглы новый разговор по душам.
Но время шло, грузовик не спеша пожирал километры, и уполномоченный отметил, что с момента их выезда, за ночь, день и ночь, со всеми остановками и сменами направлений, они прошли больше двухсот двадцати километров.
«Если бы шли по прямой, а не болтались из стороны в сторону… — Горохов прикидывает, — получилось бы километров сто шестьдесят. Наверное».
А через ещё через час, когда машина перевалила через «хвост» одного длинного бархана, фары грузовика высветили…
Три дарга торчали на крутом подветренном склоне бархана, один из них — иссушенный старик с седой шевелюрой, а двое других сидели на корточках, почти касаясь ягодицами песка. Те двое были либо молодые дарги, либо женщины, уполномоченный не рассмотрел; он сразу нажал на педаль тормоза и, как только машина остановилась, воткнул первую заднюю передачу, чтобы уйти обратно за бархан, но тут Аяз проявил неожиданную сноровку, он быстро заговорил:
— Нет… Не нужно.
«Не нужно?».
Горохов выжал сцепление и поставил рычаг на нейтралку. Он поглядел на Оглы, а потом взял винтовку.
— Нет, подожди, — Халип Адыль Аяз Оглы чуть наклонился и дотянулся до его руки. Вцепился в рукав. — Не нужно этого, они нам не опасны.
Но для Горохова эти уверения были не очень убедительны:
— В степи есть несколько правил, — сухо заметил он, тем не менее рукава из пальцев Оглы не вырывал. — Одно из них касается этих…
— Ты только патроны потратишь зря, — продолжал Аяз, — Они скоро умрут сами… Поехали дальше.
Это не в правилах уполномоченного; ну, Гупу он не стал убивать — ладно, она вроде как одомашненная, но этих-то отпускать было точно нельзя. Тем не менее он поставил винтовку на место. Так как это был хороший повод к разговору и так как он видел, что Аяз неравнодушен к даргам, он спрашивает:
— Оттуда ты знаешь, что они скоро умрут?
При этом Андрей Николаевич не торопится включать передачу и ехать дальше, машина так и стоит на месте, урча мотором и освещая щурящихся существ на бархане белым светом своих фар.
— Сильные уходят отсюда сразу, а это всё не получившиеся образцы. Ошибки. Они бродят тут везде и умирают, многие высыхают, как тот, которого ты нашёл у камней, других съедают… — и он повторяет слова, которые уже говорил: — Дальше их будет больше.
— Больше… — повторяет уполномоченный. Он думает, как продолжить беседу. — Значит, их тут кто-то делает?
Но Аяз так и не расположен к рассказам, он наконец убирает свою руку от Горохова и произносит почти просяще:
— Поехали, — и добавляет: — Ты всё увидишь сам.
— Ну хорошо, — Горохов нехотя соглашается, и грузовик наконец трогается с места.
И тут Халип Адыль Аяз Оглы его точно не обманул: в течение одного часа езды им встретились два одиноких дарга, один дарг-подросток и ещё одна самка дарга, и во всех случаях они просто сидели на скате барханов, не пытаясь спрятаться, щурились от света фар и как будто чего-то ждали. Безвольные, аморфные…
«Не бродят они по пескам в одиночку, — думал уполномоченный, вспоминая тех сильных, яростных и жизнелюбивых существ, с которыми ему до сих пор приходилось встречаться в пустыне. — Да, скорее всего это не жильцы».
Ещё не было четырёх часов утра, когда Халип Адыль Аяз Оглы снова просил его остановить машину. Признаться, Андрей Николаевич был этому рад. Во-первых, ему самому нужно было выйти из кабины и хоть чуть-чуть размять ноги, а во-вторых, он уже хотел есть. И тут, когда Оглы снова полез на четырёхметровый бархан, уполномоченный вдруг решил пойти с ним. Влез на самый верх и остановился у проводника за спиной.
И едва повернул голову в ту сторону, в которую смотрел Оглы, увидал короткий и тонкий, едва различимый, всполох.
«Что за чертовщина?!».
Он стал приглядываться, понимая, что это ему не почудилось.
«Сезон воды давно закончился, откуда тут молнии?».
Он знал про сухие грозы, случалось в степи такое, но сейчас… Время для них неподходящее. И Халип Адыль Аяз Оглы так и стоит на вершине песчаной волны, глаз не сводит с юга.
И опять что-то полыхнуло вдали. На сей раз Горохов смог разглядеть, что это ровный и тонкий луч, за мгновение унёсшийся в небо. И тогда он снял свои дорогие очки. И тут же увидел следующий всполох. И на этот раз он даже разобрал оттенок луча. Свет был фиолетовый.
— Нам туда? — наконец спросил уполномоченный у своего проводника.
— Туда, — коротко ответил тот.
Горохов поглядел на звёзды и отметил для себя:
«Юго-юго-восток. Как подъедем ближе, координаты зафиксирую секстантом».
Когда солнце наконец показало свой край на востоке, они снова остановились. И снова Аяз захотел выйти и постоять на бархане. Горохов тоже хотел выйти с ним, но сначала он решил вытащить из тайника во фляге свой секстант. Теперь он уже не боялся показать этот прибор.
Вот только…
Андрей Николаевич был очень зол, он буквально взлетел на бархан к Оглы, раскидывая песок сапогами, подлетел к ничего не подозревавшему Халип Адыль Аяз Оглы и правой ногой ударил его. Удар был хлёсткий, отработанный и многократно испытанный в деле. Так он бил сзади людей, не ожидавших удара. Бил голенью, с оттягом, сразу под два колена. Даже очень сильный и опытный человек не устоит на ногах после такого, он рухнет на колени. И Оглы, не ждавший ничего подобного, рухнул на песок, и пока он приходил в себя от боли и неожиданности, уполномоченный уже одной рукой крепко держал его за шиворот, а другой подносил и упирал обрез ему в район шестого позвонка. И пока проводник не пришёл в себя, уже спрашивал:
— Где мой секстант?
— Кто? — не понял Аяз, морщась от уходящей боли и ещё не понимая, что происходит.
Уполномоченный только разозлился сильнее, ударил Аяза по затылку и прошипел сквозь зубы:
— Я теперь и без тебя доберусь до места, будешь извиваться, я просто нажму на спуск.
Горохов умел произносить подобные фразы, и у любого неподготовленного человека эти слова, крепкая рука сзади на одежде и горячие стволы страшного оружия, упирающиеся в шею, вызывали вполне ожидаемую реакцию. Оглы не был исключением, он, видно, не привык к подобному обращению и сразу стал успокаивать Андрея Николаевича:
— Слушай… Подожди… Послушай… Я скажу тебе…
Он был если не напуган, то в смятении, как раз как и нужно было уполномоченному, тот довольно сильно дёрнул его за одежду, как бы встряхнул и ещё сильнее вдавил стволы обреза в шею Оглы.
— Ты, недоумок, видно, ещё не понял, с кем имеешь дело, — произнёс он почти с яростью, чтобы усилить эффект, — Миша не объяснил тебе, кто я…
Тут Горохов сделал паузу, и Оглы успел вставить в их беседу слова, которые удивили уполномоченного:
— Я знаю, кто ты!
— Знаешь? — удивляется Андрей Николаевич. — И кто я, по-твоему?
— Ты какой-то знаменитый убийца, которого ищет Трибунал.
— Что? — теперь Горохов удивляется ещё больше. — И кто же тебе это сказал? Откуда ты про это узнал тут, на краю земли, про меня и про Трибунал?
— Прапорщик с Семнадцатой заставы. Волошин. Он, когда давал мне радиограмму… он сообщил, что меня ищут какие-то люди. Один, говорит, бродяга, который меня знал, это он имел в виду Мандухая, я сразу понял, что это он, а про тебя Волошин сказал, что ты выдаёшь себя за простого охотника, но, судя по всему, ты тот самый знаменитый убийца, которого ищет Трибунал и который хочет спрятаться тут у нас, на юге.
— О, и почему же ты согласился встретиться с таким опасным убийцей, как я? — спросил Горохов, так и не отпуская одежду Аяза.
— Потому что… — Халип Адыль Аяз Оглы продолжал сбивчиво, — потому что я понял, что вас прислала Церен… Она уже дважды присылала людей искать меня. Люди были опасные… И я подумал, что я помогу вам взять первожизнь, и тогда вы… она… отстанет от меня. И больше не будет присылать людей.
— А что было с теми людьми, что приезжали до нас? — спрашивает уполномоченный.
— Одних выгнал отсюда Волошин, — сразу отвечает Оглы, — а вторые уже не стали заезжать на Семнадцатую заставу, проехали мимо, стали искать меня в песках. Я прятался от них, как мог, потом нашёл их машину, у них мотор сломался, и Гупа нашла их в песках.
— И добила? — догадывается Горохов.
— Да.
— А почему же ты согласился встретиться со мной и Мишей? — не отстаёт от него Андрей Николаевич.
— Мандухай… Мы с ним работали в этих местах в молодости, он их знает, поэтому Церен его сюда и прислала, он знает мои укрытия, он хороший следопыт, он мог меня найти, а ещё ты… Волошин сказал, что если сводки из штаба не врут, то ты самый опасный человек в степи, что ты в одиночку убивал целые банды. Я подумал, что Гупа с тобой может и не справиться. Я подумал, что лучше отведу тебя туда, ты зайдёшь в Блок, возьмёшь первожизнь и отвезёшь её Церен, и она наконец отстанет от меня.
Всё это звучало… правдоподобно. Зная Люсичку, он вовсе не удивлялся, что некоторые люди могут её по-настоящему бояться. Но у Горохова была ещё пара вопросов, и он не отпускал Аяза и не убирал от его позвоночника обрез.
— А почему ты не взял с нами Мишу?
— Он… — начал Оглы, — он ничтожество. Он всё расскажет Церен, расскажет, как найти Блок, он как будто её раб, и тогда она сама будет знать, где взять первожизнь.
«И ты тогда окажешься не нужен».
— А я? — продолжает Горохов. — Я ведь тоже могу ей рассказать.
— Нет, ты умный… — это было похоже на лесть, но Халип Адыль Аяз Оглы тут же пояснил свою мысль: — Зачем тебе говорить обо мне и Блоке кому-то, тем более такой сколопендре, как Церен? Она, если поймёт, что может и без тебя найти Блок, она тебя уберёт, чтобы ты не рассказал о Блоке северным. А если никто знать об этом месте не будет, если тебе опять понадобится первожизнь, мы опять с тобой за нею сходим, просто ты будешь мне платить немного… за сопровождение.
И это звучало вполне разумно. Да, разумно… Этот Халип Адыль Аяз Оглы знал, как правильно подбирать слова и казаться логичным.
«Ну допустим!».
И тогда Горохов задал последний вопрос из тех, что интересовали его именно в этот момент:
— Ну ладно, пусть так, а где мой секстант?
И тут Оглы поворачивает к нему голову, глядит на Горохова снизу и говорит:
— Я не знаю, что это такое.
И самое удивительное, что Халип Адыль Аяз Оглы не врёт ему. Уполномоченный всегда чувствовал ложь, у него было что-то вроде детектора под кожей, обмануть его мог только умелый лжец, лжец профессиональный, такой же, как и он сам; и на этот раз и в словах, и в мимике собеседника заслуженный сотрудник Трибунала не почувствовал и намёка на обман.
«Кажется, он не врёт».
⠀⠀
Дело было в том, что фляга, в которой уполномоченный держал свой драгоценный секстант, всегда висела у него слева, и когда он садился за руль, он ставил её в удобную полость в двери, слева от себя. А Оглы всю дорогу сидел на пассажирских местах, то есть справа от него. И даже когда Горохов спал, он спал прямо за рулём, просто отодвинув водительское сидение, и, чтобы добраться до фляги, Халипу Адылю Аяз Оглы пришлось бы перелезть через него. Нет, это было невозможно, так как теперь, в условиях повышенной опасности, Андрей Николаевич спал очень чутко и моментально реагировал на любое движение.
Последний раз он пользовался прибором ещё в логове у Аяза, после этого он его не видел. Но координаты, полученные тогда, Горохов помнил отлично. И теперь был уверен:
«Я смогу вернуться обратно и без секстанта… И без Оглы».
А ещё он понимал способ искать Блок в пустыне — лиловый луч, который в ночи видно за много километров. То есть эту его поездку, даже вернись он сейчас в точку выхода, уже нельзя было считать полностью проваленной.
А Аяз, кажется, и не думал на него злиться за тот небольшой допрос, он всё с тем же отрешённым видом уселся на своё место и всё так же смотрел вперёд, не произнеся за два часа езды ни одного слова.
И заговорил лишь тогда, когда уполномоченный сказал ему:
— Буду искать тень, — уже наученный вчерашней ездой, он не хотел ждать, пока на солнце у него снова начнёт перегреваться двигатель. — Вечером поедем дальше.
Как раз тут оказались хорошие камни, которые со стороны тени были сплошь устланы чёрным бархатным ковром. Это мотыль, падальщик, прятавшийся от поднимающегося всё выше солнца в тени. Сотни тысяч этих неприятных насекомых были верным индикатором самого прохладного места в округе.
Но Халип Адыль Аяз Оглы удивил уполномоченного, он, даже не взглянув на камни, возразил ему:
— Лучше нам ехать сейчас.
И когда Горохов удивленно взглянул на него, он пояснил:
— Мы уже недалеко. Блок будет через пару часов, там есть хорошая тень. Ты сходишь за веществом, а когда вернёшься, мы немного подождём и, когда жара начнёт спадать, поедем по холоду обратно. Сэкономим время.
«Ну если так…».
Да, наверное, так они смогли бы как следует выиграть во времени, и несмотря на то, что температура уже почти дошла до шестидесяти, Горохов повёл машину дальше.
«Надеюсь, техника выдержит».
Оглы ему дважды говорил одну фразу, и вот теперь слова стали обретать форму.
Почти сразу после скал, облепленных мотыльком, он увидал одного худого высокого дарга, тот шёл между барханов и тащил за ноги другого… Тащил на юг… Или мёртвого, или не подающего признаков жизни. Услышав мотор их грузовика, он выпустил ноги второго дарга, стал смотреть на машину, не отводя глаз. Скорее всего, он не видал такого чуда. Это был не опасный дарг. Он был истощён и без оружия. Горохов, рассмотрев его как следует, уставился на «дорогу» и проехал мимо. Оглы, кажется, и вообще не взглянул на дарга.
А ещё через некоторое время дарги стали попадаться всё чаще. То сидел какой-то прямо на самом солнце, то валялся около бархана, присыпанный песком. В общем, за час езды уполномоченный насчитал семерых.
«Дальше их будет больше».
Оглы не врал. Андрей Николаевич бросил на проводника быстрый взгляд. Нет, он ему не верил. Горохов не знал, что в голове у Халипа Адыля Аяз Оглы, но верить ему он не собирался.
«С ним нужно быть очень внимательным».
Горохов сам себя похвалил, вспомнив, что разрядил винтовку Оглы.
Иссушённые или еле живые дарги попадались всё чаще и после пятнадцати он перестал их считать, ему и без этого было за чем следить. Температура… Градусник показывал уже шестьдесят шесть.
«Даже боюсь себе представить, что тут будет к двум часам дня! — он смотрит на датчик температуры двигателя. — Ну вот… Через полчаса нужно будет искать тень и останавливаться».
Он хотел повернуть голову к Оглы, чтобы сообщить ему об этом. Но тут прямо перед ним, где-то далеко впереди, рассекая почти белое небо, из песков вырвался мощный, ещё более белый, чем небо, луч.
Это выброс был так скор, что и глазу, и мозгу едва хватило времени, чтобы его заметить и чтобы осмыслить. И тогда уполномоченный взглянул на проводника: ты тоже видел? А тот ответил ему на его молчаливый вопрос словами:
— Да, Блок близко. Через час доедем.
Так и вышло: раньше, чем через час, над барханами на фоне неба проявилось нечто белое, что своими чёткими прямыми углами резко контрастировало с мягкими линиями барханов.
«Сколько там в нём метров? Метров двадцать в высоту?!».
В Березняках тоже имелись дома в пять и шесть этажей, но тут, в раскалённой степи среди барханов, — и вдруг сооружение с идеальными углами и линиями.
Он ведёт машину вперед и с удовольствием любовался бы красотой здания, но его глаза то и дело опускаются к приборной доске: вода в радиаторе на грани закипания. И немудрено. Градусник показывает, что за бортом уже шестьдесят восемь в тени. И, словно поняв его тревогу, Оглы указывает рукой:
— Там, там можно поставить машину в тень.
И вправду, уполномоченный увлекся красотами огромного здания и датчиками на приборной доске и не сразу увидал бетонные навесы за барханами.
Он сначала не может понять, что там под этими навесами сложено, но когда подъехал поближе — понял. Там были сложены высохшие дарги. Они просто сложены в штабеля, словно большие, чёрные, уродливые куклы. Проезжая мимо этих штабелей в поисках свободного навеса, Андрей Николаевич замечает, что некоторые штабеля сложены аккуратно, ноги к голове, ноги к голове, и лежат в них мертвецы достаточно ровно. А вот других сваливали навалом, причём у некоторых отламывались конечности, которые валялись тут же. Горохов смотрит на Халипа Адыля Аяз Оглы вопросительно: может, пояснишь, что всё это значит? И тот, поняв взгляд уполномоченного, отвечает:
— Неудачные образцы. Их будут по новой перерабатывать, — он немного молчит и добавляет: — Ну, я так думаю.
Но Андрей Николаевич и сам об этом догадался, его интересует другой вопрос:
— А зачем всё это?
И тут Оглы поражает его ответом:
— Сам спросишь… — он кивает на здание. — Иногда они выходят снизу, чтобы пообщаться. Может быть, и к тебе выйдут. Я не знаю точно, но ко мне один раз вышли.
— Пришлые? — догадывается уполномоченный, и сразу в нём включается сборщик информации. — Или боты? Сколько их было, какие они были? Как вы общались? — у него были и ещё вопросы, но он понял, что нужно остановиться и послушать Аяза.
— Их было двое, и на людей они не похожи, может, и боты, но уж очень… Не такие как мы, но с руками и ногами. Говорят они на русском, скрипят как-то, но разбирать можно.
— То есть ты с ними говорил? О чём? — продолжает Горохов.
— Я тогда болел сильно, проказа меня изъедала, пара пальцев уже выгнулись и закостенели, и я измучился, всё время пил обезболивающие… И, конечно, попросил у них лекарство, — Халип Адыль Аяз Оглы протягивает к Горохову абсолютно здоровые пальцы: на, смотри, и намёка нет на болезнь. — Одна инъекция, сделали тут же… И всё, здоров был через месяц. Вообще весь здоров… Лишь зубы те, что выпали, не выросли, а так — волосы… всё, всё стало как в молодости.
— И за что же такая щедрость? — интересуется Горохов, как раз загоняя раскалённый грузовик в тень под бетонный навес, где не было сушёных чёрных тел, и выключая едва уже не кипящий мотор. — Что потребовали взамен?
— Ничего… Никакой щедрости, просто попросили больше никогда в Блок не заходить. Сказали, что теперь у них моя ДНК имеется и больше я их не интересую, — объяснил Оглы. — Сказали, если ещё раз зайду… всё.
Уполномоченный молчит, обдумывая только что услышанное, а Оглы говорит ему:
— Мы приехали. Ты у цели. Когда откроется дверь, пойдёшь по большому коридору, там будет немного темно, ни на что не обращай внимания, ничего не трогай, иди на свет. Большой резервуар с первожизнью будет в большом зале под большим стеклом, там светло и очень жарко, градусов восемьдесят или больше, торчать там долго не нужно, там кожа на лице, на шее начинает гореть. Но потом всё пройдёт, когда уйдёшь оттуда.
— Резервуар? — удивился Андрей Николаевич. Он с трудом себе представлял резервуар, в котором могло быть много вещества.
— Да, там её много… Будешь её зачерпывать, не снимай перчаток, первожизнь биологически активна, сразу начинает разъедать кожу.
Горохов несколько секунд молчит, а потом произносит:
— Ты раньше всего этого почему-то рассказывать не хотел, зато теперь разговорился… Давай-ка начнём всё с начала… Так как, ты говоришь, дойти до большого зала с резервуаром?
Нет, конечно, он и не думал, что эта краткая консультация поможет ему избежать всех неожиданностей и опасностей, но про то, что он мог хоть как-то предвидеть, в чём мог предугадать какую-то опасность, об этом он должен был спросить и переспросить проводника.
«Если бы этот урод соизволил разговаривать со мной всю дорогу, можно было бы этого аврального допроса избежать».
Но, как говорится, лучше поздно, чем никогда. И Андрей Николаевич всё-таки надеялся, что ещё не поздно. Впрочем, оттягивать дел он не любил. Взялся — делай, не тяни. Опасно? Так вся твоя жизнь — сплошная, концентрированная опасность.
— Ладно, — наконец произносит он. Берёт баклажку и долго пьёт из неё. И вправду, Оглы не врал, вода у него отличная, без намёка на какие-то привкусы или на известковый осадок. Он выпивает литр, не меньше, ещё примерно литр выливает себе на грудь и на плечи. Закон физики гласит, что процесс испарения всегда сопровождается понижением температуры. Потом он закрывает баклажку — её он собирается взять с собой — и лезет к себе в рюкзак. Достаёт из него меднабор, вытаскивает стимуляторы и на всякий случай обезболивающие. Всё прячет себе в карманы, добавляет патроны, две мощные гранаты, а ещё достаёт дозиметр-прищепку, цепляет его на воротник пыльника. Ну, делает ещё кое-что необходимое. А когда берёт винтовку и собирается уже выйти из кабины, молчавший всё время его сборов Халип Адыль Аяз Оглы вдруг говорит:
— С винтовкой ты внутрь не войдёшь.
Это меняет дело. Уполномоченный очень, очень не любит ощущать себя безоружным. Он молча смотрит на проводника: ну-ка, объясни? И Оглы говорит ему:
— Ворота, пока у тебя винтовка, — не открываются.
— У них там металлодетектор?
— Не знаю. Кажется, нет, винтовку я оставил, а пистолет был при мне, — признаётся тот. — Но вон там, видишь, перед стеной стоит такая тумба, на ней кнопка. Ты на неё нажимаешь, и ворота открываются, а если ты с винтовкой — сколько ни дави, ничего не откроется.
«Ладно, посмотрим».
Впрочем, это понятно, будь он из пришлых, и сам бы к себе людей с такими стволами не пускал. Винтовка, конечно, вещь с точки зрения боя роскошная, но и с тем, у что у него есть, в помещении он сможет себя показать. Обрез, револьвер, пистолет, пара гранат… Не так уж и мало для замкнутого пространства. На всякий случай он достаёт из рюкзака двухсотграммовый брусок пластида. Взрыватели и пульт контроля у него во фляге.
«Лишь бы с остальным пустили. А там уж как-нибудь…».
Халип Адыль Аяз Оглы смотрит на его приготовления очень внимательно. Он, кажется, удивлён увиденным. А Горохов, проверяя револьвер, про себя усмехается:
«Да, вот так-то, дружок. Вот так готовится к делу, по твоей же классификации, самый опасный человек в степи».
⠀⠀
Он вылез из кабины, не произнеся ни слова; время слов закончилось, теперь пришло время дела. Просто взял одну трёхлитровую баклажку с водой, винтовку и свою флягу. Всё остальное нужное было в бездонных карманах его пыльника или в глубоких карманах галифе. Уполномоченный просто открыл дверь кабины и, не попрощавшись, вывалился на адский жар со всеми вещами. Хорошо, что машина была под навесом. Но раскалённый воздух даже тут сразу окутал его иссушающим зноем. Хотелось сразу вернуться в прохладную кабину, но Горохов уже приступил к работе. Вернее, к последним приготовлениям перед основной работой.
Сразу к тумбе, что торчала из земли на расчищенной от песка площадке, он не пошёл. А полез в ремонтный ящик, что был под кузовом рядом с одним из баков. Оттуда он вытащил специальный ключ, а ещё пластиковую коробочку с запасными свечами. Коробочку он спрятал к себе в карман, а потом пошёл и открыл капот. Уполномоченный не доверял Халипу Адылю Аяз Оглы, и поэтому, присев на горячее железо, стал со знанием дела выкручивать свечи зажигания. Он выкрутил две и принялся за третью, когда появился Оглы. Он был, как всегда, без очков и респиратора. Проводник заглянул под капот и, увидав, что происходит, удивлённо спросил:
— А что ты делаешь?
— Ну, знаешь… — начал Горохов абсолютно серьёзным тоном, — ты мне очень понравился, Халип Адыль Аяз Оглы. И я решил, что хочу продолжить знакомство с тобой, — уполномоченный уже выкрутил третью свечу и стал крутить последнюю, — поэтому я хочу выйти из этого милого домика с веществом в кармане и увидеть свой грузовик — ну и тебя, конечно.
Но Оглы уже всё понял, он попытался схватить Горохова за руку.
— Э, да ты что?
Но Горохов ловко вырвался и усмехнулся:
— Тихо, тихо, Халип Адыль Аяз Оглы… Ты же говорил, что мне ничего не угрожает, что я выйду оттуда, и ещё до темноты мы с тобой отсюда уедем.
Но всё благодушие, всё спокойствие уже испарились из этого человека, он снова схватил Горохова за кисть руки.
— Отдай свечи!
Схватил сильно. До сих пор этот человек казался уполномоченному крупным, но каким-то рыхлым и безвольным, человеком, которому по большому счёту всё равно и который просто не хочет ни о чём с ним говорить. Но Андрей Николаевич ошибался. Аяз держал его руку, словно тисками сжимал. Он не собирался её выкручивать, скорее держал очень крепко, а когда Горохов попытался вырвать руку, он схватил и другую.
— Пожалуйста, верни свечи.
— Подождёшь меня тут… Ты же говорил, что мне ничего не угрожает, а значит, я вернусь, и мы спокойно отсюда уедем. — повторял уполномоченный, пытаясь освободиться от рук Аяза.
— Ничего не предрешено! — выдыхал Халип Адыль Аяз Оглы, — Ты можешь там остаться, а мне нельзя заходить в Блок, меня там дезинтегрируют, а пешком мне до моих укрытий не дойти.
Но уполномоченный рисковать не собирался, он не хотел выйти из здания и понять, что Оглы уехал, а ему остаётся только присесть рядом со штабелями сушёных даргов и тоже высохнуть.
— Грузовик мой, — ответил уполномоченный и, поняв, что просто так от проводника не оторваться, он чуть оттолкнул его и, поскольку тот упёрся для противодействия толчку, дёрнул его на себя, опустив голову вниз, чтобы лбом встретить лицо противника. Дорогие очки Горохова слетели с лица…
«Лишь бы были целы», — мелькнуло в голове у Андрея Николаевича. Но сейчас ему было не до них, на всякий случай у него были запасные, дешёвые.
А удар вышел неплохой, но Халип Адыль Аяз Оглы, что называется, не поплыл, но Андрею Николаевичу удалось вырвать из его «клещей» свою левую руку, и сразу он наносит акцентированный удар ему снизу вверх, под правый локоть, под правое ребро в печень. Может быть, и не очень сильно, но достаточно точно. Удар в печень — не шутка. Пусть даже и не такой сильный, как хотелось бы. Общий спазм брюшины сразу передёрнул тело Оглы, и ноги у него чуть подкосились. Он немного нагнулся вперед. Теперь руки Горохова были свободны, он хватает Халипа Адыля Аяз Оглы за голову и резко дёргает её вниз, встречая правым коленом. Вот этого удара Оглы уже перенести на ногах не смог, он валится навзничь на присыпанный песком бетон. Его рот открыт, а глаза крутятся в орбитах, словно у наркомана. Он раскачивается в попытках встать. Это даже не нокдаун, это нокаут. Но Горохов не дожидается, пока он придёт в себя. Уполномоченный поднимает свои шикарные очки с земли, осматривает их, надевает. С ними всё в порядке. Он берёт винтовку, поднимает баклажку с водой. Всё, пора заняться делом.
— Ты не лежи тут долго без фуражки — схлопочешь тепловой удар, — говорит он, вешая винтовку на плечо. — Лезь в кабину, там кондиционер, аккумулятора хватит ещё минут на сорок. Не скучай тут без меня.
Уполномоченный, не дожидаясь ответа, выходит из тени на обжигающее солнце и идёт к бетонной тумбе, что торчит на расчищенной от песка площадке перед огромной стеной Блока.
Он не может рассмотреть на тумбе никаких кнопок. Пока не подходит ближе. «Кнопка» — это и не кнопка, в общем-то, это всего-навсего просто кусочек бетона, торчащий чуть выше общей плоскости тумбы. Горохов, не раздумывая, прикасается к этому выступу. И ничего не происходит. Никаких ворот в огромной стене перед ним не открывается. И тогда Горохов, вспомнив слова Оглы о винтовке, снимает оружие с плеча и приставляет его к тумбе. «Ну а теперь?».
Он снова нажимает на выступ на тумбе. И под ним как будто едва заметно дрогнула земля. А перед ним… Почти в половине стены огромного здания у основания появляется чёрная щель, и эта щель растёт, открывая проход величиной в полздания.
«Да, кажется, с винтовками туда и вправду не пускают».
Он не собирается экспериментировать и оставляет своё оружие на страшном солнце, а сам идёт к открывающейся чёрной пасти огромных ворот. И останавливается у самого входа.
Наверное, это было что-то нервное, но на самом пороге здания, к которому он стремился почти неделю, его начинает разбирать кашель. Приступ приходит внезапно. И проходит весьма не сразу. Ему потребовалась почти минута, чтобы выплюнуть из себя все кровавые сгустки.
«Будем надеяться, что у пришлых здесь нет камер слежения и они всего этого не видели».
Горохов выпивает воды и надевает респиратор.
Оглы и тут не соврал, там, уже внутри здания, есть такая же бетонная тумба, как и у входа.
«Значит, можно и выйти отсюда».
Только после этого он переступает «порог» здания и входит в Блок.
И ещё до того, как огромные ворота за ним стали опускаться, он услышал очень знакомый и очень неприятный щелчок. Не узнать этот звук он не мог.
«Вот зараза!»
Так щёлкает дозиметр; пока щелчок был единичный, возможно, тут чуть повышен фон. И тут из дозиметра доносятся ещё три щелчка, один за другим.
Как бы там ни было, торчать тут истуканом резона не было. Вот только после того, как за ним опустились ворота, света стало мало, и Горохов снимает свой дорогой «Спектр» и прячет очки в нагрудный карман пыльника. Вот, так лучше.
Он сразу замечает рядом с собой… да нет, повсюду… тёмные овальные баки, а к ним тянутся провода, провода, или, может, это тонкие трубки, есть, правда, и толстые. В прошлый раз, когда он был на базе пришлых, так с такими же проводами и трубками были ванны, в которых кого-то выращивали. Андрей Николаевич не сомневается, что в этих баках тоже кого-то производят. Да, именно производят, только в отличие от прошлого комплекса в этом всё развёрнуто по-крупному, в промышленных масштабах.
На всех баках светятся полосочки-индикаторы, эти полосочки и есть главный источник света. А прибор измерения радиационного фона снова начинает щёлкать, он словно напоминает ему: пока ничего страшного, но просто стоять тут не надо.
Да, не надо. Ещё и жара тут нестерпимая. Он глядит на градусник: семьдесят один! А справа от него, в месте, где не было овальных баков с трубками, какие-то кучи; он приглядывается и понимает: это аккуратно сложена пара сотен сушёных даргов.
«Приготовили на переработку. Не попасть бы в эту кучу. В общем… нужно идти; как там говорил Оглы — дорога пойдёт вниз и в конце будет свет. Вон он, кажется».
Тут Андрей Николаевич открывает баклажку и выливает себе на плечи и голову немного воды.
«Ну всё, стоять и тянуть время… даже и причин нет».
И он двинулся вдоль бесконечной череды баков, на ходу, скорее машинально, чем обдуманно, откидывая полу пыльника и взводя курки на обрезе. На всякий случай. Потом он трогает револьвер и потряхивает левой рукой: на месте ли пистолет в рукаве? Когда всё его оружие оказывается там, где оно и должно быть, ему становится легче.
«Ладно, как-нибудь выберемся…»
А дорога между баками и вправду с уклоном, идти вниз легко. Было бы легко, если бы с каждым сделанным шагом дозиметр не трещал всё чаще, всё настойчивее.
Он останавливается и смотрит назад, смотрит на тумбу с кнопкой.
«Надо было сразу проверить, откроются ли ворота».
Но возвращаться назад — нет, Андрей Николаевич снова идёт вниз мимо бесконечных баков. Теперь пошли баки побольше, полоски на них светятся иные. А впереди, внизу, уже отчётливо видится большое светлое пятно.
Снова трещит дозиметр. Да, чем ниже он спускается, тем чаще раздаются щелчки. Он уже не сомневается: когда он спустится в светлый зал к резервуару, там радиационный фон будет превышать норму — вот только насколько?
Он глядит на термометр и невольно замедляет шаг.
Семьдесят три!
Это реально жарко. Даже для него. Он переключает в респираторе вторую скорость, теперь нагнетатель загоняет в маску воздух быстрее, теперь он чуть прохладнее окружающего. Да, так ему дышится полегче. А главное, у него ещё есть одно положение, тогда респиратор будет загонять воздух ещё быстрее, но встроенный в маску аккумулятор на третьей скорости долго не протянет. Поэтому пока так.
«Так, растягивать это удовольствие что-то не хочется. Нужно закончить всё побыстрее».
Он заставляет себя ускорить шаг и уже через минуту может разглядеть, что вход в светлый зал весь… Сначала он думает, что там, вокруг входа, собралось большое количество чёрных труб. Они извиваются, укладываются в петли, расползаются от света во все стороны, там же, среди чёрных труб, возвышаются большие баки, которые в два раза выше тех овальных баков, что он видел на входе и на спуске. Он не сомневается:
«В этих кастрюлях растят кого-то крупного».
Он снова машинально откидывает полу пыльника и снова трогает пуля. Наличие хорошего оружия, проверенного и мощного оружия его всегда успокаивало. И он снова прибавляет шаг. И тут, когда Андрей Николаевич подходит ближе, он узнаёт эти чёрные… трубы! Уполномоченный видел их, он принял их тогда за остовы каких до черноты, до углей обгорелых деревьев, с которых он собрал своё первое вещество.
«Оказывается, это трубы, в тот раз зачем-то поднявшиеся на поверхность».
Ладно, надо идти, и он идёт, хотя счётчик-прищепка на воротнике пыльника уже не умолкает, трещит, трещит и трещит… Горохов даже не хочет глядеть на его экран. Он и без этого знает, что фон уже превышен. И значительно. А тут ещё уполномоченный почувствовал, что ему жарковато. Мягко говоря. Он кидает взгляд на термометр.
Семьдесят шесть. Впрочем, ничего удивительного, Оглы говорил ему, что в зале будет жарко. Он для этого и воды с собой взял запас.
Андрей Николаевич наконец подходит к большому проёму без двери. Тут он снова вспоминает про свои очки, так как свет из зала буквально слепит его, и это при том, что он ещё туда даже не вошёл. Горохов надевает свой «Спектр», снова открывает баклажку и снова выливает на себя немного воды.
Теперь ему ясно, откуда тут столько света. Сначала он подумал, что потолка просто нет, но потом понял: над огромной залой лежит большое стекло. Кое-где на нем виден песок, ветер туда нанёс. Сам зал неровной, округлой формы, и стены тут из того самого «горелого» материала, что и чёрные трубы перед входом. Солнце через стекло проникает в зал, тут очень светло, а ещё, едва он сюда вошёл, дозиметр перешёл на новый уровень оповещения. Теперь он издавал не щелчки, теперь гудел ритмично с интервалом в несколько секунд. Горохов уже знал, что тут, в этом зале, фон представляет опасность для здоровья.
Семьдесят семь!
Нужно было искать резервуар, но вот как раз резервуара в зале не было. Посреди зала был какой-то бортик, типа борт небольшого бассейна глубиной в полметра. Этот бассейн с бортиком располагался как раз под самым солнцем, что проникало в зал через стеклянную крышу. Но вот только в бассейне ничего не было, он был абсолютно пуст.
«Наврал, что ли, Оглы, где тут резервуар?».
Горохов ставит наполовину пустую баклажку на пол рядом со входом и идёт дальше.
⠀⠀
Он бы и не догадался поискать в бассейне, но ведь Оглы говорил ему, что вещество будет в большом светлом зале. И он приближается к огороженному полуметровым бетонным бортиком пространству. И…
Это и был резервуар. И вещество было в этом бассейне за бортиком. Просто оно было очень чистое, абсолютно прозрачное и не давало никаких бликов, поэтому издали этот открытый резервуар казался пустым.
А на самом деле за оградой из бетона была масса вещества. Оно занимало сантиметров двадцать от глубины в полметра.
«Да тут его вёдрами можно черпать. Оглы болван, дал мне эти склянки».
Горохов лезет в левый карман пыльника, там рядом с тяжёлой гранатой лежит коробочка с пробирками. Он достаёт её, встаёт одним коленом на бортик резервуара и, раскрыв коробку, достаёт первую пробирку.
Он погружает её в вещество, и оно само, реально само протекает в стеклянную ёмкость. Теперь у Горохова нет сомнений: это оно, то, за чем охотилась сумасшедшая Кораблёва, гробя своих людей, то, о чём так мечтала хитрая и злобная Люсичка-Церен. Это Реликт.
Он прячет первую пробирку и достаёт вторую, потом третью, ему нестерпимо жарко, термометр показывает уже восемьдесят один. Дозиметр перешёл на новый, ещё более тревожный уровень оповещения, но Горохов продолжает заполнять пробирки, оторвавшись лишь на секунду, чтобы перевести переключатель нагнетателя респиратора на последнее, самое последнее положение.
Андрей Николаевич, заполняя последнюю пробирку, вдруг думает, что у него там, у входа в зал, осталась баклажка. Если из неё вылить оставшиеся там полтора литра воды да зачерпнуть ею вещества…
В принципе, ему кажется, что у него должно хватить сил на эту операцию, а вода у него ещё во фляге есть, полная фляга, и на всякий случай у него есть таблетки от перегрева, да и стимуляторы имеются. В общем, идея не кажется ему невыполнимой, ну а жара с радиацией… Не так уж всё ещё и страшно…
Он, пряча последнюю пробирку в коробочку, поднимает глаза: где там его баклажка с водой?
Горохов замирает… Нет, это были не дарги. Кожа тех, кто стоял в пятнадцати метрах от него, тоже была тёмной. Но она была скорее серой, чем коричневой. Эти тоже были без одежды, но они были другими. Только у одного из них были какие-то признаки пола, четверо остальных были явно бесполые. И головы у бесполых были круглее, чем у того, что имел какой-то бугристый выступ в паху. А в руках или в лапах трое из круглоголовых держали какие-то блестящие стержни. Это был либо отлично отшлифованный металл, либо зеркальное стекло, разобрать Горохов не мог. И, естественно, он откидывает полу пыльника и выхватывает обрез. Курки оружия взведены, в правом стволе картечь, в левом пуля.
«Чёртов дозиметр. Из-за него я не слышал, как они подошли».
Ну и, конечно, адская температура повлияла на его восприятие.
Но он не стреляет, так как тот, у которого есть признак пола и чуть удлинённая, а не круглая голова, поднимает трёхпалую конечность и скрежещет:
— Стой, Горохов. Не предпринимай агрессивных действий. Мы тебе не враги!
Тем не менее, все те, кто припёрся сюда с зеркальными палками, все трое, как один, едва он показал оружие, подняли и направили эти свои блестяшки на него.
«Ну, в лапах у них точно не игрушки».
Но он был заинтригован, и поэтому, не опуская своего обреза, держа длинноголового на прицеле, поинтересовался:
— Кажется, ты меня знаешь? Не напомнишь, при каких обстоятельствах мы познакомились?
— Мы не знакомы, — дребезжал имеющий пол. Теперь было ясно, что он у них тут главный. — Но мы знаем о тебе и следим за тобой.
— Как интересно! — Горохов не врал, первое смятение от их бесшумного и неожиданного появления прошло, и теперь он изучал этих существ. — Так вы и есть те пришлые, которые испортили нам всю планету?
— Нас тоже можно считать пришлыми, — загадочно скрежетал главный, а остальные всё ещё направляли на уполномоченного эти свои блестящие палочки. А ещё Горохов вдруг разглядел, что в то время, когда у длинноголового открывается рот, ещё над полостью рта, на месте носа, открывается небольшое овальное отверстие, и, как показалось уполномоченному, именно из него и происходит этот скрежет, в котором, впрочем, можно распознать слова.
«Там у него резонатор, что ли?».
И Андрей Николаевич продолжил их разглядывать, а этот с дыркой над губой продолжает:
— Но вернее будет называть нас творениями и старательными слугами наших Создателей, которых вы как раз по праву и именуете Пришлыми.
— Так вы, как вас звать-то, тут, получается, не главные? — уточнил уполномоченный.
— Можешь звать нас старательными слугами, — прошелестел старший из пришедших существ.
— М-м… А ты, значит, старший из слуг?
— Один из управляющих. Я Четвёртый модуль-организатор. Со мной модуль-генетик и пять модулей-техников. И мы все рады, что встретить тебя Модуль-Концепт доверил нам.
«А уж как я-то рад … кстати… их тут пятеро, а где шестой?».
Он хотел обернуться, но побоялся выпускать из вида этих старательных слуг, уж больно ему не нравились те самые блестящие палки в их странных лапах без суставов. Счётчик Гейгера, закреплённый на воротнике у Андрея Николаевича, пиликал не унимаясь, сообщая ему, что поражение радиацией с каждой минутой возрастает. Ему было жарко и уже хотелось пить, но сильнее жажды был его интерес. Перед ним стояло существо, которое могло ответить на многие и многие его вопросы, и не только его.
— Значит, вы обо мне знаете, — начал он, — и знали, что я к вам приду? Интересно, кто вам об этом сказал? Или это секрет?
— Женщина, знающая тебя, обещала, что уговорит тебя к нам прийти, — кажется, для модуля с продолговатой башкой это секретом не являлось. — И она не обманула наших ожиданий. Мы были рады, когда наш привратник сообщил нам, что слуга женщины, тебя знающей, привёл тебя к нему.
— А привратник… — догадался Горохов, — это тот тип, что остался за воротами на улице?
— Да, он служит нам, — уверенно ответил модуль-организатор.
«Ах тварь… Вот почему он кинулся драться за свечи? — тут до Горохова стал потихоньку доходить весь ужас сложившейся ситуации. — Это гнида знала, что я быстро из этого заведения не выйду. Ну, не просто так они меня ждали, чтобы дать набрать вещества и сразу отпустить! Блин, а где же их шестой?».
Андрей Николаевич быстро оборачивается назад, но за своей спиной на всём большом пространстве он никого не видит и снова поворачивается к модулю-организатору:
— А как звали ту женщину, что обещала вам меня… доставить?
— У неё было много имён и много корпусов, — отвечал ему модуль. — Но ты её, безусловно, знал. Она была о тебе высокого мнения. Мы тоже о тебе высокого мнения.
— И зачем же я вам? — спросил Горохов.
— У тебя высокий потенциал, — продолжал скрипеть длинноголовый. — Твои биологические возможности высоки, выносливость и реакция для твоего вида просто рекордные, твой уровень интеллекта достаточно высок, и мы готовы предложить тебе взаимовыгодное сотрудничество, у нас есть чем тебя заинтересовать.
— И чем же? — почему-то Горохова не сильно интересовало то, что мог предложить ему чей-то старательный слуга. И теперь, задавая эти вопросы, он просто тянул время. Оценивал обстановку.
— Ты получишь новый корпус с почти полным сохранением твоей личности, — ответил ему модуль. — Молодость, повышенная выносливость, высокая плодовитость.
— Но всё это на пятнадцать лет? — вспомнил уполномоченный проблемы адептов секты.
— Нет, в твоём распоряжении будет полный биологический цикл, — и тут Четвёртый модуль-организатор зашёл со своего главного козыря: — Мы имеем возможность посодействовать тебе в получении звания комиссара. Считай, что оно у тебя в кармане.
— У меня проблемы в трибунале, — заметил ему уполномоченный.
— Мы знаем об этом, и это преодолимые проблемы; женщина, знающая тебя, в курсе, как их разрешить, — уверил его модуль. — А ты после биооптимизации вернёшься и займёшь подобающее тебе место.
«После биооптимизации…».
И тут словно пазл собрался в его голове. Вернее, все ранее разрозненные факты вдруг стали нанизываться, как бусины на прочную нитку.
Его болезнь. Проблемы с коллегами. Люсичка с её советом обратиться к Мише. Миша и переход через горы. Миша и его бесконечные просьбы сходить за реликтом. Привратник Оглы, не захотевший брать Мишу, так как Миша был тут уже не нужен, драка за свечи с Оглы, который понимал, что Андрей Николаевич из Блока быстро не выйдет, и даже пропавший секстант — всё, всё это теперь укладывалось в одну простую истину… Ему даже стало нехорошо от осознания этой простой мысли.
«Люсичка, тварь, если я выйду отсюда, а ты ещё жива… Но неужели проблемы с Поживановым — это тоже её рук дело?».
Ну нет, только не это, это уже ни в какие рамки не шло. Не могла эта сколопендра быть такой всесильной и изощрённой. А вот умышленно заразить его грибком — это было ей по силам, и Андрей Николаевич даже мог предположить, где это могло произойти.
«На лодке, где я был у неё в плену. Да, поэтому мне и дали уйти оттуда так легко».
В общем, ситуация складывалась так, что теперь выход уполномоченного из Блока с сохранённой личностью для Люсички-Церен ничем хорошим закончиться не мог. Впрочем, верить этому с говорящей дыркой вместо носа, что он сохранит ему его личность, Андрей Николаевич не собирался.
— Слушай, Четвёртый модуль-организатор, — начал Горохов, — а если я и вправду такой красавец, весь уникальный, может, отпустите меня с веществом без всякой вашей биооптимизации? Я и так буду с вами сотрудничать, если вы поможете мне занять место комиссара в трибунале.
— Решение о твоей оптимизации уже принято, уже подготовлена ёмкость и просчитан биоконтур вносимых изменений, но твои пожелания, если они, конечно, у тебя есть, будут учтены — в разумных пределах, естественно, — проскрежетал своей дыркой модуль.
— Вот даже как? Я могу попросить себе что-то особенное, но вот отказаться я не могу?
— Не можешь, — твёрдо сказал Четвёртый модуль-организатор. — Во-первых, ты будешь улучшен почти по всем показателям, а во-вторых, у тебя будет сформирован узел лояльности. Не волнуйся, ты будешь доволен своими новыми возможностями, а узла лояльности ты почти никогда не будешь чувствовать. Это всего-навсего цепь нейронных узлов в подкорке, оставляющая вероятность коррекции подсознательных решений.
«Знать бы ещё, что значат эти заковыристые слова».
Но вот кое-что сразу приходит на ум Андрею Николаевичу: он почему-то вспомнил одну девочку из Губахи, что работала в столовой, вернее, хитрого бота, который выдавал себя за девочку. Так вот… уполномоченный отлично помнил, как тот бот разнёс себе голову выстрелом.
«Интересно, узел лояльности работает именно так?».
Этот с дыркой над губами начал скрипеть ещё о чём-то, но Горохов его не слушал. Он почувствовал, что за его спиной кто-то есть, а это чувство его не подводило никогда. Доли секунды, всего доли секунды хватило ему, чтобы сделать быстрый шаг в сторону с уклоном и нажать на спуск…
Шестой модуль был как раз в шаге от него и тянул свою длинную конечность; вернее, он тянул к Горохову коричневую иглу длиною сантиметров в пятнадцать, и не повернись, не выстрели Андрей Николаевич, эта самая коричневая игла уже впилась бы ему в район шеи.
Баххх…
Тяжёлый жакан в упор разнес модулю голову просто в брызги, а всё, что осталось, картечь откинула назад; несколько капель тёмной субстанции попали на очки уполномоченному, но дело уже пошло, он успевает развернуться с шагом в сторону, поближе к бетонной стенке бассейна, и снова поднять обрез. Картечь на таком расстоянии сильно разлететься не успеет, но он знал, что одной порцией стальных шариков уложит как минимум двоих… Этого Четвёртого модуля-болтуна и ещё одного, что стоял рядом с ним…
Но нажать на спуск он не успевает…
Белый, с розовым отливом, тонкий луч скользнул рядом с ним. Горохов увидал, как один из тех модулей, что стоял с блестящей палочкой, держит её, направив в его сторону. А у него отнялась рука, и что-то слегка ударило его по голени.
«Что с рукой?!».
Он пошатнулся, и на него навалилось ощущение тошноты вместе с ощущением гари во рту. Но всё это ерунда, он не может стрелять, почему? Надо стрелять, его же сейчас убьют, но его рука не слушается его, она словно… он словно отбил или отлежал её во сне до такого состояния, что просто не может ею управлять.
— Не волнуйся, не волнуйся, не волнуйся… — как из какого-то чужого сна, доносится до него скрежетание модуля-организатора. — Не волнуйся и прекрати агрессивные действия. Твоя рука будет полностью восстановлена. Мы были вынуждены это сделать, ты разрушил нам ценный модуль.
До Горохова с трудом доходят его слова: Рука? Восстановлена? Его шатает, но он удерживается на ногах. Он опускает глаза… и не видит у себя правой руки.
Локоть, ещё немного рукава, а потом… обгорелый и почти ровный край материи.
Правой руки у него нет. Это очень странное ощущение, он всё еще чувствует, что она при нём, но он её как будто отлежал.
— Не предпринимай деструктивных действий, — скрежещет Четвёртый модуль-организатор. — Каждое твоё агрессивное действие будет соответствовать увеличению контура лояльности. Контур будет расширен. Это будет ограничивать твой личный выбор и твой функционал.
«Руки нет!».
Он почти не слышит эту тварь. Руки нет, как нет и крови, и даже боли, и тут уполномоченный опускает глаза вниз. Вот она, его рука, его перчатка, сжимает его обрез.
Едва-едва понимая, это от адской жары, которая тут царит, он смотрит на группку этих существ, и вдруг понимает, что скоро они уволокут его куда-то, бросят в один из сотни тех баков, что тут повсюду, и будут его разрушать, корёжить его гены, или что там они меняют. И постепенно Андрей Николаевич приходит в себя. И вдруг понимает, что ничего этого он… НЕ-ДО-ПУС-ТИТ…
Он, самый успешный сотрудник Трибунала, самый опасный человек пустыни, не собирается ни о чём договариваться с этими… старательными слугами.
«Я вам не старательный слуга, я всю жизнь служил людям, а не вставшим на задние лапы варанам-выродкам».
— Мне нужна вода, — наконец хрипит он, поднимает руку и указывает на баклажку, что так и стоит у входа в зал. — Вон там она.
— Нет, — скрежещет модуль-организатор. — Процесс оптимизации начинается с дегидратации организма, выпитая тобой вода только удлинит процесс.
Горохов прикинул: пять патронов в револьвере и целый магазин отличных пуль с зелёной головкой в пистолете, что лежит у него в левом рукаве. А рука… В принципе ему было всё равно, с какой руки стрелять.
— Так что, не дадите даже пары глотков? — хрипит он, опуская руку в левый карман пыльника. Так как раз лежит коробочка с наполненными реликтом пробирками. А ещё…
Отличная, наполненная кучей стальных шариков килограммовая граната-«единица». Она, если сработает, посечёт осколками и шрапнелью всех этих уродов, что стоят тут перед ним, вместе с их блестящими палками. Но и его самого заденет. Поэтому Горохов делает шаг к бетонному бортику резервуара. А сам большим пальцем руки находит кольцо на чеке.
«Да, надо встать поближе к нему».
— Нет, вода тебе сейчас не нужна, — твёрдо отвечает ему организатор.
— Ну, — невесело замечает Андрей Николаевич, а его большой палец в кармане находит кольцо гранаты, — и как с вами можно о чём-то договариваться? Вы даже воды не хотите дать, когда человеку плохо.
«Интересно, а сколько этих уродов тут вообще?».
Горохов прикидывает количество патронов, что взял с собой. А сам большим пальцем медленно тянет чеку, и та выходит из взрывателя почти неслышно.
⠀⠀
⠀⠀
⠀⠀
□□□□□□□□□□
Новый мир предъявляет людям новые требования. Требования эти настолько суровы, что только самые лучшие, самые выносливые и самые приспособленные могут выжить в этих условиях. Иногда лучшим из лучших приходится идти в рейд. И каждый раз никто не знает, кто из него вернется.
Контролёр-координатор номер 0041 Пограничного Участка 611, или же просто КК 0041 ПУ 611, был бы обескуражен, удивлён и даже ошарашен, не пройди он шестьдесят лет назад биомодернизацию. Теперь же в его психоконтурах подобных терминов не было, их заменял чёткий и сухой термин «дезориентирован». Именно этот термин он был готов написать в отчёте об этом деле.
Ему поступила Директива Первого Уровня, то есть приказ, который нужно выполнить незамедлительно и неукоснительно. Но приказ этот был совсем непонятен, в нём была всего одна строчка:
И всё! Ни пояснений, ни аннотаций, ни инструкций. Разве ДПУ так формулируют? Нет, никогда.
За всё время его функционирования это был первый такой случай.
Он не понимал, почему нет чёткой и развёрнутой директивы.
Ему требовались дополнительные данные. КК 0041 ПУ 611 посмотрел на прибывший объект ещё раз. И ещё раз не смог определить его функции. Ноги коленями назад, длинные голени, длинные бёдра, длинная стопа. Всё как у разведчика или, как его чаще называют, у «бегуна». Но у «бегунов» широкая грудь для мощных лёгких и двух сердец, а у этой модели грудь неширока. Зато заметно брюхо. Непонятно, зачем его сделали. Лицо маленькое, челюсть мелкая, слабая, неопасная. Глаза большие сетчатые, скорее ночные, нос — рудимент. Уши небольшие, неподвижные. Явно это была не поисковая модель, это и близко не «нюхач». У того нос вполовину лица, открытый, без ноздрей, похожий на бурые жабры протухшей рыбы, и большие, подвижные уши, которые слышат на тысячи метров. Круглосуточные глаза, которые видят и днём и ночью, и в пыль и в туман.
Тут такого и в помине нет. Конечно, эта модель и близко не была поисковой.
И уж тем более не была она и двухсоткилограммовой моделью стандартного «солдата». Моделью с тяжеленными крепкими костями, с дублированными системами жизнеобеспечения, серьёзным слоем твёрдого жира для высокоуровневой системы регенерации и с почти пустой, маленькой головой, так как у «бойцов» мозг был утоплен в крепкой грудной клетке.
Ни один из модулей, что был в распоряжении КК 0041 ПУ 611 и близко не походил на то, что прибыло.
У модели, что сидела перед ним почти неподвижно, голова была огромна, вернее, она была длинной, с вытянутым затылком. Передние конечности слабые, да и вся конструкция казалась какой-то хлипкой, не способной к большим перегрузкам. Она явно не была приспособленная к службе на границе.
Тем не менее КК 0041 ПУ 611 понимал, что перед ним не модернизация, не переделка из аборигена, как он сам. Это была серьёзная работа дизайнеров. Что называется: от начала. В этом не было сомнений. Но КК 0041 ПУ 611 и понятия не имел о предназначении этой модели.
Он ещё раз, с надеждой, заглянул в коммуникатор, но там ничего не изменилось:
Никаких новых данных не поступало. И тогда он спросил:
— Твой номер-регистр?
— Секретная информация, — сухо и скрипуче ответил объект.
Для КК 0041 ПУ 611 почему-то это уже не было неожиданностью. Он начинал привыкать к необычности этого задания.
— Твой позывной?
— Ольга? — ответил объект.
— Ольга? — КК 0041 ПУ 611 замер, теперь он опять был дезориентирован и ожидал пояснений.
— Ольга, — подтвердил объект, ничего не поясняя.
— Кто дал тебе такой позывной?
— Я выбрала сама, — скрипела модель.
Несколько секунд системы анализа КК 0041 ПУ 611 перерабатывали эту удивительную информацию прежде, чем он спросил:
— САМА? ВЫБРАЛА? У тебя что, есть органы размножения?
— Секретная информация.
«Секретная информация». Вся эта модель была сплошной секретной информацией. Модель выбрала себе позывной сама! Как такое могло произойти? Нет. Он ничего не понимал.
И никаких указаний по поводу операции! Всё нестандартно. И если анализировать, то это задание без всяких сомнений выходит за рамки его протоколов.
Может случиться, что в рамках выполнения подобного задания он возьмёт на себя функции не своего ранга. И зачем это ему?
И в случае ошибки или неудачи Старший Контролёр, ни секунды не задумываясь, отправит его в Биоцентр на переработку. А ему вовсе не хотелось стать «нюхачём» или «бойцом».
Он долго обрабатывал все данные, что получил. Не спешил, не хотел совершить ошибку. Ольга сидела перед ним на корточках, колени назад, как у саранчи, передние конечности сложены на узкой груди, и по-прежнему не шевелилась. Он мог бы сказать о ней, что она уродлива, то есть на вид нефункциональна, но он не знал её задач.
КК 0041 ПУ 611 решил не рисковать и сделал запрос. Он запросил дополнительной информации по этому заданию.
Конечно, в центре это могли растолковать как некомплектность, но лучше некомплектность в начале операции, чем её провал. Додумать эту мысль он не успел.
И секунды не прошло, как пришёл ответ:
«Первоначально отправленная информация окончательна. Приступить к выполнению задания немедленно».
Приступить к чему? Нет ни плана, ни, тем более, алгоритма решения поставленной задачи. Опять секреты. И опять дезориентация. Всё это дело каждым новым шагом ставило его в тупик.
Всё было неправильно. Во всём сквозил нестандартный протокол. Вернее, полное его отсутствие. Он не привык получать приказы, в которых не было чётко сформулированных задач и поэтапных шагов их выполнения. У него оставался только один способ выяснить, что делать. Единственный способ. Он обратился к модели:
— Что тебе нужно для выполнения задания?
— Укажите координаты ареала обитания оппонентов, — заскрипела необычная модель.
— Ближайший населённый пункт аборигенов отсюда в пятидесяти двух километрах на северо-северо-восток. В пойме реки Турухан. Это сплошные болота. Ты можешь функционировать в болотах?
— Я приспособлена к болотам. Но пятьдесят два километра это далеко, долго. Изыщите возможность контакта в пределах десяти километров.
«Изыщите возможность». Это легко сказать. КК 0041 ПУ 611 запустил систему анализа. У него были мысли на этот счёт. Он, конечно, болота знал хуже леса, но болота доходили до края вверенного ему участка, и он частенько соприкасался с болотными аборигенами. И после недолгого размышления он произнёс:
— Так далеко оппоненты не заходят. Смогу выманить их на дистанцию в двадцать километров отсюда.
— Приемлемо, — сразу согласилась модель.
— На это потребуется пять-шесть дней.
— Приемлемо.
— Я укажу тебе квадрат, где они будут через пять-шесть дней.
— Сколько их будет?
— Шесть-восемь.
— Приемлемо, — ответила Ольга.
"Приемлемо"! Это было глупое, высокомерное заявление. КК 0041 ПУ 611 чуть подумал и решил предупредить её:
— Оппоненты будут высокой степени опасности.
— Приемлемо, — беспечно скрипела она.
— Высокой степени опасности, — повторил он.
— Для тебя, — высокомерного заметила модель, даже не взглянув на него.
Жаль, что она не была его подчинённой, для такого поведения у него был специальный протокол. Сейчас он бы с удовольствием воспользовался им.
Впрочем, он не стал настаивать и развивать тему, но про себя подумал, что она ещё пожалеет о своей заносчивости:
— Нужна ли будет группа сопровождения? Огневая поддержка?
— Я рассчитана на автономную работу, — всё так же беспечно говорила она.
КК 0041 ПУ 611 всё меньше и меньше понимал, что происходит, и это начинало его тревожить.
— Связь? — спросил он, поднимая планшет и полагая, что и тут будет что-нибудь необычное.
Так оно и оказалось.
— Стандартный внутренний коммутатор. Диапазон волн стандартный. Режим радиомолчания.
«Радиомолчание». Этого следовало ожидать.
— Связь односторонняя, — продолжала Ольга. — Инициатор контакта — я. В случае, если я не выхожу на связь в течение трёх суток, и вы не видите моего индикатора, отправляете поисковый отряд. Остатки моей структуры должны быть возвращены в Центр. Пеленг — мой внутренний маяк.
Она ткнула когтем в экран его планшета.
— Я выгляжу так.
И тут же на планшете появилась серая точка.
— Ясно. Это всё? — спросил КК 0041 ПУ 611.
— Всё, — ответила Ольга. — Приступайте.
Последнее слово было одной из форм протокола директив. По сути, она ему приказывала. КК 0041 ПУ 611 не удивился и решил не оспаривать протокол. Только сделал пометку в записях для будущего отчёта. Она брала всю ответственность на себя. У него сохранилась запись их разговора. И это его устраивало. Это было единственной вещью во всём этом деле, которая его устраивала.
Ночь, двадцать пять градусов, звёзды. Удивительно, как хорошо бывает в степи. Ни пыльцы тебе, ни мошки, ни зноя. Саблин отключил электрику и скинул шлем, он болтался на затылке. Респиратор тоже стащил с лица, дышал полной грудью, этим замечательным прохладным воздухом. Только саранча стрекочет вокруг, летает в свете фар БТР-а[4], её так много, что стрёкот множества крыльев сливается в нудный, непрерывный гул. Она летит к дороге, вместе со степным пухом, со всех окрестных пыльных барханов, привлекаемая тучами пыли и шелестом электроприводов. Если бы не саранча, можно было бы думать, что ты в раю. Впрочем, Саблин так и думал, сидя на броне, облокотившись на ствол двадцатимиллиметрового орудия и покачиваясь в такт неровной дороге. Под ребристыми колесами скрипят пыльные наносы, маленькие барханчики, что за ночь собрал на дороге ветерок. Безмятежность. Движение и звуки убаюкивают. Так можно и заснуть, но спать нельзя, свалишься с брони. Такое бывало. Не с ним, конечно.
И вдруг зашелестели колёса, инерция качнула его вперёд, бронетранспортёр встал. Сразу, сзади его догнала пелена мелкой пыли. Саблин натянул респиратор.
И секунды не прошло, как остановились, а со второго БТР-а уже кричат:
— Аким, чего встали-то? Приехали?
— Сейчас, — кричит Саблин в ответ и стучит прикладом по броне. — Вася, чего стоим?
— Пост, — орёт водитель из кабины через открытый люк.
— Пост, — кричит Саблин назад в пыль.
— Сотника[5] на пост просят, — орёт мехвод Вася из БТР-а.
— Сотника на пост, — кричит Саблин назад.
«Сотника на пост, — отзываются дальше, и ещё дальше, и ещё, — сотника на пост».
А из темноты в свет фар выходит солдат в пыльнике, с винтовкой, в шлеме, открыто подходит к БТР-у и говорит:
— Товарищи сапёры, у вас сигаретки не будет, второй караул без сигарет.
Солдат молодой вроде совсем, и Юра ему отвечает с брони:
— А где ты, балда, тут сапёров увидал?
— А, так вы казаки, — солдат приглядывается к эмблеме на броне, — товарищи казаки, дайте сигаретку.
— А где ты, балда, тут казаков увидел, — кричит Зайцев.
Все на броне смеются, солдат стоит растерянный, светит фонариком на броню, а там и вправду две эмблемы казачья и саперная, смотрит молодой солдат на них, и не понимает, с кем говорит.
Юра лезет в карман пыльника достаёт смятую, почти пустую пачку сигарет, протягивает её солдату:
— На, и запомни, мы не просто казаки, пластуны[6] мы.
— Спасибо, пластуны, — говорит солдат, заглядывает в пачку, — что, всё мне?
— Бери-кури, до боя не помри, — говорит Юра.
Все опять смеются. Юрка — балагур.
— Зря, Юрка, ты его балуешь, — говорит старый казак-урядник[7] Носов.
У Носова это двадцатый призыв, он всё знает.
— Сигареты у него офицер отобрал, чтобы в карауле не курил.
— Да ладно, пусть покурит, — говорит Юра.
Тут из клубов оседающей пыли в свет фар выходит подсотник[8] Колышев. Идёт, разминая шею и плечи на ходу, подходит к солдату.
И вдруг далеко на юго-западе небо осветил всполох. Яркий. А потом ещё один. И ещё. И через шелест саранчи докатилось тяжкое: «У-ум-м-м. У-у-у-ум-м. У-у-у-у-ум-м-м-м».
— Двести десятые, — говорит Зайцев, с каким то неопытным злорадством.
Все смотрят в ту сторону.
Все на броне знают, что это значит. Так при взрыве освещают небо тяжёлые двухсот десятимиллиметровые снаряды.
— Они, «чемоданы»[9]. Век бы их не слышать, — говорит Юра, он встал на броне, смотрит на юго-запад, туда, где всполох за всполохом взрывы освещает небо.
— Вот туда и поедем, — говорит, наконец, Юра.
— Ну, а то куда же, — подтверждает его слова урядник Носов. — На аэропорт пойдём.
Все молчат, всё веселье сразу как-то кончилось. Все только смотрят на юго-запад. Но взрывы прекратились.
Здоровенная, в полтора пальца саранча со шлепком плюхнулась на шею Саблину, едва в панцирь не упала, он тут же прихлопнул её и с хрустом прокрутил меж шеей и ладонью, скинул её вниз с омерзением. Потрогал шею, нет вроде, цапнуть не успела.
Подсотенный с солдатом стоят и разглядывают что-то в планшете, и солдат рукой машет как раз на юго-запад. Офицер понимающе кивает, и они расходятся.
— Господин подсотник, куда нас? На аэропорт? — спрашивает Юра. Он так и стоял на броне, не сел ещё.
— На аэропорт, — сухо отвечает Колышев и уходит к грузовикам, в конец колоны.
— Эх, жизнь казачья, — Юра усаживается на своё место.
Солдатик так и стоит, курит у обочины, как БТР тронулся, он стал махать им рукой, но тут же пропал в темноте, как только выпал из света фар.
Колонна сворачивает на юго-запад. Идёт туда, где опять в чёрное небо рвутся огромные оранжевые всполохи. Колонна идёт на аэропорт.
⠀⠀
Это были не сны. Он не спал, когда всё это видел, просто иногда он закрывал глаза, и что-то давнее, почти забытое начинало крутиться в голове словно фильм. Даже самые глупые и ненужные мелочи, вроде большой саранчи, что он прихлопнул на БТР-е перед тяжёлой атакой, в которую они пошли той ночью. Редко ему вспоминалось что-нибудь хорошее. Как правило, война. Ведь хорошего у него в жизни было не так уж и много. Разве что семья. Семья — да. А остальное: война да тяжёлая работа, и непростая жизнь на болотах. Может, потому и приходили приятные видения так редко. Всё война, да война.
Он открыл глаза, глянул на термометр. Семи нет ещё, а уже тридцать три градуса. К десяти будет под сорок. Ветерок гонит лёгкую рябь, волны убаюкивающее шлёпают в дно «дюраля». Он стянул респиратор, принюхался. Вроде чисто, пыльцы нет. Без респиратора дышать легче, и не так жарко. Он чуть-чуть стравил газ. Холод растёкся внутри КХЗ[10]. Жара сразу отступила. Прохлада. Баловство конечно, так газ тратить, до зноя ещё три часа. Но иногда так хочется прохлады.
Справа жёстко и скрипуче зашелестел рогоз. Аким прекрасно знал отчего. Баклан, злой, хитрый и голодный, выплыл из рогоза на чистую воду, смотрит своим одним глазом. Думает, ищет чем поживится. Большой, матёрый, но видно изгой. Он тут без стаи. Поэтому не опасен. Аким просто поднял с банки[11] здоровенный дробовик в два ствола десятого калибра, показал ему.
Баклан — тварь умная. Что такое дробовик, знает. Смотрит своим одним глазом во весь лоб и нехотя забирается в рогоз обратно, бурчит что-то. Он всё время на этом месте крутится. Надо бы его убить давно, да Саблину всё патрона жалко.
И не успел он положить дробовик на место, как задрожала и соскочила леса с катушки, и полетела вводу, раскручивая её. Катушка запищала высоко. Тревожно. Аким левой рукой лесу схватил, да куда там, она скользила в рукавице, только грела её. Он быстро надел рукавицу на правую руку. Перехватил лесу двумя руками, и намотал её на руку, застопорил. Тут уж понял, что там, в воде, что-то серьёзное. Его так дёрнуло, что он с банки встал, пришлось сапогом в дюралевый борт лодки упереться, чтобы в воду не упасть. Так рыбина ещё и лодку дёрнула, не будь якоря — поволокла бы.
Это явно была не «стекляшка», даже десятикилограммовая прозрачная рыбина так дёрнуть не смогла бы. Налим! И немаленький. А рыбина дёргала и дёргала, то вглубь пойдёт к протоке, то к рогозу, то за коряги.
— Ты уж не сорвись, дорогой друг, — шепчет Аким, наматывая лесу на рукавицы. — Я тебя тут давно жду.
Рыбина сильна, но быстро выдыхается. Он подтягивает её ближе и ближе. И вот уже через серую воду, через верхний слой, наполненный прозрачно-жёлтыми амёбами, Саблин видит чёрную, как старая коряга, тупую морду. Налим. Как его к лодке подтянули, он стал биться из последних сил. Так старался, что лодка ходуном ходила. У Акима для такого случая стальной крюк есть с шокером. С трудом держа левой рукой лесу, правой он опустил в воду шокер. Один удар, треск, вспышка в воде, и налим замер. В радиусе метра ещё и все амёбы сварились. Жабры, Аким читал, когда в школе учился, что раньше у рыб были жабры. Теперь таких рыб не было. Он зацепил налима крюком прямо за голову, и с трудом втащил его в лодку.
Тот лежал огромный, в половину бревна, весь усыпанный пиявками, чёрный, страшный.
Снова в двадцати мерах заскрипел рогоз, снова из него выплыл баклан, поглядеть, что происходит. Аким опять поднял дробовик и пообещал ему:
— Ты доиграешься. Живёшь только из-за моей жадности.
Баклан обиженно гавкнул, потряс своим острым и твёрдым жалом, и снова ушёл в заросли.
Да, налим был очень хорош. Двадцать шесть, а то и двадцать восемь килограмм. Люди эту дрянь не едят, но вот свиньям только подавай. Четырём свиньям Акима такого красавца на три дня хватит, а если порубить его да перемешать с тыквой и со степной колючкой, так и на неделю. Ещё он в это утро поймал семь «стекляшек» по два, по три кило. Это был хороший день.
Ждать жары ему теперь не хотелось, он закинул двух самых мелких прозрачных рыб в компрессор, они тоже были несъедобны.
Компрессор сжал их, выжал из них ценное масло-топливо. Для этого их и ловили. Бак показал почти два литра масла. Нормально, рыба жирная шла. Жмых он выбросил в воду — прикорм. Вытащил якорь. Тихо зашелестел электромотор, Аким поехал в станицу. До неё было двенадцать километров. А из рогоза опять выскочил баклан, злобно гавкнул вслед Акиму и кинулся к тому месту, где Саблин выкинул жмых, торопился изо всех сил, пока рыбы жмых не поели.
На пирсах, как всегда, Яшка Зеленчук ошивался. Солнце уже высоко, а он без пыльника, без респиратора, хоть ветер пыльцу несёт. Молодой дурень, снова бахвалится удалью своей. Только простая одежда у него да дурацкая шапка от солнца, что молодёжь сейчас носит. Ещё очки тёмные, такой нелепой формы, что смотреть на них неприятно.
— Дядя Аким, помочь тебе? — кричит Яшка ещё издали. И уже идёт по мосткам к лодке Саблина.
— Ну, помоги, — говорит Аким нехотя.
Дурню уже семнадцать, а дела себе не найдёт. Не будь его отец другом Саблина, так погнал бы балбеса. Но Иван Зеленчук служил с Акимом в одном взводе, в четвёртом, он, Аким и Юрка Червоненко были друзья со школы. Не разлей вода. И служить пошли вместе.
Четыре года назад, на пятом их призыве, в боях у Жёлтого камня, болваны из шестой линейной сотни разведку произвели халатно, сказали: чисто всё. Пластуны, их четвёртый взвод, пошли снимать мины к барханам. Охранения не выставили. Зачем, если им сказали, что нет никого кругом? И напоролись. В степи за камнями замаскированы два секрета. Иван шёл первый и попал под перекрёстный огонь, по нему с двух сторон били, а у него и щита с собой не было. Через десять минут боя, во взводе один убит и четверо раненых. Пока подтянули второй взвод, пока БТР пришёл, секреты уже пустые были, противник ушёл.
Вот Яшка, и непутёвый рос. Неприкаянный. Отца-то нет, а мать… А, что мать, мать не отец.
— Ишь, ты! — орал Яшка на все пирсы. Так, что все, кто там был, на них посмотрели. — Вот это бревно дядя Аким выловил. Налим! — и тут же спрашивает: — А улиток чего не набрал?
Аким приплыл на свою тайную отмель на рассвете, где он собирал улиток раз в три дня. Пять-шесть штук всегда находил, иногда и дюжину брал, а сегодня там плавала трёхметровая медуза. Всех улиток пожрала. Этот бесполезный кусок слизи Саблин порвал багром, а «сердце» на рогоз закинул, на солнце. Чтобы наверняка сдохла.
— Нет улиток сегодня, — говорит Аким.
А Яшка, дурень, всё орёт:
— Гляньте, какого хорошего налима Аким взял!
Саблин морщится, одёрнуть хотел дурака, да поздно, все рыбари идут смотреть налима. Собрались, поздоровались. Посмотрели на налима. Согласились, что рыба не дурна. Закурили, обговорили сегодняшние уловы. И тут Андрей Самойлов и говорит:
— А вы слыхали, Пшёнку и Берича бегемот перевернул вчера.
Взрослые казаки замолчали, а Яшка, вот дурень, честное слово, сопля бестолковая, тут же лезет в разговор старших:
— Ага, точно, староста с урядником сегодня объявляли.
Казаки смотрят на него неодобрительно, но хотят знать подробности. А Яшка и рад:
— Попёрлись они за антенну. На вечернюю зорьку пошли, и тут их бегемот и опрокинул. Пшёнка не выплыл, а Берич до деда Сергея дошёл едва живой. Амёбы пожгли. Доктор говорит, ему всю шкуру ниже пояса менять. И ещё он пыльцой надышался, теперь на антибиотики сядет.
Яшка ещё что-то хотел сказать, пока взрослые слушают, да Аким оборвал его сурово:
— Болтать хватит, взялся помогать — так помогай, тащи рыбу в мой квадроцикл. И снасти.
— Так я ж… — хотел было ещё что-то сказать Яшка.
— Таскай рыбу, — оборвал его Аким.
Казаки помолчали, покурили.
Серёгин сказал:
— Видать, старшины соберут нас сегодня.
Все соглашались. Конечно, соберут. Человек сгинул, не шутка.
Тушили сигаретки, расходились. А Яшка тем временем всю рыбу, все снасти, и даже ружьё уже сложил Акиму в квадроцикл. И сам залез в кузов.
Аким не гнал его, дурака. Поехали.
— Дядь Аким.
— Ну, — нехотя говорил Саблин.
— Так вы теперь за бегемотом в рейд пойдёте?
— Если общество решит — пойду.
— Конечно, решит, вы их столько уже побили! Больше вас в станице никто бегемотов не бил.
— Ну, значит пойду.
— Дядь Аким.
— Чего?
— А можете меня взять?
— Общество решает, кому в рейд идти.
— Так я-то знаю, — говорит Яшка, — так общество вам разрешит товарища выбрать, может, меня скажете?
— А ты минёр? Там минёр нужен будет. Со взрывчаткой работал? — спрашивает Саблин холодно, зная, что Яшка ещё не призывался.
— Да нет, — отвечает парень невесело.
— А может, ты рыбарь хороший или охотник?
— Да нет, — совсем скис Яков.
— А для чего ж мне тебя брать, — зло говорит Аким. — Балластом в «дюраль»?
Яшка не ответил, они приехали. Ворота дома Акима открылись, тут же выбежал второй его сын, Олег:
— Бать, что, налима поймал? — радуется мальчишка.
Но Аким злится ещё на Яшку, и за то попадает и Олегу.
— Олег, — сурово говорит отец.
— Да, бать.
— На улице скоро сорок будет, а у тебя свиньи на солнце. Сожгут шкуру — я с тебя шкуру спущу.
— Ой, бать, сейчас.
Мальчишка убегает загнать свиней под навес.
Яков невесело сгружает рыбу, носит её в дом Саблина.
Аким выбирает самую большую «стекляшку», даёт её Яшке:
— Матери отнеси.
— Спасибо, дядя Аким.
— Спасибо, — повторяет за ним Саблин с укором. — Делом займись хоть каким. Ходишь: ни профессии, ни знаний. Шапка дурацкая да очки уродливые. Вот и всё, что у тебя есть.
— Я призыва жду. Скорее бы уйти, — говорит Яшка.
— Призыва ждёт он, до призыва мог бы и поработать, Юра тебя сколько раз звал на сушилку, чего не идёшь?
— Да не хочу я там с китайцами работать, я казак.
— Ничего, в работе позора нет, и с китайцами поработаешь. А казаком не по рождению становятся, казак — это воин, а ты ещё никто. Так, заготовка. Живёшь — только имя отца своего позоришь.
— Хорошо, — бубнит Яшка, — пойду к дяде Юре на сушилку.
Аким ему не верил, не первый это разговор у них. Говорит:
— Вечером ужинать приходи, и матери поклон передай, спроси, не нужно ли чего.
— Хорошо, — снова бубнит Яшка, и с рыбой уходит со двора.
Не успел он снять КХЗ, на пороге кухни уже стояла Настя. Руки в боки. Ничего хорошего эта стойка не предвещала.
— Чего? — спрашивает Аким.
— Ничего, — тоном, который говорит о многом, отвечала жена.
— Я налима поймал.
— Видала, — сказала небрежно, мол это меня сейчас мало волнует.
— Ну и чего? — не понимал её тона Саблин.
— Дежурный приходил, — говорит Настя, — сказал, что сбор в шесть часов в чайной.
Аким наконец скинул костюм химзащиты, сел на стул. Дома было хорошо, прохладно, не больше двадцати семи градусов. А на улице температура уже к сорока подбиралась.
Он молчит.
— Пойдёшь? — не отставала жена.
— Вот дура, баба, ну как же я не пойду, если дежурный на сбор звал.
— Так, может, ты захворал, — говорит Настя едко.
— Так не хвораю я, — говорит Саблин. Встает, идёт на кухню. Там в дверях, приходится толкаться с женой, она дорогу не уступает. — Может, пообедать дашь?
— Катя звонила, — продолжает Настя, а сама и не думает кормить мужа, — говорит, Пшёнку и Берича бегемот опрокинул.
— С рыбарями такое случается, — нейтрально отвечает Аким, сам за стол садится.
— Так ты уже, наверное, в рейд намылился? — не унимается жена.
— Никуда я не намылился, — всё ещё спокойно говорит Саблин, — кого в рейд слать — общество решает.
— Намылился, значит, — уже уверенно говорит жена, стала совсем рядом, с каждой секундой всё злее. — С призыва пришёл три месяца назад, не навоевался, что ли? Не настрелялся? Дети отца почти не видят, то на войне, то в болоте, то на войне, то в болоте этом проклятущем. Сами растут. А он чуть передохнул и опять воевать.
— Да то не война, — морщится Аким, — чего ты орёшь, как оглашенная. Взорвём его, и вернусь через четыре дня.
— Никуда не поедешь, дома сиди, мне без мужа надоело жить, — кипятился Настя. — Пусть другие бегемотов ловят. Авось, охотников будет. А ты при мне посиди. Дом поправь, сколько уже прошу тебя батареи подшлифовать на крыше. Их мой-не мой — они уже и половину напряжения не дают. Всю поверхность посекло пылью.
Стала ставить еду на стол.
— Подшлифую, — обещает Аким, — а ты чего Юрку не можешь заставить? Пусть после школы залезет, да сделает. Там ума-то много не нужно.
— А я хочу, чтобы ты сделал, есть у меня мужик в доме?
Каша из тыквы, два яйца в ней, два куска сала, долька лука — деликатес. Два куска кукурузного хлеба. Квас, большая кружка.
Аким взял ложку, но прежде, чем начал есть, сказал:
— Ты ж сама видела, кукурузе воды не хватает, все фильтры амёба кислотой разъела. Новые нужны. В рейд пойду — так, может, платины хоть чуть-чуть дадут, хорошие фильтры поставим. С платиновым напылением они тебе пол-моря на поле прокачают. Платина амёбы не боится. Кукуруза будет во два метра. А может, и свинца дадут, ещё бы один аккумулятор не помешал бы.
— Дома сиди, — бесится жена, — хватит, ещё девять месяцев, и опять в призыв уйдёшь, надоело уже.
Сама аж пятнами пошла красными.
Саблин хотел ответить что-то, да не успел.
⠀⠀
— Папа, а ты что, опять на войну уходишь?
На пороге кухни стояла Наталка.
Они оба замолчали, и Аким поманил дочку рукой. Дочке было пять лет. Удивительно умная росла. Уже и читать умела. В сад к другим детям её не пускали. Так старшие братья и сестра научили, сама просила их. Она пришла к нему, он взял её и посадил на колено:
— Кашу будешь?
— Нет пап, не хочу. Я же ела уже. Ты опять на войну уходишь?
Она даже дома не снимала медицинскую маску. Ей нельзя было. Если взрослый мог поймать пыльцу, красный грибок и хоть и тяжело, но переболеть им — пересилить его антибиотиками, просидев на таблетках полгода, то у детей всё было куда хуже.
Грибок заселял носоглотку, бронхи, все лёгкие, и разрастался в них, пока хозяин мог дышать. Антибиотики у детей только приостанавливали его продвижение. Врач месяц назад сказал, что правое лёгкое через год ребёнку придётся менять. А ещё через год и левое. Наталка не могла ходить в детсад, пила каждый день таблетки, не выходила на улицу, и не снимала с лица мед-маски. Не дай Бог простуда или вирус.
— Да нет, не на войну, — говорит отец, берёт с тарелки лук. — А лук, лук будешь? Он вкусный.
— Он не вкусный, — отвечает дочь, и машет головой, — он горький. А куда ты уходишь?
— Да несёт, доченька, чёрт твоего папку куда-то. Дома ему с нами не сидится, — уже беззлобно говорит Настя.
— А куда ты, пап?
— Бегемота ловить. Если конечно выберут меня его ловить.
— А зачем его ловить? Есть его будем? — не отстаёт Наталка.
— Да нет, — Аким засмеялся, — есть нельзя, он вонючий и склизкий.
— Как налим?
— Ещё хуже, серый, и по всему телу такие крылышки, по бокам.
— А зачем же его ловить тогда, раз есть его нельзя, или опять свинок кормить?
— Думаю и свиньи его есть не будут, понимаешь, он же огромный…
— Как наш дом?
— Да нет, ну вот как три мои лодки длиной будет, и свирепый. Он себе место выбирает на дне глубокое. И там как растолстеет, начинает делиться.
— С кем? — спрашивает девочка, глаза её широко раскрыты, слушает внимательно, видно, её очень заинтересовал бегемот.
— Да ни с кем, делится на две части, из одного большого два маленьких получается, он так размножается. А перед тем, как делиться начать, он территорию чистит, всех сомов поубивает, поест всех налимов, всех медуз. Всё, что не мелкое, всё убьёт, вот даже и лодку с рыбаками, и то перевернёт, если увидит.
— Какой он сердитый, — девочка была удивлена.
— Да не то слово. В общем, его нужно найти и убить, а не то их через месяц двое будет. Вдвоём будут наши лодки переворачивать.
— Папа, а он тебя не убьёт? — с опаской спрашивает девочка.
— Да нет, не убьёт, — Саблин смеётся.
— Ты ж говорил, он большой.
— А я умный, и я не один поеду, а с братами-казаками.
— С пластунами, — радуется Наталка.
— С пластунами, — кивает Аким.
— И взрывчатку возьмёте? — она так смешно выговаривает слово «взрывчатка», что Аким смеётся:
— А как же, куда же пластунам да без взрывчатки.
— А вы его взрывать будете?
— Всё, — Настя берет Наталку, отрывает от отца, — иди, поиграй, дай батьке поесть.
— Ну, ма-а… — захныкала девочка, ей интересно с отцом.
— Иди, говорю. Ты встала, покушала, а он с болота пришёл голодный. Всё утро рыбу ловил. Иди погляди, какого налима поймал.
— Ну, ма-а-а…
— Иди, иди. Нарисуй папке бегемота.
Кажется, эта идея девочке понравилась, она чуть подумала, и ушла.
Когда поел, стал одеваться в рабочее.
— Ты куда? — Настя уже не злится. — Пошёл бы поспал, встал-то в три, поди.
— Пойду, насосы погляжу, — говорит Саблин, натягивая сапоги. — Потом посплю.
Накинул пыльник, и вышел из дома. Как только вакуумная дверь хлопнула за ним, так он словно нырнул в зной. Ещё двенадцати не было, а уже под сорок. Он прошёл вдоль межи, поглядывая на соседскую кукурузу. У Матвея, соседа, кукуруза была получше, чем у него. Не мудрено, Матвей добрый хозяин, он её и от зноя прячет и поливает лучше, и удобряет, и пропалывать у него её есть кому.
Позавидовал малость, пошёл дальше.
На своём участке, нашёл свою старшую дочь и старшего сына.
Юрка и Антонина пололи. До жара, до школы время было.
— Здорова, бать, — сказал почти взрослый Юрка, увидав его.
Респиратор на шее болтается.
— Чего без респиратора? — сразу недружелюбно спросил Аким.
— Так ветра нет, нет и пыльцы, а в нём дышать нечем, — объясняет сын.
Он прав, но всё равно Саблин даже думать не хочет, что кто-то ещё из его детей может подхватить грибок.
Антонина сразу надела респиратор. Он её обнял:
— Ну как, много колючки с барханов нанесло?
— Много папа, — говорит старшая дочь. — Но тыкву всю пропололи, тыква хорошая будет, если воды будет вдоволь.
— Идите домой, — говорит отец, — в школу пора уже.
Детям повторять не нужно, быстрее бы с жары уйти, тяпки на плечо, и пошли к дому.
Саблин осматривает грядки с тыквой, находит пару ростков колючки совсем небольших. Плохо пололи, выскажет всё им вечером. И пошел, перешагивая через тонкие капиллярные трубки, к насосам.
Насосы работают почти круглосуточно, без воды всё погибнет моментально: и кукуруза и тыква и горох. Все растения привычны к жаре, но всё выгорит за два дня. Главный расход энергии — это насосы. На них её уходит в два раза больше, чем на дом вместе с его освещением, охлаждением, и всем, всем, всем. И насосы его были не в порядке. Стук уже нелёгкий. Каждый литр воды сопровождается ударом. Нужно будет перебирать насос скоро. Лоток вытолкнул из насоса пригоршню жёлтой слизи. Та стекла в такую же влажную жёлтую кучу рядом с насосом. Амёбы. Мерзкие твари, что давно загадили всю пресную воду. Из-за них вода плохо испаряется. Они создают слой скользкой на ощупь, как жидкий желатин, поверхности. Амёбам нужно солнце, большинство из них плавают сверху. Пять сантиметров верхнего водного слоя — это амёбы. Это они своей кислотой разъедают железо. Сначала убивая фильтры, потом уничтожая и все внутренности насоса. Новый насос стоит дорого. Но и он проживёт года полтора-два. А их нужно два как минимум. Вот если бы найти платины. Хоть десять грамм, хоть пять. Платину амёбы не берут. С платиновым напылением в четыре микрона на фильтрах насос будет работать десять лет без остановки. Поэтому Аким и готов был идти в рейд за бегемотом. Бегемот — дело опасное. За него общество готово платить. И возможно, общество предложит платину. У общества она есть.
И алюминий есть, и свинец, и золото. За всем этим ходят на юг охотники, поисковики. В основном из линейных казаков. Но и пластуны иногда собираются. Те кто ни Бога, ни чёрта не боится, в основном бессемейные бродяги. Один удачный рейд на юг — моток меди в десять килограмм или десять золотых колец, и пять лет можно ничего не делать. Некоторые доходили до Радужного. Но Аким видал сорвиголов, что ходили и до Сургута и Нижневартовска. Раньше он с такими знался. Там на юге, говорят, всё можно найти. Там говорят, железо как песок под ногами валяется. Столько, что не утащить. И алюминий есть, и медь. Там всё есть. Только вот, не все оттуда возвращается. А Саблин был человек семейный. Ему туда теперь нельзя.
У насосов стояла старая лопата, он взял её и разровнял кучу жёлтой слизи, чтобы быстрее её солнце высушило, превратило в пыль, а ветер потом разнёс её по полю. Амёбы какое-никакое, а удобрение. Да и куры, если примешать амёбную пыль с кукурузной мукой, её ели. Без энтузиазма, но ели.
Поставил лопату, оглядел свои участки. Вроде не жёлтая кукуруза, вроде живая. Ну, а тыквы так и вовсе не плохи. Сколько глаза хватает — хорошие тыквы. Надо бы немного картошки посадить, вдруг поднимется. У некоторых немного поднималось. Редкая вещь. И дорогая.
Он глянул на термометр в коммуникаторе. Сорок. И пошёл домой.
Позвонил Юра, спросил: в чём он пойдёт на сбор, в кителе или в одежде? Аким сказал, что китель наденет, как и всегда. Юра сказал, что понял и отключился.
Настя была права, дел в доме по горло: и уплотнители на дверях нужно было клеить, вакуум не держали, пыль в дом налетала, и сетку на свинарнике менять надо — мошка прогрызла, и солнечные батареи на крыше шлифовать — и вправду тока не давали, как положено. И ещё по мелочи всего. Сел он клей искать нужный, силиконовый, для уплотнителей. Склонился перед огромным своим сундуком с инструментами. Вытащил клей… И заснул случайно.
Настя, вот мерзкая баба, упрямая, своевольная, вот всё по её должно быть. У Саблина на неё зла не хватало. Видит, что муж замордовался, уснул, так разбуди его, когда нужно. А она нет, назло ушла на другой конец дома и Наталку туда увела, чтобы не шумела, думала, что он проспит и не пойдёт на сход. Еле проснулся. Галифе, китель и фуражку чуть ли не на улице надевал. Сапоги не почистил. Прыгнул на квадроцикл и полетел в чайную на сход. А там уже всё транспортом заставлено. Еле нашёл место, где приткнутся. Казаков распихивал у входа, лез внутрь. Извинялся. Врал, что его ждут. В чайной сесть некуда было. На сто посадочных мест вся станица собралась, все призывы, без малого триста человек. Слава Богу, Юра место занял. Встал и крикнул:
— Тут я, Аким! К нам иди.
Там, у окна, под кондиционером, весь их взвод собрался.
Извиняясь и топча чьи-то ноги, он прошёл за стол, поздоровался за руку со своими из взвода, кивал всем остальным, уселся на краешек лавки рядом с Юрой. Вздохнул с облегчением. Успел.
И вовремя. В чайной появились старшины, деды. Первым шёл Николай Николаевич, куренной[12] кошевой[13], могучий дядька семидесяти пяти лет, усатый, молчаливый. Казначей станицы. Человек с непререкаемым авторитетом. У казака двадцать девять призывов за плечами. Шутка ли. За ним шёл Никодим Щавель, станичный комендант. Чином он был подъесаул[14]. Во Втором Казачьем Пластунском полку, куда был приписан Аким, имел большую должность. Был начальником оперативного отдела штаба. И самый главный приехал, замком Второго Пластунского, есаул[15] Бахарев. Высокий, крепкий мужик. Он стал за столом, махал папкой с бумагами, разгоняя дым:
— Накурили, демоны, не продохнуть. Кондиционеры не справляются.
Самому ему, заядлому курильщику, после тяжёлого ранения поставили новое лёгкое и часть грудной клетки. Врачи курить запретили настрого.
В пластунский полк он пришёл из казачьего линейного полка, и поэтому любил подразнить пластунов:
— Здравы будьте, господа-товарищи казаки!
Нестройный гул прошёлся по чайной. Неодобрительный.
— Я что-то забыл? — делает удивлённый вид есаул. — Ах, ну да, здравы будьте, господа-товарищи, казаки-пластуны.
— И вам здравия, господин есаул, — теперь уже более-менее дружно отвечали пластуны.
Вот теперь правильно.
— Ну, все наверное знают, зачем собрались. Кто не знает, скажу: Пшёнка и Берич ходили на юг, за антенну, там нарвались на бегемота, Пшёнка не вернулся, Берич к деду Сергею пришёл чуть живой.
— Говорено-переговорено сто раз: не ходить за антенну, — крикнул кто-то из казаков.
— Неймётся тут им, «стекляшек» мало, — соглашался другой.
Казаки загудели, кто-то был за, кто-то — против походов на юг.
Но все знали, там, на юге, намного больше рыбы. Иной раз за два дня удачливые рыбаки полный «дюраль» привозили. И улитка там крупнее, и лотос попадается, за который врач готов платить огромную деньгу. Вот только рыбачить там опасно. Уж совсем болота там дикие.
— Дозвольте я скажу, господин есаул, — берёт слово станичный казначей.
— Говори, Николай Николаевич, — есаул садится.
Коренной кошевой встал, оправил китель:
— Вот, что скажу, раз общество не воспретило на юг за рыбой ходить, значит, любой может это делать. Я не помню, чтобы общество воспрещало. Это первое. Второе: можно на юг ходить или нельзя — это к делу не относится. А вот бегемот у антенны уже есть. Сейчас он жира возьмёт и ляжет в омут. Через месяц их у нас два будет. Думаю, такого нам не нужно. Думаю, надо рейд собирать. Если есть кто против того сказать желает — говорите.
Николай Николаевич сел на место.
— Да то понятно, — кричали казаки.
— Рейд собирать нужно.
Все понимали: не убьют бегемота за антенной на юге, через год-полтора будут бегемотов у станицы ловить.
— Ну, раз всем понятно, думаю, нужно командира рейда выбрать, — снова встал есаул. — Думаю, что никого лучше не будет Ивана Головина. Урядник, покажись, ты тут?
Он был тут, опытный казак, ему уже под шестьдесят было, встал, мог бы и не вставать, его все знали.
— Есть кто против? — спросил есаул.
Иван — казак авторитетный. Со многими призывами за плечами и большой мастер охоты. Не было лучше него охотника. Он не только болота местные знал, но и степь вокруг.
— Значит, с головой решили. Думаю, четырёх «дюралей» хватит, семь человек помощников, что в рейд с ним пойдут, пусть сам голова выбирает. Или общество?
— Общество, общество, — шумят казаки. — А награда какая за рейд будет?
Снова встаёт куренной кошевой:
— А награда будет такая. Один рубль серебром. Пол кило меди, пять килограммов свинца, десять килограммов железа и, — Николай Николаевич сделал паузу, — по пять грамм золота.
Казаки загудели, не сказать, что награда была большая, но от золота никто не отказался бы. Пять грамм золота — это целая солнечная панель. Ну, три рубля добавить, и в мастерских тебе за пару дней панель сделают. Да и пять килограмм свинца — это небольшой аккумулятор, в хозяйстве без аккумуляторов никак.
Аким хотел встать спросить про платину, но его опередили:
— А чего платины не даёте?
Николай Николаевич расправил усы и сказал:
— Платину решено не давать, мало её, сейчас на станции все насосы менять будем, будем туда платиновые фильтры ставить. На больницу, на роддом, на садик и школу — везде фильтры платиновые думаем поставить. Так что лишней платины нет.
— Ну, — разочарованно тянули казаки, махали на казначея руками, — как всегда.
— Теперь давайте выбирать охотников, — предложил есаул.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
Шлем, кираса, горжет, наручи, наплечники, рукавицы, раковина, поножи, наголенники, противоминные ботинки — всё из ультракарбона и пеноалюминия. Общий вес — семь с половиной килограмм. Аким входил во взводную штурмовую группу из четырёх человек. А значит, винтовка ему не полагалась. Шестнадцатимиллиметровый стандартный дробовик «Барсук», два и два килограмма, и сто двадцать патронов к нему. Шестьдесят картечи, двадцать бронебойных жаканов, двадцать зажигалок «магний» и двадцать — «дробь», мелкая картечь против дронов. Почти шесть килограммов. Но главное оружие штурмовика не дробовик, главное оружие штурмовых групп — гранаты. Шесть «фугасов» для подствольного, три килограмма без малого. Четыре ручные гранаты: две «термички» (они небольшие) и две «единицы» (каждая по одному килограмму), всего почти четыре килограмма. А ещё штурмовику полагался трёхкилограммовый пеноалюминиевый щит. «Аптечка».
Ко всему этому термостойкое, противоосколочное бельё «кольчуга». Десятимиллиметровый армейский пистолет «Удар» и две обоймы по шесть патронов к нему. Аккумуляторы, баллон с охлаждающим газом, фляга воды на два с половиной литра. Плащ-пыльник, тоже противоосколочный. Рюкзак. Две банки каши и галеты. Ещё семь килограмм.
С таким весом с брони слезать нужно аккуратно. Спрыгнешь — ноги переломаешь или приводы в «коленях» сорвёшь. Аким так и слезает. А вокруг пылища, грузовики идут и на передовую, и с неё, поднимают тонны лёгкой пыли. Он сразу надевает респиратор.
Их колонна стала у обочины, пропуская солдатскую колонну вперёд. Затем пропустили миномётную батарею. Старшины ничего не говорят, казаки терпеливо ждут. Курят, на секунду отодвигая маски, переговариваются. На казаках уже сантиметровый слой пыли, но забрала на шлемах никто не закрывает. Снова на юге всполохи взрывов. Но теперь они приносят не далёкий гул. Теперь звук совсем рядом.
— Ну, двенадцать уже, — говорит Юра, пританцовывая у БТР-а, — чего ждём, рассвета? Чтобы по жаре воевать?
— Вечно ты, Юрка, мельтешишь, — осаживает его урядник Носов, — сиди, отдыхай, может и не начнём сегодня.
— Да как тут отдыхать в такой пылище, — бубнит Юра.
— Нет, Алексей, — не соглашается с урядником минёр Коровин, — он такой же, как и урядник, опытный, полтора десятка призывов прошёл, поэтому имеет право перечить Носову, — начнём сегодня, до утра пойдём, подсотника уже в штаб звали для получения задания.
— Быстрее бы уже, — говорит гранатомётчик Теренчук и вдавливает в пыль окурок большим ботинком. — Не люблю я ждать вот так вот.
— А кто ж любит, — соглашается урядник, — никто не любит.
— Сейчас, — говорит Юра со знанием дела, — солдафоны по шапке получат, откатятся и мы пойдём, слышите: турели заливаются.
И вправду, мерзко и высоко, такой звук далеко слышно, с каким-то надрывом завизжала турель. До турели было далеко, но даже тут Аким представил, как с этим звуком ночную черноту разрывают прерывистые линии смертоносного огня. И вторая, чуть подальше, чуть глуше, но тоже заработала. Этот противный звук ни далёкие взрывы, ни снующие грузовики не перекрывали.
— Слышите, режет! Прикажут нам турели сбивать, — говорит Теренчук.
— А перед ними будут сплошные мины, — добавляет Юра.
— Ну, на то вы и пластуны, чтобы идти туда, где другие не прошли, — говорит Коровин важно.
— Правильно говоришь, Петя, — поддерживает его урядник Носов.
С ними, старыми, никто не спорит.
На броню вылезает Вася, механик-водитель. Чуть пританцовывая, разминает ноги и кричит сверху:
— Товарищи казаки, кто дополнительную воду брать будет — берите. Транспорт дальше не идёт.
— А чего? — спрашивает у него радиоэлектронщик Жданок.
— Приказ, — поясняет Вася. — Велено мне в резерве быть.
— А боекомплект мы на горбу потащим? — зло спрашивает Юра.
— Товарищ Червоненко, — важно говорит Вася, — боекомплект до места боевых действий доставит вам геройский экипаж второго БТР-а нашей сотни, которым командует мой друг, казак Иван Бусыгин. — И уже серьёзно говорит: — Разбирайте воду и начинайте перегружать боекомплект — приказ Колышева. Скоро пойдёте, казаки.
— Ну вот, а вы боялись, что до утра не начнём, — говорит урядник Носов, поднимаясь с пыльного холмика, и кричит: — Четвёртый взвод, давайте хлопцы, перегрузим боекомплект во второй БТР.
Вот так обычно всё и начинается, казаки стали доставать ящики с патронами и гранатами, таскать их с одного борта на другой, Бусыгин вылез, отворил бронированные двери своего БТР-а, помогал ставить, а мимо их колоны всё сновали грузовики, поднимая тучи пыли. Больше никто не разговаривал, начиналось дело.
— Аким, слышишь? — кто-то из казаков толкает его локтем. — Тебя.
Он, вроде, и не спал, просто, как в другом месте был, вроде бы всё слышал, а вроде бы и не знает, что тут произошло. Озирается по сторонам, а Иван Головин его окликает через гул голосов:
— Слышишь, Аким, так ты согласен или нет?
— Что? — спрашивает Саблин.
— Вот ты чудн
— А, так-то конечно, — Аким встает, снимает фуражку, кланяется, — спасибо обществу за доверие. Иду. Конечно, иду.
— А другом кого в лодку себе возьмёшь? — спрашивает есаул.
— Так это всем известно, кого он возьмёт, — кричит Галкин, сосед Акима, казак из первой сотни.
— Ну вот, — говорит Саблин, указывая на Юру, который сидит рядом. — Червоненко себе в «дюраль» беру вторым номером.
— Кто б сомневался, — галдят беззлобно казаки.
— А чего, — как бы оправдывался Аким, — он же минёр хороший.
Тут хохот сотряс чайную, даже Николай Николаевич смеялся, поглаживая усы, и есаул, и подъесаул Щавель — все смеялись. В чайной аж ложки в стаканах дрожали.
И как только хохот начал утихать, кто-то из казаков кричал ему:
— А ты, Аким, здесь плохих минёров видел? Укажи пальцем на того, кто плохой.
— Просто Юрка средь нас лучший, — кричит на всю чайную Бельских, прапорщик из третьей сотни.
— Сядь ты, — шипит на него Юра, дёргая за китель, — не позорь меня, балда.
Снова хохот. Саблин понял свою оплошность, тоже смеялся со всеми. Все, кто тут был, ну, за исключением есаула, пришедшего из линейного казачьего полка, все были пластуны. А пластуны — это те, кто при наступлении идут первыми и снимают мины противника, сбивают турели, затыкают ДОТ-ы[16] и ДЗОТ-ы[17], а при отступлении идут последними, ставят минные заграждения, ставят заслоны, засады и секреты. А ещё именно пластунов выдвигают к линии соприкосновения для разведки, и среди них набирают штурмовые отряды. Пластуны — самые сплочённые и умелые штурмовики. Все знают минное дело. Давно так повелось. И любой из пластунов, в том числе и сам Аким, и минёр, и сапёр помимо того, что штурмовик.
Есаул, вытирая глаза от слез, берёт слово:
— Ну, посмешил нас Саблин, молодец, посмешил, — он потряс кулаком. — Хороший юмор, знаете — это дело нужное. Ну, на том сход считаю законченным, охотники, останьтесь, все остальные свободны.
Казаки стали расходится, но многие остались в чайной. Сразу в зале появились официантки, все девки были в юбках выше колен. Чернявые, все поголовно китаянки. Стали брать у оставшихся казаков заказы.
Юра наклонился к Акиму и спросил тихо:
— А как ты так спать можешь с открытыми глазами?
— Когда я спал-то? — не соглашается Аким.
— Да сколько раз такое за тобой замечал, сидит, на тебя смотрит, вроде слушает, даже головой кивает, а сам спит. Потом тебя спросишь, а ты и не помнишь, о чём речь шла.
— Не спал я.
— Да как же не спал, вот только что, урядник тебе говорит, ты на него смотришь, головой киваешь, а не слышишь его. Он тебя три раза звал.
— Задумался просто, вспомнил кое-что.
— Вспоминал! И что ж ты там вспоминал?
— Да что-то припомнилось, как первый раз на аэропорт ходили, — чешет подбородок Аким.
— И на кой чёрт ты это вспоминаешь?
— Да само оно накатывает, иной раз на рыбалке и рыбу подсечь не успеваю.
— Саблин, Червоненко, ну чего вы там сели, идите сюда, — говорит куренной кошевой, — или мне вам потом отдельно всё объяснять?
Казаки встали, пошли за стол ко всем остальным охотникам получать ЦУ.
После за столом остались только те, кто собирался в рейд. Голова рейда, урядник Иван Головин. Его заместитель Бережко, тоже Иван. Саблин и Юра, Анисим Шинкоренко, Фёдор Верёвка, Татаринов Ефим, Кузьмин Василий. Кроме радиста Шинкоренко, снайпера Верёвки и Юрки тут сидели лучшие рыбаки станицы. Акиму, если честно, льстило, что его считают одним из лучших. Хотя он таким себя не считал. Ему не казалось, что он ловит рыбы больше других.
— Так я не понял, — произнёс Юра, — нам что, топлива не дадут?
— Кошевой сказал, что лучшим рыбарям станицы наловить «стекляшек» на топливо — не труд, — ответил Головин.
— Зато патронов дали, сколько хочешь, — заметил снайпер Верёвка.
— Армейских? — уточнил Аким.
— Да уж, разбежался, — усмехнулся Юра и кивнул на снайпера Верёвку. — Только Фёдору одну коробку двенадцатимиллиметровых армейских дадут. Всё остальное охотничьи, наши со складов.
— Зато сорок килограммов тротила. Четыре брикета и восемь взрывателей, — читал по бумажке урядник, — если с первой бомбы бегемота бахнем — остальное поделим.
Казакам эта мысль понравилась.
— Дальше, со склада получим один костюм химзащиты, на всякий случай, но под отчёт. Ты, Аким, насчёт рыбы самый смышлёный, — опять Аким порадовался про себя, — вы с Юркой будете отвечать за эхолот. Поиском ты, Аким, будешь командовать, ты же двух бегемотов убил.
— Трёх, — поправил Саблин.
— Вот, — урядник поднял палец, — тогда сам Бог тебе велел с эхолотом работать.
— Есть, — говорит Аким.
Они с Юрой приглядываются, довольны.
— Так, — продолжал Головин глядя в бумажку, — ещё нам дадут по «аптечке» на каждую лодку.
— Отлично, — говорит Юра.
— Рано радуешься, всю аптеку дадут под отчёт, если не расходуем — сдаём обратно.
— А вы, что, думали, подарят? — смеётся Верёвка.
— Вот, выпросил я у кошевого забавную штуку, новая вещь, называется «вибротесак». Только вчера на склад взяли пять единиц. Специально для сапёров разработан. Сапёры из солдат пробовали — вещь удивительная, одним взмахом старый пень от колючки толщиной в ногу как бритвой режет. Кошевой говорит, наши ещё не проверяли, говорит: проверьте в рейде.
— Проверим, — обещает Бережко.
— Вот, в общем и всё. Пойдём на своих «дюралях», сами промеж себя решите, кто на чьей лодке пойдёте, харчи как обычно, на пять дней берём, не больше, авось в болоте с голода не помрём. Идём до деда Сергея, там ночуем и уже оттуда на антенну.
— Так что, завтра уже идём? — удивился Юра.
— Нет, завтра всё не спеша получим, соберёмся и послезавтра пойдём, — отвечал голова. — А ты, Аким, сходи в больницу, к Беричу, я с Андрей Семёновичем говорил, он завтра к вечеру Берича будет в кому вводить, до этого поговори с ним, спроси: где и как они на бегемота нарвались. Чтобы долго нам его не искать.
— Есть, — говорит Аким.
Все казаки стали расходиться, Юра и Аким остались посидеть малость. Заказали по чашке кукурузного самогона. Тут он был крепкий. Девка-китаянка, коверкая слова, приняла заказ, ушла покачивая плоским задом под короткой юбкой. Юра смотрел ей в след.
— Чего ты там выглядываешь? — спросил у него Аким. — Понравилась что ли?
— Да ну, у меня такие же на сушилке, десять штук. Плоские все, одна кость, — Юра машет рукой и чуть наклоняется к Саблину, говорит заговорщицки: — Вот Юнь, она хороша.
Девица, о которой он говорит, стоит за прилавком, она буфетчица, тут за старшую, когда хозяина нет. Юнь высока для китаянок, носит всегда штаны в обтяжку. У неё хороший крепкий зад и на удивление длинные для китаянки ноги, заметна грудь под майкой. Волосы забраны в пучок на затылке, и лицо тонкой азиатской красоты. Она тут уже лет десять работает, говорит без акцента. Умная.
Акиму она тоже нравится, впрочем, она всем нравится. Многие казаки, как пропустят пару стопок, идут к прилавку, поговорить с ней. Поговорить с ней можно, а договориться нет. Для этого в чайной десяток мелких и неказистых китаянок есть. Нет, и среди них есть ничего себе, интересные, но с Юнь не сравнится никто.
— Да, — соглашается Аким, поглядев на красавицу за прилавком, — хороша.
— Ивлев пьяный был, говорил, что уговорил её, — шепчет Юра.
— Брешет, — не верит Аким.
— Говорит, что за рубль согласилась к нему на выгон приехать, на ночь.
— За рубль? — тут Саблин уже не был так уверен, что Ивлев врёт.
— Может поговорим с ней, может согласиться? — продолжает Червоненко.
Аким смотри на Юру и взгляд его так и говорит: ополоумел ты, Червоненко? Рубль серебра! Да Акиму месяц из болота не вылезать, таскать рыбу с утра до ночи за рубль!
— Так вдвоём рубль предложим, по пол рубля не так жалко, — поясняет Червоненко.
Аким смотрит то на него, то на Юнь, то они оба на неё смотрят. Она ловит их взгляды, улыбается им. Как-то всё неловко выходит.
— Нет, — наконец произносит Саблин, всё это конечно интересно, и деньга у него в загашнике имелась припрятанная, но нет. Дорого, и это ещё не главное, главное — ещё и до Насти могло всё дойти, в станице разве что от кого-то скроешь? Он даже представить не мог, что бы было. — Нет. Дорого.
— Не боец, — разочарованно говорит Юра и машет на друга рукой, берёт фаянсовую чашку.
— У меня Настя не хуже, — отвечает Аким и тоже берёт свою.
— Это да, с этим не поспоришь, Настя твоя хороша, — соглашается Червоненко, — ну тогда за Настю.
Они чокаются, выпивают и расходятся по домам.
⠀⠀
Солнце к земле покатилось, от болота полетела мошка. Аким застегнул пыльник и на «молнию», и на пуговицы, надел очки, плотно затянул капюшон, перчатки натянул. Ни сантиметра кожи этой мерзости оставлять нельзя — изгрызёт. Руками от неё не отмашешься, три десятка укусов — и отёк. От мошки только КХЗ спасает. А пока края перчаток в рукава, чтобы щелей не было, рукава на шнурках, шнурки затянуть. Отёк — температура, слабость. И всё — в рейд другой пойдёт. С мошкой шутки плохи. Да тут, у болот, со всем шутки плохи. Просто он привык к этому всему с детства. Вроде и не страшно жить, если с детства тут живёшь.
Он приехал домой и обрадовался, вспомнил, что Яшку, сына Ивана Зеленчука, на ужин позвал. Тот уже пришёл. Не так Настя злиться будет.
Мать Яшки, Мария, баба была справная, как муж Иван погиб, так через шесть месяцев траура старики велели ей замуж идти, казацкому роду не должно быть переводу. Общество дало ей приданое, и муж нашёлся сразу. Максим казак был добрый, вдовый, Аким знал его, он служил в первом взводе его сотни. С Марией у них не сразу, но сложилось, а вот с Яковом у Максима не заладилось. И тут Аким винил не отчима, а самого Яшку. Яков вырос балаболом и бездельником. Вечный участник всяких свар и драк на посиделках, куда заваливался пьяный. Ни в болото ходить, ни в степь на промысел не хотел. Якшался с такими же оболтусами да ещё стал водиться с пришлыми людьми, которые селились в станице и даже с китайцами.
Пока Настя накрывала на стол, Саблин выпроводил с веранды детей, и спросил у Яшки, предлагая ему сигарету:
— Ну что, ходил к Юре? Спрашивал о работе?
— Нет, — отвечает Яшка, прикуривая сигарету.
Аким замер, взгляд суровый, Яков видит это, тут же добавляет:
— Дядь Аким, я к Савченко ходил.
Саблин рот раскрыл от удивления и непонимания, от растерянности даже. На это он никак не рассчитывал, а Яков продолжал:
— Спросил у него, не возьмёт ли меня с собой.
— Ополоумел что ли? — только и мог спросить Аким, так и не прикурив сигарету.
— А чего? — ничуть не смущался Яшка. — Дело для общества нужное. Уважаемое.
— И что он тебе сказал? — продолжал спрашивать Саблин.
— Сказал, возьмёт, — гордо заявил Яшка.
— Кем? — едва не крикнул Аким. — Носильщиком?
— Зачем носильщиком, носильщиками у него китайцы, сказал, бойцом возьмёт за честную долю.
— Дурак ты, — только и смог сказать Саблин, хотел плюнуть, да некуда, чисто везде у Насти. Он наконец свыкся с мыслью, что Яков пойдёт на юг и прикурил сигарету.
— А чего сразу дурак? — ничуть не обиделся парень. — Вы же сами по молодости на юг ходили. И ничего, живые возвращались.
Да, так и было, только этот глупый сопляк не знал, сколько не возвращалось из тех, кто ходил с Акимом. И не все они погибали. Тот, кто был ранен и отстал от группы, попадал в плен к переделанным, а это верный шанс угодить в биоцентр на модернизацию. И вскоре уже самому стать таким же переделанным. С каждым разом, что Аким ходил за кордон, охрана кордона становилась всё злее, всё сильнее и искуснее, Саблин даже и представить не мог, каковы они теперь, эти защитники границы. Но Савченко и ему подобные, не реестровые казаки, туда всё ещё ходили, и именно они приносили такие ценные ресурсы. Аким сам ходил вместе с Савченко, ещё до того как женился. Олег уже тогда был матёрый рейдер, промышлял всем, чем мог, и медью и алюминием, даже был он, наверное, лучшим из промысловиков. В станице то точно. Иногда привозил центнеры ценных металлов, столько, что из большой его лодки вытащить их не могли.
— Савченко сказал, что вы с ним до Сургута ходили, — продолжает Яков. — Говорил, что туда шесть дней на моторах идти.
— А Савченко тебе не сказал, что в Сургут нас двенадцать ушло, а вернулось девять? — чуть раздражённо отвечал Аким.
— Ну, всякое бывает, в болоте нашем и то люди гибнут.
Вот кто его, сопляка, так отбрёхиваться научил, ведь не в школе же, он в школу после четвёртого класса и не ходил.
— В прошлый раз они сходили на Южную станцию и без боя взяли пятьсот семь килограмм алюминия и сто девять килограмм меди. И ещё всякой всячины. Железо даже брать не стали, — продолжает Яшка увлечённо. — Пятьсот семь килограмм алюминия — это на три лодки хватит. Я бы себе тоже лодку завёл. Как у вас, дядь Аким. А дом у него какой! Вы видели, дядь Аким? И девки у него всё время там живут, живут и замуж не просятся. Он их яблоками кормит и картошкой. И пиво у него есть. Вот вы когда пиво последний раз пили?
Саблин промолчал.
— А квадроцикл на двести киловатт видели, а лодку его? И снаряжение у него лучшее в станице.
Саблин поморщился и сказал:
— Так ты тоже сходи на промысел, вон люди на Норильск ходят, на Талнах и в горы. Чего ты сразу на юг идёшь?
— У Норильска, дядь Аким, и вокруг него, и гвоздя не найти, там давно всё собрали и уже даже шлак весь перекопали сто раз, делать там нечего, — уверено говорит Яшка. — Савченко сказал, что только на юге промысел остался. Он на Норильск уже пять лет не ходит.
— А ты заметил, что у Савченко из местных никого в группе не осталось, только пришлые? — пытается объяснить мальчишке суть дел Саблин. — Каштенков-старший, Лёха-солдат, Ярик — никто с ним больше не ходит.
— Конечно, не ходят, — соглашается Яшка, — они теперь сами атаманствуют, Ярик вон, самый большой знаток по востоку, он за Енисей два раза до Снежногорска доходил. И Лёха-солдат свою ватагу водит, и Каштенков тоже по Енисею на юг ходит.
— С Савченко много народа ходило, и много сгинуло, а он сам до сих пор жив, — говорит Аким, повышая голос, — понимаешь ты, балда?
Тут на пороге появилась Настя:
— Стол уже накрыла, идите ужинать, казаки.
Мужчины замолкают, тушат сигаретки и идут ужинать. Но Аким видит, что Яшку он ни капли не убедил. Ни на миллиметр не подвинул. Да как его убедишь словами, если за Савченко убеждает двухсоткиловатный квадроцикл.
Дети любили Яшку. Яшка знал все молодёжные сплетни в станице. Кучу новых словечек, прибауток, модных у детей и подростков поговорок. Юрка, хоть был уже почти взрослым в свои четырнадцать, в чём-то пытался подражать Яшке. Даже вилку стал держать так же по-дурацки, вот дурень. Не по годам взрослая Антонина, не отрывала от Якова своих серых глаз. Но даже она иной раз смеялась его шуткам. Хоть и пыталась быть серьёзной. Она всегда пыталась быть серьёзной, всё из-за слов Насти, что дур смешливых замуж только китайцы берут. Настя сказала это давно и в шутку, но девочка это запомнила и с тех пор боялась прослыть смешливой дурой. А уж младший сын, Олег, и Наталка, от слов Яшки балагура, закатывались так, что есть забывали. И Наталья, снимая медицинскую маску, начинала кашлять, и откашлявшись, снова принималась смеяться. И Аким был рад Яше. При нём не стала Настя выяснять, что решил сход.
Настя налила мужу и гостю по рюмке самогона, и Яшка не отказался. Любил уже это дело, подлец.
Ужин прошёл весело. Когда Яков откланялся, Настя, убирая посуду со стола, сказала:
— Хорошо, что ты его позвал.
Аким не ответил, закурил. Думал, она отстанет, но нет, не такова была его жена, видно, покоя ей не давала неопределённость:
— А чего сидишь, не похвастаешься?
— Чего? — спросил Аким, чувствуя что-то неладное.
— Что, чего? Успел на сход-то?
— Ну, успел.
— Напросился в рейд?
— Да не просился я никуда, общество выбрало.
— Так, конечно, тебя и выбрало, других-то дурней нема.
— Отчего же ты дурнями всех ругаешь, все хотели в рейд идти. Выбрали меня — погордилась бы. Кстати, за бегемота золота обещали пять грамм. Ещё одну панель на крышу поставим.
— И без неё обошлись бы.
— И свинца пять кило, ещё пять прикуплю, и ещё один аккумулятор будет. Сама же говорила, что нужен. На ночь электричества не хватает. Под утро генератор включается.
Она тряпкой стол вытирала, молчала. Но вид у неё недовольный.
— Ну вот, опять недовольна. Вечно одно и то же, — говорит Аким и повторяет раздосадовано: — Одно и то же.
— Да довольна я, довольна, — вдруг говорит жена. — Конечно, приятно, когда твоего мужа считают лучшим рыбаком на станице. Просто с войны три месяца как прошло, а через девять опять в призыв уходить. Да каждые два месяца в кордоны, через месяц опять уйдёшь на неделю, это всё по службе. Да ещё и в рейды сам просишься. Чего мне радоваться, коли мужу с женой не сидится.
— Сидится мне, сидится, — уверяет жену Аким, поймал за подол, подтянул к себе, по заду поглаживая, обнял:
— Ну чего ты дуркуешь, я ж на пять-шесть дней. А может, и за четыре управимся, если сразу его найдём. Дело-то несложное.
— Несложное? И ещё прошлый раз, когда вы на бегемота ходили, вам бегемот лодку с Яковлевым опрокинул.
— Да брехня, — врёт Аким, — кто тебе это сказал?
— Кто? Да жена его, Анна, он бок распорол, потом неделю лечился. Брехня! — негодует Настя. — Ещё врёт мне.
Но не вырывается из рук мужа.
— Ну, может быть, я уже и не помню. Такое редко бывает, — опять врёт он.
Такое случается каждый раз. Плоский червь с тупой мордой весит тонну, свиреп, быстр да хитёр. Сначала снизу бьёт в дно «дюраля» в надежде, что из лодки выпадет кто-нибудь. А как никто не падает, так выскакивает из воды на треть туловища и с размаху падает либо на нос, либо на корму, на мотор. Тут только держись, лодка на попа встаёт. Нет, разбить он её не может, дюраль — пеноалюминий, крепок. А вот из лодки вылетишь за милую душу. И если на корму падает, то мотор бьёт в хлам. Выворачивает крепления. Срывает вал, плющит бак, а заодно и компрессор. Бывало, что и винт отлетал от такого удара вместе с электродвигателем.
Но такое он может вытворять только из омутов. На мелководье только пихает лодку из-под воды. Мелководья он не любит, там ему, вроде как, жарко. Пять-шесть метров, не его глубина.
— Точно? — не верит Настя? — Или врёшь?
— Да, точно, — врёт Аким. Зачем ей знать, что ни разу не было охоты на червя, чтобы он хоть одну лодку не попытался опрокинуть.
Дети уложены, в доме тихо, только шелестят кондиционеры да гудят за стеной тонны свирепой мошки. Настя причесалась у зеркала, сидит, расчёску от волос чистит, рубаха на ней ветхая, почти прозрачная от старости. Четырёх детей родила, а всё как девка незамужняя, ни сала лишенного, ни рыхлости в теле.
Ничего такого. А откуда салу взяться, ведь за день не присядет ни разу. Нет, хорошая жена ему досталась. Красавица.
— А ну иди сюда, — зовёт её Аким к себе в кровать.
— Чего? — делает вид, что не понимает, жена.
— Иди, говорю.
— Так скажи, зачем, — улыбается жена.
— Иди, а то за косу приволоку.
— Ну ладно, — она встаёт в своей застиранной ночнушке — красивая. — Чего уж за косы таскать, так пойду.
И лезет к нему на кровать. Сама улыбается. Нет, она не хуже китаянки Юнь, она лучше.
⠀⠀
Кладовщику Валько после ранения врачи, как ни старались, здоровье вернуть не смогли. Он получил инвалидность, а от общества хорошее место заместителя куренного кошевого, попросту станичного кладовщика.
Они сели у него на складе, поговорили, посмотрели и он выдал им всё, что было положено, а потом казаки стали с ним вместе читать инструкцию к изделию «Бритва». Вибротесак был тяжёл, состоял из двух тонких, резко зазубренных, сложенных вместе лезвий. Рукоять — широкая и длинная, в ней был дорогой аккумулятор. Вместе с рукоятью, длиной он был больше полуметра. Все держали, включали-выключали, слушали, как он удивительно и тяжело гудит при включении. Валько дал им старый, пластиковый ящик из-под гранат. Очень крепкий.
— Режьте, пробуйте.
Юра взял тесак и вырезал из ящика большой кусок, не приложив усилий вообще.
— Вот это штука! — восхитился он.
И, рубанув по ящику с размаха, разрубил крепкий пластиковый ящик больше, чем наполовину.
— «Заряда аккумулятора хватает на семнадцать секунд непрерывной работы», — читал инструкцию Валько.
— Наверное, минут, — поправил его Юра.
— Секунд, — настоял кладовщик.
— Эх, а я думал… Ерунда какая-то, чего за семнадцать секунд сделать успеешь, — разочарованно сказал Червоненко.
— Так ты что, рогоз им рубить собирался? — спросил его Головин. — Поиграл игрушкой — дай другим.
Юра передал оружие Акиму.
Тесак был тяжёлый, рукоять слишком широка, чтобы быть удобной. Аким нажал кнопку пуска. Тесак сильно дёрнулся в руке, и зубцы лезвий колыхнулись и исчезли, их контуры расплылись, как в дымке. А само оружие мелко-мелко дрожало и тонко жужжало, набрав рабочую частоту. Аким взмахнул тесаком и ударил по ящику, и чуть по ноге себе им не попал, лезвия прошли через пластик, даже не заметив его.
— Тихо вы, демоны, — забурчал Валько, — ещё тут зарежете себя.
— Ишь, ты какой, — восхитился Аким, разглядывая вещицу.
А Головин забрал у него из рук оружие, недовольно говоря:
— Ещё в рейд не ушли, а вы уже ситуации создаёте. Так и до антенны не дойдём.
Другие казаки смеялись. Брали оружие, тоже пробовали его на ящике. В общем, впечатление тесак произвёл на всех двоякое. Вроде и хорошо всё режет, но неудобен, тяжёл. Для сапёрной работы может и пригодится, но таскать на себе три кило, которые не работают и минуты, было бессмысленно.
— Ладно, возьмём с собой, проверим, как он в дороге себя поведёт, — прятал тесак в ножны урядник Головин.
— Под отчёт, — напомнил Валько.
— Да ясно, ясно, — за всех отвечал Юра.
Казаки стали собирать полученный боекомплект: короб с эхолотом, аптечки, тротил со взрывателями и всё остальное, грузили это в свой транспорт и прощались с кладовщиком.
— На твоём «дюрале» пойдём? — спросил Юра.
— Да, — отвечал Аким, когда они приехали на пирсы.
— Моя лодка побольше, — заявил Червоненко.
— На моей мне привычнее будет, — отвечал Саблин. — Бери, понесли.
Они дотащили взрывчатку, патроны и эхолот.
— Топливо, — напомнил Юра, — надо «стекляшек» натаскать.
— Да не нужно, у меня со вчерашнего дня валяются, на полный бак хватит. Бака нам в два конца хватит.
— Думаешь?
— Хватит-хватит, — заверил Аким, — я ходил до антенны, туда ровно пол бака.
Они перенесли все, что привезли на лодку, и закурили. Внимательно проверили списки. Рейд — дело не шуточное. Ничего, вроде, не забыли.
Сапоги, пыльник и даже КХЗ пришлось снять. Такие были тут правила. Все их знали. Сестра выдала им резиновые тапки, шапочки и халаты, только после этого дежурный фельдшер пустил их внутрь госпиталя. В коридоре бегали маленькие дети, все с медмасками на лицах, но даже с ними им было весело. У окна сидели два казака из выздоравливающих. Курили. Аким и Юра с ними поздоровались, перекинулись парой слов про здоровье, пошли дальше. Тут же по коридору прогуливались медленно две беременных на последних днях. И только свернув в отделение реанимации, они остались одни. Нашли нужную палату, постучались, отрыли дверь.
Берич не казачьего рода был, вообще не из местных, но записался во Второй Пластунский полк охотником, три призыва честно отслужил, после чего просил дозволения зваться казаком. Деды решили, что воевал он хорошо и сам человек честный, и общество дало добро. Теперь он был реестровым казаком-пластуном. Но вот надел, как и всем новичкам, дали на отшибе, у самой степи. Песок и пыль. Плохой надел. Чтобы сводить концы с концами, небогатые казаки ходили за рыбой далеко. И в промысел ходили, на кордоны. Рисковали, а что было делать.
Тихомир Берич с трудом поднял руку, приглашая их войти. Он до пояса, почти до груди, был погружен в ванну, в биораствор. На каждом квадратном сантиметре кожи головы, лица и рук черные точки, а то и по две на сантиметр. Мошка изъела, от укусов кожа отекла, стала синей. Саблин с трудом представлял, как это можно выдержать. Вся левая рука, плечо и даже шея — в недлинных ранах, похожих на ожоги.
— А это что? — спросил Юра, указывая на левую руку Берича.
— Пиявки, — за того ответил Аким. — Наверное, КХЗ порвал с левой стороны, они и налезли.
— Точно, — хрипло и медленно сказал Тихомир Берич и кивнул. — Пыльник скинул под водой, когда выплыть хотел, а рукав КХЗ об борт лодки распорол. Потом, — он перевёл дыхание, — лодка потопла со всем снаряжением, Коля тоже не выплыл, так и пришлось сутки по болоту идти, с кочки на кочку. Где вброд, где вплавь.
— Где вы были-то? — спросил Червоненко.
— Юго-запад от антенны. Сороковой квадрат, — прохрипел раненый.
— Знаешь те места? — спросил Юра у Акима.
— Знаю, — отвечал Аким, — был там пару раз. Бывшее русло Турухана, омут на омуте, все омуты по пятнадцать метров глубиной.
— Так, — согласился Берич.
— За налимами ходили?
— И за налимами, и лотос поискали, и щук хороших взяли пару центнеров. За первый день столько взяли, что чуть лодку не потопили. Мы на двух «дюралях» ходили, думали, второй наберём и пойдём обратно.
— Так вы на двух лодках ходили? — уточнил Саблин. — А чего же ты пешком уходил? Почему, как выплыл, на второй лодке не пошёл?
Берич вздохнул, сглотнул и заговорил:
— Мы поставили палатку на острове с камнем, там и лодку оставили, и рыбу пойманную сложили, а как нас опрокинуло, я, конечно, до острова доплыл, а там ни палатки, ни лодки уже не было. Забрал кто-то.
— А кто же? — удивился Юра. — Может казаки с других станиц?
— Не может такого быть, — сказал Саблин, — не бывало такого никогда. На наших лодках номер полка, все видят, кто ж у брата воровать будет.
— Не знаю, кто забрал, — отвечал Берич.
Ему всё труднее было говорить. И понимая это, Аким произнёс:
— Ты скажи, Тихомир: бегемот чёрный был или серый? Он ещё жир набирать будет или нажрал уже и заляжет в омут?
— Не видел я его, — делая большие вздохи, заговорил Берич. — Ударил в дно снизу. Сильно ударил, лодка в воздухе перевернулась. Потом я об воду ударился, чуть контузило, в воде я его тоже не видал.
— Ладно, Тихомир, — Аким встал, за ним встал и Юра, — ты давай, выздоравливай. Врачи говорят, что шкуру тебе восстановят и грибок выведут. Бывай.
Пожимали ему здоровую руку.
— Казаки, — сипло остановил их Берич.
— Ну, — они остановились у дверей.
— Лодку мою найдите, иначе мне с врачами и не рассчитаться будет. Общество мне счета за больницу не покроет, кошевой говорит, не на войне ранен.
— Поищем, Тихомир, поищем, — обещал Червоненко.
Аким кивал согласно:
— Поглядим и вокруг, и по омутам тоже пройдёмся. Если найдём — поднимем.
Участок Юры был удивительно удобный, он подходил к болоту вплотную, причём эта часть болота не заросла ни крепким рогозом, ни тростником, тут было свободное место, здесь у Юры на берегу были расставлены огромные поддоны-сушилки. Лодка и насосы нагоняли в них воду болота, причём собирали верхнюю часть воды, где амёб больше всего. А солнце выпаривало воду, оставляя тонны амёб на железе, которые быстро превращались в желтоватую пыль. Эту пыль тут же прессовали в брикеты. Брикеты пользовались спросом. Они горели, и при сгорании, если качнуть к ним кислорода, давали хорошую температуру. Тем Юра и жил, он даже в болото нечасто ходил, ему было незачем.
Аким остановил квадроцикл, Червоненко слез и предложил:
— Зайдёшь? У меня брага поспевает.
— Не, дело есть.
Саблин чуть подумал, надо ли говорить об этом Юре, он глядел, как в огромных поддонах четверо китайцев разравнивают горы ещё влажных амёб большими швабрами. Юрка ждал, словно чувствовал, и Аким решил, что сказать надо:
— Яшку-балабола, отправил к тебе, чтобы ты ему работу дал.
— Не приходил, — тут же сказал Червоненко.
— Да знаю, он к Савченко пошёл, и, кажись, тот его взял в артель.
— Ишь, ты, — Юра полез в пыльник и достал сигареты, предложил Акиму, но тот не взял, Юра стянул респиратор, закурил и повторил приглашение: — Пошли в дом, чего на жаре торчать, сорок два уже.
— Не-е, поеду, поговорю с Савченко. Пусть гонит Яшку.
— Ну, тогда я с тобой.
— Сам, — коротко ответил Аким.
Юрка усмехнулся, выпустил дым и сказал:
— Вы же с ним плохо разошлись.
— Не плохо, а так себе, — уклончиво ответил Аким.
— Не поделили добычу?
— И это тоже, — Саблину не очень хотелось посвящать в эти старые распри Юрку.
Но Юра не отставал:
— Давай с тобой поеду.
— Говорю же — сам.
— Упрямый ты. Вот чего ты такой упрямый?
— Ты, вон, за работниками своими пригляди, бездельничают.
Но Червоненко такими словами не пронять, он даже не глянул в сторону китайцев, улыбнулся ехидно и сказал:
— Думаешь, если мы вдвоём приедем, Савченко думать станет, что ты испугался к нему один ехать.
Юрка подлец, всё вечно знает, всё чувствует, Аким даже расстроился. Ничего не сказал, нажал акселератор. Электромоторы зашуршали, и он поехал к Савченко, а Юра стоял на жаре, смотрел ему вслед и курил.
Сам Аким в станице считался казаком зажиточным. Не богатый, но уж точно не из бедноты. Дом у него был справный, надел недалеко от дома, и недалеко от болота — поливать было несложно. И лодка новая, и квадроцикл был. Болото его кормило. Но начинал он четвёртым сыном в семье. Ему ничего не досталось. Ушёл в призыв, а через год, как положено, ему домой ехать. А дома-то и нет. Старший брат в дом к отцу жену привёл, второму брату какой-никакой, а дом поставили. Он тоже женился. Третий брат его погиб на кордоне. Обе сестры вышли замуж. А он, вроде как, лишний оказался. Отец и братья собрали, что могли. Снаряжение хорошее справили, лодку с новым мотором и компрессором купили и пожелали удачи.
Он стал по болотам мотаться, в лодке жил. К братьям не шёл, хотя они и предлагали. Чаще у Юрки ночевал, чем у родственников. Там и мылся. Рыбачил много, отец ещё с детства научил.
С разными ватагами стал за добычей ходить, сначала поблизости железо собирали, а потом всё дальше и дальше забирался. От Енисея до Таза доходил, всю пойму прошёл туда и обратно не раз. Потом ушёл во второй призыв и попал на настоящую войну. Тяжёлые бои в степных барханах под Тарко-Сале. Шесть месяцев почти беспрерывных боёв. После этого им всё равно пришлось отступить на север, к пойме. За тот год в станицу пришло двенадцать похоронок, а Саблин пришёл с того призыва совсем уже другим человеком. Взрослым человеком.
С Олегом Савченко они были знакомы по школе, но шапочно. Под Пуровском, на левом берегу реки, были оборудованы позиции. Сотня Савченко сменяла сотню Саблина, уходившего на перегруппировку, потом наоборот. Они стали видится каждую неделю. Оба молодые. Общее дело. Один блиндаж. Так и сблизились.
А вернувшись в станицу, Саблин узнал, что у Савченко, так же, как и у него, ничего нет, даже лодки. И тогда они решили пойти на промысел, на юг. Далеко на юг. Тогда ватагу собирал один известный атаман Ямын. С ним они и пошли на лодке Акима.
Ямын дело знал, а охрана кордона в тех местах тогда ещё была слаба и немногочисленна. Это был удачный поход. Нашли стоянку старинных, заржавелых автомобилей. Их были десятки. Через месяц возвращались они в лодке, до краёв нагруженной свинцом, да и меди хватало.
Другие добытчики тоже были довольны, а сам Ямын ехал в пустой лодке, но главная добыча была у него. И делиться ею он ни с кем не собирался. В крепкой, просвинцованной коробке он вёз важный узел из агрегата пришлых. Пришлые оборудовали кордоны удивительными приборами, которые они устанавливали по периметру, к ним приставляли охрану. Охрану промысловики побили, агрегат раскурочили, изъяли содержимое, кто что успел схватить, но главное забрал атаман. Именно за этими штуками Ямын на кордоны и ходил. Зачем они ему и кто их заказывал, атаман не говорил. А казаки и не спрашивали, им и своего богатства хватало. Тем более что все живые и невредимые вернулись.
Потом они стали ходить на кордоны ещё и ещё, и ходили удачно. Быстро богатели. Доходили до Сургута, тогда степь ещё туда не пришла, и на лодках можно было дойти до самого Лянтора. И всегда возвращались с добычей, один раз в Сургуте нашли в развалинах крепкий стальной ящик, разрезали его, а там — килограммы золотых колец, цепочек и серёжек. Это была огромная удача, но на этом она закончилась. На обратном пути к лодкам их догнали обновлённые переделанные, и начался бой. Бесконечное отступление с боем. Переделанные были не то, что прежде — умные и очень крепкие, быстрые. Навязывали контакт, и тут же пытались обойти с флангов. А то и вовсе обойти сзади. И хоть народ в ватаге был опытный, ватага пятнадцать километров до лодок шла сутки, не на минуту не выходя из боя. Атаман Караваев был удачлив и дело своё знал, но к утру стали кончаться патроны и гранаты. А главное — ППМНД[18], которые очень помогали в начале боя. В общем, из шестнадцати человек до лодок к утру дошло одиннадцать, шесть из них ранеными. Сам атаман погиб, и очередная редкая штуковина из раскуроченного ящик пришлых осталась у врага. Да и большую часть добычи пришлось бросить. Но Савченко это не волновало вовсе. Он так радовался добытому золоту, что песни начал петь, как только отплыли. В винтовке у него последний магазин, и то не полный, граната в лодке одна на двоих, КХЗ весь рваный от осколков, очки разбиты, до дома две недели хода, а он сидит на носу лодки и песни поёт. И ещё считал вслух, сколько каждому из оставшихся выйдет золота. Аким сидел на моторе, глядел на этого человека, что чудом ушёл от смерти, и молчал.
«Сутки беспрерывного огневого контакта, сапоги дырявые, патронов нет, в лодке одна граната. Ему два часа назад двенадцатимиллиметровая пуля оторвала рукав крепкого пыльника, распорола КХЗ, едва не убила. Командир и ещё четверо на берегу остались, в каждой лодке по раненому, а он сидит и песни поёт», — Савченко уже тогда удивлял Акима какой-то детской беспечностью.
А ещё больше Саблин удивился, когда за месяц до следующего срока Савченко сказал ему, что больше не пойдёт в призывы. Говорил, что воевать задарма, за общество ему больше интереса нет. То есть, он отказался быть казаком. Отказался быть в казачьем обществе. Мало того, ещё и Акиму это предложил. Аким тогда смотрел на него изумлённо и даже испуганно. Такого он и представить себе не мог, чтобы человек вот так, вот сам откажется от общества. Обычно из общества не уходили по своей воле, из него выгоняли, а тут — так! Но Савченко уже решил и только смеялся над удивлением Акима.
Через месяц Саблин ушёл в свой третий призыв, а Савченко снова на юг, на кордоны, с новым атаманом, с новой ватагой.
⠀⠀
У Акима дом был немаленький. Хороший был дом: две спальни — для них с Настей и для детей, столовая, кухня, санузел, веранда. Техничка, техническая комната, была теплоизолированная, там собраны все домашние агрегаты: аккумуляторы, насосы, пневматика и компрессоры. Дом был герметичен, ни ночной мошки не боялся, ни пыльного юго-восточного ветра, ни красной пыльцы. Кондиционеры, даже в самую страшную жару держали приятные двадцать семь градусов. И всегда была холодная, чистая вода. Был небольшой охлаждаемый склад для запасов еды и льда. И гордость Настасьи Петровны — веранда, с редкими зелёными растениями и с плодами для баловства детей. Дом был почти в сто квадратных метров, не считая двора со свинарником и курятником. Всё не хуже, чем у людей.
Но на фоне дома Савченко, дом Аким выглядел жалкой лачугой.
У Савченко вся крыша, южная, восточная и западная стороны дома покрыты мощными полукиловаттными солнечными панелями. Сам дом огромный, и двор большой. Под навесом мощная техника, квадроциклы. Две большие, дорогие и лёгкие лодки из ультракарбона. Это вам не убогие «дюральки», на которых рыбари ходят в болото. Стоят на прицепах, под кожухами отличные двигатели. Да, хорошо живёт Олег Савченко. Много, много ценного возит он куренному кошевому на склад. Наверное, поэтому и не погнали его из станицы старики, когда он выписался из казачьего реестра.
Заезжать во двор, под навес, Саблин не стал, оставил свой квадроцикл на солнце. Думал, что скоро вернётся. Подошёл к двери и не успел нажать на звонок, как вакуум засипел, и дверь сама отворилась. Чуть подумав, сделал шаг и оказался в светлом кессоне, дверь за ним со шлепком закрылась, а следующая не открылась. И тут же над головой заработал, завыл мощный вентилятор-насос. Чуть пыльник с него не сорвал; капюшон затрепыхался, очки с маской рукой держать пришлось — так тянул здорово. И только после того, как насос затих, открылась вторая дверь, и Саблин даже через пыльник и КХЗ почувствовал, как прохладно у Савченко дома. Он переступил высокий порог и оказался в полутёмной прихожей. А на другом конце комнаты стоял сам Савченко, в майке, в широких портах, босой. Сам сухой, жилистый. С его работой не сильно разжиреешь. И улыбался. Чего улыбался-то — непонятно, ведь не знал, кто к нему пришёл, Аким маску-то не снял, капюшон не скинул.
А Савченко и говорит:
— Здорова, Аким.
— Откуда знал, что я пришёл? — говорит Саблин, снимая маску и капюшон.
— Я тебя по походке признаю. Столько километров за тобой прошёл. Может, тысячу. Проходи, друг дорогой.
«Друг дорогой!» — думает про себя Саблин. — «Мы с тобой и не виделись лет шесть или семь, а до этого случайно на дороге пресеклись, вот и вся наша дружба за последние пятнадцать лет».
Они вошли в большую комнату, вернее в огромную комнату, она метров сто квадратных, а то и больше. Может, как весь дом Акима. Там диван, на котором одновременно могут сидеть человек пятнадцать, ей Богу, стоит буквой «П», а на диване валяются молодые бабы, три их. Две китаянки, одна белая. Господи, две одеты в мужские майки, все сиськи наружу. Юбки тридцать сантиметров, а они ещё и ноги на столик маленький кладут. Юбки и не прикрывают ничего, даже ляжки, а одна так и вовсе сидит в трусах и лифчике.
Аким опешил, встал, даже не знал, что делать дальше. А Савченко его вперёд подтолкнул, смеётся:
— Садись не бойся, они не кусаются. Ну, почти.
Одна из китаянок встала, не спрашивая разрешения, стала снимать с него пыльник, Аким покорно отдал ей плащ. Так она и маску у него с очками забрала. Вторая, та, что в трусах и лифчике, по знаку Савченко принесла банку из алюминия и чуть поколдовав, поставила на стол перед Саблиным высокий стакан, стала наливать в него жёлтый напиток с белой пеной. Пиво! Такой стакан стоил как полведра кукурузного самогона. И тут ещё Аким увидал бассейн. Такой у них в общественной бане. Да нет, в бане поменьше. У Савченко он был от стены и до стены, метров двенадцать в длину и шесть в ширину. Вот, оказывается, как жил его старый знакомец. Бассейн, пиво, дорогие лодки и огромный дом. И почти голые бабы в доме. Казаки говорили, что ночью в чайной официантки могут танцуя, догола раздеваться. Если им заплатить, конечно. А тут и платить не нужно, одна, вон, в трусах, от него в двух метрах сидит и улыбается ему, ноги на стол дерёт. Не стесняется. Да он свою Настю-то в таком виде нечасто видит.
А Саченко говорит ему с ухмылочкой:
— Чего ты застыл? Пива-то выпей, с жары это самое то.
Пиво холодное, как бы горло не застудить. Не привык Аким к таким холодным напиткам, но оно ему понравилось, вкус непривычный, даже горький, но очень приятный.
У Савченко тоже стакан пива в руке. Нет, он точно не бедствует.
— Я поговорить пришёл, — наконец произносит Аким, поглядывая на красивые ноги девки, что сидит от него в двух шагах.
— А я даже знаю о чём, — отвечает Савченко.
— Знаешь? — удивляется и не верит Саблин.
— Конечно. Ты за Яшку пришёл говорить.
Саблин вздохнул. Вот подлец, откуда знает? — не может понять Аким. Он молчит, и Савченко молчит. Сидеть тут приятно: диван мягкий, прохладно в доме, девки красивые, полуголые и пиво ледяное, но нужно дело начинать, и Аким произносит:
— Мы с Иваном Зеленчуком, отцом Якова, в одном взводе служили…
— Да знаю я, — перебил его Олег. — Не хочешь ты, чтобы я брал его в ватагу.
— Не хочу, — говорит Саблин твёрдо, думая, что вот сейчас Савченко и начнёт кочевряжиться. — Ему в августе в призыв идти. Не сбивай его.
— Ну, не хочешь — так не возьму, — вдруг говорит Олег.
Вот тебе и на! Аким ехал, готовился к трудному разговору, подбирал слова, думал, Савченко упрётся, с ним разговаривать тяжко будет. А он вон как. Аким уже и не знал, что дальше делать. Вертел стакан в руке.
— Ты пиво-то пей, — напомнил ему Олег. — Остынет.
Аким послушно выпил, но и теперь не знал, что говорить дальше.
— А ты всё такой же говорун, — смеётся Савченко, продолжает: — Девки, вы не поверите, один раз нас под Сургутом переделанные прижали, да так, что продыху не было. День и ночь оторваться от них не могли. Мы вот с этим вот казачком с левого фланга были, и все что-то в рацию говорят, что-то рассказывают. А он молчит. Думаю, убили его. Нет, смотрю, кто-то слева стреляет. Жив. Отходим, заляжем, чуть окопаемся, а он опять молчит. Даём первой группе отойти — прикрываем их, они уходят за нас. Мы ведём бой. И опять все что-то говорят, атаман командует, а этот молчит. Молчит как рыба. Думаю, вот сейчас-то точно убили. Думаю, надо глянуть, может, ранен, и тут он говорит в эфир: «Ставлю ППМНД, на юг, на точке 409.90». И всё. Приказ отходить.
«Ишь, ты, неужто помнит, чертяка», — думает Саблин.
А Савченко продолжает:
— Снова поднялись, отошли ещё на сто метров, снова легли, окапываемся. Шли — я его видел, а тут снова час бой идёт, и за час он ни слова. Ни одного слова. Ещё полчаса, я уже и стрельбы слева не слышу, думаю, вот теперь точно убили, и тут слышу: «Бегуны, двое от меня на юго-восток. Обходят. Веду бой». По-моему, он больше ничего так и не сказал, пока до лодок не дошли.
Полуголые девки делают вид, что понимают, о чём говорит Савченко, сидят, кивают, изображают интерес. А Аким смотрит на него неодобрительно: «Чего мол, ты им всё это рассказываешь, к чему?»
А Савченко садится рядом, смотрит Саблину в глаза и говорит:
— Яшку-то я погоню, раз ты не хочешь, пусть на Норильск сходит, там до сих пор люди и никель в отвалах находят и даже платину. А вот тебя я бы к себе взял. Пойдёшь?
И прежде, чем Саблин успел отказаться, успел слово сказать, продолжил:
— Да не вылупляй ты на меня глаза. Чего ты? Я ж тебе не предлагаю из реестра выписаться, у тебя ж до призыва времени куча, успеешь и со мной сходить разок, а потом и в призыв пойдёшь свой.
Аким не стал ничего говорить. А Олег продолжал:
— Я ж тебя не носильщиком зову. У меня китайцы в очередь на носильщиков стоят. И не рядовым казаком, я тебе должность товарища предлагаю.
— Товарища? — растерянно переспрашивает Аким.
— Товарища, замом моим будешь. Десять процентов от добытого, да ещё и десять процентов от моего. Уж поверь, тебе и моей десятины хватит.
— Ящики пришлых курочишь? — сразу догадался Саблин.
— Угу, — кивнул Савченко. — Они называются контроль-коммутаторами. А ещё есть станции приема-передачи. У переделанных бывают разные: и помощнее, и послабее — но требуха даже самых слабых стоит не менее ста восьмидесяти рублей.
— И кто ж за них так платит? — удивлялся и не верил Аким.
— А это тебе знать не нужно, — улыбается Олег.
— То дело опасное, — говорит Аким раздумывая.
— Опасное, опасное, — кивает Савченко.
— И скольких ты уже похоронил людей на этих ящиках?
— Много, потому что дурней брал, дурни и гибнут. А нужно брать таких, как ты.
— А я что, железный что ли? Меня пуля не возьмёт?
— Ты опытный, Аким, опытный. Сколько у тебя призывов за плечами? Семь?
— Семь.
— Семь лет на кордонах, из них три года войны. Уж знаешь в этом деле толк.
— Не больше других, — отвечает Саблин.
— Ты, Аким, не скромничай, побольше других умеешь, побольше.
— С чего ты взял-то?
— Да с того. У кого не спроси: кто лучший рыбарь в станице? Все на тебя укажут.
— Есть не хуже.
— Я с людьми о тебе говорил, есть старики, да и молодые, что не хуже тебя рыбу ловят, так это только те, кто далеко ходит за рыбой.
— Я далеко не хожу, потому как один ловлю, а все ловят по двое.
— Вот именно, ты один и у станицы ловишь столько же, что и люди вдвоём ловят вдали от станицы. И не боишься ты болота, один всегда. В одиночку в болоте… — Савченко мотнул головой. — Ты, Аким, точно не из пугливых.
Не стал говорить ему Саблин, что в болото он один ходит из жадности, а не от лихости. На двоих-то делить улов, так мало каждому будет. Потому и напарников не брал, хотя многие к нему в пару просились.
— Ты пиво-то пей, — настаивал Олег, — вон, оно и нехолодное уже.
— Холодное ещё, — сказал Аким, допивая пиво.
Одна из девиц стакан у него забрала, на стол поставила, а сама совсем рядом села, так рядом, что между их ногами и трёх пальцев не просунуть. И пахнуло от неё чем-то приятным. Сладким. А он сидит, утонул в мягком диване, не двинуться ему даже. А она ещё изогнулась, села к нему, чуть привалилась, в лицо ему смотрит и плечом его плеча касается. Да ещё и коленкой к его коленке прислонилась. Юбка едва трусы прикрывает. Ляжки сильные, молодые. А через майку все сиськи наружу проступают. Глаза чёрные, раскосые, красивые. Сидит, вроде как слушает мужчин. Настя увидела бы такое — убила бы шалаву китайскую. Этим же стаканом со стола и убила бы. Да и ему бы не поздоровилось. Чувствует себя Саблин не очень хорошо рядом с ней. То ли с Савченко разговаривать, то ли на эту вот… смотреть.
А Олег, как ни в чём не бывало, продолжает:
— Ты Аким, подумай, мне такой ты нужен.
— Да какой «такой»? — не понимает Саблин.
— Такой, как ты, чтобы и болото знал, и воевать умел.
— Да я с переделанными почти и не воевал, только с тобой, в те годы ещё, да на кордонах три-четыре раза, ну может пять, постреляли немного по ним издали. Я ж воевал по-хорошему только с китайцами.
— Зато как воевал! Тебя уже два раза к повышению представляли.
Аким и про бабу красивую забыл. Он о таком и не слышал даже. Смотрит на Саблина удивлённо и говорит:
— Врёшь, кто это меня представляли? Никуда меня не представляли. Да ещё два раза! Когда это было?
— Ты Андрея Головина, брата Ивана Головина, знаешь?
— Старшего полкового писаря особо не знаю, здороваемся только, — отвечает Аким, а самого пот от волнения пробивает.
— Раньше полковым писарем был, теперь куренной писарь. Приятель мой. Так говорил мне давно, что тебя ещё за Тарко-Сале, за оборону Пуровска в урядники произвести хотели. Представление уже тогда было.
— Хотели, — не верит своим ушам Аким, — хотели да расхотели? Чего же не произвели?
— Так ты молод ещё был, выслуги не было, сколько у тебя тогда призывов было, два-три, старшие казаки бы не поняли. Вот и отклонили твоё повышение. Решили медный крест дать. Дали?
— Дали, — Аким кивает, кажется, начинал верить Савченко. — А второй раз?
— Второй раз за аэропорт. Андрей говорил, что собирались присвоить звание.
— За аэропорт бронзовый крест дали, — вспоминает Саблин. — И всё.
— Андрей сказал, что второе представление не завернули, лежит в канцелярии, у замкомполка, на рассмотрении. Но! — Савченко поднял палец. — Андрей сказал, что Никитин, начальник штаба полка, представление уже подписал.
Саблин так тяжко вздохнул, как будто бежал изо всех сил и добежал наконец, даже лицо протёр рыбацкой тяжёлой рукой, так что девица, сидевшая рядом, по руке его погладила от жалости. Он волновался. Очень волновался, ну а кто бы тут не взволновался? И ведь ни сотник, ни подсотенный ему об этом ни разу не сказали ничего. Или может врёт Савченко, только вот зачем ему врать?
— Что-то ты не в себе, друже! — смеётся Савченко. — Может, кукурузной тебе налить?
— Давай, — тут же соглашается Саблин. — Да, давай.
Ему нужно было сейчас выпить. Одна из девиц тут же вскакивает, трясёт почти голым задом, бежит к холодному шкафу, достаёт бутылку, стопки. Ставит, разливает.
Мужчины берут стопки.
— Что, — говорит Савченко, — пьём за лычку на погон?
Саблин только махнул рукой, поморщился и выпил ледяной кукурузной водки.
⠀⠀
— Может статься, — после водки продолжал Савченко, — что ты в новый призыв пойдёшь уже урядником. Будешь замкомвзвода.
Ледяной стаканчик быстро остывает в руке после того, как жидкости в нём не осталось. Аким хотел вылезти из мякоти дивана, поставить рюмку на стол, да китаянка, сидевшая рядом не дала, забрала у него посуду и опять навалилась ему на плечо, уже как-то естественно, даже по-хозяйски. Как на своего мужика. Прижилась уже.
А он на это и внимания не обращает, он думает о повышении.
«Замкомвзвода. Эх, вот бы правду говорил Савченко. Замкомвзвода. Тут и до взводного один шаг, один шаг и ты прапорщик! А прапорщик уже может писать прошение на офицерский экзамен».
— Эй, Аким, — Олег хлопнул его по плечу. — Ты хоть меня слышишь?
— Чего? — встрепенулся Саблин.
— Ишь, как тебя пробрало, — смеётся Савченко, — уже, видать, и об офицерских звёздах подумал.
— Ничего я не думал, — зло говорит Аким, и злится он, потому что Савченко опять прав.
— Да я ж понимаю, чего ты? Я б и сам бы радовался да мечтал, случись со мной такое. Но я тебе вот что скажу: если хочешь звезду на погон — я тебе посодействую.
— Что? — не понял Аким.
— До урядника ты сам дослужился, а стать прапорщиком я тебе подсоблю.
— Как? — опять не понимал Саблин.
— То моя забота, — загадочно отвечал Олег, — а дальше подаёшь прошение на офицерский чин. Сядешь за учебники, наймём, — Савченко сказал «наймём», — тебе учителя, и сдашь экзамен, ты ж не тупой, военное дело знаешь. Чуть подучишь и всё — ты уже замкомсотни. Подсотенный! Офицер!
Аким опять лицо стал тереть от таких перспектив, опять заволновался, а девка голозадая мужчинам ещё налила водки.
Они взяли рюмки. Чокнулись, а после рюмки Акима как осенило. Девка опять забрала у него посуду, а он глянул на Савченко и спросил:
— А тебе-то, Олег, зачем мне помогать? Неужто по старой дружбе?
— И по старой, — не растерялся радушный хозяин, — и по новой. Дело у меня к тебе, я ж говорю, товарищ мне нужен. Крепкий товарищ, такой как ты.
— Никак дело какое задумал? — догадался Аким.
Савченко до этого говорил с улыбкой да с усмешкой, а тут вмиг стал серьёзен. Он глянул на девиц и щёлкнул пальцами. И указательным пальцем показал на выход из комнаты. Девки видать дрессированы были хорошо, без слов встали и пошли, покачивая задами, прочь. Ни слова, ни вопроса.
Мужчины остались одни, опять наполнив рюмки, Савченко сел ближе и заговорил:
— Понимаешь, друже, есть дело одно, один заказ. Большой заказ, дело непростое. И под него хочу людей собрать, и не просто промысловиков, там с одной такой ватагой не вытянуть, хочу строевых казаков взвод собрать, ну, может и не взвод, но десяток, не меньше. Хочу, чтобы ты ими командовал.
— Вот, что я тебе… — начал было Аким, отказываться сразу.
— Стой, — прервал его Савченко, — сто пятьдесят рублей — твоя доля.
Саблин замолчал, и не знал, что теперь ответить. Едва ли он в болоте зарабатывал пятнадцать рублей в год. Стал кольцо обручальное теребить и молчал, а Савченко не успокаивался, дальше гнул:
— Сто пятьдесят оклад. Я тебе их вперёд дам, Насте своей оставишь, а когда с дела придём с удачей, так ещё сто дам. А не возьмём нужного, так и не спрошу про сто пятьдесят.
— Видно, дельце ты непростое затеял, — произнёс Аким медленно.
— Непростое. Было бы простое — так я бы со старателями пошёл, из бродяг ватагу бы набрал. А это дельце с бродягами не осилить.
— Какой-нибудь ящик у пришлых раскурочить хочешь?
Олег кивнул:
— Не просто ящик. Главный ретранслятор, таких на двести километров границы всего один.
— На лодках подойти можно?
— Никак, на горе их ставят, от болота до него сорок семь километров. И всё в горку.
Саблин молчал, ждал, пока Олег скажет главное. И тот сказал:
— А между берегом и ретранслятором застава переделанных. Одних «солдат» штук восемь, не считая всяких других уродов.
Вот теперь всё стало на свои места, теперь стало понятно, почему Савченко готов платить такие деньги.
— Прежде, чем ответить, надо бы взглянуть те места. Карты поглядеть, — говорил Аким задумчиво, — может, коптера́ туда погонять, чтобы карты сделал. Есть у тебя коптер?
— Есть, хороший, с большим разрешением.
— А что там за местность? Барханы?
— Нет, с лодки сходишь — сразу горы начинаются, сплошной лес.
«Лес. С одной стороны лес — это хорошо, можно будет подойти к заставе переделанных скрытно, но сам по себе, лес это не шутка, это не степь, где кроме жары да саранчи бояться нечего. В лесу на каждом шагу смерть ждёт. И часто так бывает, что ты даже и не узнаешь, от чего умер».
— Смотреть всё нужно на месте, карты нужны, — наконец говорит Аким, — я так тебе ничего обещать не могу.
— Да поехали, посмотришь, погоняем коптер, поснимаем, карты сделаем. — Предложил Савченко.
— Я завтра поутру за бегемотом иду, — отвечал Аким.
— Да я знаю, — говорит Саченко, — я с вами хотел, бесплатно бы пошёл, ни разу на бегемота не ходил, да там у вас Головин главный, он меня не любит.
«А кто тебя любит?» — подумал Саблин, но сказал другое:
— Я подумаю.
— А думать нечего тут, Аким, — вдруг как-то жёстко проговорил Савченко, — думать нечего. Поможешь мне, и я тебе помогу. Помогу и чин прапорщика получить, и экзамен на офицера сдать.
— Без тебя, думаешь, не справлюсь? — также жёстко ответил Саблин.
— Справишься, ты своим горбом вытянешь, ты упрямый, но со мной быстрее будет, — Савченко заговорил ещё жёстче. — Ты дочке, младшей через пару лет лёгкое менять будешь.
Вообще-то врач Акиму и Насте сказал, что замена лёгкого уже через год понадобится.
— Оплатить, что ли, хочешь? — спросил Саблин с усмешкой.
— А ещё через два, — словно не слышал вопроса Олег, — будешь ей второе лёгкое менять? А потом? Опять менять? А к двенадцати годам, что делать будешь? Грибок уже так заматереет, что ни антибиотиков, ни иммунитета бояться не будет. Будешь ребёнку всё нутро менять? Лёгкие, пищевод, носоглотку? Всё поменяешь, и так каждые два года?
Аким молчал, смотрел на Савченко исподлобья, он и сам всё это знал, зачем Олег ему напоминал об этом. А тот продолжал:
— Я твою дочь вылечу. Если добудем то, что нужно, те люди, что просят вещицу, вылечат твою дочку.
— Брешешь? — сухо и с металлом в голосе спросил Аким.
— Тебе бы не стал, — отвечал Савченко.
— Обманешь — убью, — просто и без злобы, и намёка на угрозу произнёс Саблин.
— Во всяком случае, попробуешь, — ни секунды не сомневался Савченко.
— И что же это за люди такие? Что грибок у детей научились выводить? — не мог успокоиться Аким.
— Сделаем дело — познакомлю, — обещал Савченко.
— Откуда они? Может, с Находки? С Енисея, с Норильска, с Дудинки?
— Сделаем дело — познакомлю, — твёрдо повторил Савченко.
Теперь у них было много тем для разговоров, но вот времени у Акима не было. Он вылез из удивительного дивана:
— Приду из рейда — поговорим.
— Может, бассейн, — предложил Савченко. — Девушки мои тоже поплескаться хотели.
— Нет, пойду, — Аким глянул на бассейн с заметным сожалением. — Через двенадцать часов выходим.
— А, Настю свою боишься, — заулыбался Олег.
— Дурак ты, — беззлобно сказал Аким.
— Ну, я понимаю, я бы такую тоже боялся, — ухмылялся Савченко и протянул Саблину руку.
Саблин пожал протянутую руку.
Юра как знал, что разговор закончился. Когда Саблин садился на квадроцикл, он ему позвонил:
— Ну, поговорил с этим мутным?
— Поговорил.
— Ну и что?
— Сказал, Яшку с собой брать не будет.
— Не ерепенился?
— Да нет. Я попросил, он сразу согласился.
Как не подмывало Акима рассказать о том, что он узнал у Савченко, но хватило ума сдержаться. Ни про повышение, ни про выгодное дельце Юрке не сказал.
— Во сколько встречаемся, — спросил Червоненко.
— В рыбацкий час, — ответил Саблин и ухмыльнулся.
Юра не шибко хороший рыбак был, у него доход с сушилки был, чего ему в болоте пропадать. Он не знал, что это за «рыбацкий час».
— Это когда? — уточнил Червоненко.
— Так это все знают, в станице, что на болоте стоит, все знают, когда рыбацкий час, — смеялся Аким.
— А, мил человек, да ты никак поднабрался там у Савченко? — догадался друг.
— Чего поднабрался? — сразу стал серьёзен Аким.
— Точно, выпил, а я думаю, чего ты расшутился то, обычно слова от тебя не дождёшься, а тут гляньте на него — шутит он. Шутник.
— Ну, выпили малость, — признался Аким.
— Старые дружки, значит, старьё-быльё вспоминали?
— Ну, вспомнили что-то.
— Ладно, во сколько быть на пристани?
— В три, Юра, рыбаки в болото идут.
— Ясно буду, я, наверное, «Тэшку[19]» возьму. На всякий случай, ты то свой дробовик возьмёшь?
— Нет. Двустволку, там не воевать, там, разве что, зверьё бить придётся. Кстати, Юра, ты захвати запасной двигатель с винтом. Я подумал, что у сома гон начинается. Он сейчас злой будет.
— Понял, возьму, давай, до завтра.
Аким встал как обычно, в половину второго. Думал тихо уйти, как обычно. Вот только Настя уже не спала, сидела на кровати рядом.
— Ты чего вскочила?
— Провожу, — ответила жена.
— Я ж не в призыв ухожу, я ж на охоту, а ты тут чуть ли не прощаешься, — с упрёком говорит Саблин.
Сидя на кровати, натягивает своё армейское бельё. «Кольчуга» плотно прилипает к телу. Она долго держит температуру, у неё продольные капилляры, в которых хорошо расходится и сохраняется охлаждающий газ.
— Покормлю, — тихо и без обычного гонора сказала жена и добавила: — Вон эту «кольчугу» свою натягиваешь, а говоришь, что на охоту идёшь.
— Да хватит уже, «кольчугу» беру, чтобы не париться, там на юге уже сорок пять днём будет.
— Молчу я, молчу, — она тихо встаёт и идёт на кухню.
Он, прямо в «кольчуге», не экономя воды, плещется в душе, воду почти холодную делает, чтобы бельё температуру нужную набрало. Потом идёт к детской, там дети все спят, кондиционеры шуршат, в комнате не жарко. Всё нормально. Всё как обычно. Он подошёл к маленькой, у неё сползла маска. Аким её поправил. Наталка не проснулась, а он наверное и хотел, чтобы хоть глаза открыла. Ну да ничего, спи дочка, скоро вернётся батька и займётся твоим здоровьем, уж батька постарается. Если дядька Савченко не врёт, будешь ты здорова.
Он пошёл на кухню завтракать, а Настя так сидела рядом, смотрела дура так, словно прощалась. И напоследок ляпнула:
— Может, не пойдёшь? Не хочу, чтобы ты уходил. Нехорошо на душе.
Ему аж есть расхотелось. Надо же так в дорогу провожать. Вот одно слово — дура. Лучше бы спала.
⠀⠀
Ветра нет, зато мошки ночью тонны, чувствует углекислоту, лезет к людям, залепляет фильтры, приходится стряхивать с маски, а то через неё не продохнуть. И очки от неё чистить нужно. Нет, саранча лучше. В степи, конечно, жить удобнее. Там и пыльцы нет. Зато пыль и жара свирепее. Впрочем пыль, пух, зной можно потерпеть, зато маску и очки не приходится носить постоянно.
Собрались все на пирсах. Темно ещё, погрузили то, что принесли: еду, оружие, снарягу. Старший — урядник Иван Головин, присел на ранец, достал офицерский планшет. Казаки встали вокруг, только Акиму места не хватило. На планшете Большая пойма, Великое болото от Енисея до Оби. Казаки смотрят, а урядник говорит:
— Думаю, пойдем по руслу Таза. Тридцать километров будем держать. Через десять часов будем на заимке у деда Сергея.
Все, вроде, согласны. Кроме Акима.
— У сома гон начинается, — вставляет он, даже не глянув на планшет, — сейчас делиться начнёт, злой будет. Там, на русле, омут на омуте, их обходить придётся, иначе будет кидаться на лодки, моторы отрывать, винты гнуть. Так что по времени ничего не выиграем. Лучше по мелководью пойти, через тростник на юг. На мелководье и камыша нет. До Старой протоки дойдём, а оттуда опять по мелководью, два часа — и мы на озере Мелком. Ещё час — и мы на заимке. По времени проиграем два-три часа, зато точно нам моторы не поотрывают. Думаю, в рогозе бакланы будут, ну так отобьёмся. А на русле, на большой воде, обязательно камыш встретим. Тоже время потеряем.
Все молчат, думают. Урядник тоже молчит.
— Ну, можем и по руслу пойти, мы с Юрой два мотора взяли, — продолжает Саблин. — Думаю, хватит, но на ремонте будем время терять.
— Да-а, — тянет урядник, — ну что, казаки, пойдём по мелководью?
— По мелководью, — соглашаются с Саблиным казаки, — если хоть раз сом винт или мотор сорвёт, всё преимущество во времени потеряем.
Так и решили, стали садиться в лодки. Всё по боевому расписанию. В первой — Иван Бережко и снайпер Фёдор Верёвка. Во второй — командир урядник Иван Головин и радист Анисим Шинкоренко. В третьей — Червоненко и Саблин, у них в лодке эхолот. И замыкает группу «дюраль» с Татариновым Ефимом и Кузьминым Василием.
Юра попросился на руль. Саблин и рад был. Хоть раз пассажиром ехать. Можно лечь да и дремать. Чего ж плохого.
Пошли. По темноте на ПНВ[20], не торопились, десять километров в час. Всё-таки был шанс налететь в темноте на корягу или на большой притопленный куст кувшинки, или на мель, или на кочку. Вокруг трёх-четырёхметровые стены рогоза. Реже встречается тростник. Протоки между зарослями пять-десять метров. То и дело попадаются двадцатиметровые «поляны» заросшие ряской и «лопухом» — лилией. И кочки повсюду торчат из воды, их всегда видно, на них кусты «волчьей ягоды». Чистой воды мало. Болото. Глубина от метра до трёх. Редко встречаются омуты. Пока редко. Там до десяти метров бывает. А на руслах исчезнувших рек так и до тридцати доходит.
В рогозе шелест стоит. Квохчут и лают в темноте разбуженные тихими электромоторами бакланы-одиночки. А мошка перед рассветом совсем звереет, её приходится сбрасывать с маски ежеминутно, после этого перчатка становится липкой, Аким моет её в воде за бортом. Фильтры респиратора основательно забиты, дыхание не свободное, он подумывает, не достать ли из ранца большую, полную маску, которая закрывает всю голову (раньше такие называли смешным словом «противогаз»). Но в темноте копаться в ранце лень, да и на востоке уже небо покраснело, мошка исчезнет с первыми лучами. Исчезнет, как не было. Только чёрная каша в лодке останется, разводами, да и та высохнет на солнце через час, станет невесомой и её выдует из «дюраля» самым легким ветерком.
В коммутаторах тишина, казаки не разговаривают. Привыкли. Как на войне — режим радиомолчания. Хотя тут как раз можно и поговорить, противника-то нет. Нет, всё равно молчат.
А солнце уже поднимается в небо из-за стены рогоза, и ветерок потянул с юга пока нежаркий. И, как по волшебству, прямо на глазах тают чёрные тучи мошки. И становится неожиданно тихо. Пока мошка роилась в воздухе, десятки миллионов маленьких крыльев создавали неумолкающий гул, который замечаешь только тогда, когда он вдруг исчезает. Аким стёр последних мошек с очков, и так захотелось ему стянуть маску, что хоть руки свои сам держи. Снимать нельзя, здесь на мелководье самый грибок. Селится по острым и твёрдым листьям серого и крепкого рогоза. Рогоз ему не по зубам. Но красная, мерзкая нечисть живёт на нём, цветёт на нём, ждёт жертву, выбрасывая в воздух мелкую красную пыльцу. Споры. Если есть ветер, лучше маску не снимать. А ветер с утра всегда в рогозе есть, иногда едва колышет серые стебли, а иногда и рвёт их из воды. Так будет до десяти часов. Потом ветер стихнет, и можно будет снимать маску. Но осторожно и постоянно следя за рогозом. Не колышется ли.
Солнце только встало, а уже тридцать два. Этот день будет такой же, как и все прежние — жаркий.
Юра так и сидит на руле, в лодке перед ними сидит урядник Головин. В лодке позади Татаринов с Кузьминым. Смотреть по сторонам? Ну, а что там? Рогоз стеной да ряска. Ехать ещё долго. Саблину на болоте бездельничать никогда не приходилось. Рыбалка только кажется бездельем. Она всегда требует внимания. А вот на службе бездельничать приходилось часто. В караулах и секретах занятие было, а вот во второй линии, или на отдыхе в блиндаже, от скуки начинал он книги читать.
И читал их неделю за неделей. Ну а что там ещё делать, если войны нет. Говорить он был не мастак. В компанию поболтать его особо и не звали. Вот ему и оставалось: либо наряды и служба, либо книги.
Но то служба. Дома на гражданке разве посидишь? То в болоте, то в поле, то по дому работа какая. Жена всегда найдет, где и что нужно сделать. А тут вон как, сиди себе барином, да зевай, любуйся красотами. А что ими любоваться, чего он тут не видел? Батька стал его брать в болото ещё в десять лет. Страшно подумать, сколько он времени тут провёл. Ему сейчас тридцать шесть. Минус семь лет на службе.
И каждый из оставшихся дней, почти без выходных, он проводит в болоте. Ну, от пяти до семи часов ежедневно. Саблин даже считать не стал, сколько лет своей жизни он провёл в Великой пойме. В болоте. Годы и годы. И чего он мог ещё тут не видеть.
Конечно там, на юге, есть всякие мерзкие твари, которые тут, в его болоте не водятся, которых он не знает и не видел даже. Но все те твари, что есть в округе на сто километров от станицы, этих всех он знает лучше многих. Лучше большинства.
— Выпь! — кричит с первой лодки в коммутатор Бережко. — По левому борту на одиннадцать.
Тут же привычно затарахтела «Тэшка». Со второй лодки по твари с локтя стрелял урядник.
Страшная, на первый взгляд, зверюга. Сама бывает четыре-пять метров в высоту. Ноги три метра. Как три ходулины. На этих трёх ногах бродит по болоту, по мелководью. Проворная, несмотря на внешнюю нескладность. Встанет у стены рогоза, замрёт и стоит часами неподвижно, смотрит своим плоским глазом в воду — ловит рыбу. Как-то в воде умудряется разглядывать почти прозрачных «стекляшек». Жрёт всё: и донных ракушек, которых могут есть и люди, жрёт деликатесных и дорогих улиток, которых люди есть очень даже любят. Для людей она не опасна, клюв-лопата рассчитан на рыбалку и копание в иле.
Сейчас проворно сгибая и разгибая все свои три ноги, умная выпь пытается убежать за пучок рогоза. Знает, что с людьми шутки плохи. Урядник в неё попадает, раз и два, но выпь не останавливается. И тут:
Бах-х…
Аж красная пыльца с ближних рогозин слетела слабыми облачками.
Так оглушительно бьёт двустволка десятого калибра.
Шесть крупных картечин разнесли выпи горб. Она заваливается в воду на бок и так остаётся лежать, торча из воды. Теперь не она будет есть рыб. А рыбы её.
Саблин, да и все другие рыбари не любят выпь, они вообще никого не любят, кто на их добычу покушается.
Аким переламывает двустволку. Лёгкая, почти невесомая пластиковая гильза сама вылетает из ствола в лодку. Он вставляет новый патрон. Закрывает замок. А лодки, не останавливаясь и виражами обходя пучки рогоза и кочки, летят на юг.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
— Четвёртый взвод, кто воду не взял — берите, — орёт старший прапорщик Оленичев.
— Я тебе взял, — говорит Юра, протягивая двухлитровую баклажку. — Мало ли, может, до солнца провозимся.
БТР зашуршал моторами и поехал обратно на север, поднимая пыль.
Не хотелось бы до солнца. Тут, в степи, на солнце, сорок пять будет. Никакого хладогена не хватит. Саблин берёт баклажку, закидывает её себе в ранец. Ещё два кэгэ нагрузки. А у него в левом «колене» сервомотор не докручивает. А может и привод не дожимает. Со стороны, кажется, что он на левую ногу припадает. Как бы в бою не отказал. Он относил три дня назад «колено» к полковому механику, тот час копался, ничего не нашёл. При Акиме включал-выключал, сгиб-разгиб работал штатно. Как броню наденешь, так начинает заедать на разгибе. Но пока, вроде, работает.
Тут пришёл прапорщик Михеенко, их взводный. Они с урядником Носовым перекинулись парой слов, потом прапорщик собрал людей и сказал:
— Приказ пришёл, солдаты на гряду пойдут, мы с ними.
— Ну, не трудно было догадаться, — замечает Юрка.
Казаки молчат, слушают, что ещё скажет взводный.
— Молите Бога, чтобы не нашему взводу пришлось в лоб по склону идти. Я карту глянул, там просто каша будет. Ни барханов, ни камней, открытый стол. Стреляй — не хочу.
— Молишь Бога? — тихо спрашивает Юра. — Или опять спишь?
— Угу, — отвечает Аким.
— Что «угу»? — Не унимается друг.
Иногда Юрка его раздражает своей болтливостью. Сейчас бы послушать взводного, а он языком чешет.
И тут в коммутаторе голос, чёткий и твёрдый:
— Вторая сотня, прибыть в расположение штаба.
Вторая сотня, это они.
— Ну, пошли ребята, — говорит прапорщик Михеенко, — кажись, наше время.
Вся сотня собралась у штаба, с сотником и подсотенными, с вестовыми, всего больше семидесяти человек.
Сотник Короткович, что называется из молодых да ранних. Он, может, чуть старше Саблина. Всегда строг, собран, серьёзен. Сам из линейных казаков пришёл, по сути, пластунам если не чужой, то уж точно не свой. Его не очень жаловали, но уважали. Казак он был опытный. Случилось, что с Акимом он был знаком ещё по Тарко-Сале, их участки фронта были рядом. Тогда ещё старший прапорщик Короткович, даже пару раз заходил к Саблину в блиндаж. Но то когда было. Теперь, когда его назначили в сотню Саблина, он и виду не казал, что они когда-то были знакомы. Сначала это Акима задевало. Как так можно: даже не кивнул знакомцу и виду не показал сотник. А потом Саблин и забыл про знакомство. Не так чтобы и хотелось.
В свете фар БТР-а они собрались полукругом. Для наглядности, из штаба принесли большой планшет, установили так, чтобы всем было видно карту и ясны задачи.
— Задача поставлена нашей сотне такая, — чеканит голосом сотник Короткович, — поддержать наступление армейцев и с ними сбросить китайцев с высоты сто сорок ноль шесть. Эта каменная гряда, что перегораживает сухую долину. Против нас действует сто тридцать первая дивизия НОАК[21]. Девятый батальон. Бойцы опытные. Поддерживает их дивизион двухсот десяти миллиметровых орудий. Но есть сведения, что в рабочем стоянии у них только два орудия. Ещё у них есть дивизион самоходных миномётов сто двадцать два миллиметра. Все вы знаете, снаряды и мины они вообще не привыкли экономить. У них их горы. Так что лёгкой прогулки не будет.
Это он мог бы не говорить. Все и так это знали, а вот что действительно всех волновало, так это как пойдёт атака. Кто пойдёт первый под двухсот десяти миллиметровые «чемоданы». Все ждали, семьдесят с лишним человек напряжённо молчали, и сотник продолжил:
— Первый взвод, при мне в резерве.
По рядам, прошло едва заметное движение, народ из первого взвода перевёл дух, слегка зашевелился. Отлегло.
— В первом взводе большой некомплект, их неделю назад сильно потрепало.
Так всё и было, в боях у сухой балки, в ста километрах на север отсюда, китайцы серьёзно контратаковали, силами двух рот или небольшого батальона, пытались выйти к дороге, прирезать её. Смяли взвод линейных казаков из Двадцатого полка, что прикрывала фланг и дорогу. И как следует, придавили их первый взвод. Но пластуны, в отличие от линейных, не отошли, они уже окопались на каменной гряде, зацепились за камни и уперлись. Их накрывали миномётами и ПТУР-ами[22]. С двух флангов по ним били пулемёты. Но за двенадцать часов боя китайцы так и не смогли сдвинуть их с места, хотя к вечеру пластуны бились уже в окружении. Сначала второй и третий взводы пошли к ним на выручку, на броне, а потом и четвёртый пошёл пешком. Но пять километров по степи быстро не пройти. К вечеру второй и третий взводы деблокировали своих. Принесли боеприпасы, воду и хладоген. Этот бой первого взвода на весь день связал китайцев, дал время перегруппироваться главным частям, остановить контрнаступление и отогнать китайцев от дороги обратно в степь. Вечером, из двадцати двух человек первого взвода в строю осталось лишь тринадцать. Два казака погибли, остальные были ранены. Сам взводный тоже ранен. Теперь первый взвод имел полное право остаться в резерве.
С первым взводом всё было ясно. Но главный вопрос всё ещё интересовал казаков. Все ждали. И сотник продолжил, не делая трагических и интригующих пауз:
— С армейцами на высоту сто сорок ноль шесть пойдёт второй взвод прапорщика Луковинского. Он самый укомплектованный. Задача: обнаружить минные поля, проложить в них проходы, уничтожить доты, дзоты, турели, поддержать огнём пехоту. Обеспечить продвижение пехоты на высоту. Задача ясна?
— Так точно, — недружно отвечает второй взвод.
— Оно понятно, армейцы атакуют, а мы им, вроде как, ковровую дорожку расстилаем, — сказал кто-то. — Атакуйте по мягкому.
Сотник глянул строго на говоруна и сказал:
— Так на то мы и пластуны.
Это он зря так сказал. Все знали, что он из линейных, по рядам прошёлся ропот, а Юрка так и вовсе не постеснялся спросить:
— Значит вы тоже из пластунов, господин сотник?
Аким ткнул его бронированным локтем в кирасу, мол: «Чего ты лезешь, дурень?» А сотник пригляделся, кто это там вопросы задаёт, и ответил Юрке лично:
— Теперь да.
И продолжил:
— Для усиления второго взвода, из четвёртого и третьего добавим по человеку. Из третьего — Барабанов. Из четвёртого — Червоненко.
Аким опять ткнул Юру в бок и прошипел зло:
— Ну, наговорился?
— Да, ладно… — Юра махнул рукой, — ничего, схожу со вторым взводом.
— Также со вторым взводом идёт старший прапорщик Оленичев, — продолжал сотник. — Ну, люди все опытные, учить мне вас нечему. Сами всё знаете.
— Это точно, — опять заметил Юрка.
Короткович опять глянул на него.
— Да замолчишь ты сегодня? — злился Аким. — Чего ты его бесишь?
— А чего он?.. — смеялся Червоненко.
— Балда, ты. Доиграешься, он тебя точно сошлёт куда-нибудь, откуда не вернёшься.
— Третий взвод, — говорил сотник далее, показывая на планшете направление, — пойдёте с линейными казаками через барханы на левом фланге. Задача: обнаружить позицию противника в песках, поддержать огнём атаку линейных взводов.
— Через барханы, с линейными? — удивились пластуны. — Нешто мы за ними угонимся пешие, они-то на колёсах пойдут?
Сотник их не слушал. Есть приказ — чего не ясно?
А это значит, третьему взводу придётся тащиться по колено в пыли и песке.
— Да, поддержите линейных.
— Ну, как всегда, — бубнят невесело пластуны.
Линейные казачьи части на броне поедут, они полностью механизированы. Там, где броня не пройдёт, там они и встанут. А случись что, так прыгнут на броню и уедут. А пластунам не уехать, удар придётся принять, так как в бой они пойдут пешие. А пешими, да с оружием и снарягой, много по барханам не набегаешь.
Казаки третьего взвода побурчали конечно, но приказ есть приказ. А вот четвёртому, кажется, везло.
— Четвёртый взвод, у вас всё просто, — сотник указал на карте точку, — ветряной овраг, тысяча двести метров, вход на севере, выход на юге. Выходит к самой каменной гряде, от выхода из оврага до камней, всего восемь сотен метров. Армейцы говорят, что до оврага мин нет. В самом овраге не проверяли. Задача: пройти по оврагу, снять мины, если есть, сбить заслон, если имеется, ликвидировать турели, две штуки за минной полосой справа были зафиксированы, но естественно будут перемещаться, а может их и больше. Где они — не знаем, замаскированы. Найти уничтожить. Из оврага поддержать атаку огнём, сообщать координаты огневых точек противника миномётчикам. Всё.
— А кому роботов дадут? — интересуется Ерёменко, он с Акимом в одной штурмовой группе.
— У нас их всего два осталось, — говорит сотник. — Один пойдёт со вторым взводом, второй с третьим.
— Ну, понятно, — с укором продолжает Ерёменко. — Нам робот не положен.
— Во-первых, он в овраге не пройдёт, — терпеливо объясняет командир, — вы с ним только до оврага доедите. А во-вторых, мобильная платформа второму взводу может пригодиться для вывоза раненых, надеюсь, что этого удастся избежать, но второй взвод идёт и атакует противника в лоб. А третий взвод идёт в барханы, там им передвижная платформа будет нужнее. Им в пыли по колено на себе тащить всё тяжело.
— Ну, понятно, а мы как обычно едем, горбом и паром, — резюмировал Ерёменко.
— Ну, что ж, хорошо, — говорит командир четвёртого взвода прапорщик Михеенко. — Слыхали, казаки? В овраг идём.
— Второй и третий взводы — готовятся и выдвигаются на соединения с армейцами и линейными казаками по готовности. Четвёртый — выступать немедленно.
Саблин толкает Юру в локоть:
— Ты там не геройствуй сильно.
— А когда я геройствовал? — отвечает тот.
— Да всегда. Вечно лезешь на рожон, всё лихость свою показываешь, особенно перед чужими.
Юра промолчал. Он набивает в подсумок лишние, не влезающие туда магазины.
— Гранаты про запас брать не будешь? — спрашивает Саблин.
— На кой они, — беззаботно отвечает Червоненко, — нас близко к окопам не подпустят. Патронов возьму, постреляю малость.
Поднимается ветер, саранча уже не кружит в воздухе, зато с востока летит клубами пыль из степи. И пух, море пуха.
— Колючка зацвела, что-то рано в этом году, — говорит Юра.
— Чего рано, нормально, — Аким надевает шлем.
Он протягивает Юрке руку.
— Да чего ты прощаешься-то, устроил тут проводы героя, прощается он! — злится тот. Но руку жмёт. — Утром увидимся.
— Увидимся, — говорит Саблин. — И ты это, не геройствуй там.
⠀⠀
Червоненко забрали на усиление. Итого во взводе осталось шестнадцать человек, вместе с командиром взвода. Командир взвода по уставу ничего не тащит, только свой планшет и оружие. На то он и командир. Ничего не несут и два его ближайших помощника — радист и оператор электронной борьбы. Ничего не несёт снайпер и его второй номер. У них тяжёлая винтовка и тяжёлый боекомплект. Ничего не несёт и пулемётный расчёт, а их трое. У них пулемёт и патроны к нему ещё тяжелее, чем у снайперов. Расчёт ПТУР-а и так загружен, оператор несёт пусковой стол, второй и третий номер несут две гранаты. Также ничего не несёт медик. Белая кость, похлеще радиста. Но его сейчас во взводе нет. Остаётся четыре человека, которые понесут на себе все, что нужно нести. Обычно это штурмовая группа. Но из них ещё нужно выделить двух людей на разведку и разминирование. Они пойдут впереди, им там лишний вес ни к чему.
Прапорщик осматривает своих людей невесело и говорит:
— Саблин, Ерёменко возьмите по гранате, — он вздыхает. Надо бы взять воду, мины, ручные гранаты. Но придётся взять только две гранаты для ПТУР-а. — Кумулятивные берите, нам турели сбивать придётся.
Кумулятивная боевая часть гранаты легче фугасной, весит всего около семи килограммов, а вот маршевая часть у всех гранат одна и та же, она весит одиннадцать кило. Молоденький солдат с грузовика выдаёт им гранаты в разобранном виде. Так их легче нести. Саблин и Ерёменко помогают друг другу закинуть гранаты в ранцы.
«Лишь бы „коленка“ левая не подвела», — думает Аким, чувствуя, как новая тяжесть пригибает его к земле.
— Пошли, казаки, — командует прапорщик.
Всё, двинулись.
Он идёт замыкающим, идти до оврага им не так уж и близко, почти два километра. Хорошо, что тут твёрдый грунт, а не пыль или песок. А впереди, ближе к оврагу, прямо в нём начинают хлопать разрывы. Мины. Их противник для профилактики кидает, или пристреливается. Мина вещь неприятная, но пока это далеко. Мины подожгли пух. В овраге видно его много собралось. Заполыхало ярко, и по краям оврага тоже полыхало.
Аким шёл последний, он ещё не закрыл забрало и видел чёрные фигуры на фоне пламени. Шли они в плащах-пыльниках и круглых шлемах, перегруженные тяжёлым железом. Шли, как положено по уставу — противоминной цепью след в след, один за другим. И с дистанцией, как по уставу, восемь шагов. И шли они прямо туда, в полыхающий вдали огонь.
— Забрала закрыть, режим радиомолчания, передать по цепи, — слышит Аким из начала строя.
— Забрала закрыть, режим радиомолчания, передать по цепи, — кричат уже ближе.
— Забрала закрыть, режим радиомолчания, передать по цепи, — весело орёт Ерёменко, идущий перед Саблиным.
Саблин последний, ему кричать некому.
Аким ещё раз поглядел, как четвёртый взвод второй сотни идёт в сторону полыхающего огня, и закрыл забрало.
Сразу включилась «панорама». Теперь все подсвечивалось привычным зелёным светом. На «панораме», как положено, грузятся после запуска индикаторы: справа — заряд батарей, сервомоторы, приводы, рация, радар; слева — температура внутри брони, запас хладогена, вентиляция, фильтры, целостность «кольчуги»; по центру — дальномер, рамка прицела. Всё на месте. Всё в порядке. Всё штатно. Всё как всегда. Четвёртый взвод шёл в бой.
— Аким, чего, опять спишь? — орёт Юра.
— Ничего я не сплю, — Саблин встрепенулся.
— Бакланы, — Юра стал указывать рукой в сторону: там большая открытая заводь, рогоза нет, видно, омут здесь.
Точно, прямо у них на дороге, из воды торчат шесть остроклювых голов. Внимательно глядят на приближающиеся лодки.
— Побегут? — спрашивает Юра.
— Могут, — отвечает Аким, укладывая на колени двустволку и внимательно глядя на этих хитрых тварей.
Эти животные с удовольствием бы кинулись на лодку, будь она одна, стали бы запрыгивать на борт, пугать, шипеть, тыкать острыми, как шило, клювами во все, что казалось им съедобным, во всё мягкое, считая и хозяина лодки, а самый трусливый пытался бы колоть винт, полагая, что ловит ловкую белую рыбу. А бакланы погавкали на лодки, но сколько они не раззадоривали себя, никто из них так и не решился кинуться на людей.
А жаль, не любили люди этих противных тварей. Аким патроны пожалел, иначе убил бы парочку.
Лодки, с ускорением, по краю миновав омут — мало ли сом всплывёт — снова пошли по мелководью на юг.
Обед. Те, кто сидел в лодках на рулях, терпеливо ждали, пока их сменщики обедают. У всех почти одинаковая еда: сало, кукурузный хлеб, кусок гороховой каши, вяленая тыква, может пара яиц, вода. У кого-то зубчик чеснока, что жена вырастила на веранде. Вот и всё. Когда Аким поел, они с Юрой поменялись местами, не останавливая лодку. А вот у Юры было кое-что повкуснее. Он достал из ранца бутыль, подмигнул Саблину и налил в железную кружку водки. Аким не отказался. А после Юрка-богатей вытащил из мешка целую пригоршню великолепной, оранжевой кураги. Протянул Саблину, тот хотел взять одну штучку, но Юра высыпал ему в руку полную горсть. Горсть была на всю руку. Едва с краёв абрикосины не падали.
Аким выпил, одну штучку съел, вкусная вещь необыкновенно. Остальные спрятал во внутренний карман. Закрыл его на клапан. Детям.
И тут на тебе! Из рогоза, с визгом и лаем, кидается на них стая бакланов. Не те, что прежде были, те мелкие, этого года выводок.
Эти были старые, бошки у всех уже жёлтые, клювы как заточки.
Хлопают по воде, разгоняются.
И главное — опять у открытой воды. Чтобы от них уйти, нужно на центр омута править. Казаки стреляют по ним. Из винтовок. Пули бьют в воду, выбивая фонтаны. Никто не попадает, хотя до тварей двадцать метров. Понятное дело, зверюги сами не очень большие, скачут по воде, лодки болтает немного, в винтовках пули. Попробуй попади. Юра берёт двустволку Саблина, вскидывает. Бах-х!..
Нет, сразу видно: дурень всю жизнь из винтовки стрелял. Из дробовика не так нужно целиться, как из винтовки. Во-первых, чуть с упреждением, картечь — не пуля, летит медленнее. И брать нужно чуть под цель, чтобы картечь нахлёстом ложилась. А Юрка как из винтовки целился, она и легла чуть позади первого баклана.
— Сядь на руль, — орёт Аким.
Юрка, мог бы и ещё раз выстрелить, но он не спорит с другом, быстро прыгает на его место, передавая ружье Саблину.
Тот встаёт, до бакланов уже метров десять-двенадцать, хоть лодку и чуть шатает, Аким уверен, что не промажет. Картечью он вообще редко промахивается.
Бах-х!..
На такой дистанции картечины почти не разлетаются, летят кучей. Вожака бакланов разрывает на части. Десятый калибр — не шутка. У армейского дробовика и то миллиметров меньше. Остальные бакланы тут же забывают про лодки и радостно кидаются потрошить бывшего главаря своими носами-ножницами. Лают, ещё и дерутся за куски.
Аким перезаряжает ружьё, и уже две пустые гильза валяются на дне лодки. Они снова меняются с Юрой местами. Юра садится обедать. Ещё час-полтора, и заимка деда Сергея. А солнце уже высоко.
А Юра вдруг засмеялся, сидит, трёт плечо.
— Чего ты? — спрашивает Аким.
— Как ты из этой «безоткатки»[23] стреляешь? Синяк теперь будет.
Аким молчит, улыбается. А солнце жарит вовсю. Уже сорок. Скоро будет заимка деда Сергея.
⠀⠀
Это бывший радар. Наверное, военный. Тех военных, что ещё до пришлых были. Хотя может и нет может радар и невоенную авиацию обслуживал. В книгах Аким читал, что была и такая. Он даже и представить себе не мог, где люди раньше столько энергии брали, чтобы всё это у них работало. Летало!
Сейчас антенну, конечно, давно распилили на железо, а вот железобетонный дом, типа бункера, остался. Представить себе такое сложно. Бетон и сам по себе дорог, так его сюда ещё привезти нужно было. А помимо прочего в нём ещё и хорошее железо внутри. Безумно богаты были предки. Безумно!
Сам дом был ужасен. Блиндаж, да и только. Как старый дед в нём только мог жить «напостоянку». Дом не герметичен, жара сорок два на улице, внутри тридцать семь. Один чахлый кондиционер не может даже в своём углу температуру держать. Стекло в окне, вернее, в амбразуре всего одно, да еще и болтается, без уплотнителя стоит. Тут всё должно быть в пыльце. Сетка против мошки вся в дырах. У самого деда, на руках и лице, видны укусы. Хотя и не много. Аким потрогал бочки, что стояли в доме. Ни одну с места не сдвинуть, все полные. Пахнут рыбьим маслом. Четыре двухсотлитровых бочки топлива — деньги не малые. А в доме просто нищета. Аким тут не раз уже бывал. Первый раз ещё в детстве с отцом, с тех пор ничего не изменилось, даже тот же самый старый генератор тарахтит. Сколько ему лет? Может столько же, сколько и деду Сергею. А дед рад гостям. Пошёл и вытащил из воды целый садок, набитый улитками. А улитки не то, что у станицы, каждая с кулак женский. Причём, с кулак крепкой казачки. Казаки таскают из лодок снаряжение. Палатку принесли. Сетку от мошки. Дед разжигает керогаз[24], ставит на него огромную сковороду. Сигаретку изо рта не выпускает:
— А я думал, вы ещё вчера приедете.
— Как собрались, так сразу и поехали, — говорит Головин, доставая большую бутылку с водкой.
— О, — обрадовался старый отшельник, — вот это дело.
— Вам, дед Сергей, — урядник протягивает ему бутылку.
— Спасибо, это очень, очень нужная вещь в хозяйстве, а кукурузы не привезли?
— Привезли, мешок муки. Поставили там на бочки.
Дед доволен. Кивает.
— Спасибо, хлопцы. Значит, за бегемотом собрались?
— За ним, убьём уродца, — обещает Юра, тоже что-то доставая из ранца.
Дед топором с хрустом ломает улиткам панцири, кидает их на раскалившуюся сковороду. Те сразу начинают кипеть и пускать пузыри.
— Дед Сергей, а вы знаете, где рыбачили Пшёнка с Беричем? — спросил Аким.
— Да ты и сам, Аким Андреевич, знаешь то место.
Все казаки с удивлением и уважением посмотрели на Саблина, дед ни к кому из них не обращался по имени. Может, не знал имён, а может, и не помнил. К нему сюда с трёх станиц рыбари захаживали, три полка народа, по сути. Разве всех упомнишь. А тут вон как: по имени отчеству.
А старый отшельник продолжал, не замечая удивления казаков:
— Твой батька, куда тебя за щуками возил?
— На русло? — вспоминал Саблин.
— Ага-ага, на русло, на русло, — кивает дед. — Вот и они на русло ходили. Хороших щук там в первый день брали. Вот и во второй пошли.
Щука хорошая рыба, не очень вкусная, но есть её можно, а куры и свиньи её едят так с удовольствием. И заготовители её принимают без ограничений. По рублю за двести килограмм. Половина армейских консервов содержит мясо щуки, ну и ещё она почти не гниёт. Легко сушится. Одна лодка щуки, и казачья семья может жить безбедно месяц. Только вокруг станицы её мало, вот рыбари и ходят за ней на русла рек.
— После антенны километров тридцать? — спросил Головин.
— Наверное, сорок будет, — вспоминал Аким. — Два часа хода.
— Верно, сорок километров, — говорил отшельник, переверчивая улиток на сковороде, — только за два часа не дойдёте.
— Не дойдём? — удивился Саблин.
— Нипочём не дойдёте, — говорил дед Сергей, сваливая готовых улиток в миску и разбивая панцири следующей партии, — осенью большая вода была, такая, что я на крыше жил неделю. Река там нагородила таких кочек, что быстро ехать не получится. Протоки узкие, кочка на кочке, и все волчьей ягодой и акацией поросшие, да ещё кувшинка всё забила. До антенны ещё туда-сюда, километров двадцать за час пройдёте, может двадцать пять, а дальше, — старик махнул рукой, — пятнадцать — и то хорошо будет.
— Выйдем затемно, — сказал урядник Головин. — Чтобы на зорьке у омутов быть.
— Ну, тогда надо начинать, — оживился отшельник, — чего ждёте, улитки поспели, давайте разливайте.
Казаки стали садиться на расстеленный на пол брезент. Стол у деда был очень меленький, а стульев всего два. Брали улиток, хлеб с салом, Юра вытащил деликатес — целую луковицу. И не маленькую. Выпили по первой, по-честному порезали лук, брали улиток, сало. Дед ещё вывалил целую кастрюлю корня кувшинки. Белого стебля, что у самого грунта растёт. Вещь не противная, под кукурузное вино так и вовсе вкусная.
— Дед Сергей, — начал Фёдор Верёвка разливая по второй, — а откуда вы нашего Акимку знаете. По отчеству его величаете.
— О, так я же его батьки крёстный.
— Вот как? — удивлялись казаки.
— Так, так, — кивал дед, — Андрюшку-то с рождения на руках держал.
Евойный дед, Аркадий Моисеевич, мой дружок старинный, в одном взводе тридцать лет отслужили, я шестнадцать призывов, а он так и вовсе восемнадцать. Лихой был казак, покойничек.
— Ну, выпьем, за старых казаков, — предложил Головин. — Здравы будьте, отцы!
Все чокались железными кружками и повторяли:
— Здравы будьте, отцы! Здравы будьте, отцы!
— Да, — выпив, говорит дед, — в моих призывах крепки были казаки, — он машет на казаков рукой, — не вам чета. Мы то, как на призыв шли? Бронюшку, какую-никакую, нацепили, ружьишко, какое-никакое, взяли и пошёл. Ни моторов в коленях, ни брони с охлаждением, ни панорам, ничего. Одной силой и глазом воевали. Не то, что сейчас, вам сейчас не война, а курорт у моря. Санаторий на Тазовской губе.
Казаки слушают деда, смеются, и хочется поспорить, да нельзя со старшим пререкаться. А дед расхорошел от вина и кричит:
— Ну, чего приуныли, наливайте по следующей.
Пили, ели. А Татаринов Ефим и спрашивает у деда:
— Дед Сергей, а сколько же вам лет, если вы Акимова отца-то крестили?
— Так, восемьдесят семь уже.
Все сидели, удивлялись. Конечно, в станице старики все за восемьдесят живут, и за девяносто живут. Но то там, в прохладе домов, и с уходом родственников, и с больницей, и на витаминах с процедурами. А тут-то, как дожить до таких лет. В болоте, с мошкой, с грибком, с бакланами и прочей свирепой живностью. И при всех своих годах старик не горбится, плечи держит широко, ходит бодро, не шаркает, как будто молодой, лет шестидесяти. Только вот голова и борода белые совсем. Крепок дед, не иначе он тут лотос ест.
— Так вы тут лотос ищете, — догадывается Вася Кузьмин.
— А то, как же, ищем, — соглашается старый казак. — Акимка вон, раньше тоже искал. Нашёл Аким Андреевич хоть один?
— Нет, — говорит Саблин, — ни разу не находил.
— То-то, — дед поднимает палец, — даже такой ловкий до рыбы как он и то цветок не находил. А я нахожу.
— Так научите нас, дед Сергей, — просит Иван Бережко.
— Так научу, наука-то не трудная.
Казаки даже есть и пить перестали, все слушали отшельника внимательно.
— Ты, мил человек, поселяйся на болоте, и каждый день по нему катайся туда-сюда. Так раз или два в год увидишь лепестки от цветка, что уже отцвел, ты те места и запоминай, и как таких мест насчитаешь с десяток, так уже и будешь знать, где его брать. Я так за год три или четыре цветка на цветении ловлю. Он тут есть, считай каждый месяц лепестки его вижу.
Ну, такую науку казаки и сами знали, катайся по болоту изо дня в день, наверное и найдёшь. Они снова принялись есть, немного разочарованные.
— Говорите, жить на болоте? — продолжает Иван Бережко. — Тут без людей, да хозяйки, и с ума можно сойти.
— Верно-верно, — кивает дед, — можно сойти. Ну да ничего, нам пластунам, что не смерть — то и ладно.
— Точно, — соглашаются казаки, — так и есть.
Снова разливают вино по кружкам. Выпивают. Литр уже усидели.
— Значит, без бабы тут вам не сладко, — заговаривает Юра.
— Не сладко, сынки, не сладко, я как лотос нахожу, так доктору звоню, говорю: приезжай. Он знает, что это значит. Едет ко мне, патроны везёт, еду и всё что нужно, а ещё баб парочку. Я ему всегда говорю, ты мне потолще баб вези, а он мне вечно привозит китайских девок. А они тощие, все рёбра наружу, мелкие, зады махонькие, — старик машет рукой. — Ну, да ладно, как говорили в былые времена, дарёному коню в зубы не смотрят.
— А почему же ему в зубы не смотрят? — удивился Юра и другие казаки тоже интересуются.
— Да чёрт его знает, — смеётся дед, — я и знать их коней не знаю. — Он сам берёт бутыль, разливает по кружкам вино, — а давайте-ка песню споём. Казачью, старую.
— Какую же? — спрашивает Головин.
— А такую, может ты вспомнишь, ты то уже взрослый, — отвечает ему старый казак и запевает хрипло, но с душой:
Аким вспомнил, эту песню ему пела бабушка, когда он совсем мал ещё был, слов он не помнил, а вот припев, смешной и тягучий, он припоминал. Он стал, как мог, не складно и негромко подпевать деду, а тот обрадовался и продолжал:
Теперь подтягивали припев уже все казаки:
Песню допевали, как кто мог, песня казакам понравилась. Хотя многого они не поняли.
— А где река такая, Кубань? — спросил Василий Кузьмин. — У нас тут поблизости нет, вроде, такой.
— Да её может, и не было, — предположил Юра, — так, песня одна.
— Эх, вы! — засмеялся дед Сергей. — А ещё пластуны, называются. Так пластуны и пошли с реки Кубани, да с моря Чёрного. Неужто в школах вас не учили?
— Нет, в школах говорили, что мы с Енисея все, — сказал Кузьмин.
— Так-то теперь, а раньше-то на Кубани казаки жили, — дед взялся за бутыль. — Ладно, давайте выпьем.
— И что, уже в те времена казаки воевали? — спрашивает Юра.
— Видно так, — говорил старый казак, разливая водку, — как мой дед говаривал: «Чтобы мужик мог спокойно хлеб пахать, казак должён всю жисть шашку точить».
Казаки ничего не поняли из этой поговорки, но расспрашивать не стали, брали молча кружки.
— По последней, — сказал урядник Головин. — Завтра дело.
Казаки натянули сетку от мошки под кондиционером, дед Сергей курил, смеялся над ними. Зубы жёлтые, прокуренные, но половина зубов целая. Нет, точно лотос ест. Не может быть так здоров человек в его годы. Воды у него чистой на всех не хватило. Пришлось просто ополоснуться. Аким «кольчугу» снимать не стал, не так уж и жарко было в доме отшельника, не больше тридцати двух. Думал, что уснёт и в ней.
— Вот, казаки, — говорил урядник, глядя на него, — Аким, как всегда, ко всему готов, вроде и на охоту идёт, а вроде как в бой. Не поленился бельё пододеть.
Казаки посмеивались над Саблиным, ложились спать. Посчитались на дежурства, кому за кем караул нести. Вроде и не очень надо, ну на кой тут караул в болоте, но люди четверть, а то и треть жизни на службе провели — привычка.
Аким у стенки спал, ружьё к стене прислонил, а очки и маску по дури рядом положил. Не подумал, Юрка кабан, рядом укладывался и на очки локтем встал. Хрустнули очки, Червоненко ведь не маленький.
— Вот кабан, — хмурился Саблин, разглядывая сломаное «стекло». — Его захочешь — не сломаешь.
— У меня запасные есть. Дам тебе утром, — обещал Червоненко.
— Да на кой мне твои-то? У тебя тыква в полторы моих.
Очки должны плотно прилегать к респиратору, чтобы герметично всё на лице лежало. С грибком по-другому нельзя, особенно в ветер. А на русле всегда ветер.
— Казаки, у кого очки запасные есть? — кричит Юра.
— Кому? Какой размер? — спрашивают казаки.
— Не надо, братцы, — успокаивает их Аким, — у меня полная маска есть.
Полная маска — это маска, закрывающая всю голову.
— Жарко в ней будет, — говорит Головин.
— Да ладно, не впервой.
— А куда его очки делись? — спрашивают казаки.
— Да Юрка ему сломал.
— Юрка ещё тот увалень, — говорят казаки.
— Ещё тот, — соглашаются другие.
— Всё казаки, спать давайте, до рассвета вставать, — приказывает урядник.
Дед Сергей гасит свет. Аким только глаза закрыл, так Червоненко зашептал:
— Слышь, Аким.
— Ну.
— Так я с Юнь поговорил.
Саблин лежит, думает, эта тема его, конечно, интересует, что ж тут сказать. Юнь очень красивая женщина, всегда брюки в обтяжку носит, или юбки короткие. Ноги у нее худые, как будто резные, не то, что у местных казачек. И зад не широкий.
— Так ты меня слышишь? — толкает его Юра.
— Да слышу, — откликается Саблин.
— А чего молчишь, молчун?
— Думаю.
— А чего ты думаешь, я ж тебе ещё ничего не сказал. Думает он.
— Ну, так говори.
— Вот значит, — шепчет Червоненко. — Говорю ей: «Ты, Юнь, женщина незамужняя, можно тебя в баню пригласить». А она говорит: «Вон девок тут целый курятник, их приглашай, они согласятся». Я ей говорю: «Они мне без интересу. С тобой познакомиться хочу. Если согласишься, то мы с другом тебе рубль заплатим».
— Стой, — встрепенулся Саблин. — Я ни про какой рубль… Я, про рубль ещё не решил.
— Да стой ты, балда, слушай!
— Ну, говори.
— А она говорит: «Так вас ещё и двое будет? А кто ж второй на свидание меня зовёт?» А я ей говорю: «Акима Саблина, рыбаря нашего лучшего знаешь?» А она: «Знаю». — «Так он с тобой тоже повстречаться хочет». А она помолчала, и знаешь что сказала?
— Ну?
— Говорит: «Ладно!» Ты понял? Ладно, говорит. Только говорит: «Чтобы всё тихо было. Чтобы в станице слухов не было, чтобы бабы местные её со света не сживали».
Аким немного заволновался. А может и не немного. С одной стороны, конечно Юнь очень приятная женщина, а с другой стороны, не дай Бог слухи по станице пойдут, не дай Бог до Насти что дойдёт. Да ещё и пол рубля платить. Ох-ох. Задумаешься тут.
— Да чего ты молчишь то всё, молчит как сом в омуте! — злится Юрка. — Вечно молчит и молчит.
— Да не могу я, как ты, вот так вот, с бухты барахты. Мне подумать нужно.
— Думать ему нужно, решения принимать важные, тоже мне, войсковой гетман! Говори, берём Юнь на рыбалку на ночь? Она за рубль согласна.
— Да говорю тебе, подумать нужно, пол рубля деньги не малые! — врёт Саблин, деньги у него есть, сам он просто боится, что слухи до жены дойти могут.
— Вот чёртов скопидом, — ругается Червоненко и поворачивается к Акиму спиной. — Ладно, я весь рубль заплачу. Принесу тебе эту красавицу в подарок.
— Казаки, тихо вы уже, — ругается урядник. — Спите.
— Спим, спим, — шепчет ему Юрка.
А Аким лежит, глаза на сетку с мошкой таращит. Ему уже и спать не хочется после этого разговора с другом. Думает. Как теперь отказаться от такого свидания? Он и не знает. Господи, что ж будет, если Настя узнает!
⠀⠀
Контролёр-координатор номер 0041 Пограничного Участка 611 дал приказ причалить к большому, вытянутому острову. Глиссер сразу свернул в нужном направлении. И через час лодка залезла на нужный берег носом. Без команды, по своему внутреннему алгоритму, с него сразу спрыгнул разведчик. Закинув оружие за спину, он большими прыжками кинулся к зарослям волчьей ягоды осматривать местность. «Нюхач», сидевший у ног КК 0041 ПУб11, задрал голову, раскрыл створки и через красные «жабры» своего носа шумно втягивал воздух. Он чувствовал запах, когда в кубическом метре газа было хотя бы пятьсот чуждых этой местности молекул. Он мог, при нужном ветре, обнаружить вчерашние следы пребывания противника за километр. Но теперь он сидел абсолютно спокойно, шумно вдыхая и выдыхая воздух, и карябал своими широкими ногтями алюминиевую палубу глиссера. Опасности не было. Не было, хотя КК 0041 ПУб11 терпеть не мог болота, ему нужно было успокоиться. Он был биологически не готов работать в такой среде. Как и его подчинённые. Их, да и его кожа была не подготовлена к соприкосновению с флорой болот, да и с фауной тоже. А его главная ударная сила — два двухсоткилограммовых солдата, что он взял с собой, имели такую высокую плотность костей, что категорически не могли плавать. «Бегун» тем временем оббежал остров и сообщил через коммутатор то, что КК 0041 ПУб11 и так знал: противника на острове не было. Но он сделал всё что нужно, чтобы противник сюда явился. Сюда, в этот квадрат.
— Предлагаю ждать утра здесь, — произнёс он. — С высокой степенью вероятности, к утру противник будет в этом квадрате. Это удобное место.
— Ждать утра здесь, — сухо повторила странная модель, не то соглашаясь, не то раздумывая.
Всю дорогу она сидела на корточках, словно окуклилась, а тут встала, выпрямила свои длинные ноги разминая их, и на мгновение стала выше КК 0041 ПУб11. Покачалась, приглядываясь к зарослям, и спросила:
— Противник придет с севера?
— Противник придёт с севера, — подтвердил КК 0041 ПУб11.
— Рекомендую вам ждать здесь, мой позывной «Ольга», прошу соблюдать радиомолчание, в какой либо поддержке с вашей стороны нет необходимости, — произнесла она, пружиня ногами, приседая и вставая.
Протокол взаимодействия опять выглядел как директива, как приказ. Это опять не нравилось КК 0041 ПУб11, но с другой стороны это снимало с него значительную часть ответственности. Он опять отметил это для отчёта. Тем не менее, это задание ему всё ещё очень не нравилось, он чувствовал себя неподготовленным для подобных задач. Его задача была охранять границу. И не в болоте, не в пустынной степи, а во влажных лесных массивах, в предгорьях. Для охраны границы у него была масса инструкций, алгоритмов и комбинаций.
Там он был готов доказывать свою эффективность, а что он мог в болоте? Ничего, только выманить противника и доставить эту новую модель в точку их контакта. И просто ждать. Тем не менее, он задал модели официальный вопрос, чтобы снять с себя всякую ответственность:
— Подтвердите отсутствие необходимости в огневой, или в другой поддержке.
— Подтверждаю.
— Допустимо ли наблюдение?
— Недопустимо, в виду возможности демаскировки. Я буду действовать автономно. Радиомолчание, связь односторонняя. Если не выйду на связь в течение трёх суток, начинайте поиск. В случае если мой биоиндикатор будет не активен, ваша задача эвакуировать мои останки и передать их на Центральный пост. Всё.
Всё. Она больше ничего не сказала, и прямо с глиссера спрыгнула в воду. КК 0041 ПУб11 был в который раз дезориентирован, он не мог понять: новая модель знает как опасны одноклеточные организмы в воде? Или нет? Как опасны кровососущие черви, и всё остальное водное биологическое разнообразие болота? Может знала, может нет. Если она утонет и если её начнут жрать рыбы, как он должен искать её останки?
А модель тем временем умело, в три быстрых броска пересекла десять метров воды и оказалась на другой стороне протоки, и одним движением, как нырнула, влезла в заросли рогоза и с шелестом скрылась внутри.
Ловкая и быстрая, она двигалась на север.
КК 0041 ПУб11 остался на острове, продолжая анализировать ситуацию. Хоть эта «Ольга» и полностью подтвердила, что всю ответственность брала на себя, беспокойство его не покидало. Она, как и все выходцы из дизайнцентра была чипирована и на его планшете чётко выделялась точка, обозначающая её. И он с удивлением наблюдал, как она быстро придвигается по болоту. Словно для неё нет преград. Ни широкие протоки ей не помеха, ни заросли колючей акации, ни сплошная стена рогоза. Да несомненно, она была подготовлена для работы в болоте, но всё равно это задание ему очень не нравилось. Очень не нравилось.
Запустили коптер, и через двадцать минут весь квадрат был на планшете у Головина. Лодки сдвинули, собрались, стали разглядывать карту.
— Вот он омут, — говорил урядник, указывая на большую водную площадь, где не было ни кочек, ни рогоза, ни зарослей кувшинок. — Тут он.
— А вон по руслу ещё три омута, мелкие, — заметил Бережко. — Аким, может он там лечь?
— Да вряд ли, при большом омуте он в мелкие не ляжет, — размышлял Саблин. — Все разы, когда находили бегемота, он в самом большом омуте лежал.
— Ну значит и сейчас так же ляжет, подойдём к омуту с востока, там самые малые глубины, ему негде будет разгуляться, если захочет на нас напасть, — решил урядник. — Идём на самых малых оборотах, чтобы его не злить. Аким, Юра доставайте эхолот.
Все согласились. Теперь Аким был на руле, а Юра открыл пластиковый короб, стал разворачивать целлофан, доставал эхолот, сонар на гибком шнуре.
Лодки пошли на восток, сделать крюк, чтобы зайти с мелководья. Аким с утра надел полную маску, поэтому капюшон КХЗ не натягивал, но что-то в это утро было не таким как обычно.
Ему казалось, будто он где то рядом с большим трансформатором. Да похоже, что где-то рядом был трансформатор, волны мельчайшей вибрации накатывались одна за другой. Или это с его коммутатором что-то, или солнце с утра так печёт, в общем, чувствовал Саблин себя не так как обычно.
— Сарай, по правому борту, — крикнул Фёдор Верёвка с первой лодки.
Саблин поглядел вправо, увидал островок, заросший волчьей ягодой. В кустах с белыми ягодами полускрыт был обычный рыбацкий пластиковый сборный сарай.
Пока Аким разглядывал сарай, Юра стянул маску с лица, заметив взгляд Саблина, он пояснил:
— Душно, охота воздуха вдохнуть, пыльцы нет вроде.
Да, пыльцы не было и было душно, Аким ничего говорить не стал. Он и сам подумывал стянуть маску. В ушах всё ещё гудело.
— Камень по правому борту, — снова кричит Верёвка.
— Это, кажется, тот камень, где Пшёнка с Беричем палатку ставили, — догадался Аким, разглядывая гранитные камни на острове.
«Хорошее место, нужно его запомнить. Чёрт, голова что-то тяжёлая сегодня».
— Ну, значит мы уже близко, — говорит урядник. — Самый малый ход. Юра, что с глубинами.
Юрка стянул уже и очки, он плеснул из бутылки водой себе в лицо и сказал, взглянув на эхолот:
— Два и два метра, на запад с понижением.
Видно Юра не в себе, Аким стягивает маску, оставляет её на затылке и спрашивает у него, зажав микрофон коммутатора, чтобы другие не слышали:
— Юрка, ты чего?
— Да ничего, — тот тоже зажимает микрофон, — нормально. А ты не знаешь, чья была вчера водка?
— Вроде Головина, — всё ещё прижимая микрофон, говорит Аким. — А что с ней не так?
— Да чего-то мутит, — говорит Червоненко. — Или нет, не пойму, ладно, всё нормально.
Не сними Аким маску, он бы и сам решил, что его мутит, хорошо, что пыльцы нет. Он оборачивается на последнюю лодку, там и Татаринов Ефим и Кузьмин Вася тоже стянули маски. Да, день тяжёлый, воздуха не хватает, хотя до дождей ещё две недели.
— Юрка, — орёт в коммутатор урядник, — ну чего ты, заснул? Что с глубинами?
— Три и два, — спохватился Юра, — на запад с понижением.
— Не спи, — ругается урядник. — Сам говори каждые двадцать метров.
— Есть, не спать, — говорит Юра невесело, понимает, что заслужил выговор.
Лодки на самом малом ходу, крадучись идут к омуту.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
Есть одно преимущество войны в степи. Это барханы, пыль и песок. Снаряды и мины теряют значительную часть своей эффективности. Даже если взрыватель поставлен на самый лёгкий контакт, всё равно снаряд и мина успевают уходить в невесомый грунт на пол метра. Разлёт осколков значительно ниже. Взрывная волна тоже не так губительна, она поднимает пыльную тучу и идёт вдоль бархана, как река по руслу, а за ним можно чувствовать себя в безопасности. Здесь даже «чемоданы» в двести десять миллиметров не так страшны, как на твёрдом грунте. Главное не оказаться в одной канаве со взрывной волной.
Тридцатая дивизия НОАК наступала с боями уже две недели. Шла она с юга напрямую через барханы, где день за днём теснила сводные Сто шестой, Четырнадцатый и Тринадцатый армейские батальоны. Им постоянно приходилось с боями отступать, чтобы не быть окружёнными. Цель китайцев была ясна как белый день. Взять Ханымей и закрепиться в нём. Там было море почти чистой воды. Создать плацдарм, подождать свежих сил и по Ханымейскому тракту начать наступление или на Губкинский или на восток к болотам Харампура. Командование этого никак допустить не могло. Это была очень серьёзная угроза. Срочно собирались части для контрудара. В собираемую бригаду были прикомандированы и пластуны. Вторая и Пятая сотни из Второго Пластунского полка.
Появление свежей бригады на пути дивизии, стало для китайцев неожиданностью. И, несмотря на значительный численный перевес, на хорошее оснащение, на то, что дивизия была хорошо моторизирована и полное доминирование в артиллерии, наступление завязло.
Пулемёт не унимался, не давал из-за бархана голову поднять, бил с пяти сотен метров, или около того, откуда бил, точно понять сложно. Два коптера, что казаки пытались запустить, тут же были сбиты. А под прикрытием пулемёта китайцы пытались маневрировать и найти фланг Второй сотни. Обойти её.
Четвёртый взвод — самый край правого фланга бригады, за ними никого.
Казаки приваливались к склонам барханов, наполовину уходя в песок и пыль. Ждали. Только десять, а жара сорок шесть.
— Четвёртый взвод, — кричит вестовой, — взводного к сотнику.
— Ефим, тебя к сотнику, — кричит урядник Носов.
— Слышу, — отзывается тот, и согнувшись, чтобы не торчать над барханом, уходит.
Хлоп, хлоп. Бьют мины в пятидесяти мерах от казаков. Но они не страшны — далеко, осколки уйдут в пыль, у китайцев давно нет коптеров-наводчиков, армейцы им всех побили. Поэтому миномёты бьют наугад. Но всё равно неприятно.
А вот пулемёт бьёт прицельно. Как только Зайцев высунул голову из-за бархана, всего на секунду, ещё через секунду в бархан ударили тяжёлые двенадцатимиллиметровые пули. Поднимая фонтаны пески и облака пыли.
— Сядь ты, дурья башка, — кричит на него урядник. — Чего лезешь?
— Хотел глянуть, где пулемёт, — объясняет Зайцев.
— Сиди смирно, — говорит урядник Зайцеву.
Зайцев одного призыва с Акимом, оба уже немного повоевали, но в опыте со старыми казаками им не тягаться.
— Просто хотел засечь пулемёт, — оправдывается Зайцев.
— Ты не торопись, — успокаивает его ещё один немолодой казак Шевунов, — приказ будет, будем его гада искать, а сейчас не нужно шевелится. Он тебя заметил, и миномётчикам скажет, и нам сюда пар-тройка мин прилетит. — Теперь Шевунов кричит уряднику: — Алексей, надо бы дислокацию сменить.
— Да, видно придётся, — нехотя соглашается тот.
Привстаёт, осматривается. Командует, указывая направление:
— Казаки, давайте-ка вон за тот бархан переползём.
Казаки встают, начинают грузить на себя всё то, что принесли и один за другим, согнувшись, уходят ещё западнее. Как всегда минёры-разведчики первые, штурмовая группа замыкающая. Аким, сгибаясь под тяжестью своего рюкзака, набитого гранатами и минами, замыкающий.
Жара всё свирепее, он думает, не залить ли порцию хладогена в «кольчугу», хоть пару «кубиков».
И тут вдруг стало темно. Только что солнце выжигало своим белым светом глаза, и вдруг едва не сумерки.
Аким удивлённо поворачивается назад, к солнцу, А солнца нету. Он видит тучу, нет, гору песка и пыли, что несётся на него.
Он слышит крик в коммутаторе:
«Чемоданы! Ложись!»
Едва успев захлопнуть забрало, Саблин валится на землю. Длинные, почти в метр, ходовые части гранат для ПТУР-а вываливаются из его рюкзака, бьют сзади по шлему. Он, как положено в уставе, накрывает голову щитом.
И всё, кто-то неимоверно могучий вырывает у него щит из рук. Раздирая ему щёки проводами и гарнитурой, рывком стягивает с него шлем, он видит, как земля отдаляется от него, сама словно улетая куда-то вниз, а он плывёт в невесомости, и тут же ботинки его, чьи-то ботинки плывут рядом. А потом удар и темнота, и пыль. Всюду пыль, так что не вздохнуть даже.
Голова болит, так как не болела никогда, а в ушах тонкий звон — иголки в ушах, пытка. Словно кто-то тончайшим сверлом, сверлил ему мозг через уши, сразу через оба. От этого звона невыносимо тошнит. Так не тошнило никогда его. И звон этот ещё и пульсирует. Звон и тошнота. Звон и тошнота. И больше ничего. А потом темнота и тишина.
Ему охота вздохнуть, может глоток воздуха избавит от тошноты. Но вздохнуть невозможно, носоглотку словно химикатами выжигает, нос забит пылью, а горло пылью и сухим, как наждак, песком. Глаза тоже не открыть, всё те же пыль и песок. Всё, что он смог сделать, так это перевернуться на живот, и тогда он начал кашлять. Он ещё не мог вздохнуть, но сознание уже возвращалось к нему. И пришло оно с песком и пылью в лёгких. С выворачивающим наизнанку кашлем. С тошнотой и звенящим сверлом в голове. И пришло оно с мерзким словом «контузия».
⠀⠀
Звон в ушах такой же, как при контузии, и мутит. Хорошо, Господи, как хорошо, что нет ветра и можно сидеть без маски. Если б ещё не эта чёртова жара. Саблин сразу «закидывает» себе в КХЗ четыре «кубика» хладогена. Это чуть помогает. Аким протягивает руку, Юра бледный весь, но понимает. Передаёт ему бутылку с водой. Вода как обычно, едва не горячая. Ничуть не освежила.
— Пять и семь, на запад с понижением, — говорит в коммутатор Червоненко.
Тут раздаётся крик с последней лодки:
— Стойте! Глушите моторы!
В замыкающей лодке во весь рост стоит Татаринов Ефим и машет рукой.
Лодки и так идут на самом малом ходу, но теперь они останавливаются.
— Дальше нельзя, — орёт Ефим, тараща глаза.
«Зачем так орать-то? — с непонятным раздражением думает Саблин. Он морщится. — Орёт на всё болото, дурак».
Едва заметное течение продолжает нести их к большому омуту.
— Якоря, киньте якоря! Остановитесь! — не унимался Татаринов.
С лодки урядника полетел в воду якорь, Саблин почти ткнулся в его лодку и тоже сбросил якорь. Якорь сбросили с лодки, в которой сидели Фёдор Верёвка и Иван Бережко. Все повернулись к Татаринову, ждут, что он скажет. А его лодка подплыла, стала борт о борт с лодкой Саблина. Все лодки сбились в кучу, а так нельзя. Не правильно так.
Татаринов выглядел странно, словно болен, ни капюшона, ни очков, ни маски, глаза шальные, он оглядывает всех и говорит:
— Вы что, не слышите?
— Чего? — спрашивает урядник.
— Рой, — говорит Татаринов и осматривается. — Не слышите? Гудят!
Вот уж не подумал бы Саблин, что так гудит рой. Да, гудит что-то, но точно не рой. Может… трансформатор…
Но урядник встаёт в лодке оглядывается, все остальные тоже смотрят по сторонам. Прислушиваются. Казаки респираторы, очки сняли. Лица у всех серые, серьёзные. И уставшие, а ведь утро ещё.
А Аким разозлился почему-то: «Ну что за дурь?! Откуда тут рою быть? Шершни в степях живут и в лесах, отродясь на воде не жили. Чего Татаринов панику поднимает?»
А Татаринов наклоняется и винтовку поднимает.
«Вот дурак, — думает Саблин опять с раздражением, — никак от шершней собрался винтовкой отбиваться».
Слава Богу, он не один всего этого не одобряет, Вася Кузьмин, что был в лодке с Татариновым, говорит ему:
— Ефим, да ты сядь, чего ты винтовку-то схватил, положи её.
Но Татаринов не садится, стоит, винтовку держит. Тогда и урядник ему говорит:
— Татаринов, положи оружие! Нет тут шершней, просто дождь будет, давление скачет, вот в голове и шумит. Не у тебя одного шумит, у всех так.
А Ефим, смотрит на урядника, лицо растерянное, он и говорит Головину с удивлением:
— Да как же шершней нету, вот же они, вокруг нас летают! — и продолжает как-то зло, с вызовом: — Брешешь ты всё, урядник, — и он вскидывает оружие. Снимает с предохранителя. — Глянь их сколько, только жалить пока не начали!
Вася Кузьмин с ним в лодке сидел на руле, он чуть привстал и ствол винтовку схватил, стал её вниз гнуть. Не дай Бог стрельнёт! Но Ефим ствол у него вырвал и говорит, так как будто понял вот только что:
— Да вы тут все решили меня убить? А?
«Точно рехнулся», — думает Саблин, он никаких шершней не видит. Да ещё и не нравится ему Татаринов, раньше вроде такого не замечал, а сейчас понял: «Не нравится!»
— Ефим, — орёт урядник, — брось винтарь! Это приказ!
— Да сядь ты, — и Вася снова попытался схватиться за ствол винтовки.
Но Татаринов ему не дал: он вскидывает «Тэшку» к плечу, как положено, и… стреляет в Васю. Прямо в сердце. Кузьмин валится на дно лодки, лицом вниз, мёртвый.
Аким смотрит на всё это с непонятным для себя самого спокойствием. В другой раз такое и в голове бы у него не уложилось, а сейчас как будто, так и надо. Это повод! Он теперь зол, на Татаринова, зол не на шутку. Ох, как не любит Саблин паникёров да истериков, а вот теперь уже и повод есть…
— Он сам полез, видели, — орёт Татаринов.
— А ну, оружие положи! — урядник вскакивает в своей лодке на ноги. — Под трибунал пойдёшь, положи винтарь, говорю!
— Под трибунал? — Татаринов вдруг засмеялся. — Я тебе дам «под трибунал».
Он просто поднимает винтовку и стреляет в Головина. С пяти метров никакой пластун не промахнётся. Ефим и попал, десяти миллиметровая пуля разнесла уряднику голову. Он валится из лодки за борт.
— Под трибунал! — вдруг смеётся Татаринов. — Вот тебе и трибунал.
Ружьё у Саблина рядом, только руку протяни, но хватает его не он, а Юрка. Схватил за ствол, пока разворачивал его, приспосабливал его, Ефим-то и увидел. Тут же выстрелил. Юра откидывается, на борт лодки роняет ружьё, заваливается. До ружья Акиму теперь не дотянуться, а Ефимка уже на него смотрит, и взгляд у него дурной, весёлый. Он уже и винтовку к Саблину воротит.
Делать больше было нечего, Аким и крутанул акселератор до упора. Генератор, еле-еле беззвучно работавший на малых оборотах, завизжал высоко и выдал всё, что мог. Мотор и винт сразу выдули из-под лодки белый бурун, корма ушла в воду едва не до края борта, а нос на полметра из воды вышел. Саблин положил руль до упора вправо. Нос лодки Саблина наехал на борт лодки Татаринова. Нет, опрокинуть или перевернуть Аким его лодку не смог, но Ефиму пришлось раскинуть руки, чтобы удержать равновесие, он затопал сапогами по дну лодки, чтобы не выпасть. А когда нашёлся, встал ровно и смог вскинуть «Тэшку» к плечу, было уже поздно. Саблин выстрелил.
Картечь пробила грудь Ефиму Татаринову навылет. В белом солнце фонтаном промелькнули крупные капли цвета незрелой вишни. Ефим повалился на борт и опрокинулся в воду вместе с винтовкой.
И всё стихло.
Солнце жгло, впрочем, как обычно, стрекозы летают, а казаки молчат. Смотрят друг на друга, ничего не понимая. А далёкий трансформатор всё ещё гудел где-то. Всё было странно и нелепо. А Саблин стоял, всё ещё сжимая ружьё. Только что все были живы и здоровы, вот буквально двадцать секунд назад. Эти двадцать секунд всё изменили. Саблина всё ещё разбирала злость. Он бы и ещё раз в него выстрелил за Юрку, не свались Татаринов в воду. Да, за Юрку. Злость тут же ушла, как только Аким вспомнил про друга.
Поставив ружье, Аким склонился над Червоненко, провернул его к себе лицом. И как же он обрадовался, когда понял: тот жив.
Серо-зелёная перчатка КХЗ, которую Юра прижимал к правой стороне груди, была перечёркнута чёрными полосками. Сквозь пальцы то и дело пробивались новые полоски, большими красными каплями падали на дно лодки.
— Что ж случилось-то, а, Аким? — спрашивал Юра и удивлённо смотрел на Саблина.
— Сиди, не разговаривай, — сказал Аким строго, осматривая дыру в КХЗ.
— Как же так случилось? — не замолкал Юра. — Чего это с ним было, а?
Червоненко говорил, а на его губах кровь уже. Он кашлянул, на пыльник Саблина, на рукава полетели капли. Вылетели красные, а на грязном пыльнике сразу стали чёрными.
— Молчи ты, сиди, — орёт Аким на него, — и болтает, и болтает, всю жизнь заткнуться не мог, так и сейчас говорит, и пуля его не успокоит. Говорун!
Он встаёт, оглядывается:
— Казаки, подсобите!
Но те сидят в своих лодках, насупились, никто не пошевелился даже, глаз с него не сводят.
— Вот дурачьё, — орёт Саблин, — чего вы? Идите, помогите.
Но они не двигаются.
— К чёрту вас, — ругается Аким и раскрывает «аптечку». Сам приговаривает. — А теперь как учили, как учили. Ты, Юрка не боись, я всё помню, я всё помню.
Первым делом рана: навылет или нет? Он переворачивает Червоненко, на спине огромное чёрное пятно с рваной дырой. Навылет. Ножом начинает резать пыльник, он крепкий, зараза.
— Ты полегче там, — бубнит Юра.
Но Аким его не слушает, распорол ему всю одежду, затем из аптечки он достал большой шприц-тюбик с биогелем и прямо на вытекающую из раны кровь накладывает прозрачную массу. Сверху залепляет всё пластырем. Придавливает рукой слегка. Говорит:
— Так, сзади готово, давай грудь. Ты держись, Юрка, медик говорил, что во вход раны нужно гель через катетер вводить. Больно будет.
— Давай, — шипит Юра, а у самого уже весь подборок в крови.
Через пластиковую трубку, вставленную в рану, он вводит туда остатки геля и тоже залепляет рану пластырем.
Юра уже ни чего не говорит, смотрит осоловело на залитые кровью руки друга.
— Всё, теперь уколы, — продолжает Аким, доставая набор шприцов, — первый обезболивающий.
Прямо через КХЗ он вкалывает иглу в плечо Червоненко.
— Блокатор, — делает второй укол. — Остановит внутреннее кровотечение.
Кидает пустой шприц в лодку.
— Антибиотик.
Ещё один пустой шприц летит в лодку.
После он взял последний шприц он красный, показал его другу:
— Это медицинская кома, Юра, тебя она выключит.
— Я знаю, Аким, — сипит Червоненко.
— Ты не волнуйся, я тебя довезу, ночевать у деда не буду, я эти места и ночью узнаю. Ночью повезу. Мне не впервой. Держись, казак.
— Нам, пластунам, что не смерть — то и ладно, — пытается шутить Юрка. Он дышит прерывисто и часто. При каждом выдохе крови чуть-чуть на плащ капает.
— Верно-верно, — говорит Аким, вкалывая последний препарат другу. — Спи, браток. Я довезу тебя. Доктора тебя на пирсах ждать будут.
Как только Червоненко закрыл глаза, Саблин встал и повернулся к оставшиеся казакам. Хотел было сказать, что ехать нужно домой и немедленно. Да ничего сказать не смог. Все: и Фёдор Верёвка, и Анисим Шинкоренко, и Иван Бережко — все уже стояли в своих лодках. Все держали в руках оружие, и у всех, машинально отметил Аким, оружие снято с предохранителей. Все они с нескрываемой неприязнью смотрели на него.
— Чего вы? — спросил Саблин.
— Вон ты, каков оказался, — вдруг произнёс Верёвка. — А был тихоня да молчун.
— Да чего вы? — не понимал Аким раздражаясь.
А в голове приливами «трансформатор» гудит и гудит. Бесят они его, что их злит, непонятно.
— И куражится ещё, сволочь! — с ехидной весёлостью добавил Мережко. — Побил людей, братов, однополчан и ещё «ваньку» валяет.
— Да вы что, рехнулись! — заорал Саблин, а сам на дно лодки глянул, на винтовку Юры и своё ружье. Его страшно злило это обвинение, аж виски заломило. — Вы что, не видели, это Татаринов их бил, а я только в него выстрелил.
— Ещё отбрёхивается, гнида, — заорал Шинкоренко. — Сдохни ты уже, сволочь!
И вскинул винтовку.
Он ещё орать не закончил, ствол только начал поднимать, а Аким уже всё понял и всё решил. Второй раз за последние пять минут он принимал такое решение, ничего другого ему не оставалось. Боком, плашмя в воду падая, только маску успел на лицо натянуть да по клапану ударить. Клапан хлюпнул, вакуум притянул пластик маски, и она прилипала к КХЗ. Как только он оказался в воде, клапан закрылся.
⠀⠀
Ещё в школе их учили: в КХЗ и полной маске воздуха на десять полных, всей грудью, вздохов. При правильном расходе кислорода этого хватит на пять минут. Это, если двигаться, а если замереть, и того больше.
«Хорошо, что Юрка вчера раздавил мне очки, — думал Аким, пытаясь уйти в глубину, — в респираторе мне уже каюк был бы».
А уйти на глубину в КХЗ да пыльнике нелегко. Только что убитые Головин и Татаринов, упав в воду, так и плавали рядом с лодками.
Не будь на нём патронташа с тяжелеными патронами десятого калибра, да армейского пистолета на бедре, так сразу бы всплыл под пули своих братов-казаков.
И тут кто-то с силой дёрнул его за левый сапог, едва не сорвал с ноги. А перед носом, едва не задев клапан маски, мелькнула белая полоса, ушла вглубь, развалилась на пузыри, которые полетели вверх, и тут же ещё одна, и ещё рядом с плечом. Пули!
Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы не всплыть, и он всплыл бы, не попадись под руку верёвка якоря. Так по ней, по ней, перебирая и перебирая руками, он погружался в глубину. А полосы проходили рядом, одна за другой, и опять его дёрнуло, теперь за плащ. И пузыри, пузыри вокруг летят к поверхности. Стучит что-то там, наверху ещё. А на дно, качаясь в воде из стороны в сторону, падает что-то светлое.
Он узнал эту вещь: крышка от компрессора, и тут же камнем в темноту глубины рядом пролетела катушка дросселя с проводами. Мотору конец, это ему уже понятно, он, цепляясь за веревку, добирается до дна. Маска сдавливает голову. Тут в ильной мути почти темно. Пули вроде больше не падают. Но это его не радует ничуть. Дальше-то, что делать? На всякий случай проверил пистолет. На месте. А на левый «глаз» маски падает чёрное пятно. Аким сначала испугался, но тут же рассмотрел — пиявка. Червь своим мерзким ртом пытается высосать хоть что-нибудь через крепкий пластик «глаза». Надо бы убрать её, да разве её оторвёшь, они липнут намертво, прилипают — ножом не соскоблить, только солнце их прижигает, или соль. А ещё в левом сапоге он почувствовал воду. КХЗ пробит. Аким поднимает глаза вверх, там, далеко над ним, всё ещё плавают лодки. Новый вздох, приходится делать глубоким, очень глубоким. Кислорода уже мало. Услышать бы, что они говорят, да коммутатору видно конец, сгорел в воде. На ныряние такой комплект не рассчитан. Он втягивает воздух, делает очень глубокий вдох. Но этого ему уже не хватает, нужно ещё больше вдохнуть. Время идёт. Не спеша и не торопясь, он делает ещё один вдох. Его плащ промок, и теперь ему уже намного легче держаться у дна, в темноте, в иле. Лодки не уплывают, ждут его. А в левом сапоге уже полно воды, пузыри непрерывной вереницей ползут снизу по КХЗ. А лодки не уплывают. Всё, нужно уходить отсюда или всплывать. Всплывать с пистолетом против трех винтовок? Нет, так не пойдёт. Значить уходить в ближайшие заросли. И тут над головой что-то хлюпнуло. И на дно, ярко блеснув в преломлённых солнечных лучах белым, упал серебристый большой предмет. Поднял фонтан ила в пяти-шести шагах от него. А потом, почти неслышно, зажурчали лодочные моторы, и две лодки стали уходить, бросив две остальные стоять на месте.
«Делают вид, что уходят, — сейчас всплыву, залезу на лодку, а меня будет ждать снайпер Федя Верёвка, — первым делом подумал Саблин. — А что ж они кинули на дно?»
И тут его осенило: «Ну конечно, двадцать тротиловых шашек, перетягивались толстой алюминиевой фольгой, такой десятикилограммовый брикет и упал на дно рядом с ним. Бежать? Плыть? Пустое». Аким понял одно, шансов уйти у него не было. Десять килограмм тротила под водой — верная смерть. От такого брикета раздавленные «стекляшки» и налимы всплывали аж в двадцати метрах от взрыва. Неизвестно кто-бы и что предпринял в его положении, но Аким был пластуном, а пластун это и минёр, и сапёр, и разведчик, и диверсант, и Бог его знает кто ещё, и всё в одном лице. И всю свою военную жизнь он со взрывчаткой. Ещё в станичной школе их начинали учить азам минно-взрывного дела.
И теперь он пошёл к брикету. Он был уверен, что взрыватель они поставили на автомат, и на таймере не меньше минуты, чтобы неспешно уйти подальше.
У него было время, и он бросил верёвку якоря и пошёл к туче ила, что ещё не осел в месте падения взрывчатки. Идти тяжело, приходится работать руками, почти плыть, и теперь пыльник реально мешает, на левый «глаз» маски села ещё одна пиявка, теперь он полностью закрыт, кислорода не хватает, хоть вдыхай, хоть не вдыхай, его внутри костюма уже нет. Вдыхаешь, вроде воздух, а голова всё мутнее. Слава богу, что сразу нашёл в иле взрывчатку. Наступил на неё сапогом, и хотел уже нагнуться, как кто-то ударил его в грудь, не сильно, но едва не сбил с ног, а затем он же схватил его левый рукав пыльника и начал мотать его руку из стороны в сторону, поднимая тучи из ила. Аким боялся сдвинуться с места, чтобы не потерять брикет из-под сапога. А черная тварь всё трясла его и, понимая, что у неё ничего не выходит, решила перехватить его. И схватила понадёжнее, Саблин от боли стиснул зубы, тварь схватила его за руку, чуть выше кисти.
«Настя, любимая жена моя, спасибо тебе огромное, что ты своим вечным беспокойством, своим нескончаемым нытьём и глупой бабьей тревогой, вынудила меня, сама того не понимая, надеть мою ультракарбоновую „кольчугу“. Иначе эта щука, а это была именно она, а не налим или сом, своими зубами, которых нет ни у сома, ни у налима, разорвала бы мне уже руку в клочья». Мог бы подумать Аким, но думал он о том, как передёрнуть затвор пистолета одной рукой, когда вторую твою руку жуёт, мотая тебя из стороны в сторону, полутораметровая тупая рыбина. Он продёргивает затвор об бедро, почти упирает пистолет в башку монстра и…
Пуххххх… Куча пузырей летят колыхаясь вверх.
Пуххххх… И ещё одна куча пузырей полетела.
Тиски ослабли. Рука свободна. Рыбина, дёргаясь в конвульсиях, падает в ил и там ещё продолжает извиваться, вздымая клубы грязи.
Воздуха уже нет, и времени тоже. Левая рука болит, но нужно выключить взрыватель, он садится в самую муть на дне, и ничего не видя находит белый брикет. На ощупь ищет торец. Взрыватель всегда в торце брикета. Он нащупывает его. Вырвать? Рискнуть? Но скорее всего он на положении «не извлечения». Саблин так бы сам поставил. Поэтому он одной рукой нащупывает в кромешной мути, которую всё ещё поднимает рыба, блок управления.
Он знаком с такими взрывателями не один десяток лет, пальцы знают все действия: пять, десять секунд и в черноте илистой мути тонко вспыхнул зелёный светодиод. Всё. Сделано. Надо бы вздохнуть, дух перевести. Вот только дышать ему уже нечем. Он делает и делает вздохи, а толку никакого. Придётся всплывать. Скинуть пыльник, и всплывать. Так он и делает, а пыльник всплывает вместе с ним, летит медленно вверх рядом.
В глазах уже темнеет, а горячий воздух внутри КХЗ уже бесполезен, когда он тихонько, чтобы не плескать водой, выныривает между лодок.
Яростное солнце залило лицо, как только он стянул маску. И тут же опять слышит мерное гудение далёкого трансформатора. В воде его не было. Он какое-то время прислушивается, не слышно ли моторов. Нет, только мерзкие стрекозы над болотом, да вороны где повизгивают недалеко. Всё тихо, но снайпера никто, никогда не слышит. А ждать нельзя, рука болит, вода уже залила весь сапог. Там, на глубине, кругом вонючий ил, зато нет амёб. А здесь вода вливается в сапог в виде бульона с этой мерзкой, живой грязью. Ему уже придётся раздеваться и обмывать себя, иначе ожог гарантирован. Нужно вылезать.
Забраться в лодку из воды не так-то просто, когда у тебя только одна рука, а на поясе у тебя тяжеленный патронташ, на бедре пистолет с запасной обоймой, а твой Костюм Химической Защиты на четверть заполнен водой. Раза два пытался он вытянуть себя одной рукой. Нет. Без толку. Тогда он попытался взяться двумя руками. Опять нет, левая совсем не держит, непонятно что с ней. Сорвался, плюхнулся с шумом в воду. Аж зло разобрало, врезал больной рукой в дюралевый борт лодки.
То, что помогало ему не всплыть, теперь не даёт ему выбраться из воды. А амёб в сапоге всё больше, а сил всё меньше. Он кидает пистолет в лодку, за ним туда же летит и патронташ. Он собирается с силами, теперь полегче, и наконец, с трудом залазает внутрь «дюраля». Валится прямо на убитого Васю Кузьмина. Ну, прости брат, так сошлось. Саблин думает только об одном: «Перетащить в эту лодку Юрку, да дать „газа“ отсюда, и побыстрее». Пока снайпер Фёдор Верёвка не надумал взглянуть на него через оптику.
Аким помнит, что куски от его мотора лежат на дне болота, поэтому он собирался уходить на лодке Васи Кузьмина, и он, лёжа на дне Васиной лодки, лицом напротив сапог мёртвого однополчанина, скалясь от боли в левой руке, стал стягивать с себя КХЗ, чтобы вылить из него воду. И тут его ждал неприятный сюрприз, при его движениях лодка чуть раскачивалась на воде, и по дну лодки туда и обратно, ходила рыжая волна. Кровь Васи смешалась с забортной водой, и этой воды было не так уж и мало. Саблин, с трудом стянув с себя КХЗ, стал изучать дно лодки, и в носу нашёл две пулевых дыры. Эти дураки поливали из винтовок всё вокруг, и попали в лодку. Вода и так прибывала, а на ходу она фонтанами бить будет. В лодке Акима были материалы для починки, нужно было взять их, забрать Юру, забрать ружьё, и еще не плохо бы, снять остатки двигателя. У него был хороший двигатель. Экономичный. Но уж это как получится. А потом встать на любую кочку, заделать дыры в лодке, и бегом на восток, на полных оборотах, до антенны, а оттуда уже к себе на север, не заезжая к деду Сергею. Он мог, если нужно, сидеть на руле сутки без перерыва, и идти ночью по радару даже в полной темноте. Но сначала необходимо смыть с себя амёб и перетащить к себе в лодку Юру.
Хотел снять мокрую «кольчугу», да тут увидел, что его собственная лодка осела в воде капитально, Юрка там уже буквально плавал в воде. Конечно, амёбы в КХЗ Юре не страшны, но нужно всё равно было притащить его в менее повреждённую лодку. И Саблин не стал раздеваться и мыться, а подгрёб к своей лодке и начал перекладывать всё из неё в лодку Васи. Торопился.
И вздрогнул, невдалеке, метрах в двухстах, знакомо затарахтела «Тэшка».
Та-та-та-та-та-та-та-та…
Не прерываясь била, четырнадцать выстрелов, не меньше, на слух прикинул Саблин.
Казаки народ бережливый, они так не стреляют. Уж пластуны точно так не палят.
И тут же опять:
Та-та-та-та-та…
Ещё длинная очередь. Весь магазин до последнего высадил кто-то. Дуркует. Зачем так стрелять? Всё это ему страшно не нравилось. Он торопясь стал перебрасывать всё необходимое в лодку, где лежал мёртвый однополчанин. Торопился, в его-то лодке воды с амёбами уже почти по колено.
С трудом взялся за Юру:
— Вот ты, хряк, наел сала, — злился Саблин. А как не злиться? Попробуй его, кабана, одной рукой перетащить.
Кое-как смог. Сопел, кряхтел, но смог. Глянул на свой двигатель, лодка тонула, он до генератора уже в воде был. Такой хороший двигатель, как жаль бросать, да весь разбит. Нет, с одной рукой и пытаться не стал. Завёл мотор и поехал.
Ехал не оборачиваюсь, и не из-за лодки. Чёрт с ней, с лодкой. Там, рядом с тонущей лодкой плавали его однополчане: Иван Головин и Ефим Татаринов. Пластуны своих никогда не бросали. А он не смог их взять. Оттого и тяжко у него было на душе. Думал он, что скажет казакам, обществу, что скажет семьям убитых. Скажет, что рука у него болела? Такое говорить смешно и позорно. Вот и думал, что людям сказать.
Да тут ещё в голове нескончаемыми волнами шумел «трансформатор». Гудит и гудит зараза. Накатит волна, доводя до исступления, и откатит, на пару вздохов и снова накатит. Её уже ждёшь. Готовишься. Взорвал бы его, если бы знал, где он. И рука болит. В общем, жить не хотелось, но жить было нужно.
— Ничего-ничего, нам пластунам, что не смерть — то и ладно, — шептал Саблин, выглядывая удобный кусок суши.
Так и ехал в одной «кольчуге», маску не надевал. А нога уже чешется под «кольчугой», скоро жечь начнёт. К чему одеваться, если знал, что раздеваться придётся, да мыться нужно, и побыстрее, амёбы уже разъедают кожу. Да и что надевать, левый сапог КХЗ разорван у каблука, а левый рукав рыбина весь подрала.
Сидел он на руле, искал удобную кочку и смотрел, как в нос лодки, в дыры, почти струями, втекает вода. Да, берег для остановки и ремонта был нужен позарез. Но он хотел отъехать подальше от места, где кто-то, из его ополоумевших однополчан, «поливал» из винтовки очередями. И ещё у кого-то есть, страшной силы и точности, СВС[26].
Лодка осела из-за большой загруженности и шла тяжело, на каждом вираже волна ходила от борта к борту, валяя вещи туда-сюда и перекатываясь через труп Васи Кузьмина. И Юрку тормошила, заливая ему респиратор. Всё, дальше уже опасно, нужно было искать кочку для ремонта. Любую сушу. А так хотелось отъехать подальше.
И как раз тут, он увидел тот остров с камнями, на котором Пшёнка и Берич ставили палатку. Остров был удобен, небольшая часть берега была пологой, рогоза и тростника немного, легко причалить, колючая акация и рогоз оставили немного места, неплохая поляна получилась, в общем, удобно. Да и не собирался он тут долго сидеть. Полчаса, не больше. Ремонт не долог, плазма у него была в ящике для инструментов, генератор работает, материал на пластыри есть: заварить две дырки шириной в палец — пять минут, раздеться, обмыться — ещё десять, и в путь.
И он с набором скорости, чтобы нос лодки подальше вышел на сушу, двинулся к острову.
Видно, от изнуряющего гула голова у него совсем плохо работала. Всё время хотелось закрыть глаза. Даже зажмуриться. Хотелось проморгаться, как после пыли. Хотелось руке удобное место найти. А надо было не глазами моргать, а по сторонам смотреть. Пластуны не только минёры и сапёры, пластуны всегда передовые части, разведчики, а тут он даже не огляделся. Кабы огляделся, увидал бы напротив острова длинную кочку заросшую рогозом, а из него, едва видимая торчит мотором корма лодки. Непростительна такая невнимательность для опытного пластуна.
⠀⠀
Саблин наехал носом на берег, волна воды в лодке от носа к корме пригнала вещи, залив ноги до колен, он выскочил на сушу. Как положено казаку-пластуну, сразу схватил Васину винтовку с подсумком, оглядел окрестности. Рогоз и кусты не ломаны, следов свежих нет, тихо и спокойно на острове. Только мухи-оводы жужжат, да стрекозы шуршат, ловят их. Он вытянул из лодки канистру с водой, стал снимать «кольчугу». Глядит на руку, она синяя, вся в лиловых, закруглённых полосах. Зрелище так себе, нездоровое. Он сжимает и разжимает пальцы, они слушаются, но с трудом, крепко кулак не сжать — острая боль в предплечье. Еле снял ультракарбоновое бельё, начал лить на себя воду, вода почти горячая, на солнце канистра лежала, но всё равно, какое же это удовольствие. И тут…
Ба-а-ах-х…
Оглушительно и совсем рядом ударила СВС, хлопок двенадцати миллиметрового сверхзвукового патрона ни с чем не спутаешь. Как хлыст хлещет. Аким, бросая канистру, валится на землю. Тянет к себе винтовку. Передёргивает затвор, хотя понимает, что стреляли не в него. Выстрел прозвучал совсем рядом, метров тридцать пять-сорок. Прямо от него через протоку. Остров. Оттуда. Никакой снайпер с такого расстояния не промахнулся бы. Да и не снайпер не промахнулся бы. Любой бы попал.
Так и есть, с другой кочки, что правее Акима, по месту выстрела начинает тарахтеть «Тэшка»:
Та-та-та-та-та…
Саблин видит, как пули рубят рогоз, в воду летят листья акации, разлетаются белые плоды волчьей ягоды. И стреляющий не успокаивается, пока не опустошает магазин полностью.
Снова тишина, снова мухи да стрекозы шелестят над болотом. А Аким лежит на земле за лодкой, у самой воды, его обжигает свирепое солнце и оводы уже приметили его вкусную кожу. А ещё от непрерывного треска начинает болеть голова. Он понимает, что нужно быстрее отсюда уходить. Как можно быстрее.
Надо одеваться, хотя помылся он не очень хорошо, облив ещё чистой водой «кольчугу» он не вставая, с грязью, натягивает её на себя, ползком, ползком до носа лодки и из-за него выглянул. Тут он видит на противоположном берегу протоки, корму лодки, которую сразу не увидел.
«Дурак, надо же так поставить лодку, — ругает он сам себя. — Прямо на виду у снайпера. Куда смотрел, недоумок».
Странно это всё, он и других людей такими словами никогда в жизни не ругал, а тут сам себя костерит. Отчего так…
И тут снова длинное:
Ба-а-ах-х…
И ответом ему:
Та-та-та-та-та-та…
Снова бесконечная очередь на полмагазина. Снова на островке напротив рогоз летит, ветки акации пучками взлетают в воздух.
И опять:
Ба-а-ах-х…
И всё стихло. Опять стрекозы да оводы, да заскрежетала совсем недалеко мерзкая болотная ворона. И всё.
Саблин не встаёт. Хотя ветер вроде как собирается, может и пыльца полететь, маску надо из лодки достать, а как? Он лежит минут пять, не шевелясь. Солнце уже щёку нажгло, но Саблин не шевелиться.
И тут он вдруг слышит знакомый голос с острова напротив:
— Аки-и-и-м.
Саблин молчит. Это Фёдор Верёвка. Он и есть снайпер.
— Чего ты там ховаешься? Я ж тебя видел, когда ты плыл.
Аким продолжает молчать.
— Аки-и-им, думаешь, спрятался, да? — продолжает Фёдор, в голосе его звучит зловещая усмешка. — Думаешь, до вечера прятаться будешь, а по ночи уйдёшь потихоньку, да?
Аким молчит. Уж кому-кому, а снайперу своё местоположение выдавать не нужно, он и на голос выстрелит и попадёт. Не с первого выстрела, так со второго.
— Нет, паскуда, не уйдёшь, не бывать такому, — орёт Верёвка.
Ба-а-ах-х…
И Саблину в щёку впивается кусочек дюралевого борта. Двенадцатимиллиметровая пуля — вещь серьёзная, два борта лодки на вылет, обе дыры с рваными краями, с кулак, не меньше. Дыра на ладонь правее головы Саблина. Через них теперь смотреть на ту сторону протоки можно, узнать где снайпер, но Аким не дурак, в дыры заглядывать не станет. Он вытаскивает из щеки алюминиевую щепку. Слава Богу, что Юрка в корме лежит, в носу уже убит был бы.
Ба-а-ах-х…
Новый выстрел, треск. На полметра левее Саблина пуля ударила, удар был такой силы, что прямо перед его носом лопнул сварной шов борта лодки. Листы деформировались по шву, загнулись в разные стороны. Лодке конец. Первый выстрел был в нос, второй в центр лодки, третий может быть в корму. Этого допустить нельзя:
— Фёдор, ополоумел ты, что ли? — орёт Саблин. — Зачем лодку разбил?
— А, заговорил, налим ты болотный, понял, что не отлежишься! — смеётся Верёвка. — Договориться надумал. Ну, давай, сбреши чего-нибудь…
— Чего ты бесишься? Зачем стрелял? — в ответ кричит ему Аким, а сам мельком заглянул в дыру.
Акиму нужно одно, понять, откуда бьёт Верёвка, чтобы прикинуть угол. Через две дыры глянул. Судя по дырам, Фёдор лёг в рогоз, в двух-трёх шагах от лодки справа. Необдуманно, особенно для такого опытного казака. Какой снайпер ляжет рядом с ориентиром. Только пьяный. Или сумасшедший.
— Зачем стрелял? — поясняет Фёдор. — Убить тебя хочу, чтобы паскуда такая в станицу живой не пришла. Вот зачем.
— Чего лаешься, дурак, — орёт Саблин, отчего-то злит его этот человек, злит так, как давно никто не злил. — Что я тебе сделал?
— Так это ты нас всех сюда привёл на верную смерть.
— Тебя дурака, общество сюда послало бегемота ловить, а не я.
— Нет. Ты сюда нас заманил. Ты виноват во всём. И эта минога изворотливая, Ванька Бережко. Так я его уже угомонил, вот и тобой сейчас займусь.
— Дураком-то не будь, Фёдор, садись в лодку да езжай домой, — орёт Саблин. — Жив останешься.
— С тобой покончу, да поеду, — обещает Верёвка.
— Чего ты ко мне прицепился? Разве я тебе чего плохого делал?
— Так ты братов моих побил. Думаешь, я не видел?
— Татаринов их стрелял, я только его убил, — кричит Саблин, да понимает — бессмысленно это.
— Ты не бреши Акимка, не бреши, то не только я видел. Все видели, что ты натворил. Анисим Шинкоренко свидетель.
Саблина аж затрясло от такого вранья, он бы мог проорать, что у Юрки и у Васи Кузьмина дыры от штурмовой винтовки, а никак не от его картечи. Вон они оба лежат: пойди, проверь. И что-то ещё мог крикнуть, но Фёдор его опередил:
— Значит не отбрешешься ты, и за братов моих сейчас получишь, минога ты скользкая.
Дослушивать до конца Саблин не собирался, хоть и трясло его от несправедливости, от этой дури нелепой, он понимал, что разговор закончен, и Фёдор знает, что он лежит за лодкой. И будет бить именно по ней, и убьёт его, или Юрку добьёт.
Аким схватил подсумок с магазинами, винтовку и рывком кинулся к гранитным камням. И тут, как кнутом с кисточкой на конце:
Ба-а-ах-х-х…
Если бы попал, даже вскользь, уж двенадцать миллиметров Саблин почувствовал бы. Мимо!
Снайперская Винтовка Соколовского — оружие очень точное, простое и надёжное. Но среди всех его достоинств, есть у него один недостаток. Винтовка не автоматическая. Чтобы сделать повторный выстрел, стрелку нужно дёрнуть на себя затвор, потом толкнуть его обратно и закрепить, придавив сверху. После этого заглянуть в оптику и снова найти цель.
Одна секунда у Саблина была, может две. Теперь он понял, почему кто-то поливал из винтовки длинными очередями. А по-другому как?
Аким останавливается, не добежав до валунов. Вскидывает винтовку и, понимая, что сейчас он цель из разряда «лучше не придумаешь», начинает стрелять.
Та-та-та-та-та-та-та-та…
Снайпер далеко в рогоз уйти не может, ему видно ничего не будет, лежит рядом. Два-три метра направо от лодки. Вот туда и выпускает весь магазин Саблин, в землю, по корням рогоза. Если Фёдор там, он не выстрелит, прижмётся. А если нет…
Аким об этом не думал. Гильзы засыпали землю, двадцать штук, тихо щёлкнул магазин пружиной, всё. Пуст. Саблин бросается бежать, пять шагов, десять, пятнадцать… и он падает за гранитный, горячий как сковорода валун, вполовину человеческого роста. Пустую коробку магазина наземь. Перезаряжает винтовку. Замирает.
И снова над болотом тишина. Только мухи, оводы да стрекозы. Где-то рядом, залилась лаем-скрежетом болотная ворона. И всё. В подсумке ещё два магазина, но сидеть за камнем нет смысла, рогоз недалеко, весь красный от грибка, нужно к лодке вернуться за маской. Никогда такого не было, но у него начинают побаливать глаза, в районе верхних век, толи дождь приближается, толи от гудения в голове. Он обползает валун, ползёт, опираясь на левый локоть — на кисть не опереться, царапает себе шею острыми иглами акации, выглядывает из-за камня. И видит, как облетает красная пыльца с рогоза, как колышутся его высокие стебли. Снайпер решил поменять место.
Не задумываясь, зная, что рискует, Аким высовывается из-за камня и по низу, по ногам, по корням рогоза снова начинает стрелять.
Снова бесконечно длинная очередь:
Та-та-та-та-та…
Он расстреливает почти весь магазин. И вдруг видит фигуру среди зарослей. Он видит спину, видит как, покачиваясь, встал и медленно идёт к лодке Фёдор Верёвка. Что было с Саблиным такое, он и сам не понимал. Как он смог это сделать? Смог. Ничто не ёкнуло, не дрогнула рука: Аким спокойно приключил винтовку на стрельбу одиночными, патронов в магазине немного осталось, и одну за другой выпустил четыре пули в фигуру однополчанина. Не задумываюсь и не медля. Словно это был не брат-казак, а извечный враг-китаец или выродок переделанный. И не было ему его жалко, и не думал он, что скажет его жене и детям. Просто выпустил четыре пули, и ни одна не прошла мимо. Зато злость свою утолил. Вроде как отпустило его.
У Фёдора шансов не было, сорок метров, и слепой попадёт в стоячего человека. Он уже ногу в лодку занес, когда догнала его последняя пуля, он покачнулся, хотел за рогоз ухватиться и упал рядом с лодкой на спину. Саблин сидел за камнем, он убил только что однополчанина, но даже не смотрел на тот берег. Ему было всё равно. Он просто думал о том, что нужно ему что выпить или что уколоть, чтобы избавится от разъедающего мозг гудения. Только об этом, только об этом. К чёрту всё остальное.
И вдруг за его спиной зашуршал рогоз, привычно сухо, но совсем не так, как шуршит он от ветра. Кто-то раздвигал его, хрустел сапогом по сухим палым листьям. И совсем рядом. Десять метров, не больше. Аким уложил цевьё винтовки в сгиб локтя и замер. А человек, или ещё кто, шёл к нему не спеша, таясь, стараясь не шуршать сильно длинными серыми листьями болотной травы. Человек крался. И будь сейчас Аким у лодки, он бы не заметил, как человек подошёл к нему сзади. А теперь он был готов.
Оставалось только узнать, кто это. Наверное, если Фёдор не врал, что убил Мережко, это мог быть Анисим Шинкоренко, радист. Больше, вроде, некому. А человек шёл также тихо и подходил всё ближе.
Аким на секунду зажмурился, совсем невыносима было была изматывающая боль в глазах, в верхних веках. Если сильно зажмуриться, она немного отступала. А когда он открыл глаза, он уже мог через рогоз различить фигуру. До человека было три метра. Саблин, прижимаясь к камню, навалившись на него спиной, не хотел стрелять. Ждал. Надо было заползти за камень, но какая-то вялость или болезнь выедала силы. Не хотелось шевелиться.
Да, это был Анисим Шинкоренко. Саблин узнал его по характерному знаку. На левом плече пыльника радиста, над порядковым полковым номером, изображена антенна. Анисим вышел прямо на него и увидел Акима. Аким держал его на прицеле, а винтовка Шинкоренко была у него на груди. Он прижимал её двумя руками. Глаз радиста Саблин не видел, тот был в очках и респираторе, но они смотрели друг на друга. Если бы Анисим заговорил, может всё и по-другому сложилось. Но он дёрнул винтовку к плечу.
Аким выстрелил не целясь, в центр корпуса, а потом ещё раз. И первая и вторая пули попали в цель. Вот только угодили они в не в самого Шинкоренко, а попали в его винтовку, одна за другой. Исковеркали затвор и всё. Надо было добавить, да Аким не перезарядил винтовку. Вторая оплошность за час. А теперь он только щёлкал курком, глядя как Анисим дёргает исковерканный затвор. Саблин кидается на него, думая взять радиста на приклад, а радист и сам из казаков, авось не лыком шит, просто кинул Акима свою винтовку в лицо и попал.
Боль в переносице, вспышка в измученных глазах, на мгновение Аким замер проживая спазм. А медлить-то нельзя, Анисим откидывает полу пыльника и тянет из кобуры пистолет. Вскидывает, затвор передёргивает, тут уже Саблин бьёт его по руке с оружием, пистолет улетает в сторону, но Анисим хватает его за ствол винтовки. В другой раз Аким бы с ним поспорил, не отдал бы оружие, а тут разве удержишь, когда Шинкоренко двумя руками тянет, а ты свою левую сжать, как следует не можешь. Вырвал радист винтовку у Акима, ударил его прикладом, едва не свалив с ног. И сразу затвор дёрнул. А патронов-то в ней нет. Анисим кидает её на землю, и с пояса выхватывает что-то. Саблин поначалу и не понял, что это. Узнал только по звуку:
У-у-у-ум-м-м-м…
Загудела вещица. Это был вибротесак. Вот он у кого оказался.
И с этой штукой Анисим кидается на Саблина, а тот его ждать не собирается. Тесак твёрдый пластик рубит, не замечает его даже, что же он с человеком сделает. Аким бежит, как может к лодке: там у него много оружия. Только бежит он плохо, каждый шаг в голове отдается ударом. Что-то тяжко ему. Словно отравлен он чем-то.
Слава Богу, что и Анисим, видно не свеж, топает тяжело и медленно сапожищами. Ему ещё тяжелее, чем Акиму.
В лодке ружьё, винтовка, но на глаза ему попадается его пистолет, лежит у ребра с тех пор, как бросил его туда Аким, когда в лодку залезал. Саблин схватил пистолет, повернулся. До Анисима пять шагов, он уже тесак занёс, да поздно. Аким убил его первой же пулей в сердце. Три оставшихся выпустил от злости. Дурак, лучше бы снял с него КХЗ с одной единственной дыркой, чем вот так вот дырявить нужную вещь. Одну дыру всяко легче запаять, чем четыре.
— Вот так вот, браты-казаки, — говорит он медленно. — Уж не взыщите.
И садится к лодке спиной, в тенёк. Вымотал его этот денёк, сил нет шевелиться. Он жмурится, как будто это может помочь, трёт себе виски. А в голове всё гудит и гудит, не переставая, этот проклятый трансформатор.
⠀⠀
А сидеть нет времени, встать нет сил, но вставать нужно. Он встаёт и идёт к убитому только что казаку. Вибротесак может пригодиться. Он снимает ножны с радиста, крепит их себе на пояс. Он нелёгкий, но с ним спокойнее. Обыскивает Анисима дальше, ничего нужного, только запасная обойма к пистолету. Рации у него нет, видно бросил где-то или спрятал. Саблин идёт к камням, подбирает подсумок и винтовку. Заряжает её. Как не крути, как не оттягивай это, а плыть за лодкой снайпера Фёдора Верёвки на противоположный берег протоки придётся. А его лодка никогда уже никуда не поплывёт. Аким на всякий случай глянул на неё — нет, шов лопнул по всей длине. Снарядил пистолет, спрятал в кобуру на бедре. Винтовку брать не стал. Тяжело с ней плыть. Встал на берегу, огляделся. Хоть глаза и ломило, но на этот раз он всё оглядывал внимательно. Никого, тихо. Он вздохнул, как перед делом, которое делать не хочется, но делать нужно. Натянул маску и пошёл в воду. Как хорошо иметь КХЗ, если он не порван. Но у него такого не было. Поэтому, тут же Саблин ощутил всю прелесть таких купаний. Он словно в тёплый жир вошёл. Хорошо, что глубины здесь не большие, судя по кувшинкам, что росли везде, полтора-два метра. Значит ни сомов, ни больших налимов нет, остаётся бояться только щуку. И он поплыл.
Ни сомов, ни налимов, ни щук он не встретил, но всё равно еле доплыл. Не мог Аким понять, что с ним происходит. В лодке Фёдора Верёвки была большая канистра воды, почти полная, надо было бы как вылез, сразу обмыть себя от амёб. А он вылез и сел рядом с лодкой, рядом с убитым снайпером. Голова тяжёлая, не поднять. Руку ломит. А он сидит и сопит, словно бежал долго. Руку левую к себе прижал, болит. Аким понимает, что ему нужны медпрепараты. Вот только, что ему себе вколоть? Стимулятор? А вдруг у него высокое давление? Обезболивающее? Но у него нет невыносимой боли. Сорбент-антитоксин, но разве он отравлен? Антибиотик общего действия? Биоматериал? Нейроблокатор? Что?
Что? Он стягивает маску, в ней невыносимо. Но облегчения это не приносит, зной мучает его не меньше чем эти накатывающие волны гудения. Время к двенадцати, скоро солнце будет уже не печь, а жарить. Он встаёт, собирается с духом, берёт Фёдора под мышки, начинает его грузить в лодку. Казак казака бросать не должен, даже мёртвого. Он и так двух братов в воде оставил. А Фёдор неподъёмный, еле через борт его перевалил. Вспомнил про винтовку его. Рядом с ним её не было. Надел маску и пошёл в рогоз её искать. И нашёл почти сразу. Присел её поднять — тяжёлая. Затвор вытянул — один патрон в стволе, один в магазине.
И тут ему показалось, что на его острове, около лодки шевельнулось что-то. Он стал приглядываться, даже протёр стекла на маске. Нет — показалось. Хотел встать уже, а тут опять движение. И не мог он понять, что движется. Саблин вскинул тяжёлую винтовку, чтобы через оптику взглянуть. Нет, ничего. Да и тяжела слишком винтовка, чтобы с локтя, да с больной рукой долго глядеть можно было. Он встал, пошёл к лодке. А сам косится на свой островок. Нет, он ещё не в том состоянии, чтобы галлюцинации ловить. Там что-то определённо шевелилось. Ну не Юра же очнулся. Не убитые воскресли. Решил быть начеку. Залез в лодку, и чуть от счастья не заплакал. Чушь. Казаки так не умеют. Там на дне, рядом с тактическим ранцем Фёдора лежал новёхонький, в заводской упаковке армейский КХЗ. Армейский! Армированный тонкой карбоновой сеткой, с аккумулятором, с ресивером и мембранным блоком для маски. В таком Костюме Химической Защиты в воде можно сидеть пока не разрядится батарея аккумулятора. И никакая щука тебе его не прокусит.
Забыв про боль в руке и слабость, он стягивает с себя «кольчугу», второй раз за день смывает с себя амёб. Теперь у него есть лодка, есть КХЗ и теперь он может забрать тела однополчан и Юру, и поехать к деду Сергею. Да, так он и сделает.
И тут снова ему кажется, что на его острове что-то шевельнулось.
Он снова смотрит туда. Может ветер, колышет кусты или рогоз?
Может, хотя ветра он не чувствует. Нет, всё тихо. Вот только голова совсем тяжёлая. Даже рука не так беспокоит, а вот волны в голове — невыносимы. Хочется прилечь. Отлежаться в теньке, ну хоть пол часика. Нет, он быстро одевается. «Кольчуга», маска, КХЗ.
К поясу крепит тесак, на правое бедро снаряженный пистолет.
Как только попал в привычную для себя одежду, глянул на индикатор хладогена. Баллон полный. Стал жать и жать на клапан, пока внутри костюма температура не упала до двадцати пяти.
Вот оно счастье, и волны в голове уже не так страшны. Уже терпимы. Вроде и силы появились.
Он сталкивает лодку в воду, залезает в неё, садится на «руль» и запускает мотор. Компрессор привычно засипел, щёлкнула рэлюха…
И ничего не произошло.
— Ну? Чего ты? — спрашивает у мотора Саблин.
Мотор не его, может быть капризный какой. Он снова включает двигатель, снова компрессор срабатывает, топливо давит, реле работает, а генератор не схватывает.
Аким встаёт, заглядывает на мотор с воды. Зараза!
Коробка генератора разбита. Разнесена в клочья пулей. Обмотка клочьями висит. Возможно, что пулю выпустил сам Аким, когда поливал из винтовки место, где прятался Фёдор. Нет, конечно, по лодке Саблин попасть не мог. Видно срикошетило. О других вариантах ему думать даже не хотелось. Он достал весло. Бог с ним, на его лодке мотор в порядке, переставить моторы — дело десяти минут. С больной рукой — пятнадцать. Хотя, даже грести с больной рукой и то непросто. Ну да ничего, справится. Он из казаков, из пластунов. Всю жизнь на болоте, сызмальства с этими моторами. Ничего. Ничего. Вот только голова бы не гудела так.
А для этого… Он видит на дне не распакованную аптечку. То, что надо. Теперь всё у него получится.
И опять он караем глаза замечает движение на своём острове. Он кидает весло, падает на дно лодки, тянет к себе «Тэшку», проверяет магазин. Полный. Сейчас он мишень — лучше не придумаешь. Но никто не стреляет, Аким приподнимает голову над бортом, глядит на свой остров, на кусты, на камни, на разбитую лодку, в которой Юра, на тело радиста Шинкоренко. Ничего, никакого движения.
Саблин садится, и за два десятка гребков пересекает протоку. Быстро выбирается из лодки на своём острове. Хоть рука и плохо слушается, хоть голова раскалывется, он знает, он уверен — нужно торопиться. Он начинает переливать воду, перебрасывать вещи из угробленной лодки Васи Кузьмина в лодку Фёдора Верёвки. А с ним что-то происходит. Волны в голове всё тяжелее и тяжелее, и откатываются с каждым разом все хуже и хуже. В Васиной лодке десятикилограммовый брикет тротила, так он его два раза пытался взять, а пальцы как ватные, не держат. Десять килограмм. Сказать кому — засмеют. В броне и выкладке, да с боеприпасом и минами пластун, бывает и пятьдесят на себе тащит. А тут десять! И не поднять. Пришлось постоять немного, собраться с силами. Кое-как взял, закинул в неломаную лодку. Так потом отдышаться не мог минуту. А волны в голове гуляют, словно по воде в сильный ветер. Такая волна, с непонятной дрожью в крестце рождается, и катит вверх по хребту, как по протоке, ширясь и усиливаясь. А как до затылка докатывает — так фонтан, взрыв. Его передёргивает, словно от озноба, хочется виски сдавить руками с боков — страшно, что голова треснет. И глаза вдавить обратно, иначе вывалятся.
Он ещё по молодости, во втором наверное призыве, видел убитого китайца, после тяжелейшего боя. К тому китайцу мина пятьдесят миллиметров прямо в окоп залетела. Мина малёхонькая, да видно совсем рядом хлопнула, шлем ему раздавило взрывом, и голову тоже. Сидел он в окопе, на стенку обсыпавшуюся привалился, лицо всмятку, а оба глаза рядом на песке лежат, целые. Нервы из них тянутся… Укрылся бы щитом китаец, так цел был бы.
И вот эти самые глаза, за каким-то чёртом он сейчас и вспомнил.
Он зажмуривается. И не выдерживает: натягивает капюшон КХЗ, затягивается шнурами, герметизируя костюм. Нет, не помогает. В голове гудение и опять волна по хребту катится. Он даже прижал руки к голове, в надежде, что звук идёт через уши. Опять бестолку. А волна докатилась до затылка, вспыхнула. Аж затошнило, аж зашатало, так мерзко стало, хоть кричи и п
И вдруг послабление. Стихло всё. Нет, не стихло, просто, как-то ослаб шум. Где-то совсем далеко шумит проклятущий трансформатор. И волны прекратились. Хотя ещё мутит немного.
Саблин задышал спокойнее, голову поднял…
А из кустов, в двадцати метрах от него — лицо. Нет, не лицо, морда? Да нет, не пойми что. Как лица у насекомых называются? Он не знал этого. В общем, что-то странное, но глаза у этого странного были. Аким понял сразу — это переделанный. Лютый враг. Хуже китайцев. Он молча наклоняется и поднимает из лодки Т-20-10.
Лицо, морда не исчезает, ячеистые глаза существа неотрывно глядят на него. Аким щёлкает предохранителем, поднимает винтовку и…
Снова его заливает треск в голове, снова снизу идёт выворачивающая наизнанку волна. Сквозь пелену он целится и выпускает по лицу половину наверное обоймы. Он патроны не считает.
Та-та-та-та-та-та…
Остановился. Не попал. Да и не мог попасть. Оказывается, лицо из другого куста смотрит. Вот растяпа. Это от гудения в голове. Он вскидывает винтовку и всё, что оставалось в магазине — туда.
Та-та-та-та-та…
И ничего. Только листья акации вертясь в воздухе падают на землю. Он скидывает пустую коробу магазина, лезет в лодку, там в подсумке последний магазин. Плевать, он забирает его, теряет равновесие, чуть не свалился в лодку, но устоял. Вставил коробку, дёрнул затвор. Готов стрелять.
Но никого нет.
И тут пошла дрожь по рогозу, там кто-то шёл, теперь он не таращил на него глаза из кустов, теперь он уходил прочь. Нет уж.
Саблин вскидывает винтовку и…
Та-та-та-та-та…
Тяжёлая пуля десять миллиметров косит рогоз и летит далеко. Аким уверен, что не может промахнуться, но… Просто он стрелял не туда. Это мерзкое существо, абсолютно спокойно смотрит на него из куста, на другой стороне поляны. Смотрит спокойно и бесстрастно. Эта тварь его НЕ БО-ИТ-СЯ! Совсем.
И винтовка опять пуста.
— Сейчас, — тихо говорит Саблин этой твари, — обожди чуток.
Он идёт к разбитой лодке, и вытягивает оттуда своё ружьё. Выливает из стволов воду, вылавливает из воды патронташ.
— Обожди чуток, — просит он это существо «переламывая» ружьё и заряжая его.
Тварь, не шевелясь, смотрит на него и покорно ждёт. И тут новая волна приходит из позвоночника в голову. Накрывает болью и секундной слепотой. Он едва не нажал на курок. Руку словно спазмом сдавило, словно судорогой. Он глядит на свои пальцы с удивлением и не может их разжать. А в ушах звон. Точно как от контузии. Точно.
Его шатает так, что бедром пришлось на лодку облокотиться. Но он не падает. И думает только об одном. Лишь бы эта морда никуда не делась из кустов.
— В игрушечки играешь? Ничего, сейчас сыграем.
И она никуда не девается. Саблин вскидывает ружьё. С такого расстояния, да картечью, да по неподвижной цели он не промахивался никогда. Как тут можно промахнуться.
Ба-а-ах-х…
И ещё туда же:
Ба-а-ах-х…
Куст как срезало. Картечь хлёстко бьёт в красный гранитный валун и с визгом разлетается в стороны.
Но он ни шума выстрела, ни визга картечи не слышит. Звон в ушах всё перекрывает. Дым уплыл и он понимает, что не попал. Эта зараз, вихляясь из стороны в сторону, на длинных, как у саранчи ногах, скрывается в рогозе. И идёт не спеша, раздвигая сухие и шершавые стебли передними лапами.
Аким «ломает» ружьё. На землю летят почти невесомые пластиковые гильзы. Он торопится, тварь так и уйти может. Ищи её потом. Трясущимися пальцами тянет из патронташа новый патрон, за ним другой, спешит, не попадая сразу в стволы, вставляет их, захлопывает замок. Взводит курки. В голове гул, рука болит, по позвоночнику вместе с мурашками ползёт новая волна, а он уже вскидывает ружьё. Саму тварь он уже не видит, но прекрасно видит, как колышется трехметровый рогоз. Бьёт туда:
Ба-а-ах-х…
Дуплет. Десятый калибр ружья. Картечь ударит — так ударит. Плечо заломило от отдачи. Стальные шарики прорубили заметную просеку в сплошной стене рогоза.
И ничего.
Саблин стоит пошатываясь, стягивает с головы капюшон, сдвигает на затылок маску, и плевать, что ветер поднимается и с рогоза, пока ещё помаленьку, летят споры красного грибка.
Он не может понять, как он смог не попасть, а он НЕ ПОПАЛ.
А это нелепое существо, с ногами как у саранчи, сидит в десяти шагах от того места куда он стрелял и смотрит на него. Его ячеистые глаза не выражают ничего. Просто оно смотрит на него.
И всё.
Теперь, хоть и чувствовал он себя все ещё неважно, Аким решил не отрывать, не сводить с неё взгляда. Он снова перезаряжает ружьё. Пальцы его тысячу раз делали это, смотреть на патроны и стволы ему ненужно. Главное не упустить из виду эту погань. Не упустить. Он наводит на это существо ружьё, готов выстрелить, и оно вдруг исчезает. Прямо на глазах. Опускает оружие, снова сидит. Сидит и смотрит на него, как ни в чём не бывало. Так отрешённо, будто всё происходящее его никак не касается.
А Саблина мутит, он не может гадать вечно, вскидывает ружьё — стреляет:
Ба-а-ах-х…
Дым отползает, оно сидит там же, он стреляет из второго ствола:
Ба-а-ах-х…
Дым уносит ветерок.
Теперь его там нет.
— Да будь ты проклят, — шепчет Аким, опять заряжая ружьё.
В патронташе осталось мало патронов. Нужно заканчивать это дело. Теперь он решает подойти к ней как можно ближе. И он, тяжело переставляя ноги, двигается к существу.
А оно ждать не собирается. Склонив свою странную, длинную голову набок, оно смотрит на него теперь, вроде как с укором. Потом поворачивается, медленно уходит и лезет в рогоз, раздвигая его лапами.
Саблин стреляет ему вдогонку. Он не может промахнуться, не может, он видит уродливые острые лопатки этой твари, видит похожую на длинную тыкву голову, на брюхо с переливающейся в нем жидкостью, свисающее между мерзких, как у насекомого ног.
Он стреляет дуплетом, прямо промеж лопаток этой твари.
Прямо промеж лопаток.
Ба-а-ах-х…
Дым рассеялся, в рогозе новая заметная просека. Но и намёка на то, что Саблин попал нет. Ни рваных кусков шкуры, ни ломаных длинных мослов, ни жижи из этого отвратного пуза. Ничего.
Он роняет ружьё. Роняет патронташ.
Стоять ему трудно, он медленно садится на землю.
Всё бестолку. Всё впустую. У него нет больше сил. А в голове всё гудит и гудит. Господи, да как же это прекратить?
Краем глаза он видит, что что-то движется совсем рядом. Но Саблин даже не хочет на это взглянуть. Чёрт с ним, пусть движется. Даже если движется к нему. К нему. Машинально, не думая о том, он вытягивает из кобуры пистолет. Снимает его с предохранителя.
Но головы не поднимает. Просто сидит. Он очень устал от шума, от этого изводящего гудения в голове, от волн, что идут по хребту вверх. От жары, от этой ловкой твари, в которую он так и не смог попасть, хотя старался.
Наверное, это самый плохой день в его жизни. Его друг в коме. И может не доехать до врачей. Его лодка утонула. А ещё, сегодня, он убил трёх своих сослуживцев. Братов-казаков. И он не знал, что сказать их родным. Совсем не знал. И всё-таки, его выматывало это гудение. Эти волны. Он больше не мог уже это всё выносить. И это можно было прекратить. Просто нужно было поднять пистолет и… И заглянуть в чёрную дыру ствола. Просто глянуть в неё. Даже усилий прилагать не было нужды.
Солнце, белое солнце на небе. Сорок восемь градусов. В костюме — тридцать четыре. Жарко. Мимо пролетела большая и мерзкая стрекоза. Он её не слышал, у него стоит проклятый звон в ушах.
Как от контузии. Хочется пить, но для этого нужно встать, идти, найти канистру. На всё это нет сил. Нет сил.
Рука сама поднимала оружие. А в голове кружилась, жила мысль, что это гудение сейчас закончится. Он стал рассматривать все буквы на затворе, которые видел уже тысячу раз. Стал перечитывать их. Зачем? Оттягивал время. Он знал, что ему придётся заглянуть в чёрную дыру ствола. Да, но по-другому этот шум в голове, уже превращающийся в непрерывный гул, не остановить. От него он начинал уже, кажется задыхаться. Чтобы стало хоть чуть получше, он нащупал баллон, давил и давил на клапан. Но хладоген уже не спасал, зато всё мог решить пистолет.
И его уже не волновали павшие товарищи, которых он сам убил. Судьба у них такая. И Юра, ещё живой, что без него бы не выжил.
Он может и с ним не выживет. И жена, Бог с ней, авось на неё полстаницы засматривается, без мужа не останется. И детей общество поднимет, в сиротстве не оставит. Он уже не знал, что могло его остановить. Не знал, что ещё отсрочит дело, всё вроде перебрал. Какая причина. И буквы все на пистолете прочёл. И звон в ушах стал уже тяжким, низким рёвом. Всё, сил у него больше не было. И когда рука сама стала разворачивать к нему, к его лицу, чёрную и бездонную дыру ствола, вдруг само собой всплыло дельце, о котором он позабыл. Точно, он же собирался сходить на дело с Савченко. Савченко обещал ему излечить его младшую. Его младшую. Всех остальных детей общество вырастит, а с Наталкой как же? Ни общество, ни мать, ни деды с бабками, ни врачи от грибка её не излечат. Не излечат. Никто не излечит. Только батька. Только он. Саблин разворачивает ствол пистолета в землю, и один за другим выстреливает все шесть патрон. Все до конца. До железки, чтобы соблазна не было. И кидает разряженный пистолет рядом с разряженным ружьём.
В голове всё ещё гудит. Аким не видит, как удивительная тварь с длинной головой и ногами как у саранчи, прижавшаяся к земле в двадцати метрах от него, внимательно следит за ним. После того, как Саблин откинул пистолет, она подпрыгивает на месте, и своими передними лапами начинает быстро гладить свою голову, словно причёсывается. Кажется существо раздражено.
А Саблин закрывает глаза, которые невыносимо ломит. И просто ложится на землю. Ему нужно пару минут… пару минут, чтобы собраться с силами.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
Двести метров, юго-юго-запад, хлопают две мины восемьдесят два миллиметра. Мелочь. Далеко. Пристрелочные? На всякий случай взвод привычно рассредоточивается, залегает. У всех вопрос: нам кидали? Казаки ждут.
Еще две падают: двести пятьдесят на юго-запад. Значит, бьют неприцельно, наобум. Встали, пошли. Как всегда, противоминной цепью. Шаг в шаг, по уставу, семь метров дистанция.
Как и ожидал Саблин, левое «колено» не разгибается до конца. Мотор вроде пищит, как положено, и привод тоже, и на панораме они не горят красным как повреждённые, но всё равно «колено» не дотягивает, при каждом шаге нужно дожимать самому мышцами ноги. Впрочем ничего, не так уж и тяжело, он справится. Но «колено» нужно будет чинить или менять.
Когда взвод подошёл к северному входу в овраг, пух уже давно погорел, но даже через фильтры шлема просачивается лёгкий оттенок дыма.
Залегли. Минёры идут первыми. Последнего во взводе, минёра Червоненко, забрали на усиление во второй взвод. Значит, как и всегда, минёров заменяют бойцы штурмовой группы. Ничего, урядник Коровин — старый казак, да и для Володи Карачевского в минном деле секретов нет. Взяли миноискатель, щупы, вперёд пустили «краба» и сразу на входе в овраг нашли две противопехотных «неизвлекалки». Взвод молча лежит, ждёт, когда их подорвут. Мины тихо хлопнули, одна за другой, из оврага звук взрыва не выйдет, их наверху почти не слышно. Вряд ли такие тихие хлопки демаскируют взвод. Только собрались вставать, Карачевский нашёл фугас. Снова легли. Взрывать его было опасно, Коровин стал резать взрыватель. Быстро срезал, окопали фугас, осмотрели. Других взрывателей нет. Встали, пошли. Вошли в овраг, опять две «неизвлекалки». Хитрые китайцы их в стены оврага вкапывали. В надежде, что новички здесь пойдут, землю посмотрят, а стены оврага не проверят. Пришлось снова лечь, подрывать их. Снова встали, снова пошли, но опять шли недолго.
Фугас. Ставил какой-то «хитрец», опять в надежде на неопытного сапёра. Вроде, как и первый фугас, только поставили два взрывателя: один обычный на «движение», а второй на разминирование. Нет, пластунов такой игрушкой не проведёшь.
Дрон «Краб» вылил на фугас реактив и поджёг его. Взрывчатка занялась пламенем, горела ярко, с шипением, и за две минуты сгорела вместе с несработавшими взрывателями, с дымом и копотью, но без малейшего намёка на взрыв.
Встали, пошли дальше. Так и шли, а из штаба уже прилетает радисту сообщение, сам есаул пишет, уже на взводе: «Чего тяните?»
Третий взвод с линейными частями уже пошёл в барханы, второй вместе с армейским батальоном выходит на исходные позиции, готовится к рывку. А турели противника не то, что не уничтожены, даже ещё не обнаружены. Первая линия окопов противника тоже не выявлена. «Что вы там делаете?» В общем, всё как обычно.
Отвечать есаулу по рации нельзя, запеленгуют и сразу накроют артиллерией, даже по коммутатору между собой нельзя говорить, поэтому взводный Михеенко открывает забрало, кричит вперёд:
— Коровин, Карачевский, побыстрее, браты. Наши скоро на камни пойдут, а мы турели не сожгли.
Минёры оглядываются на него, урядник Коровин тоже открывает забрало, он со взводным с одного призыва, говорит с ним, как с равным:
— Ефим, ну давай по минам пойдём, чего уж. И угробимся все на одном фугасе. Тогда точно турели не собьём. Или только дно смотрим, а стены нет?
— Да я же не про то, Женя. Конечно, стены тоже смотри, — кричит взводный, — просто есаул торопит. Наши справа вот-вот уже пойдут, побыстрее надо.
— Есть, побыстрее, — отвечает Коровин, захлопывает забрало.
Они начинают дальше искать мины. А мин тут полно, и старых моделей, и новых, всяких хитрых. Аким приваливается к стене оврага, как и другие казаки, сидит тихо. Просидеть бы так до конца боя у стеночки. Вот хорошо бы было. Да, хорошо, но такого не будет, не было никогда и сейчас не будет. А Юрка за тысячи метров справа. Тоже, наверное, уже мины снимает. Проходы пехоте открывает или окоп копает, огневую точку готовит. Как пехота пойдёт, так её поддержать огнём нужно будет. А возможно, не дай конечно Бог, и в атаку вторым темпом, второй волной пойдёт.
Встали, пошли. Там наверху, над обрывом, хлопают мины. Четыре штуки, одна за другой. Нет, не по ним. Дальше идут казаки по оврагу на юг. И снова Карачевский, идущий первым, поднимает руку: мина.
Все опять жмутся к стенам оврага. Но прапорщик волнуется, ждать не может. Возвращается в конец цепи и суёт Лёше Ерёменко свой офицерский ПНВ:
— Ерёменко, поднимись-ка наверх, погляди, что там, пока минёры работают.
— Есть, поглядеть, — говорит Лёша, скидывает ранец с гранатами на землю, цепляет ПНВ на свой шлем.
— Лёшка, ты аккуратно, не демаскируй нас, — говорит прапорщик.
— Есть аккуратно, — говорит Ерёменко и захлопывает забрало.
И осыпая песок со стены оврага, лезет вверх. Песок его не держит, Саблин подставляет ему плечо, поддерживает снизу. Еременко достаёт лопатку и уже почти наверху, у самого края, несколькими взмахами вырывает себе площадку для колена. Встаёт и не спеша высовывает ПНВ над краем обрыва. Саблин и прапорщик, и ещё пара казаков, смотрят вверх, ждут.
И минуты не проходит, как Лёша шепчет вниз:
— Взводный, турель вижу.
Это большое везение. Необдуманно ставить турель близко к оврагу.
— Далеко? — вкрадчиво спрашивает прапорщик Михеенко, он боится вспугнуть удачу.
Лёша снова смотрит:
— Тысяча двести восемьдесят шесть метров. Никаких помех нет, как раз под гранату поставили.
— По цепи, — командует прапорщик, — расчёт ПТУР-а сюда, ко мне.
— Передать по цепи, гранатомётчиков в конец строя, — передают казаки.
Тяжело переваливаясь, перегруженные, по дну оврага в конец цепи быстро идёт расчёт гранатомёта: первый номер, Кужаев, тащит рогатку пускового стола, за ним второй номер, Теренчук, на нём прицельная коробка, за ними Хайруллин, у него самый тяжёлый груз, у него из ранца торчат две трубы — ходовые части гранат. Саблин одну гранату тащит еле-еле, а у Хайруллина две, да ещё и почти бежит.
— Турель тут недалеко, — говорит прапорщик. — Приказ: уничтожить.
Больше никому ничего говорить не нужно, расчёт гранатомёта скидывает ношу на землю, первый номер лезет наверх, к Ерёменко, смотреть турель. Двое других собирают пусковой стол. Все остальные казаки тоже не бездельничают, сбрасывают ранцы, берутся за лопаты. Все знают, что будет после. Как только они уничтожат турель, они себя демаскируют и получат ответный удар.
Хорошо, если мины, а может, что и потяжелее прилетит. Ну, на то они и пластуны. Саблин копает в стене оврага нору, но неглубокую, чтобы если ударят двухсотдесятимиллиметровым, не завалило. Затем тут же рядом ещё одну для кого-нибудь из гранатомётчиков. Им самим окопы для себя копать некогда. Они как экскаваторы роют там, на верху, на краю обрыва, площадку для пускового стола. Только земля летит сверху. К прапорщику прибегает радист, он тоже с лопатой в руках. Видно, оторвали его от дела, он тоже копал. А раз прибежал, значит новая радиограмма. Так и есть, радист суёт планшет Михеенко. Прапорщик читает, лицо его освещает зеленоватый свет панорамы, что падет из открытого забрала. Даже при таком скудном освещении видно, как ему не нравится текст.
— Взводный, ну чего там? — спрашивает Тимофей Хайруллин, собирая кумулятивную гранату.
— Торопят, сотник говорит, что через десять минут армейцы начнут уже атаку, спрашивает, что с турелями?
— Сейчас одну собьём, — обещает Хайруллин и, закинув гранату себе на плечо, лезет вверх по склону оврага. Туда, где два других гранатомётчика уже ставят пусковой стол. Песок и пыль под его ботинками осыпается, но он упрямо лезет вверх. Но не очень успешно. Саблин воткнул лопатку в грунт, пошёл ему помочь. Взял у Хайруллина гранату, она снаряженная длиной метр тридцать. Хайруллин забрался повыше, Аким передал ему гранату, а уже у него гранату забрал Теренчук и положил её на ложе.
Первый номер расчёта Кужаев припал к прицелу, смотрел несколько секунд и оторвавшись, сказал прапорщику:
— Турелька, вроде как, за камнями… — он помолчал, ещё раз заглянул в прицел, — но её край мне видно, думаю, собью первой гранатой.
— Уж постарайся, — говорит прапорщик и кричит: — Приготовиться, всем в укрытие.
— Все в укрытие, — несётся по оврагу.
— Всем в укрытие!
Все, кто не успел соорудить себе окопчик, ускоряются.
Ерёменко роет рядом, только земля летит. Аким вырыл два окопа, теперь заваливается на бок в один из них, закрывает забрало.
Дробовик, ранец, лопатка — всё с ним. Ничего оставлять сверху нельзя, а то после обстрела тут будет всё засыпано песком и пылью. Если что забудешь — пиши пропало. Не найдёшь.
Бойцам штурмовой группы по уставу положены щиты. Щит сам по себе не лёгок. Пеноалюминивый лист, армированный карбидотитановой сеткой и обтянутый ультракарбоном. Вещь крепкая. Пуля в двенадцать миллиметров, конечно, с двухсот и даже с трёхсот метров его пробивает, но вот мелкий или средний осколок щит держит хорошо. Он накрывается им, чуть шевелит его, чтобы щит ушёл в грунт. Всё. Накрывшись таким, в окопе Саблин чувствует себя в относительной безопасности.
— Стреляй по готовности, — говорит прапорщик Кужаеву и сам приседает возле окопа, что выкопал ему Ерёменко. Ждёт выстрела.
Пластуны залегли. Тихо стало, у пускового стола остались первый и второй номера расчёта. Из окопчика Акима их видно, только глаза подними.
Сидят: первый номер сидит, припав к прицельно камере, второй сидит, держит гранату наготове. Мало ли, вдруг первой не накроют. Они так долго сидеть могут. Ждать выстрела нет смысла. Саблин закрывает глаза и тут же слышит:
— Выстрел, — говорит первый номер Кужаев.
— От струи, — орёт второй номер Теренчук.
Струя, выхлоп ракеты никого задеть не может. Гранатомётчики сидят на три метра выше всех, да и зарылись все остальные в землю, рядом с ними никого нет, но таковы правила.
И тут же резкий, звонкий хлопок.
Шипение, пол секунды, и быстро удаляющийся свист. Прапорщик одним коленом в окопчике, но сам внимательно следит за расчётом ПТУР-а. Секунда, две, три, четыре, пять…
— Накрытие, — сухо говорит Кужаев.
— Накрытие? — переспрашивает прапорщик.
— Да, — кричит сверху Теренчук.
— Всё, слезайте оттуда, — приказывает взводный.
— Сейчас, стол спустим, — говорит первый номер.
И тут же где-то совсем недалеко, там, над оврагом, хлопает мина. По звуку восемьдесят миллиметров.
— Бросьте его там, — кричит прапорщик, — в укрытие.
Гранатомётчики с пылью и песком кубарем летят вниз оврага, казаки указывают им их окопы. И не успевают они в них спрятаться, как на овраг дождём начинают сыпать мины.
«Ну, началось», — думает Аким, подтягивая ноги под щит.
Да, началось. Вернее, начался. Так начался бесконечно долгий и тяжёлый бой, за «камни», за первую линию обороны перед аэропортом. Так для него начиналась битва за аэропорт.
⠀⠀
Мины били и били, но батарея, видимо, была далеко. Намного западнее. Две трети мин рвались над оврагом, на плоскости, в овраг их залетало немного. А те, что и залетали, были не очень опасны. Опасны были только те, что попадали в восточный скат оврага. Они могли бы наносить урон, не закопайся пластуны в землю. Но даже в окопе сидеть и ждать свою мину — дело тошное. Никто не поручится, что рано или поздно одна из таких штук не залетит прямо в твой окоп. И тогда не спасёт тебя даже самая тяжёлая броня.
Хлоп. Ударила недалеко. Камни по щиту. Пыль.
Пыль, поднятая минами, уже забила фильтры. Автомат включил компрессор. Ничего страшного, во время бури в степи пыли бывает в десять раз больше. Просто на панораме забрала загорелся индикатор «фильтры», значит, батареи разряжаются быстрее. Но бой только что начался. Батареи под завязку.
И заканчиваются мины неожиданно, просто хлопнула последняя на краю обрыва и всё.
Теперь скрывать своё местоположение бессмысленно. Можно пользоваться коммутатором:
— Раненые есть? — звучит голос взводного в наушниках шлема.
— Есть, — отзывается один из казаков.
— Кужаев, что с тобой? — сразу узнаёт его голос прапорщик.
— Нога, — отвечает первый номер расчёта ПТУР-а Алдар Кужаев.
— Медики! — говорит прапорщик Михеенко. — Посмотрите.
Медика во взводе давно нет, забрали его во временное распоряжение медсанбата и не вернули. Теперь медики — это бойцы штурмовой группы. Аким Саблин — медик. Как говорится, «и на дуде игрец».
Кужаев совсем рядом, в соседней яме, и ноге его конец. Мина ударила рядом, разорвала «сустав колена» брони, почти оторвала ногу.
— Эвакуация, — сразу сообщает Аким взводному.
Сам разрывает пакет биоленты, тюбик биогеля кладёт рядом, достаёт шприцы: антибиотик и нейроблокатор и красный шприц: это препарат вызывающий медицинскую кому. Рана засыпана пылью, грязью. Саблин быстро разбирает броню «колена». «Колено» ремонту не подлежит. Он отбрасывает его. Первым делом нужно смыть грязь и остановить кровь. Он не успел это сделать.
— Медика, медика сюда.
Саблин не может узнать голос, казак взволнован:
— Чего там? — спрашивает он, вкалывая Кужаеву нейроблокатор.
— Каратаев тяжело ранен… или убит. В голову попало.
— Вовка, — говорит Саблин Володе Карачевскому, — иди сюда.
Карачевский тоже, вроде как медик.
— Чего, Аким? — володя садится рядом.
— Обмой ему рану, залей гелем, затяни лентой. Вот, — Саблин показывает ему шприцы, — загони его в кому сначала. И антибиотик напоследок. Понял?
— Есть, — невесело говорит Карачевский, ему бы лучше с минами возиться, а не с ранами.
Саблин быстро идёт ко второму раненому. Он надеется, что раненому. Там уже два казака вытащили Каратаева из окопа, но дальше ничего не делают, ждут.
— Ну, дайте, — Аким их расталкивает, садится рядом с раненым.
Дело плохо. Тяжёлый «хвост» мины после разрыва ударил Васю Каратаева в лицо. Шлем не пробил, слава Богу, но вмял забрало, раздавив казаку правую часть лица. Надбровная дуга, глаз и скула всмятку.
— Эвакуация, — сразу говорит Аким.
— Жив? — спрашивает прапорщик.
— Жив, — отвечает Саблин, — но его крепко приложило.
Он достаёт новый тюбик геля, шприцы. Сбросив перчатки, начинает работу. Он, как и Володя Карачевский не любит это дело, но кроме него больше делать некому.
— Ну, держись Вася, — говорит он Каратаеву, который без сознания.
Медики их подгоняли, они торопились, уже полыхало небо на западе. Там тяжко бахали «чемоданы» двести десятые. Хлопали мины. Видно, началось наступление. Медикам уже нужно было туда, но они ждали, пока Саблин и ещё четыре казака не дотащат до медбота двух своих раненых. А как их быстро пронести по оврагу, что изрезан ветрами и завален пылью, в которой ноги утопают едва не по колено? Хорошо, что есть шприцы с медкомой, в коме раненые ничего не чувствуют, не страдают, даже когда их ненароком уронит кто-то из братов-казаков.
Аккуратно уложив обоих раненых в бот, медики расположились там же, и робот покатил, поднимая пыль, к медсанбату.
— Ну, на этот призыв отвоевались казаки, — сказал третий номер пулемётного расчёта Сафронов Нестор.
— Это да, — отвечал ему Володя Карачевский.
— Завидуете, — смеялся Теренчук.
— Завидуем, — соглашался Карачевский.
— Давайте лучше покурим, — произнёс Теренчук, доставая из кармана пыльника сигареты.
Да, покурить было нужно, пока это возможно, все стали закуривать.
А казаки, чуть передохнув, снова пошли в овраг. А на западе всё только разгоралось.
— Ну, где вы там? — шумел в наушниках взводный. — Догоняйте.
И они ускорили шаг.
Дело было сделано. Испытание прошло успешно. Да, конечно ей хотелось, чтобы последний абориген самоликвидировался. Это было бы абсолютной победой. Но и тот результат, что она получила, был выше прогнозируемых результатов. Значительно выше. Ей, хоть и не без труда, но удалось полностью ликвидировать группу аборигенов. Она хорошо чувствовала себя на солнце, ей совсем не доставляли хлопот микроорганизмы, которыми кишела вода. Ни грибок, ни насекомые ей не были страшны. Все процессы, протекавшие у неё в организме, протекали штатно, запланировано. Дизайнеры будут довольны своим детищем. Она уже готовила отчёт, который их порадует. А если они будут довольны первым этапом испытаний значит… Значит они начнут второй этап.
Это было как раз то, о чём Ольга мечтала. Ну, не мечтала конечно, для мечтаний у неё не было необходимых нейронных систем и нужных для этого гормонов. Но у неё было желание, то, что заложили в неё дизайнеры: острое желание размножаться. И болото, Великая пойма, было как раз то место, где она очень хотела оставить свои гены. Тут ей было хорошо. А значит и её потомству тут понравится.
Тот пограничный биологический полуробот, что сопровождал её сюда, предупреждал, что опасность местных существ значительно выше среднего. В результате взаимодействия с ними, она пришла к другому выводу. Они легко дестабилизируются, они мало опасны. Единственная трудность была лишь в одном: к каждому из них нужно было подбирать свою волну. Общей частоты для всех не существовало. Это она тоже собиралась указать в отчёте. Последнее, что ей надо было выяснить по протоколу, так это: пригодны ли они в рацион для неё и её будущих детей. Но она была уверена, что с этим проблем не будет. Ещё в лаборатории ей в рацион включали самые разнообразные виды питательной протоплазмы. В том числе и ткани местных аборигенов. Они хорошо усваивались. У неё вообще с пищеварением проблем не было. Дизайнеры знали своё дело. Ткани этих существ, что ей давали в лаборатории, были весьма питательны. А значит мозг воспринимал их как вкусные. Особенно вкусными были куски самок аборигенов, в них было больше жира. Жир давал много энергии. Да, он казался очень вкусным. Но и мужские особи давали высококалорийные ткани. Правда в лаборатории их не нужно было разделывать, пища поступала уже в виде порционных кусков. Поэтому, ей нужно проверить работу пищеварительного тракта в условиях болота. И работу верхних манипуляторов — лап.
То есть ей нужно было отделить части от туши и съесть их. Ничего сложного. Она не сомневалась, что легко пройдёт этот тест. Её манипуляторы хорошо подготовлены для этого, у неё крепкие и острые когти, мышцы совершенны, а её челюсти и зубы легко разгрызали и местных двухстворчатых, которых впрочем она в виде эксперимента и просто проглатывала, не разгрызая. В общем, в отчете она собиралась отметить, что приспособлена питаться на болотах самостоятельно, как местной фауной, которую она использовала в пищу уже три дня, так и непосредственно аборигенами.
Она вылезла из рогоза на открытую местность. Машинально-инстинктивно замерла, осмотрелась, прислушалась. Программа осторожности была у неё вшита в главную базу, в приоритетные программы, прямо в лобные доли мозга. Осторожность — основа выживаемости. А именно к этому её и готовили.
После анализа обстановки, на четырёх конечностях, как и положено на открытой местности, прижимаясь к земле, Ольга быстро прокралась к лежавшему недалеко от камней телу.
Она не могла никак разобрать, отключен ли у тела мозг или нет.
Впрочем, даже если он у этого существа и функционировал, это не имело большого значения. Оружие, что лежало с ним рядом, было допотопно и к тому же было разряжено. А физически ему нечего было противопоставить ей. Она была продуктом гениальных дизайнеров. А он всего-навсего кучей протоплазмы, миллионы лет медленно мутировавшей в русле изменения среды обитания.
Он ей был не соперник. Он был её рационом. Она остановилась, зависла над лежащим телом. Замерла. Потом поскребла когтем его одежду. Нет, он не соперник, эта форма протоплазмы не успевала мутировать даже за изменяющимся климатом. Этой форме нужна куча искусственных приспособлений, чтобы выжить в своём мире. Одежда, дыхательные устройства, устройства для передвижения и охоты. Жалкая вымирающая форма. Куда ей соперничать с нею. Да, для неё эта форма всего-навсего рацион. А этот пограничник с низкой вариативностью анализа убеждал её, что аборигены представляют опасность. Ну, разве что ему самому и его подчинённым. Он ведь и сам — не очень продвинутый модуль с ограниченным умственным потенциалом. Одно слово «переделка». Не говоря уже про его подчинённых. Те вообще просто управляемые функции.
Ольга одним быстрым движение сорвала с головы лежащего на земле тела, маску. Да, запах был вполне приемлемым, немного вонял пластик и другие несъедобные вещи, но это было не страшно. Их она есть не собиралась. И тут это существо открыло свои зрительные органы. Ольге они показались нефункциональны. Отвратительно нефункциональны. Да ещё и цвет их был мерзок.
Небо перед закатом солнца бывает таким же бесцветным. И металлы бывают такого цвета. Нет, он жалок и слаб. Он ей был не соперник. И тут она почувствовала, что это существо, своим слабым и хлипким левым манипуляторам, схватило её левый манипулятор. Зачем? Неужто он собирался продолжить сопротивление? Глупая трата сил. Она уже собралась показать ему, кто будет доминировать на болотах и оторвать ему его манипулятор, когда под её брюхом что-то загудело, словно что-то быстрое, стремительно, молниеносно набирало обороты, и она ощутила тяжёлую и высокую вибрацию. А потом гул вибрации дошёл до такой точки, что просто исчез, и вибрация исчезла, ушла за пределы её чувств. Она больше её не чувствовала и не ощущала. Хотя вибрации были её коньком, её силой.
Зато с удивлением почувствовала нечто иное, она чувствовала, что у неё в гидросистеме стремительно падает давление. Так стремительно, что это заметно снижает эффективность работы мозга. Не понимая, что происходит, Ольга отпрыгнула от тела.
Замерла. Быстро анализируя ситуацию. Прислушивалась к себе. Осматривала себя. И увидела, что на землю льётся её внутренняя жидкость, жизненно необходимая ей для химических процессов. Ольга на своём брюхе-накопителе обнаружила длинную дыру. Дыру, из которой вытекала драгоценная жидкость! Сущность её биологического устройства. Как такое могло произойти, как её совершенная нервная система могла не заметить такого огромного повреждения. И не сообщить ей об опасности.
Ольга удивлённо подняла глаза на то, что ещё двадцать секунд назад было просто валяющейся на земле кучей съедобной протоплазмы. И теперь видела его: человека, который и не думал сдаваться. Который собирался продолжить бой. Который, стоя на одном колене, смотрел на неё своими мерзкими зрительными органами цвета металла, а своими манипуляторами снаряжал своё допотопное большое оружие, большими патронами.
— Ну, что, жаба, — сказал он, взводя курки на ружье, — сейчас опять попытаешься исчезнуть? С распоротым-то брюхом, думаешь получится?
Она ничего не поняла из того, что он говорил, но вот две бездонных дыры стволов, что таращились на неё чёрной пустотой, ей его слова перевели абсолютно верно.
Она решила прыгнуть, уж это ей хорошо давалось. Иногда она одним прыжком перемахивала с кочки на кочку, между которыми было десять метров болота.
Она уже выворачивалась спиной к человеку, собирала в пружины свои небывало сильные ноги, но всего на долю секунды, на долю секунды задержалась, задержалась, чтобы собрать лапами дыру на брюхе, чтобы во время прыжка не разлетелись внутренности, в том числе и жизненно необходимые. Этого ему хватило:
Бах-х…
Привычно и так приятно бахнул выстрел. Аж сердце у Акима запело. Знал он, что на сей раз не увернётся тварь.
И точно: хоть плохо он стоял на одном колене, хоть гудело ещё в голове, но шесть тяжёлых, пятнадцатимиллиметровых стальных картечин ударили это существо в правую лопатку.
У кого другого они бы вырвали ключицу и оторвали бы лопатку вместе с лапой. Но у этой мерзости, они только лопатку вывернули, прошли насквозь, а она лишь припала к земле, словно споткнулась.
Бурая жидкость потекла ручейками из раны. А она опять готовилась прыгать, уже подбирала под себя свои ноги.
Теперь Аким встал, у него лишь один патрон был, нужно было бить наверняка. Не дать твари нырнуть в рогоз.
Голова — нет. Бог знает, что там. Может ничего, как у «солдата» из переделанных. Ноги? Нет, их две. И на одной упрыгает, он сейчас слаб, догнать по рогозу её не сможет. Сердце — да хрен его найдёшь, а может и два их. Куда бить?
Не будь он рыбаком и немного охотником, может и ушла бы тварь.
Но нет, второй выстрел закончил дело. Почти закончил.
Картечь ударила зверюгу в крестец. Прямо в хребет. Разнеся кости позвонков на осколки. Сразу оборвав столб спинного мозга.
Ноги существа его больше не держали. Оно свалилось на бок, а они всё ещё дёргались, рефлексивно царапали мощными когтями землю, резко и судорожно сгибались и разгибались. Но только пыль поднимали.
Ольга валилась на бок, хотя мозг слал и слал приказ ногам прыгать. Всё шло не по штатному расписанию. Она заметно ослабла, давление внутри систем упало. Боль приносила в мозг сигналы о больших повреждениях в районе крепления правого манипулятора. Он не работал. Нижняя часть: системы накопления, система поддержки жизненно важных функций и системы движения вообще не отвечали на запросы. Всё, что у неё работало, так это один левый манипулятор. И она не могла понять, как всё это с ней произошло. Как это нелепое животное могло нанести ей такой урон? Как? Ей, существу, созданному самими дизайнерами. Совершенному существу.
Она повернула голову, эта функция ещё работала. И увидела, как противник смотрит на неё своими несовершенными оптическими органами отвратительного металлического цвета. Как он едва заметно пошатывается. Как он некрепко держит в руках своё допотопное оружие. И Ольга поняла, что он готов продолжить. Он не отступит, и не отпустит её, хотя и сам не в порядке. Да, он был не в лучшей своей форме, благодаря ей, и у неё был шанс. Ведь теперь ему нужно было перезаряжать ружьё, а ей до рогоза было едва ли шесть метров. Тогда она изо всех оставшихся сил заработала своим единственным рабочим органом. Левым манипулятором. Она поползла к зарослям, подгребая под себя землю. А сама не отрывала глаз от противника. Он понял, что она уползает, просто бросил своё оружие на землю и шатаясь пошёл за ней. У него не было оружия. Да, теперь её шансы возрастали.
Глупое существо. Она заползёт в заросли и будет ждать момента, когда он приблизится к ней, чтобы одним движением манипулятора разорвать ему участок тела, тот, что соединяет корпус и голову. Это самый уязвимый участок у этих существ.
Когда она готова была уже уцепиться за первый пучок рогоза и вползти в заросли, Саблин поймал её за влачащиеся ноги и рывком вытянул тварь обратно. Наступил сапогом ей на бесполезную ногу, чтобы не уползала, и достал вибротесак из ножен.
— Ловка ты, тварь, прыгать да прятаться. Как ты так мне голову морочила? Ни разу в тебя не попал, а ведь мажу-то я редко. — Он присел рядом. — А может это
Ольга узнала вибрации, так вибрировало и гудело что-то перед тем, как появилась у неё дыра на брюхе. И это что-то он сейчас держал в своей верхней конечности. Это что-то было опасной вещью. Она извернулась всем телом, выкинула свой манипулятор, чтобы выхватить у него эту вещь. Но не получилось. Он вскочил, отпрянул. И Ольга увидала, как улетает её последний здоровый орган, и ни боли, ни удивления она не чувствовала.
— Ну, а теперь что? — спросил Аким, когда лапа твари упала рядом с его сапогом. — Кусаться будешь?
Существо не ответило, смотрело на него бесстрастно. Только ноги ещё чуть-чуть подрагивали у неё. Да бурая жидкость сочилась из дыр в правом плече, а вот из обрубка лапы не сочилось ничего, дымок тонкий шёл и всё.
— Молчишь? Таращишься, сволочь. Одно слово: жаба. Отвезу-ка я тебя в лабораторию, наверное учёные мне спасибо скажут, там, думаю таких ещё не видели. Да вот только не всю, со всей тобой мне возиться не охота, — сказал Аким, и снова загудел тесак в его руке.
⠀⠀
Контролёр-координатор номер 0041 Пограничного Участка 611 не мог быть спокоен, пока это задание не закончится. Во-первых, он, хоть и по приказу, но покинул вверенный ему участок границы, который должен был охранять, оставив там малокомпетентного заместителя. Во-вторых, его настораживало то, что эта новая модель чересчур беспечно отнеслась к его словам о высокой опасности, которую представляли аборигены. Она не понимала, что здесь, в болотах, оппоненты могут быть весьма эффективны.
Он с восхищением наблюдал в своём офицерском планшете за тем, как модель легко перемещается по болоту, как запросто преодолевает широкие протоки между кочками. Но тревога не покидала его. Вскоре до него стали доноситься знакомые звуки.
Поисковая модель «нюхач», что сидела у его ног на корочках, заволновалась. «Нюхач» стал перебирать своими сильными передними лапами, приподнимать свой куцый зад и опускать его на место.
— Что там происходит? — спросил КК 0041 ПУ 611.
— О-а-х-х, о-а-х-х, — затявкал «нюхач».
— Порох, — догадался КК 0041 ПУ 611.
— О-а-х-х, о-а-х-х, — радостно кивает «нюхач». Он любил, когда хозяин сразу угадывал, что он пытается произнести.
Его участки мозга, отвечавшие за обоняние, зрение и слух были гипертрофированно велики в ущерб другим участкам мозга. Говорил он плохо, двигался так себе, а думать так ему и вовсе не было нужды. Для этого у него был хозяин, офицер. Может когда-то, до биотрансформации, он мог быть оратором или танцором, но теперь все его функции укладывались в одно слово — «нюхач».
— Солдаты? — спросил его хозяин. — Казаки?
— Аки, аки…
КК 0041 ПУ 611 и сам это знал, армейцам тут, в болотах, нечего было делать, он ведь сделал всё, чтобы сюда пришли казаки, как просила его эта новая модель. Вот они и пришли.
Он прислушался. Да, там шёл бой, но КК 0041 ПУ 611 никак не мог понять, кто и с кем воюет, ведь эта Ольга не взяла с собой никакого оружия.
— Казаков много? — спросил он у «нюхача».
— Ого, — сообщил тот.
Это тупое существо не знало числительных, это было его большим недостатком. Его «ого» обозначало больше двух. А «ого-ого» больше десяти.
КК 0041 ПУ 611 пожалел, что не взял с собой больше модулей. Глядя на глупую заносчивость этой новой модели и поддавшись её пренебрежению к оппонентам, он взял с собой только двух «солдат»: одного разведчика «бегуна» и вот это удивительно тупое существо, что сидело возле его ног.
А бой тем временем затих. Он не мог узнать месторасположение казаков и их количество. Всё, что он мог наблюдать на своём планшете, так это только эту самую новую модель. А она замирала на месте, а потом снова быстро двигалась. И снова замирала. Да, двигалась она очень быстро. КК 0041 ПУ 611 наблюдал за её передвижением на планшете, а модули терпеливо ждали.
Снова стали доноситься выстрелы. Здесь, в болотах, звуки разносились очень плохо — рогоз и кустарники мешали. Совсем еле слышимые, частые — это стандартная винтовка противника. Тут же тяжко, одиночными било что-то незнакомое, мощное. И снова тишина, и снова Ольга меняет положение, с кочки на кочку скачет.
Он стоял в напряжении, внимательно отслеживая её продвижения, словно речь шла о нём самом, а не о какой-то заносчивой и самоуверенной модели.
К полудню она ушла так далеко, что он престал слышать звуки выстрелов. «Нюхач» конечно всё слышал, продолжал волноваться:
— Ой-ой, — поскуливая, то и дело тявкал он.
— Бой, — догадывался КК 0041 ПУ 611, не отрывая глаз от планшета.
Он видел, как модель быстро пересекала широкую протоку и вылезла на большой, по сравнению с другими, остров. Там были крупные камни и густые заросли. Дальше с этого острова она не уходила, только перемещалась по нему.
Какое-то время он продолжал за ней наблюдать, и вскоре ему показалось, что там у неё всё в порядке. Она престала метаться, замерла на месте. И когда КК 0041 ПУ 611 подумал, что наверное всё закончилось, и закончилось благополучно, серая точка на его планшете замигала. Она мигала несколько секунд, не давая ему понять, что это: сбой связи или что-то ужасное. И когда у него стала появляться надежда на сбой, в углу планшета всплыла фраза красным: «Объект неактивен».
Объект неактивен. Неактивен. Он замер. Его раздражению не было границ. А надпись горела и горела. Ему так и хотелось сказать: «Я же предупреждал».
Да вот только сказать было больше некому. Его психический контур посетило незнакомое и неведомое чувство. Он его не знал, вернее, давно забыл. Раньше это чувство называлось злорадством.
«Что? Получила? Безмозглое, заносчивое существо. А ведь тебя предупреждали, тебе предлагали поддержку».
Как хорошо, что он зафиксировал все их разговоры. Теперь в отчёте он всё это непременно упомянет.
Он бы ещё о чём-то думал, от чего-то раздражался и с радостью бы злорадствовал, но новая надпись в углу планшета заставила его действовать. Надпить была крайне неприятной: «Объект деструктурирован».
КК 0041 ПУ 611 на несколько секунд растерялся от такой новости. «Деструктурирован! Деструктурирован! Как? Эти дикие твари, это казачьё, разрывает объект на части? И это при том, что у него есть директива вернуть останки объекта в Биоцентр?»
Сейчас КК 0041 ПУ 611 был откровенно раздражён. И злился он на себя. Как он, с его огромным опытом, мог поддаться глупой спеси этого теперь уже дохлого объекта и пойти в болото с такой маленькой группой? Почему он не взял больше модулей?! Теперь, когда ему придётся контактировать с аборигенами, у него всего два солдата: один разведчик и малоценный при непосредственном контакте «нюхач». А он даже не вёл наблюдения за противником, опять же по приказу этого экспериментального объекта, этой Ольги, которая волновалась, что подчинённые КК 0041 ПУ 611 демаскирует её. И теперь он даже не знает, сколько у него оппонентов.
— Всем на борт, — коротко скомандовал КК 0041 ПУ 611 и первым взошёл на лодку.
Он открыл ящик на носу глиссера и достал оттуда дрон. Пока его подчинённые грузились на лодку, настроил его. Настроил и с силой кинул вдоль протоки. Дрон зажужжал и стал быстро набирать высоту. Он летел на север, туда, где от вверенного ему объекта дикие казаки для чего-то отрывали куски. Впрочем, он знал, для чего. Уж точно не есть они её собирались. Они собрались её передать на изучение в свои лаборатории, в города, что стоят на севере, у моря. Её! Секретный объект. Этого допустить он не мог. За потерю этого объекта его точно ждала реконструкция с понижением. Как жаль, что он послушал эту глупую модель и взял с собой так мало модулей. Но теперь делать было нечего.
Он сел в офицерское кресло и скомандовал разведчику-бегуну, что стал на руль:
— На север, малый ход.
А сам уткнулся в свой планшет, изучая местность, в которой ему придётся, возможно вести бой.
⠀⠀
Это было удивительное чувство. Словно болел долго-долго, словно в больном полусне боролся с вирусом несколько дней и вдруг утром проснулся абсолютно здоровым. У него не звенело в ушах, не гудело в голове и совсем не болели глаза. Словно два тяжёлых пальца, что давили на веки сверху, в один момент исчезли. И по спине, к затылку, не катились больше тошнотворные волны.
Он хотел есть и хотел пить. И даже левая рука почти не болела, если ею не шевелить сильно. Он даже взял голову неведомой твари левой рукой, так как в правой держал дымящийся тесак. Он приподнял голову, чтобы получше рассмотреть её. И обомлел.
В одну секунду Саблин понял, что ничего не кончилось. А может всё только начинается. И что времени у него почти нет. У него не было сомнений в этом. Он стоял и смотрел на голову этого существа и видел у неё в ухе гарнитуру коммутатора. А за ухом небольшую серую антенну, плотно прилегающую к черепу и вросшую в него.
Она была здесь не одна. Не одна. А значит, ему нужно как можно быстрее отсюда убираться. Но ему нужно было переставить двигатель с разбитой лодки на лодку Фёдора Верёвки.
— Жаль, что броню не взял, — сказал Саблин и быстро пошёл к лодкам, на ходу подбирая оружие.
Первым делом нужно знать, что у него есть. Он небрежно закинул в лодку голову твари и залез в неё сам. Стал обшаривать ранцы Фёдора Верёвки и Ивана Бережко. Казаки есть казаки — всегда готовятся к худшему. У Ивана в ранце он нашёл две гранаты. «Единица» — граната маленькая, один килограмм. Оттого и зовётся эта осколочно-фугасная граната «единицей»[27]. А у Верёвки набор датчиков движения, две «вешки» и монитор к ним. Снайпер есть снайпер. А ещё, на дне лодки, он нашёл десятикилограммовый брикет взрывчатки с двумя взрывателями. То, что нужно. Сбегал к рогозу, подобрал искорёженную винтовку радиста Анисима Шинкоренко, в ней одиннадцать патронов. Зарядил их в исправную. И как не искал, больше ни одного патрона для «Тэшки» не нашёл, все их по рогозу расстрелял дурень, когда на эту тварь охотился. Два патрона в снайперской винтовке. Патроны двенадцать миллиметров — большая сила, но мало их. Он в учебке стрелял конечно, но результаты были не Бог весть какие. Средние результаты. Поэтому его и отправили в штурмовую группу, штурмовики работают гранатами и дробовиками. Им целиться ни к чему. В патронташе он насчитал девять патронов, сразу загнал два в стволы ружья. И один магазин для пистолета нашёл у себя, сразу снарядил и пистолет. Взял главное оружие пластуна. Лопату.
Кем бы ни был пластун — хоть снайпером, хоть штурмовиком, хоть пулемётчиком, всё это во-вторых. А во-первых, он минёр и сапёр.
Бегом, всё бегом. Он прихватил брикет со взрывчаткой и взрыватели. Побежал к берегу, направо от его лодок, туда где рогоза и кустов не было.
Переделанные воюют по стандарту. Тяжёлые завязывают контакт, идут в лоб по фронту, а «бегуны» ищут открытый фланг, или оббегают по большой дуге и заходят с тыла. Всегда один и тот же шаблон.
Если с дохлой жабой на связи были переделанные, а не ещё Бог знает кто, значит будут вести бой как обычно.
Саблин не знал, сколько их может быть. И не думал, что ему удастся выйти из этого дела живым. Но он был из болотных казаков, из пластунов. А пластуны ходят, а не бегают. А ещё пластуны — мастера засад. Конечно, ему бы двигатель переставить, да уехать, но этим он займется, как только создаст себе линию обороны. Так ему будет спокойнее возиться с мотором.
Аким выбрал два удобных места там, где можно выходить на берег, не толкая лодку через рогоз. Если же противник придёт, через рогоз и кусты, с севера, он прыгнет на лодку и уйдёт на противоположный остров на веслах и там заляжет в рогозе. Нет, они с ним ещё намаются, если придут.
Хоть рука и не работает как надо, но ему хватило десяти ударов лопаты, чтобы выкопать яму. Разделив брикет на две части, он снаряжает одну часть взрывателем. Взрыватель ставит на самую лёгкую вибрацию. На единицу. То есть, если кто-то даже в пяти метрах от мины сделает шаг и повторит его, мина сработает. Пять кэгэ тротила, бахнув даже в пяти метрах, не оставит шансов никому. Минимум — тяжёлая контузия. Вторую часть закапывает в другом удобном месте. Удобные выходы на берег закрыты. Он бежит к большим камням, к рогозу и кустам, где измывалась над ним дохлая жаба и откуда придут скорее всего «бегуны», пытаясь зайти к нему в тыл.
У кустов он ставит «вешку». Детектор движения похож на детскую лопатку: пластина пассивного радара, величиной с ладонь, на штыре. Штырь вставляется в землю. Пластина не очень мощная, через сплошной рогоз чувствует движение не больше чем на тридцать метров. Но ему и этого хватит. Главное, чтобы не подошли неожиданно, ведь у него нет брони, и случись что, им потребуется всего одна пуля, даже самого мелкого калибра. Эх, броню бы ему.
Аким бежит к берегу, там, напротив острова, недалеко от лодок, он ставит вторую «вешку». Быстро проверяет их. Обе отображаются на мониторе. Обе работают.
Пить охота, но сначала двигатель. Уж с этим у него проблем не будет. Двигатель с компрессором, полным баком, аккумулятором и генератором, весит около сорока килограмм. Не спеша поменять двигатели один на другой — десять минут. Значит, он сейчас поменяет за две. Ничего, что рука плохо работает, в две он уложится. Крепления на повреждённом моторе раскрутил быстро, снимать не стал, просто скинул его в воду. Жалко, двигатель отличный, только на генераторе обмотку перемотать — дел на два часа, но он торопился.
Рабочий двигатель тоже снял быстро, если бы не рука, так и вовсе рекорд бы поставил, перетащил с лодки на лодку. Самое сложное — поставить его в пазы, одной рукой непросто, но поставил. Теперь крепления да проводки, соединить шесть клемм; всё, дело сделано.
И тут пискнул монитор детектора движения. Он достал его из кармана, глянул. Нет. Движение было, но в приделах погрешности. Это либо стрекоза, либо овод близко к детектору подлетели. Их сейчас вокруг тысячи. Солнце в зените, жара уже страшная. Он «закидывает» себе в костюм три «кубика» хладогена. Надо бы ещё и воды выпить, но некогда. Попьёт, когда всё будет готово. Теперь перегрузить в лодку братов погибших, да Юру. Хоть бы он ещё жив был. Нет, он жив, не может он помереть.
Сначала Юру. Как бы взять этого кабана тяжёлого, так, чтобы одной рукой его из лодки вытащить. Да ещё и побыстрее все это сделать. Он взял его за лямку пыльника, что за шиворотом пришита. Собрался с силами и…
Услышал легкое гудение. Или даже звон. Нет, не ошибся детектор, правильно реагировал. И не стрекоза это была, и не овод. Так звенел разведывательный дрон переделанных. Уж этот звук Саблин узнал бы из тысячи.
— Ты, Юра, полежи пока, — произнёс он, снимая с плеча двустволку, — сейчас я с гостями дело решу и вернусь.
Нельзя, нельзя им оставлять дрон, дрон это его смерть, их с Юрой смерть. Разведывательный дрон сводит его шансы к нулю.
Вдруг у них миномёт с собой. Да и без миномёта ему будет конец.
Он делает вид, что не слышит дрона, просто снял с плеча ружьё, как будто проверяет его, и спокойно идёт к зарослям акации. Саблин очень надеется, что оператор поведёт дрон за ним, нужно же ему знать, что он будет там делать. Аким залазит под акацию, её страшные иголки скребут по КХЗ, по маске, но армейский армированный КХЗ шипам не по зубам, а вот маску они прокалывают, впиваются в шею и щёку, это больно. Но он все равно лезет в куст акации, замирает в её тени. Так и есть, звук усиливается. Кто-то хочет знать, что он там делает. А чтобы узнать, придётся подлететь ближе, опуститься ниже. Звук усиливается. Нет, ещё ниже придётся опуститься. Теперь Саблин его хорошо слышит. В кармане запиликал монитор детектора, значит и второй детектор заметил дрон. Да он и сам, правда пока на слух, уже определил его местоположение. Аким давным-давно, с детства стрелял из двух стволов. Картечь, крупная дробь. На болоте без этого никак. Он с первого патрона бил бегущего баклана на пятидесяти метрах. И часто бил ворон, которые грабили его банки — отмели, где с удовольствием селились дорогие и вкусные улитки. Ворона — тварь хоть и большая, но в воздухе юркая, быстрая. Их он тоже наловчился бить так, чтобы не расходовать лишних патронов. Теперь всё было сложнее, тут он не имел права на промах, хоть один выстрел из двух должен был попасть в цель. Он приготовился.
Так и вышло: оператор хотел знать, что он прячет в кустах, нет ли там ещё кого, и дрон завис в тридцати метрах восточнее того места, где прятался Саблин. Аким не знал где дрон точно, но слышал тонкий писк моторов дрона над стеблями рогоза. Он делает шаг, встаёт во весь рост, ещё не видя дрона, вкидывает ружьё, и только в последний момент, в только последнюю долю секунды, Аким его замечает.
Бах-х…
Оператор реагирует поздно и не успевает убрать дрон из под огня. Слишком быстро всё этот абориген сделал. Остатки лица КК 0041 ПУ 611 перекосило: «Тупая, тупая экспериментальная модель, он же ей говорил, что эти местные весьма опасны». Как он мог пойти на поводу у этой ограниченной, и теперь дохлой, тупицы?! Как он мог положиться на её высокомерный тон, а не на свой опыт?
Вот теперь он потерял свой единственный дрон. А возьми он больше модулей, больше лодок, у него был бы и запасной дрон.
Впрочем, кое-какую информацию он успел собрать. Судя по всему, там, на острове с камнями, всего две лодки. Обычно болотные аборигены придвигаются на лодках по-двое, редко по-трое. А в лодках и около, он насчитал четыре трупа. Живым видел только одного. Если тот там действительно один, то КК 0041 ПУ 611 не стоило сомневаться в успехе. Тем более, что у оставшегося нет брони. Значит КК 0041 ПУ 611 выполнит задачу, один абориген ему не противник.
От дрона отлетел большой кусок, и он, вертанувшись в воздухе, свалился в рогоз, где и затих.
Нет, он ещё молодец. Первым патроном угомонил его. Аким быстро перезарядил ружьё и побежал к лодкам, всё-таки Юру нужно было вытащить.
Добежал, взялся за хлястик на пыльнике, за тот, что за шиворотом. Только собрался приложить силы, как услыхал мотор. Нет, это был не казацкий тихий и экономичный гибрид. Этот работал громко, с резким выхлопом.
Мощная вещь. Мечта, а не мотор. Так ревет бот переделанных, они топливо не экономят. Но сейчас идут тихо, не на полных оборотах, крадутся. Он остановился на мгновение, прислушался. Вроде мотор один.
— Всё, приехали гости дорогие. Пора начинать, — сказал Саблин.
Изо всех сил дёрнул Юрку-кабана, и всё равно, еле выволок его из лодки. Упираясь каблуками сапог в землю, поволок его к камням, прихватывая и вешая на себя «Тэшку» и «СВС-ку».
Аким собирался драться, даже если шансов не было, пощада ему не нужна. Плен — это переделка. Нет, казаку должно в бою помереть. Или дома при детях. Если дело будет плохо, ещё и Юрку надо застрелить будет. Не забыть! Поэтому он и тащил его с собой.
Глиссер накатил на единственный пологий участок берега. «Бегун» без команды заглушил мотор — умный. КК 0041 ПУ 611 не отрывал глаз от планшета. Изучал карту. В общем, всё было не так уж плохо. Противник всего один. Его остров самый большой из всех близлежащих. Больше ста метров в длину и полсотни в поперечнике. На две трети зарос. Хорошие камни, за ними он и сядет. Больше негде. Оружие у него есть, КК 0041 ПУ 611 с коптера видел, а вот патронов вряд ли много. Тут их ареал обитания, тут они у себя дома, много патронов таскать по дому — бессмысленно. Болотные аборигены крайне упорны и умелы. Да ещё и хитры. Он видел дрон, значит знает о нас, возможно подготовит сюрпризы.
Но у него не было брони, это всё и решит. Их жалкие физические возможности для них фатальны. Они почти не переносят повреждений. Слабый, никчёмный, обречённый на вымирание вид. Да, он был уверен в успехе. Лишь бы аборигены не уничтожили остатки этой экспериментальной модели.
— Ты, — КК 0041 ПУ 611, ткнул пальцем в одного из «солдат», — останешься в лодке. Ждёшь сигнала «атака», после этого идёшь на средних оборотах, — он поднял палец, — на средних оборотах обходишь наш остров с востока и высаживаешься в удобном для высадки месте, на длинном острове. Противник там.
Для наглядности КК 0041 ПУ 611 показал «солдату» на планшете как всё должно быть. Модуль кивал своей недоразвитой головой и повторял после каждой фразы командира:
— Директива принята к исполнению.
Вот только КК 0041 ПУ 611 был не уверен в этом. Уж слишком тупы были эти «солдаты». Ума у них хватало на пять-шесть чётких команд. Если в алгоритме команд было больше, он мог забыть те команды, что были внизу списка. Это был один из главных их недостатков.
— Выйдешь на берег — уничтожишь противника.
— Директива принята к исполнению.
Впрочем, он собирался управлять этим модулем по коммутатору, это был самый эффективный способ их использования. Но общую задачу он знать был должен.
— Ты, — продолжал КК 0041 ПУ 611,— ткнув пальцем в разведчика «бегуна», — как всегда обойдёшь его остров и зайдёшь на него с севера, там сплошные заросли, он тебя не заметит. Как начнём, ты ударишь ему в спину.
КК 0041 ПУ 611 замолчал, ожидая фразу стандартного протокола, но «бегун» молчал, смотрел на офицера и молчал. Хотя из всех биомодулей был самым умным. И офицер знал почему. «Бегун» не хотел лезть в воду. Эта модель была максимально облегчена для быстроты перемещения. Его кожа была тонка и слишком восприимчива к раздражителям. Особенно к кислотным. Он просто не хотел лезть в едкую воду болота.
Офицер всегда должен знать, как мотивировать своих подчинённых. КК 0041 ПУ 611 тоже знал пару способов. Он с размаху ударил «бегуна» по башке прикладом своего оружия. Чуть подождал и замахнулся снова, но разведчик сообразил и успел сказать то, что ждал офицер:
— Директива принята к исполнению.
— Выполняй, — приказал командир. — Обойди его остров так, чтобы противник тебя не заметил. По большой дуге, и побыстрее. Мы начнём, как только ты будешь на месте.
«Бегун» закинул своё старое оружие себе за спину и чуть помедлив, спрыгнул с лодки в воду. Выпрямил свои голенастые длинные ноги. Вода не доходила ему даже до колен.
— Торопись, — рявкнул ему вслед командир. — Мы ждём только тебя.
«Бегун» нехотя ускорился и побежал по воде, всё глубже погружаясь в неё, а вскоре и поплыл вдоль кромки берега.
— Вы, — он говорил оставшемуся «солдату» и «нюхачу», спрыгивая на берег с лодки, — идёте со мной.
⠀⠀
Надо было всё-таки попить сначала воды, а потом уже браться за перестановку двигателей. Теперь жажда донимала. Солнце всё выше, день — самая жара. На термометр даже смотреть неохота. И так ясно, что уже под пятьдесят. Он стравил себе «хладогена» в «кольчугу». Хорошо, что надел её, теперь чувствовал, как по капиллярам расходится райская прохлада, доходя до самых ног.
Сейчас Саблин ничего уже не мог предпринять, инициатива на стороне противника, ему оставалось только ждать, да надеяться, что всё пойдет, так как ему надо.
Когда пластуну нечего делать, он копает. Вот он и копал не спеша, за камнями. Сначала откопал небольшой окопчик для Юрки. У акаций. Чтобы друган «шальняк» не поймал. Затем (земля-то мягкая, чего не копать?), выкопал окоп себе, не в рост. Просто залечь, голову спрятать. Накидал кучу земли, прибил лопатой, типа бруствер, чтобы винтовку положить удобно было. Две точки для ведения огня. Окоп и большой камень. Хорошие углы получились, весь берег и остров напротив, как на ладони. Патронов мало, вот что обидно. Он глянул на обезглавленный труп «жабы». Труп уже почернел весь от солнца, из него вытекает жидкость, тут же высыхает, становясь чёрным пятном. Сам труп как будто сдулся, только кости ног точат суставами в разные стороны. А на нём сотни мух жужжат, пируют.
Тихо, даже стрекозы с оводами попрятались, жара. И в этой тишине, в кармане, тихонько «затренькал» мониторчик. Саблин вытянул его, и, повернув от света, чтобы виднее было, взглянул на экран. На противоположном острове шевеление. Что-то приближалось с юга. Аким знал, что там приближалось. Потянул к себе СВС, зачем-то дёрнул затвор, хотя и так знал, что патрон в патроннике — проверил.
«Ну, значит сейчас и начнём».
Он лёг у камня в тень, поставив перед собой монитор, чтобы сразу видеть откуда пойдут. Заглянул в оптику. Очень близко до острова. Поправил на «градус» прицел. Заглянул ещё, нет — мало, ещё на «градус» подкрутил. Теперь в самый раз. Жаль, что патронов лишних нет, пристрелять бы место. Замер. Привычное волнение перед боем, и пить очень хочется. Жара. И снова пиликает монитор. Аким наводит винтовку, пока по монитору, в то место, где должен кто-то появиться. Спасибо тебе Фёдор, что взял с собой «вешки». Спасибо, брат.
И прямо в том месте появляется кто-то.
«Солдат» переделанных — это грозная машина. Вооружён огромной картечницей и сотней патронов к ней. Бьёт не точно, зато часто. Идёт на сближение и не боится. Гранаты кидает тоже не точно, но очень далеко. Они огромны. И при их мощности, им точность не обязательна. Но главная ценность «солдата» — их необыкновенная живучесть. Даже и не думай, что тебе хватит одного магазина «Т-20-10» чтобы его убить. Воткнёшь в него все двадцать патронов, а он даже не упадёт. Зальётся своей вонючей кровью, но будет ложиться, вставать, палить без перерыва своей картечью и переть на тебя. Но есть у них и недостатки. Не умеют маскироваться.
Совсем не умеют. Вот и сейчас…
Двухсоткилограммовая туша «кралась» к берегу.
— Это у вас разведчик такой, что ли? — спросил тихо Аким, ловя оптикой колышущиеся пучки рогоза. — Поменьше не было, что ли?
За пучками медленно, к берегу подходил огромный «солдат».
СВС как раз вот для таких вот и создана была. Кости у тебя значит крепкие, кровотечения сами останавливаются, регенерация у тебя уникальная, два сердца, мозг спрятан за грудину? А попробуй-ка, уродец, двенадцать миллиметров.
Да, хорошая оптика не врала, да и датчик движения эту тушу прекрасно детектил даже на пятидесяти метрах. Это был боец переделанных. И теперь Аким его прекрасно видел. Может и был Саблин снайпер так себе, но уж тут промахнуться он не мог.
Лучше бугай и стать не мог. И угол был идеальный:
Бах-х…
Громко. Как хлыстом щёлкнул в тишине. Стрекозы сорвались из тени, зашуршали недовольно.
Двенадцать миллиметров. Гильза из затвора вылетела на землю, длиннее любого его пальца. Страшной силы патрон. Отдача не слабее, чем у его двустволки. А на месте стоящего огромного выродка пусто, только туша его рогоз придавила.
Нет, он не убит ещё, но пробив мощную грудину и разметав в кисель половину его мозга, пуля перебила ему ещё и хребет. Теперь этот урод будет регенерировать ещё сутки, прежде чем сможет встать.
А пока Саблин загоняет последний патрон в ствол:
— Один — есть, интересно, а сколько вас на вашей лодке приехало.
Он снова косится на монитор датчика движения. Ничего. Тихо. Задумались, или ждут пока «бегуны» прибегут. Саблин лезет в карман, проверят гранаты. Обе на месте.
«Ну, что ж, будем лежать и ждать. Попить бы ещё, ну да ничего, потерпим».
КК 0041 ПУ 611 был в ярости. Тупая, тупая безмозглая туша! Ведь получила чёткий приказ: выдвинуться вперёд, но осторожно, на пять метров к кромке воды не подходить, не демаскировать себя.
Теперь вон, валяется в рогозе, и её будут жрать все насекомые, что до неё доберутся. КК 0041 ПУ 611 смотрел на планшет и морщился.
Повреждения, который получил «солдат» были очень серьёзны, на регенерацию потребуются сутки. Конечно, он не может ждать, придётся действовать оставшимися силами. Почему же он не взял больше модулей? Ну, зачем он слушал эту жалкую, новую, экспериментальную модель?
А его разведчик уже добрался до острова с камнями, вылез на берег, сообщил о своей готовности. КК 0041 ПУ 611 приказал ему тихонько, не так, как «солдат», продвинуться вперёд. В «бегуне» как раз он не сомневался. Разведчик мог незамеченным подойти к противнику на двадцать метров. Он двигался на удивление тихо, а мог часами напролёт стоять и замерев так, что на него садились глупые птицы. В лесу, в кустах, в лесных болотах, в лесистых горах, он чувствовал себя прекрасно, может здесь на открытых болотах он был и не так хорош, как на привычной для себя территории, но КК 0041 ПУ 611 был уверен, что «бегун» справится.
Офицер ждал, когда тот выйдет на удобную для атаки позицию.
Рядом с ним, у его ног, переминался с лапы на лапу «нюхач».
— Тебе тоже придётся поучаствовать, — не глядя на него, произнёс КК 0041 ПУ 611. Он продолжал глядеть на монитор планшета. — Отвлечёшь на себя противника, дашь «солдату» подойти к берегу.
«Нюхач», что-то протявкал в ответ. Вряд ли он понял, что говорит ему командир, да это было и не важно.
КК 0041 ПУ 611 вызвал разведчика:
— От места дислокации двигаться ровно на юго-запад, двадцать метров, к камням, он там, ему негде больше быть, работать, в первую очередь, гранатами.
— Директива принята к исполнению, — ответил «бегун». Он не стал сообщать командиру, что гранаты он выкинул, оставил всего одну. Плыть с гранатами, оружием и боекомплектом ему было тяжело, особенно в разъедающей кожу воде.
Он был уже почти на месте.
— Лодка, — продолжал КК 0041 ПУ 611, — готовность номер один.
— Готов, жду команды «атака», — ответил последний его «солдат».
— Ну что, тупорылый, — КК 0041 ПУ 611 толкнул коленом «нюхача». — Пора тебе в воду.
«Нюхач» заскулил, из носа потекла слизь, он волновался, теперь он понял, что от него требуется, и ему явно не хотелось лезть в воду.
Но КК 0041 ПУ 611 был неумолим, он с силой пнул поисковый модуль в рёбра и произнес, указывая рукой на север:
— Директива: атаковать противника, что находится там! Вперёд, быстро.
Против «нюхач» уже ничего скулить не мог. Волшебное слово «директива» было прошито в его надкорке.
Он кинулся к воде, уже не раздумывая, с шумом продираясь через кусты и рогоз.
— Лодка! Атака! Убей там всех, — командовал КК 0041 ПУ 611. — Разведчик, начинай!
КК 0041 ПУ 611 сам пошёл по следу «нюхача» к воде, он должен был руководить боем, а чтобы руководить — нужно видеть не только на планшете. На ходу он снял своё оружие с предохранителя. Может пригодиться.
Где-то вдалеке звонко запел мотор высокими оборотами. Тут же залился устойчивым писком детектор, тот, что контролировал заросли за камнями.
Аким глянул на монитор, привстал на колено, прикинул, где в рогозе враг, и поднял «Тэшку». Жаль, что патронов мало.
Разведчик выполнял директиву. Приказано было начать с гранаты, он и начал. Как только получил приказ атаки, больше не таясь, прошёл вперёд, шурша рогозом. Подошел на расстояние броска гранаты, до камней, и достал её. Только не успел её активировать. Противник на удивление точно вычислил его. Привычно затарахтело оружие аборигенов. И тут же пуля прорезала рогоз рядом с ним, срубив несколько стеблей. Так близко, что разведчик дёрнулся и уронил гранату. Он хотел её поднять, но следующая пуля ударился ещё ближе, почти чиркнула по его плечу. Пришлось сделать шаг в сторону. И тут же третья пуля прошла рядом, срубая стебли. Абориген словно видел его через рогоз. Разведчик обозлился, присел, прижался к самой земле, потянул из-за спины автомат, вскинул и стал бить на звук выстрелов, не жалея патронов.
Саблин прилёг к камню, да, хорошо пострелял. Обиделся голенастый. Аким нащупал гранату в кармане, а пули из рогоза пробили целую просеку, автомат переделанного не затыкался. Пули звонко щёлкали о камень, за которым сидел Саблин, били в землю, рядом поднимая пыль и песок.
Аким знал, что это переделанный не дуркует и не тратит патроны напрасно. Он связывал его боем, пока остальные выходят на боевые позиции. Он так и будет стрелять, пока на берег не вылезет всей своей огромной тушей неубиваемый «солдат».
С ним надо было кончать, Саблин полез в карман, достал гранату, но его отвлёк писк. Снова движение, на этот раз… На этот раз совсем рядом, в воде плыла какая-то тварь с омерзительным рылом. И плыла она точно на фугасы. А где-то, чуть западнее, в протоке, высоко пел мотор, на котором, возможно, летели к нему «солдаты». И эта мерзкая тварь, выйдя на берег, примет на себя удар взрыва, тем самым разминирует проход для «солдат». Этого никак нельзя было допустить. Забыв про разведчика в рогозе, Саблин лёг за СВС. Там был ещё один патрон, последний. Нужно было убить эту тварь, пока она не вылезла на берег.
Ох уж и отвратительная была голова этого существа, а Аким был отвратительный снайпер.
Б-а-а-х-х…
Брал с упреждением, тварь двигалась под углом к нему, и пуля всего-навсего оторвала ей большое ухо. А до берега оставалось едва десять метров. Саблин снова встал на колено, взял «Тэшку». Мотор глиссера звенел совсем рядом. Надо было кончать с «пловцом».
Тут же из рогоза снова стал бить очередями разведчик, и снова пули ложатся совсем рядом, в камень, в камень, свистит рядом с головой, бьёт в землю рядом с ногой, но он не обращает на них внимания, надо убить «пловца». Надо убить пловца!
Одну за другой, четыре пули он посылает в мерзкую голову, все в цель, все. Он даже фонтан видел, что вырвался из головы, когда в неё попала третья пуля.
А разведчик тем временем в рогозе меняет позицию. Он слышит, что почти все его пули попадают в камень, и смещается западнее, на ходу меняя магазин.
Голова «пловца» опускается в воду. Саблин на секунду пугается, ему кажется, что «пловец» хочет нырнуть, но нет, голова пловца опускается в воду, а хребет его всплывает. Он так и остаётся плавать мордой вниз, хребтом вверх. Сдох. Да, с «Тэшкой» Саблин управляется лучше, чем с СВС.
И тут из рогоза снова затарахтел автомат. Длинная, бесконечная очередь. Уже с другой точки, со спины. Бьёт и бьёт, не переставая. Ему бы лечь, переждать, но он боится, что за его спиной, на берегу, высадится ещё кто-нибудь, он торопится. Аким быстро разворачивается к противнику лицом, он собирается пару раз выстрелить в рогоз в ответ, прижать его к земле и кинуть туда гранату.
И получает пулю в бок. Наверное, это была последняя пуля в магазине врага. Не повезло.
Стрельба стихла: переделанный видно снова магазин менял.
Пуля вошла в левый бок, на сантиметр ниже ребра.
Он съёжился от боли, упёр ствол «Тэшки» в землю, навалился на приклад. Прижал руку к рёбрам. Пуля небольшого калибра, дыра на КХЗ совсем маленькая, в неё пальцу не пролезть, но эта маленькая пуля кольчугу-то пробила. На зелёной перчатке костюма черные капли — кровь.
Эх, броню бы ему, нипочём такая мелочь броню бы не взяла. Ни с какой дистанции не взяла бы. Броню бы ему и патронов. В «Тэшке» осталось всего три. СВС — пустая.
Он залёг лицом к рогозу, замер, глаз на мушке, щека на прикладе. Ждал, когда этот урод снова начнёт молотить из зарослей и обнаружит себя.
Он напрочь забыл про двигатель, что нарастая звоном высоких оборотов, приближался к берегу. Слышал его конечно, но не придавал ему значения. Если высадятся на берег «солдаты» и не попадут на фугасы, придётся брать их гранатами и добивать из ружья картечью, правда, для картечи к этим бугаям придётся подходить вплотную. Ничего, он справится, но сначала «бегун» в рогозе.
А глиссер тем временем на бешеной скорости, как и было приказано, летел к месту высадки. На вираже, кренясь от тяжести огромной туши, что возвышалась на руле, он «проехал» по плавающему на мели «нюхачу», порубив его винтами на радость рыбам, и, не снизив скорости, выехал на берег. «Солдат» не удержался на ногах. Он прокатился по палубе и не очень ловко спрыгнул на землю. Громадный, свирепый.
Как бы ты ни был силён, как бы ни были крепки твои кости, как бы ни были совершенны и дублированы твои системы жизнедеятельности, но если в пяти метрах от тебя детонирует пять килограмм тротила, ничего тебя не спасёт.
КК 0041 ПУ 611 аж присел от неожиданности, удар был большой силы, весь рогоз, в котором он сидел, колыхнулся от взрывной волны. А когда ударило ещё раз и с неба полетели куски влажного грунта, он вообще залёг, накрыв голову руками. Когда всё улеглось, он выглянул из рогоза и увидел свою лодку. Ему даже отсюда было её видно. Она стояла в воде, в двух метрах от берега. Стояла на моторе свечою в небо, и носа у неё не было, днище рваными лентами уходило ввысь. КК 00 41 ПУ 611 подумал, в который раз, что зря он не взял с собой две лодки и побольше модулей. Но теперь эти размышления были бессмысленны. Он взглянул на планшет: из всех его подчинённых функционировал всего одни разведчик. Офицер понял, что теперь ему тоже придётся поучаствовать, скорее всего, придётся всё делать самому. Он привстал, снял с плеча оружие и стал потихоньку пробираться к кромке воды. Пришло его время.
Саблин и знать не знал, сколько врагов было на лодке, зато теперь он точно знал, что их больше нет. Бахнуло так бахнуло. Датчик движения, что стоял у реки, пиликал как заведённый, пока последний кусок вывороченного грунта не упал на землю. Аким оглянулся, увидал, как две большие воронки на берегу быстро заливает вода. А ещё он увидал лодку с оторванным носом, стоящую в воде на моторе.
«Если получится, мотор нужно будет потом забрать, моторы у них хорошие», — думал он. Бахвалился, сам понимал уже, что с дыркой в боку, даже если убьёт всех, ничего уже не заберёт. Но всё равно улыбнулся и тихо говорил, ещё раз глядя на лодку, торчащую из воды:
— Ну, а как вы хотели, с пластуном воюете.
Опять было тихо, жара, самый зной. Ни стрекоз, ни оводов нет, и очень хочется пить. Эта тварь в рогозе притихла, но Аким настороже. В «Тэшке» всего четыре патрона. Нельзя расходовать их впустую.
Тишина. Чего ждут? Сколько их осталось? Где они?
Всё бы ничего: и боль в боку терпима, и «кольчуга», в месте поражения набухла от крови, уплотнилась, натянулась. Умная ткань купировала кровотечение. В КХЗ крови почти нет. Аким кое-что знал о медицине, не раз латал в бою братов-казаков, понимал, что рана его не смертельна. Жизненноважных органов там, под ребром нет, позвоночник пуля не задела — ноги работали нормально, если только крупный сосуд могла перебить, но сознание он не терял, значит большого внутреннего кровотечения нет. Всё терпимо, воды бы попить. Жажда совсем донимает.
Время идёт, и ничего. Он никого не видит, но и его никто не видит. Если надо, до темноты так пролежит. А там в темноте, уже и к лодкам, к канистрам с водой подползти можно будет.
Двадцать минут, двадцать пять минут. Нет, не мог «бегун» из рогоза уйти незаметно, датчик движения показал бы. Они обязательно начнут, если, конечно, живы, ведь теперь у них одна на всех лодка. Его лодка. Других моторов он не слышал. А значит, ему нужно ждать, терпеть и ждать. Саблин стравил себе в КХЗ ещё немного хладогена. Стало легче. Ещё бы воды, хоть немного. Пусть даже она будет такой же горячей, как и воздух. Он положил рядом с собой ружьё, чтобы было наготове.
⠀⠀
КК 00 41 ПУ 611 подполз почти к кромке воды. Залёг у туши раненого «солдата». Проверил его функционал. Как бы он сейчас ему пригодился, но нет. «Тяжёлое ранение: дисфункция мозга, дисфункция опорно-двигательного аппарата, возврат к дееспособности возможен через тридцать часов». Бесстрастно показал планшет. Тридцать часов? Невозможно. Абориген ночью уйдёт, пока КК 00 41 ПУ 611 и оставшегося разведчика будет жрать болотная мошка. Уйдёт и унесёт фрагменты секретного объекта. Куски этой Ольги.
Нет, ждать было нельзя. Ночью у него не будет ни единого шанса одолеть аборигена и завладеть его лодкой.
Он приподнялся над тушей «солдата», долго вглядывался в противоположный берег. Нет, ничего не увидел. Глупо было бы думать, что абориген так прост, и лежит на видном месте. Он за камнями, он опытен и опасен. КК 00 41 ПУ 611 понял, ему самому придётся плыть на ту сторону, берег теперь разминирован, а разведчик свяжет аборигена боем. КК 00 41 ПУ 611 подполз к берегу совсем близко, приготовился, и отдал приказ последнему своему модулю начинать.
Началось. Запиликал в кармане мониторчик, Саблин вытащил, взглянул. Обе «вешки» сигналили, показывали движение: один лез в воду, другой шелестел в рогозе, да так, что Аким его слышал. Что делать? Бежать к воде, убить того, что плывёт сюда, и подставить «бегуну», тому, что в рогозе, свою спину?
Да, риск был, но тому, что плыл, нельзя давать вылезти на берег.
Но Саблин ждал, косился на монитор и слушал шелест в рогозе, целился, промахиваться не хотелось бы, патронов-то мало совсем. Выстрелил.
И сразу из зарослей ударила длинная очередь в ответ. Урод стрелял не впустую, он знал, или верно предполагал, где Аким.
Опять пули щёлкали по камню, срезали ветки акации, били в землю, рядом с руками, едва не задевая их. Мелкие камни попадали в «глаза» — стёкла маски.
Саблин прицелился на звук и выстрелил ещё раз. В магазине два патрона. Но стрельба в рогозе стихла. Мониторчик всё пиликает, «вешка» у воды фиксирует движение. Достал он «бегуна» в зарослях, или нет, всё равно нужно идти к воде. Стиснув зубы от боли в боку, Аким встаёт, цепляет на плечо ружьё, разворачивается и тяжело бежит к воде. Но тут же, за его спиной, с шумом цепляясь за рогоз своими голенастыми ногами, раздирая кожу об акацию, из зарослей выскакивает тварь. Саблин едва успел развернуться, не думал он, что разведчик так скоро выскочит. Между ними десять метров, стреляй — не хочу. Тот, у кого нервишки крепче, тот и победит. Аким даже не успевает вскинуть винтовку, как «бегун» даёт очередь не целясь, что называется «от бедра» веером. Только «веер» маленький у него вышел. Дурак расстрелял весь магазин ещё в кустах, а две оставшиеся пули проходят мимо, правее Саблина. Теперь он стоит, щёлкает курком. Да и сам Аким не многим лучше, не мельтеши он, не волнуйся, подними да прицелься, так и кончил бы его тут же. Но он поторопился. Одну за другой, обе оставшиеся пули, не поднимая винтовки, не целясь, выпускает в рогоз. Ладно, ружьё-то на плече. Он кидает винтовку, тянет ружьё, а «бегун» не ждёт, разбегается, и пока Саблин взводит курки, прыгает на него.
Как он так быстро пропрыгал на своих «пружинах» десять метров, Саблин не понял. И когда он уже поднимал ружьё, разведчик прыгнул и своими лытками ударил Акима в грудь, выбив из рук оружие. Он хоть и не большой, вроде на вид лёгкий, но так дал в грудь, что Саблин на метр отлетел. И лежал секунду или две, от боли застыл, вздохнуть не мог. А «бегун» по-хозяйски встал, лапы свои широко расставил, стоит, покачивается, как на шарнирах, на мощных лапах своих, магазин в оружие новый вставляет, затвор дёргает.
Нет, урод, вальяжен ты больно, нельзя так с пластунами, вот разведчик уже и вскидывает оружие, да не успевает. Саблин давно с бедра пистолет из кобуры выхватил, и затвор уже дёрнул. Руку поднял и выстрелил. Теперь он и прицелиться успел. Первой же пулей угодил врагу в глаз. Тот не умер, только отшатнулся, и оружие выронил. А Аким одну за другой выпускает пули ему в голову. Все шесть. Магазин пуст. А «бегун» не падет. От его башки брызги и клочья летят, пули-то десятимиллиметровые. Но он всё равно стоит, стоит и не падет. Бог с ним, Аким уже пистолет бросил, ружьё подобрал. От картечи десятого калибра никакая крепость головы не спасёт.
Бах-х…
Всё — нет башки у «бегуна», но ждать нельзя, датчик с берега шлёт и шлёт сигнал, к нему ещё кто-то идёт.
Боль в боку, глубоко не вздохнуть, жара такая, что плывёт всё перед глазами, вода, вода нужна позарез. Но всё это после. А сейчас он, покачиваясь, идёт к берегу, на ходу перезаряжая ружьё. У него шесть патронов, два в стволе, четыре в поясе и всё. Хотя нет, не всё. Надёжной тяжестью в кармане пыльника лежат две гранаты.
Он выпустил из баллона в КХЗ последний газ, стало чуть легче, но нужно выпить воды. И спешить.
И тут его дёргает кто-то за пыльник так, что летит он на землю. С его лица слетает маска, падает рядом. Он даже сначала не понял, что произошло, и только когда по шее потекла кровь, до него дошло. Пуля попала ему в маску, в самый край, распорола её, а заодно и щёку, от подбородка до уха. Дальше она разорвала капюшон КХЗ, и теперь ему голову заливало раскалённое солнце.
Сам он лежит на берегу, и даже не видит воды. И противник его не видит, монитор детектора движения ещё пищит, видит его, а значит противник еще в воде, а значит…
Если пластун не знает, что делать — он взрывает. Заляпанной кровью перчаткой он лезет в карман, вытаскивает гранату, срывает чеку, всё это быстро, и кидает гранату в воду.
Две, три секунды, пять…
Пух…
Негромко рвётся небольшая граната в воде, но ему громче и не нужно, он вскакивает, вскидывает ружьё и видит противника. Тот почти по плечи в воде. Держит над водой оружие. Он смотрит на круги в воде, что расходятся после взрыва. Взрыв был далеко. Ему он не угрожал. Но он смотрит на его последствия, а не на Саблина. А Саблин целится в него.
В другой раз он убил бы его наверняка, со стопроцентной гарантией. Но сейчас Акима малость пошатывало.
Бах-х…
Картечь подняла фонтанчики, не долетев до цели метра.
Противник среагировал немедленно, он нырнул в воду с головой, и Саблин не стал стрелять из второго ствола.
В его взводе служил Володька Карачевский, большой был мастер кидать гранаты. Вроде и ростом не вышел, и неширок в плечах, но вынослив был неимоверно, и гранаты кидал на зависть другим.
Один раз кинул гранату, «единицу», на пятьдесят метров, и попал ею в одиночный окоп китайцу. Аким сам это видел. Не видел бы сам — не поверил бы.
Так как кидал Володька, Саблин, конечно, кидать гранаты не мог. Но тут так и не требовалось.
Он видел, куда нырнул враг. Аким выдернул чеку. Взрыватель «единицы» выставлен по стандарту на семь секунд.
«Как хорошо, что не стал бросать гранаты в рогоз, в разведчика». Он подержал гранату в руке пару секунд и лишь потом кинул.
Граната долетела до воды, погрузилась в неё, и почти сразу взорвалась. Он точно угадал, где под водой будет враг. Тот вынырнул из воды в двух метрах от взрыва. А Аким стрелять не стал, держал его на мушке и не стрелял. Он видел его руки, и оружия в них не было. Это был офицер. Тёмная, коричневая кожа цвета старого, сырого табака. Лысый, черные пятна на голове и теле, а лицо светлое, почти человеческое. Да, это был офицер. Он с трудом то ли плохо шёл по дну, то ли плохо плыл к берегу, конвульсивно дёргался, тонул, но боролся, всплывал и двигался к рогозу. Саблин хотел, чтобы он выбрался на берег, он хотел добить его на суше. Но на берег враг не вышел, он доплыл до зарослей, руками вцепился в прибрежные стебли рогоза, но подтянуться и вылезти не смог. Так и остался лежать ногами в воде.
В принципе, Акима это устраивало. Он выстрелил ему в бок, целился, старался не промахнуться. Картечь вырвала офицеру рёбра, разбрызгав вокруг красную, как у людей кровь. Но та широкая лента, что была на голом теле переделанного, не пострадала от выстрела. Аким полез в воду к трупу, перезаряжая оружие, запустил руки под труп, и под ним он нашёл то, что и надеялся найти. Да, на широкой ленте через плечо, у трупа висел офицерский планшет. Редкая, уникальная вещь. Он, морщась от боли и прилагая усилия, содрал с него ленту, на которой висела коробка. Рассмотрел коробку. За такую вещь и станичное общество, и армейская разведка, и учёные из городов готовы платить большие деньги. Но больше всех дали бы денег за этот планшет добытчики. Уж Савченко за такое заплатит.
Большой овод сел ему на щёку, на рану, в надежде нажраться крови. Саблин раздавил его и пошёл к лодкам. Он знал, что победил. Без офицера вся это переделанная сволочь ничего не стоит. Теперь ему нужно было заняться собой.
Он забросил планшет в лодку, хотел напиться, наконец, поднял канистру, и чуть не упал, так в боку вступило, что аж в глазах потемнело. Пришлось боль перетерпеть, прежде чем выпить воды.
Пил, руки тряслись, а в канистре едва литров шесть было. Нужно было лечиться. А ещё голову солнце печёт. Присел на край лодки, расковырял новую аптечку.
Чтобы загнать себе в рану биогеля, нужно внутрь раны как можно глубже ввести катетер. Конечно, хорошо бы снять Костюм Химической Защиты, снять кольчугу, но Саблин побоялся. На всё это уйдёт слишком много сил. Нащупал пальцем рану, взял тюбик, вздохнул, и стал вставлять в кровоточащую дыру под ребром трубку катетера. А попробуй ещё вставь. То КХЗ мешает, то катетер в рваный край кольчуги упирается. А всё больно, всё больно. Наконец нашёл канал раны, и тут больно стало так, что в глазах потемнело. А надо гель во всю рану залить. До самой пули. Вот он воткнёт, посидит, потерпит, как боль отступит, ещё протолкнёт трубку. А оводы озверели: с гудением, с размаху, шлёпаются прямо на располосованную щеку, и сразу кровь из раны жрать, и так остро прикусывают, как будто иглой колют. Их смахивать, или давить нужно, и катетер вводить в рану. Скучать Саблину некогда.
Наконец, катетер вошёл на максимум. Аким выдавил весь гель, что был. Достал из аптечки шприцы. Общий обезболивающий, местная анестезия — нейроблокатор, антибиотик, стимулятор. Обезболивающее колоть себе опасно. Сознание мутнеет от него, а у него и так с этим не всё в порядке. Антибиотик сразу вколол, в шею. Через КХЗ и «кольчугу» колоть не нужно, можно иглу сломать. Все остальные шприцы положил себе в карман.
Осталось совсем немного, собрать оружие. Пластуны оружие не оставляют. И забрать павших. Двое уже в лодке лежат: Фёдор Верёвка и Вася Кузьмин. Анисим Шинкоренко, радист, тоже недалеко. Двадцать метров. А вот Юрка, хряк здоровенный, у камней, его к лодкам дотащить непросто ему будет.
Так и получилось, радист был не очень крупный казак, худо-бедно, дотащил, кое-как в лодку закинул. Попил ещё горячей воды, дух перевёл. Отрезал капюшон от КХЗ Васи Кузьмина, ему теперь не нужно. Надел этот капюшон как шапку, а то солнце и оводы совсем одолели. Пошёл за Юркой.
Как он его из окопа вытащил, как он его тащил, Саблин и вспомнить не мог. А уж как его ему удалось в лодку закинуть… одно объяснение — чудо. Оружие не оставил. Всё, что нашёл, собрал, даже автомат разведчика прихватил. Сам в лодку лез, едва ноги через борт перекинуть мог. Сел на руль и с замиранием сердца нажал стартер.
Компрессор привычно засипел, щёлкнуло реле, тихонечко затарахтел генератор, стрелка амперметра дёрнулась, ток есть.
Он крутанул акселератор. Мотор послушно загудел, из-под кормы вырвался бурун.
Порядок. Задний ход. Винт, поднимая муть со дна, послушно потянул лодку с берега.
Порядок. Он разворачивал лодку на восток.
Нехороший получился рейд. Аким оглянулся: там, у берега, так и валялся в воде труп офицера переделанных. А где-то так и плавали два его брата в болотной воде, а ещё один так и вовсе сгинул на кочках, лежит где-нибудь в рогозе, а ещё трёх мёртвых братов он вёз в станицу отдать родным. Трёх мёртвых и одного при смерти. Вон, лежат все в лодке. И ему придётся перед стариками, перед братами-казаками, перед бабами мёртвых за всё отвечать. Всё объяснять им. Ничего, голова удивительной твари и планшет офицера тоже лежат в лодке. Он всем всё покажет, а пока…
Пока он жив, хоть малость в глазах темнеет, но жив.
— А нам, пластунам, что не смерть — то и ладно, — шепчет Саблин, прибавляя обороты.
Он повернул лодку на север, пусть чуть сложнее, зато быстрее.
На север ехать — час езды сэкономить. До деда Сергея пять часов хода. Пять часов. Он достал из карманы шприцы. Один из них синий, стимулятор. Даст сил на четыре часа, на четыре. Значит час, а то и два, придётся на своих силах, на стиснутых зубах ехать. Он вспомнил песню, что пел дед Сергей, вспомнил только припев, слов, хоть убей, ни одного не помнил:
Аким Саблин ехал по болоту, как по своему двору шёл. Он вырос в болоте, жил в болоте, а эти дураки собрались на его болоте воевать с ним. Весело ему не было, чувствовал он себя плохо, да и мёртвые братья лежали в лодке, чего уж тут веселиться, но казак-пластун четвёртого взвода второй сотни Второго Пластунского Казачьего полка был горд. Он один принял бой с группой опасных врагов и вышел из него победителем. Угомонил их, паскуд.
«Знай наших», — он пнул длинную, каплеобразную голову странной твари, что теперь трофеем валялась на дне его лодки. И снова запел дурацкий припев.
Он ехал домой. У него было ещё четыре патрона, а аккумулятор на вибротесаке показывал, что тот ещё может работать три с половиной секунды. В его кармане был синий шприц-стимулятор, а боль под ребром ещё можно было терпеть. У него была вода. Да ещё он нашёл во внутреннем кармане сушёные оранжевые абрикосины. Но есть их не стал, он вёз их дочке. А до заимки деда Сергея оставалось пять часов хода.
Ничего, ничего. Он доедет.
Если не заедет в тупик (а такие протоки в болоте встречаются). Доедет, если не наскочит на корягу. Доедет, если не заплывёт в притопленые водоросли, которые намотаются на винт. Доедет, если сом-дурак не кинется на шум мотора и не повредит его. Доедет, если не нарвётся на стаю бакланов. Доедет, если не потеряет сознания. Конечно, доедет. Пять часов хода по болоту — пластуну плёвое дело.
⠀⠀
□□□□□□□□□□
Святое дело — помочь братьям, когда им нужна помощь. Саблин и хотел было отказаться, он только что из госпиталя, да нельзя — командование просило. Казаки ехали помочь соседям с эвакуацией, а вышло все совсем по-другому. И работа оказалась другая. Та работа, к которой казаки привыкают с молодости. Им пришлось снова взяться за оружие.
Сразу видно, баба не местная. Ни в степи, ни в болотах женщины такую одежду не носят. Сапоги у нее по ноге, в обтяжку, какие-то нарядные. Сама в юбке. Юбки официантки носят в чайной. Замужние казачки их по праздникам надевают. У неё юбка едва до колен. Между сапогами и юбкой колени видны. Сидит, нога на ногу. В такой юбке в КХЗ не залезешь. Или она её подбирает? Тонкая кофта, с высоким горлом, в обтяжку. Всё напоказ. Не стесняется. Да и вся она не такая, к каким он привык. Не такая, как крепкие казачки или уставшие и худые китаянки. Пальцы тонкие, ногти красные, икры, даже в сапогах видно, накаченные, а щиколотка тонкая. Волосы самые светлые, что он когда-либо видал. Только у детей светлее бывают. Городская. И красивая. Села совсем рядом с его кроватью, пахнет удивительно. У казачек таких запахов не бывает.
— Пано́ва, — представилась она и протянула руку.
Непривычно это.
Одна фамилия, не имени, ни отчества. В руках планшет-доска, на нём белый лист — бумага, вещь недешёвая.
Неприлично на неё пялиться, подумает чего ещё. Аким смотрит на мужчин. Один в эластичном костюме, виски седые, выбрит чисто, стрижен коротко, как военный, серьёзный. У другого и вовсе на мундире капитанские погоны, а на лычках знак медика. Только не верится Саблину, что он доктор. Глаза у него, не глаза, а сталь. Вопросы задаёт — как гвозди вбивает. Хотя всякие доктора бывают.
Женщина достаёт из ранца два оранжевых шара, кладёт на полку рядом с его кроватью. Саблин знает — апельсины. И ещё два шара, правда, неровной формы, они красные с жёлтым. Этот плод ему неизвестен.
— Вам, — говорит она.
Он невольно глянул на неё. Тонкая вся, гибкая и кажется сильной при этом. Да, красивая. И сказал:
— Спасибо.
Обошёлся бы он, конечно, и без этих плодов. Впрочем, дети будут рады. А вот он этим гостям особо не рад. Замордовали его гости. Жену, то рыдающую и жалеющую, то упрекающую и злую, да детей ещё как-то терпеть можно, а вот остальные порядком надоели. Казаки придут, сядут. Один про здоровье интересуется, остальные молчат, ждут, что он им расскажет, как всё было. Сами с расспросами не лезут, но по мордам видать: всем им очень интересно, как так случилось, что казаки промеж себя войну открыли.
А Саблину охота про то вспоминать? Охота вспоминать, как он своих однополчан без жалости бил?
Говорят, Марья Татаринова приходила, хотела к нему пройти, слава Богу, её фельдшер не пустил. Прошла бы сюда, села тут, рыдать бы стала. Вот что бы он ей сказал? Что мужа её пришлось убить, когда он умом тронулся и братов бить начал. Убить и в болоте бросить плавать. Нешто так казаки поступают? Нет, не поступают.
А ещё к нему повадился подъесаул Щавель ходить, с ещё одним подъесаулом Волковым из особого отдела полка. Никодим Щавель и сам въедливый, а этот Волков так ещё злее. Сидит, головой кивает, слушает, вроде, добродушный, вроде, понимает, а потом начинает вопросы задавать. И так их задаёт, как будто подловить на слове желает. И за шесть дней они к нему восемь раз приходили. И каждый раз об одном и том же, об одном и том же спрашивают, спрашивают, спрашивают. Век бы их не видеть. Как хорошо, что Саблин додумался — башку этой странной твари привёз, как хорошо, что планшет переделанного у него в лодке нашёлся. Не будь этого, несдобровать ему. Ей Богу, несдобровать. Он надеялся, что Юрка, как говорить сможет, его рассказ подтвердит. Да только, что он подтвердит? Только то, что Татаринов рехнулся. Дальше-то он не помнит.
Станичные старшины тоже приходили, отцы-старики, мрачные сидели у него, слушали. Послушав, решили казаков на место боя оправить, павших найти да слова Саблина заодно проверить.
Да разве в болоте сыщешь мертвых, их уже рыбы да звери на клочки разорвали. Но вот глиссер переделанных нашли взорванный, лодки разбитые тоже. Оружие переделанных и казачье было. Вроде, не врал Саблин. Но всё равно непонятное дело выходило. Непонятное.
А кроме своих, так ещё учёные из Норильска приезжали с армейскими, им тоже было интересно. Тоже донимали. Аким как оклемался, так только и делал, что говорил. Повторял одно и то же целыми днями. И бывало, что одно и то же несколько раз в день.
И вот теперь эти тут сидят. Бабу красивую привезли зачем-то. Сидит она, колени голые, свитер в обтяжку у неё, ничего не скрывает, к чему это всё?
Мужчины тоже, кажется, представились, но их имён Саблин то ли не расслышал, то ли не запомнил. Спрашивать было неудобно, да и не нужно. Он к ним никак не обращался, он только на вопросы отвечал.
— А как вы достали планшет офицера? — спрашивал штатский.
Акима немного покоробил такой вопрос, в самом деле, не украл же он его:
— Снял с убитого.
— Офицера убить непросто, — заметил медик со стальными глазами.
— Любого из переделанных убить непросто, — недружелюбно косясь, отвечал Саблин.
— А вы убили пятерых? — продолжал штатский.
— Пятерых.
— Как, из чего? — вставил вопрос капитан медслужбы.
— Из всего, что было. «Бегуна» из пистолета бил, а добил из дробовика. Из двустволки.
— А «солдат» тоже из пистолета били? — интересовался капитан.
Вот чего он донимает, знает же, что «солдат» пистолетной пули и не заметит. Зачем такие вопросы задаёт? Злит только.
— Одного солдата из СВС, Снайперской Винтовки Соколовского, убил, второй на фугас выскочил. Их, вроде, всего два было, — вздохнув, отвечает Аким, он это уже раз тридцать рассказывал, а эти… Сто процентов отчеты Щавеля читали.
— А откуда вы узнали, где фугас поставить? — спросила женщина.
Саблин глянул на неё, ухмыльнулся. Баба, что с неё взять, видать, не понимает, с кем разговаривает. Он думал, что её спутники ей сейчас объяснят, кто такие пластуны, но они смотрели не на глупую женщину, а на него. Ждали его ответа.
— Я поставил фугасы в месте вероятной высадки противника на берег, — терпеливо начал говорить он.
— А откуда вы знали, что они там высадятся?
— Из опыта, определил место, где высаживаться будет удобнее всего.
— А откуда вы знали, что они вообще собираются там высаживаться? — не отставала женщина.
— Я не знал, я предполагал, — продолжал Саблин.
— А на чём основывались ваши предположения?
«Какая же нудная баба. Чего ж тебя разбирает?» — думал Аким с некоторым раздражением. Но вслух, конечно, говорил иное:
— Я перед этим убил какую-то тварь, и у неё в ухе увидал гарнитуру коммутатора, понял, что она там не одна. Решил подготовиться.
— Вы туда приехали не один? — спросил штатский.
Вот, вот теперь начались самые неприятные вопросы. Послать бы их, да Щавель с Волковым рекомендовали поговорить с приезжими. Попробуй не последуй их рекомендациям.
— Не один, — сухо отвечал Аким.
— А сколько вас было?
— Восемь, — ответил Саблин и замолчал.
Пауза. Гости ждут пояснений, а ему уже надоело говорить одно и то же, он молчит.
— С вами тяжело говорить, — наконец сказал штатский.
— С вами тоже.
— Мы здесь по делу, — вдруг снова заговорила женщина, — мы не хотим причинять вам беспокойства, но вы должны нам помочь.
«Всем я чего-то должен», — думает Саблин, а на эту красавицу глаз не поднимает.
И тут она вдруг протянула свою красивую руку с тонкими пальцами и коснулась его руки, потрогала так, как будто успокаивала, а он чуть не убрал свою руку, словно испугавшись. Но одумался, чего ему бабы бояться. Отдёрнув руку, дураком выглядел бы.
— То существо, с которым вы встретились, было не одно, — продолжала Панова, а сама ему в глаза заглядывала и не убирала своей руки с руки Акима. — Их было три как минимум. И только два человека, что с ними встретились, выжили. Вы один из них, и вы единственный, кто его видел и кто его уничтожил. Все остальные только радиограммы передавали о плохом самочувствии и о том, что люди сходят с ума и начинают конфликтовать друг с другом.
Она, наконец, убрала свою руку, и Саблину стразу полегчало.
— Как вы себя чувствовали в тот день? — спрашивает медик, а сам смотрит, словно прицеливается.
Нет, не здоровье Саблина его интересует.
— Ну… Голова болела.
— Голова болела, и всё? — не верил медик.
— Глаза болели, словно давят на них сверху.
— Боль пульсирующая?
— Да.
— Тошнота?
Саблин показал жестом: ну, была малость.
— Нам говорили, что вы не очень-то разговорчивый, — произнёс штатский с неудовольствием.
«Уж простите, что не балагур» — подумал Саблин и ничего не ответил.
— Раздражение было у вас? Кто-то из сослуживцев вас раздражал? — продолжал капитан медицинской службы.
Раздражение. Нет, не раздражение. Саблин с тяжестью в сердце и с чёрным стыдом вспомнил, как стрелял в спину снайпера Фёдора Верёвки. На всю наверное жизнь он это запомнил. Аким первой пулей в него попал, он видел это, но стрелял и стрелял ещё три раза, каждый раз попадая. И не чувствовал он тогда ничего, кроме удовлетворения. Разве ж это раздражение. А радиста Анисима Шинкоренко как убивал? Вспоминать не хочется. Он аж зажмурился, да нешто это поможет. А баба чёртова в лицо заглядывает, ждёт рассказа. Он в него четыре пули выпустил, а радисту и первой хватило. Она в сердце попала. Аким, кажется, даже злорадное удовлетворение получал. Какое же это раздражение? Нет, не раздражение это было. Это была злоба. Злоба тогда его ела поедом.
— Злоба, — чуть осипшим голосом говорит Саблин. — Лютая злоба. Гудит в голове, сначала терпимо, а потом всё тяжелее от этого становится. Так тяжко, что дышать тяжко. И начинает злость разбирать.
— Дальше, — почти командует медик.
— Под конец, когда все уже мертвы были, я сам застрелиться хотел, лишь бы голова не разрывалась.
— Дальше говорите, — спокойно настаивает капитан.
— Думал, если не застрелюсь, то мне глаза раздавит.
— Почему не застрелились?
— Не хотел…
— Умирать? — едва не с усмешкой спрашивает капитан.
— Не хотел сдаваться. Понять не мог, что происходит, но вот сдаться не мог. Пистолет разрядил в землю. И ждал, что будет дальше.
Мужчины молча слушали, а женщина что-то быстро чиркала на своём планшете, кажется, каждое слово за ним записывала.
— Как вы убили это существо? — спросила Панова, отрываясь от бумаги.
— Ножом, — говорит Аким, но тут же исправляется, — вибротесаком её достал в брюхо.
— Патроны кончились? — спросил штатский.
— Нет, ещё немного оставалось, но я понял, что её так не убить. Я неплохо стреляю, но в неё попасть не мог.
— Она так быстра? — Панова всё записывала.
— Да нет… Не то, что бы быстра. Просто не попадал.
— Почему? — не отстаёт женщина. — Говорят, что вы хороший рыбак и охотник. Руки дрожали?
— Прицелиться в неё не получалось.
— Но почему?
— Всё в глазах плыло, марево перед глазами, жара.
— Каждое слово из вас тянуть приходиться, дальше рассказываете, — настаивает штатский. — Объясните.
— Ну… Вроде, выстрелил в неё, а её там нет. Как не было. Целишься — сидит, выстрелил — нету. Как наваждение. По траве все патроны расстрелял, а её, кажется, не задел даже.
— И как удалось убить?
— Устал, сил стоять больше не было, голова разрывалась, лёг на землю, а она и подошла сама.
Все пришедшие молчали, смотрели, ждали.
— Не знаю зачем она подошла, может поглядеть на меня хотела, маску с меня стянула, я её за лапу схватил, брюхо распорол ей.
— Она сразу сдохла? — спросил медик.
— Какой там! Я её ещё картечью добивал… Два, или может три патрона ей всадил.
— И теперь вы в неё попадали? Вся картечь в цель попадала? — спросил штатский.
— Да, — Саблин вдруг с удивлением припомнил: — Кажется, у меня, как я ей брюхо распорол, голова стала проходить. Да, мне полегче стало. Два патрона я ей воткнул. А потом… Да, а потом подошёл… Она в рогоз пыталась уползти, но я ей голову отрезал. И к лодке её понёс, и выздоровел.
⠀⠀
— Вы упоминаете существо, всё время употребляя женский род, — заговорила Панова, опять что-то записывая. — У неё были какие-нибудь половые признаки?
— Чего? — не понял Саблин.
— Ну, она была женщиной, самкой, как по-вашему?
— Жабой она была, — зло сказал Аким, тяжело глядя на женщину, — ядовитой болотной жабой, которых я убиваю при первой возможности.
Панова опустила глаза, стала чиркать на своём листе что-то.
— Хотя, может, и самкой, — вдруг добавил Саблин.
Посетители опять молчали, ждали, что он разовьёт тему.
— Ну, вроде плечи у неё не как у самца, узкие, черты лица… морды тоже не мужицкие. Ну, не знаю, как объяснить, всё в ней было бабье. Нет, не знаю, как объяснить… — он махнул рукой, — забудьте.
Но они ничего забывать не собирались, женщина опять что-то записывала, а мужчины внимательно его слушали. И капитан медицинской службы спросил:
— У неё было какое-нибудь оборудование?
— Оружие? — не понял Саблин.
— Нет, приборы или что-то подобное?
— Ничего такого я не видел, жаба голая была.
— Жаба, — повторила женщина задумчиво. — По-вашему, она на жабу была похожа?
— Нет, на саранчу степную. Или нет… на человека вперемешку с насекомым. Ноги как у саранчи, глаза как у стрекозы, а руки на наши, вроде, смахивали, только очень сильные. Я как за руку её поймал… так она твёрдая… крепкая, как карбоновый трос.
— Пахла как насекомое? — спросила Панова, записывая его слова.
— Да не нюхал я её, — сказал Аким и тут же вспомнил, — точно, я когда резал её тесаком, дым шёл… Да, воняла она как стрекоза раздавленная.
— Значит, никакого оборудования у неё не было? — задумчиво произнёс штатский.
— Не видел, — ответил Саблин.
— Не видели, — всё ещё задумчиво продолжал собеседник. — А что-то должно было быть.
Аким не знал, что сказать, и молчал. И ждал, когда же они уйдут.
— А как у вас работала электроника? — продолжал штатский.
Тут Саблин опять ничего не мог сказать:
— Эхолот работал, а всё остальное не помню.
— Эхолот работал? — удивился штатский.
И женщина, и капитан тоже были удивлены. Аким заметил это.
— Есть мнение, что это существо генерирует звуковые волны низкой частоты, — пояснила Панова.
— Та голова, что вы добыли, это совершенный, конический диффузор в основании, с уникальными поперечными мембранами, — добавил штатский. — Мембраны из удивительного материала. А окончание головы, законченный конус — идеальный резонатор. Этот череп способен выдавать очень низкие частоты. Судя по вашим рассказам, это был сигнал большой интенсивности. К тому же череп удивительно хорошо защищает мозг. Мозг существа надёжно экранирован, у нас складывается ощущение, что оно ещё генерировало и электромагнитные волны. Понимаете?
Саблин почти ничего не понимал.
— Мы думаем, что оно выдавало низкие звуковые волны и комбинировало их с высокочастотными магнитными волнами, — пытался объяснить капитан медицины.
Это тоже не сильно прибавило Акиму понимания.
— Но даже если это так, — не торопясь продолжал штатский, он, казалось, обдумывал каждое слово. Для убедительности он даже пальцем крутил невидимый обруч в воздухе. — Ему нужна энергия, море энергии, оно должно было таскать с собой десятикиловаттный генератор.
— Не было с ней никакого генератора, — произнёс Аким и добавил, — и аккумулятора не было. Ничего с ней не было, она была, — он взглянул на красивую женщину, — худая, ноги длинные, подвижная вся. Только брюхо у неё было, ну… немаленькое, и там жидкость была, на ходу оно колыхалось. Брюхо, и больше ничего.
— Нам надо его найти, — твёрдо сказала Панова, обращаясь к Саблину. — Это существо опасно.
А Аким сделал вид, что не слышит её. Даже не поглядел в её сторону.
— Понимаете, нам нужно найти останки этого существа, иначе скоро они будут хозяйничать на ваших болотах, — продолжала женщина, пристально глядя на Саблина. — И будут они заметно сильнее, так как это всего-навсего экспериментальная модель.
Он всё равно её не слышал, а баба настырная была, ей был нужен его ответ, пусть даже отрицательный:
— Вы слышите меня, господин Саблин?
— Товарищ… — поправил её Аким.
— Да-да, конечно, товарищ Саблин, — исправляется она и лезет своей мордашкой чуть ему не в лицо, заглядывает в глаза.
Аким молчит, какая же противная баба, он на неё даже глаз поднять не хочет, а она ждёт, зараза белобрысая. А чего она от него ждёт, старики уже казаков посылали туда. Ездили как на войну, в полной боевой выкладке. Ясное дело, ничего не нашли.
Разве трупы в болоте сыщешь? Любой труп рыбы, улитки и пиявки за два дня до костей обглодают. А если труп на земле лежит, так его стрекозы с оводами днём, а мошка ночью есть будут. А ещё раки на мертвечину ночью из воды вылезут, они тухлятину за много метров чуют. Если что от жабы осталось, так это кости. Да и они долго не пролежат.
Мужчины молчат, Аким тоже, а баба — нет, не унимается:
— Товарищ, Саблин. Нужно найти её останки, — она понимает, что это маловероятно, — ну хотя бы то, что могло сохраниться, то, что найдём. Надо съездить туда, понимаете?
— Бабе это моей скажите, — наконец говорит он ей, чтобы отстала.
Видно, такого оборота Панова и оба её спутника не ожидали. Мужчины приглянулись, а она отпрянула, вздохнула. Конечно, это смешно звучало, казак за бабью юбку прятался, но это подействовало. Может они отстанут. Так сначала подумал Аким. Но он не понимал ещё, с кем имеет дело. Панова посидела, подумала и произнесла:
— Я поговорю с вашей женой, — и добавила обидное, — попробую уговорить её, чтобы она разрешила вам сходить с нами.
Может, она и не хотела обидеть, но её слова задели Саблина. Что ж получается, что его баба будет ему, заслуженному казаку, добро на любое дело давать? А Панова смотрит, ждёт. Нет, она это специально сказала, знала, что заденет. Для этого и говорила.
— А без меня не доедете, что ли? — наконец спрашивает он. — Я вам на карте всё покажу.
— Мы и так на карте всё видели, — говорит Панова, — нам нужно всё точно посчитать. Нам нужно знать, где вы были, когда голова у вас заболела, в каком месте стрельба началась и сколько оттуда было до ближайшей суши. В каком месте у вас недомогание усилилось. Когда заболели глаза. Нужно всё измерить до метра.
— Хотите знать, на сколько метров она достаёт? — спросил Саблин.
— Да, хотим знать её диапазон. Хотим знать, как распространяются волны. Что это: направленный луч или как у антенны — окружность, — говорил штатский, кивая головой, словно соглашался сам с собой. — Кроме вас нам никто картину вашего боя не опишет, никакая карта.
— Жена мне житья не даст, если я соглашусь, — наконец нехотя произнёс Саблин. — Она была против, когда я в этот рейд собирался.
— Вы потеряли лодку, — говорит Панова да ещё так проникновенно говорит, словно всю жизнь за Акима переживает, — мы знаем, как для рыбака важна лодка. Мы вам купим новую, и мотор купим, самый лучший, какой захотите. И ещё вы получите пять рублей. А жене вашей скажем, что в экспедиции нас будут охранять очень хорошие солдаты.
Саблин усмехнулся. Что эта глупая женщина такое несет? Его, болотного жителя, пластуна, в его болоте будут охранять солдаты! Но спорить с ней не стал. Как ни крути, а лодка-то ему по-всякому нужна. И мотор нужен. Даже если по дешёвке брать, не новую и с не новым мотором, а двадцать целковых выложить придётся. Или за своей старой ехать, на то место, со дна её поднимать, а она вся в дырах, мотор разбит. Он задумался.
— Время, — сказал капитан-медик.
— Ваш врач нам полчаса на разговор выделил, — пояснила Панова.
Гости стали собираться. Мужчины, вроде, и без лишней любезности, но руку ему жали и пошли к двери, а женщина осталась.
Чуть наклонилась к нему, как будто боялась, что кто-то может услышать, и заговорила:
— Я читала ваше дело, вам дважды собирались присвоить звание, первый раз отложили, второй раз отложили, после этого случая опять отложат. Мне кажется, это несправедливо. Я поговорю с вашим руководством, вы заслуживаете повышения.
Он посмотрел на неё удивлённо: вот дура баба, кто ж тебя слушать будет из полкового начальства? Неужто ты и вправду думаешь, что есаул или, тем более, полковник слушать тебя станут?
— Только вы отвезите меня на то место, где всё случилось, — продолжала она и, не дожидаясь его ответа, опять прикоснулась к его руке, повернулась и пошла к двери.
Высокая. Подтянутая. В своих этих сапогах, кофте в обтяжку, юбка узкая, одно слово — городская. Мужики ему не понравились, один шибко умный, один слишком твёрдый, а вот женщина… странная она.
Тут его пробило. Она сказала, что читала его дело. Как так, кто ж ей позволил, к таким делам допущены офицеры не меньше есаула рангом. Кто ж она такая, что ей дозволили его дело читать.
А ещё лодку обещала, мотор, денег. Удивительно всё это, удивительно. Он машинально поглядел на свою заживающую левую руку, стал сжимать и разжимать пальцы, как доктор велел, изо всех сил. А самого всё не покидала вопрос: кто ж это был у него? Вот балда, даже фамилий их не запомнил. Думал, и не мог понять, имена они, вроде, называли, а вот должности — нет. Бабёнка так и просто сказала: «Панова». Типа это всё, что тебе нужно знать, ну, кроме того, что она лодку с мотором купит. Может, это учёные какие.
Нет. Однако, всё удивительно.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
Где то на западе звонко хлопают «125-е» мины. А здесь, в овраге, их разрывы кажутся тихими, безобидными. Казаки быстро догоняют ушедший вперед взвод. Раненых забрали медики, теперь Саблин за них не волнуется. Теперь выживут.
Враг не унимается, ни на минуту не прекращается огонь. Обрабатывает первую полосу. Там, где сейчас Юрка должен быть.
Думать об это не охота даже.
А взвод снова залёг, завалились казаки на стенки оврага, ждут, когда минёры новый фугас обезвредят. Аким уже не помнит, какой это по счёту. Нашёл свой ранец, а гранаты в нём нет, он и вспомнить не может, куда её, тяжеленую, дел. И ладно.
Коровин и Карачевский сняли фугас, двинулись дальше. Два часа ночи, а на западе всё только начинается. Понеслись тяжко ухать «чемоданы». Вроде, далеко рвутся, а дрожь до оврага докатывается, со стен песок сыпется. Мины бьют, тихо-тихо работают в дали пулемёты. Точно началось. Видать, атака пошла.
И тут же, перекрывая весь шум боя, заскрежетало с визгом, долго и противно. Турель. Саблин даже поморщился, как представил бесконечные рваные светящиеся полосы двадцатимиллиметровых снарядов, что со скрежетом рвут воздух и несутся вдаль, чтобы убивать его товарищей. Турель — страшная вещь. Скорострельная. Мощная. Точная. Хорошо, что замаскировать её нельзя. Разве такое замаскируешь? Это ж огонь потоком.
— Ерёменко, давай на верх, — бежит в хвост строя взводный, протягивает Ерёменко ПНВ, — засекай турели.
Повторять не нужно, Лёшка сбрасывает ранец с торчащей из него гранатой, отдаёт Акиму «Барсука», штатный армейский дробовик, лезет по обваливающемуся грунту наверх. Аким его поддерживает, помогает снизу. Все ждут. Ждать приходится недолго, вскоре Ерёменко кричит вниз оврага:
— Турель, тысяча восемьсот двенадцать метров на юго-запад.
Он ещё не закончил, а гранатомётчики, как муравьи, уже волокут в гору, на стену оврага пусковой стол. Им теперь труднее, их двое осталось. Но скидок на это не будет.
Остальные казаки снова роют в песке окопы. Крепкие руки, крепкие солдатские руки, как сотни и сотни лет назад, сейчас выбросят наверх десятки кубометров земли, чтобы спрятаться в вырытых норах. И выжить. У кого это получится. А потом уйти ковырять землю дальше.
Саблин копает окоп для себя, хорошо, что грунт мягкий, и ещё окоп для кого-нибудь. Может, для взводного, а может, для кого-нибудь из расчёта гранатомёта.
Всё как обычно, всё как всегда: война.
— Есть, вижу, — сообщает второй номер расчёта гранатомёта Теренчук, после ранения Кужаева он теперь старший.
Он не отрывается от резинки уплотнителя для прицела, кричит третьему номеру Хайруллину Тимофею:
— Гранату на стол.
— Есть, — отвечает тот, быстро заряжая гранатомёт. Уложив полутораметровый цилиндр в ложе, кричит: — Граната на столе.
— Давайте, хлопцы, — говорит им снизу из оврага взводный, — не промахнитесь.
Говорит негромко, они его сейчас не слышат. Он и не для них говорит, для себя.
А казаки роют окопы, роют быстро, умело, сколько таких за жизнь любой из них выкопал уже. Тысячу, наверное. Роют молча, только сервомоторы в суставах жужжат. А там, наверху, вдалеке где-то заливается скрежетом турель. Изрыгает белые полосы вниз по склону.
— Давайте, хлопцы, давайте, — заклинает командир взвода Михеенко гранатомётчиков, — а то эта зараза народа побьёт.
У Саблина уже второй окоп готов, а выстрела нет, он садится на край своего окопа, открывает забрало. Пока не пальнули, пока не полетела «ответка», думает покурить. К нему тут же подсаживается радиоэлектронщик Юра Жданок:
— Дай огня, Аким.
Прикуривают, ждут.
И трёх затяжек не сделали, а Теренчук орёт сверху:
— Товсь!
— Есть, товсь! — кричит третий номер и добавляет, оглядываясь вниз. — От струи.
Это для порядка, никто из казаков, конечно, под струю залезть не может.
— Пуск! — орёт Теренчук.
Хлопок, визг. Ракета ушла.
Саблин и Жданок делают большие затяжки. Взводный подходит к ним, толкает Жданка в локоть, мол: дай затянуться.
Жданок отдаёт ему сигарету.
— Есть! Накрытие! — орёт сверху Тимофей Хайруллин.
Но взводный ему не верит, вернее, хочет, чтобы старший сказал, он за оптикой сидит.
— Накрытие? — переспрашивает он.
— Накрытие, — кричит Теренчук.
— Молодцы, — радуется командир, — спускайтесь оттуда.
Но вместо этого первый номер расчёта снова припадает к оптике.
— Теренчук, глухой, что ли, — кричит взводный, — снимайте стол, спускайтесь. Сейчас бить начнут.
— Вторую вижу, — на секунду Теренчук оторвался от прицела. И снова склоняется к нему. — Вторую! Косит наших с правого фланга. Две двести сорок шесть метров.
Все молчат, взводному бы сказать, но он молчит вместе со всеми.
— Гранату, — орёт Теренчук, снова оглядываясь вниз, — чего ждём? Время идёт! Гранату давайте.
Взводному бы отдать команду, чтобы спускались, прятались, но секунды идут, а команды нет.
Лёша Ерёменко выскакивает из своего окопа, лезет в свой ранец, достаёт две части гранаты, Саблин бежит к нему.
— Ну, чего вы там, — орёт Теренчук, — давайте, пока её видно, пока дымом не заволокло.
Аким и Ерёменко быстро скручивают между собой ходовую и головную часть гранаты, и Лёша лезет наверх, к гранатомётчикам, поднимает гранату над собой:
— Тимоха, лови.
Хайруллин хватает гранату, тут же закидывает её на стол, докладывает:
— Граната на столе.
— Вижу, — не отрывается от прицела Теренчук. И через секунду глядит на своего второго номера и зачем-то орёт, хотя тот в полуметре от него:
— В укрытие!
— Целься ты давай, — отвечает Хайруллин, даже и не пошевелившись.
Быть такого не может, что их по пуску первой гранаты не засекли, но мины в ответ не летят, всё летит на склон, к армейцам и их второму взводу. Там, в полутора тысячах метра от оврага, каждые пару секунд вспыхивает разрыв. И туда же бьёт сволочная турель, ни на секунду не затыкаясь. Полосует и полосует страшными белыми линиями подходы к склону.
— В укрытие! Все, кто не нужен, — наконец командует взводный.
Но сам стоит, задрав голову, прямо под гранатомётчиками.
Аким отходит к своему окопу. Тяжко вот так ждать. А этот чёртов Теренчук, словно прирос к прицелу или умер на нём. Не шевелится. Сгорбился и сидит.
Все замерли опять, ждут, Саблин снова тянет сигарету из пыльника, закуривает. Только закурил, взводный тут же забирает у него сигарету. Аким вздыхает, тянет следующую.
А Теренчук так и не шевелится.
— Помер, что ли? Хайруллин, он там жив? — кричит урядник Носов.
Аким видит как на фоне зарева, там, высоко, на краю оврага, Хайруллин машет на него рукой, мол: не мешай.
А секунды идут.
Тягостно это всё, тягостно. Ждать удара, так хуже ничего нет. «Ответка» прилетит, все это знают и ждут. Быстрее бы уже. Саблин накурился, хотел кинуть окурок, так кто-то из казаков его забрал.
И тут:
— Товсь! — орёт Теренчук, так и не отлипнув от прицела.
— От струи! — в след ему орёт Хайруллин.
И сразу за этим:
Пах…
Над оврагом вспышка, все как днём стало видно на долю секунды, и снова темнота.
В-с-с-с-ш-ш-ш…
Звук быстро становится свистом. И стихает.
Все замерли, все ждут, задрав головы, смотрят на Теренчука. А он так и сидит, скрючившись у прицела. Так и не отлипает от него.
⠀⠀
Саблин открыл глаза и увидел Савченко. Тот улыбался, ставил на тумбу, что слева от кровати, запотевший пластиковый жбан. Рядом пакет положил. Пакет непрозрачный был, от него так пахнуло острым вяленым мясом дрофы, что у Акима слюна выделилась. Деликатес. Редкая еда. А жбан (сто процентов) с драгоценным пивом. Савченко старается не шуметь, но видит, что Аким открыл глаза, спрашивает:
— Что, разбудил?
— Не спал, — говорит Саблин.
— Задремал?
— Да нет, просто… Закрыл глаза.
— К тебе не попасть, очередь, как к станичному голове, — говорит Олег. — Я какой раз прихожу, а у тебя всё кто-то сидит. И сидят, и сидят. Чего им всем нужно?
— Да интересуются всё — как да что, — нехотя отвечает Саблин.
Савченко становится серьёзным. Садится на стул верхом, как на квадроцикл.
Аким думает, что и он сейчас начнет вопросы задавать, тоже будет интересоваться, но Олег, чуть помедлив, произносит:
— Слышал, что там, в рейде, произошло. Ты это… — он говорит медленно, не глядя на Саблина. — Знай, что бы там люди ни болтали, но я верю каждому твоему слову. Я тебя давно знаю, не тот ты человек, который брехать будет. Раз так сложилось, значит, по-другому сложиться не могло.
Савченко, видно в курсе всего был. Всё, значит, знал.
Аким помрачнел, знал, вернее, догадывался, что люди будут разное говорить о происшедшем. Он глянул строго на приятеля и спросил:
— А что люди говорят?
— Люди? Казаки молчат, а бабы чего только не сочиняют. Чего с них, с куриц взять. Машка Татаринова бегает, народ баламутит. Бабы погибших казаков тоже дурь несут, я тут все эти сплетни пересказывать не буду.
— Расскажи, — просит Саблин.
— Да отстань ты, — говорит Савченко, чуть раздражённо, — ещё я бабью брехню не пересказывал.
Да, видно, мерзости по станице про рейд говорят. Совсем, видно, плохое.
— Ещё раз говорю, если так случилось, если пришлось… — он не говорит, что именно пришлось делать, — значит, другого выхода не было.
Саблину вдруг самому захотелось всё ему рассказать, вроде как объясниться, чтобы понял, как всё было. Но он сдержался, не такие они уж и друзья, чтобы таким делиться. Юрке бы всё рассказать. Но Юрка в коме. Ему лёгкое восстанавливают.
— У меня у самого такое было, — вдруг говорит Савченко. Снова смотрит не на Саблина, а в угол куда-то. Сложил руку на руку на спинку стула, барабанит пальцами. — Был у меня один китаец, толковый был мужик. Я с ним три раза на промысел ходил. Никогда не ныл, крепкий. Вроде небольшой, а тянул на себе не меньше других. Пошли мы на девяносто шестую высоту. Недалеко, там вертолёт разбитый я давно заприметил, думали алюминия нарезать. Помнишь, там же никогда не было переделанных.
Саблин не помнил, давно всё это было.
— А тут нарвались, — продолжает Олег, всё еще не глядя на Акима. Словно со стеной говорит. — Стали уходить, да и ушли бы. До лодок километров пять оставалось. От бегунов отбились бы, а этот… китаец… Короче, нарвались мы на рой. На шершней. Ты шершней лесных видел? Видел же.
Аким отрицательно мотает головой.
— Зараза редкая, это тебе не оса степная жёлтая.
«Она и степная-то — мерзость опасная», — думает Саблин.
— И даже не чёрная, — продолжает Савченко.
Саблин вспомнил одну из самых опасных тварей пустыни: чёрную, как уголь, осу-наездницу, чей укус сразу приводит к анафилактическому шоку и коме.
— Так осы хоть КХЗ не прокусывает, — говорит Олег, — а эта тварь… — Он показывает указательный палец, — вот, ещё больше. И жало сантиметр, и твёрдое, как из карбона. Шлёпается на тебя с разлёта, вцепится кусачками своими и давай колоть. И колет, и колет, хорошо, если КХЗ армирован, да и тот бывало, пробивали, сволочи, а маску или респиратор так сразу прокалывают. Сразу. И кидаются всегда все вместе, весь рой. В общем, я пока банку с дихлофосом выхватил, его уже три раза куснули.
Он замолчал, и Саблин молчал. Так и молчали, пока Савченко не продолжил:
— А я вешки сигнальные поставил, вижу, один «бегун» пробежал, второй. Надо уходить, а он без сознания. Колю ему, что положено, а толку, час нужен, чтобы подействовало. А часа у нас нет, «бегуны» через пятнадцать минут прибегут. Завяжемся с ними, а там и «солдаты» подтянутся. Трясу его, а у него глаза закатились… И ничего. В себя не приходит. Вот так вот.
На этом Савченко и замолчал. Дальше рассказывать нужды не было. Саблин всё понял. Человека живого переделанным оставлять нельзя.
Мужчины молчат, пока Саблин не говорит:
— А ты водки не принёс?
— Да вот не подумал, — говорит Олег. — Давай хоть пива выпьем.
Он тянет руку к запотевшей баклажке и…
— Нельзя ему пить, — резко и громко звучит в палате женский голос.
Аким вздрагивает, а Савченко от неожиданности аж подскакивает на стуле.
На пороге стоит Настя, за руку держит Наталку.
— Господи, так и до инфаркта довести можно, — говорит Савченко, приходя в себя.
— Пужливый ты, Олег, стал, — заявляет Настя, проходя в палату.
А дочка бежит к тумбочке и сразу, указывая пальцем на фрукты, что лежат на ней, спрашивает:
— Папа, а это кому?
— Тебе, — говорит Саблин.
— А это что? — спрашивает девочка, указывая пальцем на один из плодов.
Аким не знает, он знает апельсин, но Наталка апельсины и сама знает.
— Яблоко это, — говорит Савченко, — вкусная вещь.
Он лезет в карман куртки и достаёт оттуда что-то в фольге:
— А это шоколадка. Тоже тебе.
Он протягивает шоколад девочке. Та быстро и ловко выхватывает угощение из рук мужчины. Савченко встаёт со стула:
— Ну, здравствуй, Настя.
— Кому Настя, а кому и Настасья Петровна, — сурово говорит жена Саблина.
Савченко заметно смущается, видно, не ожидал он такого. Аким удивлён. Не помнит он такого, что бы Олег смущался.
— Чего ты, Настя, я ж старый знакомец мужа твоего, — удивлённо говорит Савченко.
— Знакомцы моего мужа — люди приличные. Женатые все, — строго говорит женщина. — А у тебя, Олег, семьи нет. Зато есть шалман на всю станицу известный. Чего уж на станицу, на все станицы в округ
Наталья, дочка, засмеялась, даже под медицинской маской видно, и говорит отцу:
— Мама сказал «шалман».
Саблин хмурится, молчит, ему не очень приятна вся эта ситуация. И ещё ему непонятно, где дочка услышала это слово. Видно, от старших детей.
— Ах, вон ты про что? — тут Савченко пришёл в себя, засмеялся.
— Да, всё про это.
— Да ты не бойся, я твоего Акима в свой шалман не зову.
— А он и не пойдёт, — заявляет жена, — нешто у него дома нету. И дом у него есть, и жена у него исправная, чего ему по шалманам таскаться.
— Дома я его не видел, а вот про жену не поспоришь, — говорит Савченко и снова лезет в карман, достаёт оттуда три длинных пакетика, Аким сразу узнаёт, что это. Олег протягивает пакетики Насте. — Вам, госпожа казачка.
— Чего это ещё? — косится на пакетики жена, ей, видно, интересно, но она не торопится брать.
— Кофе, настоящий, офицерский, — говорит Саченко.
Нет такой женщины на болотах, да и в степных станицах, что устоят перед настоящим кофе. Настя улыбается и, вроде как, нехотя берёт пакетики:
— Ох и жук ты, Савченко.
— Да брось ты, Настя, — говорит Олег, — я хороший.
— Хороший он, — жена разглядывает пакетики, — на всё болото известно, какой ты хороший. Бабам, если бы волю дали, так давно тебя из станицы выселили бы.
— Так бабам только дай волю, — ехидничает Савченко. — Они бы уже дел наворотили бы.
Настя заметно смягчилась после подарка, но всё ещё серьёзна:
— Ты, Савченко, моего мужа никуда не втягивай, смори. У него и без тебя суматохи хватает. И домой его к себе не приглашай.
— Да я о здоровье пришёл узнать, — говорит Олег.
— О здоровье, — не верит женщина, — либо на промысел подбиваешь его. Не подбивай, не пойдёт!
— Ишь ты какая! — смеётся Савченко. Глядит на Акима. — Прямо войсковой атаман у тебя в доме проживает.
Настя опять руки в боки встала: красивая женщина, и уж точно от своего не отступит. Савченко видит это, смеётся, протягивает руку Саблину:
— Ладно, пойду.
Аким жмёт ему руку, и он уходит, на прощанье оборачивается в дверях:
— Вот тебе повезло, Аким, вот повезло, ну прям вылитый войсковой атаман и только, как ты к ней в постель-то идёшь ложиться? Видать, строевым шагом.
— И с отдачей чести, — кричит ему вслед Настя.
— И даже не сомневаюсь, — уже из коридора доносится голос Савченко.
Жена берёт у Наталки яблоко, легко разламывает его на две половины, половину отдаёт девочке.
— Это всё, что ли? — удивляется Наталка.
Настя ей поясняет:
— Остальное братьям и сестре.
Садится сама к мужу поближе, начинает по-хозяйски его осматривать, ворот ли не грязен на рубахе, повязку на руке смотрит, свежая ли. Руку больную погладила. Ласковая.
— Чего ты на него накинулась? — недовольно спрашивает Саблин.
— Нечего около моего казака вертеться, чего он, друг тебе, что ли?
— А может, друг.
— Не нужны нам друзья такие, сейчас начнёт тебя на промысел сманивать.
— Ты уже за меня будешь решать, кто мне друг, а кто — нет? — начинает злиться Саблин. Смотрит на жену сурово.
— Да не решаю я, Аким, — Настя начинает гладить его по небритой щеке, говорит примирительно. — Чего ты? Просто не хочу, что бы он тебя в свои промыслы сманивал, ты и так дома не сидишь. Либо в призывы уходишь, либо на кордоны. А когда дома, так в болоте этом, пропади оно пропадом.
— Так работа у меня такая — в болоте пропадать, — бурчит Саблин, — с твоего садика долго не проживём. Нужно две бочки в месяц горючего добывать.
Настя его гладит, слушает, кивает, только всё это пустое, ей всё равно, что говорит муж, и Аким это знает. Говори ей — не говори, всё одно будет своё гнуть: сиди у её юбки, никуда не ходи.
— Пиво, что ли? — трогает тяжёлую баклажку женщина.
— Пей, — говорит Саблин.
Но она не пьёт, нюхает пакет с палочками вяленого мяса, смотрит на фрукты, потом на Акима:
— А апельсины тоже Савченко принёс?
— Нет, — отвечает он.
Не хочется ему говорить о приходивших. Но Настю разве остановишь:
— А кто ж тебе их принёс?
— Городские были.
Она как знала, даже улыбнулась едва заметно, взяла апельсин, понюхала его, словно почуяла что-то:
— А баба с ними была?
— Женщина была.
Вот зараза, и уже щурится сидит, уже бесится.
— Женщина, а то я думаю, бабы в магазине говорили про бабу приезжую, думаю, что тут городской бабе у нас в станице делать. К кому она приехала? А известно к кому.
— Чего тебе известно? — с раздражением говорит Саблин.
— Да ничего, ладно уж, — как ни в чём не бывало отвечает жена.
— С учёными она приехала, сама она учёная. Интересуются случаем этим, тварью убитой интересуются. Вопросы задавали. Два мужика и она, чего ты там себе уже напридумывала?
— Да ничего, — жена поправляет ему одеяло, которое не нужно поправлять, — Андрей Семёнович говорит, что выпишет тебя через два дня.
Это Саблин и сам знает. Пуля ему попала в диафрагму, повезло ему. Пулю извлекли, всё заросло как надо. Грибок, судя по предварительным анализам, его тоже миновал, хотя нужно будет через месяц ещё раз проверить. Кожу он тоже сохранил, вовремя смыл амёб. Да и чувствовал себя нормально, даже хорошо. Лежал бы да отдыхал, только как тут отдохнёшь, когда виноват в смерти боевых товарищей. Троих-то ты убил, как не крути. И что бы там себе и другим не объяснял, какие бы истории про удивительную тварь и про боль в глазах и голове не рассказывал, ничего не поможет.
Стрелял в них ты. Казаки, может (всяко бывает), и поймут, а вот близкие тех, кто не вернулся из болота, знать ничего ни про какую тварь не хотят.
Стрелял в их отцов и мужей ты.
Вот и отдыхай теперь. Отдыхай. За больницу тебе платить не придётся, больница за счёт общества. Всем, кто за интересы общества пострадал, больница всегда бесплатна.
Хорошо, что посетители приходят, не то от этих мыслей и умом тронуться нетрудно.
⠀⠀
А ещё он думал о том, что остался без лодки. И без мотора. И мысли эти тоже не давали ему покоя. Весь его доход приносило болото — рыба, мерзкая на вид и на ощупь, «стекляшка». За месяц он вылавливал её столько, что хватало на две бочки горючего. Одну бочку сам использовал, а за вторую получал серебряный рубль.
Деньга хорошая. Надел, свиньи, куры — это всё только чтобы жить хоть как-то, а доход — это рыба. Придётся покупать новую лодку или самому делать. Купить дюраля и сварить. Это долго, муторно, но он сделает. А вот мотор сам не сделаешь, придётся покупать. Саблин прикидывал в уме: на всё, про всё, даже если сам варить лодку будет, двадцать два целковых вынь да положь.
— Ой, забыла тебе сказать из-за этого Савченко, — она округлила глаза, приблизилась и понизила голос, у женщин так принято, когда они хотят дать понять, что сказанное — это тайна, и это значит, что сейчас она скажет что-то важное, — Андрей Семёнович сказал, что нашего Юрку может взять в обучение.
Аким даже не поверил в то, что услышал:
— Чего, кого?
— Юрку нашего, он же в прошлой четверти зачёты сдавал, так и сдал. Биологию и химию, всё сдал на девяносто баллов. Лучший показатель в школе. Его и ещё Надю Косову пригласили в больницу на собеседование. Андрей Семёнович говорит, что он его прошёл.
Саблин ошарашен, молчит, смотрит на жену и не верит даже, хотя поверить нужно. Вот так вот! Юрка его вон какой. Во врачи может пойти. Шутка ли! Во врачи! Врач — это же… К диплому врача сразу погоны офицерские прилагаются. Диплом получил и сразу лейтенант медицинской службы. Лейтенант!
И не нужно парню казацкую лямку всю жизнь тянуть, призывы считать да на кордоны ходить, выслугу высчитывать. И люди к тебе обращаются «господин врач» или «господин сотник». И всегда на «вы». Никак иначе. И при деньгах всегда. И любая дочка, даже полковничья, сразу замуж побежит, если врач сватов пришлёт.
А Настя счастливая, как будто это её во врачи пригласили. Красивая; глупая, конечно, но красивая, не зря за ней пол станицы ухлёстывало. Он гладит её по щеке. А она и рада. Его руку целует.
— А сколько денег доктор за обучение попросит? — спрашивает Аким.
Тут Настя уже не такой счастливой становится, глядит заискивающе, словно просит:
— Говорит, тридцать рублей сразу и по двадцать за каждый год учёбы. А учиться пять лет.
У Саблина всего шестьдесят рублей. Накопил. А из них двадцать с лишним на новую лодку уйдёт. Но он всё равно кивает головой (что ж делать, надо будет добывать больше).
— Найдём, — говорит Аким и всё кивает головой, — заработаем.
Наталка неприкаянная бродила по палате, медицинскую маску стянула на подбородок, ела яблоко и вдруг сказала громко:
— Папа, а Олег саранчу поймал у нас во дворе! Во-от такая огромная, — девочка растягивает большой и указательный пальцы, показывая, как велика та саранча.
Аким посмотрел на Настю:
— Саранча?
— Да прилетела одна, — небрежно отмахивается жена, ей сейчас охота говорить про старшего сына, не про какую-то саранчу.
— Дожди собираются? — продолжает Аким.
— Ой, слушай, три дня подряд тучи идут и идут на юг огромные, но дождя у нас не было, — ей не терпится снова говорит о своём удивительном сыне, которого приглашают учиться на врача.
А Саблин что-то заволновался:
— А в управе ничего про саранчу не говорили? Инсектицид варить не думали ещё?
— Да нет, не слыхала, если бы собирались, бабы в магазине уже об этом говорили бы. Ой, да успокойся ты, одна саранча на двор залетела, а ты уже волнуешься. Не пожрёт она твою кукурузу. Нагонишь ещё водки.
Она ещё что-то хотела добавить, да в дверь палаты постучались, и в приоткрытую щель пролезла круглая голова. Аким сразу узнал её.
— Доброго здоровья вам, Анастасия Петровна, — ласково начала голова.
— Здравствуйте, — корректно отозвалась Настя.
Щавеля она знала плохо, знала, что он из станичного и полкового начальства.
А Никодим уже в палату вошёл, не подождал пока жена уйдёт, некогда ему ждать. Начальник.
— Здорова, Аким, — протянул руку и продолжил, ласково обращаясь к Насте: — Вы уж не взыщите, Анастасия Петровна, да дело к вашему супругу есть у меня.
Неймётся ему.
— Ну, дело так дело, — засобиралась Настя. — Наталка, пошли. У папки дела.
— Фрукты-то не забудь, — напомнил Саблин жене про яблоки и апельсины, что лежали на тумбочке.
Когда они ушли, Щавель сел на место Насти у кровати и опять завёл всё тот же разговор, который вёл уже неделю. Саблин вздохнул. Но делать было нечего. Стал отвечать на вопросы.
Наверное, уже в десятый раз.
Когда Щавель ушёл, задав двадцать дурацких вопросов: как стрелял, куда попадал, где окопы копал, где фугасы ставил, Саблину принесли еду. Рука у него уже работала почти нормально, он и забыл, что согнуть пальцы не мог. И бок не болел, если сильно не крутиться. Щека заросла. В принципе, он мог уже вставать и мог бы пойти в общую столовую, но встречаться там с другими казаками ему не хотелось. Те будут сидеть молча, ждать его рассказов, а то и вовсе спрашивать начнут. А он на сегодня уже наслушался вопросов. Варёная куриная нога с кукурузной лепёшкой и кусками сладкой, печёной тыквы, простой солдатский чай из побегов вьюна. Хороший ужин. Тут он, наконец, открыл жбан с пивом. Вытянул из свёртка длинный тонкий кусок вяленого мяса дрофы. И встал с кровати. Пиво, деликатесное мясо, тишина. Не спеша, тихонечко разминая ноги, он пошёл к окну. Прикусил мясную палочку, освободил руку и потянул жалюзи.
И удивился. Свет не ударил ему в глаза. Конечно, солнце уже к вечеру покатилось, но всё равно так не должно быть. Он даже сначала не понял, что произошло. Думал, что вечер, и только приглядевшись, понял, что дело не в этом. Всё небо заволокли тучи. Тяжёлые, громоздкие, тянущиеся снизу вверх, громоздящиеся друг на друга, кудлатые. Тёмно-тёмно-серые.
Саблин и вспомнить не мог, когда такие он видел в последний раз.
Каждый год после страшной летней жары, с севера начинают катиться тучи, летят всегда на юг. Только на юг. И обрушиваются на степь и пойму страшными ливнями, которые льются месяц, а то и два. Заливают степь, превращая грунт в непроходимое месиво. А белые пыльно-песчаные барханы в черные горки. От воды на вершинах барханов зацветает плесень. Все вершины покрываются пятнами чёрной, с зелёными и белыми краями, плесени. Степь зацветает.
Так было всегда, сколько помнил Саблин, вот только не помнил он, чтобы туч было так много.
Он набрал жену:
— Чего ты, что случилось? — сразу встревожилась та.
Аким нечасто ей звонил.
— Да ничего не случилось, тучи, гляжу, тяжёлые, ты скажи Юрке, пусть насосы отключит, дождь будет.
— О Господи, да уж додумались бы без тебя, чего ты тревожишься. Ты не тревожься, Аким, мы ж не дурни, как-никак сами живём, когда ты в призыв уходишь.
Это так, он прощается с женой, пьёт пиво. Да, к нему легко привыкнуть, вкусное. Только вот привыкать нельзя. Ему оно не по карману, теперь не до пива ему. Он надеется сына выучить на врача.
Пошёл, сел на кровать. Поставил стакан на тумбочку и там, возле баклажки, увидал клочок бумаги, который раньше не замечал. Взял его, а там было написано: «Панова». И всё. Ну, и номер личного коммутатора.
Не хотел он с этой бабой, с Пановой, и с этими двумя мужиками ехать за антенну снова, да видно придётся. Она ему лодку и, кажется, ещё денег обещала. Он хочет всё уточнить, хочет поговорить с белокурой городской дамочкой. Но откладывает всё на утро. Да, утром поговорит. Всё равно его не выпишут ещё два дня. Торопиться некуда.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
Теренчук и Хайруллин словно прилипли там, наверху, к пусковому столу. Сидят. Ждут. Чего ждут?
Саблин вздыхает, граната уже должна долететь, а они молчат. Попали — не попали, не ясно.
И тут на весь овраг заорал Жданок. Он по штатному расписанию боец радиоэлектронной защиты.
— Коптер!
Сидел он рядом с Саблиным, Аким даже вздрогнул от неожиданности.
— Дрон-наблюдатель, — он замолкает, глядит в монитор, что у него на животе, и снова орёт, — юг, один-тридцать. Шестьсот семьдесят метров. Высота семьсот двадцать. Идёт к нам.
Саблин не шевелится, нет смысла. Он штурмовик, у него все подствольные гранаты либо осколочные, либо фугасные. А все стрелки, у кого винтовки «Т-20-10», засуетились, снаряжают под стволы «самонаводящиеся». Такой можно сбить коптер.
— Пятьсот семьдесят, — орёт Жданок.
А эти проклятые гранатомётчики всё сидят, как приросли, заразы, вот чего они там высматривают. Нет, не приросли, Теренчук наконец отрывается от прицела и орёт вниз не тише Жданка:
— Промах! Гранату на стол.
— Гранату! — орёт за ним Хайруллин.
Саблин и Ерёменко снова скручивают новую гранату, Лёшка снова лезет на стену оврага, предаёт гранату Хайруллину:
— Последняя, больше нет, вроде.
Тот молча забирает у него гранату, укладывает на то место, где ей положено лежать, докладывает:
— Граната на столе.
Теренчук его не слушает, он опять прилипает к прицелу.
— Коптер — четыреста, — орёт Жданок. — Идёт к нам.
— Кто первый по дрону стреляет? — кричит взводный. — Носов, давай ты.
— Есть, — коротко отвечает урядник и лезет вверх.
— Серёгин, ты второй бьёшь, если Алексей не попадёт, — продолжает взводный.
— Есть, — казак лезет по стене за Носовым.
Саблин садится снова на край своего окопа. Снова тянет сигарету.
И курить не хочется, да разве не закуришь тут. Дрон по их душу послали, к ним летит. Первый раз, их мелкими минами вслепую засыпа́ли, а теперь будут бить прицельно. И не «восьмидесяткой». Теперь врежут как следует. Жди «стодвадцаток».
— Триста сорок, — орёт Жданок. — Идёт с набором высоты, уже за тысячу перевалил.
Па-х-х.
Негромко хлопнул «подствольник», и небольшая ракетка полетела навстречу вражескому коптеру.
И не долетела ещё, а Жданок, глядя на свой монитор, орёт:
— Мимо, давай вторую. Высота тысяча, до цели двести восемьдесят.
Па-х-х.
Теперь стреляет Серёгин.
Пара секунд, ещё пара, ещё…
— Есть! Накрытие, — сообщает Жданок.
— Интересно, видел он нас? — спрашивает взводный.
— А то нет? — с каким-то радостным раздражением отвечает электронщик. — Ложимся в могилки, ждём гостинцев.
Все уже позабыли про гранатомётчиков, а они, кажется, и не знали про коптер, так и сидят за пусковым столом. И Теренчук кричит:
— Товсь!
— От струи! — орёт следом за ним Хайруллин.
Снова шипящая вспышка озарила овраг.
Граната ушла.
— Всё! — орёт на весь овраг взводный. — Гранат больше нет. Отходим. Сейчас по нам жахнут.
Казаки начинают собираться, быстро, бегом идут обратно, Саблин тоже встал, кому охота под удар попадать. А гранатомётчики сидят. Теренчук ведёт гранату.
Это ни с чем не спутать. Его уже накрывало один раз таким. Кажется, что земля уходит из-под ног. И кажется, ветер какой-то неслыханной силы. И пыль с песком такая, что только глаза береги. Он валится на землю, в падении, как успел — сам не понял, захлопывая забрало. Упал, накрылся щитом. И тут же по щиту забарабанили камни и куски сухого грунта. Снаряд, который летит в тебя, ты никогда не услышишь.
И становится тихо.
Только в коммутаторе голос взводного:
— Раненые?
— Наверху бахнул, — Аким узнаёт голос Серёгина. — К нам в овраг не залетел.
Аким ждёт ответа, слава Богу, никто не отвечает, пронесло, но это только начало. Значит, Серёгин прав, раненых нет.
— Уходим, — кричит в коммутаторе командир. — Все… все уходим. Бегом, казаки.
Саблин вскакивает, случайно поднимает голову, и камеры выносят ему на панораму картину: оседает пыль, ещё песок летит с неба, с мелкими комками земли, а гранатомётчики так и сидят у пускового стола. Первый номер не отрывается от прицела.
Казаки уже бегут прочь по оврагу, Саблин тоже пошёл, но оборачивается, смотрит на них.
И тут новый удар. Аким опять падает, но на этот раз снаряд попал чуть дальше оврага.
— Уходим, — уже с надрывом орёт прапорщик Михеенко, — Теренчук, Хайруллин, бросайте всё, убегайте.
Казаки бегут на север.
— Есть, — вдруг радостно сообщает Теренчук, разгибаясь, наконец, у пускового стола. — Накрытие!
Они с Хайруллином начинают снимать стол, но взводный орёт на них:
— Бросьте его, прыгайте оттуда, бегом… Бегом…
— Бегите, дураки, — орёт урядник Носов. — Вилка! Сейчас накроют.
Аким сам уже бежит, но у него опять заедает левое «колено», бежит, хромает. Да скорее идёт быстро, разве с неисправным «коленом» побегаешь.
И опять удар, взрывная волна догоняет его, щит у него висит на спине, так его она толкает в щит, он летит вперёд, дробовик теряет, мимо него, в пыли и песке, пролетают казаки.
— Живы? — орёт взводный.
— Жив, — отзывается Хайруллин.
— Живы-живы, — отзывается Теренчук.
Саблин чувствует себя нормально. Говорит в коммутатор:
— Жив.
Снова встаёт и ищет оружие. А дробовик песком присыпало, в темноте попробуй найди. Его быстро догоняют гранатомётчики:
— Чего ты? — орёт на него Теренчук. — Беги.
— Сейчас, — отзывается Аким. Шарит руками в пыли.
Не было такого, что бы он оружие терял.
— Уходите, — уже едва ли не с истерикой кричит взводный. — Быстрее.
Саблин оружие находит, вскакивает, бежит-хромает вслед убегающим, изо всех сил бежит. А за спиной снова ухает взрыв, но далеко. Только горячий воздух его догоняет с песком. Он не останавливается. Снова бьёт в землю снаряд. Уже ближе, но волна не сбивает его с ног, большой осколок, зло шурша, пролетает мимо, глухо впивается в песчаную стену оврага. Близко пролетел. Он продолжает бежать вслед своим сослуживцам.
А за спиной опять поднимается фонтан из грунта. И опять. Пристрелялись артиллеристы. Каждый новый снаряд точно залетает в овраг. Но это всё уже — там, далеко за спиной.
Когда сил бежать уже нет, он переходит на шаг. Он идёт последний, все его ждут, привалившись к стенам оврага, только взводный стоит.
— Ранен? — спрашивает он.
— Да нет, вроде…
— А какого хрена копался там в песке? Чего дожидался?
— Дробовик уронил, — говорит Саблин.
— Дурень, — невесело вздыхает урядник Носов.
— А чего хромал? — продолжает прапорщик.
— «Колено» барахлит, — говорит Аким, понимая, как глупо это звучит, он решает объяснить, — ходил к технику, вроде, всё нормально, а как нагрузку дашь, так мотор не тянет.
— Ох и дурак ты, Саблин, — говорит взводный, но без злобы.
А взрывы всё рвут и рвут землю в овраге. Прапорщик смотрит в ту сторону и командует:
— Поднимаемся, казаки, вал к нам идёт. На север отойдём. К нашим.
Взвод отступает к своим, все целы, кроме двух, что были ранены в самом начале дела. Для взводного это главное. А взрывы всё рвут и рвут овраг за их спинами. Но это уже далеко, даже если и долетит осколок какой, так уже на излёте будет. Брони ему не пробить.
⠀⠀
Аким вздрогнул, открыл глаза. И понять не мог, где он. Перед глазами потолок белый, гладкий. Весь в отсветах, в бликах от светодиодов медицинского оборудования. Госпиталь, а на улице, вроде только что канонада прокатилась. Он лежал, прислушивался. Тихо в палате, только приборы медицинские слегка гудят. Диодами моргают. Нет, не могло ему такое присниться. Это не сон был. Саблин резко сел на кровати, слишком резко, в боку кольнуло. Ничего. Соскочил с кровати, пошёл к окну. А там вспышка, он опять вздрогнул, и тут же раскаты, раскаты, раскаты, словно кто-то огромные шары на лист туго натянутого пластика роняет. Как по огромному барабану бьёт.
Гроза.
Молния в полнеба сверкнула и не просто сверкнула — подрожала в небе, словно не могла найти места, куда силу свою деть. Вся как корень степной колючки — разветвления, разветвления. Красивая.
Сразу как погасла, опять гром покатился раскатами.
Да, гроза. Редкое дело. Когда он грозу видел в последний раз? Лет эдак десять назад, нет, больше. Гром гремит знатный.
В больнице теплоизоляциях хорошая, а значит, и звукоизоляция неплохая, но он отлично всё слышит.
И первые капли плюхаются на стекло окна. Поползли, сначала поодиночке, редкие. А потом застучали капли, сразу, дружно. И уже через пару секунд ручьи побежали. Ливень.
Ливень — это то, что нужно. Он всё за свою кукурузу волновался. Напрасно, будет у него кукуруза своя, покупать не придётся.
И снова полыхнула молния, только теперь не видно её было, только отсвет осветил восток.
— Лей, лей, вода, — тихо сказал Аким.
Чистой воде все рады. И люди, и растения, и зверьё разное. Он довольный повернулся и пошёл к кровати, улёгся. И заснул, как засыпают солдаты, которые месяцами не высыпаются, то есть быстро и крепко.
Толстая медсестра сделала укол, протёрла плечо ему ватой и спросила:
— Саблин, ты в столовую пойдёшь или тебе сюда принести?
Он не ответил сразу, вроде и надоело уже в палате одному сидеть, но в столовую общую он что-то не хотел идти. Там казаки будут коситься, бабы шептаться начнут. А ещё попросят рассказать, что на антенне произошло, нет, не хотелось ему всего этого.
— Сюда принеси, Анна, — говорит он.
— Ох, ты и бирюк, Саблин, как с тобой Анастасия твоя живёт? — говорит медсестра, кидая использованный шприц в коробку для кипячения.
Этот бабий трёп он терпеть не мог, хотелось ей ответить что-нибудь грубое, да сдержался. Незамужняя она, чего её обижать, и так ей не сладко, спросил только:
— Если тяжело, могу и в столовую сходить.
— Лежи уж, бирюк, принесу сюда. Вот нелюдимый человек какой.
Аким хотел поудобнее сесть да книжку почитать какую-нибудь про старину из коммутатора, но тот ожил, звякнул неожиданно.
Номер неизвестный, семи нет ещё, кто в такую рань звонить может:
— Саблин, — сказал он, принимая вызов.
— Здорова, Саблин, — донеслось из динамика. — Не узнал?
— Никак нет, — ответил Аким.
— Мурзиков.
— Здорова, Вася.
Василий Мурзиков был соседом Саблина по участку, тыква у них вместе росла. Вася бы старше Акима и по возрасту, и по званию, но приятельские отношения позволяли им общаться на «ты»:
— Ты в госпитале ещё?
— Да, послезавтра выписывают, — сказал Саблин. Он почему-то насторожился. Конечно, они приятели, но просто так Мурзиков никогда не звонил ему и не заезжал в гости.
— Я сегодня дежурный по полку, так что говорю тебе официально, как выпишешься, зайди в полк, в канцелярию.
Аким молчит, что-то недоброе шевельнулось в груди.
— Ты слышишь?
— Да, слышу-слышу, а что случилось?
— Вот ты, Саблин, вроде, взрослый человек, знаешь же, что по уставу я не могу тебе ничего говорить, а всё одно спрашиваешь, — говорит Мурзиков, а сам, видно, смеётся. — Ладно, не боись, ничего страшного не произошло, наоборот, радоваться можешь. И с тебя простава, помни, я тебе первый сообщил.
— А что ты мне сообщил-то? — недоумевал Аким.
— Придешь — узнаешь, всё, бывай.
— Ну, бывай.
Аким отключил коммутатор. Ему и есть расхотелось, хотя к завтраку он относился всегда серьёзно.
Толстуха Анна принесла поднос с едой.
Не то чтобы еда больничная была невкусной, он любую ел, в болоте иногда и белых ракушек есть приходилось с голодухи, по молодости. А те такая рвань, что едва в желудке удерживались. Просто после звонка что-то разволновался он. К чему его в полк зовут? Да ещё официально дежурный приглашает. Разволнуешься тут.
Встал, подошёл к окну. А за окном непривычная темень. Солнца не видно, тучи и дождь. Постоял, подумал немного и пошёл к врачу выписываться. Нормально он себя чувствовал. Нечего койку занимать. И главное: хотелось ему до смерти знать, зачем его зовут в канцелярию полка.
Доктора не было ещё на работе, его выписывал фельдшер, молодой парень лет двадцати, не станичный. А все его уже на «вы» зовут. Саблин подписал отказ от продолжения госпитализации, фельдшер его карту больничную поглядел и не возражал, не отговаривал. Раз надо, так иди. Но рекомендовал ещё два дня антибиотики колоть. Дал два маленьких одноразовых шприца.
После медсестра выдала Акиму его вещи. И среди вещей, вместе с ружьём и пистолетом, оказался вибротесак. Она выложила его на стол. Аким удивился. Думал, его забрали казаки, что приехали за ним и Юркой к деду Сергею. Он достал тесак из ножен, тяжёлый. Аккумулятор разряжен полностью. Прикинул его в руке.
— Собирайся, — тут же его осадила медсестра, — мне с тобой тут сидеть некогда.
Саблин быстро оделся, собрал все свои вещи и, попрощавшись с казаками, что сидели в курилке рядом с выходом, вышел на улицу.
Утро, народ на свои участки разъехался, разошёлся, хозяйки по дому хлопочут. Детей… и тех на улице нет. В школе, что ли. Он один.
На улице пар стоит. Духота. Солнца нет, жары нет, зато воды и пара как в бане. Саблин стянул респиратор. Ни к чему он, точно грибка в воздухе нет. И пыли нет. Но вместо пыли, которой в жару на дороге по щиколотку, лужи.
Лужи разные: и небольшие, и глубокие, и длинные, что во всю дорогу, во всю колею тянутся на десятки метров. Саблин встал удивлённый, оглядывался, видно, хорошо ночью дождь поливал. Он такого вспомнить не мог, чтобы вот так вот, по всей станице, такие большие, огромные лужи стояли. В детстве вся детвора выбегала после дождей в лужах играть, лужи, конечно, были, но не такие, как эти. И исчезали те лужи очень быстро. До первого солнца держались, а дальше только грязь оставалась, да червяки разные, копошащиеся в ней.
Пошёл домой, всё ещё удивляясь такому чуду. И увидал, как в одной из луж расходятся круги. Что-то гад какой-то в воде бьётся. Он не обратил внимания, мало ли гадов вокруг болота.
Шёл дальше, луже перепрыгивая, всё думал, зачем его в канцелярию зовут. А тут в другой луже, в колее дороги, в воде опять копошиться кто-то. Глянул он туда мельком и остановился.
Узнал гада. В воде тонула здоровенная, с палец взрослого мужчины, саранча.
— А ты здесь откуда? — Аким так и стоял рядом с лужей.
Недобрый был это знак. Степнякам, степным казакам, саранча — добыча. А болотным… Даже непонятно что. Налетит, так всё пожрёт: и горох, и кукурузу. Даже кожура тыквы ей не помеха, и тыкву сожрёт. Если, конечно, инсектицидом всё не залить. Зато для свиней и кур это нескончаемое пиршество. Да и людям еда. Многим семьям. Жарят её и запекают в муке. Но прежде, чем радоваться, нужно все свои поля залить едкой дрянью. А потом дохлая саранча становится ещё и удобрением.
Аким, наконец, двинулся к дому, и чем дальше шёл, тем больше видел в лужах плавающих насекомых. Кое-какие были ещё живы, но большинство торчали из воды по краям луж своими длинными лапами. Некоторые были просто огромны. В полтора пальца. И они были повсюду.
Саблин вошёл во двор, там с метёлкой в руках нашёл свою старшую дочку. Она сметала саранчу, кучка была такая, что на большой совок хватило бы. Антонина увидала отца, кинула метлу, побежала к отцу, закричала:
— Мама, папа пришёл!
Ох и звонкая она, самая голосистая в семье. Кинулась к отцу, повисла на нём. Обнимается. Взрослая уже, красивая, в мать. И руки крепкие, как у матери. Обнимет, так обнимет.
Жена как всегда руки в боки, уже на пороге, уже готова орать, глаза круглые.
— Выписали, — опередил её Саблин.
Она рот открыла, а он опять опережает:
— Попросился, и выписали.
Ей и сказать нечего, жена понимает, что тут какой-то подвох, и говорит:
— Тебе лежать надо.
— Да нормально у меня всё, бок вообще не болит.
— А рука? — Настя что-то подозревает.
— Вон, — он показывает ей руку в перчатке, шевелит пальцами, — как новая.
Она пропускает его в дом и всё ещё что-то думает. Помогает ему снять КХЗ, забирает одежду, а он делает вид, что резкие движения не вызывают у него боли в боку.
Жена предлагает ему есть, а он врёт, что поел в больнице. Не хочется ему есть. Он садится пить чай. А сам думает, как бы сказать жене, что ему нужно в полк, что для этого он и ушёл из больницы.
Она что-то говорит ему про сына старшего, про то, что и дочь старшая у него умница, про дом, про свиней, что говорят бабы в магазине, и про саранчу. Говорит, торопится, словно боится, что он уйдёт. Не дослушает. Настя рада, что сидит муж сейчас с ней и никуда не собирается, ни в болото, ни в поле, ни на кордоны. Она и вертится вокруг него, чашку ставит перед ним, прижмётся бедром. Он сигарету возьмёт, так она огонь поднесёт. По голове, как маленького, гладит. Дети на кухню к отцу хотели, так она их выгнала, сама ещё с мужем не наговорилась. Она болтает без умолку, рада, а как на секунду замолчала, он и говорит:
— Китель-то чистый у меня?
Она замолчала, как обрезало. Лицо только что светилось радостью, в миг серое стало. Замерла и стоит, молчит.
Саблин вздохнул и сказал:
— Из полка звонили, просили быть.
Вот! Она сразу это заподозрила, как только он на пороге раньше срока появился. Она знала! Смотрит на него с упрёком, но с упрёком каким-то детским. Не злым.
— Так ты ж после ранения… — удивлённо и растерянно говорит жена.
— Настя, — говорит он, пытаясь улыбаться, — так не на призыв же зовут и не на кордоны.
— Так чего им надо-то? — вдруг взрывается она. — Чего же им всем надо-то? Чего ж от тебя не отстанут никак?
— Настя…
— Ты ж после ранения, в тебе пуля была ещё неделю назад! — кричит женщина. Ему кричит, как будто это он себя в канцелярию полка вызвал.
— Настя…
— Тебе ещё повязку с руки не сняли! Да что б они там поздыхали все! Чего им надо?
Она разошлась не на шутку, схватила кастрюлю с плиты и со всей мочи кинула её в мойку. Грохот на весь дом. Прибежали младшие дети смотреть, что происходит.
— Да успокойся ты, — Саблин встаёт, ловит жену, прижимает к себе.
Держит, не отпускает. Крепко держит. А она вырывается, сильная у него жена, еле справляется.
— Да успокойся ты, — Аким даже смеяться стал.
— Батя, а вы чего? — улыбается, глядя на них, младший сын Олег.
— Да вот, налима поймал, — продолжает смеяться Аким, — ох и сильный, еле держу.
— Папа, так это не налим, это мама, — Наталка сначала вроде как испугалась, но видя, что отец смеётся, тоже улыбается.
— Налим, налим, — говорит отец, не выпуская жены, — такой же сильный, аж руки у папки отрываются. И одна из рук у папки болит. Налим и пожалеть папку мог бы.
Настя, похоже, успокоилась, но Саблин знает, что это только с виду. Выпускает жену. Она тут же опять выпроваживает детей с кухни и молчит. Обиделась. Непонятно на кого. Наверное, на канцелярию полка. Но дуется на Акима, чтобы прочувствовал.
— Китель-то чистый? — спрашивает он.
— Чистый, — бурчит жена, начиная мыть кастрюлю.
На него не взглянула даже.
— Ну, пойду собираться.
— Иди уже, тебя ж цепью не удержишь, — говорит жена устало или смирившись, что ли. — Жена для тебя как наказание, бежишь из дома вечно…
Ну что за бред, Саблин морщится. Подходит к жене обнимает сзади, нюхает её волосы на затылке:
— Ну чего ты, ты ж у меня умная.
— Умная, только вот ты не к умной своей жене сбежал из госпиталя, ты к полковой канцелярии сбежал.
— Схожу, туда и обратно, и к жене сразу.
— Иди уже.
⠀⠀
В курилке канцелярии полка несколько его однополчан, он им «взял под козырёк», при фуражке был, они кивали в ответ. Ни слова никто ему не ответил.
Кивали, и всё. Это было странно, ну не странно, но не как всегда. Аким подумал, что так и должно быть. Хотя как-то неприятно всё это было. Словно иглой его кололи. Вроде кивают, а сами вроде одолжение делают. Ну да ладно, он потерпит, авось не гордый. Казаки ещё может не поняли, что всё произошедшее там, в болоте, на антенне — это обстоятельства. Пусть так и будет. Пока. Пусть до конца следствия встречают его с холодом. А как Щавель и Волков следствие закончат, всё изменится. Он в этом был уверен. Они вроде казаки толковые. Разберутся.
Он прошёл к дежурному. Прапорщик Мурзиков был неофициален, сосед всё-таки. Пожал Саблину руку. И сказал:
— Иди, ждёт тебя, — и кивнул на дверь в кабинет, где сидел полковой писарь. Писарем был Андрей Головин. Брат Ивана Головина, что был головой рейда.
«Хорошо, что Ивана убил Татаринов, а не я, — подумал Саблин, толкая дверь, — жаль, что я тело его не привёз».
— Дозвольте войти?
— Входите, — сухо сказал Головин, мельком взглянув на вошедшего. — Садитесь.
Саблин снял фуражку, сел.
Старший полковой писарь положил перед ним бумагу и опять сухо произнёс:
— Поздравляю с присвоением очередного звания.
Саблин не поверил услышанному, но переспрашивать не стал, несколько секунд смотрел удивлённо на писаря, а потом стал читать бумагу.
Приказ, от такого-то числа, такого-то года. За доброе отношение к воинскому делу и за выслугу лет, после семи призывов безупречной службы присвоить очередное звание урядника, казаку четвёртого взвода второй сотни Саблину Акиму Андреевичу.
Печать полка, подпись полковника.
Посидел малость, подумал, не поверил. Ещё раз прочитал.
— Поздравляю, — повторил писарь, как будто подгонял его.
Бумагу с приказом пододвинул Саблину. Забирай. Но не встал, руку жать не принялся. Вроде как и разговор закончил.
Аким приказ взял. Сложил бережно, в нагрудный карман кителя положил. Встал, попрощался, вышел. Никто его не поздравлял, казаки в курилке только глянули, и всё. Вот такой вот праздник.
Но как бы там не было, а для него это был праздник. Домой не хотелось. Жена разве сможет эту его радость оценить. Нет, не поймёт она, что для казака значат эти слова:
«За доброе отношение к воинскому делу, и за выслугу лет после семи призывов безупречной службы…», — жена не поймёт, что это значит. Она же не видела, как он вставал под пули, прикрывшись хлипким щитом, чтобы подойти к противнику на выстрел дробовика, на бросок гранаты. Как молитву повторяя на каждом шагу, мантру, что запомнил ещё в учебке: «Одна пуля щит и броню одновременно не пробивает. Одна пуля щит и броню одновременно не пробивает. Одна пуля щит и броню одновременно не пробивает».
Разве жена это видела? Нет. А ему так хотелось, что бы с ним сейчас был хоть кто-то из тех, кто знал, как даются эти звания. Ему нужно было признание мужичин, казаков, воинов, а не признание жены. Для детей и жены он и так самый лучший казак в станице.
Но Юрка Червоненко в это время плавал в биованне, в коме, выращивал себе новое лёгкое. Можно было, конечно, позвать казаков из его взвода, но он думал, что они могут не пойти. Естественно, во взводе он пользовался уважением, но то было до рейда. До того злополучного рейда. А сейчас Бог знает, как воспримут его повышение казаки из его взвода. Савченко, да, можно было позвать его. Но это было опять не то. Казаки увидят, так скажут, что звание он с куркулём-промысловиком обмывает, а не с братами-казаками.
В общем, постеснялся он приглашать кого-либо. Но отпраздновать — решил. Хоть самую малость. Хотелось ему, он не так уж и много праздновал в своей жизни. В болоте да на войне разве праздники?
Сел на квадроцикл, секунду думал. Где казаку можно немного попраздновать. Место в станице только одно — чайная. Туда и поехал.
Утро, чайная пустая. Казаков мало совсем, да и не казаков приезжих тоже. Нормальный люд на рыбалке. Или в поле.
Саблин здоровался с теми казаками, что тут были, они кивали в ответ, но едва. Видно, все наслышаны про его дело. Так это ж станица, тут по-другому и быть не может.
Он снял фуражку, сел за пустой стол. К нему тотчас подошла маленькая китаянка, юбка короткая, ноги тонкие под ней. Говорит плохо. Но улыбается. Он подумал, что даст ей на чай. Немного, но даст. Заказал у неё рюмку кукурузной водки и лепёшку с курицей и острым соусом. Ну, небогатый стол, конечно, небогатый, но ему на учёбу сына да на лодку надо деньги искать, не до пиров ему.
Сидит, волосы приглаживает здоровой рукой. Ждёт, когда официантка ему заказ принесёт. И видит, что Юнь, главная здесь в чайной, она за прилавком стоит, все деньги через неё ходят, с официанткой поговорила, на него посмотрела и улыбнулась ему. И вдруг случается удивительное. Эта самая Юнь выходит из-за прилавка и идёт к нему. Она для китаянки высока. Носит узкие брюки, идеально чиста и причёсана. Волосы стянуты в замысловатый кокон на затылке. Такое нечасто случается, чтобы она из-за прилавка выходила, и главное — сама несёт на подносе рюмку водки. А они даже и не разговаривали никогда, здоровались только. Она подошла, подошла рюмку на стол, а все, кто был в чайной, смотрят удивлённо. Чего это баба вытворяет? А Юнь говорит Саблину на хорошем русском:
— Здравствуйте, Аким. Вы у нас гость нечастый, а по утрам и вовсе никогда не приходили, может, случилось у вас что-нибудь?
И голос у неё мелодичный, чистый. И улыбается она ему. Поставила рюмку, поднос под мышку взяла и стоит, не уходит. Ждёт ответа. А он что-то заволновался. Не каждый день с ним женщины вот так заговаривают. Да ещё такие. Сидит, оглядывается. Ловит удивлённые взгляды посетителей и смущается. А она всё стоит. Стоит и стоит, не уходит. Тогда он лезет в карман, достаёт оттуда приказ о присвоении звания, протягивает ей. Читай, мол. Зачем он это делает, Бог его знает.
Она берёт бумагу. Читает. Поднимает на него глаза на секунду, опять читает. Потом молча кладёт бумагу на стол, идёт за свой прилавок, что-то делает там и выходит из-за него, неся на подносе ещё три рюмки. Возвращается к столу Саблина и вдруг… Садится к нему за стол. Составляя рюмки с подноса.
«Ну всё, — сам себе говорит Саблин, — конец».
То, что она подошла к его столу — ещё полбеды, могло и пронести, а теперь точно не отвертеться. Теперь кто-нибудь из присутствующих казаков сбрехнёт своей жене, что Юнь к нему за стол садилась, и всё, понесётся трёп по станице. И неминуемо долетит до Насти. Неминуемо! А Юнь берёт рюмку и говорит громко, так, что пол чайной слышит:
— Ну, выпьем за звание, урядник!
Саблин машинально берёт рюмку, Юнь сама с ним чокается. И они выпивают. Все, кто был в чайной, даже официантки, все смотрят на них.
Она ставит пустую рюмку на стол и говорит опять громко:
— Вам, урядник, угощение за счёт заведения.
Она так смешно говорит слово «урядник», это её «р» очень странное. Он двойное какое-то. Или даже тройное, да ещё и мягкое.
Он тоже ставит рюмку на стол и понимает, что ещё не ответил ей ни разу, и говорит, неся чушь от волнения:
— Да к чему это, я ж не за этим… Я ж заплатить могу…
И тут она начинает смеяться, и смеётся над ним.
Она очень красивая. Может, и не очень молодая. Но очень красивая. Кожа не белая, с жёлтым оттенком, глаза карие, да не такие как у местных казачек, от носа углами вверх разлетаются, раскосые.
А тут ещё Саблин вспоминает то, что Юрка сказал ему про неё, ночью на заимке у деда Сергея. Про её согласие. Он не знал, не врал ли Юра ему. Может, и врал, с Юрки станется. Но тогда почему она сама подошла к нему, раньше ведь не подходила. Аким чувствует, как краснеет от этих мыслей, краснеет и шеей и ушами и щеками. Краснеет так, что дыхание схватывает, а она замечает, смеяться перестаёт и спрашивает:
— А чего это ты, урядник, покраснел так?
Саблин и говорит с трудом, через спазм в горле:
— Что-то водка крепкая, а я не завтракал сегодня.
Щупает себе горло.
Юнь снова улыбается, делает вид, что верит, и берет вторую рюмку со стола:
— Сейчас тебе закуску принесут. А Юра, дружок твой где? В госпитале ещё?
Тут Аким ещё больше покраснел, вспомнила про Юрку, значит не врал он. Значит, и вправду с ней говорил. Горло у него сдавило, едва дышит и отвечает ей, сипит:
— В госпитале он, не скоро выйдет. Лёгкое у него навылет пробито, врачи говорили, что в лохмотья разорвало, новое ему растят.
— Ну ладно, здоровья ему, — говорит Юнь. Она поднимает рюмку, снова тянет её чокаться. — Давай выпьем, господин урядник, да пойду я, а то больно злы местные казачки насчёт своих казаков.
«Злы — не то слово, — думает Аким, радуясь, что эта красивая женщина собирается уйти к себе за стойку. — Мне и то, что ты села за стол мой, боюсь, ещё аукнется».
Они выпивают на глазах ещё более удивлённых посетителей. Юнь встаёт и уходит к себе, забирая поднос со стола, а официантка уже несёт ему большую лепёшку с курицей и острым соусом. И ещё со всякой всячиной. Ох, как он стал есть её то ли спьяну, то ли оттого, что не завтракал. Необыкновенно вкусная вещь, едва китель себе не заляпал. А когда поднимал глаза от лепёшки, так видел либо удивлённые взгляды посетителей, либо странный взгляд красавицы Юнь. И вправду странный взгляд, может, и не врал про неё Юрка.
И денег она с него не взяла.
⠀⠀
— Ну, чего так долго, — сразу начала Настя.
Аким раздевался и не отвечал сразу. Она подошла, стала помогать ему. И женским своим нюхом сразу всё учуяла:
— О, да ты никак принял?
Аким всё равно не говорил, КХЗ снял, китель снимает.
— Да чего ж ты молчишь-то, где был, говорю? — не отстаёт жена.
Он тогда лезет в карман, достаёт приказ. Даёт ей небрежно, сам идёт на кухню. А она так и осталась в прихожей, стоит, читает приказ. А он садится за стол, закуривает. Ждёт.
Настя пришла, подошла к нему, положила бумагу на стол и обняла.
И стоит, не отпускает. Спрашивает:
— В чайной был?
— Был.
— Нет, ты не думай, я не против, чтобы ты с казаками выпил, вон дело какое.
Саблин не говорит, что ни один из казаков с ним пить не пришёл, даже не поздравил, а пил он с китаянкой Юнь.
— Звание, — продолжает Настя. — Я знаю, как для тебя оно важно, тем более сейчас. Я ж всё вижу.
— Чего это ты видишь? — спрашивает Саблин, чуть удивляясь.
— Да вижу, как к нам относиться стали после этого рейда проклятущего.
— И как?
— Да так: в магазин зайду, раньше бабы со мной наперебой говорили, а сейчас кивнут головой и морды воротят, как от блудной какой. А если спросишь что, так отвечают едва через губу переплёвывают. Одолжение делают.
— И давно это так? — спрашивает, мрачнея, Саблин и безжалостно давит недокуренную сигарету в пепельнице.
— Так после похорон, как казаков схоронили, так и началось, — отвечает жена, и опять её начинает разъедать яд её бабий, — говорила я тебе — не езди в этот рейд, не езди, да тебя разве отговоришь.
И так это Саблина задело, что отодвинул жену от себя.
— Чего ты? — удивилась она.
И Акиму захотелось объяснить, вроде как оправдаться.
— Зараза, которую я в болоте убил, не одна была, понимаешь, — он глянул на жену, — их в болоте три было, они на болоте кучу народа извели.
— Откуда ты знаешь? — сразу испугалась Настя.
— Знаю, — отвечает Аким мрачно, — сказали мне. Я один, кто эту тварь видел, один, кто её смог убить.
— Откуда знаешь? — не отстаёт жена.
— Учёные ко мне приходили в больницу. Из города приехали.
— Я видела их, грузовик у них не такой, как у наших. Баба среди них была городская, — в голосе Насти опять нотки недовольства и страха.
— Наверное.
— И что, они тебя сманивают в болото? Этих жаб болотных ловить? — продолжает жена. И женским своим умом додумывает: — Может, за это тебе звание повысили?
Саблин пожимает плачами:
— Не знаю, за что мне повысили звание.
— А в болото тебя звали? — злиться Жена.
— Просили проводить на место, где её встретил.
— И что, ты согласился? — насторожённо спрашивает Настя.
— Они лодку обещали и пять рублей денег.
— И ты согласился? — уже без тени сомнения спрашивает она.
— Нет пока.
— Никуда не пойдёшь, — она даже тон не выбирает, приказной, на грани истерики, — скажи им, что никуда не пойдёшь.
— А лодку мне где брать? На чём за рыбой пойду?
— На чём хочешь, — она уже дурковать начала, схватила тряпку, трёт чистый стол, бесится, — у Юрки своего возьми, он всё одно за рыбой не ходит.
Можно, конечно, и у Юрки взять, да разве такое дело по душе ему. Ну как рыбаку без лодки.
— Скажи им, — чуть не орёт жена, — что никуда не пойдёшь.
Саблин зол на жену, считает её дурой, но родной дурой, своей.
Он, не вставая со стула, хватает её за руку, тянет к себе, прижимает, гладит по спине, по крепкому заду и говорит, успокаивает:
— Ну чего ты, казачка, ведь знала за кого шла.
Она тоже обнимает его, грудью прижимается к его лицу. Крепко, она у него сильная. А он продолжает:
— А у пластуна вся жизнь либо война, либо болото. Другой-то жизни у меня нет.
Она молчит, ещё сильнее к нему прижимается.
— Придётся ехать с ними, сына-то будем на учёбу определять?
— Будем, — тихо говорит Настя, — а по-другому никак, что ли?
— Ну, а как ещё? Можно на промысел, конечно, сходить. За кордоны, на юг.
— Нет, — сразу отрезала жена, — лучше с учёными в болото.
«Ну вот и договорился», — думает Саблин, и, хлопая жену по заду, говорит:
— Давай-ка налей, что ли, уряднику.
Настя лезет в шкаф за водкой, но что-то невесёлая она.
Саблин достаёт телефон, выключает его. Кладёт показательно на стол, чтобы она видела. Весь день он будет с женой дома.
Весь день, и пусть хоть сто вызовов будет на дисплее, даже не взглянет на него.
Проснулся как обычно — в два. Без будильника. Всю жизнь вставал в это время, зачем будильник. И вспомнил, что лодки-то нет у него, в болото идти не на чем. Полежал, подождал, прислушался. Что-то странное там, на улице, на крыше творится, непривычный звук снаружи не смолкает. Он сел на кровати, и сразу просыпается жена, словно даже во сне его стережёт. Голову от подушки оторвала и сразу начала:
— Ты чего, куда?
— Да спи ты, никуда.
— Чего вскочил, обещал не ходить сегодня в болото. Тебе и не на чем.
— Да спи ты, ради Бога, что ж это такое, — с раздражением говорит Саблин, вставая с кровати. — Что ж за баба такая мне досталась.
Жена затихает, укладывается, но спать не собирается. Он идёт через веранду, отворяет дверь на двор. И замирает от приятной неожиданности. Ему стало ясно, что это за звук он слышал. Через дверь на него пахнуло прохладой и влагаю. На улице темень непроглядная, но хорошо, очень хорошо, не больше двадцати пяти, и идёт дождь. Шум дождя такой непривычный, похож на шелест тростника, что в болоте качает ветер. И на весь двор от дворовой лампы большой отблеск: весь двор — одна сплошная лужа.
Это удивительно. Он глянул на небо, а там чернота: ни одной звезды. Ни одной. И луны словно не бывало.
Подивился Аким таким чудным вещам и пошёл в кровать, жену обрадовать. Всё равно в болоте вода в дождь мутная, рыба в такой воде не берёт. Даже если лодка есть.
Утром в доме суета, почти праздник: отец дома. Непривычно такое, даже странно. Да ещё небывалый дождь, свиньи и куры во дворе не верят в своё счастье. Куры бегают по лужам, а свиньи валяются в воде. В общем, много всего удивительного, а мама печёт детям пышки сладкие к завтраку, яичницу жарит. Так, наверное, сам войсковой атаман завтракает. Это мама отца балует. Дети в предвкушении пиршества. Младшая Наталка с колен отца не слезает. И взрослые тоже рады пообщаться с отцом. И жена довольна. Не нарадуется, глядя на Акима. Муж за всё утро никуда не собирался. Даже телефон в руки не брал.
Но так хорошо долго не бывает. Настя в лице поменялась, когда услышала звонок. Так в дверь с улицы звонили. Аким тоже слышал, но даже не пошевелился. Дверь пошла открывать старшая дочь, Антонина, пришла как всегда серьёзная:
— Папа, там вестовой из полка прибыл. Тебя спрашивает.
Жена бросила ложку недомытую в раковину, раздражённо глянула на него, губы поджала, как всегда. Ну, а он-то тут причём, не сам же он в полк ходил.
Саблин встал, пошёл к выходу. Малознакомый вестовой поздоровался и сказал:
— Дежурный вам, — он звал его на «вы», — дозвонится не мог, господин урядник, он просил меня передать, что в восемь вас будет есаул Бахарев ждать.
— Принято, — сказал Аким и пожал вестовому руку.
— Ну, — спросила Настя, когда он вернулся, — чего им?
Саблин сел за стол, глянул в коммуникатор: там двадцать один пропущенный звонок. Со вчерашнего дня ему телефон разбивали. Номера разные, незнакомые. Он стал себе еду накладывать. Времени теперь у него не было разносолы ждать. Когда тебя замком полка дожидается, тянуть не принято.
— В полк зовут? — спросила жена устало.
— Зовут.
Большего он ей говорить не хотел, да и не мог, сам не знал, зачем его зовут.
Бахарев усадил его за стол, перед этим руку пожал, казак он был простой, несмотря на то, что заместитель командира полка. Сел напротив и мяться стал, как будто слова искал для неприятного разговора.
— Слушай, Саблин, тут так вышло, что тебе звание присвоили…
Он говорил это так, как будто присвоили звание по ошибке, Аким насупился от первых его слов. Есаул продолжал:
— Я вчера пришёл, а приказ уже и полковником подписан, и начштаба Никитин тоже подписал. Я тебе честно скажу, я после этого вашего рейда, я бы повременил с этим, — он опять помолчал, а Саблин смотрел на него исподлобья и не мог понять, чего есаул от него хочет.
— Я с твоим сотником поговорил, он мне говорит, что более достойных бойцов в его сотне нет, да может так оно и есть. Но понимаешь… — Бахарев морщится словно от невкусного чего то, — не вовремя всё это сейчас. Не ко времени.
— Ну что ж, — говорит Аким, — раз так, то отменяйте приказ. Авось не в первый раз, в третий уже…
— Да причём тут «отменяйте», — снова морщится есаул, — просто среди казаков стали говорить, что звание тебе дали, когда траур по убитым тобою однополчанам ещё не прошёл.
— Мне звание не давали, мне его присвоили, — холодно говорит Аким. — И в приказе сказано «за безупречную службу».
— Да, да, да, — есаул даже руки поднял, словно сдавался, — так всё, так. Но казаки хуже баб стали, языками треплют, как помелом машут. Вот если бы дождались окончания следствия и тогда всем бы рты заткнул.
— И что ж теперь делать? — Аким даже не знал, что и сказать.
— Как твой бок, как рука? — вдруг спросил Бахарев.
Тут Аким и пожалел, что не остался в госпитале. Но делать было нечего, и он сказал:
— Да нормально.
Для наглядности пошевелил пальцами.
— Это хорошо… Слушай, Саблин, вот, что я тебе скажу, чтобы поунять весь этот трёп, ты давай, запишись завтра в сводную сотню охотником, добровольцем запишись. Запишешься туда урядником, после уже никто болтать не будет.
— Так мне ж через восемь месяцев только в призыв! — говорит Саблин, уже всерьёз жалея, что выписался раньше времени.
— Да нет, — есаул махнул рукой, — какой призыв, сотню собираем в помощь двум степным станицам. Понимаешь, таких дождей старики отродясь не видали, вся степь в болото превращается, сплошная вода. Две станицы: Карпинская и Нагаево, знаешь, где они?
— Нет, — отвечает Саблин, он и вправду не знал.
— Двести двадцать вёрст от нас на юго-восток, к Енисею, там ложбина, станицы в ложбине стоят, так всю ложбину водой заливает, эвакуировать их нужно, просили помощь. Сами не справляются, и транспорта у них мало, и людей. А дома и хозяйство бросать не хочется людям, сам понимаешь. Вот мы решили послать сводную сотню. Помочь погрузиться да на сухой всё перевезти. Ну, вот и собираем охотников.
Саблин молчит, он даже думать не хочет, как об этом жене сказать.
— Сходи, Аким, — просит Бахарев, — делов-то на три дня. Ну, может, на четыре. А злые языки прищемишь.
— Ну, что ж, схожу, авось работа не велика, но вы с женой моей поговорите, — произносит Саблин с надеждой. — Скажите ей, что это приказ.
— Не-не-не, — есаул опять поднял руки, — вот это уж — нет, брат, лучше не ходи тогда. Я с вашими бабами говорить не буду, желания никакого нет, я на похоронах недавно наговорился. Они ж у вас одна злее другой, не бабы, а сколопендры степные, вам я и приказать могу, и попросить, а с бабами вашими что? Попрошу — она меня пошлёт, а прикажу, так пошлёт ещё дальше. Нет-нет. Это ты сам давай, сам.
Аким опустил лицо, поглядел на свои руки. Не знал он, что делать, но понимал: есаул прав. Нужно ехать и помогать степнякам.
— Ну, что? Едешь? — не давал ему раздумывать Бахарев.
И прав был, чего сидеть-высиживать. И Саблин сказал:
— Поеду.
Ну, а что сказать жене, он придумает. Да и придумывать тут нечего.
Он казак, она казачка. Его дело — рейды да войны, её дело — дом и ожидание.
На улицу вышел — опять стоял, удивлялся: дождь не унимался — мелкий, но капал и капал. Он респиратор не стал надевать и очки не стал, сел на мокрое сидение квадроцикла, и тут же на него упало что-то, залетело под капюшон, он вздрогнул, а это, залетевшее под капюшон, ещё стало там биться, шевелиться. Быстро скинув капюшон, он брезгливо трясёт головой, стряхивает с шеи небольшую саранчу.
— Фу ты, зараза, — говорит он, глядя, как насекомое бьётся в луже, — напугала.
Она ведь не только противная, она и кусается ещё.
Он включает двигатель, и тут ещё одна небольшая саранча падает на «приборку» квадроцикла.
Ну, такое уже бывало, помнились годы, когда саранча засыпала землю, но в те годы не было такого дождя. Он дал «газа» и поехал к дому, старясь не заезжать в большие лужи, чтобы не валить аккумулятор.
Он был на своей улице, уже недалеко от дома, когда увидал у своего забора новый армейский грузовик. Правыми колёсами тот заехал на возвышенность, левые колёса стояли в лужах, половину дороги перегородил. Но вот, что удивило его, так это то, что на грузовике не было ни одного знака. Ни номера части, ни даже эмблемы рода войск. Аким аккуратно, через лужи в колеях объехал его. Остановился. И сразу из кабины вылез военный, судя по шлему, офицер. Он пошёл к Саблину, подошёл, отдал честь, протянул руку для рукопожатия и сказал:
— Лейтенант Морозов.
Ему о шлем бьётся саранча. Отлетает, падает на землю, мужчины смотрят, как она пытается перевернуться на земле, встать и снова прыгнуть. Лейтенант давит её ботинком.
— Саблин, — Аким пожал незнакомцу руку.
— Урядник Саблин? — уточнил лейтенант.
— Да. Урядник Саблин, — вспомнил Аким.
— Панова вам звонила двенадцать раз, ваш коммутатор не отвечает. Она меня прислала.
— Настырная, — отвечает Аким, — я после госпиталя отдыхал.
— Да, настырная, — Морозов усмехается, — она сказала, что вы готовы будете с нами по болоту покататься, как выйдете из госпиталя. Готовы?
Аким не ответил сразу и лейтенант продолжил:
— Если сегодня лодку купим, мотор купим, завтра поутру можем уже пойти. Нужно лодку побольше, чтобы шесть человек влезло, знаете, где такую купить?
— На шесть человек вы лодку не купите… — начал Саблин.
Но лейтенант его перебил:
— Урядник, давайте на «ты».
— По уставу, вроде как, не положено, — произнёс Саблин с сомнением.
Да и не хотел он заводить с этим лейтенантом большой дружбы.
Странный это был лейтенант. Вот у Акима на левой стороне пыльника, на груди, буквы и цифры: 2ПКП2с4 в. Под ними скрещенные топоры и лепесток пламени между топорами. Вот с ним всё ясно.
Второй Пластунский Казачий Полк, вторая сотня, четвёртый взвод.
Топоры с пламенем обозначают принадлежность к штурмовой группе. А у лейтенанта ничего нет, ни единой буквы. Да и шлем у него не такой, как у обычных офицеров, и пыльник другой. И оружие, вроде как, «Т-20-10», но какая-то неизвестная Саблину модификация.
— Ничего, мы не на войне, можем обойтись и без устава, — говорит лейтенант вполне дружелюбно.
— Ну, раз так, то конечно…
— Тогда давай лодку искать на шестерых, Панова не успокоится, я её давно знаю.
— Да не бывает лодок на шестерых, — задумчиво говорит Аким, — да и не смогу я завтра выйти. Завтра я со сводной ротой на юг ухожу.
— Как так, — искренне удивляется Морозов. — Ты же, я так понял, с Пановой договорился.
— Ни о чем я с ней не договаривался. Она просила, но я-то согласия не давал.
Лейтенант смотрит на него пристально, и теперь уже не очень дружелюбно.
Он явно не ожидал отказа. Ждёт объяснений.
— Нужно казачьи станицы эвакуировать. Их водой заливает, — говорит Саблин. — Я только что обещал есаулу, что пойду. Через пять дней вернусь, тогда и пойдём.
На плечо лейтенанта опять падает саранча, на этот раз она зацепилась за мокрый пыльник, лейтенант глянул на насекомое и смахнул его на землю.
— Да и лодку на шесть человек тебе не найти, лейтенант, её делать придётся на заказ, — продолжает Аким как можно дружелюбнее. — Найди мастерские Скрябина, на восток по этой улице и на север по берегу. Большой ангар. Там за три дня тебе её сварят. Мотор на неё…
— Погоди ты с мотором, — прерывает его лейтенант, — так ты что, не пойдёшь завтра?
— Я ж говорю, завтра я ухожу со сводной сотней, эвакуировать станицы на юге.
— Какие ещё станицы? — не понимает Морозов.
— Принято у казаков так, если одна станица в беде, другие ей на помощь приходят, даже если это степняки, ну степные казаки. А у вас в городе разве не так?
Морозов ему отвечать не собирается, тянет из кармана коммутатор, кстати, незнакомой конструкции, такой Аким ещё не видел и уже через несколько секунд начинает говорить, а Саблин его хлопает по плечу, как старого приятеля, садится на квадроцикл и разворачивается к своим воротам.
Ещё не успел он въехать на свой двор, как в его кармане завибрировал телефон. Трепыхался настойчиво, долго не сдавался. Но он не собирался его брать. Поставил квадроцикл под навес, пошёл с женой разговаривать. А Пановой и Морозову он уже всё сказал, и добавить ему было нечего. А по его двору, из лужи в лужу прыгали десятки мокрых насекомых. И за ними в радостном возбуждении бегали мокрые куры. Хватали их, расклёвывали на части и, закинув голову, проглатывали с явным удовольствием.
Да, придётся заливать его участки инсектицидом.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
Едва уселись, чтобы дух перевести после долгого бега, воду достали, как приехал сотник Короткович. Спрыгнул с БТР-а, летит к казакам так, что все сервомоторы пищат. Даже в темноте ясно, что злой, как чёрт.
Казаки встают, строятся.
— Прапорщик! — орёт сотник.
— Здесь, господин сотник, — вперёд выходит комвзвода Михеенко.
— Причина отступления! Почему отошли с исходных?
— Вывел взвод из-под удара артиллерией противника.
Михеенко даже рукой указал себе за спину, там вдалеке, на юге, всё ещё били тяжёлые снаряды, перекапывая овраг.
— Это еще по нам молотят, — продолжает прапорщик.
Тут подъехал ещё подсотенный Колышев. Тоже встал в стойку рядом с Коротковичем, и с этакой издёвочкой интересуется:
— И как далеко вы собираетесь выводить вверенный вам взвод из-под обстрела? До родной станицы надеетесь довести?
— Никак нет, — невесело отвечает прапорщик.
— Задание выполнили? — не унимается сотник.
— Уничтожили три турели, — оживился Михеенко. — И отступили из-за высокой плотности огня.
— Две турели, — говорит, вернее, орёт Короткович.
— Три, — не соглашается Михеенко.
— Две, — снова вступает подсотенный, — одна турель была макетом, даже этого вы не знаете, прапорщик.
Михеенко молчит.
— А почему так долго шли, — не успокаивается сотник, — где прохлаждались?
— Никак нет, не прохлаждались, по ходу движения обезвредили двадцать две мины и шесть фугасов, — говорит Михеенко, уже и сам тон повышая. — Весь овраг — сплошные мины.
Конечно, обидно взводу такое слышать. «Прохлаждались!» За время такого «прохлаждения» двух бойцов потеряли да две турели сожгли, даже если подсотник Колышев прав.
— Возвращайтесь на исходные, — уже понижая тон, говорит Корткович. — Немедленно!
— Разрешите обратиться, господин сотник, — влезает в разговор Теренчук.
— Говорите, — разрешает сотник.
— Мы вернулись, потому что миной пусковой стол разбило. За столом пришли.
Врёт.
— И ни одной гранаты не осталось, — без разрешения добавляет Хайруллин. — Все постреляли. И что нам в овраге без гранат и стола делать?
— Хайруллин, — тут же ощетинился Колышев, — устав читали? Помните раздел про разговоры в строю?
— Так точно, — отвечает Тимофей Хайруллин.
Замолкает.
— Товарищ подсотенный, — официально произносит сотник, — выдайте взводу новый пусковой стол и гранаты и проследите, чтобы они незамедлительно вернулись на исходные позиции, скоро начнётся вторая атака. До начала атаки взвод должен быть на месте.
— Будет исполнено, товарищ сотник, — отвечает Колышев.
Сотник залазит на БТР и уезжает, а недовольный подсотенный берёт несколько казаков и едет с ним получать новый стол и боекомплект.
Саблин едет среди них. Бойцы штурмовой группы понесут гранаты.
Как всегда. Не привыкать. Ну, так хоть покурить на броне успеет, прежде чем набросают ему в рюкзак тяжеленного железа.
Утро. Наверное, три часа. Аким чувствует запах. Встаёт, идёт на кухню, а там уже во всю хлопочет жена. Жарит курицу. Муж опять куда-то уходит по своим мужским делам. А ей только и остаётся, что ждать, да дом вести. Так пусть уж хорошей еды возьмёт, не консервы ему там есть.
Саблин обнял жену. Она и довольна. Хотя нет, не довольна, делает только вид. А в глазах тоска, смотрит на него и смотрит исподтишка, украдкой, опять дура прощается. От этого, от таких взглядов тяжелее всего. Он ей улыбается, гладит по голове, как маленькую.
Настя снимает с плиты кастрюлю с яйцами. Сварила на целый взвод. Тут же пекутся пышки. Всё мужу любимому. Аким идёт мыться, собираться. А она опять ему в спину глянула. Лучше бы злилась, бесилась. Но молчит жена. Не узнаёт он её.
Когда уходил, вцепилась в пыльник, не отпускала. Он ни шлем, ни капюшон не одевал специально, чтобы обнять могла, она и держала его. Он ей про саранчу, а Настя в глаза ему заглядывает, он про кукурузу, про инсектицид, а ей на кукурузу наплевать, по щеке его гладит. По свежему шраму на подбородке, что из последнего рейда привёз, пальцем водит. Ну что за баба, слава Богу, что слёзы не потекли. Сдержалась. Хорошо, что старшая дочь встала, тоже вышла на порог с отцом проститься, а то бы жену от себя не оторвал. Настя уже готова была зарыдать, да Антонина, дочь, сказала:
— Мам, терпи, казачки не рыдают.
Жена и поджала губы, молодец, не зарыдала, а то и Саблину стало бы тошно.
Как он всё это не любил. Еле вырвался от женщин своих. Лучше бы спали. Так уходить было бы проще.
У канцелярии полка сутолока. Сводную сотню собирали станицы эвакуировать на пару или чуть больше дней, а бабы пришли прощаться, словно на призыв, на целый год казаков провожали. А где бабы, там слёзы прощания, толпа. Да ещё и грязь от дождя, такая грязь, какой Саблин отродясь не видал. А помимо того, что уже выпало, так ещё капает и капает с неба вода. Удивительно много воды. А с ней и саранча сыпется.
Аким своим настрого запретил ходить провожать. Делом лучше дома пусть занимаются. А не от бабьей дури ходят руками махать, слезами давиться, да целовать, словно покойника в последний раз. Хорошо, что его женщины не пришли.
— Саблин, Саблин, — кричит кто-то знакомый, Аким оборачивается и видит Сашку Каштенкова. — Тебя к какому взводу приписали?
— В первый, — орёт ему Аким, сам он на крыльце стоит, — к прапорщику Мурашко.
— Я тоже к нему запишусь, — кричит Саша и уходит.
Аким ему кивает мол, давай, правильно.
Вроде и пустяк, но Аким очень рад, это пулемётчик из его родного четвёртого взвода. Он, кажется, один из его взвода тут. И вроде морду не воротит, сам окликнул его. Ну, будет с кем поговорить.
Хотя из Саблин ещё тот говорун. Но всё равно он рад Каштенкову.
Саша — казак добрый и пулемётчик неплохой, первый номер.
Пришёл первый грузовик грузиться, на крыльцо вышел прапорщик Мурашко. Взрослый уже человек, седой:
— Так, кто в моём взводе, в первом, грузимся, едем в арсенал брать оружие.
— Какое ещё оружие, — звонко кричит незнакомая молодая казачка, да так громко, что все на неё обернулись, — говорили, что на эвакуацию казаков собираете!
Мурашко морщится. Не охота прапорщику с ней объясняться, да все притихли, все на него смотрят — приходится.
— Глупая ты женщина, — говорит прапорщик с усмешкой, — как же казаку без оружия. Разве ж можно?
Она виснет на локте молодого казака, тот ей что-то шепчет, одёрнуть видно хочет, но бабёнка его не слушает:
— Так они все с оружием, за каким ещё оружием ехать собрались?
Честно говоря, бабёнка-то была права. И вопрос задавала правильный. Личное оружие казаки с собой по домам разбирают. Все и сейчас пришли с оружием. Большинство с винтовками «Т-20-10», кое-кто, как Саблин, с «барсуком», шестнадцатимиллиметровым армейским дробовиком, а есть и снайпера с коробами, где они хранят свои драгоценные «СВС-ы».
У Акима, да и у других казаков, оружие всегда при себе: и двести патронов, и весь комплект мин и гранат. Всё по уставу. Тем не менее, в арсенал заехать прапорщик хочет.
А раз в арсенал ехать собрались, значит, «стрелковкой» не отделаться. Значит «тяжёлое» брать собрались.
— Вот какая, а! — говорит прапорщик, видя, что его все слушают. — Красивая, да ещё и умная. Всё видит, всё понимает. Ладно, объясню тебе.
— Да уж объясните, — задорно кричит молодка.
— Во всяком пластунском взводе, должен быть пулемёт и гранатомёт, понимаешь, так по уставу положено. Иначе, что это за пластуны. Мы ж не степняки какие, мы люди основательные. Вот возьмём сейчас в арсенале все, что положено, и поедем. Потому как без хорошего оружия мы никакая не боевая единица, а невесть что. Понимаешь? А пригодится оно нам — не пригодится, Бог его знает, дело десятое, но быть у нас оно должно! — прапорщик для важности поднимает палец кверху. — Всегда! Таков порядок.
— Ой, ну объяснили всё, успокоили, — кричит ему молодая казачка.
Все смеются. Аким тоже улыбается.
— Первый взвод, грузимся, — кричит шофёр грузовика, — давайте, казаки, а то торопят меня.
Первый взвод лезет в кузов, Саблин залезает последним, ждёт Сашку, а того всё нет. Аким подумал, что Каштенков поедет в другом грузовике, и когда борт уже хотели закрыть, он появляется. Закидывает рюкзак, винтовку и протягивает руку. Саблин и другие казаки втягивают его в машину. Только уселся и заговорил обиженно:
— Вот, Шилас, — один из полковых писарей, — падлюка, не хотел меня в первый взвод записывать, говорит «комплект», я ему говорю: «Чего ты, мы ж не в призыв идём, на эвакуацию». А он ни в какую, морда протокольная, уже и по добру его просил, и по плохому говорил ему, едва не до драки. Хорошо, что есаул вышел, сказал ему пару ласковых, тогда он согласился.
Казаки понятливо кивают, никто писарей не любит, а Сашка достаёт сигарету, закуривает.
— Хорошо, что ты пошёл, — продолжает Каштенков, обращаясь к Акиму, — а то никого из нашего взвода нет. Непривычно как-то.
Саблин ничего не отвечает, просто не знает, что сказать, но он очень благодарен пулемётчику за такие слова. Очень.
— Ну, вот и поговорили, — смеётся Саша.
Аким согласно кивает: «Да, поговорили». И молчит дальше.
А грузовик качает на ухабах и он движется к арсеналу.
Перед арсеналом такая лужа, что хоть за лодкой беги, разъездили грузовики площадь. А в луже полно саранчи.
— Я в воду не поеду, слишком её тут много, — кричит шофёр, — залью аккумуляторы — встанем.
Казаки поворчали, неохота тяжести лишних десять метров таскать.
Но прапорщик с ним ругаться не стал, решили все так перенести.
Дождь вроде прекратился, а саранча ещё гуще посыпалась.
Пришлось из арсенала всё на себе до грузовика носить, впрочем быстро управились. А что там: двадцать два ящиков патронов, короб с пулемётом, четыре ящика патронов для него, гранатомёт и к нему четыре ящика гранат. Саблин, правда, подивился: двенадцать выстрелов — фугасы и фугасноосколочные, а один ящик — кумулятивные. Четыре выстрела кумулятивных? Зачем? Это ж броню и технику бить. Ну да ладно, может по уставу так положено.
Воду, хладоген, аккумуляторы для брони и консервы тоже быстро закинули. Закончили, и прапорщик Мурашко говорит:
— Садись казаки, приказано колонну не ждать, выходить одним. Поехали.
Все залезали в кузов, грузовик тронулся. И уже через пару минут вышел на твёрдый грунт просёлка. Хотя… это до дождей этот грунт был твёрдым.
⠀⠀
Они обычно белые, ну, не белые конечно, а с оттенками. Серые или желтоватые, всё зависимости от времени года, от времени суток, от количества органической пыли на них, от количества тли, копошащейся в пыли. И от песчаных клещей, что поедают тлю.
После летней жары, когда термометр днём не показывает меньше пятидесяти, приходит осень, начинаются дожди. И осенью степные барханы начинают «зацветать» от воды. Они промокают, тяжелеют, ветра перестают гонять их из конца в конец, и на верхушках барханов чёрным насыщенным цветом зацветает плесень. Чёрные пятна плесени окаймлены светло-зелёной полосой. И вокруг неё, сразу, как по сигналу, выбивается из-под остывающего песка степная колючка. Крепкая как ультракарбон, не сломать, не разрезать. И сразу расцветает тончайшим пухом, очень тонким и лёгким, и которого очень много. И который тут же заполняет всю степь, всё пространство, как только хоть на минуту затихает дождь.
Но не в этот раз. Дождь идёт не переставая. Мелкий, но бесконечный. Аким глядит на степь и не узнаёт её. Степь была чёрной, не верхушки барханов почернели как обычно, а все барханы полностью до оснований были черны. Только разводы на черноте зелёные. Куда ни кинь взгляд, сплошная чернота. Только белые стержни колючки густо растут пачками. Колючки много, а пуха в воздухе нет. Иногда его столько бывало, что солнца не видно было, а сейчас его нет совсем. Слишком много воды, чтобы он летал.
И поверх всего этого живой шевелящийся ковёр, шелестящий и шуршащий ковёр из противных кусачих насекомых. Из саранчи.
Она непрестанно летит и летит с юга на север. Навстречу машине. Бьётся в тент грузовика. Плавает дохлая толстым ковром в лужах. Остаётся жирным следом в грязи в колее от колёс грузовика.
Казаки сначала оживлённо говорили, обсуждали такую невидаль, потом смолкли. Молча удивлялись. И молчание это было насторожённое.
До станицы Карпинской было едва ли сто пятьдесят километров. Пять часов хода. Это если через степь, напрямки. Но в степь шофёр ехать отказался наотрез:
— Нешто не видите? Грязь же. Встанем там и помощь буем ждать сутки. Тут грязи по ось, а там и вовсе по моторы будет. Оно вам надо в грязи ковыряться?
Ковыряться и вытаскивать тяжёлый грузовик из грязи казакам не хотелось.
Прапорщику тоже, он всё видел, и нехотя согласился. Запросил по рации полк и согласовал другой маршрут.
На юг не поехали, повернули на Енисейский тракт, на восток. И чем дальше ехали, тем больше дивились. Саранчи становилось всё больше и больше. Она залетала в кузов, её приходилось сгребать и выбрасывать.
— Тент закройте, невозможно же это, — говорил кто-то с заднего ряда, видно спросонок, — кусается сволочь. Два раза уже куснула.
Закрыли тент, и те, кто не спал, смотрели на шевелившуюся степь через пластиковые окна. Аким не спал.
Машина останавливалась иногда, шофёр вылезал на капот, очищал от раздавленных насекомых стекло, матерился. Снова садился за руль и снова включал дворники.
Так и ехали, часов шесть. И только после Большого камня, у Бетонного дома повернули на юг, навстречу серому мареву, навстречу тучам из саранчи.
Вскоре им попалась машина, шла она на встречу. В ней были дети и несколько женщин. Перепуганные, усталые. Грузовику с казаками пришлось им дорогу уступать, иначе не разъехались бы в грязи.
Время ещё и четырёх не было, а темно, словно сумерки пришли. И шелест непрерывный. И тент на грузовике провисал. На крыше тысячи насекомых сидело, приходилось вставать и толкать тент снизу, чтобы сбросить, ссыпать эту заразу с машины.
Саблин уже от непрерывного покачивания в сон клонило, и тут один из казаков воскликнул:
— Гляньте, гляньте, — он указывал пальцем, — никак сколопендра!
Те из казаков, что не спали, приникли к врезкам из прозрачного пластика, что выполняли в стенках тента роль окон.
Саблин тоже, как раз по его борту это было.
— Да где? — спросил кто-то.
— Да вон же, на самом ближнем бархане красуется. На самом верху. Просто на чёрном её видно плохо.
И тут Аким увидал эту мерзость. Для степняков сколопендра — дело обычное, для болотных казаков — редкость.
Сколопендра была белой с желтизной, вернее прозрачной, цвета срезанного старого ногтя. До неё и пяти метров не было. Большая она была, не меньше метра в длину, и четверть своего тела приподняла над барханом, словно рассмотреть грузовик хотела.
И как по заказу, грузовик тут проезжал на небольшой скорости из-за огромной грязной лужи.
— А чего она задралась-то? — спросил один из казаков.
— Может саранчу ловит, — предположил другой.
— Убейте её, — сурово сказал третий, сам он был с другого борта машины, видеть сколопендру не мог, — убейте, зараза редкостная. Житья от неё в степи нету.
Просить дважды ему не пришлось, тут же тент кузова откинули, кто-то дернул затвор. Но выстрела не последовало.
— Сбежала, — сообщил тот казак, что собирался стрелять.
— Как увидите, бейте сразу, — со знанием дела продолжал казак. — Хуже этой падлы в степи нет ничего.
Саблин сам с ними никогда не встречался, он в степь ходил редко, ни к чему ему было. Но разговоры про этих существ от охотников слыхал. Да, зверь это был злой, хитрый и опасный. Одно слово — сколопендра, само слово за себя говорит. Зарывается в песок бархана, и охотится на всё, что проходит мимо. А любимой его добычей была птица дрофа. Куропаткой, крысой или гекконом тоже, конечно, не побрезгует, но это мелочи для такой большой зубастой твари. Опытные казаки говорили, что до двух метров бывает, в три ладони шириной. Дрофа большая, вкусная и мясистая, разжиревшая на саранче и клещах, все любят дроф. Степные казаки дроф выпасают, ими и питаются. Разводят их, охраняют. Птица эта плодится хорошо, корма в степи для неё навалом. Саранчи да клеща — море. А от жары у неё два слоя перьев. Птица любую жару выдерживает. Эти плотные слои перьев им от жары и от врагов помогают. Длинноногую дрофу такая пакость, как сколопендра, никогда не поймает, поэтому сколопендра выработала верный способ. Она отрастила в своём белёсом, мерзком теле страшные железы и крепкий мешок с мощными мышцами. Железы вырабатывают кислоту, а мешок её хранит, а мышцы мешка, когда надо, резко, как спазм сократившись, эту самую кислоту могут выбросить на два, а то и три метра. Кислота страшная. Точный кислотный плевок всегда смертелен. Дрофа, конечно, ещё бежит, но от неё уже белый дымок идёт, прямо на глазах кислота обугливает птице перья и кожу. Пятьдесят метров, и птица падает на бок, дёргается в судорогах, кожа её обгорает, лопается, ну а тут и сам охотник поспевает. И ладно бы дроф жрала эта сволочь, так нет же, всё равно сколопендре в кого плюнуть, лишь бы мимо её укрытия шёл. А ещё она откладывает в барханы десятки яиц каждый год. Так что когда сонный казак говорил убить эту заразу, спорить с ним вряд ли бы кто стал. Все были наслышаны.
Машину качает из стороны в сторону, траки, рассчитанные на песок и пыль, не всегда хороши в грязи и лужах. Он качается в такт с машиной, туда-сюда, чуть заваливается, когда грузовик накреняется, чтобы объехать глубокую, заполненную водой, грязью и дохлой саранчой колею. Он едва держится, чтобы не заснуть. Хотя многие казаки спят, не стесняются. Наверное заснул бы, не закричи казак, что был рядом:
— Внимание! Пеленг!
Саблин от неожиданности вздрогнул, дробовик, что стоял у него промеж колен, едва не уронил. Он сейчас возненавидел этого молодого казака, что сидел рядом с ним. Это был боец-электронщик, на груди у него висел БЭК[28] небольшой ящик с монитором. Этот ящик по уставу не отключается никогда. Антенна, торчащая у электронщика из рюкзака, ловит все электромагнитные волны. Отображая их мощность, характер, источник.
Аким с какой-то покорной яростью ждал, что скажет электронщик дальше, конечно он надеялся, что молодой казак ошибается, все в машине на это надеялись. Те, кто спал, проснулись, лица из лениво-безмятежных, стали серьёзными, напряженными, все смотрят на электронщика, и один из старых казаков спросил:
— Чего там?
— Рация НОАК!
— Где? — удивляются казаки.
— Юг. Ровно. Семь двести метров.
— Откуда здесь НОАК, — не верит старый казак. — До фронта пятьсот с лишним кэмэ.
— Что вижу, то и говорю, — отвечает молодой электронщик.
Один из знакомых Акиму казаков, Кошелев, стучит кулаком по стенке кабины:
— Взводный, китайцы на дороге.
Взводный тоже удивляется, машина встала.
Прапорщик, два старых казака, один из них урядник, и Саблин, он теперь урядник тоже, отошли в сторонку на совет, решать, что делать. Аким не придал значения тому, что его позвали, в другой раз может и погордился бы немного, но не в этот раз. Дело было серьёзным. Электронщик подтвердил: да, две рации, пеленг чёткий, работают, не скрываются даже, сигналы взаимодействующие, подвижные, движутся на север. К ним. И что тут теперь решать? Решать нечего, враг в глубоком тылу. Придётся останавливать своими силами. На помощь, пока бой не начнут, звать нельзя, только демаскируют себя. Отступать тоже нельзя, все это понимают. Решили принять бой, и как только он начнётся, выйти в эфир и предупредить своих. Вызвать подмогу. Вот и весь совет.
— Машину прячем за барханы, там, — взводный махнул рукой, — пулемёт сбоку от дороги поставим, гранатомёт под углом к головной машине противника.
— Я могу на ту сторону дороги пойти, — предложил Аким, — как пулемётчик их начнёт бить, они от машин за барханы попытаются отойти, там я их на гранаты возьму.
— Да, — согласился прапорщик, — возьми с собой двух казаков, не дайте им там окопаться.
Саблин невольно усмехнулся, есаул зараза, обещал: «Поможете с эвакуацией, погрузите, да проводите и всё». А тут вон оно как. Всё как обычно. Война.
Он ещё вспоминал слова есаула, а казаки уже тащили из машины тяжёлый короб с пусковым столом гранатомёта, снимали пулемёт и ящики с патронами для него. Начинали копать в чёрных от плесени барханах себе «точки». Места откуда будут вести огонь по дороге.
Аким пошёл к дороге, осмотрелся, достал лопатку, и из своих запасов поставил две мины на обочине. Мины поставил на «ручной» детонатор. То есть, они сработают, когда он сам нажмёт кнопку на своём мини-пульте. А так хоть прыгай на них, не взорвутся. Пока ставил, к нему пришли два малознакомых казака, нет, конечно он их знал, они вместе росли в одной станице, учились в школе вместе, служили в одном полку, но до этого дня не почти общались.
— Ну, прибыли в твоё распоряжение, урядник, — сказал один из них, садясь рядом и помогая Саблину замаскировать место, где он поставил мину. Это был опытный казак, минёр. А второй был совсем молодой, как и Аким, он был бойцом штурмовой группы.
К штурмовикам Саблин всегда испытывал симпатию.
— А щит почему не взял? — спросил у него Аким с усмешкой.
— Так сказали, что на эвакуацию едем. Думал, чего его с собой зря таскать.
Казаку с винтовкой можно залечь подальше:
— Вон к тому бархану иди, — говорил он, оглядываясь, — вот тут их гранатомётчики встретят, тут они и встанут, тебе удобно будет огонь вести и нас прикрывать. Ты, это… Сразу в бой не лезь, сиди тихонько, ты нам фланг стереги, понял? Они с машин попрыгают, залягут под них, сразу начнут место искать, куда отползти, чтобы окопаться, ты не вылазь, сиди смирно. Сначала мы их на гранаты и на картечь возьмём, а как перезаряжаться будем, ты следи, чтобы они нас не побили. И смотри, чтобы они нам гранат не накидали.
— Принято, — говорит казак и идёт к указанному бархану.
— Как звать-то? — спрашивает Аким у молодого парня.
— Карпенко, товарищ урядник.
— Ну, а ты со мной, Карпенко, — сказал Саблин.
— Есть, с вами.
Они нашли удобный невысокий бархан, легли. Через открытое забрало шлема было видно, как насупился молодой казак. Серьёзен. Гранаты достаёт. Разгрёб плесень, кладёт гранаты на песок.
— Запах чуешь? — спрашивает Аким.
— Ага, вроде как тиной воняет.
— Это плесень. Ты от неё подальше держись, не дыши ею, — говорит Саблин, сам привалился к бархану спиной, лицом к небу, загоняет в пенал дробовика два жакана, вместо двух патронов с картечью. — Степняки говорят, вредная она. Дарги из неё какой-то яд варят.
Картечь хороша на добивании, при выстреле в упор, сразу после гранаты, а жакан и на тридцати метрах бьёт неплохо.
— Ага, есть не дышать плесенью, — серьёзно отвечает Карпенко.
Он заметно взволнован. Аким стягивает с левой руки армированную крагу.
Рука ещё не так работает, как хотелось бы. Врачи говорили, что будет в порядке через месяц. А какой тут месяц, неделя только прошла.
Он сжимает и разжимает пальцы. Даже через плотно обтягивающий ультракарбон перчатки, заметно как они дрожат. Это не от повреждения. Они всю жизнь у него перед боем дрожали, а он это никому никогда не показывал. Зачем кому-то видеть такое. Ничего-ничего, как работа начнётся, всё пройдёт.
Через дорогу перебегает казак, и кричит, разыскивая их в барханах:
— Урядник! Урядник!
Акиму ещё не привычно, что так обращаются к нему, сначала и не откликается, потом вдруг понял, что его кличут, и как проснулся:
— Чего?
— Взводный напомнить послал: электрику до начала боя отключить, соблюдать радиомолчание, не демаскировать себя.
— Принято, — кричит Саблин в ответ.
Это напоминание лишнее, даже молодой казак, что лежит ряжом с ним на бархане носом почти в плесень, знает азы боя.
Посыльный убегает на свою сторону дороги. А Саблину на перчатку неуклюже падает саранча, он сначала хотел раздавать её, но передумал, сбил щелчком. И смотрел, как сплошным ковром по чёрной от плесени степи, прыгая и перелетая с места на место, летит, ползёт, шевелясь на ходу, живое море, это непобедимое и неистребимое насекомое.
Он снова поглядел на пальцы левой руки, всё ещё подрагивают. И после этого урядник суёт свой щит молодому казаку:
— Возьми. Без него не поднимайся.
— А вы? — удивлённо смотрит на него Карпенко.
— Как-нибудь.
⠀⠀
— Два.
Саблин и сам это видит.
— Обнаглели, сволоты, — продолжает Карпенко. — Как у себя ездят.
Саблин и сам не понимал ничего. Да, дело было странное. В пятистах километрах от фронта, здесь, в глубоком тылу противника, два китайских грузовика едут в открытую по дороге, не выслав вперёд на разведку даже квадроцикла.
А с другой стороны, у Акима отлегло от сердца. Два грузовика. Всего два! Сорок солдат, не больше, ну, не сильно больше. Первый попадёт под удар гранатомёта, там будет месиво, едва ли половина сможет взяться за оружие. А по второму, сразу начнёт бить пулемёт. С пятидесяти метров. Тоже мало не покажется. А для тех живых, что вывалятся из грузовика, у Саблина и Карпенко уже приготовлены две мины на дистанционном взрывателе и четыре гранаты. Ну, а кому будет мало — картечь в упор. Хорошо, что на дороге только два грузовика, а не колонна.
— Точно китайцы, — говорит Карпенко.
Аким и сам узнаёт длинные и не очень высокие грузовики НОАК.
Но что-то с ними не так. Он приглядывается и не может понять. Нет, точно с ними что-то не так. И когда от головного грузовика до первой мины, что поставил Саблин, оставалось пятьдесят метров, с той стороны дороги выходит казак. Выходит в полный рост, винтовка в левой руке, словно он и не собирается воевать, а правую поднимает вверх, приказывая остановиться.
— Рехнулся он, что ли? — говорит Карпенко и смотрит на Саблина в надежде, что тот ему всё объяснит.
А что Аким ему может объяснить? Он сам ничего не понимает. Он видит, как грузовики сразу остановились. И из первого выскакивает шофёр. Немолодой китаец бегом бежит к казаку, на ходу кланяясь. Они о чём-то говорят, но казак видно ничего не понимает. Машет рукой взводному.
И через пару секунд в наушниках Саблин слышит голос взводного:
— Урядник, выйди, разберись.
— Есть, — Аким встаёт и говорит: — Карпенко, следи в оба…
И по барханам идёт к машинам. Машины без тентов. Отрытые кузова. А там черноголовые китайцы: ни шлемов, ни оружия.
И с пассажирского сидения из первого грузовика выпрыгивает баба. Нет, старуха. Совсем седая. Бежит к нему, кланяется на ходу.
— Стой, — орёт на неё Саблин, вскидывает дробовик. — Стой, кому говорю.
Старуха поняла, остановилась. Стоит, улыбается. Обе руки подняла, к нему протягивает. Ладонями вверх, мол: нет в них ничего. У неё очень свободная кофта, Саблин приближается, закрыл забрало на всякий случай, стволом поднимает ей край кофты. Нет там ничего, только старушечьи рёбра.
И тогда старуха достаёт из маленькой сумочки на боку клочок грязной бумаги. Протягивает его Саблину с поклоном и всё улыбается, улыбается. Аким берёт клочок, открывает забрало, читает корявые буквы.
И всё. Ни слова больше.
Саблин идёт к машине, старуха семенит за ним следом, по щиколотку утопая в жидкой грязи вперемешку с дохлой саранчой.
Он заглядывает в кузов. А из него на Акима смотрят десятки испуганных глаз. Полный кузов промокших до нитки детей. Несколько молодых баб.
Саблин подумал, что было бы, если по грузовику жахнули фугасноосколочной гранатой. Он идёт ко второму грузовику, там то же самое. Баб совсем немного, меньше десятка, всё остальное — китайчата. Солдат в грузовиках не было, вообще был всего один мужчина, за рулём второй машины была баба.
— Взводный, — говорит Аким.
— Ну, — отвечает командир.
— Дети и бабы, баб немного. Записка есть у них от какого-то сотника Васина, что он их пропустил.
— И всё?
— И всё.
— Проверь, есть ли у них оружие.
— Есть проверить.
Саблин с клочком бумаги в руке идёт к первому грузовику, старуха шлёпает по грязи рядом. Она, видно, волнуется, что он не отдаст ей такую важную бумагу, всё время косится на неё и улыбается.
Зовёт к себе мужика-шофёра жестом, показывает ему на свой дробовик, потом тычет ему пальцем в грудь:
— Оружие? У тебя оружие есть?
Как ни странно, шофёр сразу понимает, бегом кидается в кабину и из-под сиденья достаёт старенький дробовик, бегом бежит к Саблину, протягивает ему его. И показывает ещё четыре патрона.
Мол: «Вот всё, что есть».
Саблин берёт дробовик. Это не оружие, это китайский хлам. Помпа вся вихляется, после каждого выстрела патрон в перекос пойдёт, на механизме спуска страшный люфт, не факт, что боёк в капсюль бить будет. Нужно очень постараться, чтобы этот мусор выстрелил.
Он возвращает ружьё китайцу. А казаку, что останавливал машины и стоит сейчас рядом, он говорит:
— Глянь-ка в кузове, может, что-нибудь везут.
— Есть, — говорит казак и лезет в кузов.
Там, перешагивая через детей и отпихивая баб, он осматривает скарб беженцев.
После лезет во второй, смотрит там. Докладывает:
— Шмотки да еда, и кастрюли с палатками. Боле ничего нет.
— Взводный, что делаем? — спрашивает Саблин.
Прапорщик что-то бурчит в наушниках непонятное и сам, видно, не знает, что делать, наконец, произносит:
— Урядник, ну что с ними делать?
— Не знаю, я бы пропустил, — отвечает Аким.
— На кой чёрт они нам на болотах нужны? — говорит кто-то из казаков. — Рыбу нашу ловить?
— Ну раз так, иди да перестреляй их, — говорит этому казаку прапорщик.
Повисает тишина, стрелять китайцев желавших нет.
— Ну, так что, казаки, отпускаем? — снова спрашивает взводный.
Через борта на Акима смотрят десятки карих и чёрных глаз.
— Пусть едут, — решает Саблин, — всё равно через год половина от грибка подохнет, а остальных может кто в работы возьмёт. Не в нашей станице, так в другой. Может, где пригодятся.
— Ладно, отпускай, — говорит прапорщик.
Саблин отдаёт старухе кусок грязной бумаги, которой она так дорожит, и машет шофёру.
Та схватила, обрадовалась, раза четыре ему поклонилась. Они с шофёром, шлёпая по грязи, побежали к кабине грузовика, кланяясь и казаку, что вылез из кузова. Они всем бы поклонились. Саблин глядит, как грузовики тронулись и поехали. Стряхивает с себя прилетевшую саранчу, достаёт лопатку и идёт снимать свои мины. Не пригодились. Ну и хорошо. И скользит, едва удерживая равновесие. Да, такой грязи он в своей жизни ещё не видел.
Станица, где родился и вырос Саблин, называется Болотная. Да, вот такое вот унылое название. Его однополчане при встрече с другими казаками да армейцами не очень любят говорить, откуда они. Спросит такой армеец из города Находки у Акима: «Ну, а ты откуда родом?» А тот и не знает, как ответить, чтобы собеседник не засмеялся. Смешно сказать. «Казак из Болотной».
Все обычно смеются. Или хотя бы усмехнутся. Те, кто повежливее.
Да, смешно. Ну, такая вот станица. К тому же и не очень она богата. Другим не чета. Не то что, например, станица Карпинская.
Тут живут казаки-богатеи. Любой дом, как два Акимовых. Все дома в хороших солнечных панелях. В каждом дворе квадроцикл мощный и грузовик повышенной проходимости. Улицы в станице широкие, фонари на улицах. Диво-дивное. В станице Саблина только лампы над воротами. Степное казачество крепкое. На пластунов всегда свысока смотрело. А болотные казаки их за это недолюбливали. А может за то, что хлеб степнякам уж больно легко давался. Степь давала им то, в чём сильно нуждался город.
Степь давала еду. Много еды. И не дрофу давала степь, не куропаток жирных, не гекконов и не крыс. Этим всем города не прокормить. Это всё изыски. Степь давала саранчу из которой казаки делали «паштет». И этот «паштет» города забирали весь. Сколько казаки сделают, столько города и заберут. И ещё попросят. Это был главный протеин городов. А добывать его степнякам нетрудно. Ставишь на ночь сеть метров сто мелкой ячеи и два метра в высоту, а утром иди, собирай. В хороший день — десять кило, в плохой — пять. Под пресс её и консервантом засыпал. Всё готово. Нетяжкая работа. А прибыль хорошая. Три рубля в месяц даже самый ленивый степняк имеет. А ещё дрофы, куропатки и прочие деликатесы из пустыни! Нет, тут даже сравнивать нельзя.
Болотному казаку в полчетвёртого нужно в лодку сесть, чтобы на месте к рассвету быть, да до двенадцати ловить, жара, мошка, всё одно — лови, не разгибаясь, рыбу «стекляшку». Нет рыбы — ищи другое место. Там нет — новое ищи, лови до хоть вечера, но за месяц две бочки топлива из рыбы добудь. Одну бочку на нужды свои оставить, одну продать — рубль заработать. А как освободишься, так в поле иди, там тоже дел хватает. Воды вечно мало, удобрения нужны, без них на песке даже тыква не растет, зато сорняки из степи растут, только дай волю.
Конечно, и степнякам непросто, сколопендры всегда там, где дрофы, ни на шаг от них, и мелкий белый паук кусает едва не на смерть, самого едва видно, за ним не всегда уследишь. И во время езды степняки часто падают с квадроциклов: ломаются и бьются. И дарги их набегами изводят. Но всё равно, из степняков в болотные никто не пойдёт никогда. В болоте жизнь не сахар. Всю жизнь в респираторе, всю жизнь КХЗ не снимать. Детей от поганого грибка да мошки всю жизнь беречь кто ж захочет?
Нет, чего уж, степняки всяко богаче болотных людей. Вот и смотрели болотные казаки на богатую жизнь с интересом и завистью, проезжая в своём грузовике по широким улицам станицы Карпинская. Дивились. А в станице суета, народ с места поднимается, грузят и грузят люди добро на машины, старики в основном, и молодёжь старается, дети тоже. Бабы всем руководят. Казачки. А вот казаков не видно. А добра и техники у людей много, куда там болотному казачеству.
Канцелярия полка в Карпинской как четыре канцелярии в Болотной. Тут и зал со столами есть, видать, празднуют что-то степняки. Кондиционеры работают хорошо. Казаки за столы рассаживаются на стулья, не на лавки. Им воду холодную принесли, чай горячий. Кому что нравится.
Пришёл молодой казак совсем, младше Саблина по виду, а уже звезда есаула на пыльнике. Знаком показал не вставать.
— Здравы будьте, господа-товарищи пластуны. Я есаул Баранов.
Пластуны забубнили что-то в ответ вразброд. Вроде, поздоровались.
— Один взвод только пришёл?
— Один, — говорит прапорщик Мурашко, вставая, — я с другими связывался, они напрямки через степь хотели проехать, да все встали там, пришлось возвращаться, грязи до осей. Проводку заливает. Не проехать.
— А вы как проехали? — есаул садиться, и показывает жестом прапорщику сесть.
— Да хорошо, что в степь не свернули сразу, а поехали по Енисейскому тракту до южной дороги.
— Это хорошо, что по южной дороге ещё проехать можно.
— Можно, — говорит прапорщик, — проедем. Сейчас колонну соберём тех, кто уже погрузился, а кто не успел, тому поможем вещи сложить, через пару часов до темноты можем двинуться на север.
Баранов молчит, видно, не так он себе всё представлял.
— Думаю детей и баб в первых машинах собрать, — продолжает прапорщик, — дальше машины с едой и водой. А там уже и со скарбом пусть в хвост становятся. Может, какую бросить придётся. Первые колею разобьют, так последние в ней останутся.
Он замолкает, казаки молчат, есаул молчит. Только в канцелярии суета, там, за дверью, по лестнице ходят штабные, носят что-то, бегают туда-сюда, ругаются даже. Эвакуируются. И тут пластуны почувствовали, что не так всё просто будет. Есаул с серым лицом мрачный сидит, видно, слова выбирает. Думает, как начать. А пластунам это надоело. Чего сидеть, чего высиживать?
— Господин есаул, так что, будем эвакуироваться? — спрашивает его Сашка Каштенков. — Чего, мы зря, что ли, за день триста вёрст проехали?
Баранов поднимает на него глаза, взгляд тяжёлый, так и говорит:
«Ну, что ж, раз не терпится вам…»
⠀⠀
Есаул Баранов ещё раз оглядел всех пластунов и заговорил:
— Наши женщины сами эвакуируются. Детей соберут, имущество.
— Та-ак, — тянет прапорщик Мурашко, — ну, а нам тогда что делать придётся?
И всё пластуны, все до единого, начинают понимать, что делать им придётся то, что они всю жизнь делают. Раз женщины будут сами заниматься эвакуацией, то мужчины…
— В общем так, господа-товарищи, — есаул, видно, нашёл нужные слова, — звали мы вас сюда помочь с эвакуацией, а придётся помогать казачьим делом.
— Да уже поняли, — говорит один из старых казаков, — не тяни есаул, с кем воюем?
— В том то и дело, что мы не знаем, — мрачно говорит Баранов.
— Что значит «не знаем»? — не понимает прапорщик. — Вы, господин есаул, уж расскажите, всяко боевую задачу вам перед нами ставить придётся.
— Вот в том то и дело, — продолжает есаул медленно, — в том то и дело. Дожди, видели, какие?
— Да видели-видели, — отвечают пластуны. — Дальше что?
— Вот вы там, на болотах своих, может, такие дожди и видели, а мы в степи — нет. Никто из стариков не помнит, чтобы такие грозы гремели, весь юг в молниях был, ночи напролёт гремело, и чтобы дождь лил неделю, почти не переставая, тоже вспомнить никто не может.
Казаки не перебивали, слушали, в зале висел знак запрещающий курить, но сигареты уже раскуривались, и есаул на это внимания не обращал.
— И с юга поднялась саранча, повалила, сначала саранча, а потом китайцы побежали.
— Значит, с китайцами воюем? — уточнил кто-то.
Есаул нетерпеливо махнул рукой, поморщился:
— Да не с китайцами, НОАК тут не появлялась, — говорит он, — беженцы бегут с юга, бабы с детьми.
— Мы два грузовика видели, встретили на дороге, — вставляет прапорщик, — хотели спросить, кто их пустил к нам.
Есаул махнул рукой, мол: «Не до этого сейчас». И продолжил:
— Бегут, под пули лезут, лишь бы сбежать.
— А что говорят? — спрашивает немолодой казак. — От чего бегут-то?
— Чушь какую-то несут, говорят, степь поднялась. Так и бубнят: «Степь поднялась, степь поднялась». Говорят саранча, сколопендры, песчаный краб, все на север бегут от воды. Всех, кто на пути встает, съедают.
— Да брехня какая-то, — не верит Сашка Каштенков. — Прям поели всех. Нешто у китайцев патроны кончились?
Остальные пластуны с ним согласны, тоже не верят, ухмыляются, покуривают. Уж чего-чего, а патронов и снарядов у китайцев море.
— Сюда вал идёт, — сурово говорит есаул, — понимаете? Живой вал! От Енисея и на двести километров на запад сплошная стена саранчи. А что за ней не понятно. Возможно, и не врут китайцы, может и вправду вся живность из степи к нам прёт.
— Что ж у вас коптеров нет? Запустили бы дальнего разведчика, поглядели бы, — советует прапорщик.
— Облачность низкая, — поясняет есаул, — а чуть ниже облака опускаешься — так сплошная стена из саранчи. Винты её сразу в «паштет» нарезают, камеры соком заливает, «паштет» все полости забивает, коптер падает. Двенадцать коптеров было, все угробили. Только ниже облака залетаем — всё, коптер падает. Пытались быстро вниз нырнуть, чтобы посмотреть, что там внизу, но не успевали. Грязи много, дождь, саранча. Ничего не разглядеть.
— А разведка, неужто, у вас, у степняков, разведки нету? — спросил Каштенков.
— Две группы пропали, всё, что передать успели, это про сколопендр, говорят, их там тысячи. Тысячи.
— Две разведгруппы пропали? — переспросил старый казак. — На квадрациклах от червяков уехать не смогли? Как такое быть может?
— Не смогли, значит, — отвечает есаул мрачно.
— Ну, может быть, может и не смогли, — говорит прапорщик Мурашко, — сколопендры, саранча, бабы китайские, это всё понятно, ну а нам-то что делать? Чем мы помочь можем?
— Часть наших пойдёт на юго-восток, на Нагаево, уже собираются, нужно нагаевским помочь детей и баб вывезти, — объясняет Баранов, — а часть встанет в степи. Если вал из саранчи до нас докатится, то придётся сколопендр пострелять немного. Хотим фронтом станицу с юга прикрыть, сами в степи станем, а вам дадим самое хорошее место на камнях. Надо дождаться колонны из Нагаево, как дождёмся, так сразу снимемся. И побежим на север. Может, и стрелять не придётся.
— Ну что, казаки, — говорит прапорщик, вставая, — поможем степнякам? Какая-никакая, а всё-таки родня.
— Спесивая, больно, родня-то, — говорит Сашка Каштенков.
— Вечно мы их выручаем, — добавляет старый казак.
— Если поможем, может и спеси поубавится, — предполагает прапорщик.
— Когда это у степняков спесь убавлялась! — не верит Каштенков. — Отродясь такого не было.
Саблин молчит, даже особо не слушает, он знает, что всё это трёп. Обычная полушутливая распря между болотными казаками и степными. Всё уже решено, пластуны станут туда куда нужно, и будут стоять столько, сколько потребуется. А это всё — все эти разговоры, это только шутливая форма претензии, вечной претензии болотного люда к слегка высокомерному и насмешливому своему собрату. Не более того. Пластуны ещё немного потешатся и спросят: «Ну говорите, где нам окапываться?»
Все вроде смеются, все кроме есаула, тот мрачен, забыли пластуны, что степняки две группы разведки потеряли, не до смеха им. Сколько в группах было однополчан. Восемь, не меньше.
Какие уж тут шутки. А ещё станицы надо бросать, детей вывозить, имущество. Не смешно было есаулу. И он сказал:
— А ещё я хочу просить у вас ваш грузовик. Нужен он нам.
— Грузовик? — переспросил прапорщик. — А когда уходить будем, на чём же мы поедем.
— С нами, — говорит Баранов, — как обычно. На броне.
Прапорщик оглядел пластунов, думал, может кто возразит. Нет, курят казаки, никто, ничего против не сказал. Нужен грузовик детей вывозить, так дело святое, берите.
— Ну, тогда будем считать, что договорились, — есаул Баранов встаёт. — До саранчи сорок километров, ночью она, вроде, не движется, так что до утра времени навалом, отдыхайте казаки, на заре выдвигаемся.
Прямо там, в зале для совещаний, пластуны стали устраиваться. Снимали броню, шли мыться. Вот тут, конечно, лавки были бы лучше стульев. Ну да ничего, и на полу можно поспать, слава Богу не жарко. Пришли местные казачки, принесли тазы. А в тазах такая еда, что болотному люду только по праздникам доставалась.
Дрофы печёные — ноги длинные, мясистые, куски огромные, навалом лежат. Ешь — не хочу. По тарелкам горох раскладывали, и «паштет» из саранчи жареной с луком. Саблину очень понравился.
С луком же. И лука казачки не жалели. А он не дёшев. Дома такого Аким не ел. Так что сало, что жена дала в дорогу, удалось сэкономить. Ещё принесли хорошую кукурузную водку и чай, и ещё кисло-сладкий напиток ледяной. Вареный из какого-то кислого степного корня. Всё было очень вкусным, ну кроме хлеба, хлеб на болотах пекли лучше. И тут все пластуны были солидарны:
— Не умеют степные бабы печь хлеб правильно. Не таков он должен быть. Да и откуда степным казачкам уметь печь хлеб из кукурузы, если кукуруза у них тут не растёт. Да и вообще, у них тут ничего не растёт.
С этим опять все пластуны соглашались. Не умеют степняки растить что-либо. Да и вообще, лентяи они и бахвалы.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
От оврага в три, а где и в четыре метра глубиной осталась перепаханная снарядами ложбина глубиною в два метра. Зато мин в нём точно нет. Но идти теперь тяжко. Казаки загружены под завязку, ранцы битком: мины, гранаты для гранатамёта, патроны, вода, хладоген. Чуть ли не по колено противоминный ботинок уходит в лёгкий грунт. Взвод снова идёт на исходные, поближе к противнику. И снова у Саблина барахлит левое «колено», он заметно припадает на него, это от перегруза. У него в рюкзаке, помимо своего груза, ещё одна граната для гранатомёта.
Взвод торопится. Там, на западе, в полутора тысячах метров от оврага, снова на исходные выходят части армейцев и казаков. Готовятся к броску вверх по склону.
Противник сорвал атаку, отогнал части с исходных, но при этом «засветил» оборону: дислокацию своих батарей, показал первый ряд траншей, прошёлся снарядами и минами по своим же минным полям. А ещё Аким видел, когда забирал тяжёлые и длинные гранаты с грузовика, как на уже подготовленные площадки заезжали самоходки «гиацинты», снайперски точные ста пятидесяти двух миллиметровые орудия с дорогими корректируемыми снарядами. Это для артиллерии противника. И батарею тяжёлых миномётов тоже. Видел, как обслуга суетится вокруг них, быстро окапывается, ставит радары контр стрельбы, и разгружает тяжёлые ящики с минами.
Сомнений быть не могло: атака на высоту, на каменный гребень, будет обязательно. И четвёртому взводу второй сотни Второго Пластунского Казачьего полка в этой атаке отводится важная роль. Казаки понимали это, и спешили, за промедление по шапке получить недолго.
А у Саблина левое «колено» не докручивает. Не разгибается до конца. Хорошо, что он последний идёт. Не мешает другим. Но и последний отставать не должен… Противоминная дистанция — семь метров, так в уставе записано. Ни больше и не меньше. А попробуй успей за всеми, если левая «нога» в песок и пыль чуть не по колено уходит. А чтобы вытащить её, нужно усилие приложить, а мотор не тянет, приходится самому. У Акима в глазах от напряжения темнеет, каждый шаг, как последний. А отставать нельзя. Надо же дураком таким быть. Правильно его взводный обозвал. Нужно было у техника новое «колено» просить, а не дал бы, так к сотнику идти. Подлец техник, говорил: «Не вижу неисправности. Всё работает».
Постеснялся с ним ругаться, вот и мучайся сам теперь, рви жилы. Винить больше некого.
«Надо взводному сказать, что отстану, — думает Аким, — если потом до сотника дойдёт, и заставят рапорт писать, напишу, что неисправность „колена“ получена в результате обстрела».
И тут по цепи идёт сигнал «стой». Впереди идущий поднимает правую руку. Слава Богу. Хоть постоять, отдышаться. Аким открывает забрало, пьёт воду. Ночь, не жарко. Погода отличная. Красота.
Дальше вроде взвод не идёт, казаки скидывают тяжелые ранцы на землю. Работать будут тут. Ещё раз слава Богу. Пулемётчики тащат пулемёт к краю обрыва, распаковывают, рвут пластиковую обёртку, достают ленты. Первый номер Саша Каштенков выглядывает из оврага, прикидывает угол. Темень, мало что видно, но он говорит своим номерам, где копать. И гранатомётчики готовятся, тоже тащат стол, копают ему гнездо в стене обрыва. Казаки почти все достают лопаты.
В четыре часа утра стали собираться. Завтракали остатками вчерашнего ужина, надевали броню. Настроение не очень, хотя спали хорошо. А хозяева, видно, совсем не спали, первые машины, в том числе и та, на которой приехали пластуны, уже ушли на север. А вот те, что уехали в станицу Нагаево, до места ещё не добрались. Вскоре в комнате собраний стали появляться степные казаки. При полной боевой выкладке, все мрачные. Здоровались сухо, рассаживались. Постепенно весь зал битком набился, человек двести, сесть больше негде было, у стен стояли. Мало кто разговаривал, в зале тихо, словно здесь поминки проходят. Кондиционеры на полную мощность работают. Курят все. Чего-то ждут.
Вскоре приходят командиры: вчерашний есаул Баранов, с ним подполковник и два сотника. А ещё с ними лысоватый старичок штатский.
Командиры здороваются, рассаживаются. Баранов представляет старичка:
— Казаки, это человек учёный, зовут его Швейцер, профессор Швейцер. Он занимается зоологией. Правильно сказал? — Баранов смотрит на старичка.
Пластуны сидят в первых рядах, Саблин слышит, как профессор тихо поправляет есаула:
— Энтомологией.
— Энтомолог, — громко повторяет Баранов. — Он сейчас в двух словах нам расскажет, с чем нам придётся иметь дело. Хотя эту тварь мы все с детства хорошо знаем.
— Какую тварь-то? Саранчу, что ли? — интересуются пластуны.
— Да нет, похуже, — мрачно говорит есаул. — Начинайте профессор.
— Да, друзья мои, начну. Думаю, что все вы знаете пустынную сколопендру простую, или белую, как её ещё называют.
— Знаем, ещё серая есть, — отвечают казаки.
— Верно, верно, и серая есть, но белых намного больше. Так вот, все из вас неоднократно встречали в барханах кладки их яиц.
— Встречали, давим эту пакость, — говорит один из степных казаков.
— Правильно делаете, но все яйца, как говорится, передавить не представляется возможным, так как сколопендра откладывает до пятидесяти яиц ежегодно, а живёт она десять и более лет. К счастью не из всех яиц вылупляется сколопендра, им для этого нужна, как ни странно, вода. Да, друзья мои, вода. Если мало воды, то они будут лежать в песке годами, а может и десятилетиями.
— А, что, сейчас-то им воды хватает, наверное? — кричит один из степняков с задних рядов.
— Именно, друзья мои, именно. Более чем.
По рядам казаков прокатился ропот.
— И сколько же их там теперь в степи вашей? — интересуется кто-то из пластунов.
Старичок подумал, посмотрел по сторонам, словно считал в уме, словно прикидывал и произнёс:
— Миллионы, друзья мои, думаю, что в эти дожди их вылупятся миллионы.
Пластуны стали переговариваться, а степняки как онемели. В задних рядах стояла тишина. Видно степняки-то получше знали, о чем говорит старичок профессор.
Слово взял Баранов:
— Китайцы на допросах только и повторяют, что сколопендры идут.
От них и бегут китайцы во все стороны, в том числе и к нам.
Кое-что Акиму понятно не было, он поднял руку как в школе, и сразу его замети профессор:
— Да, друг мой.
— Ну, может и миллионы их вылупились, но это ж, вроде как,
— Абсолютно логичное замечание, только вот на это удивительное существо оно не распространяется. Всё дело в том, что при достаточном количестве еды, белая сколопендра достигает репродуктивных размеров за неделю. Дней за девять максимум, — старичок смотрел на Акима. — Не поняли?
— Нет, — признался Саблин.
— Ест она, не переставая, и растёт на глазах, — пояснил профессор, — а саранчи кругом — море. В общем, она за неделю вырастает до своих естественных размеров. При этом уже может размножаться. Поэтому саранча со всей степи и спасается. Да и вся живность степная бежит.
Теперь Аким понимал. Теперь все всё понимали.
⠀⠀
Встал подполковник, оглядел всех, взгляд усталый, брови сдвинуты.
— Товарищи казаки, обе разведгруппы за ночь на связь так и не вышли, думаю, что можно считать их пропавшими без вести. Ситуация не прояснилась, весь этот живой вал остановился в двадцати двух километрах на север от станицы. Коптеров у нас нет, чтобы точно проверить, что там. Но мы вышлем валу навстречу подвижную группу. Не для боя, для наблюдения. Судя по его вчерашней скорости, это расстояние он пройдёт за четыре часа. Ту колонну, что мы отправляли в станицу Нагаево, нам ждать тоже четыре часа. Они, вроде, уже добрались, грузятся. Детей и баб заберут, и к нам. Так что может нам и не придётся со все этой мерзостью видеться. Если колонна из Нагаево подойдёт быстро, сядем на броню и уедем. А если нет, — он сделал паузу, ещё раз оглядывая казаков, — придётся её подождать. Бросить их мы не можем. Дорогу до южного перекрёстка придётся защищать. И дороги в станице тоже. Наши, слава Богу, все уехали, так что ждём только колонну из Нагаево.
Что ж, подождать, так подождать. Девяносто процентов войны — это ожидание. Теперь стало всё понятно. И как-то полегчало. Это как перед боем, ждёшь-ждёшь, ждёшь-ждёшь, куришь без конца, ожидание нервы выматывает, неясно, что будет. А как пули засвистели, как мина где-то хлопнула, и вроде рад, что ждать больше не нужно. Можно хоть что-то делать начинать.
Старичок исчез как-то незаметно, и пошло обычное дело, простое дело крепких мужчин.
Командиры и казаки заговорили о своём, о привычном.
— А я не понял, что, третья сотня, без брони осталась? — начал подполковник, разглядывая бумаги. — Третья сотня, Белько, что с вашими бронетранспортёрами?
— Один неисправен уже месяц как, у второго ось лопнула позавчера, ещё на одном ушла вторая разведгруппа, в моём распоряжении только один, — докладывал один из сотников.
— Ось лопнула?
— Так грязь в степи, коробки на износ работают, моторы в воде, проводка в воде.
— Ну, как обычно, — выражает недовольство подполковник.
— Насчёт неисправного БТР-а я писал рапорт, — оправдывается сотник.
— Принято, — всё ещё недовольно говорит подполковник, снова глядя в бумаги, — значит, тогда третья сотня станет на западе от станицы, высоты: шесть полсотни три, шесть полсотни три и пять. Фронтом на юг. Учтите, что вы будете флангом, последнюю свою броню держи с резервом наготове.
— Есть, — говорит сотник.
— Первая сотня, — продолжает подполковник, — у вас БТР-ы все в порядке, БМП[29] тоже.
— Так точно, — отвечает есаул Баранов. — У них всё в порядке.
— Значит, вы лучшие, ваша задача — перекрёсток, станете фронтом на юг. Имейте в виду, ни справа, ни слева никого не будет, вы авангард, дожидаетесь колонны, сразу вслед за ней снимаетесь. Задача — прикрывать перекресток.
— Есть, — говорит сотник, командир первой сотни.
— Так, вторая. Станете вдоль дороги от перекрёстка до станицы, на всю дорогу народа у тебя не хватит, поставишь опорные пункты, очаги с бронёй, и прикрывайте дорогу. С юга вас закроет первая сотня. Задача — контроль дороги. Вы смотрите за востоком, пропускайте колонну и снимаетесь за первой сотней следом. Вопросы?
— Принято, вопросов нет, — доложил сотник второй сотни.
— А кто дорогу с запада прикроет? — спрашивает один из прапорщиков степняков.
— С запада Ивановы Камни, — отвечает подполковник. — Место для обороны идеальное, туда мы отправим наших болотных братов. Слышишь, прапорщик?
— Так точно, слышу, — отвечает прапорщик Мурашко.
«Камни, — думает Саблин, — всяко лучше, чем песок».
— Ваши две машины сюда едут, я с ними связывался, — говорит есаул Баранов, — через три часа будут тут.
— Принято, — отвечает Мурашко.
— Нам в пустыне привычно, а вам камни дадим. Каменная гряда высокая, думаю, удержите. Вы, пластуны, народ крепкий, вам главное — дать, за что зацепиться, — продолжает подполковник. — Доставит вас туда первая сотня, и забирать вас будет она же, но взаимодействовать будете с третьей, она будет от вас слева, в полутора километрах. Если потребуется поддержка, смешно, конечно, это говорить, поддержка против червяков, но мало ли, если будут нужны миномёты, запрашивайте третью сотню, у них миномётчики добрые.
— Есть! Взаимодействовать с третьей сотней, — говорит прапорщик Мурашко.
— Первая сотня вас на камни довезёт. Как пройдёт колонна, так она же за вами и заедет.
— Принято, — Мурашко садится.
— Ну, а четвёртая тут, в станице, в резерве. Всё, товарищи-казаки, приступайте к выполнению задания.
Загудели казаки, заскрипели ножки отодвигаемых стульев об пол, сотни тяжеловооруженных людей разом стали подниматься, запищали короткими рывками сотни электромоторов, зажужжали приводы, люди направились к выходу. Шли на работу.
Затарахтел генератор, всхрапнула, завибрировав мелко, труба, и привычный выхлоп с характерным рыбным запахом вырвался из неё почти невидимым дымом. БТР чуть дал вперёд, чтобы пластунам было легче таскать в него длинные ящики с пулемётом, с гранатомётом.
Погрузились быстро, дело привычное. Залезли на броню, расчищая её от слоёв дохлой и ещё живой саранчи, стряхнули насекомых вниз, расселись. И прапорщик, постучав прикладом по бронеплите, крикнул в открытый люк:
— Знаешь, куда ехать?
— Задание получил, — отвечал водитель из кабины, — довезу.
И тронулись. Саблин сначала удивился, что саранчи на земле ковёр, такой, что ходить неприятно, а в воздухе её нет. Не летит. Как только тронулись, сразу понял, отчего так. Полил дождь. Мелкий, нудный, бесконечный. А казакам это в диковинку. Когда такое ещё будет? У всех забрала открыты, а некоторые и вовсе скидывают шлемы, и те на затылках болтаются. И респиратора ни на ком нет. Здесь, в степи, пыльцы не бывает. Это так удивительно — дышать без всяких приспособлений, не боясь заразиться, и не урывками, не тайком, пока нет ветра, а вот так, в открытую, удобно развалившись на броне, подставляя лицо мелкому тёплому дождю. Удивительное чувство. А саранча шевелится на земле, барахтается в лужах, даже прыгает невысоко, но взлететь не может — промокла. Совсем промокла, отяжелела. И лежит живым ковром, ждет, что будет с ней дальше. Может, выглянет солнце, высушит степь, и всё будет хорошо, и миллиарды насекомых смогут отложить сотни миллиардов яиц, чтобы продолжить свой род, своё успешное существование.
А вот люди ждать не могут, они не настолько идеальны, не так биологически эффективны, их намного меньше, чем саранчи, и детей у них мало. Они не уповают на солнце, не ждут милости от природы. Им приходиться сражаться за своё существование всю свою историю. Поэтому сейчас вот эти люди не бегут и не спасаются, поэтому БТР с пластунами отстаёт от колонны первой сотни и сворачивает в чёрные барханы, катит на юго-запад. К каменной гряде, что краснеет над черной плесенью, покрывающей мокрый песок.
Сгрузились, и среди их вещей оказалось четыре канистры рыбьего топлива. То, что было в их грузовике, оставалось на обратную дорогу. Грузовик степняки забрали, а канистры выложили вместе с их оружием и боеприпасами. Зачем? Не понятно, что теперь взводу делать с горючкой, их транспорт уехал на север.
А водитель БТР-а отказался брать их топливо. Сказал, что своего хватает. И уехал.
Казаки стали осматривать каменную гряду:
— Попробуй ещё залезь туда, — говорил прапорщик.
— Ну и хорошо, — отвечал ему старый казак, — червяки не заберутся.
— Это да, — соглашался взводный. — Это да.
Высокие камни кое-где возвышались над песком метров на пять, а кое-где и шесть, местами отвесные, местами пологие. И гряда эта тянулась метров на пятьсот с юго-запада на северо-восток. Верхушка плоская.
Удобно лежала.
Казаки взялись за ящики, стали на камни дорогу прокладывать, потихоньку поднимая свой солдатский скарб наверх, скользили башмаками по ковру из саранчи, лезли, и вдруг:
Па-х-х…
И через секунду ещё:
Па-х-х…
Знакомый звук выстрела, так бьёт «тэшка». Все обернулись на выстрелы. Один из казаков стоял, загоняя патроны в магазин винтовки, кивал на землю. Саблин тащил на плече ящик с ручными гранатами, «единицами». Он остановился, пригляделся. На земле, разорванное пулями на части, валялось среди саранчи белёсое, полупрозрачное тело здоровенной сколопендры. Это был огромный плоский червь, желтоватый, только несчётные лапы его были иссиня-чёрные, гнутые и острые, как рыболовные крючья.
— Падлюка, — комментировал казак, вставляя магазин в винтовку и дёргая затвор, — саранчу жрала.
— Ишь, здоровая какая, — удивлялись казаки.
А Саблин заметил, что даже в не прекращающемся дожде от рваной туши животного шёл белый дымок.
«Мерзкая какая зараза, — думал он, поворачиваясь и начиная карабкаться на камни, — ну да ничего, нам до колонны продержаться да уйти отсюда».
В болоте, конечно, не сахар, но таких зверей там точно нет.
Забрались на гряду, заволокли оружие и снаряжение. Место и вправду оказалось хорошее. Камень был скорее жёлтый, чем красный, как казалось издали. Скала в пять, а кое-где и в шесть метров, местами отвесная, вылезала из грунта и высилась над барханами. Оборонять такую высоту было очень удобно, кроме одного места. Юго-западный склон гряды был пологий, а на камни ещё надуло ветром песка, он от времени и от воды слежался в плотный пологий пандус с небольшим углом, метров пятьсот длиной.
— Ишь ты, как специально делали, — сказал прапорщик, разглядывая это место, пологий участок ему не нравился, — думаю здесь, на вершине, пулемёт поставить. Урядник, а ты как считаешь?
Саблин, всё ещё никак не могший привыкнуть, что его мнение теперь спрашивают, тоже осмотрелся и сказал:
— Да, вот тут, повыше, будет в самый раз, иначе они здесь парадом пойдут. Тут и поставим. Отсюда весь подъём как на ладони.
Прапорщик был ещё тот старый хитрец, он соглашался:
— Да, правильно, как на ладони, — и тут же добавлял: — ты, урядник, тогда тут с пулемётом останься, твой участок будет.
— Есть, мой участок, — Аким понял, что ему этот жук всучил самый опасный участок. — Одного человека бы мне ещё сюда.
— Согласен, — сказал прапорщик.
— Товарищ урядник, — тут же обратился к нему молодой казак Карпенко, он стоял недалеко и слушал разговор командиров, — можно мне с вами?
Аким недружелюбно глянул на него, чуть подумал и отказал:
— Нет, наверх иди, — и кивнул казаку, что тоже стоял недалеко, — ты со мной.
— Товарищ урядник, — расстроился Карпенко, — а почему меня не вязли?
Разозлил он Саблина, не мог он сказать молодому этому парню, что тут на этом пологом подъёме намного опасение, чем там, на верху, на каменной гряде. Если, конечно, червяки так опасны, как о них говорят. Но сказать об этом он Карпенко не мог, поэтому соврал:
— У меня дробовик, и у тебя тоже, а надо бы хоть одну винтовку тут иметь.
— А, — понял Карпенко, — я не подумал.
— Вот потому он урядник, — сказал прапорщик, который, кажется, всё понял, — а ты рядовой казак. — И тут же крикнул: — Радист, с соседями связь есть?
— Делаю, — отвечал радист.
Прапорщик и Карпенко полезли вверх, на камни, а Саблин и казак, которого он себе выбрал, остались.
— Хреновое место, — сказал казак, полез в карман, достал сигареты, поковырялся в пачке, — ты глянь зараза, промокли, а!
Аким достал свои, он их хранил во внутреннем кармане пыльника, они были сухие, дал казаку, достал себе, они закурили.
— А звать-то тебя как? Не вспомню что-то, — сказал Саблин.
— Так Вешкин я, Анатолий.
— Я Саблин.
— Да я-то тебя помню, ты на два класса старше меня… В школе помнишь? Не помнишь?
— А, — сказал Аким, вроде как вспомнил, хотя, честно говоря, не помнил он этого Вешкина.
Вернее, он видел этого казака не раз, но вот имени не знал.
— Место нам досталось хреновое, — продолжал Вешкин.
И, кажется, говорил он это Саблину с упрёком, мол, зачем ты меня сюда позвал, хотел молодой дурень тут с тобой сидеть, вот пусть и сидел бы.
Аким затянулся, глянул на низкое серое небо. Место самое неприятное им досталось. Он и сам это понимал, только вот не очень он верил, что какие-то степные червяки, будь их хоть миллион, полезут на эти камни, чтобы съесть казаков. Вон, сколько саранчи вокруг, жри — не хочу. А тут камни, люди — на кой им это нужно?
— Ладно, пошли пулемётчикам поможем. А то корячатся вдвоём, — произнёс Аким. — А у них там много всего.
— Есть помочь пулемётчикам, — без особого энтузиазма сказал Вешкин.
У пулемётчиков и вправду всего много: ящик с пулемётом, со сменным стволом, с аккумулятором и с банками «хладогена» весил, наверное, килограмм двадцать. А две ленты, запакованные в прозрачный пластик, ещё столько же. А всего по уставу должно быть восемь лент. Столько нужно на один бой. И это при пулемётном расчёте в три человека. В полном взводе им выделялся помощник. А иногда и не один.
А сейчас так и вовсе весь расчёт состоял из Сашки Каштенкова и Микольчука, тоже Алеканадра, опытного казака, которого Аким немного знал и уважал, он тоже служил во второй сотне.
Не без труда, но всё, что положено, они затащили и установили пулемёт на самом верху подъёма, разложили упаковки с патронами. Каштенков уселся в кресло, вставил аккумулятор, включил прицел, присмотрелся:
— Хорошее место, — он глянул на низкие тучи: — И погода хорошая, водичка сама капает, «хладоген» на ствол лить не нужно.
Микольчук сел по правую руку от Каштенкова, как положено второму номеру, взял ленту, стал уже рвать на ней упаковку, а Каштенков ему кричит:
— Погодь, Саня, не рви.
— Чего? — удивился тот.
— Может, еще и стрелять не придётся, а упаковку разорвём.
— Ну? — не понимал Микольчук.
— Да не люблю, когда лента без упаковки в ящике валяется, — пояснял Каштенков.
— Ну ладно, — не стал с ним спорить Микольчук. — Тоже не люблю, когда в ящиках бардак. Особенно, когда пустые банки из-под «хладлгена» туда кидают. И когда изношенные стволы там валяются. Катаются по дну.
— Точно, — соглашался Каштенков, — вот прямо выворачивает меня…
Слушать, что любят и не любят пулемётчики, Саблин дальше не стал:
— Вешкин, пошли место себе найдём.
— А где мы его себе найдём? — видно, не хотелось Вешкину никуда идти.
— Наша задача защищать пулемёт, спустимся пониже. Там присмотрим себе место.
— Так зацепит нас пулемёт.
— Так ты найди себе местечко с краю, чтобы не зацепил.
— А вот тут и сяду, — сразу нашёл два удобных камня Вешкин.
Аким не хотел с ним собачиться начинать, ещё решит, что Саблин «офицерствует», давит званием, таких в полку не любили, и поэтому спорить с ним не стал, хотя считал, что им с Вешкиным нужно было пониже спуститься. Пошёл дальше сам и нашёл на самом краю спуска, что с правой стороны, выщербину в камне. У неё и остановился.
⠀⠀
Каменная щель, в неё песка намело. Вроде как, узкий окопчик, по пояс. Стенки каменные, пол песчаный. А справа окопчик кончается обрывом. Невысокий обрыв. Три метра камня, а там песок. Даже если оступиться — не разобьёшься. Сесть в окоп как следует нельзя, но удобно облокотиться или присесть можно. Весь подъём как на ладони, все пятьсот метров. Стреляй — не хочу, правда, дробовик на столько не стреляет. И главное — у края подъёма сидишь, пулемётчику почти не мешаешь.
Приволок к окопчику два хороших камня, к ним приставил набок щит, бруствер получился. Сходил наверх к пулемёту, взял ящик картечи нераспакованный. Шестьсот штук. Ему такого ящика на три месяца войны хватало. Взял запасную бутылку воды. Хотя при такой отличной погоде он и свою ещё не открывал. Дождик идёт, не жарко. Поставил коробку с патронами за щитом. Это от нечего делать. У него в разгрузке двести штук. Поэтому коробку раскрывать не стал.
А на верху, на камнях, тоже готовятся, радиомолчание не соблюдают. Ну, не сколопендр бояться же, в самом деле, не саранчи. Болтают казаки, взводный не запрещает. Настроение не очень боевое, несерьёзное. Шутят.
Аким слушал переговоры. Сам он почти никогда не встревал в общие разговоры, а вот послушать балагуров любил. Кто-то спросил, засчитают ли им это за боевой поход или за дежурство на кордоне. Кто-то другой едко пошутил. Все засмеялись. Аким тоже усмехнулся шутке. Но сам подумал, что было бы неплохо, если бы руководство в полку посчитало это дело хотя бы за боевое дежурство.
Не пришлось бы на кордоны идти лишний раз, Настя была бы рада.
Достал сигарету. Когда всё готово, то и курить как-то интереснее.
А хорошо, что копать ничего не нужно. Авось, червяки пустынные стрелять не будут, и миномётов у них нет. Хватит ему и щели в камне. И бруствера из щита. Но сидеть просто так он не привык.
Полез в ранец, достал гранаты. Дурь, конечно, но так положено. Всё должно быть под рукой. Взял — бросил. Чтобы не копаться, не искать, когда понадобиться. Так учили его. Так привык. Так ему спокойнее. Разложил их для порядка. Ещё подумал, не поставить ли мины в начале подъёма, да побоялся, что казаки засмеют. А у самого две ППМНД, в ранце лежали. Всегда лежали. Пластуну без мин никак.
Ну, вроде как, всё. Он обернулся, глянул на пулемётчиков. Заняты делом, копаются в своём агрегате. Пулемёт — оружие сложное. Одна камера-прицел чего стоит.
Поглядел на Вешкина, тот сидит на камнях, винтовка промеж ног, курит. Беспечный. Ни о чём, вроде, не волнуется. Огневую точку себе не подготовил. Нет, не нравился уряднику Саблину казак Вешкин. Такое впечатление, что всё это его и не касается. Случайно он здесь, и сам не понимает, что тут делает. Беспечный!
Аким и раньше таких людей не любил, но сказать им ничего не мог, не по рангу было, а теперь-то он при звании…
Саблин уже хотел ему выразить, так сказать, пару слов…
И вдруг он видит, как лицо Вешкина меняется. Только что курил да поплёвывал, и вмиг насторожился. Сигаретку бросил. Смотрит он на юг, вдаль, брови хмурит, словно присматривается. И вдруг… хлоп. Захлопнул забрало и встал в рост, через панораму смотрит теперь, туда же, на юг. Камеры на шлеме подальше видят и получше. Акиму интересно стало, чего Вешкин всполошился, он и сам поворачивает голову, сам смотрит в ту же сторону, что и подчинённый. Смотрит-смотрит и понять не может, что это там такое. Тоже щурится, как и Вешкин. То ли пелена дождя там такая тёмная, то ли пыльная буря поднялась. А откуда пыль в мокрой степи? И кажется, что эта пелена, или что это там, сюда, к нему, идёт.
Смотрел он, смотрел, пока не услышал в коммутаторе:
— Браты, что это там? Снайпер, глянь! Никак, дождь такой идёт? — говорил Вешкин. — Или буря? Не разгляжу никак.
Разговоры казаков разом стихли. Все, кто был на камнях, стали внимательно смотреть на юг.
— Это не буря, — сказал Саша Каштенков, у него на пулемёте оптика лучше чем у снайпера, — это саранча летит. Кажется.
И тут на плечо Саблина, совсем рядом с открытым забралом, со шлепком падает здоровенная, с мизинец, чёрная оса-наездница, одна из самых опасных тварей в пустыне. Такая оса взрослого мужчину одним укусом вводит в кому, шансы выйти из которой весьма невелики, а если не успеть с медицинской помощью, то и вовсе призрачны. Аким судорожно, с непривычной для себя нервностью, смахивает эту чёрную заразу с плеча. Он понимает, что наплечник или кирасу осе не прокусить, даже и пыльника не прокусить, но уж очень мерзкая и страшная на вид эта зверюга.
Едва он смахнул осу, как прямо в лицо ему врезается, и опять со шлепком, огромная саранча. Она, шелестя крыльями, падет вниз, к ботинкам.
— Да что ж такое-то, — он брезгливо морщится и закрывает забрало от греха подальше.
Как хорошо с закрытым забралом. Привычно, как-то по-домашнему вспыхивает панорама. Камеры тут же калибруются, настраиваются сами. Все три: правая, левая «фронталки» и «затылок» готовы к работе. По краям панорамы поплыла информация. Всё как всегда, всё в порядке, все узлы работают, аккумуляторы заряжены и «хладогена» навалом. Последним на панораме появляется, всплывает прицел. Он совмещён с датчиками и дальномером на конце ствола дробовика. Компьютер всегда даёт верный угол, всегда верно покажет цель для стрельбы, через панораму целясь, даже ребёнок не промажет. Только надо привыкнуть поначалу к тому, что картечь не пуля. И жакан по-другому летит. Так к этому Аким привык ещё восемнадцать лет назад. Ещё в учебке приноровился.
Всё, он готов к бою. Только вот… с кем биться, с саранчой?
И тут в наушниках он слышит:
— Так и есть, это саранча летит, — подтверждает слова Сашки Каштенкова снайпер. — Ох, сколько там её. Тучи! Края не видно.
Саблин сам смотрит на юг, и теперь камеры на шлеме доносят до него то, что глазами он бы не рассмотрел. Насколько хватает взгляда, от востока и до запада, от серых туч и до чёрных барханов, весь юг, всё закрывает чёрная пелена. Непроглядная, клубящаяся, плотная. И движущаяся. И вся эта чернота стеной идёт, наваливается на север. Надвигается на него.
Он опять испугался, когда прямо на правую камеру его шлема прилетела саранча:
— Зараза, — Саблин смахивает её рукой со шлема, морщась от вида её отвратного брюха во всю панораму.
Но как только он её смахнул, тут же и на эту же камеру садится новая саранча. Он снова смахивает насекомое. И как по чьему-то велению, вся саранча, что была вокруг, спала или еле ползала, размокая в дожде, все эти насекомые стали прыгать в воздух и взлетать. Словно земля разом поднялась в воздух. Саблину стало темно, его словно порыв ветра качнул. Ничего было не разглядеть, руки вытянутой не видно, да и камеры были постоянно закрыты насекомыми. И лобовые, и затылочная, хорошо, что забрало закрыл. Он наощупь, как в темноте, нашёл щит, поднял его и даже физически почувствовал, как на щит давят тысячи насекомых, как ветер давят, он словно стоял в потоке из саранчи.
Противостоял ему, пока не додумался присесть в свой узкий, каменный окопчик. Как присел, накрылся щитом и смог стряхнуть с головы насекомых, очистить камеры. Сразу стало как-то спокойнее, как-то легче. Теперь он стал слушать. И слушать было что. Коммутатор доносил до него, как казаки матерились, он такой паники от своих однополчан отродясь не слыхал. Аким даже засмеялся. Так смешно было слушать вопли проверенных в боях людей, которых до смерти пугает какой-то степной таракан с ногами и крыльями.
Он с усмешкой слушал причитания своих станичников, совсем недолго. Вскоре ему показалось, что стало светлее. Казак отодвинул щит и снова увидел тучи. Саранчи не было. Вернее, остались особи, но лишь дохлые и покалеченные. И было их на удивление мало. Весь тот ковёр из саранчи, что лежал тут ещё пять минут назад, улетел. А Саблин считал, что это всё дохлятина. А «дохлятина» поднялась и улетела почти вся. Он потрогал пальцем одну большую саранчу, что лежала на краю окопа, она казалась мёртвой. Сжалась вся, не шевелилась. А как только он прикоснулся к ней, ноги её как пружина разогнулись — раз! И насекомое улетело.
— Ишь ты, — он встал.
Положил щит на место, стал стряхивать дохлую саранчу с себя, почистил камеры, осмотрелся. Проверил дробовик на всякий случай. Чёрная туча насекомых улетала дальше на север. Аким, глядел ей вслед, думал, что расскажет об этом Наталке, вот восторгов-то будет.
И тут же услышал звук, который очень не любил, очень.
В детстве они с мальчишками из станицы бегали играть в степь, хоть матери и пугали их белыми пауками, что укусит — и смерть, и сколопендрами, но они всё равно бегали от своих родных болот за околицу, к барханам. Играли там в войну. И почему-то воевали не с китайцами, и не с переделанными, с которыми воевали их отцы, а с даргами, которых в болотах отродясь никто не видел. И в степи никого из них ни разу не укусил паук, и ни на кого не напала сколопендра. А вот осы, осы нападали на них неоднократно. Аким на всю жизнь запомнил укус это твари. Он привалился к бархану, прятался, сидел в засаде. Сидел без капюшона, чтобы слышать лучше. Когда ему в ухо кто-то подул и загудел негромко: «У-у-у».
Аким подумал, что к нему подобрался незаметно кто-то из ребят, и решил его схватить. Он обернулся и никого не увидел. Вернее, увидел осу, что зависла в десяти сантиметрах от его лица. Огромная, яркая, вся какая-то колючая и хищная. Он знал, что нельзя их злить, и если нет баллона с дихлофосом, лучше убежать. Но он немного испугался и ладонью маханул на осу, сбил её. Она свалилась на песок, но тут же взлетела снова и не раздумывая, полетела к его открытому лицу, не к пыльнику, не к перчатке, которой он её сбил, а именно к лицу. Он убрал, вернее, пытался убрать голову, но эта тварь, вцепилась в его респиратор и легко проколола его своим чёрным жалом. Акиму показалось, что его со всего маху ударили молотком по щеке. Да ещё и кипятка за этим плеснули. От дикой боли парень разозлился и схватил насекомое, сжал рукой, раздавил с хрустом. Но перед этим оно ещё раз успело вонзить жало и даже через перчатку ужалило его в руку.
Говорят, что эти твари чувствуют запах. Он закричал, и со всех сторон к нему побежали его друзья. Юрка тут же схватил его и чуть не бегом поволок к станице. Волок, потому что от боли Аким уже плохо соображал, да и видел уже плохо, его лицо перекосил неимоверный отёк, появившийся на лице буквально за минуту.
А за детьми со всех окрестных барханов летели осы. Осы были злобные и опасные, но дети болотного люда не лыком шиты, их можно вязать только на неожиданность, а когда опасность видна, они знают, что делать. Затянулись в КХЗ, натянули капюшоны пыльников, прокуси — попробуй, и кидались в подлетающих близко ос горстями песка. Так и дошли до станицы, было не так уж и далеко, только одну девочку, Таню, ещё смогли укусить осы. Их с Акимом взрослые тут же довезли до больницы. И там молоденький доктор, разжимая распухший до неузнаваемости кулак Акима, увидал в кулаке раздавленную осу, удивился:
— Раздавил значит гадину.
Аким говорить не мог, и от боли не мог, и от того, что перекошенным ртом говори неудобно, он просто кивнул.
— И не заплакал?
Аким отрицательно покачал головой.
— Молодец, — сказал доктор и добавил, — казак.
Акиму было очень больно, но он был тогда горд. В приёмной немало народа, и все слышали слова врача.
Но теперь он бы не сильно возгордился, если бы его сейчас покусали степные осы. А именно осы наполняли воздух монотонным, тяжёлым гудением.
Он увидел тёмное пятно большого роя. Рой пролетал совсем недалеко.
— Внимание всем, осы, — сказал Саблин в коммутатор.
И тут же мимо пролетел ещё один рой, буквально в двух метрах от него.
— Где? — спросил взводный.
— Да везде, — за Акима ответил Вешкин, — рой за роем летит.
Началось обсуждение, до казаков на камнях тоже видно осы добрались, но судя по всему, были они на этот раз совсем не агрессивны. Пролетали роями мимо.
А пока Саблин размышлял над осиным миролюбием, прямо с его щита, через его окоп, перепрыгнул здоровенный черный паук. Пустынный краб, как его называли. Прыгнул и побежал вверх по склону, на север. И тут же мимо пробежал ещё один поменьше. Все летели и бежали на север.
— А пауков видите? — спросил он.
— Белых? — тут же откликались казаки.
Белый паук едва пять сантиметров с лапами, а кусал насмерть.
— Да нет, — отвечал Аким, глядя, как мимо бегут ещё два, — крабы.
— Ты это, урядник, — говорил кто-то, — крикни, если белые появятся.
— Крикну, — обещал Аким, а сам вспомнил: хорошо, что в аптечке антидот лежит.
А мимо бежало и бежало разное степное зверьё. И красивая степная крыса, хищная и опасная. Дети их любят, но крысы разносят кучу всяких страшных болезней. Так что детям их дома держать хорошая мать не позволит. А ещё пробегали, вихляя длинным хвостом, стремительные гекконы, которых в степи никто догнать не может.
И вдруг Саша Каштенков произнёс:
— Всем внимание.
Говорил так, как говорит командир, но взводный не стал его перебивать.
Все ждали, что он скажет. Мощная камера пулемета позволяла ему прицельно стрелять на дистанции в три тысячи метров, он далеко видел.
— Ну, не тяни, «пулемёт». Говори, что видишь? — подгоняли его нетерпеливые казаки.
— Червяков вижу, — не очень-то весело сказал Каштенков.
— Сколопендры? — уточнил взводный.
— Да, — говорил пулемётчик, не отрывая глаз панорамы прицела.
— Да чего ж ты тянешь, ну?
— Говори уже!
— Много? — серчали казаки.
— Много, — за пулемётчика сказал снайпер, он тоже смотрел в сторону юга.
— "Много" это сколько? — вставил Вешкин.
— Как воды в Енисее, — оторвавшись от прицела, ответил Каштенков.
— Чего? Так много?
— Так много.
— Урядник, — вызвал Акима прапорщик Мурашко, — ты их видишь?
— Никак нет, — отвечал Саблин.
— Ты там, на пандусе этом, первый стоишь, ты, если что, отходи к пулемёту.
— Есть, — ответил Аким.
— Держитесь там, казаки, — сказал прапорщик. — Может, червяки к вам туда не полезут.
«Держитесь там, казаки», — эту фразу Саблин слышал не один раз за свою жизнь. Он привык держаться. А теперь он был ещё и первый. Аким вздохнул и потянул из кобуры пистолет, снял его с предохранителя. На всякий случай. Пожалел, что не поставил мины, если их не использовать — всегда потом можно снять. А когда они стоят всё-таки спокойнее.
«Держитесь там, казаки». Он стал глядеть на юг, вниз, и ему показалось что-то. А может, и не было ничего.
Но дробовик с предохранителя он снял.
⠀⠀
Пам-м-бам-бам…
Распаковали, значит, ленту пулемётчики.
Звуки стрельбы пулемёта гулкие, весомые. Ни с винтовкой, ни с дробовиком не сравнить. Двенадцать миллиметров, они когда пролетают рядом, не свистят как другие пули. Они словно в раздражении рвут проклятущий воздух, который мешает им лететь.
Фр-р-фр-р-ф-р-р….
Теперь они так будут лететь мимо Саблина вниз по песчаному склону. «Нужно осторожнее быть». От такой пули никакая броня не спасёт.
— Аким, ты там резко не выскакивай из своей щели, — тут же подтверждает его мысли Саша Каштенков.
— Принято, — говорит Саблин.
И тут же слышит взводного:
— Казаки, вы там что, начали уже?
— Начали, — отвечает пулемётчик, — пристреливаюсь.
— Червяки лезут к вам?
— Сюда идут.
— Ладно, быстрей бы уже колонна прошла, — говорит взводный. — Радист, что соседи говорят?
Радиста Аким не услышал.
Пам-м-бам-бам…
Саблин глядит на юг и видит, как из влажного песка тяжёлые пули выбивают высокие фонтаны. Но это далеко ещё. Далеко.
И вдруг что-то зашипело, совсем рядом, звук резкий, как из мощного компрессора. И Аким с удивлением увидал, как над его щитом, в метре от него, поднимается мерзкое бело-жёлтое полупрозрачное тулово. А над туловом голова коричневая и чернеют на ней рядами глаза-бусины, десяток, не меньше, а ещё чернеют кривые клещи жвал, такие мощные, острые, что ногу взрослому человеку срежут запросто, да ещё чернеют лапы-крючки по краям плоского тела. А между жвал болтается капля жидкости, такая чистая, как самая чистая вода бывает.
И выскочила эта тварь так быстро, подкралась так неожиданно, что растерялся Саблин. Хорошо, что дробовик с предохранителя заранее снял.
Пах-х…
Он даже не целился, оружие даже к плечу не поднимал, поэтому и успел. Разлетелась голова и верхняя часть тела у сколопендры. А брызги её упали на мокрый песок и на камни, и стали немного дымиться.
Аким перевёл дух и подумал глядя на этот дымок: «А как она тут оказалась, ведь на подъёме, на песке, он её увидал бы?»
Не спеша Саблин склоняется направо, к обрыву, и видит ещё одну тварь, та, цепляясь за камни своими крючьями-лапами, лезет по отвесной стене. К нему. И так ловко лезет! Да ещё эта больше той, что он только что убил. Заметно больше. Саблин вскидывает дробовик.
Пах-х…
Стрелять ему было неудобно, зря патрон потратил, между стволом и тварью выступ, картечь выбивает из камня крошку. И тут же он слышит шипящий звук компрессора. Сипение. Аким видит, как из под ужасных жвал, под хорошим напором, вырывается жидкость, что прозрачней, чем вода. И слава Богу, струя бьёт в тот же выступ что и картечь. Капли от выступа летят вниз на сколопендру, ей это не по нраву. Саблин уже передёрнул затвор, выворачивает дробовик так, чтобы не зацепить этот выступ, снова стреляет. И попадает. Здоровенный белёсый червяк разбрызгивая какую-то жидкость и разбрасывая внутренности, летит вниз на песок. А Аким видит на стене ещё одного, поменьше и поудобнее сидящего, его он тоже убивает.
— Чего там у тебя, Саблин? — слышит он голос взводного.
— Червяки, — сухо отвечает он. — Смотрите внимательно, они по стенам лазят.
Аким замер на секунду, нужно зарядить дробовик, и он подумав не стал доставать патроны из разгрузки, а почему-то разорвал упаковку ящика. Решил, что разгрузка — это на «потом».
И тут снова вниз, к началу подъёма понеслись тяжелые пули:
Пам-м-бам-бам.
Пам-м-бам.
Пам-м-бам.
Саблин, заряжая дробовик, удивлялся: что-то часто бьёт пулемёт. Куда он бьёт? Аким вглядывался и видел высокие фонтаны из песка и грязи. Ещё далеко.
И тут же совсем не далеко затарахтела «Тэшка». И в наушниках послышался голос Вешкина:
— По стенкам… Урядник, слышь, по стенкам лезут.
— Слышу, — откликается Аким, — ты одиночными их бей. Им одной пули хватит.
— Есть, — отвечает Вешкин.
Но продолжает сыпать очередями.
— Эй, «пандус» что у вас там? — спрашивает прапорщик Мурашко.
— Чего-чего, червяки, — с раздражением отвечает Вешкин.
— Что, много?
— Море, — за Вешкина говорит пулемётчик и снова стреляет и стреляет.
Фр-р-р… Фр-р-р…
Гудят пулемётные пули совсем недалеко.
Пулемёт молотит короткими очередями, не преставая.
Пам-м-бам-бам…
Пам-м-бам… Бам…
Саблин глянул направо и вниз, не лезет ли к нему какая тварь по стене, и обомлел: к нему ни одно это мерзкое животное не лезло, но десятки больших и малых сколопендр проползали мимо, на север. Быстрые, они кидались на дохлую саранчу наперегонки, кто первый схватит, и шипели одна на другую. Но без драк. Пошипев друг на друга, тут же спешили дальше.
А пулемёт не останавливается:
Пам-м-бам-бам…
Пам-м-бам-бам…
Саблин поглядел на запад и… Теперь он видел то, что Сашка пулемётчик видел через прицел. Насколько хватало глаз и камер на шлеме, всё это пространство покрывали белёсые, ловкие тела сколопендр. Ползли, ползли, ползли по мокрым и чёрным барханам, как будто кто-то манил их на север.
— Точно море, вот это мы съездили на эвакуацию, — тихо произнёс Аким и уже в микрофон сказал громко: — Взводный, «пандус» говорит.
— Что у тебя, урядник?
— Свяжитесь с соседями, скажите, что к ним ползут тысячи этих тварей.
— Прямо тысячи? — не верил прапорщик.
— Тысячи и тысячи, — вставил Сашка Каштенков.
И снова:
Пам-м-бам…
Фр-р-р… Фр-р-р…
Улетают к подножью пули. Пролетают мимо Саблина.
Вот это вот эвакуация. Эвакуация! Надо же. Саблин немного волнуется, ожидает, смотрит вниз, балуется: щёлкает предохранителем туда-сюда. Но пока не видит сколопендр поблизости.
— Лента! — орёт Каштенков.
Это значит, что лента кончается. Обалдеть — эвакуация! Пулемётчик не в каждом настоящем бою всю ленту расстреливает.
— Саблин, ты смотри там, — говорит Сашка, — я их отсекал, теперь побегут к тебе.
— Принято, — отвечает Аким.
Пулемёт замолкает, второй номер вставляет ленту. Обалдеть, как быстро лента кончилась.
И убеждается, что Саша был прав, теперь он увидел как к нему, грациозно извиваясь на ходу, останавливаясь на мгновение, чтобы сожрать дохлую саранчу, бежит вверх небольшая сколопендра. Ловкая, гибкая, проворная, лапы чёрные работают так, что любо дорого глядеть, как слаженно. Но даже с тридцати метров видно, какая она мерзкая… И опасная. Аким перестал играться с предохранителем, поднял дробовик к плечу. Целится: «Проворная, говоришь?»
Выстрел! Нет, картечь-то попроворней будет. Сколопендра разлетается брызгами. И тут же, вверх по насыпи из песка, за ней бегут ещё две. Тоже не очень большие. Тоже проворные. Бегут, болтают головами, словно направленными радарами, ищут что-то.
Затвор: гильза на землю, патрон в стволе.
Он вскидывает дробовик. И замирает. Эти две новые находят те лохмотья, что остались после первой сколопендры, и тут же ускоряются, радостно кидаются к ним. Они довольны находкой, рвут останки сородича, едят их быстро, к ним присоединяется третья, большая. И до десяти Аким не сосчитал бы, а они уже закончили с едой. Сожрали, как и не было сородича.
И… И снова бегут вверх. К нему.
— Да вы голодные, никак, — говорит Саблин прицеливаясь.
Выстрел!
Затвор: гильза на землю, патрон в стволе.
Выстрел!
Затвор: гильза на землю, патрон в стволе.
Выстрел!
Затвор: гильза на землю, патрон в стволе.
Тридцать метров. С такой дистанции Аким картечью не промахивается. Всех тварей размотало по песку. В дробовике один патрон.
Аким быстро выковыривает из коробки патроны, вставляет их в пенал. Передёрнул затвор. Готов. Он видит ещё сколопендр, но эти далеко.
И тут снова заговорил пулемёт:
Пам-м-бам-бам…
И почти сразу:
Фр-р-р-фр-р-р-фр-р-р…
Какой приятный звук создают пули, разрывая воздух, от этого звука сразу становится спокойней: Музыка.
И тут ожил эфир, раньше говорили в основном пулемётчик, он и взводный, остальные слушали внимательно, и даже напряжённо, а теперь заговорили почти все сразу.
— Червяки рядом, много…
— У меня черви…
Динамики в шлеме донесли до его ушей, как затарахтели винтовки. Дружно. Сразу. Заползли, значит, и на камни сколопендры.
— На стене, на стене! — орал кто-то.
— Их тут куча! Куча! Слышите?
— Да слышат все.
— Их под… там внизу… сотни.
— Гранаты, вниз кидайте, ну…
— Кидаю…
Саблин задирал голову, пытаясь понять как там наверху дела. Но видел не много, ровные стены скал, и… карабкающихся по камням белых сколопендр. Он даже подумывал пострелять по ним, ему снизу они были хорошо видны…
— Кидаю…
Знакомый звук взрыва. Так негромко хлопает граната: фугасная «единица». Саблин ещё до начала всей этой кутерьмы выложил четыре таких перед собой. Ещё один, ещё, ещё. Десятки взрывов катятся вдоль подножья скал, что возвышаются над песком. От них разлетается грунт вперемешку с кусками белёсых тел.
— Они уже тут, наверху… — удивлённо кричит кто-то.
— Где? — тут же отзывается другой казак.
— Да везде, — раздражённо отвечает третий.
Винтовочный огонь только разгорается, Аким не понимает, что там на камнях происходит. А ему и не до этого.
В двух метрах от него средних размеров сколопендра остановилась, раскорячив сотню своих чёрных лап как можно шире, словно вцепилась ими в грунт, для крепости. Выгнула, подняла над землёй четверть своего тела так, что Саблину видно её голубоватые внутренности под прозрачным брюхом, и выпустила из-под чёрных жвал в него тонкую струю под хорошим напором. И Аким только и успел машинально поднять левую руку, как бы закрывая лицо. Хотя лицо-то у него спрятано за забралом.
А струя, почти вся, попадает в край щита, разлетается не крупными брызгами. И брызги уже летят ему на рукав пыльника. Он видит, как эти капли на крепкой и влажной от дождя ткани сначала превращаются просто в тёмные, мелкие кружки. А потом от них начинает идти пар, белый дымок, и тут же они начинают чернеть.
Дальше он не смотрит, поднимает голову и вовремя, сколопендра уже в метре от него. Раззявила свои клещи-жвала, тупая тварь, думает прокусить броню, которую не пробивает десятимиллиметровая пуля со ста шагов. Он с удовольствием нажимает на курок.
Пах-х…
— Жри, червяк, — тихо говорит он, глядя как вся верхняя часть твари разлетается брызгами. Он даже не успел передёрнуть затвор, как увидал, что ещё одна струя летит в него, теперь она была точнее, но была она на излёте. Только несколько капель достаются ему.
Пах-х…
И ещё одна разлетается брызгами. И ещё, и ещё. Их тут много успело подобраться к нему. И ещё. Всё, пенал дробовика пуст.
Но и мерзости этой поблизости нет. Поблизости! Именно, что поблизости, а там, на подъёме, ниже на пятьдесят метров, их десятки, десятки. И пулемёт Сашки Каштенкова уже не справляется.
Бьет не переставая и не справляется.
Быстро Аким загребает из коробки патроны всей пятернёй.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике. Как положено.
⠀⠀
Всё это он делает, как делал тысячи раз. Для того чтобы зарядить своё, родное уже оружие, ему не требуется смотреть на него. Смотрит он, не отводя глаз, как проворно бегут по склону вверх эти мерзкие существа.
— Ну ладно, — тихо говорит Саблин, поднимая заряженный дробовик. — Поглядим.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Только гильзы вылетают, падают под ноги в окоп или вовсе летят вниз с обрыва.
Первые пять сколопендр, что к нему бежали, разорваны, а те, что бежали за ними, обедают этими первыми.
Ни одного промаха, по-другому и быть не может.
Есть несколько секунд.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено. Он готов. А в наушниках всё больше шума выстрелов, всё больше разговоров.
— Заразы, да сколько ж вас тут…
— Ранен, — звонко выкрикивает один казак.
— Да как так-то? — раздражённо рычит взводный.
— Обварила меня, гадина!
— Так ты ж в броне!
— Под крагу струя попала, перчатка сгорела, — поясняет раненый, видно, стискивая зубы от боли.
— Медика… Медик, ты где? К раненому, быстро, — орёт прапорщик.
Саблин медик, ну, немного. Но он сейчас далеко.
А сколопендры к нему близко — спешат, торопятся, родичей уже доели. Да что им пять родичей, когда их на подъёме уже сотни, и бегут вверх, торопятся.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Он снова лезет в коробку с патронами.
И от Саши Каштенкова слышит чёткое и сухое:
— Лента!
Обалдеть, пулемёт уже две ленты расстрелял. Когда успел? Ведь только все началось.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
— Лента готова! — говорит Микольчук.
Саблин тоже готов.
Пам-м-бам-бам…
Снова заговорил пулемёт.
Первые пули ударили недалеко от Саблина, смешав с песком тех сколопендр, в которых он уже собирался целиться. А потом полетели ниже, туда, к началу подъёма.
Но и Акиму работы хватало. К нему тоже ползли, ползли и ползли.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Как положено пластуну. Ни одного промаха.
А вверху, на камнях, там что-то странное происходит. Среди винтовочных выстрелов взрывов гранат уже не слышно, а вот резкие хлопки пистолета Саблин различал. И ещё остервенелую ругань хорошо слышал.
— Прапорщик, — кричит кто-то, — вызывай поддержку.
— Умный больно, без тебя не знаю, что делать, — злится прапорщик.
— Так будет поддержка? Обещали миномёты!
— Не отвечают соседи, никто не отвечает, — говорит взводный.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Аким готов.
— И что делать будем? — этот вопрос уже с претензией, казаки уже злятся, как будто прапорщик во всём этом виноват.
— Червяков стреляй, вот что! — орёт прапорщик. — Стреляй червяков.
— Медика, медик есть? — кричит кто-то.
Саблин медик. Имеет опыт, но сейчас… Он должен защищать пулемёт, а до камней ему далеко.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Дробовик пуст.
— Медик, ты где? — ревёт взводный.
— Иду, сейчас.
— Да сколько ж их тут?
— Вот так съездили на эвакуацию.
— По делу говорим, — злится прапорщик Мурашко, — эфир не засоряем.
А Саблин опять тянет патроны из коробки.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
— Лента, — опять сухо говорит пулемётчик. Он вроде как спокоен, это хорошо, хоть кто-то должен быть спокоен.
— Сейчас, — отзывается второй номер пулемёта.
А Саблин стреляет в приближающихся тварей, которых не становится меньше.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Он уже тянется за новой порцией патронов. А Каштенков вдруг орёт:
— Лента, — и на этот раз в его голосе и намёка нет на спокойствие.
— Бегу, бегу, — говорит Микольчук.
Почему второй номер не подал ленту? Саблин, заражая дробовик, оборачивается посмотреть:
Микольчук, стоя на одном колене, из винтовки расстреливает одну за другой сколопендр, что забираются с правой стороны по обрыву и вылезают прямо рядом с пулемётом, далеко за спиной Саблина. Микольчук уже убил несколько штук. Наконец они кончаются, и второй номер расчёта кидается к пулемёту. Хватая на бегу упаковку с лентой. Нет, быть такого не может, чтобы эти твари думать могли. Просто так получилось.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
А на камнях треск выстрелов, редкие хлопки гранат, мат в наушниках. И главное — Аким не слышит взводного.
А вот шипение рядом с сбой он слышит, и снова струя летит в него, вот дурак, нельзя отвлекаться, нельзя отворачиваться. Хорошо, что щит додумался бруствером поставить, половина в щит попадает. И ещё одна справа по стене забралась. Тоже брызжет, падала.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Ни одного патрона мимо. Снова пятернёй в коробку с патронами.
И когда уже пальцы привычно вставляют первый патрон в пенал, он чувствует, как поехала его правая нога, словно песок под ней ссыпался в обрыв. Он взглянул вниз…
Вздрогнуть от неожиданности, конечно, можно, но вот пугаться и терять самообладание никак нельзя. Даже если твою ногу зажали чёрные жвала самой большой сколопендры, которую ты видел. Это существо поднялось, по стенке обрыва, засунуло свою башку в трещину, из которой Саблин соорудил себе окоп.
Видно, всю свою страшную кислоту она где-то уже потратила и теперь вцепилась ему в башмак, пытаясь раздавить его своими чёрными и острыми клещами. Дура, это башмак из пеноалюминия и карбида титана, рассчитан на взрыв противопехотной мины.
Аким быстро достаёт из кобуры на бедре пистолет. И промеж рядов чёрных глаз-бусин, слава Богу, пистолет не на предохранителе, раз, два…
Два выстрела в коричневую противную башку.
Жвала разжались, и сколопендра, вихляясь, «вытекает» в дыру из которой вылезла. Летит вниз. Он даже не взглянул в ту сторону.
Однако он вздрогнул, когда увидал её.
Пистолет в кобуру, не забыть, как будет время, вернее если будет время, загнать в магазин два патрона. Он не любил, когда оружие заряжено не до упора.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Ещё сколопендры, много сколопендр.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Не будь брони, плечо бы уже болело.
А пулемёт бьёт в землю совсем рядом, в метрах от него, так близко, что мокрый песок долетает до его камер. И хорошо. Так как тварей много, очень много, он не успевает перезаряжать дробовик.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Как только он вскидывает оружие, Саша начинает стрелять вниз по склону. И тут же кричит:
— Лента.
Господи, да как же быстро заканчиваются у него ленты.
Секунда, другая, и Саблин слышит успокаивающее:
— Есть лента.
Значит, Микольчук на месте, значит, пулемёт работает.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Теперь тварей так много, что он не бьёт одиночек, он старается убить одним патронам двух, бьёт в кучи. И у него получается. Огромная удача, что эти ловкие и подвижные как ртуть твари останавливаются, чтобы разорвать и сожрать остатки своих сородичей. Это даёт ему время перезарядиться.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Коробка патронов уже наполовину пуста, это какой-то кошмар. Когда он так стрелял? Да никогда.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Протёр камеры на шлеме, и…
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
— Лента! — орёт Каштенков.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Они не кончаются. И убитых тварей теперь не хватает живым. Они раздирают их останки за секунды.
— Лента! — разрывается Сашка.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
— Есть кто живой, ленту!
Аким оборачивается назад. И никого, кроме пулемётчика, не видит. Ни Вешкина, ни Микольчука. Нет никого, только Саша за пулемётом.
Аким, хватит две гранаты и одну за другой кидает вниз по склону.
Не обращая внимания на приближающихся тварей, кидается бегом к пулемёту. Пулемёт должен работать не переставая. Не переставая.
За его спиной хлопают взрывы. Он думает, что потратил гранаты не зря.
А пулемёт уже замолчал, Сашка начал было уже вылезать из своего кресла, но увидал бегущего Саблина.
— Быстрее, — орёт он, как будто Саблин его подчинённый, второй или третий номер расчёта, а не урядник, не командир.
Все ленты и нужные для пулемёта запчасти разложены в полном порядке на брезенте рядом.
— А где Микольчук? — спрашивает Саблин.
— Не знаю, — коротко бросил пулемётчик.
Аким хватает завёрнутую в крепкий целлофан ленту. Сначала не может разобраться, как снять упаковку.
— А Вешкин?
— Не знаю, — отвечает Каштенков, открывая крышку.
Сашка ждёт. Раскрыл забрало, пьёт воду, морда недовольная. Смотрит, как корячится Саблин с целлофаном — кривится. Наконец целлофан содран, Аким кладёт ленту под отрытую крышку механизма, а сам удивляется: у Каштенкова левый ботинок наполовину засыпан гильзами. Настрелял больше Саблина. Когда он шевелит ногой, гильзы шуршат, рассыпаются из кучи. Саша хлопает по крышке кулаком, закрывает её и, резко дёрнув затвор, закрывает забрало. Всё, пулемётчик уже работает, целится. Его панорама соединена с мощной камерой пулемётного прицела. Он сейчас беззащитен, он ничего не видит ни справа, ни слева. Только то, что показывает камера.
Это всё удивительно. Куда делись Вешкин с Микольчуком — непонятно, но Акиму не до этого, он бегом бежит на своё место, на ходу расстреливая уже пробежавших вперёд сколопендр.
И снова заработал пулемёт.
Пам-бам-бам…
И пока пули выбивают песок в самом начале подъёма, Саша спрашивает:
— Аким, а что там, на камнях, где наши?
Пам-бам-бам…
Саблин сам бы хотел знать, он давно не слышал в наушниках переговоров. Но боялся хоть на секунду остановить свою работу, боялся оглянуться на камни.
Пам-бам-бам…
Пам-бам-бам…
Летят пули мимо него, а он молчит. А Сашке нужно ответить. И он говорит:
— Не знаю я, где наши.
И всё, больше нечего ему сказать. Да и Сашке тоже. И Каштенков молчит. Тихо в эфире.
Только пулемёт бьёт и бьёт без остановки. Конечно, никаких лент не напастись, если так стрелять. А как по-другому, если эти твари ползут сплошным ковром?
Пока Саблин добежал до своего окопа, дробовик был пуст.
Он хватает предпоследнюю гранату, срывает чеку, кидает вниз по склону.
⠀⠀
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Пока зарядился, две крупных твари подползли совсем близко, заливают его кислотой, как хорошо, что додумался поставить бруствер. Но всё равно брызги летят в него. Попадают.
Он умудрился убить их одним выстрелом. Сам не понял, как именно.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
Вроде, полегче, он успеет зарядиться. Это он умеет.
На полковых стрельбах, когда стреляли штурмовики, Саблин всегда был в десятке лучших. Дробовик, дробь, картечь, жакан — это всё его. Он это всё с девства знал. И если кто-то из казаков в точности ему и не уступал, то уж в скорости стрельбы ему равных точно не было.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел-затвор. Выстрел.
А твари не конаются.
Снова пятернёй он лезет в коробку с патронами. И тут же слышит:
— Лента.
Он оборачивается, надеясь, что там, наверху, Микольчк или Вешкин помогут пулемётчику. Нет никого, Каштенков там один. Саблин бежит вверх, на ходу снаряжая оружие.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Добегает, хватает пакет с лентой, он уже знает, как разорвать целлофановую упаковку.
И как только последний патрон скрылся в механизме, как только вылетела его гильза, лента уже была распакована, готова.
Сашка быстрым движением открывает механизм, Аким уже кладёт ленту.
Кулаком захлопнута крышка, пулемётчик дёргает затвор, пулемёт снова готов. Говорить друг другу нечего, они уже и без слов знают, что делать.
Пам-м-бам-бам…
Саблин добегает до окопа, а там песка не видно — одни гильзы, от души он пострелял. От души. Так пострелял, что устал, кажется.
Тут пулемёт замолкает. Одна секунда, вторая, третья, четвёртая. Аким два раза стреляет. Убивает двух тварей. А пулемёт молчит.
Ну чего, чего замолчал?
Неприятно это, неспокойно, он оборачивается глянуть, как там Сашка. И видит, что с Сашкой всё нормально. Пока нормально, сидит, ковыряется в камере, что-то настраивает. И Саблин видит, как справа от него, со стороны обрыва, вылезет тварь. Крупная. Замерла, как вылезла — озирается или родичей своих жрёт, кажется. Сожрала, да как быстро. Теперь болтает своей страшной головой из стороны в сторону, как будто принюхивается. Принюхалась и…
— Саня, — орёт Аким, — справа.
И сам стреляет. А сколопендра зигзагом, молнией кинулась вперёд, к пулемётчику. И картечь разметала песок сзади неё и чуть дальше.
Затвор-выстрел! Снова мимо. Да что ж такое! Но…
Всё-таки пятьдесят моторов. И на самом деле, не такая уж и большая цель, даже если это самая крупная сколопендра.
Каштенков оторвался от своего дела, свесился с кресла, поднимает с земли винтовку, что лежит рядом на брезенте.
Но Саблин опережает: затвор — выстрел! Попал, наконец.
Картечь разорвала гадину как раз посередине.
Пулемётчик бросает винтовку, снова берётся за пулемёт.
И Аким с удовольствием слышит знакомые, увесистые звуки.
Пам-м-бам-бам…
Сам же быстро лезет в коробку с патронами. В новой коробке патроны стоят один к одному, плотно. А сейчас в коробке ни один патрон не стоит. Они валяются, катаются по дну, места для этого теперь достаточно. Интересно, сколько их тут осталось. Пятьдесят, а может, сорок…
— Саблин, — вдруг кричит Каштенков. Его голос в наушниках такой близкий, как будто он за спиной стоит.
Аким быстро заряжает дробовик: раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
— Что? — отзывается он.
— Ты в порядке? — кричит пулемётчик.
На Акима бежит сразу несколько тварей, отвечать некогда, но он отвечает, поднимая оружие:
— В порядке.
Выстрел — затвор. Выстрел — затвор.
Две сколопендры не добегают до него десяти метров.
— Не ранен?
— Нет.
— А чего же ты мазать стал, никогда не мазал, а тут два раза подряд, — орёт Каштенков, и орёт как-то весело. Задорно. Словно радуется промахам Акима.
Аким не отвечает.
Выстрел — затвор. Выстрел…
И на тебе, когда такое было… Перекосило патрон, затвор встал. Заклинило. Нет, с ним такого никогда в жизни не было. Он всегда содержал своё оружие в идеальном состоянии. И к тому же дробовик «Барсук» самый неприхотливый и надёжный военный агрегат. Он не ломается, не забивается песком, не забивается пылью, он работает во всех случаях без отказов. И вот, пожалуйста. Три сколопендры в пятнадцати метрах от него, и ещё пять или шесть чуть отстали, а у него…
Он дёргает затвор туда-сюда, пытаясь раскачать перекошенный патрон. Нет, никак. А две твари уже вот: десять, восемь, шесть метров…
Он выхватывает пистолет, он помнит, там всего четыре патрона.
Раз, два, три… Три пули первой. Завихлялась, чуть не в узел завернулась и сдохла, кажется. А вот вторая, она намного больше, ей нужно было три пули оставить, а в пистолете только одна. Значит, промахиваться нельзя, в башку, в коричневую мерзкую башку, прямо между чёрных жвал.
Выстрел. Точно. Ещё бы он с пяти метров промахнулся.
Остальных тварей разметал пулемёт.
Пистолет кинул на видное место, чтобы не забыть зарядить потом, как время будет. И снова стал дёргать, качать затвор.
И патрон, наконец, вылетел. Саблин лезет в коробку:
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Аким видит то, что до сих пор не замечал: ствол его оружия из чёрного стал серым. Капли дождя, падая на ствол тут же бесследно исчезают. Но Каштенков не дал ему полюбоваться:
— Саблин, замри!
Аким сначала, не понял, что произошло. Успел только руку поднять, закрыться.
Брызги, грязь песок. Ему забрызгало левую камеру, ещё брызги, ещё песок на оружие и руки, но это не кислота, нет, просто внутренности сколопендры вперемешку с песком. Он весь в этой дряни. Тяжёлые пулемётные пули разметали несколько сколопендр, которые были совсем рядом.
— Аким, ты не спи там, — орёт Сашка, — мне тут одному скучно будет.
— Не сплю, — говорит Саблин и стреляет два раза, — заклинило ружьё.
— Заклинило? — голос Каштенкова насмешливый. — Так оружие надо в чистоте блюсти.
Это обидное замечание, Аким стреляет ещё раз и хочет ответить на него что-нибудь резкое, но Саша почти перебивает его, орёт:
— Лента!
Схватив из коробки горсть патронов, Саблин выскакивает из окопа и бежит к нему, на ходу снаряжая своё оружие. В который раз.
Саблин случайно хватается за ствол и обживается, обжигается даже через карбоновую перчатку. Он бежит и с удивлением глядит на перчатку, как от карбона тянутся тонкие дымки. Добегает как раз тогда, когда Каштенков выпустил последнюю пулю и открывает механизм пулемёта.
Пока Саблин распечатывает ленту, пулемётчик хватает двухлитровую бутылку с водой и отвернув одним ловким движением крышку, начинает выливать воду внутрь механизма, приговаривая при этом:
— Никогда, Аким, так не делай. Это не по уставу, и механизм загубишь.
От механизма повалил хорошо видимый пар. Прямо в этот пар, на «звёздочку», Аким кладёт ленту, и Саша тут же захлопывает механизм, дёргает затвор.
— Хорошо, что дождь, — говорит Каштенков, — как считаешь Аким?
Саблин не отвечает, вскакивает и бежит к себе, на ходу вставляя в пенал патроны.
Пам-м-бам-м-бам-м…
Снова заработал пулемёт.
А вот оружие Саблина опять клинит, опять затвор застрял, но на этот раз он его быстро раскачал, патрон зашёл в ствол.
Он начал стрелять, еще не добежав до окопа.
Первый выстрел, и одним патроном на ходу двух тварей разорвал.
Ещё выстрел и ещё одна.
Ещё выстрел…
И промах.
Теперь, кажется, он начинает уставать. Пятнадцать метров, всего пятнадцать — и промазал.
Ничего, ничего, всякое случается. Главное, что бы затвор не косило, главное, чтобы пулемёт бил.
Аким прыгает в окоп, всё дно которого засыпано гильзами, стреляет ещё и ещё. Всё, пусто.
Шарит рукой в коробке с патронами, там их немного уже осталось.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Только вот каждый раз затвор загоняет патрон в ствол словно нехотя.
И снова он стреляет, теперь после каждого выстрела ожидая, что патрон вот-вот перекосит и он опять застрянет.
Нет, расстрелял всё на этот раз без происшествий. Снова лезет в коробку, там совсем мало патронов, но это ничего, у него ещё полная разгрузка: на груди двести штук.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
Ему кажется, или это так и есть, он не может понять, но срез ствола только что был красным. Нет, показалось, но вот то, что от ствола идёт пар, так как усилился дождь, это факт.
Выстрел — затвор.
Кажется, тварей стало меньше.
Выстрел — затвор.
Нет, показалось: ползут, и ползут, и ползут.
Выстрел — затвор.
Жрут останки другу друга, прожорливая сволочь, и ползут и ползут.
Выстрел — затвор.
Затвор в руке стал противно вихляться. Люфт страшный.
Выстрел — пенал пуст.
Раз, два, три, четыре. Четыре патрона в пенале. Затвор. Один уходит в ствол. Пять. Пять патронов в дробовике, как положено.
Дробовик готов.
В коробке патронов осталось меньше десятка.
Он вскидывает дробовик к плечу.
— Лента! — кричит пулемётчик.
У Саблина дробовик заряжен, он хватает пистолет и бежит к Каштенкову, на ходу выкидывая из пистолета пустой магазин и загоняя в него новый.
Прибегает, хватает с мокрого от дождя брезента упаковку, разрывает целлофан. Саша как раз закончил стрельбу, откидывает крышку механизма. Снова поливает механизм и руки Саблина водой.
Саблин укладывает ленту на зубцы. И говорит:
— Саня.
Каштенков знает, что хочет сказать Саблин, и отвечает чуть раздражённо:
— Да, знаю.
Он захлопывает механизм, дёргает затвор. Они оба знают: эта лента последняя.
Саблин встаёт. А Каштенков вдруг открывает забрало шлема (плевать, что там внизу по склону к ним бегут сколопендры) и говорит, улыбаясь:
— Слышь, Саблин, а ты казак толковый… Надёжный… В любом деле… Ну, когда ты был рядом, как-то спокойнее было всегда… — он протягивает Акиму руку. — Давай, брат-казак.
Саблин открывает забрало, крепко жмёт руку Сашке, он сейчас немного зол на Каштенкова, зачем он всё это говорит, не вовремя сейчас, но отвечает:
— Ты, Саня, это… Тоже…
— Что "тоже"? — спрашивает пулемётчик, улыбаясь.
— Ну… хороший пулемётчик… Ну, это…
— Ох и балагур ты, Саблин, — смеётся Сашка, — как скажешь что, так сердце замирает.
Он закрывает забрало, Аким поворачивается и быстро идёт к себе.
— Не грусти, Акимка, — орёт ему Сашка вдогонку, — говорить ты не умеешь, зато воевать — мастер.
— Ты тоже, Сань, ты тоже, — отвечает Аким, захлопывая забрало.
Пам-м-бам-м-бам-м…
Снова заработал пулемёт. Да, с ним спокойнее, но вот надолго ли его хватит.
⠀⠀
Саблин добежал к себе, на ходу стрелять не пришлось, Сашка все, что было, около окопа Акима уже перерыл пулемётом. Только грязь разлетелась в воздухе с кусками тварей вперемешку.
Аким добежал и глянул в коробку. По дну каталось семь патронов.
Ну, ничего, у него в разгрузке ещё двести, не зря он разгрузку не трогал. Ещё граната, последняя, пистолет с двумя обоймами и шесть гранат для подствольника. Плохо, что заряжать их долго. Поэтому, он ими и не пользовался. Кое-что у него ещё есть. Но расстрелять коробку патронов!?
Не помнил он, чтобы вот так, за одно утро он коробку патронов расстреливал. И полкоробки-то не было ни разу. Было как-то, патронов сто он расстрелял. Один раз такое случилось. По дронам, по «крабам», так казаки называли ползучие мины. А чтобы вот так, как сегодня… Нет, никогда.
А пулемётчик перенёс огонь вниз по склону, на подступах стал бить сколопендр. А тут ты уж сам давай, Аким. Справляйся.
Выстрел — затвор. Выстрел — затвор. Выстрел — затвор. Выстрел — патрон перекосило.
Он начинает раскачивать затвор, торопится, сам смотрит вниз, и видит всего двух сколопендр. Да и те не близко ещё, он успеет выхватить пистолет, если дробовик так и не сможет выстрелить.
А патрон сел намертво. Затвор не сдвинуть с места, а сколопендры уже как раз на хорошей для пистолета дистанции. Аким уже выдёргивает пистолет из кобуры и тут этих двух гадин перемешивают с песком и грязью тяжёлые пулемётные пули.
И пулемёт замолкает. Стало тихо. Аким поворачивается, надеясь, что с Сашкой всё нормально, и с пулемётом всё нормально. Он изо всех сил дёргает затвор, и наконец, буквально выдавливает из него помятый патрон, который никогда не влезет в ствол, бросает его себе под ноги.
Каштенков сидит в кресле стрелка, по-барски развалившись, руки с гашетки убрал. Спокоен на вид. Достаёт сигареты из кармана.
Саблин холодеет — лента кончилась. Всё.
— Саня, что, лента кончилась? — спрашивает он, загоняя последние патроны из коробки в пенал дробовика.
— Червяки, — устало отвечает пулеметчик.
— Чего? — не понял Аким.
— Червяки кончились, — отвечает Каштенков.
Саблин оглядывается, смотрит, смотрит: поблизости действительно нет ни одной целой сколопендры. Но он ещё не верит в это и спрашивает:
— Совсем, что ли?
— Да не совсем, там внизу бегают ещё малость, — говорит пулеметчик, открывая забрало и закуривая. — Но это уже не то, что было. Мелочи.
Саблин смотрит опять вниз по склону, и не видит этих отвратных существ. Ни одной шевелящейся сколопендры. Он тоже открывает забрало и видит, как капли дождя падают на серый ствол его дробовика и уже не исчезают мгновенно, а медленно тают на глазах. Ствол почти остыл. Он встряхнул своё оружие. Затвор на пенале болтается так, что смотреть противно. Ружьишко придётся нести оружейнику, а тот его спишет, наверное. Хороший был дробовик, Аким много с ним прошёл. Поработал ствол на славу. Он его перед Аэропортом ещё получил. Давно это было.
Урядник Саблин, давя ботинком стреляные гильзы, вылезает из своего окопа, тяжело вылезает, берёт щит, который был ему бруствером и прикрывал его всё это время, а со щита сыпется труха, весь карбон по левому краю сгорел, отслоился, его как огнём жгли, пеноалюмий от прикосновений ссыпается трухой. Как сухой песок. Даже карбидотитановая сетка и та рассыпается, стоит только её коснуться. Аким только из уважения к своему оружию не выкидывает его тут же, так и идёт вверх с этим щитом к пулемёту. Забрало открыто и он случайно, краем глаза, на панораме замечает цифры и сильно удивляется. У него больше чем на шестьдесят процентов разрядился аккумулятор. А заряда аккумулятора должно хватать в нормальном режиме на пятьдесят часов. Вот почему он так устал, да, он очень устал.
Саблин подходит к пулемёту, Саша курит. Достаёт сигарету и протягивает ему, и Аким берёт её, прикуривает от Сашкиной, затягивается, запрокидывает голову, подставляет лицо каплям дождя.
— Ты знаешь, что у тебя левая камера сгорела? — спрашивает Каштенков.
— Сгорела? — Саблин и не заметил, что камера не работала. Так и воевал с одной камерой. С моно-изображением. Как только целился и попадал, не понятно.
— Оплавилась, — говорит пулемётчик, — да и пол-шлема у тебя обгорело. Камеру замени, есть запасная.
— Есть, — кивает Аким.
— А пыльник ты видел свой? — продолжает Каштенков, разглядывая его. — Рукав левый глянь.
Аким поднимает рукав, а рукава и нет почти, весь рукав — сплошные дыры. Небольшие, неровные, с обугленными краями дыры. И вся левая сторона пыльника тоже в дырах, да и правая тоже.
— Как ты там в своей щели выжил? — спрашивает пулемётчик. — Как не гляну, так эти червяки у тебя чуть не на голове сидят. Думаю, всё — конец, даже смотреть на тебя не хотел, а потом слышу: дробовик опять хлопает. Думаю: «Нет, червяки, Саблин вам не зубам».
Аким только кивает головой.
— Что, тяжко было? — спрашивает Саша.
Саблин разминает шею, прогибается, и говорит:
— Нормально, — не положено казаку говорить, что ему тяжело.
— Ну, нормально, так нормально, — Каштенков тоже разминаясь, вылезает из-за пулемёта. Берёт винтовку. — А ты не обратил внимания, что последние полчаса мы в эфире одни с тобой?
Конечно, обратил. Только когда червяки лезли, не до эфира ему было. Он кивает головой: «Обратил».
Случайно Саблин кидает взгляд на пулемёт:
— Это что, всё что осталось? — спрашивает он у Каштенкова.
Пулемётчик сразу понимает, о чем он говорит:
— Ага, — он тоже смотрит на пулемёт. Из механизма свисает конец ленты, совсем не длинный конец. — Сорок три патрона оставалось, когда червяки закончились.
Сорок три патрона. Всего.
— А ты, Саблин, везучий, чертяка, — продолжает Сашка, — упрямый и везучий.
— Упрямый? — спрашивает Аким.
— Угу, — кивает пулемётчик, — ты ж ко мне ни одного червяка не пропустил, я всех их бить не успевал, много их было очень. Стреляю, а сам думаю: «Не дай Бог с Акимом, что случится, конец мне». Всё ждал, что пожгут тебя червяки и ты свалишься к себе в окоп, или исчезнешь как Микольчук или Вешкин. Молодец ты, Саблин, не погиб, выстоял.
Саблин иногда думал (особенно за минуту перед тем, как штурмовой группе подниматься в атаку, вот-вот под пули вставать), а какую другую солдатскую профессию он выбрал бы, будь такая возможность. И приходил к выводу, что пулемётчиком он хотел бы стать в самую последнюю очередь. Радист или электронщик — это мечта. Минёром тоже неплохо. Снайпером — ну, нормально. А вот пулемётчиком — нет. Уж лучше бойцом штурмовой группы быть, это безопаснее. Больше всего во время боя солдаты все — и наши, и китайцы, и переделанные, не любят снайперов и пулемётчиков.
Снайпер, подлец, бьёт как исподтишка, его и не увидишь, и не услышишь перед смертью. Но он промахнётся и успокоится, чтобы не демаскировать себя. А пулемёт не успокоится, так и будет колотить, пока лента не кончится. Даже если и достать тебя не может, всё рано будет бить, чтобы ты голову не поднял. Когда штурмовики встают в атаку, пулемётчик должен, должен поддерживать их огнём, подавляя огневые точки противника. Снайпер тоже стреляет, все поддерживают свою штурмовую группу: и гранатомётчики, и даже радист. Но в первую очередь — пулемёт. Он не должен ни на секунду замолкать. И он становится для врага целью номер один, и в него летит всё, что можно. И гранаты ПТУР-ов, и миномёты его накрывают, и снайпера противника. А пулемётчик не может спрятаться. Не может прекратить огонь. Он, он в первую очередь отвечает за жизни штурмовиков. И сидит он за своим весьма нетолстым щитком, смотрит в прицел, и бьёт, и бьёт, и бьёт. И старается не думать, что к нему летит граната, или миномётная мина, или пуля снайпера пробьёт щиток. А если такое случается, и ему достаётся осколок или пуля, а пулемёт остался цел, на его место должен сесть второй номер пулемётного расчёта, и также беспрестанным огнём поддерживать штурмовую группу, пока и его не найдёт пуля или осколок. И тогда их место займёт третий номер расчёта. Он, Саблин, может залечь и лежать, прикрывшись щитом, если по нему ведут огонь. А может и вовсе повернуть назад, даже без приказа, его никто не упрекнёт за это.
А пулемётчик не может залечь, по уставу ему залегать не положено, кресло пулемёта ему покидать не положено во время атаки. Ни встать, ни уйти, ни залечь. Только стрелять. И всё.
Нет, ни за что Аким не хотел бы быть пулемётчиком. Казаки считали, что именно пулемётчики самые стойкие и храбрые бойцы.
Саблину очень эти Сашкины слова приятны, он даже говорить не может, но сказать что-нибудь нужно, поэтому Аким выдавливает:
— Ты тоже молодец, Александр.
Повисает тишина, но кто-то должен сказать, то, что волнует их обоих, и сказать это должен старший по званию.
— Надо казаков поглядеть, — произносит Аким.
И он, и Каштенков прекрасно знают: из тех, кто был на камнях, в живых никого не осталось. Будь кто живой, даже если без сознания лежал, в наушниках время от времени, раздавался бы щелчок, электроника давала бы сигнал, это так называемый «контроль статуса», это значит, что у кого-то, помимо них, из их взвода есть пульс. А они ничего такого не слышали. В эфире признаков жизни нет. Тишина в эфире по-настоящему гробовая.
Первым Каштенков нашёл Микольчука. Второй номер пулемётного расчёта не сбежал от пулемёта, не покинул своего поста, он лежал внизу. Под обрывом.
С левой стороны от пулемёта, они видели несколько дохлых сколопендр. Может это были те сколопендры, которых убил Аким, но стреляные гильзы от винтовки подсказали им, что и Микольчук тоже тут пострелял немало. Подойдя к обрыву, Сашка заглянул вниз, и там увидал своего второго номера. Даже с высоты обрыва им было видно, что Микольчук, упав с пятиметровой высоты, продолжал стрелять и стрелять, он успел расстрелять три магазина, засыпав всё вокруг себя гильзами. А когда не смог стрелять из винтовки, он стрелял из пистолета, так и умер с ним в руке.
Чуть ли не бежали они по склону на юг, дошли до удобного места, спустились там, и пошли на север к телу своего товарища.
Каштенков встал на колено рядом с телом и аккуратно перевернул его. У Микольчука было открыто забрало, а лица не было. Была только чёрная, обгоревшая до состояний углей маска без глаз. И пыльника на нём не было, и карбонового покрытия на броне не было, всё истлело, осыпалось горелом крошевом, а сама броня белела пеноалюминием, словно весь бронекостюм долго держали в сильном огне.
— Зачем же он забрало открыл? — спрашивал Каштенков, поднимая глаза на Акима, как будто тот должен был знать.
Саблин подумал немного, поглядел внимательно на обгорелые останки товарища и сказал медленно, как бы рассуждая:
— Ну, видно на фильтры кислота попала… Они же пластиковые, стали гореть, а вентилятор их дым стал в маску гнать… Видишь, фильтры все оплавились… Вот он и открыл, чтобы дыхнуть… Наверное…
— Да, — задумчиво соглашался Сашка, забирая оружие Микольчука, казаки оружия не бросают, — да, наверное. Ну, берись, Аким.
Они взяли товарища за плечи, как раз для такого на броне предусмотрены удобные петли, раненых таскать, если носилок нет, поволокли его по песку к началу подъёма. Потом потащили его по перерытому пулями подъёму к пулемёту.
Молчали всё время, и Саблин был благодарен Каштенкову, что тот ничего не говорит. Не хотел он сейчас ни сам говорить, ни других слушать. Да и что тут можно сказать?
Затем залезли выше, к своим, на камни, и там уже дали волю чувствам.
Там, на камнях, среди редких тел мертвых их однополчан, резвились десятки белёсых, прозрачно-белых тварей всех возможных размеров. Саблин и Каштенков не сговариваясь, молча, сразу схватились за оружие, и с удовольствием били и били уцелевших сколопендр, стараясь ни одной не упустить. А сколопендры разбегались от них, кислоту видно всю потратили. Но Аким старался не дать им сбежать. Если какая-то мерзость додумывалась прятаться под камни, Саблин не ленился, шёл к щели и стрелял туда. Его едва не трясло от ненависти к этим животным. Если не мог просунуть ствол дробовика, стрелял из пистолета. А для одной, для самой умной, наверное, которая забралась в самую глубокую щель, он не пожалел гранаты.
— Жри, а то ведь вы голодные, паскуды, — говорил он, срывая с гранаты «кольцо» и кидая гранату в щель между камней.
Каштенков тоже не ленился, тех сколопендр, что пытались спрыгнуть с камней вниз и убежать в степь, он долго выцеливал и добивал из винтовки. С удовольствием отмечая точные попадания.
Через некоторое время, ни одной живой твари вокруг не осталось.
Тут они сели на камень покурить. И Саблин сел лицом на юг, в степь, чтобы не видеть тел павших, и опять был благодарен пулемётчику, что ничего не говорит. Только когда уже докуривали, тот спросил у Акима:
— Ты место присмотрел?
Саблин только мотнул головой.
— Там, — Саша указал рукой, — вот там ниша, два камня больших сходятся, ниша глубокая и длинная, думаю, там места им всем хватит.
Да, это было хорошее место, Аким с ним молча согласился. Стали собирать товарищей, таскали их по одному в эту нишу, складывали. Все до единого обгорелые. Броня обуглена. Живого места нет. У всех забрала открытые, лица сожжены кислотой. Почти у всех под крагами перчатки — в уголь, карбон сгорал прямо с кожей. Пальцы скрючены. Смотреть невыносимо. Только по номерам на броне, в тех местах, где она не обгорела, и на остатках пыльников, можно распознать кто из какой сотни и взвода. Так и хоронили: только номера сотен и взводов, имён они узнать не могли.
А вот молодого казака Карпенко, что просился остаться с Акимом на подъёме, Саблин признал. У того был новенький дробовик, он так и лежал рядом с ним, как будто только что из коробки оружейника. Надо было оставить с собой этого парня, да кто ж угадает, как пуля полетит, или куда мина жахнет. Вот и не угадал Аким. Вешкина с собой взял, а не его. А Вешкина они тоже нашли, Сашка его опознал по номеру на броне.
— Вешкин, — злорадно говорил он, когда они уже тащили тело к нише, — сбежал от нас, думал, тут отсидится.
— А точно он? — спросил Аким.
— Точно, точно. Не отсиделся, — они уложили тело Вешкина к другим казакам, остановились привести дух.
— Ты это, Александр, — начал Аким, подбирая слова, — ты когда рапорт писать будешь, не пиши, что он сбежал.
— Не писать? — переспросил Каштенков.
— Не надо. У него же сыновья, наверное, есть, зачем им знать, не нужно на семью позора… И жене общество пособия не даст…
— Да, понял я, понял.
— Не пиши, — настоял Аким.
— Есть, не писать про Вешкина, товарищ урядник. Пошли за остальными, — сказал Каштенков.
— Пошли, — сказал Саблин.
Нашли рацию, обрадовались сначала, а потом поняли, что у неё дно от кислоты всё сгорело, мёртвая. Стали дальше сносить товарищей в каменную щель. Саблин всё надеялся, что хоть кто-то жив будет, мало ли электроника ошиблась, может, есть у кого пульс. Нет, только он и Сашка. И в эфире ничего. Даже и намёка нет на людей. Переключай волны, не переключай. Пустое.
Всех остальных собрали, девятнадцать человек. Правда, ни он, не Каштенков не знали, сколько во взводе было человек, сотня-то сводная была. Когда нашли прапорщика, им повезло. Офицерский планшет прапорщик, как положено, в специальном кожухе держал. Кожух весь покоробило, но планшет уцелел и работал. Слава Богу, не закодировал его прапорщик. Хотя по уставу должен был.
Теперь оружие. Всё, что нашли, стали носить к могиле. И пулемёт, сложив в ящик, затащили на камни, и гранатомёт с пусковым столом сложили. Все ящики с гранатами снесли. Всё оружие, что нашли, все патроны, всё, всё, всё, что не пригодилось им, положили в могилу.
Так положено. Не по уставу. Как по уставу, так оружие нужно собрать и сдать оружейнику. А тут просто сдавать некому. Да и не должны казаки без оружия быть. Даже в могиле. Воину без оружия никак нельзя. Саблин, правда, себе новый дробовик оставил, и новый щит, а своё положил казакам. Ему новое нужнее будет.
Зарядил новый дробовик, и даже получше ему стало на душе.
Сложив всех своих товарищей и всё оружие, стали они коробками из-под гранат таскать песок, благо его горы вокруг, даже на камнях много. Засыпали павших, Каштенков сел царапать на куске от ящика надпись.
— А чего не написал, что «принявшие бой»… И как там обычно пишут, — спросил Саблин.
— Не нужно, это, — серьёзно сказал Саша. — Не нужно знать, что они от этой сволочи погибли. Не хочу писать, что червяки целый взвод пластунов побили.
— Ладно, — сказал Аким, может лучше и вправду не писать этого.
Они стали собирать камни, придавили самыми большими из них табличку, чтобы никакой ветер не сдул. Намертво придавили. Остальные камни навалили поверх песка, чтобы никакая животная сволочь могилу не раскапывала. А сверху вылили ещё топлива две канистры. Песок стал плотным, теперь и насекомые не захотят в него лезть.
Встали рядом, Саблину как старшему по званию нужно было что-то сказать, он и сказал:
— Ну, прощайте, браты-казаки.
Большего придумать не смог.
— Прощайте, браты, — повторил за ним Каштенков.
Они сели недалеко от могилы, закурили, а день-то пошёл к концу. И не заметили, как тучи стали рваные, небо появилось, как солнце стало клониться к горизонту.
— Перекусить бы, — говорил Саша.
— Надо, — соглашался Саблин.
Не то чтобы есть ему сильно хотелось, но поесть было нужно. Хотя бы, чтобы забить привкус бесконечных сигарет во рту.
Они достали консервы из коробок, кукурузные галеты, холодный чай в пластиковых банках. И водку. Без разговоров выпили, только павших помянули и всё, поели. А в эфире тишина. Как ни прислушивался Аким весь день — фон.
Уже темнело, когда они поделили дежурства, и легли спать. Саблин не поленился, поставил мины, поставил на «ноль», на самые незначительные колебания. Так ему было спокойнее. И лёг спать первым. И заснул сразу. Он всегда так засыпал. Каштенков остался на карауле, первые четыре часа были его.
⠀⠀
Утром, в пять, как только солнце встало, решили собираться. Но сначала позавтракать сели. Саблин достал своё, нужно было домашнее доесть, а то в дороге пропало бы, а консервы и потом поесть можно. Пока Саша резал сало, грел на спиртовке горох и варил чай, Аким прошёлся по камням, снял мины, что ставил на ночь, сходил к могиле товарищей. На ней за одну ночь, несмотря на вылитое на песок топливо, проросло несколько стеблей колючки. Тонкие, нежно-зелёные. Аким сначала хотел повыдёргивать её, но, подумав, не стал этого делать. Пусть растёт.
Ничего необычного Саблин вокруг не заметил, степь как степь, только мокрая от непрерывных дождей. Очень хорошая погода, шестой час, но даже и тридцати нет. Прохладно, комфортно. Хладоген расходовать не нужно.
— Ну как там? — спросил Каштенков, когда он вернулся.
Саблин, скинув шлем на затылок, кивнул ему, мол, всё в порядке, ничего необычного.
— Хороший ты человек, Аким, — произнес Саша с заметной ехидцей. — Главное, что не болтливый. А вот есть некоторые казаки, как бабы, честное слово: и молотят языком, и молотят, что аж башка от них трещит. А ты как встал, так за утро даже и слова не сказал, даже «здрасте». Хорошо с тобой, тихо. Как в могиле.
Аким подумал немного и согласился с ним, произнёс:
— Не жарко сегодня.
— Ишь ты! — восхитился пулемётчик. — Вон оно как. Ну, давай тогда есть.
Они стали накладывать себе еду, накладывали помногу, предполагая, что им предстоит долгий путь, и когда ещё раз удастся поесть — неизвестно. Ели не спеша, казаки знают: чтобы как следует поесть, торопиться нельзя. И Саблин, и Каштенков шлемы не надевали, перчатки во время еды стянули, их волосы, лица, руки были мокры от мелкого, непрерывного дождя, но они ничего надевать не хотели. Человеку, что всю жизнь не снимает КХЗ и респиратор, дождик не проблема, дождик — удовольствие.
Наелись на весь день.
Взяли планшет взводного, открыли карту.
От Ивановых камней, на которых они сидели, до их станицы, ровно на северо-запад, двести сорок километров. Это если по прямой, через барханы. Этот путь они даже не рассматривали.
Ветер гонит песок, и он собирается в песчаные волны, как рябь на воде. Только волны эти в два-три метра высотой получаются. Если идти напрямки, то придётся вверх-вниз карабкаться и спускаться, карабкаться и спускаться, и так две с лишним сотни километров. Никаких аккумуляторов не хватит, да и сами они замордуются до потери сознания от такого путешествия. А если не лезть на барханы, а петлять между ними, то расстояние, которое придётся пройти, увеличиться минимум в два раза. Нет, северо-запад не вариант. Можно было идти на северо-восток.
— Может, в станицу вернёмся? — предложил Саблин.
Это он как вариант предложил, он знал, что Саша откажется, он и сам не хотел идти за сколопендрами.
— В станицу? — перепросил Каштенков удивлённо, видно, такая мысль даже в голову ему не приходила. — Мало ты, что ли, вчера людей хоронил? Хочешь ещё в похоронной команде поработать?
Такая мысль Саблину в голову не приходила. А ведь Саша был прав.
— До станицы Карпинской восемь километров. Если бы там кто жив был, мы бы здесь, на камнях, хоть урывки разговоров слыхали бы, — продолжа пулемётчик. — А в эфире тишина, словно мы с тобой одни во всей степи.
Да, Сашка прав на все сто. Саблин думает несколько секунд и говорит:
— Значит, на южную дорогу, на восток пойдём. А дойдём, и на север свернём.
— Ну, так и сделаем, — соглашается пулемётчик. Он чешет мокрую голову. — До южной дороги дойдём… Да крюк немалый получится.
И не только из-за крюка он чешет голову. Туда, на север, ушли и сколопендры. Они не говорят об этом, но эти твари шли и к их станице.
— Или до Енисея пойдём? — вдруг говорит Саблин, мотая карту пальцем. Остановился. — Вот. Сто двадцать вёрст, идти легко. А там, может, встретим на реке кого-нибудь из болотных или пройдёмся до станицы Галкиной по берегу.
Это был неплохой вариант. Идти к Енисею будет легко, барханы обычно тянутся с запада на восток. Северный и южный ветра именно так их выстраивают. А других ветров в степи и не бывает почти. То есть, бесконечно перелезать через барханы не придётся, можно будет идти между ними на восток, к реке, не растрачивая лишней энергии.
Саша вдруг сразу согласился:
— А что, можно, — говорил он, рассматривая карту, — а на реке, если не встретим никого, то пешком по берегу пойдём. Сто вёрст, и мы в Галкиной, а там казаков попросим, так по Турухану нас до дома на лодке довезут.
Так и порешили, это был самый удобный маршрут. Об одном они говорить не стали. Это, конечно, был самый удобный для болотных казаков маршрут, но не самый безопасный. Но это ещё видно будет.
Когда хоронили товарищей, они оставили себе всё, что могло им понадобиться. Оставили себе по три аккумулятора, братам в могиле незачем они, по три банки «хладогена» про запас, воды, патронов, мин, гранат, гранат для подствольника по четыре штуки взяли, еды. Саблин нашёл и пыльник себе относительно новый, почти не сожжённый кислотой. Это был пыльник, судя по номеру и знаку, какого-то минёра из третьей сотни. И щит себе новый взял.
Сашка, сидя на корточках, раскладывал все, что им потребуется в дороге, спрашивал:
— Слышь, Аким, а что, может, мне тоже дробовик взять?
— Винтовку бери, — отвечал Саблин, зная, что к дробовику надо ещё приноровиться.
— Вдруг опять на сколопендр в степи попадём, — продолжал Каштенков. — Дробовик для них получше будет.
Дробовик хорош на дистанции до ста метров. И живность стрелять из него лучше. Да и жакан и на ста метрах ударит похлеще пули. Но на пяти сотнях от дробовика проку никакого. А в степи и на больших дистанциях иногда стрелять приходится.
— Бери винтарь, — настоял Саблин. — Там не только зверьё бывает.
Сашка кивнул, больше спорить не стал, взял «Т-20-10», и они стали собирать рюкзаки.
Сложили всё, что нужно, вставили новые аккумуляторы, выпили воды, баллоны с «хладогеном» даже менять не пришлось, полные были, погода-то прекрасная стояла.
Ещё раз подошли к могиле товарищей, постояли, ни слова не сказали, нечего было говорить, и стали спускаться с камней.
Время было — начало седьмого, когда они спустились и взяли направление строго на восток. Казаки шли к Енисею, и идти им было три, а то и четыре дня.
И пошли. Саша шёл первым, Аким в семи метрах сзади, по уставу. Рации выкрутили на приём, в надежде, что хоть кого-то найдут, впрочем, они не очень на это надеялись. Если хоть кто-то был в эфире, то слышны бы были шумы, хоть какие-нибудь. А так… только унылый фон и всё.
Так и шли вдоль барханов, искренне удивляясь длинным лужам, что разливались между кучами песка. А по краям куч пачками тянулись, вылезали из грунта, что не завален песком, ровные и крепкие побеги колючки, и тюльпан рос клочками, прямо из воды. И стебли анчара лезли к свету.
Вот она — жизнь какая, ей только дай волю, и она попрёт даже, в казалось бы, безжизненной пустыне, где жара, бывает, до шестидесяти доходит.
Саблин очень этому буйству удивлялся. А Каштенков указывал стволом винтовки на что-то интересное, невиданное доселе, и после поворачивался к нему. Смотрел, видит ли Саблин всю эту красоту, и, когда убеждался, что Аким так же, как и он, удивлён увиденному, поворачивал голову вперёд, шёл дальше довольный.
И часа ещё не шли, когда, наконец, вышли на дорогу. Дорога шла с севера на юг, и им только нужно было её пересечь и идти дальше. На восток. Но пришлось задержаться.
В километре севернее они увидали БТР. Сначала, пока не разглядели его как следует, обрадовались. А чуть приглядевшись, чуть увеличив зум камер, поняли, что БТР завалился правыми колёсами в кювет. Почти перевернулся.
Пройти мимо казаки не могли. Мало ли, может, там помощь кому нужна. Пошли к нему, только с предосторожностями:
— Александр, — сказал Аким, вглядываясь в сторону БТР-а, — давай-ка боевым порядком пойдём, мало ли…
— Есть, двигаться боевым порядком, — отвечал Сашка, сразу перебегая на другую сторону дороги. И пошёл вперёд.
Теперь они продвигались по разным сторонам дороги, подходя ближе к машине. Первым Каштенков, Саблин на десять шагов после, на другой стороне дороги.
Оба внимательно оглядывались по сторонам. Ничего не случилось.
Дошли и увидели тело, валявшееся на дороге рядом с БТР-ом. То был казак, броня вся обгорела, от пыльника одни швы остались. Ткань истлела. Даже оружие обгорело, кругом десятки гильз. Не успели расстроиться, как нашли ещё одного мертвого, а в кабине БТР-а ещё и водитель мёртвый был. Его сколопендры ещё и обглодали, местами до костей, он же без брони был. Думали, хоть рацию в бронетранспортёре найдут. Не вышло, видно, кислота попала на аккумуляторы, изоляция потекла, они и полыхнули, а вместе с ними проводка и бак с горючим. Пока система пожаротушения сработала, вся электрика выгорела. Рация была мёртвой.
Тяжелее всего, хуже всего, было вытаскивать водителя. Они его брали, а он в руках разваливался. Сашка из кабины его подавал, матерился, ругался и говорил:
— Сколопендры, нечисть поганая… Буду всю жизнь убивать… Нет, не хочу без брони умирать, ну что это такое. Разве ж это дело? Твою мать…
Кое-как достали, чуть не по частям, но достали. Перепачкались все. Отмылись, воды было в избытке, в корме БТР-а двухсотлитровая канистра стояла.
Взялись копать казакам могилу. Уложили туда товарищей, насыпали холмик, поставили табличку. Ничего они не знали о погибших, только знали, что первая сотня. На БТР-е был номер и всё.
Как покончили с делом, Саблин спросил:
— Может, на север повернём, к станице?
Но по взгляду пулемётчика всё понял, когда тот ещё говорить не начал:
— К чёрту станицу, — чуть испугавшись, говорил Саша, — хватит с меня, нахоронился я уже, за все годы войны столько не хоронил, сколько за эти два дня, пошли на восток, к реке.
Саблин и сам не хотел идти к станице, просто предложил.
— К реке так к реке.
Казаки прятали лопаты в чехлы, закидывали свои тяжёлые ранцы на плечи, брали в руки оружие. Готовы были идти.
Глянули на карту. До реки оставалось ещё сто двенадцать километров. Быстро двигаться, так за три дня дойдут, если, конечно, не придётся больше никого хоронить. Сто двенадцать километров для пластуна не так уж и много, это степняки всё на моторах, да на моторах, а пластун… он треть войны пёхом проходит.
Пошли.
— Аким, — окликает его пулемётчик.
— Ну?
— Чего грустный?
— Не грустный я.
— Вижу, грустный. Что, казаков жалеешь?
— Нет, — Саблин начинал злиться на этого болтуна.
— Не жалей их, пусть их бабы жалеют. Они жили казаками и умерли казаками. Вот когда меня убьют, ты меня не жалей.
— Да не жалею я никого, — говорит Саблин. Сашка прав, не плачут казаки по павшим, то бабье дело.
— А чего такой кислый? — не отстаёт пулемётчик.
— Да не кислый я, — отвечает Аким, не знает он, как этот разговор прекратить, не нравится он ему. — Не люблю просто степь. В болоте привычнее. Не наше это место.
— Это да, — соглашается сначала Каштенков и тут же возражает: — хотя, какая нам разница, была бы у русского человека справная винтовка, так он везде выдюжит: и в болоте, и в степи. И Бог его знает, где ещё.
Аким пулемётчику не отвечает, хотя согласен с ним. Молча меряет шаги. Он думает о том, что и в поганой этой пустыне выжил бы, и дом поставил бы, и смог бы его защитить. Ничего… справился бы, осилил. Может, ещё не хуже степняков был бы.
Саблин сам не заметил, как стал напевать под нос себе дурацкую песню, и то ли слух у пулемётчика Сашки был удивительный, то ли Аким в микрофон коммутатора часть песни пропел, только Саша окликнул его:
— Слышь, урядник, а чего ты там под нос себе бурчишь?
— Да ничего, — через плечо крикнул Аким, он теперь шёл первым.
— Так я ж слышал, как же «ничего»?
— Говорю же — ничего, — настоял Саблин.
— Как же «ничего», если ты песню пел.
— Не пел.
— Пел, я ж не глухой.
— Какую ещё песню?
— Так вот эту…
И Каштенков запел, заорал дурак на всю степь:
А Саблин сам не хотел, но подхватил припев, только так, чтобы Каштенков не услыхал, одними губами пел вместе с пулемётчиком:
Главное — до реки добраться, а там видно будет. И до реки, меж барханов, им оставалось пройти всего сто одиннадцать километров. Разве ж это много для пластуна. Три дня ходу. В броне да на аккумуляторах, да раз плюнуть. Лишь бы патронов хватило.
⠀⠀
□□□□□□□□□□
Нужно было закончить дело, и Саблин это понимал. Поэтому сразу после длительного путешествия по пустыне и тяжелейшего боя, не восстанавливаясь и не отдыхая, он отправляется в болото, чтобы покончить с двумя опасными тварями. Теперь он их не боится. С ним идут опытные и хорошо вооруженные спутники. Но эти спутники вызывают у него много вопросов, на которые он не получает ответы.
━━━━━━━━ ✯
Вроде всё, бой попритих. На подъёме, на западе, далеко хлопают одиночные взрывы мин, но это так, больше для острастки. На самом деле китайские миномётчики пристреливаются к новым точкам.
Тихо стало. Ночь. Не жарко. Едва заметен ветерок. Можно не закрывать забрало, воздух почти без пыли. От простого дыхания можно получать удовольствие. Просто дышишь, и всё, ночью в болоте такое невозможно. Мошка за минуты сгрызёт кожу. А тут, дыши — не хочу… Вот только пух мешает. Сначала его было немного, но ветер чуть окреп и…
Это самое время для цветения колючки, от неё по степи летят тучи пуха, пуха вдруг стало столько, что через него видно плохо.
В лучах фонарей это смотрится на удивление красиво. Но людям не до красоты сейчас. Они заняты делом.
Но все понимают, что ничего ещё не закончилось. Ещё три часа до солнца. И значит, что до рассвета будет ещё одна атака. Как минимум одна.
И НОАК, и русские готовятся.
Китайцы не волнуются, они знают, что русских мало. Едва ли их больше, чем самих китайцев, а говорить о снарядах и минах и вовсе не приходится, у русских их всегда в обрез.
Первые две атаки Девятый батальон Тридцать Первой дивизии НОАК отбил почти играючи, правда, благодаря действиям пластунов, потерял во время одной из атак две ценные турели, но это просто автоматы, а среди личного состава потерь не было, и позиции НОАК-овцы удержали во всех точках, даже не позволив атакующим приблизиться к ним.
Тем не менее, сводный батальон русских из трёх армейских рот, одной казачьей сотни и одной пластунской не собирался ждать ни рассвета, ни подкреплений. Командиру батальона майору Уварову была поставлена задача: к двенадцати часам дня взять первую полосу обороны противника и закрепиться там. Для этого он имел почти четыреста бойцов, чуть больше, чем в Девятом батальоне китайцев. Ещё сверхточные самоходки «гиацинты» и шестнадцать снарядов к ним. Также ему выделили более двух сотен мин разных калибров. В общем, по мнению командования, средств у майора было более, чем достаточно. И он собирался оправдать оказанное ему доверие. Да, в первых атаках батальон потерял четыре человека убитыми и более тридцати ранеными, но Уваров выяснил конфигурацию обороны противника, засёк позиции артиллерии и миномётных батарей, и теперь знал, что надо делать дальше. Его частям нужно было время на подготовку новой атаки. Но время ещё было, поэтому он не торопил своих офицеров, путь подготовятся, как следует.
Казаки копали землю, готовились, знали, что ничего ещё не закончено. Они понимали, что тут, в перекопанном снарядами овраге, им предстоит встретить утро. Понимали и то, что днём будет тяжелее, чем сейчас.
— Сашка, — говорил взводный пулемётчику, — ты давай, не кури там, а как откопаешь место, готовь вторую позицию.
— Да знаю я, — отвечал первый номер пулемётного расчёта Саша Каштенков. Он и третий номер пулеметного расчёта всё уже почти сделали, уже ставили станину пулемёта. Сделали всё вдвоём.
Взводный не поленился, полез вверх к ним, на край обрыва, осмотрелся:
— Угол какой взял за ноль?
— Юго-восток ровно, — отвечал пулемётчик чуть недовольно.
Ну что взводный в самом деле дуркует, контролирует их, как первогодков, у них по пять-шесть призывов за плечами. Ещё будет их учить, как угол огня выставить? Как ленту в механизм заправлять? Как на гашетку давить?
А прапорщик не уходит, сидит в гнезде, свой ПНВ достал, смотрит в сторону позиций противника, видно, убедиться хочет, что Сашка правильно пулемёт ставит. Этим только злит пулемётчиков. Ну, в самом деле…
Ещё и позицию раньше времени демаскирует, у китайцев тоже, авось, наблюдатели имеются. Вот засекут его и сообщат миномётчикам своим. И, в довершении, на пулю снайпера напрашивается. Снайпера никогда не дремлют, даже в темноте.
— Ладно, — наконец говорит прапорщик Михеенко, пряча свой офицерский ПНВ, — нормально.
Каштенков фыркает, ему смешно это слушать, а третий номер расчёта Сафронов замечет ехидно:
— Рады стараться, господин прапорщик.
— Позубоскальте мне ещё, — недовольно говорит прапорщик, спускаясь. — Вторую точку в ста метрах на юг ставьте, тоже на юго-запад, так же, как и эту вкопайте. А ты, Сашка, — говорит он Каштенкову, — будешь мне фыркать, так и третью точку копать тебе придётся.
— Есть, — говорит ему пулемётчик.
Им непросто, полный расчёт — это три человека, а их двое осталось, второй номер два часа назад был ранен. Но они справятся.
Аким свой окоп уже выкопал, этот окоп, от обстрела, на дне оврага. Глубокий, там удобно усесться можно. А ещё он подготовил себе точку в западном склоне обрыва. Оттуда можно будет вести огонь. Точку выбирал с умом, чтобы была подальше и от пулемёта, и от гранатомёта. Первым делом «гостинцы» к кому-то из них полетят. Лучше держаться подальше. Впрочем, это скорее дань правилам. Бойцы штурмовой группы в перестрелках на дистанциях более ста метров не участвуют. Оружие у них не то.
Их дробовики — это оружие, рассчитанное на ближний бой, как, впрочем, и всё их снаряжение. Они бойцы атаки: гранаты, картечь, щит и сама их броня, у них она самая тяжёлая, особенно шлем и кираса, это всё для работы на дистанции десять-двадцать метров. А дурацкие перестрелки, когда между врагами полтысячи метров, на взгляд штурмовиков — глупости. Пустое.
Закончив свою работу, Саблин пошёл помочь гранатомётчикам, у них самое тяжёлое и громоздкое оборудование, и самое нужное в бою.
Тут его чуть не сбил радист Зайцев, спешивший вдоль оврага.
— Где взводный? — Спросил он у Саблина. — Радиограмма пришла.
— Там, — Аким махнул рукой на западный склон оврага, — у пулемётчиков был. А что, начинается?
Саблин имел ввиду атаку. Зайцев почему-то всегда относился к Саблину как к командиру, ну, или старому казаку, уважал.
— Нет пока, — отвечал радист, показывая Акиму планшет, — приказ пришёл взаимодействовать с миномётной батареей. Позывной дали.
Аким заглянул в планшет радиста. Да, так всё и было. Казалось дело то простое: как начнётся атака, обнаруживать небольшие или одиночные окопы противника, те, что в зоне действия взвода, и наводить на них миномёты. Но был в этом деле один нюанс, как выражался их умный прапорщик. Как только вы выйдете в эфир с координатами вражеского объекта, вас тут же запеленгуют. И по пеленгу к вам будут прилетать гостинцы. Глупо было бы думать, что по рации, которая работает совсем рядом с твоими передним краем, артиллерия или миномёты НОАК не нанесут удар со всей возможной поспешностью.
— Побежал я, — сказал радист, как только Саблин дочитал сообщение.
«Беги, друг, — подумал Аким, глядя радисту вслед, — ты ещё сегодня со своей рацией набегаешься».
Такая у радиста работа, нужно менять положение после каждого выхода в эфир. Иначе дождёшься пару мин себе на голову.
А о том, что сегодня выпадет ему, он не думал.
Аким сначала не разглядел, что это. И не мог определить. Пятно какое-то размытое. Фронтальные камеры на шлеме ночью работают по принципам телевизора. Пятно было неярким, нечётким, и можно было бы его принять за грязь на ткани, если бы оно не шевелилось, не ползло. Саблин открыл забрало шлема и автоматически включился фонарь, свет из шлема осветил то, что он считал пятном.
Его передёрнуло от неприятной смеси страха и неприязни, он тут же внешней стороной бронированной краги ударил по тому, что ещё недавно казалось ему простым пятном. И раздавил в кашу крупного белого паука, что полз по лёгкому брезенту, которым они укрылись, чтобы не мокнуть под непрекращающимся дождём.
Походный брезент валяется в каждом казацком рюкзаке, он мало весит и занимает мало места, а вещь нужная. Вот и сейчас они разложили на бархане один край такого брезента, чтобы не лежать на мокром песке, а другим укрывались от дождя. И на этом брезенте Аким, нёсший свой караул первый, и заметил паука.
«Фу, — он с омерзением вытирал крагу о песок, — всё-таки много тут, в степи, всякой мерзости, в болоте кроме мошки и нет ничего такого страшного. Ну, пыльца разве что. Пиявка тоже может пролезть ночью, вцепиться. Но, так от пиявки вряд ли ты умрёшь. Неприятно, конечно, но не смертельно. Или рак ночью вылезет на запах, но рак — это редкость, да и в лодку ему не влезть. Только если ты на берегу. Может, конечно, и баклан шилом своим ударить, это тварь опасная».
Но опять же, Саблин не слышал, чтобы бакланы кого-то до смерти заклевали. Даже стаей. А тут, пропусти такого вот гада, и кто знает, проснёшься ли.
Саблин стал внимательно осматривать брезент, нет ли других пауков, и почти сразу нашёл ещё одного. Тут же раздавил и этого, вылез из-под брезента и теперь уже всерьёз принялся разглядывать всё вокруг. И на плесени бархана увидал ещё одного, и чуть выше ещё…
— Александр, вставай, — постучал он костяшками по шлему товарища, — слышишь, поднимайся.
— Чего? — Проснулся пулемётчик и сразу потянул к себе винтовку.
— Вставай, надо отсюда уходить.
— А что случилось? — Спрашивал Сашка.
Аким, молча, стволом дробовика указал на большого белого паука, что полз по плесени в метре от места, где лежала Сашкина голова.
— Ишь ты, зараза какая, — тут же вскочил Каштенков. — А что ты его не убил-то?
— Двоих уже раздавил, — сказал Саблин, — ещё двух видел.
— Видать, место тут у них, — говорил пулемётчик встревоженно, — очень я их не люблю, Аким, ты посмотри-ка, нет ли на мне такой заразы.
Он быстро снял пыльник и встряхнул его так, что сигареты и прочие мелочи разлетелись из карманов в темноту.
И как это было неудивительно, Саблин нашёл на Сашке ещё одного паука, совсем маленького, но очень шустрого, еле успел раздавить его, прежде чем он успел нырнуть под бронепластину наплечника.
Сашка, видно, и вправду не любил пауков, очень уж он волновался по этому поводу. Потом Каштенков оглядел Саблина, и, убедившись, что пауков нет, они решили с этого места сняться, несмотря на то, что на часах уже было два часа ночи.
Решили поискать место поспокойнее, безо всей этой степной гадости. И пошли дальше на восток.
В темноте идти непросто, даже с ПВН, всё равно не всё замечаешь. Небольшая сколопендра, выскочившая из песка, их немного напугала. Саблин застрелил её прежде, чем она успела брызнуть кислотой. Песок промок, стал плотным, из такого быстро не выпрыгнешь. Так и шли, пытаясь найти себе место для ночлега. Но где бы ни останавливались, на каждом бархане, на котором собирались прилечь, находили паука, хоть маленького, но находили. А чаще двух или трёх и немаленьких, очень даже подвижных.
— Да что ж это такое, — говорил Каштенков. — Никогда их столько не было. На каждой кочке, на каждой хоть по одной этой заразе, но есть.
Да, Саблин и сам удивлялся. Там, на севере, у болот, такой гад был редкостью, а тут барханы ими кишели.
— Может, это из-за дождя, — продолжал пулемётчик. — Может, позаливало им норы, и они вылезли, или может, как сколопендры, они от воды из яиц все повылуплялись.
Аким не знал, он просто шёл от бархана к бархану в надежде, что на следующем пауков не будет, но, честно говоря, в это он верил всё меньше и меньше. Этих опасных тварей повсюду было навалом. Так они и шли под непрестанную болтовню пулемётчика, пока не стало светать, пройдя за ночь добрых двадцать километров.
И только когда уже почти рассвело, они нашли небольшой бархан, на котором не было ни одного паука. Легли на его южную сторону, и Саблин моментально заснул, не обращая внимания на сильный дождь.
Тихо по тонкой ткани брезента бьют капли. Нежарко, но кажется, под броню попало немало влаги. Это непривычное ощущение. Так бы и лежал под этими звуками падающей с неба воды, но лежать некогда. И Сашка его не будит. Неужели сам спит? Саблин скосил глаза на открытое забрало, на панораме есть часы.
Обалдеть, вот-вот двенадцать! Он откинул ткань, сел и увидал Каштенкова, тот сидел рядом, строгал кусок колючки коротким ножом из ремнабора. Увидал, что Саблин проснулся, обрадовался и сказал:
— А не дурак вы поспать, господин урядник.
— А чего не будил?
— Да ладно, сейчас сам лягу на пару часов, думаю, что ночью опять пауки полезут, опять спать не придётся. Так что лучше выспаться. Только поедим давай, я не ел, тебя ждал, пока проснёшься.
Значит, не ел Сашка и не будил, ждал его. Саблин подумал, что повезло ему, что именно Каштенков остался жив, ему нравился этот незлобивый, хотя и порядком болтливый человек.
— Ну, так, что тебе снилось, а, господин урядник? — болтал Каштенков, доставая из ранца еду и воду.
— Ничего. Мне редко сны снятся, — отвечал Аким, поднимаясь с песка.
— Да? — не верил пулемётчик. — А дробовик во сне так сжимал, что думал, погнёшь его.
— Не помню, — произнёс Саблин.
Да, всё-таки он рад, что в этой беде, в этой мокрой пустыне, с ним был этот человек.
— Ну и Бог с ним, не помнишь, так не помнишь, давай есть.
Они хорошо поели, были голодны. Сашка лёг спать, а Аким лежать не хотел, боялся, что заснёт. Сел рядом, иногда вставал. Прохаживался, искал пауков. Но сейчас при свете дня ни одного не находил. Думал дать Сашке поспать подольше, но через два часа тот проснулся сам, и такой был бодрый, словно проспал часов десять. Они ещё чуть-чуть поели и пошли дальше.
Сашка теперь ещё себе забаву нашёл: искал следы на песке. Шёл и охотился. Сколопендра в бархан ложится и лежит. Стережёт жертву. А ветер следы от её бесчисленных ног и след места её лёжки песком заметает. За пятнадцать минут заметёт, как не было их. Но это когда песок сухой. А промокший песок, дует ветер или нет, лежит себе и лежит, и следы на нём видны долго.
Вот по этим следам Сашка и бегал, искал места, где залегла сколопендра и, найдя, подходил тихонечко, стараясь не шуметь, втыкал в песок ствол винтовки неглубоко и стрелял туда, раз или два. Или сразу убивал тварь, или радовался, когда она вылезала из песка и ему удавалась её добить на свежем, так сказать, воздухе. Аким его не останавливал, выстрелы у винтовки негромкие, звук от них шёл только между барханов. Так что никто их услышать не мог, вот только патронов Саблину было жалко. А сколопендр нет. Он бы и сам их убивал с удовольствием. Теперь это было с ним на всю жизнь. Вот к таким болотным тварям, как выпь, баклан или медуза, или даже пиявка, Саблин никакого сожаления не испытывал. Но и убивал их, как правило, без особой радости. Убить медузу было необходимо, иначе так и будет приплывать и объедать его отмели и банки, сжирая всех ракушек. Конечно, он злился, когда баклан срывал рыбу с его крючка и тоже убивал его. Но никогда он не испытывал к болотной живности такой ненависти, какую испытывал теперь к сколопендрам. Он радовался, когда видел, как разлетается на куски этот червяк от винтовочной пули. Да и пауков давил с удовольствием.
Степь ему не нравилась.
Вот и шли они с ненавистью, радовались, когда убивали очередную сколопендру. И только уже под самый вечер перед заходом остановились на ужин.
⠀⠀
Найти бархан без пауков было невозможно. Если днём их почти не было, то с приближением вечера они начинали вылезать. Мало того, казалось, что чем дальше на восток, тем больше становится этих ядовитых созданий. Казаки устали, после ужина пошли медленнее, но и мысли у них не появлялось прилечь на бархан. Пауки были всюду. Особенно на черных кляксах плесени и на растениях, которых сейчас было предостаточно. Как лежать там, где в щель твоего бронекостюма может залезть настолько ядовитое существо? И пусть оно не прокусит «кольчугу», но может добраться до лица или до рук, с которых так хочется стянуть на ночь перчатки.
Сашка остановился, оглянулся и сказал:
— Слышь, урядник, ночью, наверное, придётся идти, спать ляжем утром. Не найдём мы «чистого» места для сна.
— Пошли, — согласился Саблин.
— Или, может, ты по-другому думаешь? — цеплялся пулемётчик.
Аким знал, что Сашка просто поболтать хочет, что молчать целыми днями ему тяжко, он усмехнулся и повторил:
— Пошли, поспим утром.
— У меня аккумулятор на семьдесят процентов сел уже, — продолжал Каштенков.
У Акима он сел ещё больше, броня штурмовика потяжелее, электричества «жрала» побольше. Но Саблин устал, ему не хотелось говорить, он только и ответил:
— Угу.
— И что «угу»? — не отставал от него пулемётчик, немного раздражаясь.
— Хорошо, — коротко сказал Саблин.
С одной стороны говорить ему не хотелось, но односложные, непонятные ответы злили Сашку, и это было смешно. Каштенков оборачивался, смотрел на него с упрёком, а он делал вид, что не понимает, отчего пулемётчик злится.
— Чего хорошего? — спрашивал Каштенков.
— Ну, хорошо, что тридцать процентов, — отвечал Аким, опуская голову, чтобы скрыть улыбку.
— И что в этом хорошего?
— Ну как… Прошли столько, а аккумулятор ещё не разрядился, до Енисея нам трёх аккумуляторов точно хватит, — пояснял Саблин.
— Да нам двух хватит, — недовольно говорил пулемётчик, чувствуя, что Саблин смеётся.
И тут Аким остановился. Еще не стемнело до конца, они шли с поднятыми забралами, не пользовались ПНВ, глазами глядели, и он увидал фиолетовое мерцание… Далеко до него было, и сначала он подумал, что это молнии переливаются на горизонте. Но молнии не могут сверкать бесконечно. А фиолетовый свет лился и лился, причём лился он от земли вверх, к небу. Сашка тоже стал глядеть в ту сторону, и если Саблин смотрел и раздумывал над тем, что видел, Каштенков тут же полез на ближайший бархан, втаптывая ботинками чёрную плесень во влажный песок, залез на самый верх и уже через секунду произнёс:
— Пришлые, сволочи.
Аким тоже полез на бархан, стал рядом. А Сашка продолжал убеждать его в том, что Саблин и не оспаривал:
— Точно говорю, пришлые. Батька, покойник, мне рассказывал про такое. Говорил: «Свет синий издалека видать, а подойдёшь ближе, так „гамма“ попрёт».
Саблин тоже про такое слышал, слышал, что многие считают это свечение местом пришлых и что гамма-излучения достигнут критических значений, если к этому свету приблизиться. Но это его не очень пугало, они же были в броне, а броня рассчитана на излучения высокой интенсивности.
— Интересно, а сколько до того места вёрст? — задался вопросом Аким.
— Не знаю, на вид километров десять, может, меньше, чёрт эту мокрую степь разберёт. А чего ты интересуешься? — Насторожился Каштенков.
— А дальномер его не увидит, наверное, — размышлял вслух Аким.
— Да зачем тебе расстояние до него?
— Может, сходим, глянем, что там? — предложил Саблин.
— Рехнулся? — сразу оживился Каштенков.
— А что?
— Да ну их, пришлых, к дьяволу, не ровен час, уснёшь там и проснёшься в биоцентре уже переделанным. Вот уж мало охоты у меня проснуться с коленками назад, как у «бегуна». Или с мордой, как у «нюхача». Нет уж, спасибо… А такое и бывало… Тоже вот такие исследователи, ходили смотреть, что там да как… Посмотрели на свою шею.
Сашка хватает Саблина за рукав, тянет вниз с бархана, приговаривает:
— Пошли отсюда, я координаты в планшет забью, дойдём — учёным скажем, что мы тут видали. Они умные, пусть исследуют. А сами туда даже за деньги не пойдём. И даже повернём от этого света, от этих пришлых, и возьмём севернее. Подальше пойдём, чтобы не дай Бог…
Да, наверное, он был прав, лучше дойти до своих и сообщить о таком удивительном явлении, чем просто исчезнуть в пустыне навсегда. Аким пошёл за пулемётчиком, но поглядывал туда, на юго-восток, туда, где красиво переливалась синее зарево. Да, ему действительно было интересно, что там такое, неужто это и вправду те самые пришлые, о которых он слышал с детства.
Но Сашка пошёл вперёд, забирая между барханов левее и левее, ближе к северу. И стало уже совсем темно. Аким опустил забрало, иначе без ПНВ уже ничего видно не было. Он ещё пару раз оборачивался на юго-восток, но из-за барханов синий свет уже было едва заметно. Только тучи чуть светлели над тем местом, и всё.
Оба явно недосыпали, устали, ночью шли медленно. Сашка, даже видя следы сколопендр в темноте, уже не гонялся за ними. К утру так и вовсе еле плелись. И не мудрено. За три дня и две ночи пластуны прошли больше половины пути, почти шестьдесят пять километров. Для тяжёлой пехоты с полными под завязку ранцами это было очень неплохо.
Когда на востоке посветлело, стали искать место, уже и пауки не так страшны были. Выбрали большой бархан, рядом длинная лужа вдоль, и вода в луже была почти чистой. Обоим охота было помыться, трое суток броню не снимали. Но решили дождаться утра. Каштенков уже еле держался на ногах, и Аким предложил ему спать первым. Он сам ещё мог посидеть, потерпеть. Пулемётчик тут же завернулся в брезент и заснул, а Саблин остался бодрствовать, встречать рассвет и давить пауков. Правда, раздавил он всего одного. Как только из-за линии барханов выползло солнце, больше ни одного паука Аким не видел.
Саша проснулся, когда день к полудню шёл, проснулся недовольный, сразу спросил:
— Чего не будил-то?
Саблин не ответил, он уже давно снял доспех, стянул ультракарбоновую «кольчугу», разложил её на песке, сушил. Дождя не было, тучи летели по небу рваные, уже лёгкие. Он сидел на корточках перед лужей в нижнем белье, делал анализ воды. Для этого взял «питьевую» трубку. Индикаторы показали, что «биология» в норме и хим. состав тоже.
— Мыться будешь? Вода чистая. — спросил он у Каштенкова.
— Буду, — буркнул тот. — Только поесть надо.
Аким уже сделал из пустой пластиковой бутылки ковш, стал зачерпывать воду из лужи и обливать себя, это было большое удовольствие. Сашка расстегнул застёжки на кирасе, ослабил крепление ботинок, но всё ещё оглядывался по сторонам, даже залезал на бархан. Не хотел он остаться без брони в степи. Даже ненадолго. И Аким его понимал. Пластун без брони, как рак без панциря — добыча.
— А ты всё молчишь, урядник, — заговорил Каштенков, слезая с бархана.
— А чего говорить? — удивлялся Саблин.
— Хоть бы спросил чего.
Аким подумал немного и спросил:
— А чего ты, Александр, попёрся на эту эвакуацию? Нужна она тебе была? Тут же ни стаж, ни дежурства не засчитывались.
Ох, как обрадовался Каштенков, он сразу в лице переменился, сел рядом с Саблиным на корточки и стал рассказывать:
— Понимаешь, Аким, баба моя меня изводит. Вот не поверишь, а вроде, не рада она мне, вечно кислая по дому ходит, вечно недовольна чем-то.
Меньше всего сейчас Акиму хотелось слушать про семейные невзгоды пулемётчика, но сам же, дурень, спросил, и Саша торопливо продолжал:
— Вот в призыв ухожу на год, она, вроде как, волнуется, поплачет даже, всё как у баб положено, а как приду, так через месяц у неё кислая морда, и что ни сделай, всё не так. — Сашка рубит воздух рукой, показывая, как всё у его бабы не так, — ну вот всё не так. Не по её, значит. И кукуруза у людей лучше, и рыбы они продают больше, и дома у них прохладнее, и свиньи вес лучше набирают. И вот это всё она мне целыми днями говорит, и говорит, и говорит, и всё с упрёком, всё с этой бабьей подковыркой. Как будто это я свиньям не даю привес набрать. И вот бегу я от этого всего в болото, сижу, рыбу ловлю от зари и до зари, без выходных, чтобы только кислоту эту не видеть. А с рыбами разве поговоришь? Там, в этой тишине, умом тронуться можно, вот иногда и хожу в чайную, чтобы хоть поговорить было с кем. А она тут же заводит сою песню: «Вот, ты по чайным ходишь, деньги там пропиваешь, а может, и девок тамошних пользуешь». И гудит, и гудит. Вот как тут дома сидеть. И ждёшь, когда на кордон дежурить идти, лишь бы не дома и не в болоте. А тут говорят, нужно соседям помочь. Вот я и вызвался охотником. А ты чего пошёл?
Саблин не стал говорить про разговор с есаулом и сдуру сказал:
— И я по той же причине.
Как тут Каштенков обрадовался. Стал рассказывать про свою семейную жизнь дальше. А Саблину слушать это всё очень не хотелось, у него у самого тоже не всё было складно, хотя и не так, как у пулемётчика.
И Каштенков ходил за ним следом и не замолкал, пока Аким не лёг спать. А тогда Саша чуть-чуть успокоился, сел невдалеке, насвистывал что-то, а потом готовил еду и ждал, пока Аким проснётся.
Аким встал уже ближе к шести.
Потом они ели и меняли аккумуляторы. Те, что разрядились, выбрасывать не стали, решили тащить с собой, ничего, что тяжёлые, зато денег они стоили огромных. Два аккумулятора по цене не уступали бронекостюму. Хоть и броня, и снаряжение принадлежали обществу, природная казачья бережливость не позволяла разбрасываться ценностями. Поэтому и понесли разряженные аккумуляторы на себе.
Поглядели карту и пошли, до реки было совсем чуть-чуть, чуть больше тридцати километров. Рукой подать.
В третьем часу ночи Сашка, он шёл первый, повернулся и спросил:
— Чуешь, урядник?
Он был вроде как рад, несмотря на то, что они уже порядком устали. Аким ничего не чувствовал:
— Чего?
— Рекой воняет. Не чуешь, что ли?
Саблин принюхался: нет, ничего такого. Мокро в степи.
— Плесенью пахнет, — сказал он.
— Эх ты, а ещё болотный казак, пластун, — усмехался Каштенков. — Вода рядом, тина, кувшинка… Кислятину чувствуешь? Это ж амёбы так воняют.
— Нет, — назло пулемётчику сказал Аким. Он, кажется, действительно почувствовал запах тины и кисло-влажный, по-другому и не сказать, привкус амёб. — Ничего… Плесень…
— Да что ж ты за человек такой, а, Саблин? — бесился Каштенков.
— Человек как человек, — с наигранным спокойствием отвечал Аким.
— Человек как человек, — передразнивал его пулемётчик и шёл дальше.
Да, действительно, поднимающийся к утру лёгкий восточный ветерок приносил запах реки, ещё едва уловимый, но отчётливый, ни с чем такой запах не перепутать.
Они зашагали проворнее, хотя по карте, Сашка смотрел в планшете, до реки им идти ещё двенадцать километров. Немало.
Но как-то уже веселее. Пока Каштенков разглядывал и прятал карту, Аким его обогнал, и теперь шёл первый. И смотрел, как из-за барханов на востоке выходит яркое, алое солнце.
— Слышь, Аким, — окликал его пулемётчик, — а облаков-то мало, денёк будет жаркий.
Саблин и сам это видел, всё хорошее когда-нибудь заканчивается, в том числе и дожди. И на степь снова накатится жара, вот теперь им потребуется и вода в больших количествах, и хладоген. Что-то в этом году быстро кончились дожди, или всё-таки покапают ещё хоть чуть-чуть. Он обдумал всё это и наконец ответил Сашке:
— Да.
— Что «да»? — Тот уже, кажется, и забыл, о чём говорил.
— Денёк будет жаркий, — разъяснил Саблин.
— Хорошо с тобой, Аким, разговаривать, о многом подумать успеваешь, даже пообедать можно, пока ответа от тебя ждёшь.
Саблин усмехнулся и опять не ответил.
⠀⠀
Светало быстро, запах реки был всё ярче, насыщеннее, казалось бы, все силы за ночь потратили, а как реку почувствовали, так веселей пошли. И уже не искали бархана без пауков, не останавливались. А когда лучи солнца стали пробираться меж барханов, когда барханы стали на глазах мельчать, становились короче и ниже, Саблин вдруг остановился и поднял левую руку: "внимание".
Каштенков по привычке сразу присел на колено, винтовку снял с предохранителя, приклад к «плечу». Знак «внимание» — не шутка. Это значит, авангард заметил следы противника. Очень хотелось знать пулемётчику, что там увидал урядник, но кричать нельзя, тем более нельзя выходить в эфир. Саша замер в ожидании. А Аким сам присел, стал «гонять» по эфиру, искать хоть какое-то подобие жизни, скакал с волны на волну, добрался до конца шкалы. Нет, гробовая тишина в эфире. Фон, и тот какой-то мёртвый. Тогда он знаком позвал к себе Каштенкова: ко мне, только тихо. Тот пошёл к нему, не поднимаясь во весь рост. Теперь он не болтал, теперь он был насторожён и внимателен.
Кода приблизился, Саблин указал ему рукой вперёд, на землю.
И пулемётчик сразу всё понял. Барханы становились не только ниже, но и расстояния между ними увеличивались, стало посвободнее, пулемётчик увидал на мокром и плотном песке между барханов следы. Следы от траков, которые он прекрасно знал. Оставили их не казачьи квадроциклы, на песке отпечатались отлично им знакомые протекторы больших армейских грузовиков НОАК.
— Эфир слушал? — первым делом негромко спросил Сашка, привставая, чтобы видеть, куда свернул грузовик.
— Никого.
Дальше говорили они тихо, короткими фразами людей, которые понимают друг друга с полуслова:
— К реке пошли? — спросил Каштенков. Это больше утверждение, чем вопрос. Он сам знал, куда ведут следы.
— А то куда же, — ответил Саблин.
— Дождя ночью почти не было.
Это означало, что они не узнают, когда здесь прошли грузовики. Могли и сутки назад тут быть.
— Почти.
— Надо глянуть, сколько их было.
— Надо.
— Я первый.
Аким кивнул.
Сашка встал и пошёл вперёд. Шёл, согнувшись, чтобы голову над барханом не бай Бог видно не было. Аким чуть выждал, пошёл следом, перед этим достав на всякий случай две гранаты из ранца и положив их в карман пыльника.
Они подобрались к отпечаткам колёс поближе:
— Два, — тихо сказал Каштенков, показывая для верности два пальца.
Саблин кивнул, на песке было видно следы от двух машин. Это значит, стандартный китайский взвод человек тридцать-сорок со снаряжением. Прицепов не было.
— Может это… беженцы, — с надеждой сказал Каштенков.
— Хочешь выяснить?
— Нее… — Сашка усмехнулся и мотнул головой. — Уходить надо.
— Куда пойдём?
Сашка достал планшет, они склонились над ним.
— А выбирать-то нам особо и не из чего, — сказал пулеметчик, мотая карту. — На востоке у реки китайцы, с запада мы пришли, на юг в степь — смысла нет, давай возьмём на север.
Да, действительно кроме как на север им больше и некуда было идти. Аким кивнул, согласился:
— Пошли.
Вот так вот. Шли, как на прогулке, на сколопендр охотились, пауков давили, уставали, конечно, но пластуну идти десятки километров в день — дело привычное. И тут сразу всё изменилось, прогулка превратилась в скрытный боевой отход. Была прогулка, стала операция. И про привал забыли сразу, откуда силы взялись, пошли на север бодрым шагом. Хорошо, что барханы измельчали, теперь им приходилось идти не вдоль стен из песка. А через них. Вернее, петляя межу ними. И они торопились, хотели уйти подальше. Китайцы казаков особенно не любили, впрочем, как и казаки китайцев. Конечно, радаром их тут среди барханов не сыскать, но не дай Бог, разведчик-китаец запустит дрон. Решит окрестности осмотреть, и всё. Считай, конец. Даже если просто следы найдут, а не их самих. Поэтому казаки шли быстро. Без привалов. Лишь бы подальше уйти. Воду пили на ходу и ели на ходу. Шли и надеялись на дождь, чтобы следы смыл, или на солнце, чтобы песок высушило, который следы засыплет. В общем, не всё зависело только от них самих, им ещё не помешало бы немного везения.
Уже к десяти часам дня идти быстро сил не осталось, кажется, ушли, прошли почти двадцать километров. Саблин начал было успокаивается. Когда Каштенков поднял левую руку вверх:
— Зараза, — только и смог прошептать Аким, снимая дробовик с предохранителя и вставая на одно колено.
Сашка снова согнулся, прошёл вперёд несколько метров и тоже присел, разглядывая землю. Потом повернулся к уряднику и позвал его к себе.
Аким уже и не знал, что хуже: траки от грузовиков НОАК или то, на что он сейчас смотрел.
Нет, всё-таки, грузовики — это не так опасно, и они, и китайцы здесь на равных условиях. Если только у китайцев нет миномётов. От них можно было попытаться уйти в перестрелке, с боем оторваться. Ставить мины, использовать гранаты, уходить перебежками. Тянуть до ночи. В принципе, можно было пытаться. А от этих…
Аким и Саша молча смотрели на отпечаток босой человеческой ноги на ещё не высушенном солнцем песке. Чёткий ровный след не очень большой ноги. Они оба знали, кто оставил его. Никто в пустыне не может ходить босой по раскалённому до адских температур песку, кроме них, жителей глубокой пустыни, которых все, и они сами, называли даргами.
Казакам здорово повезло, что это они нашли следы даргов, а не наоборот. Посидели молча, наверное, целую минуту. Аким даже волноваться стал, думал, что пулемётчик скис. Но нет, пулемётчик был парень, что надо.
— Давай возьмём восточнее, — сказал он, снова доставая планшет. — Пойдём на северо-восток, к реке поближе.
Саблин другого выхода не видел:
— Да, так и сделаем. Интересно, один он или нет.
— Один! — Сашка фыркнул. — Да степняки говорили, что они по одному никогда не ходят. Убираться нужно отсюда, без колёс с ними много не навоюешь.
Это Саблин и без него знал. Конечно, болотные казаки с даргами никогда не встречались, эти пустынные жители так далеко на север не заходили, а во время боевых действий в степи дарги всегда откочёвывали подальше от войны. Так что пластуны их почти никогда не видели. Но по рассказам степняков и по книжкам из детства они знали, что непросты те, очень опасны. Быстрые и ловкие, отлично стреляют, степь — их дом. И ни жара, ни жажда им не мешают воевать часами. Также пластуны знали, что не броня и не винтовки главное оружие против дикарей, а дроны и колёса. Степные казаки загоняли даргов, постоянно маневрируя и стараясь зайти им в тыл, во фланги, отрезать их от пустыни. Занять высокие барханы, удобные для стрельбы. Так и кружились по степи часами, не выпуская даргов из оптики коптеров, не отставая от них, не давая им покоя, пока те не садились на горячий песок и от усталости не могли больше встать. Как ни крути, как ни бегай, как ни будь ты ловок и быстр, а силёнок в квадроцикле побольше. И в аккумуляторе у квадроцикла электричества побольше, чем у тебя твоих диких сил. Так, загоняв даргов до полуобморочного состояния, казаки их и брали, старясь не упустить ни одного. А как иначе, с этими пожирателями саранчи по-другому никак, или изведут станицу своими бесконечными набегами, своим воровством сетей для ловли саранчи, своими опасными засадами. А когда совсем мочи от них не было, казаки всех ближайших станиц собирались, искали их стойбище и, нагрянув с миномётами и пулемётами, зачищали стойбище под ноль, безжалостно. Вместе с бабами и детьми. И тогда в той части степи становилось тихо и спокойно лет на пять или шесть, пока новое племя не накочует на заброшенное стойбище и не решит пожить в таком хорошем и сытном месте. Тогда всё начиналось сначала.
В общем, как им не хотелось поспать или даже хотя бы присесть, пришлось идти дальше, и идти быстро. Мало того, опять пришлось менять направление. Да ещё и внимательно ко всему приглядываясь.
— Ты микрофоны на максимум выкрутить не забудь, — говорил Каштенков, останавливаюсь на минуту, чтобы выпить воды.
Саблин, кивнул, он уже это сделал, теперь его микрофоны на шлеме ловили любой шорох. Степняки говорили, что внешние микрофоны сразу на полную мощность ставить нужно. Дарги быстрые, выскакивают из-за бархана всегда сзади, в «затылочную» камеру его можешь и не сразу заметить, а вот шорох всегда слышно. Даже когда он на той стороне бархана, при правильном ветре услышишь. Саблин теперь слышал весь шум, что был в степи, слышал, как хрустит песок под ботинком Каштенкова, который шёл в семи метрах впереди него. Это было непривычно и даже неприятно немного, но в камеру заднего вида всё время смотреть не будешь, так что приходилось терпеть. Идти и терпеть. Но прошли они не очень много. Вскоре пулемётчик опять поднял руку. Аким сразу понял, снова след даргов. Так и было, только теперь это был не след, а следы. Теперь их было двое. Кажется, тот, чей след они увидели первым, встретил второго. И они вдвоём направлялись, судя по всему, на северо-восток, именно туда, куда и собиралась идти пластуны.
— Ну, — спросил Саша, он снова достал планшет, — теперь куда?
Саблин заглянул в него и думал. Не хотел он связываться сейчас, тут, в песках, с дикарями. И к реке было опасно идти, там могли быть НОАК-овцы. Но чёрт его знает, наверное, всё-таки лучше китайцы на реке, чем дарги в пустыне.
— К реке, — сказал он. Поглядел на пулемётчика: тот уже сутки как не спал. — Ты как?
— Чего? Я? Чего я? — не понял Сашка.
— Идти-то можешь? — уточнил Аким.
— Да ты, урядник, смеёшься, что ли? — не на шутку обиделся Каштенков. — Или обидеть норовишь? Может, ты не знаешь, но я из твоей станицы, я из пластунов. Я ещё столько же пройду, пока упаду.
— Да ладно, я так, спросил просто, мало ли…
— Мало ли, — передразнил пулемётчик, — ладно, куда идём, урядник?
— На восток. До реки двенадцать вёрст. Идём к излучине.
— Восток ровно? — Уточнил Саша.
— Восток ровно.
— Есть, восток ровно. Ты только, Аким, микрофоны на максимуме держи. Не хочу, что бы мне в спину стрельнули.
— Ладно, — отвечал Саблин.
Он и сам не хотел получить пулю в спину, хотя у него щит на спине висел, всё равно не хотел.
Снова пошли, уже не так быстро, как раньше, останавливались чаще. Воду пили, доставали из ранцев перекус, а иногда и вовсе замирали, прислушивались, если кому-то что-то казалось. Выглядывали из-за барханов, осматривались и, только убедившись, что всё вокруг тихо, продолжали идти. И если раньше они шли и ждали утра, чтобы полежать на бархане, на котором нет пауков, то теперь дружно ждали вечера. Очень ждали, хотя до темноты ещё было далеко. Понимали, что спокойнее в темноте с ядовитыми пауками, чем при солнце с даргами.
Не прошли и пяти километров, как снова набрали на следы босых ног. И теперь их уже было больше, чем две пары.
— Зря мы сюда пошли, — сказал Сашка, в который раз снимая с предохранителя винтовку и озираясь по сторонам. — Нужно было идти, как шли, на северо-восток.
И говорит просто, но как будто с укором. Умный он очень задним-то умом, чего ж сразу не предложил, стоял да спрашивал только, куда идти. А вот тут додумался. Саблину было, что ответить, но решил не отвечать. Он молчал. Смотрел на следы. Думал. Конечно, они устали, а до реки всего ничего. Два часа максимум. Ею уже даже как будто песок пахнет. А что, у реки ждёт их там, что ли, кто-то? Никого там нет, и если встретят на реке кого-то из казаков, то это будет большой удачей. Может, опять повернуть и снова на север пойти? Эх, кабы знать, дрона бы им, оглядеть окрестности. А ведь были дроны у покойного прапорщика, наверняка были, не может командир без пары дронов на задание пойти. Да, не подумали они взять.
— Ну, так что? — торопил его Каштенков. — Куда пойдём?
— Ну, пошли к реке, — наконец ответил Саблин, скорее чтобы Сашка отстал.
— Я тоже так думаю, — произнёс пулемётчик.
В самом деле, не по следам же даргов идти, те как раз пошли на север.
И снова они двинулись к реке, снова выкрутив внешние микрофоны до максимума.
Пройти много им не удалось, через пару километров Каштенков снова поднял руку. Саблин уже был готов к этому, он заглянул через плечо пулемётчика вдаль и, чтобы разглядеть то, что видел Каштенков, ему пришлось отфокусировать камеры. И только тогда он понял, что видит Саша. В пяти сотнях метров перед ними, как раз между невысоких барханов, лежало тело. Тело было голым, без брони и одежды, вряд ли это был казак или китайский солдат. Но оно не было и серым, цвет кожи даргов был именно такой.
Тело лежало себе, и никого вокруг не было. Даже зверья какого-нибудь. Было по-прежнему тихо и пустынно.
— Ну, что будем делать? — Опять спрашивал Каштенков.
Он уже начинал злить Саблина этим вопросом. Но Аким понимал, что Сашка имеет право их задавать, ведь формально Саблин старший по званию.
— Пойдём назад, на запад, — сказал Аким.
— И то верно, — опять соглашался пулемётчик, — уж больно многолюдно здесь, у реки, прямо в глазах рябит от людей. Тоже мне, пустыней называется. Только давай пойдём так пойдём, а то осточертело уже петлять по песку туда-сюда.
Акиму и самому надоело каждый час менять направление, но выбирать не приходилось, он кивнул и полез на бархан, очень ему хотелось оглядеться как следует, понять, что тут происходит. Это было верное решение
⠀⠀
.
Только что они собирались идти обратно, на запад, Аким хотел идти в том направлении хотя бы до темноты. Но как только он смог поднять голову над верхушкой бархана, то увидал двух даргов. Ему пришлось увеличить зум камер до максимума, чтобы понять, что это пустынные дикари. Они были почти в тысяче метров от него, стояли на бархане спиной к нему, смотрели на север. Их легко было узнать, они не носили одежды, и их кожа была темной, почти чёрной.
— Видишь? — Спросил Саблин у пулеметчика, когда тот лёг на песок рядом с ним.
— Вот паскуды, а, — сказал Саша, приглядываясь к фигурам, он был озадачен, дарги стояли почти на западе от них, как раз там, куда они собирались идти. — И что теперь будем делать?
Аким думал, а Сашка продолжал:
— Ты глянь, а, стоят во всей красе, не прячутся даже, жаль, степняков тут нет. Или снайпера.
Да, степных казаков тут не было, не было ни хороших квадроциклов с ёмкими аккумуляторами, ни быстрых дронов с мощной оптикой. А по-другому с дикарями в барханах совладать не просто.
— Ну, так что делать будем? — донимал Акима пулемётчик.
Прежде, чем Аким успел ответить, дарги спрыгнули с бархана и исчезли.
— К реке пойдём, — сказал Саблин и скатился с бархана.
— К реке? — удивлялся Каштенков, скатываясь за ним. — А может, назад двинем? На запад.
— Найдут следы — догонят. Не хочу я с ними в степи воевать, шансов мало будет. Не будем знать, откуда ждать выстрела. А у реки всегда тыл будет, по воде эти заразы ещё не бегают. Так что до реки пойдём, а там — на север, по берегу.
— А прижмут к реке? — сомневался пулемётчик. — А отрежут?
— Мы пластуны, на гранатах пройдём. Мы в броне, они голые, им любой осколок либо смерть, либо рана. Гранаты-то взял?
— Четыре «единицы», четыре «подствольных».
— А мины?
— Две противопехотных.
— А «направленных» не брал?
— Нет, тяжёлые они, пулемётчики их не берут, — оправдывался Сашка. — У нас и без них тяжестей хватает.
Сейчас никаких тяжестей у него не было, пулемёт они оставили на Ивановых камнях, мог бы и взять пару штук, целый ящик в могилу казакам положили. Да, теперь они точно бы не помешали бы, очень хорошая вещь эта ППМНД, Противопехотная Мина Направленного Действия.
— Значит, к реке? — переспросил Сашка, он, в принципе, уже был согласен, но ещё сомневался.
— К реке.
— А если даргов много будет?
— Вопросов у тебя много, — разозлился Саблин, — а если даргов много, а если там китайцы, а если жарко будет… Пошли, у реки всяко лучше, чем в степи, если совсем тяжко станет, на тот берег проплывём.
— Ну, может, и так, — соглашался Сашка.
— Главное, темноты дождаться.
— Верно-верно, да, — сказал Каштенков, вставая с бархана, — главное — темноты дождаться.
И они двинулись опять на восток. К реке. Каштенков опять шёл первым, он указал рукой в сторону. Саблин взглянул, увидал следы, следы китайских ботинок, а на бархане стреляные гильзы. У китайцев металлов навалом, у гильз, что они производят, металлическое дно, и закраина заметно крупнее, чем у русских гильз. Их не перепутаешь.
Тут шёл бой, может, вчера, может позавчера. Пластуны шли, на ходу разглядывая следы, что оставили босые ноги и тяжёлые бронированные ботинки. Они чуть пригибались, чтобы их шлемы не торчали над чёрными верхушками барханов. Оба собранные, оба готовые, у обоих оружие снято с предохранителей. Саблин шёл вторым и каждые пять шагов косил глаза в угол панорамы, туда, куда подавала изображение затылочная камера. По сути, он часто «оборачивался» назад. Только головой не крутил. А ещё они опять поставили внешние микрофоны на максимум. Так и шли.
Всё ближе подходили к трупу, лежавшему между двух барханов.
Это, кажется, был китаец, волосы совсем тёмные. Лежал он на животе, лицом в песок. Голый. Когда подошли ближе, всё разглядели. Тут был бой, всё в китайских гильзах. А труп был и вправду китайский, на плече были иероглифы и цифры: «6» и «171».
— Кажись, вояка из Шестой дивизии, — сказал Сашка негромко, вставая коленом на склон бархана. Он оглядывался. — Прикончили его дарги, а он отстреливался.
Саблин сделал то же самое, тоже встал коленом на песок, хоть немного отдохнуть хотелось. Замереть, не идти. И он тоже оглядывался.
Наверное, так и было, гильз вокруг было навалено немало. Тут же валялись грязные тряпки, видно окровавленное бельё китайца. И больше ничего. Всё остальное: и оружие, и броню, и снарягу — дикари, наверное, унесли с собой. Следов босых ног тут было много.
— А труп-то несвежий, — сказал Сашка.
Это радовало.
— А что у него со спиной? — Спросил Аким, приглядываясь к длинной ране, что тянулась вдоль позвоночника от затылка до крестца.
— Куражились сволочи, кажись, вырезали куски ему со спины, — ответил пулемётчик. — Думаю, что жрать взяли, там же самое хорошее мясо у свиней, может, и у людей тоже.
Саблин в детстве, как и все остальные дети, читал страшные книги про смелых казаков, что воюют с пустынными дикарями-людоедами. Про людоедов им говорили и степняки, но те все рассказы были как сказки из книг: то ли правда, то ли вымысел. А тут вон он, лежит труп с изрезанной спиной.
— Слышь, Александр, — Акиму вдруг очень захотелось знать, правду говорят про людоедство даргов или нет, — переверни его.
В книгах писали, что первым делом дикари вырезали печень и сердце. И глаза.
Сашка обернулся и зло глянул на него:
— Давай-ка ты сам, урядник, была мне охота падаль ворошить.
Саблину тоже не хотелось возиться с трупом:
— Ну, тогда пошли дальше.
— К реке? — на всякий случай уточнил Каштенков.
— Восток ровно.
Сашка тяжело поднялся и пошёл, так же с трудом встал с песка и Аким. И когда проходил мимо мёртвого солдата НОАК, глянул на него, левого глаза у солдата не было. А правая сторона была в песке. Так и не узнал Саблин: правда, что дарги людоеды, или нет?
Усталость. Усталость приходит не тогда, когда мышцы уже не могут выполнять свою работу, настоящая усталость приходит, когда свою работу уже не может выполнять мозг. Сутки непрерывной ходьбы выматывают не только мышцы. Кровь ещё приносит им кислород и питание, сервомоторы и приводы берут на себя значительную, большую часть нагрузки, но вот у мозга помощников нет, и через сутки он начинает сдавать. Только опасность, только хорошие выбросы адреналина поддерживают его в рабочей форме, но адреналин не может стимулировать его работу всё время. Через некоторое время он не реагирует и на адреналин. Да и адреналина у уставшего человека совсем чуть-чуть. И человек начинает тупеть, он не замечает того, что легко бы заметил, если бы отдохнул, если бы выспался. Его глаза видят, его уши слышат, но вот реакции мозга ни на увиденное, ни на услышанное нет. Мозг устал. И тогда человек может надеяться только на них. Рефлексы, остаётся надежда только на рефлексы. У людей, которые провели значительную часть своей жизни на войне, рефлексы обязательно есть. Иначе они не выжили бы.
Аким слышал шорохи, это были шаги, больше ничто в пустыне таких звуков издавать не может, но он никак не отреагировал на них. Сам не знал почему. Наверное, просто привык к постоянному, притупляющему внимание фону в наушниках, эти новые звуки были очень похожи на те, что издавали ботинки Каштенкова, который шёл впереди. Обычный скрип песка. Поэтому он их и пропустил, что называется, мимо ушей, а вернее, мимо мозга. И пулемётчик на них тоже не среагировал, хотя должен был. Звуки приближались с его стороны. С фронта.
В общем, из-за бархана вышел дарг. Шёл он прогулочным шагом и сам не готов был ко встрече. Китайская винтовка в левой руке. Всё, что успел разглядеть Саблин, так это то, что тот голый, кроме пояса и старой разгрузки на нём ничего нет. И что он мал ростом, едва ли выше плеча Акима, и что кожа у него не чёрная, а серая и в пятнах, а лицо и живот так и вовсе светлые, не темнее, чем у китайцев. А дальше дарг неприятно взвизгнул и поднял винтовку к плечу.
Сашка, что шёл первым, только и успел голову наклонить, ни забрала не закрывал, ни оружия не поднимал. Может, это его и спасло, дарг целился ему в лицо, но пулемётчик наклонил голову лицом к земле и выжил. Негромко хлопнул выстрел, и пуля скинула ему шлем на затылок, не пробив его.
Каштенков упал, а Саблин уже левой рукой тянул со спины щит, а правой поднимал дробовик. Секунда, вторая, и он, закрыв забрало и выставив вперёд щит, уже готов был стрелять… Но стрелять было не в кого. Дарг испарился.
Ох и был рад Саблин, видя, как поспешно Сашка вскакивает с земли, как судорожно он пытается натянуть на голову шлем и закрыть забрало, как он озирается и водит стволом винтовки вокруг, ожидая появления дикаря. Это было почти счастьем, ведь сначала Аким думал, что дарг убил пулемётчика. А тут такое счастье. Жив Сашка, жив. От сердца отлегло. Но теперь не до радостей, теперь начался бой.
Аким тут подумал, что дарг сзади появится, оббежит бархан и выскочит с другого его конца. Да, видно, слишком долго Саблин радовался, что пулемётчик жив, повернулся, и так оно и есть… Дарг был сзади и уже целился, ну очень он был быстрый, сволочь.
Как так быстро тут оказался? И дикарь выстрелил.
Только вот пластуны — это тебе не степняки. Тут так легко тебе не будет, пятнистый друг. Саблин, как положено, как учили ещё в учебке, присел немного, щит чуть вперёд, чуть под углом. И держал его так, что бы у щита ход был, то есть не упирал его ни во что, чтоб часть энергии пули на люфт, на массу ушла. Он всё умеючи сделал. Естественно, с десяти метров винтовочная пуля из китайской винтовки щит насквозь бьёт. Только так же естественно, что много энергии она на этом теряет да ещё и деформируется. В общем, пробив щит, она попадет Акиму в кирасу, в левую часть. Но дальше даже пыльника пробить уже не может.
А дарг второй раз стреляет, и ещё одна дыра в щите, но результат тот же. Теперь и Саблину черёд стрелять, он поднимает дробовик и… Вот такого болотные казаки никогда не видали.
В три шага это ловкач взлетает на верхушку бархана: раз… два… три… И на вершине… И исчез. Спрыгнул вниз. Бархан два метра песка, как ему удалось?
Саблин, закрывшись щитом, бросается за ним на эту здоровенную кучу песка. Только смешно всё это, глупо. Его тяжёлые ботинки, утопают в песке, песок под ними осыпается, он съезжает вниз, ему пришлось сделать пятнадцать шагов, пока он вылез на вершину бархана. Конечно, дарга на той стороне уже не было. Следы вели к следующей куче песка.
— Ты видел, а? — К нему наверх вскарабкался и Каштенков. — Раз, два и нет его.
Хотел он сказать пару ласковых пулемётчику, ведь дарг вышел на него, а тот его проспал. Но не стал, Сашка всё-таки спал на шесть часом меньше, чем Аким. Саблин, стараясь не сильно высовываться, огляделся. Всё было очень плохо, очень. И не то было плохо, что они дикаря проспали, и не то было плохо, что всадил он им три пули и все в цель, а то, что они ему ни разу даже не ответили. Даже не выстрелили вслед. Даже с опозданием.
Да, вот это было действительно плохо.
— Пошли, — сухо сказал Аким, — сейчас этот уродец остальных позовёт, надо до реки добежать. Или будешь, как тот китаец, тут валяться.
Теперь он говорил в рацию, забрала не открывал, режим радиомолчания закончен. Если китайцы рядом, сто процентов запеленгуют. Но делать было нечего, они сползли с бархана и пошли, пошли так быстро, как только могли. На восток, к реке.
— Давай, Александр, шевелись, — подгонял Саблин.
Он сам опять шел вторым, всё время оборачивался, держа дробовик в специальной выемке в крае щита, что специально сделана для того, чтобы класть туда оружие и вести из-за щита огонь. Они знали, что этот дарг их не отпустит, что он по следам идёт, и поэтому торопились. Он мог следить, конечно, и в камеру за тем, что происходит у него за спиной, но появись там враг, ему потребовалось бы много времени, чтобы развернуться и прицелиться. Поэтому он шёл больше боком и спиной вперёд и ждал, когда враг появится.
И враг появился, только он не со спины выскочил. А выстелил в него с верхушки бархана. Тоже сглупил, тоже торопился, нужно было ему в Сашку стрелять, а он опять в Саблина бил. И как раз с той стороны, что щит. Третья дыра в щите, не мог вспомнить Аким, когда ему так ловко щит дырявили. Три минут — три дыры.
И вполне ощутимый удар в левый «локоть». Так и механику «локтя» разобьёт, сволочь.
Саблина начало корёжить, и не от того, что опасен враг, это было не причём, а от того, что бьёт их он играючи, как над малолетками куражится: «А если я так вам врежу, а если вот так, а если отсюда зайду. А это вам как? А вот это?»
А они только могут бежать да озираться, ведь ни пули в ответ не выпустили. Стыдоба!
А как с ним вообще воевать? Вот только что получил он пулю в щит и в «локоть», сразу развернулся, ствол только вверх повел, а пятнистого уже и нет на бархане. Куда стрелять?
Степняки кичатся своей стрельбой, такие они расчудесные стрелки, ну как они считают, что болотным казакам и рядом не стоять. Только даргов они по степи гоняют дронами и квадроциклами, а потом уже стрельбой. А что бы они делали, не будь у них ни того, ни другого? Вот как сейчас у пластунов, Саблин не знал.
Но была одна вещь, в которой не было равных болотным казакам, в этом никто их превзойти не мог. Особенно бойцов штурмовых рот.
Аким догнал Сашку, пошёл почти вплотную за ним, командуя:
— Правее, Саня, прибавь шаг.
— Куда уже прибавлять-то, — пыхтел пулемётчик, — бежим уже.
— Правее, за тот бархан.
— За высокий?
— Да, быстрее, Александр. — Говорил Аким, оборачиваясь назад.
Он уже закинул щит за спину, пусть пятнистый стреляет, щит лежит на ранце, нипочем пулей в десять миллибаров не пробить щит и ранец одновременно. А он, заливаясь потом, думал, как им двоим убить одного дикаря. И в голове у него был только один способ.
Сами собой вспомнились слова старого казака, что учил его в учебке: «Пластуну и штурмовику первый друг не дробовик, а граната. Ею и работай».
Так он работать и решил.
⠀⠀
— Быстрее, Саня, — всё подгонял товарища Аким.
— Куда уж быстрее, бежим уже, — стонал пулемётчик.
Да, бегать в броне непросто, ещё более непросто бегать в броне и с полным ранцем. Но они бежали.
— Давай-давай, — не унимался Саблин. — Налево давай. К вон тому бархану.
Они выбрали большой бархан, Сашка упал на песок, а у Саблина, хоть и темнело в глазах, времени не было: он скидывает ранец, хватает щит, дробовик и лезет вверх на песчаную гору. Бархан большой, наверное, метра три, не меньше. Он укладывается наверху. Разгребает плесень до чистого песка, достаёт из кармана гранату «единицу». Это на вид она небольшая, на самом деле, как и все гранаты с натриевым гелем вместо старой взрывчатки, она очень мощная. Хотя осколков у неё поменьше будет, чем у тротиловых.
Саблин знает, что дарг пойдёт по их следу, он готовит и дробовик. Очень ему хочется этого дикаря взять не гранатой, граната — это само собой, хочется ему убить дарга из дробовика, ведь Аким считался хорошим и быстрым стрелком в полку. И издевательства дикаря его, признаться, задевали. Как глянет на ещё новый щит, а в нём три свежих дыры, так его подтрясывать начинает от раздражения. А ещё он Каштенкову одну пулю в шлем уложил. Слава Богу, что угол острый был, срикошетила. И теперь Аким ждал этого ловкача, сразу приклад к плечу, весь во внимании. Он ждал, что дарг появится оттуда же, откуда пришли и они, с юго-запад, он должен по их следам идти, почти так оно и вышло, вот только опять не успел Саблин. Дикарь выскочил на бархан, чуть восточнее, чем ожидал урядник. Пока он навёл оружие, тот его тоже заметил и спрыгнул за гребень бархана.
— Да что ж ты будешь делать, — тихо злился Саблин.
— Чего там? — Спросил Пулемётчик.
— Восток держи, — сухо сказал ему Аким.
— Есть, — отвечал Сашка, поднимая винтовку и направляя её на восток вдоль бархана.
Аким думал, гадал, где теперь появиться дикарь, и угадал. И место угадал, и время угадал, всё угадал. Он развернулся ровно на запад и поднял дробовик. И тут же в двадцати метрах над небольшим барханом появилась голова дикаря.
Саблин начал первый поднимать оружие, а выстрелили они почти одновременно. Что с ним произошло, он понять не мог. Двадцать метров! Голова человека! Видно отлично! Солнце не в глаза! Картечью! Как он мог не попасть — непонятно. Неужели от раздражения и волнения руки дрожали? В общем, картечь ударила на двадцать сантиметров ниже, вся горсть в песок ушла.
А дикарь не промазал. Аким почувствовал сильный удар в грудь. Чуть ниже горла, в самый верх грудины. У штурмовиков кирасы утяжелённые, самые толстые из всех кирас. И с ребром жесткости от горла и до самого низа. Пуля вмяла ребро, но пробить карбидотитан со слоем пеноалюминия не смогла. У урядника перехватило дыхание, настолько сильный был удар, но он, передёрнув затвор, смог выстрелить ещё раз. Теперь он бы точно попал, будь голова дарага всё ещё над барханом.
— Попал? — С надеждой спрашивал Сашка.
А Саблин едва мог дышать после такого удара, в глазах темно, он сидел и вставлял патроны в пенал дробовика.
— Ну, Аким, попал? — Не унимался пулемётчик.
В горле ком, Саблин сглотнул слюну собираясь ответить, и тут над всей пустыней раздался крик или звук:
«Дарг-дарг-дарг-дарг-дарг-дарг-дарг-да-а-арг…»
Это было похоже на какой-то быстрый клёкот или даже на высокий, неприятный, надрывный визг, трудно было понять, как этот звук вообще можно произвести человеческим речевым аппаратом. Так орали в степи дарги, за этот звук их так и называли.
— На помощь зовёт, ты его задел, что ли? — Спросил Сашка и в его голосе опять звучала надежда.
— Нет, — прохрипел Саблин, он всё ещё не мог прийти в себя после полученного удара.
«Дарг-дарг-дарг-дарг», — снова неслось над пустыней.
— Вот зараза, звонкий какой, — Каштенков встал и вслушался.
И Аким тоже вслушивался, только вот гранату взял, вырвал чеку.
Подержал её в руке: раз, два… Дальше ждать не стал, кинул её за длинный бархан, туда, где заливался дикарь. Кинул на слух, на удачу.
«Дарг-дарг-дарг-дарг», — хлоп… И стало тихо.
Саблин схватил щит и дробовик и бегом, морщась от боли в горле и почти задыхаясь, скатился со своего бархана, полез на следующий, затем ещё на один и уже за ним увидел дикаря.
Аким закрылся щитом, целился, но… Не выстрелил.
Дарг сидит на одном колене, вторая нога вытянута, а винтовка лежит от него метрах в трёх. Аким спускается с бархана, держа дикаря на прицеле. А дикарь совсем мальчишка, лет пятнадцать, потому таким мелким казался. Чёрные, тугие, густые волосы собраны в пучок на затылке, он совсем голый, только пояс и старая, китайская разгрузка на груди. Дарги известны своими густыми, окладистыми бородами, у них даже горло зарастает щетиной. А у этого ничего нет. Сопляк. Он сидит и скалится, смотрит на Акима с весёлой ненавистью. Для него всё это игра.
Вот только вся его левая рука и левый бок подраны осколками, кровь течёт. А из голени левой ноги, из серой пятнистой кожи торчит белоснежная кость, с которой капают ярко красные капли.
Прибегает Каштенков. Видит дикаря.
— Добегался, сволочь, — радуется он. — Это тебе, животное, не степняков в пустыне сторожить, мы, брат, пластуны. С нами не забалуешь.
Дарг его вряд ли понимает, но он вдруг начинает смеяться, смех этот показной, через боль, видно, хочет показать им, что боль ему нипочём и смерти он тоже не боится. Что-то лопочет на своём, отвечает пулемётчику, даже тянет к нему руку… Но…
Тихо хлопает пистолетный выстрел, у дикаря вырывается красный фонтан из головы. Он валится на землю. Некогда им его слушать. Аким прячет пистолет в кобуру. Поднимает винтовку дарга, втыкает ствол в песок, поглубже, и жмёт на курок. Нельзя оставлять оружие врагам. Ствол вражеской винтовки разорвало, он удостоверяется, что оружие больше не пригодно для стрельбы, отбрасывает его. А Сашке ничего говорить не нужно, Сашка, хоть и пулемётчик, но всё-таки пластун. Он уже вытащил лопатку, два движения, и яма готова, он скидывает ранец, достаёт оттуда противопехотную мину. Со знанием дела поставил её, взвёл, засыпал землёй. Готово. Потоптался по месту, где установил мину, для маскировки. Мина активируется только через минуту.
— Жрите, черти пятнистые, — Сашка доволен.
Саблин тоже. Они уходят, заходят забрать ранец Акима, который всё ещё лежит на бархане, там, где он его оставил. И почти бегом отправляются к реке. До неё осталось всего пять километров. Уже меньше пяти.
Да, сил совсем мало, ветер разогнал облака, скоро четыре часа, солнце жарит немилосердно. Теперь и хладоген понадобился, в костюмах больше тридцати. Тридцать три, и при большой физической активности тепловой удар гарантирован. Если идти быстро, нужно сбивать температуру в броне до двадцати восьми.
Но как продержать двадцать восемь градусов внутри, если снаружи сорок два, и до пяти часов вечера ниже сорока уже не будет. Только расходуя хладоген. Сашка идёт впереди, Саблин идёт за ним и замечает, что он стал заметно припадать на обе ноги. Так всегда бывает от большой усталости. Привода в «ногах» работают как положено, но вот сами ноги, человеческие мышцы, не тянут, ленятся, уже не прижимают датчики как следует. И кажется, что человек в броне идет, не разгибая колен. Это усталость. Пулемётчик уже не спит больше тридцати часов. Саблин и сам уже не в лучшей форме, но он не даст ни ему, ни себе поблажки, ведь за ними скоро, сто процентов скоро, пойдут быстрые и опасные существа. А может, и уже идут. И им очень нужно добежать до реки. Тут, в барханах, они едва одного мальчишку смогли угомонить. А если их догонят два или три взрослых воина? Нет, останавливаться нельзя.
— Давай, Александр, давай, — шепчет Саблин.
Он думает, что Сашка сейчас обозлится, ответит резко, мол, не подгоняй, сам знаю. Но Каштенков молчит, видно, совсем сил не осталось.
Это плохо, и тогда Аким говорит:
— Температура, Саня?
— Тридцать, — с видимым трудом говорит пулемётчик.
— Понизь до двадцати восьми.
— Есть, понизить до двадцати восьми.
— Стой, — говорит Аким, — давай воды выпьем.
Они останавливаются, один пьёт, другой смотрит по сторонам, охраняет, потом меняются. Передышка минута. Это много, Саблину даже думать не хочется, сколько за минуту может пробежать по барханам сильный дарг. И тут до них докатывается тихий-тихий хлопок. Им прекрасно знаком этот звук.
— Нашли, значит, мертвяка своего, — хрипло говорит Сашка.
В его голосе чувствуется злорадная усмешка. Они с Акимом знают, что кого-то наверняка мина убила, а может, и не одного. Для людей, незащищённых бронёй, противопехотная мина — верная смерть или серьёзные раны.
Саблин радуется, что товарищ начал говорить, постоял, воды выпил, хоть чуть-чуть отживел.
— Пошли, торопиться надо, — говорит Саблин, — у нас сегодня ещё дело есть.
— Какое ещё дело? — удивлённо спрашивает Каштенков.
— До темноты дожить, вот какое, — говорит Аким.
И они пошли на восток. А до воды оставалось уже совсем немного, рукой подать.
Даже через фильтры шлема проникал запах тины и воды, барханы измельчали, становились всё короче и ниже, сходили на нет. Река совсем была близко, всё больше и больше виднелась растительность, скудная, серая, но это была уже не пустынная колючка и поганый анчар.
Сашка остановился, поднял руку, а потом сделал два неуверенных шага в сторону и повалился на песок бархана.
— Саня, ты чего, — произнёс Саблин, хотел подбежать к нему, ускориться, но сил не было, так и плёлся еле-еле, пока не сел рядом с товарищем.
— Акимка, надо перекурить, — хрипло сказал пулеметчик, открывая забрало.
— Сань, не время, потерпи пару километров. На берегу будет место, поставим мины, окопаемся и покурим, да… Найдём высокое место, заляжем и покурим. Давай, вставай…
— Не могу, дай вздохнуть, в глазах потемнело.
— Ладно, подыши, ты только температуру сделай двадцать семь, не экономь хладоген, у нас его горы, — сказал Саблин, скинул ранец и, напрягаясь, полез на бархан.
Залег на самом верху. Ох, как хорошо ему было лежать, он ещё стравил три кубика хладогена в кольчугу, довёл температуру до двадцати восьми. Да, лежать — это такое удовольствие, а ещё лучше, если есть возможность закрыть глаза. Но вот только этого он себе уже позволить не мог. Времени у него не было, он заметил на западе, как на бархан легко взлетела фигура, мелькнула и пропала, упав вниз, а за ней ещё одна, и ещё. Дальномер сработал, как положено засёк дальность: тысяча двести семьдесят метров. И тут же чуть левее от них мелькнула на барханах ещё одна фигура. Они шли по их следу.
— Четверо как минимум, — сказал Саблин, — слышишь, Саня?
Но Каштенков не ответил.
— Саня! — Рявкнул Саблин, скатываясь сверху.
Он схватил Сашку за пыльник, встряхнул и заорал:
— Саня, просыпайся, давай, дарги идут, тысяча метров отсюда, просыпайся, браток.
— Я не сплю, — произнёс пулемётчик. Врал, конечно, но он смог встать, вздохнул, взял в руки винтовку. — Где они?
А Аким ему не ответил, он лез в ранец, вытащил оттуда ППМНД и быстро закопал её в песок, в бархан, боевой поверхностью на запад, дальше стал выбрасывать из ранца всё ненужное, разряженный аккумулятор, пустые банки из-под воды, кое-что из еды, даже тонкий и лёгкий всегда нужный брезент, и тот выбросил, то же самое он проделал и с ранцем пулемётчика. Он не только облегчал ранцы, он ещё маскировал мину. Думал, что закопай он её просто так, то дарги и на десять метров к ней не подойдут, наверное, не дураки они. А на кучу вещей точно обратят внимания, а может, и вовсе захотят взглянуть, что там лежит.
Когда было готово, он сказал:
— Давай, Саня, давай подналяжем, на берегу отдохнём. Покурим, а сейчас изо всех сил, Саня. Два километра, и мы на берегу.
Он так говорил, будто на берегу их ждала победа, или подкрепление, или огневая поддержка. Хотя ничего подобного там не было. Но они оба понимали, что тут, в этих чёртовых кучах песка, у них вообще нет шансов.
Саблин снова шёл вторым, так он мог следить и за товарищем, и поглядывать назад. Но за ним самим бы кто приглядел, он так часто поглядывал на Сашку и так часто косил глаза в угол панорамы, туда, куда подавала изображение затылочная камера, что совсем забыл про себя. Вспомнил, когда к горлу стал подкатывать ком, когда уже стало мутить не на шутку. Глянул на термометр, а на нём тридцать четыре. Пришлось остановиться, выпить воды, затем нажимать и нажимать на клапан, запуская в броню по капиллярам «кольчуги» благостную прохладу хладогена.
Его ещё мутило, и голова была тяжёлой, но уже торопился за пулемётчиком. Прибавлял шагу, чтобы догнать.
Было так тяжело, что приходилось останавливаться. Но он делал вид, что останавливается он, чтобы поглядеть назад, нет ли даргов в поле видимости. Потом снова продолжал иди и снова ускорялся, опять догонял Каштенкова.
И, когда вот так он почти вышел на положенные по уставу семь метров, Саша остановился.
— Чего ты, Саня? — хрипло и испуганно спросил Саблин.
Он очень боялся, что Сашка опять упадёт, но пулемётчик не упал.
Он указал на юго-восток и произнёс:
— Река, Аким, — и, секунду помолчав, добавил, — и, кажется китайцы.
⠀⠀
Да, там были и река, и китайцы. Вернее, армейский китайский грузовик. Саблин выкручивает камеры до упора, точно, есть китайский грузовик, только…
— Сгоревший он, что ли? — продолжает Каштенков.
— Сгоревший, — подтверждает Аким.
Кто в здравом уме будет жечь хороший грузовик? Только если случайно, в бою. В их полку, к слову, два десятка трофейных. А тут стоит грузовик на возвышенности, на холме, над рекой, сгоревший.
— Нет там китайцев, — произносит пулемётчик уверенно.
И Саблин с ним согласен.
— Пошли, — говорит Саблин, пытаясь разглядеть, что там, на берегу, — надо окопаться, времени у нас мало.
Он боится не китайцев (скорее всего, тех уже нет в живых), а ловких пустынных людей, что идут по их следу. Он оборачивается, и всматривается в степь, и не видит ничего опасного.
Они снова идут, напрягая последние силы. Иногда скорость движения доводя почти до бега. Да, в глазах темнеет, да, не хватает воздуха, но времени им ещё больше не хватает. Им позарез нужно хорошее место и время… Время, чтобы вырыть хоть какое-то подобие окопа. Пластуны по-другому не могут, не обучены они воевать по-другому. А вот когда у них будут окопчики на хорошем месте и какое-никакое минное заграждение, тут они себя покажут. Уж что-что, а вцепиться в землю зубами и держаться — это они умеют как никто другой. До темноты выстоят. Патронов, слава Богу, хватает.
А тут Сашка вдруг кричит, и в его голосе радость:
— Саблин! Пулемёт!
Аким всматривается, берёт вправо, влево, не может найти, а Сашка побежал, да так, как будто бодр и полон сил. Как будто не тащился среди проклятущих куч песка тридцать часов к ряду. И тогда Аким увидел пулемёт. Тот стоял на самом высоком месте, на берегу, разбросав свои лапы широко, словно вцепился в грунт намертво. Низкий, кряжистый, с поднятым бронещитком, опасный китайский пулемёт «Лин Дзяо». Ну, или как-то так он назывался. Саблин не очень хорошо знал, как правильно выговаривать эти китайские слова. Теперь Аким понимал радость Сашки. Саша радовался как пулемётчик, нашедший пулемёт. Теперь он уже не просто боец с убогой винтовкой, он повелитель боя, хозяин огневой точки. А Аким радовался, потому что двенадцать миллиметров на возвышенности это… двенадцать миллиметров. Это то, что сметёт всё, что не успеет спрятаться. Даже на дистанции в две тысячи метров. И здесь, где барханы почти закончились, где укрыться было негде, это была огромная сила.
— Лишь бы патроны были, — говорил Каштенков, всё дальше убегая вперёд к пулемёту.
— И аккумулятор, — добавлял Саблин.
— С аккумулятором разберёмся, в случае чего свой подключим, только патроны, только патроны, ленты бы три нам, ленты бы три… — Как заклинания бубнил пулемётчик.
Аким волновался: кто его знает, может, прячутся где китайцы, куда он так летит:
— Саша, ты там поаккуратнее, гляди в оба, — говорил он.
Но пулемётчика, что нашёл себе любимый инструмент, разве остановишь? Он уже убежал метров на тридцать вперёд, откуда только силы взял?
— Я всё вижу, за всем слежу, — сообщил Каштенков.
Да что он мог там видеть, бежал как угорелый, а Саблин на месте китайцев перед пулемётом мин бы набросал. И, как будто слыша Саблина, Сашка сообщил:
— Не волнуйся, Аким, я под ноги смотрю. Следов нет, вернее, только от босых ног следы. Китайцы тут не натоптали.
И ещё через минуту он говорит:
— Китайцы, — и секунду помедлив, прежде чем Аким едва не умер от шока, добавил: — мёртвые.
Саблин едва мог перевести дух от быстрой ходьбы, а тут такие сообщения. Аким остановился, чтобы воздуха глотнуть, он даже хотел в эту секунду открыть клапана кислородного баллончика, расположенного в шлеме, так ему хотелось отдышаться. Но не стал, мало ли, может, ещё пригодится. Вдруг придётся лезть в реку. Он оглянулся, оглядел ближайшие барханы и, не заметив никого, повернулся, пошёл дальше, думая, что лучше уже начался бы бой, там так бегать не нужно.
Сашка уже скинул ранец, уже уселся в кресло пулемёта. Вертел настройки камеры-прицела:
— Не интегрируется камера в мой шлем, — не очень расстраиваясь, говорил он. — Ничего, забрало закрывать не буду, стрелять буду через монитор.
— Патроны есть? — Спросил Саблин, разглядывая двух мёртвых китайцев в десяти метрах от пулемёта.
Китайцы были раздеты догола, их тряпки валялись рядом, у обоих были вспороты животы. Значит, жрут дарги человечину, а иначе зачем мараться, зачем кишки из людей доставать. Не иначе печень вырезали, да и сердце, наверное, тоже достали, уж больно высоко шли разрезы.
— Патронов целых три коробки, те, что уже в пулемёте, — сообщил пулемётчик, — тысячи полторы есть. Постреляем.
Он отталкивался ногами, водя стволом пулемёта из стороны в сторону, замерял угол и калибровал камеру:
— Неплохо, больше девяноста градусов, и поставили машину правильно.
Кажется, он был доволен китайским агрегатом.
— Чего ж их убили тогда, раз пулемёт хорош и стоит правильно? — Не очень-то верил Саблин.
— А их вон оттуда убили, — Сашка указал рукой налево, на крутой спуск к берегу. — С фронта к ним не подойти было, да и справа тоже щиток на пулемёте не пробить. Только оттуда могли.
— Я спущусь туда, мин поставлю, — сказал Саблин.
— У меня одна в ранце осталась, — напомнил Каштенков, не отрывая глаза от пулемёта, — её забери.
Аким залез к нему в ранец, вытащил мину, заодно и гранаты, положил их рядом с правой Сашкиной ногой, чтобы ему удобно было брать в случае чего. Достал ещё одну свою мину и пошёл вдоль обрыва, к удобному спуску к реке. Сашка был прав, дарги пришли отсюда, тут на подъёме они натоптали следов и оставили гильзы.
Сделав несколько шагов вниз к реке, он уже нашёл хорошее место для мины, которое не обойти, остановился и замер:
— Сашка, тут ещё китайцы.
— Надеюсь, дохлые? — Отзывался товарищ.
— Дохлые, — сказал Аким.
Он стоял и смотрел вниз. Рядом с кустом репья лежала женщина, она была голой, а голова у неё была размозжена. Лицо всмятку. Тряпки её валялись тут же, разорванные в лоскуты.
А ниже неё на три метра, уже почти у воды, валялись в разных позах ещё полтора десятка китайцев, это были бабы и дети, мужиков среди них Саблин не видел, с них со всех сдирали одежду, она валялась тут же рваная, наверное, баб и девчонок насиловали, а потом убивали. И убивали не пулями. Либо камнями, либо резали. Рассматривать ему всё это не хотелось, он стал ставить мину. Минута, и готова, он спустился пониже, минута и…
— Аким, начинаю, — донёсся из эфира голос Сашки.
И тут же…
Пум-пу-бум…
Началось.
Звук у «китайца» не такой, как у русского «Утёса-60», он тягучий, длинный. Но прислушиваться Акиму некогда, два быстрых взмаха лопаты, и мина встала на своё место. Место хорошее, обе мины стоят так, что их не обойти. Он присыпает их пылью, припорашивает, собирается лезть наверх, но тут замечает лодку.
Она стоит только наполовину в воде кормой, нос на берегу. Лодка большая, но у неё нет мотора.
— Саша, у меня тут лодка, — крикнул Саблин, карабкаясь наверх.
— Отлично, — орёт пулемётчик, — а у меня тут эти пятнистые твари.
Пулемёт бьёт и бьёт. Подтверждает, что дарги рядом.
— Много? — Спрашивает Аким.
— Тучи, урядник, их тут тучи, — снова бьёт пулемёт, — думаю два десятка, не меньше.
Аким вылез, наконец, наверх и сразу получил пулю в щит. Не пробила, значит, до врага не менее пятидесяти метров. Но прикрываясь щитом, бежит к пулемёту, на ходу спрашивая:
— Убил хоть одного?
— Да, конечно, — чуть раздражённо говорит Каштенков, — попробуй их убей, тварей, только песок ворошу, вслед стреляю. Чтобы не борзели.
И снова бьёт пулемёт. Аким видит, как над ближайшим барханом поднимается башка и плечи. Башка с этим их пучком чёрных волос на затылке и чернейшая борода, голые печи и винтовка в руках. Выстрел! Аким спрятался за щитом, но пуля летит не в него.
Бьёт в щиток пулемёта.
— В камеру вот этот вот целит, падла. — Рычит Сашка и посылает в ответ три пули. — Всё время пытается в камеру попасть. Близко, сволочь, подошёл, выскакивает неожиданно. Не успеваю за ним.
Тут же ещё одна пуля бьёт в щиток. Прилетает с другой стороны.
— Умеют твари воевать. — Сашка разворачивает ствол в ту строну.
Три пули туда.
Нет, не хотел бы Саблин быть пулемётчиком.
— Сейчас, — обещает он и ждёт.
И дожидается, снова тот, что был совсем рядом, появляется над барханом, стреляет. Теперь стрелял он в Акима, пуля на этот раз пробила щит. Но Аким успел сделать то, что хотел. Дальномер на панораме чётко засёк расстояние до того бархана, из-за которого стрелял дарг — пятьдесят восемь метров. Саблину больше ничего и не нужно. Он вставляет в подствольник гранату, выставив на взрывателе задержку «0». Это значит, что граната взорвётся, отлетев всего на пятьдесят-шестьдесят метров. Да, так будет в самый раз. И он стреляет. Обычно видно, как граната из подствольника летит. И сейчас её видно, и летит она точно, с небольшим облачком и с лёгким хлопком взрывается над тем местом, откуда высовывался дарг.
— Молодцы вы, штурмовики, насчёт гранат, — радуется пулемётчик. И смеётся. — Прямо в пучок ему гранату вставил.
Сто процентов, если не убежал дикарь оттуда раньше, прилетело ему пару кусочков тяжёлого и острого пластика.
Аким доволен выстрелом. Гранаты — это и вправду «его».
— Так что там с лодкой? — Кричит Сашка, снова нажимая гашетку.
— Сейчас ленту помогу заправить. — Говорит Саблин. — И пойду, погляжу.
— Ты еще направо погляди, — Сашка продолжает посылать пулю за пулей в барханы. — А то они справа могут зайти, а справа у меня щитка нет.
— Пригляжу, — обещает Саблин, и пока лента в пулемёте не кончилась, вставляет гранату в подствольник.
— Дарг, дарг, дарг, дарг, дарг, дарг, дарг, — понеслось из-за одного из барханов.
И тут же отозвались из-за другого:
— Дарг, дарг, дарг, дарг, дарг…
И в ту же секунду метров со ста, не меньше, выскочив до пояса из-за кучи песка, начинает стрелять один из даргов, стреляет, не унимается. И пули летят очень точно: в щиток пулемёта, в песок рядом с левой ногой пулемётчика, снова в щиток, в сам пулемёт, в станину пулемёта, щёлкают и щелкают, и Саблину в щит прилетело пару штук. Так и бил, пока магазин не кончился. Сашка и Аким растерялись даже немного от такой наглости. А, когда Сашка пришёл в себя, и ствол пулемёта поплыл в строну стрелявшего, тот уже спрятался за бархан. И тут же стал другой стрелять, и стрелял хоть и не так часто, но не менее точно, и стрелял он совсем с другой стороны.
Саблин успел выстрелить в ответ, но скорее для острастки, попасть не надеялся. Большая дистанция была. Пулемёт тоже в ту сторону выстрелил. И тоже мимо.
И тут же с третьей стороны понеслись пули.
А в пулемёте закончилась лента. И пока они вставляли новую, Сашка, пригибаясь и стараясь вжаться в кресло, говорил:
— Акимка, а что ты там про лодку говорил, а?
— Говорил, что мотора у неё нет, — отвечал Аким, вставляя ленту и глядя, как дарги перебегают от бархана к бархану, подбираясь ближе, пока пулемёт молчит.
— Кажись, не досидим мы тут дотемна, — продолжал Сашка, дёргая затвор.
И сразу дал длинную очередь веером, поведя стволом слева направо. Сразу дикари попрятались, но были они уже намного ближе, чем минуту назад, а значит, и стрелять будут намного точнее, чем минуту назад.
— Мотора нет, — повторил Саблин. — Не видел я мотора.
— А вёсла? — спросил Сашка.
— Ты дуркуешь, что ли? — зло спросил Саблин, отползая от пулемёта вправо и начиная выцеливать дикаря, что был за тем же барханом, за которым он уже угомонил одного гранатой.
Дикарь выскочил, выстрелил, не попал, Саблин выстрелил в ответ, но поздно, бородатый спрятался. Картечь в небо полетела.
— Не дуркую я, Аким, — продолжал разговор Сашка, не прекращая огня. — Не досидим мы тут дотемна, море их, со всех сторон бьют, а дотемна два часа ещё. Патронов на столько не хватит.
А пули летели со всех сторон.
Сам же Аким всё стрелялся с тем самым близким к нему даргом. Теперь он ловил его, пытался поймать на опережение. Выстрелил, надеясь, что он выскочит, и конечно, не попал.
Зато ему прилетело. Как раз туда, где нет щита, в правый бок. В кирасу. Удар был хороший, били с не очень большой дистанции, слава Богу, броню не пробили, но… Саблину нужно было отползти, чтобы ещё раз не получить в тот же бок, а отползать нельзя, тогда стрелять будут в бок Сашке. И повернуться лицом к этому стрелку нельзя, тогда тот, за которым он охотился, будет его спокойно расстреливать. Аким наобум, просто в ту строну, откуда прилетела пуля, выпустил гранату из подствольника.
Глупость, зря потрачена граната, он сам это понимал, но больше ничего в этой ситуации не придумал.
А пулемёт не умолкал, и Сашка тоже:
— Саблин, так тебя раз этак, ищи вёсла, иначе каюк нам.
А как искать? Ему не встать даже.
— Иди к машине сгоревшей, там, может, вёсла есть!
— Справа по тебе бить будут, — кричит Саблин. — Пролезла где-то сволочь.
— Чёрт с ним, — отвечает пулемётчик, — я справлюсь, готовь лодку.
— А лента?
— Я сам, ищи весла или мотор!
Аким вскочил в рост, выстрелил вправо раз, другой и стал пятиться к пулемёту, прикрываясь щитом и ожидая ответного выстрела. Но на сей раз пули прилетели с другой стороны. Хорошо, что обе в край щита залетели. Да, эти бородатые твари воевать умели. Одна из пуль, зацепив щит, оставила глубокую вмятину в левом «бедре». Если дикари подойдут ещё ближе, следующие пули броню начнут пробивать.
⠀⠀
— Есть первый, — сообщает радостно Каштенков после длинной очереди. — Вычислил я его, урода.
— Убил? — радуется за товарища Саблин.
Он уже добрался до сгоревшей машины, лез в кузов.
— Ногу оторвал бородатому, — смеётся Сашка. — Как думаешь, теперь его свои добьют?
— Может, и сожрут, кто их знает, — ответил Саблин.
Аким влез в кузов, кабина с баком сгорела полностью, а вот кузов не весь, он тоже горел, там были обгорелые китайцы, в основном дети, но и солдат один был. Тряпки и вещи не сгорели из-за дождей, всё было мокрое. На дне кузова стояла вода, вот огонь и не занялся. Там, в углу, у борта, он нашёл мотор, хороший мотор, совсем новый, мощный, только вот топлива в нём не было ни капли, там же были и вёсла.
— Весла есть, — сказал Саблин, вытягивая вёсла из кузова.
Прямо в обгорелый борт рядом с ним ударили две пули. Аким присел, стараясь понять, откуда стреляли. А пулемёт в этот момент стих.
— Александр, весла, говорю, нашёл. — Повторил Саблин.
— Готовь лодку, Аким, готовь лодку, — вдруг как-то странно сказал Каштенков.
— Саня, лента кончилась?
— Последнюю ставлю, — сообщил пулемётчик, но его голос всё ещё был не таким, как обычно.
Аким бегом спускался к лодке, он собирался столкнуть её на воду, так как она была почти на земле. Но этот Сашкин голос…
— Саня, ты как? — Решил уточнить он.
— Ранен, — сухо ответил Каштенков.
— Саня, куда? — Саблин бросил весла, повернул обратно.
Больше всего на свете сейчас Аким боялся потерять своего товарища, больше всего на свете! Сейчас этот болтливый человек, склонившийся над прицелом пулемёта, был для него всем миром, и больше никого не было под этим ярким солнцем, никого вокруг, кроме свирепых степных тварей с чёрными бородами.
— Саня, я к тебе, — произнёс Саблин и стал карабкаться наверх.
— Аким, готовь лодку, слышишь, — заорал Каштенков, — пол-ленты осталось.
— А ты как? — Спросил Саблин. — Куда попали?
— Правый бок, правое плечо, но я в порядке, кровит не сильно. Рёбра, кажись, поломали, но рука ещё работает, в перчатке крови нет, ты лодку, лодку готовь!
Лодка, ну, допустим. Река от дождей разлилась, такой многоводной Саблин её никогда не видел, триста метров, не меньше. Ну, сядут они, Саблин на вёсла, Сашка на корму со щитом, он грести не сможет, и что? Поплывут, и пятидесяти метров не проплывут, как дарги прибегут на берег, и тогда… Мишени для дикарей лучше не придумать, надежда только на щит и на течение. Но другого пути, наверное, у них уже не было.
Он подобрал вёсла и побежал вниз, ничего-ничего, они ещё поборются.
А пулемёт наверху ни на секунду не замолкал.
— Аким, — послышалось в наушниках, — лодка готова?
— Сейчас, Саша, сейчас.
Он уже подбегал к лодке, тащил к ней весла, когда чудом увидел на панораме движение, кто-то мелькнул справа, только каким-то чудом, иначе это везение не назовёшь, но он успел среагировать, привычка штурмовика, чуть что — укрывайся щитом. И вот именно это его и спасло. Два дарга, которых он не заметил, буквально с пятнадцати метров справа, считай в упор, открыли по нему огонь.
И полетело, и в бок, и в шлем, и в наплечник, и снова в шлем, и ещё раз в шлем, и пусть через щит, всё равно ему мало не было, словно тяжёлым молотком били. И правый бок ещё, и да, кажется, мимо щита ударила так, что дыхание перехватило. И в правую ногу. Он бросил весла, начал валиться в невысокие заросли каких-то растений, накрывая голову щитом. Панорама от ударов «поплыла», может, камеру сбили, может, компьютер перегрузился.
Он практически слеп, а ему еще две пули прилетели. И тогда на звук, на здравый смысл, на удачу, он стрельнул в ту сторону, откуда летели пули. Машинально продёрнул затвор и опять выстрелил.
И слышит смех, там кто-то смеётся, кажется, смеются над ним, и это очень хорошо, очень хорошо, за эти секунды, что в него не стреляют, панорама перегрузилась, теперь он снова видит всё отлично, и у него самого шок прошёл. Он теперь знает, откуда в него стреляли. Дарги, а он там как минимум не один, прячутся за выступами обрыва, ему их не видно, но и им его сейчас не видно. Они укрылись, но он их прекрасно слышит:
— Эй, казак, бегать не надо. Лодка плыть не надо. Подыхать надо.
И смех, они смеются, нет, он там точно не один. Машинально Саблин загоняет патроны в пенал дробовика. Он ещё не точно знает, где они, но Саблин знает, что будет делать. Нужно только уточнить их местоположение.
И тут они ему помогли сами.
Из-за выступа раздалась длинная очередь, он думал, что это ему или же его отвлекают, он прятался за щит и выстрелил в ответ, загнал горсть картечи в земляную стену обрыва, но потом услышал звук попадающих в металл пуль, звук повторился много раза, он обернулся и чуть не заскрипел зубами. Даргам из-за уступа была видна лодка, и они изрешетили её. Вся правая часть кормы была в дырах. А тут и Саша заговорил:
— Аким, что там с лодкой? У меня шестьдесят патронов.
Он думал, что ответить товарищу, но не знал, а дарги снова орали из-за выступа:
— Казак, твоя лодка не плавать, теперь казак не плавать, теперь казак дохнуть.
И другой голос провыл жалостно, кривляясь:
— Ой, мама, ой, мам, помирать не хочу, казак помирать не хочу, мама-мама…
— Нет больше лодки, Саня, — произнёс Аким.
— Как нет? — В голосе товарища слышался, если не ужас, то какая-то тоска точно.
— Нет больше лодки, Саня, — повторил Саблин.
А дарги за выступом радовались, выглядывали даже, они снова там смеялись. И так громко, что он слышал каждый их радостный рык.
Бо́рзые твари, видно, со степняками так борзеть привыкли, да вот только Саблин был не степняком, а пластуном, и не просто пластуном, а бойцом штурмовой группы.
У него была своя манера ведения боя. Тактика штурмовика проста и понятна всем. Сближение — граната-рывок-картечь. Вот и всё. И он уже решился, зря эти твари лодку испортили.
Сближение… Он уже на дистанции рывка. Пятнадцать-шестнадцать метров до выступа, как раз то, что нужно. Жаль, что круто вверх, ну да ничего, он пройдёт эти метры быстро.
Граната… Саблин вытащил из кармана «единицу», привычным движением сорвал чеку. «Единицы» им хватит, они без брони, и, выждав две секунды, он кинул навесом, по большой дуге, чтобы подольше летела. Она пролетела выступ едва на метр и рванула, даже не долетев до земли.
Рывок… Он приготовился заранее, собрался, уперся левой ногой в землю и вскочил, как только услышал хлопок, и что было сил кинулся вверх, к выступу, даже не защищаясь щитом. Лез вверх, песок с грунтом не выдерживали его вес, осыпались под ботинками, но он, надрываясь, лез и лез вверх, торопился. Нельзя было дать тем, кто не убит, опомниться после гранаты.
Картечь… Стандартный армейский патрон картечи содержит девять пятнадцатимиллиметровых стальных шариков. Их масса в три раза больше массы стандартной десятимиллиметровой пули. И на близкой дистанции они наносят намного больше урона, чем пуля. Если перед вами бронированный противник, нужно стрелять ему в голову, никакая маска, никакое забрало не выдержит удара картечи в «лицо». Кирасу картечь вомнёт, скорее всего не пробьёт, но, даже не пробив её картечь ударит так, что человек несколько секунд будет восстанавливать дыхание. А если нет возможности выстрелить в шлем противнику, то стрелять нужно в «суставы»: в «локти» и «колени». Это сразу выведет броню и самого противника из строя.
Но сейчас всё эта наука была лишней, когда он добрался до врага, ему оставалось только их добивать. Первого он увидел с ног, сначала из-за выступа показались чёрные, босые ноги. Саблин мимолётом заметил, как натоптаны эти ступни, подошвы ног наросли толстенной кожей, а иначе он и не мог бы бегать по раскалённому песку. За ногами шёл живот, а дальше, вывернутая наружу обломками рёбер грудная клетка. Видно, ему прилетел большой осколок. Второй сидел с ним на песке, к Акиму боком. Можно было бы его сразу убить, но Саблин вспомнил их крики и обидные слова про: «теперь казак дохнуть», а ещё трупы разбросанных голых китайских баб и детей на берегу. И решил не торопиться: выстрел — нога до колена отлетела по песку в сторону. Враг схватился за обрубок, стиснул зубы, кривился. И стал терять сознание, закатывая глаза.
Ещё один был тут же, он тоже лежал на земле и был жив, несмотря на несколько мелких осколков в правом бедре и спине. Он даже потянул левую руку к винтовке, что лежала в метре от него, но Аким ему эту руку отстрелил.
Дарг заорал, и Саблин был удовлетворён его криком.
Он встал среди корчащихся даргов, что обильно заливали кровью землю, и спокойно снаряжал свой дробовик, не выпуская умирающих врагов ни на секунду из вида, он даже открыл забрало и громко напомнил им их слова:
— Как вы там кричали? «Ой, мама, мама, помирать не хочу…» Так, что ли?
Немолодой дарг с оторванной рукой и окровавленной бородой пытался зажать обрубок слабеющими пальцами, чтобы кровь не так быстро из него вытекала, он с ненавистью смотрел на него, скалил зубы, ничего не отвечал. Кроме оторванной руки у него было ещё несколько дырок от мелких осколков в брюхе.
— «Мама, мама, не хочу умирать»? — ещё раз спросил Аким, глядя ему в глаза и доставая пистолет.
А потом он передумал стрелять, спрятал пистолет в кобуру, пусть сам сдохнет, а тут ещё и Сашка заорал:
— Патроны всё!
Пулемёт стих. Как без него стало неуютно, тихо, выстрелы винтовок не в счёт.
Он глянул на умирающего дикаря ещё раз и, закрыв забрало, стал карабкаться наверх. К пулемёту.
Он даже не вылез до конца наверх из обрыва… Только до пояса поднялся.
Пули полетели в него сразу и со всех сторон, но больше справа. Как тут Сашка бился один, Саблин понять не мог, удивлялся. Несколько пуль ударили в грунт совсем рядом с ним. А две прилетели ему. Одна сбила правую камеру на шлеме, одна опять ударила в правый бок. Вмяла броню до рёбер.
Аким выстрели в ответ. Даже не видя цели, просто выстрелил вправо, в ту сторону, откуда прилетали пули:
— Саня, отходи сюда. К обрыву, — крикнул он, ища откуда дикари ведут огнь и одновременно меняя камеру на шлеме.
— Аким, — негромко откликнулся пулемётчик, — что-то я… Нога у мня правая… Кажется, кость пулей сломало.
Он вел огонь уже из винтовки, не вылезая из пулемётного кресла.
— Чего ж ты не сказал сразу? — Заорал Саблин, выскакивая наверх.
Он укрылся щитом, пошёл в полуприсев, чтобы уменьшить возможность в себя попасть и ругая Сашку:
— Ну как так можно, а? Как новобранец себя ведёшь, знаешь же устав, о ранении нужно сообщить сразу, сразу, об этом первым делом в учебке говорят.
Он очень волновался за товарища, очень, он даже думать не хотел о том… Нет, даже не хотел об этом думать…
А ему стало прилетать, и прилетало хорошо, пули дырявили щит каждую секунду.
Одна пуля снова сбила ту же самую правую камеру. У него осталось только одна, запасная, но сейчас было не до неё. Нужно было добраться до пулемёта, забрать товарища.
Ещё она здорово ударили в правое колено, он даже испугался, что она разбила привод. Но, слава Богу, нет, на панораме повреждение не отобразилось, и нога двигалась.
Так он и дошёл до пулемёта. Сашка стрелял, прикрывал его по мере сил, а вот идти он не мог.
— Привод цел? — спросил Саблин, садясь рядом с пулемётом и осматривая «ногу» товарища.
— Да, цел, — отвечал Каштенков, меняя обойму в винтовке, — только что толку? На ногу ступить не могу.
Одна из пуль даргов сильно ударила его в «голень», чуть выше ботинка. Сильно вмяла броню внутрь.
— Ты стреляй, — сказал Саблин, — а я тебя поволоку. Волоком.
— Куда, Аким, куда? — как-то обречённо говорил пулеметчик, снова ведя огонь из-за щитка пулемёта.
— Туда, Саша, туда, — зло заорал Саблин, хватая товарища за воротниковую петлю на пыльнике, — к обрыву, до него двадцать метров, авось, дойдём.
— А дальше Аким, дальше куда?
— Окопаемся на берегу, прямо в обрыве, наверху, там они нас просто взять не смогут, и ждём темноты. Вот куда, Саня! А потом, ночью, уйдём на тот берег.
— Ночью, — не верил пулемётчик, — до ночи…
Пуля прилетела опять справа и ударила Акима в крагу, чуть не выбив из руки щит.
— Да, заткнись, Саша, стреляй лучше, — заорал Аким так, что у пулемётчика сработали звуковые фильтры в наушниках, Саблин выдернул его из кресла пулемёта. — Стреляй.
И поволок Каштенкова к обрыву, пытаясь прикрыть щитом и себя, и пулемётчика.
⠀⠀
Кажется, Сашка очень тяжёлый, или просто Аким устал. Приводы и моторы послушно урчат и попискивают, ботинки острыми краями каблуков упираются в грунт, он напрягается, но движутся они очень медленно. И дело не в моторах и приводах. Просто Саблин медленно делает шаги. Сашка стреляет. Бьёт очередями, но только патроны тратит, одно слово — пулемётчик. Но дарги стреляют меньше, или мажут больше. Десять метров прошли.
Там, у обрыва, есть удобное место. Место хорошее, некрутой спуск к реке, метр вниз и площадка из песка, поросшего серой, жёсткой травой, там можно двоим встать. А дальше вниз еще десять метров спуска. Ему бы шесть-семь минут, и он отрыл бы себе и Сашке, в начале этого спуска, хороший окопчик. Даже пять минут хватило бы. Там бы, на краю обрыва закрепились, ни с флангов, ни тем более снизу их было бы не взять без тяжёлого оружия.
Воды бы выпить хоть немного. Солнце уже садится, но в броне у него тридцать один. Нужно охладиться, но это как только они дойдут. Тяжелый этот Каштенков. Эх, что ж он не подумал, надо было сразу запасную огневую точку выкопать. Задним умом все сильны. В уставе писали же, дураку, что нужно всегда и загодя готовить запасную огневую точку. Мог бы найти пять минут, и сейчас было всё хорошо. Люди, писавшие устав, знали, что писали.
Всё, пришли. Сашка кулем валится вниз. У него сломана нога, но он даже не пискнул. Пыхтит, перезаряжает винтовку. Когда успел расстрелять ещё один магазин? Тут же сел, готов воевать.
Аким достал лопатку, и пока пулемётчик выглядывал из обрыва начал копать. И не обратил внимания, что выстрелов не слышно.
— Слышь, Аким, не стреляют. — Сказал Каштенков.
— Хорошо, до темноты совсем чуть-чуть осталось, час-полтора, — отвечал ему Саблин, выбрасывая наверх лопату за лопатой грунта, он делал бруствер. — Дотянем, а там будем думать, как на тот берег перебраться.
— Вообще их не видно, — продолжал Саша.
И тут в наушниках их шлемов раздался голос, кто-то вышел на их волну:
— Урядник Саблин, это ты? Приём.
Саблин перестал копать, воткнул лопату в грунт, казаки и насторожились и обрадовались, конечно, это были не китайцы и тем более не дарги, но голоса этого они не знали:
— Урядник Саблин, с кем говорю? Приём.
— Лейтенант Морозов. Помнишь? Меня Панова за тобой послала. Ищу тебя третий день.
— Помню, — сказал Аким, но если честно, помнил-то он его не очень хорошо.
— Я тебя уже три дня ищу, — повторил лейтенант, — фиксирую вас, это вы там у самой реки?
— Мы.
— Вы там с папуасами воюете?
— С кем? — Не понял Саблин.
— С даргами бьётесь?
— Да.
— Сидите не двигайтесь, закройте клапана, дышите через фильтры. Я им сейчас всё объясню. — Обещал лейтенант.
И голос его звучал так уверенно, что Аким перестал волноваться, он просто сел на песок и прислонился спиной к стене обрыва. А Сашка задирая шлем вверх, смотрел в небо и говорил:
— Вот оно что, вот почему эта сволота пустынная притихла, стрелять перестала, коптер!
Но Саблин даже не взглянул на небо. Он открыл клапан и залил себе в броню хорошую порцию хладогена.
— Слышь, Аким, а кто этот Морозов, а? — не унимался пулемётчик, всё ещё глядя в небо. — И чего это он тебя искал?
Вот вроде только — пять минут назад — он уже с жизнью прощался, надежду потерял, а тут опять болтает и болтает, что за человек.
— А кто такая Панова? — снова спрашивает Каштенков.
Вот любопытный. Аким думает, как ответить, и в эту секунду очень знакомый звук прервал следующий вопрос пулемётчика. Саблин столько лет слушал этот звук, что ошибиться не мог. И Сашка не мог:
— Слышь, Аким, у них миномёт что ли?
Он откровенно радовался. Да, только что, и совсем недалеко, метров сто от них, разорвалась мина. Каштенков высунул голову из укрытия, чтобы рассмотреть, куда бил миномёт.
— И коптер у них, и миномёт. Всё, хана пятнистым, — говорил он. И тут же удивлённо добавил: — Только мины у них странные. Видел, Аким?
Нет, не видел. Акиму было плевать на странные мины лейтенанта Морозова, главное, чтобы дарги исчезли куда подальше отсюда.
Ещё одна хлопнула, и видно подальше, чем первая. И Сашка не унимался, толкал Саблина:
— Да погляди ты, какие мины.
Аким тоже поднял камеры шлема над краем укрытия, и увидел густое тяжёлое облако коричневого дыма, что медленно плыло на север, подгоняемое ветром. И чуть дальше ещё одно. И третий взрыв хлопнул вдали, и третье облако родилось из него. И тоже поплыло на север.
— Товарищ лейтенант, — заговорил Сашка, в надежде, что Морозов его услышит и ответит, — а что это у вас за мины такие интересные?
— Это товарищ казак, старый добрый иприт, очень полезный газ, особенно для всяких степных папуасов, — с усмешкой в голосе отвечал лейтенант.
— Иприт? И что он делает?
— Если не сдохнут сразу, кожу с них снимает, постепенно. Не спеша. Язвами.
— Как раз то, что нужно, — сказал Сашка.
— Вы только сами под облака не лезьте, фильтры фильтрами, но держитесь от него подальше. А то потом мыть придётся долго.
— Есть, не лезть под облака, — произнёс пулемётчик.
Хлопнула ещё одна мина. И уже через минуту они снова услышали голос лейтенанта:
— Всё, папуасы разбегаются, идём к вам.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
Радист ещё не убежал, а Саблин подумал, что утро будет непростое, и как ему не хотелось побездельничать хоть пару минут, он опять взялся за лопату. Решил углубить окоп, в котором собирался прятаться во время обстрела, все вокруг копали тоже. Только земля летела. Убеждать кого-то командиру взвода не приходилось, народ во взводе был опытный.
Копали и ждали, когда командование начнёт атаку. Но противник ждать не хотел. Саблин вкопался уже на метр, думал, что теперь достаточно, хотел уже перекурить, когда, как всегда неожиданно, в наушниках заорал командир взвода:
— Всем внимание, ТББ! Летит к нам, все в укрытие. Тэ-Бэ-Бэ!
Да, прапорщик орёт в голос, все должны его слышать. Теперь, кажется, началось. ТББ — термобарический боеприпас, боеприпас не дешёвый, но НОАК может себе иногда позволить. Малые заряды ТББ малоэффективны против бронированных целей с вакуумной защитой дыхания. Поэтому, обычно это ракеты большой мощности, к счастью, можно засечь их пуск и просчитать траекторию, и за несколько десятков секунд до подлёта к цели сообщить об ударе. Это даёт время приготовиться.
Саблин с глубиной окопа не прогадал, рад, что выкопал себе окоп поглубже. Он загоняет свою лопату в стенку на полный штык, теперь она, ещё и ручка, за которую он возьмётся и будет держаться крепко. Были случаи, когда обратной волной человека выдёргивало из окопа и поднимало довольно высоко. Щитом лучше не укрываться, улетит, потом его не найдёшь, поставил его на ребро рядом, ранец взрыву не поднять, никуда не денется. Улёгся, как по уставу, воротник пыльника поднял, лицом вниз, между руками и маской немного пространства, тут под его пыльником останется воздух, в котором не выгорит кислород.
Всё, он готов. Ему потребовалось на подготовку к удару десять секунд. А в рации ещё переговариваются, укладываются по своим окопам казаки, пока прапорщик не крикнул:
— Внимание… Клапана закрыть, вентиляцию отключить!
Аким набирает побольше воздуха в лёгкие, выключает вентиляцию маски, внешний воздушный клапан закрывает. Теперь маска герметична. Откроешь клапан во время взрыва — умрёшь. Убьёт давление. Запустишь вентиляцию раньше чем через две минуты после взрыва — сожжёшь себе лёгкие и скорее всего, тоже умрёшь.
Всё. Все замерли, затихли и… Наверное, каждый думает, что было бы неплохо, если недолёт, чтобы после этого удара встать из окопа живым. Каждый на это надеется.
Хлопок, резкий, звонкий, далеко в небе и на первый взгляд совершенно неопасный. Но это только начало, это в сотне метрах над землёй рванул контейнер, самое интересное ещё впереди.
Раз… два… три…
Это был далеко не первый его ТББ, он знал, сколько секунд до взрыва.
Три… Четыре… Пять… Шесть…
Даже ночью, в его окопе, там, на самом дне, под ним, под его руками и пыльником стало светло как днём, вернее, светлее, чем днём. Панорама просто побелела. И он зажмурился, ожидая удара. И удар пришёл почти сразу. Так оглушительно грохочет гром, когда он раскатывается над самой головой. Это было настолько громко, что электроника включила фильтр, иначе человеческий слуховой аппарат вышел бы из строя. Он просто оглох бы.
А затем по земле покатилась волна, сметая всё, что можно смести и засыпая окопы песком и небольшими камнями. Тонко и противно запищал датчик давления, по правой стороне панорамы полетели цифры: тысяча пятьсот бар, две тысячи, две пятьсот, две восемьсот, три, три двести, три четыреста, всё они пролетели за пару секунд, может за три, и остановились на цифре три тысячи шестьсот бар. Это в три с половиной раза больше нормы. Вот поэтому нужно наглухо закрывать шлем.
И сразу за этим взвизгнул датчик температуры, без раскачки, без подготовки, сразу высветил сумасшедшую цифру: Двести! Двести по Цельсию. Оружие и патроны, гранаты, всё, что угодно может детонировать, продержись такая температура хотя бы двадцать-тридцать секунд. Термометр показывает двести двадцать! Ещё немного и о воздух можно будет прикуривать сигарету. Кожа человека уже получила бы ожоги, но в броне Саблин пока жары не чувствовал.
И сразу, тут же пошла обратная волна, цифры индикатора давления так же быстро побежали обратно. Если удара первой волны Аким, лёжа на дне окопа, не почувствовал, то обратную волну он ощутил во всей красе. Сначала ему казалось, что его словно магнитом потянуло вверх. Плавно-плавно, даже нежно. Но он знал этот фокус, поэтому вцепился в лопату, штык которой был загнан в стену окопа у самого дна. И его потянуло сильнее, дёрнуло вверх и потащило, не держись он за лопату, вылетел бы из окопа на обратном схлопывании атмосферы, несмотря на его огромный вес, вместе с бронёй. Нет, всё нормально, лежим дальше. На него словно высыпали пару тачек песка и камней, но он лежит, не шевелится. Главное сейчас не дышать, экономить кислород, его в маске на два небольших вздоха. Взрыв сжёг весь кислород над ними, но обратная волна принесла новый воздух, теперь нужно подождать, чтобы упала температура. И тогда можно будет открыть клапан и запустить вентиляцию. Компрессор сам будет гонять воздух, пока концентрация кислорода не придёт в норму, а пока…
Две минуты уже прошли. Он делает последний вдох. Но глубоко вздохнуть не получилось. В маске дышать нечем. Нужно ждать. Ещё хотя бы одну минуту. На краю панорамы плавает цифра шесть и два. Чуть больше шести процентов кислорода. Три минуты прошло. Надо ещё подождать. Но не пришлось:
— Медика! — звенит в наушниках голос прапорщика. — Медика сюда.
Голос его звонкий, почему-то высокий, и Акима от него, кажется, тошнит.
Голос летит издалека, и всё равно такой звонкий, как будто взводный орёт прямо над ухом. Мозг на голодном кислородном пайке не сразу включается. А только через пару секунд. Ах, да… Точно…
Медик — это он. Да, это его зовут. Саблин встаёт в своём окопе, с него сыпется — грунт, камни. Всего этого тут много, хоть по новой окоп копай. Он ищет на дне окопа дробовик, без оружия ни шагу. Температура шестьдесят градусов, но это уже допустимая температура. Он открывает клапан, запускает вентиляцию, заливает себе в «кольчугу» сразу три кубика хладогена, пытается дышать, глубоко вздохнуть, это получается, но в маске всего десять процентов кислорода, это половина от необходимого. А ему нужно выбираться из окопа и идти, тратить кислород ещё и на работу мышц. Компрессор гудит, работает на полную мощность, прогоняя через камеру воздух, оставляя драгоценные молекулы кислорода в маске и выгоняя из неё углекислоту. Аким начинает вылезать из окопа, ведь медик — это он.
— Есть медик, — говорит он, вставая во весь рост над окопом, — кому нужен медик?
— Саблин, сюда, — орёт ему обычно спокойный казак Петя Чагалысов, взводный снайпер, и машет ему рукой. — Быстрее, брат.
Аким спешит к нему, чуть не падая, его ещё пошатывает и тошнит, но кислорода уже двенадцать процентов, глубокие вздохи прочищают голову.
Он подбегает к снайперу, так там два казака сидят на корточках, а между ними на спине лежит ещё один. Вот ему-то он и нужен.
— Что с ним? — кричит Саблин, ещё не подойдя и уже из кармана доставая диагноз-панель.
— Не знаю, Аким, — говорит Чагылысов, а сам едва не плачет, голос срывается, значит, речь идёт о его лучшем друге, о его втором номере, о Серёгине, — застонал он после взрыва. А потом не отвечал. Я зову, а он не отвечает.
Саблин удивился, у снайпера открыто забрало, так и есть, ветер перемешал воздух, на панораме кислорода двадцать процентов, Аким и сам открывает забрало. Садиться к раненому, у того тоже забрало уже открыто:
— Так что с ним? — Он открывает Серёгину глаз, светит туда фонарём из диагноз-панели. Белка в глазу нет, вкруг зрачка, сплошная краснота, кровь в глазу. Зрачок на свет не реагирует.
— Кажись, клапан на маске сорвало, — предполагает Ерёменко.
— Аким, скажи, жив он, а? — суетится вокруг него снайпер.
Саблин ищет пульс, слава Богу, пульс есть:
— Радист, — орёт Аким, — вызывай медбот.
— Принято, — кричит Зайцев.
— Жив, жив, — повторяют казаки, говорят это с заметным облегчением, Серегин ведь до сих пор признаков жизни не подавал.
— А что с ним, Аким, а? — спрашивает Чагылысов жалобно и пытается заглянуть вместе с Саблиным в диагноз-панель.
А Саблин сам не знает, что с Серёгиным, а Чагылысов его раздражает и мешает ему. Этот уже немолодой казак, терпеливый и молчаливый, с заметными монголоидными чертами в лице ему всегда нравился, но не сейчас:
— Уйди, — Аким толкает его в шлем. — Не лезь.
— Не мешай ему, Петя, — говорит снайперу кто-то из казаков.
Чагылысов послушно отстраняется немного. Замолкает.
Ну, отодвинулся Чагылысов, а дальше что? Саблин не знает, что делать. Он бесится, но про себя, так, чтобы никто больше не видел его ярости. Да как так, ведь он не медик, он курс медицины проходил вместе со всеми в учебке. Вместе с ними со всеми. Почему он должен сейчас спасать Серёгина, почему он должен отвечать за его жизнь? Ведь он такой же, как и они. А эти дурни стоят и ждут от него чуда. Он с трудом взял себя в руки и ещё раз заглянул в диагноз-панель. Ладно. Надо думать, надо думать.
Сорвало клапан на маске, значит под давлением, в маску мог попасть раскалённый воздух, и он мог его вдохнуть. Ожёг дыхательных и лёгких. Саблин открывает рот, заглядывает туда — нет. Кровь есть, навалом крови, ожога, вроде, не видно. Что ещё?
Кровь во рту, красные белки глаз, низкое давление, едва живой пульс. И что ему со всем этим делать. Уж лучше брюшную полость навыворот, он бы знал что делать, а это…
Он не знает, но кричит:
— Ранец мой сюда!
Казаки кидаются по окопам искать его ранец, а он всё ещё думает, что-то ещё смотрит на панели. Наконец, ранец его ему принесли, и он достаёт оттуда коробку медика. Достаёт шприцы. У него нет представления о том, что надо делать. У него только логика и небольшой опыт. Он достаёт три шприца. Один понижающий давление, на всякий случай антибиотик, а третий для введения человека в медицинскую кому. Саблин и понятия не имеет, можно ли сейчас колоть раненому эти препараты. Ведь он не медик, он боец штурмовой группы. Аким снимает колпачок с иглы первого шприца. Это вещество понизит давление и остановит внутренние кровотечения. Судя по всему, они есть. Он очень надеется, что до прихода медбота второй номер снайперского расчёта Серёгин будет жить. А первый номер снайпер Чагылысов сидит рядом, в метре от него, и внимательно следит за каждым его движением.
У него лицо расстроенного ребёнка, а ещё он, кажется, боится. Этот взрослый человек очень раздражает Акима, так и хочется рявкнуть на него, но он сдерживается, отворачивается и находит место для первого укола.
⠀⠀
Удовольствие. Одно из простых удовольствий — это спать без брони. При этом лечь чистым, вымытым хотя бы немного. О бане, конечно, никто не говорит, но хотя бы обмытым десятью литрами воды. И лежать не на бархане, под углом, и не на песке, не ждать, что по тебе поползёт паук или пыльная тля залезет под броню. А лежать спокойно, с удовольствием, на медицинских носилках, как на хорошей кровати. Он почти не проснулся, сознание где-то рядом, полусон-полуявь. Только чувство, что изнуряющей усталости почти не осталось, зато появилось расслабленное состояние удовольствия и безопасности. После сна ещё не пришёл в себя, но даже не открывая глаз, может сказать точно, где он находится. Он в армейском грузовике. Урчание генератора, тихий шелест электромоторов, покачивание на ухабах.
Аким открывает глаза. Да, так и есть, над ним тент кузова, светодиоды в «потолке» дают немало света. Умно придумано — прошить «потолок» лентой из светодиодов. Обычно в кузове полумрак. Рядом на носилках лежит Каштенков.
Саблин сразу сел на носилках, сна как небывало. Только одна мысль в голове: что с Сашкой? Над пулемётчиком висит капельница, к нему гибким проводом подключена диагноз-панель. Он без сознания. Но приглядевшись, Аким немного успокаивается.
Каштенкову вливают физраствор и плазму.
— Урядник, — окликает его один из солдат, что едет с ним, он молод, — успокойтесь, ваш товарищ немного крови потерял, нога у него сломана и два ребра, плюс упадок сил у него, с ним всё в порядке.
Аким оглядывает кузов машины. У задней стенки кузова спят три солдата, двое сидят на лавках у стенок, один держит в руках кирасу, кажется, это кираса Саблина, узнал её по вмятинам. А с ним разговаривает молодой солдат с эмблемой медика на пыльнике.
— Вы поспите ещё, — продолжает медик, — у вас тоже упадок сил, я ввёл вам глюкозы, стабилизаторов, витаминов, даже снотворного, вы должны еще шесть часов спать. По идее.
Аким всё ещё не очень хорошо соображает. Сидит, пялится на медика.
— Да ложитесь вы, — смеётся молодой солдат, — узнает лейтенант, что вы проснулись, прибежит к вам, будет изводить вас вопросами. Поспите ещё.
— А где мы? — спрашивает Саблин.
В пластиковое окно, вставленное в тент кузова, ничего не видно — темень.
— Мы на Енисейском тракте, — говорит второй солдат, положив его кирасу в ящик, — через пять часов должны быть у вас в Болотной.
Саблин ложится, а в голове крутится: с Сашкой всё в порядке, и это главное. Это главное.
Недавно он так же Юрку из рейда привозил, теперь вот Каштенкова везёт. Из рейда за бегемотом он привёз одного живого. И с эвакуации тоже только одного.
И тут ему в голову пришла неприятная мысль: наверное, с ним больше никто никуда не пойдёт. Казаки — народ суеверный. Они…
Дальше ничего он подумать не успел, его накрыл сон, это был тяжёлый медикаментозный сон, который не отпускал его до самого конца поездки.
В полку, когда он шёл к кабинету есаула, его провожал малознакомый казак-дневальный. Вот так вот, словно за арестованным шёл. Хорошо, что хоть без оружия.
Настя подвывать стала, когда он домой заявился. Ничего не говорила, не ругалась, прижала, дура, кулак ко рту и стоит, слезами давится. И не поймёшь от чего. Радоваться должна, что живой вернулся. А она рыдает. Хорошо, что хоть дети радовались отцу, иначе, как в доме с покойником была бы тоска.
А может, от счастья рыдала. Ведь весь взвод, что ушёл помогать степнякам, сгинул бесследно, и четыре дня от них ни слуха, ни духа не было, только когда лейтенант Морозов нашёл Саблина и Каштенкова у реки, тогда и дал знать в станицу. Дал знать, что почти все погибли на Ивановых камнях. Что в живых остались только пулемётчик Каштенков и урядник Саблин. Лейтенант ни о чём его не спрашивал, вообще с разговорами не лез, хотя видно было, что вопросов у него к Акиму куча, распирают его вопросы, но он молчит, он вообще на вид и по повадкам человек крепкий. Бывалый, судя по всему, но не старый. Он довёз его до дома и, выйдя из грузовика, сказал:
— Ну, ты разбирайся тут, но не тяни, мы тебя ждём, Панова без тебя за жабами ехать не хочет. Лодки уже завтра будут готовы, моторы, снаряга тоже, так что послезавтра можем выехать на охоту.
Он протянул Аким руку, тот пожал её, а лейтенант его руку сразу не отпустил и продолжил:
— Ты это, урядник, не раскисай, у всех у нас товарищи гибли. На войне по-другому никак. И все мы через разбирательства, через особистов прошли, ничего — выдержали, и ты держись.
— Есть держаться, — ответил Саблин и пошёл в дом.
— И помни, Панова тебя ждёт, — крикнул ему вслед лейтенант. — У нас с тобой большие дела впереди. Нам раскисший казачок не нужен.
Саблин пошёл в дом, а лейтенант сел на офицерское кресло в грузовик.
«Панова, — думал Аким, обнимая завывавшую жену, — что за генерал такой, ждёт она, видите ли».
Но как-то странно говорил о ней этот сильный Морозов. Так говорил, как будто это самый заслуженный, самый уважаемый его командир. Не иначе.
Он шёл мыться, и ему бы подумать о том, что ему в рапорте о бое на Ивановых камнях написать, а он думал об этой Пановой. И жена тут же в душе крутится, с его бельём разбирается, стирать надумала, ему бы её взять да успокоить. У неё глаза, как говорится, на мокром месте. А он вспоминает эту городскую женщину, нет, без всяких там этаких мыслей, просто понять он не может, кто она.
После душа жена стала его кормить. Хорошая у него жена, он её любит, конечно, но всему есть предел. Ну, разве можно так себя вести? Он сел есть, а она встала рядом и смотрит, уж если бы села, ещё ничего, а то ведь встала за спиной и время от времени по голове его гладит как маленького.
Наталка хотела влезть к отцу на колени, а она не дала, не мешай, мол. Выгнала с кухни.
— Да, сядь ты уже, — раздражается Саблин. — Чего ты?
Она губу закусила и опять полны слёз глаза. И молчит.
— Ну, чего? — злится Аким.
— Да так. — Она вытирает слезу. — Бабы всякое брешут.
— Ну, говори, — заинтересовался Саблин. То, что бабы брешут, и казаки будут после повторять.
— Одни говорят, что ты заговорённый. А заговор твой плохой.
— Что значит плохой? — Не понял Саблин. Он морщится от этой бабьей дури про заговоры, но ему интересно, в чём суть.
— Говорят, что за чужой счёт…
— Это как?
— Ну, говорят, что тебе ни царапины не будет, пока казаки вокруг тебя гибнут. Все твои пули чужим, говорят, летят.
— Мои пули чужим летят? — удивляется Аким. — Ты этим дурам покажи мой щит и мою кирасу. И шлем покажи, на котором я две камеры за один бой сменил. Пули мои чужим летят…
Он расстроился ещё больше, откинулся на спинку стула, ложку бросил. Ну надо же. Вот бабы суки, языки без костей, а бошки без мозгов. Его пули чужим летят. Нихрена они не чужим летят. На груди синяк, на рёбрах синяк. Голова болит от попаданий в шлем, таблетки второй день пьёт, а их послушать, так все мимо него пролетало… Курицы.
— Ну, а ещё что говорят? — спрашивает он у жены после паузы.
Она молчит, видно, что-то такое говорили дуры станичные, что она даже повторить боится.
— Ну, говори! — настоял Саблин.
— Говорят, что бирюк ты, вечно один. С обществом не дружишь.
Ну, это для него была не новость. Чушь это бабья. Как же это ни с кем он не дружит? А Юра Червоненко не друг, что ли? А Иван Зеленчук покойный, не друг, что ли, был? Это бред.
Но Настя продолжала:
— Говорят, что ты сам по себе всегда был. Что казаки в бою все за одного, а ты сам за себя, потому и из любой свары живой выходишь.
Вот сейчас его кольнуло так кольнуло. Это было похуже, чем про заговор, чем про его пули, что чужим достаются.
— Это ж когда такое было? — только и смог произнести он, после добавил, словно оправдывался перед женой: — Да хоть у кого из моей сотни спроси… Из моего взвода спросят пусть…
Он растерялся и не знал, что ещё можно сказать.
— Аким, — Настя начала рыдать, — я-то знаю, всё знаю, да это бабы всё говорят, говорят, что и в болото ты один ходишь, чтобы ни с кем не делиться, что ты всегда сам по себе.
— Ну-ка хватит, — сурово сказал он ей, — хватит рыдать. Ничего, пойду в полк, напишу рапорт, всё объясню.
— Да знаю я, Акимушка, — говорит жена, вытирая слёзы, — ты не такой, это они от горя бабьего, мужей хоронят, вот и нужно крайнего найти.
Да, тут, кажется, она была права. Как тут крайнего не искать. И кто будет крайний, как ни тот, что живой пришёл оттуда, где муж погиб.
— А ещё завидуют они, — продолжала жена. — Вот и брешут на тебя.
— Чему? — Удивился Саблин.
— Да всему, разве нечему? И что сына нашего врач пригласил на учение…
— А ты уже всем рассказала? — зло спрашивает Аким.
— Так рассказала, а разве такое утаишь, всё равно узнали бы, — говорит жена и тут же вспоминает: — И что тебе звание дали, и что Антонина тоже тесты сдала лучше всех в школе, и что ты всегда живой возвращаешься, и что в чайной не сидишь вечерами, а дома со мной, вот и злятся бабы.
Аким встал и сказал сурово:
— Дурам своим скажи и сама запомни: звания не дают, звания присваивают.
Так и не поев, как следует, пошёл собираться в полк.
— Китель чистый?
— Чистый, чистый, — жена вскочила, пошла за ним.
— Нашивки урядника пришила?
— Пришила, и галифе почистила с фуражкой.
Он повернулся к жене, обнял её крепко и погладил по голове:
— Ничего, пусть побрешут бабы, мы переживём.
— Переживём, Акимушка, — сказала жена, — ты только пока никуда больше не ходи. Посиди дома. Хоть месяц.
— Ты китель неси, — со вздохом произнёс он, отпуская жену.
⠀⠀
Разволновался он. А кто бы не волновался? Решив взять с собой то, что, как ему казалось, поможет, он собрал и сложил в ящик всю свою броню, взял щит, оружие, и со всем этим поехал в полк, к есаулу. Его сразу к нему пустили, видимо, тот ждал его.
Так и припёрся в кабинет к нему с огромным этим ящиком. Постучался, открыл дверь:
— Здравия желаю. Разрешите войти?
— Здорово, урядник, заходи, — разрешил есаул Бахарев, приглашая его рукой.
Аким втащил в кабинет ящик и несмотря на удивлённый взгляд есаула, без его разрешения стал выкладывать из ящика на свободный стол свои доспехи.
— Товарищ урядник, это вы к чему? — Вдруг раздался голос, который Саблин сразу узнал. Это был голос подъесаула Щавеля. Он сразу его не заметил, тот за дверью сидел. На углу стола.
Аким обернулся, отдал честь:
— Здравия желаю, господин подъесаул.
Комендант станицы и начальник оперативного отдела полка говорил чуть насмешливо и даже улыбался:
— Да брось, Аким, — Щавель держал какую-то бумагу в руке, — ты зачем сюда принёс это?
Саблин чуть-чуть растерялся, наверное, и вправду это выглядело смешным. Или странным.
— Показать хотел. Тут вот… — Он поднял свою кирасу, стал пальцем показывать вмятины… — Вот, и вот шлем…
Щавель встал, подошёл к столу, он поднял щит Саблина, стал осматривать его внимательно. Щит был весь во вмятинах. Двадцать шесть попаданий, одиннадцать навылет. Щавель осмотрел щит с двух сторон, покачал головой: «ишь, ты», и произнёс:
— Непросто вам там пришлось?
— Да уж, поприжали нас с Каштановым дарги.
— Ну, вы-то им тоже дали, я надеюсь?
— Пятерых как минимум, — скромно сказал Саблин и добавил: — с гарантией. Но думаю, что больше, папуасы ещё и мину нашли нашу.
— Папуасы? — переспросил Щавель, ухмыляясь.
— Ну да, их так лейтенант знакомый называет.
— Это Морозов, что ли?
— Он.
— Хорошие у тебя знакомые, — хмыкнул подъесаул.
В его этой фразе было заложено много смысла: одновременно и восхищение, и какая-то подозрительность.
— А зачем ты броню сюда притащил? — спросил есаул Бахарев, до сих пор только слушавший их.
— Ну… Не знаю. Показать, — растерялся Саблин. — Ну, чтобы… Показать… А то говорят в станице невесть что…
— Слушай Аким, — заговорил Щавель, положив руку ему на плечо, — у нас к тебе по поводу эвакуации никаких вопросов нет. По поводу рейда есть, а по поводу эвакуации отсутствуют. Это большое счастье, что вы с Каштенковым выжили, жаль, что хлопцы полегли, но и я, и командование полка уверены, что вы дрались, как положено казакам пластунам. Степняки сказали, что вы все погибли. Мы не верили поначалу, а как узнали, что у степняков самих восемьдесят процентов потерь, так и призадумались. Хорошо, что этот лейтенант Морозов такой упрямый, не поверил, что все полегли, и поехал за вами. Думал тебя найти. И радировал нам, что нашёл могилу на Ивановых камнях с нашими братами, а потом и следы ваши нашёл. Он надеялся, что ты среди выживших.
«Вот оно как, — думал Аким, — значит, Морозов за мной поехал, видно, и вправду я этой Пановой нужен. Не поехал бы он сам меня по всей степи искать, если бы она его не гнала».
— Тут просто слухи по станице пошли, — произнёс Саблин, — говорят всякое… Ну, дурь какую-то.
— Кто это говорит? — спросил Бахарев насторожённо, он даже взял ручку, чтобы записывать.
— Бабы, говорят, что я бирюк, сам за себя воюю, потому и целым всегда выхожу…
— Бабы? — заорал есаул, бросая ручку на стол, Саблин даже вздрогнул от неожиданности. А Бахарев продолжил орать: — Слушай, Аким, вот что я тебе скажу: я в трёх станицах служил… Вы меня, казаки, конечно, извините, но это самые подлючие бабы, что я видал! Они не ваши бабы, а твои, Аким, сколопендры. Такие, заразы едкие, что ужас. Ты мне про них даже не говори, сами вы таких их вырастили, так что терпите. Извели меня своими доносами и склоками. И пишут, и ходят, и рядятся, и судятся, свирепые у вас тут бабы, так что терпите.
Есаул не на шутку разошёлся, видно, местные женщины не давали ему жить спокойно.
— Пусть болтают, — сказал Щавель, — вы с Сашкой молодцы, как вы выстоять смогли?
— Да из-за пулемёта, — произнёс Саблин, — на подъёме его правильно поставили, справа, слева они не лезли, так на пулемёт и ползли, Сашка их сносил, а тех, что он не успевал, я дочищал.
— Поработал, значит? — Спросил есаул с пониманием.
— Поработал, за утро ящик картечи расстрелял, срез ствола красный был, дробовик в хлам. Дальше с чужим ходил.
Офицеры понимающе кивали, и Щавель сказал:
— Чтобы бабы поменьше языками мололи, ты, когда хлопцев хоронить будем, обязательно приходи. Думаю, что через пару дней похороны будут.
— Да не смогу я, — вдруг сказал Саблин.
Оба офицера с удивлением уставились на него, ожидая пояснений.
— Морозов говорит, что у него всё готово: и лодки, и снаряжение, хочет завтра выходить. Они только меня ждали. Что ж мне делать? Не идти завтра с ним?
— Ничего, подождёт твой Морозов, — сказал Щавель. — Главное, чтобы ты на похоронах был. Пусть бабы станичные видят. Чтобы поменьше языками мололи.
— Езжай с Морозовым, Аким, — вдруг сказал есаул, — к дьяволу этих баб, казакам мы всё объясним, а каждой курице не угодишь всё равно.
— Думаешь? — удивился Щавель, глянув на есаула.
— Езжай, Аким, — настоял Бахарев и маханул на Саблина рукой, продолжил, обращаясь к Щавелю: — чего ты его мучаешь, он их уже хоронил один раз. Хватит с него.
— Ладно, — согласился с ним Щавель, — может, ты и прав. Ты, Саблин, иди в канцелярию, садись, пиши рапорт. Подробно пиши, с мелочами. Всё, как было.
— И про свечение в степи писать?
— Про какое свечение? — спросил Щавель.
— Ну, мы с Сашкой по ночам шли, спать по ночам нельзя было из-за пауков, и в степи синий свет видели.
— Напиши-напиши, — сказал Бахарев. — И отнеси свою броню в оружейку, пусть всё проверят. Чтобы всё работало. И свой новый дробовик зарегистрируй на себя. И щит новый получи.
— Есть, — сказал Саблин и пошёл писать рапорт.
Но сначала сложил всю свою броню и оружие в ящик, так и таскался по зданию полка с ним.
Рапорт писал долго, писать — не стрелять, тут сноровкой не отделаешься. Но Аким старался, теперь он не рядовой казак. Как-никак, урядник. Вот он и пыхтел. Набирал буквы, про запятые не забывал. Описал и бой на Ивановых камнях, и их с Сашкой поход через степь, и свечение, что они видели ночью, и бой с даргами у реки, и про мёртвых китайцев не забыл. И как положено пластуну, в конце рапорта указал места, где установил мины, которые, по его мнению, не сработали. Чтобы степняки их сняли. Не дай Бог, подорвётся кто.
Как закончил, поехал в госпиталь, теперь у него там уже два друга лежало. Юра Червоненко и Саша Каштенков. К Юрке его не пустили, он ещё в медицинской коме лежал, хотя из биованны его уже достали. Лёгкое ему восстановили, но в сознание ещё не привели, а вот Сашка ему обрадовался. У него только нога была сломана, ребра, кажется, малость, всё остальное — более-менее.
— Ну, ты как? — спросил Аким у приятеля, садясь рядом.
— Да нормально, — отвечал тот, — курить в палате не дозволяют, а так-то тут хорошо.
— Ага, толстая насчёт курения — лютая, — согласился Саблин, вспоминая строгую медсестру. — Я только из полка, у Щавеля с Бахаревым был.
— Рапорт писал?
— Писал, а ты когда выпишешься, наверное, напишешь.
— Данаверно. У меня Щавель был, когда ещё солнце не встало. Сел тут и за меня писал, изводил вопросами. Такой нудный. Так спросит, и так, и эдак.
Уж Саблину ли было этого не знать, целую неделю с особистом беседовал по поводу рейда.
— Вон оно, значит, как? — Саблин удивился несильно. Ему он не сказал, что у Сашки уже был, хитрый он, подъесаул Щавель. Сидит теперь у себя в кабинете, рапорты их сравнивает. Да и пусть, скрывать-то им нечего. — А ты про свечение синее в степи сказал ему?
— Нет, — оживился Сашка, — забыл я про это дело. Всё думал, написал, а про это забыл. А ты?
— Написал, — сказал Аким.
— Эх, подумает, что утаить хотел, — сказал Каштенков.
— А чего тебе таить? Забыл и забыл, не велика тайна.
— И то верно, — произнёс пулемётчик и, понизив голос, добавил, — давай-ка закурим, Аким.
— Не положено тут курить, эта толстуха нам задаст, если увидит, — сказал Саблин, оглядываясь на дверь. Но в карман за сигаретами полез, как товарища не поддержать?
— Да ладно, не узнает она. Тут вытяжка хорошая, — не унимался Каштенков, доставая из пачки Саблина сигарету.
Как эта злобная баба узнала об этом, один чёрт знает. Уже через тридцать секунд с воем и руганью толстая медсестра была у Сашки в палате и отняла у Сашки сигарету, с бранью, чуть не силком выгнала Саблина из помещения, ещё грозилась не пускать его на порог больницы. Вот злющая баба.
В арсенале он провозился довольно долго. Пока регистрировал свой новый дробовик на себя, пока щит получал, пока с оружейниками новые узлы ставили. Шлем поменять пришлось, гнёзда под камеры были разбиты. И кирасу менять пришлось, мятая вся, правую «голень» тоже поменяли. В общем, уже далеко за полдень время шло, когда ему на личный коммутатор пришёл вызов. Он как раз что-то говорил старшему оружейнику. И моментально забыл, что хотел сказать. Номер опять неизвестный. Он почему-то сразу подумал о Пановой. И не угадал, звонил ему Савченко. Интересно, сколько у Савченко номеров. Наверное, много, у Саблина Савченко был под другим номером записан.
Олег хотел встретиться, Аким сказал, что никак не может:
— Завтра ухожу в болото на пару дней, сегодня с женой буду.
— На пару дней? — Не очень-то поверил ему Олег.
— Ну, наверное, не знаю, как там пойдёт, — отвечал он.
— Ты с городскими этими уходишь?
«Вот откуда он всё знает?» — думал Саблин, а Савченко как будто услышал его мысли и продолжил:
— Вся станица на бабёнку эту городскую и её солдафонов любуется, твоя Настя тебе ещё ничего не высказала?
— По поводу? — насторожился Саблин.
— Да мало ли, живёт такая городская краля в станице, тебя ждёт, с тобою в болото намыливается… Может, Настя тебе что сказала по этому поводу. Бабёнка-то вся из себя, не чёрте что.
— Ничего мне Настя не говорила, — сказал Аким, очень надеясь, что жена его о Пановой ничего не знает. И не узнает.
— А чего ты с ними в болото идёшь?
— Жабу убить. Очень городские волнуются насчёт жаб, — ответил Аким.
— Ну ладно, — чуть помедлив, произнёс Савченко, — ты давай, определяйся, будем дело делать или нет, а то я в подвешенном состоянии. Да-да, нет-нет, идёшь — не идёшь, мне знать надо точно. Если ты не возьмёшься, мне других людей искать придётся.
Очень хотелось Акиму сказать, что никуда он не пойдёт, что устал он от этих походов, что у него и так есть, куда сходить, а хочется дома посидеть, с детьми, хоть иногда, но были две причины, из-за которых он ответил Олегу:
— Я ж тебе обещал, что пойду, и гляну, что да как. Значит, хотя бы погляжу, что за дело. Чего переспрашиваешь, — злился Саблин. — Я ж не девица, чтобы передумывать.
Обещание — это была первая причина, а вторая… Про вторую он помнил всегда. Даже когда, забыв обо всём, осатанело бил сколопендр на Ивановых камнях, он где-то подспудно, в подсознании, хранил, лелеял мыслишку, что помирать ему нельзя. Никак нельзя ему помирать, пока он не вылечит свою младшую, самую беззащитную, самую любимую свою дочку от неизлечимой болезни. И поэтому он собирался с Савченко за нужной тому вещью.
— Вернусь из болота — поеду с тобой, — твёрдо сказал он Олегу.
— Ты только вернись, — как-то невесело отвечал ему Савченко, — а то пожрёт там тебя эта жаба.
— Не пожрёт, — был уверен Саблин, — я один был, она зубы обломала, а тут я с солдатами пойду. Не пожрёт.
— Да, — задумчиво соглашался Савченко, — солдаты неплохие, я их видал. Ладно, как вернёшься — позвони.
— Позвоню, — обещал Аким, — только вот куда. У тебя, наверное, сто номеров. На какой звонить?
— А ты не звони, ты заезжай, дом у меня пока один, — отвечал Олег. — Или звони на любой, что помнишь, я все оплачиваю.
⠀⠀
Не успел Аким положить в карман коммутатор, так он опять запищал. Аким с заметным раздражением вытащил его из кармана, он всё никак не мог выйти из здания арсенала, хотя китайцы, что там работали, всю его броню и оружие уже отнесли к его квадроциклу.
Он взглянул на номер — опять незнакомый, и опять подумал, что вот это точно Панова, нажал соединение и коротко сказал:
— Саблин.
— Здравствуйте, Аким. Это Панова. Я была у вас в больнице.
Да это была она, высокая и красивая женщина со светлыми волосами из далёких северных городов, что стоят на берегу моря.
Она говорила так, словно думала, что он её мог забыть.
— Да помню я вас, — сказал Саблин и добавил как-то грубо: — Чего вам?
Он совсем не так хотел сказать, хотел быть вежливым, просто так получилось. И она заговорила торопливо, словно извиняясь:
— Я хочу с вами встретиться, мне очень нужно. Дозвониться до вас непросто, а вы всё время заняты. Может, уделите мне пятнадцать минут?
Он не мог ей отказать, конечно, после не очень вежливой фразы ему нужно было как-то себя реабилитировать.
— Давайте, я сейчас могу, — сказал он, выходя на улицу.
— Ой, как хорошо, — обрадовалась женщина. — Я остановилась в вашей гостинице.
В гостинице? Да не было у них в станице никаких гостиниц. Были комнаты на втором этаже в чайной. И очень Саблин не хотел бы идти на второй этаж с женщиной на глазах станичных мужчин. Очень не хотел бы, но отказать он не мог:
— Сейчас подъеду, — пообещал он.
— Я вас очень жду, — радостно сообщила Панова.
Кажется, она сказала это радостно, как будто и вправду ждала.
У Саблина, заводившего квадроцикл, по спине холодок побежал: не дай Бог об этом узнает жена. Она, наверное, ещё про то, что он с Юнь звание обмывал, не узнала, а тут ещё и эта городская. Не дай Бог.
Как хорошо, что Панова ждала его за столом внизу, в самой чайной, и была она не одна. С ней там сидел Морозов. Он увидел Акима, позвал его к столу. Саблин снял фуражку, пошёл через весь зал, кивая знакомым казакам. А когда подошёл к столу, Панова встала и протянула ему руку для рукопожатия. Она улыбалась ему, как улыбаются старому знакомому, которого давно не вдели и которому рады. Рука её оказалась не такой уж и нежной. Вовсе нет, ручонка тонкая, пальцы длинные, но схватила так, как не всякий мужчина возьмёт. А вот лейтенант даже не потрудился зад отрывать от стула, руку протянул так, как будто они старые приятели, небрежно, сказал:
— Садись, урядник. Мы самогон пьём, будешь?
То, что лейтенант был высок ростом, это Аким ещё при первой встрече заметил, но он был всё время в броне, а броня скрывала то, что Морозов ещё и здоровяк. Его широченные плечи и грудь плотно обтягивала эластичная ткань костюма, волосы были светлые, лицо чёткое, рубленное, глаза, хоть и выпил он, трезвые, внимательные. И, прямо говоря, не шибко благожелателен взгляд его. Смотрел пристально, как будто изучал.
Да, перед ним стояло четыре пустых рюмки, столько же стояло и перед Пановой. Не дура она водку пить, оказывается. Ещё с её стороны стояла пепельница с дымящейся, тонкой, белой сигаретой, кончик сигареты был испачкан неяркой помадой.
— Выпью, — сказал Саблин, садясь за стол и по казацкой привычке аккуратно рядом с собой положив фуражку.
Панова тут же жестом подозвала официантку, и когда та почти бегом подбежала, сказала коротко:
— Водки, шесть штук.
«На троих по две получается, — думал Саблин, приглаживая волосы, — а бабёнка-то крепкая, четыре уже закинула и ещё две собирается выпить, казачки так не пьют, они себя соблюдают».
— Как вы себя чувствуете, Аким? — спросила красавица, внимательно глядя на него и беря из пепельницы сигарету.
— Да нормально, — Саблин пожал плечами. — Жив, здоров.
— Отлично, значит, завтра готов выйти на охоту? — спросил лейтенант.
— Ну, что ж, — произнёс Саблин, — раз не болен, значит, готов?
— Вы отдохнули? У вас был нелёгкий переход, — продолжала Панова. — Вы, кажется, сто двадцать километров за три дня в броне прошли.
— Выспался, — сказал Аким.
— Позвольте, — она, не выпуская сигаретки из пальцев, вдруг перегнулась через стол и ловко вцепилась пальцами в кисть руки Акима.
А тот перепугался, ведь все казаки, что сидели в чайной с интересом наблюдали за происходящим. Аким сначала побледнел, но руки у неё не вырвал, сидел, нахохлившись, но потом понял, она просто мерила у него пульс и одновременно разглядывала его глаза.
— Вы не взвешивались? — спросила она, всё ещё не выпуская его руки. — Можете сказать, сколько веса вы потеряли, пройдя сто двадцать километров?
— Нет, — сказал Саблин, пожимая плечами, — думаю, немного, я не сильно похудел, одёжка, вроде, впору.
— Хорошо, — она выпустила его руку.
Представление закончилось, выпивохи перестали на них пялиться, и Саблину полегчало.
— А с вами ещё два человека были, капитан и штатский, — чтобы не было неловкой паузы, произнёс Аким.
— Они уехали, — сухо ответила Панова, так быстро и коротко, что он понял, что это тема закрыта.
— А жена-то отпускает? — поинтересовалась Панова с заметной издёвкой. — Или нужно вас отпрашивать?
— Отпускает, — отвечал Саблин, конечно, было неприятно слышать такие вопросы казаку, но это он сам виноват. — А куда ж ей деться, за казака замуж шла, знала, куда идёт.
Тут принесли водку, Аким был сильно удивлён, когда с подносом у стола появилась сама управляющая заведение, китаянка Юнь, она поставила поднос на стол и, расставляя по столу рюмки, с улыбкой поздоровалась, чисто и абсолютно без акцента:
— Здравствуй, Аким.
— Здравствуй, Юнь, — чуть растеряно отвечал Саблин, он, признаться, не понимал, отчего это Юнь второй раз на его памяти из-за стойки выходит, чтобы официанткой поработать.
Она ещё раз улыбнулась ему и ушла.
— Красотка, — сказал лейтенант, провожая её взглядом, и спросил у Саблина: — Замужем?
Почему-то Акиму этот вопрос не понравился. Да и сам лейтенант ему не мил стал. Этакий атлет красавчик, весь из себя.
— Не знаю, — зачем-то соврал он.
— А она тебя знает, — лукаво щурился Морозов.
— Ну, давайте выпьем, — предложила Панова, поднимая рюмку. — Давайте за успешное дело.
Слава Богу, не пришлось отвечать лейтенанту, пришлось бы что-нибудь врать, ну, не врать, так выкручиваться. А говорить про Юнь с Морозовым ему не хотелось. Он быстро взял рюмку.
А когда выпили, Панова сделала большую затяжку с удовольствием и спросила, выпуская дым:
— Аким, а вы можете точно вспомнить, где вы видели сияние?
Саблин сначала даже не понял, о чём она говорит, полез за сигаретами, соображая про «сияние», и тут до него дошло:
— Вы говорите о свете, что мы видали в степи?
— Да, о нем.
«Вот тебе и на, — думал Аким, — откуда эта ушлая бабёнка может про это знать? Я никому про это не говорил, может, Сашка сболтнул, или… Или она рапорт его читала? Неужто Щавель давал ей мой рапорт читать?»
Он молчит, а она смотрит на него и повторяет:
— Сможете вспомнить?
Сама такая ласковая, казалось бы, столько выпила, а взгляд трезвый, умный. Глаза чистые.
— Смогу, — отвечает Саблин, — мы были километрах в восьмидесяти на восток от Ивановых камней…
Он не договорил, Панова достаёт из-под стола офицерский планшет, где он там у неё был — непонятно, сидела она на нём, что ли. Кладёт его перед Акимом.
Он мотает карту, масштабирует:
— Ну, вот тут мы были где-то, — точно он вспомнить может, обводит кружок на карте, — да, тут, и от нас всё сияло почти ровно на юго-восток.
Морозов и Панова переглядываются, и по их лицам Аким понимает, что они с чем-то согласны. Морозов кивает. А красавица спрашивает:
— Свет как шёл: лучом в небо или просто сфера светилась?
Саблин задумался на секунду и сказал:
— Точно не лучом в небо.
— Свет был белый?
— Нет, скорее синий, — отвечал Аким.
А они опять переглянулись и Панова уточнила:
— Может сиреневый?
— Да хрен его знает, — почему-то разозлился Саблин.
Ну, в самом деле, он что, цвета запоминать был должен. Сиреневый, ну какой сиреневый, синий он был. Так он ей и повторил:
— Кажется, синий.
— А расстояния до свечения не измерил? — спросил лейтенант, внимательно разглядывая карту. Видно, это свечение его всерьёз интересовало.
— Дальномер в шлеме рассчитан на три тысячи метров, — назидательно и поучительно сказал Аким, должен был знать лейтенант ТТХ стандартного шлема, — до света значительно больше было, да и не фиксирует дальномер свечение.
— А на глаз? — не заметил его тона Морозов.
— Ночь, тучи, свет очень далеко, ориентиров не видно, глазу зацепиться не за что, как измерить расстояние?
— Понял, — сказал лейтенант, — ладно, найдём.
Тут он отрывается от планшета, глядит на Саблина и спрашивает:
— С кем пойдёшь, урядник, со мной свечение искать или с товарищем Пановой в болото жаб ловить?
Спросил и смотрит с улыбочкой ехидной. Саблин переводит взгляд с него на женщину и опять на него, он думает, не шутит ли лейтенант.
— Нам придётся разделить группу, — подтверждает слова Морозова женщина. И твёрдо добавляет: — Но речь о выборе не идёт, вы потребуетесь в болоте.
Ну и хорошо. Он так и хотел. Но Морозов не отстаёт от него:
— Ну а ты сам куда бы пошёл? Со мной или в болото?
— В болото, — говорит Аким, — мне в степи неуютно.
— Понимаю-понимаю, — кивает Морозов, но Аким чувствует в его словах завуалированный подтекст, едва заметную иронию.
Это звучит как намёк на то, что Саблин выбирает катание по болоту с красивой бабёнкой вместо мужицкой и опасной работы в степи.
Это немного его задевает, всё меньше нравится Акиму этот лейтенант. Кажется простым и открытым, а на самом деле, что ни слово, то намёк, что ни фраза, то два смысла.
— Мы разделимся, — говорит Панова, но, видимо, эта информация только для Акима, Морозов уже в курсе, он её не слушает, продолжает разглядывать карту, — шесть человек пойдут в степь с лейтенантом, а шесть человек с нами.
Саблин кивает:
— Шесть так шесть.
— Справишься? — вдруг спрашивает Морозов, он глядит на Акима пристально, теперь и намёка нет в его голосе на лёгкость или игривость. Теперь в его голосе слышится звон офицерского звания.
— А я что, старшим группы пойду? — удивлённо спрашивает Саблин.
Лейтенант ухмыльнулся:
— Да нет, конечно, старшей будет товарищ Панова, заместителем мой сержант.
— Ну так чего тогда от меня хочешь? — Аким сдерживается, чтобы не грубить.
— Хочу, чтобы ты, казачок, всех живыми вернул, а не как в прошлый раз, — неожиданно резко говорит Морозов. — Мне все мои люди дороги. И особенно она.
Он кивает на женщину. Та ведёт себя странно, взгляд отрешённый, словно не слышит их разговора, берёт рюмку с водкой, делает малюсенький глоток.
Саблина этот тон задевает не на шутку, он тоже берёт рюмку и отвечает Морозову с заметным вызовом:
— Послушай, солдатик, ты, если хочешь, что бы все живыми вернулись, так сам в болото езжай, а я, если ты так за своих людей переживаешь, могу и дома посидеть.
— Он бы поехал, Аким, — вдруг сказала Панова, — но ему нужно место свечения найти. Я думаю, мы и без него справимся. Ведь справимся?
Она протянула рюмку к Саблину, чтобы чокнуться.
Он тронул её рюмку своей и сказал:
— Справимся.
Дальше сидеть тут ему не хотелось. И он сказал:
— Завтра в три час утра буду готов.
— Я так рано не встаю, — вдруг сказала красавица.
— И лодки будут готовы только к десяти, — на удивление спокойно произнёс Морозов.
Всё равно Аким не хотел тут больше сидеть, он выпил свою водку, встал и ушёл.
А за водку пусть городские платят, они богатые.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
На войне полно всякого, что было ему не по душе. И изматывающие переходы при двукратном перегрузе, и беспрерывное ковыряние в земле, от которого потом нужно как следует чистить броню, иногда даже разбирая привода. И ожидание артиллерийского удара, перед которым ты улёгся в окоп-могилу и лежишь, ждёшь: прилетит — не прилетит. И ещё многое-многое другое. Но одну вещь он не любил особенно горячо, избегал её, как мог и даже ходил к руководству писать рапорт. Но это не помогло. Ему не нравилось быть взводным медиком. И не потому, что это были дополнительные обязанности. Просто всё время боялся сделать ошибку. Каждый раз, когда звали медика, Аким немного выжидал, надеясь, что вызовется хоть кто-нибудь, кто первый подойдёт к раненому. Но такого никогда не случалось. Медик во взводе так и не появился до конца призыва. Саблин так и оставался медиком, пока взвод не ушёл на годовой отдых. Все единодушно считали, что только он может им быть, так как только он, по мнению всех сослуживцев, был умным и обладал достаточными знаниями.
— Нехай, Аким будет, — говорили казаки, словно ему назло, — у него ума палата. Он знает, какие уколы колоть.
Так и не удалось ему подыскать себе замену.
— Вот, господа казаки, — нравоучительно говорил взводный, — это вам пример, держите амуницию в порядке. Вот не доглядел он и видите, как вышло.
Никто ему не ответил. Кому он это говорил, тут первогодков не было, все и так всё понимали. А клапана на шлеме разве сам без оружейника проверишь? Да никогда.
Серёгина уложили на носилки, четыре казака потащили носилки по кучам песка, Саблин шёл рядом, то и дело прикасаясь к горлу раненого диагноз-панелью. Больше всего он сейчас волновался, что у Серёгина начнёт падать давление ниже нормы, или начнёт расти пульс, или ещё что-нибудь случится. Он не знал, правильно ли колол ему препараты. Как не хотелось бы ему быть сейчас ответственным за жизнь этого хорошего человека. Ну не медик он был, не медик, он был бойцом штурмовой группы.
Медбот прошёл по оврагу, по песчаным кучам, что остались после обстрела, достаточно далеко, так что тащить раненого до начала оврага не пришлось. Серёгин был жив, когда два настоящих медика его забирали и укладывали на площадку бота. Они проверили его состояние и старший спросил:
— Не пойму, а что с ним?
— ТББ, в маске клапан вырвало, — отвечал Аким. Он ожидал, что специалист ему что-нибудь сейчас выскажет, мол, то почему не сделал, и то.
Но медик только записал что-то в планшете и ничего больше не сказал.
Саблин это посчитал большой похвалой. Как он был рад, что товарищ дожил до бота. И теперь за его жизнь отвечали те, кто в медицине что-то понимают.
А время шло, и до рассвета оставалось чуть больше часа. Стало совсем тихо. Но теперь противники всё друг о друге знали, и просто ждали. НОАК-овцы ждали утра, а русские ждали приказа атаковать, понимая, что до утра приказ обязательно будет.
И приказ пришёл:
— Всё, — произнёс радист, прислушиваясь к эфиру, — наши пошли.
Тут же издалека донеслись лёгкие едва слышимые хлопки. Миномёты китайцев. Пять, шесть секунд и мины начали рваться на склоне.
Но тут же на севере заработали миномёты русских. И мины понеслись к китайским батареям. Теперь китайцы за всё получат сполна. Только теперь всё и начинается. Тут же к миномётным дуэлям подключилась китайская артиллерия, чтобы подавить батареи противника, а этого ждали самоходные «Гиацинты» русских. Десятки мин разных калибров и тяжёлых снарядов одновременно повисли в воздухе, в ночи стоял тяжёлый гул. Они долетали до места назначения, засыпали окопы, раскалывая камни, поднимая в воздух тонны песка и тучи пыли. Мощной взрывной волной сметали всё вокруг и тяжелыми свистящими осколками калечили людей, а иногда и сразу убивали. Выводили из строя технику и оружие. В общем, делали то, для чего их придумывали, для чего их создавали. Саблин вскарабкался на стену и выглядывал из обрыва, глядел на запад, на юго-запад, как там то и дело озаряют темноту мгновенные вспышки. Аким немного злорадствовал, представляя, как китайские миномётчики жмутся к земле в своих окопах, надеясь переждать удар. Он от души желал, чтобы они его не пережили. Чтобы так и остались навсегда в этих своих окопах, как в могилах, выкопанных своими руками.
— Пошли наши, — кричит радист, пытаясь перекричать артиллерийский гул. — Приказ! Нам приказ! Поддержать огнём наступающие части.
— Передай: Принято! — Орёт прапорщик Михеенко. — Пулемёт, гранатомёт, слышали?
— Есть, поддержать огнём, — кричит Каштенков.
— Принято, — кричит третий номер гранатомёта Хайруллин.
Уже, наверное, можно пользоваться связью, всё равно китайцы о них знают, не зря им сюда ТББ присылали, но все орут «голосом».
Первый номер пулемёта Саша Каштенков опять, не в микрофон шлема, а «голосом» орёт гранатомётчикам:
— Степан, Тимофей вы, как «стреловка» (бой с применением стрелкового оружия) пойдёт, вы ближних не трогайте, мне их оставьте, бейте тех, что дальше тысячи будут.
— Принято, — откликается Хайруллин. — Бьём тех, кто дальше тысячи метров.
Саблин знает, что от пулемёта надо держаться подальше, но ещё не уходит и слышит, как негромко командует первый номер расчёта:
— Лента.
— Есть лента, — отзывается Сафронов, третий номер расчёта.
Звонко клацнула крышка механизма, значит, лента легла на «звёздочку», крышка закрыта. С металлическим ударом срабатывает затвор. Первый патрон уходит в ствол. Всё готово.
Каштенков водит столом туда-сюда, останавливает его на секунду, ставит себе метки, дальномером «приглядывается». У пулемёта прицельная камера очень мощная, пулемётчик видит то, что через камеры шлема не видно, особенно ночью. Но он пока не стреляет. Не пристреливается. Нельзя. У китайцев тоже есть пулемёты, и пулемётчики у них тоже опытные имеются. И до нужного времени они себя никак не проявят, не покажут своей позиции. Ударят когда надо. И ударят точно по пулемёту. Нет, не хотел бы Саблин быть пулемётчиком. Уж лучше штурмовиком. Так безопаснее.
А бой разгорается, и теперь, кажется, китайцы притихли. Их миномёты и артиллерия молчат, а миномёты русских работают не переставая.
И тут начала оживать первая линия окопов НОАК. Видно, передовые части атакующих подошли на эффективный винтовочный выстрел. И огонь был плотный. Ответного стрелкового огня нет.
Саблин знал, почему это бессмысленно, китайцы в окопах в полный рост за брустверами, за мешками с песком, стреляют с удобством, стреляют, как следует прицелившись. А ты лежишь на камнях или каменистом грунте. Там даже не окопаться. Встать и рвануть вперёд не можешь, перед тобой, скорее всего, мины, лежишь и укрывшись щитом, ждёшь, когда тебе откроют проход в минах, и когда миномёты обработают первую линию окопов. Лежишь и ждёшь. Пули бьют рядом, ты лежишь и ждёшь, пули бьют в щит, а ты лежишь и ждёшь. Всё, что ты можешь сделать, это тоже выстрелить, только вокруг тебя поднята пыль, ты не видишь дальше десяти метров, пыль, она конечно и тебя немного скрывает, но она скрывает и твоего противника. Совсем скрывает. Тебя немного, его совсем. Саблин лежал вот так же, как лежат там сейчас ребята на подъёме, и не один раз. Он понимал как там сейчас. Ждал и ждал, пока минёры не взорвут проходы в минных полях. А потом поднимался в атаку.
В эту секунду в наушниках зазвучал голос Саши Каштенкова, первого номера пулемётного расчёта:
— Господа-товарищи, дозвольте начать!
И тут же тяжёлый и глубокий звук наполнил воздух: Памм-бам-бам…
Застучал пулемёт и тяжёлые двенадцатимиллиметровые пули понеслись к своей цели.
Всё, вот теперь и они начали бой. Теперь они уже засветились и в эфире, и обозначились огнём. Теперь китайцы точно знают, что не выжгли их ракетой с ТББ.
Аким откатился от края обрыва, пошёл подальше от пулемёта. Уж больно опасно находиться рядом с ним. Пошёл к своему окопчику, залез в него, высунул голову. Не новобранец, чего ему там смотреть, но он всегда хотел понимать, что происходит. Может, придётся вылезать из оврага и идти вперёд. Надо знать куда идти, где залечь, где пробежать. Главное, точно выяснить, где огневые точки у противника, а может, если получится, и засечь ДЗОТ. Часто, пулемётчики и гранатомётчики, ведя бой, начинают бодаться с одной-двумя целями, а общую картину из вида упускают. Пару раз Аким замечал и давал им наводку на цель, которую они сами не замечали. Впрочем, такое случалось не пару раз, а чаще. Это даже взводный в рапорте отмечал.
А черная предрассветная даль засверкала далёкими выстрелами.
До окопов противника пятьсот-шестьсот метров. Да ещё пыль всё накрывала, но пулемётчик знал, что делал. Пыль, ночь — для него это всего лишь помехи. Он накрывал вспыхивающие в ночи точки, места, откуда вёлся огонь. И пулемётчику неважно было попасть в голову врага, разнести ему шлем вместе с черепом или убить его. Важно было, врага напугать. Напугать до полусмерти страшными, огромными пулями, что разрывают в пыль мешки с песком на бруствере и раскалывают большие камни. Чтобы солдат НОАК спрятался в окопе, закопался в землю, затих и больше не стрелял в того парня, казака или солдата, что сейчас поднимается и короткими перебежками метр за метром пойдёт вверх по склону, на огонь и пули, к каменной гряде. А когда дойдёт, он на гранатах, одну за другой будет брать линии обороны, прыгая в темноту, в окопы к врагу. И чтобы дать нашим парням дойти до врага живыми, первый номер пулемётного расчёта Александр Каштенков будет бить и бить по позициям противника до тех пор, пока его огонь будет нужен или пока его не убьют.
В этот день он не торопился, Панова в два утра не встаёт, и он не стал вставать в два. Валялся в кровати, как какая-нибудь дочь полковника, аж до семи утра. Поспит — полежит, поспит — полежит. Только Наталка пыталась пробраться к нему, да мать ей настрого запретила отца будить, вот она и крутилась под дверью, не решаясь войти. Все в доме встали, жена так ещё в пять пошла свиньям тыкву нарубила с саранчой, дети её смогли немного заготовить, пока она сыпалась с неба. Курам кукурузного крошева засыпала. На кухне хлопотала, там же и старшие были. Только самая маленькая бродила по коридору, прислонялась к двери, прислушивалась, спит ли отец.
— Да входи ты уже, непоседа, — сказал Аким улыбаясь, слыша как дочь трётся о дверь.
Дверь сразу засипела и открылась, дочка тут же с разбега забралась на кровать и села рядом:
— А чего ты на болото не пошёл? — заговорила она.
— Так лодки у меня нет, — сказал Саблин.
— А где же твоя лодка?
— Утопла, — беззаботно сказа отец.
— Утопла? — удивлялась Наталка.
— Да.
— В болоте?
— Да нет, в луже, за околицей.
— В луже, — дочка смеётся и не верит, — чего ты врёшь, да не тонут лодки в лужах.
— Тонут, у кого хочешь спроси, в нее столько саранчи нападало, что она и утопла.
Она начинает смеяться ещё громче.
— Саранча нападала!
И тут же начинает кашлять. Чтобы откашляться, девочка стягивает с лица медицинскую маску, она мешает вздохнуть, как следует. Кашляет и смеётся, после этого он замечает на её маске маленькие красные пятнышки. Она всё ещё смеётся, а он нет. Гладит дочку по голове и ему не до смеха.
— Я ж тебе сказала, отца не будить, — в дверях жена стоит как всегда в своей излюбленной: позе руки в боки, — а ну, марш на кухню.
— Мама, да не будила я его, — Наталка сразу спрыгивает с кровати, с матерью шутки плохи. Накажет.
— Не будила она меня. — Заступается Аким.
Но Настя уже выпроводила дочку из комнаты, садится на кровать рядом с мужем, наваливается на него, разглядывает, словно ищет в лице что-то.
— Ты когда уходишь?
— Поем, да буду собираться.
— Папа, а ты опять на войну? — Кричит из коридора маленькая дочь, стояла видно, подслушивала.
— А ну, марш на кухню, — злится мать.
— Нет, дочка, — отзывается отец, — в болото с учёными пойду. Помогу им жабу поймать.
— А они сами, не могут что ли? — снова кричит дочь.
— Да куда им, они городские, они в болоте ещё потонут.
— Ну, всё, — мать встаёт, — кто-то у меня сейчас получит, — и прежде чем уйти, оборачивается к мужу: — если встанешь, я тебе завтрак уже приготовила.
— Встаю, — говорит Саблин.
Жена уходит. Он ещё валяется в кровати, вставать не хочется. Когда такое было, чтобы он вот так валялся. Да никогда, кажется. Нет у него желания вставать, и собираться в болото. Он не хочет в болото. Разве такое с ним было хоть раз в жизни? Может и было, просто он никогда об этом не задумывался. Просто вставал и шёл, не раздумывая и не размышляя. Так, как делали все кто жил на краю огромных болот и бесконечных пустынь. А тут у него было время, и подумать, и прислушаться к своим желаниям.
Но он всё-таки встаёт, идёт мыться.
Затем на кухню, там сыновья и старшая дочь. Батька входит на кухню, все встают, сыновья сдержаны, даже малой серьёзен, а старшая дочь Антонина, та кидается к нему, радостная. Обнимает, прижимается. А Саблин думает, что ей он уделяет внимания меньше чем жене и младшей дочери. Сыны то ничего, они казаки, им положено, а дочери нужно больше внимания. Он обнимает её, она уже высокая, сильная, он говорит ей:
— Ну, дай-ка погляжу на тебя. Да ты у меня красавица вышла.
— А я? — тут же пищит маленькая.
— А ты самая-присамая… — говорит отец.
— Я самая присамая… — тут же повторяет малая.
Он садится есть, не спеша ест, говорит с сыновьями. Хвалит их, особенно старшего, тот сидит, краснеет от гордости, ему есть чем гордиться. Его пригласил учиться станичный доктор. Это большая честь. Дети наперебой хвалятся своими успехами, только старший молчит, ему хвалиться нет нужды, отец и сам всё про него знает.
Они так бы с ним и сидели, но ему пора собираться.
— Олег, — говорит Аким, — волоки сюда доспех, нужно подправить. — Говорит Саблин беззаботно.
А жена и дети вдруг смотрят на него с удивлением.
— А зачем тебе в болоте доспех? — спрашивает жена, в её лице всё моментально переменилось. — Ты ж говорил, что тебя только место показать просят.
— Да, ну… Ну для порядка… — Саблин морщится. — Да чего ты, просто прокачусь с ними до антенны, посмотрим, где и как всё было.
Но, кажется, она ему не верит. А сыновья тем временем принесли ящик с его доспехом. Стали доставать, раскладывать всё на полу.
У него новая кираса, новый шлем, новая «голень», нужно проверить, как на кирасу ляжет горжет. Как горжет соединится со шлемом. В болоте очень важна герметичность. Мало ли, может, придётся бухнуться в воду, и малость посидеть там, для этого броня должна быть герметична.
И для этого нужно вставить в шлем баллон с кислородом. Специфика боя в болоте требует от бойца и умения передвигаться в воде, всплывать и тонуть. Но пластуны всё это умеют. Только нужно броню привести в порядок.
Он подтянул привод на «голени», проверил все соединения на герметичность. Уже вставил кислород в маску и проверял работу электроники, когда в дверь позвонили.
Старшая дочь пошла, открыть дверь и вскоре вернулась, сказала:
— Папа, там к тебе солдат приехал.
Жена глядела на него, не отрываясь, её подбородок дрожал. Но она сильная у него была, сдерживалась.
— Приехал? — спросил Саблин.
— На грузовике, — сказала старшая дочь.
Он потянул из ящика с амуницией «кольчугу»:
— Дочка, сходи, скажи ему, что через пять минут буду.
⠀⠀
Это были не лодки, Саблин с детства знал, как называется такое. В книжках про старину читал, это штуки назывались корабли.
Он никак не мог доехать до моря, но слышал, что там как раз такие и плавают. С них ловят морскую вкусную рыбу. Аким даже представить себе не мог, сколько на эти лодки ушло алюминия. Три лодки, минимум пяти с половиной метров в длину, почти два с половиной в ширину. Из любой из них казаки две сделали бы. Даже у богатея Савченко лодка меньше, чем эти.
Бойцы группы Морозова грузили на лодки ящики. Таскали их из грузовика. Один стоял, отлынивал, был он высок, и даже в броне, которая всех делает широкоплечими, он казался более мощным, чем другие.
На одной из лодок на носу Аким увидал кронштейны с дырами для болтов, как-то само собой ему на ум пришло, что размеры между этими креплениями совпадают с раскинутыми лапами пулемёта:
— Вы никак сюда «Утёс» поставить хотите? — Спросил он у высокого бойца, который бездельничал.
— Молодец, — ухмылялся тот. — Сразу заметил. — Он протянул руку Саблину. — Сержант Мальков.
— Урядник Саблин.
Аким пожал здоровенную лапу. И у него, и у сержанта руки были обтянуты «кольчужными» перчатками, и поэтому Акиму показалась, что это вовсе не руку ему протянул сержант, а что-то тяжёлое, стальное, но напоминающее человеческую руку.
— Я замком взвода, заместитель Морозова, я здесь старший, — продолжал сержант, сразу объясняя диспозицию и не выпуская руки Акима.
— А я думал, Панова с нами поедет, — делая тон как можно более невинный, удивлялся Аким.
Сержант стащил с лица респиратор и оскалился, это, наверное, заменяло ему улыбку, мол, замечание он оценил, после чего заговорил:
— Панова с нами едет, но ты должен понять, ты подчиняешься мне, — продолжал Мальков. — В боевой группе должна быть субординация.
Аким поглядел на него, сержант ждал его ответа, Саблин подумал немного, конечно, ему не хотелось конфликтовать вот так сразу, но прояснить ситуацию было необходимо, и он заговорил:
— Ты, сержант, на службе, видно, не первый день, лычки сержантские как-то раздобыл. Но, кажется, ещё не знаешь, что армейский сержант, ну никак по званию не выше казацкого урядника. А ещё тебе бы надо знать что по субординации, — он постучал себя пальцем по левой части груди, где на пыльнике был номер его части, — я казак Второго Пластунского Казачьего полка. С чего бы мне подчиняться человеку у которого даже номер части на груди не написан?
Мальков засмеялся. Слушал и смеялся, и потом проговорил:
— А ты не подумал, что нельзя мне номер части писать, а?
Да, Саблин об этом подумал, некоторые части, спецподразделения без опознавательных знаков и ходили. Но это Акима не убедило:
— Панова мне платит, значит, она и главная.
— Ну, раз так, то ладно, — сказал сержант, — ты только не забывай потом эти слова. И ещё запомни: Панову мы в обиду не дадим.
Саблин даже отвечать ему не стал. Зачем отвечать на глупости. Он точно обижать красавицу Панову не собирался. Тем более что она обещала ему очень много за эту поездку.
А два солдата пронесли мимо них большой оружейный ящик. Ящик нестандартный, без опознавательных знаков. Впрочем, как и всё в этом непонятном подразделении. И броня была у них нестандартной, и оружие, и ящики. Даже пыльники не такие, как у всех.
— Миномёт? — спросил Аким у сержанта.
Они так и стояли рядом после окончания разговора.
— Миномёт, — коротко ответил тот.
Саблин подумал, что миномёт — это всегда хорошо и тут же удивился:
— А это что? — Он увидел, как два солдата волокут здоровенный цилиндр из светлого металла. Укладывает его в одну из лодок.
— Контейнер для твоих жаб. — Отвечает солдат.
На верхней панели контейнера были просверлены дыры.
Аким, всё ещё недоумевая, глядел на цилиндр и спрашивал:
— А на кой он нам, мы ж вроде должны жаб уничтожить, — говорил Саблин, припоминая разговор в больнице. — Она говорила, что ещё две жабы где-то болоту рыщут, говорила, что нельзя им давать к болотам привыкнуть.
— Ну, вот и не дадим, а вообще Пановой нужна живая жаба, — сказал сержант, — значит, будем ловить живую.
— Живую? — чуть растеряно спросил Саблин. — Она мне в прошлый раз ничего про живую не говорила.
— Ну, сейчас у неё спроси, — сержант с удовольствием наблюдал за растерянностью Акима. — Вон она идёт.
Саблин глянул в ту сторону, в которую кивал Мальков и увидал её.
Панова не спеша шла с рюкзачком за плечами к пирсам, курила на ходу. Высокая, стройная, изящная. Казаки, что только начали возвращаться с рыбалки, и другой народ с удивлением смотрели на эту городскую дамочку. Уж больно её вид не вязался с пирсами, лодками, ящиками с рыбой, с грузовиками и солдатами в броне, и вообще с болотом и со всей болотной суетой. Вся она была какая-то нездешняя. Плащик серенький с пояском, сапожки с каблуками, да ещё и почти красные. Без капюшона идёт, без маски. А под плащом даже КХЗ нет. Словно по городу идет, гуляет.
— Слышь, Аким! — окликнул его старый казак Спиридонов, он только что пришёл из болота, взял ящик с рыбой из лодки, так и замер с ним в руках, с удивлением глядя на приближающуюся Панову. — Ты дамочке вон той скажи, что так ходить тут нельзя, пыль летит с болота такая, что продохнуть нельзя, вода красная, а она без маски, а вы стоите, смотрите. Заболеет же, дурёха.
Сержант, кажется, только усмехнулся под своим респиратором, и с места не двинулся, а Саблин быстро пошёл на встречу с Пановой, на ходу доставая из бокового кармана ранца запасную маску с очками. Он не был уверен, что очки ей подойдут по размеру, но уж лучше пусть будут велики, чем совсем без них. От пыльцы глаза лучше всё-таки защитить. Через глаза не заболеешь, но и глаза, не дай Бог, грибком припорошит, потом закапывать придётся.
А когда он подошёл и протянул их ей, она остановилась, улыбнулась и сказала:
— Здравствуйте, Аким, спасибо, но в этом нет необходимости.
Странно, она вообще понимает, что говорит? Саблин стоит, маску не прячет, протягивает ей.
А её пальцы даже в перчатках тонкие и длинные. Сигаретку держат как бы играючи. А на сигаретке, на белом фильтре следы неяркой помады. А перчатки, тем не менее, из отличного, тонкого и блестящего ультракарбона. Только цвет перчаток розовый. Розовый! Тут на болотах, даже незамужние девицы не носят такой цвет. Уж больно он легкомысленный. А она носит, и голова не покрыта, на затылке пучок светлых волос завязан какой-то яркой тряпкой, ну, не тряпкой, может, лентой какой, Саблин не знал, как это называется. Казачки даже незамужние, такого не носят. Нет, вся она нездешняя, это издали видно.
Панова смотрит на него всё ещё с улыбкой, видно, вид у него дурацкий, растерянный, вот она и лыбиться. Женщина делает глубокую затяжку и повторяет:
— Спасибо, Аким, но мне это не нужно.
А он всё протягивает ей маску и очки:
— С болота пыльца летит, самый цвет у грибка после дождей, очень опасно, заболеть можно.
— Я не заболею, — говорит эта красавица, — у меня к пыльце иммунитет.
— Иммунитет? — Не верит Аким.
Он слышал, что бывает иммунитет от пыльцы, даже дед Сергей ему говорил про это, хвалился, что не берёт его грибок, но сам-то дед таскал респиратор иногда. А тут женщина, да ещё городская.
— Да, иммунитет. — Она всё улыбается.
Потом снимает с плеча рюкзак и протягивает его Саблину, мол, понеси, дорогой друг, а со своими масками ко мне не лезь. Рюкзак небольшой, и держит женщина его на двух пальцах. Саблин машинально берёт его за лямку и… Чуть не роняет. Он килограмм пятнадцать весит, хорошо, что мотор с приводом в «локте» — автомат, «локоть» сам сработал от нагрузки, а не то уронил бы, вот некрасиво бы получилось.
Он прячет маску с очками в ранец и не знает, что делать дальше. А Панова идёт вперед, курит, осматривается с интересом и спрашивает:
— Всё готово?
— Да, кажется, — неуверенно говорит Саблин.
Слова Богу, к ней походит сержант Мальков, отдаёт честь, как старшему по званию, рапортует:
— Госпожа Панова, разрешите доложить, всё готово, заканчиваем с погрузкой, через пятнадцать минут сможем выйти на задание.
Казаки и китайцы, что снуют тут на пирсах, с удивлением наблюдают за этой сценой. Два знакомых Саблину казака, покуривая через маску, как умеют курить только болотные казаки, переговариваются, видя всё это:
— Никак генеральская жена, — говорит один.
— Не иначе, не иначе… — Соглашается другой и кричит: — Аким, а ты никак с генеральшей по болоту ездить подрядился?
И не поймёшь, не то серьёзно спрашивают, не то ехидничают, Саблин машет на них рукой, мол, не до вас, идёт следом за Пановой.
— Видать, при генеральше теперь наш Аким, — констатирует второй казак. — Как думаешь, кем: вестовым или ординарцем?
— Да тут разве угадаешь. Не думаю, что ординарцем.
— Не иначе, — отвечает ему первый, — ты глянь, какой проворный, а вроде молчун да тихоня, а вон он как устроился.
Теперь сомневаться нет смысла, казаки издеваются, Саблин бросает на них недобрый взгляд и спешит за Пановой, которая уже идёт к лодкам по мостушкам пирсов.
Солдаты быстро доносят ящики и канистры в лодки, она докуривает сигарету, «стреляет» окурком в желтоватую воду болота. Это тоже местные не пропускают, не принято у них тут у пристани грязь разводить и окурки кидать в воду.
А Саблин смотрит в одну из лодок и видит там удобное кресло из полевого набора высшего офицера. Это для неё, не на банке же ей сидеть и на дне лодки.
Один из солдат, стоя в лодке, протягивает ей руку, она, опираясь на неё, ступает в лодку, садится в кресло и кричит так, что на всех пирсах слышно:
— Урядник, идите ко мне в лодку.
А казаки стоят от него в пяти шагах, всё это видят и слышат. Удивляются, ухмыляются.
— Ну, Аким, ну, Аким, — восхищается один.
— Слышь, Саблин, а ты жене-то что сказал? — интересуется другой. — Жена-то знает, куда ты собрался?
— Ну хватит вам уже… — говорит он, понимая, что теперь казаки в чайной точно всё это обсудят сегодня.
Как неудобно получается, как будто специально она это делает. Он краснеет от всего этого, хорошо, что в маске и очках. Походит к лодке и, передавая солдату её рюкзак, говорит ей:
— Я лучше в первой лодке поеду. Дорогу покажу.
И лезет в лодку, что стоит первая. Там канистры с водой, боеприпасы, еда и один солдат.
Саблин не хочет даже повернуться к казакам, что стоят на пирсах, зная, что ему тут же будут задавать ехидные вопросы.
Он ждет, когда всё догрузят и можно будет отсюда, наконец, убраться.
А солдаты всё тащат и тащат что-то из грузовика.
Наконец, сержант машет рукой, последний солдат, спрыгивает из грузовика и закрывает борт. Кажется, всё, сержант, не торопясь, подходит к лодке, в которой сидит Саблин, он суёт ему планшет с картой. Тычет пальцем в точку:
— Сюда едем?
— Сюда, — отвечает Аким, даже толком не взглянув на карту, направление, вроде, верное и ладно, ему, да хоть куда, лишь бы быстрее отплыть от берега, на котором всё больше зевак стоят на бережке, курят, интересуются и обсуждают происходящее.
Сержант идёт во вторую лодку к Пановой, на ходу выбирая общую волну, начинает считать частоты:
— Тридцать семь, тридцать восемь… Сорок, сорок… Наша частота — сто шестьдесят, запасная частота — тысяча двадцать два, — слышит Саблин его голос в наушниках, — говорит первый, все в сети? Доклады по готовности. Приём.
Обычная рутина. У казаков такая же процедура перед операцией. Солдаты один за другим докладывают, что установили нужные частоты для связи. Рапортуют один за другим шесть человек. Шесть человек, Панова, сержант и он, всего идёт ловить жабу девять человек. Ну, если считать Панову.
— Казачок, — вдруг слышит он в наушниках голос сержанта, — а ты чего молчишь, ты меня хоть слышишь?
Вызывающий голос, вызывающее обращение. Казачок! Саблин и так был на взводе, а тут ещё такое обращение, и он отвечает:
— Да, слышу я тебя, слышу, солдатик, частоты выставил. На связи, приём.
Кто-то из солдат прыснул, давиться от смеха, видно, «солдатик» было самое то, что нужно.
Сержант молчит, видно, переваривает ответ Саблина, а по пирсам, топая армейскими противоминными ботинками, бежит к первой лодке солдат. Саблин узнаёт его, он разговаривал с ним в кузове машины, когда они вытащили их с Сашкой на Енисее. Солдат, закидывает огромный медицинский чемодан, даже ящик, и сам прыгает в лодку к Акиму.
— Филиппов на месте, — сообщает он в коммутатор.
— Наконец-то, — говорит сержант и приказывает, — первая лодка, поехали.
Сразу загудел мощный мотор, солдат-медик толкнул пирс ботинком и лодка, набирая скорость, пошла в болото.
⠀⠀
Наконец-то поехали. Лодки огромные, но и моторы на них стоят не маленькие, десять киловатт, не меньше — тянут как надо. Вот только генератор такого мотора жрёт топливо как не в себя. Это даже по величине бака видно. Саблин прикинул расход и подумал, что этот урчащий зверь потребляет топлива втрое больше от того моторчика, на котором ходил в болото он.
Нет, не нужен ему такой мотор, да и лодка уж очень велика, хотя он, естественно, возьмёт её в оплату. Если конечно Панова ему её отдаст. А то вдруг она передумает, или купит ему простую маленькую казачью лодчёнку. А с этой он уже знал, что делать. Он даже уже прикидывал, как лучше её порезать на куски, и сделать из них хорошую рыбацкую лодку, а ту кучу дюраля, что останется, можно будет продать за хорошие деньги. Или даже прикупить ещё металла и сделать ещё одну лодку, и давать её неимущим, молодым казакам в наём, «за недорого», чтобы сквалыгой не прослыть. Эта мыслишка ему понравилась, да, деньги-то ему теперь будут нужны. Сына выучить на доктора — денег не напасёшься. Он так бы и мечтал о большой лодке, о двух лодках, о деньгах и сыне докторе, но сначала нужно было поймать жабу.
Правда в первом разговоре Панова не говорила о ловле, это он помнил точно. Речь шла об уничтожении тех опасных тварей, с одной из которой Саблин встречался в болоте.
И тут солдат, сидевший на руле, сделал крутой вираж, не заметил сразу пучок кувшинки, чуть не заехал в него. Лодку мотнуло из стороны в сторону, Акима и молодого медика заметно качнуло.
Саблин обернулся к солдату и сказал:
— Может, я на руль сяду?
Не то, чтобы он хотел поучить солдата или выделиться, просто так было бы лучше, но солдат ответил, как положено:
— Приказа не было.
Аким понимающе кивнул и произнёс.
— Ты тёмную воду объезжай, ближе к кочкам держись, по кромке ряски плыви, сейчас сом после дождей лютует, кинется — мотор загубит.
— Есть, идти по кромке, — снова как по уставу отвечал солдат.
Больше никто ничего не говорил, вроде и не обязательно это было, но солдаты Пановой соблюдали радиомолчание, наверное, по привычке. И Саблин тоже молчал, он привык молчать часами, четверть жизни, наверное, он провёл в этом болоте один, разговаривал тут только с бакланами, да рыбами, а те собеседники не очень. Так что молчать ему было не в тягость.
Он разглядывал своё болото и, как всегда после дождей, не узнавал его. Болото распухло от воды, небольшие кочки утонули, только рогоз или тростник торчал над водой. Сейчас плавать по нему было небезопасно, но снова просить солдата отдать ему руль Саблин не хотел. Один раз сказали «нет», ну и хватит.
Впрочем, солдат теперь был внимателен, и лодки быстро шли на юго-запад, к заимке деда Сергея.
Для него шесть часов в болоте дело обычное, иногда, не часто, он оборачивался на вторую лодку, в которой была Панова, она так и сидела в своём удобном кресле, лицо так и не закрывала ни маской, ни респиратором, а вот очки надела. Смотрела по сторонам или склонялась к планшету, что-то читала в нем. Курила, и ещё что-то пила из офицерского термоса, не иначе кофе, деньжата у неё явно водились, могла себе позволить. Лодки шли не делая остановок. Час за часом, километр за километром. А Саблин вдруг подумал, что термос у Пановой не маленький, а она каждый час к нему прикладывается, должна в туалет попроситься. Но нет, пять часов прошло, он уже узнавал места, что лежат вокруг заимки деда Сергея, а она так и не встала ни разу из своего кресла.
Наконец Аким увидал бетонное жильё деда, и когда его лодка ткнулась в берег, увидал и его самого.
— Ишь, ты, Аким Андреевич, — удивился дед Сергей, разводя руки для объятий, — ты глянь, каков молодец, две недели назад еле дышал, когда тебя с пулей в животе доктор отсюда увозил. А сейчас жив-здоров, вот молодец.
— Здравствуй, дедушка, — Аким обнял и прижал деда к кирасе.
— Молодец, — повторял старик, — двужильный, дед твой был двужильный, батька твой тоже крепкий, и ты такой же. В их породу уродился. — Он теперь обратил внимание на солдат, и особенно разглядывал Панову. — А что за люди с тобой? Вижу не местные. Нет, не местные.
— Учёные, — сказал Саблин, указывая на женщину. — Это госпожа Панова. Хочет место поглядеть, где я с жабой воевал.
— Учёная! — сказал дед, многозначительно не отрывая глаз от женщины. — Вон оно что. — И тут же тихо спрашивал: — Акимка, а что баба-то без намордника, ты что ж, не сказал ей за пыль?
— Да говорил, — так же тихо отвечал Саблин, — бестолку. Говорит, что иммунитет у неё. Вроде как у тебя.
— Вон оно что! — Удивлялся дед Сергей, он и сам сейчас был без респиратора и без очков, капюшон КХЗ на затылок скинул.
Панова подошла сама и подала ему руку, он с видимым уважением и бережением, не раздавить чтобы, нежно пожал её тонкие пальцы.
— Панова, — сказал она.
— Меня дедом Сергеем кличут, по-другому, уж и не помню, как звали, — врал дед.
Всё он прекрасно помнил, уж Саблин это знал. Дед добывал лотос для доктора, вещь уникальная, редчайшая на болотах. А нужно помнить десятки мест, где ты раньше его видел, или хотя бы видел лепестки от цветка.
— Говорят, что вы тут двадцать пять лет живёте один в болоте. — Интересовалась Панова.
— Может и так, сам я точно не помню, — продолжал валять Ваньку старик. — Может и так.
— У меня к вам столько вопросов, — сказала красавица.
— На все отвечу, если науке надо, всё как есть рассажу.
Не для науки он такой ласковый был, просто женщин старый чёрт очень жаловал, а они тут у него были большой редкостью. Если только доктор ему привезёт какую. Вот и млел он от нетипичной для этих мест красавицы.
Солдаты тем временем выгружали кое-что из лодок, готовили ночлег. Сам же Саблин полез в лодку, его кое-что интересовало в мощном моторе. А дед Сергей, как радушный хозяин, звал всех в свой бетонный, страшный дом со скрипучей железной дверью, со щелями в оконных рамах, и дырах в сетке, куда запросто пролазит по ночам мошка, и где плохо работает старый кондиционер. Впрочем, здесь, в болотах, выбирать не приходилось. Этот дом был куда лучше палаток.
Дед Сергей и Панова сидели ото всех отдельно, еду им двоим принёс солдат, поставил и ушёл. А они даже не взглянули на миски, сидели, говорили и говорили. Говорили они так тихо, что даже выкрутив микрофоны до упора, Аким не мог разобрать многих слов. Как назло совсем рядом начинали горланить солдаты, перебивая говоривших в углу старика и красавицу. А ему так хотелось знать, о чём же они там шепчутся. А когда Саблин решился подойти, так Панова только протянула ему крышку-чашку от термоса наполовину заполненную кофе. А дед Сергей, лишь взглянул на него, и даже присесть не предложил рядом. Саблин так и остался стоять с крышкой-чашкой от термоса в руке. Он так и не понял, зачем Панова ему её дала, может, думала, что он допьёт за ней. Или помоет. Вот уж хрен. Саблин выплеснул кофе в угол, а крышку-чашку поставил солдатам на стол. Она Акиму не генеральша, он за ней чашки мыть не собирался.
Потом он вышел из дома, там никого кроме часового не было, а часовым был его знакомый медик Филиппов. Он всячески нарушал устав караульной службы. Во-первых, он присел на нос одной из лодок, во-вторых, он курил. Саблин уже хотел было подшутить над ним, вспомнить ему слова из устава, но осёкся. Он увидел на рукаве пыльника маленький знак медика. И это его бы не удивило, но под знаком, потёртая и невзрачная, светлела маленькая звезда.
— Здравия желаю, господин младший лейтенант медицинской службы, — произнёс Аким с заметной долей иронии.
— Привет, урядник, — отвечал медик, улыбаясь.
— А в какой такой части офицеры несут караульную службу?
Медик сразу престал улыбаться и ответил:
— В хорошей части.
— А эта хорошая часть принадлежит к министерству обороны? — не отставал от него Саблин, доставая сигареты.
— В этой хорошей части, принято докладывать командованию о каждом, кто задаёт подобные вопросы, — серьёзно отвечал младший лейтенант.
— Вон оно как, — сказал Аким закуривая.
— Вот так, — подтвердил медик.
Дальше разговаривать всякое желание пропало. Что ж это за подразделение такое? Он понятия не имел. По экипировке видно, что не простые они солдаты, но даже ведомство по ним не определить. А ещё у них есть эта странная Панова.
«Ладно, чёрт с ними, — думал Саблин, наслаждаясь сигаретой, — лишь бы лодку дали за то, что с ним по болоту болтаюсь. И то будет хорошо, а уж если ещё и денег обещанных дадут, так и вообще будет мне счастье».
Он всё прикидывал в уме, сколько у него останется лишнего дюраля, и хватит ли денег после его продажи, чтобы купить хороший мотор. Кажется, немного не хватало, но у него были деньжата в заначке. И всё-таки не отпускала его идея сделать две лодки из одной большой. Да, денег уйдёт на это много, но это будет две лодки.
А меж тем, солнце садилось, появлялась первая мошка. Саблин потушил окурок и выкинул его в рогоз, смотрел на уходящее солнце. Темень с каждым днём приходила всё раньше и раньше, до полярной ночи оставалось всего два месяца. Через месяц нужно будет собирать урожай. Потом зима. Тёмная, нежаркая, но душная и сырая зима. Потом весенние южные ветра, такие, что будут рвать солнечные панели с крыш домов и приносить из степи тучи пыли.
А потом… Потом ему в призыв. На службу. На целый год. Может, в этот раз и воевать не придётся. Хорошо бы отсидеть весь год в траншеях без стрельбы. Китайцы последнее время, уже как пару лет, попритихли, нет былого напора, выдохлись. После Аэропорта серьёзных боёв он и припомнить не мог. Так, мелочи — толкания возле важных точек. Стычки за какой-нибудь опорный пункт, не более того. Похоронки с фронта приходили в станицу редко.
Он последний раз взглянул на падающее солнце и пошёл в дом, мошкара уже начинала донимать.
Панова с дедом так всё и сидели друг напротив друга. Продолжали тихо разговаривать. Солдаты снимали броню. Саблин ещё раз убедился, что она у них далеко не такая как у него. Всё другое: и привода, и компоновка, и даже крепления по-другому стоят. Сержант Мальков ничего ему не сказал про караул, значит, он ночью не дежурит. К нему никто из солдат не обращался, он сам тоже с ними не разговаривал, взял свой ранец, достал из него спальный брезент, без него в доме у деда мошкара ночью пожрёт. Снял броню, завернулся, и, подобрав поближе к себе дробовик и пистолет, завалился в угол дома, поближе к кондиционеру. Он хоть и старый и еле тянул, но выше тридцати температуре расти не давал. И заснул, как засыпают тяжко работающие люди, или солдаты. То есть быстро и крепко.
Когда он по привычке, выработанной годами, проснулся в два часа ночи, то с удивлением узнал, что Панова всё ещё сидит напротив деда Сергея и слушает его. Было тихо, между ними горела не яркая лампа, они то и дело отмахивались от мошек, что пролезали в дом через негерметичные оконные рамы и старую защитную сетку. О чём они могли говорить столько времени? Что старый отшельник, который живёт на болоте десятки лет, мог рассказать такого интересного городской учёной женщине? Хотел бы Аким знать. Но говорили они очень тихо. Ничего слышно не было.
Он понял, что он ничего не услышит, и что вставать ему ещё рано, и повернувшись на другой бок, Саблин закрыл глаза и тотчас уснул.
Семь утра, дождь моросит, капли прибили пыльцу, можно не натягивать маску с очками. Аким давно встал, помылся, поел своего, не дожидаясь, пока его пригласят к столу солдаты. Он вообще, после вчерашнего разговора с медиком, решил держаться от них подальше, раз они такие все засекреченные. Даже когда один из них, тот, что был на руле в его лодке, окликнул его:
— Урядник, давай завтракать.
Он отказался:
— Спасибо, я уже…
— На тебя готовили тоже, — наставила солдат.
Еда у них была отличной: рис с кусками настоящей морской, а не болотной, рыбы. Он всё равно не согласился:
— Я сыт, — ответил, и пошёл к лодкам.
Когда он потянул из кармана пыльника сигареты, вдруг услышал в наушниках:
— Сержант, кто из людей свободен?
Это заспанным голосом говорила Панова.
— Сели есть, казак наш поел уже, прогуливается, что-нибудь нужно? Я могу потом поесть, — отвечал сержант Мальков.
— Не нужно, ешьте. Урядник, слышите меня? — произнесла женщина.
— Так точно, приём, — ответил Саблин и тут же машинально губами потащил сигарету из пачки.
— Помогите мне, — сказала женщина.
— Я помогу вам, госпожа Панова, — сержант поднялся с земли от расстеленного брезента, за которым завтракали солдаты.
— Завтракайте, сержант, — проговорила Панова, голос её был всё ещё заспанный, но даже заспанный он и намёка на ослушание не оставлял, — урядник справится. Аким, идите сюда.
Это было не приглашение, это был приказ явиться незамедлительно. Просто отдавала его красивая женщина, и голос у неё был заспан. А по сути, и по тону, именно приказ.
Но Саблин не побежал в дом, Бог их знает, как тут у них положено, он выжидательно уставился на сержанта. А Мальков стал махать ему рукой, давай, мол, чего стоишь, слышишь, зовут тебя. Сам бы так бегом и кинулся. Странное у них всё-таки подразделение. Странные отношения. Даже после энергичных взмахов сержанта, Саблин сначала прикурил сигарету, и уже после не спеша пошёл в дом.
Там, в доме, Панова сидела на входе в маленькую одноместную палатку, которою поставили, видимо ночью, вечером её там не было.
Она чуть улыбнулась ему и сказала, уже без металла в голосе:
— Хочу голову помыть, польёте мне?
За всю его жизнь Акиму ни разу не предлагали такого. Даже на войне, в окопах, казаки и солдаты мылись сами, никто никому нечего не лил. И казачки своих мужей об этом не просили, и поэтому Саблин даже не сразу понял, о чём его просят.
— Чего? — растеряно спросил он, не выпуская сигареты изо рта.
— Умыться хочу и голову помыть, — проговорила она, чуть раздражаясь от его непонятливости, — польёте мне воды?
— А, понял, — соврал он.
На самом деле он ничего не понял. Это он ей, что ли должен помогать мыться? Это как?
— И выбросьте сигарету, ненавижу табачный дым по утрам.
Аким сразу же шагнул к двери и выкинул окурок на улицу. Он продолжал «ничего не понимать».
Ненавидит табачный дым, а сама дымит почти без перерыва.
Панова поднялась с пола. Саблин был малость растерян, а тут совсем обомлел. На ней кроме обтягивающего, плотно обтягивающего тела комбинезона ничего не было.
Это было какое-то подобие армейской «кольчуги». Из удивительно тонкого, блестящего ультракарбона. И «капилляры» для охлаждения на нём были, и едва заметная армирующая сетка, и капюшон был. Как и на армейской «кольчуге» «чёрными чулками» до колен на нём тоже была выделена область голени. Но это был более продвинутый материал, более тонкий. Он так плотно прилегал к её телу, что для фантазий не оставалось места. Костюм словно обливал её блеском, совсем не скрывая ни единого нюанса её красивого тела.
— Ну, что вы стоите? — сказала она, беря красивый мешочек и полотенце. — Берите брезент, воду, пойдёмте на улицу, не здесь же я буду мыться.
— Угу, — сказал он, торопливо хватая брезент и канистру.
Брезент она у него забрала, накинула на плечи, скрыв фигуру. Фу, ну так хоть поприличнее будет. Саблин перевёл дух. Признаться, он не на шутку взволновался, ему даже было стыдно от вида такого удивительного костюма на женском теле.
И они вышли из дома.
⠀⠀
Она умывалась, чистила зубы, затем, нагнувшись, мыла голову жидким мылом. Всё делала не спеша. А он, держа канистру с водой наготове, старался не смотреть на неё. А сержант и солдаты переговаривались, усмехались, изредка поглядывая на него. Сто процентов говорили о нём. И он чувствовал себя не очень комфортно.
«Чёртова генеральша, — про себя ругал он эту бабу, — ещё моется так долго, чего ты там намываешь».
Наконец, она закончила, передала свой мешочек с гигиеническими принадлежностями ему, как ординарцу какому-то, замотала голову полотенцем, закуталась в лёгкий материал спального брезента и пошла к столу. Саблин уже подумал, что отмучился, отнёс её мешочек в дом, когда Панова крикнула:
— Урядник, идите пить кофе.
Кофе. Он его пил всего несколько раз в жизни. Было это в парадной обстановке, в Головном Штабе Казачьих Войск, когда он получал свой Казачий Крест Четвёртой Степени, как его ещё называют: «Медный». И Орден Боевого Красного Знамени. Когда он получал Казачий Крест Третьей Степени, так называемый «Бронзовый», всем подавали кофе с коньяком. И ни разу ему не понравилось. Он понять не мог, почему бабы так его любят.
— Спасибо, я позавтракал, — отвечал он.
Но Панова, она начинала уже его раздражать этим, кажется, никогда не принимала отказа. Ни в чём, даже в этой мелочи, она не готова была отступить.
— Урядник, идите, кофе это не завтрак, это форма коммуникации. Отказываться невежливо.
Он понял, что бабёнка не отстанет. Все на него смотрели, и отказаться было невозможно:
— Вот … генеральша, — тихо и матерно выругал он её и пошёл к столу.
Негоже казаку бабу материть, разве что свою в сердцах, а чужую жену никак нельзя, но очень уж она его раздражала. Не сдержался.
Сержант собственноручно варил кофе в котелке, разлил, ей в чашку от термоса, ему в солдатскую кружку. Остальное слил в термос. Панова достала два пакетика:
— Сахар.
Один высыпала ему, один себе. Потом достала баночку и, раскрыв её, высыпала на ладонь две красных капсулы. Протянула ладонь, Саблину предлагая взять одну. Не хотел он брать это, разглядывал капсулы, а женщина произнесла:
— Это витамины.
Аким получал разные витамины с детства, в школе перед уроками давали, и особенно много витаминов давали им медики на фронте. Но таких он не припоминал.
— Это хорошие витамины, — опять настаивала она, не убирая ладони. — Выпейте.
Саблин взял капсулу, положил в рот, достал бутылку из кармана пыльника, запил, а Панова вдруг взяла из его руки его бутылку и тоже запила свою капсулу. Все солдаты это видели. Саблин опешил, замер. Он понять не мог, что творит эта городская. Зачем она делает это. Конечно, жена могла выпить из посуды мужа, и муж из посуды жены. Даже и в гостях, жена могла дать мужу кусок на своей вилке, на весёлой, да пьяной свадьбе, чего не бывает. Но вот так, на людях, взять у него бутылку и выпить из неё… А она как ни в чём не бывало вернула ему его бутылку, и с улыбкой предвкушения удовольствия потянулась к кофе. Саблин тоже взял свою кружку, но чувствовал он себя очень неловко. Слава Богу, один из солдат спросил у него:
— Урядник, говорят, то животное, что ты убил, прикрывала группа переделанных?
— Ну, да… Прикрывала… — отвечал Аким, тиская кружку с кофе, но и так не отпивая из неё.
— И сколько их было? — спросил другой солдат.
— Сколько всего было, не знаю, я пятерых угомонил.
— Пятерых? Один? А «солдаты» среди них были? — спрашивал первый. Кажется, они ему не очень верили.
— Были, два. Но у меня было немного времени подготовиться.
— И как же ты подготовился? Окоп вырыл? Или поддержку заказал? — Говорил первый с заметной иронией. Точно: солдаты ему не верили.
— Я из пластунов, — отвечал Саблин, не сильно на них обижаясь, — и первое, что я сделал, так это заминировал берег. Там всего два удобных выхода было. А второе… Ты прав: я выкопал окоп, и расставил «вешки» на движение. Первого «солдата» убил из «оптики» двенадцать миллиметров, в грудь, чтобы позвоночник перебить. Ему хватило. Второй на фугас из лодки выпрыгнул, его вообще в клочья разметало. Нюхача из дробовика, кажется, убил, офицер в воду полез, я его там грантами достал, а потом из дробовика добивал. С бегуном долго возился. Он, сволочь, в рогозе засел, оттуда и стрелял. Пока сам не вылез, я его достать не мог. А как вылез, я его убил. Больше всего с жабой намучался. Патронов на неё извёл кучу, а достать смог только вибротесаком.
Саблин замолчал. Его рассказ звучал так просто. Ничего сложного.
Этого — так, того — этак. В общем, всё было легко, герой, да и только.
Солдаты, да и Панова, слушали внимательно, и сержант Мальков произнёс:
— Покажешь то место?
— Покажу, — согласился Саблин и отхлебнул кофе.
А кофе с сахаром был совсем не так плох, как ему казалось раньше.
— А сколько нам ехать до того места? — спросила она, тоже отпивая кофе.
— Три часа.
— Ну, тогда, — она встала, — пойду одеваться. Сержант, я позавтракаю в лодке, собирайтесь.
Дед Сергей так и не встал. Он храпел у себя в доме, после бессонной ночи, которую провёл в разговорах с городской дамочкой. Саблин поставил ему на стол литровую бутылку водки, вышел, и крепко закрыл за собой дверь. Панова оделась, и вскоре они уже садились в лодки.
Сначала Саблин отвез их на то место, где и началась беда. На край большого омута, где обезумевший его однополчанин стал стрелять в спутников. Там сержант достал из коробки великолепный высотный дрон, с мощными камерами. Таких коптеров даже в полковой разведке Второго Пластунского полка не было. Не то, что в сотнях или взводах. Он закинул его в небо, стал осматривать окрестности. А Панова, вооружившись планшетом, долго и тщательно выспрашивала у Акима, как всё было, откуда плыли, как стояли, и как он себя чувствовал. Саблин с трудом вспоминал своё состояние, но отвечал, как мог, на эти вопросы, а она всё тщательно записывала, смотрела на монитор коптера и что-то вычерчивала в планшете. И когда Аким уже окончательно устал, а солдаты почти засыпали в лодках, Панова, разглядывая картину в планшете, сказала недовольно, больше самой себе, чем ему:
— Нет. У меня нет чёткого понимания, я не могу по вашим словам понять, как распространяются волны. Могу с некоторой вероятностью обозначить приблизительный диапазон действия этого существа.
— И сколько у вас вышло? — скорее из вежливости поинтересовался Саблин.
— Предварительные данные: Усталость, депрессия — шестьсот-восемьсот метров. — Она морщила нос. Сомневалась в цифрах. Подняла голову, указала пальцем на большой пучок тростника. — Там суша до дождей была?
— Да, кажется, — отвечал Аким.
— Тогда оно могло прятаться и там. Значит, и вовсе пятьсот метров. Может, даже меньше. Может, четыреста. Дальше. Раздражение, агрессия — триста, или, скорее всего, двести метров. А дальше… — Панова подняла на него глаза. — А вы и в правду хотели застрелиться?
— Не помню точно, похоже на то, — нехотя сказал Аким.
— Значит, боль в глазах и пульсирующая боль в затылке, боли провоцирующие стремление к суициду. Это, — она опять отрывалась от планшета, — это лучше мы на месте посчитаем. Ребята, просыпайтесь, — сказала солдатам и добавила уже Саблину: — поедем к тому месту, где вы убили существо.
«Ну, что ж, поехали, раз вам так надо», — думал он.
Солдаты просыпались, заводили моторы, разворачивали лодки и по протокам плыли к острову с камнем, на котором Аким дрался с переделанными.
— Тут, — указал Саблин, увидев остров с камнем.
— Чисто, — сказал сержант, не отрываясь от монитора управления дроном, — движения нет.
Саблин спрыгнул на землю первый. И не узнал этого места. Всё, кроме камня, изменилось. Дожди полностью поменяли ландшафт. И не только дожди. Лодки, что были тут, кто-то увёз. Теперь даже не выяснить, кто их забрал, болото большое, тут всякого люда много, и не все из них честные станичники. А дюраля в лодках было немало, один огромный глиссер переделанных, что торчал из воды, когда Саблин отплывал отсюда, сколько весил! И моторы можно было починить. Один-то почти цел был. Да, жалко было Акиму такого богатства.
— Тут, — повторил он, указывая на берег, — вот тут я закопал фугасы.
— Там, у камня, два окопа отрыл.
— Кости, — крикнул один из солдат, который первый спрыгнул с лодки и уже ушёл подальше от всех.
— Там кости существа? — обрадовалась Панова.
— Нет, — Саблин мотнул головой, — я там бегуна добил. Он, сволочь, ранил меня.
— А где вы убили существо?
— Там, за камнем, — Аким указал рукой, — у самого рогоза. Она там надо мной изгалялась. Два магазина из «Тэшки» по ней расстрелял. И ещё кучу патронов из ружья. Убить смог, когда она сама ко мне подошла, брюхо ей распорол.
— Гильз тут навалом, — крикнул солдат, — пострелял ты на славу.
Они пошли к рогозу, но там никаких костей не нашли, только стреляные гильзы.
— Точно тут? — Хотела убедиться Панова, доставая планшет и что-то начала в нем отмечать.
А вот солдат интересовали другие вопросы, видимо не верили они до конца, что Саблин в одиночку мог уничтожить отделение переделанных.
— А где же ты их офицера уработал? — спросил самый возрастной из них.
— Там, — Аким указал на кромку воды, — он должен у берега быть.
— Нефёдов, пошарь там, — сказал сержант.
Солдат тут же спрыгнул с лодки, скинул пыльник и полез в воду.
Воды он точно не боялся, значит, броня у них, как и у болотных казаков, герметичная.
Нефёдов стал шарить руками по дну.
— Дальше, — крикнул Саблин. — Ближе к черёмухе ищи.
Солдат сделал буквально три шага и тут же достал из воды, несколько рёбер с позвонками. Те были зеленоватого цвета от водной живности и поросли тиной.
— Вот, — крикнул Нефёдов и кинул рёбра на берег. Стал копаться в воде дальше.
Саблин глянул на солдат: "ну, теперь-то, что скажете?"
— Ещё, — кричал Нефёдов, выкидывая на берег другие кости. И добавляя. — Эти точно не человеческие.
Больше вопросов у солдат не было. А Саблин, как мальчишка, радовался в душе, что эти, сто процентов, опытные и умелые воины, ставившие под сомнения его слова, больше ничего сказать не могут. Утёр он им нос.
Он уже подумывал рассказать им, как убил первого «солдата», который вылез из рогоза на противоположном берегу, пусть и там посмотрят, но его опередила Панова:
— Значит, состояние, когда болезненные ощущения провоцируют суицид, оно генерировало на дистанции менее ста, а скорее, менее пятидесяти метров.
Саблин ничего не сказал, может быть и так.
— Кузьмин, — крикнула она, — передай в Институт.
Тут же из лодки выпрыгнул один из солдат, радист, и чуть не бегом кинулся к ней, забрал у неё планшет, и присоединил его к своей рации. А Панова достала сигаретку, тонкую, белоснежную, и держала её в двух пальцах, полагая, что Саблин сейчас кинется добывать ей огонь. А он не кинулся, и подумал про себя: держи-ка карман шире, генеральша.
А она так и держала сигарету, пока прикурить ей не дал радист. А потом женщина произнесла:
— Но всё это несерьёзно, урядник. Вилами, как говориться, на воде… Или, бабушка, как говорится, надвое… Слишком мало исходных…
Саблин уже знал, что она скажет дальше.
— Поэтому, нам нужно живое существо, — закончила Панова.
Конечно же, он знал, что именно так она и закончит.
⠀⠀
Саблин и сержант залезли в лодку к Пановой. Мальков открыл на планшете карту, отмасштабировал её:
— Сведения о двух животных поступали нам отсюда, — он ткнул пальцем, — и отсюда.
— Ну, урядник, — произнесла Панова, — что думаете?
Аким, разглядывая карту, ответил:
— На запад, два с половиной дня хода. Там, северо-восточнее Красноселькупа, большие омуты, большие глубины, много открытой воды. Там жабе спрясться труднее будет.
— А на востоке? — Спросил Мальков.
Аким двинул карту пальцем, обвёл на ней круг:
— Три, три с половиной дня пути. Турухан — мелководье до самой большой воды, до Енисея. Рогоз до неба, заросли. Протоки узкие. Коряги, банки. Для пряток места лучше не найти.
— Ты там бывал? — интересовался сержант, разглядывая карту.
— Там мы Одиннадцатую дивизию НОАК угробили.
— Значит, те места ты знаешь?
— В болоте ничего знать нельзя, есть в каком-то районе десяток крупных островов, два десятка омутов больших, русло какое-нибудь. Вот и всё, а остальное и запоминать не надо. Русло после любого дождя измениться может, и всё, мелкие кочки смыло, другие нанесло, тростником и рогозом всё поросло, и место узнать нельзя.
— Это я знаю, — сказал сержант. — Ну, так что, госпожа Панова, куда мы направимся?
— На запад. — Сказала женщина, размышляя. — Там ведь легче будет найти существо?
Вопрос явно адресовался ему, и Аким ответил:
— Всяко легче искать, если травы меньше будет. На Тазу быстрее найдем, чем на Турухане. Да и ехать туда ближе.
— Значит, поедем на запад, — сказала Панова.
— По лодкам, — крикнул сержант. — Головной, направление юго-запад.
Солдаты стали рассаживаться. Заработали моторы. Саблин снова сел в первую лодку, сел на ящик и собрался поспать. Ехать долго, можно отлично выспаться, а в конце дела получить огромную кучу дюраля. Дело того стоило.
Болото кажется бесконечным, одни и те же виды, слегка меняющиеся от севера к югу, меньше рогоза — больше тростника. Меньше акации — больше волчьей ягоды. Кувшинки, ряска и лилии везде одни и те же. После полудня солдат на руле стал засыпать, и так как медик особо не рвался рулить, Саблин заменил его. Он выспался, и любоваться красотами болота ему наскучило. Так что хоть какое-то разнообразие.
Дважды встречали в болоте людей.
Солдаты сразу настораживались, оружие брали наизготовку, но оба раза это были рыбаки, пластуны из близлежащих станиц. Аким махал им рукой, те отвечали ему и с удивлением рассматривали огромные лодки с огромными моторами. Но узнавали в Саблине казака и, кажется, успокаивались. Конечно, они не были знакомы, но у болотных так принято, в болоте надо здороваться даже с незнакомыми.
Саблин к вечеру стал забирать западнее.
— Отклоняешься от курса, — сразу напомнил ему сержант.
— Хорошее место для ночёвки знаю, — ответил он.
Аким и вправду знал один длинный остров, на нём имелась отличная рыбацкая лачуга. Она была герметична, так что спать в ней можно было, не боясь ни мошки, ни пыльцы. Там был и генератор и кондиционер. И рация была хорошая. Отличное место, главное, что бы не занято было. Но Мальков, чуть помедлив, сообщил:
— Панова сказала, что останавливаться не будем.
— Не будем? — удивился Аким.
— Нет, ночью пойдём, чтобы завтра к вечеру быть на месте. — И тут же добавил, уже обращаясь ко всем: — Приказ. Всем лодкам. Пойдём ночью без остановок. Поделиться на вахты. На рулях меняемся каждые четыре часа, пищу принимаем в свободное от вахты время. Подтвердите получение приказа.
— Первая лодка — принято, — отрапортовал из его лодки медик, он тут был старший по званию.
— Третья лодка — принято, — отзывался солдат с последней лодки.
«Всё прямо по уставу у них», — думал про себя Саблин.
Ему было нетрудно идти ночью, включил ПНВ, прибор ночного видения, да плыви, пока батарея не сядет, а от ПНВ она трое суток не сядет. Сам скорее устанешь, но вот один вопрос его волновал, правда задать он его побаивался. Его интересовало, что Панова будет делать с мошкой, которая через час полетит из рогоза тучами. Или у неё и против мошки есть какой-нибудь иммунитет.
Он ухмыльнулся. У них у всех броня, забрало закрыл, и всё, ни одна кусучая зараза внутрь не попадёт. А у неё что?
Он даже обернулся посмотреть на женщину. Та сидела в своём кресале и беззаботно курила, уставившись в планшет, что лежал у неё на коленях. Платок сбился на затылок, и локоны волос трепал встречный воздух. Казаки, рыбаки и солдаты в болоте смотрелись естественно, а она совсем не «болотная». Платочки, плащики, локоны на ветру. Случайной она тут казалась. Генеральша. И когда Саблин уже хотел отвернуться, она подняла голову и, увидев его взгляд улыбнулась, помахала рукой. Зачем? Он быстро отвернулся и сразу почувствовал себя по-дурацки. Надо было ответить, а не отворачиваться. Махнуть рукой тяжко было? А теперь… А теперь если повернуться и помахать, это будет ещё более глупо выглядеть.
Ему было неловко. И повернуться к ней он так и не решился.
Так они и ехали, моторы урчали, винты выкидывали бурун жёлто-коричневой воды, лодки шли на юго-запад. Люди ехали ловить опасную тварь.
В болоте темнеет быстро. Полетела мошкара. Аким с удовольствием снял маску и очки, устаёшь от них за день, как бы легки и удобны они ни были. Надел шлем и закрыл забрало. Что ни говори, а шлем удобней респиратора. Нет контакта с лицом. Не трёт, не липнет. Он включил ПНВ. Всё это Саблин делал привычными движениями, не отвлекаясь от управления лодкой. Родной шлем, родное болото. Моторы, лодки. Всё для него было своим, и он чувствовал себя в своей тарелке. Солдаты. Такие же люди, как и он, так же на войнах свою лямку когда-то тянувшие. Воины, как и он, только с севера, из приморских городов. Он их понимал, и они его, кажется, стали уважать, после того, как он рассказал, как убивал переделанных. Всё для него было привычно и удобно. Ну, если не считать эту странную Панову. Да, бабёнка-то точно нестандартная.
Генеральша.
Он опять обернулся на неё, и опять она его удивила. Женщина натянула на голову капюшон, а от мошки, на лицо надела белую маску с нарисованными на ней большими, смеющимися, губами. Губы просто расплывались в едкой ухмылке. В ПНВ он не мог определить цвет этих губ, но прекрасно знал, что они алые. Более неуместной маски для болот, где тяжело трудятся рыбаки, где люди рискуют жизнью, и представить себе было трудно. Она не просто была уродливой, она ещё словно издевалась своей ухмылкой надо всеми, кто на неё смотрел.
Он отвернулся и вовремя едва успел «мотнуть» лодку вправо, от плавающего островка водорослей.
— Вот что это за баба такая, — почти неслышно проговорил он.
Впрочем, дальше всё шло нормально. И в одиннадцать часов вечера его на руле сменил медик.
Он выспался и поел, лодки всего один раз за всю ночь, вернее, под утро, остановились. Но Саблин в это время спал. Завалившись между бортом и большим алюминиевым ящиком с медицинской эмблемой. У военных, у людей, что много лет провели на войне, почти никогда не бывает проблем со сном. У Акима так точно не было. Спал, как только представлялась возможность. И просыпался сразу, как только возникала необходимость. Он проснулся, не как обычно на рыбалку, в два, а когда уже рассвело. Часов в шесть. Привел себя в порядок, позавтракал. Покурил. И в семь утра, как положено, занял место у руля.
Происшествий не было. Он прикидывал, оглядывался, узнавал места и понял, что за ночь они прошли немало. Отрытой воды стало заметно больше. Кое-где, когда они выходили на русло, ширина протоки доходила до тридцати метров. Солнце выползало из-за тростника, поднималось всё выше. Мошка исчезла. Облаков, к сожалению, почти не было. Сезон дождей закончился.
Аким откинул шлем и нацепил маску с очками. Шлем почему-то казался ему тяжёлым. Вроде, выспался и поел, и не делал ничего, вчера только лежал в лодке да на руле сидел, с чего бы ему утомиться с утра. Но чувство утомления его не покидало. Ладно, свои четыре часа он отсидит. Медик на носу лодки дремал, свесив голову и забрало не открыв, солдат Нефёдов, он с вахты, так и вовсе завалился спать на дно лодки.
Аким поморщился, моргнул несколько раз глазами, взгляд не мог сразу сфокусировать, а потом повернулся назад, чтобы убедиться, что всё нормально и две другие лодки идут следом.
И как только повернул голову назад, так сразу сбросил «газ» и двигатель почти стих, урча на самых малых оборотах. Он увидал, что Панова вылезла из своего офицерского кресла и в этом в своём светлом, не болотном плащике, стоит на коленях. Двумя руками вцепилась в борт лодки и склонила голову за борт. А сержант, сидя на носу, этого даже не видит. Саблин поднял руку, пытаясь указать на Панову сержанту. Тот сразу вскочил, кинулся к ней.
И солдат с «руля» вскочил.
— Что ж вы, — тихо сказал Саблин, — у вас ваша генеральша чуть за борт не нырнула, а вы спите.
И вторая, и третья лодки тоже потеряли скорость, теперь все три медленно плыли по течению, сближаясь. Аким смотрел, как Панову сержант усаживает в кресло, наливает кофе из термоса, значит, не выпила она его весь за ночь. И он не мог сначала понять, что происходит. А потом догадался. Женщине было плохо.
Лодки почти сблизились, и Панова произнесла, сжимая кружку в руке, но так и не отпив ни глотка:
— Всё нормально, мне уже лучше.
— Можем ехать дальше? — спросил у неё Мальков.
— Да, просто укачало намного, — отвечала женщина, — можем ехать.
— Поехали, — сказал сержант, глядя на Саблина.
— Погодь ехать, сержант, — ответил Аким, вставая в лодке.
— Чего ещё? — спросил Мальков.
Но Саблин ему не ответил, он осматривал солдат, да и на Пановой взгляд задержал:
— Ещё кого-нибудь укачало?
Никто не ответил. Нет, они не скажут, солдаты, ветераны, разве кто признается, что его укачало как бабу.
— Голова у кого болит? — поставил Аким вопрос по-другому.
Один из солдат поднял руку:
— Не то чтобы болит, тяжёлая какая-то.
— В ушах у кого-нибудь звенит, чувство, что глохнешь, что устал, взгляд не фокусируется? Есть такое? — Продолжал Саблин.
Он оглядывал людей и понимал, что все из них в той или иной мере испытывали что-то подобное. Радист и медик подняли руки.
— Ясно, — сказал Аким, — в общем, кажется, приехали. Тут где-то жаба.
— Точно? — спросил сержант.
— Похоже на то. Не близко, но где-то тут.
Он огляделся. Всматривался в рогоз и тростник, в глубокую широкую протоку, на всякий случай взял в руки дробовик и раздумывал вслух при этом:
— Учёные мне говорили, что жаба не только звуковые волны излучает, но и магнитные. Электронщик, ты пошарь вокруг, может, запеленгуешь источник. Если учёные не сбрехали, так и вычислим её.
— А диапазон? — сразу спросил солдат. — Где искать-то её?
— Да откуда мне знать, — отвечал Аким, всё ещё оглядываясь, и добавил тихо, — у генеральши у своей спроси.
— Чего? Не понял? — крикнул электронщик, включая станцию контроля и открывая монитор.
— Ничего, — ответил Саблин, — не знаю я диапазона, может, госпожа Панова тебе скажет.
Но Панова молчала. Вцепилась в кружку с кофе обеими руками в своих дурацких розовых перчатках и сидела бледная, совсем белая. На Акима не смотрела. Вот сержант, тот смотрел, хмурился, но смотрел. Поглядывал на женщину, но та и на него не реагировала. И сержант молчал, отдавая инициативу Саблину, как более опытному.
Все остальные тоже молчали. Как и Аким, взяли оружие в руки. Смотрели по сторонам, а лодки тем временем сами по себе плыли по краю омута, медленно-медленно. И было тихо. То и дело по воде расползались полосы, так «стекляшка» режет гладь поутру, когда кормится и когда нет по соседству хищников. Тут, наверное, неплохая рыбалка, рыба резвится. Жаль, что очень от дома далеко.
А электронщик обшаривал пространство, пытаясь найти хоть какую-нибудь электромагнитную активность.
Он не отрывал своего взгляда от монитора. И наконец поднял на Саблина глаза:
— Есть источник.
⠀⠀
Радиоэлектронщик указал рукой на юг, но жест был не очень чёткий. Он не был, кажется, до конца уверен:
— Диапазона не хватает, — продолжал он глядя в монитор, — по остаточным факторам могу только приблизительно сказать. Источник ультракоротких волн — там.
— Ну, что, — Мальков обратился к Саблину, — ты у нас главный ловец, как ловить будем?
Аким глянул на него, и про себя злорадно усмехнулся, взгляд Малькова рассеянный, мутный, словно он болеет неделю, бравый сержант уже не такой уже и бравый.
Но злорадствуй, не злорадствуй, а вопрос был серьёзный: ну нашли они это существо, а дальше что? Как к нему приблизиться, чтобы рассудка не терять?
Аким почесал затылок, и быстро глянув на женщину, что кажется, стала ещё бледнее, произнёс:
— Лодку с Пановой вывести из зоны действия…
— В этом нет необходимости, — пролепетала она так тихо, что Саблин даже не взглянул на неё и продолжал.
— Сами наденем шлемы, всяко экран будет, подойдём ближе, найдём, и попытаемся, те, кто смогут, пойдут на контакт, — он постучал себя по поясу, на котором висел вибротесак.
— А подпустит оно тебя так близко? — сомневался Мальков.
— Ну, значит, постреляем немного. Подраним и подойдём.
— Главное друг в друга не пострелять, — скептически заметил сержант.
— А у тебя коптер для этого имеется, запускай, чтобы знать, где она. На коптере Панову оставим, ты на одной лодке, я на другой, с двух сторон к жабе подъедем, главное обездвижить её, а там я уже попытаюсь сам…
— Ну, — Мальков быстро взглянул на женщину, видимо ожидая её реакции, но она так и сидела с кружкой в руках, на вид больная и лицом бледная, и он продолжил: — ну давай.
Саблин и не думал, что всё у них получится, просто предложил вариант.
И вариант не сработал. Да, шлемы помогли, как он снял маску с очками и надел шлем, словно из адской жары в прохладу вошёл. Металл экранировал и электромагнитные волны, а система связи обрезала запредельные звуковые колебания, но вот видимость в шлеме стала плохой, по панораме плыла рябь, да такая, какой Саблин не видал, даже когда попадал под действие китайских станций РЭБ (Радио Электронной Борьбы). И звук тоже был так себе.
С Пановой оставили двух солдат, один из них «сел за штурвал» дрона, это был радиоэлектронщик Вальцов. Второй остался на руле. Сама Панова не возражала, сил для этого у неё не было, и Аким даже был рад этому. Пусть сидит и не лезет.
В общем, дрон нашёл это существо. И лодки двинулись к нему с двух сторон. Шли не спеша, как тут поспешишь, если с закрытым забралом ты половины не видишь из-за ряби на панораме, а с открытым, у тебя голова начинает раскалываться прямо с момента его открытия.
А тварь о них уже пронюхала. Сержант предположил:
— Может она дрон увидела?
— Нет, она свою эту трещотку раньше запустила, мы уже вплыли в зону её поражения. Она знала, что мы плывём. — Не согласился с ним Саблин.
Не верил он, что жаба так проста. Уж он-то знал, что это крайне опасное существо.
— Да, — вдруг подтвердила его слова Панова, — этот её агрегат, генерирующий волны, энергозатратен, он всё время включен быть не может, видимо, она нас услышала раньше, чем мы обнаружили её.
— Да, думаю, она стала на нас охотиться раньше, чем мы на неё, — согласился Аким. — Ну да, ладно, сейчас глянем, кто на болотах хозяин.
— Побежала, — говорил радиоэлектронщик, стараясь не потерять её из вида. — На запад пошла.
— Чётче говори и громче, — кричал в наушниках сержант, — приём плохой. Половины не слышно.
— Есть — чётче, — тоже стал орать Вальцов, — урядник, к тебе идёт.
— Говори, где, — произнёс Саблин, давая знак солдату, что сидел на руле, прибавить газа, — говори всё время, где она.
— Островок, небольшой, сто пятьдесят метров от тебя на юг.
— Иду туда. Подойду к нему с запада.
— Я обойду его с юга, — сказал Мальков. — Ты видишь её, Вальцов?
— Вижу, плохо, она под акацией, только тепловизор слегка берёт, на контрасте.
— Не теряй!
— Есть — не терять.
Лодка Саблина подходила всё ближе к нужному месту:
— Правильно иду? — Спрашивал он у Вальцова.
— Она у тебя прямо по курсу.
Аким уже видел среди пучков рогоза растущего вдоль протоки кусты акации, значит там твёрдая земля. Там она. Он даже проверил машинально, на месте ли вибротесак, но до этого было слишком рано.
Саблин хотел проверить, он подумал, как ему к ней подойти, если на панораме рябь и открыл забрало. И тут же как жаром в лицо полыхнуло, сразу заболели глаза, заломило виски. Сразу вспомнились все те ощущения, что испытывал он там, на том острове с большим камнем, когда он уже прощался с жизнью.
Нет, так не пойдёт, он поспешно закрыл забрало. Придётся идти к ней полуслепым. Ничего, дрон её видит, авось подскажет, где она. Он уже различал островок, видел кусты, и пробирался на нос лодки, чтобы сразу спрыгнуть на берег когда лодка коснётся земли.
И почти в эту же секунду, Вальцов закричал:
— Встала, пошла, побежала, бежит на юг. Урядник, уходит от тебя.
— Держи её, — говорил Мальков, — не выпускай из вида.
— Есть — не выпускать, — отвечал радиоэлектронщик, и тут же добавил, — не вижу её, нырнула в воду.
Саблин уже готов был выпрыгивать на берег, но остановился. Он поднял голову и в небе различил дрон. Ряби на панораме не было, и приём звуков стал отличный.
— Ну, и теперь она где? — Спрашивал сержант.
— Не могу знать, не вижу, — отвечал Вальцов.
Аким открыл забрало, осмотрелся, и сказал солдату, что сидел «на руле»:
— Давай-ка на юг поедем, и побыстрее.
— Есть, — ответил тот, и лодка мимо острова понеслась на юг. И как подтверждение его правильного решения тут же в наушниках раздался голос радиоэлектронщика:
— Точно, вижу, на юг от вас пошла, вылезает на берег, сто пятьдесят метров от тебя, урядник.
Саблин и сам почувствовал, что эта тварь вылезла из воды: как по щелчку пальцев сразу заболела голова. Он закрыл забрало и сказал:
— Поднажми.
И лодка, хоть и была большой, полетела по воде к острову, где пряталось существо.
— Видишь её? — кричал Мальков. Его лодка тоже летела невдалеке.
— Вижу, прячется в кустах. Сержант, вы тоже идёте правильно.
Саблин командовал:
— К берегу, левее. Ещё левее, видишь? Туда, где спрыгнуть на берег можно.
Солдат направил лодку к удобному, не заросшему рогозом, участку земли. И когда лодка едва коснулась грунта, Саблин сразу выпрыгнул из неё:
— Где она?
— Шестьдесят метров на запад от тебя, — говорит радиоэлектронщик.
Далековато спрыгнул, грунт — жидкое месиво, после дождей ещё не высох, ботинки до половины голени уходят в грязь, тростник сплошной стеной, приходится продираться.
— Правильно иду? — спрашивает Саблин, так как почти ничего не видит. Мало того, что рябь на панораме, так ещё камеры запорошило красной, проклятой пыльцой.
Перед собой он держит дробовик, мало ли…
— Правильно, — отвечает ему Вальцов, — а вы, товарищ сержант, обогните остров с юга, урядник на вас её выгонит.
— Принято, — говорит сержант.
— Опять побежала, — кричит Вальцов, — урядник, уходит на запад от вас.
Саблин быстрее идти не может, грунт стал чуть твёрже, но перед ним акация, сплошные колючки, он и так едва видит, а тут ещё воздуха не хватает, он останавливается отдышаться.
— Уходит, уже почти у воды, — продолжает отслеживать существо электронщик.
Саблин в сердцах только выстрелить может в ту сторону, и ещё разок.
— Не убейте её, пожалуйста, — слышится голос Пановой.
Акима так и подмывает ответить ей что-нибудь, едва сдерживается. Он поворачивается и идёт к берегу заряжая на ходу дробовик. Да, большая дюралевая лодка так просто ему не достанется, кажется, придётся попотеть.
— Нырнула, — говорит Вальцов, — потерял.
Перемазанный грязью по колено Саблин влезает в лодку. Садится на носу.
— Ну, видишь, — спрашивает он, понимая, что процесс охоты может затянуться.
«А рыбу-то ловить легче, — он болтает ботинками в воде, чтобы отвалилась грязь, — хорошо утром, до зари, прийти на пирсы, поздороваться с казаками, покурить с ними, потом сесть в лодочку и не спеша поехать к своим банкам, которые знает только он. Собрать там улиток, может даже съесть парочку, они же очень вкусные. Не всех же продавать. И с первым солнцем закинуть лесы вдоль протоки, и сидеть себе, ждать поклёвок…»
— Всплыла, вижу, — радостно орёт, Вальцов, — сержант, сто метров от вас на восток.
— Поехали, — командует Саблин.
Мотор заурчал, и лодка снова летит по воде, только на сей раз в другую сторону.
Стали жабу догонять, электронщик вёл их, фиксируя её передвижения с воздуха. Сержант гнал и заходил на неё с юга, Саблин догонял с запада.
Она снова выскочила на остров, и снова пыталась спрятаться в кустах акации, как она только не боялась острых и длинных шипов растения? Но как только Саблин выпрыгнул из лодки на сушу, снова кинулась в воду.
— Нырнула, — произнёс Вальцов. — Ищу.
Аким и сам понял, что она нырнула, изображение на панораме сразу стало идеальным, и он, снова стоя чуть не по колено в грязи, подумал: хорошо, что не успел залезть далеко в колючие кусты. Повернулся и, вытягивая ботинки из жижи, полез в лодку.
Так повторялось ещё два раза. Тварь металась по болоту, искала себе место, а крутой коптер с мощными камерами и телевизорами находил её, даже когда она пряталась под листвой кустарника. И как только Аким добирался до её острова, как только вылезал на сушу, существо с безошибочной точностью определяло направление, где она не могла встретить лодку сержанта и убегала в ту сторону, ныряла в воду.
В очередной раз Аким закинул в лодку грязные ботинки и солдат, сидевший на «руле», предложил:
— А может миномётом её накрыть, у нас в третьей лодке лежит миномёт восемьдесят пятый.
Аким и сам это знал, видел, как грузили ящик.
— Кудряшов, убьёшь же… — сказал сержант, но ему видно тоже надоело гоняться за этой тварью.
— Рядом положу пару штук. Её осколками посечёт и всё, наша будет. Когда её порвёт малость, так ловко сигать по кустам уже не будет, — заверил солдат, что сидел в лодке у Саблина.
— Даже и не думайте!
«О, заговорила. Ожила, значит, давно тебя слышно не было». — Подумал Саблин улыбаясь.
— Ещё попадёте в неё, — продолжила Панова. — Напоминаю, мне она нужна живая.
— Принято, — тут же согласился сержант.
Слабак, слово поперёк генеральше сказать боится.
— Ладно, Вальцов, видишь её? — Продолжал сержант.
— Так точно, — говорит электронщик, — затихарилась на севере от вас, товарищ сержант. Сто метров. Маленький такой островок.
— Сержант, — говорит Саблин, — ты зайди на этот остров с юго-востока, а я с юго-запада пойду, пусть она на север бежит.
— Принято, — говорит сержант.
И снова генераторы жгут топливо, снова электромоторы выбрасывают буруны из-под лодок.
Дожидаться пока Аким вылезет на её островок, жаба не стала, опять прыгнула в воду.
— Плывёт на меня, — говорит Вальцов, не выпуская существо из объективов камер, — не ныряет, может, устала.
— Далеко от тебя? — спрашивает сержант.
— Меньше ста метров. Восемьдесят.
— Вот и хорошо, пусть плывёт, — говорит Саблин, — Вальцов, мы на тебя её погоним, а вы её встречайте. Одиночными.
— Рехнулись, что ли? — завопил сержант. — Вальцов, никто ни в кого не стреляет, Яшин, увози госпожу Панову.
— Ничего страшного, может урядник прав, мы подождём существо здесь, — пискнула женщина.
Но сержант продолжал орать:
— Яшин, немедленно вывести персону из опасной зоны.
— Принято, — отрапортовал Яшин.
— И напоминаю всем, и тебе урядник, — продолжал сержант, — первоочередная задача: безопасность персоны. Всё остальное вторично.
— Принято, — не очень-то весело сказал Саблин.
Мальков на своей лодке, он был ближе, попытался нагнать в воде существо, но как только его лодка приблизилась, оно быстро вскарабкалось на кочку и снова скрылось в зарослях рогоза. И снова изображение на панораме испортилось, а в наушниках зашипело. Саблин открыл забрало и выпил воды. День уже шёл к полудню.
Она снова ныряла, пряталась, меняла направление. Тварь давно поняла, что за ней охотятся, её ищут, и теперь старалась надолго из воды не выходить. Люди устали, а эта жаба, словно из железа была — ныряла и пряталась, пряталась и уплывала. Аким даже уже не вылезал на берег, только ноги опускал на грунт и тут же забрасывал их обратно в лодку. Тварь уже где-то плюхалась в воду на обратной стороне острова и плыла прочь.
— Придётся всё-таки миной ей врезать, — произнёс Кудряшов.
— Кудряшов, я вам что, неясно сказала, — заголосила Панова, — никаких мин.
— Есть — никаких мин, — сказал солдат.
— Саблин, ты говорил она крепкая, — как бы раздумывал вслух сержант.
— Жаба-то? Да не то слово. Я её брюхо распорол, потом картечью «десяткой» лопатку выворотил, потом хребет перебил, так она всё ровно на одной клешне своей ползла в рогоз. И ещё жрать меня пыталась, когда я её догонял, — отвечал Аким.
— Если из пулемёта ей врезать, не сдохнет?
— Нет. — Он чуть подумал. — Нет, не думаю.
— Двенадцать миллиметров!
Он так говорил, словно Саблин не знал пулемётов. А между тем, Панова молчала, в разговор не лезла.
— Я её бил из ружья «десятки», картечь там побольше пули весит, в упор бил. И всё равно добивал тесаком. Такая живучая тварь.
— Ну, понял, — сказал сержант, вздыхая, словно он принимал самое главное решение в жизни, — Нефёдов, доставай пулемёт.
И Панова ничего не сказала, может и не по душе ей была эта затея, но она промолчала.
Даже Аким слышал, как на другой лодке клацнул затвор пулемёта.
— Готов, — сказал Нефёдов.
— Дай пристрелочный по кустам, — произнёс Саблин. — Поглядим, что будет делать.
Но Нефёдов не выстрелил и не ответил. Конечно, у него был другой командир. Он ждал его приказа. И Мальков после паузы приказал:
— Давай по острову. Короткую. Вальцов, ты смотри за ней.
Пам-бам-бам-бам-бам-м…
⠀⠀
У Саблина сердце едва не остановилось. Он ещё видел, как летели на землю и на воду острые листья рогоза, срезанные тяжёлыми пулями, но уже знал, что одна из пуль попала в существо. Тихий шипящий фон в наушниках, что наваливался и отливал обратно, стих. А по панораме престала ползти рябь.
«Убили, — подумал он, — первыми же пулями убили». И в душе ещё жила надежда, что только ранили, может…
— Вальцов, она нырнула? — спросил он у электронщика.
— Нет, — тут же ответил тот, — прячется, не двигается.
«Спряталась она навсегда», — подумал Аким и сказал:
— Надо идти за ней.
Он даже глядеть не хотел на Панову, но это было необходимо, негоже прятаться, и он открыл шлем и взглянул на неё.
Красивая женщина стала не очень красивой. Губы сжаты, кривятся, смотрит зло исподлобья, даже нос, и тот, кажется, заострился. Смотрит и молчит.
— Кудряшов, поехали, — говорит Саблин, отворачиваясь от неё.
Существо нашли быстро, доставали дольше. Оно спряталось под куст акации. Его тащили за голенастые, длинные ноги, а труп цеплялся за иглы растения. Но вытащили. Случилось то, чего Саблин и боялся. Существо было мертвее мёртвого. Тяжёлая пуля попала жабе в левый глаз, и снесла ей почти весь череп. От головы остался правый глаз и челюсти.
Мальков смотрел на Акима с укоризной: а говорил, что она крепкая. Саблин молчал, шёл и глядел, как Нефёдов волочит труп существа по грязи к лодкам. А там их ждала Панова, не поленилась, вылезла из лодки, стояла злая, едва не по колено в иле. Нефёдов дотащил труп и бросил его в двух шагах от неё. На, мол: любуйся. И как только Панова рассмотрела труп, вообще взорвалась, орала, визжала так, что хоть микрофоны прикручивай, иначе уши режет:
— Ты говорил, что оно крепкое, что его не убить!
При этом она, с трудом вытаскивая ноги из грязи, шла к нему.
— Ты говорил… Ты, недоумок станичный, говорил, что его не убить сразу… Не убить! Зачем я с тобой связалась! Тоже мне, бог войны, знаток болота. Деревенский идиот, с неразвитым речевым аппаратом! У тебя же слабоумие на лице отпечаталось! Куда я смотрела? Как я могла доверить такое дело такому недоумку?
Она на секунду замолчала, смотрела со злобой и словно ждала от него ответа, оправдания. И он сказал:
— Сейчас похожи вы были на стареющую, незамужнюю бабу, вам бы ещё подвывать начать, и было бы самое оно.
— «Самое оно, самое оно»… Деревенский идиот, — уже без всякой злобы говорила она. — Где были мои глаза? Никаких лодок ты не получишь, и денег тем более, на ближайшем берегу высадим тебя. Даже видеть твою дегенеративную физиономию не хочу. Убирайся с глаз.
— Понятно, — произнёс Саблин, — только имейте ввиду, когда я свою жабу убил, и получаса не прошло, как появились переделанные. Может, и у этой жабы прикрытие есть.
Она даже не взглянула в его сторону, тут же повернулась к сержанту:
— Мальков, вы тоже виноваты.
— Так точно, — сразу согласился сержант.
Он всегда был с ней согласен.
— Могут здесь быть переделанные? — Спросила она.
— Маловероятно, — отвечал сержант, — там, где урядник убил первое существо, там до кордонов всего километров пятьдесят, а отсюда все сто. Мы тут рыбаков видели, вряд ли переделанные так далеко забираются от границы.
— Ясно, всё равно нужно быть готовыми к их появлению. А сейчас быстро нужно найти остров, где можно будет поставить операционную. Палатку, генератор, компрессор, стол, свет. В общем, всё как положено. Филиппов, готовьтесь, будем вскрывать и консервировать, пока не начался некроз.
— Есть, — сказал сержант.
— Есть, — повторил младший лейтенант медицинской службы.
⠀⠀
━━━━━━━━ ✯
Пулемёт стучит не переставая. Аким «выкручивая» камеры до упора всматривается в ту сторону, куда летят пули. Но почти ничего не видит: пыль, темнота. Камеры на его шлеме ни в какое сравнение не идут с той камерой, что стоит на пулемёте. А вот у снайпера камера на винтовке не хуже:
— Саня, — говорит Пётр Чагылысов, снайпер взвода, — правее сорок, ноль семь — ноль девять. Высовывается, стреляет.
— Ага. Вижу, — отзывается пулемётчик, — спасибо, Петя.
Снова стучит короткими очередями пулемёт.
Солдаты и казаки, что идут по склону, всё ближе подходят к позициям противника. А противник огонь ведёт вяло. Выжидают китайцы. И это плохо. Ни пулемёты, ни дзоты не показывают, подпускают на смертоносную дистанцию, с которой будут сметать наступающих плотным огнём, не позволяя себя быстро подавить.
Саблин как чувствовал это. Уж слишком хорошо шли русские по подъёму. Мин нет, артиллерия молчит, стрелкового огня мало.
Тут взводный и говорит:
— Радиограмма. Поставлена новая задача: Провести разведку боем. Обозначить движение от нас на юго-запад, триста метров до первой траншеи противника. Хлопцы, штурмовые, ваше дело.
То, что это их дело, Саблин знал уже после первого слова прапорщика. Да, это их дело. Он скатился со стены обрыва, откуда наблюдал за боем, и пошёл к взводному. Почти побежал.
Около Михеенко уже собрались все бойцы штурмовой группы.
Старший группы урядник Коровин. Когда Саблин пришёл в взвод, у Коровина уже усы были почти седые. Володька Карачевский, непонятно как, со своими ста семидесятью сантиметрами, попавший в штурмовики. Когда он шёл впереди, закинув за спину щит идущему сзади, его шлема видно не было. Ноги идут и щит.
Лёха Ерёменко, почти ровесник Акима, немного суетной, но хороший товарищ и неплохой боец. Вот и вся группа, четверо вместо десяти положенных по боевому расписанию полноценного взвода. Да где теперь найдёшь полноценные взводы, где по штату тридцать человек. Давно нет таких взводов у пластунов. Во всём полку, на восемь сотен, чуть больше пяти сотен человек, это всего, строевых и того меньше.
— Значит, так, — говорит прапорщик, — триста метров отсюда, первые окопы, хрен его знает: есть кто там или нет. Выходите, идёте, главное, чтобы они обозначились, если проявятся… Как только начнёт пулемёт какой хлестать, сразу откатываетесь в овраг. Если в окопах кто есть, и «стрелковка» будет, Сашка вас подержит пулемётом, а вы опять в овраг уходите. Если нет, то бегите до первых окопов, и зацепитесь там, я сразу вам помощь пошлю. Главное, чтобы они обозначились, понять нужно, сколько их и где у них пулемёты. Задание поняли?
— Так точно, — за всех отвечает Коровин.
— Ну, тогда с Богом, хлопцы, — говорит прапорщик Михеенко.
Курил, кажется, только что, но теперь нужно покурить ещё раз, обязательно. Обязательно. Он достаёт сигареты, отворачивается ото всех, чтобы не видели, что руки, пальцы подрагивают, и прикуривает. Тот самый неприятный момент, он его больше всего на войне не любит. Минута до начала дела. Всё внутри сжимается, скукоживается. Кажется, что воздуха не хватает. По молодости он ещё и говорить в эту минуту боялся, боялся, что сослуживцы заметят, что голос у него дрожит, или вдруг заикаться начнет. Тоже приятного мало. Тогда он и стал закуривать перед самым делом.
По уставу в бой замыкающим идёт командир группы. Но то устав, а то реальный бой:
— Я встану первым, — говорит Коровин, он всегда был таким, сколько Саблин его помнил, — прохожу тридцать метров, если огонь не плотный, за мной встаёт, — он указывает пальцем, на Ерёменко, — ты. Десять метров правее меня пойдёшь. Дальше, — он опять указывает пальцем, на этот раз на Акима, — ты, идёшь сзади. Володька, — говорит Коровин Карачевскому, — «сундук»— твоя забота, ты встаёшь, как только Аким пройдёт тридцать метров.
«Сундуком» штурмовики называют ранец. Главное оружие штурмовых групп гранаты и взрывчатка. У каждого бойца по «разгрузкам» распихано столько гранат, сколько только смогло влезть, но как доходит до дела, их всегда мало. Поэтому, часть гранат и подствольных, и ручных, и тяжёлых, еще и мин, и взрывчатку, они складывают в свой «сундук». Весит он килограммов десять и несёт его всегда замыкающий.
— Вопросы есть? — Спрашивает Коровин.
Никто ему не отвечает, ни у кого вопросов нет.
— Тогда пошли.
Цепью идут штурмовики по оврагу, все остальные их провожают взглядами. Как правило, им никто ничего не говорит, и не желает им удачи. Только на этот раз кто-то хватает Акима за руку. Сжимает в рукопожатии, которого тот не ожидал.
Саблин с трудом различает слегка подсвеченное панорамой лицо, это снайпер Чагылысов:
— Акимка, друг, я за тобой буду следить.
— Спасибо, Петя, — растерянно говорит Саблин и уходит за своими.
Вскоре они, забравшись на стену обрыва, замирают, закрывают забрала, высовывают головы. Смотрят в ту сторону, где находится их цель, одиночные окопы противника. Их с этой позиции не видно, китайцы умеют маскировать свои огневые точки. Далеко на западе, в тысяче метров от них, трещит россыпями винтовочная стрельба. Но пулемётов не слышно, китайцы держат паузу.
— Ну, казаки, — говорит Коровин, — наше время. Пошли потихоньку.
Под его ботинками осыпался песок, и Ерёменко подсаживает его плечом, помогая вылезти командиру. Тот вылазит, и чуть согнувшись, закинув дробовик за спину и выставив вперёд щит, уходит вперед. Хорошо, что ещё темно, иначе все, кто был рядом, могли заметить, как дрожат у Саблина пальцы. Аким хватает дробовик покрепче, чтобы прижать к стали эти свои пальцы. Надоели своею дрожью. Он ждёт, считает метры или секунды, сам толком не понимает. Быстрее бы уже, быстрее бы. Ерёменко отошёл ещё не так далеко, а он уже стал вылезать из оврага, вылез, встал на колено и замер.
Вовка Карачевский толкнул его в руку. Протягивает кулак, он так всегда делает. Саблин, как положено, своим кулаком касается его кулака.
Всё. Время. Вот и начинается работа бойца штурмовой группы. Он встаёт с колена и отправляется вслед за своим командиром.
В один из самых тяжёлых боёв в своей жизни.
⠀⠀
Появятся переделанные или не появятся, ни солдату, ни казаку гадать не положено. Положено быть готовым к их появлению.
Нашли хороший островок, с относительно сухой почвой. Часть солдат ставили операционную палатку, генератор, компрессор и прочее. Другие готовились к возможной атаке, на удобном месте поставили пулемёт, так, чтобы он контролировал две протоки сразу. Нашли место для миномёта. Саблин и себе выбрал место. Холмик, что посуше. Там он выкопал себе окопчик, мелкий, только чтобы лечь. Огородил окоп, устроил два бруствера, чтобы можно было вести огонь в разные стороны, выложил гранаты.
Когда окоп был готов, Аким достал из ранца еду, оставалось её немного. Засохший кукурузный хлеб, гороховые лепёшки, немного сала. Разложил всё это на тряпке и, случайно подняв глаза, увидал, что пулемётчик Нефёдов поглядывает на его яства. Издали разглядеть не мог, но пытался. Хотел узнать, что едят казаки, а может, и попробовать хотел.
Саблин жестом предложил ему присоединиться, а тот не стал отказываться, подошел, поглядел на еду казака и усмехнулся:
— Небогато.
— Нормально, — отвечал Аким, — всегда так ем.
Нефёдов пошёл к своему ранцу, принёс пакет с надписью «Сухпай». Усевшись напротив Саблина, на краю окопа, достал оттуда красивые галеты. Явно не из кукурузы. Сушёные фрукты. Полукилограммовую банку риса со свининой, банку какой-то морской рыбы, пласт жареной прессованной саранчи в целлофановой упаковке. Ещё чай в пакетиках и кубики сахара.
Да, с обедом Саблина это даже сравнивать было нельзя.
— Ну, давай, — сказал Нефёдов, разрезая банку с рисом и половину отдавая Саблину.
Аким попробовал и удивился, насколько это было вкусно. Редко им давали на службе рис. Это офицерская еда. Горох, фасоль, тыква, кукуруза, сало, болотная рыба, ну, и витамины — вот то, чем питались казаки на службе. А эти, Аким косился на поедающего рис Нефёдова, едят как офицеры.
— Что там, в палатке, Панова с жабой делает? — спросил он, чтобы завязать разговор с пулемётчиком.
— Кромсает. Сейчас её на куски порежут, в банки положат, законсервируют. И в институт. А там изучать будут. — Говорил Нефёдов.
— А институт где? В Тазовском?
— Де нет, — отвечал Нефедов, — где-то на востоке.
— В Норильске? — Удивился Аким.
— Да нет. Дальше.
— И где же? На Таймыре?
— Ну, где-то там, — отвечал солдат.
Аким видел, что говорить он на эту тему не хочет. Ну, нет — так нет.
Еда вкусная, и на том спасибо.
А Нефёдов, вдруг перестав есть, сказал, глядя на Саблина:
— Ты, это, казак… Ты на Панову не серчай, они немного не такие, как мы. Понимаешь?
— Кто это «они»? — Саблин тоже отставил банку с недоеденным рисом.
— Ну, бабы эти учёные.
— А что, таких, как эта ваша Панова, много? — Удивился Аким.
Солдат, кажется, понял, что сказал лишнего, он хлопнул Саблина по наплечнику:
— Да ладно… Ешь, короче. И не злись на Панову, она просто за дело переживает.
— Ясно, — произнёс Аким, снова принимаясь за еду.
Хотя ничего ему ясно не было. Ну, кроме того, что лодки и денег ему не будет. Да и чёрт с ними, обойдётся он без её лодки, он сам заработает — и семье, и сыну на учёбу. Быстрее бы с ними расстаться, чтобы не видеть кислой физиономии этой генеральши. Тут недалеко станица Берёзовская, часов шесть хода, вот туда он и попросит их его доставить. А там казаки помогут, на перекладных до своей Болотной доберётся как-нибудь.
— Тут Берёзовская недалеко станица, — начал Аким, — вы бы меня там высадили, там бы и переночевали, помылись бы.
— Да мы бы всей душой, — произнёс солдат, — всем ребятам ты, урядник, по нраву: спокойный, болото знаешь, да солдат неплохой, только не нам это решать. Как Панова решит. Ты, как она жабу твою разрежет, подойди к ней, после работы она обычно довольная бывает.
Вот уж чего точно ему не хотелось, так просить о чём нибудь эту злющую бабу. И разговаривать с ней после тех слов, что она ему высказала, он не собирался.
Он вздохнул, и спросил:
— А где радист?
— Да тут где-то, — отвечал Нефёдов оглядываясь, — может, за палаткой или у лодок.
Саблин пошёл искать радиста. Тот с электронщиком сидели у лодок. Оба заняты делом. Один дроном «осматривал» окрестности, второй обшаривал эфир.
— Ну как там? — спросил Саблин.
— Всё тихо, — отвечал радист, — никаких переделанных не видно.
— Слушай, друг, — начал Аким, — тут недалеко есть станица Берёзовская, там штаб Девятого полка, можешь связаться с ним?
Саблин думал, что радист сразу согласиться, ему ж не сложно, дело-то на минуту, но тот только посмотрел на него и ничего не ответил. Ждал, что Аким объяснит, зачем ему штаб Девятого полка. И тому пришлось объяснять:
— Я, вроде, больше вашей Пановой не нужен, думаю домой поехать, хочу казаков попросить, чтобы прислали кого-нибудь за мной. При штабе дежурный должен быть, пришлёт лодчонку, да я поеду в станицу, а там, на перекладных как-нибудь…
Радист опять сразу не ответил, они приглянулись с электронщиком, и только после этого он сказал:
— Извини, урядник, но ты ж человек служивый, как и мы, должен понимать, что без приказа никак.
— Нельзя нам без приказа, — подтвердил его слова электронщик, — ты ж понимаешь, мы же не обычное подразделение, нам лишний раз в эфир выходить нельзя. И только по приказу.
— Ясно, — сказал Саблин и пошёл к своему окопу.
Вот попал в ситуацию, теперь точно придётся эту бабу просить.
Сел на край окопа, стал ждать, пока Панова выйдет, наконец, из палатки. А потом прилёг и даже задремал.
Он проснулся, когда солнце уже ползло к западу, вот-вот должно было коснуться верхушек тростника.
Панова стояла рядом с окопом, была она одета в медицинскую одежду и пластиковый фартук. Красивая женщина курила и смотрела на него. Сама пришла, это было ему по душе, не хотел он быть просителем.
Аким сел на край окопа, и она заговорила:
— Нет необходимости вызывать Девятый полк. Мы сами поедем в Берёзовскую. Мы всё закончили. Сейчас будем собираться.
— Хорошо, — нейтрально ответил он, считая, что вопрос решён и больше говорить не о чем.
Вроде, разговор и закончен, но она не уходит.
— Мы не зря сюда ехали, мы нашли очень интересные вещи в организме этого существа, — продолжает она. — Хотите узнать, что?
Возможно, он и хотел, но точно не от неё:
— Потом как-нибудь, — сухо ответил Аким, надеясь, что теперь-то разговор будет закончен.
— Злитесь на меня? — спросила она. В чистой своей одежде присаживаясь к нему на край окопа. И сбоку пытаясь заглянуть ему в глаза.
Она заискивает. Заискивающая генеральша — это неприятно.
— Нет, — опять сухо отвечает он.
— И правильно. Вы должны понимать. Во-первых мне… Вернее, нам всем, и вам в том числе, очень нужна живая особь. И вот когда мы её нашли, потерять её очень обидно. Очень.
— Да понятно, — говорит Саблин скорее из вежливости, чем от желания продолжать разговор.
— А во-вторых, я женщина и не всегда могу контролировать себя, из-за изменения гормонального фона в организме. Вот у вас же жена, тоже иногда ведёт себя не так как обычно, срывается по мелочам. Иногда злится без причины.
Ну, с Настей, конечно, всякое бывало, но ругани такой, как от Пановой, он в жизни от жены не слышал.
Да Бог с ней, с руганью, плевать ему и растереть на её ругань, он эту Панову и этих солдат, может, в жизни никогда больше и не увидит, а вот то, что она аннулировала договор, вот это действительно было плохо. Зря он, что ли, мотался по болоту. Но Аким понимал, что, может, он и вправду был виноват в это сам.
— А у меня дома и детям иногда достаётся, иной раз так разражаюсь, что просто не могу себя контролировать в такие минуты. Ругаюсь на них, потом сожалею.
Сейчас Акима больше интересует вопрос с лодкой, а не её отношения с детьми. От всех матерей детям попадает. А вот что будет с лодкой, что она ему обещала? Но спросить напрямую он стесняется, и поэтому спрашивает про детей:
— Много у вас детей-то?
— Одиннадцать, — беззаботно говорит Панова, выпуская струйку дыма.
Саблин, до сих пор смотревший на протоку, на рогоз, поворачивается к ней. Он ей не верит.
Врёт она, не может у неё быть одиннадцать детей. Сколько ей лет? Хотя, по годам могла бы нарожать, она, конечно, не девочка, но вот так сохраниться после родов одиннадцати детей невозможно! Она над ним смеётся.
— Два мальчика и девять девочек, — спокойно продолжает Панова, видя его замешательство.
Оно, кажется, её забавляет. Красавица улыбается. Саблин вдруг понимает, что сидит с открытым ртом, и говорит:
— Вы молодец, а по виду и не скажешь. Думал, так, фифа городская с тонкими ногами. Одиннадцать детей — это не шутка.
Если не врёт, как она их кормит? Сколько ж она зарабатывает? Или, может, муж у неё какой-нибудь большой учёный.
— А чего это ноги у меня тонкие? — Панова стала сразу серьёзной, — я слежу за собой, держу себя в форме.
— Да это так, фигура речи, ноги у вас очень длинные, красивые. — Сразу начинает оправдываться Аким, хотя её ноги, на его, конечно, взгляд, худоваты, жира на них почти нет. Он успел их немного разглядеть, когда она умывалась, бёдра узковаты, мышцы одни. И чтобы замять тонкую тему с ногами, переходит на тему детей: — А дети сейчас с мужем, что ли?
— Нет, — просто отвечает женщина, выкидывая в его окоп окурок, — они в интернате. Ждут меня, а я по болотам разъезжаю.
Это прозвучало как укор. Саблин снова не угадал с темой, да кто ж мог знать, как там у неё обстоят дела семейные. Ему страшно не хочется продолжать этот разговор, а вот ей, видно, охота поболтать.
— Мужа у меня нет давно уже.
Саблин думает, что сказать. А что тут скажешь? Погиб, наверное. Тут только соболезновать можно. Но он молчит.
— Мы с ним разошлись, — продолжает женщина.
Вот те на. Бросил одиннадцать детей, что ли? Панова баба, конечно, не сахар, понять его можно, но одиннадцать детей… Теперь ему и хотелось бы что-то сказать, да слов он не находит. Просто уставился на неё.
— Ничего, скоро, надеюсь, я вернусь домой, — продолжает она.
— А что ж муж-то детей не забрал, пока вы в отъезде? Живут как сироты, в приюте, — произносит Саблин с осуждением, надеясь, что осуждение мужа улучшит его отношения с этой необычной женщиной.
— Он учёный, его лаборатория на земле Франца Иосифа. Далеко. — Говорит Панова.
— А… — понимает Аким.
— Да и дети не все его, — продолжает она. — Его только двое первых. Все остальные от других мужчин.
Саблин раньше слов не находи, а тут и мысли растерял, опять таращился на неё и молчал. Нет, не укладывалось всё это в его казацкой голове. Не жили так казаки. Но в городах, видно, по-другому жили. Что ж, не ему их там учить.
— Что вы на меня так сморите? — говорит Панова. — Спросить что-то хотите?
— Да, нет, — мямлит он, хотя в голове у него куча вопросов к ней.
— Про лодку спросить хотите, так не волнуйтесь, все наши договорённости в силе, — продолжает она. — Я немного разнервничалась, приношу вам извинения. Понимаю, что вела себя как дура. Вы не заслужили моей грубости, я сама могла принять решение, но переложила всю отвесность на вас.
Опять это прозвучало как укор. Мол, я тебе доверила дело, думала, что ты мужчина, что ты справишься, а ты оказался олух стоеросовый.
— Да я не про то хотел спросить, — пролепетал Саблин, такого неловкого разговора у него давно не было. — Я про детей хотел…
— Про детей? Ну, что могу про них сказать, они у меня очень умные, здоровые, красивые, все от хороших мужчин с хорошими генами.
— И сколько у них… — начал Саблин и вдруг понял, как бестактно будет звучать этот вопрос. Да не его это дело было.
— Было отцов? — Догадалась она. — Ну, первые двое от одного, все остальные от разных мужчин.
Ну, теперь-то ясно, теперь она точно врёт. Издевается над ним, смеётся, а он, дурень, только рот разевал удивлённо.
И тут она лезет в карман достаёт коммутатор, что-то ищет в нём и, найдя, показывает ему фото. Она с ребёнком двух лет на руках и другие дети. Также среди детей были совсем взрослые люди.
— Это мои старшие, — говорит Панова, показывая на взрослых, у них уже свои дети, моей старшей внучке уже семнадцать.
Который раз за этот разговор Аким разевает рот и не находит слов.
— Думаю, что скоро я стану прабабушкой. — Говорит женщина, улыбаясь, и прячет коммутатор в карман.
У него к ней десяток вопросов и про мужей, и про детей, и про их городской мир, и про средства, на которые она всех этих детей содержит, и ещё куча всякого, но в этот момент к ним подходит сержант.
— Разрешите доложить, никакой активности в нашем районе не обнаружено, полагаю, существо никто не прикрывал.
— Вокруг никого?
— Слышали переговоры рыбаков на западе и видели одну лодку в шести километрах отсюда к югу, тоже рыбаки, больше никого нет.
— Ну, тогда давайте собирать палату и поедем ловить последнее существо.
— Есть, собираться, вот только топлива у нас до Турухана не хватит. — Отвечал Мальков.
— Здесь, кажется, есть какая-то станица недалеко? — Спросила Панова, обращаясь к Акиму.
— Берёзовская, часов пять хода на юго-восток, — ответил он.
— Вот и прекрасно, хочу выспаться, помыться и выпить.
— Принято, — сказал сержант и ушёл.
— Мы ещё поговорим, — многозначительно сказала женщина, вставая, — нам есть о чём поговорить. А пока пойду собираться.
Вот так, а он сидел и не знал, о чём теперь думать: о том, что у этой худой бабёнки скоро будут правнуки, или о том, что ему нужно снова будет ловить жабу по болотам, или радоваться тому, что ему всё-таки удастся заполучить лодку. А солдаты уже собирали палатку полевого госпиталя и складывали оборудование в лодки.
Да, с этими странными людьми не соскучишься. Вот у них в станице люди живут не спеша, разумно. Казаки ходят на службу: в призывы, на кордоны. И расписание службы известно на годы вперёд. И женщины согласно расписанию живут, детей заводят и растят тоже по расписанию, так, чтобы муж был рядом, когда дети маленькие, так, чтобы они, подрастая, помогали матерям, когда мужа нет дома. Жили люди, расписав всё на многие годы вперёд.
А тут, за день, и так решили, и эдак. То одно, то другое. Городские — одно слово. Сумасшедшие все. За ними простому станичнику не поспеть. И о чём ещё, интересно, это бабёнка собиралась с ним говорить. Непонятно. С нею всё непонятно.
⠀⠀
Начальник склада был в звании прапорщика, был толст и носил усы. Он прикладывал руки к груди для убедительности и говорил:
— Ни литра не осталось, вон, бочки пустые стоят, госзакупка вчера и позавчера всё выкупила, нет горючего.
— Прямо ни литра? — не мог поверить Саблин.
— Урядник, говорю же тебе, вон, погляди — сорок бочек, все пустые.
Аким почему-то ему не верил, а идти толкать бочки, чтобы убедиться, было как-то невежливо.
— Вы идите в полк, — вдруг предложил прапорщик, — там Колыванов замначштаба, у него завсегда есть. Он из резерва дать может. А если не даст, то я вам дам из своих запасов, из личных, у меня литров двадцать есть.
Двадцать литров. Да Саблину шестьдесят нужно было, двигатели прожорливые — жуть.
— А где у вас полк? — спросил он у прапорщика.
— А в центре, дорога прямо туда и ведёт.
Мальков, всё время молчавший во время разговора, когда вышли на улицу, сказал:
— Мутный тип. Вы, казаки, всё время себе на уме. Не поймёшь вас.
Видно, ему тоже не понравился кладовщик. Слышать такие слова Акиму было неприятно, а ещё неприятнее было то, что сержант был прав. Кладовщик и вправду был мутным. Но зачем всех под одну гребёнку-то грести? Он ничего не ответил сержанту.
— Ну, — спросила их Панова, — что с горючим?
— Кончилось всё, — сказал Саблин, — нужно в канцелярию полка сходить, там могут дать… Продать.
— Так пошли, — сказала женщина.
Все, кто встречал их на улицах, оборачивалась на них, вернее, оборачивались на Панову. Здесь, в центральных болотах, грибка было особенно много. Этим они и славились. Дважды, проезжающие мимо казаки, останавливались и предлагали ей респиратор и очки. Начинали рассказывать про грибок, но она с улыбкой благодарила и отказывалась, говорила, что знает про грибок.
Она привлекала излишнее внимание, но всё равно упрямо не хотела надевать маску.
Когда они пришли на площадь, Саблин сразу определил, где штаб, а Панова сразу нашла «столовую»:
— Идите, — произнесла она, — а я пойду, спрошу, есть ли номера?
— Слышь, сержант, — сказал Саблин, — иди с Пановой, лучше я один схожу, поговорю.
— Принято, — сказал Мальков и пошёл догонять Панову.
Его как будто ждали. Только он вошёл в здание, тут же дневальный проводил его по коридору в кабинет, где уже были два офицера, и следом за Акимом вошёл ещё один.
Всё поздоровались с ним за руку.
— Колыванов, — представился подполковник. — Девятый полк.
— Кротов, — представился есаул.
— Борутаев, — представился ещё один есаул.
— Саблин, — говорил он, пожимая руки. — Второй полк.
— Ну, садись, рассказывай, «второй полк», кого ты к нам привёз? — сказал подполковник, предлагая Акиму сесть напортив его стола.
Остальные офицера расселись рядом, готовы были слушать, Аким даже немного разволновался от такого внимания.
— Учёных привёз, мы тут дело одно делали, топливо кончилось, — начал он.
— Знаем, рыбаков на северо-западе пугали, — сказал Кротов. — А что искали там?
— Да заразу одну жабу, что людей у нас угробила, вот у вас тут такая же водилась, — сказал Саблин.
— Нашли? — с надеждой спросил подполковник.
— Убили, — отвечал Аким, с каплей скрытой гордости.
— Вот молодцы, — похвалил Колыванова, — а то мы эту, как ты говоришь, заразу, две недели искали. А как вы её нашли?
— Почувствовал, — сказал Саблин. — Я там, у себя, уже с такой встречался.
— Так это ты первую жабу на Антенне убил, когда один из всех жив остался.
— Я, — кивнул Аким.
— Крепкие казаки во Втором полку, — сказал, восхищаясь, Кротов.
Опять приятная гордость тронула его сердце. И за себя, и за свой родной полк, но он добавил:
— Да в этом заслуги-то мало, учёная хотела её живой поймать, а мы с солдатами по дурости жахнули по ней из пулемёта, хотели пугнуть или ранить, а первой же пулей ей башку снесли.
— Мы тебе за то, что башку ей отстрелили, дадим топлива. Сколько нужно. — Сказал подполковник.
«Дадим», — Аким зафиксировал это и обрадовался. Теперь-то сержанту он нос утрёт, а то тот начал на казаков глупости говорить, мутные они, мол.
— Литров шестьдесят нужно. — Сказал Саблин.
— Получишь, — обещал Колыванов.
— Слушай, урядник, — заговорил есаул Барутаев, — а кроме как ловли этой жабы, островитяне ничем тут не больше не интересуются? Может, заметил ты что-нибудь?
— Островитяне? — Растерянно переспросил Аким.
Он чуть не спросил: «какие островитяне?»
Но тут же понял, что этих солдат и Панову есаул и считал островитянами. Точно, а ведь сам он и не догадывался об этом. Ну, а у кого ещё могло быть столько денег, что они так запросто могли строить такие большие лодки. Иметь ресурсы, чтобы кататься по болотам, обещая ему большую зарплату.
— А ты, что не знал, что женщина с островов? — спросил подполковник. — Она ж у них главная?
— Главная, и ведёт себя словно генеральша, а эти ей и слова поперёк не говорят. На меня орала.
— Вот видишь!
— Думал, она городская, — растерянно сказал Аким. — А когда у них спрашивал что-нибудь, так они молчали, мол, секрет.
Офицеры переглянулись и даже засмеялись, глядя на его растерянность.
— Заплатить обещали? — спросил Кротов.
— Обещали, и немало, — сказал Саблин.
— А ты не заметил, что «снаряга» у этих солдат не такая, как у нас? — спросил Борутаев. — Антенны, коллиматоры другие.
— Думал, спецназ. Думал, новое снаряжение какое-то. У них всё новое… Всё самое лучшее… Думал, мало ли…
— И ничего больше их не интересовало, кроме этого существа? — продолжал Борутаев.
— Нет, вроде, — пытался вспомнить Саблин, — Панова, главная у них, хотела выспаться в постели, помыться и ехать на Турухан, ловить третью жабу.
Офицеры снова переглядывались, и Аким теперь понял, почему заведующий складом не дал ему топлива и направил в штаб полка. Именно для этого разговора. Видно, интересовала офицеров их экспедиция.
— Ладно, — наконец произнёс подполковник, видимо, больше вопросов к нему у них не было, — иди, получай топливо. И будь с ними начеку. Ты, урядник, казак справный, сразу видно, но помни: островитяне… они не наши. Не казаки болотные и не городские с севера, даже не степняки. Они сами по себе.
Саблин и сам это знал, да все об этом знали. Он встал, пожал крепкие казацкие руки и вышел немного ошарашенный. Никак он не мог подумать, что Панова островитянка, хотя казалось, что об этом говорил весь её вид, манера себя вести. С солдатами ещё не ясно, может, и городские, но вот Панова… Ну, а как женщина, что скоро станет прабабкой, так молодо может выглядеть? Только если она с островов.
Так и шёл он, раздумывая, пока не дошёл до «столовой», где нашёл Панову и Малькова. Они ели жареную курицу с печёной тыквой. Панова даже курицу ела не так, как все. Делала она это изящно, почти не пачкаясь; так ещё суметь нужно. Аким подошёл к столу, и Панова спросила:
— Так что, дадут нам топливо или придётся по домам ходить и просить?
— Сказали, что дадут шестьдесят литров. Можно получать.
Женщина взглянула на сержанта, и тот сразу перестал есть, встал из-за стола:
— На складе выдадут?
— Да, — ответил Саблин.
Он хотел пойти с Мальковым, но Панова остановила его:
— Урядник, останьтесь, сержант сам получит.
— Есть, — машинально ответил Аким и тут же выругал себя за это.
Она ему не командир, а наниматель.
— Садитесь, — предложила Панова и продолжила обгрызать куриное крыло.
Садиться за белую скатерть и на хлипкий стульчик в грязной и тяжёлой броне было у казаков непринято. Он отодвинул стул, чтобы не пачкать скатерть, и аккуратно сел, чтобы не раздавить стул. Получилось некрасиво. Словно его за стол не пустили, но она не обратила на это внимания.
— Обо мне говорили? — спросила Панова, вытирая руки салфеткой.
«Ишь ты, ну всё знает, — подумал Саблин. — Откуда она всё знает?»
— О вас, — ответил он.
— Что спрашивали? — продолжала она, наливая себе выпить.
— Спрашивали, что мы тут делаем.
— Вы сказали?
— Ну а чего мне врать, конечно, сказал, так они нас ещё и похвалили.
— А про меня что вам сказали?
— Сказали, что вы с островов.
— Прелестно, а вы сами до этого не додумались? — Она усмехнулась.
— Я думал, что вы из города, — ответил он.
И Панова вдруг рассмеялась, звонко и громко, так, что все в столовой посмотрели в их строну.
— Ах, вы меня уморили, урядник, — продолжала заливаться она, — вы прелесть, Аким, просто прелесть, вот только никогда вам не служить в Особом Отделе.
Как ни странно, всё это показалось Саблину обидным. И слова эти, и снисходительный смех, и даже слово «прелесть». Что за мерзкое словечко, да ещё так громко она его повторяла, что официантки, стоявшие невдалеке, понимающе улыбались, слыша, как она фамильярничает с ним. Хотя были они все китаянки.
— Ладно, не дуйтесь, — все ещё посмеиваясь, продолжала она, — я вам комнату заказала. Будете спать на кровати, а не в лодке. И баню. Вы любите баню?
Глупо спрашивать это, кто ж не любит баню.
— И открыла кредит, любая еда, любые напитки. Всё что захотите.
Интересно, это всё ещё она насчёт оскорблений не успокоится или боится, что он уйдёт и не поедет с ней на Турухан?
— Помыться мне надо, — буркнул Аким, вставая.
— Конечно, — она достала сигареты, — ваша комната «девять». Как помоетесь, так приходите сюда. Поешьте что-нибудь, тут неплохая еда.
Чёрта с два, ему вообще не хотелось с ней сидеть.
Он встал и сказал:
— Закажу себе еду в комнату. Если можно, конечно.
⠀⠀
Комната не маленькая, тут и кровать, и стол у окна, и два стула. Кондиционера нет, но есть общий воздуховод, и из него льётся прохлада. В помещении приятные двадцать семь градусов. После бани и хорошей еды он развалился на кровати и курил. Отлично себя чувствовал, пускал дым в потолок и размышлял, как поймать ту жабу, что ещё бегает где-то по Турухану. Теперь он собирался её загонять. Пусть хоть сутки её гонять по болоту придётся, но стрелять он больше не будет, ну, во всяком случае, вслепую не будет. Он не собирался рисковать ещё раз и упускать большую лодку с мощным мотором. Да, и, честно говоря, не хотел он ещё раз видеть Панову в гневе. Уж больно это неприятное зрелище.
Он раздавил окурок в пепельнице, выпил воды, и думал, что делать дальше — спуститься вниз выпить пару рюмок, или лечь спать. Но решил, что спускаться ему не в чем, не в «кольчуге» же идти. Это всё равно, что прийти в общественное место в нижнем белье. И заказал себе две рюмки водки в номер, Панова ведь говорила, что кредит для него открыт. И пока водку не принесли, лег полистать новости в коммутаторе.
Но долго не пролежал, в дверь постучали.
— Быстро, однако, — сказал Аким, подходя к двери.
Открыл дверь и опешил. На пороге с подносом в руках стояла Панова. На плечах накинут плащ, а под плащом ничего, вернее всё тот же обтягивающий эластичный костюм. А в руках, помимо подноса, коммутатор и сигареты.
— Ну, так и будете смотреть, или впустите женщину? — спросила она с вызовом.
И не дожидаясь приглашения, отодвинула Саблина, вошла, и ногой захлопнула за собой дверь. Поставила поднос, на котором стояло четыре рюмки, на стол, и скинула плащ. И не поймешь, есть на ней одежда или нет, этот костюм конечно нечто. Села за стол, закурила и спросила:
— Догадываетесь, зачем я пришла?
Саблин, кажется, догадывался, но боялся озвучить свои догадки. Если его догадки будут ошибочны, то он опять буде выглядеть смешным. Поэтому Аким промолчал.
— Ох и болтун же вы, урядник Саблин, — с заметным разочарованием сказала женщина. Она взяла рюмку. — Давайте выпьем.
Аким сделал тоже, что и она. Панова быстро запрокинула рюмку даже не поморщившись, сделала глубокую затяжку:
— Прелесть какая!
Саблин тоже выпил. Поставил рюмку на поднос и сел напротив женщины.
— Я так поняла, что говорить сегодня придётся только мне, — продолжила она, чуть волнуясь.
Это волнение было не характерно для неё, и Аким, догадываясь, о чём она будет говорить, тоже немного волновался.
— В общем, я решила, что проведу эту ночь у вас. — Она чуть помолчала и добавила: — С вами.
Ну, так он и думал, и сразу кровь прилила к лицу. Пришлось сделать глубокий вдох, как будто он нырять собирался. И… И ничего он ей не ответил.
— Угу, — сказал она, внимательно глядя на него, — понятно. Как обычно.
— Да, я, в общем… — начал он и не закончил.
— Что? Девственник? — она, видно, перестала волноваться, и теперь в её тоне жила язвительность, она даже брови приподняла, чтобы он чувствовал это. — Или импотент?
— Да нет…
— Что, первый раз вам делает предложение женщина, а не вы ей? — Она засмеялась. — У казаков так не бывает?
— У нас до свадьбы никто никому таких предложений не делает, — чуть обиженно произнёс он.
— Ах, вот как, — продолжала она. — Значит, я своим предложением нарушаю ваши традиционные устои?
— Да при чём тут это… Просто…
— Что «просто»?
— Просто женат я, — сказал Саблин.
— Ах, женаты? — Она сделала вид, что удивлена. — А я, кстати, к вам в жёны и не набиваюсь. Мне от вас совсем другое нужно.
— И что же, любовь, что ли? — спросил он.
— Нет, — Панова вдруг стала серьёзна. — У меня завтра овуляция.
— Что? — не понял Аким.
— У меня завтра выйдет яйцеклетка. И я надеюсь, что вы её оплодотворите. Теперь вам ясно?
Он опешил.
— Саблин, вы идиот? — спросила она строго. — Вы понимаете, что я вам говорю?
— Да понимаю я всё, — вдруг разозлился Аким.
— У вас хорошие гены, — продолжала Панова. — Я смотрела ваше дело, говорила о вас с вашими командирами, смотрела медицинские карты вашей семьи. Я с дедом Сергеем о вас говорила, вернее, о ваших родителях. Об отце и деде. И главное: вы единственный, кто перенёс атаку существа и выжил. Вы очень стойкий человек и ваш биологически материал по качеству выше среднего.
— Ага, — произнёс Аким удивлённо и даже глупо, — вот оно как.
— Да, и так как мне уже пора беременеть я выбрала вас как отца будущего ребёнка. В будущем, нам нужны будут стойкие и выносливые люди. Упрямые и неуступчивые солдаты. Как раз такие, как вы.
— Ага, — ещё более тупо произнести это слово было нельзя, но, кажется, у Саблина получилось.
— Что вы «агакаете» всё время? — раздражённо спросила она. — Вы готовы? Осталось проварить только одну функцию вашего организма.
— Какую? — спросил Саблин.
— Детородную, — чётко выговорила Панова.
Она потянула за «горло» своего костюма. Он нелегко, но тянулся, а она с трудом стала выбираться из него; сначала локоть одной руки, потом ключица. Затем показалась её небольшая грудь. Он смотрел на всё это удивлённо и даже, наверное, отстранённо.
— Да не бойтесь вы, — зло сказала она. — Ничего ужасного с вами не произойдёт. Это даже не любовь. Просто акт зачатия. Если вам неудобно, можно без объятий и поцелуев.
— Да я и не боюсь, — сказал он, хотя у самого задрожали пальцы как перед боем.
— Не боитесь — так помогите, чего вы сидите, — говорила она, всё ещё борясь со своим костюмом.
Он поднялся со стула и стал помогать ей освобождаться от тугой, эластичной ткани. И пальцы его продолжали предательски дрожать. А Панова всё это прекрасно видела и улыбалась. Видимо, ей нравилось его волнение.
Она сидела на кровати и странно улыбалась, у неё был вид счастливого человека, счастливой женщины. Она была прекрасна, ну чуть худощава, но прекрасна. И держала руки на животе, держала, так как держат что-то очень ценное.
А Саблин сидел за столом и курил. Любовался ею. Она заметила его взгляд:
— Что? Странно выгляжу?
«Ну, точно не так, как Настя», — подумал он и сказал:
— Нет, вы красивая, госпожа Панова.
— Можешь звать меня Еленой. И наедине говорить мне «ты». Теперь ты имеешь право.
«Вон как, Елена».
— Красивое имя.
— Да, красивое. У тебя оказалось много материала, это очень хорошо. Думаю, вероятность беременности будет свыше девяноста процентов. Я рожала много девочек, теперь мне нужен мальчик.
— Ну, это не угадаешь.
— А угадывать и не нужно, — сказала она, — будет мальчик, мы можем моделировать результат за счёт баланса гормонов. Гормональные технологии дают высокую вероятность нужного результата. Я принимала препараты.
— Вот как.
— И тебе давала.
Саблин смотрит на нее, не понимая.
— Витамин. Помнишь?
— А… Так, значит ты давно решила? Что я…
— Да. Ещё в больнице, увидев твою медицинскую карту, уже думала об этом. Потом стала собирать информацию. Когда ты спал, ещё там, на Енисее, у тебя взял биопробы мой Филиппов. Я посмотрела их, и решила: ничего, что он не может решить дифференциального уравнения, зато выносливость и психическая устойчивость — запредельные. И «физика» неплохая для естественно рождённого.
— Запредельные? — переспросил он, даже гордясь собой немного.
— Да. Думаю, что очень высокие. — Она всё ещё держала руки на животе, но теперь смотрела на него. — Тебя хватит ещё на один акт?
Акт! Это звучало совсем не так, как обычно звучит у нормальных мужчин и женщин. Она всё-таки странная.
— Ну, хватит, если нужно.
— Но теперь это не для зачатия, — произнесла Елена. — Теперь у твоей жены будет повод ревновать.
— Ревновать? Почему?
— Потому, что на этот раз хочу, чтобы всё было как положено, с ласками, словами, поцелуями. Хочу, чтобы казалось, что ты мой муж. Или любовник. — Она помолчала и добавила: — У меня много лет не было такого. Хочу, чтобы обнимал крепко.
Ему стало её даже жалко немного, Саблин не мог понять, почему у такой красивой женщины нет мужа, и он сказал:
— Конечно, всё будет, как положено.
Они так и не вышли из его комнаты до утра. Они допили водку, и она сказала:
— Кровать не широкая. Но если ты не против, я хочу остаться у тебя.
— Оставайся, авось уместимся, — согласился он.
Она улеглась, прижалась:
— Сто лет вот так не ложилась с мужчинами. Только детей иногда кладу с собой. Маленьких. И то, не часто.
— Ну, если родится сын, наверное, будешь класть?
— Пару месяцев, а потом — работа, нужно будет высыпаться. Много работы.
Она видимо гордилась своей работой. Он вспомнил кое-что и решил ей сказать, ему не хотелось выглядеть просто крепким куском мяса.
— Кстати, я решал дифференциальные уравнения. И интегралы тоже решал. Я в школе второе место по математике дважды занимал. Мой старший сын — лучший по биохимии, его наш доктор пригласил на учёбу.
Она отрывала голову от подушки и, поглядев на него удивлённо, произнесла:
— Значит, ещё один плюсик нашему сыну.
Она помолчала и добавила:
— Нам нужны сильные дети, много сильных и умных детей, таких, как ты и я, мир меняется, и будет меняться дальше, и не в лучшую сторону, они должны быть готовы к этим переменам.
А потом Елена голая лежала рядом, уткнувшись носом ему в плечо, прижималась к нему ещё плотнее, и улыбалась, касаясь его плеча тонкими пальцами. Словно проверяя, на месте ли он. А у Саблина в голове роилась сотня вопросов к ней. Ему очень хотелось узнать у этой умной женщины о мире, который меняется. Как ему и его семье приготовиться к этим изменениям. О свечении, что он видел в пустыне. И о том, сколько ей лет. Сколько отцов у её детей. Точно, не меньше сотни вопросов. Он её о чём-то спросил, но она не ответила, он повернул голову и заметил, что эта красивая и молодая прабабушка уже спит. Или притворяется спящей. И Аким не решался не то, чтобы разбудить её вопросом, он даже не решался шевелиться, боясь её потревожить. Так и лежал не шевелясь, пока сам не заснул.
Она вела себя так, что ему поначалу было стыдно. Елена словно специально показывала, что их отношения изменились. Она попросила, если эту её манеру повелевать можно называть просьбой, чтобы он ехал в её лодке, а сержант Мальков перебрался в первую лодку. И мужчины безропотно выполнили её пожелание.
Она, наливая кофе в кружку, предлагала сделать ему глоток. Она просила его помогать, когда ей нужно умыться. Есть рядом во время приёма пищи. В общем, всем показывала, что Саблин её избранник. Он думал, что солдаты не упустят случая заметить это, казаки бы точно не упустили, но ни едких шуточек, ни всё понимающих взглядов с ухмылками, ни даже изменения в их поведении Аким не заметил. Что-то в Пановой было такое, что не позволяло им даже и намёка на фривольность. У неё был абсолютный авторитет. Сакральный, или, даже, мистический авторитет. За долгие трое суток, что они, почти не останавливаясь плыли по болотам, она дважды прикасалась к нему. Один раз она прикоснулась к его перчатке своей перчаткой. А второй раз так и вовсе, своею розовой перчаткой погладила его по щеке, когда он в минуту безветрия снял маску.
Чувствуя её расположение, Саблин, когда не сидел на «руле» попытался выяснить о ней хоть что-нибудь, но она уходила от ответа. Всё то, о чём она легко говорила там, в станице Берёзовской, теперь вдруг стало тайной. Ни о будущем, ни о своих детях, ни о работе, она ему ничего больше не сказала, как ни пытался он разговорить её.
От Таза до Турухана, они добрались за трое суток. Вымотались от бесконечного болота, от нескончаемых извилистых проток, от опасного движения по ночам требующего повышенного внимания. Саблин думал, что Елена попросит отдыха, сна, захочет в баню. Но женщина ничуть не уступала ни ему, ни солдатам, в умении терпеть трудности. Они останавливались, только когда нужно было заправить моторы, принять пищу. Ну, или для утренней гигиены. Они устали от сна на дне лодок, от постоянного внимания, которое требует болото. Они натерли себе лица масками и очками, так как не снимали их круглосуточно, но за трое суток вместо пяти-шести они всё-таки добрались туда, куда им было нужно.
Турухан — это не западные болота, и не центральные болота, где рыбачил Аким. Турухан — это малые глубины, болотистые островки и кочки, бесконечный край узких проток, тростника и рогоза. Чаща, как называли эту местность казаки. Саблин глядел по сторонам и понимал, как не просто тут будет ловить жабу.
Утром, на заре, чтобы хоть немного передохнуть, помыться, да и позавтракать, они остановились на небольшом острове. Пока Панова ковырялась в личных вещах, а солдаты готовили еду, Мальков и Саблин склонились над планшетом, чтобы разобраться с картой.
— Вот, — говорил сержант, очерчивая пальцем на карте район, — вот тут оно где-то. Все случаи нападения были в этом квадрате, тут и будем её искать.
Аким даже взглянул на него, не шутит ли? Сержант и не думал шутить, лицо усталое и серьёзное.
— Сто двадцать километров с востока на запад и семьдесят километров с юга на север? По этой чаще? — Саблин обвёл рукой близлежащие стены рогоза.
— Ну, ты же почувствуешь существо?
— Да все его почувствуют, если мы проедем рядом, — сказал Саблин, — только вот Панова говорит, что проехать мы должны в пятистах метрах от него.
— Электронщик поищет, — предложил сержант. — Может и найдёт.
— Верно, если оно будет урчать своей башкой, а если спрячется, затаится?
— Что ты предлагаешь?
— Тут, в двадцати километрах, станица Полежаевская есть, там у казаков спросим. Думаю, они помогут, ведь, как я понимаю, у них тоже жаба людей погубила. Хотя бы скажут, где она была в последний раз, — он взглянул на Елену, что всё ещё копалась в своих вещах, — и Панова сможет помыться, отдохнуть.
— Принято, — согласился Мальков, — ты сам тогда Пановой скажешь.
— Скажу.
За завтраком Елена была сама не своя. Видно, устала. Поела совсем немного, больше пила кофе, а чуть погодя и вовсе закурила, что означало, что завтрак она закончила. Когда Аким предложил ей поехать в станицу, она сразу согласилась. Даже спрашивать ничего не стала. Саблину даже жалко её стало, такой уставшей она выглядела.
Так и сделали. Как закончили, сели в лодки и поехали на юго-восток, к станице, к отдыху, о котором все уже мечтали. Но не проехали они и четверти пути, как на одном большом омуте повстречали лодку с рыбаками.
— К ним давай, — сказал Саблин солдату, что «сидел на руле», и тот сразу выполнил приказ.
Казаки были удивлены и необычными лодками и странными людьми, но разглядев Саблина обрадовались:
— Здорова, брат. Здорова, «второй полк».
Их лодки встали борт о борт, и Саблин протянул им руку.
— Доброго дня и вам, дамочка. — Они вежливо кланялись Пановой. Жали руку Акиму и солдату в его лодке. Махали всем остальным. — И вам, господа армейские.
— Здорова, браты, — сказал Саблин.
— Ты чего к нам? — спросил один из них, что был старше. Они были люди. — Ищешь чего?
— Ищем. Жабу, что людей с ума сводит. У вас тут такая озоровала.
— Была, была такая, — соглашались казаки.
— Что значит "был" а? — У Саблина, несмотря на усталость, бешено застучало сердце.
— Убили мы её, — радостно сообщил казак, что помоложе.
— Как так? — всё сердце Акима готово было выпрыгнуть, он даже боялся обернуться на Панову.
— Четыре дня паскуду ловили, — сказал немолодой казак, доставая сигареты. — Целая операция у нас тут была. Она ж такая юркая, три дня за ней гонялись. Пока не убили.
— Да как же вы её убили? — растерянно спросил Саблин.
— Дронами нашли и миномётом по ней жахнули, — сообщил молодой.
— Точно убили? — спросила Панова, и в голосе её не было ни какого расстройства, только усталость.
— Мина чуть не в неё попала, — продолжал хвататься молодой, поглядывая на Саблина, мол, ты разъясни дамочке, что такое «восемьдесят пятая» мина.
— На куски её порвало, — заверил старший, — куски собрали и в канцелярию отвезли, куда они их дели, не знаю.
Аким повернулся к Пановой, ожидая упрёков или хотя бы недовольно поджатых губ. Но Елена была на удивление спокойна, и сказал ему:
— Всё нормально, Аким.
— Нормально? — Переспросил он.
Они гнали сюда не останавливаясь трое суток, чтобы узнать, что существо, которое они хотели поймать живым, во что бы то ни стало — убито. Это нормально?
— Нормально, — подтвердила Панова. — Я тебе не сказала, но в теле той, что мы убили, были оплодотворённые яйцеклетки, Филиппов, говорит, что он вырастит из них всё, что мне нужно. Хоть шесть штук взрослых особей.
Вот зараза эта Панова, ну что за противная баба. Оказывается, у неё были яйцеклетки жабы, но она ему ничего не говорила об этом, зная, что он чувствует вину, что не смог поймать существо живым.
Но говорить об этом Саблин не решился. Просто стоял и смотрел на неё недобрым взглядом. Спросил он другое:
— Это что ж, всё напрасно было? Напрасно мы сюда трое суток ехали?
— Не напрасно. Ты что, хотел оставить это существо резвиться в болоте? — Спросила она.
Нет, точно нет, и это хорошо, что местные жабу угомонили.
— Нам нужно поговорить, — продолжала Панова, — давай отъедем.
Они попрощались с казаками, и когда остались почти наедине, если не считать солдата «на руле», Елена сказала:
— Морозов три дня не выходит на связь.
Вот что тут можно сказать, и как теперь на неё злиться? Вот почему она так молчалива и необычно спокойна сегодня, вот почему, а не потому, что устала.
— Может, рация… — предположил Саблин.
Она бросила на него такой взгляд, что ему стало неловко. Лучше бы ничего не говорил. А она продолжила:
— Четыре дня назад сообщил, что видит сияние, что остановился в десяти километрах от него на ночёвку. И всё, больше ни одного сообщения не было.
Не то, чтобы Аким успел подружиться с лейтенантом, наоборот, не очень-то тот ему и нравился, заносчивым казался, но то было раньше, теперь ему действительно было жаль этого сильного человека и его людей. И Панову жаль. Кажется, для неё это была большая потеря. А пока он обдумывал всё это, Елена продолжала:
— Своё задание ты, Аким, выполнил, — она протянула ему свёрток. — Вот, держи.
Свёрток звякнул, когда лёг к нему в руку и был увесист. Деньги.
Но он не спешил прятать его, так и стоял, держал в руке. Словно сомневаясь, стоит ли их брать.
Он оглянулся и увидал, как солдаты и сержант освобождают от оборудования и вещей одну из лодок. Это для него. А Панова достала из своего рюкзака крепкую коробочку и, протягивая ему её, сказала:
— У меня для тебя ещё два подарка. Держи.
Коробка была не большой, легко улеглась на его руку, но оказалась весьма тяжёлой.
— Что это? — Спросил он и открыл её.
Там ярко блестел синевой на солнце удивительный материал.
— Это то, что вы зовёте «кольчугой», — ответила она, — только лучше. И температуру держит дольше, и капилляров больше, и проникающий урон блокирует лучше, чем ваше снаряжение. Да и легче намного.
— Твой? — Спросил он, разглядывая удивительную вещь. И тут же вспомнил, как помогал ей снимать этот костюм.
— Мой, — произнесла она и добавила, — ты только помой его, я его три дня не снимала.
Он не решался брать его. Это вещь была очень дорогой.
— Бери, у меня ещё такой есть. — Настояла она.
— Казаки засмеют за такой цвет, — ответил он.
— Бери, говорю, это очень крепкий материал, а смеяться будет тот, кто выживет в бою.
Тут она была права.
— Ну, спасибо, — произнёс Саблин.
— Это тебе спасибо, — сказала красавица.
— Да за что? — Он поморщился, ведь жабу живьём поймать не смог.
— Давно себе сына хотела завести, у меня оба сына уже выросли. Со мной не живут. Вот… Теперь будет новый.
— А, ты вот о чём, — вспомнил он. — А я смогу его хоть увидеть?
— Вряд ли, — ответила Панова и это слово прозвучало скорее как твёрдое «нет».
Солдат Нефёдов уже подогнал к ним пустую лодку. Эта лодка предназначалась ему.
— И последнее, — сказала она, — у тебя есть мой номер. Если нужна будет помощь, звони. Если смогу, помогу.
Она приблизилась к нему и поцеловала его в губы, так как он и хотел. И сказала, тронув заросшую щетиной щёку:
— Ну, бывай, казак!
— Бывай, красавица, — сказал он и полез в пустую лодку. — И куда вы сейчас?
Мотор загудел, из-под кармы вырвался бурун.
— Домой, — крикнула красавица, — на север.
Она помахала ему рукой. И он ей махнул. А солдатам отдал честь, как положено. Те тоже ему салютовали.
Он остался на омуте один в огромной лодке. Только два казака рыбака с интересом всё ещё смотрели на него.
— Браты, — крикнул он им, — а есть где у вас в станице хорошее место, чтобы выспаться?
— Коли деньги есть, так в постоялом дворе можно, а нет, так ко мне иди, Ульянов я, мой дом все знают, скажи жене, что я велел, — крикнул в ответ пожилой казак.
— Спасибо, брат, постоялый двор устроит, — Саблин завёл мощный двигатель и помахал казакам рукой.
Тоскливо ему было неимоверно. И из-за того, что не выходил на связь лейтенант Морозов, и из-за того, что много народу полегло вокруг него, и из-за того, что, наверное, не увидит он больше никогда Панову. И что дочь у него болеет. Много было причин, много. Он очень устал за эти дни, а до станицы было полчаса хода. И чтобы не заснуть на ходу, стал он петь свою песню. Песню, из которой помнил только припев.
⠀⠀
□□□□□□□□□□
Войны — это всего-навсего форма внутривидовой конкуренции. Пока будут ресурсы и ценности, люди будут воевать. В книге описан всего один бой возможной войны будущего. Изменится все — не изменятся только люди. Как и во все времена, побеждать будут упрямые и смелые. ВНИМАНИЕ! Приквел. Сюжет книги напрямую пересекается с сюжетом серии «Рейд». Спойлеры.
Пыль на пристани стояла неимоверная. Просто не продохнуть. С севера по реке подошла старая баржа с ржавыми и мятыми бортами. На барже техника, ящики, люди. Она долго маневрировала, вставала против течения и, наконец, упёрлась в пирс. Пришвартовалась намертво, встала, и с неё на забитую до отказа площадку порта стал сгружаться ещё один армейский батальон.
На берег задом и медленно съехала первая БМП с характерным знаком на борту — скрещенными топорами с лепестком пламени между ними.
— Штурмовиков привезли, — говорит Карачевский.
Все промолчали.
Пластуны и штурмовики испытывают друг к другу большое уважение. И те, и другие — главная ударная сила. Самая медленная — и — самая тяжёлая пехота. У Володьки Карачевского на щите такой же девиз, как и у армейских штурмовиков: «Мы не бегаем».
— Только вот куда они будут сгружаться? — Спрашивает Ерёменко.
Места на пирсах и вправду уже нет.
— Вот есть у них мозг или нет? — Весело заговорил Юрка Червоненко. — Гляжу на это всё и умиляюсь. Восхищаюсь их умением организовать логистику.
Это он имел ввиду командование. На площадке перед пирсами всё забито людьми, ящиками со снаряжением и боеприпасами. Грузятся машины. Юрка глядит на всю эту суету и время от времени делает едкие, смешные комментарии. Сам он развалился, полулежал на ящике с гранатами для ПТУР-а под навесом из брезента. Лоб от пыли белый, ресницы тоже. Он на секунду стягивал респиратор, чтобы сделать затяжку, а дым уже выпускал через маску.
Помимо их Второго Пластунского Казачьего Полка вокруг пирсов скопилось ещё пару армейских батальонов, как положено, с БМП и с грузовиками. И две казачьи сотни с десятками единиц своей техники. Да ещё артиллерийский полк с кучей тягачей. И ещё всякие мелкие части: роты радиоразведки и электронной борьбы, штаб автобата, автоцистерны. Всюду, где только можно, стояли ящики со снарядами, штабеля с продовольствием, бочки с горючим, цистерны с водой, и между всем этим пытались ездить десятки огромных грузовиков. Они-то и поднимают главную пыль. Время только шесть утра, а под навесом, где расположились пластуны, уже тридцать.
Саблин молчит. Глядит на бестолковую сутолоку на пристани и соглашается с другом молча. Это хорошо, что Юра шутит, хоть кто-то ещё не потерял чувства юмора. Остальные уже либо устали, либо раздражены. Пластуны выгрузились ещё вчера до полудня и до сих пор сидят в этой пыли потому, что в штабе никак не могут принять решения, куда их направить. Казачий полк, что выгружался вместе с ними, ещё вчера ушёл на север, выше по Енисею. А они всё сидят. Одуревают от жары и пыли. Скоро сутки будут, как они тут жарятся.
Один из грузовиков, под крышу набитый снарядными ящиками, недалеко от казаков, метрах в десяти, стал разворачиваться, поднимая пыль, сдавал медленно, «задом». И катился задними колёсами к пыльной яме у небольшого бархана. Сдавал не спеша, наверное, не видел яму водитель.
Кто-то из казаков ему закричал, а Юра так и вовсе оттянул респиратор и звонко свистнул. Но было поздно, задний мост грузовика уже соскользнул в яму и закопался до оси в пыль. Водила еще, не осознавая, что влип, стал сдуру жать на «газ», пытаясь вырваться из ловушки. Колёса послушно вертелись, но только выкидывали мелкий песок да добавляли пыли в воздух, и всё. Пыль полетела тяжёлыми клубами прямо на пластунов, что располагались на ящиках со своим снаряжением.
— Хорош, — орал водителю Юрка, — заканчивай это.
— Вот дурак, а! — усмехался Лёша Еременко, отворачиваясь от надвигавшейся пылевой тучи.
Он служил с Акимом Саблиным в штурмовой группе. Как и Саша Карачевский, который сидел слева от Акима. Только Юрка Червоненко был не из штурмовиков. Он был минёром. Но всегда находился рядом с Саблиным. С детства.
Все штурмовики держались вместе, не то чтобы обособленно от остальных бойцов взвода, но всё-таки чуть более дружно. Этакая семья в семье. Так было всегда, взаимопонимание у штурмовиков — важная составляющая их взаимодействия. У тех, кто первыми встаёт под пули в атаке, идёт затыкать ДОТ или пробивать проход в минном поле под огнём противника, взаимопонимание — это залог выживания. Ни больше и ни меньше. И теперь штурмовики все вместе морщились от пыли и молчали, а минёр Юрка Червоненко орал на водителя грузовика:
— Что ж ты творишь, балда, взрослый человек, а выкаблучиваешь как первогодок. Без тебя нам пыли мало, что ли?
Он даже вскочил с ящиков и вылез на солнце из-под навеса.
Водитель выпрыгнул из кабины, чуть не бегом оббежал свою машину и встал у ямы, руки развёл в отчаянии. Стоит, на пыль пялится. Понимает, что грузовик сел намертво.
Пластуны смотрят на него, кто понимающе, а кто и осуждающе. Водитель, немолодой мужик, наконец, вздыхает и идёт к ящикам, где под брезентовыми навесами, расположись четвёртый взвод. Лицо его также в пыли, и респиратора у него нет. Он останавливается у самой большой группы казаков, просит заискивающе:
— Господа казаки, может, подсобите малость, там яма-то небольшая, чуть упрётесь, а я на малой передаче вытащусь.
— Иди ты, дядя, — орёт ему Юрка, — смотреть нужно было, куда едешь!
— Да я смотрел, пылища же, камеры заднего вида хоть каждую минуту протирай, все одно — хрен, что видно, — объясняет водитель.
— Иди, ищи тягач, — не соглашается Юрка, — у нас и без тебя тут невесело.
Водитель понимающе кивает, собирается уже уходить, но тут заговорил старый казак во взводе, замком взвода урядник Носов:
— Хватит, Юрка, трепаться, казаки, давайте подсобим человеку.
Он обращается к водителю:
— Вы, товарищ, лезьте в кабину, мы толкнём, попробуем, а нашего Юрку не слушайте, он не злой, просто балабол.
Все встают, отставляют оружие, кое-кто скидывает пыльник, идут к грузовику. Червоненко тоже идёт, хотя и не замолкает:
— Да не вытолкнем мы его, разгружать его придётся.
— Посмотрим, — говорит урядник, сурово глянув на него, — пошли, попробуем.
Саблин вот за это Юрку не любит, вернее, ругает по мере сил. Вечно Червоненко лезет на рожон, вечно он приказы обсуждает или ставит их под сомнение. Вечно у него с командованием какие-то противоречия. Причём возникают они на ровном месте, из ничего, не по делу.
И это с Юркой с детства. Со школы. Уже тогда он лаялся с учителями. Уже тогда его Аким осаживал, уговаривал. И всё впустую, как был спорщиком, так и через двадцать лет им остался. Вроде, в жизни и не дурак, а кое-где и вовсе хитрец, но как до службы, так вечные проблемы у него.
А шофер, увидав, что полтора десятка казаков идут ему на выручку, так с места одним прыжком залетел в высокую кабину грузовика, от радости, видимо.
Крепкие, мужские, заскорузлые от долгой войны и тяжёлой работы руки упирались в борта машины. Большие противоминные башмаки утопали в песке и пыли, привода в «локтях», «коленях», «плечах» заскрипели привычно. На высоких оборотах запищали сервомоторы.
— Не филонь, Юрка, — задорно крикнул Саша Каштенков, первый номер пулемётного расчёта, — не отлынивай.
— Когда это я отлынивал? — зло и серьёзно отозвался Червоненко, так же, как и все, упираясь в борт грузовика.
Шофёр сначала помалу, а потом и как следует дал «газа». Из-под задних колёс полетел песок с пылью, и машина понемногу поползла из ямы.
— Давай, казаки, навались, — гудел басом урядник Носов. — Ещё немного.
Люди упёрлись, и машина нехотя выползла из ямы, обдав напоследок всех, кто был сзади, песком и пылью. Больше всех досталось именно Червоненко. Прямо в лицо попало, сверху насыпало на голову, и много песка засыпалось ему в откинутый за спину шлем, в кирасу через горжет тоже немало.
— Да чтоб тебя, вот увалень, — ругался Юрка, отряхиваясь. — Броню чистить придётся из-за этого дурака.
Шофёр выскочил из машины, хотел казаков благодарить, но Червоненко заорал на него, скинув респиратор:
— Езжай ты уже отсюда, рыба ты стеклянная.
Шофёр быстро сказал что-то негромко и залез в машину. А Юрка стал вытряхивать песок из шлема и приговаривал:
— Ну не урод, а? Не было, как говориться, печали…
Казаки шли к своим ящикам, посмеивались, Саблин тоже ухмылялся, он остановился рядом с другом и сказал:
— Снимай кирасу, там песка у тебя килограмм, чистить надо, иначе плечевые привода запорешь.
— Да знаю, — говорит Червоненко.
Ну, теперь им было, чем заняться. Они пошли к ящикам.
Снова сели под навес. Юра снял кирасу и «плечи», вытряхнул песок. Аким ему помогал. Немного. И тут мимо прошла, поднимая тучи пыли своими четырьмя мостами, БМП с номером «43» и с топорами штурмовиков на борту. Дремавший рядом с ними командир штурмовой группы урядник Коровин оживился:
— Так это что, сорок третий батальон выгружается?
Он стал всматриваться в сторону пришвартовавшейся баржи.
— Вроде так, — сказал Ерёменко. — А что, знаешь кого оттуда?
— А то как же, воевали рядышком пару раз. — Отвечал урядник, вставая. — Крепкий батальон, хорошие бойцы, пойду поздороваюсь. Может, кто из стариков ещё служит.
Он ушёл, а Червоненко, Саблин, Ерёменко и Карачевский снова завалились на ящики.
— Быстрей бы уже завтрак, — сказал Ерёменко. — Может, сходим к кошевому?
— Час ещё, — ответил Карачевский Володька.
— А может, уже готов завтрак, со вчерашнего дня сидим, — не сдавался Ерёменко. — Может, повара с рассвета что-нибудь сварганили уже.
— Идите, сходите, — ехидно соглашается Юрка, — ротный кошевой старший прапорщик Оленичев большой мастер посылать таких вот торопыг в самые отдалённые уголки вселенной. Идите, узнайте, куда он вас направит на этот раз.
— Слышь, Саблин, а чего этот минёр всё время тут около нас ошивается? — с наигранным удивлением говорит Ерёменко. — Он, вроде, не боец штурмовой группы. Что ему тут? Чего он с минёрами не дружит?
— О, вот оно, полезло из героев их геройство, — скалится Червоненко. — Простой минёр, значит, герою-штурмовику не товарищ! Дожили. Вот вам и полковое, казачье, пластунское братство.
— А как ты думал? — спрашивает Ерёменко.
— А думал я, что это у тебя твоя спесь заиграла, вот как я думал, — отвечает Юра.
Аким даже не слушал этот разговор. Обычный трёп, сто раз уже такое было. Всё время штурмовиков упрекают по поводу их спеси. Мол, геройством своим сильно они гордятся, заносчивы. Но все знают, что это не так. Все остальные бойцы всех воинских специальностей бойцов штурмовых групп ценят и уважают. Так что всё это пустая болтовня. Саблин закрывает глаза и думает о доме.
А Ерёменко и Червоненко так и перебрёхиваются беззлобно, «от нечего делать».
А пыль всё гуще заволакивала пристань, пирсы и всю местность вокруг. Машин стало больше. Солнце вставало всё выше и палило всё беспощадней. Вода в реке, казалось, не течёт, а просто замерла бурым стеклом, бросающим яркие блики, такие яркие, что смотреть невмоготу. Время и вправду шло к завтраку. Аким всё ещё дремал, как вдруг резкий звук разорвал привычный гул пристани. Треск доносился, кажется, с баржи. Он был до боли знаком казакам.
Так трещит издали «Т-10-20». Десятимиллиметровая двадцатизарядная винтовка. Попросту «тэшка».
— Чего они там дуркуют? — насторожённо спросил Володька Карачевский, глядя на звук выстрелов.
— Да хрен их знает, — отвечал Юрка.
И он и Ерёменко тоже глядели в сторону баржи.
Аким тоже привстал на локтях и тоже глянул туда же. А потом снова улёгся на ящики и успокоил товарищей:
— Бегемот всплыл, вот горожане и лупят по нему.
Для горожан с севера бегемот редкость, там, ближе к морю, такие твари не водятся. Зря патроны тратят, убить ленточного червя весом в тонну из «тэшки» не получится, а большой барже вреда он причинить не может, чай не лодка. Так что патроны просто выкинули в воду. Солдаты собрались на краю баржи, все глядят в воду. Один из них поднял винтовку и снова полоснул очередью по воде.
— Дураки, — говорит Юрка.
И все на этот раз с ним соглашаются.
⠀⠀
Пришёл урядник Коровин, запыхался, видно, быстро шёл:
— Собирайтесь, — говорит, — нас на помывку приглашают.
— Чего? — не понял Ерёменко.
— Кто? — спрашивает Червоненко.
Саблин садится на ящиках, внимательно слушает своего старшего.
— Ребята из сорок третьего мыться зовут, — продолжает Коровин. — Они шесть дней в пути, им помывка положена. А у них первая рота уже погрузилась, уходит на юг, мыться не будет, а вода лишняя осталась, им на каждого по сто литров выделили. Ребята, которых я лет сто знаю ещё с Сургута, говорят: «Приходи со своими, мы водой поделимся».
— Ну, пойдём, — обрадовался Юрка и начал оглядываться, искать свой ранец.
— Слышь, командир, — задумчиво произнёс Ерёменко, оборачиваясь на Коровина, — а твои друзья из штурмового батальона
Карачевский смеётся, Саблин и сам невольно улыбается, поднимая свой рюкзак.
— Вот чего ты опять начал? Зачем? — злится Юрка. — Плохой ты человек, Ерёменко.
— Плохой, — передразнил его Ерёменко.
— Хватит, — говорит урядник, — собирайтесь быстрее, а то завтрак скоро. На завтрак хочется поспеть и помыться тоже.
— А этого минёра, — Карачевский кивает на Червоненко, — берём с собой? Или пусть тут сидит?
— Да. Берём, — говорит Аким, закидывая рюкзак на плечо. — А то он пованивает уже.
— Чего, — возмущается Юрка, — кто пованивает?
Тоже встаёт:
— Наши онучи ваших не вонючей.
Все смеются, и Коровин в том числе, идут быстро к реке, туда, где расположилась банно-прачечная часть.
Они пошли так быстро и дружно, что другие казаки из их сотни окликали их:
— Господа штурмовики, а куда это вы?
— На кудыкину гору, — озорно орал им Юрка. — Раскудыкивать кудыку.
— Да куда вы?
— К завтраку вернёмся, — обещал урядник Коровин, посмеиваясь.
Сто литров чистой и прохладной воды. Кажется, немного, но для человека, что целыми днями не снимает брони, это целое море. Море удовольствия. Казалось бы, чего там, иди да зачерпни из Енисея воды, целая река рядом, сто метров в поперечнике. Но Енисей отравлен, как и вся пресная вода. Заражён жёлтой амёбой.
Воду с этой гадостью не то, что пить, ею даже мыться нельзя, кожа слезет. Воду эту надо фильтровать. У Акима дома насосы с фильтрами и для хозяйства воду чистят, и для полива. Мойся — не хочу. А тут насосы работают круглосуточно, но воды на всех всё равно не хватает, её берегут, выдают по регламенту — одна помывка в неделю. А помыться всем хочется, просто чтобы просто почувствовать прохладу, и лишняя помывка в сорокоградусную жару — большая удача.
Сорок третий Штурмовой батальон — парни в основном молодые, городские с севера. Не первогодки, но казакам всё равно не чета. У Саблина это пятый призыв, пятый год на войне, не говоря про урядника Коровина, у которого этот призыв десятый. Так что для парней из батальона они деды. И солдаты здороваются с ними за руку, с уважением. Только сержанты и старшины казакам ровесники, с ними-то и знаком урядник, они-то и пригласили братов-штурмовиков помыться.
Аким спрятал в ящик под ключ свой дробовик и разгрузку с патронами и гранатами, так положено. Щит, пыльник и броню сложил на стеллажи, поглядел, какая броня лежит рядом.
— Барахло у них старое, — заметил Володька Карачевский. — Не чета нашему, как бы не упёрли.
Это было так. И шлемы, и броня у солдат были действительно латаные-перелатаные. Со следами многочисленных ремонтов.
Аким и сам так подумал, но он сомневался, что кто-то из солдат подменит ему его новый шлем на свой старый. Нет, вряд ли, и расцветка у них разная, казачьи доспехи темнее, и номера на всех частях брони стереть непросто. Да и не по-человечески это будет.
Он только качнул головой, мол, "не подменят", и пошёл в душ.
Нашёл пустую кабинку, на дисплее цифра «100». Сто литров в его распоряжении. Он шагнул в кабинку прямо в «кольчуге» не стал её снимать, открыл воду.
Боевой Внутренний Костюм, попросту «кольчуга», был вещью удивительной. Эластичный, тугой крепкий материал из ультракарбона плотно покрывал всё тело бойца, оставляя открытым только лицо. Он служил защитой от мелких осколков, в случае, если будет пробита броня. Также он значительно снижал кровопотерю при ранении, а ещё он был соткан из тысяч микротрубок, капилляров, по которым хорошо распространялся хладоген. Расходился по костюму от макушки до пяток. Вещество, без которого в сорокоградусную, а иногда и в пятидесятиградусную жару люди в броне умирали бы от теплового удара. А заодно «кольчуга» выполняла роль нижнего белья.
И теперь Аким стоял под струями прохладной воды градусов не больше двадцати семи, подняв лицо навстречу крупным каплям и чувствовал, как приятная прохлада протекает, проникает по капиллярам до самых ног. И стоял так долго. Конечно, он расслабился, но не до того состояния, чтобы забыть про воду, а десять литров уже улетело.
Тут он стал стягивать с себя тугой ультракарбон. Снял не без труда, мокрая «кольчуга» снималась тяжело. Стирать её необходимости не было. Гладкое волокно легко мылось. После он мылся и плескался сам до тех пор, пока на дисплее не загорелись нули. Всё, вода кончилась.
Это было большое удовольствие. И оно закончилось. Саблин, закинув на плечо «кольчугу», пошёл к стеллажам. А там балагурил Юрка, найдя себе аудиторию из молодых солдат сорок третьего батальона. Он вспоминал смешные случаи из жизни, но больше, конечно, врал, для красочности. Солдаты, завёрнутые в полотенца, с удовольствием его слушали, смеялись. Карачевский и Ерёменко тоже были там, тоже посмеивались, но скорее не Юркиным рассказам, а его умению врать. Аким вытерся, натянул с трудом ещё не просохшую кольчугу и тоже стал прислушиваться к болтовне своего друга. Да, Юрка врал безбожно, но делал это красиво и забористо. Причём сам Саблин был участником его рассказа. Аким, улыбаясь, прислушивался и хотел узнать, чем же закончилось дело, но тут на входе появился казак из его полка, которого он едва знал. Это Саблина насторожило, чего он тут делает, неужто искал их, чтобы на завтрак позвать? Это вряд ли.
— Второй полк, — заорал казак так, что собравшиеся у стеллажей солдаты и казаки его услышали, — второй полк тут?
— Тут, — сразу откликнулся Червоненко, — чего ты? Завтрак? Сейчас идём. Только оденемся.
— Затравка не будет, — крикнул казак, — грузимся. Давайте быстрее.
— Куда грузимся, — удивлялся Карачевский, — нам машины дали?
— Нет, на баржу грузимся, обратно поплывём.
— Как обратно? — удивился Саблин. — Говорили, что нас под Ермаково кинут.
— Это вряд ли, из штаба сотник пришёл, говорит, теперь новая дислокация. Начинаем погрузку на баржу, вниз плывём, — сказал казак и закрыл дверь.
Казаки стали быстро собираться, солдаты разошлись, только Юрка не унимался:
— А я вам говорил, что у нас в командовании гении сидят?
— Говорил-говорил, — ворчал урядник Коровин, — не трепись, Юрка, собирайся. А то получим по шапке за «самовол».
— Да какой это «самовол», мы и расположение части не покинули, — продолжал Червоненко.
— Да собирайся ты, — сказал урядник строго. — Вот начнёт болтать, не заткнёшь его.
Когда казаки вернулись к своим, там уже началась погрузка, всё, что выгрузили сутки назад, всё снова грузилось на баржу.
Так получилось, что Саблин оказался рядом с Коровиным, когда тот спрашивал у командира взвода Михеенко:
— Ну и куда нас?
— Обратно поедем, на Берёзовскую.
— Сотник сказал?
— Да.
— Значит, на Советскую Речку?
— Наверное, — произнёс прапорщик невесело.
Коровин молча кивнул головой, он, кажется, понял что-то. То, что ему не понравилось.
Саблин ещё не понимал, о чём они говорят. Но по их виду догадывался, что их полк ждёт что-то малоприятное. Он хотел послушать их разговор, но прапорщик окликнул его:
— Саблин, чего прохлаждаешься, патроны грузи, давай-давай.
— Есть, — сказал Аким и пошёл к другим казакам, что занимались погрузкой.
Пустыня всё жестче давила на китайцев, воды, даже заражённой амёбами, становилось всё меньше и меньше, а разнообразных опасных тварей всё больше. Выживать в ежедневной пятидесятиградусной жаре становилось всё сложнее. Никакие растения из тех, что издавна знали люди, в такой жаре и сухости не выживали. А те, что стали заселять землю, употреблять в пищу было сложно. Главной пищей людей становились насекомые, но и их не хватало. Вода в реках была очень важным ресурсом. Между Енисеем и Обью оставалась земля, на которой ещё можно было хоть как-то жить. Там расстилалось Великое Болото, полное жизни, хотя жизнь эта была чуждой для людей. Но они находили способы использовать её. Много ресурсов хранил Северный Океан. Города на его берегу были технологическими центрами. А в самом Океане люди ещё ловили рыбу, которая не успела измениться. А на островах в Океане работали загадочные научные центры. Остаткам древней великой нации ничего не оставалось, как идти туда, на север, где ещё можно было жить. Но на севере их никто не ждал. Там было слишком мало ресурсов, чтобы делиться ими с китайцами.
В первых днях марта, сразу после весенних дождей, когда степь почернела от плесени и барханы промокли и стали удобны для колёс тяжёлой техники, НОАК нанесла неожиданный удар вдоль реки Таз. Сразу и по правому, и по левому берегу. Китайцам удалось скрытно сконцентрировать три полноценных дивизии и огромное количество артиллерии, что и привело к большому первоначальному успеху в наступлении. Им удалось продвинуться вдоль реки почти на двести километров и к концу марта добраться до Сидоровска. Там эффект неожиданности сошёл на «нет», и русским удалось сконцентрировать значительные силы, подготовить оборонительные позиции и навязать китайцам тяжёлые позиционные бои. Попытка китайцев нанести фланговый удар через пустыню на Сидоровск с востока не удалась и привела к значительным потерям. После чего фронт стабилизировался. Это можно было считать большим успехом НОАК, но китайцам этого показалось мало, и уже в начале апреля они начали новое наступление на другом фланге, они решили попробовать на левому берегу Енисея. Но тут их удар ожидался, и несмотря на значительную концентрацию сил, под Ермаково их удалось остановить. Тем не менее, в течение двух недель они с отчаянным упорством день за днём пытались прорвать оборону прямо по центру, направляя удары вдоль берега. И несли при этом заметные потери. Войскам Северной Федерации удавалось легко отражать эти удары, даже не прибегая к использованию резервов.
И только в конце второй недели командованию стало ясно, что все бои на Енисее — это всего на всего отвлекающий удар, так как китайцы начали неожиданное наступление на Советскую Речку. На Аэропорт.
⠀⠀
Двое суток, без остановок, полк шёл на запад по Енисейскому тракту. Двадцать две машины с людьми и более тридцати машин со снаряжением: БМП, штабные машины, машины электронной борьбы и многие, многие другие растянулись на несколько километров. Встречные и попутные машины сворачивали в кювет, уступали колонне дорогу. Колонна вставала только заправиться. Ели люди в машинах.
Люди в машинах были мрачны, неразговорчивы. Все чувствовали, что это спешка неспроста. Если командование так гонит колонну, значить затыкать дыру. А это значило, что происходило что-то нехорошее. Скорее всего, прорыв фронта.
Все разговоры сводились только к одному вопросу: Куда? Офицеры ничего не говорили, скорее всего, и сами толком не знали. Младшие офицеры, командиры взводов, отвечали казакам со смирением: Куда надо, туда и поедем. Это и так всем было понятно. Некоторые говорили, что тащат их на Уренгой, но там фронт стоял крепко. Большинство считало, что на Сидоровск. Но и те и другие ошибались. У станицы Берёзовская колонна остановилась на несколько часов. Заправка, мелкий ремонт. Тут она получает приказ.
Пришёл нач. штаба полка подполковник Никитин и коротко бросил казакам:
— Направление «юг». Станица Ниженка.
И ушёл, больше ничего не сказав.
— Куда нас? — переспрашивали молодые казаки.
Старые казаки ужа начинали понимать:
— Ниженка, Аэропорт, Советская Речка.
— Так там же наши.
— Наверное, в помощь пойдём.
Это всех немного успокаивало. В помощь, это всё-таки не дыры затыкать.
Двести километров от Берёзовской прошли за ночь, дорога была не плохая. Барханы и саранча, тихо, не жарко, и нет ядовитой болотной пыльцы. Казаки сворачивали на грузовиках тенты и, откинув шлемы за спины, дышали чистым воздухом без респираторов. Дышать без респиратора, курить, не вынимая сигареты изо рта, чувствовать, как встречный воздух шевелит волосы, всё это большое удовольствие. Такое, какое им на их болотах и не снилось. Вторая сотня, сотня Саблина, шла в голове колонны. Вначале колонны почти нет пыли. Вся пыль в конце. Он не спал, как и многие казаки, наслаждался прохладой, курил немного, ел кое-что из ранца, даже выпил с товарищами. Самую малость. Очень, очень ему нравилось, что не жарко. Что звёзды видно. Что заразной пыльцы нет, что почти безобидная саранча шелестит крыльями в темноте, а не лютая болотная мошка, которая может за ночь обглодать кожу на лице, изъесть мелкими ранами, если лицо не закрыто.
И тут навстречу колонне из тёмной степи — фары. Их колона дисциплинированно прижалась к обочине, а люди, те кто не спал, смотрели вперёд, хотели знать, кого это они пропускают, и рассмотрели. Поднимая пыль, одна за другой на север, быстро пролетели по дороге три «санитарки». Три больших санитарных машины.
— Битком, — сказал Семён Зайцев, взводный радист.
Никто ему ничего не ответил.
— Чего там, чего стоим? — спрашивали проснувшиеся казаки.
— Спите, ничего, — отвечал урядник Коровин.
Снова поехали. От благостного, расслабленного состояния и следа не осталось, особенно когда они увидали, что вдоль дороги, пропуская их колону, вставали тягачи с битой и сожжённой техникой. А под утро прошли ещё пять «санитарок». Да, всем кто не спал стало ясно, что везут их не в «резерв». Нет, все в полку были бойцы бывалые, никто не боялся, просто всегда так бывает перед самым фронтом, настроение пропадает. Как увидишь горелую технику, да «санитарок», а ещё хуже носилки накрытые брезентом с торчащими из-под него ботинками — так всё, до свидания, благодушие, здравствуй, тяжёлая, ратная работа.
Огни впереди, но уже не яркие — рассвет. У дороги то и дело стоят грузовики и тягачи. Пустые и с техникой. Ещё дальше по обочине растянулся артиллерийский полк. Приехали, всё тут и начнётся. Верный признак близкого фронта — МРЭБ (Машина Радио Электронной Борьбы). Она не просто стоит, она расположилась на холме, развернула антенны. На рассвете, на въезде в старинное заброшенное селение колонна остановилась. Дальше дорога забита транспортом и техникой.
— Что это? — спросил пулемётчик Каштенков, вставая к борту машины и глядя вперёд.
— Советская Речка, — ответил ему замкомвзвода Носов даже и не выглянув из-за борта.
Он был старый казак, видно бывал тут когда-то. Знал эти места.
— А дальше что будет?
— Ниженка, — ответил Носов.
Ниженка. Больше никто ничего не спрашивал. Казаки вставали к борту рядом с Каштенковым и смотрели вперёд, закуривали. Ниженка.
До их родных болот двести километров, один переход для моторизированной части. Один переход и китайцы будут у станицы Берёзовской. Все как-то сразу это поняли без лишних вопросов. Что уж тут неясного.
Мимо, в первых лучах восхода, проходят два солдата, один с рацией.
— Здорова, пехота, — кричит им Каштенков.
— Здорова, пластуны, — отзывается один из солдат.
— Китайцы-то где?
— Так рядышком, в Нижинке. Двенадцать кил Ометров.
— А что ж вы их туда пустили? — Ехидно спрашивает Каштенков.
— Так без вас их разве удержишь, — так же ехидно отвечает ему солдат. — Вот вы приехали и покажете, как их бить.
— Ну не бойтесь, мы приехали, покажем.
— Слышь, пластуны, а сало есть у кого, — вдруг говорит солдат-радист, — меняю на паштет два к одному.
И говорит он это с надеждой в голосе, видно осточертел им их солдатский паштет из саранчи.
— Есть, — говорит Саблин.
— Махнёмся? — Всё ещё не верит радист.
Аким лезет в ранец, достаёт оттуда отличный шмат сала с богатой прожилкой, шмат заспанный солью и болотным перцем и завёрнутый в пластик. Он отрезает от куска грамм двести, и, перегнувшись через борт, отдаёт кусок солдату. Тот радостно хватает сало, передаёт его товарищу, а сам скидывает свой ранец, лезет в него, но Саблин ему говорит:
— Да не нужно мне ничего, это подарок.
— Не нужно? — удивляется солдат.
— Нет.
— У меня спирт есть, — предлагают второй.
— Да не надо ничего, — отмахивается Аким, — это вам подарок от пластунов.
— Подарок? — всё ещё не верит радист.
— Подарок.
— Ну, спасибо, друг.
— Удачи, товарищ.
Солдаты уходят, отойдя метров на тридцать в рассветную мглу, останавливаются и ещё раз кричат:
— Спасибо, друг.
Саблин машет рукой.
Казаки из кузова не вылезают, курят, навалившись на борт, а мимо них бодро прошёл сотник Короткович, их командир. А за ним бегом замкомсотни подсотник Колышев.
Не прошло и двадцати минут, как офицеры вернулись, Короткович быстрым шагом прошёл мимо, а Колышев остановился у первой машины и заорал не в коммутатор, а в «голос»:
— Вторая сотня, сгружаемая, садимся на БТР-ы, загрузка боевая.
— Что, — просыпались казаки, что спали, — чего он сказал?
— Всё, хлопцы, приехали, слазьте, — отвечали им те, кто не спал.
Боевая загрузка — это значит, что в БТР будут загружены все боеприпасы, что положены по боевому расписанию. Боевое расписание — это выход на линию фронта. Отдых закончился. Всё!
Вторая сотня — четыре взвода, вместе с миномётным расчётом, и офицерами, это почти девяносто человек. Закидать в БТР-ы снарягу и боеприпас для них дело минутное. Через десять минут шесть БТР-ов с логотипом Второго Пластунского Полка были готовы, люди лезли на броню, рассаживались. А подсотник Колышев докладывал командиру, что сотня к маршу готова: боеприпас, вода, запасные аккумуляторы и хладоген погружены по боевому расписанию.
Сотник принимает рапорт и лезет на второй БТР. Вот так вот, всё быстро и слажено, как положено.
— Товарищ сотник, куда нас? — спрашивают казаки командира.
— Нашей сотне и двум моторизированным сотням казаков приказано взять станицу Ниженка, — отвечает Короткович.
— По солнцу, что ли, атаковать будем? — ворчат казаки.
— Да, атаку начнём сразу, как прибудем, до темноты ждать нельзя, китайцы могут подвести подкрепление.
— А мы в лоб пойдём?
— Как обычно, — говорит сотник, — мы атакуем с фронта, казаки с флангов, и попытаются их отрезать от дороги.
В лоб на, скорее всего, окопавшегося противника, да по свету, не дожидаясь темноты. Всё как всегда. Второй сотне везёт на такие атаки.
Подошли к станице очень быстро, там их уже ждали моторизированные казачьи сотни. Вся округа забита лёгкими квадратиками и БМП степняков. Офицеры всех частей собрались в кружок над планшетом, что-то решали. Казаки и пластуны ждали. Обычно болотные казаки-пластуны и казаки степные друг друга без шпилек и колкостей не оставляли. Но сейчас не до того. Атака дело серьёзное. Поздоровались и всё. Совещание было недолгим, командиры сотен пожали руки. Есаул, командовавший операцией, показал что-то сотнику Коротковичу пальцем в планшете и, хлопнув его по плечу, сказал:
— Давай, пластун, как будешь готов, начинай, и не тяни, до восьми утра твои должны войти в первую траншею китайцев.
— Есть, — говорит Короткович.
— Слыхали? — спросил командир четвёртого взвода Михеенко. — К восьми часам нам уже в Ниженке быть.
— Да слыхали, как тут не услыхать, — отвечает ему урядник Носов невесело, — опять идти без разведки, без артподготовки, по степи прямо на траншеи.
Михеенко хотел сказать ему что-то резкое, уже глянул на него, собрался было, да не успел.
— Командиров взводов к сотнику, — голосисто заорал прямо рядом с их БТР-ом Колышев.
— Командиров взводов к сотнику, — донеслось со следующей машины.
И дальше:
— Командиров взводов к сотнику.
Михеенко так и не успел сказать Носову ни слова, слез с брони и поспешил к Коротковичу на совещание, получать боевую задачу.
— Ну что, Аким, нам опять первыми идти, — спросил Саблина командир штурмовой группы урядник Коровин.
Саблин пожал плечами, но под доспехом это движение почти невидимо, пришлось пояснять словами:
— Не впервой.
— Главное, чтобы снайперов у них поменьше было, — сказал Володька Карачевский. — Очень не люблю я этих сволочей.
— Да, — соглашается с ним Ерёменко, — эти гады хуже пулемёта.
Чагылысов Петя сидит на броне рядом с ними, оскалился, это он так улыбается. Он сам — первый номер снайперского расчёта. Забавляют его эти разговоры, но он ничего не говорит, не лезет.
Бойцы штурмовой группы разговаривают, зачем лезть, им скоро в атаку вставать. Он их прикрывать будет, изо всех сил будет беречь их. Пусть пока снайперов ругают. Потом как всегда спасибо ему скажут.
Пулемётчики уже собрали пулемёт и поволокли его к месту установки. Так же уже почти готовы были и гранатомётчики.
Они нашли невысокий бархан, чуть обработали его лопатами, и теперь собрав пусковую установку, таскали к ней тяжёлые гранаты.
Снайпера сразу ушли вперёд, у снайпера оптика дай Бог, они и дозорные заодно.
— Ну, готовы? — спросил у собравшихся бойцов штурмовой группы взводный.
— Так точно, — за всех ответил командир штурмовиков урядник Коровин. — Как обычно.
— Значит, на рожон не лезьте, в станицу не идёте, — он стал показывать пластунам на планшете их путь, — идите отсюда и прямо на юг, ровно на юг.
— То есть станицу обходим по околице?
— Точно, в лоб на неё, сразу после нас пойдёт второй и третий взвод. А вы так и держитесь барханов правее, правее. И как дойдёте до неё, оглядитесь, и если будет возможность, так ударите с запада во фланг, когда наши бой завяжут. Задача ясна?
— Так точно, — опять отвечает за всех урядник.
— Всем ясна? — уточняет прапорщик.
— Всем.
— Так точно.
— Да, понятно, — недружно отвечают пластуны.
— И ещё раз говорю, не лезьте на рожон, без геройства чтобы…
⠀⠀
Саблин, Ерёменко, Карачевский и командир штурмовой группы урядник Коровин — вот и все атакующие силы четвёртого взвода.
По штатному расписанию должно быть семеро: шесть бойцов и командир. Но это во взводе, в котором по расписанию тридцать бойцов. А таких взводов не бывает. Двадцать максимум. Да и то Аким не мог вспомнить, когда их было двадцать. Всегда меньше.
Вышли на исходные. Там, привалившись к ещё негорячему бархану, расположились снайпера. Снайпер Петя Чагылысов и его второй номер Толя Серёгин.
— Петька, ну что, видал их? — улёгся рядом с ним Коровин.
— Нет, Женя, не видать, прячутся, — привычной скороговоркой отвечает снайпер. — Бруствер первого ряда окопов вижу, больше ничего, нет движения.
— Неужто нас не заметили? — говорит Коровин, вглядываясь в сторону станицы.
— Шутишь, Женя? — смеётся Чагылысов. — Мы тут БТР-ами на всю степь ревём, степняки вон там, западнее прошли по барханам, пылищу подняли, а они не заметили? Безглазые они, да?
— Значит, затаились?
— Ага, затаились. Я бы затаился, пока соотношение сил не понял.
— Верно ты, Петя, говоришь, — соглашается Коровин, всё ещё глядя на станицу, которую придётся брать.
Но лежа и таращась на цель, боевую задачу не выполнишь, он оглядывается на своих людей:
— Ну что, господа пластуны, пойдём потихоньку?
— Пошли, чего тянуть, — говорит Ерёменко.
Саблин сжал кулаки, кажется, опять задрожали пальцы. Это от волнения перед боем, с ним всегда так.
— Тогда ты первый, — говорит урядник, — Саблин второй, я за ним, Володька за мной. Идём, не высовываемся, в станицу не лезем, обойдём её с запада, как взводный и сказал. Соблюдаем режим радиомолчания.
У Ерёменко (он в штурмовики переведён из минёров), как и у всех хороших минёров на мины чутьё, поэтому Коровин оставил его первым, хотя какие в барханах мины? Мины будут перед позициями противника, а до них ещё добраться нужно. Саблин если не первый, то всегда второй, он самый опытный из всех, ну, кроме самого Коровина, а замыкает группу Карачевский, он тащит на себе дополнительный запас гранат и «брикет». Брикет — это десять килограммовых тротиловых шашек, связанных вместе и обмотанных толстой алюминиевой фольгой. Их можно использовать по отдельности, а можно взорвать и все сразу.
Когда Ерёменко вылез на бархан и спустился с него вниз, Саблин уже хотел идти за ним, как снайпер толкнул его в плечевой щиток и показал сжатый кулак. В «кольчужной» перчатке с защитной крагой кулак выглядит весомо, внушительно. И означает он «держись, брат». Снайпер сказал:
— Я пригляжу за вами, хлопцы.
Саблин кивнул, закрыл забрало шлема и полез на бархан. Вслед уходящему вперёд Ерёменко.
Привычно вспыхнула панорама на внутренней стороне забрала, перед глазами побежали цифры, цифры. Аккумулятор, хладоген, моторы, приводы, герметичность — всё в порядке. Все три камеры работают отлично, дают обзор триста шестьдесят градусов. Микрофоны в порядке, он даже слышит, как скрепит песок у Ерёменко под башмаками. Сразу стало спокойнее, от волнения и следа не осталось, теперь работа. Простая воинская работа — идти в атаку.
Щит на ремне висит, на шее, левая рука его только придерживает, пятизарядный армейский дробовик «Барсук» под мышкой правой руки. Камеры чуть выше среза щита. Он всё видит, противник видит только щит и ноги. Так и пошли. Ерёменко в десяти шагах впереди него, Саблин идёт след в след, конечно, мин тут нет, но таковы правила, так записано в уставе, а со временем ещё и привычка. Там, где могут быть мины, след в след. Там, где мин нет, в шахматном порядке.
Первый раз за утро в костюме заработала вентиляция. Аким и не заметил, как внутренняя температура доползла до тридцати. Тридцать — предел, нужно охлаждение. При тридцати трёх возможен тепловой удар. Вентиляция охладила его до двадцати восьми, вполне комфортная температура. Днём, когда на солнце она уйдёт за пятьдесят, вентиляции хватать не будет, и тогда придётся расходовать хладоген — смесь сжиженных газов, позволяющих быстро понизить температуру внутри брони до приемлемой. А пока и вентиляции хватает.
Саблин идёт на юг за Ерёменко с бархана на бархан, всё на юг и на юг, но сам всё время смотрит на восток, в станицу. Если начнут бить, то, скорее всего, оттуда. Он выкручивает зум камер на максимум, но ничего подозрительного не видит. Никакого движения. Надолбы из прессованного песка, плиты, что защищают станицу от гуляющих от ветра барханов. Крепкие дома степных казаков, сплошь покрытые солнечными панелями. Хорошие дома, большие. У каждого дома ветряки и водосборники. Зажиточные в Нижинке живут казаки.
Но почему нет никого? Где китайцы? Вот, что мучает Акима: почему не открывают огня? Хотят подпустить ближе, в упор бить? Хорошо, что Петя Чагылысов обещал за ними присмотреть, так ему, конечно, спокойнее.
Ерёменко залез на бархан и неожиданно остановился. Поднял руку. Это значит «стоять».
Говорить нельзя, режим радиомолчания. Сказать что-нибудь в эфир — это всё равно, что залезть на бархан и начать размахивать флагом. Сразу заметят. Любые радиоволны разлетятся на десятки тысяч шагов. Даже самый ленивый радист, не говоря уже об опытном радиоэлектронщике, сразу запеленгует источник радиоволн и до метра вычислит координаты, моментально сбросив их миномётному расчёту. Или, не дай Бог, артиллеристам. Так что, пока не начался бой, разговоры в эфире допустимы только по двум причинам. Причина первая — мины, причина вторая — засада. Так что приходится, как в старину, смотреть за впереди идущим и следить за знаками, что он посылает.
Саблин сначала остановился, а потом быстро подошёл к Ерёменко.
Они открыли забрала, и Аким спросил:
— Чего встал?
— Так всё, дошли, если дальше пойдём, так станицу обойдём с юга. Что дальше делаем?
Саблин тоже не знал. Они позвали Коровина и Карачевского.
Собрались все возле высокого бархана:
— Ну, что делаем? — спросил Ерёменко. — Идём дальше на юг или поворачиваем в станицу?
— Да, непонятно, — сказал Коровин и выглянул из-за верхушки песчаного холма. — Кто-нибудь китайцев видел?
Все ответили отрицательно и ждали решения командира.
А он мялся, всё ещё разглядывая станицу, рассуждал:
— Смысла нет пёхать на юг… Эх, нам бы в эфир выйти… Ладно, давайте пойдём в станицу. Тихонечко дойдём до околицы, до вон тех плит, остановимся, приглядимся, одни входить не будем, будем ждать общей атаки. Саблин, теперь ты первый. И смотри за минами.
— Есть, — ответил Аким, захлопнул забрало, взял щит и полез на бархан.
Так от бархана к бархану он первым преодолел последние двести метров и у защитной плиты остановился. Никого. Тихо. Слышно только ветер да шорох саранчи. В станице ни души. Он выглянул из-за плиты и увидал окопы. Шли они по краю населённого пункта, опоясывая его. Сомнений не было.
И тут в рации он услыхал знакомый резкий и не очень приятный голос Коротковича:
— Внимание, атака! Атака! Вторая и третья группа, вперёд! Остальным подавлять противодействие противника.
Всё, началось, теперь можно пользоваться связью, и Саблин заговорил, он должен был сообщить то, что видел.
— Саблин, четвёртая группа, нахожусь на западе станицы. Вижу траншеи противника, брустверы на север и северо-запад.
— Четвёртая группа, Саблин, подавить противодействие, в первую очередь пулемет, если есть. По возможности начать зачистку траншей, — чётко выговаривал слова сотник.
— Есть, — сказал Аким.
— Принято, — сказал Коровин.
И не дожидаясь, когда к плите, за которой он сидел, подойдут остальные, Аким закрылся щитом и первым вошёл в станицу.
В камеру заднего вида он видел, что тут же за ним пошёл и Ерёменко, а за ним и Коровин с Карачевским. Значит, всё в порядке.
— Петя, — говорит урядник, — мы вошли, ничего не видишь?
— Хлопцы, нет никого, ни одного движения не видал, — сообщает снайпер.
Но это ничего не значит. Аким с опаской выглядывает из-за угла дома. Стоит несколько секунд не шевелясь — всё, вроде, тихо. И снова двигается на север к траншеям. Новый дом, новый угол. Он опять не торопится. Рисковать нет смысла, торопиться некуда, в воздухе висит утренняя тишина. Тревожная тишина. Но опять никого нет, до траншей метров пятьдесят, а вокруг никого. Странно это всё. Не будь за спиной товарищей, так не пошёл бы дальше.
У последнего дома расстегнул левый подсумок с гранатами. Потрогал гранаты, наличие этих тяжёлых вещиц вселяло уверенность, наверное б
Он подошёл к ним с тыла, если мины и были, то их поставили с фронта, перед бруствером. Тут же были ступени, которые вели вниз, но Саблин предпочёл спрыгнуть вниз. Всё-таки могли китайцы поставить мину. Спрыгнул и затих, огляделся.
Тишина, пустота и слова снайпера, что он не видел ни единого движения, успокаивали немного. И тут снова в наушниках голос сотника:
— Четвёртая группа — доклад.
— Четвёртая группа, Саблин, я в траншее, противника не наблюдаю.
— Не наблюдаете? — Кажется, не верит командир. — Точно?
— Точно, нет никого. Проверю блиндажи — доложу.
— Будьте внимательны с минами.
— Есть.
Тут же в окоп скатился Ерёменко, пока Коровин и Карачевский пошли по верху.
Саблин шёл первый, закрываясь щитом, в пяти метрах за ним Ерёменко, чтобы одной гранатой не накрыли. По верху с оружием наготове крался Коровин. Все шли не спеша, чтобы не нарваться на выстрел в упор. Они слышали уже приближающихся с севера товарищей из второй группы. Те, видя Коровина над окопами противника, маршировали как на параде. Аким заглянул в блиндаж: ящики, ящики, ящики. Еда, китайские патроны, которые можно переработать, неплохие китайские гранаты. Осматривать всё тщательнее было опасно. Он вышел из блиндажа и сообщил Коровину:
— Противник не обнаружен. Провиант, снаряга есть мальца, пусть Лёша Ерёменко поглядит насчёт фугаса, вдруг заминировано.
— Принято, — сказал урядник и тут же передал сообщение сотнику.
А казаки тем временем осматривали траншеи, а заодно и окрестные дома. Ходили спокойно, было ясно, что китайцев в станице нет. Саблин уселся на край траншеи, закурил, глядел, как к ним через барханы идёт снайпер Чагылысов и его второй номер Серёгин.
— Вот разведка, мать их, — смеялся Володя Карачевский, скидывая тяжеленный рюкзак с дополнительным боезапасом, — устроила нам сражение на пустом месте.
— Дуроломы, — соглашался с ним Ерёменко, выходя из блиндажа. Вышел и крикнул: — Блиндаж проверил Ерёменко, мин и фугасов нет.
Чагылысов подошёл к ним, прикурил от сигаретки Саблина и тоже добавил:
— А я гляжу-гляжу, гляжу-гляжу, нет движения, думаю, вот как хорошо китайцы ховаются. — Он смеётся. — Эх, разведка. Орден им какой дать или крест за такую разведку.
Из степи подтягиваются и другие казаки из их взвода. А правее входят в станицу другие взвода. К ним идёт их взводный, он слышит их разговор по коммутатору и тоже говорит:
— Зря вы, казаки, на нашу разведку ругаетесь, нам сводку степняки делали, мы по их данными оперировали, наши тут ни при чём.
— Опять эти, — Ерёменко, кажется, даже обрадовался, — да что ж за народ такой, ну всё у них абы как, всё на авось.
— Верно, — говорят бойцы из второй сотни.
— Верно, — соглашаются пластуны, не любят они степных казаков. Рады, что степняки опять обмишурились, а не свои, болотные.
Аким тоже с этим согласен, просто не говорит.
⠀⠀
И тут на всю сотню радостный крик в коммутаторе:
— Хлопцы, свинья! Вторая сотня, тут свинья по станице бегает.
— Бей, — сразу отзываются голоса.
— Нельзя, чужая, — кричит кто-то.
— На китайцев спишем, бей.
— Негоже так.
Но это всё голоса не офицеров, офицеры молчат, хотя и слышат эти разговоры, а значит, свинье конец.
Саблину, честно говоря, поднадоел войсковой рацион, жареная свинина была бы кстати. Так и случилось. Хлопает одинокий выстрел вдалеке.
— Всё, — кричит кто-то, — вторая сотня, на обед свинина.
— Да сколько там той свинины будет с одной свиньи на целую сотню, — бубнит кто-то, — по кусочку на брата, так, ерунда, только аппетит разкучерявить.
Но Саблину было всё равно, он не завтракал, по кусочку — так по кусочку.
Минёры проверили траншеи, ничего не нашли, видно, китайцы уходили в спешке, фугасов поставить нигде не успели. И после этого старший прапорщик Оленичев, кошевой второй сотни, пошёл считать трофеи.
Коровин смотрел на то, как кошевой лазит по траншеям, смотрел и сказал:
— Взводный, ты бы шёл с ним, а то там, гляди, этот хитрец из второго взвода уже кружится. А трофеи-то наши. Пусть кошевой нашему взводу их запишет, мы первые в траншею вошли.
И вправду, командир второго взвода, прапорщик Луковиниский ходил за кошевым, не отставая.
— И то верно, — оживился прапорщик Михеенко. — Этот проныра Луковинский опять хочет наш трофей поделить.
Он ушёл и, тут же поднимая тучи пыли по бездорожью, въехал в станицу штабной БТР, остановился рядом с бойцами четвёртого взвода. Из открывшейся броне-двери вышел сам командир Второго полка, полковник Ковалевский, а за ним начштаба подполковник Никитин и сотник Короткович. Они подошли к казакам, поздоровались. Казаки поднялись, потянулись, недружно ответили на приветствие.
Ковалевский бросил беглый взгляд на окопы и на прапорщиков, что считают там трофеи, и спросил, поворачиваясь к четвёртому взводу:
— Значит, противника не было?
— Никак нет, — ответил замком взвода урядник Носов. — Мы вошли, траншеи пустые были.
— Кто вошёл первый? — продолжал полковник.
Носов обернулся к штурмовикам:
— Хлопцы, кто первый был?
— Казак Саблин, — ответил командир штурмовой группы Коровин.
— Товарищ Никитин, запишите в Журнал Боевых Действий, что первый в траншеи противника вошёл казак Саблин.
— Есть, — сказал начштаба.
— Так, там противника не было, — негромко, и неуверенно произнёс Аким, ему было как-то даже неудобно, что за такую ерунду, его вписывают в ЖБД.
Сказал он негромко, но полковник услышал и, сделав шаг к нему, спросил:
— А что, если бы противник был, не вошли бы?
— Вошёл бы, — ответил Саблин.
— Ну, тогда ничего не меняем, запишите казака, товарищ Никитин.
— Есть, — повторил начштаба полка, и командиры направились к штабному бронетранспортёру.
— Ишь ты, — сказал Юрка Жданок, взводный радиоэлектронщик, — тебе теперь, Акимка, никак медаль дадут.
— Никакую медаль ему не дадут, — произнёс урядник Коровин, — а вот в личное дело занесут.
— Надо было мне первому идти, — с досадой сказал Ерёменко.
— Так и шёл бы, я сначала тебя первым посылал, — произнёс урядник Коровин. — Отпихнул бы Саблина да сам первый пошёл бы.
— Ишь как Лёшка Ерёменко расстроился, — язвил пулемётчик Вася Каратаев, — упустил запись в личное дело, на ровном месте упустил.
Казаки посмеялись, кто-то ткнул кулаком Саблина в плечо. Поздравил.
Хоть и не медаль, а хорошая запись в личном деле тоже не помешает. Но Саблин всё равно чувствовал себя неловко, награда была какая-то незаслуженная.
А в станицу с севера, в клубах пыли уже вползали грузовики, их Второй Пластунский Казачий Полк был в голове колоны, а за ним пехотные части, казачьи, артиллерия. Бесконечный караван выплывал из моря пыли. Какие-то машины останавливались в станице, а некоторые проскакивали её, шли дальше и дальше на юг. Четвертый взвод расположился под навесом у большого дома.
Восьми нет, а на термометре уже тридцать шесть. Пластуны смотрят на колонну, щурятся, ждут завтрака.
— Куда теперь их? — лениво интересуется Стёпа Тренчюк, глядя на машины, что проезжают станицу, не останавливаюсь.
— На Аэропорт, — отвечает урядник Коровин.
— Евгений, а ты ведь был в этом Аэропорту? — спросил радист Зайцев.
— Ага, — ответил замком взвода, — лет десять назад… Нет, девять по-моему.
— И что? — продолжал интересоваться Зайцев.
— Тяжко было. Там нам так надавали китайцы, что вспоминать не хочется.
— А как там было-то? — тоже заинтересовался гранатомётчик Хайруллин.
— Да создали перевес они солидный, нагнали аж две дивизии своих, артиллерии собрали немало. Первым делом по степи обошли, фланги обрезали, а потом и на центр навалились, головы поднять не давали — их артиллерия всё сметала, — урядник достал сигареты, закурил, — не поднять головы… Мы выскочили последние, едва успели, чуть в котёл нас не взяли. Выходили ночью через барханы, по дороге никак, они вплотную к ней подошли уже. «Санитарок» целых не было, раненых уйма, всех на руках тащили, столько снаряги бросили — горы. Пулемёты, мины… Горы всего.
Он курит, а все молчат, слушают, ждут. И урядник продолжает:
— А потом четыре месяца их оттуда выбивали. Четыре месяца беспрерывных боёв. По три атаки за ночь бывало. Подойдем, мины снимем, постреляем, получим малость — откатимся, снова идем, а они новые мины успели поставить, и так по три раза за ночь. Люди с ума сходили, оружие бросали… Отказывались в атаку идти. Судили их, расстреливали. Народу там полегло…
— Много? — спросил Червоненко.
— Сотни, — ответил урядник. — Только раненых по двадцать «санитарок» поутру отъезжало. Так и ехали, «санитарки» на север, а свежие части им на встречу.
— А что это за Аэропорт, что там? — спрашивает Червоненко. — Станица такая древняя?
— Да нет, это огромная открытая площадь, вся в бетоне. Не жил там никто, хотя здания есть. Площадь огороженная, но всё равно её барханами замело. С севера и востока камень, скалы. Ничего особенного.
— Аэропорт — это что-то вроде парка, для летающих машин, они туда прилетали и стояли там, — вставил Саблин.
— Вот, — сказал Коровин, — именно. Бетонное поле с барханами да десять бетонных зданий.
— А чего ж мы с китайцами так за него загасились? — удивился Червоненко.
— Резервуары там под полем огромные, — ответил урядник. — Для воды, для топлива.
Теперь всё стало на свои места. Теперь все сразу всё поняли. Резервуары для воды и топлива с сухой раскалённой пустыне — это плацдарм для наступления. Таскать цистерны с топливом и водой на сотни километров можно, конечно, только так ни за что не обеспечить наступления. Удобнее найти базу в степи, натаскать туда воды и масла для двигателей, собрать войска и с этой базы начать компанию. Тем более что от Аэропорта до болот, где уже начинаются пластунские станицы, чуть больше двухсот километров.
Один переход. Один переход, и китайцы на болотах. На их родных болотах.
Казаки приумолкли, задумались, курят сидят. Но тут их раздумья прервал радостным сообщением вернувшийся взводный:
— Спите? Не спите, там третий взвод вышку водонапорную нашёл, в ней двадцать кубометров воды. Мы командованию ещё не доложили, идите мыться, пока обед не готов, всей второй сотне помыться можно.
Задумчивости как не бывало. Солдату и казаку удобнее жить одним днём, днём сегодняшним. Аэропорт далеко, что о нём думать, может, и не пошлют его брать, может, обойдётся, может, другим не повезёт, а вода вот она, рядом. Вода — это большое удовольствие на войне. Четвёртый взвод быстро собрался и пошёл искать водонапорную башню, пока командованию не доложили о таком количестве бесхозной воды.
Хорошо, что так получилось. Сначала все, конечно, спрашивали, почему опять мы, что за невезение. Почему именно наша Вторая сотня должна с ходу и при солнечном свете штурмовать станицу. Так на войне спрашивают все и всегда. А теперь все бойцы этого подразделения были уверены, что все, что они получают, это заслуженная награда. Боя, конечно, не было, но нервы-то им потрепали. И внеочередная помывка, и роскошный завтрак-обед из жареной свинины с едким болотным чесноком, и гарнир из настоящего риса, еды китайских офицеров, что удалось найти в одном из блиндажей. И ещё одних суток отдыха. Ну, а как без этого, атака же была? Надо отдохнуть.
После помывки и отличной еды казаки разбрелись по чужим, не разграбленным китайцами домам и, не очень-то церемонясь с чужой собственностью, отдыхали, включая кондиционеры и увлажнители на полную мощность.
Штурмовая группа четвёртого взвода с минёром Червоненко, скинув доспехи, нежилась под навесом во дворе большого дома. Ерёменко не постеснялся, вытащил из дома увлажнитель на длинном удлинителе, поставил перед собой и протянул к нему ноги. Остальным тоже доставалось немного влаги и прохлады.
Бойцы смотрели издалека, как одна за другой в клубах пыли в станицу едут и едут машины. Без остановок, без промежутков. Полные грузовики людей, снаряжения, провианта, боеприпасов.
— Да, аэропорт будем брать по любому, — задумчиво сказал Юрка, глядя на бесконечный караван машин.
— По любому, — согласился с ним Карачевский. И восхищался тут же: — Ты глянь, какую силу туда тянут!
И в эту секунду, шелестя двигателями, к их дому подъехал квадроцикл. Вестовой с номером Второго полка на пыльнике, их однополчанин, крикнул:
— Хлопцы, вы из второй сотни?
На пыльниках и доспехах обязательно указан номер подразделения, но все это Саблин и его товарищи сняли перед помывкой и больше не надевали, поэтому Червоненко спросил в ответ, насторожённо-нейтральным тоном:
— А вы, зачем, товарищ, интересуетесь?
— Приказ для перового взвода у меня.
— Ах, для первого, — облегчённо говорит Червоненко, — мы не первый.
— А первый где?
— Первый, — Юрка с притворной озадаченностью смотрит на Акима, — на помывке мы их видели, на обеде видели, а где они квартируются — не знаем, да, товарищ Саблин?
Саблин только головой помотал.
— Да ну вас, — махнул на них рукой вестовой.
— Да по рации найди, чего ерундой занимаешься? — сказал урядник Коровин.
— Да не отвечает их радист, спит, наверное, увалень, — злился вестовой, — поэтому и послали из штаба их искать.
— Они с востока в станицу входили, — сказал Саблин, которому стало жалко вестового, — там, наверное, и расквартировались.
Вестовой поблагодарил и уехал, добавив в воздух ещё пыли, а Юрка сказал осуждающе:
— Вот добрый ты, Аким, человек. Зачем ты ему сказал?
Аким глянул на него, ничего не ответил. А Червоненко продолжил:
— Пусть помотался бы, поискал бы. Сидят там, в штабе, задами к лавкам приросли, уже забыли, как броню надевать.
— А ты, Червоненко, не любишь штабных, всё ещё грустишь, что тебя из штаба выперли? — смеялся Коровин.
— Да ничего я не грущу, — злился Червоненко, этот вопрос для него неприятен, — да и не попёрли меня, я с руководством характером не сошёлся. И сам рапорт написал.
Казаки смеются.
— Ты глянь, вспомнили, то было-то когда? — продолжает Юрка. — В старинные года. Лет десять назад. А они помнят, ты глянь, какие памятливые.
— Да, — как бы сам себе говорит Ерёменко, — сам, говорит, рапорт написал. Надо же. Вот не будь у человека такого склочного характера, так в штабе и сидел бы. Папки в штабном планшете чистил бы полковнику, сводки писал бы, файлы отправлял бы. А вот теперь через свой дурной характер пойдёт дурень на штурм Аэропорта. Водил бы дружбу с писарем, с кодировщиком. А то вот сидит тут в пыли…
Казаки засмеялись ещё больше.
— Ой, да ладно, — Юрка выхватил увлажнитель из-под ног Ерёменко, поставил перед собой, направил на себя, — уж лучше на штурм, чем там, в штабе.
— А ну, верни увлажнитель на место, — говорит Ерёменко с наигранной строгостью, — был бы ты, Юрка, штабной какой, тогда понятно, им без увлажнителей никак, они, считай, почти офицеры, а ты минёр обыкновенный, тебе увлажнитель не по чину, верни его на место.
Хорошо вот так сидеть, слушать болтовню, смеяться. Саблин тоже со всеми смеялся. Что будет завтра, он не знает и даже не думает, солдат и казак о завтрашнем дне думать не любит. Ни к чему это. На войне жить нужно днём сегодняшним. Стоит рядом увлажнить воздуха и можно ничего не делать, так и радуйся. Иначе с ума сойдёшь.
⠀⠀
— Штурмовые, вы тут? — орёт кто-то из темноты. Стоит на пороге дома, внутрь не заходит, но орёт так, что во всех комнатах слышно.
— Тут мы, чего? — спрашивает сонный Ерёменко.
— Тревога! Подъём! Какого хрена у вас у всех коммутаторы отключены. Пол-часа вас ищу!
Повторять не нужно, все вскакивают, быстро натягивают «кольчуги».
— Два ночи, — замечает Карачевский. — Доспех сняли, аккумуляторы бережём.
— Давайте быстрее, — говорит пришедший из темноты. — БТР-ы уже на погрузку подали.
— Что, китайцы? — спрашивает Червоненко пришедшего, пока тот не ушёл. Сам Юрка уже влез в «кольчугу», нацепил кирасу и крепит раковину. Он быстро экипируется. Этого у него не отнять.
— Кажись, первый взвод размотали, взвод уже час не выходит на связь, а до этого сообщил, что ведёт бой с двумя ротами НОАК и что потери есть, — говорит казак и уходит.
На улице суета, грузовиков и тягачей разных много, вся центральная улица забита ими, но это всё чужие машины, побежали искать свои. Не сразу, но нашли своих, они были на южной окраине станицы. И сразу получили втык.
Ночь, пыльная броня, яркий свет фар в беспроглядной темноте, низкая вибрация мощных двигателей, запах рыбьего топлива и горячего выхлопа, саранча летит на свет. Десятки людей грузят большие и тяжёлые ящики в бронетранспортёры и в грузовик. Заняты привычном делом.
И подсотенный Колышев подбородок вперёд, шлем не снимает, смотрит из-под забрала, словно оценивает, идёт штурмовикам навстречу. Он и так-то не славился добрым нравом, а тут и вовсе леденеет от злости, даже в темноте это понятно. Слова выговаривает — едва не шипит:
— А, вот и господа штурмовики.
— Разрешите доложить, — начал было Коровин…
Но Колышев его останавливает жестом:
— Вы уж извините, господа штурмовики, — он подходит к Червоненко, пальцем «кольчужной» перчатки, стучит по его грудному знаку минёра, — и примкнувшие к ним, что мы вас, героев, побеспокоили. Потревожили ваш геройский сон, но дело уж больно спешное. Наши товарищи из первого взвода, если вас это, конечно, интересует, уже три часа ведут тяжёлый бой.
— Товарищ подсотенный, я сейчас… — начинает Юра.
— Молчать! — орёт Колышев прямо в лицо Юрке. — По уставу перед фразой, обращённой к офицеру, необходимо использовать форму: «разрешите доложить» или «разрешите обратиться».
— Разрешите доложить, — снова пытается Червоненко.
— Не разрешаю, — резко пресекает подсотенный и продолжает: — Я полагаю, господа штурмовики, что у вас создалось иллюзорное ощущение некой элитарности вашей войсковой специальности.
Теперь он подходит к Акиму и говорит, глядя ему в глаза:
— Вот вы, герой вчерашнего штурма пустых окопов, вы и вправду считаете, что вы элита нашего соединения?
— Никак нет, — сразу ответил Саблин, очень ему было неприятно слышать фразу: «герой вчерашнего штурма пустых окопов». Задел язвительный Колышев его этой фразой.
— Может, кто-нибудь из вас считает, что вам положены поблажки, так как вы штурмовая группа, может, вам положен более продолжительный сон, офицерский рацион или освобождение от погрузочных работ?
— Никак нет, — за всех говорит урядник Коровин.
— Так почему в таком случае мы вынуждены разыскивать вас двадцать пять минут? — Спрашивает Колышев у Коровина.
— Виноват, — сухо отвечает Носов.
— Выражаю вам своё неудовольствие, — едко говорит подсотенный прямо в лицо.
— Есть, — говорит урядник Коровин.
Тут к месту подбегает взводный, прапорщик Михеенко. Колышев встречает его улыбкой:
— А вот и командир отличившихся. Кстати, вам я тоже выражаю своё неудовольствие.
— Есть, — вздыхает прапорщик.
Подсотенный молча поворачивается и уходит, уходит, а прапорщик подходит к Носову и выговаривает:
— Ну как первый год служишь, честное слово, — выговаривает прапорщик Михеенко уряднику Коровину.
Тот вздыхает, морщится, понимает, что виноват. А вот Юра виновным себя не ощущает и спрашивает у Михеенко:
— Слышь, взводный, а что с первым взводом?
— Их поставили дорогу охранять в степь, шесть километров на восток от дороги, их, и два взвода степняков, чтобы китайцы из степи дорогу на Аэропорт не порезали. Вот китайцы и попытались, степняки откатились, а наши за камни зацепились, почему не отступили — непонятно. На связь не выходят, видно, рации конец.
— Степняки, заразы… — говорит Ерёменко.
— Они всегда такие были… — зло говорит Карачевский. — Как чуть прищемили, так сразу бегут.
— Вот уроды, — Юрка сплёвывает.
Видно, что его, да и всех бойцов штурмовой группы очень злят степные казаки.
А вот Саблин не таков, с ним всё хуже, он не может высказаться и сплюнуть. Молчаливый и закрытый человек с виду вроде бы и невозмутим, но изнутри его разъедает холодная злоба. Костяшки пальцев, что сжимают дробовик, под крагами побелели. Просто он всё хранит в себе, растит её в себе. И злится он не на китайцев, что с них взять, они непримиримые враги. Сейчас он думает о том, что сам бы расстрелял командира степняков, который дал приказ отходить и бросить их первый взвод в степи на растерзание китайцам. Аким сам бы вызвался в расстрельную команду. И плевать ему, что лёгкие казачьи части не предназначены для вязких и тяжёлых контактов. Они могут за час пройти по барханам тридцать километров. Но это бойцы с лёгким вооружением на квадроциклах, багги и слабо бронированных БМП. Их задача — быстрые рейды по степи, фланговые обходы, засады, контроль и разведка. Нет у них ни тяжелого вооружения, ни сотен мин, как у пластунов, и броня у степняков много легче пластунской.
Но всё равно ничто из перечисленного не оправдывает такого поведения в глазах Саблина. Внутри его всё клокотало от злости, хотя внешне он невозмутим, разве что хмур и угрюм.
— Ладно, — продолжает прапорщик, — мы уже загрузились.
И тут голос в наушниках шлема, говорит подсотенный Колышев:
— Вторая сотня, собраться у головной машины.
— Пойдём, хлопцы, — говорит прапорщик, — не дай Бог ещё и сейчас опоздать. Подсотник съест поедом.
— Значит так, — чуть подумав, говорит Колышев, оглядывая в свете фар БТР-а собравшихся казаков. — Первый взвод был выдвинут в боевое охранение дороги, он и два взвода из Одиннадцатого Казачьего полка охраняли дорогу с востока. Час назад они сообщили, что атакованы превосходящими силами противника, говорили, что китайцев ориентировочно две роты. Совместно со степняками было принято решение отходить, но наши почему-то отойти не смогли. Казаки из Двадцатого Линейного полка, поняв, что наши не отошли и ведут бой, вернулись за ними, но подойти уже не смогли, теперь они тоже ведут там бой.
— Значит, не бросили наших степняки, — шепчет Каштенков, что стоит рядом с Саблиным.
От этого как-то сразу настроение у Акима улучшилось. Это всё просто неразбериха, не струсили линейные, не убежали. И зря он кого-то расстреливать уже собирался.
— Наши блокированы, — продолжает подсотник. — Задача номер один — подойти и деблокировать четвёртый взвод, забрать раненых, — он замолчал на секунду, — и убитых, если есть. Задача два — подготовить позиции и предотвратить возможность прорыва противника к дороге. Дождаться подхода основных сил полка. Вопросы?
— Да как там, в барханах, позиции подготовишь? — крикнул кто-то.
— По мере возможности, к дороге до утра мы китайцев подпустить не должны.
— А чего БТР-ов только два? — спросил Володька Карачевский.
Подсотенный как будто ждал этого вопроса, он даже, кажется, обрадовался ему:
— Для господ генералов из четвёртого взвода сообщаю: на первом БТР-е ушёл первый взвод, ещё один БТР неисправен, а на двух этих, — он указал рукой на два готовых к выходу бронетранспортёра, — поедет второй и третий взвод. А вам господа, будет подан вон тот комфортабельный грузовик.
— Так это двухвосный грузовик, — произнёс Юрка Червоненко, — он в барханах не пройдёт.
— Рад, что вы заметили, — язвительно сказал Колышев, — но другого в нашем распоряжении, к сожалению, нет, так что вам, господа из четвёртого взвода, придётся перед барханами спешиться, взять всё, что положено по боевому расписанию и догонять второй и третий на своих, как говорится, двоих. Если вас, конечно, это не затруднит. И надеюсь ни у кого из вас, господа из четвёртого взвода, не будет проблем с ходовой частью брони. Я не хочу слышать, что среди вас есть отставшие из-за поломок приводов или сервомоторов на марше.
Четвёртый взвод молчал. Все остальные пластуны тоже.
— Ну, раз вопросов больше нет, — продолжал Колышев, — добавлю: командовать операцией буду я, так как Короткович уехал с полком и будет только через четыре часа. Всё, грузимся.
Казаки стали быстро грузиться, кто на тёплую броню, кто в грузовик. И когда они грузились, между ними в свете фар, стали пролетать белые, лёгкие шарики. Ночной ветер нёс их с запада.
— Пух, — с непонятной радостью сказал Володя Карачевский.
— Что-то рано степь зацветает, — сказал урядник Носов, усаживаясь рядом с Саблиным. — Сейчас и саранча, значит, полетит. А потом и прохладненько станет.
— Скорее бы уже, — произнёс второй номер снайперов Серёгин. — Осточертела жарища.
Машина дёрнулась — люди в ней качнулись — поехала вслед БТР-ам, и колонна второй сотни покатилась в ночь, на выручку своим товарищам, что вели бой в десяти километрах отсюда.
⠀⠀
Ночь, двадцать пять градусов, звёзды. Удивительно, как хорошо бывает в степи. Ни пыльцы тебе, ни мошки, ни зноя. Саблин отключил электрику и скинул шлем, который болтался на затылке. Респиратор тоже стащил с лица, дышал полной грудью, этим замечательным прохладным воздухом. Только саранча стрекочет вокруг, летает в свете фар БТР-а, её так много, что стрёкот множества крыльев сливается в нудный, непрерывный гул. Она летит к дороге вместе со степным пухом, со всех окрестных пыльных барханов, привлекаемая тучами пыли и шелестом электроприводов. Если бы не саранча, можно было бы думать, что ты в раю. Впрочем, Саблин так и думал, сидя на броне, облокотившись на ствол двадцатимиллиметрового орудия и покачиваясь в такт неровной дороге. Под ребристыми колесами скрипят пыльные наносы, маленькие барханчики, что за ночь собрал на дороге ветерок. Безмятежность. Мерное покачивание и звуки убаюкивают. Так можно и заснуть, но спать нельзя, свалишься с брони. Такое бывало. Не с ним, конечно.
И вдруг зашелестели колёса, инерция качнула его вперёд, бронетранспортёр встал. Сразу сзади его догнала пелена мелкой пыли. Саблин натянул респиратор.
И секунды не прошло, как остановились, а со второго БТР-а уже кричат:
— Аким, чего встали-то? Приехали?
— Сейчас, — кричит Саблин в ответ и стучит прикладом по броне. — Вася, чего стоим?
— Пост, — орёт водитель из кабины через открытый люк.
— Пост, — кричит Саблин назад в пыль.
— Сотника на пост просят, — тут же орёт в открытый люк мехвод Вася из БТР-а.
— Сотника на пост, — кричит Саблин назад.
«Сотника на пост, — отзываются дальше, и ещё дальше, и ещё, — сотника на пост».
А из темноты в свет фар выходит солдат в пыльнике, с винтовкой, в шлеме, открыто подходит к БТР-у и говорит, задрав голову:
— Товарищи сапёры, у вас сигаретки не будет, второй караул без сигарет.
Солдат молодой, вроде, совсем, и Юра ему отвечает с брони:
— А где ты, балда, тут сапёров увидал?
— А, так вы казаки, — солдат приглядывается к эмблеме на броне, — товарищи казаки, дайте сигаретку.
— А где ты, балда, тут казаков увидел, — кричит Зайцев.
Все на броне смеются, солдат стоит растерянный, светит фонариком на броню, а там и вправду две эмблемы: казачья и саперная, смотрит молодой солдат на них и не понимает, с кем говорит.
Юра лезет в карман пыльника, достаёт смятую, почти пустую пачку сигарет, протягивает её солдату:
— На, и запомни, мы не просто казаки, пластуны мы.
— Спасибо, пластуны, — говорит солдат, заглядывает в пачку, — что, все мне?
— Бери-кури, до боя не помри, — говорит Юра.
Все опять смеются. Юрка балагур.
— Зря, Юрка, ты его балуешь, — говорит старый казак замком взвода урядник Носов.
У Носова это двадцатый призыв, он всё знает:
— Сигареты у него офицер отобрал, чтобы в карауле не курил.
— Да ладно, пусть покурит, — говорит Юра. — Сам по молодости в караулах мучился без сигарет.
Тут из клубов оседающей пыли в свет фар выходит подсотник Колышев. Идёт, разминая шею и плечи на ходу, подходит к солдату.
И вдруг далеко на юго-западе небо осветил всполох. Далёкий, но яркий. А потом ещё один. И ещё. И через шелест саранчи докатилось тяжкое: У-у-м-м-м. У-у-у-у-м-м. У-у-у-у-у-м-м-м-м.
— Двести десятые, — говорит Зайцев, с каким-то неопытным злорадством.
Все смотрят в ту сторону.
Все на броне знают, что это значит. Так при взрыве освещают небо тяжёлые двухсот десятимиллиметровые снаряды.
— Они, «чемоданы». Век бы их не слышать, — говорит Юра, он встал на броне, смотрит на юго-запад, туда, где всполох за всполохом взрывы освещает небо.
— Вот туда и поедем, — говорит он, наконец.
— Ну, а то куда же, — подтверждает его слова урядник Носов. — На Аэропорт пойдём.
Все молчат, всё веселье сразу как-то кончилось. Надеялись казаки, что может ещё куда, в заслоны на фланги, может даже в резерв, но теперь всем стало уже очевидно: пункт назначения — Аэропорт. Все только и смотрят туда, на юго-запад. Кто смиренно, а кто и со злостью. Но тут взрывы прекратились.
Здоровенная, в полтора пальца саранча со шлепком плюхнулась на шею Саблину, едва в панцирь не упала, он тут же прихлопнул её и с хрустом прокрутил между шеей и ладонью, скинул её вниз с омерзением. Потрогал шею, нет, вроде, цапнуть не успела.
Подсотенный с солдатом стоят и разглядывают что-то в планшете, и солдат рукой машет как раз на юго-запад. Офицер понимающе кивает, и они расходятся.
— Господин подсотник, куда нас? На Аэропорт? — спрашивает Юра. Он так и стоит на броне, не сел ещё.
— На Аэропорт, — сухо отвечает Колышев и уходит к грузовикам, в конец колоны.
— Эх, жизнь казачья, — Юра усаживается на своё место.
Солдатик так и стоит, курит у обочины, как БТР тронулся, он стал махать им рукой, но тут же пропал в темноте, как только выпал из света фар.
Колона сворачивает на юго-запад. Идёт туда, где опять в чёрное небо рвутся огромные оранжевые всполохи. Колонна идёт на Аэропорт.
Шлем, кираса, гаржет, наручи, наплечники, краги-рукавицы, раковина, поножи, наголенники, противоминные ботинки — всё из ультракарбона и пеноалюминия. Общий вес — семь с половиной килограмм. Аким входил во взводную штурмовую группу из четырёх человек. А значит, винтовка ему не полагалась. Шестнадцатимиллиметровый стандартный дробовик «Барсук», два и два килограмма, и сто двадцать патронов к нему. Шестьдесят картечи, двадцать бронебойных жаканов, двадцать зажигалок «магний» и двадцать — «дробь», мелкая картечь против дронов. Почти шесть килограммов. Но главное оружие штурмовика не дробовик, главное оружие штурмовых групп — гранаты. Шесть «фугасов» для подствольного, три кг без малого. Четыре ручные гранаты: две «термички», они не большие, и две «единицы», каждая по одному кг, всего почти четыре кг. А ещё штурмовику полагался трёхкилограммовый пеноалюминиевый щит. «Аптечка».
Ко всему этому термостойкое, противоосколочное бельё «кольчуга». Десятимиллиметровый армейский пистолет «Удар» и две обоймы по шесть патронов к нему. Аккумуляторы, баллон с охлаждающим газом, фляга воды на два с половиной литра. Плащ-пыльник, тоже противоосколочный. Рюкзак. Две банки каши и галеты. Ещё семь килограмм.
С таким весом с брони слезать нужно аккуратно. Спрыгнешь — ноги переломаешь или приводы в «коленях» сорвёшь. Аким так и слезает. А вокруг пылища, грузовики идут и на передовую, и с неё, поднимают тонны лёгкой пыли. Он сразу надевает респиратор.
Их колонна стала у обочины, пропуская колонну пехотного полка вперёд. Затем пропустили миномётную батарею. Старшины ничего не говорят, казаки терпеливо ждут. Курят, на секунду отодвигая маски, переговариваются. На казаках уже сантиметровый слой пыли, но забрала на шлемах никто не закрывает. Снова на юге всполохи взрывов. Но теперь они приносят не далёкий гул. Теперь звук разрывов слышен отчётливо, они совсем рядом.
— Ну, двенадцать уже, — говорит Юра, пританцовывая у БТР-а, — чего ждём, рассвета? Чтобы по жаре воевать?
— Вечно ты, Юрка, мельтешишь, — осаживает его урядник Носов, — сиди, отдыхай, может, и не начнём сегодня.
— Да как тут отдыхать в такой пылище, — бубнит Юра.
— Нет, Алексей, — не соглашается с урядником командир штурмовой группы Коровин, — он такой же, как и урядник, опытный, полтора десятка призывов прошёл, поэтому имеет права перечить Носову, — начнём сегодня, до утра пойдём, подсотенного уже в штаб звали для получения задания.
— Быстрее бы уже, — говорит гранатомётчик Теренчук и вдавливает в пыль окурок большим ботинком. — Не люблю я ждать вот так вот.
— А кто ж любит, — соглашается урядник, — никто не любит.
— Сейчас, — говорит Юра со знанием дела, — солдафоны по шапке получат, откатятся, и мы пойдём, слышите, турели заливаются.
И вправду, мерзко и высоко, такой звук далеко слышно, с каким-то надрывом завизжала турель. До турели было далеко, но даже тут Аким представил, как с этим звуком ночную черноту разрывают прерывистые линии смертоносного огня. И вторая, чуть подальше, чуть тише заработала. Этот противный звук ни далёкие взрывы, ни снующие грузовики не перекрывали.
— Слышите, скрежет! Прикажут нам турели сбивать, — говорит Теренчук.
— А перед ними будут сплошные мины, — добавляет Юра.
— Ну, на то вы и пластуны, чтобы идти туда, где другие не прошли, — говорит Коровин важно.
— Правильно говоришь, Женя, — поддерживает его урядник Носов.
С ними, старыми, никто не спорит. Старшины.
На броню вылезает Вася, механик-водитель. Чуть пританцовывая, разминает ноги и кричит сверху:
— Товарищи казаки, кто дополнительную воду брать будет — берите. Транспорт дальше не идёт.
— А чего? — спрашивает у него радиоэлектронщик Жданок.
— Приказ, — важно поясняет Вася. — Велено мне в резерве быть. Так как я сугубо ценный. Меня велено беречь.
— Слышь, ценный, а боекомплект мы на горбу потащим? — злится Юра.
— Товарищ Червоненко, — важно говорит Вася, — боекомплект до места боевых действий доставит вам геройский экипаж второго БТР-а нашей сотни, которым командует мой друг, казак Иван Бусыгин. — И уже серьёзно говорит мехвод: — Разбирайте воду и начинайте перегружать боекомплект — приказ Колышева. Скоро пойдете, казаки.
— Ну вот, а вы боялись, что до утра не начнём, — говорит урядник Носов, поднимаясь с пыльного холмика, и кричит: — Четвёртый взвод, давайте, хлопцы, перегрузим боекомплект во второй БТР.
Тут подошёл и второй бронетранспортёр. Транспорт, так сказать, до места назначения.
Вот так обычно всё и начинается, с этого и начинаются бои. Казаки стали доставать ящики с патронами и гранатами, таскать их с одного борта на другой, Бусыгин вылез, отворил бронированные двери своего БТР-а, помогал укладывать большие ящики, а мимо их колоны всё сновали грузовики, поднимая тучи пыли. Больше никто не разговаривал, начиналось дело.
⠀⠀
— Четвёртый взвод, кто воду не взял — берите, — орёт старший прапорщик Оленичев.
— Я тебе взял, — говорит Юра, протягивая двухлитровую баклажку. — Мало ли, может, до солнца провозимся.
БТР зашуршал моторами и поехал обратно на север, поднимая пыль.
Не хотелось бы до солнца. Тут, в степи, на солнце сорок пять будет. Никакого хладогена не хватит. Саблин берёт баклажку, закидывает её себе в ранец. Ещё два кило нагрузки. А у него в левом «колене» сервомотор не докручивает. А может, и привод не дожимает. Со стороны кажется, что он на левую ногу припадает. Как бы в бою не отказало. Он относил неделю назад «колено» к полковому механику, тот час копался, ничего не нашёл. При Акиме на стенде включал-выключал, сгиб-разгиб работал штатно. А как броню наденешь, так начинает заедать на разгибе. Но пока, вроде, работает.
Тут пришёл прапорщик Михеенко, взводный. Они с урядником Носовым перекинулись парой слов, потом прапорщик собрал людей и сказал:
— Приказ пришёл, солдаты на гряду пойдут, мы с ними.
— Ну, нетрудно было догадаться, — замечает Юрка.
У Юрки всегда есть, что сказать. Остальные казаки молчат, слушают, что ещё скажет взводный.
— Молите Бога, чтобы не нашему взводу пришлось в лоб по склону идти. Я карту глянул — жуть, там просто каша будет. Ни барханов, ни камней, открытый стол. Стреляй — не хочу.
— Молишь Бога? — тихо спрашивает Юра. — Или опять спишь?
— Угу, — отвечает Аким.
— Что «угу»? — не унимается друг. — Не понял, ты спишь или молишься?
Иногда Юрка его раздражает своей болтливостью. Сейчас бы послушать взводного, а он языком чешет.
И тут в коммутаторе голос, чёткий и твёрдый:
— Вторая сотня, прибыть в расположение штаба.
Сотник. Их зовёт.
— Ну, пошли, ребята, — говорит прапорщик Михеенко, — кажись, наше время.
Вся сотня собралась у штаба, с сотником и подсотенными, с вестовыми, всего больше семидесяти человек. Кто сел наземь, кто стоял.
Сотник Короткович, что называется, из молодых да ранних. Он, может, чуть старше Саблина. Всегда строг, собран, серьёзен. Он из линейных казаков пришёл, по сути, пластунам если не чужой, то уж точно не свой. Его не очень жаловали, но уважали. Казак он был опытный, хоть и из степняков. Случилось так, что с Акимом он был знаком ещё по Тарко-Сале, их участки фронта были рядом. Тогда ещё старший прапорщик Короткович даже пару раз заходил к Саблину в блиндаж. Но то когда было. Теперь, когда его назначили в сотню Саблина, он и виду не казал, что они когда-то были знакомы. Сначала это Акима задевало. Как так можно — даже не кивнул знакомцу, даже виду не показал сотник, что они знакомы. А потом Саблин и сам забыл про знакомство. Не так и хотелось.
В свете фар грузовика они собрались полукругом. Для наглядности из штаба принесли большой планшет, установили так, что бы всем было видно карту, и были ясны задачи.
— Задача поставлена нашей сотне такая, — чеканит голосом сотник Короткович, — поддержать наступление армейцев и с ними сбросить китайцев с высоты сто сорок ноль шесть. Это первая линия их обороны перед Аэропортом. Эта каменная гряда, что перегораживает сухую долину. Против нас действует сто тридцать первая дивизия НОАК. Кажется, Девятый их батальон. Бойцы опытные. Поддерживает их дивизион двухсот десяти миллиметровых орудий. Но имеются сведения, что в рабочем состоянии у них только два орудия. Ещё у них есть дивизион самоходных миномётов сто двадцать два миллиметра. Все вы знаете: снаряды и мины они вообще не привыкли экономить. У них их горы. Так что лёгкой прогулки не будет.
Это он мог бы не говорить, все и так это знали, а вот что действительно всех волновало, так это то, как пойдёт атака. Кто пойдёт первый под двухсотдесятимиллиметровые «чемоданы». Все ждали, семьдесят с лишним человек напряжённо молчали, ожидая своей участи, и сотник продолжил:
— Первый взвод, при мне в резерве.
По рядам прошло едва заметное движение, народ из первого взвода перевёл дух, слегка зашевелился. Отлегло.
— В первом взводе большой некомплект, их неделю назад сильно потрепало.
Так всё и было, в боях у сухой балки, в ста километрах на север отсюда, китайцы серьёзно контратаковали, силами двух рот или небольшого батальона пытались выйти к дороге, прирезать её. Смяли два взвода линейных казаков из Двадцатого полка, что прикрывал фланг и дорогу. И как следует придавили их первый взвод. Но пластуны, в отличие от линейных, не отошли, не успели, потеряли транспорт и рацию. Они уже окопались на каменной гряде, обложились минами, зацепились за камни и уперлись. Их накрывали миномётами и ПТУР-ами. С двух флангов по ним били пулемёты. Но за четыре часа боя китайцы так и не смогли сдвинуть их с места, хотя к утру пластуны бились уже в полном окружении. Сначала второй и третий взводы пошли к ним на выручку на броне, а потом и четвёртый пошёл пешком. Но пять километров по степи быстро не пройти. На рассвете второй и третий взводы деблокировали своих товарищей. Принесли боеприпасы, воду и хладоген. Этот бой первого взвода на всю ночь связал китайцев, дал время перегруппироваться подтянуть весь Второй полк, остановить контрнаступление и отогнать китайцев от дороги обратно в степь. Утром из двадцати двух человек первого взвода в строю осталось лишь тринадцать. Два казака погибли, остальные были ранены. Сам взводный тоже ранен. Теперь первый взвод имел полное право остаться в резерве.
С первым взводом всё было ясно, но главный вопрос всё ещё интересовал казаков. Все ждали. И сотник продолжил, не делая трагических и интригующих пауз:
— С армейцами на высоту сто сорок ноль шесть пойдёт второй взвод прапорщика Луковинского. Он самый укомплектованный. Задача: обнаружить минные поля, проложить в них проходы, уничтожить доты, дзоты, турели, поддержать огнём пехоту. Обеспечить продвижение пехоты на высоту. Задача ясна?
— Так точно, — недружно отвечает второй взвод.
— Оно понятно: армейцы атакуют, а мы им, вроде как, ковровую дорожку расстилаем, — сказал кто-то. — Атакуйте по мягкому.
Сотник глянул строго на говоруна и сказал:
— Так на то мы и пластуны.
Это он зря так сказал. Все знали, что он из линейных, по рядам прошёлся ропот, а Юрка так и вовсе не постеснялся спросить:
— Значит, вы тоже из пластунов, господин сотник?
Аким ткнул его бронированным локтем в кирасу, мол, чего ты лезешь, дурень? А сотник пригляделся, кто это там вопросы задаёт, и ответил Юрке лично:
— Теперь да.
И продолжил, даже не переменив лица:
— Для усиления второго взвода из четвёртого и третьего добавим по человеку. Из третьего — Барабанов. Из четвёртого — Червоненко.
Аким опять ткнул Юру в бок и прошипел зло:
— Ну, наговорился?
— Да ладно… — Юра махнул рукой. — Ничего, схожу со вторым взводом.
— Также со вторым взводом идёт старший прапорщик Оленичев, — продолжал сотник. — Ну, люди вы все опытные, учить мне вас нечему. Сами всё знаете.
— Это точно, — опять заметил Юрка.
Короткович опять глянул на него. Задержал на Юрке взгляд.
— Да замолчишь ты сегодня? — злился Аким. — Чего ты его бесишь?
— А чего он?.. — Смеялся Червоненко.
Как ребёнок, честное слово, Саблин злится. Так же и в школе на уроках себя вёл. Дурак:
— Балда ты. Доиграешься, он тебя точно сошлёт куда-нибудь, откуда не вернёшься.
— Третий взвод, — говорил сотник далее, показывая на планшете направление, — пойдёте с линейными казаками через барханы на левом фланге. Задача: обнаружить позицию противника в песках, поддержать огнём атаку линейных взводов.
— Через барханы с линейными? — удивились пластуны, у них всех только что забрали в полк все бронетранспортёры. — Нешто мы за ними угонимся пешие, они-то на колёсах пойдут?
Сотник их не слушал:
— Есть приказ — чего не ясно?
А это значит, третьему взводу придётся тащиться по колено в пыли и песке.
Короткович сам всё понимает и продолжает:
— Да, поддержите линейных. Не убивайтесь, жилы не рвите, идите по мере сил.
— Ну, как всегда, — всё равно бубнят невесело пластуны.
Линейные казачьи части на броне поедут, они полностью механизированы, там, где броня не пройдёт, там они и встанут. А случись что, так прыгнут на броню и уедут. А пластунам не уехать, удар придётся принять, так как в бой они пойдут пешие. А пешими да с оружием и снарягой много по барханам не набегаешь.
Казаки третьего взвода побурчали, конечно, но приказ есть приказ. А вот четвёртому, кажется, везло.
— Четвёртый взвод, у вас всё просто, — сотник указал на карте точку, — ветряной овраг, тысяча двести метров, вход на севере, выход на юге. Выходите к самой каменной гряде, от выхода из оврага до камней всего восемь сотен метров. Армейцы говорят, что до оврага мин нет. В самом овраге не проверяли. Задача: пройти по оврагу, снять мины, если есть, сбить заслон, если имеется, ликвидировать турели, две штуки за минной полосой, они слева были зафиксированы, но, естественно, будут перемещаться, а может, их и больше. Где они — не знаем, замаскированы. Найти, уничтожить. Из оврага поддержать атаку огнём, сообщать координаты огневых точек противника миномётчикам. Всё.
— А кому роботов дадут? — интересуется Ерёменко, вопрос не праздный. Робот — вещь полезная. Все видели, что их сгружали.
— У нас их всего два осталось, — говорит сотник. — Один пойдёт со вторым взводом, второй с третьим.
— Ну, понятно, — с укором продолжает Ерёменко. — Нам робот не положен.
— Во-первых, он в овраге не пройдёт, — терпеливо объясняет командир, — вы с ним только до оврага доедите. А во-вторых, мобильная платформа второму взводу может пригодиться для вывоза раненых, надеюсь, что этого удастся избежать, но второй взвод идёт и атакует противника в лоб. А третий взвод идёт в барханы, там им передвижная платформа будет нужнее. Им в пыли по колено на себе тащить всё тяжело будет.
— Ну, понятно, а мы как обычно едем, горбом и паром, — резюмировал Ерёменко негромко. Так, чтобы сотник не слышал. А то отправишься ещё на усиление второго взвода.
— Ну, что ж, хорошо, — говорит командир четвёртого взвода прапорщик Михеенко. — Слыхали, казаки? В овраг идём.
— Второй и третий взводы готовятся и выдвигаются на соединения с армейцами и линейными казаками по готовности. Четвёртый — выступать немедленно.
Саблин толкает Юру в локоть:
— Ты там не геройствуй сильно.
— А когда я геройствовал? — отвечает тот.
— Да всегда. Вечно лезешь на рожон, всё лихость свою показываешь, особенно перед чужими.
Юра промолчал. Он набивает в подсумок лишние, не влезающие туда магазины.
— Гранаты про запас брать не будешь? — Спрашивает Саблин.
— Да на кой они, — беззаботно отвечает Червоненко, утрясая подсумок, — нас близко к окопам не подпустят. Патронов возьму, полежу там, постреляю малость.
Поднимается ветер, саранча уже не кружит в воздухе, зато с востока летит клубами пыль из степи. И пух. Закрывая звёзды и горизонт, летит море пуха.
— Колючка зацвела что-то рано в этом году, — говорит Юра.
Саблин слышал это ещё неделю назад.
— Чего рано, нормально, — Аким надевает шлем.
Он протягивает Юрке руку.
— Да чего ты прощаешься-то, устроил тут проводы героя, прощается он! — злится тот, но руку жмёт. — Утром увидимся.
— Увидимся, — говорит Саблин. — И ты это, не геройствуй там.
— Да, ладно, — небрежно бросает Червоненко через плечо. — Ты сам там не геройствуй. А то я тебя знаю, за медальку в огонь полезешь. — Он обернулся и погрозил Акиму пальцем. — И всё это потому, что ты жадный как чёрт.
— Я не жадный, — усмехается Саблин.
⠀⠀
Червоненко забрали на усиление. Итого во взводе осталось шестнадцать человек вместе с командиром взвода. Командир взвода по уставу ничего не тащит, только свой планшет и оружие. На то он и командир. Ничего не несут и два его ближайших помощника — радист и оператор станции электронной борьбы — в просторечии радиоэлектронщик. Ничего не несёт снайпер и его второй номер. У них тяжёлая винтовка и тяжёлый боекомплект. Ничего не несёт и пулемётный расчёт, а их трое. У них пулемёт, и патроны к нему ещё тяжелее, чем у снайперов. Расчёт ПТУР-а и так загружен, оператор несёт пусковой стол, второй и третий номер несут блок управления и две гранаты. Также ничего не несёт медик. Белая кость, похлеще радиста. Но его сейчас во взводе нет. Саблин за медика. Остаётся четыре человека, которые понесут на себе все, что нужно нести. Обычно это штурмовая группа. Но из них ещё нужно выделить двух людей на разведку и разминирование. Они пойдут впереди, и им там лишний вес ни к чему.
Прапорщик осматривает своих людей невесело и говорит:
— Саблин, Ерёменко, возьмите по гранате. — Он вздыхает. Надо бы взять воды, мин, ручных гранат. Но придётся взять только две гранаты для ПТУР-а. — Кумулятивные берите, нам турели сбивать придётся.
Кумулятивная боевая часть гранаты легче фугасной, весит всего около семи килограммов, а вот маршевая часть у всех гранат одна и та же, она весит одиннадцать кило. Молоденький солдат с грузовика выдаёт им гранаты в разобранном виде. Так их легче нести. Саблин и Ерёменко помогают друг другу закинуть гранаты в ранцы.
«Лишь бы «коленка» левая не подвела», — думает Аким, чувствуя, как новая тяжесть пригибает его к земле.
— Пошли, казаки, — командует прапорщик.
Всё, двинулись.
Он идёт замыкающим, идти до оврага им не так уж и близко, почти два километра. Хорошо, что тут твёрдый грунт, а не пыль или песок. А впереди, ближе к оврагу и прямо в нём, начинают хлопать разрывы. Мины. Их противник для профилактики кидает, или пристреливается. Мина вещь неприятная, но пока это далеко. Но мины подожгли пух. В овраге, видно, его много собралось. Заполыхало ярко, и по краям оврага тоже полыхало.
Аким шёл последний, он ещё не закрыл забрало и видел чёрные фигуры на фоне пламени. Шли они в плащах-пыльниках и круглых шлемах, перегруженные тяжёлым железом. Шли, как положено по уставу — противоминной цепью след в след, один за другим. И с дистанцией, как по уставу, восемь шагов. И шли они прямо туда, в полыхающий вдали огонь.
— Забрала закрыть, режим радиомолчания, передать по цепи, — слышит Аким из начала строя.
— Забрала закрыть, режим радиомолчания, передать по цепи, — кричат уже ближе.
— Забрала закрыть, режим радиомолчания, передать по цепи, — весело орёт Ерёменко, идущий перед Саблиным.
Саблин последний, ему кричать некому.
Аким ещё раз поглядел, как четвёртый взвод второй сотни идёт в сторону полыхающего огня, и закрыл забрало.
Сразу включилась «панорама», теперь все подсвечивалось привычным зелёным светом. На «панораме», как положено, грузятся после запуска индикаторы: справа — заряд батарей, сервомоторы, приводы, рация, радар; слева — температура внутри брони, запас хладогена, вентиляция, фильтры, целостность «кольчуги»; по центру — дальномер, рамка прицела. Всё на месте. Всё в порядке. Всё штатно. Всё как всегда. Четвёртый взвод шёл в бой.
Двести метров, юго-юго-запад, хлопают две мины восемьдесят два миллиметра. Мелочь. Далеко. Пристрелочные? На всякий случай взвод привычно рассредоточивается, залегает. У всех вопрос: нам кидали? Казаки ждут.
Еще две падают: двести пятьдесят на юго-запад. Значит, бьют неприцельно, наобум. Встали, пошли. Как всегда, противоминной цепью. Шаг в шаг, по уставу, семь метров дистанция.
Как и ожидал Саблин, левое «колено» не разгибается до конца. Мотор, вроде, пищит, как положено, и привод тоже, и на панораме они не горят красным как повреждённые, но всё равно «колено» не дотягивает, при каждом шаге нужно дожимать самому мышцами ноги. Впрочем, ничего, не так уж и тяжело, он справится. Но «колено» нужно будет чинить или менять.
Когда взвод подошёл к северному входу в овраг, пух уже давно погорел, но даже через фильтры шлема просачивается лёгкий оттенок дыма.
Залегли. Минёры идут первыми. Последнего во взводе минёра — Червоненко, забрали на усиление во второй взвод. Значит, как и всегда, минёров заменяют бойцы штурмовой группы. Ничего, урядник Коровин — старый казак, да и для Володи Карачевского в минном деле секретов нет. Взяли миноискатель, щупы, вперёд пустили «краба» и сразу на входе в овраг нашли две противопехотных «неизвлекалки». Взвод молча лежит, ждёт, когда их подорвут. Мины тихо хлопнули, одна за другой, из оврага звук взрыва не выйдет, их наверху почти не слышно. Вряд ли такие тихие хлопки демаскируют взвод.
Только собрались вставать, Карачевский нашёл фугас. Снова легли. Взрывать его было опасно, Коровин стал резать взрыватель. Быстро срезал, окопали фугас, осмотрели. Других взрывателей нет. Встали, пошли. Вошли в овраг, опять две «неизвлекалки». Хитрые китайцы их в стены оврага вкапывали. В надежде, что новички здесь пойдут, землю посмотрят, а стены оврага не проверят. Пришлось снова лечь, подрывать их. Снова встали, снова пошли, но опять шли недолго.
Фугас. Ставил какой-то «хитрец», опять в надежде на неопытного сапёра. Вроде, как и первый фугас, только поставили два взрывателя — один обычный на «движение», а второй на разминирование. Нет, пластунов такой игрушкой не проведёшь.
Дрон «Краб» вылил на фугас реактив и поджёг его. Взрывчатка занялась пламенем, горела ярко, с шипением, и за две минуты сгорела вместе с несработавшими взрывателями, с дымом и копотью, но без малейшего намёка на взрыв.
Встали, пошли дальше. Так и шли, а из штаба уже прилетает радисту сообщение, сам есаул пишет, уже на взводе: «Чего тяните?»
Третий взвод с линейными частями уже пошёл в барханы, второй вместе с армейским батальоном выходит на исходные позиции, готовится к рывку. А турели противника не то, что не уничтожены, даже ещё не обнаружены. Первая линия окопов противника тоже не выявлена. Что вы там делаете? В общем, всё как обычно.
Отвечать есаулу по рации нельзя, запеленгуют и сразу накроют артиллерией, даже по коммутатору между собой нельзя говорить, поэтому, взводный Михеенко открывает забрало, кричит вперёд:
— Коровин, Карачевский, побыстрее, браты. Наши скоро на камни пойдут, а мы турели не сожгли.
Минёры оглядываются на него, урядник Коровин тоже открывает забрало, он со взводным с одного призыва, говорит с ним, как с равным:
— Ефим, ну давай по минам пойдём, чего уж. И угробимся все на одном фугасе. Тогда точно турели не собьём. Или только дно смотрим, а стены нет?
— Да я же не про то, Женя, конечно, стены тоже смотри, — кричит взводный, — просто есаул торопит. Наши справа вот-вот уже пойдут, побыстрее надо.
— Есть, побыстрее, — отвечает Коровин, захлопывает забрало.
Они начинают дальше искать мины. А мин тут полно, и старых моделей, и новых, всяких хитрых. Аким приваливается к стене оврага, как и другие казаки, сидит тихо. Просидеть бы так до конца боя у стеночки. Вот хорошо бы было. Да, хорошо, но такого не будет, не было никогда и сейчас не будет. А Юрка за тысячи метров справа. Тоже, наверное, уже мины снимает. Проходы пехоте открывает или окоп капает, огневую точку готовит. Как пехота пойдёт, так её поддержать огнём нужно будет. А, возможно, не дай, конечно, Бог, и в атаку вторым темпом, второй волной пойдёт.
Встали, пошли. Там на верху, над обрывом, хлопают мины. Четыре штуки, одна за другой. Нет, не по ним. Дальше идут казаки по оврагу на юг. И снова Карачевский, идущий первым, поднимает руку: мина.
Все опять жмутся к стенам оврага. Но прапорщик волнуется, ждать не может. Возвращается в конец цепи и суёт Лёше Ерёменко свой офицерский ПНВ, (прибор ночного видения):
— Ерёменко, поднимись-ка наверх, погляди, что там, пока минёры работают.
— Есть, поглядеть, — говорит Лёша, скидывает ранец с гранатами на землю, цепляет ПНВ на свой шлем.
— Лёшка, ты аккуратно, не демаскируй нас. — Говорит прапорщик.
— Есть, аккуратно, — говорит Ерёменко и захлопывает забрало.
И, осыпая песок со стены оврага, лезет вверх. Песок его не держит, Саблин подставляет ему плечо, поддерживает снизу. Еременко достаёт лопатку и уже почти наверху, у самого края, несколькими взмахами вырывает себе площадку для колена. Встаёт и не спеша высовывает ПНВ над краем обрыва. Саблин и прапорщик, и ещё пара казаков, смотрят вверх, ждут.
И минуты не проходит, как Лёша шепчет вниз:
— Взводный, турель вижу.
Это большое везение. Необдуманно ставить турель близко к оврагу.
— Далеко? — вкрадчиво спрашивает прапорщик Михеенко, он боится вспугнуть удачу.
Лёша снова смотрит:
— Тысяча двести восемьдесят шесть метров. Никаких помех нет, как раз под гранату поставили.
— По цепи, — командует прапорщик, — расчёт ПТУР-а сюда, ко мне.
— Передать по цепи, гранатомётчиков в конец строя, — передают казаки.
Тяжело переваливаясь, перегруженные, по дну оврага в конец цепи быстро идёт расчёт гранатомёта: первый номер, Кужаев, тащит рогатку пускового стола, за ним второй номер, Теренчук, на нём прицельная коробка, за ними Хайруллин, у него самый тяжёлый груз, у него из ранца торчат две трубы — ходовые части гранат. Саблин одну гранату тащит еле-еле, а Хайруллина две, да ещё и почти бежит.
— Турель тут недалеко, — говорит прапорщик. — Приказ уничтожить.
⠀⠀
Больше никому ничего говорить не нужно, расчёт гранатомёта скидывает ношу на землю, первый номер лезет наверх к Ерёменко смотреть турель. Двое других собирают пусковой стол. Все остальные казаки тоже не бездельничают, сбрасывают ранцы, берутся за лопаты. Все знают, что будет после. Как только они уничтожат турель, они себя демаскируют и получат ответный удар.
Хорошо, если мины, а может, что и потяжелее прилетит. Ну, на то они и пластуны. Саблин копает в стене оврага нору, но неглубокую, чтобы, если ударят двухсот десятимиллиметровым, не завалило. Затем тут же рядом ещё одну для кого-нибудь из гранатомётчиков. Им самим окопы для себя копать некогда. Они как экскаваторы роют там, наверху, на краю обрыва, площадку для пускового стола. Только земля летит сверху. К прапорщику прибегает радист, он тоже с лопатой в руках. Видно, оторвали его от дела, он тоже копал. А раз прибежал, значит, новая радиограмма. Так и есть, радист суёт планшет Михеенко. Прапорщик читает, лицо его освещает зеленоватый свет панорамы, что падает из открытого забрала. Даже при таком скудном освещении видно, как ему не нравится текст.
— Взводный, ну чего там? — спрашивает Тимофей Хайруллин, собирая кумулятивную гранату.
— Торопят, сотник говорит, что через десять минут армейцы начнут уже атаку, спрашивает, что с турелями?
— Сейчас одну собьём, — обещает Хайруллин и, закинув гранату себе на плечо, лезет вверх по склону оврага. Туда, где два других гранатомётчика уже ставят пусковой стол. Песок и пыль под его ботинками осыпается, но он упрямо лезет вверх. Но не очень успешно. Саблин воткнул лопатку в грунт, пошёл ему помочь. Взял у Хайруллина гранату, она снаряженная, длиной метр тридцать. Хайруллин забрался повыше, Аким передал ему гранату, а уже у него гранату забрал Теренчук и положил её на ложе.
Первый номер расчёта Кужаев припал к прицелу, смотрел несколько секунд и оторвавшись, сказал прапорщику:
— Турелька, вроде как, за камнями… — он помолчал, ещё раз заглянул в прицел, — но её край мне видно, думаю, собью первой гранатой.
— Уж постарайся, — говорит прапорщик и кричит: — Приготовиться, всем в укрытие.
— Все в укрытие, — несётся по оврагу.
— Всем в укрытие!
Все, кто не успел соорудить себе окопчик, ускоряются.
Ерёменко роет рядом, только земля летит. Аким вырыл два окопа, теперь заваливается на бок в один из них, закрывает забрало.
Дробовик, ранец, лопатка — всё с ним. Ничего оставлять сверху нельзя, а после обстрела тут будет всё засыпано песком и пылью, если что забудешь — пиши пропало, не найдёшь.
Бойцам штурмовой группы по уставу положены щиты. Щит сам по себе не лёгок. Пеноалюминивый лист, армированный карбитотитановой сеткой и обтянутый ультракарбоном. Вещь крепкая. Пуля в двенадцать миллиметров, конечно, с двухсот и даже с трёхсот метров его пробивает, но вот мелкий или средний осколок щит держит хорошо. Он накрывается им, чуть шевелит его, чтобы щит ушёл в грунт. Всё. Накрывшись таким, в окопе Саблин чувствует себя в относительной безопасности.
— Стреляй по готовности, — говорит прапорщик Кужаеву и сам приседает возле окопа, что выкопал ему Ерёменко. Ждёт выстрела.
Пластуны залегли. Тихо стало, у пускового стола остались первый и второй номера расчёта. Из окопчика Акима их видно, только глаза подними.
Сидят: первый номер сидит, припав к прицельно камере, второй сидит, держит гранату наготове. Мало ли, вдруг первой не накроют. Они так долго сидеть могут. Ждать выстрела нет смысла. Саблин закрывает глаза и тут же слышит:
— Выстрел. — говорит первый номер Кужаев.
— От струи, — орёт второй номер Теренчук.
Струя, выхлоп ракеты никого задеть не может. Гранатомётчики сидят на три метра выше всех, да и зарылись все остальные в землю, рядом с ними никого нет, но таковы правила.
И тут же резкий, звонкий хлопок.
Шипение пол секунды, и быстро удаляющийся свист. Прапорщик одним коленом в окопчике, но сам внимательно следит за расчётом ПТУР-а. Секунда, две, три, четыре, пять…
— Накрытие, — сухо говорит Кужаев.
— Накрытие? — переспрашивает прапорщик.
— Да, — кричит сверху Теренчук.
— Всё, слезайте оттуда, — приказывает взводный.
— Сейчас, стол спустим, — говорит первый номер.
И тут же где-то совсем недалеко, там, над оврагом, хлопает мина. По звуку — восемьдесят миллиметров.
— Бросьте его там, — кричит прапорщик, — в укрытие.
Гранатомётчики с пылью и песком кубарем летят вниз оврага, казаки указывают им их окопы. И не успевают они в них спрятаться, как на овраг дождём начинают сыпать мины.
«Ну, началось», — думает Аким, подтягивая ноги под щит.
Да, началось. Вернее, начался. Так начался бесконечно долгий и тяжёлый бой за «камни», за первую линию обороны перед Аэропортом. Так для него начиналась битва за Аэропорт.
Мины били и били, но батарея, видимо, была далеко. Намного западнее. Две трети мин рвались над оврагом, на плоскости, в овраг их залетало немного. А те, что и залетали, были не очень опасны, опасны были только те, что попадали в восточный скат оврага. Они могли бы наносить урон, не закапайся пластуны в землю. Но даже в окопе сидеть и ждать свою мину дело тошное. Никто не поручится, что рано или поздно одна из таких штук не залетит прямо в твой окоп. И тогда не спасёт тебя даже самая тяжёлая броня.
Хлоп. Ударила недалеко. Камни по щиту. Пыль.
Пыль, поднятая минами, уже забила фильтры. Автомат включил компрессор. Ничего страшного, во время бури в степи пыли бывает в десять раз больше. Просто на панораме забрала загорелся индикатор «фильтры», значит, батареи разряжаются быстрее. Но бой только что начался. Батареи «под завязку».
И заканчиваются мины неожиданно, просто хлопнула последняя на краю обрыва, и всё.
Теперь скрывать своё местоположение бессмысленно. Можно пользоваться коммутатором:
— Раненые есть? — Звучит голос взводного в наушниках шлема.
— Есть, — отзывается один из казаков.
— Кужаев, что с тобой? — Сразу узнаёт его голос прапорщик.
— Нога. — Отвечает первый номер расчёта ПТУР-а Алдар Кужаев.
— Медики! — Говорит прапорщик Михеенко. — Посмотрите.
Медика во взводе давно нет, забрали его во временное распоряжение медсанбата и не вернули. Теперь медики — это бойцы штурмовой группы. Аким Саблин медик. Как говорится, «и на дуде игрец».
Кужаев совсем рядом, в соседней яме, и ноге его конец. Мина ударила рядом, разорвала «сустав колена» брони, почти оторвала ногу.
— Эвакуация, — сразу сообщает Аким взводному.
Сам разрывает пакет биоленты, тюбик биогеля кладёт рядом, достаёт шприцы: антибиотик, нейроблокатор и красный шприц, это препарат вызывающий медицинскую кому. Рана засыпана пылью, грязью. Саблин быстро разбирает броню «колена». «Колено» ремонту не подлежит. Он отбрасывает его. Первым делом нужно смыть грязь и остановить кровь. Он не успел это сделать.
— Медика, медика сюда.
Саблин не может узнать голос, казак взволнован:
— Чего там? — спрашивает он, вкалывая Кужаеву нейроблокатор.
— Каратаев тяжело ранен… или убит. В голову попало.
— Вовка, — говорит Саблин Володе Карачевскому, — иди сюда.
Карачевский тоже, вроде как, медик.
— Чего, Аким? — Володя садится рядом.
— Обмой ему рану, залей гелем, затяни лентой, вот, — Саблин показывает ему шприцы, — загони его в кому сначала. И антибиотик напоследок. Понял?
— Есть, — невесело говорит Карачевский, ему бы лучше с минами возиться, а не с ранами.
Саблин быстро идёт ко второму раненому. Он надеется, что раненому. Там уже два казака вытащили Каратаева из окопа, но дальше ничего не делают, ждут.
— Ну, дайте, — Аким их расталкивает, садится рядом с раненым.
Дело плохо. Тяжёлый «хвост» мины после разрыва ударил Васю Каратаева в лицо. Шлем не пробил, слава Богу, но вмял забрало, раздавив казаку правую часть лица. Надбровная дуга, глаз и скула всмятку.
— Эвакуация, — сразу говорит Аким.
— Жив? — спрашивает прапорщик.
— Жив, — отвечает Саблин, — но его крепко приложило.
Он достаёт новый тюбик геля, шприцы. Сбросив перчатки, начинает работу. Он, как и Володя Карачевский, не любит это дело, но кроме него больше делать некому.
— Ну, держись, Вася, — говорит он Каратаеву который без сознания.
Медики их подгоняли, они торопились, уже полыхало небо на западе. Там тяжко бахали «чемоданы» двести десятые. Хлопали мины. Видно, началось наступление. Медикам уже нужно было туда, но они ждали, пока Саблин и ещё четыре казака не дотащат до медбота двух своих раненых. А как их быстро пронести по оврагу, что изрезан ветрами и завален пылью, в которой ноги утопают едва не покалено? Хорошо, что есть шприцы с медкомой, в коме раненые ничего не чувствуют, не страдают, даже когда их ненароком уронит кто-то из братов-казаков.
Аккуратно уложив обоих раненых в бот, медики расположились там же, и робот покатил, поднимая пыль, к медсанбату.
— Ну, на этот призыв отвоевались казаки, — сказал третий номер пулемётного расчёта Сафронов Нестор.
— Это да, — отвечал ему Володя Карачевский.
— Завидуете, — смеялся Теренчук.
— Завидуем, — соглашался Карачевский.
— Давайте лучше покурим, — произнёс Теренчук, доставая из кармана пыльника сигареты.
Да, покурить было нужно. Пока это возможно, все стали закуривать.
Казаки, чуть передохнув, снова пошли в овраг. А на западе всё только разгоралось.
— Ну, где вы там? — Шумел в наушниках взводный. — Догоняйте.
И они ускорили шаг.
⠀⠀
Где-то на западе звонко хлопают «125-е» мины. А здесь, в овраге, их разрывы кажутся тихими, безобидными. Казаки быстро догоняют ушедший вперед взвод. Раненых забрали медики, теперь Саблин за них не волнуется. Теперь выживут.
Враг не унимается, ни на минуту не прекращается огонь. Обрабатывает первую полосу, где сейчас Юрка должен быть.
Думать об этом не охота даже.
А взвод снова залёг, завалились казаки на стенки оврага, ждут, когда минёры новый фугас обезвредят. Аким уже не помнит, какой это по счёту. Нашёл свой ранец, а гранаты в нём нет, он и вспомнить не может, куда её, тяжеленную, дел. И ладно.
Коровин и Карачевский сняли фугас, двинулись дальше. Два часа ночи, а на западе всё только начинается. Понеслись тяжко ухать «чемоданы». Вроде, далеко рвутся, а дрожь до оврага докатывается, со стен песок сыпется. Мины бьют, тихо-тихо работают вдали пулемёты. Точно началось. Видать, атака пошла.
И тут же, перекрывая весь шум боя, заскрежетало с визгом, долго и противно. Турель. Саблин даже поморщился, как представил бесконечные рваные светящиеся полосы двадцатимиллиметровых снарядов, что со скрежетом рвут воздух и несутся вдаль, чтобы убивать его товарищей. Турель — страшная вещь. Скорострельная. Мощная. Точная. Хорошо, что замаскировать её нельзя. Разве такое замаскируешь? Это ж огонь потоком.
— Ерёменко, давай наверх, — бежит в хвост строя взводный, протягивает Ерёменко ПНВ, — засекай турели.
Повторять не нужно, Лёшка сбрасывает ранец с торчащей из него гранатой, отдаёт Акиму «Барсука», штатный армейский дробовик, лезет по обваливающемуся грунту наверх. Аким его поддерживает, помогает снизу. Все ждут. Ждать приходится недолго, вскоре Ерёменко кричит вниз оврага:
— Турель, тысяча восемьсот двенадцать метров на юго-запад.
Он ещё не закончил, а гранатомётчики, как муравьи, уже волокут в гору, на стену оврага, пусковой стол. Им теперь труднее, их двое осталось. Но скидок на это не будет.
Остальные казаки снова роют в песке окопы. Крепкие руки, крепкие солдатские руки, как сотни и сотни лет назад, сейчас выбросят наверх десятки кубометров земли, чтобы спрятаться в вырытых норах. И выжить, у кого это получится. А потом уйти ковырять землю дальше.
Саблин копает окоп для себя, хорошо, что грунт мягкий, и ещё окоп для кого-нибудь. Может, для взводного, а может, для кого-нибудь из расчёта гранатомёта.
Всё как обычно, всё как всегда: война.
— Есть, вижу, — сообщает второй номер расчёта гранатомёта Теренчук, после ранения Кужаева он теперь старший.
Он не отрывается от резинки уплотнителя для прицела, кричит третьему номеру Хайруллину Тимофею:
— Гранату на стол.
— Есть, — отвечает тот, быстро заряжая гранатомёт. Уложив полутораметровый цилиндр в ложе, кричит: — Гранта на столе.
— Давайте, хлопцы, — говорит им снизу взводный, — не промахнитесь.
Говорит негромко, они его сейчас не слышат. Он и не для них говорит, для себя.
А казаки роют окопы, роют быстро, умело, сколько таких за жизнь любой из них выкопал уже. Тысячу, наверное. Роют молча, только сервомоторы в суставах жужжат. А там, наверху, вдалеке где-то, заливается скрежетом турель. Изрыгает белые полосы вниз по склону.
— Давайте, хлопцы, давайте, — заклинает командир взвода Михеенко гранатомётчиков, — а то эта зараза народа побьёт.
У Саблина уже второй окоп готов, а выстрела нет, он садится на край своего окопа, открывает забрало. Пока не пальнули, пока не полетела «ответка», думает покурить. К нему тут же подсаживается радиоэлектронщик Юра Жданок:
— Дай огня, Аким.
Прикуривают, ждут.
И трёх затяжек не сделали, а Теренчук орёт сверху:
— Товсь!
— Есть, товсь! — кричит третий номер и добавляет, оглядываясь вниз: — От струи.
Это для порядка, никто из казаков, конечно, под струю залезть не может.
— Пуск! — орёт Теренчук.
Хлопок, визг. Ракета ушла.
Саблин и Жданок делают большие затяжки. Взводный подходит к ним, толкает Жданка в локоть, мол, дай затянуться.
Жданок отдаёт ему сигарету.
— Есть! Накрытие! — орёт сверху Тимофей Хайруллин.
Но взводный ему не верит, вернее, хочет, чтобы старший сказал, он за оптикой сидит.
— Накрытие? — переспрашивает он.
— Накрытие, — кричит Теренчук.
— Молодцы, — радуется командир, — спускайтесь оттуда.
Но вместо этого первый номер расчёта снова припадает к оптике.
— Теренчук, глухой, что ли, — кричит взводный, — снимайте стол, спускайтесь. Сейчас бить начнут.
— Вторую вижу, — на секунду Теренчук оторвался от прицела. И снова склоняется к нему. — Вторую! Косит наших с правого фланга. Две тысячи двести сорок шесть метров.
Все молчат, взводному бы сказать, но он молчит вместе со всеми.
— Гранату, — орёт Теренчук, снова оглядываясь вниз, — чего ждём? Время идёт! Гранату давайте.
Взводному бы отдать команду, чтобы спускались, прятались, но секунды идут, а команды нет.
Лёша Ерёменко выскакивает из своего окопа, лезет в свой ранец, достаёт две части гранаты, Саблин бежит к нему.
— Ну чего вы там, — орёт Теренчук, — давайте, пока её видно, пока дымом не заволокло.
Аким и Ерёменко быстро скручивают между собой ходовую и головную часть гранаты, Лёша лезет наверх, к гранатомётчикам, поднимает гранату над собой:
— Тимоха, лови.
Хайруллин хватает гранату, тут же закидывает её на стол, докладывает:
— Граната на столе.
— Вижу, — не отрывается от прицела Теренчук. И через секунду глядит на своего второго номера и зачем-то орёт, хотя тот в полуметре от него:
— В укрытие!
— Целься ты давай, — отвечает Хайруллин, даже и не пошевелившись.
Быть такого не может, что их по пуску первой гранаты не засекли, но мины в ответ не летят, всё летит на склон, к армейцам и их второму взводу. Там, в полутора тысячах метра от оврага, каждые пару секунд вспыхивает разрыв. И туда же бьёт сволочная турель, ни на секунду не затыкаясь. Полосует и полосует страшными белыми линиями подходы к склону.
— В укрытие, все, кто не нужен, — наконец командует взводный.
Но сам стоит, задрав голову, прямо под гранатомётчиками.
Аким отходит к своему окопу. Тяжко вот так ждать. А этот чёртов Теренчук словно прирос к прицелу или умер на нём. Не шевелится. Сгорбился и сидит.
Все замерли опять, ждут, Саблин снова тянет сигарету из пыльника, закуривает. Только закурил, взводный тут же забирает у него сигарету. Аким вздыхает, тянет следующую.
А Теренчук так и не шевелится.
— Помер он там, что ли? Хайруллин, он там жив? — Кричит урядник Носов.
Аким видит, как на фоне зарева, там, высоко на краю оврага, Хайруллин машет на него рукой, мол, не мешай.
А секунды идут.
Тягостно это всё, тягостно. Ждать удара, так хуже ничего нет. «Ответка» прилетит, все это знают и ждут. Быстрее бы уже. Саблин накурился, хотел кинуть окурок, так кто-то из казаков его забрал.
И тут:
— Товсь! — орёт Теренчук, так и не отлипнув от прицела.
— От струи! — вслед ему орёт Хайруллин.
И сразу за этим:
Пах…
Над оврагом вспышка, все стало видно на долю секунды как днем, и снова темнота.
В-с-с-с-ш-ш-ш…
Звук быстро становится свистом. И стихает.
Все замерли, все ждут, задрав головы, смотрят на Теренчука. А он так и сидит, скрючившись у прицела. Так и не отлипает от него.
Теренчук и Хайруллин словно прилипли там, наверху, к пусковому столу. Сидят. Ждут. Чего ждут?
Саблин вздыхает, граната уже должна долететь, а они молчат. Попали — не попали, не ясно.
И тут на весь овраг заорал Жданок. Он по штатному расписанию боец радиоэлектронной защиты.
— Коптер!
Сидел он рядом с Саблиным, Аким даже вздрогнул от неожиданности.
— Дрон-наблюдатель, — он замолкает, глядит в монитор, что у него на животе, и снова орёт, — юг, один-тридцать. Шестьсот семьдесят метров. Высота семьсот двадцать. Идёт к нам.
Саблин не шевелится, нет смысла. Он штурмовик, у него все подствольные гранаты либо осколочные, либо фугасные. А все стрелки, у кого винтовки «Т-20-10», засуетились, снаряжают под стволы «самонаводящиеся». Такой можно сбить коптер.
— Пятьсот семьдесят, — орёт Жданок.
А эти проклятые гранатомётчики всё сидят, как приросли, заразы, вот чего они там высматривают? Нет, не приросли, Теренчук наконец отрывается от прицела и орёт вниз не тише Жданка:
— Промах! Гранату на стол.
— Гранту! — орёт за ним Хайруллин.
Саблин и Ерёменко снова скручивают новую гранату, Лёшка снова лезет на стену оврага, передаёт гранату Хайруллину:
— Последняя, больше нет вроде.
Тот молча забирает у него гранату, укладывает на то место, где ей положено лежать, докладывает:
— Граната на столе.
Теренчук его не слушает, он опять прилипает к прицелу.
— Коптер — четыреста, — орёт Жданок. — Идёт к нам.
— Кто первый по дрону стреляет? — кричит взводный. — Носов, давай ты.
— Есть, — коротко отвечает урядник и лезет вверх.
— Серёгин, ты второй бьёшь, если Алексей не попадёт, — продолжает взводный.
— Есть, — казак лезет по стене за Носовым.
Саблин садится снова на край своего окопа. Снова тянет сигарету.
И курить не хочется, да разве не закуришь тут. Дрон по их душу послали, к ним летит. Первый раз их мелкими минами вслепую засыпали, а теперь будут бить прицельно. И не «восьмидесяткой», теперь врежут как следует. Жди «стодвадцаток».
— Триста сорок, — орёт Жданок, — идёт с набором высоты, уже за тысячу перевалил.
Пах-х.
Негромко хлопнул «подствольник», и небольшая ракетка полетела навстречу вражескому коптеру.
И не долетела ещё, а Жданок, глядя на свой монитор, орёт:
— Мимо, давай вторую. Высота тысяча, до цели двести восемьдесят.
Пах-х.
Теперь стреляет Серёгин.
Пара секунд, ещё пара, ещё…
— Есть! Накрытие, — сообщает Жданок.
— Интересно, видел он нас? — спрашивает взводный.
— А то нет? — с каким-то радостным раздражением отвечает электронщик. — Ложимся в могилки, ждём гостинцев.
Все уже позабыли про гранатомётчиков, а они, кажется, и не знали про коптер, так и сидят за пусковым столом. И Теренчук кричит:
— Товсь!
— От струи! — орёт следом за ним Хайруллин.
Снова шипящая вспышка озарила овраг.
Граната ушла.
— Всё! — орёт на весь овраг взводный. — Гранат больше нет. Отходим. Сейчас по нам жахнут.
Казаки начинают собираться быстро, бегом идут обратно, Саблин тоже встал, кому охота под удар попадать. А гранатомётчики сидят. Теренчук ведёт гранату.
⠀⠀
Это ни с чем не спутать. Его уже накрывало один раз таким. Кажется, что земля уходит из-под ног. И кажется, ветер какой-то неслыханной силы. И пыль с песком такая, что только глаза береги. Он валится на землю, в падении, как успел — сам не понял, захлопывая забрало. Упал, накрылся щитом. И тут же по щиту забарабанили камни и куски сухого грунта. Снаряд, который летит в тебя, ты никогда не услышишь.
И становится тихо.
Только в коммутаторе голос взводного:
— Раненые?
— Наверху бахнул, — Аким узнаёт голос Серёгина. — К нам в овраг не залетел.
Аким ждёт ответа, слава Богу, никто не отвечает, пронесло, но это только начало. Значит, Серёгин прав, раненых нет.
— Уходим, — кричит в коммутаторе командир, — все… все уходим, бегом, казаки.
Саблин вскакивает, случайно поднимает голову, и камеры выносят ему на панораму картину: оседает пыль, ещё песок летит с неба, с мелкими комками замели, а гранатомётчики так и сидят у пускового стола. Первый номер не отрывается от прицела.
Казаки уже бегут прочь по оврагу, Саблин тоже пошёл, но оборачивается, смотрит на них.
И тут новый удар. Аким опять падает, но на этот раз снаряд попал чуть дальше оврага.
— Уходим, — уже с надрывом орёт прапорщик Михеенко, — Теренчук, Хайруллин, бросайте всё, убегайте.
Казаки бегут на север.
— Есть, — вдруг радостно сообщает Теренчук, разгибаясь, наконец, у пускового стола. — Накрытие!
Они с Хайруллином начинают снимать стол, но взводный орёт на них:
— Бросьте его, прыгайте оттуда, бегом… Бегом…
— Бегите, дураки, — орёт урядник Носов. — Вилка! Сейчас накроют.
Аким сам уже бежит, но у него опять заедает левое «колено», бежит, хромает. Да скорее идёт быстро, разве с неисправным «коленом» побегаешь.
И опять удар, взрывная волна догоняет его, щит у него висит на спине, так его она толкает в щит, он летит вперёд, дробовик теряет, мимо него, в пыли и песке, пролетают казаки.
— Живы? — орёт взводный.
— Жив, — отзывается Хайруллин.
— Живы-живы, — отзывается Теренчук.
Саблин чувствует себя нормально. Говорит в коммутатор:
— Жив.
Снова встаёт и ищет оружие. А дробовик песком присыпало, в темноте попробуй, найди. Его быстро догоняют гранатомётчики:
— Чего ты? — орёт на него Теренчук. — Беги.
— Сейчас, — отзывается Аким. Шарит руками в пыли.
Не было такого, что бы он оружие терял.
— Уходите. — уже едва ли не с истерикой кричит взводный. — Быстрее.
Саблин оружие находит, вскакивает, бежит-хромает вслед убегающим, изо всех сил бежит. А за спиной снова ухает взрыв, но далеко. Только горячий воздух его догоняет с песком. Он не останавливается. Снова бьёт в землю снаряд. Уже ближе, но волна не сбивает его с ног, большой осколок, зло шурша, пролетает мимо, глухо впивается в песчаную стену оврага. Близко пролетел. Он продолжает бежать вслед своим сослуживцам.
А за спиной опять поднимается фонтан из грунта. И опять. Пристрелялись артиллеристы. Каждый новый снаряд точно залетает в овраг. Но это всё уже — там, далеко за спиной.
Когда сил бежать уже нет, он переходит на шаг. Он идёт последний, все его ждут, привалившись к стенам оврага, только взводный стоит.
— Ранен? — спрашивает он.
— Да нет, вроде…
— А какого хрена копался там в песке? Чего дожидался?
— Дробовик уронил, — говорит Саблин.
— Дурень, — невесело вздыхает урядник Носов.
— А чего хромал? — продолжает прапорщик.
— «Колено» барахлит, — говорит Аким. Понимая, как глупо это звучит, он решает объяснить, — ходил к технику, вроде всё нормально, а как нагрузку дашь, так мотор не тянет.
— Ох и дурак ты, Саблин, — говорит взводный, но без злобы.
А взрывы всё рвут и рвут землю в овраге. Прапорщик смотрит в ту сторону и командует:
— Поднимаемся, казаки, вал к нам идёт. На север отойдём. К нашим.
Взвод отступает к своим, все целы, кроме двух, что были ранены в самом начале дела. Для взводного это главное. А взрывы всё рвут и рвут овраг за их спинами. Но это уже далеко, даже если и долетит осколок какой, так уже на излёте будет. Брони ему не пробить.
Едва уселись, чтобы дух перевести после долгого бега, воду достали, как приехал сотник Короткович. Спрыгнул с БТР-а, летит к казакам так, что все сервомоторы пищат. Даже в темноте ясно, что злой, как чёрт.
Казаки встают, строятся.
— Прапорщик! — орёт сотник.
— Здесь, господин сотник, — вперёд выходит комвзвода Михеенко.
— Причина отступления. Почему отошли с исходных?
— Вывел взвод из-под удара артиллерией противника.
Михеенко даже рукой указал себе за спину, там, вдалеке, на юге, всё ещё били тяжёлые снаряды, перекапывая овраг.
— Это еще по нам молотят, — продолжает прапорщик.
Тут подъехал ещё подсотенный Колышев. Тоже встал в стойку рядом с Коротковичем, и с этакой издёвочкой интересуется:
— И как далеко вы собираетесь выводить вверенный вам взвод из-под обстрела? До родной станицы надеетесь довести?
— Никак нет, — невесело отвечает прапорщик.
— Задание выполнили? — не унимается сотник.
— Уничтожили три турели, — оживился Михеенко. — И отступили из-за высокой плотности огня.
— Две турели, — говорит, вернее, орёт Короткович.
— Три, — не соглашается Михеенко.
— Две, — снова вступает подсотенный, — одна турель была макетом, даже этого вы не знаете, прапорщик.
Михеенко молчит.
— А почему так долго шли, — не успокаивается сотник, — где прохлаждались?
— Никак нет, не прохлаждались, по ходу движения обезвредили двадцать две мины и шесть фугасов, — говорит Михеенко, уже и сам тон повышая. — Весь овраг — сплошные мины.
Конечно, обидно взводу такое слышать. «Прохлаждались!» За время такого «прохлаждения» двух бойцов потеряли, да две турели сожгли, даже если подсотник Колышев прав.
— Возвращайтесь на исходные, — уже понижая тон, говорит Корткович. — Немедленно!
— Разрешите обратиться, господин сотник, — влезает в разговор Теренчук.
— Говорите, — разрешает сотник.
— Мы вернулись, потому что миной пусковой стол разбило. За столом пришли.
Врёт.
— И ни одной гранаты не осталось, — без разрешения добавляет Хайруллин. — Все постреляли. И что нам в овраге без гранат и стола делать?
— Хайруллин, — тут же ощетинился Колышев, — устав читали? Помните раздел про разговоры в строю?
— Так точно, — отвечает Тимофей Хайруллин.
Замолкает.
— Товарищ подсотенный, — официально произносит сотник, — выдайте взводу новый пусковой стол и гранаты, и проследите, чтобы они незамедлительно вернулись на исходные позиции, скоро начнётся вторая атака. До начала атаки взвод должен быть на месте.
— Будет исполнено, товарищ сотник, — отвечает Колышев.
Сотник залазит на БТР и уезжает, а недовольный подсотенный берёт несколько казаков и едет с ним получать новый стол и боекомплект.
Саблин едет среди них. Бойцы штурмовой группы понесут гранаты.
Как всегда. Не привыкать. Ну, так хоть покурить на броне успеет, прежде чем набросают ему в рюкзак тяжеленного железа.
Взвод торопится. Там, на западе, в полутора тысячах метров от оврага, снова на исходные выходят части армейцев и казаков. Готовятся к броску вверх по склону.
Противник сорвал атаку, отогнал части с исходных, но при этом «засветил» оборону: дислокацию своих батарей, показал первый ряд траншей, прошёлся снарядами и минами по своим минным полям. А ещё Аким видел, когда забирал тяжёлые и длинные гранаты с грузовика, как на уже подготовленные площадки заезжали самоходки «гиацинты», снайперски точные стапятидесятидвухмиллиметровые орудия с дорогими корректируемыми снарядами. Это для артиллерии противника. И батарею тяжёлых миномётов тоже видел, как прислуга суетится вокруг них, быстро окапывается, ставят радары контр стрельбы, и разгружает тяжёлые ящики с минами.
Сомнений быть не могло, атака на высоту, на каменный гребень, будет обязательно. И четвёртому взводу второй сотни Второго Пластунского Казачьего полка в этой атаке отводится важная роль. Казаки понимали это, и спешили, за промедление и по шапке получить недолго.
А у Саблина левое «колено» не докручивает. Не разгибается до конца. Хорошо, что он последний идёт. Не мешает другим. Но и последний отставать не должен… Противоминная дистанция — семь метров, так в уставе записано. Ни больше и не меньше. А попробуй успей за всеми, если левая «нога» в песок и пыль чуть не по колено уходит. А чтобы вытащить её, нужно усилие приложить, а мотор не тянет, приходится самому. У Акима в глазах от напряжения темнеет, каждый шаг, как последний. А отставать нельзя. Надо же дураком таким быть. Правильно его взводный обозвал. Нужно было у техника новое «колено» просить, а не дал бы, так к сотнику идти. Подлец техник, говорил: не вижу неисправности. Всё работает.
Постеснялся с ним ругаться, вот и мучайся сам теперь, рви жилы. Винить больше некого.
«Надо взводному сказать, что отстану, — думает Аким, — если потом до сотника дойдёт, и заставят рапорт писать, напишу, что неисправность «колена» получена сегодня в результате обстрела».
И тут по цепи идёт сигнал «стой». Впереди идущий поднимает правую руку. Слава Богу. Хоть постоять, отдышаться. Аким открывает забрало, пьёт воду. Ночь, не жарко. Погода отличная. Красота.
Дальше, вроде, взвод не идёт, казаки скидывают тяжелые ранцы на землю. Работать будут тут. Ещё раз, слава Богу. Пулемётчики тащат пулемёт к краю обрыва, распаковывают, рвут пластиковую обёртку, достают ленты. Первый номер Саша Каштенков выглядывает из оврага, прикидывает угол, темень, мало что видно, но он говорит своим номерам, где копать. И гранатомётчики готовятся, тащат стол, копают ему гнездо в стене обрыва. Казаки почти все достают лопаты.
⠀⠀
Вроде всё, бой попритих. На подъёме, на западе, далеко хлопают одиночные взрывы мин, но это так, больше для острастки. На самом деле китайские миномётчики пристреливаются к новым точкам.
Тихо стало. Ночь. Не жарко. Едва заметен ветерок. Можно не закрывать забрало, воздух почти без пыли. От простого дыхания можно получать удовольствие. Просто дышишь и всё, ночью в болоте такое невозможно. Мошка за минуты сгрызёт кожу. А тут дыши — не хочу… Вот только пух мешает. Сначала его было немного, но ветер чуть окреп и…
Это самое время для цветения колючки, от неё по степи летят тучи пуха, пуха вдруг стало столько, что через него видно плохо.
В лучах фонарей это смотрится на удивление красиво. Но людям не до красоты сейчас. Они заняты делом.
Все понимают, что ничего ещё не закончилось. Ещё три часа до солнца. И значит, что до рассвета будет ещё одна атака. Как минимум одна.
И НОАК, и русские готовятся.
Китайцы не волнуются, они знают, что русских мало. Едва ли их больше, чем самих китайцев, а говорить о снарядах и минах и вовсе не приходится, у русских их всегда в обрез.
Первые две атаки Девятый батальон Тридцать Первой дивизии НОАК отбила почти играючи, правда, благодаря действиям пластунов, потеряла во время одной из атака две ценные турели, но это просто автоматы, а среди личного состава потерь не было, и позиции НОАК-овцы удержали во всех точках, даже не позволив атакующим приблизиться к ним.
Тем не менее сводный батальон русских из трёх армейских рот, одной казачьей сотни и одной пластунской не собирался ждать ни рассвета, ни подкреплений. Командиру батальона майору Уварову была поставлена задача: к двенадцати часам дня взять первую полосу обороны противника и закрепиться там. Для этого он имел почти четыреста бойцов, чуть больше, чем в Девятом батальоне китайцев. Ещё сверхточные самоходки «гиацинты» и шестнадцать снарядов к ним. Также ему выделили более двух сотен мин разных калибров, так что, по мнению командования, средств у него было более чем достаточно. И он собирался оправдать оказанное ему доверие. Да, в первых атаках он потерял четыре человека убитыми и более тридцати ранеными, но он выяснил конфигурацию обороны противника, засёк позиции артиллерии и миномётных батарей, и теперь знал, что надо делать дальше. Его частям нужно было время на подготовку новой атаки. Но время ещё было, поэтому он не торопил своих офицеров, путь подготовятся как следует.
Казаки копали землю, готовились, знали, что ничего ещё не закончено. Они понимали, что тут, в перекопанном снарядами овраге, им предстоит встретить утро и что днём будет тяжелее, чем сейчас.
— Сашка, — говорил взводный пулемётчику, — ты давай, не кури там, а как откопаешь место, готовь вторую позицию.
— Да знаю я, — отвечал первый номер пулемётного расчёта Саша Каштенков. Он и третий номер пулеметного расчёта всё уже почти сделали, уже ставили станину пулемёта. Сделали всё вдвоём.
Взводный не поленился, полез вверх к ним, осмотрелся:
— Угол какой взял за ноль?
— Юго-восток ровно, — отвечал пулемётчик чуть недовольно.
Ну что взводный в самом деле дуркует? Контролирует их, как первогодков, у них по пять-шесть призывов за плечами. Ещё будет их учить, как угол огня выставить? Как ленту в механизм заправлять? Как на гашетку давить?
А прапорщик не уходит, сидит в гнезде, свой ПНВ достал, смотрит в сторону позиций противника, видно, убедиться хочет, что Сашка правильно пулемёт ставит. Этим только злит пулемётчиков. Ну в самом деле…
Ещё и позицию раньше времени демаскирует, у китайцев тоже, авось, наблюдатели имеются. Вот засекут его и сообщат миномётчикам своим. И в довершении на пулю снайпера напрашивается. Снайпера никогда не дремлют, даже в темноте.
— Ладно, — наконец говорит прапорщик Михеенко, пряча свой офицерский ПНВ, — нормально.
Каштенков фыркает, ему смешно это слушать, а третий номер расчёта Сафронов замечет ехидно:
— Рады стараться, господин прапорщик.
— Позубоскальте мне ещё, — недовольно говорит прапорщик, спускаясь. — Вторую точку в ста метрах на юг ставьте, тоже на юго-запад, так же, как и эту вкопайте. А ты, Сашка, — говорит он Каштенкову, — будешь мне фыркать, так и третью точку копать тебе придётся.
— Есть, — говорит ему пулемётчик.
Им непросто, полный расчёт — это три человека, а их двое осталось, второй номер два часа назад был ранен, но они справятся.
Аким свой окоп уже выкопал, этот окоп на дне оврага — от обстрела. Глубокий, там удобно усесться можно. А ещё он подготовил себе точку в западном склоне обрыва. Оттуда можно будет вести огонь. Точку выбирал с умом, чтобы была подальше и от пулемёта, и от гранатомёта. Первым делом «гостинцы» к кому-то из них полетят. Лучше держаться от них подальше. Впрочем, это скорее дань правилам. Бойцы штурмовой группы в перестрелках на дистанциях более ста метров не участвуют. Оружие у них не то.
Их дробовики — это оружие, рассчитанное на ближний бой, как, впрочем, и всё их снаряжение. Они бойцы атаки: гранаты, картечь, щит и сама их броня (у них она самая тяжёлая, особенно шлем и кираса) — это всё для работы на дистанции десять-двадцать метров. А дурацкие перестрелки, когда между врагами полтысячи метров, на взгляд штурмовиков — глупости. Пустое.
Закончив свою работу, Саблин пошёл помочь гранатомётчикам, у них самое тяжёлое и громоздкое оборудование, но самое нужное в бою.
Тут его чуть не сбил радист Зайцев, спешивший вдоль оврага.
— Где взводный? — спросил он у Саблина. — Радиограмма пришла.
— Там, — Аким махнул рукой на западный склон оврага, — у пулемётчиков был. А что, начинается?
Саблин имел в виду атаку. Зайцев почему-то всегда относился к Саблину как к командиру, ну или старому казаку, уважал.
— Нет пока, — отвечал радист, показывая Акиму планшет, — приказ пришёл взаимодействовать с миномётной батареей. Позывной дали.
Аким заглянул в планшет радиста, да, так всё и было. Казалось, дело-то простое: как начнётся атака, обнаруживать небольшие или одиночные окопы противника, те, что в зоне действия взвода, и наводить на них миномёты. Но был в этом деле один нюанс, как выражался их умный прапорщик: как только вы выйдете в эфир с координатами вражеского объекта, вас тут же запеленгуют. И по пеленгу к вам будут прилетать гостинцы. Глупо было бы думать, что по рации, которая работает совсем рядом с твоим передним краем, артиллерия или миномёты НОАК не нанесут удар со всей возможной поспешностью.
— Побежал я, — сказал радист, как только Саблин дочитал сообщение.
«Беги, друг, — подумал Аким, глядя радисту вслед, — ты ещё сегодня со своей рацией набегаешься».
Такая у радиста работа, нужно менять положение после каждого выхода в эфир. Иначе дождёшься пару мин себе на голову.
А о том, что сегодня выпадет ему, он не думал.
Радист ещё не убежал, а Саблин подумал, что утро будет непростое, и, как ему не хотелось побездельничать хоть пару минут, он опять взялся за лопату. Решил углубить окоп, в котором он собирался прятаться во время обстрела, все вокруг копали тоже. Только земля летела. Убеждать кого-то командиру взвода не приходилось, народ во взводе был опытный.
Копали и ждали, когда командование начнёт атаку. Но противник ждать не хотел. Саблин вкопался уже на метр, думал, что теперь достаточно, хотел уже перекурить, когда, как всегда неожиданно, в наушниках заорал командир взвода:
— Всем внимание, ТББ! Летит к нам, все в укрытие. Тэ-Бэ-Бэ!
Да, прапорщик орёт в голос, все должны его слышать. Теперь, кажется, началось. ТББ, Термобарический боеприпас, боеприпас недешёвый, но НОАК может себе иногда позволить. Малые заряды ТББ малоэффективны против бронированных целей с вакуумной защитой дыхания. Поэтому обычно это ракеты большой мощности, к счастью, можно засечь их пуск и просчитать траекторию, и за несколько десятков секунд до подлёта к цели сообщить об ударе. Это даёт время приготовиться.
Саблин с глубиной окопа не прогадал, рад, что выкопал себе окоп поглубже, он загоняет свою лопату в стенку на полный штык, теперь она ещё и ручка, за которую он возьмется и будет держаться крепко. Были случаи, когда обратной волной человека выдёргивало из окопа и поднимало довольно высоко. Щитом лучше не укрываться, улетит, потом его не найдёшь, поставил его на ребро рядом, ранец взрыву не поднять, никуда не денется. Улёгся как по уставу, воротник пыльника поднял, лицом вниз, между руками и маской немного пространства, тут под его пыльником останется воздух, в котором не выгорит кислород.
Всё, он готов. Ему потребовалось на подготовку к удару десять секунд. А в рации ещё переговариваются, укладываются по своим окопам казаки, пока прапорщик не крикнул:
— Внимание… Клапана закрыть, вентиляцию отключить!
Аким набирает побольше воздуха в лёгкие, выключает вентиляцию маски, внешний воздушный клапан закрывает. Теперь маска герметична. Откроешь клапан во время взрыва — умрёшь. Убьёт давление. Запустишь вентиляцию раньше чем, через две минуты после взрыва — сожжёшь себе лёгкие и тоже умрёшь.
Всё. Все замерли, затихли и… Наверное, каждый думает, что было бы неплохо, если бы был недолёт, чтобы после этого удара встать из окопа живым. Каждый на это надеется.
Хлопок, резкий, звонкий, далеко в небе и на первый взгляд совершенно неопасный. Но это только начало, это в сотне метрах над землёй рванул контейнер, самое интересное ещё впереди.
Раз… два… три…
Это был далеко не первый его ТББ, он знал, сколько секунд до взрыва.
Три… Четыре… Пять… Шесть…
Даже ночью в его окопе, там, на самом дне, под ним, под его руками и пыльником стало светло как днём, вернее, светлее, чем днём. Панорама просто побелела. И он зажмурился, ожидая удара. И удар пришёл почти сразу. Так оглушительно грохочет гром, когда он раскатывается над самой головой. Это было настолько громко, что электроника включила фильтр, иначе человеческий слуховой аппарат вышел бы из строя. Он просто оглох бы.
А затем по земле покатилась волна, сметая всё, что можно смести. И засыпая окопы песком и небольшими камнями. Тонко и противно запищал датчик давления, по правой стороне панорамы полетели цифры: тысяча пятьсот бар, две тысячи, две пятьсот, две восемьсот, три, три двести, три четыреста, все они пролетели за пару секунд, может, за три, и остановились на цифре три тысячи шестьсот бар. Это в три с половиной раза больше нормы. Вот поэтому нужно наглухо закрывать шлем.
И сразу за этим, взвизгнул датчик температуры. Без раскачки, без подготовки, сразу высветил сумасшедшую цифру: двести! Двести по Цельсию. Оружие и патроны, гранаты — всё что угодно может сдетонировать, продержись такая температура хотя бы двадцать-тридцать секунд. Термометр показывает двести двадцать! Ещё немного и о воздух можно будет прикуривать сигарету. Кожа человека уже получила бы ожоги, но в броне Саблин пока жары не чувствовал.
И тут же пошла обратная волна, цифры индикатора давления так же быстро побежали обратно. Если удара первой волны Аким, лёжа на дне окопа, не почувствовал, то обратную волну ощутил во всей красе. Сначала ему казалось, что его словно магнитом потянуло вверх. Плавно-плавно, даже нежно. Но он знал этот фокус, поэтому вцепился в лопату, штык которой был загнан в стену окопа у самого дна. И его потянуло сильнее, дёрнуло вверх и потащило, не держись он за лопату, вылетел бы из окопа на обратном схлопывании атмосферы, несмотря на его огромный вес, вместе с бронёй. Нет, всё нормально, лежим дальше. На него словно высыпали пару тачек песка и камней, но он лежит, не шевелится. Главное сейчас — не дышать, экономить кислород, его в маске на два небольших вздоха. Взрыв сжёг весь кислород над ними, но обратная волна принесла новый воздух, теперь нужно подождать, чтобы упала температура. И тогда можно будет открыть клапан и запустить вентиляцию. Компрессор сам будет гонять воздух, пока концентрация кислорода не придёт в норму, а пока…
Две минуты уже прошли. Он делает последний вдох. Но глубоко вздохнуть не получилось. В маске дышать нечем. Нужно ждать. Ещё хотя бы одну минуту. На краю панорамы плавает цифра шесть и два. Чуть больше шести процентов кислорода. Три минуты прошло. Надо ещё подождать. Но не пришлось:
— Медика! — Звенит в наушниках голос прапорщика. — Медика сюда.
Голос его звонкий, почему-то высокий, и Акима от него, кажется, тошнит.
⠀⠀
Голос летит издалека, но всё равно такой звонкий, как будто взводный орёт прямо над ухом. Мозг на голодном кислородном пайке не сразу включается. Только через пару секунд. Ах, да… Точно…
Медик — это он. Да, это его зовут. Саблин встаёт в своём окопе, с него сыпется — грунт, камни. Всего этого тут много, хоть по новой окоп копай. Он ищет на дне окопа дробовик, без оружия ни шагу. Температура шестьдесят градусов, но это уже допустимая температура, он открывает клапан, запускает вентиляцию, заливает себе в «кольчугу» сразу три кубика хладогена, пытается дышать, глубоко вздохнуть. Это получается, но в маске всего десять процентов кислорода, это половина от необходимого. А ему нужно выбираться из окопа и идти, тратить кислород ещё и на работу мышц. Компрессор гудит, работает на полную мощность, прогоняя через камеру воздух, оставляя драгоценные молекулы кислорода в маске и выгоняя из неё углекислоту. Аким начинает вылезать из окопа, ведь медик — это он.
— Есть медик, — говорит он, вставая во весь рост над окопом, — кому нужен медик?
— Саблин, сюда, — орёт ему обычно спокойный казак Петя Чагалысов, взводный снайпер, и машет ему рукой. — Быстрее, брат.
Аким спешит к нему, чуть не падая, его ещё пошатывает и тошнит, но кислорода уже двенадцать процентов, глубокие вздохи прочищают голову.
Он подбегает к снайперу, там ещё два казака сидят на корточках, а между ними на спине лежит ещё один. Вот ему-то он и нужен.
— Что с ним? — Кричит Саблин, ещё не подойдя и уже из кармана доставая диагноз-панель.
— Не знаю, Аким, — говорит Чагылысов, а сам едва не плачет, голос срывается, значит, речь идёт о его лучшем друге, о его втором номере, о Серёгине, — застонал он после взрыва. А потом не отвечал. Я зову, а он не отвечает.
Саблин удивился, у снайпера открыто забрало, так и есть, ветер перемешал воздух, на панораме кислорода двадцать процентов, Аким и сам открывает забрало. Садиться к раненому, у того тоже забрало уже открыто:
— Так что с ним? — Он открывает Серёгину глаз, светит туда фонарём из диагноз-панели. Белка в глазу нет, вкруг зрачка сплошная краснота, кровь в глазу. Зрачок на свет не реагирует.
— Кажись, клапан на маске сорвало, — предполагает Ерёменко.
— Аким, скажи, жив он, а? — Суетится вокруг него снайпер.
Саблин ищет пульс, слава Богу, пульс есть:
— Радист, — орёт Аким, — вызывай медбот.
— Принято, — кричит Зайцев.
— Жив, жив, — повторяют казаки, говорят это с заметным облегчением, Серегин ведь до сих пор признаков жизни не подавал.
— А что с ним, Аким, а? — Спрашивает Чагылысов жалобно и пытается заглянуть вместе с Саблиным в диагноз-панель.
А Саблин сам не знает, что с Серёгиным, а Чагылысов его раздражает и мешает ему. Этот уже немолодой казак, терпеливый и молчаливый, с заметными монголоидными чертами в лице ему всегда нравился, но не сейчас:
— Уйди, — Аким толкает его в шлем. — Не лезь.
— Не мешай ему, Петя, — говорит снайперу кто-то из казаков.
Чагылысов послушно отстраняется немного. Замолкает.
Ну, отодвинулся Чагылысов, а дальше что? Саблин не знает, что делать. Он бесится, но про себя, так, чтобы никто больше не видел его ярости. Да как так, ведь он не медик, он курс медицины проходил вместе со всеми в учебке. Вместе с ними со всеми. Почему он должен сейчас спасать Серёгина, почему он должен отвечать за его жизнь? Ведь он такой же, как и они. А эти дурни стоят и ждут от него чуда. Он с трудом взял себя в руки и ещё раз заглянул диагноз-панель. Ладно. Надо думать, надо думать.
Сорвало клапан на маске, значит, под давлением в маску мог попасть раскалённый воздух, и он мог его вдохнуть. Ожог дыхательных и лёгких. Саблин открывает рот, заглядывает туда — нет. Кровь есть, навалом крови, ожога, вроде, не видно. Что ещё? Кровь во рту, красные белки глаз, низкое давление, едва живой пульс. И что ему со всем этим делать? Уж лучше брюшную полость навыворот, он бы знал, что делать, а это…
Он не знает, но кричит:
— Ранец мой сюда!
Казаки кидаются по окопам искать его ранец, а он всё ещё думает, что-то ещё смотрит на панели. Наконец, ранец его ему принесли, и он достаёт оттуда коробку медика. Достаёт шприцы. У него нет представления о том, что надо делать. У него только логика и небольшой опыт. Он достаёт три шприца. Один понижающий давление, на всякий случай антибиотик, а третий для введения человека в медицинскую кому. Саблин и понятия не имеет, можно ли сейчас колоть раненому эти препараты. Ведь он не медик, он боец штурмовой группы. Аким снимает колпачок с иглы первого шприца. Это вещество понизит давление и остановит внутренние кровотечения. Судя по всему, они есть. Он очень надеется, что до прихода медбота второй номер снайперского расчёта Серёгин будет жить. А первый номер снайпер Чагылысов сидит рядом, в метре от него, и внимательно следит за каждым его движением.
У него лицо расстроенного ребёнка, а ещё он, кажется, боится. Этот взрослый человек очень раздражает Акима, так и хочется рявкнуть на него, но он сдерживается, отворачивается и находит место для первого укола.
На войне полно всякого, что было ему не по душе: и изматывающие переходы при двукратном перегрузе, и беспрерывное ковыряние в земле, от которого потом нужно как следует чистить броню, иногда даже разбирая привода, и ожидание артиллерийского удара, перед которым ты улёгся в окоп-могилу и лежишь, ждёшь, прилетит — не прилетит. А ещё многое-многое другое. Но одну вещь он не любил особенно горячо, избегал её как мог, даже ходил к руководству писать рапорт. Но это не помогло. Ему не нравилось быть взводным медиком. И не потому, что это были дополнительные обязанности. Просто всё время боялся сделать ошибку. Каждый раз, когда звали медика, Аким немного выжидал, надеясь, что вызовется хоть кто-нибудь, кто первый подойдёт к раненому. Но такого никогда не случалось. Медик во взводе так и не появился до конца призыва. Саблин так и остался медиком, пока взвод не ушёл на годовой отдых. Все единодушно считали, что только он может им быть, так как только он, по мнению всех сослуживцев, был умным и обладал достаточными знаниями.
— Нехай Аким будет, — говорили казаки, словно ему назло, — у него ума палата. Он знает, какие уколы колоть.
Так и не удалось ему подыскать себе замену.
— Вот, господа казаки, — нравоучительно говорил взводный, — это вам пример, держите амуницию в порядке, вот не доглядел он, и видите, как вышло?
Никто ему не ответил. Кому он это говорил, тут первогодков не было, все и так всё понимали. А клапана на шлеме разве без оружейника проверишь? Да никогда.
Серёгина уложили на носилки, четыре казака потащили носилки по кучам песка, Саблин шёл рядом, то и дело прикасаясь к горлу раненого диагноз-панелью. Больше всего он сейчас волновался, что у Серёгина начнёт падать давление ниже нормы, или начнёт расти пульс, или ещё что-нибудь случится. Он не знал, правильно ли колол ему препараты. Как не хотелось бы ему быть сейчас ответственным за жизнь этого хорошего человека. Ну не медик он был, не медик, он был бойцом штурмовой группы.
Медбот прошёл по оврагу, по песчаным кучам, что остались после обстрела, достаточно далеко, так что тащить раненого до начала оврага не пришлось. Серёгин был жив, когда два настоящих медика его забирали и укладывали на площадку бота. Они проверили его состояние, и старший спросил:
— Не пойму, а что с ним?
— ТББ, в маске клапан вырвало, — отвечал Аким, он ожидал, что специалист ему что-нибудь сейчас выскажет, мол, почему не сделал то и то.
Но медик только записал что-то в планшете и ничего больше не сказал.
Саблин это посчитал большой похвалой. Как он был рад, что товарищ дожил до бота. И теперь за его жизнь отвечали те, кто в медицине что-то понимают.
А время шло, и до рассвета оставалось чуть больше часа. Стало совсем тихо. Но теперь противники всё друг о друге знали и просто ждали. НОАК-овцы ждали утра, а русские ждали приказа атаковать, понимая, что до утра приказ обязательно будет.
И приказ пришёл:
— Всё, — произнёс радист, прислушиваясь к эфиру, — наши пошли.
Тут же издалека донеслись лёгкие едва слышимые хлопки. Миномёты китайцев. Пять, шесть секунд, и мины начали рваться на склоне.
Но тут же на севере заработали миномёты русских. И мины понеслись к китайским батареям. Теперь китайцы всё получат сполна. Только теперь всё и начинается. Тут же к миномётным дуэлям подключилась китайская артиллерия, чтобы подавить батареи противника, а этого ждали самоходные «Гиацинты» русских. Десятки мин разных калибров и тяжёлых снарядов одновременно повисли в воздухе, в ночи стоял тяжёлый гул. Они долетали до места назначения, засыпали окопы, раскалывая камни, поднимая в воздух тонны песка и тучи пыли. Мощной взрывной волной сметали всё вокруг и тяжелыми свистящими осколками калечили людей, а иногда и сразу убивали, выводили из строя технику и оружие. В общем, делали то, для чего их придумывали, для чего их создавали. Саблин вскарабкался на стену и выглядывал из обрыва, глядел на запад, на юго-запад, как там то и дело озаряют темноту мгновенные вспышки. Аким немного злорадствовал, представляя, как китайские миномётчики жмутся к земле в своих окопах, надеясь переждать удар. Он от души желал, чтобы они его не пережили, чтобы так и остались навсегда в этих своих окопах, как в могилах, выкопанными своими руками.
— Пошли наши, — кричит радист, пытаясь перекричать артиллерийский гул. — Приказ! Нам приказ! Поддержать огнём наступающие части.
— Передай: принято! — орёт прапорщик Михеенко. — Пулемёт, гранатомёт, слышали?
— Есть! Поддержать огнём, — кричит Каштенков.
— Принято, — кричит третий номер гранатомёта Хайруллин.
Уже, наверное, можно пользоваться связью, всё равно китайцы о них знают, не зря им сюда ТББ присылали, но все орут «голосом».
Первый номер пулемёта Саша Каштенков опять, не в микрофон шлема, а «голосом» орёт гранатомётчикам:
— Степан, Тимофей, вы, как «стреловка», — бой с применением стрелкового оружия, — пойдёт, вы ближних не трогайте, мне их оставьте, бейте тех, что дальше тысячи будут.
— Принято, — откликается Хайруллин. — Бьём тех, кто дальше тысячи метров.
Саблин знает, что от пулемёта надо держаться подальше, но ещё не уходит и слышит, как негромко командует первый номер расчёта:
— Лента.
— Есть лента, — отзывается Сафронов, третий номер расчёта.
Звонко клацнула крышка механизма, значит, лента легла на «звёздочку», крышка закрыта. С металлическим ударом срабатывает затвор. Первый патрон уходит в ствол. Всё готово.
Каштенков водит стволом туда-сюда, останавливает его на секунду, ставит себе метки, дальномером «приглядывается». У пулемёта прицельная камера очень мощная, пулемётчик видит то, что через камеры шлема не видно, особенно ночью. Но он пока не стреляет. Не пристреливается. Нельзя. У китайцев тоже есть пулемёты, и пулемётчики у них тоже опытные имеются. И до нужного времени они себя никак не проявят, не покажут своей позиции. Ударят когда надо. И ударят точно по пулемёту. Нет, не хотел бы Саблин быть пулемётчиком. Уж лучше штурмовиком. Так безопаснее.
А бой разгорается, и теперь, кажется, китайцы притихли. Их миномёты и артиллерия молчат, а миномёты русских работают, не переставая.
И тут начала оживать первая линия окопов НОАК. Видно, передовые части атакующих подошли на эффективный винтовочный выстрел. И огонь был плотный. Ответного стрелкового огня нет.
Саблин знал, почему это бессмысленно, китайцы в окопах в полный рост за брустверами, за мешками с песком стреляют с удобством, стреляют, как следует прицелившись. А ты лежишь на камнях или каменистом грунте. Там даже не окопаться. Встать и рвануть вперёд не можешь, перед тобой, скорее всего, мины. Лежишь и, укрывшись щитом, ждёшь, когда тебе откроют проход в минах и когда миномёты обработают первую линию окопов. Лежишь и ждёшь, пули бьют рядом, ты лежишь и ждёшь, пули бьют в щит, а ты лежишь и ждёшь. Все, что ты можешь сделать — это тоже выстрелить, только вокруг тебя поднята пыль, ты не видишь дальше десяти метров, пыль, конечно, и тебя немного скрывает, но она скрывает и твоего противника. Совсем скрывает. Тебя — немного, его — совсем. Саблин лежал вот так же, как лежат там сейчас ребята на подъёме. Он понимал, как там сейчас. Ждал и ждал, пока минёры не взорвут проходы в минных полях. А потом поднимался в атаку.
В эту секунду в наушниках зазвучал голос Саши Каштенкова, первого номера пулемётного расчёта:
— Господа-товарищи, дозвольте начать!
И тут же тяжёлый и глубокий звук наполнил воздух:
Пам-м-бам-бам…
Застучал пулемёт и тяжёлые двенадцатимиллиметровые пули понеслись к своей цели.
Всё, вот теперь и они начали бой. Теперь они уже засветились и в эфире, и обозначились огнём. Теперь китайцы точно знают, что не выжгли их ракетой с ТББ.
Аким скатился от края обрыва, пошёл подальше от пулемёта. Уж больно опасно находиться рядом с ним. Пошёл к своему окопчику, залез в него, высунул голову. Не новобранец, чего ему там смотреть, но он всегда хотел понимать, что происходит. Может, придётся вылезать из оврага и идти вперёд. Надо знать, куда идти, где залечь, где пробежать. Главное, точно выяснить, где огневые точки у противника, а может, если получится, и засечь ДЗОТ. Часто пулемётчики и гранатомётчики, ведя бой, начинают бодаться с одной-двумя целями, а общую картину из вида упускают. Пару раз Аким замечал и давал им наводку на цель, которую они сами не замечали. Впрочем, такое случалось не пару раз, а чаще. Это даже взводный в рапорте отмечал.
А черная предрассветная даль засверкала далёкими выстрелами.
До окопов противника пятьсот-шестьсот метров. Да ещё пыль всё накрывала, но пулемётчик знал, что делал. Пыль, ночь для него это всего лишь помехи. Он накрывал вспыхивающие в ночи точки, места, откуда вёлся огонь. И пулемётчику не нужно было попадать во врага или убивать его. Важно было напугать его. Напугать до полусмерти страшными, огромными пулями, что разрывают в пыль мешки с песком на бруствере и раскалывают большие камни. Чтобы солдат НОАК спрятался в окопе, закопался в землю, затих и больше не стрелял в того парня, казака или солдата, что сейчас поднимается и короткими перебежками, метр за метром пойдёт вверх по склону, на огонь и пули, к каменной гряде. А когда дойдёт, он (на гранатах) одну за другой будет брать линии обороны, прыгая в темноту, в окопы к врагу. И чтобы дать нашим парням дойти до врага живыми, первый номер пулемётного расчёт Александр Каштенков будет бить и бить по позициям противника до тех пор, пока его огонь будет нужен или пока его не убьют.
⠀⠀
Пулемёт стучит не переставая. Аким, «выкручивая» камеры до упора, всматривается в ту сторону, куда летят пули. Но почти ничего не видит, пыль, темнота. Камеры на его шлеме ни в какое сравнение не идут с той камерой, что стоит на пулемёте. А вот у снайпера камера на винтовке не хуже:
— Саня, — говорит Пётр Чагылысов, снайпер взвода, — правее сорок, ноль семь-ноль девять. Высовывается, стреляет.
— Ага. Вижу, — отзывается пулемётчик, — спасибо, Петя.
Снова стучит короткими очередями пулемёт.
Солдаты и казаки, что идут по склону, всё ближе подходят к позициям противника. А противник огонь ведёт вяло. Выжидают китайцы. И это плохо. Ни пулемёты, ни дзоты не показывают, подпускают на смертоносную дистанцию, с которой будут сметать наступающих плотным огнём, не позволяя себя быстро подавить.
Саблин как чувствовал это. Уж слишком хорошо шли русские по подъёму. Мин нет, артиллерия молчит, стрелкового огня мало.
Тут взводный и говорит:
— Радиограмма. Поставлена новая задача: Провести разведку боем. Обозначить движение от нас на юго-запад, триста метров до первой траншеи противника. Хлопцы, штурмовые, ваше дело.
То, что это их дело, Саблин знал уже после первого слова прапорщика. Да, это их дело. Он скатился со стены обрыва, откуда наблюдал за боем, и пошёл к взводному. Почти побежал.
Около Михеенко уже собрались все бойцы штурмовой группы.
Старший группы — урядник Коровин. Когда Саблин пришёл во взвод, у Коровина усы были уже почти седые. Володька Карачевский, непонятно как, со своими ста семидесятью сантиметрами, попавший в штурмовики. Когда он шёл впереди, закинув за спину щит, идущему сзади его шлема видно не было. Ноги идут и щит.
И ещё Лёха Ерёменко, почти ровесник Акима, немного суетной, но хороший товарищ и неплохой боец. Вот и вся группа, четверо, вместо десяти положенных по боевому расписанию полноценного взвода. Да где теперь найдёшь полноценные взводы, где по штату тридцать человек. Давно нет таких взводов у пластунов. Во всём полку, на восемь сотен всего чуть больше пятисот человек, это всего, а строевых и того меньше.
— Значит, так, — говорит прапорщик, — триста метров отсюда, первые окопы, хрен его знает, есть кто там или нет. Выхо́дите, идёте, главное, чтобы они обозначились. Если проявятся… Как только начнёт пулемёт какой хлестать, сразу откатываетесь в овраг. Если в окопах кто есть и «стрелковка» будет, Сашка вас поддержит пулемётом, а вы опять в овраг уходите. Если нет, то бегите до первых окопов, и зацепитесь там, я сразу вам помощь пошлю. Главное, чтобы они обозначились, понять нужно, сколько их и где у них пулемёты. Задание поняли?
— Так точно, — за всех отвечает Коровин.
— Ну, тогда с Богом, хлопцы, — говорит прапорщик Михеенко.
Курил, кажется, только что, но теперь нужно покурить ещё раз, обязательно. Обязательно. Он достаёт сигареты, отворачивается ото всех, чтобы не видели, что руки, пальцы подрагивают, и прикуривает. Тот самый неприятный момент, он его больше всего на войне не любит. Минута до начала дела. Всё внутри сжимается, скукоживается. Кажется, что воздуха не хватает. По молодости он ещё и говорить в эту минуту боялся, боялся, что сослуживцы заметят, что голос у него дрожит, или вдруг заикаться начнет. Тоже приятного мало. Тогда он и стал закуривать перед самым делом.
По уставу в бой замыкающим идёт командир группы. Но то устав, а то реальный бой:
— Я встану первым, — говорит Коровин, он всегда был таким, сколько Саблин его помнил, — прохожу тридцать метров, если огонь не плотный, за мной встаёт, — он указывает пальцем, на Ерёменко, — ты. Десять метров правее меня пойдёшь. Дальше, — он опять указывает пальцем, на этот раз на Акима, — ты, идёшь сзади него. Володька, — говорит Коровин Карачевскому, — «сундук»— твоя забота, ты встаёшь, как только Аким пройдёт тридцать метров.
«Сундуком» штурмовики называют общий ранец. Главное оружие штурмовых групп, это гранаты и взрывчатка. У каждого бойца по «разгрузкам» распихано столько гранат, сколько только смогло влезть, но как доходит до дела, их всегда мало. Поэтому часть гранат — и подствольных, и ручных, и тяжёлых, еще и мин, и взрывчатку, они складывают в свой «сундук». Весит он килограммов десять и несёт его всегда замыкающий.
— Вопросы есть? — спрашивает Коровин.
Никто ему не отвечает, ни у кого вопросов нет.
— Тогда пошли.
Цепью идут штурмовики по оврагу, все остальные их провожают взглядами. Как правило, им никто ничего не говорит, и не желает им удачи. Только на этот раз кто-то хватает Акима за руку. Сжимает в рукопожатии, которого тот не ожидал.
Саблин с трудом различает слегка подсвеченное панорамой лицо, это снайпер Чагылысов:
— Акимка, друг, я за тобой буду следить.
— Спасибо, Петя, — растерянно говорит Саблин и уходит за своими.
Вскоре они, забравшись на стену обрыва, замирают, закрывают забрала, высовывают головы. Смотрят в ту сторону, где находится их цель, одиночные окопы противника. Противника с этой позиции не видно, китайцы умеют маскировать свои огневые точки. Далеко на западе, в тысяче метров от них, трещит россыпями винтовочная стрельба. Но пулемётов не слышно, китайцы держат паузу.
— Ну, казаки, — говорит Коровин, — наше время. Пошли потихоньку.
Под его ботинками осыпался песок, и Ерёменко подсаживает его плечом, помогая вылезти командиру. Тот вылазит, и чуть согнувшись, закинув дробовик за спину и выставив вперёд щит, уходит вперед. Хорошо, что ещё темно, иначе все, кто был рядом, могли заметить, как дрожат у Саблина пальцы. Аким хватает дробовик покрепче, чтобы прижать к стали эти свои пальцы. Надоели своею дрожью. Уходит и Ерёменко. А он ждёт, считает метры или секунды, сам толком не понимает. Быстрее бы уже, быстрее бы. Ерёменко отошёл ещё не так далеко, а он уже стал вылезать из оврага, вылез, встал на колено и замер.
Вовка Карачевский толкнул его в руку. Протягивает кулак, он так всегда делает. Саблин, как положено, своим кулаком касается его кулака.
Всё. Время. Вот и начинается работа бойца штурмовой группы. Он встаёт с колена и отправляется вслед за своим командиром.
В один из самых тяжёлых боёв в своей жизни.
Ещё не рассвело, рассвет уже рядом, там за спиной небо уже краснеет. Как станет светло, бой, скорее всего, утихнет. А может, и нет. Одна за другой в линии вражеских окопов разрываются две мины. Мины «восемьдесят пятые» и их всего две, но их разрывы немного успокаивают, значит, не будет лёгкой жизни обороняющимся. И ещё они поднимают пыль, облака пыли медленно плывут в предрассветном, лёгком ветерке, закрывая китайцам приближающихся пластунов. Очень удачно прилетели две эти мины.
Саблин идёт за Коровиным, Ерёменко чуть правее Саблина, Карачевский замыкающий. Коровин и Ерёменко кинули «крабов».
Дрон миноискатель бегает зигзагом, по пути следования оператора и эхолотом сканирует грунт, и как только находит аномалии, сообщает об этом.
— Мина, — сообщает Ерёменко.
Он кидает пакет-детонатор в ту область, где «краб» нашёл мину. Садится на колено, закрывается щитом. Две секунды и хлопок. Фонтан песка и пыли. Осколки дробью сыпанули в щит. Мелочь.
— Взводный, — говорит Ерёменко, — отметил? Приём.
— Зафиксировал, — отвечает взводный. — Продолжайте движение.
Казаки снова двигаются вперёд.
И тут же снова говорит Ерёменко:
— Мина. И ещё одна. Взводный, кажись, здесь по склону с севера сплошное поле.
— Зафиксировал, — говорит взводный, — Коровин, Женя, а у тебя?
— Мин нет, — рапортует урядник Коровин.
— Ерёменко сдвигался ближе к Коровину, там чисто. А я помечаю на карте твою зону как минное поле.
Мины Ерёменко подорвал, и снова — вперёд. Саблину стало спокойно, мандраж прошёл. Впереди, в двадцати пяти метрах, Коровин, справа десять метров, Лёша Ерёменко, замыкает Карачевский. Он глядит в спину своего старшего товарища, с которым отслужил все свои призывы, и практически не волнуется. По боевому расписанию командир должен идти последним, но старый казак, у которого усы совсем уже седые, всегда идёт в бой первым. И наверное поэтому Саблин так спокоен, наверное потому, что так было всегда.
Сейчас Аким точно повторяет его шаги, ставит ногу вслед своего командира. Там, где прошёл Коровин, мин точно нет.
Этот звук ни с чем не перепутаешь. Словно кто-то взял толстую хворостину, и со всего маха врезал по влажному грунту. Звонкий шлепок получается. Так пуля бьёт в землю. Никаких сомнений. Фонтан песка в шести шагах от него, и ещё один такой же чуть ближе. Бьют слева, с того места, которое не помечено на карте, как позиции противника. Фонтаны песка невысокие, не в человеческий рост, значит, просто стандартная винтовка.
— Огонь, от меня ровно на юг, — говорит Саблин. — Одиночные. Винтовка.
— Не вижу, — тут же отвечает пулемётчик Каштенков.
И тут же Акиму прилетает первая пуля. Хорошо, что он остановился, присел за щитом. Пуля глухо бьёт в щит. Не пробивает, видно, больше трёхсот метров до стрелка, тем не менее, это неприятно.
— Триста метров, юг. Продолжает бить, — говорит Аким, ложась на землю.
А вокруг него то и дело вспыхивают песчаные фонтаны. Это очень неприятный огонь. Вроде противник перед тобой, ты к нему лицом и щитом, и вдруг неожиданно он оказывается ещё и на твоём фланге. Бьёт тебе в бок. Перекрёстный огонь — это худшее, что может быть при атаке.
— Да не вижу я его, — чуть раздражённо говорит пулемётчик.
— Я вижу.
Аким сразу узнаёт специфический выговор Пети Чагылысова.
— Сейчас, Аким, пугну его.
Пока снайпер целится, ещё одна пуля прилетает Акиму в щит. Стукнула в край и шурша улетела вверх. Неприятно.
И тут далёкий и знакомый звук, удар хлыста. Так бьёт СВС (Снайперская Винтовка Соколовского).
— Успокоил? — спрашивает Коровин снайпера.
— Непонятно, — разумно отвечает тот. — Может сховался, вы идите, казаки, я за тем местом пригляжу.
Штурмовики поднимаются и снова идут к позициям противника, а до них ещё триста метров, не меньше. Они даже и двухсот не прошли. Впрочем, им и не нужно доходить до окопов, им, главное, вызвать на себя огонь. Им, главное, чтобы пулемёты обозначились. Простая задача, лёгкая. Подойти поближе, создать угрозу, и дождаться пока по тебе из-под каменной гряды, из окопов, не начнут молотить пулемёты. Пока тяжеленные двенадцатимиллиметровые пули, которые щит и броню со ста метров пробивают насквозь, не полетят в твою сторону. А потом, если получится, можно будет и отойти к своим, по открытой, ровной как стол площади, где негде укрыться. И отходить придется, когда уже будет светло. Когда у противника отпадёт необходимость в ПНВ и целиться он в тебя будет через дневные коллиматоры. Да с дальномером. С удобством.
⠀⠀
Нет, рассвета ждать не пришлось, всё началось как-то сразу. Впереди затрещали выстрелы, россыпью и сразу, как по команде. Одна из первых же пуль чиркнула Саблину по шлему. И под ноги одна ударила. Пластуны снова останавливаются.
— Справа от меня на тринадцать, — орёт Ерёменко, — двое в окопе. Лупят оттуда по мне.
— Вижу, — отзывается пулемётчик Каштенков.
И короткими раскатами издалека послышался пулемётный стук.
— От меня на двенадцать, первая линия окопов, четыре стрелка, — сообщает Коровин.
— Принято, — говорит Каштенков.
Не видит их и не слышит, Аким просто знает, что сейчас над его головой, может правее, может левее, но летят в сторону окопов пулемётные пули. А пока пулемёт не подавил сопротивление противника, Аким улёгся за щит.
Пулемёт бьёт в бруствер, поднимая тучи пыли над окопами, в клочья рвёт мешки с песком, но китайцы не снижают интенсивности огня. Прячутся и снова стреляют, прячутся и стреляют. То и дело их пули прилетают к Саблину. Одна снова попала в шит, а другая, хоть и рикошетом, но ударила его в ботинок.
Аким достаёт лучшую подругу пластуна. Саперная лопата всегда под рукой, справа на поясе. Он начинает окапываться. Со знанием дела, быстро. С этим делом лучше не тянуть. Нельзя всё время надеяться на щит, на броню, на удачу, лучше окопаться. Пока пулемёт бодается с китайцами в окопах, он роет. Грунт каменистый, но за пару минут, и под огнём, Саблин выкапывает себе окопчик. Ну не окоп конечно, яма. Но ему хватит. Заваливается в неё в полный рост. Успевает ещё насыпать перед собой бруствер. Тем и сильны пластуны и саперы. Было поле, он шёл по нему, а чуть стрельни в него, так отроет себе окоп. Сразу, быстро. А потом попробуй его из него выбей. Щит вперёд на бруствер бросил. Всё, теперь только ранец над землёй торчит. Попробуй, попади. И тут же пуля прилетает ему как раз в ранец.
Там и гранаты, и вода, и хладоген, и аккумулятор запасной.
— Зараза, — злится он.
— Саблин, ранен? — Тут же слышит он в наушниках голос взводного.
— Нет, в ранец попало, — говорит Аким.
И тут же удар в щит. Земли из-под него вылетело, лопат на десять. Сильный удар, щит над землёй аж подлетел. Упал на место и в углу щита ровная дыра. Палец указательный пролезет.
Всё, теперь всё всерьёз:
— Снайпер, — орёт Саблин.
Он точно не может сказать, откуда ведётся огонь, но, приблизительно, он на камнях ровно перед ним:
— От меня на двенадцать, на камнях, наверное.
— Ищу его, — сразу отзывается Чагылысов.
Это Саблина не успокаивает. Снайпер — верная смерть или увечье. Аким тут же берётся опять за лопату, начинает набрасывать себе на бруствер под щит ещё земли, больше земли. Не дай Бог, пуля пройдёт через грунт и щит.
— Не замирай, двигайся, Аким, — советует взволнованный взводный. — Отползи, поищи, где пыли побольше.
— Я окопался уже, — говорит Саблин.
— Вот, молодец, — восхищается прапорщик Михеенко. — Учитесь у Саблина, казаки.
Сам же Саблин роет, не останавливается. Лёжа на боку копать он давно научился. А теперь рекорд ставит, выбрасывая грунт из своего окопа. Закопаться, закопаться в землю, и как можно быстрее. И дожидаться приказа отойти. Дальше их не погонят, уж больно огонь плотный.
И тут снова удар. Снова в щит, щит подпрыгивает над землёй на полметра. Хорошо, что снайпер думает, что он под щитом. Видно китаец издалека и за пылью рассмотреть не может, что Саблин уже закопался, вот и лупит по щиту в надежде, что пробив его, убьёт и его хозяина.
Сам Аким уже почти спокоен. Пусть лучше ему щит уродует, чем по его товарищам стреляет.
— Не вижу его, Аким, — говорит Чагылысов. — Видно, хорошо замаскировался. Можешь уточнить?
— Да откуда, он сверху бьёт, с камней, я внизу, — говорит Аким, продолжая орудовать лопатой.
С востока наползает рассвет, вроде бы и заканчивать пора, но бой только разгорается. Почти ни на секунду не замолкает пулемёт, у Каштенкова с китайскими солдатами игра. "Я высунусь и стрельну, а ты попробуй в меня попади". Они то и дело высовываются из окопа и стреляют в пластунов, а Сашка пытается их поймать. Упредить. Бьёт короткими очередями по всей цепи окопов. Но это дело бестолковое, ни он в китайцев, ни китайцы в штурмовиков так никогда не попадут. Волноваться стоит только из-за снайпера. Но снайпер больше не стреляет. Наверное, с его позиции видно только щит Саблина, а других казаков или пулемётчика Сашку он не видит. Ну, а Саблина он, скорее всего, считает убитым.
Аким вжимается в землю, голову не поднимет, только переговоры слушает. Голову поднимать смысла нет, пылища вокруг, ни черта не видно. Опасно тут очень, он ждёт приказа на отход. Но пулемёты китайцев не проявляют себя, молчат, не дают себя засечь, а значит, и приказа не будет. А ему, главное, не шевелиться, не дай Бог снайпер им опять заинтересуется.
Он прислушивается к разговорам взводного:
— Я в семидесяти метрах от первого окопа, — говорит ему Коровин. — Если Сашка прижмёт их, я добегу.
«Рехнулся урядник что ли. — Думает Саблин с опаской, — тут даже не встать, утро уже, огонь зверский, снайпер на камнях: как бы уйти целыми. А он собрался до окопов добежать?»
— Да не получится, он и так по ним молотит, а они всё равно огрызаются, — отвечает ему взводный.
— Делать нечего. Нужно пулемёт найти, — бубнит Коровин. — Да и в первом окопе их всего шесть человек. Не больше. Нельзя ждать, пока они сюда ещё людей перебросят.
— Нельзя, — соглашается взводный.
«Рехнулись они что ли?»
— Меньше их там, — говорит снайпер Чагылысов, — Сашка одному руку оторвал. Тот сбежал, однако.
Он врать не будет, глаз у него что надо, но всё равно, эта затея урядника не нравится Акиму.
— Встану, — говорит Коровин. — Бойцы, слушай мою команду, я поднимаюсь. За мной Ерёменко, Саблин и Карачевский. Поддержите огнём. Киньте им по паре подствольных гранат, и потом встаёте сами. И бегом ко мне.
— Ладно, давай, Женя, — нехотя соглашается взводный. — Пулемёт, снайпер, поддержите штурмовых.
— Есть, — говорит пулемётчик.
— Принято, — говорит снайпер.
— Урядник, по мне снайпер бьёт, я сидеть на месте не буду, одну гранату кину, и за тобой, а то он прицелится, — кричит Аким Коровину.
— Ладно, Аким, — соглашается урядник Коровин, — давай так. — И добавляет Карачевскому: — Володька, ты тогда тоже не сиди, иди за нами.
— Принято, — говорит Карачевский.
Вот и всё, полежать больше не удастся. Саблин подтягивает дробовик, проверяет «подствольник», на месте ли граната. Всё в порядке, осколочнофугасная на месте, как и положено. Он ставит взрыватель её на «контакт». И считает секунды. Вставать и вылезать из такого удобного, ставшего родным окопчика, ой, как не хочется. Один выстрел, всего одна пуля — и всё. А этот урод сидит сейчас на камнях и ждёт, когда Аким покажется. Ждёт. Значит нужно всё сделать быстро.
— Я пошёл, — говорит Коровин.
И трескотня винтовочная усилилась, пыли стало сразу ещё больше. Но это хорошо, труднее противнику будет в него целиться.
Саблин встал тоже, схватил щит и накинул его себе на левую руку, сделал всё это одним привычным движением, и сразу пошел влево боком, боком, боком. Так мерзкий болотный краб ходит. По диагонали приближаясь к окопам противника. Как учили в учебке, прошёл десяток шагов и сразу в обратную сторону, так же, боком. Пять шагов и снова влево. «Так двигаясь, ты не даёшь снайперу времени зафиксировать себя в прицеле, вычислить упреждение, и уменьшаешь, таким образом, вероятность точного выстрела». — Говорил старый инструктор в учебке, и тут же добавлял. — Но это касается только молодых и неопытных снайперов».
«Хрен ты сейчас найдёшь их, неопытных», — думает Саблин, снова резко меняя направление движения.
До окопов дальномер показывает «сто двадцать три». Это с учётом поправки на пыль. Один рывок. Он видит, как из окопа появляется голова, верхушка шлема. Целится сволочь. Коровин идёт левее, много левее, точно, китаец целится в него. Аким вскидывает дробовик. Не останавливаясь, не прицеливаясь, нажимает спуск подствольного гранатомёта.
Эх, надо было ставить взрыватель не на «контакт», а на «ноль». Граната чиркнула о грунт в двух метрах от китайца и взорвалась сразу. Поставь он на ноль, взорвалась бы у врага почти перед носом.
А так только пыль подняла. И напугала его на секунду.
Мотаясь из стороны в сторону, не забывая про снайпера, Аким, на бегу, тянет из-под сумки ещё одну гранату, вставляет её в подствольник.
А китаец целится и стреляет. Первая же пуля пробивает щит. Но деформируется, и оставляет в кирасе только вмятину. Вторая бьёт левее и выше щита. И опять точно. Пуля отрывает ему бронепластину с левого «плеча» обнажая механизм. Хорошо, что не в шлем. Третья снова в щит. Снова навылет пробивает. Сволочь, ты хоть раз промахнёшься?
Надо остановиться и прицелиться. Хоть на секунду. Иначе… Только вот останавливаться нельзя, остановишься, снайпер сделает выстрел. Тогда дырой в щите ты не отделаешься.
А этот урод китайский снова попадает. Пуля рассекает внутреннюю часть щитка, что на левой голени. Задевает ткани. Нога подогнулась. Едва устоял. Боль. И только одна мысль в голове: "упаду — конец".
Хорошо, что у китайца закончился магазин в винтовке. Спрятался — меняет. И нога хоть и болела, но сломана не была. Индикатор целостности кольчуги показывал, что всё в порядке. Аким ускоряет движение, то и дело глядя на дальномер. Пятьдесят метров до окопа. Дистанция, на которой стандартная китайская пуля пробивает тяжёлую броню штурмовика. Он ждёт, когда китаец вылезет.
И тот появляется.
И как только он высунулся, над его головой взрывается граната. Но это не Саблина граната. На секунду, он оборачивается: левее него, сзади тридцать шагов Володька Карачевский, встаёт с колена, на ходу заряжая подствольник. Молодец он. Вот человек! Почти никогда не мажет.
Китаец снова прячется в окопе. А Аким, что было сил кидается вперёд. Зараза, опять это проклятущее левое «колено» проседает. Перекосит, не дай Бог, или заклинит. Вот так вот застрянешь в тридцати метрах от вражеского окопа, и погибнешь по дурости. А нужно бежать, быстрее бежать, быстрее, пока у него не восстановилась работа электроники, пока он не пришёл в себя. Саблин снимет дробовик с предохранителя, он уже не думает о снайпере, теперь нужно запрыгнуть в окоп, чтобы не быть мишенью, а там уже будет видно, у кого рука твёрже и броня крепче. Он уже поднимает дробовик, если китаец появится, то сразу получит пригоршню стальных пятнадцатимиллиметровых шариков в шлем. С двадцати метров столько стали в голову — верная потеря сознания, никакая броня от такого не защитит.
И когда до окопа было уже метров двадцать, резкий, как выстрел окрик, догнал их, кричал их снайпер Чагылысов:
— Хлопцы! Пулемёт!
Эти слова вернули его в общую картину. Теперь не только он, китайский снайпер и китаец в окопе существовали в это мире. Теперь тут был ещё и пулемёт.
— Женя, — продолжает орать Чагылысов уряднику, — на одиннадцать, сто метров от тебя. Спрятан был, ложись, Женя!
— Пулемёт вижу, — бесстрастно и даже как-то холодно говорит знакомый голос, это гранатомётчик Теренчук, Аким узнаёт его. — Граната!
— Граната на столе! — отзывается третий номер расчёта Хайруллин.
Но всё это медленно. Страшно медленно.
Тяжело и гулко откуда-то слева заработал китайский пулемёт.
— Женя… — надрывно заорал взводный. И тут же продолжает зло и резко. — Снайпер! Ну!
А пулемёт бьёт так громко, кажется совсем рядом, метров десять. Саблин уже прыгает в окоп, рискуя сломать привода в «коленях». Лишь бы побыстрее, лишь бы не попасть под пулемёт.
— Да не видно мне его. — Орёт Чагылысов. — Камера не берёт, пылища.
— Теренчук, — продолжает орать взводный, — давай!
— Работаю, — раздражённо отвечает гранатомётчик.
А в траншее стрелять не в кого, Саблин оглядывается — нет никого, китаец ушёл. Тут же, почти на него, валится в траншею и Володька Карачевский и сразу спрашивает оглядываясь:
— Убил его?
— Нет, сбежал.
И тут приходит гул, по окопу проходит воздушная волна, поднимая пыль. А на востоке от них, над траншеей, заворачиваясь в себя, поднимается алый шар.
— Фугас, — произносит Володька Карачевский, задирая в небо шлем. — Теренчук пулемёт хлопнул.
Сразу после этого они видят Ерёменко, пригибаясь, тот быстро идёт к ним. Садится рядом и открывает забрало шлема. Смотрит на Саблина, потом на Карачевского, и говорит спокойно:
— Коровин убит.
⠀⠀
Когда Аким пришёл во взвод, Евгений Коровин уже был урядником. Опытным казаком. Непререкаемым авторитетом среди всех штурмовиков Второй сотни. Как бы плохо не шёл бой, если Коровин рядом, Саблин знал, что ничего не потеряно. Смолоду, с первых своих призывов он это чувствовал. Он был старше Акима лет на пятнадцать, не отец конечно, но как минимум старший брат.
Это был командир, который себя берёг меньше, чем своих подчинённых.
Саблин быстро шёл по окопу на восток, за ним Ерёменко, за ним Карачевский. Он ни о чем не думал, он даже ничего не слышал. Он не слышал, как их то и дело вызывает взводный. Не слышал, как Ерёменко отвечает ему за него. Он просто шёл туда, где лежал его командир.
В конце траншеи, там, где китайские пулемётчики устроили секрет, Саблин остановился. На дне окопа, вповалку лежало три китайца. Тут же, на бруствере, ещё дымился искорёженный взрывом пулемёт.
— Китайцы твои? — Спросил Карачевский у Ерёменко.
— Не-е, Теренчук их гранатой бахнул, я только добил.
— Где он? — Спросил Саблин.
— Да вон, — указал Ерёменко в самый конец траншеи.
Переступая через мертвых врагов, Аким прошёл десяток шагов, и присел около тела Коровина, открыл забрало. Ерёменко положил его и накрыл щитом. Так и не поймешь, кто там лежит, если только не буквы и цифры на рукаве пыльника. Это были те же самые цифры и буквы, что были у Саблина на рукаве, и у Лёхи Ерёменко на рукаве, и у Володьки Карачевского. 2 ПКП. 2 ст. 4 вз. А под ними два скрещенных топора и лепестки пламени между ними. Это значило Второй Пластунский Казачий Полк, Вторая сотня, Четвёртый взвод. А топоры и пламя — символ штурмовых групп.
— Саблин, Ерёменко, — звенело в ушах, — слышите меня? Карачевский!
Аким не слышал, он не отрываясь смотрел на рукав с цифрами и буквами.
— Так точно, слышим, — за всех говорил Ерёменко.
— Забирайте урядника и возвращайтесь, — приказывал взводный. Он знал, что Коровин убит, датчик личного состава на его планшете сразу показал ему это. Голос взводного мрачен: — Давайте, казаки, мы вас прикроем. Приём.
— Есть, возвращаться, — отвечает ему Ерёменко.
И в эту же секунду, в двадцати метрах от них — движение! В окопе появляется серое пятно. Накидки китайских солдат всегда серые. Казаки все дружно поворачивают головы и видят китайского солдата. Он один и, так же как и они на него, он смотрит на них.
Мгновение, меньше секунды, но никто из этих четырех людей ничего не делает. Просто смотрят. Саблин реагирует первый, захлопнув забрало шлема и вкидывая дробовик. Но ему закрыл обзор Ерёменко, и первым стреляет китаец. Короткая очередь вдоль окопа. В ответ ему стреляет Карачевский. Китаец ещё раз стреляет, Аким пытается встать с колена, но на него валится Ерёменко, а Володька: раз, два и три — отправляет картечь в сторону китайца.
И тут все стихло сразу, так же как и началось. Аким, не без труда, вылезет из-под товарища:
— Целы?
— Зацепило меня, — сдавленно говорит Ерёменко.
— Займись им, Аким, — забивая пенал дробовика патронами, произносит Карачевский. — А я за этим схожу, гляну, куда он делся. Я, вроде, зацепил его пару раз.
— Чего там у вас? — орёт в наушниках взводный. — Ерёменко, рапортуй.
— Ведём бой, — отвечает Сабли, — Ерёменко ранен.
Он наклоняется к товарищу, у того разбито и вмято забрало. Большая вмятина в горжете.
— Лёха, слышишь меня? — говорит Саблин, выдирая деформированное забрало из пазов.
На лице Ерёменко крови нет. И гематом нет.
— Слышу, — отвечает тот.
— Куда тебя?
— Рука. — Он протягивает Акиму левую руку.
Недалеко хлопает выстрел — дробовик Володьки. Тут же короткой очередью огрызается китайская винтовка. Снова выстрел дробовика. И через секунду знакомый резкий хлопок. Так разрывает воздух граната «единица».
Всё время что-то спрашивает взводный, но Аким ни на разрывы, ни на взводного внимания не обращает. Он осматривает изуродованную руку товарища.
Ультрокарбоновая «кольчуга» вещь очень крепкая, но даже она не выдержит попадания стандартной десятимиллиметровой пули.
Пуля залетела под бронированную крагу, и кольчужная перчатка, естественно, защитить руку не смогла. Пуля как бритвой срезала Лёшке по две фаланги с указательного и среднего пальца (там теперь только косточки белые торчали), изуродовала ладонь и переломала оставшиеся пальцы. Умная «кольчуга», «почувствовав» избыточную влагу — кровь, сразу стянулась, пережав сосуды и уменьшив кровотечение. И теперь из обрубленных пальцев кровь почти не шла.
— Как ты? — спрашивает Аким у Ерёменко, помня, что с раненым по возможности нужно разговаривать.
Он достаёт из ранца «аптечку».
— Саблин, зараза, отвечай, что там у вас? — надрывается прапорщик Михеенко. Злится старик.
— Ведём бой, — коротко говорит Аким, — Володька воюет, я оказываю помощь раненому.
— Закругляйтесь, Карачевский, отходите, забирайте раненого и Коровина, и отходите к оврагу. Прием.
— Есть, — послушно говорит Володька.
Саблин не говорит ничего. Он колет нейроблокатор — обезболивает, заливает рану биогелем, затягивает её повязкой, потом быстро обкалывает антибиотиками и стимуляторами.
Возвращается Карачевский.
— Убил? — Спрашивает Саблин, заканчивая работать с раной.
— Не-а, — беззаботно сообщает Карачевский, — убёг. Я за ним не пошёл, там, в траншее, столько ходов, сзади зайти могут.
— Саблин, — орёт взводный, — ну что там у вас?
— Володя, давай-ка бери Лёху, и отходи к оврагу, — говорит Аким. — А то вон как взводный разоряется, как бы удара у старика не случилось.
— А ты? — удивлённо спрашивает Володька.
Аким молчит, заканчивая с раной Ерёменко.
— Ну? — не успокаивается Карачевский.
— Пройдусь по траншеям, — спокойно, но твёрдо говорит Саблин.
— Я тебе пройдусь! — переходит на крик взводный, который их, видно, слушал. — Немедленно в овраг! Бегом все сюда. Саблин, слышишь?
— Да слышу, слышу, — отвечает Аким взводному и спрашивает у Ерёменко: — Лёха, сам идти можешь?
— Да мне ж не ногу оторвало, — говорит Ерёменко, он на стимуляторе, вроде как даже бодр, — слышь, Аким, ты что задумал-то?
Аким ему не отвечает, встаёт, и говорит Карачаевскому:
— Сундук мне оставь.
Но Карачевский не снимает большого ранца со спины. И говорит:
— Да я с тобой.
— Верно, Володька, иди с ним, а то он весь белый от злости, — вдруг поддержал Карачевского Ерёменко. — Он сейчас не видит ничего, сгинет ни за грош. А за меня не волнуйтесь, я тут вас подожду.
— Я вам запрещаю, — свирепеет взводный. — Саблин, слышишь? Немедленно вернуться в расположение взвода! Что ж ты делаешь, подлец, мало Коровина потеряли, так ты всех погубить хочешь, быстро сюда. Это приказ.
— Идите, — говорит Ерёменко, подтягивая к себе дробовик здоровой рукой. — За меня не волнуйтесь. Врежьте им за командира.
— Всех под суд отправлю, — холодно говорит Михеенко. — Слышишь, Саблин, тебя в первую очередь, молчун, зараза. Упрямый как… не знаю кто.
Но Аким его и не слышал даже, он поднял свой щит. Встряхнул его, чтобы тот удобней повис на руке. Он себя, конечно, со стороны не видел, весь белый от пыли. Бронещитка на левом «плече» нет. Механизм наружу. На шлеме вмятина. Огромные вмятины на щите, которые оставил снайпер. Да ещё там же и пять дыр. Левая «голень» рассечена, треснула. Но он всё равно собирался идти в бой.
— Вовка, готов? — спросил он, скидывая застёжку с подсумка с грантами.
— Готов, — отвечал товарищ, загоняя патрон в пенал карабина и передёргивая затвор.
— На грантах пойдём.
— Да уж как водится, — кивнул тот и захлопнул забрало. — Очистим окоп.
— Врежьте им, хлопцы, за нашего Коровина, — пытался встать с земли Ерёменко. — Как следует врежьте. Жаль, с вами не могу.
— Ну, заразы… Ну я вас… — злился вдалеке взводный, слушая их разговор.
Щит на левой руке, дробовик на ремне под правой. Сам присел, спрятался за щит. Над верхней кромкой щита только верхушка шлема с камерами торчит. Рука сжимает гранату, большой палец в кольце чеки. Одно движение, и чека слетела. Володька сзади вплотную. Свой щит за спину закинул, дробовик поверх Саблина ему на щит положил, палец на курке. Так и пошли, как учили ещё в учебке. Отошли подальше, и началось.
Первый поворот окопа, разветвление, остановились. Аким заглянул за угол: чисто.
Было чисто. Только вывернули, сразу выстрелы из-за угла. Саблин присел, прячась за щитом. Но китаец перепугался, всё мимо. Только пыль поднял.
Чека слетает. Аким кинул гранату навесом, по высокой траектории, через верх, за угол.
Хлопает взрыв. Он бежит к углу, Володька за ним. Дробовик наготове, но за углом нет никого — сбежал. Дал очередь и сбежал. В руке Саблина новая граната, идут дальше.
У дальнего угла опять, видно, все тот же китаец. Выстрелил, спрятался. Тактика такая у него. Едва Аким делает несколько шагов, высовывается и стреляет. Саблин снова кидает гранату.
Она падает у угла и взрывается, как раз когда китаец высовывается, чтобы выстрелить. Его взрывом откидывает за угол.
— Надо добить, — говорит Аким, взяв дробовик.
Китаец снова пытается бежать, да видно, после взрыва электроника у него ещё не восстановилась. Он, болтаясь от стенки к стенке, идёт по окопу, таща свою винтовку по земле.
Карачевский стреляет первым. Как учили. В сгиб ноги. Картечь с хрустом ломает ходовой механизм костюма да и ногу заодно. Китаец падает лицом вниз, на четвереньки, и пока Володя продёргивает затвор своего оружия, Саблин добивает врага выстрелом в стык горжета и шлема. Шлем задирается, почти слетает. Враг мёртв.
Патроны в патронники и пеналы. Оружие снова заряжено. Щит в левой, граната в правой, Володька за спиной. Всё это молча, и дальше вперёд.
Траншея недлинная, но ходов сообщения — куча. На каждом перекрёстке остановка, оценка ситуации. То и дело кто-то стрелял, Саблин или Карачевский кидали гранату, но в бой с ними никто не ввязывался — стреляли из-за угла неточно, больше для шума, и уходили от них дальше по траншее.
Наверное, офицер ушёл с позиции или был убит. В общем, сопротивление было, но неорганизованное.
У большого хода, что вёл к скалам, в тыл, они встретились с двумя китайцами. Эти решили воевать. Сначала один из них дал очередь, пуль семь пришлись в щит, издырявили его весь, но доспех ни одна не пробила. А когда Володька стрельнул в ответ, второй китаец, кинул гранату, и оба врага спрятались за угол.
— Граната! — крикнул Карачевский.
Саблин и сам видел её.
Это была тяжёлая, оборонительная граната. Бежать некуда, волна догонит в спину. Так не пойдёт. И тут только старый приём штурмовиков поможет:
— Горка, — говорит Аким.
Щит ребром в землю как можно глубже и под углом к возможной взрывной волне, чтобы она прокатилась сверху. Плечом и шлемом подпёр его со своей стороны. Сзади Володька, навалился ему на спину. Упёрлись, чтобы взрывной волной не раскидало, и выключили, как по команде, всю свою электронику. Микрофоны, камеры, компьютеры, всё обесточили, чтобы всё это не зависло после взрыва. Только моторы и привода работали. Всё это сделано за пару секунд.
Удар. Сильный удар. Осколки дробью сыпанули в щит. Осколки крупные. Но, как и положено опытным бойцам, они знали, что делают. Ни осколки, ни взрывания волна не нанесли им вреда, даже с ног не сбили. И тут напряжение в сети запустило системы, но, не дожидаясь, пока заработают камеры, Аким открыл забрало и кинул по траншее гранату в «обратную». Тут же и Володя кинул вторую. Саблин достал и сдёрнул чеку с ещё одной, кинул её по высокой траектории, пытаясь угадать, где там за углом китайцы. И Карачевский сделал то же самое. И пока гранаты рвались, Карачевский кинул ещё одну, перекидывая угол, это для острастки, слава Богу, у него «сундуке» их ещё много. Это и называлось «идти на гранатах».
⠀⠀
Китайцы, видно, поняли, что зря взялись играть со штурмовиками игру в гранаты. Когда песок от последнего взрыва ещё не улёгся, Саблин резко выскочил из-за угла, готовый стрелять, но стрелять было не в кого. Он увидел, как один из врагов ловко вскарабкался на стену окопа. Всё, что успел сделать Аким, это выстрелить ему вслед. Почти в воздух. Китаец из окопа сбежал, бросив оружие. Винтовка валялась на дне окопа.
— Володя, второй где?
— Налево пошёл, — отозвался Карачевский, — по ходу сообщения. Иду за ним.
Саблин сразу повернул за товарищем. И тут коротко полоснула очередь.
— Попал? — сразу спросил Саблин, волнуясь за товарища.
— Не-а, пугает.
Аким нашёл Карачевского у развилки траншеи, тот встал на колено и острожно выглядывал из-за угла.
— Ну, — спросил Аким, — чего?
— Он в блиндаж ушёл.
Аким высунулся, прикрываясь щитом, тут же длинная очередь из винтовки стала выбивать грунт из стенки окопа рядом с ним. Саблин отпрянул, но китаец ещё стрелял, он, наверное, пол обоймы расстрелял.
— Психует, — констатировал Карачевский.
— Ага, в блиндаже сидит.
— Что делать будем?
— Кинь ко входу ему «единицу», как она хлопнет, пыль ему обзор закроет, я выйду и из подствольного ему туда закину.
— Принято, — сказал Володя, вытягивая из ранца очередную гранату.
Саблин выставил взрыватель подствольной гранаты на «контакт» и сказал:
— Давай.
Карачевский швырнул гранату по траншее, не высовываясь из-за угла. До блиндажа было метров пятнадцать, граната не долетела пары метров, упала на песок и взорвалась почти сразу. Конечно, никакого вреда человеку в блиндаже она причинить не могла. Но как только она хлопнула, пока не осел песок, Саблин сделал шаг, присел на колено и выстрелил из «подсвольника» точно в темный проём укрытия.
Он думал, что граната, взорвавшись в блиндаже, оглушит противника, вырубит ему электронику, и, пока он будет беспомощен, Саблин ему в блиндаж закинет ещё и ручную гранату. Она более мощная, чем граната для подствольного гранатомёта. А после зайдёт и добьёт врага из дробовика. Но ничего не вышло. Удар огромной силы просто откинул его назад, к стенке окопа, лавина песка и пыли завалила его.
— Саблин, Карачевский! Что там у вас? — слышал Аким в наушниках голос прапорщика Михеенко. — Отвечайте. Приём!
Володька откапывал Акима из-под песка и отвечал взводному:
— Склад в блиндаже рванул.
— Эх, дураки, — с сожалением говорил взводный, — зачем трофеи взрываете?
— Китаец там был, упрямствовал. Да и не знали мы, что там склад, — пояснил Володька.
— Сами целы? А то аж тут было слышно, как бахнуло.
— Я цел, — сказал Карачевский, помогая Саблину сесть.
— Я тоже, — прохрипел тот.
Чуть оклемавшись, Аким встал:
— Пошли дальше.
— Может, передохнём? — предложил Карачевский.
— Чуть-чуть осталось, доделаем и передохнём.
— А ты как?
— Нормально. Пошли.
В траншеях больше никого они не нашли. Дошли до самой западной точки окопов. Там, где окопы почти вплотную подходили к скалистой гряде, остановились. Дальше было идти опасно, ещё через двести метров начиналась новая траншея, а южнее, за первой, и вторая линия траншей.
— Да, если с севера штурмовать — замучаешься их брать, — сказал Карачевский, оглядывая укрепления противника. — Траншеи, траншеи, а дальше скалы.
Аким хотел согласиться, но не успел, в наушниках зазвучал непривычно строгий и официальный голос их взводного радиста Зайцева:
— Штурмовая группа, вызывает взвод. Приём!
— Семён, тут мы, чего? — отозвался Карачевский.
— Штурмовая группа, вас вызывает первый! — ещё более официально произнёс Зайцев.
— Штурмовая группа четвёртого взвода, приём! — ответил Саблин.
— Казаки, — говорит майор Уваров, — вы где?
— Самая восточная траншея противника. Та, что сразу у оврага, — сказал Саблин.
— Противник в траншее есть?
— Никак нет, зачистили.
— Вот вы молодцы, — говорил майор. — Какие же вы молодцы! Сейчас же пошлю вам свежую роту. Как им лучше идти к вам? По левому флангу?
— Там поля минные, — прошептал Карачевский.
— Там мины, товарищ майор. Пусть по оврагу идут. Мы там все мины сняли, — сказал Саблин.
— Казаки, зацепитесь в траншеях как следует, как пластуны цепляются. Китайцы вас обязательно контратакуют, пойдут с запада, им больше неоткуда, вам нужно продержаться, пока рота не подойдёт. Полчаса, слышите, всего полчаса, они бегом к вам бегут. Четвёртый взвод, слышите?
— Так точно, — подключился к разговору прапорщик Михеенко, — не волнуйтесь, товарищ майор, закопаемся. Зацепимся.
— Удачи, — сказал майор и отключился.
Володька, всё время стоявший облокотившись на стенку выглянул из окопа:
— Наши.
Аким тоже выглянул. Так и было. По перерытой разрывами степи с востока от оврага тонкой-тонкой цепью, к ним в траншеи шли люди. Перегруженные железом, в тёмных пыльниках по колено, в тяжёлой броне. Их было до смешного мало, едва десяток. Но они шли быстро. Это были голодные и злые люди, они не спали сутки, они за ночь выкопали вагоны грунта, а им предстояло опять копать землю и снова готовиться к бою. Ничего, им не привыкать. Ведь это были казаки, пластуны, русские люди, они сдюжат.
Да, это был их взвод. Их братья шли к ним.
— Наши, — подтвердил Саблин. — Володька, у тебя мины есть?
— Две у меня и две в «сундуке», — сказал Карачевский.
— У меня тоже две, ещё и ППМНД-эшка, (Противопехотная Мина Направленного Действия).
— Ишь ты запасливый, Аким, я ППМНД не ношу, тяжёлые они, — говорит Володя.
— Пошли, расставим их, пока китайцев нет.
— Давай хоть покурим сначала, а то воюем-воюем…
— Да, это нужно, — согласился Саблин.
Они присели у стены окопа, открыли забрала, достали из карманов сигареты, у Саблина пачка была мятая-перемята, сигареты скрючены, но ничего, закурил.
— Слышь, Аким, — начал Карачевский.
Больше всего, больше всего на свете не хотел Саблин, что бы кто-то, пусть даже Володька, начал разговор об убитом командире, не хотел он об этом говорить сейчас, поэтому и спросил грубо:
— Ну?
— Может, нас за сегодняшний день наградят?
Фу, отлегало, не стал он о Коровине говорить. Аким был ему благодарен и даже обрадовался, и ответил:
— Сто процентов.
— Думаешь?
— Думаю.
— А то понимаешь, у меня ни одной награды нет. У тебя-то есть.
— Есть.
— Медаль бы мне не помешала. А то как-то неудобно, вроде как, и не воевал никогда, как будто в штабе сидел.
— Крест дадут, — сказал Саблин.
— Думаешь?
— Ну а чего? Траншею взяли, склад боеприпасов противника уничтожили, живую силу тоже… Должны крест дать.
— Хорошо бы, — мечтательно произнёс Карачевский.
Аким стрельнул окурком вдоль траншеи и встал:
— Пошли мины ставить. Придут наши, а мы уже всё сделали.
— Точно, — Карачевский тоже встал, поднял с земли тяжеленный «сундук» с боеприпасами, закинул его на плечо. — Пошли, поставим, может, взводный орать будет поменьше.
Аким невольно усмехнулся и закрыл забрало шлема.
⠀⠀
Он нашёл себе хорошее местечко прямо под скалой. Если китайцы и залезут на скалу, сверху им стрельнуть не удастся, а гранатой ещё попробуй попасть. Попробуй закинуть. Достал лопату и стал быстро готовить для себя позицию, выкапывая в грунте место, чтобы прилечь, облокотиться можно было, а не стоять. И чтобы патроны и гранаты под рукой были. Володька поставил мины, он ставил их правее, чем Саблин, и дальше.
— Нормально, Аким? — спрашивал Карачевский, согласовывая место для мины.
— Володь, метров пять правее, — отвечал ему Саблин.
Карачевский отошёл левее и стал копать.
Аким посмотрел пару секунд по сторонам, прикинул, откуда противник сможет пойти. Да, правильно мины поставили. Так нормально. Слева от них будет скала, там Аким поставил три мины. Там и один боец у стены может целое отделение остановить, китайцам придётся справа идти, забирая правее и правее, а там как раз будет их ждать пулемёт. Место для него самое оптимальное.
— Наши, — говорил Карачевский, спускаясь к нему в траншею.
Саблин в камеру обзора тыла видел, как по траншее быстро идёт к ним взводный. Он один, остальные казаки расходились по траншеям, искали себе места для боя, а в том, что он будет, никто не сомневался.
— Ну, сейчас начнётся, — обещал Карачевский негромко.
А взводный всё слышал через коммутатор, голос у него злой, злее и не бывал, кажется. Подходит поближе и начал:
— Саблин, Карачевский, а ну, забрала открыли оба.
Это чтобы лишние уши не слышали. Теперь через коммутатор их разговор не будет транслироваться на весь взвод. Казаки выполнили приказ, открыли забрала, и сам Михеенко открыл забрало и зарычал:
— Это вы, что? Приказы не выполнять? А?
Он замолк, ожидая ответа, но Карачевский сразу начал коситься на Саблина, отвечай, мол, ты, а тот молчал, нечего ему ответить. Да, не выполнил приказ, было такое.
— Саблин, ну, отвечай! Как ты осмелился мой приказ игнорировать? Не слышал, что ли? Говори! — продолжал прапорщик. — Я приказал вам отходить, слышал меня?
Он заглядывает Акиму под забрало, глаза его видеть хочет.
— Слышал, — нехотя ответил Аким.
— И что?
Тут Акиму ответить нечего.
— Командира убили, так ты удила закусил? Решил один воевать, жизнями товарищей рисковать надумал?
Саблин не знал, что значит «удила закусил», у стариков всяких приговорок было много, особенно у прапорщика-взводного, Аким догадывался, что это что-то про невыполнение приказов. Опять не ответил, а что тут сказать можно было?
А Михеенко не успокаивался:
— Отвечай, кто тебе право дал жизнями товарищей рисковать, а? Ты будешь похоронки потом писать? Ты будешь по хатам ходить, бабьи слёзы слушать? Выражать соболезнования?
— Я никого не звал с собой, — нехотя говорит Аким, — я один хотел пойти.
— Один? — ещё больше злился Михеенко. — Ты что, не из нашей станицы, а? Ты что, не знаешь, что одного бы тебя товарищи никогда не отпустили бы? Никогда не бросили бы тебя одного во вражеском окопе? Чего врёшь мне? Один он пошёл бы! Не пошёл ты один, вон, Карачевского за собой повёл. Ослушник! — Он повернулся к Володьке. — А ты?
— Что? — спросил тот.
— Почему не одёрнул его, не остановил почему?
— Я?
— Ты!
— Так, я это… — мямлил Карачевский.
— Что ты «это»?! Что ты «это»?! — зло повторял прапорщик.
Карачевский молчал.
Михеенко тряс пальцем то у носа Саблина, то у носа Володи и говорил:
— Всё будет в рапорте, я такое замалчивать не буду, всё будет у ротного, не надейтесь, что ваше невыполнение приказа вам не отольётся, или думаете, что герои вы? Обещаю, оба попадёте под взыскание.
Он не дал им времени на ответ, повернулся и пошёл.
Володька сплюнул от расстройства и сказал:
— Всё, не видать нам наград за взятый окоп и уничтоженный склад противника.
Акиму было немного жаль товарища:
— Да ладно, добудем.
— Думаешь?
— Конечно, воевать и воевать ещё, что-нибудь да подвернётся.
Карачевский ничего не ответил, достал из-за спины лопату, стал готовить себе место для следующего боя.
А у Саблина всё уже было готово, он сполз по стене окопа вниз, достал сигареты.
Казаки быстро обживали вражеский окоп, метрах в пятидесяти от скалы пулемётчики выкапывали гнездо для своего агрегата.
Пришёл снайпер Петя Чагылысов, сел рядом. Винтовку свою в коробе бережно положил на дно окопа. Снайпера с этими своими винтовками носятся как дурни с писаными торбами. Чагылысов всегда её в кофре держит. Ходит с ним как с большим, длинным чемоданом. Казаки над ним посмеиваются, но он всё равно из коробки винтовку лишний раз не достаёт.
Петя человек был тактичный, посидел немного молча, сначала покурил и только потом спросил:
— Что, ругался взводный?
— Ругался, — ответил Саблин.
Чагылысов помолчал понимающе и продолжил:
— Взводный сказал мне, что Володю у тебя могу забрать, говорит, что в штурмовой группе никого не осталось, бери, говорит, Карачевского себе вторым номером.
— Ну, забирай, — ответил Саблин.
— Сам понимаешь, Аким, мне без второго номера никак, — объясняет снайпер, — я ж поля не вижу. Только то, что на мониторе. А что вокруг…
Аким машет рукой.
— Понимаю, Петя, бери Володьку, он глазастый. Только объясни ему, что делать, — говорит Саблин.
Где-то высоко в небе привычно уже свистит мина. По звуку понятно, восемьдесят вторая, китайская. Хлопает на скале.
— Ну, начали, кажется, — сказал Чагылысов и протянул руку Саблину. — Давай, пойду я.
Аким жмёт руку, через ультракарбоновую перчатку не чувствуешь человеческого тепла, но вот твёрдость рукопожатия всегда почувствовать можно.
— Давай, Петя, — говорит Аким и закрывает забрало шлема.
Он уходит к Карачевскому, Саблин остаётся один.
Тут же наверху, прямо над ним на скале, хлопает ещё одна мина. Эта уже близко. Так близко, что на него сыпется песок и кусочки породы. Саблин поднимает голову, смотрит вверх. Нет, скорее всего, к нему мины не прилетят, он слишком близко к каменной стене. Они буду либо цеплять скалу, либо улетать правее.
Он хотел уже порадоваться удачному месту, как услышал в коммутаторе голос их взводного радиоэлектронщика Юры Жданка:
— Передовая! — это как раз Жданок говорил ему, так как Аким был выдвинут вперёд, на запад, дальше всех.
— Внимание! Высокая электромагнитная активность на западе.
Аким уже знал, что дальше скажет Жданок, Саблин машинально щёлкнул предохранителем на дробовике.
— Множественный сигнал от земли, повторяю, сигнал от земли.
Хорошо, что Карачевский ещё не ушёл со снайпером, он стоит с Петей невдалеке и говорит Саблину:
— Аким, никак «крабы»?
— Похоже на то, — отвечает Саблин.
«Краб» — простой, дешёвый и быстрый механизм, раза в два больше ладони. По сути это четыреста грамм тратила на шести ловких ногах. Вещь опасная, бежит быстро, норовит найти любую движущуюся цель и взорваться под ней. Если их немного, отбиться можно, а если много, то дело дрянь. Мало того, они отвлекают от атаки людей, что идут за ними, и демаскируют к тому же. Так как противник сразу засекает, откуда ведётся по «крабам» огонь. А что хуже всего, так это то, что они замыкают на себя детонаторы мин. По сути пробивают проходы в минных полях. «Крабы» — это не признак возможной атаки, хотя и такое бывало, «крабы» — это её начало, это первая волна.
— «Крабы», — донесся чей-то крик, и тут же послышался первый выстрел.
У Саблина в пенале помимо картечи был один жакан. Для «краба» лучше картечи нет ничего, но передёргивать затвор и менять жакан на картечь уже нет времени.
Он «выкручивал» разрешение камер на максимум, пытаясь разглядеть быстрых, мелких гадов, сразу подняв дробовик к плечу.
Но ни на песке, ни между камней они не мелькали, вдоль скалы ни одного из них не было видно. Зато вовсю трещали выстрелы правее него. То и дело хлопали негромкие взрывы. Иногда «крабы» просто разлетались на пластиковые куски, а иногда и детонировали. И тут он увидал, как одна за другой встают из дальних вражеских траншей фигуры. Вылезают на песок, Закрываются щитами и идут к нему. Пока далеко, идут не спеша, в полный рост. Пять, семь, десть, двенадцать, семнадцать, много… Дальше он не считает. Много их. Вот и атака. Это уже не крабы. Никто не сомневался, что китайцы попытаются их отсюда выбить. Не могут они допустить того, что в цепи их обороны разорвано одно звено.
Это звено — угроза всей их обороне. Вот и погнали отцы-командиры китайцев в контратаку. В бой поднялся полноценный китайский взвод. К казакам шло не меньше тридцати человек. Первый ряд — все со щитами, а второй ряд прячется за первым.
— Радист, — орёт взводный, — проси миномётов по квадратам сорок и сорок «а». Проси мин штук пятьдесят, не меньше, скажи, что тут взвод противника, да ещё с «крабами», и всё это на открытой местности. И сразу кричи ротному, что, если дойдут до нас, мы их не сдержим.
— Есть, — отвечает радист Семён Зайцев.
Тут на камень метрах в пятидесяти от Акима выскакивает первый краб, замирает, ориентируясь, или просто застревает лапой. Аким выстрелил. Картечь разнесла «краба» на части, пластиковые лапы разлетелись по песку. И тут же ещё один выпрыгнул из-за камня, уже не задерживаясь, кинулся строго по прямой к траншее, к Карачевскому и Чагылысову. Снайпер в это время сидел на дне траншеи и настраивал свою драгоценную винтовку, а Володька не видел «краба», что бежал к нему слева. Затвор, выстрел. Ещё один механизм разлетелся на части. Карачевский стрелял и стрелял, у него там этих машинок много бегало. Аким помогает ему, когда Володя перезаряжает дробовик. Разбивает ещё двух «крабов».
А снайпер уже распаковал и настроил винтовку. Ставит её бережно на край окопа, смотрит по сторонам, не торопится, словно «крабы» не к нему бегут. И бурчит недовольно:
— Плохое место, нужно было назад уйти. А тут мы как на ладони.
Но ни Володя, ни Аким ему не отвечают, не до того им. Только успевают стрелять и заряжаться.
Саблин расстрелял весь пенал дробовика, заряжается, а сам смотрит на приближающихся солдат противника. Двести пятьдесят метров. Уже можно начинать и солдат бить, но крабы всё бегут, их не становится меньше. Саблин разбил ещё одного. Механизмы добегают всё ближе, очень ему не хочется, чтобы они дошли до мин, которые они успели поставить с Володькой. Мины — они как последняя стена, последняя линия перед их окопом.
Саблин почти не промахивается. Он расстрелял ещё один магазин. Рука машинально тянет из подсумка пять патронов, он не считает их, просто знает, как в руке умещаются пять тяжёлых пластиковых цилиндров. Раз, два, три, четыре, затвор, один в ствол, пять.
Он снова готов стрелять, ищет «краба», в это мгновение:
Бах-х-х-х.
Раскатывается выстрел. Саблин видит, как один из солдат противника, что шёл один из первых, заваливается на бок. Падает, роняя на песок щит. Его оббежал быстрый «краб» и побежал к траншеям.
Всё, что было до сих пор, можно считать знакомством, прелюдией. А теперь, когда снайпер себя обозначил, бой только и начинается.
Аким выстрелил, не дав очередной машинке добежать до мины, что он поставил. Началось.
И тут же чуть правее, как раз между ним и Володей Карачевским, вылетели из грунта, из края траншеи, два здоровенных, песчаных фонтана в человеческий рост. Такие фонтаны может выбить только пулемётная пуля.
Пулемёт бьёт точно, значит, траншея у них пристреляна, значит нужно опасаться. Сразу правее на казачьих позициях звонко хлопнула граната, выходя с пускового стола, это их казаки-гранатомётчики Теренчук или Хайруллин засекли китайский пулемёт и ответили ему гранатой.
Вот теперь бой и начался.
⠀⠀
То, чего все бойцы в траншеях ожидали, наконец, произошло. Редкие хлопки дробовиков, и короткие винтовочные очереди в бою звучат неубедительно, по-сиротски скудно. Казаки ведут огонь, но все понимают, что таким огнём взвод противника не остановить. Такого огня только на «крабов» и хватает. А первая цепь врагов уже в ста пятидесяти метрах. Саблин уже видит, как быстрые машинки, чуть не из под тяжёлых ботинок у китайцев выскакивают. Бегут к их траншеям, пока солдаты противника спокойно движутся вперёд. И тут:
Ба-ба-бамм… Ба-ба-бамм…
Ну, наконец-то. Начал работать пулемёт. Всего две кротких очереди и валится ещё один из вражеских солдат. Всё напряжение, что было, сразу отступает, когда Саблин слышит знакомый звук пулемёта. Теперь и врагам уже не так спокойно шагается. Сейчас они начнут падать, отлёживаться, вставать и двигаться перебежками, лежать постреливать. И офицеру придётся их пинками поднимать. Так будет продолжаться до тех пор, пока они не заткнут наш пулемёт. То не говори: хорошо у казака на душе в бою, когда работает пулемёт.
В секторе обороны Саблин «крабов» не видел. Он, тщательно целясь, расстрелял целый пенал по двум китайским солдатам, что были ближе всего к нему. Конечно, до них было не близко, картечь разлеталась, но кое-что до врага долетело, один за другим китайцы падали на землю, прикрываясь щитами, начинали выглядывать из-под них, пытаясь определить, откуда он стреляет. Аким быстро заряжал дробовик, на сей раз загнал в магазин и два жакана.
Он уже передёрнул затвор, взведя ударный механизм, как в пятидесяти метрах правее, в трёх метрах от земли, вырос белый шар. Чтобы избежать травм слухового аппарата, электроника штатно вырубила внешние микрофоны, стало очень тихо. Так тихо, что слышно как работает вентиляция в маске. Граната противника, целились в пулемёт. Недолёт метров десять. Когда компьютер включил микрофоны, бой продолжался, а вот пулемёт молчал.
«Быстро они нас заткнули». — Подумал Саблин, всё-таки надеясь, что ни пулемет, ни пулемётчики серьёзно не пострадали.
Он вскинул дробовик, и успел сделать всего один выстрел, разнёс на куски «краба» что бежал прямо на него. И…
Удар, монитор стал белым, так что пришлось жмуриться даже. И снова тишина, снова электроника выключила микрофоны. Его опрокинуло, он потерял дробовик. Чтобы понять, что происходит, он открыл забрало, хотя нужно было немного подождать. А над ним пламя, горит воздух. Длинные языки вместе с чёрным дымом, завиваясь и закручиваясь, улетают в небо. Ему в забрало сыпется песок. И темно. Воздух горячий — не вздохнуть. Заработала электроника. Он закрыл забрало. Отдышался, звон в ушах оказывается у него стоял. Стал отступать. Теперь, главное, найти оружие. Где может быть его дробовик? Саблин шарит по дну траншеи, видно плохо, нужно протереть камеры. Протёр, стало немногим лучше. Падает песок сверху. Всё как в песчаном буране. Наконец, нащупал он своё оружие. И тут хлопок. Знакомый до боли.
Любой пластун знает этот звук ещё с учебки. Так разрывается простая противопехотная мина. Он вскакивает к брустверу, и видит как четыре, нет, пять, крабов подбежали к его окопу совсем близко, один уже добежал до мин, и ещё один приближается к его минам.
Он стреляет и стреляет. Торопится. Ещё и жаканы вставил, вместо картечи, промахивается два раза. Магазин пуст. И один из «крабов» добегает до его очередной мины. Хлопок. И ещё одной мины нет. Жалко, хоть ори. Он спешит, заряжает дробовик. И кое-как, опять промахиваясь и вбивая картечь в песок, всё-таки добивает всех «крабов», что успели близко подобраться.
Заработал коммутатор:
— Раненые, раненые есть? — Доносится до него голос взводного.
Он не знает. Саблин, на ходу загоняя новые патроны в пенал, идёт по траншее, туда, где были Карачевский и Чагылысов. Там взрывом смело бруствер. Это у них так рвануло, что даже Акиму не поздоровилось. Он находит их обоих, завалены песком, начинает откапывать. Сам то и дело, выглядывая из окопа. «Крабов» слава Богу, нет, но вот в семидесяти метрах от траншеи расположились три китайца. Лежат, не встают. Видно, боятся идти дальше, боятся мин. Ждут следующую волну «крабов». А уж потом встанут, пойдут, можно в этом не сомневаться.
— Раненые есть? — в какой раз повторяет взводный.
— Есть, — отвечает Саблин быстро раскапывая товарища.
— Я не ранен, — слышится хриплый голос Карачевского, — прибило волной малость, системы перегружались.
Саблин вытаскивает его из кучи песка, у Карачевского сгорели камеры на шлеме, одна так вовсе оплавилась, Аким тут же достаёт свою, меняет ему её, чтобы хоть чуть-чуть он видел. Уже хотел взяться за снайпера, а тот уже сам вылезает из кучи песка. И тут же начинает копать вокруг себя:
— Винтовка, винтовка где, моя?
У него тоже, кажется, камеры сгорели.
Но у Саблина осталось всего одна, последнюю отдавать нельзя по уставу. Да это и не нужно, Петя сам себе меняет камеры.
— Живы? — кричит прапорщик.
— Вроде, — отвечает ему Саблин.
— Опытные люди, — с упрёком говорит Михеенко, — сколько раз говорено, в бою в кучи не собираться, чтобы одной гранатой двоих не накрывало, а они всё то же… И, главное, снайпер туда же лезет…
Ему уже никто не отвечает. Аким быстро вернулся в свой угол траншеи. Его сейчас волновали те китайцы, что завалились в семидесяти метрах от его окопа. Слава Богу, пулемет снова работает. И слышатся слова гранатомётчиков:
— Граната на столе.
— Есть.
Значит всё, пока, идет, как положено. Он вернулся к себе, и сразу занялся китайцами. Стал выцеливать самого ближнего. Тот прячется за щитом. А ещё двое за ним, чуть подальше. И все не просто лежат, они пострелять желают, и всё попасть норовят. Пониматься и идти вперёд у них желания нет. Но и отползать они не собираются. Саблин делает три выстрела навскидку, чтобы попугать, чтобы с прицела их сбить, заставить спрятаться за щиты. И замирает на секунду, целится, как следует. Если первые выстрелы поднимали песок вокруг врагов, то последний он укладывает не хуже снайпера. Точно, чуть выше среза щита, прямо в камеры шлема. Отлично выстрелил, учитывая, что стрелял картечью с семидесяти метров, сел в траншею заражать дробовик. Пусть картечь не сломала китайцу шлем, всё равно, получить в голову гроздь картечи, это так же, как получить по шлему кувалдой со всего размаху. Уж мало не покажется ему.
А бой разгорался всё яростнее, всё чаще у траншей рвались тяжелые гранаты, а гранаты из подствольников залетали в окопы и взрывались совсем рядом. Всё чаще и точнее били в брустверы окопов пулемёты китайцев. Так хорошо били, что уже поднимать голову над окопом казакам было опасно. Сюда, в угол траншеи пулемёты из-за скалы не доставали. И поэтому Саблин бил и бил из дробовика по залёгшим китайцам. Они как могли, отвечали, но не поднимались в атаку. Ждали.
— Сто процентов, они ждут новую волну «крабов», — говорил Володька Карачевский, заряжая дробовик.
Аким тоже был в этом уверен. А Петя Чагылысов сидел на дне окопа и пытался наладить свою винтовку. Взрывом ей сорвало камеру. Вырвало с проводами, он достал из ранца новую. Сидел, крутил, что-то там в ней отвёрткой. А Саблин всё стрелял. Он думал, что чем больше врагов выведет из строя, чем больше нанесёт им поломок и травм, тем меньше их встанет в атаку, когда придёт время. И теперь он загонял в пенал жаканы. У них меньше масса, чем у картечи, но зато ими легче работать на дистанции, и предельность выше, и разлёт отсутствует.
У китайца из-за щита видно ногу, колено. Там сложный механизм.
Нужно только попасть. Просто попасть в крышку, что его прикрывает. Поднял оружие, замер. Дальномер вывел на монитор расстояние, трассификатор нарисовал точку. Всё просто. Выдохнул, прицелился, выстрелил. Точно в колено врага. Отлично, от души пожелал Саблин, чтобы не только механизму, но и колену китайца пришёл конец.
Он передёрнул затвор, снова поднял ствол…
Песок взлетел перед ним фонтаном, закрыв обзор. Что-то вырвало из руки оружие, сильно ударило в шлем с правой стороны. Так сильно, что чуть шлем с головы не сорвало. Аким машинально присел на дно траншеи, поднял оружие. Цевьё дробовика как плазмой распорото сначала, а под конец скомкано, словно это не сталь, а бумага. Он встряхнул оружие, и сразу из помпы вылетела возвратная пружина и выпал патрон. Всё, оружию конец. Как ему только пальцы с руки не оторвало, непонятно. А ещё пуля разорвала пыльник на плече, и вырвало защитную пластину из гаржета. Он знал, что ему крупно повезло. Только одна вещь, кроме пулемёта, могла так врезать. Это снайперская винтовка.
Но сидеть и ждать времени не было.
— Волна! — крикнул радиоэлектронщик Жданок. — «Крабы».
— Есть у кого оружие лишнее? — Спросил Саблин. — Мне бы дробовик.
— А с твоим что? — Отозвался прапорщик.
— Разбито.
— Могу винтовку дать, — отвечал ему гранатомётчик Хайруллин, — иди сюда.
Саблин встал, пошёл по траншее к гранатомётчикам.
— Казаки, — тем временем говорил прапорщик, — значит так, как китайцы до траншеи доходят, тут драться не будем, мы всё бросаем, и пулемёт и гранатомёт, и отходим в восточную часть, отходим группами, с гранатами, нам главное до подхода пехоты удержать восточную часть траншеи. Там и упрёмся. Здесь под пулемётами нет смысла. Потом, как пехота подойдет, отобьём у них всё обратно. А пока не надрываемся, без потерь чтобы. Главное, без потерь.
Хайруллин протянул ему винтовку и подсумок с магазинами.
— А ты как? — Спросил у него Саблин.
— У меня есть, — сказал гранатомётчик. — Это не моя, это Кужаева.
Аким взял винтовку и пошёл к себе, на ходу загоняя в неё новый магазин. Да, это конечно не его дробовик. Но ничего, и с ней повоюет.
Только вот слова командира его немного напрягали. Нет, конечно он и сам понимал, что китайцы выдавят их из первой линии окопов, уже и количественно их в три раза с лишим больше и в «огневой» поддержке в разы у них превосходство. Но он надеялся, что помощь придёт. Что пехотинцы подоспеют. Но видно командир знал больше, чем он. Значит, будем отступать. Хотя, так не хочется потом опять «на гранатах» очищать траншеи от противника.
Он вернулся к себе в свой угол. Там Карачевский уже начал отстреливать «крабов», а Петя-снайпер всё ещё ковырялся со своей драгоценной винтовкой.
Аким тоже стал постреливать в бегущие к нему механизмы. Непривычно. Одиночными не сразу попадёшь, а очередями бить, так расход патронов огромный. Да ещё расстреляешь все магазины, потом их набивать нужно будет. Время много на это уходит. Нет, дробовик лучше.
Он уже менял второй магазин, когда услышал высокое и звонкое:
Паммм…
Он высунулся из траншеи. А над китайцами, над песком плывёт большое, серое облако.
И тут же ещё раз:
Паммм…
Он даже поверить не мог, в кои веки такое происходило. Это их миномёты начали бить по китайской атаке.
Паммм… Паммм… Паммм…
Разрывы один за другим. И так хорошо, так точно ложатся. Осколки от мин разлетаются, над самым песком стелятся. И всё больше и больше черных, дымно-пыльных облаков медленно плывут над равниной, по которой только что наступали китайские солдаты. Они накрывают всё пространство перед траншеями и в этой мгле то и дело всполохами рвутся и рвутся в небо красные цветы новых разрывов.
Саблин добил двух последних крабов и спрятался в траншею, осколочки-то и до него долетали. Сел, и, чтобы не терять времени, стал набивать пустой магазин патронами. А сам слушает, и радуется каждому новому взрыву. Когда пустых магазинов у него уже не осталось, взрывы прекратились. Он высунул голову из окопа, так, чтобы только камеры наружу торчали. А там не видать ничего, только серая пыль сплошной стеной. И тихо стало. Ни единого выстрела. Ни с той, ни с другой стороны. Навоевались.
Аким, наконец, тихонько, помня про снайпера, высовывается над траншеей. Китайцев нет. Последние из них совсем далеко, тащат своих раненых уже около своих окопов. Вернее, живых нет. На поле, на песке, четыре трупа. Один из тех, кого убил Петя Чагылысов. Ещё один убит пулемётчиками. Этих Аким помнил. Кто убил остальных, он не знал. Может и миномётами их поубивало.
Но почему-то Саблин был уверен, что это не последняя атака на сегодня. Он знал, что они тут китайцам как кость в горле. Сейчас подтянут ещё пулемётов и гранатомётов, и пошлют сюда два взвода, а не один. Они не успокоятся.
А в коммутаторе знакомый и радостный голос.
— Казаки, наши идут.
Акиму из-за скалы не видать ничего, он спрашивает у Карачевского:
— Володя, кто там?
Тот оборачивается, чуть не вылезает из копа, смотрит на восток и сообщает:
— Пехота, к нам идут. Не спешат.
— Ага, — говорит пулемётчик Каштенков, — как на прогулке идут.
Аким слышит в их голосах радость. Он и сам очень рад этим пехотинцам.
— А сколько их? — Спрашивает он.
— Человек сорок. — Говорит радист.
— Ага, а обещали роту. — Вспоминает пулемётчик.
— Такие теперь роты, — говорит взводный и тем разговор заканчивает. — Казаки, пока окапывайтесь, запасные позиции готовьте. Не думаю, что успокоятся китайцы сегодня. Пойду встречать братов. Погляжу, что у них за офицер.
Саблин пошёл к Карачевскому и Чагылысову, они достали сигареты. Закурили, стали глядеть, как приближаются пехотинцы. То, что к ним подошла пехота, это сильно улучшает их настроение.
— Ещё бы пожрать, — говорит Володька.
— Да-а, — говорит снайпер. — Хотя бы паштета с хлебом.
Саблин ничего не говорит, чего тут говорить, и так всем понятно. Он лезет в ранец и достаёт оттуда последний кусок сала. И хлеб.
Это всё очень кстати.
⠀⠀
Когда они взяли те траншеи и когда подошла пехота им на помощь, китайцы предприняли ещё две атаки после первой неудавшейся. Вечером атаковали и ночью. Вечерняя атака больше походила на разведку боем, затяжную перестрелку, с малыми попытками продвинуться вперед. А вот ночью всё было иначе.
Ночная атака была хорошо подготовлена, людей и боеприпасов китайцы собрали немало. Атака длилась долго и была крайне упорна. Но командование русских прекрасно понимало важность этих траншей и тоже не жалело боеприпасов, на протяжении атаки противника миномёты не умолкали. Мины не давали китайцам возможности свободно маневрировать и концентрировать силы на поле, подавляли огневые средства, к тому же наносили заметный урон. Китайцы так и не подошли ближе ста метров к траншеям, а волны «крабов» пехотинцы и казаки успешно отбивали. Но под конец атаки в траншею к обороняющимся залетела тяжёлая граната. Замком взвода Носов, радиоэлектронщик Жданок — оба были тяжело ранены. Ещё был ранен один пехотинец. Но ему большим осколком вмяло панцирь, переломало рёбра, так что ничего страшного с ним не случилось.
А вот казакам не повезло. Жданку взрывной волной чуть не оторвало голову вместе со шлемом, сломало шею, чудом жив остался, а уряднику большой осколок попал в стык бедренных пластин, прошёл в щель, сломал кость и порвал бедренную артерию. Как хорошо, что в обеих пехотных ротах были настоящие медики, не такие, как Аким. Старый урядник мог у него кровью изойти, а у этих ребят он жив остался. Один из них тут же распорол бедро скальпелем. Ковыряясь в разрезе, заливаясь кровью, всё-таки нашёл разрыв и смог завязать его. Саблин зауважал мужиков. Они знали, что делали, всё умели, всё могли. Он молча смотрел на их работу из-за плеча, учился. Аким знал, что другого медика, кроме него, во взводе не будет до конца компании. Хоть пиши рапорты, хоть не пиши. Это его должность, и всё тут. За ночь он больше был при раненых, чем стрелял. Не потому, что ему хотелось, а потому, что взводный его к каждому раненому гонял.
Злился взводный, что ослушался его приказа днём. Мстил таким образом.
Всего за ночную атаку было девять раненых, всем удалось сохранить жизнь и эвакуировать. За всю ночь ни одни из защитников траншей не погиб.
А к утру всё стихло, ни одного выстрела, ни одного разрыва. На песке перед траншеями полтора десятка трупов и тишина. И казаки, и солдаты не понимали, отчего так тихо. Нужно было не сидеть в окопах, а развивать наступление, расширять дыру в обороне противника. Нужны были удары во фланг, с востока на запад, и удары вглубь, на юг, чтобы продолжить обход противника и выход в его оперативный тыл. Но ничего из этого не происходило. Стрекотала саранча, ветерок стал приносить пух, чем выше вставало солнце, тем его становилось больше. Где-то тонко пищал степной чибис. На войну всё это вовсе не походило.
Солдатам привезли завтрак. По оврагу повара прошли, не поленились.
— Взводный, а наш завтрак где? — интересовался первый номер пулемёта Сашка Каштенков.
— Да, уже сутки воюем. Хоть бы кто подумал о нас, — поддержали его гранатомётчики.
— Мы далеко от роты оторвались, — не очень уверенно говорил Михеенко.
Он сам уже запрашивал старшину и просил привезти еду. И вправду, за две ночи и день казаки ели только то, что взяли с собой.
— Далеко оторвались? — зло переспрашивал его Каштенков. — Пехота тоже далеко отрывалась, но им еду привезли.
— Они городские, им положено, — хотел отшутиться взводный.
Но не вышло.
— Ты, товарищ прапорщик, сообщи в роту, что мы уже злимся, — заметил ему снайпер Чагылысов, он спокойно покуривал и никак не походил на злого человека. — Пусть подсотенный поварам вставит, чего они лентяйничают. Тридцать часов в бою, поесть нужно.
Конечно, пехотинцы с ними поделились, и казаки уже садились с солдатами есть, но обида, всё-таки, во взводе была.
Пехотинцам еду привезли, а им нет.
А после раннего завтрака на позиции появился их сотник и подсотенный. Первым делом, как только принял рапорт от взводного, Короткович пошёл к ним, к Саблину и Карачевскому.
И то ли Михеенко ещё не подал рапорт о невыполнении приказа, то ли сотник отмахнулся от этого рапорта, но Короткович с ними чуть не обниматься начал.
— Молодцы, казаки, молодцы. Не убавить, не прибавить, молодцы. Вы, значит, вдвоём траншею зачистили?
— Так китайцы… — Саблин хотел сказать «все разбежались почти».
Но Володя его опередил:
— Мы. На гранатах пошли. Сначала они тут уперлись, вроде как, думали с нами перекидываться, ну, а когда мы им склад взорвали, так и попятились.
— Молодцы, о вас уже и наш полковник спрашивал, и командующий операцией. Товарищ Колышев!
— Я! — отзывается подсотенный.
— Представление к крестам обоим. И всему взводу тоже представление к наградам.
— Есть, — сказал Колышев.
Он пожал Саблину и Карачевскому руки вслед за сотником и сказал:
— Вы, штурмовые, конечно, много о себе думаете и позволяете себе много, но уж… Если берётесь… То можете. Этого у вас, казаки, не отнять. Кресты заслужили.
От этого строгого человека большей похвалы услышать было просто невозможно.
Когда офицеры ушли, прапорщик погрозил им кулаком и сказал:
— Не очень-то вы о себе думайте, штурмовые, особенно ты, Саблин. Не думай, что разговор наш закончен. Я тебе твоё неповиновение ещё припомню.
Когда он ушёл, Володька уселся на дно траншеи и закурил, Аким стоял рядом, смотрел на поле, где лежали мёртвые китайцы.
— Неужели мне дадут крест?
— Ну, ты что, не слышал сотника? Представление к награде уже почти готово, — отвечал ему Аким.
— Не верится даже.
Саблин ничего ему больше не сказал, он прилагал усилие, чтобы не закрывать глаза. Очень спать хотелось.
Но поспать ему не удалось.
Сотник сказал взводному, чтобы собирал взвод и выдвигался в расположение полка, разведка сообщила о том, что противник переносит склады. Это значило только одно, китайцы решили, что эта линия обороны потеряна, и они планируют отступать.
Командование в свою очередь решило навязать ему арьергардные бои, но в этом Второй Пластунский Казачий полк принимать участие уже не будет, это дело линейных казачьих частей.
И взвод, собрав свои тяжёлые вещи, по песку и оврагу двинулся в расположение полка.
Пуля снайпера не только разбила дробовик, но рикошетом ещё и повредила ему шлем. Сначала он голову ломал, отчего по правой стороне монитора затемнение пошло. Пошёл в оружейку, и там старый оружейник Иваныч ему сказал, продиагностировав шлем:
— Трещина от стыка до правого микрофона, под подкладкой её не видно, но проводка порвана. Это не отремонтировать. Только менять.
Новый шлем — дело не шуточное. К ботинкам — и то приноровиться нужно, а тут и «глаза», и «уши», и «дыхалка» — всё требует подгонки.
Кому-то монитор пониже нужно, кому-то повыше, каждому нужно звук выставить, микрофоны настроить, с вентиляцией разобраться. И так со всеми системами. Да ещё оказалось, что новых шлемов с размерами Саблина на складе нет. Пришлось брать «БУ» и собирать куски для него из других шлемов. Пришёл ещё один техник, и они втроём полдня занимались сборкой и подгонкой шлема.
Когда он вышел из оружейки да пока искал свою столовую, его взвод уже пообедал. Повара с кухней уехали вперёд, за полком. Он пошёл на первую попавшуюся кухню, сел есть в столовке у пехотинцев. То был Тридцатый пехотный полк. Нормальные мужики оказались, сидевшие с ним за столом солдаты, немолодые, матёрые, из тех, что не первый год на войне, они всё спрашивали, не его ли рота прошла плато и зацепилась за скалы. Он сказал, что его. Дальше говорить не стал. Мог, конечно, расписать, как брал траншеи, да неудобно было хвастаться.
Они и так их роту нахваливали, говорили, что крепкие ребята, видно, в роте, раз дошли до траншей, взяли их, да ещё сами отбили первую контратаку. Он кивал головой, да, ребята у них в полку что надо. Это было приятно. Приятно, что твои заслуги признают незнакомые люди, такие, как эти пехотинцы. Уж эти льстить не будут.
— Саблин, — орёт знакомый голос.
Аким оглядывается. Конечно, Юрка. Здоровый, шумный. Пробирается среди лавок в столовой. Мешает людям есть, обращает на себя внимание. Вот всегда он такой.
— Ты где пропадал, полдня тебя ищу, ещё и шлем отключил, чтобы не тревожили, что ли?
— Да нет, — Аким освободил место рядом с собой, — шлем менял, треснул он.
Юрка плюхнулся рядом, здоровался:
— Здорова, господа пехотинцы.
Пехотинцы с ним тоже здороваются.
— А мы тебя ищем… Взводный говорит: «Куда делся, иди ищи». Мы ж порцию на тебя взяли, а ты тут объедаешь пехоту.
— Я же взводному сказал, что к оружейнику пойду.
— Забыл, наверное, чёрт старый. Да Бог с ним, ты как? Все говорят, за взятие траншей весь взвод к наградам, а штурмовых так и вовсе к крестам представят. — Бубнит Червоненко, да так громко, что, кажется, вся столовка на их оборачивается.
— Сотник приказал Колышеву представление писать, — нейтрально сказал Аким.
— Если крест дадут, то к нему отпуск положен, — мечтательно говорит Юрка. — Эх, хоть на недельку бы на болота вернуться. Хоть отоспаться бы.
Пехотинцы слушают их разговор внимательно. Все хотят отоспаться. Но началось наступление, какой тут сон.
— Эх, не повезло мне… — опять вздыхает Червоненко. — Жаль, что с вами не попал. А мы там, на склоне, три раза в атаку поднимались. Я мин накопал двенадцать штук. Как китайцы начинали лупить, так ложились и отползали. Жуть. Небо белое от огня как днём, и представь, во взводе ни одного раненого. Справа от нас части наступали, так за одну первую атаку двенадцать человек выбило, медики грузить не успевали, а у нас ни одного. И у пехоты, что за нами шла, тоже ни одного раненого. Представляешь, какое везение! А мы-то первые всё время шли, мы мины снимали!
Саблин бросил ложку в пустую тарелку. Посмотрел на радостное лицо своего друга и сказал спокойно, словно о чём-то обыденном говорил:
— Коровин погиб.
Юрку словно выключили, насупился, замолчал. Стал крошки по столу рукой собирать. Конечно, он уже знал об этом, но напоминание о смерти товарища как рукой сняло его весёлость. На Саблина он больше не глядел, и вдруг заговорил чуть раздражённо:
— Ну, доел?
— Доел, — отвечает Аким.
— Ну, пошли в часть, чего рассиживаешься? Тебя взводный ищет.
Саблин попрощался с пехотинцами, встал из-за стола и пошёл к выходу, Червоненко шёл за ним, неаккуратный, опять мешая людям принимать пищу.
⠀⠀
Машины идут на юг, пыль от них в воздухе стоит круглосуточно. Снаряды, мины, снаряды, мины: огромные ящики навалены выше бортов. Патроны в пластиковых коробках, гранаты. Цистерны с водой — белые, цистерны с топливом — голубые. Фуры с провиантом. Много «санитарок», это грузовики специфические, там баки с биораствором для тяжелораненых, одна машина рассчитана на двенадцать человек.
Машины идут без конца, интервал пять минут, пыль осесть не успевает. Идут днём и ночью.
— Да, — говорит Юрка задумчиво, глядя на бесконечную пыль у дороги, — у кого-нибудь ещё есть сомнения, что Аэропорт
Казаки сидят под брезентовым навесом за кривоногим столом. Это их столовая. Смотрят на дорогу.
Если сомнения и есть, их никто не озвучивает. Карачевский, Саблин молчат, курят. Только что пообедали, сил нет болтать.
Их Вторую сотню выставили в боевое охранение. Стережёт она дорогу. Все понимают, что это так, для вида. Китайцам сейчас не до таких дальних рейдов. Просто сотня понесла очень большие потери за прошедшую неделю. Сотня уменьшилась больше, чем на четверть, вот её и вывели в охранение. Передохнуть.
Их палатки стоят на каменной возвышенности, вдоль дороги. Чуть западнее, подальше от дороги метров на двести, казаки вырыли окопы, как и положено — с минными полями, вынесенными вперёд детекторами движение и огневыми точками. Там дежурят повзводно. А пока один взвод сидит в окопах, три остальных взвода отдыхают.
Пришёл пулемётчик Каштенков:
— Ну, чего у вас тут? Опять машинками любуетесь?
Он садится на лавку рядом с Карачевским, тот предлагает ему сигарету, но пулемётчик отмахивается:
— Видеть их уже не могу. Вы мне вот скажите лучше, нас пополнять будут?
Вопрос этот всем покоя не даёт. Взвод потерял семь человек. Из пулемётного расчёта в три человека осталось два. Из гранатометного расчёта — то же самое. Снайпер остался без второго номера. Радиоэлектронщика нет. Из четырёх штурмовиков осталось двое. Взвод даже нужное снаряжение и боеприпасы нести не может. Ясное дело, что пополнение необходимо.
— Будут, — говорит Червоненко. — Кто ж за тобой твои ящики будет носить?
Ящики с упакованными в пластик пулемётными лентами страшно тяжёлые. Пулемётчикам всегда нужна помощь. Сами они, расчёт из трёх человек, могут только пулемёт и один ящик патронов нести. А одного ящика патронов, если не экономить, хватит на десять минут боя.
— Да лучше бы попозже, — вздыхает Володя Карачевский.
Все с ним согласны. Все видят этот бесконечный поток машин, что идёт на юг. Все понимают, что там будет. И чем дальше они будут стоять тут, в охранении, и ждать пополнения, тем меньше у них шансов угодить в кровавую кашу, что готовится там, на юге.
— Не надейтесь, — вдруг рушит их надежды Юрка, — вот увидите, нас в самое пекло пошлют.
— А чего нас? — не согласен с ним Володя Карачевский.
— Да не знаю, — отвечает Червоненко, — просто попомни мои слова.
— Нет, нам и так досталось мало, что ли? — не соглашается с ним и Каштенков. — Мы уже своё отгеройствовали.
— Вот! Вот поэтому нас в самую кашу и пошлют, — оживился Юрка, — скажут, этим героям всё по плечу. У них получится. Пусть идут.
— Да брось, — машет на него рукой пулемётчик. — Ну тебя к чёрту с такими пророчествами. Вечно ты, Юрка, каркаешь. Балабол.
— Вот тебе и брось, — говорит Юрка, доставая сигареты. Сигареты у него хорошие, офицерские. — Вспомнишь потом мои слова.
— Ладно, ладно, — Каштенков тянет руку к пачке. — Дай-ка офицерскую покурить.
— Вот за «балабола» кури-ка свои, а не офицерские.
Юрка скалится и прячет пачку в карман.
— Вот жмот ты, Червоненко, — смеётся Каштенков и говорит Саблину: — Чего ты с этим жмотом водишься?
— Со школы к нему привык, — отвечает Аким.
Казаки смеются, а Юрка достаёт из кармана пачку офицерских сигарет и выдаёт всем по одной, в последнюю очередь даёт сигарету пулемётчику:
— На, только за то даю, что ты человек отчаянный, глупый, но отчаянный.
Саблин докурил красивую сигарету и пошёл в палатку. Там хорошо.
Там двадцать семь градусов всего. Там можно скинуть броню и завалиться на прохладный брезент кровати. И выспаться по-настоящему, спать не так, как спишь в окопе или в кузове грузовика, а по-настоящему. Почти как дома. Он так и сделал. Снял броню, лёг на свою кровать и закрыл глаза. Тихо-тихо в палатке.
Там, за её чуть шевелящимися от ветра стенами, сидят говоруны и спорщики, а дальше шуршат траками грузовики, что везут свой тяжёлый груз на юг. А над головой тихо урчит маленький вентилятор, что достали ловкие руки из старой маски, и приспособили его к охлаждению палатки. Тихо, нежарко, спокойно. Вот и всё, что нужно солдату для счастья.
На ужин, старший прапорщик Аленичев расстарался, была тыква.
Огромные оранжевые ломти, жаренные с острым салом. Объедение.
И кукурузный хлеб свежайший. А после повар принёс две кружки и поставил их перед Саблиным и Карачевским со словами:
— Это от полковника, за траншею.
Аким и руку не успел поднять, как Юрка уже схватил кружку и стал нюхать содержимое.
— Ну, чего там у них? — спрашивает радист Семён Зайцев.
— Ну, не водка точно, — размышляет второй номер пулемётчиков Сафронов.
— Кофе, — говорит Юрка и ставит кружку перед Саблиным.
А повар приносит тарелку, на которой лежат кружки свиной колбасы, а также маленькие бутербродики из хлеба и жёлтого повидла.
— Ишь, ты! — восхищаются казаки. — Вон значит как.
— Саблин, ты никак в офицеры мылишься, — говорит радист.
Аким молчит растеряно, смотрит по сторонам, а вот Володька Карачевский сразу хватает колбасу, пробует её.
— Не хуже домашней, — говорит он и добавляет: — Пробуйте, казаки.
Это угощение не из дешёвых, и у себя в станице казаки такое далеко не каждый день едят. Они скромно берут, каждый по кружочку.
Юрка жуёт свой кусок и сразу критикует:
— Перца-то насыпали, аж вкуса не чувствуется, нет, я дома не так делаю.
Не все с ним соглашаются, Акиму вот, колбаса понравилась. Он запил её кофе. Да и кофе отличный. Терпкий, кислый, настоящий.
— Слышь, взводный, — говорит Каштенков, — а чего это Саблина так кормят? Никак в урядники его прочат?
— Точно, — вдруг догадался Карачевский. — У нас во взводе ни одного урядника не осталось. Кто у нас сейчас замкомвзвода?
Прапорщик молчит поначалу, смотрит на Володьку неодобрительно, а потом и говорит ему, но больше Саблину:
— Рано ему ещё в урядники, пусть научится приказы выполнять.
— А кого же тогда в урядники назначат? — спрашивает радист.
— Да вон, Юрку, — говорит Каштенков.
И все сразу начинают смеяться. Даже Аким смеётся, хотя видит, что смех этот Юрке обиден.
— Чего вы смеётесь, дураки, — чуть обиженно бубнит Червоненко, — знаете, каким бы я урядником был?
— Уж ты бы накомандовал, всех извёл бы своими разговорами, — говорит пулемётчик.
— Эх вы, глупые вы люди, — машет рукой на казаков Юрка. — Счастья своего не понимаете.
Это ещё больше всех веселит.
После ужина все собираются в охранение, надевают броню, проверяют оружие, связь. Собираются так, словно на настоящее дело идут, хотя понимают, что всю ночь будут курить да разговаривать в окопах. Но правила есть правила, а устав есть устав.
Сменили третий взвод, те ушли. Разбились сначала по точкам. А потом опять собрались в кучу. Спать никому не хотелось. Снова болтали. В степи ночью хорошо, совсем нежарко, можно шлем за спину откинуть. Тихо, только саранча шуршит, на охоту вышла.
— А что степь? Ещё не отцвела? — говорит радист Семён Зайцев, поймав большую пушинку, что проплывала перед его носом.
— Должна отцвести уже, — отвечает ему Петя Чагылысов.
Он один из самых опытных охотников среди казаков четвёртого взвода. Лучше всех знает степь.
— А пух летит ещё, — Карачевский ловит ещё одну пушинку.
— То последние, наверно, — сказал прапорщик.
Саблин поднимается над окопом ноги размять, включает фонарь, что в охранении, конечно, делать нельзя, и смотрит на восток. А там сплошной стеной белая пелена из пуха. Ветер несёт миллиарды пушинок на запад, и ветер этот крепнет.
— Нет, — говорит Аким, — не отцвела степь ещё. Пух стеной идёт.
— Странно, — говорит Чагылысов, вставая рядом с ним. — Должен пух уже кончиться.
Тут Саблин с ним полностью согласен. Это и вправду странно.
Утром, ещё до завтрака, когда они только вернулись из охранения, пришёл сотник, а с ним Колышев и старший прапорщик Аленичев.
Построения не было, их и первый взвод собрали в столовой и сотник сказал:
— Так, казаки. Есть мнение, и я его разделяю, что два неполноценных взвода лучше свести в один мощный.
Казаки насторожились. Аким смотрел на лица этих опытных воинов, и видел, что эта мысль им сразу не понравилась. И первому, и четвёртому взводу. Вот просто дальше и говорить ничего не нужно. Они дальше и слушать не хотят ничего. А Короткович продолжал, словно не видел недовольства.
— Вот смотрите, у нас в двух взводах на два пулемёта расчётов всего четыре человека, а на два гранатомёта так и того меньше, всего три человека прислуги. То же самое и с штурмовыми, пять штурмовиков на два взвода. Думаю, будет разумным свести всех в один взвод. Получится отличный ударный Первый взвод. А четвёртый взвод пока упраздним.
И сразу ему в ответ:
— Ну уж нет, так не пойдёт! — говорит пулемётчик четвёртого взвода Сашка Каштенков.
— Почему нет? Основания для нежелания! — сразу требует сотник.
Сашка сразу стушевался, не нашёлся, что сказать, но в четвёртом взводе есть Червоненко, уж ему-то всегда есть, что сказать, причём, по любому поводу.
— А чего это Первый взвод получится? Почему не ударный Четвёртый взвод?
— Что ж ты за бузотёр такой, Червоненко, — говорит старший прапорщик Аленичев, — чего ты бузу поднимаешь? Ну как, по-твоему, может быть четвёртый взвод, если первого не будет? Цифры-то, цифры в школе учил? С чего счёт начинается?
Разве Юрку такой ерундой проймёшь? Он стучит себя по левой стороне пыльника, там цифры и буквы: «2 ПКП 2СТ 4ВЗ».
— А цифры для меня начинаются с четвёртого взвода. — Говорит Юрка. — Я и Саблин, и Каштенков, все одного призыва, записались во Второй Пластунский Казачий Полк во вторую сотню в четвёртый взвод. Чего это нам в первый взвод переходить? Нет, мы не согласны.
— Хватит тебе, чего ты к цифрам цепляешься, — начинает его успокаивать старший прапорщик.
— А для меня они важны, под этими цифрами мои друзья погибали, — говорит Червоненко.
Самое странное, что подсотенный Колышев молчит, как в рот воды набрал. Наверное, сразу понимал, что казаки четверного взвода не согласятся на такое сведение. А может, и самому ему это не по душе.
И как ни странно, Саблин тоже считает, как и Юрка Червоненко, и, судя по всему, Сашка-пулемётчик и Володька Карачевский того же мнения. Аким оглядывает остальных своих сослуживцев из взвода и понимает, что все они считают так же. Никто из них не хочет, чтобы четвёртый взвод упраздняли, даже временно.
— Что за упрямый народ такой, — с сожалением говорит сотник, — ладно, чёрт с вами, но теперь вы всё рано будете одним подразделением. Хоть по бумагам и будете разными. Старшим назначаю прапорщика Михеенко, разберитесь с расчётами пулемётов и гранатомётов.
— Есть, есть, есть, — звучат голоса казаков.
Сотник хотел было уже уйти, но остановился:
— Да, чуть не забыл. Пополнения не будет. И после завтрака снимаемся. Идём на юг.
Руководство уходит, а казаки остаются, стоят молча. Первым прерывает молчание, конечно, Юрка Червоненко:
— Ну, что я вам говорил? А вы мне «балабол, балабол». Так и пойдём всей кучей в самую кашу. Первыми пойдём.
— Юрка, когда же ты заткнёшься уже, а? — отвечает ему Каштенков невесело.
Все остальным тоже невесело, как и пулемётчику четвёртого взвода.
⠀⠀
Грузились дольше, чем ехали. Проехали километров пять и встали на площадке, забитой транспортом. Дальше никак. Дальше всё своё пришлось тащить на себе. Боеприпасы и тяжёлое оружие по песку повезли на БТР-ах. У жёлтых утёсов, рядом с артиллерийским полком, их ждал пехотой офицер в звании майора.
— Второй полк? — спросил он, встав на сиденье багги, чтобы лучше видеть пришедших казаков.
— Так точно, вторая сотня второго Пластунского полка, — сказал Короткович. — Сотник Короткович.
Майор спрыгнул на песок, протянул сотнику руку для рукопожатия:
— Комбат Малышев. А что так долго? Мы вас ещё позавчера ждали.
— Мы после боёв на подъёме понесли большие потери, ждали пополнения, — говорит сотник, пожимая ему руку. — Стояли в охранении.
— И что, получили пополнение?
— Никак нет.
— …
— Здравствуйте, господа казаки! — крикнул майор.
— Здра-а-а… Жела…. — недружно отвечали казаки.
Тем временем пара солдат ставила у его багги большой планшет, но резкий ветер, порывами поднимая тучи песка, чуть не свалил его.
— Сколько у вас людей, сотник?
— Пятьдесят два в строю.
— Ну, хоть что-то, — сказал майор, разглядывая казаков. — Господа казаки, решением командования вы направляетесь в моё распоряжение. Мой батальон и ваша сотня сводятся в ударную бригаду. В моём батальоне две роты: Девятая Отдельная штурмовая и Тридцатая сапёрная. И ещё вы. Нам поставлена задача, мы должны прорвать оборону, вот тут, — он показал на планшете место, постучал пальцем по планшету. — Снять мины, пройти две траншеи с дотами, занимаемыми противником, снова снять мины и выйти вот сюда. — Он установил палец на точку. — КДП — вот эта бетонная башня, Контрольно Диспетчерский Пункт. Наша задача — выйти к этому пункту и подняться на утёсы, что находятся сразу за ним. Скинуть противника с этих утёсов. А там у них два дота ещё. Мы должны скинуть противника оттуда и дать двум пехотным полкам начать наступление.
— А, ну понятно, — раздался голос из строя казаков, — мины, траншеи с дотами, мины, утёсы с дотами — всё взять, всё порвать, всех убить, как обычно. Плёвое дело.
Аким даже и не задумывался, кто это всё может говорить. Ему даже голос не нужно было узнавать.
— Червоненко, разговоры в строю! — рявкнул Подсотенный Колышев.
— Нет, — прервал его майор, — говорите, товарищ казак, у вас есть вопросы?
— Всего один. — отозвался Юрка.
— Задавайте.
— Мы на подъёме, считай, двадцать человек оставили убитыми и ранеными, а ещё в охранении за неделю до этого десяток потеряли. И опять нас в самую кашу кидают. Вот у нас с казаками вопрос: мы что, на этой войне самые красивые? Больше нас никого нет, что ли? Как какое месиво — так Второй полк Вторая сотня.
— Вопрос ясен, — сказал майор, — значит так, мне поставлена задача прорвать оборону противника. Одного моего батальона для этого не хватит, я просил придать мне самую боеспособную часть, что есть в наличии из тяжёлой пехоты, мне была придана ваша часть. Командование считает, что ваша сотня самая опытная и проверенная. Вот ответ на ваш вопрос, вам всё понятно?
— Так точно, мы догадывались, что мы лучшие, просто хотели это услышать, — заявил Червоненко с заметным сарказмом.
Майор сарказм его игнорировал и продолжил:
— Хорошо, что вы спросили, вовремя. Я хочу, чтобы вы поняли, насколько трудная и важная задача стоит перед нами. Да, всё верно — ряды траншей, сплошные минные поля, утёсы и доты с дзотами. И всё это предстоит проломить нам. Да, всё проламывать нам. И нас будут контратаковать во фланги, и артиллерия нас будет утюжить без перерыва. Но без нас успеха операции не будет.
— А из хорошего есть, что вам сказать? — невесело спросил кто-то из казаков.
— Есть, — сказал майор, — во-первых, для пролома первой линии нам передадут танк, а во-вторых, синоптики сговорят, что к нам идёт буран.
По рядам казаков прошёл говор. Казаки явно были рады услышанному. Танк — это серьёзная помощь. Да и буран им был на руку, буран — это всегда минус для артиллерии. Связь во время пыльно-песчаного шторма тоже почти не работает. Взаимодействие соединений противника понижается.
— Товарищ майор, а когда начнётся шторм? — спросил старший прапорщик Аленичев.
— Да уже начинается, — отвечал тот, указывая на ветер, что норовил всё время опрокинуть планшет. — Так что времени мало, господа казаки. Готовьтесь, раскачиваться не будем, как только пыль полетит, так и начнём.
Саблин забивал подсумок патронами, ранец гранатами. Мины выкладывал, не пригодятся мины в атаке. Тем более тяжёлые мины направленного действия. Тут у БТР-ов собрались два взвода: и первый, и четвёртый. Теперь это была одна штурмовая группа, и командиром в неё был назначен подсотенный Колышев, чему казаки не очень-то рады были. Не любили его в сотне. Изводил он всех придирками да уставом с дисциплиной. А в боях до сих пор себя никак не проявлял. Одно слово — замком сотни. Первый, кажется, раз Аким видел его с оружием в руках. Ходил среди казаков, смотрел на то, как они готовятся, ну, хоть хватало ему ума советы им не давать.
— Володь, — говорит Саблин Карачевскому, — ты брось в «сосудик» пару «брикетов», пятикилограммовых кусков тротила в алюминиевой оболочке. Может, пригодятся доты рвать.
— Перед нами, вроде, сапёры пойдут, — отвечает Карачевский. — Они доты рвать будут. Володьке тащить «сундук», там и так гранат на десять килограмм.
— Возьми, мало ли, — не отстаёт Аким.
В первом взводе в строю осталось три штурмовика: Кульчий, Семёнов и Тарасов. Все люди опытные, пожившие, повоевавшие.
Аким рад, что такие казаки с ним пойдут. Они собрались рядом с Саблиным, разговаривают. Разговоры у них такие, что слов много не нужно:
— Возьму, наверное, полсотни жаканов. — размышляет Кульчий.
— Возьми, Андрей, — говорит ему Тарасов, — а я «троек» возьму штуки три.
«Тройка» — тяжёлая граната в три килограмма. Мощная и опасная. Кидать такую надо, имея укрытие, а то и самого задеть может. Но для дотов это как раз то, что нужно. Главное — попасть ею внутрь.
Они укладывают ранцы, спокойны и сдержаны, словно не в бой собираются, а на рыбалку в болото. Всё знают, всё правильно делают, ничего им говорить не нужно. Это их спокойствие, спокойствие людей, что уже поседели в боях, во всех остальных вселяют уверенность. Даже Саблину с ними веселее, хотя и его считают ветераном, хоть у него ещё ни одного седого волоса. Колышев тут же сидит на лавке со всеми. Когда такое было, что бы подсотенный с рядовыми сидел. Сейчас сидит, ни к кому не лезет, молча смотрит, как остатки двух взводов готовятся к бою.
Тут уже и Юрка. Вот он, как всегда, не замолкает.
— А что обедать-то будем? Или натощак пойдём?
— Будем, будем, — почему-то уверен Каштенков, — а то начнутся буран да война — когда поедим ещё?
— Хорошо бы, — говорит радист Селиванов из первого взвода.
Саблин смотрит на этих людей и удивляется. Всегда удивлялся, особенно перед боем: вот сидят, разговаривают об обеде, а кто-то из них не вернётся живым из боя, кого-то изувечит так, что он месяцами будет плавать в биованне, а потом заново будет учиться ходить, говорить, даже есть. И никто из них не трясётся, не болтает без конца, не затыкаясь ни на минуту, не смеётся истерически, не бегает в сортир, не лезет к другим с задушевными разговорами и воспоминаниями. А бой-то будет тяжёлый, может, самый тяжёлый в их жизни.
Прибежал молодой поварёнок и крикнул:
— Вторая рота, обедать.
Казаки головы подняли, смотрят на него, и ни один даже слова ему не сказал. Усмехаются только.
— Казаки, вторая рота тут? — кричит поварёнок, вытягивает тонкую шею, ищет вторую роту.
— Балда, — отвечает ему Юрка, — второй роты тут нет.
— А где же они? — удивляется парень.
— Вам, наверное, не известно, рядовой, — назидательно говорит ему Колышев, — что в казачьих частях нет рот, а есть сотни.
— Ах, да, — догадывается молодой солдатик. — Вторая сотня, обедать.
Колышев поднимается:
— Господа казаки, пойдёмте обедать.
Столовая защищена брезентом, иначе ветер нанёс бы в пищу песка.
Тут не только казаки, тут ещё и сапёры, человек пятьдесят. С ними казакам идти в бой.
Только взяли еду, только расселись, не успели начать, как пришёл майор, с ним сотник Короткович и ещё один лейтенант. Опять приволокли планшет, ставят его. Опять что-то объяснять собираются.
Каштенков схватил ложку, и не дожидаясь, пока офицеры начнут, стал есть кукурузную кашу. Юрка, что сидел рядом, схватил его за руку и чуть не силой вырвал у пулемётчика ложку.
— Ты чего? — удивляется тот.
— Люди выступление готовят, чтобы ты послушал, а ты жрать сразу кинулся, — говорит Юрка нравоучительно.
— Дай сюда, — Саша вырывает у Юрки ложку, — я и так всё слышу, пусть говорят, авось каша разговорам не мешает.
Наконец, планшет развёрнут так, чтобы всем было видно, и майор начинает говорить. Ряды солдат и казаков сидят, его слушают, за еду не принимаются.
— Товарищи, времени у нас нет, мало времени у нас. С каждым часом китайцы всё больше нагоняют сюда людей и техники. Нам удалось на пару часов перерезать южное шоссе, но нет сомнений в том, что они уже до вечера разблокируют дорогу, так как её держат только лёгкие казачьи части. У них юго-западнее Аэропорта, в степи, до пяти моторизированных полков, а на востоке ещё три. Нам нечем им противостоять в степи, у нас только два казачьих полка и две бригады лёгкой пехоты. У них превосходство в два с лишним раза. И силы к ним ещё прибывают. Конечно, они навалятся нам на фланги и продавят их. Это дело трёх дней… Трёх дней — в лучшем случае. Но у нас есть опыт предыдущих войн. Один известный в прошлом полководец триста лет назад говорил: Если тебя жмут на флангах — бей в центр.
— Интересно, какой дурак так говорил? — тихо и невесело спросил гранатомётчик Теренчук.
Юрка, вот ему неймётся, болвану, вскакивает и кричит на всю столовую:
— Господин майор, тут казаки интересуются, а что это был за полководец?
На секунду майор растерялся, он глядит на Червоненко и, только придя в себя после растерянности, произносит:
— Так говорил полководец Наполеон.
— Спасибо, господин майор, — кричит Юрка и так же громко кричит Теренчуку: — Слышал, Теренчук, это никакой не дурак так говорил, а полководец Наполеон.
Над столами катится негромкий смех, солдаты и казаки приподнимаются, хотят посмотреть на Теренчука, тот прячет взгляд ото всех, а Юрке украдкой показывает кулак:
— Ну, Червоненко…
— Это хорошо, товарищи, что в такой серьёзной ситуации у вас есть сила духа для шуток, — берёт слово сотник Короткович, но давайте дослушаем то, что скажет товарищ майор.
Говорит он спокойно, но тон его жесток. Смешки сразу утихли, и майор продолжает. Он рассказывает, как важно для общего дела добиться успеха, что за спинами собравшихся в столовой мужчин их матери и жёны, их дети и что им по любому нужно прорвать оборону врага, взять КДП и скинуть врага с утёса, очистить дорогу для пехоты.
Только всё это лишнее, зря он тратит их время. И казаки, и сапёры и так всё понимают, Саблин смотрит на лица мужчин, что сидят за столами, и видит в них обыденное спокойствие, ни внимания, ни напряжения на их лицах нет. Они уже знают, что бой будет очень тяжёлым, но это ничего не меняет. Как только они съедят положенные для них порции, они все встанут, наденут шлемы, пыльники, разгрузки и ранцы, возьмут в руки оружие и пойдут в бой.
А пока ветер треплет брезентовые стены и крышу столовой, кидая в них песок, а майор всё ещё что-то говорит и говорит… А солдаты и казаки ждут, когда он закончит, и когда, наконец, можно будет начать есть.
И Саблин ждёт вместе со всеми.
⠀⠀
— Пулемёт и гранатомёт не берём, — говорит Колышев. — Стрелковка, ручные гранаты, гранаты для подсвольников, взрывчатка — всё.
Прилетела первая мина, хлопнула метрах в ста от выгружающихся из БТР-ов казаков. Никто не обратил на такую мелочь внимания. Разве что повернулись к разрыву спинами, отвернулись от него, чтобы осколок какой в забрало не залетел. Никто, кроме Юрки:
— Вот вам и первое «зарасте». Не успели высадиться, как по нам уж лупят. Они что, знают, что мы тут?
— Сигнала передачи нет, — заверяет его Каховский, молодой радиоэлектронщик из первого взвода.
— Не нагнетай, Юрка, — кричит ему Каштенков, — площади кроют, мин у них вагоны, вот и пугают, думают, а вдруг у казаков какой трусоватый имеется. Вдруг восьмидесятипятку испугается.
— Ну, понесло, — говорит Юрка, вытягивая из БТР-а свой тяжёлый ранец и закидывая его себе на плечи. — Вечно у нас пулемётчики самые храбрые.
— А что, не храбрые? — Кричит ему Васин, пулемётчик из первого взвода.
— Да уж не храбрей штурмовых, — отвечает Червоненко, чуть подпрыгивая, чтобы ранец сел получше.
— Я бы поспорил, — говорит Васин, тоже закидывая ранец, — штурмовые они, конечно, хлопцы бедовые, но в атаку ты один раз поднимаешься, а за пулемётом ты всё время сидишь. Сидишь и гранату от противника ждёшь или пулю от снайпера.
— А ты, Червоненко, никак себя к штурмовым приписываешь? — ёрничает Каштенков. — Ты ж минёр, твоё дело — песок ковырять!
— А я, может, рапорт напишу, чтобы в штурмовые перевестись.
— Да, мы всё ждём, ты уже сколько лет служишь, и всё в минёрах, видно, ручку никак не найдёшь, чтобы рапорт писать.
Казаки смеются.
— Ой, да ну вас, — отмахивается Юра.
Но все опять смеются над ним. Он совсем не обижается, но Саблину даже жаль его немного. Аким подходит к другу поближе, проверяет его ранец, застёгнут ли. А Колышев в разговор не лезет, молча стоит у БТР-а и почему-то держит штурмовой щит. Неужто сам в атаки подниматься будет? Саблин такого никогда не видел, не ходят офицеры в атаку, не потому что боятся, а потому что броня у них в два раза легче, чем у штурмовиков.
— Ладно, казаки, — наконец говорит подсотенный, он оглядывает замолчавших и посерьёзневших стразу казаков. Они все молча ждут, что он скажет.
Крепчающий ветер треплет полы их пыльников и кидает им в забрало первые поднятые им песчинки. Но они не отворачиваются, смотрят на офицера.
— Идём тремя колоннами. Нашей колонне, к сожалению, танков не досталось, они будут наступать на флангах.
Аким ждёт, что Юрка сейчас что-нибудь ляпнет про везение и про то, что как всегда четвёртому взводу всё придётся делать самим, а другим танки выдали, но Червоненко на удивление молчалив, стоит, слушает вместе со всеми.
— Мы центральная, мы идём вторым темпом, — продолжает Колышев, видя, что все его слушают, — впереди нас взвод сапёров, они снимут первую полосу мин, дойдут до траншеи, дальше мы. Наша задача — очистить первый ряд траншей. Если сапёры найдут доты или пулемётные гнёзда, то собьют их сами, если нет, то искать их придётся нам. Потом снова сапёры, снова снимут мины перед вторым рядом траншей, а потом опять мы, снова чистим траншеи. Наша задача — открыть дорогу штурмовому взводу, который идёт за нами, они уже будут брать непосредственно и КДП, и утёс. Но до КДП они должны дойти свежие и без потерь. Вопросы?
Конечно, у Червоненко были вопросы, теперь он не удержался:
— Сдаётся мне, господин подсотенный, что эта кутерьма надолго, а сухпай нам не выдали, или, может, нам ужин привезут?
Первый раз Саблин увидел Колышева не таким, каким он был всегда. Обычно это был едкий и неприятный человек, что следит в сотне за дисциплиной, что изводит казаков уставом, а тут он вдруг другим стал, мягким каким-то, это было непривычно. И плохо. И все это чувствовали. И слова его были для всех удивительны:
— Ужин — это вряд ли, но я очень надеюсь, казак Червоненко, что завтра за завтраком мы с вами увидимся.
Это было сказано так, что даже балабол Юрка не нашелся, что и ответить.
— Товарищи, — продолжил подсотенный, — бой будет тяжёлый, очень надеюсь, что буран нам поможет.
Казаки молчали, а ветер всё яростнее трепал полы их пыльников. Буран и вправду надвигался. И грозился быть нешуточным.
Обычно, когда приходил пыльный шторм, все казаки уходили из болота. Ветер такой, что лодку переворачивает запросто, люди прятались в дома и проклинали ветер, что наносит песка и пыли, что засыпает улицы и поля, поверхности солнечных панелей так, что их приходится потом шлифовать. Буран, самум, пыльный шторм — можно называть как угодно, сути это не меняет. Это бедствие.
А тут вдруг оказался помощью.
— По цепи передайте, — орёт пытаясь перекричать ветер, подсотенный Колышев, — без приказа не встаём, соблюдаем радиомолчание.
Саблин, как приказано, крикнул дальше, поймав ртом немного песка. Выплюнул песок. Ничего кругом не видно, ветер свирепеет с каждой минутой. Шесть часов вечера, а солнца не видно вообще. Казаки лежат в темноте от песка и пыли.
А тут ещё совсем недалеко тяжко бухает «двести десятый». Взрыв поднимает тёмную гору, которую ветер тут же уносит на запад.
Дело не шуточное, Аким сразу хватается за лопатку.
— Хрен ты тут куда закопаешься, — кричит Карачевский.
Аким не может понять, о чём он, пытается воткнуть лопату в грунт, но натыкается на камень. В другом месте хочет, опять под песком камень. И еще раз пробует — опять неудача. Везде камень.
— Бетон, — орёт Володька, — везде бетон.
— Бестолку, — кричит им Колышев, он лежит как раз между Саблиным и Карачевским, — это взлётка.
Ни Карачевский, ни Аким не понимают его.
— Отсюда взлетали самолёты, — объясняет подсотенный. — Это всё — огромное забетонированное поле.
Аким кивает ему, что понял.
Но ничего не понимает, он не может понять, зачем люди в прошлом таким дорогим бетоном бетонировали такие огромные площади.
Он прячет лопатку, и группа продолжает просто лежать, ждать. Их присыпает песком, наметает кучи с левой, восточной стороны. Может, оно и к лучшему, если прилетит осколок с востока, то это ещё один слой защиты. Только просто вот так лежать и ждать — тяжело. Всегда тяжело ждать начала боя.
На западе от них, в трех сотнях метров, один за другим бьют двести десятые. Четыре штуки подряд, все в одно место.
— Танк засекли, — кричит Колышев. — По нему бьют.
— Не иначе, — соглашается Карачевский.
— Не попадут, — уверен офицер, — ветер сильный.
Володька соглашается, в стихнувшем на секунду ветре он говорит:
— Да, пусть кидают по танку, всё равно не попадут, хорошо, что шторм начался.
Все надеются, что сильные порывы ветра чуть сдвинут снаряды, что летят в танк, с верной траектории, но так же каждый про себя думает: «Хорошо, что не в нас, хорошо, что не в меня».
Тучи песка и пыли, в пятидесяти метрах ничего не видно. Вообще ничего. Серая, почти чёрная пелена, через которую света пробивается все меньше. Саблин захлопнул забрало и выкрутил звук внешних микрофонов. И стало тихо, ни ветра, ни песка, ни шума. Благодать. Только вентилятор компрессора еле слышно гонит чистый воздух в дыхательную камеру. Нежарко. Если бы не знать, что ты в бою и скоро тебе подниматься, можно было бы и поспать. Или хотя бы просто полежать с закрытыми глазами. В наушниках ни криков, ни приказов. Все соблюдают режим радиомолчания. Но нет, это невозможно, разве тут уснёшь? Он взглянул на монитор: время подходит уже к семи. Они тут уже час лежат, ждут сапёров. А от них ни слуху, ни духу. Интересно, они мины уже сняли, доты и огневые точки противника определили?
Он вдруг подумал, что так, выкрутив микрофоны, он может и заснуть тут. Заснуть в бою?! Хотя прошлую ночь он и провел в охранении без сна. Нет! Нет, конечно, хотя глаза сами закрывались. Он даже зажмурился несколько раз, чтобы отогнать сон. И тут его кто-то толкнул в локоть. Аким открыл забрало, сразу — ветер воет, песок летит в лицо, а перед ним смеющиеся глаза Червоненко. Он весело скалится:
— Ну ты даёшь, Аким, в бою заснул? Первый раз такое на моей памяти!
— Да не спал я.
— Вот выдержка у людей! — не верит ему Юрка. — Ладно, пошли, приказ был.
— Мины сняли?
— Нет, саперы в передрягу попали. Там у них куча раненых, нужно вытаскивать. Подсотенный уже пошёл вперёд, сказал, чтобы медики за ним шли.
— Я так и знал, — тихо сказал Саблин, встал, поднял щит и, согнувшись, пошёл на юг, туда, куда уходила его штурмовая группа.
⠀⠀
Вот только теперь и начался настоящий пыльный буран. Такой, что тяжёлого пехотинца порывами ветра с ног пытался валить. Рвал на нём пыльник, ревел в наушниках, если микрофоны не выкрутить. Да ещё и темень: он совсем заслонил остатки вечернего солнца. Саблин едва различал сгорбленную фигуру, что шла перед ним, он даже не знал, кто это. Только движущееся пятно на тёмно-сером фоне. Фонари на шлеме почти ничем не помогали.
Они шли цепью на юг ровно. И вдруг из серой, непроглядной темноты выплыло здание. Там, с западной подветренной стороны, собрались казаки, чтобы немного оглядеться.
Это оказалось никакое не здание, с подветренной стороны Аким разглядел стальные траки и катки, это был танк.
Ещё кто-то постучал по шлему. Он нехотя открыл забрало. Сразу всё внутреннее уютное пространство брони заполнилось низким, тяжёлым воем. Стала залетать пыль, дышать приходилось через нос.
— Какого хрена тут танк делает? — орал урядник Райков, замком первого взвода. — Мы что, сбились?
— Саблин, ты? — Перекрикивая вой ветра, кричал Колышев.
— Я, — орал Аким ему в ответ.
— Узнай, что за танк, чьей группы, почему он тут, где его пехота?
— Есть.
Не без труда тяжёлые пехотинец залез на броню, нашёл люк и стал бить по нему прикладом. Бил, пока тот не открылся. Вернее, приоткрылся. Танкист показал лицо, вместе со стволом оружия. В щель задувал ветер, в лицо ему летел песок, он явно не был рад гостям.
— Чего? — проорал он.
— Какая группа?
— Что? — не слышал танкист.
— Группа какая?
— Третья, восточная.
— Почему здесь?
— А я почём знаю, шёл за передовым взводом, как начался буран, я встал, могу в этой темени наехать на кого-нибудь, нам не видно ни черта, приборов не включаю, чтобы китайцы не засекли, а сапёры, что первыми шли, пропали, я связь не отключаю, жду приказов. А вы кто?
— Мы центральная группа.
— Кто-то из нас сбился, — орёт танкист.
Это и так было ясно, Саблин секунду подумал и спросил, пытаясь перекричать ветер:
— Ну, ты не знаешь, мины впереди нас сапёры сняли?
— Ни хрена не знаю, говорю же, потерял своих, они на связь не выходят. Ни авангарда не слышу, ни тех, что сзади шли. Эфир пустой.
Аким показал ему жестом, что разговор закончен и аккуратно спрыгнул с брони.
— Что там? — спрашивал его Колышев, когда он присел рядом с ним.
— Восточная группа, — отвечал Аким. — Где его пехота, он не знает. Говорит, что потерялись и на связь не выходят.
— Восточная? — удивлялся урядник Райков. — Неужто мы сбились?
— Они сбились, восточная группа сбилась, — твёрдо проорал Колышев. — Или танк, сейчас подождём, пока вернутся минёры, и пойдём. Нам сапёров надо вытащить.
Оказывается, пока Саблин разговаривал с танкистом, Колышев отправил минёров посмотреть мины. Он не был уверен, что именно тут прошли перед ними сапёры.
И ждать долго не пришлось. Вскоре пришёл Юра Червоненко и минёр Коломиец из первого взвода, Юрка присел рядом и заорал, что есть силы:
— Мин впереди от нас нет, чистый бетон, если и были, их ветром посдувало вместе с песком. Или они детонировали. Пока — бетон под ногой. Идти можно спокойно.
— Ну, значит, пойдём, — сказал Колышев. — Саблин, Тарасов, вы первые, будьте внимательны, Червоненко с вами идёт, смотрит за минами. Идёте на юг ровно.
— Не свалитесь в их траншею. Смотрите в оба.
— Уж тут в этой темени насмотришь, — отвечал Червоненко. — Увидишь траншею, когда сам там будешь.
— В их траншею нам и нужно попасть, тем более что их сейчас все занесло уже, а вот выскочить на пулемёт — нельзя, так что будьте осторожны.
— Принято, есть, — отвечали казаки.
— Вот только сдаётся мне, что сапёры наши западнее, на час надо на запад брать. Или на два, — сказал Райков. — И траншеи китайские там же.
— Может, и так, но пройдём чуть на юг ровно. Если там чисто и мин нет, свернём на запад.
Взяв щит покрепче, чтобы не вырвало ветром, Саблин пошёл на юг. За ним, на шаг левее, шёл Тарасов, а за тем — Червоненко. Они пошли по отличному бетону, с которого ветер напрочь сдул песок.
Долго идти не пришлось, кажется, ветер чуть поутих, песка ему в шлем прилетало поменьше, а как только ветер ослаб, так до его ушей микрофоны донесли знакомый звук.
Да, он был изменён рёвом ветра, да, он долетал до него рваными обрывками, но частоту этого звука Саблин не спутал бы ни с чем.
Он остановился и ткнул кулаком в плечевую бронепластину Тарасова.
Тот тоже остановился и открыл забрало.
— Слышишь? — прокричал Аким.
— Да, — сразу ответил Тарасов.
— Пулемёт.
— Точно. Два, — орёт Тарасов, прислушиваясь и выкручивая микрофоны на максимум. Он машет рукой. — Один на час отсюда, второй на три, бьют попеременно.
Саблин сам прислушивается и сквозь ветер, с трудом, но различает звуки.
— Сапёров наших молотят?
— А больше некого, — кричит Тарасов. — Надо идти туда.
— Юрка, — орёт Саблин, — беги к Колышеву, скажи, что мы сворачиваем на запад, с бетона в барханы, на звук боя, на пулемёты, думаем, что там наши сапёры.
— Есть, только вы не спешите, чтобы хоть вы не потерялись, — орёт Червоненко и уходит назад, к своим.
Тарасов был прав на все сто. Два пулемёта китайцев били, не переставая, один с юга, метров со ста пятидесяти, другой с запада, метров с двухсот. Единственное, что спасало казаков от неминуемой смерти, так это сплошная пелена песка, что летела с востока со всё ещё сильным ветром. Китайцы стреляли не прицельно. Просто кроткими очередями ворошили невысокие барханы огромными пулями. Но патронов у них, видно, были горы. Пулемёты не замолкали.
Они шли, согнувшись и закрываясь щитами, хотя с такой дистанции щит от пулемёта не защитит. Шли не спеша, так как не знали, есть ли тут мины. Но идти им пришлось недолго.
Заметили в густой летящей пыли белые пятна фонарей. У китайцев на шлемах фонари жёлтые, свет от них жёлтый. А это были свои.
У одного из барханов были люди, сапёры, лежали в темноте, шесть человек, один к одному, накрыты пыльниками, один лежал отдельно. И разглядывать не нужно, этот солдат был убит. Над остальными мелькал белый свет фонаря. Это был медик взвода, как казаков увидал, сразу отрыл забрало и крикнул то, что Аким хотел слышать меньше всего:
— Казаки, медик есть? Аптечек у меня нету больше!
Саблин полез в ранец за аптечкой.
— Что у вас стряслось-то? — спросил Тарасов, присаживаясь рядом с сапёром на песок.
— Да ждали нас тут эти твари, — сразу заговорил тот, — мы первую линию мин сняли, прошли дальше, и тут в упор начал бить пулемёт. Сначала не стреляли, ждали, пока мы ближе подойдём, мы залегли, стали за бархан раненых собирать, так оттуда, — он махнул рукой на запад, — заработал второй, всех в кашу, взводный, вон он лежит. Первым погиб.
Аким уже снимал разбитые и искорёженные бронелисты с плеча раннего сапёра, откидывал привода, он уже чувствовал, как через капилляры кольчужной перчатки просачивается липкая чужая кровь. Но поднял глаза, взглянул на убитого, что лежал в трёх шагах от него.
— Если бы ветер не усилился, то нас всех бы там перебили, слава Богу, шторм окреп, — продолжал сапёр. И добавил, обращаясь к Саблину: — Казак, дай блокатор.
Аким быстро нашёл нужный шприц и молча протянул ему.
— А остальные где? — спрашивал Тарасов у медика. — Вас, вроде, двадцать было.
— Двадцать два нас было, — отвечал тот, загоняя раненому иглу шприца прямо в рану. — Остальные вытаскивают оставшихся раненых.
— Так это не все? — удивился Тарасов, оглядываясь вокруг.
— Нет.
— Аким? — окликнул Саблина сослуживец.
— Да, — ответил тот, не отрываясь от обработки раны.
— Пойду сапёрам подсоблю.
— Давай.
А ветер снова стал крепчать, он перешёл к следующему раненому. Ветер так стал дуть, что он не успевал раны чистить, их тут же засыпало песком, слава Богу, обернулся случайно за спину, а там проблески света в темной мгле. Казаки подходили.
Толю Карповича Аким хорошо знал, был вместе с ним на курсах медиков. Он ему нравился: спокойный, даже тихий человек. Всё схватывал на лету, курсы закончил на «отлично». Настоящий медик, Саблину не чета, который едва «тройку» получил. Карповича приглашать не пришлось. Сам сразу взялся за дело, нового раненого притащили.
— Что тут у них? — спрашивал Колышев, осматривая раненых. Он, видно, злой был, по голосу слышно. Склонился к Акиму и орал, заглядывая ему под забрало и слепя его своим фонарём. — Как их всех перебили, остальные где?
— Заманили на минное поле, под перекрёстный огонь, сначала огня не открывали, дали один ряд мин снять, дали всем на поле вылезти, а потом ударили с двух направлений, — говорил Аким, заполняя рваную рану в животе молодого сапёра биогелем.
— Дебилы, — чуть не шипел Колышев, он повернулся к медику сапёру, — рядовой, где ваш взводный?
Медик его из-за ветра не услыхал, вместо него сказал Саблин, он кивнул на убитого, что лежал отдельно от раненых.
— Вон он, взводный их.
Подсотенного перекосило от злости, Акиму показалось, что даже завыл. Или то ветер был.
— Доделывай, — наконец произнёс он Акиму и заорал: — Райков! Райков! Ко мне.
Замком первого взвода, сразу появился рядом с Колышевым.
— Давай раненых эвакуировать, — начал тот.
— Медботы сюда вызвать? — спросил урядник.
— Под пулемёты? Рехнулся, что ли? — снова орал офицер. — К танку перетаскивайте их. Мед боты к танку вызывай. Переносите их по двое, быстро всё делайте, Саблин, кого можно уносить?
— Этого берите, — сказал Аким и показал на того, которого уже обработал.
— Червоненко, чего лёг? — продолжает орать Колышев.
— А что делать? — сразу подполз к ним Юрка.
— Раненых собирай, к танку носи, хотя нет, со мной пойдёшь.
— Куда? — интересуется Юрка.
— Надо пулемёты их зафиксировать, — кричит подсотенный и машет рукой в сторону западного пулемёта, — туда пойдём, там мины могут быть. Пойдёшь первым.
Они уходят, подгоняемые ветром. Тут приносят последнего раненого, Саблин к нему не лезет, рана тяжёлая, пуля попала в шлем, им сразу занялся Карпович. С раненым возвращаются последние невредимые сапёры.
Итог плачевен, взвод у них был крепкий, двадцать два человека, осталось двенадцать, двое убитых, в том числе и командир, восемь раненых, в том числе трое тяжело. Задание не выполнили.
Замком взвода сапёров, высокий и здоровенный мужик, садится рядом с Саблиным на песок, они смотрят, как казаки и сапёры берут раненых и уносят их в темноту, на север, к танку. Последним уходит урядник Райков, отвечающий за эвакуацию. Володька Карачевский льёт воду из фляги на перепачканные кровью перчатки Акима, тот очень хочет побыстрее смыть эту кровь, а китайские пулемёты все бьют и бьют в темноту, надеясь попасть ещё хоть в кого-нибудь. Одна из пуль ударяет в бархан, за которым расположились казаки и оставшиеся сапёры. Удар глухой и тяжёлый, все его почувствовали, услышали, настолько он мощный, у Саблина от него мурашки по коже.
Сержант-сапёр сначала сидит рядом с ними молча, но, видно, сидеть так ему невмоготу, он говорит, докладывает, почему-то Саблину и Карачевскому:
— Задание не выполнили, попали под перекрёстный пулемётный огонь. Ничего не успели, только первый ряд мин сняли, они нас словно ждали.
Он говорит негромко, чуть повернувшись открытым забралом к Карачевскому, как будто оправдывается, поэтому Саблин едва слышит его из-за ветра.
— И первой же пулей взводного убило, — продолжает тот.
Аким стучит этого сержанта по плечу, он прекрасно его понимает. Только вот сказать ему нечего. И ничего, что сержант-сапёр говорит, словно оправдывается, может, даже это и на нытьё смахивает, он его не прерывает.
— Я мужикам говорю, что нужно раненых вытаскивать, послал двоих за ближайшим, и оба под пулемёт угодили, — рассказывает сапёр.
Кажется, этот сержант себя винит, что взводный погиб и что пол-взвода полегло на этих барханах под этим ветром. Саблин и Карачевский слушают его, хотя половины расслышать не могут. Пусть выговорится человек. Но не пришлось ему выговориться.
Приполз взводный:
— А Колышев где?
— Ушёл с Юркой пулемёты зафиксировать, — говорит Саблин.
— Пулемёты зафиксировать? — переспрашивает прапорщик Михеенко. — Он что, собирается траншею брать? У него что, артподдержка есть?
Он орёт сквозь ветер, не понять никак — удивляется прапорщик или возмущается. Саблин, Карачевский да и сержант-сапёр его слушают.
— Мины не сняты, штурмовой взвод потерялся, пулемёты противника целы, половины сапёров уже нет, и он что, собирается траншею брать?
Саблин молчит, молчат и Карачевский с сапёром. А тем временем начинают возвращаться казаки и солдаты, что относили раненых к танку. Они собираются у бархана, за которым прятались Саблин и Карачевский с сапёром и Михеенко. Они собираются около старшего по званию, около прапорщика, хотя по боевому расписанию категорически запрещено собираться в кучи, чтобы одним снарядом всех не накрыло, но сейчас людей это заботит мало. Даже сам Михеенко на это внимания не обращает. Люди хотят знать, что им делать, что будет дальше.
⠀⠀
Аким согласен с прапорщиком, нужно отходить, шансов никаких нет. Снова залезть под пулемёты и, пока не стих буран, снять мины?
А дальше что? Уничтожить пулемёты и прыгать в траншею? Ну, допустим, они её возьмут, с потерями, но возьмут, пока пыль да песок несёт ветер. Даже и без штурмового взвода. А что дальше?
Сколько их останется в строю? А перед ними снова будут минные поля, новые пулемёты и новые траншеи, кем их брать? Некем будет их брать, останется только дождаться контратаки и погибнуть всем в этих только что взятых траншеях. Полечь там, как в братской могиле.
Нет, нужно отходить и перегруппироваться, взять подкрепление и снова сюда прийти. Аким это прекрасно понимал и был согласен с прапорщиком, когда тот начал говорить, вернее, орать:
— Казаки и бойцы, думаю, что нужно будет отойти к танку и попытаться найти взвод тяжёлой пехоты, что шёл за нами. Радист попытается их вызвать.
— Нет, — орёт Селиванов, радист первого взвода. — Нельзя, выйдем в эфир — сразу накроют, сигнал спрятать негде, ни скалы, ни оврага, сразу запеленгуют, мы тут как на ладони. Надо отходить к БТР-ам, на исходные, оттуда можно будет выйти на связь. Там экран от скал.
— Да, наверное, так и сделаем, — кричит прапорщик. — Если наш подсотенный не вернётся. Аким, куда они ушли?
— На восток. — Саблин указывает рукой.
— Если через пять минут не появятся, отходим, — командует Михеенко. — Нужно будет за ними группу отправить. Поискать их с Юркой.
Аким понимает, что это неправильно, не должны они отходить, но сидеть тут, глотать пыль и ждать, что одна из пулемётных пуль рано или поздно прилетит в тебя, ему точно не хотелось. Ну, а раз есть приказ — значит, он его выполнит.
— Охотники пойти искать Колышева и Червоненко есть? — продолжает кричать прапорщик, а сам, даже не скрываясь, смотрит на Саблина.
Конечно, Аким пойдёт искать их, но не столько подсотенного, сколько бестолкового и болтливого своего дружка Червоненко.
— Я пойду, — говорит он.
— Ну и я тогда, — говорит Сашка Карачевский.
Саблин ему благодарен, хотя и не говорит о том.
— Хорошо, тогда лучше сейчас начинайте, а то буран закончится ещё. Тогда под пулемётами придётся искать их.
Только вот искать казачьего офицера и минёра Червоненко им не пришлось.
Они пришли не с востока, а с юга, Колышев был собран и деловит:
— Мы всё нашли, всё зафиксировали, — он говорил так, что все надежды казаков и солдат на отступление сразу улетучились. — Саблин!
— Тут, — откликнулся Саблин.
— Идёшь к своему другу.
— Это к какому ещё другу? — удивлялся Аким.
— К танкисту, он тебя уже знает, будешь моим связным, я буду давать тебе данные, ты — передавать их танкисту, тот будет стрелять. Я на связь выхожу, ты — нет, передаёшь координаты вживую, — орал подсотенный. — Первая цель — пулемёт на востоке. Там просто огневая точка, как заглушим её… Сержант, слышите меня?
Минёр его слышит:
— Так точно.
— Как только подавим пулемёт на востоке, вы со своими людьми идёте и снимаете мины, сразу по моей команде идёте, ясно?
— Есть, по команде снимать мины, — отвечает сержант.
— Саблин, а вы с танкистом и со мной занимаемся дотом, на юге дот, нам надо будет заткнуть его быстро и дать сапёрам работать.
— Есть, — ответил Саблин.
— Казаки, идёте с интервалом в тридцать метров за сапёрами, как только они снимают мины, идёте в траншеи, я надеюсь, что пойду туда с вами. Сразу рывком, пока танк будет бить, доходите до траншей и сразу в гранаты. Как умеете. Вопросы?
Под конец этой речи он уже охрип от крика, и на последнем слове голос у него уже сорвался.
— Господин подсотенный, — начал прапорщик Михеенко. — Может, радиста отправим огонь корректировать?
— Нет, — пытается орать офицер, — меня учили корректировать огонь, а радиста нет. Он сейчас в буране и не найдёт места для наблюдения, а я там только что был. Нет, сам пойду, один.
Один он пойдёт. Никогда за Колышевым такого не водилось. Никогда не стремился он на передовую, а тут сам на рожон лезет на опасное дело. Как выйдет в эфир, так по нему сразу начнут миномёты бить. Ну, допустим, поначалу на ветер надежда есть, что мину точно при таком ветре не бросить миномётчикам, но если он так и будет в эфире висеть, они прицелятся, найдут его, возьмут с коррекцией и накроют. А он всё равно сам хочет идти и один.
Отчего это? Почему так готов рисковать? Неужели дела у нас так плохи? Неужели и вправду так нужен этот Аэропорт, что этот нелюбимый в сотне офицер готов лезть в самое опасное место?
Аким, честно говоря, этого не понимал. Но и ему, Саблину, Колышев тоже не самое безопасное задание дал. Как только танк начнёт работать, так его тоже засекут. И через тридцать секунд, ну, через шестьдесят, танку ответят, и прилетят ему не мины, нет, в танк полетят «двухсот десятые чемоданы».
— Вопросов нет, полагаю, что задача ясна, — орёт Колышев, он подходит к Акиму и вдруг кладёт ему руку на плечи, как лучшему другу, и говорит негромко, так что Аким едва слышит: — Я на вас надеюсь, товарищ Саблин, жизнь людей будет зависить от нас с вами.
— Принято, — говорит Аким.
Ему это всё не нравится, но разве тут откажешься?
— Я буду на месте через семнадцать минут, вы тоже должны быть у танка через семнадцать минут, ваш позывной будет «броня». Не опаздывайте. Мне после выхода в эфир лежать там будет неуютно.
— Принято, — ответил Саблин.
А Колышев вдруг нашёл его руку в темноте и сжал. Лучше бы не делал так, сразу видно, что не знает правил человек, не знает, что перед атакой или перед каким другим опасным делом казаки не прощаются. Плохая это примета.
Он успел добежать до танка за отведённые ему семнадцать минут, даже быстрее на две минуты. Танк так и стоял на том же месте, с востока заметённый песком до башни.
Он забрался на него, стал опять стучать по броне прикладом дробовика. На это раз ему не открывали, тогда он спрыгнул и стал ходить перед курсовыми камерами, махать перед ними руками, чтобы хоть так привлечь к себе внимание. Только после этого в башенке открылся люк.
— Пехота, чего тебе? — проорал сверху танкист.
— Спите вы там, что ли? — недружелюбно отвечал ему Саблин.
— Нужно чего тебе? — так же недружелюбно спросили сверху.
Аким залез на броню и сказал:
— Друг, нужно огнём поддержать, наши сейчас атаку готовят, пулемёты сбить нужно.
— Твой код и позывной, — коротко спросил его танкист.
— Слушай, — Аким подошёл к нему поближе, — слушай друг, я не знаю кода, и позывного у меня нет.
— Офицерский код, код приказа должен быть, и позывной должен, я без этого не могу огонь открывать. Не могу тратить боекомплект и не могу демаскироваться.
— Да я знаю, но нету у меня кода.
— А ты хоть из какой группы? Из восточной? — орёт танкист.
— Нет, мы из центральной, — отвечает ему Аким.
— О нет, прости, друг, так не пойдёт, — танкист качает шлемом.
А тут как раз и Колышев вышел на позицию.
— «Броня», «броня», я на месте, готов вести передачу. — Звучит в наушниках шлема Саблина.
Всё, отсчёт пошёл: сколько секунд нужно, чтобы китайский боец радиоэлектронной борьбы засёк выход в эфир. Сколько секунд нужно, чтобы он вычислил точку передачи сигнала? Сколько секунд нужно, чтобы передать данные миномётчикам? Сколько секунд нужно, чтобы расчёты кинулись к своим миномётам и приготовили мины?
А танкист продолжает говорить:
— Вам и танк не полагался, извини, но мы приданы восточной группе.
Он начинает спускаться вниз, вроде как закончив разговор. У них внутри танка светло, и тут свет снизу попал на танкиста, Аким разглядел его немолодое лицо.
— Да стой ты, товарищ, — он схватил его за комбинезон. Крепко схватил. — Надо атаку поддержать, пулемёты не заткнуть без вас.
— Чего ты? — стал злиться танкист, вырывая комбинезон из руки Саблина. — Отпусти.
Аким держит его и в это же время слышит, как Колышев снова говорит в наушниках:
— «Броня», я готов, дай пристрелочный на «тридцать, двенадцать», азимут восемьдесят, по планшету «тридцать, двенадцать». Жду пристрелочный.
Тут своему сослуживцу на помощь ещё один танкист пришёл, стал орать снизу из освещённого нутра танка, пытаясь снизу разглядеть Акима:
— Отвали, казак, не дуркуй, чего не понимаешь, не можем мы снаряды тебе отдать, придёт сейчас приказ восточную группу поддержать, а у нас снарядов нет, и что нам делать, под трибунал идти?
Аким не знает, что им делать, если им приказ придёт, может и под трибунал идти, но сейчас ему нужна поддержка, ему нужен огонь.
А в коммутаторе голос уже удивлённый, Колышев не помает, отчего молчит танк. Ему там плевать, что их группе танк не придан, его скоро миномёты утюжить начнут, а он даже пулемёта не накрыл.
— «Броня», ну что там у тебя, давай пристрелочный. Обозначься.
Саблина так и подмывает ответить, но он только трясёт танкиста.
— Мужики, дайте поддержку, нужна поддержка.
А танкист изловчился и вырвался, норовил в люк нырнуть и захлопнуть его, да Саблин успел приклад дробовика под люк подсунуть. Не дал ему закрыться, а свободной рукой в ранец полез, на ощупь выхватил гранату. Дымовую для подствольного и просунул её в щель, и орёт туда же:
— Сейчас кину вам, вылетите оттуда все, залезу и сам буду стрелять.
Врёт, конечно, он в броне, в пыльнике да ещё с ранцем и в два таких люка не пролезет.
— Не дуркуй, — орёт танкист, а сам тянет люк вниз и пытается вытолкнуть приклад дробовика из проёма, чтобы запечататься в броне, — рапорт напишу. Убери приклад, дай люк закрыть! И слезь с брони.
Аким не слазит, орёт им в танк:
— Танкисты, вам сюда недавно пол-взвода сапёров приносили убитых и раненых, так вот, я вам сюда вторую половину принесу через час. Им сейчас как раз в атаку подниматься. А вы экономьте свои снаряды. Закройтесь и экономьте.
Тут люк открылся, танкист, что вылезал уже к нему, снова показался над башней, он зло скинул приклад дробовика и крикнул вниз:
— Ладно, Вася, заводи шарманку.
— Стрелять будем? — кричит наводчик.
— Будем.
— Алексеич, натянут нас за это, — кричит Вася.
— Заводи, по мою ответственность.
Сразу вздрогнула броня под ногами, прошла мелкая дрожь — заработал генератор. Что-то звонко щёлкнуло в танке, и в башне запищали приборы. Замигали лампочки.
— Фугас? Осколочный? — кричит наводчик.
— Пристрелочный, — говорит Аким.
— Пристрелочный, — кричит вниз танкист Алексеич.
Механизм с лязгом загнал в стол снаряд, а за ним и длиннющую гильзу, на станине орудия загорелась зелёная лампочка, даже Саблину её было видно.
— Прицел? — орёт Вася.
— Азимут восемьдесят, по планшету «тридцать, двенадцать», — говорит Аким.
— Тридцать, двенадцать, — командует танкист.
Башня чуть дёрнулась и ствол орудия поехал в сторону востока.
— Пристрелочный. Прицел «тридцать, двенадцать» готов, — кричит наводчик.
— Ты, казак, маску закрой и звук скрути, сейчас жахнет, — говорит танкист и сам зажимает «уши» шлемофона руками.
А в коммутаторе Аким опять слышит голос Колышева:
— «Броня», как там дела? Огонь будет? Прицел «тридцать двенадцать» пристрелочный, жду.
И как только он это договорил, из башни танка донеслось:
— Выстрел!
И сразу стапятидесятидвухмиллиметровое орудие танка «жахнуло». Да так, что Аким равновесие потерял, весь танк назад шатнуло, не схватись он за открытый люк, так упал бы.
— «Броня», вижу поподание, отлично, — продолжал Колышев, — корректирую: право шесть, низ два, осколочный давай.
— Право шесть, низ два, осколочный, — прокричал Аким.
— Право шесть, низ два, осколочный, — повторил Алексеич.
— Право шесть, низ два, осколочный, принял, — кричал из башни наводчик.
И механизм заряжания снова с лязгом толкал огромный снаряд в ствол.
— Выстрел!
⠀⠀
Прилетел «двухсот десятый», бахнул на двести метров севернее танка. Перелёт.
— Это уже нам, — крикнул танкист, сразу спускаясь в люк.
У таксистов брони нет, комбинезоны, любой осколок даже с двух сотен метров убьёт. Осколки у «чемоданов» знатные. Теперь даже Акиму в его сверхтяжёлом костюме на броне стало неуютно. Он присел, но продолжал кричать команды, которые передавал ему Колышев:
— Право два, ноль, два осколочных.
— Право два, ноль, два осколочных, — громко повторил Алексеевич.
Снова увеличивал обороты генератор в танке, снова лязгал механизм заряжания.
— Выстрел!
И снова работает механизм, и снова кричит наводчик:
— Цель прежняя, второй осколочный. Выстрел!
Снова содрогается весь танк.
Наконец, он слышит в наушниках то, что очень хотел услышать.
— «Броня», накрытие, молодцы.
Аким повернул голову на юго-запад, туда, где сейчас должен быть Колышев, и сразу увидел вспышки. Даже через черное марево бурана, он видит вспышки. Один всполох, потом ещё один. Звука, конечно, он не слышит, но он и так знает, что это значит. Это по подсотенному Колышеву бьют миномёты.
«Ничего, он теперь оттуда уйдёт, он пойдёт к доту, туда мины пока не летят», — думал Саблин, понимая, что совсем не знал этого человека, хотя не один год служил с ним в одной сотне.
Прилетает второй «двухсот десятый». Сто метров восточнее танка.
Звонко лязгнули два осколка о броню. Очень неприятный звук, тяжёлый, видно, что осколочки немаленькие.
— Казак, — орет, не показывая головы из люка Алексеич, — пристреливаются сволочи, нужно позицию менять. Держись.
— Бери на юго-запад, двести метров, там мин нет, мы проверяли, — орёт ему Саблин.
— Принято, — доноситься из башни и люк закрывается.
По броне прошла крупная дрожь, выхлоп с рокотом добавил черноты в буран, и танк тронулся на малых оборотах вперёд.
«Раз, два, три, четыре…. восемь, девять». Девять снарядов он насчитал, девять штук прилетели в то место, где ещё недавно стоял танк. Скорее всего, ни одного прямого попадания не было бы, но весь «навес» на танке осколками бы посекло, и ему самому досталось бы. Большие и тяжёлые куски раскалённого металла долетали даже сюда. Аким спрыгнул с брони и завалился за ближайший небольшой барханчик — так поспокойнее будет, чем на броне.
Но полежать ему не удалось, как только снаряды перестали рваться, так в эфире сова появился Колышев.
— «Броня», «броня», новая цель, азимут шестьдесят два, по планшету семьдесят два — восемнадцать, пристрелочный. Жду.
Если на первую цель потребовалось всего шесть осколочных снарядов, то с бетонным дотом так просто не выходило.
Они били, били фугасами, но после каждого выстрела, приходила новая корректировка:
— Ноль, пять, ноль, ещё фугас.
Выстрел.
— Нет, в бархан, давай: ноль, пять, ноль, пять. Фугас.
Выстрел.
— Нет, не могу понять, ветром, что ли сносит, — злится Колышев. — «Броня», вы там правильно выставляете прицел? Давай опять: Ноль пять, ноль. Фугас.
Выстрел.
И при этом всё это не нравилось танкистам, они нарушали устав, нарушали грубо, тратили снаряды не по назначению, без приказа. Конечно, ни Алексеич, ни наводчик Вася ничего ему не говорили, но он и без слов чувствовал их настроение. К тому же они рисковали не только наказанием.
Неожиданно прилетел снаряд, бахнул совсем рядом с танком. Метров пятьдесят-шестидесяти. По броне зазвякали осколки.
Но Колышев продолжал корректировать огонь.
— «Броня»! Дай ещё: ноль, пять, ноль, пять. Фугас. Может, заскочет.
— Казак, — орёт наводчик из танка так, что Аким его слышит. — Два фугаса осталось.
— И всё? — Саблин заглядывает к ним в люк. — А что ещё есть?
— Четыре осколочных, два кумулятивно-зажигательных и четыре дымовых. — Отчитался наводчик Вася.
Опять полетели снаряды от китайцев. Успели выстелить ещё два последних фугаса. Уже под плотным огнём вражеской артиллерии, но Колышев всё равно был не доволен.
Чувствуя, что на броне находиться уже опасно, Саблин крикнул:
— Дайте все четыре дымовые по последнему прицелу.
— Четыре дымовые, по последнему прицелу беглым, — прокричал Алексаеич и захлопнул люк.
Аким спрыгнул и побежал прочь от танка, на ходу докладывая подсотенному:
— Боекомплект — весь. Сейчас кинут четыре дымовых и поедут грузиться. Иду к вам.
— Принято, — сухо сказал Колышев.
Он не пробежал и десяти шагов, как шарахнул в пятидесяти метрах «чемодан». И через пару минут ещё один. Тоже недалеко. Саблин упал на землю, подполз к ближайшему низенькому барханчику и замер, ожидая следующих разрывов. А танк тем временем, развернулся на месте и на хорошей скорости полетел на север.
А Аким лежал ещё некоторое время, ожидая очередного взрыва. И слушая, как Колышев посылает сапёров снимать мины.
Пригибая голову к земле, когда в воздухе, злобно урча, пролетали крупные осколки, он лежал и ненавидел Колышева за это его упрямство, за неуступчивость. За то, что сейчас он гонит на мины сапёров, а затем и казакам придётся вставать в атаку. И ему, Акиму Саблину, придётся подниматься под пули в который раз, вместо того, чтобы отойти и перегруппироваться, чтобы с подкреплением и артиллерийской поддержкой снова сюда прийти.
Разрывов больше не было. Только ветер трепал его пыльник. Он, конечно, мог ещё полежать, он мог опоздать на атаку. Кто бы узнал об этом? Да никто. Но так поступать он не умел. Аким встал и быстрым шагом пошёл к своим.
Вряд ли дымовые снаряды могли сыграть какую-то роль, дым, конечно, иногда помогает, но не в сильный ветер. Даже быстрым шагом он шел минут двадцать пять, но когда уже выходил к исходным позициям, по разговорам в эфире понял, что бой уже закончен, что траншея взята и что Райков вызывает медботы.
Он не стал лезть в эфир и что-то спрашивать, только ускорил шаг, хотя и боялся в темноте зайти на неубранные мины.
Внимательно вглядываясь, разглядев в пыли, как навстречу ему что-то движется, подошёл ближе. Это были казаки Чагылысов и Червоненко, они несли раненого.
— Кто? — спросил Саблин, едва переводя дух от быстрой ходьбы.
— Взводный, — бросил на ходу Юрка, они не остановились даже. — Выживет, в ноги попало.
— Верейко из первого взвода убит, — добавил Чагылысов.
— И всё? — крикнул он им вслед.
— Нет, сапёр один убит и один ранен, а ещё Колышев, — не останавливаюсь, кричал Юрка, растворяясь в ночи и пыли.
Аким повернулся и поспешил навстречу ещё одной паре, что несла раненого. Это были сапёры. Он прошёл мимо них и уже вскоре оказался в траншеи. И почти сразу нашёл группу товарищей, что собрались вокруг Колышева. Подсотенный сидел на дне траншеи, а медик Карпович занимался его рукой. Он уже снял крагу и бронепоруч. Рука была разможжена чуть ниже локтя. Целых костей в ней не было. Вся «кольчуга» почернела от крови.
— Нет, обезболивающего не надо, — командовал подсотенный, — гель, бинт, лангет, стимулятор.
— Надо бы носилки и в медбот вас.
— Нет, — упрямо и зло говорил офицер. — Делайте то, что приказываю.
— Пуля? — спросил Саблин у Тарасова, что был тут же.
— Мина, ему руку разворотило, когда ещё первый пулемёт сбивали, он уже оттуда раненый пришёл. Второй с нею корректировал и в атаку с нею шёл, — отвечал Тарасов негромко, в каждом слове этого немолодого казака сквозило уважение.
Аким ничего не сказал ему.
Саблин сел недалеко от Колышева и смотрел, как медик колдует над изувеченой рукой офицера. Один из казаков светил ему. Аким хотел, что бы подсотенный заговорил с ним, очень хотел. Тогда бы он спросил у него, в чём смысл этой атаки. Зачем потеряли людей убитыми и ранеными, дальше ведь им не пройти, дальше новые мины, новые пулемётные точки, новые траншеи. Но Колышев в его сторону не смотрел, даже и на руку свою изувеченную не смотрел, он уставился в стену окопа, так и сидел, не шевелясь. Ждал, когда закончит медик.
Медик ещё накладывал бинт ему на руку, как он «ожил» и заорал, пытаясь перекричать ветер:
— Сержанта сапёров ко мне, Райкова ко мне и командира четвёртого взвода, радиста Селиванова тоже сюда.
— Не осталось у нас больше командиров, — крикнул ему Саблин. — Последнего только что унесли.
Не выдержал, крикнул зло, с вызовом.
— Ну, тогда я вас назначаю, — тут же крикнул ему в ответ подсотенный, то ли не заметив злости Акима, то ли не обращая на неё внимания.
Сержант и урядник пришли, сели на корточки рядом с Колышевым.
— Значит так, — кричал он, хотя казалось, что это даётся ему нелегко. — Думаю выйти в эфир, просить поддержку. Что вы думаете?
— Накроют артиллерией, — сразу проорал командир сапёров.
— Закапываемся и выходим в эфир, — предложил урядник Райков.
— А вы что думаете, командир четвёртого взвода? — Кричит Колышев ему, Акиму.
«Командир четвёртого взвода». В другой раз так подпрыгнул бы от радости, а тут…
— Уходить из траншеи надо, — кричит Саблин.
Все смотрят на него удивлённо, а подсотенный спрашивает:
— Что? Куда уходить?
— На исходные, — орёт Саблин, — в эфир сейчас выйдем, нас зафиксируют, поймут, что мы уже рядом, сразу получим артудар, а как ветер стихнет, так и контратаку. А у нас ничего из тяжёлого оружия нет, как ветер стихнет, мы и часа тут не просидим.
На последнем слове горсть песка влетела в открытое забрало, хлестнула его по лицу, он замолчал, вытряхивая песок из маски.
Все остальные тоже молчали, наконец, Колышев прокричал радисту:
— Селиванов, отойдёте на пятьсот метров назад, свяжитесь со штабом, с майором, дадите наши координаты, попросите помощи, скажите, что мы уже в первой траншее, что тяжёлого вооружения у нас нет и нас меньше тридцати человек. Дождитесь ответа и возвращайтесь сюда. Постарайтесь не попасть под мины.
— Есть, — сказал Селиванов и тут же ушёл в темноту.
— Принимаю решение, — прокричал подсотенный, чуть помолчав, — будем ждать, хотя ждать нам нельзя. Совсем нельзя ждать.
⠀⠀
Аким понимал, о чём он говорит. Буран заметно сдавал, порывы ветра слабели, а значит, и пыли с песком в воздухе становилось всё меньше. И видимость — к утру, наверное — стала бы нормальной. Они с Володькой Карачевским сели в одном закутке в траншее, невдалеке от трёх солдат сапёров, доставали еду из ранцев, острое сало с кукурузными сухарями и гороховыми галетами, поделились ею с сапёрами. Дали немного, так, для разнообразия стола. Те были благодарны, сухпай у них был так себе, всё та же саранча да тыква в банках. Сапёры дали им настоящего чая из шиповника, крепкого и сладкого. Стали есть, почти не разговаривая. Все были голодные и очень уставшие. И не мудрено, был уже пятый час ночи.
И тут на правом фланге треск выстрелов, не очень близко, но даже через буран их было слышно. Били винтовки россыпями. Очередями. Значит, бой шёл на малой дистанции. Пряча недоеденное, казаки и солдаты хватали оружие и спешили по траншеям к месту стрельбы. Саблин шёл быстро, пока не упёрся в спину Тарасова.
— Что там? — спросил он у него.
— Не знаю, может, контратака, — говорит опытный казак, приседая за щит и осторожно выглядывая из-за него, — сапёры стреляют от души. Дима пошёл узнать, чего они…
Дима Семёнов вскоре вернулся и позвал остальных.
У стенки восточной траншеи собрались сапёры и казаки, смотрели на юг:
— Вон они, левее бархана оба, — кричал один из сапёров.
Саблин высунул голову, там едва различимые в пыльной мгле лежали два тела с большими ранцами за плечами.
— Атака была? — Спросил Тарасов.
— Да нет, разведка, наверное, — кричал ему в ответ сапёр.
— Нет, не разведка, — не соглашался с ним другой.
Пришёл Колышев с сержантом, командиром сапёров, он держал свою растерзанную руку, как мать держит ребёнка, видно, боль не давала ему покоя, но он старался не показывать вида. Аким знал, почему он не дал колоть себе обезболивающее. Оно, конечно, полностью исключает боль, но и трезвость рассудка от него падает заметно, с этим препаратом приходит безмятежность и… тупость. Подсотенный сразу спросил у сапёра:
— Почему думаете, что это не разведка?
— В рост шли, я первому пол-магазина всадил, пока он не упал.
— Двое их было?
— Двое.
— Нет, трое, один ушёл, — прокричал другой сапёр, — эти просто первыми шли.
Тут как раз пришёл Юрка, Колышев, как увидал его, так поманил рукой:
— Червоненко, нужно китайцев осмотреть, выяснить, кто они и зачем шли сюда. Ты и Тарасов, пойдёте, ты первый, смотри, там мины могут быть.
— Вот спасибо, господин подсотенный, — сразу начал Червоненко, — не знаю, как Тарасов, а я прямо спасть не могу, как люблю ближе к утру пару трупов китайских обыскать.
— Ну, так выполняйте, — без тени веселья сказал Колышев, — и побыстрее.
— Есть, — сказал Тарасов.
А Юрка еще что-то хотел сказать, но Тарасов дёрнул его за рукав пыльника:
— Да пошли уже, говорун. Говорит он всё, никак не наговорится.
Они вылезли за бруствер и, согнувшись и укрывшись щитом Тарасова, пошли к у битым китайцам.
Саблин, как и многие в окопе, стал смотреть за ними. Хоть камеры и работали на самом высоком разрешении, но видно ему было плохо из-за того же бурана. Только тени различал едва.
Колышев даже смотреть не стал, обнял свою руку и сполз по стене траншеи на землю. Так и замер.
А тут и радист вернулся. С хорошими вестями. Ну, как он считал. Он присел рядом с Колышевым и сказал:
— Связался с майором, он сказал, что мы молодцы, говорит, посылает нам роту в помощь. Говорит, они бегом к нам побегут, будут через час-полтора тут.
— Через час-полтора? — переспросил Колышев, подняв голову.
— Так точно, — продолжал Селиванов. — А ещё я нашёл наших штурмовиков, ну, тот штурмовой взвод, что был нам придан. Они, оказывается, в буране сбились и пришли к восточной штурмовой группе, в трёх километрах от нас сейчас, тоже сюда идут, но им минные поля нужно обойти.
— Значит, тоже часа два к нам идти будут, — невесело произнёс подсотенный.
— Ну, наверное, — согласился Селиванов.
— Хорошо, Селиванов, свободны.
Вернулся Тарасов с Юркой, приволокли один бак, который был весь издырявлен пулями.
— Ну, что там? — Спрашивали у них казаки и сапёры.
— То кашевары были, — сказал Тарасов, ставя бак с едой на землю и открывая его. — Жратву на позиции несли. Видать, ещё не знали, что мы уже тут. Вот.
Люди собрались вокруг бака с едой, заглядывают, нюхают, закрывая еду от ветра и песка полой пыльника:
— Ишь, ты, затейливо выглядит, — говорили казаки.
— И пахнет съедобно, — говорили сапёры.
А Червоненко подошёл к Колышеву, присел рядом и протянул ему китайский офицерский планшет:
— Вот, у одного из убитых был.
— Не разбит? Цел? — не верил в своё счастье подсотенный. Но одной рукой он с ним управиться, конечно, не мог. Поэтому не забирал его у Юрки.
— Нет, целёхонек.
— А ну запусти, проверь — запаролен?
Юрка своими толстыми пальцами в «кольчуге» с трудом жмёт кнопки, планшет оживает. Экран загорается.
Видно, Колышев знаком с иероглифами, он на глазах оживает:
— А ну, давайте, Черевченко, мотайте, — он с интересом смотрел на экран, — ещё, — опять посмотрел, — ещё, ещё. Нет, вниз, ещё вниз.
Казаки и сапёры на командира не смотрят, они сгрудились у бака с едой и, не стесняясь, запускают туда ложки, едят. Им нравится еда, это какая-то пряная и жирная каша с жареным и сладким луком.
— А что же второй бак не взяли? — спрашивает совсем молодой сапёр, облизывая ложку. — Может, там тоже что-то вкусное.
— Суп там был, — говорит Тарасов, — бак весь в решето, всё вытекло.
Аким тоже достал ложку, но казаки с сапёрами стоят так плотно, что к баку не пробраться. Он сел рядом, ждёт, пока кто-нибудь не отойдёт. Но сейчас его больше интересует Колышев, лицо того освещено экраном планшета. Он не отрываюсь, смотрит в него, бросая короткие команды Юрке:
— Крутите, ещё, ещё. Стоп. На карту вернитесь.
Юрке это занятие не интересно, ему бы к баку, но он молча выполнял команды и, наверное, из уважения к раненому Колышеву, не бубнил ничего, как это обычно делает.
Тот, наконец, отрывается от планшета и говорит ему:
— Сержанта и урядника ко мне.
Потом поднимает голову и, увидев, что Саблин на него смотрит, жестом подзывает к себе.
Аким подходит, садится рядом, тут же приходят сержант сапёров и урядник Райков, тоже присаживаются на корточки рядом с командиром. Тот показывает им планшет китайцев и спрашивает:
— Знаете, зачем кашеварам дали командирский планшет?
Никто ему не ответил, никто не знал.
— Тут проходы в минных полях указаны, — продолжил подсотенный, он развернул планшет от себя, чтобы все его видели, — два прохода, восточный и западный. Вот видите?
— Так точно, — за всех сказал сержант.
Да, это была удача. Саблин и урядник с сержантом это понимали.
— Думал, я думал, — продолжал Колышев задумчиво, — товарищи командиры, и решил, что будем мы брать следующую траншею, а за ней и КДП.
Райков вздохнул, все понимали, что атаковать придётся, но за всех сказал он:
— Ну, что ж, придёт подкрепление — будем атаковать.
— Нет, — вдруг твёрдо произнёс Колышев, — нет времени ждать пополнение. Атаку начнём через пятнадцать минут.
Из всех кто его слышал, только сержант нашёлся что сказать:
— Как через пятнадцать минут? Почему без пополнения?
— Слышите? — спросил Колышев, поднимая палец вверх.
Все прислушались, но нечего необычного никто не усушал:
— Нет, — ответил Райков, — ничего не слышу. А что нужно слышать?
— Вот именно, что ничего не слышите, — говорил офицер, — потому и не слышите, что слушать уже нечего, ветер стихает, буран кончается, через полчаса и пыль осядет, солнце встанет. Когда подойдёт подкрепление, нам из этой траншеи и головы высунуть не удастся. Поэтому будем брать траншею сейчас, до неё сто пятьдесят метров, проходы у нас есть, по темноте и пыли дойдём без потерь, без стрельбы, за дело возьмёмся уже в траншее противника.
— Мы даже не знаем, сколько их там, — сказал Саблин с едва скрываемой неприязнью.
Он сейчас просто ненавидел этого человека. Ну что ему не сидится в этой удобной и глубокой траншее, чего ему неймётся? Чего он сам смерти ищет и всех остальных за собой тащит, дело ведь не то, что опасное, оно — гиблое. Неужели он сейчас внеочередное звание себе зарабатывает, или, может, серебряный Крест Почёта ему нужен?
Когда же он успокоится?
Колышев глянул на него с неожиданным спокойствием и произнёс:
— По боевому расписанию НОАК траншею в триста метров защищает один пехотный взвод. Та траншея метров триста пятьдесят, там не больше взвода. Да и даже если там два, это простая китайская пехота, а мы пластуны. Два взвода нам будут по зубам. Кстати, эту траншею мы взяли за десять минут, тут тоже был взвод китайцев.
Он помолчал пару секунд и добавил:
— Когда взойдёт солнце, мы ту траншею будем брать, умываясь кровью. Поэтому лучше пойдём сейчас. Пока темень и пыль ещё летит.
Ни Акиму, ни сержанту, ни уряднику Райкову возразить было больше нечего.
Колышев не без труда, опираясь на стенку траншеи, встаёт и говорит так, чтобы все, кто был рядом, слышали:
— Через десть минут атакуем, вторую группу поведёт урядник Райков и сержант… Не помню вашей фамилии…
— Сергеев, — сказал сержант.
— Да, и сержант Сергеев, пойдёте по восточному проходу, я дам вам планшет, с вами пойдут штурмовики Тарасов, Кульчий и Семёнов. И весь первый взвод. Первую группу поведу я, со мной штурмовики Саблин, Карачевский и весь четвёртый взвод. Сапёров делим поровну. Сапёры идут замыкающими, у них броня легче. Как только доходим до траншей, режим радиомолчания прекращаем, работаем с рациями, действия координируем. Сапёры на рожон не лезут, помогают казакам.
Казаки и солдаты бросили китайскую кашу, собирались вокруг и слушали подсотенного, слушали его заворожённо, не издавая ни звука, все молчали, говорил только он. Саблин просто кожей чувствовал, как все эти люди сейчас ненавидят Колышева. Они уже считали, что тяжёлый бой для них до утра закончен. Можно ждать подмогу и отдыхать, а тут вот это. Он опять гонит их в очередную атаку. Опять в атаку, из которой живыми вернуться далеко не все! А подсотенный словно и не замечал всей этой неприязни, он прижимал к себе свою изувеченную руку, стоял и чётко выговаривал слова, ещё он был бодр, он единственный, кто сейчас, после целой ночи непрекращающегося боя, был бодр и энергичен. Это всё инъекция, стимулятор. Наверное, ещё и поэтому измотанные и уставшие люди так мрачно молчат, слушая офицера.
— Товарищи, я знаю, что не хочется, я знаю, что страшновато, но у нас нет другого выхода, мы не можем ждать рассвета.
— Вы планшет отдали второй группе, — вдруг резко произнёс Саблин, — как пойдёт первая?
— Не волнуйтесь, Саблин, я всё запомнил. Я помню проход.
— Помните? — не верит Аким.
— Помню, помню, — говорит подсотенный уверенно и продолжает: — моя группа идёт первая, вторая начинает движение через пять минут. — Тут он поворачиваете к Акиму и говорит, вроде, только ему, но так, что бы все слышали: — И чтобы вы, товарищ Саблин, не волновались, я пойду первым. Так вам будет спокойнее, товарищ Саблин?
Аким даже не знает, что сказать, Колышев его, кажется, паникёром при всех выставил.
— Всё, готовимся, через пять минут первая группа выходит, — заканчивает офицер.
⠀⠀
Через десять, ну, через пятнадцать минут по левую руку над степью, над утёсами, появятся красные лучи солнца. Времени совсем мало, а буран-то и вправду стихает. Пыли в воздухе уже заметно меньше, а песка и вовсе нет. Аким, подняв щит, идёт в десяти шагах за Колышевым, тот тоже со щитом, несёт его правильно, как будто в штурмовых служил. Они уже подходят. Колышев говорил, что до следующей траншеи противника метров сто пятьдесят, сто они уже точно прошли. Саблин бросает дробовик, оружие повисает на ремне. Он лезет в ранец, берёт в ладонь «единицу». Большой палец привычно находит кольцо чеки, одно движение пальца и граната взведена, пять секунд и взрыв. Но он пока не срывает его, вдруг удастся спрыгнуть в траншею врага до того, как он их обнаружит. Хоть буран и стихает, но видимость ещё такая, что это может получиться. Уж там, в траншее, у них с китайцами будут равные шансы, даже у казаков шансы повыше будут. И броня у пластунов покрепче, и опыта побольше.
Но не вышло, видно, китайцы поставили датчики движения в проходах. Наверное, метров пятнадцать оставалось до траншей, когда в них полетели пули. Длинная очередь, слава Богу, из винтовки, и всё в Колышева, что шёл первым. Он хоть и со щитом был, но щит держал в левой руке, а стреляли с правой стороны, он упал. Саблин развернулся левым боком вперёд, чтобы пули летели в щит, большой палец руки разогнул рывком. Кольцо с чекой улетело в темноту. А граната тут же полетела в то место, где только что сверкали во тьме выстрелы. Он не знал, что с Колышевым, и не мог узнать, останавливаться нельзя, остановишься в десяти метрах от траншеи — мишень, смерть сразу. Он буквально преступил через своего командира и кинулся вперёд.
Хлопок в траншее, короткое пламя освещает место на долю секунды, и Аким тут же прыгает вниз. Камеры на максимуме светочувствительности. Он видит копошащуюся на земле тень.
Выстрел — затвор. Выстрел — затвор. Выстрел — затвор. Картечь разнесла китайцу шлем. Перезарядиться нет времени, слева, из тёмного угла траншеи, очередь, всё ему. Правда, всё в щит, но щит они пробивали, расстояние-то десять шагов. Аким стреляет на вспышки: раз, два. Всё, пенал пуст.
Хорошо, что Володька спрыгнул в траншею, двумя выстрелами доделал дело.
Кажется, всё цело, хотя удары он чувствовал. Он быстро закидывает патроны в пенал дробовика:
— Всё, готов, — говорит он уже в эфир, — работаем, Володя.
Всё больше бойцов спрыгивало в траншею. Эфир наполнился командами и отчётами, это было привычно и внушало уверенность.
Да, уверенность. Там, на открытой площади, он был беззащитен перед снайпером или пулемётчиком. Он для них был мишень, цель. Теперь же всё было как раз наоборот. Щит, броня, гранаты, дробовик! Он для простенько вооружённых и слабо бронированных китайских солдат был неминуемой смертью.
— Готов?
— Идём, — отвечает Карачевский, вставая за спиной Акима и почти упираясь ему в ранец.
Только пошли, только прошли один поворот, как метрах в тридцати дальше по траншее заработал пулемёт. Бьёт по полю. По тем последним сапёрам, что ещё идут к окопам. Его выхлоп и звук, хорошо видны и слышны.
— Володя, докинешь?
— Кидаю.
— Две.
— Принято, две.
Одна за другой две гранаты летят к пулемёту. Хлопок, пулемёт замолк, ещё один хлопок.
Володька хорошо работает с ручными гранатами. Они быстро идут по траншее, на ходу влепили выскочившему на них случайно китайцу две порции картечи. Не убили, он упал на землю, выронил оружие и быстро пополз в узкий ход сообщения, догонять его не стали, нужно было решить дело с пулемётом.
А с пулемётом дело решать не пришлось, они немного завязли у ближайшего блиндажа, пришлось выкуривать из него одного упрямого китайского солдата, а пулемёт так и не заработал. Когда они до него добрались, выяснилось, что его электроника разбита взрывом гранаты, а пулемётчики ушли. Вскоре бой перешёл на короткие стычки с не успевшими сбежать китайцами. И когда солнце выплыло из-за барханов и утёсов полностью, траншея была взята. С потерями, но взята.
Они с Володькой осматривали нехитрые вещи китайских солдат в самом западном блиндаже, в конце траншеи. С ними были Тарасов и Чагылысов, когда пришёл Кульчий и сказал:
— Саблин, тебя Колышев ищет, ступай к нему.
Карачевский пошёл с ним. Броня офицера совсем не так крепка, как броня штурмовика. Какого чёрта Колышев попёрся первым: из глупой бравады или чтобы воодушевить бойцов? Не понятно. Но вот то, что он получил две пули в грудь — это был факт. И щит у него, вроде, был, и знал он, как им пользоваться, а две дыры в кирасе и груди заработал.
Медики, сапёр и Карпович стащили его в траншею, уже разбирали броню, чтобы добраться до ран, подбородок у него в крови, а он всё не мог успокоиться:
— Саблин, Сергеев, — говорил он, делая паузы между словами, — у нас всё вышло, видите.
Он замолчал, сделал пару вздохов и продолжил:
— Всё получилось, только вот останавливаться нам никак нельзя, понимаете.
Снова пауза.
— Сейчас китайцы очухаются, нагонят солдат на утёс, часа не пройдет, как там их целая рота будет.
Он жестом поманил Акима к себе и сказал негромко:
— Саблин, надо брать КДП.
Аким опешил.
— Да не смотри ты на меня так, — вдруг зло и на «ты» произнёс Колышев. — Пойми, у них в штабе сейчас сумбур, неразбериха, они не знают, сколько нас, где мы, что будем делать дальше. Как разберутся, так всё! Сразу погонят на утёс солдат, а может, и контратакуют. И ждать подкрепления времени нет. Когда оно подойдет, мы отсюда сдвинуться не сможем. Из траншеи не вылезем. Саблин, надо брать КДП сейчас, с теми людьми, что есть. Хотя бы попытаться. Слышишь?
Он говорил негромко, с последними его словами изо рта у него стали вылетать маленькие розовые капли, оставаться на губе, на подбородке. Он тяжело дышал, ему мешали медики, которые снимали с него горжет и наплечники, но он продолжал говорить:
— Райков ранен в ногу, вы с сапёром последние командиры. Собери последних штурмовиков, попытаетесь дойти до КДП. Слышишь? Нужно его взять, взять утёс. Если сегодня не сможем, Аэропорта нам больше не видать. А от него до твоих любимых болот рукой подать, полгода не пройдет, как ты китайцев на своих болотах увидишь.
Аким смотрел, как медики стягивают с Колышева «кольчугу», как начинают обрабатывать его раны, но не знал, чего бы ему больше хотелось: чтобы этот человек выжил или умер прямо сейчас.
— У нас и гранат-то почти не осталось, — это всё, что нашёлся сказать в ответ.
— Соберите всё, что есть, по блиндажам, у китайцев мёртвых посмотрите. Всё соберите, осмотритесь и начинайте, не тяните, у нас нет времени на раскачку, — сипел Колышев, а крови на его подбородке было всё больше.
— Есть, — только и смог сказать Аким.
Они с сержантом Сергеевым пошли собираться людей.
Из штурмовых осталось в строю четверо. Он, Карачевский, Кульчий и Тарасов. Семенов получил контузию и, кажется, нелегкую. Пока все остальные, под руководством сержанта, собирали гранаты, какие только могли найти, штурмовики собрались у западного конца траншей. Выглядывали из неё, смотрели на этот чёртов КДП, который им предстояло брать.
— Ну, что скажите? — спросил Саблин.
Контрольно-Диспетчерский Пункт аэропорта — бетонный блок без окон. Если раньше тут и была дверь, так её, наверное, заделали. Из блока поднимается двадцатиметровая вышка, на самом верху которой большие окна. Наверное, только по этой башне можно подняться на песчаный утёс. Вся остальная скала — сплошная отвесная стена. А в нижнем блоке прорублены две длинных пулемётных амбразуры. Но они расположены строго на запад и строго на юг, из траншеи, с северо-востока, можно было бы спокойно подойти, если бы не четыре прорубленные в бетонной стене бойницы. С востока блок был защищён двумя рядами траншей, которые казаки с сапёрами уже взяли.
— А дверь-то где? — Спросил Володя Карачевский, спускаясь вниз.
— Нету, — сказал Кульчий сидя внизу и докуривая сигаретку.
Он уже всё осмотрел раньше.
— В «сундуке» у тебя, — сказал Тарасов, намекая на брикет взрывчатки, и тоже прячась в окоп.
Долго голову над траншеей они не держали, на башне мог быть снайпер.
— А, ясно. И что нам нужно: подойти к этой КДП, взорвать стену, войти внутрь, подняться вверх, на утёс, и скинуть с утёса китайцев? — Спрашивает Карачевский.
— А что нам, ошалелым, не по плечу, что ли? Разве не сможем? — говорит Кульчий.
— А, то! Конечно, сможем, у меня после двух ночных атак только кровь разыгралась, мне ещё атаку подавай, — говорит Тарасов.
Казаки невесело смеются. Саблин усмехается вместе с ними.
Пришёл сержант Сергеев, два сапёра тащат за ним ящик с китайскими гранатами. В основном это были мелкие шарообразные гранатки, так — ерунда, хлопушки, но и кое-что приличное тут было.
Плоские и не очень удобные «двойки» — это гранаты с замысловатым иероглифом и цифрой «два». Достаточно мощное оружие.
— Вроде, всё собрали, — говорит сержант.
Штурмовики подходили к ящику, брали гранаты, забивали ими свои ранцы. Но все забирать не стали, оставили другим казакам и сапёрам.
— Ну, ты, Аким, теперь, вроде как, за старшего? — спросил Кульчий, утрясая ранец. Старый казак, кажется, уже был готов начать. — Тебе теперь решать, что будем делать.
Сержант сапёров Сергеев демонстративно промолчал, показывая этим, что он отстраняется от принятия решений. И правильно делал, он не мог командовать атакой штурмовиков. Собравшиеся, все до единого, а было в траншее, вокруг Саблина, человек двадцать, всё ждали его слов, а он растерялся и молчал. Посмотрит то на Кульчия, то на сержанта.
— Ну, Аким? Чего молчишь? Идём в атаку? — не отставал от него казак Кульчий.
— А вы что, приказа не слышали? — наконец произнёс Саблин. Вроде как не он тут решает. — Вам же подсотенный сказал всё.
Но не вышло у него.
— Подсотенный без сознания уже, — произнёс снайпер Чагылысов.
— Ну, так будем помогу ждать или сами пойдём? — спрашивает Тарасов, он стоял метрах в десяти от Саблина, покуривая и опираясь на щит. Все слышали его вопрос.
Аким думал… Он видел, как все стоявшие и сидевшие, привалившись к стенам траншеи, люди, курят, смотрят на него и ждут его решения. Ни один из них не хотел идти в третью по счёту атаку за сутки. Ни один не хотел вылезать из этого безопасного окопа под пули и снаряды. И он их прекрасно понимал. Ещё два часа назад он сидел бы среди них и так же молча бы курил. Необщительные, с неприязнью думающие о командире солдаты.
Но теперь Саблин вспомнил все слова, что совсем недавно говорил ему человек, которого он ещё совсем недавно ненавидел и который сейчас уже лежит без сознания. Он вспомнил его слова и только сейчас понял, что каждое слово офицера
Аким ещё раз оглядел этих уставших людей и сказал:
— Колышев прав. Атакуем. Времени ждать нету.
Ни один из них не пошевелился, ни один из них не издал ни звука. Так и стояли и сидели в тишине, пока Юрка Червоненко не сказал:
— Ну, чего застыли-то? Давайте готовиться.
⠀⠀
Подойти к КДП можно было с востока, вдоль отвесной стены песчаного утёса, но с той стороны бойницы в стене.
Сапёров и часть казаков разместили в траншее так, чтобы они могли вести огонь по бойницам и затрудняли ведение огня противнику, пока штурмовые не дойдут до стены, а единственному снайперу, Пете Чагылысову, приказано было следить за «верхом», за краем утёса и окнами на самом верху башни.
Все заняли свои места. Штурмовые собрались вместе. Курили. Делали глубокие затяжки, перед боем не накуришься. Опять наступало их время.
— Ну, кто вылезает первым? — Спросил Кульчий.
Как обычно перед началом атаки, это решали штурмовики.
Вопрос непростой. Тот, кто вылезал первым, тот первым и шёл, собирая большинство вражеских пуль себе в щит и в доспех.
— Да кто угодно, лишь бы артиллерия не начала по нам работать, — высказался Карачевский.
— Не начнёт, утёс мешает, — сказал Тарасов.
— Ну, Аким, кто? — не унимался Кульчий. — Говори.
— Давай ты, Макар, — ответил ему Саблин, — потом я, потом Карачевский, потом Андрей.
Но Кульчий не согласился:
— Нет, не так, сначала пусть Тарасов идёт, потом я, потом Володька, потом ты, ты всё же командир.
Все с ним согласились. Молча, без слов. Саблин, конечно, тоже.
— Сержант, как до стены дойдём, так пошли двоих людей из своих, чтобы нам «сундук» притащили и помогли стену взорвать, — сказал Саблин.
— Есть, — отвечал сержант.
— Ну, казаки, с Богом. — произнёс Тарасов, выложил щит наверх и за ним сам полез на бруствер.
— Давай, брат, удачи тебе, — негромко сказал ему вслед Кульчий.
Солнце уже встало, но траншея была в тени скалы, ветер ещё поднимал пыль, и видимость тут была ещё низкой, может, поэтому Тарасов шел вперёд почти в тишине. Кульчий тоже вылез из траншеи. Пошёл следом за товарищем. За ним полез и Володька Карачевский, а Саблин стал готовиться, при этом его не покидала тревога. Почему нет противодействия? Неужели китайцы их не видят? Быть такого не может. Им сверху и наблюдать, и стрелять удобно. Он поставил ногу на ступень, чтобы, сделав усилие, вылезти из окопа.
Бронированный, противоминный ботинок защитит ногу от взрыва противопехотной мины, даже если человек на неё наступит. Не то, что бы совсем защитит, но не даст оторвать ногу. Наголенники, бедренные и паховые бронепластины защитят человека от фонтана осколков. Но невредимым человек, рядом с которым взорвалась мина, не останется. А Тарасов на мину наступил. Взрыв вырвал у него из рук щит и закинул его куда-то к скале. Тарасова подбросило на полметра, и он в клубах пыли рухнул на грунт на спину. И замер в оседающей пыли. Сразу, и сверху с башни, и из бойниц в стене по нему ударили пули. Били, патронов не экономя.
Они сыпались вокруг Тарасова, поднимая фонтаны песка, Саблин смотрел на это одну или две секунды и не пытался даже предпринять что-то, он растерялся, он не знал, что делать. Хорошо, что был тут Андрей Кульчий, он был из тех, кого называли «пегие чубы», то есть люди, поседевшие на войне.
— Траншея, подавить огонь, — крикнул Кульчий и тут же добавил, — Володя, я потащу его, ты прикрой нас.
Как хорошо, что в такой ситуации есть кто-то, кто знает, что делать, кто возьмёт на себя командование.
Сразу по бойницам в стене ударили пули. Казаки и сапёры вели огонь, пытаясь подавить китайцев. Некоторые пули бились в бетон, выбивая из него крошку, другие влетали внутрь. Гулко бахнула винтовка Пети Чагылысов, он бил по башне, поверху. В общем, когда Кульчий подошёл к Тарасову, пули прилетали к ним редко.
Да ещё и Володя Карачевский подоспел, когда Кульчий, схватив Тарасова зашиворотную лямку на пыльнике, потащил товарища к траншее. Володя прикрывал их своим щитом, замыкая отступление.
А Саблин стоял и смотрел на всё это, повторяя про себя только одну фразу: «Вот тебе и командир!»
Он не мог понять, как!? Как он мог забыть, как не подумал о том, что тут тоже могут быть мины? Как он не проверил это, ведь планшет китайцев до сих пор у них?
Когда Тарасова уже стащили в траншею, когда медик Карпович уже колдовал над ним, когда все замерли в ожидании его вердикта относительно Тарасова, Саблин смотрел на песок, что лежал между траншеей и бетонными стенами КДП. Он не хотел сейчас находиться тут, не хотел знать, что там с Тарасовым. Вернее, боялся узнать, что с ним. Он продолжал глядеть на песок, пока не увидал возле себя своего друга. Юрка Червоненко был рядом, молчал и тоже глядел туда же. А потом просил у Акима:
— Ну что, пойдем мины снимать?
Он спросил это так, словно речь шла о рыбалке или о какой-то другой простой работе. О какой-то обыденной ерунде. Саблин даже не находился, что ему ответить.
— Ну, чего ты вылупился-то? — смеялся Червоненко, глядя на друга. — Пошли мины, говорю, снимем, там делов-то, больше стоим, думаем. Тарасов полпути прошёл, осталось пятьдесят метров, ещё метров двадцать и мы в мёртвой зоне, снимем всё спокойно.
— Щит возьми у Володьки, — только и смог ответить ему Саблин.
Он первым вылез на бруствер и сразу ему прилетело в щит. Через щит в руку. Помяло бронепластину выше кисти. Больно. Но он пошёл вперёд. Юрка лез за ним.
— Эй, казаки, вы куда? — кричал им удивлённый Кульчий, когда стрельба снова разгорелась.
— Ты за старшего, — кинул ему Аким и пошёл вперёд.
Снова заполыхал огонь перестрелки, и опять ему прилетало, но Саблин шёл вперёд.
Даже та новость, что Тарасов жив, хоть и побит, не заставила бы его сейчас вернуться в траншею. Юра упрямо шёл за ним. Дошли до того места, где порвался Тарасов, сюда китаец сверху смог докинуть гранату. Граната взорвалась невдалеке. Нечего страшно, мелочь. Саблин только присел на колено за щит и попытался из подсвольника закинуть гранату на верх башни, в ответ.
Хорошо прицелиться, когда в тебя то и дело попадают пули, трудно.
Не попал, но Юрка уже завалился на грунт, положил на себя щит, пополз вперёд, начал работать «сонаром», прибором для обнаружения мин. Почти сразу нашёл одну. Такую же, на которой подорвался Тарасов. Простая мина, любой пластун «вытащит» такую за минуту, а для Юрки это была просто тренировка.
Он прополз дальше, нашёл следующую мину. Тут действительно начинался «мёртвый угол». Саблин прошёл вслед за другом и присел рядом с ним. Сюда долетали не все пули из бойниц в стене.
Зато китаец, сидевший вверху, легко стал докидывать до них гранаты.
Одна за другой прилетели две мелких, одна рванула рядом, неприятно, но терпимо. Червоненко тем временем выкопал и выбросил на песок третью мину. Он чуть привстал на локте и сказал:
— Слышь, Аким, дальше мин нет, дальше чуть песка, а под ним бетон сплошной.
Он не успел ничего добавить, как в шести-семи метрах от них плюхнулась большая китайская плоская гранат «двойка».
— Граната, — крикнул Саблин и чуть переметил щит, чтобы осколки пришлись на него.
Взрыв у этой гранаты сильный. Туча песка и дыма. Но Саблина взрывной волной не опрокинуло. Устоял. А вот Юрке досталось.
Он щитом только сверху был прикрыт, от пуль. А вот ноги его прикрыты не были. Ему с бедра сорвало бронепластину. Наверное, сломало кость, но всё-таки «кольчугу» не порвало. А вот на голени крупный соколок разорвал броню и застрял в ней. И через это отверстие тут же на песок потекла кровь, становясь на нём чёрными пятнами.
— Зараза, его мама, — стиснув зубы, прорычал Червоненко.
— Юра, жив? — сразу испугался Саблин.
— Нога.
— Понял, сейчас я тебя дотащу до медика. — Говорил Саблин перебрасывая щит из рук за спину.
Он готов был уже схватить друг и тащить его к траншеям.
— Аким, я сам, сам поползу, ты иди к стене, тридцать метров осталось. Заткни этих стрелков.
— Иди, Аким, к стене, — кричал ему Кульчий, он с Володькой Карачаевским, укрываясь одним щитом, уже шли к ним.
И он побежал к стене, теперь всё, что могло лететь в него из бойниц в стене, если не мешал острый угол, всё в него летело. Теперь он был самым опасным для тех, кто сидел за бетонной стеной. То и дело пули дёргали щит, одна из них снесла левую фронтальную камеру. Ещё одна больно ударила в незащищённое щитом правое плечо, ещё она также больно ударила в носок ботинка. Перед ним в пяти шагах упала маленькая китайская граната. Он едва успел поставить на грунт щит. Тут же ещё она упала почти под ноги, но не взрывалась сразу, а пролежала несколько секунд, дав ему время отойти на пару шагов и развернуться к взрыву.
Но он всё-таки дошёл до угла здания.
— Ух, молодец, Аким, дошёл, — донесся до него голос, он узнал его, это восхищался им пулемётчик Каштенков.
— Аким, не спеши, они твои, — гудел прокуренным басом Кульчий.
Но Сабин спешил, он выковыривал из ранца гранаты одной рукой, другой менял камеру на шлеме. Недалеко от него снова взрывалась китайская мелкая граната. Но теперь тот, кто кидал их сверху, его не видел и кидал их, как говориться, «по площадям».
А Саблин видел, куда кидать. Он быстро прошёл вдоль стены до первой бойницы и, вывернув дробовик, сначала выстрелил в неё. И тут же ещё раз. Он не думал, что кого-то заденет, он хотел отогнать врага, напугать, и уже после этого он закинул туда мелкую китайскую гранату. И не дожидаясь разрыва, ещё одну. Большая граната в эту щель для стрельбы не пролезла бы. Жаль. А он всё так же быстро прошёл за угол, там северная стена, в ней длинная щель, амбразура для пулемёта, в эту щель он закинул: одну, две, три мелких китайских гранатки. И уже потом, когда на срезе бетона начали вспыхивать белые блики взрывов, кинул туда и китайскую «двойку». Он с удовольствием представил, как оглушенные и ослеплённые падают на пол люди, что совсем недавно, несколько минут назад, посылали в него и в его друга пулю за пулей.
Он был доволен собой. Это им за старого казака Тарасова и за лучшего его друга Юрку Червоненко. Саблин достал тяжёлую, оборонительную гранату «Н3», здесь она, как никакая другая, будет кстати, сорвал чеку и швырнул её в амбразуру.
— Получайте, — прошептал он и на всякий случай зашёл за угол.
«Н3», в просторечии «тройка» — граната хорошая, даже из-за угла он видел, как из амбразуры вырвался длинный язык оранжевого пламени вперемешку с чёрным дымом и бетонной пылью.
И потом стало тихо, никто больше не стрелял, не кидал в него гранат сверху. Ветер после бурана почти стих. На востоке привычно белело солнце. И он увидел, как торопливо по проторенной им дорожке к нему спешат Кульчий и Карачевский, а за ними ещё кто-то из первого взвода, а после него два сапёра несут с собой тяжёлый ящик.
Акиму хотелось открыть забрало и закурить. Но он знал, что бой ещё не закончен. Ему ещё придётся брать саму башню, поэтому перекур отменяется.
⠀⠀
Сапёры дело своё знали, быстро повесили белые колбасы пластида под амбразурой, четырёх килограмм хватило, чтобы выбить в стене проход, в которой с трудом, но протиснулся бы человек в тяжёлой броне и с ранцем. Первым в проход шагнул Володя Карачевский, противника там, конечно, не было, он пошёл к лестнице, а вот там, на широких лестничных пролётах, начался нудный и тяжелый бой.
Аким входил после Кульчева, в помещении валялся искорёженный пулемёт, коробки с патронами, гранаты, которые очень пригодились, и один мёртвый китайский солдат — всё это было засыпано пылью и бетонной крошкой. Он хотел остановиться, хотел, чтобы этот непрекращающийся бой закончился, чтобы можно было выйти отсюда, сесть на песок, открыть забрало и закурить. Но там, вверху, над головой, на лестнице, звонко хлопнула граната, послышались короткие, отрывистые выстрелы дробовика, винтовочные очереди и снова хлопки гранат, кроткие фразы только по делу. И много ругани. Там шёл бой.
Пролёт за пролётом пластуны брали этот проклятый КДП.
Мимо него в проход проходили другие казаки и сапёры, они что-то несли наверх, шли за штурмовой группой. Аким постоял ещё минуту и пошёл к лестнице.
Последнюю стальную дверь, что вела уже непосредственно в КДП, китайцы закрыли, казаки отошли на пролёт вниз, и сапёры быстро её взорвали, там никого не было. И ход на утёс был открыт.
Недлинная траншея и небольшой блиндаж были пусты. В блиндаже были сложены штабелями ящики с патронами и гранаты. Противник оставил даже пулемёт, ни камеры не снял, ни затвора — садись и стреляй. Оставил даже рацию.
С утёса на юг уходил пологий и длинный песчаный спуск. По нему они и ушли.
Саблин стоял у выхода с КДП, он, наконец, открыл забрало и закурил, но не испытывал особой радости. Он устал. А из траншеи вышел Кульчий, за ним и Володька. Они подошли к нему, прикуривали от его сигареты.
— Ты в штаб сообщил? — спросил у Саблина Кульчий.
— Нет, — ответил Аким.
— Радист! — крикнул Кульчий, оглядываясь вокруг. Он увидал радиста и позвал его. — Иди-ка сюда, брат. Давай штаб!
— Что говорить? — спросил радист, он был из сапёров.
— Скажи, КДП взят. Утёс взят.
Радист присел на колено и тут же передал данные в штаб.
Пару секунд ждал, а потом поднял глаза на Кульчия.
— Просят код.
— Чего? — Не понял Кульчий.
— Офицерский код просят, — повторил радист. — Не верят.
— Вот дураки, — усмехнулся Кульчий.
— Они спрашивают, кто взял КДП.
— Как твоя фамилия? — спросил Кульчий у сержанта сапёров, который как раз подошёл к ним.
— Сергеев, — ответил тот.
— Скажи, что КДП взят, утёс взят, передали сообщение сержант Сергеев и казак Саблин.
Аким даже поморщился: не он взял этот утёс, будь его воля, так он бы до сих пор сидел ещё в первой траншее.
А тут ещё пришёл Петя Чагылысов, присел рядом с Акимом, положил на песок футляр со своей драгоценной винтовкой, закурил не спеша и сказал негромко:
— Колышев умер.
Саблин скинул ранец, бросил на землю дробовик, бросил небрежно, словно безделицу, сел рядом со снайпером. И не знал, что сказать. Не было у него ни одного слова, чтобы хоть что-нибудь вымолвить в ответ, хоть как-то ответить на это сообщение. И ни у кого не было. Казаки и сапёры молчали.
⠀⠀
★ ✰ ★ ✰ ★ ✰
Продолжение приключений Акима Саблина.
И снова хлопок, хоть и далеко, но даже тут, более чем в метре под землёй, за слоем бетона, за мешками с песком, чувствуется едва заметный импульс. Несколько песчинок падает с потолка перед ним на стол. Он машинально смахивает их ладонью.
Саблин отрывается от своего недельного рапорта, с которым мучается уже третий час. У него никак не сходится расход боеприпасов. Простых мин «МПП-44» не хватает два ящика. Куда делись шестнадцать мин, он ума не может приложить, а что ещё хуже, они никак не отражены на картах минных полей. Бог знает, где эти мины.
Скорее всего, он плохо посчитал ящики, когда принимал позицию у сменщиков. Хорошо, если так. И теперь об этом придётся как-то докладывать подсотенному. Подсотенный Черкас был старым знакомцем Саблина.
«Он казак добрый, поймёт».
Но всё равно неприятно. Первая неделя на позиции — и на тебе, мины пропали, и теперь с картами расстановки мин не всё ясно. Потеряли? Это ещё полбеды. А если поставили и забыли указать место? А вот это уже совсем другое дело. В общем, это было всё не очень приятно.
Да и патронов для пулемёта у него заметный перерасход, хотя за всю неделю значимых столкновений у его взвода не было. Пулемёт вообще работал раза два. Да и то по «крабам», с большой дистанции. В принципе, на его участке было тихо.
Тихо… От всех этих недостач у него аж голова начала болеть, он «сохраняется», отодвигает блокнот и выключает его. Урядник с удовольствием откладывает эту неприятную, но необходимую работу…
«К чёрту её».
…и берёт трубку телефона, нажимает кнопку и ждёт, пока ему ответят. Отвечают командиру почти сразу, секунды через четыре.
— Первый, — слышится знакомый голос казака Васенкова.
— По узлу бьют? — спрашивает Саблин.
— Так точно. Ищут… Не попали, но нащупывают. Метров двадцать недолёт.
— Дрон их видал?
— Да откуда же?
— Ну, мало ли…
— Нет, Петя его зафиксировал, час назад примерно, но он тут же свалил из зоны видимости, даже прицелиться не дался, ушёл… Нет, они близко его к нам уже не подводят. Наученные уже.
Петя — это Пётр Каховской, их оператор РЭБ-станции. А дронов за первую неделю на позициях казаки его взвода сбили уже две штуки. Это было неплохое начало смены. Дроны даже китайцам обходятся дорого: камеры, аккумуляторы, системы управления… Сотник в приказе официально поблагодарил Саблина за то, что его подчинённые «обезвредили китайские средства наблюдения».
— Ладно… Ты разрывы считай и фиксируй их, — напоминает Аким.
— Есть считать разрывы, господин урядник, — чуть нехотя отвечает Васенков.
Его можно понять: кому охота заниматься этой ерундой. Но подобную отчётность уже месяц как требуют отцы-атаманы. Всё это нужно для техников. Они высчитывают, как быстро артиллеристы НОАК находят зарытые в песок выносные блоки РЭБ-станций. Техникам нужна надёжная статистка. В общем, вопрос на самом-то деле серьёзный, важный. НОАК-овцы всё-таки худо-бедно, но научились находить блоки и накрывать их артиллерией. А без прикрытия средствами РЭБ в такой тягучей, позиционной войне окопов выстоять без потерь будет очень сложно.
Вот только заниматься этим, конечно, никому в боевой обстановке не хочется. Вот и ворчат казаки.
Васенков добавляет потом:
— Это второй снаряд за мой караул.
— Ладно, давай, — заканчивает Саблин. — Не забывай отмечать на карте места разрывов.
— Есть, — коротко обещает подчинённый и отключается.
И снова перед ним его электронный блокнот с рапортом, который нужно закончить. А уряднику так неохота, и он ищет причины отложить это обязательное занятие.
«Покурить? Выпить чаю?».
Но перед ним целая пепельница с окурками, и воздух от дыма в его командирской спёртый, сизый. И чай он пил только что. Саблин наконец находит выход и кричит в раскрытую не по уставу дверь:
— Саня!
И тут же в соседней комнатушке зашевелилось что-то механическое, стали повизгивать сервомоторы, зажужжали привода, потом послышалось несколько тяжёлых шагов и в командирскую ввалился Саша Каштенков в полной экипировке тяжёлого пехотинца, не было на нём лишь пыльника и ранца. Шлем откинут на спину, перчатки висят на шнурках.
А вместо оружия у него в руке видеоплеер, он только что смотрел какую-то весёлую чушь из глубокого прошлого.
— Чего звал? — весьма фамильярно интересуется Каштенков у своего командира.
— Надо пересчитать мины, — отвечает урядник.
— Так считали уже… — напоминает ему Каштенков. И перечисляет: — Четыре ящика на центральном посту, два ящика на первом и по одному на пятом и на шестом.
— Чего ты мне это рассказываешь? — бурчит взводный. — Я с тобой их и считал, ты остальные мне найди.
— Да где искать-то? — недоумевает Каштенков.
— Не знаю; на кухню сходи, в моечную, под кроватями погляди… Должны быть эти мины, — Саблин хоть и особо не хочет, но тянет из солдатского портсигара сигарету и ей тычет в планшет, — нет мин на карте. Нет, понимаешь? Придут наши сменщики через три недели, пойдут куда и подорвутся на наших же минах.
— Ну так не мы же их расставили, — упрямится Каштенков. Кому охота сейчас таскаться по траншеям между постами по такой жаре. Конечно, тут, в кондиционируемом командном пункте, сидеть-то с планшетом в руках поприятнее будет. — Мы поставили только четыре мины, за камнями у первого поста, остальные все ставили до нас. Мы свои поставленные на карте указали.
— Саня, — Аким уже начинает закипать. «Вот так иметь товарища в подчинённых». — Ты давай, это… не беси меня. Иди ищи мины. Пройдись по блиндажам. Опроси казаков, может у кого на ИОТ-ах[30] ящики из-под мин под ногами стоят. Проверь их.
Это было обычное дело; на ИОТ-ах часто, чтобы не делать лишнюю ступеньку в некрепком грунте, казаки ставили на огневой позиции ящик из-под патронов или гранат. Может, кто-то так же поставил ящик с минами, и так он там и остался.
— Ладно, — наконец соглашается младший урядник Каштенков, — пойду ещё раз всё посмотрю, вдруг и правда у какого-то раззявы под кроватью стоит.
Он уходит и собирается: надевает пыльник, берёт винтовку, ранец не берёт и, даже не накинув шлема, выходит из командирской.
Саблин бросает сигарету на стол перед собой и снова берёт в руки свой офицерский блокнот, вбивает пароль — и прежде чем блокнот успевает загрузиться, на пороге его помещения появляется молодой казак Милевич. С планшетом связи в руках. Он останавливается в проходе.
— Господин урядник, шифровка из «сотни».
— И что там? — спрашивает урядник и протягивает руку.
— Да ничего, — отвечает казак-первогодок, — как обычно, транспорт к ночи будет, — он отдаёт планшет командиру.
Так и есть, ему сообщает подсотенный, чтобы к десяти часам ночи он обеспечил безопасность и встречу транспорта в условленном месте. В нем будет провиант, вода, топливо для генераторов, сменные фильтры для помывочной, может, что из боеприпасов, ну и, конечно же, ящики с хладогеном. Всё как обычно. Саблин вводит свой персональный код офицера, нажимает кнопку «Сообщение принял» и отдаёт планшет молодому связисту.
Казак уходит, а урядник остаётся один на один со своим рапортом, у него ещё есть время. Рапорт нужно отправить в «сотню» до полуночи. Аким ещё надеется, что Каштенков найдёт мины. Но эта ещё та надежда.
Каштенков вернулся через полчаса или минут через сорок, встал в дверях и, откинув шлем на спину, сказал:
— Нет нигде этих мин, Аким, — и добавил потом, словно извиняясь: — Посчитали мы их неправильно. Не нужно было подписывать акт приёмки у третьего взвода.
«… мы их неправильно».
«Мы…» Сашка-то как раз боеприпасы не считал, он другим занимался. Всё считал сам Саблин вместе с урядником третьего взвода Самариным.
«Зараза этот Самарин… Объегорил… Повесил недостачу».
Теперь-то Акиму это было ясно. И он решил закончить рапорт, но указать в нём всё как было. Мол, так и так, принял, подписал, но по факту двух ящиков мин не хватает. Будь что будет. Пусть подсотенный сам разбирается. Ну, или забудет про эти мины. Саблин закончил рапорт, перечитал его в последний раз, позвал радиста и отправил сообщение в «сотню».
Поужинали, и сразу после вечернего заряда он надел броню и вышел пройтись по траншеям — посмотреть, не сильно ли завалило их песком. Заряд был недолгий, песка, конечно, нанесло, но немного. Казаки и сами учёные люди, всё знающие. Они понимают, если сегодня траншеи не почистить, завтра и послезавтра, то потом и прятаться от тяжёлых снарядов противника уже негде будет. Люди без его приказов сами вышли очищать ходы сообщения и ИОТ-ы. Впрочем, это было делом недолгим, десять минут, иногда пятнадцать — и всё. В его втором взводе вместе с ним и его заместителем младшим урядником Каштенковым — двадцать два человека; ещё четверо казаков сейчас на постах, в наблюдателях, ещё двое — это один из двух связистов и один из двух операторов РЭБ-станции, эти двое, считай, на круглосуточном посту.
Все остальные, взяв лопаты, идут убирать песок, а всех траншей, окопов и ходов сообщений на вверенном ему узле обороны под номером «десять шестьдесят один» меньше трех километров, так что казаки справляются довольно быстро.
Проходя мимо работающих казаков, он замечает у одного из них на плече номер «тридцать три» и обращается к нему:
— Вася.
— Да, господин урядник, — приказной Величко останавливает работу и втыкает лопату в песок.
— Через полчаса придёт транспорт, как закончите тут, будь со своим отделением у Старого камня. Сегодня ваша очередь разгружать.
— Есть, — отвечает командир третьего отделения. И принимается чистить траншею дальше.
Старый камень — это растрескавшийся от весенних дождей кусок песчаника, торчащий из песка в трёх сотнях метров на север от начала траншей. Конечно, транспорт можно было подогнать к траншеям вплотную, меньше было бы людям хлопот, но китайцы…
Командование сообщало, что у НОАК-овцев появились новые ночные камеры на дронах, с улучшенной светочувствительностью, видят они дальше; в общем, в позапрошлую смену один транспорт на разгрузке они накрыли артиллерией. Погиб один казак и сгорела машина. Теперь грузовики останавливались за камнями, не доезжая до узла обороны «десять шестьдесят один» трёх сотен метров. Грузовик пришёл вовремя, так что казакам из отделения приказного Величко ждать не пришлось, они быстро выкинули грузы из кузова и стали носить их к траншее, а там уже их поджидали казаки из других отделений, забиравшие принесённое и разносившие всё по местам.
После того как грузу было найдено место, наступал час помывки и день заканчивался. Конечно, воды на всех, чтобы по-настоящему помыться, тут, на боевых позициях, не было, потому фильтры для помывочной оставались в цене. Отфильтрованной водой можно было мыться снова и снова. И так, пока через фильтр не пройдёт триста литров. То есть одного фильтра хватало не больше чем на десять человек. В общем, не до роскошества, но эти вечерние помывки, как и сигареты, полстакана водки или место у кондиционера, были здесь, в раскалённой степи, единственными удовольствиями для казаков. И это ещё его четвертой роте повезло с участком. Участок «десять шестьдесят один» находился на одном месте давно и поэтому был хорошо оборудован. Далеко не на всех узлах обороны имелись помывочные, да ещё две комнаты с кондиционерами. И теперь те, кто таскал грузы, и те, кто собирались спать, шли мыться. Получить тридцать литров своей хоть и не холодной, но всё равно такой приятной воды.
Ужин уже был. И после помывки, его заместитель Саня Каштенков, а также командиры отделений приказные Величко, Самохин и Клюев собрались у него в командирской комнате.
Клюев только что пришёл со своего самого дальнего шестого поста, даже пыльника не снял. Пыльник у него старый, выцветший, аж белый, на левом плече не без труда можно разглядеть скрещенные топоры и пламя над ними и буквы с цифрами 2ПКП.4СТ. 2ВЗ.
— Ну что, господа казаки, — начинает Саблин. — День прошёл, будем считать, тихо.
— И слава Богу, господин урядник, — отвечает ему Клюев, достаёт сигареты из кармана пыльника и закуривает.
У Кузьмы Клюева почти все волосы седые. И короткие, как и у всех, кто носит тяжёлый пехотный шлем. Кондиционер сдувает дым с его сигареты. На правах заместителя урядника заговорил Каштенков:
— Посчитали количество разрывов?
Приказные достают небольшие листочки и отдают их младшему уряднику, тот подсчитывает и говорит:
— Всего за сегодня семнадцать снарядов по нам выпустили.
— Семнадцать? — удивляется Саблин. Он берёт листки и смотрит, куда сегодня били китайцы. — Вчера было шесть.
— А позавчера вообще два! — вспоминает Каштенков.
— Это к чему они? — настороженно спрашивает приказной Величко. — Может, планируют что?
— Может, и планируют, — рассматривая разрывы снарядов на картах и сверяя их с зарытыми в песок вспомогательными блок-станциями радиоэлектронной борьбы, произносит Аким, — но, кажись, искали наши блоки РЭБ. Вон как кучно вокруг первого блока укладывали, и по шестому тоже… Близко били…
На самом деле всё это неприятно. Очень. Без станций его позиция становится беззащитной от наблюдательных дронов и, разумеется, от точного огня артиллерии противника; и, что самое неприятное, — от подвижных, четырехлапых самонаводящихся мин, которых у китайцев всегда хватало и которых казаки называли «крабами».
— Нащупывают… — говорит Самохин озабочено. — Завтра и разбить какую могут.
— Может, перепрятать их? — предлагает Каштенков. — А то попадут… Так у нас всего один блок в запасе имеется.
— Да, Сань, перезакопай эту, — говорит урядник и пальцем указывает на ту станцию, вокруг которой было больше всего разрывов.
— Передвину его метров на тридцать ближе вон к той траншее, — он указывает место рядом с блиндажом на шестом посту.
— Потом не забудь на карте отметить, куда поставил, — напоминает своему заместителю Аким. И тут же обращается к командирам отделений: — Ну что, господа казаки, вопросы есть?
— Да нет вроде, — за всех отвечает Клюев и тушит окурок.
— Ну, тогда, — продолжает взводный, — Вася, твои спать. Кузьма, твои в резерв и на смену, ты, Андрей…
— Я на посты первый, — закончил Самохин за начальника.
— Андрей, до смены не курить… — начал было урядник. — Ну, как обычно… Чай на постах не пить…
— Да знаю, господин урядник, знаю, не первый год на службе, — обещал ему командир третьего отделения.
Этого делать было не нужно, мало ли шальной снаряд или ещё что, но Саблин, закончив совещание, вышел на воздух без брони, в одной кольчуге и остановился, взглянул на небо. А там часть неба затянута облаками.
«Облака, — в это время года они были редкостью. — От моря сюда их притащило. Хорошо бы, если б ночью прошёл дождь. Пусть даже несильный».
Но он прекрасно понимал, что это было бы чудом. Весенние, шумные и обильные дожди, от которых зацветает чёрным вся степь, были уже давно. А до осенних ещё почти два месяца. Так что надеяться на дождь сегодня или завтра…
Они на этой позиции отстояли только семь дней… Это хорошо, что всю неделю было тихо. Люди освоились, осмотрелись. Осталось отбыть тут ещё двадцать три дня. И всё… Нет, не смена и не отход в тыл на отдых. А по-настоящему всё… Домой. В родную станицу со смешным названием Болотная. Вернее сказать, смешным для других, сам он, как и все его станичники, в этом имени ничего смешного не видели. Ну а что тут смешного, если станица стоит на краю Великого болота, оттого так и зовётся. С чего тут смеяться? В общем, домой к жене и детям. И ещё полгода службы за спиной. Хорошо бы и все оставшиеся двадцать три дня тут было бы так же тихо, как и предыдущую неделю.
Он снова смотрит на небо, на облака, и решает, что дождя точно не будет ни ночью, ни к утру.
⠀⠀
А в полдень, ещё до обеда, из «сотни» пришёл приказ подготовить капонир[31] для танка.
— Офигеть! — произнёс Каштенков, когда Саблин поделился с ним этой новостью. Произнёс с большущей долей негатива. Словно ждал чего-то очень нехорошего после этой новости. — Наши тут атаку планируют провести?
«Атаку?»
Всё дело было в том, что узел «десять шестьдесят один» был самым краем Ярцево-Майской оборонительной дуги. Отсюда до развалин Майского, где располагался штаб их Второго полка, было восемнадцать километров. По сути, сейчас взвод Саблина находился на самом западном конце обороны. Самый-самый правый её фланг. Западнее располагались лишь несколько подвижных соединений степных казаков. Которые по задумке командования должны были с ним взаимодействовать. Но этих степняков урядник видел лишь единожды, на второй день после того, как принял позицию. Вот тогда и приехал к нему с тремя казаками охраны подсотенный Шестнадцатого казачьего полка по фамилии Ефрем. Такая была у него фамилия. Ну, во всяком случае, подсотенный так представлялся, да и подчинённые его так звали.
В общем, это была их единственная встреча за неделю. После неё степные казаки даже на радиосвязь с пластунами не выходили. Нет, оно понятно, скрытность для степных — дело естественное. Там, в бесконечных барханах, радиомолчание — суть выживания, тем не менее Аким надеялся хоть какой-то контакт со своим правым флангом установить. На всякий-то случай. Слева, на юго-восток от его участка, в шести сотнях метров — «девятка», узел обороны «ноль девять шестьсот один». Там свои же браты из Второго полка, из его станицы казаки, с ними всё в порядке. Контакт налажен. И вот спрашивается, на кой чёрт ему сюда отцы атаманы перебрасывают броню?
— Может, линию выровнять хотят? Поближе к южным камням нас пересадить хотят? — продолжает гадать Саня. — Ты, командир, что на этот счёт думаешь?
Аким ему ничего не говорит, сидит, снова перечитывает в планшете радиста сообщение.
— Ну, Аким… — теребит его Каштенков. — Есть мысли?
Вот он всегда такой. Неймётся ему вечно, обязательно всё ему должно быть ясно и понятно, а если не так, то он себе места не найдёт. И так, как командир молчит, Саня продолжает:
— Слушай, может, я пойду до Кузьмы дойду?
— То к чему?
— Ну… Спрошу, что он думает насчёт танка, — продолжает младший урядник. — Он человек-то бывалый, всякое видал, может, у него мысль какая есть.
— Угомонись ты. Ты, что, всерьёз думаешь, нам танк прислали и с этим танком наш взвод в атаку отправят? — Саблин не разделяет опасений своего зама, хотя…
— А вдруг начальство решило…
— Саня! — Саблин наконец отрывается от планшета и отдаёт его радисту. — Успокойся. Тут сказано: принять танк, обеспечить скрытность. Под команду мне его не передают. Понял?
— Да понял, понял… А вдруг разведку боем затеять хотят? — не унимается Каштенков.
Он так и будет придумывать гипотезы, пока не узнает, зачем начальство присылает танк.
— Какая разведка боем, при такой их артиллерии?! И даже если соберутся командиры, так они не нас в атаку отправят. Мы-то по-любому на позиции останемся, возможно, поддерживать атаку придётся; в случае неудачи поможем атакующим выйти из боя, забрать раненых. Так что не мельтеши раньше времени; для атаки, если она будет, сюда ещё взвод пришлют, а то и два. А пока никого, кроме танка, нет, и говорить про то нечего, — Аким, кажется, убеждает своего заместителя. И чтобы занять его, продолжает: — В общем…Иди давай, посмотри место для капонира и отправь людей копать его.
— Может, за камнем? — нехотя соглашается Каштенков.
— Нет, мы там грузовики встречаем, я не хочу, чтобы китайцы вычислили грузовик и случайно заодно накрыли танк. Поищи место где-нибудь у малой гряды.
— Метров восемьсот отсюда… А не далеко? — сомневается Саня.
— Нормально, подальше поставишь, поближе возьмёшь. Там, за грядой, его точно дронам видно не будет.
— А кого взять-то капонир копать? — Каштенков всё ещё желает поговорить, вместо того чтобы заняться делом.
Тут уже Саблин начинает злиться, он смотрит на своего заместителя тяжёлым взглядом и говорит многозначительно:
— Саня, ты это… займись уже делом, а?
— Да всё, всё, пошёл…
Сашка собирается и уходит, а Аким, чуть посидев, решает, что Каштенков мыслит-то правильно и поговорить с Кузьмой Клюевым нужно. Да и по отделениям пройтись, на казаков своих поглядеть, как они. И чтобы командира не забывали.
Он встаёт, выливает на свою кольчугу, на плечи, на грудь и спину полкружки воды, и начинает надевать броню.
Взял свой дробовик, вышел с КП, накидывая шлем на голову, закрыл забрало, чтобы запустить и заодно проверить систему: всё ли в порядке? По мониторам привычно поползли буквы первичного анализа работы.
«Батарея — сто процентов». «Системы управления движением — нормально». «Сервера и приводы, — и поплыл по экрану весь список агрегатов один за другим, — нормально, нормально, нормально… Все работают нормально». «Камеры, все четыре, — нормально». «Микрофоны и связь…».
И тут мониторы на секунду погасли, а компьютер на мгновение заблокировал микрофоны, и он ощутил удар, вернее сильный толчок, ему даже пришлось опереться рукой на стенку траншеи. И на него посыпались комья грунта. И только после этого заработали камеры и микрофоны, и перед его глазами в густой серой пелене ещё летели куски грунта вперемешку с песком и пылью.
«Снаряд! Двести десять миллиметров! (Именуемый у казаков „чемоданом“). Жахнул так жахнул! — совсем рядом. Метров десять-пятнадцать от него. Он понял это и присел на дно траншеи. — Прицельно бьют… Неужели наши дрон прозевали?!».
После такой встряски он снова перезапустил проверку систем, хотя по темному самому правому монитору уже знал, что заднюю правую камеру нужно менять. Нащупал её на шлеме и вытащил из паза… Нет, камера оказалась целой, просто на неё налип грунт.
Саблин вставляет камеру на место и полусогнувшись идёт по траншее на НП.
Это место оборудовано для операторов РЭБ-станции, Петра Каховского и молодого казака Андрея Володина. Володин лежал в соседнем помещении, была не его смена, но даже он сразу вскочил и пришёл на пост, когда там появился командир.
— Господин урядник, — докладывал Пётр почти официально, — расчёт РЭБ-станции производит контроль пространства. Старший расчёта казак Каховской.
— У них есть дрон в воздухе? — сразу, не ответив на приветствие, спрашивает Аким.
— Так точно, — Каховской указывает на белую точку на дисплее. — Вот он. Висит в этом квадрате с самого утра, — оператор обводит область на экране карандашом.
Урядник сомневается, что этот дрон единственный.
— И сколько до него?
— Одиннадцать километров, — сообщает Каховской.
«Одиннадцать километров…» На такой дистанции, конечно, ни одной ракетой, имеющейся в распоряжении его казаков, этот дрон не убрать.
— А как он меня в траншее разглядел?
Каховской и Володин переглядываются, и тут заговорил младший:
— Господин урядник, с такого угла он никак вас не мог увидеть в траншее. Траншеи-то у нас глубокие.
Это было так, траншеи тут и вправду отрыты хорошие. Но снаряд-то лёг очень близко, не будь у него закрыто забрало, так и контузию он мог получить.
Саблин молча смотрит на белую точку на экране.
— По мне сейчас был прилёт. Очень точно навели. Едва в траншею снаряд не залетел.
— Да нет… — операторы снова переглядываются, в их взглядах отчётливо читается сомнение, а старший Каховской качает головой: — Быть того не может. С этого дрона вас не могли заметить в траншее.
— Случайный, наверное, — предполагает Володин.
— Случайный, — повторяет Саблин, а потом добавляет: — На улицу выхо́дите — забрала закрывайте даже в траншее.
— Есть закрывать забрала, — за обоих обещает Каховской.
Аким идёт на самый дальний пост, на шестой, по ходу дела заглядывая на каждую огневую точку, вне зависимости, есть там казак или нет. Смотрит, всё ли в порядке, не осыпались ли стены, проверяет обзор из неё; если есть кто из казаков, то перебрасывается с ним парой слов. Спросит о воде, потом о количестве прилётов, потом, когда у казака конец караула. И обязательно добавляет, чтобы забрала держали закрытыми и на посту не курили.
Теперь ему кажется это важным. Да, на посту нельзя курить, нельзя открывать забрало. Но он знает, что никто его эти приказы выполнять не будет. Он и сам, будучи рядовым бойцом, на посту покуривал.
Так урядник добирается до шестого блиндажа. И сразу замечает непорядок. Мятые пластиковые ящики из-под патронов, консервные банки, тряпки какие-то — и всё свалено прямо у входа в блиндаж. А там пылища! Сначала Аким подумал, что в накаты убежища ударил сверху снаряд. Но потом разобрался… Успокоился.
Кузьму Саблин знает с молодых лет, поэтому подчинённый приказной Клюев говорит со своим начальником по-простому:
— Вот, господин урядник, мы тут решили прибраться.
Теперь всё понятно, в блиндаже большая уборка. И, несмотря на пыль, урядник садится за стол, казаки прекращают пылить, а Клюев устраивается напротив, и тогда Аким ему говорит:
— Нам танк сюда пригонят.
— Да, мне уже Величко сказал.
— А он откуда знает? — удивляется Саблин.
— Так твой Сашка его с казаками погнал капонир копать. Он ко мне заскочил перед этим.
— Ну, и что думаешь? — интересуется урядник.
Старый казак только усмехается:
— Тебе боеприпасов лишних много за последние дни передали?
Аким и сам об этом подумал в первую очередь. Он уже дважды писал подсотенному, что у него мало гранат для гранатомёта. Шесть выстрелов всего. Но с тех пор, как он принял участок, так ему ни разу ничего не привозили.
— Нет, боеприпасов не везут, — отвечает урядник.
— Ну а тогда чего волноваться? — говорит Клюев. — Даже если кто другой пойдёт в атаку, нам всё равно его придётся поддерживать, а у нас боекомплекта на один плотный бой. Какие тут, нахрен, атаки?
И конечно же, он прав. Какая может быть атака без боеприпасов?
⠀⠀
Уже когда стемнело, приехал танк, а с ним ещё и машина обеспечения, тоже почти танк. Здоровенная такая махина — с баком для топлива, ящиком для запасного боекомплекта, а ещё с агрегатом для эвакуации танка в случае поломки. А об этой МО его никто не предупредил, соответственно, для неё укрытия подготовлено не было.
— А что? Не могли они сразу сказать? — бурчал Сашка.
Тут Аким был с ним солидарен. Но толку от этой солидарности?
— Надо подготовить укрытие, — сказал урядник. — Сам понимаешь, сожгут эту хреновину китайцы, так я по шлему получу.
— Ну, до утра-то выкопаем, — невесело обещал Каштенков и пошёл собирать казаков.
— Выкопай, — сказал ему урядник, а сам пошёл посмотреть прибывшую технику, а вернее, познакомиться с командиром танка.
Танк спрятан… ну… нормально. Сверху он был накрыт брезентом, присыпан песком. Танкисты уже осваиваются, копаются у себя там.
Сержант Васильев говорил с ним немного свысока. У танкистов это отличительная черта. Для них все, кто ходит пешком, как будто… на звание ниже, чем они сами. Ну понятно, танкисты песок не топчут. Технари. Белая кость.
Познакомились. Поначалу завели разговор о деле, о частотах для связи, о позывных, а потом танкист просил карты минных полей…
«На кой они ему?».
— Ты никак вперёд идти надумал? — на всякий случай поинтересовался Саблин.
— Ну, вдруг маневрировать придётся, — поясняет танкист.
Всё это не нравится Акиму:
— Так зачем вас сюда прислали?
Но этот Васильев ему толком ничего не говорит, не хочет, а может, и сам не знает и, посмеиваясь, просто нагоняет секретности:
— Твоё дело, казак, обеспечить мне капониры и прикрытие, а если до дела дойдёт, то и целеуказание.
— И всё? — невольно спрашивает Саблин.
— Ну, ещё обеспечить экипажу нашего геройского танка, а также экипажу машины обеспечения помывку, — смеётся в темноте танкист.
— Это… — тут Аким припоминает сержанту его снисходительный тон. — Не получится.
— Как не получится? — удивляется Васильев. — А мне сказали, что у вас тут помывочная есть.
— Помывочная, может и есть, а лишней воды и лишних фильтров — нет. Так что вы как-нибудь так… Без помывки.
— А-а… — танкист смеётся. — Вот ты как, значит… А я думал, ты мне помыться дашь, а завтра покажешь позиции, покажешь, где мины у вас, где китайцы сидят, ориентиры дашь…
Не нравится Акиму этот танкист.
— Завтра приходи, всё покажу, — обещает Саблин и собирается прощаться.
— Погоди, — вдруг говорит Васильев и лезет вниз, к танку, скрывается под брезентом. И почти сразу появляется обратно. — Казак, у тебя дети есть?
— Есть, — отвечает нехотя Саблин: «К чему это он про детей затеял?»
— Держи, — говорит танкист и протягивает уряднику что-то… Увесистое. Холодное.
Аким включает фонарь на шлеме — тут, за камнями, можно, китайцы не увидят — включает, чтобы рассмотреть, что ему дал Васильев.
Это упаковка с джемами. Четыре банки по сто граммов. Аким читает через тонкий пластик: «Апельсиновый», «Лимонный», «Гранатовый», «Персиковый». Упаковка красивая, все джемы разноцветные. Саблин сразу вспомнил про своих детей.
«Ну, может, старшего этим не сильно удивишь… Но даже он попробовать не откажется».
— И где же вы такие деликатесы берёте? Или вам, танкистам, выдают такое? — интересуется казак.
— Если бы… — отвечает танкист. — Это мы на той неделе одного полковника выручили крепко, вот он и расщедрился на ящик.
— Ладно, — говорит Аким, привычным жестом закидывая в ранец упаковку с джемами. — У меня заместитель… Он вам капонир делал…
— Это который Александр, — догадывается танкист.
— Вот у него спросишь, он скажет, куда мыться приходить.
Саблин пошёл к себе и встретил Каштенкова, он, во главе шести казаков, что несли с собой большие лопаты, шёл ему навстречу.
— Саня, там танкисты помыться хотят, покажи им, что у нас где.
— Я? — удивляется Сашка.
— А кто? — отвечает ему Аким. И больше не говоря ни слова, идёт дальше. Идёт и смеётся тихонько.
Этим своим «Я?», удивлённым и даже немного возмущённым, Саня его, конечно, повеселил. А всё потому, что перед новой полугодовой командировкой Каштенков ходил к нему, приносил выпивку и отличное, копчённое на солнце сало, нашпигованное чесноком, и всё упрашивал Акима взять его к себе на должность замкомвзвода.
«Ну, вот и получил то, что хотел», — думал Саблин, укладываясь спать. А ещё он думал о том, что до конца его нынешнего призыва осталось всего двадцать два дня.
После завтрака пришёл к нему Васильев.
— Ну что, карты покажешь? — опять он говорил так, будто на два звания старше урядника.
И пока Аким думал, что ему ответить, танкист пояснил:
— Урядник, ты сам пойми, справа от тебя сплошной песок, мне с моим весом в барханы заезжать нет никакого резона, я там буду вязнуть в каждой песчаной куче, а если нет скорости, то всё — я мишень. Так что если придётся двигаться, то я пойду вперёд по твёрдому, через тебя, и, ясное дело, заеду на твои мины.
Простые противопехотные мины для танка — ни о чём, но, кроме противопехотных, предшественник Акима заложил ещё и восемь хороших фугасов на критических направлениях. Даже танку на таком фугасе придёт конец. А ещё танк, если вдруг начнёт выезжать, подорвёт и противопехотные мины. А они — весомая часть его обороны, вещи почти дефицитные, которых всегда не хватает.
— Понял я, понял… — наконец соглашается Саблин и достаёт из пластиковой коробки тонкие миллиметровки.
Танкист садится к нему поближе, и они вдвоём смотрят нарисованные от руки карты.
— Фугас? — тычет пальцем в карту Васильев.
— Да, — отвечает Саблин.
— Это, это… всё они… — сержант внимательно изучает карты. — А это что за крест?
Он, конечно, не очень нравится казаку, но сразу видно по его отношению к делу, что человек он серьёзный.
— Это бот-разведчик, — отвечает Саблин, — его в прошлую смену наши засекли и разбили, теперь его песком присыпало, а мы всё думаем, как до него добраться.
— Ясно… Ты мне тогда хотя бы карту с фугасами сделай, — говорит сержант. И сказано это так, что и понять нельзя, просьба это или приказ. И Аким отвечает ему после паузы:
— Хорошо.
Потом они пошли по траншеям, Саблин выводил Васильева на ИОТ-ы и оттуда показывал позиции противника:
— Вон за теми кактусами у них первая траншея. Вон, видишь?
— Ага.
— А вон у тех… у того холмика с колючкой, у них пулемётная позиция удобная.
— Возвышенность… — замечает танкист.
— Да… — подтверждает Саблин и тянет танкиста за локоть. — Ты долго так над бруствером не торчи, у них снайперов хватает.
После они идут дальше. На шестой узел. Танкист хочет посмотреть место, где начинается песок.
— А тут у тебя мин куча… — вспоминает карту Васильев, глядя в сторону песчаных холмов.
— Да, тут всё в минах, это же мой фланг, дальше никого нет, — отвечает урядник, — шесть сотен мин, на километр тянутся, но тут уже песок, тут много мин засыпано. Так что…
Они обошли все его траншеи, и сержант внимательно оглядел позиции противника и спросил:
— А позиции гранатомёта у них где?
— Везде, — отвечал Саблин, — они тут накопали кучу ИОТов, и эти точки у них большие, в любую могут притащить пусковой стол.
Нагулявшись по позициям, они вернулись в командирскую к Саблину и сели обедать.
И снова уряднику не нравился сержант Васильев. Тот рассказывал о своих героических делах, и весь его рассказ был таков: «казачки погибают, помощи просят, мы приехали — всё решили». Или: «пару взводов китайцы отрезали, нам ночью вводные дали, мы приехали, понятное дело, всё порешали». Нет, ну кто же спорит, танк с опытным экипажем — сила большая, но всё равно, этот трёп сержанта был похож на детское бахвальство.
А после того как сержант ушёл, пришёл злой Каштенков.
— Эти танкисты достали.
— Чего?
— Да приехали, блин, сюда, ничего своего: воду им дай, жратву им дай, помыться дай, капониры выкопай. Мы, блин, не пластуны, а обслуга танка какая-то… Опять один приходит, радиограмму ему нужно в батальон дать. А я бегаю у них на посылках… Батареи сажаю. Как ординарец какой!
— Ещё и карту им нарисуй, — добавляет Саблин.
— Какую ещё карту? — настораживается Сашка.
— Сержант их просил карту минных полей, ну, я ему пообещал, что карту с фугасами дам.
— Так они всё-таки атаку затевают? — Саблин ждал, что Каштенков сейчас добавит: «я так и знал». Или: «ну что я тебе говорил?».
Но ничего подобного он не говорит, а лишь смотрит на своего командира, ожидая от того рассказа, но вот Акиму рассказывать-то особо нечего.
— Да не знаю я.
— Так ты с ним всё утро по позициям гулял, — не отстаёт Каштенков.
— И ничего он мне про атаку не сказал, — говорит урядник и заканчивает разговор: — Сань, ты нарисуй ему карту, а то он угробит свой танк и на нас свалит, что мы ему не дали карту минных полей.
Сашка, конечно, недоволен, но он всегда недоволен, когда нужно что-то делать.
А в общем этот день был на удивление спокойным, после обеда на его позицию не прилетело ни одного снаряда. Он так в рапорте для подсотенного и написал: «После часа дня противник прекратил артиллерийский огонь».
Когда начало темнеть, пулемётчик китайцев дал пару очередей в сторону четвёртого узла, и всё. Даже Каховской на вечернем рапорте сообщил ему, что после пяти часов вечера в небе не было ни одного дрона противника.
«Вот и дальше бы так».
Саблин, поужинав, пошёл мыться, а потом вернулся к себе, закинул в рот пару витаминов, запил их водой и лёг. Прежде чем заснуть, он успел подумать, что до конца командировки остался всего двадцать один день. Три недели. А ещё через двадцать дней можно будет потихонечку начинать таскать оставшийся провиант и снаряжение за камни. К месту погрузки. И начинать считать боеприпасы для передачи их сменщикам.
После завтрака он получил из «сотни» шифровку, в которой подсотенный ему, мягко говоря, просто советовал найти два ящика этих проклятых мин.
От этого у него испортилось настроение, он снова достал карты укладки мин и минут пятнадцать разглядывал их. Решить этот вопрос… Ничего не было проще. Просто на карте самых западных его позиций, там, где начинались пески, дорисовать дюжину точек и в рапорте указать, что мины установлены, всё, вопрос решён. Но он всё думал о том, что эти проклятые мины могут быть установлены где-то в другом месте и не указаны на картах. Нет, он не стал так делать, спрятал карты и закурил. А минут через десять прибежал Сашка, плюхнулся на лавку всем немалым весом человека, запакованного в тяжёлый доспех, и сообщил почти радостно:
— Танк уехал!
— Уехал? — искренне удивился Саблин. Он сразу позабыл про свои мины. — Куда?
— На север, — сообщил Каштенков. — И машина обеспечения с ним.
— Офигеть, — только и смог произнести урядник. Но потом добавил немного удивлённо: — А этот сержант даже не попрощался.
На войне это обычное дело: стараешься, стараешься, готовишься к чему-то, копаешь капониры, оператор РЭБ готовит для машины защиту, радист выделяет дополнительные частоты для связи, да ещё и дублирующие каналы, карты фугасов для экипажа подготовишь, а на следующее утро танк раз — и уехал! И этот сержант Васильев на прощание даже рукой не помахал. Только и остались от него две больших ямы у гряды, которые через неделю будет уже и не найти, да ещё упаковка офицерского джема. Четыре банки.
Саблин сделал запрос в «сотню»: чего это «объект» отбыл? А дежурный офицер ему ответил по-военному лаконично: «Передислоцирован».
И, как говорится, ни убавить, не прибавить.
«Хорошо, что у меня есть заместитель, что не самому приходилось гонять казаков на рытьё капониров».
Теперь они ему этот неожиданный отъезд танка и машины обеспечения припомнят. Копали, две ночи копали — и что? К чему?
Саблин, разглядывая упаковку с джемом, опять тихонечко посмеивается: теперь эти вопросы станичники будут задавать Сашке. Ну, а как он хотел — начальством быть?
В этот день всего два снаряда упало на его позицию, а дрон был замечен только один раз за день, да и то болтался где-то возле песков, висел один час и ушёл. НОАК-овцы что-то совсем попритихли.
После совещания и рапорта руководству, когда ложился спать, урядник снова посчитал дни:
«Осталось двадцать дней… И домой!»
⠀⠀
Это ни с чем не перепутать. Его узкая кровать ушла вниз, а потом чуть поддала снизу, встряхнула его. Удар серьёзный, и на лицо посыпалась с потолка мелкая бетонная крошка с песком. Урядник сразу сел. Это было очень чёткое попадание. Прямо в крышу его КП.
— Милевич! Каштенков! — орёт Аким и замирает, чтобы услышать ответ, но никто не отвечает, ни зама, ни дежурного в соседнем помещении нет.
И снова удар, и снова точный, тяжеленный двухсотмиллиметровый снаряд бьёт прямо в накаты блиндажа. На сей раз на посту дежурного что-то громко треснуло и загремело, опять посыпалось с потолка, к нему в командирскую врываются новые клубы пыли, а ещё ударом разбило бак, слышен звук булькающей и льющейся на пол воды.
У нормального казака-пластуна в такой ситуации первым делом появится мысль: быстрее в костюм, под шлем и панцирь, в свою персональную броню. Но у командира, у ответственного офицера, немного другие мысли: документы. Где документы — карты позиций с выверенными углами огня, карты минных полей, список позывных и паролей для офицерского планшета, шифровальные коды, коды команд и прочие, и прочие драгоценные для офицера вещи?
Один взгляд… Всё на месте.
С этим у него порядок, небольшая коробка-сейф из крепкого пластика закрыта и стоит прямо на столе рядом с его кроватью. Шифр от кодового замка он помнит наизусть. Вот только теперь он думает о своей броне, что висит на стене на специальной вешалке и частично сложена в ящик рядом с кроватью.
Саблин уже у вешалки, корпус-панцирь, хоть и тяжёлый, взлетает и оказывается на нём за одну секунду… И сразу захлопывается, щёлкают замки на боках. Тут же надевает шлем… Один кивок головы назад, и шлем сразу подключается к основной батарее… После мягко, плавно включаются мониторы, вспыхивают индикаторы. Щёлкнула рация: работает на приём, но помещение КП экранировано, так что приёмник не находит ничего, кроме едва уловимых шумов.
Урядник уже вставлял левое «плечо» в паз панциря, когда прилетает очередной снаряд…
И снова точно в крышу КП. На сей раз из комнаты дежурного в командирскую влетает целая туча песка и… Гаснет весь свет.
К тихому урчанию генератора человек со временем привыкает так, что почти не замечает его, а вот когда он перестаёт работать, отсутствие обыденного, как естественный фон урчания, становится сразу заметным. Тишина, и лишь сыпется бетонная крошка с потолка. А через пару секунд начинаю снова вспыхивать лампы, заработали аварийные аккумуляторы.
А Саблин торопится:
«Как бы не завалило тут, иметь его маму…».
Он запускает сканирование систем и привычными быстрыми, почти рефлекторными движениями крепит поножи. И подключает их к корпусу, и тут же компьютер находит и опознает:
«…основной блок сервомоторов „правое бедро“ — отсутствует», — компьютер быстро тестирует присоединённую систему и тут же находит нужный узел.
«…основной блок сервомоторов „правое бедро“ ¬ нормально».
«…основной блок сервомоторов „левое бедро“ — нормально».
«…блок приводов правого и левого бедра… — пара секунд… — нормально».
Саблин уже надевает голени. И очень торопится.
«…блок серверы левой голени… — нормально».
«…приводы левой голени… — нормально».
Правая голень… Урядник старается делать всё как можно быстрее: лишь бы не прилетел снаряд до того, как он будет готов.
Теперь боты: на них он тратит по секунде, в них лишь ногу сунуть, и замки срабатывают сами.
«…правый бот, левый бот… в норме, в норме». Компьютер всё зафиксировал, и теперь на левом мониторе всплывает надпись, на которую он редко обращает внимание:
«При необходимости возможна герметичность. Кислородный баллон — сто процентов».
Но пока в этом нет необходимости, теперь вентиляторы и компрессор работают на полную, и в шлем поступает чистый и даже не горячий воздух.
Снаряды больше не прилетают, но это ровным счётом ничего не значит. Он хватает с вешалки пояс-патронташ с офицерским пистолетом, накидывает пыльник, берёт свой потёртый от времени дробовик, на ходу захватывает сейф с документами со стола и у двери — свой ранец.
Урядник выходит из своего КП ровно тогда, когда в командный пункт прилетает очередной снаряд, и, хоть и ослабшая, взрывная волна вместе с песком и ломаным бетоном выталкивает его в траншею.
Он чуть заваливается на стенку, его присыпает грунтом, но тут же в наушниках урядник слышит голоса: крики, вопросы, приказы. Говорит сразу несколько людей, и во всей этой многоголосице он разбирает главную фразу: где командир?
И даже не поднявшись ещё со дна траншеи, он сразу, выкрутив микрофон, произносит ясно и чётко:
— Командир здесь! — и, конечно, половина голосов в эфире утихла. И он продолжает всё с той же так необходимой сейчас твёрдостью в голосе: — Всем соблюдать молчание, я иду от КП в сторону третьего узла, приказные — ко мне, радист — ко мне, заместитель — ко мне, дежурные на узлах — рапорты по ситуации, начинаем со второго номера… Второй узел, слышите меня?
— Так точно, дежурный казак Емелин. По узлу вёлся огонь, артиллерия, пять-шесть снарядов, били точно, но потерь нет…
— Принял, — говорит урядник, и продолжает: — Третий узел…
— Третий узел, дежурный казак Фоменко, у нас всё в порядке, сбили дрон противника.
И тут над траншеей, как раз на пути его следования, рвётся очередной снаряд. Он снова валится на дно окопа, и на него сыплются большие и маленькие комья сухого грунта. Но это не отрывает его от приёма рапортов.
— Четвёртый — принял; пятый, что у вас?
Пока он дошёл до третьего узла, который по сути находился в центре вверенного ему участка, все узлы отчитались… Кроме шестого узла и узла РЭБ.
— Шестой узел? Есть кто? Отвечайте, — требовал командир, но никто ему не ответил. У блиндажа третьего узла его уже ждали и радист Милевич со своей станцией за плечами, и приказные Величко и Самохин.
— Ну, что у вас? — спрашивает урядник, переходя на «близкую» связь, на СПВ[32], — это чтобы подчинённые не слышали, о чём говорят командиры и противник не фиксировал место излучения электромагнитных волн. И первым ему отвечает приказной Самохин:
— Кладут плотно так, навскидку… Они нам за пятнадцать минут штук семьдесят уже накидали.
— Да, — подтверждает его слова приказной Величко, — прилетает с юга, по вспышкам засекал, километров, может, десять отсюда… И они точно семьдесят штук уже кинули.
— Семьдесят? — переспрашивает Аким. — Значит, работают три орудия минимум, — а потом интересуется. — А потери?
— У меня один, — отвечает Самохин. — Контузия. Ничего… Отдышится.
— У меня тоже один, — говорит Величко.
— Тяжёлый?
— Да нет… Помяло, когда блиндаж обвалился. А он был без брони. Сейчас её откапывает… Жить будет…
Снова прилетают снаряды. Два разрыва, один за другим, где-то в районе второго узла. Саблин не успел задать следующий вопрос, а Величко ему и говорит:
— Узел РЭБ завалило. Я отправил казаков раскапывать.
— РЭБ? — Аким напрягся. Эта новость пока что была самой неприятной.
— Ну да, они по нему сразу накидали штук десять, или больше.
— Вычислили, значит, наш РЭБ, — говорит Самохин.
— Они тут всё вычислили, — холодно говорит Саблин, вспомнив, как точно артиллеристы противника укладывали снаряды в его КП.
И теперь главным для них для всех был вопрос: работают ли узлы РЭБ на позициях или нет?
— Величко, — Саблин принимает решение, — давай разберись с РЭБ-ом, работает он, нет? Откопай их блиндаж… Короче, выясни всё.
— Есть.
— Самохин, — продолжает Аким, — возьми казаков и добеги до шестого узла. Узнай, отчего Клюев на связь не выходит.
— Понял.
«Есть»… «Понял»… Если поначалу, когда он вывалился из своего блиндажа в центре позиции, Саблин немного волновался от непонимания того, что происходит, то теперь эти обычные слова от проверенных и закалённых бойцов вернули Акима в его обычное боевое состояние, состояние холодного напряжения. И сейчас к нему начало приходить понимание того, что происходит вокруг.
И на разорвавшийся совсем недалеко снаряд он уже не обратил внимания.
— Радист!
— Я! — отвечал ему второй связист Милевич.
— Ты в «сотню» что-нибудь писал?
— Писал, что по нашей позиции ведут огонь.
— Что ответили?
— Спросили, где урядник.
— Пиши, — приказывает Саблин. — «По позиции 'десять шестьдесят один» противник ведёт интенсивный огонь, выпущено около ста снарядов, плотность огня высокая, огонь ведут три орудия, их дислокация, ориентировочно: десять километров, юг — ровно. Мною уничтожен дрон противника. Потери: двое легко раненых, потери оборудования — выясняю, — и теперь он решил написать главное: — Ожидаю атаки. И подпись: Начальник оборонительного узла «десять шестьдесят один». Позывной «Тридцать первый».
Он только закончил диктовать, а связист уже протягивает ему планшет: подписывай. Саблин, стянув перчатку, быстро набирает свой персональный командирский код. И сообщение тут же уходит, а он уже снова просит связиста:
— «Девятку» вызывай.
— Есть, — отвечает казак Милевич. И пока он копается в настройках, у всех казаков в наушниках слышится сиплый и злой голос:
— Казак Сапожников, четвёртый узел… Атака! «Крабы»! Повторяю, четвёртый — «крабы».
Молодой казак Милевич, по сути ещё не бывавший в серьёзных делах, до этого выполнял все команды Саблина быстро и с толком, а тут вдруг завис, замер. Урядник, конечно, его лица не видит, но знает, что на экране связиста, там, под забралом, — грубые формы шлема командира, ночь, насыщенный после разрывов пылью воздух, от которого быстро загрязняются камеры, а в голове у этого парня звенят произнесённые в эфир его однополчанином последние слова: «четвёртый узел атакован». Саблин несильно толкает его в локоть:
— Ну, заснул, что ли?
— А, нет, — сразу встрепенулся радист. — Просто «атака», я думал…
— Не думай, это не для тебя, для тебя — выйти на связь с «девяткой». Понял? Давай!
— Есть связь с «девяткой», — через несколько секунд сообщает радист. — Что писать?
— Пиши. «Я веду бой под плотным огнём, есть раненые, кажется, разбили РЭБ, пошли "крабы". Поддержи огнём». Подпись: «Тридцать первый».
Радист протягивает ему планшет, и сообщение уходит. И чтобы не ждать, он приказывает дальше:
— Выходи на волну степняков, — позывной подсотенного Ефрема, подразделения которого должны были прикрывать Акиму правый фланг, был номер «семь». — Давай седьмого.
— Сообщение от соседей, с «девятки», — произносит радист.
Теперь здесь, у третьего узла, становятся слышны выстрелы. Пока винтовочный стрёкот, значит, «крабы» ещё не подошли на выстрел дробовика. Но урядник на это внимания не обращает.
— Что там с «девятки» пришло? Читай.
— «Вижу, слышу, — зачитывает радист, — поддержу огнём, готовлю группу для помощи. Сообщи, если понадобится. В случае необходимости переходи на открытый канал. Жду. Шестнадцатый».
«Ну вот, от такого сообщения стало полегче».
А радист снова говорит:
— Сообщение от «седьмого».
— Давай.
— «Про вас знаю, веду бой с превосходящими силами, обходитесь пока без меня. Седьмой». Китайцы степняков промять пытаются? — догадывается радист.
Хорошо, что он не говорит о том, что, промяв степных, НОАК-овцы по барханам могут выйти во фланг и тыл их десятому узлу. Там, справа, самые плотные минные поля, но часть мин засыпана песком. А ещё самый крайний узел его обороны, шестой, не отвечает, не выходит на связь. Аким очень хочет знать, что там у Клюева, что со старым казаком, но торопить Самохина не желает. В общем, на данный момент степняки связаны боем, Клюев не отвечает. Что с правым флангом — непонятно, и нужно ждать рапорта от Самохина.
— Держись в десяти шагах позади меня, — приказывает Аким молодому радисту, — подготовь открытый канал.
И тут до него доносится неприятный, почти звенящий хлопок.
Таннн…
И свист, или жужжание осколков. Некоторые большие осколки летят с неприятным, басовитым, рвущим воздух звуком:
Выжжж…
А сам хлопок резкий, очень звонкий. Наушники берегут его уши, автоматически уменьшают звук, но всё равно выходит звонко. Мина сто двадцать миллиметров. Конечно, это не 210-миллиметровый «чемодан», блиндаж, к примеру, минами не разобрать, но их будут сыпать без перерыва. И они тоже опасны. Эти штуки сделаны из самого плохого железа, хрупкого и ломкого, и шрапнель в них увесистая. Если мина бьёт рядом, осколки ломают броню, а человек даже в доспехе запросто получает контузию. И вот ими будут теперь засыпать его позиции как песком. Без конца. Мины дешёвые. И сразу прилетает вторая мина, с небольшим перелётом.
— Радист, уходим, — командует урядник, — быстрее…
Он задирает камеры вверх, шарит в ночной темноте, но не находит дрон. Пыль стоит над позицией. А ещё темно. А эта хрень почти не оставляет теплового следа, тем более она может висеть в паре километров прямо над самой головой. Там её и без пыли ночью не увидать.
А это значит… А значит, РЭБ станция её не глушит.
— Радист, — командует Саблин, не останавливаясь. — Вызывай «сотню». Сотнику пиши.
— Готово!
— Пиши от себя, — уряднику некогда подтверждать сообщение своей подписью, — пиши, что китайцы подтащили миномёты. Бьют по позиции. Мин не жалеют.
— Есть!
— Отправляй и догоняй, — Саблин идёт на четвёртый узел.
⠀⠀
А винтовочный огонь усилился. Теперь треск шёл по всей линии вокруг четвёртого узла. Четверо казаков энергично расстреливали патроны в темноту и пыль, умудряясь находить там небольшие и подвижные цели. Урядник взобрался на ступеньку, выглянул за бруствер в пыльную муть. Посмотрел, как написано было в его картах, в «организованное боевое предполье»… Стал вглядываться, искать камерами в пыли передвижные механизмы, несущие в его сторону запас взрывчатки… Стал прикидывать, далеко ли они прошли и скоро ли забегут в первые полосы минных полей. И…
Пум…
Донеслось до микрофонов на шлеме Саблина. Вдалеке полыхнул и тут же угас в ночи кроткий и быстрый всполох, осветив на мгновение облако пыли. «МПП-44». Самая простая из всех мин, работающая на контакт и вибрацию. Значит, первый робот, несмотря на плотный винтовочный огонь, добежал до первой линии мин. Саблин стал настраивать камеры и наконец начал различать за пылью быстрые механизмы, что ползли к его позициям. Метрах в двухсот от него, ловко перебирая своими «лапами», перескакивал через камни «краб». И чуть левее ещё один, а за ним ещё… Беглого взгляда ему хватило, чтобы насчитать десяток подвижных мин. Все они бежали и бежали в сторону траншей. Ничего другого он увидеть не мог, механизм работал согласно заданной программе, двигался в заданном направлении, находил цель и срабатывал. Конечно, запуская их, НОАК-овцы понимали, что добегут далеко не все, а может, и ни один механизм не добежит, но одну из своих задач «крабы» всё равно выполнят.
Пумм…
Ещё один короткий всполох в ночи. Очередной «краб» добегает до очередной мины. А китайский офицер с той стороны уточняет на своём планшете контур минных полей перед позицией противника.
Но и это ещё не самое страшное. Урядник, не оборачиваясь, отдаёт приказ Милевичу, который теперь следует за ним повсюду:
— Радист, двадцать шагов назад.
Он специально говорит это в общий канал связи, чтобы все казаки, уже ведущие бой, знали, что командир рядом.
— Есть двадцать шагов назад, — сразу откликается радист и уходит по ходу сообщения подальше от передовой траншеи.
И почти сразу прилетает первая мина, рвётся с этим своим неприятным звуком, не долетев до позиций казаков, что расстреливали «крабов», метров десять. Те перестают стрелять.
«Первый недолёт… А сейчас прилетит десяток».
Казаки в его взводе опытные, он не видит их, но и так знает, что они сейчас присаживаются на дно траншеи и, скорее всего, снаряжают оружие.
И тут на этот участок одна за другой, с интервалом в десять секунд, начинают падать мины.
Танн… Танн… Танн…
Хоть время по ним засекай. Десять секунд — прилёт, десять секунд… и ещё одна рвётся совсем рядом, почти над головой. А следующая влетает уже к нему и бьёт в стену траншеи в десяти метрах от него, засыпая урядника комьями грунта и песка. А кроме комьев и песка, он получает ещё два осколка. Небольшой прилетел чуть выше «локтя», а вот второй, увесистый такой, сильно ударил его в поножи.
«Только бы не в привод бедра».
Он внимательно следит за сообщениями на мониторе: нет, про выход из строя узлов движения ничего нет. Впрочем, это ещё ничего не значит. Он потом проверит, когда переждёт налёт. А мины всё прилетают и прилетают:
Танн… Танн…
Крупный осколок пролетел вдоль траншеи, кажется, в сантиметрах от микрофонов шлема: фрррррр… И снова…
Танн… Таанн…
Пыль не успевала оседать. Сплошная серая пелена. Аким дважды протирал камеры и считал разрывы… Он думал, что на этот участок обороны упадёт десяток мин… Нет, на это раз всё было всерьёз. Саблин насчитал двадцать два разрыва, прежде чем мины перестали прилетать на передовую траншею четвертого узла.
— Все живы? — спрашивает Аким, вставая и проверяя привод на правой «ноге».
— Казак Уманович, — с видимым трудом отвечает его боец, — ранен.
— Что с тобой?
— Бок, кирасу преломило, осколком… кажется… — глубоко дыша, отвечает Уманович.
— Кровотечение?
— Есть мальца…
— Ельнин, — сразу вызывает Саблин казака, который служит в том же отделении, что и Уманович. — Ты цел?
— Так точно, — отвечает казак; он уже всё понял и добавляет: — Уже иду к Умановичу. Отведу его к санитару.
И тут, после почти стихших шумов, один казак хрипло говорит, вернее, почти кричит, словно напоминает братам, словно упрекает их в их спокойствии:
— «Крабы!» Близко уже… — не сразу Аким узнаёт по голосу обычно уравновешенного казака Сапожникова.
Нужно успокоить всех, и урядник отвечает казаку через общий канал:
— Вижу я, работай спокойно…
Он взбирается повыше, выглядывает из окопа и почти сразу через матрицу ПНВ видит серую картину, в которой два механизма, переваливаясь на комьях вырванного грунта, буксуя в оседающей пыли, сваливаясь в ямки, тем не менее ползут в его сторону. А один прямо на него. Барахтаются на неровной после мин и снарядов поверхности, но движутся, с непреклонной волей, присущей машине. Старые «крабы» были намного больше этих. Раза в полтора точно. В тех было больше взрывчатки. Но они были, что ли, «потупее» нынешних, да и попасть в старых труда не составляло. А эти были заметно мельче, но зато они стали проворнее. Они даже научились прятаться в ямках или за камнями, замирать там, выглядывая наружу, оценивая ситуацию, научились менять направление движения.
«Раз, два… Вон ещё один… Три… И ещё два…».
Пять штук. Бегут, перебирая своими паучьими лапами, вперёд, стараются. Прошли, значит, минные поля. Проскользнули между мин. И теперь торопятся найти свою цель. Времени у них немного. Аккумуляторы-то махонькие. Поэтому и спешат к траншеям…
А туда их никак нельзя допускать. Там механизм притаится и замрёт, почти невидимый среди комьев грунта, и будет ждать приближения человека. А если тот не будет приближаться, так он снова начнёт двигаться, потихонечку, короткими перебежками, чтобы не быть обнаруженным, и так будет таскаться по дну окопа, пока не найдёт кого-нибудь, кому можно будет вцепиться своими «лапками» в голень, или просто не взорвётся под ногой. В них всего двести граммов взрывчатки, но этого вполне хватит, чтобы искорёжить приводы на «ноге» даже самой тяжёлой брони. А также изувечить и саму ногу. Ногу человека.
Нет, их нельзя допускать до траншей. Саблин поднимает дробовик, одновременно переводя предохранитель в положение «огонь». Упирает в плечо и сразу стреляет. И промахивается… Картечины поднимают пыль рядом с опасным механизмом.
«Давно не стрелял».
Это он так себя оправдывает. На дистанции тридцать метров он не должен был промахнуться в «краба», который подзавяз в пыли. Вторым выстрелом он разбивает подвижную мину, только паучьи ноги разлетаются в разные стороны. Он снова целится, и ещё один «краб», не сдетонировав, разлетается на куски. Он поводит стволом в сторону в поиске следующей цели… И видит, что за теми пятью, что он насчитал, на него ползёт ещё десяток передвижных мин… Если не больше. А у него в дробовике всего два патрона, и придётся перезаряжать…
— Милевич! — сразу говорит Саблин, разбивая выстрелом ещё один механизм.
— Тут, господин урядник, — мгновенно отзывается связист.
— Иди постреляй чуть-чуть.
— Есть.
И пока радист подбегает, Саблин снова стреляет, на этот раз уже прицеливаясь… И опять промахивается. Картечь разносит грунт прямо под механизмом и даже откидывает его чуть назад, но он тут же устремляется вперёд, ведомый программой и сенсорами.
«Да твою же мать! Хорошо, что молодой казак ещё далеко, не видел!».
Следующим выстрелом он всё-таки достаёт ближайшего «краба», и тот детонирует. На мониторах в шлеме Акима приглушённый компьютером взрыв превращается в белую вспышку, разливающуюся медленным пятном, а пока мониторы восстанавливают изображение, он присаживается и начинает привычными движениями быстро снаряжать своё оружие. Берёт только патроны с картечью и ловко, почти мгновенно, загоняет их в дробовик. Один в ствол, четыре в магазин. Передёрнуть затвор, и всё — оружие готово для стрельбы. Он уже снова выцеливал, когда рядом затарахтела «тэшка» радиста…
Та-та… Та-та… Та-та…
Один из крабов подорвался на мине, а остальных они довольно бодро разнесли на запчасти. Оказалось, что молодой радист стреляет вполне себе… И, словно обидевшись на то, что ни один из их механизмов не достиг цели, НОАК-овцы снова накрывают их позиции минами.
Милевич присел недалеко от командира, метрах в десяти, и меняет в винтовке магазины, делает это демонстративно, словно хочет показать Саблину, что вовсе не боится близких разрывов.
— Милевич, — окликает его Саблин. — Так близко сидеть не нужно, накроет одной миной сразу двоих. Уходи отсюда…
— Есть, — сказал радист.
Едва Саблин отдал этот приказ, как ему в шлем прилетает здоровенный ком сухого грунта. И Саблин жалеет, что сейчас он не пользуется тем, что столько раз спасало его раньше. Он давно уже не брал в руки свой щит. А он сейчас был бы кстати. Аким уже собирается и сам уйти из передовой траншеи в узкий ход сообщения — вероятность, что мина залетит туда, всё-таки пониже — и в это мгновение почти на то место, где сидел радист… прилетает мина.
Его взрывной волной опрокидывает на бок… И сразу в ушах повисает противная, как будто звенящая тишина. А по его броне барабанят комья грунта. Система перезагрузилась, и программа тут же погнала на монитор список узлов и агрегатов костюма. Саблин мог бы остановить текст, но он хотел знать, есть ли повреждения в броне. Заодно приходил в себя, вспоминая старую казацкую байку о том, что снаряды и мины дважды в одно место не прилетают.
⠀⠀
Снова его забросало грунтом.
«Зараза, ну не может быть, чтобы так точно клали без коптера!».
Мины прилетают и прилетают, и ему кажется, что все они летят именно сюда, на четвёртый узел, и рвутся рядом с ним, хотя, конечно, это не так. Аким уже думает, что ему тоже нужно уйти подальше от переднего края, затаиться там, в узком ходе сообщения.
Тут, тем более без щита, даже в своём доспехе он чувствует себя почти беззащитным. Но он ещё не знает, что это всё — только начало тяжёлого утра. И вот оно начинается по-настоящему.
— Это казак Антонов, я ранен.
Антонов говорит в общий эфир. На это должен в первую очередь откликнуться взводный медик Тищенко. Но о нём ничего не слышно, он числился в отделении Клюева, а что с ним, Саблин всё ещё не знал. Поэтому спросил у казака сам:
— Ты на четвёртом?
— Да… Тут… Рядом с вами, — отвечает раненый, кряхтя и переводя дух.
— Ельнин, ты если Умановича отвел, приходи за Антоновым.
— Иду, — отвечает Ельнин.
А Аким думает, что на четвёртом узле остался только он, и продолжает:
— Связист, подготовь запрос в «сотню», пусть «медичку» высылают, и напиши, чтобы медиков прислали. Мы без медика.
— Готовлю, подписать надо.
— Иду.
Он не успевает сделать и пяти шагов, когда рядом с ним снова разрывается мина. В окоп не залетела, но ударила так близко над головой, что от взрывной волны снова стал перезагружаться компьютер. Саблин присел, тихо матерясь и надеясь, что ударом не снесло камеры или микрофоны со шлема. И как только загорелся индикатор: «системы связи — нормально», он произнёс с раздражением:
— Всем говорю, над нами где-то дрон висит, — и добавил: — Прямо над нами — уж больно бьют прицельно. Посмотрите и, если найдёте, сбейте его на хрен.
В том, что дрон был совсем рядом, Аким не сомневался. Будь он в трёх-четырёх километрах, через висящую над позициями пыль он ничего бы не разглядел.
В узком окопе, что вёл от блиндажа к передовой траншее, он нашёл радиста и подтвердил командирским кодом запрос машины эвакуации раненых. Нужно было выяснить, что там с РЭБом. И он спрашивает:
— Величко, ну что там у тебя?
— Откапываем, — почти сразу отвечает командир отделения, — казаки вроде живы, твой зам там… Помогает с той стороны.
«Каштенков жив».
До этой минуты он старался не думать о потере своего старого товарища, занимая мысли текущим боем. Мало того, он чувствовал, что ему сейчас не хватает Сашки.
«А на связь не выходил, потому что блиндаж операторов РЭБ так же экранирован, как и блиндаж командира».
Это была хорошая новость, но бой ещё продолжался, а на четвёртом узле, кроме него, казака Сапожникова да радиста, никого не было. А именно тут «крабы» изрядно проредили минное поле. Саблин боялся, что именно здесь китайцы и ударят. Не зря же они сюда запускали «крабов».
— Вызови мне «девятку», — говорит он Милевичу. И тот сразу начинает выполнять приказ…
И тут мина бьёт рядом с ними. Ход узкий, в него мина не влетела, взорвалась над их головами, но и этого было немало. То ли осколками, то ли грунтом ему сбило правую переднюю камеру. И пока искал в кармане и вставлял новую, Саблин орал в эфир:
— Ещё раз говорю, всем искать дрон, он где-то над позицией или рядом! Ищите, это приказ!
Радист ещё до конца не пришёл в себя после взрыва, но Аким хватает его за рукав пыльника и тащит от этого места подальше. Уж больно велика вероятность, что дрон их «видит» и оператор снова наведёт на них миномёт.
— Ну, ты в порядке? — спрашивает урядник у связиста, когда они снова присели на дно узкого хода.
— Да.
— «Девятку» вызывай.
— Уже вызвал, — Милевич снова колдует с планшетом и вдруг говорит: — От них сообщение… Уже: вот.
Он разворачивает планшет к командиру, и Аким, откинув забрало шлема, сам читает. А сообщение короткое, чёрные буковки на зелёном фоне:
«Веду бой, подкрепление выслать не могу. Шестнадцатый».
Саблин всего на секунду задумывается. Соседей и справа, и слева связали боем, его засыпают минами, «крабы» пробили проходы в минных полях… Сомнений у опытного воина не осталось никаких:
«Будет атака… Настоящая атака… „Крабами“ и миномётами дело не закончится».
И он говорит радисту:
— Давай «сотню».
— Есть. Готов…
Саблин диктует:
— Высока вероятность атаки на моём участке, прошу выслать подкрепление. Тридцать первый.
Радист через пару секунд протягивает ему планшет, и он подтверждает сообщение. Оно уходит в штаб его «сотни». А обстрел его позиций не прекращается.
И снова хочется вдавиться в стену траншеи после близкого разрыва. Снова он слышит, как в наушниках фырчат крупные осколки над головой. И он прекрасно понимает: новые раненые — это дело времени. Тем более после того, как Сапожников, в который уже раз, сообщает на весь эфир:
— «Крабы» на четвёртом участке.
«Вот… Ещё одна волна… Это понятно, они теперь так и будут наваливаться здесь, на четвёртом узле. Поняли, что пробили проходы в минных полях, сюда бросят и пехоту; понимают, сволочи, что на этом участке соседи с „девятки“ нам ничем помочь не смогут. От них наш четвёртый узел далековато».
Но думать об этом некогда. Оставив радиста на месте, сам, не разгибаясь, движется к передовой траншее.
А пока шёл туда, услыхал рапорт:
— Казак Шульга. Коптер противника уничтожен.
— Молодец, Шульга, — радуется урядник, задрав камеры в небо и ничего там в пыли не разглядев. — Напомни мне потом.
Конечно, медаль за такую мелочь не положена, но официальную благодарность от командира казак заслужил безусловно. И, как будто подтверждая слова Шульги, вскоре мины на позицию падать перестают. Радоваться рано, этот дрон-наблюдатель, конечно, у китайцев не последний. У них этого навалом, впрочем, у них всего навалом.
На передке он снова занимается тем, чем командир взвода заниматься не должен. По идее, его и быть там не должно. Саблин нехотя снова зовёт к себе радиста. Отбиваться на передовой — не дело радиста, но пока мины не летят…
— Та-та… Та-та… Та-та…
Стреляет, как учили, попадает… Этот Милевич — толковый парень…
Снова все слышат, как орёт Сапожников, орёт в общий эфир:
— Снайпер! Снайпер бьёт!
«Ну вот, если снайперы противника уже не прячутся и обозначились, значит, дело вот-вот начнётся».
— Не торчи над бруствером, — говорит Саблин радисту по «близкой» связи, и едва он договорил, как один за другим, с глухим, тупым звуком, взметнулись перед ними два больших фонтана грунта и песка.
— Пулемёт! — орёт Сапожников так, как будто в первый раз оказался под огнём.
— Милевич, долго над бруствером не торчи… Выстрелил — присел, перешёл на другое место, — говорит урядник и идёт по траншее к Сапожникову.
Подходит и говорит немного раздражённо по «близкой» связи:
— Матвей, ты чего так орёшь?
А тот, словно не понимая раздражения командира, продолжает стрелять и орать, и при этом ещё указывать рукой вперед:
— Вон… Где кактусы были, там мин почти не осталось, — он делает выстрел, разбивает очередного «краба» и снова показывает: — и вон там, правее, тоже. Всё… Нет мин на этом участке. Тут пойдут… Попрут ещё до рассвета!
И не закончил он фразу, как прямо перед ними в грунт бьёт пуля и, расшвыривая комья, ударяет казака прямо в горжет[33]. Под шлем.
Удар откидывает Сапожникова от бруствера. Саблин присаживается рядом, хватает товарища и слышит, как тот кашляет.
— Матюха, — они знакомы с детства, Аким даже думать не хочет, что с его старым знакомцем может случиться что-то нехорошее, — Матвей, ты как?
— Вдарило сильно, — сипит Сапожников. Он кашляет.
Это ему очень повезло, что пуля сначала зацепила грунт, а потом ещё влетела в горжет.
— Пробитие есть? — волнуется Саблин.
— Да нет… — кряхтит Сапожников и пытается подняться. — Пристрелялся, сволочь… Надо же!.. Попал-таки с третьего выстрела… Тля песчаная…
Каким-то чудом самый край камеры зацепил это…Аким видит, как в траншею валится что-то, вовсе не похожее на ком грунта… Не бывает у грунта сегментированных подвижных лап…
«Краб!».
«Краб» в его траншее. Он сразу, придавив Матвея к земле, вскидывает дробовик и с первого выстрела разносит подвижную мину. Та взрывается.
— Вот, — пыхтит под ним Сапожников и очищает камеры от пыли, — доползли, значит.
А урядник поднимается к брустверу и тут же делает три выстрела, тремя патронами разбивая двух «крабов». И сразу прячется вниз, а из бруствера начинают разлетаться куски грунта.
Это пулемёт. Теперь так и будет. «Крабы» будут наползать волнами, а за ними пойдёт пехота противника; а чтобы по пехоте не били, пулемёты, снайперы, миномёты будут беспрестанно накрывать огнём бруствер и передовую траншею.
— Самохин! — вызывает урядник, перезаряжая дробовик.
— Тут, — сразу отзывается командир первого отделения. — Я почти всех откопал. Все живы.
— Понял. Пришли трёх человек на четвёртый участок, — приказывает Аким.
Саблин снова поднимается к брустверу и уничтожает первым же выстрелом торопящуюся к нему передвижную мину. Окидывает быстрым взглядом пространство…
Сапожников прав… Тут, перед ним, всё перепахано взрывами, «крабы» и мины взорвались, оставляя небольшие ямки повсюду. Ещё вчера вечером тут были надёжные полосы из мин в двадцать метров шириной, от них остались только небольшие нетронутые взрывами куски, пехота спокойно может тут двигаться.
Он присаживается за бруствер. Слушает, как стреляет Сапожников, и вспоминает расположение… Если противник всё-таки спустится в окопы… где лучше его останавливать?
Бой в окопах.
«Ладно… Не впервой…».
Тут у казаков будет преимущество. Китайцы не смогут использовать в полную силу своё оружие. Ни пулемёты им тут не помогут, ни снайперы, а броня у пластунов намного лучше, чем у китайских пехотинцев. Так что здесь, в траншеях, всё будут решать щиты и гранаты. Ну и опыт, конечно.
«Придётся отсекать противника с двух сторон, с третьего и пятого участков, и главное — не дать ему пройти дальше блиндажа четвёртого узла. Надо будет подготовить мины».
Это была обычная практика обороняющихся казаков. Народа в сотнях мало, а участки обороны всегда большие, вот в самый жаркий час пластуны и ставили в свои траншеи мины, чтобы не дать пехоте противника свободно перемещаться по обороняемому рубежу. Но это дело последнее.
Последнее…
Сейчас урядник даже не знал, сколько у него человек в строю. Саблин уже потерял двух бойцов ранеными. Смогут ли участвовать в бою операторы РЭБ и его помощник Каштенков? А что с Клюевым и тремя казаками из его отделения, он вообще понятия не имел.
Аким быстро выглядывает за бруствер — нет ли «крабов» — и тут же, чтобы не получить пулю от снайпера или от пулемётчика противника, прячется обратно. Он ничего не увидел, хотя Сапожников ещё постреливал справа. Аким направляется к радисту и находит того сидящим на дне траншеи. Командиру сразу не понравилась поза Милевича.
— Милевич, ты чего? — Аким присаживается на колено рядом.
— Задело меня, — отвечает радист. Правую руку он прижимает к груди, а левой поднимает винтовку, вернее обломки на ремне, которые недавно были оружием.
— Почему не сообщил о ранении? — спрашивает урядник, а сам берёт правую руку радиста и рассматривает её, видит разбитый привод «плеча», свисающую из локтевого шарнира проводку.
— Устава не знаешь, что ли?
— Да я не ранен, — отвечает Милевич. — Рука болит, но крови нет. Снайпер подловил меня, малость не рассчитал.
— И как я буду теперь без радиста? Второй радист с Клюевым был, — Аким знает, что сам в этом виноват… Нельзя, нельзя последнего радиста тащить на «передок» во время боя.
Надеялся, что ерунда… «Крабы», всё обойдётся… Но Милевич говорит ему, словно пытается успокоить или оправдаться:
— Так вы не беспокойтесь, господин урядник, я проверил, рация цела. А я уж как-нибудь…
— Как-нибудь, — повторяет Аким и слышит, как за ними, где-то уже возле блиндажа, разрывается мина.
Саблин опять задирает камеры в небо. В принципе, он не сомневался, что китайцы снова запустят коптер, а сам говорит:
— Снайпера́, на четвёртом участке снайпер житья не даёт, нужно его подуспокоить.
Снайпер и его второй номер ответили, что идут. А урядник, всё ещё разглядывая небо, сказал уже радисту:
— Милевич… Ты от меня теперь ни на шаг.
⠀⠀
Нужно было всё-таки выяснить, что там с Клюевым, и он вызывает Самохина.
— Андрей, что с шестым узлом?
Он специально не говорит: «что там с Клюевым?», как будто если спрашивать просто про блиндаж, то вероятность того, что Клюев и его казаки целы, будет выше. Всё это обычные боевые предрассудки, давно въевшиеся в воюющих людей. Нельзя произносить слово «последний», если речь идёт о человеке… Нельзя спрашивать о человеке, который на задании, жив ли он; если не спрашивать, то он обязательно будет жив. А если спросить… Нет… Нет, про такое спрашивать нельзя. Есть ещё куча всяких маленьких словесных табу. Хотя всё это ерунда…
Знает Аким: сколько не придумай ритуалов в надежде обмануть смерть, её не обманешь, но всё равно он соблюдает эти старые правила.
— Блиндаж уничтожен. Завален. Клюев, гранатомётчики, оба, и медик Ромейко в блиндаже, остальные со мной, — докладывает Самохин. И не дожидаясь от командира следующего вопроса, продолжает: — Песок мы сгребли уже, а тут… Бетон в крошево. Перекрытия разломило… Работаем.
— Долго вы… — выражает неудовольствие урядник.
— Так по нам мины летели и летели, только сейчас полегче стало. Выворачиваем куски потихоньку, — оправдывается приказной.
Он не говорит, слышно ли ему что-то с той стороны из-под обломков, но Саблин, да и все казаки взвода, по одному лишь его тону всё понимают. Тон у Самохина нерадостный.
— Иду к тебе, — говорит Аким, он хочет сам всё видеть. Нехорошее чувство, не покидавшее всю сегодняшнюю ночь, стало вдруг острее. Ощутимее.
Пока что всё обходилось для него не так уж и плохо. В его взводе до сегодняшнего дня даже раненых не было. А сегодня… Да, били его крепко, по науке, но людей он ещё не терял, и вот эти слова Самохина: «бетон в крошево»… В общем, он должен был видеть всё своими глазами. И уже двинулся по траншее к пятому узлу, как снова на весь эфир заголосил Сапожников:
— Кажись, пехота пошла!
Саблин остановился, и Милевич, идущий за ним, едва на него не налетел.
— Кажись? — спрашивает Аким. — Матвей, так пошли они или нет?
— Пошли, пошли, — почти радостно сообщает казак. — А ещё новую волну «крабов» пустили.
Не успел он закончить, как прямо туда, где должен был быть Саблин, за угол траншеи, прилетает мина. Влетает и рвётся. Всё вокруг чернеет. Аким протирает камеры.
«Слава Богу, да и Сапожникову», — думает урядник и сразу говорит в общий эфир:
— Казаки, дрон… Снова все поднимаем камеры, опять висит над нами эта зараза, не собьём — китайцы минами нас изведут. Ищем дрон, — и продолжает: — Самохин… Андрей… Ты давай там побыстрее.
— Есть побыстрее, — обещает приказной невесело.
Теперь нет смысла идти к Самохину, теперь самая горячая точка вверенного ему участка — это четвёртый узел. Саблин разворачивается, протискивается через Милевича в траншее и спешит к четвёртому блиндажу. Он сам хочет видеть пехоту противника. И уже прикидывает новое сообщение в «сотню». Тем не менее не забывает про остальное:
— Величко, ты моего зама откопал? Где он есть?
— Откопал, — отвечает Величко, — у него шлем там в блиндаже остался засыпан, он пошёл за запасным.
«Где он возьмёт запасной? Наш блиндаж тоже завален». У них на КП были и шлем запасной, и кое-какие узлы для быстрого ремонта, и нужное оборудование, и оружие новое. Сашка, наверное, пойдёт туда и найдёт только завал из бетона и песка.
Но Саблин недооценивал своего зама.
— Я уже всё нашёл, у раненых забрал шлем, — сообщает Каштенков в общий эфир. — Уже иду к тебе на четвёртый.
— Давай, — Аким рад слышать голос своего товарища. Он жив, здоров — это главное. Может, Саня и не самый умный из его знакомых казаков, но уж точно один из самых стойких. У них много за плечами всякого нелёгкого, того, что они прошли вместе.
Пока добрался до передовой траншеи, не упало ни одной мины, видно, НОАК-овцы берегут этот дрон, близко к позиции его не подводят, а издали, через пыль, им мало что видно. Впрочем, они просто могут ждать, когда их пехота подойдёт поближе, и тогда высыпать на позицию казаков целую кучу этой гадости.
В одном из проходов он замечает двух казаков, по длинной винтовке узнает их. Это снайпер Рогожкин и его второй номер Рыжков. Они сидят на дне траншеи, их забрала открыты, казаки курят. Он ни слова им не говорит. Ни про перекуры во время боя, ни про открытые забрала, которые в бою, по уставу, открывать нельзя.
Когда начнётся настоящий бой, они станут главной силой, что будет удерживать наступающих на расстоянии от траншеи. И, естественно, в них полетит всё, и миномётные мины, и гранаты, и пулемёт противника их будет накрывать, и снайперы китайцев. Им придётся всё время менять позиции… После каждого выстрела… Рассвет для них лёгким не будет.
Он проходит дальше и, даже не разобрав, что за казак сидит под бруствером, встаёт рядом и смотрит перед собой, фокусируя камеры.
Тысяча сто… Тысяча шестьдесят… Тысяча двадцать метров… Он насчитывает девять фигур… Конечно, их больше, только дальше торчать над бруствером нельзя, и он спускается вниз.
— Милевич!
— Я тут, господин урядник…
— «Сотню» набирай…
— Набрана, как раз сообщение из «сотни» пришло, — отвечает радист, заглядывая в планшет.
— Что там?
— Пишут, что высылают эвакуационный транспорт для раненых.
— А про подкрепление?
— Пишут, что резерв пока формируется. Приказывают держаться.
— Держаться? Пиши: участок атакован пехотой… — он злится и на секунду задумывается: «нет, не будут китайцы атаковать одним взводом так хорошо укреплённые позиции»; и продолжает диктовать: — … в количестве двух взводов при поддержке миномётов, у меня значительные потери, в строю осталось менее пятнадцати казаков. Тридцать первый.
Он подтверждает сообщение и отправляет его. И снова поднимается к брустверу, снова вглядывается в приближающегося врага. Девятьсот шестьдесят… Девятьсот пятьдесят… Девятьсот десять… Теперь он насчитал только в первой волне семнадцать человек.
«Точно, два взвода! Не меньше».
И тут же в бруствер бьют две пули. Пулемёт. Не то чтобы близко, но всё равно неприятно. Пулемётная пуля даже с тысячи метров не оставит шанса на выживание, если правильно попадёт в шлем.
Он присаживается и слышит:
— Аким, ты тут?
Это Каштенков. Он показывается в ходе сообщения.
— Тут… — отвечает Саблин. Он рад, что его заместитель наконец нашёл его. И конечно же, рад, что Сашка, который его последнее время изрядно раздражал, вообще жив.
Каштенков присаживается рядом с ним и Милевичем, на что казак Сапожников, стоящий у бруствера в десяти шагах от них, замечает им с ехидством через СПВ, чтобы другие не слышали:
— Молодцы вы, отцы-атаманы, кучно сели, ещё и радиста рядом посадили… Ага, чтобы одной миной всех троих накрыло.
— Не гунди, не гунди, Матюха, — беззлобно отвечает ему Каштенков, — за «крабами» следи. Не пропусти, — и продолжает, обращаясь уже к Саблину: — Слушай, пулемёт наш на шестом узле был, у Клюева, пусть Самохин его сюда тащит, если откопал, а я пока точку под него оборудую.
Сашка пулемётчик, и пулемётчик неплохой, но Акиму эта идея не по душе. Пулемётная точка — одно из самых опасных мест в бою, он не торопится соглашаться. А Саня говорит дальше:
— Давай, а вторым номером я… да вон хоть того же Матвея возьму, он знает, как от мин прятаться.
Сапожников слышит их, смеётся:
— Хе-хе… Нет, нешто я дурной к пулемёту становиться? Нет, спасибочки, я как-нибудь с винтовочкой повоюю…
И тут же рядом бьёт мина, осколки шуршат в воздухе. Опытный Сапожников сползает вниз и ругается:
— Слышь, отцы-атаманы, разбредитесь вы… По вам же целят миномётчики. Дрон вас видит.
Конечно, он прав, и Саблин, Каштенков и Милевич скрываются в узком ходу сообщения. И там Сашка не успокаивается:
— Ну что, несём пулемёт сюда?
Да, пулемёт сюда нести было нужно. Если позиция будет отдана, обязательно вызовут его к руководству и спросят: а отчего же ты, урядник Саблин, не стянул все огневые средства к участку прорыва?
Да, спросят, и поэтому он отвечает Сашке:
— Саня, мысль правильная, но сначала ты давай пробегись по блиндажам и собери все оставшиеся мины. А потом уже и пулемётом займёмся.
— Мины? — переспрашивает Каштенков. — Минировать проходы будем? Думаешь, не удержим первую траншею?
— Саня, иди ищи мины, — говорит Саблин назидательно. — Китайцы идут, а мы тут беседуем. Вперёд.
— Есть искать мины, — соглашается Каштенков и встаёт. — Самохин, у тебя на узле мины оставались? — тут же останавливается, так как Милевич произнёс удивлённо:
— Танк!
— Что танк? — спрашивает Каштенков вперёд командира.
— Танк сообщение прислал! — продолжает радист.
— Какой танк? — не понимает Сашка. А Саблин тянет у радиста планшет. — Дай-ка сюда.
Он открывает забрало и читает сообщение, а потом ещё раз и, уже закрыв шлем, говорит по СПВ Сашке и Милевичу:
— Танкист пишет, что будет на позиции ведения огня через двенадцать минут, просит сразу обозначить цели.
— Так что, за минами не идти? — не понимает Саня.
— Иди танк встречай, — говорит ему Саблин. — А я займусь целями.
Надо бы, конечно, покурить, но времени у него нет. Танк торчать долго с ним не будет. Уж больно лакомая цель для артиллерии противника. Поэтому Аким снова пошёл к передовой траншее. Пошёл определяться с целями и приоритетами.
Утром, когда уже всё стихло, когда раненых и погибших уже увезли, приехал на его позицию сотник Моисеев. И не один. С ним был хорунжий Вехов, а из полка приехал есаул Маленков.
Прошлись они с урядником по траншеям, засыпанным осколками от мин, посмотрели на разбитые блиндажи, на огромные воронки от тяжёлых снарядов. Есаул минут десять расспрашивал Акима о том, как шёл бой. «А как случилось это? А как произошло то? — он оказался человеком довольно въедливым. — А вы что предприняли? А почему так не сделали?». Саблин как мог ему отвечал, и вроде всё у него выходило складно. Всё понятно. А в конце, когда они стояли у того, что осталось от шестого блиндажа, есаул, разглядывая куски битого бетона, произнёс:
— Урядник, я жду от вас подробного рапорта. Мне важно знать всё, все мелочи. Разбейте все события по времени.
— Есть разбить по времени, — отвечал ему Саблин, а сам думал: «Хрен я там это время вспомню. Придётся по планшету радиста смотреть».
— С рапортом не тяните, я буду ждать, — сказал есаул.
И сказал он это так, что и не понять, доволен ли услышанным или нет. А когда начальство уезжало, Вехов остановился и напомнил уряднику:
— Слышь, Аким, ты это… всё оружие, что сломано, собери. Ничего не выкидывай. Списки утраченного снаряжения составь, у тебя образец должно быть, ты это… отнесись к этому внимательно. Это важно, понял?
— Понял, — отвечал Саблин.
— Собирайтесь потихоньку, менять вас будут сегодня, — продолжил хорунжий, и на прощанье он пожал Саблину руку.
А уже примерно через час на позиции приехали «инженеры». Стали смотреть, что можно восстановить на глазах у противника. Они же помогли казакам Саблина вытащить из-под обломков блиндажей остатки снаряжения и амуниции. Искорёженные станции РЭБ, генераторы, помятые ящики с боеприпасами, в общем, всё, что можно было ещё использовать или списать.
И в тот же день его взвод сняли с участка «десять шестьдесят один». Вот так и решился вопрос с пропавшими минами, решился сам собой. Теперь про них и не вспоминал никто.
Всё поломанное, утраченное погрузили на транспорт и отвезли в полк. Ко всему собранному добавлялись доспех и оружие, получившие повреждение непосредственно на самих казаках. Винтовка и кираса с «плечом» Милевича были тут же.
⠀⠀
Саблин думал, что это всё, как обычно, сделает писарь в штабе «сотни», а он только подаст документы, списки погибших и раненых. Он и подал. Двое погибших: приказной Клюев и гранатомётчик Варежко. Пять раненых и четверо условно раненых. То есть четыре казака были не в строю, но поражения их были не тяжелы, и везти их в госпиталь не было нужды. В общем, список Аким подал, а писарь Савицкий, человек, в общем-то, неплохой, а от службы отстранённый из-за неизлечимой болезни ног, и говорит ему:
— Подсотенный приказал, чтобы похоронки писали взводные. Если не знаешь, что писать, — вот, — писарь протягивает уряднику небольшой листочек бумаги. — Это образец.
— Что? — не понял Саблин, но бумажку взял в руки, уставился на неё. — Мне самому похоронки писать?
— Приказ подсотенного, — Савицкий развёл руками: ну я-то тут при чём, моё дело маленькое.
Саблин вышел из штабной палатки, а Сашка, который стоял и курил со знакомыми казаками, по лицу, что ли, всё понял и спрашивает:
— А что случилось-то?
— Да Савицкий говорит, что похоронки теперь мне писать. Говорит, подсотенный распорядился это дело взводным передать, — отвечает урядник своему заместителю.
А тот бросает окурок и смотрит на своего товарища и качает головой: нет, нет.
— Чего ты? — спрашивает Саблин.
— Даже ничего мне не говори про это!
— Что? — спросил Аким, поначалу не поняв, о чём говорит товарищ, но когда понял — уточнил: — Это почему?
— Я ничего писать не буду, я с Варежко на одной улице живу, я его Надежду знаю, детей его… Я ничего такого написать им не смогу… Нет, Аким, нет.
«Но кто-то должен это сделать, кто-то из казаков должен сказать или хотя бы написать близким погибших хоть какие-то слова».
И, признаться, Саблин думал, что Саша ему поможет в этом. Ну а кто ещё должен в таком деле помогать?.. Но, как выяснилось…
«Сашка ещё та рыба стеклянная!»
— А я тебя и не просил, — чуть раздражённо говорит урядник. Его раздражение можно понять… Впрочем… Каштенков всегда был таким: как какая-то неприятная работа, так он сразу отползает. Ну или пытается это сделать…
— Ну вот и хорошо, — заканчивает этот неприятный разговор Каштенков. — Подсотенный приказал похоронки писать взводным, вот как стану взводным, так и буду писать.
— Ты по утраченному снаряжению всё переписал? — спросил Аким у своего зама.
— Вот, — Сашка показал целую кипу небольших листков, достав её из сумки, — всё записал, Куницкий сказал, что ничего нового не получим, пока всё ломаное не сдадим и не принесём квитанции. Квитанции! — повторил Каштенков важно. — Это серьёзно, это тебе не в китайцев стрелять. А вот с квитанциями мы уже с полкового склада всё получать будем, у него нет столько запчастей от бронекостюмов.
Вахмистр Куницкий знал, что говорил. И Саблин тогда произнёс:
— Ну раз всё, то надо в полк ехать.
— Может, поедим сначала?
— Может, в полку поедим?
— Слушай, не люблю я там есть, — морщится Каштенков, — там сутолока вечная, народу прорва, у кондиционеров не сесть, и порции маленькие дают.
— Ну, это уж неправда твоя, — не соглашается насчёт порций Саблин. Сутолока — да, у кондиционеров вечно все места заняты — тоже верно. Казаки там могут под кондиционером чаи часами гонять, но порции в полковой кухне ничем не хуже, чем на кухне их четвёртой «сотни».
— Да я тебе говорю! — оживился Каштенков. — Не только я замечал, что у них там порции меньше. Гарасимов тоже. Это, кстати, он мне сказал, а я уже с его слов стал приглядываться. Пригляделся — и вправду меньше.
С ним лучше не спорить, Аким давно это понял, Саня всегда найдёт несколько доводов и ещё пару свидетелей вспомнит. Так что спорить с ним он не собирался. Но ему и не пришлось, у штабной палатки их встретил подсотенный Черкас.
— О, Саблин, Каштенков! Здорово, казаки!
— Здравия желаю, господин подсотенный, — нескладно отвечали урядник и зам.
— Так, — он разглядывает их с явной претензией, — вы вчера машину забрали и угнали её в полк.
— Ну да, там утраченное снаряжение. — отвечал ему Аким.
— И что, почему не списали утраченное? Долго вы мне ещё транспорт будете мариновать? Думаете, у него нет другого применения?
— Так вот уже едем! — заверил командира Каштенков. И показал ему все подготовленные бумаги. — Вот только закончил оформлять. Сами же понимаете, сколько тут писанины…
— Кстати, насчёт писанины… Аким, рапорт написал? — интересуется подсотенный.
— Так точно.
— Ну вези, не тяни. Там ждут его.
— Есть, — отвечает урядник, а сам думает: «А откуда он знает, что рапорт ждут. Неужели из полка справлялись уже?».
Штаб Второго полка расположен у подземных источников. Палатки стоят рядом с насосами, качающими воду. Тут воды хоть залейся. Помывочные работают круглосуточно, и вода отличная. У большой штабной палатки их вахмистр Волошин и высадил, а сам поехал грузиться водой и провиантом. Саблин и Каштенков разделились, урядник пошёл искать есаула Маленкова, а Каштенков — грузовик с разбитым снаряжением. И договорились встретиться в полковой столовой, пообедать там, а потом и помыться как следует.
Вот только Маленкова Акиму искать не пришлось, тот встретил его у канцелярии, почти у входа в большую палатку.
— Урядник!
— Здравия желаю, господин есаул.
— Рапорт привезли?
— Так точно, — Саблин полез под пыльник и вытащил бумаги. — Вот.
— Следуйте за мной, — приказал есаул, взяв бумаги, и сам пошёл в совещательную часть палатки, где на длинном столе были разложены карты.
— Садитесь, — приказал Маленков, указав на самый конец длинной лавки у стола; сам, сдвинув часть карт, сел с другой стороны, напротив. Развернул бумаги и, разбирая не очень-то хороший почерк урядника, начал читать, а потом поднял голову и спросил:
— А почему печатать не стали?
— Я… Много слов… Долго печатаю, — ответил ему Саблин. — Мне на бумаге сподручнее…
— Сподручнее? — понимает есаул. — Угу… Ну а заместитель ваш чего не помог?
Тут Аким совсем не по уставу махнул рукой: это бесполезно. И есаул снова начал читать. А к ним подошли ещё два офицера; одного из них, сотника Тихонова, Саблин знал плохо, этот офицер был не из его станицы, и по службе с ним урядник никак не пересекался, а вот второй был ему знаком хорошо. То был сотник Короткович, бывший командир сотни, в которой он служил. И есаул стал с ними вместе читать его рапорт, а через некоторое время Короткович и спрашивает:
— Так вы на КП оказались один?
— Так точно, спал у себя.
— Не по уставу, — продолжает сотник. — Где был дежурный во время начала боя? Кто это был?
— Это был младший урядник Каштенков, — говорит Аким. — Когда начался обстрел, ему сообщили, что накрыли шестой пост, он попытался связаться с постом РЭБ, выяснить, работают ли станции, но ему не ответили, и он меня будить не стал… Сам пошёл проверить, что с РЭБ. А там уже тоже были попадания, произошло пробитие перекрытий, разрушение генератора и возгорание, он с операторами РЭБ стал тушить огонь, и после очередного попадания в пост их там завалило.
— А радист на КП дежурил? — не отставали от Акима начальники. На этот раз спрашивал Тихонов.
— Как и положено по боевому расписанию. Но он тут как раз вышел, отлучился, — ответил урядник и добавил: — И слава Богу.
— Что значит «слава Богу»? — неприятно интересуется Короткович.
— Ну, прямо над его местом… прямо над местом, где сидят радисты, снаряд проломил бетон… И там такие… большие куски… обломки… упали на их место… На место радистов, — объяснил Саблин, — радиста бы помяло сильно, даже в броне.
— У вас про это ничего не сказано в рапорте, — заметил есаул, отрываясь от чтения.
— А должно быть, — продолжал Короткович.
— Исправлюсь, — обещал урядник. — Первый раз о таком бое пишу рапорт.
А Маленков продолжил чтение и уже читал на третьей странице. Он поднял глаза на Акима:
— У вас не указано, во сколько танк вышел из боя.
— Я… потерял время, — отвечал Аким, — тем более, я был на передке, а он работал у меня из тыла.
— А что вы делали в передовых траншеях? — интересуется сотник Тихонов.
— Давал целеуказания танку.
— Сами? Почему сами?
— К тому времени у меня было шесть человек раненых, да ещё шестой пост откапывали казаки, — вспоминает Саблин. — Мой зам был при танке… В общем, больше некому было.
— Это тоже нужно было указать в рапорте, — не отрывая глаз от бумаг, произнёс есаул. — Танк во сколько ушёл от вас?
— Не могу знать, — ответил урядник. — Не помню.
Хотя очень хотел сказать, что танк укатил с позиций уже через десять минут после того, как там появился. И все эти десять минут, стоя глубоко в тылу, танкист орал ему в открытый эфир, что его сейчас накроют, психовал и матерился, требовал от Саблина немедленно дать ему цели для огня.
— Командир танка пишет, что пробыл у вас на позициях тридцать две минуты, — заметил Тихонов.
— Не могу подтвердить, — почти не врал Аким. И тут же врал: — Не помню. Может, и тридцать.
— Эффективность его работы можете оценить?
— Пулемёт он накрыл точно, — произнёс Саблин. — Вторым снарядом. Больше нас пулемёт не донимал.
— Он пишет, что уничтожил снайпера противника.
— Нет, не уничтожил. Снайпер после отработки танка сменил позицию и продолжал работать по нашей передовой траншее, вёл огонь до конца боя.
— А как танк отработал по наступающей пехоте противника?
— Ну… первые два снаряда легли с недолётом, — вспоминал Аким. — Я скорректировал его, но потом такая пыль поднялась… Трудно сказать про остальные шесть снарядов… Вроде ложились туда, куда нужно… По первой цепи наступающих…
Ему не нравилось поведение танкиста, его ругань и глупые претензии. Сержант Васильев все эти десять минут ныл и всё время упрекал Саблина в некомпетентности и медлительности, но сказать, что танк приезжал зря и был бесполезен, Аким всё-таки не мог. Как ни крути, а пулемёт он угомонил, пехоту противника уложил на грунт и, что немаловажно, отвлёк на себя сначала все миномёты НОАКовцев, а потом ещё и их артиллерию. Дал пятнадцать минут передышки Саблину и его казакам.
— Пехота противника начала отступать после работы танка? — уточнил есаул, перестав читать.
— Нет, они стали отходить, когда ко мне подошли наши миномётчики, — вспомнил урядник.
— Всё это нужно дописать в рапорт, — заметил сотник Тихонов, протягивая Саблину карандаш. — Дописывайте, там у вас ещё есть место.
Аким взял карандаш и стал дописывать всё, что ему рекомендовали. Начальники сидели и терпеливо ждали, пока он запишет всё нужное, но и после этого его не отпустили, а стали дальше изводить вопросами. Но и у него были к ним вопросы, и когда есаул снова брал его рапорт в руки, он спросил:
— А вы ведь знали, что китайцы затевают атаку, господин есаул?
— Догадывались, — отвечает тот, заглядывая в бумаги. — Но не знали где. Сначала думали, что у вас на участке, потом считали, что на «двадцатке» попробуют. По расходу снарядов считали.
— Для этого мы разрывы считали? — уточняет Аким.
— И для этого тоже, — теперь отвечал сотник Короткович. — Но и статистику нам тоже важно знать. А как быстро, по-вашему, они обезвредили ваш РЭБ?
— По-моему… — Аким наверняка не знал этого, — …первыми же снарядами они РЭБ и накрыли.
— То есть они сразу знали, где ваша станция?
— Ну, мне так кажется. Мой зам Каштенков уже был в блиндаже рэбовцев, когда снаряды стали прилетать по КП.
У офицеров было к нему ещё немало вопросов, и, к своему сожалению, далеко не на все их вопросы Аким мог ответить. Это его немного огорчало.
«Как бы в бестолковые не записали».
⠀⠀
Только через два часа, он, наконец, смог покинуть штабную палатку и пойти в столовую.
А перед нею пылища и куча машин. Да и внутри пыльно и не протолкнуться — ужин. В столовой к тому времени собралась куча народа, тут были разные нашивки: медики, техники, связисты, интенданты, водители, банно-прачечная служба и всякие другие люди, что обеспечивают боевую работу Второго полка. Саблин, кажется, был тут один с топорами и пламенем на плече, он стал поначалу оглядываться, чтобы найти в этой толпе Сашку, а потом бросил это дело, взял поднос и встал в очередь на раздачу, так как уже давно хотел есть. И только тогда услыхал знакомый голос, что перекрикивал шум в палатке:
— Аким! Аки-им!
Урядник обернулся и увидал своего зама. Тот занял хорошие места за длинным столом недалеко от кондиционера, он стоял и махал ему рукой: сюда иди! Каштенков успел взять уряднику еду. И когда тот уселся рядом с ним, Саня, подталкивая к Саблину пластиковую тарелку с кашей из кукурузы и тыквы с парой кусочков сала и обводя рукой помещение палатки, говорил:
— Сутолока. Хуже, чем у нас в чайной в день после собрания…
Ну, это и так ясно, тут всегда было многолюдно: тыл, мастерские, штаб полка.
— Разве ж тут поешь нормально… — продолжал Каштенков, разглядывая очередь, что стояла к раздаче. — Тут этих тыловых… Что они тут все делают? Их здесь на две комплектные сотни хватит.
Два медика, что ужинали рядом с ними, посмотрели на него, но Каштенков словно не заметил их взглядов. Он, кажется, ждал, что Саблин согласится, но тот не согласился, а взяв ложку, огляделся и ответил коротко:
— Не хватит.
А Саня продолжал, словно не услышав возражения:
— Я вот так думаю, что на одного строевого казака приходится четыре каких-нибудь тыловых… — Сашка уже поужинал и теперь только попивал чай, а ещё держал в пальцах сигаретку, но не закуривал. — Точно, на одного казака четыре тыловых приходится.
— Нет, — коротко ответил Саблин. — Не приходится.
— Вот любишь ты поспорить, — произнёс Сашка спокойно и тут же интересуется: — А сколько приходится?
— Не знаю, — Акиму немного неудобно за своего зама, ведь их разговор слышат посторонние, несмотря на шум в столовой. И чтобы перевести разговор на другую тему, он спрашивает: — Ты списал ломаную снарягу?
— Списал, — отвечает Каштенков и показывает командиру списки со штампом «принято». — Вот.
— А когда нам новое выдадут?
— О-о, — заместитель машет рукой, — там очередь. Сказали завтра приезжать во второй половине дня. И то только оружие получим, а что касается доспеха, то и вовсе через пару дней выдадут. Но новую РЭБ-станцию уже завтра утром можно получить. Так что в этой столовке нам поесть ещё придётся.
— Придётся, — подтвердил Аким. А сам думает: «И хорошо. Не буду спешить получать новое снаряжение. До конца срока осталось девятнадцать дней. Хотелось бы просидеть это время в тылу».
— Придётся? — теперь Сашка уже удивляется. А потом и догадывается: — Нас, что, в сводную сотню собирают?
— Собирают.
— Я так и знал, — Каштенков расстроился. Это заметно. Как правило, все потрёпанные части собираются в отдельную сводную сотню, которая формируется в тылу как резерв. — Не люблю я тут сидеть. Все полковое начальство тут. Они вечно ищут, чем бы казаков занять. Уж лучше на передке. Там спокойнее.
— Завтра переедем сюда, я займусь расквартировкой, а ты получай снаряжение вместо утраченного.
— Есть заняться завтра снаряжением. — отвечает Саня невесело.
И уже к ночи урядник и его заместитель вернулись в распоряжение сотни, зашли в штаб, а там дежурный вахмистр Куницкий, пивший слабенький на вид чай с засахаренным кактусом, и спрашивает их:
— Ну что? Можно поздравлять?
И смотрит на них улыбаясь.
— А с чем поздравлять-то? — не понял Каштенков. — С подписанными квитанциями, что ли?
— Да с какими ещё квитанциями? — отмахивается от него вахмистр и глядит на Саблина. — С внеочередным…
— С каким ещё «внеочередным»? — теперь и Саня удивлён и смотрит на своего товарища. — Со званием, что ли? Тебе, что, командир, звание присваивают?
Но Аким ничего про внеочередное звание не слышал, он с подозрением смотрит на Куницкого.
— Не знаю я ничего ни про какие звания.
— Нет? — удивляется дежурный. — А я думал, вы в полк за представлением поехали.
— Я ездил рапорт сдавать есаулу, а Саня снарягу ломаную сдавал. Завтра хочу грузовик взять, нас в сводную роту переводят. В полк.
— А… грузовик. Сейчас в журнал тебя, Аким, запишу тогда, — отвечает вахмистр.
Они пошли в расположение своего взвода, и, естественно, Каштенков стал его расспрашивать:
— А чего это он про звания речь завёл?
— Да откуда я знаю, — отвечал Саблин; он и вправду не понимал, почему вахмистр стал говорить про представление. Хотя сегодняшний разбор его рапорта тремя офицерами и показался ему необычным, но это вовсе не говорило о повышении. Хотя рапорт получился неплохой.
— Интересно, а если тебе звание присвоят, то какое? Вахмистр?
— Сань, ну в самом деле… — Аким даже злиться немного на него начал, во-первых, потому, что ни о каком повышении сегодня не было и речи, а во-вторых… — Ну какой вахмистр… В самом деле… Ты как первые полгода служишь! Вахмистр — звание штабное, я хоть один день в штабе отслужил?
— Это что же значит? — не унимался Каштенков. — Тебе звёздочку дадут, что ли?
«Звёздочку… — Сашка имеет в виду звание прапорщика. — Неплохо было бы. Звёздочка… Всё-таки не лычки на погонах, — но это всё пока только мечты. — Вот этот Куницкий… Дал повод помечать!».
— Ничего мне пока не дают, — закончил Саблин этот разговор, от которого только пустые мечты в голову лезут.
— Эх, а хорошо бы внеочередное получить, — говорит Каштенков с такой сладкой мечтою в голосе, как будто это ему звёздочка на погоны светит.
— Ты лучше вспоминай, где наши палатки, — говорит ему Аким.
— Да никуда они не денутся, — чуть разочарованно отвечает Саня. — да вон они, вторая и третья справа.
Так они добрались до своих казаков, которые к тому времени все уже спали, и, ложась на свою резко пахнущую инсектицидом раскладушку, Аким думал не только об оставшихся днях, что нужно провести на фронте, но и о том, что неплохо было бы вернуться в станицу с новыми погонами.
А утром, когда казаки его взвода уже грузили своё оружие и амуницию на машину, его вызвали в штаб сотни. Урядник, честно говоря, хотел найти вахмистра Куницкого и всё-таки узнать у того, почему он думал, что Саблину присвоят звание. Но вестовой его сразу потащил в отделение командира. А там его ждали сотник Васин и подсотенный Черкас.
И подсотенный после приветствия спросил у него:
— Саблин, а ты похоронные документы на павших казаков оформил?
— Никак нет, рапорт писал для есаула, а вчера в «полк» ездил, — объяснялся Аким.
— С этим тянуть не нужно, — сказал ему сотник.
— Есть не тянуть, — обещал урядник.
А потом Васин подошёл и протянул руку:
— Ну, наверное, уже не увидимся до осени, в общем, поздравляю вас, урядник, с присвоением внеочередного звания.
И Черкас тоже сказал:
— Ну, что сказать… Заслужил, Аким. «Присвоение» тебе в канцелярии полка выдадут уже. Ты зайди туда сегодня.
И тоже пожал руку Саблину.
Он вышел из штаба, когда казаки уже залезли в грузовик и ждали только его. Аким влез в кузов, хотя мог бы поехать в прохладной кабине, уселся на тюки с чем-то мягким, и Саня сразу спрашивает его:
— И чего тебя вызывали? Прощались?
— Прощались и просили не тянуть с похоронными письмами, — ответил Саблин.
— И всё? — как-то странно спрашивает Каштенков.
— А что ещё? — Акиму почему-то не хочется говорить ему о звании сейчас, может, потом как-нибудь.
— Ну, может, ещё что тебе сказали? — спросил у него заместитель. И в голосе его было что-то хитрое.
— Ты, может, отстанешь от меня? — говорит Аким и стучит по крыше кабины грузовика: поехали.
А сам поглядывает на своих казаков и вдруг видит, что те все смотрят на него и улыбаются. И тогда Аким вдруг понимает, что они все знают о его повышении. Он поворачивается к Сашке:
— А когда ты узнал-то?
— Да мне всё тот ночной разговор покоя не давал, ну, я поутру пошёл к вахмистру, а он и говорит: вечером, как раз перед вашим приездом, пришел из полка приказ о присвоении. Вот он нас и поздравлял. Ну что, значит, звезда на погон?
— Да вроде… — отвечает Аким.
А приказной Величко, закуривая сигарету, и говорит:
— Вот она, жизнь казачья: кто-то в землю лёг, а кто-то звезду получил.
Каштенков смотрит на него зло: ты к чему это? Но вслух произнёс лишь то, что запомнили все они с первых дней службы:
— Не плачут казаки по павшим.
— И то верно, — соглашается Величко. И его, в принципе, можно понять, он с Кузьмой Клюевым в четвёртом взводе много лет служил.
Но и Саблин не виноват, что снаряд китайский так неудачно пробил перекрытия блиндажа на шестом посту. Например, блиндаж самого командира тоже завалило. В общем, всю оставшуюся дорогу о повышении командира казаки больше не разговаривали.
А когда были в канцелярии полка, Аким получил звание официально, как положено, с приказом, и заодно зашёл к сотнику Муравьёву — он занимался комплектацией подразделений — узнать, когда в его взвод прибудет пополнение, а тот ему и говорит:
— В ваш взвод пополнения не будет, вам до конца призыва сколько там… две недели осталось, что ли? Всё равно потом домой поедете, так что сидите в сводной сотне как есть, вдевятером или сколько вас там осталось.
И это была хорошая новость. Гранатомёта у него во взводе не было, пулемёта не было, у части казаков и броня была некомплектная. Это не взвод, а название одно, такой взвод и пристроить некуда.
Так что можно было спокойно досиживать последние деньки призыва в тылу. И пусть Сашка злится на местную столовую, он был согласен обедать и ужинать в толчее, торчать на глазах у полкового начальства, лишь бы под конец срока снова не угодить под тяжёлые «чемоданы» китайцев.
Правда, его взвод подняли ночью за четыре дня до конца призыва, всех его казаков стали собирать и спешно раздавать боеприпасы. С ними получали боекомплект ещё взводы из сводной сотни.
— Первый твой бой в звании прапорщика, — бубнил Каштенков.
— Сань, заткнись, а? — злился на товарища Аким. Ему очень не хотелось никаких боев, ни в каком звании. — Иди лучше узнай, нам медкомплекты новые давать будут? Первому взводу вон дали.
Сашка ушёл, а когда вернулся, сказал:
— Нам тоже дадут.
С одной стороны, МИК[34] — вещь ценная, дорогая. Можно радоваться. А с другой стороны, их просто так не раздают. Скорее всего, дело будет нешуточное.
— Прорыв, что ли? — спрашивали у него казаки.
— Не знаю, сотник мне ничего ещё не говорил, — отвечал он. — Если поедем, всё скажут.
А вскоре всех посадили на БТР-ы и ночью по страшной пыли погнали на семнадцатый участок. К пяти утра колонну остановили. Казаки выкручивали микрофоны до максимума, пытаясь услышать в рассвете канонаду или стрельбу, но ничего, кроме обычных ночных звуков, не слышали.
Так три БТРа простояли до девяти часов утра, а после сотник Удовиченко вылез из командной машины и сообщил:
— Всё, казаки, отбой. Едем обратно.
«Слава Богу».
А у казаков сразу возникал законный вопрос: медкомплекты теперь сдавать придётся или нет?
⠀⠀
Женщины в станице заранее знают, когда придут машины с казаками, они, как и сами казаки, высчитывают дни до окончания призыва, отмечают всё в календариках. Так что, когда транспорт подходил к зданию штаба Второго полка, там было уже многолюдно. Женщины и дети собирались встречать мужей, сыновей, отцов. И едва машины останавливались, женщины и дети спешили к ним и кричали:
— Третий взвод где? Второй в какой машине?
Им отвечали, и казаки откидывали брезент, вылезали из машин, обнимали своих родных. Настя приехала с его старшим сыном Юрием. Он уже едва ли не выше отца ростом, но долговязый какой-то, нескладный, сутулый немного, жена писала, что курить стал, ещё и говорить басом.
— Батя! — он машет Акиму рукой и, оттянув респиратор, орёт: — Батя!
Саблин выпрыгнул из кузова машины и тоже помахал ему рукой, а через других женщин к нему уже протискивается его Настя.
Настя. Нарядилась мужа встречать, в юбке пришла, в сапогах красивых. Он обнимает её, и тут же на него виснет сын, виснет и вдруг отстраняется. Аким знает почему. Он нанёс на свой выцветший от солнца пыльник новый рисунок. Раньше под буквами и цифрами 2ПКП.4СТ. 2ВЗ красовались три полоски урядника, теперь же тёмным на светлом фоне выделялась звезда.
— Батя! Обалдеть! Тебе звание присвоили? — воскликнул Юрка.
Он ничего не говорил близким, думал, что будет им сюрприз, и теперь по восторгу сына Саблин понял, что сюрприз удался.
— О Господи, — теперь и Настя увидала. — Прапорщик, — и ещё крепче обхватила его. — Теперь ты офицер!
— Ну… почти, — отвечал ей Саблин, прижимая её к себе. Он тоже по ней соскучился.
— А чего не сказал? Э-эх… И молчал, молчун… — говорит жена и удивляется: — Как так можно? Вот ты молчун, Аким, я бы так сразу тебе написала, чтобы похвастать, не утерпела бы.
— Так мне только перед окончанием призыва звание присвоили, — отвечает Саблин. — А потом дорога — некогда было, — он оборачивается к сыну. — Юра, забери мою броню и снаряжение.
А сам идёт с женой, которая виснет на его локте и не сводит с него глаз, к их квадроциклу.
Дома прохладно… Видно, Настя электричества к его приезду не пожалела. Охладила хату. А ещё из кухни доносится запах печеной тыквы, а на обеденном столе он видит хорошо обжаренные на кукурузном масле и как следует просоленные лепёшки. Там же блюдо с печёным белым кактусом, жаренная большими кусками со степным чесноком свинина. Водка, сок со льдом…
Сразу видно, жена готовилась… А ещё дома его ждут с нетерпением младшие дети. Олег — второй его сын — и дочка Наташа. Дети у двери встречают отца. Олег — парень серьезный, сдержанный. Он хочет быть как отец, думает идти на службу, хочет надел возле болота от общества получить, завести дом, участок.
И он сразу замечает звезду на пыльнике отца. Он военным делом интересуется, во всём разбирается, и пока старший сын втаскивает в дом большой ящик со снаряжением, Олег берёт у отца пыльник, разглядывает недавно нарисованную звезду и говорит с восхищением:
— Батя, ну ты… Вообще!
Саблин усмехается. А сам садится на свой табурет у двери и снимает сапоги. Это восхищение сыновей дорогого стоит. Жена… Ну, что жена. Ей, конечно, приятно, что муж, хоть и не большой, но начальник, а вот парни его… Они по-настоящему оценили заслуги отца — и это немного другое. Батя, мол, не учился нигде, а до прапорщика дослужился. Значит, храбрый и толковый у них отец.
— Ну а ты у меня как?
Она топчется на месте, то ли стесняясь отца, то ли робея. Он берёт Наталью на руки. Самое его сокровище, самая его большая боль. Саблин её прижимает к себе, целует в висок, хотя целовать заражённых людей врачи не рекомендуют, тем более детей.
— Хорошо, пап, кровью почти не кашляю, — девочка сообщает ему это как о своём главном достижении.
— Умница, — говорит Саблин с такой теплотой, которой ни жена, ни тем более сыновья его никогда не слышали и никогда не услышат. — Ты у меня умница.
Стол уже накрыт, еда давно готова, тут все любимые блюда Саблина, Настя накладывает мужу еду в тарелку: тыкву и кактус, мясо, а сама договаривает за дочку:
— Врач сказал, что левое лёгкое сейчас почти чистое, и правое в этом году менять не придётся. С этим ещё походит, до следующей весны точно. А там, врач сказал, ещё поглядит.
— С этим похожу ещё, — кивает Наташа. И хочет снять медицинскую маску. Но мать тут же осаживает её:
— Куда…? А ну-ка не снимай.
— Ну, ты у меня молодец. Стойкая… — он гладит дочь по голове.
— Казачка? — спрашивает дочь.
— Казачка, — улыбается Саблин.
Дочка что-то хотела сказать ему, но её опередил Олег:
— Батя, а за что тебе звание присвоили?
— Потому что папа храбрый, — за Саблина говорит Наталья.
— Да я и сам толком не знаю, — усмехается Аким, снова прижимая дочурку к себе. Но жена забирает у него Наташу, чтобы он мог приступить к еде. — Просто порядок во взводе держал, вот и присвоили, — и тут же ещё раз уточняет у жены: — Так что, грибок у неё не растёт, что ли?
— Растёт, но медленнее, чем должен, доктор говорит, что новые таблетки чудеса творят, — поясняет Настя, налив мужу рюмку и наконец сама присаживаясь за стол рядом с ним. — Новый антибиотик хорошо работает, но его доктору прислали на проверку, у него его больше нет, на один месяц осталось. А потом придётся старые принимать.
Новый антибиотик стоил дорого, но Саблин готов ещё заплатить, лишь бы не везти его любимую Наталку на очередную пересадку лёгких.
— А где же взять эти новые таблетки?
Настасья только качает головой:
— Он не знает, эти ему на пробу прислали. Пока их ещё не выпускают.
Аким хочет выпить молча, да Настя не даёт, тоже поднимает рюмку:
— Ну, за возвращение твоё, Аким.
«Вот только не вздумай рыдать!».
Аким косится на жену, но та лица не теряет. И они выпивают, а потом и ещё раз… Конечно, за звание. Он думал ещё и за погибших братов выпить, но сейчас так за столом ему было хорошо и семье его было хорошо, что вспоминать про павших вслух он не стал. Помянул про себя.
Потом пришла двоюродная сестра Насти, Марьяна. Тоже его поздравляла, он выпил и с нею, но дальше с женщинами сидеть не захотел, и хоть жена высказала ему упрёк, он встал, надел КХЗ, взял с собой обоих сыновей и пошёл в свинарник.
Сыновья не раз получали нагоняй за грязь или недолжный уход за животными. Но на этот раз они знали, что отец, как только вернется, начнёт обход хозяйства именно отсюда, так что свинарник был идеально, показательно чист, а обе свиньи были здоровы и упитанны. Рядом был маленький курятник, в котором проживали худые куры при одном петухе. Они всегда худы — только во время дождей и саранчи куры толстеют до неповоротливости, но сейчас саранчи не найти. И жара. Впрочем, даже сейчас птица была в хорошем состоянии. Половина ещё даже при перьях, а перья чистые, все паразиты из них были удалены. Птицы жадно накинулись на колотую кукурузу, которую он им насыпал, а значит, были здоровы. Кур было меньше десятка, а Олег похвастался:
— Бать, за прошлую неделю пять яиц снесли.
Аким похвалил сыновей. Яйца — товар недешёвый. А ещё подумал, что и сало этой осенью будет отменным.
После они втроём пошли на его участки, что тянулись вдоль болота. И там всё было, в общем-то, в порядке, к каждой тыкве, как и положено, подходил «капилляр», и все они потихоньку давали воду. Тыква была неплохой. Он снимает перчатку и кладёт на самую ближнюю к нему тыкву руку… Верхняя часть её горячая, но солнце тыкве было нипочём, от него она только слаще, кожура у неё толстая, для тыквы главное — вода, а так — пусть её солнце палит. Будет воды в достатке — и через месяц каждая из трёхсот его тыкв перевалит за тридцать кило. Можно будет хоть сахар варить, хоть водку. И Аким идёт дальше, к кукурузе. С кукурузой всё было в порядке. Все два гектара, где она зеленела, были укрыты противосолнечной плёнкой. Всё сделано по уму. Так, как он и учил. Парни знали: лето было в разгаре, на солнце под шестьдесят, если кукурузу не спрятать — выгорит. Только на самом конце его участка кукуруза была вялой, блёклой. Не росла.
— Бать, уж не знали, что с ней делать, — признавался Олег.
— Да, давления не хватает, — объяснял всё Юра.
— Насос чистили? — интересуется отец.
— Два раза, — говорит младший сын. — И фильтры каждую неделю чистили, и шланги сматывали, сушили, меняли местами — не идёт вода как следует.
— Это насос, — говорит Саблин. Он не хвалит своих сыновей, не говорит им, что они сделали всё как нужно, просто соглашается с ними, и для парней этого достаточно. — Олег, снимешь его на ночь, а завтра отвезёшь. Поговоришь со Скрябиным, попросишь посмотреть насос. Знаешь, что спросить?
— Знаю, бать. Спрошу, можно ли отремонтировать или придётся новый покупать, — отвечает младший сын.
— Так, — соглашается Саблин и сворачивает направо, к болоту. Старшего он ни о чём таком просить не собирается. Юра закончил школу и пошёл в ученики к их доктору, ещё подрабатывает санитаром в госпитале. И опыта набирается, и какую-никакую, а копеечку в дом приносит. Те деньги в семье кстати. У Юрки времени свободного почти нет. По сути, когда Аким уходит в очередной призыв, младший Олег остаётся за хозяина. Ну, а насчёт насоса… Так Аким ещё до последнего призыва знал, что по возвращению обратно ему придётся вопрос с насосом решать. Этот насос он уже ремонтировал дважды, ещё два раза двигатель перематывал, теперь Саблин не сильно надеялся, что и на этот раз обойдётся. А впрочем… Зачем тянуть? Из этого призыва он деньжат привёз. Всё-таки взводный получал заметно больше простого казака, да ещё и сорок два рубля получил премиальных за новое звание. В общем, теперь он не задумываясь мог купить новый насос, а этот, изрядно уже разъеденный кислотой, можно было и продать.
— Бать, — начинает младший сын, понимая, что отцу не к чему особо придраться и настроение у него хорошее. И идут они вдоль болота.
— Ну? — коротко отвечает отец.
— Лодку идём смотреть?
— Лодку.
— В утро хочешь на рыбалку уйти? — продолжает Олег.
— Думаю, — говорит Саблин. Он уже знает смысл этого разговора.
— Бать, я с тобой тогда?
— А школа? — спрашивает Аким. Но знает, что возьмёт сына, даже если это будет и в ущерб учёбе. — Тебе же к шести в школу, я к тому времени ещё из болота не вылезу.
— Бать, какая школа?! — говорит ему старший. И напоминает: — Каникулы же. Жара же. Школа закрыта.
Да. Жара. Это время, когда семьям нужны в хозяйстве все руки, чтобы пережить самые тяжёлые месяцы в году.
— Ну собирайся, — соглашается отец.
Олег ничего не говорит, но Аким знает, что он рад.
Они доходят до первых больших заводей-лиманов, где почти нет рогоза, тут у берега тина, трёхметровая стена бурого от грибка рогоза отступает вглубь болот, тут начинаются мостушки, длинные причалы, уходящие в воду, у которых болотные казаки держат свои лодки. А на берегу, между мостушек, как всегда людно, одни возвращаются из болота, другие готовят лодки, тут же идёт торговля стекляшкой, тут же и другой рыбой торгуют. Кто-то сразу узнаёт Саблина по его старенькому КХЗ, здоровается с ним. Казаки начали интересоваться, как прошёл призыв. Про Клюева и Варежко не спрашивали, и то ладно. Кое-кто поздравил его с повышением, уже и тут знали об этом.
Так, здороваясь со станичниками, они добрались до его лодки. Лодка у него была одна из лучших в станице. Новая, двигатель отличный. Тоже новый. Аким взял ещё у причала метлу и почти с любовью, сам, не доверяя своим сыновьям, смёл солидный слой высохшей пыльцы с брезента, закрывавшего лодку, а потом уже и снял его. Пеноалюминий, отличный коррозиестойкий пластик. Всё почти в идеальном состоянии. Только плесень убрать нужно вдоль бортов и водоросли с ракушками с днища.
А вот воды в лодке нет, значит, швы отличные. Корпус хоть по линейке вымеряй, ни в одном месте не повело от жары. Места на лодке на четверых хватит, ещё и на снаряжение, на провиант, на воду, на топливо и снасти останется.
— Ну что, сейчас до лебёдки её отгоним, она свободна, вытащим на берег, почистим, и завтра можно идти в болото, — почти с удовольствием произносит Саблин.
— Давай, бать, — сразу соглашается младший.
А пока он разглядывал свою лодку, по мостушке к нему подошли казаки, и один из них говорит:
— Да, лодка у тебя, Аким, знатная.
Он оборачивается, а там два старых казака, Митрофан Конев и такой же старик, казак, которого все просто зовут Андреич, стоят рядом и разглядывают его гордость. А Андреич и продолжает:
— Вишь, как случается у некоторых казаков, Митрофан, вишь, как их крутит, только с призыва вернулся, так вот же не жену гладит дома, а лодку свою на болоте ласкает.
— Кажись, он свою лодку больше жены любит.
— Ну, так лодка-то у него знатная. А жена, она что же… Жена, она как у всех… Обыкновенная.
Деды, кажется, смеются над ним, и сам Саблин усмехается в респиратор: ну да, ну да… Их правда, дома он с женой не сидит. Сразу на болото к лодке подался. Его сыновья молчат, в разговор старших не лезут, а он наконец отвечает старикам:
— Ну, жена-то у меня тоже ничего. Местами…
— Понятно, понятно, — говорит Андреич.
А Аким проверяет топливо в баке мотора: там топлива мало, а вот две запасные канистры полны. Этого ему хватит, что называется, «за глаза». Надо признаться, что о болоте и о лодке он думал там на юге, на фронте, довольно часто. Нет, о семье, о дочери, о хозяйстве тоже, тоже постоянно думал, каждый вечер, но то были другие совсем думы. Беспокойные. А мысли про лодку и рыбалку… Они были приятные. Расслабляющие. Для многих опасное и трудное, физически трудное рыбацкое дело было в тягость, а для него оно было зачастую и радостным. Вытащить двадцатикилограммовую щуку — это же не просто удача, это ещё и победа. Удивление для других, а для победителя ещё и гордость. А привезти килограммов тридцать стеклянной рыбы… Стекляшку тоже ещё нужно уметь ловить. А он ловить рыбу умел. Да и не было ему страшно или одиноко на болоте. Даже в предрассветной темноте, уводя лодку от берега всё дальше и дальше, он не чувствовал страха. Аким вырос в этих неприятных и опасных местах и не знал других. Ну, кроме степи, сухой и, на его взгляд, мёртвой. И степь он считал местом более опасным, чем бесконечные стены рогоза среди бурой воды, похожей на масло. Правда, его немного задевало то, что его старший сын почти не интересовался всем тем, что увлекало его самого. Нет, Юрка был не рыбак. Книжки читать — это да, это его. А вот дело рыбацкое, да и казацкое тоже, ему было совсем не интересно. Это, наверное, хорошо, что доктор взял его в обучение. Дорого оно, конечно, обходилось Саблину. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Пусть так. Аким взглянул на младшего:
— А ну-ка дёрни стартер.
Олег с готовностью подошёл к мотору, но дёргать за шнур сразу не стал. Умный парень. Сначала снял верхнюю крышку с двигателя… Потом крышку карбюратора… Мало ли, грязь там или ещё что… Проверил клапан. Затем отрегулировал кран подачи топлива и лишь потом, не закрывая главной крышки, намотал шнур на вал стартера.
Молодец… И это всё было на глазах стариков, которые так и не уходили с пристани. Со второго раза мотор затарахтел, выпустив поначалу сизый дым. Затем Олег сел к рулю и не спеша прибавил оборотов, затем убавил и сбросил до холостых. Сизого дыма не стало. А мотор уже не тарахтел, а работал ровно и ритмично, словно и не было у него полугодового простоя. Словно только вчера его заглушили.
Олегу ничего объяснять было не нужно. Он всё знал и всё умел, а вот Юрка… Ну, Юрка будет врачом, парень-то, говорят, умный. И мамаша его на то молится. Не хочет Настя, чтобы Юра шёл в казаки.
⠀⠀
Лодку вытащили на берег, перевернули и отчистили корпус от уродливых, а иногда и ядовитых ракушек, от липких водорослей, потом снова спустили на воду, проверили генератор, носовой и кормовые фонари. Посмотрели фалы, якоря, ракеты для ракетницы, проверили батареи на радиомаячке. Всё было готово к использованию.
— Ну ладно, — наконец произнёс Аким, — с лодкой всё нормально, накрывайте её и пойдём домой — снасти проверим.
А со снастями у него всегда был полный порядок. Лесы, крючья на стекляшку и на щуку, сети, садки для сбора улиток, гарпуны на налима. Они дома лишь открыли его ящики, посмотрели и поняли, что тут ничего даже трогать не нужно.
— Несите всё в квадроцикл, чтобы утром не таскать, — сказал отец. — Воду и ружьё не забудьте.
И, глядя, как сыновья таскают и грузят всё нужное для рыбалки в квадроцикл, Настя произнесла:
— А Юрка, что… тоже на болото с тобой пойдёт? Ему ведь в госпиталь к шести. Вы ведь к шести не вернётесь.
И слышалось Акиму в её голосе беспокойство за старшего. Вот не хотела она, чтобы сынок её таскался по болотам, нечего ему там, умному, делать. И Аким говорит ей:
— Нет, я с Олегом пойду.
И жена, кажется, успокаивается. Становится весёлой: мол, Олега, конечно, таскай на свои болота, а Юра… Юра пусть учится. И она начинает собирать на стол ужин. После ужина легли спать, Наталка долго не засыпала, а потом Настя пришла к нему, живая, радостная, даже весёлая. И они долго не спали. Жена, прижимаясь к нему, стала рассказывать последние новости, что происходили в станице. То были обычные бабьи сплетни и всякие женские тревоги, слухи. А боялась она всего. И того, что объявят внеочередной призыв, и того, что электричество подорожает, так как новый инженер решил оптимизировать работу реактора, и что госпиталь перенесут…
— Зачем? — удивился Саблин. — Куда?
— Не знаю куда, куда-нибудь, в станицу побольше.
— В больших станицах и свои госпиталя имеются.
— Ну, не знаю, так бабы в магазине говорили, — объясняла супруга. — Может, что укрупнить хотят, а наш сократить.
— А, — понимающе произносил он и слушал дальше.
Так и заснул, слушая горячую свою жену, которая к нему всё прижималась и продолжала делиться своими опасениями.
А в два часа встал Олег, начал на кухне чай греть, еду на стол доставать. Рыбак настоящий. Знает, что рассвет в половине пятого и что к рассвету уже нужно на месте быть. Хоть и хотел Саблин спать, но уж если сын встал, то и он поднялся. Настя тоже проснулась, но Аким сказал ей:
— Спи, сами управимся.
И управились, ещё не стукнуло трёх часов утра, как они выехали и поехали к пристаням. А там уже было людно.
— Батя, а может на Егорьевы омуты пойдём? — спрашивал сын, выгружая из квадроцикла снасти.
— Нет, далековато.
— А что, топлива у нас навалом. Сядем да поедем, я на руле буду, а ты можешь подремать, — продолжал Олег; он уже перенёс всё нужное для рыбалки в лодку и сам туда залез.
— Туда почти два часа хода, — напомнил ему отец. — А у меня ещё дела есть на сегодня.
Он оставил сына и пошёл поздороваться с казаками, что так же, как и они, готовили свои лодки. Казаки собрались узнать у него новости с юга. Они, чуть отодвигая респираторы, закуривали, поздравляли его со званием, расспрашивали.
Он тоже закурил, постоял, поговорил, рассказал, как дела на фронте. Как погибли Клюев и Варежко, тоже рассказал, так как на этот раз у него про них спросили. И только после этого пошёл к своей лодке, где его дожидался Олег. Сын уже зажёг фонари и завёл двигатель и, сидя на руле, прибавлял и убирал обороты.
Саблин взял свой дробовик десятого калибра и сел на нос лодки, сразу за фонарём, устроился поудобнее и скомандовал:
— Пошли, Олег. Сильно не газуй, не спеши, я тебе буду показывать направление.
Парень прибавил оборотов, и лодка оторвалась от мостушки и развернулась носовым фонарём к бескрайней черноте болота.
Мотор заработал иначе и от неспешного тарахтения перешёл на тихое урчание.
Сначала они шли вместе с двумя другими лодками, но те шли быстрее, да и двигались на север, на Большую протоку, а Саблин сегодня решил от берега далеко не уходить. И, разглядывая в темноте привычные картины со стенами из рогоза и чёрной водой, указывал сыну направление: лево, теперь прямо, теперь направо. Ещё раз лево.
Он вёл лодку на Старые банки. Большие, заросшие тиной и травой отмели. В тех водах было мало рыбы и много вязкой тины, из-за этого рыбари те места не жаловали, там, кроме ерша, и взять-то было особо нечего. Ну, если не считать улиток. Улиток любили все, но на этих банках было много всякой мерзкой растительности, а ковыряться в вонючей тине не все хотят. Но Акиму было всё равно, сейчас ему было по-настоящему хорошо. Он разглядывал своё бесконечное болото в белом пятне фонаря. И поглядывал на небо.
— Олег!
— Чего, бать?
— Светать начинает. Ветер сейчас поднимется… Ты смотри, чтобы респиратор плотно сидел. Ветер начнёт сдувать красную пыльцу с рогоза.
Аким немного волнуется за сына. Олег у него, конечно, смышлёный парень, но всё равно…
— У меня плотно всё, — заверяет его сын.
И тогда Саблин указывает ему на чёрный проход меж стен рогоза:
— Туда держи.
Ещё до того, как рассвело, в первых красных лучах солнца, они добрались до места, где Саблин решает остановиться. Тут мало открытой воды, везде из чёрной жижи тянутся острые стрелки ядовитой зелёной травы.
Олег встаёт в лодке, осматривается и говорит разочарованно:
— Бать, тут и рыбы-то нет.
— Откуда знаешь? — с усмешкой интересуется Саблин, а сам уже открыл один из своих ящиков со снастями, достаёт оттуда лесу, затем коробку с крючьями.
— Открытой воды нет, глубины маленькие… — продолжает расстраиваться сын. — Тут и рыбаков нет, пока плыли, ни одной лодки не видели.
— Может, поэтому тут рыба и есть, — предполагает отец. Он посмеивается над Олегом. Но тот словно не замечает этого и, продолжая оглядываться, говорит почти трагично:
— Какая тут рыба? Разве что ёрш!
— А что, ёрш тебе и не рыба, что ли? — Саблин почти смеётся у себя под респиратором. И так как сын молчит, говорит ему: — Бери две снасти, вон с правого борта на ту проплешину закинь одну, — он указывает рукой на «окно» в ряске. — И вон туда, на чистую воду, вторую. Посмотрим, что будет.
— Да ничего тут не будет, — бурчит сын. Но снасти из ящика берёт.
— Ну, а не будет, так наберёшь улиток матери и сестре, — ухмыляется Аким. — Чего-нибудь наловим… Из болот я с пустыми руками ещё ни разу не возвращался.
Конечно, парню хочется настоящей рыбы. Больших ужасных щук, тяжёлых и сочащихся жиром стеклянных рыб, чтобы каждая по пять кило. А может, он мечтает выловить и черепаху, за гибкий и прочный панцирь которой ему сразу отвалят рублей пятнадцать. А крупной рыбы на мелководье, где воды от полуметра до метра будет, просто не найти. Но он делает то, что ему советует отец. И… после первого броска на его свинцовую приманку с тройником, изображающую крупную донную мокрицу, сразу позарилась какая-то рыба…
Олег быстро и правильно поддёрнул лесу, подсёк рыбину и потащил её к лодке, а сам поглядывал на отца: видит ли он. Отец всё видел, сидел, положив руку на ружьё и ждал: что же там сын вытащит. Вернее, Саблин знал, что вытащит Олег. Он уже понял, что сидит на крючке. Для этого ему было нужно видеть, как рыба сопротивляется.
То был небольшой, примерно на килограмм, в крепких иглах ёрш. Использовать его можно было лишь как топливо. Ершей сушили и сжигали. Горели они неплохо, и владельцы личных парогенераторов их покупали. Парогенераторы ставили в основном те, кто занимался каким-нибудь производством и для кого покупать электричество из сети станицы было накладно.
— У-у, — разочарованно произнёс Олег, снимая ерша с крючка и бросая его на дно обрезанной бочки. — Колючка.
— Ты закидывай, закидывай, — продолжал советовать ему отец.
Сам он за снасти не берётся, хотя руки чешутся. Акиму кажется, что сын всё делает немного не так. Но он терпит и не лезет к нему. Не проходит и десяти минут, как Олег на ту же снасть цепляет ещё одного ерша. И снова он недоволен. И так продолжается почти полчаса, пока наконец не ожила снасть, что была заброшена на проход, на протоку. И когда Олег взялся за лесу, он вдруг чуть не упустил её из рук. Рыба дёрнула так резко, что парню пришлось сапогом упереться в борт лодки. А потом, с усилием намотав лесу себе на рукавицу, сын повернул голову к отцу, и тот увидал через стёкла маски его удивлённые глаза: что это такое?
Но Аким ничего не стал делать, только ухмылялся себе в респиратор: ну, ты же хотел хорошей рыбы? Давай! Выводи!
⠀⠀
Так и не заметили отец и сын, как солнце выползло из-за рогоза. Стало совсем светло и начало припекать понемногу. Да и ветер не утихал и с каждым порывом засыпал лодку красной пыльцой. Сейчас было самое время для этой дряни. В общем, пора было собираться. К тому же у прапорщика имелась пара важных дел в станице.
— Может, ещё полчасика… — сын не мог остановиться, и хотя Саблин его прекрасно понимал, он всё-таки напомнил Олегу:
— Кажись, ты мне обещал сегодня насчёт насоса к Скрябину сбегать.
— А… Ну да… — вспомнил тот с видимым разочарованием и начал сматывать лесу, которую собирался ещё раз закинуть в воду.
«Ничего, пусть учится слово держать».
Они смотали снасти и уложили их в строгом порядке в ящик. И обратно Олег вёл лодку сам. Аким предложил ему:
— Давай я поведу.
— Нет, бать, я сам.
— Ладно, — усмехается отец. — А дорогу-то обратно вспомнишь?
— Не вспомню, — говорит парень. И немного расстраивается, но тут же находит объяснение: — Мы же в темноте ехали, а сейчас светло.
— Ну хорошо, поехали, но ты старайся дорогу запоминать. Бери правее, — он указывает рукой. — Вон в тот коридор.
— Угу, — серьёзно гудит Олег и тут же спрашивает: — Бать, а как ты все протоки в болоте помнишь?
Саблин усмехается:
— Да нешто их упомнишь все, — он качает головой. — Нет, я всего не помню, но много чего знаю, — он делает паузу и произносит: — А ну-ка, Олег, говори, как нам домой возвращаться, — а едва сын пошевелился, Аким его одёргивает. — Стой! Куда? Не смотри на компас. Вспоминай, как мы сюда шли.
— Ну, когда сюда подходили, солнце вставало… Нам в спину светило. Значит, теперь нам на него идти.
— Так, а дальше?
— Ну, где у рогоза стена неровная… где ростки из воды пошли молодые — там мель. Где тина с травой — там тоже. Туда не соваться, винт потерять можно.
— Верно, — соглашается Саблин и показывает на небольшой проход в рогозе: — А вот узкий коридор?
— Нет, туда нельзя, там тупик может быть, или тиной протока заросла. Нужно большак искать.
Аким ничего не говорит сыну. И это значит, что парень прав. После этого Олег добавляет:
— А ещё в узких проходах выпь может прятаться.
— Выпь тебя сама боится, — говорит отец. — А что может быть в зарослях пострашнее выпи?
— Жаба, — догадывается сын.
— А на открытой воде?
— Бакланы, — говорит сын. И вспоминает: — А ещё на открытой воде и бегемот может достать.
Саблин сдвигает респиратор — закуривает. В принципе, он доволен… Кое-что его сын о болоте знает. Аким делает пару больших затяжек и поправляет респиратор. Но сигаретку не выбрасывает.
— Тут главное — чётко понимать направление, — начинает отец. — Вода после каждых дождей поднимается, где-то новую землю намывает, где-то смывает… Рогоз всё время, каждый год растёт по-новому… Одна протока может зарасти, а другая появиться… А ты запоминай то, что не меняется. Камни… Они все разные. Коряги из воды торчат. Острова… Кстати, что на островах самое опасное?
— Крабы? — предполагает сын неуверенно. — А нет, жабы!
Саблин молчит, курит…
— А, — вспоминает Олег. — Шершни! Да, бать?
— Да, — соглашается Аким. — Никогда о них не забывай. Если на острове есть ивы… первым делом, как вылезешь на землю, остановись и слушай. Они даже в жару гудят у себя в норе.
— Понял, бать.
Олег, он толковый, Аким знает, что он запомнит эту науку отца. Он делает последнюю затяжку и «стреляет» окурком в воду.
— Ёршиков ловили? — говорит казак Трофимов, взглянув на улов отца и сына Саблиных. А Олег как раз выставил из лодки обрезанную бочку на мостушку.
Трофимов, как и Аким, считается в станице рыбаком знатным. Таких, как они, на всю Болотную человек десять, не больше. И всегда меж ними, хотя вроде и люди серьёзные все, присутствует какая-то мальчишеская конкуренция. И в этой, казалось бы, безобидной фразе «Ёршиков ловили» слышит Саблин едва заметную насмешку.
А в бочке и вправду штук двадцать чёрных ершей и всего шесть стекляшек, да и те не очень большие, одна лишь на пять килограмм.
— Ага… — отвечает Аким. — Ёршиков.
И специально передаёт сыну из лодки садок с двенадцатью крупными улитками. Это они всего за полчаса собрали и всего лишь с одной банки. И Олег, словно понимая отца, ставит садок на мостушки перед казаками: мол, нате, смотрите.
— А, и улиточек ещё? — говорит Трофимов.
Снасти из лодки забирать не стали, чего их таскать туда-сюда, завтра ведь опять нужно будет идти в болото. А забрали лишь улов.
Зашли в лавку Ловенца, она была тут же, у мостушек. У него был хороший пресс, он выдавливал из стекляшек масла побольше, чем другие, и Ловенец тут же это масло и скупал. А увидав в садке улиток, он спросил:
— Аким, а улиток продавать не будешь? Хорошую цену дам.
— Нет, — отвечает Саблин. — Это на обед.
— О, — сказал Ловенец уважительно и покачал головой. — Хорошо живут нынче господа казаки.
Они вышли из лавки и пошли к квадроциклу, а Олег нес оставшийся улов и спрашивал у отца:
— Бать, а с ершами что делать? Свиньи их есть не будут…
— Нет, не будут… Ты высуши их и продай, хоть Скрябину, хоть Волкову. Они купят. Деньги себе заберёшь.
— Купят? А за сколько? — сразу интересуется сын. Видно, тема про «деньги себе заберёшь» ему пришлась по душе.
— Не знаю… Ну… пару копеек дадут, может, и три… — прикидывает Саблин. — Насос Скрябину понесёшь, вот и спросишь.
Казалось бы, мелочь… две или три копейки, но Олег сразу начинает считать:
— Это до конца каникул… можно полтора рубля заработать?
Саблин смеётся и кладёт руку ему на плечо:
— Олег, а зачем тебе деньги-то?
— Ну как зачем? — сын сначала даже и не может найти ответа. А потом вдруг говорит: — Ну, на лодку буду копить.
— На лодку? — тут Аким уже не так весел. — Лодку мою заберёшь, Юрке-то она всё одно не понадобится, он в доктора подастся. К чему ему лодка?
Пока его не было, Настя сходила в войсковую лавку и купила самые дорогие, чуть отливающие золотом, красивые погоны. И уже успела их пришить к его парадному кителю. Китель почистила, фуражку тоже. Хоть на смотр иди. И как знала ведь. Он не стал даже обедать. Хотел побыстрее покончить с одним не то чтобы простым, скорее тяжёлым делом. Они с Сашкой уговорились, Саня идёт к вдове Варежко, а он идёт к Марьяне Клюевой. Сначала Саблин думал, что Сашку придётся уговаривать, но тот согласился сразу:
— Да, надо сходить. Надо…
Вот так они и порешили, и теперь он «при параде» стоял на пороге дома Клюевых.
У Марьяны волосы тронуло сединой. Казачка, мать шестерых детей, трое из которых сыновья, казаки. Она и не подумала плакать. Пригласила Акима в дом, усадила за стол, они выпили по рюмке, поговорили. И, как ни странно, Марьяна стала спрашивать Саблина не о том, как погиб её муж, а про его семью, про Наталку, про её болезнь. И лишь под конец их разговора она произнесла:
— А ведь это был его предпоследний призыв… Сказал: всё, ещё два призыва, и в следующем году в запас уйду, — она помолчала. — А я ещё тогда подумала: Господи, помоги ему. Как будто знала…
От неё Саблин ушёл с облечением, как говорится, камень с души. И уже с чувством выполненного долга поехал в полк. А там, в канцелярии, конечно, толчея. Казаки, пришедшие из призыва, а их вернулось в станицу две сотни, все пришли отмечаться. Духотища, табачный дым сизый, гомон, смех… Запах перегара и чеснока… Казаки радуются, что ещё один призыв отслужили. Саблин, как увидел толчею и решил, что это всё до вечера, не иначе, хотел было уйти, но у входа его перехватил подсотенный Черкас:
— Саблин! Здорово… А ты куда?
— Да завтра приду… — Аким пожал командиру руку. — Нынче народа что-то много.
— Так тебе теперь вон туда, — он указал в конец коридора. Там был отдел, где регистрировались офицеры. — Погоны у тебя теперь вон какие красивые. Иди, там никого сейчас нет.
И вправду, в офицерской канцелярии никого не было, и дежурный вахмистр его сразу, вписав в журнал, поставил на учёт. А когда Саблин уже собрался уходить, в канцелярии появился вестовой и сказал ему:
— Господин прапорщик, вас полковник вызывает.
— Полковник? — удивляется Аким.
— Так точно.
— Сейчас? — продолжает удивляться прапорщик.
— Да. Сейчас.
Ну, раз полковник зовёт, надобно идти. Он поднимается на второй этаж штаба, тут уже не душно, кондиционеры работают хорошо, и народа нет никого. И Аким, придя в приёмную полковника, докладывает адъютанту:
— Прапорщик Саблин прибыл.
— Садитесь, прапорщик, надо подождать, — ответил ему адъютант и указал на мягкий стул. — Можете курить.
Аким снимает фуражку, закуривает и ждёт почти полчаса, пока его наконец не вызывают. Курит и всё думает: зачем его вызвал полковник? Провинность какая? Ну, так звание не присвоили бы. Наградить хотят? Так награду и без полковника вручили бы. Да и особо не за что, награждать-то. Спросить, что ли, у адъютанта? Но тот вроде как занят. Бумажки какие-то разбирает. В общем, прапорщик решил подождать.
Полковник Волошин одно время уходил в другое подразделение, но полгода назад вернулся во Второй пластунский полк, командиром. В свой полк. Так как сам он был из станицы Болотной родом, и Второй полк был его родным полком. И Саблина он знал лично. Поэтому он привстал и протянул Акиму руку.
— Здорово, Аким, садись… — полковник указал на стул перед своим столом.
Прапорщик пожал начальнику руку и сел, куда приказано.
— Кури, — Волошин придвинул к нему пепельницу.
— Да уже накурился, — ответил Аким. — Спасибо.
— А чаю?
— Нет, благодарствую, господин полковник.
— Ладно, — тогда полковник перешёл к делу. — Раз накурился и не хочешь чая, значит, начнем. А дело у нас такое, Аким… В общем, на фронте не всё идёт так, как хотелось бы, и отцы-атаманы приняли решение создать у нас в полку ещё одну сотню. Шестую.
«Ах вот оно что… В новую сотню перевести надумали. Но для того разговоры с полковником не нужны. Приказ он подпишет, мне его пришлют, и всё! Я в новом подразделении».
— Так вот, Аким, — меж тем продолжал полковник. — Я подумал в эту шестую сотню тебя командиром первого взвода назначить.
«Командиром первого взвода?».
А вот это было для Акима неожиданностью. Первый взвод в любой сотне считается лучшим. А его командир — это… Сотник, подсотенный, хорунжий… и четвёртый в сотне по старшинству начальник — это командир первого взвода. И звание у него — старший прапорщик, а бывает, что и хорунжий.
А полковник тем временем продолжал:
— Сотником туда назначен будет твой знакомец, хороший командир Короткович. Ты же с ним служил уже.
Короткович. Ну да… Аким уже служил под его началом, вот только отношения у них тогда не очень ладились. Честно говоря, Саблин недолюбливал Коротковича. Да, он его хорошо знает, служили вместе и даже, бывало, разговаривали по-простому, но с тех пор много воды утекло, и Короткович стал требователен — после получения нового чина. Требователен, если не сказать придирчив. И готов был выполнять приказы, несмотря на потери. Потери. Да, это офицеры-станичники, выходцы из Болотной, волновались о своих земляках, а Короткович здесь, в станице, бывал только по делам и тогда жил в офицерском общежитии. Посему и не был-то Аким рад такому командиру.
— Замом у него будет подсотник Уваров, — продолжал полковник, — ты его не знаешь, он с запада, из Двадцать третьего полка. Человек, дело знающий. Девятнадцать призывов за плечами, — Аким слышал о таком офицере первый раз. — Ну и ещё один твой знакомый, наш, станичный, хорунжий Голец.
Вот Митяя Гольца Саблин знал хорошо, это был толковый казак и заядлый рыбак. С ним прапорщик служить в одной сотне не отказался бы.
— Сотня будет полнокровная, выборная, кадры для сотни в станице есть, — объяснял полковник. — Первый взвод, кроме тебя и твоего зама, — тридцать человек. В твой взвод пойдёт ещё один номер к снайперам, также усилим одним казаком отделение РЭБ, а ещё две единицы добавим в отделение штурмовых. Кроме твоего взвода, будет ещё четыре стандартных взвода по двадцать пять казаков.
Всё это звучало, конечно, сильно. Но Саблин не спешил ничего отвечать. Много было у казака вопросов.
Командир первого взвода в выборной сотне… Что ж тут сказать… То большой почёт. Но всё равно он был не готов вот прямо сейчас соглашаться. И, видя это, полковник ещё ему говорит:
— Заместителя и приказных в отделения назначаешь сам, зови кого хочешь, список взвода утверждаешь сам, оружие и снаряжение самое последнее, всё лучшее.
«Ишь ты! Как красиво у него всё выходит. Один вопрос только: к чему такую сотню собирают? С усиленной снайперской группой, усиленной группой РЭБ и усиленной группой штурмовиков?».
— Подумать бы надо, — наконец произносит Аким.
— М-м… — кивает Волошин и добавляет с едва заметным ехидством: — С женой посоветоваться.
Саблин молчит, он не любит, когда на него давят в момент, когда нужно принимать важные, ответственные решения.
— Ладно, Аким, — соглашается полковник, — подумай, подумай, а пока думаешь, я первый взвод за тобой оставляю. Других искать не буду, вот только ты не долго думай. Определись до шестнадцатого. А то уже шестнадцатого числа я собираюсь приступить к комплектации взводов. И составлять списки хочу с уже утверждёнными командирами.
— Есть определиться до шестнадцатого, — обещает прапорщик.
⠀⠀
«А какое сегодня число-то? Третье?».
Он вышел из приёмной полковника, фуражка на затылке, как в молодости носил, сам задумчивый. Предложение полковника его серьёзно заинтересовало. Выборная сотня, первый взвод — такое не всякому предложат. Видно, ценят его. Правда, Саблин, признаться, сам не понимал, за что его выбрали. Не чувствовал прапорщик, что он лучше других взводных. А их в каждой сотне по четыре человека. Двадцать человек взводных. Причём в полку были командиры взводов намного старше его. Умудрённые опытом казаки. Но предложили взвод именно ему.
Он спустился по лестнице на первый этаж канцелярии полка. А там всё та же толчея, шум, накурено. Прапорщик уже пробился к двери, и там, почти на выходе, его вдруг поймали за рукав, и он услышал:
— Ядрёный ёрш! Саблин! Это что у тебя? Да ты никак теперь со звездой? — он по голосу, по манере говорить, по словечкам заковыристым сразу узнал своего соседа по улице и одноклассника Коляна Кулькова, который и держал его за рукав.
— А погоны какие! — он уже крепко жал руку Акиму и звал ещё одного человека: — Вася, иди сюда… Вась, ну… Гляди, кого я поймал! — продолжал Николай, не выпуская прапорщика из крепких рук.
Саблин знал, кого он зовёт. То был Вася Ряжкин, также его старинный приятель, с которым он по первости ходил за рыбой, пока не купил свою собственную лодку. Аким рос вместе с ними, первые разы именно с ними ходил в болото и ездил с ними в степь за саранчой. Правда, так сложилось, что воевали они в разных сотнях. Призывы у них были в разное время, виделись они потому нечасто. И Вася тут же появился рядом и сразу обхватил Саблина за плечи и сказал радостно:
— Здорово, Аким.
— Здорово, Василий, — Саблин был тоже рад его видеть.
— Вася, видал, у него погоны какие? — говорил Кульков, немилосердно вертя Акима, чтобы и все остальные казаки, что были рядом, видели его.
— Саблин, ну что… — продолжал Кульков, — лычки ты замылил, не проставился, звезду-то хоть обмоешь с нами?
— Так не было вас тогда, — оправдывался Саблин. — А так, конечно, выпить нужно, давно не сидели. Приглашаю вас, господа казаки, в чайную, как освободитесь.
— Так пошли, — сразу оживился Николай.
— А вы, что, тут все дела поделали? — спросил Аким.
— А… — Кульков махнул рукой. — Никуда эти дела не денутся. Поехали.
— Да, поехали, а то сейчас весь народ, как на учёт встанет, в чайную попрётся, ни одного стола свободного не будет, — согласился Вася.
— Только человечка одного захватим, — предложил Аким.
— Червоненко, что ли? — сразу догадался Николай.
— Ну да… — говорит Саблин. — Его.
— Погнали.
Заехали за Юркой, он торчал у своих сушилок на берегу и обрадовался, когда увидал своих старых приятелей. Бросил дела на своего помощника и поехал выпивать с казаками. И вовремя, еле успели занять хороший стол в чайной, как туда стали набиваться другие посетители. Юра Червоненко стянул КХЗ, в котором был, повесил его на вешалку у стены, сел к столу, огляделся в предвкушении приятного застолья, увидал, что сидящий рядом с ним Саблин заулыбался, и спросил:
— Ты чего, прапорщик?
— Юра… А чего у тебя с лицом-то? — посмеиваясь, спрашивает Аким своего старинного приятеля.
— А чего? — не понимает Червоненко. А сам трёт щёки пятернёй. — Чего с ним? Ты про что?
— Так Аким имеет в виду, что у тебя твоя тыква больше в шлем не влезет, — смеётся вместе с Саблиным Кульков. — Ты когда последний раз в броню-то залезал?
Да, Юра заметно располнел за последнее время. Он пропустил призыв. Не пошёл на войну. После последнего тяжёлого ранения, полученного при, казалось бы, пустячном деле, после которого едва выжил, он стал призывами манкировать, хотя до выслуги ему было ещё не близко. Впрочем… мог себе это позволить. Червоненко не боялся, что его исключат из казачьего круга, из «общества». Ему от отца, заслуженного казака Степана Червоненко, достались хорошие участки на берегу болота. Пологие, ровные выходы к воде. Там Юра развернулся: поставил поначалу одну сушилку, где выпаривал на поддонах болотную воду, собирал сухих амёб, прессовал из них брикеты, а на те брикеты был спрос. Города на севере скупали болотных амёб. Раньше их брали как топливо и как добавку в корм для скота, а потом научились вырабатывать из них азот. И оказалось, что эти мерзкие одноклеточные, отравившие всю пресную воду, очень нужны для повышения урожайности. Тут Юра уже не терялся и поставил ещё две сушилки на берегу, и дела у него пошли хорошо. На трёх сушилках на него работало шесть человек, не считая ещё помощника, который выполнял роль управляющего. Не стеснялся Червоненко и сыновей своих ставить на сушилку. И даже в полуденную жару заставлял их работать. Дескать, ничего, пусть знают, как она, копейка, зарабатывается. Ведь за их учёбу денег отдавал он немало. На самом деле человек он был хоть и болтливый, острый на язык, но вовсе не злобный. Червоненко никогда не обижался на шутки в свой адрес и теперь, когда товарищи над ним смеялись, посмеивался вместе с ними и пояснял им:
— Да ладно вам, ну, раздобрел малость. Это всё от нервов.
— От нервов? — удивлялся Ряжкин.
— А ты думал! — говорил Юрка. — Голова с утра до ночи гудит, заказы есть, договоры есть, а выполнять их… иди ещё попробуй. Рук рабочих не хватает, а китайцев свои же казаки в станице не жалуют, говорят, что и так их много, на меня злятся, я, мол, ещё больше завожу. А сами китайцев тоже нанимают, хоть тыкву собирать, хоть кукурузу пропалывать. А наши, да и пришлые, работать на сушилках не желают. Вот и нервничаю… А от этого и ем…
— Так ты людям побольше предлагай, — говорит Кульков. — Может, и пойдут к тебе.
— Да не из чего предлагать, копейку-другую заработаю, и то радость, — жалуется Червоненко.
— То-то тебя так на копейках распёрло, — заметил Аким, и казаки вместе с Юркой засмеялись. А тут к ним наконец и официантка подошла и на ломаном русском спросила:
— Господа казаки решили, что заказывать будут?
Саблин действительно был рад видеть друзей, с которыми не встречался долгие месяцы, и сказал официантке:
— Давай неси сюда лепёшки с курицей, паштет неси, печёные кактусы, свинину… В общем, неси всё, что там у вас есть, — а потом решил: гулять так гулять, не каждый же день присваивают звания, и добавил: — А сначала пива принеси, холодного. Есть у вас?
— Пиво? — переспросила официантка. И тут же добавила: — Пиво есть, — и покивала головой. — Холодное, холодное.
— Вот и неси! И «синенькой» по рюмашке — закончил Аким.
— Ты никак угощаешь, прапорщик? — уточнил на всякий случай Николай Кульков.
— Так за звезду всяко проставиться нужно, — пояснил Саблин. — Так что… угощаю.
— Вот это я понимаю! — воскликнул Кульков. — Вот это дело!
— Ну, оно и понятно, — пояснял ему Ряжкин. — Чего ему стесняться? У офицеров и зарплата, она повыше будет. Можно и угостить друзей.
— Да, кстати, — заинтересовался Коля. — А какое же у тебя теперь содержание? Какие боевые?
Новоиспечённый прапорщик не хотел об этом говорить, но отвечать было нужно, и он сказал немного обтекаемо:
— Да звёздочка сама не шибко много денег прибавляет. Получать буду чуть больше, чем урядник.
Но товарищам всё разъяснил Юрка, он всегда был в курсе всего:
— Звание, это… само по себе оно… оно и вправду в этом деле не главное, главное должность! Я знаю, что урядник на должности командира взвода получает больше, чем вахмистр при штабе.
Это было правдой, и в последнем призыве, на должности комвзвода, он получал содержание в два раза выше, чем самый опытный рядовой казак, хоть пулемётчик, хоть снайпер. В общем, приличные деньги. Особенно хорошо ему начислялось содержание за дни, проведённые на позициях. Но говорить об этом Акиму всё-таки не хотелось, и, к его радости, официантка как раз принесла первый поднос с едой, синей дорогой водкой и пивом в больших и запотевших стаканах, и он, помогая ей составить тарелки, рюмки и стаканы на стол, сказал:
— Ну ладно вам, берите уже, — и сам первый поднял рюмку.
Тут болтать стало не о чем, пришло время выпивать, и Коля Кульков взял свою рюмку и сказал тот самый тост, который в таких случаях все и говорят:
— Ну, Аким, чтобы следующая звезда была не посмертной!
Выпили. Стали закусывать, брали кому что приглянулось. И Вася говорит:
— Да, водочка эта хороша. Пьётся — и не чувствуешь, как по горлу течёт. Раз — и уже тепло.
— Да, — соглашается с ним Колян, — я такую только на обеде у войскового атамана пробовал.
Из всех присутствующих только Кульков имел «Крест доблести». И вручали такие кресты только атаманы Войска Казачьего, а после все получившие крест приглашались на обед к атаману. И теперь Кульков вспоминал тот обед и к месту, и не к месту, за что товарищи над ним тоже посмеивались не раз.
— Ну, завёл свою песнь о вещем Олеге, — сразу стал поддразнивать его Червоненко.
— Юр, не мешай, не мешай человеку, нехай расскажет, что на том обеде ел, а то я всего раз тридцать ту историю слыхал, — посмеивался над товарищем Вася. — Уж и забывать стал, что там, да как, да на каких тарелках приносили…
— Да ну вас, — махнул на них рукой Николай с едва заметным огорчением. И взял пиво. — Уж и вспомнить не дадут… Дураки…
Кульков Николай, как и Саблин, был штурмовиком, и, по рассказам других, казак это был незаурядный. Как сказал о Кольке один из его седых уже однополчан: Кульков, он в бою человек упорства редкого. Колян со школы был злой, задиристый, дважды Аким с ним схватывался и дважды неплохо так получал от одноклассника. И в том, что «Крест доблести» Кульков получил заслуженно, Саблин не сомневался. В «представлении к награде» говорилось, что после потери важного опорного пункта командованием была организована контратака, но до траншеи с противником, из-за плотного огня, Кульков добрался один, и в течение сорока минут, пока не подошло подкрепление, он в одиночку дрался с четырьмя врагами. Минимум с четырьмя, так как двоих он убил, а двоих ранил и взял в плен. Среди раненых, как потом выяснили, оказался и офицер. А ещё, по словам Кулькова, два солдата врага убежали из обороняемого пункта. В общем, он вернул важный пункт обороны в одиночку, за что и был представлен к такой уважаемой награде. И теперь, видя, что Вася и Юра посмеиваются над Кульковым, а тот немного от этого смущается, словно они ставят под сомнение его заслуги, Аким и говорит:
— А я бы хотел хоть раз попасть на обед к войсковому атаману.
И тогда Кульков отпил пива как следует и, поставив стакан на стол, откинулся на спинку стула и сообщил товарищам с вернувшимся к нему самодовольством:
— Ну, пиво на том обеде было получше этого.
— Ладно, давайте выпьем ещё! — предложил Юрка, как раз к тому времени официантка принесла им последние из заказанных блюд и последние рюмки с водкой. Он взял одну из них:
— Чтобы не в последний раз собирались.
— И то…
— И то… — поддерживали его товарищи.
Они выпили, и Саблин стал накладывать себе печёного кактуса и паштета, взял кусок самой румяной лепёшки, а Юрка уже снова схватил следующую рюмку:
— У меня есть ещё тост!
— Юр, ну охолонь мальца, — попросил его Вася. — Дай хоть закусить.
— Да, погоди, Юра, — поддержал его Саблин, — а то надёргаетесь за полчаса да опять заведёте эти вечные разговоры про войну, про деньги или про баб.
— Или про баб… — подтвердил Червоненко, нехотя ставя рюмку. — Так вроде для того и собрались.
— Аким любит про другое поговорить, — объясняет Ряжкин.
— Про что? — интересуется Юрка.
— Про рыбалку… — говорит Вася.
— О, — Червоненко машет рукой. — Это да, про болото он шибко любит. Рыба эта… Болото… Рыбалка… Лодки… Вся эта унылость нашему прапорщику очень любезна. А вот я про болото вообще говорить не люблю.
— Не любит он! Видали вы его? — замечает Вася, со знанием дела укладывая паштет на лепёшку. — Такую деньгу с болота заколачивает, но само болото он, видите ли, не жалует.
Казаки опять смеялись. И сам Юрка с ними.
⠀⠀
Они снова выпили, а свободных столов в чайной к этому времени уже не осталось. Знакомые казаки подходили поздравлять его, и кое-кто, придвинув стул, оставался за их столом. И вскоре за одним не очень большим столом их уже сидело семеро. Но зато было весело, и подвыпившие казаки то и дело обращали на себя внимание других столов взрывами хохота или громкими восклицаниями. Зубоскал Кульков был по-настоящему остроумен, да и Вася Ряжкин ему не уступал. Или это Саблину казалось из-за водки. В общем, за их столом было весело. И заказанная водка к тому времени кончилась, и он снова звал официантку. Гулять так гулять, не каждый день он звания обмывает.
Признаться, была ещё одна причина, по которой он сразу согласился с Кульковым и Ряжкиным пойти посидеть в чайной. И как только Саблин туда пришёл, он время от времени поглядывал на барную стойку. Но сегодня за стойкой, где должна была находиться хозяйка заведения, торчал какой-то незнакомый парень. Он и распоряжался официантками, и выпивку разливал, и деньги принимал. Вёл себя уверенно, словно занимает это место не первый день. Акиму было интересно, кто это, но спросить у товарищей… Нет, он не хотел делать этого. Зачем? А в чайной тем временем старенькие кондиционеры выдавали всё, на что были способны, но они едва справлялись с духотой и сизым табачным дымом. Официантки сновали без устали, а разговоры и взрывы смеха в заведении становились всё громче.
Так было всегда в первые дни возвращения казаков с призыва: они вставали на учёт, встречали однополчан и родственников и шли немного выпить, поговорить и хоть ненадолго забыть про домашние дела и надоевшую всем бесконечную войну.
— А что это за погоны у нас тут такие красивые появились? — слышит Аким голос над собой. Голос высокий, но красивый. Говор не станичный, северный. Саблин не видит того, кто это сказал, но узнал. И даже если бы не узнал, то по расплывшейся дебильноватой ухмылке Юрки Червоненко он сразу бы понял, кто стоит рядом с ним.
— О! — воскликнул радостно Коля Кульков. — Юнь! Здравствуйте.
Саблин поднимает глаза. И видит её. Она стоит рядом с ним и улыбается мужчинам.
Юнь. У неё всё та же замысловатая причёска, густые волосы собраны в большой пучок на макушке. На ней белая рубашка, казачки такие не носят, через неё бельё разглядеть можно, если близко стоять. Узкие брюки. Казачки и такие не носят. А ещё у неё крашеные ногти. Никто из местных женщин такие себе позволить не может. Попробуй с такими домашнее хозяйство вести. Хату убирать, кур общипывать, сало солить или, к примеру, кукурузу лущить.
— Здравствуйте, господа казаки, — голос у неё и вправду чарующий. — Никак, новые погоны обмываете?
— Ага, — говорит Червоненко и добавляет: — Вот, Аким наш опять отличился. Посидишь с нами? — при этом он попытался обхватить красавицу за талию, но та легко отводит его руку.
Саблин смотрит на дружка неодобрительно, но Юрка не видит его взгляда, он не отрывает глаз от хозяйки заведения. А Юнь продолжает:
— Ну что ж, поздравляю вас, господин прапорщик.
После Юнь подзывает одну из официанток, что-то говорит ей, и та быстро уходит. А красавица, глядя на Акима, произносит:
— А вы, прапорщик, значит, снова отличились?
— Да, ничего… — начинает что-то мямлить Саблин. Он немного стесняется оттого, что при нескольких товарищах, которые сидят с ним за столом, она обращается именно к нему. А казаки всё это слушают внимательно. — Ничем я особо и не отличался… Это так всё… Получилось просто…
— Он ещё и хвастать не может, — умиляется Юнь, а официантка уже приносит поднос с рюмками, в которых синеет дорогая кактусовая водка. — Это вам, господа казаки, от заведения.
— О… — загудели подвыпившие мужчины. — Вот спасибо, хозяюшка. Вот угодила, угодила…
— Ну так посиди с нами хоть чуть-чуть, — бубнит Юрка и снова пытается приобнять красавицу.
Но она улыбается и уходит. А казаки таращатся ей вслед, и один из недавно примостившихся за стол говорит оценивающе:
— Как по мне, так зад у неё тощий малость.
— Сам ты тощий! — восклицает Червоненко, он говорит это так, с таким жаром, словно сказанное было о нём самом или о близкой ему женщине. — Отличный у неё зад! Вон, Аким не даст соврать!
После этих слов все, кто был за их столом, включая и самого Юрку, уставились на Саблина, как будто ждали каких-то пояснений: ну, Аким, рассказывай, что ты знаешь про зад хозяйки чайной? А тот, потемнев лицом, смотрит на казаков и наконец произносит:
— Юрка… Чего ты мелешь-то?
— А что? — Червоненко то ли удивляется, то ли делает вид, что удивлён, и продолжает: — Так ты разве с нею шашни не водил? Ну, водил же… Ты чего, Аким, не помнишь?
Кондиционеры работают в чайной изо всех сил, но тут вдруг прапорщику стало душно, он расстегнул ещё одну пуговицу на кителе, поправил жёсткий ворот и говорит своему товарищу весело, думая, что так он весь этот разговор переведёт в шутку:
— Вот дурак! Чего ты несёшь-то?
— Так что, Аким, — интересуется Вася. — Были у тебя шашни с Юнь?
— Да что вы его слушаете, — уже не на шутку волнуется Саблин. — Буробит дурак, язык-то пьяный.
Но тут Осип Сивко, что присел к ним за стол, умудрённый жизнью казак, расправляя усы, говорит серьёзно:
— Может, Юрка буробит спьяну, оно, конечно, за ним такое водится… Но вот сколько лет я сюда ни хожу, но чтобы Юнь кому целый поднос синей водки от заведения жаловала, такого я не припоминаю.
Все казаки, скрывая усмешечки, смотрят на Акима: ну, что скажешь?
А сказать-то ему и нечего. Он не из тех людей, которые за словом в карман не лезут и всегда знают, что ответить. Вот если места рыбные определить в болоте — это да; дорогу среди рогоза найти — это он может лучше многих других; сектора ведения огня верно прикинуть, узлы обороны расчертить он тоже в состоянии; минные поля спланировать, ИОТ-ы вывести… всё, всё это простой русский человек Аким Саблин может, обо всём этом понятие он имеет, но вот весело огрызнуться, придумать какую-нибудь отговорку или просто перевести тему… Нет. И посему прапорщик лишь берёт принесённую рюмку водки, хмурится и отвечает с непониманием:
— Нешто вам поговорить более не о чем?
Казаки посмеиваются. Тем более что этот балбес Червоненко тоже берёт рюмку и ещё так, чтобы не видел Саблин, подмигивает всем многозначно: ну, вы видели?
Казаки снова выпивают. И тема, к радости Саблина, меняется сама собой. Теперь заговорили о новых шлемах, о «семнадцатой модели», которая уже стала поступать в полк, говорили о том, что у них сначала были проблемные мониторы, но потом инженеры что-то там «допилили», и теперь новые шлемы работают вроде корректно. А по крепости они заметно превосходят «шестнадцатую», и якобы они более удобные. И пока казаки обсуждали новую часть брони, прапорщик встал и пошёл в сторону уборной, а она как раз находилась возле лестницы, что вела наверх, в комнаты для приезжих.
Проходя мимо стойки-прилавка, он внимательно поглядел на парня, который отсчитывал для официантки сдачу у кассы. Этого парня он никогда в станице не видал. Да и одет он был не так, как одеваются станичные ребята. А ещё он казался серьёзным. Из уборной Аким вышел, но не вернулся в гудящий от людей зал, к своим товарищам, а поднялся по лестнице на второй этаж. Тут воздух посвежее. Он останавливается, оглядывается: не идёт ли кто. Его поведение не совсем обычно. Саблин словно опасается чего-то. Постоял в коридоре некоторое время, потом всё-таки решился и прошёл до двери, на которой висела табличка с надписью «Служебная». Он ещё раз поглядел в сторону лестницы, а потом пару раз костяшками пальцев ударил в хлипкий пластик двери.
— Ну, входите… — слышит Аким и открывает дверь.
Юнь сидит за столом, только развернулась к нему боком и одну из ног поставила на близко стоящий к ней стул, она лузгает тыквенные семечки — на столе уже лузги изрядно — и смотрит какое-то видео на планшете; взглянув на Акима, бросив на него всего один взгляд, женщина снова уставилась в монитор, но произнесла с некоторой небрежностью:
— А, прапорщик!
Поза её несколько неприлична, любому вошедшему прекрасно видно, как её узкие брюки обтягивают низ живота и промежность, и в присутствии мужчины женщине желательно убрать ногу со стула, но она этого не делает.
— Здравия желаю, — говорит он, закрыв дверь.
— Так виделись же… Только что… — легкомысленно отвечает она, не отрываясь от монитора.
Аким постоял немного у двери и потом подходит к её столу, опирается на него. А она протягивает ему руку, в ладони жареные семена тыквы:
— Саблин, семечек хочешь?
— Да нет… — отвечает он и спрашивает: — Ну, как ты поживаешь?
— Как поживаю? — переспрашивает Юнь. И тут же выдает тираду, произнося слова очень быстро: — Ну, ты бы мог в письме хоть раз за полгода поинтересоваться, как я поживаю. Хоть пару слов прислать. Хоть «привет» написать!
Саблин молчит, он и вправду за полгода, что был на призыве, ни разу ей не написал. Но на то есть причины…
— Ах, ну да… — продолжает женщина с ехидством. — Там почтарь полковой из станичников. Могут слухи пойти, жена узнает. Да, Акимка? Всё боишься, что жена узнает?
«Сама всё понимает, но отчего-то бесится!».
— А сейчас пришёл, — продолжает она, — уже, значится, не страшно тебе, что жена узнает?
Он не знает, что ей ответить, и пытается взять её за руку, но она вырывает у него руку так, что все семечки из ладони разлетаются по комнате, и зло спрашивает:
— Чего хватаешься?
— Соскучился, — отвечает он и усмехается.
— Соскучился, — передразнивает его Юнь. И снова берёт семечки из пакета. Она совсем не такая по характеру, как Настя. Она вспыльчивая, и даже злая. Всегда уверенная в себе и знающая, что хочет.
— Правда, соскучился, — повторяет Аким, — думал о тебе часто.
— Врёшь! — с противной бабьей злостью говорит Юнь. Говорит так, чтобы поддеть, и у неё получается, так как Саблину вообще очень редко кто-либо говорил подобное. — Думал бы, так хоть одно письмо написал бы.
— Нет, не вру, — просто и без эмоций, сдерживая себя, произносит Саблин. — Даже думал, что подарок нужно тебе какой-нибудь купить, но не знал, какой тебе нравится.
И она тут так неожиданно переменилась, словно в голову ей пришла мысль; красавица забыла про семечки, говорит ему с вызовом:
— На север хочу, к морю. Была там в детстве, — и смотрит на него с прищуром: что? Можешь меня свозить?
Саблин молчит, он даже не может представить, сколько денег нужно на такую поездку. А она продолжает:
— Хочу в бассейнах купаться, яблок хочу, вина белого, рыбы настоящей, которую есть можно… — и так и смотрит на него с тем же прищуром, с вызовом: ну? Что? Сможешь меня отвезти?
Аким не может так сразу ей ответить, сначала он вспоминает, сколько у него денег, и думает, во сколько такая поездка может ему обойтись. А ещё думает, куда она хочет и как туда её доставить. Если в Дудинку, это надо на восток, а потом по Енисею на север. Минимум дней восемь в один конец. А то и все девять. А если в Тазовский, то по Большому руслу, через болота, за шесть дней можно дойти.
«Да нет, она, конечно, захочет в Дудинку… Там и море ближе, и жара послабже, и богатый Норильск с его магазинами рядом. Ну ладно, а что Насте сказать? Придётся придумать что-нибудь… Интересно, а какие там, на севере, цены?».
А Юнь смотрит на прапорщика, смотрит, и так и не дождавшись от него ответа, высыпает семечки на стол, встаёт со стула и кладёт ему руки на плечи.
— Саблин, я прямо чувствую, как у тебя голова нагревается, — она заглядывает ему в глаза и проводит ладонью по щеке, — да ладно тебе уже, не думай ты про этот север. Это я так… Просто злилась, что за полгода ни одного письма мне не написал. Не нужно мне севера… Отвези меня хоть в Преображенскую, хоть в настоящий ресторан сходим, в магазины…
А после этого, не дав ему даже ответить, привстаёт на цыпочки и целует его. Он сразу притягивает её и берётся за дело, пытается расстегнуть ей пуговицу на брюках, но Юнь отводит его руку:
— Завтра, Аким, а лучше послезавтра. Потерпи немножко… — и снова целует его в губы коротким поцелуем и подталкивает к двери. — Всё, иди, иди… Только будоражишь меня зря, да и дружки твои будут ещё что-нибудь думать.
Он спускается и садится за стол, а там и не заметили его отсутствия, за столом идёт оживлённый разговор про новую лавку скупщиков топлива и про новые цены. Но цены на рыбное масло его сейчас не интересуют, и он, выпив рюмку водки без товарищей, перебивает одного из них и спрашивает:
— А что, браты? Кто-нибудь из вас на северах бывал?
Все смотрят на него поначалу немного непонимающе, и Юрка Червоненко и говорит ему:
— Ну, я бывал в Тазовском. Оборудование для сушилок там покупал.
— И я бывал, — добавляет казак Ерофеев, — я у свояка на станции подрабатываю, моторы мы перематываем, вы же знаете, так он меня в Тазовский за проволокой раз пять уже посылал.
— Нет, я не про то, я про тот север, где море, — поясняет Саблин. — Где в воде купаться можно, где гостинцы, где бассейны есть.
— О-о, — сразу на это отозвался Кульков, — вот оно, офицерство казачье, едва первую звезду получил, а уже на море намылился. На курортах отдыхать.
— Нет, брат, там я не бывал, — сознаётся Ерофеев.
— Я видел фотографии гостиниц тех, и комнаты тамошние, — восхищается Вася Ряжкин. — Дворцы…
Да и Червоненко, самый из них богатый, головой качает:
— Ну, нам такое не по чину. И не по карману, — и тут же добавляет: — О, Аким, кажись, пришли за тобой.
Саблин сразу глядит на дверь чайной и узнаёт свою жену, что стоит на пороге заведения.
⠀⠀
— Чего же ты позоришь меня перед товарищами? — бубнит Саблин, позабыв про свой квадроцикл и идя с женою по станице.
— Ой, Аким, да в чём тот позор-то? — недоумевает Настя, цепляясь ему на локоть. — В чём позор? Ну, зашла узнать, где муж. Поглядела, да и ушла бы, сидел бы себе…
— Сидел бы… Нешто я забулдыга какой? Нешто я просиживаю штаны в чайной день-деньской? Чего ты прибежала?
— Да просто не было тебя долго, вот я и решила зайти.
— Ох, и дура… — ругается Саблин. — Прибежала… Не даст даже пары часов с товарищами посидеть. На всю станицу опозорила. Вытащила из заведения, как будто пьяница я какой.
У него и хмель от раздражения выветрился наполовину. А так хорошо с братами сидели.
— Ну, ты в полк ушёл и ничего не сказал, а тебя всё нет и нет, вот я и пошла поглядеть, — говорит жена и ещё крепче цепляется к его руке.
Он руку не вырывает, что уж тут поделаешь, бестолковая, но жена. Никуда от неё не деться.
Пришли домой, а она ласковая, вокруг него вьётся, на стол собрала, как будто он голоден, а тут тесть с тёщей позвонили, поздравляли его со званием, пришлось пригласить их в гости, родня всё-таки, и Саблин просидел с ними допоздна. Всё говорили с тестем, выпивали понемногу.
В общем, когда Олег утром пришёл к ним в спальню и сказал отцу, что уже два часа, Аким сыну ответил, чтобы тот спать шёл, что сегодня в болото идти у него сил нет.
Встал он только к позднему завтраку. Олег пришёл и доложил, что рассказал ему Скрябин насчёт насоса. А мастер сказал, что отремонтировать агрегат, конечно, можно. Но только если нужда большая. Что если на новый насос денег нет, можно железа поднаварить, а потом фрезернуть немного, но и то надолго корпуса не хватит, он уже изъеден, и что если есть деньги, то лучше новый купить. И, закончив рассказ, парень наконец спросил о том, что волновало его самого:
— Бать, а может, после жары сядем на лодку да сходим в болото?.. Хоть на пару часиков…
Ну, в принципе, можно было. Аким, конечно, чувствовал себя не очень хорошо, но видел, что для сына это важно, и думая, что после четырёх часов поправится и придёт в себя, сказал:
— Ну, можно за ёршиками сходить.
Олег обрадовался, а Саблин принялся за деликатесный завтрак, что приготовила ему супруга. Он пожарила ему два яйца, а ещё вытащила из банки двух крупных улиток и расколола им панцири. Улитки аппетитно извивались на тарелке рядом со свежими побегами кактуса. Где она их успела взять с утра?
И едва отец сел к столу, на колени к нему взобралась Наталка. Она, конечно, заглянула к нему в тарелку.
— Будешь яйцо? — сразу спросил отец. Он знал, что яйца Настя продавала, они дорогие, потому детей ими не баловала. А все дети, от старшего и до самой малой, яйца любили… Особенно желток со свежим хлебом.
— Буду, — сразу согласилась девочка и стянула с лица маску. Схватила вилку отца.
— Куда ты! — Настя кинулась к ней, так как после дочери лучше не доедать. — Ела уже за утро два раза. Дай отцу позавтракать.
Мать хотела забрать дочь от Акима, но тот удержал Наталью и сказал:
— Да ничего, пусть ест, — и погладил дочь по голове. — Ешь, ешь…
Сам взял улитку пальцами, стряхнул с неё кусочки оставшегося панциря, макнул её в плошку с кислым соком и без всякого удовольствия отправил себе в рот.
Улитки, конечно, вещь знатная. Даже и аппетита нет, и голова тяжёлая, но улитки даже в таком состоянии организм принимает.
А Настя уже наливает ему чай. Она варит его недолго, не более десяти минут, он не успевает стать слишком чёрным, слишком терпким. Женщина знает, какой чай любит её муж. Такой чай получается дорогим, но зато он не горчит и не так потом будоражит, как хорошо вываренный.
Он сделал всего пару глотков, съел и вторую улитку, как, словно по команде, стал тренькать его коммуникатор. Настя, только что почти счастливая женщина, едва услышала этот проклятый звук, так переменилась тут же. Лицо стало серьёзным. Она взяла телефон и, взглянув на него, сказала мужу, словно это он виноват, что его вызывают:
— Тебе пишут тут.
— Из полка, что ли? — интересуется он с таким видом, как будто ему всё равно.
— Если бы… — говорит она и кладёт коммуникатор на стол рядом с ним. Забирает у него с колен дочку. — Дружок твой давний.
«Дружок твой давний!».
Про Юрку она по-другому говорит. И обычно тон в адрес Юрки помягче. А тут вся неприязнь её налицо.
Аким не спешит смотреть, что там за дружок шлёт ему сообщения, уже и так знает, он делает ещё один глоток чая, и лишь после этого берёт трубку и читает сообщение:
«От Савченко. Аким, здорово, брат. Слыхал, что вернулся ты из призыва. Жив-здоров, и то было бы хорошо, так ты ещё получил новое звание. Со звездою тебя… Поздравляю. Сто процентов заслужил. Ну, то ли ещё будет. Слушай, Аким, заскочи ко мне, тут просьбочка у меня к тебе одна образовалась. Надеюсь, что выручишь. Не стал бы тебя по пустякам беспокоить, сам бы всё решил, но я в госпитале. Так что будь добр, приходи сюда. Жду тебя, братка».
Жена выбрасывает почти целые яйца со слегка выеденными желтками в ведро для живности. Сама злая. Смотрит на мужа и уже ждёт, чтобы начать разговор. И едва он откладывает коммуникатор, спрашивает:
— Ну и что он там тебе пишет?
— Да… — отмахивается Саблин, как от безделицы. — Поговорить хочет.
— Знаю я его разговоры, — начинает жена. — Опять…
Но Аким уже был к тому готов и не дал ей договорить, он ещё за вчерашнее на неё зол, и потому произносит строго:
— Помолчи, Настасья.
Говорит так, что она не посмела перечить, уж насколько упрямая и своенравная баба, всё равно замолчала. Да и Наталья с Олегом попритихли, они не часто слышали, чтобы отец так разговаривал.
Тут было дело такое… С Савченко, так как он промысловый, связываться Аким не хотел. Люди, что рискуют ходить на промысел, люди не обычные. Это люди отчаянные. А Олег Савченко больше ничем и не занимался. Только промыслом и, как говорят, самым опасным его видом. Он не искал медь или олово в развалинах древних городов, то для него была мелочь, он потрошил станции наблюдения пришлых. И очень многие люди, уходя с ним, не возвращались из промысла. Может быть, поэтому Савченко Акиму не был приятен, несмотря на то что тот всегда демонстрировал ему своё расположение. Подчёркивал его всячески. Дескать, очень я уважаю тебя, Аким. Но вся эта приязнь была какой-то… неестественной.
Опасный это был человек, по-настоящему опасный, но, несмотря на ореол нехороших слухов, вокруг него было много всего такого, что привлекало людей, особенно молодых.
Вечно у Савченко в доме торчали красивые распутные бабы, совсем не такие, как местные казачки. Приезжие, как правило. А ещё ездил он по станице на дорогой технике, о которой обычный казак лишь мечтать мог. Обедал в столовой офицерской гостиницы, где столы покрыты белыми скатертями и всегда есть свинина, улитки и яйца. Где подают пиво и вино к обеду. А дом… Савченко имел большой дом, крыша которого вся сплошь из солнечных панелей, в доме был бассейн, а сам домишко был побольше домов, в которых проживали родовитые казаки из первых семейств, что обосновались в этих местах. И главное, у него всегда было вдоволь денег. Олег часто давал в долг, никогда не просил процентов, а если кто-то не мог вернуть деньги вовремя, не выкручивал руки и не угрожал, а просил долг отработать. Вот только работенка у него была всегда одна. В общем, человек это был не из тех, к которому охота идти в гости, но если он просит… Лучше всё-таки пойти узнать, тем более что у этого состоятельного человека были кое-какие связи в полку. И, если быть честным, Саблин иной раз думал, что получал он свои звания, возможно, из-за того, что Савченко к нему хорошо относится. Во всяком случае, в одной из бесед Олег прапорщику намекал на то, ну или Акиму так показалось. А тут Савченко ещё из госпиталя пишет… Значит, случилось с ним что-то. Ну как не пойти к нему? В общем, он стал одеваться.
Прежде чем направиться в госпиталь, дошёл до чайной, и хоть ему хотелось зайти внутрь, ещё раз увидеть Юнь, он подумал, что пока не нужно этого, а лишь забрал у входа свой квадроцикл и уже на нём поехал к госпиталю. Там, оставив свой транспорт под большим навесом, сам зашёл в здание и на стойке регистратуры у знакомой ему молодой, хорошенькой медсестры Агафьи, узнал, что Савченко лежит на втором этаже, в офицерском отделении.
«Вот так вот… Офицерское отделение, — думал Саблин, поднимаясь на второй этаж. — Его и из „общества“ давно погнали, да, видно, деньги и связи всё могут!»
Когда он входил в плату, в проходе едва разошёлся с каким-то парнем вовсе не медицинского вида, а когда вошёл, едва ли не оторопел. Палата большая, окон нет, а свет горел только в одной точке. И Саблин сначала остановился, чтобы оглядеться…
Всё дело было в том, что Олег Савченко лежал в ванне для регенерации, весь опутанный шлангами и проводами… Первый раз Аким видел, чтобы в такой ванне люди лежали, находясь притом… в сознании.
Небольшая лампа горела прямо над его головой, а рядом с накрытой простынёй ванной стояла стойка с мощной высокочастотной рацией. Полная стойка. Она достала бы почти до плеча взрослого, и от неё отходил серьёзный кабель. Уходил в стену. Такие радиостанции стоят в штабах полков; даже в штабах сотен, и то рации поскромнее. И эта дорогая техника работала. Десяток разноцветных светодиодов моргали на панелях рации. «Приём-передача, приём-передача». Индикатор записи сообщений мигал не останавливаясь.
«Ты глянь, словно войсковой атаман тут лежит, а не промысловик!». Олег увидал вошедшего и пошевелился, хотел рукой, что ли, махнуть Акиму. Но у него не вышло. Савченко был абсолютно лыс, и кожа его была жёлтого цвета. И когда Саблин подошёл к нему и уселся на высокий табурет рядом, тогда Олег скорее просипел, чем сказал:
— Спасибо, что поспешил. А то врачи говорят, что регенерация плохо идёт, пока ты полностью не погружён в ванну и пока в крови много всякого лишнего. А я просил их меня не отключать, пока с делами не разберусь. Вот и ждал тебя.
Ему явно было нелегко говорить. Ванны регенерации, они прозрачны, но эта ванна была укрыта от глаз посторонних простынёй, так что Аким мог только догадываться, что случилось с его старым знакомцем, с которым он давным-давно имел кое-какие опасные дела. Посему прапорщик поинтересовался с участием:
— Олег, а что случилось-то?
⠀⠀
Савченко скривился:
— Долгая история. Потом как-нибудь… Я тебя пригласил поговорить о деле об одном. Тут… оно вроде несложное… но так получилось, видишь… Некого попросить его сделать… А самого меня, может, уже завтра отключат. А может, и сегодня ночью… Врач сказал, на месяц…
«Вроде несложное…?»
— Что за дело? — спрашивает Аким так, как будто у него есть интерес к этому делу. А сам он разглядывает жёлтое лицо Олега, на котором не осталось ни единого волоска.
«Вот они какие, дела у тебя, — несложные, такие несложные, что теперь вон из „воскрешалки“ беседы ведёшь».
Прапорщик, будь его воля, отказался бы сразу, даже не слушая того, что предложит промысловик. Тем не менее он уже почти придумал отговорку. Саблин собирается сказать ему, что думает принять предложение о переводе в шестую сотню, а там нужно командиров отделений назначать, сам взвод формировать — подбирать людей, оружие получать, оборудование, снаряжение, в общем, дело это большое и хлопотное.
«Так что не до твоих просьб мне будет, Олег, ты уж извиняй…»
А Савченко продолжает сипеть:
— Нужно смотаться в Мужи, — тут он делает паузу, — забрать у одного моего знакомого пару ящичков, — и пока Аким не начал ему рассказывать про шестую выборную сотню, и про первый взвод, и про прочее, промысловик добавляет: — Сто восемьдесят рублей, Аким.
«Сто восемьдесят рублей! Ничего себе! Видно, ящички те цены будут немалой».
— А что же ты никого из своих людей не пошлёшь? — интересуется прапорщик. — У тебя всякого народа иной раз полный дом. И люди такие…
— Вот именно что… такие… — сипит Саченко, он тут даже дёрнулся, словно от судороги…
В ванне тяжело колыхнулся биогель.
— Я тебя прошу… Прошу, потому что доверяю тебе. Только тебе, Аким. Пусть те ящички у тебя постоят, пока доктора мне потроха не восстановят. Найди им тихое местечко. Можешь даже где-нибудь в болоте притопить, только не забудь где.
— Сто восемьдесят рублей… — говорит Саблин и думает: «А своим ты такое доверять не хочешь… Значит…» — Видать, там что-то ценное, в этих твоих ящиках.
— Ценное… ценное… — медленно повторяет промысловик. — Ну, может и так, но только для тех… для тех, кто понимает, что там. А простым охотникам там всё без надобности.
«Сто восемьдесят рублей… Чтобы съездить за парой ящиков и подержать их у себя, пока он встанет на ноги… Слишком всё просто выходит. Не может такого быть».
— Думаешь, что это всё неспроста? — Савченко словно мысли его прочитал. И тут же подтвердил подозрения Акима: — Одному за ящиками лучше не ездить, возьми двух проверенных дружков. Езжайте с бронёй, при оружии…
«Только что были никому не нужные ящики, а теперь возьми ещё двоих с собой, езжайте при оружии, с бронёй, вот тебе и лёгкие сто восемьдесят рублей».
— Но это я так… — Савченко делает паузу, — перестраховываюсь. Тебе никто в болоте угрожать не сможет.
— Слушай, Олег, я даже не знаю, где эти Мужи, — у Акима уже пропало всё желание влезать в это дело. Сначала, конечно, его заинтересовали деньги… Сто восемьдесят рублей… Этого хватило бы оплатить всю Юркину учёбу, и ещё остались бы. А потом вдруг их на троих делить придётся, так как одному не управиться, с простым-то дельцем, да ещё и броню на это простое дельце лучше прихватить. Нет, определённо всё это дело сразу разонравилось прапорщику.
— Мужи? Это три часа пути на хорошем моторе от Горок.
— Горок? — это название даже обрадовало Саблина, это было чёрт-те-где на западе, почти у самого Камня, места дикие и очень опасные. И он сразу начинает считать: — Это мне почти два дня идти до Ягелевой, потом ещё шесть сотен вёрст до Горок, и те места я знаю не очень хорошо, значит, тащиться придётся дня три, а потом ещё и до этих Мужей, как ты говоришь, полдня, — он делает паузу, как будто считает что-то, а потом говорит: — Олег, я не успею, я должен быть шестнадцатого в штабе… А потом…
Больше он ничего сказать не успевает, так как Савченко начинает говорить:
— Да знаю я всё, Аким, знаю. И про новую шестую роту, и про то, что тебе там взвод предложили… — прапорщик опешил: «Ты глянь на него, а! Всё он знает! Кто же ему рассказывает? Видно, не рядовой казак с ним сплетничает, видно, кто-то из офицеров или кто из первых штабных писарей!». А тут промысловик косится на стойку рации. — Вон там, у второго блока… за вторым блоком… от стены. Там кое-что для тебя… Возьми.
Саблин сначала чуть медлит, потом встаёт, подходит к стойке рации и засовывает руку между вторым блоком и стеною… и нащупывает там коробочку. Он вытаскивает её и разглядывает.
«ВИЛОНИН».
Он открывает её, а там небольшие таблетки, упакованные в пластик. Их несколько десятков. Саблин сразу думает о том, для кого они предназначаются, и первое, что приходит к нему на ум…
«Это для Наталки».
И его догадка оказалась верной, Савченко поясняет:
— У взрослых они рост грибка почти останавливают, а у детей значительно замедляют. Ты поговори с лечащим дочь врачом, он должен про них знать. Ну, или слышать…
Аким так и стоит возле рации с коробкой таблеток в руках, и он думает о том, что Савченко всерьёз подготовился к их встрече, таблеточки, если это те, о которых думает Аким, он явно не в аптеке местной прикупил. И тогда прапорщик говорит:
— Слушай, Олег… Ты давай-ка не темни со мной. Не люблю я этого. Что это за дело ты мне предлагаешь? Что это за ящики?
Савченко морщится, как от боли, и выдерживает длинную паузу, а потом продолжает сипеть:
— Понимаешь, Саблин… У меня нет, кроме тебя, ни одного человека, кому бы я мог доверять. Нет… Нет вокруг меня таких людей… Ты один такой… Ящики… Вещицы, что там лежат, конечно, ценные, если человек знает того, кто это купит… А если не знает… — он вдруг закрыл глаза и полежал так несколько секунд. — В общем, забери их, Аким, подержи у себя, пока я оклемаюсь, иначе сопрут их, иначе зря я рисковал, зря людей обнадёживал… У меня же партнёры есть, они ждут… А я, видишь сейчас какой…
Тут дверь открылась, и в палату быстрым шагом вошла медсестра Агафья и сразу подошла к ванне:
— Что случилось?
— Золотце, дай-ка мне ещё обезболивающего, — тихо и с придыханием говорит промысловик.
Но медсестра не торопится исполнять его просьбу, она стоит в нерешительности рядом, но ничего не предпринимает, а потом говорит:
— Ещё часа не прошло…
— Да? Не прошло? А уже ломает, — произносит Савченко.
— Я спрошу у врача сейчас, — заканчивает разговор Агафья и быстрым шагом покидает палату. И едва она закрыла за собой дверь, Олег говорит прапорщику:
— Ты за свою службу не волнуйся, твоё место от тебя никуда не денется, будешь ты в новой роте взводным, — и пока Аким не нашёлся, что сказать, Савченко продолжает: — Аким, мне больше некого попросить, нет у меня в знакомых других честных людей. Остальные меня обворуют.
Вот эту вот мысль: «Аким, мне больше некого попросить, у меня в знакомых нет больше честных людей…» Савченко вбил прапорщику в голову, словно гвоздь. И, может быть, простой казак и болотный рыбак не был человеком большого ума, но тут и ему хватило сообразительности понять, что этот ловкач с жёлтым лицом, на котором нет ни единого волоска, все эти слова произносит, чтобы у него не было возможности отказаться. Ну как тут откажешься: раненый старый товарищ просит тебя об одолжении, надеется на тебя, как на единственного честного человека в своём окружении, да ещё и вещицу такую для тебя ценную где-то раздобыл… Аким всё это понимал и уже не надеялся отвертеться от этой непростой и, судя по всему, опасной затеи, но всё-таки попытался:
— А откуда ты знаешь, что меня будут в полку ждать, пока я буду по болотам мотаться?
— Говорю тебе, об этом не волнуйся, — уверенно, а на взгляд Акима, может быть, даже слишком, отвечает ему Савченко. — Будут тебя в новой роте ждать. Ты просто зайди в полк и скажи, что согласен взвод принять, и всё, считай, что он за тобой. А ты езжай спокойно за моим барахлишком.
Тут в палату вернулась медсестра и сразу сказала:
— Доктор сказал вам другое болеутоляющее ввести.
— «Нефопам»? — просипел Савченко. — Он плохо мне помогает.
— Да, «нефопам», придётся два часа потерпеть, — Агафья подошла к устройству, что возвышалось над ванной, и поколдовала над ним. — Сейчас станет полегче.
И ушла, а промысловик сказал ей вслед:
— Строгая, но зад красивый.
— Угу, — машинально согласился Саблин, хотя сейчас ему было не до женских задов, он ещё раз взглянул на коробочку с лекарством, что держал в руке. А потом спросил: — Если я соглашусь, как мне найти твои ящики?
— Поедешь в Преображенскую, — промысловик снова сделал паузу; кажется, ему после лекарства стало полегче. — Там есть девушка одна… Она даст тебе флэшку и всё объяснит. Девушку зовут Леночка Мурашкина, скажешь ей, что от меня, она хозяйка магазина «Норильск», хороший магазинчик, тряпками для баб она торгует. Там её найдёшь. Забери, Аким, мои ящики, пожалуйста.
«Преображенская… Лена Мурашкина… Магазин "Норильск"».
Саблин помолчал немного и после произнёс:
— Ладно, подумаю.
— Подумай, Аким, подумай, — произнёс Савченко, а когда Аким уже было хотел уходить, он добавил: — Только это, Аким… Ты пока не надумаешь… Ты на таблетках упаковку не разрывай. Идёт?
Прапорщик взглянул на таблетки, что держал в руке, и согласился нехотя:
— Идёт. Бывай, Олег.
Он уже встал и пошёл к двери, когда промысловик его окликнул:
— Аким!
— Ну? — Саблин остановился.
— Если тебе предложат на КМК[35] записаться, ты не отказывайся.
— Чего? — удивился такой просьбе Аким. — Зачем мне это, я уже звание получил.
— Не отказывайся, не отказывайся, — настаивал Савченко. — Походишь через раз, сдашь экзамены, галочку поставишь, что прошёл, потом, может, и пригодятся тебе те курсы.
— Ладно… А ты давай, выздоравливай, Олег, — сказал он и вышел.
Саблин остановился возле медсестры Агафьи и показал ей те таблетки, что дал ему Савченко:
— Знаешь, что это за лекарство?
Она кинула беглый взгляд, удивилась, подняла на него глаза и тут же ответила:
— Знаю, это экспериментальный антибиотик от грибка, такой наш доктор вашей дочери прописал и теперь наблюдает её.
— Понятно, — произнёс прапорщик и пошёл к двери.
— Он редкий… Откуда он у вас? — спросила вслед ему Агафья.
— Нашёл, — коротко ответил Саблин и толкнул дверь госпиталя.
⠀⠀
«Втянул меня всё-таки в это дело».
Саблин, надо признаться, был раздражён. Савченко — он, как болотная выдра, изворотливый… Даже хуже. Он, как сколопендра, хитрый. Аким в который уже раз взглянул на пачку таблеток.
«ВИЛОНИН».
Промысловик заранее, что ли, знал, чем взять прапорщика. Понимал, что ста восьмидесяти рублей награды может и не хватить. Что Аким может на деньги не повестись. Не купиться. И про дела в полку был в курсе.
«Вот откуда он всё знает?».
И как теперь отказаться? Савченко завтра врачи погрузят в регенерационную кому. И пока он будет плавать в биогеле в тяжёлых снах, Аким займётся своими делами. А когда Олег очнётся, он просто вернёт ему таблетки. Нераспакованными, так, как Олег и просил. И всё. Всё. И все эти штучки промысловика насчёт честности Акима и о том, что только ему Савченко может доверять… Всё это просто хитрые слова, которые на прапорщика никакого воздействия не оказали.
«Вернуть таблетки!»
Сейчас нужно было всё наконец выяснить про них. Он сел на квадроцикл и поехал домой, а там встал под навес у себя во дворе, но в дом не пошел. Ветер был южный, поэтому прапорщик достал сигарету. Он хотел обдумать сложившуюся ситуацию, придумать, что сказать жене, но не успел. Дверь открылась и во двор выглянула Настя. Жена его любимая.
— Аким, — она оглядела свой двор в поисках того, что могло задержать тут мужа, — а что ты тут на жаре стоишь? Чего не заходишь в дом?
Саблин ничего ей не ответил, вошёл в дом, стянул респиратор, повесил в прихожей пыльник. А Настя уже в лице переменилась… Она словно носом всё чувствует, нюх у неё на всякое такое, что ли.
— Ну, что тебе этот сказал?
«Этот. Да, Настасья Савченко не любит».
Она никогда его не жаловала. Ей всегда казалось, что промысловик тянет её мужа куда-то не туда, в дела свои дурные. Опасные. А Аким садится за стол, достаёт пачку лекарств, кладёт перед собой. Настя сразу подлетела, схватила их, в руках вертит.
— И где же ты взял их?
— «Этот» дал, — с усмешкой отвечает Саблин.
Настя смотрит на Акима и чувствует, что в этом «дал» есть какой-то подвох; и, не выпуская лекарства из рук, она спрашивает:
— А взамен чего хочет?
Настя казачка умная, иной раз и подумать умеет, сразу поняла, что за эти таблетки Олег у её мужа не денег попросил. Но Аким молчит, а жена сразу догадывается:
— На промысел тебя сманивает, неугомонный?! Давно к тебе цепляется. А теперь нашёл чем прельстить, подлюка!
— Ты чего раскудахталась?! — тут уже Саблин смолчать не мог. Не любить жена может кого угодно из его знакомых, но вот облаивать их — это уж извини, казачка. — Язык не распускай свой.
Она вдруг ставит лекарства на стол перед ним.
— Обойдёмся мы без его подарков.
Саблин молчит сначала, а когда жена уже начала что-то делать по хозяйству, стала мыть что-то, он и говорит ей холодно:
— То не тебе решать.
А Настя бесится, гремит посудой. Тут уже сидеть дома ему стало невтерпёж, он стал одеваться, и когда накинул уже пыльник, на пороге дома появился Олег. Парень не увидел, что отец зол и спросил у него:
— Бать, ну так что, в болото поедем сегодня? На вечер?
— У тебя кукуруза вся, что с краю, уже жёлтая… Ты насос новый когда купишь? — холодно спрашивает Аким.
И тому всё сразу становится понятно:
— Как скажешь, так и куплю.
— Сейчас купи, пока Кирилов лавку не закрыл, — распоряжается отец, — бери киловаттный, чтобы на всё поле с избытком хватило.
— А трансформатор вытянет киловатт? — сомневается Олег.
— Вытянет, — уверен Саблин. — Деньги у матери возьми. А на рыбалку потом как-нибудь сходим.
Он не берет свой квадроцикл, транспорт нужен Олегу, насос мощностью в киловатт весит немало. Саблин по станице идёт пешком. Он всё ещё зол на жену.
«Вот дура! От лекарства для дочери готова отказаться, лишь бы досадить ненавистному Савченко! Что за глупая баба!».
Так он дошёл до нужного ему дома и остановился у забора, увидал за ним женщину и поздоровался:
— Здравствуй, Анфиса.
— Здравствуйте, — нейтрально отвечала та, не узнав Саблина по его одежде и респиратору.
Тогда Аким оттянул маску.
— Василий твой дома?
— А, Аким, — теперь она его признала. — Да, Вася с рыбалки вернулся только. Заходи.
— Не спит?
— Нет, пообедал, снасти правит.
Она открыла ему дверь и впустила в хату. Казаки поздоровались, и Василий, удивлённый визитом редкого гостя, предложил:
— Есть не хочешь, Аким? Может, каши?
— Да нет, — Саблин всё ещё злился на жену, а пока злость не проходила, аппетит у него не появлялся.
— Тогда, может, по рюмочке? — продолжил угождать гостю Ряжкин.
— Это давай.
Анфиса быстро соорудила им графинчик на стол и неплохую закуску. Казаки выпили. И так как жена Василия не ушла, а продолжила крутиться на кухне, явно желая вызнать, зачем пришёл редкий гость, Саблин говорил тихо:
— Вась, тут дельце одно образовалось.
— Ты про шестую роту, что ли?
— Про роту? Да нет…
— Нет? А то казаки говорят, что шестую роту будут в полку организовывать.
— Это да, будут, — согласился прапорщик, — но я сейчас не про то.
— А про что? — Ряжкину, судя по всему, было интересно узнать про новую роту. Но раз не про то… — Что за дело?
— Нужно на запад сходить, — продолжил Саблин всё так же тихо.
— Далеко? — сразу насторожился Вася.
Оно и понятно… Запад. На запад, к Большому Камню, ходят самые отпетые промысловики, потрошить станции пришлых, которые во множестве стоят в горах и предгорьях. И вот редкий гость Саблин пришёл к нему и предлагает отправиться в опасные места.
— Далеко, — говорит прапорщик. — Сходить нужно до Горок.
— О, — лицо Ряжкина вытянулось. — Это только туда дней пять хода, а то и шесть.
Аким сразу понял, что теперь Вася будет придумывать причины для отказа, точно так же, как он сам их искал сегодня в палате у Савченко, поэтому решил выложить сразу все козыри:
— Сто пятьдесят рублей платят, а нужно только два ящика сюда перевезти из Мужей.
И тут настроение Василия заметно переменилось:
— Сто пятьдесят? Это на двоих?
— Лучше на троих, — ответил Аким, наблюдая за реакцией товарища.
«Ну, Вася, как тебе такое? Пятьдесят рублей — это тебе сколько стекляшки нужно выловить, чтобы столько заработать?».
А Ряжкин смотрит на него и вдруг оборачивается на жену, которая так и крутится возле мужчин:
— Анфиса, иди-ка кур, что ли, покорми.
— Тю… — жена смотрит на казака в недоумении. — Так не вечер ещё, Вась, какие куры?
— Да не знаю я! — повышает голос Ряжкин. — Погладь что-нибудь, полы помой в спальне.
— Чего их мыть-то, — не сдаётся его жена. — Мыто у меня всё. Чисто всё. Чего их мыть?
— А я говорю не мыто! — повышает голос казак. — Иди мой.
— Вот блажной! — теперь злится казачка. Но уходит. Уходит, но бурчит себе под нос: — Немыто! Позорит ещё меня перед людьми.
— Так и вертится тут, — смотрит ей вслед Василий. — Так и крутится. Уши, зараза, навострит и прислушивается вечно, а слух у неё, как у краба, любой шёпот слышит! Ни слова сказать нельзя! — и потом, уже чуть успокоившись, оборачивается к прапорщику и говорит почти шёпотом: — А это дельце тебе, никак, твой дружок Савченко предложил?
— Вась, а какая тебе разница? — отвечает ему Аким. — Ты свои пятьдесят рублей получишь, если дело сладится. А кто там его затевает, да зачем… Оно тебе надо?
Правда, Саблин ещё и сам не знал, как и когда он эти деньги заберёт у Савченко, но Олег насчёт денег был всегда честен. Это все в станице знали. И потому вокруг него всегда крутились желающие подзаработать.
— Да… — задумчиво произносит Ряжкин. — Пятьдесят целковых… Оно, конечно… Ну, ты сам-то, Аким, как думаешь, дело будет опасным?
— Сказано взять два ящика, не в бою, а просто взять и привезти их сюда, — и прежде чем Василий успел ответить, добавил: — Но броню взять рекомендовали.
— Вот то-то и оно, — тут же произнёс Ряжкин со значением. И начал снова разливать водку. — За просто так сто пятьдесят рублей никто не подарит.
Саблин берёт рюмку и говорит ему:
— Слышь, Вась…
— Чего? — тот берёт свою рюмку.
— Ты, если откажешься… Ты об этом деле — никому.
— Понятное дело, — говорит Вася и они выпивают. А когда Аким ставит рюмку, Ряжкин и говорит ему: — Да и не откажусь я, пятьдесят рублей за пару недель… Мне деньги нужны. Вот только не пойму я, почему ты ко мне пришёл.
— А потому, Вася, что ты в тех местах почаще моего бывал, а ещё, раз плыть далеко, так в лодке рация не помешает, — отвечает товарищу прапорщик. — Рация же у тебя имеется? Или ты её в полку оставил?
— Нет, рация при мне, — отвечает Василий. Он по первости в казаках, как и Аким, в штурмовиках был, но после первых призывов быстро поумнел и сменил военную профессию, стал радистом. — «Стандарт-01», вон, под кроватью лежит, и РЭБ у меня один есть. Блок «Астра».
— Всё возьмём, — чуть подумав, решает Саблин.
— Думаешь, могут понадобиться?
— Пусть лучше будут и не понадобятся, чем понадобятся, а их не будет, — разумно заявил Аким. — Лодка у меня большая, места на всё хватит.
— Да, — соглашается радист. — Лодка у тебя знатная. Всё хотел спросить, ты за сколько её взял?
Но Саблин то ли прослушал его вопрос, то ли игнорировал, зато сам нашёл что спросить:
— Слушай, Вась, а кто ещё у нас из станичных те места знает? Я так прикидываю… А ведь, кроме нас с тобой, никто на запад так далеко никогда и не ходил.
— Как не ходил? А Денис Калмыков? — сразу вспоминает Василий. — Он же налимщик, он часто на Обь за налимом ходит… Ну, раньше ходил часто.
— А, да… — припоминает Аким. — Денис. Точно.
— Он и казак добрый, и рыбарь толковый. Я его хорошо знаю.
Калмыков и вправду был одним из немногих казаков, что всерьёз, на заказ, промышляли налима. За большую железу этой рыбы медики платили хорошие деньги, вот только добыть это чудовище в два центнера весом была ещё та работа. Рыба эта необычайно сильна, и просто лесой с крюком вывести её было сложно, она запросто могла изувечить руки рыбака или солидным рывком даже вытащить его из лодки, посему брали её, как правило, ещё и на багор. А водилась она в большинстве своём на глубине, в бывших руслах рек, которых вокруг Оби было в избытке.
— Ты же знаешь Дениса? — спрашивает Ряжкин.
— Ну, так… Шапочно. Здоро́во — здоро́во, покажи, что поймал, — отвечает прапорщик. Он думает, что такой казак, как Денис Калмыков, им в этом деле как раз подойдёт. Денис был настоящий житель болот. — Слушай, Вась, а он согласится?
— А куда он денется? — заверяет Акима радист. — Он вечно без копейки, ему ж девять ртов кормить надо.
— Девять? — удивляется Саблин.
— Ага, — говорит Василий. — Жена, тёща безумная и семь детей, один из которых убогий. За пятьдесят целковых он на что хочешь согласится.
— Слышь, Вась…
— Что?
— Может, поговоришь с Денисом сам?
— Предложить ему пятьдесят рублей?
— Предложи, Вась, предложи. Ты его знакомец, он с тобой лучше договорится.
— Ой, — Ряжкин махнул рукой и начал в третий раз разливать водку. — Там и договариваться не придётся. Для него пятьдесят рублей — это большие деньги.
— А для кого они, Вася, не большие? — спросил Саблин, беря рюмку.
Они выпили. И радист спросил:
— А когда отходим?
— Ну, один день на сборы и дела, а послезавтра, поутру, и отойдём. Только заскочим в Преображенскую, денёк там побудем, а после и двинем до Горок.
— Хорошо, я Денису так и разъясню, — сказал Ряжкин и предложил: — Ну что, ещё по одной?
— Давай, — кивнул Аким.
⠀⠀
Как-то всё само и пошло, поехало, завертелось. Теперь уже и Вася был с ним, возможно, к вечеру и Денис согласится идти.
В обрат уже не пойти. Деньги, а главное, лекарство для дочери, сыграли свою роль, он и не заметил сам, как принял решение, — ещё, наверное, дома, когда злился на жену. А когда вернулся домой, лекарства на столе не увидал, спрятала его Настя, и теперь уже спокойно, и даже примирительно, спрашивала у мужа:
— Аким, обед ставить?
— Давай, — ответил он и только умываться начал, как она появилась в дверях душевой и сказала:
— Из полка звонят.
Это звонил дежурный, и он сообщил ему:
— Прапорщик Саблин, вас дожидается сотник Луговой.
— Луговой? — Аким не мог вспомнить командира с такой фамилией. «Видно, какой-то из новых». — А по какому вопросу он меня ждёт?
— Не знаю, — отвечал дежурный. — Наверное, по вопросу курсов. Он у нас заведует КМК.
— А! — понял прапорщик. «Ты глянь — Савченко, рыба какая хитрая. И тут успел с кем нужно договориться».
— Господин прапорщик! Так что передать сотнику? Он ждёт, — не унимается дежурный из трубки.
— Передайте, сейчас буду, — ответил и взглянул на жену, которая как замерла в начале его разговора, так и стояла, слушала, о чём говорит супруг. Увидав её озадаченное лицо, лицо женщины, которая вот-вот начнёт очередной скандал, он усмехнулся и сказал: — Ну что ты так смотришь? На курсы меня записали.
— На какие ещё курсы? — с прищуром интересуется Настя.
— На курсы младших командиров, — говорит Аким и начинает одеваться. — Я потом поем, когда приду.
И тут он засмеялся, когда представил, каково будет лицо его ненаглядной, когда он скажет ей, что ему нужно уйти в болото на пару недель. Он уже предвкушал этот разговор.
— Аким? — Настя подошла и подала ему пыльник.
— Что?
— А чего это ты смеёшься? — спрашивает жена и тоже улыбается, а сама заглядывает ему в глаза.
— Ничего, — отвечает ей Саблин, ухмыляясь, и выходит из дома.
Аким не раз видел этого офицера в штабе полка. Он думал, что это сотрудник научного отдела или аналитик, а он оказался инструктором с курсов обучения. Коротко стриженый, седой, аккуратный человек в очках встретил его довольно приветливо.
— А, прапорщик Саблин, заходите, заходите, — сотник Луговой достал большой бумажный журнал и открыл его. — А вы знаете, прапорщик, что вы уже неделю проходите обучение?
— Никак нет, не знаю, — отвечал Саблин, удивляясь такой новости. — Я только что из призыва пришёл.
— Ну, в общем, знайте, — сказал сотник, что-то записывая в журнал. — Теперь я вас буду ждать на занятия. Они у нас проходят днём, начинаются в двенадцать. Удобное время? Если нет, можете приходить попозже.
— А я как раз уехать хотел на пару недель, — произносит Аким; он думал, что на этом разговор будет закончен.
— Ну что ж, вижу, звание вы уже получили и без курсов, вы не многое потеряете, так что приходите, как вернётесь.
— Есть, — машинально ответил Саблин и покинул кабинет сотника.
Савченко. Всё это для прапорщика было удивительно.
«Обо всём договорился заранее. Оказывается, я на курсы уже неделю хожу. Да… Большая у него тут, в штабе, дружба имеется, раз так просто всё решает».
Аким постоял немного, подумал… В другое время он бы размышлял больше, но теперь с этим делом, что подкинул ему Савченко, времени на раздумья у него не было, и он пошёл в приёмную командира полка. Вот только полковника у себя не оказалось.
— И сегодня не будет, — сообщил ему адъютант; он, как всегда, перебирал бумажки. — А что вы, прапорщик, хотели?
— Хотел сказать, что готов принять первый взвод в новой роте.
— А-а… Так для этого полковник не нужен, — сказал адъютант и достал бумагу, — я внесу вас в список на приказ, шестнадцатого числа приходите к пяти часам, будет первое совещание.
— Вот поэтому я и заглянул… — признался Саблин. — Я шестнадцатого ещё в станицу не вернусь.
— Хорошо, — неожиданно произнёс адъютант, — а вы с замкомвзводом уже определились?
— Да, это мой заместитель, младший урядник Каштенков.
— Хорошо, я запишу его и сообщу ему о совещании.
«Вот как удачно всё складывается», — подумал прапорщик, выходя из здания штаба полка. И посмеялся, решив, что об этом ничего Сашке говорить не будет, и представил его физиономию, когда того позовут на совещание к полковнику.
Ну, раз уж так складно у него всё получалось с делами, решил он и ещё одно дельце закончить. Зашёл в чайную, которая в это время была полупустой, и хоть и были там знакомые казаки, он решил встать у стойки. Ведь за стойкой находилась сама хозяйка заведения. Юнь взглянула на него и без намёка на какую-то симпатию просто поздоровалась с ним:
— Здравствуй, Аким.
— Здравствуй, Юнь, — ответил прапорщик и продолжил: — Водки кукурузной одну рюмочку.
Но женщина налила ему кактусовой, придвинула рюмку. Но прежде чем выпить, он сначала закурил, а потом сказал негромко:
— Ты всё ещё хочешь в Преображенской в ресторан сходить? Дрофу поесть или термитов.
Она лишь посмотрела на него, но ничего не ответила. А Саблин продолжил:
— Там, говорят, в гостинице бассейн есть.
— Снимешь нам номер? — так же тихо, как и он, спрашивает хозяйка чайной.
— Сниму. В магазин сходишь, купишь себе чего-нибудь.
— Ты со мной сходишь, и ты мне купишь, — шепчет Юнь.
— Я? Хорошо, я, — соглашается прапорщик.
— А туда я с тобой поеду? — спрашивает женщина едва слышно, протирая перед Саблиным стойку. — А то мне ещё тарелки нужно для чайной купить новые.
— Нет, сама свои тарелки привезёшь. Я буду не один.
В этом проблемы не было, по Енисейскому тракту десятки машин проходили через Болотную в сторону станицы Преображенской и обратно.
— Ладно. А встретимся где? — она ставит перед ним пепельницу.
— Не знаю, в гостинице, как она там зовётся?
— «Дон», — она называет самую красивую и самую дорогую гостиницу станицы Преображенской.
— Ну, вот там я комнату и сниму.
— Хорошо, я тебя там найду, — шепчет женщина и косится на других посетителей заведения: не наблюдают ли казаки за нею и Акимом. А у самой уже блестят глаза от предвкушения: Преображенская! Гостиница… Он снимет номер, и рестораны там имеются. А какие там магазины… Юнь едва сдерживается, чтобы не заулыбаться или не прикоснуться к его руке, которая так близко от неё.
Есть в станице Болотной среди военных людей взаиморасположение друг к другу, и зовётся оно казачье братство. А есть ещё и станичное сестринство. И вот это явление обнаружил Аким у себя дома, когда вернулся. Жена не вышла его встречать, а по висящим в прихожей вещам понял он, что у его жены гости. Так и есть, сидят за столом две казачки, рюмочки перед ними, кактус кислый нарезан в тарелочке. И в гостях была не соседка и не родственница, а сидела с нею за столом казачка, у которой Саблин был в гостях сегодня. Анфиска Ряжкина. Жена Василия. Никогда её в доме Саблиных не было. А тут вдруг сидит, выпивает с Настей.
«Пришла, значит, жаловаться!».
А едва Аким в доме появился, так засобиралась:
— Пойду я, Настя, — а сама на прапорщика смотрит взглядом нехорошим, косится, как на врага.
Ушла, а жена проводила её, вернулась и, накрывая мужу стол вечерний, спрашивает:
— Так, значит, идёте на промысел?
Прапорщик вздыхает. Савченко просил всё в секрете держать, всё тихо сделать… Да разве ж это возможно? Теперь точно разнесёт бабье радио по всей станице, что Саблин по делу Савченко в болото ушёл.
Это всё одно, что в бою на открытой волне работать, все вокруг всё будут слышать и знать.
Так ещё и двух казаков с собой прихватил. И он отвечает жене:
— То не промысел.
— А что?
— А то, Настасья… что не твоего ума это дело. Вот что… — отвечает Саблин, но не зло. Не грубо. Не хочет он её обижать. Всё-таки она женщина хорошая, жена исправная, просто тревожная малость, волнуется обо всём. Переживает по женской своей глупости. Настя, накладывая ему еду прикасается к нему бедром, потом кладёт руку на плечо, ставит тарелку и принюхивается:
— А ты где был-то?
— В полку, — отвечает он, беря ложку и кусок хлеба.
— А в полку, что, нынче водку разливали?
— Ага, — он усмехается. — Разливают всем пришедшим.
— Что-то ты с водочкой, Аким, зачастил, раньше-то пил меньше, — упрекает его супруга.
— Вот дура! Вот где я с водкой-то зачастил? — Саблин бросает ложку. — Вот весь этот бабий набор дурацкий при тебе: куда пошёл — сиди при мне, у юбки моей. Про все дела свои мне рассказывай, чтобы я тебя от всего отговаривала. И водку ещё не пей. Можно подумать, я эту водку заливаю каждый день… С призыва вернулся, выпил с товарищами — она уже в чайной! Выискивает меня!
— Аким, да я же просто! — оправдывается жена. — Я так, к слову…
— К слову, — бурчит Саблин. Берёт снова ложку и кричит в комнату: — Олег!
— Да, бать, — на кухне появляется младший сын.
— Ты насос купил?
— Купил, бать, и поставил уже, — отвечает Олег.
— Ну и как?
— Мощь, — одним словом всё объясняет сын. — Можно весь тот конец пустыря кукурузой засеивать, у него силы хватит и туда воды натолкать.
— Да, было бы неплохо ещё тонны три-четыре лишка взять, — соглашается Аким. Кукуруза — это не только хлеб и водка, это корм для птицы и для свиней. — А электричество? Жрёт?
— Жрёт, бать, — соглашается Олег. — Панелей и аккумуляторов не хватает, два раза за сегодня генератор включался.
В общем, всё как всегда. Чтобы распахать новый, даже маленький участок под кукурузу, нужны дополнительные солнечные панели, да и самому насосу понадобятся ещё фильтры. А их поди укупи ещё. Такие дорогие стали.
— Ладно, ничего, придумаем что-нибудь, — он глядит на сына, парень растёт толковый. — Ну что… Если хочешь, завтра поутру можем в болото сходить.
— Бать! Конечно! — обрадовался Олег.
А тут и Наталка пришла из своей комнаты, хотела сесть на колени к отцу, но мать её перехватила и усадила к себе. И когда все собрались, кроме старшего, который ещё в госпитале, Настя вроде и ничего, на вид счастлива.
— Бать, может, до омутов дойдём? — просит сын. Саблин и не против, но у него на завтра дела есть. Ему ещё с товарищами договориться, в ночь же выходят в рейд. В дальний рейд. Всё нужно обмозговать, всё обдумать. И с женой побыть.
В общем, отец сыну и отвечает:
— В следующий раз, Олег, у меня дела есть. Но я тебе ещё одно местечко покажу. Оно поблизости. Там банок нет и рогоза много, но там русло старое было… Там хорошая стекляшка иной раз ходит.
Они плывут в ночной темноте, лишь фонари выхватывают из неё бесконечные стены рогоза, ряску серую да чёрную воду.
— Сейчас в правый рукав бери, — управляет движением Аким, Олег послушно выполняет распоряжения отца, и меньше чем через час они доходят до места.
— Вот, пришли, — говорит Саблин и встаёт, оглядывается. Да, это то место. Уже начинает светать. — Чувствуешь?
— Что, бать? Лодку тянет?
— Да… Середина лета, а тут всё равно течение есть, об этом месте мало кто знает, а рыбка тут иной раз, да и накопится. Доставай снасть.
Караси. Плоская и вонючая, донная рыба, которая больше похожа на мокриц-переростков, но её едят и свиньи, и куры, так что бесполезной её не назвать. И таких Олег вытащил четыре штуки, все почти по кило весом. Но, конечно, парню нравилось вываживать стекляшек, одиннадцать хороших рыбин он взял, одна из которых была килограммов на семь. Это не считая десятка ершей, больших и малых. У парня глаза горели под стёклами маски. Он готов был закидывать и закидывать снасти, не уставал, не останавливался, не ел, лишь один раз воды отпил, и всё. И снова закидывал крючья с наживкой. Он был как в лихорадке. Это пьянящее чувство было старому рыбаку знакомо.
«Хороший клёв не хуже водки будет!».
На фронте ему снилось, как он вываживает рыбу. Как затаскивает её в лодку, как она пахнет рыбным маслом… И сейчас у него руки чесались, так хотелось ему взяться за снасть, почувствовать, как рыба рвётся на крючке, как хочет уйти от него, но он терпел, лишь глядел на сына да покуривал. Пусть ловит. Так и просидел в лодке, ничего не делая, пока не пришла пора возвращаться в станицу.
— Бать, может, ещё минут пятнадцать? — просил сын.
— Пора мне, Олег, пошли, ты и так сегодня взял рыбы изрядно.
Они вернулись в станицу, и теперь Олег уже не стеснялся поставить обрезанную бочку с уловом на мостушки. Он еле её поднял. И казаки заглядывали в неё, кивали головами — нормально. Подозревали станичные, что это улов не старшего Саблина, тот привозил иной раз и по пол-лодки рыбы. Поэтому и говорили:
— Ну, нормально за утро.
А Аким думал, что пару мест для рыбалки и сбора улиток его сын уже и сам в болоте найдёт. И то неплохо.
⠀⠀
Они собрались, ну конечно же, в чайной — а где ещё могут собраться казаки, чтобы их жёны любопытные не тёрлись рядом да не слушали, о чём они будут говорить?
Денис Калмыков был невысокий казак, руки твёрдые, заскорузлые, как из грубого, твёрдого, темного пластика. Видно, он очень хотел заработать денег, и потому поначалу разговаривал и вёл себя с Акимом как со старшим по званию.
— Готов выступить поутру, господин прапорщик.
— Слышь, Денис… ты это… не надо этого, — Саблин немного смущался от такого поведения товарища. — Не на фронте мы. Говори просто.
И одежда у Калмыкова была застирана до невозможности, и ещё не раз зашитая. И Аким, желая угостить его, заказал водки не кукурузной, а кактусовой.
— Ишь ты, — беря красивую рюмку с синей жидкостью своими чёрными пальцами, произнёс Денис.
«Нет, то не пластик».
Пальцы его смахивали больше на корни древних коряг, что плавали в болоте ещё с тех времён, когда тут были деревья. Они выпили, и Денис, ставя рюмку на стол и не закусывая, произнёс, кивая головой, словно с чем-то соглашаясь:
— Удивительная вещь.
— Денис, а ты кто по профессии? — спросил Саблин.
— Так минёр я, а ты, Аким?
— Я из штурмовых… Ну, был раньше, — говорит прапорщик и продолжает: — Слушай, Денис, а ты ведь к Оби за налимом ходишь?
— Да, к Оби, я и к Енисею ходил, но там уж дюже бегемот лютует. Там болото сразу в реку уходит, а река глубокая, мальца опасно там… Бегемот там лодку мне дважды бил… А у Оби — там болота разливные… Там спокойно… В омуты не плавай, и всё… Ну и к берегам шибко не подплывай… — рассказывает Калмыков.
— А до Мужей ходил? — продолжает расспросы Саблин.
— Не-е… — качает головой Денис. — Он за Обью, чего мне там?
— Но где он есть, знаешь?
— Знаю то место, там промысловики собираются, отчаянные люди.
— А с кем же ты за налимом на Обь ходишь? — Акиму это действительно интересно как рыбаку, сам он вываживал налима всего раз семь или восемь, и все те разы были нелёгкие. Он разглядывает невысокого и, кажется, щуплого казака с блёклыми серыми глазами.
— Раньше с Митяем Рогаткиным ходил. Так его в прошлом годе убили. Что же… — Денис пожимает плечами. — Теперь один хожу.
— Один? — удивляется Саблин.
Он и сам ходит в болото в одиночку, хотя подавляющее большинство казаков рыбачат парами. Это от жадности, чтобы не делиться ни с кем уловом и не показывать никому рыбные места. Но это он… Во-первых, Саблин отлично знает все окрестные воды, а во-вторых, он очень редко уходил от станицы далеко. Как правило, прапорщик уже к середине дня возвращался домой с уловом. Но вот чтобы так… За налимом на Обь… Неделю, ну дней пять в один конец… И в одиночку?
— Один, — отвечает Колмыков так, как будто в этом нет ничего такого.
«От нужды он такой храбрый… Или по глупости?».
Они закуривают все как один, а Саблин разливает по рюмкам синюю водку.
— Слушай, Денис, — заговорил Ряжкин, — А ты говоришь, к берегам там подплывать не нужно… Что, зверья на берегах много?
— О, — Колмыков сдвигает брови, давая понять, сколько там всякой нечисти. — И не спрашивай даже… Камень рядом, посты пришлых, а за ними — лаборатории, какой там только сволочи по рогозу не шуршит. Иной раз так орут в ночи, что жутко становится… шлёпают по воде, плещутся у берега… Я лодку ставлю на якорь, где поглубже, чтобы метра три под днищем было, и в тихом месте. Оружие с предохранителя снимаю.
Казаки выпивают, а Денис снова не закусывает, а потом уходит в уборную, а Саблин, беря из тарелки большой побег печёного кактуса и кладя его на хлеб, говорит Ряжкину:
— Отчаянный он.
— Храбрый казак, — соглашается Василий, тоже закусывая, — только до водки слабый, ты насчёт этого с ним построже будь.
— Вон как?! — удивляется Саблин.
— Угу, — кивает Ряжкин.
Когда он вернулся, они стали обсуждать дорогу и то, что Акиму нужно заехать в Преображенскую на денёк, потом решали, что с собой взять: еду, топливо, воду, снасти, взрывчатку. Саблин напомнил казакам, что нужно будет взять броню и оружие, а также рацию и блок РЭБ. А МИК, на всякий случай, он обещал взять сам, у него имелся один.
— С медкомплектами все знакомы? — уточнил он на всякий случай.
И Василий, и Денис кивали: знакомы. То есть готовились они к дальней поездке со всей серьёзностью.
— Казаки, — сразу тут, на берегу, предупреждал товарищей Аким, — денег мне вперёд не заплатили, так что… Короче, всё получим по возвращению.
— Пусть так, — сразу согласился Калмыков.
И Ряжкин был не против, это Акиму даже льстило немного: нет денег, поедем даже без аванса, но вы мне верьте, всё будет. И ему верили. Как ни крути, а его слово стоило больших денег.
Через час они закончили совещание, и Саблин пошёл к стойке расплачиваться. А там как раз была Юнь. Она давно пришла, но не подходила к их столу из осторожности. И теперь, выкладывая на пластик стойки деньги, Аким говорил ей, как всегда негромко:
— Послезавтра жду тебя в гостинице «Дон».
— Я уже собралась, — отвечала хозяйка заведения, не поднимая на него глаз. — Только о том и думаю.
После чайной, идя домой, Аким встретил своего родственника, Виталия, то был муж его двоюродной сестры Насти. Виталик попросил его помочь панель солнечную на крышу поставить. Купил только что.
Поставили, поговорили.
Он ещё не успел вернуться домой, а ему уже пришло сообщение на коммуникатор от Сашки, короткое, как всегда, без лишних предисловий: «А ты где?».
Перед тем как расстаться, они немного с Каштенковым ругались. Ну как ругались, это скорее было мужская полушутливая болтовня.
— Быстрее бы уже доехать, — говорил, развалившись в грузовике на мешках со снаряжением, Саня в последние часы возвращения в станицу. — Видеть твою ряху постную не могу, сил уже нет, как забыть её хочется…
— Ты это… — бубнит Саблин ему в ответ, — ты сначала только снаряжение на склад сдай, а потом можешь забыть меня на полгода, до нового призыва.
Казаки посмеиваются, слушая разговор командиров.
— Сдам, — мечтает Каштенков, — сдам и забуду тебя, как страшный сон. Полгода без тебя, без занудства твоего… Хорошо как будет.
Балабол Сашка…
«Хвалился, что полгода видеть меня не захочет… Едва три дня прошло, как расстались, и уже: "А ты где?"».
Аким был небольшим любителем набирать буквы, но тут уже встал и написал Каштенкову:
«А что, уже полгода прошло?».
Написал, посмеялся и пошёл дальше. А через полминуты новое сообщение:
«Хорош ты уже… Я у твоей калитки полчаса стою. Ты где?».
«Иду», — пишет Аким.
Он по глазам своего зама сразу понял, что тот что-то пронюхал, и пока Настя собирала им на стол, Каштенков заговорил:
— Ты никак намылился куда?
— Чего? Ты про что? — Саблин делает вид, что не понимает, о чём говорит его товарищ. А сам думает: «Ну, вот она, бабья рация, и заработала. Уже вся станица про дело моё знает!».
— Ой, Аким, дуру-то не валяй, а! — морщится Саня, как от кислого. — Говори, куда собрался?
— Сначала скажи, откуда проведал про мои сборы, — интересуется Саблин. — А уж я потом…
Каштенков ухмыляется:
— Так моя родственница в госпитале работает.
— Агафья, что ли? — догадывается Аким.
— Ну, так… — улыбается Саня улыбкой человека, которого не проведёшь, который всё видит, всё замечает. — Пришла сегодня к жене и рассказала ей, что привезли несколько дней назад Савченко в госпиталь, говорит: напополам, считай, разорванный, в капсуле сохранения его везли, а он себя в кому не давал ввести, всё ждал чего-то, а тут, говорит, Саблин пришёл и у Савченко два часа просидел, всё говорили и говорили о чём-то, непонятно о чём, но Савченко пришлось ещё обезболивающий ставить. А потом, когда ты ушёл, Савченко звал врача и сказал: всё, давай кому.
— И что же ты решил? — усмехается Саблин.
— Задумал ты что-то… вот что я решил… — выпалил Саня. — Я сразу об этом подумал, что Савченко тебе работу предложил, а тут только что ещё Терентия Белова встретил, а он говорит, что ты с Дениской Калмыковым и ещё с каким-то казаком в чайной сидите… шушукаетесь… А должен ты быть на рыбалке. Ты об ней мечтал три последних месяца.
— Да откуда ты знаешь, о чём я мечтаю? — усмехается Саблин.
— Да уж знаю! — заявляет Каштенков уверенно.
— Всё-то ты знаешь… — говорит Аким и тут же становится серьёзным. — Сань, ты это… не забудь завтра в полк сходить рапорт написать.
— Какой ещё рапорт? — настораживается Сашка. Он тоже уже не шутит.
— О зачислении в разведотдел, — продолжает прапорщик всё с той же серьёзностью.
— Чего? А кого зачислять-то?
— Как кого? — удивляется Саблин. — Тебя, конечно. Ты и меня с Савченко вычислил, и что мне снится, знаешь; с таким-то талантом всяко тебе в аналитиках быть… — тут Саблин уже не выдерживает и начинает смеяться. Да так задорно, что даже Настя, расставляя посуду на стол, посмеивается вместе с ним.
— Ой-ой, вот так шутка! Не поперхнись только… — кривляется Сашка. — Ты глянь — и Акимка наш шутить, оказывается, умеет. Э-эх, а ещё командир называется, — Саня машет рукой. И видя, что прапорщик отсмеялся, он продолжает: — Ну так что, Аким? Идёшь ты куда-то с Калмыковым?
— Иду… — наконец произносит Саблин.
— Идёшь, — теперь Сашка говорит с заметной обидой. — И дело вам Савченко, наверное, выгодное придумал.
Прапорщик молчит, а Каштенков не отстаёт от него:
— Ну что… Ну… Аким… Выгодное дело?
— Да Бог его знает, — Саблин косится на жену, которая так и вьётся вокруг казаков, навострив уши. — Как пойдёт.
И тут Сашка задаёт главный вопрос, из-за которого и припёрся в гости к своему командиру:
— А раз дело выгодное, что же ты Калмыкова зовёшь, а не меня? Он тебе товарищ, что ли, боевой?
И Саблин опять ему отвечает серьёзно:
— Это потому, Саня, что шестнадцатого числа, с утреца, у тебя совещание у полковника.
Настя опять хихикнула, а Каштенков поморщился и говорит:
— Так не смешно уже, первый раз смешно, а второй раз не смешно…
— Так я и не шучу, Сань, — продолжает Аким серьёзно, но в то же время и буднично, — совещание у полковника будет, шестую сотню в полку формируют, мне первый взвод предложили, согласился, но шестнадцатого буду в отъезде, вот ты на совещание к полковнику и пойдёшь. Как заместитель командира взвода. Там офицеры соберутся полка, взводные, составы взводов будут прикидывать, регламент, оружие, транспорт… Всё как обычно, Сань…
И Саша, и Настя смотрят на него, рты раззявили.
Шестая сотня… Первый взвод… Совещание…
— Так ты, что, до шестнадцатого не вернёшься? — наконец произносит Каштенков.
— Я на Обь пойду, Саша, потому и Калмыкова с собой беру, он там налима промышляет.
— А третьим кто?
— Ряжкин.
— А его почему берёшь? — и опять в голосе Сани упрёк, обида.
— Далеко идти… А он радист, а по болоту лучше таскаться с рацией, — объясняет Саблин. И смотрит на свою жену, которая превратилась в слух, аж не шевелится, боится, что мужчины её выгонят с кухни. А ей так всё интересно.
— Молодец ты, — наконец с упрёком произносит Сашка. — Сам, значит, на дело интересное и денежное отправляешься, а меня в штаб, бумажки ворошить…
— Сань, ты третью лычку на погон получить желаешь? — спрашивает Саблин у своего зама. И так как тот сразу не отвечает, Аким заканчивает тот разговор: — Да и должен кто-то на совещании от первого взвода быть.
Когда товарищ ушёл, Аким сел смотреть свою броню. Хотя был он человек насчёт всего, что связано с войной, очень аккуратный, тем не менее сел и проверил все приводы и узлы соединения, всю электронику, аккумуляторы. Потом оглядел дробовик, пистолет, гранаты, ультракарбоновую охлаждающую кольчугу, подсумки, баллоны с хладогеном, пояс-патронташ… В общем, всё, что собирался завтра взять с собой. Сложил всё в ящик. Теперь ему было спокойнее.
Жена была тут же, занималась по хозяйству, а сама косилась на него, но не заговаривала. Было видно, что у неё вопросы к нему есть, но она молчит, терпит… Тут и Наталка вертелась, и Олег. Сын помогал ему при этом, парень давно уже был знаком с броней и опять примерил шлем отца, а потом снял и поинтересовался:
— Бать, а ты лодку заберёшь?
— А что? Почему спрашиваешь?
— Ну, я подумал, что если ты лодку оставишь…
Саблин бросил взгляд на жену и по её лицу всё понял:
— Нет, один ты в болото пока не ходишь.
— А если с другом?
— С Андрейкой, что ли? — сразу догадывается мать.
— Нет, рано вам, — заканчивает разговор отец. — Да и лодку я заберу.
Настя довольна, она поглядывает на мужа одобрительно. Мать не хочет, чтобы её второй сын с малых лет без отца ходил в болото.
— Все ребята уже ходят, — бубнит Олег расстроенно. — Тут поблизости к станице ни бакланов нет, ни выдр.
— Вытащит тебя щука из лодки — и вякнуть не успеешь, — поясняет Саблин, — начнёшь в воде барахтаться, респиратор слетит, вдохнёшь пыльцу… Или хлебнёшь воды с амёбами, сожжёшь пищевод… — объяснил отец и закончил: — Вернусь, пойдём вместе.
Сын ещё что-то хотел сказать, хотел поспорить, но мать произнесла:
— Отец сказал — всё, разговор окончен.
Потом он поужинал и лёг спать пораньше. Но жена не дала ему сразу заснуть, тут уже она не сдерживалась и, обнимая мужа, стала спрашивать и спрашивать… И про новое назначение в шестую сотню, и про разговор с Савченко, и про дело, что ему предстояло сделать. И он рассказал ей о том, о чём можно было рассказывать.
Чтобы успокоить. Успокоил, как мог, и сказал на всякий случай:
— И не думай ни о чём плохом. Слышишь?
— Не буду, — обещала жена. — Схожу завтра в церкву.
⠀⠀
Надеялся прийти раньше Калмыкова и Ряжкина, проверить мотор, а когда сын привёз его к мостушкам, казаки уже ждали Акима у лодки. И вообще… Три часа утра, а народа на пристани было много. Рыбаки курили, разговаривали, смеялись, садились в лодки, уходили в болото. Нужно было подогнать лодку к участку Акима, пройти через рогоз с тиной и загрузить броню там, от чужих глаз подальше, но он думал, что как-нибудь обойдётся. Но не обошлось. Конечно, появились любопытные, которые, увидав ящики с бронёй и оружием, спрашивали:
— Казаки, а это вы куда собрались?
— За налимом, — сразу нашёлся, что ответить, Ряжкин. — На Обь.
— Ага, а места там неспокойные, лучше при броне, — добавлял Калмыков, укладывая последний ящик в лодку Саблина.
— О, — уважительно говорили казаки. — Удачи вам.
И чтобы не торчать дальше на пристанях, товарищи, как только всё было готово, уселись в лодку. Аким сел на руль. Сначала нужно было выбраться из прибрежных зарослей. Тут у берега, в тине, особо не разгонишься. Поэтому пошли на север, на «большую воду». Там открытого пространства было больше, рогоза, тины и отмелей с островками — меньше. Лодка у Саблина вместительная, сама по себе не лёгкая, ещё и загружена как следует. Хоть мотор у Акима был отличный, но даже ему было не под силу без труда толкать эту тяжесть через ряску и тину. Посему до главной воды лодка тащилась более часа. А потом, когда уже начало светать, они наконец увидели, что стены рогоза реже и реже закрывают всё вокруг.
«Большая вода», наконец они повернули на запад. Тут уже из мотора можно было выжать как следует. И по открытой воде они пошли заметно быстрее.
К восьми часам Денис с Васей сели на носу есть, перекусили, и Калмыков пришёл на корму к Саблину:
— Аким, иди поешь.
И сменил его у руля.
От станицы Болотной до станицы Преображенской по суше, вдоль песков, всего сто восемьдесят километров. По Енисейскому тракту три-четыре часа хода на грузовике. Но по воде получалось почти двести шестьдесят километров, да и те не всегда по прямой. И через ряску четверть пути пришлось пробиваться; в общем, шли они больше шестнадцати часов, ни разу не заглушив двигатель. Останавливались лишь тогда, когда нужно было залить топлива в опустевший бак.
— Хороший мотор! — восхищался Денис. — Ты глянь, какую тяжесть тянет весь день, — и не греется, и топливо не жрёт, и масло цело.
— Да, мотор у Акима знатный, — соглашался с ним Ряжкин. — Лодке подстать.
Приятно было такое слышать Саблину, словно его самого хвалили. Да, лодка и мотор у него были отличные.
В общем, когда день уже покатился от полудня к вечеру, им навстречу стали попадаться лодки с рыбаками, и чем дальше они шли, тем больше тех лодок встречалось.
— Близко уже, — кричал Акиму Вася, — скоро будем.
Саблин ему кивал: да. И вправду, тины и рогоза становилось всё больше, а значит, берег был ближе. И уже через полчаса они вышли к длинным, уходящим далеко в воду узким мосткам-пристаням.
— Здорово, станичные! — кричал Денис двум мужчинам, что копались в одной из лодок у пристани.
— И вам здравия желаем, — нейтрально отвечали те, бросая свои дела и пристально разглядывая проплывавшую на малом ходу лодку Саблина.
— Где у вас привязаться можно? — продолжал Калмыков. — Куда лодку поставить на ночь?
— А кто ж вы такие будете, люди добрые? — на всякий случай интересовались местные.
— Второй полк! — крикнул им Ряжкин.
— А, Болотные… А мы из седьмого… Здорово, браты! — сразу подобрели местные казаки. — Вам можно везде, становитесь, где приглянется.
Так вопрос со стоянкой был решён.
Станица Преображенская была много больше станицы Болотной. На родине Саблина набирался лишь один полноценный полк. А в Преображенской казачьих пластунских полков было четыре.
Поначалу там собирались Седьмой и Восьмой полки, а потом добавился и Десятый, но народа на этом выгодном участке берега было столько, что лет десять назад тут стали набирать ещё один полк — Девятнадцатый. Тут было четыре церкви и два госпиталя, всякий из которых был больше того, что размещался в Болотной, ещё тут была техническая школа и школа медицинская, в которой после обучения у доктора Юра Саблин собирался получать медицинский патент.
— Ну что, казаки, — говорит Саблин, когда лодка была уже пришвартована к пристани, — тут нам придётся просидеть сутки. Дождаться нужно одного человечка.
— Ну, посидим, коли нужно, — говорит Ряжкин.
— А мы этого человека с собой возьмём? — интересуется Колмыков.
— Да нет… Он нам даст одну флэшку, без которой нам ящики в Мужах не отдадут, — объясняет Аким. Конечно, о том, что сюда к нему приедет Юнь, он им рассказывать не собирается. — Я сейчас пойду узнаю, когда тот человек будет, а вы пока разбейтесь на караулы, — он вытаскивает из внутреннего кармана кошелёк и высыпает оттуда несколько железных монет. — Думаю, лодку с бронёй и снарягой без присмотра оставлять не нужно.
— Думаешь, сопрут, если оставим? — интересуется Василий.
— Станица большая, — отвечает Аким, — тут не только казаки живут, сами понимаете, народа всякого неясного тут прорва… Лучше броню без присмотра не оставлять…
«Да и лодку тоже».
Но о лодке он вслух не говорит. Казаки не возражают, все знают, что комплект брони денег стоит несусветных, и за такое добро потом не расплатиться полжизни. А Аким протягивает деньги Ряжкину:
— Один на караул, второй ужинать. Потом сменитесь. Вон, кажется, харчевня тут недалеко… Но без водки.
— Есть без водки, — говорит Ряжкин.
После этого Аким пошёл по станице, решил сразу найти Елену Мурашкину с её магазином «Норильск», а заодно посмотреть, где находится гостинца «Дон», в которой он обещал Юнь снять хорошую комнату.
Он бывал тут не единожды. И по делам полка, привозил в местную мастерскую ту броню, что в его полку не могли исправить. И заплывал сюда пару раз, когда бывал тут рядом на рыбалке. Но во всех тех случаях такие места, как гостиницы и магазины для женщин, его не интересовали. А вот теперь понадобилось.
И вдруг выяснилось, что станица-то немаленькая, поди найди всё, что нужно, пришлось у людей встречных спрашивать. Пока наконец он не добрался до нужного ему магазина.
Вот тебе и магазин. Саблин и не знал, что бывают такие. Здание красивое, таких в его станице не было. Но не это удивило казака.
Вход в магазин был оборудован герметичным шлюзом, такими оборудуются госпитали. Он вошёл внутрь, дверь за ним захлопнулась, и перед ним загорелась красивая надпись:
«Будьте внимательны, особенно дамы. Сейчас будет произведена дезинфекция вашей одежды».
«Особенно дамы?». Саблин не понял, почему тут дамам нужно быть особенно внимательными.
Потом прозвучал приятный сигнал. И… и вдруг заработали где-то за стенами большие и мощные нагнетатели. На него тотчас обрушилась воздушная волна такой силы, что с его лица чуть не сорвало респиратор, пришлось рукой придержать, а его КХЗ раздулся и затрепыхался на нём. Правда, это длилось всего несколько секунд, а потом воздушный напор резко ослаб. И перед ним вспыхнула надпись:
«Приносим извинения за доставленные неудобства. Теперь можно снять респираторы».
После чего открылась вторая дверь.
«Ты глянь, как у них тут всё устроено, — входя в магазин, удивлялся прапорщик. — Видно, к пыльце люди здесь относятся серьёзно».
Впрочем, это его, отца заражённого ребёнка, даже радовало. Ведь они с Настей так и не смогли понять, когда и при каких обстоятельствах заразилась их единственная дочь.
Помещение магазина было красивое. Просторное… И, конечно же, кондиционируемое. После целого дня, проведённого в лодке, в костюме химзащиты, на страшной летней жаре, тут ему показалось даже немного… прохладно.
Ряды вешалок и полок с красивой, яркой и красочной одеждой его тоже удивили. Хотя цвета показались ему кричащими, а количество фасонов — чрезмерным. У них, в Болотной, тоже был магазин одежды, но там не было ничего красного, там была одежда, которая нравилась Акиму, всё спокойных серых или зелёных цветов. А тут аж в глазах рябит. На отдельном столе… Весь стол — необычное женское бельё… Его жена такого не носит, даже у Юнь, и то поскромнее; прапорщик, как понял это, так побыстрее отвернулся. Даже разглядывать это всё при посторонних казалось ему неприличным. А посторонние тут были. Вернее, была одна…
Продавщица. На взгляд прапорщика… необычная. Она была худой и высокой. Ростом едва ли не с него. Темноволоса. Волосы собраны в пучок, как у Юнь, видно, мода сейчас у женщин такая. Чуть лопоуха и глазаста, в общем, если бы не её худоба, с некоторой натяжкой её можно было бы назвать красивой. Брюки она носила уж очень облегающие, да и майку на лямках такую же, а под майкой ничего не было. Всё, так сказать, наружу.
В таком виде никто из женщин в станице Болотной на людях появиться не решился бы, даже распутные девки, что промышляли в чайной и в офицерской гостинице, и те выглядели поприличнее. Таких можно было встретить только в доме Савченко. Девица была молодой, она очень невежливо и даже высокомерно рассматривала Акима, и её взгляд выражал простой вопрос: а этот как сюда попал? И при этом девица, стоя за прилавком, не спеша ела апельсин, что ли…
«Нет, эта не может быть Еленой Мурашкиной. Это девчонка какая-то, притом наглая. Но трескает апельсины, а их попробуй укупи ещё. Видно, богатая… Может, и она».
Он ещё раз оглядел помещение и, убедившись, что больше в магазине никого нет, подошёл к ней и произнёс — толком не зная, как с ней разговаривать, — официально:
— Здравия желаю.
— Ну привет, казачок, — лениво ответила девица и отправила в рот очередную дольку апельсина.
⠀⠀
«Нет, это точно не Елена».
— Мне бы Елену повидать, — произносит он, стараясь не смотреть на майку девицы: вдруг обидится ещё.
— Я Елена, — тут девица вдруг стала серьёзной, перестала жевать апельсин. — А ты кто?
Эта её невежливая манера общаться с незнакомым человеком немного покоробила Акима. Нет, он не мог поверить, что это та самая женщина, к которой его послал Савченко, уж больно она была молодой и наглой, и… несерьёзной какой-то, и поэтому он уточнил:
— Мурашкина?
— Да, — сразу подтвердила она. И снова спросила. — А зачем я тебе?
И тут Аким не сразу сообразил, как сформулировать то, что ему от неё нужно:
— Я это… Приехал забрать у вас кое-что… Из Болотной…
И тут девица удивляет его в очередной раз: из кармана узких брюк она достаёт настоящий армейский коммуникатор. Такие полагались лишь военнообязанным, ни одна из казацких жён в Болотной личного средства связи не имела. Их же не могли неожиданно вызвать в полк. Зачем им персональные телефоны? А у этой полуголой девушки он был.
«Вот так вот… А по виду и не скажешь…».
Она, почти не глядя в экран, начинает набирать текст, и делает это с такой скоростью, о какой Саблин, со своими корявыми пальцами, и мечтать не может. А когда она закончила, то подняла глаза на прапорщика и произнесла:
— Надо подождать.
— Подождать? — он мог бы ей объяснить, что с ним ещё два человека, что им негде ночевать, что они приехали издалека и что им далеко ещё ехать, и что торчать тут долго они не смогут… Но по её отрешённому, несколько высокомерному виду прапорщик понимал, что девице было на всё это наплевать. И поэтому он просто спросил:
— И сколько нужно ждать?
И тут телефон в её руке пискнул, и девушка, едва взглянув в него, ответила:
— Приходи завтра.
Аким почти всю сознательную жизнь провёл в среде воинской, а там слово «завтра» имело значение зыбкое, почти условное, и поэтому он уточнил:
— Завтра во сколько?
Девица, не сводя с него холодных глаз, пожала голым плечом:
— Да во сколько хочешь, казачок.
«Дрянь какая-то».
В его станице ни одна женщина не позволила бы себе так себя вести. Так разговаривать с незнакомым человеком. Впрочем, что взять с этой полуголой…
Саблин вышел из магазина, из прохлады, на жару, на обжигающее солнце. Он был очень недоволен этим разговором. И злился больше не на эту грубую девку, а на Савченко.
«Видно, одна из его шалав. Не мог, что ли, найти контакт посерьёзнее? Эх, плюнуть бы на всё, сесть в лодку да уехать отсюда. К утру бы уже в Болотной были».
Но это были так — мечты. Делать ему было нечего: уже приехал сюда, людей притащил, завтра Юнь прикатит… И вправду, как он позабыл, нужно было ещё комнату снять в гостинице… Точно! И он увидал человека, что шёл по улице, обратился к нему:
— Уважаемый, а не скажете, где тут гостинца «Дон»?
«Видно, тут повсюду эти шлюзы!».
На входе в гостинице его тоже обдували, правда, там, в шлюзе, он был не один. А уж когда дверь шлюза распахнулась, Аким даже остановился, так необычно всё было внутри.
«Чистота не хуже, чем у нас в госпитале!».
А дальше… Удивительные полы блестящие, на них ворсистые ткани, железо вокруг хромированное. Лампы повсюду: на потолке, на стенах, всюду светло. И прохладно.
«Электричество они совсем не экономят!».
Два армейских офицера, майор и подполковник, сидели на удивительных толстых и низких маленьких диванчиках. С ними была женщина в юбке и, как ему показалось, с голыми ногами. Они пили что-то из небольших чашек и разговаривали, а другие люди сидели на диванчиках и смотрели в свои планшеты. Их одежда разительно отличалась от той, что носили у него в станице. Разительно.
Никогда в жизни Саблин не видал такой красоты. Всё это было удивительно, и сам он в своём старом армейском КХЗ смотрелся здесь… чужим и нелепым. Нет, это было не его место. Его место — на блиндаже КП, в болоте на рыбалке, а не тут, среди блестящих полов и маленьких диванов… И лучше бы ему отсюда уйти, но вот Юнь… Она будет искать его здесь. Придёт сюда, увидит, как тут всё… У неё голова и отключится. Начнёт его искать, а его тут нет… О, а она злится похлеще Насти. Саблин уже понял, что сдать назад у него не получится. И ещё раз огляделся. Он увидал молодого парня в красивом красном штатском кителе. Тот улыбался ему, стоя за блестящим прилавком, на котором была надпись: «Регистрация».
— Здравствуйте, — вежливо произнёс молодой человек. Он улыбался Саблину, как старому знакомцу, которого не видал много лет. — Чем я могу вам помочь?
«Ну… Совсем другое дело, сразу видно, хороший парень, не то что та шаболда в магазине».
— Здравствуйте. Мне бы комнатку снять, — пояснил Аким.
— Номер на одного?
Саблин сразу прикинул, что номер на одного будет подешевле, но вот Юнь… Она, наверное, хочет переночевать в номере побольше.
«Ладно, сниму побольше, сниму на две ночи и сегодня переночую тут, приживусь немного».
— Ну, давайте комнату на двоих. На две ночи.
— Да, конечно, — улыбается ему парень. — Предпочитаете оплатить вперёд? Или по убытию?
— Да давайте уже вперед оплачу, — говорит Саблин и лезет под КХЗ за деньгами.
— Два сорок с вас, — объявляет ему улыбчивый.
И Аким замирает. Он не сразу осознаёт эту цифру. Не сразу её понимает.
«Два сорок! Два рубля сорок копеек! Одурел, что ли, этот…».
Это почти треть его месячного содержания в «призыве» Содержание командира взвода. Правда, без «боевых», без денег, что начисляются за пребывание на передовой.
— Это… рубль двадцать за ночь получается? — уточняет прапорщик, когда его мозг наконец усваивает значение озвученных цифр.
— Да, — просто отвечает молодой человек, продолжая улыбаться.
Аким несколько секунд стоит, про себя недобрым словом поминая красотку Юнь…
«Надо же… Вот глупая… Совсем у курицы мозгов нет! Ладно бы попросила серёжки какие-нибудь золотые купить. Пусть даже за пять рублей. Оно понятно было бы: золото есть золото. Оно золотом и останется, даже лет через двадцать. Серёжки те можно дочерям будет передать в приданое, а пока ходи красуйся. А это что? Это как? Две ночи поспал тут, и одна красивая серёжка из золота — всё… Нет её! Словно в болото со всей дури подальше закинул!».
Захотелось ему плюнуть и уйти с этих красивых полов, из-под красивых ламп. Рубль двадцать за ночь! Офигеть можно. Он столько раз ночевал в болоте в лодке, в КХЗ и респираторе, а ещё спал на горячем песке с пауками и сколопендрами. И ничего, жив, здоров, а этой глупой бабе захотелось тут поспать.
«Гостиницу „Дон“ ей подавай!».
И Аким замечает, что улыбчивый всё так же ему улыбается и ждёт терпеливо, когда прапорщик наконец соизволит достать деньги и рассчитаться за ночлег. А деваться тому некуда, но кое-что он всё-таки делает.
— Я только за следующую ночь заплачу, — произносит Саблин, отсчитывая деньги.
— Прекрасно, с вас рубль двадцать, — соглашается парень. Не морщится, не ухмыляется, слава Богу. Он просто ждет денег и вообще кажется Акиму неплохим человеком, тем не менее он решает уточнить, выкладывая деньги на прилавок:
— Эту ночь я тут не ночую, а следующую ночую.
— Да, я понял, — говорит парень, забирая монеты. — Номер двести шесть будет забронирован на завтра на имя… — он выжидательно смотрит на Акима.
— На моё имя, на имя Саблина, — понял его взгляд тот.
— Просто Саблина? — уточняет улыбчивый.
— На прапорщика Саблина, — говорит Аким. Ему кажется, что так будет звучать посолиднее.
— Мы ждём вас завтра, господин прапорщик, — продолжал источать дружелюбие причёсанный молодой человек в красивом штатском кителе.
Столько раз он тут бывал: и по службе, и по делам рыбацким захаживал, ночевал тут на берегу, и в гостинице для нижних чинов останавливался один раз, когда приезжал на местный склад получать оружие для полка. И тогда ему здесь было интересно. Удивлялся многолюдию, красивой церкви, на которую набрёл случайно, большому госпиталю, который, как он потом выяснил, был тут не один. Но никогда Аким не видел эту большую станицу с такой стороны. И он, выходя на улицу из гостиницы, дивился:
«Ты глянь, как оно тут всё устроено!».
И, признаться, эта сторона Преображенской ему нравилась не очень.
Он вернулся к своим товарищам. Те уже успели поужинать и возле лодки разговаривали с местными. Тем было, конечно, интересно, зачем станичные из Второго полка пошли на рыбалку с бронёй, рацией и полным вооружением. На что Ряжкин рассказывал всё ту же историю: дескать, за налимом идём, а там места непростые. Мало ли что…
— Надо было всё брезентом накрыть, — бурчал Аким, глядя на прочный пластик, в котором хранилось тяжёлое пехотное снаряжение.
— Надо было, — соглашался Василий. И тут же интересовался: — Ну а ты дела свои поделал?
И вот что ему было на это отвечать? Нет, только номер для своей любовницы снял, и всё, а главное дело полуголая грубая девка на завтра перенесла. И он произнёс:
— Нет, так что завтра придётся ещё тут проторчать. Вы ночлег не подыскали какой?
— Так вон в той столовой, — тут Калмыков указал на первое здание от болотной воды, — там комната пятнадцать копеек за ночь стоит.
— Да, — подтвердил Ряжкин. — С кондиционером и мойкой. Без КХЗ можно поспать.
«Во-от… По-людски. Тоже, конечно, недёшево, но всё-таки не рубль двадцать, как в этом „Дону“ запросили».
— Комнату, конечно, снимем, но лодку на ночь оставлять нельзя, — говорит он. — Рассчитаемся на караулы по четыре часа: один в лодке, двое в доме.
— Есть, — коротко ответил Калмыков. И за ним Ряжкин повторил:
— Есть.
На часах едва пять было, когда Аким уже пришёл в гостиницу; он прошёл через входной шлюз, уже не удивляясь ему. В большом пространстве, да и на маленьких пухлых диванах, никого не было, только парень за стойкой, но и он был не тот, что стоял там вчера.
— Доброе утро, могу я вам чем-нибудь помочь?
— Я Саблин, я номер снял… тут… у вас… — пояснил Аким.
— Секундочку, — молодой человек заглянул в какую-то книгу, что лежала перед ним. — Да, господин прапорщик. Заселение в номера у нас начинается в шесть. Вам нужно подождать немного. Можете снять костюм в раздевалке, она вон там, у входа, и присесть, — парень показал рукой на маленькие диванчики, — подождите немного.
Саблин оглядел большое помещение. Тут было всё так же прохладно, чисто и красиво, но здесь не было ни одного человека.
— Присесть там? А людей что-то нет никого, — произнёс он в нерешительности.
— Так ещё очень рано, — улыбался ему парень.
«Рано? Скоро уже шесть… Через тридцать пять минут».
Саблин, привыкший вставать в два часа утра и выходивший в болото уже в три, был удивлён. И он ведь был не один такой в Болотной. Почти половина казаков из его станицы с трёх до четырёх утра заводили моторы своих лодок. А их жёны и дети в это же время выходили, чтобы, пока не стало жарко, прополоть посевы и грядки с тыквой, чтобы, не дай Бог, ни один сорняк не вытянулся за счёт так дорого дающейся людям воды.
Нет, не нравилась ему жизнь такая. Но ничего высказывать вежливому парню он не стал, а пошёл в раздевалку, снял там свой костюм химзащиты, а потом пошёл в большое помещение и аккуратно, чтобы не сломать, уселся на маленький пухлый диванчик, который оказался на удивление мягким. И стал ждать, когда ему можно будет осмотреть снятую им за баснословные рубль и двадцать копеек комнату.
⠀⠀
Сел, прикрыл на секунду глаза и по привычке человека, значительную часть жизни проведшего на войне… задремал на пухлом диванчике и не слышал, как гостиница оживает, как в большом помещении появляются люди, и не заметил, как к нему подошла женщина с большим баулом на колёсиках.
— Саблин, — тихо произнесла она и погладила его по щеке.
Юнь.
Она стояла над ним и улыбалась. А когда он узнал её, сразу спросила:
— А ты уже снял нам номер?
— Снял, — ответил прапорщик, вставая. Он видел, что ей не терпелось его посмотреть. — Двести шестой, кажется.
— Аким, — она обняла его, видно, радовалась. — Я всегда мечтала пожить в такой гостинице.
— Ну что ж… Хотела, поживи… — он, видя её не совсем понятную ему радость, тоже был доволен.
Саблин забрал ключ на стойке регистрации у улыбчивого и вежливого молодого человека и отвёл женщину на второй этаж. Открыл ей номер и втащил туда её багаж. От счастья Юнь аж повизгивала.
— Ой, тут такой ковёр… Ты видел, какие жалюзи на окне? Аким! Иди погляди, какая ванная тут! Кровать! Тут вчетвером улечься можно. А покрывало! Аким! Иди попробуй, какое покрывало!
Ну, что сказать… Саблин осматривал номер. Наверное, он стоил рубль двадцать. Тут было красиво. Кондиционер работал как следует, вода… Ванна идеально белая. Зеркало большое. Света хватало. Его красивая женщина бегает из ванной в спальню, валяется там на кровати, а из спальни к холодильнику и умиляется бутылкам и набору закусок для выпивки, что там есть, и всё восхищается, восхищается… А потом она вдруг остановилась и уставилась на него:
— Аким… А у тебя, что, других вещей с собой никаких нет?
— Вещей? — не понял Саблин… У него вообще-то было пол-лодки всяких вещей: броня, несколько видов оружия, взрывчатка, рация, топливо, патроны, снасти, вода-еда… Он не понял поначалу, что она имеет в виду.
— Ты, что, в этом в ресторан пойдёшь? — уточнила Юнь, презрительно оттянув край его форменной и уже давно не новой гимнастёрки, которую он не снимал уже сутки. Вид у неё, конечно, был ещё тот: выцветшая в жаре и под плотной тканью костюма химзащиты.
— У меня ещё КХЗ висит в раздевалке у шлюза, — заметил Саблин.
— Так, я поняла… Нужно ещё и тебе одежду купить, — серьёзно сказала красавица и начала раздеваться. — Дел у нас тут будет много. Так что давай сначала помоемся в этой прекрасной ванне.
Только они раздались, только Аким ополоснулся, а Юнь едва уселась в ещё не набравшуюся ванну, как в их дверь постучали.
Всё это было так неожиданно, непривычно. Юнь, как была голой, выскочила из ванной и подбежала к двери:
— Кто?
— Это коридорная. Напоминаю вам про завтрак; вы спуститесь, или вам подать в номер?
Красавица взглянула на Саблина, но ему решение принимать не пришлось, и она крикнула:
— Принесите нам сюда! — она улыбалась. В чайной это она приносила завтраки, и обеды, и ужины, и выпивку…
— Завтрак на двоих?
— На двоих.
— Завтрак будет подан через пятнадцать минут, — донеслось из-за двери, и довольная голая Юнь снова проскользнула мимо него в ванную. На ходу бросила с намёком, прикоснувшись к нему:
— У нас ещё есть время.
«Завтрак будет подан… Сюда?».
Саблин сразу подумал о том, сколько это будет ему стоить. Но, видя, как счастлива его женщина, ничего говорить ей не стал. А деньги… Да хрен с ними… У него были с собой деньги, он в общем-то предполагал, что эта затея Юнь будет затратной.
«Меня в следующем призыве может завалить в блиндаже, как Клюева. И что мне с тех денег будет?!»
К тому же дело, которое подкинул ему Савченко, должно покрыть все его затраты десятикратно.
Да и… бог с ними, с деньгами! Его красивая женщина была без одежды, и у них было время… Так что к чёрту деньги…
Юнь была счастлива, так счастлива, что не захотела одеваться, даже тогда, когда привезли тележку с завтраком. Так и села есть голой. Настя никогда бы так не поступила. Наверное потому, что дома у них дети, а может потому, что воспитывалась в казацкой строгости. Но Саблину нравилась эта её нарочитая сексуальность. Юнь сидела, совсем не прикрываясь, не стесняясь своей наготы, как бы говоря: пожалуйста, всё, что только захочешь, дорогой. Она и в чайной, среди подвыпивших мужчин, ходила в недлинных юбках и в брюках в обтяжку. В одежде, в общем-то, яркой и вызывающей.
Яйца, пара ложек хорошей каши, прекрасные ломтики карамелизированной тыквы и булочки к кофе. Молодая женщина ела всё это с удовольствием, быстро и с аппетитом, но и не забывала ухаживать за своим мужчиной. Она как раз наливала ему кофе, когда в дверь их номера опять постучали.
— Ещё, что ли, что-то предлагать пришли? — Юнь посмотрела на него и схватилась за полотенце.
А так как на нём были брюки, он подошёл к двери и спросил:
— Кто там?
И сразу услышал из-за двери женский голос:
— Добрый день, а можно мне увидеть прапорщика Саблина?
Поначалу Аким даже подумал, что это пришла та полуголая девица из магазина, Елена Мурашкина. Но голос был совсем другой, да и тон иной. Не развязно-высокомерный, а весьма даже вежливый.
И он, надев гимнастёрку, открыл дверь.
Перед ним стояла женщина из тех, которых называют элегантными. Светлый, почти белый пыльник с пояском, небрежно сдвинутый вниз респиратор обнажал ярко накрашенные губы. Тёмные очки и лёгкий платок закрывали часть её лица и волосы. Тем не менее, даже в таком виде она показалась ему красивой.
— Прапорщик Саблин? — уточнила пришедшая.
— Да, — ответил Аким, оправляя гимнастёрку, и прежде чем он успел поинтересоваться, кто она, женщина сообщила ему:
— А я Елена Мурашкина.
«Откуда… Как она узнала, что я тут?».
Прапорщик на секунду задумался… И, угадав причину его задумчивости, женщина усмехнулась:
— Я обзвонила все гостиницы, спрашивала, где остановился казак Саблин. Так и нашла вас… А та, кого вы видели у меня в магазине… Она тоже Елена… — и, как бы оправдываясь за девицу, Елена пояснила. — Это родственница у меня такая…
Вроде всё складывалось.
— Ну входите, — пригласил он гостью, позабыв, что Юнь в комнате сидит завтракает без одежды.
А та, поняв, что к ним пришли, схватила полотенце и, обмотавшись им, пропищала «Здравствуйте» и проскочила мимо них в ванную.
— О, вы не один? — спросила Елена, проходя в номер и снимая с головы платок, а с лица очки.
— Не один, — подтвердил Аким. Он сразу отметил, что женщина это совсем не старая и весьма привлекательная. Яркая женщина. Уверенная в себе и знающая себе цену.
— Тогда к делу, — произнесла она и сразу сменила тон; если сначала перед ним была вежливая состоятельная женщина из большой станицы, то теперь это была холодная и деловая дама, очень похожая на городских холодных баб, с которыми Саблин уже сталкивался. На северянок. Только те были заметно выше Елены ростом, а так… по одежде и манере говорить перед ним стояла настоящая северянка. Стояла и протягивала ему небольшой свёрток.
Едва он взял его, как по солидной тяжести понял: деньги. Он развернул свёрток. И оказался прав. У него на ладони лежали девять слитков белого металла, на каждом из которых было выдавлено чёткое, хорошо различимое клеймо:
«AG 107, 86. 999.9. Десять рублей. Мурманское казначейство».
— Это задаток, — произнесла Елена. — Вам Савченко обещал ведь сто восемьдесят рублей?
— Да, — кивнул Саблин. Ну, деньги всегда кстати. Но он думал, что ему будет платить Савченко. И заплатит после дела. Так ему нравилось даже больше.
— Прячьте, а то ваша жена-красавица увидит, — усмехнулась Елена и кивнула в сторону ванной комнаты.
«Как она успела за долю секунды разглядеть, что Юнь красавица?».
— Она мне не жена, — ответил ей Аким, тем не менее деньги убрал в холодильник. Положил там на полочку рядом с каким-то пакетом.
— Не жена? — кажется, это не должно было интересовать Мурашкину, но она спросила: — А вы с нею тут познакомилась? Она из местных?
Вопрос был бестактным, Саблин снова не знал, что ей ответить, но она всё пояснила:
— Если она из местных девиц, то деньги лучше спрятать понадёжнее, они у нас тут славятся воровством.
— Она моя… — Саблин не нашёл правильного слова, чтобы обозначить Юнь, и произнёс: — знакомая.
— А, понятно, — с лёгкостью сказала Елена — знакомая так знакомая — и продолжила, достав из кармана вещицу: — Это тоже вам, прапорщик. Без этого вам не отдадут товар.
То была обычная карта памяти на недлинном шнурке, только немного украшенная болотной ракушкой, перламутром наружу. Он прячет флэшку в карман, карман застёгивает.
— Вы бывали в Мужах? — спрашивает Мурашкина.
— Нет, — Саблин качает головой. — Но на Оби я бывал.
— Просто места там неспокойные, — она явно к нему присматривается.
Он не хочет хвалиться, хотя мог бы сказать, что всяких беспокойных мест он на своём веку уже повидал немало.
— Там есть развалины церкви, — продолжала Мурашкина. — Их видно с любой стороны, особенно если подходить со стороны Оби, а слева от неё будет одно место, называется Бедкаш, не промахнётесь, это башня, которую видно издалека. Это… застава что ли, или база, там собираются промысловики. И есть там один человек, зовут его Юрасик. Увидите его, не пугайтесь. И не убивайте. Это хороший человечек, — она рассказывала это так, как будто сама бывала в Мужах и лично знала Юрасика, которого такой человек, как Аким Саблин, мог испугаться. — Отдадите ему флэшку, скажете, что Лена передала. И всё, он отдаст вам ваши вещи.
Саблин всё ещё думал, что дело он делает для Савченко и от него нужно будет вести все переговоры, но, как выяснялось…
«Скажете, что Лена передала… Лена… Неужели эта Лена и вправду в тех местах бывала? Видать, отчаянная, не хуже баб северных».
— Понял, — произносит Аким.
И тут из ванной уже выскакивает Юнь, одета, волосы собраны, подкрашена. Разговор Саблина и Мурашкиной длился минуты две, ну три… Когда только Юнь всё успела?
— Здравствуйте, — Мурашкина улыбается и по-мужски протягивает Юнь руку. — Меня зовут Елена.
— Юнь, — женщина Саблина явно немного смущена, но жмёт протянутую руку.
— Вы из Болотной? — спрашивает Лена, продолжая улыбаться.
— Да, а что, не похожа? — Юнь ей тоже улыбается.
— Нет, — признаётся Мурашкина. — Я была в Болотной пару раз, там женщин по одежде не отличить от казаков, даже жена полковника ходит в сером, а вы так хорошо одеты! У вас так гармонично подобраны цвета и фасоны.
— Ой, ну что вы, — смущается женщина Саблина. И краснеет при этом. А ещё оглядывает собеседницу. — Уж с вами-то не сравнить.
— Ну, со мной сравнивать не нужно, у меня тут магазин одежды, а в нём последние наряды из Норильска и Мурманска; кстати, Юнь, заходите ко мне, ваш прапорщик знает, где мой магазин, я сделаю вам хорошую скиду, — обещает Мурашкина и добавляет: — По знакомству. Как подруге Саблина.
— Ой, правда? — обрадовалась «подруга Саблина».
Она в чайной такая серьёзная, всегда строгая, кажущаяся недоступной… Возможно, так и нужно вести себя привлекательной женщине в кругу подвыпивших мужчин… Но тут её словно подменили, просто девочка-подросток в магазине перед лотком с засахаренной тыквой. Аким Юнь ещё никогда не видел такой.
— Конечно, — продолжает Елена. — Приходите сегодня или завтра, я работаю в магазине до трёх.
— Завтра? — подруга Саблина смотрит на него.
Тот в ответ лишь качает головой: нет, завтра меня точно тут не будет.
— Ну тогда я жду вас сегодня. Приходите, Юнь, — говорит Мурашкина, и говорит это так искренне, что подруга Саблина, не спросив его самого, сразу соглашается.
— Мы придём. — обещает она.
После чего Елена встаёт, накидывает платок на голову, прощается и уходит.
— Какая приятная женщина, — говорит со вздохом Юнь. — У нас в станице таких нет. Все бабы станичные — такие заразы.
Ну, с этим он спорить не собирается. Чего же тут спорить, если это правда. А ещё он не собирается даже комментировать её заявление, и тогда она спрашивает, глядя на него внимательно, если не сказать удивлённо:
— А откуда ты её знаешь?
— Да я её и не знаю, — отвечает тот, принимаясь за недоеденный завтрак. Он ничего не хочет оставлять на тарелках.
— Да, не знаешь? — Юнь ещё внимательнее смотрит на него. — А в магазине её был?
— Один раз был. И её там тогда не было.
— Но ведь откуда-то ты её узнал?
— Сама пришла. По делам, — бубнит Аким, доедая кашу с тарелки Юнь. И видя, что та хочет ещё что-то спросить у него, опередил её: — А что это за дела, — он помолчал, — тебе лучше не знать.
Красотка ничего ему не сказала, но по её взгляду он понял, что мысли у неё на счёт этой Елены есть.
⠀⠀
Он, в общем-то, все свои вопросы порешал. Мог бы уже сесть на лодку и пойти дальше на запад, в сторону Горок. Но он хотел ещё побыть со своей красивой подругой. А теперь, когда у него в холодильнике лежала куча денег, он подумывал купить ей что-нибудь. Что-нибудь ценное, значимое.
— Аким, сходишь со мной? — спрашивала красавица, собираясь уходить. — Заедем на торговые склады, я куплю тарелок новых. А потом пойдём в магазин к этой Елене, а потом вернёмся сюда.
Конечно, вместо того чтобы таскаться по жаре, он мог остаться тут и попивать пиво или, из экономии, чай возле бассейна. Но он согласился пойти с нею.
— Выглядишь ты, конечно, ужасно, — произнесла Юнь, оглядывая его старенький КХЗ, когда они вышли на улицу. — Пыльник не мог взять? Одежды другой у тебя нет?
— Одежды другой нет, уж извините, парадный китель с фуражкой дома оставил, а пыльник таскать было лень, в лодке лежит, — отвечал ей Саблин. Он никогда особо не задумывался над своим внешним видом. Ну, когда был не на службе.
Сама же она легко походила на жительницу Преображенской: башмачки какие-то необычные, маска красивая, пыльник, платок, перчатки, рюкзачок… Казачки в Болотной называли её «китаёзой», но Аким всегда думал, что это не столько от злости, сколько от бабьей зависти. Юнь и вправду одевалась так, что на неё все обращали внимание. Особенно мужчины. Она была яркой, чего остальные женщины Болотной простить ей не могли.
И она, почувствовав, что её слова его всё-таки задели, вдруг предложила:
— Аким, а давай я тебе одежду куплю?
Он удивлённо посмотрел на неё, но Юнь уже загорелась:
— Хорошую одежду. У тебя ведь нет никакой одежды, кроме военной. Ты даже ко мне приходишь в старых гимнастёрках и старых солдатских штанах. Фу… Бе-е… — она издала звук, похожий на звук рвоты, потом подхватила его под руку и поволокла по улице, приговаривая: — Пошли, пошли… Дел у нас сегодня много.
«Насте это точно не понравится».
Но сначала они «заскочили на пять минут» на какой-то склад, где Юнь в течение часа выписывала себе в чайную тарелки, рюмки и ещё кучу всяких нужных ей вещей.
Видно, женщина поняла, что всякие пижонские шмотки, такие, какие в станице Болотной носит только молодёжь, что крутится вокруг Савченко, Саблин носить не станет. И тогда они на одной из центральных улиц нашли магазин под названием «Снаряжение и обмундирование».
— Там всё, как ты любишь, — произнесла женщина и поволокла его в этот магазин.
И она оказалась права. Прапорщику многие вещи и вправду пришлись по душе. И Юнь, за свои деньги — за свои деньги! — купила ему крепкие, почти армейские брюки явно выраженного офицерского стиля, отличную гимнастёрку с рукавом до локтя и невероятно красивые, крепкие, высокие, до середины голени, ботинки на толстой подошве. Она ещё присматривалась к новому КХЗ для Акима, но… Это оказалась вещь недешёвая…
— Ладно, это ты сам себе потом купишь, здесь этот костюм тебе не пригодится, а в болоте ты и в старом можешь плавать, — решила Юнь и добавила: — Остальное всё надень сейчас.
Он так и сделал, а ещё за свои купил шляпу и новый отличный респиратор с очками. И рюкзак, чтобы таскать там старые вещи и КХЗ.
— Ну вот… — она улыбалась, разглядывая его. Красавица явно была довольна тем, как теперь выглядел Аким. — Это мой тебе подарок.
Он и сам был доволен. Одежда и вправду ему нравилась, особенно ботинки.
— А теперь пойдём к этой твоей Елене, — сказала подруга, беря его под руку, — я тоже хочу новую одежду.
— Она не моя, — напомнил ей Саблин.
Но при их появлении в магазине повела себя Елена Мурашкина так, словно они были её старинные друзья.
— О! — произнесла она, когда Аким и Юнь вышли из шлюза. — Наконец-то. Сейчас одна покупательница уйдёт, и я займусь вами, а пока… — она обернулась к той самой девице, с которой вчера общался Саблин. — Лена, сделай гостям кофе.
И вчерашняя полуголая Лена минут через пять принесла им две чашки кофе на подносе и уже без всякого снисходительного высокомерия произнесла:
— Прошу вас, вот сахар. Елена уже скоро освободится.
Вот только Юнь сидеть и пить кофе не стала, а побежала вдоль рядов с одеждой. И глаза её горели. Ну а Саблин…. Что ж, сидел, пил. Кто ж будет отказываться от офицерского пойла, даже если оно хуже чая?
Потом пришла Мурашкина, сунула ему планшет с записью каких-то весёлых видео двухсотлетней давности. А сама ушла помогать Юнь выбирать себе новые наряды и бельё.
Прошёл примерно час, он выпил свою чашку кофе, и чашку Юнь, ему уже надоели весёлые ролики, и он просто сидел, расслабившись на удобном диванчике, когда наконец женщины пришли к нему. Юнь была утомлена, но довольна, и она ему сообщила, почти шёпотом:
— Ой, я тут набрала всего… Такого, — она закатила глазки. — Тебе точно понравится. В гостинице покажу.
— Сколько это будет стоить? — уточнил Аким, предполагая, что это всё придётся оплатить ему.
— Два двадцать, — ответила Юнь и потянулась к нему, прижалась. — Но это со скидками, Лена такая молодец…
«Два двадцать… Лена такая молодец…».
Баснословные деньги за одежду, но она была такая счастливая. А у него деньжата были. Так что…
— Ладно, — он полез в карман. Но деньги достать не успел, к ним подошла Елена и, заглянув в их чашки, позвала Лену молодую.
— Елена, — сказала он весьма требовательно. — Кофе нам принеси.
И присела к ним за стол.
Женщины тут же начали болтать так, как будто они знали друг друга лет десять. Говорили об одежде, о гостинице, а ещё, как бы между делом, Мурашкина сказала им, что они прекрасная пара. Юнь просто цвела, слушая её. Хозяйка модного магазина была красива и обаятельна, а ещё она была… шикарна, словно жена войскового атамана. Елена умела себя подать и быстро расположила к себе не только его подругу, но и самого прапорщика. Хотя он понимал, что весь её шик, и этот её магазин со шлюзами на входе, и кофе, как-то связаны с промысловиками.
Она была явно состоятельна, уверена в себе, но ничего про себя не рассказывала. И тут Юнь, стараясь произвести на новую знакомую впечатление, и говорит:
— Ой, как хорошо иметь такой магазин, свежо, чисто, одежда красивая, не то что у меня.
— А у тебя — это где? — интересуется Мурашкина.
— У меня чайная в Болотной, водка, табачный дым да пьяные казаки с утра и до вечера.
— О, — Елена удивилась. — У тебя есть чайная? — кажется, она чем-то заинтересовалась.
— Да, есть, я сюда и приехала посуды новой купить, — отвечала Юнь.
И тут Мурашкина и говорит ей:
— Юнь, послушай… — она делает паузу, словно обдумывает, как сказать что-то не очень простое. — У меня есть одна знакомая…девочка. И она попала в неприятную ситуацию.
— И что? — живо интересуется подруга Саблина.
Елена помолчала… Тут как раз девица принесла им три чашки кофе. Мурашкина взяла свою чашку, поглядела на Саблина и, когда её помощница ушла, всё-таки решилась:
— В общем, одной девушке нужна помощь, ей всего шестнадцать, но, как говорят, молодая да ранняя… Она связалась с одним из высших казацких офицеров, закрутила интрижку…
Тут даже Саблину стало интересно, в чём дело, а уж Юнь и вовсе сидела с открытым ртом. А Елена продолжала:
— Ну, и эта их связь всплыла, тут у нас в станице ничего нельзя скрыть, сами понимаете…
Понимаем, понимаем: Юнь кивает.
— … и вот эта девочка… В общем, теперь жена того казачьего офицера её со света сжить пытается. И другие её товарки ей во всём этом помогают, — она глядит на Юнь. — Ну, ты понимаешь, эти казачьи жёны…
— Ой, даже и не начинай, — подруга Саблина её прекрасно понимала, — клубок сколопендр.
— Точно, точно, — соглашалась с нею Елена, — клубок сколопендр. Так вот, они эту девочку хотят угробить, и… — Мурашкина снова делает паузу, — я тут подумала, может, ты могла бы той девочке дать работу? Хоть самую простую, хоть на полгода, пока тут всё утрясётся. Хоть официанткой, хоть посудомойкой… Она на всё согласится, ей просто деваться некуда. А девочка хорошая…
— Ну ладно, — сразу соглашается Юнь, — пусть приезжает в Болотную, найду ей работу. Но сразу скажи ей, Елена, что работа у нас не очень лёгкая, весь день на ногах, а казаки иной раз и руки распускают, могут и по заду хлопнуть. Пьяные же…
— Ничего, будет ей наука, — заверила её Елена. — Может, и поумнеет немного там у вас.
— Поумнеет, — говорит Юнь. — У нас в Болотной жизнь не сахар, там все с детства умнеют.
Потом Мурашкина рассказала им всю историю несчастной девушки в подробностях, и про то, как она связалась с полковником, и про то, как её теперь травят в станице, но Саблину уже было это не интересно. Он просто утопал в мягком диване и смотрел, как болтают две красивые женщины.
А когда в магазин заглянула ещё одна покупательница, они наконец ушли оттуда и пошли по улице. Юнь буквально висла на его руке и болтала без умолку. Саблин и вспомнить не мог, когда он ещё видел её такой счастливой. Там, у себя в чайной, она себе такого не позволяла. Даже когда любила его, и то делала это так, как будто занималась серьёзным, ответственным делом, в котором нет мелочей.
И когда они проходили мимо одного магазина, Саблин потянул её в сторону шлюзовой двери:
— Давай зайдём.
— Куда? — удивилась она. — В ювелирный?
— Да, — коротко ответил он.
Юнь… ну конечно, она не возражала, а ещё крепче вцепилась в его руку.
За дверью шлюза их встретил лысоватый мужичок, он, как и все тут в Преображенской, улыбался им, как лучшим друзьям:
— Прошу вас, прошу, господа, проходите. Чем я могу вам помочь?
— Да вот… — Аким не знал, как правильно сказать… — Хочу купить ей украшение какое-нибудь.
Юнь притихла, но глазки её уже шарили по стеклянным прилавкам, где были рассыпаны и кольца, и серёжки, и цепочки. И всё серебро, золото, камни разные.
— Госпожа казачка желает кольцо или, может быть, серьги? — интересуется мужичок всё с той же улыбкой.
«Казачка». От такого обращения Юнь просто расцвела. И, глядя на Акима, ответила:
— Вот он решит.
И тогда Саблин говорит продавцу, упирая палец в стекло:
— А вот этот браслет сколько стоит?
— Серебро и золото, отличный выбор, господин казак, он стоит семь рублей двадцать копеек.
«Ишь ты… Семь двадцать! Немало…».
Это было больше, чем рассчитывал Аким. А мужичок, увидав его заминку, тут же сообщил:
— Это со скидкой, в нём восемь граммов золота и четырнадцать граммов серебра, отдаю вам почти по себестоимости металла, — при этом он достал из-под стекла украшение и протянул его Юнь: — Госпожа казачка, позвольте руку.
Подруга прапорщика тут же стянула перчатку и протянула руку: вот. И продавец ловко и быстро надел ей браслет на запястье. Юнь поднимает руку, и так посмотрит, и так:
— Прелесть!
Она переводит восхищённые глаза на Саблина. И тот, всё поняв, говорит продавцу:
— Беру.
А его подруга тянется к его уху, он думает, что она хочет его поблагодарить, но Юнь вдруг шепчет ему:
— Купи что-нибудь жене.
Саблин даже растерялся немного…
«Насте?».
Никак он не ожидал от неё таких советов. Впрочем, Юнь была права. Настя за многие годы с ним заслужила подарка, но он считал, что это лишнее. Дом у них был с достатком, дети хорошие. У Настасьи было всё, что имеют её соседки и подруги, да ещё и старший сын на врача учится, но вот подарки… Он давным-давно ей ничего не дарил… И поэтому он тихо спрашивает у своей подруги:
— А что ей подарить-то?
— Серёжки подари, — говорит Юнь. — Там размер знать не нужно, — она указывает пальцем: — Вот, красивые.
— Прекрасный выбор, — тут же поддакнул ей продавец, — золото и синий болотный камень. Подойдёт любому возрасту. И всего пять рублей шестьдесят копеек.
Что ему было делать? И он произнёс:
— Беру.
⠀⠀
Те деньги, что он с собой взял, у него закончились бы ещё в магазине Мурашкиной. Он и представить себе не мог, что здесь всё может быть так дорого. Шесть рублей. Да семья в Болотной на такие деньги два месяца жить сможет. Теперь же он тратил те деньги, которые только ещё предстояло отработать. Очень не любил Аким долги. Впрочем, у него кое-что было припасено, были накопления, и если бы вдруг встала задача все выданные ему деньги вернуть, он смог бы покрыть расходы. Смог бы, но доводить до этого ему очень не хотелось. А Юнь шла рядом, висла на его локте и сообщала ему:
— Аким, а я и не знала, что ты такой…
— Какой — такой? — спрашивал он, но уже знал, что она будет его сейчас нахваливать.
— Щедрый… — она отводила перчатку и, наверное, уже в десятый раз рассматривала браслет. — Думала раньше, бирюк болотный, жадный, как и все казаки, а ты вон какой… Добрый… Просто ты молчаливый, но при этом человек душевный.
— В этот ресторан ты сходить хотела? — спросил у своей подруги «человек душевный», когда они проходили мимо красивого здания с надписью «Ресторан Мурманск».
— А у тебя, что, ещё деньги остались? — честно удивлялась Юнь.
— Есть мальца… — отвечал прапорщик, думая о том, сколько в этом роскошном доме будет стоить филе дрофы.
— Ну, давай сходим, — радуется красавица, — а то когда ты меня ещё куда-нибудь свозишь…
После ресторана они вернулись в гостиницу уже уставшими, но Юнь сказала ему:
— Сил нет, но нам надо идти.
— Куда ещё? — искренне удивился прапорщик; он-то как раз думал, что теперь уж точно заслужил эту красотку в своей кровати.
Но красотка ушла в ванную, не ответив ему, а через минуту вышла в красном купальном костюме.
— Аким, здесь есть бассейн, я узнала, посещение бассейна входит в оплату номера.
— И что, — Саблин пристально рассматривал свою подругу, — ты вот в этом собираешься на люди?
— Аким! — Юнь уставилась на него осуждающе. — Это купальный костюм, так все туда ходят.
— Прямо вот так вот… Чтобы всё на виду? — не верил Саблин.
— Аким! — она вертелась перед ним в таком виде. — А ты, что, думаешь, в бассейнах женщины плавают в пыльниках? Или, может, в КХЗ и сапогах?
После этих её движений ему ещё меньше захотелось отходить от огромной кровати. И он даже попытался схватить её за руку, но Юнь увернулась:
— Аким, ну давай сначала сходим в бассейн, я, что, зря купальник покупала? Он сорок копеек стоит.
Сорок копеек! Три куска обычной яркой пластиковой ткани и несколько тесёмок. Обалдеть.
«Эта Мурашкина обещала скидки!».
Прапорщик не очень-то в это верил, что женщины ходят в таком виде прилюдно, но Юнь говорила так уверенно, что он всё-таки решился.
— Ну пошли.
И Юнь ему не соврала, в бассейне были три женщины, и одна из них была уже, возможно, бабушкой, ей явно было за сорок, но и она была одета в пестрые куски материи, которые мало что прикрывали. И никого из присутствующих это не смущало. А Юнь была самой красивой из всех женщин, что там были, она шумно плескалась в воде, как будто делала это ежедневно. А Саблин замечал, что мужички с диванов на неё так и поглядывали. Особенно глазели, когда она подходила к бару, чтобы заказать себе коктейль. И последний удар по его кошельку нанёс ресторан при гостинице, куда они сходили после бассейна, чтобы она могла надеть купленное сегодня платье.
Он ушёл, оставив едва проснувшуюся Юнь в постели, голую, под отличным кондиционером. Она поцеловала его на прощание. Собрался быстро, все новые вещи и деньги спрятал в рюкзак и пошёл в старых. Из всего нового надел только маску.
Половина третьего утра. Думал прийти и почистить лодку от пыльцы, но нет… Лодка была уже почищена, а Калмыков и Ряжкин с местными казаками о чём-то болтали на пристани.
— Ну что, поделал дела? — сразу спросил у него Василий.
— Да, можем ехать, — отвечал ему прапорщик. — Вы позавтракали?
— Позавтракали. А что у тебя за дела-то были? — болтал Ряжкин, когда они уже садились в лодку.
Нет, Аким был не из тех людей, что начнут хвастать перед товарищами своими успехами, тем, что проживал в гостинице с бассейном или обедами и ужинами в ресторанах. Не так он был воспитан, и посему лишь ответил:
— Забрал флэшку, без которой нам не отдадут груз. А сразу мне её не дали, просили подождать.
— И маску новую купил, — заметил Денис.
— Да, старая уже фильтры плохо держала, да и уплотнители высохли, — соврал Саблин. — Ну, кто на руль первый?
— Давай я, — предложил Ряжкин, и никто с ним не поспорил: давай.
Отличный мотор заработал с первого рывка стартера, зажглись фонари на корме и на носу, а Калмыков, отвязав лодку, оттолкнулся ногой от мостушки. Всё, поехали. Вот теперь дело и началось.
Чтобы достичь селения Горки, им нужно было идти ровно на запад. И это был бы самый короткий и быстрый путь. Но… В ста двадцати километрах на запад от станицы Преображенской с юга на север тянулась так называемая Коса. Твёрдый грунт, уходящий в болото более чем на сто километров. А на самом конце Косы, на самом мысу, высились полдюжины немаленьких бетонных зданий. Кубы без окон и с редкими дверями. А над зданиями на сто или даже на сто двадцать метров возвышались металлические «стебли» каких-то антенн. Их было шесть штук. Чёткие, чёрные, геометрически правильные кубы зданий, тонкие, выдерживающие любой ветер антенны… Всё это не было делом рук человеческих. Это создали пришлые, а местные, поселившись в этих местах, просто дали этому объекту своё название — Станция.
Станция была главной проблемой всех близлежащих станиц и поселений. Именно возле неё всё время появлялись новые животные, животные неприятные. С одним таким Саблин был знаком не понаслышке. Большинство из них в бурых водах Великого Болота не приживалось, но вот выдры, как и крабы, стали явлением в болоте обычным, хотя ни тех ни других отец Акима, тоже знатный рыбак, не знал.
В общем, чтобы хоть как-то… ну, если не пресекать, то хотя бы ограничивать деятельность Станции, хотя бы отслеживать её работу, местные казаки вокруг этого объекта пришлых поставили в болоте три заставы. Восточную и северную заставу держали казаки из Преображенской, а западную — казаки Семнадцатого полка из станицы Ягельная.
И теперь товарищам нужно было обойти Станцию по дуге, и лучше по большой, ни у кого из них не было желания побывать рядом с нею.
Когда начало светать, Саблин приказал Калмыкову:
— Денис, давай на руль, — а освободившемуся Ряжкину сказал: — Вась, включай рацию, держи на приёме. И РЭБ запусти.
Простая, портативная РЭБ-станция «Астра», если не работала в режиме подавления, то могла фиксировать электромагнитные импульсы. Даже больших рыб в воде иной раз засекала. Правда, радиус действия у «Астры» был небольшой, в болоте, в рогозе — километра два, два с половиной, не больше, но это лучше, чем ничего.
Чтобы не сажать батареи, Василий подключил рацию и блок РЭБ к генератору мотора. Настроил их работу, кивнул Саблину: порядок.
А примерно через два часа хорошего хода Вася услыхал у себя в наушниках:
— Говорит восточная застава. Кто там тащится с востока?
— Казаки. Второй полк. Здравия желаю, первая застава, — откликнулся Ряжкин.
— А, здорово, Второй полк. К нам зайдёте?
— Да нет, мы на Надым, порыбачить. А у вас как?
— У нас вроде спокойно, Станция спит уже неделю, тихо там, ладно, удачи вам, Второй полк.
— И вам, первая застава, — закончил Вася.
А Саблин повернулся к Калмыкову и, перекрикивая мотор, спросил:
— Денис, а до Надыма далеко ещё?
— Таким ходом часа три, — в ответ ему кричит Калмыков.
«Хорошо бы перебраться через Надым до полудня».
А пока… Ему нужно что-то поесть, он ведь ушёл — не позавтракал.
Рогоз пошёл не стенами, а пучками, всё чаще стали попадаться большие проплешины «чистой» воды. Воды без ряски и тины. Да и сама вода тут была другой, она была менее мутной, чёрной, а не бурой. И тут Денис кричит им:
— Надым!
И они выскакивают на большую воду. Саблин смотрит на север и почти до горизонта видит только воду. Рогоз справа, слева, но между ним длинная лента чёрной воды. Глубина. Течение.
Калмыков сразу выворачивает ручку газа до упора, мотор выдаёт такие обороты, что нос лодки чуть задирается вверх, несмотря на то что она серьезно загружена. Судёнышко буквально летит над чёрной водой. А иначе тут нельзя. Тут большие глубины, а значит, на каждый километр русла, если не на каждый омут, приходится по бегемоту. Тупое и злобное бревно в несколько центнеров минимум всё, что плавает рядом, принимает за соперника, что желает забрать себе его уютный омут. Так что лучше глубокую воду проскочить на скорости. Пока бегемот не успел рассвирепеть.
Они быстро достигают мелководья левого берега и входят в заросли рогоза, только тут Денис сбрасывает обороты, и лодка опять идет спокойно. В режиме экономии топлива.
А ещё через полчаса Ряжкин машет Саблину рукой, чтобы привлечь его внимание:
— Аким, тут вторая застава… Болтают с кем-то, — и добавляет: — Может, зайдём к ним, поедим спокойно, покурим. У них там и кондиционер есть, наверное.
Саблин качает головой:
— Надо идти. Не хочу потом ночевать в болоте, хочу до темна добраться до Ягельной.
И это у них почти получилось, они прошли и вторую заставу, и третью, а к станице Ягельной подошли уже к ночи, когда в той зажгли огни.
Так не хотелось ему после адских трат в Преображенской тратить деньги ещё и в Ягельной, да уж пришлось. Нужно было помыться и выспаться всем. Ведь до самой Оби, до села Горки, им больше не встретится ни одного населённого пункта, все станицы и посёлки теперь останутся южнее, на берегу болота, а им предстоит пару дней идти по огромному пространству, залитому ядовитой водой. В общем, он оплатил один номер с нормальными кроватями. А ещё заказал хорошей еды и немного водки. Нужно было, чтобы товарищи завтра были бодры и в хорошем расположении духа.
Они уже усаживались в лодку, вышли пораньше, двух ещё не было, а на мостушках уже толкался один дедок. Колченогий, согнутый, он прохаживался по пристани и, так как никого вокруг больше не было, пристал с расспросами к ним:
— Что, казачки, никак на Обь собрались?
— Ага, дедушка, за налимом, — отвечал ему Вася Ряжкин.
А дед заглядывает к ним в лодку, как раз Денис уже собрал с неё брезент, но рацию и РЭБ оставил накрытыми, дедок видит там большие ящики и говорит:
— А броню, значит, на налима взяли?
— Ага, дед, на налима, — отвечает ему Вася, а сам включает рацию на приём и начинает гонять её по волнам в поисках передачи. Может, ночью кто-то общается тут поблизости.
— А сами вы кто, ребята, будете? Из каковых вы?
— Второй полк, — отвечает Денис, проверяя масло в моторе.
— Второй? О, — дед удивлён. — Издалека, значит, казачки приехали.
— Издалека, дедушка, издалека, — говорит Саблин, ему не очень нравится этот любопытный дед. — И сейчас дальше пойдём. Так что до свидания.
— А я из Семнадцатого, — сообщает старик, не собираясь прощаться.
— Знаем мы казаков из этого полка. В прошлом годе с ними об руку стояли, — вспоминает Саблин. — Добрые воины. Ну ладно, дедушка, удачи тебе.
Нет, дед уходить не собирается, он словно не слышит Акима:
— А оружия-то прихватили, как на войну собрались. И винтовочки и дробовичок, и ружьишко… Всё у вас тут есть, — дедок ходит по пирсу и в свете, что падает от фонаря, нагло разглядывает содержимое лодки. Ему интересно, что спрятано под брезентом, но спросить он, видно, стесняется. — А что же… Оно понятно… Налим, он такой… Он зверь опасный…
— А тебе, дедушка, я смотрю, совсем не спится, — замечает ему Саблин с упрёком.
— Эх, ребятки, в мои годы спать уже не хочется, а бабка моя год как померла, — отвечает ему старик. — Вот и хожу сюда рыбаков по утрам провожать. Хоть поговорить с кем.
Этот дед ему не нравится, впрочем, Денис уже заводит мотор, и через пятнадцать секунд они уже уйдут в черное болото, но почему-то Саблин лезет под КХЗ и достаёт из кармана старенький пятак. Протягивает деду:
— На, дедушка, держи пятачок. Выпей немного.
— О, — дед делает вид, что отдаёт честь, — вот за это, казачок, благодарствую, — он забирает монету. — Ты, видно, тут, в этом отделении, за старшего. Урядник, видно, не меньше.
— Ладно, дедушка, бывай, — Денис уже завёл мотор, и Аким думает садиться в лодку.
Но старик его останавливает.
— Слышь, урядник… Обожди-ка… Погодь минутку…
— Ну? Что? — Аким встал и взглянул на него.
— Если вдруг заминка какая у вас встанет…
— Чего? — не понял прапорщик. — Какая заминка?
— Да какая случится, — со стариковским раздражением продолжает дед. — Скажу тебе место, где можно пересидеть… Отдышаться, подлататься малость, водички попить, поспать под кондиционером и без костюма. Запоминай: шестьдесят четыре, семьсот четыре, шестьдесят семь, семьсот четыре. Запомнил?
— Шестьдесят четыре, семьсот четыре, шестьдесят семь, семьсот четыре, — без труда повторил Саблин. — А что это?
— Это омут один, большой, глубокий, зовётся он Илпи-ма, — пояснил дедок. — Понял? Илпи-ма.
— Илпи-ма. И что? Там хороший налим водится? — уточняет Саблин.
— Нет, — дед снова раздражается. — Какой ещё налим, чего ты мне тут про налимов про своих… Там бегемотов тьма… Омут же… Его вообще сторонкой обходить надо по мелкой воде. Но с востока от омута есть возвышенность, хорошая земля, вся в ивах, а на ней — крепкий бетонный блок. Его не сразу видно за рогозом. То бывшая застава. Говорят, стоит она там с тех времен, когда болото ещё было небольшим. О ней мало кто знает, только наши, да и то все уже старики. Дверь заперта изнутри, но ворота для лодок… Они низом в воду уходят, стоят в воде, и под них можно поднырнуть, понял? Поднырнуть и открыть. Поднырнул под них — и ты уже на заставе. Понял меня, урядник?
— Понял, — кивает Аким.
— Если вдруг прижмут вас, то там отсидеться можете, — продолжает дед. — А ну ещё раз скажи координаты…
— Шестьдесят четыре, семьсот четыре, шестьдесят семь, семьсот четыре, — повторил Саблин.
— Вот-вот, молодец, и запомни их, — сказал дедок. — Ну, езжайте, а я пойду пропью твой пятак, у нас рюмочная работает круглосуточно.
— Спасибо, отец, — сказал ему вслед Саблин.
— Бывайте, сынки, — старик обернулся и перекрестил их лодку.
Прапорщик сел в свою посудину и оттолкнул её от мостушки, а Вася и спрашивает у него:
— Ты ему пятак, что ли, дал?
— Угу, — отвечает Саблин.
— Старый он… Упьётся до смерти на пятак-то, — разумно рассуждает Ряжкин.
— Ну… Если будет пить без закуски, — прикидывает Аким. И тут же спрашивает: — Денис, ну что, дойдём до Горок за двое суток, если будем меняться и спать прямо тут, если останавливаться на ночь не будем?
Луч лампы находит проход среди стен растительности, лодка идёт прямо в узкий коридор из рогоза, мотор тарахтит на самых малых оборотах, и Денис поначалу не отвечает, а лишь качает головой: нет. Но потом поясняет.
— Это вряд ли… Тут глубины сначала будут небольшие. Рогоз плотный пойдёт, проток мало будет, а ряски много. А через сутки, как ближе к Оби подойдём, так ещё и омуты начнутся… Течение начнётся… Сносить на север будет… Там тоже хороших оборотов не удержать… А ночью лучше на земле быть, на твёрдой. Тем более… — тут он замолкает и снова качает головой. — Нет, за двое суток до Оби не поспеем.
— Ладно, найдём островок для ночёвки, — произносит Саблин. — Главное, чтобы выдр не было.
— Найдём, — подтверждает Калмыков. — Найдём без выдр.
«Ладно, пойдём… В болоте нам всем ночевать не впервой… Посмотрим…»
Саблин готов к длинной и тяжкой дороге, да и те казаки, что идут с ним, тоже. Он был в них уверен.
⠀⠀
— Всё, больше приёма нет! Всё «живое» осталось там… — сказал Ряжкин, указав рукой на юго-восток, в сторону Ягельной. Он расположился с рацией и блоком РЭБ в середине лодки. И по-военному доложил: — Эфир чист, только радиомаяк третьей заставы. В поле видимости РЭБ электромагнитных импульсов нет.
И так как Станция пришлых теперь осталась позади, Денис сменил курс, стал брать севернее. На Горки.
Саблин вглядывался в окружавший его недружелюбный мир. Рогоз тут тёмный, весь в пыльце, растёт плотно, протоки оставляя для прохода узкие, да и в протоках вырывается из воды пучками так, что Калмыков больших оборотов не держит. Ему приходилось всё время маневрировать. Ряски тут немного, но вот тина, она везде, серая её масса лежит прямо под поверхностью воды, сантиметрах в десяти, Денису время от времени приходится резко прибавлять газа, чтобы освободить от налипавшей тины винт мотора.
Калмыков, конечно, был прав: с такой скоростью за два дня до Горок им не дойти.
Теперь Аким вспоминал эти места. По молодости сюда наведывался с товарищами. Пока был не женат или пока жена была молода. Так же, как и Денис Калмыков, хотел заработать денег, хотел налимов брать, или драгоценных черепах, хотел привозить в Преображенскую полные садки улиток. Тут, на отмелях вдоль русел рек, на течениях, они хорошо плодились. Тогда прапорщик был молод, и две недели в болоте не казались ему слишком утомительными. А деньги здесь можно было — при удаче, конечно, — заработать неплохие. Потом пошли дети, живность, за участками нужно было следить. Налимы, черепахи и улитки… Ну, это конечно, не так выгодно, но зато недалеко от дома на скользких стекляшках и с уродливых карасей можно было иметь приличный доход, если уметь их добывать. А он умел.
И теперь эти далёкие от дома воды казались ему нехорошими, опасными. Повезло ему, что Вася вспомнил про Дениса Калмыкова. Тот в этих местах бывал часто. Прапорщик оборачивается назад и, переложив свою двустволку на правый локоть, говорит:
— Денис!
— Ась? — откликается тот с кормы.
— А как же ты один тут ходишь?
Калмыков отвечает не сразу, думает, что ли, и потом говорит:
— Да так и хожу. Ружьишко к колену приставлю, винтовочку с предохранителя сниму, на дно рядом положу, да и иду помаленьку.
— Бакланы?
— Ага… Их тут немного, стаи небольшие, но бывают яростные, особенно в дожди, от голода, тогда с ними держи ухо востро, — сообщает Калмыков. — И выдры тоже, но их в рогозе сразу слышно, сильно шуршат, и ходят они поодиночке… Так что бакланы тут поопаснее будут. Но хуже всего тут крабы…
— Ну, крабы и у нас злые… — замечает Ряжкин.
— Нет, Вася, не скажи, — не соглашается с ним Денис. — Тут они лютые, все, как на подбор, по два-три кило весу будут, стоит к берегу встать и не углядеть, как они уже на лодку взобрались, тент прожгли и там вещи жрут. Я как-то устал и прилёг к утру, и без внимания… Так они тут же тент прожгли, в лодку влезли, один мне сапог прожёг, я проснулся от того, что кислота ногу обжигает, а ещё один проводку от фонаря к генератору обглодал, половину изоляции сожрал, а у меня другой проволоки не было, а без носового фонаря попробуй поплавай поутру. Пришлось до ближайшего посёлка тащиться. Ремонтировался там.
«Отчаянный человек».
— Ладно, Денис, — говорит Саблин, а сам рассматривает товарища: и КХЗ у того весь штопаный-перештопанный, и маска старая, и башмаки, кажется, ещё те, что прожёг ему краб. Если так, Аким не удивился бы. — Давай поменяемся… Отдохни, перекури.
— Да я и не устал, — отвечает Калмыков. — Я привычный.
Так они и идут не спеша по бескрайнему болоту, что появилось на месте вечной мерзлоты.
К вечеру, пока ещё не стемнело, стали искать себе островок для ночлега, и нашли небольшой, поросший ивой и рогозом. Обошли… Ни выдр, ни шершней на нём не было, шершни вообще нечасто забираются так глубоко в болото, зато весь песок был усеян скорлупой карасиных яиц. Видно, рыба выходит сюда ночами откладывать яйца. А крабы ею и яйцами ужинали.
— Ты глянь, сколько тут карася! — удивляется Ряжкин. — Слышь, Аким, а стекляшки со щукой тут много, как ты думаешь?
— Немало, — отвечает Саблин. — Тины тут сколько угодно, амёбы сантиметров пять на поверхности, не меньше, и ловить здесь рыбу некому… Чего же ей тут не быть? Так что… Должна быть тут рыба.
Стало темнеть, на болото опускалась ночь. Прилетел почти не пыльный, слабый тут, в болоте, вечерний заряд, он стряхнул пыльцу с рогоза и ивы. После казаки поужинали, помылись немного, накрыли лодку брезентом, соорудив себе привычный для болотных рыбаков ночлег, разбились на караулы и стали готовиться ко сну. Первым нёс караул Денис. Он уселся рядом с лодкой на теплый песок с винтовкой. И покуривал. Под брезентом можно было снять респиратор, но было душно, да ещё и работающие рация и блок РЭБ добавляли тепла. Саблин решил вылезти и облиться водой, не питьевой, болотной, фильтрованной, воды у них было в достатке; он, отмахиваясь от насекомых, от которых гудит воздух, стал лить на себя, прямо на гимнастерку, воду, и вдруг остановился, заметив на востоке фиолетовый столб, уходящий в чёрное небо, к звёздам.
— Денис, видал? — спрашивает прапорщик.
— Чего? — уточняет Денис.
— Над Станцией зарево. Видал, как полыхает?
— А, антенны горят, да… Сегодня отменно полыхают, — говорит Калмыков. — Обычно так ярко они не светятся.
— Сколько мы от Станции прошли? — прикидывает Саблин. — Километров двести?
— Ну, от Ягельной мы прошли километров сто семьдесят, а от Ягельной до Станции по прямой, по-моему… километра двадцать три будет. Где-то двести…
— Двести километров, а как видно…
К ним из лодки вылез и Ряжкин, он тоже уставился на фиолетовый столб и тоже удивился:
— Ты глянь какой! Никогда такого не видал. Мы же рядом проходили, в Ягельной ночевали… Такого не было…
— Не было… Нужно будет на обратном пути спросить у казаков на заставах, чего это они так нынче полыхают, — говорит Денис.
— А в Ягельной, наверное, сейчас почти как днём светло, — продолжает Василий. — Что же там за энергии такие?
— Мне как-то предлагали сходить узнать, что там за энергии, — вспоминает Саблин.
— Кто это тебе предлагал? — удивляется Денис.
— Городские, — за Саблина отвечает Ряжкин. — Аким одно время работал на них…
— Это ты тогда такую лодку купил? — спрашивает Калмыков.
— Угу, — прапорщик не хочет продолжать эту тему. Уж больно ему не нравились те времена.
А тут кстати Денис светит фонарём на корму лодки и тут же вскидывает винтовку, хлопает короткий выстрел, и краб, что карабкался на лодку, разлетаясь на куски, падает в болото.
— Ладно, пошли спать, — Саблин выливает на себя воду, а всё, что осталось, льёт на Василия, и они лезут под брезент.
Последний караул, с часу ночи до трёх, нёс сам Саблин. Антенны над станцией подугасли, теперь лиловый столб не был столь ярким. А после полуночи оживились крабы и караси. Караси, плоские и неповоротливые в своих сегментированных панцирях, выползали из воды на песок медленно, ещё и хлюпали на мелководье. Их было и видно, и слышно. Аким не трогал эту полезную живность.
«Хороший здесь карась, пусть размножается».
Пятью такими рыбинами он мог дня три кормить своих свиней, почти не расходуя кукурузы. Не сказать, что свиньи и куры любили такую еду, но, когда голод побеждал, ели, жевали, хрустя панцирями рыб.
А после полуночи полезли и крабы. Дробовик, а тем более ружьё десятого калибра, бьёт так, что сразу разбудит казаков в лодке, да и мощные патроны на такую подлую мелочь, как краб, расходовать было жалко. Поэтому Аким взял «Т-10–20» Дениса. Хлопок у винтовки лёгкий, а крабу хватит за глаза. И за свой караул он убил девять-десять, а может, и одиннадцать гадов, что пытались взобраться на лодку. Только брызги разлетались кислотные, после которых, как он потом выяснил, на брезенте появились маленькие круглые дыры.
В три утра он поднял своих товарищей: пора ехать. Те встали и собрались, умылись, поели буквально за десять минут, а потом столкнули лодку с берега и пошли дальше по предрассветной темноте на запад, на Горки.
⠀⠀
А после короткой остановки на обед и заправку двигателя, где-то после полудня, глубины стали расти. Вместо тины пошла ряска, а рогоза становилось меньше. Теперь Аким уже вспоминал эти большие участки открытой воды, затянутые только ряской.
Он взглянул на Калмыкова.
— Скоро омуты пойдут?
— К вечеру, — кивал тот.
Теперь, когда всё время маневрировать и пробираться через протоки было почти не нужно, Денис держал высокие обороты, и говорить стало заметно сложнее. Лодка теперь шла быстрее. А к их короткому разговору подключился и Ряжкин.
— Места глухие! — прокричал он.
— Глухие? — уточнил Саблин.
— Сколько едем — ни слова в эфире! Словно людей вообще тут нет!
— Тут всегда так! — кричал ему в ответ Калмыков. — Иной раз три дня едешь, ни одной лодки не встретишь. Поэтому я сам по берегу хожу, поближе к людям.
— Денис, а страшно тебе тут не бывает?! — кричит ему Василий.
— Страшно? Страшно — нет, — отвечает Калмыков. А потом, помолчав, добавляет: — Но тоскливо бывает, — и уточняет: — По ночам так оно особенно. Мошкара шуршит, рогоз ветром качает, а в нём кто-то чавкает… Крабы опять же… А вокруг никого, даже слово некому сказать… Тут да, тоска случается.
«Тоска случается…».
Аким глядит на этого невысокого и, можно сказать, щуплого казака в старом КХЗ, видит его блеклые, серые глаза, и в который раз удивляется ему.
«Отчаянный он человек!».
Первый раз за всё путешествие они увидели стаю бакланов, девять тварей плавали на открытой воде, ловили рыбу. Аким даже не поднял ружья. Бакланы их заметили и затявкали угрожающе, но за лодкой не погнались, были, наверное, сытые, а может, это был какой-то другой вид. Выглядели они немного иначе, чем те, что водились у Болотной.
А потом открытого пространства стало появляться всё больше, рогоз мельчал, он уже не застилал своими стенами все горизонты, даже светлее стало. И пошли омуты, места, где глубины были больше десяти метров. В этих ямах и обитала крупная рыба. Большие щуки в два центнера весом, ценные налимы… Именно из ям они выходили на мелководье, тут же могли таиться и короли болот — бегемоты. Но те омуты, что стали появляться, скорее всего, были ещё малы для бегемотов. А открытой воды становилось заметно больше, Денис, уже не стесняясь, прибавлял газа. Он вёл лодку уверенно, обходя поля ряски и пучки рогоза. Старался держаться на чистой воде. То здесь, то там из воды торчали камни, за верхушки которых тут же цеплялось какое-то зеленое, не похожее на всю болотную фауну, растение. В болоте всё бурое и серое; зелёные цвета, конечно, тоже встречаются, но они не насыщенные, как эти. Да и в песках зелёный был редкостью, только кактусы имели разные оттенки этого цвета. А тут вон какие яркие странные стебли примостились на макушке красного валуна.
Ещё до наступления вечера, когда Калмыков наконец согласился уступить Акиму место у руля, он сказал:
— Аким, я здешние места не знаю, я к Оби по берегу хожу, лучше нам ночлег поискать заранее.
Заранее. Конечно, хочется пройти засветло больше, но и искать в темноте крошечный кусочек суши — ещё то занятие. Тут нужно было найти золотую середину.
— Может, на карте что есть? Сейчас взгляну, — предложил Ряжкин и полез в планшет.
Денис присел рядом с ним, а Саблин продолжал управлять лодкой. Вообще-то он сильно сомневался в этой затее: если берега болота были картографированы хорошо, то кто мог составить карту центра болота, кому это нужно? Он решил снизить скорость и просто внимательнее оглядывать то пространство, что теперь открывалось перед ними. И, конечно, они нашли островок; солнце едва стало клониться к горизонту на востоке, а он заприметил яркое зелёное пятно в серо-буром пейзаже болота.
— Денис! Никак суша.
— Она! — кричал ему Калмыков.
И Саблин направил лодку к земле. В ушах после целого дня работы мотора ещё несколько минут стоит лёгкий звон. Казаки вылазят на берег, держа оружие наизготовку. Оглядываются: всё тут непривычное, зелёное. Заодно разминают тела и потягиваются. Саблин в молодости видал и зелень, и даже деревья. Он бывал на Камне. Пару раз с Савченко ходил. Но с тех пор прошло много лет. Теперь для него всё было в новинку, впрочем, как и для его спутников.
— Едкое какое, аж глаз режет, — жаловался Ряжкин.
— Это сейчас ещё выгорело всё, — замечает Аким, оглядываясь, — а вот в сезон дождей и вправду глаз режет.
Хотя так далеко от берега осы бывают редко, они всё равно замирали и прислушивались. Мало ли. Если услышат характерный гул — придётся надевать броню…
Да, тут было всё иное, болотная ива повыше будет, и акация тут другая. Растения совсем иные. Даже рогоз, что рос вокруг этого островка, и тот был не такой. Шершней тут не оказалось. Правда, им пришлось решить один неприятный вопрос. На острове проживали выдры, Аким нашёл нору, следы привели, а возле неё они были ещё и свежие, разные по размеру.
— Выводок тут у неё, — сразу определил Саблин.
— Точно, — согласился с ним Василий.
Возле норы было крошево из панцирей крабов и хитиновых пластин карасей. Ты ещё попробуй расколи крабу панцирь. А тут их просто крошили.
Оставаться рядом с норой этого отлично плавающего, очень быстрого насекомого в тридцать кило хитина и ярости было опасно. Никому бы не хотелось увидать ночью рядом с собой его страшные жвала или похожие на пики фаланги его передних лап, которые запросто прокалывали человека вместе с КХЗ. И поэтому пока Ряжкин и Саблин держали нору под прицелом, Калмыков, разорвав брикет тротила и достав из него одну пачку, снабдил ее сначала взрывателем, а затем закинул ее в нору выдры.
Пу-хххх…
Серый дым с парой языков пламени и целая куча песка вырвались из норы. И её не стало.
— Ну, кажись всё, — произнёс Денис удовлетворённо.
— Хорошо бы, — с некоторым сомнением отвечал ему Василий. — Панцири у них крепкие — жуть; как бы не откопались. Надо повнимательнее быть.
С ним, конечно, никто спорить не стал. Все знали, что пренебрежительного к себе отношения выдры не прощают.
— Жаль, что мин не взяли, — сетовал Денис. — Поставили бы вот тут у норы на ночь — спокойнее было бы.
Мины? Да, пара штук не помешала бы, у пластуна, по идее, должна быть пара мин в лодке, но кто же знал, не на войну же ехали. Ехали просто забрать товар.
Но выдра за ночь так из заваленной норы и не выбралась, и ночью, если не считать полутора десятков крабов, их никто не беспокоил.
А к трём часам утра, выспавшись как следует, они завели мотор и снова не спеша пошли по болоту, пока не стало светать, а там Калмыков, который просто никому не хотел уступать место у руля, уже стал выжимать из мотора как следует. И Аким отмечал для себя, что не только рогоза становилось меньше, но и тины и ряски поубавилось.
И это был верный признак…
Течение.
Тут Ряжкин к нему обернулся и, показав на рацию, прокричал:
— Болтает кто-то!
Рация, молчавшая почти двое суток, оживала, а это значило, что в тридцати километрах от них уже были люди. А ещё через некоторое время Василий добавил:
— На всех частотах трёп стоит, — он смеётся. — Ругается народ…
И почти сразу за этим Денис поднял руку и указал на большой — если не сказать огромный — открытый, бликующий на солнце участок, что простирался перед ними, и прокричал:
— Казаки! Обь скоро!
И тут уже он не стал сдерживаться и выкрутил газ до упора. Зычно ревевший до этого мотор вдруг перешёл на высокий и резкий звук, почти что визг. Корма присаживается в воду, а за нею сразу появляется мутно-жёлтый бурун, и он чуть не выше борта. Саблин даже подивился своему мотору. И стал немного переживать за его сохранность. Он никогда не выжимал из мотора таких оборотов. Ему такие скорости на рыбалке и не нужны были, да и разогнаться там в протоках, между стен рогоза, в ряске, тине и среди многочисленных отмелей, было негде… А тут лодка просто летела по воде, а может быть, даже над водой… Нос задран вверх, судёнышко перегружено, а всё равно ритмично подпрыгивает, словно пытается оторваться от воды и взлететь. И Саблин, и Ряжкин поглядели на Дениса, и даже через запылённые стекла маски Саблин разглядел горящие глаза Калмыкова…
«Ох и чумной… Дорвался до мощного мотора, как до игрушки… Как Олег мой, ей-богу!».
И тогда он заорал, пытаясь перекричать визжащий мотор, даже респиратор оттянул для этого:
— Денис! Обороты сбавь малость! — и показал рукой: сбавляй! — Движок запорешь!
Калмыков, может, и не расслышал его, но всё понял и чуть снизил обороты. Тем не менее, он тоже оттянул маску и прокричал в ответ:
— Тут течение!.. И омуты пошли!..
Любому ясно, что самый безопасный способ тут перемещаться — держать хорошие обороты. Казаки это знали, авось не новички в лодке сидели, и Саблин кивнул: это понятно, но всё равно полегче… Денис кивнул ему в ответ: как скажешь, так и пошёл дальше на тех оборотах, что были. Хотя Аким видел, что ему хочется, хочется ещё раз крутануть акселератор до упора. Чтобы мотор снова звенел над всей рекой. Впрочем, Калмыков и сам прекрасно понимал, что если запороть мотор тут, на почти открытой и уже глубокой воде, то… Ничего хуже и быть не может. А слева от них — огромное пространство блестящей на солнце воды. Справа — рогоз и ряска, и Калмыков старается далеко от малой воды не отходить, но и особо не жаться к мелководью, чтобы держать хорошую скорость.
Аким оглядывается и видит вдалеке, прямо среди воды, над рогозом, возвышающиеся серые коробки зданий. Саблин и сам догадывается, что это скорее всего не так, что если это Горки, солнце будет не там, но желает убедиться, знать наверняка.
— Денис! — кричит он и указывает рукой. — А вот там не Горки?
Калмыков, да и Ряжкин поворачивают головы в ту сторону. И тут же Денис качает головой: нет. А Василий, заглядывая в планшет, сверяется и тоже кричит:
— Нет, это Лопхари!.. До Горок ещё километров двадцать! — он машет рукой на север. — Туда…
Саблин открывает ящик со своим доспехом, достаёт оттуда ультракарбоновую «кожу», осматривает, начинает раздеваться.
— Что?! Одеваемся?! — кричит ему Ряжкин.
Аким молча кивает: да, пора.
Обь великая. Тут только, первый раз за то время, что ушли из Ягельной, встретили лодку с двумя рыбаками, поприветствовали друг друга. А рыбачки, кажется, подивились тому, что мимо них пронеслась лодка с военными в броне.
Теперь у руля Саблин, он и Ряжкин уже облачены в доспех. Денис сидит впереди и уже крепит «голени». Тоже почти готов. Минута за минутой, минута за минутой летит лодка над водою. Связь проверили, и теперь, когда уже не нужно перекрикивать двигатель, Вася и Денис разговаривают.
— А ты в Горках-то бывал? — интересуется Ряжкин.
— Пару-тройку раз… В том годе — последний… Был тут рядом, нашёл на мель, винт погнул, вал погнул… Заезжал ремонтироваться, — рассказывает Калмыков.
— И что там? — продолжает интересоваться Ряжкин.
— Худое место.
— А чего?
— Сволочи разной много. Пока отходил… туда-сюда… из лодки топливо, полторы канистры, украли.
— Отходил? — даже через рацию шлема Саблин чувствует, что Василий усмехается. — Да ты там водочку пил либо? Выпивал, пока тебе вал правили.
— Ну, выпил малость, — признаётся Денис.
И тут Василий, сидя в середине лодки у своего оборудования, оживился, заёрзал на месте и, поглядев на Акима, говорит:
— Устойчивые множественные радиопередачи, пять и шесть километров, север ровно.
— Так это Горки, — говорит Денис. Он уже закончил одеваться и теперь, как и его товарищи, полностью в броне.
— Рации работают, — добавляет Ряжкин. — Четыре штуки, и это только на передаче. Может, там случилось что… — размышляет он вслух. — А может, там всегда так.
Аким молчит. Он не знает, как тут всегда. Он думает. Да и Денис тоже, видимо, не знает.
Они отлично идут, открытая вода — это всегда хороший ход. И места тут обжитые, на одной из отмелей прапорщик замечает лотки — ловушки на ерша. Да и людей всё больше им попадается. Одна лодка проплыла, а потом и вторая. Вторая была большая. И народа в ней было шесть человек. И народишко тот был вооружённый. Глазели они на казаков с интересом. А лодка меж тем у них шла весьма бодро, несмотря на свою величину. На корме у неё два хороших двигателя.
И едва эта лодка прошла мимо, Вася и спросил:
— Слышь, Аким, а нам нужно в эти Горки заходить? Есть там у тебя дела? Или, может, сразу на Мужи двинем?
И мысль эта показалась Саблину весьма здравой. Ему тоже не понравились людишки в последней лодке, что разминулась с ними. Он много лет не бывал в этих местах, но ещё с молодости помнил тот не очень надёжный и не очень приятный народ, что тут собирался. И рассказы Дениса о сволочах и ворах его нисколько не удивляли. Но был один нюанс.
— Зайти придётся, — произнёс он. — Масла у нас меньше канистры.
Тут с ним никто спорить не стал. Оказаться на том, на левом берегу без запаса топлива никому не хотелось. Мало ли что…
⠀⠀
Горки. Название соответствовало месту. Болото и река не смогли выжить отсюда людей из-за десятка возвышенностей, которые тянулись вдоль русла реки и на которых и располагались здания. Облепленные панелями и ветряками дома ютились, теснились, жались один к другому, дорастая до трёх этажей. Кажется, и жить тут особо негде, но прикинув, Аким понял, что народу здесь проживает больше, чем в Болотной. Намного больше.
Между возвышенностями иногда были проложены мостки, но чаще между ними нужно было плавать. Посему вокруг были лодки. Десятки самых разнообразных лодок. Саблину понравилось то, что рогоз везде вокруг островков был срезан. Из воды торчали лишь обрубки. Значит, кто-то тут следил за этим, а значит, тут должен был быть какой-то порядок. И, словно уловив его мысли, Ряжкин говорит:
— Рогоз вырубили… Молодцы.
— Это у них тут дело обязательное, — объяснил Калмыков. — Когда в прошлом годе я тут был, тоже рогоз был порублен. У них Свуль за тем следит.
— Кто следит? — сразу не понял Ряжкин.
— Свуль… Это у них так зовут главаря местного, — объясняет Денис. — Он у них тут выборный.
— Типа нашего станичного кошевого?
— Ага. А ещё он судья тутошний.
— Свуль, — хмыкнул Ряжкин. Он всё ещё не понимает. — Свуль… Это что, должность такая или имя?
Но Калмыков ему этого разъяснить не смог:
— Да хрен их тут поймёшь. Я ж не видел его никогда, этого Свуля.
Почти сразу от реки, на одном длинном островке, возвышалось двухэтажное здание. А рядом с ним, у мостушек с двумя десятками лодок, стоял кривенький сарай, а над ним — большой пластиковый щит, тоже покосившийся, а на щите — надпись кривыми буквами: «Масло». Туда на малых оборотах и повёл свою лодку Саблин. Оглядывая всё вокруг, он то и дело менял зум камер, чтобы разглядеть всё получше, а сам говорил товарищам:
— Купим две канистры и сразу пойдём дальше.
— А тут котлеты из саранчи хорошие дают, тыкву распаренную, — заметил со вздохом Калмыков.
Саблину и самому, конечно, надоел кукурузный крахмал и семечки из тыквы, что ели они последние два дня.
— Да, опять же нужник нормальный нужен, и помыться хочется, — заметил Ряжкин.
— Да где это всё искать, — сомневался Аким. — Проваландаемся тут дотемна, потом ночевать придётся.
— Нет, всё тут, в этом доме, — сказал Денис. — Тут у них и главный, и столовка тут, и умывальни. За час управимся.
— Ладно, — согласился прапорщик, оглядывая самое большое здание островка и направляя лодку к свободному месту у мостушки, — но лодку без присмотра не бросаем.
— Есть лодку без присмотра не бросать, — оживился Денис.
А по мосткам, увидав их, уже бежал к лодке паренёк лет тринадцати-четырнадцати и, подбежав, прокричал:
— Кидай фал, привяжу вас!
Одежда на нём была плохонькой, респиратор — старым, а очков, перчаток и ботинок не было вообще.
— Мы сами, — через внешний динамик ответил ему Калмыков, но было поздно. Василий уже кинул парню верёвку: привязывай, раз ты такой проворный.
— Зря ты ему дал, — бубнит Денис, — теперь он денег просить будет.
И тот схватил её, подтянул лодку поближе и стал привязывать хитрым узлом, а сам смотрел, что там есть в приплывшей лодке, и болтал при этом:
— Здравы будьте, господа казаки, а не нужно ли вам вещи из лодки до комнат вынести?
— Нет, не нужно, — говорит Аким, выставляя на мостки две пустые канистры и вылезая из лодки. — Сходи со мной лучше за маслом. Канистры бери, — он оборачивается к Ряжкину. — Вась, Денис, вы помыться хотели, поесть — идите. Только недолго, я тут вас жду. Ехать нужно.
Парень тут же схватил канистры и пошёл за Саблиным. А Аким у него и спрашивает, поглядев на потрескавшиеся, грязные и страшные ступни ног:
— А что же ты без ботинок?
— Нет их у меня, украли, когда пьяный был, — беззаботно отвечает парень. — Ну так то ничего. Скоро Увар будет собирать ватагу, он мне купит, я с ним на Камень пойду за добром.
— Значит, у вас тут воруют? — уточняет Саблин.
— А как же… — босоногий, кажется, смеётся. — Место-то воровское, — Ии тут же говорит прапорщику. — А ты, казак, лучше мне денег дай, я тебе масла дешевле куплю.
— Нет.
— Ну и ладно, — не расстроился босоногий. — Слышь, казак, а как записаться в пластуны?
— Так нет ничего проще, — отвечает Саблин. — Езжай до любой казацкой станицы, записывайся в полк и иди в призыв, послужишь полгодика, покажешь себя, и общество решит, брать тебя к себе или не брать. Если поймут, что ты хороший воин, так сразу зачислят в реестр, а не поймут, так ещё в один призыв пойдёшь. А если запишут в полк, сразу надел земли получишь, подъёмных какую копейку, на лодку да на снасти.
— А броню сразу дадут? — интересуется паренёк.
— Первым делом, как в призыв начнёшь собираться, так тебе вахмистр из оружейки и выдаст, — и тут Аким усмехается: — Только ты не думай, что броню тебе спереть удастся.
— Думаешь, не получится? — честно интересуется парень.
На это Аким ничего ему не говорит, лишь ухмыляется; удальцы типа этого мальчишки тоже думали, что броню можно украсть. Пытались, Саблин о том слыхал. Он идёт дальше, перехватив дробовик поудобнее. Они наконец зашли в кривой сарайчик с надписью, а там противный, грубый такой дедок заправляет. Борода тощая, три волоска, седая, глаза раскосые и злые.
Кажется, Саблин ему сразу не приглянулся, и дед попросил с него денег почти в полтора раза больше, чем Аким отдал бы за топливо в той же Ягельной.
— Нескромно просишь, — заметил ему Аким, но так — беззлобно.
— Не нравится, — зло запыхтел дед, — езжай на юг, там, в станицах, у дружков своих казаков купишь себе дешевле.
— Казак, — шептал Акиму парень, — ты лучше заплати, больше у нас тут никто маслом не торгует.
Аким подумал пару секунд и его послушал, выложил требуемые деньги. А когда босоногий взял канистры и они вышли на улицу, Саблин у него и спросил:
— А чего это дед — казаков, что ли, не жалует?
— Не жалует, эт точно… Он же из ульминских татар, что из Когалыма; он говорил, что в молодости был богат, и его род был богат, а вы у них отбили угодья саранчёвые. А ещё сынка у него убили недавно. В прошлом годе, как раз в осенние дожди.
— Что-то ты, братец, брешешь, — отвечает ему Саблин. — Как могли болотные казаки отбить у когалымских татар барханы с саранчой. Где болота и где Когалым?
— Ну, может, не вы, может, это степные у него отбили угодья, — тут же находит, что сказать, парень, — видно, для него, что вы, что степные — всё одно. Да и было то лет сто назад, кто же теперь, кроме него, про то вспомнит?
Они вернулись к лодке, Саблин в неё спустился и, принимая канистры от босоногого, спросил:
— А кто же сына у него убил?
— А вот это точно ваши, болотные, — заверил его парень. — Тут в прошлом годе большой рейд наши устроили, за раз пять контролеров на Камне разобрали, ну и, когда уходили, стали через Обь переправляться как раз напротив станицы Обнинской… А за ними шли переделанные… Много их шло…
— То в сентябре было? — вспомнил Аким. Событие было громким. Тогда по всем болотным станицам прошёл слух, что большой отряд переделанных напал на станицу Обнинскую. Атаман Болотной даже начал было собирать охотников братам в помощь, но всё улеглось.
— Точно, в сентябре, — подтверждает босоногий. — Тогда из Салехарда к обнинским пришли военные, только тогда все переделанные отошли. А обнинские казаки с тех пор воспрещают мимо их станицы нашим ходить. А кто идёт вдоль их берега, тех беспощадно топят. Вот и Джамбулатку его так потопили, вот он и злобствует на казаков.
— Ясно, — говорит Аким и ждёт, а паренёк не уходит. — Ты никак денег хочешь?
— Да уж за труды… — говорит босоногий и протягивает руку.
— И сколько же тебе дать за труды? — Саблин лезет в внутренний карман пыльника.
— Да хоть пятачок!
— Хоть? — прапорщик замер от такого пожелания. — Это что же… Пять копеек за пятнадцать минут? Это двадцать копеек за час? — он, командир взвода, даже в зоне боевого соприкосновения с противником такого жалования не получал. — А не жирно?
— Эх, казаки, болотные, — качает босоногий головой с сожалением, но протянутую руку не убирает. — Прижимистый вы народ. Ну, дай хоть три копейки, не зря же я старался.
— Двух хватит, — говорит Аким и ссыпает из своей бронированной перчатки в маленькую грязную ладонь босоногого две небольшие железные монетки.
А солнце уже было в зените, пекло яростно; хорошо, что броня и кольчуга закрывали его от пекла. Он добавил себе хладогена в кольчугу и с удовольствием полез в мотор. Снял крышку, проверил масло, открыл карбюратор, потом снял крышку с блока зажигания, посмотрел свечи, на стартере протёр контакты, залил бак до краёв.
Он любил заниматься своим мотором, да и лодкой в целом, вот только теперь он немного торопился, им ещё нужно было сегодня пересечь Обь и до темноты пройти километров двадцать-тридцать. А эти двое, вот молодцы… Ушли мыться — и с концами.
Наконец появился Денис, пришёл, залез в лодку и говорит:
— Пост принял. Иди, господин прапорщик, выпей хоть чаю с хлебцем. А я покараулю.
В этой его речи Саблину послышались новые, игривые нотки, и тогда он спросил:
— А Вася где?
— Так это… он, как войсковой атаман, болотом, значится, брезгует, занял тамошний нужник и отказывается его покидать, — Калмыков явно посмеивался там у себя в шлеме. — Хоть его уже и просят.
— Ладно, схожу, — говорит Аким и вылазит из лодки. Он боялся, что в свете последних событий, местных людей с казаками станицы Обнинской, у Васи мог выйти какой конфликт. Но его опасения оказались напрасными. Когда он зашёл в большое здание, то первым делом увидал Ряжкина у прилавка, за которым разливала водку по рюмкам грудастая женщина с синими опухолями на лице. Ряжкин же привольно опирался на прилавок, прислонив к нему и винтовку. Шлем он откинул на затылок и о чём-то болтал с грудастой. Болтал весьма беззаботно. А ещё Саблин быстро окинул взглядом присутствующих. Окинул и поразился их разнообразию.
«Ишь ты! Каков тут народец».
И вправду, ему было чему удивляться. Люди, выпивавшие, евшие, болтавшие и спавшие тут, и вправду отличались от тех, что жили в станицах; даже меж собой они заметно различались. Многие из них были раздеты до пояса, некоторые босые, как мальчишка на пристани. Были среди них жилистые, как крепкий капроновый канат, были и просто мощные, а были рыхлые, почти жирные. Лица, волосы, головы, и те были у них разные. Саблин даже увеличил зум камер, чтобы рассмотреть глаза одного из выпивавших. Уж больно они были необычные, вернее, один-то глаз был такой же, как и у всех других, а второй глаз был чёрный, без зрачка. Ещё у одного типа с угловатой головой прямо из-за уха выходили два проводка, красный и жёлтый, и уходили куда-то под его жилет. Были у Акима в станице старики, которым вставляли всякие синтетические органы, из этих стариков тоже торчали провода питания, но чтобы вот так, прямо из черепа… А у ещё одного типа вместо правого глаза была — ну, Аким так подумал — инфракрасная камера, она была закреплена у него на лице при помощи металлической пластины, которая закрывала часть лба и скулу под глазом. Были тут и женщины. В основном немолодые, сильно крашеные, тронутые проказой. Они курили, смеялись громко. А ноги у всех голые. Саблин подумал, что в их Болотной даже девки кабацкие, даже они не такие, как здешние. В общем, всё тут было не так и все тут были другие. А ещё Аким думал, что в те времена, когда он ходил с Савченко на промысел, ничего подобного в этих местах ещё не было. И местный люд был тут… попроще, что ли…
Прапорщик подошёл к Василию и сказал беззлобно:
— Я вас жду, а вы тут водку выпиваете.
И Василий сразу ответил, но при этом говорил он не Акиму, а женщине:
— Ну вот… Что я говорил?
После этого радист взял рюмку и сразу выпил.
А буфетчица… Она смерила Акима взглядом человека опытного и, душевно улыбнувшись ему опухшей от проказы нижней губой, прошепелявила:
— Так вы тоже выпейте, господин прапорщик, — и пододвинула к нему наполненную рюмку.
⠀⠀
Аким шлем-то откинул, но водку пить не стал, отодвинул рюмку:
— Благодарствую, но некогда, нам ещё ехать.
— Это вам до Мужей, что ли? — сразу сообразила баба. — Так вы ещё дотемна успеете. Времени у вас полно. Тут три часа хода всего.
«До Мужей?! Откуда она узнала?!».
И тут Саблин делает глупость, он поворачивается к Василию, ничего не говорит ему, но этого и не нужно, взгляд прапорщика и так красноречив: вы, что ли, ей сболтнули?
А Вася ведёт себя ещё глупее, он удивлён и трясёт головой: я ни сном ни духом… Понятия не имею, откуда она знает.
— Ладно, пошли, — говорит Саблин, поворачивается и чуть не сталкивается с человеком… человеком странного вида.
— Здравы будьте, господа казаки, — совсем по-станичному здоровается с ними человек, и ни по голосу, ни по виду Саблин не может распознать, кто перед ним, мужчина или женщина.
Комбинезон у него простой, на поясе армейский пистолет, а на лацкане прикреплена рация. Респиратор стянут вниз, болтается ниже подбородка, а на голове что-то типа обтягивающего капюшона. На человеке хорошие очки и наушники. Щетина на лице отсутствует, как будто не росла никогда. Но голос у человека заметно ниже женского, да и лицо тяжёлое. А глаза внимательные, карие. Он делает вид, что улыбается прапорщику, но на самом деле изучает его.
— И вам здравым быть, — машинально отвечает Саблин и, не желая продолжать разговор, хочет обойти человека.
Вот только тот прощаться не спешит и говорит Акиму:
— Меня зовут Свуль. Странное для этих мест имя, не правда ли?
«Значит, это не должность?»
— Нормальное… — буркнул Саблин. Он не нашёл ничего, что мог бы сказать ещё.
А Свуль продолжал… или продолжала, Саблин не мог точно сказать, с кем разговаривает:
— Казаки теперь у нас гости редкие. Не балуют нас.
А Акиму послышалось в словах этого человека что-то похожее на угрозу, что ли. Или на упрёк… На всякий случай он ещё раз быстрым взглядом обвёл столовую. Он уже прикинул, что делать, случись что… Первым делом надеть шлем, а там… У него на поясе в специальных креплениях то, что и всегда при пластунах. Гранаты. На сей раз осколочные — это «ФО-400». Крупная граната, гарантированно выдающая четыре сотни осколков. Против китайцев в броне малоэффективная, но в этих местах, против переделанных и людей без брони, как раз то, что надо. Он знал, куда ехал и специально взял с собой, помимо стандартных гранат, ещё и эти. Пары таких хватило бы с лишком, чтобы в этой столовой находящиеся тут были или убиты, или ранены, или контужены. А им с Васей в их шлемах вреда от «фэошек» не было бы никакого. Впрочем, этого им не понадобилось делать, так как собеседник продолжил, разглядев опознавательные знаки на его пыльнике:
— Второй полк? Вы, видно, издалека, господин прапорщик?
— Да, — говорит Аким. Он всё ещё хочет побыстрее уйти отсюда.
Но Свуль не даёт ему уйти своими вопросами:
— Видно, из-за Станции… Просто у нас казаки из Второго полка… Я и не помню, бывали ли… От самого Енисея приехали?
— Бывали, бывали, — уверяет его Аким. Всяко с Савченко кто-то из его станицы бывал здесь, просто Олег был умный и всегда просил убрать опознавательные знаки. — А от Енисея мы тоже не близко.
— Да, а может присядем и поговорим?.. — продолжает собеседник. — Я угощу вас, расскажу, какое у меня к вам дельце есть.
Саблин снова бросает взгляд мимо Свуля, на сей раз на Ряжкина, и тот это понимает абсолютно правильно и говорит, одним кивком головы накидывая шлем:
— Господин прапорщик, пора нам.
— Да, едем, — отвечает Аким; он тоже закрывает голову шлемом, но даже теперь его непонятный собеседник пытается его задержать, он говорит быстро:
— Господа казаки… Не торопитесь, прошу вас… У меня к вам дело. Хорошее дело, выгодное… Тут один очень опытный человек затевает одно предприятие, и два таких воина, как вы, могли бы очень ему помочь. Дело для вас плёвое, а деньги неплохие. Сто рублей на двоих. Может, вы захотите узнать, что за дело?
— Ты извини, мил человек, — отвечал ему Аким, он даже не хотел знать сути предлагаемого, — но у нас своё дело есть. Пора нам, прощай.
И пошёл к двери, а Вася, подхватив винтовку, загромыхал бронированными ботами за ним. Открывая дверь, он, не поворачиваясь, а через камеры заднего обзора взглянул назад, на этого Свуля. А тот так и стоял у прилавка, а грудастая тётка, навалившись на прилавок и глядя вслед казакам, что-то втолковывала ему. Или ей. И этот Свуль слушал её внимательно и тоже смотрел им вслед. Ну, или смотрела.
«Никак о нас говорят».
Они вышли на улицу, и Ряжкин спросил:
— Интересно, а что за дело она нам хотела предложить?
— «Она»? — удивился Саблин. — А я думал, это мужик.
— Может, и мужик, — не стал спорить Ряжкин. — Но за что она… он нам сто целковых предлагал? Хочу узнать, за какое дело тут такие деньги платят.
— В болото его дело, нам своё надо сделать, — отвечал ему Саблин, идя к пристани.
— Нет, ну это — оно понятно, просто интересно, — говорил радист.
— А вы других-то людей там видели? — интересуется прапорщик.
— Да, людишки там занятные, — тут же откликнулся Ряжкин. — По станицам я таких не видал. Да и здесь раньше таких не было. Или мало было. Не то что сегодня.
— А что за люди-то? — поинтересовался Калмыков, он явно не понимал, о чём говорят пришедшие товарищи.
— Э-эх, Денис-Денис… — Василий смеётся. — Ты как до водки дорвёшься, так вокруг себя никого и не видишь! Там даже если бы голые бабы или, к примеру, переделанные сидели, ты бы и не разглядел их…
— Да не-е… Баб бы я разглядел, — бурчит Денис.
А Саблин с Ряжкиным идут, посмеиваются.
Так они доходят до лодки, усаживаются в неё, а Калмыков тут же двигатель заводит. Но на сей раз Саблин ему говорит:
— Денис, дай-ка я поведу.
Им сейчас нужно было пересечь Обь, дело непростое, и прапорщик подумал, что он знает свою лодку и свой мотор, так что сделает это сам.
— Ну, поехали, — он стал выводить лодку по протокам между островов, с которых на них глазели разные люди. И тогда Аким добавил: — Дурное это место.
— А чего? — спросил у него Ряжкин. Он всё ещё был весел после посещения столовой, но уже сидел за своим оборудованием, включил его и что-то настраивал. — Место как место. Люди только странные малость, а так… Нормально…
— Водка дорогая, — сразу заметил ему Денис.
— А топливо? — добавил Саблин. — За две канистры отдал как за три.
— Да ты что?! — изумился такой дороговизне Ряжкин. — Вот паскудники, что творят!
— Да уж так, — заверил его Аким.
— Не нужно было такую цену давать, — сказал Калмыков. — Нужно было в другую лавку ехать.
— Да куда же ехать, если она тут одна у них, — отвечал прапорщик.
— Да как же одна? — теперь Денис удивлялся. — Тут ведь при каждой мостушке своя лавка, почитай, — и он указал перчаткой на проплывающую мимо них землю со зданиями. — Вон, Аким, глянь…
Саблин взглянул и… расстроился. Там действительно прямо в нескольких метрах от берега стоял хороший бетонный куб с железной дверью, и на нём была надпись: «Масло».
— Вот заразы, сопляк со стариком, объегорили, — прапорщик думал, что сказал это беззвучно, прошептал одними губами. Но он ошибся, произнес он это прямо в микрофон шлема, и его товарищи всё, конечно, расслышали. И Ряжкин теперь тихо давился от смеха, стараясь не рассмеяться в голос, да и Калмыков похихикивал тоже.
И Акиму было немного обидно.
«Хихикают, дураки!».
Тогда он прибавил оборотов, проскочил под мостками и, миновав целое поле срубленного до воды рогоза, вышел на чистую воду.
И тут солнце ударило ему в камеры, так било, что компьютер понизил яркость экранов. И немудрено, солнце висело уже на западе, прямо перед ними, и бликовало на огромном пространстве открытой воды.
И тут уже нужно было выжимать из мотора обороты. Он так и сделал. Реку лучше пересечь побыстрее, тем не менее выворачивать акселератор до упора Саблин не стал. Это Денис жал по полной. Мотор аж звенел в тот раз. Оно и понятно, мотор-то не его. А вот Аким свой мотор берёг: один из лучших двигателей, жалко его было так напрягать. Он, может, ещё Олегу послужит.
Но всё равно лодка шла по волнам так скоро, что аж брызги летели на выцветшие пыльники казаков. А то, что её сносило течением, так то ничего. Сносило её как раз к северу, а Мужи были за Обью именно там. Вернее, на северо-северо-западе.
Три, четыре, пять минут они летят по реке, и вот первое поле тины, а за нею берег, начинается рогоз; ещё немного, и Аким снижает обороты — всё, большая вода позади. Шесть минут — и они на правом берегу Оби. Тут ещё и ряски, и рогоза было немного, но на пути стали попадаться камни. Саблин не хотел на скорости налететь на тот, который из воды не видно. Он, не спеша маневрируя, стараясь не влезать в тину, повёл лодку на север.
И тут вдруг Василий, копавшийся в своём оборудовании, и говорит:
— Слышь, прапорщик, кажись, о нас говорили…
— О нас? Кто? — сразу насторожился Саблин.
— Хрен его знает кто, — отзывается радист. — Бродил по волнам и услышал последнее: «Всё, они на вашем берегу», а ему ответили: «Принял».
— А ещё что? — интересуется Аким.
— Всё. На этой волне тишина.
— Думаешь, это кто-то про нас говорил? — спросил Калмыков.
— Ничего я не думаю, — отвечает ему Ряжкин. И добавляет поучительно: — Радисту думать не положено, ему положено командиру доложить. И всё. Дальше пусть начальство думает.
А сам командир молчит. Уж больно всё это похоже на правду, а ещё его волнует то, что болото на этой стороне реки не совсем такое, как на той стороне, с которой они приехали. И он этого болота совсем не знает. С каких глубин тут вытягивается рогоз, насколько близко к нему можно подходить, прежде чем зацепишь винтом грунт. Он глядит за борт, а там в не такой, как в его болоте, воде шевелится течением не такая, как в его болоте, тина. И протоки тут занесены плотным слоем ряски. И не поймёшь, заплывая в неё, чем она закончится — выходом на открытую воду или заросшим тупиком. А Калмыков ещё говорит:
— Дерево впереди.
Дерево. И вправду, на какой-то кочке вытянулось хоть и тонкое, хлипкое, с вялой листвой, но настоящее дерево. И на нём, словно крупные капли крови, висят редкие ярко-красные ягоды.
Чудо чудное. В их местах, в болотах, все деревья — это… ну, кривая и корявая ива, мелкий дуб с ядовитыми листьями и плодами, верный признак ос, да колючая акация. Все они не более двух метров в высоту, а тут вон вытянулось — метров пять.
В общем, состояние прапорщика было насторожённое. И лодку он теперь уже не гнал. Нет, он не сомневался, что доберётся до Мужей, только теперь не был уверен, что поспеет туда до темноты.
И снова их с Денисом тревожит Василий, РЭБ-станция на приёме обнаружила присутствие.
— Импульс! Одиночный! Постоянный. Тысяча четыреста метров на северо-восток.
— Мотор? — сразу спрашивает Саблин.
— Мотор, — отвечает радист.
И тут уже Калмыков интересуется:
— К нам идёт?
Ряжкин не сразу откликается; замерев перед своими аппаратами, он ждёт пять секунд, шесть, и ещё через пару секунд наконец произносит:
— Да, идёт к нам.
Аким слышит, как Денис тяжело вздыхает, тут же подтягивает к себе винтовку и щёлкает предохранителем. Аким не раз замечал за другими казаками, как в минуты перед серьёзным делом они начинают дёргать предохранитель на оружии. Щёлк-щёлк. Гоняют его туда-сюда. Так и есть, Денис новым щелчком блокирует оружие. Это прапорщика немного раздражало в сослуживцах: ну какого хрена ты его дёргаешь? Но вспоминая, как он сам ведёт себя перед боем, как сжимает и разжимает раз сто свою руку в бронированной перчатке, старается товарищей не осуждать. Но сейчас Саблин себя контролирует. А тут снова заговорил радист:
— Импульс постоянный. Тысяча метров. Идёт встречным курсом, — и, погодя ещё несколько секунд, добавляет: — Аким, возьми к реке поближе — посмотрим, будут ли они менять курс.
Саблин так и делает. По большому счёту, он спокоен: у этих всяких, с проводами из головы и разными глазами, что ходят в набеги на технику пришлых, шансов против тяжёлых пехотинцев, заматеревших в бесконечной войне, мало. Броня есть броня, для обычного стрелкового оружия казаки почти неуязвимы. Может быть, конечно, что у тех, кто идёт к ним навстречу, есть двенадцатимиллиметровые винтовки или пулемёт… Но и тогда Саблин и его товарищи лёгкими целями не будут, им просто будет нужна суша. Да и воды их армированный пеноалюминий не боится. И в костюмах есть небольшой запас кислорода. Так что, даже окажись они все в воде, это ещё концом для них не станет. Тем более, что глубины здесь небольшие, несмотря на относительную близость огромной реки.
И снова пошли секунды. И снова Денис спрашивает Ряжкина:
— Вась? Ну что там?
— Сейчас… Погодь малость, Денис, — отвечает тот, не отрываясь от монитора станции.
Проходит ещё время, и только тогда Василий говорит:
— Импульс слева от нас. Двести пятьдесят метров на запад… Кажись, расходимся.
«Кажись».
Саблин молчит, всё так же не спеша ведёт лодку, не прибавляя газа. Но он ещё не расслабляется. Вдруг «импульс» сменит курс.
А Денис же отставляет винтовку, судя по всему, переводит дух.
Прапорщику даже кажется, что левым внешним микрофоном он улавливает звук проходящей мимо лодки, он выкручивает микрофон на максимум и, убедившись, что так оно и есть, успокаивается. Теперь он знает, что эта лодка для них не опасна, у неё неровный ход, и чтобы мотор не глох, хозяин всё время прибавляет газа, но тут же убавляет его, чтобы сильно не разгоняться в узких и мелких протоках. Нет, на таком моторе серьёзные люди на серьёзное дело не пойдут. Это точно.
— А моторчик-то троит у них! — Денис тоже слышит.
— Ага, — отвечает ему Василий. — Карбюратор накрутил, а на малых оборотах всё одно — глохнет. Вот и газует всё время. И ты глянь, на таком моторе он в болото пошёл, вот чудак!
Товарищи смеются. Лодка эта точно не опасна. Теперь уже у всех отлегло. И Саблин улыбается тоже.
«И вправду, чудак человек».
⠀⠀
Деревья. Чем дальше отходили они от берега, тем чаще они появлялись. Едва где-то находился клочок твёрдого грунта, на нём росло дерево, или два, или несколько.
— Гляньте, а деревья-то тут разные, — говорил Калмыков, глядя по сторонам. — Листья у всех разные.
И вправду. Для людей болотных, которых в болоте растительное разнообразие не баловало, это было как минимум интересно.
— Может, тут и персики растут, — предположил Ряжкин. — Я бы персиков поел, а то пробовал их только из банки.
— А вдруг их и есть нельзя неконсервированные, — предположил Калмыков.
Саблин слушал их краем уха, сам же следил за тем, как меняется болото вокруг. Деревья, их и вправду становилось всё больше, а ещё становилось больше ряски. Чистой воды почти не осталось. Повсюду был этот ненадёжный зелёный ковёр, скрывающий воду, прячущий подводные опасности.
— Радиомаяк, двадцать семь километров, — доложил Ряжкин.
— То, наверное, и есть Мужи, — предположил Калмыков.
— Кажись, так, — согласился с ним Саблин, — ещё глубины тут маленькие.
Поэтому он и шёл на небольших оборотах. Дважды Ряжкин засекал электромагнитные импульсы, оба раза это были моторы, и оба раза они проходили мимо них где-то на западе. В общем, место здесь оживлённое. А через два часа езды они вошли в тень. Тут привычное им болото заканчивалось от слова «совсем». Здесь было всё иное. Деревья росли повсюду, даже грунт им был уже не нужен, тянулись иной раз прямо из воды, а всё, что не было покрыто тенью, что они отбрасывали, всё покрывала ряска. А по веткам деревьев ловко прыгали какие-то твари… Какие-то крупные насекомые…
Денис, используя камеры шлема, разглядывал всю эту живность и комментировал:
— Ишь ты, какой усатый! Ох, и крупный какой, мясистый, видно… О! Да они тут жрут друг друга! Интересно, они ядовитые?
— А то как же, — рассуждал радист. — Не будь они ядовиты, в той столовке, где ты нынче водку пил, тебе бы их жареными подавали.
А у Акима и времени поглядеть на живность не было, он искал для лодки проходы, коридорчики. И находил их с трудом.
Коридорчики эти были узкие и мелкие, и что хуже всего, их иной раз перегораживало упавшее дерево. Не до тараканов ему было.
«Дотемна, наверное, не успеем».
Снова на западе мимо прошёл мотор. Прошёл весьма бодро.
— Может, нам туда? Может, западнее взять? — предложил Калмыков. — Может, там вода без деревьев? Вон как они там гоняют.
— Эх… надо было у кого-то про дорогу спросить, — сокрушался Ряжкин. — Чую, мы малость не там идём.
Аким и сам уже об этом думал, он потихоньку брал западнее, надеясь выйти из этого «леса» на «хорошую» воду.
Ещё не было восьми вечера, когда Ряжкин доложил:
— Рация. Северо-северо-запад, километров восемь… Сигнал устойчивый. Это Мужи.
— А о чём говорят-то? — поинтересовался Денис.
— Канал кодированный, — отвечал ему радист. — Но работает всё время. Болтают…
Да, было похоже, что эта рация работает именно в Мужах. И Саблин, забирая и забирая западнее, потихоньку выбирался из тараканьего леса.
Уже стемнело, теперь прапорщик точно знал, куда вести лодку, цель была близка. Где-то высоко, выше деревьев, в ночной темноте белел фонарь. Ночь пришла. Темнота наполнилась шуршанием насекомых. То и дело в камерах мелькали гадкие крылья и лапы, что-то падало на броню и шуршало, приземлившись прямо на внешний микрофон. Кто-то скрипел на деревьях, кто-то мелькал огоньками. Живности тут было намного больше, чем в их болоте. Это точно. То и дело слышались всплески. Аким сам видел, как упавшее на воду насекомое, едва коснулось поверхности, как тут же скрылось в таком всплеске.
— А рыба здесь есть! — заметил Ряжкин и тут же поинтересовался: — Слышь, Денис, а тут ты не рыбачил?
— Не-е, я на этот берег не суюсь. Мне налима и на том берегу хватает. Это берег опасный.
— Интересно, а рыба тут как наша? — продолжал оглядываться Василий. — Караси, стекляшки тут водятся?
На это ему никто не ответил. И как раз… Большой всплеск! А за ним — целое бурление. Что-то сильное билось в тине буквально в десяти метрах от лодки. Ряжкин даже винтовку схватил, все повернули свои шлемы в сторону звука, но фонари ничего не выхватили из темноты, кроме бурлящей воды. А через пару секунд всё успокоилось. Снова только насекомые нарушали тишину ночи.
— Денис! — ожил Василий. — Это что было? Налим?
— Может, налим, может, щука крупная, — предполагал Калмыков. — Для бегемота тут мелко.
— Да, может, и щука, — согласился Василий.
А Аким, давно молчавший, заявил:
— То выдра крупная была. Охотится тут.
— Выдра? — засомневался радист. — Видно, немаленькая.
— Немаленькая, — согласился Саблин.
Тут Василий и Денис начали обсуждать, насколько крупными могут быть выдры, и вдруг на лодку прямо напротив Ряжкина, на его технику, с треском упала какая-то крупная тварь, забилась, засучила длинными сучковатыми лапами, сама страшная, непонятная…
— Ах ты! — заорал радист, стряхнул с себя тварь, стал топтать её башмаком, но не попадал, тварь билась среди вещей и брезента и норовила убраться под банку, и тогда Василий схватился за винтовку.
— Вася, не стреляй! — рявкнул Саблин.
После чего радист одумался, схватил тварь перчаткой и выбросил за борт. Та звучно плюхнулась в воду и осталась позади. Вроде всё утихло, и тогда Денис едко, с усмешечкой, поинтересовался:
— Вась, никак напужался?
— Едрёный ёрш, едва сердце не встало! Да ты её видел? В ней два кило веса. А лапы у неё… во! — признался Ряжкин, показав, какие огромные у гадины были лапы.
— Денис, — говорит Аким. — ты забери у него винтовку. А то он ещё лодку пробьет.
— Да, нет… Не надо… — Василий сам смеётся. — Я ж не малахольный. Просто свалилась такая паскудная шутка на голову. Да ещё и шебуршит своими лапами, да всё перед камерами, а ещё по микрофонам бьёт, зараза…
Дольше они шли почти без приключений и на частые всплески воды и на страшных насекомых внимания уже почти не обращали.
И дошли до первых домов. У первого дома, что стоял на берегу, кто-то крикнул им из темноты:
— Эй, кто идёт?!
Саблин, давно переключивший камеры в режим тепловизора, так и не нашёл, откуда это кричат, видно, кричавший был в укрытии; и, выкрутив громкость, Аким сообщил:
— Мы к Юрасику.
Этого, кажется, было достаточно, больше у местных вопросов не было, зато у прапорщика был:
— Не скажете, где его отыскать?
— В башню плыви, — ответили с берега. — На антенне там фонарь горит, отсюда видно.
— Да, нам туда, — добавил Вася, указав на здание этажа в четыре, не меньше, на котором сверху ещё горел большой фонарь на мачте. — Оттуда передача идёт всё время.
И они потихонечку пошли дальше вдоль берега. Саблин опять заметил, что весь рогоз вдоль берега срублен.
«Насчёт этого они, конечно, молодцы».
Камеры в режиме НВ давали ему только общую картину, чёрно-белую, но даже и через них ему было интересно, как тут живут люди. Какие у них дома. Сколько панелей на домах — первый признак зажиточности местных людей. Какие лодки. Кстати, лодки тоже многое говорят.
— А вы видали, что многие лодки без моторов? — сказал немного озадаченный Калмыков.
— Может, воруют, — предположил Ряжкин.
— А может, тут он не всем нужен, может, тут рыбы валом, на вёслах или на шесте отплыл сто метров — и тягай стекляшку с ершами и карасями, — догадывался Денис.
Саблин подумал, что оба варианта могут быть верными… Но тут же стал думать о том, как можно у соседа украсть двигатель… Ну, украл ты, а потом как? Если только поехать и продать его в другом посёлке? Или это воруют приезжие?
— Вот у нас в станице что угодно можно в лодке оставить — никто не возьмёт, — размышлял вслух Василий. — А тут видишь как…
— У нас в станице — да, — согласился с ним Денис, — это потому, что у нас все друг друга знают, а вот в Преображенской, так у меня хорошие снасти увели из лодки.
— Да неужто? — удивился Василий.
— Да, особенно гарпуны жалко было… — продолжал Денис. — На заказ мне их Тимоша ковал.
— Так ты небось пил там в Преображенской! — догадался радист.
— Отдыхал малость, — признался Калмыков. — Пару дней. Я тогда хороших налимов добыл… Возвращался, не утерпел… До дома не доехал, завернул в Преображенскую, там в госпиталь сдал добытое и решил посидеть чуть-чуть…
— Вот и посидел, балда… — назидательно произносит Вася. И тут же сочувствует: — А гарпунов-то сколько было?
— Четыре, — вздыхает Денис.
Гарпун — вещь дорогая; входя в большую рыбину, он раскрывается на возвратном движении, чтобы рыба не сорвалась. Вес у рыбы может пары центнеров достигать, сила неимоверная, обычный гарпун без «лепестков» хороший налим, да и щука тоже, вырвет с куском мяса и уйдёт, поэтому для больших рыб куют гарпуны специальные. Из железа хорошего, но не закалённого.
— Четыре?! — сокрушается радист. — Олух ты, Денис! Не мог до дома дотерпеть? Дома чего тебе не пьётся?
— Дома приличных заведений нет! Чайная одна. А она вечно битком, неуютно там… — признаётся Калмыков. — А мне нравится, чтобы красиво было, я в болоте неделями, и один, а тут сядешь… стул мягкий, кондиционер, девки пляшут, я люблю, чтобы девки плясали. А в Преображенской таких заведений навалом…
— Вон оно что, — восхищается товарищем Ряжкин. — Стулья, значит, мягкие любишь! Девок с ногами голыми. Уют ему дай… У тебя запросы, Дениска, как у полковника.
Но Саблин догадывается, что дело немного в другом:
— Просто в Болотной жена у Дениса все деньги заберёт, вот он в Преображенской и отдыхает, пока нет её.
— А-ха-ха, — смеётся Вася. — Точно. Так оно и есть. Ну, давай, признавайся, Денис.
— Да, — Денис тоже посмеивается. — Бабе моей деньги лучше не показывать, — и добавляет: — Всё, кажись, приехали.
Да, они добрались до высокого здания, на котором горит большой фонарь. Строение спускалось к самой воде.
— Вон два фонаря, может, это ворота? — указывает рукой Денис.
Так и есть, ворота уходят в воду.
— Может, туда прямо в ворота заплыть можно? — предполагает Ряжкин. — Аким, видишь?
Да, прапорщик всё видит и ведёт лодку не к мостушке, что уходит в воду рядом с воротами, а направляет её прямо к ним. И на самых тихих оборотах подходит прямо к железному листу.
До ворот было ещё метра два, и тут в них откуда-то сверху ударил яркий луч белого света, осветив всё и всех в лодке, и тут же послышался щелчок, и голос из явно старых динамиков прошуршал:
— Чего надо?
Саблин, не зная, откуда идёт звук, поднял шлем и, подкрутив громкость, ответил:
— Мы к Юрасику.
— А что вам от него нужно? — всё так же хрипели динамики.
— Мне, что, это на всю округу сообщить? — поинтересовался Саблин.
— Вас тут никто не знает. Никто не ждёт.
— Меня прислал человек, которого вы знаете. У меня есть от него кое-что, — уверенно произнёс прапорщик.
— Что у тебя есть?
Аким полез во внутренний карман пыльника, расстегнул его и вытащил то, что дала ему Мурашкина. Он, держа предмет за шнурок, поднял его повыше.
«У них тут должна быть камера, а значит, они рассмотрят вещицу».
Дальше несколько секунд длилась тишина, а потом внутри здания с вибрацией и гулом, набирая обороты, заработал большой электромотор. Ворота дёрнулись, вытолкнув волну, на которой качнулась лодка казаков, и потихоньку поползли вверх, а динамики прохрипели, не очень-то гостеприимно:
— Заходите.
⠀⠀
Тут были не мостушки из пластиковых труб и досок, тут к воде выходил настоящий бетонный пирс. Со специальными скобами для швартовки и удобного выхода из лодок. Несколько прожекторов освещали этот пирс так, что на нём было видно всё до песчинок. Ворота начали опускаться, а Аким стал поглядывать по сторонам, ища людей… Ну, или камеры. Камер было несколько, а человека они увидали всего одного. Это был очень сильный человек, просто гора мышц, он был коренаст, не носил рубашки и башмаков. Он стоял у пульта, который управлял воротами. На его голове не было волос, а его взгляд не выражал ничего хорошего; кажется, этот крепыш не был рад гостям. Когда Саблин и Калмыков вылезли из лодки, он сказал им сухо, указав на проход без двери:
— Юрасик там.
— Будь на связи, — сказал по СПВ Саблин Ряжкину, а сам с Денисом пошёл туда, куда указывал лысый. При этом он думал о том, что стены здесь толстые и связь с Васей может оборваться за первым поворотом. Но делать было нечего. По сути, это было похоже на боевое задание, просто в необычных условиях, и он собирался его выполнить.
В проходе стояли бочки с маслом, ящики с провиантом, а ещё стеллажи с деталями и узлами от разных агрегатов, несколько раций в коробках и портативных станций РЭБ, а ещё на одном специальном блоке висели уже собранные лодочные моторы. И моторы были неплохие, тяжёлые, даже на вид мощные. Саблин, взглянув на всё это богатство, сразу подумал о том, что здесь где-то есть и оружейная комната с хорошим арсеналом и большим количеством боеприпасов.
В конце этого склада начинались ступеньки, и казаки начали подниматься на второй этаж здания по длинным пролётам; лестница шла дальше вверх, но тут, на этаже, была толстая железная дверь с двумя буквами «КП», но без ручки.
Для любого военного человека эти две буквы были почти магическими. «КП» — то место, где объясняется всё необъяснимое и где непонятное тут же становится понятным.
— Может, нам сюда? — предположил Калмыков.
Саблин нажал кнопку, что была возле двери. И почти сразу за металлом что-то механически щёлкнуло, и дверь чуть приоткрылась, всего на пару сантиметров, но этого было достаточно, чтобы прапорщик просунул в щель пальцы бронированной перчатки.
За дверью узкий коридор, света в нем мало, Саблин и Калмыков, выкрутив микрофоны и включив фонари, проходят по коридору в большой зал. И ещё до входа в него слышат неприятный, какой-то дерганый и даже странный голос, который отрывисто и резко скрипел из зала:
— Ты… Жёлтый… Не… Покидай… Зону… Ретранслятора… Пусть… Матвей… Сам… Дойдёт… До… Тебя… И… Там… Ты… Его… Заправишь… Ты… Всё… Время… Должен… Быть… В… Зоне… Приёма… Только… Так… Держи… Со… Мной… Связь…
Аким и вставший за ним Денис увидали в большом зале, прямо посредине него, на высоте метра над полом, переливающийся огнями стол или, вернее, пульт со множеством огоньков. Свет в зале в основном исходил от светодиодов на пульте. А за самим пультом восседал человек… Человек тот был настолько необычный, что Денис, не очень-то вежливо направив на него луч своего фонаря, увеличил его мощность. Казак хотел разглядеть, кто это там за пультом… Или что это. Саблин сам едва успел рассмотреть лицо этого человека и был, признаться, удивлён тем, что увидел. Лицо того… Нет, это была не проказа. Это лицо было покрыто чем-то коричневым и шершавым, как кора болотной акации, или как будто его покрывал слой струпьев, и лишь глаза на нём имели естественный, человеческий вид. Человек прищурился от направленного на него луча фонаря, тут же склонился к микрофону, торчащему из пульта. И его тихий скрежещущий голос снова разнёсся по помещению, долетая до казаков откуда-то сверху:
— Свет… Убрать… Немедленно…
— Денис! — произнёс Саблин, но ещё до этого Калмыков отвёл фонарь в сторону.
И теперь этот с корой на лице разглядывал их, но длилось это секунд десять.
— От… Кого… Ты… Пришёл? — засипел в микрофон человек. Он говорил так, словно выдыхал воздух через какую-то щель и это давалось ему не без труда.
— Я от Савченко, — произнёс Аким. — А вы кто? Вы Юрасик?
— Я… Юрасик… — сказал собеседник с коричневой, грубой кожей.
— Олег просил меня забрать у вас его вещи…
— Олег… Просил… Просил… — как-то странно произнёс собеседник за пультом. У Акима даже появилось сомнение, что ему тут эти вещи отдадут. И прежде, чем Саблин решил уточнить, есть ли с этим какие-то проблемы, Юрасик продолжил:
— У Олега… Здесь… Ничего… Нет. Чьи… Вещи… Ты Хочешь… Забрать?
Саблин растерялся на секунду, но тут же вспомнил:
— Меня прислала Лена Мурашкина.
У… Тебя… Для… Получения… Вещей… Должен… Быть… Ключ…
— Ключ? — прапорщик снова не понял, о чём говорит его собеседник.
«Ключ? Какой ещё ключ? От чего?».
Но сообразил и достал флэшку:
— Этот?
И тут же увидел, как тянется к нему через пульт необыкновенно длинная рука собеседника, худая, без локтя и очень длинная. А когда протянулась поближе, то Аким рассмотрел, что на руке у него всего три пальца, и… у них нет фаланг, они гибкие, словно живые проволоки сечением в десять миллиметров. И одной из этих проволок человек цепляет за шнурок флэшку, выданную ему Еленой Мурашкиной.
«Ну ладно. Елена просила его не убивать… Но нужно было всё-таки предупредить, что он… такой».
Проходит пара секунд, и скрипение из динамиков возобновляется, Юрасик объявляет:
— Ключ… Подошёл…
— Значит, я могу забрать вещи? — догадывается Саблин.
И тут снова его странный собеседник зависает, как перегруженный компьютер. Он покачивается за своим пультом, опускает, потом опять поднимает глаза на казака, прапорщик видит, как одна из его необыкновенных рук принимает просто нечеловеческие, округлые формы, а потом он наконец снова склоняется к микрофону и начинает сипеть и шуршать в колонках так, что Аким не без труда разбирает сказанное им:
— Савченко… Он… Мёртв…
«Мёртв? Что он там ещё просипел? Какой мёртв? — Саблин не поверил в эту ерунду. — Он ошибается».
— Я разговаривал с ним неделю назад. Потом врачи запустили процесс регенерации.
— Неделю… — повторил за прапорщиком Юрасик. И снова стал произносить слова. — Твои… Сведения… Устарели… Мне… Сообщили… О… Его… Смерти… Двое… Суток… Назад… Уже… Больше… Двух… Суток… Назад…
«Не убивайте Юрасика, — прапорщик почему-то тут же вспомнил весёлую просьбу Мурашкиной. — Чего он мутит воду? Какие двое суток, какая смерть Савченко? Олег в отличном госпитале. Видно, этот пень не хочет мне отдать вещи Савченко и Мурашкиной».
Но тут его странный собеседник снова зашуршал в динамиках:
— Хозяин… Вещей… Мёртв… Но… Ты… Принёс… Ключ… И… Значит… По… Нашим… Законам… Ты… Получишь… Эти… Вещи…
«Ишь ты! У них тут и законы есть!».
Впрочем, у Саблина отлегло от сердца. Теперь ему не придётся из этого человека вытрясать то, за чем он тащился по болоту целую неделю.
— Можешь… Вернуться… На… Пирс… Товар… Получишь… Там… — кажется, Юрасик закончил разговор, он отвернулся от казаков.
А Саблин и Калмыков повернулись и вышли из зала, а потом и выбрались на лестницу, и уже здесь Калмыков произнёс:
— Ох и чучело. А говорит как противно. Словно поучает…
Это было сказано по СПВ, но Саблин подумал, что оборудование тут у Юрасика серьёзное и он может это услышать.
— Денис, ты это… Потише болтай-то…
— Думаешь, этот… услыхать мог? Думаешь, может осерчать?
— Хрен его знает. Разве ж такого поймёшь?
— Слушай, Аким, так что, Савченко помер, что ли? Чего этот из коры там про него буробил?
— Не знаю я, — отвечал Аким не очень-то довольно. Ему и самому это вопрос был не ясен. Как мог умереть человек в ванне регенерации? Под круглосуточным присмотром врачей. И даже думать о том прапорщику не хотелось. Ведь он нанял людей, и Васе с Денисом нужно будет заплатить деньги за этот рейд, а где те деньги взять, если Савченко не стало? Аванса, что дала ему Елена, покрыть затраты не хватит. Тем более что часть аванса он потратил на Юнь в Преображенской. В общем, прапорщику теперь было о чем подумать.
Они спустились вниз к пирсу, а там, кроме Васи Ряжкина, который, как было приказано, не покидал лодку, никого не было.
— А что, вещи не принесли? — сразу спросил у него Калмыков.
— Ну, как видишь, — отвечал радист.
И тут что-то загремело в стене совсем недалеко от пирса, грохот был металлический, потом появился лысый и босой здоровяк, он подошёл к стене и… открыл в ней дверь, а затем один за другим вытащил из ниши два ящика. Казаки уже видели такие ящики, в них с севера приходило в станицу сложное и дорогое оборудование. Они были из очень крепкого пластика и отличались полной герметичностью. Лысый здоровяк, достав ящики из ниши, поставил их один на другой и произнёс:
— Ваше.
Саблин подошёл и поднял верхний ящик. Он оказался вовсе не тяжёлый, и сначала ему показалось, даже пустой, но что-то внутри громыхнуло. А вот второй ящик оказался заметно тяжелее, это было слышно, как сразу натужно зажужжали сервомоторы на броне Дениса, когда он его оторвал от бетона. Они отнесли груз к лодке, и Василий забрал его у них, а Саблин, повернувшись к лысому, уточнил:
— Это всё?
— Всё, — сказал, как отрезал, тот.
Савченко ничего ему не сказал про товар, ничего толком не объяснил, а сам Аким в тот день был так занят своими мыслями, что не додумался спросить у него это. И у Мурашкиной не спросил. Может, ящиков должно быть больше. Но теперь об этом говорить уже смысла не было. Но был смысл поговорить кое о чём другом. До рассвета пять часов, и выходить в темноту, в неизвестное место, ему не хотелось, тем более что местное болото с его отвратительными обитателями ему казалось… немного опасным. Чуть более опасным, чем их собственное болото. И поэтому, несмотря на то что лысый здоровяк был с ними не очень-то радушен, Саблин всё-таки обратился к нему:
— Слушай, друг, до рассвета тут у вас перекантоваться можно?
— Здесь, на Вышке, могут оставаться только представители «Коллектива». Вы, — на это слово он сделал ударение, — к «Коллективу» отношения не имеете.
— Видал, как он заковыристо балакает! — восхитился Василий; он уже уложил ящики в лодку и накрыл их брезентом. — «Представители 'Коллектива». Как учёный…
— А сам ворота открывает да ящики таскает, — заметил Денис, усаживаясь на нос лодки.
— Хватит. Чего вы? — осадил их Саблин. — Чего болтаете? — он боялся, что тут, в этом помещении, есть блок СПВ и все их разговоры кто-нибудь да услышит. И тут же через динамики обратился к лысому:
— А Савченко был представителем этого вашего «Коллектива»?
— Был, — отвечает здоровяк. — Но теперь-то его нет.
— Ну ясно, — заканчивает Саблин и начинает спускаться в лодку. — Ладно, удачи тебе.
— И ботинки купи, — замечает из лодки Ряжкин в СПВ. Конечно, лысый его не услышит. Но всё равно.
«Вот не может он без своих шуточек».
А здоровяк тут вдруг и окликает:
— Эй, казак!
Аким уже в лодке, он оборачивается к нему:
— Ну?
— Товар твой стоит денег серьёзных. Имей в виду.
— Он не мой, — замечает Саблин. — Я его только доставить должен.
— Теперь твой, — настаивает лысый. — Раньше, когда хозяин был жив, не всякий отважился бы на вас напасть, а теперь, когда Олега нет, теперь товар, считай, ничейный… Так что… Вы в Горки не ходите. Обойдите их, пока ночь. И никому не говорите, что везёте.
— Да мы даже и не знаем, что везём, — ответил Аким.
— Тогда продайте эти ящики нам, — предлагает лысый.
— Нет, я отвезу их хозяину, — твёрдо ответил прапорщик.
— Как знаешь, — закончил здоровяк и добавил: — Запомни, Юрасик даст за этот товар настоящую цену, без обмана.
Он отвернулся от казаков к пульту, и сразу мощный двигатель заурчал, заурчал, тяжёлый железный лист ворот вздрогнул, заскрипел и потянулся кверху. Аким завёл мотор, присел на банку у руля и малым ходом пошёл кормой вперёд, выбираясь из башни.
⠀⠀
Они вышли в темноту на чёрную воду, и Саблин выставил передачу на холостой ход, мотора почти не было слышно, лодка застыла на воде, и какое-то течение едва-едва влекло её в сторону севера. А на юге горели огнями Мужи.
Ну и что делать? Рвануть на восток, к реке, в самую чащу? Протиснуться по темноте сквозь деревья до открытой воды, до реки, перейти её ночью или дождаться рассвета? Выскочить на свой восточный берег к «своим» болотам? А там уже… Или, может, двинуть в сторону Горок? Не останавливаться там, пройти мимо, проскользнуть по реке, по краюшку, по бережку на юг, на юг, в сторону казачьих станиц, где они будет чувствовать себя в относительной безопасности, и уже вдоль берега от станицы к станице дойти до Болотной. Можно даже вытащить ящики на берег и по Енисейскому тракту дней за пять доставить их домой на грузовике какого-нибудь казачьего полка. А лодку оставить? И потом за ней вернуться? Или доверить ящики Ряжкину, а с Денисом пойти по болоту на моторе? Оставить ящики на кого-то? Нет, к этому он готов не был. Вася человек, конечно, надёжный, но и он может заснуть в дороге, к примеру, отвлечься.
И тут именно радист отвлёк Акима от этих мыслей.
— А что этот босоногий про ящики говорил, что теперь нет у них хозяина; а как же Савченко?
— Так нам этот… тот, что наверху, сказал, что Савченко помер, — вместо Акима отвечал Денис.
— Как помер? — удивился радист.
— А вот так, — продолжал Калмыков, — говорит, два дня назад преставился, царствие ему небесное.
— Так вот почему лысый сказал, что ящики теперь бесхозные, — теперь в голосе Василия удивления ещё прибавилось.
И тут уже прапорщик вмешался:
— Ничего не бесхозные, и про Савченко ничего ещё не известно, может, врал нам этот… Врали оба… Может, выкупить хотели вещи Савченко, вот и брехали.
— До первой станицы дойдём, так нужно будет об том справиться, помер он или нет, — разумно предложил Ряжкин.
— Ну, это когда до станиц дойдём… — говорит Аким. — А сейчас-то что делать будем?
Ночь, воздух гудит от множества насекомых, рыба плещется, ловя их, едва слышно тарахтит мотор на холостых оборотах, огни поселения медленно плывут мимо, лодку тянет лёгкое течение, а в лодке — два ценных ящика и три казака. И казаки молчат. Думают.
— Ну так что? — Аким всё-таки хочет услышать от них хоть что-то. — Идём на свой берег сейчас, ждём рассвета или идём на юг по реке к берегу болота, к станицам?
— По реке долго, — замечает Денис, — пойдём против течения, до Обнинской два дня тащиться будем. И масла нам не хватит, я за две канистры доходил, но мой-то мотор твоему не чета, твоему и трёх мало будет. Либо тут придётся покупать, либо в Горки заходить — или остановимся рыбу ловить.
— Да ну… — произносит Ряжкин с сомнением, — ну какая рыба, этак мы две недели домой ехать будем.
— Тогда… нужно ещё топлива купить, — предлагает Денис. — Либо дождёмся утра и тут купим, либо идём в Горки, как раз к утру придём и купим там, а уже оттуда можем и на Ягельную пойти. Или на Радужную.
Нет, определённо все эти варианты Акиму не нравились, и тогда он сказал:
— Господа казаки, тут нам ждать нельзя, и в Горки заходить нельзя, уж больно мне тамошние люди не пришлись, опасный там люд, а здесь, мне думается, ещё похлеще будет, так что нужно уходить отсюда побыстрее. Уж не знаю я, что в этих ящиках, но, кажется, и вправду цены они немалой, и многим, кто про них узнает, захочется эти ящики себе прибрать. Лысый не зря их у нас выторговывал…
— Эх… Надо было хоть цену у него спросить, — задумчиво и с сожалением произнёс радист.
— Не надо, мы не торговать сюда приехали, — отрезал прапорщик.
— Да это я так… Интересно просто, — пояснил Ряжкин и тут же спросил: — И что же делать будем, господин прапорщик?
И тогда Саблин спрашивает у Калмыкова:
— А ты, Денис, как считаешь?
— Дождёмся утра где-нибудь в болоте, чтобы с дорогой определиться, отдохнём опять же, а с рассветом уйдём к реке, и сразу на свой берег, а уж в своём болоте оно как-нибудь… — предлагает тот.
— До утра ждать? А если местные соберутся и решат ящики забрать? — сомневается Василий.
— Так мы же в броне, — удивляется такому вопросу Денис. — Отобьёмся.
— Отобьёмся, конечно, — соглашается Ряжкин. — Если нам лодку не пробьют или мотор не разобьют.
Да, это вопрос, что называется, ребром. На это Денису ответить нечего, и приходит время говорить Акиму:
— Думаю, отсюда до чистой воды, если на восток идти, километров пять, не больше.
— Где-то так, — соглашается с ним Ряжкин.
— Там деревья и ряска, — напоминает товарищам Калмыков. — Не езда, а мученье. Мы там еле тащились, а мимо нас лодки по хорошей воде на юг шли на скорости.
— На юг пойдём — как раз к рассвету выйдем к реке напротив Горок. А мне в Горки идти не хочется что-то, — произнёс Саблин и принял наконец решение. — Нет, пойдём на восток. Сейчас.
Прапорщик надеялся, что эти пять километров до Оби они пройдут за час, за полтора, но он ошибался. Деревья начались, едва они обошли Мужи. Деревья и мелководье. Носовой фонарь вырывал из кромешной темноты болотного леса яркие пятна, он освещал дорогу метров на пятьдесят, не больше. И поэтому шли они медленнее, чем рассчитывал Аким. Иной раз, пройдя пару сотен метров, он выходил на целую цепь непроходимых мелей, на островки, на заросли из деревьев или на упавшее дерево, и тогда ему приходилось пятиться задним ходом, искать новое направление, новую протоку. А ещё та тварь, что упала на Ряжкина, когда они шли в Мужи, была в этих местах не одинока, и время от времени её родственнички кидались на носовой фонарь лодки с гудением и бились об него с треском.
— Как бы не поломали, — волновался Денис. Он теперь, сидя на носу, старался прикрывать фонарь от атак этих страшных насекомых…
Саблин подключил садящуюся батарею своего костюма к генератору мотора, потом он собирался подзарядить и батареи товарищей. Также к генератору было подключено оборудование Василия, так что обороты мотор держал достаточно высокие, несмотря на очень маленькую скорость движения лодки: топливо расходовалось быстрее, чем он предполагал. Но его успокаивали две вещи: во-первых, они всё-таки шли к реке, медленно, но продвигались, а во-вторых, кроме устойчивого радиосигнала из башни в Мужах, вокруг них не было никакой человеческой активности. Других раций слышно не было, а РЭБ, работая на приём как пассивный радар, не находил вокруг них ни одного электромагнитного импульса.
«Значит, никому мы не нужны, — надеялся Саблин, отмечая время. — И то слава Богу!».
Но кое-кому они всё-таки понадобились. Идти ещё было непросто, глубина увеличилась, протоки стали пошире, но ряски ещё было много… И тут через борт лодки перехлестнули две длинные шипастые лапы, они словно ухватились за лодку, вцепились в неё, а потом над бортом появились две длинных антенны: усы.
— Выдра! — крикнул Саблин и, не выпуская руля, потянул свой дробовик, но едва двойные жвала и чёрные полусферы глаз заглянули на людей, как два раза подряд хлопнула винтовка:
Тах… Тах…
Стрелял Денис. Стрелял точно, от головы опасного насекомого отлетели какие-то ошмётки и заметный кусок хитина, выдра тут же отцепилась от лодки, и Аким, чуть наклонившись к воде, успел осветить фонарём и разглядеть в черноте её длинное и узкое сегментированное брюхо. Оно скрылось в тине.
— Ушла? — интересуется Вася.
— Ушла, — отвечает Аким.
— Живучие они всё-таки, сволочи!
Это да. Выдра — очень крепкое существо. И то, что Денис разнёс ей половину головы, вовсе не прикончило её.
В общем, шли они эти пять километров долго, и только за два часа до рассвета стали подбираться к берегу Оби. Открытой воды стало больше, ряски меньше, а деревья носовой фонарь уже почти не находил. Вместо них потянулись из воды пучки рогоза. До большой воды, до течения оставалось метров сто, как вдруг раздался сильный всплеск; он случился там, на открытой реке, совсем не близко от них, но все его услышали. И Аким тут же сбавил обороты.
— Бегемот, что ли? — сразу спросил Ряжкин.
— Он, — без всяких сомнений ответил Калмыков.
И тут же послышался ещё всплеск. Почти на том же месте, где был первый. И Саблин сразу убавил обороты. Лодка почти остановилась.
— И не один. — продолжает Василий. — Выясняют, где чей омут.
Да, так оно и было, наступало время как раз для их игр, бегемоты к дождям должны найти себе место, где спокойно смогут улечься на дно и перейти в стадию деления. Место должно быть глубокое и тёмное, где их в беззащитном состоянии не отыщут щуки или налимы и не начнут отрывать от них куски.
И снова послышался всплеск, правда, был он дальше, но даже его они прекрасно расслышали.
— Их тут много, — произнёс Калмыков, выключая носовой фонарь. Они хоть и находились на мелководье, но лучше бегемотов светом не привлекать, — до утра будут играть.
Нет, Саблин не хотел рисковать; и выгонять сейчас лодку на глубокую, открытую воду, пока в ней беснуются свирепые твари, раздражающиеся от всего, что находилось от них поблизости, он не собирался.
— Денис, брось якорь, поспим пару часов, пока они не угомонятся.
— Верно, — поддержал его Ряжкин. — Поспим малость, покурим, поедим, аккумуляторы зарядим.
— Да, к рассвету они уймутся, — Денис бросил якорь в воду и сообщил. — Полтора метра под нами.
— Я на карауле первый, — говорит Саблин, — через сорок минут Денис, последний караул — Вася. Отдыхаем.
— Есть отдыхать, — отозвался Калмыков, и они оба с Ряжкиным полезли под брезент. Курить первым делом.
В лодке на ходу лучше забрало не открывать, пыльца — она, конечно, на рогозе живёт в первую очередь, но и на других растениях вполне себе бывает. В воздухе после порыва ветра может висеть. И со встречным потоком её очень даже легко вдохнуть. В общем, нужно быть осторожным с красным грибком. А тут, когда лодка стоит, под брезентом можно спокойно открыть забрало и с удовольствием, ничего не опасаясь, выкурить сигарету.
Казаки сразу и закурили. Фильтры шлема отсекают пыль, но запах из воздуха они убрать не могут. Ему тоже хочется курить, но открывать забрало он не будет. Потерпит. Он-то знает, что такое красный грибок. Осталось тридцать девять минут до смены, вот и покурит.
Мотор едва слышно тарахтит, генератор работает, поэтому он его и не глушит, чтобы батареи в их бронекостюмах зарядились «до упора», да и оборудование Ряжкина питается от генератора. Снова слышатся всплески от реки, на сей раз там в воде бьётся что-то огромное. Что-то вышло из воды и с размаху грохнулось обратно в воду.
«На тонну зверь, не меньше».
Аким смотрит в сторону реки. И думает о топливе. В принципе, снасти у него в лодке есть, он без них в болото не ходит, и компрессор для изъятия из стекляшек масла у него имеется. Можно было бы и закинуть раз-другой крюк. Он перчаткой зачерпывает воду из-за борта. Камеры на максимум, смотрит, но разобраться с водой у него не получается. Ночь, перчатка, ПНВ (прибор ночного видения) — разве так определишь количество амёбы в этом месте болота? Нет, скорее всего, амёбы тут мало — течение её выносит в реку. А значит, и стекляшки мало. Но с другой стороны выдры здесь водятся, они что-то должны жрать, а одним ершом и карасём такая тварь не прокормится. В принципе, место неплохое, полтора метра, тина… Здесь может быть рыба, хотя как опытный рыбак он поискал бы другое место. И тут брезент, под которым прятались товарищи, приподнимается, оттуда показывается шлем, Саблин слышит голос Ряжкина:
— Слышь, Аким, а в ящиках-то в этих что-то шебуршит.
— Чего? — не понял Саблин.
— Шевелится кто-то в ящике, говорю, — сказал Василий. — Я думал, мне одному слышится, а вон и Денис тоже слыхал.
— Ага, есть там что-то. — Калмыков тоже показался из-под брезента.
Аким перелез банку и присел рядом с брезентом, он на максимум выкрутил микрофон и приблизил шлем к верхнему ящику, замер. Чувствительный микрофон с удивительной точностью выдал ему, как жужжит какой-то мелкий гад у него над шлемом, но из ящика не уловил ни звука. Но это ничего не значило, если товарищи, оба, говорят, что в ящике движение, так, скорее всего, оно и есть.
— Ладно, — наконец произносит прапорщик. — Отдыхайте пока.
— Ну да, теперь-то отдохнёшь тут, — отвечает ему радист. — Теперь буду лежать, гадать, кто там спрятан. Давай-ка лучше, Денис, позавтракаем.
— Давай, Вася, — откликнулся Калмыков.
Саблин остался на карауле, а товарищи снова спрятались под брезент, снова закурили и стали доставать из пакетов съестное и обсуждать звуки из ящика.
⠀⠀
В Мужи через реку шли — солнце катилось к горизонту, к закату, бликовало в воде. Пересекали реку в обратную сторону — солнце вставало и опять бликовало, било в глаза. Вернее, в камеры. Вся река блестела. Когда они подняли якорь и пошли к отрытой воде, бегемоты уже угомонились, и Аким быстро вывел лодку на стремнину и, чуть забирая против течения, пошёл на хороших оборотах. Все — даже радист Ряжкин оторвался от своего оборудования — смотрели вперёд и немного по сторонам. Мало ли какой бегемот ещё не улёгся в свой омут. Но нет, хозяева большой воды, кажется, наигрались, и поверхность реки будоражили разбуженные светом чудные и отвратные речные рыбы. В общем, Обь пересекли быстро и без происшествий. А за нею снова пошли лиманы, но на сей раз свои, без деревьев. И камней тут было заметно меньше. Пошёл густой рогоз — ну это ничего, к рогозу люди болотные давно привыкли.
— Может, броню снимем? — Ряжкин произносит это скорее мечтательно, чем серьёзно.
Конечно, без брони оно легче, но у Акима на сей счёт твёрдая уверенность:
— Нет, поедем в броне. Пока.
К семи часам утра широкие лиманы стали заканчиваться, всё — река и её пойма остались позади. Как-то даже полегчало всем. Берег свой, всё привычное. Саблин долил в мотор топлива и спрятал пустую канистру под банку; полный бак и ещё одна целая канистра. До Ягельной должно было хватить, если и не хватит, они могли зайти на третью заставу, она поближе будет, и попросить масла там. В общем, о топливе казаки не волновались.
— Денис, сядешь? — предложил Аким Калмыкову место у руля.
Тот, конечно, сразу согласился, а сам прапорщик пошёл отдохнуть на нос лодки. Поехали потихоньку, шли на юго-восток. Прапорщик, признаться, едва ли не дремал, вымотал его тот берег, а Ряжкин, сидящий в центре лодки, ему и говорит:
— Верь-не верь, а всё-таки шебуршит что-то в ящике, Аким.
— Да разве я говорил, что не верю? — Саблину сейчас лень даже болтать.
— Вот, — продолжает радист. — есть там кто-то. Пытается ящик растолкать.
— И что? — отвечает Саблин. — Пусть пытается.
— Неужто тебе не интересно поглядеть, что там?
— Мне интересно груз в целости до Болотной довезти, — резонно замечает прапорщик. А сам при этом думает: «А если Савченко умер, что я с этими ящиками буду делать? Как с казаками буду рассчитываться?».
Пока на эти вопросы ответа у него нет: «Ладно, доедем, а там видно будет».
— Вот ты какой человек, Аким, интересный, — говорит Ряжкин то ли с удивлением, то ли с восхищением. — И ведь даже не поинтересуется… Другой бы уже взглянул… Ящики-то без замков. Одни защёлки — и всё. Денис, вот ты бы взглянул?
— Мне очень интересно, что там шевелится, — признался Калмыков.
— Ничего вам не интересно, — заканчивает этот разговор Саблин. Он тут подумал, что Савченко просил об этом деле именно его скорее всего потому, что знал — Аким не будет совать нос не в свои ящики. — Откроете, а оно и сбежит, что тогда будете делать? Ловить его по болоту?
Он ещё не успел закончить, а Ряжкин сообщил товарищам:
— Передача. Двадцать четыре километра, северо-восток. Кодированный сигнал.
И никто больше ничего у него не спросил. А что тут спрашивать? Рыбаки с собой редко берут рации на рыбалку. Рация — вещь дорогая, мало ли что… Иногда берут для безопасности, когда идут далеко. Но никто не будет использовать при этом кодированную передачу для обмана данными, кодировщик и декодер — вещи сугубо военные. Такой вид связи используется в бою. Его можно принять и без рации, например на офицерский планшет. Хотя такой вид связи будет односторонним. Здесь, в спокойном болоте, вдалеке от фронта, люди меж собой будут просто разговаривать в эфире открытым текстом, на открытых волнах. Чего им тут шифроваться?
«А Вася… Он молодец… Болтает вроде, а за приборами-то следит».
Саблин решает, что лучше держаться от людей, что в болоте используют кодированные сигналы, подальше, тем более что это могут быть… и не совсем люди. И поэтому говорит:
— Слышь, Денис, знаешь что… Бери-ка южнее.
— На Казым? — уточняет Калмыков.
— Держи на Сосновку, — решает прапорщик.
У товарищей на этот счёт вопросов нет, они согласны с Акимом, лучше в болоте избегать всего непонятного. Лучше изменить курс, уйти. Но не проходит и пяти минут после смены направления, как Ряжкин снова говорит:
— Передача. Семнадцать с половиной километров, северо-запад.
— Вот первым и ответили, — комментирует Калмыков.
— Работают на предельных возможностях раций, — заметил Ряжкин.
«Если только это рации человеческие», — думает Саблин, но вслух этого, конечно, не говорит, а лишь просит:
— Денис, прибавь-ка оборотов.
Теперь, после того как они изменили направление, экономить топливо Саблин уже не собирался; и до Казыма, и до Сосновки им должно было хватить масла с лихвой.
Лодка пошла заметно быстрее. А казаки молчали. Денис и Аким ждут: не скажет-ли чего ещё их радист. Но Василий замер возле своей техники. Минуты шли за минутами, одна протока сменяла другую, а он всё молчал и молчал. И только минут через десять снова выдал:
— Передача! Двадцать два километра. Север ровно. Кодированный сигнал.
— Кажись, первые за нами пошли, — комментирует Денис. То же самое думают и Аким с Василием, только не говорят об этом, а ещё они не говорят о том, что те, кто увязался за их лодкой, быстро сократили расстояние на два километра.
«Хороший у них мотор».
Саблин не просит его, Денис сам добавляет оборотов, теперь лодка летит между пучков рогоза и островков суши, влетает, не сбавляя скорости, в узкие протоки, в коридоры между стен рогоза, и прапорщику кажется, что двигаются они не совсем безопасно. Впрочем, может, Калмыков знает эти места, раз так разогнался. Тем не менее он хочет просить Дениса уменьшить обороты, но не успевает, Ряжкин даёт новые данные:
— Устойчивый сигнал, девять километров. Юго-запад, — и тут же добавляет: — Два сигнала. Два. Оба устойчивые… И расходятся.
— Дрон запустили, — снова Калмыков озвучил то, о чём Саблин и Ряжкин только подумали. Дрон и его контролёр — это всегда два источника сигнала.
И Василий говорит:
— Включу-ка я РЭБ, а то найдут нас быстро.
Да, с дроном в болоте найти не так уж и сложно, как может показаться поначалу, ведь после прохода лодки ещё несколько минут на воде остаётся след: муть, разодранная в клочья винтом тина всплывает, разошедшаяся в стороны ряска сразу обратно не собирается. Так что те, кто ищет, кто знает, как искать, — те найдут. И тут Саблин удивляет своих товарищей:
— Вась, не включай РЭБ.
Аким уже понял, что вся эта суета вокруг неспроста. Три лодки, три — это как минимум, сложная связь, дроны… Нет, это всё не просто так.
— Что? — не понимает радист. Первое дело против всех видов дронов — это хорошая станция РЭБ. Как же её не включать?
— Пусть найдут, пусть поймут, где мы, — продолжает Саблин. Он не видит лиц своих товарищей, но знает, что в эту секунду на них должна быть печать немалого удивления. Казаки ждут от него разъяснений. И прапорщик поясняет:
— Эта лодка от нас в девяти километрах, близко, две другие далеко. Так давайте посмотрим, кто тут дроны запускает и зачем. Пока две дальние не подошли. Так что РЭБ не включаем, может, они не знают, что у нас есть станция, — до сих пор, если они где-то останавливались, рацию и станцию РЭБ они прятали под брезент. Минимальные правила секретности для людей военных — дело обычное. — В общем, Вася, РЭБ не включай, рацию так и держи на приёме и следи за ситуацией. Денис, обороты убавь, пусть они нас догонят.
— Значит, драться будем, — резюмировал Калмыков.
— Сначала мы будем смотреть, — ответил ему Аким.
Через пять минут Ряжкин сообщает:
— Два устойчивых сигнала, кодированные, один на высоте тысяча двести метров, шесть километров южнее нас, второй семь восемьсот от нас на запад.
— Наперерез идёт, — снова комментирует Калмыков.
— Да он не успеет нас перехватить, Денис, убирай-ка ещё обороты.
Теперь лодка шла почти в обычном «рыбацком» режиме, режиме экономии топлива.
— Дрон кружит южнее нас в пяти километрах, лодка уже в шести с половиной километрах на западе. Сигналы устойчивые.
— Ищут, ищут… — говорит Денис и ведёт лодку дальше.
Ему никто не отвечает, все собраны, Вася уткнулся в свои приборы, Аким развернулся на носу, «глядит» в правую сторону, но увидеть там, кроме рогоза да акации на островках, ничего, конечно, не может, но надеется услышать. Микрофоны выкручены на максимум, и он пытается разобрать в окружающих звуках хоть что-то напоминающее работу мотора. Есть у него одна мысль. И мысль эта неприятная. О своих догадках он не хочет сейчас говорить товарищам. Но пока он не слышит ничего, кроме работы своего мотора. Саблин ждёт.
— Кодированный сигнал, — докладывает Ряжкин, — семнадцать километров. Север ровно, — и добавляет: — Точно за нами тащатся.
Это хорошо… Саблин доволен: семнадцать километров — это немало, и он спрашивает:
— А до той, что идёт с запада? Сколько?
— Четыре восемьсот, — отвечает Ряжкин и тут же поправляется: — Четыре четыреста…
— РЭБ её мотор ещё не видит?
— Рогоз кругом плотный, — поясняет радист. — Тут не раньше, чем на двух-трёх тысячах РЭБ мотор заметить сможет.
— Как появится на РЭБ — скажи.
— Есть, — обещает Ряжкин.
А тут Калмыков интересуется:
— А дрон-то где? — Денис задирает шлем вверх. Смотрит, смотрит.
— Он уже восточнее нас, четыре километра на юго-восток. Ещё далеко, нас не видит пока.
Да, дрон их пока не видит, тут, в рогозе, лодку найти непросто. Но четыре километра… Скоро те, кто запустил дрон, наткутся на след от неё.
Аким чувствует, что товарищи его напряжены. Он и сам по своей привычке сжимает и разжимает бронированную перчатку. Саблин ждёт. А казаки молчат.
⠀⠀
— Три двести, — сообщает Василий через несколько минут, — северо-запад, идут к нам.
— А дрон? — снова спрашивает Калмыков.
— Три тысячи метров, восток от нас.
— Сейчас он нас найдёт, — констатирует Денис. Кажется, дрон его волнует больше приближающейся лодки с непонятным экипажем. Он машинально чуть прибавляет оборотов, это понятно, всякий нормальный человек захочет побыстрее уйти из поля видимости непонятного дрона, это рефлекс, но Саблин его тут же осаживает:
— Вася, убери обороты. Иди как шёл раньше.
Калмыков снижает скорость лодки и спрашивает:
— Слышь, Аким, а чего мы не уходим-то?
— Я же говорю вам: дождемся их, посмотрим, кто это, но встретим их так, чтобы они не знали, что мы их встречаем, пусть думают, что мы про них не знаем.
Ряжкин выдаёт новые данные:
— Две восемьсот, запад, сигнал устойчивый.
— РЭБ их мотор видит? — этот вопрос сейчас для Акима главный.
— Нет ещё, — сообщает радист.
— Значит, идём как шли.
Прапорщик глубоко вздыхает, вздыхает прямо в микрофон связи и боится, что этот вздох его товарищи могут услышать, услышать и неправильно понять. Подумать, что старший волнуется. Но через секунду он забывает про это. Внешние микрофоны… Теперь всё внимание он концентрирует на них. Саблин слышит едва-едва различимый, усиленный и очищенный звук. Звук звонкий, хоть и отдалённый, настойчивый, сильный и неприятный. И Саблин уже знает, что это за звук. Прапорщик слушает и слушает его, примерно десять секунд, и понимает, что звук усиливается. И он оказался не один, кто его слышал.
— Переделанные! — почти выдыхает Денис.
— Что? — не понимает Ряжкин; он не отрывался от своей техники и, видно, не настроил внешние микрофоны.
— Мотор переделанных.
Да, Денис был прав, это Саблин понял сразу, как только услышал его. Их мощные моторы всегда выдавал визг высоких оборотов. Их было слышно издалека.
— Справа орёт. Наперерез нам идут! — добавил Калмыков.
А тут и Ряжкин вставил:
— РЭБ фиксирует импульс, две тысячи двести, мотор. Запад.
Саблин буквально физически почувствовал, что товарищи ждут от него приказа: ну, господин прапорщик, что нам делать? И он спокойно ответил:
— Идём дальше.
— Слышь, Аким, — заговорил Ряжкин, — они наш мотор тоже уже должны видеть у себя.
— И пусть, идём дальше. Денис, обороты не убирай, иди как идём, а как скажу, так сразу заглушишь мотор. Жди.
— Есть ждать, — откликается Калмыков.
— Вась, а ты будь готов включить РЭБ. А пока давай цифры.
— Есть, — отвечает Ряжкин, и тут же интересуется: — Слышь, Аким, а кто это за нами идёт? Как ты думаешь? Может, ловцы?
— Может, и ловцы, хотя откуда им тут, в этой глуши, взяться, им люди нужны, а кого они тут, кроме рыб, поймать могут, — сомневается Саблин. — Денис, ты слыхал, чтобы тут ловцы орудовали?
— Да откуда они тут? — отозвался Калмыков. — Тут переделанных не было никогда, они возле Станции обычно шныряют, так казаки с застав сразу об том предупреждают всех. Да и то… Такое на моей памяти было пару раз. А тут-то им что делать?
— Аким, — снова говорит Ряжкин, — значит, они тут по наши души.
Саблин молчит; он наверняка этого не знает, но уж больно похоже, что Вася прав. И чтобы как-то уйти от этого разговора, он спрашивает:
— Где их дрон, где лодка?
Хотя про лодку переделанных мог бы и не спрашивать, её вполне отчётливо слышно.
— Дрон две тысячи метров на север от нас, кажись уже нашёл наш след, сейчас и нас самих ухватит, а лодка тысяча четыреста метров, запад, — докладывает Ряжкин. — Близко уже, Аким.
— Близко, — соглашается Саблин. — Готовьте оружие, господа казаки. Вася, как будет шестьсот метров до лодки, так скажешь. Потом включишь РЭБ.
— Так их дрон нас раньше найдёт, чем мы включим РЭБ, — напоминает ему радист.
— Ничего, пусть.
Время пошло. Одна секунда за другой. Он уже отлично слышит, как где-то за стенами рогоза и зарослями акации с ивой ревёт на бешеных оборотах мощный и совсем не экономичный мотор переделанных. Саблин всё ещё сжимает и разжимает перчатку, как перед атакой. Ещё секунда, ещё…
— До их лодки тысяча метров, а дрон… тоже рядом, — сообщает Вася.
— Идём дальше, — говорит Саблин и сам тут же щёлкает предохранителем на дробовике.
Рёв оборотистого двигателя их врага теперь уже совсем близко, вот он слышится буквально в конце соседней протоки.
— Восемьсот метров, Аким, — в голосе Ряжкина напряжение сменяется упрёком: ну, делать-то будем хоть что-нибудь?
— Понял, — Саблин вкладывает в голос всё своё природное спокойствие. — Денис, потихоньку вставай вон у той стены, — он указывает рукой на близкую стену рогоза. — Вот туда.
— Есть, — откликается Калмыков. А у самого винтовка уже к колену прислонена.
— Шестьсот метров! — Ряжкин говорит это уже зло.
Но Саблин словно не слышит его:
— Денис, к рогозу ставать правом бортом, ближе к выходу из протоки. Чтобы у нас был хороший угол.
Денис выполняет его приказ, он просит снова:
— Ещё немного пройди к протоке.
— Пятьсот метров, — сообщает Ряжкин и берёт винтовку в руки.
— Вот так, Денис, глуши мотор, — теперь Саблин удовлетворён и продолжает: — Вася, включай РЭБ. Всё казаки, радиомолчание.
Блок «Астра», портативная станция радиоэлектронной борьбы, надёжная и эффективная, в пассивном положении обнаруживает электромагнитные импульсы на небольшом расстоянии, в активном — глушит все радиосигналы, кроме сигналов СПВ, в радиусе полутора тысяч метров гарантированно и значительно ухудшает прием и передачу в радиусе пяти. Немного, конечно, но она может прикрыть взвод в атаке или на марше от атакующих дронов и ухудшить возможность поиска дроном наблюдательным.
Теперь, когда они заглушили двигатель и включили РЭБ, они должны были стать невидимыми для тех, кто шёл к ним. Ну, во всяком случае, Саблин на это очень сильно рассчитывал. Но и те, кто шли к нему, тоже были не дураки. Едва казаки затаились, так визжащий мотор пришлых сразу поутих. Но не замолчал. Лодка пришлых приближалась, хотя теперь и не так быстро.
«Лишь бы не останавливались».
Потом звук мотора изменил направление.
«Взяли севернее… Дрон, может, нас и видит, но сигнал оператору не выдает. Ищут, не понимают, куда мы делись».
Так и было, лодка пришлых была совсем недалеко, тащилась на малых оборотах, но не к ним, а немного мимо, в двух сотнях метров, за рогозом.
И тут Ряжкин машет рукой, показывает на рацию, потом открывает забрало и говорит:
— Эти, — он указывает рукой в сторону звука мотора, — дали по рации сигнал, наверное, сообщают, что потеряли нас.
Саблин ему показывает: понял. И радист закрывает шлем. А Аким всё так же внимательно следит за звуком мотора пришлых, он поворачивает за ним голову, чтобы микрофоны передавали ему все изменения местоположения пришлых. Иной раз ему кажется, что преследовавшая их лодка совсем рядом, буквально в соседней протоке, за стеной рогоза. И тут радист снова ему машет, привлекая его внимание, и как только Саблин глядит в его сторону, опять открывает забрало:
— Кодированный сигнал, тринадцать километров, север. Это, наверное, этим, — он снова показывает рукой в сторону звука мотора, — ответ пришёл.
«Тринадцать километров?».
Это для Аким большая неожиданность. И неожиданность неприятная. Он никак не рассчитывал, что лодки, идущие с севера и северо-запада, приблизятся к ним так быстро. Нужно было что-то делать, и торопиться с этим.
«Ну, раз они нас найти не могут, значит, нам нужно им помочь».
Он уже хотел было открыть шлем и отдать приказания, но тут вдруг мотор пришлых, до сих пор ноющий почти в холостом режиме где-то недалеко, набрал хороших оборотов и пошёл… Пошёл, судя по звуку, прямо к ним. Пошёл, пошёл уверенно, Акиму даже показалось, что он слышит, как встречная вода слегка бьётся в нос их лодки.
«Только бы не останавливались».
И Проведение словно услышало его, оборотистый мотор подвывал всё ближе и ближе.
«Пятьдесят метров!».
Они были за стеной рогоза, Саблин знал это наверняка, он включил тепловизор, и хоть было очень жарко, тем не менее различал лодку, горячий мотор и неясные контуры на ней. Один из которых, очень высокий, стоял на самом носу посудины.
«Точно не люди… Шестеро! — казаки, в принципе, уже могли открыть огонь, но он всё еще просил Бога. — Двадцать метров. Пусть пройдут ещё двадцать метров».
Пришлые приближались, шли прямо под их стволы, Саблин на секунду обернулся к товарищам и быстро указал им рукою секторы ведения огня: Вася, ты правый борт, Денис, как они пройдут, бей через левый. Казаки, которых он взял с собой, — люди опытные, воины матёрые, своим огнём впереди сидящего товарища не зацепят, но и они должны знать, что кому делать.
Сам же он, находясь на носу, уже поднял дробовик. Палец на спуске. А микрофоны доносили до него каждый такт их визгливого двигателя.
Офицер. Длинноногий, худой, почти без мышц. На коричневом теле ничего, кроме коротковатых штанов. Этим тварям ни пыльца, ни солнце не страшны. Они вообще мало чего боятся. Он появился из-за последних стеблей рогоза первым. Стоял на самом носу лодки у легких перил.
Саблин не успел его толком рассмотреть, он увидел лишь, что из его небольшой головы выходит недлинная антенна.
«Точно офицер!».
И на лице у него плотно прилегали к глазам очки управления дроном. Офицер был первым, кого увидали казаки. И это было везение. Аким знал, что только на вид старший среди пришлых худой и хрупкий. Саблин понимал, что одной порцией картечи его не убить. Ни в голову, ни в корпус. Поэтому он прицелился чуть выше длинной и худой голени.
— Огонь! — произносит прапорщик громко и чётко и нажимает на спусковой крючок.
Пах…
Картечь разбивает офицеру колено, почти сразу за этим затарахтела винтовка Ряжкина. Вася человек опытный, он понимает, что с первым пришлым покончит Саблин, и сразу, через рогоз, начинает работать по лодке. Не прицеливаясь, просто утопив спуск, он выпускает весь магазин.
Та-та-та-та-та-та-та-та…
Через болотную растительность. По контурам из тепловизора. И пока Аким передёрнул затвор и снова прицелился, Ряжкин выпустил все двадцать патронов за раз…
Офицер пошатнулся, левая нога его, почти оторванная картечью, подвернулась, но в воду он не упал, схватился за поручни на носу своей лодки, и тогда второй заряд картечи Саблин укладывает ему прямо в левый локоть…
Пах…
А Ряжкин в это время перезаряжает свою «тэшку», пустой пластиковый магазин падает на дно лодки, а радист выхватывает из подсумка новый. Но пока он не вставил его и не взвёл, Калмыков начинает работать. Чтобы не задеть сидящих в лодке товарищей, он встаёт и через их головы, как и Ряжкин, прямо через рогоз, особо не выбирая, разряжает в лодку пришлых свой магазин.
Та-та-та-та-та-та-та-та…
И садится на свою банку к мотору перезаряжаться.
⠀⠀
Третий патрон в дробовике у Акима не картечь, а хороший стальной жакан. Офицер пришлых уже почти лежит на носу лодки, он не убит, мало того, он подтягивается, чтобы подняться, а на его месте лучше было бы сползти в воду; его голова чуть приподнимается…
Саблин замирает. Прицеливается.
Паххх…
Звук у жакана немного не такой, как у картечи, более длинный, что ли, и тяжёлый стальной снаряд бьёт офицера точно в темя. С его лица слетают очки управления дроном и отваливается кусок самого лица. Очки по дуге летят в воду к рогозу, а лодка пришлых, почти продвинувшись вперед, теперь полностью на виду у казаков. Тут уже и Вася, и Денис не мешкают, теперь Аким им не мешает и рогоз им не мешает, теперь они видят, куда бьют, и заливают лодку огнём и железом. Очереди их винтовок длинные, патроны они не экономят, но теперь большая часть пуль укладывается в цель точно, в лодке корчатся пять тел, два из которых — огромные боты-солдаты. На руле один бот-техник, а ещё один переделанный, которому повезло и которому железа досталось меньше, чем другим, боком вываливается с лодки в воду, пытается уплыть в рогоз, дальше за ним большая стена, он туда и плывёт.
Саблин оставшиеся в дробовике патроны расходует на двухсоткилограммовую тушу солдата, предпоследний патрон картечи вбивает ему в брюхо, а последний в грудину. Грудины у солдат очень прочные, а за ними — часть мозга и два сердца, если не разрушить оба, сильный организм солдат тут же начнёт процесс регенерации, а жира у него достаточно, чтобы восстановить мозг; а потом, через сутки, этот ком мяса снова начнёт шевелиться. Поэтому жаканом Саблин бьёт в центр корпуса великана.
Денис, расстреляв второй магазин, одним движением заводит мотор, и пока Вася с Акимом снаряжают своё оружие, он ведет лодку к той стене рогоза, в которой копошится нюхач, он ранен и не очень проворен. Денис, сделав небольшой манёвр, подводит лодку как раз к нужному месту, и Василий снова поднимает винтовку:
Та-та-та-та-та-та-та…
Острые и плоские стебли опасного растения разлетаются в стороны, красная пыль столбом, гильзы веером летят в лодку и в воду. А там, внизу, куда летят пули, в воде и тине что-то большое шевелится, барахтается…
Та-та-та-та-та-та…
Ряжкин бьёт и бьёт в рогоз, пока полный магазин не пустеет. Всякий человек, что бывал на войне, знает, что после воды и еды патроны — третья ценность, они даже поценнее хладогена будут. И, казалось бы, вот так расходовать их целыми магазинами — не дело. Но это не тот случай, чтобы беречь патроны. Тварь не должна уйти, пусть даже на то потратится две обоймы — не должна. Ни Аким, ни Денис Василию ничего не говорят, и тот стреляет до железки, пока на дно лодки не падает очередной пустой магазин, и только вставив новый и дёрнув затвор, Вася, вглядываясь в порубленный пулями рогоз, удовлетворённо произносит:
— Ну, вот так вот… Кажись, теперь всё.
В стоячем воздухе болота висит сизый пороховой дым, вся лодка завалена гильзами, лёгкие пластиковые стаканчики плавают в воде отверстиями вверх.
Денис уже снарядил свою винтовку, спрашивает:
— Аким, противника осматривать будем?
— Да, — отвечает тот. Он понимает, что времени у них мало, но надеется найти одну из самых ценных вещей, что может быть у переделанных. — Надо планшет посмотреть.
Офицерский планшет. Кладезь информации, а ещё и куча уникальных деталей, пришлые снабжают переделанных таким оборудованием с такими процессорами и точными контроллерами, о которых люди могут только мечтать.
Денис подводит их лодку к тонущей лодке пришлых, Вася первым делом поддевает на ствол винтовки плавающие в ряске очки управления дроном, закидывает их в лодку — пригодятся, и тут Акиму показалось, что офицер пошевелился.
«Не-ет, дорогой… Так не пойдёт! Дело мы доделаем обязательно».
Он, почти приставив ствол дробовика к голове переделанного, ещё раз стреляет, разнося её на куски. И только после этого он поднимается на посудину пришлых, а там, скрытая бортом, на дне, рядом с двумя исковерканными пулями разведчиками — ещё одна туша солдата, ей досталось меньше всех, пяток пуль, не больше, и хотя солдат лежит неподвижно, Аким стреляет ему в хребет, чуть ниже лопаток. Вот, теперь он точно спокоен. Прапорщик начинает осматривать лодку, а там по дну перекатывается вода, её ему уже по щиколотку, но он сразу находит то, что им сейчас действительно нужно. Возле скособочившегося, нашпигованного пулями техника в нише под двигателем стояли две полные канистры топлива! Саблин брезгливо оттягивает труп техника за больше похожую на канат руку и вытаскивает топливо. Неплохо! Это не людские канистры по двадцать литров, округлые канистры пришлых… судя по весу, литров на двадцать семь каждая. Теперь им нет нужды останавливаться. В лодке он собирает ещё какие-то вещи, что-то лазерное с хорошей батареей, Саблин не знает, что это. Ещё что-то наподобие рации, Аким никогда не видел таких приборов, всё это он кидает Денису… Ещё тут есть оружие пришлых… Какие-то их винтовки, старые и ржавые — хлам. И огромные, тяжёлые двадцатимиллиметровые ружья солдат, их ещё называют картечницами. Такое казакам тоже не нужно. В общем, почти всё остальное в лодке пришлых — барахло. Конечно, он мог ещё покопаться, но тут Василий говорит ему:
— Аким, передача, кодированный импульс, запад-запад-север, девять и восемь километров.
Жаль, планшета он не нашёл, может, в воду упал, хотя они не тонут, плавал бы где-то рядом, а может, он под грязными от поганой крови тушами лежит на дне лодки. В общем, искать времени уже не было. Он перескакивает в свою лодку и, пока она не набрала скорость, срывает с пояса гранату «ТББ» — безоболочную, безосколочную, по сути, кусок тротила со взрывателем в пластиковом корпусе — выдергивает чеку и кидает её в посудину пришлых. Жрите, твари.
Лодка пришлых и так тонет, Денис с Васей превратили её в хорошее решето, но нужно, чтобы и всё оборудование, и мотор в ней были разрушены. Сама лодка — пластиковая дрянь, а на таком прожорливом моторе из болотных людей никто ходить не захочет, но и оставлять всё это нельзя, техники тварей найдут, отволокут лодку на базу, восстановят и снова начнут шляться на ней по болоту. Нет, так не пойдёт. Они едва успевают отойти на двадцать метров, как граната хлопает, Саблин оборачивается и видит, как полыхнул мотор пришлых и в клубах белого дыма стал хорошо разгораться. Видно, масла в нём было ещё достаточно.
«Вот и славно».
Кажется, Денис смеётся:
— А хорошо их уработали, быстро, — да, он смеётся там за забралом, — Вася первой же очередью их нашпиговал, даже за оружие никто не схватился.
— Ну, в упор-то бить дело нехитрое, — скромничает радист. — Я ж их видел в тепловизоре.
У казаков хорошее настроение, так всегда бывает: после удачного боя, после того напряжения, что сковывает людей до дела, приходит расслабляющая эйфория: "ну, мы всё сделали и все при том живы. Мы хороши". Вот только командиров это, как правило, не касается, и Саблин уже думал, что делать дальше: лодок-то с пришлыми ещё две. Как минимум две. И мотор у них помощнее, чем мотор Акима. Если на одной лодке был дрон, то и на других будет.
— Денис, — начал Аким. — а пойдём-ка на Сорум.
— На Сорум? — уточняет Калмыков.
— Он ближе всего к нам будет. Притопи немного.
— За двадцать часов дойдём до него? — спрашивает Василий.
— Не-е… За двадцать не дойдём, — сомневается Калмыков, сразу увеличивая обороты. Лодка полетела по болоту. — Если не спать и меняться, часа за двадцать два, за двадцать три доберёмся.
«Это долго. Очень долго». Прапорщику не нравится этот вариант.
Переделанные скоро, в худшем случае уже через полчаса, найдут разбитую лодку со своими… И у них есть дроны, найдут след от мотора, в стоячей воде болота он может быть виден целый час, и кинутся по следу. И будут догонять, а до ближайшего населённого пункта двадцать три часа.
«Нет, это не дело!».
Калмыков сидит на руле, он уверенно ведёт лодку, но Акиму кажется, что он шёл бы быстрее. Впрочем, ему лучше сидеть на носу и думать, что делать. Саблин медлит несколько секунд и всё-таки говорит:
— Денис, бери на восток.
— На Ягельную идём? — спрашивает Калмыков.
— Нет, совсем на восток, — пояснил свой замысел Саблин. — Идём на Надым, выйдем на русло, а там посмотрим, может, уйдём на тот берег, а может, прямо по руслу пойдём на максимальных оборотах прямо до второй заставы. Быстрее дойдём.
— Быстрее дойдём? Против течения? — сомневается Ряжкин.
— Раньше нам топливо нужно было экономить, — продолжает Саблин, — теперь его хватает, а на открытой воде экономить не будем, возьмём высокие обороты — и на юг, да и след на реке быстро тает. Главное нам — уйти от коптеров.
— Да и не сильное течение сейчас на Надыме. Дожди-то давно были. До второй заставы по реке, даже против течения, долетим часов за пятнадцать.
«Пятнадцать… Хорошо бы… Вот только ещё до самой реки нужно добраться».
Больше Вася не спорит, и Денис разворачивает лодку на восток.
«Восемь-десять часов на восток до русла Надыма и часов десять на юг, вверх, до второй заставы. Топлива хватит, мотор сдюжит».
В общем, этот план был вполне рабочим, и Аким предполагал, что если они дотянут до реки, то второй встречи с переделанными им избежать всё-таки удастся.
Вот только не было у них времени, не прошло и десяти минут с тех пор, как они пошли к Надыму, Ряжкин доложил:
— Радиопередача. Кодированный сигнал, — уже по его тону Саблин понял, что всё идёт не так хорошо, как он надеялся, и оказался прав, так как Василий продолжил: — Семь километров на запад от нас.
«Семь километров?».
— Это они где? Они, что, уже нашли ту лодку? — уточняет Калмыков.
— Угу, — коротко бурчит радист, он сосредоточен на своей технике.
— Всё-таки хорошие у них моторы, — замечает Денис.
— Денис, давай ещё прибавь, — просит Саблин.
И тот прибавляет, теперь лодка идёт на той скорости, которую уже нельзя назвать безопасной. Но выбирать им не приходится. Надо оторваться от этих…
— Новая передача, кодированная, девять километров на восток, — продолжает радист.
— Переговариваются, — констатирует Калмыков. — Сейчас разберутся, что почём, и за нами кинутся.
Сейчас Денис немного раздражает Саблина, все тут и так всё понимают, чего болтать-то. Но Аким лишь вздыхает и молчит. В принципе, Денис неплохо ведёт лодку. Уверенно, грамотно, ещё ни разу не завёл её в узкую протоку или в тупик, видит мели не хуже самого Саблина. В общем, казак он неплохой, болото понимает. Болтать, правда, любит…
А Ряжкин снова их «радует»:
— Два передатчика. Сигналы постоянные. Девять километров на запад, — и, чуть подождав, добавил; — Сигналы расходятся.
«Ну вот… Значит, и на этой лодке у переделанных дрон был!».
И теперь даже Денис уже ничего не комментировал. А лучше сказал бы, так как прапорщику говорить было больше нечего, не было у него новых идей; признаться, не ожидал он, что переделанные найдут сожжённую лодку так быстро. Думал Аким, что успеет уйти хотя бы на пару десятков километров. Двадцать километров. Да, это была бы приемлемая фора.
— Оба сигнала пошли за нами на восток, — продолжает радист. Чуть помолчав, он добавляет: — Думаю, и вторая лодка с ними.
Да, Аким тоже так думает, но ничего не говорит. Теперь нужно ждать дрона. Хотя он уже и не особо нужен переделанным, они просто пойдут по следу лодки. И через какое-то время догонят казаков. И теперь казакам не удастся провернуть тот же фокус, что и с первой лодкой, теперь-то уж твари будут настороже.
А Денис на всяком открытом пространстве, едва появлялось пятьдесят метров без рогоза, выкручивал газ до упора, выжимая из мотора всё, что можно. И так как никаких других команд не было, так и вёл лодку на восток, к Надыму. А прапорщик тем временем ломал голову и не находил решения, он уже начал приходить к выводу, что бой неизбежен.
Бой в болоте! На лодках! С переделанными, не знающими ни страха, ни усталости! И почти в трёх сотнях километров от ближайших людей, до которых их рация просто не «докричится», у передатчика мощности не хватит. Одна пуля в мотор… И всё…
И новое сообщение от Ряжкина:
— Пеленг. Радиомаяк второй заставы. Сигнал устойчивый.
Ряжкин замолкает, чтобы разобраться с цифрами, Саблин и Калмыков тоже молчат, ждут главной информации, впрочем, ни тот, ни другой в чудеса не верят, и чуда не происходит:
— Восток-восток-юг, триста два километра.
«Триста два километра! Что до Второй заставы, что до Сорума… В любую сторону почти сутки хода».
⠀⠀
Дрон пришлых на этот раз не болтался вокруг, нагнал их довольно быстро. И даже без сообщения Ряжкина Саблин смог его рассмотреть. Камеры дрон прекрасно «видели», шёл он рядом, на высоте метров восемьсот.
— Аким, что делать будем? — интересуется Василий.
Ну а что тут можно сделать? Саблин думает, а Денис предлагает:
— Может, РЭБ включим?
— Нет, — сразу отвечает прапорщик.
— Да это без толку, отлетит на три тысячи метров и всё равно видеть нас будет и «передавать» нас контроллеру. В прошлый раз они к нам просто близко подошли, вот потому всё и вышло…
Саблин всё ещё думает, что делать в сложившейся ситуации, и эта болтовня товарищей его немного злит. Они словно не чувствуют опасности. Или надеются на него. И он спрашивает:
— А лодка их где?
— Шесть двести, восток от нас, сигнал устойчивый.
«Шесть двести уже! Вот зараза… Они над рогозом летят, что ли?».
Это было неожиданно, в голове у него не укладывалась эта скорость:
«Лодки у них здоровенные, как они умудряются маневрировать на этих посудинах в болоте, непонятно… — Саблин продолжал удивляться. — Моторы у них хорошие, так ещё и техники умелые».
Прапорщик, да вообще все, кто сталкивался с переделанными, всё чаще убеждались в том, что с каждым годом те становятся всё более опасными. Более умными, живучими, умелыми.
Лодка Акима с ним и его товарищами летела по воде, и снова казаки молчали. Аким молчал — думал, что делать, Василий молчал, потому что на экранах его оборудования не было никаких изменений, ну а Денис… Он просто вёл лодку по болоту на большой скорости, ему было не до разговоров. В их молчании чувствовалось напряжение, но никто из товарищей Саблина даже и не думал что-то выговорить, что-то типа: «Вот ввязался я в эту историю на свою шею». Или: «А говорил: просто съездить за вещами!». Нет, вместо всего этого Василий вдруг произнёс:
— Слышь, казаки, надо бы земельку искать пригодную, — и Саблин, и Денис сразу поняли, куда он клонит. А Ряжкин продолжал: — Разберёмся с ними на сухом. В лодке нам тяжко придётся. Хоть и на сухом будет непросто.
— Мин у нас нет, гранат мало, — сразу отозвался Калмыков. — Как мы без мин пошли?.. Пластуны называется… Да и щитов у нас нет. И на суше нам тяжко будет.
— Щит у меня есть, — замечает Саблин. Штурмовик свой щит никогда не бросает. С тех пор как Аким получил под команду взвод, он его из ящика не доставал. Но никуда его из него и не выкладывал. — Да, мин мы не взяли, это оплошность, но у нас есть брикет взрывчатки и взрыватели.
— Аким, а сколько в их лодке было солдат? — интересуется Василий.
— Два, — вспоминает прапорщик. — Два солдата, два разведчика, нюхач, техник и офицер.
— Значит, в двух лодках будет… — прикидывает Ряжкин. — Четыре солдата, четыре разведчика и два офицера? — он многозначительно замолкает.
Четыре солдата, четыре разведчика и два офицера. Это немало для троих казаков, даже упакованных в отличную броню.
— Значит, будем искать хорошую сушу? — уточняет Денис. И тут же говорит, поднимая руку: — Дрон.
И Аким, и Василий сразу поворачивают головы туда, куда указывает Калмыков, фокусируют камеры. Так и есть, примерно в тысяче метров над землей прямо по курсу летает дрон переделанных.
— Вась, рация его фиксирует? — интересуется Саблин.
— И рация передачу фиксирует, и на РЭБ его импульс виден, — отвечает радист.
Это очень неприятное ощущение, когда за тобой вот так, без всякого стеснения, наблюдают твои враги. Лютые враги. И, видно, эти ощущения посетили не только Саблина, так как Денис повторил, но уже без вопроса:
— Аким, надо бы приглядывать хорошую сушу для боя.
Саблин встаёт, проходится по лодке, собирает пустые винтовочные магазины, берёт коробку с патронами и возвращается на переднюю банку, усаживается и, лишь начав быстро снаряжать магазины, отвечает товарищу:
— Надо бы… Но пока идём, — Аким надеялся пройти как можно больше до того места, где им придётся принять бой, чтобы быть поближе к населённым пунктам людей. — Держи обороты, Денис.
— Есть держать обороты, — отвечает Калмыков.
Найти хороший кусок земли.
И пока они идут, Саблин вспоминает ночной разговор со старым казаком и говорит радисту:
— Вася, прикинь там у себя, где у нас будет шестьдесят четыре, семьсот четыре, шестьдесят семь, семьсот четыре…
Ряжкин быстро забивает координаты, сверяет угол солнца, вводит время, потом молчит пару секунд и отвечает:
— Это точно нам не по пути, от нас на юго-западе, нам примерно час до неё, если решим идти туда, будем разворачиваться, эти сократят расстояние.
«Эти сократят расстояние, то есть приблизятся».
— Аким, а что там? — интересуется Денис.
— Помните, дед нас провожал в Ягельной? Сказал, что там земля хорошая, а на ней застава.
— Думаешь, дед не врал? — сомневался Денис.
— Почём же мне знать-то, — раздосадовано отвечал ему Саблин. — Дед мог и сбрехнуть за пятак.
— В общем, пока не доедем — не узнаем, — резюмировал Денис.
— Уж ежели решили туда идти, так надо поворачивать сейчас, — вставляет Василий, — нам чуть не в обратную сторону придётся тащиться.
— Надо решать, Аким, — Калмыков готов менять курс, в который уже раз за сегодня.
Оба товарища замолчали, ждали его решения, а решение-то непростое. Как-то он ходил уже с казаками из станицы в рейд, а вернулся один, почти один, дружка своего еле живого привёз, но тогда он решений не принимал, а теперь две души от него зависят. Одно дело в бою, на войне, туда казаки не по желанию идут, а по долгу. А тут пошли за ним. На его обещания денег нетрудных. А оно вон как повернулось. Вот и боязно прапорщику, враг-то нешуточный. Боится он погубить своих товарищей. Вот только делать нечего, дрон едва не над головой висит, лодки переделанных скоро слышно будет. В общем, времени думать нет, и он, закончив укладывать патроны в магазины, кладёт их рядом с собой на банку и после этого произносит:
— Ладно, Денис, бери на юго-запад.
И Калмыков, ждавший этих его слов, не убавляя оборотов, над небольшим омутом закладывает такой вираж, что Василий хватается за борт лодки.
И лодка, только что летевшая на восток, разворачивается едва ли не в обратную сторону и устремляется на юго-запад.
Акиму и гадать не пришлось, что будет дальше, так как не прошло и пяти минут со смены курса, а радист и говорит:
— Импульс. Мотор. Две шестьсот на север от нас.
— РЭБ засёк? — зачем-то спрашивает Денис. Как будто не знает, что рация электромагнитный импульс мотора распознать не может, на такое способна только станция РЭБ, работающая в пассивном режиме.
Тем не менее Вася отвечает Денису на этот дурацкий вопрос вполне спокойно, и даже с некоторой насмешкой:
— Так точно, казак Калмыков, станция РЭБ зафиксировала постоянный электромагнитный сигнал, схожий с сигналом тактовых частот работы лодочных двигателей.
— Близко они, паскуды, — констатирует Денис, а сам посмеивается над таким официальным ответом радиста.
«Они шутят и смеются… Это хорошо… Плохо, что лодка переделанных уже близко».
Саблин не смеётся, какой тут смех; он, задрав шлем вверх, ищет дрон пришлых: засёк ли он их манёвр или потерял их на несколько секунд и теперь снова пытается найти?
Нет, дрона в небе он не увидел, а опустив голову, увидел в десяти метрах справа от себя розовое в солнечном свете облако оседающей пыльцы. А ещё вертящиеся в воздухе полосы рогоза, падающие на ряску. Саблин даже поначалу не понял, что происходит. И тут он увидал, как что-то просекло в стене рогоза полосу на уровне его головы… Новая порция пыльцы в воздухе, новые плоские, длинные листья подают в воду.
— Никак бьют по нам! — восклицает Денис.
— Чего? — не понимает Ряжкин. Он отрывается от приборов. — Кто бьёт? — и тут ещё одна просека прорезается в рогозе прямо перед его камерами и он восклицает: — Ядрёный ёрш! Пулемёт у них…
А Саблин сразу интересуется:
— Вася, сколько до них?
— Две тысячи метров, — сообщает Ряжкин.
Пулемётную пулю с двух тысяч метров бронекостюм — ну, согласно «Рекомендациям по эксплуатации…» — должен держать, во всяком случае, шлем и кираса должны… А вот борта лодки — нет. Лодка — это же пеноалюминий без армирования плюс немного пластика. Так что пуля такого калибра пробьёт все борта навылет. А если эти двенадцать миллиметров стали угодят в мотор! То разлетится тот просто на узлы по всему окружающему болоту. А ещё…
— Дрон рядом, — замечает радист. — Висит справа.
«Всё, теперь уж точно шутки закончились».
Саблин встаёт и идёт к своему ящику, открывает его и достаёт оттуда свой штурмовой щит. Перелезает через Василия и идёт к Денису: закидывает щит так, чтобы он прикрывал и рулевого, и по возможности мотор, потом верхней петлёй закрепляет его на плечах Калмыкова. Денису так со щитом сидеть неудобно, но сейчас уже не до удобств.
— Ты маневрируй помаленьку, — говорит товарищу прапорщик, — чтобы им целиться было посложнее.
Лодка летит дальше, и снова вокруг неё сбивают пыльцу с рогоза тяжёлые пули. А Ряжкин словно усугубляет:
— Второй мотор, две четыреста северо-восток. Идёт параллельным с нами курсом.
«Хорошо если только две у них лодки осталось!».
Теперь, когда понятно, что на одной из лодок есть пулемёт, ситуация осложняется. Теперь он уже не уверен, что они дойдут до того омута, про который рассказывал дедок в Ягельной, а если даже и дойдут…Попробуй ещё пободайся с пулемётом, если он мобилен, а ты на ограниченном куске земли. Будут хлестать из пулемёта через рогоз метров с трёхсот, тогда уже никакая броня не спасёт. Хорошо, если там есть бетонная застава, хотя не всякий бетон защитит от двенадцати миллиметров стали, летящей со скоростью тысяча метров в секунду.
Они пролетали мимо маленького островка, он был слева от них, и очередная пуля, прорезав стену рогоза, так хлопнула в крепкую иву, прямо в ствол деревца, что срубила его, только щепа и мягкая кора в стороны разлетелись.
— Тысяча восемьсот, — докладывает радист.
«Уже тысяча восемьсот».
Пока пуля летит долго, теряет силу и скорость в рогозе, но чем ближе будут переделанные подходить, тем точнее будет работать их пулемёт, а Денису ещё приходится маневрировать, менять курс и на этом терять скорость, а значит, позволять преследователям быстрее их догонять.
— Вася, — говорит Саблин, — а до того омута…
Радисту не нужно объяснять, до какого, он не даёт Акиму договорить:
— Минут сорок ещё…
«Сорок минут».
Саблин вздыхает, это очень много, он снова встаёт, забирает снаряжённые магазины, проходя мимо Ряжкина, прихватывает его винтовку, садится рядом с Денисом на колено.
— Вась, сколько до них?
— Тысяча пятьсот!
В принципе, уже можно вести огонь, даже на такой дистанции винтовочная пуля ударит в плоть так, что даже мощному солдату не понравится. А уж разбить какой-нибудь прибор на лодке, так это и вообще просто, вот только попасть на такой дистанции, наугад, да ещё через рогоз, было сложно. А у Саблина в лодке, кроме уже снаряжённых магазинов, оставалось меньше чем полкоробки патронов. Нужно было беречь их на тот случай, если придётся работать на берегу.
Он так и замер, стоя рядом с Калмыковым на колене. А рядом снова резали рогоз опасные пули. Теперь и вправду опасные, так как расстояние заметно уменьшилось. Теперь такая пуля может и кирасу проломить.
— Тысяча четыреста! — сообщает Ряжкин и тут же добавляет: — До второй лодки тысяча девятьсот.
— А до точки?
— Ещё минут тридцать, — прикидывает Василий. Но на сей раз он, кажется, не уверен. — Денис, держи чуть западнее, а то можем промахнуться.
Калмыков берёт правее, и тут прилетает три пули подряд, первые две рубят рогоз правее лодки, а вот третья… Третья попадает в цель. Негромкий, почти заглушённый работой мотора щелчок, тем не менее, обратил на себя внимание всех казаков. Пуля сорвала плоскую пластиковую накладку-парапет с левого борта, а затем пошла прямо по стенке, собирая алюминий в гармошку, дошла до сварного шва и надорвала его. Нет, разрыв до ватерлинии не достал, и вода не хлынула в лодку, но всем стало понятно, что будет с ней, если в неё начнут прилетать пулемётные пули. В общем, все и так об этом догадывались, но теперь результат был нагляден. Что называется, налицо.
— Подлюки, они огонь с дрона корректируют, — со злостью говорит радист. — Вот и кладут так точно с полутора тысяч.
Ни прапорщик, ни рулевой в этом не сомневались.
⠀⠀
Вроде и спокойный Аким был человек, но, увидав изуродованный борт своей лодки, которой он небезосновательно гордился, он захлебнулся злостью. Едва он удержался, чтобы не расстрелять в «обратку» один магазин. Он даже обернулся и рявкнул:
— Вася, где они?
— Ровно север, прямо у нас за кормой, тысяча сто… — быстро ответил Ряжкин.
«Тысяча сто! Да ещё и через рогоз! Разлёт будет огромный, даже и одной пулей не попасть. Только трата патронов…». И тогда он спрашивает снова, словно малый ребенок, который не может чего-то дождаться:
— Вася, а до точки?
— Да столько же… Две минуты назад спрашивал же…
А тут две пули, едва не цепляя правый борт лодки, бьют воду прямо по курсу лодки, длинные фонтаны желтой воды поднимаются в небо. Вода и ряска залетают в лодку.
«Разнесут лодку! Разнесут…».
А тут ещё Денис его подзуживает:
— Врежь им, Аким. А то они угробят нас.
Хотелось бы ему, но нужно подождать, пока переделанные подойдут поближе. Подойдут поближе. И разнесут всю их лодку на куски. Десяток попаданий по лодке — и все… Нет никакого значения, будут ли попадания в людей, выдержит ли их броня, лодка просто начнёт разваливаться и набирать воду, а потом остановится совсем и утонет. А они, конечно, попадут в лапы этих… Возможно, они уже будут мёртвыми; переделанным — как их называют, ловцам, — конечно, желательно хватать живых, но и свежие трупы им тоже подходят… А может быть, этим просто нужен тот груз, что везут казаки…
Как бы там ни было… что-то нужно было делать. Но что он мог? По сути — ничего, и от этого минутного бессилия у него аж челюсти сводило. Он был пластуном, его военная профессия — штурмы и глухая оборона. А основным оружием были взрывные вещества и их производные.
Взрывчатка.
Ну конечно же… Саблин оставляет винтовку рядом с ногой Калмыкова, а сам перебирается вперёд и достаёт из носового рундука ящик с ремнабором, а оттуда вытаскивает большой рулон отличной клейкой ленты. Он знает, что товарищи следят за его действиями, знает, что положение серьёзное, он видит на правом боковом мониторе, что пули снова режут рогоз в пяти метрах от правого борта, что ещё одна пуля выбивает высокий фонтан из воды и ряски перед носом лодки, и поэтому старается всё делать быстро.
Из оружейного ящика, что они взяли с собой, достаёт брикет взрывчатки, разрывает его и высыпает на дно лодки все двухсотграммовые пачки тротила. Потом быстро вытряхивает из рундука две пустые двухлитровые баклажки из-под воды, этого мало, он берет ещё одну канистру из-под топлива, а потом начинает вязать пачки тротила к баклажкам клейкой лентой.
— А это мысля, — одобряет его действия Ряжкин. — Умно, Аким, умно…
Да и Денис видит, что делает прапорщик. И тоже соглашается:
— Ух, молодец ты, Аким…
Раз нельзя установить мины в грунт, значит он поставит их на воде. Ну а как иначе, они ж пластуны…
— Вася, сколько до первой лодки? — вот что интересует Акима в первую очередь.
— Меньше тысячи… — отвечает тот.
Как раз он должен успеть.
Саблин старается работать быстро, ну, насколько ему позволяют это делать бронеперчатки, по две пачки тротила он приматывает к баклажкам, а оставшиеся четыре — к канистре. Из коробочки достаёт три взрывателя. И тут ему уже приходится снять перчатки, он настраивает взрыватели. Это хорошие взрыватели, такие же стоят на простых противопехотных минах, их чувствительности хватает, чтобы среагировать даже на лёгкого механического «краба», а уж на ревущий мотор, проходящий рядом, они точно среагируют, главное, чтобы лодка прошла рядом. Он взводит детонаторы, а потом загоняет их во взрывчатку. Готово.
— Вася, сколько?
— Восемьсот… Чуть больше, кажись…
Саблин с этими своими самодельными минами перебирается на корму лодки к Денису, присаживается на колено рядом с товарищем, он хотел что-то сказать, но тут две пули одна за другой снова попадают…
Первая ударила в щит, что прикрывал мотор и Калмыкова, ударила в самый его верх, без труда пробила и чуть не сорвала щит со спины казака, но больше вреда не причинила, зато вторая…
— Вот… ёрш его мать… — прапорщик слышит в наушниках шлема отборный мат из уст Дениса Калмыкова.
— Ранен? — первое, что сразу спрашивает Ряжкин, отрываясь от приборов.
— Хрен его знает… Нога… Онемела…
— Денис… давай сяду на руль, — сразу предлагает Саблин.
— Нет, не надо, цела нога… Кажется… Чуть не вывернуло её, — и снова Калмыков матерится, — Подлюки… Привод на левой голени разворотило, оторвал всё… Ты работай, Аким, я тут управлюсь…
Вторая тяжёлая двенадцатимиллиметровая пуля пробила заднюю стенку лодки, ту, на которой крепился мотор, пробила прямо под ним, разворотила привод «голени» бронекостюма Калмыкова и…
— Вода в лодке! — кричит Ряжкин.
…и, прошив пустой ящик из-под брони Ряжкина, продырявила дно лодки в передней её части.
— Давай, Аким, а то потопят они нас к хренам, — сквозь зубы выговаривает Денис. Кажется, это от боли.
А Саблин ещё на секунду представил, что такая вот пуля возьмёт, да и вмажет в один из тех ящиков, что они забрали в Мужах. Ящики те, хоть и крепкие, но… Двенадцать миллиметров только что прошили насквозь три сантиметра пеноалюминиевого, армированного карбидотитаном щита, а уж пластика, какой бы он крепкий ни был, такая пуля вообще не заметит. А что там в этих ящиках… Бог их знает… И будет ли содержимое ещё представлять ценность после того, как познакомится с пулей переделанных?
В общем, всё было непросто…
Да, надо торопиться, но в то же время нельзя просто так раскидать его мины по воде, нужно всё устроить так, чтобы лодка переделанных прошла близко к минам. Нет, во взрывателях он не сомневался, эти сработают, но вот взрывчатка… Она будет работать в воде; какова будет её сила, на каком расстоянии от проплывающей лодки она взорвётся, сможет ли взрыв повредить лодку тварей?
— Вася, сколько?
— Семьсот… Чуть больше, — и добавляет: — До второй лодки тысяча четыреста.
И снова пули летят, сбивая пыльцу с длинных стеблей, пули проходят так близко, что куски рогоза, вертясь, залетают в лодку.
— Давай, Аким… Попадут же опять! — говорит Денис, на сей раз уже спокойно.
Саблин озирается и находит то, что нужно.
— Денис! Вон протока… Справа…
— Аким, больно узко там…
— Давай, говорю… Туда… Скорость убавь…
Убавь скорость! А это значит, что враг подойдёт ещё ближе, и разлёт пулемётных пуль уменьшится. И жди новых попаданий. Но по-другому никак…
Денис с виража влетает в протоку; да, тут места не много, протока узкая, три, четыре, пять метров в некоторых местах, на большой скорости тут идти опасно, у любой стенки рогоза может таиться мель, и Калмыков сбрасывает обороты.
Но это как раз то, что нужно Саблину: в таком узком месте переделанным с минами просто не разминуться. А пули летят и летят за ними, ему кажется, что он даже слышит шелест, когда они прорубают себе просеки в рогозе рядом с лодкой. Враг близко, реально близко…
— Вася, сколько?
— Шесть сотен… Меньше…
И тут уже виден выход из узкого коридора, прапорщик приподнимается, смотрит вперёд и видит за протокой открытое место — разлив. Вот теперь пора. Аким взводит взрыватель, и первая баклажка летит в ряску. Он специально не поставил мину на середину протоки, чтобы она не бросалась в глаза. Потом кинул и вторую баклажку, а на самом выходе из протоки оставил в ряске и канистру, самую мощную из своих мин.
Снова рядом с ним прошуршала пуля, стряхнула пыльцу и срубила новый пучок длинных, жёстких листьев самого распространённого в болоте растения, и тут же ему показалось, что из лодки что-то взлетело вверх и улетело куда-то в рогоз. И он не ошибся, так как Ряжкин сообщил с удивительным спокойствием:
— Аким, рации у нас больше нет.
Саблин и Калмыков смотрят на радиста и ничего не спрашивают у него. Ну а что тут спрашивать, когда перед Ряжкиным на банке торчат обломки нижней части дорогостоящего оборудования, остались стоять лишь потому, что прикреплены к банке.
Денис, сбрасывавший скорость в протоке, как только вышел на хорошую воду, так сразу прибавил оборотов, нос лодки приподнялся, и по дну её покатилась волна грязной, с пыльцой, воды, а в ней плавают стреляные гильзы, куски рогоза, мусор, ряска, воды уже немало.
И Ряжкин ему говорит:
— Аким, вода хлещет, мне заняться?
— Сиди, Вася, за приборами следи, — отвечает прапорщик; он хочет заняться ремонтом лодки сам, но и хочет услышать, как сработают его мины. И спрашивает у радиста: — Вась, скоро они до мин дойдут?
И тут, даже через рёв своего мотора, доносится до микрофонов на шлеме Саблина знакомый, знакомый звук.
Сработала!
Саблин ждёт звука взрыва следующей мины, но вместо этого вокруг них начинается что-то невообразимое, всё пространство за пять-шесть секунд становится красным от пыльцы, а в разные стороны разлетается рогоз…
Пули, пули, пули…
— Пригнитесь, казаки… Аким, чего ты встал?! — орёт Ряжкин, сам он уже почти лежит на дне лодки.
Саблин присаживается так, чтобы быть поближе к Денису и щиту, одна из пуль звонко щёлкает куда-то в правый борт, а Калмыков, найдя щель между кусочком суши и рогозом, сразу ныряет туда, уложив лодку почти в девяностоградусный вираж. И идёт вперёд, не меняя курса, теперь им будет полегче, между ними и пулемётом будет кусочек земли…
«А Дениска-то ничего… Соображает».
И тут ещё одна пуля, пройдя меж всеми ими, бьёт в лодку, в нос… Кажется, без особого вреда…
И всё стихает. Пули больше не летят, рогоз стоит целёхонек, весь в красной грибковой пыли.
— Хе-хе-хе… — это смеётся Ряжкин: — Достали мы их, вишь, как пулемётчик у них психанул, веером резал. До последнего стрелял.
— Ага, точно, — отвечает ему Калмыков. Он, судя по голосу, тоже смеётся. — До железки машинку выжал, паскуда…
Вот только Саблину не смешно:
— Вась, они идут за нами?
— Да где там… Первая лодка встала… Как раз где ты мины кидал.
— А вторая где?
— К первой идёт.
— Хоть бы и вторая подорвалась, — мечтает Денис.
«Хрен там, не такие уж они и дураки, чтобы на один фокус попасться дважды. Интересно, у них есть пулемёт на второй лодке — на той лодке, что мы расстреляли, не было, — или они с подорванной его смогут снять? Он у них стационарный? Или съёмный?».
— Аким, — снова напоминает ему Ряжкин. — Вода хлещет, может, мне все-таки заняться?
— Я сам, — говорит Саблин и перебирается на нос, но перед тем спрашивает: — Вась, так что с их лодками?
— Первый мотор РЭБ не отображает, заглушили двигатель, второй мотор импульс чёткий, идёт к месту минирования, тысяча сто метров на северо-восток от нас, — отвечает радист.
— Эх, хорошо бы их лодчонке взрывом борт проломило! — мечтает Калмыков. — Или мотор сорвало.
— Главное, чтобы пулемёт они переставить не смогли, — разумно замечает Ряжкин.
Аким не хочет гадать, он берёт свой ящик для ремонта и присаживается перед носовым рундуком. Вода хлещет из-под него. В рундуке тоже воды хватает, пуля задела и его. Прапорщик видит, как струя расходится по лодке, но не видит самой пробоины. Он снимает перчатку и пытается нащупать её под ящиком. Достаёт её кончиками пальцев.
— Ну, что там, Аким? — интересуется радист.
— Рундук снимать придётся, — констатирует Саблин. — А что с лодками переделанных?
— Всё, пропали… — отвечает Ряжкин. А раз РЭБ не улавливает импульса мотора, значит, расстояние до него более трёх километров.
— Оторвались немного, — замечает Калмыков, и в его голосе звучит что-то типа облечения.
— Ага, оторвались, — комментирует Ряжкин. — Только вон дрон над нами так никуда и не делся.
Саблин поднимает голову, и в небе на востоке сразу находит чёрную точку… И так ясно, что, кроме дрона, там быть ничего не может, но он выкручивает фокус камер, чтобы убедиться в этом наверняка. И, убедившись, понимает, что ничего ещё не кончено, поэтому зовёт Ряжкина:
— Вася, иди, рундук подвинем.
⠀⠀
Убрать рундук как следует у них не получилось, больно много всего было в лодке, некуда было сдвинуть, поэтому Ряжкин держал ящик приподнятым, а Саблин, набрав замазки, просунул руку под рундук и пытался залепить дыру; первый раз не вышло, тогда он быстротвердеющей пасты взял побольше и, залепив пробоину, ещё некоторое время удерживал под рундуком руку. Ждал, пока замазка схватится, держал, пока руку не начало жечь. Даже после того он ещё раз ощупал ком замазки на месте пробоины. Кажется, он держался.
— Вроде не течёт, — заметил Василий, опуская тяжёлый ящик.
— Халтура, — отвечал ему Саблин. — Не знаю, сколько продержится. Нужно выйти на берег, запаять всё как следует, — он оглядел свою лодку, которая ещё утром была отличной.
«Ладно, не ранили никого и в мотор не попали, и то слава Богу».
— Ну, тогда так и идём на тот омут, куда шли, дед говорил, там есть место, где можно отдохнуть, — сказал Василий и вернулся к оставшейся целой станции РЭБ.
— Да, так и пойдём, не мог же дед брехать, — согласился с ним прапорщик. — Вась, тогда уточни курс.
— Есть уточнить курс.
Сам он нашёл баклажку с водой и помыл руку, которая соприкасалась с болотной водой, это должно было помочь. После взял совок и начал вычерпывать из лодки воду. Аким не надевал перчатку на обожжённую амёбами руку, зная, что в ней будет ещё хуже.
— Денис, — тем временем говорит Василий, — возьми-ка западнее… Градусов десять.
Калмыков выполняет приказ и тут же спрашивает:
— Вот интересно, они от нас отстали?
— Ишь ты, умный какой… Отстали! — едко отвечает ему радист. — Вон, слева от тебя висит…
Калмыков, да и Саблин с ним, смотрят налево и видят дрон примерно в тысяче метров над землёй; он закладывает виражи в воздухе, но, судя по всему, никуда улетать не собирается.
— Вот подлюки! — ругается Денис и тут же спрашивает: — Аким, а взрывчатки там у нас ни кусочка не осталось?
— Ни кусочка, — бурчит Саблин. Он и сам сожалеет о том, что не оставил ни одной пачки тротила. Всё потратил на одну лодку. Но уж больно опасна она была со своим пулемётом, Аким хотел убрать её, убрать наверняка, вот и не думал о том, что будет дальше… А командир всегда должен думать.
Он наконец вычерпал воду, ещё раз помыл руку и только теперь достал из аптечки мазь, чтобы смазать горящую кожу. И только потом надел перчатку и уселся на своё место на носу за рундуком.
Но не успокоился, начал вертеть шлемом из стороны в сторону, искать камерами дрон. Нашёл, конечно, дрон никуда не делся.
Нет, твари не собирались их отпускать. Саблин вдохнул и заглянул в коробку с патронами, что стояла на мокром брезенте. Она была наполовину пуста. У него были две коробки с патронами для дробовика, двадцать четыре штуки, а ещё двенадцать патронов для его ружья, которое он брал на рыбалку. Десятый калибр. Он специально брал такое мощное оружие в болото, чтобы с одного патрона можно было угомонить выдру. Или наглого баклана. И выдра, и баклан были опасны, могли нанести серьёзные раны одним ударом, уколом, укусом, особенно если тело не защищено. А ведь никто из рыбаков броню на рыбалку не брал. Поэтому этих опасных зверей желательно было валить одним выстрелом. Да и теперь десятый калибр ему очень даже может пригодиться, дуплет из двух стволов даже двухсоткилограммовому солдату не понравится. От такого гостинца монстр не отмахнётся, как от винтовочной пули. А уж про разведчиков, офицеров, нюхачей или техников и говорить не приходится. Два недостатка было у его ружьишка: два ствола — два патрона, а потом перезаряжайся, да и прицельность у него так себе, в общем, это оружие средней и ближней дистанции. А, как известно всем, солдата переделанных близко подпускать нельзя, даже если ты в броне.
Ещё у них на троих было… одну Аким уже использовал… а значит, одиннадцать гранат. Ну и его офицерский пистолет. Слабенький заряд, десять миллиметров, но шесть патронов, автомат и всегда под рукой тоже не помешают.
— Денис!
— Чего? — отзывается тот.
— Как нога?
— Нога? Да нормально вроде.
— Не болит?
— Да нет… Терпеть можно, но вот привод оторвало и саму «голень» повело малость… Ходить быстро не смогу, а так нормально…
Хотелось Саблину сказать: ну ничего, зато жив-здоров. Но он опять видит висящий вдалеке дрон переделанных и думает, что такое пока говорить рано.
«Скажешь такое, так непременно что-то потом случится».
Нет, как и все люди военные, Саблин тоже суеверен. Он был уверен, что о таком можно будет говорить, только когда они уже рассядутся за столом в чайной, там, у себя в Болотной.
А пока он смотрит на дно лодки и снова видит воду. Её ещё немного, но она несомненно свежая…
«Течёт пробоина!».
— Вася, сколько нам до места?
Ряжкин отвечает не сразу, высчитывает, бормочет что-то тихо; теперь, когда у него нет рации и он не может запеленговать ни одного радиомаяка на болоте, высчитывать местоположение ему стало сложнее, но наконец он произносит:
— Тем же курсом минут пятнадцать… двадцать… Не больше. Скоро будем, если, конечно, дед не сбрехнул…
«Да, если дед не сбрехнул…».
Акиму даже думать не хочется, что будет, если всё это окажется ерундой и если нет никакой заставы в болоте. Что придётся вытаскивать лодку на какой-нибудь остров. А ведь её придётся для этого сначала выгрузить. Потом перевернуть и заварить днище. Задача плёвая даже для одного рыбака. Всякий справится. Два часа на всё. Многие из рыбаков налетали в болоте на острые камни, пробивали дно. И ничего, справлялись, нужно только в ремнаборе держать паяльную лампу да пару пластин пеноалюминия.
Плёвая задача… Но только в том случае, если у тебя над головой не висит дрон, а за тобой не летит лодка, набитая нелюдью, которой ты очень нужен, желательно живым, но и мёртвым сойдёшь. Трупы их тоже устроят.
— Вася, ты их не видишь ещё? — спрашивает прапорщик через пять минут хода и десяток новых литров воды в лодке.
— Нет, только дрон.
Дрон Аким и сам видит, а если РЭБ не засекает импульс вражеского мотора, значит, их разделяет два с половиной-три километра.
И всё-таки Ряжкин неплохо знает своё дело, ещё через десять минут он корректирует курс:
— Денис, десять градусов на юг возьми.
— Есть юг десять градусов, — отзывается рулевой, и буквально ещё через три минуты хода резко, без предупреждения кончается рогоз.
Их камерам и глазам открывается огромное открытое пространство, ряска и чистая вода, тут можно выдать хорошие обороты, нужно только следить, чтобы не налететь на нечастые чёрные брёвна болотной лилии. Но эти серые, большие, неопрятные цветы видно издалека. Так что Калмыков набирает скорость, а сам почти кричит:
— А не обманул нас дедок! Добрый омут. И, видно, налим тут хороший ходит.
— Бегемотов тут куча, — замечает Ряжкин.
— Это да, — соглашается рулевой. — Так на то он и омут!
— Денис, ты левого восточного края его держись, застава должна быть там. Вася, ты тоже смотри, а то проскочим ещё.
Проскочить здание, в котором можно было отсидеться… Этого Аким уж точно допускать не хотел.
— Есть искать заставу!
— Смотрите иву, или акацию, или высокий рогоз, который растёт по берегам островков, — говорил он, но это так, на всякий случай, казаки, что были с ним в лодке, и так понимали, что бетонная застава может стоять только на твёрдом грунте.
А сам он опять оглядывает небо: вдруг дрон исчез… Нет, болтается где-то на западе. Далеко, но камеры у него прекрасно различают лодку. А значит, переделанные их видят и идут за ними.
— Вон! — Калмыков замечает заставу. — Вон ивы и вон рогоз высокий, а вон угол торчит… Видите? — Денис указывает рукой. — Вон.
Да, теперь Саблин увидал: тёмно-серый, почти чёрный от потёков и болотной плесени бетон выглядывал из-за рогоза. Поднимался над ним.
— Денис, нам туда, — говорит Саблин, привставая с места, чтобы лучше рассмотреть заставу.
Но Денис и без него всё понимает, он уже взял курс на остров, на здание.
Казалось, можно было хоть немного порадоваться, нашли всё-таки, да Ряжкин не дал им:
— Постоянный импульс. Мотор. Север. Два километра пятьсот метров.
В общем, им ещё повезло, Аким думал, что враг настигнет его раньше. Но, видно, лодка у него была сильно перегружена, вот и получалась такая фора.
— Денис, притопи, нам ещё вход найти нужно, — командует Саблин. Потом глядит на дно лодки и видит, что воды снова прибавилось. И добавляет: — До того, как эти приедут.
У заставы, что стоит на воде, должен быть вход для транспорта. Как ни крути, а застава — это небольшая крепость, а если ты сам спрячешься, а свой транспорт оставишь снаружи… Какой тогда смысл прятаться вообще? Вот поэтому заставы оборудованы воротами, в которые запросто войдут даже самые большие лодки.
— Денис, налево клади, — продолжает командовать прапорщик. — Вон они… Видишь?
— Вижу, вижу, — заверяет его Калмыков. Он ведёт лодку уже с юга от острова и тоже видит среди рогоза открытое место, где ничего не растёт, а за ним — большие и ржавые листы ворот в небольшой заводи.
— Ни ручек, ни замков, — констатирует Ряжкин. — Как отпирать-то их будем?
— Изнутри, — отвечает Аким и встаёт, перелазит рундук и останавливается на самом носу лодки. — Давай, Денис, к воротам на малых.
Денис подводит лодку на самых малых оборотах к воротам так близко, что Саблин может дотянуться до ржавого железа стволом дробовика. Но смотрит он не на ворота, а в воду… А что там можно разглядеть? Обычная болотная вода, чёрная, непроглядная, сверху немного ряски. Саблин смотрит на датчик: «герметично».
«Ну ладно, раскачиваться времени нет».
И он делает шаг в воду. Микрофоны доносят до него шум воды, сразу вспыхивает надпись на левом мониторе:
«Кислород 100 %».
Умолкают нагнетатели воздуха в маске. И становится темно. Это камеры видят муть, что поднялась со дна. Света мало. Он только вверху. Прапорщик включает фонари на шлеме. Сразу стало получше, хотя тут было неглубоко и, если смотреть вверх, отлично виден контур лодки, к нему можно прикоснуться… Что-то быстро метнулось мимо него, задело его пыльник, прибавив в воде ещё мути…
«Щучка! Небольшая! Кило на двадцать».
Плохо видно… Пузыри проносятся вверх — и всё. Но у него времени нет ждать, пока осядет муть. Он направляет лучи фонарей в самую темноту и шагает туда. Делает шаг, ещё шаг, и вот уже светлое над головой пропадает, и он оказывается в полной темноте… Ещё шаг, ещё… И тут он спотыкается обо что-то, замирает на пару секунд, осматривается. Нужно понять, куда двигаться, и тут лучи фонарей вырывают из чёрной мути что-то чёткое, с прямыми линиями…
И он движется к нему, туда…
Это лестница с перилами, ведущая наверх.
⠀⠀
Протёр камеры, снова заработали нагнетатели под забралом, в маску пошёл воздух. Свет в это большое помещение попадал через открытую дверь из соседнего, света было мало, и фонари он не выключал — и порадовался. Почти сразу от больших ворот поднимался из воды наклонный стапель с роликами. Наверху, на пирсе, была лебёдка с тросом, тут любую лодку можно было вытащить наверх. Он не стал всё разглядывать — это потом, поспешил к воротам. Надо было загнать лодку и начать быстрее её ремонтировать…
Всё тут было продумано, и засовы, и рычаг, чтобы двери открыть, и цепи, чтобы подтянуть створки ворот обратно. Делали заставу умные люди, только не предполагали, что всё это забросят, а железо станет ржаветь. В общем, ему пришлось побегать и приложить усилия, прежде чем он смог отворить всего одну часть ворот.
Но ничего, лодка легко вошла и в то, что отворилось.
— Стапель! — сразу обрадовался Ряжкин. — Вот повезло.
— Вась… Эти когда подойдут? — первым делом спросил Аким.
— Тысяча двести метров до нас было, — сообщил радист. — В общем, нужно готовиться, идут.
И пока Саблин закрывал створку ворот и запирал их, Василий уже вылез на пирс и взобрался на лебёдку, чем-то там погремел, и потом сказал:
— Мотор вроде цел. Проводка… Хрен её знает… Надо генератор поискать, но тут есть и ручной ключ. Денис, лезь сюда, трос размотаем, а потом затянем лодку…
У них было чем заняться, а Саблин, заперев ворота, пошёл в соседнее помещение. Нужно было найти генератор, да и осмотреться.
Дед говорил, что тут можно «отдышаться», поспать без брони или КХЗ и под кондиционером. Но это было раньше. Да, когда-то это было надёжным и комфортным местом, тут и окна были закрытые, с надёжными бронеставнями с прорезями, ещё удобные бойницы по периметру. Свет пробивался из многих щелей. Бойницы и окна были герметичны… когда-то… Уплотнители давно высохли, а одно окно было просто разбито, теперь красная пыль лежала здесь на всём, а он так надеялся покурить… Нет, не получится. В КХЗ, чуть отодвигая респиратор, можно курить, затянулся и снова под маску спрятался, но в броне для этого нужно полностью открыть забрало. Нет, он потерпит, рисковать с пыльцой нельзя. В конце большой комнаты нашёл мощную дверь на север, и тут же находился распредщит и под ним генератор. Генератор был хороший… Когда-то. Теперь же Аким даже не стал пытаться его заводить. Потянул слегка за шнур стартера… И просто сказал товарищам:
— Лодку вручную тащите. Генератор… его перебирать нужно.
— Да мы уже поняли, — сообщил ему Василий, — тянем.
Старый генератор… Таких сейчас не делают, в нём кило пять чистой меди. Снять, так денег получить можно немало. Но курочить общественное добро, Саблин, конечно, не стал бы, может, найдётся ещё кто, и починит его. Он пошёл поглядеть второе помещение. Это была комната отдыха. Двухъярусные кровати, кухонька… Целый склад канистр. Канистры для воды, для топлива. Все пустые. Зато есть компрессор, из рыбы масло давить, набор снастей, простенький опреснитель. И старинный, по консистенции больше похожий на кусок бетона, брикет кукурузного крахмала на пару килограммов в плотной, герметичной упаковке. В общем, попади сюда человек болотный, с голода и жажды не помер бы. Недельку бы точно продержался.
Оружейка в углу… Патронов нет. Тут же была ещё одна дверь на выход. Аким подвёл камеру шлема к бойнице — за дверью начинались заросли акации, тут она была крепкая, чёрные шипы по пять сантиметров. А справа от акации уже вода, из неё тянется рогоз. Место было неуютное, но чтобы принять бой, подходило.
«Как сказал дедок — отдышаться».
И тут он слышит голос Ряжкина:
— Аким, слышишь?
— Чего?
— У тебя там лучше должно быть слышно; едут, кажись.
Прапорщик подходит к тому окну, что разбито, и внешние микрофоны «выкручивает» на максимум: так и есть… Мотор. Это агрегат пришлых, только он не визжит, как другие, этот натужно ревёт. Мотор держат на максимальных оборотах, не берегут его, а лодка перегружена, вот и звук такой.
«Лишь бы пулемёта на ней не было». Прапорщик ещё раз поглядывает на бетонные стены их убежища. Не очень-то они и толстые для пулемётной пули.
— Да, едут, — говорит Саблин. — Вы лодку вытащили?
— Почти, ещё малость подтянем, и под неё подлезть будет можно, — рапортует Калмыков.
У него повреждена «голень», он малоподвижен, и поэтому Саблин спрашивает:
— Денис, с ремнабром разберёшься?
— Да уж как-нибудь, — заверяет Акима товарищ. — Авось не впервой.
— Занимайся; а ты, Вась, как лодку дотащите, давай сюда.
— Есть, — отвечает радист.
Конечно, любой болотный человек знает, как паять пробоину в лодке, но лодка не Калмыкова, лодка другая, поэтому он уточняет:
— Аким?
— Ну?
— Я просто зачищаю, прямлю вмятину, кладу пластину и паяю с внешней стороны? Или положить платку изнутри?
— Нет, запаивай с внешней, изнутри не подлезть, рундук вытаскивать нужно и все вещи… — говорит Аким, а сам ходит от одной бойницы к другой и проверяет, как они открываются. Заодно выглядывает в них и осматривается.
— Есть запаивать с внешней…
Видно, товарищи закончили вытаскивать лодку на стапель, и появляется Вася, он оглядывается:
— О, а тут неплохо… Генератор мощный. В нём меди, наверное, куча. Бойницы… Всё как положено…
— Эти рядом уже, — напоминает ему Аким.
— Да знаю, ты только нырнул в воду, а их дрон прямо над нами повис, как на ладони мы были, — говорит Ряжкин, а сам, открыв бойницу, пробует прицелиться через неё. — Слушай, а удобно всё придумано.
Саблин тоже приоткрывает одну из бойниц, смотрит наружу.
— Эх, знать бы, где они решат пристать, да встретить бы их неожиданно.
— Хорошо было бы… Да поздно уже, — разумно замечает радист. — Слышишь мотор… Рядом уже. Да и не получилось бы их встретить неожиданно. Дрон у них есть, у подлюк…
— Да, хуже дрона… — Саблин делает паузу, — только пулемёт.
— Пулемёт… — повторяет Василий и бронированной перчаткой, кулаком бьёт в бетон стены, проверяя его, что ли, — храни нас Господь.
А натужный рёв уже совсем близко, он накатывается с запада, от чистой воды. Вскоре он замолкает. Большой минус микрофонов, что расположены на шлеме, — это то, что, манипулируя их чувствительностью, человек теряет возможность чётко устанавливать дистанцию до источника звука. Но по опыту Аким прикинул и понял, что лодка переделанных подошла к берегу где-то совсем рядом. Пятьдесят, шестьдесят, может быть, семьдесят метров до здания заставы, за прибрежной стеной рогоза, там мотор и был заглушен.
— А чё вы там притихли-то? — интересуется Калмыков, он уже разогрел металл и выпрямляет его, стучит молотком.
— Гости приехали… — отвечает ему Василий.
— Много их?
— Пока не посчитать…
И прапорщик, и радист замерли у бойниц, и оба видели, как из сплошной стены болотной травы метнулось в сторону зарослей акации продолговатое, коричневое с серым тело на необыкновенно длинных ногах с вывернутыми назад коленками. Шаги у него были размашистые, он словно скользил над землёй.
Разведчик. Тварь очень неприятная, необыкновенно быстрая и ловкая, которую очень трудно было разглядеть в зарослях. Даже в тепловизор её не было видно, эта дрянь, кажется, могла принимать температуру окружающей среды. В верхних лапах оружие… Плохое, нечищеное, неухоженное, но всё равно опасное из-за большой мощности боеприпаса.
Саблин машинально положил палец на спусковой крючок, но он знал, что не успеет… И поэтому стрелять не стал. А тут и ещё один разведчик выскакивает из рогоза. Быстро выпрыгнул, Саблин снова не успел среагировать. А вот Василий и с Денисом успевал болтать, и за разведчиками переделанных следить, он нажимает на спуск.
Та-та-та-та…
Одна пуля бьёт в песок, все остальные уходят в стену зарослей.
— Эх… — с сожалением говорит радист. — Убежал.
— Вы там начали уже? — интересуется Калмыков.
— Да, — отвечает Ряжкин.
Аким же идёт к северной стене, он хочет поглядеть, куда бегут разведчики переделанных, а радист замечает:
— Ещё один пробежал…
И в эту же секунду что-то очень мощное бьёт в западную стену рядом с бойницей, в которую глядел Василий. Кажется, весь тяжёлый дом вздрогнул.
Ряжкин отпрянул и засмеялся:
— Ты глянь, сволочь какая.
И тут же ещё один удар, громкий, с каким-то шипением, помещение наполняется пылью, по нему с шумом разлетается бетонное крошево, а в стене образуется пятисантиметровая дыра с неровными краями, и в неё, заливая висящую пыль, проникает яркое солнце.
— Пробил стену! — восклицает Ряжкин.
— Картечница? — интересуется Калмыков спокойно из своего помещения.
— Ну а что ещё?.. Чуть не задел… — радист снова открывает крышку бойницы…
Та-та-та-та-та-та-та-та…
…по кустам, как раз туда, откуда должен быть прилететь снаряд, пробивший стену; и тут же Василий отпрянул от стены, присел в углу, ожидая ответного огня. Но теперь по зданию никто не стреляет. Враг затих. Офицеры думают, что делать; то, что стены в некоторых местах можно пробить, они уже поняли, теперь хотят осмотреться.
— Вась, ты патроны побереги, — говорит Саблин, а сам идёт, чуть пригнувшись, в смежную комнату.
— У меня четыре магазина, у Дениса четыре, — прикидывает Ряжкин. — И ещё полкоробки. Должно хватить.
Так и есть, у небольшой восточной двери, что вела из комнаты отдыха на улицы, бродила какая-то сволочь, Саблин слышал, как она даже дверь тихонько чем-то поскребла. Аким приготовил оружие… Он даже уже положил руку на засов двери… А за дверью всё стихло…
«Убежал, что ли? Жаль!».
Как было бы неплохо открыть дверь и влепить ловкой, притаившейся у двери твари пару порций картечи, но… Он решил не открывать дверь… С той стороны в дверь ударила очередь…
Та-ра-ра-ра-рам… Та-ра-рам…
Но ни одна из пуль дверь не пробила. Только вмятины появились на толстом листе стали.
«Хорошо, что не стал дверь открывать!».
— Аким? Что там у вас? — интересуется Ряжкин.
— Знакомимся, — отвечает Саблин. В принципе, он доволен, маленькая дверь крепкая.
И снова Василий стреляет:
Та-та… Та-та… Та-та…
Саблин возвращается в большое помещение, и едва входит, как его оглушает грохот, видно, пуля из картечницы бьёт в бронеставень на окне и пробивает его; сильный удар не роняет ставень на землю, но вырывает его замок, и теперь ставень приоткрывается, и в помещение заливается яркий дневной свет.
— Ну что, — интересуется Ряжкин, — патроны всё ещё экономим?
— Откуда бьют? — Саблин присаживается возле западной стены в двух метрах от товарища.
— Да оттуда же и бьют, — говорит Василий, — из-за рогоза, разведчики оттуда выскакивали, лодка их там причалила…
— Давай-ка, Вася… — Саблин привстаёт к бойнице, — прочешем этот рогоз немного.
Ряжкину два раза повторять не нужно:
Та-та-та-та-та-та-та-та… И так до железки… Пока магазин совсем не опустел. Саблин тоже стреляет:
Пах… Перезарядка… Пах… Перезарядка… Пах…
Прапорщик старается, чтобы картечь шла чуть под углом вниз, он не особо надеется ранить кого-то из врагов, тех, кто стреляет из рогоза, у него немного иная цель. А если зацепит кого, так это будет приятный плюс. Пах… Перезарядка… Пахх…
⠀⠀
Он захлопнул дверцу, тут же отпрянул от бойницы, присел и стал заряжать дробовик, а в стену с внешней стороны что-то звучно шмякнуло.
— О, — заметил Ряжкин, он уже поменял магазины в винтовке и передёрнул затвор. — На этот раз не пробило.
И тут Саблину послышалось, что кто-то идёт тихонечко вдоль дома, звук доносился от разбитого окна, где раскрылся бронеставень, и он не ошибся…
— Кажись, за окном кто-то, — произносит Аким.
— Я тоже слыхал, — отвечает Ряжкин… И не успевает он закончить, тут же кричит: — Граната!
Пуффф…
Система защиты снижает уровень звука в наушниках, чуть заметно «поплыло» изображение на двух правых мониторах. Но, в общем-то, гранатка слабенькая, осколочная, тяжёлой пехотной броне такая граната не страшна, осколки слишком маленькие, они только щёлкают по бетонным стенам. Но сам факт…
— Твою мать, — выругался Ряжкин…
— Казаки, что там? — сразу интересуется Калмыков.
— Работай, Денис, работай, — откликается радист. — Всё нормально… Камеру мне сбило.
Прослушали, подпустили врага. Это разведчик… Такая сволочь, вот так они всегда… Подбираются незаметно… Саблин сразу вытаскивает гранату, выдёргивает чеку, он надеется, что разведчик ещё за стеной, у окна…
Так оно и оказывается, в помещение влетает ещё одна граната, Аким видит, как она катится к противоположной стене, почти круглая… И там, у железного стола…
Пуффф…
Он не ждёт, пока компьютер восстановит звук и работу мониторов, исключительно на интуиции он выкидывает гранату за окно, не очень сильно…
Баххх…
Вот это уже совсем другое дело, дым и пыль врываются в помещение, а бронированный ставень взрывной волной с силой бьёт об стену, едва не отрывает его. А Ряжкин тут же, пригнувшись, бросается к северной стене и, откинув крышку бойницы…
Та-та-та… Та-та-та… Та-та…
Саблин, заряжая свой дробовик, спрашивает:
— Попал?
— Пару раз, но упрыгал, гад, в акацию… Хотя и хромал…
А над шлемом радиста тяжёлая пуля бьёт в ставень, пробивает его, разбивает стекло. И тут же прилетает ещё одна, опять пробивает сталь и немного гнёт ставень, но снова сорвать замок не может.
— Аким, Вася… — зовёт Денис.
— Ну, — отзывается Аким.
— Слышите? По крыше ходят…
— Нет, — отзывается Ряжкин. — Не слышим…
— Ворота им не открыть, — уверенно заявляет Саблин. Он их изнутри-то с трудом отворил. — Денис, ты поглядывай, чтобы они…
Ещё одна пуля с неприятным сильным звуком бьёт в ставень, но снова не может распахнуть его…
— … чтобы они из воды не вылезли.
— Есть поглядывать, — отвечает Калмыков.
А Василий, переместившись к генератору и тихонечко пытаясь из-за ставня разглядеть, что происходит снаружи, интересуется:
— Денис, а как там у тебя? Работа идёт?
— Уже паять собираюсь… — отвечает Калмыков и спрашивает в свою очередь: — Аким, может, борт немного заделать, а то пойдём на больших оборотах, а шов и разойдется.
Ну, это вряд ли, лодка сварена хорошо.
— Нет, Денис, побыстрее заканчивай, — говорит Аким.
— Просто тут трещина… Прямо вдоль сварки потянулась, параллельно пошла, может, ты не видел, — продолжает Калмыков.
«Трещина?».
— Иду.
Аким, всё так же пригнувшись, уходит в транспортное помещение, оставив в главном одного Василия.
Там у затянутой на стапель лодки его ждёт Калмыков. Воздух тут спёртый, даже через компрессор и фильтры Саблин чувствует запах паяльной лампы.
— Вот, — Денис проводит пальцем по шву на левом борту, который лопнул после попадания пулемётной пули, а рядом с ним едва заметная трещина идёт ещё ниже. Сантиметров на десять вниз.
А из главного помещения доносится очередной хлопок.
Саблин отрывается от разглядывания борта своей лодки:
— Вася, что там?
— Да хотели гранату ещё одну нам закинуть, — отвечает Ряжкин. — Но в окно не попали, наверно, из рогоза кидали, на улице взорвалась.
Та-та-та-та… Та-та-та-та…
Радист прочёсывает близлежащий рогоз в отместку.
А Денис, махнув перчаткой перед камерами Саблина, поднимает палец вверх: слышишь?
Прапорщик поначалу не может понять, к чему это он, но потом понимает:
— На крыше кто-то?
— Ага, топчется. Слышишь?
— Ты за водой главное следи, — говорит Аким, высвечивая нашлемными фонарями потолок и не находя там ничего опасного.
Вверху бетон, перекрытия без трещин и отверстий.
— Я слежу, — Денис хлопает по винтовке, что висит у него на плече. — Так с трещиной что делать?
На самом деле трещина не так уж и безобидна; не приведи Господь, если на ходу, на больших оборотах, перегруженная лодка возьмёт да развалится. Ну, даже и не развалится, а просто доползёт трещина до ватерлинии… И начнёт хлестать в лодку вода на ходу. Придётся её пастой замазывать. Ещё хватит ли пасты.
— Надо запаивать, — наконец произносит Аким. — Только делай всё побыстрее, а то эта сволочь начинает тут осваиваться.
Сам же он присаживается и осматривает дно лодки, там Денис уже закончил. В принципе нормально… Кусок алюминия лёг плотно, лампой дно нигде не «перегрето», лист нигде не повело. Но Аким сделал бы, конечно, по-другому. Вернее, сделает, когда вернётся в Болотную.
— А тут, — говорит Калмыков, указывая на трещину. — Просто положу пластину сверху и начну её «размазывать». Некрасиво будет, но сделаю быстро.
— Так и делай. Давай…
Саблин не договорил, из главного помещения снова доносится хлопок, на сей раз мощный.
— Вася, что там у тебя? — прапорщик идёт к товарищу, который в одиночку ведёт бой.
— Да это я их шуганул, — отвечает радист буднично, — снова под окно подобрались. Топтались тут рядом…
Саблин присаживается на колено, замирает, ждёт, когда осядет пыль, протирает камеры. Снова работает винтовка.
Та-та-та… Та-та-та…
И тогда он спрашивает:
— Вась? Убил кого-нибудь?
— Да хрен их знает, — отвечает Ряжкин. — вроде опять убежали. Не разглядел в пыли. И у той стены, — радист указывает на северную стену, — кто-то шоркается, мне его не достать. Не видно…
Саблин идёт к той стене и замирает, прислушивается, но ему снова мешает Василий:
Та-та-та… Та-таа…
Тем не менее он добирается до большой двери в северной стене, и отсюда уже отчётливо разбирает тихий скрежет, он идёт от окна.
От того самого окна, что уже разбито выстрелами и чей ставень серьёзно искорёжен. Аким снова слышит скрежет и заглядывает сверху в проём окна. Выглядывает из-за угла и видит…
Огромные подушки пальцев, они толще, чем у Саблина, раза в два, не меньше… Гигантская рука зацепила снизу погнутый ставень и пытается его отогнуть ещё больше — или вообще оторвать. Тянет с большим усилием, толстый броневой лист не поддаётся, но рука словно сама из стали… Вот откуда этот тихий скрежет был…
Достать пальцы из дробовика невозможно, и тогда Аким быстро выхватывает из кобуры на ремне армейский пистолет, дёргает затвор и сразу сверху вниз, в самые пальцы:
Пам… Пам… Пам… Пам…
Он удивляется тому, как ещё долго после первого его выстрела пальцы не исчезали из-под броневого листа; он успел расстрелять четыре патрона, прежде чем они убрались, и тут же прямо за стеной раздался низкий утробный длинный рык и сразу:
Бамс-с… Бамс-с…
Две тяжеленные пули пробивают бронеставень. И одна за другой бьют в противоположную стену помещения, выбивая крошки из бетона. Саблин кидается в сторону двери и за неё, к генератору, прячет пистолет, а следующая пуля из картечницы бьёт рядом с окном в стену, а за ней ещё одна, и на этот раз она с шумом пробивает бетон — ещё одна дыра в стене.
— Ишь, как они осерчали, — Вася Ряжкин от греха подальше укладывается на пол у западной стены.
А Аким, чуть продвинувшись к углу помещения, добирается до бойницы и выглядывает в неё, подведя правую камеру к прорези в крышке.
Бамс-с… Ещё одна пуля пробивает ставень. Бамс-с…
И становится еще светлее, несмотря на клубы пыли в помещении, — это значит, с ещё одного окна сбита защита. И в него сразу залетает очередная граната.
Пуфф…
Ещё больше пыли и дыма, но Аким разглядел через щель…
Это разведчик, он у акации маячит туда-сюда, болтается, на месте не стоит. Одной лапой он придерживает свой уродливый автомат, а другими… Двумя передними папами управляется с очередной гранатой, срывает с неё чеку… Саблин торопится, чтобы враг не выскочил из зоны видимости… Открывает бронещиток на бойнице, приклад к плечу, и, почти не целясь, стреляет…
Пах… Перезарядка… Пах…
Второй патрон он потратил зря… Кажется, первая порция картечи задела разведчика, и он тут же скрылся из зоны видимости, но гранатка его в окошко к казакам всё-таки влетела.
Пуфф…
Аким чувствует, как один осколок щёлкает ему прямо в забрало.
Ещё больше дыма и пыли в помещении, в окнах уже нет ни одного стекла, вся старая мебель, что была тут, ножки от стульев, какая-то посуда — всё разбросано по полу, перевёрнуто. И сколько ни убеждай себя, что эти гранаты рассчитаны лишь на незащищённые цели, что тяжёлой броне они серьёзного урона нанести не могут, всё равно он ловит себя на чувстве, что хочется ему убраться туда, в тёмный проём к Денису, или хотя бы в смежную комнатёнку с кухней и кроватями. Вот только делать этого ну никак нельзя, окна — это незащищённые проёмы; может быть, солдат в них и не пролезет, но вот разведчик запрыгнет играючи и сразу попытается отпереть засов на большой двери и впустить сюда тяжеловесов… А там уже будет совсем непросто, ведь вести бой с огромным солдатом переделанных на малой дистанции — ещё то удовольствие, так как с одного или двух выстрелов его не остановить, даже из дробовика… А уж винтовочных пуль в него можно напихать десяток, а он и не заметит их. А у самого солдата двадцатимиллиметровая картечница, которая вон в бетонных стенах делает пятисантиметровые дыры. Кирасу такая пуля с десяти метров проломит запросто, и шлем на куски разнесёт.
Нет, сдавать эту комнату нельзя. Там, на стапеле, лодку только подлатали, и ей осколки гранат, и тем более картечь из страшного оружия переделанных противопоказаны. Так что…
Та-та-та-та-та…
Опять Вася привстал на колено к бойнице и работает. Пылища висит, как он там что может разглядеть? Саблин не успевает протирать камеры, а этот находит, куда стрельнуть.
— Перезаряжаюсь… — говорит Ряжкин и добавляет: — Это хорошо, что они пулемёт с второй лодки не сняли.
— Да, — соглашается Саблин. А сам, пробравшись к левой от двери бойнице, снова пытается найти себе цель.
Та-та-та-та-та…
Снова работает винтовка радиста.
Прапорщик всё переживает за патроны и поэтому интересуется:
— Вася, куда всё лупишь?
— Да вон, в рогозе… офицерик ихний, паскуда, прячется, — отвечает Ряжкин, — его чуток через тепловизор видно, я ему уже одну пульку влепил, а он не уходит, сволочь, залёг там, прижался… И я его теперь достать не могу, руководит своими из рогоза… Оттуда, где лодка их.
Перед Акимом промелькнуло почти чёрное, сухое тело разведчика, промелькнуло быстро, он не успел нажать на спуск, и Ряжкин почти сразу произнёс:
— Граната!
Две секунды, три…
Пуфф….
— Ах ты паскудная тварь, мотыль ты трупный, — радист сыплет ругательствами.
Саблин сам получил несколько осколочков в броню, но с ним всё в порядке. Он смахивает пыль с камер.
— Вася, ты как?
— Правый микрофон… Всё, по беде пошёл…
Это внешний микрофон, что крепится на шлеме с правой стороны, он даёт бойцу представление о звуках вне шлема. Это важная вещь.
— У меня есть запасной, — сразу сообщает Денис.
— Да у меня тоже, — расстроено говорит Ряжкин, у каждого тяжёлого пехотинца должны быть запасные камеры, микрофоны и фонари, это, по сути, расходники. Но тут ситуация и вправду неприятная. И Василий поясняет: — Осколок, мать его, ещё и разъём раскурочил.
⠀⠀
Саблин понимал: страшного ещё ничего не случилось, но и хорошего было мало. Сидеть тут долго было опасно, рано или поздно переделанные могут что-то предпринять, что будет похлеще их лёгких гранат. Тем более, что твари принялись за последнее, третье окно, которое находилось справа от двери. Они делали всё правильно, три окна Саблину и Ряжкину контролировать было бы уже непросто. Два серьёзных удара приходятся в третий ставень, одна из больших пуль его пробивает, но ставень ещё держится.
— Денис, ну что там у тебя? — спрашивает прапорщик.
— Я почти закончил, — отвечает тот.
И едва он договорил, как очередная граната влетает к казакам в помещение…
Пуфф…
— Да как же задрали уже… — ругается Ряжкин; и вправду его положение у западной стены более уязвимо. — Они мне компьютер сожгут, сволочи… Он перезагружается после каждой гранаты…
Это обычное дело, после каждого серьёзного воздействия на броню компьютер перезагружается, производя первичный тест всех систем, чтобы выявить повреждения. И пока пыль от взрыва не улеглась, через окно, рядом с которым сидит прапорщик, начинает бить картечница… Бьёт почти над «ухом».
Звук резкий, резкий, но низкий… Ёмкий и внушительный.
Тупп… Тупп…
Переделанный стреляет картечью, окно расположено высоко, и он не видит, куда стреляет, иначе Василию не поздоровилось бы, но даже так пригоршни стальных шариков звонко хлещут в бетон, рикошетят от пола, от стен, круша остатки того, что ещё не разнесли гранаты… То есть враг тут, сразу за стеной… И это не ловкий и быстрый разведчик. Аким сразу срывает гранату с пояса, вырывает чеку, держит её в перчатке пару секунд и легко, играючи, выкидывает в окно.
У казаков гранаты намного серьёзнее, чем у переделанных, ударная волна ворвалась к ним в помещение, добавив гари и пыли, а Саблин, не дожидаясь, пока всё уляжется, откидывает крышку бойницы и, подняв дробовик, замирает у неё, ждёт, пока в зоне его огня появится хоть что-то, кроме оседающей пыли; и он замечает движение… Точно, что-то большое заслонило проём…
Пах… Перезарядка… Пах… Перезарядка… Пах… Перезарядка… Пах…
Перезарядка… Пах…
Первые четыре патрона он гарантированно укладывает в колышущуюся тень, только последний жакан улетает в заросли акации. Саблин отваливается от бойницы, не закрыв крышку, прижимается к стене на всякий случай и начинает быстро снаряжать своё оружие…
— Заряжаю!
И тут же начинает работать винтовка Ряжкина…
Та-та-та-та-та-та-та-та… Василий не останавливается, не экономит патроны… Та-та-та-та-та-та… И потом говорит победно:
— Вот так вот, твари! Будете знать, как связываться со Вторым полком!
— Убили кого? — интересуется Денис с надеждой.
— Да нет, но насовали им немало, — отвечает Ряжкин, — солдат ушёл весь в кровище, картечницу бросил свою, а вот разведчик, так тот до рогоза еле добрался, я им хорошо вслед поднасыпал обоим…
— Будут помнить Второй полк, — говорит Калмыков и добавляет: — Казаки, я всё, собираю вещи, спускаю лодку на воду.
Это хорошо, а то на поясе у прапорщика осталась одна граната.
— Молодец, Денис, — говорит Ряжкин. И тут же интересуется: — Аким, а как выбираться будем?
Да, это должен знать Саблин. Он сейчас за офицера. Так что вопрос по адресу. Вот только ответить он не успевает: им разбивают последний ставень на окне. Одна за другой две пули бьют в крепкое железо.
И тут Денис зовёт его:
— Аким, можешь подойти?
— А что там у тебя?
— Да тут один пухлый таится у ворот. Видно, ждёт нас… пока выйдем, — сообщает Калмыков.
— Вася, отойди в случае чего, туда, — Саблин указывает товарищу на дверь в соседнее помещение, а сам идёт к пирсам и стапелю.
— Есть, — отвечает радист. Он присел у одной из бойниц и аккуратно выглядывает через неё за стену.
Лодка уже спущена Калмыковым на воду, но ещё не развёрнута носом к воротам. Сам же он со стороны левой створки светит фонарями. Аким быстро идёт к нему.
— Вон, видишь, у рогоза сидит, — говорит Калмыков, приглашая прапорщика к бойнице, — вон он… справа…
— А-а, да, вижу… — Аким прикидывает и понимает, что большого солдата с отвисшим животом из этой бойницы не достать. — Пузо и рука торчат. Вот зараза, притаился…
И тут из соседнего помещения доносится винтовочный огонь:
Та-та-та-та… Та-та…
— Вася, что там у тебя? — сразу интересуется Саблин.
— Нормально всё, — по-деловому сообщает Ряжкин. — Перезаряжаюсь. Денис, если есть магазины — дай парочку…
— Сейчас, — обещает Калмыков и вытаскивает из разгрузки на груди два полных магазина, протягивает их Акиму: передай ему. И когда Саблин забирает патроны, продолжает:
— Вот… Только мы высунемся из ворот, он нам врежет картечью по борту, одного заряда хватит, и опять паяться придётся… Не уплывём мы так.
Мог бы и не говорить, прапорщик глядел через бойницу и всё сам понимал. Офицер сюда солдата не зря посадил.
— А ещё один по крыше шаркает сейчас… — Денис замолкает…
Та-та-та-та-та…
…доносится из смежного помещения, и он продолжает: — Сейчас не слышно, но как становится тихо, я его слышу, он на крыше, — всё и так понятно, но Калмыков, словно маленькому, ему разъясняет: — Будем выходить, полоснёт из своего автомата сверху.
— Будете выходить, — вдруг говорит Саблин, — так закинете сначала ему на крышу гранату. Или пару.
— Будете? — удивляется Денис. — А ты?
— Я с вами, — говорит прапорщик, а сам через бойницу всё выглядывает сидящего в рогозе солдата переделанных.
«Лишь бы он один там был». И потом, не глядя на Дениса, спрашивает:
— Граната, тесёмка есть?
— Растяжку поставить? — сразу догадывается товарищ.
— Да. В проходе. Только лодку сначала носом к воротам разверни.
— Понял, — отвечает Денис.
Саблин же идёт на свет, он возвращается туда, где Василий держит комнату в одиночку.
— Вася!
— Чего? Уходим уже? — Ряжкин весь серый от бетонной пыли.
— Да, Денис лодку запаял, — отвечает Саблин; ему кажется, что кто-то стоит за стеной у окна, но у него осталась всего одна граната, — Вася, иди в комнату отдыха, на восточную дверь поставь растяжку, как скажу, ты дверь приоткроешь и дашь в кусты пару очередей… Отвлечёшь того, что на крыше…
— А потом? — спрашивает Ряжкин и встаёт; он, пригнувшись, идёт в комнату, где стоят кровати.
— Потом дверь не закрываешь, пусть заходят, а сам бежишь к Денису, садишься в лодку. Встанешь на нос лодки, и Денис тихим ходом носом лодки ворота приоткроет, а ты закинешь пару гранат на крышу. А то там на крыше…
— Да, я слыхал, — отвечает радист.
— И смотри, там Денис вход к стапелю тоже минирует…
— И про то слыхал, — отзывается Василий.
Саблин присаживается у большой двери, за генератор, там хорошее место, осколки не так секут, и теперь всё-таки враг сбивает ставень с последнего окна. И почти сразу за ним в окно влетает ещё одна граната…
Пуфф…
Хорошо, что сел за генератор, его не достают осколки, но за этой маленькой гранатой в помещение закидывают большую, на литр примерно, чёрную пластиковую банку, из которой, плотный, как зубная паста из тюбика, начинает струиться белый дым. Первые секунды дым просто выходит из банки, а потом начинает бить, вырываться с силой и шипением…
— Токсин! — объявляет Саблин и сразу выключает систему вентиляции. Входные прорези для воздуха на маске тут же закрываются створками, а на мониторе появляется надпись:
«Кислород 97 %».
— Травят нас? — спрашивает Ряжкин из комнаты отдыха.
— Да, вот… — отвечает Саблин, только он не верит, что офицеры у переделанных такие дураки, что не понимают они, что броня рассчитана на противодействие ОВ.
А дыма от этой одной банки столько, что в помещении уже ничего не видно, сплошная белая пелена. Аким увеличивает чувствительность микрофонов, и делает это не зря. Тут же он слышит, как тот, кто топтался за стеной, забегает за угол и начинает шуршать у окна, выходящего на запад.
Саблин выскакивает из своего укрытия и оказывается рядом с тем окном… Проемы на заставе узкие, огромному солдату в такое влезть будет непросто, но вот разведчик… Прапорщик различает через дым его угловатые плечи и плоскую маленькую голову, всё это уже здесь, его сегментированная грудь уже приподнялась над подоконником, а неприятные хитиново-гладкие руки в длинных редких волосках уже цепляются за стены…
Он вскидывает дробовик…
Пахх… Перезарядка…
Он хотел выстрелить ещё раз, но первый выстрел вымел гада из окна, и прапорщик сразу отпрянул от проёма, когда на улице что-то мелькнуло. Картечница… Один громкий выстрел, второй, а за ними… Что-то влетело и покатилось по полу…
— Граната! — объявляет он, хотя никого тут, кроме него, нет. И прикрывает камеры на шлеме перчаткой.
Пуфф…
На сей раз его обдало градом осколочков, два ударили в перчатку, один из осколков был крупный. И Саблин почувствовал боль в руке. Поднёс перчатку к камере… Вмятина была солидной.
«Неужели кость сломал⁉».
Он пробует сжимать пальцы… Да, пальцы слушаются, но боль в кисти руки весьма ощутима.
— Я всё! — рапортует Ряжкин. — Дверь заминировал. Аким, скажи, когда открывать её и когда стрелять.
— Денис, а у тебя как? — спрашивает Аким.
— Я тоже всё! Вход минировал, лодку развернул, жду приказаний, — отвечает Калмыков.
⠀⠀
Саблин, загоняя патрон в дробовик, чтобы был снаряжён полностью, встаёт; за стеной кто-то есть, это точно, но у него осталась всего одна граната, и он быстро идёт к Калмыкову, в проходе останавливается: тут висит дым, нужно быть осторожным, чтобы не зацепить растяжку; он находит нитку и переступает её, подходит к пирсу, возле которого на чёрной воде едва заметно покачивается лодка.
— Денис, дай-ка ружьишко моё и пару патронов к нему, они в рундуке.
— Аким, ты объясни задачу-то! — из комнаты отдыха просит радист.
Да, пора уже объяснить товарищам задачу, и он, забирая своё ружьё десятого калибра у Дениса и проверяя его, начинает:
— Вась, откроешь восточную дверь, дашь пару очередей по кустам, отвлечёшь на себя того, что на крыше сидит, потом бегом бежишь к Денису, он уже отопрёт ворота. Вася, встань на нос лодки и приготовь гранаты; заводите мотор и ждёте сигнала; как я вам скажу, так вы чуть-чуть приоткроете носом ворота, и ты, Вася, закинешь на крышу две гранаты…
— Уж больно мудрёный план! — Ряжкин, кажется, сомневается. — Получится ли?
— Ты, Вася, делай, а я выйду наружу и вас прикрою, — говорит ему прапорщик, сам же подходит к бойнице, которая слева от ворот, и через неё выглядывает наружу.
Солдат переделанных так и сидит в рогозе. Аким видит его мощное плечо и часть пуза с ляжкой.
«Это повезло, что Денис его заметил».
— Выйдешь? — удивляется Калмыков и напоминает Саблину: — Там же пухлый с картечницей сидит.
— А это, по-твоему, для кого? — Саблин возвращается к лодке. — Патроны давай.
Берёт у товарища патроны, идёт к лестнице, спускающейся в воду, и не спеша, но в то же время и не мешкая особо, начинает спускаться по ней в зыбкую черноту воды, кинув на ходу:
— Я вам скажу, когда начинать.
«Кислород 87 %».
Компрессоры тихо урчат, гоняя воздух по замкнутому циклу, в воде сразу становится прохладнее. Фонари снова высвечивают муть, и он делает первый шаг, он уже знает, куда идти, там впереди, вверху, светлое пятно.
Он проходит под воротами, и сразу становится светлее. Над головой плавает ряска, до неё прапорщик может дотянуться рукой; он понимает, что она покрывает не всю поверхность воды, а значит, лучи его фонарей можно разглядеть с суши, и Саблин фонари выключает. И идёт не спеша дальше.
На самом деле очень непросто определять расстояние в воде, а ещё сложнее соотносить его с расстоянием на суше. Солдат сидел в рогозе метрах в тридцати от ворот… А он прошёл под водой сколько? Метров десять?
«Кислород 81 %».
А ещё у него болит левая кисть, когда ею шевелишь, боль короткая, но острая, кажется, рука начинает опухать, но он старается о ней не думать, это всё потом… потом… Сейчас постепенно глубина начинает падать, если при спуске в воду она была два метра, не меньше, то теперь… Он уже начал пригибаться, чтобы, не дай Бог, на потревожить ряску шлемом. Наконец он прошёл ещё десять метров и, присев на колено и подняв ещё мути со дна, остановился.
— Денис! Слышишь? Вася?
— Слышу я, — откликается Ряжкин.
— Я тоже, — говорит Калмыков.
— Я на месте, ты, Денис отпирай ворота, только тихонько постарайся.
— Я засовы смазал уже! — отвечает Денис. — Открою тихо.
— Молодец, правильно… Как отопрёшь, так заводи двигатель и жди Васю, а ты, Василий… начинай.
— Есть, — отзывается Ряжкин.
Сам Аким замирает, ждёт. Он надеется услышать выстрелы, но ничего не слышит, в воде тихо, муть уже осела, прохладно, всё словно замерло, только ряска над головой ходит, гоняемая ветром.
— Ну, Вась! Как там у тебя? — наконец спрашивает он.
— Так я уже в лодке! Ждём, когда ты скажешь выходить!
Ну вот, и его время пришло.
Саблин взводит на своём большом ружье курки, начинает медленно привставать, чтобы не привлечь к себе внимания солдата, сторожившего ворота. Вот уже и свет… Аким прищуривается. Это камеры поднялись над водой, вот только ряска немного мешает, налипает на шлем, но одной фронтальной левой камеры ему хватило, чтобы увидеть врага. Аким рассчитал всё верно, вышел на него правильно. До жирняка в рогозе было не больше пятнадцати метров. Саблин разгибает ноги, воды ему по грудь, он вскидывает ружьё; и теперь видит лицо двухсоткилограммового монстра и понимает, что тот тоже его заметил. Нет, физиономия от этого у солдата никак не изменилась, он оставался всё так же бесстрастным, холодные глаза, маленькие для вросшей в плечи лысой головы, были спокойными, но вот его пальцы… Пальцы солдата тут же сжались на картечнице, что лежала у него на жирной ляжке…
Саблин уже мог стрелять, но ему ещё нужно было вылить воду из стволов, на это ушла секунда, за которую переделанный, не меняя ни позы, ни выражения лица, успел поднять своё страшное оружие…
Но прапорщик всё равно успел выстрелить первым…
Ба-бахх…
…разнеслось над болотом. Уж если десятый калибр бьёт, так его слышно очень далеко. Отдача у ружья дикая, Акима даже в броне заметно откидывает назад. Хорошая горсть картечи бьёт солдата в лапищу, чуть выше локтя. И едва не отрывает её.
— Вася, выходи, кидай гранаты, — приказывает Саблин, а сам жмёт на спуск снова…
Ба-бахх…
Вторая порция картечи ударяет солдата в его огромное брюхо и разрывает его… Аким уже думает вытянуть висящий на плече дробовик и доработать солдата из него…
И у него меркнет свет в глазах. Нет, это не мониторы перезагрузились, и не в наушниках стоит этот звон, преходящий в шипение. Голова стала тяжелой.
Он не чувствует в руках ружья. Его нет.
«Выронил, что ли?».
А возвращающееся изображение на мониторах ему показывает, как огромный солдат, измазав вокруг себя весь рогоз своею чёрной кровью, несмотря на разорванное брюхо, пытается левой, неповреждённой рукой поднять с земли картечницу…
«Какие же они всё-таки живучие!».
Саблин срывает с пояса последнюю гранату, выдёргивает чеку и кидает её в монстра! А сам подгибает колени и опускается под воду. Ружьё должно быть где-то здесь, но он не может его найти, зато слышит, как урчит мотор, где-то совсем рядом, прямо над головой, и слова какие-то… Это, кажется, Вася…
— Аким… Аким… Руку давай… Слышишь… Руку!
«Хрен с ним, с ружьём!».
Саблин выныривает из воды, и его почти сразу цепляет за левую перчатку крепкая рука товарища. Правая у прапорщика занята, она придерживает дробовик. Визжат сервомоторы, выкручиваются с натугой приводы… Его с усилием тянут наверх… Боль в кисти сильная, но Саблин только тяжко дышит, когда его затягивают в лодку, и тут же мотор переходит на визг…
Он несколько секунд приходит в себя, ждёт, пока боль в руке утихнет хоть немного, и слышит, как Ряжкин говорит ему:
— Ух ты! Шлем тебе серьёзно помяло… Голова как?
Голова у прапорщика всё ещё гудит, а Денис ему поясняет:
— Это разведчик с крыши успел тебя раз полоснуть, пока Вася ему гранату туда не закинул.
«Немножко я всё-таки не рассчитал».
Саблин потихоньку приходит в себя, рука болит, но голова, кажется, светлеет, он оглядывается и вдруг говорит:
— Денис, бери-ка вправо, на север.
— Как же на север, — удивляется Калмыков, — нам же на юг надо — или на восток.
— Лодка, — поясняет Саблин, — у них там в рогозе должна быть лодка… Последняя… Нужно с нею решить… А то опять увяжутся…
И Денис, не говоря ни слова, ложится на север. Радист Ряжкин берёт свою винтовку, а прапорщик Саблин — винтовку казака Калмыкова, и они оба усаживаются на носу у рундука. Денис ведёт лодку по открытой воде, по краю огромного омута, и уже через несколько секунд радист поднимает руку:
— Вот она!
Да, теперь и Саблин её видит, корма торчит из рогоза. До цели метров двести, не так уж и много тем более что они настраивают камеры и оба, как по команде, вскидывают оружие:
Та-та-та-та-та…
Та-та-та-та-та-та-та…
Пули выбивают фонтаны рядом с кормой вражеской лодки, режут рогоз, но находят и свою цель…
Та-та-та-та-та…
Та-та-та-та…
От большого мотора и от самой лодки отлетают куски, но они не останавливаются, пока не пустеют магазины. И тогда Денис без приказа снова берёт курс на юг и, прибавив оборотов, уходит с большой, открытой воды в заросли. И при этом спрашивает:
— Слышь, Аким, а это были ловцы, или вот эти вот за нашими ящиками охотились?
У прапорщика болит рука, болит голова, справа на затылке, кажется, уже образовался отёк, облизывая губы, он чувствует привкус крови, немного крови и в носу, Аким устал и ужасно хочет курить, но ответить товарищу силы в себе находит:
— Да, бродяги, охотники за людьми.
— А с чего ты взял-то? — не очень верит в эту версию Ряжкин.
— Шли бы за ящиками — знали бы, что нас тут трое, и знали бы точно, что мы из Второго полка, — объясняет Саблин. — Пулемётов бы больше взяли. Гранат серьёзных, а не той ерунды…
— Лодок бы взяли больше! — теперь Денис смеётся, он согласен с таким объяснением. — Народу больше.
Тут уже и Ряжкин хмыкает удовлетворённо:
— Хех… Да, наверное, всё-таки то блудные были, не думали, что наскочат на Второй полк.
— Второй полк — это да… — соглашается с ним Денис и тоже посмеивается.
А Аким Саблин приваливается к рундуку, закрывает глаза. Он думает малость поспать, пока рука болит, заспать боль, если, конечно, получится. А потом проснуться и покурить.
⠀⠀
★ ✰ ★ ✰ ★ ✰
После того, как Саблин доставил груз в родную станицу,
его приключения не закончились.
Сотник был из таких людей, которых казаки называли въедливыми. Немного рябой, лысоватый, он принёс зачем-то настоящую заламинированную карту болот, хотя мог обойтись и обычным офицерским планшетом. Обвёл небольшой круг на карте и спросил, обращаясь именно к Акиму:
— Прапорщик, здесь вы их зафиксировали в первый раз?
— Да… — Саблин разглядывает карту; он, честно говоря, не понимает, почему сотник спрашивает именно у него, это ведь не он «сидел на РЭБ-е». Он не очень хорошо себя чувствует. Уж больно ему досталось в последнем деле, голова тяжёлая… Это от лекарств. Медик сказал, что страшного ничего нет, но обещал, что отёк на затылке поболит, да и сама голова тоже. Может ещё и тошнить. Не врал медик. Всё было, как и обещал. Оно и понятно — сотрясение вместо с контузией. Саблин собирается с силами, чуть встряхнув головой и разглядев карту, добавляет: — Ну да… Вроде тут.
И лишь после этого сотник оборачивается к Ряжкину:
— Это место? А вы помните?
— Оно, кажись, — Вася разглядывает карту. — Но я же журнала не вёл… Не на войне вроде были… Так, на память скажу… Ну… да… Вот тут я дрон их запеленговал, удивился ещё, что сигнал кодированный… — он водит пальцем… — Да… Тут… А мы шли… — он опять указывает пальцем. — На юго-восток к вам… И тогда Аким приказал менять курс, и мы взяли юго-юго-восток… И пошли на полных оборотах. На Сосновку, но шли так недолго… — он глядит то на Саблина, то на Калмыкова, — кажись, и часа так не шли.
— Да нет, какой там час, полчаса, не больше, — вспоминает Калмыков. — Потом они дрон кинули…
Второй офицер в звании есаула… вообще-то он молод для такого звания, ему на вид лет тридцать пять, или чуть больше… он почти ничего не говорит, но все их слова записывает себе в планшет и потом отмечает что-то у себя на электронной карте. Он нет-нет, да и зыркнет на кого-то из казаков, остановит взгляд и изучает.
Неприятный такой у него взгляд, он словно не доверяет им. Да, эти два офицера им не доверяют.
У обоих на рукавах гимнастёрок только цифра «четыре», обведенная в круг. И больше ничего. Ни рода войск, ни номера части. А это говорит о том, что офицеры эти из Четвёртой дивизии. Из штаба. Но уж точно не интенданты, и не оружейники какие-нибудь. Оба внимательные и немногословные, с нехорошими глазами. Как и положено… разведчикам.
— И вот тут я понял, что у них три лодки, — продолжает водить пальцем по карте радист. — Вот тут…
Офицеры рассматривают карту, и сотник произносит задумчиво:
— Да-а… Жаль, конечно, что вы не вели ЖБД (журнал боевых действий), — а потом снова спрашивает: — И вот в этом месте вы сбросили обороты и пошли на средних? — и теперь переводит взгляд на Калмыкова.
— Ну, так старший приказал, — отвечает Денис.
Офицер смотрит на Саблина.
— Да не уйти от них было, — вспоминает Аким. А сам начинает трогать затылок. Теперь сомнений у него не осталось: голова заболела снова. Видно, действие обезболивающего заканчивалось.
— Нипочём не уйти, — сразу поддерживает командира Калмыков. — У них моторы — жуть. Мощи нечеловеческой. У Акима… то есть у прапорщика Саблина… мотор тоже хороший, но с теми ему… Нет, не тягаться…
— Да чего там говорить, — Ряжкин сначала машет рукой, а потом руки и разводит, желая показать что-то большое. — Они вот такие… Мы как первую лодку расстреляли, как глянули… Там мотор… килограммов сто одного железа. Как от таких уйти?
— А где вы расстреляли их первую лодку? — теперь как раз заговорил есаул, оторвавшись от своего планшета. — Местечко сможете вспомнить?
— Да где там вспомнить? — сомневается Саблин. И снова морщится. Боль в голове начинает усиливаться… Пульсирует. — Это вон только если радист наш вспомнит. Я за другим следил.
Сотник глядит на Акима долгим взглядом, а потом и произносит:
— Прапорщик, идите в медсанчасть, — и после пары секунд — пока до Акима доходили его слова — добавляет: — Казак Калмыков, проводите прапорщика.
— Есть проводить прапорщика, — Денис тут же поднимается с места. И после него встаёт Саблин.
«Этот сотник специально нас с Денисом выпроводил, потом Васю отпустят, позовут Дениса, снова опросят и будут сравнивать сказанное, — и Саблину это не нравилось. — Чего цепляются, чего допрос устроили? Первый раз, что ли, казаки в болоте от переделанных отбиваются?».
Саблин и Денис выходят из кабинета и идут по бетонному коридору, освещенному редкими, тусклыми лампами.
Они, когда вышли с острова, на котором был у них бой, пошли на вторую заставу, ту, что прозывалась ещё «северной», но на тот момент там, на самой большой и мощной из трех застав, как назло, в медсанчасти не было медика. Казаки-медики были не в счёт, они могли только первую помощь оказать, а вот посмотреть, что у Акима с головой, пользуясь даже самым простым томографом… Ну, даже если бы кто из местных и смог включить аппарат и сделать «картинку», так её ещё нужно было растолковать, а в этом деле без опытного врача никак. И пришлось казакам второго полка ехать дальше. На первую заставу, на «восточную». А там к их приезду уже подготовились, медики были на месте, оборудование работало. Там только и взялись за Саблина как следует: анализы, рентген, томограф… Лекарствами напичкали сразу. Всё как полагается. И, слава Богу, немолодой уже врач сообщил ему на следующее утро, что ничего страшного с головой нет. А насчёт руки Аким и не волновался. Рука — дело наживное, можно и новую вырастить, ежели что. Были бы деньги. В общем, на больничной койке он находиться не захотел, в госпиталь на берег тоже. И тогда, посовещавшись, казаки решили: раз с командиром всё в порядке, ехать к себе в Болотную. Но сразу их не отпустили. Комендант заставы прапорщик Свахин нашёл их, когда они были у пирсов и подняли лодку для осмотра, чтобы убедиться, что на ней можно дойти до дома. Комендант прошёлся вокруг лодки, даже потрогал заваренные наспех пробоины пальцем, а потом и сказал:
— Казаки, задержитесь малость.
— А чего? — удивился Калмыков.
— Так, погутарить с вами хотят.
— Разведка, что ли? — сразу понял Ряжкин.
— Ну, так… — Свахин делает жест: сами понимаете. — Я вчера рапорт отправил в полк, а сегодня вот пришла директива.
— Значит, из вашего полка приедут поговорить с нами, — произнёс Денис таким тоном, каким обычно говорят: ну, надо — так надо.
— Выше бери, — отвечает ему комендант. — Из дивизии. К вечеру обещают быть. А вы пока отдыхайте, я приказал вашу лодку подшаманить, сейчас люди придут, поглядят её, если что — подварят, подчистят, мотор посмотрят…
— Мотор трогать не нужно, — сразу предупредил Саблин.
— Он к своему мотору никого не подпускает, — посмеялся Ряжкин.
— Добре… Мотор трогать не будут, — заверил Акима комендант, — а вы, пока разведка не приехала, можете отдыхать, любые койки выбирайте, я кашеварам приказал питать вас по первой статье: компоты персиковые, булки из пшеницы — всё как положено; тебе, прапорщик, койка в медсанчасти с массажем… очень хорошая… капельницы там, лекарства… и всё такое…
— Да, я понял, — кивает Аким.
А после комендант ушёл.
— Понял, Денис? — говорит Ряжкин Калмыкову со значением. — Из дивизии по твою душу приезжают.
— Итить ты, ядрёный ёрш, вот оно чего… — отвечает тот ему в тон, дескать: понимаю, из дивизии!
Шутят. Настроение у казаков хорошее. Так всегда бывает. Несколько дней после тяжёлого, но успешного дела в подразделениях всегда царит хорошее настроение.
В общем, Аким пошёл в медсанчасть, поваляться на кровати с массажёром, лекарств попить, так как чувствовал себя ещё нехорошо, а Калмыков и Ряжкин пошли в курилку, языками трепать с казаками из других полков. Про жизнь, войну и болото разговаривать.
И дождались. К ночи в бетонных помещениях с низкими потолками и влажными стенами появились два офицера. Аким сразу подумал, что надо было ему с товарищами уехать раньше, но раз уж дождались…
А те, естественно, стали скрупулёзно разбирать весь бой, что случился у них с переделанными. Их интересовало всё, включая время, координаты событий и даже откуда они знали про заброшенную в болотах заставу. И, конечно же, одними из первых заданы были казакам вопросы о целях путешествия. Куда ездили? Зачем? Кто просил? А вот на эти вопросы ни Ряжкин, ни Калмыков ответить не могли. И тут они кивали на Акима: а это вот он знает.
И тогда прапорщику пришлось сказать офицерам разведки:
— То дело частное, денежное. К военным делам касательства не имеет.
Сказал как отрезал. И оба офицера, и сотник, и есаул, уставились на него и долго смотрели, не произнося ни слова, как будто ждали продолжения. Или пояснения какого. Но молчаливый прапорщик с санитарной повязкой на голове так ничего и не добавил к сказанному. И вот теперь, когда лысый сотник, оставив Ряжкина, выпроводил их с Калмыковым из помещения, Аким сразу подумал, что сейчас офицеры разведки вдвоём будут вытягивать из Васи подробности. Где были? С кем говорили? Что забрали? И всё это совсем не нравилось Саблину. Вася, конечно, им скажет, что ходили к Камню. На Мужи. Зачем? — спросят разведчики. Да ящики какие-то забрать. Ах, ящики. А у кого забирали? А что там?
И тут Саблин берёт Калмыкова под локоть, останавливает.
— Слушай, Денис. Давай-ка собираться будем.
— Чего? — не понял тот. Казак удивлённо глядит на товарища. — Как собираться? А голова твоя?
— Да всё с нею в порядке, я таблеток с собой возьму… Давай, загостились мы тут. Пора.
— Так три утра только. Темень ещё стоит, а эти места мы знаем плохо, — всё ещё не понимает Калмыков.
— Ничего, пока соберёмся, — говорит ему Аким, — пока выйдем, чуток по темну пройдём, а там и рассвет. А дальше места нам знакомые, на хороших оборотах пойдём, может, до ночи до дому добраться успеем.
— Ну, часов за двадцать дойти, в принципе, сможем, — как-то нехотя соглашается Калмыков.
Саблин в этом уверен, тут уже начинается его болото.
— Так Васю-то хоть подождём? Или… — Денис всё ещё сомневается, смотрит на прапорщика вопросительно.
— Да ты что? В своём уме? — Саблин даже сердится на товарища, отчего у него в голове вспыхивает боль. Он морщится, аккуратно трогает бинты на затылке и заканчивает: — Конечно подождём, как без него-то?
Тут Денис вроде успокаивается. И пока их товарища опрашивали офицеры из разведки, казаки собрали свои вещи и снесли их вниз, в ангар для лодок, к воде. Там парочка мастеров втащила их лодку на стапель и проводила ремонт. Как и обещал комендант: бесплатный.
— Ну, что тут? — спросил у них Аким, надевая респиратор и заходя под поднятую лодку. Тут герметичность помещения была не такая, как на всей заставе, всё-таки вода — вот она.
— Да вот, — отвечает один из мастеров, немолодой уже человек с чёрными от железной работы руками. Он светит фонарём и указывает: — Вот шов треснул — я подварил, вот тут дыра была под рундуком, сварка, когда варили, плохо легла, не взялась, вода тут должна была проходить.
— Да впопыхах я варил, — как бы оправдывается Денис. Он тоже уже в респираторе, залазит под лодку, смотрит швы. Трогает шов пальцем. — Где варено плохо? Тут, что ли?
— Мы бой вели, — поясняет мастеру Саблин, — нам тогда не до ровных швов было.
— А-а, — мастер понимает. — А я смотрю — лодка хорошая, а вся побитая. Досталось, смотрю, лодчонке. Переделанные на вас наседали, говорят?
— Ага, — не без гордости отвечает ему Денис, всё ещё разглядывая швы на днище лодки, — наседали-наседали, да отнаседались.
— Побили вы их, значит? — подводит итог мастер.
— А как же, мы же второй полк!
— Хе-хе, — мастер трясёт головой и посмеивается. — Что ни казак — всё бахвал. И каждый свой полк славит. Наши такие же обормоты, — они все выходят из-под лодки, и мастер заканчивает: — Всё вроде хорошо сделал, но я бы на вашем месте, как прибудете, ещё раз осмотрел бы корпус, всё равно листы на бортах и на днище поменял бы. Их повело малость, равнять надо, на камень вдруг налетишь, рассыпаться лодка может.
Для Саблина, который любил и берёг свою лодку, слышать подобное было горько. А тут ещё спрыгивает сверху второй мастер, молодой, ловкий такой, и говорит:
— Слышь, казаки, а у вас там в лодке невыключенное что-то.
— Чего? — не понимает Денис. — Чего там невыключенного?
Да и Саблин тоже не понимает молодого. Они оба смотрят на него, а тот им объясняет:
— Там в ящике у вас что-то включённое. Может, прибор какой, он полежит, да и начинает стучать. Два раза стучал.
И тут Калмыков переводит взгляд на командира: ну, чего скажешь?
И Аким делает вид, что так и должно быть:
— А, это… — он машет рукой. — Это нормально, там… — он думает, что сказать ждущим объяснения мастерам, но нужных слов не находит. — Это… кое-что нужное…
Ну, нужное — значит нужное, мастера дальше не расспрашивают, а казаки благодарят их и помогают спустить лодку со стапеля на воду.
Потом начинают укладывать в неё личные вещи, проверять бак мотора, в общем, готовиться.
— Поесть бы надо, — вспоминает Калмыков. — Почитай, сутки в дороге проведём. Интересно, у них тут во сколько столовка открывается?
— Иди узнай, — говорит ему Саблин. Сам он теперь не хочет отходить от лодки. — И нам с Васей принеси чего-нибудь.
— Ага, есть принести чего-нибудь, — отвечает Денис и уходит.
А Аким остаётся в большом ангаре почти один, «на воротах»; конечно, есть часовой, но он далеко, читает что-то или смотрит в планшете. Ему не до Саблина. Аким достаёт одну таблетку из пластиковой банки и запивает её водой. Прапорщик понимает, что дорога выйдет для него нелёгкой. Конечно, лучше бы ему было отлежаться тут пару дней на кровати с массажем, под капельницами. Но из-за этих ящиков он не чувствует себя тут спокойно.
«Вот втянул Савченко в эту кугу, а сам помер. Хрен его знает, что теперь делать. Ладно, приеду, всё выясню и уже дома решу…»
Он вздыхает и садится в лодку. Заодно начинает смотреть, как мужики подправили её изнутри. Прапорщик заглядывает под рундук, смотрит корму, что была пробита. Левый борт, самый изуродованный, никто, конечно, не тронул.
«Ну, вроде ничего… — но сам он, конечно же, заварил бы дыры не так. — Ладно, до Болотной дотянем, а там, дома, уже будет видно».
Вернулся Денис с армейскими упаковками еды, стал передавать их Акиму и говорить:
— Столовая ещё не работает, кашевары только заступили, так что разносолов не жди, товарищ прапорщик, вот, старший их выдал, когда я сказал, что завтрака ждать не будем. Расписаться за полученное заставил.
— Угу, — Саблин всё складывает в рундук, а так как казак собирается залезать в лодку, он его останавливает. — Слышь, Денис, ты, это, сходи за Васей, чтобы он нас не искал, а как его разведчики отпустят, так ты его сразу сюда веди.
— А, — понимает Калмыков. — Ладно… Придём — и сразу в дорогу?
— Угу, — соглашается Аким и садится к мотору, осмотреть, проверить всё: масло, свечи, тросик акселератора, вал, винт… В общем, всё, чтобы в долгой предстоящей дороге не было с этим никаких сюрпризов.
Он всё успел проверить и перепроверить, ведь товарищей пришлось ждать примерно час. Даже спать захотел. А как только Вася и Денис появились, так сразу сели в лодку, стали надевать свои КХЗ, Аким же завел мотор и на самых малых пошёл к раздвижным воротам. Ряжкин, на сей раз усевшись на нос, махнул караульному: ну, бывай, брат, и тот, махнув ему в ответ, открыл перед казаками большие ворота. И лодка покинула ангар и пошла, включив носовой фонарь, по предутренней темноте на восток на малых оборотах.
— Сбежали мы, значит, от разведки, — говорит Ряжкин, укладывая себе на колени винтовку.
— Как же сбежали, если полночи с ними просидели? — удивляется Калмыков.
— Так они с вами ещё хотели поговорить, — вдруг сообщает радист. — Особенно есаул с Акимом хотел говорить.
— А чего? — Саблин немного насторожился.
— Да этот есаул всё допытывался, — тут Вася вдруг заговорил казённым языком: — Вы можете сообщить нам о цели вашего рейда? А я же ни сном ни духом… не знал, что ему сказать. Сказал, товар забирали в Мужах. А он спрашивает: а что за товар? Ну, я ему и сказал, что не знаю, что старший знает.
Саблин ничего на этот счёт товарищу не отвечает, а лишь думает: «Это хорошо, что мы уехали».
Едва-едва начинает краснеть восток. Ветра нет, мошки просто тучи, луч носового фонаря выхватывает из почти непроглядной темноты стены бурого рогоза да чёрную воду. Мотор тарахтит тихохонько.
А Саблин ведёт лодку и думает, как ему быть с этими ящиками… Чёрт бы их подрал вместе с Савченко. Вот теперь ещё и разведка будет его дёргать из-за них.
— Аким, — окликает его Калмыков.
— Ну, — отзывается прапорщик.
— Как голова?
— На таблетках — нормально.
— Хочешь, я на руль сяду? — предлагает Денис.
— Давай, — соглашается Аким.
Они меняются местами, не заглушая двигателя, и Саблина, едва он привалился к рундуку, сразу начинает одолевать вялость.
«Пока не рассвело, надо бы не заснуть».
Нет, он доверяет Калмыкову, тот правильно «ходит» по болоту, умеет управлять лодкой, но когда рассветет, прапорщику всё-таки будет спокойнее. И поэтому он достаёт сигарету. Как и всякий житель болота, он умеет курить, делая затяжки с чуть отведённым вверх респиратором. И теперь получает от табака настоящее утреннее удовольствие.
Если бы ещё не чёртова мошка.
⠀⠀
Аким поначалу даже не мог понять, сколько времени, так как казаки накрыли его тентом, чтобы пыльца не забивала ему фильтры респиратора. Мотор выдаёт хорошие обороты, лодка идёт почти без манёвров. Вот только голова снова начала болеть. И под тентом ему жарко. Ещё и пить охота. Он отбрасывает тент и… жмурится. Потом оглядывается, протирая очки. На руле Вася. Саблин видит солнце…
— Это что, уже вечер?
— Шесть часов скоро! — кричит ему Калмыков. — Ты хорошо поспал, командир.
— А где мы? — Саблин оглядывается. И видит… Да, тут уже пошёл «свой» рогоз, родной, такой, что растёт уже после Надыма, тёмный и более густой.
— Щучью плешь час как уже прошли, скоро Таз, омуты пойдут, — сообщает Денис. — Часов пять-шесть при таком ходе, и дома будем, — он начинает доставать из рюкзака пакеты с едой, — Аким, есть пора тебе, вот что. Мы-то два раза уже кушали.
— Да, надо, — соглашается прапорщик, — но сначала таблетку выпью.
А тут Вася кричит, перекрикивая мотор:
— Аким, сейчас можно на юг взять, как раз часа через два в Преображенской будем, там можно и заночевать! А уже утром и домой пойдём!
Саблин качает головой: нет. И указывает перчаткой на восток: домой, домой едем. А сам после достаёт лекарство, флягу и запивает таблетку.
— Тебе точно врач не нужен?
Нет, врач ему не нужен, он хочет быстрее оказаться дома.
— Держи обороты, Вася! — кричит Аким радисту. — Нужно до Камней дойти, пока не стемнело!
Ряжкин кивает: есть держать обороты.
Как и предполагал Денис Калмыков, к длинным мостушкам своей родной Болотной они подошли, едва успев до полночи. Но всё равно народ на берегу был. Были рыбари, что только пришли из болота, выгружали улов, а были и те, что пришли готовить лодки, чтобы до рассвета в болото уйти, проверять вентеря для рыбы и садки для улиток.
— Здорово, казаки! — кричит им урядник Веселенко из второй роты. Сам заядлый рыбак, один из лучших в станице, как и Саблин. Он стоит под фонарём на мостушке и смотрит на подходящую лодку. — Аким, ты там?
— Я, — откликается Саблин, чуть оттянув респиратор. — Здорово, Иван.
— А я тебя по мотору узнаю, — продолжает Веселенко. — Ну, похвастай, что взяли? Или что это у вас там? — он, видно, разглядел в лодке ящики. — Вы не рыбачили, что ли?
— Нет, по делам ходили, — нехотя откликается Аким.
И так как теперь лодка вся оказалась в свете фонаря, рыбак и разглядел в ней всё, а там ещё и большие ящики с бронёй.
— А, так вы с бронёй… Видно, хорошие у вас дела, — говорит Веселенко. А тут к нему ещё кто-то из станичных подходит. И они оба с Веселенко разглядывают проходящую мимо мостушек на малых оборотах лодку.
«Ну, всё… Вся станица уже знает про наш рейд».
Это так неприятно, он понимает, что его теперь измучают вопросами, и не ошибается.
— А что за дела-то у вас, казаки, воевали где? — спрашивает второй казак, которого в темноте и в костюме химзащиты Аким никак не угадает.
— Да нигде мы не воевали, — врёт ему Ряжкин, он понимает настроение прапорщика и подыгрывает ему. — На всякий случай брали, ходили мы на Надым, за улиткой. Только зря прокатались, ничего почти не собрали, ёрш всю пожрал…
— А-а, — понимают любопытные казаки. Они согласны, сейчас как раз сезон на улитку. Ну и что, что люди ходят за нею за тридевять земель, люди ж опытные — знают, что делают.
Эх, не так всё должно было быть. Впрочем, Аким давно привык к тому, что многие станичники интересуются его уловами. И тогда, чтобы не маячить перед рыбаками на берегу, он решил:
— Вася, Денис, я вас тут высажу, а сам к себе пойду, лодку до утра к своему участку отгоню. Там постоит.
— Ты сам-то управишься? — на всякий случай интересуется Калмыков, вспоминая, что Аким вроде ещё не совсем здоров.
Это почему-то раздражает прапорщика, но он сдерживается, чтобы не ответить товарищу резко, и говорит:
— Управлюсь, управлюсь.
Тут лодка уже доходит до свободного у пирса места и, тихонечко ткнувшись в него, останавливается:
— Приехали, — заканчивает Саблин. — Выгружайтесь.
Оставив товарищей на пристани с вещами, побитым оборудованием и бронёй, он отчаливает и, пока не начало светать, идёт на самых малых оборотах к своему участку.
Казачьи хаты стоят вдоль берега метрах в ста, в ста пятидесяти от воды. У каждого дома фонарь. Каждый дом ему знаком. И хозяев он знает с детства. По домам он и ориентируется в темноте.
Здесь везде мелко, бывает и по колено, тут торопиться нельзя, иначе придётся вылезать из лодки и сталкивать её с мели, а можно и винт с валом о камень какой загубить. Так что Аким держит обороты самые малые.
Мошка. Как раз её сезон. Насекомых просто тучи, но к ним он давно привык. Привык. Если, конечно, к этой мерзости можно привыкнуть. Мошка забивает фильтры респиратора, пытается проникнуть в каждую щель КХЗ, если такая найдётся, чтобы пролезть и укусить. Укусить больно. Иной раз и до отёка. Попробуй только, пока солнце не встало, перчатку снять… Будешь потом чесаться.
Ещё немного, и дом Андрея Коровина, погибшего два года назад в бою. А за ним и его хата. Она стоит на пригорке, её отлично с воды видно. С одной стороны хорошо, что дом стоит выше болота, в подвале относительно сухо, в доме плесени меньше, но вот насосы тратят больше энергии, чтобы поливать его участки. Земля его тоже на возвышенностях. А энергия — она обходится дорого. Да, у него и батареи солнечные есть, и генератор, работающий на рыбьем жире, и он старается не брать много из общей сети, но всё равно… Электричество — это дорого. Хотя фонарь на носу лодки он гасит не поэтому. Станичные, конечно, спят, полночь. Но всё равно он не хочет, чтобы с берега кто-то видел его фонарь.
На сей раз Саблин проходит мимо дома и берёт на северо-запад. Идёт в самый рогоз, в гущу. Тут хорошее место, тихое. И только забравшись в рогоз поглубже, он снова включает фонарь. Рыбачить здесь никто не будет, кроме вездесущего ерша в этих местах живности почти нет, только ерш да жабы, так что ящики Савченко Саблин собирается спрятать тут. Есть здесь одно местечко. Раньше, до болот, было здесь что-то небольшое, но железобетонное.
Его ещё лет пятнадцать назад взрывать пришлось — мешало, когда главный станичный водовод укладывали. Вот сюда туда-то он и направил лодку. До замшелых и заросших всякой колючей дрянью развалин он добрался, осмотрелся и стал думать, что делать с ящиками. Как их упрятать. Они оба объёмные и не очень тяжёлые. Герметичные. Бросить в воду? Нет, их просто так и не утопишь. Плавать будут. Акиму пришлось и подумать, и попотеть, а потом ещё и лопаткой поработать, прежде чем он спрятал ценный груз. Оглядел ещё раз, набросал на ящики ила, чуть ряски. В принципе нормально, если не искать целенаправленно — не найти. Да и кто тут искать будет? В общем, усталый и с головной болью и весь перемазавшийся в иле, он садится за руль и, снова выключив фонарь, на малых оборотах выходит из рогоза. И берёт курс на хату на холмике. Идёт домой.
— Олег, — говорит Аким сыну, присаживаясь в сенях перед дверью — жена его отряхнула от пыльцы ещё во дворе, но всё равно нужно раздеться тут и помыть сапоги и КХЗ, — ты, это, оденься… Я лодку напротив участка бросил, сходи забери оттуда броню и оружие… Снасти тоже… Всё забери.
— Да, бать, — сын тут же кидается в дом одеваться.
Саблин же стягивает с себя маску и капюшон костюма. И жена, конечно же, видит эластичный бинт на его голове. Ну и начинает сразу:
— О Господи, Аким!
— Хватит, Настя, — сразу прерывает её супруг, он не готов сейчас выслушивать нытьё жены, прапорщик устал, и голова у него болит. Он начинает стягивать сапог, а жена садится ему помогать, и его «хватит, Настя» на неё давно уже не действует.
— Ты же говорил, что просто съездишь что-то забрать, а сам вон опять раненый приехал.
— Настя, — почти строго говорит ей муж, — всё и было, как я тебе говорил: приехали, нам ящики отдали, и мы поехали домой, а на обратном пути, заразы, — жена стянула с него сапог, а он потрогал затылок, — навалились переделанные на трёх лодках.
— Переделанные! — ахнула жена.
— Да, никогда их там не было, Денис туда всю жизнь за налимом ходил… А тут вдруг… Денис сам удивлялся.
— Какой Денис? — Настя берётся за второй сапог.
— Калмыков.
— А, — вспоминает она. — Это тот, у которого ребёночек убогий?
— Угу… Вася говорил, один у него убогий, — вспоминает Саблин. И добавляет: — Из семи, что ли…
А жена, помогая ему снять армейские брюки, и сообщает вдруг:
— А у тебя тоже скоро будет прибавление.
— Какое ещё прибавление? — Саблин смотрит на неё удивлённо. — Ты, что, беременна?
— Не я, — кажется, жена рада удивить его. Она улыбается. — У дочери твоей старшей ожидается.
— Чего? Да как же…? Не понял я… — или Аким так устал, или растерялся… У него даже слов на эту новость нет. И это ещё больше смешит жену, она просто в голос смеётся, видя его недоумение.
— Подожди, — он действительно не понимает. — Свадьба вот только была, а уже…
— Да как же только, — продолжает смеяться Настя, собирая всю его пропахшую потом одежду, — свадьба у дочери твоей была уже три месяца как… Окстись, дедуля.
У Акима голова болит, и поведение жены и её смешки, всё это его раздражает, он так и сидит в сенях, не вставая со своего табурета.
— Ну, чего ты? — жена остановилась и вдруг погладила его по волосам, старясь не задевать бинтов. — Пошли, помоешься, я тебе помогу, — она, кажется, поумерила своё веселье, но едва он встаёт, она и добавляет: — А потом я покормлю тебя… дедушка.
И опять смеётся.
Они уже улеглись, а жена стала спрашивать его про рейд к Камню, стала интересоваться про то, как их переделанные нашли в болоте, и вдруг вспомнила:
— Так тебя на эту работу Савченко-курвец подрядил! А сам-то, люди балакают, помер. В больнице…
Ему совсем неохота разговаривать. Он хочет поймать ускользающий от него сон. Всё утро и почти весь день Аким проспал в лодке, товарищи его не будили, и теперь заснуть сразу у него, видно, не получится.
— Он помер, а ты его костеришь! — назидательно указывает жене прапорщик.
— Ой, прости, Господи, — жена крестит свой рот. И тут же продолжает: — Так как же он тебе теперь заплатит, если он помер?
— Он вперёд заплатил, — нехотя сообщает ей прапорщик. Посвящать жену во все дела… Нет, это не по-казацки. У казака свои дела, у жены свои. Хотя и в самом деле этот вопрос Акима тревожит, но жене он о том никогда не скажет.
И вправду, за работу он, конечно, получил не всё, вторую часть платы Савченко должен был заплатить ему после дела. Вот и как теперь быть? Ведь Василию и Денису он не скажет: вы уж извиняйте, казаки, но Савченко помер, вот что есть поделим — и всё.
Нет, так нельзя. Так не по-товарищески. Он их на рейд взгоношил, он, а не Савченко, обещал им денег. Придётся в их доли, до обещанного, своих денег докладывать.
Вот и какой теперь ему сон, после таких мыслей? Саблин встаёт и садится под лёгкую и прохладную волну кондиционера.
— Никак курить собрался? — бурчит недовольно жена. И зовёт его ласково: — Аким, иди, ложись. Иди, мой любый.
Но прапорщик всё равно закуривает.
— Ну, чего ты там опять всё думаешь? — не унимается Настя.
Конечно, он не собирается ей рассказывать про свои дела, про свои денежные потери, и поэтому отвечает:
— Вот думаю к Антонине съездить. Проведать хочу. Посмотреть, как живут, как у них там всё…
— Ой, так давай, — сразу оживилась жена. Даже привстала в постели. — Только не на лодке. Не хочу я по болоту тащиться. По земле поедем.
— Так по болоту быстрее, — замечает ей Саблин.
— И ничего, за три часа доедем, авось от пыли не помрём.
— За четыре, — поправляет её прапорщик. И так как ему не хочется тащиться на квадроцикле, среди бесконечных грузовиков, в клубах порой непроглядной пыли, бросает весомый козырь: — В лодку и гостинцев больше поместится.
⠀⠀
— Здорово, Аким! — кричит ему сосед Тимофей. — Лодка на берегу… Вроде твоя.
— Моя, Тимофей, моя, — чуть оттягивая респиратор, в ответ кричит ему Саблин. А сам думает: солнце ещё толком не встало, а ты таскаешься по берегу, дел других, что ли, нет?
Сам же он пошёл поглядеть хозяйство, всё ли в порядке. Сначала осматривал дом и двор. Оглядел всё: уплотнители на дверях и окнах, потом электрику, сантехнику всю проверил, не уходит ли где вода, вот уже и до свинарника добрался. Пока не нашёл ничего, что ему бы сильно не понравилось. Нужно было кое-где что-то подмазать, что-то подправить, но в принципе жена и сыновья в его отсутствие за домом приглядывали… Ну, нормально. Хотя он кое-что исправил, едва то появилось. Например, трещины на уплотнителях, их обрабатывать надо, как только они образовались, а не ждать, пока отец из рейда вернётся.
Ещё ему нужно было осмотреть курятник, а уже потом он собирался дойти до своих участков поглядеть насосы, трубы с капиллярными отводами, кукурузу и тыкву и всё остальное. В общем, всё то, что кормило его семью. Жена с младшей дочерью хлопотали по дому. Олег ещё до рассвета убежал в школу, Юра тоже ушёл на учёбу в госпиталь. А тут сосед пришёл лодкой его интересоваться. Дескать, чего это ты, Аким, оставил её на берегу, а не поставил к пирсам, как обычно. Пришлось выйти со двора, перекинуться с Тимофеем парой фраз. Ну и поговорили немного, про рейд за Надым, про болота. Аким не стал рассказывать соседу про схватку с переделанными, не то разговор затянулся бы надолго. Отделался от соседа общими фразами: прокатились до Камня и обратно… У бегемота гон… Болото — оно болото и есть… Рыбачить не рыбачили… Некогда было.
А прапорщик при том подумал, что его считают нелюдимым как раз из-за того, что он ни с кем особо разговаривать не любит. Всё равно Тимофей узнает про его бой с нелюдями. Об этом уже сейчас половина станицы слушает от Дениса и Васи. И вспомнит Тимофей, что сосед Акимка в разговоре с ним даже не упомянул про это. Ну что же тут поделаешь… Нет, Саблин ничего с собой поделать не мог. Не любил он пустых разговоров. Времени на них уходило много. Но вот от старого дружка парой фраз отделаться было невозможно. И когда Настя вышла на двор и крикнула ему через забор: «Саша звонил, придёт сейчас!», Саблин невольно вздохнул, как бы готовясь к чему-то.
От него вечно столько суеты, шума… Локти на стол поставит, от хозяйки ждёт чай, от хозяина рассказа. Слова из него так и сыпятся: вопросы, догадки, рассуждения. Его самого распирает и от новой информации, которую он хочет поведать, и от любопытства. Но сначала из Каштенкова сыпались вопросы:
— Ну что? Как сходили? Всё привезли?
Сашка хитрый, Аким по нему видит, что тот знает больше, чем пока спрашивает. И начинает рассказывать:
— Да всё было бы ничего, да на обратном пути нарвались на переделанных, они нас километров сто по болоту гнали… Ну да ничего, отбились как-то.
— Я вижу как, — Каштенков указывает на повязку на голове Саблина. — Хорошо, что броню взяли. Ну, ты расскажи, как дело-то было…
Тут Настя разливает им в чашки чай.
— Да там и рассказывать особо нечего, — говорит прапорщик нехотя. — Первую лодку, что догнала нас, мы просто из засады расстреляли в решето, побили всех их с хода, вторую лодку подорвать получилось, но они с неё экипаж на третью сняли, а уж с ними пришлось на одной заброшенной заставе разбираться.
И тут Настя остановилась у стола, долила им свежего чая из чайника… И не ушла, осталась при мужчинах, собралась их слушать. А это не дело, где это видано, чтобы жена о делах казацких знала. Так что этого прослушивания Аким допустить никак не мог: во-первых, по субординации не положено, не бабьего то ума дело, а во-вторых, наслушается, так будет потом ещё за каждый его выход в болото переживать. А так как в одиночку Настя переживать очень не любит, сделает так, что и он с нею будет страдать. И чтобы того избежать, Саблин говорит своему заму:
— Пойдём-ка в полк, там расскажу, а то тебе рассказывай, потом ещё начальству.
— Ну да, — иронично соглашается Каштенков. — Так и язык стереть можно. Ещё и устать.
Настя, конечно, злится на мужа, поджимает губы, но при Сашке ругаться не берётся, просто собирает со стола посуду, зло, как она это умеет. А Саблин уже, накинув китель, идёт к дверям. Правда, когда вышли они из дома, Аким направился не в штаб полка, а в госпиталь. Сын звал его провериться. И Каштенков, ничего не спрашивая, пошёл с ним. Лишь бы только товарищ рассказал, как было дело. По дороге прапорщик ему всё и поведал. Без прикрас, простыми, почти казёнными, словами.
— Нудный ты человек, Аким… Надо будет у Ряжкина спросить, — в итоге немного разочарованно произнёс Каштенков и стал рассказывать товарищу про дела в полку, про новую сотню и как идёт её формирование.
Аким всё ещё не мог привыкнуть, что его Юрка басит. Когда всё время дома, вроде и привычно сын говорит, а вот если не видел дней десять, так хоть снова удивляйся. Длинный и нескладный Юра вышел к ним в медицинской одежде.
— Батя, я спрашивал у завотделения диагностики, считается, что твои травмы получены в бою, — сообщил ему сын и сел рядом с ручкой и бумагами, — так что обследование и лечение будет за счёт станицы. Только надо заполнить бумаги.
— Ты глянь, как вымахал! — удивляется Саша, глядя на Юрку. — Уходили в призыв, ещё школьник был, — и тут же интересуется: — Юрка, а ты невесту ещё не присмотрел?
— Да некогда, дядь Саш, в день по полкниги учить приходится, какие тут невесты, — отзывается Юра, не отрываясь от бумаг.
— Пусть учится, ему ещё четыре года учиться, — за сына говорит отец, — главврач сказал, что у него есть способности и тяга, вот и пусть тянется. Жениться успеет.
— Да, не торопись, Юрка, — соглашается Каштенков, — бабы — они, это… никуда не денутся… А вот врачом когда будешь — любую выберешь, ещё и с приданым. Вот в любую пальцем ткнёшь, и папаша её тебе сразу отдаст. Даже полковник какой. И без разговоров.
Когда бумаги были уже все оформлены, они оставили Сашу в холле госпиталя и пошли в процедурную для сдачи крови, и вот тут Аким и задаёт сыну тот самый вопрос, из-за которого он, в общем-то, и пожаловал в госпиталь:
— Юрка, так что, Савченко-то умер?
— Да, бать, — отвечает сын и продолжает: — Я сам его не лечил, он в спецотделении лежал, в регенерации, меня туда и не пускают ещё, но на утренней планёрке, пару недель назад вроде, главврач сказал, что скончался. Тромбофлебит и сердечная недостаточность.
Нет, ну, Аким, конечно, не думал, что тот странный тип из башни, как его там… Юрасик… да, Юрасик… стал бы ему врать — хотя почему бы не стал? Может, и стал бы. Ведь один крепкий мужичок из той же башни предлагал купить коробки Савченко. Обещал хорошую цену. Да… хорошую цену. И что теперь ему было делать? Савченко нет. Калмыкову и Ряжкину нужны деньги. Вынь да положь им сто целковых. А из тех денег, что ему дала Елена, из восьмидесяти рублей, он потратил тридцать ещё в Преображенской. На одежду для Юнь и для себя, на гостиницу, на обеды, побрякушки всякие…
В общем, теперь все эти мысли не покидали ни пока он сдавал анализы, ни пока его прогоняли через рентгены и томографы.
Потом, когда он наконец вышел к Сашке, то сказал ему:
— Саня… знаешь, в полк я сегодня не пойду. Неохота что-то… Завтра.
— А что, и не надо, — сразу согласился Каштенков. — Давай в чайную?
— Давай, только сначала лодку на пирсы отгоним, а то она у меня на берегу возле дома.
Так и решили сделать, а едва Сашка увидал лодку, так и ахнул:
— Ядрёна тина… Ты глянь! Побили, значит, лодчонку тебе?
— Побили, — бурчит Саблин. — Давай, толкай.
Они столкнули лодку с прибрежного ила и с грязными сапогами залезли в неё. Аким завёл мотор, а Каштенков стал его уже как следует раздражать причитаниями:
— Корму пробили, и дно… и борт вот тоже. О… всю побили… А какая лодка была.
— Да знаю я всё лучше тебя, чего ты мне всё это опять перечисляешь? — недовольно бурчит Аким.
— Вот тебя если послушать… так вы по болоту ехали, а в вас постреляли немного, и вы постреляли немного, только тебя чуть тюкнуло по затылку да по руке задело; а если смотреть на тебя, а потом твою на лодку… то ясно становится, что вас там на болоте в клочья рвали, — разумно рассуждает младший урядник Каштенков. И снова сокрушается: — Эх, как жалко. Такая лодка была… Одна из лучших в станице.
— Саня, заткнись ты уже, а? — злится Саблин, которому эти слова как нож в сердце. Он и сам всё видит. Вроде пока ехали по болоту с Васей и Денисом, думал, что ничего страшного, лишь бы до дома лодка довезла, а тут… Глядеть тяжело: вся лодка в сварке.
Но товарищ не заткнулся, а лишь сменил тему и, как ни в чём не бывало, стал рассказывать, что слышно в полку и как идёт формирование шестой сотни.
— На всю роту шесть грузовиков выделяют, — говорит он. — По штуке на взвод дают, ещё один миномётчикам… Один на штаб сотни Уварову.
— Угу, — бурчит Саблин; он согласен, пусть Сашка лучше про грузовики рассказывает. И ведёт лодку вдоль берега к уже виднеющимся пирсам, у которых, как всегда, крутится много казаков и местных мальчишек.
— Грузовики уже на той неделе придут, — и тут он вспоминает: — Слушай, а вот БТР нам во взвод уже прислали, так прислали не новый, а из второй сотни, на нём и цифры их написаны. Я сказал водилам наши нарисовать. А потом я узнал, что он после капремонта, на мину наскочил сначала, а потом как встал, рядом с ним китайцы вдарили снарядом, в общем, битый весь, весь заваренный, как твоя лодка…
«Вот дурак!».
Саблин злится на товарища, но ничего вслух ему не говорит.
⠀⠀
Всякому человеку хоть иногда хочется, чтобы другие люди проявляли к нему уважение и интерес. Вот и у простого болотного казака Дениса Калмыкова такое желание случалось. И тут как раз выдался ему повод покрасоваться. Именно в этот день, когда все остальные станичные, его однополчане и люди, промышляющие рыбу в болоте, стали проявлять к нему неподдельный интерес. Стоило Денису появиться в чайной, как другие казаки, что с утра обсуждали в заведении свои уловы и иные важные дела, стали звать его, человека, не избалованного вниманием, к себе за столы. Но так как со всеми желающими он посидеть никак не мог, казаки сдвинули столы и усадили Калмыкова во главе. Усадили и стали ему подносить и спрашивать: а ну, Денис, рассказывай, куда с Саблиным ходили? Что делали? Как вы от переделанных отбились? В общем, о том, что Аким с товарищами ходил на Камень, а на обратной дороге встретил нелюдей, в станице уже все знали. Видно, с первой заставы уже пришла радиограмма в полк. И Сашка сразу разобрался в ситуации:
— О… дружок твой… уже готовый, кажись, — говорит он, увидав, как Калмыков, улыбающийся и красный, машет им рукой, мол, идите сюда. Да, кажется, Денис уже крепко выпил.
Конечно, все, сидевшие в чайной, стали смотреть на вошедших, и в первую очередь смотрели на него, на его голову, всё ещё в бинте.
— Аким, а с головой что? — спрашивает кто-то из казаков из-за стола, что был справа от двери.
— Да нормально, жить буду, — отвечает Саблин и идёт дальше к столу, за которым был Денис. А стол ломится от закусок и выпивки. Казаки уже разгорячились. И почему-то Акиму всё это веселье не понравилось. Он подошёл к казакам и, поздоровавшись, сказал Калмыкову:
— А ты что тут празднуешь-то?
— Да вот с товарищами… мы это… поговорить сели… — как будто оправдывается Калмыков.
— О, — сразу оживились выпивохи, что потчевали Дениса. — Начальство пожаловало!
— Уж и попраздновать казаку нельзя! Выпил бы с нами, Аким.
— Ему теперь нельзя, не положено. Он теперь командир взвода.
— Пошли, — говорит Саблин Калмыкову, не слушая подвыпивших балаболов. — Провожу тебя до дома.
Денис особо и не противится, только долго ищет свою фуражку, потом наконец находит её и встаёт: ну пошли.
Его видавший виды квадроцикл тут, у чайной. Каштенков едет с ними.
— Ты сильно не гони, — просит Саблин товарища, видя, что тот и вправду «хорошо взял».
— Я тихонько, — обещает Денис и ведет квадроцикл не спеша.
Так они доезжают до самого края станицы; до болота тут уже далеко, воду качать сюда затратно… Естественно, что растительность на участках… ну, скудная, что тут сказать. Хатки все низкие, как пришибленные, и панельки солнечные везде старенькие, с низким КПД. У одной такой пришибленной хатки с невысоким, неровным забором Денис и останавливает свой квадроцикл под навесом.
— Зайдёте в гости, может? — Калмыков не предлагает, он скорее просит.
— Ну зайдём, — удивляя своего зама, соглашается Аким.
— Маша! — сразу кричит Калмыков, открывая перед казаками дверь. — Маша, гости у нас!
Суета, малые дети, их четверо — те, что постарше, видно, в школе — прибежали смотреть на гостей. Всё в доме старое, но в общем чистенько. Душно здесь, но откуда тут быть прохладе, если кондиционер больше гудит, чем нагоняет холода. А ещё — вот этого Саблин не жаловал — лампы все тусклые.
Мария, худая и немного испуганная баба, старалась что-то собрать на стол, а что там соберёшь, если у тебя столько ртов, а тыква и кукуруза вся вялая без воды. Ни сала, ни яиц в доме нет. Вяленая дрофа — видно, Денис добыл в песках — да улитки, несколько штук. Водку, правда, нашла, полграфинчика. Казаки сели за стол, выпили по одной, немного поговорили с хозяйкой насчёт детей, да и собрались уходить. Денис хотел разлить ещё по одной, но Саблин ему сказал, накрыв свою рюмку ладонью:
— Хватит, завтра трезвым будь, я с утра в полк пойду, потом, как освобожусь, — думаю, к полудню — соберёмся, ты, я и Вася, и все наши дела обсудим.
— Ага, — соглашается Калмыков и ставит графин на место. — А где?
— Да в чайной, где ещё, или в столовой, в полку…
Но посидеть-то товарищам надо. Не только Сашка хотел слышать про приключения Саблина в болоте, Аким и сам хотел знать, что происходило в станице и как шли дела с формированием шестой сотни, особенно ему хотелось знать, как себя ведёт его новый-старый командир. Они уселись за свободный стол, никого звать не стали, хотя казаков, хороших их знакомцев, в этот час собралось в чайной уже немало. Нет, поздоровались с товарищами и сели особняком. Заказали себе немного водки, а Аким решил расщедриться, заказал ещё два пива. Ну а как… Саня за него, почитай, две недели отдувался в роте. Как сделали заказ, Аким и интересуется у товарища:
— А Короткович про меня не спрашивал?
— Да как же, не спрашивал! — Каштенков даже засмеялся. — Каждое совещание, каждую оперативку начинал с тебя, — тут он принялся изображать сотника Коротковича. — А что, командира первого взвода всё ещё нет? Младший урядник, когда же мы увидим прапорщика? Когда он соизволит в сотне появиться? Вы не знаете?
— Ну, — Аким берёт стакан с холодным пивом прямо с подноса официантки.
— Что «ну»? — Саша берёт свой.
— Ну а ты ему что?
— Да а что я ему? Что я ему могу сказать: не могу знать, ваше благородие. Откуда мне ведомо, когда ты из болота вылезешь? Я на твоём месте вообще все эти катания по болоту отложил бы, пока сотня не укомплектуется. Там дел… — Сашка отпивает пива и машет рукой, — делать-не переделать. Я всё оборудование: рации, РЭБ, снарягу — на склад принял по описи.
— Посчитал хоть? — спрашивает у товарища Саблин. — А то будет как с минами в прошлый раз.
— Посчитал, посчитал, — убеждает его Саня. — И БТР принял. Боеприпасы ещё не принимал, а тяжёлое оружие будут уже по комплектации личного состава выдавать, так вот Короткович мне каждый день говорит: давай список личного состава, давай список… — тут младший урядник поднимает рюмку. — А списка нет, к нам во взвод и двадцати пяти человек ещё не записалось.
— А кого не хватает? — Аким тоже берёт рюмку.
— И штурмовых не хватает, и снайпера, первого номера у нас ещё нет… И стрелка на БТР нету… Ну, давай… — он подносит свою рюмку к рюмке Саблина.
Они чокаются и выпивают. Сашка закусывает и продолжает:
— Хотел Горлочёва позвать, Андрея, первым номером, так он узнал, что зову его в первый взвод, говорит: нет, не пойду, — и ещё он добавляет, подумав и понизив голос: — А ещё мне думается, что не хотят казаки идти в сотню к Коротковичу.
И это заявление, в общем-то, имеет смысл. Короткович считается командиром жёстким, из тех, что «любой ценой». И идти к такому в ударный взвод… ну да… желающих будет немного.
— Ну и хорошо, что Горлочёв не пошёл, — говорит Аким — дескать, не очень-то и хотелось — и начинает ковыряться в закусках.
— Хорошо? — удивляется Каштенков. — Чего хорошего, он снайпер-то неплохой. А у нас только молодой Валенцов, второй номер. Сын Серафима Валенцова. Неопытный, один призыв всего у него.
— Горлочёв, — отвечает ему Аким, — больно важный, нам бы кого попроще.
— А, ну это — да… важный… водится за ним такое, — тут с ним заместитель соглашается. — Но всё равно, Аким… Не идёт к нам народ. Все три взвода в сотне укомплектованы, ну почти… А наш нет. Конечно, Короткович будет злиться. Его можно понять, ему Волошин, командир второго полка, по шапке даёт.
И это как раз Саблина не удивляло. Первый взвод в сотне, как и первая сотня в полку, считаются самыми боеспособными. Как где тяжко, так туда сразу направляют первый номер. Надо плотную оборону прорывать, опять она же. Потери в первых взводах всегда выше, чем во всех остальных, люди всё это знают, вот и не идут.
— Ладно, — наконец говорит он, — завтра поговорю с Коротковичем, а там уже и видно будет. Не волнуйся, Саня, соберём мы взвод как-нибудь, — заверяет Аким своего зама.
— Да я особо и не волнуюсь, — говорит Каштенков и посмеивается, — я волновался, пока тебя не было, а теперь чего мне волноваться, я зам, теперь это уже твоя забота.
Он снова берёт своё пиво и с удовольствием отпивает из стакана.
А потом появилась и Юнь, вышла, как всегда, из подсобки… Царица заведения. Вся в хорошей одежде. Вся чистенькая, собранная. Волосы на голове связаны в высокий узел. Пошла меж столиков, улыбаясь казакам и здороваясь с ними.
— О, а вот и она… — Говорит Саня и снова отпивает из стакана.
И уже по его немного блажной ухмылочке Аким сразу понимает, кого он имеет ввиду, но виду не показывает, даже головы не повернёт, хотя, может такое быть, ради неё сюда он сегодня и пришёл.
— Не, — Каштенков качает головой, — нет, не очень… Красивенькая она, конечно, но нет…
— Чего нет? — не понимает Аким. Он оборачивается назад и видит, как Юнь задержалась у одного из столов. Стоит к ним спиной и говорит с казаками.
— Нет, — продолжает Саня и даже качает головой, как бы не соглашаясь, хотя Саблин ничего ему и не говорил, ни в чём его не убеждал, — стати у китаянок нет. Понимаешь? Задов у них нет.
— Задов нет? — уточняет Аким. Он поначалу не совсем понимает, куда клонит его товарищ.
— Ага, зады у всех плоские, ноги не стройные, короткие у всех, — продолжает младший урядник Каштенков.
Аким на всякий случай ещё раз оборачивается на Юнь.
«Сашка дурак. Зад у неё отличный. Всегда на такое приятно руку положить. Это просто станок пулемёта. Прекрасное сочетание лёгкости, надёжности и красоты. Таких задов не так много в станице, — уж Аким это знает наверняка. — И ноги у неё вообще не короткие. Немножко косолапая она… это есть. И грудь у неё небольшая, тоже есть, но она в свои-то годы может и без лифчика ходить, как девка незамужняя… В общем, фигурка у Юнь отличная, зря дурень на неё наговаривает».
— А мне нужна фактура. — Каштенков даже развёл руки и показал, какая «фактура» ему нужна. — Понимаешь?
— Понимаю, понимаю, что закусывать тебе нужно, — назидательно замечает ему Аким, которому не очень-то нравится этот разговор. Он не хотел бы ни с кем обсуждать «фактуру» Юнь. Но прекрасно понимал, что все казаки, что приходят в чайную, смотрят на эту женщину. Сравнивают её брюки в обтяжку или узкие юбки с одеждой своих жён и всё время обсуждают хозяйку заведения. Всё время. И многие казаки облизываются на неё. Вон Юрка Червоненко не даст соврать.
А Каштенков берёт вторую рюмку и всё никак не угомонится:
— Аким, вот не то…
— Да понял я, понял, — говорит Саблин и тоже берёт рюмку. — Твоя жена на восемьдесят кило тянет, а Юнь килограммов на шестьдесят, калибр у них разный, и этот тебе не подходит…
— Вот, — Сашка поднял рюмку, — точная формулировка. Ну, для разгона, — он задрал голову и буквально опрокинул рюмку, выплеснув её содержимое себе в рот.
Аким тоже выпил, и едва проглотил водку, как вдруг почувствовал… нет, не качество водки… он кожей почувствовал, что она стоит рядом…
— Прапорщик… Давненько вас не было видно, — голос у неё высокий, но его тембр, с оттенком мягкой блестящей ткани, он всегда нравился ему. Будоражил.
Она стоит возле него, едва не касаясь его плеча бедром. Узкая, как всегда, юбка, белая, как у городских, рубашка из какой-то невиданной материи. Губы алые, глаза накрашены, густые чёрные волосы собраны над головой и заколоты на китайский манер длинными шпильками с круглыми головками.
Красавица, в общем. Есть о чём казакам за рюмочкой помечтать. А на запястье — вернее, чуть сполз на кисть её небольшой руки — из золота и серебра… красивый браслет.
«Вот чёрт, я же Насте серёжки ещё купил», — неожиданно вспоминает Саблин, а сам от лица красавицы глаз не отводит. А она ждёт ответа, кажется, и он, спохватившись, отвечает:
— Да, в болоте был.
Ничего глупее, кажется, ответить было невозможно, но женщина поднимает руку и как бы поправляет на ней красивый браслет. И говорит, мягко улыбаясь:
— Саблин, ты такой занятой, весь в делах, весь в делах, вон и голову тебе поранили, — и, уже повернувшись к одной из официанток, добавляет: — Цуй Линь, два пива за этот стол, за счёт заведения.
И тут же отворачивается и идёт к другому столу, а Сашка, чуть склоняясь к Саблину, и говорит негромко, тоном не то восхищённым, не то возмущённым:
— Видал, какая… Пивом угощает, — и тут же добавляет, глядя на зад Юнь: — А так-то ничего в ней особенного…
Но Акиму кажется, что он… врёт. И разговор про Юнь с замом он продолжать не хочет и лишь спрашивает едва с заметной издёвкой:
— Ну раз ничего особенного, может, от пива дармового откажемся?
— Да ты что?! Рехнулся, что ли? — перепугался Каштенков. — Нет, от пива-то чего отказываться? Не каждый день его пьём, — он берёт стакан и допивает своё пиво. И после машет рукой официантке: мы готовы для следующего стакана.
⠀⠀
А вот Аким теперь ждёт совсем не пива. Он вроде ещё слушает болтовню товарища, но сам краем глаза следит за хозяйкой заведения. А та ходит от стола к столу, перебрасывается короткими фразами с мужчинами. Усмехается их шуточкам, кивает головой, отвечая на комплименты и похвалы. Да, тут, в чайной, она не только хозяйка, она ещё объект восхищения. Наконец им приносят пиво, а Юнь скрывается за дверью подсобки. И тогда Аким поднимается со своего места.
— Ты в уборную? — сразу спрашивает Каштенков.
— Угу, — отвечает Саблин.
Ну и, конечно же, Сашка увязывается за ним, тоже встаёт.
— Ну пошли.
«Ну пошли», — как будто Аким его уговорил идти с ним. Он как раз хотел уйти один, а Саня, он как та серая пиявка, что прицепилась к ткани КХЗ и которую без ножа не отодрать.
Они шли между столами, и чтобы отвязаться от Сашки, прапорщик вдруг остановился возле одного из столов, возле знакомых казаков, и, здороваясь с каждым по очереди за руку, говорит, обращаясь к Анатолию Коблякову:
— Толя, у меня к тебе разговор имеется…
А Сашка тоже встал рядом и слушает, и тогда Аким поворачивается к нему и говорит:
— Ну ты чего встал-то… Ты же в уборную шёл?
— А, ну да… — и Саня послушно пошёл к выходу из зала.
А Кобляков спрашивает у Саблина:
— Ты насчёт новой сотни, что ли?
— Ну да, — отвечает Аким. — Меня командиром в первый взвод назначили, вот народ собираю.
— А что предложишь-то, Аким? — интересуется Анатолий.
— У меня штурмовых мало, — говорит Саблин.
— Ну так я и в своём взводе в штурмовых, чего мне шило на мыло менять? — отвечает Кобляков с видимым сомнением. — Может, что поспокойнее предложишь?
— Слушай, Толя, ты приходи завтра в полк после оперативки, там и поговорим, — предлагает Саблин, а сам смотрит, вышел ли Каштенков из зала. И убедившись, что тот уже ушёл, заканчивает разговор: — Посмотрим, что ещё есть.
— Добро, — соглашается Анатолий.
На том они и расходятся.
Саблин проходит мимо туалетов, оглядывается и, пока нет никого на лестнице, быстро поднимается на второй этаж. А Юнь… она, конечно, ждала его… уже открывает ему дверь в свой кабинет, а сама выглядывает через его плечо, нет ли кого из персонала на этаже, не видит ли кто. А когда Саблин заходит к ней, так она сразу запирает дверь на ключ. И говорит ему, касаясь его головы:
— Тебя там ранили?
— Да нет, ударился, — врет Аким и после сразу целует её в губы. А Юнь нравится целоваться. Нравится. Она от этого млеет, начинает прижиматься к нему всем телом, не стесняется тереться о его бедро лобком и вообще ведёт себя не так, как его жена, не так, как положено казачкам, а потом, когда он начинает задирать ей юбку, отрывается от его губ и шепчет, предупреждая его:
— Юбка светлая, на ней всё видно, аккуратней.
И тут же помогает ему снять с себя красивое, опять же такое, какое казачки не носят, белье… И после она добавляет:
— И причёску не трогай. Я волосы полчаса собирала.
А жаль, ему нравятся её волосы.
Потом она тщательно осматривает себя в зеркало и, поворачиваясь к нему задом, спрашивает:
— Ничего там нет? На юбке?
— Да всё чисто у тебя, — говорит Саблин, закуривая и разглядывая юбку на крепком заду Юнь.
Фу, он переводит дух, а Юнь всё вертится перед зеркалом и улыбается. А Саблин думает, это она улыбается оттого, что он к ней заглянул, но ничего ей не говорит, и тогда она начинает сама:
— Позавчера в лавку ходила. Юбку надела, пыльник новый, перчатки новые… Всё, что ты мне купил.
Аким чувствует что-то нехорошее, молчит и слушает внимательно, Юнь продолжает:
— Бабы ваши, что были в лавке, глаза таращат, жабы болотные, от зависти они у них аж вылазят, — она смеётся.
— А что, у тебя некого было в лавку послать? — говорит ей Аким.
— А я сама люблю туда ходить, — с вызовом отвечает ему красотка и начинает красить губы, приблизив лицо к зеркалу, а закончив, удовлетворённо продолжает: — А я ещё руку специально опущу, чтобы браслет было видно… Вот их распирает там, ты бы видел… — она качает головой, как будто чем-то восхищается. И тут он слышит те слова, которые очень не хотел бы слышать от неё: — В тот раз там Настя твоя была, тоже глазела… Ну, хоть молча… — Юнь всё ещё не отходит от зеркала. — Не шушукалась, как другие дуры.
Хозяйка чайной и вправду хороша, по-настоящему красива, она оправляет юбку, не отрывая глаз от своего отражения, и выглядит точно как жёны офицеров, старших офицеров. И на красивом лице её гримаса дурного бабьего самоуверенного превосходства. И ему, надо признаться, хочется ещё побыть с нею, но нужно уже идти вниз, а то Сашка ещё искать начнёт. Он встаёт и, не затушив сигареты, подходит к женщине и целует её в шею. А она и говорит ему:
— А, забыла сказать… Елена звонила. Вчера.
— Какая ещё Елена? — не понял Саблин.
— Ну, из Преображенской, — напоминает ему Юнь. — Ну помнишь, мы в магазине у неё были? Ты меня туда водил.
— А-а… — вспоминает прапорщик. — Ну и чего хотела?
— Да за девицу просила, помнишь, я ей обещала?
— И теперь просит её пристроить на работу? — догадался Саблин.
— Да, — отвечает Юнь и поворачивается к нему, — просит дать ей работу на полгода. Ну и присмотреть за нею; она бестолковая, Лена сказала, влюбчивая… А потом всё там у них утрясётся, и девица та вернётся обратно.
«Лена сказала», — отмечает про себя Саблин, — один раз виделась, один раз по телефону поболтала, и уже «Лена». Быстро у них всё».
— Ещё про тебя спрашивала, — добавляет Юнь.
— Про меня? — настораживается Аким. — И чего спрашивала?
— Спрашивала, вернулся ли ты, но ты-то ещё в болоте пропадал, я сказала, что нет, она тебе привет передала. И всё…
— Ясно, — ответил Аким, почесал подбородок и подумал, что с этой Леной-Еленой ему ещё придётся встретиться.
— А ты где был-то так долго? — спросил у него Каштенков, когда прапорщик наконец вернулся за стол.
— Тебе что, подробный рапорт написать с отбивкой по часам? — в ответ поинтересовался Саблин.
— Хе-хе… — смеётся замкомвзвода. — Не надо мне рапорта, рапорт завтра будешь писать Коротковичу. А пока давай выпьем, а то я жду тебя, жду, не пью…
Они посидели ещё немного, и в заведение пришёл Юра Червоненко, а за ним появился и Коля Кульков. Червоненко обижался, дескать, пришёл из рейда и даже не сказал никому. Не позвал, не позвонил, про рейд не рассказал.
— А то ты его первый год знаешь, — говорит Каштенков Юрке. И в словах его тоже был упрёк. — Если бы мне Ряжкин не позвонил, я бы тоже не знал, что они вернулись.
Аким думал уже было уходить, хотел делами по дому заняться, но тогда товарищи совсем обиделись бы, и пришлось ему остаться и рассказать, как ходили в рейд, тем более что богатый Юрка угощал.
Как тут уйти? И просидел он в чайной до вечера. Пока в чайной не появился Олег.
— Ты чего? — Саблин сначала подумал, что произошло что-то. Но потом понял: — Мать прислала, что ли?
— Да, она… Она просто сказала посмотреть, тут ли ты, и всё, — говорит ему сын.
— Посмотреть? — бурчит Саблин недовольно. Она писала ему на коммутатор, но он не ответил. И вот пожалуйста: гонец от неё. Пришёл смотреть. — Чего тут смотреть? Броня дома, КХЗ со снастями дома, я либо в полк пошёл, либо здесь. Где я ещё быть-то могу? — и, несмотря на недовольство товарищей, поднимается из-за стола, прощается с ними и уходит из чайной.
Но злиться на сына он долго не может, Настя его послала, не любит она, когда муж не дома.
— Бать, — начинает Олег.
— Ну?
— А может, сходим завтра в болото? — продолжает сын.
Саблин, кажется, обещал ему сходить на рыбалку, но не завтра.
— Мне утром в полк, — говорит он сыну и, чтобы как-то ободрить его, кладёт ему руку на плечо, — выспаться надо. В себя прийти. А ты завтра после школы сходи на пристань, я лодку у короткой мостушки оставил, погляди мотор, залей топливо, я приду, может, на вечернюю зарю сходим. Хотя ты сильно не собирайся, у меня завтра дел много будет.
— Ага, бать… — Олег рад уже тому, что отец хоть не отказал сразу. — Бать, а на налима когда-нибудь сходим?
— О-о… Эко ты хватил… — усмехается Саблин; хмель делает отца добрым, и он треплет сына за плечо. — Налим… Ты хоть стекляшек научись находить да вываживать… А налим, он… Да и нет его тут у нас, мелко ему в нашем болоте. Редко когда встречается. Ему русла нужны, глубины… Это на Надым нужно идти, или на Енисей… На Таз… Но лучше на Надым, на Енисее даргов много… Говорят, уже приспособились, и в болото лезут… Ничего эту заразу не берёт… И пыльца им не пыльца…
Так за разговорами они добрались до дома, где их встретила Настя. Она помогала Акиму раздеться, а он в это время её отчитывал:
— Зачем Олега подсылаешь?
— Узнать хотела, где ты… А то ушёл в госпиталь и пропал… — поясняет жена, забирая у него китель. — Может, тебя госпитализировали.
— Госпитализировали, — недовольно повторяет он — и вдруг лезет в ящик с броней. И пока жена собирает в сенях его уличные вещи, достаёт оттуда красивую коробочку и протягивает ей:
— На. Тебе купил.
Настя бросает вещи Акима на табурет, берёт коробочку, с изумлением её рассматривает, а потом с неменьшим изумлением смотрит на Саблина: уж не часто она такое от мужа получает; жена даже немного сомневается и трясёт коробочку, пытаясь понять, что там.
— Ну что ты её трясёшь-то? — говорит ей Аким всё ещё недовольно.
— А что тут? — интересуется супруга.
— Ну посмотри, — Аким даже посмеиваться начал.
И тогда она раскрывает коробочку и, всё ещё сомневаясь, спрашивает:
— Серёжки? Мне, что ли?
— Ну а кому ещё-то? — Аким смеётся. — Не курям же.
— И где же ты их взял?
— В болоте выловил… Вот дурная баба. В Преображенской купил, где же ещё, — отвечает он с иронией.
— Дорого же стоят, — говорит Настя, не отрывая глаз от украшений. — Ты сколько денег-то потратил?
Вроде как и упрекает, но Саблин видит, что она очень рада подарку, может, просто ещё не верит, что это ей.
— Да какая разница? Заработал малость, вот и купил, а то у тебя серёжек-то не много. Сколько лет одни и те же носишь, — отвечает Аким и идёт мыться.
Жена же следует за ним, а сама уже старые серёжки из ушей вынимает. Вставляет новые — и сразу к зеркалу. Золото и немаленький камень с насыщенным синим цветом смотрятся ярко. Сразу бросаются в глаза. Конечно, они не могут не нравиться жене. Она от них взгляд оторвать не может, а Саблин, улыбаясь тихонечко, стал умываться.
— Аким, — наконец говорит супруга, всё ещё разглядывая себя.
— Ну?
— А за что ты мне их подарил?
— Вот дура баба, — тихонько говорит прапорщик. — Сказал же: денег заработал, радуйся, чего ты всё спрашиваешь?
— Ну всё-таки? — она обхватывает его сзади, со спины.
В Саблине играет спиртное, и он намерен пошутить с женой немного:
— За выслугу лет и безупречную службу. И за образцово-показательный порядок во вверенной части. Вот за что.
— А может, ты меня любишь ещё? — со вздохом спрашивает жена.
— Ну, есть малость, — отвечает Аким. И хочет взять полотенце.
Но Настя его обнимает, прижимается к его спине лицом, ничего не говорит и стоит так некоторое время, не выпуская мужа из объятий.
«Ох и крепкие же у неё руки».
Потом Настя успокоилась и опять стала смотреть на себя в зеркало: то одной стороной лица повернётся, то другой; и, конечно, она себе нравилась.
— Пойду завтра с утра в лавку, — говорит она, трогая серёжки. — Пусть бабы увидят. Интересно, что скажут.
«Одна браслет носила туда, эта теперь серёжки напоказ понесёт. Любят всё-таки бабы покрасоваться перед другими».
А потом они сели за стол, и Саблин, глядя как жена его сияет и то и дело трогает серёжки в своих ушах, вдруг вспомнил:
— А ты Марию Калмыкову знаешь?
— Ну знаю, она на два года младше, учились с нею вместе, — отвечает жена, ей, видно, интересно, с чего это супруг завёл этот разговор.
— Ты пригласи её в гости, что ли, — предлагает Аким.
— В гости? А зачем? Я с нею и не водилась особо никогда, — не понимает Настя.
— Да был тут у них… — рассказывает супруг, почёсывая лоб. — Живут они бедно… Ей, может, приятно будет, если ты её пригласишь…
— Ну ладно, завтра в лавке если будет, то и приглашу чай попить, — говорит Настя, всё ещё удивляясь просьбе мужа.
⠀⠀
Ну, то, что разговор у него с сотником не заладится, это ему было ясно сразу. Даже до того, как Короткевич появился у своего кабинета, Саблин знал, что придётся ему оправдываться. Может, поэтому он был здесь один, кто пришёл на утреннее совещание в кителе и фуражке, все остальные казаки были при полевой форме. В простых гимнастёрках и свободных брюках.
У всех был знак на левых рукавах: «второй полк, шестая сотня».
Но по тому, как ждали Коротковича у кабинета другие командиры взводов и их заместители, было ясно, что никакой тыловой расслабленности в роте нет. Сидели они с бумагами в руках, что-то читали, почти не разговаривали. Нет, не с ним они не разговаривали, а вообще молчали. Той простой, обычной болтовни, которую вечно застилает табачный дым у двери в кабинет какого-нибудь другого сотника, слышно не было.
«Серьёзный всё-таки командир этот Короткович».
Саблин неплохо знал всех собравшихся тут командиров взводов, а они были со своим замами… А вот Сашка, подлец, так в коридоре и не появился, хотя время уже шло к шести. Видно, вчера они с Юркой и Николаем не сразу разошлись после его ухода.
«Пили, дураки. Ну ладно, Юрка пил, ему вообще никуда вставать не нужно. Ладно Коля, он до следующего призыва тоже свободен. Но вот Каштенков… Хоть бы документы какие принёс… Паразит. Сейчас сотник спросит что, а я и не отвечу, буду стоять и, как первоходок-немогузнайка, глаза таращить».
Когда Короткович появился в коридоре, он едва обвёл взглядом собравшихся и в ответ на их приветствия строго произнёс:
— Товарищи офицеры, здравия желаю, — а после открыл дверь кабинета ключом и изобразил жест: идите за мной; и добавил: — Прапорщик Саблин, прошу вас зайти первым.
Сотник, как только Аким вошёл, уселся за стол, а вот ему сесть не предложил.
«Отчитывать будет».
А Короткович и спрашивает, внимательно глядя на него:
— Вы ранены, прапорщик?
— Получил травмы в результате встречи с переделанными. В болоте, — и, предвосхищая следующие вопросы командира, добавляет: — Чувствую себя нормально, готов приступить к исполнению своих обязанностей.
Кажется, сотник об этом его деле знает, ну или слышал, во всяком случае больше ничего про болотные события у него не спрашивает. — Вы знаете, что у вас взвод не укомплектован?
— Так точно, мне зам уже доложил.
— Что думаете? Почему люди к вам не идут?
Он не стал говорить сотнику, что люди не очень-то хотят идти в первый взвод. А лишь сообщил ему:
— Буду работать, сегодня переговорю с парой казаков, о встрече уже договорился.
— Хорошо, — и тут Короткович вдруг меняет предмет разговора: — А вы удовлетворены работой своего зама? Замом своим довольны?
— Замом? — Саблин даже растерялся немного. Такого вопроса он услышать никак не ожидал. — Ну, пока причин быть им недовольным… явных причин не было.
«Сашка, конечно, охламон немножко, но человек безусловно храбрый. А так да, лентяй… И повторять ему нужно не раз, чтобы хоть что-то сделал».
— А вот я не вижу его как командира подразделения, — вдруг говорит сотник. — В случае если вы будете выведены из строя, сможет он управлять людьми в бою?
И вот тут Аким так сразу ответить и не смог. Ему пришлось подумать немного, прежде чем он нашёл объективные достоинства своего зама:
— Он человек нетрусливый. И духом никогда не падает.
— Ваш зам — человек безалаберный, к своим обязанностям относящийся с прохладцей, к тому же он не пользуется большим авторитетом у подчинённых, — говорит сотник, словно рубит. Что ни слово, то удар наотмашь.
Всё-таки жёсткий он человек. Хотя, по большому счёту, Саблин не может ему возражать. Саня действительно ко многим вещам — к тем, которые не считает важными, — относится небрежно. Вот и сегодня не пришёл, хотя был Саблину нужен для того, чтобы ввести своего начальника в курс дел.
А Короткович продолжает:
— Я не могу вам навязывать своё мнение, вы в своём взводе командир, но я бы рекомендовал вам подыскать другого заместителя. Дело, конечно, ваше, но замом должен быть человек самый надёжный из известных вам. И если вам, по этическим соображениям, трудно будет его сместить с должности… это я пойму… В общем, если решитесь его сместить, доложите мне. Я сделаю это приказом по сотне, — Аким ничего не успел ему ответить, а сотник уже заканчивал разговор: — И прекращайте пить с подчинёнными. Вы теперь офицер. Всё, пригласите сюда командиров взводов.
Аким в некоторой растерянности выглянул в коридор и сказал дожидающимся там:
— Казаки, заходите.
А потом было совещание, которое длилось почти два часа и к которому Аким был абсолютно не готов. Но Короткович не стал ему за то пенять, а лишь сказал в процессе:
— Командир первого взвода, у вашего зама были вопросы к оружейникам, а какие именно, он в последнем рапорте не указал, подготовьте весь список претензий. По орудию на БТРе и ещё какие-то… по винтовкам, кажется… Завтра в одиннадцать я буду на совещании у полковника и должен знать, что мне у него просить.
— Есть подготовить список, — отвечал Аким.
И больше ничего ему сотник не сказал, чему Саблин был немало удивлён. А в конце совещания, когда взводные и их замы уже поднимались со своих мест, подсотенный Уваров, заместитель Коротковича, человек с наполовину уже седыми волосами, протянул Акиму маленький листик дешёвой, не один раз переработанной, серой бумаги:
— Прапорщик, вот список добровольцев, что просятся к нам в сотню, семь человек; проведите беседы, трое из них люди молодые, их в ваш взвод брать нет смысла, думаю, вам молодняк не нужен, их в другие взвода направим, а вот с опытными казаками поговорите, может, кто вам подойдёт. Там минёры, стрелки… Возможно кого уговорить в штурмовые пойти? У вас ведь штурмовиков некомплект.
— Есть провести беседы, — говорит Саблин, забирает листок бумаги и прячет его в нагрудный карман кителя. Он в общем-то всегда считал, что подсотенный к нему расположен.
А тот и продолжает:
— Всё полученное на взвод оборудование вы пересчитайте сами, расписывался за него ваш зам, но отвечать будете вы, а не он. Так что… проверьте всё. И не тяните с этим делом.
— Есть не тянуть, — отвечает Аким.
Когда после совещания он пошёл с другими командирами взводов в буфет, выпить чая и покурить, его там встретил сотник Луговой. Он было прошёл мимо стола, за которым сидели командиры взводов шестой сотни и обсуждали дела, но потом остановился и вернулся назад.
— Прапорщик! Здравствуйте, дорогой мой!
— Здравия желаю, товарищ сотник, — Аким встал со стула.
— Вы обо мне забыли, что ли? — интересуется Луговой. — Курсы думаете заканчивать? Прослушали их вполуха, а на экзамены не пришли. Сдавать думаете? Вам сертификат нужен или нет?
— Сдавать думаю, товарищ сотник, — отвечает Саблин. — Сертификат нужен.
— Ну так завтра прошу вас быть… Приходите к шести часам.
На том и договорились; а когда Луговой ушёл, урядник Дима Польских, командир четвёртого взвода, и спрашивает у него:
— Аким, а что это за сертификат?
— Да Курсов младших командиров, — отвечает Саблин, и дальше привирает, так как был на тех курсах всего несколько раз. — Я их вроде как прослушал. Теперь вот экзамен сдать нужно.
— Когда ты только всё успеваешь? — удивляются казаки, качая головами и выпуская табачный дым.
Потом их снова вызвали, но на сей раз это был подсотенный Уваров, и они ещё почти час сидели и распределяли по взводам пыльники, чехлы для оружия, защитные кожухи и очень дорогие батареи для станций РЭБ, которые кладовщики выдавали взводным под личную подпись. И подсотенный Уваров, отпуская офицеров, напомнил им:
— И прошу не забывать, господа казаки, что в среду… — он прикинул в уме, — то есть через шесть дней, будет смотр вверенных вам подразделений. И на том смотре будет полковник. Это уж вы даже не сомневайтесь. Он придёт со всеми офицерами штаба… Всегда с ними приходит. Транспорт, БТРы… грузовики придут уже завтра… оборудование, снаряжение… всё должно быть в полном порядке. Да, радиостанции и станции РЭБ должны быть снаряжены и готовы к использованию, полковник может проверить… Он это любит… Оружие, и личное, и тяжёлое, тоже может проверить… Всё должно быть готово. Значит, готовьтесь…
В общем, у командиров взводов утро было насыщенным, а работа интересной. И освободился Аким только после десяти часов, причём все остальные взводные со своими замами пошли в актовый зал встречаться с личным составом, а вот он был в сотне особенный, ему такой встречи Каштенков не подготовил. А с людьми уже нужно было знакомиться.
«Ну ладно, допустим, что не знал, что я уже сегодня буду в станице, — оправдывал своего зама Аким. — Хотя по большому счёту мог бы и оповестить людей, ведь я тут уже третий день».
В общем, он был недоволен своим замом, но теперь он сам тут и собирался взяться за дело. Честно говоря, ему не хотелось, чтобы и о нём тот же Короткович или ещё кто сказал, что он к своим обязанностям относится с прохладцей. И пока Аким из штаба полка не уходил, так как именно тут у него встреча с Кобляковым, и тот ждал его в буфете. Они поговорили, и Анатолий согласился перейти во взвод к Саблину, вот только на последнюю вакансию минёра.
Не успели они закончить, как раз и Каштенков появился, и, конечно, был он собой нехорош. Вял, устал. Поздоровался, пошёл взял себе два стакана чая и уселся к ним за стол.
— Видно, хорошо отдохнул господин младший урядник, — смеётся Кобляков, глядя на помятый лик заместителя команда взвода.
— С этим Юркой как свяжешься, — поясняет Сашка. — Удержу не знает, денег навалом… Хотел уйти раза три, так он за руки хватает: давай ещё посидим… так редко собираемся. Потом я ушёл, а они с Коляном ещё остались.
Анатолий снова смеётся:
— Вот у людей забот нет.
А Саблину что-то совсем не смешно, он достаёт из кармана кителя листочек с фамилиями, кладёт его перед Каштенковым.
— Чего это? — тот берёт бумагу и разворачивает её.
— Обзвони людей, хочу встретиться с ними, пусть приходят завтра к одиннадцати, может, кто во взвод к нам пойдёт, — говорит ему Аким. — А сейчас пей чай и к кошевому пойдём, хочу батареи получить и на склад отнести.
— Слушай, Аким, — морщится зам, — дай хоть отдышаться.
— Некогда дышать, Саня, — холодно, почти зло, отвечает ему Саблин. — Смотр через шесть дней, а у нас некомплект людей, транспорт завтра получить нужно, амуницию тоже, и снарягу хочу посмотреть, что ты уже подписал. Дел по горло, так что давай пей чай и пошли. А ещё позвони Калмыкову и Ряжкину, сейчас позвони, скажи, что встретиться с ними сегодня не смогу, скажи, завтра в пять утра тут, в буфете, буду их ждать.
Каштенков вздыхает, понимающе кивает: ладно; без видимой радости и выдохнув перед этим, один стакан чая выпивает залпом.
⠀⠀
Жара уже начала отступать, а над станицей висело обычное для конца дня облако из мелкой желтоватой пыли. Даже в степи такой мерзкой пыли не было. Висела такая же лишь над станицами или над большими, оживлёнными трасами. Пыль эта забивала респираторы и фильтры в хатах, въедалась в одежду, оседала на смазке или на солнечных батареях, снижая их эффект едва ли не вполовину, в общем, в те дни, когда ни дождей, ни ветров северных не было, людям она хлопот лишних доставляла.
Саблин же через эту пыль, висевшую вдоль всей дороги, возвращался домой и уже думал, что сказать сыну насчёт обещанной рыбалки.
«Какая теперь тут рыбалка? Дел столько, что делать-не переделать. Пока смотр не пройдёт, наверное, никакой рыбалки не получится. Придётся Олегу подождать немного».
А подъезжая к своему дому… он даже поначалу было не понял, как ЭТО могло оказаться на его улице. Аким разглядел у своего забора дорогущую и сильно запылённую машину. «Енисей 60». Машина имела двигатель в два литра и была прожорлива, как армейский грузовик или даже БМП. На такой у них в станице ездил только… покойный Савченко. И лишь подъехав ближе, под толстым слоем пыли он разглядел номер и понял, что машина приехала из… Преображенской.
Ну, может, и из Преображенской, но что она делала возле его забора, возле его ворот?
Ворота ему открыл Олег, и как только Аким загнал свой квадроцикл под навес во дворе и заглушил двигатель, сын сообщил ему, оттянув респиратор:
— Батя, к тебе женщина приехала, — и прежде чем отец успел с удивлением спросить, что ещё за женщина, сын договорил: — Её Еленой звать.
— Чего? — это было всё, что прапорщик смог ответить на эту новость.
Он, конечно, не сомневался, что с Еленой ему встретиться ещё придётся, но вот что она сама… к нему домой…
«Мурашкина Елена? Неужели она? — но какая ещё Елена могла приехать к нему на дорогой машине с номерами станицы Преображенской? — Вон оно как… Ядрёный ёрш…».
Если учесть ещё, что к этой самой Елене он приезжал с Юнь… то тут уж и вовсе… Кажется, у него снова начинала побаливать голова.
«Ты глянь, не постеснялась… Приехала… И какого же рожна ей надо?».
Хотя последний вопрос был риторический. Аким догадывался, зачем она наведалась.
— Ну ладно, — наконец говорит он сыну, отряхивая перчатками пыль с одежды, — пойдём поглядим, что там за Елена.
Жена выскочила его встречать, у самой глаза с блюдца величиной: ох, Аким, ну и знакомые у тебя. Помогла ему раздеться и при этом не произнесла ни слова. А у Саблина от сердца немного отлегло: если бы вдруг Елена что-нибудь ляпнула Насте… ну, про то, что Аким к ней в магазин не один приходил… так под взглядом жены, пусть бы она при том ничего и не говорила, пластик уже плавился бы.
А тут вроде в глазах супруги больше удивления, чем ещё чего-то.
И после уже вместе они входят в гостиную…
Ну никак, никак Елена не вязалась с казацкой хатой. В магазине дорогих бабских тряпок она выглядела естественно, в ресторане — да, конечно, это её среда, в холле гостиницы и даже у бассейна, едва прикрытая несколькими кусочками тканей, она была бы на положенном ей месте. Но в доме небогатого казака, на краю болота, она, даже без верхней одежды, в комбинезоне, что сидел на ней почти в обтяжку, да в ярких, красных гольфах — сапоги она, как и положено во всяком доме, где нет шлюза-тамбура с нагнетателями и фильтрами для очистки одежды и обуви, сняла в прихожей — выглядела здесь у него… ну, как минимум… неестественно. Неожиданно. И маленькая дочь Акима Наталка сидит у Елены на руках и, даже увидав отца, не побежала его встречать, пригрелась у незнакомой тётки, грызёт что-то… А на столе… весь стол завален разными гостинцами. Тут и яркие тряпки какие-то, шарфы-платки, что ли, носки какие-то цветные, посреди стола стоят красные сапожки детского размера, ну ещё и редких разносолов невиданных половина стола. Консервированные персики, вишня в стеклянной банке, и кое-чего Саблин даже и не видал никогда, кусочки вяленой дыни в коробке, свежие лимоны и яблоки в пластиковых вакуумных упаковках, дорогие сигареты, что обычно курят высшие офицеры, а ещё уже откупоренная бутылка с каким-то спиртным. На столе рюмки, домашние закуски, кружечки для чая. А Елена, не отпуская его дочь, встаёт и, улыбаясь ему так, как будто знает его много лет, вот так просто заявляет:
— Слушай, Аким, твоя Настя так хорошо готовит!
Сразу на «ты»… Ни здрасте, ни до свидания и «Настя так хорошо готовит!».
«Уже подруги, что ли?».
— Да, — соглашается Саблин, а жена его за стол усаживает, тарелку перед ним и рюмку ставит. — Готовит Настасья хорошо, тут ничего добавить не могу.
— Лен, и вот так всегда, — вдруг начинает жена, она говорит с нежданной гостьей так, как будто знает её лет десять уже. — Ушёл в полк — ещё темно было, а пришёл — уже сумерки скоро.
«Быстро бабы дружатся. Казаки так быстро только на войне сходятся, а женщины… Ещё днём не знали друг друга, а тут едва языками зацепились — и всё… Настя, Лена — всё, подруги уже».
— Ой, Настя, ну что ты мне рассказываешь, — Елена снова уселась на своё место, а дочь Саблина от себя всё не отпускает. — Я же сама из казацкой семьи… У мужчин наших вся жизнь такая, они или на войне, или готовятся к ней.
Но с другой стороны, может, это и хорошо, что они так сошлись, вон Настя чуть красная, это от спиртного, она всегда от вина краснеет. И, видно, Елена ей про Юнь ничего не сказала. Впрочем, Елена эта баба ушлая, ушлая, она может всё в тайне держать… до нужного ей времени. Так что Аким всё ещё не расслаблялся. Был собран и ждал неприятностей. Ждал, но рюмочку того, что привезла Елена, с женщинами, конечно, выпил; потом они начали разговаривать про болезнь их дочери, и Настя сказала, что последние лекарства Наталье помогают, грибок почти прекратил рост в бронхах, и даже показала Елене, как выглядит упаковка. И та, естественно, пообещала узнать, можно ли таких раздобыть ещё. Но тут Аким наконец не выдержал и спросил — нет, не как она узнала, где он живёт, или кто её сюда приглашал, а спросил у неё Саблин:
— Лена, а у нас ты проездом?
— Да каким «проездом», — отвечает Елена и отпускает Наталью: ну беги, и вздыхает: — я же тебе про родственницу свою говорила, помнишь, про девицу мою мы разговаривали?
— Про девицу? — Саблин не сразу припомнил тот их разговор.
— Ну, я же тебе рассказывала, есть у нас в семье одна молодая да ранняя, помнишь, говорила, что она закрутила любовь с одним высокопоставленным офицером, а потом всё это вскрылось?
— А, — вспомнил Саблин. — Ну да, был такой разговор.
— Ну вот, чтобы бабы наши ей космы не повырывали, я её решила сюда к вам на полгодика отправить.
— К нам? — удивляется Аким.
— Ну да, пристроила её в чайную вашу, официанткой.
Саблин не удивился, ведь ещё тогда, в магазине, Юнь и Елена договорились об этом. Но устраивать молодую девку в чайную, где официантки не прочь… подработать и получить от подвыпивших мужчин что-нибудь кроме чаевых… как-то это было… Он бросил взгляд на жену, и та словно поняла его, сразу и засомневалась:
— Ой, Лен, работа там у них не приведи Господи, столько подносов нужно отнести, а посуду убрать, а столы мыть потом, полы тоже ведь они моют. Им там за вечер и присесть не приходится, говорят.
— Ничего, — вдруг добрая и подвыпившая Елена переменилась. Кажется, она была не на шутку зла на ту, о ком они сейчас говорили. И это раздражение проявилось в её словах: — Ничего, пусть попробует, пусть узнает, как она, копеечка, достаётся. С детства в достатке жила, с детства нужды ни в чём не знала, а то знаешь, Настя… а то как любовь с мужиками, что ей в отцы годятся, крутить, так она взрослая… Так вот пусть и поживёт немного, как взрослые живут. Пусть узнает, как люди устают. А через полгода, или через год, как всё успокоится, так и заберу её обратно… Может, поумнеет к тому времени.
Кажется, Елена высказалась, и ей стало полегче, она немного успокоилась и, чтобы перевести тему, вдруг и говорит:
— А ещё приехала я к вам, чтобы оформить наследство.
«Наследство?».
Саблин немного насторожился, и ему, естественно, стало интересно, но виду он не показал и лишь только взглянул на жену, ну а та, конечно, молчать не стала.
— Лен, а что же за наследство?
— Так Олег-то умер, — она произнесла это почти спокойно, почти… Голос её, кажется, немного дрогнул. — И наша с ним дочь Оксана официально единственная его наследница.
Настя вытаращила на неё глаза. Это для неё была неожиданная новость. Видно, до этого момента женщины в своих разговорах ещё не дошли.
— Так-то у него дочерей и сыновей… — Елена машет рукой, — я и не знаю даже сколько, но Ксенька наша — его дочь официальная, так что… Я уже была в госпитале, поговорила с главврачом и получила на руки свидетельство о смерти.
— У него, наверное, имущества всякого… куча! — предположила Настя.
«Вот бестолочь! — Аким смотрит на жену с укоризной. — Нашла время этим интересоваться».
Но Елена продолжает:
— Да, имущества у него хватает. По всему берегу где склад какой, где дом, только у него и баб по всему берегу и детей всяких. Он же такой кобелистый был. Кстати, тут дом у него, хотите, вам его уступлю.
— О-ой, Лена… — Настя машет рукой и смеётся, — откуда у нас такие деньжищи-то. Дом Савченко купить — там такие тысячи нужны… — она смотрит на мужа, как бы ища поддержку, а после продолжает: — Да у нас в станице на такой дом покупателей и не найдётся, даже наш полковник или же Игнат Уваров, наш первый богатей, и те этот дом не укупят. Нет, не укупят…
— Думаете, не купит никто? — кажется, Елена немного расстроилась. Она смотрит на Саблина.
«Ну, Игнат, может, и смог бы купить, но человек он смиренный, семейный и прижимистый. Он первый скупщик рыбьего масла на станице. И даёт самую малую цену за него, но платить готов вперёд и ждать потом хоть месяц, тем и подкупает народ, а может и лодчонку какому молодому казаку в долг дать под рыбалку и отдачу масла. Денежки у Уварова в общем-то имеются, но этот дворец Олега, с бассейнами да комнатами для приезжих баб, что в том бассейне голые плавали… и все в станице о том знают. Нет, нет… Игнат дворец, конечно же, покупать не будет. Ему за одни мысли о таком доме жена Авдотья житья не даст».
Но Саблин, подумав об этом деле, ничего ей говорить не стал. А вот Настя решила гостью обнадёжить.
— Да кто знает, может, кто и купит, — говорит она. — Может, кто не из наших, кто из чужих.
«Ну да… Оно, конечно… Если поискать как следует, найдётся такой богач, который купит этот домище, чтобы всласть пожить тут у нас в глуши, на отшибе, среди простых рыбарей, для которых сто рублей великое богатство. Они, богачи, все как раз о таком житье-бытье мечтают», — думает Аким; между тем он уверен, что в доме у Олега было много всего, чего бы и он себе прикупил, если бы Елена решила распродавать оборудование из дома… недорого. И аккумуляторы хорошие у Савченко были, и насосы — качать через «плотные» фильтры воду для бассейнов, там насосы дай Бог какие должны стоять. Впрочем, он особо ни на что не рассчитывал. Больших случайных удач у него в жизни не было, нечего было о них и мечтать.
А дальше женщины продолжали этот интересный, но пустой разговор про дом. Аким же сидел, больше молчал. И думал о том, что не из-за дома к нему приехала эта яркая бабёнка из большой станицы. А тут Мурашкина ещё добавляет огня:
— Ой, слушай, Аким, а ведь ещё лодки… У Олега же тут лодки были, я завтра пойду узнаю, сколько их у него; вот подумала, может, заберёшь, ты ведь лодки любишь…
Саблин усмехается и машет рукой: даже и не предлагай.
— Елена, мне Олеговы лодки не укупить. У меня и близко таких денег нет. Тебе легче будет продать их в Преображенской, у нас на его лодки покупателей не будет.
— Так ты друг Олега, я бы тебе лодку отдала рублей… да хоть за двести… — легкомысленно говорит Мурашкина.
«Двести? Это вдвое дешевле, чем она стоит. В той лодке одного дюраля рублей на пятьдесят». На той лодке Савченко, которую помнил прапорщик, один мотор стоил двести. Но ему этот двухлитровый четырёхтактный агрегат был не нужен. Впрочем, на таком моторе, какой стоял на лодке Савченко, он мог бы попытаться уйти от переделанных, что увязались за ним там, в болоте у Надыма. А в обычной жизни… нет… Избыточная мощность — неоправданный расход масла. Такой мотор и такая лодка простому рыбаку не нужны. И он только качает головой:
— Лена, спасибо, но мне ещё старшего выучить надо, лишних денег на забавы у меня нет.
— А там в гараже у него ещё машины есть, — уже как-то без задора продолжала Елена, — их тоже тут не продать?
— А чего не продать-то… — начала было Настя, но супруг её перебил:
— Лена, тут такие машины, на которых ездил Олег, никто не купит, народ здесь простой и прижимистый: рыбаки, охотники. А у него машины не для дела, а так… — он удержался, чтобы не сказать «для показухи», — для баловства.
И тут Мурашкина вздохнула:
— И что, придётся и лодки, и машины его в Преображенскую гнать?
— Ну, нужно поспрашивать, — начинает её подбадривать Настя, но Елена вдруг неожиданно и говорит ей:
— Настя, ты уж прости, — Лена мягко улыбается. Само очарование. Да, баба она не только привлекательная, но и умная.
— Что? — сразу интересуется жена Акима, уже на всё согласная. — Ну, говори.
— Мне нужно с Акимом с глазу на глаз переговорить, — и прежде чем Настя что-то успела ответить ей, Мурашкина предупредила её с искренностью, в которой невозможно было усомниться: — Настенька, не волнуйся, разговор будет только о делах, только о деньгах.
— Да что ты… — Настя засмеялась как-то глупо, а Саблин просто диву давался, он не узнавал свою вечно подозрительную жену. — Конечно, Лен, конечно, говорите, — она сразу позвала дочь: — Наталья, пошли-ка со мной.
А Мурашкина и продолжает:
— Да пусть сидит тут, ест, мы с Акимом на двор выйдем.
— На двор? — удивилась Настя.
А вот Аким почему-то этому не удивился. Вся вот эта болтовня, что была до этого… про машины и лодки, про непутёвую родственницу, про наследство Савченко… всё, всё это было наносное, как степная пыль. Нет, не за тем Мурашкина приехала, чтобы глупую казачку Настю очаровывать. Никогда не стала бы возиться такая важная женщина, как Мурашкина, со всякими казачками. И собственность Савченко, если она, конечно, не врала, что её дочь является наследницей этого имущества, Лена могла и через юристов оформить. Нет, она сама прикатила. Не поленилась, значит. А почему? А потому что у неё здесь есть иной интерес. Интерес основной. И вот о нём-то она и хотела теперь переговорить с Акимом.
⠀⠀
Как вышли на двор, она, оглядывая пристройки, достала из пыльника красивую сигаретку с жёлтым фильтром и зажигалку, хотела прикурить и сняла маску, но Саблин её остановил:
— Тут без респиратора… Не надо, надень. До рогоза сто метров. Ветер постоянно пыльцу несёт.
— Пойдём тогда в машину ко мне, — предложила Елена, и Аким ей возражать не стал, хотя прекрасно понимал, что Настя за ними следит из окон.
Машина и снаружи велик
«Тут удобнее, чем в хате! Как такую водить в долгой дороге? Засыпать же всё время будешь».
А Елена, чтобы охладить просторный салон, разогретый солнцем, завела двигатель. Мотор заработал, выдавая даже на холостых оборотах красивый низкий звук, а кондиционер запустил в жаркий салон волну прохлады. Тут они закурили оба, и Елена легко, для этого места в машине хватало, освободилась от пыльника и платка, и произнесла спокойно:
— Аким, мне нужны те ящики, за которыми ты ездил на Камень.
«Ну вот, кажется, к делу подошли. А то лекарства для Наталки, родственница непутёвая, хлопоты по наследству… Нет, прикатила сюда эта бабёнка за ящиками».
Саблин курит и ничего ей не отвечает, и Елена тогда и говорит ему:
— Аким, ты ведь понимаешь, что это не твои ящики.
Саблин хмыкнул и, сделав затяжку, спросил — вопрос был короткий и немного злой:
— А чьи?
— Думаешь, мои? — говорит Лена. — Думаешь, я буду эти ящики как наследство Савченко у тебя просить? Нет, конечно, — женщина старается быть спокойной, не злиться. Она даже улыбается ему. — Этот товар очень влиятельные люди заказывали… Просили Олега его добыть, дали задаток, аванс на экспедицию. Это их ящики, я сейчас говорю от их лица.
— Савченко мне про то ничего не говорил, — отвечает ей Саблин. — Он сказал: езжай забери и привези, и всё. И меня, между прочим, на обратном пути с этими ящиками прихватили… Едва живым ушёл.
— Да я знаю, знаю, все про это слышали, — продолжает Елена. — Может, поэтому Олег и просил именно тебя за ящиками съездить… Знал, что ты довезёшь их… Но теперь-то Олега нет, и те, кто заказывал ему товар, хотят его получить, — и тут она чуть наклоняется к нему через коробку передач и кладёт руку ему на ногу, заглядывает в лицо. Похлопывает, как будто успокоить хочет, и продолжает: — Всё, что было обещано Олегу, ну, по гонорару, по деньгам, всё это получишь ты… Там очень много денег, если хочешь, можешь забрать себе все лодки и машины Олега. Думаю, и ещё денег получишь.
Прапорщик чувствует её аромат, он пробивается даже через сигаретный дым, чувствует её руку у себя на ноге и думает в этот момент совсем не о лодках Савченко и не о деньгах.
«Говорила Насте, что по делам со мной поговорить хочет, а сама лезет… Вот поэтому бабы друг другу и не верят».
И, надо признаться, близость этой холёной женщины, её запах, её прикосновения имеют на него воздействие, кровь-то будоражат. Но это вовсе не значит, что он сразу потеряет голову, нет, и Аким ей отвечает, чуть улыбаясь:
— Лена, знаешь… Тут дело такое… Не хочу я торопиться.
— Не хочешь торопиться? — кажется, этот его простой ответ её удивил.
— Надо всё обмозговать.
— А чего тут обмозговывать, Аким? Ящики же не твои… — говорит женщина, стараясь быть убедительной, но и не очень при том давить на него. И руку с его ноги всё не убирает. — Не твои, Аким… Их надо отдать.
— Может, и не мои, — соглашается прапорщик, — может, и надо… — и тут он смотрит на неё уже без улыбок и без ухмылок, он теперь серьёзен. — Но ты, как я понял, хочешь, чтобы я отдал ящики тебе. И у меня сразу вопросик встаёт: почему я их должен отдать тебе? Где те люди, что аванс Олегу давали? Может, они сами приедут и попросят отдать им вещи?
И тут она уже убирает руку с его ноги, усаживается в кресле поудобнее, тушит окурок в пепельнице и спрашивает его:
— Так… Я не поняла: что ты собираешься делать с товаром?
— Ничего не собираюсь, — почти сразу отвечает ей прапорщик. — Подожду месяц. Если никто не появится… ну, из хозяев… — тут он дал понять женщине, что её-то он точно хозяйкой товара не считает, — то отдам тебе.
Казалось бы, чего ей ещё нужно? Сказано: через месяц отдам тебе. Но Мурашкину такой расклад, судя по всему, не устроил.
— Аким, — говорит она, глядя на него взглядом уже не ласковым. — Ты не можешь им распоряжаться, это не твой товар.
— Знаешь, Лена, — отвечает ей Саблин, вспоминая. — А вот человек… там, в Мужах… ну, что ящики мне отдавал… Он просил меня этот товар продать ему за хорошие деньги. Да, говорит, дам денег хороших. А я ему: да как же я тебе его продам, это же не моё. А он мне и говорит: хозяин товара уже умер, и теперь по нашему закону хозяин товара тот, кто привёз электронный ключ. А ключ привёз ты, — и он заканчивает со значением: — Вот так вот, Лена, ключ то туда привёз я.
— Так ты это из-за денег? Думаешь, что кто-то тебе больше предложит, чем я? — спрашивает тут у него женщина.
— Нет, Лена… Не из-за денег, — отвечает ей Саблин. — Не из-за денег. Просто у меня есть инструкции…
— Инструкции? — не понимает она, и это её непонимание уже граничит с раздражением. — Какие ещё инструкции? От кого?
— Инструкции? От Олега, — поясняет Саблин. — От него, конечно… Он просил товар забрать и подержать его у себя. Боялся, что его украдут. В общем, Лена, как я тебе и сказал, вернёмся к этому разговору через месяц.
Через месяц? Мурашкина смотрит на него весьма выразительно.
Через какой ещё месяц? Нет… Нет. Она приехала их забрать. Забрать ящики сейчас же. И через месяц её не устраивает.
— Слушай, Аким: дом Савченко, все его машины, все лодки, что ещё у него тут есть, всё будет твоё, — говорит она. — Как только собственность оформлю, всё тебе отпишу… А ещё пять сотен… Прямо хоть сейчас чек выпишу.
«Ишь как её припекает. Козыри выкладывает. И ещё какие… Чего уж там… Серьёзные предложения. Дом Савченко… Интересно, а сколько он вообще стоит? Там деньжищи-то неслыханные… Тысячи и тысячи рублей… Это точно, — Аким даже не брался и предположить настоящую цену. — Ну и… с чего бы ей торопиться? Через месяц могла бы парой сотен… да одной из лодок Олега со мной рассчитаться. Но нет… Ей не терпится, торопится чего-то. М-м… Видно, боится, что настоящие хозяева товара объявятся. А вот они объявятся и спросят: Аким, а где наш товар? А я что им скажу? Скажу, что Ленке Мурашкиной на дом её покойного мужа променял?».
Нет, всё это Саблину не нравилось, и он говорит ей достаточно твёрдо:
— Слушай, Лена, мне по званию и должности думать и решать не положено, у меня на то есть приказы и инструкции. Сказано Олегом — выждать месяц, — правда, про месяц Савченко не говорил, — я буду месяц ждать. Ничего не изменится — через месяц приезжай и поговорим.
— Саблин, через месяц такой цены уже не будет, а может, и товар не будет столько стоить, сколько я тебе сейчас предлагаю, — разочарованно заявляет ему женщина.
— Ну… значит, поговорим потом о другой цене, — почти беспечно отвечает ей прапорщик и открывает дверь машины.
Ни слова, ни полслова… Едва Аким захлопнул за собой дверь, как машина сразу тронулась и покатила по вечерней улице.
«А бабёнка-то злая, на самом деле», — решил про себя прапорщик, глядя вслед уезжающему «Енисею»; и тут же услыхал:
— Аким, а Аким? — то был дед Алексей, сосед из дома напротив, он выглядывал из калитки и тоже смотрел вслед дорогой машине. — А там за рулём баба, что ли, была?
«Вот ты глянь, каков дед! Разглядел за глубокой тонировкой женщину! Хотя нет, не мог он её разглядеть. Видел, наверное, как она садилась со мной в машину».
— Баба, баба, дедушка, — отвечает Аким.
— Не наша баба-то, приезжая?
— Приезжая, дедушка, приезжая.
— А Настя твоя, что же, знает, что ты с чужой бабой, с приезжей в машине у неё… беседуешь?
— Слышь, дед! — говорит ему Аким. — Ты бы шёл домой. Иди спать уже ложись! Чего ты по улице шастаешь, да ещё без респиратора…
— Намордник? — дед машет рукой. — Да на кой он мне уже… Мне и так нормально…
Но продолжать диалог Саблин не собирается, он идёт к себе, и на пороге его встречает Настя, видно, ждала его возвращения, вся в нетерпении, её аж разрывает от любопытства:
— А что, Лена уехала, что ли?
— Уехала, — нехотя отвечает Саблин.
— Совсем, что ли? — не понимает жена. — К себе обратно? Или она в гостиницу поехала?
— Не знаю, — бурчит Аким. Он садится и снимает сапоги. — Ты её вообще зачем в дом пустила?
Супруга таращит на него глаза: "нет, ну вы видели?"
— Да как же… Приехала, говорит, что твоя знакомица, говорит, жена Савченко… Бывшая… Да и всё про нас знает, вон гостинцев всем привезла. Про Наталью знала.
— Знакомица моя… Я её видел в третий раз всего… — объясняет он Настасье. — И то, забирал у неё одну вещь и деньги по просьбе Олега… Жена Савченко… Ты хоть раз её, эту жену, тут, в станице, видела с ним?
Супруга на этот вопрос решила не отвечать и лишь произнесла, как бы оправдываясь:
— Да откуда ж мне знать про это всё?
— Ладно, — Аким жену не ругает. Так принято по всему болоту: приедет какой человек, скажет, что знает кого-то из семьи, так его всегда в гости позовут, за стол посадят.
— Ладно, давай-ка спать уже пойдём… — наконец произносит Саблин. — У меня дел завтра куча… Столько всего посчитать нужно, ещё с людьми поговорить, — и тут он вспоминает: — Ещё и экзамен…
— Какой ещё экзамен? — интересуется жена.
— Я же курсы закончил… кажется… Вот теперь экзамен сдать нужно, — объясняет он.
— Может, звание после них новое дадут, — мечтает Настя.
— Да погоди ты… — осаживает её прапорщик. — Только звезду дали. Ещё её не отработал.
Пока он мылся, жена, не жалея электричества, включила кондиционер на полную мощность, чтобы перед сном охладить спальню посильнее. Чтобы засыпать в холодке. После душа эта прохлада была особенно приятна. Но Аким, уже лёжа с женой, вдруг вспомнил:
— Слышь, Настя.
— Ну, — отзывается жена.
— Ты никому ничего не говори…
— Про что? — сразу заинтересовалась жена.
— Про что, про что… Про то, что Елена тут тебе понарассказывала. Никому. Ничего. Молчок. Ни про деньги, ни про лодки, ни про дом… Ничего…
— Да я разве… — начинает она, но прапорщик перебивает жену:
— Настёна, я тебя знаю, — говорит он строго. — Только дай тебе с бабами языками зацепиться… Вся станица будет всё знать… И пойдут потом чесать…
— Так спрашивать будут, чего уж теперь… И так вся станица о том знает, что к нам какая-то баба богатая приезжала. Уже на телефонах сидят, друг другу рассказывают, какая тут машина у нас стояла. А мне теперь что им сказать?
— Скажи… — Аким и придумать не может, что жене на вопросы других баб отвечать… — Ничего не говори. Или скажи, что это была жена Савченко, заходила помянуть, больше тут ей и не с кем было, и всё, больше ничего…
— Помянуть? Ох и нудный ты Аким, — с разочарованием вздыхает жена. — Ой, что за человек… Никого интереса с тобой нет. Вот честное слово… Зло аж берёт. Вот даже с бабами не даст потрындеть… Похвалиться не позволяет… Такой нудный…
— Настя, это не шутки, — строго говорит Саблин. — Елена женщина опасная, знаешь, какими она делами занимается?
— Какими? — сразу уточняет жена. Она насторожилась; конечно, это ей очень интересно.
— Никакими, — быстро понимает свою ошибку Саблин. — В общем, всё… Ничего о ней никому не говори, на том и порешили!
— Порешили, — с едва скрываемым негодованием повторяет жена.
Потом уже поворачивается к нему спиной и специально толкает его задом. Это верный признак того, что она с ним в корне не согласна и глубоко возмущена этими его глупыми запретами, не позволяющими ей активно участвовать в общественной жизни станицы. И стать снова, ну, после серёжек, центром местных сплетен.
⠀⠀
Пришёл в полк, когда не было ещё и пяти. А у здания штаба уже народ собрался. Казаки курят, разговаривают. Младший урядник Каштенков тоже уже пришёл. Штабной автомобиль в свежей степной пыли, видно, только что приехал. Пара казаков пришла к нему на беседу. Во взвод записываться. Он всё объяснил им: дескать: рановато пришли, я сейчас на экзамен иду, но казаки сказали, что подождут. И когда дежурный открыл двери и впустил казаков в здание штаба, он оставил пыльник в гардеробе и пошёл не спеша по коридору, думая о том, что у него спросит преподаватель. Думая и немного волнуясь.
Кроме него, в тот час в учебном кабинете были ещё четыре человека, все младшие командиры, двое станичных, а ещё два казака, два урядника из седьмого полка. Видно, приехали тоже сдавать экзамен. Саблин, пришедший последним, различий между своими и чужими не делал, со всеми поздоровался за руку. Потом сел за свободный стол, разговаривать ни с кем не стал, стал ждать. Но ждать ему не пришлось, почти тут же в кабинете появился Луговой. Сотник, оглядывая собравшихся, поздоровался:
— Здравствуйте, господа казаки.
Казаки отвечали ему положенным приветствием. А Луговой стал выкладывать на стол перед собой бумаги, что-то приговаривая себе под нос. А когда всё было разложено, поднял глаза и произнёс:
— Господа, давайте-ка первым я проэкзаменую прапорщика Саблина, он офицер формирующейся сотни, у него дел по горло, не будем его задерживать.
Никто ему, естественно, возражать не стал. И Аким прошёл к столу Лугового и уселся на стул, предложенный тем.
— Та-ак, билеты тянуть не будем, — начал сотник, разглядывая что-то в своих бумагах. — Давайте, прапорщик, сразу к делу… Вопрос первый и простой, вы как действующий офицер это уже должны знать… Так, так вот: организация взводного узла обороны. В один эшелон. В два эшелона, — теперь он глядит на Акима поверх своих очков. — Ну, сами знаете: углы ведения огня, минные поля, траншеи, ходы сообщения, блиндажи, набросайте эскиз от руки с приблизительной разметровкой, — и тут Саблин немного оробел. Прапорщик не один год своей жизни провёл в траншеях и блиндажах, конечно, он знал, как ставить ходы сообщения, сам их нарыл километры, и знал, как выставить пулемёт и гранатомёт, где подготовить ячейки для расчёта снайперов. А в последний призыв все полгода только и сидел над картами. Но вот так всё взять и нарисовать по памяти, да ещё и с указанием метража… Тут ему придётся повспоминать.
«Надо было хоть немного на занятия походить». А сотник меж тем продолжал:
— И вопрос второй, он будет посложнее, потому что… потому что не все командиры умеют с нею работать: основные принципы работы станции РЭБ «Астра». У вас во взводе такая должна быть. Вы с нею должны быть знакомы.
А вот это как раз для Акима вопрос был простой. Он мог бы сам управиться со станцией, если бы случилась надобность.
— Это всё, полчаса на подготовку, сделаете быстрее — милости прошу, — закончил с ним сотник, и прапорщик сел за свободный стол — готовиться.
Но вот готовиться ему долго не пришлось, только он начал прикидывать, что ему рисовать, как дверь в кабинет приоткрылась.
— Что вам? — строго спросил сотник, глядя на дверь.
А в ответ Аким расслышал лишь слово… кажется, «прапорщик».
— Он у меня, он сдаёт экзамен, что вы хотите? — снова всё так же строго спрашивает Луговой. И уже услышав ответ, смотрит на Саблина и говорит:
— Товарищ прапорщик, вас к командиру полка.
— А это…? — Аким встаёт и показывает экзаменатору ещё чистый лист.
Но тот лишь машет рукой:
— Это потом. Идите к полковнику.
Молодой вестовой, казак на вид лет семнадцати, спешит, бежит впереди него. Ну да… Вестовым у полковника второго полка побегаешь, побегаешь. Саблин же идёт за ним спокойно. Поднимаясь по лестнице, успевает перекинуться парой слов с командиром второго взвода насчёт получения новых грузовиков. И вскоре он уже в приёмной, где кроме адъютанта несколько офицеров и казаков ждут приёма. Но адъютант встаёт навстречу остановившемуся у двери Акиму.
— Господин прапорщик, вас ждут. Заходите, — и раскрывает дверь. Волошин, грузный и усатый человек, ближе к пятидесяти, увидав его в дверях, махнул рукой: заходи. И сам, обращаясь к двум другим офицерам, находящимся в кабинете, представил его:
— Вот он, наш герой болотный.
— Здравия желаю, — говорит Саблин и… узнаёт одного из присутствующих. Это был тот самый есаул-разведчик из четвертой дивизии. Но теперь с ним не сотник, а бери выше… С ним приехал невысокий, немолодой, но ещё крепкий полковник, в очках в тонкой золотой оправе.
— Саблин, это полковник Воронцов, ну а это есаул Мороз, прибыли к нам из четвёртой дивизии… К нам… — командир второго полка, не вставая из-за своего стола, протягивает руку Саблину для рукопожатия. — Нет… Не к нам приехали, они по твою душу.
И полковник Воронцов, и есаул Мороз тоже пожимают ему руку, но уже встают со своих мест. И у обоих на рукавах гимнастёрок никаких номеров частей, только всё та же одинокая четвёрка, обведённая в круг.
«Штаб Четвёртой дивизии. Вот так, полковник, значит пожаловал. Есаула в прошлый раз мало было. Наверное, сам начальник разведотдела дивизии прикатил ко мне, ну или его зам, не меньше. Вот и чего приехали? Чего им нужно? С первого раза не всё поняли, что ли?».
Не нравится Акиму всё это; ещё в прошлый раз, там, на заставе, разведчики всё словно руки ему и его товарищам выкручивали, всё выведывали у них, всё выспрашивали. И ещё тогда ему казалось, что эти офицеры из Четвёртой дивизии им не очень-то доверяют. Саблин садится и смотрит, как молодой есаул Мороз разворачивает на столе уже виданную Акимом карту и начинает сразу с упрёка:
— А вы, прапорщик, уехали в прошлый раз и не попрощались даже. Видно, спешили…
— Так уж и не такие мы большие знакомцы, чтобы на прощание платками друг другу махать, — резонно, хоть и не очень-то вежливо замечает ему Саблин.
— Но дело-то не закончили.
— У вас свои дела, — говорит ему Саблин, — у меня тоже дела имеются. Чего мне там, на заставе, сидеть. За меня мои дела делать никто не будет.
— Ну а чтобы нам помочь немного? Из казацкой солидарности? Или на переделанных, что рыщут по болоту, у второго полка свой взгляд? Мол, от нас далеко — то и не наше дело, — говорит Мороз и при этом ехидно так усмехается. А вот комполка Волошин не смеётся и смотрит на Акима с некоторым удивлением или даже с укором: Саблин, ты это чего? Ты чего полк позоришь? Какой у тебя ещё свой взгляд на казацкую солидарность?
А Акиму лишь дивиться такой ловкости есаула приходится: «Ишь как всё лихо повернул этот разведчик, весь наш полк сразу как-то особенно поставил; конечно, комполка запыхтит сейчас».
И есаул, кажется, удовлетворённый реакцией командира второго полка, продолжает как ни в чём не бывало:
— Казаки, мы же вроде одно дело делаем, и враг у нас один, — но Аким ему не отвечает, только смотрит на него. И Мороз излагает дальше: — Вы уехали, а дело-то нужно было довести до конца; видите, пришлось нам к вам ехать.
— Так мне думалось, что мы вам всё рассказали, — отвечает Саблин; конечно, он не очень рад этой встрече, лучше б на экзаменах сидеть.
А полковник в красивых очках уже стоял у стола над картой, которую Аким уже видел и вертя в руках циркуль, стал говорить, как бы приглашая к карте не только прапорщика, но и командира второго полка.
— Вот, товарищи, в чём странность… в чём закавыка… — он ткнул в карту циркулем. — Товарищ прапорщик, вы нам в прошлый раз рассказали, что первый раз запеленговали их выход в эфир вот в этом месте. Так?
— Ну да, примерно, — соглашается Аким, подойдя и взглянув на карту. — Как Надым переехали, так и засекли их.
— Вот это и странно, — задумчиво говорит полковник Воронцов. — Обычные людоловы переделанных где охотятся? Вот тут, — он указывает на юго-запад. — На юге болот, у Камня. А вы их встретили в центре большого болота, — он продолжает пальцем водить по карте. — С севера они, естественно, прийти не могли, там места обжитые. Могли они забраться туда, если вышли со Станции? — он замеряет расстояние циркулем. — Двести сорок километров. Это вряд ли, тут у нас три заставы вокруг Станции, специально следим за ними… ну ещё одна лодка как-то… ну, допустим, всякое бывает… могла проскользнуть незамеченной, но три… очень… — говорит полковник и задумчиво качает головой, как бы сам с собой не соглашаясь, — очень маловероятно. Людоловы, конечно, могли прийти от Камня, — полковник снова использует циркуль. — Они в болото всегда заходят с Нягани, они там Обь пересекают. Но… — Воронцов тут смотрит на Акима, — какого чёрта они тащились на северо-восток больше шести сотен километров, когда вот тут, — он снова указывает на карту, — вот тут, тут, тут… всё сплошь слабо охраняемые поселения. Зачем переделанные тащились на трёх лодках шесть сотен километров, чтобы напасть на лодку с хорошо вооружённым противником?
Тут уже и Мороз смотрит на Саблина с интересом. И даже комполка Волошин глядит на него, и, конечно, все они ждут от него ответа. Ну, прапорщик, и зачем же?
Вот это всё Аким и предвидел, поэтому он не был рад новой встрече с разведкой Четвёртой дивизии. И ничего, кроме: «Не могу знать», ответить им не мог.
А полковник, лишь покивав ему: ну да, понятно, и продолжал:
— Лодку, что вы расстреляли в болоте, мы пока найти не смогли, а вот ту заброшенную заставу на большом омуте, мы нашли. Удобное место. Удивляюсь всегда, что вы, рыбаки, так хорошо знаете болото. Казалось, и живёте далеко, а всё равно… В общем, нашли мы тот островок у омута, где у вас был с переделанными бой. Там ещё оставалось в живых несколько переделанных, разведчикам пришлось их добивать. Жаль, что живым никого не поймали. В общем, полевая разведка доложила, что пришлось вам там нелегко. Ведь так?
— Ну, пришлось малость пострелять, — нехотя соглашается Саблин.
— Да уж, пришлось, — вдруг заговорил есаул Мороз, — ведь вы там сошлись с новой модификацией их «разведчиков», и «солдаты» там были новые, утяжелённые. У них обновленные сердца, какие-то восьмикамерные. А ещё новые полости под брюшиной для жира. Наши медики ничего такого ещё не видели. Говорят, что новые сердца повышают их выживаемость, а жир — способность к регенерации.
— Понимаете, прапорщик, — слово снова берёт полковник. — Уж больно всё странно выходит. Вот смотрите… Первое: ходили вы в Мужи, за каким-то товаром, который вам нужно было доставить сюда, в Болотную. Второе: на обратном пути за вами увязались переделанные, и увязались там, где их быть вообще не должно. Третье: их было аж три лодки. Четвёртое: они гнались за вами много километров. Гнались, не считаясь с потерями. И из совокупности всех этих фактов вырисовывается только один вопрос!
«Ну вот и добрались до главного».
⠀⠀
Аким смотрит на разведчика и ждёт вопроса, хотя и так уже знает, что у него будут спрашивать. И он не ошибается.
— Прапорщик, так вы точно не знаете, что было в ящиках?
А его командир, полковник Волошин, ещё и кивает ему: ну, Аким, давай, скажи им, что ты там тащил через всё болото? А ему сказать-то и нечего, всё, что знал, он и так им уже рассказал в прошлый раз. Вот и вздыхает он:
— Да не знаю я, что было в ящиках.
— Да как же ты не знаешь? — удивляется командир второго пластунского полка. — Аким? Как же ты вёз то, что не знал? Не понимаю я тебя…
— Ну… так и вёз, — отвечает ему Саблин. — Просили меня забрать ключ в Преображенской…
— Электронный ключ, — уточнил Мороз.
— Да, флэш-карту.
— А у кого? — не отстаёт есаул.
«Интересно, эта цаца Ленуся Мурашкина сильно обидится, если я расскажу им про неё?».
Он едва заметно усмехается и отвечает есаулу:
— Не могу сказать.
— Ну ладно, хорошо… Не можете… Значит, вы забрали ключ и поехали в Мужи, — продолжает полковник из четвертой дивизии, а сам изучает Акима, глядя на него поверх очков.
— Так точно, — отвечает Аким.
— И на пути туда у вас никаких проблем не было?
— Так точно, не было.
— А затем?
— Ну… ну, там… недалеко от Мужей, есть одно место…
— Мы знаем про него, башня наблюдения, — вставляет есаул. — Вы забрали ящики там? Их было два?
— Так точно, два.
— Тяжёлые они были? — уточняет полковник Воронцов.
— Нет. Не шибко.
— А отдали вам их легко? Без проблем?
— Да, по предъявлению ключа сразу и отдали.
— Что-нибудь говорили при этом? Про ящики? Ну, как с ними обращаться? Можно ли кантовать, держать на солнце? Ещё что-нибудь?
— Да нет… — вспоминает Аким. — Ничего такого не говорили, предложили, правда, выкупить их.
— Выкупить? — заинтересовался Мороз. — Кто? Сколько предлагали?
— Да не знаю я, кто он; там на складе, в болоте, человек, что отдавал ящики, и говорит: давай куплю, дам цену хорошую, — отвечает Саблин. — А сколько даст, я не спрашивал. У меня договор с нанимателем был товар до места доставить. И ещё инструкции на всякий случай были.
— То есть это был обыкновенный человек? Ну, который хотел ящики купить? — Нна всякий случай уточняет полковник. И даже исполняет рукой какой-то неопределённый жест. — А не такой… своеобразный?
«То есть они и про того чудика, что там на складе заправляет, знают?».
— Обыкновенный, — подтверждает Аким.
— А почему он вам предложил купить у вас товар?
— Не могу знать; просто ящики отдал и тут же сказал: давай куплю, дам хорошую цену. Я ему говорю: ящики не мои, а он: теперь твои, хозяин их помер; но я не поверил, продавать не стал.
— Так он знал, что в этих ящиках?
— Ну, раз говорил, что хорошую цену даст… — рассуждает Аким. — Видно, знал.
«Может, у него спросите, что в тех ящиках?».
— Так это ты… — тут командир второго полка даже пальцем потряс. Догадка осенила полковника. — Аким, так это ты про Савченко говоришь, это он умер у нас недавно. Это ведь он тебя на эту работёнку-то подрядил. Ну конечно, кто ещё мог в такую кугу тебя завести?! Он, подлец…
Это догадка просто озарила лицо Волошина, а вот на приезжих офицеров особого впечатления не произвела, видно, они давно об этом знали, и есаул спросил у командира полка скорее из вежливости:
— Савченко… он же ваш? Местный?
— Местный, местный деятель, — радостно соглашается командир второго полка и восхищается им тут же: — Тако-ой жук, тако-ой клоп песчаный… О-о… Таких ещё поискать… Денег у него были горы, и, понимаете, лез ведь везде. Везде встревал, молодёжь с панталыку сбивал… А молодые на него смотрят, а он же при деньгах, баб сюда привозил таких, каких у нас и не водится, машины у него дорогие, бассейн в доме… Вот молодёжь на него и смотрела, рот разинув. Старики станичные столько лет голову ломали, как от него избавиться. Как его из станицы проводить. Думали, сгинет как-нибудь, а он всё возвращался и возвращался… Иной раз весь битый-перебитый, так ничего ему, оклемается немного, в госпитале отложится, и опять за своё… Да вот же Аким — его дружок… Да, Аким? Вы же по молодости были не разлей вода, вместе на промысел ходили.
«Ты глянь, как он перед ними выкаблучивает. Сейчас всё сам им расскажет. Мне и рта открывать не придётся. Да… Видно, важные это господа к нам в полк пожаловали».
Саблин ничего не отвечает полковнику, думает, чтобы на всё это сказать, а полковник особо и не ждёт от него ответа:
— Молчит… А он у нас завсегда молчит, первый бирюк в станице. В общем, он с Савченко дружил, а потом, как женился, как дети пошли, они и разбежались с ним. Ведь так, Аким?
— Ну… — хотелось, конечно, Саблину сказать пару слов полковнику, в смысле, чтобы говорил тот чуть поменьше, или что-нибудь подобное, да разве начальству такое скажешь? Вот он и соглашается: — Да… Были когда-то товарищами. А последние годы так больше знакомцы. Дороги-то разные… У него своя, промысловая, у меня своя…
И подумал он, что начнут они расспрашивать про Олега, но… разведку всё это волновало мало, есаул всё в той же своей въедливой манере интересуется:
— А ящички те… где они сейчас? У вас?
Не нравился Акиму этот есаул из штаба Четвёртой дивизии, вот не нравился, и всё тут. Но врать Саблин даже ему не хотел. Но и ящики… ящики прапорщик отдавать им тоже не собирался. И тогда он нашёл, как ему показалось, правильный ответ.
— Те ящики оставлены мной в одном надёжном месте, — это он не соврал. А вот дальше присочинил немного, хоть и не любил этого делать, хотя бы потому, что врать особо и не умел. — Согласно полученным ранее инструкциям.
— Полученным от Савченко? — уточняет полковник из четвертой дивизии.
На что Аким просто смотрит на него выразительно и ничего не отвечает. Полковник снова спрашивает:
— А эти ящики ещё там?
— Не могу знать, — сухо произносит Саблин.
— И конечно же, прапорщик, вы нам это условное место не укажете? — уточняет есаул Мороз, и опять с этой своей поддёвкой.
— Никак нет, — отвечает Аким.
— А есть кто ещё, кто мог бы знать про эти ящики? — теперь интересуется приезжий полковник.
— Не могу знать, — врёт Саблин. И это ему даётся не без труда, ведь и полковник Васнецов, и есаул Мороз неотрывно смотрят на него. Буквально буравят его глазами.
— А тот человек в Преображенской, у которого вы забирали электронный ключ, знал, что в ящиках? — интересуется полковник.
«Вот въедливые какие, ты глянь на них… Не хуже клеща вгрызаются».
— Не могу знать, — опять ему приходится врать. «Конечно, Лена догадывалась про содержимое тех ящиков, иначе не сулила бы за них гор золотых».
И тут этот сволочной есаул… Он ведь всё тут же выворачивает наизнанку, и каждый ответ Акима вдруг получается таким, какой и ему самому не нравится.
— То есть помочь общему делу вы, прапорщик Саблин, не желаете? — продолжает Мороз.
— Желаю, но одно дело — это воинский долг… общество… И другое дело — это прибыток, моей семье тоже деньги нужны, — нехотя отвечает ему Саблин. — И у меня есть перед людьми… — он не сразу находит это слово, — обязательства.
— Получается, — тут же ухватывается за это слово есаул, — что ваши обязательства вы ставите выше интересов общества? А перед кем у вас обязательства? Перед единоличниками-промысловиками, что стараются только для себя? Или перед барыгами перекупщиками? — он неодобрительно качает головой. — И вот эти обязательства вы ставите выше дела общего, дела казацкого? Вот как выходит…
И тут вдруг заговорил командир второго пластунского полка полковник Волошин:
— Вы, товарищ есаул… вы, это… палку-то тоже… знаете… не перегибайте. Не надо этого… Прапорщика Саблина в нашем полку знают как человека надёжного. Когда обсуждали его кандидатуру на повышение, ни один из офицеров штаба возражать даже и не подумал. И старики все станичные как один вам скажут, что казак Саблин добрый, и отец и дед его были такими же, он всегда за общество, а когда аврал и надо идти куда-то, он не считает дни, не вспоминает про призывы, берёт и идёт за общество. Ну а то, что он слово дал… да пусть даже такому прохиндею, как Савченко… так что ж… слово есть слово. Казак должен слово своё держать.
Разведчики, и есаул, да и полковник тоже, смотрят на Волошина; кажется, они не ожидали, что тот встанет на сторону своего подчинённого, и после такой тирады ничего возразить ему не могут. Хотя во взгляде есаула так и читается недовольство и сожаление: ну куда вы лезете, полковник?
А тот полковник, что приехал из четвертой дивизии, вздохнул и снова стал смотреть в карту, и при этом спрашивает:
— Прапорщик, а когда вы договаривались с Савченко, он вас просил взять с собой броню?
Аким сидит, хмурится, он не может вспомнить такие мелочи из разговора. А полковник поясняет:
— Это важно, если просил — значит, знал, что вас в болоте могут встретить.
— Да на болоте у Камня завсегда могут встретить, — отвечает ему Саблин и добавляет: — Кажется, про броню он ничего не говорил, но говорил, что дельце будет не самое простое. Так что тут я и сам додумал, что в рейд брать.
— Ну хорошо, — как-то без энтузиазма соглашается полковник Воронцов. Он оборачивается к столу. — Давайте тогда ещё раз пройдёмся по карте.
«На колу мочало — начинай сначала».
И тут Саблин не ошибся, весь их разговор, почти весь, от пункта к пункту, стал повторяться так, как будто приезжие офицеры забыли всё, что было говорено в предыдущие полчаса. Пришлось ему повторять по новой. Ну, кроме ещё десятка вопросов, которые в первом круге разговора на ум разведчикам не пришли. А вот под конец… есаул Мороз и поинтересовался, словно с размаха бросил на стол козырную карту:
— А что это за гости были у вас вчера?
«Ядрёный ёрш! И про это знают!».
От такого он опешил немного, а эти из четвертой дивизии смотрят на него не отрываясь и, конечно, видят его состояние. Они в этом деле люди понимающие. Уж знают, как вести допросы.
А есаул продолжает, не спеша и с абсолютной уверенностью в своём успехе, он словно подсёк хорошую стеклянную рыбу в чёрной воде и уверенно ведёт её к лодке, не давая завести лесу под корягу или за пучок рогоза:
— Нам сказали, что возле вашего дома стояла машина дорогая, с номерами станицы Преображенской.
«Ты глянь, ушлые какие! Сказали, значит, им, уже и в станице им кто-то «говорит».
Аким делает большой вздох, ох и непростая выходит для него беседа. Ох и непростая. Но он ещё вчера с женой нашёл неплохую версию приезда Мурашкиной. И теперь решает её и придерживаться.
— Это бывшая жена Савченко приезжала.
— А что же хотела от вас бывшая жена Савченко? — интересуется полковник Васнецов.
— Да ничего не хотела, заехала… просто Олега помянуть, — рассказывает прапорщик разведчикам.
А те ему не верят, и даже не скрывают этого, есаул так и вовсе смеётся над его версией:
— Пылила, значит, дамочка от самой Преображенской до вашей Болотной, чтобы бывшего мужа с местным прапорщиком помянуть. В Преображенской ей, видно, не с кем было выпить.
— Согласитесь, это немного странно выглядит, — соглашается с есаулом полковник разведки.
— Да она сюда в госпиталь приезжала, — поясняет Аким. — Забрать свидетельство о смерти и посмотреть имущество, ей для оформления наследства нужно. А ко мне заскочила Олега помянуть. Ну, посидели немного.
— Понятно, — коротко резюмирует полковник из Четвёртой дивизии.
А вот есаул всё наседает:
— Это у неё вы в Преображенской электронный ключ забирали?
Аким уже устал выкручиваться и врать под пронзительными взглядами разведчиков, он просто не стал ничего отвечать на этот вопрос. Просто молчал, и всё.
И тогда полковник Васнецов, словно почувствовав, что дальше разговор продолжать уже не получится, и говорит:
— Ну хорошо, прапорщик, спасибо, что помогли, мы вас больше не задерживаем.
Вот уж облегчение. Аким сразу встаёт, хватает фуражку и уже готов выскочить из кабинета комполка, а есаул успевает его окликнуть перед дверью:
— Саблин… — и когда прапорщик замер, уже положив руку на ручку двери, — вы-то молодцы, что тут сказать, казаки второго полка, видно, вояки крепкие, втроём от трёх лодок переделанных отбились, хоть у тех и пулемёт был, но ведь и вы подготовлены были, а что другие казаки в болоте? Они, может, не так подготовлены будут. Что с ними будет? Вы уж подумайте, прапорщик…
— Есть подумать, — отвечает прапорщик и, откозыряв, выходит из кабинета.
И прежде чем закрыть дверь, Аким слышит голос комполка, тот ему кричит вдогонку:
— Саблин, ты не уходи далеко, у меня к тебе разговор!
«Фу, гора с плеч, — да, ему полегчало, он, выйдя, дух перевёл, но спина от этих разговор у него вся мокрая, хотя кондиционер в кабинете Волошина отличный. — Полегчало, вот только надолго ли? Они ведь всё проверят, обмозгуют сказанное и снова вернутся. Видно, очень им хочется знать, что в этих ящиках. Забрать себе их хотят. А приказать мне не могут. Ведь мы с казаками тогда не в призыве были, ящички промысловые, а к ним военные власти касательств иметь не должны».
⠀⠀
В приёмной он торчать не захотел, ну, хоть для того, чтобы не видеться снова с разведчиками из Четвёртой дивизии, а пошёл в курилку, где под сильной вытяжкой собирались в штабе младшие чины. Ну а там, как обычно, казаки уже всё знают, разве такое утаишь от всевидящих? Вот и спрашивают у него знакомые станичники: а чего это тебя, Аким, разведка на разговор тягала? Чего они сюда приезжали?
Он их понимает, это не праздное любопытство. Так как в тех вопросах сквозит вопрос главный: а скажи-ка, Саблин, не будет ли внеочередного призыва? Недаром же новую сотню формируют. Но Саблин людей успокаивает:
— Да нет… То по делам… По другим делам говорили. По промысловым, — и казаки понимают его, больше ничего не спрашивают. Промысел — это дело личное.
Не успел он докурить, как снова видит молодого вестового, прибежал он, заглянул в курилку и шарит глазами, нашёл наконец и сразу сообщает:
— Господин прапорщик, вас снова к полковнику.
— Иду, — откликается Саблин и тушит окурок.
— Вишь, как оно, опять его зовут, — обсуждают вызов казаки, когда Аким даже ещё не покинул курилку, — за первый раз не наговорились, значит.
— А ты куда сбежал-то? — интересуется комполка, когда Саблин появляется у него в кабинете. И тут же сам всё понимает. — А, с разведкой не хотел встречаться? Оно понятно, конечно… — он указывает Саблину на стул. — Слушай, Аким, а ты точно не знаешь, что было в тех ящиках?
— Точно не знаю.
— Вот какой ты всё-таки человек интересный, — ухмыляется Волошин. — За опасное дело брался и даже не поинтересовался у Савченко, что везёшь, кому везёшь!
— Ну, кому я вёз, я знал. Пока Савченко не помер.
Полковник вздыхает устало:
— Слушай, Аким… — потом ещё выжидает немного и говорит: — Может, отдашь им эти ящики? Видишь, как они к ним прицепились. Там что-то есть, даже к нам сюда приехали, не поленились.
И тут уже Аким вдруг подумал: «Может, и вправду отдать? Отдать, чтобы отстали?».
А Волошин дальше объясняет ему ситуацию:
— В общем, есть директива Центрального штаба — набирать офицеров среднего звена из младших чинов. Чтобы прямо из траншей были, а не из училищ. И тут ты, получается, у нас как раз кандидат на офицерскую школу. Ещё не старый, а опыт у тебя уже приличный. И человек ты грамотный, в общем, как раз подходишь, опять же сам решил Курсы молодых командиров закончить, тоже тебе плюс, значит, учиться не стесняешься; вот мы тебя и ещё пару наших казаков будем двигать в офицерскую школу. И вот, ты понимаешь… если эти, — Саблин сразу понял, кого командир имеет в виду, он, конечно же, говорил об офицерах разведки, — в твоё «дело» поставят штамп «неблагонадёжный», то про школу офицеров можно сразу и забывать.
Саблин, что уж тут говорить, едва дышал — так внимательно слушал полковника; он, честно говоря, и представить не мог, что его могут отправить на учёбу. Семь месяцев обучения, и получаешь ещё одну звезду на погон: ты уже подсотенный. Из рядовых добрые казаки выходили в младшие урядники, в урядники, в вахмистры, и иной раз урядник, командир взвода, получал чин прапорщика. А уж попасть в офицерскую школу из рядовых мог… ну, может, один из дивизии. А тут вон как всё оборачивается… Офицерская школа.
Да, ещё и срок обучения засчитывается как один призыв. А Волошин, глядя на прапорщика, и продолжает:
— В общем, ты подумай, Аким, подумай. Может, отдашь им эти ящики… Ты ж понимаешь… с разведкой всегда лучше дружить.
И опять прапорщик своему командиру ничего не ответил. Торопиться он не хотел, ему нужно было всё взвесить, всё обдумать как следует. И полковник, видя это, дальше давить на него не стал.
— В общем, если надумаешь или, может, вспомнишь что, так ты мне скажи, я с ними свяжусь.
Прапорщик вместо положенного по уставу ответа молча кивает и думает уже подняться со стула, так как разговор вроде закончен, но Волошин находит ещё одну тему:
— Слушай, Аким… — полковник вдруг начинает растирать себе ладонью затылок, ведет себя как-то необычно, и Саблин чувствует, что этот вопрос будет не совсем простой. И не ошибается. — Ты давай заканчивай эти свои посиделки в чайной.
И тут снова Саблина в жар бросило, вот как в этом кабинете его припекало сегодня. Аким даже и не знает, что думать. О чем это комполка — о посиделках с товарищами… или намекает на Юнь? А полковник, кажется, всё так же чувствуя неловкость, и говорит ему:
— Ты, Аким, всё-таки теперь офицер, и с младшими чинами пить больше не должен. Уж если ты хочешь выпить, так иди в офицерскую гостиницу, там хорошая столовая, официантки приличные, опять же, жену можно взять.
— Жену? — удивляется Саблин.
— Да ты, что, не знал, что ли? — усмехается Волошин. — Каждую четвёртую пятницу месяца в столовой танцы. Все бабы станичные ужас как хотят туда попасть. Да… мечтают… Твоя разве о том тебя не просила?
— Да нам не до танцев чего-то, — отвечает командиру Аким; он, конечно, знал про ежемесячные офицерские собрания, но себя там никогда не представлял даже. Чего ему, простому казаку, болотному рыбарю, там было делать?
— Не до танцев, значит… А бабу, между прочим, нужно выгуливать, хоть раз в месяц. Иначе она от домашних дел того… — он поиграл пальцами в воздухе, — дуреет с годами. В общем, ты давай, это… — говорит комполка и как-то странно смотрит на Акима, — фуршеты свои в чайной заканчивай. Не должен офицер с подчинёнными пьянствовать. Не положено нам… Всё-таки мы казаки, боевые части, а не промысловые ватаги.
— Есть заканчивать фуршеты, — отвечает полковнику прапорщик, всё ещё волнуясь и не понимая, о чём идёт разговор, только о выпивке или ещё и…
— Да, кстати, — Волошин всё не отпускал прапорщика, — там машины на вашу сотню уже пришли. Иди получай.
— Есть.
Машины пришли, долгие разговоры с разведчиками и командиром полка, а ещё экзамен… Экзамен! Только тут Саблин вспомнил про сотника Лугового и его вопросы. Он чуть не бегом кинулся в учебную комнату и едва успел застать там экзаменатора. Тот был в помещении уже один, видно, все казаки уже всё сдали, мало того, сотник сам собирался уходить. И увидев Акима, он замечает:
— Долго вы, прапорщик.
— Товарищ сотник, можно будет сдать экзамен потом, завтра или ещё когда? А то, видите, полковник задержал, а теперь ещё и транспорт на взвод пришёл, принимать нужно.
А сотник, закрывая дверь помещения, говорит ему:
— Да не нужно, прапорщик, не нужно… — он подмигивает Акиму. — Считайте, что сдали, завтра заполню ваш аттестат.
— Мне зайти за ним? — Саблин не верит своей удаче. — Когда?
— Да не нужно вам за ним заходить, я сам его отнесу в «кадры», вы взводом своим занимайтесь, — и сотник Луговой протягивает Акиму руку для рукопожатия.
Плац, а за ним гаражи, хозблок, склады; прапорщик направляется туда, поспешает. Он сразу увидел шесть новёхоньких грузовиков и людей возле них. Конечно, там был и Короткович, и зам его Уваров. Слава Богу, был и Сашка. Он издали узнаёт его по абсолютно выгоревшему, почти белому пыльнику. Каштенков со взводными водителями уже у машины, у них трафареты, краски, они рисуют номера части и эмблему второго полка на бортах машины.
Аким первым делом подходит к командиру сотни и его заму, они, стоя в тени гаража с парой незнакомых Саблину штатских, разглядывают какие-то бумаги. И он докладывает им о своём прибытии. Честно говоря, прапорщик думал, что сотник выскажет ему за опоздание, но Короткович отвечает на приветствие и говорит:
— Прапорщик, просмотрите всё внимательно: ремнабор, инструмент, расходники, запасные колёса, — всё должно быть согласно описи, пусть водители проверят все агрегаты, в одном грузовике не работает один из кондиционеров в кузове. Пока всё не проверят и не доложат вам об исправности, ничего не подписывайте.
Говорил он это громко, так, чтобы штатские, стоявшие рядом, слышали.
— Есть всё проверить, — говорит Аким и идёт к своим.
На правом борту грузовика Каштенков с водителями уже набили цифры: «2.6.1» — второй полк, шестая сотня, первый взвод. Теперь они через трафарет рисуют на двери кабины скрещенные топоры и пламя над ними.
— Ну, как аппарат? — интересуется Аким, здороваясь со своими подчинёнными за руку.
— Зверь, товарищ взводный! — восхищённо отзывается Кириленко, пришедший к Саблину во взвод вторым водителем. Казаку двадцать лет, за плечами всего один призыв. Молодой, но Акиму он пока нравится, ответственный парень. И неунывающий. — Уплотнители в кабине отличные, два кондиционера, дуют — жуть… Можно хорошего холода нагнать…
Он открывает перед Саблиным дверь, предлагая забраться в кабину. Тот так и делает. А Кириленко захлопывает за ним дверь.
Да, машина стоит на солнце, а в кабине прохладно, видно, проверяли кондиционеры, а отличные уплотнители не дают дневному жару проникнуть в кабину. А ещё тут много всего нового. Удобный кронштейн под офицерский планшет, можно в дороге не держать его в руках. Ещё удобный монитор, связанный с камерами наружного обзора. Кондиционеров два. Да что там говорить, новая машина есть новая. Раньше он думал, как бы в кузове грузовика расположиться поближе к кондиционеру и подальше от откидного тента, что не чиститься потом от слоя пыли в пару миллиметров, теперь же его место тут. Удобный диван, персональный кондиционер, кронштейн под планшет, в дороге можно будет включить себе что-нибудь забавное из древних видео. И ехать с удобствами. А тут к нему и его зам в кабину забрался, уселся по-хозяйски на водительское место, хлопнул дверью, стянул респиратор, оглядывается и улыбается. Нравится ему в кабине. Саша включает мотор, а потом сразу крутит настройки кондиционера, и когда его начинает обдувать прохладная струя, он улыбается ещё больше и произносит благоговейно:
— Комфорт.
— Слышь, комфорт, — усмехается Аким. — Ты давай проверь всё как следует: ремнабор, инструмент… Что там ещё должно быть…
— Товарищ прапорщик, — Сашка смотрит на него с укоризной, — всё уже проверено, пока вы там чаи гоняли с полковником. Насос, домкрат, все ключи, все запасные фильтры, всё, всё, всё есть… Всё… И всё работает. Ты лучше расскажи, чего тебя полковник приглашал.
— Откуда ты всё знаешь, не пойму, — удивляется Аким.
— Так все знают, что тебя комполка всё утро держит с приезжими какими-то из Четвёртой дивизии, — заверяет прапорщика его заместитель.
«Наверное, поэтому Короткович ничего высказывать не стал».
— Ладно, — чуть подумав, произносит Аким. — Пошли всё проверим.
— Так мы уже всё проверили, — убеждает его младший урядник Каштенков.
— По списку проверим.
— Так мы по списку и проверяли. Или ты мне, что, не доверяешь?
— Не доверяю, — отвечает прапорщик, чуть усмехаясь, и глушит двигатель новой машины. — Ты ещё тот лентяй.
⠀⠀
Васе с Денисом пришлось его подождать, пока он наконец закончил с делами в штабе. Оба они сидели трезвые, пили чай.
— Ну что, ждёте? — Аким садится к ним.
Сашка, конечно же, увязался с командиром, любопытный он человек, все ему надо знать. Тоже садится за стол и сразу зовёт тонконогую китаянку — сделать заказ. Но Саблин тут же вспоминает утренний разговор с полковником и предупреждает зама:
— Саша, водку не бери.
— Чего? Как не брать? — удивляется тот.
— А так не брать, — почти строго говорит прапорщик. — У тебя смотр на носу, надо у людей личное оружие проверить, пыльники, куртки, всю снарягу, номера на них набить новые… Смотр будет, а у них все номера частей на пыльниках будут разные…
— Да понял я, — немного разочарованно соглашается Каштенков.
— Завтра это нужно сделать. Пора уже людей в часть собирать… На смотр сто процентов придут комполка и начштаба, да и все остальные тоже, я не хочу там краснеть… А потом ещё от Коротковича высушивать всякое.
— Да понял я, — заверяет Акима заместитель. — До смотра не пью, завтра всех соберу, всё проверю, новые номера набью, всё сделаю как положено.
Его надо было отправить куда-нибудь; не всё, о чём Саблин собирался говорить с Ряжкиным и Калмыковым, Сашке нужно было слышать. Но так вот просто взять и погнать товарища, самого близкого с тех пор, как Юра Червоненко ушёл из общества, Аким не мог.
В общем, сели, дождались чая, и Аким заговорил:
— Значит, дело у нас вышло не такое прибыльное, как думалось.
— Не такое, — соглашается Ряжкин. — Я пошёл вчерась к Авдею (вахмистр Авдей Меркулов был начальник ремонтной части, что занималась ремонтом электронной техники), так, мол, говорю, выручай, Авдей, по-соседски, разбили мне рацию взводную, может, соберёшь мне какую, так он сразу сказал: в бою разбили — неси акт от командира части, а нет, так готовь двадцать два целковых. Я ему: Авдей, а подешевле если? А он: я тебе и так контроллер свой личный, с хорошим процессором, забесплатно поставлю как соседу. Больше скинуть не могу, у меня все детали в подотчёт, придётся всё по-честному проводить.
— Двадцать два? Старая? Собранная? — Калмыков качает головой. — Ты глянь, а… А может, новую взять?
— Хе-хе-хе, — засмеялся такому предложению Каштенков, а Саблин и Ряжкин не смеялись, один лишь вздыхал да покуривал, второй смотрел на товарища с укором: вроде не пил человек. И тогда Сашка пояснил Денису: — Пятьдесят девять рублей новая рация. Я сам такую на взвод получал неделю назад, видел накладные.
— Едрёный ерш… Пятьдесят девять рублей — тогда, оно, конечно… Тогда пусть Авдей из запчастей соберёт, — соглашается Денис.
— А тебе «голень» ведь разбили, — вспоминает Саблин, обращаясь к Калмыкову.
— Эх, — вздыхает тот, — там, Аким, не только «голень», там ещё возвратный привод на «колене» порвало. Я-то поначалу не понял, думаю, чего это у меня «колено» не «возвращается»…
— Ну? — перебивает его Саблин. — Ты был у оружейника? Сколько ремонт будет стоить?
— Да я не был ещё, — признаётся Калмыков.
— Зато из чайной не вылазишь, третий день здесь сидишь, — укоряет его Аким. — А ведь нужно знать, сколько мы всего поломали, чтобы понять, сколько заработали.
— У меня тоже броня побита, — вспоминает Ряжкин.
— Ну так что же вы ждёте? — спрашивает Саблин и, так как Ряжкин не отвечает, он требует: — Идите в оружейку и оцените весь ущерб.
— Да, — соглашается тот. — Надо сходить, завтра сходим.
— А чего завтра-то? Оружейка ещё сегодня три часа будет работать, — настаивает Саблин.
— Ты глянь на него, — смеётся Ряжкин, обращаясь к Калмыкову. — Вот стоит человеку на погон хоть одну звезду получить, так он тут же начинает простого казака тиранить. Водочки выпить? Нет, не дает. Посидеть за чаем — опять же не сиди, иди работу делай…
— Ну а что вы, в самом-то деле? — чуть успокаиваясь, говорит Аким.
— Да сегодня сходим в оружейку, — обещает Денис. — Всё по деньгам узнаем, — и тут же, чуть смущаясь, и продолжает: — Слышишь Аким, ты, когда мы от заставы домой шли, всё больше спал…
— Ну? — Саблин глядит на него чуть насторожённо.
— В общем, лодка твоя на больших оборотах… в общем, стала влево забирать, — заканчивает Калмыков.
И тут у Саблина сердце похолодело. Он, может, специально не шёл к мостушкам все последние дни, чтобы не видеть свою изуродованную тяжёлыми пулями лодку. Один собранный пулей в гармошку кусок левого борта чего стоил. А дыра в корме… И он, уставившись на Калмыкова, лишь только и произнёс:
— Корпус повело?
А Денис ему и отвечает:
— Видать.
И Саблин стал тут же копаться в карманах, искать деньги, чтобы расплатиться за чай. Нашёл, положил несколько монет на стол, встал тут же и сказал:
— Несите броню в оружейку, пусть оценят ущерб. Завтра я в полку буду, там меня найдёте.
И пошёл к выходу. А Сашка, который, вопреки своему болтливому естеству, сейчас ничего не говорил, просто пошёл за товарищем. Так и дошли они молча до короткой, самой западной мостушки. И там… Лучше Саблину не стало. Правильно он последние дни сюда не ходил, да и вообще старался о лодке не вспоминать. Когда от переделанных уходили, прапорщик о лодке не кручинился, лишь бы вынесла. А потом опять не думал: быстрее бы до дома добраться.
А вот теперь он, собрав и сложив брезент, на пирсе стоял и глядел на свою побитую «любовь».
— Печальное зрелище, — говорит Каштенков. Он уже влез в лодку и пальцами водит по оббитым бортам, по собранному в гармошку листу. По запаянной пробоине в корме. — А я слыхал, казаки в чайной говорили, мол, вас крепко людоловы похлестали, но не думал, что так.
Саблин даже не отвечает ему, спускается в лодку… А там по дну прокатывается коричневая волна. Воды немного… Но Аким терпеть не может воду в своей лодке. Забортная вода с амёбами разъедает всё не хуже кислоты, пусть и не быстро. И все его лодки, как и у всех исправных рыбарей, всегда были сухи.
Но сейчас он на воду и не смотрит, просто садится к рулю, привычно дергает шнур стартера.
Мотор.
Аким сам выставлял зажигание, сам подбирал впрыск и всегда ставил самую дорогую свечу. Его отличный мотор схватывает искру сразу, заводится с первого рывка стартера и начинает, как и положено, тарахтеть на самых малых оборотах, выдавая едва заметный сизый выхлоп в раскалённый послеполуденный воздух.
Саблин не спеша выкручивает газ до «железки», и двигатель с ленивого тарахтения уходит в высокий, но ровный рёв. Он держит самые высокие обороты несколько секунд… Нет, никаких ненужных звуков прапорщик не слышит… Вибраций на валу нет, винт не люфтит, двигатель работает так, как работал всегда. Ну, хоть с этим нормально.
И тогда он отвязывает лодку и потихоньку ведёт её к большой протоке, а из неё к устью, единственному глубокому месту на побережье, которое не зарастало рогозом и ряской. Сашка ничего не говорит, сидит на носу лодки, курит. И, выйдя из протоки в устье, Аким уже не стесняется и крутит газ до упора. Мотор взревел и понёс лодку по открытой воде. И тут Саблин ловит взгляд товарища из-под очков. Но только вздыхает. Он ослабляет руку на руле…
Так и есть, Денис не ошибался, лодка сразу начинает забирать влево. Да ещё так хорошо забирать. Акиму приходится то и дело подруливать, чтобы на хорошем ходу лодка держала нужный курс.
«Всё, лодке конец, — это теперь ему было очевидно. — Корпус повело. От попаданий или от сварки неумелой… Хрен теперь разберёшь. Скорее от того и от другого. Но даже на малых оборотах расход топлива увеличится».
Впрочем, не расход топлива его огорчал. Вернее, не только расход. Хотя, как и всякому человеку, которому всё даётся нелёгким трудом, лишнего топлива, конечно, было жалко. Но ещё… он просто не мог ходить в лодке, в которой по дну катается вода. В лодке, которая… попросту кривая.
Саня наконец не выдерживает, ему нужно поговорить, аж спасу нет, он перелазит с носа на корму и кричит Акиму, перекрикивая мотор:
— А сильно ведёт!
Саблин молча кивает: да, лодку ведёт сильно.
— Поехали к Кульчатым, пусть посмотрят.
Лодочных мастерских в станице было две, вернее, настоящая с хорошим оборудованием — одна, но ещё лодками занимались Кульчатые, отец с тремя сыновьями. Но они просили за работу меньше, а делали лодки неплохие.
Аким кивает товарищу: да, надо бы; снижает обороты и разворачивает лодку обратно к причалам.
— Кульчатый сам поглядит и скажет сразу, может, ещё можно её вытянуть, — продолжает Саня. Он видит, что Аким расстроен, даже через маску респиратора понимает, и пытается как-то успокоить его.
«Какой там хрен, вытянуть?».
Но тем не менее направляет лодку к большому павильону на берегу болота, где работают Кульчатые. Отца не было, был старший из сыновей Александр, он сразу, без особых расспросов, всё понял, вытянул лодку Саблина на стапель, закрыл ворота, продул её от пыльцы и сам стал вымерять корпус. И уже по его поведению всё Акиму стало ясно. А вот Саня всё ещё на что-то надеялся.
— Ну что, тезка, можно лодчонку подправить?
— Казаки, — мастер качает головой, — тут, как говорится: латать не за что хватать. Она же винтом пошла… — он подходит и стучит костяшками пальцев по борту как раз в том месте, где пуля собрала пеноалюминий в гармошку. — Вот тут они вас… крепко вдарили, я удивляюсь, что сварка понизу не лопнула. Вот отсюда лист и повело.
— И что, ничего нельзя сделать? — настаивает Каштенков.
— А что тут сделаешь? — отзывается Кульчатый. И начинает показывать. — Её всю по швам надо пороть, листы потом править, этот, — он указывает на левый борт, — этот всё… Тут ничего не выправишь. Нужно новый вырезать. Потом по новой сваривать. Вот так вот, казаки.
— Так это дороже новой получится, — догадывается Саша.
— Да нет, дороже новой она не будет, но и такой, как была, уже не будет, — объясняет мастер. — Была-то лодка, я вижу, неплохой.
— Ладно, спасибо, Александр, — говорит Саблин и пожимает мастеру руку на прощание.
— Заходи, Аким, если что, — отвечает тот.
Они с Каштенковым вернули лодку на место, накрыли брезентом, и когда шли уже по мостушке к берегу, Саблин наконец и говорит товарищу:
— Пойдём, Саня, выпьем.
Он не стал ничего объяснять товарищу, а тот ничего и спрашивать не стал, лишь уточнил:
— К тебе? Или ко мне?
— Да нет, — домой ему сейчас не хотелось. — Там жена расспросами изведёт. Она ж у меня такая настырная… Да и у тебя тоже такая же… Твоя будет вокруг крутиться… Нет, с бабами не посидеть даже по-человечески. Пойдём в чайную.
И то, что полковник только утром просил его заканчивать с фуршетами в чайной, его сейчас мало волновало. Как был в кителе, так и пошёл в заведение.
Он только домой пришёл, а старший как раз куда-то собирался.
— А ты чего не в госпитале? — удивился отец. Юрка был молодец, взялся учиться — так учился как следует. Торчал в госпитале допоздна каждый день с редкими выходными, а тут ещё не стемнело, а он дома. Вот Аким и удивляется.
А Настя стоит тут же в прихожей и делает мужу знаки непонятные глазами. Но ничего при этом не говорит.
— Да вот, отдохнуть решил, — отвечает сын, а сам уже почти готов выходить.
— И куда ты? — прапорщик сел на табурет, стал снимать сапоги. А тут застыл, сидит удивляется, сын обычно учится до глубокой ночи.
— Да до клуба дойду, — ответил Юрка. — Погляжу, как там дела. Давно просто не был там.
— Да какие же там дела? — Аким от водки подобрел. Он ухмыляется. — Там дела одни и те же; с тех пор как твоя мать туда ходила, они там не менялись.
— А сам-то не ходил, что ли? — ехидничает Настя.
— Ну, был пару раз, — соглашается Саблин.
Но сын родителей не слушает, просто берёт и уходит, а вы, старики, меж собой болтайте и дальше, вспоминайте, как там у вас было раньше.
— Чего это он? — не понимает отец.
— Так чего же… — отвечает ему жена. Ей-то уже всё понятно. — Девка, видно, завелась.
— Девка? — Саблин удивляется ещё больше. — Что ещё за девка?
— А ты, что, не чувствуешь? Лосьоном твоим пахнет на весь дом, — смеётся Настя. — Да, побрился твой Юрка, лосьоном твоим намазался, всё чистое надел и пошёл.
«Да-а, не иначе девка ему какая приглянулась. Антонина вон тоже съездила на сборы в соседнюю станицу, а приехала и сказала, что сваты на днях явятся; а через месяц уже замуж выскочила и уехала к мужу. Ну, она-то девка, она в дом мужа пошла… А если этот жениться надумает… Где дом брать? А свадьба ещё… А ещё учёбу ему закончить… А ещё лодка… Ядрёный ёрш… Придётся деньги где-то искать».
А где их искать? Ничего другого, кроме предложения Мурашкиной, ему в голову и не приходит. Саблин так и сидит в прихожей, сняв сапоги. Он немного растерян.
Жена же стоит и ждёт и, как ни странно, ничего не говорит, но тут сын неожиданно возвращается. И прямо с порога говорит:
— Батя, Пивоваров про тебя спрашивал.
— Пивоваров? — не припоминает Аким, глядя на сына. — А это кто?
— Бать, ну ты же в госпитале у нас сто раз лежал, чего ты, нашего главного генетика не помнишь? Наш заведующий отделением регенерации.
— Да что же мне, упомнить всех ваших, что ли? У вас там два десятка врачей всяких, — беспечно отвечает отец.
— Так чего он спрашивал-то? — Настя уже насторожилась. Уже фартуком руки вытирает, заволновалась… Ей только повод дай.
— Спросил: отец из рейда вернулся? Говорю — вернулся. Много у него дел? Я сказал, что хватает. И тогда говорит, надо ему с тобой переговорить. Сказал, чтобы ты, как будет время, повидался с ним, говорит, пришёл сразу, без переписок.
— О, без переписок… По-простецкому, значит… Вот только у меня смотр взвода на носу, — говорит Саблин. — Может, потом.
И тут же Настя взвилась:
— Чего потом? Когда потом? Он же не просто так тебя ищет. Ему дел, что ли, нет, тебя по безделице искать, это по ране твоей последней, — она уже начала переживать, и теперь её не остановить. — Напиши ему сейчас.
Саблин смотрит на неё, потом на сына и прикидывает: да нет… Будь что по травме головы, так его бы вызвали в госпиталь через коммутатор приказом. Голова его уже почти не беспокоит. А рука так и вовсе не болит уже. Нет. Он военнообязанный, его здоровье — дело официальное. Этот Пивоваров хочет связаться с ним не из-за травмы. И Аким говорит жене:
— Генетик он, а травмами моими занимаются травматолог и хирург.
Потом смотрит на сына. Может, врач о Юрке хочет переговорить?
Ну а тот и добавляет:
— Батя, он сказал, что это важно.
«Ну так и есть, из-за Юрки. Видно, думает его генетике обучить. Регенерации. Ну, дело хорошее, конечно. Хочет у меня про деньги спросить. Есть ли на что Юрке учиться?».
— Видишь? — ее унимается Настя. — Это важно.
— Настя, это не из-за травмы, — уверенно уговорит ей Саблин, а сыну добавляет: — Ладно, смотр пройдёт — загляну к нему.
— Хорошо, бать, скажу тогда. А когда у тебя смотр? — уточняет сын.
— На этой неделе, — заканчивает разговор прапорщик.
⠀⠀
В общем-то, с этим Пивоваровым Акиму было всё ясно: разговор должен был зайти про Юрку, но разве бабе это объяснишь? Видно, вчерашняя новость не шла у жены из головы. Два часа утра, она только у кур яйца отобрала, ещё не покормила семью, а уже завела своё нытьё:
— Ты, может, Пивоварову напишешь? Чего тянуть?
«Вот же какая нетерпеливая. Вон как её разбирает. Это всё от её любопытства».
— Напишу, напишу. — обещает прапорщик жене.
— Так сейчас и напиши, — настаивает Настя.
— Некогда мне, — Саблин открыл ящик с доспехом.
Он вчера выговор устроил Калмыкову и Ряжкину за то, что те в оружейку не зашли и ущерб не оценили, а у самого шлем исковеркан. Хорош он будет на плацу — командир первого взвода в побитом шлеме на сотенном смотре. Аким вертит главный и самый сложный предмет доспеха. Вздыхает. Сзади серьёзная вмятина. Из-за этого камера заднего обзора задралась и глядит вверх, влево. Гнездо для левого микрофона вывернуто с мясом.
Да… Шлем-то ему хорошо поломали. Ремонт обойдётся недёшево. Да и время займёт.
«Ладно, если оружейник «голову» до смотра не починит, у Червоненко возьму на один денёк. Правда, у него старая модель, ну да ладно, может, отцы-атаманы не обратят внимания».
Старый товарищ, конечно, даст ему шлем, пока он свой чинить будет. А потом стал Аким доставать другие части доспеха из ящика… «О Господи».
Доспех весь у него побитый-покоцанный. Неплохо их там тогда нелюди на заброшенной заставе прижали. Он достаёт части кирасы из ящика. «Таз», набедренники… Вся, вся броня посечена осколками. Внешние приводы на что крепкие — и даже среди них есть погнутые.
Прапорщик, глядя на свою избитую кирасу, морщится, ставит её рядом, оглядывает правую голень, на которой привод держится на честном слове, и… решает вдруг, что ушли они с той заставы живыми — чудом.
«Повезло всё-таки».
Да… Доспех нужно было приводить в порядок. А тут и жена уже в дверях стоит, видит, что он осматривает броню свою… И сразу начинает пыхтеть:
— Ты что?! Опять куда-то мылишься?
— Да угомонись ты! — говорит Саблин и добавляет негромко, себе под нос: — Вот дура-баба, — и потом снова в голос: — Говорю же тебе, смотр на носу… Полковник, все офицеры придут роту нашу смотреть… Вот хорошо, что вспомнил, броню к оружейнику отнести нужно, чтобы подправил.
— Да? Ну ладно, — жена чуть успокоилась. — Ну, иди кушать. Оладьи готовы, яйца пожарила тебе на сале.
Он любит яйца на сале, да ещё если с молодым степным луком, и оладьи из кукурузной муки тоже очень уважает. Вот только настроения у него сейчас никакого нет.
— Погоди малость, приду, — обещает он жене. — Детей корми.
— Спят они ещё. Иди, а то стынет, — говорит Настя и уходит на кухню.
А прапорщик остаётся один… Он продолжает рассматривать побитую броню. А так как жена ушла, то он спрашивает, кричит ей на кухню:
— Я что-то не слыхал, Юрка-то во сколько пришёл?
— Уж к одиннадцати, — отвечает Настя.
«А сейчас дрыхнет, встать на учёбу не может».
Прапорщик вздыхает. Настроение у него не очень… Но это не от нерадивости старшего сына.
Настроение.
Ну и у кого оно будет, если предстоят траты рублей эдак в тридцать? Понятное дело: когда человек ломает свою броню в призыве на войне, то тут, конечно, общество ему ту броню восстановит; если утрачена часть безвозвратно, так новую выдадут бесплатно из общего кошта — на, дорогой казак, только воюй. А когда выданное тебе обществом имущество ты ломаешь на своих промыслах, здесь уж как говорится, извини-подвинься: ремонт из своего кошелька. «Вот зараза какая, а? Кажись, крепко придётся раскошелиться». Саблин прикидывал в уме и понимал, что тех денег, которые он получил от Елены, того аванса в девять десятков рублей, на ремонт брони, покупку новой рации и новую лодку уже не хватает.
Аким достаёт те серебряные слитки Мурманского казначейства, что передала ему Мурашкина при встрече. Красивые, новые. Потом достаёт свои медные рубли из коробки. Пересчитывает. Ну, все затраты покрыть хватит, а вот если ещё обещанные деньги товарищам выплатить… уже нет.
До сих пор он даже не задавался вопросом: что там за груз он тащил через полболота? На сей счёт Аким был прост: не мои дела, нечего в те ящики лезть. Но это было до того, как он узнал, вернее уверился в том, что Савченко мёртв. Теперь же, когда за те ящики так уцепилась яркая женщина Леночка Мурашкина, да ещё и эти навязчивые разведчики из Четвёртой дивизии… тоже интересовались…
А сейчас, когда дела у него складывались как в поговорке: посчитали — прослезились, снова всплывал у него этот вопрос. «Мурашкина за те ящики грозилась хорошую деньгу дать. Не продешевить бы. Взять бы с неё столько, чтобы на всё хватило: и на новую лодку, и с товарищами рассчитаться, и дом для Юрки, если вздумает жениться, поставить, и учёбу ему оплатить… — Саблин сам себе усмехается. — Ишь как размахнулся-то, раззадорился, однако. Не хуже Настёны размечтался».
Но мечты мечтами, а вопрос-то с ящиками назревал. Назревал-назревал, да вот и назрел. Деньги были ему нужны, и Мурашкина могла решить его трудности. Вот только перед этим Саблину не мешало бы узнать, что он ей отдаёт.
«Надо бы глянуть, конечно».
Кудесов — ему уже давно за шестьдесят, но всё равно Иван считается лучшим оружейником полка и на покой не уходит. У него задраны на лоб специальные очки с толстенными линзами. Мастер глядит на прапорщика с сочувствием.
— Слушай, Аким, — он разворачивает к Саблину его собственный шлем и протягивает очки, — бери, смотри. Шов по манжету.
— Шов? — прапорщик берёт очки и через мощные линзы рассматривает то место, куда Кудесов указывает пальцем.
А там вдоль стыка идёт едва различимая, и то лишь в увеличительном стекле, трещина.
«Вот зараза, а?!».
— Видишь… Она так и идёт вдоль всего манжета… И вот… вот она… уходит на затылок… И вот заходит под антенну, и вот за камеру заднего вида… — продолжает мастер. — Понимаешь… Её просто так не заварить… Плазма всю начинку сожжёт… Нужно демонтировать процессор и весь видеоблок… плату рации снимать… антенну снимать… Всю «голову» разбирать придётся. А потом уже варить… И то… — тут Иван делает паузу и качает головой. — Не знаю даже… Шлем-то восстановлю, но прежней прочности уже не будет. Одна видимость будет, Аким, второй такой «подарок» в затылок словишь — контузией уже не отделаешься.
Лодка, а теперь ещё и шлем… Прапорщик снова расстраивается, хоть опять в чайную беги.
— Это что же… новый шлем покупать? — невесело спрашивает он.
— Шлем весь… да нет, не нужно, купи новую «голову», железку с уплотнителями и створками, а начинку я тебе всю твою переставлю, она у тебя в порядке вроде… Хотя тоже нужно будет протестировать всё.
— Это сколько же пустая железка будет стоить? — интересуется Саблин. — Рублей семнадцать, кажется?
— Семнадцать, — говорит ему мастер, на него покосившись, — стоила «голова» прошлой серии, а в этой, — он постучал по шлему Саблина, — карбида титана побольше будет. Поэтому она и удар такой вынесла. Она-то подороже будет.
Саблин невесело кивает: ну да… ну да… понятно. И спрашивает:
— Ну и сколько будет стоить такой шлем без начинки?
По большому счёту он был доволен своими людьми; народ в его взводе подбирался неплохой, опытный, хотя из старых казаков к нему никто не пошёл: старики своих взводов не меняют. Прижились там, заняли руководящие должности, и повышенным окладом в новую роту их не перетащить. Ну да ничего, почти треть его людей имела за плечами по десять призывов. Когда казаки выстроились на плацу, ему и не к чему было придраться. Оружие у всех в порядке, пыльники, брюки, броня — всё в порядке. Рации, РЭБ, всякое нужное оборудование — всё новое. Бронетранспортёр с капремонта, грузовик вообще с завода.
Долго держать людей на плацу под солнцем он не стал, зашли в здание полка, обосновались в актовом зале. Тут взводный и его зам переговорили с каждым казаком в отдельности. То был простой разговор. Кто из какой роты ушёл, кто кого знал, кто с кем рядом живёт. Про рыбалку иной раз заговаривали. Про ранения. В общем, Аким знакомился со своими подчинёнными, и это знакомство заняло у него почти два часа. Впрочем, почти всех он знал, так или иначе: с кем-то служил, с кем-то учился, с кем-то на пристанях виделся всё время, кого-то видел на собраниях общества.
— И сколько у нас некомплект? — спрашивает комвзвода у своего зама, когда почти со всеми уже побеседовал. — Трое, что ли?
— Трое, — откликается зам, заглянув в бумаги.
— Штурмовых не хватает? — уточняет Аким.
— Так точно, — отвечает Саша, проглядывая списки. — Не хватает только штурмовиков.
И когда они с Каштенковым уже заканчивали с бумагами и уже отпустили подчинённых, тут ему на личный коммутатор пришло сообщение: «Батя, ну что, сможешь сегодня в госпиталь заскочить?».
Старший сын его очень редко вот так беспокоил, скорее Олег ему мог написать на службу. Антонина могла, да, писала частенько. А Юрка нет… Саблин такого и не припомнил. Может, поэтому он и недоумевал: «Заскочить в госпиталь? К этому Пивоварову, что ли?».
И тут же новое сообщение от сына: «Бать, не пиши ничего, просто приходи в госпиталь, я тебя жду».
И, видно, лицо у Акима поменялось от этих странных сообщений, а зам это сразу и приметил:
— Чего? Кто там тебе строчит?
— Да Юрка, просит в госпиталь зайти.
И Каштенков сразу стал серьёзным:
— Это из-за последней твоей контузии? — и так как Аким ему не успел ответить, сразу добавляет. — Ну так чего ты? Иди. С этим всем лучше не баловать. Голова всё-таки, — Саблин хотел ему сказать, что это не из-за головы сын его зовёт в госпиталь. Но Саня его подгоняет: — Иди, я с бумагами разберусь сам.
Аким соглашается и кивает: ладно, пойду; но перед выходом вспоминает:
— Калмыков с Ряжкиным придут, скажи, чтобы подождали. Я скоро.
— Ладно, скажу, — обещает замкомвзвода.
⠀⠀
В дверях госпиталя хороший тамбур, обдув, фильтрация, всё, как и должно быть. Дальше полумрак и прохлада фойе, там несколько женщин. Ждут, скорее всего пришли к мужьям, что находятся тут на излечении. Он снимает фуражку и маску, кивает им: доброго дня. Женщины кивают ему в ответ. Саблин подходит к регистратуре, а там миловидная медсестра, совсем молоденькая, ей, наверное, и семнадцати нет, а уже беременная.
— Здравствуйте. Прапорщик Саблин, — говорит он.
— Доброго дня, прапорщик Саблин, — дева глядит в монитор. — Вы записаны на осмотр или с жалобой?
— Я к сыну, — отвечает Аким.
— А, вы к сыну? — она тут наконец понимает. — К интерну Юре Саблину? Я сейчас его вызову.
Это было немного странно. Аким первый раз видел сына в медицинском костюме.
— Пойдём, бать, — открыв дверь своим электронным ключом, он пригласил отца в один из коридоров госпиталя. Когда они остались вдвоём, сын и говорит ему: — Он про тебя уже раза три спрашивал.
— А что ему нужно-то? — пытается выяснить прапорщик. Он всё ещё полагает, что речь пойдёт об обучении сына, но… тогда Юра бы хоть что-то сказал ему на этот счёт. Но Юрка-то молчит. Ведёт его по лестнице на второй этаж. В палаты.
— Бать, да не знаю я, — отвечает сын. — Он про тебя спрашивал, когда ты ещё в рейде был, ну, я сказал, что тебя нет, так всё, он до последнего речь не заводил, а тут, видно, узнал, что ты вернулся, так сразу опять начал: мне бы с твоим отцом переговорить. Как это сделать?
Всё это было странно; а они тем временем уже ушли в самый конец коридора, тут было мало света, а людей не было вообще, кроме одной медсестры за столиком, над которым имелась надпись на стене: «Отделение регенерации».
— Ты во сколько вчера пришёл? — на всякий случай спросил сына Саблин, когда тот завёл его в отдельный кабинет и указал на стул.
— Ещё до двенадцати, — сообщил сын и хотел убежать, прежде сказав отцу: — Бать, подожди тут, я его найду.
— Постой, — остановил его прапорщик.
— Чего?
— Ты там никак девку себе присмотрел?
— Да нет… не то, чтобы… — Юра немного засмущался. — Просто вчера одна тут… поступила к нам в госпиталь…
«К нам в госпиталь…», — отмечает про себя Аким. Ему в общем-то нравится, что старший пошёл во врачи. Хотя немного, самую малость, ему обидно, что не пошёл по пути отца, пути военному. И Саблин на всякий случай уточняет:
— Так она лечится тут?
— Она работать тут будет.
«Ах вот оно как… Ну, оно, может, и неплохо: он врач, она медсестра… С голоду точно не помрут. И в любой станице такой семье рады будут. Посмотреть бы её, конечно, надо. А лучше, чтобы Настя посмотрела. У баб на этот счёт глаз верный, как у сколопендры. Они в других бабах изъян какой сразу увидят. Интересно, а чья она? Из каких будет?».
Но ничего этого он узнать у сына не успел, тот, не дожидаясь следующего вопроса, выскочил из комнаты. Саблин же остался сидеть в раздумьях, но просидел он недолго. Не прошло и пары минут, как дверь отворилась, и в кабинете появился молодой ещё врач, лет тридцати, не больше. Невысокий, среднего сложения, лицо умное, шапки медицинской на голове нет, не носит, зато есть залысины. Конечно, прапорщик его не раз видел, и в больнице, и в станице пересекались, но лично знакомы они не были. И врач, протянув руку прапорщику, представился:
— Мы не знакомы, Аким Андреевич. Моя фамилия Пивоваров. Я завотделением регенерации.
— Прапорщик Саблин, — и для начала разговора добавляет: — Хорошее отделение, тихо тут у вас.
— Да, тихо, тихо, — соглашается с ним завотделением, — мои пациенты не ходят, не курят, родственников не принимают. Лежат себе в ваннах спокойно.
Они садятся, тогда Пивоваров и говорит:
— Наверное, думаете: чего ему от меня надо?
— Ломаю голову. Тем более, как сын сказал, чтобы заходил к вам без лишних переписок.
— Да, — как-то странно соглашается врач. И говорит, понизив голос: — Тут дело такое, что лучше встретиться вот так вот…
Кажется, он волнуется. Ведёт он себя, как минимум, необычно.
— «Вот так вот» — это как? — уточняет Аким. И что-то всё это ему не очень-то нравится. Он насторожился, и, может, поэтому у него как-то так просто взяла и снова заболела голова. Как будто включилась.
Раз — и болит уже.
— Ну, — врач немного мнётся. — Без переписок в коммутаторе.
Теперь прапорщику точно не нравится этот разговор, и он решает сказать о том сразу:
— Доктор, разрешите доложить… — говорит он твёрдо. — Если вы задумали делишки какие мутные с моей помощью устроить, так это вы зря. Я человек военный, а ещё рыбак, и всяким таким заниматься не буду.
А Пивоваров смотрит на него немного удивлённо и спрашивает:
— Каким «таким»?
— Ну, если вы думаете, что я возьмусь… ну, к примеру, полынь через болото перевезти, доставить её до северного берега, то я за такое не возьмусь.
— Полынь?! — тут врач энергично закачал головой. — Да нет… Ну что вы… Я за такое и сам не возьмусь. Тут… — он делает паузу, — несколько иное.
Иное. Ну, раз иное, Аким тогда помолчит, подождёт, пока завотделением соизволит ему рассказать. И Пивоваров произносит, как бы собравшись с духом:
— Речь идёт о вашем друге.
«О друге? — и секунды Акиму не понадобилось, чтобы понять, о каком это таком «друге» идёт речь. — Это он о Савченко, что ли? Ну да… Ну да… Хорош друг… Если бы не этот друг, у меня бы лодка и шлем были целы. Да и голова сейчас не болела бы».
И, видно почувствовав настроение собеседника, угадав по его лицу, врач и говорит ему, чтобы как-то заинтересовать:
— Савченко просил вас… нас с вами одно сделать…
— Савченко просил? — удивляется Аким. — Кажись, его после разговора со мной увозили на регенерацию.
— Да, но перед тем как лечь в ванну, он меня кое о чём просил… В общем, есть одно дело… И это дело, как мне кажется, будет для вас, Аким Андреевич, выгодным.
— Выгодным? — Саблин нехорошо усмехается. — Да, тут уж не поспоришь, у Олега все дела были выгодными.
И тут одна мысль приходит в голову Акиму: «Может, Савченко сообщил доктору перед смертью место какое тайное, где припрятал всякого ценного. А местечко в болоте. В серёдке где-нибудь. В местах опасных. На руслах Таза, или Пура, или Надыма. Куда рыбари носа не кажут, да и промысловики не суются, так как там искать особо нечего. А докторишка сам в те дебри, ясное дело, не полезет. Вот меня и собирается подрядить».
Конечно, таскаться по болоту на кривой лодке Акиму не хотелось, да и надоело, ведь вернулся только что, надо было остыть хоть немного, и дел в полку хватало. Но ему были сейчас нужны деньги.
«Вдруг Юрку женить придётся… Ладно, послушаю, что там у него за тайны».
И Аким спрашивает у заведующего отделением регенерации:
— Так что это за дело выгодное, что нужно сделать-то?
И тогда Пивоваров ему и отвечает:
— Нужно одну вещь отвезти в одно место.
«Ну, как обычно у Савченко… одну вещь… в одно место… Только он ещё и денег обещал, первым делом предлагал».
— Я не был уверен, что вы сегодня придёте… У меня дома есть письмо для вас, — говорит врач.
— Он сам его написал? — честно говоря, Аким в этом сомневается.
— Да нет, я записал его последнюю просьбу, и просит он вас…
— Так о чём просит-то?
— Там дело касается того, за чем вы ездили, — продолжает Пивоваров. И поясняет: — Ну, он вас просил за какими-то вещами съездить на Камень, так вот… Он ещё вас просит… отвезти те вещи, что вы забрали, в некое место, а ещё просит в то же место отвезти ещё одну вещь…
— Просит, просит… — в который раз повторяет Саблин. — Помер он, кажется, а всё просит и просит…
И тут врач смотрит на Акима долгим взглядом, как будто решается на что-то, а потом, решившись, и говорит:
— Он, конечно, умер… Но не совсем.
Саблин слышал о таком… На фронте некоторых тяжело раненных, но ещё живых людей, которых на месте невозможно было оперировать или лечить, вводили в подобное состояние… Состояние это было дорогостоящим, а посему редким.
— Вы его уложили в биостазис?
— Почти. Дело в том, что Савченко был поражён новой… — врач, кажется, подбирал слова… — новым паразитом. И его развитие я остановить не смог… Главврач тоже помогал, но у нас не было технологий, не было медикаментов… Это новый вид жизни, мы с таким ещё не сталкивались… И чтобы остановить развитие новой формы жизни в теле Олега… В общем, мы не справились с течением метаморфозы, тут были нужны новые исследования.
— Метаморфоза? — Аким не знал этого слова. «Красивое словцо».
И тут завотделением регенерации заговорил уже без всякого опасения:
— Перерождение. Савченко был поражён в правую часть груди… Он рассказал, что это было что-то похожее на острый и продолговатый кусочек кости с волокнами на конце, — тут врач пальцами показал размер кости, — он сразу не смог из себя это достать… Ему нужно было уходить… Жаль, что он не привёз его, сказал, что потерял, говорил, что не до этого ему было. А потом, когда он вырезал это из себя, не смог как следует вычистить рану… Это всё было в горах… И возможности для очистки не было… Это понятно, там нужно было серьёзное хирургическое вмешательство. И, судя по всему, части этих волокон остались в его организме… Когда он к нам поступил, мы с главврачом думали, что он ерунду всякую нам говорит, думали, что обычная опухоль, онкология третьей стадии… И множественные очаги расходились так же, как метастазы… Но когда стали брать биопсию… Нам завлабораторией приносит отчёт, а там за его подписью написано, что структура новообразований не человеческая, новые клетки вообще не принадлежат к человеческой природе. Это был не наш биом вообще. Близкий, но не наш.
Саблин всё это слушает очень внимательно, но всё ещё не понимает своей роли в этом деле.
«Ну понятно… Олег всегда говорил, что умрёт он не дома. И смерть у него оказалась… да не приведи Господи… Или ещё не смерть? — Аким мало что ещё понимал. — А что же этот доктор хочет от меня?».
А Пивоварова было не остановить, он словно истосковался по возможности поговорить и теперь выкидывал прапорщику всё. Говорил тихо, чуть подавшись к Акиму, и быстро:
— Мы отчёт с картой болезни, с биопсиями, в общем, со всем, что положено, послали в Норильск, в Медуправление, они эти отчёты, как я думал, там вообще не читают, а тут уже на следующий день приходит ответ: ждите, к вам выезжает комиссия, пациента изолировать, провести полную санацию помещений, данные засекретить, персонал проинформировать… На следующий день после передачи данных!
Вот теперь-то Акиму всё стало ясно, вот почему волновался и медлил Пивоваров. Вот почему просил не связываться с ним через коммутатор. По сути, он нарушал предписание серьёзной организации, привлекая к делу Саблина.
— Комиссия эта… они забрали Олега? — догадывается прапорщик.
— Через четыре дня приехала делегация из управления. Ночью, часов в двенадцать, явились в госпиталь, собрали персонал, провели беседы, со всех собрали подписи о неразглашении, — продолжает Пивоваров и смотрит на Саблина весьма выразительно. — Поэтому я вас прошу о нашем деле никому ничего не говорить…
«… о нашем деле…? Нашем? Ну ладно». Аким несколько раз кивает: хорошо. И спрашивает:
— Так Олег жив? Они забрали Олега?
Но тут в тишине отделения регенерации в коридоре послышались шаги. Пивоваров не ответил прапорщику, а уставился на дверь, и уже через пару секунд эта самая дверь распахнулась, и на пороге появился высокий и массивный человек в медицинской одежде. Это был старший в госпитале человек, главврач Рудковский.
— Добрый день господам казакам, — произнёс он, подходя к Саблину и протягивая ему руку. Конечно, они знали друг друга, Аким и сам неоднократно был пациентом госпиталя, и Наталка его тут лечилась.
— Здравия желаю, — прапорщик встал и пожал медику руку.
— Артемий Сергеевич, — продолжает Рудковский, обращаясь к Пивоварову, — у вас же вроде нет приёмов? Или я помешал?
— Нет, не помешали, мы просто разговаривали, — говорит завотделением регенерации. — Прапорщик Саблин… Он же отец Юры Саблина, вот мы и решили поговорить…
— А, хотите Саблина-младшего к себе из травматологии переманить?
— Ну, — Пивоваров улыбается. — Мне хороший ординатор не помешает.
— В общем-то, хороший ординатор никому не помешает, — замечает главврач, усмехаясь. — Артемий Сергеевич, вы бы хоть со мной посоветовались, потом будут травматологи жаловаться на вас, что вы у них молодых специалистов переманиваете.
Пивоваров немного деланно пожимает плечами и смотрит на Акима: дескать: видишь, какие тут дела; и прапорщик понимает, что ему уже пора уходить. Он прощается с врачами и выходит из кабинета. Аким знает, что разговор с Пивоваровым прерван, но не закончен. Остаётся только ждать его продолжения.
⠀⠀
«Значит, Олег-то не помер! В стазисе он, — Саблин усмехается нехорошей усмешкой. — А его имущество уже забирают. И домик, и лодки с машинами уже определяют, и к ящичкам подбираются».
Вот теперь ему было действительно интересно, что же это за дело хотел предложить ему завотделением регенерации.
«Эх, не вовремя припёрся главврач!».
А ещё ему хотелось знать про эту новую болезнь, что поразила Савченко.
«Как там Пивоваров сказал: острый кусок кости с волокнами, который пробил Олегу КХЗ, кость он вытащил, а волокна остались в ране и начали менять его тело… Так, что ли? Значит, какая-то новая напасть. Ну да, раз приехали за его телом с севера, а информацию приказали засекретить, — честно говоря, всё это не вселяло в казака спокойствия. Он действительно не слыхал ещё о новой опасности. — Ты глянь, КХЗ, значит, пробил… А КХЗ у Савченко был сто процентов армированный титановой нитью и лучший из тех, что есть. У него всё всегда было лучшее».
Раньше, пока всё это дело не закружилось, не завертелось вокруг него неприятным, а может, и опасным хороводом, он и знать не хотел, что там в припрятанных им в болоте ящиках. Но теперь…
«В стазисе Савченко, нет ли, жив ли, мёртв, — это ещё всё выяснять нужно; когда он вернётся и вернётся ли… Бог его знает… А что делать с его ящиками — непонятно…».
Эта непростая ситуация с кучей переменных не позволяла ему определиться со стратегией и поведением, не давала ему чётких представлений о том, как ему себя вести. А ему как человеку военному… да нет ничего хуже, чем принимать решения, не имея чёткого представления о складывающейся вокруг ситуации.
«Ладно, Савченко меня поймёт, если, конечно, выкарабкается из стазиса, — и вот теперь прапорщик решает наконец посмотреть, что там в ящиках. Куда же деваться? Не то чтобы ему хотелось… просто… — Надо всё-таки выяснить, что я тащил через половину болота, надо. Иначе как знать, что делать дальше? Можно, конечно, скинуть ящики Елене. И рассчитаться с казаками. А можно отдать разведке. Или что? Ждать, пока разрешится дело с Савченко? Будет он жить? Нет? Хрен его знает, — и Аким злится. — Вот зараза Савченко, втравил в ситуацию!» Прапорщик идёт домой и думает: как хорошо было бы просто заниматься своим взводом. Да, хорошо. Бумаг много… Ну так что, офицерская профессия — она почти вся из бумаг состоит. Привычное военное дело, где всё наперёд расписано и всё понятно: есть устав, есть инструкция, есть приказ… Живи себе и радуйся. А после работы есть ещё и личная жизнь… Рыбалка.
Рыбалка, что может быть лучше… Он уже начал забывать, какое это удовольствие, — встречать рассвет, выводя пятикилограммовых и прибыльных стекляшек из бурой воды… Или взять хорошую щуку. Собрать вкусных улиток полсадка. А ведь он ещё и сыну обещал сходить на зорьку. Сколько раз уже обещал, да всё откладывал из-за дел. Из-за дел Савченко, между прочим. С таким настроением он и вернулся домой.
Настя уже и посуду помыла, и переоделась спать, уложила Наталью, ушла в спальню, включила там кондиционер, чтобы остудить комнату к приходу мужа. Восемь часов вечера. За окном уже почти стемнело. А муж всё не шёл. Женщина вышла из спальни… А Аким со вторым её сыном сидят в прихожей и ящики рыболовные раскрыли, снасти на полу разложили. Готовятся, значит.
— Ты чего это? — Настасья смотрит на мужа с удивлением. — Ты никак в болото собираешься? На утро пойдёшь?
— Да нет, сейчас схожу, но рыбачить не буду, пройду вдоль берега, просто посмотрю, как улитка уродилась, самое время для неё. Может, поставлю пару ловушек… Не знаю, погляжу.
Конечно, это Настю не устраивает, она-то уже с мужем спать хотела лечь, но высказать ему всё впрямую не может, не отговаривать же мужа от добычи пропитания для семьи; но она и тут находит что сказать:
— Ты хоть Олега с собой не таскай, ему в школу к трём.
— Ладно, — легко обещает Саблин, тем более что сына он брать с собой и так не собирался. И уже думал, как ему отказать. А тут вон как всё обернулось.
А Олегу… ну, ему слова матери и согласие отца — нож в сердце. Он глядит на мать, а когда та уходит в спальню — и на отца, и во взгляде его горит огнём вопрос: батя, да как так-то?! Ты же столько раз мне уже обещал. И тогда Аким говорит сыну:
— Олег, слушай… У меня смотр будет вот-вот, ты… В общем, после смотра две рыбалки за мной, выберешь, когда сам захочешь. Захочешь — в школу не пойдёшь, пойдём на утро. Уйдём в два часа и часов до десяти порыбачим… А хочешь, так соберёмся и сходим до Старых Пальм за лещом.
— За лещом? — заворожённо повторяет Олег.
— Ага… Туда никто не ходит, все считают место пустым… Ну, все, кто ловить рыбу не умеет… А там место тихое, там этого леща ловить-не переловить, на месяц свиней за одну рыбалку обеспечим, и стекляшка там тоже имеется… Лодку только чуток подремонтировать нужно будет…
— Ладно, бать, — конечно, Олег по простодушию соглашается на посулы отца. — Хорошо, а сегодня можно с тобой за улиткой?
— Слушай, — Саблину не хочется отказывать сыну, но сегодня ему нужно сходить в болото одному. — Сегодня не будем мать злить, видишь, она недовольная спать пошла.
— Да она всегда недовольная, — бурчит сын, но спорить дальше не решается; а тут как раз и старший из госпиталя вернулся.
Отряхнулся в сенях, разделся, вошёл в хату и, увидав отца с братом, спросил:
— Вы на рыбалку, что ли?
— Да нет, — отвечает отец. — Так, снасти проверяем.
И тогда Юра говорит младшему:
— Слышь, Олег, иди-ка разогрей еду.
— Да она гретая, — откликается Олег, которому не хочется уходить от так любимых им снастей и отца. — Мать только спать пошла, грела для тебя.
— Иди, говорю, — настаивает старший и для убедительности пихает младшего. — Иди, дай с батей поговорить.
— Чего? — упирается Олег.
Но Юрка его уже выталкивает:
— Да иди, сейчас поговорю с отцом и придёшь.
Акиму кажется, что Юрка торопится ему что-то сказать. И когда Олег наконец уходит, старший, наклонившись к отцу, почти шепчет:
— Батя, Пивоваров просил тебя к нему зайти.
Ну, прапорщик и так понимал, что их с доктором разговор не закончен. И посему он лишь интересуется, не отрывая глаз от петли, которую он вяжет для ловушки улиток:
— И когда же?
— Сегодня. У него смена до десяти, а потом он домой пойдёт. Сказал, что будет тебя ждать.
— И что же, я должен знать, где его дом? — говорит Саблин негромко.
— А, да… Он на Покровах живёт. Девятый дом, это номер, он ещё сказал, что второй со въезда, — вспоминает Юрка.
Аким лишь кивает ему: понял. И продолжает править ловушку. А сын убегает на кухню. Саблин с удивлением глядит ему вслед. Акиму кажется, что его обычно неторопливый и с детства не любящий суеты сын… торопится, что ли.
Интересно. Саблин бросает вязать узлы. И куда же это он торопится-то на ночь глядя? Наконец отец зовёт сына:
— Юрий!
И тот сразу выглядывает с кухни.
— Чего, бать?
— А ты, что, собираешься, что ли, куда?
— Так, пойду пройдусь… — как-то легко отвечает сын. — А то сижу целыми днями за книгами и за бумагами.
— В госпитале не находился, значит, за целый день? — интересуется Саблин.
— Так и что? То в госпитале, — отвечает Юра.
— В клуб, наверное, пойдёшь?
— Не знаю, — небрежно отвечает сын. — Может, загляну.
Врёт, всё он знает, в клуб он и собирается. С пяти часов утра и до восьми вечера в госпитале, и работает там, и учится, как ещё на клуб у него силы остаются? Молодость. Саблин сам в молодости не знал, что такое усталость. Вроде вымотался, и сил совсем нет, тащил что-то тяжелое весь день, а в лодку сел, покурил и двенадцать часов на руле запросто отсидел, только чай попивал. А этот такой же. Саблин глядит на сына: точно у него деваха завелась. Раньше он в клуб не ходил, раньше его от книг оторвать было нельзя. А тут вон торопится, ждёт, когда отец отстанет со своими расспросами.
— Ладно, — наконец соглашается Аким. — Смотри мать не разбуди, а то ещё с нею поговорить придётся.
Юрка кивает: не разбужу, и сразу исчезает на кухне.
На пристанях людно, люди приходят из болота с добычей, многие казаки собрались под большим фонарём, у скупки, продают стекляшку и другую рыбу, там есть тент с вытяжкой, и под него почти не попадает пыльца и мошка. Там можно снять перчатки и покурить спокойно, выпить чаю из фляжки или ещё чего. Аким, остановив квадроцикл, взвалил снасти на плечо и прежде, чем пойти к лодке, зашёл под тент поздороваться с рыбаками.
— Ты никак за улиткой, Аким? — интересуются те.
— Да, пойду погляжу, — нейтрально отвечает прапорщик. — Может, поставлю пару вершей.
У людей к нему много вопросов, и по рыбалке, и других, но он под фонарём не задерживается — дескать, тяжело снасти держать — уходит, не хочет, чтобы у него спрашивали про лодку. А то начнётся: что у тебя с лодкой? А где? А кто? А как? А то, что на его некогда лучшую лодку в станице — ну, из недорогих — уже все сходили посмотреть, в этом Саблин не сомневался. И что у всех появились вопросы на этот счёт, в этом тоже. Вася с Денисом, конечно, уже всем, что могли, рассказали, но ведь люди в станице как устроены… Им завсегда мало того, что рассказывают добровольно и охотно, им надо, чтобы ещё что-то им сказали. Поверх уже сказанного. А Акиму тут лясы точить было некогда. А честно говоря, и не хотелось. Тем более сейчас, когда у него было важное дело, за которым он сегодня в болото и отправится.
Он вышел сразу: аккуратно сложил снасти в лодку и, не дожидаясь, пока его окликнет кто с берега, завёл мотор и включил фонари на носу и корме, оттолкнулся от мостушки и пошёл на средних оборотах в большую протоку, что вела от пристаней на север. Был он настороже, по своей обыденной привычке положив ружьё под правую руку, на правое колено, стволом в дно лодки. Левая рука, как всегда, на руле. Отойдя от станицы, увидал яркий фонарь. То была лодка, что шла навстречу. Только разминувшись с той лодкой, он свернул из протоки на запад к своему берегу, к своему дому. Отойдя от протоки где-то на километр, Аким выключил мотор, а потом и фонари, и сам затих в остановившейся лодке. И стало тихо, только облака мошки гудят, такие плотные, чёрные, что даже в лунном свете они видны. Мошка гудит, гул у неё низкий, монотонный и нескончаемый, она так собирается вокруг человека, пытается пролезть под КХЗ, чувствуя запах пищи. И ведь залезет — только дай ей шанс. Но человек, что живёт на болоте всю жизнь, таких шансов ей не даст. Аким постоял, смахивая мошек с очков, подождал немного, послушал: нет, только мошка гудит, да жаба где-то недалеко чавкает, как заведённая, потребляя эту самую мошку в товарных количествах. Ну разве что крупный ёрш разок всплеснул рядом с лодкой. Больше ничего слышно не было. И тогда он завёл мотор и, не включая фонарей, благо луна давала немного света, на самых малых и самых тихих оборотах пошёл потихонечку вперёд мимо стен чёрного рогоза.
Отойдя от протоки и мостушек подальше, к прибрежному мелководью, в тину, где и днём-то никого не встретить, он решил уже включить фонари. И сразу прибавил газа. Иначе по тине на малых оборотах пришлось бы тащиться до места полчаса, не меньше.
Он нашёл обломки поросшего зеленью бетона и, подойдя к ним, остановил лодку, но мотора не заглушил — фонари работали от генератора. Вылез на обломки.
Ящики были на месте. В том, что их никто не найдёт, прапорщик и не сомневался. Он, обсыпаясь с головы до ног пыльцой с кустов, вытащил их на сухое — относительно — место. Поставил, потом подошёл и перенаправил носовой фонарь на берег таким образом, чтобы как раз светил на ящики. И уже после этого присел возле них и, воткнув лопатку в грунт, стал отпирать их.
⠀⠀
Нет, они были не заперты, просто не сразу поддались перемазанные илом защёлки, но и с ними Аким справился. Откинул крышку первого ящика и вытащил из него пластиковую коробку. Небольшую, но увесистую, крепкую. Килограмма полтора, может быть. Саблин открыл и её. Открыл и повернул к свету. Признаться, прапорщик был немного удивлён, а может даже, и разочарован: что это за ерунда такая?
В коробке лежало что-то серо-металлическое, бесформенное. Ему даже пришлось взять это в руки и повертеть в лучах носового прожектора. Это было похоже на… металлическую ткань из мелких частичек. Честно говоря, он и сам не представлял, что собирался тут увидеть… Но не это же… Аким вертит в руках этот кусочек материи площадью сантиметров двадцать на пятнадцать и толщиной в полсантиметра и ничего удивительного в нём не видит. Просто какой-то серый металл. И вдруг… в одно мгновение… в одно неотразимое движение… этот самый лоскут металла молниеносно обвивается вокруг его запястья.
Сам! Сам! Как будто это была живая материя… Она обвивается и начинает сжиматься на запястье, плотно прилегая, словно прилипая к ткани его КХЗ.
«Ага, ясно… Вот что стучало в ящике!».
И теперь это крепко обвилось вокруг его руки. Любой человек в этой ситуации повёл бы себя так же, как Саблин: он сразу схватил краешек металлической материи и попытался оторвать её, но… оторвал лишь часть, кусок сантиметра в три. Причём отрывался этот кусочек весьма легко…
— Зараза, а?! — бубнит себе в респиратор прапорщик. — Ну надо же… Испортил товар.
Этого как раз ему ещё не хватало.
Он, конечно, расстраивается и вертит в пальцах этот самый оторванный кусочек… А кусочек, это было Акиму хорошо видно, весь извивается в его пальцах, качается из стороны в сторону, словно страдает от разрыва с большей частью… Или, может, ищет её? И тогда Саблин интуитивно, а может и машинально, приложил оторванный кусок обратно… и… и маленькая часть ткани тут же прилипла к главной части, да так ровно и чётко прилегла… без шва, без стыка.
Теперь металлическая ткань снова была целой… Целой и невредимой.
«Фу, слава тебе Господи!».
Саблин, теперь уже аккуратно, отрывает ткань от своей руки и, глядя, как та извивается, выгибается и пытается хоть как-то обернуться вокруг его пальцев, хоть как-то «схватиться» за них, кладёт её в коробку и закрывает ту.
— Ну… Ну, с этим теперь понятно, — тихо бубнит он себе под нос, возвращая коробку в ящик, запирая его и проверяя замки. Понятно? Да нет, конечно, ничего понятного в ящике для него не было. Живая металлическая ткань… Конечно же, видел он такое чудо впервые.
Честно говоря, вытаскивать второй ящик из грязи ему уже не очень хотелось. Новых ощущений и от первого хватило. Но Аким был не из тех людей, что останавливаются на половине пути.
«Раз уж приехал…».
Он отчищает второй ящик от тины и начинает вытягивать его на относительно твёрдый грунт. Втаскивает его под луч фонаря. Этот ящичек заметно тяжелее предыдущего. Аким перчаткой счищает грязь с замков, отпирает их и откидывает крышку.
Теперь ему стало ясно, почему второй ящик тяжелее первого. Во втором были две большие тубы, прозрачные колбы с какой-то жидкостью, литров на пять каждая. Ему пришлось взять одну из колб и вытащить её на свет. Она была тяжёлой, стекло толстое, сверху запечатанная, кажется, намертво металлическая крышка. А внутри мутная жидкость, серовато-зелёная. Банка казалась почти пустой. Почти. Ведь в жидкости что-то плавало. Сначала он подумал, что это толстая нитка, вернее провод какой-то… с чем-то округлым на конце, с каким-то шариком… Он поднимает банку повыше и глядит в неё на просвет.
Так это… глаз. Да. Ну конечно… глаз. Но Акиму показалось, что он будет побольше, чем у человека… А то, что принял сначала за нитку… Это был почти чёрный нерв, что, разветвляясь, опутывал глазное дно. А на другом конце нерва светлел бесформенный кусок какой-то плоти. Глаз — нерв — кусок тканей, судя по всему, тканей мозга.
— Так, — он кладёт банку в ящик и берёт вторую.
Ну, эта банка в отличие от первой не показалась ему пустой, тут почти половину всего пространства занимала… огромная рука. Настоящая, человеческая, с пятью пальцами, с ногтями… Вот только была она очень большой. У Саблина и у самого была ручища что надо. Как раз для того, кто всю жизнь тяжко трудится. То есть крупная рука настоящего солдата и рыбака. А тут такая лапа… На треть больше, чем у Акима. Она была отрезана чуть выше локтя. Саблин приглядывается… Нет. Не отрезана — отрублена, или даже отпилена… Он видит белые кости, торчащие из тканей. И они просто обломаны. А ещё из среза руки тянется множество волокон. Длина их пять-семь сантиметров. Как будто какие-то светлые волосы.
И ему показалось, что эти волоски… они колышутся… осмысленно, что ли, как живые… Саблин, чтобы проверить это своё наблюдение, взбалтывает банку… И чуть не роняет…
Рука, расслабленная только что, мёртвая рука, вдруг сжала пальцы в кулак, сжала с силой, тут же разжала и снова сжала, а кулак ещё согнулся в кисти, потом разогнулся, согнулся опять, после чего вся рука дёрнулась, да так сильно, что растерявшийся прапорщик едва не выронил банку. В последний момент успел перехватить её поудобнее.
— Ядрёный ёрш!
Он тут же стал укладывать сосуд в ящик.
«Стучала-то в ящике не железка. Ручища стучала».
Потом он начал ставить ящики на место, в тайник, притопил их в воде, снова нагрёб на них ила и водорослей. Сделал всё красиво. После отмыл себя от грязи и потихонечку, задним ходом, стал отходить от бетонных развалин.
Здесь, у берега, места были пустые, рыбы и улиток мало, но ведь тут и не рыбачил никто, не собирал улитку. Аким знал пару мест, пару плешей, где улитка водилась, туда он и поставил ловушки на неё, и уже потом пошёл на восток к мостушкам.
Там уже пришлось ему постоять с односельчанами, покурить. И это вызвало у тех интерес, стали они спрашивать Саблина про рыбалку, и он отвечал им по делу, но коротко, но нашлись и такие, что интересовались его рейдом и побитой лодкой, вот тут уже Саблин ничего не говорил, отнекивался да отшучивался, а потом, сославшись на поздний час и близившийся заряд, попрощался с казаками, сказав, что пора домой. Вот только домой он не поехал. Было у него ещё одно дело. Время шло к десяти и уже, наверное, на Покровах, улице, где жили всякие важные станичные люди, в доме девять ждал его заведующий отделением регенерации. Для продолжения разговора. Покрова — хорошая улица, до неё он добрался как раз с первыми порывами ветра. Только что стемнело, но народ электричества здесь не жалеет. Посему на улице светло — у каждого дома хороший фонарь. Аким доехал до второго дома от выезда. Выезд из станицы, вот-вот дорога большая, дальше степь, пылищи тут должно быть много, пауки здесь должны попадаться, и клещи, но люди на Покровах селятся богатые. У каждого есть ветрогенератор. Саблин остановил квадроцикл у дома номер «девять», возле забора, когда слабые порывы ветра ещё только начинали трепать его пыльник. Заглушил мотор, слез и возле калитки нашёл кнопку звонка. Замок калитки щёлкнул почти сразу, как только он позвонил. Саблин вошёл во двор, тут было светло, а у открытой двери в дом — женская фигура. Женщина окликает его:
— Прапорщик, прошу вас, заходите.
Он торопится спрятаться за дверью жилища, чтобы ветер, налетая из степи, не нанёс в дом пыли с песком. Женщина закрыла за ним дверь и скинула со своих плеч плащ.
— Меня зовут Розалия. Я жена Артемия. Работаю с ним. Я физиотерапевт. Он в ванной, только что пришёл с дежурства. Артемий меня предупредил, что вы придёте, — продолжает женщина.
«Ну да… Точно, вот где я её видел».
Совсем не похожа эта Розалия на жён казаков. Дома ходит в платье, поверх платья белый передник, а не в брюках или комбинезоне, как все те женщины, у которых хозяйство, куры или ещё что-то, что требует всё время выходить на улицу.
«Видно, на крышу, протирать солнечные панели от пыли, она не лазит».
Розалия помогает Саблину снять пыльник, потом ставит стульчик, усевшись на который прапорщик снимает грязные, после болота, сапоги. Высокая и худая женщина, из тех, что носят дорогие плащи с поясками вместо мешковатых пыльников и изящные сапожки до колена вместо простых резиновых сапог.
А за дверью уже вовсю разбушевался заряд, но тут, в доме, хорошо, тихо. Да и дом-то сам по себе очень даже неплох. Техника вся хорошая, кондиционеры мощные, с фильтрами и увлажнителями, а значит, электричество в этом доме вообще не экономят. Опять же мебель. Не самодельная. Не здешняя. Вся привозная. И пол… Бетон покрыт хорошим лаком. Всё это он замечает сразу.
«Да, а неплохо живут врачи. Вон этот Пивоваров, ещё молодой, а уже такой дом имеет. Хорошо, что Юрка пошёл в медики».
Она проводит его на кухню, усаживает за стол. Наваливает чай в дорогую, не пластиковую чашку. На тарелочку рядом кладёт сладкие и разноцветные кусочки мармелада. Они красивые. Сам Аким такое не ест, сладкое он не очень… А вот Наталке бы отнёс.
«А где же её дети? Спят уже, наверное, время-то позднее».
А тут как раз появляется на кухне и Пивоваров, у него в руках бумага. Он ещё раз здоровается за руку с Саблиным, садится за стол. Жена ставит чашку и ему, а потом не уходит… Присаживается у стены, за спиной мужа. Словно и не собирается уходить, словно собирается сидеть тут же и слушать мужские разговоры.
«Не по-казацки это. Нечего бабам «уши греть» возле мужчин».
Но вот так взять и сказать об этом Аким стесняется: не должен казак чужой бабе указывать, как себя вести, на то у неё муж есть… А вот самого мужа — так нет, его, кажется, совсем не заботит присутствие жены. И он тут же, при ней, и начинает разговор, начинает так, как будто и не было в их беседе паузы в половину суток:
— Савченко мне кое-что продиктовал, прежде чем я ввёл его в биостазис. Вот… — и так как Саблин ничего не сказал, он поднял бумагу и начал читать. И то, что было в бумаге… то была речь Савченко, как от первого лица:
—
«Бабы-северянки», — догадывается Саблин. И вдруг почему-то смотрит на жену Пивоварова Розалию. И, кажется, она как раз похожа на северянок. Ну, на тех, что приходят из-за моря, с северных островов, и любят командовать. — А ведь и вправду есть какое-то сходство». А врач продолжает читать:
Саблин понимающе кивает: да-да, помню.
Саблин соглашается: чего уж тут непонятного. Вот только никакого восторга у него это понимание не вызывает.
«Опять мне таскаться по болоту с вещами Савченко».
И он прекрасно помнит последнюю такую поездку, она ещё отдается у него в затылке приливами боли. Аким тянет сигарету из кармана кителя, а жена Пивоварова уже встала и ставит перед ним на стол пепельницу, хотя в этом доме, как кажется прапорщику, не курят.
«Ничего, потерпят».
Саблин закуривает.
⠀⠀
А Пивоваров вдруг кладёт свои бумаги на стол и двигает их Акиму: на, погляди. А тот удивляется: зачем это? Дескать, проверь, что ли? А что там проверять-то? Это ж рукой врача записано. Но врач поднимается и подчёркивает пальцем одну выделенную строку в записях. Нет, вслух он почему-то читать это не хочет. И Саблин, заглянув в бумаги, понимает почему. Это несколько цифр. Саблин читает цифры… Это координаты какой-то точки. И Аким без труда понимает, где эта точка находится. Он сразу хочет что-то сказать и поднимает глаза на заведующего отделением регенерации. А тот почему-то показывает ему: не вслух, не вслух. Он словно опасается чего-то.
«Шугается… Ну допустим. А чего же ты бабу свою в это дело посвящаешь, ежели считаешь его опасным? Вот же она, рядом стоит, тоже всё в записях видит. Странные они какие-то… оба».
И вдруг эта самая баба и спрашивает у Саблина, по сути, влезает в их с Пивоваровым разговор:
— Аким, вы знаете, где это?
При этом делает это как-то… нахально, что ли. Или, может, уверенно. Не должны женщины разговаривать так с чужими мужчинами. Одно дело жена, это конечно. Настя его ещё та егоза обнаглевшая. Ну, Юнь ещё может с ним так говорить, но те женщины обе считают его своим мужчиной… Хотя Юнь как хозяйка питейного заведения в карман за словом не лезет и, если надо, и ответить может какому пьяному. Но то Юнь… А этой-то кто дал право лезть в разговор: пустили тебя в комнату, так сядь на жёрдочке да сиди, гляди, чтобы чашки у мужчин не пустели. Так нет же… Она вопросы решила позадавать. Аким смотрит сначала на Пивоварова: мол, что? Ответить ей? А тот жену не осаживает, ждёт ответа от прапорщика, и тогда Саблин и говорит:
— Я знаю, где это.
Он и вправду знает те места, что записаны в координатах. То места совсем дикие, совсем пустые. Как раз между Енисеем и рекой Талой.
Плохие то места. А Розалия ещё и не унимается:
— А вы бывали в тех местах?
Саблин опять смотрит на врача: ну и сколько я ещё должен отвечать на вопросы твоей бабы? И тот, видно, поняв его взгляд, добавляет к вопросу жены:
— Это важно.
Да, Аким там бывал. Он ходил по Енисею в молодости, и именно с Савченко. Места там нехорошие. И всё из-за неровной местности. Озёра глубокие, куча мелких рек с извилистыми руслами, карсты, и все это зажато бесконечными сопками, сопками, сопками… Справа заросшая чёрной растительностью сопка с крутыми склонами, слева такая же… А под тобой два десятка метров бурой воды. И что там в той воде плавает, Бог его знает. А плавает там что-то немаленькое. Много там, за Енисеем, лихих ватаг сгинуло. Что там в этих озёрах прячется, что прячется в карстах, кто живёт на сопках… никто толком не знает. А вот люди там точно не живут. Даже китайцы, бегущие от убивающей жары и даргов, за последние сто лет осесть за Енисеем так и не смогли. Гиблые то места.
— Бывал, — отвечает наконец прапорщик и ещё раз глядит на цифры координат, чтобы поточнее представить себе указанное место на карте.
В принципе, от Енисея не очень далеко… Километров семьдесят. Но всё равно. Места глухие, случись что — нет, никто не поможет. Он вспоминает.
«Там, конечно, застава где-то должна на Енисее быть, как раз на правом берегу, — он не помнит, где точно стоит сейчас армейская застава. Её местоположение меняется от года к году. Аким чешет затылок под отёком. — Если, конечно, рацию взять. Не нашу, не взводную, а помощнее… Ротную хотя бы, да дрон с антенной. Чтобы связь с армейцами держать. Да ну, нет… Дурь. По молодости ещё куда ни шло, с Савченко по этим дебрям таскаться, когда ни семьи, ни кола, ни двора… А сейчас…».
И тогда он глядит на Пивоварова, качает головой и говорит ему:
— Нет, не пойду я туда, я те места знаю плохо. Бывал там всего пару раз. И мне там не нравилось. Да и некогда мне. У меня дел много.
«В общем, НЕТ!».
И это «нет» прозвучало твёрдо. Так, как и положено.
А врач ничего не говорит ему против, просто опускает глаза к бумагам, не спорит, не убеждает прапорщика… Зато баба его сразу подрывается.
— Да, мы знаем, что у вас смотр на днях, — говорит она Акиму.
— Знаете? — это удивляет Саблина.
Теперь заговорил и Пивоваров:
— Кончено, мы же в станице живём, а тут всё вокруг полка крутится, вся жизнь связана с войной и вторым полком. Мы знаем, что формируется новая сотня, что вы один из её командиров, знаем, что смотр будет.
— Откуда же вы всё знаете? — Саблин качает головой: ну ты глянь, а?
— Так ваши жёны казацкие только о том и говорят, и в госпитале, и в лавку приходят, там часами болтают о всех делах, — уверяет прапорщика жена врача.
«Вот поэтому при бабах рта человеку нельзя открывать!».
Аким раздосадован… Тем более, что врач и его супруга, в общем-то, на этот счёт правы. А Розалия меж тем продолжает:
— Но ведь после смотра вы сможете уйти в болото… Ну, на пару недель сможете…
— Да я же только вернулся из рейда, — напоминает им Аким. — У меня взвод ещё не собран как следует, мне руководство уже выговаривало на этот счёт, а я тут же снова уйду в болото? — он качает головой. — Нет, ищите кого другого.
— У нас есть двести рублей, — вдруг сообщает ему Пивоваров. Видно, думает, что это может решить дело. Как-то повлиять на прапорщика.
«У меня тоже есть двести рублей».
Саблин тоже имеет деньги, правда, большую часть из этих денег он должен отдать товарищам за труды и побитое в рейде снаряжение и броню. А тут снова заговорила эта самая Розалия:
— Вы не совсем понимаете, — она садится за стол, — речь идёт о общем деле всех людей. Понимаете? О всех нас, о ваших детях… Об их будущем. Это нужно сделать… Нужно отвезти эти вещи в указанную точку. Раньше это делал Олег… Но теперь… некому. Вернее, некому, кроме вас. Олег говорил, что вы самый опытный человек во всём болоте… И мы с ним согласны…
— Ну уж… — Саблин смотрит на неё и машет рукой. — Это вы лишку взяли. Есть и поопытнее. У нас в станице старики…
— Нет у нас тут никого, кому можно было бы поручить это дело, — прервал его Пивоваров. — Это дело тайное.
— Олег считал, что вы самый опытный из надёжных, — пояснила Саблину Розалия.
— А ещё он говорил, что вы один из лучших солдат, которых он знал, — добавляет завотделением регенерации.
«Вон как нахваливают, как бы не загордиться!».
Любому было бы приятно услыхать такое: и опытный ты, и солдат лучший; и многие от таких слов размякли бы, вот только на Акима они воздействия не произвели, потому как имел о себе мнение скромное: есть люди, что и болото знают не хуже, вон хоть того же Дениса Калмыкова взять, есть такие, что и в воинском деле ему не уступят, а есть в станице и рыбари не хуже него. В общем, лестью супругам Пивоваровым было его не пронять, как и деньгами. Не хотел Саблин отправляться в болото, едва из него вернувшись, да ещё и за Енисей. А ещё он тут вдруг вспомнил, что почти так же его нахваливал сам Савченко, когда уговаривал сходить за товаром.
«Савченко, он в одиночку уговаривал, а эти всей семейкой налегают… Один у них у всех, что ли, метод?»
У них у всех? Эта мысль так поразила его…
«Ну да… У них. У них. Они с Олегом заодно. Одно дельце делали. А иначе откуда у врача такой хороший дом в хорошем месте? Ну ладно, врачи — люди обеспеченные, но этот молодой ещё, чтобы такой дом иметь. Точно, он с Олегом мутил дела какие-то. А теперь Олега нет, а дельце нужно доделать. А эти… супруги… по болоту таскаться не большие, видно, любители… Ну да, там мармеладок с чаем не поешь и кондиционеров с увлажнителями в болоте не сыщешь… Нет, не сыщешь… Там придётся сутками напролёт в КХЗ потом обливаться, радоваться тёплой воде и выкуренной сигарете. Вот и ищут того, кто отвезёт товар до приёмщика. В общем… Ну их к ершам болотным… Надоело, и в полку дел по горло».
И он покачивает головой: нет, ничего не получится. Но Розалия не из тех, кто отступает.
— Прапорщик, это важно для всех, подумайте о ваших детях. Им жить в этом мире. Этот мир с каждым годом становится всё хуже.
— А вот я о них и думаю, — отвечает ей Саблин. — Сижу, слушаю вас и думаю: а что будет с моей дочкой, если я сгину там, за Енисеем. Ей-то точно станет хуже без отца. Так что, уважаемые, вы уж сами как-нибудь.
И вдруг его озаряет мысль:
«Ишь ты… А не специально ли они всё это затеяли, чтобы я отказался, да и сказал им… И точечку как раз такую выбрали, в которую никто по своей воле пойти не захочет. Откажется. Нет, им скажет, везите свои ящики сами. Чтобы я просто отдал им ящики. Ну, они и покочевряжатся для вида и согласятся: ладно, сами отвезём, раз ты такой… Давай сюда ящики!».
А Пивоваров смотрит на него, смотрит… Потом крутит головой, разминая шею, и говорит Акиму совсем не то, что тот думал от него услышать. Нет, врач не сказал что-то типа: ну хорошо, сами отвезём; он произносит иное:
— Пойдёмте, я вам кое-что покажу.
И сам поднимается, сразу за ним встаёт и Розалия.
Саблин без особой радости — ну, что там у вас ещё? — следует за заведующим отделением регенерации, а тот ведёт его в хозблок. Пара ступенек вниз за дверью. Там отличных аккумуляторов — до потолка, насосы, вся электрика собрана, казалось, жара должна там стоять, а нет там жары, потому что посреди помещения на полу стоит переносной кондиционер и гонит прохладу.
«Даже тут у них хорошо».
Женщина остаётся в дверях, а Пивоваров, как включил свет, так идёт в угол помещения. К какой-то странной бочке, литров на сто, которая стоит прямо на мощном генераторе. К бочке ведёт несколько пластиковых трубок и ещё столько же проводов. Нет, это не какой-то котёл. Таких бочек ни у кого из своих знакомых он не видел. На ней множество лампочек, а ещё есть пульт управления. А Пивоваров, остановившись как раз возле этой бочки, и говорит:
— Прапорщик, подойдите.
Саблин кидает взгляд на Розалию, она так и стоит в дверях сосредоточенная, серьёзная, глаз с него не сводит, а прапорщик подходит к Пивоварову, к странной бочке. И тот открывает в ней дверцу. Дверца немаленькая, на треть бочки она прикрывает застеклённое окошко. А открыв эту дверцу, врач нажимает на пульте кнопку, и окошко вспыхивает жёлто-зелёным светом.
Первое, что бросается в глаза Акиму, так это редкие, небольшие пузыри, что всплывают откуда-то снизу. Они поднимаются медленно, видно, жидкость, заполняющая бочку, достаточно вязкая. Но это его не удивило: ну, бочка с подсветкой, ну, пузыри в ней… Саблин замер, когда увидел другое. В жёлтом свете это не сразу бросалось в глаза…
В центре освещённого пространства бочки плавала зеленоватая из-за подсветки человеческая голова. Нет, не плавала. Голова была хорошо закреплена хитрой конструкцией из металлических штанг и полос из перфорированной нержавейки. А к голове снизу подходили пластиковые трубки с чем-то тёмным. На голове не было волос. Лицо же было одутловатое, нездоровое. И Аким с трудом, с трудом распознал в нем знакомые черты…
«Олег».
Он отрывает взгляд от головы и глядит на Пивоварова, потом и на его жену, а та и сообщает ему:
— Это тоже нужно будет доставить в указанную точку.
Аким не понимает и снова смотрит на завотделением регенерации.
— Вы же сказали, что он… у вас в стазисе? Я думал, он весь…
— Он и был в стазисе, — отвечает ему Пивоваров, — но паразит, то есть захватчик, жил и продолжал забирать клетки, даже находясь в стазисе, хоть и медленно. А тут пришло распоряжение из управления: уничтожить заражённые ткани. Все. Взять образцы, а остальное кремировать. И распоряжение было такое, что наш главврач едва ли не сам побежал его выполнять.
— Артемию с трудом удалось спасти голову Олега, — замечает от двери жена Пивоварова.
И, видя замешательство прапорщика, Пивоваров добавляет не совсем уверенно:
— Вы не волнуйтесь, голову паразит захватить, кажется, не успел. Я взял несколько срезов, клеток-захватчиков нигде не обнаружил.
⠀⠀
Саблин… он, конечно, всякого повидал в своей жизни, но… что же тут сказать… сейчас был немного потрясён. Стоит, глядит на Пивоварова, потом всё-таки собирается с духом и опять смотрит на голову. Ну да, точно — Савченко. Сомнений на этот счёт у него не было. А Пивоваров, кажется, доволен, что произвёл этой демонстрацией на прапорщика нужное впечатление и сообщает ему:
— Он жив… Но так долго продолжаться не может. В стазисе организм может находиться годами, но это когда организм цел. Тут же… — он кивает на голову за толстым стеклом. — Всё иначе.
— Вы должны спасти Олега, — снова встревает в разговор Розалия. «Настырная зараза».
Если упрямство жены Аким старался воспринимать спокойно — Настя всё-таки близкий человек, да и настаивает, упрямится она как-то по-женски, мягко, что ли; это раздражало Саблина, но он Настасью терпел — то эта чужая баба просто прёт буром: «… должны… должны были, да рассчитались…» А она так и не унимается:
— Вы даже представить не можете, сколько Олег сделал для нас… Для нас для всех. Для всех людей вообще.
— И чего же он такого-этакого сделал? — без всякой уже вежливости, с заметным сомнением интересуется прапорщик.
Уж Саблин знал Олега неплохо. Знал его манеру соблазнять людей большими посулами, на которые особенно падки люди молодые. Аким знал — ну, приблизительно — сколько станичных казаков сгинуло в рейдах Савченко. А уж сколько людей сгинуло из других селений и станиц, он даже и догадываться не мог. В общем, кое-что он об Олеге знал. А вот Розалии, видно, известно было больше.
— Он добывал важнейшие материалы, редчайшие вещи… Самые передовые генетические образцы, самые ценные узлы и агрегаты из технологий пришлых.
Саблин смотрит на неё с некоторым удивлением и спрашивает:
— И для кого же он всё это добывал?
Вообще-то Аким подразумевал, что всё это Олег в первую очередь добывал… для себя. Чтобы хорошо и красиво жить, иметь удивительных женщин, дом с бассейном, отличные вещи, транспорт, еду и выпивку. Но его намёка Пивоваров не понял и просто сказал ему:
— А вот вы отвезёте Олега и его вещи в заданную точку — и узнаете для кого. Познакомитесь там с ними.
— Вообще-то это большая честь быть знакомым с теми, кто ждёт привезённых вами с Урала вещей, — говорит жена врача и пристально смотрит на прапорщика: ты хорошо слышишь меня? И повторяет, если тот вдруг не расслышал: — Это большая честь. И Олег считал, что вы достойны этой чести.
«Ну, может, оно и честь, конечно, но делами-то моими кто будет заниматься, семью честью не накормишь».
— Кстати, — добавляет Пивоваров. Он говорит очень серьёзно. — Те люди, которые ждут привезённые вами вещи, — они единственные, — тут он кивает на бак, — кто может спасти Олега.
Вот и что он должен был сказать им? Что ответить? Нет, если бы не эта… Аким снова бросает взгляд на голову в баке, вокруг которой медленно всплывают пузыри… если бы не голова Савченко, он им уже бесповоротно отказал бы. Но не мог Аким просто взять и бросить старого товарища. Человеку, воспитанному в тяжких условиях выживания, где каждая жизнь на счету… в обществе многолетних воинских традиций… бросать боевого, можно сказать, товарища… обрекать его на смерть, когда ты ещё можешь его спасти… не дело.
Но Саблин всё-таки находит ещё причину отказа:
— У меня и лодки нет, мне всю лодку раскурочили переделанные, на ней рыбу ещё можно половить… но в дальний рейд, — он качает головой, — нет…
И тогда Розалия сразу лезет в карман своего передника и достаёт оттуда связку ключей.
— У вас будет всё, что нужно. И всё будет лучшее.
Аким поначалу не понимает, а она добавляет:
— Ключи от дома Олега. Там можно взять ключи от его лодок, от его транспорта. И ещё всякого нужного снаряжения.
«Ну, в общем-то, там, наверное, есть что взять».
В этом Аким не сомневался и подумал о хорошей рации с дроном-антенной. Но тут же произнёс:
— Я в чужой дом не пойду.
— Я сама схожу. Напишите, что вам будет нужно. Я принесу, но лучше вам со мной пойти и посмотреть, — заявила Розалия. — И кстати, почему это он чужой? Для вас и нас это не чужой дом, это дом нашего друга.
— А вот его жена… бывшая… считает, что это её дом, — как бы между прочим сообщил супругам Саблин.
— Это глупая и жадная женщина, не обращайте на неё внимания, — тут же откликнулась жена врача. — Она ничего не получит. Во-первых, Олег ещё жив. А во-вторых… даже если с ним что и случится… всё его имущество… послужит общему делу, — говорила Розалия это весьма холодно, а последние слова произнесла так и вовсе с угрозой. — Если она ещё раз появится у вас — дайте мне знать.
«Хорошо, что я ещё не сказал ей о том, что Елена просила продать ей ящики Савченко».
А ещё ему было как-то неприятно… неприятно от того, что эти люди смогли его уговорить. Да, голова и всякие такие мысли о товариществе, но всё равно, сумели же… Ну, раз уж уговорили его, переупрямили… то…
— Мы с товарищами… в общем, попали в передрягу, ту, ну, с переделанными, нам имущество побили: рацию, броню товарищам… И мне тоже… Да ещё я им заплатить за рейд обещал… Пока не заплатил…
Он даже ещё не закончил речь, а Розалия ему и напомнила:
— Я же сказала вам, у нас есть двести рублей — они ваши. Я вам сейчас их отдам, если вы только скажете, что согласны доставить груз в указанную Олегом точку.
Саблин взглянул на Пивоварова — ну, всё-таки он в доме мужчина, — но тот и не думал добавлять чего-то к уже сказанному женой. Двести рублей, сказала моя женщина, ну и ладно — забирай.
«Странная, конечно, семейка. Ну ладно — деньги возьму. Авось Денису Калмыкову, с его-то кучей детей, деньжата лишними не будут».
— Хорошо, — наконец произносит прапорщик. — Деньги заберу сейчас, хочу с товарищами завтра рассчитаться, шлем мне опять же нужно новый побыстрее заказать, мне мой-то переделанные разбили, лодка… Ну, одну из Олеговых возьму. Нужна ещё рация будет… РЭБ хороший тоже нужен. Ещё что вспомню — напишу. Может, оружие у него дома какое есть… Должно, по идее, быть. Пара стволов не помешает, снаряга, естественно, тоже.
Пивоваровы лишь переглянулись. А Саблин замечает их настроение.
«Радуются, что ли, что согласился?».
— Я принесу деньги, — говорит Розалия и уходит.
А муж её, едва женщина скрылась, говорит:
— Может, выпьем? — и так как Саблин сразу не отвечает, добавляет: — За знакомство.
— Ну, за знакомство — оно можно, конечно, — наконец соглашается Аким. И они выходят из технического помещения.
В общем, познакомился он с этой необычной, не казачьей семьёй, выпил с ними немного, Розалия тоже выпила с мужчинами. Конечно, прапорщик хотел о многом, о многом их расспросить, от мыслей и вопросов голова аж гудела, да вот время было уже позднее, а утром он собирался встретиться Сашкой в полку.
Надо было заняться бумажными делами, а ещё хотел он заплатить за новый шлем побыстрее, чтобы Кудесов уже начал его собирать. Если придётся за Енисей идти, так чтобы всё в порядке с бронёй было. В итоге спросил он у них лишь про то, как транспортировать эту кастрюлю с головой Савченко; и весь разговор после того, как они вернулись в гостиную, был лишь о том.
А когда они вышли проводить его, Розалия напоминает ему:
— Прапорщик, пока никому о нашем деле не сообщайте. Мы ещё раз встретимся и всё обсудим.
— А как же мне товарищей в рейд собирать? — интересуется Аким. — Я не могу просто им сказать, мол, надо сходить в одно место, отвезти вещи. Они же захотят знать, куда идти, что везти. Рейд — это ведь непросто… Это дело серьёзное, тем более за Енисей.
— Пока ничего никому говорить не нужно, — настояла женщина.
— Да, мы ещё раз соберёмся и решим, как быть, — поддержал её супруг. — Нужно всё обсудить и всё обдумать, прежде чем начнём подбирать людей для экспедиции.
— Ну ладно, как скажете, — нехотя соглашается Саблин и забирает у Розалии тяжёлый свёрток с деньгами. Он даже не разворачивает его, хотя, как говорят, деньги счёт любят.
Аким вышел в ночь. И, надо сказать, чувствовал некоторое облегчение. Вся эта история с грузом… Она была для него как камень. Он просто не знал, что с ящиками делать. Отдать разведке или продать Елене. А теперь как будто нашёлся хозяин этого странного товара. Вот и денег ему дали, теперь-то точно с товарищами есть чем рассчитаться за рейд. Да, ему действительно стало полегче. Ну а то, что за Енисей сгонять придётся… Так сходит он, если надо.
Прапорщик приехал домой, все спят. Вот только…
Он уже разделся, помылся и даже посчитал деньги, что выдали ему Пивоваровы, собирался лечь, как услышал, что хлопнула входная дверь. Саблин пошёл в прихожую. Конечно, это был Юрка.
— Двенадцать скоро! — напомнил отец сыну. — Тебе через три часа вставать.
— Да ничего, бать, — отмахнулся сын. — Не просплю.
«Не просплю…».
Впрочем, он и сам был словно двужильным в Юркины годы.
— Ты где был-то?
— Да гулял, бать. — Юра явно был не расположен разглашать свои секреты. Он идёт мыться, бросая на ходу. — Пойду спать.
«Да, придётся скоро ему дом ставить. Денег нужен воз».
Утром, едва оружейка открылась, он уже был там и договаривался с мастером насчёт шлема. Кудесов был человеком хорошим, сказал, что всё сделает дня за три, и сам предложил Акиму шлем для смотра, правда, ещё старой конструкции. Ну, зато рабочий.
А после пришёл Каштенков. Он притащил целую кипу бумаг. И небрежно бросил её перед Акимом на стол:
— Командир, всё это подписать нужно.
— Что это? — Саблин берёт и сразу по фотографиям понимает. Всё это личные дела бойцов первого взвода. — А…
— Вот тут ставь подпись, — Каштенков даёт ему карандаш. — Вот, где «к.в. номер 1. Прапорщик Саблин». Прямо тут черкни, и так на всех делах, я потом отволоку это всё в кадры и пойдём чехлы посчитаем, или что ты там вчера хотел пересчитать?
Аким машинально подписывал дела, которые ему подсовывал зам. А сам же думал о том…
«Ну, к смотру я кое-как подготовлюсь, смотр проведу… А как же потом сказать сотнику, что мне опять нужно пропасть на пару недель сразу после? — да, и этот вопрос действительно был непрост. — Что сказать ему? Дескать, дела? — Саблин вздыхает. — Выгонит он меня из взводных. Точно выгонит, — а потом он ещё и усмехается, глядя на Каштенкова, что подаёт ему новое дело на подпись. — Вот с этим вот товарищем вместе».
— Чего ты? — замечает его усмешку заместитель.
Саблин не успевает ему ничего ответить. У него пищит коммутатор.
Он откладывает ручку и читает сообщение.
«Р. Пивоварова. Т. Саблин, готова принять вас сегодня, сообщите удобное для вас время».
— Ну, кто там тебе пишет? — без всякого интереса, больше для разговора спрашивает у него Каштенков.
— Да в госпиталь зовут, — отвечает Саблин.
— Чего? — Саша насторожился. — Из-за головы твоей?
— Да нет, это физиотерапевт.
— А, массаж… Так это после ранений назначают, или после восстановления тканей. А тебе чего к нему?
— Шея побаливает, — врёт Аким и снова принимается подписывать личные дела своих бойцов. — Да и затылок ломит ещё.
— А, ну тогда сходи, конечно.
«Вот и Сашке придётся как-то сказать, что ухожу в новый рейд. Он и в прошлый раз просился — я не взял… Теперь вообще обидится, если не возьму. А как его брать? На кого тогда взвод оставить?».
В общем, всё как-то нехорошо складывалось. Вроде и ехать придётся, нужно отвезти… ну, всё то, что осталось от Олега, туда, где его могут спасти, обещал уже, а с другой стороны, лучше не ездить никуда. Пока. В общем, как-то нужно всё увязать.
Пришли Калмыков и Ряжкин, и они пошли в оружейку, Аким из полученных вчера денег оплатил товарищам ремонт брони и новую рацию Васе. Пока всё оформили, пока рацию выписывали, прошло время. Товарищи после позвали его «посидеть». Да где там, Саня ждал его на складе, пересчитывать амуницию, а потом надо было ещё написать рапорт насчёт орудия на БТР. Мехвод и стрелок утверждали, что орудие клинит. Конечно, в идеале, нужно было самому проверить, но для этого надо было гнать БТР на стрельбище. Писать запрос на расход снарядов. В общем, колгота. А этот рапорт, насчёт орудия, сотник ждал от него уже который день.
— Казаки, сегодня никак, — говорил товарищам Саблин. — В другой раз. Вот рассчитаюсь с вами, так и посидим ещё.
Тем более, что именно им он хотел предложить новое дело. Ведь в прошлом и Денис, и Вася проявили себя весьма неплохо, а сейчас снова были свободны. Так что прапорщик на них рассчитывал.
— Ну, после, так после, — сказал Ряжкин, и они с Денисом ушли.
⠀⠀
Но до склада он так и не добрался, так как ему не давала покоя мысль, что Пивоварова ждёт его.
— Саня, — наконец говорит он, когда Ряжкин и Калмыков ушли. — Слушай, посмотри ты это орудие, что там с ним.
— Аким, да я уже смотрел, его на полигоне проверять нужно, так-то на вид оно в порядке, — отвечает Каштенков.
— Сань, сгоняй на полигон, постреляй, — говорит Саблин. — Надо решить это дело.
— Я думал, вместе съездим, — отвечает Саблину зам.
— Да я всё-таки в госпиталь заскочить хочу, — и тут Аким немного привирает: — Надо понять, что с шеей.
— А, — говорит Саша, — ну тогда вопросов нет, гони в госпиталь, а то я знаю… У меня на третьем призыве контузия была. И тоже, знаешь, вот тут шею прихватило, — он указал место. — Ох, я намучался. В тылу ещё ничего, а как на передовой, как шлем надену — всё… Ломило так, что приходилось обезболивающие у медика клянчить… Езжай, я сейчас мехвода и стрелка вызову и сгоняю с ними на полигон, разберусь с БТР-ом. Сегодня рапорт сделаю, а завтра придёшь да подпишешь его.
Немного неудобно было Акиму перед товарищем, опять он сваливал на него всю работу, да ещё и врал при этом. Но больно хотелось ему знать, что там случилось, зачем он понадобился Пивоваровой.
Саблин приехал в госпиталь и нашёл кабинет Розалии, она занималась с ранеными казаками. Пивоварова в медицинской одежде казалась ещё более строгой, чем вчера, ещё более серьёзной.
— Отлично! — увидав его, женщина без всякой наигранности обрадовалась. Сразу пошла к нему, едва он заглянул к ней. — Хорошо, что вы пришли, прапорщик. Я ещё пятьдесят минут буду занята, у меня пациенты… А давайте-ка я посмотрю вас на стенде. У вас же травма была. Что там у вас с шеей, поглядим. Идите к креслу.
— Да не нужно, — начал было отнекиваться Аким. Он думал посидеть, подождать её в курилке.
Но Розалия настояла негромко, чтобы никто не слышал:
— Не упрямьтесь, я буду вас лечить, чтобы никто ничего лишнего не подумал. Тогда мы с вами сможем переписываться спокойно. И вести дела. А о деньгах не волнуйтесь. Идите ложитесь вот сюда, — она указала ему на кресло. А сама, заглянув в монитор, запросила его последние рентген-снимки и, разглядев их, произнесла: — Тут указано, что последние травмы вы получили в бою, а значит, имеете право на полный и бесплатный курс реабилитации. Вот и прекрасно.
Он не успел ей ничего ответить, а она уже вела его к специальному креслу, в которое ему предстояло улечься.
— Давайте я вам сделаю укол Нокзола… это для улучшения кровообращения… после мазь и на массаж… Потом, через несколько сеансов, будете думать, что у вас новая шея.
— Да я знаю, мне руку так восстанавливали, — вспомнил Саблин.
— Наверное, не я, — она улыбается, теперь не такая уж и серьёзная.
И тогда Аким и спросил у неё негромко:
— А для чего вы меня пригласили-то?
И она так же негромко ему отвечала:
— Пойду в дом Савченко, нужно кое-что посмотреть, а Тёма занят.
«Тёма… Оказывается, вон как она мужа ласково зовёт… А ведь не подумаешь». Женщина продолжала:
— Он на суточном дежурстве сегодня. А одна я не хочу туда идти. Вот он мне и сказал, чтобы я вас позвала. Больше тут у нас нет надёжных людей. А там у Олега много всякого ценного оборудования… Вам может что-то пригодиться. Рации, или ещё что-то там, радары какие-нибудь, — она помогла ему улечься поудобнее в кресло и уложить ноги.
Конечно, может. РЭБ, хорошая рация, дроны, оружие… Аким вот так навскидку, сразу, даже и вспомнить не смог всего того, что может ему пригодиться в непростом рейде. Он лишь сказал:
— Ну да… Надо глянуть, что там у него есть.
— Вот и поглядим, — сказала Розалия и пошла за уколом.
В общем, Саблин получил хорошее лекарство и лежал в массажном кресле, пока Розалия не освободилась.
Ждать в госпитале он её не стал. Ну, как-то это было странно, что пациент ждёт своего врача после процедур, тем более что врач — женщина, дожидается, и потом они уезжают. В общем, он поехал к дому Савченко и сидел там на своем квадроцикле в тени большого забора, курил и ждал, когда Пивоварова подъедет.
И вот, когда её квадроцикл уже появился в конце улицы, тут вдруг, откуда ни возьмись, появляется какая-то баба. Она как раз идёт по той стороне улицы, что в тени. То есть прямо на Саблина. Доходит до него… и останавливается, приглядывается.
— Аким, ты, что ли?
Она узнала его под маской и очками… Как? Да Бог её знает. Наверное, по пыльнику. Пыльник у него обыкновенный, полученный лет пять назад с полкового склада, таких в станице тысяча. Вот только цифры той части, где он служил до того, как перешёл в шестую сотню, на пыльнике ещё не выгорели. Видно, по ним его и определила. А вот Саблин её что-то не признавал. И посему он отвечает ей нейтрально:
— Здравия желаю.
Ну и, казалось бы, хватит ей того, поздоровкались — и будет, но она не уходит.
— Не признал? — продолжает баба. — Анфиса Ряжкина.
— А, Анфиса… Ну здравствуй, Анфиса, — Аким косится на приближающийся в клубах пыли маленький электрический квадроцикл Пивоваровой. «Чего же ты, Анфиса, торчишь тут на жаре. Дел у тебя, что ли, нет? Да и негоже казачке с мужчинами на улице вот так стоять да балакать, чай не родственник я тебе».
— А ты не к нам? — продолжает Анфиса. — А то Вася в утро подался в болото, стекляшек натягать грозился.
— Да нет, нет… Я так тут… по делам, — отвечает женщине прапорщик. «Дурная баба, шёл бы я к вам, так я бы с мужем твоим связался сначала».
— А, ну ладно, — Ряжкина кивает ему. — Прощай, Аким.
— Прощай, Анфиса.
«Слава тебе Господи».
Саблин радуется, что она уходит, а буквально через полминуты Пивоварова, в лёгком пыльнике поверх светлой медицинской одежды, подъезжает к воротам дома Савченко и с пульта-брелока открывает их. Сразу заезжает под навес двора, и Саблин за нею загоняет туда же свой квадроцикл. Заезжая, он кидает взгляд вдоль улицы…
Ну конечно же, Анфиса Ряжкина стоит не так уж далеко и, конечно же, видит, как он заехал в ворота сразу за «этой врачихой».
«Вот зараза, а!».
Что ж, дело такое, тут, в станице, от глаз не скрыться. А уж если те глаза ещё и женские — всё, считай, вся станица знать будет. Он теперь думает, что бы сказать Насте на этот счёт. А ведь что-то говорить придётся.
Едва он въехал на крытый двор, как ворота за ним стали закрываться. У Савченко двор, да и вообще всё, было сделано очень хорошо, всё всегда работало. Навес хороший, вот нет хозяина дома, казалось, под навес должно зарядами нанести песка и пыли по колено… Нет. Аким оглядывается, но двор в общем-то чистый — может, убирает кто.
Пивоварова отпирает и раскрывает тяжёлую входную дверь. Они молча заходят внутрь. Едва дверь закрывается, как включается мощный обдув, Саблину приходится придерживать фуражку, чтобы с головы не сорвало, а потом, набирая обороты, начинает высасывать из помещения уличный воздух мощная вытяжка. Наконец всё стихает, и внутренняя дверь шлюза щёлкает — на ней вспыхивает зелёный светодиод. Входите. Раньше здесь такого современного тамбура не было. С тех пор как Аким последний раз был здесь, дом стал ещё дороже.
«Да, попробуй укупи этот домище».
Они с Розалией входят в прихожую и начинают раздеваться, разуваться. Казалось, тут никого нет, хозяин здесь скоро не появится, но законы пустынь и болота неумолимы. Пришёл в гости, так снимай верхнюю одежду и обувь. Клещей, пауков и красную пыльцу оставляй в прихожей, в жилые помещения не неси. Они выходят из прихожей, так и не сказав друг другу ни слова. Пивоварова закрывает за ними дверь, а Саблин останавливается. Он удивлён: дом пуст, хозяин неизвестно, то ли жив, то ли мёртв, а в доме поддерживается приятная прохлада. Причём Аким совсем не слышит кондиционеров. Если они тут есть, то это самые лучшие и тихие кондиционеры, которые только могут быть.
А вот Розалия его медлительность не понимает, она думает, что он стесняется, она указывает на дверь:
— Склад там, и не стесняйтесь, прапорщик, Олег нам разрешил пользоваться всем, что нам понадобится.
— Разрешил? — как-то не очень верит Аким.
— Конечно; он не хотел умирать, хотя понимал, что умирает, вернее, перерождается во что-то непонятное, он всё равно верил, что Тёма спасёт его… — отвечает ему Розалия. — Он просил сделать всё возможное, чтобы спасти ему жизнь, — и она потрясла перед Саблиным связкой ключей, металлических и электронных, — иначе откуда у меня это?
Во всех этих сказанных женщиной словах была одна вещь безусловно верная: Савченко точно не захотел бы умирать ни при каких обстоятельствах. Ни при каких… Многие люди из тех, что пошли с ним и не вернулись обратно, подтвердили бы этот тезис.
— Я знаю, где его склад, — наконец произносит Аким. И идёт в нужную сторону. Меж тем замечает, что она пошла на второй этаж… то есть в спальные комнаты.
«Интересно, что ей там надо?».
Он проходит в большое помещение типа гаража через длинную кладовку. А вдоль всей кладовки тянутся бесконечные полки с продуктами. Банки, банки, банки… Консервы всех видов. Масло, свиной жир, всевозможные компоты, улитки, тушёная свинина, большие банки с кукурузой, с печёной тыквой… О, растворимый кофе. Пять литровых банок! И ещё и деликатесы: рис в герметичных упаковках, пшеничная мука, сахар, конфеты.
«Да, с голоду тут не помрёшь. Интересно, Пивоваровы всё это вынесут отсюда, пока Лена не оформит дом в собственность? Хотя Розалия грозится, что Мурашкина ничего тут не урвёт… Ладно, посмотрим, что да как случится».
Аким, конечно, хотел взять немного конфет для Наталки, красивые они были, яркие, но не решился. Хоть Пивоварова и говорила, что можно брать всё, что нужно… Но то насчёт снаряжения, а тут… Чужое всё-таки. И Саблин пошёл в гараж. А гараж тот был не мал. Ну, машины у Савченко были отличные, но Аким даже и не поглядел на них, так как сразу присмотрел то, что ему могло понадобиться. Оборудование. Оно бросалось в глаза. Стояло то оборудование на мощных стеллажах, тянувшихся вдоль стен. Аким сразу стал стягивать с него прозрачную плёнку.
РЭБ. Да ещё какой! «Конвой-4». Ряжкин такой только издали видал. Такой только в штабе полка был. Нужен в рейде? Конечно! Большой, тяжёлый, энергию жрёт, наверное… Но как без него в опасном деле? Вон простой взводный РЭБ, и тот выручил их в последний раз. Рация. «Ольха». Признаться, Саблин даже не знал параметров работы этой немаленькой станции. Но уже по креплениям для антенн было понятно, что дроны-ретрансляторы к ней обязательно прилагаются. Точно, он чуть не забыл — дроны! И ударные, и наблюдательные. Они обязательно должны у Савченко быть. Он пошёл дальше, и, конечно же, нашёл то, что искал. Дроны, пульты, очки, запасные батареи, боеприпас для ударных систем. Всё было сложено в большие ящики. Всё было новёхоньким. Он брал один дрон, разглядывал его, брал новый… Потом вертел в руках очки, даже увесистые килограммовые гранаты для дронов-камикадзе подержал немного. А уж как ему понравился высотный дрон-наблюдатель! Он покрутил камеру с мощным «трёхглазым» объективом.
«Тут и разведка штаба полка позавидовала бы».
Он останавливается у одного из стеллажей. Один ряд стеллажа заставлен объёмными пакетами, на которых красуются белые круги с красными крестами. МИКи. Дорогущие медпакеты. Брать обязательно.
«Нас трое будет, возьму три штуки, — и он как бы успокаивает себя: — Ничего, Савченко не обеднеет, для него же стараемся. Если не зацепит никого, если не израсходуем, так вернём».
А дальше пошло оружие. Он открывает коробку со знакомой аббревиатурой оружейной компании. А там новый отличный лёгкий пулемёт с круглым магазином на шестьдесят патронов. Пуля шесть миллиметров, казалось бы, для серьёзной пехотной брони — ничто, но Савченко и не воевал с бронированными солдатами. А вот для всякой небронированной нечести, что встречается в болоте, горах и степи — как раз то, что нужно. Можно вести огонь с сошек, а если стрелок в броне, то и с руки. Саблин снимает крышку магазина. Ну да, он так и думал. Головка каждого десятого патрона помечена зелёной краской — токсин. Каждый пятый красный — это разрывной. Аким, покрутив оружие в руках, укладывает пулемёт в ящик.
«Хорошая вещь! Хоть патронов на неё не напасёшься, но возьму».
Дальше небольшая ракетница «Аккорд». Эта вещь каждому казаку хорошо известна. Вот что им точно не помешало бы тогда, когда на них насели переделанные. Это специальное оружие против дронов. Сама ракетница недорогая: труба, лазер с оптикой да спуск, только вот боеприпасы к ракетнице очень недешёвые. Он шарит глазами по стеллажам, ищет, ищет… И находит нужный ящик. Аким открывает его. Полный. Шесть пятидесятимиллиметровых ракеток… Отлично. И идёт дальше… Тут, в гараже у Савченко, столько всего нужного — душа казацкая радуется и поёт. Тем более, что в углу, там, где кончаются стеллажи, он видит ящик со знакомыми символами… Это компактный пятидесятимиллиметровый миномёт. И Аким восхищается другом своей молодости:
«Ты глянь, ну всё у него есть!»
⠀⠀
Прапорщик ещё некоторое время разглядывал «сокровища» Савченко и уже приблизительно знал, что хочет взять с собой. Вот только не был уверен, что всё необходимое ему позволят взять. Вернее, он хотел узнать, можно ли воспользоваться всем тем, что он себе присмотрел. А у кого спросить? Ну, кроме Пивоваровой, которая, кажется, распоряжалась здесь всем, как у себя дома, и спросить больше было не у кого. И тогда Аким пошёл из гаража и, выйдя, услыхал странный звук; он поначалу не понял, что это может так звучать, но, подойдя ближе к большой гостиной, разобрался… Это плескалась вода в бассейне. Ну да, конечно же, он не в первый раз удивился тому, что у Савченко есть бассейн прямо в доме. Масса чистой воды, которую можно пить! И теперь Аким удивлялся, услышав, что кто-то в ней плещется, да так, что брызги разлетаются во все стороны. В тот раз в этой большой комнате вокруг бассейна были полураздетые женщины. А в этот… Ну уж точно Пивоварова купалась не в одежде. Так что Саблин счёл необходимым остановиться на входе. Но Розалия как-то смогла узнать о его приходе.
— Прапорщик! — крикнула она из бассейна. Голос у неё был радостный. Чувствовалось, что женщина получает от воды удовольствие.
— Я, — откликнулся он.
— Вы любите воду, любите купаться? — спрашивает она и делает шумное движение в воде. Над бассейном снова взлетают брызги.
— Никак нет, — сухо отвечает Аким.
— А я обожаю, просто мечтаю о воде, о море. Море мне снится иногда… Прапорщик, а почему вы не любите купаться? Вы умеете плавать?
— Кое-как умею.
— А почему же вы тогда не любите купаться?
— У меня после этого кожа слазит, — отвечает Аким, присаживаясь на диван рядом со входом.
— Кожа слазит? — Пивоварова затихает в бассейне. Кажется, она удивлена. — Но почему?
— Потому что я купался только в болоте, а в чистой воде… не купался никогда. Ну, или один разок всего.
И тут она начинает вылезать из воды, и на ней, естественно, нет ничего, кроме нижнего белья… Высокая… Фигура у неё… сухая, на вкус Акима, и он отворачивается. Да и вообще, негоже человеку разглядывать чужих жён. Да ещё когда они без одежды. Хотя в тот день в Преображенской, в гостинице с Юнь, он поглядывал на чужих раздетых женщин у бассейна. Но тогда там были ещё и другие люди. А тут… Он почувствовал некоторое неудобство, а вот Пивоварова ничего такого, судя по всему, не ощущала. Она проходит по залу к креслу, на котором лежит её одежда, и начинает одеваться, даже не вытеревшись.
— Прапорщик, вы нашли то, что вам пригодится в поездке?
«В поездке! — Саблин незаметно усмехается. — В поездке! Ох, бабы».
— Нашёл, там много всего нужного.
— Составьте список, я вам всё привезу, только подробный, чтобы я разбиралась в оружии и аппаратуре.
— Есть составить список, — отвечает он, всё ещё не глядя на неё.
— Кстати, у Олега две лодки, одна побольше, другая поменьше… Какая вам подойдёт?
«Побольше, поменьше… Ну а что женщина ещё может сказать про лодки?».
А на самом деле вопрос-то был непростой. Разные лодки — разные моторы, разная осадка, разная ширина корпуса… Да всё разное. Если гонять по болоту на большой скорости, как было в прошлом рейде, так корпус нужен поуже. В узких протоках с широким корпусом не разгонишься и не развернёшься. И осадка нужна поменьше, чтобы на мелководье, в местах, которые не знаешь, не сорвать винт о грунт, не погнуть вал. Но узкую и лёгкую лодку сильно не нагрузишь. А взять придётся много всего. Три человека в броне уже сколько весят, а топливо, а вода-еда, а снаряга, а оружие, а оборудование… Его лодка была, что называется, впритык. А тут ему через Енисей идти… Он хотел бы мотор помощнее того, что был у него.
В общем, неизвестно, какая лодка предпочтительнее. Саблин задумался и лишь потом ответил:
— Схожу на пирсы, лодки погляжу — тогда скажу.
— Аким Андреевич, — Розалия тем временем уже надела одежду прямо на мокрое бельё, да и волосы у неё мокрые.
— Что?
Она подходит к нему, уставилась глаза в глаза, едва не с вызовом, так казачки на чужих мужичин не смотрят… Вернее, смотрят так, смотрят, но пока не замужем… И тут ему кажется, женщина собирается его о чём-то просить. И он не ошибается.
— А возьмёте меня с собой? — произносит она и улыбается. И не поймёшь её, в шутку она говорит или всерьёз.
Этот вопрос был настолько для него неожиданным, что он немного растерялся и спросил:
— Куда это?
— Ну, туда, на ту точку, куда нужно отвезти Олега и его вещи.
«На точку? Туда? За Енисей? Дурная, что ли? — ну ладно, иной раз женщину можно было взять в болото, если нужно перевезти её с места на место. Пройтись вдоль бережка. Но вот так тащить бабу в середину болота, в самый его мрак, пересекать с нею большую реку, идти с нею дальше, туда, где уже нет человеческих поселений… Как она себе вообще это представляет? Две недели в лодке, с мужиками, в вонище и грязище, где нельзя не только снять респиратор, но даже и раскрыть забрала шлема … Где есть приходится под брезентом, а от пота и жары, от невозможности просто ополоснуться чешется всё тело. Что она там себе придумала? Её в болото? Как она сможет две недели КХЗ не снимать? Как поведёт себя в постоянной опасности, в красной пыльце… Среди выдр и бегемотов… — Да нет, бабёнка точно с придурью! Через пару дней рыдать начнёт и домой проситься, а через неделю заревёт бакланом и бухнется вниз башкой за борт, лишь сапоги мелькнут… Как раз я буду тогда через Енисей идти». И так как он ничего не говорил, а лишь смотрел на неё, Пивоварова и произносит:
— Вы меня просто не знаете, я не боюсь трудностей.
— Вы, видно, большая молодец, раз не боитесь, а вот я… чего-то их побаиваюсь. Их в болоте и так случается до горла…
— Послушайте, Аким Андреевич. — Настырная баба ещё не думает отступать. — Я могу, как и вы, несколько дней провести в КХЗ. Не снимая его. Могу не мыться. Могу есть самую простую еду, могу питаться крахмалом и водой.
— Мужу с вами повезло, видать, — резонно замечает Саблин.
— Прапорщик, я серьёзно, — говорит ему Пивоварова. — Мне нужно их увидеть…
— Кого? — не понимает Аким.
— Тех, на кого работал Олег. Тех, кому вы должны доставить груз. Мне очень нужно их увидеть.
«Ну, мало ли что кому нужно…».
Нет, женщина в болоте — это только обуза. Ну а что ещё? К примеру, такие люди, как Калмыков или Ряжкин… Они же в болоте выросли. Любой из них управится и с мотором, и, не приведи Господи, со сваркой, если лодка борт о камень распорет… И с рацией, и с РЭБом, и с дронами разберутся. А топливо кончится — так рыбы наловят, а если вдруг зацепит, и первую помощь окажут… И главное, теперь-то Саблин знал это наверняка, если дойдёт до дела военного, то и в нём эти двое не подведут. Уж прижгут так, что мало никому не покажется. А она что? Вот эта вот, у которой на груди и на бёдрах промокла одежда. Она в рейде для чего? Потому что ей «очень нужно»?
Саблин стоял, глядел на неё и думал лишь о том, как ей получше отказать, и тут простая мысль пришла ему в голову:
— А броня-то у вас есть?
— Броня? — кажется, она не ожидала этого вопроса.
— Угу, — кивает он: «Броня-то у тебя есть, дурёха?».
— Думаете, она нужна? — с какой-то нелепой наивностью интересуется женщина.
И тут ему сразу стало легче, он даже засмеялся и, качая головой, словно восхищаясь этим её вопросом, начинает:
— Да не помешает. Мне вон в прошлом рейде разнесли шлем так, что его уже мастера ремонтировать не берутся. Говорят: новый покупай. Если бы не шлем, у меня бы головы сейчас не было. И всю мою броню побило, вся в попаданиях, нас там на одной заставе гранатами закидывали… И у товарищей моих то же самое. У нас у троих ремонта рублей на восемьдесят выходит. А ведь это всё, осколки и пули… оно же в нас летело. Если бы не броня, мы были бы все как решето, — он опять усмехается. — А вы спрашиваете: нужна ли?
— Ну ладно, — вдруг говорит Пивоварова с какой-то бестолковой женской лёгкостью. — Я попробую найти броню.
— Найти? — Саблин уже не смеётся. И смотрит на неё немного осуждающе. — Найти можно юбку в станичной лавке, или там сапоги красивые какие, а комплект персональной брони изготавливается строго исходя из антропометрических данных бойца. Броню будут делать под вас, делать месяц. А сначала вас всю измерят. А если что не подошло, коленное сочленение или, к примеру, горжет, так всё переделают, до полной функциональной пригодности. Вот так вот… Поэтому нам ни худеть, ни толстеть особо нельзя, иначе на датчики движения воздействовать будешь неправильно…
— Да, я слыхала про всё это, — спокойно говорит ему Розалия и словно подразумевает: да что за безделица, разберусь я с этим со всем. И вот этой бабьей легкомысленностью только раздражает Акима.
«Слыхала она… А вы, дамочка, слыхали, что у новобранца уходит до двух месяцев, только чтобы научиться правильно двигаться в броне?».
В общем, дальше на эту тему можно с нею не говорить: пусть попробует найти себе броню. Он снова усмехается, и, кажется, Пивоварова замечает это и спрашивает его:
— И когда вы собираетесь в дорогу?
— Ну, у меня дела в полку.
— Да, про это все говорят в последнее время, — продолжает Розалия.
— Говорят?
— Ну конечно, живём-то в станице, уже месяц как говорят о том, что формируется новая сотня, — сообщает женщина. — И в госпитале говорят, и в лавке женщины судачат. Станица — военное поселение, тут только и живут новостями из полка. Смотр будет дня через два, кажется.
— Ну вроде, — Саблин уклоняется от точного ответа.
— Сразу после смотра?
— Мне нужно ещё к дочери съездить, — произносит Аким. Он вспоминает, что ещё и сыну обещал две рыбалки, но об этом Розалии не говорит.
— К дочери? А где она?
— Да тут недалеко, на Антоновом хуторе, замуж вышла, там теперь живёт. Проведать надо, а то рейд, потом уже и до призыва недалеко, долго не увижу, — поясняет Саблин.
— Антонов хутор? — сразу прикидывает Пивоварова. — Это же рядом, они нам больных своих привозят, шесть часов езды всего. Значит, одним днём обернётесь.
Она явно его торопит. Но он качает головой:
— День туда, день обратно и пару дней у дочери, дня четыре, а может, и пять.
— День на дорогу? — она сомневается.
— Я с семьёй поеду, ещё гостинцы надо захватить, а квадроцикл мой мал для семейства, так что пойду на лодке, по болоту. Не спеша вдоль берега пойду, — говорит Аким, он думает, что она не знает карты.
А Розалия ему и предлагает неожиданно:
— Зачем семью по болоту тащить? Берите хорошую машину, вон две во дворе стоят. Там и семье, и гостинцам места хватит, и доедете быстро, — и так как Саблин не отвечает сразу, обдумывая это предложение, она и добавляет: — А что? Берите, конечно. Олег был бы не против, вы его спасать собираетесь, да и уважал он вас всегда.
«Уважал всегда…? А вам-то про то откуда знать? Неужели вы с ним давнюю дружбу водили? Хотя… да… наверное, водили. Савченко всегда связями обрастал, со всеми умел дружить. Особенно со всякими людьми нужными. С врачами да чиновниками в первую очередь, всегда хвалился, что у него хорошие знакомцы во многих местах имеются, дескать, надо будет — подсобят».
А вот мысль взять одну из машин Савченко поначалу ему показалась… дурной, что ли. Как он поедет на такой машине по станице? На чужой, на дорогой… Что казаки скажут? А ведь скажут что-нибудь: мол, а что, Аким, имущество покойничка приспосабливаешь? А тут ещё Лена Мурашкина. Машины-то по идее её. Впрочем… что значит её?! Савченко, может, ещё и … жив вовсе!
А Пивоварова стоит рядом и, видя сомнения Саблина, говорит ему:
— Прапорщик, берите, берите машину, Олег на вас ещё молиться будет, когда вы его спасёте.
— Ну, наверное, возьму, — наконец соглашается он. — Разок семью свожу, а потом поставлю на место, — и тут же начинает оправдываться: — У меня же дочь нездорова, тащить её по болоту — не очень, да и по дороге тоже, там же такая пылища.
— Берите, — твёрдо повторяет Розалия, — и не волнуйтесь насчёт той потаскушки из Преображенского, она здесь со своими претензиями на наследство больше не появится.
Аким тут кивает: ну, ладно.
⠀⠀
Очень не любил Аким быть у кого-то в долгу. Почти никогда он не занимал денег… Вернее, занимал когда-то в молодости. Ну, на мотор хороший как-то брал, на первый свой мотор. Ещё на специальные снасти, чтобы за щукой ходить. Там снасть особая нужна, щука — зверь нешуточный, простой капрон она рвет, её на струну брать надо, а струна, она недешёвая. Ну, ещё там пару раз по мелочи. И вот теперь, когда всё вроде выяснилось, все затраты на рейд были учтены, он решил рассчитаться с товарищами. И решил посчитать так, чтобы и Вася, и Денис были довольны. То есть не учитывать в их долях затраты на побитую броню и снаряжение. Он, отъехав от дома Саблина, вызвал Калмыкова, а тот и ответил: дома — приезжай. И прапорщик сразу к нему и поехал. Приехал… Сразу сделать дело да уехать было неудобно, и сели они за стол. Аким от водки отказался: нет, дел много, и Мария сразу стала варить мужичинам чай… А многочисленные дети Калмыкова стали прибегать и глазеть на гостя, знакомиться с ним. Особенно глазел дурной их ребёнок, мальчик лет шести. Так и таращился на Саблина, пока мать его не вывела из комнаты. А Саблин с хозяином дома заговорили о понятном им обоим деле — о рыбалке. И ещё раз убедился, что в этом деле Денис непрост и кое-что знает.
— Сейчас, как улитка пошла, так на Котельную, думаю, никто не ходит, все за улиткой ринулись и за карасём, — разумно предполагал Калмыков, попыхивая дорогой сигареткой, которой угостил его Аким (гостинец Лены из Преображенской), — думаю завтра к вечеру выйти, а до утра буду там, посмотрю насчёт стекляшки.
— А что? — говорит Саблин. — Мысль-то неплохая. Если повезет, полцентнера сможешь взять.
— Да, да… — кивает Калмыков. — Полцентнера за день натягаю, — он глядит на жену, что уже расставляет чашки. — Маруся, так ты себе тоже ставь, попей с нами чайку.
Жена его краснеет, но тут же ставит на стол чашку и себе. Садится.
А Аким думает, что время подошло, лезет в карман брюк и достаёт оттуда свёрток. Калмыков и Мария замирают, глядят, как он тот свёрток кладёт на стол и аккуратно разворачивает тряпицу. А развернув, подвигает тряпицу с содержимым к Денису.
— Вот, как договаривались.
На тряпице лежат пять блестящих слитков с маркировкой Мурманского казначейства. Пятьдесят рублей. Денис и Мария смотрят на деньги, а Денис потом и говорит:
— Так мы вроде договаривались, что расходы на ремонт вычтем из прибыли. Там ещё рацию надо Васе покупать…
Но Саблин машет рукой: ничего, забудь; и отвечает Калмыкову:
— Заказчик больше дал. Все наши расходы покрыл.
— Заказчик? А-а… И лодку твою ты посчитал? — интересуется на всякий случай Денис.
— И лодку, и лодку, — уверяет его Саблин. И стучит пальцем по серебру. — В общем… Это всё твоё.
У Марии глаза огромные, сразу видно, для неё это целое богатство. А Калмыков чешет ладонью затылок, сам возбудился от радости, серебро наконец сгребает и встаёт, начинает собираться. Заторопился куда-то.
— Э-э… Денис, — усмехается Саблин. — А ты куда? Уж не в чайную ли?
— Да не-е… — Калмыков смеётся. — Долги надо вернуть, а то… А ещё снастей купить, кое-что нужно… И подшипник на вал ещё нужен… Надо на новый поменять, давно собирался… Пойду до мастерской… — и, видно, взгляд Акима его немного успокоил. И он, достав из тряпицы один слиток, кладёт его перед женой.
— Ну, ты там это, Марусь… Купи, что тебе надо по дому…
А она, кажется, боится такие деньги в руки брать, смотрит то на Саблина, то на мужа, как будто не верит им.
Пришёл домой, и пока Настя готовила ему ужин, он и говорит жене:
— Ты если к Антонине хотела, проведать её…
— Ну? — Настасья остановилась.
— Так после смотра сразу и поедем. Наталью, Олега возьмём, Юра пусть учится. Нечего ему таскаться.
— И то, — соглашается жена, — а то вон какие деньги платим… — и тут же она прикидывает: — На лодке, значит, поедем? — жена немного недовольна. Она не любит болото, и небезосновательно.
— Нет, на машине, — говорит Саблин, но тему развивать не хочет.
— Места в ней хоть на гостинцы-то хватит? — интересуется Настя.
— Места будет навалом, бери, что хочешь.
— И что, на всё места хватит? — интересуется супруга. И ставит перед Акимом тарелку с поджаренной кукурузной кашей, горкой свежего, чёрного лука и кусочком свинины. — Если пару мешков муки возьму. Или хоть пару куриц?
— Бери, бери, — отвечает Саблин, принимается за еду, а сам думает о том, как странно в роскошной машине Савченко, мечте всей станичной молодёжи, будут смотреться… куры. «Ну, да ничего, там и на мешки с мукой, и на кур места довольно будет».
— Так тогда надо и кабанчика забить, — предлагает Настя. — Я сала насолю, тушёночки им сделаю.
— Маловат он, может ещё десять кило набрать, — отвечает ей супруг.
— Ой, да ладно, отвезём им сальца, порадуем дочку и зятя, — жена уже загорелась своей идеей. Её теперь не остановить. — Забей кабана, Аким.
Но прапорщик отвечает жене:
— Некогда, попроси Валерку Коровина.
— О, а сам-то что? Чего некогда? — удивляется жена. Конечно, если приглашать на забой человека, то придётся ему часть мяса отдать. Жена хочет, чтобы всё в семье осталось…
А вот Саблин знает, что семья его погибшего товарища Андрея Коровина особо не жирует. Поэтому он и говорит Насте:
— Говорю же — некогда, Валеру пригласи, он всё сделает.
— Ну ладно, — нехотя соглашается Настя. — Приглашу Валерку.
А прапорщик ещё и наставляет её:
— И рассчитайся с ним, как положено в обществе.
— Ой, да чего ты? — говорит Настасья.
Но Саблин стучит пальцем по краю стола и пристально смотрит на жену:
— Настя… Не вздумай крохоборничать. Не вздумай меня позорить.
— Да ладно, рассчитаюсь. Чего ты… — бубнит жена. Она, конечно, недовольна, что муж вот так добром разбрасывается, а выйдет там Коровину хороший шмат мяса и сала… Но тут уже дело касается общества, старинных, воинских, мужских, часто непонятных женщинам традиций, здесь бабам с мужчинами спора лучше даже не начинать.
А вечером вдруг звонит ему Ряжкин.
— Аким, здорово.
— Здорово, Василий.
— Так ты, это, с Денисом рассчитался, что ли?
— Ну рассчитался, — отвечает Саблин. Он думает, что Василий будет сейчас у него свою долю просить. — Я жену твою видал, она сказала, что ты в болоте.
— Ну так и есть, за улитками ходил, взял немного, ещё стекляшки взял пять кило или поболе… — продолжает Ряжкин. — Но только я не о том… Мне тут Мария звонила Калмыкова… Это… Денис-то деньги взял и ушёл, и нет его… Думаю, как бы он в чайной не засел. А то ведь он такой…
— Так я его сразу спросил, — Саблин даже огорчился немного от всего услышанного. — Говорю: в чайную? А он: за снастями, в мастерскую.
— Слушай, Аким, — продолжает Василий. — Я бы сам сходил, да я тут клеща словил, жена достать не смогла, глубоко залез, падла; в общем, я в госпитале сижу, к хирургу… Может, сходишь до чайной? Вытащишь его оттуда? А то ведь пропьёт деньги.
«Ну, все-то не пропьет, конечно». Но тут Ряжкин был прав.
— Доставай клеща, Вася, — говорит ему Аким. — Я схожу до чайной.
Ну а Настя, стоявшая рядом и всё слышавшая, сразу насторожилась:
— Ты никак до чайной намылился?
— Калмыкова забрать надо, — говорит ей супруг.
А у неё уже руки в боки, губы в нитку, и уже есть что сказать, и то, что есть, она при себе держать и не думает:
— А ты сам-то там не присядешь, вместе с Калмыковым? А то тебе тоже… только дай…
— Да угомонись ты! — осаживает её Саблин. И начинает одеваться.
И, конечно же, он находит Дениса в чайной, тот опять в окружении других казаков сидит за столом, стол весь заставлен посудой, а сам казак пьян-распьян. Счёт оказался, как и предполагал, Аким непомерным, душа компании, Денис Калмыков угощал оказывается, ушлых собутыльников. И наугощал на рубль двадцать семь копеек.
«Рогата жаба… Совсем у человека ум от водки пропадает!».
Саблин сначала устыдил его товарищей, дескать, что же у вас, своих денег нет, что ли? Потом вытребовал у Калмыкова деньги, чтобы расплатиться за стол, а уже после не без труда вытащил того из-за стола — причём Денис стал сначала со всеми прощаться, но тут же пытался снова сесть за стол — и отвёз его домой.
Мехвода БТР-а звали Андрей, а фамилия у него была Курица. Сам он был молодой ещё казак, что сходил всего в три призыва. Но мало ли какая у человека может быть фамилия, а иной раз и на возраст смотреть не нужно. Был Андрей из хорошей казацкой семьи, и его отца Тимофея Аким неплохо знал. Служил с ним в одной сотне. Аким сам тогда начинал, а Тимофей был уже казаком весьма опытным. И вот в этом случае Андрей оказался прав, когда твердил замкомвзвода Каштенкову, что башенное орудие клинит. И единичные проверочные выстрелы картины не показывали.
— Говорю же, — уверял Курица. — Это она на холодную работает, а как нагреется немного, так снаряд на подаче в перекос идёт, его планка элеватора зажимает, и он встаёт намертво, у меня такое было с пушкой на прошлой машине.
Теперь Саня стоял уже с готовыми рапортом и актом: только подписывай, командир.
— И что теперь? — прочитав рапорт и выслушав своего зама, вздыхает прапорщик.
— Ну что, что… — отвечает зам. — Отогнали БРТ в боксы, башню снимать будут. Механик сказал: это, когда от взрыва у БТРа корпус повело, и у пушки элеватор тоже покосило.
— А ты у механика не спросил, может, они до смотра успеют её отремонтировать?
Сашка садится рядом и смотрит на командира, как на ребёнка.
— У них очередь до той недели.
Саблин вздыхает и подписывает бумаги. Сначала рапорт, потом акт. Нехорошо получается как-то. На смотр всё командование полка придёт, это уж у них так заведено, у всех взводов БТРы будут, грузовики, а у Первого взвода… Ну, только что смогли в ремонт наш БТР отправить, извиняйте, отцы-атаманы, уж так вышло. Если ещё какой косяк во взводе полковник заметит, так непременно сотнику о том выскажет. А уж Короткович найдёт, что высказать взводному: — "А где вы, товарищ взводный, раньше были? Почему неисправность раньше не определили? Почему не устранили?"
— Слышь, Аким, — говорит ему зам. — Ты рапорт сотнику сам отнеси.
Саблин как раз хотел, чтобы это сделал Саня, и поэтому спросил у него:
— А ты что?
— Да ну его… — Каштенков морщится. — Он меня что-то не любит, цепляется всё время. С утра уже цеплялся, пока я на складе был, выловил меня там и начал: почему нет накладных на патроны, на отработанные аккумуляторы актов списания… Почему то… Почему сё… Такой нудный.
— Так с аккумуляторами надо было давно разобраться, — напоминает заму Аким.
— Да займусь… — обещает тот. — Всё руки не доходят, видишь же, сколько дел. Может, всё-таки сходишь к сотнику сам?
Но и сам прапорщик со своим непосредственным начальником видеться не хочет. Вообще желания нет, и он говорит своему заму:
— Уварову (подсотенному, заместителю командира сотни) отнеси.
— А ты опять куда-то сбегаешь? — с кислой миной говорит зам. В этом его вопросе слышится упрёк: на меня всю работу сбросил.
И тогда Саблин ему и говорит:
— Отнесёшь рапорт — с собой возьму.
— Куда? — сразу оживает Каштенков. И тут же догадывается: — Что, опять в госпиталь?
— Да нет… Надо до пирсов дойти, — объясняет ему Аким. И добавляет интриги: — Лодки Савченко посмотреть.
Интрига срабатывает.
— Жди, — только и говорит замком Первого взвода, берёт бумаги и уходит из полкового буфета.
А Аким закуривает и ждёт, пока товарищ вернётся.
⠀⠀
Они проехали подальше главных мостушек, к причалу, у которого народа почти не было. То был причал личный, бетонный, со стапелем и ангаром для ремонта. За лодками присматривал бойкий дедок Евгений… потому что лодки были дорогие и за ними нужен был уход. Обе словно лежали на густой, бурой воде, со всех сторон были накрыты брезентом, плотно укутаны им, и, видно, стояли так давно, но с брезента тщательно сметали и пыль из степи, и пыльцу из болота. Дед Евгений, уже много лет торчавший на причалах, встречавший и провожавший рыбарей в болото, помогавший им по мере сил, Саблина узнал сразу.
— Аким? Никак ты?
— Я, дядя… — отвечал Саблин, слезая с квадроцикла. За ним и Саша слез и, поздоровавшись с дедом, пошёл к лодкам.
— А вы чего сюда? — интересуется смотритель.
— Да вот, лодчонки посмотреть, — отвечает Саблин и идёт по причалу к лодкам.
— Олеговы лодки смотреть будете?
— Олеговы, Олеговы, — соглашается прапорщик.
А Саша, узнавший по дороге у Саблина суть этой поездки к пирсам, уже начинает снимать брезент с первой лодки, с той, что меньше.
— А Олег-то, что же, разрешал вам его лодки брать?
— Дед, так Олег-то помер, — напоминает смотрителю Каштенков.
— Вот именно, он помер, а вы, казаки, значится, его добро к себе примеряете, — в голосе смотрителя слышится… ирония, что ли…
— Так Савченко был Акиму товарищ, — замечает Сашка, уже стянув с лодки брезент и бросив его на причал. — Ты, что же, дед, не знал того, что ли. Он Акиму любую лодку доверил бы.
— Да нет, то я знаю, знаю… Что же… товарищи так товарищи, — сразу соглашается дед Евгений. — Аким, а у тебя сигаретки не будет?
Саблин протягивает деду ту пачку с дорогими сигаретами, что привезла ему Елена, но дед сигаретам не удивляется:
— А-а… Олег такие же курил. Спаси Бог, Аким.
Саня тем временем уже стянул брезент и со второй лодки, и теперь у него и у Саблина была возможность разглядеть их как следует.
— Вот это корабль! — восхитился Каштенков, встав около большой.
Шесть метров отменного пеноалюминия, армированного карбидотитаном. Выкрашена лодка в бурый цвет разводами и полосами, то цвет рогоза, борта внизу в тон тине. Мимо такой пройдёшь в десяти метрах и запросто можешь просмотреть. Ширина парада избыточна, метра два, наверное, не в каждой протоке удобно будет, опять же виражи класть не очень удобно. Но за счёт большого объёма у неё для такой большой лодки совсем небольшая осадка. Да и груза такая лодка может взять изрядно.
— А как же, — говорит смотритель, и таким тоном, как будто речь идёт о его лодке. — Два мотора, если один сломается, кубрик герметичный, и в нём и поспать можно без КХЗ, и покушать спокойно можно. Всё можно, всё… И управлять лодкой из кубрика можно…
Саблин сомневается, глядит на дедка: что ты, дедушка, несёшь такое? Но Сашка уже лезет в лодку, уже начинает в ней осваиваться. Смотрит сначала моторы, сразу снимает кожух и тут же замечает:
— Хорошие тут моторы, Аким.
Ещё бы в такой дорогой посудине были плохие моторы.
— Ух ты, какой тут фильтр на карбюраторе… И свечи…
Тут уж Саблин удержаться не может, тоже лезет в лодку… Ну как же, всякому нормальному человеку хочется поглядеть на хороший двигатель. На свечи, на стартер, на карбюратор…
Да, Сашка, конечно, прав… Тут всё самое лучшее. Каждый из моторов по объёму не больше, чем мотор на лодке Саблина. Но тут и ребёнок скажет, едва взглянув, что любой из этих выдаст оборотов процентов на десять больше, чем мотор Акима. Так их ещё и два. Всё продублировано. Как сердца и лёгкие у переделанных. На случай выхода одного агрегата второй спокойно сможет толкать лодку дальше. Хоть и не так быстро.
— Да-а… Сила, — только и смог произнести Саблин.
— Ну а как же, — довольно откликается с причала дед Евгений. Ему нравится быть причастным к этим лодкам. — Мощь!
А Саша уже лезет в кубрик.
— Да ты дверь-то так не расшагакивай, чего ты? — прикрикивает смотритель. — Пыльца же летит!
Саша спешит закрыть дверь, но тут же открывает её.
— Аким! Иди сюда!
В кубрике чисто, кондиционер, откидной столик и один лежак; он узкий, конечно, но лежать тут, на узкой банке, под кондиционером без КХЗ всяко лучше, чем под брезентом в простой лодке… А ещё тут есть окна… И хоть обзор не очень, но тут есть ещё руль и рычаг управления моторами. Можно рулить лодкой и из кубрика.
— Камеры, — уверенно говорит Каштенков, указывая на пульт перед блоком управления. И нажимает кнопку питания.
Камеры и по бокам, и на корме, и две на носу, и у Акима нет сомнений, что камеры имеют и инфракрасный диапазон.
— Вот это лодка, — говорит наконец Саня и вылазит из кубрика. — Хотел бы такую, командир?
— Да баловство это на самом-то деле… — неожиданно говорит ему Аким и тоже выходит на воздух.
— Баловство? — Саня даже встал у него на проходе.
— На рыбалку ты на такой пойдёшь? — интересуется прапорщик.
— А почему нет-то? — удивляется Каштенков.
— Дорого в ней всё, — отвечает ему Саблин. — За каждую царапину будешь потом расстраиваться, а как днищем об камень ударишь — так вообще сердце пополам… Винт сорвёшь, или ещё что… Нет, эта лодка для красоты… Это не для жизни.
— А, так ты в этом смысле, — догадывается Саша и снова садится к двигателям.
— В этом, в этом… — отвечает Аким. — Вот в последний раз, как на нас с Васей и Денисом навалились… Меня им и убивать не нужно было бы, разодрали бы борт на этой лодке, как разодрали на моей, я бы сам помер. Одной пули хвалило бы…
— Это да, помер бы, — Сашка смеётся. — От жадности… Просто ты, Аким, до добра очень уж бережливый.
«А как же не быть мне бережливым, мне никто ничего особо и не дарил, всё сам заработал, как мне добро моё не беречь».
— Но если в рейд идти, а такая лодка есть… Тут уж, конечно, её брать нужно.
Саня с ним и не думает спорить. Лучше, конечно, иметь два мотора вместо одного, и камеры инфракрасные, и всё остальное… На такой-то лодке выжить шансов поболе будет, чем на иной. А когда речь идёт о жизни, тут уже не до цены.
И тогда прапорщик продолжает:
— Надо бы моторы послушать, погонять… Обороты разные попробовать. А то не знаю я таких моторов.
— А ты разве с Савченко на таких не ходил?
— Да откуда?! — Аким тоже садится к моторам. Снова снимает кожух. — Мы, когда с ним начинали, мы о таких лодках и не мечтали, для нас и моя старая, и то была бы радостью. О-о… На таких корытах ходили, на таких моторах… — он качает головой. — Таскались Бог знает куда… Идём иной раз, по дну вода катается, ноги промокли — на вторые сутки облезают, от мотора чад валит, как от хорошего костра из бодяги, чёрный, густой… А мы ещё и радуемся, что добычу взяли… Сейчас на такую лодку даже за большие деньги не сел бы. Бесстрашные были — вспоминать жутко!
— Да, отчаянные вы были, — соглашается Саша и тут же предлагает: — А давай и вправду заведём моторы да прокатимся.
— А не выйдет у вас, казачки, ничего, — радостно сообщает им дед Евгений, который так и торчит на причале у них над головами. — Без ключа не заведётся.
— Не заведётся, думаешь? — спрашивает у него Каштенков.
— Нет, ребята, не заведётся. Даже Савченко, как ключ забывал, так ездил за ним, матерился, а всё равно домой ехал. Так что без ключа — никак.
Ну, это Акиму было понятно. Как и то, какую лодку он собирается брать в рейд. «Маленькую», которая на самом-то деле была побольше его, он даже и смотреть уже не стал.
— Ладно, — говорит он и начинает вылазить из лодки. И говорит уже деду: — Приду с ключом… Может, завтра.
— Так что же… Приходи, коли ты Олегу товарищ, — сразу соглашается дед Евгений. И тут же просит: — Аким, а дай-ка мне ещё сигаретку, а то та скурилась вся, а я её чего-то толком и не распробовал.
Сабли снова и без разговоров достаёт уже почти пустую пачку.
Они укутали лодки брезентом, попрощались со смотрителем и пошли к квадроциклу. И причём Саня шёл и молчал. Лодки прятали под брезент — он молчал, сейчас опять о чём-то думает… Когда это было, чтобы младший урядник всё делал молча? У него же всегда есть что сказать, и всегда пара мыслей в голове вертится, которые ему не терпится обсудить хоть с кем-нибудь. А тут молчит… Дошли до квадроцикла, тут Аким и спрашивает у товарища:
— А ты чего притих-то?
— Да ничего… — отвечает Каштенков. — Вот думаю, ты опять куда-то собираешься. Куда — не говоришь, вот и размышляю…
— Да это всё то же дело, — говорит ему Саблин. — Закончить надо. А то… Савченко подвёл, конечно… Думал, привезу ему груз, он и расплатится… А видишь, как вышло… Я с Денисом-то рассчитался за рейд, ну и с Васей рассчитаюсь, а аванс на то весь уйдёт, а ещё рацию, ремонт брони нужно оплатить…
— Лодку ещё нужно новую, — напомнил ему зам.
— Да, ещё и лодка… — Аким вздыхает. — Вот и получается, что нужно ещё кое-что сделать.
— Опять, значит, в рейд? — интересуется Каштенков.
— Придётся. Сам-то не очень хочу, но деваться некуда… Говорю же, лодку новую нужно, — отвечает Саблин.
— Опять на Камень собираетесь? — как бы между прочим интересуется его заместитель.
Саблин ничего на этот раз ему не отвечает. Просили его Пивоваровы никому не говорить о деле, да Каштенков и сам всё понимает.
— А пойдёшь с кем? — продолжает Сашка.
Это и есть главный его вопрос.
— Саня, ну на кого я ещё взвод оставлю?
— Да нет… Оно понятно… — почти сразу отвечает Каштенков.
— Короткович меня и так с должности выгнать может, а если мы сразу после смотра вдвоём сядем в лодку, да и уедем в болото, уж точно обоих попрёт из сотни, — объясняет ему прапорщик.
Как тут захотелось ему рассказать товарищу про всё. И про то, почему они сейчас чужие лодки смотрели, и про ящики со странным товаром, и про настырных и неприятных разведчиков, и про хитрую бабёнку Елену из станицы Преображенской, и про Пивоваровых, интересных супругов-врачей, про которых в станице никто толком ничего не знает. А знать про них обществу, как казалось Саблину, надо бы. И, конечно, про голову Савченко. Хотя бы для того, чтобы услышать хоть какой-нибудь совет. Узнать хоть чьё-то мнение про все эти странные дела. Но ничего это, естественно, Аким рассказать товарищу не мог. И он лишь повторяет: — Выгонит, Сань, и прав будет.
— Да всё я понимаю, Аким. Просто мне бы тоже в рейд сходить, мне деньжата не помешали бы… Курятник жена просит побольше. Да и аккумуляторы новые в дом нужны. Старые ещё от отца половина, не держат тока совсем… Но это я так, к слову… Я ж говорю, всё понимаю, взвод нам обоим оставлять никак нельзя. Короткович и вправду шутить не будет… Вправду выпрет.
— Слушай! — тут Саблин вдруг оживился. — А знаешь что?..
— Что?
— Ну, раз ты взвод на себе тащишь весь месяц один, — тут Саблин делает паузу, — содержание взводного за месяц я тебе отдам.
— Да ладно, — Саня качает головой. — Ты чего? Где такое видано? У казаков так не принято.
— Саня, угомонись, — уже спокойно. — Ты всё делаешь за меня, меня не было две недели, и теперь я приехал и опять то в госпитале, то делами занимаюсь… И опять уеду, все дела тебе оставив… Так что…
— Да не принято так, Аким… Нет… — упрямится зам.
— Принято, принято, — уверено говорит Саблин. Он считает, что так будет честно. Саня и вправду тянет взвод на себе в одиночку. Денежного содержания у командира взвода тут, дома, в три раза меньше, чем в призыве, там идут солидные «фронтовые», но даже и тут, в тылу, деньги получаются не плохие. И Саблин говорит заму: — Короче, скажи жене, что курятник у неё будет, — и пока зам его молчит и думает, что сказать, Аким добавляет: — И давай-ка ещё раз взвод перед смотром соберём, хочу поглядеть на людей…
— Завтра? С бронёй, с оружием? — уточняет Каштенков.
— С бронёй, с оружием, — заканчивает этот разговор Аким. — Чтобы только не очень рано, чтобы из болота успели вернуться.
— На десять сбор тогда назначу, — говорит зам.
А в доме у него угар… Дым, жарища… Пришёл Валерка Коровин, забил поросёнка. Настя, как положено, выделила забойщику мяса и сала, но… но попросила…
«Ох и хитра у меня баба»
…его ещё помочь «немножко». И Валера, парень хороший, остался помогать ей на кухне. А дел там было немало. Кровь слить, кожу срезать, тушу освежевать, кости и копыта перемолоть в муку — отличная добавка в корм курам и поросятам. Для кровяной колбасы Настя уже замочила кукурузной муки, готовила кровь, Валера уже промыл кишки. Тут же на плите стояла большая кастрюля для томления тушёнки. Гора лука и чеснока на столе. Это нужно почистить и нарубить. За это дело взялся Олег, тут же была и Наталка. Как всегда, помогала, как умела.
«Это хорошо, что она Валерку подрядила… Ничего, пусть помогает, колбасы ему дадим ещё».
Не будь тут Валеры Коровина, Настя непременно придумала бы работу и ему, а тут у него появилось время, чтобы составить список всего того, что из арсенала Савченко ему может пригодиться в рейде. А жена, придя с кухни, видно, хотела и мужа подрядить, но увидав того с бумагой и карандашом, решила его просьбами не беспокоить: ну как же, супруг-то теперь начальство. Вон у него сколько дел в полку, аж дома работает, не то что раньше. Постояла, поглядела она на супруга и молча ушла, готовить гостинцы к поездке. Ну а как иначе… Если уж едет тёща к зятю, так уж не с пустыми руками…
⠀⠀
Утором, когда сын ещё не убежал в школу, он и говорит ему, как бы невзначай:
— Ну, так за чем пойдём?
Олег замер уже у двери в комнату, он сразу всё понял, вернулся к столу, встал рядом с отцом, у самого глаза уже горят:
— Бать, ты про рыбалку?
— А про что ещё? — отвечает отец.
— Не знаю, — сын прямо в комнате стал мечтать. — А кто сейчас клевать будет?
— Сейчас все на улитку пошли, к банкам, к островам… Сейчас стекляха непуганая ходит… — вслух размышляет Аким. — Можно днём до ключей дойти, посмотреть, как там, покидать немного, а к зорьке, пока не стемнело, и до плёсов дойти. Там сейчас карась должен быть хороший, а где карась… — он замолкает, давая сыну возможность закончить фразу:
— Там щука, бать! — радуется Олег.
— Ну, ты на щуку больно-то не надейся, это как получится… Побросаем крючья, конечно, поглядим, может, и возьмёт какая голодная, но карася пару пудов привезем.
У сына сразу взгляд стеклянный, он мыслями уже щуку вываживает — или, на худой конец, карася.
— О-о… Уже весь в мечтах… Ты не улетай, не улетай! — мать чуть пихает сына, чтобы тот вернулся в реальность. А потом начинает собирать со стола посуду. — Ты в школе не про рыбалку думай, а про учёбу.
— Придёшь — снасти подготовь, — говорит сыну Аким. — Я вернусь, чтобы нам не копаться, а сразу уйти.
— Да, бать, подготовлю, — обещает Олег. Ему дать волю, так он сейчас вытащит ящик со снастями на середину комнаты и начнёт. Да мать ему не даст такого счастья.
— Иди уже, опоздаешь, — и снова подталкивает сына.
Саблин же после завтрака закуривает, сидит некоторое время, курит в своё удовольствие. Четыре часа, полк ещё закрыт, так что торопиться ему некуда… Разве что… Ну, конечно, потом у него на это времени не будет, он встаёт и начинает одеваться.
— А куда ты? — сразу замечает жена; она хоть и по делам хлопочет, но всё его расписание лучше него самого знает.
— Гору мне не закудыкивай, — отшучивается прапорщик и идёт в прихожую.
Перед тем как поехать в полк, он едет к Пивоваровым; коммутатором, чтобы предупредить о визите, не пользуется и поэтому будит врачей звонком у ворот. В дом не заходит, а вышедшему к нему заведующему отделением передаёт список необходимого в рейде и просит:
— Мне нужен ключ от большой лодки Савченко, хочу её опробовать сегодня.
— Понял, — отвечает Пивоваров. — Перед работой Роза сходит за ключом, отдаст его Юре. Заедете в госпиталь, ключ будет у него.
Это хорошо, что он решил собрать взвод в этот день. Всё утро они копались на складе, проверяя аккумуляторы. Только тридцать процентов полученных накопителей энергии были новыми. А все неновые нужно было проверить. Поставить на зарядку на два часа, потом посмотреть, на сколько процентов заряжен. После чего надо было списать всё, что не соответствует нормативам. Там, на складе, их застал подсотенный Уваров:
— А, работаете, казаки? — он поздоровался с ними.
— Так точно, товарищ подсотенный, — отозвался Саша. И указал на стопку негодных аккумуляторов. — Вот, негодные. Надо новые выписывать.
— Пишите акты списания — и к интенданту, — отозвался заместитель командира шестой сотни и ушёл.
— О, — замечает Саня, он доволен. — Нам плюсик. Видел, что мы тут работаем, а не ерша пинаем.
Да, Аким был с ним согласен. Потом, после обеда, стали подходить и казаки их взвода. Все с бронёй, с оружием. Казаки, конечно, бурчали: чего нас так часто в полк таскать, у нас и свои дела есть; но и они понимали, что смотр на носу, а когда все собрались в зале, туда пожаловал и сам сотник Короткович с вахмистром Любавиным и командиром миномётчиков урядником Чернавиным.
— Это хорошо, что вы собрались, товарищи, смотр уже послезавтра, так что проверить всё нужно сейчас и как следует. Будут командиры из штаба полка, надеюсь, товарищи, вы ни меня, ни своего взводного не подведёте.
— Так это понятно, товарищ сотник, — отвечали ему старшие казаки. — Не извольте волноваться. Уж не подведём.
А когда Короткович ушёл, Саня тихонечко говорит Саблину:
— Ещё нам плюсик сегодня. Хороший денёк.
И опять Аким был согласен с товарищем. А то, что казаки немного поворчали… Ну так он и сам ворчал, когда в рядовых был, а командиры донимали его всяким.
Распустив взвод, он сказал Сашке, что идёт с Олегом в болото. И тот, естественно, напрашиваться не стал. Сказал, что тоже пойдёт порыбачит. Он никогда не просился с Саблиным на рыбалку, знал, как и все в станице, что Аким с собой никогда никого не берёт. Ну, кроме сына, конечно. Саблины своих рыбных тайн не выдают.
Аким заехал в госпиталь. Как и обещал Пивоваров, ключ от лодки был у Юрки. Ключ оказался простой, такой и выпилить не сложно.
Ну, а Олег, ожидая отца с работы, уже вышел из дому — наверное, от нетерпения, — бродил вдоль забора в КХЗ и пыльнике, в сапогах… А день едва к вечеру покатился, три часа — самая жара!
«Вот как ему жарко. Сидел бы под кондиционером!».
И сын обрадовался, когда отец сказал ему:
— Ну давай — грузи снасти.
Бегом побежал в дом за снастями. Снасти, воду, перекус, два ружья: сын взял и охотничью «десятку», и боевой дробовик отца на всякий случай. Саблин не стал его отговаривать.
«Ладно, пусть… Каждый казак в болоте должен быть при своём оружии».
Поехали к мостушкам и проехали ту, у которой была лодка Акима; сын сразу потрепал отца за плечо, думая, что он позабыл:
— Батя, а лодка-то у коротких мостушек.
Но Саблин лишь оглянулся на сына и подмигнул ему через запылённые очки: да? Ну ладно… И вёл квадроцикл дальше. А когда остановил его под свободным навесом — а в этой части пристаней почти все навесы для транспорта были свободны, — заглушил мотор и, глядя на Олега, и говорит:
— Ну, чего ты расселся? Выгружайся давай — или до зори тут сидеть собрался.
Парень слезает с квадроцикла, но ничего не понимает, он оглядывает пристани и лодки. Отцовской среди них явно нет.
— Батя, а на чём пойдём-то?
— Да вон на той, — небрежно кивает Аким на дальнюю мостушку, у которой стоит та самая лодка Савченко.
— На какой? — не понимает Олег.
— Да вон же… — Саблин смеётся под респиратором. Он достаёт сигарету и указывает ею в сторону суперлодки.
— Вон та большая? — не верит сын. Да и удивлён Олег, это заметно. Не часто отец шутит или смеётся. Как-то всё это странно выглядит для парня.
— Ага, — Аким закуривает. — Ну, ты снасти-то бери. Неси. Я пока покурю.
— Бать, ну без шуток, — серьёзно говорит сын. — На той большой лодке пойдём? Честно?
— Честно, честно, — говорит Саблин уже серьёзно и протягивает ему ключ: держи. — Проверить её хочу: как она на ходу? Заодно и порыбачим малость. Ты, как зайдёшь, проверь: масло в моторах есть?
— Офигеть, бать! — Олег хватает ключ, закидывает на плечо увесистый рюкзак со снастями, хватает канистру воды и спешит к лодке. А добежав, бросает поклажу на причал и начинает быстро стаскивать с лодки брезент.
Саблин же спокойно сдвигает респиратор чуть вверх, чтобы сделать затяжку. А тут снова пожаловал дед Евгений, и чтобы долго с ним не болтать и ничего ему не объяснять насчёт прав на лодку, прапорщик поспешил забраться в неё сам.
— Баки в моторах полные, бать.
Ну и славно, значит, можно уходить, ни о чём не беспокоясь. Они загрузились, удила и снасти сложили у банок, воду и еду отнесли в кубрик.
— Ну, заводи, — говорит Аким Олегу. И тот воткнул ключ в пульт и уставился на отца, а в глазах вопрос. И Саблин подбадривает сына. — Ну, чего ты? Давай!
И тогда Олег поворачивает ключ. Моторы схватывают искру сразу. На холостых оборотах моторы рокочут. Звук низкий и удивительно чистый. Олег глядит на отца… А глаза у него, даже через пыльные очки видно — светятся.
— Ну, давай разбираться.
Они быстро разбираются в управлении, у лодок в принципе всё одинаково, только нужно учитывать, что на этой два мотора… И увидав, что дед Евгений направляется к ним, Саблин идёт на нос, снимает швартов и толкает ногой причал… Лодка тихонечко отваливает от пристани. Олег в необыкновенном напряжении и волнении включает передачу и задним ходом медленно отводит лодку дальше в болото. Сам ведёт, отец ничего ему не советует. Садится просто на банку напротив. Парень-то у него умный, чего к нему лезть? А Олег переключает передачу…
— Ты пока сильно не газуй, — говорит ему отец. Тут, у станицы, места безопасные. Сын может и сам поводить. — Пока присмотрись к управлению и правь на протоку.
— Ага, — откликается сын. Видно, видно, что парень волнуется. Ну а кто в его возрасте не волновался бы, окажись в такой красавице на руле в первый раз.
— Ребята! — с пристани кричит им смотритель. — А это вы куда?
— Скоро вернёмся, дядя, — отвечает ему Саблин.
— А когда?
Вот надоедливый какой.
— После зорьки, дядя!
Сын его счастлив, может, поэтому и у Саблина такое хорошее настроение, а может, ещё и потому, что едет он с Олегом на рыбалку, на своё любимое занятие.
«Если бы Юрку с молодости брал с собой… Может, и он рыбалку полюбил бы. Хотя вряд ли… Олега тоже не брал, а для него это лучший праздник… А Юрка… Он всегда книги читал. Книги, книги… В школе задерживался в библиотеке до вечера. Мать его ругала, что весь день без еды там сидит, что тощий растёт… Просто они с Олегом разные совсем. С рождения разные».
А Олег уже выводит лодку с мелей, чуть прибавляет газа. И ведет её к мостушкам. Пройти мимо рыбаков хочет, а не надо этого было делать. Надо было краешком, вдоль рогоза и к «парилкам» Юрки Червоненко, там народа поменьше. Теперь же с берега все видят лодку. Как её, такую, проглядеть? И, конечно, узнают Саблина, по пыльнику и маске узнают.
Аким вздыхает: сам виноват, нужно было сказать Олегу, как выходить из станицы.
Как вышли из протоки, так Аким сам сел на руль, дальше места пошли неприятные — длинные банки, отмели под тиной, их нужно знать, хотя сейчас всё отмели помечены вешками. Сейчас на всём мелководье стоят ловушки… Улитка… Самое её время, сейчас она жирная, тяжёлая, ленивая, выходит на мелкое место под солнышко — делиться. Вот её и ловят люди, пока не начала расходиться в разные стороны. Тут ещё много лодок с рыбаками, и с одной из них кричит Саблину горлопан Ванька Онищенко, они всегда с братом Семёном рыбачат:
— Аким, ты, что ли?
— Я, Иван! — откликается прапорщик.
— А я и гляжу, что ты… А лодка вроде не твоя!
Прапорщик ничего ему не отвечает, но и оборотов не прибавляет, идёт, как и шёл мимо.
— Эта получше твоей бывшей будет, — сообщает ему Иван, вставая в своей лодке и рассматривая лодку Савченко. И добавляет потом: — И звезду на погон получил, и теперь лодка — волшебная… Красиво живёшь, Аким!
Саблин опять ему не отвечает, а когда прошли, Олег, глядя в сторону братьев Онищенко, и спрашивает у отца:
— Бать, а чего это он? Нарывается, что ли?
— Да нет… Пустобрёх просто, балагур… Любит позубоскалить… Теперь начнёт языком трепать на пристани да в чайной, что видел нас на дорогой лодке.
— Бать, а зачем ему?
Саблин пожимает плечами:
— Да хрен его знает, говорю же, пустобрёх он. Болтун.
Он не сомневается, что так всё и будет, одно слово — станица… Тут ничего ни от кого не скроешь. Саблин и не удивится, если домой вернётся, а Настя уже будет знать, что они с Олегом на чужой лодке в болото ходили.
Ну да ничего, поехали дальше. Отошли от станицы, а сын, как человек, уже бывавший в болотах, взял ружьё. Для него десятый калибр уж слишком велик, и отдача от него солидная. «Десятка» и у взрослого мужчины после быстрого, неподготовленного выстрела навскидку может оставить синяк, а у мальчишки… Но отцовский штурмовой дробовик сын брать почему-то не захотел, стесняется, что ли, взять боевое оружие отца.
— Олег, — окликает сына Саблин.
— Чего, бать?
— Жарко. Хочешь в кубрик иди, кондиционер настрой. Посиди там, воды попей.
— Нет, — Олег не соглашается, — я тут буду.
— Смотри, нам ещё час идти.
— Нет, бать, — сын беспечно машет рукой: ничего. Жарко, конечно, но он всё равно не хочет прятаться, будет терпеть жару.
А может, так и лучше, пусть привыкает, иной раз в болоте в полдень и спрятаться негде. Если ещё лодка на ходу, то хоть встречный воздух обдувает, а если стоит? Да, если в полдень в болоте не найти тени, то стоять на солнце, когда на термометре сорок пять, в КХЗ, в капюшоне, в респираторе, бывает… непросто.
А лодка Акиму нравится. Да и что там может не понравиться? Вот только большая она, к ней нужно привыкнуть. Это на своей он мог на тридцатиметровом кусочке чистой воды, не сбавляя оборотов, почти уложив посудину на борт, развернуться на сто восемьдесят градусов, мог на скорости маневрировать в узких протоках. С этим транспортным средством такие фокусы не проходили. Аким за час, пока шли до нужного места, так и не смог «выкрутить» из моторов всю мощь. Лодка летела по болоту на очень хорошей скорости. Так легко шла, что Олег оборачивался на отца, а в глазах у сына светилось восхищение. Да, этим болотным агрегатом можно было восхищаться. Можно. Летала она так, что, даже заходя в тину, почти не сбавляла хода, а в тех местах, где случалась открытая вода, моторы и вовсе выдавали такую скорость, на которой Аким, кажется, ещё и не ходил никогда. И при этом лодка лежала на поверхности воды плотно, как утюг на ткани… Ни намёка на глиссирование или на скачки по воде, лишь нос на высоких оборотах чуть вскидывался вверх, и то, не так чтобы очень. Судно было лёгким, при немалых своих габаритах. То есть и осадка у неё была очень комфортная, что снижало вероятность наскочить на мель или камень и повредить винты о дно.
«Ну, чего уж там… Хороший аппарат, — отмечал для себя Саблин. Но он всё ещё боялся выкрутить газ «до железки». — Надо бы его на русле каком-нибудь, на открытой воде попробовать».
Ему и вправду было интересно, что могут выдать ему эти два мощных мотора за кормой.
⠀⠀
В принципе, счастье с сыном сегодня уже случилось — ещё там, у мостушек, когда Аким разрешил ему сесть на руль этого судна. Но раз уж хлебать мальчишке счастье, так полными пригоршнями. Они добрались до ключей, не встретив ни одной лодки по дороге. Аким на самых малых оборотах стал ходить от одного пятна открытой воды к другому, то ли присматривался, то ли прислушивался, в общем, в одном месте он моторы и заглушил. Ветра не было, он встал к краю большого ковра тины, одним бортом к открытой воде.
Это и были Ключи.
Якорь был тут не нужен. Стало тихо, а Олег обернулся и смотрит на отца: что делать-то? И Аким ему говорит:
— Ну а чего ты сидишь-то? Рыбачить собираешься — так разбирай снасть.
Повторять Олегу не нужно; топая сапогами по дну лодки, он проворно встаёт, берёт рюкзаки и начинает доставать оттуда правильно сложенные лесы и аккуратно раскладывать их на банках. Достаёт короб с крючьями и тройниками. Вытаскивает нужные крючки, пока не самые большие, и начинает крепить их к стальным поводкам на лесах.
Аким закуривает и смотрит, как работает сын. Отцу нечего ему сказать или посоветовать. Олег сызмальства крутится рядом с ним, когда он готовит дома снасти. Сын давно уже разбирается в снастях.
Олег накручивает на крючок пластиковую приманку. И смотрит на отца: ну что теперь?
— Видишь перья рогоза… Вон они растут поодиночке…
— Ага, — сразу соображает сын. — Значит, тут под нами глубоко, обрыв, а там подъём; карась днём на склоне кормится.
— И карась, — кивает отец, — ну и стекляшка там может быть. Но для стекляшки сейчас рано ещё… Она в темноте сейчас сидит.
— Угу, — кивает сын и, раскрутив как следует грузило, кидает снасть от лодки в сторону редких перьев рогоза.
Тяжёлое грузило летит, тянет лесу, быстро разматывая её, и наконец плюхается в воду с небольшим всплеском.
«Ну, неплохо кинул», — отмечает Аким.
Сын тут же оборачивается к отцу:
— Бать, может, вторую кинуть?
— Можно, — соглашается Саблин. — Только обожди малость, выжди пару минут. Карась — он уже всплеск увидал. Уже увидал, что на дно что-то упало… Может, какой голодный найдётся, ждать не станет… Сразу кинется.
— Угу, — Олег, накрутив лесу на перчатку, присаживается на банку, смотрит на воду, собирается ждать голодного карася.
Но ждать ему не пришлось, тут же чуть провисшая с борта леса вздёргивается и натягивается… А сын вскакивает в лодке:
— Батя, взял! Взял…
— Ну так выводи, — спокойно говорит отец. Он не собирается помогать сыну, сидит курит. — Набирай его…
И сын начинает «набирать» лесу, подводя рыбу к лодке. Олег немного суетится, топчется, но лесу собирает правильно. Он оборачивается к отцу:
— Бать, а большая, да?
— Да не очень, — замечает Аким. Рыба идёт легко. Карась. Три-четыре кило весом. Наконец парень подтягивает её к лодке и берёт специальный крюк. Крюк острый, таким, зацепив рыбу, втягивают её в лодку. Но он для большой рыбы. А тут трёхкилограммовый карась…
— Олег, брось крюк, — советует отец, — больше целиться будешь; вытаскивай его за поводок, он не сорвётся, только смотри аккуратно, видишь, у него черные перья… Они острые, перчатку сразу проколют.
— Знаю, бать, — отзывается сын, вытаскивает рыбу, бросает её на дно лодки. Бросает и смотрит на отца, как будто ищет его ободрения. Саблин кивает ему:
— Ну, с почином тебя.
Карась полупрозрачный, бесформенный, весь в чёрных, длинных и острых перьях, лежит на дне лодки и почти не шевелится. А вокруг него уже расплывается жёлтое пятно. Карась — рыба очень жирная, почти как стекляшка, вот только выдавить из неё масло сложно, и поэтому она идёт на корм свиньям и курам. И те её с удовольствием едят и быстро набирают вес, не то что от противного ерша.
— Олег, — зовет сына Аким, пока тот разглядывает рыбу.
— Чего?
— А ты видал, какая лодка была, когда мы её брали?
— Хорошая была, — откликается сын.
— Чистая была, — уточняет отец.
— Я помою, бать, — сразу заверяет отца Олег. И уже выкручивая из рыбы крючок с наживкой, замечает: — Бать, а у неё весь зад погрызен.
— Так это хорошо, — отвечает Саблин. — Это его другие караси грызли, пока ты его выводил.
— А чего же в этом хорошего, бать?
— Рыбы тут много, а значит, она голодная, за пару часов пару пудов возьмёшь.
«А может, ещё и щука тут стоит где-то рядом, прячется под тиной».
Ещё два заброса — и ещё два карася в лодке, правда, эти были поменьше; можно было отцу тоже размотать снасть, но Аким, удобно развалившись на банке, только глядит на сына и почти не лезет к нему с советами. Ещё одна рыба, уже крупная, сорвалась с крючка возле самой лодки. Но накрутив кусок яркого пластика на калёный крючок, Олег снова закидывает его на подводный склон.
Он оборачивается на отца: батя, ты смотришь, да? И тут же леска снова натягивается, да так, что от неожиданного рывка парень чуть не теряет перчатку вместе с намотанной на неё лесой. Но Олег удерживает тонкую нить в руке. И снова следует рывок, на сей раз рыба кидается в сторону, под поле ряски, и снова с заметным усилием. Олега мотнуло по лодке в сторону носа, и опять он удерживает лесу в руке. Парень оборачивается на отца: батя! Что делать? А крупная рыба тянет его теперь в другую сторону, Олег едва не падает, споткнувшись о банку.
— Ты не топчись, не топчись, — голос у отца спокойный, — ногой упрись в борт.
— Батя, она рвётся! — почти кричит сын, а рыба действительно мечется в воде из стороны в сторону.
— Мечется… Так она и должна, а ты ей не давай большого хода, подбирай, добирай лесу на себя…
— Тянуть?! — кричит Олег, топая сапогами по лодке вслед за мечущейся рыбой.
— Тяни, тяни… Имей в виду, чем больше ты её в воде мурыжишь вот так, тем меньше масла в ней будет. Подбирай её на себя… — Саблин привстаёт с банки, решив чуть помочь сыну.
Через минуту очень хорошая рыбина, похожая на бесцветное желе, с едва заметнными контурами скелета внутри и килограммов на девять весом выгибается на дне лодки.
Стекляшка.
— Ну, неплохая, — говорит отец.
Олег тяжело дышит, оно и понятно: в дневную жару так работать в КХЗ и респираторе — оно не просто. Ну, так сам хотел. Охота, она, как водится, пуще неволи.
— Попей воды, — говорит Саблин, снова садясь на своё место.
— Да не-е… Нормально, — отвечает сын, явно бравируя своей жаростойкостью. Отец-то не пьёт, жару терпит, значит, и ему нужно терпеть.
— Попей, говорю, — настаивает Саблин, — пол-литра выпей.
Олег тут уже не спорит, делает, как сказал отец, берёт канистру — пьёт быстро, быстрее хочет начать рыбачить снова. Едва ставит посудину с водой, сразу хватается за снасть.
«Всё, напал на парня рыбачий раж».
То явление Акиму знакомое, он и сам его переживает постоянно. Раж, азарт рыбачий — это наркотик. Как им накроет, так про всё вокруг забываешь, и про воду в жару, и про сигареты. Из-за него человек начинает готовиться к рыбалке загодя, уже от подготовки чувствуя подъём, от одного лишь предчувствия скорого азарта получая удовольствие. А уж что настоящий рыбарь чувствует, когда вот так вот, с усилием, с преодолением достаёт из воды одну рыбину за другой, тут простому, не болотному человеку и не передать. А когда это чувство азарта накладывается на понимание того, что каждая выловленная рыбина добавляет очков выживания близким рыбака, его семье, так тут и вовсе человека накрывает эйфория. Это и есть рыбачий раж.
В общем, с этого места они уходить не стали, рыбы тут было много, и до сумерек дно лодки между кубриком и банкой было завалено рыбой. Хорошей рыбой. Ерша почти не было. Два пуда карася, и полпуда, а может, ещё и чуть больше совсем не плохой стекляшки.
Олег был вымотан. Ведь Аким, по сути, не помог сыну ни с одной рыбиной, парень всё вытащил сам. И удов был совсем не плох для молодого рыбаря. Прапорщик, может, взял бы рыбы и побольше, но тут сравнивать нельзя, отец-то сколько лет провёл в болоте, и сила у него другая. Сыну пока до него далеко. Но всё равно порадовал Олег отца. Как завели моторы, а снасти были спрятаны в рюкзак, сын выпил много воды, сел на банку, перевёл дух и притих. Саблин смеётся про себя:
«Устал».
— Олег.
— Чего, бать?
— А как ты будешь завтра в школе-то? Руки будут трястись, ни писать, ни в кнопки попадать не сможешь.
— Да уж как-нибудь, — отвечает сын.
— Ты пока отдохни, нам час идти, — говорит Саблин, — но не забывай, тебе ещё лодку мыть, рыбу грузить, стекляшку в приёмку сдавать.
— Да, я помню.
— Ага, вот и помни, особливо в следующий раз не забывай, как снова будешь на рыбалку проситься, — Саблин опять усмехается: ну а как он думал? И тут же опять заговаривает с сыном: — И как ты думаешь делить улов?
— Делить? — сын, кажется, удивляется. Он об этом и не думал, что ли?
— Ну, если ватагой рыбу добывают или, к примеру артелью, то нужно знать, как делить улов. Вот в ватаге, там завсегда делит атаман, а в артели — так общество. То есть по уговору, как люди промеж себя договорятся.
— Не знаю, бать, — признается Олег. — А у нас с тобой ватага или артель?
— Хе-хе… — смеётся прапорщик. — Это как поглядеть.
— Ну, если ты атаман, так ты и дели, — предлагает сын.
— Атаманом у нас… — Саблин опять смеётся, — мамаша твоя.
Сын тоже смеётся:
— Ага, бать… Я иной раз думаю, что она тебя и во взводе твоём подменять сможет.
— Во взводе! — Аким тут не согласен с сыном. — Бери выше, ей упорства хватит что и сотней заправлять.
— Да… Она у нас настырная, — соглашается Олег. — А ещё как начнёт глаза таращить, так сразу хочется все её приказы выполнять. А уж как крикнет, — он машет рукой, — так даже свиньи жевать перестают. Уважают мамку…
Они, вспоминая глаза матери и жены, её окрики, смеются… И потом Аким продолжает:
— Ладно, значит, поделим так: карася — матери отвезём, на корм скотине. А стекляшку отнесём в приёмку, выдавим масло, то масло, что потратили на рыбалку, в моторы зальём, а всё, что останется… то деньги твои.
— Мои? — не верит Олег.
— Ну, ты же рыбачил, — говорит ему отец. — А я только глядел, курил да воду пил.
— Спасибо, бать, — наконец после паузы произносит сын.
Саблин же ничего ему не отвечает. Солнце уже катится на западе к горизонту, рогоз из бурого становится красным. В общем, хорошо порыбачили.
На пирсах они сгрузили рыбу в мешки, Саблин повёз её к приёмке и всю взятую стекляшку тут же отдал на масло. Получилось… ну, нормально. Он отобрал пару литров для заправки баков на лодке Савченко, а остальное взял деньгами. Тридцать три копейки. Ну, даже если не считать карася, нормальная деньга… В чайной посидеть хватит. И хорошо посидеть.
Пошёл к казакам под навес. Там можно покурить, сняв респиратор. Ну и, конечно, пошли разговоры:
— Ну, что взял. Аким?
— Карася немного, да стекляшки малость.
— А улитку?
— Да поставил пару верешей, да не проверял ещё. Устал что-то.
— А лодка у тебя теперь чья?
Конечно, все знают, что он на лодке Савченко ходит. И, конечно, это всех интересует.
— Да моя побита. Вот на его и пошёл.
Никто не спросил прапорщика: а кто же тебе дал лодку покойника? А почему из двух его лодок ты взял большую и прожорливую? Просто все знают, что Савченко с Саблиным старинные приятели. И как там у них всё промеж себя заведено насчёт имущества, люди могут только гадать. Хотя всем им очень этот вопрос интересен.
Наконец пришёл Олег.
— Бать, я лодку помыл.
И Саблин, попрощавшись с казаками, пошёл к своему квадроциклу. Идёт, сыну на плечо руку положил, а потом лезет в карман и достаёт оттуда деньги.
— Вот, твоя добыча, — вкладывает монеты в руку Олегу.
Уже стемнело, и сын не сразу смог их пересчитать, а пересчитав, и говорит отцу:
— Спасибо, бать…
— А чего мне-то спасибо…? Ты же сам добыл…
⠀⠀
На стоянке перед зданием полка четыре машины, две из них штабные, а ещё и половины пятого нет. Штаб в это время должен быть закрыт, но не сегодня… В здании горят некоторые окна. Перед входом казаки в броне, курят. Похоже на день призыва. Только женщин с детьми нет. Значит, никого провожать не будут.
На хорошо освещённом плацу за зданием — суета, пылища и чад выхлопных газов. Мехводы, техники, водители, десятки больших и малых грузовиков, бронетехника, мощные квадроциклы миномётных расчётов. В общем, смотр.
Саня, заехав за Акимом ещё за час до назначенного времени, пока тот садился к нему на квадроцикл, сообщил:
— Я сейчас, когда выезжал, Павла Головко видал… Он сосед мой. Ну, ты знаешь… Паша при броне был.
— При броне? — удивляется Саблин. С чего это казаку третьей сотни быть сейчас при броне? — Он, что, в нашу сотню переписался?
А зам ему и поясняет:
— Да нет… У третьей сотни тоже смотр. Полковник на их сотника злой, чего-то он там натворил в последнем призыве… Паша говорит, сотника снимать будут. Вот им смотр и устраивают.
Аким слышал недавно на совещании, что из-за недосмотра третья сотня утратила кучу дорогого имущества. Об этом подсотенный Уваров говорил на совещании… Это дело, конечно, неприятное, и офицеров третьей сотни можно только пожалеть… Но Аким сразу подумал, что теперь его взводу командование полком уделит поменьше внимания… И то хорошо. Может, и не будет цепляться к отсутствию на смотре взводного БТРа.
Открылось здание в этот день раньше, чем обычно, и громоздкие и темные фигуры в пыльниках, в тяжёлой броне, во всех коридорах, в курилке… Скрепя сервомоторами и приводами, казаки заполняют помещение, болтая на ходу, идут мимо курилки в актовый зал, так как маленький буфет на такую прорву народа был, конечно, не рассчитан. Казаки рассаживались повзводно вокруг своих офицеров, все с оружием, с тактическими ранцами, патронташами и разгрузками, огромные, тяжёлые. Они, усевшись где придётся, откинув на спины шлемы, неизменно начинали курить. Ну а как… После построения курить уже нельзя — кто же в строю курит? — а стоять на смотре иной раз приходится целый час. В общем, курили впрок, а кондиционеры и воздухоочистители работали на полную мощность. Добавляли шума в общий гул. Сотники и взводные уже раздали последние ЦУ, и теперь казаки больше болтают между собой. То тут, то там неожиданно смеются — одни смеются, а соседи тут же интересуется, чего это там смешного было.
Сашка — волнуется он, что ли — прикуривает вторую сигарету от окурка первой. Смотрит на Акима и говорит:
— Быстрее бы уже, что ли…
— А чего тебе?
— Да надоело… Чего тут высиживать? Своих дел по горло.
И едва он это произносит, как в дверях актового зала появляется есаул Красников и кричит басом, так что слышно всем:
— Господа казаки, прошу на плац, строиться!
Все без спешки вышли на плац, построились. Саблин и Каштенков стояли, как положено командирам первого взвода, в самом начале построившейся сотни. Перед своими людьми.
С закрытыми створками шлема — это, видно, уже у него в крови — он чувствует себя спокойнее. Пыль, яркий свет прожекторов в глаза, резкие звуки — всё это словно отгорожено от него бронекостюмом. Это где-то там, а он тут — внутри. Саблин слышит в наушниках, как по СПВ переговариваются его казаки, зубоскалят, смеются. В строю болтать, конечно, нельзя, но Коротковича нет, никто их не одёрнет, а командиры полка когда ещё появятся, Бог их знает, так что пусть бойцы поболтают пока. А вот Саня молчит чего-то. Стоит рядом и молчит. Странно это.
«Не подвели бы только меня».
Впрочем, те неприятности, что могли случиться, уже случились. Из всех построившихся на плацу взводов, из четырёх взводов шестой сотни и трёх взводов третьей, БТРа не было только у него.
«Ну, бывает… БТР-то нам дали бэушный, после ремонта, что ж тут удивительного? Сразу поломку выявить не могли. Если полковник спросит — так и скажу. Только уж быстрее бы всё началось».
Ждать долго не пришлось. Появились отцы-атаманы. Сам полковник, его зам, начштаба, ещё три офицера, а с ними оба командира построенных сотен и их замы.
— К нам идут, — говорит кто-то из казаков.
— Ага, с нас начнут, — добавляет второй.
— Разговорчики закончили, — произносит Саблин.
Всё, смотр начался. Короткович — сам высокий, да ещё в броне он получается на полголовы выше командира полка — идёт с ним и что-то показывает рукой. Рассказывает начальству. Волошин понимающе кивает и этими кивками словно принимает сказанное сотником. Офицеры разглядывают построившихся казаков, выставленное на брезент перед строем оборудование и тяжёлое оружие. Ну, тут прицепиться особо не к чему, рации, РЭБы, взводные коммутаторы, офицерские планшеты — это всё новое, с заводов, гранатомёты и пулемёты тоже, личное оружие и броня у казаков по виду тоже в порядке. Грузовики и БТРы, всё тут, механики и стрелки готовы продемонстрировать полную боевую готовность машин, если начальство попросит.
Сам смотр, любой военный о том скажет, дело скорее показательное, на первый взгляд даже пустое. Но вот в процессе подготовки к любому смотру снимается масса самых разных вопросов и недочётов, до которых в обычных гарнизонных условиях руки командиров подразделений просто не доходят. Это факт. А ещё подготовка к смотру — самое время подтянуть и дисциплину в частях. Уж как водится.
Начали командиры с конца, с Четвёртого взвода, и пошли быстро, видно, у комполка и других офицеров никаких вопросов к нижним чинам и младшим офицерам не возникало. Полковник или начштаба перекидываются парой слов с командиром взвода: Вопросы, пожелания есть? Новая техника — нарекания?
Ответ взводного, комментарий от командира сотни. Всё им ясно, и отцы-атаманы идут дальше. Наконец добрались до Акима.
Короткевич не отлипал от полковника, так и нависал над ним, бубнил ему что-то без перерыва, и, кажется, тому это надоело, и он подходит к Акиму и протягивает ему руку:
— Здорово, Саблин.
— Здравия желаю! — отзывается Аким, откинув створки шлема, и аккуратно пожимает своей бронированной перчаткой пластиковую перчатку полковника. Он думает, что сейчас Волошин спросит у него про отсутствующий БТР, но тот вдруг спрашивает:
— А чего у тебя шлем-то старый?
Саблин не нашёлся, что ответить сразу, а замкомандира полка Вяземский говорит:
— У вас в сотне у одного шлем старой конструкции.
— Мой в ремонте, — наконец отвечает Аким. — Этот я взял на время смотра.
— Ремонт-то, наверное, дорогой, — замечает Волошин, и Саблину кажется, что говорит это полковник с нехорошей ухмылочкой.
— Так точно, товарищ полковник, ремонт дорогой.
— Ну, с твоими-то прибытками не тебе из-за какого-то шлема горевать, — замечает Волошин и идёт дальше. Нет, теперь прапорщику не кажется, тон полковника и вправду был весьма ехиден.
«Про какие он прибытки говорит? Неужели уже знает, что я на лодке Савченко рыбачить ходил? Неужели думает, что лодка моя? Или ещё что-то знает? Может, про те деньги узнал, что мне Пивоваровы дали? Но как, откуда? Да ну… быть не может… Рогата жаба… Ещё и Сашка про прибытки всё слышал…»
Ну а как зам не услышит, если он вот тут, рядом стоит. А начштаба спрашивает у него:
— Вы проверили аккумуляторы? У личного состава тоже? Сменные, запасные?
— Так точно, всё проверили, акты списания негодных подготовили, — отвечает прапорщик.
— С планшетом новым разобрались?
— Так точно, — врёт Аким. Он на него только взглянул, увидел несколько новых непонятных функций и выключил планшет: потом. Два дня уже с тех пор прошло, но «потом» ещё не настало.
— Хорошо, — говорит есаул и уходит за командиром полка.
— Слава Богу, что всё проверили, — негромко говорит Каштенков.
— Ты акты подсотенному отдал на них?
— Отдал, отдал… — заверяет Акима зам. — И даже про БТР ничего не спросили.
«В общем… замечаний взводу не было. Ну и хорошо».
Если новую шестую сотню отцы-атаманы поглядели быстро, то у третьей остановились минут на двадцать. Собрались командиры в кучку, подозвали к себе сотника и подсотенного третьей сотни, беседуют с ними и беседуют. А двести человек стоят в строю — ждут, когда командиры наговорятся.
— Видал, как зацепились за них, — говорит Акиму зам. — Точно сотника с третьей сотни сегодня снимут.
Наконец командование полка уходит с плаца, а приходит замком шестой сотни Уваров и говорит:
— Господа казаки, от полковника вам благодарность. Машины в боксы, оборудование, оружие и снаряжение на склад, через полчаса командиры взводов и замы к полковнику на совещание. Остальные свободны. Разойдись, — и прежде чем уйти, он обращается к Саблину: — Прапорщик, где акты списания по старым аккумуляторам?
— Акты? — удивляется Аким и поворачивается к Каштенкову: Саня, ну ты что? Ты же сказал, что отдал ему акты!
А Саня смотрит куда-то вдаль. И видя эту картину, подсотенный говорит им обоим, весьма строго:
— Полковник на совещании спросит, сколько нужно новых аккумуляторов на сотню, что я ему отвечу? — и не дожидаясь ответа на свой вопрос, заканчивает: — Чтобы до начала совещания акты списания были у меня.
Когда он уходит, Саблин поворачивается к своему заместителю:
— Ты же сказал, что ты отдал ему акты… Мы же всё посчитали… Где те акты?
— Слушай, Аким… Замотался что-то в последнее время. Забыл, честное слово, — отвечает ему Каштенков. — Они у меня, сейчас схожу отнесу ему.
Он всегда был таким…
«Замотался он… Забыл! И я из-за него соврал есаулу! Конечно, подсотенный теперь бесится. Правильно про Сашку Короткович говорит… Безалаберный».
Очень хочется Саблину вот прямо тут, на плацу, всё высказать своему заму. Но ничего он ему не говорит. Ведь это он сам скинул на Каштенкова всю взводную работу, хотя прекрасно знал своего товарища.
Так он ничего ему и не сказал, и через полчаса, уже сняв доспех, они были на совещании. На очередном интересном совещании, на котором офицеры занимались всякой замечательной бумажной работой, такой как акты списания аккумуляторов, анализ и прогнозы выхода их из строя. Ещё говорили о новых методах контроля расхода боеприпасов, после чего начштаба в занимательной форме рассказал командирам сотен и взводов о правилах заполнения новых бланков на ремонт оружия и брони, упомянул также и о способах экономии горючего как на маршах, так и на позициях.
Аким ближе к концу совещания взглянул на своего зама и аккуратно, чтобы никто не видел, толкнул того локтем.
— Не спи ты.
— Да я не сплю, — тихо отзывается Сашка.
— Так и глаза не закрывай тогда.
— Я не закрываю, — врёт Каштенков.
— Ты вообще всё это записывать должен! — продолжает Аким, глядя, как некоторые командиры взводов и их замы конспектируют рекомендации командования.
— Я запоминаю.
«Запоминает он… Хорошо, хоть акты занёс Уварову до совещания!».
А в конце совещания, когда офицеры уже вставали и расходились, полковник вдруг на весь кабинет и рявкнет:
— Саблин! Не уходи!
— Я в курилке, — сказал Акиму заместитель. И со всеми покинул кабинет комполка.
Прапорщик пошёл к столу командира, тут же сидел и начштаба, и интендант полка, и прямо при них Волошин начинает:
— Так ты думаешь в офицерскую столовую на танцы жену приводить?
Аким немного растерялся, всякое он готов был услышать, но точно не про танцы.
— В пятницу, — уточняет полковник.
— В эту? — и тут он даже обрадовался. — Так не получится, товарищ полковник. Собрались с женою дочь навестить… Она у нас замуж вышла, у мужа на Антоновом хуторе проживает. Вот и едем узнать, как она там. Гостинцев везём, поросёнка зарезали, — он как бы оправдывает своё отсутствие в пятницу в офицерском собрании.
— Да? — несколько разочарованно произносит комполка. — Ну ладно, езжай. Не можешь так не можешь… Только ты это… давай… в чайную особо не шастай.
— Есть не шастать в чайную, — отвечает Саблин, а сам, выходя из кабинета, думает:
«Чего он к чайной привязался-то? Неужели про Юнь знает?».
Ох, как бы ему не хотелось, чтобы про Юнь кто-то знал.
⠀⠀
У него сложилось такое впечатление, что она следила за ним. Только он вышел из здания полка, задумчивый и молчаливый, уже собрался сесть к заму на его квадроцикл, как пискнул коммутатор. А Каштенков… он уже не хуже Насти всё видит, всё слышит.
— Чего там? Жена, что ли?
Саблин молча глядит на маленькое табло коммутатора.
«Жду вас на процедурах. Физиолог Пивоварова».
«Точно следит!», — думает он и говорит Сашке:
— На процедуры мне нужно.
— Ну так я тебя в госпиталь завезу.
— А броня? — тут же к квадроциклу Каштенкова ловко прикреплены большие ящики с их броней.
— Броня твоя никуда не денется, отвезу её, Насте отдам.
Саблин соглашается и уже через несколько минут стоит под мощными струями обдува в тамбуре госпиталя.
Она ждала его уже у лестницы, может, видела в окно, что он приехал. Пошла с ним рядом. И, видно, желая показать, что всё знает, и спрашивает у него:
— Смотр закончился?
— Так точно, — отвечает Аким, старясь быть как можно более нейтральным. С одной стороны, он как бы понимает, что она хочет помочь, но и не сильно просит у неё помощи. Тем более ему не по душе, что женщина ещё и вмешивается в дела военные. Но он сдерживается.
— Прошу вас на стенд, — Розалия снова укладывает его в массажное кресло. Берёт его голову, чуть склоняет в сторону. — Сейчас уколю.
Потом руками наносит ему на шею гель, включает кресло. И так, чтобы другие пациенты кабинета не видели, вкладывает ему в руку что-то… Саблин сжимает это в ладони… кажется, это ключи от машины. И Пивоварова подтверждает его догадки.
— Машина стоит недалеко от дома нашего попа. Увидите сразу, — она продолжает: — Если сегодня, сейчас поедете, то уже к ночи будете на хуторе у дочери.
Она словно подгоняет его, и это Саблину не нравится.
— Сегодня у меня ещё дела есть.
— Я думала, что чем быстрее — тем лучше, — говорит Пивоварова. — Нам ждать… у нас на самом деле не так уж и много времени, — женщина так и лучится радушием, она говорит ему эти слова ласково, как и всем пациентам. Но любой уловил бы в её голосе за этой лаской и волевую настойчивость. Особенно после последнего её слова. — Понимаете? Мы рассчитывали, что вы сегодня будете на Антоновом хуторе, один, ну два дня у дочери и ещё один день на обратную дорогу. То есть дней через шесть вы уже отправитесь в путь.
Она определённо подгоняет его.
«Ишь ты… Всё уже посчитала, всю логистику спланировала! Прямо начштаба полка! — бабёнка однозначно стала его раздражать. Давит, зараза, без всякого стеснения. — Думает, раз дала деньги — значит, и командовать будет!».
Но прапорщик держит себя в руках и повторяет, не меняя тона:
— У меня ещё есть дела.
— Ну хорошо, — наконец соглашается Пивоварова. — Но имейте в виду, у нас мало времени. Груз… Ваш груз специфический… Вы должны это понимать.
«А я и понимаю. А ещё, в отличие от вас, дамочка, понимаю, что вот так вот взять и собраться за пару дней в дальний рейд невозможно. У меня даже ещё и товарищи в ватагу не подобраны. А ей надо, и всё… Вынь всё, да положь! Да, как есть, без подготовки, гони в болото, авось как-нибудь пронесёт, да Бог милует».
— Ладно, буду помнить, — нехотя соглашается Аким. Он поднимает руку и разглядывает ключи от машины. Ну а что там смотреть: электронный ключ и механический. На одном кольце. Впрочем, у него ключей нет. Ни от лодки, ни от квадроцикла. Он вспоминает, что от дома где-то были ключи. Но где они, только Насте известно. Прапорщик, кажется, ни разу ими не пользовался даже.
После массажа — он, кстати, действительно буквально перестал чувствовать шею и затылок — Саблин пошёл к дому главного станичного попа отца Алексея. Там и храм рядом, там много разных машин под навесами всегда стоит. Поп был человеком хлебосольным, к нему и из соседних поселений приезжали часто. В общем, машин там, как всегда, было много… Но машина Савченко…
Она тут была такой единственной.
«Енисей–100». Конечно, он видел эту машину. «Розалия… Вот бестолковая, из двух машин Савченко взяла самую большую, — Аким даже постеснялся подойти к огромной и мощной машине, — мотор у неё литра три, наверное!».
Взглянул и прошёл мимо; пройдя по улице, он остановился в тени здания и написал Ряжкину всего одно слово: «Дома?».
А тот ответил двумя:
«Дома. Заходи».
Анфиса сразу поставила мужчинам чашки для чая, а для Акима налила ещё и хороший стакан воды, человек же пришёл с жары, Саблин с удовольствием выпил прохладную воду.
— Может, чего покрепче? — предлагает Василий. — Только ты один, без меня, я на антибиотиках.
Но прапорщик только машет рукой: да не нужно.
— Ну, и как твой клещ?
— Нормально, температурю вот сижу… Где я его словил? Ума не приложу. Я же за улиткой, на «мельницу» ходил… Видно, на рогозе где-то был, а на меня, может, ветром снесло…
— Может, на островах где-то был?
— Ну, выходили на землю покурить, — признаётся Ряжкин.
Саблин разводит руками: ну так вот.
— Видно, там и подцепил, да не заметил, — потом из кармана армейских свободных брюк вытаскивает тряпицу, из неё достаёт пять серебряных слитков. — Ну всё, вроде со всеми рассчитался, — он подталкивает слитки по столу к Ряжкину.
И пока жена не появилась, Василий тут же хватает серебро и прячет его в карман. А хозяйка заходит в гостиную и говорит:
— Аким, а может каши желаешь? Каша хорошо распарилась, со шкварками, с луком.
— Спаси Бог, Анфиса, — он качает головой, — домой уже иду, жена заждалась — ворчать будет, что домой есть не шёл, а кусочничал по знакомым. Я вот чайку попью, — ему нужно поговорить с Ряжкиным, но Анфиса торчит тут, и Ряжкин это видит, понимает и заводит обычный для людей воинского дела разговор:
— Ну как смотр прошёл?
— Да нормально, чего там у нового подразделения смотреть — у нас всё новое. Только БТР у меня из ремонта. А так… — Аким беспечно машет рукой. — Там комполка всё больше третью сотню чихвостил, а мы так — рядом постояли чуток.
И так как Анфиса, не выдержав таких скучных разговоров, тут же покинула гостиную, Саблин, понизив голос, и говорит Ряжкину:
— Вася, а тут у меня опять одно дело намечается… Ты же сейчас свободен будешь… Может, сходишь со мною, мне радист будет нужен, — Аким это говорит Василию, и вдруг видит… вернее, не видит в глазах у того никакого интереса. Даже как будто наоборот, как будто прапорщик казаку что-то скучное предлагает, такое унылое, от которого тот не на собеседника смотрит, а в чашку себе заглядывает. И тут понимает Аким, что Васе всё это не нужно. И тогда он и говорит ему: — И цена будет такая же… Пятьдесят целковых.
Теперь Саблин думает, что Ряжкин спросит хоть, куда идти за такие деньги. Но казак всё ещё у себя в чашке что-то рассматривает. А потом и отвечает:
— Аким, слушай… Надысь Анфиска видала тебя у дома Савченко. Ты с бабою какой-то был, — Саблин хотел ему что-то сказать, но Василий упредил его жестом: — Я Анфисе сказал, чтобы рот про то даже не разевала, она у меня на этот счёт молодец… Ты за это не переживай. Но я-то сразу смекнул, что там дело не в бабе было. Что ты с нею в дом Савченко пошёл не в игры играть. А тут ещё казаки болтали, что ты на лодке Савченко с сыном за рыбою ходил… Понимаешь… вот всё и связалось одно с другим… Сообразил я, что ты новый рейд затеваешь. Лодчонку у Савченко взял, снаряжение там же, видно, приглядел… Думаю я, дело-то будет серьёзное. А ещё и денег опять сулишь.
— Ну и? — интересуется Саблин. Ему уже не нравится, как Вася ведет этот разговор.
— Знаешь, Аким… Как нас переделанные по болоту погнали, как пули начали рогоз вокруг резать, да как попали в лодку, так я Бога и вспомнил. А он мне и говорит…
— Кто? — удивляется прапорщик. — Бог, что ли?
— Бог, Бог, — уверенно отвечает ему Василий. — Так вот он мне и говорит: хрена ты ноешь, сам на большую деньгу позарился? Сам! Знал, что так просто она не даётся? Знал! Так чего теперь ноешь-клянчишь, давай вот сам и вываживай.
— Слышь, Вась… — Саблин смотрит на товарища. — Не пойму я чего-то… Это ты всё к чему?
— Это я всё к тому, Аким, что больше я в такие рейды не ходок, — объявил ему Ряжкин после вздоха.
— А-а… Вот оно как, значит, — понял Саблин.
— Ты послушай, Аким, послушай, — заговорил казак. — Я не из страха не пойду, я-то не шибко пужливый, просто я Бога просил, когда нас переделанные на заставе прижали: Господи, подсоби малость. Ну, а он мне говорит: ладно, но в последний раз… Так и сказал. В последний раз, говорит; ещё раз в такое влезешь, ты уж сам выбирайся. Вот… И теперь, — Василий разводит руками, — сам понимаешь, сгинуть в болоте мне никак нельзя. У меня своих детей трое, да ещё два племянника сироты… Ну, ты же знаешь.
— Ну, понятно, — невесело говорит прапорщик. — Слушай, Вася, а как же ты теперь в призыв пойдёшь, там иной раз тоже припекает?
— Так то призыв! — сообщает ему Ряжкин. — То другое дело, я же туда не за деньгой иду, не сам, а по призыву и за общество.
Пивоваровой всё давай быстрее. А тут раз — и рейд без радиста остался. Хорошие, надёжные люди у Саблина на примете были, конечно. Но то всё или штурмовики, или минёры какие-нибудь. Вот, к примеру, Сашке Каштенкову только предложи в рейд пойти — так он сразу согласится, но он-то пулемётчик. А радист — профессия тонкая. Иди их поищи ещё. Вышел он из дома Ряжкина, прошёл немного, встал в тени и задумался. И не вспомнил ни одного радиста, который и в болотном деле был бы хорош. Не было у него на памяти ни одного такого. Да хоть и такого взять, который бы просто язык умел держать за зубами. Ведь повезём товары-то не простые, странные. А ну как болтать начнут? А потом их болтовня и до разведки дойдёт. И приедет тот противный есаул из четвертой дивизии и скажет: а вы нам, прапорщик, говорили, что про ящики ничего не знаете. Нехорошо, прапорщик, нехорошо… Нет, конечно, ему был нужен надёжный человек. Был у него один человечек, но уж слишком тот был молод.
А ещё его начал донимать голод, и Саблин пошёл домой, на ходу доставая коммутатор и набирая в нём слово «Калмыков». Набрал и отправил ему: «Ты в станице?».
Но ответа на запрос не пришло. Саблин добрался до дома. Разделся. Жена уже ставит ему на стол обед, а сама интересуется:
— Ну что, поглядел вас полковник?
Но Аким ей на вопрос не отвечает и прежде, чем приняться за еду, говорит супруге:
— Настасья, к Антонине завтра утром едем. Ты уже собирай всё, что хотела взять. Сало, тушёнку… Что там ещё надумала…
— Завтра?! — ахнула жена. У неё вечно так: всё готовится, готовится, а как до дела доходит, так то для неё вдруг новость. — А чего же ты сразу не сказал, что завтра едем?
— Да как же не сказал, когда сказал тебе, что едем к дочери сразу после смотра, — он глядит на жену и говорит ей, как будто напоминает: — Смотр нынче утром был. Собирайся.
— А сколько всего можно взять?
Саблин, уже набрав каши в ложку, и говорит ей:
— Собирай сколько хочешь.
— На лодке, что ли, пойдём? — жена уже недовольна. Не любят женщины болота. Оно и понятно. На жаре в КХЗ часами сидеть.
— Говорю же, бери всё, что захочешь взять, — отвечает ей Аким. Про машину Савченко он ей пока говорить не хочет. Утром увидит.
⠀⠀
А вечером, когда он помогал жене собирать гостинцы для дочери, ему написал Калмыков: «Я на мостушках».
«Сейчас буду», — откликнулся Саблин и поехал к товарищу. Посмотрел улов Дениса, лодку его тоже глянул. Лодка так себе, моторчик хлипенький, а вот рыбы Денис натаскал знатно, одной стекляшки в лодке пуд был, особенно хорошо взял Денис улитки. Либо далеко ходил, на такой-то лодке, либо знал места. И в том, и в другом случае это делало рыбарю честь. Всё-таки неплохой был рыбак казак Калмыков. И прапорщик, перебирая крупную улитку, которая так велика и жирна, как раз перед моментом начала деления, выдал ему похвалу, которую заслужить было непросто:
— А неплохо взял.
— Ага, — соглашался Калмыков. И тут же: — Слушай, Аким… Я рыбу-то с улиткой завезу, и по случаю доброго улова… может, в чайную? — предложил он Саблину.
— Не-е… Поздно уже… Мне в дорогу завтра. Дочь хочу навестить.
— А, ну понятно…
— Слушай, Денис… — начал Саблин. — Тут, понимаешь, ещё одно дельце наклёвывается. Мне бы сменщика на руль. Ищу вот…
— Рейд, что ли? — догадывается Калмыков.
— Так точно. Зарплата, как в прошлый раз… такая же будет, — Саблин лезет в карман пыльника и достаёт сигареты, предлагает и товарищу.
— Пятьдесят? — уточняет Калмыков и берёт сигаретку.
— Пятьдесят. И в этот раз без переделанных обойдёмся, — казаки закуривают.
— Так я завсегда, — сообщает Денис, чем, конечно, радует Саблина. Он, признаться, волновался — а вдруг Калмыков, как и Вася Ряжкин, испугается или не захочет второй раз с ним идти.
— Значит, пойдёшь?
— Ну а где я ещё такую деньгу добуду? Это я сейчас рыбы на два целковых наловил, так и то половина — это улитка, а улитка кончится, разве так нарыбачишь? — объясняет Калмыков. — А куда пойдём-то, Аким? Туда же? На Камень?
— Угу, — отвечает Саблин. Конечно, он потом Денису всё скажет, просто, уже зная казака, прапорщик думает, что тот уже сегодня сядет в чайной и будет болтать всякое. И про намечающийся рейд обязательно дружкам сообщит. И поэтому продолжает врать товарищу: — Надо кое-что там забрать.
— А ещё кто пойдёт? — интересуется Денис. — Вася?
— Нет, — говорит Саблин. — Вася отказался.
— Вася отказался? — удивляется Калмыков. — А чего?
— А-а… — Аким машет сигаретой. — Чего-то он там с Богом не договорился.
— С Богом? У-у-у… — Денис, видно, сразу понимает, о чём говорит прапорщик. — Это у него есть. А кого тогда на рацию возьмём?
— Вот и я думаю, не знаю пока; может, есть у тебя кто на примете?
— Ну, не знаю, — отвечает Калмыков. — Поговорю с взводным нашим радистом, может, ты его знаешь — Иван Кипчаков…
— Нет, не припоминаю, — отвечает Аким.
— Он радист вроде неплохой, — сообщает Калмыков. И добавляет, подумав: — Да, Иван знающий человек.
— А как рыбак? Как он в болоте, как с лодками, как с моторами — понимает в них? — интересуется прапорщик.
— Аким, а вот этого я не знаю, тут, на пристанях, вижу его редко, — признается прапорщику казак.
«Вот то-то и оно… Радист может быть хороший, а болота не знает. Посадишь на руль его, а он кочку проглядит, выдру не заметит, в поворот не уложится, да что угодно с неопытным человеком случиться может… Угробит лодку об камни вдали от людей… кукуй потом с ним в болоте. А может, и радист неплохой, и рыбак толковый, а человек так себе… Бывает и такое. Случись что, так кричать начнёт или приказов не слушать, считаться-рядится надумает в бою». В общем, подобрать человека в предприятие не просто. Саблин тушит окурок и вздыхает:
— Ну поговори, только лишнего не болтай; скажи, что идём на пару недель, скажи, что заплатят ему пятьдесят рублей, больше ничего не говори. А я вернусь через три дня, так сам с ним переговорю.
На том казаки и порешили.
А Настя к поездке подготовилась серьёзно. Аким, вставший в два часа утра, удивился, увидав, что кухня едва не наполовину заставлена мешками, банками и коробками. Он стал любопытствовать, чего это она там насобирала, стал заглядывать в мешки и коробки:
«Рогата жаба, она даже корм для кур берёт!»
В двух мешках были гранулы из смеси костяной муки, муки кукурузной и сушёной болотной амёбы. Тут же были и мешки с кукурузной мукой, и коробка яичного порошка, и сахар, и свежая тушёнка, несколько кругов кровяных и ливерных колбас, тюки с какими-то тряпками: простыни старые, что ли… Полотенца.
— А чего ты там лазишь-то? — жена уже тоже встала, теперь стоит в дверях и смотрит, как муж заглядывает в тюки и коробки.
— Ты что… всё это везти хочешь? — только и может произнести Саблин.
— Так ты сам сказал: бери что хочешь, — отвечает супруга.
«Сказал, сказал…Ну, машина у Савченко большая, должно всё влезть. А нет, так выложу что-нибудь».
Жена быстро соорудила ему завтрак, и Саблин, поев и сказав Олегу, чтобы снёс собранные гостинцы к воротам, сам пошёл за машиной.
Это правильно, что он не стал забирать машину вчера, теперь на улице ещё никого не было. Так что Аким спокойно открыл дверь и уселся на удивительно удобное водительское кресло. Посидел, привыкая и оглядывая салон, потом всё-таки завёл мотор.
Труннн… Звук низкий, мотор воркует где-то на грани слышимости.
Машина вздрогнула и тут же затихла, теперь двигатель вовсе не слышно, если бы не тахометр и подсветка приборного щитка, вообще можно бы подумать, что он заглох.
Аким усмехается. Он представляет глаза жены. Вот у неё вопросов-то будет. Первым делом, по своему обыкновению, его женщина начнёт пугаться и волноваться…
«Откуда это у тебя? А кто дал? А за что? А стоит сколько?».
Он так и ехал к дому, усмехаясь всякий раз, как только представлял себе лицо жены, увидавшей этот роскошный автомобиль.
Ну и что же? Ошибся он? Нет, конечно. Настя, услыхав, что он подъехал к дому, вышла вместе с Олегом, уже закутанная в КХЗ, и если сын с радостью тут же полез в машину, то жена остолбенела на несколько секунд, но её неспокойный характер не дал ей стоять без слов долго:
— Господи-и… Аким, ты где это взял?
Тут уже Саблин, на что уж человек был не смешливый, но не выдержал и засмеялся.
— Не боись… — отвечает он ей, посмеиваясь, — не украл.
— Аким! — почти кричит жена, и в этом слове вся гамма переживаний неспокойной женщины.
— Ну, ты же не хотела на лодке тащиться. Вот попросил лично для тебя. Дали на один раз.
Жена смотрит на него и не знает, верить или нет. Но тревога ещё её не отпустила.
— Батя! — из кабины выглядывает Олег. — А можно мне повести?
— Можно. Только сначала вещи в багажник перетащи, — отвечает Саблин и обращается к жене: — Париться тебе не придётся. КХЗ можешь снять, тут изоляция хорошая, а кондиционеры лучшие. Будешь до самого хутора ехать как генеральша.
А тут уже и Юра вышел, тоже удивляется машине, и Наталка выскочила.
— Ой, не знаю, — причитает Настасья. Она всё ещё ждёт какого-то подвоха от таких вот богатств.
Старший сын уже выгнал Олега с водительского кресла.
— Отец, — он говорит с уважением. Он поглаживает руль. Трогает кнопки. — Ну, ты вообще… Это тебе за что дали? Это навсегда? — у него горят глаза. Давно Саблин не видал у своего старшего горящих глаз. Конечно, всё это приятно и слышать, и видеть отцу, но и тут разум не покидает его, и он, подсаживая дочку в салон, говорит сыновьям:
— Дали прокатиться на один раз. Взял, потому что мать не любит лодок, иначе по болоту пошёл бы, так что вы особо не привыкайте. Давайте уже, носите вещи, а то будете её щупать, пока не рассветёт.
А ещё он хотел побыстрее уехать с улицы, пока соседи не вышли и не стали расспрашивать про диковинную для их улицы машину.
В общем, сыновья стали носить в машину приготовленные родителями для сестры гостинцы, а Настя усадила Наталку на заднее сиденье.
— Видишь, какую машину тебе папа нашёл? А то бы ехали в лодке.
— А я хочу в лодке, — отвечала дочь.
— Не дури! Нравится тебе весь день в КХЗ сидеть на жаре? Всё, сиди, кондиционер себе настрой сама, — мать закрыла дверь.
А сыновья уже перенесли все многочисленные мешки и коробки, уложили их в огромный багажник.
— Так, ты за домом следи, — давала наставления Настя. — Еду я тебе оставила… Там хлеб ещё тёплый, курица… Электричество без дела не транжирь.
— Да понятно, спасибо, ма… Приедете, аккумуляторы будут под завязку, — обещает Юра.
— Про насосы, про давление не забывай, не отключай, пусть и ночью качают; сегодня не нужно, а завтра-то сходи на участки, погляди кукурузу, тыквы… — напоминает Саблин, укладывая рядом с водительским креслом свой боевой дробовик с патронташем.
— Схожу, бать, — обещает сын.
Они прощаются, Аким садится в машину. Настя как узнала, что на машине поедут, так побежала переодеваться, теперь сидит рядом с ним. Она хорошо выглядит в новом ярком комбинезоне. Голова в красивом платке, новые серёжки в ушах привлекают глаз, сапоги красные по ноге до самого колена, перчатки в тон сапогам и платку, ещё и кобура с пистолетом на боку… Прапорщик жену такой нарядной уже много лет не видал. Конечно, в машине Савченко ей больше нравится, чем в лодке. Приоделась в поездку. Ну, оно и понятно, там родственники будут встречать. Олег и Наталья сзади. Тоже довольны, занялись кондиционерном и музыкой.
Юра помахал им рукой, и Аким поспешил покинуть улицу, пока соседи из домов не вышли.
А на Енисейском тракте хоть днём, хоть ночью пыль столбом. Машины бесконечным потоком идут и на восток, и на запад вдоль болота. Ночью их здесь даже больше, чем днём. С одиннадцати дня и до четырёх вечера температура уходит далеко за пятьдесят. Не всякие моторы с такой жарой справляются. И не у всех водителей в кабинах такие кондиционеры, как у Саблина. Вот и идут непрерывно фары за фарами по ночной прохладе. Свет их выхватывает из темноты жёлто-серые клубы. Саблин выруливает из Болотной на большую дорогу, сворачивает на восток и встраивается в непрерывный поток машин, получая свою порцию пыли. Но он только иногда включает дворники, чтобы смахнуть пыль с лобового стекла. В машине ею даже не пахнет. Тут отличные уплотнители, ни грязь, ни жара в салон не попадают.
«Ну что тут скажешь… Красота, а не машина. Конечно, в лодке было бы Насте с Наталкой тяжело».
— Бать, — говорит Олег, выглядывая с заднего дивана. — А когда ты дашь мне порулить?
— Как рассветёт, — отвечает Саблин. И улыбается. Ему и самому нравится управлять этой огромной, но такой послушной и лёгкой машиной.
— Ой, Олег, обожди, погоди, сынок, — язвит с соседнего сиденья Настасья, — дай папке порулить, он ещё и сам не наигрался.
— А сама-то чего цветёшь? — косится на жену Аким и усмехается. — Пустили её в дорогую машину… Ты погляди на неё, ещё и разоделась, как на бал в офицерскую столовую. Намылилась… Едет она… родственникам пыль в глаза пускать.
Но говорит он это без намёка на злобу, он косится на жену:
«Она ещё ничего такая… Красивая. А ведь бабкой скоро уже будет».
— Да, в кои веки раз оделась по-человечески! В гости же еду, — чуть с обидой говорит Настасья. — А то хорошую одежду покупаю, так и лежит ненадёванная. Вот сапоги… Гляди, — она поднимает ногу, — сколько лет лежат, а я их третий раз только надеваю. Иной раз думаю: купила их — так и не сношу, похороните меня в них.
— Ну как скажешь… В них так в них, — обещает ей Аким.
— А тебе меня лишь бы похоронить, — притворно злится жена. А Саблин лишь посмеивается и ничего ей на то не отвечает.
Дети смеются на заднем сиденье, слушая эту перепалку родителей. Так и ехали они навстречу встающему солнцу, пока совсем не рассвело, и тогда отец остановил машину на обочине.
— Олег, ну что, поведёшь?
— Да, бать, — сразу отозвался сын.
Саблин помог сыну настроить кресло и сам уселся на место жены, которая ушла к дочери.
— Передачи знаешь?
— Помню, бать.
— Сцепление резко не бросай, сильно на газ не дави, мотор очень мощный, аккуратно с ним. Сначала езжай прямо по обочине и, главное, не спеши.
— Понял, бать, — говорит Олег, сидя на водительском кресле.
⠀⠀
Ехали и вправду не спеша; даже когда через час Саблин сменил сына, всё равно гнать и обгонять большие грузовики в пыли не стал, поэтому свернули на север к Антонову хутору только к одиннадцати дня. Тут уже, хоть и дорога была похуже, но поехали побыстрее. Встречных машин почти не было, да и попутных тоже, никого обгонять было не нужно. Пыли было меньше, чем на большаке.
И вскоре барханы из жёлтых превратились в бурые — верный признак принесённой ветром красной пыльцы, признак близости болота. А затем появились сначала засаженные тыквой участки, а потом и дома поселения. Станица Болотная была небольшой и не очень богатой, а хутор… Вот, к примеру, если в Болотной был свой полк с шестью сотнями бойцов, то в Антоновом хуторе набиралась всего одна сотня для семнадцатого полка. Иной раз её использовали как отдельную или сводную сотню за номером сорок шесть. Насчитывалось на хуторе около ста пятидесяти бойцов, в общем, поселение было небольшим. И находилось оно на мысе, чуть уходящем в болото. С одной стороны, место нехорошее, но с другой стороны, земли под посадку было вдоволь, народу-то немного, а ещё улов в полцентнера весом был здесь делом обычным, Саблин про то неоднократно слыхал, да хоть от собственного зятя Андрея, и то было понятно, рыбаков-то здесь намного меньше, чем в других станицах. Чтобы наловить рыбы как следует, не нужно тащиться по болоту несколько часов.
Андрей встретил их во дворе… Понятно, таращил глаза, увидав машину, на которой приехали тесть с тёщей. Потом они с Олегом стали носить привезённые гостинцы в дом. Аким выгружал мешки и коробки, Андрей с Олегом носили. Настя с Натальей пошли в дом сразу.
«Домишко-то плюгавенький».
Забор, двор, курятник, сам дом… всё было бедным. Крыша из старых солнечных панелей… такое старьё уже и половины должной энергии не даёт. Когда гостинцы были перенесены в дом, Аким захлопнул дверь машины и пошёл с зятем к дому.
— Живёте вы, как я погляжу, хорошо, — с сарказмом заметил он, оглядывая двор.
— Так точно, товарищ прапорщик, живём хорошо, не бедствуем. — бодро отвечает Андрей. Он немного бравирует боевым лексиконом. И Саблин сразу понимает.
— Ты, что ли, в общество записался? — он останавливается у порога, не хочет, чтобы этот разговор слышали женщины. Об этом казаки меж собой без баб говорят. А то начнутся охи-вздохи.
— Так точно. Записался. На кошт поставлен. Теперь мне землю отрезают. Хорошую, недалеко от воды. На меня и электричество уже посчитали. В общем, без кукурузы не останемся.
Саблин кивает: это хорошо. И спрашивает:
— Обмеры на броню уже сделал?
— Сделал, да мне отказали, — отвечает Андрей.
— Мал ещё? — догадывается прапорщик.
— Так точно, медики сказали, что ещё вырасту. И что в этом году в призыв уже не попаду. Сказали после весенней воды приходить.
И вправду, зять Саблина даже в мешковатом пыльнике кажется худым, невысоким. Чего там Антонина в нём сыскала? Непонятно.
Тут дверь отворяется, и Настя говорит им:
— Ну, где вы есть-то? Аким… Дочь заждалась, отца столько не видела, а они там за дверью встали и стоят…
Антонина… Вот глупая, не дает отцу и пыльника снять, виснет на нём, да ещё и вся в слезах. Саблин, немного ошеломлённый, глядит на жену: что это с дочерью? А та за спиной дочери машет рукой: ничего, успокойся… Пусть поплачет…
И говорит ему:
— Видишь, дочь соскучилась.
И вправду соскучилась. Антонина всегда больше всех ему писала на фронт, даже больше жены. И больше всех ждала его. Ну, сейчас младшая, Наталья, конечно, нуждалась в нём… На руки к отцу лезла всё время. Сыновья — ну, они без него жили как-то, и если Олег ещё искал общения с ним, уж очень он к рыбалке пристрастился с тех пор, как подрос, то старший… Юрка всегда был сам по себе. Книжки про старину всё больше, музыка какая-то древняя; ни рыбалка, ни служба ему были не интересны. Мелкий был, так за матерью хвостом ходил, а подрос, так в госпиталь свой и переселился, домой только спать приходил. Ужинал и то не всякий день. Квартирант.
А вот Антонина…
— Ну чего ты, дочка? — спрашивает Саблин, погладив дочь по голове.
— Соскучилась, пап… — она отрывается от него, вытирает глаза. И тут Аким видит её… Уже другой человек перед ним. И лицом, и фигурой иная стала, а прошло всего ничего с последнего раза, как он видел её. Замужняя женщина. И не важно, что ей ещё… Саблин не может точно вспомнить, сколько дочери лет… кажется, нет ещё и семнадцати. А уже взрослая. Хозяйка дома.
Пока жена мылась да Наталье давала лекарства, Аким пошёл с зятем поглядеть его хозблок. Ну, что тут сказать… У Саблина всё было по-другому. Провода нигде не свисали. Стойка аккумуляторов от стены стоит на положенном расстоянии, чтобы они не грелись. Блоки управления насосами и всей электрикой в доме собраны на одну панель. Всё заземлено, всё работает через предохранители.
А тут провода висят, неподписанные. Что? Куда? Откуда? Поди ещё разберись.
«Кто так делает? Сам Андрюха, конечно… Ну, он-то ещё молодой… Хотя мой Олег ещё моложе, а так не сделает… А отец Андрюхин, что, не видел этого? Два его брата старших сюда не заходили, что ли? Чёрт ногу сломит! Ну ладно, ты сам понимаешь, что к чему, а вдруг Антонине нужно будет с чем-то разобраться?».
Тесть, после осмотра техпомещения, без особого настроения вместе с тёщей усаживаются за стол, Наталка тут же, Андрей как глава дома, а Олег с Антониной носят с кухни еду. Дочка подготовилась к приезду родителей, одних улиток на столе вскоре было три вида. Улитки трудно испортить, но и всё остальное: и каша, и хлеб, и печёная тыква — всё Акиму понравилась. А водка была магазинной. А Антонина всё вокруг отца крутилась. Сядет, посидит, поглядит на него и тут же вскакивает, чтобы отцу ещё что-то положить в тарелку.
— Тоня… — осаживает её Саблин. — сядь уже, поешь сама.
После, пока мать и дочери убирали посуду в мойку, Олег и Андрей стали собираться.
— Куда это вы намылились? — сразу заинтересовалась Настасья.
— До лодки дойдём, — говорит Олег.
— Покажу рыбные места шурину, — добавляет Андрей.
Тут и Саблин поднимается.
— Ты, что, с ними, что ли? Опять в болото? — жена, кажется, собралась немного понегодовать. — Ты же к дочери приехал! Посиди с нею хоть чуть.
— Посижу, посижу… Лодку взгляну, покурю, да вернусь, — обещает Саблин. — В болото не пойду.
И тут снова он Андреем недоволен. Во-первых, Аким ещё с берега это рассмотрел, лодка брезентом не покрыта. Конечно, вся засыпана пыльцой. Её продуть нужно, помыть-почистить… И, естественно, в лодке черная от той же пыльцы вода.
«Ну как же так можно!».
Снасти зятя он не увидел, они были в ящике, а мотор оценил. Андрей и Олег сели в лодку, и Андрей дёргает стартёр… И мотор не заводится. Дёргает второй раз — и опять нет. Дёргает третий раз, прилагая силу, и лишь теперь двигатель схватывается.
«Даже не может выставить зажигание нормально, стартёр едва не отрывает!».
Он хотел, конечно, поглядеть мотор, купить новые свечи зятю, но лодка стала отходить от берега. Андрей с Олегом поехали поглядеть рыбные места. А прапорщик вернулся в дом, немного огорченный тем, что видел. Ну а там жена с дочерьми, старшей и младшей. Они были ему рады. Особенно Антонина, она так и льнула к отцу.
Потом, когда Андрей с Олегом вернулись из болота с уловом, Саблин ещё раз удивился тому, сколько рыбы они привезли всего за три часа. После семейство поужинало и легло спать. Акиму и Насте выделили кровать, все остальные, кроме Наталки, спавшей на стульях, спали на полу. И Саблин, оставшись с женой, и говорит ей тихо:
— Не богато они живут.
— А мы, что, когда поженились, в богатствах купались? — парирует супруга. — Ты вспомни, как дом ты строил. Хорошо, что тогда с Савченко ходил за добычей.
Да, жена была права, но всё равно, Аким продолжает:
— Антонина чего-то плачет всё время.
— Замужем она, дом на ней, огород, всё на ней, — сразу пояснила жена. — Так и сказала мне: дома я была счастлива. А тут, говорит, иной раз не знаю, за что хвататься. Ничего, приспособится…
— А тут, с Андреем, что, несчастна?
— Так он в болоте или в поле. Тоня говорит, насосы у них плохие, еле воду толкают, Андрей чинит их всё время. Фильтры плохие, он их чистит каждый день… А она одна. У него и лодки-то своей нет, арендованная она у него. Каждый раз рыбы поймает, так часть хозяину отдай.
«Может и так, может и так… Но даже арендованную нужно содержать в порядке».
— Всё равно, грустная она какая-то.
— Ой, уже размяк папаша: дочка плачет, — успокаивает Настя. — Ничего, я тоже рыдала в голос поначалу, как за тебя, бирюка, вышла.
— Ты? — удивляется Саблин. Вот уж чего он от своей Настасьи никак не ожидал, так это пустых слёз.
— Ой, выла, — она тихо смеётся. — Беременная, а ты в призыв уходишь, ещё не ушёл, а уже рыдаю… Но тайком, чтобы ты не ведал, как мать учила, — и тут же она успокаивает мужа: — Ничего, сейчас родит через семь месяцев, так не до грусти ей будет. Уж дела найдутся. А потом, может, и второго сразу… В общем, папаша, ты из-за слёз женских не грусти, они женщинам надобны.
А он думает: «Надо было сюда дня на три-четыре приехать, электрику в доме успел бы сделать по уму. Насосы поглядеть, лодкой Андреевой заняться. Ладно, из рейда вернусь, так, может, приеду к ним ещё раз».
На следующий день Андрей и Олег опять сходили в болото на несколько часов, а как вернулись, так все пошли к родителям Андрея, к семейству Моисеевых. Они ждали родственников из Болотной, готовились к их приезду. Настя, молодец, не поленилась его китель взять. Что бы там Аким ни говорил, как бы ни скромничал, но в глубине души звездой на погоне он гордился больше всего остального, хоть и никогда того не показывал. И свой идеально сидевший на нём китель с офицерскими погонами он надевать любил. В кителе прапорщик и поехал в гости. Но на всех, на всю улицу произвёл впечатление не его китель, а машина Савченко. И братья Андрея, и даже его отец с дядей пришли поглазеть на роскошную машину.
— Хорошо там, в Болотной, прапорщики поживают, — покуривая и обходя машину кругом, говорили казаки.
И тут Настя им всё пояснила:
— Да то не наша, то машина дружка Акима, покойничка. Аким с ним на промысел ходил раньше. А теперь вот взял её, чтобы нас по болоту не везти.
Потом пошли сели за стол. Михаил, отец Андрея, да и все остальные мужчины в семье оказались людьми приличными, добрыми казаками. А хозяйка дома — рукодельной и гостеприимной. Выпив, мужчины сразу нашли общие темы для разговоров. Служба, рыбалка, охота и техника. Саблин слушал Моисеевых, оглядывал дом, и в общем люди эти ему нравились… Вот только в доме он всё сделал бы по-другому. И электрику всю переделал бы, да и кондиционеры иначе расставил бы.
Пробыли Саблины у Моисеевых дотемна, ели, пили, говорили, и попрощались уже тепло, по-родственному.
Утром, едва стало светать, Аким, снова оглядевший дом и двор Антонины и Андрея, решил, что хочет побыстрее сюда вернуться и сделать тут всё, как он считал правильным. И поэтому сказал жене:
— Поехали домой.
— Сегодня? — удивилась та. — Ты же хотел тут пару дней у дочери погостить. Отдохнуть от смотров своих.
— Дела поделаю, и снова сюда приедем. Нужно им тут помочь.
— А какие это у тебя ещё дела? — сразу насторожилась Настасья. И с надеждой уточнила: — В полку?
— Нет, — ответил ей Аким и решил не тянуть. — Я в рейд уйду, вернусь с деньгами, всё тут у них устрою.
— В рейд? — ахнула жена. — Опять?
— Надо, — сухо ответил жене Саблин.
— Мало тебе прошлого было? — жена начинала злиться. — Все битые-перебитые пришли. Думал, раз ты мне ничего не рассказал, так я и не узнаю… О вашем рейде вся станица неделю говорила; как заходила в лавку, так бабы замолкали, жалели нас с Марьей и Анфисой, словно мы вдовые… А ты опять в рейд…
— Тут всё хорошо будет, — успокаивает её Саблин. — Тут только… ну, там одно дело сделать. А в тот раз… Случайно получилось, встретились в болоте с переделанными. Сейчас не так будет…
— Ты и в прошлый раз говорил, что дело лёгкое… — продолжает жена, и, зная, что она не успокоится ещё долго, Саблин произносит спокойно и холодно, как он умеет:
— Дело решённое. Всё… Собирайся… В машине мне остальное расскажешь.
И собрались, а Антонина вышла прощаться снова в слезах, повисла на отце, так не хотелось ей отпускать его, а у казачек то плохой знак. Нельзя оплакивать мужчину, уходящего на войну или на другое опасное дело. И мать резко осадила дочь, хотя та, конечно, не знала, что отец уходит в рейд:
— Прекрати выть, чего повисла на отце? Не прощайся, он скоро снова к вам приедет. Ну… Хватит. Сама поплачешь, тебе полегчает, а ему только сердце надрываешь. Угомонись уже.
Но Саблин дочь не отпустил, обнимая за плечи, подержал ещё в объятиях.
⠀⠀
Вернулись домой. Настя с мужем почти всю дорогу не разговаривала. Буркнет что-нибудь с заднего дивана и молчит следующий час. И дома говорить не начала. Ну что же… Нет так нет, потом как-нибудь начнёт, когда успокоится. И Аким пошёл смотреть своё добро; он уже прикидывал, что ему понадобится для энергоблока дома дочери. У него в большом пластиковом ящике всё было: разноцветные провода разных сечений, тумблеры, крепёж, запасные автоматы безопасности, предохранители и всё остальное, что определённо нужно в электрохозяйстве всякого дома. И тут его взгляд случайно упал на пульт… Дома три дня никого не было. Настя в доме главный потребитель энергии. Когда её нет, электричество в основном расходуется только на насосы, на орошение участков, даже кондиционеры едва шевелят воздух, пока людей дома нет, и поэтому аккумуляторы должны были быть заряжены процентов на восемьдесят. А тут Аким глядит и удивляется… Меньше половины заряда…
«Юрка… Вот олух образованный, не чистил панели все три дня, что нас не было. Там на них сантиметровый слой пыли! Придёт, уж я ему скажу!».
Он выглядывает из техпомещения.
— Олег!
— Чего? — откликается сын и появляется из спальни.
— Залезь на крышу, помой панели, Юрка даже пыль с них не сметал.
Вечер близко, а к ночи будет заряд, опять пыли нанесёт, но Олег с отцом не спорит.
— Ладно, бать…
Саблин берёт ящик со своими «сокровищами» и садится под кондиционер. Смотрит, что можно будет отвезти в дом дочери.
А тут ему ещё Саня позвонил. Справлялся, приехал Аким или нет, будет завтра в полку или не будет.
Он уже отобрал всякого нужного и хотел сходить за мешком, а тут в техпомещение заглянул Олег. Заглянул и молчит… Это поведение было странным, сын так себя обычно не вёл.
— Ну? Чего? — спрашивает отец.
А Олег бросил взгляд в комнаты — не идёт ли мать или сестра, словно опасаясь их, — и говорит негромко:
— Бать, там на крыше… следы.
Его поведение удивляет отца, поэтому Аким так же негромко спрашивает у него:
— Какие ещё следы? Что за следы?
— Ну, следы… от ноги, — поясняет сын.
— Юркины?
— Нет, бать… От голой ноги.
«От голой ноги? На крыше?». Саблин ничего не понимает.
— Может, всё-таки Юркины, лень было обуваться… Полез на крышу так, — но Саблин и сам понимал, что это маловероятно. Все люди, живущие рядом с болотом и со степью, с детства прекрасно знают, что без одежды и обуви лучше на улице не появляться.
— Да нет, бать… — сын говорит это уверенно. — То не Юркин след. То какой-то след маленький… Детский…
— Да что за дурь? — Саблин смотрит на сына. Но он хорошо знает Олега. Тот ни дурачиться, ни шутить с отцом не будет. — Ладно, пошли…
Прапорщик накидывает пыльник, надевает сапоги… Нет, он-то точно без обуви никуда не выйдет, очень легко заряд может из степи принести во двор паука. Или клещ где притаился. Этих и приносить не нужно, они и так повсюду.
Они с сыном выходят на двор, Олег первый лезет на крышу, Аким следует за ним. Там, на северной стороне крыши, за солнечными панелями, есть место, где выходит из дома воздух, нагнетаемый кондиционерами, и несмотря на влагоуловители, это воздух сдержит небольшое количество конденсата. Конденсат капает на крышу. Его совсем не много… Но этого хватает, чтобы смочить принесённую из степи ветрами и зарядами пыль.
— Вот, — Олег указал отцу на небольшую, почти плоскую, пыльную складку за панелями.
И Саблин почти сразу различает во влажной пыли оттиск правой половины правой ноги. Нет сомнений, что это след ноги. Он хорошо видит отпечаток мизинца и ещё двух пальцев. И это не Юркина нога. У старшего лапа — слава Богу. Он уже надевает сапоги отца, а учитывая, что парень ещё вырастет, то скоро носить отцовскую обувь уже не сможет. А это… Саблин глядит на Олега, а тот, сразу поняв взгляд отца, и говорит ему:
— Бать, это не моя нога — точно. У меня шире. А тут след узкий, — он ставит сапог рядом со следом. Аким понимающе кивает. А сын добавляет: — Да и зачем мне босым тут топтаться? Я же не дурной.
И вправду, сын у Саблина не глупый, ему действительно незачем. Но след от босой ноги — вот он. Вот он! И ничем иным этот оттиск во влажной пыли быть не может.
«Наталка на крышу влезла? Да нет… С чего бы ей? Да и нога у неё меньше. Настя? Ходить босой по двору? Ну, это точно — нет. Она клещей до смерти боится. В детстве чуть не померла из-за клеща».
Но кто-то тут топтался, кто-то ходил, кому-то нужно было влезть на крышу. Зачем? Когда? Пыль влажная, след хороший. Может, соседи что видели? Аким поднимается с корточек и начинает смотреть на дома соседей. На дом Коровиных поглядел, на дом Малинчуков… Конечно, если кто-то бродил по его крыше днём, то соседи могли видеть. А если ночью…
«Господи, да кому это было надо? Чего он тут делал… Или она? Искали что-то? Что??».
И тут Олег и говорит отцу:
— Надо у Юрки будет спросить.
— У Юрки? — немного растерянно переспрашивает Саблин. — Так он в госпитале всё время.
— Ну, может, он слышал что — может, это ночью кто топтался.
— Да… может, — соглашается прапорщик. И ещё он вспоминает, что когда они вернулись от дочери, ворота не были заперты. И входная дверь в дом не заперта. Впрочем, её никогда и не запирали: во-первых, Настя всегда дома, а во-вторых… её просто никогда не запирали. Она у них вообще закрывалась на замок только во времена бурь, во времена дождей, в общем, когда ветры дуют сильные. Соседи в дом, если нет хозяев, не пойдут, а чужих людей в станице… да не бывает здесь никого; если кто и приедет, так вся улица о том знает. Вот как было в приезд Елены.
Елена!
И едва он вспомнил эту ушлую бабёнку, как неприятное, терпкое чувство опасности навалилось на него. Обрушилось. Нет, как раз он-то к опасности был привычный. Война, рейды, промыслы в молодости и даже ежедневная рыбалка давно развили в нём холодную, внимательную насторожённость ко всему опасному. Он знал, чего и где нужно опасаться, к чему быть готовым и как на то реагировать… Но вот что касалось дома… семьи… Тут уже прапорщику стало страшновато.
«Рогата жаба! Неужто это Ленка тут шныряла по дому, пока меня не было?».
Да от одной этой мысли о том, что его дом был не защищён… Он глядит на сына и говорит ему:
— А ну-ка напиши Юрке.
Олег тут же достаёт коммутатор.
— А что писать-то?
— Ну, узнай, где он, как у него дела.
— Так он в госпитале, — сообщает сын. — Мамка ему только что звонила.
— Звонила? — переспрашивает Аким и чуть успокаивается.
— Ну да… — Олег рассказывает: — Ругала его за посуду немытую, кашу ел — чашки не мыл, кукуруза присохла, теперь отмачивать надо.
Ужинал и посуду не помыл? Вообще-то Юрка был парнем дисциплинированным, с Настей по-другому быть и не могло. Она детям с самых молодых ногтей спуску не давала. Грязи и лени не терпела. Только Наталке позволялось за собой не убирать постель и не мыть посуду. Даже когда она выходила из своей комнаты и забывала выключать кондиционер, мать самого младшего своего ребёнка не ругала. Но всем остальным детям лень и забывчивость не прощались.
— Ладно, — наконец произносит Аким. — Панели помыл?
— Помыл, бать.
— Я обмозгую всё, — Саблин решает пока находку эту держать от жены в тайне. Она же начнёт волноваться, это уж и сомневаться не приходится. — А ты матери ничего пока не говори.
— Я насчёт этого сразу смекнул, — сообщает ему сын. Сын доволен, что отец с ним говорит, как с мужчиной, и не желает втягивать в это мать. То есть получается, что это их мужская тайна. — Что же я, мамку нашу не знаю?
И они начинают спускаться с крыши. Отец молчит, сын и не знает, что тут сказать. Саблин идёт в курятник, Олег с ним.
— Ты смотри, может, увидишь что…
— А что смотреть-то? — спрашивает сын.
— Может, ещё след какой.
Они оглядывают курятник — ничего необычного. Потом идут в свинарник, и там ничего такого. Обходят весь двор, проходят вдоль забора. Нигде ничего такого, что могло бы показаться подозрительным. Отец молчит, оглядывая свои владения, ко всему относится серьёзно. Сын это видит, и настроение отца передаётся сыну. Но так ничего и не найдя, возвращаются домой.
— Ну, всё посмотрели? — спрашивает у них в прихожей Настя. Она довольна тем, что муж следит за домом и сына к тому приучает.
— Куры опять уплотнитель у двери клюют, — говорит Олег. — А так всё нормально.
«Молодец».
Аким смотрит на сына одобряюще. Они проходят в дом, и Саблин открывает ящик с бронёй. Достаёт из него свой положенный ему по уставу пистолет. Осматривает оружие, достаёт пояс с кобурой, надевает его под пыльник, пистолет прячет в кобуру и потом спрашивает у сына:
— Твой где?
— Там… у кровати он, — отвечает Олег. И тут уже не выдерживает и спрашивает у отца: — А что, нужен? Бать, а зачем?
— Не знаю… но… пусть оружие при тебе будет, — отвечает Саблин и, чтобы жена не видала у него на поясе оружия, запахивает пыльник.
Олег только кивает: хорошо.
— А ты куда, на ночь глядя-то? — встречает его у кухни жена.
— До Коровиных дойду.
— А чего? — спрашивает она — и уже вся такая… внимательная.
Вот всё ей нужно знать. Или чувствует женщина настроение своего мужчины, сразу улавливает его.
— Да ничего, — он уже открывает дверь. — Поговорю насчёт Валерки.
Жену, кажется, устроил этот ответ.
Он действительно пошёл к Коровиным. И завёл разговор с Дарьей Коровиной о всяком простом. Об урожае, о детях, о старшем её сыне Валере. Дарья немного жаловалась, как и положено вдове.
Говорили они минут десять, но за всё время Коровина так и не сказала ему ничего того, чего он думал узнать: «Ой, Аким, а ты знаешь, второго дня, ну, как вас не было, так у тебя по крыше какой-то хлопец босой ходил, мы ещё подивились всей семьёй».
Ничего такого Дарья ему не рассказала, звала в дом чай попить, так он отказался. Пошёл к другому соседу, что жил дальше по берегу. Ещё издали его заметил Серёжа Малинчук, открыл ему калитку.
— Ты ко мне, что ли?
— Да вот, решил по берегу пройти, — отвечает Саблин.
Они поздоровались, но и тут разговор вышел пустой. Сергей сразу стал расспрашивать Акима про машину Савченко: как она в дороге, много ли топлива потребляет? И, конечно же, он ничего странного у дома Саблиных не видел. Иначе, как заведено у добрых соседей, непременно рассказал бы.
Прапорщик пошёл домой.
«Никто ничего не видал. Видно, по крыше ночью ходили».
Пришёл домой, а жена уже ужин приготовила; он сел за стол, и когда Настя уже поставила перед ним тарелку с тыквой, так у него пискнул коммутатор.
То был Денис Калмыков.
«Аким, тут у меня незадача с мотором, а я хотел в утро в болото сходить, может, подсобишь? Я на мостушках».
Вообще-то до недавнего времени они не были близкими приятелями. Раньше Денис не отважился бы его просить о помощи в такой час. Но последний рейд их сблизил, люди на войне сближаются очень быстро.
— Кто там опять? — Настя пытается заглянуть ему в коммутатор. И на этот раз Аким не прячет его от неё.
— Калмыков, просит с мотором помочь.
— Обнаглел он! — возмущается женщина. — Ночь на дворе. Люди спать скоро собираются.
— Надо помочь, он утром в болото хочет уйти, — Саблин встаёт и делает знак Олегу: ты тут смотри за домом.
— Всем ты помогаешь… Тебе-то кто помог? Ты всё сам всегда… Никого не просишь, — злится жена. И уже вдогонку ему кричит: — Хоть поешь сначала!
— Приду — поем, — обещает Саблин.
⠀⠀
Денис с другими казаками курил под навесом возле скупки; как прапорщик приехал, так пошёл к нему, не надевая респиратора.
Поздоровались, и Аким сразу почувствовал, как от товарища разило водкой.
Они пошли к лодкам.
— Ты хоть респиратор-то надень.
— Ага, — откликается Калмыков, делает последнюю затяжку и надевает респиратор.
— А что с мотором-то?
И тут Денис беспечно машет рукой, мол, да ничего, ерунда. Казалось бы, звал с мотором помочь, а тут вдруг: ничего. И вот какое дело, Аким почему-то не удивляется этому. Денис всю жизнь, так же, как и Аким, ходил на лодке по болоту: чего он там в моторе лодочном сам знать не мог?
Они дошли до неказистой и низкой лодчонки Калмыкова — тут света от фонарей было мало — забрались в лодку, и Денис сразу снял с мотора кожух и с первого рывка стартёра завёл мотор. И только после этого обернулся к прапорщику, наклонился к нему и, обдавая Акима водочным духом, заговорил:
— Я сейчас в чайной был.
— Да, это я вижу, — заметил прапорщик.
— С Васей сидел, — сообщает Денис.
«Неужто Ряжкин согласился в рейд радистом пойти?».
А Калмыков продолжает:
— Он сам меня в чайную звал. Угощал. А он, знаешь… не шибко угощать любит. Но тут сам звал, сам за водку платил…
— Ну, и дальше-то что? — Аким понимает, что казак не для того его на ночь глядя на пристань звал, чтобы про щедроты Ряжкина рассказывать.
— Так вот, — всё так же негромко говорит ему Калмыков. — Вася мне сказал, чтобы я тебе сказал, что ему сказали, чтобы он отказался от рейда. Чтобы он не ходил с тобой.
— Ничего я не понял, — говорит Саблин, хотя кое-что он всё-таки понимает. — Кто ему сказал со мной в рейд не ходить?
На что Калмыков поднимает указательный палец кверху.
— Бог, что ли? — сомневается прапорщик.
— Да при чём тут Бог?! Нет… — казак трясёт головой.
— А, из полка кто-то?
И вот тут Денис уже не возражает. Но вслух ничего не говорит.
— Значит, отцы-атаманы, — теперь Саблин уже в этом уверен. — А кто, Вася не сказал?
Денис снова трясёт головой: не сказал.
— Сказал, что человек ты хороший, но он сам тебе это рассказать забоялся, а самого теперь совесть грызёт…
«Ряжкин забоялся? — Аким как-то не считал Василия сильно пугливым. — И кто же его напугать мог? Сам полковник? Или кто из разведки? А может… — и тут он вспомнил есаула из четвертой дивизии. — Ну, этот вообще-то может».
— А ещё что Вася сказал?
— Да про это он говорить хотел не шибко, — отвечает Денис. — Сказал, что про наш рейд… ну, в который мы собираемся… уже кому надо всё известно.
— Кому надо? — Саблин вдруг раздражается немного. — А кому оно надо-то, про наши дела знать?
Хотя он понимает, что ему лучше самому с Василием поговорить. Денис не всё знает. Так и есть… Калмыков на это ничего не отвечает, достаёт сигареты из кармана, предлагает товарищу: закурим? Они и закуривают.
— Ты, это, Аким, к Васе не ходи, — дальше всё так же тихо говорит Денис, — об деле этом не спрашивай. А то…
— Ну понятно, понятно… — отвечает прапорщик. Хотя как раз думал об этом, пара вопросов к товарищу у него уже сложилась. Но вот возникший вопрос к Калмыкову он уже задать не постеснялся. — Ну а ты что? Ты-то идёшь иди нет?
— Да как же нет, я же тебе уже сказал, что иду, — отвечает Денис с оттенком обиды, что ли, в голосе. — Что же мне теперь, в обрат идти?
«Ну, хоть он у меня есть».
И надо сказать, что в сложившейся ситуации прапорщик был благодарен своему товарищу, хотя, конечно, вслух благодарить Калмыкова не стал. Просто чуть сдвинул вниз респиратор и глубоко затянулся.
Тихо работает мотор. Над болотом поплыл белый носовой фонарь. Кто-то из рыбаков на малых оборотах, в темноте не разобрать кто, пошёл от мостушек к протоке, люди идут в ночь за улиткой. А с болота вслед за темнотой прилетает и мошка. Её, как всегда в это время года — просто тучи.
Вот так вот, был у человека родной дом — тыл, в который что с войны, что с рейда возвращался человек, чтобы отдохнуть, чтобы перевести дух, отдышаться и отоспаться. А сейчас этот человек просил своего сына, чтобы тот оружие приготовил и был начеку.
Раз, и нету у человека тыла. Кругом… ну, если и не враги, то и не друзья… В общем, не пойми кто.
А ещё отцы-атаманы… Люди, которым он привык доверять, люди, знавшие его отца и его самого с самой юности, такие, как командир полка Волошин…
И вот эти люди что-то там за его спиной… какие-то там игры затевали. Товарищей его… запугивали, что ли. И для чего? Чтобы те с ним дел не имели. Ну, может, то и не Волошин, конечно, был… Полковник темнить бы не стал… Он человек не очень простой, иной раз и придирчивый, такой командир, что легко выскажет всё, что думает, даже не до конца разобравшись в вопросе… Волошин запросто, без заигрываний и лишней дипломатии, поставит на место любого… И выбирать момента не станет, прилюдно отчитает… Вот только скажет всегда всё в лицо. А не будет за спиной шептать.
Тем не менее, беседовал же кто-то с Ряжкиным, и это был кто-то из полка… Других Вася послал бы к рогатой жабе, икру собирать. Может, то был кто из разведки? Аким даже и подумать ни на кого не мог. Большая часть руководства полка были из местных, из станичных. Да и разведка полка занималась всё больше делами военными. Разведчики с фронта не вылазили, по крупицам собирая данные о НОАК.
«Точно здесь эти из четвёртой дивизии постарались! Это ведь четвёртая дивизия занимается охраной тыла и, по сути, контрразведкой».
Больше ему ничего в голову не приходило. Всё остальное казалось прапорщику просто нереальным.
— Ну, перемонтировали мотор? — сразу спросила Настя, едва он оказался в прихожей. Она как раз искупала Наталку и готовила её ко сну, жена и дочь вышли встретить отца.
— Перемонтировали, — ответил Саблин и прикоснулся к волосам дочери. И снова его точно пронзило неприятное чувство.
Как теперь Наталью и Настю оставлять дома одних? Юрка? Так его нет целыми днями, ночью приходит, до зари уходит. Олег? Он парень, конечно, серьёзный… Но ещё мал.
— Кашу только что грела, — говорит Настасья. — Иди ешь.
Она, кажется, не злится. Но Саблин знает, что это спокойствие показное, супруга себя ещё покажет. Не могла она вот просто так взять и оставить без хорошей ругани его новый рейд. А то, что дулась в машине, — так это ерунда, то в расчёт даже и брать не нужно, всю дорогу домой она просто силы копила.
Аким садится есть. Он устал, но едва вспоминал, как по его дому, по двору кто-то шастал, так прилив злости моментально отгонял усталость. А тут и Олег в столовую пришёл, сел за стол рядом.
— Уроки-то сделал? — интересуется отец.
— Да какие уроки, я же три дня в школе не был, — напоминает ему сын. И пока отец ужинает, говорит ему: — Бать, может, дверь нам на ночь запирать? А то мамка, Наталка тут…
Всё-таки хороший у него сын, волнуется за женщин. Приличный будет казак.
— Да, — соглашается Саблин. — Юрка придёт, я запру. А ты спать иди, в школу опять тебя не добудиться будет.
— Сейчас пойду, бать, — говорит Олег; ему, кажется, не хочется расставаться с отцом. Парень берёт кружку и наливает себе тыквенного сбитня. Мать варит им его всегда, он сладкий, все дети его любят.
Аким кивает: ну хорошо, посиди ещё.
«Ну ладно, а уйду в рейд, кто дверь запирать будет? Насте о том говорить нельзя, она как узнает, так никуда не пустит, на ногах виснуть будет и орать благим матом, — теперь так всё повернулось, что он и сам уже начал подумывать о том, чтобы оказаться от затеи. — Прийти и сказать Пивоваровым: так, мол, и так, не могу сейчас из дома отлучиться. Обстоятельства. Сказать, что кто-то по крыше топтался, пока меня дома не было».
Это было некрасиво — сначала согласился, потом, как плохая баба, передумал. Тем более там ещё эта… голова Савченко. Саблин доел свой ужин и отправил Олега спать. Сам же вытащил ящик с бронёй и стал её осматривать, хотя что там смотреть, он перед смотром её проверял всю. Всё равно взял левую «голень» и крутит её в руках.
А тут и Настя пришла, присела рядом за стол, и видит Аким, что ей хочется поговорить. Он закуривает, а жена ставит перед ним чистую пепельницу, и тогда прапорщик спрашивает:
— Ну, чего не ложишься?
— Да просто… Решила вот с мужем посидеть.
— Поругаться хочешь? — усмехается Саблин, а сам думает: сказать жене про след на крыше, или нет? И решает, что сказать нужно, так будет правильно, вот только когда? Нет, точно не сейчас. Сейчас он устал уже. У него просто нет сил ругаться с нею и отвечать на её вопросы. А в том, что вопросы будут, в этом он не сомневался.
Но жена небрежно машет рукой:
— А толку-то с тобой ругаться? Всё равно по-своему сделаешь. Тебе разве что объяснишь? Ты же упрямый, как баклан. Что тебе ни говори, ты всё одно своё гнёшь. Молча. Раз уж решил куда тащиться — так тебя не отговорить.
И тут Аким прищурился и смотрит на супругу некоторое время, как будто что-то увидал в жене такое, какого раньше не замечал.
— Ну? Чего ты разглядываешь-то? — не понимает Настасья.
— Не пойму… Умнеть, что ли, начала? — произносит Саблин и снова начинает разглядывать «голень». И добавляет после: — Может, это от серёжек новых?
— Ой, дурень! — жена смеётся.
А Аким прикасается рукой к её щеке.
— Иди уже спать, бабуля.
— Чего это бабуля? Ещё не бабка я, — говорит Настя, и ей, судя по всему, уходить не хочется.
— Так у тебя дочь уже на сносях, — напоминает Настасье муж.
— Так не разродилась ещё, — отвечает жена.
Но Акиму нужно, чтобы она ушла, и он говорит:
— Иди уже, вижу, что устала… Я приду скоро.
Жена наконец ушла спать, а Аким остался за столом… Он не просто так сидел, ему уже спать хотелось, денёк-то выдался не простой. Событий куча… Но Саблин хотел дождаться старшего сына из госпиталя. Тот уже должен был прийти… Отцу спать пора, дела на завтра много планировал, а Юрка, как назло, задерживался. Аким даже стал немного волноваться, чего отродясь не было… Сын часто приходил из госпиталя поздно, но сегодня это Саблина тревожило. Он не выдержал и наконец написал Юрке на личный коммуникатор:
«А ты где есть?».
«Иду».
В общем, скоро Юрий пришёл, и был он хмурый… Уставший, что ли, или недовольный чем-то. Отец внимательно смотрел на него, пока тот садился ужинать тем, что мать на плите оставила. А Юрий, заметив этот пристальный взгляд отца, перед тем как начать есть, и спрашивает у него:
— А чего ты спать не ложишься?
Но вместо ответа Саблин сам спрашивает у сына:
— А кто у нас дома был, пока нас не было?
Аким почему-то думал, что тот сейчас будет удивляться: кто был? Когда? Да с чего ты взял? Но Юра посмотрел на отца хмуро и спросил в свою очередь:
— Тебе мать, что ли, сказала?
И тут Саблину, честно говоря, немного даже полегчало: значит, эти гости, что ходили по крыше его дома… они не были непрошенными. У прапорщика от сердца отлегло.
«Значит, всё-таки Юркины гости».
— Мать… — и тут Аким даже усмехнулся. — Если бы твоя мать узнала, что кто-то по её дому в её отсутствие ходит… Она бы тебя сейчас с толкушкой для тыквы встречала… Уж даже и не сомневайся. А так видишь — спать ушла.
Аким даже уселся на стуле поудобнее после этой мысли, расслабился, потянул очередную сигарету. Он, конечно, сразу подумал, что след узкой и небольшой ноги скорее всего принадлежит женщине. И вот теперь хотел в этом убедиться.
— Так кто это у нас тут гостил?
— Да заходили ко мне… люди… чаю попить, — отвечает сын и без всякого аппетита начинает есть, на отца и не смотрит, видно, чаепитие вышло не очень.
— Заходили… чаю попить… — повторяет отец. — И что, напились?
— Напились, — бурчит Юрий.
— А кто хоть это был?
— Да так… с работы… — невесело отвечает сын.
— С работы, значит? — Саблин прекрасно видит, что сын говорить об этом всём не очень-то хочет. Но он не собирается заканчивать разговор. Дело-то непростое, тут свадьбой пахнет. Расходами. — А нам с матерью уже нужно свататься идти? Ты хоть скажи, к кому идти. Хоть сноху поглядим.
— Да не нужно никуда идти, — вдруг говорит Юрка. И бросает ложку.
— Как же не нужно, чего дожидаться-то? Ждать, пока её мать к нашей матери прибежит и начнёт нашу стыдить?
— Да никто никуда не прибежит, — говорит сын, и Саблин в его голосе слышит… огорчение, что ли.
— Почему не прибежит? — уточняет он.
— Да она не из нашей станицы, — произносит Юрка, и теперь горечь в голосе сына очевидна.
— Не из нашей? Она, что, приезжая, что ли? — тут Аким снова чуть напрягся. — Она не из китайцев, случаем?
— Да нет… — сын качает головой.
— А кто она?
— Да санитарка одна, — объясняет Юрий. — Она при госпитале была, убиралась в операционных.
— Была? — уточняет прапорщик. — И куда делась?
— Не знаю, — говорит ему сын. — Сегодня не было её на работе, я спросил у других санитарок про неё, а они сказали, что она в общежитии при госпитале не ночевала.
Саблин некоторое время обдумывает услышанное, а потом и спрашивает у Юрия:
— А на крышу-то вы зачем лазили?
— На крышу? — переспрашивает сын. Он смотрит на отца немного удивлённо, явно не понимает вопроса. — На какую крышу?
⠀⠀
Прапорщик в начале разговора полагал, что теперь ему станет всё ясно. Но… ничего не прояснялось. Юрка, паскудник, таскал какую-то приезжую девку в дом, пока их с Настей не было. Но тут отец ничего не мог высказать сыну. Дело-то понятное, у парня как раз тот возраст, чтобы от девок с ума сходить, а тут такая возможность — целый дом в его распоряжении. Но вот что это была за девка? Почему приезжая? Впрочем, это понятно. Какая местная согласилась бы на ночь уйти? Её мать за такое так за косы оттаскала бы… Если только тайком. Да и не полезла бы местная на крышу. Чего местная там не видала? А приезжей что?
«Искала что-то. Оно понятно… — он сразу об этом думал, а теперь только укрепился в этой мысли. — Почему босая? Времени обуваться не было. Или топать по крыше не хотела. Юрка спал уже».
Саблин встаёт, идёт в спальню…
— Юрка пришёл? — просыпается жена, она всегда спит очень чутко.
— Пришёл, спи, — Аким достаёт свою заветную коробку, в которой хранит деньги. Коробка тяжёленькая, он и не открывая знает, что деньги на месте. Деньги никто не трогал. Заглянул в коробку — так и есть, серебро и медь на месте.
«Значит, искала не деньги? Или не нашла их?».
Впрочем, он догадывается, что могли искать у него в доме. Догадывается, догадывается… Да вот в голове у болотного казака такое не укладывается.
«Неужто не побоялась в дом прийти, чтобы обыскать его? Юрке голову вскружила, сюда пробралась, думала найти ящики Савченко и не нашла… Кто ж она такая? Кто её послал?».
— А куда тебе деньги ночью? — Настасья уже совсем проснулась и глядит на него; как всегда, у жены в голове всякое глупое, уже опять чего-то боится, опять волнуется.
— Да угомонись ты! — бубнит Аким беззлобно. — Спи! Просто взглянул, сколько денег.
— Ночью-то?
— Да спи ты! — он кладёт деньги на место и уходит из спальни.
Вернувшись на кухню к уставшему и, сразу видно, удручённому старшему сыну, он спрашивает:
— А что же это за девица такая, откуда приехала, как звать? Что за родители?
— Родители? — сын удивлён таким вопросом. — Откуда я знаю, что у неё за родители?
— Дурак, — первый раз за весь разговор Саблин не сдерживается. — Это первым делом нужно узнавать — что у неё за родители; а лучше поглядеть на них. Может, они хворые умом, а может, забулдыги какие. А то женишься… неизвестно на ком, потом всю жизнь будешь маяться. Или ты, что, жениться не собирался?
— Не знаю я ничего, — отвечает Юрий. — А звали её Нелли.
— Нелли? — переспрашивает прапорщик, удивляясь такому редкому имени. Редкому настолько, что он и не слыхал такого.
— Да, Нелли Романовская.
— Ядрёный ёрш, Нелли… Заковыристое имечко, — отец глядит на сына и видит, что тот действительно расстроен. — И что же, красивая она, что ли?
— Красивая, — кивает сын.
— И откуда же она такая красивая приехала?
— Да не знаю я, — отвечает сын устало.
— Дурак дураком, — опять злится Саблин. — Простых вещей не знаешь. Ни о родителях не спросил, ни о месте рождения, ни о семье… О том о первом спрашивать нужно… А ещё из-за книг не вылезает. И что, она теперь пропала?
— Пропала. Медсёстры говорят, что нет её, вещи какие-то остались, а самой её нет, на смену не вышла, — объясняет Юрка так, как будто жалуется отцу.
— А давно она в госпитале работает? — спрашивает Аким.
— Да нет, — отвечает Юрий. — Неделю.
— Неделю? — переспрашивает прапорщик.
— Ну, не знаю, неделю или дней десять.
И тут прапорщика словно осенило.
— Неделю, говоришь? Слушай, Юрка, а ты её домой сам приглашал?
— Да нет… — вспоминает сын. — Были в клубе… А она всё спрашивала… Ну, про то, как врачом стать. И я ей сказал, что нужно учиться всё время. А она спросила: ты и дома учишься? Я сказал, что везде учусь. И она сказала, что хочет посмотреть, как я живу. Я сказал — ну так пойдём, я тебя родителям покажу. Сказал, что мать рада будет. А она чего-то застеснялась. А тут вы как раз сказали, что к Антонине уезжаете… Ну, как вы сказали, что уезжаете, я ей и сказал, и она согласилась прийти в гости.
«Матери показаться застеснялась, а ночевать приходить — уже нет. У наших девок так всё было бы наоборот».
— Юрка, — снова спрашивает Аким. — А какая она из себя?
— Говорю же, красивая.
— Ну, какая красивая? Белая, рыжая, чернявая? Лет сколько?
— Семнадцать. А сама… Чёрненькая, брюнетка, — со вздохом вспоминает сын. — Вся такая… Комбинезон у неё весь в обтяжку.
— Комбинезон в обтяжку… Ну понятно, — говорит Саблин. — Ты давай не думай про неё, девка-то, видно, неприкаянная, из шалав; как женишься, так про неё и не вспомнишь. Доедай и спать иди. Завтра не проспи в госпиталь.
— Ладно, — невесело отвечает сын. — Не просплю.
— Тарелку за собой помой, а то мать тебе утром задаст, — Аким давит в пепельнице давно потухший окурок.
— Ладно, — повторяет сын, — помою.
В два часа утра, ещё не позавтракав, он взял коммуникатор и написал: «Когда можно прийти на процедуры?».
Саблин думал, что Розалия Пивоварова ещё, наверное, спит, но та ответила почти сразу: «Принимаю с пяти часов. Приходите, как только сможете».
«Зайду в полк и после к вам», — пообещал он. И стал завтракать. Как раз и Олег, и Юрий к завтраку вышли. Только Наталья спала ещё.
Олег, как всегда, с утра бодр, болтает о лодке и о рыбалке. Потом собирается в школу. А старший как будто и не спал.
— Заучился совсем, — решает Настя. — Юрка, ты хоть отдыхай иногда.
— Да отдыхаю я, — бурчит сын и, взяв кусок свежего хлеба, уходит.
— Чего это с ним? — не понимает мать. И глядит на мужа, ожидая от него пояснений.
— С девкой вроде не сложилось, — отвечает Аким и тоже встаёт.
Мать охает: ещё один нож в материнское сердце; и, конечно же, она идёт за сыном — выяснять подробности и успокаивать своего ненаглядного старшего сыночка.
Он готовился к следующему разговору, думал, выйдет он непростым, да и как он мог выйти простым, если командир подразделения на моменте формирования собирается в отлучку. В повторную. Ясное дело, что вышестоящему офицеру это понравиться не могло. В общем, дожидаясь Коротковича, он думал, что ему скажет. Слова подбирал. В конце концов, если сотник не разрешит ему отлучиться из части… Ну, что тут поделаешь, Саблин был готов писать рапорт.
А разговор у них вышел быстрый. Едва прапорщик сообщил командиру, что ему необходимо отлучиться, так начальник и спросил у него довольно спокойно:
— Другого времени для своих дел выбрать не могли?
— Никак нет, мог бы, так отложил бы. Дело безотлагательное. Спешное.
И тогда сотник задал неожиданный для Саблина вопрос:
— На взводе собираетесь Каштенкова оставить?
Это, кажется, волновало командира сотни больше, чем отлучка самого взводного.
— Так точно, — отвечал Саблин. — У меня к нему претензий нет. То, что смотр прошёл без замечаний, — это его заслуга.
— Полагаете? — с удивлением и сарказмом замечает командир.
— Так точно, полагаю.
— Значит, вы в нём уверены? — снова спросил Короткович. — Между прочим, у вас во взводе есть толковый человек, командир первого отделения приказной Ковальчук. Опытный казак, шестнадцать призывов за плечами. Думали о нём как о своём заместителе?
«Опять он на Сашку наваливается, что-то невзлюбил он его».
Но своего товарища Саблин сдавать не хотел.
— Да нормальный Каштенков человек, не хуже других, — прапорщик думает, что ещё добавить Сашке в плюс; хотел ещё сказать, что Саня в бою никогда не подводил, но сотник опережает его:
— Ваше право. А насколько собираетесь отлучиться?
— Недели на две.
— То есть как в прошлый раз.
— Так точно. Постараюсь управиться.
Больше вопросов у сотника не было, и Саблин пошёл в оружейку, там Кудесов показал ему его новый шлем. Он был готов.
Аким примерил шлем, и Иван, учтя его пожелания, пообещал прапорщику, что подгонит шлем к завтрашнему дню.
— До обеда сделаю.
Время у него было. Можно было сесть в столовой, выпить чая, поговорить с казаками, но, странное дело, он не хотел встречаться с Сашкой. То, что он не брал его с собой в рейд, судя по всему, задевало его товарища. В общем, Аким покинул здание полка и отправился в госпиталь.
Пивоварова — она разговаривала с кем-то из медперсонала — увидав его в коридоре, помахала ему рукой и тут же пошла к нему. При этом улыбалась, как будто рада была его видеть. Не скрывала радости. В этом было что-то… необыкновенное. Она словно специально нарушала все неписаные правила общения, принятые в казацком обществе. Да, она вела себя как городская — или те женщины, что живут в больших и богатых станицах.
Розалия открыла дверь своего кабинета.
— Заходите, прапорщик. Ну, как съездили, как ваша дочь?
— Нормально съездил, — лаконично отвечал ей Аким. Ну не будет же он ей, как мальчишка, восхищённо рассказывать о впечатлениях, что на него и его семью произвела отличная машина. — С дочерью тоже всё в порядке.
— Волнуется, наверное? — продолжала интересоваться Пивоварова. — Это у неё первая беременность?
— Первая, волнуется.
В кабинете физиотерапии никого не было, и Саблин сразу протянул ей ключи от машины Савченко. Но она их не взяла.
— Сегодня я подготовлю всё, что вы заказали по списку, а вы подъедете ночью, и мы всё погрузим, отвезём в лодку.
«Погрузим? Отвезем? — Розалия, судя по всему, собиралась во всех этих делах принимать самое активное участие. — А муж-то её будет?». И тут он понимает, что женщина всё ещё собирается с ним в рейд. Во всяком случае, она будет проситься. А Розалия уже достаёт шприц и показывает ему.
— Шея как ваша?
— Да нормально… — кстати, насчёт лечения — Аким действительно стал чувствовать себя хорошо, он не мог сказать точно, это силы его организма или от уколов с массажем, но от неприятных последствий контузии и следа не осталось. Ни голова, ни шея у него вообще не болели.
— Снимайте гимнастёрку, сделаю укол в район восьмого позвонка, разработаем весь плечевой пояс.
— Да не нужно, — начал было Саблин, но она настаивает:
— Я уже ампулу сломала… Давайте, давайте…. Препарат отличный, дорогой, эффективный…
И тогда он соглашается и снимает гимнастёрку.
⠀⠀
Она сделала ему укол, потом смазала плечи, лопатки и шею мазью и уложила его в кресло, а когда Саблин почувствовал, как ролики стали проминать ему мышцы, а она уселась рядом с его массажным креслом, он вдруг и говорит ей тихо:
— Мой дом… когда нас с семьёй не было, обыскивали.
Пивоварова уставилась на него и несколько секунд неотрывно смотрела, а потом наклонилась к нему пониже.
— Что?
— Мой дом обыскивали, — всё так же тихо повторил Аким.
Она опять отвечает не сразу, а лишь через несколько секунд.
— Это не мы, — и тут она немного насторожилась. — А у вас что-нибудь пропало?
— Кажется, нет, — отвечает прапорщик.
— Ящики целы? — уточняет физиотерапевт. Да, тут сразу чувствуется, что это её интересует. Вернее, только это её и интересует.
— Я их дома не храню, может, ещё целы.
Это «может ещё», конечно, ей не понравилось. Но Пивоварова говорит ему:
— Рада, что всё обошлось.
— Мой сын приводил в дом санитарку из госпиталя.
— Ваш сын — талантливый мальчик, — произносит Розалия.
«Талантливый мальчик!». Это выражение почему-то покоробило Саблина. Сын казака, боевого офицера, и — вдруг «талантливый мальчик». Он немного морщится. А Пивоварова, не обращая внимания на его гримасу, продолжает: — Для его возраста тяга к девушкам абсолютно нормальна, — она старалась оправдать Юрку, и в тоже время спросила: — Вы знаете, кого именно он приводил?
— Её зовут Нелли… Фамилию я не запомнил, — отвечает Саблин.
Розалия встаёт.
— Я сейчас узнаю о ней; если придут пациенты, скажите, что буду через пять минут.
Пришла она минут через десять и, присев на высокий стул рядом с его креслом, сообщает ему:
— Её фамилия Романовская, санитарка, убирала операционные и помогала в приёмном отделении. Второй день не выходит на работу и не ночует в общежитии, вещи какие-то не забрала.
Говорит она всё это быстро, по-деловому, как отчитывается, и чувствуется, что к факту обыска дома Саблиных Пивоварова относится без должной серьёзности: ну, какая-то девица пришла в дом и обыскала его. Воровка обычная. Ящики-то целы, а это для неё главное. А вот Аким — нет. Дело это для него — из ряда вон… Да и для всего казацкого общества Болотной тоже. Но вот огласки Саблин не хочет. Никак не хочет.
Если он пойдёт к старосте да расскажет, что его дом обыскали, так Анисим Николаевич обязательно устроит разбирательство. Он этого так не оставит. Всё про эту Нелли выяснит, ну и Юрке влетит, конечно. Но нет, точно нет, этих разбирательств прапорщику совсем не нужно, но знать, зачем эта шалавёнка его дом обыскивала, а денег при том не взяла, ему, конечно, хотелось бы.
Ролики массажного кресла так хорошо проминают спину, он просто каждый мускул свой чувствует. Это от укола… Или от мази. Саблин косится на Розалию, что сидит рядом с ним. И ему кажется, что она…
«Нет, она не имеет отношения к этому обыску. Хотя чёрт его знает!».
А она, поймав его взгляд, улыбается и говорит:
— Так как насчёт нашего разговора?
— Какого разговора? — уточняет Саблин. — У нас с вами столько их было… Я с женой меньше разговариваю.
— Ну, я просила вас взять меня с собой. Помните?
— А-а… — вспоминает он. — А я просил вас найти себе броню. Вы уже нашли?
— Я врач, — говорит она. — Я здесь работаю физиотерапевтом, потому что вакансий других не было. Моя специальность — хирургия.
— Врач — это да, это хорошо, но мне в рейд радист нужен, — отвечает ей прапорщик. — Радист со мной идти отказался.
— Я имею навыки обращения с рацией, — сразу заявляет Пивоварова. — Я младший лейтенант запаса, я прошла курсы младших офицеров, я знаю, как работать с рацией.
«Знает, как работать с рацией?». Он едва сдерживается, чтобы не усмехнуться.
— О как…? А навыки работы с РЭБ-ом имеете?
Тут Пивоварова ему уже не отвечает. На этом их разговор и заканчивается. Женщина, кажется, обижается на него. Но Саблину всё равно, не нужна она ему в болоте. Случись что… да даже и без этого, даже если ничего не случится, женщина в болоте — большая обуза. Тем более что ему нужен был не только радист, ему нужен был болотный человек, рыбарь. Такой, как Денис Калмыков.
«Жаль, конечно, что Вася отказался».
Потом он, когда уже оделся, передал список необходимого Розалии. А она, взглянув на список, произнесла чуть прохладно, видно, всё ещё дулась на прапорщика за отказ:
— Подъезжайте к дому Олега к одиннадцати. Я всё подготовлю, — и спросила: — Как себя чувствуете?
— Хорошо, — ответил он коротко.
— Если завтра утром не уедете, то приходите, я ещё вам поясницу перед дорогой проработаю.
И вправду он почувствовал себя после процедур лучше. Вот так живёшь и не знаешь, какую тяжесть таскаешь на плечах, а тут раз — и вдруг легко стало, а шеи так и вовсе не чувствуешь. Но это всё не успокаивало прапорщика. Никак не мог Аким угомониться, очень уж ему хотелось знать, кто послал девицу Нелли к нему в дом. И пошёл он… в чайную.
А там как раз уборка утренняя шла, но он вошёл в тамбур, отряхнул сапоги и стал снимать пыльник.
— Закрыта, закрыта… — чуть коверкая слова, говорила ему новенькая, молоденькая и тонконогая официантка. Она выбежала к нему и была явно недовольна. — Пыльник не снимай… Рано пришёл…
— Я к хозяйке, — ответил ей Саблин нехотя, сказал, чтобы официантка отстала от него. И после, повесив пыльник, прошёл под взглядами официанток через зал и стал подниматься по лестнице.
Хозяйка заведения занималась делами, орала на одну из своих работниц, обещала за что-то погнать её, причём выгнать, не выплатив зарплаты. Девка, вся в слезах, просила прощения. Каялась. А ещё в кабинете был тот самый неприятный парень, которого Саблин недолюбливал. Саблин знал, что он помогает Юнь с деньгами, обменивает их, отвозит в Преображенскую в банк и решает все вопросы с поставками всякого такого, чего в Болотной было не найти. Молодой, не казацкого вида, человек с причёской и в защитных очках, даже в помещении, да ещё и одевавшийся как городской. Разве такой мог понравиться боевому офицеру? В станице парень не жил, но бывал у Юнь часто. Теперь же он сидел на стуле с бумагами в руках и смотрел, как хозяйка отчитывает работницу. Увидав Акима в дверях, он поглядел на него поверх очков с удивлением: дядя, а тебе чего тут нужно?
Но Юнь тут же прекратила ругать подчинённую и сказала ей довольно зло:
— Ещё раз — и вылетишь… Иди работай.
Парень тоже встал, видно, всё понял и пошёл к выходу. А едва за ним закрылась дверь, как Юнь шагнула к прапорщику и обняла его.
— Всё жду, жду, когда ты придёшь…
— А этот, — Аким тоже её обнимает, — чего он у тебя сидит тут всё время?
— Не всё время, а только когда приезжает, — уточняет хозяйка заведения. Потом она отрывается от него и быстро идёт к двери, закрывает её на замок. И поясняет: — Соскучилась. Ты хоть иногда заходи, хоть просто посидеть с казаками, чтобы я тебя видеть могла.
Эта женщина сама себе хозяйка, сама тащит на себе своё заведение, крепко держит в кулачке полтора десятка подчинённых, твёрдая, колючая, а иногда и попросту злая, бывает и вот такой… мягкой и доброй. Она усаживает Акима на стул и сама садится ему на колени, целует его в губы и потом говорит:
— Не знаю, откуда… но я почему-то знала, что ты придёшь сегодня.
Близость красивой женщины, конечно, будоражит его кровь; пришёл он вообще-то по делу, ну раз уж Юнь в таком настроении… Саблин расстёгивает ей пуговицу на брюках, это срабатывает, словно сигнал: женщина встаёт с его колен и скидывает туфли, дальше сама расстёгивает себе брюки и быстро снимает их вместе с бельём… бросает на соседний стул. И вот она снизу уже голая, он видит её густые волосы внизу живота, а она ещё и поднимает гимнастёрку, заголяя свои небольшие груди правильной формы. И потом садится на него сверху, обхватывает голову и целует, целует… А перестав целовать, шепчет ему:
— Саблин, я тебя уже неделю жду… Отымей меня…
Её небольшой кабинет, она почти голая — почти голая, но при этом сохраняющая свою безупречную причёску. Сидящая на его коленях сверху… В виде, в её поведении, в этих её неприличных словах есть что-то такое… что-то неприличное или даже развратное, что-то такое, чего себе никогда не позволяет его жена. Может, это всегда и привлекало Саблина к этой яркой женщине.
Юнь довольна. Он это знает… Во-первых, она не торопится одеваться, так и сидит без брюк, во-вторых, ластится к нему… Думает о продолжении? Потом забирает у него сигарету. В общем она мало курит, а тут стала делать большие затяжки. И это не её тонкие дамские сигаретки, она затягивается его лютым, продирающим табаком. Самое время сказать ей.
— Я в рейд ухожу, — произносит он, выпивая воды из красивого графина с её стола. — На пару недель.
Юнь меняется сразу. Лицо строгое. Молча отдаёт ему сигарету, встаёт и берёт свои брюки, вылавливает из них трусики и, прежде чем надеть их, спрашивает:
— Так это ты попрощаться заходил? Чтобы вспоминала? — она хотела надеть трусики, но он поймал её, подтянул к себе, крепко взял её за попу и сказал:
— Деньжат заработаю, в Преображенскую съездим.
Конечно, она сразу становится мягче. Глядит на него и начинает улыбаться, видно, вспомнила их последнюю поездку. И лишь после этого говорит:
— Съездим. Купить нужно кое-чего…
А Аким садится на стул и спрашивает:
— Слушай, а та девица-то, как она, что с ней?
— Какая? — не сразу понимает Юнь; она уже надела трусики и надевает брюки.
— Ну, помнишь Лену Мурашкину, она говорила, что привезет тебе свою родственницу, чтобы ты её пристроила на работу.
— А, Марина… — вспомнила хозяйка заведения.
— А её Марина звали? — уточняет Саблин.
— Ну, назвалась Мариной Ивановой, да и Лена её Мариной звала, когда привезла. Но я документы-то не смотрела. Бог знает, как там её на самом деле звали.
«Звали?».
— Так она, что, ушла от тебя? — спрашивает Аким.
— Ушла, — говорит Юнь; она достаёт зеркало и начинает подправлять помаду на губах. — Один день отработала и забрала вещички. Сказала, что у меня ей работать тяжело. Я её останавливать не стала. Рассчитала.
— А куда же она подалась? Уехала?
— Понятия не имею; я Лене позвонила, сказала, как обстоят дела, — красавица закончила с губами и достала краску для глаз. — А Лена сказала: ну, и Бог с ней, надоела ей эта Марина, пусть сама живёт как знает. И всё.
— И всё, — повторил Саблин. — Слушай, а какая она была из себя?
Юнь перестала краситься, с интересом смотрит на него поверх зеркала.
— А чего ты спрашиваешь? С чего такой интерес к этой малолетке?
Аким качает головой и тушит окурок в пепельнице.
— Понимаешь, одна медсестра, из приезжих, с моим старшим любовь закрутила… Поступила в госпиталь неделю назад. И сбежала. Парень теперь в печали.
Юнь продолжает смотреть на своего мужчину, и теперь смотрит уже с удивлением:
— И, что, ты думаешь — это… она же?
— Да не знаю я, — отвечает Аким. — Юра сказал, что она вся из себя красота неописуемая.
Юнь снова начинает красить глаза.
— Ну, тут у неё не отнять. Красотка. Шалава ещё та… Комбинезон на два размера меньше носит, на заднице он едва по шву не расходится, лобок на обозрении, лифчик не носит, сиськи большие, в общем, всё напоказ.
— Чёрная она? — опять уточняет Аким.
— Черная, глаза карие, кожа как карамель… Конфетка, да и только.
Саблин не знал, что значит «кожа как карамель». Но общая картина для него вырисовывалась. Правда, у Юнь она была Марина Иванова, в госпитале — Нелли с какой-то замысловатой фамилией. Но это сути не меняло.
«Могла, могла девчушка Юрку окрутить, чтобы в дом попасть, а там и обыскать дом, пока он спит. И в госпиталь из-за Юрки пошла. Ушлая какая!».
— Аким, — оторвала его от размышлений женщина.
— Что?
— А Юра твой, что, расстраивается?
— Ну а то… — подтверждает Саблин. — Первый раз его таким видел.
— Любовь, — смеётся Юнь. — В их возрасте это так больно. По себе помню, как страдала. Аким, а ты-то страдал?
— Не помню, — отвечает Саблин.
— Ну скажи честно, — настаивает Юнь.
— Так я и говорю честно. Не помню я, не до страданий мне было. То промыслы, то рыбалка… Помню, Настю увидал, думаю: вот какой зад красивый у этой вот, — он достаёт новую сигарету. — Она такая вся ладная была. Крепенькая, как улитка.
— Ах-хах, — заливается смехом Юнь. — Как улитка… Господи, Саблин! Это же ужасно… Как так можно о жене? Как улитка!
А он не обращает внимания на её смех.
— А дело в клубе было. Ну, после пошёл её провожать, а она вроде ничего… не против пройтись, смеётся идёт. Говорю: может, поцелуемся. А она: один разок. Стали ходить с нею. А потом через месяцок я ей и говорю: я лодку в работу беру, пойдёшь за меня замуж? А она говорит — ну пойду. Ещё через месяц обвенчались. Где же там мне страдать-то было? Может, и пострадал бы, да не успел, уж больно Настёна быстро согласилась.
Юнь смотрит на него то ли с осуждением, то ли с сожалением.
— Эх, Саблин, болотный ты человек, — качает головой. — Сапог сапогом. Абсолютно неромантичный человек.
⠀⠀
За всей этой болтовнёй про страдания и любовь, за улыбками и непринуждённой расслабленностью Саблин припрятал своё беспокойство. Теперь-то он почти не сомневался, что эта самая Нелли-Марина обаяла Юрку и через него пробралась, зараза, в дом. Обыскивала его… От мысли, что какая-то шестнадцатилетняя шалавёнка шарила в их вещах, его начинало немного трясти…
«Слава Богу, Настя ничего не прознала… Ух, визга было бы… Ох, Юрке не поздоровилось бы!».
А девка босиком по крыше прошлась. Клещей не боялась.
«Видно, торопилась, обуваться некогда было… Это хорошо, что ящики в болоте оставил!».
А тут ещё и этот случай с Васей. Где это видано, чтобы командование советовало казаку не ходить с другим казаком в рейд или на промысел? Может, скоро ещё будут казакам и совместную рыбалку на налима запрещать?
«Интересно, а кто вообще об этом с Ряжкиным говорил? Выяснить бы. Хоть понять, откуда ветер дует».
Человеку, выросшему на болоте, в тяжком и простом труде, все эти хитрости и обманы, все эти тонкости, тайные обыски, в общем, все эти делишки за спиной и втихаря были непонятны, а ещё и неприятны. Аким брезговал всем этим, уж лучше бы пришли с оружием и попытались эти ящики забрать. То было бы честно. Да только кто это рискнёт прийти с оружием в казачью станицу? Разбойники и воры к станичным и близко не совались. Себе дороже. Даже самые дерзкие из промысловиков, такие как Савченко, и те в станице вели себя тихо и законы общества соблюдали. А иначе из станицы и попросить могут. Ничего, что богач. Если баловать вздумаешь, так старики соберутся и решат, что тебе пора на выход. И всё. Но с другой стороны… А где ещё тот же Савченко мог чувствовать себя в полной безопасности? В общем, никто сюда к Акиму с оружием забирать ящики не пришёл бы, поэтому и обшаривала его дом девка гулящая. И как только он об этом думал, так снова становилось ему неприятно, до оскомины…
«Эх, попадись мне она… Выпорол бы паскудницу!».
Но мечты поймать и наказать деваху были абстрактные: где там её теперь искать; а вот понимание, что ему нужно как можно быстрее уйти в рейд, было явным.
«Отвезу эти ящики и голову, куда Пивоваровым нужно, и всё это закончится. Может, отстанут от меня все. И чем быстрее в рейд уйду, тем лучше будет».
Но у него не было радиста. И этот вопрос нужно было решать немедленно.
Он останавливается в тени здания и достаёт коммуникатор, набирает в нём: «Милевич». Но устройство выдаёт девять абонентов. В станице девять человек с такой фамилией.
«Как его звали-то?».
Саблин не может вспомнить, хотя этот казак служил под его началом целый призыв. И тогда прапорщик набирает: «Сапожников».
Тут сразу всплывает и имя абонента: «Матвей».
«Ты где?» — пишет старому знакомцу прапорщик.
«Дома, — почти сразу отвечает Сапожников. — Зайдёшь?».
«Да. Иду».
Саблин раздеваться не стал, в дом не пошёл, остался в сенях. От приглашения отказался, сославшись на спешку, и сразу перешёл к делу:
— Милевич ведь рядом с тобой живёт?
— Да вот же… рядом, — отвечает казак и указывает рукой на запад, — по улице через два дома от моего.
— Слушай, Матвей… — Саблин чуть медлит.
— Ну, чего? — а Сапожникова, видно, разбирает жуткий интерес, ему не терпится всё знать.
— Ты же его знаешь?
— Кого, Никиту? Конечно, знаю. А ты, что, не помнишь его? Он же у тебя во взводе служил?
— Всего один призыв, — вспоминает Саблин. — Ну, ты про него что скажешь? Что за человек? Рыбачит?
— Толковый парень. Рыбачит. На моих глазах рос. Я с его батей начинал служить, с Андреем, он был радист, и Никита в радисты подался. Парень хороший, честный. Ну а как радист — так ты должен лучше меня знать, он там при тебе всё время был, — рассуждает Сапожников.
— Ладно, — задумчиво произносит Аким. — А звать его, значит, Никита…
— Ну да… А что? Зачем он тебе? — очень хочется Матвею узнать, к чему это известный в станице рыбак интересуется молодым казаком.
— Да нужен… Позвони ему, спроси: дома он?
— Хорошо, — соглашается Сапожников и идёт к телефону.
Сапожников проходит в дом, и Саблин слышит:
— Александра, здравствуй, это Матвей … Ага, ну да… Здравствуй. Слушай, а муж-то твой дома? Ну, понял… Да к нему сейчас зайдут… Да увидишь. По делу, по делу… По какому надо, ты просто скажи ему, что сейчас у вас гости будут. Всё, здрава будь.
Матвей появляется и говорит Акиму:
— Дома он, кукурузу пропалывает.
— Спасибо, Матвей, — Саблин протягивает Сапожникову руку.
— Аким, а чего он тебе? — тот всё-таки хочет знать, зачем прапорщику молодой казак.
— Да есть дельце одно, — уклоняется от ответа прапорщик.
Конечно, его ждали. Вся семья Милевичей: и сам радист, и его жена Александра, высокая, худая молодая женщина с годовалым ребёнком на руках. Были и ещё два ребёнка. Эти уже сами ходили.
— Доброго дня, Аким Андреевич, — улыбается и кланяется хозяйка.
Ну, тут Акиму деваться было некуда, пришлось раздеться, разуться, пройти в дом. Где его ждали, как выяснилось, с большим интересом.
— Обедать желаете, господин прапорщик? — сразу спросила его хозяйка дома.
— Нет, воды если… — ответил Саблин, присаживаясь за стол.
— Компот есть, — предложила Александра.
— Если не сладкий, — согласился Аким.
— Не сладкий, — заверила хозяйка. А хозяин предложил ему:
— Может, чего другого?
— Нет, — отказался от водки прапорщик. — Дел много, — и, видя, что жена Милевича отвлеклась делом, а также видя в глазах хозяина дома интерес, он сразу и продолжает: — Я в рейд иду, мне радист нужен. Ты как, свободен?
— Свободен, улитку всю уже собрали, тыкву полоть да насосы ремонтировать надоело уже… — радист смотрит на Саблина большими серыми глазами. Молодой, улыбается. Но главного вопроса не задаёт.
Тут Александра приносит ему стакан ледяного компота. Он и вправду несладкий, но Настя делает его иначе, кактусов не жалеет, напиток у неё получается более насыщенный. Хотя у Александры тоже неплохой. И едва она отходит от мужчин, Саблин ставит стакан и говорит:
— Пятьдесят рублей за две недели.
— Ой, как нужны деньги, — сразу отвечает Милевич. — Аким Андреевич, так ты объясни, куда собраться — на промысел или…
— Нет, промышлять не будем, прокатимся по болоту. Туда да обратно, и всё. Дело простое.
— Это как у вас с Ряжкиным в прошлый раз вышло? — подначивает молодой казак.
Саблину не нравится этот пример, и он начинает пояснять:
— В прошлый раз случайно получилось… Нарвались тогда неожиданно, — и он обещает: — Сейчас всё иначе будет.
— Иду я, Аким Андреевич, — сразу заверяет его Никита. — Деньги нужны. А куда пойдём, опять на Камень?
И тут, неожиданно для самого себя, Саблин, человек, который не очень любит врать или там как-то темнить, вдруг соглашается с радистом:
— Угу… Сходим до Камня и обратно.
— А когда пойдём? — интересуется Милевич.
— Дня через два, — он опять врёт. И сам не знает почему. Может, поэтому у него не сразу складываются фразы. — Или через три… Но ты, это… Никита, ты собери всё… Там это… Броню, оружие… Ну, как положено…
— А рацию? — сразу интересуется Милевич. — Мне рацию взводную взять? — тут он немного мнётся. — Просто говорят, Вася-то свою рацию… говорят, он её в рейде потерял.
— Во-первых, Вася свою рацию уже восстановил, — назидательно замечает Саблин. — Ты насчёт этого всего вообще не волнуйся, если что поломаем, броню или что ещё, так и починим… А во-вторых, рация и РЭБ у меня свои есть. С ними пойдём.
И Милевич сразу, как и положено настоящему радисту спрашивает:
— А какая рация?
— «Ольха», — отвечает Саблин.
— О, «Ольха»! Серьёзная техника, — кажется, Никита обрадовался. — А дрон есть к ней?
— Работал с такой? — уточняет Саблин.
— На фронте — нет, но на курсах изучал, навык имею.
И вот тут прапорщика первый раз кольнуло сомнение. Кого он брал с собой в рейд? Парня двадцати двух-двадцати трёх лет с двумя призывами за плечами. Разве таких бойцов берут на опасное дело?
«Матвей говорит, что он рыбак… Значит, с болотом знаком».
Но Саблин помнил себя в двадцать лет: какой он там был тогда рыбак, какой знаток болота?.. Нет, дурак дураком, самоуверенный, как и Савченко, чудом не сгинувший на промыслах. И этот сероглазый молодой казак почти ничем от него молодого не отличался. И после он спрашивает у радиста:
— А ты с «Конвоем» работал?
— А у вас ещё и «Конвой-4» есть? — удивляется Никита.
Саблин лишь кивает: есть, есть.
— Так это ротный РЭБ, мощная станция, я с нею не работал, но я разберусь, я же его изучал, — говорит Никита, и прапорщик видит, что он очень хочет попасть в рейд. Обещает что угодно, лишь бы взяли. А там… изучал, опыт имею, разберусь…
Вот только это не совсем то, что Саблину хотелось услышать. Но вся беда была в том, что выбора у него не было, некогда ему было искать другого радиста.
— Ладно, — наконец произносит он. — Ты это… соберись сейчас, всё подготовь. Только не собирайся как на призыв. Бери всё по делу. И чтобы в любую минуту всё было готово.
— Аким Андреевич, ты же сказал, что идём через два дня.
— Так и есть, — продолжал зачем-то врать Саблин. — Лодку ещё нужно подготовить, ещё кое-что… Но это тебя не касается… Ты будь готов. Понимаешь? В любую минуту я тебе звоню — ты через пятнадцать минут уже на мостках с вещами.
— Есть быть после звонка на мостках с вещами через пятнадцать минут, — отозвался молодой радист.
«Ничего, разберётся как-нибудь».
Саблин на это надеялся, выходя от радиста Милевича. А ещё жалел, что пропустил курсы младших командиров, там наверняка сотник-лектор «набросал» азов работы с современной боевой аппаратурой. Конечно, Аким и сам кое-что знал, но это были самые простые приёмы и навыки работы с рацией и РЭБом. Но там, в болоте, нужен был специалист, такой как Ряжкин. А этот молодой… да куда ему до Васи. Но выбирать сейчас не приходилось. Опытные казаки в опасный рейд не пойдут. Зачем им по болоту таскаться, зачем рисковать? На войне, что ли, не настрелялись? Деньги? Да как-нибудь обойдутся. Саблин и сам уже был такой. И понимал, что опытного болотного человека попробуй ещё соблазни на подобное дело. Что ни говори, а дальний рейд — это не шутки. И последний случай как раз был тому подтверждением. Ведь чудом ушли.
Вот с Денисом ему везло. Калмыков конечно… сорвиголова. И то, Саблин полагал, что лихость Дениса, она вся от неустроенности, от бедности. Семью кормить нужно, вот и берётся за всё, что деньгу принесёт. В общем, Саблин не был доволен своим радистом и брал его, потому что никого другого у него на примете не было.
И теперь ему хорошо бы было пойти домой, но, выйдя от Милевича, он немного постоял, подумал… и написал Пивоваровой. Написал он ей вот что:
«Шею что-то ломит. Может, ещё укол сделаете?».
Розалия была женщина умная, она всё сразу поняла.
«Я на работе, заходите, посмотрю».
⠀⠀
Саблин снова, второй раз за этот день, улёгся в массажное кресло, и когда Пивоварова уселась с ним рядом, он и сказал ей сразу:
— Хочу уйти сегодня в ночь.
Кажется, женщина этого не ожидала. Она уставилась на него и смотрела несколько секунд, и лишь потом пальцами набрала из банки мази и произнесла:
— Приподнимитесь, сядьте спиной ко мне, ослабьте ремень, наложу вам лекарство на поясницу.
И когда он сделал, то, что она просила, Розалия снова заговорила:
— Ваша поспешность чем-то обусловлена?
— Обусловлена, — отвечал ей прапорщик. Ему почему-то нравится это замысловатое слово.
— Можете объяснить? — интересуется женщина. Она уже смазала ему весь низ спины вплоть до крестца и теперь готовит инъекцию, ломает ампулу с лекарством.
Честно говоря, Саблину хотелось, конечно, всё ей рассказать, но про девицу, ну, что она через его Юрка смогла проникнуть к нему в дом, он говорить постеснялся, что ли, а вот про случай с Васей он ей сказал:
— Кто-то из командиров полка… в общем, отцы-атаманы отговорили моего товарища, хорошего радиста, идти со мной в рейд.
— То есть, — она уже набрала в шприц лекарства — и замерла. Аким видел маленькую капельку вещества на конце тонкой иглы, а ещё он видел беспокойство в лице Розалии. — Руководство полка знает о нашем предприятии и хочет… ему помешать?
Вот только перепуганных баб ему не хватало, и он, стараясь не напугать её ещё больше, отвечает:
— Ну, вы, это, не волнуйтесь… Толком я сам ничего не знаю, это всё, как говорится, жаба из болота накурлыкала… Сам я со своим радистом на эту тему, после того как он отказался, не говорил. Но… думаю, что чем быстрее я уйду, тем будет лучше.
— Да, хорошо… Правильно, — соглашается Пивоварова. Но всё равно это сообщение её взволновало. — Я знала, что контрразведка тут работает.
Саблин сразу вспоминает офицеров из четвёртой дивизии и спрашивает у неё:
— Откуда вы знали?
— Так они всё время за Олегом следили, — уверенно ответила врач. — Вечная его головная боль, они внедряли людей… вербовали людей из его окружения. Хотели всё о нём знать… Думаете, после его смерти они успокоились?
«Думаю, наоборот».
— Давайте спину, — просит она, и когда Саблин поворачивается к ней, делает ему несколько уколов в мышцы вдоль позвоночника. После кладёт шприц и набирает что-то на пульте кресла. — Ложитесь.
Она встала и собралась уходить.
— А вы куда? — интересуется Саблин.
— Пойду Тёме скажу, что вы уходите сегодня. Он умный, он что-нибудь скажет, а то у меня от ваших рассказов какой-то шум в голове, хаос какой-то… — говорит Пивоварова.
«От каких рассказов? Моих рассказов? Какой ещё шум?».
Честно говоря, прапорщик её не понимает. Но тут начало работать кресло. И, надо признаться, ему нравилось, как ролики проминают ему мышцы спины от шеи и до крестца. Странное дело, но это кресло… или может быть мазь… но что-то успокаивало его, навевало дрёму… Вот только подремать ему не удалось. Минут через пять Пивоварова вернулась вместе с мужем, встала рядом, а генетик уселся на стул и сразу спросил:
— То есть решение вами уже принято?
— Насчёт выхода в рейд? Да, принято, — отвечает Аким. — Хочу побыстрее уйти в болото.
— Думаете, там вас не достанут? Ну, не смогут вас отследить?
«С РЭБ-станицей «Конвой», да ещё на лодке Савченко с двумя её огромными моторами? Ну… пусть попробуют, а я погляжу…».
Саблин мог, конечно, и озвучить свои мысли, но это выглядело бы бахвальством, и поэтому он просто сказал:
— Одну лодчонку в болоте сыскать — ещё то дельце.
— Да, наверное, это непросто, — согласился доктор. — Тем более что Олег говорил о вас как о непревзойдённом знатоке болота. Но они всё равно попробуют отобрать у вас ящики.
— Да оно понятно, — говорит Аким. — Но там мне будет поспокойнее.
— Тёма, ты про Олега скажи, — напоминает о себе Розалия.
— Ах да… — Пивоваров глядит на жену, а потом снова смотрит на Саблина. — Как я понял с её слов, вы Розу брать с собой не хотите?
Прапорщик косится на физиотерапевта:
«Ты глянь, какая настырная баба, уже и муж у неё не против. Может быть, даже и «за». Вот я Настасью свою отправил бы с чужими людьми куда? С мужиками? Да ни в жисть. Это же позорище какое! На всю станицу! Потом местожительство менять надобно, не иначе. А у этих образованных вон как всё… Может, зря я Юрку согласился на врача учить?».
— Нечего штатскому делать в рейде.
— Ну, в общем, я согласен, но она медик…
«Теперь, видно, он будет мне все её истории рассказывать, про то что она младший лейтенант медслужбы и ещё что-то там».
— Вот вы мне скажите… А вот бой начнётся… в болоте… среди кочек и рогоза… Мне что нужно будет делать? Её спасать или груз? — интересуется Саблин, и интересуется он с поддёвочкой. И так как врачи ему не отвечают, показывает пальцами что-то очень мелкое. — Один вот такой, вот такой вот осколок или пуля самого малого калибра… И пусть даже не убьёт, только зацепит её… Мне, что, рейд бросить и ехать госпиталь для неё искать?
— Да я с вами согласен, — вдруг говорит Пивоваров, — просто она давно мечтала встретиться… ну, с теми, кто заказывал этот товар.
«С теми… Они, кажись, и сами не знают толком, кто это».
— Думает, что сможет им что-то предложить, — врач снова смотрит на жену, стоящую рядом, и потом обнимает её за талию и поясняет прапорщику: — Понимаете, мечта у неё такая.
«Ишь ты, мечта у неё… Какие всё-таки мечты у всех разные; я вот мечтаю хоть один год без войны и рейдов прожить… А эта хочет в болото залезть — аж трясётся…».
— Тем более, я могла бы контролировать АСС, — добавляет Розалия.
Саблин не знает, что такое АСС, и глядит на доктора: о чём это она?
— Ну, для этого я сюда и пришёл, — Пивоваров сразу понял его взгляд. — Автономная стазис-станция… Это тот бак, в котором хранится Олег.
— А-а, — произнёс Саблин. Тут ему стало ясно, что за этой бочкой с головой его старого товарища нужно будет ещё и следить. — А что там с нею делать?
— Понимаете, если всё пройдёт без изменений, то ничего делать и не нужно, только аккумуляторы менять раз в три дня, — начинает, судя по вздоху, некороткий рассказ Пивоваров. — Но вы же его повезете, это постоянная тряска… Ну, лодка же движется, курс меняется, жидкость в баке, хоть и плотная, но всё равно будет колебаться…
— А это вредно для головы? — уточняет Аким.
— Ну да… — продолжает Пивоваров. — Станция, конечно, предназначена для перемещений, орган в неё закреплён, к нему подведены трубки, по которым подаётся … кислород, питательные вещества, отдельно подаётся ингибитор… Но всё это крепится к сосудам, к живым и не очень прочным тканям, сами понимаете, всё это не очень надёжно, так что постоянная качка — она вредна для органа.
— А ещё изменение температурного режима, — напомнила Розалия.
— Да, да, — соглашается с нею муж. — В общем, долгая транспортировка органа в АСС — это не совсем простое дело; станция, конечно, очень «умная», она сама контролирует все процессы… Но и за ней нужно следить, нужно знать, как реагировать на её сигналы. Может так случиться, что нужно будет корректировать работу станции или вводить нужные препараты в растворы.
«Вот мать их… Рогата жаба… А то мне в рейде больше делать нечего будет!».
Видимо, мысли Акима отразилась на его лице, и доктор сразу стал успокаивать казака:
— Но будем надеяться, что всё обойдётся.
И тут снова в их разговор встревает Розалия:
— Аким Андреевич, я не буду вам обузой и смогу взять на себя работу со станцией. Вам не о чем будет волноваться.
«Ну ты глянь, какая упорная! Решила переупрямить. Уже три раза сказал «нет», так всё равно лезет… Похлеще моей Насти будет!».
Тут Аким уже начал злиться от этой её настырности, и теперь уговаривать его было без толку, и он говорит ей холодно, почти зло:
— Сказано вам, дамочка, нет! Чего же вы настаиваете-то? Сколько ещё раз вам сказать нужно?
Пивоварова молчит. Надулась. А вот муж её снова заговорил:
— Вам тогда нужно будет к нам домой пойти, Розалия вам объяснит, как работает система, покажет вам препараты… Расскажет, какой в каком случае вводить, — и тут он глядит на жену. — Объясни, а потом всё ещё и запиши.
— Поняла, — отвечает женщина почти покорно. Почти.
— Всё, всё, распиши, чтобы он знал, на какой индикатор как реагировать, — и тут он оборачивается к Акиму. — Но будем надеяться, что никаких оперативных вмешательств в работу станции в дороге не потребуется. Этот аппарат создали великие умы, я, конечно, недолго его эксплуатирую, но за это время никаких эксцессов не было ни разу. В общем, будем надеяться… Или молиться.
Этот Пивоваров, этот врач, кажется Акиму и умным, и ещё и хорошим человеком, но одна мысль всё-таки не покидает казака:
«Ядрёный ёрш, на кой чёрт я со всем этим связался?».
Пока Саблин лежал в массажном кресле, а Пивоваров кое-как, буквально на пальцах, объяснял ему работу стазис-станции, Розалия ушла, а когда кресло остановилось, она вернулась уже в пыльнике и косынке.
— Аким Андреевич, я готова.
— Готова? — не сразу понял он, надевая гимнастёрку.
— У нас очень мало времени и очень много дел, — пояснила Розалия. — Сначала я хочу познакомить вас со станицей, а как стемнеет, поедем в дом Олега собирать то, что отобрали для поездки. Вы ведь всё ещё собираетесь уйти сегодня?
«Ух, Настёна, как узнает, что я в ночь уйти хочу, точно взбесится».
Саблин вздыхает:
— Ну тогда пойдёмте, а то и вправду времени мало.
Они приехали к дому Пивоваровых на её электрической машинке. И она, как нарочно, не стала загонять её во двор, а бросила на солнце возле забора. Дескать, на крыше панель солнечная пусть заряжается. Но это неправильно…
«Самое солнце на улице… А она… Нельзя так с техникой обращаться… Баба, одно слово».
Но учить он её не стал. Вылезли из машины, а тут как раз мимо кто-то проехал, стёкла тонированные. Аким не знал, кто за рулём, но Розалия помахала им рукой. Соседи, значит. Вот только Акиму это зачем? Чтобы вся станица знала, что он к врачихе домой заскакивает, пока врач на работе? Хотя на этих улицах его не все узнают, это среди рыбарей его пыльник примелькался.
«А, ладно, в станице тысячи глаз, разве от всех схоронишься? А если Настя начнёт спрашивать, так придумаю что-нибудь!».
Они прошли в дом, разделись, Розалия усадила Саблина за стол в гостиной, принесла стакан компота из холодильника и пепельницу.
И ушла, а пока он пил не самый вкусный, явно переслащённый компот и курил, женщина переоделась и вернулась к нему. Была она в красивом домашнем костюмчике и босиком… В руке блокнот с карандашом.
«Ну, свинарник или, к примеру, курятник, она в таком виде точно не убирает».
— Пойдёмте, Аким, — произнесла Пивоварова и повела его в хозблок.
Спустилась вниз первая, включила свет, из угла помещения принесла стул, поставила его рядом с бочкой, в которой была голова Савченко, указала на него Акиму: садитесь. И, откинув маленько дверцу, что закрывала мерцающий десятком разноцветных светодиодов пульт управления стазис-станцией, сказала:
— Постараюсь быть краткой, но начну самого начала.
И протянула Акиму блокнот и карандаш. Саблин машинально, не глядя, принял от неё писчие принадлежности, так как женщина в этот момент открыла ещё и большую крышку, что прикрывала стеклянную стенку резервуара. В резервуаре вспыхнула подсветка.
Жёлто-зелёная жидкость в этом свете придавала голове Савченко неестественный, неприятный оттенок. Аким не мог оторваться, всё смотрел и смотрел на голову… Вот так вот, трудно было сказать, жив его старинный товарищ или нет. Веки чуть приоткрыты, глаза закатил, рот тоже приоткрыт. Кажется, человек спит. Его лоб и виски стянуты креплениями, а снизу, в срез шеи, между прозрачных трубок чернеет штатив. Кажется, что голова насажена на него. Не сказать, что Савченко не изменился. Но так же, как в детях женщины угадывают следы родителей, говоря потом: ну вылитый отец, так и Саблин узнал в этой голове черты человека, с которым провёл самые яркие годы своей жизни.
«Ну что, дурень? Допрыгался? Всё хапал и хапал, мало тебе всё было, всё успокоиться не мог. Возись теперь с тобой», — разглядывая зеленоватое лицо, без всякой злости думал прапорщик.
⠀⠀
«В общем-то, тут всё не так уж и сложно…».
— Тридцать один и семь, — начинает она, показывая цифры на дисплее, — для стазиса это идеальная температура, но за этим станция следит сама. Это я просто показала вам, чтобы вы знали. Главное, чтобы у станции был постоянный доступ к энергии, — Розалия открыла дверцу в основании «бочки». — Вот тут аккумуляторы. А ещё нужно помнить, что температура тканей органа понижена, любые бактерии этому будут очень рады, поэтому полная, — женщина выразительно повторила: — полная стерильность. В общем-то, тут всё не так уж и сложно…
И после вводной Пивоварова начала обучение, и это было понятно, но после началось… Главное — питание клеток… Тут всё, как и у людей, существующих в нормальных условиях, только здесь всё заторможено… Для замедления процесса нужны ингибиторы… А их четыре вида… Записывайте… Записали? Питание… Белки, сахара, кислород… Станция за этим следит сама, перед дорогой я заправлю все резервуары… Не менее важное — это электролитический баланс… Коктейль гормонов… Ингибиторы… Протекторы… Записали? Вот набор добавок… Это можно не записывать… Я сейчас дам вам две шкалы показателей…
«Рогата жаба! Зачем мне под старость лет всё это нужно?». Он раздражался, когда не успевал что-то осмыслить, понять и зафиксировать это в блокноте. Тогда он просил её повторить… Она снисходительно соглашалась: ну конечно, Аким Андреевич, мне нетрудно. Но при этом, кажется, улыбалась, хотя улыбочку свою скрывала. Но от него не ускользало женское ехидство: ну, вы всё ещё хотите сами следить за этой сложной станцией в «поездке»? Не передумали ещё, господин прапорщик?
На что Саблин лишь вздыхал и слушал повторение. А тут ещё на коммутатор пришёл вопрос: «А ты где шляешься?».
Только один человек во всём свете мог ему такое написать. И он решил не отвечать ей. Хотя понимал, что Настя в ответ на его молчание может выслать Олега в направлении чайной. А может и сама туда пойти. Но всё равно лучше было не отвечать.
«Может подумать, что в полку, где-нибудь на складах, и не слышу коммуникатор».
Прапорщик прячет устройство в карман и кивком головы даёт понять, что готов слушать дальше. И Пивоварова словно включается:
Значит, кислород… Мозг Олега функционирует слабо… а кислород… он должен соответствовать низкой концентрации, его должно хватать только для самого медленного обмена веществ… Бурный синтез белка нам в стазисе не нужен… Он противопоказан…
Аким почти ничего не понимал, кроме того, что АСС работает на точно таких же аккумуляторах, что и его броня. Да, он дважды проходил курсы медиков. Общий курс, это тот, что проходят все военные, и курс второй ступени… это для заработка. Должность помощника санитара добавляла деньжат к содержанию, и к фронтовым тоже. Но то, что говорила ему Пивоварова… прапорщик почти ничего не понимал. Но записывал и рисовал себе понятные схемы.
В первом ряду индикаторов вместо зелёного светодиода горит жёлтый — добавляем в раствор ингибитор первого ряда. Если горит оранжевый диод — ингибитор второго ряда. Поднялась общая температура станции — уменьшаем циркуляцию кислородосодержащей жидкости.
Розалия заглядывала в его записи… Она, кажется, не очень довольна, но, разглядывая его каракули, вынуждена была признавать: «Ну, в общем, правильно» — «Очень схематично, но суть вы уловили».
— Прапорщик, а вы хотите есть? — вдруг спросила Розалия, прервав рассказ про фильтры плазмы, которые нужно промывать, желательно в стерильных условиях, как минимум раз в неделю.
Вообще-то завтракал он в два часа утра, а сейчас время шло уже к двум дня. Но он говорит ей:
— Меня ждут, лучше закончим, и я пойду.
— Я есть хочу, — упрямо заявляет Пивоварова. — А заниматься нам ещё час, не меньше. Я вам должна многое ещё рассказать, и ещё хочу позадавать вам вопросы. Может, даже и в два часа мы не уложимся, так что… — она не собиралась учитывать его мнение и пошла к двери. — Пойдёмте, Аким Андреевич, я вас покормлю.
Ну что ты с этой бабой будешь делать? Саблин встал и пошёл за нею. А может, то было и к лучшему, он и вправду уже хотел есть.
Ну какая Розалия стряпуха? Об этом уже можно было судить по её домашней одежде. Хозяйка она никакая. У неё хлеб был покупной. С Настиным не сравнить. Ну, это ещё ладно… Но у неё и тыквенная каша была покупной. В лавке купила. Ну пусть ты огорода не имеешь. Понятное дело, тянуть воду от болота на самый край села… И насосов, и электричества не хватит. Тут вода будет золотой. Но купить-то тыкву и варить её… Чуть-чуть крахмала, чуток соли, семечки пожарь да добавь в неё — и вот тебе вкусное и питательное блюдо… Но нет, варево из лавки. Поросям и то вкуснее варят. Улитки, ну их-то как испортить? Ан нет… Всё-таки можно, если всё лень… Подсохшие, заснувшие, да ещё из холодильника. А их живыми надо есть… Ну, компот из банок, тут ничего не скажешь, компот, конечно, это дело, как и все северные фрукты, — деликатес, ну так не она же варила, его из-за болота привезли.
Сели есть, а она ещё и разговаривает всё время. Спрашивает, спрашивает, спрашивает. Минуту помолчать не может. И всё ли ему понятно про стазис-станцию, и понравилась ли ему лодка Савченко, а потом и про Енисей завела разговор, про болото, про опасности, что там могут подстерегать. Но Аким понимал, к чему эта худощавая, не старая ещё женщина ведёт эти разговоры.
«Не угомонится всё она. Думает, что как-нибудь да заболтает меня, уговорит взять с собой».
Посему он отвечал без большой охоты, соглашался. Да, опасностей хватает.
— Переделанные?
— На востоке их нет… Раньше не было. Они больше у Камня промышляют. А у Енисея, там в основном дарги свирепствуют, но они в воду не лезут, там лучше от берега подальше держаться.
— А живность опасна в болотах? — продолжает она. — Бакланы…
— Бакланы, — он кивает. — Да. За ними глаз да глаз… Дурные, голодные всегда, подкараулят, за рогозом сховаются, а как подойдёшь, так кидаются очертя голову… По двое, по трое, поранить серьёзно могут, — и, глянув на Розалию, он добавляет многозначительно: — Если, конечно, без брони будешь.
— А выдры? Я слышала, они тоже опасны, — продолжает интересоваться Пивоварова.
— Опасны, но это когда лодка стоит или идёт очень малым ходом, а как идёшь хорошо, так она в воде нипочём тебя не догонит.
— А бегемоты? Вы же охотились на них?
— Бегемоты далеко от русел рек не отходят, — можно, конечно, буркнуть что-то и дальше жевать, но Саблин думает, что это будет невежливым. И берётся пояснять: — Редко когда залезут в изолированный от течения омут. Им глубина нужна… Но уж если залезут, то тут уж дело дрянь. Будут свирепствовать, это уж не сомневайтесь. Но им нужно не менее двух метров глубины. На мелководье они вообще не выходят.
— Наверное, больше всего людей в болотах гибнет от них? — предполагает Пивоварова.
— Больше всего… — Саблин даже и не задумывается, — больше всего в болоте гибнет на банках.
— На банках? — не понимает Розалия.
— Ну, на отмелях, на мелях, на камнях, — говорит Аким. И так как она смотрит на него с непониманием, он ей объясняет: — Идёт человек домой, торопится, тридцать километров в час из мотора выжимает, а болото, к примеру, не очень хорошо знает, или не разглядел в воде растительность: банка, она ведь сразу порастает лилией… Её замечать нужно, а она иной раз и из воды не торчит… И вот он эту банку не заметил и на всём ходу и налетел на грунт; хорошо, если только винт сорвал, или вал погнул, или крепления мотора оторвал… Может и сам вперёд, в нос лодки, улететь, в воду упасть, побиться, кости поломать… Я пару раз плавал в болоте… А один разок до берега, до людей, потом ещё шёл сутки, амёба кожу сожгла, а КХЗ не снять, днём по пятьдесят, ночью мошка… Насилу выбрался. Думал, сгину. Так кожа потом слезала лоскутами… А если вдруг камень… тут уже просто винтом оторванным не отделаешься… Распорешь борт, дно, нос пробьёшь так, что не заварить будет… Если рации нет, если далеко от берега, а ты ещё со сломанной рукой… то всё, считай, что пропал в болоте.
Все эти страсти Саблин не просто так ей рассказывал, в том был простой умысел, он хотел напугать дурёху, чтобы больше и не думала проситься с ним. Но она поняла всё по-другому:
— А вы ещё и один в болото ходите? С ума сойти… Вы, Аким, редкий храбрец. Настоящий житель болот, — Розалия, кажется, им просто восхищалась.
Он отметил, что она первый раз назвала его по имени, да ещё «храбрец», «житель болот… настоящий!».
— Один? — Саблин и не собирался преподносить себя каким-то храбрецом. Он от всего этого даже немного растерялся. Честно говоря, особым героем он себя никогда не считал. — Да один я хожу только вот тут… За стекляшкой хожу. Рядом с бережком, где каждый камень знаю. А как в рейд, — он качает головой, — только с братами. Болото, оно дело нешуточное.
А потом она налила им обоим чай, и они снова вернулись к стазис-станции, причём, когда покидали кухню, Аким заметил, что Пивоварова оставила грязную посуду на столе. Поела да пошла. Даже не составила её в мойку.
«Нет, у Насти такого быть не могло».
Ну да ладно, это было не его дело. Они вернулись в подсобку, и Аким снова сел на свой стул, а Розалия встала к станции. И она сразу у него спросила:
— Видите, загорелся жёлтый индикатор во втором ряду… Что это значит?
Аким заглядывает в свой блокнот.
— Ну… повысилась общая температура вещества. Может, это оттого, что мы подсветку не выключили?
— Не знаю, отчего повысилась, но вы угадали, — говорит Розалия чуть погодя. — Что нужно сделать в этом случае?
— Ввести в раствор ингибитор первого ряда, одну дозу, — Саблин заглядывает в блокнот. И тут же добавляет: — В ёмкость номер один.
— Так, — соглашается она. — Правильно. Ну а если, — женщина делает паузу, а потом пальцем показывает на ряд светодиодов: — Вот тут загорелся жёлтый. Что это значит?
— Кислород в тканях упал ниже нормы, притом что кислород в плазме, как показывает дисплей, в норме, — тут Аким даже и в блокнот не глядел.
— Ваши действия?
— Увеличиваем скорость циркуляции плазмы на одно деление, — он тычет карандашом в ручку переменного резистора. — Вот тут.
И тогда Розалия поджимает губы. Судя по всему, ей что-то не нравится. И она произносит:
— Правильно. А вы быстро учитесь, Аким, — говорит она с некоторым разочарованием в голосе.
«Бабёнка думала, что я валун болотный, чёрный да замшелый, торчу себе из болота, акацией порос и её умную науку ни в жисть не осилю. Думала, сейчас начну чудить да дурковать, а она тут как выскочит и скажет: ну и как ты без меня с такой техникой управишься? Придётся тебе меня с собой брать, иначе угробишь башку, а это всё, что от дружка твоего осталось. А я, как выяснилось, понимание имею какое-то, хоть и помаленьку, да и разбираюсь, вот и куксится баба».
Он едва сдерживался, чтобы не усмехаться, глядя на серьёзное лицо и пристальный взгляд женщины. Ну а Пивоварова, вздохнув, продолжила «лекцию».
Она рассказала ему про станцию всё, что знала. Потом задала несколько вопросов, чтобы ещё раз убедиться, что Саблин всё запомнил. Вернее, всё записал и в записанном может разобраться.
А через час после окончания их совместного обеда она наконец закончила, напомнив:
— В девять часов подгоняйте машину к дому Олега, мы с Тёмой будем вас там ждать.
Едва Саблин вышел от Пивоваровых, как на коммуникатор снова пришло сообщение: «Так ты где есть-то?».
Аким усмехнулся; даже не видя и не слыша жены, он почувствовал, с каким раздражением она писала его. И чтобы как-то успокоить её, он ответил: «Иду уже».
«А ты где?», — не отстаёт жена.
Тут уже Саблин не счёл нужным отвечать.
«Вот обязательно ей написать нужно, сказал же: «иду»; неужели нельзя дождаться, пока дойду, и дома уже спрашивать. Вот удобно мне на ходу ей отвечать? Вот дура-баба!».
Но пока шёл он к дому, вдруг подумал, что нужно предупредить Калмыкова, тот ведь ещё не знал, что поутру они выходят. И Аким пишет товарищу:
«Дома?».
Но ответа не получает. И поэтому Саблин сворачивает на знакомую улицу.
«На рыбалке, наверное».
Но всё равно он решил зайти к Денису, убедиться в этом. Калитку ему открыл мальчишка лет пяти. Отца дома не было, а Мария пришла во двор с тяпкой, видно, работала в огороде.
— Муж в болото ушёл, что ли?
— Да если бы, — невесело отвечала женщина.
— В чайной? — догадался Саблин.
— Сказал, что лодку пошёл править, а так-то Бог его знает, где он. Коммуникатор у него что есть, что нет. Не отвечает.
«В чайной подлец».
Дом опять остаётся в стороне, и Аким направляется в чайную. И, конечно же, находит Дениса там. С ним за столом ещё три казака, уже хмельные, курят, разговаривают. Аким не хотел тут сидеть, не время, но отказываться было неудобно. Подумают люди, что «заофицерился», и простые рыбаки ему теперь не ровня. Сел, принял от одного из казаков не очень чистый стакан с дешёвой, но крепкой брагой. Выпил и говорит Денису:
— Слушай, а я-то за тобой.
— А чего? — Калмыков курит, улыбается, пьяненький и довольный.
— У тебя снасти на налима есть? — Саблин не хотел при всех говорить о том, что решил сегодня уйти в рейд. — Рыбачил тут недавно в одном местечке, так он мне снасти порвал… Я ж карася ловлю да стекляшку… Ну, щуку если только… А тут два метра длины из воды выплывают. Ясное дело, он мне и порвал лесу.
— Налим? — удивляются казаки.
— Он, — врёт Саблин. — Налим. А у меня снастей-то на него нет. А ты же промышляешь его. Пойдём наутро выловим его.
— Пойдём, — сразу соглашается Денис. Он и так был рад, что известный в станице рыбак водит с ним дружбу, а тут ещё и публично признает и его серьёзным рыбаком. Равным себе. Предлагает рыбачить вместе. Калмыков расцветает.
— Только ты не пей больше, — говорит Саблин, — в ночь уйдём, чтобы до рассвета на месте быть. Тебе отоспаться надо. Часам к десяти я за тобой заеду, чтобы был трезвый и готовый.
— Ладно, — сразу соглашается Денис и тут же поднимает свой стакан, — давайте, казаки, по последней.
Саблин тоже поднял свой стакан, выпил, а когда ставил его на стол, увидал женщину. Она стояла у входа, не снимая пыльника и маски. Но ей и не нужно было этого делать, он и без этого сразу её узнал.
⠀⠀
— Долго ты меня позорить будешь? — бубнит Саблин. — Сколько можно уже сюда приходить?
— Так ты сказал, что идёшь, а сам всё не шёл и не шёл, — отвечала жена, повиснув у него на локте.
— Так хоть Олега бы прислала, чего ты сама-то припёрлась?
— Так он отказался, зараза такая, — отвечает Настя. — Сказал: сама иди, батя не любит, когда его из чайной вынимают.
— Вынимают! — злится Аким. — Как о забулдыге каком говорите.
— Да ладно тебе, — успокаивает его жена.
Но на самом деле он на неё не сильно злился, а думал о том, что к утру она снова останется дома с детьми без него. И ему ещё нужно было ей о том напомнить.
Придя домой, он вытащил ящик с бронёй и оружием. Конечно, со всем этим у него был полный порядок. Но новый шлем он всё-таки проверил ещё раз.
— Иди кушать, — выглянула с кухни Настя.
— Да я уже поел малость, — отозвался Саблин, проверяя свой дробовик. Оружие было в норме.
Настя встала в дверях, видно, что злая.
— Вот и кто кого позорит-то?
— Чего? — не понял прапорщик.
— У тебя, что, дома нет? Жены нет? Чего ты по чайным обедаешь? Богач, может, большой? Там дорого всё, ещё и еда дрянная.
— А откуда ты знаешь, что дрянная? Пробовала, что ли? — смеётся Аким, но встаёт и, чтобы не злить жену дальше, идёт на кухню. — Ну, что там у тебя?
Есть он особо не хотел, но съел всё, что положила ему супруга. А когда доедал, то и сказал ей:
— Наутро уйду.
И она, как это ни странно, ответила просто:
— Да уж поняла.
И всё, ни упрёков, ни слёз.
Как ни крути, а если Настю сравнивать с другим женщинами, которых он знал, она безусловно выигрывала: дом женщина могла содержать в полном порядке, даже когда муж отсутствовал. И матерью была хорошей, и женой. До вечера у Акима было время, и он успел с Натальей посидеть, поболтать. Успел заметить в очередной раз, как быстро взрослеет его дочь. Ей нельзя было общаться с другими детьми, в детсад она не ходила и в школу не собиралась. Проводила дни за книгами, что приносил ей Юра, или на планшете, купленном для неё отцом, смотрела старинные, странные фильмы. Она любила эти фильмы, особенно те, где было видно, какой природа была раньше. Девочка часто пересказывала их, а мать почему-то на эти рассказы злилась.
— Хватит смотреть муру эту! Сказки это всё, нарисованное… Никогда такого не было. Иди вон лучше лекарство выпей.
А вот отец, если было время, говорил с нею про те времена. И соглашался, что в те времена природа была удивительной.
Поговорив с дочерью, Саблин ещё и с Олегом перебросился парой фраз, парень буквально бредил болотом и лодками, отец сказал, что как вернётся, обязательно сходит с ним на рыбалку. И потом пошёл в спальню — полежать. К нему пришла и Наталка. Стала снова с ним разговаривать, но за нею появилась и Настя. Мать довольно бесцеремонно выпроводила дочь.
— Дай отцу отдохнуть.
И, заперев за дочерью дверь, сама улеглась с мужем рядом. Ей тоже было нужно его внимание. Ну, она на то имела право. Жена всё-таки.
А после он поспал немного. В восемь встал, сходил за машиной Савченко, собрал вещи, броню, оружие, снасти, кое-что из съестного, что приготовила ему в дорогу Настя и загрузил всё это в просторный багажник. Потом быстро попрощался с семьёй — не любил он долгих прощаний и особенно слёз — и поехал к дому Олега Савченко. Грузиться.
Приехал как раз к девяти, как и договаривался с Розалией. А Пивоваровы уже были там. Молодцы они, конечно, были, сами принесли всё по списку, что он и просил. Снесли всё это к воротам, чтобы ему не нужно было таскать. И потаскать им пришлось. Оружие, снаряга, рация, РЭБ, провизия, витаминизированная вода — всё это весило немало. Врачи ничего не забыли, во всём разобрались. К тому же ещё принесли кучу отличной еды. Они все вместе начинают укладывать это в багажник машины. Пришлось сложить задние кресла, иначе всё не влезло бы. И когда всё впихнули, остановились.
— Может, ещё что возьмёте? — спрашивал у него Пивоваров. Сам он был взлохмаченный и мокрый после нелёгкой работы.
— Аким, и вправду, идите взгляните, — присоединяется к мужу Розалия. Она опять зовёт Саблина по имени. При муже.
Ну да… он согласен, может, пропустил что нужное. Прапорщик идёт в кладовые Савченко. Пивоваровы идут следом. Так они проходят вдоль рядов стеллажей… Конечно, тут есть что взять… Но Саблин замечает сигареты. Дорогие. Один блок раскрыт. Аким берёт пару пачек, кладёт в карман пыльника. И рядом вдруг видит полиэтиленовую упаковку конфет на полкило весом. Цветной мармелад. Он берёт её с собой, уже знает, кому её отдаст. Пивоваровы ничего ему не говорят, просто идут за ним.
А он проходит в гараж, к стеллажам с оружием. Первыми попадаются ему на глаза БЭКи (блоки электромагнитного контроля), две штуки, новенькие, в упаковках. Вещица простая, незамысловатая и совсем небольшая; это, конечно, не РЭБ, но электромагнитный источник, даже короткий импульс, запеленгует и точно укажет его месторасположение. БЭК можно носить в кармане на панцире.
«Не помешает».
Саблин тут же распаковывает устройство, включает его, но на дисплее аппарата сразу начинает мигать надпись «Заряд аккумулятора два процента».
«Ладно… Зарядим».
Вещица нужная, БЭК даже дрон-наводчик в темноте запеленговать может, если дрон подлетит близко. Саблин кладёт аппарат в карман пыльника и идёт дальше, и тут же видит узкую коробку, и она ему знакома. Ну да… конечно… Прапорщик берёт коробку, раскрывает её… Конечно, она. Тяжёлая, дорогая, опасная. Он, сжав покрепче рукоять, нажимает большим пальцем на красную кнопку. Вещь вздрогнула в руке… Вибрация отдалась в кисти неприятными ощущениями. Аккумулятор был заряжен. Оружие готово к использованию. Да, вещицу нужно держать крепко. Иначе выронить можно.
Вибротесак. Его лезвие от вибрации словно растворилось в воздухе, превратилось в серое облако с неровными очертаниями. А воздух наполнился не очень приятным, даже немного раздражающим низким звуком, от которого хочется широко открыть рот или продуть перепонки. Аким выключает агрегат: он быстро расходует заряд во время работы.
— Возьму. Один раз мне такой помог.
В общем, вот и всё, и это при том, что Розалия, идя за ним, накидала в большой рюкзак ещё несколько упаковок всякой дорогой еды, произведённой на севере. А когда они вернулись во двор, закинула мешок в багажник поверх уже загруженного. И багажник большой машины оказался забит под завязку.
Саблин уже забыл про одну важную вещь, но женщина ему сказала:
— Нужно сдвинуть груз чуть-чуть вперёд…
И когда он взглянул на неё: это ещё зачем? — она пояснила:
— Место для Олега.
«Ядрёный ёрш, совсем из головы вон».
Уселись в машину, и Аким завёл двигатель, но прежде чем тронуться, он достал из кармана БЭК, поставил его на зарядку, включил и настроил работу. Нет, он не рассчитывал, что устройство ему сейчас покажет что-то важное, оно сразу зафиксировало не менее десятка устойчивых импульсов. Что было не удивительно: станица, тут из каждого дома идёт какой-нибудь сигнал.
А врачи, сидя справа от него, наблюдали за его манипуляциями, хотя вряд ли что-то понимали. Наблюдали молча и с уважением, и даже Розалия ничего не говорила. Терпеливо ждала, пока прапорщик закончит.
И только после того, как БЭК был настроен и подключен к питанию, они поехали за головой Савченко.
А с бочкой всё было непросто, она весила под центнер, точно не меньше. Акиму и завотделением генетики пришлось попотеть, прежде чем они загрузили АСС в машину. А прапорщик ещё думал, обливаясь потом: «Крепкая всё-таки баба, эта Пивоварова. Сюда-то они приволокли голову вдвоём с мужем». Наконец всё было загружено, и они поехали к причалу. Причём пока они несли стазис-станцию к машине, Пивоварова бежала впереди, раскрывая для них двери и ещё интересоваться успевала: «Аким, вы не потеряли блокнот?» — «А может у вас есть какие-нибудь вопросы по работе станции?». Саблин на неё не злился, пыхтел и тащил неудобную бочку с головой Савченко в машину.
Наконец они поехали к мостушкам; как раз было то время, когда на берегу народа было совсем не много. Десять вечера. Рыбаки, что ходили рыбачить днём, уже вернулись, те, что собирались в ночь, уже ушли, а те, кто готовился к утренней рыбалке, ещё спали дома. Они проехали мимо закрытых приёмок, кое-где у лодок и у прессов были люди, но они не обращали внимания на тяжело загруженную машину, что проехала к дальним мостушкам. В общем, время было выбрано удачно; дедка́, что выполнял здесь по мере сил роль охранника, нигде не было, видно, спал. Разгрузились довольно быстро.
Саблин и Пивоваров первым делом, не без труда затащили АСС в кубрик лодки, потом Аким стал выгружать вещи в определённом порядке: РЭБ и рацию на центральную банку, ящики с бронёй и оружием на дно лодки, сразу у кубрика, провиант и воду тоже в кубрик, а топливо для моторов на корму к моторам. Пока они раскладывали вещи, у него два раза пискнул в кармане БЭК, но Аким не придавал этому значения: прибор сигналы с берега, из станицы, пеленгует. Наконец машина была разгружена. Саблин вылез на мосток, достал из кармана свои недорогие сигареты — закурил.
— Всё, поеду людей собирать, — произнёс Аким, как бы предлагая Пивоваровым вылезать из лодки. — Но вы пока побудьте тут, отойдите в сторонку и приглядите за лодкой, пока я не вернусь.
И тут Пивоварова вылезла из лодки за ним, подходит почти вплотную, к нему и говорит:
— Аким, может, всё-таки возьмёте меня с собой? Лодка вон какая большая, я много места не займу.
— Дамочка… — Саблин холоден, почти раздражён, — вы о муже лучше заботьтесь, детей заведите, готовить научитесь, что ли…
Всё. Сказал, как отрезал. Больше у неё вопросов нет. И она отходит от него.
— Координаты помните? — к нему подходит сам Пивоваров. — Ну, того места, где встреча должна состояться?
— Помню, — отвечает Саблин и делает глубокую затяжку.
И тут Пивоваров протягивает ему клочок бумаги.
— Это код, позывной Олега; подойдёте к Енисею, дадите его в эфир, по нему вас опознают. Дождётесь ответа. Вам сообщат, когда подойти в условное место.
Аким берёт бумажку; света тут, на причале, мало, и он с трудом различает десяток цифр и букв.
«А Пивоваров главную информацию держал до последнего».
— Только прошу вас, не потеряйте, иначе встреча не состоится, — просит Саблина врач.
— Не потеряю, — обещает ему прапорщик.
⠀⠀
Калмыков уже ждал его, разговор у них вышел короткий:
— Ну что, броню-то брать? Или мы за налимом едем?
— Бери, — коротко отвечает Саблин. Жена Дениса стоит в прихожей, тут же четверо их детей. Аким достаёт пачку мармеладок, что прихватил у со стеллажей в доме Савченко; он протягивает мармелад старшей девочке, но Мария Калмыкова перехватывает угощение:
— Это им на минуту будет, уж лучше я им помаленьку буду давать.
И сразу разрывает пакет и под крики детей раздаёт им сладости, а пока муж ушёл в дом за бронёй и оружием, она спрашивает у Саблина:
— Так вы уже в рейд? — она, конечно, волнуется. Муж уходит на опасное дело. Хотя женщина понимает, что супруг заработает денег.
— В рейд, — отвечает прапорщик.
— Опять на Камень пойдёте?
— Угу, — Саблин видит её волнение и пытается успокоить. — Туда да обратно. Привезти кое-что нужно. Но ты, Мария, не волнуйся, мы аккуратно, это в прошлый раз нас там подловили, на этот раз мы без войны сходим. По бережку пойдём, так дольше, зато безопасно.
— Так долго будете ходить? — не отстаёт от него женщина.
— Дней пятнадцать, — обещает Аким. — Может, двадцать, не больше.
Тут появляется Денис, уже одетый в КХЗ, тащит ящик с доспехом и оружием, у него всё как положено. Саблин забирает у товарища ящик, несёт в машину, а Денис остаётся прощаться с детьми и женой. А когда выходит из дома, то замирает на мгновение, останавливается перед шикарной машиной, потом наконец садится в неё и удивляется, осматривая приборную доску:
— Ишь ты! Однако! Вот это аппарат.
— Не мой. Покататься дали. Но это ты ещё нашей лодки не видал, — уверяет его Саблин и протягивает товарищу пачку дорогих сигарет, что прихватил у Савченко: держи.
Денис берёт сигареты, вертит их в руках и спрашивает:
— Казаки говорили, что ты на лодке промысловика нашего вдоль станицы плавал; на ней пойдём?
— На ней, на ней, — отвечает Аким и везёт товарища по ночной станице к пристаням.
Денис с интересом закуривает дорогую сигаретку, рассматривает её, потом вертит настройки кондиционера, ему нравится дорогой и большой автомобиль — ну, оно и понятно. Такое всем нравится. Но наслаждался машиной и сигареткой казак недолго, он вдруг вспомнил:
— А ты радиста нашёл?
— Нашёл, — отвечает прапорщик.
— Хороший?
Аким делает жест, выражающий неопределённость:
— Молодой… Служил у меня во взводе. Милевич зовут, Никита. В бою вроде вел себя нормально.
— Ну раз так…
Денис не договаривает, он сидит, развалившись в кресле, и с удовольствием курит. А Саблин косится на него. И рад тому, что этот, казалось бы, невзрачный человек идёт с ним в рейд. Да… на него можно положиться.
Он привёз Калмыкова к лодке, и сам даже не стал вылезать из машины.
— Ну, вон она, наша лодка, осмотрись там в ней. В кубрике одна бочка… ты её не трогай.
— Ага, — Денис забрал свой ящик, а Саблин поехал к дому Милевича.
И вот его и его жену он удивил.
— Сейчас? — не понимал молодой казак.
— Ну да… сейчас нужно уходить, — отвечал радисту прапорщик.
— Аким Андреевич, ты же говорил, дня через три! — не понимал Милевич.
— Ну, говорил, — соглашается Саблин, — а оно вон как всё развернулось. Короче… нужно уходить сейчас.
Жена молодого казака что-то пискнула возмущённо или, может, обиженно, но Саблин и не взглянул в её сторону.
— Я ещё не собрался, — продолжает радист.
— Собираться тебе и не нужно: КХЗ, оружие, патроны, броня… Всё, больше ничего с собой не бери, всё надобное нам уже в лодке.
— Аким, ну ты мне хоть час дай, — просит радист.
— Зачем тебе час-то?
— Ну, собраться там… С женой попрощаться.
— У-у… час с женой прощаться… — говорит Саблин уважительно. — Здоров ты, парень. Двадцать минут, и не более… Давай, я в машине тебя жду.
Они приехали к причалу и вылезли из машины. Саблин заметил, что к двум фигурам Пивоваровых, притаившихся возле небольшого склада, присоединилась ещё одна, мужская фигура. Но Аким не хотел выяснять, кто это, он просто пошёл вслед за радистом к лодке, оставив ключи в замке зажигания.
Лодка была, конечно, очень большая, но и вещей с собой казаки взяли много, поэтому было немного тесновато. Пока Милевич знакомился с Калмыковым, Саблин переставил ящики с бронёй и оружием поудобнее, чтобы занимали меньше места, проверил фонари. А Милевич и Калмыков в это время восхищались каждый своим. Молодого электронщика и радиста удивляли возможности электронного агрегата, он уже включил станцию и присел рядом с нею, уставившись в дисплей.
— Вот это диапазон! Обалдеть можно. Я на курсах работал только с предыдущей серией… А эта ещё мощнее. Я всю станицу вижу, вижу, кто что делает… Все дома.
Саблин был доволен тем, как молодой радист относится к технике. Милевич не лодкой восхищался, не моторами, не кубрик побежал смотреть, а сразу за электронику взялся. Это было правильное отношение. А переложив ящики и запарившись немного, Саблин спросил у Калмыкова.
— Денис, ну что, попробуешь моторы?
— Ну так давай.
— Отваливаем, — прапорщик снял швартов и оттолкнул лодку сапогом от причала.
Моторы завелись сразу, почти синхронно, со струями выхлопа, заработали на низких оборотах, а винты слегка вспенили черную воду за кормой.
— Вот это да! — кажется, Калмыков смеётся под маской. Восхищается, как ребёнок. — Ты видал, как заурчали?
— Денис, ты только пока не гони, — говорит ему прапорщик. — Ну, пока не обвыкнешься с ними.
— Да, понятное дело; тем более лодка гружёная, осадка большая, темно ещё, так что гнать не буду, — обещает Калмыков и отводит лодку от причала кормой вперёд.
Аким бросает последний взгляд на станицу — она вся в огнях, — потом на три фигуры возле склада, они ещё не ушли, так и стоят там.
«Интересно, а кто там третий с Пивоваровыми?».
Они не спеша заходят в протоку, тут глубина метр и больше, место открытое и хорошо известное. Калмыков сразу прибавляет оборотов, и лодка берёт хороший ход. И тогда он даёт ещё газа, судно хорошо прибавляет в скорости.
Денис от удовольствия трясёт головой.
— Ты глянь! Гружёна до бортов, а как хорошо идёт, летит просто, — кричит он Саблину. — И это я только до половины выдавил. Вот это мощь!
Аким кивает ему: да, моторы зверские. А сам через ящики и банки перебирается, идёт в кубрик, посмотреть, как там бочка с головой товарища. Откинул крышку пульта, посмотрел, убедился, что все индикаторы зелёные. Значит, всё нормально. Вспомнил про БЭК, достал его из кармана, поставил его на дозарядку. И взглянул мимолётом: чего он там пищал всё время. А прибор показал ему, что совсем рядом где-то два источника электромагнитного сигнала.
Два.
«Может, это он на рацию и РЭБ так реагирует».
Но раздумывать об этом он не стал, вспомнил кое-что. И покинул уютное и светлое помещение кубрика. А как вылез в темноту ночи, кричит:
— Денис!
— Чегось? — отзывается тот с кормы.
— Забыл тебе сразу сказать… Ты лодку сильно не болтай, тут у нас вещь одна, её болтать не нужно, резко не газуй, в повороты заходи по большому радиусу, чтобы без кренов.
— Ясно. Тихонько пойду. Аким, а куда идти-то? — Калмыков, судя по голосу, доволен, всё ещё наслаждается моторами.
— На «антенну», — отвечает ему прапорщик.
И тут первый раз за всё время радист отрывается от своей аппаратуры, Саблин видит его респиратор, освещённый блёклым светом дисплея РЭБа.
— Аким Андреевич, как же на «антенну»? Ты же говорил, на Камень идём, нам на запад, а ты на север хочешь идти.
— Ничего, — отвечает Саблин, — там повернём. Денис, держи пока на «антенну», — прапорщик был немного неспокоен последние дни. И сейчас был неспокоен и хотел быть уверенным, что за ними никто не увяжется. Поэтому он и решил выйти в рейд так неожиданно, и время выбрал именно такое, когда в болоте меньше всего рыбаков. А тут ещё, в который уже раз, у него в кармане пищит. Тут Аким и говорит радисту:
— Ты, Никита, погляди, есть ли моторы рядом?
— Есть два, — откликается тот, заглянув в дисплей РЭБ-станции, — один шесть двести, уходит от нас на запад. Ещё один идёт на нас ровно, тысяча семьсот метров.
— Хорошо, — говорит Аким.
— Это что же… этот РЭБ моторы на шесть километров видит? — удивляется Калмыков.
— На десять, — поправляет его радист с некоторой гордостью за агрегат, с которым он работает. — Это же «Конвой»!
— Мощная штука! — восхищается Калмыков.
— Мощная, — соглашается Милевич.
Саблин молчит, он ждёт лодку, которая идёт к ним навстречу. И вскоре появляется её носовой фонарь. Оказалось, что им навстречу шёл с рыбалки Андрей Нефёдов, хороший знакомец Дениса. Да и Саблин его знал. Встретись, поздоровались, перекинулись парой слов о рыбалке, разошлись, пошли дальше.
И шли так, в темноте и в тучах мошки, почти полчаса. Саблину, честно говоря, самому хотелось посидеть на руле лодки; последняя банка, та, что у руля, она расположена повыше других, с неё видно направление движения, освещённое носовым фонарём. А тут, среди ящиков, ему ничего видно не было, едва различал он рогоз, мимо которого проходило судно. И поэтому решил он снова сходить в кубрик, проверить стазис-станцию — как там Савченко себя чувствует. У Савченко всё в порядке, а вот БЭК снова пищит. Пищит и пищит.
«Что ему нужно?».
Саблин берёт прибор в руки, заглядывает в мониторчик. А на нём отображена главная точка, это сам прибор, и ещё две маленьких, прямо вплотную к главной точке. Два источника электромагнитного излучения где-то прямо тут.
«И что это?».
Саблин не понимает, выходит из кубрика и через ящики перелазит к Милевичу.
— Ты у нас электронщик, — прапорщик протягивает ему прибор. — Ну-ка объясни, что тут происходит?
Никита некоторое время глядит на экран БЭКа. И говорит Акиму:
— Он фиксирует источники. Их два.
— У тебя рация на передачу работает? — спрашивает Саблин.
— Да нет… — радист прикасается к рации. — Никаких передач, я её ещё вообще не включал.
— А что тогда? Может, моторы отображаются? Может, это он РЭБ видит? — не понимает Аким.
— Нет, БЭК моторы видеть не может, — уверенно отвечает ему Милевич, — а РЭБ в пассивном положении, работает только на приём. Он для БЭКа сейчас невидим.
Аким опять заглядывает на монитор прибора.
— Значит, на экране мы. Мы движемся, и источники движутся вместе с нами.
— Значит, они в лодке, — говорит ему радист. И добавляет: — Они в лодке, но мы про них не знаем.
— Аким, — окликает его с кормы Денис. — А что там у вас?
— Что тут у нас? А вот хрен его маму знает, вот что тут у нас, — мрачно отвечает ему Саблин.
⠀⠀
Он ещё несколько секунд глядит в монитор прибора и наконец кричит:
— Денис, глуши моторы.
Ну, глушить так глушить, Калмыков делает, что приказано. Лодка по инерции проходит несколько метров и замирает в ряске. Но этого Сабину мало, он ждёт и потом говорит:
— Никита, а ну-ка выруби РЭБ.
Радист выключает станцию, но, кажется, и это не помогает.
— Всё равно… Ну, так и есть… Два источника сигнала в лодке, — говорит Аким. Теперь он думает на стазис-станцию: может, там есть какой-то передатчик? Но, разглядывая экран БЭКа, он догадывается:
«Ну ладно, в стазисе один передатчик, а второй-то где?».
Тихо на болоте, Калмыков молчит, а Милевич тут и говорит:
— Зум на максимум выкрутите, тогда ясно будет, в одном месте два сигнала, или они разведены.
Ну и тут Саблину приходит в голову решение.
— На-ка, держи, — он протягивает Милевичу прибор. — Ты у нас вроде электронщик.
Молодой радист берёт в руки БЭК и начинает производить с ним нужные манипуляции.
— Два сигнала, они разведены, один прямо тут у меня где-то, второй, — он немного крутится на банке, — кажется, там, на носу, — после Милевич начинает шарить где-то в темноте руками и… — Нашёл!
— Чего там? — интересуется Калмыков. Он тоже перебирается поближе к Саблину и Милевичу и достаёт карманный фонарь, что есть у всех рыбаков, которое рыбачат ночами. Он светит на руку радиста, видит небольшую черную «шайбочку», что Милевич крутит в пальцах, и интересуется:
— А это… Что это?
— Трекер, — уверенно отвечает радист — Радиомаяк. Поставлен, чтобы нашу лодку в болоте отыскать можно было.
— Это Савченко ставил? — не понимает Денис.
— Нет, — сухо отвечает Саблин. И спрашивает: — Никита, а где он был?
— Под банкой, снизу был прилеплен, — отвечает тот.
Саблин забирает у него маячок, несколько секунд разглядывает этакую невидаль и произносит:
— Нужно второй искать.
Это первый они так удачно нашли, со вторым пришлось помучаться. И мучались они почти час. Втроём с фонариками обшаривали лодку, а в лодке куча ящиков. Милевич говорил, что второй маячок где-то на носу судна, но и сам он, и Аким обыскали весь нос и не могли найти маленький передатчик сигнала.
— Может, её к днищу прицепили? — предположил Калмыков. И тут Аким испугался: а вдруг и вправду? Тогда пришлось бы возвращаться, втаскивать лодку на стапель. И он говорит:
— Придётся в станицу возвращаться.
Но тут Милевич успокоил их:
— Нет, дно лодки металлическое, сигнал экранировать будет, — сказал, и сам снова полез на крышу кубрика. Прошёл в нос и там в темноте стал снова искать при помощи БЭКа. И пока Саблин ворочал ящики с бронёй у второй банки, ощупывал, всё что можно, он доложил весьма спокойно:
— Товарищ прапорщик, нашёл второй.
— Ну слава Богу, — обрадовался Калмыков. Ему, видно, совсем не хотелось возвращаться в станицу.
Они собрались у второй банки и с фонарями рассмотрели то, что нашёл радист. Да, это был второй трекер, точно такой, как и первый.
— К носу был прилеплен с правой стороны, нипочем без БЭКа не нашли бы, нужно было сверху рукой ощупать.
Саблин забрал у него оба передатчика, потом достал из ремнабора лодки молоток и, положив трекеры на борт, аккуратно разбил их один за другим. И, повернувшись к радисту, спросил:
— Ну? Пропали?
Тот заглянул в монитор прибора и, показав его Саблину, произнёс:
— Всё, нет сигналов. Ни одного.
Дисплей прибора был чист. И тогда Аким говорит ему:
— Никита, ты включи-ка РЭБ, погляди, есть ли вокруг моторы.
— Есть поглядеть моторы, — отзывается тот, а Саблин говорит Калмыкову:
— Денис, ты покури, я пока на руле посижу, — он идет к последней банке и садится к рулю, заводит моторы.
— Лодок вокруг нет, — сообщает Милевич, — если и есть, то стоят, моторы выключены. До самой станицы всё чисто.
— Вот и хорошо, — говорит прапорщик и не спеша разворачивает лодку, идёт к станице.
— Аким, а ты куда? — удивляется Денис. — Никак обратно?
— Ага, — соглашается Саблин, — забыл кое-что.
Больше Калмыков ничего не спрашивает, сидит курит, только огонёк сигареты в темноте появляется и пропадает, да и радист попритих у своего агрегата, а Саблин на хороших оборотах, довольно уверенно, несмотря на темноту, ведёт лодку к своему тайнику. Теперь нужно поторопиться, они и так потеряли много времени из-за этих передатчиков в лодке.
Вскоре он добирается до бетонных развалин на кочке. Немного волновался, конечно, но… всё в порядке, ящики оказались на месте. Как и в предыдущие разы, он перемазался грязью, пока достал их и передал Калмыкову.
— О, знакомые вещи, — замечает тот, принимая ящики от Саблина. — Положу их к носу поближе.
И только почистив КХЗ и сапоги, Аким залез в лодку, уселся рядом с кубриком на ящик с патронами и, закурив, спросил:
— Денис, а ты на Антоновой заводи бывал?
— А как же? Бывал, бывал… — отвечает Калмыков.
— Ну, вот на неё и держи, — приказывает Саблин.
— Так как же… — не понимает Милевич. — Аким Андреевич, ты же сказал, что на Камень пойдём, а мы как раз в обратную сторону направляемся.
— Да, казаки, — соглашается Саблин, — говорил я вам, что на Камень идём, так было нужно… Но туда мы не пойдём.
— А куда же пойдём? — тут даже Калмыкову стало интересно.
— На Енисей. Бывал там, Денис?
— На Енисее-то? Да, бывал когда-то, — отвечает тот как-то без задора.
— И что, не понравилось тебе там? — Саблин усмехается. Ему и самому там не нравилось никогда.
— А чего там хорошего? — откликается Калмыков. — Дикость одна. Дарги, да омуты сплошные, бегемот на бегемоте.
«Верно, верно всё он говорит».
Но Саблин хочет успокоить товарищей:
— Да ничего там страшного нет, бегемоты — это ничего, ерунда, мы же не рыбачить туда идём, проскочим, а дарги… так переделанные похуже будут, дарги в воду не суются, гоняться за нами не будут. Мы только туда да обратно, товар, что добыл Савченко, отдадим заказчику, да назад. Может, и быстрее, чем за две недели, управимся.
— Хорошо, если так, — соглашается Денис.
А вот Милевич ничего не говорит, и непонятно, что у него там на душе. Наверно, волнуется парень. И Саблин спрашивает:
— Никита, а ты-то на Енисее бывал?
— Ну, бывал. В первом призыве нас по реке на юг баржами поднимали, — отвечает тот.
— Вот и хорошо, знакомство, значит, имеешь. В общем, не волнуйтесь, казаки, не так уж Енисей и страшен. Никита!
— Чего? — откликается радист.
— Моторы есть поблизости?
— Только у станицы один. Далеко. Восемь километров.
— Утро близко, скоро пойдут казаки на рыбалку, ты мне говори, если кто за нами увяжется. Следи.
— Есть следить, — откликается радист.
Много было у него суеты за последние дни, много волнений, напряжение не отпускало, а спал он в предыдущую ночь совсем немного… Теперь Аким чуть успокоился, поговорил с Денисом насчёт дороги, согласовали с ним курс, договорились насчёт смены. Отдал распоряжение Никите. И только после этого его немного отпустило.
Дом остался позади. Рейд начался.
Саблин пошёл в кубрик проверить, как там голова поживает, он про неё не забывал ни на секунду, взглянул на индикаторы — вроде всё нормально. Снял пыльник, стянул сапоги, расстегнул КХЗ… Потом спокойно настроил кондиционер. Моторы работали, генераторы давали хороший ток, теперь можно было не экономить электричество. Он устроил в кубрике благодатную прохладу, тем более что стазис-станция чувствительна к высоким температурам. Как температура понизилась, присел на узкую кровать, привалился к борту и собрался покурить в удовольствие, без респиратора, послушал, как божественно воркуют моторы, как тихо бьётся вязкая вода болота в нос лодки, послушал-послушал и… заснул.
Когда в засыпанные пыльцой окна кубрика проникал розовый свет, он проснулся.
«Рассвет, что ли? — Аким протирает глаза и приглядывается. — Да нет, рассвело уже!».
Он начинает обуваться, зачем-то торопится, хотя мерный рокот моторов должен был ему подсказать, что всё нормально. Лодка спокойно идёт, не меняя скорости и почти не маневрируя.
«Молодец Денис… Сказано не болтать, так лодчонка и лежит у него на воде, как прибитая».
Он накидывает пыльник, капюшон КХЗ, надевает респиратор и выбирается из кубрика.
— Отдохнул, Аким Андреевич? — интересуется молодой радист.
— Отдохнул, — отвечает Саблин и, перебираясь через ящики, переступая через банки, продвигается к Калмыкову. — Денис, ну ты как?
— Нормально, — отвечает тот. — И устать ещё не успел.
— Покушать хочешь? — интересуется прапорщик.
— Покушал бы, — отзывается казак. Но вставать от рулей не торопится, а в свою очередь спрашивает у Саблина: — Аким, а ты радисту нашему радиограммы отправлять приказывал?
— Чего? — не понимает прапорщик и поворачивается к Милевичу.
А тот, в свою очередь, разворачивается к казакам лицом и замирает.
— Может, ты ему приказ давал радиограмму отправить? — повторяет Калмыков.
— Нет, ничего я ему не приказывал, — Саблин всё ещё не понимает, что происходит. Но его взгляд падает на рацию, что стоит на банке рядом с РЭБом: рация включена, на ней горит индикатор питания. Когда он ночью уходил в кубрик, рация включена не была. Милевич смотрит ему прямо в глаза, и Аким спрашивает у него:
— Ты радировал кому-нибудь?
— Да ты чего, Аким Андреевич? — почти возмущается радист. — Нет!
— Рация-то включена, — кивает Саблин на аппаратуру.
— Так знакомлюсь, — отвечает Милевич. — Аппарат-то не очень знакомый, смотрю частоты, диапазоны… что да как. Я же работал только со взводными рациями…
Аким оборачивается к Калмыкову:
— Денис, а с чего ты взял-то, что он сообщения отправлял?
— Аким, я, что, по-твоему, в первый призыв иду, что ли? — усмехается Калмыков; он как вёл лодку, так и ведет. Спокойный человек, абсолютно. — Что же я, не знаю, как рация пищит, когда радиограмма уходит?
Да, так и есть: когда уходит кодированная радиограмма, короткий электромагнитный импульс длиной всего в миллисекунды, на панели любой рации вспыхивает светодиод и раздаётся тонкий писк. Это подтверждение для отправляющего, что сигнал ушёл в эфир.
— Да ничего я никуда не отправлял, чего ты несёшь-то? — пожалуй, слишком резко отвечает ему Милевич.
Саблин смотрит на него, потом снова на Дениса. Калмыкову он доверяет на все сто. Это он рассказал ему, почему Ряжкин отказался от рейда. Да и в прошлом деле вёл себя как надо. Но и к Милевичу у него вопросов не было, парень был боевой.
«Хрен тут теперь разберёшься!».
— Ну… — Денис делает паузу и произносит с тоном: моё дело сторона: — Я тебе, Аким, говорю, как мне слышалось, а ты уж там сам думай, ты у нас за атамана, вот сам и решай…
И тут Милевич и вставляет своё:
— Аким Андреевич, я никуда ничего не отправлял. Кому мне что слать? Зачем? — и добавляет, обращаясь к Калмыкову: — Чего наговариваешь? Сидел там спал на руле, и на тебе, проснулся…
Говорил он это горячо, с претензией, с упрёком, так, как говорят молодые люди, задетые за живое.
На что Денис ничего не отвечает. А что говорить опытному казаку? Начать пререкаться с молодым? Так это дурное дело… Молодой, он завсегда пробрешет. Так что теперь Денис молчит. Он уже всё сказал. Сказал…
И что делать Саблину? Ошибся Калмыков или нет?.. Может, и вправду Милевич кому что послал.
«Хрен тут теперь разберёшься…»
⠀⠀
Но всё-таки был один способ проверить. Как командир взвода, Саблин иной раз — когда никого из радистов рядом не было, а рация была на КП, — чтобы не разыскивать казаков по траншеям и блиндажам, и сам отправлял короткие донесения в сотню. Он имел представление о работе рации; правда, эта рация немного отличалась от взводной, но принцип, система были аналогичными.
— Ну-ка… — он довольно бесцеремонно отодвигает Милевича от рации, присаживается к ней… И включает дисплей.
Тут должен быть журнал работ. Таблица, в которой отражаются все передачи и приёмы кодированных сообщений.
И, конечно же, журнал показал, что рацией пользовались, реестр записей в памяти уже был. Да… рация была включена два часа назад. Список был начат сегодняшним числом, то есть до сего дня рация никогда передачи не отправляла и вообще не работала. Вот только…
Саблин смотрит на радиста, а тот, словно оправдываясь, говорит ему:
— Ну… включил, проверил, послушал эфир… погонял по частотам… и всё… Вот видишь, и никаких выходов в эфир… — он тычет пальцем в дисплей. — Вот… Пусто всё…
Да… Вот только если фиксация передачи в списке и была, то её можно было и удалить из списка. Дело-то не шибко сложное.
Саблин поворачивается к Денису.
— А когда передача была?
— Час назад, — отвечает тот спокойно. — Может, чуть поболе… Я часов не смотрел, — и, предвосхищая следующий вопрос прапорщика, добавляет: — А тебя будить не захотел…
Всё это было очень непонятно и неприятно… Эти радиомаяки на лодке, теперь вот это всё. Уж больно всё красиво укладывалось.
Сначала Ряжкин отказался от Рейда, потом он сообщает Милевичу и Калмыкову, что пойдут они на Камень. Потом находит два радиомаяка в лодке. А уже потом он им сообщает, что пойдут они вовсе не на Камень, а пойдут как раз в обратную сторону, на Енисей. Если, ну, к примеру, Милевичу надо было кому-то сообщить, что цель визита вовсе не там, где было сказано… так ему нужно было с этим поторопиться, пока они не ушли далеко, не то лодку на таких-то моторах в болотах потерять проще простого.
Аким смотрит на радиста, а тот через запылённые очки смотрит на него. И прапорщик не знает, что ему делать… Очень не хочется Саблину обидеть парня своими подозрениями… А вдруг Денис ошибся… Да, вот только рисковать ему хочется ещё меньше, в памяти те переделанные на мощных лодках с пулемётами, и воспоминания эти отчётливые, свеженькие… И тогда он снова глядит на Калмыкова.
— Денис, а где мы сейчас?
Калмыков смотрит на солнце, пару секунд прикидывает что-то в голове и отвечает:
— До Антоновых плёсов километров двадцать ещё.
Аким несколько секунд молчит, ему сейчас непросто, но он всё-таки принимает решение. Он больше не глядит на радиста.
— Денис.
— Я!
— Ты это… давай на юг. Знаешь, где Антонов хутор?
— Так точно. Бывал пару раз…
— Давай туда.
— Есть, — откликается Калмыков.
— И оборотов прибавь, — добавляет Аким. — надо подналечь.
— Есть подналечь, — отвечает Калмыков и заметно прибавляет газа.
И большая лодка, словно не замечая того, что она тяжело гружёная, послушно и едва не рывком прибавляет скорости. Да-а… моторы на ней славные.
До хутора шли молча, Саблин Милевичу ничего не говорил, а тот и не спрашивал ничего. Денис же молчал, потому что на руле был. Ему и так не до разговоров. В общем, шли до хутора два часа в полном молчании. А к восьми часам утра были на месте. И тут, когда на глазах местных удивлённых рыбаков их лодка выходила к причалам, только тогда Саблин обернулся к молодому радисту и сказал:
— Милевич, дальше мы без тебя пойдём.
— Как скажешь, атаман, — с видимой обидой ответил Никита. Поднялся и стал вытаскивать ящик со своим доспехом на мостушку. Вытащил, вылез и, повернувшись к лодке, сказал:
— Ну, бывайте, господа казаки.
— Бывай, — ответил ему Саблин.
— До свидания, — нейтрально ответил Калмыков.
И пошёл Милевич, неся свой тяжёлый ящик, а Саблин смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за постройками. Не знал прапорщик, правильно ли он поступает… Не знал. От этого было у него нехорошо на душе. А вдруг зря обидел человека?
После того как радист ушёл, Денис достал канистру и стал доливать масло в моторы, а сам и говорит:
— Может, зря… Что теперь? Вдвоём? Без радиста пойдём?
Вдвоём на Енисей? Даже если с рацией он управится… нет… опасно. В тех краях лишний человек в лодке, лишняя винтовка — она вовсе не лишняя.
— Не пойдём без радиста, — отвечает ему Аким, по-новому укладывая ящики между банками. Он хотел сложить их покомпактнее. От тяжёлой работы на уже поднявшемся солнце прапорщик взмок и остановился отдышаться. И тут по мостушке к их лодке подходят два местных. Они сразу опознают Саблина и Калмыкова по двойкам на пыльниках.
— Здорово, второй полк.
— И вы здравы будьте, господа казаки, — откликается Саблин в самой вежливой форме.
— А вы к нам… или как? — интересуется один из подошедших.
— Проездом мы, — отвечает Аким.
— А мы вот лодку вашу увидали, решили разглядеть, — продолжает разговор второй. — Уж больно хороша.
— Да, — соглашается прапорщик, — хороша, только жаль, что не наша. Позаимствовали.
— Позаимствовали, значит, — констатируют один из подошедших, — и броню взяли, и оружия, значит, набрали… Видать, второй полк на промысел собрался.
— Да, так… катаемся… — нейтрально отвечает им Саблин.
— А не хотите, господа казаки, посидеть немножко, покушать, выпить немного, всё, как говорится, за счёт общества хутора, — предлагает один из подошедших.
— А что, давайте посидим, — поддерживает товарища второй пришедший казак. — Расскажете нам, где были, какие где промыслы сейчас прибыльные.
Отказываться в таких случаях не принято, но тут у Саблина есть веская причина:
— Эх, господа казаки, очень бы хотелось посидеть с вами, да мы и так время потеряли, шли-то мимо, да пришлось к вам завернуть.
— Да, мы видали, — вспоминает один из местных. — Вы тут какого-то казачка высадили.
— Ну да, — соглашается Аким. — Есть такое дело.
— А что? — интересуются казаки с нехорошим любопытством. — Не пришёлся?
— Захворал что-то, — врёт Саблин, и тут же сам интересуется: — А что, господа казаки, есть у вас на хуторе хороший радист? А то мы без радиста теперь остались…
— Радист? — местные переглянулись, кажется, удивившись такому глупому вопросу. И один из них отвечает с некоторой обидой: — Конечно, есть у нас хорошие радисты. Как иначе: у нас хоть и полка не соберётся, как у некоторых, а две полные сотни мы всегда соберём. Как же в боевых частях без радистов?
— И чтобы электронщики были при том хорошие, — добавляет прапорщик. — Чтобы и с РЭБом разобрались.
— Ну конечно же, есть, — один из пришедших указывает куда-то на дома, что виднеются за рогозом. — Вон дом начальника связи нашей сотни, урядника Мирона Карася. Уж лучше него у нас в сотне в электронике никто не разбирается…
«Начсвязи и урядник — может и не согласиться».
Тем не менее Саблин говорит им:
— Браты, а спросите-ка, дома ли он?
— Ну, что же… сейчас выясним.
Фамилия сотенного радиста на самом деле была Карасёв, а вот звание его действительно было урядник. Был он уже почти седой, набожный, носил усы. Первая икона висела прямо в прихожей, такое встречалось не часто. Но встречалось. Саблин ей поклонился, перекрестился. А сам подумал:
«Нет, этот не пойдёт… Зря время трачу. Надо другого искать».
Прошли в дом — дом чистый, но богатым его не назвать. Жена урядника не старая — расторопная, гостеприимная, сразу выставила на стол и лепёшки тыквенные, тёплые ещё, очень недурные, и сало, и водочку, и компот ледяной.
Казаки сели, выпили, и еда пришлась очень кстати, Саблин ел ещё дома, до выхода. И теперь решил навёрстывать… Но так как времени было в обрез, интересовался урядником Карасёвым.
Конечно, первым делом речь зашла о войне: кто где был, на каких участках воевал, под началом каких отцов-атаманов служил. Поели, выпили ещё, закурили. Саблин прикидывал по виду и полагал, что за плечами Мирона призывов двадцать уже, а выяснилось, что двадцать два. Уважаемый казак, что тут говорить. Потом зашла речь о болоте. Оказалось, что Мирон знает болото и восточнее Антоновых плёсов.
Казаки из Болотной в те места ходили редко. Зачем? Рыбы и на севере от их станицы достаточно. Но урядник сообщил прапорщику, что хороший рыбак из Хутора «центнер рыбы берёт за рыбалку нехотя». Так как рыбы здесь прорва. «Карась ходит по грязи пешком иной раз, — уверял Мирон. — Хоть руками лови. Даже подлый ёрш — так в локоть с ладонью вырастет. Ядрёный, значит».
Это всё потому, что нет рядом больших станиц: мыс, земли для посадки хорошей мало. Потому свободные люди не едут сюда, никто из чужих не селится. Но местные свой хутор любят.
— Хутор у нас маленький, а две сотни уже есть, — говорил Карасёв; и ещё хвалился: — и молодёжи много, и все желают в общество. Лет через десять уже и третью сотню соберём.
— Это да, — соглашался Саблин, — в больших станицах молодые не шибко спешат в общество вступать, не хотят лямку военную тягать, все учиться хотят, — сам он про своего старшего вспоминать не стал.
— Истинно, истинно, — покуривая, соглашался урядник Карасёв. — В болоте да призывах нынешним молодым быть нежелательно. Тяжко больно.
В общем, поговорили, познакомились, и тут пришло время и спросить про главное:
— А что, урядник, до Енисея сходишь со мной? А то, понимаешь, взял я радиста, он парень хороший, со мной служил, да занедужил в дороге… А мне, сам понимаешь, в рейде без радиста ну никак.
— На промысел, значит, собрался, Аким? — уточняет Карасёв, и делает он это без особого энтузиазма.
«Нет, точно не пойдёт», — думает Саблин, но всё-таки намеревается поговорить ещё.
— Нет, не на промысел. Вещички уже добыты, нужно закинуть их заказчику. Только отвезти… Туда да обратно.
— А где же там, за Енисеем, твои заказчики проживают? Там одна дичь сплошная, там даже дарги не приживаются, — интересуется Карасёв.
— Ты, Мирон, уже реши, идёшь или нет, а то я тебе всё расскажу, а ты потом и откажешься, — говорит ему Аким.
— Хе-хе, — смеётся урядник и трясёт седой головой. — Так как же мне, Аким, решить, если я ничего про ваш рейд не знаю?
— Ну ладно, — соглашается прапорщик и снова объясняет: идём на Енисей, чуть дальше. Только идём, воевать не будем, товар отвезём. Получишь ты за то пятьдесят рублей. Плохо, что ли, за две недели-то?
Тут Мирон уже не смеётся, надувает щёки, думает.
— Пятьдесят рублей? Угу… Ясно… — он наливает ещё по рюмке. — А аппаратура какая? На чём работать?
— «Конвой» и «Ольха». Знаешь такую технику?
— О-о, — уважительно произносит Мирон, видно, что такие аппараты знает. Он берёт рюмку. — Ну давай.
Они выпивают, Аким ставит свою рюмку на стол и интересуется:
— Ну так что, урядник, идёшь или нет?
— Ох, Аким, Аким… Старый я для всего этого… — и Саблин, уже расстроившись, думает прощаться. Но Карасёв и продолжает: — Да у меня две младших дочери на выданье, надо им приданое соорудить… хоть какое-никакое. В общем, иду.
И тут у прапорщика гора с плеч, он сразу обрадовался:
— Ну, тогда давай собираться, времени у нас мало.
— Вот тут, Аким, обожди малость… — вдруг останавливает его Мирон.
«Не дай Бог теперь скажет, что ему на сборы надо пару дней». Саблин уже снова расстраивается. У него нет лишних дней. Ни одного лишнего дня нет. Но всё оборачивается иначе.
— Идём мы в места лихие, хрен его ещё знает, оборотимся ли, — объясняет Мирон. — В общем, ты мне вот сюда, — он показывает на стол, — положи деньгу… Если мы вдруг не вернёмся, чтобы баба моя смогла дочерей замуж выдать.
— То есть плату за дело ты наперёд хочешь получить? — уточняет Саблин.
— То есть хочу, — соглашается урядник. — Ты, Аким, видно, человек рисковый, ничего не боишься, а я уже, знаешь, своё… отрисковал. Мне теперь о дочерях подумать надо. Ты пойми… А вот не вернусь я, кто их замуж выдаст?
И тогда Саблин соглашается, деньги-то у него были:
— Хорошо, вперёд так вперёд, но только ты не тяни, собирайся, быстрее хочу уйти, чтобы до темна пройти побольше, — он встаёт. — Деньги у меня в пыльнике.
Старому казаку собираться… да что там, броня и оружие уже сложены в ящик. Броня, кстати, у Мирона, судя по ящику, старая. То есть это прошлая модификация, во втором полку такой, кажется, уже не осталось. В общем, броня и оружие готовы, КХЗ, сапоги, пыльник… Ну, у рыбака это всегда наготове. Саблин остался за столом, сидел покуривал, а Карасёв тем временем одевался, жена же успела собрать казакам в дорогу поесть домашнего. Прощался урядник с нею и с дочерьми недолго, как и положено: без слез и лишних разговоров.
⠀⠀
★ ✰ ★ ✰ ★ ✰
Прапорщику Саблину предстоит узнать, что ему нужно сделать, чтобы сохранить жизнь товарищу. И дело, судя во всему, будет не лёгкое.
Броня у Мирона Карасёва даже не прошлой модификации, а позапрошлой. Лет семь или восемь назад такая была. Аким сейчас и не вспомнит, когда у него была такая же. Шлем у урядника, даже на первый взгляд, большой, угловатый какой-то, фронтальные камеры не загнаны заподлицо, камера задней полусферы вообще торчит почти на макушке, воздушные фильтры на маске выведены в стороны от «бороды», а не вниз, как на новых. Затылочный кабель, что ведёт от батарей к шлему, толстый какой-то, негибкий.
«Камеры-то у него старые… Случись что — наши ему не подойдут. Даже по форме гнезда и разъёму».
Впрочем, прапорщик не сомневается, что у такого опытного бойца, как Карасёв, несколько запасных камер непременно припасено. Саблин бросает взгляд на Калмыкова. У того новый, отличный шлем, маленький, без углов, что называется, «зализанный», аккуратный, по сравнению со шлемом урядника.
Радист примостился у станции на второй банке, сидит и сидит, ничего не говорит, копается в настройках. «Конвой-4» — станция сложная, там тонкостей куча, настроек всяких много. Долго так сидит, Аким уже начинает думать, что старый казак… может быть, не всё понимает в новой и сложной технике. И мысль эта была неприятной. И тогда прапорщик, чтобы как-то завести разговор, и говорит новому знакомцу:
— Мирон, ты РЭБ сразу на приём выставляй. Поглядеть хочу — есть тут кто вокруг?
— Так я сразу всё и выставил. И РЭБ, и рацию, — откликается урядник, не отрываясь от своего занятия. — Лодка тут недалеко одна, в двух тысячах метров от нас тарахтит… на севере, на течении… кто-то из наших за щукой, видно, пошёл. А ещё дрон висит почти в семи тысячах метров на северо-восток от нас. Сигнал устойчивый… Две тысячи двести метров высота.
— Дрон? — сразу встрепенулся сидевший на руле Калмыков.
— Да вот и я удивляюсь! — отвечает ему Карасёв. — Откель тут, в нашей тишине, дроны? Тут такого отродясь не бывало. Кто тут что искать-то будет?
И в его голосе, даже через систему связи, через микрофоны и наушники, слышится что-то вроде упрёка: чего-то вы мне, браты-казаки, не сказали сразу, когда в рейд звали.
«… отродясь не бывало…» Можно подумать, ты, дорогой друг, когда-нибудь по своим дебрям болотным со включённой аппаратурой ходил.
Да… Может, и не ходил урядник Карасёв по округе с РЭБом, но всё равно этот дрон кружит за кормой неспроста. И Аким спрашивает:
— И что он там?
— Болтается из стороны в сторону, — отвечает радист. — Прочёсывает болото на север от хутора, — он замолкает, что-то опять трогает на панели управления станцией, а потом и спрашивает: — Нас, что ли, ищет?
— Может и нас, — отвечает Саблин, притом так, чтобы звучало это как безделица: а, ищут и пусть ищут. — А рация что?
— Тишина, — отвечает урядник. — Приёма нет. Только дрон болтается туда-сюда в небе — и всё.
— А мотор всего один в округе? — уточняет прапорщик.
— Да, и уходит на север.
Всё равно это не нравится Акиму, и он говорит:
— Денис, прибавь-ка…
— Угу, — отзывается тот. — Есть прибавить.
И прибавляет оборотов. Моторы, ворковавшие в режиме экономии, зарычали, а лодка чуть задрала нос и пошла заметно быстрее.
— Э-э… Казаки! — Мирон даже обернулся назад. — Денис, ты железку-то прикрути… Сильно не гони. Тут всё в корягах на километры вокруг. Сплошь коряги. Глубины вроде и нормальные, но после каждого сезона дождей течение коряги с места на место перекидывает… Тут вода бурная бывает… Бог её знает, какая куда легла. Тут гонять не надо, поломаем валы… Таких валов, как ваши, мы потом у наших механиков не найдём… Точить придётся… Туда-сюда… Время…
И Калмыков, без приказа Акима, снижает обороты моторов: налететь на корягу, поломать вал или потерять винт…
И опять нехорошие мысли посещают прапорщика. Это всегда неприятно — думать о человеке, что он… что он оказался не таким, каким ты его считал до этого. И вот сейчас как раз Саблин вспомнил про Милевича. Если поначалу он ещё сомневался в словах Калмыкова, утверждавшего, что молодой радист отправлял кому-то радиограммы, — ну мало ли, может, Денис ошибся, всякий может ошибиться, — то теперь, после появления дрона, эти сомнения начали таять.
«Неужели и вправду радировал кому-то?».
И от этих дурных, расстраивающих Акима мыслей отвлёк его урядник:
— Денис… Ты сейчас ровно на восток держи.
— Ровно на восток? — сомневается Саблин.
— Ну да… Прямо вдоль берега и пойдём, — продолжает Карасёв. — Километров через десять выйдем на старое русло Таза, там уже и врубай свои моторы и гони, там вода хорошая, глубины приличные, ни мелей, ни коряг. Двадцать часов спокойного хода. А с вашими моторами — так и пятнадцать.
Саблин открывает карту на планшете. Но на ней разве найдёшь старые русла рек? Так что нужно слушать того, кто тут живёт. Может быть, даже и неплохо, что взяли с собой этого старого ворчуна. И поэтому он спрашивает:
— И так по Тазу мы до самого Енисея дойдём?
— Если бы… Нет, по Тазу до Енисея не дойдем… — отвечает Карасёв. — Как до плёсов и сопок доедем, русло на северо-запад повернёт, а нам так и придётся на восток идти. Места там глухие, рогоз густой, проток хороших мало, но коряг там уже нет, так что хорошую скорость можно держать. А там уже полсуток хода, и мы на Большой Реке.
— Эдак мы часов за тридцать дойти до Реки сможем? — интересуется Денис.
— Ну, поглядим, как пойдёт, — не уверен урядник.
Аким всё не отрывается от карты:
— А выйдем мы… ниже Девятнадцатой заставы…
— Конечно, ниже. Вёрст на триста ниже, — уверяет его Карасёв. А потом и спрашивает: — А нам, что, ещё ниже надо будет?
— Да, — отвечает Аким, — по Енисею ещё спуститься надо будет.
— До Туруханска, что ли? — не отстаёт от него радист. Ему всё-таки нужно знать, куда они идут. И радист настроен теперь выяснить это. Хоть и не хочется Саблину сейчас ему о том говорить, но делать-то нечего:
— Нет, до Туруханска не дойдём, уйдём на правый берег.
— Не доходя до Туруханска и на правый берег пойдём? — теперь Карасёв поворачивает шлем к прапорщику, и тот, смешно сказать, даже через камеры почувствовал его непонимающий взгляд. И поэтому он начинает объяснять:
— Там должна быть армейская застава.
— Ну, «Тридцатая», — сразу откликается Карасёв, — но если от неё пойти на восток, так там нет ничего, дикость одна… Пустыня. Куда мы идём-то, господа казаки? Там река Тунгуска, на ней люди не живут. На ней никто не живёт. Может, дарги какие болотные если…
— На Тунгуску мы не пойдём, — успокаивает его Саблин, а потом как бы подводит черту под разговором: — Нам нужно на реку Талую.
— Ну, то немного поприятнее будет… Но тоже… — ворчит Карасёв. А Аким ждёт, что сейчас Мирон скажет, что знай бы он о таком рейде заранее, так и не пошёл бы. Или что-то типа этого. Но старый казак ничего такого не говорит. Снова оборачивается к станции. Видно, будет думать. Саблин же решает ещё раз просмотреть маршрут, но тут радист докладывает:
— Рация. Единичный кодированный импульс. Пять тысяч шестьсот метров — ровно запад.
Ровно запад — это как раз у них за кормой. Ну и кто тут в этих дебрях будет работать с рацией? Тем более кодированным импульсом. Всем в лодке понятно, что просто так кодированные сигналы по болоту не разбрасывают. Есть передатчик, а есть и приёмник, которому сигнал и передавался. И закодировали, так как с импульсом намного тяжелее и его обнаружить, и выяснить место передатчика. Никому в лодке этого объяснять было не нужно. И посему Аким лишь произносит лаконичное:
— Принял.
А тут Калмыков в свою очередь интересуется:
— А с дроном-то что?
— За нами тащится, но всё время меняет курс…
— Меняет курс? — не понимает Денис.
— Знают, что мы здесь где-то, а нас найти не могут, вот он и шаландается из стороны в сторону.
— Далеко? — не отстаёт Калмыков.
— Три восемьсот, — отвечает Карасёв, и, кажется, после этого Денис добавляет оборотов.
«Приблизился».
А Карасёв опять всё хочет знать:
— Слушайте, казаки, а что же это такое? У нас тут сроду лодок с рациями на было, а дронов так тем более… Ну, только когда на поиски выходим, если кто в болоте пропал, тогда да, а вот чтобы так… Кто это тут по нашему болоту ходит?
Вот что ему сказать? Что ответить, если Аким и сам толком не знает?
Контрразведка? Возможно… А может, Лена Мурашкина кого снарядила? Могла же? Могла… А может… охрани Господь… переделанные? И эти могут быть… И посему Аким отвечает:
— Да я и сам толком не знаю. Любопытные какие-то.
И тогда урядник Мирон Карасёв задает очень правильный вопрос:
— А лодки у этих любопытных такие же, как и ваша?
— Похуже, — на всякий случай говорит Аким. — Похуже.
Но Карасёв оказывается казаком страшно въедливым, и он не отстаёт от Саблина:
— Странно получается, товарищ прапорщик, говоришь, что тех, кто тут по нашим болотам шастает с рациями, ты не знаешь, но зато знаешь, что лодки у них похуже твоей будут.
— Просто такая лодка, как наша, она на болоте может быть вообще одна, — отвечает ему Аким.
— А-а… — нехотя соглашается радист. — Ну, может и так… — и тут же добавляет: — Ну всё, нашёл он нас… За нами идёт.
Это Карасёв о дроне. Впрочем, Аким и не сомневался, что так и будет, ведь никакая лодка, даже самая лучшая, не уйдёт от дрона, если оператор имеет хоть какое-то представление, где её искать. А радист и не испугался вовсе, а напротив, он принял правила игры и, не отрывая камер от монитора станции, говорит:
— Денис, ты сейчас левее бери от берега, минут через пять хода будет хороший плёс, на нём прибавим…
Так они и делают, и вправду через несколько минут они выходят на длинный плёс.
— Здесь глубоко, нажимай.
И Денис заметно прибавляет газа. Лодка летит по воде, а Калмыков со знанием дела, без лишних кренов и виражей меняя курс заранее, обходит пучки рогоза и пятна чёрных зарослей кувшинок на бурой воде. Лодка хороша, просто летит, моторы отличные. Саблин уверен, что Калмыков ещё и половины их мощности не использует. Но даже на таких моторах от дрона им не уйти, а вот от оператора, который тащится за ними, очень даже можно.
Тем не менее Аким поднимается, перелазит через банку и встаёт на одно колено возле Дениса, кладёт ему руку на плечо, чтобы держаться, протирает камеры от пыльцы и начинает, фокусируя их, искать в небе дрон.
И выкрутив зум едва ли не на максимум, находит на фоне почти белого неба маленькую точку.
«Вот он. Идёт точно за нами. Боится потерять».
Дальномер камер не выдаёт точного расстояния до цели, цифры на дисплее всё время скачут с большим разбросом, никак не фиксирует дальномер цель: дрон далеко, он очень маленький, да и света слишком много.
— Хлопнуть его хочешь, что ли? — догадывается Карасёв.
— Думаю, — нейтрально отвечает прапорщик.
«Да, неплохо было бы».
И вправду, было бы неплохо приземлить этим… он толком так и не знает кому… эту дорогостоящую «птицу». Чтобы не таскались за ним… Саблин не отводит камер от цели. В прошлый раз, когда за ними гнались переделанные, они не могли избавиться от дрона. Тогда у них не было дорогостоящих ракет. А теперь у него полная лодка всякий всячины. Неплохо, неплохо бы проучить этих людей. Но он не будет тратить драгоценный боеприпас впустую.
«Если бить, то наверняка, а так… Нет».
Тем более, Саблин уверен, что сейчас он удаляется от лодки, в которой находится оператор дрона. Но Аким на всякий случай интересуется:
— Мирон, а ты их моторов не слышишь?
— Нет, хотя аппарат этот твой чувствительный, хороший аппарат, — отвечает радист и добавляет: — Я даже нашего рыбачка ещё слышу, а других моторов в округе не слышно. Видно, далеко они.
Ну раз так… Саблин не будет рисковать дорогой ракетой.
«Выйдем на русло Таза, там уж точно от них оторвёмся».
А тут и плёс кончается, снова пошли протоки меж стен рогоза, показались отмели, заросшие кувшинкой, и Калмыков, не дожидаясь советов, снова снизил скорость. А Саблин ему и говорит:
— Мы с Мироном позавтракали, иди в кубрик, покушай. А заодно и поспи немного. На ночь останавливаться не будем.
Дроны — дронами, а есть-то человеку надо.
— А… Ну ладно, — соглашается Денис, кажется, он не против завтрака, он передаёт руль Акиму.
Денис скинул пыльник, стал снимать жёсткие части брони, чтобы не тащить в кубрик пыльцу. А после специальным шлангом с плоским раструбом обдувает себя, чтобы сдуть пыльцу с нижнего, эластичного костюма. Компрессор выдаёт хорошее давление, воздух шипит, очищая любую поверхность. Очистившись, Калмыков скрывается в кубрике. Раз есть герметичный кубрик, нужно его держать в чистоте. Всё-таки поесть и поспать без респиратора — это настоящее удовольствие.
А Аким остался с Карасёвым. Шёл, выглядывая чистую воду, держал невысокие обороты. А радист так и не отходил от станции и рации. И тогда Аким и уточняет:
— Слушай, Мирон, а долго нам ещё до русла?
— Так уже почти пришли, — отвечает Карасёв. — Минут десять, и просветы увидим.
⠀⠀
«Минут десять» продлились минут двадцать, только тогда он вышел из протоки на большое открытое пространство. Вроде компрессор нагнетает воздух в шлем так же, как и раньше, а как будто легче задышалось. Сначала от левой стены рогоза до правой было метров пятнадцать, а потом и все двадцать.
Таз.
«Сто лет тут не был, ничего уже и не помню. Да и как упомнить, если каждый год всё вокруг меняется».
Но это ещё и не река. Приток какой-то. Только русло почти без течения, поэтому то тут, то там плавают пятна кувшинок, ряска иной раз перекрывает всё русло, но опытному рыбарю сразу было ясно, что глубины тут хорошие, и Аким уверенно прибавляет оборотов. Но, как выяснилось, этого было недостаточно.
— Слышь, прапорщик… Мотор.
Саблин думает несколько секунд, а потом и уточняет:
— За нами идёт?
— Ну а куда…? — отвечает ему радист, как будто с ухмылочкой.
Аким вздыхает. Не нравится ему Карасёв; вот не нравится — и всё тут. Ведь в каждой фразе урядника, в каждом его слове слышится какой-то намёк, упрёк какой-то. Ухмыляется там, за забралом шлема. Вроде и не видно его, но тон старого казака всё передаёт так, как надо. Словно хочет сказать: ну и влип я с этими прохиндеями. А рука прапорщика сама собой ещё выкручивает акселератор. Выхлоп из моторов бьёт назад и вверх чёрными струями. И моторы от низкого воркования переходят к раскатистому рыку.
Таз. Через полчаса хода русло стало ещё шире, а вода потемнела, из бурой превратившись почти в чёрную. Ряска ещё лежала кое-где на поверхности, верный призрак отсутствия течения, но кувшинки теперь жались к стенам рогоза. В общем, всё говорило о том, что глубины здесь приличные: три-пять-десять метров. И тогда Саблин опять прибавляет. Теперь моторы уже не рычат. Они ревут. А прапорщик, подкрутив камеры, вглядывается в даль, чтобы заранее увидеть опасность. Но пока поверхность воды ровная, никакой растительности в русле. И через двадцать минут такого хода Карасёв докладывает:
— Импульса мотора нет. Отстал. Видать, моторчик у них слабее твоих. Одни мы теперь.
«Одни?!».
Саблин не удерживается, хотя мог бы и не спрашивать:
— А дрон?
— Этот-то висит. Два километра севернее нас. Идёт нашим курсом.
«Надо ещё подержать эту скорость. Оператор должен отстать, отвалиться полностью, тогда и дрон пропадёт».
Впрочем, это было несложно. Моторы греться даже ещё и не начинали, а вода впереди была чистой, глубокой. Так что… Аким не снижал оборотов полчаса, прежде чем радист сообщил ему:
— Ну всё — отвалилась «птичка». Никого вокруг. Берег далеко на юге. Тишина. Даже рыбарей нет.
— Принял, — отвечает Саблин, но обороты всё равно не сбрасывает.
От той лодки, в которой был оператор дрона, надо отрываться как можно дальше.
«Там тоже не дураки, понимают, что мы по руслу пойдём. За нами потащатся, в надежде снова нас найти».
Но всё равно, как понял, что никто за ними не следит, так стало вроде как-то и поспокойнее на душе. Захотелось закурить. Но это через респиратор можно покуривать, чуть его отодвинув, а шлем… Тут забрало нужно полностью раскрывать. Ладно. Потом… потом… когда Денис проснётся.
А Денис не просыпался ещё три с половиной часа.
Вот теперь он и смог покурить, но прежде чем встать с банки у руля, он чуть скинул обороты, а Калмыкову приказал:
— Держи так.
Не то что он не доверял товарищу, просто теперь, как ему казалось, можно было уже так не гнать. И тогда он отпускает Карасёва:
— Мирон, ты давай иди в кубрик, пообедай, а я за станцией подежурю пока.
— Есть пообедать, — отвечает радист и встаёт.
Он расправляет плечи. Тянется. Даже в удобном «скелете» брони, облегчающем все движения, от неподвижности мышцы всё равно затекают. Потом начинает «раздеваться». И скрывается в кубрике. И уже через минуту связывается с Саблиным по внутреннему селектору.
— Слушай, прапорщик, а тут чан какой-то…
— Не трогай там ничего, — отвечает ему Аким. Конечно, радист рано или поздно должен был увидать бочку. Так что всё нормально.
— Есть не трогать… Просто индикатор какой-то на ней красным мигает.
— Какой ещё индикатор? — не понимает Саблин и оборачивается на Калмыкова. И тот и говорит, как будто оправдываясь:
— А… Ну да… Аким, забыл тебе сказать… Там и вправду мигает что-то.
Саблин идёт к кубрику, на ходу скидывая пыльник. Вот только всю броню он не снимает, а начинает обдувать себя сжатым воздухом и после кое-как через узкую дверь протискивается в кубрик.
На пульте среди маленьких прямоугольных кнопок, горящих зелёным и жёлтым, одна мигает красным. Под нею надпись «2Ш».
«Бог его знает, что это…».
Карасёв — места в кубрике мало, — чтобы не мешать ему, влезает на лежанку у стены с ногами. А Аким, распахнув забрало и скинув перчатки, присаживается возле стазис-станции и открывает дверцу. Голова так и «висит» в жидкости, хорошо закреплённая в зелёно-жёлтой подсветке, и жидкость вроде никак не изменилась. Он достаёт свой блокнот с записями.
«2Ш… 2Ш… Что это такое? — Аким наконец находит нужные пояснения. — „2“ — это общий баланс электролита в плазме. Символ „Ш“ обозначает хлор и магний».
Он находит на компьютере таблицы с нужными показателями. Ну да… так и есть, они почему-то упали. Аким вручную повышает их до нормы. В принципе, компьютер сам должен был с этим справиться. Это прапорщику не нравится. Из-за этого… из-за Олега, по большому счёту-то, он и пошёл в этот рейд… А тут уже в самом начале система начинает барахлить. Он оборачивается к радисту:
— Звуковой сигнал был? Пищала станция?
— Нет, — тот качает головой. — Только диод мигал, — он, несомненно, разглядел голову Савченко.
В критической ситуации станция будет подавать и звуковой сигнал. Раз не было, значит, не всё ещё плохо… Но тем не менее… Почему компьютер сам не повысил уровень хлора в плазме? Ещё Саблин замечает, что температура состава выросла на полградуса. И опять же вручную выставляет правильную: тридцать один и семь. После этого захлопывает крышку бака. И после бросает взгляд на старого казака, что так и сидел на лежанке и смотрел на него: ну что, Мирон, вопросы есть? И вопросы у того, конечно же, были.
— Слышь, прапорщик, а там… ну, тот человек, это кто? — интересуется Карасёв, кивая на стазис-станцию.
— Товарищ мой старый, — отвечает Саблин и, видя удивлённые глаза радиста под кустистыми бровями, больше ничего не поясняет. А сам, раз уж он тут, в кубрике, просит у того:
— Мирон, а дай-ка сигаретку, мои в пыльнике остались.
— Угу, бери, раз так, — соглашается Карасёв и достаёт из пачки и протягивает прапорщику курево и зажигалку. А когда Саблин закуривает, он и продолжает: — Аким… ты меня это… извини, конечно… А чего ты его с собой-то возишь?
— Я его лечить везу, — отвечает Саблин, выпуская дым и отдавая зажигалку радисту.
— Лечить? — тут Карасёв удивляется ещё больше.
— Ну да…
— Так у вас в Болотной вроде свой хороший госпиталь есть? — продолжает радист.
— Госпиталь-то… он у нас есть, конечно… — соглашается Аким. — Да только в нём такое, — он сигаретой указывает на стазис-станцию, — не очень-то лечат.
И тогда Карасёв задаёт следующий вопрос:
— А там, куда ты его везёшь, такое лечат, что ли?
— Да, вроде должны, — с некоторым сомнением отвечает Аким.
— Это на реке Талой? — после некоторого раздумья уточняет урядник.
— Угу, — кивает Саблин. И смотрит на старого связиста, а тот, мягко говоря, в некотором недоумении. И во взгляде его легко читается мысль: «Рогата жаба… Он же сумасшедший. Или не сумасшедший… Погоня с дроном… Голова в бочке… Прапорщик этот темнит всё время… А может, всё-таки сумасшедший…? Рогата жаба, куда же это я завербовался? В какую кугу попал?».
А Саблин по взгляду радиста как будто всё это понял, засмеялся и, потушив окурок, говорит:
— Не робей, казак, вернёшься ты домой.
— Да я особо-то и не робею, — хорохорится Карасёв.
А тут как раз и красный индикатор на дисплее становится жёлтым: значит, баланс солей в плазме восстановлен. Значит, всё возвращается к норме. И тогда прапорщик кивает радисту: вот и славно; забирает перчатки, захлопывает забрало и выходит из кубрика.
Но, выйдя и поднимая с палубы пыльник, он думает:
«И вправду, куда я Олега везу? Ведь там, на Талой, никогда жизни не было. Может, Пивоваровы напутали что?».
Но он отгоняет эту мысль, смотрит на Калмыкова; тот, как и всегда, на руле, ведёт лодку с заданной скоростью. И интересуется:
— Ну, что там, Аким?
— Всё нормально, — отвечает Саблин, идёт и присаживается возле станции РЭБ. Запрашивает отчёт за последние полчаса: не было ли кого рядом с ними на воде или в воздухе?
А к вечеру пошёл дождь. Ну, не такой безостановочный ливень, который льёт с неба в сезон воды, нет, конечно, но чуть-чуть покапало. Для Саблина и Калмыкова явление было необычным, а Карасёв и сказал им:
— В это время чем ближе к реке, тем чаще капает. От океана заносит иногда.
Саблин смотрел, как на выгоревшем рукаве его пыльника появляются почти чёрные пятна от капель. Хотя облаков на небе всего-то ничего. Всё равно ему нравилось. Дождь — это здорово. А там, если встать в лодке, то можно увидеть на востоке и тучи. Настоящие. А ещё в русле появилось течение. Несильное, конечно, но ряска и кувшинки почти исчезли с воды.
— Денис, — говорит Саблин.
— Я, — отзывается тот.
— Прибавь малость, тут вроде чисто.
— Есть, — говорит Калмыков и прибавляет скорости.
Карасёв же замечает:
— Быстро идём, хорошо идём; если и дальше так пойдём, утром можем и на Реку выйти.
— Ну, ночью-то так лететь не будем, — говорит ему Саблин. — Я рисковать не хочу.
— Нет, ну это понятно, это правильно, — соглашается радист, — всё равно хорошо идём.
— А есть кто рядом с нами?
— Нет, — отвечает Карасёв. — Пустыня вокруг. Мы на северо-восток идём, а все станицы давно уже на юге остались, берег-то далеко теперь. Километров двести… В общем — тишина…
А ещё до того, как начало темнеть, он и сообщил товарищам:
— Маяк Девятнадцатой заставы появился.
— Маяк? — переспрашивает Калмыков.
— Ага, сигнал устойчивый. Восток-восток-юг. А если по прямой, на восток, то до Реки сто восемьдесят семь километров. Если бы не ночь, так за шесть-семь часов до большой воды долетели бы. Правда, в дельте гуща пойдёт, ну да ничего, и её прошли бы.
— Так что? На маяк идём? — интересуется Денис.
— Зачем на маяк? Нет, — за радиста отвечает Саблин, заглядывая в офицерский планшет. — Так и держи на северо-восток, пока вода хорошая есть. Так и идём по руслу.
— Значит, на Тридцатую заставу идём? — Карасёв, видно, хочет быть уверен, что Саблин не собирается менять маршрут.
— Туда, — отвечает Аким. И продолжает: — Денис, если хочешь перекурить, я подменю.
— Не… не хочу, — отвечает тот.
И Аким снова берётся изучать карту. Теперь, благодаря пойманному сигналу радиомаяка, он точно знает, где они сейчас находятся. Ночь впереди, идти придётся с фонарями, так что лучше дорогу просмотреть заранее.
⠀⠀
Но просто выйти на большую воду из Таза у них не получилось, к двенадцати часам ночи русло стало сужаться, сужаться… Стены рогоза заметно сблизились, а хороший, широкий канал разбился на множество извилистых проток. Значит, и глубина пропала. Появились пучки растительности, что тянутся из воды, — отмели, банки. Ясное дело, Денис сразу снижает обороты. Карасёв — он в кубрик не пошёл, видно, ему там не очень понравилось ещё в первый раз, и посему спал радист в броне прямо у банки с оборудованием — почувствовав, что моторы поутихли, зашевелился, заскрипел сервомоторами, привстал и, оглядев то, что попадало в прожектора лодки, сказал:
— Ну всё — дельта пошла.
Он сразу садится за станцию, а Саблин вертит головой — его нашлемный фонарь освещает плотные стены рогоза — и потом предполагает:
— Тут выдры водятся.
— Их тут жуть сколько…И выдры, и удоды, и бакланы, и репницы попадаются…
— Репницы? — интересуется Денис. — А это кто?
— А вы, что, не знаете? — сначала удивляется радист. Но потом вспоминает: — А-а… вы-то далеко, вы же на Обь ходите… У вас она там не водится, она… зараза такая… очень вредная тварь. Всё больше у большой воды проживает, и как раз где жижа… Ох, надеюсь не увидимся… А то стрелять придётся.
Саблин молча открывает ящик с оружием; двухстволки, что лежит рядом на корме, ему уже кажется недостаточно. Он достаёт свой армейский дробовик. Новый. Получил его до того, как ему присвоили прапорщика, почти не стрелял, только проверил его на стрельбище — и всё. Аким снял оружие с предохранителя, отвёл затвор, проверил, заряжено ли, поставил на предохранитель и лишь тогда успокоился: порядок. И потом спросил:
— Денис? Не устал?
— Не-е… Отдыхал же час назад, — откликается тот. И опять снижает скорость. Дальше болото идёт трудное.
А Карасёв сообщает им:
— Радиомаяк «Девятнадцатой» ещё ловится… Нам до Реки… тридцать восемь километров. Если курс сменим.
— И всё по этой жиже? — уточняет Калмыков. Он имеет в виду сплошные поля ряски с кувшинками, что иной раз полностью покрывают протоки меж стенами рогоза.
— Всё по ней, всё по ней… — заверяет его урядник. И потом уже говорит, обращаясь к Акиму: — Слышь, атаман, русло что есть, что нету, одна ряска… Нам теперь напрямки быстрее будет… Вот так вот, на восток, даже лучше пойти. Так до Реки ближе. Скорее выйдем на чистую воду. А уже по Енисею сразу на север пойдём, да ещё по течению… Там всё потерянное время наверстаем.
Саблин с ним согласен, лучше быстрее выбраться на чистую воду, и он командует:
— Денис, Мирон верно говорит, держи-ка на восток ровно.
— Есть держать восток ровно, — отзывается Калмыков.
Бакланы бились в рогозе, визжали-скрежетали почти все пять часов, что они шли до чистой воды. А один раз очень большая выдра ударила лодку в борт. В том месте лодка шла медленно. Выдра заскрежетала жёсткими своими лапами по пеноалюминию. Аким сразу вскочил, снимая дробовик с предохранителя… Уже светало, но он, включив фонарь, заглянул за борт. И увидал сначала тонкие и прочные, как ультракарбон, лапы гада, вцепившиеся в металл, закогтившиеся в нём, словно он был чем-то мягким, — а потом и огромные чёрные жвала. Кривые и острые, они пытались вцепиться в гладкий борт, грызли его, соскальзывали, неприятно скрежеща о металл… Он поднял дробовик, но его нужно было вывернуть за борт, стрелять отвесно сверху; пока вставал поудобнее, пока приноровился, страшный болотный хищник либо понял, что металл ему не по жвалам, либо увидел человека, в общем, отвалился от лодки, мелькнул в воде сегментарным горбом и скрылся, ушёл под поле соседней ряски.
— Чего не стрелял-то? — едва не с укором интересуется Карасёв.
— Неудобно было, — отвечает Аким.
— А кто был-то? — в свою очередь спрашивает Денис.
— Выдра.
А рулевой продолжает интересоваться:
— А большая?
— Метра три с половиной, не меньше…
— Ух ты… Вот разожралась-то, — удивляется Калмыков. — Видно, тут есть что ей покушать.
— Да, тут рыбы пропасть, — заверяет его Карасёв. — Пропасть… Ловить — не переловить. Но никто сюда, в дельту, не ходит, уж больно места дикие. Вот такая вот зараза водится. Не дай Бог в лодку заскочит… Сюда же только в броне ходить…
— Это да… — соглашается с ним Калмыков. Но не успокаивается. — Слушай, Мирон, а ведь тут и налим бывает.
— Ну а то! — кивает в ответ радист. — Бывает. Здесь, у Реки, как раз его места, ему тут вольготно.
— Малёк бегемота из Енисея как раз сюда идёт искать себе свободные омуты, вот налим тут и промышляет, — рассуждает Калмыков, а он в налимах понятие имеет. — Щуку берёт ещё… Тут ведь и щука должна быть. И прочая большая рыба. Да… налиму тут раздолье.
— А ты, Денис, я вижу — налимщик? — спрашивает Карасёв.
— Ну, есть такое дело, — не без скрытой гордости отвечает Денис.
— Тяжёлое дело, — размышляет Карасёв. — Опасное.
— Ну, непростое.
— А сколько же ты добыл налимов?
— Хороших дюжину, — опять Калмыков важничает. — Мелких, незрелых — не считал.
— У-у… Дюжину! — восхищается радист. — Видно, неплохо ты живёшь, Денис.
И тут вся гордыня с Калмыкова спадает.
— Живу? — он говорит, чуть тушуясь. — Да нет, живу как все.
— Как все? А лодка у вас вон какая… — не унимается радист.
— Лодка чужая, — пытается поставить точку в этом разговоре Саблин. — Не наша, на рейд взяли.
— Чужая… Вот и я думаю, — не хочет заканчивать разговор Карасёв. — Думаю, такую лодку даже на налимах не заработаешь. Да и на офицерское жалование тоже. Нет, простым казакам такая вещь не по карману.
«По карману, не по карману… Вот какой дотошный человек. Хочет всё вызнать, до всего докопаться».
— Это да… — соглашается с ним Калмыков. — Так Аким же и говорит тебе, нам эту лодку на время дали попользоваться.
— Да понял я, понял…
А вскоре тины и ряски стало меньше, один за другим среди рогоза стали возникать большие плёсы, сначала ещё с кувшинками, а потом и с открытой водой. Калмыков было начал накручивать, но Карасёв его придержал:
— Не гони, Денис, не гони, тут вода вроде открытая — это потому, что течение всю траву в Реку вымывает, а на самом деле здесь мелко. Мели, банки сплошняком…
— Принято, — отвечает рулевой; но уже минут через десять хода перед ними, как-то вдруг, сразу открывается, словно распахивается, огромная перспектива чистой воды. Маслянистая, тягучая, бурая от рыжей амёбы, что скапливается в самом верхнем её слое, вода великой реки, на которой бликует беспощадное солнце.
— Вот он, казаки, Енисей-батюшка, — говорит Карасёв так, как будто открыл им эту реку; и после добавляет: — Это вам не Обь.
— Да, не Обь, — соглашается с ним Денис. И тут же спрашивает: — Ну что, Аким, прибавить?
— Гони, — коротко отвечает тот.
И тогда не спеша, укладывая лодку в длинный вираж, разворачивая её на север, Калмыков прибавляет и прибавляет газа, набирая обороты. Моторы, словно почуяв свободу, начали сначала рычать, а уже когда лодка вышла на середину реки, то и вовсе взревели высокими нотами. И понесли судёнышко вниз по течению, да так, что видавший виды Карасёв произнёс восхищённо:
— Как бы нам не взлететь, господа казаки!
— Не боись, Мирон, — заверяет его Калмыков и смеётся. — Не взлетим. Зато бегемоты на нас не поохотятся.
— Уж это точно, — соглашается с ним радист.
И едва урядник это сказал, тут же Денис сбрасывает скорость и меняет курс — не очень-то плавно, так что и Саблин, и Карасёв теряют равновесие, а Саблин, вглядываясь вперед, понимает его, так как впереди, в воде, происходило какое-то шевеление.
— Чего там? Чего? — волнуется радист.
А лодка как раз проходит мимо непонятного поначалу явления. И тут уже Саблин и догадывается:
— Бегемот дохлый.
И вправду, огромное, шестиметровое, бревно в обхват большого мужчины, обычно тёмно-коричневое, плывёт по течению, едва выступая на поверхности одним боком. Туша уже испортилась, стала серой, а её энергично и деловито рвут несколько тупорылых мощных щук. Енисейские щуки и сами огромны, присасываются своими мордами к туше, дёргаются резко всем корпусом и вырывают по солидному куску тканей мертвого исполина; и тут же ещё какие-то рыбы, что никогда в другом случае не подошли бы к щукам, дерутся за крошки.
— Убился, значит, — поясняет Карасёв, имея в виду бегемота, когда они миновали тушу. — Кинулся, видать, на баржу от злобы, да башку себе об днище и сломал. Тут такое сплошь и рядом.
Да, по Енисею ходят баржи с крепким днищем. И это здесь не редкость.
— А рыбы тут прорва, — замечает Калмыков. — И всё крупняк. Аким, видал, какие щуки?
— Видал, видал… — Саблин думает, что места тут и вправду рыбные. Но сейчас, как бы он ни любил рыбалку, ему не до того. — Денис, ты поглядывай как следует.
— Я гляжу, — отзывается тот.
— На сорока километрах налетим на такого бегемота — расшибём лодку, — продолжает Саблин. Впрочем, это он так просто… Казаки с ним — люди опытные, сами всё знают.
— Понял, буду внимательнее, — уверяет его Калмыков и тут же опять прибавляет оборотов.
Саблин снова открывает карту на планшете, смотрит, изучает и зовёт Карасёва:
— Мирон… А мы же остров Хренова ещё не прошли?
— Через час будет, — отвечает тот, потом копается в станции и через пару минут добавляет: — Маяк Девятнадцатой заставы уже почти не читается… Значит… да… нет, раньше будет. Раньше… Через полчаса или минут сорок, думаю. А потом и Тридцатая застава.
— Угу, принял. — Саблин делает для себя отметки. И говорит: — А быстро мы идём.
— О-о… — соглашается с ним радист. — Не идём, а летим; я на своей лодчонке ещё бы по Тазу тащился. А с вами от хутора до Реки за полтора дня доехали. Виданное ли дело!
А минут через пять, Аким ещё и планшета не выключил, как урядник и докладывает:
— Два мотора на севере.
— Приближаются? — сразу насторожился прапорщик.
— Мы их догоняем, — через некоторое время отвечает ему Карасёв. Саблин встаёт и пробирается по лодке вперёд; и, выкрутив камеры на полный зум, пытается рассмотреть, что там впереди. Но ему приходится ждать, пока лодка не зайдёт за поворот реки, и лишь тогда…
— Баржи, что ли? — интересуется у него радист.
— А как угадал? — удивляется Саблин.
— По импульсам, — отвечает Карасёв. — Частота больно низкая…
Так и есть: перед ними, держатся центра русла две большие баржи.
— Торговцы? — спрашивает Денис.
Аким всматривается, всматривается и наконец разбирает на корме последней баржи… грузовики… И лишь тогда отвечает товарищу:
— Либо наши, либо армейские…
Они догнали баржи; это и вправду были армейские транспорты, и перевозили они, судя по номерам на машинах, «Тридцать первый пехотный».
Когда их лодка поравнялась с баржами, солдаты, что выходили на палубу курить, махали им руками, приветствовали. Саблин махал рукой в ответ, а Мирон так даже и бубнил солдатам:
— Здорово, браты, здорово… Здорово… — хотя солдаты его слышать, конечно, не могли, так как были без брони, без шлемов.
— Знаешь их, что ли? — спрашивает у него Калмыков.
— Тридцать первых? Ну а то! — сразу откликается радист. — Полк Лазаревский. Крепкие бойцы. Соседи наши вечные, у нас участок на рыкском рубеже, севернее Кроликов, вот «Тридцать первые» у нас с левого фланга завсегда стоят. Какой год уже. Да-а… Хорошие бойцы, хорошие… Ребята с призыва идут.
Саблин машет солдатам на носу первой баржи, когда его лодка обходит транспорт; а капитан баржи даёт гудок. Длинный, раскатистый. А едва баржи скрылись за очередным изгибом большой Реки, радист докладывает:
— Радиосигнал «Тридцатой».
— Далеко до неё? — сразу оживился Аким.
— Сто шесть километров, — сообщает Карасёв. — Но это, сам понимаешь, по прямой. По реке, по изгибам, оно больше будет.
Прапорщик всё понимал.
⠀⠀
А на Енисее было людно. Они встретили ещё одну большую баржу, на этот раз она шла вверх по течению им навстречу, то была торговая баржа. Кроме барж, встречались и лодки. Большие солдатские; тяжёлые, гружёные торговые; дорогие и быстрые старательские, и даже рыбачьи попадалась. За четыре часа хода они встретили или обогнали одиннадцать таких.
Каждую такую встречу Аким ожидал с настороженностью, хотя и понимал, что опасаться ему нужно тех, кто их догонял, но таких-то как раз не было, так как их лодка шла быстро. А когда Денис решил отдохнуть и у руля оказался сам прапорщик, так он ещё прибавил оборотов. В общем, двигались они очень хорошо. Едва ли не в два раза лучше запланированного. Но даже при таком хорошем движении Саблин каждый час спрашивал у дремавшего, кажется, Карасёва:
— Мирон, ну что там…? Дронов нет?
Тот приходил в себя, оглядывался и потом сообщал:
— Никаких дронов. Моторы только… Один удаляющийся и… ещё один идёт нам на встречу. Больше никого, — и прежде чем Саблин успевал задать ему следующий вопрос, сообщал дистанцию до «Тридцатой».
— Принял, — отвечал прапорщик и вел лодку дальше.
А когда время шло уже к семи, когда отдохнувший Калмыков вылез из кубрика, уселся возле него на ящики и стал не спеша крепить наголенники брони, радист и говорит им:
— «Тридцатка» вот уже. Запросить их насчёт постоя? Ночку можем там скоротать. А поутру и дальше пойдём.
Но Акиму не хочется этого делать, он побаивается, думает, что контрразведка могла сделать запрос, и на заставе их могут ожидать… Могут задержать, а то и конфисковать груз, даже лодку… Во всяком случае, на месте контрразведчиков он сам бы так сделал… Но вот так вот, напрямую, об этом говорить своим товарищам он не хочет, стесняется, что ли, поэтому и придумывает отговорку:
— Да там и мест в казармах, наверное, нет. Видели, сколько народа по реке ходит? Поспать на кроватях не получится.
— Да в лодке поспим, — не соглашается с ним Денис. — Зато поедим за столом, у них там кухня… И помоемся ещё…
— Да, помыться — неплохо… — соглашается с ним Карасёв.
Правы казаки: снять броню, поесть за столом, покурить, помыться — это, конечно, очень приятно; даже если не найдётся на заставе свободных коек, так можно и в лодке поспать. Нет места на реке безопаснее мощной заставы… Но Аким тревожится.
— На обратном пути, казаки, — произносит он, и никто больше ничего у него не спрашивает. В рейде слово атамана — закон.
Расстроил он казаков. Ну да ничего. Должны понимать, что это не прихоть, а предосторожность. Про дрон ведь они не забыли. И уже вскоре он получает косвенное подтверждение правильности принятого решения.
Застава высилась на правом берегу реки. Двадцатиметровый бетонный колосс над рекой, заросший рыжим лишайником до самого верха и с крышей, заставленной десятком самых разнообразных антенн. В красных лучах заходящего солнца застава выглядела багровой, величественной и даже мрачной.
И вот, когда они ещё не дошли до неё, индикатор на рации стал помигивать, и Карасёв тут же докладывает:
— Аким, тут запрашивают с заставы: кто идёт. И куда.
В общем-то, это было делом почти обычным, заставы иногда этим интересовались. Не всегда, но когда дежурному было не лень, интересовались.
— Скажи: Второй пластунский, — он немного думает и потом решает соврать: — А идём мы на Туруханск.
Мирон набирает текст и отправляет его. И через несколько секунд снова докладывает:
— Аким, говорят, что у них есть место у крытых пирсов и свободные койки, говорят, что могут нас принять.
— Скажи, что рады бы, да некогда, — отвечает Саблин. — Хотим до утра быть в Туруханске.
Вот, казалось бы, и весь разговор, что тут ещё говорить, но не прошло и половины минуты, как снова рация пискнула и снова замигал индикатор приёма.
— Ну, что они там? — интересуется Калмыков.
— Говорят, что у бегемота гон начинается. Что сейчас по темноте ходить опасно.
Видно, те, кто это им писал, не очень хорошо понимали, что в лодке, уходящей вниз по реке, сидят люди опытные, и они прекрасно понимают, что как раз ночью бегемоты не опасны. Они из-за темноты из своих омутов не очень хорошо видят, что над ними кто-то проплывает. И одного шума мотора для нападения чудищу маловато.
— Напиши им, что мы будем осторожны, — говорит Аким.
Мирон отправляет радиограмму, а потом и сообщает товарищам:
— У нас бегемоты иной раз паскудствуют, беда с ними.
— До нас тоже нет-нет да и доплывёт какой очумелый, — отвечает ему Денис. — Вон Аким за ним ходил.
— Ходил за бегемотом? — спрашивает радист с интересом.
— Пару раз, — нехотя отвечает Саблин. Он не хочет говорить об этом. Карасёв понял тон прапорщика, больше о том и не спрашивал. А меж тем и темнота спустилась, пришлось снизить скорость и включить фонари: и носовые прожектора, и кормовой тоже. Теперь в ночной тиши их было далеко видно. Тут Аким попросил Дениса взять руль, а сам включил планшет и стал в который уже раз изучать карту. И, не отрываясь от неё, говорит Карасёву:
— Мирон, как отойдём от заставы на десять километров, так дай мне знать.
— Есть дать знать на десяти километрах от заставы.
— Нет… — Саблин всё ещё разглядывает карту. — На восьми. На восьми километрах.
— Принял. На восьми, — отзывается радист. И, покопавшись в станции РЭБ, добавляет вдруг: — Слышь, Аким… Опять дрон.
И в лодке повисает пауза. И Калмыков, и Саблин, и сам Карасёв… все молчат некоторое время.
Дрон!
«Откуда он? Неужели нас нагнали те…? — но Акиму в это не верится. — Нет, не могли, мы же по реке просто летели. Почти весь день прошли на высокой скорости… Не могли они нас нагнать… — и тогда ответ напрашивался сам собой: — С заставы запустили».
— И что, он за нами идёт? — интересуется наконец Калмыков.
— За нами, тысяча двести метров запад от нас. Идёт параллельным курсом, — почти бесстрастно отвечает Карасёв.
«Вот рогата жаба… И сбить-то его в темноте непросто будет».
— Ладно, пусть идёт, — наконец произносит Саблин. — Ты, Мирон, только скажи мне, когда восемь километров от заставы пройдём.
— Радиосигнал от заставы чёткий, я тебе до метра всё определю, — обещает радист.
После того как солнце совсем скрылось на востоке, над рекою повис гул. Шум, привычный казакам. Мелкие насекомые роились над водою, издали создавая иллюзию тумана. Только чёрного.
— А всё равно мошки́ тут поменьше, чем у нас, — замечает Калмыков, смахивая надоедливых тварей с фронтальных камер.
— Меньше, — соглашается с ним Аким.
— Ну да, есть такое дело… — говорил Карасёв. — В рогозе им раздольнее, чем на открытой воде.
Моторы негромко тарахтели на небольших оборотах, а Река жила своей ночной жизнью. То и дело до их микрофонов долетали всплески. А иной раз что-то попадало и в свет прожекторов. Много мошки ́падало в липкую воду, а разнообразная и неизвестная им речная живность лакомилась ею в чёрной воде великой сибирской Реки. Но это всё не представляло большой опасности для лодки, так как размеры рыб были явно не исполинские, так, мелочь всякая, до полцентнера.
Саблин перешёл на правый борт лодки и, не выключая планшета, через ПНВ всматривался в черноту берега, но почти ничего не мог различить, кроме стены зарослей… Слишком большое расстояние, да и тучи мошки серьёзно мешали.
— Денис, держи ближе к берегу.
— Есть ближе к берегу… — отзывается Калмыков, и лодка уходит со стремнины в медленные воды.
Но в принципе ничего особо не изменилось. Сплошные заросшие лишайником и разной растительностью камни, выступающие из воды. Берег всё так же был угрюм и неприветлив.
«Где-то должна быть протока… Не пропустить бы… Где же мы с Савченко тогда проходили на восток? Ведь до Тунгуски доходили… Вспомнить бы… Да чёрта лысого тут, в темноте, что вспомнишь. Когда это было? Да и меняется тут всё каждый год».
Так и шли они не спеша, пока Карасёв не сообщил:
— Аким, восемь тысяч метров от «Тридцатки».
— Принял, — Саблин опять смотрит в планшет. А потом и говорит: — Денис, давай-ка к берегу. Поближе подходи… — и когда Калмыков подводит лодку к берегу метров на пятнадцать, Аким командует: — Малый ход…
Сам он лезет во внутренний карман пыльника, расстёгивает его и достаёт оттуда небольшой кусочек бумаги. Потом обращается к радисту:
— А ну-ка, Мирон, давай вот это в эфир запустим…
— А что там?
Аким читает ему цифры и буквы, пока радист набирает их у себя на клавиатуре: как цифры были набраны, Карасёв спрашивает:
— А частота?
— Не знаю, давай широкой полосой.
— Широкой полосой? — удивляется радист. — А код?
— Нет кода.
— Не кодировать и гнать в открытую по всем частотам? — ещё больше удивляется радист.
Но у Саблина, кроме этого набора цифр, больше и нет ничего, и он продолжает:
— Да. Давай три импульса.
Но перед тем как запустить передачу, урядник его предупреждает:
— Три импульса, принял. Но имей в виду… Перехватят на заставе, мы же рядом с ними совсем.
— Это понятно… Давай запускай. — настаивает Саблин.
И тут же Карасёв докладывает:
— Передача прошла.
— Принял, — отвечает Саблин, и больше ничего не говорит. Лодка не спеша идёт вдоль чёрного берега. Ночь на Реке. Только чуть слышно урчат моторы на малых оборотах, гудит мошка́да время от времени слышатся всплески воды. И лишь минуты через три Саблин спрашивает:
— Мирон, а дрон-то тут ещё?
— Да куда он денется… Вон, болтается… Тысяча двести метров на север от нас. Следят.
«Следят, — и Саблин почему-то теперь уверен, что дрон этот запустили с заставы. А зачем армейским это делать? Не иначе как по чьей-то убедительной просьбе. — Ладно, отойдём километров на тридцать, придётся им птицу свою приземлить. В самом деле, ну не пошлют же они за нами лодку с оператором».
И опять тянутся и тянутся минуты. Саблин понимает, что его товарищей беспокоит этот дрон. Особенно радиста. И поэтому говорит:
— Денис, прибавь малость и держи так же у берега.
— Есть прибавить и держать у берега.
Лодка пошла быстрее и шла так минут десять, но ответа на радиограмму не было.
— Мирон, дай-ка ещё разок.
— Понял, — отвечает Карасёв и нажимает одну кнопку на рации.
И снова тянутся минуты. Все молчат. И Мирон, и Денис не знают, что и кому отправляет прапорщик, но понимают, что сейчас происходит что-то важное. Вот только ничего так и не произошло. Десять минут минуло, как в эфир ушла вторая радиограмма.
И Саблин вспоминает: «… подойдёте к Енисею — дадите код в эфир, вас по нему опознают и назначат место встречи».
«Мы уже почти сутки по Енисею идём к точке, неужели раньше надо было сигнал подать?».
И тут Карасёв оживился, зашевелился у рации и сообщает:
— Аким, радиограмма. Есть приём.
— Что там? — Саблин тут же перелазит через ящики и садится рядом с радистом.
— Канал сто шесть девяносто семь, частота четыреста двадцать МГ, — бубнит радист, фиксируя частоту на будущее.
— Ну, пишут-то что? Показывай.
Но Саблин был разочарован: радиограмма была сплошь из каких-то закорючек. Он переводит взгляд на радиста:
— Не декодируется, что ли?
— Нет, — отвечает тот, — стандартные декодеры, что «зашиты» в рацию, этот код не читают.
Вот так вот. Вот и прокатились по Енисею. Три дня в одну сторону ехали, и что? Всё зря, что ли?
Саблин выругался:
— Ядрёный ёрш! Вот зараза, а…
Ну как так… Как он сам-то об этом не подумал? Ведь нужно было сразу, сразу сообразить, понять — раз дело тайное, значит, Савченко должен был иметь свой код. Свой декодер. И Пивоваровы тут не при чём, какой с них спрос, они же медики. Откуда им про все такие тонкости знать?
А тут его Денис и окликнул:
— Аким?
— Ну? — чуть раздражённо спрашивает он.
— Рогоз — протока справа, кажись… — докладывает Калмыков.
Саблин отрывается от дисплея рации, встаёт и смотрит на правый берег Реки. Там действительно камни отвесные, как будто расступились, и начинается рогоз. Он сначала пучками, а потом и сплошной стеной уходит вглубь берега.
«Может, и вправду протока… Похоже… По карте тут где-то должна быть. Едва не прозевал… Вовремя Денис её заметил…».
— Давай-ка, Денис, посмотрим… Держи туда.
— Принято, — отзывается рулевой. И не спеша разворачивает лодку к первым пучкам рогоза.
⠀⠀
Саблин же снова присаживается к рации. Он не знает, что ему делать. А ведь и Карасёв, и Калмыков на руле ждут от него чего-то. Он должен либо что-то сделать, либо объяснить им, рассказать, какие у него планы. Может, им стоит повернуть лодку да поехать назад…
— По какому каналу пришло сообщение? — наконец интересуется прапорщик.
— Так вот, зафиксировал частоту и канал, — Карасёв «пальцем» перчатки тычет в экран: «сто шесть девяносто семь, частота четыреста двадцать».
— Давай на этой частоте: «Декодер утрачен. Что делать?» — радист быстро набирает текст. А Саблин продолжает: — И тот личный номер, что сначала я тебе давал, в конце сообщения набери.
И снова они отправляют радиоимпульс в эфир. А лодка тем временем уже зашла в плотную прибрежную ряску, и Калмыкову приходится добавлять оборотов, чтобы идти по этой растительной каше.
Аким смотрит на всё это и предполагает:
— Слушай, Денис, может, это затон какой?
— Не, не… — уверенно отвечает Калмыков. — Течение есть, как раз против нас… Вишь, сколько травы сверху нагнало?
«Течение…Ну слава Богу. Значит, не проскочили. Спасибо Денису, что заметил. Ну, хоть что-то хорошее».
Они оглядываются, рассматривая окружающую их растительность при помощи ПНВ, и тут как раз заскрежетал баклан. Резко, противно заскрежетал… где-то… где-то недалеко. Но ему никто из сородичей не ответил. Если он один, то не страшно, не рискнёт напасть. Тупая тварь… Не такая уж и тупая… Людям в броне он, конечно, не опасен, но Аким на всякий случай снял дробовик с предохранителя. И снова уставился в монитор рации. А там ничего. И тогда он говорит:
— Мирон, давай-ка то же сообщение — ещё раз.
Тот выполняет команду. А потом они молча движутся несколько минут. И когда Саблину кажется, что ему не ответят, маленький зелёный светодиод вспыхивает: есть приём.
— Ну, — торопит прапорщик радиста. Чего копаешься, текст-то не кодированный. — Что там?
И тот чуть отодвигается, чтобы дать Акиму увидеть экран рации: на, мол, сам смотри. И Саблин, придвинувшись, читает:
«Что вам нужно?».
Действительно, а что ему нужно? Сказать им, что у него голова того, чей код он забрасывает в эфир? И что этого человека нужно… вылечить, что ли? Ну, это бред… Связь просто оборвут — и всё.
— А откуда сигнал приходит? — наконец спрашивает он у Карасёва.
— Импульсы… — отвечает урядник. — Трудно их сразу запеленговать, нужно ещё послушать, но, кажись… север-восток-восток. Расстояние вообще не определить, но ежели прикинуть, считать по частоте, то не больше сорока километров, да в сплошном рогозе… Рассеивание сигнал поест.
— Ладно, пиши, — говорит Аким. Он понимает, что диалог нужно продолжить. — У меня есть то, что вы заказывали.
— Угу… — откликается Карасёв, и рация пищит: передача прошла.
И снова тянутся минуты. Тянутся и тянутся. Там, где-то за десятки километров от их лодки, за передатчиком, кто-то либо сильно сомневается в его словах, либо решает, как устроить встречу, но так, чтобы себя не обнаружить. Проходит одиннадцать долгих минут, от которых у Саблина испарина на лбу. И наконец приходит ответ, рация реагирует на приём:
«Координаты нашей прошлой встречи. Идите туда. Будьте осторожны».
Это ощущение называется «Камень с плеч». Он отваливается от рации. Хватает свой планшет. Метрах в двадцати снова орёт баклан, он бьётся в рогозе, слышится шум, всплески… Баклан кого-то поймал, или кто-то жрёт баклана, но Аким на это вообще никакого внимания не обращает, он снова заглядывает в планшет. И снова находит на карте ту точку, координаты которой ему передали Пивоваровы. Но… если это не то место, не место последний встречи Савченко и заказчиков… Он даже не будет знать, что делать дальше.
— Аким, так куда едем-то? — интересуется Калмыков.
— Пока держи восток ровно, — отвечает Саблин, не отрывая камер от планшета.
— Значит, как и планировали… на Талую идём?
— Угу… — коротко бросает прапорщик.
Тогда Мирон и говорит ему:
— Слушай, Аким, чего-то я не пойму — так ты, что, никого не знаешь из тех людей, к которым мы едем? А кто же тебе эти контакты дал? — продолжает допытываться радист. — Это тот парень… тот… ну, который в кубрике?.. — Карасёв явно имеет в виду Савченко.
Он снова раздражает Акима; прапорщик вообще не хочет рассказывать обо всём этом. Хотя… Он, конечно, понимает, что всякому нормальному человеку хочется знать, во что он ввязался.
Всякому хочется, но вот Денис почти ничего не спрашивает сверх того, что Саблин ему рассказывает сам. Ну, то Денис… А Карасёву надо сейчас отвечать. И он отвечает:
— Нет, не он… Друзья его.
— А что же они сами не поехали?
— Они не казаки, не болотные… — Саблин осматривает местность. — Они бы тут сгинули. Вот меня и просили.
— А… Ну, ясно, — говорит Карасёв и тут же напоминает: — Эти… ну, с которыми мы связывались… просили, чтобы мы были осторожны.
— Просили, — соглашается Саблин, но не понимает, к чему он клонит.
— Просили острожными быть… Видно, в тайне всё держат… Оно, наверное, так и надо, я про них ничего не знаю… Какие у вас там с ними дела… А только мы туда идём, ну, в ваше тайное место, а сами с собой дрон тащим…
— Точно, забыл про него, — Саблин встаёт и идёт к ящику, где сложены зенитные ракеты. Достаёт одну из них… Совсем небольшой, двадцать пять сантиметров длиной и шесть в поперечнике боеприпас. Но вещица увесистая. У него на дробовике нет подствольного устройства для запуска. Но в ящике есть удобная ракетница. Аким быстро снаряжает оружие.
— Мирон, где он?
— По кругу ходит, сейчас две двести северо-восток от нас. Высота тысяча двести сорок, — откликается радист.
— Принял. — Саблин откидывает прицельную панораму и поднимает ракетницу к плечу. Но цели не находит, её закрывает рогоз. — Денис, стань правым бортом к рогозу и заглуши моторы.
— Есть, — отвечает Калмыков, подводит лодку к стене рогоза поближе и выключает двигатели.
Стало совсем тихо, и Саблин спрашивает:
— Сейчас он где?
— Тысяча восемьсот метров юг. Идёт на запад, — докладывает Мирон, и вдруг говорит: — Слушай, Аким, а может, не нужно его бить?
— Что? — не понимает его прапорщик.
— Армейские обидятся ещё. Нам потом через них возвращаться. А дрон, он вещь дорогая, как бы объясняться не пришлось, — рассуждает Карасёв. — Начнут потом приставать: зачем сбили, что таили? Ещё возместить попросят…
— А чего они за нами следят? — не соглашается с ним Калмыков. — Мы, что, налётчики какие? Они с нами говорили, знают, кто мы! Зачем дроны за нами кидают?
— Так на то тут и заставу разместили, чтобы за обстановкой следить, — поясняет радист. И продолжает: — Не спешите, казаки… Сейчас по радиомаяку до заставы семнадцать километров, она от нас на юго-юго-запад, ещё тринадцать кэмэ пройдём, и дрон сам отвалится.
— А если не отвалится? — интересуется Саблин.
— Тогда это не с заставы запускают, — разумно предполагает Карасёв. — Тогда уже можем его бить с чистым сердцем.
Саблину не очень-то хочется признавать правоту радиста. Но по большому счёту…
— Ладно, — наконец произносит он и разряжает оружие, — Денис, держи на северо-восток.
— Есть держать на северо-восток, — откликается Калмыков, а прапорщик укладывает ракетницу и боеприпас обратно в ящик.
Камень. Саблин уже не помнил специфику болот за Енисеем. Давно тут не был. И вот теперь вспоминал. То и дело лучи носовых прожекторов выхватывали из черноты болота не пучки рогоза или кусты акации, а крупные валуны. Или даже острые куски какой-то горной породы. Определить в темноте, что это за порода, возможности не было, все камни густо зарастали болотной растительностью и покрывались лишайником.
— У нас таких каменюк нету, — замечал Калмыков. — За Обью есть, конечно, но там-то уже горы начинаются.
— А здесь скоро сопки пойдут, — говорил ему Карасёв. — И камня ещё больше будет.
— Главное, чтобы в воде их не было, — резюмировал Саблин.
И с этим были согласны все. Корпус у лодки был отличный, ровный, добротно сваренный, крепкий, но на большой скорости даже и его можно было распороть об острый подводный камень. Так что Денис сам, без приказа, снизил обороты.
И тот десяток с лишним километров, что им нужно было пройти, прежде чем от них отстал дрон, они шли больше часа.
— Всё… Отвалился, — доложил Карасёв. — Обратно полетел. Вокруг никого.
— Значит, с заставы его кидали, — размышляет Калмыков.
— Значит, так, — соглашается радист.
— Правильно, что сбивать его не стали, — продолжает Денис.
«Правильно? А какого хрена им от нас нужно было?».
Аким ничего не стал говорить своим товарищам. Его, если честно, в сон клонило. Спорить или объяснять что-то желания у него не было: отвалился дрон — и хорошо.
— Денис, — говорит он. — Ты как?
— Я в порядке, атаман.
— Тогда держи на восток ровно. Мирон, ты тоже не расслабляйся, следи за округой; я посплю до рассвета, как рассветёт — разбудите. Всё… Повнимательнее будьте, казаки.
Восход. Солнце всё красит в красный и розовый. Даже чёрные деревья, которые иной раз как-то умудряются расти прямо на камнях, и те на рассвете меняли свой мрачный окрас на фиолетовый. Мошки́сразу поубавилось, её уже не нужно смахивать с камер и с фильтров маски каждые несколько минут.
Саблин сменил курс, теперь он вёл лодку ровно на восток, на поднимающееся солнце. Карасёв спит у рации, привалившись к борту. Калмыков предлагал ему лечь в кубрике, но старый радист опять отказался, сказал, что не нужен ему кубрик, что он привык спать в броне. Денис перевёл камеры на Саблина и качнул шлемом: ага, привык он. Калмыков явно посмеивался над урядником, который поначалу готов был спать в кубрике, пока не узнал, что, или кто, там будет с ним рядом. А вот Денис головы Савченко не боялся, поэтому с удовольствием скинул броню и в одной «кольчуге» завалился в кубрике спать, предварительно покурив и настроив под себя кондиционер.
Болото под солнцем оживало. Проходя на тихом ходу мимо россыпи камней, торчащих из воды, Саблин увидал длинную банку, где воды было едва ли полметра. Вода там была чистая, без растительности… И вот вся та отмель, не широкая, просто кишела улитками. Они собирались там размножаться на открытой воде.
«Рогата жаба! Если тут поставить садок с хорошей приманкой… так его потом в лодку не втащить будет… В станице расскажу — не поверит никто! — он начинает прикидывать. — А если руками брать… центнер тут запросто можно собрать. За пару часов. А центнер… это сколько же он будет стоить? — Саблин считает и удивляется: очень неплохие деньги выходят. — Может, как-нибудь наведаться сюда… Далеко, конечно… Места незнакомые… Вряд ли люди в такую-то даль потащатся. А так есть над чем подумать».
Он на всякий случай отмечает то место на карте в планшете.
А солнце поднимается уже над рогозом. Начинает бить в камеры прямыми лучами, приходится уменьшать восприятие, но даже так, чуть привстав с банки и не выпуская руля, он видит вдали на востоке черные сопки, которые торчат над рогозом.
«Где-то здесь и Талая уже должна показаться».
Он ставит моторы на холостой ход, а сам пробирается к банке, на которой размещены рация и РЭБ; там, стараясь не тормошить Карасёва, прапорщик «осматривается». Но сюда радиомаяк от Тридцатой заставы уже не достаёт. И точное местоположение у него определить уже не получается. Только приблизительное, плюс-минус десять километров. Впрочем, и этого ему пока достаточно. Нужно дождаться, пока встанет солнце, и тогда точку нахождения можно будет вычислить точно. Заодно он выяснил, что вокруг никого нет… в том числе и дронов. В общем, пока всё шло нормально. Он успокаивается и снова садится к рулю.
И всё-таки Аким хотел знать, где сейчас он находится. Нашёл ли он устье Талой? Для этого там, где было поменьше травы, Саблин время от времени глушил моторы и смотрел, есть ли течение. И вот во время одной из таких остановок он услышал у себя за спиной сильный всплеск воды. И сразу перевёл панораму задней камеры на дисплей шлема, сам же рукой нащупал двустволку, что лежала на его «колене».
Саблин увидал в десяти метрах за кормой лодки полуметровый косой чёрный шип, на секунду появившийся над водой, а потом ещё один, немаленький такой, всплеск. Прапорщик развернулся назад, увеличил зум камер и разглядел, как по бурой воде расплывается большое радужное пятно.
Налим. Это его шип мелькнул над водой, здесь он лакомился стеклянной рыбой. Саблин оглядывается и видит, как маслянистая гладь воды то в одном месте, то в другом вдруг нарушается… Это стеклянная рыба фильтрует воду у поверхности, кормится жгучей амёбой. А это значит, что другого корма тут у стекляшки нет, всё на дне она уже сожрала. Все съедобные водоросли поела. Следовательно, что её тут очень много. Вот и кормится тут редкий и очень дорогой налим.
«Денису про налима расскажу — обалдеет. Начнёт просить остановиться на денёк-другой».
Саблин знает, что у его товарища в ящике для брони уложены ещё и снасти на налима. Калёные, сверхпрочные крючки и не растворяемая кислотой леса. Специальные рукавицы и ворот с ключом, чтобы вытягивать с глубины мощную рыбину в два центнера весом. Такой ворот крепится на нос лодки, и лодка для ловли налима должна быть немелкой и крепкой. Как раз такая, на которой они сейчас и плыли.
И куры, и свиньи с удовольствием едят налима. Но самое главное — это его потроха. За них медики платят большие деньги, так как из них вырабатывают редкое, удивительное вещество, способствующее быстрой регенерации. Люди уже научились вещество синтезировать в лабораториях, но получаемый продукт не так хорошо работает, а главное — получается намного дороже природного.
Саблин снова слышит всплеск и снова видит шип над водой, и ему кажется, что это не тот шип, который он увидел минуту назад.
«Тут он не один, — прапорщик усмехается. — Нет. Денису об этом говорить нельзя. Он с ума сойдёт».
Тем не менее он снова лезет в планшет и отмечает на карте и эту точку. Ну, приблизительно, конечно. Прапорщик к этому времени уже понял, что течения в этом месте нет, и снова завёл моторы. И повёл лодку на восток.
К семи часам утра солнце поднялось над рогозом уже достаточно высоко, и он смог определить своё местоположение. И сменил курс, пошёл на юго-восток. А так как травы стало меньше, что говорило о хороших глубинах, то он прибавил оборотов. И к восьми часам при очередной остановке обнаружил течение. Оно было едва заметным. Но несомненно было. И теперь Саблин знал — это Талая.
Товарищей он не будил, давал поспать подольше. Думал, что уже сегодня они повернут назад. И Денис в прохладном кубрике проспал почти до двенадцати. Карасёв же проснулся пораньше и сразу стал проверять аппаратуру.
Сопки, на рассвете окутанные дымкой, приблизились и стали чёткими. Их чёрные верхушки теперь можно было видеть над рогозом, даже не вставая с банки.
— Ну, что там, Мирон? — интересовался Саблин.
— Ничего… — откликался радист. — Ни одного приёма, пока я спал, не было. Вокруг нас тишина. Моторов, дронов… никого. Пусто.
И снова Саблин слышит в его голосе укор, вроде как: куда вы меня затащили? Или Акиму кажется это. А тут метрах в десяти от лодки заметный всплеск… А потом и какая-то кутерьма в зарослях кувшинки.
— Зато рыбы тут много, — говорит прапорщик.
— Да… Рыбы тут тьма, — соглашается урядник, оглядывая болото. Но всё равно, хоть и соглашается, но не так чтобы весело.
А скрыть от Дениса, что тут места, где водится налим, не удалось.
К полудню он и сам увидал, как тот охотится. Потом на этот счёт было много разговоров, и радист Карасёв принимал в них участие. Интересовался у Дениса повадками рыбы и способами её ловли.
В общем, атмосфера в ватаге была нормальная, никто не выражал ни тревоги, ни недовольства.
Саблин ещё раз выяснил своё местоположение по солнцу, а потом просил Калмыкова остановить лодку, чтобы посмотреть, есть ли течение. Течение, хоть и слабое, имелось. Они шли правильно. Глубины были приличные, поэтому Саблин держал неплохие обороты. А на участках открытой воды ещё и прибавлял. И по ходу движения замечал, как меняется местность. Как надвигаются сопки. Уже к трём часа дня сопки были и справа, и слева от лодки. Русло Талой как раз лежало между ними. Даже под полуденным солнцем они казались мрачными. Это, наверное, оттого, что растительность на сопках имела тёмные цвета. На возвышенностях преобладали коричневые, чёрно-фиолетовые и багровые тона. Причём заросли на сопках были густые. Растения росли плотно. Деревья мостились на камнях и росли иной раз параллельно воде, держась за камни каким-то волшебством. И эта тёмная гамма резко контрастировала с цветами болота или даже уральских гор. Аким уже забыл про то, что даже в молодости эти места казались ему неприветливыми, а сейчас они попросту были мрачными. А среди этой растительности мелькали шустрые существа. Когда Калмыков сменил его у руля, Саблин присел у правого борта и стал на максимальном зуме разглядывать одну из сопок, до неё было всего две сотни метров. И он удивился ловкости тех существ, которые весьма проворно передвигались по зарослям.
— Что, прапорщик, поохотиться надумал? — интересовался Карасёв.
— А что это там за звери? — в свою очередь спрашивает Аким.
— Да не знаю я, — отвечает радист, — я их тоже первый раз вижу. Я так далеко на этот берег не забирался.
«А я забирался… Только почти ничего не помню. Убей Бог, не помню этих чёрных гор. Или они раньше другими были? Олег потом сюда ходил много раз, но без меня».
Савченко тогда где-то в этих местах нашёл древний посёлок добытчиков-буровиков. И разбогател. Привёз меди целую лодку. Мог бы всю медь в Туруханске продать, но тащил её до самой Болотной. Для показухи. Так он казаков местных смущал, особенно молодёжь. Тогда вся станица говорила целый месяц о том. Многие казаки пошли в ватагу к Савченко. Тоже поначалу богатели… А потом и свои ватаги собирали.
После этого Савченко приходил к Саблину, подарки приносил, с собой звал. Аким о том подумывал, но к тому времени он уже женился, и Настя была беременной. Она-то и отговорила прапорщика от дальних и опасных рейдов. Говорила: «Уж лучше в призыв иди, на войну. Там целее будешь. А то сгинешь, как иные, в этих болотах. Ни следа, ни прощания». И была она права, как выяснилось впоследствии. На войне было поспокойнее. В общем, тогда Саблин отказал старому дружку. А Олег после этого совсем ушёл из общества и стал заниматься только промыслом.
А сопки тем временем все плотнее наваливаются на русло. Сдвигаются, нависают… Сжимают протоку. Здесь течение заметно ускорилось, чистой воды стало побольше, а потом прямо по курсу замаячила твердь. А к пяти часам дня сопки были уже с трёх сторон. И тут Саблин просит Дениса остановиться и, пока хорошо видно солнце, вычисляет их местоположение. И удивляется самому себе. Он привёл лодку почти точно в ту точку, координаты которой диктовал ему Пивоваров. Лишь по долготе было небольшое отклонение.
— А ну-ка… Мирон, проверь, нет ли кого поблизости.
Не проходит и половины минуты, как радист докладывает:
— Никого вокруг.
— Тогда давай по выделенной, — Саблин вспоминает координаты.
— Канал и частота те же, — отвечает ему радист и спрашивает. — Что пишем?
— Пиши: «Я на месте. Жду распоряжений». Позывным подпишись.
— Есть, — рапортует Карасёв. Почти сразу рация мигает индикатором. Передача прошла. А Аким и говорит радисту:
— Попробуй запеленговать, откуда придёт ответ. Может, получится.
— Есть, — послушно отвечает урядник и колдует над рацией.
Саблин собирается ждать десять минут, а потом думает снова пытаться связаться с заказчиками. Но ответ приходит уже через полминуты.
— Пишут: «Двигайтесь вперед».
«Просто двигаться вперёд? Наверное, потом будет какое-то уточнение, ведь там, впереди…».
— Вперед? — тем не менее Аким обрадовался: откликнулись. — А куда вперёд-то? — Километрах в трех выше по Талой было озеро, видно, с хорошими глубинами, так как там было много открытой воды, а за ним начиналась чёрная сопка. Озеро находилось меж сопок, словно в чаше. — Ладно… Денис, поехали. Проедем вперед… там будет видно.
Моторы заурчали, а прапорщик и спрашивает:
— Мирон, а ты не смог запеленговать сигнал? — Саблин прекрасно понимал, что единичный, мгновенный радиоимпульс запеленговать сложно, но тут Карасёв его удивил:
— Поймался, — и поясняет: — Сигнал был мощный, источник близко к нам. Хорошо зафиксировался, — а потом и говорит, указывая рукой налево от лодки: — Вон на той сопке.
— Думаешь, передатчик там? — Саблин пытается разглядеть хоть что-то в черных зарослях, но, понятное дело, ничего там не видит.
— Не… не передатчик, — отвечает ему радист. — Сигнала два было, один размытый, думаю, что отражённый, второй чёткий, выраженный. Вот второй-то я и поймал. Там, скорее всего, ретранслятор с хорошей антенной и усилителем. Поставили на горке, всё слышат километров на сто. Передача опять же километров на сто.
— А до реки-то уже больше, а они с нами разговаривали как-то, — размышляет Саблин.
— Хрен его знает. Значит, ближе к реке есть ещё один ретранслятор, — продолжает Карасёв. — А сами они Бог знает где могут быть. Хоть за сто вёрст отсюда… Поди их по дебрям этим поищи ещё… Хрен тут кого в этой глухомани сыщешь…
— Видно, всерьёз люди таятся… — предполагает Калмыков.
— Точно, — соглашается с ним Карасёв.
«Это точно, — прапорщик оглядывает чёрные сопки, что поднимались из болота и слева от русла, и справа. Да, казаки были правы. Вроде и застава армейская тут недалеко, а чуть вниз по реке населённый пункт, а вернее даже город Туруханск с большой армейской базой. Но вот отошёл от реки на восток всего на сто пятьдесят километров — и в этих сопках, болотах, в переплетении русел, мелких речушек и узких проток, в заросших кувшинками отмелях, через которые два мощных двигателя едва проталкивают лодку, никто и никогда тебя не найдёт. Саблин осматривается и думает: — Уж таятся так таятся».
А ещё он вспоминает, как настойчиво хотела поехать с ним Пивоварова. И тогда Акиму казалось, что это просто дурная бабья прихоть… Решила с казаками по болотам потаскаться. Показать, что ли, себя хотела. Теперь же он думал, что это всё было неспроста.
«Нет… Точно неспроста. Эти Пивоваровы сами люди-то непростые. Необычные. Непонятные. Городские, а живут на болоте. Чего они с такими-то умениями, оба медики, подались в болото жить? Неужели они на севере, в прохладе у морей, с такой-то профессией не смогли пристроиться? — и эти, казалось бы, очевидные мысли тогда, в станице, в голову ему не приходили. — Но с другой-то стороны… Я же тогда и подумать не мог, как тут всё будет. Ладно, поглядим, кто нас здесь встретит… Лишь бы встретили… Лишь бы не тащить Олега обратно».
Он так и смотрел по сторонам, то на сопку справа, то на сопку слева, то вперёд, словно хотел там что-то высмотреть. Но ничего необычного не находил, ну кроме того, что на ближайшей возвышенности он увидал зверей, которые могли легко перелетать с одного растения на другое.
— Слышь, прапорщик, ты тоже это видал? — радостно удивился радист. — Видал, как они сигают? Видал?
— Видал, — отвечал Саблин спокойно.
— Что там? Чего вы там увидали? — Калмыков глядел вперед и ничего не видел.
— Да там какая-то зверюга с куста на куст перелетела, — делится увиденным радист. — И много пролетела, метров, поди, двадцать.
— Э-э… — Денис тому не удивляется. — У меня петух два раза забор перелетал.
— Петух? Ну, то петух, — кажется, Карасёв разочарован тоном рулевого. И больше ничего не говорит.
«Двигайтесь вперёд!».
Тут, между сопок, в ложбине, тихо, ветра нет, речушка образовала длинное озеро с хорошей глубиной, километра в три длиною, и вот казаки не спеша прошли половину той длины. Шли дальше и подходили к сопке, что была прямо перед ними, и Аким уже думал снова запросить заказчика. Как вдруг…
Он отчётливо услышал в наушниках шлема женский голос:
— Так и держите на восток, потом чуть правее, в конце озера вы найдёте удобный причал.
Это, кажется, был первый раз в его жизни, когда в наушниках его шлема, в его «боевом коммуникационном блоке» звучал женский голос. И что было ещё удивительнее, так это то, что в лодке казаки общались через СПВ (связь прямого видения). Саблин увидел, как Карасёв и Калмыков повернули маски шлемов к нему. Он даже представил их удивлённые взгляды: Аким, что за баба разговаривает на нашем внутреннем канале?
«Значит, они тоже слышали… эту женщину».
Казаки ждали его реакции. Но прапорщик ничего им сейчас сказать не мог. Да и откуда он мог знать про эту женщину? И всё, что он смог произнести, было:
— Принято. Иду на восток.
⠀⠀
«Они нас видят!».
И в лодке повисает тишина. Никто ничего не говорит. Молчат казаки — ведь если они эту женщину слышат, значит, и она слышит их. Все смотрят вперед, ищут камерами удобный причал. Странное дело. Это уже его привычка, но когда вот так неожиданно складывается ситуация… он будет чувствовать себя лучше, если… Саблин лезет в свой ящик из-под брони и достаёт оттуда разгрузку.
Даже через сервомоторы и плечевые приводы он чувствует, насколько она… весома. Двести патронов. Четыре гранаты и одна противопехотная МНП (мина направленного поражения). Он накидывает разгрузку прямо поверх пыльника.
Мирон и Денис… что ж, казаки не хуже атамана. Сразу готовят своё оружие. А Денис начинает забирать от русла вправо, к подножию сопки, и тогда Саблин идёт на нос лодки и, встав там во весь рост, различает у воды, за большим полем кувшинки, прямую, ровную стену, совсем не похожую на валуны или большие куски скалы. С середины русла её сразу было не разглядеть, не угадать, так как она заросла лишайником и растительностью, так же как и окрестные камни. Он указывает рукой:
— Вон… видишь, Денис?
— Вижу, вижу, — отзывается тот и ведёт лодку к кувшинкам.
Когда подошли ближе, стало понятно, что там что-то вроде бетонного причала, на нём даже есть ржавые скобы, лестница для спуска… В воду, что ли?
Лодка меж тем продирается через кувшинки, кувшинки здесь разросшиеся, плотные. Калмыков прибавляет оборотов, ведёт судёнышко как раз к тому месту, где на причале есть скобы, хотя на бетон из лодки легко можно забраться и без них. Саблин уже думал скорректировать движение, но тут опять услышал женский голос в своём шлеме:
— Кто вы такие?
Чёткий, если не сказать жёсткий вопрос; после такого вопроса, могут и стрелять начать. Понятное дело, Карасёв с Калмыковым замерли, молчат; замолчишь тут, когда с тобой начали разговаривать по СПВ.
«Откуда у них СПВ, да и где они могут быть?».
Аким оглядывается, но, естественно, ничего, кроме болота и чёрных сопок, вокруг себя не видит; а отвечать-то на вопрос надо, и поэтому он произносит:
— Я прапорщик Саблин из Второго Пластунского полка.
«Странно, а ведь она знала, что я не Савченко, ещё там, на середине озера, а спросила только сейчас». Эта мысль оказалась неприятной. После этого в эфире повисает долгая пауза. Аким непроизвольно, сам того не замечая, укладывает свой дробовик на левый локоть. Большой палец его правой перчатки уже лежит на предохранителе. Он продолжает крутить головой по сторонам… Меняет зум камер, включая и выключая тепловизор, но пока ничего, кроме буйной растительности и мельтешащих в ней разнообразных гадов, не находит. И тут снова звучит женский голос:
— Откуда у вас этот позывной?
— Мне его дал Савченко, — он не хочет врать и потому начинает немного путаться. — Ну, не сам он дал… он сам не мог дать… Но я его привёз вам… А код его мне передали другие люди… Но Олег просил, чтобы они мне его передали…
Прапорщик понимает, что его слова выглядят каким-то бредом.
«Господи, ну как им всё объяснить?».
— Кого вы привезли нам? — доносится из наушников.
— Ну, Олега… привёз, — прапорщик понимает, что только путает собеседницу. — А код мне дали его друзья, но он сам сначала сказал этим друзьям, чтобы они передали мне этот позывной.
И снова повисает тишина. Калмыков ещё и обороты снизил до минимума. А из наушников звучит трудный вопрос:
— А почему он передал код через друзей, а не вам лично?
— Он был ранен… А я был в рейде… Я его не застал… Его погрузили в стазис, а мне этот код передали врачи, которые видели его, когда он был ещё в сознании… — Саблин даже выдохнул с облегчением: наконец он смог всё правильно сформулировать.
— Он в стазисе? И вы привезли его сюда? — снова звучит женский голос. И Акиму кажется, что в нём присутствует удивление.
— Да… Он сказал: привезите его сюда, — Саблин опять сбивается. — Вернее, он не говорил, он написал… А записку передал мне через врачей… Ну, которые пытались его вылечить.
И опять тишина. И на этот раз она длится целую минуту. И лишь потом снова звучит всё тот же голос:
— Вы сказали, что у вас то, что мы заказывали.
— Да, у меня для вас два ящика. Там вещи, их для вас Олег добыл. А я их привёз вам.
— Вы знаете, что в ящиках? — сразу интересуется женщина.
— Ну… — Аким, может, и хотел бы сказать, что не знает. Но опять же не хочет врать. — Да. Знаю.
— Что там?
— Лапа какая-то… Она… в банке. В жидкости какой-то, — вспоминает прапорщик. — Она ещё шевелится иногда сама собой. Ну а во втором какой-то кусок металла, плоский такой, гибкий весь. И тоже живой…
— Хорошо, — говорит женщина. — Швартуйтесь. Выгружайте ящики и ждите. К вам выйдут.
— Принято, швартуюсь.
Денис на малых оборотах подводит лодку к пирсу.
— Моторы не глуши, — на всякий случай командует Саблин. А сам начинает выбираться на бетон.
На причале растительности почти не было, лишайник да колкий пырей, пучками пробивающийся из трещин в бетоне. А вот чуть дальше, в двадцати метрах от воды, начиналась сплошная стена сине-чёрной растительности. Странное такое всё. Даже при лёгком ветерке длинные тонкие листья деревьев, ну или кустов, меняли угол, колебались туда-сюда, показывая серую, а не чёрную изнанку. От этого казалось, что кусты переливаются разными цветами, трепещут, живут. И шелестят. А ещё там, в зарослях, мог скрываться кто угодно. И Саблин не удержался и, едва выбрался на бетон, неуловимым жестом снял дробовик с предохранителя.
Мирон закинул ящики на причал без усилий, а вот со стазис-станцией ему пришлось чуть повозиться. Её и из кубрика было непросто вытащить через маленькую дверь, и на пирс поставить тоже. Но он справился. Казаки остаются в лодке, а Саблин ждёт на пирсе у ящиков. Он всё ещё пытается разглядеть в густой растительности хоть что-то. Дело шло к вечеру, он уже давно не ел и не пил, давно не спал, но сейчас ему только курить хотелось. Момент-то непростой.
Ни он, ни его товарищи не произносили ни слова, все они чувствовали напряжение. Ждали. Минуты проходили одна за другой, но ничего не менялось.
«Ну и что дальше? Откуда вылезет ассистент?».
И не успел прапорщик подумать, вдруг из зарослей, вспугнув с веток целый рой каких-то длинных крылатых… жуков, что ли… показывается нечто… Голый, массивный и весьма мощный человек с несимметричным телосложением. Одно плечо, правое, заметно мощнее другого. Впрочем, не только плечо… Вся его правая сторона заметно больше левой. От этого голова существа чуть сдвинута набок. Человек… или не человек… в общем, кажется он калекой. Горбуном. На нём нет никакой одежды и нет… мужских половых органов. Но и за женщину его никто бы не принял. И у него абсолютно бесстрастное и безносое лицо. Саблин помнит подобные лица, их тупое выражение… какой-то безмятежности, что ли. Точно такое же выражение у переделанных, у огромных и мощных солдат, которых очень непросто убить. Бот!
— Ядрёный ёрш, кто это там такой? — негромко, едва ли не шёпотом, произносит вставший в лодке во весь рост Калмыков. И Аким слышит лёгкий, еле уловимый внешними микрофонами, знакомый щелчок. Это Денис снял винтовку с предохранителя.
Казаки, значит, тоже увидали бота. И этот кривой бот, переваливаясь и заметно припадая на левую, слегка недоразвитую ногу, легко ковыляет к Саблину; не увеличивая скорости, приближается довольно быстро. Аким же берёт дробовик на изготовку: мало ли что. Бот-то на самом деле был здоровенный. И тут в наушниках звучит тот же женский голос:
— Мы послали к вам ассистента. Прапорщик, не причиняйте ему вреда. Вы его уже должны видеть.
— Видал ты… Вон оно как, ассистент это у них, — удивлённо говорит Карасёв; он тоже наблюдает за приближением бота, и тоже с оружием в руках.
— Принято, — за всех отвечает Саблин.
А бот быстро доковылял до ящиков, без всякого усилия взял их и, не обратив на прапорщика никакого внимания, так же деловито поскакал обратно. Аким же остался на пирсе вместе со стазис-станцией. Он на секунду растерялся. Сейчас этот кривобокий скроется в кустах… И что тогда?
— Э-э-э… женщина… где вы там? — говорит Саблин и поначалу делает за ботом один нерешительный шаг. И понимает, что бот сейчас скроется… И делает второй. И начинает догонять кривобокого. — Подождите… Куда он всё потащил-то? Вы слышите меня?
— Не волнуйтесь, — тут же раздаётся в наушниках, — мы проверим заказ, и если это то, что мы заказывали, вы получите свою награду.
«Проверим заказ? Награду?».
Нет, Саблин не останавливается:
— Награду…? Подождите с наградой…. С Олегом-то что? Он ранен, он здесь, со мной… Вернее, то, что от него осталось.
— А что от него осталось? — без всякого видимого интереса спрашивает женщина.
— Только голова, она жива, она в стазисе. Вы вылечите его? Вы должны ему помочь…
— Должны? — отвечает ему женщина довольно холодно. — Нет, не должны. У нас перед ним никаких обязательств на этот счёт не было.
— Как не было? — теперь Саблин уже довольно быстро идёт за ботом. Пытается догнать его. — Но он сказал… Вернее, писал, чтобы я отвёз его сюда… к вам. Что вы спасёте его… Вы должны его… вылечить.
И тут он слышит твёрдое и холодное:
— Нет. Не должны. Награда за заказанные материалы включает все риски и всю медицинскую помощь, — даже удивительно, что женщина может так холодно и безэмоционально говорить.
Бот уже скрылся в чёрных зарослях. Саблин не задумываясь шагает за ним, отводя рукой нависающие ветки. Сразу он слышит шелест… Это десятки длинных, крылатых тараканов каких-то, стрекочут крыльями, один даже садится ему на камеру, он смахивает его перчаткой. И, держа дробовик наперевес и скрепя сервомоторами, старается не отстать от бота. А бот, хоть и кажется кривым и громоздким, очень быстро движется вверх по заросшему склону. Растительность тут плотная, света проникает в эту чёрную массу немного, так что прапорщик торопится, чтобы не потерять бота из виду, он широко шагает, раздвигая ветки и непонятные, какие-то жирные, извивающиеся стебли стволом дробовика. Тут, в этом полумраке, множество каких-то мелких животных, летающих и прыгающих… Под ногами мельтешат, свисают с веток. Тянут какие-то… нет, не лапы, а нитки белые к его шлему. Но ему не до всей этой фауны, он вовсю скрипит приводами, старается нагнать быстрого бота. А дорога ведёт наверх, на сопку. Противоминные ботинки давят разнообразные побеги и растения. Вообще-то «тяжёлая» броня не рассчитана на рывки и ускорения, моторы визжат на высоких тонах, бедренные приводы работают в бешеном режиме, так что Саблин чувствует их вибрацию, но он потихоньку отстаёт от бота, а в наушниках он слышит всё тот же голос:
— Прапорщик Саблин, где вы?
Он не отвечает; от заметного усилия в броне повышается температура, и ему приходится запустить в «кольчугу» внеочередную порцию хладогена.
— Прапорщик Саблин, если вы преследуете нашего ассистента…
В голосе женщины, кажется, слышится удивление и, может быть, возмущение… И она продолжает:
— Это неконструктивные действия. Этого делать нельзя! Иначе… мы впоследствии прекратим наше сотрудничество с вами.
А он вместо ответа ещё ускоряет шаг, так как боится потерять убегающего бота.
— Прапорщик Саблин… Где вы? Прошу вас, ответьте!
Под его мощными ботинками захрустели то ли хитином, то ли скорлупой какие-то… личинки… или шевелящиеся яйца с лапками. Их тут на земле было немало, но Аким на это не обращает внимания, торопится. Со лба на глаза стекает испарина, и прапорщик опять загоняет в кольчугу хладоген.
— Прапорщик Саблин, ваше поведение отразится на нашем дальнейшем сотрудничестве, — доносится из наушников. Женщине хочется звучать строго и повелительно, но Аким в её голосе находит нотки паники… И не отвечает ей. Он потерял бота, и поэтому включает тепловизор. И это ему помогает: впереди едва различимый белый контур… Он движется. Это бот. Всё остальное тут статично. И тут вдруг на левый монитор его маски выводится сигнал: Аккумулятор. Заряд двадцать пять процентов.
«Рогата жаба! Надо было сменить аккумулятор прежде, чем кидаться в эти заросли. Да кто же знал-то, что бегать придётся».
В принципе, ничего страшного; в новых бронекостюмах расход энергии побольше, чем в прошлой модели, но заряда в двадцать пять процентов хватит на три часа активной работы всего костюма.
Шаг, шаг… Ещё шаг… И как-то сразу вдруг заросли заканчиваются бетонной стеной, а на той стене небольшая лестница в шесть ступеней из древней, ржавой арматуры. Аким приближается к стене, шарит вокруг тепловизором и быстро оценивает ситуацию: нет, кроме как подняться на стену, кривобокому ассистенту деться было некуда, — и со всей возможной быстротой поднимается, оглядывается: это бетонная площадка, которая тянется вдоль сопки и буквально через несколько метров сворачивает за ровный угол из бетона. И Саблин движется к углу.
— Прапорщик Саблин, вернитесь к лодке, мы направим к вам ассистента с вознаграждением, как только удостоверимся в доставке вами нужного товара, — женщина волновалась! Она всё ещё приказывала ему, хотя и не очень уверенно, а значит, она его не видела, не знала, где он.
А Аким уже был у угла. Бетон тут был старый, как все камни вокруг, поросший жёлтым лишайником, кромка угла обкрошилась от старости… И Саблин, приблизившись к углу, замер, подождал секунду, как и положено по уставу, приготовил оружие, присел на колено и только после этого выглянул из-за угла…
Что угодно… всё, что угодно, прапорщик готов был увидеть… А увидел высокую женщину…
Голую. Как и бот. Но на бота женщина не походила совсем. Кожа её была серо-голубого цвета. Волосы были собраны в тугой пучок на затылке, они были чёрные. И на голове, и на лобке. Она стояла, развернувшись к нему и направляя в его сторону… кажется, стеклянную или металлическую и отшлифованную до зеркального состояния трубку. Держала она её легко, одной рукой, а от трубки шёл кабель в палец толщиной, и шёл он к поясу на животе женщины. На том поясе было несколько подсумков, вот в один из них кабель и заходил. Но не эта странная трубка его удивила. Ну, какое-то оружие, мало ли, какого не бывает…
Саблина удивили её большие глаза, радужки которых были кроваво-красного цвета. Бот был чуть за нею, а ящики, которые привёз Саблин, уже были раскрыты. И рядом с ящиками присела… ещё одна женщина. На ней тоже не было ни лоскута одежды. Она тоже смотрела на Акима… и кричала…
— Прапорщик Саблин! Вы не должны сюда подниматься! Это нарушение протокола!.. — эти крики дублируются в его наушниках… Странное дело, но звук получился какой-то раздвоенный, словно пришёл и из рации, и со внешних микрофонов одновременно. И наложился друг на друга.
«Это как так?!».
Аким тут понял, что они напуганы… И тогда он встаёт во весь рост и выходит из-за угла, опуская дробовик вниз стволом. Прапорщик останавливается и несколько секунд разглядывает эту, мягко говоря, странную троицу.
⠀⠀
— Прапорщик Саблин, вы нарушаете все правила… — продолжает та, что сидела возле ящиков, и опять её голос раздваивается у него в наушниках.
«Какие ещё правила? Не знаю я никаких правил!».
Кстати, она не была серой-синей, как первая; кожа этой женщины была смуглая, почти нормальная… почти… Тут она встаёт в полный рост, и Саблин замечает, что эта вторая, со смуглой кожей, ростом даже выше первой… А кожа и у одной, и у второй только на груди, на животе и на внутренних поверхностях бёдер однородная, всё остальное их тело покрыто пигментными пятнами… Лица, к примеру, чистые, горло у обеих тоже чистое, а уже виски, шея, ключицы и плечи, кисти рук, голени и ступни — в неровных тёмных пятнах с пятирублёвую монету величиной…
«Окрасочка у них точь-в-точь как у даргов… Только волосы не кучерявые».
— Прапорщик Саблин, — продолжает двоиться голос смуглой в наушниках, она возмущена и… напугана. — Вам нельзя здесь находиться, прошу вас, вернитесь к лодке.
А синяя так и держит блестящую трубку, наведя её на Акима, но это его почему-то не очень беспокоит, сейчас его разбирает любопытство, и он, переключившись на внешний динамик, произносит:
— Почему вы без одежды? Вы в беде?
Женщины молчат несколько секунд, смотрят на него, даже бот, и тот уставился на его… кирасу, кажется. И наконец смуглая говорит:
— Мы не в беде. Мы не носим одежды в целях эксперимента.
— Дарги тоже живут в степи без одежды, — продолжает Саблин. — И пятна у вас как у них.
Вот только дарги и обуви не носят, а эти женщины были обуты. Одна, та, что была с трубкой, носила сандалии из подошвы и проволоки. Причём ноготь большого пальца на левой ноге был сбит. Видно, споткнулась где-то. А смуглая носила какие-то лёгкие пластиковые тапочки. А ещё у неё были большие и удивительные глаза. Нет, не красные, радужки её глаз были… Фиолетовыми, что ли… Лиловыми… Он не мог точно определить цвет.
— Мы пытаемся приспособиться, — отвечала ему голубая женщина, которую он почему-то сразу назвал для себя синекожей.
Они обе были выше него. У обеих были длинные ноги, хорошо развитые бёдра и тонкие щиколотки, но они были разные. У голубой грудь была развита слабо, зато растительность на лобке обильна, у смуглой же ровно наоборот: грудь половозрелой женщины, а волос вниз у живота немного.
— А респираторы…? Сюда пыльцу с рогоза ветром нанести может, — продолжает интересоваться Саблин.
— Наши организмы устойчивы к подобным паразитам, — спокойно отвечает голубая. И добавляет: — Вы не должны нас видеть.
«Они устойчивы к пыльце?». Тут в голову Акима приходит одна мысль. Вернее, не мысль, а вспышка, только намётка на что-то, рождённое разумом. Но пока Саблин и не пытается как-то оформить её. И продолжает:
— Ну… уже увидел.
— Вы должны вернуться к лодке, — голос смуглой всё ещё раздваивается в его наушниках. — Награду вам принесёт наш ассистент.
Но Саблин продолжает рассматривать их: у обеих правильные черты лица. Их обеих можно посчитать красивыми, хотя красота их разная. В лице смуглой есть что-то монголоидное. Кажется, это небольшой нос и форма глаз. И он говорит ей:
— Ваш голос у меня раздваивается.
— А теперь? — произносит смуглая.
— Теперь нет, — отвечает Аким. И вправду, голос её зазвучал естественно. — Теперь нормально.
— Тогда возвращайтесь к лодке, — настаивает смуглая. — Награду вам принесут. Хотя и не ту, о которой мы договаривались. Награда будет меньше.
— Почему меньше? — Эти странные женщины его заинтересовали. Да и не хотел он уходить, не договорившись с ними насчёт главного.
— Шина… — говорит та, что с голубой кожей, — её меньше половины. Вы кому-то продали часть…
— С тех пор как я получил товар, никто, кроме меня, ящик не открывал. И я даже не знаю, что такое шина.
И тогда смуглая вытаскивает из ящика ту самую металлическую материю.
— Вот это и есть шина.
А материя тут же обвивает её руку, прилипает к ней.
И тогда Саблин, не обращая внимания на направленную на него серебристую трубку, обходит синекожую и подходит к смуглой. Та смотрит на него своими сиреневыми глазами… и, кажется, побаивается его. А он, подойдя к ней, трогает перчаткой живую материю, обвившую руку женщины.
— Я видел это… Держал в руках…. А что это вообще такое?
— Это шина… — начинает смуглая, но замолкает, а вместо неё говорит вторая; она наконец опустила свою трубку.
— Живой металл, умный металл… Придумка пришлых. Этот материал легко связывается с живыми тканями, с нервами… Его легко интегрировать в любой организм… Он не отторгается.
— А зачем? Для чего это? — Саблин смотрит на неё, а синекожая тогда говорит:
— Люба, покажи ему…
Смуглая Люба некоторое время разглядывает маску его шлема, будто пытается разглядеть за нею лицо прапорщика, а потом она подходит к нему ближе, отворачивает от него лицо, а рукой отводит прядь своих густых и тяжёлых волос…
За ухом у неё прозрачная пластина. От верхней точки уха пластина, изгибаясь, уходит к затылочной кости. И через пластик он видит розовые ткани мозга женщины, а ещё… Там, под пластиком, есть изогнутая чёрная деталь длиною в три сантиметра. И это изделие рук человеческих, что подтверждает мигающий на чёрном материале с интервалом в пять секунд синий светодиод.
— Нейрокоммуникатор, — поясняет синекожая. — Самое простое и наглядное применение шины. Она вместе с микрокомпьютером вживлена в мозг. Антенна врощена в хрящ уха. Сигнал у неё несильный, но здесь, у нас, как вы уже, наверное, поняли, везде ретрансляторы. Так что мощности сигнала вполне хватает.
— Я видел всякие такие вещи… — вспоминает Саблин. Тем не менее он удивлён.
— Нет, не видели, — уверенно говорит Люба. — То, что видели, это грубая интеграция, это ещё в двадцать первом веке пытались делать, уже тогда умели приваривать электроды к нервам. Это же совсем другое. Иной уровень интеграции. Для этого, — она приложила руку к своему уху, — и нужна интегральная шина, — она показывает ему тот самый изгибающийся у неё в руке кусок металла, который он и привез им, а потом вдруг продолжает: — Ваши подчинённые волнуются, они не знают, что делать.
«Ах да… Вот чёрт! Они там в лодке общаются через СПВ… Тут, за стеной, я их не слышу… Неужели она слышит через стену?! Нет, быть такого не может… Просто у них там, на причале, ретранслятор спрятан где-то, а уже с него она и фиксирует их разговоры».
Но Люба была права, он совсем позабыл про товарищей. Ушёл, не отставив приказа и инструкций. Большой прокол для любого командира. И Аким тут же переключился на внешнюю рацию:
— Мирон, Денис. Это я, приём!
— О, Аким… — Карасёв откликнулся сразу и явно обрадовался ему. — Ты где?
— Я в порядке, веду переговоры. Ждите.
— Принял. Связь на этой частоте? — откликается урядник.
— Да, — отвечает Саблин, отключает рацию и снова смотрит на извивающийся кусок металла.
«А эта штуковина у неё за ухом… Чего уж там — удобная вещица».
— Только этого мало, — продолжает синекожая. — Сто девятый должен был доставить нам целый блок, а тут, — она оценивает шину, — процентов сорок шесть от должного объёма.
— Это всё, что было. Я ничего не брал, — говорит он, а потом спрашивает: — А лапа вам подошла?
Тогда Люба отходит к ящикам, укладывает всё ещё извивающийся кусок металла в коробку и достаёт из второго ящика тяжёлый сосуд с мутной зелёной жидкостью.
— Вы долго везли этот образец, ткани начали частью погибать и частью мутировать… Приобретать новые формы, для выживания, — она показывает сосуд прапорщику.
Да. Лапа заметно изменилась, пальцы стали толстыми, ногти начали выворачиваться из плоти, и сама рука заметно распухла… Рука просто бултыхалась в зелёной жидкости. Теперь она не казалось ему живой, как в тот раз, когда он её рассматривал.
— Раньше она шевелилась, — со вздохом отвечает Саблин. — А теперь, видно, умирает.
— Ничего страшного… Просто клетки уже начали трансформацию, — Люба рассматривает руку. — Мы давно искали этот материал, — и она продолжает: — Теперь умирающие клетки станут пищей для живых, а живые образуют новую колонию, новый симбиоз, возможно какой-то новый организм. И мы признательны вам. Это ценный материал.
— Не мне… Это Олег вам её добыл, — отвечает прапорщик. — Поэтому вы просто обязаны его… вылечить.
— Во-первых, мы не обязаны, — синекожая смотрит Саблину прямо в камеры. И взгляд её очень жёсткий. Не женский взгляд. — И его нельзя вылечить… Это неверно подобранный термин. Его нельзя вылечить, его нужно восстанавливать почти с нуля… Во-первых, это слишком затратно, с точки зрения и человеческих усилий, и машинного времени, и энергетических ресурсов. Во-вторых, какая-то часть нейронов его головного мозга деструктурируется. Перестроится. Новый субъект будет уже не совсем сто девятый. Не до конца. А в-третьих, для этого процесса потребуется один крайне ценный биологический материал.
«Ну, хоть что-то… Кажется, они торгуются».
И прапорщик интересуется:
— Ту награду, что вы приготовили за эти ящики… за лапу и кусок шины… её будет достаточно, чтобы его восстановить?
— Нет, — чётко отвечает синекожая. — Невосполнимый ресурс стоит намного больше. — Казалось бы, она всё сказала. Но тут же добавила: — Но в принципе… Возможно, мы и возьмёмся за восстановление сто девятого… Нам нужна интеграционная шина. Той, что вы привезли, нам мало…
— Я не знаю, где её взять, — говорит Саблин. — Вы хоть намекните.
— Намекать мы не будем, — произносит Люба. — Мы назовём вам человека. Он знает, как добывать ценные ресурсы. У него большой опыт. Сто девятый, насколько нам известно, с ним иногда сотрудничал. И полный лист шины — единственный вариант сделки.
— Единственный? Ну давайте… — а что ещё он мог сказать? — Я попробую найти эту шину.
— Значит, вы согласны? Вы подтверждаете своё желание сотрудничать с нами? — синекожая задаёт вопрос таким образом, таким тоном, что прапорщик сразу понимает, что это совсем не простое слово, не просто согласие, это договор, от которого потом будет не отмахнуться. Взгляд её кроваво-красных глаз внимательный. Хотя что она там может увидеть через армированный пеноалюминий шлема?
— Подтверждаю, — после некоторой паузы соглашается Аким. — Но вы расскажите, где добыть эту вашу шину.
— Такая шина есть во всех больших агрегатах пришлых, — сообщает ему Люба. И снова спрашивает: — Значит, за то, что мы восстановим вам вашего друга… сто девятого… вы обещаете достать нам полный лист интегральной шины?
— Да… Я попробую. А где искать эти агрегаты пришлых?
— Попробуйте. Но если вы не добывали шин раньше, то сами вы её не добудете, — говорит синекожая уверенно, а сама тем временем открывает один из подсумков на поясе и достаёт оттуда небольшую коробочку. Саблин сразу понимает, что это. А она говорит: — Дайте мне вашу руку.
Аким расстёгивает крепления на левом наруче, потом разжимает крепления на предплечье, расстёгивает крагу, отключает кабель питания и освобождает руку от брони и протягивает её женщине. Синекожая тут же, как прищепкой, коробочкой зажимает ему безымянный палец. Прапорщик чувствует укол и видит, как пробирочка в прищепке заполняется его тёмной кровью.
— Это для знакомства, — говорит синекожая и прячет коробочку-прищепку обратно себе в сумку.
Аким не возражает и ничего не спрашивает: для знакомства так для знакомства. Он надевает и пристёгивает перчатку. И продолжает:
— Ну а как же мне добыть эту шину?
— Мы присвоим вам номер, — синекожая как будто не слышит его вопроса, — вы будете сто семнадцатым, — она снова копается у себя в сумке на поясе, а потом достаёт оттуда маленький пластиковый квадратик. Саблин узнаёт в нём микрофлешку, а она протягивает ему её и говорит:
— Ваш номер сто семнадцать. Ваш позывной БН336ЦУ117К32, он здесь зафиксирован, если забудете; также тут код для рации, он уникальный, как перенесёте его на вашу рацию, носитель тут же уничтожьте. Позывной запомните, выучите наизусть и не говорите даже членам своего коллектива. Поставьте на рацию пароль и запустите алгоритм самоочищения на случай взлома или повреждения рации.
Маленькую флешку ему непросто удержать в бронированных перчатках. Он аккуратно прячет её в специальный карман-клапан на кирасе.
«БН336ЦУ117К32».
В общем, ничего такого уж сложного она у него и не просит. У каждого офицера есть свой боевой электронный позывной, каждый офицер хорошо знаком с рациями, кодами и декодерами. Знаком с алгоритмами безопасности.
«БН336ЦУ117К32 — надо запомнить. БН336-ЦУ117-К32».
— Ну так как мне узнать, где искать эти шины?
— Здесь недалеко, — продолжает синекожая, — в Туруханске, есть человек, он организует подобные акции. У него большой опыт в этом деле. Раньше он работал со сто девятым. Вам нужно связаться с ним. Его зовут Олег Панов. У него скупка металлов где-то возле причалов.
— Угу… — Саблин уже думает, как об этом сказать казакам. Но потом вспоминает: — А может, вы позывной его дадите? У него же, как и у меня, есть свой код… Я бы с ним связался по рации.
— Нет, мы такую информацию никому не даём, — отвечает ему синекожая, тем тоном, который всё расставляет на свои места. Говорить об этом дальше не имеет смысла. И чтобы как-то ему всё объяснить, она добавляет: — И вы свой позывной никому не сообщайте. Только в исключительных случаях. Таких, какой случился со сто девятым. А ещё я вас хочу предупредить сразу, чтобы у вас потом не было к нам никаких вопросов. Мы потратим ценный биологический ресурс на восстановление сто девятого, и процесс продлится семь месяцев. Если вы к концу шестого месяца от сегодняшнего дня не найдёте нам полную интеграционную шину, мы демонтируем организм сто девятого, чтобы получить обратно ценный материал.
— Полгода? — ну, а что ему было делать. — Ладно, договорились. Но вы же теперь заберёте Олега. Сейчас? — на всякий случай уточняет прапорщик.
— Да, заберём, — уверенно отвечает ему Люба, и это как раз то, что он и хотел услышать, ему даже легче становится после этих слов; а ещё она протягивает ему полупрозрачную коробку. — Здесь меньше, чем мы договаривались, но и вы привезли не совсем то, что нам обещали.
— Да, мы восстановим сто девятого, но будем считать, что вы у нас в долгу. Панов объяснит вам, что нужно сделать в первую очередь, — говорит женщина с голубой кожей. И таки тоном, что попробуй с нею ещё поспорь… Но Аким и не собирается с ней спорить, он держит в руках коробку. И он не собирается уточнять, что будет, если он откажется выполнять то, что наговорит ему этот Панов из Туруханска.
«Бог с ними… Главное, что Олега взяли. Ещё и коробку дали».
А коробка-то тяжёленькая. Он открывает её… а там… Два маленьких слитка золота по пятьдесят граммов и… полукилограммовый слиток никеля! Судя по всему, настоящего. Четыре девятки. А под ними клеймо Норильского казначейства. И ко всему этому большой моток оловянного припоя. Стандартная килограммовая катушка. Он уже думает, что заберёт никель себе; третьей части такого слитка хватит, чтобы на годы обезопасить его фильтры и насосы от кислоты болотных амёб.
«Отдам в общество половину никеля, старики мне ещё и благодарность выскажут».
В общем, в этой небольшой коробке — целое состояние.
А Люба тем временем подошла и прикоснулась к боту, что-то произнесла, и бот моментально сорвался с места и заковылял обратно за угол, к лестнице, что вела в заросли и к причалу. Саблин закрыл коробку, а синекожая ему и говорит:
— Сто семнадцатый, ещё одно. Так получилось, что вы нас увидели; люди, с которыми мы сотрудничаем годами, никогда нас не видели и не увидят. Вы не должны никому и ничего о нас рассказывать. Сто семнадцатый, — тут она делает ударение, — это очень важно. Если вы хоть кому-то о нас скажете — о нашем местоположении, о наших контактах, если кому-то передадите декодер или даже расскажете о том, как мы выглядим, и мы об этом узнаем, мы навсегда разорвём отношения с вами.
— Принято. Никому о вас ничего не рассказывать. А вы знали, что к вам плыву я, а не Олег? — интересуется Аким.
— Конечно. У сто девятого имелся декодер на рации, у вас его не было. Вы, в нарушение всех правил безопасности, отправляли в эфир нешифрованные сообщения ещё с Енисея. Сто девятый пришёл бы сюда и связался бы с нами отсюда, и тут же ждал бы пока мы ему ответим, — говорит Люба.
А синекожая добавляет:
— Сто девятый должен был доставить наш заказ ещё месяц назад… Мы его всё это время ждали. Мы полагали, что вы один из его помощников, что его рация разбита, а с ним самим что-то произошло. Поэтому мы и отозвались. Иначе вам никто бы не ответил.
— Ясно, — говорит Саблин. — Значит, Туруханск — Олег Панов.
Прапорщик уже хотел возвращаться к лодке.
— Сто семнадцатый! — окликнула его синекожая.
— Да?
— Вы не должны о нас никому и ничего рассказывать, это главное правило, которое лежит в основе нашего сотрудничества. — напомнила ему синекожая.
— Есть: ничего про вас не рассказывать, — отозвался Саблин и пошёл к повороту за угол. Шёл, а сам в камеру задней панорамы разглядывал этих удивительных женщин. Они стояли и смотрели ему вслед. Высокие, голые и… какие-то нереальные… Удивительные.
Тут, среди всей этой чёрно-лиловой растительности, среди ужасных насекомых, здесь, где в воздухе плавали споры красного грибка, приносимые с болота… Без брони, без нормального оружия, без КХЗ, без респираторов и даже самой простой одежды, они казались ему беззащитными, хрупкими с этими их длинными ногами с тонкими щиколотками и странными красивыми лицами.
«Нет, не похожи они на даргов. Куда бабёнкам до них. Те почти животные, потому и выживают в раскалённых песках… А у этих только пятна на коже такие же».
Он ещё за угол не повернул, когда услышал грохот; звук был похож на удар железа о камень, и он сразу подумал о боте. И, вывернув на площадку, где была лестница, убедился в своей правоте.
«Тупая тварь!».
Кособокий уродец тащил стазис-станцию, а она была не то чтобы очень тяжёлой для кривобокого, но она была неудобной. Бот нёс её едва ли не под мышкой своей развитой руки, без всякой осторожности. Станция болталась из стороны в сторону… А когда кривобокий влезал на лестницу, ему, конечно же, было неудобно, и он шарахнул баком об бетон. И тогда Саблин включил рацию…
— Послушайте, женщины… Люба… — волнуется Саблин, — Скажите своему боту, что так носить стазис-станцию нельзя… Он же сорвётся с креплений… или… трубки отлетят…
Бот уже прошёл мимо прапорщика и скрылся за углом, и он уже хотел повторить запрос или пойти за ботом, но тут пришёл ответ.
Это была Люба:
— Мы поняли, мы дадим ему инструкцию. Конец связи.
Кажется, они больше не хотели с ним разговаривать.
⠀⠀
Облегчение, которое он почувствовал во время разговора с женщинами, как-то само собой и растаяло, пока он спускался по ржавой лестнице и шёл через заросли.
«Кто эти женщины… Даже не знаю, как их называть. Ну, одну зовут Люба. У неё крутая рация прямо в голове. Они ходят голые, как и дарги. Говорят, что ради эксперимента. Ну, они к даргам не имеют никакого отношения, но сто процентов, что дамочки биомодернизированные. Мужчины. Почему на это дело они послали женщин? Почему не пришли мужики с оружием? Непонятно. А техника у них… Рация в голове, какая-то палка блестящая… Даже у северян такой нет. Что уж там про даргов говорить. Эти женщины… или кто там за ними стоит… слишком уж развиты для степных дикарей. У даргов бабы… у них мозгов не больше, чем у дроф. А эти… Холодные, умеют на своём настаивать, умеют себя вести, но если они доходят до края, то начинают волноваться… Воевать они, скорее всего, не большие мастерицы. Хотя эта палочку на меня и наставила… Интересно это, зачем?».
Он ещё в зарослях услышал, что Денис, как он и приказывал, моторы так и не глушил. Саблин пришёл, спустился в лодку и сказал казакам:
— Ну, вроде всё получилось, — но коробку, и уж тем более её содержимое, он товарищам не показал. Держал её под пыльником. — Я пойду поем, а ты, Денис, поворачивай на запад.
— Домой идём? — кажется, Карасёв обрадовался.
— К Енисею, — Саблин говорит уклончиво. Он-то как раз собирается идти в Туруханск. Ну не возвращаться же ему обратно, когда до Туруханска по Енисею меньше двух сотен километров.
— Есть идти на запад, — откликается Калмыков.
— Денис, я поем, отдохну, а к ночи тебя сменю. Мирон, а ты, если хочешь, сейчас поспи. Ночью две пары глаз лучше одной.
Его приказы обсуждений не вызвали, и тогда прапорщик стал раздеваться и снимать броню, чтобы забраться в кубрик.
Он поел и с удовольствием выкурил сигарету; ещё раз, прежде чем задремать, открыл коробку… Да, это были настоящие сокровища.
«Савченко за один раз мог столько получить… За один рейд… Ну, понятно, откуда у него такие дома, снаряжение и лодки».
Потом он спрятал коробку и завалился под кондиционер. Так приятно было вытянуть ноги… Начал было думать про добычу интегральной шины, про Туруханск и про Олега Панова… И заснул… Он не проспал и получаса, как его разбудил стук в дверь кубрика и громкий голос Карасёва. Тот кричал без микрофона, видно, через поднятое забрало шлема:
— Аким! Просыпайся! Аким… Слышишь?!
— Ну, что? Что? — Саблин приоткрыл дверь. — Говори.
— Аким, мотор! — так и есть, урядник открыл забрало, так как по-другому не мог сообщить атаману эту новость.
«Мотор?! — прапорщик не сразу сообразил. — А что с мотором?».
И понял, о чём говорит Карасёв, лишь тогда, когда радист пояснил:
— Семь шестьсот на запад-запад-север от нас. Сигнал выраженный, чёткий, на больших оборотах идёт на восток.
Саблин сразу приходит в себя:
— Нас они слышали?
— Мы на малом ходу идём, — сообщает Карасёв. — Может, ещё не услышали.
Аким тут же раскрывает дверь.
— Денис, глуши моторы!
— Есть, — отзывается Калмыков. И оба двигателя тут же утихают. Над болотом повисает тишина. Лодка в липкой воде проходит по инерции метров пять, не более. И всё… Встала.
— Мирон, рацию и РЭБ только на приём. Казаки, связь только через СПВ. Гасим всё.
— У меня всё погашено, — заверяет радист.
Аким выходит, задерживает дыхание, закрывает дверь в кубрик, надевает шлем и потом берётся за кирасу. А Карасёв возвращается к своей банке и присаживается у аппаратуры. Саблин же, включив СПВ, пока крепил наголенники, спрашивал у Мирона:
— А дронов нет?
— Нет, — отвечал тот.
«Ну, хоть этого нет».
Но радовался прапорщик недолго. Едва он закончил с бронёй, как радист сообщил ему:
— Радиограмма. Импульс. Сигнал кодированный, — и он вроде и замолкает, но в этом его молчании чувствуется что-то… И поэтому Саблин уточняет:
— А ты засёк источник импульса?
— Так точно; местоположение размыто, но… Радиограмма выдана не из той лодки, мотор которой мы слышим. Сигнал был западнее.
— Значит, тут где-то две лодки? — уточняет Денис.
— Ну, вроде так получается, — отвечает радист.
«И обе с рациями… Может, тут рыбаки богатые и могут себе позволить по дорогой рации в каждой лодке. Артелью пошли, рации взяли с собой, места-то дикие…».
Но, честно говоря, прапорщик не верил в такой расклад. А Мирон им и сообщает:
— Аким, дрон. Сигнал слабый, еле разбираю его… Где-то тысяча метров высота, десять двести на северо-запад от нас, — он несколько секунд молчит и продолжает: — Так и есть, шныряет туда-сюда, девять пятьсот от нас.
— Если рядом пролетит, увидит наши моторы в тепловизор, — размышляет Денис. — Аким, может, уйдём отсюда? Моторы у нас что надо.
Если бы это было «его» болото, можно было бы на больших оборотах попытаться уйти. Но стояла ночь, места чужие, протоки непривычные, банки, камни… Нет, рисковать он не хотел. Тем более, что как раз между ними и большой водой была ещё одна лодка. Он не хотел говорить товарищам, но почему-то ему казалось, что и на этих лодках, что болтаются ночью в болоте, тоже хорошие моторы. И он решает:
— Нет, моторы включим — сразу себя обнаружим. Постоим, посмотрим, как пойдёт.
— Боюсь… дрон нас заметит, — сомневается Калмыков.
— Только если совсем близко пройдёт. Прямо над нами, так-то мы за рогозом, нас ему с угла не увидать. Да ещё и мошки́ такие тучи. Нет, — Саблин уверен. — Постоим, постоим…
И в лодке повисает тревожное, неприятное молчание. И висит оно минут десять, пока Мирон не сообщает:
— Второй мотор. Первый уже на северо-востоке от нас… А этот…
— Ещё на северо-западе? — догадывается прапорщик.
— Так точно, семь тысяч метров от нас — сигнал слабый. Амплитуда размытая. Далеко и идёт не спеша. На малых оборотах.
— С Реки сюда пришли, а дрон со второй лодки кидают, — говорит Аким, — осматривают округу, поэтому и не торопятся.
— Ага, — соглашается Карасёв. — Прочёсывают.
Так, не включая двигателей, они простояли в черной болотной ночи почти полтора часа, только мошку с камер и фильтров стряхивая; ждали, когда сигналы моторов и дрона полностью пропадут в ночи, и лишь после этого Саблин и говорит:
— Денис, если устал, иди в кубрик, отдохни.
— Сна ни в одном глазу, — заверил его Калмыков.
А Аким усмехнулся: «У Мирона, наверное, тоже. Уж в который раз казак думает: зачем я в это дело встрял? Чёрт меня дёрнул».
Прапорщик ждёт ещё минуту, выжидает, чтобы наверняка, а потом и говорит:
— Денис, поедем потихонечку.
— Есть, — откликается тот и заводит двигатели.
⠀⠀
Шли тихонечко, Аким волновался, что могут их моторы «услышать». Ни Калмыков, ни Карасёв спать так и не ложились. Денис был на руле, Мирон у рации и РЭБа. Он трижды сообщал, что за их спиной на востоке кто-то выходил в эфир.
— Общаются, — делал вывод радист.
— Советуются, — догадывался рулевой. — Аким, мы уже далеко от них ушли, может, поедем побыстрее?
Но Аким не соглашался:
— Нет, не спеши… Пока так держи.
Так Денис и держал всю ночь, а когда за кормой стало подниматься солнце, они от места встречи с женщинами ушли километров на сорок.
Денис ещё ночью стал заговаривать с ним:
— Слышь, Аким, а где ты был то?
— А к чему тебе это? — отвечал Саблин. Он не хотел врать товарищам, но и правду говорить не собирался.
— Да хоть поговорим; покурить нельзя, так хоть погутарить. Так, сон отогнать… А то ушёл, пробыл неизвестно где почитай час, а пришёл — ни слова, ни полслова… Расскажи, к кому хоть ездили? А то в станице и рассказать нечего будет.
— Ты про здешнюю рыбалку рассказывай, только не уточняй, где были, — отзывается прапорщик. — Не говори, что на Талую ходили.
— О-о… — кажется, там, за забралом, Денис жмурится от счастья, — про рыбалку обязательно нашим расскажу. А время будет, так за налимом и ватагу соберу. А что там за люди-то нас ждали? Поди, деловые?
— Да, деловые. Дружки Олега. "Купи-продай, ещё вези", — отвечает Саблин.
— А что, заказали ещё что-нибудь? — интересуется Карасёв.
— Ага, то же, что и привезли; говорят, ещё вези такого. А где Олег это им добывал, я и ума не приложу.
— А что же им нужно? — не понимает Калмыков.
— Да я и сам толком не понял. Хреновина какая-то, несуразная вещь… — признаётся прапорщик, и, в общем-то, не сильно и врёт.
— А платят-то хорошо? — уточняет урядник.
— Платят хорошо, — отвечает Саблин. — Заплатили так уж заплатили, — и тут он вспоминает, что, дойдя до Енисея, им нужно будет идти до Туруханска на север, а не домой, на Таз. И он добавляет: — Я тут, товарищи казаки, покумекал, посчитал и, думаю, ещё по двадцать рублей сверх обещанного вам начислю.
— Вот это очень приятная новость! — сразу оживился Калмыков. И тут же стал мечтать: — Я жене денег оставлю и точно ватагу соберу на налима. Уйду сюда, на Талую, на пару недель…
— Да-а, и мне деньга лишней не будет, — согласился степенный урядник. — Главное теперь — до дома добраться.
«Доберёшься, доберёшься… Только малость… через Туруханск!». Саблин послушал ещё казаков, а потом, хоть и устал уже, выгнал Дениса из-за руля.
— Спать ступай. Я до двенадцати посижу. А как на Реку выйдем, ты сядешь. И ты, Мирон, тоже… Настройки сохрани, рация и РЭБ чтобы работали, а сам тоже поспи. Нам ещё долго идти.
Ближе к девяти часам утра рация поймала радиомаяк Тридцатой заставы. И тогда он точно вычислил местоположение. До реки оставалось сорок километров. Он уже хотел спать, но никого будить не стал, решил дотерпеть до большой воды.
Перед Рекою, километров в пяти до большой воды, началось мелководье, глубины метр, чуть больше, чуть меньше… Вся растительность, что приплывала по течению Талой, собиралась здесь. Целые поля ряски, кувшинки. Тина иной раз наматывалась на винты, приходилось хорошенько добавлять оборотов, чтобы избавиться от водорослей. Продираться сквозь заросли кувшинки, искать чистую воду. В общем, теперь необходимо было прилагать заметные усилия, нужно было больше внимания, чтобы двигаться дальше. Честно говоря, ему было лень. Устал прапорщик.
«Как тут Денис в темноте справлялся? Или он южнее заходил?».
Тут уже Аким и разбудил своих товарищей. Дождался, пока они приведут себя в порядок и поедят, а уже потом и сообщил им:
— Казаки, сразу вам этого не сказал… Только нужно нам съездить в Туруханск. На денёк. Повидать там человека одного.
И ни Калмыков, ни Карасёв поначалу ничего ему на это не ответили, хотя Аким ждал, что начнёт урядник вспоминать, дескать, мы договаривались лишь до Талой и обратно, а тут до Туруханска и обратно ещё, почитай, вёрст двести будет. Но Мирон лишь спросил чуть погодя:
— Это потому ты нам по двадцатке сверху накинул?
— Потому, казаки, — признался Саблин. И стал рассказывать: — Всего на день. Там у армейских помоемся, поедим со стола, поспим на кроватях. Один день — и обратно.
— Это тебя те деловые попросили? — уточнил Денис.
— Точно.
— Но больше потом никуда не пойдём? — спрашивает Мирон.
— Нет, только туда — и по домам, — обещал Аким.
— Ну раз так, то ладно, — соглашались казаки.
До Туруханска долетели всего за пять часов. Вниз по течению идти было одно удовольствие. Аким и выспаться не успел, когда к нему в кубрик постучал радист и сообщил:
— Атаман, доехали вроде.
Да, доехали. На крутом изгибе великой реки возвышался настоящий город. Встречал он реку мощными и высокими бетонными причалами, которые могли удержать и защитить город от большой воды даже в весенний паводок. Дома же стояли ещё выше, на сопке, куда вода точно не заберётся, даже в самый пик дождей. А у причала можно было увидеть десятки лодок всех размеров и моделей, и несколько больших барж. Как армейских, так и торговых.
Нашли удобный причал. Пришвартовались. Пришёл смотритель пирса, Саблин заплатил ему десять копеек за одни сутки.
— А вы, господа казаки, здесь чего, по промыслу или по службе? — интересовался смотритель, заглядывая с пирса в их лодку.
— А что же, дядя, сам не видишь, что ли? — отвечал ему Калмыков, снимая кожух с одного из двигателей. — Конечно, по службе.
— Ну, я так и понял… Так и понял… Вижу, сами вы в броне, — тут же соглашался смотритель, — и экипировка у вас приличная. А куда путь держите, господа казаки?
— А это, дядя, военная тайна, — откликается Денис.
— Ну, понятно, понятно… — смотритель ещё раз оглядывает лодку и медленно уходит.
— Пошёл коменданту писать про нас, — задумчиво говорит Карасёв.
— Пусть пишет, — откликается Аким, снимая броню. Таскаться по городу в боевом облачении — внимание привлекать. — Должность у него такая.
Он переоделся в КХЗ. Лодка полна драгоценного оборудования и снаряжения, оставлять её без присмотра никак нельзя.
— Мирон, ты давай переодевайся, иди в общежитие, помойся, поешь, найди пару коек. Спать там будем, — Саблин смотрит на большую армейскую баржу, что стоит через причал от них. — Ну, если найдёшь свободные, конечно.
— Есть найти пару коек, — отзывается Карасёв. И не спеша начинает снимать броню, чтобы надеть КХЗ. Хотя Туруханск крупная армейская база, бродить по городу в боевом облачении — людей пугать.
— А ты, Денис, пригляди за лодкой, я пойду найду одну скупку. Есть тут один человек, говорят, цену хорошую даёт, у него скупка где-то здесь. Скоро вернусь и тебя отпущу.
На том и договорились. Саблин прихватил с собой один из золотых слитков и пошёл вдоль складов и ремонтных мастерских. Но сразу найти скупку он не смог. Туруханск город был не маленький. Тысяч на пять человек. Самый южный аванпост севера на Енисее. Тут была крупная армейская база, куча мастерских и заводов для обслуживания барж и военной техники. Соответственно, причалов и мастерских в городе было предостаточно. Саблин, покуривая из-под респиратора, ходил вдоль набережной в поисках скупки. Прапорщик бывал здесь, но только в составе своей сотни, и тогда не очень интересовался местными достопримечательностями. Поэтому он решил спросить у местных.
Человек у большой, недавно сваренной перевёрнутой лодки зачищал болгаркой сварные швы. Он то и подсказал ему.
— Так вон же… — рабочий кивнул вдоль набережной. — Вон… не доходя до электростанции. Дом большой. Там же и поесть можно, там еда круглосуточно.
— А, это где столовая? — говорит Саблин, понимая. — Я там проходил. Там и вывески нет, что это скупка.
— Ну, кому нужно — тот знает, — сказал рабочий и попрощался с казаком.
А Аким пошёл в кафе, где вход оказался платным. Ему пришлось заплатить копейку, чтобы просто войти. Но зато в кафе был отличный герметичный тамбур, где с него напором воздуха чуть не сорвало респиратор вместе с пыльником. А очистив, его запустили в помещение, в котором почти не было посетителей.
— Вы можете оставить свой пыльник здесь, — предложила ему опытная на вид женщина в чистом, светлом комбинезоне, едва он вышел из тамбура и стоял оглядывался. Но в кармане у прапорщика был золотой слиток, на поясе его — пистолет, а ещё в «клапане» секретная флешка с радиокодом, что дала ему синекожая. В общем, он не хотел снимать пыльник. Хотя все в заведении были без верхней одежды.
— Да нет… я так… я на минутку, — а потом спросил: — А где тут у вас скупка?
— А у вас что? — сразу заинтересовалась женщина. — Есть что на продажу? Медь есть? Может, олово?
— Нет… — Саблин качает головой. Он хочет, чтобы она от него отстала.
Но женщина не унимается:
— А что у вас есть? Может, нуклеры есть? Я куплю всё. Что есть из арматуры?
— Я даже не знаю, что это, — отвечает он ей нехотя и уже поворачивается, чтобы уйти от неё. Саблин смотрит по сторонам, ищет, где тут может быть вход в скупку, но ничего похожего не находит и говорит тогда: — Мне просто человек один нужен…
— А что за человек? — не отстаёт она, едва не хватая его за рукав.
— Да это… — он ещё раз осматривает помещение и, не зная, куда идти дальше, наконец произносит: — Мне нужен Панов.
— Панов? — кажется, женщина немного разочарована. И потом она продолжает: — Да вон он сидит.
Аким разворачивается и видит у стены под кондиционером двух мужчин, один из которых смотрит на него неотрывно, а другой при взгляде Саблина отводит глаза.
— Понял, спасибо, — произносит прапорщик и идёт к мужчинам. И он ещё не доходит до них, а тот, что отворачивался, встаёт из-за стола и уходит в подсобку. Второй же так и продолжает изучать Акима, и когда тот подходит, говорит ему, указывая на стул:
— Прошу вас, прапорщик.
Саблин не удивляется. Ну, что он прапорщик, может знать любой, так как на пыльнике Саблина изображён шеврон с номером полка, роты и званием. Пыльник подвыгорел, конечно, но цифры и звёздочка на рукаве видны неплохо. Аким садится за стол.
— Доброго вам дня, вы Олег Панов?
Человек перед ним возраста неопределённого. Может, сорок пять ему, а может, и пятьдесят пять. Со светлыми короткими волосами, нет и намёка на седину. Сам он пухловат, чуть лысоват, ручки у него белые, а серые глаза — добрые и внимательные. И вот он протягивает свою руку прапорщику и говорит:
— Да, это я, а вы, как я понимаю, прапорщик Саблин?
А вот то, что он Саблин, этот Панов знать не мог. Аким удивлён и ещё раз оглядывает помещение, и видит, что тот человек, что сидел с Пановым, никуда не ушёл, а просто пересел за другой стол и теперь разглядывает Акима со спины. И тогда Аким, пожимая мягкую руку своей рыбацкой лапищей, и спрашивает:
— Вам про меня радировали… — тут Саблин не может подобрать правильного слова, и поэтому говорит: — Радировала женщина?
— Радировала, радировала… — говорит этот мягкий человек не спеша. — Мне сообщили, что вы приедете. И, знаете, вовремя, я уже собирался уехать на пару недель по делам, — и тут же он добавляет: — Вы знаете, но не только она мне о вас говорила…
— А кто же ещё? — удивляется Саблин.
— Армейские вас искали, — и, видя удивление Акима, Олег поясняет: — Делали запрос насчёт прапорщика-пластуна из Второго полка. Интересовались, не появлялся ли он со своей ватагой в Туруханске.
И вот тут Саблин и растерялся немного, стал оглядываться по сторонам, словно ища чего-то, но Олег его успокаивает:
— Вы не волнуйтесь, здесь нас никто не слышит, — говорит он это тоном успокаивающим. Доброжелательно и мягко.
— Хорошо… А что же им от меня надо было? — Аким действительно не мог этого понять. — Какое может быть дело у армии до казака, что пошёл на промысел? Ведь, может быть, он и не на промысел поехал, а вовсе даже на рыбалку.
А хозяин заведения и говорит ему:
— И вправду, какое. Скорее всего, никакого дела у армии до вас нет; армейских, скорее всего, попросили, — и прежде чем Саблин успел произнести что-либо, Олег сам в свою очередь спрашивает: — А вы знаете, кому армейские не отказывают?
— Нашей контрразведке, — догадывается Саблин.
Но Панов лишь качает головой:
— Вашим-то они отказать могут запросто. А не отказывают армейские только северянам.
⠀⠀
«Чего? А эти-то тут при чём?».
Аким не понимает, о чём говорит хозяин круглосуточной столовой, которая не очень-то на столовую и похожа. А тот интересуется всё так же доброжелательно:
— У вас есть какие-нибудь дела с людьми с островов?
Саблин удивляется:
— Да откуда? — но тут же вспоминает. — Были, но давно. Я как-то работал с одной женщиной… Помогал ей найти одну тварь в болоте.
— Нашли? — интересуется Олег.
— Нашли, — говорит Аким и тут же спрашивает: — Послушайте… а вот эти… ну, которые вам радировали насчёт меня… они разве не с севера?
— Они тоже с севера, — отвечает ему Панов. — Но они, судя по всему, с другого севера и принадлежат к другой организации. Те, что вас искали… как мне кажется, они с Франца Иосифа. Или с Комсомольца. Впрочем, это одни и те же люди. Это островитяне.
«Он тоже про тех женщин мало знает? Или врёт?».
— А те… ну, которые вам прислали радиограмму насчёт меня? — не отстаёт от собеседника Саблин. — Они откуда?
— Понятия не имею, — отвечает Панов. — Кстати, островитяне их и ищут, чтобы выяснить, где у них их база… ну или поселение…
— А как этих… как их называют? А то я к ним ездил и даже не знаю, кто это, — продолжает Аким.
— Их называют новыми… — чуть подумав, произносит Панов. — А вы, что, никогда не слышали про них?
— Нет… Никогда не слышал, — признаётся прапорщик.
— Так вы промыслом не занимаетесь, что ли? — удивляется хозяин скупки.
— Нет, не занимаюсь; я служу и рыбу ловлю, а сюда попал… — Саблин вздыхает. — Дружок мой старинный, Олег Савченко… просил доставить товар заказчику. Он сам не смог… Ну я и отвёз…
— Я знаю, он погиб… Кстати, а где он погиб? — спрашивает Панов.
— Он умер в госпитале, его какая-то тварь… то ли спору, то ли клетку свою ему в организм занесла… Он начал мутировать, врачи не смогли помочь.
Олег понимающе кивает:
— Тёзка мой лихой был добытчик… Лихой. Чего уж там, один из лучших на всём болоте от Оби до Енисея. И, значит, та лодочка красивая, на которой вы приехали, она Савченко?
— Ну да… Его лодка, — «А как он узнал, на чём я приехал?».
Тут хозяин заведения вдруг вспоминает:
— Слушайте, прапорщик… Может, вы есть хотите? Может, чаю? Или водки…? А может, пива? Всё за счёт заведения.
— Пива, — Саблин соглашается. Он и поел бы, но не хочет злоупотреблять гостеприимством. И больше, чем есть, прапорщик хочет пить. Поесть можно и в солдатской столовой, бесплатно. А чая он и дома напиться может. И поэтому он кивает: — Ну да, пива можно.
Олег делает знак, и женщина, что предлагала Саблину снять пыльник, подходит к ним.
— Марина, мне чая, прапорщику пива. Да и мне дай пива, помянем нашего товарища.
Женщина уходит, а Саблин тут решается спросить:
— А что, все промысловики про этих новых знают?
— Да нет, конечно, — Панов усмехается. — Нет, новые — это большая тайна, про них знают только те, что ходят за арматурой, да и то не все, и никто не знает, где у них база или какие они; я вот сколько уже лет с ними сотрудничаю, а никогда их не видел. А вы видели?
— Я? — Саблин удивляется. Причём удивляется непритворно.
— Вы же ходили к ним на Тунгуску. Товар-то им отвозили?
«На какую ещё Тунгуску? — тут Аким едва успел себя одёрнуть и не поправить Панова. Дескать, на Талую, я отвозил товар на Талую, а не на Тунгуску. Но он вовремя спохватился и не стал ничего уточнять. — Ладно, на Тунгуску, так на Тунгуску. А этот Олежек… Хитрый мужичок». И после говорит:
— Да, отвозил, но я не видел никого… — но тогда ему бы пришлось рассказать, как он товар передавал, и поэтому он поправляется: — Вернее, видел бота. Мы заказ выложили на берег, как нам приказали, подождали — бот вылез из кустов и забрал его.
Тут женщина приносит им пива, а Саблин закуривает, прежде чем сделать первый глоток.
— И что, ничего не оставили взамен? — продолжает расспросы Олег. Он к пиву не прикасается. Видно, этот дорогой напиток ему не в диковинку.
— Оставили, как же не оставить, — отвечает Аким и достаёт из кармана золотой слиточек. И протягивает его хозяину заведения. — Я тут кое-что принёс.
— Хотите продать? — интересуется Панов и берёт слиток в руки. И тут же, наверное по весу, определяет его. — Да, скорее всего это настоящий.
— Да, хочу, мне с товарищами нужно рассчитаться.
— Рубль двадцать за грамм, — предлагает Панов. — Соглашайтесь, это хорошая цена. Вам не дадут больше даже в Игарке; если только в самом Норильске предложат больше, но и там разница будет незначительная.
Аким кивает:
— Да, забирайте.
Цена и вправду отличная. Там, в его родной Болотной, скупщики рыбьего масла не дали бы и рубля и десяти копеек за грамм металла в четыре девятки.
Панов подзывает к себе всё ту же женщину:
— Марина, забери, — он отдаёт ей слиток, — принеси меди под расчёт.
— Угу, — она хватает золото и быстро уходит.
А мужчины остаются за столом, пьют пиво. И так как Саблин молчит, хозяин заведения интересуется:
— А вы с Савченко вроде как в друзьях были?
— Были, — Саблин отпивает пива. — Мы же с ним с одной станицы. Раньше, пока я не женился, вместе на промысел ходили… сюда забредали…
Тут возвращается Марина. У неё деньги, Олег кивком головы показывает на Акима: вон ему отдай. И женщина кладёт на стол перед прапорщиком шесть толстых и тяжёлых десятирублёвок из меди. Потом отходит от стола. А Саблин сгребает деньги в ладонь, прячет их в карман на груди КХЗ, застёгивает молнию. Кажется, пришло время и про дело спросить.
— Олег, я там говорил с этой… с новой… ну, когда товар отдавал. Она сказала, что вы мне можете помочь с одним делом…
— И с каким же? — интересуется Панов. Причём интерес он проявляет вовсе не поддельный.
— Она мне сказала, что мы привезли мало шины, — подбирая нужные слова, продолжает Саблин.
— А им этой шины сколько не привези — им всё мало, — заметил Панов. — И что же они там вам ещё сказали?
— Ну… — Саблин потушил окурок. — В общем, мне нужно добыть для них эту шину.
Олег молчит, смотрит на него и покачивает головой, как будто соглашается. Кажется, что он ещё и усмехается при этом. И наконец хозяин заведения произносит:
— Вообще-то… это очень сложное дело.
— Нет, ну это я уже понял… — начинает Саблин, но Панов его перебивает:
— Вы с переделанными воевали?
— Да, приходилось пару раз.
— То есть опыт имеете?
— Ну, какой-никакой имеется, — скромничает Аким.
А Олег продолжает:
— Чтобы добыть полный пласт шины, нужна целая операция. Такая шина есть… ну, например, в станциях контроля. Это горные посты наблюдения, их на Урале всего четыре. Также такие есть в стационарных боевых постах… Понимаете?
— Это где гнездятся переделанные?
— Да, это их базы, — говорит Панов. — Много такого материала на Станциях, одну такую Станцию пришлые как раз в середине болота достраивают; да вы, конечно, видели её…
— Станцию? Это та, что недалеко от Ягельной? Вы про неё? — уточняет Саблин.
— Да, про неё… про неё, — говорит Олег. — Она ещё не готова к работе. А как начнёт работать… Вокруг неё будет много переделанных. Некоторые думают, что на таких станциях есть фабрики, на которых пришлые их и производят.
— И что? — Аким тут немного напрягся. Ведь не так уж и далеко было от его родной станицы до Станции. Иной раз, когда ветер не приносил из степи пыль, вечером или ночью прямо с крыши его дома можно было увидать на западе фиолетовый свет, а иногда и чёткий фиолетовый луч, что уходил по ночам в небо. — И когда она начнёт производить переделанных?
— Ну, этого вам никто не скажет, кроме самих пришлых, — отвечает Панов. — Но как только появляется большое сооружение пришлых, так там рано или поздно вокруг него появляются переделанные в товарных количествах. Или дарги. Это факт.
«Или дарги… Переделанных раньше в болотах было немного, а дарги к нам на берег вообще не заглядывали, — Саблин невесело усмехается. — Да переделанные сейчас шастают по болотах там, где их отродясь не бывало. А я живу как раз в нескольких часах хода от Станции! И что? Теперь их ещё больше станет?! Как потом за рыбой ходить? Интересно, а командование знает о том? Наверняка знает, наверняка думает, что с этой Станцией делать».
И после Аким спрашивает:
— То есть на Станции эта шина есть?
— Конечно. Станция пришлых — самостоятельная и автономная единица. Она сама себя строит, сама себя обеспечивает, сама организует зону контроля вокруг себя. Сама себя защищает. Поэтому там есть блок анализа, планирования и управления. А в блоках есть нужный вам, да и мне тоже, материал.
Саблин никогда про такое даже не слышал, ему было не до размышлений о близкой Станции. Ему нужно было семью кормить да в призывы ходить, а тут вдруг такое; и он поэтому интересуется:
— Так это… наше командование про это знает?
— Все, кому надо, про это знают, — успокаивает его Панов.
— И значит, в этой станции можно добыть шину?
— Ну, там, где существуют системы управления, там всегда есть шина. Понимаете, прапорщик, любым системам анализа нужны очень мощные процессоры, как и системам планирования, а искусственный процессор, равный человеческому мозгу, — ну, процессор, который будет по своим параметрам сопоставим с мозгом человека, он будет величиной с этот стол, — Олег похлопал стол, за которым они сидели, — он будет потреблять адское количество энергии, греться будет неимоверно; в общем, это очень сложно. И пришлые решили эту задачу изящно: они берут один-два человеческих мозга, чаще один, и соединяют их с обычными процессорами при помощи этих самых шин. Объединяя таким образом человеческий первичный анализ и анализ глубокий, с большими вычислительными мощностями. Мозг выполняет роль интерпретатора инструкции и протоколов, процессоры работают с базами данных. И все они связаны между собой шиной.
Саблин вздохнул и сделал глоток пива; из всего рассказа он понял, что Станция будет производить переделанных и что там есть нужная ему шина. И он спросил:
— Значит, на Станции можно добыть шину?
— К Станции близко подходить опасно. Она может просто сварить вас в вашей же броне, — говорит хозяин заведения. — Я вам рассказал про Станцию только для примера. Есть другие места, где можно добыть шину. Но если вы ни разу не ходили за арматурой, вам за это дело лучше не браться. Вы погибнете сами и погубите тех людей, которых с собой возьмёте.
— Ну а если я присоединюсь к какой-нибудь ватаге?
— Такому, как вы, будут рады, вот только… — Панов покачал головой, — вам шину не отдадут. Шину продадут и поделят деньги. А вы получите только свою долю, скорее всего в рублях. Шина — самый дорогой и ценный материал, она стоит больше, чем всё остальное, что можно добыть из агрегата пришлых.
— Ладно, — Саблин допил пиво. — Вы Олег, скажите, где еще она бывает, а я уже сам как-нибудь…
— Сам как-нибудь погибну? Ну, ваше право, — Панов усмехается. — На уральском хребте девять наблюдательных комплексов пришлых. Присматривают за Обью и соседними болотами. Три крупных базы с переделанными, шесть выдвинутых постов, все они между сбой связаны постоянной передачей данных, а значит, там есть блоки обработки информации. Там везде есть шина.
— Но я её не добуду? — догадывается Аким.
— Нет, не добудете. Проверенные ватаги опытных промысловиков из тех, что ходят за арматурой пришлых, и те несут потери… Причём постоянно. Поэтому я и сказал, что такому, как вы, всегда найдется место в рейде. Но вспомните Савченко. Таких опытных, как он, людей на всём болоте и десятка не насчитать, но и он погиб, половина его ватаги полегла, хотя там были люди отборные. Так что… — Олег замолкает. Он смотрит на Саблина своими серыми глазами. И пока тот достаёт новую сигаретку, продолжает: — Но есть один вариант. Рассмотрите его?
⠀⠀
— Чего же не рассмотреть-то? Говорите, что за вариант, — соглашается Саблин.
— Есть один человек… — сразу начинает Олег, он как будто ждал этого момента. — Один плохой человек. Год назад он около Сарапула убил одного хорошего человека. В общем… один хороший человек добыл с товарищами неплохую арматуру; всё поделил и уже хотел идти на Берёзово, потому что товарищи его уходили на север, на Горки. Им было не по пути. В общем, тот хороший человек подумал, что за день, засветло, дойдёт до Берёзово… Там меньше ста километров, на его лодке в худший день пять часов хода. Но не дошёл, пропал… А лодку пропавшего человека потом один надёжный человек видел в Светлом. Лодка та была примечательная, не хуже той, на которой Савченко ходил. И там, в Светлом, её один подонок продавал. И в лодке той были пулевые пробоины в борту. Понимаете? — теперь хозяин заведения ждал ответа от гостя.
— Понимаю, вам надо того подонка найти… — догадывается Аким.
— Нет, не того, тот на подобное дело не способен, он любитель полыни, ему лодку велели продать, за процент. Он и продавал. Нужно найти того, кто убил хорошего человека.
— Вы уж, наверное, знаете, кто это? — Саблину вообще подобная затея понравиться не могла по определению.
«Найти обидчика и убить его? А Олежка-то на самом деле только выглядит мягким да ласковым».
— Знаю, — отвечает Панов всё так же спокойно. — Знаю. В этом году, буквально два месяца назад, два моих поставщика после удачного дела взяли свою долю и возвращались в Мужи, и за ними увязались две лодки, начали сближаться, и тогда мои поставщики поняли, кто это, а те, с лодок, начали по ним стрелять, и так получилось, что обоих ранили. И тогда мои знакомые вышли с преследователями на связь и договорились с ними, что выкинут всё своё добытое за борт, лишь бы бандиты от них отстали, и бандиты на их условия согласились; и мои знакомые стали выбрасывать за борт ящики с товаром, преследователи стали те ящики собирать. А как собрали… так снова пошли за моими знакомыми. Хотя время уже потеряли. Не знаю, может, хотели и лодку у них забрать, а может, не хотели, чтобы свидетели оставались… В общем, хорошо, что мои знакомцы знали местное болото и моторы у них были дай Бог. Короче, ушли от бандитов.
— И вы знаете, кто это был?
— Да… — продолжает Олег. — Выяснили. Это было несложно. Там всего четыре ватаги таких лихачей орудует. Всего четыре банды, которые грабят округу.
— И кто же это? — Саблин ещё и сам не решил, хочет ли он знать имя бандита. Спросил просто так, но Олег ответил ему:
— Зовут его Чиёншох.
— Из татар, что ли? — интересуется Саблин.
— Не знаю, из каких он, — отвечает ему хозяин заведения. — Мне всё равно; главное — чтобы он понёс заслуженное наказание. Кличка у него Глаз. У него правый глаз бионический, ему кто-то постарался и часть черепа вместе с глазом снёс, рука у него тоже искусственная, вроде уже получил своё, но он всё никак не успокоится. Его уже предупреждали… Местные как-то договаривались с ним, теперь он их не трогает… А нам продолжает мешать.
— Хотите, чтобы я нашёл этого киборга Чёншона и убил его? — «Убил». Саблин специально использует это неприятное слово.
— Чиёншоха… — поправляет его Панов и продолжает так же твёрдо: — Да, хочу. Достал он всех уже. Реально достал. И чтобы у вас сложилась полная картина, ещё один штрих к его портрету: он ловит людей и продаёт их на переделку.
— И что же… — всё так же холодно интересуется Аким. — У вас не нашлось других желающих, чтобы с ним разобраться?
— Не нашлось… Вернее, находились люди, но одни за дело взялись, да потом вернулись и сказали, что к нему не подобраться, он в Хулимсунте живёт, там у него лежбище. А туда чужакам путь закрыт. Кто туда забредает без приглашения, уже через неделю будет на какой-нибудь станции в биобаке перерождаться. Это разбойничья станица. Плохое место, — он немного помолчал и продолжил: — Еще была одна группа, те были не вояки, то были умные такие ребята… Хотели выследить Глаза в болоте и дроном убить, но у них тоже ничего не вышло. А один из этих умников ещё и сам погиб. В общем, дело это непростое. Но то всё были любители, вам не чета… Вы-то, я вижу, человек бывалый… Сколько у вас призывов?
— Немало, — сухо отвечает Аким. — А почему же армия или казаки этого Глаза не выловят?
— Говорю же вам, эти бандиты с местными договариваются, казаков не трогают, а армейским, наверное, приплачивают. В общем, этот вопрос вы сможете сами задать местным, если возьметесь за это дело.
Саблин смотрит на него, и во взгляде его Панов отчётливо может различить недовольство. А может, и неприязнь. И поэтому Панов продолжает:
— Если сделаете дело, я соберу вам ватагу опытных людей, как раз под вашу задачу… Для добычи шины. У меня есть один вариант… Неплохой вариант. Реальный. И люди под него имеются… Нужно только три хороших бойца, таких как вы, и можно будет начинать.
«… можно будет начинать… А если я не соглашусь убивать бандита?». Но нужно об этом спросить напрямую, иначе что это за разговор. И он спрашивает:
— А если я не соглашусь убивать этого Чинхона?
— Ну, тогда я могу вам посоветовать ватагу, которая ищет бойцов, и вы туда пойдёте сами; думаю, вас возьмут, но только на общую долю, и вы получите то, о чём сразу договоритесь, как говорят, «на берегу». Вы же не думаете, что я свой, надёжный вариант предложу вам за просто так?
Олег Панов, хозяин скупки и столовой, человек неопределяемого возраста, с честными глазками и благостным видом сидит перед прапорщиком и крутит в своих мягких лапках стакан с жёлтым пивом, которого, кажется, даже и не попробовал за весь их долгий разговор.
А Акиму многое было неясно, многое. И сколько у этого Глаза людей, и сколько лодок, и есть ли на них пулемёты, но одним из первых вопросов был вопрос о деньгах. И он тогда спросил:
— А с деньгами что? Один я его не смогу убить, мне ватагу в рейд собирать придётся. Кто людям платить будет? Оборудование, снаряжение, провиант… Кто за всё заплатит? Я?
— О, вот это уже разговор, — Панов даже ручки потёр, так он был рад этому вопросу. — Для этого у меня есть специальный фонд, туда старатели нашей ассоциации небольшой взнос делают. В общем, вы можете рассчитывать на шестьсот рублей. Аванс хоть сейчас вам выдам. Принести деньги?
— Нет-нет… — Аким снова достаёт сигарету. — Сейчас я ничего не возьму, я ещё ничего не решил… Да и как решать… Я не знаю, сколько у этого Глаза людей; вы знаете?
— Понимаете, у него есть костяк его банды, это человек пять или шесть, но когда нужно, он запросто может набрать и тридцать… Там, в Хулимсунте, всякого сброда навалом. Там даже переделанные беглые водятся, и многие готовы в рейд с хорошим атаманом пойти. А Чиёншох Глаз считается атаманом удачливым, понимаете? Так же и с лодками. У него, судя по всему, их две, и неплохие, но он всегда может набрать ещё две, три, четыре…
— Пулемёты на его лодках есть? Рации, РЭБ, дроны?
— Вот про это ничего сказать не могу, — Олег качает головой. — Но берите всё по максимуму. Те люди, что брались за дело первыми, тоже были не лыком шиты. Но как по тем местам походили, так и передумали…
— Ясно… — говорит Саблин; и спрашивает про то, что его заинтересовало: — А что это за беглые переделанные?
— Ну, насколько я могу судить, это когда при переработке человека выходит какой-то брак, некондиция, и он вроде уже и переделанный, какие-то свойства приобрёл, но протоколам управления не подчиняется, как будто код не прописался, что ли, или личность не до конца разрушена, и переделанный почему-то остаётся в какой-то мере человеком, со своей личностью; такие дезертируют обычно, бродят там, по Камню, или их убивают, или они прибиваются к кому-нибудь… А к кому им легче всего прибиться? К лихому люду, конечно. Вот они там, в бандитских станицах, и обитают. Их, судя по всему, немного, но они есть… И их ценят…
— Ну да… — задумчиво соглашается прапорщик. — Ну да… Пыльцы не боятся, мошки тоже, выносливые, бесшабашные, да ещё с регенерацией… Эти в болоте не пропадут.
— Наверное, — но хозяина заведения интересуют не рассуждения Саблина насчёт бракованных переделанных. — Прапорщик, ну к чему мы в итоге пришли?
— Пока ни к чему, — сразу говорит Аким. Он не хочет обнадёживать Панова. — Тут надо подумать.
— А знаете что? Думайте, — соглашается тот. — Я скажу, чтобы вам подали обед и пиво, сам у вас над душой сидеть не буду. А вы кушайте, пейте пиво, курите… И думайте. Если будут вопросы… вон две девушки, любой скажете, и меня позовут.
— Нет-нет… — Саблин качает головой. — Мне нужно с товарищами посоветоваться… Это, ну, ваше предложение, я обдумаю у себя в станице.
— Прапорщик! — теперь Олег стал серьёзен. — Никто не должен знать о нашем разговоре и о нашем деле вообще… Вы же понимаете? Это не шутки…
— Нет-нет… Вы не волнуйтесь, — говорит Аким. — Всё будет тихо. Я не всё буду рассказывать, да и народ наш надёжный… — Саблин это сказал, а сам тут же вспомнил про своего молодого радиста, которого он совсем недавно выгнал из рейда.
— Ладно, я понимаю, что вам нужно посоветоваться с товарищами, дело, конечно, непростое, — Панов встаёт. — Но оно стоит того, ведь иначе вам будет очень непросто добыть то, что вам нужно, — он протягивает прапорщику руку. — Так я заказываю обед с пивом для вас?
Саблин тоже встаёт и пожимает его мягкую руку.
— Нет, не нужно. Я пойду. Меня ждут товарищи, — он оглядывается. — За пиво нужно мне платить?
Но хозяин заведения даже и не собирается отвечать на этот вопрос.
— Прапорщик.
— Да?
— Если вы согласитесь, о своём согласии сообщите мне телеграммой, подписывать телеграмму не нужно, просто напишите: «Катерина выходит замуж». Отправите телеграмму на имя Куликовой Марины.
— Куликова Марина. «Катерина выходит замуж», — Саблин кивает.
— И я пошлю вам информацию насчёт задатка. А может, ещё и сведениями про бандита разживусь к тому времени. Я всё время слежу за этим мерзавцем; если что-то будет важное, интересное — сообщу вам.
— Принято.
— Прапорщик… и ещё, — не успокаивался Олег. — Телеграмму… пожалуйста, давайте не из своей станицы, а из любой соседней.
— Это ещё почему? — не понимает Саблин.
— Так мне будет спокойнее, — отвечает Панов. — И вам тоже. Кстати, как отправите телеграмму, подождите часик. Вам обязательно придёт ответ.
«Вот зараза, что ж за хрень такая?! Из одной кутерьмы выкарабкался, так сразу в другую тащат! — солнце и ветер с реки. Аким, выйдя из помещения, сразу надевает очки. А ветер хороший такой, метёт пыльцу по бетону, треплет его пыльник, срывает капюшон. Но это пустяки. — Эти, врачи хреновы, говорят: отвези — спаси. Хорошо, отвёз… Но не спас, потому что бабы голые и чудны́е сказали: найди нам эту волшебную штуковину, не найдёшь — лечить не станем. Или вылечим, но разберём его потом на клетки обратно. А где взять штуковину — тебе вот тот ласковый расскажет. А тот ласковый… ещё тот карась: убей, говорит, Глаза, он плохой, бандит, он моих хороших бандитов грабит. А плохого поди попробуй убей, от этого дела уже две ватаги отказались. Видно, получили по соплям и утёрлись, в сторонку отошли. Там безопаснее. А ты, прапорщик, уж придумай, как этого Глаза угомонить. Придумай… А как угомонишь его, так мы тебе скажем, где волшебную штуковину добыть. Но мы только скажем, а добывать тебе её самому придётся. Нескончаемое дельце-то выходит. И всё из-за этих Пивоваровых. Рогату жабу им в дышло!».
Он возвращается к лодке, мягко говоря, озадаченный, а скорее даже, чуть расстроенный. Не хотел он во всё это ввязываться, не хотел. Но ввязался. И теперь Бог его знает, что ему делать… А главное, ни с кем из своих товарищей ему не посоветоваться. Даже как начать подобный разговор, он не знал.
«Казаки, где-то там, у Камня, в какой-то дыре, есть один бандит по кличке Глаз. И вот надо мне его убить. В селе его не убить, там их целый кош таких же, нужно его как-то вытащить в болото, подкараулить и там его утопить вместе с его ватагой, — так первое, что казаки спросят — Аким, а на кой чёрт он тебе сдался? И что им ответить? Я на него подряд взял. — Аким, а на кой чёрт ты его брал? — Денег хотел подзаработать. — Нет, у них в станице общество такое не одобрит. Старики будут собираться в чайной и бубнить, мол: тебе, что, рыбы в болоте мало и офицерского жалования?».
Вернулся к лодке, а его товарищи оба на пирсе. И тогда Саблин спрашивает:
— Мирон, а ты, что, на базу не ходил?
— Ходил, — урядник с досадой машет рукой. — А-а… Две баржи сейчас на рейде, две роты на постой зашли, дежурный сказал, что свободных коек нет, солдаты и так сейчас ютятся… Спят по очереди. Если только для офицеров… Офицерские места, говорит, есть. Говорит: помыться, и то сейчас не сможете, армейцы всю воду сливают, полгода в песках сидели, теперь отмокают, если только к ночи новой воды нафильтруют; и еды на кухне нет, так что… Две роты — это не шутка, — Карасёв разводит руками.
— Ну ничего, помоемся в гостинце, — у Саблина карман оттянут кучей денег — почему не порадовать товарищей? — Надо поискать что-нибудь поблизости…
Тут Аким обращает внимание, что Денис, крепивший кожух на моторе, вдруг остановился и смотрит вдоль пирса. Саблин тоже оборачивается…
А по пирсу в его сторону идут два человека. Серые свободные КХЗ, крепкие ботинки короткие, дешёвые респираторы и свободные штормовки. Военные. Один из них в звании младшего лейтенанта, второй в звании сержанта. И идут они явно к казакам. Тут больше на пирсе и нет никого.
— Денис, ты моторы заправил? — сразу интересуется Аким, он больше уже не думает о гостинице с душем.
— Так точно, — откликается Калмыков. — Всё в порядке.
Карасёву всё это непонятно. Он смотрит то на приближающихся военных, то на атамана и опять, наверное, думает: да что тут происходит-то? А военные уже подошли.
— Здорово, казаки.
— Здравия желаю, — нейтрально отвечает Саблин. Мирон и Денис тоже здороваются: «Здорово, армия!».
— Вы приходили в часть, искали места на ночлег, — говорит младший лейтенант, — вам сказали, что нет мест, но места есть, в офицерских номерах, так что… милости просим.
Аким ловит на себе взгляд Калмыкова, да и Карасёв тоже удивлён: чего это он?
«И вправду — "чего?"».
С каких это пор офицеры бегают по пирсам в поисках тех, кому дежурный отказал в постое на базе? Странное дело.
— А что… второй полк, — продолжает младший лейтенант, — устроим вас в лучшем виде, в офицерских номерах, там водоснабжение отдельное, в каждой комнате кондиционер, а в комнате отдыха видеопроигрыватель, будете ночевать как полковники; ну, пойдём?
— Да нет, — отвечает ему Аким, — мы уже уходим, решили, что день терять не будем. Спасибо, конечно, но мы уже отчаливаем.
И тогда офицер меняет тактику:
— Послушай, прапорщик, комендант просил тебя зайти к нему.
— А что ему от меня нужно? И вообще, откуда он обо мне знает? — удивляется Саблин.
— Понятия не имею, откуда он о вас знает, но сам понимаешь, приказ я выполняю.
— Для вас, господин лейтенант, приказ коменданта — закон, — соглашается Аким. — Если бы я был на призыве, может, я бы тоже прислушался к пожеланиям вашего коменданта, но сейчас я гражданский человек и приказам комендантов не подчиняюсь, так что извините, — и тут он говорит Карасёву: — Грузимся, Мирон, — и первый сходит в лодку.
Карасёв снимает швартов и тоже спрыгивает с пирса, а Денис запускает моторы.
— Ладно, прапорщик, удачи, — говорит младший лейтенант и машет им рукой. — А зря вы отказались от офицерских номеров.
Саблин тоже машет ему рукой: бывай, лейтенант. А Калмыков уже разворачивает лодку и ведет её от пирсов к большой воде.
— Слышь, Аким! — кричит ему Карасёв. — А чего мы не пошли, раз так ласково приглашали?!
— Быстрее доедем, — отвечает Саблин, — я так прикидываю, что завтра к утру уже свернём на Таз.
— Не, ну интересно, — продолжает радист. — Неплохо было бы пожить в офицерских номерах.
— Мирон, а что? Тебя часто приглашали в номерах офицерских жить? — интересуется Аким.
— Да чего-то не приглашали… — отвечает радист.
— Вот в том-то и дело, что и меня в первый раз, — говорит Саблин и заканчивает разговор. — Казаки, давайте-ка в броню наряжаться.
И сам перебрался к своему ящику с доспехом. А Денис тем временем вывел лодку на реку и как следует прибавил газа; теперь из моторов можно было выжимать всю силу, так как им приходилось идти против течения.
⠀⠀
Да, лодка у Савченко была отличная, на большой воде такая — как раз то, что нужно.
На Реке оживлённо. Шла смена частей, одни части уходили на юг, на позиции, другие шли на отдых. Немало было и торговцев на воде. Тяжелогружёные баржи, которые тащились на юг, против течения, они обходили как стоячих. За день запросто догнали и обогнали две лодки промысловиков, хотя те тоже выдавали неплохую скорость. В общем, над ровной гладью реки лодка просто летела. И пока солнце не село, Денис держал отличные обороты. А в сумерках к рулю сел отдохнувший Аким. Он хоть шёл медленнее, но от Тридцатой до Девятнадцатой заставы дошли довольно быстро.
— Хорошо прошли за день-то, — замечал Карасёв. — И это против течения.
— Хорошо, — соглашался Аким. Благодаря радиомаяку он высчитывает на карте их расположение. — Теперь главное — в темноте не проскочить дельту.
Вообще-то он думал, что с Тридцатой заставы с ним кто-нибудь заговорит, но нет, прошли мимо спокойно.
— Дельту не проскочим, — заверил его радист.
И не проскочили, радиомаяк Девятнадцатой заставы помог им. По нему прапорщик точно вычислил местоположение и ещё до рассвета стал забирать на запад; и вскоре они вместо крутого берега разглядели в свете фонарей рогоз и поля из водорослей.
Так начиналось болото. И тут Аким, ещё раз сверившись с картой и вычислив своё местоположение, уже не сомневаясь направил своё судёнышко ровно на юго-запад. И вскоре забрался в густую кашу водной растительности. Тут уже про скорость пришлось позабыть.
Узкие протоки, тупики, коряги и камни, мели и куски суши, заросшие кустарником — особо не разгонишься.
Денис спал в кубрике, а Аким каждые полчаса спрашивал у дремавшего возле аппаратуры урядника про дроны и лодки, но всякий раз тот успокаивал его:
— Пусто, нет ничего. Одним мы тут.
На реке Саблин был уверен, что никто их на таких моторах не догонит, а тут уже волновался… Или, вернее сказать, хотел знать, если вдруг в небе появится дрон, а в болоте моторы.
Но всё было тихо, они шли дальше. А потом, к двум часам ночи, усталость стала сказываться и на нем самом. Лодка продиралась через ряску и кувшинку, шла медленно, движение было монотонным. Пошли секундные провалы в сознании… Аким заметил, что он стал дёргать руль. Верный признак того, что человек засыпает на вахте. Ему нужно было покурить. Но он, поставив дробовик между колен, так и вёл лодку через болото. И не спеша вёл её до самого рассвета, вяло реагируя на всплески воды и звуки, издаваемые разными болотными гадами, которых тут, в дельте, было огромное множество.
И только когда встававшее за его спиной солнце стало красить рогоз в красный цвет, он нашёл островок и возле него заглушил моторы. У таких островков нужно быть осторожным: часто на таких крошечных кусочках тверди, под корнями акаций, копали себе норы злобные выдры. Но делать было нечего, он устал, и при том не хотел никого будить, думал подремать немного; но тут проснулся Карасёв, покряхтел, стал оглядываться, а потом и говорит:
— Ложись на моё место, атаман, а я порулю этим вашим чудом.
— Разберёшься? — на всякий случай спрашивает прапорщик.
— Не боись… Я тут бывал почаще твоего. Уж эти места кое-как помню. Да и недалеко уже до Таза.
Саблин согласился, но прежде чем поспать, запросил отчёт у РЭБ-станции на предмет наличия электромагнитных импульсов в округе. И когда станция вывела на экран «0», тогда он и решил заснуть.
Проснулся Аким уже ближе к полудню, тело затекло, нужно было сменить позу. А моторы ревели, лодка снова летела по воде. Он огляделся: за бортом открытая вода.
Таз.
За рулём Калмыков, Карасёв сидит рядом.
— Проснулся, атаман?
— Угу, — Саблину нужно прийти в себя.
— Аким, — говорит Калмыков. — Там, в кубрике, на столе лепёшка, сало, паштет, надо доедать, а то испортится. И лепёшка уже сухая.
— Доем, — обещает прапорщик.
— Ничего, к вечеру у меня, даст Бог, уже будем, там наедимся, — обещает Карасёв.
«Хорошо бы», — думает Саблин и идёт в кубрик.
Но пришли они на Антонов хутор уже в темноте. Как пришвартовались, так Саблин достал два медных червонца:
— Мирон, как обещал, — он протягивает деньги радисту.
— Вот спасибо, атаман, — отвечает Карасёв, забирая деньги, и тут же вспоминает: — А вы, что же, не зайдёте ко мне? Зашли бы, поужинали, переночевали…
— Домой охота, а тут уже недалеко осталось… — отвечает Аким.
— Так устали же!
— Ничего, дойдём, — заверяет его Денис. — Тут уже места наши пошли, знакомые.
— Ну, как знаете, товарищи, — согласился радист.
Аким помог ему вытащить ящик с бронёю и оружием на мостушку. И урядник протянул ему руку:
— Рад был знакомству, Аким, — и вдруг добавил: — Ты, атаман, если ещё какой рейд затеешь и тебе нужен будет радист, так ты напиши. Если буду не в призыве, так пойду.
А Саблин вообще-то удивился, он-то думал, что Мирон заречётся с ним теперь ходить. Аким жал радисту руку и вдруг вспомнил:
— А если надо будет, на настоящее дело пойдёшь?
— На настоящее? — радист хотел знать больше. — Это какое?
— Ну, на промысел… — тут Саблин объясняет: — Где и повоевать придётся.
— Зови, — сразу отвечает Карасёв. И этим удивляет прапорщика ещё больше. — Ты атаман знающий, сразу видно, командир опытный, и техника у тебя дай Бог. У неумех и дурачков таких лодок и такого оборудования не бывает.
— Ладно, — говорит Аким, — позову. Но ты это, Мирон…
— Чего? — сразу спрашивает тот.
— Не болтай никому, не говори, где был и что видел.
— А-а… — понимает радист. — И что, даже про рыбу не рассказывать?
— Ну, про рыбу расскажи… — соглашается прапорщик. — А так — лучше помалкивай. Дескать, так — прокатились по Енисею до Туруханска, и всё.
Карасёв кивает: принято.
Они отчалили и пошли потихоньку на запад вдоль берега, и ещё огни хутора не исчезли из виду за стенами рогоза, а Денис и спрашивает:
— Так я не понял, Аким, ты ещё какой рейд, что ли, затеваешь?
— Да ничего я пока не затеваю, — отвечал ему Саблин.
— А про что ты с Мироном говорил?
— Ну, он говорил, если вдруг затею, чтобы его звал, — пояснил прапорщик. И тут же спрашивает у товарища: — А как он тебе?
— Въедливый человек.
— Въедливый?
— Ага, есть малость… Но, кажись, радист он знающий, — размышляет Калмыков. — Ну, и не трус.
— А с чего ты решил, что он не трус?
— Так помотался с нами по болоту, ситуации непонятные были, а он не ныл… Дело делал как положено, лишнего не спрашивал, не болтал… Да ещё и сам напросился в следующий рейд — видно, не испугался… — Денис смеётся. — Или очень жадный. Иной раз жадность всякий страх пересиливает.
«Да, пересиливает… Насчёт храбрости — тут Денис прав. Карасёв сам просился в следующий рейд, — и то, что радист поначалу Саблину не нравился, вопросы, как казалось Акиму, лишние задавал, так то дело естественное… Кто на его месте не задавал бы? Аким, между прочим, сам из этого рейда десяток разных вопросов привёз, на которые хотел бы знать ответы. — Одни бабы голые чего стоят!»
Ещё до рассвета пришли в Болотную. А время как раз рыбацкое, лодки им навстречу попадались, на мостушках было людно. Народ таращился на них. Хорошо, что причал для лодки Савченко был дальше причалов рыбацких. А на пристани уже сторож прохаживается, увидал их лодку, встал и стоит ждёт, всматривается, глаза щурит от фонарей и кричит:
— Аким?! Ты, что ли?!
— Я, дедушка.
— Вернулся, значит, — дед Евгений разглядывает лодку. — А что, вас двое? Уходили вроде втроём? Что с третьим вашим?
— Все нормально с ним, — откликается Саблин. «Вот зараза, старый-старый, а всё помнит». — Он раньше сошёл.
— А-а… А то я уже думаю — потеряли казака в рейде.
— Нет, не потеряли, — Саблин выбирается из лодки и начинает крепить швартов.
— Аким, а сигаретками ты не богат? — не отстаёт от него дед Евгений.
— Есть, дедушка, — говорит Аким и угощает сторожа сигаретой, а потом обращается к Калмыкову: — Денис, ты тут побудь, я за транспортом схожу.
— Есть, — откликается Калмыков.
Один из его хороших знакомых, Митяй Самарин, подвёз его до дома Пивоваровых. Вёз его Митяй, а сам всё выспрашивал: мол, где был, зачем ходил да что добыл? Саблин ничего ему толком не говорил, отговаривался: так — катались по болоту. Места рыбные смотрели.
До самого дома Пивоваровых он не доехал. Не хотел прапорщик, чтобы Самарин знал, куда он ехал, попрощался с ним раньше и до дома дошёл пешочком.
Пивоваровой дома не было.
— Она в клинике, на дежурстве, — сообщил врач Саблину.
— Надо взять машину, снаряжение обратно привезти, — сказал ему Аким.
— Всё перевезём, — ответил Пивоваров и стал одеваться. Оделся быстро и вывел со двора машину Савченко. Казак и врач уселись в мощный автомобиль и поехали к мостушкам. И, конечно же, Артём Сергеевич хотел знать, как прошёл рейд.
⠀⠀
Пока ехали к причалам, Саблин рассказал ему вкратце о рейде. О том, что их преследовали с самого Антонова хутора, что просили зайти на Тридцатую заставу, что искали их при помощи дронов уже и на обратном пути. Но казалось, что это Пивоварова интересует мало.
— Вы передали им Савченко? — кажется, это беспокоило врача в первую очередь.
— Ну, так-то я точно сказать не могу, его бот забрал и унёс куда-то. Там сопки заросли… — почти не врал Аким. — Так всё заросло, что… Чёрное всё… Тропинок нет.
— А вы их не видели?
Врач явно имеет ввиду «новых».
— Нет, — отвечает Саблин. — Общался только с женщиной… Общался по рации, у них хорошие рации. Отличный приём… Качество связи… — прапорщик не любит врать, но помнит свой разгар с синекожей. Помнит её просьбу хранить всё в тайне. — Они Олега забирать не хотели.
— Как не хотели? — удивляется Пивоваров. — Почему?
— Ну, говорили, что это не их проблемы, мол, они на себя подобных обязательств не брали.
— Но вы же уговорили их?
— Пришлось пообещать им кое-что, — отвечает прапорщик.
— И что же? — интересуется Аркадий Сергеевич; но они уже подъехали к мостушкам и развернулись для погрузки, и Аким ему ответил, открывая дверь автомобиля:
— Да там… Одну вещь…
Денис, пока их не было, большую часть снаряжения и оружия из лодки уже выложил на мосток. И им с Пивоваровым осталось просто занести в машину тяжёлые ящики, и тут было не до болтовни. И пока они носили, Саблин обдумывал, что можно сказать врачу из того, что произошло с ним в рейде, и понял, что лучше всё держать в тайне, иначе придётся рассказать и про новых, и про Панова. А все они просили о них никому не говорить.
В общем, когда они повезли загруженное в дом Савченко, Саблин ничего Пивоварову уже не говорил, отделывался односложными ответами или короткими фразами. К рассвету всё было отвезено, и он попрощался с врачом, хотя тот его попросил:
— У Розалии скоро дежурство кончится, может, вы зайдёте к нам?
— Дайте хоть домой заскочить, — отвечал ему Саблин, — потом в полк надо заглянуть, а то меня разжалуют скоро…
— Конечно, конечно, — кивает Пивоваров, — но сегодня найдёте время? Может, к вечеру?
— Ну, к вечеру можно, — нехотя соглашается прапорщик.
Потом он вернулся к лодке. Калмыков к тому времени уже сдул с лодки пыльцу и мыл её. Дед Евгений был тут же. Он, покуривая на мостках, сверху давал Денису ценные советы насчёт мытья. К приходу Акима Калмыков почти закончил.
— Всё проверил? — спросил Саблин.
— Проверил, проверил, — отвечал Денис, — масло в моторах — полбака есть, аккумулятор заряжен, стартер новый… Хоть сейчас заводи и езжай…
— Значит, порядок, — Аким слез в лодку, и они быстро накрыли её тентом. Потом они сели на ящики со своею бронёй и закурили.
— Надо было наши ящики сразу с этими твоими друзьями по домам развезти, — заметил Калмыков.
Но Акиму эта мысль не показалась удачной; честно говоря, он не хотел ездить с Пивоваровым, всё-таки Артём не был удовлетворён его односложными ответами, он вроде и не настаивал и не уточнял каждый раз, когда ему было что-то неясно, но явно хотел знать больше, чем говорит ему Саблин. И поэтому Аким ответил товарищу:
— Ничего, я сейчас Олега вызову.
Он достал коммутатор и написал короткое сообщение сыну, чтобы тот приехал за ним на дальние мостки. Отправив его и спрятав коммутатор, прапорщик произнёс:
— Денис, слышь…
— Чего? — насторожился тот, понимая, что сейчас пойдёт разговор серьёзный.
— Если тебя в особый отдел позовут…
— Ну?
— Если контрразведчики начнут из тебя выпытывать, где мы были…
— Чего сказать?
— Да говори, как есть… Мол, ходили на Талую, куда точно — ты не знаешь, тебя к карте и рации не допускали; начнут спрашивать, как там, скажи: сопки вокруг были, течение было, скажи, что пирсы бетонные были, что ящики мы на них выложили, что за ящиками бот пришёл, что я потом ходил в заросли за ботом и что в тех зарослях было, ты не знаешь.
— Ну, оно так и было, — вспоминает Калмыков.
— Ну вот так и говори, — настаивает Аким. — И это… подробностей поменьше. Начнут спрашивать ещё чего… так и говори: не помню уже да не знаю… — Саблин лезет в карман пыльника и достаёт оттуда тяжёлые медные червонцы, оставшиеся от продажи золота в Туруханске.
— Вот, сорок рублей. Ещё тридцать после тебе отдам, — Денис берёт деньги и, кажется, смеётся под респиратором.
— Эх, хорошо как… — он поигрывает весомой медью в перчатке.
— Ты, это… давай-ка жене их отвези, — говорит ему Аким.
— Ну а как? Куда ещё-то?
— «Куда ещё?» Да всё туда же… Я тебя, Денис, знаю, ты от самого Антонова Хутора про чайную мечтаешь…
— Хе-хе-хе… — тут Калмыков уже смеётся. Он трясёт головой, прячет деньги и достаёт новую сигаретку. — Ладно, все всё равно не пропью, деньги-то большие, — Денис закуривает и говорит вдруг: — Аким, я вот что думаю…
— Чего?
— А может, возьмём лодку Савченко…
Он не договаривает, но Саблин и так всё понимает:
— Думаешь на Талую ещё раз сходить?
— Ну так… — Денис рад, что Акиму ничего объяснять не нужно.
— За налимом?
— Ага!
И вправду, как бы это было приятно — ни о чем не думать и не переживать. Прийти домой, помыться как следует, поесть, отоспаться, а проснувшись, не бежать в полк, хлопотать за свой взвод, волноваться и выслушивать взыскания от начальства, а заняться снастями, подготовить крючья и лесы для ловли налима. Взять хорошей еды, сесть с Денисом в отличную лодку и поехать на Талую. Не торопясь, не прячась от дронов и проходящих мимо лодок.
«Вот хорошо бы было, и Олега можно было бы с собой взять. Парень счастлив был бы. Посмотрел бы, как налима добывают, поучился бы. Лучше Дениса в станице рыбу никто не знает. Да и стекляшки там видимо-невидимо. Пару бочек за пару дней можно заготовить… Эх, хорошо бы…».
— Ну, Аким, ты как насчёт налима? — не отстаёт от него Денис.
— Да мне же в полк, — с сожалением отвечает товарищу Саблин. — Там дел куча, сотник на меня и так злится, что я всё на Каштенкова бросил, а сам по рейдам мотаюсь.
— А-а… — невесело произносит Калмыков. В его голосе слышится разочарование. — Ну понятно…
— Денис! Сам хочу хоть немного передохнуть, ты же видишь, что из рейда на службу, со службы в рейд… Замотался уже… Ты вот сегодня отлежишься — и в чайную, а я сейчас помоюсь, поем и в полк. Выговоры от Коротковича собирать…
— Да, тебе не позавидуешь, — соглашается Калмыков.
Саблин встаёт и выкидывает окурок в воду.
— Ладно… Вон Олег едет.
Пока мылся, жена приготовила хороший завтрак: яичницу на сале, вместо хлеба — кукурузные шанежки нажарила… Румяные, жирные. Положила целую гору салата из свежих побегов синего кактуса. Едва Аким сел завтракать, как приехал Каштенков. Настя хотела и ему поставить тарелку, но Саня благодарил её и сказал:
— Не, Насть, я уже поел, чая только.
А пока Настасья наливала ему чай, Аким ел и интересовался у зама: — Ну что, Короткович меня каждый день вспоминал?
— Вообще ни разу за всё время не спросил про тебя, — ответил Каштенков, чем немало удивил прапорщика. И Аким уточнил:
— Вообще не спрашивал?
— Вообще… Нет, один раз спросил, — вспомнил заместитель, — спросил, подписал ли ты списки на месячное довольствие, я сказал, что нет. У нас тогда ещё не ясно было, на сколько человек довольствие запрашивать, у нас же каждый день пополнение, но это было ещё неделю назад… И больше ничего не спрашивал.
— Так довольствие, что, ещё не подписано?
— Да нет, я потом списки подбил, сам за тебя подписал; я их хорунжему отнёс, он не возражал насчёт моей подписи. Я написал, что «ИО» комвзвода, — сообщил Саня.
— Так что, взвод у нас комплектный?
— Малость некомплект, — отвечает зам, — но Короткович настаивал, подгонял меня с этим довольствием, но потом сказал, что сначала подадим списки и в процессе будем людей добирать.
— А сколько у нас людей всего?
— Ну, с водилой грузовика, с мехводом и стрелком тридцать пять человек, это с тобой и мной.
— Штурмовых не хватает? — уточняет Саблин.
— Их. Их всегда не хватает, — замечает Каштенков. И добавляет с некоторой гордостью: — Но я записал четверых.
Тут проснулась Наташа, пришла и, даже не умывшись и не надев санитарную маску, влезла на колени к отцу.
— Папа, а ты когда приехал?
— Да вот только что, — Аким не боится заразиться от дочери, прижимается к её головке заросшей щетиной щекой. Вдыхает детский запах.
Но Настя тут же встрепенулась, подходит и забирает у него дочь, тянет её за руку:
— Пошли… Нечёсаная, неумытая, не одетая, к людям выходишь, отца позоришь… Сначала умываться, потом процедуры, потом одеться, а уже потом к людям выходи…
Саблин же доел яичницу, собрал на кусочек шанежки жир с остатками желтка с тарелки, съел его, взял стакан с чаем и придвинул к себе пепельницу.
— Значит, стрелка на БТР нашёл?
— И стрелка, и снайпера. — отвечает Каштенков. — У нас некомплект только по штурмовым.
Они оба закуривают, и Аким продолжает:
— Либо молодых набрал?
— Молодых… ну а кого ещё? Старики, они задами к своим взводам приросли, — отвечает зам, — хрен они к нам со своих должностей пойдут.
Докурили, и прапорщик пошёл собираться в полк. Надел китель и фуражку. Но перед тем как взять фуражку, он достал флешку. Ту самую, что там, на Талой, ему дала синекожая женщина. Он спрятал флешку в пластмассовую коробку из-под фуражки. Там никто её найти не должен.
— Вон ты как! — заметил Каштенков, когда Аким появился в столовой при полном параде. — Красавец.
— Нужно так, — пояснил Аким. — Сразу к Коротковичу пойду.
— Тогда и побриться надо, — советовал Саня.
— Обойдётся… Авось мне с ним не обниматься, — отвечал прапорщик. Но Настя, мывшая посуду и, конечно же, слушавшая их разговор, заявила:
— И вправду, побрился бы ты, Аким. А то с этой щетиной — ну истинно старый дед какой.
Пришлось ему бриться. А когда уже доехали до здания полка и, поздоровавшись со знакомыми казаками на входе, поднимались на второй этаж, Саблин и спросил у заместителя:
— Слышь, Сань, а он тебя тут не изводил?
— Кто? Короткович? — уточняет Каштенков. — Нет, я в полку каждый день был, без выходных. Хожу у него перед носом, то в коридоре, то в столовой встречу его. Он вроде даже довольный. А что…? БТР починил, заявку на стрельбы подал, стрельбы провёл, взвод два раза собирал…
— Два раза людей собирал? — удивился Аким.
— Ну да… — Саня стал рассказывать. — Один раз, когда списки на довольствие утверждал, второй раз, когда ездили на стрельбище, тяжёлое оружие проверять. Постреляли немножко. Полдня там пробыли. Потом с радистом новую рацию получали… Рация блеск! Я тоже немного поучился… Посидели, проверили с ним всё… А Короткович… Он же всё видит. Нет, за всё время, что тебя не было, он мне ни одного замечания не сделал.
— Значит, молодец ты? — усмехается Аким.
— Ну а как? — чуть самодовольно отвечает Каштенков.
«Ладно, сейчас послушаю, что мне про тебя сотник скажет».
Они как раз дошли до комнаты, на которой висела табличка «Шестая рота».
А там, за столами, сидели хорунжий Таран и хороший знакомый Акима вахмистр Капустин. Они с ним служили поначалу вместе, в одном отделении, и, как это принято, штурмовик к штурмовику всегда относится с теплом.
— А, командировочный! — Капустин протянул Акиму руку. Он улыбался старинному знакомцу.
— Здорово, Андрей, — Саблин пожал ему руку. — Ты теперь у нас?
— Ну не бросать же вас. Ваш Любавин на повышение в полк пошёл. Я буду за него, — смеялся Капустин. — Вот, послужим вместе, как в старые времена.
— Здравия желаю, — здоровается прапорщик с хорунжим.
— Здравствуйте, прапорщик, — нейтрально отзывается Таран. И тут же спрашивает с издёвочкой: — И надолго вы к нам?
— Надолго, — отвечает Аким; этот вопрос ему неприятен, но он не показывает вида.
— Мы очень надеемся, — продолжает Таран.
Саня тоже здоровается с командирами и садится к стене. А Саблин подходит к ещё одной двери. И спрашивает у Капустина:
— У себя?
— Стучи, — откликается тот.
⠀⠀
Короткович говорит по телефону, но машет ему рукой: "заходите, прапорщик". Аким входит в маленький кабинет командира шестой сотни. Кабинет и вправду маленький, метров шесть всего: стол, шкаф с бумагами да пара стульев. Сотник указывает Акиму на стул перед собой: садитесь. Малюсенькое окошко зашторено, поток воздуха из кондиционера шевелит штору. Короткович заканчивает разговор:
— Я подготовлю список всех неисправностей в новой технике на этой неделе. Да. Так точно.
Он кладёт трубку и без прелюдий переходит к делу:
— У вас во взводе претензий к транспорту, кажется, нет?
— Не было… Но я уточню, — обещает Аким.
— Уточните, и побыстрее, — сотник не курит, ну, во всяком случае прапорщик никогда не видел его с сигаретой. Тем не менее он пододвигает Саблину пепельницу: курите. И спрашивает:
— Вы все свои дела поделали? Или у вас ещё какие-нибудь рейды намечаются?
И что сейчас Аким должен был ему ответить? Сказать: да, я всё сделал и теперь приступлю к своим непосредственным обязанностям? Ну да… А эти голые бабы, которых зовут новыми, сказали ему, что разберут Савченко на составные, если Саблин не добудет им шину эту долбаную. А чтобы шину добыть, нужно Гла́за где-то на Оби, у Камня, успокоить. И как ему всё это совместить с исполнением своих прямых обязанностей, Саблин, признаться, не знал. И, конечно же, не знал, что теперь отвечать своему начальнику.
— Да ничего у меня пока больше не намечается, — наконец ответил прапорщик, так как командир ждал его ответа. Уставился на него и молча ждал. Соврал? Нет? Ну, он и вправду ещё ничего не знал…
— Пока! — Короткович сделал на этом акцент. — Вот именно, что пока, — Аким молчит, и сотник продолжает: — Вас, Саблин, очень ценит руководство. Я знаю вас лично, спрашивал про вас у других, и все, кто с вами знаком, все в один голос говорят, что вы хороший боец… Грамотный, хладнокровный… Но всё дело в том, прапорщик, что хороший боец и хороший офицер — это вовсе не одно и то же. А вы командир первого взвода, ваш взвод должен быть в сотне лучшим, образцово-показательным… А как он может быть лучшим, если командир подразделения всё время отсутствует?
— А что зам мой, не справляется? — интересуется Саблин. — Как мне кажется, он неплохо меня подменяет.
— Ваш зам очень умело имитирует бурную деятельность, — холодно выговаривает Короткович. — Хотя в этом, несомненно, есть свой плюс, он проводит в части всё время. Но, как я понял, ваш зам не пользуется во взводе большим авторитетом. Понимаете, Саблин? Каштенков, может, и в состоянии посчитать и принять на склад боеприпасы, но военному коллективу необходим ещё и настоящий руководитель. Командир. Вдумчивый, серьёзный, твёрдый и, главное, последовательный. Который свой взвод знает досконально! Всех людей поимённо. Все их слабые и сильные стороны. И умеет управлять ими в бою. Непререкаемый авторитет, которого в трудной ситуации не пошлют куда подальше. Понимаете?
— Постараюсь быть таким, — отвечает сотнику прапорщик.
Тут вдруг Короткович наваливается на стол, приближается к Акиму и говорит очень тихо:
— Послушайте, прапорщик… Я не знаю, какие у вас там дела с контрразведкой… Не знаю, и знать не хочу. Но вы уже давайте-ка определяйтесь: или вы занимаетесь взводом… или выполняете какие-то там задания. На двух таких стульях усидеть невозможно. Невозможно. В общем, вам нужно определиться. Иначе я вынужден буду подать рапорт на ваше смещение с должности.
И вот тут Аким чуть-чуть разозлился. Нет, конечно, он понимал, что сотник прав, понимал… Но всё равно ему было неприятно, что командир не хочет войти в его положение, рапортом пугает.
«Рапорт, говоришь?».
Саблин, так же, как и сотник, склоняется к столу и шепчет своему командиру:
— Мне эти поездки, знаете… тоже поперёк горла, у меня желание сгинуть в болоте… оно не сильно-то большое. Вы мою лодку видели? Она вся в дырах, варена-переварена. Казаки, что со мной в позапрошлый раз ходили, доспех ремонтировали, а рацию новую я за свои покупал. Но мне объяснили, что кто-то должен это всё делать. И если вы там что-то думаете… То стараюсь я не для себя, а для всех.
— Для всех — это для кого, для нашего полка? — так же тихо интересуется сотник.
— Для всех — это для всех вообще, — поясняет Аким. — Для людей.
Короткович, наверное, целую минуту смотрит на него и ничего не произносит, потом наконец откидывается на спинку стула и говорит:
— Займитесь оборудованием и транспортом, всё должно быть в полной исправности. Если нет, хочу, чтобы завтра у меня на столе были на этот счёт рапорты. Всё… Свободны.
— Есть, — Аким встаёт и выходит из кабинета.
— Ну что? — сразу говорит ему Каштенков, едва он покинул кабинет сотника. — Высказывал что-нибудь?
— Да так… Не шибко… Конечно, говорил, что командир взвода должен во взводе быть, а я сказал, что ты меня замещаешь… — отвечал Саблин. Он надел фуражку и достал сигареты — в кабинете у сотника он закурить не решился, а после такого разговора как раз захотелось. И Сашка сразу щёлкнул зажигалкой. Аким прикурил и пошёл к лестнице.
— А что он тебе про меня-то сказал? — не отставал Каштенков.
— Да ничего, — отвечал прапорщик, — я говорю, у меня зам есть, ну, пока я в отлучке, а он… Ему тут и крыть нечем, раньше он про тебя больше всякого говорил. Ты это правильно делал, что в части каждый день торчал. Ему и сказать нечего.
Саня доволен, он улыбается:
— Ну, я ж понимаю.
— Ты давай на завтра шофера нашего, мехвода и стрелка, пусть проверят все узлы БТР-а; радистов обоих…
— А чего? Недавно же проверяли? — не понимает Каштенков.
— Короткович приказал, сказал, чтобы завтра были рапорты по неисправностям. Вызывай, чтобы всё проверили, и давай всех новых, кого во взвод записал, тоже зови. Познакомиться хочу.
— Есть. А сейчас что?
— Накладные бери, пошли поглядим снаряжение и боеприпасы. Хочу знать, чего ты набрал.
— Так, кроме мин, без тебя ничего не принимал, — говорит Каштенков. — Пэпэшек сто двадцать штук принял, и сорок фугасов «пятёрок» — и всё. Это позавчера выдали.
— Всё посчитал?
— Всё посчитал, сложил в наш склад, — Сашка улыбается хитро.
— Чего ты?
— Да ничего, — Каштенков продолжает улыбаться. — У меня всё в порядке… Может, в чайную? Расскажешь, как съездил…
— Ну, сначала на складе посидим, — чуть подумав, отвечает прапорщик, — нужно командованию показать, что я тут, в части, хоть иногда бываю.
И товарищи пошли на склад пересчитывать ящики с патронами, гранатами, минами, противодронными ракетами, медпакеты и прочие ценности, необходимые на войне.
— Ты запасные аккумуляторы для брони и хладоген… — начал было Саблин. Но зам его и тут опередил:
— Всё у меня в контейнер-сейфе. Всё посчитано, опломбировано.
— Медпакеты надо было в сейф положить, — умничает Саблин. — Они тоже дорогие.
Но Саня и тут ему всё объяснил:
— Не влезли, а второго сейфа у начсклада Кормушкина не допросишься.
— А ты спрашивал?
— Ну а то как? Не дал. Говорит, все расписаны по частям.
«Зря Короткович на Сашку гонит. Его и учить ничему не нужно. У него и так всё в порядке».
В общем, проторчали они на складе почти до десяти, до обеда. Жена писала ему, спрашивала, придёт ли он домой на обед. Но Аким к тому времени уже был вместе с замом в душной и людной столовой полка. Собирался уже брать себе еду. И болтал с заместителем, который от него не отставал: всё хотел знать, где Аким был и что видел.
— Рыбы там — не переловить. Всё, что хочешь: щука, стекляшка, налим… улитки, я там одну банку видел, так там её руками можно собирать, навскидку полцентнера будет.
— Да ты что?! — качал головой от удивления Сашка.
— Я так прикидывал… — рассуждал Аким. — Если хорошей ватагой, лодки три собрать и туда поехать, так можно там на одной стекляшке озолотиться.
— Сюда её, что ли, везти? — не понимал Каштенков.
— Зачем сюда-то? — смеялся Саблин. — Балда… Там Туруханск в половине дня пути, прямо на месте рыбу жать, а масло в Туруханск возить, там и цены на масло получше наших будут.
— Точно, — восхищался Саня. А Аким, решив как-то увести товарища от расспросов про рейд, продолжал расхваливать Енисей и его притоки:
— Думаю, за пару недель можно по десятке на брата сделать. И это я налима не считал, — объяснял прапорщик. — Опять же «Тридцатка» там совсем недалеко. Неделю порыбачили — и на заставу, помылись, отоспались, отстирались и снова на рыбалку. А если Калмыкова взять с собой да выудить налима, то вообще по деньгам хорошо получится.
— Да, да… — соглашался Каштенков, отрываясь от гороховой каши и мечтая о прибылях. — И вправду неплохо бы деньжатами разжиться.
И когда они уже допивали чай, у Саблина опять пискнул коммутатор. Аким взглянул, но отвечать при товарище не стал, а тот и сам интересуется:
— Настя, что ли?
— Да нет, — отвечает Аким и встаёт из-за стола.
— А кто, Короткович? — Сашка бывает такой настырный.
— Нет, не он, — отвечает прапорщик. — Пойдём покурим. Да до госпиталя меня подвезёшь.
— До госпиталя? — Саня удивлён. — А что, уже и в госпитале знают, что ты вернулся? На процедуры, что ли, зовут?
— Ну да, — отвечает Аким и не врёт. Ведь его и вправду звали на процедуры. И звала его Розалия Пивоварова.
⠀⠀
В процедурном кабинете у Пивоваровой было несколько человек, большинство — это, как и он, казаки после ранений. Розалия была в тёмной медицинской одежде, строгая, подтянутая, деловая. Но на самом деле Аким чувствовал её расположение, и в жестах и прикосновениях. Она подходит к нему и произносит:
— Опустите голову.
Он выполняет приказ. Два почти безболезненных укола в мышцы, в трапеции. Потом Саблин чувствует её мягкие руки, она наносит мазь сначала ему на шею, потом разносит её по мышцам всего плечевого пояса. Он ощущает тепло, а Розалия начинает делать ему массаж. Вообще-то все остальные её пациенты получают разминку мышц посредством специальных кресел. Саблину же разминает шею и надплечья сама Пивоварова и при том тихо интересуется:
— Аким, как вы съездили?
— Нормально, — честно говоря, у него нет особого желания разговаривать. Спал он за рейд совсем немного, устал больше, чем уставал на фронте, на передовой. А сейчас, под прохладными кондиционерами, в удобном кресле, с уколами, с мазями, с приятными прикосновениями, ему хочется расслабиться, а не пересказывать события последнего своего рейда.
— Артём сказал, что Олега приняли на «лечение», — продолжает Пивоварова, с трапеций переходя к шее и затылку. Это, признаться, ему приятно, хотя отголоски старой боли ещё ощущаются в поражённом недавно месте.
— Приняли. Но с оговорками, — он думает, что она сейчас продолжит расспросы, но физиотерапевт говорит лишь:
— У меня через сорок минут закончится смена, поговорим у Артёма в кабинете. Мне очень хочется знать подробности поездки.
«Ну да… Бабёнка-то понастырнее своего мужика будет. Странная всё-таки у них семейка».
И вправду странная. И опять к нему пришла та мысль, что его уже посещала. Аким всё не мог понять, как Пивоваров с такой ценной медицинской профессией выбрал жизнь на болоте, в глуши, среди полувоенного народа.
«Это не из-за денег — точно. Генетик-регенеролог. Он на севере мог бы намного больше получать. Может быть, даже и в разы. И баба у него странная, она вообще как будто сама по себе. Лезет, куда женщинам и носа совать не положено. Наглая… В болото со мной просилась… И ведь муж её не отговаривал. Теперь подробности знать хочет. Командует ещё… Слыхано ли дело! Мужа позорит, а он молчит».
Теперь она укладывает его в кресло, что-то набирает на пульте управления.
— Сейчас станет тепло… Постарайтесь не задремать, я скоро вернусь.
Кресло начинает работать. Прапорщик чувствует, как валики начинают разминать его мышцы. Розалия отходит от него к другим пациентам. А он закрывает глаза. Но через минуту или две женщина возвращается к нему с большим шприцем. И начинает протирать ему руку спиртом.
— Что это? — спрашивает Саблин.
— Я вам говорила, это «Нокзол», очень дорогой препарат, я уже одну инъекцию вам сделала в прошлый раз, — Розалия достаёт из кармана пустые ампулы и показывает их Саблину. — Это препарат регенерации, а вы, как я вижу, утомлены; он восстанавливает нервную и нейронные ткани, а сейчас сразу начнёт разгонять кровь, — потом она шепчет: — Девятнадцать рублей одна инъекция, каждая ампула выдаётся под личную подпись врача. Лекарство богачей.
«Девятнадцать рублей одна инъекция? Ядрёный ёрш! Да нет… Не может быть… Врёт, поди… Лекарство богачей! Для меня? Если не врёт… Видно, ценит меня физиолог».
Это Сашке можно было заговорить зубы рассказами про сказочную рыбалку, а от генетика Пивоварова отделаться односложными ответами или вовсе отмолчаться. С Розалией все эти фокусы не проходили. Нет. Когда он пришел в кабинет Артёма, там хорошо пахло кофе. Офицерский напиток. Но генетик-регенеролог, конечно, мог себе это позволить. Позволить угощать дорогим напитком важного пациента. А пока он разливал кофе по чашкам и предлагал Акиму сахар, явилась и его супруга. Явилась и радостно сообщила мужчинам:
— Всё, смену сдала, я свободна.
Она по-хозяйски, сама, достала себе чашку, сама налила себе кофе, примостилась рядом с мужем на угол небольшого стола и, даже не попробовав кофе, сразу начала:
— Ну, Аким, рассказывайте.
«Рассказывайте!».
Ему сейчас, после уколов и массажей, хотелось прилечь и подремать, даже кофе ему был не интересен, тем более что он немного переборщил с сахаром. Саблин вздохнул и только смог произнести:
— Ну что… Лодка хорошая. Доехали нормально.
— Доехали нормально? — кажется, Пивоварова ждала не этого. И она стала уточнять: — Были какие-нибудь проблемы в пути?
— Тащились за нами… какие-то.
— Кто это был? — сразу оживилась Розалия.
— Почём же мне знать… Я не выяснял, мы от них ушли. У них дрон был, нашли они нас в болоте, но мы дошли до одного русла, — почему-то Акиму не хотелось рассказывать медикам тайные дороги в болоте. — А там, на хорошей воде, у нас был явный выигрыш в моторах. Оторвались.
— Плохо, что вы не смогли узнать, кто это был, — заявляет Пивоварова.
«Дурная баба, — Саблин даже усмехнулся. — Как же мне было про то узнать, бой с ними завязать, что ли? — и тут его вдруг посетила мысль, и он глядит на неё с некоторым удивлением. — А что это вдруг тебя заинтересовало, кто за нами плёлся? Тебе-то какой в той информации интерес?». Тут он даже поудобнее устроился на своём стуле, как будто приготовился к чему-то, собрался с мыслями и силами.
— Значит, вы оторвались от них, и они вас больше не беспокоили?
— Да нет… Они снова искали нас, уже на Талой.
— Искали? — кажется, Пивоварова насторожена. — И не нашли?
— Это дело… — прапорщик качает головой, — дело не простое. Тем более когда у тебя хорошая аппаратура.
— То есть рации Олега вам пригодились?
«Рации? — Саблин не стал объяснять женщине, что рации и РЭБ — сильно разные вещи: — Пусть всё будет для неё рациями». И он кивнул:
— Пригодились. Но те, кто нас искал, люди влиятельные.
— Почему вы так решили?
— Они легко устанавливали контакты с военными, армейцы им… — Саблин, честно говоря, и сам в этом не до конца уверен, — ну, мне так кажется, помогали.
— Помогали? Расскажите, пожалуйста, почему вы так решили? — просит его Розалия. И это удивляет Акима снова. Муж её сидит, кофе цедит мелкими глотками, наслаждается…
«А этой всё интересно!».
— Они, армейцы, нас ни с того ни с сего вдруг стали приглашать к себе, — рассказывает прапорщик. — Буквально зазывали. Мол, заезжайте отдохнуть. А ещё, думаю, что это они один раз запустили дрон. Мы проходили мимо Тридцатой заставы, и нас снова стал искать дрон. Нашёл. Но когда мы отошли от заставы подальше, дрон отвалился… зона контроля закончилась. А уже когда мы возвращались с Талой назад, к утру, до рассвета, снова появились лодки… Снова дрон в небе висел. Нас искали… Больше там вообще никого не было.
И тут, первый раз за его рассказ, заговорил генетик:
— Послушайте, Аким, а как же вам удалось уйти от дрона? От лодок? Ведь у них, наверное, тоже было хорошее оборудование? Ну, не хуже, чем у вас.
И опять Саблину не захотелось раскрывать этим городским свои маленькие болотные секреты. Рассказывать им про то, как надо прятаться за стенами рогоза, и про то, что тепловизоры через тучи мошки почти не различают горячих моторов. И про нюансы работы с аппаратурой. Да и про всё остальное. И он только произнёс:
— Искать кого-то в болоте — ещё то дельце.
— Да, наверное… — соглашается Пивоваров и, кажется, успокаивается, а вот его женщина, она словно набирается любопытства, и с каждым ответом Акима ей всё любопытнее:
— Значит, вы встретились с заказчиками?
И вот тут Саблин не знает, что ей ответить. Сказать, что встретился? Но новые чётко предупредили его: про них — никому и ничего. Ни слова. Но, с другой стороны, это ведь именно Пивоваровы организовали ему рейд. И всё-таки он врёт:
— Ну как встретились… общались мы по рации.
— Только по рации? — теперь в тоне Розалии слышится разочарование. Она его и не скрывает. — А как же вы передали Олега?
— Ну, я выложил ящики… Там такое место есть… Вы мне его координаты сами дали, — тут Пивоварова кивает ему: да-да, помним. И он продолжает: — Вот там что-то типа бетонных пирсов, высоких таких. Я на этот бетон выложил ящики, а за ними прибежал кривой бот.
— Кривой бот? Что за бот? Почему кривой?
— Ну, здоровый такой биоробот, мощный, весь неправильный. Как бот-солдат, только поменьше и… кривой… — Аким подбирает слова.
— Кривой? Относительно центральной оси тела? Несимметричный? — предполагает Артём. На сей раз он уже не цедит кофе, а слушает рассказ прапорщика внимательно.
— Ну да… Вроде и горбатый ещё, — вспоминает Саблин, а сам думает: «На кой хрен ему эти подробности? Хотя… Может, это у него профессиональный интерес?» — Мы по рации доложили, что привезли товар… А над этим бетонным пирсом вся сопка заросла чёрным лесом. Заросли такие… густые. В общем, выбегает из зарослей этот бот и хватает ящики. И я им тогда говорю: подождите, подождите… Но они меня успокаивают, говорят, что проверят товар и пришлют с ботом оплату.
— То есть они были где-то рядом… Ну, во всяком случае их бот. И вы им… с ними открытым текстом говорили? На весь окрестный эфир? На какой частоте? — почему-то не отставал от него Пивоваров.
— Без частот… Общались через СПВ (связь прямой видимости), — отвечает Саблин и опять думает: «Да что же он привязался-то?». — Они слышали меня, когда я говорил с товарищами.
— Через СПВ? — теперь генетик ещё и удивляется. — Они, что, были рядом с вами?
«Чем больше рассказываю, тем больше у них будет вопросов», — понимает Саблин.
— Радист сказал, что они скорее всего не рядом, он иногда фиксировал источники передачи и решил, что там, в зарослях, у них просто ретрансляторы. А сам сигнал приходит слабый, трудноразличимый, отражённый… И откуда он приходит, радист понять не мог, — отвечает Саблин, уже думая о том, что дальше ему будет ещё труднее рассказывать о рейде и не рассказать при том про удивительных женщин. И, казалось бы, ему нужно закончить этот разговор, сказать: ну всё, я устал с дороги, потом как-нибудь ещё вам что-нибудь расскажу; но он не знал, что ему делать дальше. Как добыть шину. И поэтому он не уходил, а терпеливо продолжал отвечать на странные вопросы медиков, решив при этом выполнить пожелание синекожей о сохранении в тайне их общения.
— Ну хорошо, — говорит Розалия таким тоном, как будто ведёт допрос. — Вам так и не удалось увидеть заказчика? И вы про него ничего не знаете?
— Со мной разговаривала женщина.
— Женщина… говорила с вами по СПВ? Значит, у неё тоже было новейшее оборудование, как и на ваших бронекостюмах? И она была где-то рядом? — продолжает Розалия.
— Ну да… Вообще-то, радиоблок СПВ везде можно купить, — объясняет ей Саблин. — А со мной она разговаривала по СПВ… наверное, тоже через ретранслятор. Не знаю… Рядом её не было. Я поглядывал в заросли через тепловизор.
Тут Аким был не очень убедителен, не умел он уверенно врать, и стал думать, что Пивоваровы видят его неуверенность. И чтобы как-то скрыть эту неуверенность, он продолжал:
— Я вылез на пирс и пошёл за этим ботом, но он проворный, а там заросли стеной, в броне за ним не угнаться… Но я нашёл какую-то бетонную стену…
— А где всё это было? — интересуется генетик.
— Там… Как раз на тех координатах, что вы мне дали.
— Слушайте, Аким, — теперь спрашивала Розалия, — а женщина, которая вела с вами переговоры, она наша? Или, может быть, китаянка? Вы ничего у неё в голосе не услышали необычного? Какая она, по-вашему?
— Нет, точно не китаянка, — прапорщик вспоминает гладкую смуглую кожу с пятнами на бёдрах и плечах. Красивое лицо Любы. — Ну, и не старая.
— Акцент, выговор?
Опять прапорщик думает о том, что до сих пор эта семейка задавала ему вопросы, которые в принципе не должны их волновать. Какая там у кого связь? Какой акцент у говорившей с ним женщины? Какой бот таскал ящики?
«Не о том, не о том они спрашивают! Зачем им это всё? Они ведь просто друзья Савченко, за которого очень переживают, — странное дело, но как только он подумал об этом, рассказывать этой семейке про своё путешествие на Талую ему вообще расхотелось. — Кто же они такие?»
Но отвечать-то было нужно, и он вспоминает:
— Да я что-то не заметил никакого акцента. Речь у неё… — Аким задумывается… — разговор у неё хороший.
— Хороший? Это как? — уточняет Пивоварова.
— Ну, такой… — прапорщик не знает, как правильно описать речь Любы. — Такой, как у вас, как у городских, у образованных.
— А-а… — понимает Пивоварова.
А муж её встаёт:
— Аким, может, ещё кофе?
— Нет. Не надо… Я ещё этот не выпил, — отказывается Саблин, заглядывая в свою чашку.
⠀⠀
Пивоваров наливает себе ещё кофе и снова садится напротив Саблина, а Розалия спрашивает:
— Вы сказали, что они взяли Олега с какими-то оговорками?
— Не хотели его сначала брать, дескать, мы не обязаны, не обещали, какой-то там ресурс важный не хотели тратить на Олега, пришлось уговаривать, обещать им всякое, — вспоминает Саблин.
— То есть, чтобы восстановить Савченко, нужен какой-то важный ресурс. А что за важный ресурс, они не сказали? — почему-то интересуется Пивоваров. Наверное, это опять профессиональный интерес.
— Нет, просто сказали: ценный ресурс на Олега нужно потратить, чтобы его восстановить. Но я… в общем, поторговался я с ними и договорился, что добуду им шину, — и чтобы предвосхитить их вопросы, он объясняет: — Это такой ценный материал, вроде как живой металл.
— Мы слышали про этот материал, — говорит Розалия. — Олег рассказывал. Он говорил, что его очень сложно добыть.
— Вот в том-то и дело, — продолжает Саблин мрачно, — а баба та мне сказала, что если я не найду им эту шину, они Олега обратно на клетки разберут.
И тут Артём и Розалия как бы зависают, первые несколько секунд ничего не говорят, только смотрят на прапорщика, как будто ждут каких-то дополнений или разъяснений. Розалия потом бросила короткий взгляд на мужа: ты это слышал? Но тот на жену не глядит, просто сидит и молчит. И женщина после этого не сдержалась и выразилась:
— Боже, какие же ублюдки.
«Нет, всё-таки за Савченко они переживают», — отмечает для себя прапорщик.
И уже после неё генетик и интересуется:
— А вы, Аким, не знаете, где взять эту шину?
И вот в эту секунду Саблин чувствует, что устал… Устал после рейда, устал от этого разговора, и вообще от этого дела, которое ему мозг разламывает; он думает, что так хорошо было бы пойти домой, поесть как следует, завалиться под кондиционер и с удовольствием уснуть. А проснувшись, сесть и поужинать… Или даже лучше позавтракать… Но ему опять нужно выкручиваться. Рассказать им про то, что синекожая направила его к Панову? Но тот просил никому про него не говорить, вообще никому… И тогда Аким произносит:
— Добыть её можно только у пришлых.
— О! — Розалия некрасиво морщится. — А купить её можно?
Саблин же в ответ лишь качает головой:
— Не знаю… Вряд ли, — и пока женщина совсем не скисла, он продолжает: — Вообще-то… есть у меня один знакомый… он в этом деле понимает.
— Значит, вероятность добыть этот материал есть? — уточняет Артём.
— Есть… — отвечает прапорщик. — Вот только тот знакомый… — Саблин чешет висок. — Он ещё тот… деятель. Он пообещал помочь, но перед этим попросил убрать одного бандита.
И тут Розалия оживилась:
— Ну, это же вам по плечу, он какой-то бандит, а вы казак.
«Легко у неё всё. Бестолковая она какая-то».
И даже муж её это понимает, и он говорит ей:
— Роза, если бы того бандита можно было легко убрать, то, наверное, Акима просить о том не стали бы.
Тогда она спрашивает:
— Аким, а что это за человек, которого нужно убрать?
Саблин пока не решил, будет ли он им говорить про Чиёншоха по кличке Глаз, и потому сказал лишь:
— Он промышляет где-то на Камне, на Оби. Где-то возле гор, на юге болот бандитствует.
И тут Артём оживился, он повернулся к жене и произнёс:
— Слушай, а ведь там у нас, кажется, кто-то есть…
Генетик не договорил, но и этого было его супруге достаточно:
— Точно! — воскликнула она. — Муж моей сестры там служит или служил… Надо уточнить. Но, кажется, ещё служит, — она взглянула на супруга. — Я не знаю, можно ли об этом говорить… Там у них всё так секретно… В общем, Аким, я позвоню сестре, всё выясню и расскажу вам потом. Но мне кажется, в этом деле нам могут помочь.
«Нам могут помочь! Нам! Странные они всё-таки, — они не отделяли себя от него. С одной стороны, это его даже мотивировало, но с другой стороны… — А ведь я ещё ничего не решил, а они уже, кажется, берутся за дело. Может, я вообще откажусь…».
И так ему всё это надоело, что Саблин сказал Пивоваровым, что устал и, пожалуй, пойдёт домой. Это, кажется, расстроило Розалию — судя по всему, она хотела или намеревалась болтать и дальше, но Артём, он в их семье был более тактичный, сказал:
— Мы всё понимаем, Аким, вы в болоте спали мало, но, надеюсь, скоро мы встретимся ещё раз, и тогда у нас уже будет информация про нашего родственника. И мы будем точно знать, сможет ли он помочь нам с нашим делом.
Саблин вышел из госпиталя на улицу, южный ветер гнал горячий воздух из степи. Прапорщик, чуть опустив респиратор, закурил и пошёл домой. Шёл, курил и думал:
«Опять всё без меня решается. Уже начали искать связи на Оби. Хорошо, конечно, если найдут. Но ведь я им даже не сказал, что согласен на это дельце».
Тем более что это дело ему не нравилось. Всё-таки негоже казаку браться за такую работу. Кто бы ни был этот Глаз.
«Ладно, посмотрим, кого они там найдут мне в помощь».
Он пришёл домой, а там его все ждут. Жена, оба сына, старший отпросился пораньше, всё-таки отец из болота вернулся, и, конечно же, Наталка. Сели обедать, Аким хотел есть и сразу съел целую тарелку каши. Выпил пару рюмок, чуть закусил, но всё больше курил. На расспросы родных стал рассказывать о необыкновенных, богатых рыбою болотах, что лежат по правому берегу Енисея. Но эти его рассказы интересовали только младшего его сына, Олега. И он стал приставать к отцу насчёт ловли налимов. Очень хотел он попробовать половить знаменитую рыбу. А дочь Наталья как залезла к нему на колени, так и не хотела слезать. Но Настя прекратила всю семейную идиллию:
— Всё, поговорили, пусть отец спать идёт. Наталья, слазь, иди сюда, помоги мне посуду собрать.
Он так крепко спал, так было ему хорошо без брони и без КХЗ, так вольно, что не слышал прапорщик, как звонил в соседней комнате телефон. Не слышал, как жена подходила к нему и брала трубку. Очнулся он, только когда Настасья растолкала его:
— Аким! Аким… — она протягивает ему телефонную трубку, — тебя!
— Чего? Кто? Из полка? — спрашивал Саблин, приходя в себя ото сна.
— Нет, баба какая-то, — не очень-то ласково отвечает ему жена и вкладывает ему в руку телефон: держи уже.
— Баба? Какая ещё баба? — Бурчит он, садясь на кровати.
Но жена лишь кивает ему: вон, спроси сам. И он прикладывает трубку к уху:
— Да.
— Алло, прапорщик Саблин? — Аким сразу узнал этот голос, это была Юнь.
— Да, так точно, — Настя стоит рядом, и поэтому Саблин старается быть максимально официальным.
— Приезжайте в чайную, — доносится из трубки.
— А что случилось?
— Тут ваш товарищ празднует возвращение. Он пьян. Я пока запретила принимать от него заказы, он уже на четыре рубля набрал всего.
— Какой товарищ? — он всё ещё не до конца пришёл в себя. И тут же догадывается: — А, Калмыков, что ли?
— Да, он тратит много денег, угощает всех и ещё рассказывает, как ходил с вами по Енисею, — продолжает Юнь.
«Ядрёный ёрш! Нажрался, дурак! И, конечно же, болтает».
— Я сейчас буду, — говорит в трубку Аким. — Спасибо, что позвонили.
Он отключает связь. И тут же кричит:
— Олег! Олег, ты где?!
— Я тут, бать. Чего? — сын появляется в родительской спальне.
— Собирайся, поедешь со мной, подсобишь, — говорит Саблин сыну, отдавая жене трубку, и начинает одеваться.
— А что там с Калмыковым? — интересуется Настасья. — Пьёт, что ли?
— Гуляет по широкому, — отвечает Аким, натягивая гимнастёрку.
Сына оставил на улице возле квадроцикла, нечем ему там любоваться, сам же шагнул за первую дверь чайной. Даже тут, перед второй герметичной дверью, чувствовался сигаретный дым, а уж в самом помещении… Народ отдыхает. Он откидывает капюшон, стягивает вниз респиратор. В зале гомон, смех. В приглушенном свете — Юнь экономит электричество — снуют ловкие официантки в коротких юбках. Духота, дымный чад. Чайная битком. За стойкой сама Юнь. Как всегда, хороша собой. Белая рубаха глаженая. Чистые волосы в причёску уложены. Хозяйка — сразу всем понятно. Смотрит на Акима. Не улыбается, взгляд строгий. А он, кивнув ей, оглядывается. Свободных мест нет. По центру заведения сдвинуты три стола, а за ними казаков пятнадцать ютятся, весь стол заставлен пустой и полупустой посудой. Тарелки с закусками, пивные стаканы, пепельницы. Там же был и Денис. В одной руке сигаретка дымит, в другой полупустой стакан с пивом. И что-то рассказывает собутыльникам, те курят — слушают.
«Пивом народ угощает. И вправду широко гуляет! Так ему всех полученных денег и на две недели не хватит».
Саблин хотел пройти к стойке, перекинуться словом с хозяйкой заведения, но тут его окликнул кто-то из казаков. Судя по голосу, уже весёлый:
— Аким! Аким! Здорово!
То был урядник Чернавин, миномётчик из его сотни.
— Здравствуй, Алексей, — Аким пожимает миномётчику руку. И кивает другим казакам за столом.
— Аким, присядешь к нам? — предлагают ему казаки.
— Не сегодня, — отвечает он и проходит к стойке.
— Ну, здравствуйте, прапорщик! — с некоторой заносчивостью здоровается с ним Юнь. — Давно приехали?
— Сегодня, — отвечает Саблин; вообще-то он понимает, что этой женщине надо сказать что-то тёплое, но сейчас ему не до того. — Сколько он там нагулял?
— Четыре рубля двадцать семь копеек, — бесстрастно сообщает хозяйка чайной, предварительно заглянув в какие-то записи.
— Это что же он на эти деньги делал? — недовольно говорит Саблин и лезет в карман. Достаёт оттуда пятирублёвую монету. Кладёт её на стойку перед Юнь.
— Одного пива двадцать семь стаканов, — сообщает ему красавица, снова заглянув в записи. Она забирает деньги и, судя по всему, сдачу давать ему не собирается. И добавляет: — А ко мне когда заглянешь?
— Завтра, — обещает он ей и, поняв, что сдачи он не дождётся, продолжает, будто оправдываясь: — Пойду уведу его, а то он тут всё пропьёт.
— Давай-давай, иди, — прохладно отвечает хозяйка; по одному этому тону ему ясно, что она недовольна. — Только не забудь про обещание.
Саблин подходит к столу, за которым восседает Калмыков. Останавливается за его спиной. А тот как раз рассказывает про то, как много рыбы за Енисеем. Казаки видят Саблина, а Денис нет, казаки притихли, и тогда Аким кладёт руку на плечо Калмыкова. Тот оборачивается.
— О! Аким! Друг! — он изрядно пьян, встаёт и, не выпуская из руки дымящей сигаретки, обнимает Саблина. А потом и говорит всем присутствующим: — Это мой друг… Лучший атаман на всех болотах, — потом снова лезет обниматься. — Аким, сядь, давай выпьем за удачное дело.
Но Саблин не садится, он только раздражается и, наоборот, тащит Дениса из-за стола.
— Пошли, ты уже напил на пять целковых. Хватит на сегодня, — Денис что-то бормочет против этого, но Саблин его не слушает. А говорит всем присутствующим: — Что же вы, господа казаки, человек пьян, а вы и рады… Стыдно должно быть, господа казаки.
Никто из собутыльников Калмыкова ему не отвечает, а тот идти не хочет, даже упирается.
— Да погоди, Аким… Погоди… Мне расплатиться надо…
Но прапорщик тащит его к выходу и бурчит зло:
— Пошли домой… Потом расплатишься.
⠀⠀
— Бать! — начинает Олег.
— Ну? — Аким доел кукурузную кашу. Вкусную. Отложил ложку. В стакане у него немного чая. Сам он уже мытый-бритый, в новой гимнастёрке с шевронами прапорщика, готов идти на работу. Ждёт только, когда за ним Саня заедет.
— А может, на рыбалку?.. — сын говорит это немного заискивающе.
— Да когда? — он отвечает сыну с видимым сожалением. — Меня же не было больше недели, в полку много дел накопилось.
— А может, на вечер соберёмся? После службы? — продолжает сын.
Тут уже вмешивается Настя:
— Так, отстань от отца. Он в этом болоте проклятущем пропадает неделями, только пришёл, а ты его опять туда тянешь. Поел? Давай в школу иди. А то опоздаешь…
— Да не опоздаю я, — нехотя отвечает ей Олег. Парень расстроился, и Саблин это видит. Прапорщик понимает, что сын его ждал, и тогда говорит ему:
— Сегодня поможешь мне после работы… А завтра поглядим… Может, и сходим до ночи. Порыбачим.
— О! — настроение у Олега сразу повышается. — А что сегодня за дела у нас?
Аким лезет в карман брюк и достаёт оттуда никелевый слиток, протягивает его сыну.
— Ого! — сын хватает блестящий кусочек металла. — Норильский!
Настя тоже интересуется, заглядывает через плечо Олега: а ну-ка, что это там? Она сразу понимает, что в руках сына небольшое сокровище. И потом смотрит на мужа. В её глазах нет никакой радости, женщина чувствует, что просто так богатство не даётся. И что мужу за этот кусочек ценного металла пришлось попотеть, а то и рисковать. В общем, не по душе женщине эти сокровища. Настя ничего не говорит, по привычке лишь поджимает губы и начинает убирать со стола посуду.
— Настоящий! — продолжает восхищаться сын. — Четыре девятки! Бать, а что будем делать с ним?
— Ну как что? Поедем к Степану, фильтры новые закажем, камеры для насосов, муфты… Новое всё закажем. Всё заникелируем, — отвечает Аким. — Качать воды будем больше.
— Вот и хорошо, — замечает Настасья и говорит сыну: — Работы у тебя в поле прибавится, и слава Богу. А то уже с ума сошёл со своей рыбалкой.
— Ну и ладно, — соглашается Олег.
А Саблин, забирая у сына слиток, подмигивает ему так, чтобы мать не видела: не боись, казак! Всё образуется. Съездим мы ещё на рыбалку.
Он познакомился с новобранцами и в принципе остался ими доволен. Молодые, конечно, — два человека с одним призывом за плечами, остальные вообще первоходки. Ну, самых молодых он отправил в первое отделение к «старику» с двумя десятками призывов за плечами, усатому и седому уряднику Трофиму Кочеткову. Кочетков всю свою жизнь прослужил в штурмовиках, никуда и никогда из «профессии» не переводился, за что пользовался непререкаемым авторитетом не только у Саблина, но даже и у Коротковича.
— Ну да, — соглашался Саня. — Хотя я бы, конечно, молодняк по всем отделениям раскидал, но у Трофима они быстро подтянутся до общего уровня.
Потом они подготовили рапорты: вызванные с отдыха специалисты никаких неисправностей в вверенной технике, в который уже раз, не обнаружили. Эти рапорты Аким лично отнёс Коротковичу. И, получается, к шести часам утра, к завтраку, они с Саней были свободны.
— Нужно хотя бы до обеда тут просидеть, — сказал Саблин заму. — Пообедаем и тогда…
«Зря Короткович на Сашку гонит. Пока меня не было, он все дела переделал».
— Так делать нечего, — напомнил ему Саня. — Что, на склад пойдём, снова БК пересчитывать? В третий раз?
— Покурим сначала, — предложил Аким, так как курить на складе было запрещено.
И они пошли в курилку. Саблин залез в карман и достал оттуда четыре медных «пятерки». Он протянул деньги товарищу.
— Что это? — не понял заместитель, но прапорщик вложил ему деньги в руку. — Это за что?
— Призовые, — коротко ответил Аким.
— Какие призовые? За что? За трофеи? Это когда мы их взяли? — Саня так и держал деньги на раскрытой ладони, шёл с ними по коридору в курилку. — А чего их в ведомости не было?
— Да спрячь ты их, — говорит ему Саблин, глядя как в курилку перед ними заходит несколько казаков. — Чего ты их выложил на просмотр? — Аким остановился и оттащил товарища к окну.
— Так что это за призовые? — продолжает удивляться Каштенков. — Чего-то я про них не слыхал… Это когда мы трофеи брали?
— Убери, говорю, — настаивает Саблин. — Спрячь. Это тебе премиальные, за работу. Ты тут за меня работал, пока я в болоте промышлял.
— Ах вот ты про какие призовые, — Сашка протягивает деньги ему обратно. — Нет, это не моё.
— Бери, говорю, — настаивает Аким и деньги у товарища не забирает.
— Нет, — твёрдо отвечает Каштенков, — я таких денег не возьму; если бы с тобой в рейд сходил, так это понятно, вот как сходим, так и будем делить, а так… — он только качает головой. И так как Аким не берёт монеты, он кладёт их на подоконник.
— Чего ты? — удивляется и злится Саблин. Мимо них опять проходят однополчане, и ему приходится накрыть деньги ладонью. — Саня, ты пойми, мы в один рейд с тобой сходить не сможем теперь. Так что это честные деньги.
— Почему это мы в один рейд не сходим? — не понимает заместитель.
— Потому что… по уставу, — отвечает ему Аким. — Кто-то из командиров взвода должен быть всё время на службе, в распоряжении командования. Оба сразу часть покинуть не могут. Устав младших командиров почитай.
— А-а… — чуть растеряно говорит Каштенков. — Ну понятно… — кажется, он огорчён этим известием.
И Аким снова берёт деньги и протягивает их товарищу:
— Так что это твоё, Сань, заработал по-честному.
Саня хоть и принимает монеты, но находится всё ещё в некотором непонимании, он смотрит на командира, а потом вдруг спрашивает:
— Так ты что, опять в рейд намылился, что ли?
И Саблин отвечает нехотя:
— Не знаю я, ещё ничего не решено.
— Не решено? А кто же это решает?
Но Аким не отвечает ему, а лишь говорит:
— Пошли уже курить.
Поздоровались со знакомыми, уселись, только закурили… как к нему на коммутатор приходит сообщение:
«И когда?».
Только один человек мог писать ему в таком тоне. Аким тут же стирает сообщение. Но Саня всё видит:
— Кто там?
— Дела, — отвечает прапорщик, не зная, что ещё сказать товарищу.
— Из госпиталя опять? — догадывается Каштенков.
— Да. Нужно заскочить, — с облегчением соглашается Аким.
— Отвезти тебя? — предлагает Саня.
— Дойду, ты лучше тут побудь, — Аким доволен, что так всё удачно складывается. — Побудь ещё тут, пообедай, ещё раз на склад загляни, пусть начальство тебя видит.
В это время в чайной почти никого, на некоторых столах ещё стоят перевёрнутые кверху ножками стулья, официантки уже собрали песок, что нанесли вчера посетители на ботинках, помыли полы, столы, посуду. За стойкой буфетчица Зина, взрослая, крепкая, плотная, с властным лицом китаянка, по сути, заместительница Юнь, уже разливает первые рюмки, девушки уже разносят только что сваренный, в принципе неплохой чай, несут бутерброды с паштетом или перчёным салом. Первые посетители, как правило, — дежурные из штаба полка, но всё больше рыбари, пришедшие с утренней рыбалки. Мужчины в болоте с двух, с трёх часов утра, так что они проголодались, хотят перекусить и рассказать друг другу про рыбалки, снасти, уловы, обсудить цены у скупщиков. А может, и пропустить по рюмочке, перед тем как пойти домой и заняться домашними делами.
Саблин проходит к стойке, сначала думает не снимать капюшон, так как половина из присутствующих его неплохо знает, рыбаки есть рыбаки, но потом понимает, что так только внимание к себе будет привлекать. И идёт, кивая знакомым: и вам здравствуйте. У стойки просит у Зины:
— Одну рюмку синей и чай, — пить он особо не хочет, но зайти в чайную и ничего не заказать…
Буфетчица наливает ему красивой и дорогой водки в чистую рюмку и обещает:
— Чай сейчас принесут.
Он сразу расплачивается, водку выпивает тут же.
— Аким, иди к нам! — зовут его знакомые казаки, тоже рыбаки, которые только что вернулись из болота. Их за столом трое. — Мы угощаем, а ты рассказываешь нам, что там с рыбой за Енисеем!
«Денис, зараза, вся станица уже знает, где мы были!».
Но Саблин качает головой, не для того сюда сейчас пришёл:
— Казаки, в другой раз, — прапорщик демонстративно достаёт из пыльника бумажный офицерский блокнот с карандашом и списки своего взвода, подготовленные Саней. Показывает их рыбакам. — Мне тут малость подумать надо, посчитать.
Казаки понимают, не настаивают: ну ладно. А он по-хозяйски опускает стулья со стола, садится под кондиционер, раз есть такая возможность, раскладывает бумаги, а официантка тем временем приносит ему чай.
Да, на чае Юнь не экономит. Берёт ростки качественные, молодые, чай не переваривает, чтобы добиться насыщенного цвета. У дорогого чая он и так хороший. Ему и вправду надо было немного поработать, ещё раз посмотреть, кто у него в каком отделении. Беда в том, что он многих своих подчинённых не знает. Половина бойцов его взвода ему известна лишь по именам и по короткому общению.
Он, конечно, спрашивает у подчинённых, где кто служил, у каких сотников, но это всё слова. На словах-то все молодцы. Впрочем, пока в призыв с человеком не попадёшь, до конца его так и не раскроешь. Он, попивая терпкий чай, насыщенный кофеином, наверное, побольше, чем офицерский кофе, просматривает списки и делает для себя пометки.
Потом наконец встаёт, собирает бумаги и идёт мимо стойки в дверь, что ведёт к уборным. А там, в коридоре, никого, тихо, свежо, только что полы помыли, и он сразу сворачивает на заветную лестницу. Поднимается наверх и там, прямо у лестницы, нос к носу сталкивается с тем самым типом, что часто торчит в чайной, — он помогает Юнь. А ещё он в солнцезащитных очках. В помещении. Он, кажется, всегда в них. И очки у него этакие… необычные. Видно, дорогие. Это почему-то раздражает Акима.
«Дебильная у них мода, конечно. Выглядят… дураки — дураками».
Этот молодой только что вышел из кабинета Юнь. Аким ждёт, пока он спустится вниз, и лишь после этого стучит в дверь.
— Входи! — доносится из-за двери высокий женский голос.
Аким входит, и его раздражение усиливается. Юнь с распущенными волосами и в спальном костюме сидит за своим столом. Костюмчик то из тоненькой матери, очень легкий… Он закрывает дверь.
— Здравствуй, мой прапорщик, — она встаёт и идёт к нему. Улыбается и протягивает руки. У неё хорошее настроение.
— Этот, — Саблин кивает на дверь, — он у тебя тут живёт, что ли? Как ни приду, он у тебя.
И она сразу понимает, о чём он, улыбается:
— Он только что приехал, на минутку зашёл, сейчас уедет, — она обнимает его, прикасается рукой к его бритой щеке.
— Он тут у тебя был, а ты в таком виде, — с укором говорит ей прапорщик.
— Как нехорошо получилось, — она смеётся ему в лицо. — Боже, как мне стыдно. Как теперь казачке по станице пройти после такого позора… Ой, я и забыла… — Юнь ехидничает. — Я ведь не казачка, со мной казачки даже говорить не хотят.
— Да при чём здесь это, — он, конечно, злится, но присутствие молодой и красивой, прекрасно пахнущей женщины, её прикосновения, конечно, смягчают его. Он обнимает красавицу за талию, и его руки соскальзывают вниз, под резинку её лёгких брюк, и в его мозолистых ладонях оказались её крепкие и тёплые ягодицы. Он прижимает её к себе, чуть приспуская брюки вниз.
— Подожди, ну подожди… — она вырывается и поправляет свои брюки.
— А что? — Саблин не понимает.
Но Юнь уже схватила его за руку и тянет за собой в жилые комнаты.
— Не хочу стоя, надоело, мне не нравится, мы всё время стоя… Пойдём в кровать. Поваляемся, как в гостинце в тот раз.
Он не сопротивляется, но думает о том, что времени у него, до того как его начнут искать, не так уж и много. Так валяться, как они повалялись в дорогой гостинце, у них вряд ли получится.
⠀⠀
«В чайную особо не шастай». Об этом лично его просил командир Второго Пластунского полка. Но у Акима никак не получалось выполнить пожелание командира. Ему в чайной нравилось всё. И непринужденная атмосфера, рыбацкие разговоры за рюмочкой, и люди, простые и сильные, что там собирались, ну, и сама хозяйка этого заведения.
Два часа. Два часа его никто не беспокоил. У неё в спальне стоял столик, она приготовилась к его приходу. На том столике были консервированные фрукты в красивых чашках, и вишня, и половинки персиков, водка и вино в графинах, большая тарелка жареной жирной свинины с диким луком, жаренная с рисом рубленая курица в специях, хлеб пшеничный. Богатый стол. Но Юнь могла себе иногда это позволить, её заведение процветало. Она имела возможность покупать и дорогую одежду, и охлаждающее постельное бельё.
Есть Саблин хотел, да и Юнь готовилась к встрече, чего же не уважить хозяйку, и она тоже поела…
Вставала голая, настраивала кондиционер посильнее, потом из длинного стакана долго пила вино маленькими глотками, а как выпила всё до капли, стала своими пальчиками с крашеными ногтями брать кусочки острой свинины. И ела их с хлебом. С удовольствием. Волосы у неё не совсем чёрные, а тёмные, с заметной рыжинкой, длинные, до пояса.
«Совсем не похожа на жену. Сашка, дурак, говорил, что зад у неё тощий, но ничего он не понимает, зад у неё подтянутый, твёрдый, в общем, обалденный!»
Она, вытерев руки и налив себе ещё вина, возвращается к нему в кровать, и едва женщина присела рядом, как запищал его коммутатор. Юнь смотрит на Саблина… ну да, с осуждением, как будто это он виноват, и говорит с сарказмом или насмешкой:
— Жена, наверное… Пропал муженёк. Ой, чувствует сердцем бабонька… Или ещё каким местом. Ищет суженого. Ответь, а то волнуется женщина.
Аким смотрит на табло, а потом показывает его ей:
«Напоминание: Прапорщик Саблин, вы записаны на физиопроцедуры. Сеанс начнётся через тридцать минут».
— А что у тебя? — теперь Юнь уже не шутит. Она смотрит на него серьёзно своими карими глазами.
— Да ничего особенного, так, затылок побаливает иногда после последней контузии, — врёт Аким. Вообще-то, в последнее время он как раз чувствует себя отлично. И сил у него достаточно. И он притягивает её к себе: давай-ка на дорожку…
Юнь вовсе не против, но теперь она уточняет на всякий случай:
— Может, тебе не нужно перенапрягаться?
У неё чуть кукольное, очень красивое лицо. Её тонкие ключицы удивительно гармонируют с её небольшой грудью правильной формы и изящными руками. Юнь очень, очень притягательна.
— А я перенапрягаться и не буду, — Аким целует женщину, потом валит её на спину на кровать, кладёт поудобнее, подтягивает, разворачивает к себе и разводит красавице ноги.
Едва он вышел из тамбура госпиталя, как ему пришло два сообщения на коммуникатор. Первое от сына, Олег писал, что уроки он сделал и все дела в поле тоже. «Всё в поле поделал, говоришь?». Саблин думает при случае заглянуть на свои поля. Проверить слова сына. А Олег пишет, что готов идти к мастеру насчёт фильтров и насосов.
А второе сообщение было от жены. И это не был обычный её вопрос: «А ты где?».
Настя писала ему, что к нему приехали знакомые с Антонова хутора. И чтобы он не задавал логичных вопросов, сразу приписала: это не родственники от Антонины (дочери). Прапорщик удивляется, а потом догадывается и уточняет у жены, набирая сообщение: «А кто тогда?». Он в последнюю секунду удерживает себя от продолжения вопроса: «Это от Мирона приехали?». И, чуть подумав, вообще не стал это отправлять. А написал лишь: «Я в госпитале, на процедурах, через час приду».
И стал подниматься на второй этаж, размышляя:
«Да нет… Вряд ли это Мирон».
Пивоварова встретила его в коридоре, она была на сей раз в светлой медицинской одежде. И настроение у неё было приподнятым.
— У меня для вас хорошая новость, Аким. Здравствуйте, — она открыла дверь и проводила его до массажного кресла, и так как в кабинете было ещё два пациента, она говорила негромко.
— Здравия желаю. И какая же? — интересуется Саблин, снимая гимнастёрку.
— Я говорила с сестрой, её мужа недавно перевели из строевой части, она так рада, что теперь будет жить в Белоярском, — Роза шепчет, готовя инъекцию и шприц, — он был командиром разведроты в батальоне, теперь его повысили, он замначальника разведотдела в Девятнадцатом округе.
Она всё приготовила для инъекции и теперь ждет, когда он подставит ей спину. Но Аким не торопится, замер и смотрит на неё, а потом и спрашивает:
— А вы обо всём этом с сестрой… вы с ней по телефону, что ли, разговаривали?
— Да, по телефону, а что? — легкомысленно интересуется Розалия.
— Вот об этом обо всём по телефону разговаривать нельзя и никому рассказывать про перестановки в командовании части тоже. Это секретная информация.
— Ой, да ладно, — отмахивается Пивоварова. — Я же только вам это рассказала. Ну, поворачивайтесь…
Аким поворачивается к ней спиной. И чувствует несколько лёгких уколов в дельты, в шею, под затылок.
«Вообще-то, не такая уж она и умная, просто образованная. Городские часто кажутся умными, потому что знают умные слова. На самом деле Роза бестолочь. Это надо было понять ещё тогда, когда она в болото со мной напрашивалась».
А Розалия продолжает шептать ему:
— Я Андрея хорошо знаю, он хороший человек, Эля сказала, что он, если будет возможность, вам с вашим делом поможет. Поможет и информацией, — она укладывает его в кресло и запускает массаж.
— А Андрей — это кто? — уточняет Аким.
— Майор Иванов, муж моей сестры Эльвиры, — объясняет ему физиотерапевт. — А Девятнадцатый округ — это ведь Урал. Вам ведь там нужно того человека найти?
Аким не отвечает. Он пытается вспомнить, что говорил Пивоваровым на этот счёт. Кресло почти бесшумно заработало, сжимая и разжимая шею, прокатываясь роликами по плечам, разминая мышцы спины. А Розалия уселась рядом на высокий стул и продолжает шептать:
— Можно у Андрея запросить информацию про того, кто вам нужен. Просто скажите мне его имя, я ему передам, если он что-то сможет разузнать, то он сообщит.
«Ядрёный ёрш, вон, оказывается, как всё просто. В любом сложном деле главное — Пивоваровым всё объяснить, а уж они-то с поставленной задачей справятся. Всё у них спорится. Всё ладится. Только одно непонятно: да кто же они, мать их, такие?».
Не нравится всё это Акиму. Но вот так просто отказываться от помощи какого-то влиятельного майора он не хочет. И не придумывает ничего лучше, как начать сомневаться:
— Не знаю я пока… Дело, может, отложить придётся.
— Отложить? — у Розалии лицо словно заострилось от этих его слов.
Она пристально глядит на прапорщика и хочет услышать пояснения.
— Зачем? А что случилось?
И он ей отвечает:
— Да не могу я всё время работу оставлять на зама, в полку у меня дела есть. Руководство не любит, когда командир части всё время в отлучках.
— И что, ничего нельзя придумать? — спрашивает она.
— А что тут придумаешь? Я из одного рейда тут же в другой собираюсь, а только из второго пришёл, уже в третий готовлюсь. Я даже и не знаю, что командованию соврать, — говорит он и на том заканчивает.
И в большом физиотерапевтическом кабине повисла тишина. Кресло тихонько урчит и тщательно проминает Акиму мышцы его плечевого пояса, а худощавая женщина в медицинской одежде сидит рядом с ним на высоком стуле, смотрит на Акима чуть сверху, как выпь на стекляшку, и не находит, что ему возразить. Хотя по сжатым в нитку губам понятно, что возразить-то ей очень хочется. Аким тоже молчит. У него процедуры. Он закрывает глаза. Наконец Розалия встаёт и уходит, оставив его одного. А прапорщик думает: «К мужу, что ли, побежала?»
Розалия появилась лишь тогда, когда он уже вылез из кресла и надевал гимнастёрку; она ворвалась в процедурную и снова расплёскивала вокруг себя оптимизм и энергию.
«Видать, муженёк ей что-то подсказал».
И Пивоварова, стоя за его спиной и зачем-то помогая ему расправить гимнастёрку, начала:
— Аким… значит, так. Вы ходите в полк, выполняйте свои обязанности, а мне просто скажите, кто наша цель.
— Вы никак без меня решили всё устроить? — удивляется Саблин. — С мужем, что ли, соберёте ватагу каких-нибудь отчаянных медработников и наведаетесь на Камень?
— Нужно что-то делать, Аким, — назидательно, если не с упрёком, произносит женщина.
— Отчаянные вы, — усмехается Саблин. И вправду, это было смешно. Прапорщик представил себе ватагу, которую могли бы возглавить Розалия с мужем.
— Аким, ну правда, надо что-то делать, — продолжает Пивоварова всё с той же назидательностью. — Олега же нужно спасать.
«Олега ли? — и Саблину опять показалось, что дело тут не в Савченко. — Не в Савченко? А в чём же? Что им ещё-то может быть нужно? Может, деньги? — вообще-то Аким привёз из последнего рейда серьёзные богатства. Ну, для болотного казака, конечно. — Думают через меня как-нибудь шину добыть?».
Больше ничего ему в голову не приходило.
— Аким, — продолжает Розалия, — ну так как зовут вашу цель?
— Цель как зовут? — он всё ещё продолжает размышлять и приходит к выводу, что волноваться ему тут не о чем. «Пусть, пусть они попробуют, если им так хочется, тем более что у них там замначальники целых разведотделов в родственниках ходят. А вдруг получится… Мне же суеты меньше будет». И он говорит ей: — Кличка у него «Глаз», а зовут, кажется, Чинхош. Нет… — но Саблин не может вспомнить точного имени.
— Чинхош? Чинхош по прозвищу Глаз? — Пивоварова смотрит на прапорщика с явным осуждением: ну как же так можно? Неужели нельзя было точно всё запомнить? Это же не шутки, это важно!
— У него искусственный глаз и рука, — вспоминает прапорщик.
— Так, — она запоминает, — у него бионические протезы глаза и руки. Какой руки?
Саблин опять не знает, не спросил он про то у Панова. Аким лишь качает головой: не знаю, и добавляет:
— Он известный на юго-западе бандит. Торговец людьми. Он в Хулимсунте обитает. Или где-то там. В тех краях.
— В Хулимсунте, — повторила Пивоварова, запоминая слово, и сразу стала прощаться с Саблиным и выпроваживать его из кабинета. — До свидания, Аким.
Куда-то спешила энергичная женщина. Сидела-сидела, донимала его вопросами, и вдруг стала спешить.
⠀⠀
«А неплохо было бы, если бы они без меня всё с Глазом устроили».
Не хотелось ему заниматься такими делами. Не нравились они ему. И, размышляя о том, Аким вернулся домой, а там его ждали два казака. Настя умная, уже накормила их, поила теперь чаем, а те были рады, что Аким наконец явился.
— Здравы будьте, господа казаки, — Аким вошёл в комнату и стал пожимать им руки.
— Здравия желаем, господин прапорщик, — отвечали ему казаки. И представились: Андрей и Николай. Оба немолодые уже, старше Саблина, видно, и призывов у них побольше, сразу понятно, что люди опытные. Оба степенные, одинаково стриженые, оба с усами.
— Давайте без званий, — отмахнулся Аким и сел за стол. — Мы не в части, не на плацу. Поели уже?
— Поели, попили, спасибо твоей Настасье, — отвечал Андрей, видимо, старший из них. — Доброе хозяйство у неё, добрый дом. Сразу видно, хозяйка справная.
Настя цветёт, ставит перед мужем тарелку с кашей, хорошо приправленной шкварками, кладёт вилку, сразу наливает чай. А он пока спрашивает:
— А вы как, господа казаки, по делу ко мне или ехали мимо и просто в гости заскочили?
— По делу, по делу, — сразу отвечает Андрей и лезет к себе под гимнастёрку. Достаёт клочок бумаги. — Мы едем в часть, на сборы, в Преображенскую, — он теперь смотрит на Настасью. И женщина этот взгляд понимает, ставит на стол доску с двумя видами нарезанного хлеба и уходит. И лишь тогда гость продолжает: — Товарищ наш, Мирон Карасёв, просил к тебе, Аким, заехать, — казак протягивает клочок бумаги прапорщику, понижает голос и теперь говорит многозначительно. — Звонить он постеснялся.
«Так и знал, что это от Мирона!».
Аким берёт бумажку и разворачивает её; сразу видно, что на бумаге писать радист не самый большой умелец. Буковки маленькие, и у каждой свой наклон.
«Аким, так ты сказал ничего не говорить никому, а ко мне тут приехали люди и стали спрашивать, куда я с тобой ездил. А люди сам понимаешь какие, от них не отмахнёшься. И вот я им всё, как было, и сказал. Уж больно они дотошные. Пишу тебе, чтобы ты знал. Они всё больше про тебя и про груз, что мы везли, интересовались. Я сказал, что про ящики ничего не знаю, а в баке видал голову человеческую. Рассказал, как были мы на Талой. Но многого не сказал. Сказал, что точных координат не знаю. А они интересовались, как мы выходили с твоими знакомцами на связь. Ну, я и сказал, что по открытому каналу напрямую, прямой связью, но что у тебя был какой-то код. Они спрашивали, что за код, помню ли его. А я, убей Бог, не помню. Но они мне вроде не поверили. Спрашивали код доступа к твоей рации, а я сказал: рация у тебя без защиты. Включай и работай. Опять не верили. Один в чине есаула так и наседал всё время. В общем, вот так, Аким».
Тут и есть ему расхотелось, прапорщик глядит на кусочек бумаги, что лежит перед ним, и трёт себе затылок, хотя тот давно уже не болит. Но прапорщик трёт его машинально. А потом смотрит на гостей и спрашивает:
— А Мирон… он, может, на словах что передал?
— На словах, — казаки переглянулись. И Андрей продолжил: — Да вроде ничего, сказал, чтобы бумажка эта, — казак указывает жёлтым от сигарет пальцем на письмо, — чтобы про неё лишние не узнали. Вот вроде и всё.
И тут заговорил второй гость, который до того всё больше молчал:
— Эти, из разведки, приехали как раз на следующий день после того, как Мирон с рейда вернулся.
— Прям наутро, — уточняет Андрей. — мы ещё с казаками стоим возле штаба и думаем, чего это таких важных к нам на болото занесло.
— Так и есть, так и есть, — продолжает Николай. — И сразу его, Мирона, они вызвали и в оборот взяли. А наш есаул Папанов с ними был, Мирону говорил, чтобы тот сильно-то не отмалчивался, а говорил всё как есть, потому что дело это важное.
— Точно, а Мирон нам потом всё рассказал, говорит, что ты, Аким, казак правильный. И он думает, что разведчики хотят твои связи вызнать. Или твои добычи подобрать, — продолжает Андрей.
— А с чего это Мирон решил, что я казак добрый? — интересуется Саблин. — Может, он сказал что про то?
— Сказал, сказал, — соглашается Николай. — Он сказал, что твоего товарища по промыслу убило… Ранило так, что от него одна голова осталась, а ты его вёз к чёрту на рога, рисковал, деньги тратил бешеные, лишь бы найти таких врачей, кто его вылечит… И вроде как нашёл, договорился с кем-то. А другой какой мог и бросить такое дело.
«Интересно, а про это Мирон разведке рассказал?».
— Вот Мирон и говорит, что ты казак честный, — заканчивает Николай.
— Болтун ваш Мирон, — мрачно заявляет Саблин, и решает заканчивать. — А что, казаки, вы с постоем уже решили? Если нет, могу вас тут на пол положить, или поедем до общежития, может, там койки свободные есть.
Но тут гости замотали головами.
— Нет-нет, Аким, нам уже пора, — говорит Николай.
— Хотим завтра поутру быть в части, — добавляет Андрей. — Так что храни вас Бог за ваш хлеб-соль, но мы поедем.
— А вы на машине или лодке? — уточняет Саблин.
— Мы ж люд болотный, — смеётся Николай и встаёт. — Мы на лодке. Нам на лодке сподручнее.
— Засветло до Рождественской по болоту не поспеете, — заверяет их Саблин.
— Ну и ничего, — Андрей встаёт тоже. — Тут места у вас тихие, дойдём как-нибудь. Нам хоть под утро в часть попасть надо.
На том они и распрощались. Он проводил их и вернулся за стол. Настя пришла, села рядом.
— Хорошие казаки, приличные, степенные. Не то что твои дружки-промысловики, шалопаи да пьяницы, — вынесла она свой вердикт. — А чего приезжали-то?
— По делам, — отвечает ей муж задумчиво. — По делам военным, — а потом вдруг кричит: — Олег!
— Чего? — отзывается сын из детской и вскоре появляется на кухне. — Чего, бать?
— Собирайся, поехали в цех.
Это место сыну нравилось с самых малых лет. Окружённое хорошим забором и выложенное бетонной плитой пространство вокруг двух небольших бетонных корпусов, притопленных в землю. Здания были выкрашены в серебрянку и белый цвет. Вокруг чисто. С бетона ежедневно убирался песок. На плитах разметка белым со стрелками: «Блок 1», «Ремзона», «Цех 2», «Цех 3». Поселковая атомная электростанция, в два блока по два мегаватта, обеспечивающая станице больше половины потребляемой энергии. Армейская часть, госпиталь и вся инфраструктура получали электричество отсюда. После медиков самые востребованные люди — инженеры и техники. Здесь, при станции, работу находили пять десятков человек. Тут же производили всё нужное людям в быту оборудование. Насосы, фильтры, запчасти, узлы моторов, в общем, всё то, что было нужно для повседневной жизни и за чем, не будь станции, приходилось бы ездить на север, на другой край болота. Вот сюда-то и приехал Аким с сыном. Оставив квадроцикл на стоянке за забором, они прошли через КПП на территорию станции.
— Нам же в третий цех? — уточнял Олег.
— В третий, — отвечал Саблин.
Они нашли белое здание с большими воротами, прошли через герметичный тамбур и, оставив пыльники в раздевалке, зашли в чистое производственное помещение; и там уже, спросив у одного из рабочих, нашли мастера смены.
Звали того Степан Бротт. Саблин был с ним неплохо знаком, именно Степан делал чертёж ЦПГ (цилиндро-поршневой группы) и потом воплощал в металле мотор лодки Акима. Этот тип мотора впоследствии стал самым «модным» в Болотной. Мотор был непростым, но при небольшом, в общем-то, объёме и при качественных кольцах держал отличную компрессию и выдавал очень высокие обороты. Считался надёжным, хотя и требовал к себе больше, чем другие моторы, внимания.
— Здорово, Степан. — Саблин протянул мастеру руку.
— Здорово, Аким, здорово, Олег, — Бротт поздоровался с Саблиными. — Насос привёз? Или что?
— Да нет, не насос, — Саблин разворачивает тряпицу, в которую завёрнут никелевый слиток.
— О-о… — мастер берёт металл в руку. — Какая прелесть! Давно такого не видал, нам же сюда его в гранулах привозят. И уже сплав. Фильтры собрался никелировать? Или насосы?
— Насосы никелировать, они у меня ещё не старые, а фильтры вообще думаю новые сделать.
— Сколько хочешь фильтров, два? — Бротт стоит и поигрывает слитком в руке.
— Три фильтра по метру каждый, думаю, будет как раз, — отвечает Аким.
— О, всё, поля теперь у тебя расцветут, — понимает мастер. И усмехается. — Олег, работы у тебя прибавится.
— Да ничего, дядя Степан, управлюсь, — уверен паренёк.
И тогда мастер начинает прикидывать:
— Три фильтра, две камеры насосов… с учётом добавок… ну… двести сорок граммов отпилю от твоего сокровища.
— Я так и прикидывал, — отвечает Аким.
— И ты смотри, Аким, у меня на три недели вперёд все люди заняты, тебе буду делать… Сделаю фильтры где-то через месяц. А насосы могу сразу, как принесёшь.
— Вот Олег этим займётся, — Аким кладёт руку на плечо сына.
— Отлично, привози насосы по одному, можешь уже послезавтра привозить, я пока сплав подготовлю.
— Сниму и привезу, дядь Степан, — обещает Олег.
А мастер тоже, как и отец, кладёт ему руку на плечо и говорит:
— Слушай, старина, а мы сейчас как раз набираем курсы для молодых, курс электромеханика, не хочешь попробовать? Профессия востребованная, везде нужна. Везде. А потом, может, и на техника широкого профиля экзамены попытаться сдать. Вдруг повезёт и сдашь… Отучишься, получишь диплом — и всё… Милости просим к нам на станцию. У тебя же, как я понял, к технике душа лежит.
— Да, лежит, — как-то без особого энтузиазма отвечает парень. И поясняет: — Я вообще-то в общество записаться думаю.
— А-а… — с уважениемтянет Бротт, — значит, думаешь по стопам бати пойти. Вступить в сословие воинское… Уважаю, уважаю… Сейчас не все из молодых хотят военную лямку тянуть, — мастер треплет парня за плечо, а тот чуть смущённо улыбается. — Ну ладно, Аким, ты тогда в контору зайди, они там тебе цену посчитают, а я пока никель отпилю.
Когда они попрощались и уже было пошли к выходу, тут мастер их окликнул:
— Аким?
— Чего?
— А ты оставшийся никель продать не думаешь? Контора купит сразу, — уверяет Бротт.
— Нет, Степан, не буду продавать, — отвечает прапорщик.
— Думаешь, мало дадут?
— Не думаю, просто я остаток в общество думаю отдать.
— А-а… Ну, то дело святое, — и больше мастер про никель у него не спрашивал.
Саблин и сын надели пыльники и вышли из цеха. И пока они шли к конторе, Аким говорит Олегу:
— Слышь, а может, и вправду в мастеровые пойдёшь? Работа хорошая, в чистоте всегда, в прохладе. Поучишься немного… Зарплаты тут на станции немаленькие, а надо больше — рыбалкой будешь добирать. А то в казаках-то… оно нелегко.
— Да не, бать, — отвечает Олег. — Я уже решил.
«Дурной ещё, не понимает…».
Но, странное дело, Аким доволен сыном, рад его выбору; он ещё попробует отговорить его от военной стези, но сейчас он Олега обнимает за плечи.
— Бать, — говорит ему тот.
— Чего?
— А сколько будет стоить остаток никеля?
— Не знаю… Может, рублей двести.
— Рублей двести?! — парень едва не останавливается от такой цифры. — И ты отдашь это на общество?
— Отдам, а что ж?
— И не жалко тебе? Это же новую лодку с новым мотором можно построить.
— Две можно, — усмехается Саблин. И, подумав, продолжает: — Чуть добавить — и две выйдет.
— И ты всё это станичному кошевому отнесёшь? — удивляется сын.
— Ага, — легко соглашается отец. И поясняет: — Это всё пойдёт вдовам моих товарищей, им тоже хорошие фильтры нужны, а то задыхаются они без воды; у вдов, считай, поле — главный кормилец, пенсия да поле. В болото за рыбой у них ходить некому. Так что вода им очень нужна.
— А-а, — понимает Олег. И, подумав, добавляет: — Ну тогда ладно.
Когда в шестом часу вернулись домой, Настя уже накрывала стол к ужину.
— А что, у нас вкусного ничего нет? — капризничала Наталка, заглядывая в тарелки.
— А что тебе нужно вкусного? — говорила ей мать. — Вон, смотри, я тебе оладьев напекла. С маслицем, с сахарком. Только сначала съешь сальца кусочек с кашкой.
— Не хочу сало… — канючила девочка.
Саблин вспомнил, что у Юнь он ел консервированную вишню. Это было очень вкусно. И тогда он сказал жене:
— Ты купи ей завтра чего-нибудь.
— А что купить-то? — спрашивает жена.
— Не знаю, что захочет… Персиков, что ли. Фиников. Конфет. Пусть сама выберет.
Настя, как и всякая порядочная казачка, была прижимистой и сильно баловать детей не любила. Но раз уж муж сказал.
— Ладно, — говорит она дочери. — Завтра пойдём в магазин, выберешь себе, что захочешь, но это… — она погрозила Наталке пальцем, — если сегодня съешь кашу с салом.
Аким думал, что после Юнь сил на жену ему сегодня не хватит. Уже прикидывал сказаться усталым. Ведь жена после рейда непременно начнёт к нему ластиться, как только лягут в постель. Но оказалось, что сил у него вполне, вполне хватило, чтобы жена поняла, что всё ещё желанна. И заснула успокоенной.
«Ишь ты… Вторая молодость, что ли, пришла?»
⠀⠀
Нового человека по фамилии Кофман записали во взвод, и опять это был казак всего с одним призывом.
— Берём! — говорит Сашка без всяких раздумий.
— Куда? — не соглашается Саблин. — Девятнадцать лет… Ему броню подгонять придётся ещё пару раз, пока он расти закончит.
— Да ладно… Аким, какая нам разница, нам главное — взвод до комплекта довести. Может, Короткович тогда не будет морды кислые корчить, — настаивает Каштенков. — А нам всего трёх людей останется найти, и боевое расписание выполнено. Полный взвод будет.
— Ой, Саня, всё-таки ты формалист, — бубнит Аким. Он явно недоволен. — Набрал полвзвода сопляков — и радуется, расписание выполнено; а как ты с ними воевать будешь?
— Как-нибудь повоюем, чего, в первый раз, что ли? — отмахивается зам и сидит ждёт приказа, уже карандаш над списком занёс. — Ну что, берём?
Зама не переспорить. Саблин замечает, что больно Сашка стал Коротковича бояться, угодить всё ему хочет. И прапорщик машет ему рукой:
— Бери.
— Ну и правильно, — Саня записывает данные нового бойца в реестр списка. — Арнольд Кофман, один призыв. Полных лет: девятнадцать. Должность: штурмовик, — он отрывается от записей: — Ну что, в первое отделение его пишу, к Кочеткову?
— Там и так у него детсад, он за всеми и не уследит уже, — отвечает Аким. — Запиши его во второй. А я при себе его оставлю, вестовым.
— О, точно, — обрадовался Каштенков. — Ты это хорошо придумал.
Потом они пошли в курилку, а затем и покинули штаб полка. Сначала заехали к Калмыкову, Аким завёз деньги, которые ещё был должен Денису за рейд. Но того дома не было. Мария Калмыкова, баба усталая, вздыхала, держа малое дитё на руках:
— Да нет, не в болоте он.
— В чайной опять, что ли? — догадывался Саблин.
— Ну а то где?!
— Так ещё и полудня нет, — мрачно удивляется прапорщик.
— Ну, дружки его уже позвали… Чай пить. Им уже как раз.
Аким достал из кармана пыльника деньги: пару небольших серебряных слитков Мурманского казначейства и ещё медную пятирублёвку.
— Вот, бери. Купи что надо, одежды или муки, ещё что там вам нужно…
Мария сразу деньги берёт, не отказывается, не говорит, что отдаст их мужу.
— Спасибо, Аким.
Когда он вышел на улицу, Сашка, ждавший его у квадроцикла, сразу спросил:
— А чего ты такой?
— Какой такой? — бурчит Саблин и закуривает, пряча от сильного ветра, что нёс пыль из степи, огонёк зажигалки.
— Злой, — отвечает Саня, заводя мотор.
— Ты уж меня лучше Насти видишь. Прямо через КХЗ просвечиваешь, — говорит Аким и садится позади товарища. А ведь и вправду он был зол на Дениса.
Оно понятное дело: иной раз выпить человеку надо, особенно надо после непростого рейда или после возвращения из призыва, с фронта. Бывает иной раз и в выходной посидеть, послушать товарищей, где какая рыба пошла, за рюмочкой — одно удовольствие. Но вот так лакать водку, как Калмыков, каждый день, каждый день, пока деньга не кончится… — этого Саблин не понимал. Вернее, понимал: — Болезнь! — и от этого горько становилось ему за товарища. Хорошего товарища. Толкового болотного казака.
— Куда? — спрашивает Сашка.
— К кошевому поехали, — говорит Аким, выпуская дым из-под респиратора.
Никодим Щавель, как уволился из полка, так сразу был избран куренным кошевым Болотной. Из полка он уволился по возрасту, а китель с погонами есаула носил до сих пор. Он как раз возвращался с обеда из офицерской столовой, когда среди стариков, вечно сидящих в помещении станичной администрации, степенно разговаривающих и чадящих плохим табаком, увидал двух казаков, которых можно было ещё отнести к служащим.
— Кто там?! — крикнул кошевой. — Казаки, вы ко мне?
— К тебе, Никодим Владимирович, — отвечал ему Аким из конца коридора.
— А, Саблин, — узнал его Щавель. — Ну заходи.
Они с Саней зашли за кошевым и прикрыли дверь. Поздоровались, и кошевой им предложил, указывая на стулья возле своего стола и придвигая пепельницу:
— Курите.
— Нет, накурились уже, — отвечает Саблин. Он лезет в карман и достаёт оттуда обрезанный слиток никеля, а ещё неплохой такой моток оловянного припоя. Аким смотал с катушки метра четыре, не меньше. И всё это кладёт на стол перед кошевым. — Это на общество.
— О! — Щавель смотрит на богатства, что лежат перед ним на столе, потом на Саблина и снова на стол. — Вот это вот удружил… Ах, Аким… Ах, Аким… — он чешет себе подбородок. — Олово нам очень нужно, я его отдам… прямо как раз поспел ты с ним. Ты же знаешь, что мы на Горячей улице трансформатор ставим, а то у молодых семей с электричеством там плоховато. Как раз блок управления монтируют. Я туда олово отдам, ты не против, Аким?
— Ну, это ты уже сам, Никодим Владимирович, думай, — отвечает Саблин. — Сам отдавай туда, куда нужнее. А мы пойдём.
— Подожди! Куда пойдём, оформить же нужно. Всё записать.
— Ну, запиши сам, — отмахивается Саблин.
— Что значит — сам запиши… У нас на этот счёт порядок… Чтобы кривотолков не было… Тебе расписаться надо будет, — кошевой достаёт бумагу, большую книгу и карандаш. — Ах, как вовремя… Думали уже покупать… Вот спасибо, Аким. А где ты добыл это?
Саблин садится за стол писать бумаги.
— Да добыл где-то.
— Хе-хе… — смеётся Щавель и мотает головой от восхищения. — Все вы, добытчики, так говорите. Вот Савченко, дружок твой, так же отвечал, когда на общество жертвовал, это когда ещё жив был, — прапорщик поднимает на кошевого глаза, а тот и говорит: — Хороший Олег был человек, хороший, много для станицы добра сделал.
Аким ничего ему не говорит, принимается писать. И кошевой начинает записывать что-то в большую книгу.
Всё. Теперь он все свои обязательства выполнил, никому и ничего больше не должен. Ни товарищам, ни обществу, ни своим женщинам. И посему мог заняться тем, что было его личным. Важным для него самого.
— Ты домой, что ли, не идёшь? — на всякий случай спросил прапорщик у своего зама.
— Домой? А чего там? — как всегда, Саня в семью спешил не сильно. — Надел и без меня прополют. Есть кому. А ты, что, домой?
— Нет, пока время появилось, хочу лодку ещё раз посмотреть.
— Тогда я с тобой, — и они поехали на пристань.
Непросто было прапорщику смотреть на свою лодку. Самая, кажется, любимая его вещь. На первый взгляд всё с нею в порядке, а в лодку ступил… а там вода по дну прокатилась. Течёт корпус.
— Проваривать надо, — заметил Саня.
— Да нет смысла, ты же помнишь, что Кульчатый сказал, — почти с горечью отвечает Аким.
А лучший лодочный мастер станицы сказал, что листы повело от пулевых попаданий, и выправить лодку будет сложно. Саблин вздыхает:
— Сань, давай мотор снимем.
Они снимают и вытаскивают из лодки мотор, бережно кладут его на мостушку, потом начинают доставать из лодки ящики со снастями, давилку и всё остальное. Всё это Саблин думает отвезти домой. А Саня интересуется:
— Значит, переваривать лодку думаешь?
— Нет, — Аким не хочет ходить по болоту на плохой лодке. — Новую у Кульчатых закажу.
— О! — восхищается зам. Смотрит на прапорщика, а потом вдруг удивляет своего командира: — Слушай, Аким, а я вот думаю подать рапорт и уйти из замкомвзвода.
Саблин, поднявший ящик с инструментом, так и замер с ним в руках.
— А чего это ты так вдруг?
— Да надоело, — отвечает Каштенков с какой-то радостью. — Этот Короткович… вечно недовольный чем-то. Хоть что ему сделай, а он всё одно найдёт что-нибудь. Цепляется и цепляется… Вон пусть Кочетков к тебе в замы идёт, он давно заслужил…
— А ты куда? — Аким ставит тяжёлый ящик на мостушку. Он всё ещё удивлён этим желанием товарища.
— А я на его место в первое отделение.
— В штурмовые, что ли, хочешь? — всё ещё удивляется Саблин.
— Да какая разница? Пойду… В штурмах всяко лучше, чем у пулемёта, — продолжает Каштенков и достаёт сигареты.
Честно говоря, Саня его огорчил. Аким вдруг подумал, что у него будет какой-то другой зам, и эта мысль ему не понравилась. Хотя совсем недавно он подумывал над предложением Коротковича снять Саню с должности. Но тогда он от неё отказался, и теперь не хотел его отпускать.
— А чего тебе вдруг приспичило? Ты же сам на эту должность просился, — Аким почему-то не верил, что это всё из-за того, что Каштенков не пришёлся командиру сотни.
— Раньше хотел, да… А теперь не знаю, — говорит зам и закуривает. — Хлопот много, за всё спрос, за всё… Пушка на БТРе не работает — я виноват. Сменных аккумуляторов мало — опять я, народ не идёт во взвод — снова я.
— Да ты-то тут при чём? — Саблин не понимает товарища. Он, честно говоря, немного ошарашен этой новостью. — Это всё тебе Короткович говорил?
— Ну, он так напрямую не говорил, конечно, — признаётся Саня. — Но я ему не нравлюсь.
— Сань, вообще-то так везде, во всех частях; командир занимается больше войной, его зам больше тылом, — объясняет товарищу Саблин. — Ну, сейчас с тебя спрос побольше, в призыв уйдём — поменьше будет, тем более на передовой ты Коротковича не будешь видеть неделями, — и тут вдруг Аким чувствует, что товарищ его что-то недоговаривает, прапорщик начинает догадываться. — Или что, у тебя ещё что-то есть? Чего ты с должности уходишь? Ну, говори…
И тогда зам и отвечает ему:
— Аким, вот, к примеру, Калмыков как сядет в чайной — и давай всё рассказывать: то как вы от переделанных отбивались, теперь как вы за Енисей ходили… И вся чайная собирается его послушать. И он всех ещё угощает… Деньгами сорит. Понимаешь, он живёт, а я на складе ящики с минами пересчитываю да от Коротковича прячусь. Вот так. А я тоже хочу, может быть, в рейд с тобой сходить…
Саблин только качает головой:
— Тебе, что, двадцать лет, чтобы в чайной трындеть с выпивохами?
— Ну и деньги мне бы не помешали.
— Ох и дурак ты, Саня, — продолжает Аким, — как по мне, так этих рейдов век бы не видеть, я бы лучше вместо тебя мины пересчитывал. На складе очень даже хорошо, прохладно и спокойно. Я хочу, чтобы меня больше не трогали и в рейды не тащили. Я хочу с сыном за рыбой на Северные плёсы ходить, а не по болоту болтаться. Так что ты сильно подумай, прежде чем с должности рапорты писать.
Но Сашка его словно не слышит и спрашивает сразу:
— Аким, а кто же тебя в эти рейды тащит?
— Да есть тут… — Саблин не договаривает и, желая сменить тему, говорит: — Пошли до Кульчатых дойдём, хочу спросить, сколько они за мою лодку дадут.
— Вот, — Саня и тут находит довод своей правоты. — Человеку лодку новую купить, так пару лет копить надо, а такую, как у тебя, так и три. А ты пошёл да купил! Это потому, что денег у тебя куча, ты вон взял, и несколько сотен рублей обществу пожаловал. Тебе теперь от стариков благодарность напишут. И ты сразу уважаемый человек. А почему? А потому что в рейдах денег столько заработал, сколько мне за пять лет не заработать.
— Так тебе деньги, что ли, нужны? А-а… Так ходи в болото, там рыбы — не переловить. Лови рыбу — дави масло, — советует товарищу Саблин. — Но ты ведь не ходишь за рыбой.
— Ой, да ну её… Какая там от этой рыбы деньга? — отмахивается Саня. — Морока одна.
— Дурак ты, Саня, — повторяет Саблин. Он давно приметил, что Каштенков последнее время не жалует рыбалку. И тут они заходят в гараж семейства Кульчатых.
⠀⠀
Кульчатый-старший сразу дал ему хорошую цену за его старую лодку, и за новую попросил весьма разумно. Аким с мастером прикинули оптимальные размеры. Саблин решил увеличить своё плавсредство, мотор ему это позволял. Так что плюс метр двадцать в длину и двадцать сантиметров в ширину от его старой. Мастер говорил, что это нормальный размер, только надо будет на бортах линии жёсткости «выразить». Ещё Аким просил герметичный рундук побольше, просил скобы крепления на носу, ещё пару нужных в хорошей лодке вещей, и всё равно мастер не стал из него тащить лишнюю деньгу.
Но даже выигрыш в деньгах не сильно радовал Саблина, так как Сашка был тут же, не очень-то весёлый, а ещё… Ещё в самый разгар обсуждения новой лодки ему пришло сообщение.
«Прапорщик Саблин, процедуры начнутся через полчаса».
Но что-то не хотел он никаких процедур на сегодня, поэтому написал в ответ:
«Спасибо. Сегодня не получится. Занят».
После того как он уговорился насчёт новой лодки с Кульчатым, Саблин, забрав мотор и прочие вещи, отвёз их домой, где попрощался с Каштенковым.
— Может, до чайной доедем? — предложил ему Саня перед тем как уйти. — Посидим там.
— Нельзя мне там часто сидеть, — отвечал ему Аким. — Полковник говорит: если хочешь выпить, иди в офицерскую столовую. И жену с собой бери.
— О-о… — Каштенков только расстроенно машет рукой. — С женой какой отдых?
На самом деле, Аким и мог бы посидеть в чайной, да что-то это Сашкино нытьё про рапорт и уход с должности Акима злило. Вообще-то он не хотел, чтобы Саня уходил из замов, но и уговаривать его не собирался.
«Пусть сам решает».
Утром за завтраком он сказал Олегу:
— Ты насосы сейчас включи на полную мощность, тыквы, что с края, проливай как следует, а как со школы придёшь, второй насос сними, Юрка пусть с госпиталя придёт и поможет, а как снимешь, так отвези его к Степану.
— Ладно… — сразу соглашается Олег. — Бать, а чего это мотор и ящик со снастями во дворе стоят?
— Новую лодку делаю, — отвечает Аким. И видит, как загораются глаза у сына. — Побольше будет, чем прежняя.
— А когда будет? — радуется с отцом Олег.
— Кульчатый сказал через три дня прийти.
— Класс! Проверять в болото пойдём?
— Пойдём, пойдём, — улыбается Аким. — Ты, главное, к тому времени насосы заникелируй.
— Да, всё сделаю, бать, — обещает сын. А сам уже мечтает о том, как пойдёт в болото на новой лодке.
Пришло сообщение. Каштенков ему писал, что сегодня в полк не придёт. Отдохнуть надумал.
«Видно, Саня вчера всё-таки добрался до чайной, вот теперь и отдыхает».
Впрочем, на этот день он себе больших задач не ставил, с отчётностью у него всё было в порядке, зам вроде справлялся, а руководство пока ничего больше не требовало. Новые люди к нему в часть не просились, так что в этот день можно было спокойно обойтись и без Каштенкова. Если бы не отдал лодку, можно было бы и за рыбой с Олегом сходить.
Саблин спустился в курилку, и там, прислонившись к подоконнику, закурил; он стал вникать в непринуждённый разговор однополчан, когда услышал в коридоре:
— Прапорщик Саблин здесь? Прапорщик Саблин…
— Аким, тебя, кажись, — окликнул его знакомый, с которым они служили в одной роте.
— Ну?! Чего там?! — крикнул Аким, затушив сигарету. — Здесь Саблин.
В курилке появился молодой вестовой и сообщил:
— Прапорщика Саблина к комполка.
— А чего? — удивился Аким. Хотя выяснять это было бессмысленно.
— Не могу знать, — доложил ему вестовой.
Ну что ж… Аким пошел выяснять, что нужно от него полковнику. И в приёмной, едва он докладывает о том, что прибыл, адъютант сразу указывает ему на дверь: заходите, вас ждут.
— Саблин? — судя по тону, полковник Волошин не был сейчас сильно расположен к прапорщику. Он бурчит недовольно: — Заходи.
Тут же в кабинете был заместитель Коротковича, подсотенный Уваров, и, кроме него, самый серьёзный человек Второго полка, начальник особого отдела есаул Маленков.
«Чего они тут собрались?».
Нехорошо стало на душе у Акима. Тем более, что полковник держал в руках какую-то бумагу. И говорил:
— Садись, Аким. Вот, телефонограмму мы получили, — и добавляет: — Про тебя, Аким.
Саблин и гадать не стал, не хотел даже думать, о чём там в этой бумаге написано, сразу спросил:
— И что там про меня пишут?
— А пишут, что хотят тебя видеть в разведотделе Девятнадцатого округа, — сообщает ему Волошин.
— А для чего? — удивляется Саблин.
— Вот и мы хотели бы знать, для чего они хотят тебя видеть, — продолжает комполка. — Слушай… Вот не пойму я, чего ты им всем так нужен. То разведка дивизии тобой озабочена, теперь вот разведка армии интересуется.
— Не могу знать, — отвечает Саблин.
— То есть, прапорщик, у вас нет никаких мыслей на этот счёт? — интересуется Маленков.
— Ну… ну, может, это из-за того случая, когда я на переделанных в болоте нарвался, — предполагает Саблин.
А за Маленкова продолжает полковник:
— Армейцы пишут, что нужен ты им для консультаций. Для каких ещё консультаций? Чего ты, Саблин, консультантом подрабатывать взялся? — начальник явно недоволен. — Чего ты там консультируешь?
— Никак нет, ничего я не консультирую, — бурчит Аким. У него, конечно, есть кое-какие мысли… Но…
— Не консультируешь… А вот они просят, чтобы ты явился в расположение штаба Девятнадцатого округа для консультаций… — Волошин смотрит в бумагу и снова он недоволен. — Мало того, просят, чтобы ты был на своей лодке… У них там своих, что ли, нет? Для консультаций… да… Подписал бумагу замначальника разведотдела округа Семьдесят седьмого пехотного полка майор Иванов.
«Майор Иванов… Ну да… это который… муж сестры Розы Пивоваровой».
И тут вдруг Саблину всё стало ясно. И, кажется, на его лице это как-то отразилось, потому что внимательный Маленков сразу его спросил:
— Что, прапорщик, знаете этого майора?
— Нет, — сразу помотал головой Аким. — Не знаю, — и тут же подумал, что как-то неестественно он отвечал особисту. А тот мерил его долгим взглядом после этого.
«Чего он так таращится? Не верит, что ли? Противный всё-таки человек. Да пусть смотрит… Я ведь и вправду не знаю этого майора».
И чтобы как-то отвести от себя всякие подозрения, Саблин и говорит полковнику:
— Ну напишите этому майору, что я не могу к нему прибыть, так как занят у себя в части.
— Занят в части… — недовольно бурчит полковник. — Это некультурный ответ. Так отвечать нельзя… Они всё-таки наши боевые товарищи.
— А вы, что, не хотите туда ехать? — снова интересуется Маленков.
— А чего мне хотеть? До Белоярского в один конец три-четыре дня хода на лодке, — отвечает Саблин. — А я только что вернулся из болота… Накатался вообще-то уже.
— Значит, вы знаете, где штаб Девятнадцатого округа? — спрашивает есаул.
— Да, бывал я там когда-то. Это далеко, ехать туда опять у меня большого желания нет. Так что напишите этому замначальника разведки отказ.
Он опять не кривит душой, желания у него нет, но Аким знает, что ехать туда ему, скорее всего, придётся, хотя… Было бы так хорошо, если бы этот майор Иванов сам всё решил с Глазом.
— Нет, Аким… — говорит ему полковник. — Съездить придётся, просто так тебя туда не потащат; если просит разведка — значит, нужно, — и уже обращается к подсотенному Уварову: — Виктор, оформи ему командировку на две недели.
— Товарищ полковник… — говорит Саблин.
— Чего? — отзывается Волошин.
— Мне нужно с собой пару человек; в болоте там, на западе, неспокойно, да и сменщик на руль нужен, чтобы ночью не стоять, — говорит Саблин. — Вы бы мне ещё на двоих командировки дали.
Волошин всё понимает, всё это ему и не нравится, но он с кислой миной нехотя соглашается:
— Ладно, найди двоих охотников. Пусть к вахмистру зайдут, оформятся с тобой. Есть у тебя такие? — и тут же сам исправляется. — Да у тебя, конечно, кто-нибудь есть.
На том всё и закончилось, но когда Аким уже вышел из кабинета командира полка, есаул ему напомнил:
— Прапорщик, как вернётесь, напишите рапорт.
— Есть написать рапорт по возвращении.
Он договорился с замкомандира сотни, что зайдёт за командировкой, когда будет готов. И ушёл из штаба полка.
Вышел, закурил, идёт по улице, а у самого голова кругом. Прапорщик и удивлён, и восхищён одновременно:
«Вот Пивоваровы эти! Вот фокусники! Ты глянь, что устроили! Кто же они такие?».
И в этой круговерти вопросы, и вопросы всё непростые.
«Ну что, значит, всё-таки придётся ехать на Камень за Глазом? И кого тогда брать с собой в такой необычный рейд? И чем с людьми расплатиться? И кто же на самом деле эти Пивоваровы?». И на все эти вопросы он пока ответов не находил. Не мог найти… Пока не встретится с ними. И он достаёт коммуникатор и пишет ответ на последнее приглашение в госпиталь: «Есть свободное время, можно ли пройти процедуры?».
И минуты не прошло, как ему приходит ответ: «Это срочно? Просто сегодня не моя смена».
«Наверное, срочно, меня могут отправить в командировку на днях».
На сей раз ответ пришёл почти мгновенно, он даже подивился, как быстро Пивоварова это набрать смогла: «Буду в госпитале через пятнадцать минут».
⠀⠀
Она, кажется, бежала на свой этаж. Когда Саблин увидел Розалию, та появилась в коридоре уже в медицинской одежде и была чуть растрёпана; женщина, переводя дыхание, заговорила:
— Здравствуйте, Аким. Сегодня Марина работает, но это ничего. Сейчас я всё устрою.
Зашла в кабинет, а уже через минуту выглянула:
— Заходите.
Он вошёл, а Розалия уже протирала руки дезинфектором и готовила инъектор. В кабинете были ещё пациенты и ещё один физиотерапевт, но коллега Пивоваровой на него внимания не обратила, и он, сняв гимнастёрку, присел на край массажного кресла, а Розалия подошла к нему со шприцем и спросила тихо:
— К вам в полк пришло сообщение, да?
«Сообщение! Нашла же словечко…».
— Телефонограмма, — поправил её Саблин. — От майора Иванова.
— И что, командование вас больше не будет задерживать? — она делает ему небольшие инъекции в мышцы, а в её голосе слышится надежда.
— Выписывает мне и ещё двум людям, что поедут со мной, командировку на две недели, — говорит Саблин, ложась в кресло.
Розалия продолжает:
— Это хорошо? Это значит, вам оплатят вашу поездку?
— Оплатят рейд, — снова поправляет женщину прапорщик. — Время командировки оплачивается как время на фронте. Участие в командировках хорошо для послужного списка. Только я не пойму, как у вас всё это получилось.
— Я с Элей разговаривала вчера, — радостно сообщает ему Розалия, — и сказала ей, кто будет вашей целью, а она мужу передала, Андрей как раз рядом с нею был, и он сразу сказал, что поможет вам. Сказал, что этот Глаз законченный негодяй, он всем там, на Камне, опостылел уже. Люди натерпелись от него, — шепчет Пивоварова, чуть наклонясь к нему и выбирая на пульте кресла программу массажа. — Андрей вчера пообещал, что пришлёт вашему командованию сообщение, что нуждается в вашей помощи. Я хотела вам сказать об этом ещё вчера, но вы не пришли, а по телефону на эти темы… Артём сказал не разговаривать.
«Таятся, значит, Пивоваровы. Вообще все вокруг таятся. Все… Бабы голые, эта семейка, Панов… Одни тайны вокруг».
Не очень-то всё это нравилось Акиму. Раньше он как-то жил без тайн, и ему нравилась та жизнь. Денег тогда у него было, конечно, меньше, но в те, в общем-то ещё недалёкие, времена, жить ему было… да просто спокойнее. И как-то всё само опять складывается так, что всё уже решилось, решилось не его волей, а волей вот этой худощавой высокой женщины, которая так и крутится вокруг него.
«Странно всё это», — думает Аким, глядя на неё. Смотрит, смотрит…
И тут в голове его рождается один вопрос, который он не стесняется задать женщине:
— Вот так гляжу я и думаю: вы, как я понял, на многое готовы, даже в рейд со мной просились, и всё как бы из-за Олега. А кем он вам доводился-то?
Её лицо стало серьёзным; только что она лепетала радостно про сестру Элю, про её мужа-майора и про то, как всё удачно складывается, а тут вдруг замолчала, на Акима не смотрит. А когда кресло запустилось, она наконец и отвечает ему:
— Я вам уже, кажется, говорила: такие, как Олег, всю свою жизнь кладут на то, чтобы помогать людям, человечеству. Значит, и мы, простые люди, должны предпринять всё возможное, чтобы спасти его, — и теперь вопрос задаёт она: — Аким, вы-то сами как думаете, должны мы для него это делать?
Она сказала это так, как будто упрекнула его. И это прапорщика задело, она словно показала ему: я-то вот делаю всё, что могу, а вот ты, друг любезный, вместо того, чтобы стараться, лежишь тут, вопросы задаёшь какие-то. И он просто не стал отвечать на её вопрос. А она встала и спросила:
— Кстати, а как вы себя последнее время чувствуете?
Саблин даже немного растерялся и подумал, что сейчас она приплетёт к этому их разговору физиопроцедуры, мол, я тебя вон как лечу, можно сказать, изо всех сил, хотя, быть может, это и не положено, а ты мне тут про Олега вопросики свои задаёшь. Но нужно было отвечать, и Саблин ответил нехотя:
— Нормально.
— Нормально? — уточнила Розалия, и это вроде как её удивило. — Просто нормально?
— Да нет… хорошо, — поправился Аким.
— Утомляемость? Аппетит?
— Утомляемость? Нет… Как приехал, два дня поспал на постели, так силы и восстановились. Полностью, — вспоминает он или, вернее сказать, прислушивается к своим ощущениям. — А аппетит? Ну, жена у меня готовит хорошо, всегда вкусно, дома сейчас ем много, в рейде там еда какая… Так, только калории восстановить, — и тут он подумал, что всё последнее время, как вернулся, ощущает голод.
— Вы не поправились? — продолжает она.
А вот на это Аким так сразу ответить не смог. В броне, в рейде, человек немного худеет: психическое напряжение, постоянное внимание даже при небольших физнагрузках подсушивают человека. Давно замечено, что на передовой люди, даже при хорошем питании, худеют. А потом в тылу отъедаются. Так же и в рейдах. С рейда приходишь — только и ешь. И лишний вес всегда чувствуется по броне. Броня точно фиксирует и похудание, и лишний вес. А теперь, за три последних дня… Он даже пощупал себе живот.
— Кажется, раздался малость.
— Я вам сделаю сейчас укол, но вам придётся следить за весом или ограничивать себя в еде, — говорит ему Пивоварова.
— Опять это… То, что вы делали? То, дорогое?
— Да, «Нокзол».
— Зачем вы тратите это на меня? — Саблин не понимал этого её порыва, хотя ему было в какой-то мере и приятно, что Розалия готова расходовать на него такие дорогие лекарства.
— Я же говорила вам, оно восстанавливает нервные ткани; у вас нейроны, новые цепи, новые свежие слои в голове образуются, как у семилетнего ребёнка. Память, нейро-реакции увеличиваются, а значит, и физические реакции ускоряются, понижается утомляемость, ваш мозг может принимать больше информации, вам в вашем деле с Глазом это может пригодиться, — тихо говорила она, готовя шприц и разламывая ампулы. Их почему-то было две, причём Пивоварова показала ему обе ампулы, чтобы он мог прочесть названия на них. — Люди — ну, конечно, те, кто может себе это позволить, — делают инъекции годами, одну или даже две в месяц, это значительно снижает риск всех старческих деменций, предотвращает быструю дегенерацию мышечных тканей и тканей соединительных, и вообще… — она улыбается. — Кстати, ампулы нужно предъявить к списанию. Под отчёт старшей сестры госпиталя. Да, и забыла вам сказать: мужчины до девяноста лет ведут активную половую жизнь и не выглядят древними развалинами, так что вы должны сказать мне «спасибо».
— Спасибо, — отвечает ей прапорщик. — Только вы говорите, что его нужно колоть раз в месяц, а мне колете его через день.
— Вещество имеет эффект накопления, — она всё подготовила и подтянула к себе его руку. И, найдя на сгибе вену, прокалывает её иглой. — Эффект будет усиливаться… — и потом, вытащив иглу: — Вот только нужно контролировать аппетит. Иначе начнёте быстро прибавлять в весе.
Каждому, кто носит броню, нужно держать вес; сильно худеть, а тем более толстеть не рекомендуется.
— Я понял, — отвечает Аким и закрывает глаза; он чувствует, как по телу после инъекции разливается теплая волна.
После массажа он сидел в кабинете у Пивоварова, там Розалия поила их чаем, она успела заварить его, пока Аким лежал в массажном кресле. Всё-таки Артём был поспокойнее свой супруги, но в нём тоже чувствовалось увлечённость или заинтересованность этим делом.
— Аким, так, значит, вы готовы выполнить поставленную перед вами задачу?
Прапорщик не отвечает, после массажа он расслаблен и ленив. Даже крепкий чай его не сильно бодрит. Он не очень-то хочет болтать, а тем более дискутировать с этой семейкой.
«Только скажи им, что не готов, так опять наседать начнут». Поэтому он не хочет торопиться, отмалчивается и лишь тянет из пачки сигаретку. А Розалия уже ему огонёк подносит, такая услужливая… И Артём продолжает:
— Аким, не хотим вас торопить, просто если вы возьметесь за это дело, вы же не будете его делать в одиночку… Вам потребуется коллектив.
«Коллектив? Да уж, потребуется». Саблин прикуривает.
— И, значит, нам придётся обеспечить вас деньгами, — заканчивает генетик-регенеролог.
«А вот это да… Деньги мне точно не помешают, — и прапорщик согласно кивает: да, деньги мне будут нужны. — Командировка командировкой, но народу придётся предложить ещё и деньжат, и предложить немало, дело-то непростое».
— У нас есть немного, — вставила Розалия. — Думаю, сто восемьдесят рублей мы найдём, — тут она смеётся. — Главврач потом меня будет казнить за то, что я «Нокзол» растратила без его одобрения схемы лечения, но если он меня достанет, скажу, чтобы вычитал из зарплаты. Но всё, что нужно для дела, мы со своей стороны готовы вкладывать.
Она говорит это специально, чтобы Саблин понял, насколько Пивоваровы готовы со своей стороны к жертвам ради него, ради дела: вот тебе и сто восемьдесят рублей, и пусть нас даже зарплаты лишат, но мы всё равно будем посильно тебе помогать.
«Интересно, на этот раз она опять попросится в рейд со мной?».
И тут он напоминает:
— У меня лодки нет.
— А-а… Об этом не волнуйтесь, возьмёте лодку Олега, — сразу предлагает Артём.
— И снаряжение. Ну, всё то, что я брал с собой.
— Всё, что вам понадобится, — уверяет его Пивоварова. И она продолжает: — Склады Олега в полном вашем распоряжении, — а потом она вдруг смеётся, и это странно, ведь разговор-то был серьёзный.
— Чего это ты? — интересуется у неё муж.
— Марина думает, что Аким мой любовник, — рассказывает женщина. — Спрашивает меня, что это я вокруг него так кручусь. И вопрос у неё с подтекстом.
Саблин сразу стал серьёзен, он быстро тушит окурок в пепельнице.
«Ты глянь! Муж рядом сидит, а она такое говорит, не стесняется…».
Но это было их семейное дело, а вот ему подобные слухи были вовсе ни к чему. Он только намеревался что-то сказать, но тут Артём Пивоваров его опередил:
— Да, пусть так и думает, во всяком случае это объяснит ей твои растраты «Нокзола».
Вот теперь Саблин едва не поперхнулся. Прапорщик уставился на врача, а тот ещё и добавляет ему удивления:
— А вы, Аким, пригласите Розалию в офицерскую столовую, выпейте там вина.
И тут уже Саблин засмеялся дурным, коротким смешком: это он чего? Что там у него в голове? Как у него вообще такие мысли появились? Это же позор на всю станицу… И мне тоже…
«Нет, в этой семейке Розалия главная! Это точно…».
Наконец он приходит в себя.
— Это… Так никак нельзя, — и, чтобы не быть грубым, добавляет: — У меня же жена, слухи пойдут… Нет, нельзя…
— Ну ладно, — легко соглашается Пивоваров. А Саблин ловит на себе острый и внимательный взгляд Розалии; она, отпивая чай, смотрит на него, и кажется прапорщику, что идея мужа ей нравится. И она ждала, что Саблин согласится.
«Вот эти городские дают!».
Больше ничего в голову казаку не приходит. И он тогда говорит им:
— Мне нужно ватагу собрать.
— Есть у вас кто на примете? — интересуется Пивоваров; он, кажется, уже и позабыл о своём предложении прогуляться с его женой.
— Есть вроде, но не знаю, пойдут ли казаки, — сомневается Аким.
— А что так? — не понимает генетик. — Вы же должны справиться, этот Глаз бандит, а вы профессиональные военные, он же против вас — никто.
— Да, — нехотя соглашается Аким. — Так-то оно так, да только дело-то это не наше, мы же люди военные, а тут…
— А тут убийство? — догадывается Розалия. — Да, это понятно с точки зрения нравственности. Но Андрей сказал, что тот человек мерзавец, так что вы оказываете обществу большую услугу.
— Ну, может, и так; в общем, поговорю с парой казаков, предложу деньжат. Болотный народ, он у нас тут не шибко богатый. Может, и пойдут.
Саблин тут ещё припомнил, что Пивоваровы не стали у него спрашивать насчёт добытого в последнем рейде. А ведь у него остался ещё один слиток золота и едва тронутая катушка оловянного припоя.
«Не вспомнили, ну и хорошо. У меня вон сколько на новую лодку уйдёт. Так что…».
И тогда Пивоваров подвёл итог их беседы:
— Значит, будем считать, что решение принято, и посему вы, Аким, собирайте себе команду, а мы будем звонить Иванову, чтобы он готовил для вас информацию на этого бандита. И мы с Розой будем собирать вам деньги. Нам нужно кое-что продать, так что это тоже может занять день-два.
— Мне бы ключи от лодки, я хочу за радистом в соседнюю станицу съездить, — вспомнил Саблин.
— Розалия, — говорит Артём. — Съезди домой, отдай Акиму ключи.
На том и разошлись. Генетик остался в госпитале, а прапорщик с Пивоваровой поехали за ключами.
Ехали они к Пивоваровым на хорошем квадроцикле Артёма, причём Розалия настояла, что она сядет сзади. И села; и, как казалось Акиму, немного ближе, чем это можно было считать приличным, обхватила его сзади и ещё всю дорогу что-то говорила ему в ухо. А когда говорила, так ещё и прижималась к нему.
«У этих городских вообще чувства приличия нет!».
Это хорошо, что в станице в это время все работают, и на улицах почти никого.
⠀⠀
Он, едва выйдя из дома Пивоваровых с ключами от лодки, сразу стал писать сыну:
«Ну, ты отвёз насос к Степану?».
«Муфты снял. Провода и крепления снял. Жду Юрку. Он сказал, что сейчас будет», — тут же откликается Олег.
«Управишься быстро, так успеем на ночь за рыбой сходить».
«Бать! Пойдём за рыбой? А на какой лодке-то???».
Аким улыбается, даже через коммутатор он чувствует, как радуется сын. И интригует его:
«Найдём какую-нибудь».
«Бать, на лодке Савченко?»
«Ты давай вези насос к Степану, а лодку я найду!»
«Понял, бать! Везу».
Саблин опять усмехается. А ещё думает, что сын у него…
«Нормальный парень растёт. Нормальный…»
И, пока идёт, решил написать Каштенкову, хотел с ним переговорить насчёт новой своей командировки, чтобы не ставить товарища в последнюю минуту перед фактом.
«Ну ты как?».
«Лежу».
«Время есть, может в чайную? На часик?».
«Да ты рехнулся! Я еле живой после вчерашнего! Из-под кондея выйти не могу — умираю сразу».
«И за рыбой не пойдёшь? Я с Олегом собираюсь стекляшек потаскать».
«Какая мне рыба… Я еле жив, вчера с Кульковым и Червоненко отдыхали… Сегодня жену за таблетками в госпиталь послал».
«Дурак, — думает Аким, — пропивает те деньги, что я ему дал, да ещё с этими двумя бездельниками, и кости мне небось перемывали».
И он тогда пишет заму: «Я был в части. Там всё в порядке, я уйду на ночь, ты тогда поутру в полк наведайся».
«Принято», — заканчивает Саня.
Дома его встретила Настя.
— А Олег с Юркой уехали в цех.
— Знаю. А Наталка где?
— Играла, да и вон задремала под кондиционером, — отвечает жена. — Учиться совсем не хочет, хитрая, как прошу учебник почитать, так начинает кашлять сразу.
— Кашлять? А приступов не было? — Саблин садится за стол.
— Сегодня нет. Ты есть будешь? Кашу утреннюю доешь?
Но прапорщик не отвечает, ему сейчас не до каши, он ловит жену за руку, притягивает её к себе. Жена очень легко одета, женщина она хозяйственная, и пока дома кроме неё и Натальи никого нет, экономит электричество на кондиционерах. Свободная рубаха из тонкой материи и простые брюки. Полупрозрачные. Пол чист, жена по дому ходит босая. Аким же как раз полон сил. Эти её брюки… Он прижимает её к себе, гладит по заду. А Настя смеётся.
— Ты чего это? Чего? — женщина улыбается. — Посреди дня? Молодость, что ли, вспомнил?
— А вот и вспомнил, по болотам мотался, там всё время тебя вспоминал… — он целует её в шею.
— Ой, врёшь, поди! — жена расцветает.
— А чего мне врать-то, — и он чуть спускает ей её полупрозрачные домашние брюки.
— Ой, Саблин! — Настя качает головой, выходя из душевой кабинки. — Дедом скоро будешь, а ещё такой бойкий ты у меня.
Аким и сам удивляется, ему кажется, что он снова полон сил. «Неужели это так лекарство Пивоваровой действует?!».
Но он желает немного отвлечься от жены, хотя сейчас, выходя из душевой голая и вытирая волосы полотенцем, она всё ещё его привлекает. Саблин говорит ей:
— Ты Антонине, может, соберёшь чего?
— Антонине? — Настя сразу настораживается. — А ты, что, опять в болото?
— Пойдём с Олегом, хоть рыбы половим, — говорит он.
— А что, рядом со станицей рыбы нет? — она уже не так расслаблена и ласкова, как была вот только что. Женщина внимательно смотрит на него.
— Там хорошая рыба, хочу Олега порадовать. Да и не так уж и далеко, заодно и дочь твою проведаю, — Аким не договаривает; вообще-то у него, помимо рыбалки с сыном и визита к дочери, там на хуторе есть и ещё пара дел.
— Мою дочь! — восклицает Настя, быстро одеваясь. — А свою не хочешь проведать?
И Саблин понимает её волнение.
— Успокойся ты, я же не в рейд иду, с сыном идём рыбу половить, может, и зятя возьмём, если пойдёт. А иду туда, потому что проходил через те места только что, там рыбы — руками можно ловить. Завтра ночью уже вернёмся обратно. Ты бы лучше собрала что-нибудь для Антонины.
Тут Настя успокаивается немного.
— А что собрать-то? У меня вот так и нет особо ничего. Сала пару кило? Муки?
— Сала, муки, тыквы вяленой, — говорит Аким, он уже знает, что прихватит для старшей дочери, которая беременна. И ещё он вспоминает: — Козинаки! Она их любит. Они там на сахаре, поди, экономят.
— Ладно, соберу чего-нибудь. А когда вы с Олегом собираетесь-то? — теперь жена уже думает, как сделать козинаки из тыквенных семечек, главное лакомство всей станичной детворы, чьи родители не очень богаты.
— Да как Олег вернётся, как соберёмся, так и пойдём, — отвечает Саблин.
— Вы хоть поешьте в дорогу, — говорит жена.
— Ну а то как? Поедим, конечно, а то ужинать будем уже у Антонины, — заверяет её Саблин.
— Ну, заводи — сказал Саблин сыну, когда снасти, топливо, вода и еда были уже уложены в лодку. — Давай ты первый поведёшь.
Олег волнуется. Наверно, ещё и потому, что сторож пришёл их провожать и теперь стоит и смотрит с причала на лодку сверху вниз. Но волновался парень зря. Он уже проверил масло в моторах, залил баки топливом под завязку. А чуть взялся за стартер, так моторы один за другим заурчали, выдав муть из-под винтов. Аким снимает швартов и машет деду Евгению: бывай, дедушка.
Лодка задним ходом медленно отваливает от причала. Олег развернул её и пошёл в главную протоку, что вела от станицы на север. Вообще-то им нужно было идти на восток, но Аким не поправляет сына. Пусть все видят, что они идут на север.
— Аким! — кричат ему с другого пирса рыбари. — А вы куда?
— На вечер, — кричит в ответ Саблин, оттягивая респиратор. — Стекляшку поглядеть.
— На омуты пойдёте?
— Там видно будет, — отвечает он. А потом и говорит Олегу: — Ты давай прибавляй потихонечку. А то мы так до утра тащиться будем.
— Бать? — кажется, сын смеётся.
— Ну? — откликается Саблин. Он любит эти минуты, когда лодка уходит из станицы в огромное болото. Как раз время покурить.
— А ты ведь никогда и никому не говоришь, куда уходишь.
— Я не говорю, — прапорщик закуривает, — а ты всегда говори, если спрашивают.
— Это почему? — интересуется сын.
— Потому что, — Саблин не хочет сейчас болтать, он с удовольствием курит свою недорогую сигаретку. Взял с собой новую пачку.
— Бать, а ты знаешь, как тебя в станице зовут? — продолжает сын.
— И как? — тут уже Акиму становится интересно.
— Один на болоте, — сообщает сын.
— Это кто же меня так зовёт? — продолжает интересоваться Саблин.
— Да ребята в школе, — отвечает Олег. — Ещё говорят, что ты бирюк, говорят, что ты вроде и в обществе, а вроде и сам по себе.
Саблин понимает, что мальчишки передают слова старших, он даже не злится на них и знает, что сын его парень крепкий, неуступчивый. Юрка, тот вообще был в школе известным драчуном. Тем не менее Аким спрашивает:
— И что, тебя задевают они?
— Нет, не задевают, — отвечает сын. — Говорят, что ты человек болотный. Леший, говорят. Так мне это ещё и нравится.
«Леший…».
Саблин усмехается. А потом и учит сына:
— Я никому не говорю, куда хожу, а вот ты — говори. Всегда говори.
— Это отчего так, бать?
— Это оттого, что если вдруг в болоте пропадёшь, чтобы станичные знали, где тебя искать, — поясняет прапорщик.
— Ну, это я и так знаю, — говорит Олег. — А почему ты не говоришь?
— Потому что я в болоте не пропаду, — отвечает отец и смеётся. — А где я рыбу добываю, так о том никому знать не нужно.
— Бать, ты точно — леший, — сын тоже посмеивается, ему, кажется, приятно, что другие люди в станице так говорят о его отце.
— Ладно, — Саблин встаёт и оглядывается. — Давай-ка бери на восток потихонечку. И прибавляй уже — не хочу долго по ночи идти.
На Антонов хутор они пришли уже в темноте. Олег давно передал управление лодкой отцу, но в кубрик не ушёл, дремал с двустволкой в руках на средней банке. Иногда оживал, когда где-то рядом слышался всплеск воды. А потом через рогоз стали пробиваться огни. Хутор. Огней на хуторе горело немного. Подошли Саблины тихонечко, прошли вдоль берега. На мостушках людей было мало, те, кто ходил на вечер, уже вернулись, а те, кто собирался на утро, ещё спали. У будки скупщика было несколько человек, и они с интересом наблюдали за чужаками. Аким и Олег поздоровались с хуторянами. И пошли к Антонине. Понесли гостинцы от матери. Целый мешок всякого вкусного. Ну, а там им, конечно, были рады. И зятю Андрею пришлось бежать к соседям за водкой, чтобы встретить тестя и шурина. И Саблин был рад узнать, что у зятя дома нет выпивки. Хотя, по большому счёту, не очень-то нравился Акиму Андрей. И дом у него так себе, и лодку с мотором плохо содержит. Даже и из этого бедного жилища при старании можно было сделать что-то получше. Но зато отец видел, что Андрей хорошо относится к его дочери.
«Ну хоть так».
— Андрей, мы-то приехали с Олегом порыбачить, — говорит Саблин. — Покажешь, где тут у вас рыба?
Антонина присела за стол, сидит, красивая. Хрустит, как в детстве, мамашиными козинаками, улыбается. Слушает, как отец с мужем про рыбу разговаривают.
— Конечно, Аким Андреевич, у нас тут есть хорошие места, — обещает зять. И добавляет с гордостью: — Уж без рыбы не сидим.
— Ну раз так, давай тогда ужинать и спать, в два хочу выйти, — пожелал Саблин, и, конечно, никто с ним спорить не стал. Андрей с Олегом сдружились ещё с прошлого их приезда, ушли в техническую комнату, Антонина убирала посуду, а Саблин, покуривая, достаёт из кармана маленький серебряный слиточек в десять рублей, протягивает его Антонине.
— Дочка, на…
— Ой, папа, — дочь хватает деньги. И обнимает отца. — Ой, спасибо.
— Купи, что в дом нужно.
— Андрею отдам, — радуется Антонина.
— Андрею? — Саблин глядит на плохонькую посуду, на старый стол кривоногий, на порезанную скатерть из пластика.
— Он на лодку копит, ему немного осталось, — сообщает дочь.
Саблин вздыхает:
«Нужно купить ей в дом хоть посуды хорошей, иначе Андрюха всё у неё забирать будет, то на лодку, то на мотор».
— Ну ладно, отдай Андрею, если считаешь, что так правильно. Я тебе потом ещё пришлю.
Тоня виснет на шее отца. А руки у неё сильные, как и у матери. А потом, отстранившись, он трогает её за живот.
— Ну а у тебя-то как?
— Да я же маме говорила, ещё неделю назад: была у фельдшера здешнего на УЗИ — говорит, что всё нормально. Плод хороший.
«Надо Насте денег дать, она знает, что для хозяйства нужно, пусть закупит у нас да сюда привезет».
⠀⠀
Они пошли от хутора на север, и Андрей, и Олег возбуждённые. У них разница была лет в пять, но парни быстро сдружились, у них было много общих интересов. Пока шли, трижды встречали лодки местных казаков. Кто тоже шёл на север за рыбой, а кто-то уже и рыбачил. Кидали снасти в темноту. Андрей нашёл, как ему казалось, хорошее место.
— Вот тут, у столба, всегда есть рыба, — говорил он, когда они через час хода добрались до древнего бетонного столба, торчащего из воды на пару метров. — Я отсюда без тридцати килограммов никогда не ухожу.
И, в принципе, он не ошибался. Бросили якорь, хотя ветра ещё не было. Саблин сам за снасти и браться не стал: пусть парни порыбачат. Расположился удобно на носу лодки, на крыше кубрика, и курил. А Андрей с Олегом, тихо переговариваясь, разматывали лесы и насаживали куски белой сердцевины рогоза на крючья, делали первые забросы. Всплеск и сладковатый запах рогоза привлекали рыбу даже в полной темноте. Не прошло и минуты, как взяла первая рыба. Она была небольшой, Аким сразу понял это, уж больно Андрей легко её выводил.
— Карась! — радостно сообщил Олег, посветив фонарём на дно лодки. Луч света высветил странное плоское существо глубоко чёрного цвета сантиметров в пятьдесят длиной. Кожа у него была глянцевой, а над верхней губой огромной пасти серые точки одиннадцати маленьких, подслеповатых глаз. — Килограмма на три! Да, бать?
Саблин так не думал, маловат был карась для трёх килограммов, но он только сказал сыну:
— Ты лови давай, вон Андрей уже второго тащит.
И вправду, Андрей уже выводил следующую рыбу. И, как казалось Саблину, тоже небольшую. Как выяснилось, это был сорный ёрш. Крупный для ерша, кило на три. Прапорщик думал, что зять выбросит шипастую тварь, но Андрей только размозжил рыбе голову пластиковым молотком и бросил её на дно лодки: пригодится.
«Интересно, что он с ним делать будет?».
Саблин очищал очки от мошки и вмешиваться в дела молодых не собирался, продолжал наблюдать за рыбалкой. Олег подсёк свою первую рыбу тогда же, когда Андрей тащил уже третью. И эта одна рыба по ценности сразу перевесила первые три пойманные.
Стекляшка. Кило на четыре. Даже через очки, в предрассветной тьме, в свете кормового фонаря Саблин видел, как светятся от счастья глаза сына. До рассвета они набрали килограммов сорок рыбы, это если считать страшных и бесполезных ершей.
— Андрей, а зачем тебе эти черти рогатые? — поинтересовался Аким. — Даже куры их не очень-то клюют.
— Аким Андреевич, так я их перемолочу — и на участок, в почву. Погниют — хоть какое-то удобрение, у нас же тут песок, не то что у вас в Болотной, — пояснил ему зять.
Когда же солнце покрасило в красный верхушки рогоза, когда мошка стала прятаться в заросли, Саблин смог оглядеться. И потом спросил:
— Слушай, Андрей, а что там за этой протокой? Уж не омут ли?
— Омут, Аким Андреевич, — откликается зять. — Большой.
— А ну-ка, ребята, — говорит тогда Саблин. — Доставайте якорь.
— Бать, уходим, что ли? — перепугался Олег.
— Да нет, пройдёмся чуть, омут поглядим, — отвечает отец. И поясняет молодым рыбакам: — Карася тут много, — он кивает на дно лодки, — хотя это место не карасёвое, значит, где-то рядом его ещё больше должно быть.
Олег садится на руль, и они проходят километра полтора по протоке на север, а там так и есть: большое открытое пространство.
Как раз уже рассвело, мошка спряталась, и Саблин, встав в лодке, смог осмотреть пространство вокруг, а потом и говорит:
— Олег, давай-ка вон к той кувшинке… Разверни лодку правым бортом к тому полю.
— А что там, бать?
— Да вот кажется мне, что там пологий подъём из омута, как раз место для кормёжки карася. Вон, видишь, как кувшинка пожелтела, вся жухлая, бутонов почти нет, он у неё корень обгрызает… Это от голодухи.
И старый рыбак не ошибся, рыба пошла сразу, брала уверенно, карась пошёл один крупнее другого, семь-восемь килограммов каждый, и самое главное, тут же у омута поверху ходила и стекляшка — некрупная, и было её меньше карася, но и она то и дело брала наживку, и Андрей, не без усилия выводя очередную рыбину, поглядывал на тестя и спрашивал:
— Аким Андреевич, как вы узнали, что тут рыбы много? Из наших сюда редко кто ходит… Я тут частенько мимо хожу. Так только иной раз кого вижу…
— Тот, кто сюда ходит, тот другим не говорит, — отвечает Саблин; он был уверен, что на хуторе есть опытные рыбари, знающие про карасёвые подъемы из омутов. И тут Олег вдруг кричит:
— Батя! Щука!
И вправду, лодку чуть поволокло по воде, а сын застучал сапогами по дну, затопал, чтобы удержать равновесие, леса почти параллельно натянулась над водой, крупная рыбина разматывала её, уходила на центр омута.
— Не мельтеши, оборот через локоть сделай… Лесу через локоть кинь… Не топчись, ногой в борт упрись… На банку садись… — спокойно командует Аким. А сам волнуется… Но скорее не из-за рыбы, а из-за сына. — Андрюха… Помогай ему, щука-то неплохая…
И два молодых парня стали тянуть рыбину к себе.
— Лишь бы не порвала! — тяжело дыша, говорил Андрей.
Но Саблин был уверен в своих снастях, щучку на двадцать кило они должны были легко выводить.
Минут через десять серая рыбина почти в два метра длиной извивалась своим круглым телом среди других рыб на дне лодки.
А Олег, скинув рукавицы, разглядывал свои ладони, на которых отчётливо проступали красные полосы, оставленные лесой. Но сын и не думал останавливаться, и они продолжали вываживать рыб ещё почти до половины шестого; а потом рыба стала брать реже, солнце поднялось, и карась ушёл в омут, на глубину. Только тогда Саблин сказал ребятам:
— Ну, в общем всё… Теперь только в полдень клевать начнёт.
И тогда ребята, удовлетворённые и усталые, согласились и стали собирать снасти, и Олег спрашивал:
— Бать, а два центнера тут будет?
— Почти, — отвечал Аким, оглядев улов; пусть среди хорошей рыбы и было три десятка килограммов ерша, но даже в этом случае улов без всяких натяжек можно было назвать хорошим.
И они пошли на хутор, и тогда Саблин согнал сына с руля:
— Пусть Андрей поведет, нам ещё домой идти, нарулишься.
И Андрей, тоже, по сути, ещё мальчишка, был счастлив посидеть за управлением такой лодки. А прапорщик у него спрашивает:
— Слушай, Андрей, а у вас со скольки телеграф работает?
— Да как Анютка встанет, так и работает, — отвечал Акиму зять. — Но если нужно, то её можно и вызвать. Нужно вам, Аким Андреевич?
— Да, нужно, — отвечал Аким. Дать телеграмму — это было как раз то дело, ради которого он сюда и тащился. Вернее, одно из двух задуманных им дел.
— Хорошо, сейчас улов выгрузим, лодку помоем и сразу ей напишу, она придёт и отправит вам телеграмму.
Пока дошли обратно, пока вытащили рыбу, пока помыли и накрыли тентом лодку, время уже шло к восьми, так что телеграфистку будить не пришлось. Едва Андрей написал ей, она и пришла на своё рабочее место. Саблин попросил, чтобы зять довёз его до телеграфа, потом отправил его с сыном и уловом домой, пообещав, что скоро придёт.
Сам телеграф занимал одну малюсенькую комнатёнку в здании управы. Анюта, курносая пухленькая женщина лет тридцати, была очень услужлива.
— Куда?
— Туруханск, — ответил Аким. Он хорошо всё помнил. — Куликовой Марине.
— Так, готово. Текст говорите, — продолжает телеграфистка.
— «Катерина выходит замуж».
— «Катерина выходит замуж», — она набрала текст и подняла на него глаза. — Дальше?
— Это всё, — ответил ей прапорщик. — Сколько с меня?
— Всё? — она немного удивилась. — Тогда двенадцать копеек с вас.
Саблин достаёт деньги, а потом расплачивается и произносит:
— Я отойду, но мне ответ должен прийти.
— Приходите, я тут буду.
Теперь его ждало ещё одно дело, и он не собирался с ним тянуть. И отправился в тот дом, где был не так уж и давно.
Мирон Карасёв тоже недавно пришёл с рыбалки и теперь, заспанный и удивлённый, сидел за столом и смотрел на Саблина.
— Аким, случилось что?
— Да ничего не случилось, — Саблин устроился напротив, ждёт, пока полная жена Мирона нальёт ему чай. И когда она ставит перед ним стакан, продолжает: — Ты мне на прощание сказал, что если будет дело — так тебя звать.
— Дело есть? Опять рейд?
— Рейд, — отвечает Саблин, пробуя чай. И, удовлетворившись напитком и убедившись, что жена Мирона не слышит, снова говорит: — Только в этот раз дело будет малость посерьезнее, чем просто на лодке кататься.
— Посерьёзнее? — повторяет радист.
— Посерьезнее.
— А в прошлый раз, значит, несерьёзное дельце вышло, — рассуждает радист, — ну ладно; а что за дело, ты, конечно, не скажешь?
— Почему не скажу? Скажу, — Аким опять отпивает чая. — Шалопая одного надо сыскать.
— Шалопая, значит, сыскать?
— Ты меня после каждого слова переспрашивать будешь? — вдруг говорит Карасёву прапорщик. Хотя прекрасно того понимает. Знает Мирон, что дело, с которым пришёл к нему немногословный прапорщик, может быть опасным. Ещё по первому рейду понял это. Так что радист не собирается прекращать свои расспросы:
— А что за шалопай, и чего его искать?
— Шалопай опасный, много людям крови попортил.
— И нам его надо найти? И где же?
Саблину надоели эти вопросы, эти повторения, благодаря которым Мирон хочет хоть немного прояснить ситуацию, и он говорит:
— Дело, Мирон, то непростое, но за него сто рублей тебе будет.
— Сто рублей! — Мирон понимающе качает головой. — Видно, по шалопаю твоему и пострелять придётся?
— Ну а то как? — подтверждает Аким. — За просто так такую деньгу разве кто даст?
— Нет, такую деньгу заработать непросто. Но про человека того ты не расскажешь? — уточняет Карасёв.
— Только как в лодку сядешь, — уверил его Саблин. — Тогда всё, что знаю, расскажу.
— А так не доверяешь, значит?
— Ну, мало ли… Всякое бывает. А только если до шалопая слухи дойдут, сам понимаешь, у нас дело сорвётся, — поясняет прапорщик.
Мирон вздыхает глубоко и говорит:
— Сто рублей есть сто рублей, — он вдруг начинает приглаживать волосы на темени. — Поди попробуй их без риска возьми… Или без труда.
— Значит, идёшь? — уточняет Саблин.
— Пойду… Придётся. Детям хоть что-то оставить надо…
«Ну наконец-то. Прав Денис, нудный Мирон человек, дотошный».
— Но ты же мне деньгу наперёд заплатишь? — вспомнил Карасёв.
— Половину. Но не сейчас. Сейчас при мне нет денег.
— А когда пойдём?
— Скоро, не знаю… Послезавтра, наверное, так что ты готовься, — говорит ему Аким. — Я тебе позвоню.
— А чего казаку готовиться? — усмехается Карасёв. — Броню с винтовкой взял — да и поехал. Позвонишь, я сразу и приеду, сын меня довезёт. А ты деньги приготовь. Сын их заберёт.
— Да не волнуйся ты насчёт денег, — успокаивает его Аким.
— Да я и не волнуюсь, — ответил урядник, заканчивая разговор и протягивая Саблину руку.
Анюта на телеграфе его ждала.
— Ну где же вы? — она радушно улыбается. — Ответ пришёл давно, а вас всё нет да нет… Уже думала Андрею писать, чтобы вас звал.
— И что там? — интересуется Саблин.
Она протягивает ему кусочек самой дешёвой серой бумаги: вот.
«Поздравляю с бракосочетанием. Половину нашего подарка можете получить в Преображенской. Вам как раз по пути. В магазине „Норильск“, у хозяйки Елены. Там вас помнят. Вторая половина после свадьбы. Очень рады, что у вас всё получилось. Марина».
«А, Мурашкина. Ну как же без неё? — Аким сразу вспомнил юную брюнетку Нелли и следы на своей крыше. А ещё он подумал, что Панов обещал ему информацию про Глаза. Но в телеграмме и намёка на это не было. А ведь он, соглашаясь на это дело, рассчитывал хоть на какие-то сведения. — И где мне его сыскать? Или он думает, что я ворвусь в бандитское селение, в котором залегает Глаз, и там же его и успокою? Люди болтуны, говорят — потом забывают про сказанное».
Саблин начинал понимать уже сейчас, что дело будет не совсем простым. Но он ещё немного надеялся на майора Иванова. Всё-таки, что ни говори, а разведка у армии — направление серьёзное, не зря армия тратит на это большие средства.
«Ну, дай-то Бог».
— Будете что-то отправлять ещё? — интересовалась Анюта; кажется, она собиралась уйти.
— Да нет… — отвечал ей Аким. — Спасибо.
Он надел респиратор и вышел на улицу. И пошёл к зятю, где его давно ждали, обедать без него не садились. Сели есть; все, и Андрей, и Антонина, и Олег, весёлые, довольные, и это Акиму нравится, он даже позабыл на время о своих непростых делах. Но рассиживаться у него времени не было. И вскоре прапорщик стал собираться, а зять и спрашивает у него:
— Аким Андреевич, а как улов будем делить?
— Да никак, — отвечает Саблин. — Дай полканистры масла — домой доехать, вот и всё.
Андрей ещё что-то говорил, дескать, ловили вместе, но, несмотря на удивлённый взгляд Олега, Саблин ничего не взял и говорит ему:
— Андрей, давай-ка сходим поле твоё посмотрим.
Не очень зять был рад такой просьбе тестя, но делать нечего: повел. Олег с ними пошёл. Он в земледелии толк знал; раньше вся работа по полю лежала на Юрке, Антонине и на нём, но Юрий теперь пропадал в госпитале, Антонина переехала к мужу, в общем, всеми полями Саблиных теперь заведовал Олег.
Прошлись они вдоль грядок с тыквами, а на кукурузное поле Аким даже и идти не захотел. И так всё было ясно.
— Андрей, а что у тебя с насосами?
— Насосы у меня слабенькие вообще-то, — как бы извинился зять. — Два их у меня, по три киловатта.
«Понятно, электричество жрут — воду не качают».
— Гнилые, поди? — совсем по-взрослому поинтересовался Олег.
— Ну, я камеры новые недавно наваривал, но… Да, кислота заедает… Фильтры у меня плохие, — объяснял Андрей.
Аким лишь понимающе покивал без всякий радости. И пошёл прочь.
А когда они уже отчалили и взяли курс на запад, Олег, сидящий на руле, и говорит ему:
— Бать, а чего ты улов брать не стал? Ведь половина наша была.
Но отец тут вдруг спрашивает у него:
— А Антонина тебе кем доводится?
— Ну, как…? — сын немного удивлён таким вопросом. — Сестра она мне.
— Значит, и Андрюха тебе родственник?
— Ну, так, значит.
— Значит, они нам не чужие, свои, значит, люди. А живут они похуже нашего? — продолжает отец.
— Ясное дело — похуже.
— Вот и оставь улов им, им-то этот улов понужнее нашего, а мы авось не малосильные, ещё себе наловим, — говорит Аким и уточняет: — Или не наловим?
— Наловим, бать, — отвечает Олег. Больше у него вопросов нет.
⠀⠀
Сын вскоре стал клевать носом. Оно и понятно. Много усилий, много впечатлений. Аким отправил его в кубрик спать и занял место у руля. И, честно говоря, сам себе дивился. Ни грамма усталости. Он был собран и внимателен. Только опять хотел есть. Два часа назад вроде обедал, и всё равно подумывал о лепёшках с паштетом и луком, что положила им в дорогу Антонина. Но он себя сдерживал и лишь пил воду да покуривал.
«Ничего. Дома поем».
А так как он хорошо знал местные болота, то обороты он держал неплохие и ещё до вечера дошёл до Болотной. Едва сошёл на мостки, сразу набрал сообщение одному человеку, которого собирался пригласить с собой в рейд.
«Здорово, ты дома?».
«Здорово. В чайной», — отвечал ему Кульков.
«Ну да. Там ты чаще бываешь, чем дома», — пошутил Аким.
«А чё дома-то сидеть? Придёшь?», — интересуется Николай.
«Да, дело есть», — отвечает Аким.
— Олег, лодку почисть и домой. Матери скажи, что скоро буду.
— Ясно, бать, — отвечал сын.
Вечер: в чайной не продохнуть, кондиционеры работают на полную, но всё равно душно. Саблин нашёл стол, за которым Коля Кульков выпивал с парой казаков. Он поздоровался со всеми, присел, заказал всем выпивку. Казаки, ясное дело, стали спрашивать его про рыбу за Енисеем. Видно, Денис, которого, кстати, не было в заведении, уже всей станице разболтал про рыбные места. Аким сказал, что рыбы за Рекой и вправду очень много. Тут им принесли выпивку, и все приняли по рюмашке, после чего Саблин закурил и сказал:
— Казаки, вы извините, но мне с Николаем словом перекинуться нужно.
Ну, нужно так нужно, казаки их извинили, а так как столов свободных в чайной не было, Саблин и Кульков отошли к стойке. И Аким сразу начал:
— У меня тут дельце одно вырисовывается.
— Да уж в полку говорят, что тебе командировку на Обь выписывают, — немного удивил Акима Кульков. — Говорят, разведка армейская тебя к себе просит.
— Едрёный ёрш! Ну что за народ?! — качает головой прапорщик. — Ну ничего скрыть нельзя. Казаки вроде, а болтают больше баб.
— Угу, есть такое дело. Ну так мы же в глуши живём, в болоте, тут любая новость — веселье, — Кульков смеётся. — Ну так что за дело?
— Поработать придётся.
— Ну это понятно? — говорит Николай. — Работать-то как?
— А как штурмовые работают? — Аким напоминает Николаю. — Дробовиком да гранатами.
— А с кем? С переделанными? — спрашивает тот, и вдруг говорит: — А хотя мне без разницы, скажи лучше, сколько выйдет на круг?
— Сто рублей — тебе.
— О, — сразу радуется Кульков. — Неплохо.
— Ещё «командировка», — добавляет Аким. — На две недели.
— Вообще хорошо, а кто с нами ещё пойдёт?
— Калмыков.
— Калмыков? — переспрашивает Кульков. — Плохо я его знаю. А как он в бою?
— В бою нормально, — заверяет его Саблин. — А что, не нравится он тебе?
— Говорю же, плохо его знаю, только по чайной, а тут он болтает много… И всё по пьяной лавочке. Хлебнёт водки — и давай нести всякое, лишь бы слушал кто, — объясняет Николай.
— В рейде он не пьёт, — заверил его прапорщик.
— Ну ладно, ты атаман, тебе решать. Так мы втроём пойдём?
— Нет, ещё радист с нами будет.
— Радист? Радист — это хорошо. А кто будет?
— Он не из нашего полка.
— О-о… А что, в нашем полку не нашлось никого, что ли?
— Не нашлось, — отвечает Саблин. Он подзывает к себе буфетчицу Зину. — Дай нам ещё пару рюмок.
Она кивает: сделаю, а Кульков говорит:
— Я за сигаретами, — и отходит.
И тогда Зина, налив две рюмки водки, сообщает ему негромко и с заметным акцентом:
— Хозяйка сказал, чтобы ты зашёл к ней, казак.
«Откуда же она узнала, что я пришёл?». Саблин берёт рюмку, но спросить у неё не успевает, так как Николай возвращается к нему.
Они выпивают. И Аким произносит, ставя рюмку на прилавок:
— Только здесь, ещё до рейда, скажу тебе, Коля: если я что сказал, ты со мной не споришь, а выполняешь. Даже если тебе это и не по душе.
— Аким, оно и говорить об том не нужно. Я насчёт этого всё понимаю. Кто же с атаманом в рейде спорит? — отвечал Кульков.
— Ладно, — Саблин протянул ему руку. — Завтра будь с утра в полку. Будем командировки оформлять.
А Кульков жмёт ему руку и вдруг говорит:
— Аким… ты это… спасибо, что позвал. Я пару раз и сам попроситься к тебе думал, да как-то неудобно было.
В коридоре у туалетов — народ, пришлось ждать, пока представится возможность незаметно пойти на второй этаж, а там тоже какие-то люди непонятные, нездешние, стоят курят, разговаривают. И все толкутся возле её дверей. Ему пришлось пройти в конец коридора и свернуть за угол; там, оставшись в одиночестве, Саблин толкнул дверь в жилые помещения. Дверь была заперта, но едва он стал отходить от неё, как дверь открылась, и он услыхал негромкое:
— Ну, куда ты пошёл-то? — это была Юнь, она выглядывала из-за двери и манила его рукой, потом впустила и сказала: — Сейчас, через пятнадцать минут закончу — приду. Поешь вон пока чего-нибудь, — она указала на столик с едой и выпивкой. — Жди, — и ушла в свой кабинет, где были какие-то люди.
Аким уселся за стол: был приказ есть — так он и стал есть. Тут у Юнь и так всё было вкусно, а с его апатитом ему вообще всё казалось просто необыкновенным. Особенно свинина, пожаренная на китайский манер со сладкой тыквой. К ней был ещё жаренный с чесноком очень дорогой, производимый у самого океана рис и пшеничный хлеб. Так что ему пришлось себя сдерживать, чтобы не съесть всё. Юнь, когда появилась в комнате, сразу стала снимать с себя брюки, заодно заглядывая на стол.
— А что ты не доел? Тебе не вкусно было? — она в одном нижнем белье присела к нему на колено. На голове тугой хвост. Губы ярко накрашены. И стала пальцами хватать кусочки свинины.
— Вкусно, только сладко немного, — отвечал он, поглаживая её по бедру. Она разлила по стаканам белого, кислого виноградного вина.
— Пей и пошли.
— Торопишься, что ли? — спросил у неё Саблин и отпил вина. Всё, что было на столе, всё стоило больших денег. Акиму было даже неловко, что Юнь столько тратит на него.
— Конечно тороплюсь, — отвечает она. — У меня сегодня поставщики, собрались кровь мою пить. Это, — она показала на стол, — остатки от обеда, что я им приготовила.
— Хорошо ты их кормишь, — замечает прапорщик.
— А как иначе? Приходится, а то не будут товар под реализацию отпускать, придётся вперёд платить, — она встаёт и тянет его за руку. — Ну пошли, Аким, пошли… Утешь меня, безутешную, а то ведь опять уедешь на неделю…
— А откуда ты знаешь, что я уезжаю? — Саблин шёл за нею к кровати, но не спешил, он был удивлён и хотел знать ответ.
— О Господи, Аким, — она уселась на край кровати и стала снимать лифчик. — Я что, по-твоему, содержу? — Юнь качает головой. — Это всё, — она обвела рукой, — питейное заведение. Здесь мужчины пьют водку. И официанток щупают. Я всё знаю, что у вас в полку творится; казаки, как выпьют, так только и делают, что болтают между собой. Болтают так, что не унять. И про тебя в последнее время больше всего говорят. Сами же болтаете, сами потом удивляетесь, — она снимает с себя последнюю одежду и протягивает к нему руки. — Ну, иди уже сюда. Я так по тебе скучаю, а ты то у жены, то опять куда-то собираешься.
Дел было много, после Юнь он пошёл к Денису. Тот не отвечал на сообщения. А его дома нет.
— И где он? — удивился Аким. В чайной Калмыкова тоже не было.
— В болото пошёл, — отвечала жена Дениса. Она была довольна, что муж не пьёт сегодня. — Сказал, на вечер.
— Я его с собой хочу забрать, ты, как мы уедем, зайди к Насте, я тебе денег оставлю.
— Каких денег? — удивилась женщина.
— Я ему задаток за рейд отдавать не буду, оставлю его Насте, а ты у неё забери, а ему скажи, чтобы завтра с самого утра в полку был у вахмистра, командировку оформлял. Я тоже там буду.
Он уже был в дверях, когда Мария его окликнула:
— Аким!
— Ну? — он обернулся.
— Спасибо тебе.
— Да ладно, — отмахнулся прапорщик, надел респиратор и вышел на улицу.
⠀⠀
Он только собирался написать Пивоваровой, а тут коммуникатор пищит, как раз от неё пришло сообщение: «Аким, у нас всё нормально, готовы встретиться».
Они собрали ему денег.
— Вот, как мы и обещали, — Розалия кладёт перед ним несколько маленьких слитков из драгметаллов и пару медных монет крупного номинала. — Здесь сто восемьдесят рублей, — и она добавляет: — Хотите чаю или кофе?
Аким деловит и серьёзен. Он забирает деньги и говорит:
— Спасибо, не нужно чая. Дел ещё много. Хочу завтра в полдень уйти, пойдёмте к Савченко в дом, соберу, что нужно. Сегодня погрузить на лодку надо. Завтра времени не будет.
И они втроём поехали в дом Олега, а там прапорщик снова со склада и гаража набирал себе всё, что необходимо ему, что может понадобиться в сложном рейде. И теперь он и не думал стесняться, как в первый раз. Тогда ещё думал, что это всё не его, и даже не Пивоваровых, теперь же у него на сей счёт никаких запретов не было.
Тушеная свинина, консервированные кукуруза и горох, сухие и сладкие консервированные фрукты, компоты. Пшеничные галеты. В общем, отличная еда. Казаки будут довольны. Это не считая оружия и аппаратуры, и снаряжения и четырёх медпакетов. Кроме того, что он брал собой в предыдущий рейд, кроме лёгкого пулемёта, прихватил ещё и снайперскую винтовку. Кульков имел кое-какие навыки в работе с этим оружием. Само собой, аккумуляторы и хладоген. Хладогена взял два ящика. А ещё, хоть и сомневался вначале, всё-таки прихватил дроны, один наблюдательный и два ударных-камикадзе со сменными боевыми модулями, хотя не был уверен, что сможет эффективно ими воспользоваться. Конечно, он имел некоторое знакомство с этим видом оружия, но брал скорее на всякий случай. Сам едва мог управлять такой техникой, а других специалистов в его ватаге не было. Дроны — дело дорогое и хрупкое, на уровне взводов не распространённое.
«Спрошу у Мирона, может, он имел с ними дело».
Взял он и главное оружие пластунов, мины. Два ящика по десять штук противопехотных, одни ящик направленного поражения и два пятикилограммовых фугаса, к этому весь набор разнообразных детонаторов. Это не говоря о гранатах и патронах ко всем имеющимся видам оружия.
В общем, к делу отнёсся со всей серьёзностью. Что ни говори, а задачка-то, поставленная перед ним, была не из простых. Стали всё это носить в машину, и Пивоварова, баба всё-таки упорная, таскала тяжести вместе с ними. Ну, брала, конечно, что могла унести. Но всё равно старалась помочь, как могла.
«И вот надо ей это всё? — нет, Саблин её не понимал, как не понимал и её мужа. — И этот тоже… Мог бы дома сидеть, древние книги какие-нибудь читать, или ещё что, а он — нет, пыхтит, ящики вместе со мною тягает!»
Уже стемнело, когда поехали перегружать снарягу и оборудование на лодку. И хорошо… Странное дело, но Саблин хотел, чтобы как можно меньше глаз их видело. В общем, кроме деда Евгения, который, кажется, вообще не уходил от пирсов далеко, их приготовлений никто не увидел. Прапорщик закрыл лодку тентом и удовлетворённо вздохнул:
— Ну, сделано дело. Осталось только воду и топливо принести, и можно уходить.
— Аким, вы до того, как уйдёте, ко мне госпиталь зайдите, я препарат вам введу, — сказала Розалия.
— Это тот, что за девятнадцать рублей? — уточнил Саблин.
— Да, «Нокзол», — подтвердила она.
— А вы не разоритесь? — сомневался прапорщик.
— Это меньшее, что мы можем сделать для вас, — поддержал жену генетик. — Да и вам в пути с препаратом будет полегче. А Розалия вам ещё и контакты Иванова запишет. В часть к нему, как мне кажется, вам лучше не приходить.
— Лучше встретиться где-то в другом месте, — поддержала мужа Пивоварова.
— Это почему ещё? — не понял Саблин. Не любил всего такого, тайного и непонятного.
— Ну, понимаете… — тут Артём немного замялся. — Есть мнение, что кто-то из офицеров части… скажем так, сотрудничает с местными бандитами. И о вашем визите в часть… могут узнать. Начнут интересоваться, кто вы такие, зачем приехали… понимаете, лучше, чтобы на вас там внимания не обращали.
— Ну ясно, — холодно произносит Саблин.
«Вот какие же заразы эти Пивоваровы. Раньше сказать об этом не могли, что ли? А ведь, скорее всего, знали… — он был в этом уверен. — А теперь, когда уже и отказаться невозможно, когда заказ принят, когда люди уже наняты, собраны, снаряжение загружено — тут они и сообщают о такой-то мелочи. Нет, дурные эти Пивоваровы люди. Дурные, хитрые».
— Ну, в общем, заходите завтра, — продолжает Розалия. — Я буду вас ждать.
— Ладно, — бурчит Аким, — зайду.
Настя, конечно же, всё поняла ещё тогда, когда он сел обзванивать товарищей, что шли с ним в рейд, собирать их и давать последние указания. И Каштенкову пришлось позвонить. Пришлось ему всё объяснять. Говорить и про вызов от армейцев, и про командировку. Это чтобы завтра утром не ставить его перед фактом: мол, я опять сегодня уезжаю, ты тут давай держись. А с женою всё как-то быстро утряслось, пришлось, правда, Настасью приласкать, и вышло это у него без особых усилий, и даже с удовольствием, несмотря на то, что ночь он провёл у руля лодки, весь день суетился, таскал ящики, и ещё, между прочим, был у Юнь. После Саблин сам себе удивился: «Неужели это всё „Нокзол“ Пивоваровой?».
Потом он как следует поел, лёг спать и словно выключился до того момента, как в два часа утра у него запищал будильник.
Он, стоя у кабинета командира, всё думал, что сказать сотнику, как начать разговор. Но разговор вышел быстрым и простым. Короткович выглянул из кабинета и, увидав Акима, сказал:
— Вы уже выписали командировку?
— Никак нет, только собираюсь, — отвечал Саблин.
— Комполка мне уже всё объяснил, так что идите, занимайтесь своими делами, — разрешил сотник. И прапорщику показалось, что на слова «своими делами» Короткович сделал ударение.
«Едкий он всё-таки человек!», — думал Саблин, направляясь в канцелярию полка, где вахмистр Куницкий уже оформлял Кулькова и Калмыкова. Те были довольны… И от обоих пахло перегаром.
— Разит от вас, — заметил им Аким.
— Атаман, так это вчерашним разит, — заверил его Кульков.
— Документы оформите, и к одиннадцати с бронёй и оружием на пристань. Денис, ты знаешь, где лодка?
— Знаю, знаю, — отвечал Калмыков. — Я Николаю покажу.
— Ждите там, я дождусь радиста и тоже буду.
А когда Калмыкова отвлёк писарь, прапорщик протягивает Кулькову деньги, пятьдесят рублей в медных десятирублёвках, протягивает аккуратно, чтобы никто не видел, и говорит:
— Половина от оговорённого тут, дома их оставь.
— Понял, — Николай прячет деньги. — Отдам жене.
Аванс для Калмыкова он оставил, как и обещал, Насте. И предупредил её, что за деньгами придёт Мария. В принципе, всё было готово, кроме последней инъекции, и он, как только закончил в канцелярии, отправился в госпиталь.
Кажется, Розалия волновалась, она даже раскраснелась немного, когда он был уже в её кабинете. Пивоварова, готовя инъекцию, интересовалась:
— Сегодня уходите?
— Да, уже всё готово.
— Я волнуюсь за вас, Аким, — говорит она, подходя к нему со шприцем.
«О, ещё одна волнуется. Жены мне на то мало».
Он подставляет ей руку под укол. А она продолжает:
— Аким, дойдёте до Белоярского, вам лучше будет переодеться в гражданскую одежду. Возьмите с собой.
— У меня нет гражданской одежды, — сообщает ей Саблин. — У меня вся одежда военная. Да и у казаков моих, скорее всего, тоже.
Пивоваров на секунду растерялась, она, кажется, думает, что он шутит с нею; но потом женщина поняла, что прапорщик с нею серьёзен, вздохнула и, найдя вену на сгибе его руки, умело и почти без боли ввела в неё иглу.
— Ну тогда постарайтесь там, в Белоярском, не бросаться в глаза, — и потом она сообщила адрес. — Андрей уже ждёт вас. Я ему позвоню, как вы уедете.
Саблин встал… И тут Розалия вдруг стала расправлять ему рукав гимнастёрки… словно жена… А после и говорит:
— Аким, будьте там осторожны, — и добавляет: — Пожалуйста.
— Да уж постараюсь, — отвечает он и прощается.
«Чудная она, ей-Богу!».
Карасёв приехал вовремя, как и уговаривались, его привёз сын, в общем, всё было готово. Стали раскладывать снаряжение, ящики с бронёй. Теперь их было четверо, и снаряжения Аким брал больше, чем в прошлый рейд. Только патронов и мин вон сколько. Место стало меньше. Но ничего. Последние приготовления были закончены. Денис уже завёл моторы, и они тихо урчали на холостых. В общем, всё было готово, и Саблин сказал:
— Ну, с Богом, — и присел рядом с радистом, устроился поудобнее. А Кульков, перекрестившись, оттолкнул ногой лодку от пирса. Карасёв тоже перекрестился, а Денис развернул лодку, спросил:
— Аким, куда едем?
— На Преображенскую.
— На Преображенскую. Принято.
И едва лодка пошла по протоке, ведущей от станицы на запад, тут же заговорил любопытный Карасёв:
— Ну так что, атаман, теперь-то скажешь, за кем идём?
— Теперь могу, — согласился Аким. — На Камне бандитствует прохиндей один, его прозвали Глазом, у него глаз и рука бионические. Так вот за ним и идём.
— А банда у него большая? — тут уточняет Кульков.
— Непонятно пока, говорят, человек шесть.
— А броня? — интересуется Денис.
— Не сказали, — отвечал Саблин.
И тут все, как сговорились, стали задавать ему вопросы. И были они в своём праве. Хотели знать казаки, с кем придётся схватиться, все ведь видели, сколько оружия и боеприпасов атаман взял с собой в рейд, понимали, что это неспроста. Вот только ответов на эти вопросы у прапорщика не было. И тогда, чтобы как-то успокоить товарищей, на вопрос Карасёва:
— А ты знаешь, где его искать-то? Камень-то, он не маленький…
Саблин и говорит:
— Нам армейцы местные должны помочь. Он им тоже надоел.
— А-а… армейцы, — уважительно произносит Мирон, и все вместе с ним вроде как подуспокоились. Этот факт сразу перевёл разговор в русло конструктивное.
И ещё порассуждав немного с казаками о задании, Саблин решает закончить этот разговор до того момента, как у него самого будет на этот счёт хоть какая-то ясность; и он говорит:
— Мы в Преображенской ночевать не будем. Николай, может, отдохнёшь? Тебе ночью рулить.
— Есть отдохнуть, — отвечает Кульков. И смеётся: — Хоть погляжу, как там у богатых людей в кубриках, — а потом и спрашивает: — Атаман, а курить-то там можно?
— Можно, можно, — за Саблина отвечает Калмыков.
А прапорщик теперь говорит радисту:
— Мирон, а что там с моторами?
— Кругом моторы, — сразу отвечает тот, едва взглянув на монитор РЭБ-станции, — ваши, поди, станичные рыбачат.
— Дронов нет?
— Нет, дронов нет, — успокаивает атамана радист.
Это хорошо, Саблин и сам немного успокаивается и закуривает.
Вдоль берега мелководье, большие поля ряски, но эти места казаки из Болотной знали хорошо, поэтому шли весьма бодро. И к большой станице подошли ещё до рассвета. Преображенскую было видно издалека, особенно в темноте. Ещё четырёх часов утра не было, а огни большой станицы уже поблёскивали над рогозом. А ещё через час казаки швартовались у добротных бетонных причалов.
— Я отойду ненадолго, — говорит Саблин, вылезая из лодки. — Покушайте пока. Пройдитесь, ноги разомните. Только от лодки далеко не отходите.
— Аким, — окликает его Кульков. — Может, я до заведения дойду? — он указывает на задние в конце причалов. На нём светится вывеска. — Чайку возьму — попьём. Чайку охота.
— Коля, — строго говорит Саблин. — Только чай.
— Да, понятное дело, я про чай и говорю, — уверяет его Николай.
И Саблин, сменив КХЗ на нормальную одежду, уходит в город.
⠀⠀
Ещё не рассвело, и он не сразу находит нужную улицу, поначалу свернул не туда. Станица-то огромная, считай город, домов в два этажа и более в центре куча.
«Рогата жаба, в болоте найтись легче, чем в этих домах».
Ему даже пришлось спрашивать у прохожих, где находится магазин «Норильск». Первый встреченный, то был мужчина, ему ничем помочь не смог, только женщина его сориентировала. Нашёл наконец чистую улицу, а там среди других сияла в утреннем полумраке яркая вывеска «Норильск». Думал, что Мурашкина спит ещё и придётся её будить, но через жалюзи пробивались полосочки света, и он позвонил в звонок у красивой двери.
Дверь ему отворила темноволосая девица, та самая неопрятная, что не понравилась ему ещё в первые визиты. Была она раздета. Ни одна приличная женщина из Болотной, пусть даже и молодая, никогда к чужому человеку не вышла бы, не одевшись. А эта вылезла в прихожую, видно, прямо из кровати, волосы нечёсаные, буркнула что-то неразборчиво, наверное поздоровалась, и ушла. Саблин потоптался в тёмном коридоре, не понимая, нужно ли ему разуваться, вроде магазин и другой обуви у двери не было, и всё-таки решил разуться: утро, посетителей нет, нужно снять ботинки, чтобы не нести в помещение пыль и пыльцу.
— Прапорщик! — донеслось из зала, когда он уже закончил с обувью. — Ну где ты там?
Он узнал голос Мурашкиной.
— Иду, — отозвался Аким и пошёл на свет.
Везде стоят длинные вешалки с яркой одеждой. А посреди помещения сидела на небольшом диванчике и сама хозяйка. Перед нею маленький столик, на котором стояла чашка… кажется, с кофе. Женщина была одета так же свободно, что и та девица, которая открывала ему дверь. На Мурашкиной майка и маленькие шорты из розового материала. Настя тоже, бывает, особенно летом в жару, носит дома шорты, только не такие короткие, и к людям она в них точно не выходит. А Елена вовсе не стеснялась того, что ноги у неё голые почти до самых ягодиц. Так она ещё, одну ногу поставив на край столика, натирала голень белой мазью из красивой баночки. Потом, взяв из баночки ещё мази, стала втирать её в бедро, ничуть не стесняясь того, что Саблин на неё смотрит. И ещё спрашивает при этом:
— Прапорщик, кофе будешь? Только сварила.
— Нет, я тороплюсь, — отвечает он.
— Вы, героические мужчины, всегда торопитесь, — говорит Елена, улыбаясь и продолжая своё занятие. Тут, привыкнув к свету, Аким замечает, что она уже и причёсана, и даже глаза у неё подведены. Видно, встала она задолго до приезда Акима. А Мурашкина втирает мазь, старается. Её крупная грудь качается в такт движениям женщины под свободной майкой. И она продолжает, поглядывая на прапорщика: — А знаешь, Олег тоже всегда торопился.
— Ждут меня, — поясняет Саблин. И думает: «А про Олега она к чему приплела?»
— Ничего — подождут, — беззаботно говорит она и меняет ноги на столе. — Ты ведь всё равно, пока я не закончу, не уедешь, — Мурашкина улыбается задорно так, игриво, как молодая… Вообще не сказать, сколько ей лет. Зубы ровные, белые, морщин нет совсем. И кожа на бёдрах… Гладкая, словно лоснится.
«Тридцать пять ей? Или сорок пять? Хрен тут угадаешь».
— Хочешь позавтракать? — предлагает она, продолжая втирать мазь в ногу. — Яичница на сале, улитки с мёдом, хлеб… Я хлебопечку уже включила, через двадцать минут хлеб свежий будет.
У Саблина от одного перечисления этих блюд отделяется слюна… Улитки, яичница на сале… Но он лишь качает головой: нет, спасибо, не буду.
— Не хочешь? — удивляется она. — А я так всегда есть хочу с утра, — и вдруг спрашивает: — А как там твоя китаянка поживает?
Как-то так она это спросила… как-то нехорошо, как будто с насмешкой… Акима задел не столько сам вопрос, сколько её тон. И, может, поэтому он вспомнил:
— Юнь живёт нормально, а твоя Нелли, как живёт?
— Нелли? Живёт как живет, — отвечала Елена небрежно. — Что с нею будет?
— Не сживают её больше со света местные бабы?
— Не сживают, не сживают, всё у неё хорошо, — отвечала Мурашкина, закрывая баночку с мазью и вставая с диванчика. И тут же показывает её Саблину: — Кстати, не купишь? — она продолжала издеваться. — Это омолаживающий кожу крем, у китаянок так быстро стареет кожа, твоя будет рада до смерти, что ты ей такой крем достал.
— Не нужен он ей, у неё с кожей всё в порядке, — бурчит Саблин.
— Тогда жене купи, женщинам это необходимо, — не унимается Мурашкина, и вдруг говорит: — Так бери. Бери бесплатно, жена тебе спасибо скажет, когда попробует, — она протягивает ему баночку. — Забирай.
— Да не надо моей жене ничего, — немного несдержанно отвечает ей Аким. — Всё у неё есть. Я сюда не мази приехал покупать. Я здесь по делу.
— А, по делу? — чуть разочаровано произносит Мурашкина. — Ну ладно.
Елена ставит баночку на столик и уходит.
И вскоре приносит целый мешочек, в котором тихо звякнул металл. Но мешочек Елена прапорщику не отдаёт. Она снова садится на свой диванчик, показывает ему на место рядом с собой.
— Садись, считай, — и со звоном высыпает из мешка на стол кучу медных монет разного достоинства, среди которых три маленьких золотых слитка. Аким садится рядом с нею, диван-то маленький…
И сразу чувствует её запах, конечно… Приятный. Дурманящий. Может быть, ещё приятнее, чем от Юнь. Саблин старается на него не обращать внимания, начинает пересчитывать медь. А Мурашкина чуть откинулась на спинку дивана, сложила ногу на ногу, она полулежит и допивает остывший уже кофе. А Аким, пересчитав медь, наконец спрашивает:
— Золото почём считать?
— Считай, как тебе нравится, — отвечает Елена.
— Мне недавно считали по рубль двадцать за грамм.
— Это в Туруханске, что ли? — уточняет Мурашкина. И так как Саблин ей не отвечает, говорит: — Хорошо. Бери по рубль двадцать.
А после она начинает помогать ему собрать деньги со стола. Елена складывает их в мешок, а сама при этом коленом прикасается к его колену. Потом, когда деньги были уложены, она положила мешочек на стол… а свою руку ему на спину, а потом стала ерошить ему волосы на затылке. Он удивлён, хотел отвести от себя её руку, но она не дала, а продолжила трогать его волосы, заглядывала ему в глаза и говорила:
— Ты сильный, Аким, и смелый…
Её запах дурманит, но Аким её не совсем понимает.
— Мурашкина, ты чего?
— Деньги вон мешками тебе дают, и это, как поняла, только задаток. А ты, наверное, уже думаешь, что Бога за бороду ухватил?
— Никого я не хватал, — бурчит Саблин; он понимает, что нужно встать и уйти, но у него ещё есть к ней вопросы.
— А я уже видела таких, как ты, — продолжает Мурашкина. — Был у меня мужчина, — она качает головой, — не мужчина, а огонь, меня любил до одури… — она обводит рукой вокруг. — Это он мне этот магазин купил, денег давал, в Норильск возил, и в Тазовский, и в Новый Уренгой. На побережье даже. Я везде с ним была. А потом… Однажды он ушёл в рейд со своей группой и больше не вернулся. Девять человек с ним были, ни один не вернулся. Никто даже не знает, где они сгинули. Ни лодок, ни снаряжения, ни тел — ничего. Были люди и не стало их. А потом появился твой дружок. Ой, какой он был мужчина, так говорить умел! Смешил меня. Так подарки красиво дарил. А какой был хитрец! Думал, что умнее всех, и очень в свою удачу верил… И она его не подводила… Годами ему везло… Годами, Аким… Добывал всё, что хотел. Всё, что ему заказывали. Вот только рано или поздно удача заканчивается. Понимаешь, Аким? Вот ты удачливый человек? — она продолжает гладить его по волосам. А сама не отрывает от его лица глаз.
— Это ты всё к чему? — не понимает Саблин.
— А это всё к тому, — Елена прижимается к нему и кладёт свой подбородок ему на плечо, и говорит так ласково, словно воркует, — что для тех людей, которые тебе оплатили это дело, которые тебя подрядили, — она указывает пальчиком на мешочек с деньгами, — ты всего-навсего один из многих. Ты тот, кто просто таскает им драгоценный лотос из болота, а когда ты пропадёшь в этой грязи, или горах, или ещё где, так они себе нового такого… храбреца найдут. Всегда находят. Вот я это к чему.
А Саблин чуть поворачивает к ней голову, косится на неё, их лица почти соприкасаются:
— Как я понял, кто-то будет меня ценить больше, чем они? — интересуется он.
— Уж поверь мне, намного больше, — отвечает Мурашкина прапорщику. И поудобнее кладёт ногу на ногу. Голые, красивые, теперь они касаются ноги Саблина. — Для этих ты просто добытчик, каких у них и без тебя много, пропал в рейде — жаль, ну и да Бог с ним…
«Для этих? О ком она говорит, понять бы ещё… Это она про новых или про Панова?».
— … а для меня ты будешь единственным героем, — продолжает Лена. — Моим доверенным человеком. У меня для тебя и деньги будут, и работа спокойная, без особого риска. Мне давно уже нужен человек, которому я могу доверять. Савченко говорил, что ты на всём болоте такой надёжный, наверное, один остался. И я убедилась, что он был прав. Он часто был прав насчёт людей. А я тебя в курс дел введу, с нужными людьми познакомлю… Ты со мной богатым будешь, Аким, богатым и счастливым, ты со мной не пропадёшь…
«Так же не пропаду, как первых два твоих мужика не пропали?».
Он чувствует её дыхание на своей щеке… Это запах кофе. Её рука ласкает его волосы. И её близость, её запахи, голые ноги и крупная тяжёлая грудь у его локтя… что уж там говорить… кровь-то ему будоражат. Будоражат. Но он берёт себя в руки.
— Хорош, Лена, я подумаю, — ему нужно заканчивать этот разговор. А то ведь так можно… и не сдержаться. А она, судя по всему, только этого и ждёт. — Кроме денег, мне ещё должны были информацию передать.
И тогда Мурашкина чуть отстраняется от мужчины, лезет в карман шортиков и достаёт оттуда бумажку, протягивает ему: вот, держи.
Саблин разворачивает бумагу. А всего несколько слов:
«Женёк Кондыга? Всё, что ли?», — удивляется Саблин. Он вообще-то рассчитывал на что-то большее. Хотя и сам не знал на что.
Прапорщик встаёт и прячет бумажку в брюки:
— Ладно, спасибо, Лена.
Она поднимается вместе с ним.
— Так ты подумай, Аким, — продолжает она. Он идёт к выходу, а она с ним рядом, придерживая его за локоть. — Со мной у тебя всё будет.
Саблин останавливается и глядит на неё.
— Да у меня вроде всё есть… — но всё равно ему интересно. — А что я при тебе делать-то буду?
— Я тебе обязательно всё расскажу, — Мурашкина встаёт рядом с ним и кладёт ему руки на плечи. От неё всё так же прекрасно пахнет. — Переедешь сюда из своей Болотной, я тебе дом помогу купить. Дом хороший, подальше от болот, подальше от пыльцы, тут и рестораны, и бассейны, и магазины, переедешь с семьёй, жена будет счастлива, а хочешь — один приезжай, так тебе даже лучше будет. А хочешь — со своей китаянкой, хотя она… Эта тощая тебе тут не понадобится.
«Опять Юнь поносит! Чего она к ней прицепилась?». Саблину это не нравится, и он молча начинает обуваться.
На улице уже рассветает, когда он выходит из магазина, а у него странные ощущения. Ему надо бы о деле думать, но он думает о другом.
«Мурашкина — бабёнка, конечно, горячая, — и тут же он злится на неё: — И что они все на Юнь наговаривают всякого? Что Сашка, что Лена… Мол, зада у Юнь нет… тощая она… Да никакая она не тощая!». Вернулся в лодку, Кульков один сидит у моторов — курит.
— А казаки где? — интересуется Аким.
— В кубрике — чай пьют.
— Заводи, Коля, — командует Саблин, садясь на вторую банку.
Кульков сразу заводит моторы.
— Куда пойдём, атаман?
Николай в болоте тоже был не в первый раз, места эти должен был знать неплохо, и Аким говорит ему:
— Мыс обогнём, а там на юго-запад. Держи пока на север, на Вторую заставу; как пройдём Станцию — пойдём на Первую на запад. Хочу до ночи до неё добраться.
— Есть держать на Вторую заставу, — откликается Кульков.
К ночи мыс остался далеко позади, и с наступлением темноты Денис сел на руль. Казаки негромко разговаривали, а до обжитого берега, до казачьих станиц, было всего километров тридцать. Саблин решил поспать немного. И, раздевшись, забрался в кубрик. Но заснуть не успел, услышал, как моторы перешли в холостой режим, а казаки начали оживлённо разговаривать и топтаться в лодке. Саблин встал и, накинув пыльник и натянув респиратор, выглянул из кубрика:
— Что тут у вас?
— Гляди, Аким! Станция… полыхает… светится, — сразу говорит ему Кульков, указывая куда-то за корму лодки.
Прапорщик выбирается из кубрика и смотрит в указанную сторону. Он сразу понимает, что хотел показать ему товарищ. Там из-за чёрной стены рогоза в небо бил тонкий и прямой луч фиолетового цвета. Луч пронзал чёрное небо и обрывался где-то там, среди звёзд, озаряя небо неестественным лиловым светом. Он был такой прямой и просматривался так чётко, что казался отсюда, из болота, не лучом, а чем-то твёрдым, материальным.
— Видал какой! — произнёс Калмыков, тоже не отводивший взгляд от луча.
— Да уж видал пару раз, — говорит Аким, хотя, если честно, вот так отчётливо ему видеть это явление ещё не доводилось. Уж очень ярок и чёток был луч, вырывавшийся в небо из Станции пришлых, что находилась на конечности мыса. И он интересуется: — Мирон, далеко до него?
Тот, заглянув в монитор рации, отвечает:
— До радиомаяка Первой заставы шестьдесят семь вёрст. Значит, — он прикидывает, — до Станции верст под сто.
— Сто вёрст, а вон как хорошо его видно, — замечает Николай.
«Да уж, видно так видно!».
— Красиво, — восхищается Карасёв.
Но Акиму так не кажется. А кажется ему этот луч… неестественным, чужим и… страшным.
— Ладно, казаки, полюбовались — поехали дальше, — говорит он наконец и уходит в кубрик спать.
⠀⠀
Пошли вдоль берега на запад. Не останавливаясь, не заходя в станицы и поселения, мимо которых проходили. Шли первые сутки не спеша, на небольших глубинах держали обороты средние, а у истоков Надыма, на хороших плёсах, в руслах мелких речушек, на нормальных глубинах, без густой ряски и бесконечных полей кувшинки, уже поднажали. В общем, до Белоярского дошли засветло, меньше чем за двое суток с того момента, как видели луч. А уже к шести часам вечера они швартовались под стенами военной базы. Можно было бы, конечно, найти место у причалов гражданских, но от них ещё попробуй дошагай до базы. Город-то немаленький, как и сама база.
— Ну, казаки, не знаю, когда вернусь… — говорит Саблин, отряхивая пыльник и приводя себя в порядок. Он не хотел прийти в военную часть грязный, как болотный бродяга, и посему почистил перед выходом и КХЗ, и обувь. Даже очки с перчатками новые достал. — Я пошёл искать майора Иванова. Мне с ним переговорить нужно. Так что ждите.
— Есть ждать, — за всех ответил Кульков, вроде как беря на себя командование в отсутствие атамана, хотя, по идее, Мирон-то по званию был постарше Николая. Но одно дело война, другое — рейд.
Дежурный на КПП, разложив перед собой запрос из своей же части, который отдал ему Саблин, долго созванивался с кем-то и всё-таки через полчаса сообщил Акиму:
— Товарищ прапорщик, товарищ майор уже дома, он сказал, чтобы вы шли к нему. Это вам сейчас, как выйдете, сразу направо. Седьмая улица, дом шестнадцать, квартира два.
И Аким пошёл искать шестнадцатый дом. Военные городки ему нравились даже больше, чем казачьи станицы. Улицы прямые, перекрёстки под прямым углом, забора нет. Дома выбелены, на каждом доме фонарь, всё пронумеровано, везде чистота. Песка на улицах нет, хотя тут, среди болота, рядом с рекою, вдалеке от степных барханов, пыли с песком и не должно вроде быть. А пыльцу из болота тут убирали автопылесосами.
Замначальника разведотдела большой части — это чин немалый, и посему жил майор на улице с хорошими домами, сплошь уставленными солнечными панелями. Тут же у каждого дома были и ветровые турбины. То есть электричества в таких домах хватало на круглосуточное охлаждение и воздуха, и продуктов. Майор оказался крепким и высоким человеком, который короткий стрижкой пытался скрыть большие залысины. Он сразу пожал Акиму руку и пригласил его в дом.
— Заходите, прапорщик.
Дом был обжит, и в нём чувствовалось женская рука. Тут же были и игрушки. Но ни жены, ни детей сейчас дома на было.
Саблин разделся, разулся, умылся в ванной, а когда вышел…
Начался допрос. И, конечно же, он носил вид дружеской беседы, когда два офицера, которым поручено какое-то дело, решили за бутербродами, под водочку, познакомиться. Акиму сразу стало понятно, что Иванова в разведке держат не зря. Это был человек добродушный и простой, который запросто мог расположить к себе. Он угощал Саблина отличным салом и паштетом с галетами, всё время подливал водки и засыпал вопросами. На каких направлениях служили? Под чьим командованием? Какие награды имеете? Как быстро продвигались по службе? Как лично, Аким, оцениваете общую боевую ситуацию в последнее время? Какие настроения царят в казачьей среде? Как снабжают части? Всё это интересовало Иванова. Причём всё его любопытство имело форму приятельской беседы, болтовни двух военных, знающих свой предмет, один из которых штабной офицер, а другой — офицер-фронтовик. Говорили без напряжения, поэтому Аким без всякой задней мысли отвечал на все вопросы Иванова, пока беседа не дошла до дела, из-за которого Саблин сюда приехал. Тут уже Аким напрягся, и беседа сразу стала буксовать.
«А кому же он помешал, этот Глаз?» — «Да есть люди?» — «Промысловики? Наверное, счёты сводят?» — «Наверное, я не знаю. Не спрашивал». — «А вам, прапорщик, это зачем?» — «Хорошую деньгу предложили».
Аким не хотел рассказывать майору об этом деле, хотя понимал, что тот мог вызнать кое-что у Пивоваровой. Тем не менее они говорили почти час, и потом Иванов сказал:
— Я сам вам помочь не смогу, у меня нет времени таскаться по болотам, я не могу надолго без причин покидать часть; но я ещё вчера радировал одному очень толковому офицеру, это командир Шестой оперативной группы. Базируется группа в Светлом. Командир группы лейтенант Фарафонов. Он ждёт вас. Думаю, что он может вам дать пару подсказок для выполнения задания. Лейтенант тот район знает отлично, он в тех болотах уже пятый год служит. Обстановку контролирует, с местными поддерживает отношения, в курсе всех дел. Я просил его собрать всю информацию по интересующему вас вопросу. Думаю, у Фарафонова есть что вам сообщить.
— Спасибо, товарищ майор.
— Утром зайдите в канцелярию, я дам распоряжение, вам подтвердят ваши командировки.
Саблин вернулся к лодке и сказал казакам: до утра остаёмся здесь, поехали к гражданским пирсам, будем искать ночлег.
— О, — Карасёв радовался. — Хоть помоемся.
Да и остальные казаки тоже были довольны. Еда из тарелок, душ, стирка, сон на кроватях — конечно, после четырёх суток в КХЗ все будут счастливы.
Они хорошо отдохнули, учитывая, что в их лодке находилось целое состояние и её желательно было охранять. Место ведь чужое, людное. А где много людей, там всякого сброда предостаточно. Тем не менее душ, кровати, чистое белье на ночь казаки получили. И уже в два часа утра готовы были продолжить своё дело, свой путь. Вот только Саблин не мог поначалу никак определиться. Сидел с той бумажкой в руках, что дала ему Елена Мурашкина, и думал: ну и куда теперь? На Игрим к Женьку Кондыге или на Светлый к лейтенанту Фарафонову? От Белоярского до Игрима меньше двух сотен километров. Километров сто пятьдесят. В худшем случае девять часов хода. До Светлого часов пятнадцать. С кем из этих людей поговорить в первую очередь? Всё дело было в том, что Аким не знал, кому в этих краях можно доверять. Вроде заказчик дал контакты торговца маслом. Но кто их до конца знает, этих торговцев. А если Глаз узнает, что по его душу приехали? Пойди потом найди его тут, на Камне. И тогда он решил посоветоваться с ватагой. Он объяснил казакам ситуацию. И решение было единогласное, озвучил его Мирон Карасёв как самый старший в рейде:
— К армейцу ехать надо в первую очередь. Всё-таки наши люди.
Так и порешили — и поехали. Тут, у Оби, было много открытой воды, и начиналась она почти с Белоярского, так что пошли они хорошо, и даже на Оби, когда шли против течения, двигались очень быстро. Ехали, поглядывали вокруг. Очень было много лодок на реке. И барж. И селений по берегам.
— Всяко тут людей побольше, чем на Енисее, — замечал Карасёв.
— Да уж, побольше, — соглашался с ним Калмыков.
С одной лодкой разошлись бортами, а там были казаки из Семнадцатого полка. Поздоровались, кто успел. Шли по маякам, тут у каждого населённого пункта был свой не очень мощный маяк. А ещё слушали чужие переговоры. Эфир на всех широтах был насыщен, просто набит сообщениями, и не только кодированными. Иной раз какие-то люди просто говорили в эфир. Правда, язык у них был насыщен неизвестными казакам словами. Но Карасёв слушал эти переговоры с интересом. Посмеивался и озвучивал товарищам информацию, которую узнавал. В общем, река была полна жизнью. Не то что мрачноватый и безжизненный Енисей. А в полдень, когда они дошли до Перегребного, Мирон и сообщил:
— Аким, маяк Светлого есть, двадцать два километра юго-запад ровно.
И тогда прапорщик, обернувшись к Калмыкову, только указал ему направление рукой, и Денис сразу положил лодку на нужный курс, ушёл с открытой воды и уже через пять минут скинул обороты, так как пошла вода тяжёлая, вся в сплошной ряске. Но даже так, неспешно, они уже через три с половиной часа увидели Светлый.
— Денис, на те пирсы держи, — Саблин указал на пристани, над которыми был вывешен большой знак: «Только для лодок армии».
Там было много места, и на причале высилась бетонная будка охраны, с камерами и вынесенными на крышу креплениями для пулемёта. У причала, где запросто могло разместиться два десятка лодок, пришвартованы были лишь две. А на самом причале стоял один человек и смотрел на приближавшуюся лодку. Саблин, когда они подошли поближе, сразу разглядел на его пыльнике буквы и цифры: «Семьдесят один П. П.», Семьдесят первый пехотный полк. А под ними изображения шеврона: две звезды, разделённые полоской, — лейтенант.
— А быстро вы дошли, — говорил лейтенант, протягивая руку, когда прапорщик выбрался на бетон. — Хотя на таком-то крейсере…
Лейтенант разглядывает лодку, на которой прибыли казаки.
— Здравия желаю, — отвечал ему Аким, пожимая руку. — Саблин.
— Фарафонов. Ваши люди могут отдохнуть, вон, в казарме, — он указывает рукой на большое бетонное здание. — Там у нас хорошо, кондиционеры, душ. Приём пищи бойцами ещё не закончился, я старшине дал указания насчёт вас, лодку можете не сторожить, у нас тут охрана, только накройте брезентом, чтобы болтали о вашем снаряжении поменьше.
Они пошли к бетонному зданию, и лейтенант, взглянув на Акима, интересовался:
— Второй полк — это вы откуда будете?
— Станица Болотная.
— Это за мысом, за Станцией где-то? — прикидывает Фарафонов. — Дня четыре к нам шли?
— Так точно, — отвечает Аким. Он думает, что новый его знакомый, как и майор Иванов, сейчас начнёт его расспрашивать. Но тот лишь сказал:
— Долго вы шли, думаю, хотите помыться и перекусить, я вам уже всё подготовил.
Они прошли в штаб, где у Фарафонова был свой неплохо обустроенный кабинет. Тут у него был и терминал радиостанции, и монитор, на который выводилось несколько внешних видеокамер. Отсюда он мог следить и за постами по периметру части, и за причалами, и даже за улицами поселения. А ещё у него на соседнем столе был большой электронный планшет с картой, на планшете были выделены несколько точек. Этот лейтенант нравился Акиму. Он казался простым и дельным. Какая-то женщина тут же принесла им поднос с полным кофейником и большой тарелкой с бутербродами. Там были хорошие такие ломти свежего качественного хлеба из смешанной муки, а на них отличный паштет из саранчи, рядом тарелки с рублеными жареными улитками со свежим луком и отличными кусками розового окорока с белыми полосками жира.
Фарафонов был человеком не очень молодым, как и Аким примерно, подтянутым, как и все, кто носит броню; волосы имел тёмные, без седины. Он сам налил прапорщику большую чашку кофе, положил на стол перед ним два пакетика сахара.
«А неплохо тут живут офицеры».
Саблин размешал сахар, а лейтенант придвинул к нему тарелку: угощайтесь. И пока Аким выбирал себе бутерброд, Фарафонов заговорил:
— Значит, что у нас по вашему делу. Скажу сразу: Глаз — негодяй калиброванный. Они тут все, в общем-то, такие, но этот особенный. У меня нет сомнений, что он работает с переделанными. Я ещё полгода назад подавал на этот счёт рапорт, но у командования до сих пор не нашлось средств для решения этой проблемы.
Тут Фарафонов встал и подошёл к столу, на котором лежал планшет. Саблину пришлось отложить бутерброд и тоже подойти к карте.
— Вот, — небольшой указкой лейтенант показывает на точку на карте. — Хулимсунт. Их логово… Поглядите, прапорщик, какое это удобное место. Видите? Русло Сосьвы… Обеспечивает всей этой сволочи отличный манёвр. Русло хорошее, вода открытая, хочешь на юг лети, хочешь на северо-запад, можешь и на восток, вот тут чуть болота, а тут опять русла Ялбынъя, Мань, вот Пунга… Пять-шесть часов хода, и ты на Оби. А хочешь на запад, к Камню пойти, так вот русло Тольи. Полдня хода, и ты уже на Приполярном. Лодки у них отличные, не хуже вашей, моторы тоже, все банды мобильные, подвижные. Снаряжение… РЭБ, рации, дроны, самое лучшее оружие… Сплочённые, опытные ватаги… И главное — отличное значение местности. Тут, в Хулимсунте, четыре больших банды, и банда Глаза — самая мелкая из всех. Самая мелкая, но и самая гнилая. Вообще на Хулимсунте около четырёх сотен бойцов, многие — это беглые переделанные. Опасные существа… Есть дезертиры, бывшие военные, и бывшие казаки тоже имеются, с бронёй народец обращаться умеет, так что этой публике палец в рот не клади.
— Четыре сотни их там? — говорит Саблин. — Думаю, одного пластунского полка хватило бы на всех, — он пальцем указывает точки и полосы на карте. — Вот тут сконцентрировать силы… Подготовить, охватить… Миномёты на лодках, пулемёты… Здесь и здесь высадить десант… Отрезать их от лодок…
— О, прапорщик, да вас бы в штаб нашей дивизии… — Аким видит, что лейтенант смеётся над ним. И тут же Фарафонов становится серьёзным. — Сразу видно, Саблин, что вы на фронте привыкли воевать. Здесь не фронт, здесь всё по-другому.
— Это по какому?
— А по такому, — начинает объяснять лейтенант. — Едва вы начнёте собирать силы, как все местные шайки прыгают в лодки и разъезжаются во все стороны, — он вспоминает. — Мне мой предшественник, когда его с должности снимали, при передаче дел рассказывал. Лет семь назад тут пытались провести крупную операцию, собрали семь рот… И наши, и казаки местные были. Так что вы думаете, бандиты стали ждать, пока за ними придут? Нет… У них тут везде осведомители. И среди рыбаков, и среди промысловиков, и торговцы… Торговцы тут вообще все поголовно на бандитов работают, такова здесь специфика торговли. Если хочешь товары по хорошим ценам, если хочешь торговать спокойно, работай на какую-нибудь банду. В общем, наши части ещё только в Игриме разгружаться начали, только лодки на воду с барж стали сгружать, а на Хулимсунте уже всё знали, — Фарафонов начинает водить указкой по карте. — Бежали уже все — кто на запад, на Камень, кто на Ивдель или совсем на юг, до самой степи, до Урая. В общем, бой за Хулимсунт не состоялся; когда передовые части подошли туда, там были один бабы, дети и всякий сброд: наркоманы, уроды эти, торгаши… И склады были почти пусты. Как потом выяснилось, они всё ценное просто побросали в болото на мелководье. Ну, наши взорвали всё, что могли: склады, радиовышки, опреснители, электростанцию, ещё что-то там… И всё… И пошли ловить лодки по округе. По итогам той операции длиной в месяц… ну, как-то удалось выловить, что ли, девять лодок и тридцать бандитов. И то не поймёшь, кто там был; говорят, там и промысловики какие-то под горячую руку попались. А как операцию свернули, так вся эта сволочь тут же обратно съехалась, вернулась. Денег у них там хватало, и они тут же всё отстроили. Стало ещё лучше прежнего.
— А за что вашего предшественника сняли? — выслушав этот грустный рассказ, уточнил Саблин.
— Брал не по чину, — отвечает ему Фарафонов абсолютно серьёзно. — Вошёл в сговор с местными бандитскими ватагами и прикрывал некоторые из них за взятки. Попустительствовал. За что был разжалован и уволен из рядов.
«Ну, будем надеяться, что ты не попустительствуешь».
⠀⠀
Саблин стоит над картой, разглядывая русла рек среди болот, прибрежные части горной гряды, населённые пункты… Ну что тут сказать… Помог ли ему лейтенант Фарафонов? Помог, конечно. Помог понять, что дело, за которое он взялся… говоря мягко или даже очень мягко, совсем не простое.
— А он, этот Глаз, — произносит наконец Аким, — он там, на Хулимсунте, так всё время и сидит? Только в рейды выходит?
— Так вот это, прапорщик, и есть главный вопрос вашей миссии, — отвечает ему лейтенант. — Сидит он там или не сидит? — он постукивает указкой по точке на карте. — А если не сидит — куда направляется? Я на Хулимсунте бывал пару раз, и знаете… очень неприятно мне там было, и моим людям тоже. Я туда только по острой необходимости захожу. И, к сожалению, мне так и не удалось завести там нужных знакомств. У меня нет требуемых сумм на оперативную работу. А за пару рублей никто из тамошних торговцев, которых я мог бы завербовать, конечно же, работать не будет. Это, как вы понимаете, очень опасно. Узнает кто из местных, а они очень на этот счёт насторожённые — считай, что ты уже где-нибудь у переделанных в колбе, на переработке.
— И что же, товарищ лейтенант… — наконец начинает говорить Аким, — у вас нет никаких мыслей насчёт того, где можно встретить Глаза, ну, кроме как на Хулимсунте? — в его словах отчётливо проступает разочарование.
— Нет, никаких мыслей, — отвечает Фарафонов. — Но я получил чёткий приказ оказывать вам всевозможное содействие. Так что буду делать всё, что в моих силах; вот только сил у меня… — тут он немного замялся. — У меня ограничены средства. У меня тридцать два человека в подразделении, четыре лодки, и это на тысячу квадратных километров территории, я даже половину рейдов переделанных, что спускаются с Камня, отследить не успеваю, не то что перехватить. У меня каждый литр топлива на счету, мне пришлось сократить область патрулирования, чтобы экономить масло, иногда мои люди покупают топливо за свои деньги, я двенадцатимиллиметровые патроны пулемётчикам под счёт, чуть ли не под роспись выдаю. А пулемёт тут, в болотах, — главное оружие. В общем, я сделаю для вас всё, что в моих силах, но, имейте в виду, мои возможности сильно ограничены.
И вот только теперь прапорщик начинает понимать, за что он взялся, подо что авансов набрал, теперь он начинает понимать, почему две ватаги, бравшиеся за это дело, впоследствии отказались от него.
«Рогата жаба! Вот влип! Послушался этих… Пивоваровых».
Вот только что ему теперь делать? Денег-то он уже набрал кучу. Три сотни у него лежат в кармане, их ещё можно будет вернуть Мурашкиной и передать Панову: извиняйте, не вышло, вы уж не серчайте. А вот Пивоваровым, возможно, отдавать сто восемьдесят рублей не придётся. «Сами их предлагали, чуть не силком пихали. А у казаков сто пятьдесят целковых обратно не попросишь, они уже их отработали одним катанием по болоту».
И ему, вот здесь, в этом кабинете, нужно было всё решить. Решить именно сейчас, что ему делать: ехать обратно и отдать аванс или начать тратить чужие деньги и попытаться выполнить задание.
«Вот зараза… Эти Пивоваровы… Не будь их, сейчас сидел бы дома — горя не знал. С Олегом на рыбалку ходил бы. Может даже, за налимом на Талую ватагу собрал бы, многие со мной пошли бы».
Теперь же, когда перед ним картина открылась полностью, можно было бы и отступить, вот только… Не мог прапорщик уйти… Просто не мог. Он должен был хотя бы попробовать, отработать все варианты, чтобы успокоить себя потом: «Ну, я сделал, всё что мог».
И поэтому он говорит лейтенанту:
— Мне тут одного человечка назвали.
Фарафонов сразу оживился:
— И что? Он сможет нам помочь? Он что-нибудь знает такое-этакое?
И вот это вот «нам» немного ободрило Акима. И он продолжает:
— Может статься, — и, уже понимая, что теперь нет смысла держать всё в тайне продолжает. — Зовут его Женёк Кондыга…
Лейтенант сразу проходит к своему столу, берёт персональный офицерский планшет и начинает там что-то искать; и наконец показывает Акиму фотографию какого-то человека.
— Этот?
— Я же его не видел, может, и этот, — Аким всматривается в небритое лицо какого-то незнакомца.
И тогда лейтенант говорит:
— В Игриме у него мастерская, женат, дети какие-то есть, занимается ремонтом лодок и моторов.
— Мне сказали, что он торгует маслом, — вспоминает Саблин.
— Тут все маслом торгуют, перекупщики, каждый, у кого есть будка у воды, ставит бочку и торгует, — поясняет Фарафонов. — И раз он в моём списке — значит, прохиндей. Хотя список не я составлял, но раз он в нём, значит, на одного из бандитов работает. Я его видел пару раз. Но ничего вспомнить не смогу, — он рассматривает фото в планшете. — Можем до него доехать.
— Да, раз уж приехал, нужно с ним поговорить… Мне сказали, что он может что-то сказать.
— Обязательно, обязательно… — соглашается лейтенант. И поднимает палец вверх. — Но тут есть нюансы.
— Что это за нюансы? — не понимает Аким.
— Поговорить с ним нужно, но надо это делать аккуратненько, чтобы потом, после этой нашей беседы, его вместе с семьёй не забрал на переработку всё тот же Глаз. Тут же люди очень многие сотрудничают с бандитами; узна́ют, что мы к нему приезжали и что-то там выспрашивали, могут и бандитам сообщить.
— А-а… — только и смог сказать Саблин.
— Вы, прапорщик, садитесь есть, — Фарафонов указал на тарелку с бутербродами, — а я пока подумаю, как бы нам всё получше устроить.
Аким тут и предложил:
— Если надо, я куплю вам топлива.
— Это было бы неплохо, — соглашается лейтенант. — А то командование хитрые задачи ставит, а средств на выполнение не даёт, давай сам крутись. Так что от бочечки топлива я не откажусь.
После этого он выходит из кабинета, а Аким садится пить остывший кофе и есть отличные бутерброды. Он не сдержался и съел половину бутербродов. Очень уж есть хотел. Допил весь кофе, и тогда появился лейтенант. Он принёс пыльник и разгрузку, а также винтовку. Положил всё это рядом с Акимом.
— Это вам, — и так как Саблин с непониманием глядел на него, Фарафонов пояснил: — Я подумал, что до Игрима нам лучше пойти на моей лодке, а вы переоденетесь в одного из моих людей. Это не привлечёт внимания, мы в Игрим нередко заходим. Зайдём к нему, спросим, нет ли прокладок на головку цилиндра, у нас, мол, прогорела, а там уже улучим момент, и вы сможете с ним переговорить. Если к нему заявятся какие-то казаки, тем более не местные, да ещё на такой лодке, как у вас, это может вызвать у соседей нездоровый интерес.
Да. Правильно. Саблин с ним был согласен. Это была неплохая мысль. Он взял видавший виды пыльник, на котором всё-таки можно было различить «Семьдесят один П. П.».
— Если поедем сейчас, придём в Игрим ночью, — пояснял ему лейтенант. — Нам так даже лучше, меньше глаз.
— А казаков моих…
— Пусть ваши люди отдыхают, — говорит ему Фарафонов.
— Мне нужно отдать им распоряжения.
— Конечно, пойдёмте, я покажу вам наши казармы.
Он нашёл своих людей в казармах, за общим столом с местными солдатами: уже вымытые и сытые, сидели, болтали-курили, чай пили. Те удивились и спросили его, почему это он в форме чужой части и почему с винтовкой. И тогда Аким объяснил им, что он с лейтенантом отъедет на сутки по делу, и после отдал двести рублей удивлённому Карасёву: пусть у тебя побудут; а потом сказал товарищам:
— Буду задерживаться — радирую на станцию части; если через сутки от меня нет вестей, то прыгайте в лодку и идите домой.
Подивились казаки и начали было его расспрашивать, но он им ничего объяснять не стал.
Вышел к пирсам, там их с Фарафоновым уже ждали сержант и двое рядовых. Они успели подготовить лодку к дороге, составить туда канистры и с топливом, и с водой. Уже поставили и крепили на нос судёнышка пулемёт. Принесли РЭБ и рацию. Лодки у армейцев были просторные. Тут человек на десять места хватило бы. А ещё они были стальные, не то что у болотных казаков. Казаки ходили по болотам либо на пеноалюминиевых, либо вообще на «пластике». А тут вон какой дредноут. И к лодке такой как раз подходил стандартный армейский мотор, огромный и шумный. Он завёлся с резким, разрывающим воздух рокотом, с густой и плотной струёй чёрного выхлопа.
«О-о… Не хуже, чем у переделанных, ревёт. Ясное дело, на такое чудище масла не напасёшься!», — думал Аким, усаживаясь на первую за пулемётом банку, подальше от ревущего мотора.
Домик, казалось, был кривоват, похоже, он кренился к берегу, но бетон ещё крепок и хорошо выкрашен в белый цвет. Света тут, на краю посёлка, немного, лишь около стапеля; над вывеской «Масло по хорошим ценам. Механические работы» горела неяркая лампочка ватт на пять. От берега до дома было всего метров тридцать, и Фарафонов с Саблиным, покинув лодку, даже не успели ног размять. Лейтенант, на ходу заглядывая в свой планшет, спрашивал у прапорщика:
—
— Да не знаю… — Аким никогда не был силён в разговорах. — Давайте вы.
— Да, лучше я поговорю. Просто вон из соседнего дома уже выглядывают. А нам здесь публика не нужна. Как и долгие беседы.
«Ещё бы, мотор то у вас вон как ревёт, а тут дома у самой воды».
Они подошли к двери, и Фарафонов нажал кнопку звонка. Им не пришлось ждать ни секунды.
— Кто там? — донеслось из-за двери.
— Жень, масла не продашь? — ответил ему лейтенант таким тоном, как будто они с Кондыгой знакомы многие годы. — Хотим завтра утром дальше пойти, заправиться хотим сейчас, чтобы утром не тратить времени.
— А ты кто? — донеслось из-за двери.
— Жень! Драный лещ, ну хорош уже дурачиться! — продолжает Фарафонов. — Дай две канистры масла, и я уйду. Нам тоже спать надо.
Саблин подивился тому, как уверенно и быстро лейтенант придумывает нужные фразы. И главное, каким тоном произносит слова. Этот тон сработал: засов на двери лязгнул, и дверь приоткрылась… Тут же Фарафонов просунул руку в дверь и схватил человека, что стоял за нею. Теперь он говорил тихо:
— Я лейтенант Фарафонов. Кондыга, мы к вам.
— А чего? А чего? — испуганно залепетал человек. Он попытался скрыться за дверью, но лейтенант выволок его и посветил в лицо фонарём: это был тот же человек, что был у него в планшете. Он был только в нижней одежде и респираторе. На него сразу же накинулась мошка. Он стал хлопать себя по плечам, по шее.
— Не кричите, — говорит Фарафонов спокойно, — одевайтесь и выходите, продайте нам две канистры масла.
— Понял. Ладно… — тихо отвечает тот. Кажется, он немного успокаивается, разглядев, что перед ним военные.
⠀⠀
Он вышел уже в пыльнике, сказав кому-то в доме:
— Не ной ты… Сейчас приду. Продам солдатам масло и приду.
Потом они прошли до сарая, что стоял ближе к воде и был заперт на замок; и пока Кондыга отпирал его, Фарафонов и говорит ему:
— Женя, человек вот к тебе приехал, поговорить хочет.
— Чего? Какой человек? — не понял торговец и обернулся. И тогда лейтенант жестом предлагает Саблину: ну, давай.
И Аким вспоминает:
— Я от Натальи.
— А-а… — Кондыга немного растерялся. — Ну, я понял… — он стоит и таращится из-под капюшона на Саблина.
— Ты сарай-то открой, давай туда зайдём, — предлагает ему Фарафонов. — Там хоть мошки нет.
Они так и делают, Саблин закрывает за собой дверь помещения, в котором хозяин зажёг свет; тут был неплохой пресс для добычи масла из рыбы, несколько бочек, десяток полных канистр. А ещё всякий нужный в хозяйстве инвентарь и инструменты. И уже тут Аким и повторяет:
— Я от Натальи. Мне нужны сведения про Глаза.
— Я понял, понял… — заверяет его Кондыга. И добавляет: — Но я особо-то и не знаю про него ничего. Ну, не больше, чем другие, знаю. А так-то знаю, кто это.
И тогда Фарафонов смотрит на Саблина: это и есть ваш источник, прапорщик? Аким и сам… удивлен? Расстроен?
— Мне сказали, что вы поможете… — произносит Аким.
— Послушай, Женя, — поддерживает его Фарафонов. — Ты пойми, мы полночи ехали, только чтобы встретиться с тобой. Полночи! Может, ты прокатишься с нами до Светлого? Прокатимся, там посидим спокойно, попьём чая, потолкуем… Может, ты что припомнишь. А тут, я вижу, ты стесняешься, что ли… Или боишься здесь говорить.
И после Кондыга сразу становится бодрее и говорит им:
— Не надо в Светлое, я и здесь всё помню, я знаю человека, что всю его добычу сбывает. Людей ему на переделку подыскивает.
И тут Саблин краем глаза замечает, как на торце офицерского планшета, что держал в руках Фарафонов, загорается маленький зелёный светодиод: «Запись включена».
— Ну и кто это? — интересуется лейтенант.
— Это Лавров… тут есть один такой… торговец… — продолжает Кондыга. — Ну, вы же должны его знать… Его тут на Камне все знают.
А Фарафонов уже показывает ему фотографию в планшете:
— Этот?
— Этот, этот… — кивает Евгений.
— Да… Известная здесь выхухоль, — замечает лейтенант, начиная что-то читать в своём устройстве. — Торговец ещё тот!
— А точно он человек Глаза? — уточняет Аким.
— Точно, — уверяет Кондыга.
— Откуда знаешь? — не отстаёт от него Фарафонов.
— Ну вот, к примеру, два месяца назад… Коле Ездунову он привёз два мотора на ремонт… ну, на техобслуживание… валы там, подшипники, поршневая… Всё посмотреть, перебрать… А Коля зашивался, говорит: возьми один, три дня — три рубля. Три рубля — хорошая плата, а я как раз без дела сидел, рыбу ходил ловить. Ну, я разобрал, а там, понимаешь, поршневая вся… Цилиндры чуть подправить нужно, кольца — все на смену… А мотор-то нестандартный, заказной, кольца-то у него не то, что у наших… Кольца редкие. Ну, я разобрал, всё сделал, а кольца заказал — жду; и пошёл к Ездунову, сказал, что кольца нужно ждать, сказал, что не хочу халтурить, всякую дешёвку ставить. Ну, тот мне и говорит: нельзя ждать, голову снимут. И правда… уже вечером ко мне Лёва прибегает со своим бугаём…
— Кто такой Лёва? — спрашивает Саблин.
— Лавров, — поясняет ему Фарафонов.
— Да, Лавров, — продолжает Евгений. — И как начал орать! Как понёс! Орёт: если мотора не будет к сроку… тебе трындец! Если люди за ним приедут, а мотора нет, ты сам вместо мотора уедешь! И главное, и семью припомнил, говорит: и семья твоя тоже. Ну, пришлось садиться в лодку и ехать в Перегребное за кольцами, еле успел собрать мотор. А вечером, ну, уже почти ночью, я мотор приволок на пирсы, а Коля уже там со своим мотором, и этот урод тоже, а тут приходит лодка, ну, такая крутая, из быстрых, а там четыре мужичка, все такие непростые, при оружии, при рации…
— Глаз в этой лодке был? — догадывается Саблин.
— Может, и был, разве там угадаешь, все ведь в пыльниках в капюшонах; и он…
— Лавров, — предполагает Фарафонов.
— Да-да, Лавров, и он с одним из них за руку здоровался. И я, когда мы с Колей моторы уже в лодку грузили, слышал, как тот из лодки Лаврову сказал, что деньги за ремонт он у самого получит, когда на Хулимсунте будет. И Лавров даже не пикнул против.
— И что это значит? — не понимал Фарафонов. — Почему мы должны думать, что Лавров работает на Глаза?
— А потому что на лодке, на носу, был глаз нарисован. Небольшой такой, но я его видел чётко, — уверенно продолжал Кондыга.
Тут Аким взглянул на Фарафонова: и что это значит? И тот пояснил ему:
— Да эти уроды… самые наглые и тупые из них не стесняются на своих лодках свои знаки рисовать. Для форса бандитского… Или на удачу. У каждой банды свой знак, — но лейтенант и сам понимал, что знака на носу лодки недостаточно, и поэтому спросил у Кондыги: — И что, это всё? Или ещё что-то у тебя есть?
— Да все же это знают, все говорят, что он у Глаза вроде как его торговец, — продолжает Евгений. И тут же вспоминает: — А, да! Ещё вот что год назад было. У Кристины Назурбековой старшая дочь дебелая была, Уля её звали; уже лет семнадцать ей было, а она вроде как дура… Ну, такая… — он крутит рукой возле головы. — Но тихая, беззлобная. Вечно матери помогала, ходила по берегу, тростник собирала, лук, чеснок, всё, что растёт, какую-то копейку матери приносила, у той-то ещё трое детей. Так вот… этот Лавров… ну, сама же Кристина потом рассказывала… приходил к ней и предлагал за эту Улю пять рублей. Ну, ясно, для чего. Но Кристине дочку было жалко. Ну, мать же. Хоть и ненормальная дочь, а своя; в общем, она её не отдала… А через месяц она пропала. Ну, мы поискали её, поискали… Да где её найти-то? Больной человек, слабоумный, а тут болото вот оно, чего тут непонятного; в общем, не нашли, но Кристина божится, что это Лавров её дочку утащил, ну, не сам, понятное дело, у него Дима Рыбак есть, тот ещё урод, — Кондыга качает головой, — просто нелюдь, и насиловал девок наших, и воровал… Ему никто ничего сделать не мог. Староста молчок. Рта против него не раскроет. Все Лаврова боятся. А Дима это чует… Что только не творил, — он машет рукой. — Взламывал дома…. Говорят, даже убивал пьяных, ну, в смысле рыбак какой не наш, приезжий, запьёт у нас тут, так он рядом с ним бухает, потом рыбачок-то и пропадал, а Дима уже лодку его продаёт со снастями, мотором… Вот так вот. В общем, ещё тот выхухоль. И вот он подручным у Лаврова. Постоянно с ним.
— Этот? — Фарафонов снова показывает Евгению фото с планшета.
— Ага, он, он… — соглашается Кондыга.
«Хороший всё-таки у него планшет», — думает Саблин и на всякий случай спрашивает у Евгения:
— И больше вы ничего не знаете?
— Про Лаврова или про Рыбака? — уточняет Кондыга.
— Да нет, про Глаза, — отвечает Саблин.
— Ну, особо и ничего. Ну, слухи всякие… то, что болтают: Глаз тех пограбил, Глаз тех убил… А так… — отвечает хозяин сарая, пожимая плечами. — Вроде всё.
— А живёт этот Лавров где? — не успокаивается Аким.
— В Перегребном, — Фарафонов снова глядит в свой планшет.
А Кондыга ему и говорит:
— Так он и тут живёт иногда, у него свои мостки на востоке посёлка, вот как от моего дома, так и по дороге вдоль пристани, и прямо его дом на отшибе один стоит, большой у мостков. Весь в солнечных панелях. Я, кстати, сегодня Рыбака видел, он в кабаке у нас в ресторане отдыхал. Только без Лаврова.
И тут, что-то поискав в планшете, лейтенант и произносит чуть задумчиво:
— Ну что, прапорщик, посетим Диму? Как говорится, раз уж приехали, чтобы два раза не вставать; может, у него будет что интересное для нас.
— Да, надо посетить, — сразу соглашается Аким. — Может, скажет нам что про Лаврова.
— Прапорщик? — Евгений смотрит на Саблина с удивлением, ведь у него пыльник рядового. А потом он и спрашивает: — Товарищи воинские, а чего это вы затеваете?
— Ничего, ничего… — лейтенант похлопал механика по плечу. А Аким заметил, как на его планшете погас сигнал записи. И Фарафонов продолжал, всё ещё держа руку на плече механика: — Евгений, а мы с тобой теперь дружить будем. Ты давай помогай армии, собирай тут информацию, кто, что, куда, зачем… Запоминай всё, будешь ко мне заскакивать на Светлый делиться. А я тебе за то пару рублей всегда подкину…
— Ну хорошо, — как-то без особого восторга соглашается Кондыга.
— А если что — так ты иди к старосте, он меня знает, пусть мне радирует, я, если нужно, сразу приеду.
«Через полдня!», — замечает про себя Саблин. Он вообще-то думал, что Фарафонов не будет вот так безапелляционно брать человека в оборот. Но, видимо, у лейтенанта были свои приёмы. Тут, на Камне, на самом краю цивилизации, рядом с десятками баз переделанных, может, по-другому было и нельзя. И чтобы хоть как-то сгладить неприятные ощущения от ночного общения, он говорит Кондыге:
— Давайте я куплю у вас пару канистр масла.
— А… — тот всё ещё немного ошеломлён от предложения Фарафонова «дружить», — ну, две канистры… — он указывает на сложенные у стены двадцатипятилитровые пластиковые канистры. — Да вот, берите, только пустые канистры верните. С ними у нас беда…
Кондыга даже про цену ничего не сказал, и Саблин отсчитал ему меди по самым высоким расценкам.
Когда они вышли из будки, лейтенант и говорит прапорщику:
— Спасибо за масло, прапорщик, а я уже думал вас просить об этом.
— Да пожалуйста.
Саблин нёс одну из канистр к лодке и думал о том, что надо бы дать Фарафонову денег. Он понимал, что майор Иванов был прав, когда говорил, что лейтенант может помочь в этом деле. И тот реально помогал. Один его планшет чего стоил!
«Интересно, какой у него оклад. Ну, побольше, чем у меня будет. Хотя он тоже, по сути, командир взвода. Скорее всего, тут у него идут „фронтовые“. Ну а как иначе? Его часть, считай, на самом „передке“ находится. Сутки хода — и ты на Камне. Тут вокруг переделанных толпы, бандитов ещё сколько, а у него всего взвод на такую площадь. Нет, точно им тут фронтовая надбавка к окладу полагается».
Масло перелили, канистры вернули, и лейтенант отдал распоряжение:
— Комков, Сурдин, остаётесь в лодке, идёте вдоль берега на восток, внимания к себе не привлекайте, обороты самые малые, держите со мной связь. Комков старший.
— Есть, — отвечал Комков.
А с сержантом Беловым и рядовым Вороной лейтенант и Саблин пошли к дому. Так и пошли вдоль строений по берегу, на котором в этот час почти никого не было. И уже минут через десять Фарафонов и говорит, указывая на хорошо освещённый и большой дом впереди:
— Вон домик красивый. Судя по всему, его. Вон и мостушечка с лодкой, — и он сразу говорит солдату: — Ворона, а ну-ка взгляни, камера у двери есть?
Солдат чуть не бегом кинулся к дому выполнять приказ, а Фарафонов, сержант и Саблин прошлись по мостушке, поглядели на отличную лодку с мощным мотором, что была крепкой стальной цепью и большим замком прикована к мостушке.
— А неплохая у него лодочка, — замечает лейтенант, и они идут к дому.
Там рядовой Ворона им докладывает, указывая винтовкой вверх:
— Камера! Я её замазал!
— Молодец, Ворона, от лица командования выражаю вам благодарность. Теперь на правый угол, следи за проходом, сержант, за дверью встань, будь наготове. А вы, прапорщик… Вы без кирасы, отойдите в темноту, вон туда. Мало ли что…
И он нажимает на звонок у двери.
Им пришлось подождать, прежде чем за дверью раздались какие-то звуки, а потом из-за неё донёсся грубый голос:
— Падлы! Кто камеру сломал?!
Фарафонов не стал отвечать на этот вопрос, а сразу заговорил:
— Митяй! Это Кочет! Дай ключи от лодки!
— Кто-о? — ревёт кто-то свирепый из-за двери. — Кто тут?
— Кочет! Кочет! — орёт ему в ответ лейтенант. — Я здесь с Тунгусом. Тунгус ранен, дай ключи от лодки. Нам на Хулимсунт нужно уходить. Слышишь, а?
Сержант стоял рядом с дверью, держа винтовку наготове, видно, ему не нужно было ничего объяснять, а лейтенант продолжал весьма настойчиво звонить в звонок.
— Димон, ты слышишь, приём? Лодку дай! Дай ключ от замка. Потом на Хулимсунте будешь — заберёшь её, или Лавров заберёт. Ну давай… Чего ты там затаился?
И наконец из-за двери послышалось:
— А чего тебе моя лодка? Вон их сколько на берегу, бери любую. Они даже не привязаны…
— Ты, жаба рогатая, тут не лодки, а труха вокруг, я уже всё посмотрел, у тебя тут у одного нормальная лодка с нормальным мотором; дай ключи и я уйду, — лейтенант ещё и дверь пнул для напряжения. — Если хочешь, крыса ты жадная, из окна ключи кинь, если стремаешься дверь открыть. Давай только побыстрее, Тунгус ранен, говорю же. У меня в борту и носу три дыры, мне на своей его до Хулимсунта не довезти, я свою здесь у тебя оставлю, только пулемёт сниму, и побыстрее давай, светает уже скоро, рыбари сейчас вылезать начнут.
Саблин только дивился умению Фарафонова разговаривать, тот так уверенно это делал, что Аким и сам, стоя у стены дома, вдруг начал волноваться о судьбе Тунгуса и думать, что Дима Рыбак в самом деле жаба жадная.
— А я как буду без лодки? — Дима уже начинал сомневаться, но ещё не сдался до конца.
— Ты, выхухоль! Тупой засеря! — теперь Фарафонов уже орал. И снова колотил ботинком в дверь. — Я сейчас разверну пулемёт и дам по твоему сараю хорошую очередь, посмотрю, из какого бетона твоя халупа построена, а потом взорву твою мостушку на хрен, но лодку всё равно заберу, а если Тунгус не доедет до врача, я тебе, жаба, обещаю, об этом узнает Глаз. Слышишь, выхухоль? Перед Глазом будешь отвечать!
— Хорош орать! Ты всю округу перебудишь, — доносится из дома. А потом уже Рыбак говорит заметно тише, но с раздражением и думая, что его за дверью не слышно: — Достал уже, урод. Тварь, принесло тебя. Гнида, — и снова добавляет уже в голос: — Жди, сейчас вынесу ключ.
⠀⠀
Всё случилось быстро, Аким и рассмотреть всё не успел, дверь открылась, послышался какой-то удивлённый всхлип, потом сержант у двери взмахнул винтовкой, как будто собирался ударить дверь прикладом. Но удар вышел глухой. После чего кто-то заревел:
— Ууоааа… — и после добавил: — Паа-длы… Я, блин, так и знал.
Аким поспешил к двери, но, когда он подходил, сержант Белов с характерным звуком уже мотал на руки Рыбаку скотч, а лейтенант стоял у того на шее коленом, прижимая Рыбака к земле. А тот из-под колена сипел:
— Респиратор, респиратор… Падлы… Респиратор сбился — поправьте.
— Молодец, — удовлетворённо говорил Фарафонов, — даже в такой ситуации эта выхухоль волнуется о своём здоровье. Хочет и дальше продолжать жить, — но всё-таки он посветил фонариком и, заглянув себе под колено, поправил бандиту респиратор на лице. — Видно, жизнь у него так хороша, что он ни за что не хочет с нею расставаться.
— Чего вам, твари, надо? — просипел Рыбак, которому всё-таки сейчас было не очень-то легко дышать.
За «тварей» сержант ещё раз врезал ему, на сей раз не прикладом, а кулаком, хорошо так ударил под правое ребро.
— О-о… охо-хох… — не то стонет, не то смеётся Рыбак и снова ругается, вкладывая в ругань всю свою злобу. — Падлы.
Когда руки его были хорошо замотаны скотчем, лейтенант и сержант под стоны и ругань подняли бандита на ноги, и, посветив ему в лицо, Фарафонов сравнил его физиономию с фотографией.
— Да, Дима Рыбак собственной персоной, — и начал обшаривать его одежду. — Так, а где ключи от замка?
— А что я сделал? — заревел Дима. Он оказался очень крупным малым, метра под два ростом и весьма упитанным, над левым виском кожа на голове была неплохо так рассечена, и всю левую часть лица и ухо заливала кровь.
«Неплохо его сержант прикладом приложил!».
— Чего вам на-а-да-а? — противно выл Рыбак. Был он, конечно, человеком малоприятным. — Какого хрена-а-а вы людей лупцуете-е? Голову… о-о-о… разбили…
— Мне от тебя, дорогой мой, ничего не надо, а голова твоя заживёт… — отвечал ему Фарафонов, доставая из-за пояса бандита пистолет. Он оглядел оружие при помощи фонарика. — О! «Самарин», хорошая штука. Прапорщик, держите, это вам подарок от местных жителей. А вот и ключи от замка… Всё, — он взял бандита под локоть и потащил его к мосткам. — Пошли, дорогой, пошли.
— Да чего вам надо-то? — настаивал Дима.
— Мне — ничего, — отвечал ему лейтенант. — А вот у казачества к тебе есть пара вопросов.
— У какого ещё, на хрен, казачества? — не успокаивался Рыбак.
— У болотного, дорогой мой, у болотного, — кажется, у лейтенанта было приподнятое настроении, и Саблин, идя за ними следом с пистолетом в руке, это чувствовал.
А боец Ворон прикрывал их отход. Так они дошли до лодки, открыли замок, тут уже подошла и армейская лодка, в которую и погрузили Рыбака. Все остальные тоже разместились там. Кроме Ворона. Боец Ворон с удовольствием сел за руль роскошной лодки бандита. Так они пошли на юг, потихоньку набирая ход.
— Куда вы меня везете? — ныл Дима. — Что вам вообще нужно?
— Везём мы тебя на Светлый, а нужно… — тут Фарафонов сделал паузу, — а нужно нам, Дима, чтобы ты кое-что нам поведал. Как поведаешь, так мы тебя сразу и отпустим.
Ночь, темнота, до рассвета час, только прожектора лодок разбрасывают по рогозу пятна света. Саблин спрятал и вправду неплохой пистолет системы «Самарина» в карман пыльника. Пистолет надёжный, а главное, лёгкий. Такие носят командиры уровнем сотник и выше. Оружие дорогое. Аким предлагает Фарафонову сигарету, но тот отказывается. И тогда прапорщик, закурив, спрашивает:
— А этот… Кочет, вы его знаете?
— Да выдумал я его, — отвечает лейтенант. Он, кажется, усмехается. Саблин удивлён:
— А Тунгуса тоже?
— Нет, Тунгус подонок настоящий, один из близких подручных Глаза. Старый его товарищ, — говорил Фарафонов. — Он давно у меня в планшете.
А тут Рыбак подал голос.
— А-а-а-а-а… Э, солдаты! — он пытается обернуться назад. — Пыльник хоть дайте мне, твари!
Сержант светит на него фонариком… Огромная спина бандита прикрыта лишь лёгкой тканью, и вся она покрыта чёрными точками: мошка. Но больше всего мошки уже присело Рыбаку на шею, лицо и глаза. Его веки буквально чёрные от кусачих насекомых. На веках кожа нежная, её мошка особенно любит. Он жмурится и трясёт головой, пытается подтянуть к лицу колено, чтобы избавить глаза от насекомых, и воет противно:
— Меня жрут… Глаза, блин, глаза…
— Очки нужно было взять, — назидательно говорит ему лейтенант и тут же добавляет: — У меня есть запасные… Я тебе дам, но мы с тобой говорим, хорошо?
— Да давай уже! — буквально орёт Рыбак. А сидевший напротив него сержант Белов светит на него фонариком.
И тогда Фарафонов пересаживается к бандиту на банку и перчаткой, ласково, как родному человеку, начинает смахивать с глаз бандита мошку. И смахнув, надевает ему очки…
— А пыльник?! — ревёт Дима. Руки его стянуты скотчем за спиной, и он даже не может стряхнуть с себя чёрное покрывало из насекомых, укусы которых, в общем-то, весьма болезненны.
— Пыльник? Нет, насчёт этого давай-ка подождём пока… через полчаса начнёт светать, а через час мошка спрячется, и будет тебе хорошо.
— Я через час опухну…
— Ну ничего, приедем в Светлый, я прикажу сделать тебе укол, это будет хороший антибиотик… Лучший из тех, что есть у моего медика, короче, не волнуйся, всё будет хорошо. Хорошо…
— Чего вам от меня надо? — ревел Рыбак.
— Дима, повторяю, мне от тебя ничего не надо, — спокойно говорил лейтенант и даже рукой смахивал мошку со спины Рыбака, потом с шеи, причём делал он это с отцовской заботой, — я тебя хоть сейчас в твою лодку посажу и домой отпущу… Ещё и пыльник пожалую со своего плеча… Но вот понимаешь…
— Что? Чего? Говори ты уже! — буквально орал бандит и извивался при этом всем телом.
— Дима, у тебя низкий болевой порог, — заметил ему Фарафонов. И говорил он с подчёркнутой неторопливостью, — так нельзя… Нужно держать себя в руках, ты же мужчина всё-таки.
«И вправду, — думал Саблин, — укусы, конечно, неприятны, потом от них наступает общая интоксикация, температура там и всё такое, но терпеть-то их вполне себе можно, чего так орать-то?».
И тут Фарафонов Рыбаку и выкладывает:
— Слушай… Помоги нам, скажи, как добраться до Глаза, — и сам при этом светит бандиту в лицо.
— Чего? — тут, кажется, бандит на секунду даже забыл про мошку. — Ты чего, дебил, что ли?!
Едва он закончил эту фразу, как сержант Белов дал ему справа наотмашь такую оплеуху, что мошка, что с удовольствием жрала кожу на башке у бандита, взвилась в воздух чёрным облаком и осталась за кормой лодки. Сам Рыбак повалился набок, а после и вовсе упал на дно лодки.
— Белов! — воскликнул Фарафонов со строгостью. — Сколько раз тебе говорено уже: хороший командир контролирует свои эмоции, и тем более свою силу. Поднимай его.
И вот тут армейская лодка вышла на хорошую воду, и, конечно, солдат, управлявший ею, прибавил оборотов. Если до этого мощный мотор просто громко рычал, то теперь он просто взревел… И всё. Саблин, сидя чуть сзади, ни слова из беседы лейтенанта с бандитом больше не слышал. Он думал пересесть вперёд, но там просто не было места, разве что на банке с сержантом Беловым. Но он не захотел тому мешать. И теперь он не слышал разговор, а мог только смотреть на происходящее. Впрочем, там было на что посмотреть, ведь разговор, по сути, только и начался. И бандиту он давался нелегко. Как выяснилось, сержант Белов был человеком не очень мягким. Время от времени он вставал и бил Рыбака в корпус, в голову, иной раз срывал с него очки, давая мошке снова сесть тому на веки. Если тот падал на дно лодки, то пинал его весьма немилосердно, а почти невозмутимый Фарафонов при этом продолжал вести с бандитом беседу. И так продолжалось, наверное, целый час! До самого рассвета. Только когда мошка стала уходить в основание стеблей рогоза, где она пряталась от солнца, когда Белов выключил фонарик и уже не поднимал Рыбака со дна лодки, тогда Фарафонов оторвался от своего великолепного планшета, встал и пересел на банку к Саблину; теперь ему не нужно было сильно кричать.
— А вы знаете, прапорщик, ваш визит в наши края был и для нас полезен, а этот ваш осведомитель Кондыга… считайте, что своё сыграл. Помог нам.
— Этот, — Саблин кивнул на валявшегося под банкой Рыбака. — Он сказал что-то?
— Представляете? Сказал! — отвечал ему Фарафонов. — Слабак, как и все выродки, я вообще думал, что он подольше продержится. Честно говоря, он туповат, знает немного, но… — на этом месте лейтенант сделал ударение, — он назвал нам точку, где у Глаза есть база. База скрытая. Глаз там топливо держит, воду, продовольствие… А ещё у Глаза там бараки для пойманных людей. По одному или по двое, как я понял, людей возить на переделку на фабрику пришлых Глазу неохота, вот они и держат их на цепи на той базе, пока не наберётся нужное количество. Этот с Лавровым туда пару раз людей привозили, а ещё оттуда забирали награбленный товар на продажу. Вот Рыбак и запомнил то место.
— Про охрану он ничего сказал? — сразу интересуется Аким.
— Говорит, не знает, сколько там людей, но сказал, что кто-нибудь из людей Глаза там есть всегда, — отвечает лейтенант. — И думается, что нам на ту базу неплохо было бы наведаться.
— Неплохо, — соглашается Саблин. Но в его тоне Фарафонов не слышит особого энтузиазма. И вправду, ну что разгром базы бандита даст Акиму? И тогда солдат поясняет казаку:
— Охрана есть — есть связь, есть связь, так охрана доложит, если на базу кто-то явится. Глаз кинется спасать своё имущество, а уж тогда мы его и подсечём, — лейтенант смеётся, — как десятикилограммовую стекляшку. Вы же ловите рыбу, прапорщик?
— Да, ловлю, — отвечает Саблин. У него уже есть надежда; в общем-то Фарафонов кажется ему умным офицером, но Аким всё ещё не понимает, как всё должно сложиться для успеха. — Но вдруг он не захочет… побоится базу отбивать. Скажет: да и хрен с ними… Плюнет просто.
— Если туда на базу заявлюсь я с пулемётами, с миномётом, с двумя десятками бойцов, он так и сделает… Плюнет. Но если ему передадут с базы, что туда нагрянула пара казаков, пусть даже и в броне… — тут лейтенант делает жест руками, — может и не плюнуть, а кинуться спасать своё барахлишко. Ну а тут уже нам надо быть готовыми ко всему.
— Да, — соглашается Аким, хоть и не сразу, а через несколько секунд раздумий, — может, и получится, — он вздыхает, так как других способов добраться до Глаза даже и не видит. — Так и сделаем.
— Значит, в общих контурах план операции утверждён! Вот и отлично, — продолжает Фарафонов, — сейчас вернёмся ко мне — отъедимся, помоемся, отоспимся, соберёмся с мыслями, потом возьмём этого баклана, — он кивает на бандита, — и поедем на Камень искать базу уважаемого Чиёншоха, — он теперь смотрит на Акима. — Я ведь видел у вас в лодке ящик из-под дрона-разведчика; я надеюсь, ящик не пустой?
— Нет, не пустой, — отвечает Саблин. — Есть у меня дроны.
— Отлично, а то у меня всего один остался, я берегу его, как зеницу ока. Хотя толковый дроновод во взводе имеется. Кстати, и РЭБ у вас серьёзный, — вспоминает Фарафонов.
— Да, у меня всё хорошее, — соглашается прапорщик.
— И всё это нам пригодится.
— А где эта их база? — уточняет Аким.
— Где-то на русле Няйса, в предгорьях. Это, по моим прикидкам, где-то километров на двести на юго-юго-восток от Приполярного. Это небольшой островок, сильно заросший, его с воды, с болота, если не знать, будешь рядом проходить — так даже и не заметишь. В общем, место тайное, хорошо укрытое, — Фарафонов зевает. Потом смотрит на часы. — До Светлого ещё два часа хода, посплю, а то спать хочу — не могу. Вы, прапорщик, спать не хотите?
— Есть хочу, — отвечает Саблин. Аким, как это ни странно, не чувствовал никакой усталости. А вот голод — да, напоминал о себе.
— Ничего, кроме воды, предложить не могу. Это сами найдёте, — и Фарафонов стал моститься к рундуку, чтобы поспать.
А казаки его ждали.
— Ну, как съездили? — интересуется Кульков. Казаки расселись вокруг атамана, пили чай и ждали, что он им расскажет.
— Пока неясно, — уклоняется от ответа Саблин. А повар подает ему миску солдатской каши: киселя из тыквы и крахмала. Кисель густой, плотный, сдобрен свиными шкварками, жиром, луком и засыпан сверху жареными тыквенными семечками.
— Мы видели, вы там привезли какого-то… Никак добыли языка? — любопытствует Карасёв.
— Да, подручный Глаза, вроде что-то знает. Посмотрим, лейтенант с ним ещё поговорить хочет, а сейчас нужно подумать, карты посмотреть, — говорит Аким, пробуя солдатскую кашу. А каша-то — ничего, вполне себе съедобная; или ему это с голодухи так кажется.
— Аким, — теперь интересуется Калмыков, — мы тут с ребятами местными поговорили… Мужики вроде толковые, повоевали немало; а лейтенант как тебе показался, тоже толковый?
— Лейтенант? — Саблин перестал есть. — Лейтенант тут тоже толковый. Грамотный, всё у него в планшете записано… Вверенный участок вроде как знает неплохо, противника тоже, не ленивый, постоянно ведёт разведку… А хитрый, — тут Аким восхищённо качает головой, — жуть… Нам бы такого в полк. Из него хороший бы сотник вышел.
— О, — удивляются казаки. — Ну тогда хорошо…
А прапорщик продолжает:
— Вы сегодня отсыпайтесь, может, уже завтра поедем одно местечко посмотрим.
— Есть — отсыпаться, — за всех отвечает Кульков.
⠀⠀
Аким после душа и смены одежды завалился на свободную солдатскую койку, причём ему досталась койка не возле кондиционера, но это никак не отразилось на его сне. Чувствовал он себя хорошо и спал прекрасно. А когда к десяти часам вечера его разбудил вестовой и просил прийти к лейтенанту, прапорщик тут же поднялся с кровати, сам удивляясь своей бодрости. Он умылся и явился в кабинет Фарафонова. Явился, и был, признаться, немного удивлён, так как лейтенант демонстрировал некоторую озабоченность, суть которой он тут же Саблину объяснил:
— Так, прапорщик, у нас появились некоторые проблемы.
— Проблемы?
— Да. Этот… Рыбак, понимаете, валяется сейчас почти невменяемый… Брать его куда-то и везти невозможно, — рассказывает Фарафонов.
— А что с ним? — Саблин сразу настораживается.
— Да Бог его знает, — продолжает армеец. — У меня простой взводный медик в звании сержанта, он не может ничего сказать по этому поводу: может, тяжёлая интоксикация после укусов мошки, а может, анафилаксия какая… В общем, у него температура под сорок, он не понимает слов практически, — объясняет ситуацию лейтенант. — Здоровый бугай, как хряк пятилетний, а видите — от мошки свалился; медик говорит, если он нам ещё нужен, его, мол, лучше в госпиталь на недельку.
«А может, это его твой сержант так отходил, лупцевал-то он Рыбака нешуточно».
А ещё Саблин думает, что если бы дали Рыбаку пыльник, ничего бы такого не было, он бы и свой мог отдать бандиту, в КХЗ бы спокойно доехал. Но смысла упрекать лейтенанта не было. И смысла не было, и резона. И тогда он спрашивает:
— И что? Повезете бандита в госпиталь?
И тогда Фарафонов говорит ему со вздохом:
— Понимаете, прапорщик… Нет у нас времени ждать. Думаете, никто не знает, что мы Димку взяли? Ну, например, тот же Лавров хватится его… Я думаю, уже хватился: он ему с утра радирует, а тот на связь не выходит. Может, Лавров уже сегодня в Игриме был. А подручного своего не нашёл… Лодки нет у мостков. Мы, когда уходили, даже дверь в его доме не прикрыли, Лавров сразу насторожится, искать начнёт, спрашивать. А кто-нибудь и скажет, что армейцы ночью в Игрим заходили, наши моторы по звуку с рыбацкими или бандитскими не спутаешь…
«Это точно».
— …вот и получается, что он начнёт волноваться, — продолжает лейтенант. — А безопасность в банде Чиёншоха организована неплохо, иначе он так долго и успешно в этих краях не продержался бы, его бы другие бандиты на запчасти разобрали, и банду его, и его самого. Я, конечно, протоколов безопасности бандитских структур не видел, но полагаю, что Лавров уже мог доложить руководству, должен был доложить, что его подручный неожиданно пропал после появления в Игриме наших лодок. И мы можем только догадываться, какие действия в этом случае предпримет Глаз. Вот вы что бы сделали на его месте?
— Я бы… Не знаю, у меня банды не было ещё, как и тайной базы, — отвечал Саблин серьёзно.
— У меня тоже не было, но если бы была и я бы узнал, что человек, знавший про неё, пропал, я на всякий случай самое ценное с той базы вывез бы.
— Ну понятно, и что?.. Как вы считаете, что нам нужно делать?
— Нам нужно поторопиться, прапорщик. Нужно ускорить подготовку и выходить, нужно идти искать его базу, сегодня же выйти.
Саблин кивает.
— Угу, — в принципе, он согласен.
— Среди ваших людей есть пулемётчик? — интересуется Фарафонов.
— Нет, но у нас в частях взаимозаменяемость… — отвечает Саблин, — с пулемётом-то управимся как-нибудь, — и тут он почему-то вспоминает свой взвод… А ведь ни он, ни Саня ни разу не провели во взводе нужных курсов. Народу набрали много, молодняка куча, а курсов по заменяемости ни одних не было. И Короткович, великий офицер, ни разу им про то не напомнил. «Вернусь — нужно будет обязательно заняться. А сейчас на пулемёт Кулькова посажу».
— Ну и отлично, — продолжает Фарафонов, — пусть ваши люди получат у моего старшины пулемёт, крепления на вашей лодке я видел, так что можно устанавливать. Вот только… — тут лейтенант замолчал и пристально посмотрел на Акима.
— Что? — сразу поинтересовался тот.
— Я вам о том сразу сказал, — продолжает армеец.
— О чём? — не понимает Саблин.
— У меня ограничены ресурсы, — поясняет лейтенант. — Помните? Для операции нужно пару бочек топлива.
— А… — тут Аким встаёт. Основные деньги у него сложены в ящик для брони, но и при себе у него есть несколько монет. Он достаёт одну большую и тяжёлую монету из меди. Двадцать рублей. — Вот, купите что вам там нужно будет.
— Да, хорошо, тут денег хватит, закажу тогда патронов для пулемёта у торговцев, но их привезут не раньше, чем через неделю, а вам выдам из НЗ, — сообщает лейтенант. — Но выдам одну упаковку, — он как будто извиняется. — Больше не смогу, не могу часть оставлять без самого важного боеприпаса на болотах. А один патрон тут у нас стоит восемь копеек. Это если ещё без спешки брать.
— Купите побольше, — предлагает Аким и достаёт из кармана ещё одну двадцатирублёвую монету.
— О-о, — Фарафонов не стесняется и с радостью берёт деньги. Прячет их в карман. — Мы в армии всегда завидовали снабжению казацких частей.
— Это не из части деньги, — сообщает ему Аким. Он не хочет что-то скрывать от Фарафонова. — Это из средств заказчика. Это ведь дело… такое… коммерческое.
— Вот как? — говорит Фарафонов, но видно, что он не удивлён. — Впрочем, я приказ содействовать вам получил от своего прямого командира, так что для меня эта операция не является коммерческой. А за деньги спасибо.
«Иванов, видно, и вправду тут большой начальник, если из разведки может отдавать приказы боевым частям, — и он опять не понимает, как Пивоваровы смогли устроить ему такую серьёзную помощь. — Неужели Эля Иванова так влияет на мужа?».
— Я ещё дам, — сообщает ему Саблин и добавляет потом: — если задача будет выполнена.
— Отлично, сообщу об этом личному составу, думаю, ребята будут рады всякой прибавке к содержанию, — тут Фарафонов встаёт и идёт ко второму столу с большой электронной картой. К ней же он жестом приглашает и казака.
— Теперь о главном, — он прикасается указкой к планшету. — Рыбак мне сказал, что тайная база Чиёншоха находится в русле, — он тут глядит на Саблина и добавляет: — Будем надеяться, что он всё-таки тупой и меня не обманул, — лейтенант снова указывает на карту. — Вот тут… в слиянии русел Няйса и Маньи… предгорья, мелководье, сплошь лес и тина, даже рогоза настоящего тут немного. На хорошей скорости можно ходить только по руслам. Но русел здесь немало, в горах частенько идут дожди, так что в реках вода имеется…
— Предгорья, деревья, тина… — Саблин смотрит на карту. — И как мы там найдём бандитскую базу?
— Ну, во-первых, у вас есть дрон, — объясняет армеец, — а во-вторых, у нас есть опытные бойцы, что в этих местах работают по десять лет.
— Дрон у меня есть — дроновода нет, — сообщил Аким. — А сами мы с дронами… так себе.
— Ничего, найдём, у меня есть толковый парень, — напоминает Фарафонов. — Главное, чтобы Рыбак нам не наврал… Я на это очень надеюсь, — лейтенант дальше ведет по карте указкой. — Если пойдём на запад, как раз должны прийти туда, куда нам надо, вот только придётся пройти мимо Хулимсунта. Главное бандитское логово в округе. Я вам про него рассказывал. Там вся эта сволочь чувствует себя комфортно, в безопасности… Там у них лежанки, склады, жёны, дети всякие… И вот нам нужно обойти их так, чтобы они про нас не узнали. Тихонечко. На цыпочках… На малых оборотах, чтобы с берега моторы не засекли.
— Тихонечко? Это с вашими-то моторами? — произнёс Аким. Он представил, какой мощный электромагнитный сигнал выдают в эфир армейские моторы.
— Да, — усмехается Фарафонов. — И поэтому нам придётся дать большой крюк, — он указывает на карту. — Обойдём Хулимсунт с юга, тут хорошая вода, главное — до рассвета проскочить. А если получится, солнце взойдёт, а уже мы будем вот тут, в местах безлюдных: под деревьями, в тине. Там, если на русла рек не выходить, нас никто и не увидит, и не найдёт.
— Значит, нам надо поторопиться, — догадывается Саблин. — Выйти пораньше.
— Да, времени у нас немного, желательно нам выйти до заката, чтобы не сильно потом спешить, — соглашается с ним лейтенант Фарафонов.
Он вернулся к своим людям и, надо признаться, был немного взволнован предчувствием боя: всё, решения приняты, планы согласованы, теперь оставалось воплотить их в реальность. Хотя это своё волнение всячески старался скрыть от подчинённых.
— Ну что, атаман, выдвигаемся? — интересуется Кульков. — Вон армия зашевелилась уже.
Калмыкову и Карасёву тоже интересно. Они молча ждут ответа от Акима.
— И какая у нас задача? — спрашивает Мирон. Это вопрос не праздный, каждый боец должен знать, что ему предстоит.
— Будем брать тайную базу бандитов, — Аким не стал вдаваться в подробности. Об этом он расскажет казакам в лодке. Сейчас же просто описал план действий, разработанный им и лейтенантом: — Берём базу, там охрана должна быть, но незначительная, берём базу вчетвером, армейские ждут поодаль, в засаде. Мы провоцируем контратаку противника, вытаскиваем его на себя, завязываем бой; когда он втягивается, подходит лейтенант и пулемётами кромсает им лодки; тех, что высадятся добиваем мы и миномётчики. Если что-то идёт не так, садимся в лодку и отходим, армейцы нас прикрывают пулемётами.
— Ну, так-то всё понятно, — с удовлетворением произносит Карасёв.
«Да, понятно, и план хорош, только для начала было бы неплохо найти эту базу».
— А когда уходим? — спрашивает Денис.
— Выдвигаемся через час, — говорит Саблин, — а пока готовимся. Сменные аккумуляторы проверить, не заряжены — на зарядку, хладоген по одному запасному баллону из рундука возьмёте… Да… кислород! — вспомнил он. — Бой на воде, проверьте, чтобы баллончик был полон. Потом… Николай, ты как насчёт пулемёта?
— Знаком малость, — отвечает Кульков.
— Вы с Денисом, как броню проверите, — идите в оружейку, нам армия пулемёт выделяет, — распоряжается прапорщик. — Тащите его к лодке, крепите. Денис, ты вторым номером.
— Есть, — откликается Калмыков.
— А что за машину выдают? — уточняет Николай.
— Понятия не имею, — отвечает Саблин. — Проверяйте, надевайте броню, берите в оружейке пулемёт, и на лодку его. Мы с Мироном там будем.
⠀⠀
Старинный «Утёс 120» — вот что им выдал со склада старшина. Тяжёлый, у него даже станина была стальной. Никакого карбона, только сталь. Саблин застал это средство огневого поражения в самом начале службы. Из всех достоинств оружия — удивительная надёжность и низкая отдача из-за тяжести. На нём была укреплена камера прицела, тоже не очень передовая, и монитор для стрелка. Из главных недостатков пулемёта — отсутствие гидравлического компенсатора отдачи и, как результат, низкая кучность.
— Дедовский аппарат, — заявил Денис, когда пулемёт был доставлен на причал к лодке.
— Ничего, — говорит Саблин. — В бою лишнего оружия не бывает, ставьте.
С этим его заявлением никто из казаков, конечно, спорить не стал. Авось дураков в его ватаге не было.
— И всего одну ленту старшина выдал, — жаловался Кульков, выкладывая на бетон одну пластиковую упаковку с большими патронами. — Даже пристреляться не хватит.
— Хватит, хватит, — заверил его Аким. — Крепите, подключайте к сети, проверяйте электрику.
Сам он с Мироном открывал ящик с дроном-разведчиком, чтобы убедиться, что с тем всё в порядке.
Аккумулятор дрона, естественно, был разряжен, так что ни связь, ни камеру проверить было невозможно. Завели один мотор, поставили дрон на зарядку, а тут Кульков и сообщает:
— Атаман, пулемёт не встаёт.
На носу лодки Савченко были наварены крепления под лапы пулемёта, но создатели лодки не могли предполагать, что на лодку будут ставить такое старое оружие. Пришлось срочно звать солдата со сваркой, чтобы тот наварил новые скобы. И тот пришёл и наварил. У Акима сердце кровью обливалось, когда он смотрел на варварскую работу. Думал уже отобрать сварочный держак у «мастера», но не успел, к лодке пришёл ещё один солдат.
— Рядовой Лукошин, — доложил он. — Прибыл по распоряжению товарища лейтенанта. Товарищ прапорщик, разрешите ознакомиться с дроном, — а сам при этом с любопытством рассматривал броню Саблина. В общем-то, его любопытство было понятным, во Втором Пластунском оружие, снаряжение и броня были самыми современными.
— Вы дроновод? — по голосу прапорщик понял, что солдат молод. А вот его-то броня старенькой. Видно, солдатик был далеко не первым, кто ею пользовался.
— Так точно, товарищ прапорщик.
— Мирон, покажи бойцу дрон.
— О! «Азимут»! — сразу восхитился Лукошин, едва увидел модель. — Инфракрасная камера, сорокакратное увеличение и аккумулятор на восемь часов.
— Да, аппарат отличный, — соглашается Карасёв. — Ещё четыре защищённых канала связи, защита от перехвата управления…
— Да, да, — соглашается с ним Лукошин. — Разрешите, товарищ прапорщик, забрать дрон в лодку товарища лейтенанта?
— Не потеряй мне его только, — нехотя соглашается Аким.
— Буду стараться, — обещает рядовой. Он поднимает коробку из-под дрона и видит под нею… — Товарищ прапорщик, а у вас ещё и ударные коптеры есть?
Но их Саблин отдавать не хочет.
— Тебе только разведывательный.
— Есть только разведывательный, — Лукошин укладывает в коробку дрон, пульт с монитором, сменные аккумуляторы и идёт к другой лодке. А Карасёв и говорит Акиму:
— Надо было ему и ударные отдать, чего они у нас будут лежать без дела? А у него, может, и сработают.
— А ты с ними не разберёшься? — спрашивает прапорщик на всякий случай, хотя сам понимает, что у радиста и рация, и РЭБ, ему одному в бою с этим бы оборудованием управиться.
— Аким, ну я полетать на разведывательном, поглядеть вокруг ещё смогу, а ударными управлять… Тут же навык нужен… Сноровка. А то потрачу боеприпас на ерша болотного.
Старый казак, конечно, был прав. И Саблин тогда окликает рядового, который ещё не ушёл далеко:
— Лукошин!
— Здесь, — молодой солдат останавливается.
— Ударные тоже забирай.
— Есть забрать ударные, — с радостью откликается тот. — Сейчас этот отнесу и приду.
В общем, казаки и солдаты потихонечку собирались в совместный рейд, и вскоре у Акима всё было готово. Кульков уже уселся в кресло пулемётчика, настраивал прицельную камеру, выставлял монитор под себя, а Калмыков, разорвав единственную упаковку патронов, уложил ленту в короб механизма, хлопнул кулаком по крышке: к бою готов. И тогда от Фарафонова пришёл ординарец.
— Товарищ прапорщик, товарищ лейтенант просит вас на совещание.
Последнее совещание перед выходом, и Фарафонов собрал тех, кто будет в лодках. Тут же был его зам старшина Карпов. Командир отдавал последние указания:
— Белов, пойдёшь в первой лодке, с тобой четыре человека, потом идёт ваша, прапорщик, лодка, затем я и замыкающим будешь, Нефёдов, ты. Пойдёшь на новой лодке.
— Есть, — отзывается командир миномётного расчёта сержант Нефёдов.
«Вот и трофейная лодочка Димы Рыбака к месту пришлась!».
— Дистанция тридцать метров, связь через СПВ, — тут лейтенант обращается к Саблину: — У нас с вами частоты чуть разные, нужно будет синхронизировать.
— Есть синхронизировать частоты, — откликается тот. Саблин оглядывает причал, а народу на причале прилично. Конечно, не все из здесь присутствующих людей будут участвовать в операции, но всё равно бойцов будет немало, и он прикидывает: «Четыре лодки… человек двадцать! Ну, может, чуть поменьше. Три пулемёта, миномёт, дроны…». И ему пока всё нравится. Тут, в болотах, подобный отряд, несомненно, являлся серьёзной силой.
— Белов, — продолжает лейтенант, — отсюда пойдём на Мачту, там места безлюдные, как раз то, что нам нужно, а нужно нам до рассвета пройти Хулимсунт, но при этом моторы не надрывать, обороты держать средние. Я не хочу, чтобы рёв стоял на всё болото. Даже в той каше, через которую мы пойдём, должно быть тихо, — сержант кивает головой: есть, понял. А Фарафонов обращается к старшине, который остаётся на базе за коменданта. — Андрей, будь на связи. Порубаев вернётся с патрулирования, сразу подготовь обе лодки и личный состав… На всякий случай — вдруг нам понадобится помощь, — чтобы у тебя всё было готово. И если что, сразу радируй в Белоярский, проси помощи.
— Принято, — откликается старшина. А лейтенант, пожав ему руку, командует:
— Всё, по лодкам, товарищи.
Но прежде чем Саблин повернулся, чтобы пойти к своему плавсредству, Фарафонов похлопал его по краге своей перчаткой: подождите. Тот остановился. И тогда лейтенант, открыв забрало шлема и отключив микрофон, чтобы никто из подчинённых не слышал, сказал Акиму:
— Прапорщик, я взял мин из НЗ, четыре ящика осколочных и один ящик иприта; если нам придётся их использовать… вы мне их за свой счёт приобретёте.
— Конечно, — ответил Саблин и сразу подумал о цене этого полезного боеприпаса. «Скорее всего, денег-то хороших мины стоят. Если здесь один патрон для пулемёта восемь копеек… то на мины всерьёз придётся раскошелиться. Ладно… И Бог с ним, лишь бы найти этого Глаза. А там пусть хоть все пять ящиков расстреляет по нему». И он добавляет: — Я потом вам и топливо оплачу.
— Договорились, — удовлетворённо произнёс лейтенант и захлопнул забрало своего шлема.
Как только заработали моторы, как только Кульков оттолкнул лодку ногой от причала, так сразу улеглось его волнение.
«Всё, поехали. С Богом».
Теперь идти по болоту было легче: ни курс держать не нужно, ни протоки без тины искать. Денис просто шёл по следу лодки сержанта Белова. Да и след этот пока был не сильно нужен, солнце только начало своё долгое падение за горизонт почти у них по курсу, и широкую, с массивным мотором корму идущего впереди армейского судёнышка было прекрасно видно.
— Лодок в округе навалом, — сообщал Мирон, разглядывая монитор РЭБ-станции. — Девять моторов.
— То рыбари, наверное, — предполагал Кульков.
— Может, и рыбаки, — соглашался радист.
Казаки так привыкли, что в их разговоры по СПВ никто не вмешивается, что немного растерялись, когда услышали голос Фарафонова:
— Это наши люди со Светлого, вышли проверять донки на ерша и на падалицу, как раз их к вечеру проверяют.
Хотя теряться было глупо, ведь сами только что синхронизировали частоты с армейцами. И теперь казаки молчат, удивляются. Мало того, что им непонятно, зачем людям ловить нелепого, почти ни на что не годного ерша… так тут ещё и падалица какая-то есть. О ней они у себя за Мысом даже и не слыхали.
— А дроны? — спрашивает тогда Саблин.
— Нет, дронов ни одного.
— Для дронов ещё рано, — опять вмешивается в разговор лейтенант и после добавляет: — А вот через три часа, товарищ урядник, будет нужно всё ваше внимание и вся мощность вашей аппаратуры, так что вы бы пока отдохнули.
— Есть отдохнуть, — откликается Мирон. Все понимают, что лейтенант так вежливо посоветовал всем соблюдать радиомолчание. Даже в режиме СПВ. Но фронтальные камеры урядника всё равно направлены на мониторы. Аким заглядывает ему через плечо и видит, что тот прочёсывает широты радиоэфира, фиксирует источники передач, и тут их не так уж и мало.
«Болтают люди».
И опять казаки удивляются: у них рыбаки уходят в болото без раций, а тут вон как, считай, в каждой лодке аппарат. Впрочем, это можно понять: места здесь неспокойные, рядом горы с десятками баз и блокпостов пришлых, со шныряющими по этим болотам бандами людоловов. Как переделанных, так и тварей в человеческом обличии вроде Глаза.
Так они и шли почти ровно на запад, пока совсем не стемнело; лодок сразу стало меньше, разговоров в эфире тоже. Вода была тяжёлой. Глубины малые… Ни длинных проток, ни тем более русел, ни плёсов… Тина, тина, сплошная тина, так что даже на средних оборотах двигались они не быстро, ещё и с большим расходом топлива. Но казаки понимали, что Фарафонов специально ведет их через эти места. Люди в здравом уме сюда, на юг от Хулимсунта, по доброй воле не полезут. И посему им почти никто на пути не встречался. Монотонное протискивание сквозь болотную растительность усыпляло. В лодках все молчали, и Аким ловил себя на мысли, что вот-вот заснёт.
Но ещё до того, как темнота накрыла бескрайние просторы болота, казаки увидели деревья из тех, что могут расти прямо из густой воды болота. Пока что это были одинокие стволы метров по десять или даже пятнадцать высотой; тёмные, они возвышались над рогозом, их небольшие кроны походили на кем-то развешанную клочковатую, какую-то неопрятную ветошь бурого, как и болотная вода, цвета. То был верный признак близких Уральских гор.
И тут в радиотишине прозвучал голос Мирона Карасёва:
— Радиомаяк, запад-запад-север, семьдесят семь километров.
— Хулимсунт. Идём правильно, — сказал Фарафонов. И снова в эфире повисла тишина. Казаки вообще-то любят поболтать — ну а как ещё в многодневном пути коротать время? Молчать несколько суток, что ли? Но армейцы молчат, как в рот воды набрали. Ни звука в эфире. Может, так тут и нужно, места-то опасные… Поэтому и казаки молчат. Хотя у казаков есть на лодке кубрик, там, «раздевшись», хоть покурить можно, чай, прихваченный с собой из солдатской столовой, попить, просто подремать под кондиционером, так что людям Саблина жаловаться грех.
После полуночи, когда они, по его представлению, уже прошли Хулимсунт, Саблин вдруг среди ровных звуков урчания лодочных моторов разобрал звук новый, легкое гудение или даже жужжание со стрёкотом… Звук резко усилился, потом стал быстро удаляться, Аким поднял камеры шлема к небу, но не успел ничего рассмотреть; впрочем, это было и не нужно, он и так знал, что с лодки, идущей за ним, рядовой Лукошин запустил дрон-разведчик.
«Значит, точно Хулимсунт прошли».
И тут Фарафонов и говорит:
— Сержант Белов!
— Я, — откликается сержант из первой лодки.
— Там Ялбынъя дальше вот-вот уже будет, ты на русло не выходи, так и держи по тине ровно на запад, пока не скажу.
— Есть держать запад ровно, — откликается Белов.
Носовой фонарь лодки Саблина то и дело высвечивает корму армейского плавсредства, которым командует Белов. И сержант ведёт свою лодку как раз вдоль и мимо участка чёрной, открытой воды без какой-либо растительности. Аким думает, что там можно было пойти и побыстрее, но он понимает, что в этом случае лучше полагаться на тех, кто эти места знает.
⠀⠀
И не прошло и десяти минут после приказа Фарафонова, как он вообще останавливает движение одной фразой:
— Моторы глушим! Фонари гасим.
Денис перевёл камеры шлема на Саблина, и так как тот ничего ему не сказал, выключил моторы. И погасил кормовой фонарь, носовой погасил Кульков. Стало темно, но ожидаемой тишины не настало, так как командирская лодка продолжила движение, пока не поравнялась с лодкой Саблина.
— Прапорщик, перебирайтесь ко мне, — произнёс лейтенант. Он был светлым пятном в предутренней темноте, так как сидел за монитором управления дроном, Лукошин был тут же.
— Хороший у вас дрон, прапорщик, — сообщил ему лейтенант, указывая на монитор.
Саблин сразу понял, на что тот указывает: на тёмном фоне болота, выхваченная дорогой инфракрасной камерой, светилась белая точка.
— Бандиты? — спросил Аким. Он догадывался, что эта встреча никак в их планы не входила.
— Нет, лодка широкая, большая, — говорит Фарафонов, — мотор вон как хорошо виден, прожорливый, просто пылает… У бандитов местных моторы дорогие, типа ваших… У них теплоотдача намного меньше… Так что… это переделанные.
Странное дело, но на секунду прапорщику стало полегче. Переделанные — не его проблема, во всяком случае сейчас; а Фарафонов продолжал:
— У них по штатному расписанию должен быть и РЭБ, и рация, и дрон… Странно, что лодка одна, обычно они парами ходят, может, считают эти места своими, безопасными, думают, что хорошо их знают… Идут, даже дрон не запускают…
«Да, если бы в воздухе был дрон где-то рядом, Мирон сразу сообщил бы. Он от РЭБа не отходит, а значит, идут они беспечно, о нас не догадываются».
— И что будем делать? — наконец спрашивает Аким.
— Вообще-то, перехват плавсредства противника — наша главная боевая задача, — после вздоха начинает лейтенант. — Лодка идёт прямо по руслу навстречу нам, пройдёт в пяти сотнях метров от нас, и по идее я должен встретить её с двух направлений из пулемётов в перекрёст, подавить, обездвижить, чтобы предотвратить ответный огонь и потери в личном составе, накрыть её миномётом, потом попытаться добыть языка, если какой останется, взять трофеи, в идеале найти планшет офицера, — всё, что говорил Фарафонов, слышали все, и солдаты, и казаки, — понимаете, прапорщик, иной раз мы сутками гоняемся вот за такими лодочками, патрули высылаем, ищем их, а тут сами плывут… — и он снова вздохнул, — но, учитывая важность поставленной перед нами задачи, эту цель нам придётся отпустить.
Это лейтенант говорил скорее не Саблину, а своим подчинённым, объяснял им сложившуюся ситуацию, чтобы они понимали, почему отпускают главных своих врагов. И Аким был ему благодарен и даже предложил в свою очередь:
— Может быть, уничтожим цель, раз так удачно на нас вышла?
Но, к его радости, Фарафонов не согласился.
— Можно было бы сделать и так, но у нас нет гарантий, что мы с первых попаданий уничтожим им рацию. А если нет… успеют радировать о нашем нападении. На Хулимсунте их сразу услышат, поймут, что мы тут. А это нам совсем не нужно, зря мы, что ли, всю ночь по тине ехали? На Хулимсунте напрягутся, заинтересуются… Там тоже не дураки живут. Могут помешать. Послать за нами пару лодок с дронами — последить, лишить нас эффекта внезапности, — теперь, когда всем всё было ясно, лейтенант скомандовал: — Рации и РЭБ только на приём, фонари гасим, моторы не заводим… Всё, молчим, притаились…
И Саблин молча перелез в свою лодку. И все замерли, и даже Лукошин увел дрон от лодки переделанных подальше, чтобы те, не дай Бог, не засекли его и не стали волноваться.
И буквально через пять минут почти шёпотом Карасёв сообщает:
— Рядом они уже. Северо-запад, тысяча восемьсот от нас.
И время пошло. Тишина, только мошка монотонно гудит над болтом. Прапорщику даже начинает казаться, что микрофоны ловят доносящиеся с севера звуки мощного мотора. И Аким выкручивает микрофоны на максимальную чувствительность. Так и есть… Мотор. Звук грубый, резкий. Даже армейские моторы, и те работают мягче. И звук потихоньку приближается.
— Мирон, — наконец не выдерживает Саблин. — Где там они?
— Тысяча двести, север.
Лодка переделанных проходила мимо. И достаточно близко.
«Куда поехали твари? На людей охотиться… На рыбаков, наверное. Точно на рыбаков. Напасть на селение одной лодкой — ну не дураки же они. Ловить промысловиков… так те отобьются, ещё и сами навалять могут. Нет, точно за рыбаками пошли, — Саблина разбирает злость. — Нужно было всё-таки развалить их прямо тут. А уж потом на Няйс идти. Но теперь-то поздно, — Аким это прекрасно понимал. — Надо было раньше выводить лодки ближе к руслу, на оптимальные для пулемётов пятьсот метров. Теперь уже только погоню устраивать, вслед стрелять!».
— Северо-запад, тысяча пятьсот, — сообщает Карасёв. И кто-то из солдат тихо замечает: — Не заметили нас.
Да, не заметили. Они ждут ещё минут двадцать, а потом Фарафонов и говорит:
— Белов, пошли на малых, потихонечку. А то, считай, час на этих сволочах потеряли.
— Есть, — откликается из первой лодки сержант. И на ней включается курсовой прожектор и сразу заводится мотор. Другие лодки тоже оживают, и уже через несколько секунд отряд снова движется на запад.
Утро потихоньку приходит на болота с запада, заливая их красным светом. И теперь казаки видят, как много вокруг деревьев. Одни растут прямо из воды, другие ищут хоть чуть суши, все они разные. Бывают высокие с тонкими стволами и свисающей с веток длинной ветошью, бывают крепкие и кряжистые, увитые какими-то растительными верёвками, а есть ажурные, похожие на переплётную ржавую арматуру, с низкими кронами из сухих и длинных колючек. Вся эта растительность какого-то серого или коричневого цвета, она вообще не похожа на ту чёрную и тёмно-фиолетовую, что растёт за Енисеем.
Иной раз лодки проходили под деревьями; их жгуты или ветошь свисали так низко, что Саблин мог разглядеть, как они усеяны невиданными насекомыми… а может, то были и не насекомые… в общем, какими-то разноцветными бусинами, живыми бусинами, шевелящимися. Он даже отважился и, протянув руку, прикоснулся к ним внешней, армированной стороной перчатки, и тогда они сразу посыпались вниз, в лодку и в воду. В лодке они стали передвигаться по дну, а едва упали в воду, так сразу пожирались какими-то жирными и ленивыми рыбами, которых прапорщик не знал, так как подобных в его краях не водилось.
Двигаться и дальше под кронами деревьев, среди выступающих из воды корней, становится всё сложнее. Глубины тут были совсем небольшими, а водной растительности становилось всё больше. И тогда Фарафонов скомандовал:
— Белов, бери на север.
— На русло идём? — уточнил сержант.
— Да. А то будем тут в тине до вечера ковыряться.
— Есть идти на русло.
И уже через десять минут, слава Богу, они вышли из сумрака болотного леса на открытое для солнца пространство.
Няйс.
Но река была непроста; это на Таз можно было «встать» и лететь почти по прямой по глубокой, пусть даже и не широкой воде. Здесь же, у Камня, реки извивались как только можно, даже на одном квадратном километре меняя направление течения буквально на противоположное. Но всё равно, даже при таких кардинальных сменах курса двигался отряд намного быстрее, чем всю предыдущую ночь. Тут уже Лукошин снова закинул в небо разведывательный дрон. Саблин тогда заглянул в свой планшет, посмотрел карту. Пусть даже его карта была и хуже, чем у Фарафонова, но даже она показывала, что они уже приближаются к нужному им району.
«Камень рядом».
И тогда он говорит:
— Кульков — завтракать и спать. Мирон, ты после Николая, тебе тоже нужно отдохнуть, — потом он обращается к Калмыкову: — Денис, и тебе тоже… Давай-ка я тебя подменю на руле.
— Аким, а ты когда отдыхать будешь? — интересуется Калмыков.
Саблин уже не удивляется, просто усталости он не чувствует, даже утомления не чувствует. Голод — да. Есть он хочет всерьёз. И пить, и курить. Но ни намёка на усталость. Может, Аким и не так свеж, как перед выходом в рейд, но ему кажется, что если он помоется, поест и выпьет крепкого чая, такого, чтобы терпкий был, — и свежесть к нему вернётся; поэтому он отвечает товарищу:
— Ничего, я отдохну; ты, как кубрик освободится, иди кушать, Денис, покури спокойно, полежи немного, тебе ещё долго тут на банке сидеть.
Саблин садится к моторам, перед тем обернувшись и посмотрев на лодку, что шла за ними. Лейтенант чуть привалился к рундуку, и не поймёшь его, то ли задремал, то ли всё ещё смотрит на планшет, который вставлен перед ним в специальное крепление. Ну, во всяком случае дроновод Лукошин не спал, он сидел рядом с командиром в неудобной позе, подавшись чуть вперед и задрав зачем-то шлем камерами к небу. Нет, в такой позе точно не спят.
И Аким стал смотреть вперёд, наблюдая за тем, как лодка сержанта Белова ложится из одного виража в другой, укладываясь в изгибы русла. Местами рогоз доходил до середины русла, почти перегораживая его, а иногда из воды торчали коричневые переплетения корней близко стоящих к руслу деревьев, но сержант не снижал скорости, шёл на высоких оборотах.
«Летит. Не боится наскочить на корни в воде или ещё на что. И командир его не окрикнет. Наверное, армейцы хорошо знают эти места». Во всяком случае, Аким на это рассчитывал.
Час примерно они шли в подобной манере. Саблин просто держал темп, заданный сержантом, и старался не «выскакивать» из следа, что оставлял винт впереди идущей лодки. И он был рад, что его люди могут отдохнуть хоть немного. А когда солнце уже начало выглядывать из-за рогоза, поступил приказ:
— Сержант, уходи с русла вправо. Найди там тихое место.
— Есть, — откликнулся Белов, и его лодка, сразу снизив скорость, стала забирать в длинные поля ряски, что тянулись справа по руслу; и уже оттуда Белов пошёл в «лес», туда, где из ряски поднимались деревья, там, уже на малых глубинах, Белов пошёл ещё медленнее, пока не остановился под низкими кронами, похожими на ветошь.
Туда же подошли и остальные лодки; они глушили моторы, заглушил мотор и Аким. Тут же из кубрика выглянул Калмыков; кажется, он смог поспать.
— Приехали?
— Не знаю, посмотрим, — отозвался Саблин. И так как лодка с лейтенантом встала вровень о его борт, он всё понял и сказал: — Николай, давай на руль.
Сам же без приглашения перелез в лодку Фарафонова. И тот, молча, сразу показал пальцем на планшет пульта управления дроном: вот, гляди.
Прапорщик присел за спиной у дроновода Лукошина и сразу понял, на что указывал ему лейтенант. Среди заросшего деревьями болота видны были густые кусты болотной акации и светло-зелёные пятна зарослей борщевика. Сомнений быть не могло: сухой участок земли, размер которого определить было сложно из-за множества деревьев, что росли вокруг. Но мало ли сколько тут, в предгорьях Урала, могло быть таких островков, поднимающихся из болотной жижи… Вот только этот островок сразу выделялся из подобных ему. Уж больно много было на нём ровных линий и слишком прямых углов. Да, эти линии и углы затянул болотный лишайник, да так, что под ним невозможно было угадать бетон или сталь. Но то, что под лишайником есть что-то, созданное человеком, не вызывало сомнений.
— Лукошин, заверни с юга, — говорит Фарафонов, и рядовой выводит дрон на нужное направление, увеличивает зум. На мониторе сразу становится виден пологий, удобный спуск к воде и даже какое-то подобие мостушек. Саблин внимательно смотрит, а дрон кружит вокруг островка, заходит со всех сторон, меняет ракурсы и зумы, только ему не всё видно, часть острова скрывают кроны деревьев, тем не менее многое, многое им удаётся рассмотреть.
— Вот помещения, вот вход, он вниз ведёт… — указывает Фарафонов.
— Типа блиндажей… Вот ещё… — говорит Саблин. И тут же замечает: — Амбразуры, что ли?
— Где? — не понимает лейтенант.
— Ну, вот и вот… Бойницы, просто закрыты щитами…
— Ну-ка… — приказывает лейтенант Лукошину, — вот отсюда покажи…
Дрон снова меняет место.
⠀⠀
— Пониже, пониже опусти… Не видно так… — требует командир.
И уже через несколько секунд офицерам всё становится ясно.
— ДЗОТ. Просто щиты опущены.
— Точно, — соглашается Саблин. — Как раз по открытой воде к пологому бережку подойдёшь…
— И под пулемёт, — подхватывает прапорщик. — Вон, от основных зданий и тропинка туда протоптана.
— Значит, с юга и юго-востока подходить нельзя. А вот с востока можно попробовать, — продолжает лейтенант. — Вот тут, конечно, акация… Но главное — высадиться, а там через акацию можно и продраться.
— Опасно, — не соглашается Аким.
— Почему? — не понимает лейтенант.
— Больно удобный подход, — говорит Саблин, — я бы там фугас в воде поставил. А тут, — он указывает на акацию, — ещё пару-тройку ПэПэшек (противопехотных мин). А ещё я бы у блиндажа сделал бойницу, чтобы выходила и на восток. И вот кто после фугаса выжил и залез в кусты, там на минах и притихли бы, а оставшихся, кто пролез через акацию, я со ста метров из пулемёта спокойно и разобрал бы, или пулемётчик их держал бы у земли, а я бы вот отсюда зашёл и гранатами всё и закончил. И сколько бы там с той стороны ни подошло, одна лодка или две… без разницы… Никто бы из этой акации у меня не вылез.
— Разумно, — соглашается лейтенант, — у вас, у пластунов, конечно, свой взгляд на оборону… Хотя я думаю, что среди бандитов таких грамотных офицеров нет.
— Вы же говорили, что тут и беглые солдаты встречаются, и казаки отставные…
— Да-да… Ладно, — говорит тогда Фарафонов, — давайте будем считать, что противник не глупее нас. Интересно что тут у них с гарнизоном. Это место не может быть просто неохраняемым тайным складом на болоте.
И тогда Саблин просит Лукошина, указывая на монитор:
— Рядовой, вот от этих деревьев покажи нам… С запада зайди… Вот отсюда…
Да… То, что ему сначала только казалось, оказалось в действительности верным наблюдением.
— Что там? — не понимает Фарафонов. И тогда прапорщик указывает ему пальцем.
Это было старинное фронтовое наблюдение: там, где всё время работает генератор, копоть от рыбьего масла пачкает песок. Песок вечерним зарядом, конечно, перемешивается, но за день тёмное пятно на песке обнаружить можно. Тем более, если где-то рядом с блиндажом, в котором работает генератор, есть камень, то такой блиндаж всегда можно найти со стопроцентной верностью. Закопчённый песчаник или известняк всегда в степи заметен. Вот и тут западные заросли борщевика были темнее всех других. Здесь у них и были помещения для личного состава. И Саблин рассказал об этом Фарафонову.
— Фронтовика видно сразу, — уважительно заметил на это Фарафонов. — У нас в болотах другие приметы, — и он указал на мусор. Пластика и вправду было там много. — Вот сюда, в борщевик и в рогоз, они его сбрасывают. Тут у них помойка. Но куча-то может быть старой…
— Думаю, что там есть… человека три, — выносит свой вердикт Саблин. — Больше вроде и не нужно. Расходы лишние. Бандит Дима про броню, про оружие ничего не говорил?
— Нет. Не успел, сволочь, свалился от температуры. Затрясся…
— Жаль. Но главное, чтобы у них рация была. И чтобы они Глазу о нашем появлении передали.
— Думаю, передадут; и Рыбак говорил, что когда они сюда привозили людей, тут всё время кто-то их встречал. Ещё говорил, что о приближении Лавров всегда им сообщал. Наверное, чтобы стрельбу по лодке не открывали. Так что и гарнизон, и рация тут должны быть, — и теперь, пока Саблин продолжает разглядывать островок, Фарафонов берёт в руки свой планшет.
— Я тут присмотрел хорошее место, — он показывает Акиму карту. — Здесь много деревьев, если и кинут дрон, нас под кронами не заметят… — он показывает пальцем. — Вот, смотрите — русло, они поедут по нему… К этому месту только по руслу можно добраться — ну или тащиться по жиже через коряги и корни. Глаз в общем-то неплохое местечко нашёл. Одну лодку с Беловым ставлю тут, — он опять показывает Акиму точку на карте, — три километра от русла, там тихо, под деревьями её не заметят; сам стану вот здесь, до мостков острова две двести, миномёт будет при мне. Если Глаз клюнет на вас, он как раз проскочит мимо лодки Белова, и Белов замкнёт их, подопрёт их сзади; моя лодка подойдёт с востока, мы будем рядом, микрофоны на максимальный приём. Когда бой начнёте, мы услышим, но и мне, и Белову понадобится минут пятнадцать-двадцать, они могут успеть высадиться… Понимаете?
И Саблин всё понимал: ему нужно было дождаться, пока бандиты подойдут к своей тайной базе. Но его волновал лишь один аспект:
— Лишь бы высадились, чтобы не завязали бой, обнаружив солдат и не сбежали. Лишь бы вообще пришли…
— Ну, будем надеяться, что нам повезёт, — говорит Фарафонов и продолжает: — Я, как только они проходят мимо Белова, запускаю дрон, чтобы понимать, сколько их и что они из себя представляют. До этого дрон уберу, чтобы себя не обнаружить.
— Да, это правильно, — соглашается Аким.
— Сам выключаю двигатели и ухожу в радиомолчание, сижу тихо, вы действуете на острове сами; если у вас что-то происходит… вы даёте сигнал… Например: «нужна помощь». И после этого просите, что вам нужно: мину там, или поддержать пулемётом, или нужен медик; ну, в общем, вы поняли.
— «Нужна помощь» — принято, — говорит Саблин и оборачивается к своей лодке. — Мирон, согласуй частоты для работы без шифрования.
— Есть, — откликается Карасёв, после чего перекидывается парой слов с радистом, что был в лодке у лейтенанта.
— Дрон я уводить от базы не буду, если вдруг замечу активность у противника — сразу дам вам знать, чтобы вы в засаду не угодили. Когда вы начнёте, при необходимости буду подсказывать. Ну, вот, в общем-то, и всё, — заканчивает Фарафонов. — Отсюда до острова семнадцать километров, здесь мелко, жижа, но, думаю, за час дойдёте.
— Мне, наверно, таиться сильно нужды нет, — говорит ему Саблин. — Как выйду на исходную, дам сигнал. Или лучше когда уже начну.
— Когда закончите и возьмёте базу под контроль, тоже просигнальте.
— Есть, — отвечает Аким. Он уже думает закончить совет, но Фарафонов его останавливает.
— Кстати, прапорщик, а всё-таки где думаете высаживаться? — он подносит Акиму монитор коптера, который всё ещё кружит над базой бандитов.
— Вот здесь, — Саблин указывает ему точку.
— Тут? — удивляется лейтенант. — Тут же сплошной рогоз, метров десять до твёрдой земли.
— Ничего, проберёмся, — заверяет его Саблин.
— А если не секрет, почему в этом месте? — не понимает Фарафонов.
— Сами же видите, они туда мусор носят, ходят туда, топчутся, а значит, там мин нет, — отвечает ему Аким. — А оттуда как раз метров пятьдесят до первой постройки, до угла. Там и закрепиться можно будет. Осмотреться…
— Ну… вы пластуны, не мне вас штурмам учить, — констатирует Фарафонов и разводит руки в бронированных перчатках.
— Удачи, казаки, — желали им солдаты, когда лодка Акима стала уходить на запад, к острову.
— Храни Бог вас тоже, — откликался Калмыков. Он уже был на руле. И казаки пошли к острову.
А армейские лодки собрались вокруг лодки лейтенанта, видимо, тот объяснял бойцам диспозицию. Давал последние приказания.
«Ну, вот — дело и пошло. — Аким вздыхает и снова повторяет для себя: — Лишь бы только этот Глаз выручать своё имущество явился».
А глубины и вправду пошли малые, а растительность пошла такой плотной, что иногда казалось, будто лодка просто скользит по водной траве, лишь моторы за кормой резали её, как ножи. Денис держал высокие обороты, чтобы пропихивать плавсредство по этой каше. К тому же начался лес, разнообразные деревья торчали из воды через каждые двадцать-тридцать метров, закрывая кронами небо, а протоки — своими выступающими из тины корнями. Иной раз упавший ствол перегораживал протоку, и тогда приходилось возвращаться обратно задним ходом.
— Наплачешься тут рыбачить! — оглядывал местность и вздыхал урядник Карасёв.
— У-у, — Кульков только рукой махал. — Да какая здесь вообще рыбалка может быть, мучение одно. Здесь и рыбы, поди, нет. Аким, как ты думаешь, стекляшка тут есть?
— Ближе к Оби есть, — отвечал прапорщик. Вообще-то сейчас ему было не до этой казацкой болтовни про рыбу.
— Ну, ближе к Оби понятно, — понимал Карасёв, а Саблин его в свою очередь просил:
— А ну, Мирон, глянь, есть моторы в округе?
— Ну а как не быть? — откликался урядник, заглядывая в монитор РЭБ-станции. — Три мотора, два в пяти верстах, один в семи на юг — то всё армейцы наши. И дрон наш болтается на западе, как раз возле острова. Больше никого нет. Пустыня.
— Интересно, а на базе у бандитов РЭБ есть? — этот вопрос, заданный Кульковым, интересовал и Акима. И ещё как интересовал. Но, чтобы успокоить свою ватагу, он произнёс:
— Вы, что, не помните, что сказал лейтенант? Заметит активность — радирует. И поддержит миномётом, — хотя это он, конечно, додумывал, не мог лейтенант поддержать его миномётом, этим бы он сразу выдал себя. Так что казакам в идеале нужно было брать базу своими силами.
Фарафонов и лодки, и болото знал неплохо, и его расчёт, что казаки подойдут к острову через час, оказался верным. Приблизительно через пятьдесят минут они заглушили моторы под ветошью, свисающей с кроны кривого дерева. И Саблин в последний раз заглянул в свой планшет, ещё раз убедился, что они подошли правильно.
«До северной оконечности острова где-то… где-то чуть больше двух километров, — Аким отрывается от карты, выкручивает внешние микрофоны на максимум. Теперь он слышит болото, насекомых, что шелестят крыльями в кроне дерева, даже липкие капли, что капают с кроны на лодку… И больше ничего… Ничего подозрительного. — И Мирон ничего не говорит, значит, Фарафонов на острове ничего опасного не видит».
И тогда он закрывает планшет и говорит:
— Николай, давай собираться потихонечку будем.
— Есть собираться, — откликается тот и открывает свой ящик, сразу достаёт оттуда штурмовой щит и дробовик. — Что с собой берём? Ранцы берём?
— Да, берём. Разгрузки может не хватить, — прикидывает Саблин; он думает, что противника на острове, конечно, немного, но потом — прапорщик на то сильно надеялся — враг подойдёт. Должен подойти. Должен. Естественно, он понимал, что до твёрдого грунта им придётся продираться через десятиметровую стену рогоза, возможно даже под огнём, и что груз будет их замедлять, но Саблин был человеком обстоятельным. Очень Аким не любил оставаться без боеприпасов. И одной стандартной разгрузки им могло и не хватить, если бой затянется. К атаке, к штурму казаки не спешат. Они всё делают без суеты и деловито, как делали не один десяток раз в своей жизни.
Ящики со снаряжением раскрыты, над ними склонились два штурмовика в своей сверхтяжёлой и самой современной броне. Всё просто и обыденно. Люди собираются делать свою работу, которую они делали всю свою сознательную жизнь. Это опытные бойцы, закалённые, им не нужно лишних слов, они всё знают.
— ПэПэЭм? (противопехотные мины), — уточняет Кульков, раскрывая свой тактический рюкзак.
— Три штучки закинь, и одну «направленного». А фугас я себе брошу. А, — вспоминает прапорщик. — Противодроновую ракету одну возьми… И одну мне дай.
— Ракетницу ты возьмёшь?
— Я; ты возьми подствольник.
— Есть.
Калмыков и Карасёв сидят молча — один минёр, другой радист, они к штурмовым с советами не лезут.
— Беру, — продолжает Кульков. — Воду, запасную батарею, хладоген, медпакет? — вспоминает Николай, протягивая тяжёлую зенитную ракету атаману.
— Всё как по уставу.
— Детонаторы для МНД (мина направленного действия) и фугаса?
— Пару себе и пару мне дай, — отвечает Саблин.
И вот ранцы собраны, оружие снаряжено, всё готово. И тогда Саблин отдаёт последние приказания:
— Денис, подходим к острову с севера, не гони сильно, хрен его знает, какие там глубины… Там рогоз, заезжай в него до упора…
— По рогозу выходить будете? — удивляется Карасёв.
— По рогозу, там мин не должно быть, — продолжает прапорщик. — Мы как спрыгиваем, ты, Денис, сразу за пулемёт. Поддержишь нас, если на то нужда будет.
— Есть, — откликается Калмыков.
— В общем, слушаешь меня и Николая. Ты, Мирон, на рации, следи за всем, — тут Саблин спрашивает: — А дрон-то наш ещё в небе?
Карасёв на мгновение заглядывает в монитор станции.
— Висит ещё. Три версты отсюда на юг.
— Значит, противник нас ещё не обнаружил, — говорит Саблин. — Ну, тогда с Богом, казаки.
Калмыков и Карасёв крестятся, и оба бубнят себе что-то неразборчивое в микрофоны, а потом Денис заводит моторы. А Кульков, присев на борт лодки и открыв забрало, курит. Да, в этих местах рогоза нет, и курит Николай быстро, большими затяжками. Но Аким так рисковать не желает. Побаивается он пыльцы, конечно. Хотя ему тоже чертовски хочется закурить. А тут Карасёв ему и докладывает:
— Атаман, два радиосигнала по курсу. Сигналы слабые.
— Что это? — сразу настораживается прапорщик.
— Хрен его знает, сигнал постоянный. Но частота… локальная, с такой частотой и мощностью ничего далеко не передашь. Я его еле слышу.
— Принято. Поехали, Денис.
⠀⠀
Всё, поехали: лодка снова скользит по жиже из липкой воды и густой тины вперемешку с ряской. И через несколько минут появляется нечто похожее на сушу… То тут, то там среди деревьев появляется акация. Она растёт только на сухой почве.
Прапорщик снова заглядывает в планшет.
— Южнее, Денис.
— Есть, — откликается Калмыков, меня направление движения.
— Так держи.
Может, это было и не самое удачное направление, на пути им встречалось ещё больше тины и корней деревьев. Наверное, можно было бы поискать воду и почище. Но Аким не меняет курса, и он оказывается прав, скоро перед ними стала проступать сплошная тёмная стена: рогоз. Да, они вышли правильно. И теперь им уже можно было не прятаться, их моторы должны уже слышать на острове, и поэтому Саблин говорит:
— Денис, накручивай. Давай!
И Калмыков прибавляет оборотов. Прибавляет серьёзно. Теперь моторы стали рычать на всё окрестное болото, но делать было нечего, их приближение всё равно на острове обнаружили бы, в этой болотной тишине любой мотор слышался издалека.
Николай уже готов, он вылазит на нос лодки и, держась за ствол пулемёта, присаживается на одно колено; шлем чуть опустил, будто исподлобья смотрит, щит на левом плече, дробовик в правой руке, рюкзак за спиной, встречный воздух колышет полы его пыльника. Он смотрит вперёд, ждёт, когда лодка войдёт в рогоз. Саблин ещё раз оглядывается: Калмыков и Карасёв заняты своими делами, никто ничего не говорит, но рядом с каждым из них наготове безотказная «тэшка», а ещё они оба достали щиты, они тут же, при них. Правильно, казаки знают, что делать.
И здесь раздаётся удар… Удар неприятный, неслабый… Лодку чуть поддёрнуло, один из моторов подпрыгнул, но с креплений не сорвался. Глубины нет совсем, наверное, на корень дерева налетели, зацепили защитой винта, но Аким не обращает на это внимания… Он не думает о том, что даже если винт останется целым, можно погнуть вертикальный вал и заработать вибрацию… Нет, нет… Хрен с ним, с валом. И даже с редуктором. В рундуке он видел запасные детали… Сейчас все мысли лишь о том, есть ли за рогозом, на помойке, мины. Саблин лишь поудобнее перехватывает дробовик…
«Быстрее, Денис, быстрее…».
Внезапность на их стороне, скорость на их стороне… Прапорщик очень хочет вылезти из воды и зарослей, прежде чем по ним начнут вести огонь.
А рогоз уже вот он, ближе, ближе, ближе… Теперь винты то и дело цепляют и взрывают грунт, но лодка идёт вперёд… Пора. Саблин крепко берётся за кресло пулемёта и упирается ногой, чтобы не упасть.
И вот оно… Шелест… Нос лодки врезается в растительную стену, подминая первые пучки рогоза, входит в неё на пару метров… Нос лодки окутан розовыми клубами грибной пыльцы, которая смешивается с чёрным роем разбуженной мошки, моторы глохнут… А Коля Кульков, не дожидаясь команды, делает шаг с лодки в самую жижу, в примятый лодкой рогоз, в ядовитые клубы пыльцы.
Ну, в общем-то, дело пошло.
Тяжёлая его броня продавливает и рогоз, и илистый грунт, Кульков уходит в жижу по пояс. И сразу начинает движение веред. Ему непросто, но моторы и приводы бронированного пехотного костюма, яростно повизгивая, вытягивают его противоминные ботинки из ила, и он, раздвигая рогоз стволом дробовика, начинает двигаться вперед, к берегу. Аким встаёт на нос лодки и ждёт: пусть Коля отойдёт хоть немного вперед. Первое правило пехотинцев: не собираться в кучу. А на нос уже взбирается Калмыков, он усаживается в кресло пулемёта, включает прицельную камеру, хотя она и не нужна, перед ней сплошная стена рогоза. Саблин же делает шаг вперед. Следующий шаг… Это уже серая вода среди мятых стеблей рогоза.
Медленно. Кульков идёт медленно, секунды… их просто не сосчитать, а Саблин, стоя на носу лодки, ждёт, когда противник начнёт вести огонь. И пока всё тихо…
«А может, и не начнёт… Может, тут нет никого?».
Это было бы нехорошо. Но он не успевает испугаться.
— Кодированная передача, источник — сто метров прямо перед нами, — докладывает Карасёв.
— Принято! — откликается прапорщик.
«Ну вот, они уже на Хулимсунт радируют. Значит, всё идёт по плану!».
А Кульков уже ушёл вперед метров на пять, и Аким решает, что и ему пора. Он делает шаг с лодки.
Конечно, ему двигаться легче, чем Николаю, тот протоптал ему «дорожку» в этой каше из липкой воды, ила и растений, поэтому он начинает нагонять товарища… И тут ему приходит первое напоминание о том, что на острове есть люди и они знают, где находятся казаки:
Та-та-та-та-та-та-та-та-та-та…
И стреляют вполне себе неплохо… Как раз вокруг него пули режут стебли рогоза…
«Ладно, это пока Т-20–10».
У него над водой торчит лишь кираса и шлем, винтовочной пуле они в большинстве случаев не по зубам. Но всё равно, Саблин вслед за Кульковым перетягивает свой щит вперед, теперь у него над краем щита торчит лишь макушка шлема, то место, где расположены фронтальные камеры.
Та-та-та-та-та… Та-та-та-та-та… Та-та…
Магазин у стрелка пуст. Но теперь пули ложились точнее; одна поднимает серый фонтан из грязной воды прямо в метре перед прапорщиком, а ещё одна глухо шлёпает… попадает в Николая.
— Коля! — сразу окликает того Саблин.
— В щит! — тут же откликался казак. Ему до суши осталось совсем немного, метра три, но там, как оказалось, и самые густые заросли рогоза, и самый вязкий ил.
Та-та-та-та-та… Та-та-та…
А стрелок сменил магазин… Теперь он бьёт почти прицельно… Аким слышит шлепки… Один, второй, третий… Всё летит в Кулькова. Хорошо, если в щит. Неужели стрелок видит Николая?.. А тот не отвечает — понятное дело, стрелять ему неудобно… Саблину и самому неудобно.
Та-та-та-та…
А одна из пуль, срубив рядом с Саблиным один стебель рогоза, звонко щёлкает… в металл…
«В лодку попал! В чужую!».
— Денис! — почти кричит прапорщик. — Ядрёный ёрш! Охолони его… — Саблин прекрасно понимает, что Денис не видит стрелка, но когда, пусть даже мимо, полетят двенадцатимиллиметровые пули, всякому захочется найти укрытие, у всякого бодрости поубавится.
«Не попадёт, так попугает».
— Есть, — откликается Калмыков…
Та-та-та-та-та… — снова тарахтит «тэшка» с берега. И тут же ей отвечает древний «Утёс» с лодки. Отвечает серьёзно, басовито, очень увесисто…
Пам-бам-бам-бам…. Тяжеленные пули буквально с треском пробиваются через рогоз, летят рядом и чуть выше Акима. И тут же ещё одна очередь… Пам-бам-бам-бам…
«Ох, не бережёт он патроны. Дуралей…. Одна ведь лента всего… Двойками бил бы…».
Но «тэшка» теперь не отвечает, замолчала, а Кульков уже выбирается из рогоза, он там, где вода доходит ему всего до колен. И Саблин прибавляет, чтобы поспеть за товарищем.
А Николай уже вышел из воды и докладывает:
— Пошёл направо, к дому.
— Коля, аккуратно там, — напутствует Саблин, он ничего не добавляет, но Кульков и так понимает, что это «аккуратно» прежде всего касается мин.
— Есть, — откликается он.
А прапорщик догоняет его, по проторенному пути идти явно легче. Он тоже выходит из воды. Он уже видит местность, заваленную пластиковым мусором, каким-то тряпьём. Он проходит несколько шагов и залегает, следит, как Кульков, прикрываясь щитом, уже идёт к приземистому, серому от лишайника зданию из бетона, окна которого закрыты стальными листами. Саблин снимает дробовик с предохранителя, просматривает местность, прикрывает товарища. Теперь он видит этот небольшой островок почти весь и может корректировать пулемётный огонь. И как раз тут из-за угла следующего здания выглядывает человек; он вскидывает винтовку… Но Аким нажимает курок первым, при этом с удовлетворением замечая:
— Один без брони.
Бах-х…
Стальная картечь хлёстко щелкает об угол, выбивая из старого бетона крошку, с жужжанием рикошетит в разные стороны. Человек, так и не произведя выстрела, прячется за угол. Испугался… Оно и понятно. А прапорщик не торопясь дёргает затвор, загоняя новый патрон в ствол, целится и стреляет ещё раз туда же, в тот же угол дома. Для острастки, чтобы больше не было у бандитов желания выглядывать из-за него. А Николай наконец добрался до здания, присел там у стены на колено и доложил:
— У них один — всё.
— Ранен? — на всякий случай уточняет прапорщик.
— Да какой там, на хрен… Он без брони был, — откликается Кульков. — Денис его угомонил, — и после, подобравшись к углу здания, выставив чуть вперёд щит и уложив на него ствол дробовика, он оглядывает местность и добавляет: — Держу двор.
— Я пошёл налево, — Саблин встаёт, прикрываясь щитом и следя за углом дома, начинает двигаться вдоль берега, рядом с рогозом. Он проходит так метров тридцать, прежде чем по нему начинают стрелять из приоткрытой двери следующего дома.
Та-та-та-та…
Стреляют неплохо, одна из пуль бьёт в щит, ещё одна — в не прикрытый щитом правый наплечник.
— Не вижу, откуда бьют! — сразу сообщает Кульков.
— Второй дом, — говорит ему Саблин, — открытая дверь.
Та-та-та-та… Две пули поднимают грязь рядом с ним… А ещё одна щелкает по правой «скуле» шлема. Рикошет, но весьма ощутимый. Даже правый монитор на секунду «поплыл». И тогда Саблин делает три выстрела подряд туда, в сторону приоткрытой двери.
Бах-х… «Барсук» бьёт с резким хлопком, звонко. Один звук кого-нибудь робкого напугать может.
Перезарядка. Бах-х… Перезарядка. Бах-х…
А кроме громкого выстрела, ещё и очень наглядно: первый же жакан отрывает от двери большой, чуть не в половину, кусок пластика, второй бьёт в косяк, выбивая целую кучу пыли, а вот последний патрон доходит правильно. То была картечь, и вся порция уходит в дверной проём.
— Пройду вперёд, — предлагает Кульков. — Возьму его на гранату.
— Погодь, держи пока двор, — Саблин не уверен, что показались все враги, и почти бегом кидается к ближайшим зарослям борщевика, заваливается под трёхметровые стебли в прибрежную грязь; теперь его из открытой двери не видно. Прапорщик находится почти на уровне воды, он начинает быстро снаряжать своего «Барсука», а Карасёв снова в эфире, докладывает:
— Опять передача, канал закрытый, источник где-то у вас там. И болтают не умолкая.
— Орут, поди, там, — удовлетворённо замечает Кульков, — помощи у начальства просят немедленной.
Скорее всего, Николай прав.
«Это хорошо, хорошо… Это как раз нам и нужно».
Аким загоняет пятый патрон в дробовик и думает о том, что должен Глаз приехать сюда на помощь своим бойцам, обязательно должен, а иначе что он за атаман.
Он шевелится, прикасаясь к стеблям борщевика, и видит, как с жёлтых зонтиков растения падают капли ему на пыльник. Сразу те места, куда упали капли, становятся не чёрными, а белыми, кислота моментально разъедает ткань. На этих местах остаются дыры. Но ему сейчас не до пыльника, он чуть приподнимается, чтобы поудобнее уложить дробовик, и…
Та-та-та-та-та…
Ему в камеры летит грязь, сверху на него падают зонтики ядовитого растения. Одна пуля снова шлёпает в щит.
«Ты глянь, заразы какие, не успокаиваются».
И тогда он, чуть приподняв дробовик, делает выстрел в сторону двери…
Бах-х…
Тут же перезаряжает оружие, выглядывает и стреляет, уже прицелившись.
Бах-х…
На этот раз жакан влетает в проём. Но это ровным счётом ничего не значит… так как оттуда снова полетело:
Та-та-та-та-та…
Акима опять засыпает грязью и рубленым борщевиком. И тогда он, доставая патроны из разгрузки и загоняя их в своё оружие, говорит:
— Коля, без гранаты они не успокоятся.
— Принято, — откликается Кульков.
⠀⠀
И тогда Кульков достаёт гранату из разгрузки и произносит:
— «Единицу» беру? — это килограммовая мощная граната Ф-1000.
— Давай, — соглашается Саблин, он хочет побыстрее закончить дело; сам же снаряжает свое оружие.
— Пошёл, — докладывает Кульков и, прикрываясь щитом, выглядывает из-за угла здания.
— Вижу, давай… — даёт ему добро Аким.
И тогда Николай выходит из-за угла и идёт вдоль стены; в этой стене есть дверь, и Кульков, проходя мимо неё, останавливается — видно, прислушивается, — а потом и говорит:
— Аким, дверь…
— Гляжу, — сразу откликается прапорщик, он даже наводит на дверь своё оружие. Дверь и вправду непонятная, может ведь и открыться, когда Кульков пройдёт и будет к ней спиной.
Николай проходит весь дом и заглядывает за угол; и сразу проходит к тому зданию, останавливается в паре шагов от двери, из которой по Саблину работала винтовка, и сообщает:
— На исходной! — это значит, что граната уже активирована.
— Накрываю, — говорит Аким и, привстав на локте, переводит оружие на раскрытый проём двери.
Бах-х… Бах-х… Бах-х… Жакан, картечь, жакан по очереди залетают в проём двери, бьют в стены, в пол, выбивая пыль, а Коля за это время успевает подойти ближе и, когда Аким перестаёт стрелять, забрасывает гранату в дом, бросает её вглубь, подальше… И сразу назад, прижимается к стене, прикрывается щитом… Две, три секунды тишины, и…
Буууум-мм!
С одного из окон здания срывает стальной ставень, и из окна вылетают осколки стекла, а с ними серые клубы — смесь тротилового дыма и бетонной пыли. Из распахнутой двери тоже вырывается та же смесь. А Саблин вскакивает и, на ходу загоняя патроны в дробовик, поспешно двигается к зданию. А Кульков уже заглядывает в проём двери, в серую пелену, и когда Аким подбежал к нему, он, подняв щит до самых камер, докладывает:
— Я пошёл!
Да, нужно заходить быстро, пока противник не пришёл в себя после контузии, пока у него не перезагрузилось оборудование после удара, пока он чистит камеры от пыли.
— Я сзади, — Аким достаёт из разгрузки гранату, но на сей раз легкую ГэЭР-ку. Указательный палец левой руки вставляет в кольцо чеки. Если вдруг что — два быстрых движения, одна секунда — и граната полетит через голову Николая в помещение.
Но на этот раз всё это оказалось ненужным. Аким заскочил за Кульковым, а тот уже входил в тёмную комнату, что находилась сразу за коридорчиком… И через пару секунд Саблин увидел, как в серой бетонной взвеси вспыхнул луч нашлемного фонаря товарища…
«Значит, тут всё!». Но он всё-таки решил уточнить:
— Коля, что там?
— Двое их тут, — отзывается Кульков.
— Живые есть? — Саблин прячет гранату, а дальше в дом за товарищем не идёт, присаживается в проходе, прикрывшись щитом: кто должен контролировать пространство перед домом, бой-то ещё не закончен.
— Один — всё… — потом следует пауза. — Второй тоже всё — отходит… Они же без брони оба.
«Значит, все трое без брони были».
— Пока не помер совсем, спроси, сколько их тут всего? — напоминает ему прапорщик.
— Да нет… Не спрошу, отходит он… Всё уже…
«Эх, жаль, жаль… Поговорить-то с кем-то из них хотелось бы. Ну кто ж мог знать, что они без брони все. Знал бы, сказал бы Николаю что полегче в дом кидать».
Саблин слышит, как под ботинками Кулькова хрустит стекло, Коля не спеша, осторожно заглядывает во все закутки здания. Всё проверяет. И… вздыхает.
— Чего там?
— Рация у них хорошая была, — отвечает Николай. — Гранатой её развалило.
— Что ещё? — интересуется Саблин.
— Кондиционер есть… Работает вроде… Оружейка тут у них: патронов немного… но кое-что есть. Провиант. О… — он оживляется. — Водка!
— Генератор там? — Акиму не до водки сейчас.
— Нет, не вижу. Но тут есть вода. Большой чан, герметичный, вода вроде чистая.
— Пошли дальше, — говорит Саблин и встаёт. Выглядывает на улицу. Смотрит в разные стороны. Но никого не видит. А когда Николай появляется за его спиной, прапорщик выходит из дома. Казаки обходят здание и с другой стороны, видят хозпостройки, компрессор и резервуар для опреснения. Теперь они уже у следующего здания. Тут негромко тарахтит генератор. А ещё тут же, в сарае, шесть бочек. Проверять, сколько в них и чего, им некогда; казаки возвращаются к тому зданию, за которым прятался Кульков, когда высадился. Это, кажется, склад — на двери навесной замок.
— Заперто, — Николай пару раз слегка тычет в дверь стволом дробовика. — Склад какой-то.
— Надо посмотреть… — Аким не успевает договорить, так как из-за двери доносится какой-то звук, голос, что ли, но ни Саблин, ни Кульков разобрать его не могут, и тогда Николай стучит бронированным кулаком в дверь и выводит голос на внешний динамик:
— Эй! А ну, кто там?
— Мы здесь, — кричат из-за двери. Это голос принадлежит женщине.
— Мы? Кто мы? Кто вы такие? — уточняет казак.
— Мы люди… Мы тут у них… Они нас сюда привезли и держат тут… — голос женщины срывается.
— Спроси, сколько было охраны? — сразу сориентировался Аким.
— А сколько человек вас охраняло? — повторяет Кульков.
— Сколько человек? — переспрашивает женщина. — Не знаю, немного… — Она за дверью с кем-то переговаривается и потом сообщает: — Кажется, трое… Или четверо. Но не больше… Один то приезжал, то уезжал…
«Трое, четверо… Приезжал, уезжал… Бестолковая какая-то… Посчитать, что ли, не могла? — впрочем, он не злится на тех, кто сидит под замком. — Может, и не могла. Но если четверо, придётся искать ещё одного». И прапорщик говорит товарищу:
— Там ещё блиндаж на юге есть, дзот, пойдём поглядим его.
— А вас-то самих сколько? — говорит Кульков в дверь прежде, чем уйти.
— Нас…? — следует пауза. И потом из-за двери доносится. — Вместе с детьми семеро.
«Там ещё и дети?».
Казаки молчат, а их товарищи в лодке, Калмыков и Карасёв, слушают их разговор, и прапорщик понимает, как им там в лодке всё интересно. И поэтому он сообщает товарищам:
— Здесь семеро мирных вместе с детьми. Тут они под замком, мы сейчас проверим блиндаж. Потом за ними вернёмся.
— Принято, — откликается Карасёв.
После этого разговора с пленными штурмовые уходят на южную часть островка.
Дверь в блиндаж бронирована, но подход к двери — Николай достал миноискатель и проверил — оказался безопасным. Китайцы такого себе не позволяют. У тех не сорвёшься. Вошли — огляделись… Пулемёт, давно не чищенный, хотя лента уже заправлена; сам дзот, хоть и замусорен, спланирован правильно, бойницы в два ракурса: на юг, на пристань, и на юго-восток, на пологий подъём от воды. Вот только никого тут не было. Зато было две полных ленты для пулемёта, винтовка с пятью магазинами и несколько гранат. Николай даже включил прицел пулемёта, приник к прикладу, поглядел в панораму… И вынес вердикт:
— Рабочий.
— Ладно, — говорит ему прапорщик. — Ты погляди, как этих бедолаг открыть, а я обойду остров.
— Замок взорвать, что ли? — уточняет Николай.
— Погодь. Замок больно крепкий. Разнесём всё. Контузишь ещё мирняк. Сначала поищи ключи. Там, во втором доме, у мёртвых ключи погляди, может быть, найдутся.
— Есть.
Сам же Аким, забрав у товарища миноискатель, пошёл к воде, а Карасёв и интересуется:
— Атаман, всё у вас?
— Непонятно пока, — отвечает прапорщик, — может быть, ещё один где прячется.
И тогда урядник ему и говорит:
— Атаман, а сигналы-то никуда не делись, на острове два постоянных источника.
— И где они? — интересуется Аким.
— Ну, вот один… — Мирон на секунду замолкает, — метров пятьдесят-шестьдесят южнее твоего… Юг ровно.
— Да там вода уже, — удивляется Аким, приглядевшись.
— Ну, хрен его знает, — отвечает Карасёв. — Говорю, что у меня на мониторе. Рация в этом плане не ошибается, если показывает устойчивый сигнал — значит, он есть.
— Ладно, погляжу, — соглашается Саблин. Ему как раз туда и нужно, удобные подходы к острову как раз все с юга, с других сторон либо рогоз, либо плотная акация.
Он включает миноискатель и на пологом спуске к воде, одну за другой, сразу находит две мины. И говорит Кулькову:
— Николай, ты там поосторожнее.
— Нашёл мины? — догадывается тот.
— Есть малость, на берегу…
— Принято, — откликается Кульков. — А я ключи найти не могу никак. Ладно, мертвяков обыщу.
— Давай, — заканчивает прапорщик и тут же находит ещё одну мину у самой воды. Извлекать их Аким не стал: опасно; Бог их знает, как и когда установлены.
«Они тут всерьёз воевать собирались… Мины, ДЗОТ неплохой, — он остановился у воды. — А в воде вот тут ещё и фугас на вибрацию винта выставлен».
— Аким, — снова говорит Карасёв. — Сигнал… ну… метров пятнадцать от тебя.
— Я на берегу стою, — замечает Саблин. И тут же догадывается. Метров в двадцати от него из ряски поднимается тонкий ствол дерева шести или семи стеров в высоту. Листва-ветошь спускается с веток… Но прапорщик, увеличивая зум камер, начинает оглядывать дерево и… поднимает дробовик, прицеливается…
Бах-х…
— Чего там? — сразу настораживается Кульков.
— Камера.
— Всё — этого сигнала нет, — сообщает радист.
— Хорошо стояла, весь остров с юга просматривала… Мирон, а что, могла она на Хулимсунт изображение предавать?
— Да ну… нет, конечно; у неё мощности, как у нашего СПВ… Может, метров на двести передатчика хватало, до рации, а вот с рации уже картинка запросто могла до Хулимсунта долетать. Удобно им это было…
— Рацию мы им разбили, — замечает Кульков.
— Ну, значит, всё, — резюмирует радист, — а вот пока не разбили, они нас, может, даже и видели. И на здании, где Николай бродит, там вторая ещё работает.
«Значит, видели, — удовлетворённо думает Аким. — Если идти не по тине, а по руслам… Часа четыре… может, даже и меньше. Если решатся, значит, уже грузятся люди Глаза в лодки… Эх… хоть бы так и было!».
— Сейчас найду, — обещает Кульков. — Говори, где, Мирон.
— Попробуй не ломать её. Заберём, — распоряжается Аким — вещь-то ценная, — и после идёт проверить спуск к мостушкам.
Вторая камера оказалась расположена на углу здания, и пока Кульков ходил в первое задние за лестницей, пока снимал камеру, Саблин прошёлся по берегу до мостушек, где мин не обнаружил, потом пошёл по западной стороне островка. Но мин больше нигде не было. Так он добрался до мусорки, до того места, где они с Николаем выбрались из воды на сушу. Тут тоже нигде мин не было. Но именно там он нашёл то, что в бою не заметил, пробежав мимо. То был труп первого убитого ими, того, кого, по сути случайно, сразила пулемётная пуля. Денис бил не прицельно, на звук винтовки, через рогоз, но этот человек своё получил.
Человек.
Саблин подошёл к нему: ни брони, ни даже КХЗ… Даже респиратора с очками на нём не было. Плохая пластиковая одежда, плохая обувь. Только старенькая «тэшка» рядом да подсумок с магазинами в двух шагах. Но это было не всё, что удивило Акима. Волос на голове человека не было вообще, а кожа была коричневого цвета. Морщинистая на горле, как у старухи, и абсолютно гладкая на черепе. Голова запрокинута, рот его, без намёка на губы, был широко открыт, и там Саблин не увидел ни единого зуба. Он лежал в огромном чёрном пятне вытекшей крови; судя по всему, умер быстро. Двенадцатимиллиметровая пуля ударила его в стык предплечья и ключицы, оторвала левую руку и размочалила грудную клетку слева.
— Чего ты там, Аким? — Кульков шёл к нему.
— А ты видал его? — в свою очередь интересуется прапорщик.
— Мельком, — говорит Николай и, подходя ближе, добавляет: — О-о… так это ж переделанный. А те двое в доме были людьми… — он явно удивлён. — Хрен поймёшь, что тут у них творится.
— Это беглый переделанный. Здесь их называют бракованными, — уточняет Саблин.
— А-а… — понимает Кульков, продолжая рассматривать мертвеца. — Не солдат, не нюхач… Вообще не пойми кто…
— На техника смахивает, — Саблин присаживается на колено и, стараясь не испачкать перчатку в кровь, начинает обшаривать карманы мертвеца. И выбрасывает из них всякое… Кусок кукурузного сухаря… «Как он его грыз-то, без зубов-то?». Маленькую пластиковую фляжку — с водкой, кажется. Баночку с какими-то таблетками, моток проволоки и наконец… связку с двумя ключами. Он протягивает ключи Кулькову:
— Может, от замка?
— Похоже, что от него, — Николай забирает ключи и идёт к зданию.
⠀⠀
Да, ключ подходит к замку, и казаки заходят в помещение второго здания. Лампочка здесь тусклая, едва-едва даёт свет, хотя тут же, за стеной, вовсю тарахтит генератор. А в комнате люди — две женщины, одна уже немолодая, один худой мужчина, судя по лицу наполовину китаец, и ещё один китаец, который не встаёт, как все, когда казаки заходят в помещение, а ещё женщина лет тридцати пяти и трое детей; у всех на лицах тряпки, видно вместо респираторов, — кроме худого.
— Вы казаки, да? — спрашивает молодая женщина. — А мы думали, что вы армия. Вы за нами пришли?
— За вами, за вами, — сразу успокаивает её Кульков. Он опередил Саблина. И тут же он спрашивает у неё: — А чего вы тут делаете?
— Ну, нам сказали… Главный бандит сказал, что нам здесь пожить придётся…
И тут заговорила старая весьма мрачно:
— Ждём купцов, когда за нами приедут. Когда нас на переделку отвезут. А эти нас кормят, чтобы не померли… За мёртвых платят мало… Вот и жили мы тут, да вы приехали…
— Хреноватое у вас тут жилище, — замечает Кульков, вертя шлемом. Саблин тоже оглядывает помещение.
— Ой, там всё в дырах под крышей, — начинает жаловаться женщина, — вечером иной раз начинается заряд, он тут, на болоте, конечно, не то, что на юге, но всё равно пыльца-то летит в щели, а ночью вообще ужас, мошка пролезает, нам приходится под тряпьём спать. С головой… В духоте, кондиционер тут нам не положен. Мучались каждую ночь.
— А почему тот без тряпки? — Кульков показывает на худого.
— А у него уже грибок, ему тряпка не нужна… Он кашляет всё время.
Саблин прекрасно знает, что значит жить с человеком, который поражён грибком: «Может статься, они тут уже все заражены».
— Давно вы тут? — спрашивает Николай.
— Да кто сколько, — отвечает старая женщина, — я уже, почитай, три недели, а вот Максима, — она кивает на худого, — всего неделю как привезли…
— Ясно. Мужичок, с тобой что? — продолжает Кульков, указывая на лежащего. Но тот не отвечает. И казак уточняет: — А что с ногами-то?
— Он не говорит на русском. А ноги ему сломали, сюда уже таким привезли, — отвечает за лежащего заражённый мужик, — ещё там, на Хулимсунте; он два раза сбежать пытался. Так ему бандиты их кувалдой разбили, сказали, что купцам всё равно, целы ноги или нет. Нас всех по любому в баки уложат, хоть со сломанными ногами, хоть с целыми…
Он покашливает после каждой пары слов. И Саблин определяет для себя: болеет уже полгода. И лекарств не принимает. И он спрашивает у женщины, понимая, что она самая здоровая из взрослых, ну и самая бойкая:
— Как вас зовут? Откуда вы?
— Поля, Полина… — сразу отвечает та. Она самая упитанная среди всех пленников, самая здоровая. На вид нормальная женщина, и даже одежда у неё самая чистая. — Я из Нягани.
— А эти… дети ваши?
— Нет-нет, не мои, — она качает головой, — чужие.
Саблин разглядывает детей: худые, с почти белой кожей, стоят молчат, боятся рот раскрыть. Лица закрыты не очень свежими тряпками, только глаза видны, и всё равно на их коже имеются чёрные точки укусов мошки. Старший держит самую младшую за руку. А шея у старшего расчёсана. То ли он так укусы мошки расчесал, то ли болотная чесотка у парня, которую антибиотиками и мазями выводить три месяца. От единственного обнаруженного случая чесотки школу в Болотной в карантин на месяц сразу отправляли, так что…
— Они все из разных мест, кто украден, а кто продан… — продолжает Полина, поглаживая по голове ближайшего ребёнка. А прапорщик замечает у неё на рукаве крупную вошь. — Вот этот вот мальчик, Миша. У него семью всю забрали, он один остался, один жил — прятался, но и его поймали.
И тогда прапорщик, отойдя к двери, к выходу, интересуется:
— Мирон, дрон где?
И буквально через несколько секунд радист отвечает:
— Прямо над нами висит. Лейтенант наш всё видит.
Саблин говорит людям:
— Надо сейчас выйти отсюда…
— Куда, на улицу? — сразу уточняет Полина.
— Да, — отвечает Аким. Он хочет, чтобы Фарафонов увидал людей с детьми. — Нужно выйти на улицу на минуту.
— А Джу Ханя будем выносить? — спрашивает Полина.
— Нет, не надо… Пусть лежит, — Аким думает, что женщин с детьми будет для лейтенанта достаточно.
И они все, включая тяжело ковыляющую старуху и кашляющего мужичка, выходят на улицу. Далеко он их не повёл, остановился рядом с домом и поднял шлем, увеличил зум и «поймал» камерами коптер-разведчик, что кружил над островком. И потом он говорит им:
— Всё, можете обратно зайти.
Но тут самый старший из детей, Михаил, хватает Полину за руку и начинает что-то говорить ей тихо, после чего она сразу обращается к Саблину:
— Господин казак!
— Ну?
— А можно мы в тот дом пойдём? — Полина указывает на то здание, которое казаки брали штурмом.
— Там эти… бандиты…
— Мёртвые? — на всякий случай уточняет Полина.
— Мёртвые, мёртвые…
— Ну и ничего… Мы вон рядом с целым складом мертвецов жили… Зато там много комнат, душ, еда, кондиционер… — начинает перечислять женщина. — Детей хоть помыть, накормить… У них там и КХЗ, и респираторы нормальные были, и одежда новая…
И тут Саблин, оглядывая женщину, удивляется немного: сама чистая, в теле… и про дом бандитов всё знает; и тогда он интересуется:
— А вы, что, там бывали…? У бандитов в бараке?
— Да уж бывала, — невесело отвечает женщина. — Каждый вечер меня к себе забирали. Готовила я им, стирала… — и она добавляет многозначительно: — ну и всё остальное тоже…
— Идите, конечно… — и тут же он вспоминает. — А вон тот, что отдыхает, вон, у акации… Бракованный… Он как тут с вами?
Полина бросает быстрый взгляд на убитого, который лежит недалеко от них, и сразу отвечает:
— Это Кар, они его так звали; он был самым тихим из них, водку пил мало, полынь тоже особо не ел, сядет в углу и сидит, воду пил всё время, чай редко… Кушал немного. Таблетки пил после еды… Он у них самый младший был, они им понукали. Гоняли его всюду. Он неглупый был. А эти… Сами нахреначатся полыни и лежат на лавках, закатив зенки, весь день чёрные слюни пускают до пола, а он тут всё делал за них. Нас кормил, ну и всё по хозяйству… Так-то он тихий был, только слова плохо понимал… Говорил ещё хуже… Многие слова говорить совсем не мог, не получалось у него… Хрипел только, — и потом она заканчивает: — Ну так что? Мы переезжаем в дом?
— Переезжайте, — разрешает Саблин и тут же вспоминает; — Слушайте… А что вы там про склад мертвецов что-то говорили?
— Так вот же он, тут, — она оживилась. — Пойдёмте, я покажу.
Женщина заводит Саблина в дом, проходит мимо той комнаты, где всё ещё лежит неходячий китаец, и останавливается возле запертой на замок двери, судя по всему, герметичной. И говорит:
— Вот здесь у них холодильник.
— Коля, а где там ключи? — интересуется Аким.
Кульков приходит и, конечно же, второй ключ сразу подходит к замку; он открывает дверь, включает нашлемный фонарь и потом зажигает лампу внутри морозильной камеры. Да, трупов тут хватало. Полина не врала. У стены, под заиндевелым радиатором, были в навал сложены шесть человеческих тел. А ещё тут были герметичные пластиковые гробы у стен, лежали до потолка… Было их не менее двух десятков, и в некоторых через серый пластик темнели человеческие контуры. Здесь хорошо была слышна работа компрессора. А на градуснике, что висел у двери, было минус девять.
— Видите, сколько их тут… — заглядывая в холодильник и ежась от холода, говорит Полина.
— Да уж… приготовили товара… — соглашается с нею Кульков.
Женщина стоит в дверях так близко к Саблину, что едва не прикасается к нему своим плечом. И тогда он делает шаг назад. Аким боится вшей… Перескочат на пыльник, проникнут в броню… О-о… Выводить их намучаешься потом, это целая операция. И после он говорит:
— Ладно, Полина, занимайтесь делами, мойте детей, ешьте, а у нас свои дела есть.
Он выходит из дома. Но и Кульков, и Полина остаются в здании.
Саблин ждёт, но товарища всё нет.
— Коля, ну ты где там?
— Что? Иду… — откликается тот.
— Посмотри, что у них там за домом, на складе, что в бочках; я пойду боеприпасы погляжу. Может, мины найду…
— Есть, — говорит Кульков. Но вслед за Акимом не выходит. Прапорщик уже дошёл до барака бандитов, и лишь тогда товарищ вышел из здания. Полина вела его куда-то.
Мин он не нашёл, и патронов для винтовки не много, одна лента для пулемёта, ящик самых лёгких гранат. Но он нашёл тут ящик для зенитных ракет. Прапорщик открыл ящик. Удача! Обе ракеты были на месте. А они ценные, дорогие. Тут же была и ракетница. Ещё было несколько раций, аккумуляторов, ну и всякая нужная мелочь: антенны, фонарики, камера с передатчиком. В общем, не много, но и не мало всякого нужного для болотного человека.
— Николай! Что там у тебя?
— Четыре полных бочки топлива, и ещё в одной на дне. Лодочный мотор, отличный. Не хуже, чем твой. Провианта на целый взвод, всё с севера, всё в банках. Компоты… Свиная тушёнка… Это не считая крахмала с горохом. Этого тут ящики.
И тогда Саблин произносит:
— Мирон!
— Я, — тут же откликается радист.
Они с Фарафоновым договаривались о радиомолчании, но прапорщик считает, что ситуация изменилась. И Аким говорит:
— Напиши армейцам, что у нас тут мирняк, что есть топливо, провиант и снаряга кое-какая. Чтобы знал. Передай импульсом.
— Импульсом? — по тону радиста Аким сразу понял, что это ему не нравится. — Импульс на всю округу будет слышен. На всё болото. Демаскируем себя.
— То, что мы здесь, они и так уже знают, — разумно предполагает Саблин. Мало того, он очень сильно на это рассчитывает. — А кодом барабанить будешь, если рядом кто — так запеленговать смогут.
— Есть радировать импульсом, — соглашается Карасёв.
— Мирон, а потом выбирайтесь из рогоза, отходите на север, метров на пятьсот-шестьсот, найдите хорошее укрытие под деревом каким-нибудь, чтобы вас коптер не увидал, и притихните там. Полный молчок.
— На пятьсот метров? — радист снова сомневается. — Так мы тогда вас через СПВ слышать не будем.
— Ничего; когда всё начнётся, — а Саблину очень хочется, чтобы началось, чтобы Глаз пришёл спасать своё имущество, — будем держать связь на боевой частоте.
— Есть уйти на пятьсот метров, найти укрытие и ждать в режиме радиомолчания, — откликается урядник.
— Вы поешьте, покурите, будьте начеку.
— Есть быть начеку, — отвечает радист.
Он и сам хочет есть, давно хочет, а ещё курить… И поесть обязательно нужно. Потом, когда Глаз придёт… ну, если придёт… им будет не до обедов.
— Николай, ты погляди там насчёт обеда.
— Есть. Сейчас устрою, — отзывается Кульков. И напоминает: — Атаман, тут и помыться можно… Воды очищенной навалом. Очищена хорошо — хоть пей.
Помыться? Ну, неплохо бы, конечно, а то ведь почти сутки в броне; но там, где мылись бандиты… да ещё со вшами и чесоткой… Нет, Саблин брезгует.
— Пусть мирняк моется, — отвечает и идёт ещё раз осмотреть остров. Хочет прикинуть, где лучше поставить мины, где отрыть окопы.
Саблин слышит, как заводятся моторы за его спиной, это отходила его лодка из рогоза.
«Ну, вот мы и одни, теперь пора готовиться».
⠀⠀
Саблин нашёл хорошее место для первого окопчика. У того же самого борщевика, под которым он уже вёл бой. Отсюда простреливался и пологий подъём из воды, тот самый, на котором он нашёл три мины, и подходы к двери ДЗОТ-а. А ещё двери обоих зданий. Да, местечко было неплохое. А второй, на всякий случай, он думал выкопать невдалеке от угла дома, ближе к мусорке и рогозу.
Но это уже на крайний случай, если ДЗОТ им придётся оставить. После этого Саблин идёт к бараку и забирает оттуда винтовку и подсумок убитого бракованного, проверяет её. Ну, за оружием бракованный или ещё кто не очень хорошо следил; будь в его взводе у кого такое оружие, он бы сделал замечание. Впрочем, «тэшка» — оружие надёжное и неприхотливое. Поработает. А вот в подсумке всего три магазина — мало; нужно поискать ещё магазинов. Если нет снаряжённых — набить. Бой, возможно, пойдёт на средних дистанциях, может, лодки с бандитами ещё на воде встречать придётся, и винтовка в таком случае никак не помешает.
Но первым делом мины. Прапорщик сходил и забрал все мины у Кулькова, который пошёл мыться. Поглядел Аким, как Полина вскрывала банки с тушёнкой, хлопотала над обедом. Поглядел, да и пошёл готовиться. Уже на берегу снарядил фугас дистанционным детонатором, на всякий случай, а основной детонатор взвёл на касание и вибрацию. Фугас он заложил в воду у мостушки, в метре от берега. Как раз туда, где из лодки удобно выходить на землю.
А уже на берегу, в десяти шагах от мостушки, поставил под акацию МНД, тоже снабдив её дистанционным взрывателем. Теперь ДЗОТ. Две мины он установил на углах огневой точки, а то есть такие умники, что подойдут из метровой зоны, откуда-нибудь с флангов, к амбразуре и решат через неё гранаты внутрь закидывать. Теперь так не получится. Ещё одну мину он поставил в трёх метрах от двери ДЗОТа, чтобы поубавить желания подойти к нему сзади.
«Надо мирным сказать, чтобы тут не ходили!».
После этого Аким решил заняться окопом для себя и пошёл к борщевику. Копать в броне несложно, сервомоторы значительно облегчат всякую работу. Чтобы отрыть хороший окоп в мягком сыром грунте, опытному пластуну нужно было не больше двадцати минут. Ну, тридцати максимум. Главное — чтобы инструмент был в порядке. А у прапорщика в порядке было всё. И он, скинув рюкзак и пыльник, отложив дробовик, винтовку и щит, взялся за лопатку. И когда окопчик доходил ему уже до бедренных приводов, он увидел мальчишку, что вышел на улицу из здания, вышел и остановился, оглядываясь. На нём КХЗ не по размеру, перетянутый ремнём, новый респиратор, перчатки, очки. Парень, видно, собрался прийтись куда-то, прогуляться… Саблин тут же, выкрутив динамики, кричит ему:
— Эй, Михаил!
Тот сразу замирает.
— Чего? — он, кажется, испуган громким «механическим» голосом. И смотрит на казака.
— Не ходи никуда! Я там везде мины поставил… Знаешь, что такое мины? — продолжает Саблин и, так как мальчишка не отвечает, заканчивает: — Лучше посиди в помещении.
Но мальчик вдруг спрашивает:
— А к вам можно подойти?
Конечно, лучше бы ему сидеть в здании, ждать обеда, но прапорщик не хочет его гнать.
— Иди, только вот так прямо и иди на меня.
Мальчишка подходит, осматривает всё вокруг и спрашивает:
— Могилу, что ли копаете?
Саблин смеётся:
— Это как пойдёт.
— А вы пластуны?
— Да, — Аким поднимает свой пыльник и показывает ему цифры на плече. — Вот… Второй пластунский полк.
— А почему у вас ваш пыльник весь в дырах?
— Так я лежал вот тут, — Саблин показывает на стебли борщевика. — Капли падали, а они жуть какие жгучие.
— Борщевик… я знаю, — говорит мальчишка. — А ваш друг сказал, что вы бандитов ждёте.
— Ждём, — отвечает Аким и снова начинает копать окоп.
— Думаете, они приедут?
— Очень хочу, чтобы приехали, — прапорщик выкладывает грунт на бруствер.
— Мне просто нужно… очень нужно выжить.
— Выжить? — притворно удивляется Аким. — А зачем тебе?
— Хочу старосте рассказать, кто у нас на Урае людей ворует.
— Ну что ж… это веская причина, — соглашается прапорщик. — Но перед тем нужно будет про это всё контрразведке рассказать.
— А это кто?
— Это армейцы. Им тоже это будет интересно.
— А, солдаты! — понял Михаил. — Значит, вы меня защитите?
— Ну, попробуем, — отвечает Аким.
И тогда парень, помолчав и подумав, продолжает:
— Так вас всего двое; а вдруг их больше приедет?
— Чем больше — тем лучше, — заверяет парня казак.
— А если десять их будет?
— Нет, десять — это мало, — Саблин снова укладывает лопату грунта перед окопом. — Пусть двадцать приезжают.
— И вы, что, их не забоитесь?
Саблин перестаёт копать, вонзает лопатку в грунт, снова берёт свой пыльник, показывает Михаилу цифры и буквы на материи и смеётся:
— Говорю же тебе, балда, мы с моим товарищем из Второго пластунского полка. Вот, видишь? А ещё с нами Бог. Чего же нам, русским казакам, всякой сволочи бояться?
⠀⠀
★ ✰ ★ ✰ ★ ✰
Продолжение приключений Акима Саблина, в умирающем мире.
Второй окоп он копал… оттого, что нужно себя перед боем чем-то занять. Если не найти себе занятие — будешь курить без конца. Ну, а ещё на всякий случай, конечно… Мало ли как дело пойдёт. Высадятся ребята на южной оконечности островка, так чтобы пулемёт из ДЗОТ-а их не доставал, они же этот остров лучше Саблина знают… Осмотрятся и оттуда с юга, через камыш, акацию и бузину пойдут потихонечку к зданиям, а с болота, с востока, будут крыть весь восточный берег с бортов из пулемётов, а те, что высадились, будут огонь корректировать… Или дрон запустят, ну для дрона у Акима было кое что из припасов самих бандитов… Дронов он не боялся. А вот если на острове у них «глаза» будут… Тогда окопчик под бузиной, что в тридцати шагах от берега — укрытие так себе. Из него камеру высунуть не получится, без перспективы поймать на шлем «двенадцать миллиметров». Ну во всяком случае, Саблин сам бы так остров брал. А ещё, конечно, у них миномётик имеется. Пусть хоть самый захудалый, хоть в пятьдесят миллиметров, должен быть. Этот Чиёншох, как говорил Панов, бандит удачливый, а значит денежный, у него всё должно быть, что только может в болоте понадобиться, а лодок у него много, так что один такой ствол и десяток мин к нему он с собой привезти должен… Ох, как неприятно то будет. В блиндаже, да и в ДЗОТ-е, казака миномёт разве что слегка потревожит… А вот если в окоп залетит… Камеры, моторы, привода, антенны, микрофоны… Всё что угодно и в любых сочетаниях. Это если ещё не ранит, не сломает костей и не контузит.
В общем второй окоп… Лучше было бы иметь. И для смены позиции, и для смены угла огневого контроля… Да и спокойнее с запасным окопом как-то.
Аким выкопал его метрах в двадцати от мусорки, около северного здания, того, в котором бандиты держали пленных. Расположил его почти на углу так, чтобы видеть и заднюю часть ДЗОТ-а и заросли, что тянулись вдоль западного берега. А чтобы к нему не подошли, скрываясь за зданием, там он поставил две мины. Одну ближе к зарослям, другую почти на углу. Вдруг умный какой обойдёт ДЗОТ, пройдёт за домами, и из-за угла будет постреливать в сторону его окопа.
Ну, вот теперь он чувствовал себя поспокойнее. Но волнение его не покидало. Прапорщик уложил последнюю лопату грунта на бруствер, прибил его. А тут опять мальчишка выходит из здания. Саблин, утрамбовывая грунт на бруствере, кричит ему:
— Михаил! Не надо здесь ходить!
— Чего? — Не сразу понимает мальчишка слова из динамиков.
— Не ходи тут, — Саблин отбивает лопату, и перчаткой снимает с неё остатки грунта. — Я же тебе говорил уже, здесь мины везде. Вернись в здание! Там будь.
Но парень не торопится уйти и кричит в ответ:
— А мне второй казак… Сказал погулять!
«Что ещё за дурь? Зачем он его выставил на улицу?»
Саблин ничего не понимает, прячет лопатку, вылезает из окопа, забирает ранец и дробовик, и идёт к «комендатуре», где теперь собрались все пленные. Судя по всему и Кульков. Проходя мимо паренька, он интересуется:
— А чего он тебя выгнал-то?
— Не знаю, — отвечает Михаил. И идёт за ним, — Сказал иди погуляй пять минут.
— Ладно, сейчас разберёмся. — Говорит Аким и почему-то начинает злиться на Кулькова. Ему бы в ДЗОТ-е быть, подготовиться, пойти берег осмотреть, как следует, чтобы знать, что там да как, может пристреляться немного, а он… Там с мирняком почему-то… Что он там вообще делает?
В общем-то мог и догадаться. Вошёл с Михаилом в здание… В одной комнате, в большой, все бывшие пленные за столом собрались, весь стол заставлен разными продуктами, тощий всё ещё ест, остальные просто сидят, один из детей спит прямо тут же у стола на лавке, наелся уже. А вот Кулькова здесь нет.
«Ну, и где он?»
Аким продолжает злиться. Люди глядят на него все как один, как будто ждут, что он им что-то скажет. Саблин ничего им не говорит, даже забрала не поднял, поворачивается и идёт дальше. В кубрике с кроватями Кулькова тоже нет, только дети не спят, они поднимают головы, взгляды перепуганные: чего? Но он и оттуда уходит, ничего не сказав… Ну куда ещё тут деться можно?
«Мыться что ли задумал? Когда нужно готовиться к бою…»
Прапорщик направляется к помывочной, а дверь заперта изнутри, там кто-то есть. Так-то Аким был человеком сдержанным, но тут стучаться не стал, злился на казака и лишь нажал на дверь без особого усилия. Дверь-то барахло — кривая и не герметичная, дешёвый белый пластик, и задвижка на ней ерундовая, копеечная, в миг отлетела… И дверь распахнулась…
Сразу ему бросилось в глаза белое пятно женского тела… Полина, со спущенным до колен комбинезоном и задранной, едва не до головы, рубахой. Она стояла нагнувшись, держась за стену… И смотрела на Акима… Нет, не с испугом, а скорее со смущением… А сзади к ней пристроился… Конечно Кульков. Он снял доспех и был в одной эластичной кольчуге. Казак держал женщину за зад и тоже смотрел на командира, и если женщина молчала, то Кульков произнёс с упрёком:
— Атаман, ну…!
Саблин молча закрыл дверь и пошёл из дома на улицу. Прапорщик и вспомнить не мог, когда он так злился в последний раз.
Кульков! Человек получивший за храбрость очень редкую награду. И вот тебе на… Аким просто не понимал его, от того и злился… И не понимал по двум причинам: во-первых, надо бы к бою готовиться, а не это всё… А во-вторых… Она же скорее всего заражена чесоткой и паразитами… Блохи, лобковые вши, проклятущие микроклещи, которых выводить ещё то дело…
«Голова у дурака есть на плечах?»
А если ещё какая болезнь из этих самых… Как он собирался потом в станицу возвращаться? Пришлось бы в госпиталь обращаться, слухи пошли бы, жена узнала бы…
«Нет, одно слово — дурак!»
Саблин пошёл почему-то в ДЗОТ. А Мишка, всё ещё торчавший на улице, потащился с ним:
— Господин казак, можно я с вами?
Прапорщик думал его прогнать… Уже остановился, обернулся к нему, так они оба замерли, мальчик смотрел на шлем, а Аким видел за грязными стёклами его очков мальчишеские глаза. И… Не стал прогонять:
— Здесь мины везде, и там, у двери в ДЗОТ тоже стоят, иди за мной след в след. Понял?
— Угу, — кивает Мишка, он всё слышит, каждое слово большого человека в грозной броне, мальчик всё понимает.
— Не «угу», а «есть, товарищ прапорщик»! — доносится из динамиков и приказной тон добавляет серьёзности в их беседу.
— Есть, товарищ прапорщик! — сразу повторяет мальчик.
— Оступишься… Шаг не туда — всё! Если не убьёт сразу, то ноги поотрывает, кровью истечёшь за минуту. Я ничего сделать не успею. Понятно тебе?
— Угу, — снова кивает мальчишка.
— Не «угу», а «так точно, товарищ прапорщик».
— Так точно, товарищ прапорщик.
Они идут дальше, Аким через камеру заднего обзора поглядывает на мальчика… Тот старается, делает большие шаги, чтобы, как приказано, идти след в след. Они спускаются к двери ДЗОТ-а, и Саблин, открывая бронированную дверь, останавливается, показывает:
— Тут мина. По следам иди, на меня. И вон там на углу ещё одна.
— Угу, — кивает Мишка. Глаза у него от серьёзности круглые стали. Он понимает, что это всё не шутки. Они заходят в бетонное здание, потолок низкий, прапорщик чуть пригибается, чтобы не задеть его камерами. Начинает оглядываться. Пулемёт накрыт кожухом.
«Ну, хоть с этим у них порядок».
Тут же две упаковки с лентами. Запылённые, видно, давно лежат. Упаковка с гранатами. Шесть штук стандартных «единиц». И упаковка десятимиллиметровых патронов для «тэшки». Тут же ящик со всякой мелочью: консервированной водой, пустыми магазинами для «Т-10-20», какими-то проводами. Мишка, как и положено всякому мальчишке, лезет к пулемёту. Пытается разглядеть что там под кожухом.
Саблин подходит и снимает с пулемёта защиту… В нём опять начинает клокотать злость. Почему? Да потому что не он должен это делать, а Кульков. Всё проверить и доложить ему. А Николаю… Некогда сейчас. Аким уже два окопа выкопал… Мины где-то снял, где-то поставил, и вот теперь занимается тем, что проверяет готовность важного участка к бою. Того участка, на который он собирался поставить Николая.
Аккумулятор был заряжен, прицельная панорама пулемёта сразу выдала хорошую картинку. Прапорщик оттягивает затвор, откидывает крышку… Механизм… Ну… В его полку пулемётчик за содержание оружия в таком состоянии получил бы выговор, но тут бандиты… В смазке механизма чернота, осела грязь. Не так чтобы много. Но не разбирали оружие давно. В общем если не придираться, он был готов к ведению огня. И вообще, ДЗОТ спланирован был толково. Две узкие и длинные амбразуры. Одна выходит на восток, другая — на юго-восток. Удобная станина с шарниром, позволяла без усилий и быстро перенести пулемёт от одной амбразуры к другой. Он кладёт прозрачную упаковку с лентой рядом с пулемётом и потом накрывает орудие. И снова злится. Пулемёт нужно пристрелять. А делать это необходимо тому, кто будет за ним работать. Но «пулемётчик» обслуживает сейчас другие «агрегаты».
Ему не до пристрелки.
Саблин раздражён, хорошо, что у него имелся надёжный способ успокоиться. Ему надо было найти себе дело. Он берёт коробку со всякой ерундой и набирает оттуда пластиковых магазинов для винтовки, берёт те, что поновей и менее искривленные. Бросает их на верстак у стены. Потом разрывает упаковку с патронами и высыпает туда же… Скидывает перчатки брони и начинает снаряжать магазины.
Мишка, который как будто чувствовал его нехорошее настроение даже через броню, и до сих пор не произнёсший ни слова, подходит к нему и говорит:
— Можно я вам помогу?
— Умеешь? — интересуется Саблин. И не дожидаясь ответа, подвигает к нему патроны и один из магазинов.
— Попробую, — говорит Михаил, берёт магазин и первый патрон… И Саблину понравилось, что парень не стал сразу пытаться уложить патрон на пружину, а сначала посмотрел, как это делает он. Посмотрел, перевернул патрон и положил его правильно. Саблин же укладывает патроны в магазин машинально, как автомат. Ловко, быстро… Раз, раз, раз… И всё, магазин снаряжен. Аким ударяет им о стол и кладёт его в сторону — готово. Миша с интересом смотрит как он это делает, а потом говорит:
— А вы, господин казак, с дробовиком.
— Я штурмовик, мы работаем с дробовиками. — Аким берёт пустой магазин и вываливает из упаковки ещё патронов на верстак.
— А почему не с винтовками? — спрашивает мальчишка и начинает укладывать очередной патрон.
Саблин достаёт из подсумка один патрон для дробовика. Жакан. Ставит его на стол. Берёт один винтовочный патрон ставит его рядом:
— Какой сильнее ударит?
— Ну, этот, — говорит парень и указывает на жакан. — Он толще.
— Да, толще, пороха в два раза больше, жакан в два раза тяжелее пули. — Соглашается Саблин. — Штурмовые работают на короткой дистанции, из-за щита. Когда добрался до вражеского окопа, нужно разить врага с одного выстрела. Ударил над щитом в шлем, и чтобы от шлема забрало отлетало, или в ногу ударил, и чтобы все привода на колене или ступне разлетелись… Ну, иной раз выстрелом и щит из руки у врага можно вырвать. Даже если в кирасу бить, и то удар такой силы получается, что вся электроника в броне перегружается… Да и человеку, чтобы в себя прийти, тоже пара секунд требуется… Ну, чтобы отдышаться после удара… А пуля… — Тут он берёт винтовочный патрон, — она на дистанции хороша, для прицельной работы. Понятно?
— Угу, — кивает Миша.
— Не «угу»! А «так точно, товарищ прапорщик!» — поправляет его Саблин, прячет жакан в подсумок и снова берётся за патроны и магазины.
Миша тоже продолжил снаряжать магазин, а Аким и интересуется:
— Значит теперь домой поедешь?
— Поеду, — отвечает парень.
— А к кому? Есть кто у тебя?
— Да, нет… Родителей давно нет, я у тётки Тамары живу. Раньше в доме нашем жил. Один, но там стёкла побили… Жить там нельзя больше… Но Тамара бедная, им с Маринкой, дочкой её, самим огорода не хватает. Да и не родная она мне. Так, приютила. Я туда мыться к ней, больше, хожу. Я на давилке иной раз живу. При Иване хозяине. Помогаю ему. — Рассказывает Михаил.
— Рыбу, значит, давишь?
— Если Иван скажет, то да. Он, человек хороший, меня не прогоняет, — продолжает мальчишка. — Говорит, спи тут, если больше негде. — Вот я рыбакам и помогаю. Рыбу, там, донести или масло в мотор налить… Или лодку помыть. По-всякому помогаю. Они мне что-нибудь дают. Хоть улиток или ещё что. — Он, наконец, набивает магазин. И так же, как и Аким, перед тем как положить его, стучит коробкой по столу. «Утрамбовывает» патроны.
— А за рыбой тебя не берут? — вся упаковка патронов снаряжена в магазины, Саблин бросает обрывки пластика в коробку, магазины начинает раскладывать в подсумок.
— Не-е… На рыбалку никто не берёт, отец тоже не брал, я тогда ещё маленький был, а когда вырос, так он к тому времени в болоте сгинул.
— Аким! — Это уже доносится из наушников. СПВ. Кульков.
«Управился, наконец!»
— Приём. — Откликается Саблин.
— А ты где?
— В ДЗОТ-е.
— Иду.
— На углах мины, по следам иди.
— Принял, — заканчивает Николай.
И Саблин тут стал думать о том, что не первый раз уже встречается с подобным. Вот и Кульков как раз тому подтверждение. Человек в бою ведёт себя безупречно, бойцом может быть абсолютно хладнокровным. Да и грамотным, умелым. Но вот что касается службы — повседневной военной работы… так тут выясняется, что он малость… раздолбай. Да, Аким уже видел таких. За ними глаз да глаз. Такому приказ отдал, так потом обязательно нужно проверить выполнение. И вот этот случай, с этой Полиной. Ну не может вменяемый человек так неразумно себя вести… Ан, нет, оказывается, может…
«Раздолбай!»
⠀⠀
— Я смотрю ты там уже окоп отрыл? — замечает Кульков, заходя в ДЗОТ и закрывая бронированную, не сразу поддающуюся дверь. И оглядевшись, добавляет: — А неплохо они всё здесь устроили…
— Осмотрись тут, — коротко говорит ему Саблин. Прапорщик как раз думает, что этот ДЗОТ и здания на островке, строили не бандиты. — Это твой участок.
— Есть, осмотреться. Пулемёт рабочий? — Николай снимает кожух. — О, не старый ещё. — Он включает панораму и водит стволом пулемёта вдоль амбразуры. — И камера неплохая, — потом откидывает крышку. Заглядывает в механизм. И вдруг говорит: — Слушай, Аким, ты не злись на меня… Просто баба приятная больно… У меня давно… Никаких таких не было… Я же даже на девок из чайной не смотрю. А тут вдруг сама такая, предложила… Говорит, отблагодарить вас хочу. Спасли, мол.
— Вши у неё, — замечает ему Саблин. — У них здесь у всех чесотка. И микроклещи… Ты их руки, лица, видел? Тут и медиком быть не нужно и без соскоба ясно, только по красным пятнам понятно — сто процентов они клещом кожным заражены… Вот запустишь себе клеща под броню… Да вместе с чесоткой… Будет тебе тогда благодарность за спасение.
— Да я почему так долго… — объясняет Николай. — Я же мылся потом, и инсектицидом облился… Я, как вернёмся, ещё в лазарет схожу. Проверюсь. Всё в порядке будет.
— Ну, про «всё в порядке», то дело не моё, это ты потом жене своей про это расскажешь, а вот то, что ты всякой хренью занимаешься, пока я окопы копаю… За это, казак, как твой командир, я имею право высказать тебе своё неудовольствие.
— Принял к сведению, товарищ прапорщик, — официально отвечает Кульков. Хотя они сейчас и не в призыве, а в рейде.
А Саблин ещё и добавляет:
— И чтобы к кубрику в лодке близко не подходил. Я не хочу потом чужую лодку от клеща и чесотки из-за тебя дезинфицировать.
— Есть, не подходить к кубрику, — отвечает Николай.
— Пошли, — говорит Саблин и берёт винтовку, — покажу, где мины расставил.
Когда они вышли, мальчик собирался идти с ними, но Аким говорит ему:
— Михаил, в дом иди. Посиди там. Погулял и будет.
Они обошли остров, Саблин показал Николаю, где стояли мины и где он поставил ещё. И пока обходили, Кульков, понимая, что Аким зол, старался его хоть как-то разговорить:
— Думаешь этот Глаз приедет свой товар отбивать?
— У него тут куча пленных, не считая замороженных трупов… — отвечает Аким нехотя. — Не знаю, сколько ему за это заплатят… В общем, Бог его знает. — Саблин надеется, что Чиёншох всё-таки заявится отбивать свой «товар».
— Слушай, а кто же ему платит? — продолжает спрашивать Кульков.
— Да откуда мне знать… Переделанные, наверное… — рассуждает Аким. — Дадут ему меди. — Тут они подходят к мостушкам, что уходят в болото на несколько метров. И прапорщик говорит. — Я фугас там в воду уложил. — Он указывает перчаткой на конкретное место. — Детонатор у меня.
— Может на вибрацию его поставим? Чтобы во время боя не заморачиваться. Пусть фугас сам работает, — предлагает Кульков.
— Так и сделаю, — отвечает Аким. С ручного детонатора можно было выставить на взрывателе любой режим срабатывания.
— А этот Глаз, он, прежде чем на островок этот заявиться… — продолжает тогда Николай. — Он, наверное, дрон кинет, посмотреть, что тут, да как.
— Я бы так и сделал, — они теперь идут вдоль западного берега островка, тут за зарослями бузины сплошной кустарник, колючая стена. Здесь бандитам высадиться будет сложно. Конечно, сегодня Аким и Николай вышли на сушу почти в таком же месте. Почти через такие же кусты. Но на их стороне был эффект неожиданности… Но казаков, ожидающих атаку, врасплох застать не получится. Моторы они услышат, сразу поймут, откуда пойдёт накат. А тех, кто вылезет из воды и полезет через кусты, один прижмёт к земле огнём, второй закидает гранатами. Дело для пластунов обычное. А может быть, с такой задачей и один управится.
— Вот тут, и тут… — Саблин указывает те мины, что поставил за домом. — Вроде все показал.
— Значит, ждём дрона, — подытоживает Кульков. — Может, я тогда ракетницу возьму.
— Бери, — соглашается Аким. — Только сразу дрон валить не нужно, пусть он нас увидит, пусть поймёт, что нас тут мало. Они конечно и через камеры это видели… Но пусть будут уверены… А то если будут сомневаться, ещё плюнут, да повернут обратно. А нам нужно, чтобы они сюда высадились.
— Есть, не валить его сразу, — говорит Кульков.
А Акима тут и осеняет, и он останавливается:
— Вот чёрт!
— Чего? — Кульков остановился тоже.
— Дрон прилетит, и рассмотрит, что лодки нашей у мостков нет. — Поясняет Саблин. — Поймёт глаз, что мы её в засаде где-то поставили. Начнут вокруг острова рыскать — осматриваться, и Дениса могут найти, и лейтенанта… Поймут, что засаду мы им устроили и уйдут.
— Обязательно уйдут. Шкура… Она подороже всякого товара будет, — соглашается Николай. — И что делать будем?
— Надо Мирона с Денисом звать, — решает Саблин. — Пусть до тех пор, пока дрон не прилетит, лодку у мостушек поставят. Чтобы глаз её видел и не волновался.
Кульков с ним полностью согласен. И Аким включает рацию, хоть и не хочется ему, да придётся выходить в эфир.
Бам-бам-бамм…. Звук тяжёлый, мощный. Это Кульков, наконец, решил проверить пулемёт. — Бам-бамм… Бам-бамм…
И тут же слышатся моторы, это Денис подводит лодку к острову. Поставил он её у самого конца мостушки, чтобы рядом с фугасом винтами лишний раз не «вибрировать». Детонатор отключён, но всё равно. А Денис и Мирон и тому были рады. Хоть по суше пройтись, поесть консервированных фруктов. Благо их тут у бандитов — ящики.
Ну, казаки отдохнули, но радиста Аким вскорости вернул на лодку. Пусть у станции сидит. Импульсы электромагнитные ищет. А вот Денис попросил разрешения помыться. Душ же имеется, воды навалом.
«Как они только не боятся? — удивлялся Саблин. — Там чесоточные мылись только что. Клещи, вши…»
Сам Аким, привык к домашней чистоте, Настя у него была на этот счёт очень серьёзна, да и на фронте помывочные содержались всегда в порядке. Так что…
— Нет, не надо, Денис… Ну его, этот душ, от греха подальше…
Они уже давно проголодались. Набрали себе с Денисом еды на складе у бандитов. Персиков рубленых пару полулитровых банок, большую банку свиной тушёнки, галеты, две упаковки паштета, и даже упаковку офицерского напитка из цитрусов с большим содержанием витаминов.
Брони не снимали, перчатки и шлемы скинули. Сели за маленький столик есть, в отдельную от людей комнатушку. Саблин на том настоял, а Полина вроде как помогала им, помогала. А Денис, вроде, спокойный к женщинам, на Полину внимание обратил, и когда она вышла, замечает:
— Приятная женщина.
«Ещё один что ли?» — Аким только и смог ему сказать:
— Вши у неё и чесотка… Кажется.
— Да я так просто… — говорит Денис и открывает упаковку с паштетом. И заглянув в неё продолжает, чуть разочаровано. — С лапами, что ли…?
Сабин на это качает головой:
— Привереда, однако… Денис… А ты давно в офицерских столовых стал питаться?
— Да я так… — Колмыков смеётся и намазывает паштет на галету толстым слоем.
Ну, паштет, конечно, не самый изысканный, но вся остальная еда — отличная. Аким голоден, он бы и кашу поел кукурузную или гороховую с удовольствием, а тут вон какие разносолы. У них в лодке тоже еда хорошая, но свою нужно поберечь если есть трофейная. Вот только всё доесть они не успели. Пришёл Кульков, в руках у него ракетница… Саблин, как увидел его с этим оружием сразу насторожился:
— Чего, Николай?
— Мирон импульс слабый засёк…
И тут Аким вздыхает:
— Дрон?
— Высота тысяча двести метров, — докладывает Кульков, — восемь шестьсот юго-восток, к нам идёт.
Саблин знает, что Фарафонов дрон запускать не станет, не будет лейтенант себя демаскировать. А значит, это бандитский дрон.
«Гора с плеч».
Аким чувствует облегчение. Всё это время, что он провёл на островке, не давало ему покоя сомнение: а вдруг Чиёншох не придёт? Вдруг плюнет, скажет себе: других наловим. Но вот появился дрон… Значит жадность у бандита перевесила осторожность.
«Пришёл всё-таки! — Но теперь прапорщик стал волноваться о другом. — Только вот не ушёл бы!»
Денис быстро закинул кусок тушёнки в рот, запил его напитком, хотел, было, вставать уже, но Аким положил ладонь тому на плечо и говорит на удивление спокойно:
— Не спеши, Денис. Доедай. — И потом Кулькову. — Пусть Мирон его ведёт, пусть поближе подойдёт и лодку, и нас рассмотрит. Мы сейчас доедим и выйдем. Надо чтобы Глаз понял, что лодка тут одна и нас всего четверо, как близко подойдёт, как всё увидит, так и сбивать его будем. А пока, ты, Николай, ракетницу убери. Не пугай их, а то вдруг разглядят.
— Есть, не пугать их, — говорит Кульков и уходит.
Они с Денисом доедают, начинают крепить перчатки, Денис уже шлем подключает к кирасе, и тут в их комнатушку заглядывает Полина. Зашла вроде со стола начала прибирать, убирает пустые банки, и вдруг говорит, между делом как бы:
— Господин офицер, а что там? Глаз что ли едет сюда?
— Откуда такая у вас информация? — Интересуется Саблин, он уже закрепил перчатки и взял в руки шлем.
— Да Николай, что-то ходит туда-сюда и оружие у него в руках другое… Не винтовка. Вот мы и думаем. — Объясняет женщина.
— Наблюдательные вы. — Замечает ей Аким.
— Ну, так что, едет к нам Глаз? — Не отстаёт Полина.
— Будем надеяться. — Говорит Саблин и надевает шлем. Подключает его к питанию.
— А вас что, всего четверо? — Видно, что женщина волнуется и… Кажется, сомневается в казаках.
— Думаешь мало, что ли? — Смеётся Калмыков.
Женщина смотрит на него с удивлением, она не понимает, как этот человек может смеяться сейчас, когда сюда едут такие опасные люди. И она говорит тогда:
— У Глаза людей много.
— Сколько? — Сразу интересуется Аким.
— Человек пятнадцать, — сообщает Полина едва не с придыханием, мол, это не шутка.
«Ерунда… Лейтенант говорил, что больше он может собрать. Ничего она не знает про него, придумывает».
— Ну-у, это ещё не много, — с некоторым разочарование тянет Денис.
— Вы имейте ввиду… — предупреждает женщина. — У них тоже ружья разные и бронекостюмы как у вас.
— Вот и хорошо. — Вдруг радуется Калмыков. — Больше нам всякого ценного достанется.
А Полина делает круглые глаза и говорит с удивлением:
— Ох, и лихие вы люди, ох и лихие.
Колмыков, улыбается от удовольствия… Видно не так часто его хвалят. А вот Саблину кажется, что восхищение Полины, чуть показное, просто перед ними хитрая бабёнка, которая хочет подольстится к казакам.
Когда они выходили на улицу, и уже перед тем, как закрыть забрало, Денис и говорит:
— Очень приятная всё-таки женщина. Да, Аким?
Саблин ничего ему на это не говорит. Он что-то злится и на Дениса, и на Полину.
«Вот дурак… Слепой что ли? Не серьёзные всё-таки люди. Бой на носу, а они бабой хитрой восхищаются!»
Саблин, выйдя из помещения, сразу включает СВП (связь прямой видимости).
— Мирон!
— Здесь! — Откликается радист из лодки.
— Ну, что там?
— Четыре тысячи двести, облетает нас по кругу, сейчас на юго-западе. — Отвечает Карасёв.
Аким вздыхает: теперь не улетел бы.
⠀⠀
Всё-таки Мирон человек грамотный, он накрыл станцию брезентом и принял расслабленную позу. Винтовку тут же к банке прислонил, и оператору дрона не должно было казаться, что кто-то из казаков следит за окружающим пространством. Просто часовой развалился в лодке. А трое других подошли к воде, и всё смотрят куда-то. Видно, что-то обсуждают. Саблин надеялся, что бандиты это увидят. Он хотел показать им: нет тут больше никого, лодка одна, а нас всего четверо, и мы понятия не имеем, что вокруг нас кружится дрон.
— Мирон, — говорит прапорщик через некоторое время. — Где он?
— Тысяча сто семьдесят высота, четыре тысячи сто, юг-запад-запад.
— С четырёх тысяч не достанем его, — размышлял Кульков. — Далеко.
Оператор засечёт пуск, он сразу вниз и «нырнёт». Тысяча двести метров, мало, десять-двенадцать секунд и дрон уже у деревьев, а мы его не видим. И тогда всё — считай ракету зря пустили.
Это было всем понятно.
— Мы и не будем с четырёх тысяч его бить, — говорит Саблин. — Подождём пока на две не подойдёт.
— А вдруг не подойдёт на две? — предполагает Колмыков.
— Может и не подойти, — замечает радист.
— Почему так думаешь? — сразу спрашивает Саблин.
— Сигнал дохленький. Еле теплится… — отвечает ему Мирон. — То ли передатчик у дрона барахло… А может аккумулятор подсел… Хотя если аккумулятор сел бы, так они его уже обратно повернули бы, а он вон — кружит вокруг, ужа запад-запад север, три восемьсот восемьдесят…
— Может у них ретранслятор где есть, как на Енисее, помните? — вспоминает Денис.
— Ну, так я бы ретранслятор видел, а тут, говорю же, ничего… — объясняет радист. — Или он уж совсем далеко…
— А моторы слышно? — не отстаёт от него Калмыков. И это он спрашивает зря: появись в эфире импульсы моторов, Мирон о том в первую очередь сказал бы.
— Не… — отвечает радист беспечно. — Только дрон болтается.
«Ну хоть так. Значит пришёл Чиёншох. Пусть кружит, пусть у него самый плохой дрон на болоте, пусть смотрит всё что хочет, лишь бы не повернул обратно!»
— Николай, — говорит Саблин; он думает, что нужно им вести себя степенно, а не торчать всем отделением на берегу, — давай в ДЗОТ. А ты, Денис, вернись в комендатуру.
Казаки выполнили приказ, а Аким пошёл вдоль берега, слушая доклад Карасёва:
— По кругу обходит, тысяча двести высота, две тысячи восемьсот север ровно. — Он уже закончил доклад, и почти сразу добавил, с заметным возбуждением: — Аким! Мотор! Сигнал импульс чёткий, сдвоенный, девять тысяч двести метров… Юг-юг-восток…
— Ну наконец-то! — не сдержался Саблин. Он остановился. Захотелось закурить, и он не выдерживает — идёт к зданию, где держали людей.
— А что значит сдвоенный сигнал? — Денис ещё не зашёл в комендатуру.
— Два мотора на одной лодке, — поясняет Мирон. И спрашивает: — Атаман, что делаем?
— Ведём пока наблюдение, — отвечает Саблин. А сам поворачивает шлем к северу, выкручивает зум камер до предела, но коптер в небе не находит. — Теперь надо бы дрон хлопнуть. Николай, ракетница при тебе?
— Тут, у меня, — отвечает Кульков, он стоит у открытой двери ДЗОТ-а. — Что? Бьём?
— Погоди малость. — Аким, честно говоря, не знает, что делать. Лодка уже появилась. Дрон пора приземлять… Вот только он ещё далековато. Опытный дроновод успеет вывести свою «птицу» из-под удара.
— Атаман! Второй мотор… Рядом с первым. За первым идёт, — докладывает радист.
— К нам идут? — уточняет прапорщик.
— Так точно, движутся к нам. — Карасёв замолкает на несколько секунд и после добавляет: — Атаман… Третий мотор…
— Пошли, значит, — резюмирует Кульков. — Ну, что, атаман, бьём дрон?
— Мирон, где дрон?
— Две восемьсот от нас, север-север-восток.
— Ждём, — отвечает Саблин. Ему срочно нужно перекурить. — Следи, Мирон, за ними.
Он двинулся дальше к зданию. Хотел открыть забрало и выкурить сигарету с комфортом, чтобы не прятаться от пыльцы. А радист и говорит ему:
— Аким! Четвертая лодка.
И снова тут интересуется Калмыков:
— Мирон, и что же: у всех у них двойные моторы?
— Так точно. У всех по два раздвоенных импульса, — подтверждает Карасёв.
— Большие, значит, лодочки, — вслух размышляет Денис. — Человека по четыре в каждой будет.
«Шестнадцать человек пока», — прикидывает Саблин и с каким-то злорадством напоминает ему:
— Так ты сам хвалился Полине, что тебе пятнадцать бандитов — это раз плюнуть.
— Так я разве что говорю? — сразу откликается Колмыков, — нихай сюда едут.
А Мирон тут ещё добавляет:
— Пятая лодка.
— Ишь ты! — это уже произносит Кульков. — Решили навалиться как следует.
— Интересно, лейтенант их уже тоже обнаружил? — размышляет Калмыков.
— Думаю, он о них ещё раньше нас знал, — отвечает ему Мирон.
«Пять лодок! Два десятка человек, — и вот теперь-то прапорщик вдруг успокаивается. — Значит, собрались всерьёз брать островок. Значит, уже не уйдут!»
Он запер за собой дверь и открыл забрало шлема, закурил. То, что у него прервалась связь с товарищами, сейчас его заботило мало, это на пару минут. Ему нужно было время чтобы просто отключится от всего, ни о чём не думать, прийти в себя. Давно он не получал такого удовольствия от первой затяжки. Саблин снимает и винтовку, и дробовик, ставит их к стене, и присаживается на какие-то ящики, что были тут же у входа. Вернее, прислоняется к ним аккуратно, чтобы не раздавить их. Он курит растягивая удовольствие, и после каждой затяжки делает долгие пуазы, но не успевает выкурить и половину сигареты, как за дверью послышалось:
— Атаман! — Это чуть искажённый динамиками голос Кулькова.
— Чего? — Кричит Саблин через дверь.
Дверь отворяется и появляется шлем:
— Мирон сказал, что дрон на востоке от нас, расстояние две шестьсот.
Как раз бить его… Мирон сказал, что дальше удаляться начнёт.
Саблин не закрывает забрала и не встаёт с ящиков: — «Две тысячи шестьсот метров…»
— Собьёшь?
— Попробую, — Кульков не обещает, но Аким и не требует от него обещаний.
— Давай, — он снова делает затяжку.
— Есть, — Николай закрывает дверь.
И Аким снова остаётся один, докуривает. Старается не торопиться и даже думает закурить следующую, но не может усидеть. Он забирает оружие, и захлопнув забрало, выходит на улицу.
И как раз в это время…
Фушшшш…. Резкий хлопок, и шипение, едва не переходящее в свист… На берегу стоит Кульков, с ракетницей у плеча… Его сейчас отвлекать нельзя, он удерживает цель, а быстрая и небольшая ракета летит к ней, по лучу.
Раз… Два… Три… Паххх… Едва уловимый внешними микрофонамидалёкий хлопок. Кульков опускает ракетницу и докладывает:
— Накрытие.
— Попал? — зачем-то переспрашивает Калмыков.
— Оператор проморгал пуск, — поясняет Николай и добавляет, — Ракета пошла, а он даже не попытался уйти. Вёл его как стоячего…
— Всё, дрон потух, — докладывает Мирон, подтверждая слова Кулькова.
— Кульков… — говорит тогда Саблин. — Благодарность.
Ну, а что ещё говорить…
— Неплохо, Коля, — поддерживает его Денис.
— Мирон! — окликает радиста атаман.
— Здесь.
— Лодки-то где?
— Шесть тысяч семьсот, юго-восток.
— Идут? — Это был всё ещё главной вопрос для Акима.
— Да не волнуйся, атаман, — успокаивает его Карасёв. — Идут, идут…
Придут они, никуда не денутся. Не повернут обратно. Зря что ли они собирались, зря тащились в такую даль.
— Ну, дай-то Бог, — отвечает Саблин.
— Интересно, а лейтенанта они уже прошли?
Саблин думает, что нет… Но ничего не отвечает товарищу, говорит за него Кульков:
— Да, уже прошли, наверное…
И тут Аким командует:
— Денис, Мирон, собирайтесь, отчаливайте потихоньку.
— Встать севернее, где стояли? — Утоняет Калмыков.
— Да, спрячьтесь, — продолжает Саблин. — И притихните там, режим молчания, до моей команды…
— Есть, притихнуть, — за них обоих отвечает Мирон. — Только они наш импульс тоже засекут.
— Ничего, найдите, где спрятаться. И затаитесь там.
— Под деревьями станем, там пакля с них свисает до самой воды. Спрячемся под ней, — рассказывает Колмыков. — Не надут, пока в нас не ткнуться.
— Николай, ты давай в ДЗОТ, готовься, — продолжает прапорщик.
— Есть.
Двигаясь к ДЗОТ-у, он спросил:
— Мирон, а что там? Когда они будут?
— Через полчаса должны. А что? — откликается радист.
— Темнеть начнёт, — поясняет Кульков. — Я в темноте воевать не люблю.
— Никто не любит, — заверяет его Колмыков усаживаясь на банку и запуская моторы.
— Денис, ты на самых-самых малых иди, — говорит ему Мирон. — Может не заметят наш импульс. Может тишком помаленьку протиснемся и уйдём за остров.
— Принято, — отвечает Калмыков и лодка отваливает от мостков на самых малых оборотах.
Всё. Дрон сбит, пять лодок с бандосами идут сюда, теперь от него уже ничего не зависит. Теперь можно покурить ещё раз.
Он идёт к первому своему окопу, что выкопан под длинными и липкими от кислоты стволами бузины, и усаживается на край. Раскладывает оружие, кладёт рядом подсумок с винтовочными патронами, патроны для дробовика у него в разгрузке. Гранаты… Две штуки выложил у бруствера. Саблин слышит мотор лодки, та тихо тарахтит сейчас как раз напротив него.
Аким присаживается на дно окопчика и открыв забрало, закуривает. Курит, словно украдкой, быстро. И тут…
Прапорщик захлопнул забрало… Сначала привстал… А потом и вообще вылез на бруствер, и повертел шлемом из стороны в сторону. Аким пытался внешними микрофонами поймать ускользающий звук. Нет… Нет, ему не показалось. Через сплошную массу растительности всё-таки пробивался едва различимый монотонный звук. А тут ещё и дверь ДЗОТ-а раскрывается, и из-за неё появляется Кульков, он видит Саблина:
— Аким, слышишь?
— Моторы?
— Угу. — И он продолжает. — Встречать их? На звук бить? Или подпускать будем?
Аким думает пару секунд и потом говорит:
— Да не подойдут они близко с твоих углов, они этот ДЗОТ лучше нас знают, не сунутся под пулемёт, если хоть чуть покажутся в твоём секторе и ты видишь, что достаёшь, бей даже на звук, бей сразу.
— На всю ленту бью? — уточняет Кульков.
— Да, бей без приказа, и не экономь, — распоряжается Саблин. — Может лодчонку какую и заденешь, то уже неплохо будет. Как начнёшь, так сразу на рабочую частоту переходи, и рассказывай, что там у тебя.
— Принято! — откликается Кульков.
⠀⠀
Так и началось… Сначала звуки моторов стали отчётливыми. Потом Аким, всё ещё стоя на бруствере, стал угадывать направление, откуда доносится звук.
«Юго-восток».
Он понимал, что и Кульков, находясь у пулемёта, уже знает откуда идут лодки. Оружие заряжено, уже взведено, прицельная камера пытается найти в стене растительности хоть что-то движущееся.
А звуки моторов стали настолько отчётливыми, что Саблин решил спуститься с бруствера в окоп. От греха подальше. А тут лодки разделились: одна, а может даже две (прапорщик, из окопа, никак не мог понять), пройдя мимо южной конечности острова, пошла на запад.
«Запад… Значит, через камыш и акацию пойдут. Ну, ладно, — Аким вертит шлемом, чтобы лучше разобрать место источника звука, а ещё зачем-то похлопал по винтовке, с облупленным цевьём. Как будто успокаивал оружие. — Хорошо, что не все с юга пойдут. Так даже получше будет».
Он был уверен, что бандитов, которые высадятся на относительно свободной от растительности южной оконечности острова, бить будет сложнее чем тех, которые сначала побарахтаются в камышах, а потом выберутся в труднопроходимую акацию. Он рассчитывал, что кое-кому из этих из воды выбраться уже не придётся. Главное точно угадать, где они начнут. И поэтому он, забрав подсумок с патронами и оружие, вылез из окопчика и пошёл к зданиям… А моторы на западе не умолкали, лодки сейчас как раз подходили к нему всё ближе… Но слишком плотной была растительность на этом берегу… Он никак не мог угадать расстояние до звука…
«Сто? Двести? Хрен его разберёшь!»
Прапорщик доходит до угла комендатуры, всё время вертя шлемом, в попытках угадать откуда до него доходит шум моторов, он присаживается на одно колено на углу… Ждет…
«Будут подходить, не будут? Прыгнут в воду, нет?»
И тут понимает, что лодка… А это всего одна лодка, проходит как раз мимо него и идёт вдоль берега на север. Саблин щёлкает предохранителем, переводя оружие в боевое положение и даже поднимает его… Но не стреляет… Далеко… Сплошная стена растительности… Звук рассеянный получается… Вероятность попадания минимальная… У него, конечно, полный подсумок снаряжённых магазинов, но по своей природе Аким жадноват на боеприпасы, приучен с самых первых призывов к экономии, он не может тратить патроны впустую. А то, что лодка уходит всё дальше на север, так это и хорошо, как раз под пулемёт Дениса идёт, и Мирон её отслеживает. Он щёлкает предохранителем… Провожая микрофонами звук удаляющихся моторов.
«Плывите к Денису, плывите!»
И тут началось…
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Хорошо слышимый звук — пулемёт Кулькова… И он, как и было приказано, патронов не жалеет…
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам… Бам-бам-бамм…
Саблин сразу заторопился… На ходу включая боевой канал:
— Николай, что у тебя?
— Кажись плавают.
Значит какая-то из лодок появились в зоне поражения, просто так Кульков стрелять не стал бы, а его «кажись» это так, чтобы зря суеты не наводить.
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Аким спешит к своему окопу, до него метров двадцать уже и…
Хлоп!
Бузина разлетается кусками в разные стороны, вперемешку с чёрным дымом. А ему в забрало и левую голень, прилетают осколки… В забрало совсем мелкий пришёлся… Щёлкнул только… А вот в голень… Он удар прочувствовал…
«Ну, вот и началось… — Саблин спрыгивает в окоп, данных о повреждении приводов левого колена или ступни компьютер не экран не вывел. — И то хорошо!»
Весь бруствер завален липким крошевом из бузины.
А пулемёт из дзота всё молотит:
Бам-бам-бам-бам-бамм… Бам-бамм… Бам-бамм…
— Коля, ты хоть видишь кого?
— Да откуда… На звук бью…
«Пол ленты уже размотал… На звук!»
Хлоп…
Хлоп…
Над шлемом шуршат осколки… Вторая мина ударила… Чуть за его окопом… И Аким выглядывает… Разрыв был в пятнадцати метрах… Вилка! Саблин не сомневается, что миномёт бьёт прицельно…
«У них ещё один дрон есть… — Он задирает камеры к небу… Вертит шлемом… Но ничего не видит… И понимая, что третья мина залетит к нему в окоп, решает её не ждать… — Вот и накопал окопов».
Забирает оружие и патроны, и спешит к бараку, где бандиты держали пленных:
— Николай!
— Приём! — откликается Кульков.
— Я отойду к бараку, они меня миномётом достают…
— Значит дрон у них…
— Сто процентов… У тебя что?
— Ничего… Не лезут больше, но я моторы слышу.
Моторы слышал и Аким… Он как раз подходил уже к бараку… Когда в крышу здания, в угол… Прилетает ещё одна мина…
Пахх…
«Хороший у них, сволочь, миномётчик… С упреждением брал, только чуть лишку взял…»
Аким забирается в здание, дверь оставляет отрытой. Находит угол, у которого присаживается, он видит дверь, и осколки мины, если ударит перед входом, его достать не должны.
Да-а, вот всё и пошло не так, как он планировал. Вот теперь-то они и будут высаживаться в камышах, кустах, да где угодно… И ему нужно будет выходить под миномёт, чтобы не дать противнику закрепиться на земле. Дрон, нужно его искать… А как его без Мирона найти?!
— Николай! — Саблин хочет знать, слышит ли его товарищ через две бетонные стены. Это важно.
— Приём! — откликается тот. Звук приличный.
— Проверка связи. Как слышишь?
— Нормально.
— Миномёт бил прицельно.
— Копер? Ещё один?
— Скорее всего. Но я его не разглядел. Ракетница у тебя?
— При мне, ракета тоже. Выйти — попробовать поискать дрон? — спрашивает Кульков.
Саблин отвечает ему не сразу:
— Обожди пока.
Он подошёл к двери и прислушался… Лодка, прошедшая на север, туда, к Денису… Здесь, за бетоном, он почти не слышал её мотора… И поэтому не мог понять, где она. А ему очень нужно было знать… Но вся эта неопределённость сразу развеялась, как на севере заработал ещё один пулемёт…
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Кто стреляет? Он надеялся, что это Денис… Но тот молчал, а стрелок вообще патронов не жалел.
Бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Саблин через раскрытую дверь видел, как одна за другой пули в брызги разнесли несколько стеблей бузины, а ещё одна пуля ударила в стену того здания, где укрывался прапорщик… Стена — дрянь… Пуля пробивает её! Пыль, бетона крошка… Полетели по помещению. Аким сразу залёг. Не хватало ещё шальняк поймать…
Пусть даже деформированный и на излёте. А пулемёт продолжает бить…
Бам-бам-бам-бам-бам-бамм…
Он слышит ещё одно попадание в бетон.
«Неужели по мне?»
«Неужели по мне?»
Да, нет… Тут стрельба затихает. Денис и Мирон на связь не выходят.
Аким так и не может понять, кто это стрелял. Он привстаёт и продвигается к выходу… Аккуратно, не спеша. Не хочет особо высовываться, чтобы не попасть под миномёт. И тут снова стрельба, но на сей раз, с другой стороны, откуда-то с юга… Не близко… Микрофоны едва разбирают звук.
Ба-ба-бам… Ба-ба-бам… Ба-ба-бам…
И тут же у него на мониторе вспыхивает индикатор кодированной линии. Это может быть только лейтенант.
— Приём! — сразу откликается Саблин.
Так и есть, на линии Фарафонов:
— Прапорщик, они разбегаются. Одну лодку мы притопили, там есть живые, никуда они не денутся, их потом выловим, две других лодки — уходят. Догоню, кого смогу, ещё две лодки тут у тебя где-то, поищи их, в какой Глаз я не знаю, всё, будь на связи…
— Принял… — Саблин был в недоумении.
«Две лодки у меня? — он выглядывает из здания. Где-то ревут моторы на полных оборотах, но уже… Не близко. — И где у меня тут две лодки?»
Он ещё несколько секунд думает и наконец запрашивает через боевой канал:
— Мирон!?
— Здесь! — почти сразу откликается радист. Боевой канал… Связь качественная, все звуки слышатся чётко.
— Чего молчите-то?
— Так сам сказал, без приказа не болтать.
— Что за пальба у вас была? Кто стрелял?
— Так мы. Одну лодку их с тридцати метров, в борт, в решето… Они в тину заехали… Хотели, видно, вылезти на берег, и как раз напротив нас. Ну… Денис и приложил их на пол-ленты. Лодка вон… Только нос из тины торчит.
— А бандиты?
— Двое спрыгнуть успели… — Следует пауза. — Один вроде в ряске копошится ещё…
И тут раздаётся другой голос, это Денис:
— Атаман, что с ним делать?
Лейтенант сказал, что возле острова ещё две лодки, одну расстреляли Мирон с Денисом. Нужно искать вторую… Бросать всё, прыгать в лодку и кидаться в погоню. Но бандитов можно и не догнать… Саблину в этой каше, на этом мелководье, не очень-то хотелось устраивать гонки. Лодка чужая — не дай Бог распороть дно, моторы разбить… А тут это всё запросто… Деревья, целые поля тины, корни, и через всё это придётся гнать на больших оборотах… А ещё… Бросить остров вместе с пленными… Нет, ему нужен тот бандит, что барахтается в воде. И тогда он говорит:
— Мирон, сколько лодок видишь?
— Четыре! — Отвечает радист. — Все от нас бегут.
Четыре? Саблин думал, что должно быть пять. Вот и пойди тут разберись… Даже непонятно кто на какой. Нет, Аким предпочитал вариант верный:
— Казаки, язык нужен. Вылавливайте того, что ещё шевелится.
— Есть, — отвечает радист, и Саблин слышит, как невдалеке заработали моторы.
— Атаман, что-то тихо стало, всё что ли? — Это уже интересуется Кульков из своего ДЗОТ-а.
— Две лодки убегают, — отвечает Саблин снова, он всё ещё стоит в дверях и глядит по сторонам. — Лейтенант сказал, что догоняет их. У нас тут должна остаться одна лодка.
— А где? Мирон не видит?
— Не вижу. — Отвечает радист. — Четыре мотора на юго-востоке, все удаляются. Больше ничего.
— Ночевать, видно, тут будем, — замечает Кульков.
Да, тени на улице длинные, солнце уже садится, вот теперь Аким выходит из здания.
Да, тени на улице длинные, солнце уже садится, вот теперь Аким выходит из здания.
— Уж лучше тут, чем в лодке, — говорит ему Мирон.
— Да я же разве спорю, — соглашается с ним Николай.
А Саблин всё ещё не поймёт, бой закончился, что ли? Вот так просто? Пятнадцать… Двадцать минут и всё? Он даже и выстрела, получается, не сделал. И прапорщик спрашивает:
— Денис, ну что там с пленным?
— Доехали — вот смотрю… — откликается Калмыков. — Сейчас вытянем, — и ещё через несколько секунд добавляет. — Аким, он еле тёплый. Руку ему оторвало…
— Если дышит хоть чуть — тащи сюда.
— Есть! — отвечает Денис. Саблин слышит, как они с Карасёвым переговариваются, затаскивая пленного в лодку. И потом та идёт вдоль островка к мостушкам.
Аким идёт к ним навстречу и замечает, как открывается дверь здания комендатуры и из него выглядывает Полина, она машет ему рукой:
— Господин офицер, вы всё?
— Что всё? — не понимает её Аким.
Голос у него не очень-то ласковый, но это не смущает женщину:
— Вы постреляли уже? Можно выходить?
— Нет пока! — говорит Саблин. — Сидите там. — И чуть погодя добавляет: — Сидите пока мины не снимем.
⠀⠀
Раненый, кажется, и вправду умирал…
— Переделанный что ли? — не понимал Кульков, когда увидал его кожу.
— Бракованный, — вспомнил Саблин как их тут называют.
Денис снимал с пленного броню. Броню старинную, у пластунов такой ни в одном полку уже не осталось. Кожа у раненого и вправду была коричневой, лицо без губ и почти без носа, он едва дышал. Когда Калмыков его ворочал, чтобы освободить от доспеха, голова и ноги колыхались, двигались как у мёртвого… только что убитого… Лишь редкие, похожие на спазмы вздохи, да шевеление зрачков под веками, говорили, что бандит ещё не умер. Одна из пулемётных пуль срезала ему кисть, а ещё одна разбила старенькую кирасу. Броня пошла снизу до верху длинной трещиной и пропустила пулю. Денис кирасу не стал снимать, бросил… Он поглядел на Акима:
— Отходит, кажись… Ну, что будем делать?
Можно было, конечно, вколоть ему дорогущие препараты, да смысла не было. Для таких тяжёлых ранений нужна была медицинская капсула. Которая могла бы поддержать жизнь в теле пока жив мозг. Но её у казаков не было.
— Может стимулятор ему… чтобы очнулся, — предлагает Калмыков.
— Ты это, Денис… — говорит ему тут Кульков. — Ты если что, ты меня лучше не лечи.
— Чего? — не понимает Калмыков.
— Да ничего… Просто не лечи и всё, — настаивает Кульков.
Умирающий лежит на хлипком пластиковом столе, стол под ним прогнулся, кривой теперь, по нему на пол стекает кровь. Но её совсем немного. Обрубок руки Денис ему стянул резинкой, но кровь вытекает из-под разбитой кирасы.
А Аким ещё относительно недавно перечитывавший Полевой Устав Первой Медицинской Помощи, который он, каждый командир взвода, должен знать, как и многое другое, поясняет Денису:
— Нельзя применять стимуляторы при обширных открытых ранах, так ты последнюю кровь из раненого выгонишь… Нужно сначала раны замазать биогелем. Хотя бы…
— А! — произносит Калмыков с уважением.
— Узнал только? — едко интересуется Кульков, — а сколько у тебя призывов-то, Денис?
Но Калмыков ему не отвечает, а спрашивает у Акима:
— Атаман, ну что делать-то?
— Да ничего не делать, капсулы у нас всё равно нет… У него вся грудь смята, всё одно помрёт через час… Как он вообще ещё дышит непонятно? Главное чем? — Говорит Саблин, и потом приказывает Кулькову. — Сходи-ка, Николай, за Полиной, может она знает его? Может что расскажет.
Кульков привёл Полину, и Саблин говорит ей:
— Ты вот этого знаешь? — он указал на умирающего.
— Да откуда? — отвечает женщина, едва взглянув на пленного. — Не могу же я всех бракованных на болоте знать.
— Ну, мало ли… — говорит ей Аким. — Может видела его с Глазом.
— Ой, с Глазом… — она машет рукой, — я и Глаза этого в жизни не видала ни разу. Меня же другие ловили… Другие сюда везли… А то, что у них Глаз начальник, так я только у охранников узнала, тех что вы убили, там Валёк один раз Иванову говорил, дескать, «если мы хоть кого потеряем», из нас, из товарных, Глаз им бошки поснимает.
— Ладно, иди, — отпускает её прапорщик. — Только не ходите по острову, мы ещё мины не сняли.
А Полина, ещё раз заглянув в коричневое лицо умирающего, покачала головой:
— Нет, не знаю такого, — и добавила после: — Да и все они, бракованные, на одно лицо. Разве их различишь.
— А много вот этих бракованных среди бандитов? — интересуется у неё Колмыков.
— Ой, да половина, — уверенно заявляет Женщина. — Все неприкаянные в банды идут. И бракованные, и люди. Ну, а куда им деваться. А бракованные… Тут на болотах им податься больше некуда, люди их к себе не примут, боятся их, — она крестится, — прости, Господи, а кто не забоится с таким жить? Да и в города на север разве таких пустят?
— Ладно иди, покорми своих, — отпускает её Саблин.
Сам же с Кульковым, пока не наступила ночь, пошли снимать мины.
Когда уже совсем стемнело, на связь вышел лейтенант, говорил он на кодированной волне:
— Прапорщик! Не стреляйте — мы идём.
— Ждём.
Ночь была лунной. Воздух наполнился тучами мелких насекомых. Тучами без всяких преувеличений. Среди мошки летали гады и покрупнее. Они, кажется, мошку жрали. И уже пугали казаков, садясь им прямо на камеры шлемов, здоровенные, хищные стрекозы, с когтистыми лапами и чёрными, мокрыми от яда или ещё от чего-то жвалами. Аким хорошо разглядел такую, когда она уселась ему на камеру сзади.
— Какой заразы тут только нет! — бурчал Кульков, стряхивая со шлема большое насекомое с когтистыми лапами. — Интересно, они людей жрут?
— Да ничего она тебе не сделает, — говорил ему Саблин. Они вытащили фугас из воды, уложили его на мостки и теперь Аким снимал с него взрыватель. — Мошка тебя тут быстрее заест.
— Это да, — соглашался с ним Кульков. — Мошка тут знатная.
— Пострашнее нашей будет, — замечал Мирон.
Он сидел в их лодке у электронного оборудования. И был вынужден накрыться брезентом, чтобы насекомые не облепляли рацию и РЭБ-станцию. А тем только дай возможность. От оборудования шло тепло, да и разных огоньков куча. Что видимо привлекало целые тучи мошки, которые накрывали все вокруг радиста живым ковром.
— Камень близко, — пояснял Николай. — А чем ближе к Камню, тем всякой дряни всё больше.
И вскоре послышались моторы, а потом, в ночи, среди зарослей, стали мелькать белые вспышки носовых прожекторов.
Лодки с армейцами подошли, и Саблин с казаками видели, что народа в них явно прибавилось, прапорщик, стоя на мостушке, глядел как они швартуются.
— Пленных набрали, — заметил Мирон, выгадывая из-под брезента.
— Как есть. — Согласился Кульков.
Моторы смолкли, солдаты стали выбираться на мостки и на берег.
— Ну, что вам сказать, прапорщик, — Фарафонов вылез на мостушку и теперь потягивался, по голосу можно было понять, что он доволен.
— Ну, уж скажите что-нибудь, — говорит ему Аким.
— Во-первых… — лейтенант вертит шлемом, у него явно затекла шея. — Можно нас поздравить с маленькой победой. А во-вторых… Как говорится, у меня для вас две новости.
— Что за новости?
— Хорошая и плохая.
— Что за хорошая? — сразу спрашивает Саблин.
— Хорошая в том, что банды Чиёншоха, по кличке «Глаз», больше не существует, — отвечает ему Фарафонов, кажется с нескрываемым удовольствием, и тут же спрашивает: — Слушайте, прапорщик, а здесь еда нормальная есть? Бараки с уплотнителями? Тут броню снять можно?
— И еда хорошая есть, и броню снять можно, и даже помыться… У них тут очищенной воды навалом, — но Акиму очень хочется знать. — А в чём же плохая новость?
— Пойдёмте. Покажете, где душ? — говорит ему лейтенант и берёт Саблина под локоть.
— Там чесоточные мылись, — предупреждает его прапорщик, но ведёт его к зданию комендатуры, — А ещё там заражённый грибком.
Но это всё не пугает Фарафонова:
— Ничего, как-нибудь… — и он продолжает: — Плохая новость в том, что самого Глаза мы не нашли.
— Не нашли? Ушёл, значит? — вот уже Саблину и повод расстроиться. На банду у него заказа не было. Ему был нужен именно Чиёншох.
— Думаю, что не ушёл, — продолжает лейтенант. — Лодку, в которой он был, мы достали… Отличная лодка, моторы — звери, чудом не ушла… Он от нас по руслу шёл, просто улетал… Думал, вот-вот и оператор её в РЭБ-станции уже видеть не будет, а тут ночь ещё… Я уже, подумал, что убегут… Но пара-тройка пуль лодочку всё-таки догнали, начала она воду набирать, и через пол часа уже стемнело, мы её стали нагонять… А потом догнали и один мотор ему попросту выбили… Уже в темноте… И всё… Стали нагонять — они стали отстреливаться… Фонарь нам разбили, дыр наделали в корпусе, но пулемётчик у меня знатный… Он всех кто в лодке перебил, один раненый остался, я его поспрашивал.
— И что он сказал? Глаз-то где? — больше Саблина ничего и не интересовало. Они как раз зашли в помещение. Тут Фарафонов сразу открыл забрало и откинул шлем за спину. Он поглядел на освобождённых людей, что были в большой комнате. Те робко здоровались с ним и лейтенант отвечал:
— Здравствуйте, товарищи. Вижу казаки вас освободили, накормили…
— Ой, спасибо им, — за всех отвечает Полина.
А лейтенант и добавляет:
— Я уже вызвал сюда медицинский катер из Светлого, думаю завтра, во второй половине дня, он будет тут.
— Храни вас Бог, господин офицер, — снова за всех отвечает женщина.
А лейтенант говорит Акиму:
— Ну, показывайте, где тут вода…
Саблин и Фарафонов идут в душ, и Аким помогает Фарафонову снять кирасу… А тот продолжает рассказ:
— Этот раненый успел сказать, что из лодки Глаза, сказал, что самого атамана зацепило. Куда-то в бок. Но он был жив. И когда мы стали их нагонять, Глаз приказал открыть по нам огонь, а сам нырнул за борт.
— Нырнул? В броне? — Уточнил Аким.
— Да, в броне… Но она у него пробита… Так что… — Фарафонов «кольчугу» снимать не стал, а начал открывать воду, пробуя её рукой и замечая: — Не масляная совсем.
— Вода хорошая, — соглашается Саблин мимоходом. — Так вы не видели Глаза?
— Да, какой там… — отвечает лейтенант. — Говорю же, уже стемнело… Вы же сами понимаете, прапорщик, что такое бой на болоте ночью. Всё серое, лучи прожекторов белые, он свалился в воду, а мы пролетели мимо… На то Глаз и рассчитывал. Знал, что лодку мы догоним. Броня у него пробита, так что в воде он долго не протянет.
— Я пару раз попадал в воду. Без брони… — вспоминает Саблин невесело. — И ничего… Жив. И этот тоже выжить может.
— Он ранен, — напоминает ему Фарафонов. А сам встаёт под душ.
— Я один из тех двух раз тоже был ранен. — Аким не то, чтобы упрекает Фарафонова… Нет, он не хочет обижать этого толкового офицера… Просто Саблин… Расстроен. — Вы его не искали?
— Думали, да как его искать в темноте, — отвечает ему Фарафонов. — Он будет сидеть под деревом или вообще в воде. А тот, что жив, он показать где Глаз в воду нырнул тоже не мог, говорит, что и не видел, как тот прыгал с лодки. Куда уж там место запомнить. — Саблину тут и сказать больше нечего. И лейтенант продолжает: — Завтра сюда трофейщики придут… будем лодки поднимать, моторы, броню с мёртвых, оружие собирать… Ещё раз те места осмотрим. Поищем его…
— Мы с вами пойдём, — настаивает Аким.
— Принято, — соглашается лейтенант. Он некоторое время просто наслаждается водой, а потом продолжает. — Из пяти лодок мы потопили три… Одну притопили сразу, пленные, кстати, из нее, одна к вам сюда пошла…
— Мы её утопили, никого взять живьём не смогли… — Сообщает ему Саблин.
— Вот, — продолжает Фарафонов. — Значит осталась одна… Это та, что убегала с Глазом, но лодку с Глазом мы догнали, а первую мой оператор потерял… Они ушли на восток. В ней был его ближайший помощник Савельев. Его попросту Савелием кличут.
— Вот он за ним и вернётся.
— А как он его найдёт? У Глаза мощности в рации не хватит, чтобы на десять километров болота до зама своего докричаться. — Разумно предполагал Фарафонов. — Да и думается мне, что он до сих пор гонит лодку от нас подальше.
Аким в общем-то думал так же. Но это в том случае, если это не старые, боевые товарищи, у которых есть свои, только им известные уловки, свои оговорённые или потаённые места. К примеру, есть тут ещё кроме этого островка, какой-нибудь камень, до которого Глаз смог добраться и на котором, к примеру, есть аптечка, вода, еда, рация с хороший мощностью. И об этих своих догадках он Фарафонову и рассказал:
— А вы хитрый человек, прапорщик, — замечает на то лейтенант.
— Приходится. — Отвечает Саблин и включает рацию — Мирон!
— Есть. Приём.
— Там в эфире есть кто живой?
— Тишина вокруг, атаман. Как лейтенант пришёл, так в эфире никого, — Откликается радист. — Ни одной рации.
— А моторы?
— Ни одного импульса.
— Ты последи пока, я потом к тебе Кулькова пришлю, чтобы всю ночь следил, расскажешь ему, что да как, — распоряжается Саблин.
А Фарафонов, уже выйдя из-под воды, лишь качает головой от такой настойчивости казака:
— Видно, прапорщик, этот Глаз вам очень нужен.
— Очень, — соглашается Аким.
— Угу, — понимает лейтенант. — Живым или мёртвым.
— Так точно.
— Ладно, сейчас поедим, а потом примемся за допрос пленных, может что нам расскажут, — предлагает Фарафонов. — Но сначала ужин, а то мы с моими людьми с утра ничего не ели.
Это был хороший план, Аким тоже уже проголодался.
⠀⠀
Пленные ничего им про сбежавшего Чиёншоха рассказать не могли, но все как один соглашались с тем, что атаман их был человеком запредельно хитрым и необыкновенно удачливым. И что от него всякого можно было ждать. От их рассказов Саблин только больше хмурился: неужели всё зря? А ещё, в результате допроса, выяснилось, что атаман болотных бандитов очень ценит свою шкуру. И запросто бросил свою ватагу, едва поняв, что угодил в засаду. А бой развивался так: как выяснилось, не зря Кульков расходовал драгоценные пулемётные патроны, отправляя пули на звук куда-то в болото. Бандиты, оказались не такими уж искушёнными бойцами, как предполагал прапорщик. Одна из лодок с опытными бандитами, оторвалась от группы по приказу Глаза и пошла вдоль западного берега острова, чтобы высадить бойцов на северном берегу… А уже вскоре первая лодка в строю всё-таки заплыла в зону поражения дзота. Заплыла совсем чуть-чуть. И всё-таки получила два попадания, одно в борт, и… в один из моторов. В борт попадание было бы пустяком, пуля прошила оба борта навылет ничего и никого больше не зацепив, но вот в моторе пуля разнесла бак, и раскалённый от долгой работы мотор, естественно, вспыхнул… Пришлось свернуть в сторону, в тину, остановиться и тушить двигатель, и это была бы не беда, так как на одной из лодок был мотор запасной, да и на одном моторе можно плавать, если сильно не залезать в кашу из ряски. Тогда Глаз, чтобы не терять времени даром, приказал миномёту открыть огонь, а так как коптер уже висел над островом, миномёт начал стрелять почти сразу… И вот тут, они вдруг узнали, что по их следу, от русла, к ним идут ещё лодки. Бандиты заволновались, так как атаман не знал, что это за лодки. Как? Откуда взялись? Люди стали понимать… Что это засада… А тут ещё с той лодки, что ушла огибать остров, раздались крики, что они попали в беду… Что их расстреливают. И тогда славный атаман Чиёншох по кличке Глаз… Никому, ничего не сказав… Развернул свою лодку… И погнал её на юг. Все, кто могли, тоже бросились наутёк. Тут, надо признаться, мощные моторы бандитов и знание местных вод, помогли им… Из трёх лодок тогда, в сумерках, лейтенанту удалось перехватить лишь одну. Но что было дальше, взятые в плен бандиты не знали… Это знал Фарафонов и его люди. Уже в темноте сам Глаз на одной лодке и его первый помощник Савелий на второй уходили от острова. И вот лодку Глаза пулемёт Фарафонова и достал. В темноте, на максимальной дистанции поражения. В общем каким-то чудом. Да только Акиму этого чуда было маловато. Ему нужен был Глаз.
Кое-как разместились, легли спать, но по рыбачьей привычке Аким встал рано, в два часа утра. Сам встал и людей своих поднял — завтракать. Баки заливать. После, когда всё уже было готово, он разбудил Фарафонова, сунул ему планшет:
— Покажете, где Глаз выпрыгнул из лодки?
— Послушайте, Саблин, не могу понять, почему вы ещё прапорщик? — после многочасового бодрствования лейтенант не очень-то рад, что его разбудили. Он берёт у Акима планшет. А тот ему и говорит нехотя:
— Не знаю, не заслужил, значит, большого чина.
— Странно это, — продолжает Фарафонов, он жмурится, чтобы глаза после темноты привыкли к светлому экрану планшета. — С такой настырностью и требовательностью вы уже давно должны быть сотником. — Наконец он находит район, где происходил бой, тычет в экран пальцем: — Где-то тут лодка, там мелко, вы её найдёте, увидите, а вот тут… По идее, он где-то спрыгнул. Вот тут, вот… В общем ищите. Но имейте ввиду, карта у вас старая… Тут всё давно переменилось.
— Принято, — Саблин теперь сам рассматривает указанный район и запоминает. — Это уже русло…
— Да, один из рукавов русла, — поясняет лейтенант, — они на большое русло не хотели выходить, там открытые пространства встречаются, как раз для пулемёта, а Глаз, видно, эти места хорошо знал, гнал по рукавам…
— Понял, спасибо. — Аким не отрывается от карты.
— Вы сейчас уходите?
— Так точно. — Саблин наконец выключает планшет и прячет его.
— Ладно, — Фарафонов вздыхает. Видно, что он думает вставать, и теперь собирается с силами, — Через час, полтора, выйду за вами. Связь — канал тот же.
— Принято.
Под утро всякой нечисти в воздухе, явно прибавилось. Какие-то длинные жуки, величиной больше, чем стрекозы, то и дело падали на носовой прожектор лодки, каждый раз восхищая казаков своими размерами.
— Ну, ты видел — нет? — восхищался Кульков, сидевший на носу за пулемётом. Ему было видно гадов лучше всех.
— Чего там? — интересовался Калмыков с кормы.
— С ладонь, зараза, вот такая! Только что шмякнулась о фонарь. Жуть, что за звери тут у них.
— Да, у нас такого нет, — отвечал ему Карасёв. — Это всё из-за деревьев.
— Да нет… — не соглашался с ним Николай. — Это всё из-за Камня, тут же пришлых куча, говорят через каждые десять километров база или лаборатория, шебуршат, что-то делают, вот и гадов этих изобретают.
— Коль, а на кой им оно? Таких-то чертей изобретать? — интересуется Калмыков.
— Да разве ж я знаю, — отвечал Кульков. — Ну… Если так подумать… Может чтобы люди тут, на болотах, вообще жить не могли.
— А-а… — понимает Денис.
А Аким эти разговоры слушает, но не встревает, хотя у него есть на этот счёт своё мнение. Он всё ещё не может оторваться от планшета, изучает район, где может сейчас находиться Глаз, а как, наконец, отрывается, чистит защитную сетку на дыхательных фильтрах шлема от слоя мошки, и спрашивает:
— Мирон, есть кто рядом?
— Пустыня, атаман, — отвечает тот. — Генератор на острове работает и всё. — И предвкушая следующий вопрос прапорщика добавляет: — В эфире тоже тишина.
«Ладно, пойдём дальше, поглядим, что найдём».
Пока дошли до нужного места, уже через час начало светать. Мошка стала прятаться. Тут он уже как следует разглядел блестящее сегментированное тело летающих всю ночь тараканов. Противный гад напоследок шлёпнулся ему в рукав пыльника, Аким стряхивает его за борт. И заглянув в планшет говорит:
— Денис, бери сейчас на восток.
Но рулевой напоминает ему:
— Аким, большая протока, вроде, дальше, должна быть.
— Должна, но нам в рукав… Лейтенант Глаза где-то в рукаве настиг.
Солнце. Свет. Деревьев становится меньше, а вот глубины вокруг всё больше. Появляется течение. А с ним и, привычный казакам, рогоз по краям проток. Они движутся не спеша, и едва становится светло, как понимают, что идут в правильном направлении…
— Гильза! — замечает Кульков. Он всё ещё сидит на носу за пулемётом и поэтому всё видит первым. — С правого борта будет.
Так и есть, среди ряски из воды торчит не утонувшая пулемётная гильза.
— Ага, — замечает Денис, вертя шлемом по сторонам. — Вот тут армейцы им как следует накладывали.
С этим трудно не согласиться, рогоз вокруг «порезан» пулями, обрубки свежие. Ещё не запеклись на солнце.
— Ещё гильза! — через некоторое время снова говорит Николай.
Полчаса казаки шли по рукаву, оглядывая всё вокруг. Патронов армейцы точно не экономили. Рогоз вдоль протоки порезан изрядно. Видно, как шли, так огня не прекращали. Поэтому и накрыли в конце концов, лодку Чиёншоха. И уже вскоре Кульков замечает:
— Атаман, кажись лодка впереди.
Саблин встаёт, перешагнув через банку влезает на нос, и выкручивает зумер камер: так и есть. По правую сторону протоки, у рогоза, из воды торчит нос большой лодки и пулемёт. Почти весь остальной корпус притоплен.
Подошли к лодке… Нос весь в пробоинах, тут же из воды, недалеко от лодки, почти в рогозе, торчало и «плечо». Убитый бандит. Подойдя ближе, казаки рассмотрели плечевой привод вполне современного бронекостюма.
— А не плохая у них броня, — замечает Кульков.
— У вас получше будет, — отвечает ему радист.
— Ну, ты сравнил… Мы «Второй полк» у нас всё самое последнее, а они бандиты.
— Это лодка Глаза, тут у него его приближённые, у них всё лучшее, — говорит им Саблин, а тем временем они уже вплотную подходят к притопленному судну. А там ещё один убитый.
— И лодка хорошая, — произносит Мирон, разгадывая всё вокруг. — Как положено, с кубриком, не хуже твоей, Аким, будет.
— Это не моя лодка, — отвечает ему Саблин, сам он встаёт и заглядывает в судно бандитов, ищет ещё убитых, но больше трупов тут нет:
— Трое их в лодке было, что ли? Этих два, ещё Глаз из неё выпрыгнул. Неужели они на такой лодке втроём шли?
— Это вряд ли, корыто вон какое, немалое, — не соглашается с ним Кульков. — Пулемётчик, рулевой, радист, командир… Уже четверо. Где-то должен четвёртый быть.
— Да разве тут угадаешь? — размышляет Калмыков, он даже привстаёт с банки. Оглядывается. — Он, может, в метре от нас лежит под водой, как его увидать? Вода-то чёрная…
— Четвёртый в плен сдался, — говорит, оторвавшись от своих мыслей Саблин. Но по большому счёту, товарищи правы. Попробуй ещё найди кого в болоте. Даже если он мёртвый, даже если не прячется. Труп действительно может лежать тут рядом, под водой, и его никак не обнаружить. Саблин понимает всю сложность задачи. Но он хочет хоть немного уверенности, что Чиёншох не выбрался из этой протоки живым. Иначе весь их рейд, все их усилия — пустое дело.
— Денис, разворачивайся… Пройдёмся ещё раз. — Говорит прапорщик наконец.
— А лейтенант не сказал, где Глаз в воду сиганул? — Уточняет Кульков.
— Лейтенант и не знал о том, это пленный нам потом рассказал. — Объясняет Саблин. — Если бы знал, он на уходящую лодку плюнул бы, да стал Глаза вылавливать, Глаз ценнее лодки.
В общем развернулись и пошли обратно, на малых оборотах:
— Николай, по правому борту смотри.
— Есть, — отзывается Кульков.
Сам прапорщик садится ближе к борту левому.
— Значит, Глаз почуял, что настигают и в воду кинулся… — Вслух рассуждает Кульков, разглядывая воду и корневища рогоза. — Бросил товарищей, дескать, вы уже сами как-нибудь, а я сам.
— Да, может и не сам… — не соглашается с ним Денис. — Может пулей его из лодки вышибло. Тем более, что атаман говорил, что он уже и до того был поранен.
— А сильно? — не унимается Николай.
«Эх, знать бы!»
Ему никто не отвечает, так как Мирон сообщает:
— Аким, два мотора к нам на встречу.
— От острова?
— Так точно.
— Лейтенант. Обещал с нами поискать Глаза по болоту.
Так и вышло, вскоре Фарафонов вышел на связь, и сообщил, что идёт. Это конечно чуть воодушевило Саблина. Вдруг армейцы что вспомнят. Но пока армейские лодки шли к ним, он продрался через заросли кувшинок и рогоз из протоки на большое русло, прошёлся вдоль него… И… Ничего не нашёл. Первозданное болото. Дичь, где нет и намёка на существование людей.
Когда подошёл Фарафонов на двух лодках, они ещё раз все вместе вернулись к убитым бандитам и их разбитому судёнышку. Ещё раз все вместе прошлись по протоке, но и это ничего не дало. Никаких признаков людей вообще. И тогда лодки собрались в одном месте.
Лейтенант перебрался к казакам и по СПВ рассказал всем собравшимся:
— Я на рассвете ещё раз пленного из это лодки допросил, он всё рассказал, как и в первый раз. Они уходили, один мотор уже не работал, Глаз и ещё один человек были уже ранены, лодка набирала воду. До этого они ответный огонь из личного оружие не вели, чтобы в темноте себя лишний раз не обозначать. А тут дистанция уже метров двести была. И тогда Глаз приказал всем открыть огонь по нам, сам достал винтовку и стал стрелять, а когда пленный менял магазин, он увидел, что атамана уже в лодке нет. Где он прыгнул в воду, пленный сказать не может. Мог бы рулевой сказать, он лицом по движению лодки сидел, но ему в шлем пуля попала… И сразу наповал.
В общем приход армейцев ему ничего не дал, а время потихонечку шло к полудню, люди его проголодались.
— Ну, прапорщик, что думаете делать?
А что он в этой ситуации мог думать? Аким вдруг зачем-то спросил у лейтенанта:
— На той лодке пулемёт хороший, новый, снимать будете?
— Я трофейщиков сюда вызвал, они всё снимут. Всё согласно актам и журналу боевых действий. — Аким неспроста начал этот разговор, и теперь понял, что пулемёта он трофейного не получит. А офицер продолжал: — И лодки поднимут — заварят дыры, моторы соберут, оружие и броню… Всё соберут, — успокоил его Фарафонов. — А тот, что я вам выдал, себе оставьте. Спишу. Скажу, что в бою разбили.
— Ну, тогда… — Саблин доволен. Получить пулемёт, пусть даже и не новый… Это… Совсем не плохо. «Утёс-120», и ничего, что старинный, пусть, зато железяка надёжная. А электронику на нём всегда можно поменять. И он протягивает руку офицеру: — Спасибо вам, товарищ лейтенант.
— Вы что, уходите уже? — удивляется Фарафонов.
— Пойду. Сколько мне тут ещё мотаться по болоту? Всё равно этого Глаза не сыскать уже, наверное. У меня же часть новая, формируется только, я отпрашивался почти со скандалом. Так что… Пойду помаленьку.
— Ну, прощайте прапорщик Саблин. Там старшина мой, вас знает, примет как родных, ночуйте у меня в Светлом. — Говорит Фарафонов и вспоминает, открывает свой планшет. — Кстати. Я о вас в рапорте напишу. Вы, как-никак, содействовали, принимали участие в разгроме крупной банды. Давайте имена ваших казачков.
— Это дело, — Соглашается Аким. И перечисляет своих товарищей и номера частей, в которых они служат.
Так и распрощались казаки с армейцами, и пошли на восток.
— Домой, что ли? — Кажется Калмыков рад.
— Да, — коротко отвечает прапорщик.
— Эх! — Расстраивается Кульков. И Аким думает, что он расстраивается, потому что они не выполнили задания. Но тут Карасёв спрашивает у того:
— Николай, а чего ты?
— Знал бы что на остров не вернёмся, компота взял бы бандитского, вишнёвого.
— Понравился? — смеётся радист.
— Очень, — подтверждает Кульков. — Там его в кладовке целые штабеля.
— Я взял одну упаковочку, — продолжает посмеиваться Карасёв. — Под брезентом вон, у рундука.
— Взял?! Молодец! — радуется Николай.
А вот Саблин от этого почему-то злится на Кулькова, говорит Калмыкову:
— Денис, я в кубрик, поему, покурю и тебя подменю.
— Принято, — откликается Калмыков.
— Мирон, пошли со мной, отдохнёшь, — предлагает атаман радисту. И потом вспоминает: — Николай, а ты про кубрик помни.
— Есть, про кубрик помнить! — отзывается Кульков невесело.
— А что ему про кубрик надо помнить? — сразу заинтересовался Калмыков.
Но Саблин на этот счёт распространяться не желает, и лишь произносит холодно:
— Он знает.
Они пообедали, и прапорщик пошёл «на руль», а Денис ушёл в кубрик есть и спать, а тут два мотора им навстречу. Но казаки не очень заволновались на этот счёт. Моторы были медленные, шли по руслу им на встречу. То оказались те самые трофейщики. Широкие посудины со стрелами и тельферами, для подъёма лодки из воды.
— Да, трофеев будет у них навалом, — заметил Кульков, помахивая рукой, в ответ на приветствия трофейщиков. — Лейтенант, может даже, повышение получит.
«Может и получит».
⠀⠀
Саблин был не против того. Фарафонов оказался офицером дельным. Помог ему, что уж там говорить, помог даже больше, чем Аким надеялся, а то, что Глаза прапорщик так и не добыл, так это случай. А на войне, как известно, от случайностей никто не застрахован. А ещё через пару часов они встретили медицинский катер и лодку с охраной. В общем, всё шло по плану лейтенанта.
Попадались им ещё рыбачьи лодки, но до Светлого они добрались без происшествий. Пришли туда в ночь, старшина сказал, что лейтенант об их приходе предупредил. Пока помылись, пока поужинали, а скоро уже и вставать. Аким хотел попасть в Белоярский ещё до ночи. А для того нужно было пересечь Обь и пройти немалое расстояние. У Саблина сил было предостаточно, но товарищи его были не так бодры. Но ничего, Аким полагал, что если пойдут побыстрее, то уже через четыре дня будут дома. Уже стали усаживаться в лодку, а тут и старшина появился:
— Казаки, а пулемёт-то… Он вроде как наш.
И сказано это было с таким подтекстом, как будто Саблин и его товарищи, по темноте, до зари, хотели втихаря смыться и чужой пулемёт увезти.
— Нам его ваш лейтенант отдал. — Отвечает Саблин.
— Да как он его мог вам отдать, если он у меня в боевом расписании числится? — не верит старшина.
— Ну, ты брат армеец, даёшь! — Восклицает тогда Кульков с восхищением. — Вы там трофеями четыре лодки с моторами и пулемётами получите, целый склад провизии и боеприпасов. Две баржи за этим отправили, а нам пулемёт древний зажимаете.
— Ты, казак, успокойся… — продолжает тогда старшина. — Я ничего про склады и лодки не знаю, а вот пулемёт этот у меня в боевом расписании записан. Проверка из округа придёт, я что буду делать, им про лодки с моторами, про склады рассказывать?
Конечно, он был прав, но и пулемёт Саблин снимать с лодки не хотел… Во-первых, в этих местах, как он уже понял, лучше быть с пулемётом, чем без… А во-вторых, хороший пулемёт это немалая ценность. В общем отдавать прапорщик его не собирался. И тогда говорит старшине:
— Раз лейтенант вас предупредил о нашем приходе, значит связь у вас с ним есть. Свяжитесь, спросите, у него. Он должен подтвердить мои слова.
Старшина, кажется, сомневался, сказал, что связь плохая, но обещал попытаться. В общем пытался он долго, и только через два часа пришёл на пирс солдат, и сказал, что лейтенант дал добро и старшина желает казакам удачи.
Уходили казаки из Светлого, когда солнце уже встало, время было потеряно, и Аким решил нагонять. Сам «сел на руль», но лучше бы сидел за картой, места эти он знал плохо, проток и русел нужных не находил. А посему заходила лодка то на мелководье в тину, что вечно собиралась между деревьев, то в огромные моря кувшинки, и до Перегребного казаки добрались уже за полдень. Добрались и вздохнули…
Обь!
Тут уже за руль взялся Денис:
— Аким, по воде пойдём? Или напрямки?
— По воде, по воде… — говорит Саблин. Таиться им нужды не было, чего по болоту тащиться.
Ну, Денис и погнал, выжимая из моторов обороты. По течению по большой воде лодка просто летела.
«Хорошие моторы… Лишь бы не налететь на что-нибудь!»
Четырёх часов не прошло, когда они проскочили Полноват.
— Будем заходить? — только и спросил у атамана рулевой.
— Масла до Белоярского хватит? — уточняет Саблин.
— С запасом, — откликается Денис.
Аким понимал, что товарищи хотят вылезти из воды на берег, размяться, поесть по-человечески, но он торопился домой:
— Тогда идём дальше. Хочу в Белоярский попасть до темноты.
— Принято! — Откликается Денис и уже через десять минут уводит судёнышко с большой воды на восток, в великое болото.
Но до темноты в Белоярский им попасть не удалось, пришли туда уже в десятом часу, и швартуясь к платному пирсу, так как на армейский их не пустили, решили ужинать в ближайшем заведении. Сухпай и солдатская еда казакам уже осточертели. Чтобы не бросать лодку, ходили ужинать по двое, а потом оставив дежурным Карасёва пошли спать в общежитие. Самый недорогой ночлег в этом богатом городе:
— Аким, а завтра опять до зари снимемся? — устало спрашивал Денис, забираясь на верхнюю полку кровати трёхспалки.
— Нет, — отвечал ему Саблин, — спи спокойно, мне утром ещё к майору-разведчику заскочить нужно.
— Ну, к майору ты раньше семи часов не попадёшь, — благостно рассуждал Калмыков собираясь как следует выспаться.
— Это да, так что спи, — отвечал Аким.
Но к замначальнику разведотдела Девятнадцатого военного округа майору Иванову он не смог попасть ни в семь, ни в девять часов. В расположение части его пустили, но в приёмной дежурный сначала просил его подождать, пока майор явится на своё рабочее место, а к девяти часам сообщил, что майора сегодня вообще не будет, но… С товарищем майором связались, и о визите Саблина ему доложили, тогда Иванов просил прапорщика из Второго Пластунского полка, по возможности, дождаться его, обещал завтра быть с утра на месте. Аким тогда сказал дежурному, что дождаться завтрашнего дня вряд ли сможет, сказал, что очень торопится в часть.
А вот его товарищи, когда узнали что майор просил их атамана задержаться на один день, были рады. И не скрывали того.
— Ты, Аким… — говорил ему Карасёв. — Молодой ещё, двужильный… Тебе хоть неделя в болоте, хоть две… Всё тебе нипочём… А мне так уже тяжеловато… Да и Денис, говорит, что иной раз клюёт носом, а ему на руле разве ж это можно? В общем, притомились мы.
Прапорщик с удивлением смотрит на своего рулевого: это правда, что ли?
Тот пожимает плечами: ну, бывает.
— А что же ты мне про то не говорил? — спрашивает у него Саблин. — Я бы подменил, чтобы ты поспал если нужно.
— Ну, а что говорить-то? Надо ехать — значит надо, — отвечает ему Калмыков. И Аким понимает, что не говорит ему Денис… стесняется как будто своей усталости.
— И ты что ли, притомился? — интересуется прапорщик, глядя на Кулькова. Николай человек высокий, крепкий. Должен быть выносливым, по идее.
— Выспаться нужно. Какой день уже в болоте…
Аким товарищей, честно говоря, не понимал, он никакой усталости не чувствовал, и думал, что лучше побыстрее добраться до дома, отсыпаться и отъедаться уже там. Но… Подумал Саблин, подумал и решил:
— Ладно, давайте выспимся, завтра схожу с утра к майору, раз он просил, а после сразу на лодку и домой.
И все этому были рады. Вечером, уже перед сном, Саблин, выйдя из помывочной, где провёл, наверное, час, обнаружил, что Кулькова и Калмыкова на их койках нет. Подумал, что они пошли на лодку, но и там их не нашёл:
— В заведение направились, — с неудовольствием произнёс он. Всяких рюмочных и чайных только у причалов было несколько. А ещё дальше по улицам горят зазывными огнями другие… Побегаешь еще, прежде чем найдёшь.
— Ну, а что же… — соглашался с ним Карасёв.
— Не высыпаются они, видите ли… — бурчал недовольно Саблин. — До дома дотерпеть не могли.
— До дома… — говорит Мирон, чуть растягивая слова. — Да как тут утерпеть… Человек же когда доспех снимает… Значит дело сделано. Значит расслабиться нужно немного… Вот и пошли казачки, как положено…
На это Акиму сказать было нечего, кроме:
— Могли бы потерпеть три дня.
Майор Иванов его несомненно ждал. Не один. С ним в кабинете был ещё лейтенант. С планшетом, с картами, с блокнотом и карандашом. И одними: «здрасьте, спасибо вам, до свидания», конечно, не обошлось. Разведка есть разведка. И весь их разговор походил на встречу товарищей-профессионалов, что обсуждают какую-то тему, но на самом деле… Это была серьёзная беседа о происшедшем бое. О разгроме банды Чиёншоха. То, что разговор выйдет таким, несмотря на простую форму общения, Аким понял сразу, едва лейтенант спросил у него:
— Товарищ прапорщик, вы не против, если мы будем вести аудиофиксацию нашей беседы?
— Ну, не против, — согласился Саблин и следующие полтора часа отвечал на вопросы разведчиков. Причём, как он потом заметил, лейтенант спрашивал больше майора. При этом всё время что-то отмечал у себя в блокноте.
А где это было? А в какое время? А он где находился? Какого калибра был миномёт? Вы были на связи? А где в это время были лодки лейтенанта? А где были вы? Когда вы услышали, что ведётся огонь? А с какой стороны? Сколько противников уничтожено? Сколько взято в плен? Скольким удалось, по-вашему, уйти? Сколько штатских освобождено? Какое количество среди бандитов имели… Не человеческий облик? Сколько, какое, кто, сколько… Вопросы у разведчиков не кончались.
Саблин устал отвечать на эти вопросы. Хорошо, что дежурный подавал им чай два раза. А майор смеялся при этом:
— Замучили мы вас, прапорщик, ну ничего… Зато, не будем вас просить написать рапорт об операции.
Нет, Аким всё понимал, для разведчиков информация — это сама суть их сложной и важной работы. И он отвечал, как мог, отвечал подробно и вспоминая мелочи. До тех пор, пока майор не стал интересоваться темами, которые, по мнению Акима, его не касались:
— Прапорщик, а кто же вам заказал этого нашего Чиёншоха?
Тут уже Саблин насупился, отпил из стакана чая и ответил:
— Не могу сказать. Дело коммерческое.
— Коммерческое? Ну, ладно, — соглашается Иванов. — А за что хоть его приговорили?
— Говорю же, дело коммерческое, — Аким не собирался ничего рассказывать разведчикам на этот счёт. — Видно, ошибся Глаз и ограбил кого-то не того.
— Хорошо, — кажется майор готов был закончить разговор. — Ну, а каково общее впечатление о подразделении, с которым вы взаимодействовали.
— Вот так на вскидку… — размышляет Саблин. — Приличное подразделение. Дисциплина, техника, оружейка… Всё с этим в порядке. Видно, что лейтенант Фарафонов свой участок знает, своих людей знает, компетентный офицер.
— Да, — соглашается с ним Иванов, — он действительно офицер толковый. — А после добавляет как-то странно: — вот только о будущем уж больно сильно переживает.
«Переживает о будущем?»
Аким явно не понимает подтекста сказанного, но чувствует, что этот подтекст имеется. Впрочем, он не собирается ничего выяснять, прапорщик думает, как бы побыстрее закончить встречу, да сесть в лодку. И Иванов словно чувствуя это начинает с ним прощаться.
⠀⠀
Он добирается до лодки, и рад, что все уже на своих местах, все готовы, а Денис уже завёл двигатели… И, пока Саблин пробирается к своему месту, Кульков и говорит ему:
— Атаман, а ты этого… Мальчишку того видел?
— Какого ещё? — не понимает Аким, а сам тем временем достаёт свежий фильтр для респиратора.
— Да, тот… — продолжает Николай, — ну он из тех, что мы у бандитов отбили. Ну, на острове был… Помнишь?
Прапорщик ничего не понимает, он снял респиратор и меняет в нём фильтры.
— Да, помню я его, и что?
— Так вон он, — теперь говорит Мирон. И кивает в сторону дальнего причала с лодками. — Вон, возле рыбарей трётся…
И Аким действительно видит паренька. Он всё в том же КХЗ, размера на четыре больше нужного. Прохаживается по бетонному причалу. Кажется, без дела.
— Ну, что, атаман, поехали? — Говорит Денис и сам уже снимает швартов, сматывает его…
Моторы урчат еле-еле, готовые взреветь если нужно, готовые нести казаков к дому. Но Саблин медлит почему-то… Стоит и смотрит на одинокую фигурку, что слоняется без дела, прапорщик как будто ждёт чего-то… А Денис снова его спрашивает:
— Аким, ну что, едем? Хорошо бы до Надыма засветло дойти.
Время… Да, да, да… Ему нужно побыстрее вернуться в часть. И это словно подталкивает Саблина:
— Обожди малость, — говорит он Калмыкову и выбирается из лодки. — Пойду попрощаюсь.
Саблин идёт к мальчишке, подходит ближе, но тот только бросил на него взгляд и отвернулся от казака. Не узнал его без брони. Но Аким-то мальчишку признаёт по КХЗ и большим ботинкам.
— Михаил! — окликает его Саблин.
Тот оборачивается, смотрит на казака долго, прежде чем сказать:
— Здрасьте, дядя, а вы кто? — парень не узнает его голос, прошлый раз прапорщик говорил с ним только через динамики.
— Ну, ты что… — Саблин указывает на цифры и буквы на плече своего пыльника, — не помнишь, что ли? Мы же с тобой говорили там, на острове.
— Вы казак! Вы тогда в броне были! — с радостью вспоминает мальчишка. — Говорили, чтобы я нигде не ходил…
— Вспомнил, значит… Ну… Ты как?
— Я? Я хорошо, — сообщает мальчик. — Нас вечером ещё сюда привезли, у врача мы были… Мылись. Потом нам есть давали. А врач сказал, что у меня только истощение, а других болезней нет. Я вообще не кашляю. А от клеща меня намазали мазью, от вшей побрили и вот… — Он разжимает кулак, а там в обрезанном блистере несколько крупных белых таблеток, — таблетки дали, сказали пить по одной в день. Это от паразитов… И витамины.
«От паразитов и витамины?»
Рука у мальчишки грязная. И не скажешь, что он ночью мылся.
— М… — понимает Саблин. — А тут ты что делаешь?
— Тут, — парень оглядывается. — Мне там человек сказал, чтоб сидел я и коменданта ждал… Чтобы меня определили… А я ночью пошёл посмотреть, как рыбари уходят за рыбой. Вышел к причалам. А потом меня обратно солдат не пустил. Там на входе уже другой был. Сказал, что посторонним в часть не положено…
— Ты тут, что ли, ночь провёл?
— Ага. В лодках, — отвечает Михаил. — Поспал немного.
— А когда ел, когда пил?
— Так вот, рыбари утром возвращались… Я им помогал, они мне воды дали, и улиток с лепёшкой.
Саблин оборачивается на свою лодку, а там все его товарищи… Смотрят на него и на мальчишку.
— А вы, дядь, куда теперь? — спрашивает паренёк у него. — Наверное в станицу свою поедете?
— Да, — отвечает Аким и снова поворачивается к пареньку. — Поеду. Слушай, Михаил, а ты что же… Только помогаешь, а сам что, за рыбой не ходишь?
— Да как я пойду? — Искренне удивляется мальчишка. — Дядь… У меня же лодки нет. И снастей, и мотора…
— А с отцом? Не ходил? — прапорщик уже спрашивал об этом, но сейчас больше ничего в голову не приходит. Он, как бы боится начать нужный ему разговор, ходит, как говорится, всё вокруг, да около…
— А когда отец в болоте сгинул я ещё маленький был, куда мне за рыбой ходить… — поясняет парень.
Тут Аким ничего ему не говорит. Молчит, достал пачку сигарет из кармана, но не закуривает, мнёт её в руке… А мальчишка тогда и спрашивает его:
— А вы, дядя, за рыбой ходите?
— Ну, а как… Конечно. Все казаки за рыбой ходят.
— И за рыбой, и на войну? — уточняет Михаил.
— И за рыбой, и на войну. Порядок у нас такой, — поясняет Аким.
— А вы налима добывали? — интересуется Михаил.
— Налима? — Саблин в который раз уже разглядывает его мешковатый КХЗ, да ещё и порванный на рукаве. Смотрит на то, как он подпоясан рваным старым ремнём. На большие, тоже не по размеру башмаки. — Налима я добывал, немного… То тяжёлая рыба, а у меня есть товарищ, который налимов вытащил изрядно… — И тут он спрашивает: — А ты, значит, тоже хочешь рыбу ловить?
— Да не берут меня, — отвечает Михаил. — Сколько раз просил, говорят, тощий я больно, говорят, что меня любой ёрш из лодки вытащит, дядя Василий обещал, только говорит: подрасти, подрасти чудок… Тогда возьму…
Он замолкает, и Аким тоже молчит, сначала, а потом наконец решается:
— Поехали со мной. Я тебя рыбачить научу.
— Научите? — кажется мальчишка не верит своему счастью.
— Да, меня Акимом звать, — Саблин кладёт руку ему на плечо. Чуть подталкивает его: — Поехали, а то некогда, нам до темноты нужно на Надым выскочить.
И Мишка пошёл с ним повторяя:
— Акимом? Да?
— Угу, — Саблин ведёт его к лодке.
— А Надым, это что?
— Река такая, ты что же, в рыбари хочешь, а главную реку, что через всё большое болото идёт, не знаешь?
— Так я же у Камня жил, а на Большом болоте и не бывал никогда.
— Вот и побудешь, — говорит ему Саблин. — Давай, прибавь шага, нас товарищи ждут.
— А далеко ваша станица?
— Три дня на восток отсюда.
— А как называется?
— Болотная.
— А много там рыбы?
— Всем хватает. Без улова не будешь.
Так они доходят до лодки, и Мишка спускается в неё, а за ним и Саблин. Мирон отталкивает её от пирса, Денис сразу начинает накручивать обороты. Мальчишка вертит головой, смотрит, куда ему сесть. Выбирает. А тут Кульков протягивает ему руку:
— Здорово, малый. Меня Николай звать.
— Меня Миша, — маленькая рука мальчика просто утопает в огромной лапище казака.
— Михась, значит… — говорит Кульков. — Понятно. На руле у нас Денис. А вон наш самый умный… Дядька Мирон.
— Самый умный? — переспрашивает Михаил.
— Он у нас радист, а они себя завсегда самыми умными считают, — поясняет Николай. — Самыми важными.
— Ага, есть такое… — смеётся Денис. — Белая кость.
— Балаболы, — беззлобно отвечает радист.
А товарищи шутят, прапорщик достаёт из рундука новый респиратор, качественный, дорогой. Подтягивает ремни до минимума и протягивает его мальчишке: надевай. Тот быстро надевает новый и отдает Акиму старый. Саблин выбросает его за борт: стекляшки сожрут.
Казаки же посмеиваются, а их лодка выходит на открытую воду и потихоньку набирает ход. А Миша оглядывается назад. Там, позади остались пирсы и стена военного городка. Парню не по себе, но большой Кульков хлопает его по плечу:
— Не робей казак, всё будет ладно.
И Саблин, усевшись на своё место, был благодарен своим товарищам. Ни один из них, ничего не спросил у него, не задал ни одного вопроса. Взял атаман парня в лодку — зачем, почему? Чего к человеку с расспросами всякими лезть. Если надо будет — сам расскажет. Так и поехали они на восток, теперь впятером. К главной протоке Великого болота. К Надыму.
Мишку приходилось учить всему. В кубрик, не сняв КХЗ и ботинок, не соваться. Как есть, как мыться… Даже как справлять нужду. А для мальчишки открылся целый мир. Быстрая лодка с почти волшебным кубриком, в котором можно помыться, полежать без КХЗ, и в котором есть кондиционер. Хорошая еда и вода… Всё для него было в диковинку. И главное, его удивляли отношения между казаками.
— Дядя Аким, а почему все вас слушаются? — спрашивал, он когда Саблин говорил Денису свернуть в одну из проток. И тот сразу выполнял пожелание прапорщика.
— Потому… — Аким не сразу нашёлся, что ответить. Думал сказать, что лучше всех знает эти места. Но это было бы неправдой, Денис тоже знал Надым неплохо.
— Потому что он старший по званию, — помог товарищу Карасёв. — Это если мы на войне. А тут мы все слушаемся Акима, потому, что он самый опытный и знающий. И все это признают, и с этим согласны.
— Значит он командир? — уточнил мальчишка.
— Атаман! — поправил его Кульков. — Командир, это когда на войне. А когда в рейде, то атаман.
— Значит мы в рейде? — спрашивает Мишка.
— Так точно, — откликается Николай.
По Надыму шли почти двое суток не глуша моторов, а от него свернули на Преображенскую. Был вечер, когда на юге, почти у них по курсу вспыхнул удивительно чёткий и прямой луч. Он уходил прямо в небо.
— Дядя Николай, а что это? Переделанные там?
— Да, — невесело отвечал Кульков. — Станция. Может слыхал.
— Так станций везде много, — заметил парень.
— Говорят, что таких как эта, нет больше… — отвечал казак.
— Люди мне рассказывали, что это самая большая в округе. Даже на Камне таких великих нет, — добавлял Карасёв.
— А что это за свет? — Михаил не отрывал взгляда от красивого луча.
— Никто не знает, — продолжал Мирон. — Разве что сами пришлые.
— А мы что, прямо туда едем? — не отставал мальчик.
— Аким, а мы куда? — Тогда интересуется Мирон.
— В Преображенскую, — откликается Саблин.
— Нет, мы идём в одну большую станицу, — поясняет Михаилу радист. — Она восточнее, чуть левее будет.
Они пришли в станицу уже утром. Мишка вышел из кубрика, стал потягиваться, а сам оглядывается. Интересно ему, станица-то большая, сразу за причалами начинаются дома.
— Пойдём, — говорит ему Саблин.
— Куда? — Мишка заволновался, это Аким почувствовал.
— Посмотрим тебе обмундирование, — отвечает ему Аким.
— Обмундир… А это что? — не понимает мальчик.
— Одежду тебе новую справят, — поясняет мальчишке Кульков. — Эта твоя — не по уставу. К нам в станицу в таком виде нельзя.
— Да, — вставляет Калмыков, оглядывая мальчика и посмеиваясь. — Старики тебя в таком КХЗ не допустят дальше мостушек.
— Денис знает, что говорит, — поддерживая Калмыкова Кульков. — Потому что каждый казак должен вид иметь такой, чтобы не позорил свою станицу и свой полк перед другими станицами. Ты ведь теперь у нас будешь жить.
Мишка ему не отвечает, он не знает, где будет жить, а просто смотрит на Акима, а тот подталкивает его к причалу:
— Вылезай, КХЗ новый купим, ботинки. Николай прав, человек должен выглядеть прилично, а не как бракованный на Камне.
Жадничать он не стал, и купил в недорогом магазине всё, что нужно маленькому человеку, проживающему на болотах. КХЗ и сапоги на размер больше, чем нужно — на вырост. Респиратор и очки. От новых очков Мишка обалдел поначалу, так хороши они были. Но это, пока прапорщик не купил ему пояс с подсумком и ножом в ножнах, и небольшой ранец, где была фляга и коробка для еды. И оставалось ещё свободное место, как пояснил мальчику Аким: для боезапаса. Пару гимнастёрок с брюками, и две пары белья. И умелая продавщица помогла Мишке одеться и подвела его к зеркалу в рост.
— Ну, вот, — говорит Саблин, глядя на мальчишку, когда тот стоял и смотрел на себя. — Теперь обмундирование и амуниция в порядке.
— Это всё мне? — не верил Мишка.
— Ну, я-то в это точно не влезу, — замечает ему Аким.
— А это всё? — мальчик показывает на пакет со своим старьём, что принесла ему продавщица.
— А это… Это всё не нужно. Это выбросим.
Они сделали ещё кое-каких покупок, прапорщик рискнул и приобрёл жене новый комбинезон. Не серый и не болотный, а… Красный. Детям купил кое-чего и через три часа они с Мишкой, увешанные покупками, вернулась на пристань. А Мирон уже свой ящик с доспехом вытащил на причал.
— Ты чего? — не понял этого Саблин.
— Аким, я тут с казаками местными погутарил, они обещали меня до большака подкинуть, а там попуткой, я дальше посуху, так быстрее до дома доберусь, — пояснил Карасёв.
И в этом был резон:
— Ну, тогда давай, — Саблин протянул ему руку.
— Давай, — Мирон пожал её и после говорит. — Может ты меня сейчас рассчитаешь.
— А! Ну, да! — вспомнил Аким. Они залезли в лодку, и атаман отсчитал казаку, что причиталось. Потом тот поблагодарил его и общество за хорошую компанию и удачный рейд, попрощался со всеми, включая мальчишку, закинул свой немалый багаж на квадроцикл местному казаку, и они уехали.
А в свою родную Болотную казаки приехали к вечеру, Аким ещё подумал, что это хорошо, что сегодня не придётся ему в часть идти, докладывать, что вернулся он из рейда. И можно будет отдохнуть до утра. Они как обычно остановились и причалили на дальней мостушке.
— Дядя Аким, Болотная? — немного волновался Мишка. Из лодки сам не вылазит, глядит, как к ним ковыляет дед Евгений.
А тот дошёл и поздоровавшись начинает:
— Значит с рейда все вернулись.
— Все, дедушка, — откликается Калмыков, он снимает кожухи с двигателей, и ключом выкручивает свечи. Проверяет их на копоть. — Всё, слава Богу.
— Ну, храни вас Господь, казаки, — продолжает сторож, а сам разглядывает всё, что в лодке, и конечно видит мальчишку, — а это у вас что, никак, казачок нового набора?
— Может и так, — отвечает Саблин, выкладывая ящики с минами на мосток. — Может и казачок. Посмотрим, как пойдёт.
— Так вы уезжали, с вами такого не было, — старик не отходил от Мишки. — Прибился в рейде, значит.
— Да, помогал понемногу, — продолжает Аким. Кульков уже выбрался на пирс и помогает атаману выгружать из лодки ящики с бронекостюмами. — Говорит, рыбарём стать хочет.
— О, — с уважением произносит дед Евгений. — Ну тогда, малец, считай, что тебе повезло, с тобой в лодке два лучших рыбаря на всю нашу станицу: Аким и Денис, а Денис так ещё и налимщик. Они тебя научат рыбу из воды тягать. — И тут хитрый дед, вдруг поворачивается к прапорщику.
— Аким?!
— Чего, дедушка? — откликается Саблин. И тут же догадывается: — Что, сигаретку тебе?
— Дай, Акимка, уж больно они у тебя вкусные.
Казаки посмеиваются: вот хитрый дед какой, старый льстец.
Тут подьехал доктор Пивоваров, забирать снаряжение из лодки.
И пока Пивоваров расспрашивал Акима про рейд, Мишка сидел между мужчинами и молча смотрел в окна, разглядывал вечернюю станицу. Машина большая, станица незнакомая, электростанция, красивое здание офицерского общежития, подсвеченное с наступлением темноты. Всё ему было интересно. Всё удивляло мальчика. А Пивоваров про него задал всего один вопрос и поняв, что Саблин по своему обыкновению ничего особо говорить не хочет, больше о мальчишке не спрашивал. Они договорились встретиться на следующий день. В госпитале.
«Этим тоже рапорт будет нужен».
⠀⠀
Это у казаков и у доктора было чувство такта, и никто из его товарищей за всю дорогу, как и Пивоваров при встрече, не спросили у него, зачем он взял с собой этого мальчишку. Настя же… Нет, она не собиралась ни перед кем раскланиваться:
— Господи, а это кто? — Жена смотрит на мальчишку с удивлением. — Аким?
— Это Михаил, — отвечает Саблин.
Тут уже и Наталка выбежала, и смотрит на мальчика, что встал у двери и никуда не идёт, не раздевается, даже респиратора ещё не снял, мнётся с ноги на ногу, видно, что робеет.
— А кто это? Ты где его взял? — интересуется дочь.
— Нашёл на болотах, — отвечает отец. Он стягивает сапоги, ставит их в угол и говорит: — Михаил, ну что встал. Раздевайся.
Мишка так и не спросил у него ничего с того момента, как они пришвартовались у пирсов в Болотной. Он только выполнял распоряжения Акима, да оглядывался по сторонам.
— На болотах! — ахнула жена. — Он хоть не хворый какой?
— Нет, — отвечает Саблин. Прапорщик сам на это надеется. — Вроде доктор его проверил. Завтра в наш госпиталь отведу. Пусть его ещё раз проверят на болезни.
— А он с нами будет жить? — снова интересуется дочка.
— Сегодня переночует, а завтра его в интернат определю, — отвечает Саблин. И видит, что после этого его жена немного успокаивается: раз в интернат — то ладно. А Аким продолжает: — Михаил, ну что ты встал там, давай, раздевайся. У нас тут как в кубрике: в сапогах и КХЗ — нельзя. — Саблин глядит на жену и добавляет: — И кошевой на этот счёт очень серьёзный.
Настя молчит, поглядывает на мужа и помалкивает, но по её виду понятно, что у женщины есть, что ему сказать. Саблин даже посмеиваться стал так, чтобы она не видала: как она только терпит, чтобы не начать спрашивать его. И чтобы как-то отвлечь жену, он интересуется:
— А Олег-то где?
— Да с ребятами пошёл на круг. Сказал, что вернётся до десяти. — отвечает жена, а сама глаз от Мишки не отводит.
— На круг? А свинья опоросилась?
— Шесть поросят, — откликается жена. — Олег за всем проследил, сказал, что теперь нужно кормов где-то взять. Наших припасённых точно не хватит до урожая.
— Прикупим, рыбой разбавим, наловлю авось… — говорит Саблин беззаботно.
Он продолжает улыбаться, украдкой поглядывая на жену. Когда спать лягут, она за это своё нынешнее терпение уж отыграется. И пока муж уселся за стол, взяв дочь на руки, пока стал расспрашивать её про кашель и самочувствие, Настя и говорит:
— А ну, Михаил, пойдём… Покажу тебе, где у нас тут что, а ты помоешься…
Саблин жену знает: нет, это неспроста она мальчишку зовёт с собой. Проверять будет на клещей и вшей. А ещё выведывать у него всё, что получится.
«Ох, Настёна…»
И пока они не ушли в помывочную, он окликает жену:
— А кормить то ты нас будешь?
— Пока помоетесь, всё будет… — обещала жена.
Так и получилось. Сначала мылся Мишка, потом Аким, и когда он уже вышел из душа, жена принесла ему бельё, и не ушла, он опять усмехается, зная, что у неё к нему разговор и больше она терпеть не в силах:
— А ты видел у него на спине… Он клещём кусан, и голова выбрита, вши у него были…
— Да, врачи его проверили, обработали…
— Ой, Аким, притащишь в дом эту гадость, намучимся все потом. — предупреждает супруга. — Это же потом всё бельё, всю одежду кипятить… Весь дом мыть, скоблить…
— Завтра отведу его в госпиталь, перед интернатом… — обещает Саблин. Он собирался это сделать. Без справки из госпиталя всё равно парня не возьмут в интернат. — Там его проверят как следует.
— В госпитале денег попросят, — замечает ему супруга. И опять в её голосе упрёк.
— Да и Бог с ними, с деньгами, — отвечает Саблин без всякого сожаления о деньгах. — Я заработал малость. Думаю хватит.
— Ты где хоть его взял-то? — не выдерживает супруга. Видно, что любопытство берёт над нею верх.
— Может, покормишь сначала?
— Я спать его на кухне положу, — предупреждает Настя и уходит из душа. Наконец.
— Ну… Хорошо. — На кухне так на кухне. Он знал, что если не сказать ей про интернат, то разговоров будет… До утра. И разговоры те будут и с волнениями, и с упрёками, а может даже и со слезами.
«Вот и ещё один рапорт нужно будет сочинять! Сегодня же. Рапорт номер три… Или даже номер один. Многовато у меня всякого руководства».
И это было ещё не всё, чуть позже ему позвонил… Конечно Сашка. От Кулькова узнал, что казаки вернулись из рейда. И ему пришлось кое-что рассказать. Аким не любил говорить по телефону, но тут пришлось… Минут десять рассказывал заму как сходил. И хорошо, что по телефону, а то Саня по простоте своей завалился бы в гости, на ночь глядя. А потом ещё и Олег вернулся с гулянки, и вместо того, чтобы узнать, как отец сходил, где был, рассказать, как дела в хозяйстве, так он сразу:
— Бать, а что ты за парня-то привёз? Он к нам навсегда?
Ну и конечно же жена. Она вся красивая, причёсанная улеглась с ним, но вместо того, чтобы мужа целовать, она говорит ему строго, почти зло:
— Так, Аким, давай поговорим серьёзно, без этих твоих шутеек и отговорок.
Ой, бестолковая женщина. Всё бы ей разговаривать, всё бы выспрашивать. И тогда Аким отвечает ей:
— Там в ранце у меня подарок для тебя.
— Подарок? — Только что злая была, а тут сразу злость и отлегла. — Какой ещё?
— Иди смотри.
Пошла, разве она поленится, за подарком сходить? Принесла тот комбинезон, что он ей в Преображенской купил. Сидит смотрит на мужа с упрёком и молчит.
— Чего ты? Недовольна что ли?
— Да куда я в таком пойду? Это же для девок незамужних!
— Брось ты это. В таких вон все медички из госпиталя ходят, — говорит ей муж. — Ходят, не стесняются.
— Так то городские! — восклицает жена и начинает разворачивать вещь, приглядываться к ней. И причитать: — О, Господи! Срамота же!
— Зря ты… — замечает ей муж. — Хорошая вещь. Красивая, как раз к тем сапогам, что лежат у тебя уже годы и ты их не надеваешь.
— Ой, Аким, — сомневается жена и всё вертит комбинезон в руках, — была бы ещё хоть молодая.
— Да ты ещё молодая, — убеждает Настасью супруг.
Саблин в этот вечер и ночь рассказал больше, чем рассказывал кому-то за всю предыдущую неделю. Ну никак супруга не могла успокоиться насчёт мальчишки. А он, между прочим, провёл в лодке и во всяких неудобных местах почти две недели. Да и разговаривать был не любитель. В общем заснул Аким едва не на полуслове.
Утром, ещё четырёх не было, он был уже в полку. А там, что…? Зашёл в курилку, конечно же, казаки стали спрашивать про рейд, опять пошли разговоры. Но это от жены никуда не деться, а тут пара фраз: на камень ходил, по просьбе хороших людей, кое-какое дело… А мальчишка? Конечно, про Мишку уже вся станица знала… Мальчишку подобрал. Сирота он. В интернат привёз. Казаки его рассказом были явно не удовлетворены. Нет, им его ответов, больше похожих на отговорки, было мало. Но их, в отличие от супруги, интересовало дело. С кем воевали, чего добыли? Но, раз молчун Саблин на этот счёт не распространился, сильно станичники на подробностях не настаивали. Казаки народ хитрый, покуривали и кивали: ну понятно, понятно. А сами, в том прапорщик был уверен, уже думали, как бы им Кулькова или Калмыкова в чайную заманить, и у этих любителей выпить всё и выспросить. Эти болтуны за рюмкой, уж точно молчать не будут.
«Надо бы им сказать, чтобы языки не распускали».
Но Саблин так себя больше успокаивал: разве пьяного человека заставишь не похваляться своим подвигами, когда собутыльники за столом тебя только о том и просят.
Слава Богу Саня пришёл и вытащил его из круга однополчан. Отвёл в сторону:
— Ты глянь, насели, — смеётся Каштенков, поглядывая на казаков. — Ох и любопытный у нас в станице народ. — Он закуривает и сообщает мимоходом радостную для Акима весть: — сотник уехал, уже три дня его нет.
— Уехал? — Саблин радуется. — Куда?
— На Енисей, на центральный склад, говорят, новые кирасы смотреть. Он, полковник и ещё разное начальство, — продолжает Каштенков. — Все укатили. Кроме Тарана. Этот на месте каждый день. Но ему не до тебя. Он сейчас бумагами занят.
«Слава Богу. Хорунжий не будет лишними расспросами и рапортами донимать, можно, пока сотник не вернётся, быть спокойным, хоть пару дней».
И он спрашивает у зама:
— А что за кирасы-то?
— Ну, новая модель… Те шлемы, что мы уже получили, вот к ним кирасы, это всё одна серия, — поясняет Саня и добавляет: — говорили, что кираса будет держать попадание двенадцати миллиметров с двух сотен метров.
— Да ладно!? — не верит Аким.
— Ну, как мне сказали, так и говорю, — объясняет зам.
— А во взводе как дела?
— Порядок, пять дней назад смотр провёл, — продолжает Каштенков. — Всех собрал на плацу, чтобы руководство в окошко видело, оружие, амуницию, броню перебирали… Технику выгнали… Всё, в общем, проверили. Урядникам рассказал все последние приказы по полку, сказал, чтобы довели до казаков, в общем порядок. Короткович приходил, вроде довольный был. — И тут он вспоминает. — А, да… Ещё народа набрал, у нас теперь недобор всего два человек.
— Молодняка насобирал? — интересуется Аким.
— Ну, а что делать, стариков к нам не дозовёшься. — И всё это Саня рассказал ему быстро, как будто на плацу отчитывался, и теперь хотел поговорить с товарищем о рейде и о привезённом мальчишке.
— Значит у тебя всё в порядке? — интересуется прапорщик.
— Да всё нормально, — уверяет его зам. — Подробности расскажешь?
— Ладно, — соглашается Саблин, — отвезёшь меня в госпиталь, по дороге расскажу.
— Отвезу, — сразу соглашается Каштенков. — А что, опять спина?
— Угу, — кивает Аким. — И ещё хочу парня проверить, справка для интерната нужна будет.
⠀⠀
Ещё не было пяти, а Пивоваровы его ждали в госпитале. Оба. И Розалия сразу обратилась к мальчику:
— Так… Вы, если я не ошибаюсь, Михаил?
— Чего? — не понял Мишка. Он озирался по сторонам. Для него прибывание в таком чистом месте с приглушенным светом, где нет окон, да ещё и в достаточно прохладном, судя по всему, в новинку. Люди в светлых одеждах, тишина… Он с интересом оглядывает всё вокруг.
— Вас зовут Михаил? Да? — она присаживается рядом с ним.
— Да… Миша меня зовут, — наконец понимает он.
— У вас классный нож, — Розалия прикасается к рукояти ножа. — Прапорщик сказал, что вас нужно полностью обследовать…
— Да меня уже… Меня обследовали врачи солдатские, — отвечает ей парень. — Недавно…
— Нужно провериться ещё раз, это же не больно… Не волнуйтесь.
— А кровь!? — вспомнил мальчик, и тут в его голосе послышались нотки страха.
— Ничего… Не умрёшь, — говорит ему Аким. — Иди с этой госпожой, она всё сделает. Я буду ждать тебя тут. — И он подтолкнул парня к Розалии…. — Давай. Это приказ. Выполняй.
— Я всё оплачу, — сказал Саблин Розалии.
— С этим разберёмся, — беспечно заметила женщина и увела мальчика в лабораторию, а мужчины поднялись в кабинет зав. отделением и там уже, без лишних глаз и ушей, начали разговор:
— Значит, наш родственник смог вам помочь?
— Помог — соглашался Аким. Вчера вечером они уже говорили об этом, и он не думал, что нужно всё ещё раз рассказывать, кроме самого главного. И именно на этом Саблин и акцентировал свой «доклад» этому странному доктору: — Только тела Глаза так и не нашли. Я не знаю, что сказать заказчику.
Артём Сергеевич заваривал чай и потихоньку расспрашивал его, как казалось Саблину, о всяких мелочах. Как вели себя моторы? Кто ему непосредственно помогал в том деле? Видел ли он сестру Розалии? Но среди этих простых вопросов попадались и такие, от которых Аким немного… Напрягался:
— Послушайте Аким, а как вы доложите о задании заказчику? Вы можете с ним связаться?
— Нет, — прапорщику приходилось врать. Ни о голых женщинах из далёких болот за Енисеем, ни о Панове из Туруханска, Саблин никому рассказывать не собирался. Он ведь обещал. — Буду ждать от него весточки.
Пивоваров ставит на столик стаканы с чаем:
— Ну, если нет другого способа выйти с ним на связь… Значит будем ждать… — И взяв свой стакан, вдруг спрашивает: — А что будете делать, если весточка от заказчика не придёт? — Прапорщик берёт свой стакан и думает, чтобы ответить, но ничего ему в голову не приходит. И зав. отделением продолжает: — Вы ведь как-то должны получить вознаграждение. Всё-таки большую работу сделали, разгромили крупную банду. Почти две недели по болотам болтались…
«Что ж тебе дался тот заказчик? Чего он тебе покоя не даёт?»
И опять Аким не знает, что ответить, он отпивает немного чая, очень даже неплохого, и наконец произносит:
— Найдёт, должен. Для него это важно, насколько я понял. Да и задаток я кое-какой получил.
А тут в кабинет пришла Розалия и сообщила:
— С мальчиком всё в порядке, им занимаются, — заверила она.
И вот из неё-то вопросы просто посыпались. Ночью она дежурила и забирать снаряжение на пирс с мужем не приезжала, и теперь, конечно, хотела услышать сама всё то, что Аким рассказал Пивоварову ночью, пока они разгружали машину. Она села даже не с Пивоваровым рядом, а на диванчик с прапорщиком, брала стакан мужа, пила из него чай и спрашивала, спрашивала…
Что было в дороге? Каких людей с собой он брал? Как его встретил майор Иванов? Как помог? И ещё много всяких других вопросов. Она хотела знать всё, причём даже то, что женщине должно быть не интересно. Например: как шёл бой? Сколько бандитов пришло с Глазом? И ещё куча других, никак не касающихся её вопросов.
«Какая же нудная баба! — прапорщик невольно сравнивал её со своей женой и думал, что в настырности и любопытстве Розалия Пивоварова вряд ли уступит его Настасье. А вот в дотошности и въедливости даже её и превзойдёт. — Ну, зачем тебе знать про привезённый мной пулемёт? Кстати, его нужно снять будет. Отвезти домой».
По возможности он отвечал ей односложно, но кое-где она переспрашивала, требуя от него развёрнутого, а иной раз и подробного ответа. И тогда он, хоть и коротко, рассказывал ей о том, что ей было интересно. Причём, как только она пришла, её муж почти всё время молчал и только слушал их. И Саблин уже не сомневался в их отношении…
«Розалия верховодит, а он — так…».
И только под конец, когда Аким уже допил свой остывший чай, и показательно отказался от второго стакана, намекая, что ему пора и честь знать, лишь тогда, как бы подводя итог этой беседы, Артём и сказал ему:
— Аким, я надеюсь, вы нас понимаете… Это всё не праздное любопытство…
«Не праздное? А какое?»
— …Олег был нашим большим другом. Он многое для нас сделал, а вы как раз тот человек, который может… Который взялся его спасти… Вот мы на вас и наседаем, поэтому…
— На самом деле, мы вам очень, очень… — тут заговорила Розалия. Она и так сидела к прапорщику… Близко. Так близко, как не принято в казачьем обществе, чужая всё-таки женщина, замужняя. А тут ещё на глазах у собственного мужа, положила свою тонкую прохладную руку на тяжёлую ладонь казака и продолжает: — …благодарны. — А Саблина от этой ситуации — током прошибло, он чувствует себя очень неловко. Так неловко, что даже свою руку из-под её стеснятся вытащить… Обидеть, что ли её боится… И Розалия, ничуть не стесняясь, и не замечая смущения казака, хотя смотрит ему прямо в лицо, заканчивает: — Мы знаем, Аким, что Олегу никто кроме вас помочь не сможет, вы надёжный товарищ, и очень… — Она даже тут вздохнула. — Хороший человек.
Да, уж… Что тут сказать… Умела эта женщина ввести его в краску, хорошо, что хоть её муж пришёл Саблину на помощь, встал и протянул руку для рукопожатия. Аким тоже поднялся.
Мишку, в принципе, уже отпустили из лаборатории, но медсестра сказала, что ещё нужно полчаса, чтобы получить данные и написать ему справку. А пока было время, Пивоварова и говорит им обоим:
— Пойдёмте ко мне, Аким. На процедуры. А вы, Михаил, посидите там. Я вам кое-что дам.
Ну, Саблин отказываться не стал, снова неудобно было. Тем более, что процедуры ему нравились. Ему казалось, что после уколов и массажа, он чувствовал себя лучше. Розалия дала мальчику витаминов в виде конфет, а прапорщику сделала укол, уложила его в массажное кресло и запустила его. А сама села у изголовья, и каким-то прибором на проводе стала водить ему по горлу, по шее, по голове:
— Чуточку активизируем лимфатические узлы, маленькая стимуляция им не помешает, разгоним лимфу…
Ну, что сказать, эти процедуры были приятны, а Пивоварова продолжала:
— А как вы себя чувствовали во время похода?
— В смысле: как чувствовал? — не понимает прапорщик.
— Ну, недомогания, боли, утомление…
— Нет. Ничего такого, — он начинает вспоминать рейд, свои ощущения, но ничего подобного не припоминает. — Нормально чувствовал.
— Две недели в КХЗ, в лодке. И ничего? — не отстаёт она.
— Я с детства в КХЗ и в лодках, — отвечает Аким. — Обвыкся уже. Тем более я часть времени был в броне, а там аэрация, хладоген.
— Значит никаких улучшений вы не почувствовали? — продолжает расспросы Розалия.
Нет, не почувствовал… Но тут прапорщик вспомнил, что к концу рейда, его товарищи чудок утомились, просили время отоспаться. И если с Карасёвым оно было понятно, человек последние призывы дослуживать собирался, то Калмыков и Кульков были Акиму, наверное, ровесниками, в год-два-три разницы, может быть. И он сказал ей:
— Ну, разве что к концу рейда я был посвежее моих товарищей.
— М-м… Значит будет продолжать, — говорит Пивоварова с заметным удовлетворением. А потом чуть ближе наклонившись к Саблину так, что он почувствовал её какой-то вкусный запах, женщина почти шепчет ему:
— А мальчика вы почему взяли с собой? Зачем он вам?
Странный вопрос, Саблин смотрит на неё снизу верх: и, честно говоря, удивляется ей в который уже раз: женщина, а не понимает. Потом косится на мальчишку, что сидит у стены и на них внимания совсем не обращает. И потом Аким отвечает ей:
— Ему податься некуда, его родителей людоловы изловили, его тоже, он с того острова, что мы отбивали у бандитов.
— М-м… — понимающе произносит она и больше вопросов на этот счёт не задает.
А ещё Розалия устроила так, что деньги за анализы и обследования Михаила с него взяли небольшие. То скорее для вида. Всё-таки Мишка не являлся членом казачьей семьи, то есть членом местного общества.
Школа, в которой находился и интернат, находилась в двух шагах от госпиталя. И едва они свернули за угол медучреждения, как увидали десятки детей в разноцветных пыльниках на площадках вокруг школы. И Миша, кажется, опять заволновался:
— А мы туда идём?
— Туда, — отвечает Саблин. — А ты, никак, робеешь?
— Да нет… Только больно там детей много.
— А там, где ты жил, детей было меньше, что ли?
— Поменьше, — отвечает парень.
Саблину показалось, что сначала он хотел взять его за руку, да потом постеснялся, что ли, и тогда Аким сам находит руку мальчика:
— Не боись, обвыкнешься. Поначалу, тут, в школе, все робеют. — Мальчишки и девчонки с интересом разглядывают их, побросали свои игры и смотрят. Ну, а как иначе, новенького ведут, а в станице новые дети не так уж часто встречаются. Кто-то из детей, видно кто-то из соседских ребят, узнаёт Саблина:
— Здрасьте, дядя Аким! А кого вы к нам ведёте? Откуда он такой?
— Здорова, казак, — нейтрально отвечает Саблин. — Скоро узнаешь.
Василия Корнеевича Смолянинова прапорщик знал лично, он у него учился. Когда-то Василий Корнеевич был учителем географии, истории и живой материи. Смолянинов уже и тогда был не очень молод, а сейчас седой человек являлся директором школы и интерната, и, признаться, удивился, узнав с чем Аким к нему явился:
— И откуда же ты его взял?
— Да разве то важно? — в свою очередь интересуется Саблин.
— Да, не важно, конечно, — Василий Корнеевич сидит в своём кресле и смотрит на давно выросшего ученика. — Понимаешь, Аким, я его в школу-то устрою, и завтрак ему устрою, придумаю, что-нибудь… Не каждый день все хлопцы в школу приходят. Почти всегда что-то остаётся из еды, но вот в интернат… Тут же дело какое? Места у меня есть, есть, но… Понимаешь, это… Дело это не дешёвое.
— Не дешёвое? — удивляется прапорщик.
— Ну, а как же, сироты наши, они… — поясняет ему старый учитель. — Если дети погибших на войне, то содержание берёт на себя полк, а если сгинули где: в рейде или в болоте, то платит общество. А твоего парня куда? А твоего я на кошт взять не могу, у меня лишних средств нет на него, а ведь ему четыре раза за день покушать надо, а воды они сколько льют? А электричества сколько? Это, не считая белья всякого, уборок, ремонтов. С ними знаешь сколько трат? Это хорошо, что у нас свинарник свой и курятник, и гектар огородов… А так в три рубля бы не уложились.
— И сколько же надо денег?
— Полк платит за ребёнка три двадцать в месяц. Общество два восемьдесят… — объясняет директор.
— О, как! — Аким чешет висок. Сумма в год выходит очень солидная. Это чуть больше его месячного содержания. Но делать-то ему нечего.
— Может ты его у себя приютишь, за школу-то платить не нужно, — продолжает Василий Корнеевич.
— Я так и думаю… — говорит ему Аким. — Только жене нужно попривыкнуть малость. Чтобы не сразу её огорошивать.
— Не принимает его?
— Непонятно, — отвечает прапорщик. — Ну да ничего, узнает, что за интернат платить придётся — может и полюбит ещё. А пока, давайте я вам месяц оплачу.
— Как скажешь. Ну, давай, — Смолянинов открывает большую тетрадь. — Как зовут его? Фамилия как?
— Зовут Михаилом, а фамилия… — А Саблин и не знает фамилии паренька. — Я и не спрашивал.
— Ну, ты молодец, конечно, — усмехается старый учитель. — Ладно, давай зови его сюда — знакомиться будем.
⠀⠀
— Ну что, Михаил Карпов, завтра ты сюда переедешь, — Саблин смотрит на паренька. Тот еле ноги переставляет — в принципе, понять его можно, за день с ним всякого произошло. Он уже и кровать свою увидал, и тех двух ребят, с которыми будет жить в одной комнате. Да и сам по себе Мишка тощий, слабый, медлительный, не то что те дети на площадке возле школы.
— Дядя Аким, а может, я у вас? — вдруг спрашивает Михаил. — Я, если надо, могу в сарае у вас спать, с курями… Мне много не нужно. Я за вашими курями и свиньями буду ходить. За огородом вашим…
— Никаких сараев, никаких курей, — говорит Саблин тоном безапелляционным, — человек не должен жить в сарае. Тут у тебя будет своя кровать, своя тумбочка, питание… четыре раза в день. И учёба. А о птицах и свиньях ты и так будешь заботиться, тебе же сказали, там есть расписание, и ты уже в курятник назначен на дежурство завтра, а ещё в столовой будете дежурить и класс свой мыть. Или, может, ты работы чураешься?
— Да нет… — невесело произносит парень. — Я работы не боюсь, я же всё время работал, пока меня не поймали.
— А что же…?
— Просто там ребята…
— Никто тебя не тронет! — уверенно говорит прапорщик.
А Михаил вздыхает и произносит:
— Я учиться… Не очень…
— Да ты что, брат?! — удивляется Аким. — Ты же думал в казаки пойти! А у нас неучей не жалуют.
— Не жалуют?
— Ну а как ты думал? Броня, брат, — это сложнейшая вещь! Там одних процессоров три штуки, сервомоторов сорок две штуки, прямых и обратных контроллеров восемьдесят четыре штуки, муфты, редукторы, тяги, приводы. Как ты будешь бронёй управлять, если будешь безграмотным?
— Три процессора? — расстроенно переспрашивает мальчишка.
— Три! — Саблин начинает вспоминать. — Один только движение обсчитывает, второй — блок взаимодействия агрегата и человека: биоконтроль, аэрация, охлаждение, инъекторы на случай ранения, мониторы, аудио, видео, камеры, микрофоны; а третий процессор уже боевой: прицелы, фокусы, зумы — обработка целей, анализы и вероятности попадания, эффективность огня, а также общий анализ исправности костюма. Ты понимаешь, сколько всего в костюме? Про всё это оператор оборудования должен знать, иначе загубит дорогущую броню по глупости… Да и сам сгинет.
— Что-то много больно процессоров этих… — Мишка совсем скис.
— Это на случай выхода из строя одного. Два других должны взять на себя функции повреждённого… — поясняет Аким, смотрит на чуть ссутулившуюся фигурку ребёнка и начинает догадываться, что парень не понял ни слова из сказанного им… Это его сыновья могли понять, о чём говорит отец… Но они-то с первых лет своей жизни видели его броню. А когда отец разрешал, надевали его шлем, подключали его к питанию. Уже тогда они пытались работать камерами, зумом, микрофонами… Сыновья понимали, что такое сервомоторы, приводы и всё остальное… А этот маленький человек жил где-то на самом отшибе, да ещё и без родителей, спал в сараях и курятниках… Что он мог знать об обратных контроллерах и гибких муфтах приводов?
Пришли домой, сели обедать, хотя время шло уже к ужину. Были все, кроме старшего.
— А Юрка что? — спрашивает Аким.
— Так на работе, — отвечает жена. — В пять уходит, в семь приходит, поест — и за книги. Даже на круг с ребятами не ходит.
— Всю работу на меня оставил, — бубнит недовольно Олег. — И свинарник, и поле… Всё. Хорошо ему за книжками…
— Ничего, он учится. Это главное, — говорит Настя назидательно. Старшенький — он её гордость. Ну а как иначе — медик. Через год уже поедет экзамен на фельдшера сдавать. Первая ступень на его пути. А фельдшер встаёт в запас в полк — так сразу получает такое же звание, какое сейчас у Саблина. Неплохо, конечно, для Юркиных лет. А супруга и продолжает говорить второму сыну: — Да и ты, знаешь, не сильно-то перетрудился. Два часа в день работаешь, и то не всегда…
— Два?! — восклицает Олег, он обижен таким занижением. — Как прихожу из школы, так до трёх часов не разгибаюсь… — потом он молчит и добавляет мрачно: — Уроки делать — сил не остаётся.
Саблин смеётся украдкой и поглядывает на Михаила; тот с удовольствием ест, но при этом внимательно слушает разговоры за столом. А Олега понять можно. Ещё пару лет назад за поле, свинарник и курятник, за всё они отвечали втроём, а теперь старший учится, у сестры своё поле. А вся работа досталась Олегу. Понятное дело, что он этим не очень доволен.
«Ничего, как Настя привыкнет… Мишка будет ему в помощь».
После обеда Аким даже не закурил, стал одеваться. А жена сразу насторожилась:
— Куда ты опять?
И Саблин говорит ей:
— Лодку не помыли, со вчерашнего дня вся в пыльце и грязи болотной, — и, уже обращаясь к Олегу и Мишке: — Собирайтесь.
Лодку мыть? Ладно. Жена губы поджала, но тут ей сказать нечего.
Пришли, сняли с лодки брезент, парни стали мыть лодку, а прапорщик, достав из ящика для инструментов ключи, снял кожух с пулемёта, собрался откручивать гайки… Аким поглядывает на Мишку. Тот вроде старается… Но слабый он. За что ни возьмётся, всё не получается. Мальчишка и останавливается. Кажется, Олег на него за то злится.
«Ничего, сил наберётся, поднатореет».
Саблин уже приступил к работе. А тут Саня его через коммуникатор нашёл и через пять минут приехал помогать. Между делом сообщил:
— Дружок твой второй день уже в чайной концерты даёт.
— Какой ещё дружок? — сначала не понимает Саблин. И тут же догадывается: — Денис?
— Ну а кто? — отвечает Каштенков. — Значит, как начал вчера ещё там заседать, так сегодня и продолжает. Собрал вокруг себя зрителей и заливается, ему только успевают горючее подливать… А его несёт…
— И что он там рассказывает? — настроение у прапорщика сразу портится. Эти рассказы ему вообще не нужны.
— Ну, рассказывает, как вы банду на Камне побили, — продолжает Саня. Он скручивает последнюю гайку, берётся за станину пулемёта. — Что, взяли?
Они поднимают пулемёт, аккуратно — всё-таки тридцать кило железа — ставят его на причал.
— И что, говоришь, слушают его? — снова интересуется Аким.
— А то! — отвечает Саня, доставая сигареты. — Два стола сдвинуты, всё занято, и из-за других приходят — стоя слушают. Даже официантки, и те останавливаются, принесут закуски и встанут у стола… Слушают. Даже хозяйка приходила к его столу послушать, что он там болтает.
«Вот балабол! Зла не хватает!»
— А про что он говорит-то? — прапорщик тоже достаёт сигареты.
— Да про всё: какие у тебя моторы хорошие, и какая у тебя лодка, и как вас встречали армейцы…
— А как нас встречали армейцы? — уточняет Саблин, закуривая.
— Калмыков говорит, как родных встречали. Организовали вам целую операцию, — продолжает зам. — Рассказывает, как он лодку с переделанными расстрелял и как вы с Кульковым вдвоём остров с бандитами брали.
— Вот балабол, зараза… — Аким только головой качает. И спрашивает: — А Кульков там?
— Был, но пить, как Денис, не горазд, — продолжает Каштенков, — ушёл домой спать ещё в обед. А Дениска, он на этот счёт очень крепкий. Вот и сидит там с утра, — и после интересуется: — Слушай, а что, правда в той лодке, да и вообще, переделанные были?
— Беглые, те, что от переделанных к людям обратно уходят, — отвечает Саблин. — Их там бракованными называют. Они часто к бандитам прибиваются, — и, «стрельнув» недокуренной сигаретой в воду и берясь за станину пулемёта, говорит товарищу: — Взялись.
Они подняли пулемёт и положили его на багажник квадроцикла, стали привязывать.
— Ну так что? Поедешь в чайную? — интересуется Саня.
— Да, придётся, — Аким вздыхает. — Только домой нужно заехать.
Конечно, везти пулемёт к чайной не нужно. И он обращается к сыну:
— Домывайте лодку и домой идите… За Михаилом пригляди.
— Ладно, бать, — откликается сын.
Настя к Сашке давно относилась с подозрением, и когда они заносили пулемёт в сарай, вышла поговорить с ним и начала издалека:
— Саш, чай с шанежками будешь?
— Чай? — Сашка Настю знает не очень хорошо. И сразу делает ошибку. — Да нет… Мы сейчас поедем…
Поедете? Супруга сразу смотрит на Акима.
— Куда? — и так как муж не отвечает, а поудобнее ставит пулемёт на ящики, она продолжает: — Аким, вы никак в чайную намылились?
Тут прапорщику уже деваться некуда, и он нехотя объясняет жене:
— Да, Калмыкова оттуда надо забрать. Саня говорит, что он там второй день уже пьёт.
— А что ты-то? У Калмыкова жены нет? — наседает Настасья.
— Да угомонись ты, через час уже вернусь — заканчивает разговор Аким и закрывает сарай.
— Час будешь Калмыкова из чайной изымать? — не верит жена. И замечает, что Каштенков смеётся после её слов. Она и ему выдаёт: — А ты, Сашка… Вот пока тебя не было, он дома сидел, а ты только объявился — так сразу у вас чайная… Хоть на порог тебя не пускай.
— Да я то что? — удивляется Саня. — Не я же в чайной сижу. Он не за мной туда идёт… Я просто помочь…
— Помочь! — повторяет за ним женщина с большой долей сарказма. — Помочь водку пить?
— Угомонись ты! Разговорилась больно, — наконец разозлился прапорщик. — Ты будешь, что ли, решать, кого на порог в дом пускать? — и уже заму добавляет: — Ну, что встал? Пошли!
У Настасьи есть что мужу сказать, но она знает, что нужно подождать, и находит в себе силы промолчать.
— Ох и баба у тебя, Аким! — говорит Саня, когда они уже выходят на улицу. — Чисто вахмистр. Ей дежурство по полку по плечу будет.
Аким ему ничего на это не сказал, а лишь поинтересовался:
— А во взводе всё нормально?
— А чего там? Нормально всё. Мы с Капустиным ещё стрельбище заказали, через четыре дня соберём людей, постреляем, посмотрим, что у нас за снайперы, что за пулемётчики… Оружие, броню посмотрим. Заодно пушку БТР-а ещё раз проверим… чтобы потом на смотре не опозориться. И ты там со всеми новыми познакомишься, которых я набрал.
И тут Аким подумал, что зря сотник недоволен его замом. Если быть объективным, то Саня дело-то потихонечку делает, причём делает его в одиночку. Конечно, тут прапорщику нельзя было всё пускать на самотёк, нужно было товарища контролировать и время от времени «взбадривать», но, в общем, взвод потихонечку «вырисовывался» и к следующему призыву, по идее, должен уже быть вполне боеспособным подразделением.
С таким мыслями они приехали в чайную. А Дениса в ней уже не было. Увела жена.
«И слава Богу!».
Вечер: все столы в чайной заняты. Но знакомые казаки в заведении были, в том числе из их сотни. Толя Кобляков из его взвода, Вадим Турчак из третьего взвода, старый приятель Саблина, и замком третьего взвода Можейко. Его имени Саблин на помнил.
— Аким, — окликает его Анатолий. — Идите к нам, я вас угощу.
Угощаться от подчинённых? Полковник ему не раз уже говорил про походы в чайную, но тут были его товарищи, с которыми он начинал ходить в призывы. Так что отказывать… неудобно.
В общем, нашли лишний стул и сели, и Анатолий сразу заказал кактусовой водки и посмеялся:
— Ты же теперь начальство; кукурузную, наверное, совсем не пьёшь.
— Брось ты, — отмахивается Аким. Он знает, что дальше будет, и не ошибается. Когда малюсенькая и тонконогая официанточка, едва говорящая по-русски, приносит графин с синим напитком и полный поднос закусок, Толя, разливая водку по рюмкам, и начинает:
— За твой рейд, командир.
И едва все выпивают, Можейко и просит:
— Ну, Аким, расскажи, как сходили на Камень.
— Да что там рассказывать? — отвечает прапорщик; он уже не в первый раз бросает взгляды на стойку, но Юнь там нет, за прилавком её заместительница. — Рассказывать особо и нечего. Приехали, да и сделали всё. Нам армейцы здорово помогли.
— О, начинаются знаменитые саблинские рассказы, — смеётся Можейко. — У него что про рейды, что про рыбалку — одна история; помнится, на мостушке стою, а он причаливает и у него рыбы, ну, вы, братцы, не поверите, до банок, по колено рыбы. Я и говорю: Аким, как ты так её ловишь? А он мне: секрета нет, какой тут, мол, секрет, просто кидаю в воду крючья, да и вытаскиваю, — он качает головой. — Ох и человек… Ничего никогда не скажет.
— Причём никому, — добавляет Каштенков.
— Да а что рассказывать-то? — не понимает Аким. — Там и дело-то было, — он машет рукой с пренебрежением, — там за нас всё армейцы сделали, а мы лишь как приманка были.
— А Калмыков с Кульковым по-другому всё рассказывали, — замечает ему Турчак. — Говорят, вы там побились знатно.
— Да вы слушайте этих балаболов больше, — отвечает Саблин. — С кем там биться-то? С бандюгами, с людоловами? Кульков да Калмыков, дураки пьяные, вам наговорили всякого, а вы и уши развесили… — он снова машет рукой.
— Вот вам, казаки, и весь его рассказ, — говорит тогда Анатолий Кобляков с видимым сожалением, а после начинает разливать по рюмкам товарищей синий напиток. — Вот и покупай ему дорогую водку.
Аким всё никак не мог улучить момент, чтобы оставить товарищей и направиться к двери, что вела в коридор и к туалетам. Один раз он поднялся, якобы по нужде, так Турчак пошёл с ним за компанию. И прапорщик должен был вернуться. А ещё вечер выдался такой, что народа в чайной становилось всё больше. Кондиционеры едва справлялись с табачным дымом и духотой. В заведении было оживлённо, казаки говорили, выпивали, смеялись… А через час после того, как они с Каштенковым сюда приехали, в чайной мест свободных не осталось, даже у стойки, официантки с ног сбивались, а Юнь так и не спускалась в зал; а он хотел её хотя бы просто увидеть, хоть словцом переброситься. Да какой тут, при таком-то столпотворении. Подумав немного, решил, что лучше сегодня к ней не ходить, и, попрощавшись с товарищами, поблагодарив их за водку, уехал домой. А может, то было и хорошо, что в этот день он не смог повидаться со своей тайной зазнобой. Пришёл домой, а Настя ждёт его, не ложится. Едва прапорщик снял пыльник, как она подошла, понюхала его плечо и поморщилась:
— Фу, прокурился совсем, кидай в стирку.
Аким прошёл в душ, по пути взглянув на Михаила, что спал на полу на кухне. А пока мылся да перекусил немного на ночь, жена его дожидалась. Дождалась, стала обниматься, ласкаться. А потом притихла и прижималась к нему, произносит немного удивлённо:
— Саблин, ты уже немолодой… Встаёшь до светла, ложишься уже ночью, из рейда в рейд мотаешься… А сил у тебя не убавляется.
Так и есть, он не чувствовал себя утомлённым и полагал, что сил у него могло хватить ещё и на Юнь. Аким отвечает жене:
— Уродился, видно, такой.
Хотя, если говорить честно, он подумывает, что сил прибавляют… уколы, которые делает ему Пивоварова. «Нокзол».
⠀⠀
Сразу в полк утром он не пошёл, повёл Мишку в школу. Там вместе с ним получил планшет-учебник, старенькую многоразовую тетрадь для письма и специальный карандаш для этой тетради. Потом напутствовал мальчишку, напомнив ему, что нужно учиться, а иначе — никак. Но и после в полк не поехал, а решил вернуться домой. Ну а что, начальства-то нет. Что там в курилке высиживать? Пошёл смотреть поле, ведь как приехал, так ни разу на него не заглядывал. Посмотрел. Ну, что сказать… Олегу сегодня слушать выговоры от него. Кукуруза ещё туда-сюда, горох сносный, а вот тыква… Нет, так дело не пойдёт. Насосы новые, мощные, фильтры отличные, а вот капилляры не чищены — это лень чистейшей воды. Забиты капилляры — и всё, мощь насосов идёт впустую, электричество впустую, до границ поля воды доходит столько же, сколько и при старых насосах. Вода, конечно, намного чище, чем раньше, и тыква будет содержать больше сахара, больше калорий… Но всё равно, он надеялся увидеть на своём участке тыкву получше. Зря, что ли, он вкладывал огромные деньги в технику? У соседа при старых фильтрах, вон, и то не хуже. Потом ещё заглянул в сарай… Инструмент в порядке, а вот мешки полупустые. А Саблин думал, что на этот год хватит. Удобрений сын не жалел… Вообще не экономит. Домой вернулся недовольный, счастье Олега, что он был в школе. А пока жена ему варила чай, пока он болтал с дочуркой, вдруг зазвонил телефон. Настя взяла трубку и потом отдала ему.
— Не знаю кто…
А это оказался Мирон Карасёв. Аким, грешным делом, даже подумал, что тот ещё чего-нибудь будет просить кроме того, что Саблин уже заплатил ему за рейд. Но прапорщик ошибался.
— Слышь, Аким… А тебе в часть уже пришла телефонограмма?
— Какая ещё телефонограмма? — не понимает Саблин.
— Так это… благодарность, от командования Девятнадцатого военного округа, — пояснил радист.
— Ах, это? — Саблин удивлён. А впрочем, чему тут удивляться, ведь майор Иванов не зря спрашивал у него имена его товарищей и номера частей, в которых они служат. Майор, как видно, оказался человеком слова. — Нет… вернее, не знаю, я сегодня в полку не был ещё.
— Да вот, значит… Вызвали меня в сотню и зачитали, потом по части объявили. Сотник поздравил… А в телефонограмме… ну, за содействие, за укрепление связей родов войск, за грамотность боевую, ну и всё такое… И ещё это, поощрить, сказано, денежным вознаграждением за взятие большого количества трофеев. Вот… Одиннадцать рублей перевели в часть.
«Ишь ты! Ещё и денежное вознаграждение!».
— Мне деньги пока не выдали, — продолжает Карасёв, — но сотник сказал, что получу при выплате следующего содержания.
— Значит, Мирон, неплохой рейд у нас получился, — говорит ему Саблин, — и заработали малость, да ещё и благодарность.
— Да уж, неплохо, чего Бога гневить, неплохо… — соглашается радист.
Поговорили ещё немного, и Аким сел пить чай.
А жена же всё слышала, и ей интересно, но Настасья знает, что супруг ничего ей про военные дела и про рейды рассказывать не будет, и поэтому женщина начинает издалека, когда прапорщик возвращается за стол.
— Чего ты такой?
— Какой — такой? — не понимает Аким.
— Ну, приехал злой, а сейчас вон задумчивый… Что там произошло?
— Да это так… В полк надо ехать, — отвечает Саблин. И тут же спрашивает: — Брюки чистые у меня есть?
— Есть, а что? Дать тебе?
— Да, дай… В полк мне надо.
— Хоть чай попей, — говорит ему супруга.
— Да, попью, — соглашается Аким и закуривает.
В полк он явился при полном параде: в кителе, в фуражке, в новых ботинках. Знал, что начальство уже вернулось. Потому что едва он начал одеваться, так ему позвонил дежурный по полку урядник Иван Бубенцов, сосед по земельному участку, и сказал, что прапорщика искал начальник особого отдела полка Маленков, просил узнать, нет ли прапорщика в курилке или столовой. И, судя по всему, его хочет видеть и сам полковник. Бубенцов и Каштенкова просил прийти в кителе.
В общем, командиры первого взвода шестой сотни в этот день выглядели на общем фоне явными молодцами. И да, всё командование вернулось из командировки и сразу принялось за дело. Народу в штабе прибавилось. Командиры сотен и взводов и их заместители теперь занимали приёмные, коридоры, столики в столовой; многие, как и Саблин, были в кителях.
— Прапорщик Саблин! — выкрикивает, чтобы перекричать людской гомон, вестовой, заглядывая в столовую. — Прапорщик Саблин здесь?
— Здесь, — Саблин жуёт, и за него откликается Каштенков.
— К полковнику! — горланит на всю столовую молодой казак и выскакивает из помещения.
— Есть, — откликается на сей раз сам Аким. Они с Саней тут же прекращают обед и встают. Обед-не обед, а раз полковник звал, нужно бежать.
— Чего он тебя? — сразу интересуется Саня.
— Да откуда мне знать? — врёт Аким, надевая фуражку. Если сказать — так Саня начнёт расспрашивать, а ему не очень хочется всё заранее объяснять: вдруг не для того его зовут. Они быстро поднимаются по лестнице.
— А раз не знал, что же ты мне сказал китель надеть? — не отстаёт от него Каштенков.
— Потому как Бубенцов мне сказал, что начальство на работу вернулось, — поясняет прапорщик. — Думал, китель лишним не будет. Видишь — угадал.
В приёмной у полковника всегда народа полно, и сейчас — ни одного свободного стула. Но едва они вошли, как адъютант командира полка вскочил, открыл дверь в кабинет и докладывает:
— Макар Семёнович, Саблин, — и тут же поворачивается к Акиму. — Товарищ прапорщик, заходите.
Кроме Волошина, у него в кабинете ещё и Маленков и зам по тылу Медведев. Саблин заходит, он в фуражке, сразу отдаёт честь:
— Здравия желаю!
А полковник, не вставая из своего кресла, протягивает ему руку для рукопожатия и говорит своим замам:
— Приятно посмотреть на человека: одет по форме, подтянут, образцовый офицер, да и только, — и когда Аким пожимает ему руку, предлагает ему, указывая на кресло: — Садись, прапорщик.
Подталкивает пепельницу: кури, если хочешь.
А Маленков и начинает тогда:
— Далековато ему до образцового офицера, — и прежде чем полковник успел удивиться, добавляет: — Обещал по приезду рапорт о своей поездке подать, три дня уже как приехал, в штабе два раза был, а рапорта я так и не видал.
— Да подожди ты со своими бумажками, Максим, — говорит ему Волошин. — Аким, ну, рассказывай, как съездил?
— Да там рассказывать особо и нечего, товарищ полковник, — отвечает Саблин.
— Да как же нечего? — удивляется Волошин. Он берёт со стола бумагу и стучит по ней ладонью. — Вот же… «…лично участвовал в разработке и организации операции… Осуществляя руководство важным участком… Непосредственно в бою проявил себя как грамотный командир, имеющий авторитет у своих бойцов…», — и тут полковник снова стучит ладонью по листу и поясняет: — Это всё про тебя пишут. «…бойцы отделения прапорщика Саблина показали высокую выучку, дисциплину и стойкость в бою с превосходящими силами противника… — он замолкает, ищет что-то в бумаге и, когда находит, то продолжает: — Благодаря выверенным действиям отделения прапорщика Саблина, без угрозы для жизни были освобождены девять человек из местного населения, незаконно удерживаемых бандитами-людоловами, а также в результате операции у бандформирования были изъяты значительные материальные средства, трофеи…». Вот, ещё и трофеев взял… — тут Волошин делает паузу. — Только что-то он не перечислил, что взяли-то. А было бы интересно… Вот, Аким… А ты говоришь, нечего тебе рассказывать.
Аким вздохнул… И уже собирался начать рассказ, а тут полковник отдаёт бумагу Маленкову, тот надевает очки и тоже начинает её читать:
— «Командование Девятнадцатого военного округа приняло решение поощрить бойцов отделения прапорщика Саблина и его самого денежными вознаграждениями, а также прапорщика Саблина представить к награде „Офицерский знак почёта“ третьей степени…», — тут есаул смотрит на Акима поверх очков и спрашивает у него: — Саблин, а вы знаете, сколько таких знаков у нас в полку всего?
Аким наверняка не знает. Этот знак носится только на кителе; кажется, пару раз он видал такие знаки у высших офицеров полка. Но сейчас ему не до воспоминаний; признаться, Аким здорово удивлён этаким известием. Ну никак он не думал, что за то пустячное дело его представят к офицерской награде.
«Да ну… Ерунда какая-то! Может, ошибка?»
А Маленков меж тем и говорит ему:
— У нас на весь полк почётных знаков всего четыре, это бронзовых, третьей степени; а серебряный знак, который второй степени, всего один, — тут он кивает на Волошина, — у товарища полковника, — он снова заглядывает в бумагу. — Подписана телефонограмма командующим Девятнадцатого военного округа генерал-майором Башмаковым.
И тогда Медведев с усмешкой интересуется:
— Аким, а ты случайно не родственник этого Башмакова?
— Да откуда? — отмахивается Саблин. — Не знаю я, за что там этот знак мне дают. Я даже не выстрелил ни разу.
— Так ты, Аким, — командир, ты не стрелять, ты стрельбу
— Да наказать… — деваться ему было некуда. Пришлось рассказать отцам-атаманам, как всё происходило. Ну, только коротко. — Убрать одного бандита озверевшего, больно свирепствовал он на Камне. Ну а армейцам он тоже поперёк горла был, вот мы с ними и объединились, заманили его в засаду, вот и всё; мы-то там мало что сделали, то всё — армейцы.
Отцы-командиры, все как один, смотрят на него осуждающе, ну, или с непониманием: всё, что ли? И хорошо, что в этот момент в кабинет заглядывает адъютант и докладывает:
— Макар Семёнович, два казака из отделения Саблина прибыли.
— Давай, давай их сюда! — распоряжается Волошин.
«Из отделения Саблина! Из какого ещё отделения Саблина?». Аким оборачивается.
И это были, конечно, Кульков и Калмыков. К Акиму комполка не встал, даже из кресла не поднялся, а вот к рядовым казакам из-за стола вышел, руку тянет им:
— Здравы будьте, господа казаки.
— Здравия желаем, товарищ полковник, — отвечают не в склад Кульков и Калмыков, еле языками ворочают. Аким оборачивается на них. С одного вскользь брошенного взгляда не разглядел своих товарищей, а тут всё сразу ясно стало… О-о… Так и есть, морды мятые, опухшие. Ну а как иначе, два дня уже… отдыхают…
«Тьфу ты, заразы!».
И не только Аким угадывает их состояние.
— А вы, казачки, я погляжу, празднуете, значит, возвращение из рейда? — говорит полковник, пожимая пьяницам руки и заодно принюхиваясь к ним.
— Так две недели в лодке, товарищ полковник, — оправдывается Кульков. — Надо хоть чуть отдохновения.
— Отдохновения? — переспрашивает Волошин, а сам руку Николая из своей не выпускает. — А-а… а вот прапорщику вашему отдохновение не нужно, вон он каков… Выбрит, начищен, хоть сейчас на смотр.
— Так то Саблин, товарищ полковник, — говорит уже Денис, — он же двужильный, это всему полку известно. Ему хоть две недели в рейде, хоть четыре, он всегда одного вида будет.
— Двужильный он, значит? — тут Волошин смотрит на Саблина и говорит тому: — Слышь, Аким, ну ладно, свободен, иди давай, — Аким, конечно, встаёт, думая забрать двух своих товарищей с собой, но у полковника свои планы на них. — А вы, казаки, садитесь, садитесь, мы с вами побалакаем трохи.
Саблин уже открыл дверь кабинета, а Маленков его и окликает:
— Прапорщик Саблин!
— Я! — Аким останавливается в дверях.
— А вы рапорт-то мне о рейде напишите, напишите.
— Есть.
— Завтра жду, — ограничивает его во времени есаул.
⠀⠀
Старшие специально оставили там Калмыкова и Кулькова. Теперь будут их расспрашивать. А им, дуракам, ой как не сладко будет сейчас с похмелья-то сидеть перед руководством полка. Так им и надо. А Саня встречает его перед приёмной.
— Ну что?
— Да нормально всё, — отвечает Саблин. Они спускаются вниз. — Приказали рапорт по рейду написать.
— Маленков, наверное, приказал? — догадывается зам. И тут же уточняет: — Не будут тебя со взвода снимать? — видно, что товарищ волнуется.
— Да нет. Наоборот.
— Что, повысят, что ли? — удивляется Саня.
— Да при чём тут… Нет, не повысят, — объясняет Аким. — Там из Девятнадцатого округа бумага пришла, выражают нам благодарность за уничтожение банды.
— Благодарность? — заместитель снова удивляется. И тут же добавляет с сожалением: — Опять всё мимо меня.
«Ещё больше расстроится, если узнает, что ещё и денежное поощрение будет».
Саблин едва сдерживает улыбку. Они спускаются на этаж, где располагаются кабинеты офицеров среднего звена. Саблин стучит в знакомую дверь.
— Входите! — доносится из-за неё.
— Здравия желаю! — Аким и его зам входят в небольшой кабинет.
— А, первый взвод! — Короткович протягивает им руку. — Ну, как у вас дела?
— Нормально, товарищ сотник, — отвечает Аким. — Взвод почти укомплектован. Заказали стрельбище, через четыре дня проверим людей. Зам набрал новеньких без меня, буду знакомиться, заодно БТР погоняем.
— Сколько человек не хватает во взводе? — спрашивает командир.
— Двух, — отвечает за Акима заместитель. И продолжает: — Есть люди, но то совсем молодые. Пока не берём их. А ещё думаем через недельку вывести людей на «полевые» для слаживания. Взаимодействие, рации, РЭБ… Всё проверим в полевых условиях. Чтобы народ не злился, выведем ненадолго, дня на два, на три. Я подготовлю вам запрос на топливо, провиант и патроны. И на выплату содержания.
— Давайте, я подпишу, — соглашается сотник. — А до комплекта вам не хватает, конечно, штурмовиков?
— Так точно.
— Желательно добрать, — говорит Короткович. — Если есть молодые на примете — берите, говорите, что новые кирасы скоро придут, может, уже в этом году, наша сотня первая из полка получать будет.
— Новые кирасы? — радуется Каштенков.
— Да, лично опробовал, — отвечает сотник. — Процессоры те же стоят, но система новая, сама кираса потяжелее, пообъёмнее, но очень крепкая будет.
— Да, слухи в полку про новую кирасу уже ходили, — радуется Саня.
— Думаю, ознакомительный экземпляр уже через неделю в сотню пришлют. Ну, во всяком случае, мне так обещали, — рассказывал им командир.
В общем, вышел у них с Коротковичем абсолютно нормальный разговор, без претензий и упрёков. Да и какие могут быть претензии? Взвод худо-бедно собран, вооружён. Стрельбы, полевые, слаживание — подразделение готовится к призыву по всем правилам.
Когда вышли из кабинета, Саблин молча удивлялся своему заму: как он уже поднаторел, как научился с начальством ладить. И он говорит ему:
— Значит, думаешь людей на полевые на три дня вытащить?
— Да, надо бы, — отвечает Каштенков.
— Ох, будут на тебя казаки зубами скрипеть! — замечает ему Аким.
— На меня? — удивляется Саня.
— На нас, на нас, — исправляется прапорщик.
— Ну, поскрипят малость… — соглашается Каштенков. — Ну а что делать, должны понимать: взвод новый, молодых много, люди не притёрлись ещё, а в призыве уже некогда. Там не до слаживания будет…
Тут Саня, конечно, прав: и полевые сборы, и слаживание взводу Саблина необходимы. Это старым взводам, где от призыва к призыву меняется один или два человека, сборы не нужны. Да хоть для того, чтобы люди начали узнавать друг друга через микрофоны и наушники.
Они спустились в курилку, закурили, а тут ему на коммутатор приходит сообщение. Аким читает его, это Пивоварова писала ему, что у неё есть время и она ждёт его в госпитале на процедуры.
— Кто там? — сразу интересуется Саня.
— Да на процедуры зовут, — отвечает Саблин.
— Пойдёшь?
— Нет, — Аким написал Розалии, что сегодня у него нет времени.
— А что делать будем? — спрашивает товарищ.
Тут Аким и предлагает ему:
— Пойдём, Саша, в чайной посидим, а то вечером там такой гомон стоит, что сам себя не слышишь, поговорить невозможно.
— Пошли, — сразу соглашается Каштенков. — Посидим по-человечески. Может, Червоненко позовём?
— Зачем он тебе?
— Для компании, — отвечает Саня и усмехается: — Может, опять за стол заплатит.
— Да мы недолго.
Вчера у него не получилось, но интерес Акима никуда не делся. И на этот раз… Юнь была за стойкой, считала что-то со своей помощницей. Она сразу поглядела на вошедших казаков и пошла к ним. Саблин и Каштенков уселись, и женщина уже была рядом.
— Доброго дня, господа казаки. Что будете пить? Или, может, покушать хотите?
— Пиво, — говорит прапорщик, — пару рюмочек синей, ну и паштет.
— Ещё сала, — добавил Саня, — вчера сало с чесноком шикарное было.
— Хорошо, — кивает хозяйка заведения. — Сейчас всё будет.
— Юнь, — окликает её Саня, — а ты, как наш Аким сюда приходит, так из-за стойки к нему выходишь, — он улыбается.
— Ну, во-первых, товарищ прапорщик человек культурный, да и знаменитость нашей станицы, — тут Саблин морщится: ну какая ещё знаменитость; а женщина, чуть улыбаясь, продолжает: — Все любят знаменитых. А во-вторых, я не только к нему выхожу, но и к другим уважаемым казакам. А не выхожу я, господин урядник, к забулдыгам, к пьяницам и к нахалам.
— А я, что, забулдыга? — интересуется Каштенков.
Но Юнь ему не отвечает, она отворачивается от него и уходит от их стола, покачивая бёдрами, её зад, совсем не в традициях местных женщин, туго обтянут брюками. А Саня смотрит ей вслед, а потом и замечает товарищу:
— Поспорить могу, что ты ей приглянулся.
— Да брось, — отмахивается Аким.
— Да говорю же тебе, — уверяет его Каштенков. — Она редко к кому вот так выходит, а к тебе — всегда. И ещё улыбается… Обычно-то она злая, а тут вон… расцвела.
— Ерунда. Сидишь, изобретаешь всякое, — отвечает ему Саблин. — Она не замужем, а бабёнка, сам понимаешь, с запросами, ей любой офицер приглянется. Я о всяком таком и не думаю даже.
— Ну, с твоей-то Настёной я бы тоже не думал, — смеётся Каштенков. — Вообще ни о чём таком не думал бы.
— Далась тебе моя Настя.
— Да я разве что говорю? Просто она что-то на меня стала наседать, — поясняет Саня.
— Да не на тебя одного…
А дальше им принесли заказ. Казаки выпили, и, конечно, разговор зашёл про рейд. Саня всё-таки ближайший его товарищ, ему всё интересно. Отказать Каштенкову Аким не мог и стал рассказывать, как было дело, без упоминания Пивоваровых и их знакомых в Девятнадцатом округе, без упоминания «новых» и Панова. И, в очередной раз отпив пива из стакана, он увидал, как Юнь, бросив на него быстрый взгляд, скрылась в подсобке. И тут прапорщик замолчал и даже опустил глаза вниз.
— Аким, ты чего? — интересуется Саня.
И тогда Саблин врёт товарищу, не поднимая головы:
— Кажись, надо было всё-таки на процедуры сходить.
— Что, плохо? — волнуется Каштенков. — Аким, что у тебя?
— Да как тогда по шлему от переделанных прилетело, так до сих пор иной раз в шею вступает… — продолжает врать Саблин, а сам голову так и не поднимает.
— Давай я тебя в госпиталь отвезу! — предлагает Каштенков и трогает прапорщика за локоть. — Слышь, Аким?
Да и из-за соседнего стола казаки стали на них поглядывать: что там происходит?
— Слышу, не надо пока, — он поднимает голову. — Дай отдышусь… Всё вроде хорошо было… Ты посиди тут, Саня, минут десять, я до уборной дойду. Намочу голову…
Он встаёт и, сам удивляясь своему притворству, идёт к выходу из зала, а там оглядывается и, поняв, что в коридоре у туалетов никого нет, быстро подымается на второй этаж. Прапорщик волнуется, он ждал этой встречи с тех пор, как закончил дело у Камня, может, поэтому он и торопился, домой побыстрее хотел попасть…
Прапорщику даже стучать в дверь не пришлось, едва поднял руку, а дверь и распахнулась… Юнь хватает его за рукав и втягивает в свой кабинет, закрывает дверь и сразу целует его в губы; и, оторвавшись, тут же говорит ему с упрёком:
— Господи, как же мне всё это надоело!
И при этом она прижимается к нему. Проводит рукой по волосам.
— Чего? — не понимает Саблин, он обнимает женщину, разглядывает, рассматривает её красивое лицо, будто не видел никогда.
— Ждать! Ждать надоело! — восклицает она и снова с упрёком. — Ждать и прятаться!
Он её ещё никогда не видел такой… беззащитной, что ли…. У неё же гонора, как у кровной казачки, а тут вон как, чуть не плачет… А ему и сказать на это нечего. Разве что кроме:
— Да я и сам неделями о тебе в болоте думаю.
— Думаешь, — говорит она и все её слова сегодня не очень-то ласковые. — Много думаешь! Вот что вчера не зашёл? Был же здесь!
— Да два раза собирался, — объясняет Аким. — Да народа так в коридоре толпилось… Сразу увидели бы, что я на лестницу пошёл.
— Вот поэтому я и говорю, — она словно отчитывает его, — что ждать мне надоело. Вчера тебя ждала, извелась вся, а сегодня уже всё…
— Что всё? — не понимает он.
— Саблин, не могу понять, ты дурной или маленький? — отвечает женщина с видимым сарказмом.
И он смотрит на неё, а она снова проводит по его волосам рукой, а потом целует, целует, целует…
⠀⠀
Да, всё-таки Насте нужно было время, чтобы привыкнуть к Мишке. Когда он вернулся, жена сообщает ему:
— Ты его определил в интернат, а он опять к нам пришёл. Он, что, к нам всё время ходить будет?
Этот вопрос Акима немного обескуражил. Прапорщик и не знает, как на него ответить, проходит на кухню, а Мишка там, сидит между рабочим столом и печкой на табуреточке. Его опять подстригли в интернате очень коротко, почти налысо. Маленький мальчик, щуплый и чужой. И когда Аким появляется, он так и сидит, даже не говорит ничего.
— Ты поел? — сразу спрашивает Саблин.
— Поел, — отвечает он. — Там, в школе.
— Садись за стол, есть будем, — говорит прапорщик, хотя есть особо не хочет. Настя смотрит на него сначала, а потом молча начинает накладывать еду. А он интересуется у мальчишки:
— Ну, как тебе в школе?
— Хорошо, — отвечает Мишка, а сам смотрит на Настю, и Акиму кажется, что он её побаивается.
Красивая, яркая жареная тыква, присыпанная жареными семечками, ложка жёлтой кукурузной каши, хлеб. Главное — пара кусочков жареного сала с прожилками. Еда простая, но Настя настоящая мастерица насчёт готовки. Мишке она кладет всего понемногу, и правильно. Ему целую тарелку не съесть.
— Ешь, — говорит Аким и сам принимается за еду. Заодно начинает интересоваться у Мишки, как у того дела, что делал, что ел в школе. А мальчик ничего толком и сказать не может, даже не может вспомнить, чем его в школе сегодня кормили. Странное дело.
Не дурной же он совсем. Но задавать вопросы дальше Аким не стал. А тут Наталка пришла. Пока мать отвернулась, залезла по своей привычке к отцу на колени и спрашивает:
— Папа, а этот мальчик опять у нас спать будет?
Саблин отвечает:
— Да. Нам же не жалко. А то ведь в интернате ему непривычно, пусть обвыкнется с другими ребятами, а пока у нас поспит.
Мишка слышит всё это. Он, кстати, съел всё, что ему положили.
— Мне не жалко, — говорит дочь. — Пусть хоть каждый день тут живёт. Только мама мне с ним водиться не дозволяет.
«Не дозволяет». Это, наверное, потому, что общение с заражёнными грибком людьми сопряжено с правилами безопасности. В их семье об них все всё знают. А Мишка новый человек.
А вот жена при этом смотрит на Саблина своим особенным взглядом. Прапорщик знает этот взгляд много лет, это смесь выраженного молчаливого несогласия с недовольством. Настасья явно не понимает этот поступок своего мужа.
«Баба она хозяйственная, прижимистая — может потому. Думает, что денег и на своих детей мало, учитывая обучение старшего и лечение младшей, а тут чужой рот ещё».
А тут Олег с поля вернулся, видно, что утомился, и жена сразу спрашивает:
— Сынок, кушать будешь?
— Угу, — откликается тот.
— На поле был? — интересуется мать.
— Да.
— Капилляры забиты у тыкв, — добавляет Саблин. — У тех, что в конце поля, воды мало. Не растут. А ты вместо чистки удобрение лишнее кидаешь, — но всё это отец говорит без лишней строгости. К вечеру остыл уже. — Насосы молотят, электричество горит, а тыква плохая.
— Да прочистил я уже капилляры, только что, — бурчит Олег и, когда мать подаёт ему тарелку с едой, принимается есть.
И тогда Саблин предлагает:
— Если у тебя в поле завтра дел нет, можем сходить за рыбой.
Олег сразу поднимает голову от тарелки:
— Да я всё сегодня сделал уже.
«Всё сделал».
Саблин думает, что завтра с утра всё-таки проверит, что сын там сделал. В общем, Олег всегда готов идти в болото, а вот Мишка…
— Ты с нами, Михаил?
— За рыбой? На рыбалку? — оживает тот. — Да, я пойду.
— Ну хорошо, завтра, значит, после школы, — решает Саблин.
— Бать, может до школы? — Олег кивает на паренька. — А то этот в полдень-то в болоте скуксится…
«Этот-то…».
Саблину не нравится тон сына. Но он не подаёт вида. Впрочем, Олег прав. Уроки кончаются в школе в десять, в одиннадцать, а там начинается самое пекло. Сорок-сорок пять градусов, в болоте тени не найти. И в КХЗ жарковато будет. Детям в это время лучше дома сидеть. А он ещё и хлипкий от недоедания.
— Михаил, — тогда говорит Саблин. — Ты как зной переносишь?
— Нормально, — сразу откликается мальчик. И поясняет: — Я к жаре привычный, у меня нигде кондиционеров в жизни не было.
Аким не уточняет, где у Мишки не было кондиционеров.
— Ну, значит, пойдём после школы.
А ещё до того, как лечь спать, Акиму позвонил вдруг Василий Корнеевич. Первым делом спросил у него:
— Мальчишка-то твой у тебя?
— Такточно, у меня, Василий Корнеевич, — докладывает Саблин.
— Аким, ты, если его у себя оставляешь, так сообщай в школу, мне же звонит дежурный педагог, он волнуется, на дворе ночь — ребенка нет, как тут не волноваться?
— Извините, извините, Василий Корнеевич, впредь буду знать, — отвечает Аким.
— Вот так, да… Аким, ещё мне сказали, что в третий класс ему ходить рановато… Да, рановато… Цифры путает, считает плохо, читает плохо… Едва может самые простые слова сложить. Сказали учителя: знания у него на первый класс. Так что теперь будет с первоклашками…
— Ну, пусть так, — соглашается Аким. Ему по большому счёту всё одно, третий класс или первый, он просто хочет, чтобы Мишка учился, а ещё больше он хочет, чтобы парень был… здесь, в станице, при хороших людях.
Руководитель должен не только отдавать приказания, он должен контролировать их исполнение. Хоть иногда. Утром Олег и Михаил ушли в школу, а он, едва стало светать, поехал снова на поле. Ведь дел в полку, в общем-то, у него сейчас не было. Саня всё сделал без него. А до намеченных стрельб было ещё три дня. Прапорщик перепроверил всё за сыном. Ну, конечно, Олег толковый парень, но всё-таки подросток. Многое он делает по принципу «и так сойдёт». Некоторые трубки-капилляры Аким прочистил ещё раз. В общем, вода к тыквам подавалась нормально. Второй урожай этого года мог принести… Аким оглядывает своё поле… если вот так на глаз… ну, тонны четыре — точно. Можно было бы, конечно, больше собирать, земля у него удобная, но для того необходимо таскать на поле «жмых». Измельчённую сорную рыбу, ерша в основном. Тыква, да и кукуруза, от жмыха приобретает чуть заметный йодистый привкус, но взамен плюс двадцать процентов веса и повышенный сахар. А привкус… Да ерунда, люди привыкают, а свиньям — чем слаще, тем вкуснее. Но добывать жмых… Это ж надо чаще в болото ходить, а ему — когда? Он начинает собирать очередной прочищенный капилляр.
А тут Сашка пишет на коммуникатор: «Ты где?». «На поле». «Сейчас приеду».
Торопится что-то. Не в полк звал встретиться. Не терпится заму. Значит, какая-то новость покоя ему не даёт. И Саблин не ошибся.
— Приказ вывесили! — объявляет Саня. Значит, на главном стенде полка, что сразу у лестницы, вывесили важную бумагу за подписью командира, и там сообщается что-то такое, о чём все в полку должны знать. И Аким догадывается, что написано в этой бумаге.
— Благодарность, что ли?
— Ага, тебе, Калмыкову и Кулькову. За укрепление взаимодействия с армией, за то, что продемонстрировали боевой дух и выучку полка, в общем, молодцы вы, вам будет выплачено поощрение.
Саблин понимает, что Саня завидует Кулькову и Калмыкову, вернее, жалеет, что не был в том рейде с Акимом, и поэтому прапорщик пытается как-то всё сгладить:
— Армейцы эти… Раздули великую победу не пойми из чего. Там делов-то было на копейку, просто трофеев взяли немного. Вот поэтому и поощрение нам выплатят, — Аким заканчивает и идёт к сараю, положить инструмент и несколько метров лишнего капилляра.
Зам идёт с ним и продолжает:
— Ну, не знаю, на какую там было у вас копейку, только ещё в приказе писано, что командование Девятнадцатого округа армии ходатайствовало о награждении тебя «офицерским почётом» третьей степени.
Аким закрывает сарай. Ему больше и сказать нечего, кроме как:
— Да глупость всё это, Саня, кабы мы вчетвером взвод китайцев разбили — оно было бы понятно, а тут пять лодок бандитов… Там половина из них бракованные, они и говорить-то толком не умеют.
— М-м… — понимающе мычит Каштенков. — А откуда ты знаешь, что они говорить не умеют? Языка, что ли, брали?
— Да какой… Там бабёнка была одна, из пленных, она и рассказала, — поясняет прапорщик.
— Это которая Полина? — вдруг интересуется зам.
Саблин сначала удивлённо смотрит на товарища и молчит, а потом догадывается:
— Это тебе про неё Кульков наболтал?
— Калмыков, — смеётся Сашка. — Такая, говорит, проворная бабёнка, уговорила Кулькова. Сама, говорит, предложила. Денису очень она приглянулась, говорит, такая ладная, что он и сам бы не отказался, да, говорит, тебя боялся, ты такой злой тогда был. Рычал там на всех.
— Дурак твой Калмыков, — Саблин почему-то обижается. Скорее всего, из-за того… Впрочем, он сам не понимает из-за чего. Возможно, из-за того, что его подход к делу назвали «рыком».
— А чего это Калмыков мой? — продолжает Саня. — Это ты его с собой везде таскаешь.
— А ты с ним, видно, пьёшь!
— Да и не пил особо, так, посидел часик почти трезвый — послушал их, — объясняет Саня. — Интересно же.
Казаки уже идут к своим квадроциклам, к берегу, к рогозу, вдоль которого лежит дорога, и Аким всё ещё злится на зама и выговаривает ему:
— Интересно! Что там интересного? Вечно сплетни собираешь!
— А ты знаешь, я люблю, грешным делом, сплетни послушать, — говорит ему зам.
— Интересно ему! — ухмыляется Аким, а потом и спрашивает: — А знаешь, кто ещё сплетни любит?
— Ага, — легко откликается Сашка. — Ещё бабы их любят.
— О, значит, знаешь!
— Знаю, знаю, — смеётся зам. — Вот, к примеру, последняя сплетня — так про тебя.
— Ой, да ну… — Саблин отмахивается. — И слушать не хочу.
Он уже подошёл к своему квадроциклу и собирается его завести.
А Саня ему и говорит:
— Про тебя, про Настю твою и про парня, что ты из рейда привёз, — и тут уже Саблин замирает, смотрит на товарища. А тот и спрашивает: — Так знаешь, что бабы балакают по станице?
Тут уже прапорщик не может отказаться:
— Ну и что балакают?
— Баба моя в лавке вчерась была, так там твоя Настя тоже была, ну и другие бабы у неё про парня твоего и спросили, дескать, откуда ты его взял, а жена твоя, мол, говорит, знать не знаю, откуда он его приволок, ты, мол, по всему болоту шастаешь, Бог его знает, где нашёл этого мальчишку. И говорит, дескать, и без него у вас в доме забот хватает. И бабы сразу смекнули, что у Насти к хлопцу твоему не очень-то сердце легло, — ну, это Аким и сам видел, но тут Саня его и поражает: — В общем, станичное мнение такое — что ты привёз какого-то своего байстрюка, прижитого где-то там на Камне во время молодости. А теперь, значит, к себе его забрал. А Настя про то знает и парню в доме прижиться не даст. Потому как баба она суровая, это про неё другие бабы так говорят…
«Байстрюка…».
Саблин ко многому был готов, но вот такое… Он ничего и сказать не может, что называется, речи лишился. Только смотрит на своего зама, а тот и спрашивает:
— Аким, ну чего ты застыл-то? — он, кажется, смеётся под респиратором: «А, ты говоришь, что сплетни — это неинтересно, а они вон какие забавные бывают!».
— Ничего, — наконец отвечает прапорщик, приходя в себя, и заводит квадроцикл.
— Ну что? Куда? — интересуется у него заместитель и тоже заводит свой. — Может, в чайную?
— Забыл совсем, — говорит Аким, — мне в полк надо. Обещал Маленкову рапорт сегодня написать.
Перед этим заехал домой, забрал ящик со снастями, воду и двустволку.
В канцелярии сел писать рапорт. Это хорошо, что Сашка рассказал ему, о чём казачки в лабазе балакают. Он этим напомнил ему про обещание. А в рапорте Саблин особенно поминал то, что среди освобождённых из плена людей был мальчик Михаил Карпов, которого он взял с собой, так как тому податься было больше некуда. Честно говоря, очень не хотел прапорщик, чтобы по станице ходили те слухи, о которых рассказал ему его заместитель. Ну, и про взаимодействие с армейцами написал, упомянув добрым словом лейтенанта Фарафонова.
⠀⠀
Написал Олегу, что будет ждать их с Мишкой на пристанях, а сам с Саней поехал в лодочную мастерскую, посмотреть новую лодку. Лодка была готова. И поначалу Аким удивился. Он немного не на то рассчитывал.
— Ну как же не то? — в свою очередь удивлялся Кульчатый. — Чего в ней не так?
— Думал, пошире будет, — Аким оглядывает уже почти готовое судёнышко.
— Да как пошире? — младший из лодочных мастеров показывает ему чертёж. — Вот же, вот… Договорились о размерах, ты согласился, мы так и делали.
И тогда Саня поясняет и мастерам, и самому Акиму:
— Он просто сейчас на корабле Савченко ходит, а после него ему всё узким и кажется.
Да, так оно и было, новая лодка, как и оговаривалось, была и шире, и длиннее его предыдущей. Он просто сразу того не понял. А в остальном всё было отлично. Швы идеальные, Аким думал, что и сам бы так не сварил. Рифлёный противоскользящий пол — как рыбаку без такого? Выведенный за корпус транец под мотор — продуманная вещь, нужная. Интерцептор на рычаге, чтобы можно было его убрать, — простое, но необходимое устройство для устойчивости во время быстрого манёвра. В общем, всё, всё, всё, что было нужно рыбаку в болоте. Что тут сказать, Кульчатые были мастерами своего дела.
— Хорошая лодка, — говорит Каштенков, во второй раз обходя судёнышко по кругу. — Даже отличная. Дно, я смотрю, вы усилили?
— Ну так Аким иной раз таскается по таким местам, где дно лучше иметь покрепче, — отвечает Кульчатый-младший. — Мы ему ещё по дну пару жёсткостей положили. Их так не видно, но они есть…
— Это да… — соглашается Саня. — Не лишним будет.
В общем, придраться было не к чему. Саблин обсудил с мастерами, где приваривать крепления и кронштейны для лееров и брезента, а потом остановился у носа судёнышка.
— Чего, Аким? — интересуется старший.
— Да вот… — говорит Саблин задумчиво. — Может, приварить ещё крепления под пулемёт?
Братья переглянулись, и старший отвечает ему:
— Приварить-то можно, чего же не приварить… Но ты с ним, если задумаешь гонять по болоту, опрокинуться можешь. Вес-то у него немалый, плюс лента, плюс пулемётчик… И над ватерлинией стоять всё это будет высоко… Чуть дашь крена лишнего на скорости, и зачерпнёшь…
Мастера, конечно, были правы. Но Аким всё-таки настаивает:
— Понятное дело, но вы всё равно приварите.
— Ну, хозяин-барин, размеры неси — приварим.
Саня после осмотра новой лодки уехал домой, хотя Аким и предлагал ему поехать с ним на рыбалку. Нет, не лежало сердце у зама к рыбалке. А вот у Олега лежало, он с Мишкой уже прогуливался по пирсу возле лодки, когда отец показался у берега.
— Ну что, грузимся? — говорит Аким, слезая с квадроцикла. — Берите ящик, воду — несите в лодку, — сам же он взял ружьё и патронташ.
Едва сели, ещё мотор не завели, а ему приходит сообщение. Опять Пивоварова приглашала его на процедуры. Он написал ей: "не могу, в болоте. Если только завтра".
Решил идти на Старые мели, что были всего в получасе ходьбы от станицы. Пришли, а там уже две лодки… Нет, несерьёзно, это не рыбалка, и тогда Аким говорит Олегу:
— На север бери.
А тот и рад, он на руле роскошной лодки, сыну хоть целый день кататься, ему в болоте нравится. Жара сорок три, и ещё прибавляться будет, пока три часа не минет. Олегу же хоть бы хны. А вот Мишка на носу, у кубрика, что-то притих.
— Михаил! Иди-ка сюда, — зовёт его прапорщик. И он, перелезая через банки, приближается к Саблину.
Аким снимает перчатку и суёт руку ему под капюшон. Ёжик коротких волос почти сухой, шея едва влажная, а мальчишка, под КХЗ в такой-то жаре, должен быть весь мокрый.
«Рогата жаба! Он сухой!». Саблин тут заволновался.
— Ты воду-то пьёшь? — у Мишки флага на поясе. Прапорщик проверяет её.
— Пью, дядя Аким.
Фляга почти пуста. Пьёт. Но этого явно мало.
«Слабый он, ещё немного — и тепловой удар схватит… Хорошо, что на лодке кубрик есть».
— Ничего не болит? Голова как?
— Нет, голова хорошо… Только мутная какая-то, — отвечает мальчишка. — Устал, наверное.
— Раздевайся, посиди в кубрике, — говорит ему Саблин. — Помнишь, как кондиционер включать?
— Помню.
Мишка уходит, а вот Олегу жара вообще нипочём. Он сидит на руле и только головой вертит. Аким закурил.
Так они добрались до Антоновых ям. Сюда редко кто из станицы ходил, тут было мало стекляшки, самой желанной и самой выгодной из обычных рыб. Зато всякой дурной рыбы, вроде ерша или пескаря, здесь была масса. Но, помимо того, ещё и карась неплохой водился. Олег глушит моторы… Течения тут нет, но якорь бросили. И сразу к ящику со снастями:
— Батя, что брать?
— Блесну жёлтую бери, к ней второй крюк мотай, — советует отец.
— Второй? — в голосе сына слышится разочарование. Второй крюк — он для рыбы небольшой. Но Аким не думает, что сегодня будет добыча больше пяти кило весом.
— Ершей таскать и второго хватит.
Всё выходит так, как Аким и думал, вернее знал. Колючего ерша тут была куча, и блёклого пескаря тоже. Длинный бесцветный пескарь был едким, его другие рыбы не жрали, а вот на удобрение рыбы лучше не было. И Олег стал тягать из бурой воды одного страшного гада за другим без остановки. Таскал с азартом, пусть рыба мусорная, всё одно, ему это ужасно нравилось. Через полчаса на горячем дне лодки шевелилось не менее трёх десятков страшных рыбин, каждая от полукилограмма весом. И тут вдруг, после очередной подсечки…
— Батя! — кричит сын. — Взял кто-то. Тяжёлый!
— Ну и вываживай, не дёргай только! — спокойно говорит Саблин. Он даже не привстает со своей банки. Только ухмыляется.
— Батя! — паникует Олег. — Он бьётся! Ходит… Боюсь, под лодку уйдёт. Порвёт лесу.
— Так ты его притягивай потихонечку. Главное — не дёргай. Подтянул — лесу на локоть, подтянул — на локоть. Не торопись… — советует отец.
— Говорил же, второй крюк мал! — волнуется сын.
— Нормально второй крюк держит, — отвечает Саблин. — У меня крюки всех номеров калёные, — хотя крупная рыба при большом усилии может вырвать крюк с частью своей пасти. Всё-таки жало крупных крючьев в пасть рыб вонзается глубже, сидит крепче. — Ты ногой в борт упрись. И не дёргай… Тяни помалу.
Рыба не сорвалась, дрыгалась, ходила из стороны в сторону, но Олег дотянул её до лодки. И, уже разглядев костистый хребет в воде, сын прокричал:
— Батя, карась! Возьми багор, зацепи его… Боюсь, уйдет! Батя! Ну!
Саблин сдержаться не может, видя, как сын волнуется. Смеётся, и когда рыбина уже у борта, он наклоняется и хватает её, без багра, просто перчаткой, и не без усилия закидывает в лодку. Карась и вправду неплохой, чуть меньше десяти кило. Чёрная, гладкая куча жира со множеством глаз на огромной морде. Лежит и, в отличие от ершей, не шевелится.
— Везёт тебе на карасей, — говорит Аким. Он снимает перчатку и оббивает её о борт лодки. Стряхивает рыжий налёт амёб.
— Хороший карась, бать?
— Хороший, — соглашается отец. Крюк калёный, не подвёл. — Под десять килограммов будет.
Олег сел на банку, стянул капюшон с головы, сидит пьёт воду. Доволен, конечно. Ну а как… Сам такую хорошую рыбу вытащил. Жирную, полезную: и куры, и свиньи от карася не отворачиваются. В принципе, и человек может её спокойно употреблять. Вкус у неё дрянь, но масло этой рыбы нормально усваивается, без расстройства пищеварительной системы, так что с голодухи очень даже можно есть.
А тут и Мишка на шум вылез из кубрика, видит чёрное чудище на палубе, глаз не отводит поначалу, а после и других рыб начинает разглядывать.
— Миша, ну ты как? — спрашивает прапорщик.
— Я? Я хорошо, — откликается мальчишка, но на Акима даже не глядит, весь интерес к рыбам.
— Ну что, будешь рыбу ловить? — спрашивает прапорщик.
— Буду, — отвечает мальчик.
Аким на всякий случай ещё проверил его волосы под капюшоном, хотя после кубрика и не разберёшь… И они садятся к ящику.
— Рыба тут так себе, — говорит Аким, доставая небольшую блесну.
— Ерши, — понимает Михаил.
— Ерши, они голодные, тупые, на всё бросаются. Так что тут хитростей не нужно, вот блесна, вот крюк, вот леса… — продолжает Саблин. — Знаешь, как всё увязать?
Нет, мальчишка не знал. И Аким стал показывать ему, как всё должно быть у настоящего рыбака.
Михаил выловил рыбу тут же, небольшого ерша на полкило, втащил его в лодку и замер, разглядывая, как рыба вертится на дне лодки, как извивается на крючке. А потом поднимает глаза на Акима и говорит:
— Это же ёрш.
— Ерш, — соглашается Саблин.
— Так рыба ненужная, — немного расстроенно замечает мальчик.
— Нужная, нужная, — отвечает ему Олег. Он теперь, на правах старшего, важно поясняет: — Перемелем их, на поле пойдут, а то знаешь, какие удобрения магазинные дорогие? Ты давай, ещё лови.
И тогда Мишка стал вытаскивать ершей; не так проворно, конечно, как Олег, — ну, как мог. Пальцы и руки у него были слабоваты, крюк из колючей рыбы он извлекал долго. Кололся, даже через перчатки, а Саблин помогать не спешил: ничего, пусть учится.
В этот день Мишка, на зависть Олегу, подсёк стекляшку.
Маленькую, всего на полкило, но всё-таки. А сын вытащил ещё одного карася, на сей раз небольшого, на три килограмма. Зато ершей с пескарями в лодке было килограммов на тридцать, не меньше.
«В общем… Нормально сходили».
Как время пошло к пяти часам, решили сворачиваться. Олег, он, как заведённый, мог и до темноты тут сидеть, а вот Мишаня скис уже через час после того, как вылез из кубрика. Перед тем как сниматься с якоря, его пришлось обратно отправить. Хотя он тоже наловил рыбы.
Вернулись домой все довольные, а Настя сразу приметила:
— Бледный он что-то. Надо ему температуру померить.
Женский глаз, материнский, что тут скажешь. Оказалось, что тепловой удар Мишка всё-таки поймал, хотя и не в тяжёлой форме. И теперь она, хоть и нехотя, всё-таки стала с мальчишкой помягче. Каждая казачка, что степная, что болотная, знает, что делать с ребёнком после теплового удара.
— Сейчас покормлю его, — говорит она Акиму негромко, — посмотрю, аппетит есть ли у него.
Если ребёнок после теплового удара не ест, нужно будет его подлечить. Восстанавливать. А пока она ставит перед Мишкой большой стакан воды:
— Пей не спеша. Сейчас каши дам.
Она кладёт ему кукурузную кашу с жиром из-под жаренной с чесноком курицы. Еда очень вкусная, и Мишка, едва отпив воды, принимается за кашу. Ест с удовольствием. Значит, не всё так плохо. Как раз Олег вышел из душевой, он перед этим нарубил карасей, поставил их подсушиться на солнце, отнёс всю остальную рыбу к мельнице, молоть сразу не стал, молодец, знает, что нужно дать ершу подсохнуть. Помылся и сел к столу. Мать даёт ему ужин и спрашивает:
— А уроки опять делать не будешь?
На что сын ей отвечает:
— Зато видела, сколько рыбы взяли?
Аким Олегу насчёт уроков ничего не говорит, отец понял, что второго врача в семье не будет. Будет рыбак. И казак. Чего тогда без толку напрягать парня? Ещё год в школе — и всё, получит справку и пойдёт работу искать. А может, Саблин соорудит ему лодчонку какую, пусть рыбу добывает, раз ему так интересно, пока не женится или не запишется в общество.
А вдруг Мишка, который всегда молчал и стеснялся говорить при Насте, если только его не спросят, неожиданно произносит:
— Пол-лодки рыбы привезли.
И первый раз Настасья, ну, во всяком случае на глазах Саблина, без нужды прикасается к нему. Она проводит ладонью по голове мальчишки и произносит:
— Молодцы, ешь давай.
⠀⠀
Он хотел поговорить с женой, узнать у неё… ну, слыхала ли она про те сплетни про Мишку, что ходят по станице. Только вот Саблин не знал, как подвести жену к такому непростому разговору. А потом думал, что не стоит его и начинать: что это в самом деле за дурь такая? Мишка — его сын! Какая же безмозглая баба о таком могла додуматься? А потом ещё и рассказывать всем. Что там у женщин вообще в головах происходит? А пока он слушал, как Михаил разговаривает с Наталкой на кухне. И речь, конечно же, шла у них о сегодняшней рыбалке. Настя готовилась кормить Юрку, он должен был уже вот-вот вернуться из госпиталя. Олег чем-то занимался, но скорее всего не уроками. И тут…
У него в доме были хорошие уплотнители. И на дверях, и на окнах, он за этим следил и спрашивал за то с сыновей, чтобы не забывали. И это было не праздное желание порядка, дом-то его — не так уж далеко от болота. Вечерние заряды иной раз налетали с севера и заносили ему с болота на двор тучи пыльцы, которую потом приходилось убирать. Никак нельзя было давать семенам красного грибка попадать внутрь строения. Ему и одной заражённой дочери хватало. В общем, уплотнители были у него отличные, и звуки с улицы в его дом попадали приглушённые, прибитые… Но уж работу мощного мотора квадроцикла даже хорошие уплотнители заглушить не могли.
Он перебирал свои снасти в сенцах, когда услыхал, что к воротам кто-то подъехал и заглушил прямо за ними мотор:
«И кто это на ночь глядя? Из полка… или кто из знакомых… Так позвонили бы. Или на коммуникатор сообщили бы. Может, родственники какие не местные?».
И почти сразу раздался звонок. Настя тут же выглядывает из кухни: кто это там? Если Юрка, так зачем ему звонить?
— Сейчас взгляну, — говорит он жене. Надевает респиратор и выходит на улицу. Идёт к забору. Открывает дверь… А там высокий статный человек в штормовке и галифе с сапогами стоит. А второй человек, в пыльнике, сидит на пассажирском сидении квадроцикла, и Акиму показалось, что это женщина. А высокий, не поздоровавшись и не представившись, как полагается, сразу спрашивает:
— Прапорщик Саблин? — спрашивает негромко, но на станицу уже почти спустилась ночь, и здесь, на краю, удивительно тихо, так что Аким всё хорошо слышит и отвечает незнакомцу коротко, по-военному:
— Я!
— С вами хотят встретиться, поговорить, — продолжает высокий без всяких объяснений.
«Встретиться? Поговорить? О чём? Сейчас? И кто это хочет? И где?».
И из всех возникших вопросов Аким задаёт главный:
— Кто?
— Ваш знакомый… — сразу отвечает незнакомец, и уже чуть погодя добавляет: — из Туруханска.
И вот тут Саблин уже начинает понимать… Но его что-то ещё настораживает. И высокий видит это и произносит:
— БН336-ЦУ117-К32, — этот позывной звучит как пароль. А дальше уже следует текст: — Сто семнадцатый, с вами хочет встретиться девятый, ему нужно обсудить с вами ваш последний рейд.
«Сто девятый — это же код Панова».
Ну вот, теперь всё становилось на свои места. В принципе, он этого ждал. И если говорить честно, всё время думал о том, что встреча может и не состояться, так как… если быть объективным, то задание он не выполнил. Чиёншоха Глаза мёртвым никто не видел. Но нет, значит, всё-таки разговор будет. Вот только тащиться в Туруханск… Неделя. Аким сейчас точно не мог уехать. Новый рейд? Да куда? Нет… Полк, жена… Юнь! Он точно не мог сейчас уезжать.
— А что, позвонить девятый… Он не мог? — спрашивает Аким.
Тут высокий оборачивается на того человека, что сидит на квадроцикле, и жест этот напоминал: ну, ты это слышал? Тогда второй слезает на землю и подходит к разговаривающим… Как и полагал Саблин, это была женщина. И она говорит тоже довольно тихо, но очень уверенно:
— Ваш телефон прослушивается. И сообщения коммуникатора тоже под контролем. Но встреча с девятым необходима, — тут она словно угадывает мысли Акима. — Вам не придётся далеко ехать. Девятый на Антоновом хуторе. Там дом Таисии Кудриной… Она одна живёт, вот он у неё и остановился. Дом первый от съезда с большака. С него весь хутор начинается. Запомнили? Таисия Кудрина.
— Запомнил, — говорит Саблин.
— Вы не тяните, — продолжает женщина. — У девятого много дел, и он только из-за вас сюда приехал.
— А лучше выезжайте прямо сейчас. Мы вас проводим — ну, если хотите, — заканчивает за неё высокий. — И не на лодке, на лодке в болоте вас отследят; ехать лучше по Енисейскому тракту, там куча машин сейчас. Ночь, пыль, но там спокойно.
— Сейчас? — Саблин чуть растерялся.
— Чтобы до утра вернуться, — отвечает женщина. — И вашего отсутствия никто в станице не обнаружит. Только… никого из своих людей, из тех, что вы берёте в рейды, из них никого не берите. Близких товарищей тоже. Лучше вообще никого не берите. Мы вас проводим до хутора, а обратно к утру вернётесь сами, — и пока Аким думает, она продолжает: — И никому не звоните. Коммуникатор оставьте дома. И никому не говорите, куда вы сейчас едете, — и прежде чем он успел спросить, женщина уточняет: — Даже жене.
— Ясно, — наконец произносит Саблин. Он, признаться, немного растерян. Но уже понимает, что ехать ему придётся. Ну а как иначе? Он для этой встречи две недели в болоте болтался и банду громил. Денег товарищам своим выдал. Теперь пришло время пообщаться с заказчиком, выяснить всё. И Аким говорит им: — Я сейчас.
А Настя тут как тут:
— Кто там был? Чего они? — всё-таки жена его на удивление чувствительная женщина. Он ещё и не ответил ей, не начал собираться, а она уже всё поняла. — Аким, а ты куда?
— Да никуда, — чуть раздражается Саблин. Злится он как раз из-за того, что жена его видит будто насквозь. — В полк! Вернусь скоро.
— В какой ещё полк?! — не верит жена. — Когда в полк надо — так звонят, а тут приехали! Так кто там?
— Никто! Угомонись. — отвечает прапорщик, а сам уже надевает форменные ботинки. — Да тут я, тут, видишь, ботинки… Даже лодку брать не буду, — он начинает одеваться. И всё бы ничего, но потом прапорщик открывает свой ящик…
И у жены округляются глаза:
— А это ещё зачем? Куда ты?
— Да никуда, — у Саблина уже пистолет на поясе, под пыльник упрятан, а он ещё закидывает на плечо винтовку, берёт подсумок. — Это на всякий случай.
— Какой ещё случай? Какой ещё случай с оружием? Зачем оно в станице? — Настасью не проведёшь. — Ты врёшь мне. Ты точно в болото намылился.
— Нет, не в болото, в болото я двухстволку беру. И не звони никому, слышишь? — строго говорит Саблин и, не дожидаясь ответа жены, выходит за порог. А там в сенях, как и было ему рекомендовано, выкладывает на ящик со снастями свой офицерский коммуникатор, который должен вообще-то всегда носить при себе.
Они так и не представились ему, а едва он закрыл за собой ворота, женщина подошла к нему и стала водить по его одежде пластиковой палочкой. И закончив, удовлетворённо сказала:
— Приборов контроля на вас нет, и на вашем квадроцикле тоже. Они вас отслеживают по коммуникатору.
— А кто они-то? — спрашивает Саблин.
— Как кто? — удивляется женщина, — ваша дивизионная разведка за вами и следит, а значит, и северные.
— Понятно, — хотя ничего понятно ему не было.
— Держитесь за нами, — заканчивает разговор она.
После этого они сели на свой транспорт и поехали. Аким обернулся назад — так и есть. Его настырная жена, как была, без респиратора, выскочила на улицу и теперь, прикрывая нос концом платка, смотрела ему вслед.
А на тракте и вправду оживлённо, машин разных много, не найти места на всех болотах, где легче человеку спрятаться от слежки. В мутном мареве пыли только успевай очки протирать, горят и горят белые пятна встречных фар бесконечной вереницей, и за спиной у Акима такая же вереница, только уже сопутствующая. Незнакомец и женщина спешат, они не собираются просто катить за каким-то грузовиком в правом ряду. Высокий держит хорошую скорость, обгоняя все тихоходы, а женщина иной раз оборачивается назад, смотрит, не отстал ли прапорщик. Саблин старается не отставать больше, чем на пятнадцать метров. И, конечно, не нравится ему тут. По болоту идти было бы намного приятнее. Дольше, но уж без этой проклятущей пыли и напряжения.
Слава Богу, ещё не было полуночи, когда высокий свернул с большака налево — приехали; едва Саблин свернул за ним, так увидал огни над жилищами. Антонов хутор.
Дом и вправду первый от дороги, можно сказать, на отшибе. Женщина и Высокий в свете небольшого фонаря стояли у забора и оббивали пыль с одежды. Аким заглушил мотор рядом с ними. Снял капюшон, снял респиратор и, задержав дыхание, выбил его об руку. У него был сменный фильтр, но его он собирался использовать на обратном пути. Саблин оглядывается, и ещё смахивает пыль со своего квадроцикла.
— Вас ждут, прапорщик, — подгоняет его женщина. И указывает на калитку в заборе: "идите уже, что вы тянете".
И тогда Саблин открывает калитку и заходит на двор без разрешения хозяев. Подходит к двери, стучится. Открывает ему старушка в стареньком комбинезоне.
— Здрасьте, бабушка.
— Заходи, казачок. Они тебя ждут, — она указывает ему на вешалку. — Вот тут раздевайся, разувайся…
Да, это был Олег Панов. Всё такой же мягкий, светловолосый человек. С ним какая-то молодая женщина. Он протягивает Акиму руку и улыбается:
— Рад вас видеть, прапорщик, мы с вами уже знакомы, — он оборачивается к девушке… или даже к девочке, на вид ей лет пятнадцать-шестнадцать, — а это Александра.
И эта девочка, совсем не в местных традициях, протягивает ему руку для рукопожатия:
— Здравствуйте, Аким.
— Здравия желаю, — Саблин к таким вот встречам сейчас не готов. Руки ему помыть, умыться не дали… У него рука влажная, липкая, он почти три часа держал руль, перчатка пропиталась потом, и теперь пожимать её руку ему не очень-то удобно. Но делать нечего, он прикасается к её ручке. Аккуратно.
— Пойдёмте, — продолжает Панов, — я вам покажу, где умыться с дороги… — он обращается к хозяйке. — Таисия Васильевна, можно нам ещё чая, закусок, бутербродов ваших превосходных?
— Сейчас, Олежек, сейчас всё сделаю, садитесь за стол, — обещает ему старушка.
Они проходят в бедную комнатушку, тут душновато, кондиционер времён первых болотных хуторов — еле шуршит. Но после пылищи тракта ему, конечно, тут лучше, тем более что перед ним ставят большой стакан качественной воды. Судя по всему, это вода не из местного водопровода. Кроме духоты, ещё и света здесь немного, но теперь он всё-таки может рассмотреть Александру. И понять, что она…
Конечно же, из тех женщин… Из новых.
Она необычная. Чуть мешковатая, простая одежда, явно не её фасона и размера, такие свободные рубахи без пуговиц и безразмерные штаны на широкой резинке носят местные бабки. Казачки, пусть даже и замужние, такое не наденут. Это сразу натолкнуло прапорщика на мысль, что это не её одежда.
«Маскируется».
А ещё Александру выдавали огромные глаза. Лицо с правильными чертами и огромные зелёные глаза смотрелись необычно. Её лицо хотелось рассматривать. И, конечно же, поведение. Она садится напротив Саблина, как полноправный член встречи, хотя по возрасту ей тут не место. Села, глядит своими глазами на всех, молча ждёт, пока мужчины ведут ни к чему не обязывающий разговор, а хозяйка носит на стол закуски и чистые чашки для чая. Ну а разговор их и вправду выглядел данью вежливости.
— Как доехали? — интересуется Панов.
— Да нормально. Пыльно…
— Близкие, наверно, были удивлены вашим неожиданным отъездом?
— Ну да… — соглашается Аким. — Не без этого.
— И что вы им сказали?
— Ничего, сказал, что по делам еду.
Чай и посуда на столе, Панов берёт чайник и разливает бодрящую жидкость по стареньким чашечкам. Тут уже хозяйка уходит, а Александра, видно, только этого и ждала.
⠀⠀
Панов хозяйничал с чайником, а вот Александру чай, кажется, не интересовал, и она начала:
— Аким, расскажите, пожалуйста, как прошла ваша экспедиция.
«Экспедиция? Ну, нашла она, конечно, словечко!».
Саблин смотрит на Панова, а тот как раз кладёт на тарелку несколько галет с паштетом и салом. И Олег перехватывает его взгляд и пытается как-то сгладить его непонимание:
— Да, нам было бы интересно знать, расскажите, как вы съездили.
«Ну вот, и ещё один рапорт нужен».
— Да, — продолжает Александра, как будто не чувствуя, что удивляет прапорщика, — нам хотелось бы знать всё в подробностях.
В подробностях. Ну, Аким начал вспоминать, но уже после первой фразы она делает ему жест: можно я скажу? И когда прапорщик замолкает, она спрашивает:
— Расскажите, пожалуйста, кто с вами был и почему вы именно их взяли с собой.
— Кто со мной был? — Саблин опять немного удивлён. А может быть, и немного раздражён. И опять он глядит на Панова. И обращается к нему: — Кто со мною был и почему я взял их? А зачем вам знать про это?
— Ну, как вам сказать…? Для полноты картины, — отвечает ему Олег. Он видит, что Саблин чувствует себя не очень комфортно в присутствии юной женщины. И решает объяснить для чего она тут: — Прапорщик, Александра здесь неспроста, её задача — подготовить для руководства доклад о нашей встрече, — и он добавляет: — Вы не обращайте внимания на её необычный вид… На молодость. Она специалист в своей области.
— Специалист… — повторяет за ним Аким. Он даже не глядит в её сторону. — Ишь ты! А если не секрет… в какой же области она специалист?
И тут Панов отвечает ему:
— Александра специалист в сборе и обработке информации.
«В сборе информации? У нас этим занимаются самые башковитые мужики, в разведку и аналитику других не берут. А эти вон, девку прислали… — он немного озадачен. — Хотя чему тут удивляться, если у них бабы на задания в болота ходят… Ещё и голые. Может, у них с мужиками беда, умом все неприметны, вот девок на такое дело и отправляют. Хотя по Панову точно не скажешь, что он дурень. Может, он у них последний».
Но раз уж Олег разъяснил ему всё, он не счёл нужным высказывать что-то против и продолжил:
— Со мною были казаки, на которых можно положиться и в болоте, и в бою. Радист Мирон Карасёв, специалист в радиооборудовании, у него большой опыт работы, он, кстати, отсюда, с Антонова хутора. И два казака из моего полка. Денис Калмыков — хорошо знает болото, много ходил по нему, знает лодки и моторы, опытный боец; и Николай Кульков. Этот казак проявлял себя в боях: хладнокровный и умелый, имеет награды.
Дальше Саблин в который раз стал пересказывать события, что произошли с ним в рейде, и Панов с Александрой его слушали. Причём девушка смотрела на него своими большим глазами, не отводя их ни на секунду. Лицо её, внешне вполне себе живое, при этом было почти неподвижно, и к тому же ему казалось, что Александра к тому же ещё и не моргает. Сидел Аким за столом, говорил, говорил, а как переведёт на неё взгляд… А к нему обращена очень похожая на человеческое лицо маска. Но Панов просил рассказывать, и он старался на эту странную Александру лишний раз не глазеть и докладывал дальше. И поведал всю историю до того момента, как они вернулись в Белоярский и он встретился перед отплытием с майором Ивановым.
И вот только тогда Александра ожила и сказала ему:
— Аким, я буду задавать вопросы, и они могут показаться вам странными или бестактными. Но всё равно на них нужно будет ответить, — она произнесла это так, как будто ждала его согласия. И что ему было тут делать? Он соглашается:
— Ну… спрашивайте.
— Аким, а вы считаете Пивоварову Розалию привлекательной женщиной? — сразу интересуется девушка.
«Вот так вот сразу. В станице не каждый казак отважится такое спросить… Если только за рюмкой, да человек близкий… А эта вон… Не стесняется!».
— Она городская, не такая, как местные, — поясняет он. Но больше ему в голову нужных слов не приходит.
А девицу словно разжигает:
— То есть она могла бы вас привлекать как женщина?
Тут уже Саблин смотрит на Панова: и что? Мне и на это отвечать?
И тот ему кивает: ага, и на это.
И тогда он говорит: — Да, интересная женщина, но дородности в ней не хватает.
— Дородности? — не понимает Александра. — Что это значит?
— Суховата, а так да… женщина приятная.
— Суховата? — продолжает Александра. — Вы видели её без одежды?
— Видел, — признаётся Аким. — Она как-то раз полезла в бассейн…
— А где это было?
— В доме Савченко, того человека, что… Ну, чью голову… Ну, вы поняли.
— Да, поняла, — отвечает девушка и спрашивает дальше: — Она была обнажена полностью?
Саблин опять смотрит на Панова, но тот только глядит на него в ответ, и всё.
— Она была в белье.
— Вы были с нею в бассейне?
— Нет.
— Она вам предлагала присоединиться к ней в бассейне?
— Кажется, — зачем-то врёт Аким, так как Розалия звала его в бассейн.
— А почему вы не присоединились? — эта Александра, она как будто нашла у него рану и расковыривала её помаленьку и без намёка на стеснение.
— Она замужняя женщина, — отвечает Саблин таким тоном, как будто упрекает девицу в том, что та не понимает простейших вещей.
Но эту девку всякое такое вовсе не смущает, и Александра продолжает:
— У вас были с нею физические контакты? — и она поясняет свой вопрос: — Она прикасалась к вам?
— Розалия мой физиотерапевт, она делает мне уколы и массаж.
— А вы к ней прикасались?
— Нет, — тут он отвечает сухо. — Не помню такого.
— А её муж к вам прикасался?
— Ему то зачем? — не понимает Саблин. — Ну, разве что здоровался…
— То есть рукопожатия, и всё?
— И всё, — подтверждает прапорщик.
И тогда Александра снова переключается на Розалию:
— Как вы считаете, Пивоварова выделяет вас из всех других пациентов?
— Да откуда мне про то знать-то? Я же за нею не наблюдал, — отвечает ей Аким, но понимает… что немножечко врёт. Он, естественно, знает, что Розалия к нему очень внимательна. А ещё ему кажется, что эта девица понимает, что он немного лукавит. И оттого она нравится ему ещё меньше.
— Аким… — как-то странно звучит подобное, уж очень простое обращение к нему из уст девушки-подростка, он всё ещё к этому не привыкнет, как и к пронзительному взгляду её зелёных внимательных глаз. — А вот вы не замечали за Пивоваровой такое… Она не выказывала вам своего внимания при муже?
Странное это было чувство, но ему тут подумалось, что вот эта девчонка, которая на вид младше его старшей дочери… как будто знает Пивоваровых. Знает, что в последний раз Розалия села не рядом с мужем, а на маленький диван рядом с Акимом, и что в процессе разговора пару раз её нога касалась его ноги. Но всё равно ему было неудобно говорить о том, что Розалия и вправду вела себя странно. Но Аким нашёл в себе и силы, и нужные слова, он отвечает Александре:
— Да, казачки так себя не ведут. Мужей так на людях не позорят.
И тут, в первый раз за всю их беседу, Александра изобразила что-то напоминающее улыбку удовлетворения и кивнула головой, как будто с чем-то соглашаясь: ну, как я и предполагала.
И тут заговорил Панов:
— Прапорщик, думаете: что это за идиотские вопросы они мне задают? А вопросы как раз вполне правильные; вы поймите, это не наша прихоть, мы просто суммируем штрихи картины, собираем портрет этой семейки, подводим вас к тому, что вы и сами скорее всего подмечали, но на чём не заостряли своего внимания.
— И на чём же я не заострял внимания? — интересуется Аким. Честно говоря, ему кажется, что эти двое его недооценивают, он-то как раз всё время замечал за Пивоваровыми… странности.
А Панов ему объясняет:
— На том, что вас вербуют.
— Вербуют? — повторяет Аким. — Пивоваровы? А они кто? Северяне?
— Не совсем… — отвечает ему Олег. — Северянами мы, как правило, называем людей, что живут за Великим болотом, на берегу океана, а Пивоваровы… они скорее всего… островитяне. Нам ещё нужно выяснить, откуда они; скорее всего, с Новой земли, а может, и ещё откуда-то. Например, с Земли Франца-Иосифа. Слыхали про такую?
— ЗФИ. Конечно, слыхал, у меня в броне процессоры оттуда, — вспоминает Саблин.
— Абсолютно верно, и процессоры, и логики, и блоки памяти, а ещё они в разведке хороши. Подбирают себе людей, у них много своих и в армии, и в управляющих структурах, и в разведке, — и тут он добавляет неприятную для Саблина информацию: — И в командовании казачьих частей.
Аким не спорит с ним, не пытается что-то узнать, он просто молчит, а Панов вдруг спрашивает:
— Аким, а вы вот, к примеру, не удивлялись тому, что вы как-то быстро стали расти в звании? — Олег говорит это без всякого подсмысла. — Не замечали, что вам вдруг присвоено новое звание, возможно, которого вы не заслуживаете? Не было у вас таких ощущений?
Таких ощущений? Нет… Он, что, зря столько лет лямку тянул? Нет, у Акима таких ощущений не было. Служил он без нареканий, у него были благодарности от командования и награды. Ну, может, звание прапорщика он получил чуть раньше заслуженного. А урядника?
«Да нет… Урядника дали честно».
И в новую сотню его назначили сразу командиром первого взвода, а, между прочим, в некоторых сотнях командиры первых взводов две звезды, то есть погоны хорунжего носят. Да, ему дали первый взвод, хотя в полку были люди и поопытнее, позаслуженнее. Странно, конечно. Но тут, скорее всего, это потому, что комполка к нему хорошо относится.
А вот школу младших офицеров он закончил легко, как-то походя, даже и усилий не прилагал, и с экзаменами у него проблем не было, что называется, совсем, оно само всё сложилось. Хотя другим казакам так просто экзамены не давались. Ну…
И раньше он думал, что с этим ему как-то помог Савченко… Олежек. Лепший дружок семейства Пивоваровых. Не зря же они о нём так переживают. И показалось тут Акиму, что всё происходящее с ним в последнее время стало поворачиваться к нему с такой стороны, с какой он раньше, до этой встречи, и взглянуть не мог. Пока он всё обдумывал, Панов и Александра подчёркнуто молчали. Аким насколько уж своими мыслями был занят, но на это внимание всё-таки обратил:
«Как хорошо молчат! Смотреть любо-дорого… Дружные, словно не один призыв в одном взводе вытянули».
И наконец он берёт чашку с давно остывшим чаем и делает глоток. Чай у бабки дрянь. Ясное дело, переварен из-за экономии. Стал терпким, и это перебивало весь вкус. Да и не надеялся Саблин, что бедная старушка сможет соперничать с его Настей в умении готовить. И лишь поставив чашку на стол, Аким интересуется:
— Значит, всё это… — он не стал упоминать свою военную карьеру. — Устроили… организовали мне Пивоваровы?
— Не исключено, — отвечает ему Панов. — Имейте в виду, прапорщик, это всё только наши догадки.
«Догадки! В том-то и дело, что догадки, — Саблину не хотелось верить, и не столько в то, что это Артемий и Розалия устроили ему звезду на погоны, это-то Бог с ним, а в то, что руководство полка, в том числе и многоумный есаул Маленков, не разглядело эту семейку. — Что же, начальник особого отдела полка не видит, что в станице творится? У него под носом».
И вот об этом он у Панова и спрашивает:
— А что, никто из полка не знает, что эти… Пивоваровы с севера?
— Все в полку знают, что Пивоваровы с севера, — заявляет ему Олег. — Две трети врачей в госпиталях на всём побережье болота — это северяне. Северные сюда едут за хорошей зарплатой. Всех проверить — это очень серьёзное дело. Ваш отдел безопасности полка просто не потянет такой массив работы. У вас в станице элементарно нет ресурсов для этого.
Нет, Саблин в это не верит. Маленков, он человек толковый. Вдумчивый, внимательный, неторопливый. Да ещё и опытный — столько-то лет на должности… Саблин сам с ним дважды беседы имел. Он на себе знал, насколько есаул въедливый человек, скрупулёзный и подмечающий даже мелочи. Как он мог не знать про Савченко? Как он мог не знать про его ближайшее окружение? Да быть такого не могло. Нет, такие люди, как Савченко, и их связи ни при каких обстоятельствах не могли укрыться от пристального взгляда начальника особого отдела. Но в таком случае… Максим Борисович знает про Пивоваровых. Знает и ничего не делает? А может быть, не хочет что-либо делать? Это была уже вторая неприятная мысль на сегодняшний день, вернее, на сегодняшнюю ночь.
⠀⠀
И вот тут, пока он ещё приходил в себя от обрушивающихся на него догадок, девушка снова начинает задавать вопросы, и те вопросы, конечно же, про Розалию:
— Аким, а бывали моменты, когда Пивоварова просила у вас, скажем так… внимания?
— Да никакого внимания она не просила. Она больше старается как-то помочь, сама пишет, когда на процедуры нужно… Они с мужем приходили в дом Савченко, машину помогать грузить; ну, в общем, они не очень лезли, особо не напирали, так, иногда… — вспоминает Саблин.
— Так — это как? — не отстаёт Александра.
— Ну, — продолжает вспоминать прапорщик, — было такое дело… Мне голову Савченко нужно везти, а она пристала накрепко — мол, я с вами поеду. Уж и не знал, как от неё отвязаться.
— А почему вы её не взяли? — продолжает девушка.
— А что бабе в болоте делать? Неделями с казаками в одной лодке? — Аким качает головой. — С ума бы с ней там сошли.
Панов, казалось, слушал их вполуха, он пытался пить бабкин чай, но больше смотрел в чашку, чем пил… А тут отставляет чашку и начинает:
— Прапорщик, а вас не удивил тот факт, что у Пивоваровой нашёлся родственник, и как раз там, где он был вам нужен. Девятнадцатый военный округ, большой чин из разведки, вся эта операция по уничтожению Глаза…
— Так он уничтожен? — перебивает его Саблин. Он обычно так не делал, но тут случай особый, уж больно Акиму нужно было знать ответ на этот вопрос, он, как они тронулись домой, только о том и думал, хотя ни с кем об этом не говорил. Впрочем, на эту тему ему особо и не с кем было обмолвиться.
И Олег тогда отвечает ему:
— Судя по всему — да, уничтожен. Чиёншох после встречи с лейтенантом Фарафоновым так больше и не объявился, теперь его имуществом владеет его ближайший помощник. Его зовут Савелий. Он теперь новый лидер оставшейся группы бандитов.
— Значит, моё задание можно считать выполненным? — уточняет прапорщик.
— Об этом мы поговорим чуть позже, — как-то нейтрально отвечает Панов, и это Саблину не очень нравится, — а теперь я хотел бы вернуться к общей картине, которая у нас складывается. И вот на что я хотел обратить ваше внимание во всём этом деле: первое — ваш быстрый карьерный рост. Тут, впрочем, нельзя исключать вариант, что он вполне заслуженный, естественный. Второе — странный медицинский случай с вашим товарищем, тут уже и вариантов никаких не придумать… Случай очень загадочный, всё тело поражено каким-то паразитом, а голова вдруг нет. И эту голову необходимо везти куда-то, чтобы к ней восстановили тело. И привезти её обязательно должен человек, в котором никто не будет сомневаться. То есть старый друг несчастного. При этом друга, то есть вас, в путешествии, по вашим словам, очень хотела сопровождать женщина, явная северянка, которая при этом оказывала вам знаки внимания…
Саблин пожимает плечами, хотя после такого обобщения всех фактов ему и вправду дело казалось странным.
— Кстати, Аким, а как Пивоварова объясняла свою необходимость в той поездке с вами? — вставила тут Александра.
— Ну… Говорила, что будет следить за головой, чтобы всё было с нею в порядке, мол, у меня нет достаточной квалификации, чтобы разобраться со сложным оборудованием, — вспоминал Саблин. Он уже начинал понимать, куда клонит Панов.
Девушка кивнула, а Олег продолжал:
— Они дают вам позывной вашего старого товарища, это ключ; видно, выманили его у Савченко, убедив его, что это последний вариант, позволяющий ему выжить, а ещё, скорее всего, просили его собственной рукой написать вам письмо, просьбу помочь…
И тут Саблин снова его перебивает:
— А это… Чего же они, зная его позывной, сами не отправились туда, на Талую?
— Ну, они вовсе не дураки. Они понимали, что если поедут военные или северяне — им просто не ответят. Пивоваровым нужны были настоящие казаки. Исконные, — объясняет Панов. — Чтобы уже по говору было ясно, что приехали люди с этой стороны болота.
— Они, кстати, направили по вашим следам на Талую людей, — за Панова рассказывает Александра. — Три дня обыскивали местность. Сняли одну нашу камеру контроля и забрали один ретранслятор, но больше ничего не нашли. Увели людей. И те люди совсем не были похожи на вас. То были люди с севера.
— Неужто мы так заметно отличаемся? — не верит Саблин.
— Заметно отличаетесь, заметно, — заверяет Панов, — не антропологически, конечно, но культурно — точно. Северяне — это горожане, члены крупных культурных сообществ, а вы жители закрытых, военизированных общин, между вами видимая разница, — он кивает на девушку. — Вот Александра не даст соврать. Она считает, что есть культурные отличия даже между людьми из больших станиц и малых хуторов, как, например, этот. Так что у северян не было ни единого шанса, что им ответят, едва они произнесут хоть одну фразу в эфир. Когда лодка с их людьми появится на Талой в поле зрения камер наблюдения, все контакты сразу будут исключены. Пивоваровым нужны были настоящие станичники, с говором, с видом, с манерами и с отличной легендой.
— Легендой? — не понимает Аким. — С какой ещё легендой?
— Им была нужна достоверная история, достоверная и убедительная, — объясняет Панов. — Такая, в которую новые поверят, — тут он делает паузу, видно, для убедительности, и после продолжает: — Не исключено, что голову вашему другу они ампутировали именно для того, чтобы создать вам легенду; есть мнение, что в той ампутации большой необходимости не было. Вашего друга, скорее всего, обманули. Да, он был поражён опасным паразитом, но уже есть серьёзные разработки, которые могли бы его спасти. Даже в вашем станичном госпитале. Дорого, долго, но можно…
На Акима обрушивался один удар за другим, он ещё звания и назначения свои не обдумал до конца, а тут следующая новость, да такая, что ещё похлеще первых будет.
«Савченко голову отрезали специально? Чтобы меня ею увещевать? Чтобы я с нею к новым поехал? Да ну… Дурь какая-то. Зачем это? — никак всё это не укладывалось в его голове. — Пивоваровы… Они, конечно, странные немного, но люди-то, в общем, хорошие. Розалия вон как сразу за Мишку взялась, едва только его увидела, и денег за обследование не взяла, устроила всё почти бесплатно».
Нет, Аким не может в то поверить и спрашивает у Панова:
— А зачем им это всё?
— Зачем? — Олег как будто удивлён таким вопросом. — Островитяне ищут новых.
— Они ищут нас. Всегда ищут нас, — на удивление твёрдо говорит Александра. И продолжает: — Девятнадцать лет назад северяне нашли одну из наших лабораторий, они её разграбили… Это была крупная лаборатория с передовым оборудованием, они убили много пчёл. Многих захватили живыми.
— Кого убили? — не понимает Аким.
— Так новые называют друг друга, — поясняет ему Панов. — В основном так называют рядовых сотрудниц.
— Женщин? — уточняет Саблин.
— Угу, — кивает Олег. А Александра говорит дальше:
— Тогда те, кто пытался оказывать сопротивление, были все убиты, а остальные захвачены. Они демонтировали и забрали оборудование, забрали наши наработки… Они неустанно ищут нас, и если находят кого-то, то захватывают и узнают всё, что можно, причём применяя самые изощрённые способы, а потом просто разбирают на элементы.
— Разбирают? — не верит Аким.
— Да, в новых много важных и ценных белков, — поясняет ему тут Панов, — эти белки тяжело синтезировать без определённых технологий, а они необходимы для постройки новых клеток и новых организмов вообще, плюс в них, — тут он бросает взгляд на Александру, — ещё и ценнейшие стволовые клетки. Новые стволовые клетки уникальны, они дают цепи в девяносто делений, а это больше, чем у новорождённых. К тому же эти цепи ещё и с низким коэффициентом затухания делений, — он снова смотрит на девушку. — В общем, гарантированная молодость до пятидесяти, продуктивная жизнь до ста двадцати.
Кроме последних слов, Саблин ничего не понял. Но спросил:
— Значит, у вас всё это… Все эти клетки, все эти белки есть, а у них нет, что ли? Из-за этого вся возня?
— Из-за этого, — отвечает ему девушка. — Им нужно то, над чем мы трудились веками. Они хотят всё у нас отнять. Сидят в своих персиковых садах, где-то там посреди прекрасного океана, на Земле Франца-Иосифа, и считают, что мы должны им отдать то, за что умерли тысячи пчёл, наших сестёр и братьев. Отдать им знания, которые мы добывали из поколения в поколение, тратя на то всё своё время за бесконечными опытами и экспериментами, — она говорила всё это твёрдо, даже холодно, и закончила так же: — Да ещё хотят забрать и наши тела. Наши клетки с нашими белками. А когда им было нужно, как мне это видится, они запросто пожертвовали сто девятым, чтобы выйти на его контакты, то есть на нас.
Глаза открылись? Да. Он узнал такое, о чём никогда в жизни не задумывался даже! А может, и знать не хотел! Да. Он был обескуражен всем этим. Да, да, да… Но кое-что ему из всего этого было неясно.
— А как так вышло, — тут он смотрит на Александру. — что про вас никто толком и не знает ничего, а про северных знают все? У них там и сады, и науки разные, и процессоры они делают и всё другое, а вот вы их взяли и опередили в деле белков и клеток?
— Мы занимаемся генной инженерией уже двести сорок лет, — поясняет ему девушка, — нашему сообществу уже столько. Они, конечно, тоже давно в этом деле, но в отличие от них, мы всё это время на благодатных островах не прятались, мы находимся с пришлыми лицом к лицу, как вы на своих фронтах. Мы добываем своё оборудование по крупицам, нам помогают такие, как тот ваш товарищ, чью голову вы нам привезли. Мы создаём свои ульи так, чтобы в них не было ничего лишнего… У нас нет садов и массажных салонов, не бывает выходных и отпусков, мы живём только для достижения общего блага. У нас нет семей, нет личных детей. Мы живём во имя общей цели. Нам некогда разводить сады, да и не растут деревья в наших подземельях.
Женщина, да ещё и молодая… Но Акиму её слова показались убедительными и сама она — интересной. Может оттого, что была необычна, так же необычна, как те две женщины, которых он видел там, на Талой. А может потому, что произнесла свою маленькую речь, что называется, с рассудком, без криков и причитаний. Что ж… Сказала так сказала. И это несмотря на почти детский возраст. Впрочем, Панов только что сказал, что молодость длится у них до пятидесяти…
«Вот так глядишь на неё и хрен её разберёшь… Может, она ещё постарше меня будет!».
А ещё он вспомнил тех северянок, с которыми когда-то встречался. Тех, которые всякие нужные и весьма дорогие вещицы ему подбрасывали, если им было что-то необходимо от него. И бабёнки те были… настоящий лёд.
Вспомнилась тут ему блондинка Панова, например. Такая же худощавая, такая же длинноногая, как и Розалия Пивоварова. А Панова была бабой лютой, она и своих-то людей, когда надо было, запросто на смерть отправила, что уж про других говорить.
«Других, этих вот глазастых, типа Александры, блондиночка с севера разобрала бы на все эти белки так же легко, как я мотор от лодки. Не задумываясь и с закрытыми глазами».
— Так к чему я всё веду, — продолжает тут Олег. — Хочу, чтобы общая картина у вас сама проявилась: ваша быстрая карьера, странный случай с головой вашего друга, неожиданный и высокопоставленный родственник у Пивоваровой, как раз там, где вам и нужно, который по доброте душевной организовывает целую военную операцию, чтобы вам помочь. И картина получается, согласитесь, не очень правдоподобная.
Ну а как тут не согласиться? И вправду, картинка выходит так себе, и Аким нехотя соглашается:
— Не очень.
— Мы уже при первой встрече думали, что они вас использовали «в тёмную», — говорит Панов.
— И как же вы об этом узнали? — интересуется Саблин.
— Общий анализ ситуации, — отвечает Панов. А потом вдруг указывает на Александру, и та за него продолжает:
— У нас были сомнения, но теперь нам ясно, что вы не с ними. Они с вами играют, так же, как играли с вашим другом.
— Для этого Александра со мной и приехала, — резюмирует Олег. — Хотела посмотреть на вас. Хотела убедиться в нашем анализе.
— Убедились? — мрачно интересуется Саблин.
— Да, убедилась, — отвечает девушка. — И то, что они для вас устроили целую военную операцию, как раз и выдало их.
И тут Акима осеняет:
— Слушайте… А вы случайно… Вы специально, что ли, такое задание мне дали?
И вот тут Панов и Александра переглянулись, и она сказала:
— Да, задание было сложное, это решение нашего руководства. Лично Олег отговаривал наших руководителей. Он говорил, что задание слишком тяжёлое, даже для высококвалифицированного бойца, даже для бойца с группой. Но руководство настояло, оно предполагало, что островитяне вас ни в коем случае не бросят, так как вы им нужны, они обязательно вам помогут и таким образом проявят себя.
Саблин тут уже машинально берёт с тарелки бутерброд с толчёным салом и, не глядя на собеседников, кусает, начинает жевать. У него голова кругом.
«Задание — туфта? Ядрёный ёрш. Вот тебе и на… Новые его придумали, чтобы просто выявить северных? А я всё волновался: помер Глаз — не помер? А заказчикам на бандита всё равно. Эх… Как всё тут запутано, как всё заплетено. Гоняют меня по болоту то одни, то другие. Северяне, островитяне, бабы эти новые, какие-то пчёлы ещё… Эта вот глазастая сидит тут, не пойми кто. Не то девка, не то бабка… Как же я во всё в это влез? Рогата жаба! Сам того даже не заметил! М-м… Савченко! Дружок старый… Он, он… Давно меня в это тянул. Тянул-тянул и затянул… Чувствую, что по макушку, по самую!»
⠀⠀
Аким машинально жуёт бутерброд, глядя куда-то в стол, а девушка пытается привлечь его внимание:
— Аким… Аким!
— Ну, — он наконец поднял на неё глаза.
— Нам нужно решить один вопрос, — тут и Александра берёт бутерброд с тарелки.
— Давайте решать, раз нужно, — Саблин доедает бутерброд и берёт следующий. Ужинал он давно, а сейчас ему уже пора завтракать.
— Аким, — девушка смотрит на него, у неё в руке бутерброд, но она ещё не откусила от него. — Нам нужно решить, как быть со сто девятым.
— А чего там решать? — Саблин хотел было продолжить есть, но тут остановился.
— Вы уверены, что вам нужно его восстановление? — интересуется Александра. — Мы уверены, что вся эта затея с головой была чистой воды манипуляцией. И у меня есть причины полагать, что он и сам был в некотором роде причастен к этим манипуляциям.
Вообще-то Саблин и сам это понимал, Савченко давно к нему приставал со всякими предложениями, сначала лез с помощью, а потом «просил» о чём-то, но в том, что Олег ради манипуляций себе голову дал отрезать… Или о чём сейчас говорила эта девица? И Аким смотрит уже на Панова.
— А вы, когда мне задание давали, там, в Туруханске, уже тогда знали, что будете отползать от своих обещаний?
— Ни от каких обещаний мы не отползаем, — отвечает ему тот. — Вообще, прапорщик, я хочу, чтобы вы это поняли: новые никогда не отказываются от своих договорённостей.
И в этот момент заговорила Александра:
— Всё будет так, как с вами договорились, сто девятый будет восстановлен, когда вы добудете нам шину, а мы со своей стороны дадим вам координаты людей, что организуют вам операцию. Просто… — тут она сделала паузу. — Просто мы всё это можем решить с меньшими затратами. Если сто девятый вам… скажем так, не очень важен… мы готовы выплатить вам триста рублей и начать наше сотрудничество с чистого листа.
«Сто девятый. Она всё время называет Савченко по номеру. Он для неё только номер. Он сто девятый, я сто семнадцатый».
— Три сотни, и я забываю про Савченко? — переспросил Аким. И в его вопросе она услыхала такие нотки, что решила всё ему разъяснить:
— Да, триста рублей; это, как мне кажется, будет неплохая премия к тому вознаграждению, что вы получите за операцию против бандита, — кивает ему Александра. Притом девушка была так спокойна. Сидела такая светлая, красивая, с большими зелёными глазами и нетронутым бутербродом в руке. — Это просто вариант, просто предложение к рассмотрению. Всё дело в том, что восстановление вашего товарища — процесс дорогой, он потребует большого количества энергии, расхода ценнейших биоматериалов и человеко-часов, поэтому я спрашиваю: важно ли для вас его восстановление?
— Знаете что? — говорит ей Аким. — Давайте-ка… пусть всё будет так, как мы договаривались.
— Хорошо, — соглашается Панов, — но имейте в виду, прапорщик, ваш Савченко уже не будет таким, каким вы его знали.
— Не будет? — не понимает Аким. — Это почему?
— Ваш друг претерпит фазу глубокого восстановления, иначе никак, — объясняет ему Олег. — При этом полный нейростасис невозможен, организм будет новый, мозг — частично тоже, неизбежна утрата некоторых нейронных цепей и возникновение новых. Часть его личности сохранится, но он… заметно изменится.
— Вот и хорошо, пусть изменится, — решает Аким, закрывая тему. — А за выполненное задание, за Глаза, я когда деньги получу?
— Как только скажете, всё как мы и договаривались… А у кого, так вы сами знаете, — отвечает ему Панов.
— У Елены? — Саблин имеет в виду Мурашкину.
Олег лишь кивает ему в ответ. А Александра тут напоминает Акиму:
— Но процесс восстановления сто девятого начнётся после того, как вы достанете шину. Таковы условия.
Условия, условия… Это он помнит. А Александра тут и говорит:
— Аким, а не могли бы вы поподробнее рассказать нам о Пивоваровых?
— Поподробнее? — не понимает прапорщик. Только что она спрашивала про Розалию, вопросов двадцать задала, наверное, и вот «снова-здорово». Поподробнее ей подавай. — А что вам нужно-то знать?
— Всё! Как живут, какие у них машины, богаты-бедны, какие должности занимают, как общаются, как к ним относятся люди в станице, как руководство? — сразу выкладывает девушка.
«В общем, на колу мочало, начинай сначала».
Не очень-то Аким любил долгие разговоры, но делать было нечего.
— Ну, как они живут… живут, как врачи, — то есть богато…
И ещё не менее получаса, никак не меньше, ушло на то, чтобы Александра наконец напиталась его ответами, опустила глаза и замолчала, как будто обдумывала всё услышанное; только тогда Аким вернулся к своему делу.
— Вы, — обращается Саблин к Панову, — обещали мне дать контакты людей, что помогут добыть эту вашу шину.
— Конечно дам, — соглашается Олег. — Но имейте в виду, прапорщик, вам самому придётся собирать людей, то есть за свои деньги. К вам только присоединятся специалисты.
— Значит, платить буду я?
— Сто девятый всё организовывал и оплачивал сам, — заявляет Александра. — Мы редко даём деньги вперёд. Только в исключительных случаях.
— Не любите, значит, рисковать деньгами? — усмехается Саблин.
— Не любим, — не стесняясь отвечает девушка. — Потому что иной раз ватаги гибнут, ничего не добыв. А бывали случаи, что люди просто забирали фонды, отпущенные на рейд, и исчезали с ними. И вообще: мы не островитяне, мы в средствах ограничены.
— Когда вы дадите мне контакты? — Аким ещё надеялся сделать всё побыстрее.
— Всё уточню, и вам придёт сообщение, — обещает Панов.
Это могло быть точкой в разговоре, выглядело, как точка, но Панов и Александра, как казалось Акиму, не стали развивать важную тему, словно специально оставляя её прапорщику, и он её поднял:
— А что же… Как мне с Пивоваровыми быть?
— Всё оставляйте как есть, — спокойно отвечает ему Александра, — ведите себя так же. Рассказывайте всё, что с вами происходило в рейде. Особо не скрывайте своих контактов с Мурашкиной. И наблюдайте за ними.
Аким и не знает, что по этому поводу даже думать. В странной он ситуации оказывается.
«Ну да… Наблюдайте за ними. Эти Пивоваровы меня подрядили вас искать, а вы, значит, просите меня за ними последить. Одни других стоят. Весёлые они все люди, всё-таки!».
— А вот про нашу встречу никому не говорите, — предостерегает его Панов. — Мы с Александрой рисковали, приезжая сюда.
— Тем не менее нам нужна была эта встреча, — продолжает за него девушка. Она, кстати, так и сидела с нетронутым бутербродом в руке. — Во-первых, я хотела познакомиться с вами, так как я теперь буду вашим прямым агентом, Аким, мой номер триста первый. Все ваши дела буду курировать я. А во-вторых, этот разговор был необходим. Если мы собираемся сотрудничать в дальнейшем, нам нужно всё друг другу рассказать, мы же не островитяне, мы не работаем с людьми «в тёмную».
«Сотрудничать?».
Вообще-то Аким собирался добыть шину, вылечить Савченко и на этом всё это «сотрудничество» прекратить. Он думал сейчас о том, что его Настя была всегда права, когда предостерегала его от дружбы с Савченко. Но подумав немного, он решил об этом сейчас им не говорить.
— Значит, причитающиеся деньги я могу взять у Елены, — подытожил он их встречу. — А нужный контакт промысловиков вы мне пришлёте позже?
— Да, деньги уже готовы, а контакт я пришлю вам через два-три дня, — обещает ему Панов.
Казалось, можно расходиться, но Саблин, беря бутерброд с плохо очищенным паштетом, всё-таки спрашивает:
— Одного я не понял: вас вроде ищут эти островитяне, а армейцы видели, что я заходил в Туруханск, неужели они не узнали, что я заходил к вам?
— Знают, конечно, — отвечает ему Панов, — точно так же, как знают, что есть Мурашкина в Преображенском, что был сто девятый в вашей Болотной; только этого мало, у нас с новыми связь почти односторонняя, мы не знаем, как их найти. Обычно оставляем товар в назначенном по рации месте. Ваш случай был несколько иной, исключительный, и вы не совсем простой человек, вы смогли увидеть новых, так сказать, воочию. А это, — тут он поглядел на сидящую рядом с ним Александру, — большая удача.
— Они всё правильно рассчитали в вашем случае, — поддерживает его девушка. — Правильно подобрали исполнителя, то есть вас, правильно организовали причину встречи; если бы вы взяли ещё и Пивоварову с собой, они были бы близки к цели. Я уверена, она вызвала бы подмогу, для этого у неё при себе было бы какое-то устройство, помимо ваших радиостанций, а подмога должна была быть где-то рядом с вами… — тут Аким вспомнил, что когда они возвращались обратно после знакомства с двумя женщинами (новыми), навстречу им шли несколько лодок. Скорее всего, это и была та самая подмога. Они сразу кинулись искать место, где был Аким, вот только местность там вся в сопках и высотах, в тех местах нелегко найти импульс от моторов, это не открытое болото. Может, новые специально выбирают такие места. — … но, как выяснилось, вы оказались ещё лучше, чем они думали, Пивоварову с собой не взяли, от слежки уходили, болото вам — дом родной. Так что… — закончив, она развела руками и наконец принялась есть свой бутерброд.
— И ещё, — кажется, Панов подвёл итог их разговора, — северные сильны, но не всесильны, властям не всегда нравится, если островитяне, скажем так, бесчинствуют, особенно когда трогают промысловиков. Промысловики — ценный человеческий ресурс для любой местности. Власти их в обиду не дают. Промысловики всем приносят деньги.
«Это точно, сколько раз старики пытались собрать общество и выселить Савченко из станицы, чтобы не сбивал с панталыку молодёжь и нестойких казаков, да только так выселить его и не смогли».
— А тем более, — продолжает Панов, — власти не любят, когда трогают военный и казачий люд. В общем, есть места, где они не чувствуют себя слишком вольготно, вынуждены работать тайно, как у вас в станице или у нас на Енисее. Река — вотчина, конечно, армейская, но далеко не все армейские офицеры с ними сотрудничают, тем более в Туруханске. В общем, всё не так просто, Аким, всё не так просто.
Да, уж это точно. Панов встаёт.
— Если что-то будет спешное, помните, куда отправлять телеграммы?
— Марине Куликовой?
— Если нужна будет экстренная встреча, пишите, что Катерина поехала к матери. Если мне нужно будет вас найти, я найду способ связаться с вами.
— Ладно, а вы контакты присылайте, — отвечает Саблин, а Панов протягивает ему руку. Руку протянула и Александра, и он пожал её на удивление крепкую ладошку.
Аким выходит на улицу, до рассвета осталось совсем немного. Сколько они проговорили? Три часа, наверное. До дома дочери тысяча метров, но Панов перед его выходом напомнил, что к дочери заглядывать ему нельзя. Хотя хочется отцу её проведать.
«Ладно, стрельбы проведу со сборами, через недельку возьму лодку, Олега с Мишкой и приедем к ней на пару дней».
Мужчина и женщина, что сопровождали его сюда… Они тут, на улице, отъехали чуть от фонаря, что был на доме старушки. Оба машут ему:
— Удачи, Аким.
— И вам, — отвечает Саблин и заводит мотор квадроцикла. И уже через несколько минут заезжает в плотное облако пыли, что висит над большой дорогой, по которой катят и катят машины.
Доехал до дома, даже не заметил как. Столько мыслей у него в голове было, что дорога показалась короткой. Раз, и уже знакомые камни-зубья у дороги, до поворота на Болотную девять километров. И главная из всех тех мыслей была не очень-то приятной: как ему теперь быть с Пивоваровыми? Столько ему Александра большеглазая наговорила, столько всего нарассказывала, что будь из сказанного ею правдой хоть половина, то ему уже с ними знаться что-то расхотелось.
«Как с ними здороваться, как разговаривать, если они Олега под нож отправили, только чтобы до новых добраться? Ядрёный ёрш! Панов советует — так же, как и раньше. Как и раньше! — он невесело усмехается. — Получается, что они настоящие душегубы-тихушники. Не из тех, что по болоту болтаются да промысловиков убивают ради денег, как те же бандиты на Камне. А такие хитрые люди-жабы, что улыбаются тебе, про детей спрашивают, дескать, как поживают, или, к примеру, уколы делают, массаж, чаем и кофе угощают, а надо будет… если вдруг решат, что так для их дела хорошо… так после чая того тут же и голову тебе отпилят без всяких зазрений! Или уколют не пойми чем. Если Александра с Пановым, конечно, не врут про них… А если не врут… Ух, и лихой они народец, получается!»
⠀⠀
— Господи, ты где был-то такой красивый? — Настя качает головой. И помогает мужу снять пыльник. — Весь в пылище!
— В степи, — коротко бросает ей Саблин.
Коммуникатор тут же, в сенцах, а на нём уже шесть сообщений. Три от Сашки, он всё интересовался, где Аким. Одно от директора школы, опять что-то про Мишку. Одно из полка, и одно… одно от Розалии. Она спрашивала, придёт ли сегодня он на процедуры. Отправлено в пять сорок. Обычно Пивоварова так рано ему не пишет.
«Чего это она в такую рань?».
Теперь, в свете того, что Аким узнал про эту семейку, такое, казалось бы, безобидное сообщение настораживало его.
— Ты раздеваться-то думаешь? — жена стоит тут и ждёт от него грязную одежду.
— Да, — прапорщик раздевается, проходит в дом, там быстро обнимает вышедшую к нему Наталку, и сразу в помывочную.
А жена тут как тут, вроде вещами его пыльными занимается, чистое принесла, а сама так исподволь интересуется:
— Ох и пылища, ты где хоть был?
— Так в степи же, — отвечает он, начиная мыться.
А жена не отстаёт:
— А чего там тебе, в степи-то?
— Так, поглядел кое-что, — отвечает Саблин и переводит разговор: — Ты поесть дай мне. А то скоро в полк нужно.
— Как в полк? А спать? — удивляется супруга.
Поспать, конечно, можно… Бессонная ночь, непростой разговор, тяжёлая дорога, но у него ещё есть силы.
— Я там подремал малость на барханах… Потом посплю.
— Подремал? А что ты там в степи глядел-то? — не отстаёт жена.
И тут Саблину приходит в голову простая мысль:
— Саранчу смотрел, думаю сети поставить… Хочу попробовать.
— Ох, неугомонный ты, Аким, — удивляется жена, и в то же время тайком радуется, что у неё такой муж. В последнее время скупщики с севера за паштет из саранчи, как, впрочем, и за солонину и сало, стали предлагать больше. Возле лавки на стенде объявления о скупке висят, а в них новые цены. Женщины ходят, читают.
Он позавтракал, оделся, вышел из дому и пожалел, что не загнал свой квадроцикл во двор, оставил его на улице. Едва подошёл к нему, а тут и машина знакомая едет. Подъезжает и останавливается… Он сразу узнал эту машину. Стекло опускается.
— Здравствуйте, Аким!
Это Артём Пивоваров. Тон его почти дружеский. Но Саблину даже интересно стало, чего вдруг доктор на его улице позабыл? Это он на работу к себе в госпиталь едет? Делая крюк через половину станицы? Но спрашивать об этом прапорщик, конечно, не собирается и нейтрально отвечает:
— Здравия желаю, товарищ военврач.
— Роза писала вам, — продолжает Пивоваров, — она сегодня на работе до десяти, хотела, чтобы вы зашли на укол.
«На укол… да… Только вот не хочется что-то».
— Сегодня не получится, — говорит Аким. — В полк нужно.
Но Артемий отъезжать не спешит:
— Хорошо, напишу ей, что вы заняты; она просто заволновалась, когда вы не ответили. А ведь нам ещё поговорить нужно.
— Нужно, так поговорим… Да вот хоть завтра, — обещает Аким. А сам уже думает, что это для него будет нелёгкий разговор.
— Отлично, — говорит доктор и тут же бросает взгляд на его транспортное средство.
А на квадроцикле цвета фабричного не разобрать, он серый от полусантиметрового слоя пыли.
— Ездили куда-то?
«Жене объяснил… Теперь этому ещё объяснять».
Но история у него уже есть:
— А, да… В степь ездил.
— В степь? — удивляется Пивоваров. — А что болотному человеку делать в барханах? — он смеётся; вопросик, кажется, шутейный, но Саблин относится к нему не как к шутке.
— Смотрел саранчу, думал, где сети поставить.
— Саранчу? — опять удивляется Артём.
— Так через месяц дожди начнутся, — объясняет Саблин. — А как вода пойдёт, так саранча тучами полетит… Чего же её упускать? Рублей двадцать за две недели добуду.
— Вот как? — Пивоваров всё ещё удивляется. — Я особо и не замечал за местными казаками такого. Думал, болотные не собирают саранчу.
«Врёшь. Какой год тут живёшь, не мог ты не знать, что и наши иной раз саранчу добывают».
— Не все, большинство не добывает, — отвечает Саблин. — Тут у нас народ, конечно, зажиточный, обленился мальца на рыбе стекляшке, вот и не ходят за насекомым, а мне… так старшей дочери нужно помогать, младшую лечить, старшего сына ещё выучить… Так что нужно зарабатывать.
— Да, — соглашается Пивоваров. — Деньги, они всегда нужны.
И тут Саблину послышалось в этой фразе собеседника какое-то сомнение: Акиму показалось, что умный и часто молчаливый врач сомневается во всём его рассказе. Чуточку, но сомневается.
«Держись естественно! — вспоминает он недавний разговор с Пановым и Александрой. — Это я в респираторе и очках, и то он мне не верит, а там у них, в чистых кабинетах, с открытым-то лицом — как мне им врать?».
Пивоваров наконец попрощался и уехал. А Аким стал стряхивать пыль с квадроцикла. А после поехал не в полк, как говорил жене, а в школу. И выяснил вот что: Мишка не был на двух первых уроках. О том ему рассказал директор школы. Сначала думали, что он дома — спит. Но потом мальчик всё-таки пришёл. Саблин хотел уже вызвать его с урока и поговорить, но Василий Корнеевич не дал:
— Ты, Аким, пока на него не наваливайся, не напирай, дай ему тут обжиться. У него всё новое. Он же из беспризорных, а у них жизнь своя. Раньше делал что хотел, а тут на тебе: вставай, иди куда-то затемно, а там сиди слушай, ещё и голову напрягай, поэтому его в первый класс и перевели. И другие дети тебе пока не друзья вовсе, ко всему этому нужно привыкнуть. Тяжело ему всё это. Пусть учится, а ты, Аким, пока иди, но дело не отпускай, следи за ним, и я следить буду, — и тут учитель спрашивает. — А дома-то у тебя все к нему хорошо относятся? А?
«Вот тебе и "а"».
Саблин и рад бы сказать, что все, но на самом деле всё не так хорошо. Олег ещё туда-сюда, может и словом обмолвиться. Но он занят. Поле теперь — это его забота. Юрка, так тот вообще мальчишку в упор не видит из-за своих книг, уйдёт до зари, приходит после, ему что есть Мишка, что нет — всё одно. А вот Настя Мишку так и не принимает. Два человека во всём доме к мальчику благосклонны, это сам прапорщик и, конечно же, Наталка. Ну, это понятно. Дочери с другими людьми, а тем более с детьми, нет никакой возможности пообщаться, а тут новый человек, ясное дело, ей интересно с ним. А Мишка и рад. Саблина дома нет никогда, Настя ему как чужая, так он с Натальей болтает, пока мать её не загонит в комнату под предлогом каким-нибудь. Так она там для вида посидит и снова идёт к Мишке — разговаривать.
— Да нормально вроде относятся, а дочь малая так от него не отлипает, — в который раз за день врёт Саблин. Не может он сказать своему учителю, что его жена к Михаилу… прохладна.
— Ну и хорошо, — говорит тогда Василий Корнеевич. И они прощаются.
Он поехал в полк, но Сашки там не оказалось.
«И где же он? — Саблин сел в курилке, стал ему писать, так у того коммуникатор вне зоны действия сети. — Уехал, что ли, из станицы?».
Аким посидел с казаками, покурил, пошёл к дежурному по части и просил того звякнуть Каштенкову домой. Может, тот дома, а он сейчас прапорщику на складе нужен. Дежурный просьбу выполнил и сообщил Акиму:
— Жена сказала, что ваш зам, товарищ прапорщик, поутру ушёл в болото, за рыбой.
«Санька в болото? За рыбой?».
Бывают же чудеса.
А в части ему, в общем-то, делать было без Сашки нечего. Он прошёлся по коридорам второго этажа, там, где расположены кабинеты командиров сотен, чтобы помелькать перед начальством, но и начальства не было, только вахмистр Андрей Капустин. Они перекинулись парой слов, вахмистр напомнил командиру первого взвода, что для намечающихся стрельб нужно заказывать боеприпасы, а Сашка ничего пока со склада не заказал.
Саблин сказал, что завтра займётся этим и, попрощавшись с товарищем, из штаба ушёл.
Странное дело, только давно у него не было такого, чтобы заняться ему было нечем. И что делать казаку, когда дел у него нет?
За рыбой идти!
Конечно. Даже лентяй Каштенков, и тот сегодня пошёл. Вот только нужно было дождаться из школы Олега с Мишкой. Раньше он и думать не стал бы — поехал бы домой, пообедал, переоделся, собрал снасти и через полчаса уже заводил бы моторы. Но теперь всё поменялось. Он хотел подобранного им мальчишку приучить к непростому болотному труду. Учиться наукам в школе он всяко не будет. Пусть хоть рыбу научится ловить как следует. Так что нужно было ждать. И тогда Аким пошёл… нет, не домой, где мог бы полежать пару часов, пока парни не вернутся из школы, а поехал он туда, куда его тянуло. В чайную. Было как раз то время, когда в заведении народа меньше всего. Там Саблин, выйдя из вакуумного тамбура, и десятка сидельцев не насчитал. Снял респиратор, покивал знакомым: здравствуйте, господа казаки. И пошёл к стойке.
Юнь была как раз за нею, не подняв головы на пришедшего, что-то писала в своей большой книге, заодно отчитывала двух своих подчинённых. Умела она такое делать одновременно. А тот молодой тип, которого прапорщик уже тут видел не раз и который ему не нравился, принёс из коридора ящики с водкой, занёс их в подсобку за стойкой, на ходу что-то сказав хозяйке. Ещё две официантки мыли полы и протирали столы. Готовились. После двенадцати пойдёт народ: кто из полка, кто из болота с рыбалки. А кто просто переждать самую жару за рюмочкой.
Юнь наконец подняла на его глаза, и сразу её лицо посветлело:
— О, прапорщик.
— Здравия желаю, — отвечает Саблин, вставая у стойки.
— Нашли наконец свободную минутку, чтобы заглянуть ко мне? — произносит она мягко.
Две женщины, которых она только что отчитывала, замерли и не верят своим ушам: это хозяйка так разговаривает? С этим казаком?
Саблин даже засмущался от их взглядов; слава Богу, красавица говорит это негромко, и посетители под кондиционерами её голоса и её тона не слышат.
— Да вот, — чуть растерянно отвечает Аким, — решил выпить немного.
Юнь тут же берёт бутылку и наливает ему рюмку синей до краёв.
— От хозяйки заведения, — она ставит рюмку перед Акимом и тут оборачивается к своим подчинённым и словно плетью наотмашь: — Чего встали? Работы у вас нет?
Те моментально испаряются, а женщина снова поворачивается к нему и, пока он не выпил, шепчет, чуть улыбаясь:
— А что ты пришёл то? Я же ещё не могу…
— Да, я помню, — отвечает ей Аким и выпивает водку. И, поставив рюмку, добавляет: — Бледная ты что-то…
— Говорю же тебе, болею, — почти одними губами произносит она ему. — Таблетки пью.
— Болеешь? Чем? — не понимает Саблин. Он даже начинает переживать за неё.
А она смеётся и качает головой:
— Ох и бестолковый ты, Саблин. Болею всё тем же, женское это, живот болит, таблетку обезболивающую только что выпила.
— А, — тут он всё понял.
И она улыбается ему и вдруг говорит всё так же мягко:
— Так обнять тебя хочется.
Он не успевает ей ответить, этот молодой тип выходит из подсобки и спрашивает у неё:
— Ну, ты пиво-то возьмёшь?
— Одну бочку, — отвечает она быстро.
— А чего одну-то? — он говорит с нею весьма фамильярно. — Давай две тебе оставлю. Распродашь как-нибудь.
— Говорю же — не идёт, — объясняет она ему. — Тут народ прижимистый, пиво по праздникам пьют.
— Так надо предлагать, а ты не предлагаешь, — он даже наседает на неё, как кажется Акиму. — Ты скажи своим девкам, чтобы предлагали.
— Одну возьму, — заканчивает разговор хозяйка.
И молодой тогда уходит.
— Городской он, что ли? — Саблин глядит ему вслед.
— Да нет, он с Преображенской, кажется, — отвечает ему Юнь.
— А наглый, словно с севера приехал, — бубнит прапорщик.
И женщина ему снова улыбается:
— Саблин, не злись на него, пожалуйста; я же тебе уже говорила про него, он мой главный поставщик, он предоплату не просит, товар качественный предлагает, мне всё без денег даёт, такого, как он, ещё поискать.
Ладно, Саблин не злится… раз она просит.
⠀⠀
Он делал всё правильно. Олег и Михаил понемножку сходились на общем интересе. Олег, как старший и более опытный, иной раз уже указывал Мишке, как забрасывать крюк и, главное, куда. Когда они собирались, он просил отца поехать за настоящей рыбой, за стекляшкой, за щукой, за любимым свиньями лещом, но поблизости хороших мест с такой рыбой не было. Вернее, места-то были, но о них все местные рыбари знали, и скорее всего кто-то там уже стоял и рыбачил. А приплыть и встать рядом с чужой лодкой — нет, так болотные рыбаки не делают. Аким же решил показать парням ещё одно рыбное место. Стекляшки там нет, но вот лещ, карась и щука должны водиться. Он повёл их к Лысому камню. Час хода от мостков станицы. Мишку отправил в кубрик, Олега посадил на руль, тот сам просился.
— Охота тебе? — усмехается отец.
— Охота, бать, — уверяет тот. — У меня ребята спрашивают в школе, пускаешь ли ты меня за руль. Так я хвалюсь.
— Ладно, хвастайся. Это, видно, последний раз твой, — отвечает Саблин. Усаживаясь поудобнее, он кладёт ружьё возле себя и достаёт сигареты.
— Последний? — кажется, сын расстроен.
— Кульчатые нашу лодку уже заканчивают, — поясняет отец. — Завтра-послезавтра заберу, будем на ней ходить.
— Она же без кубрика будет, — говорит Олег. — Как Мишку будем возить? Он слабый, угробит его солнце.
— Ничего, пусть привыкает, в болоте слабым — никак, — рассуждает Саблин и тут же указывает: — Олег! Правее бери… Ну! Куда на банку едешь?!
Сын тут же меняет курс и обходит отмель, помеченную несколькими цветами чёрной лилии.
— Повнимательнее будь.
— Да, бать, — откликается сын.
Пришли на место уже после четырёх часов, жара стала спадать, и Мишка сам выбрался из кубрика. Выбрался и опешил, увидав, что гладкая поверхность валуна, торчащая на метр из воды, вся облеплена странными существами. Когда лодка проходила в десяти метрах мимо камня, шипастые гады, видя её или слыша, как по команде, поднимали свои длинные, до полуметра, лапы из сегментов с крючьями на концах и тянулись на звук моторов, словно пытались достать до проходящего мимо них судёнышка. Мишка — даже через очки было видно, что немного напуган, — бросает взгляд на Акима.
— Крабы?
— Они, — отвечает Саблин.
— Они опасные? — Мишка снова смотрит на существ, что вылезли на камень.
— Не без этого, — говорит Аким. — Испоганят всё, до чего доберутся. Они, как стекляшки, — всё жрут. Главное — в лодку их не пускать.
— А могут убить? — интересуется мальчишка.
— Бывали случаи, — соглашается Саблин. А Олег тут же рассказывает какие:
— Человека в лодке хлопнет удар от жары, он очнётся, а полна лодка крабов, и весь мотор ему уже изгрызли, не работает мотор, а человеку до берега пятьдесят вёрст. И всё, считай, сгинул человек.
Место было неплохое. И уже через двадцать минут, помимо десятка ершей, появился в лодке облепленный белёсыми, почти бесцветными пиявками, в палец взрослого мужчины, четырёхкилограммовый лещ.
— Ну вот, — говорит Аким, сапогом трогая рыбу, — в свинарнике будет сегодня праздничный ужин.
Ещё до шести часов вечера в лодке уже шевелилось и извивалось тридцать с лишним килограммов рыбы. Две трети — ерши и пескари, конечно, но два приличных леща и два карася были совсем не лишними в хозяйстве. А главное, Олег всё чаще говорил с Мишкой, даже шутил с ним. Над ним…
Но пора было сворачиваться.
— Бать, может, ещё половим? — просил Олег.
— Потом. Половим ещё, — отвечал Саблин. — Мать волноваться будет. До темна надо вернуться. Миша, иди в кубрик, посиди там. — А потом спрашивает у сына: — Ты поведёшь?
— Я, бать.
Это хорошо, пусть сын запоминает дорогу. Тут, конечно, как дожди придут, всё изменится, но правильно ориентироваться он должен научиться. Они идут домой, а Саблин и говорит:
— Олег, ты там за Мишкой в школе приглядывай.
— А чего приглядывать? — не понимает сын.
— Ну, слабый он, — поясняет отец, — чтобы забияки не обижали его.
— Да кто его тронет? — отвечает сын. — Он же сирота. Да ещё и задохлый. Таких не трогают, бать, старшие точно, а со сверстниками… Я не полезу, пусть сам отбивается. Да и сверстники его не тронут…
— Ты всё равно приглядывай.
— Ладно, бать.
Они были уже дома, помылись, поужинали, Олег успел и улов переработать. Даже Юрий в этот день вернулся из госпиталя рано, только с семьёй за столом не остался, поел — и сразу в свой закуток, за свой «умный» планшет. Он и пришёл раньше домой, чтобы подготовиться к завтрашнему дню. На завтра его научный руководитель планировал какую-то операцию.
А тут звонок. Пришёл кто-то.
— Сиди, — говорит Настя мужу. — Я гляну.
И через тридцать секунд влетает на кухню, глаза навыкат: то ли от страха, то ли от возбуждения… А у самой в руках коробка с бисквитом. Офицерский десерт, из первосортной муки, с сахаром и вареньем сверху. Она потрясает бисквитом и выдыхает:
— Аким, к тебе!
Саблин даже не спрашивает кто, он слышит низкие мужские голоса в сенях и идёт туда. Открывает дверь и…
— Ну, Аким, принимай гостей, — в сенях сам командир Второго полка Макар Семёнович Волошин. А с ним зам по тылу Медведев. И комполка продолжает, обращаясь к своему заму: — Видишь, Тимофей, вот как надо заставать врасплох. Учись, — и смеётся. И Медведев посмеивается с ним вместе: как есть врасплох застали.
— Здравия желаю, — вот уж точно, таких гостей Аким не ждал на ночь глядя. Он идёт помочь уважаемым гостям снять пыльники. А те, раздевшись и разувшись, идут в дом.
— Ну что, разумно у тебя всё, Аким, — разглядывая всё вокруг, говорит полковник.
— Разумно и чисто, — замечает зам по тылу.
А Настя уже тут как тут и скромничает:
— Ой, да какой чисто, я сегодня и не прибиралась даже, да ещё муж с ребятами с рыбалки только что вернулись…
Саблин только ходит за отцами-командирами. Открывает двери. Показывает им, как устроено его жилище.
— Да нет же, Настасья, дом у тебя добрый, — продолжает полковник, заглядывая и в душевую, и в техническую комнату. — Вон, даже на проводах пыли нет. Молодец, молодец, справная женщина, дом у тебя в порядке. Ну ладно, чаем угостишь нас?
— Ой, да, конечно, — Настя едва не бегом кидается на кухню. — Сейчас сварю свежий.
«Давненько она такой быстрой не была!»
— Давай, вари! — говорит Волошин и все идут за нею.
А там уже и Юрий, и Олег, и Наталья, и Мишка. Все ждут гостей, по поведению и матери, и отца все понимают, что в дом к ним явились люди очень важные. А супруга приглашает гостей на кухню, а сама, кривя рот, спрашивает у мужа едва слышно:
— А чего это они нагрянули?
— Так знать бы, — так же тихо отвечает ей Аким.
— Садитесь… Садитесь, господа атаманы, — суетится Настя и предлагает им место за столом. Но те не торопятся садиться.
— Так, — Волошин останавливается возле Юрки. — Значит, старший после батьки.
— Юрий, — добавляет Медведев. — Тот, что в медики пошел.
— Я помню, — говорит полковник и протягивает старшему руку: — Значит, доктором будешь?
— Пока готовлюсь сдавать экзамен на фельдшера, — отвечает Юрка, пожимая начальнику руку.
— Очень, очень нужны нам медики, — продолжает Волошин. — У нас половина всей медицины приезжая. Поднимутся в случае чего и ручкой нам помашут… А нам своя нужна медицина. Так что давай, учись, Юрий.
Дальше был Олег. И Волошин спрашивает у него:
— Ну а ты? Тоже в медики или ещё куда?
— Я в казаки, как батя, — отвечает сын, бросив быстрый взгляд на отца. И этот ответ очень радует полковника. Он хватает парня, прижимает к своему могучему торсу и трясёт Олега:
— Наш человек! Наш! Любо!
После была Наталка, но её Волошин ни о чём не расспрашивает.
— Здравствуйте, барышня, — Медведев протягивает ему редкий даже для офицерского пайка деликатес — плитку шоколада, тот передаёт шоколад девочке. — А это вам!
Наталка берёт шоколад, и больше её уже ничего не интересует.
— Что нужно сказать-то? — напоминает ей отец.
— Храни вас Бог! — вспоминает девочка мимолётом, чтобы побыстрее от неё отстали, так как для неё сейчас самое главное — под обёрткой подарка.
— И тебя, и тебя, — Волошин гладит её по голове. И оборачивается к Мишке: — Ну, казак, а ты у нас кто?
— Я Миша, — тихо отвечает мальчик.
А тут Настасья появляется на кухне, она успела причесаться, и надеть… тот самый красный комбинезон, что подарил ей Саблин совсем недавно. Выглядит хозяйка очень нарядно. Что, конечно, замечают и гости.
— Миша, значит, — продолжает после Волошин. — И что же, Миша, нравится тебе у нас в станице?
— Да.
— А что нравится?
— Рыбу ловить, — отвечает мальчик. — А ещё еда у дяди Акима дома вкусная.
Опять офицеры глядят на хозяйку: и тут ты, Настасья, молодец.
— А это хорошо, — говорит комполка, — все рыбари идут в казаки, иначе никак; значит, и тебе путь в казаки лежит. Да?
Михаил лишь кивает в ответ. И только после этого офицеры садятся за стол. А Настя, выпроводив детей из кухни: идите, идите, начинает расставлять чашки, тарелки. Чай уже варится у неё, и, расставив посуду, она нарезает бисквит и спрашивает:
— Господа атаманы, а может, по маленькой?
— Ну если только по совсем маленькой, — соглашается Волошин. И пока Настасья достаёт самодельную водку, сало, паштет, хлеб для закуски, полковник интересуется у Акима:
— Ты взвод свой укомплектовал?
— Почти, — отвечает тот. — Двух человек до комплекта не хватает.
— Штурмовых, поди? — уточняет Волошин.
— Так точно. Штурмовиков.
— А снайперов у тебя две группы по штату? — вспоминает Медведев.
— Две, обе собраны. Народ, правда… молодёжь в основном, — объясняет Аким.
— Ну, ты-то у нас человек опытный, — говорит зам по тылу. — Погоняй их на сборах, подтяни взаимодействие. Пусть нарабатывают связи: снайпера — пулемёт, пулемёт — штурмовые. Радисты пусть сговорятся, ну, ты сам всё знаешь. Времени у тебя достаточно.
— Мы с Каштенковым так и задумывали, стрельбище на послезавтра заказали, потом через несколько дней и на сборы выведем людей. На полигон, — рассказывает о своих планах Саблин.
— Ну а другие взводные тебе как? — интересуется полковник. — Ты всех знаешь?
— Одного я плохо знаю, Устина Ярцева, я с ним не пересекался, не служил, два других — люди взрослые, толковые.
— Ну а о сотнике своём что думаешь? — тут уже спрашивает зам по тылу. Они как будто подводили его к этому вопросу, и теперь оба смотрят на Акима внимательно.
— Человек серьёзный, — обтекаемо отвечает Саблин. И, понимая всю неоднозначность своего ответа, добавляет: — я с ним уже служил. Он офицер ответственный.
— Это да, — соглашается с ним Волошин. — Ответственный.
— Зама моего извёл, пока меня не было, теперь во взводе придраться не к чему, — продолжает Саблин. — Я приехал, а дел вроде больше и нет уже, только боевая подготовка осталась.
— Ну хорошо, раз так, — замкомполка.
А тут и чай уже поспел, и, видя, как хозяйка взялась его разливать по чашкам, комполка и говорит ей: — Настасья, ты давай с нами садись.
— Да у вас вроде разговоры мужские, — отвечает ему женщина, но Саблин видит, что ей хочется посидеть с таким большим начальством.
— Ничего, ничего. Садись, у нас и для тебя разговор найдётся, — уговаривает её Волошин, и она соглашается, тем более что ей очень интересно, что это за разговор для неё.
Они все выпивают по одной рюмке, закусывают, и Саблин тут и вспоминает:
— Макар Семёнович, а что значит… когда офицер о будущем переживает?
— А кто это тебе, Аким, такое говорил? — сразу заинтересовался зам по тылу. Да и комполка тоже смотрел на него с видимым ожиданием.
— Да это… — Саблин тут понял, что зря задал этот вопрос, — тот майор Иванов из Девятнадцатого округа. Об одном офицере.
— Это значит, — начал полковник, — что тот офицер думает о своём выходе на пенсию и понимает, что на свою пенсию он не сильно-то разживётся. Особенно на севере.
— Да и у нас на пенсию не зажиреешь, — замечает Медведев.
— Это верно, и потому некоторые офицеры… — говорит полковник и уточняет: — некоторые… они как бы волнуются о своём будущем, а может быть, и предпринимают кое-какие шаги, не совместимые с уставом и офицерским кодексом.
«Ах вот что это значит!».
Настя сидит с мужчинами и с открытым ртом слушает их разговоры. Она, кажется, не всё понимает, но ей, тем не менее, интересно. Она даже не притронулась к бисквиту у себя в тарелке. А Медведев тут и спрашивает:
— Ты, Аким, расскажи лучше, где ты этого мальца своего нашёл?
Ну, Саблину пришлось опять рассказывать историю их знакомства с Мишкой. И старшие командиры слушали его внимательно. А прапорщику стало казаться, что пришли они сюда как раз, чтобы узнать про него. И зам по тылу в конце его рассказа уточняет:
— Так ты его, как мне доложили, в интернат за свой счёт устроил?
— Так точно, — отвечает Саблин.
При этом супруга на него уставилась с возмущением: ты ещё за него деньги платишь?
— Ладно, я об этом подумаю, — произносит полковник. И после просит зама: — Тимофей, ты мне потом напомни про то.
И они ещё некоторое время говорят о мальчишке. Пьют чай, болтают о делах в станице, о том, что скоро время дождей и к нему надо подготовиться. А потом полковник и вспоминает:
— Кстати, Настасья, — он обращается именно к ней. — Тут же в субботу есаулу Маленкову пятьдесят. Да-а. Юбилей у него, в офицерском общежитии праздновать собираемся. Ты давай, Настасья, будь в субботу готова к шести часам вечера. Форма одежды — парадная, никаких чтобы штанов. Поняла?
— О Господи! — ахнула жена Акима. — Ой, я даже и не знаю…
— А ты знай давай, пора уже, — продолжает полковник, посмеиваясь, — муж твой — офицер, — он многозначительно глядит на Саблина и добавляет: — Ну, раз его уже награждают офицерскими наградами… Значит, и тебе пора появляться в офицерском собрании хоть иногда. А может, тебе понравится, будешь туда выводить его на танцы.
— Ой, на танцы… — Настя сидит — не шевелится, не дышит, глаза стеклянные куда-то в сторону вытяжки с кондиционном вперились.
— Подарок от вас не нужен, — добавляет Медведев, — юбиляру будет хороший подарок от полка.
Когда они ушли, Настя всё с тем же стеклянным взглядом убирала посуду и машинально раздавала детям необыкновенно вкусный бисквит, Мишку при том не обделяя. Аким курил да посмеивался над супругой:
«Ты глянь, пять минут уже молчит, в себя прийти не может. Неплохо её отцы-атаманы взъерошили!»
Легли спать, и тут жену уже прорвало:
— Аким, я в платье своё не влезу.
— То есть боеготовность у тебя — ноль! Платье у тебя одно, что ли?
— А сколько? — восклицает жена. — Ты мне сколько купил платьев за всю жизнь-то?
— Сколько просила — столько и купил, — резонно замечает Саблин. — Тем более что ты всё одно даже юбок не носишь. Уж и забыл, как у тебя ноги с юбкой выглядят, — он посмеивается.
— Ой, хватит уже смеяться… Надо же готовиться. Платье купить, причёску делать, ногти…
— Ну так время ещё есть, приведи себя в уставной вид. Денег либо накопила.
— Ох, — она вздыхает. — Где тут купить хорошее платье? Куплю какое, так меня там жёны офицерские засмеют!
— Уж прям так и засмеют, — не верит Саблин.
— А то! Они же там чистые сколопендры. Мне нужно платье, Аким. Я вот так думаю, и вправду, мне и выйти в люди не в чем… Одни брюки да комбинезоны… Да пара юбок.
— Ладно, — наконец говорит прапорщик, — у меня стрельбы послезавтра, отстреляюсь — съездим в Преображенскую, к твоей знакомице, она тебе точно скажет, которое платье нужно купить, чтобы полковые сколопендры тебя не засмеяли, — тем более ему самому нужно было к Елене. Забрать деньги.
— Правда? — жена радуется и лезет к нему целоваться. И тут же вспоминает: — Аким! А полковник сказал, что тебя к награде представили. А ты мне ничего не говорил.
— Да там ещё не ясно ничего, — отвечает Саблин. — Так — представление в полк пришло от армейцев. Может, наградят.
— А за что? — не отстаёт супруга.
— Да там было… сам не пойму. Ерунда одна, бандитов по болоту погоняли… В общем, больше разговоров, чем дела.
— Ну, знаешь… Просто так представлять не будут, — настаивает Настя. — Всех не награждают. Значит, есть за что, — жена гладит его небритый подбородок.
— Ну, значит, есть, — соглашается Саблин. Но в свете последнего разговора с Александрой и Пановым он в этом не уверен.
⠀⠀
С самого утра они с Саней занимались делами в полку, выписывали боеприпасы для стрельб, сухпай, топливо для БТР-а и взводного грузовика, выезжать собирались завтра на полдня. Потом отправили всем подразделениям сообщение, чтобы все явились в броне и с личным оружием к шести часам утра на второй склад. Заодно разговаривали о рыбалке, Каштенков жаловался, что полдня в болоте провели, а едва по восемь кило стекляшки привезли.
— Так — баловство. Время зря потратили, — Саня машет рукой.
— А с кем ты ходил-то? — Аким и не думал, что Саня сможет наловить рыбы, не тот у зама характер. Не рыбарь он.
— С соседом, с Семёном Яковлевым. Ну а ты что думаешь делать?
— До Кульчатых дойду, — отвечает Саблин. — Лодка готова. Хочу забрать, проверить на ход.
— О, — обрадовался зам, — я с тобой.
— Давай, — соглашается Саблин.
Но Кульчатые лодку ему сразу не отдали.
— После обеда приходи, мне доварить кое-что нужно, — сказал ему младший Кульчатый.
И тогда они пошли к Саблину домой — обедать. А там Настя сразу стала рассказывать Каштенкову, что её пригласили на день рождения Маленкова в офицерское общежитие.
— Ишь ты! — восхищался Сашка. — Ну, значит, ты теперь офицерша. А Аким мне про то ничего не сказал, — он смотрит на Саблина.
— Ой, а то ты его не знаешь, он же никогда никому ничего не скажет, из него каждое слово клещами тянуть, — продолжает супруга. — Вон, его к награде, оказывается, представляют, а я о том вчерась только от полковника узнала.
Теперь Каштенков смотрит на Акима уже с упрёком: даже мне ничего не сказал. А Настя ничего такого не замечает, теперь болтает про то, что они собираются после стрельб в Преображенскую за покупками. А у Каштенкова, кажется, даже аппетит пропал.
— Так что за награда? — наконец интересуется он.
— Да вроде ромб офицерский, — нехотя отвечает Саблин. — Бронзовый.
— Офицерский «почёт»? — удивляется зам ещё больше. И это его удивление теперь замечает и жена. Она тоже смотрит на Акима. — Это что вы там устроили?
— Да ерунда это, — отмахивается Аким. — Армейцы что-то напутали. Просто банду разгромили одну, и всё.
А жене так стало интересно.
— Банду, — она складывает руки. — И говорит: напутали.
Хорошо, тут Олег с Мишкой из школы пришли, она стала их кормить, и как-то сам собой разговор про награду и затих.
Потом Олег спросил отца:
— Бать, может, на рыбалку сегодня сходим?
— Сегодня лодку забирать новую будем, — говорит ему Аким. — Так что обедайте и собирайтесь.
Не рыбалка, конечно, но всё равно Олегу с Мишей это предприятие было по душе. Они были рады, а вот Саня что-то скис. Доел кое-как, что Настя положила, хотя она с утра приготовила отличный кулеш из молодого петуха, теперь сидел курил да чай пил.
«Завидует, что ли?», — не понимал Аким.
Когда они вышли вчетвером на улицу, там Саблин улучил момент и спросил:
— Саня, ты чего загрустил-то? — Олег остановился возле них, но отец говорит ему: — Чего встал-то, заводи квадроцикл.
— Да не грущу я, — откликается Каштенков, а сам кислый.
— Ну как же не грустишь, — продолжает Аким. — Как услыхал про награду, так в лице переменился. Я же вижу.
— Да просто, — он думает несколько секунд. — Жизнь мимо меня проходит… У тебя рейды, награды, деньги… Всё… А я сижу на складе целыми днями, аккумуляторы списываю и ящики с минами считаю… Дома ещё жена, то дай, это дай… Хоть не приходи. Одна радость — в чайной с казаками посидеть вечером.
— Ох ты и дурак, — вдруг раздражается Аким. Он оттягивает респиратор и сплёвывает с досады. — Ох и дурак.
— Чего? — не понимает Каштенков.
— Да ничего… — продолжает злиться Саблин. — Я, чтобы ты знал, ни о чём больше и думать не хочу, как посидеть в курилке в полку и ни о чём больше голову себе не ломать. Неделями! Неделями я в КХЗ в лодке, ровно налим какой, из конца в конец по всему болоту таскаюсь, ни помыться толком, ни поесть, сплю урывками, от поставленных задач голова кругом, ничего не понимаю: что делаю, на кого работаю. И задачи те… Они не кончаются… Гоняю от Енисея до Оби и обратно… Засыпаю — думаю, как дальше быть, что делать; просыпаюсь — опять те же мысли. В позапрошлый раз мне из пулемёта переделанные лодку разбили, ещё и шлем, и рацию… За всё платить пришлось, а вообще радуюсь, что не убили… Это не говоря о том, что на процедуры до сих пор хожу, на уколы, потому что всё ещё боли в шее… — он видит Сашкины глаза и добавляет: — Да я проклинаю тот день, когда ввязался во всё это… А разведка ещё… Думаешь, легко на допросах у разведки сидеть часами… Изворачиваться да отмалчиваться… Полковник уже намекал мне, что если я им всё не расскажу, они меня могут в неблагонадёжные записать… Я рапортов пишу побольше, чем ты накладных заполняешь… — тут Саблин выговорился и сделал паузу, помолчал, достал сигареты, но не закурил, а продолжил, уже спокойнее: — Жизнь у него, у дурака, мимо проходит, видите ли… Да я мечтаю о такой проходящей жизни. Ох, как хорошо было бы: в полк с утра заглянул, да на рыбалку после, а в субботу в чайную — посидеть, байки послушать… Хорошая еда, кровать с кондиционером, жена, опять же, под рукой, и никто, Саня, никто не гоняет тебя миномётом из окопа в окоп…
— А тебя, что, гоняли, что ли? — уже как-то спокойнее интересуется Каштенков.
— Да вот же, в последний раз — с бандитами когда зацепились, — рассказывает Саблин: — Накрывали. Кульков-то в дзоте был, ребята в засаде в лодке, а я один на свежем воздухе. А у них дрон, и кладут так точно… А островок-то с ноготь, бежать особо некуда, — Саблин чуть привирает, вернее, сгущает краски, но видит, что это ему помогает привести товарища в чувство.
— Не прилетело тебе ничего? — интересуется зам.
— Да как же не прилетело? Один в шлем, один в голень… так… мелочь, — вот теперь можно и закурить.
— Ладно, поехали, — наконец говорит Каштенков. — Поглядим, что тебе Кульчатые наварили там.
К братьям приезжали делать заказы из других станиц. Даже из Преображенской. Не то чтобы в Преображенской своих мастеров не было… Были, были там известные на всё болото мастера. Но у Кульчатых, при достойном качестве, изделия ещё и укладывались в разумную цену.
Пока Олег и Михаил стояли в дверях цеха, Саблин и его зам ещё раз придирчиво оглядели судно. Ну, как говорится, прицепиться было не к чему. Всё просто и надёжно. Листы пеноалюминия новые, гнуты и сварены отлично. Всё, что нужно человеку в болоте, всё на месте. Кроме кубрика, конечно; у экономных рыбацких лодок, под один, мотор кубриков не бывает. Кубрики — это барство. А для простых людей главное — качество и цена.
Спустили по стапелю лодку в воду, мотор ещё до того на неё повесили. Мотор проверенный, его собственный. И лодочка пошла на малых оборотах. Прошла вдоль всех станичных причалов. Казаки спрашивали:
— Аким, твоя?
— Ну вроде, — отзывался Саблин. Людям всё было интересно, он их понимал.
— А большая твоя что?
— Так то не моя, — говорил он и проходил дальше.
Вывели лодку на открытую воду, и тут он уже дал оборотов. Выкрутил до железки. Лодка полетела по открытой воде. Он хотел видеть, ровно ли идёт, не забирает ли на больших оборотах куда-нибудь в сторону. Нет, сварено судно было правильно. Лодка на курсе лежала без малейшего отклонения. Как по линейке шла. А на большом плёсе он сказал всем:
— Держитесь!
И стал класть лодку в один вираж за другим, и тут она была хороша, на немалой скорости и при опасных углах судно вело себя отлично.
— Ну что? — интересовался у него товарищ, когда Саблин перестал испытывать лодку и на малых оборотах просто шёл по длинной протоке с почти открытой водой. — Лучше, чем твоя старая?
Акиму не очень хотелось это признавать, но делать было нечего:
— Ну, может малость… — и он добавил: — Попросторнее будет.
А ещё пройдя немного, он вдруг бросил руль и произнёс:
— Михаил… Иди-ка сюда.
А Мишка то ли не понял, то ли испугался… Он просто смотрел на прапорщика.
— Ну, чего ты застыл-то? — подбодрил его Каштенков. — Зовут тебя.
Мишка, переступая через банки, прошёл наконец к нему и сел на место рулевого, как и предлагал ему Саблин. И Аким стал объяснять мальчишке, как управлять лодкой. Объяснял не спеша и наконец добавил:
— Ну давай, пробуй, — и так как Миша не спешил выкрутить акселератор, говорит: — Поехали, а то, если стоять будем, тебя тепловой удар накроет.
— Так, давай, давай… — говорил Саблин, когда они уже начали движение. И тут же осаживал Михаила: — Ну-ка… Ты обороты не накручивай. Иди на малых пока… Вот так… Так… Куда…? Куда в кувшинку поехал?.. Ровно держи, вдоль протоки… И глаза поменьше сделай, а то потеряешь…
У Мишки и правда глаза открыты на максимум, Каштенков и Олег смеются над ним. А Миша, кажется, потихоньку обвыкался в болоте.
«Ничего, через месяц уже сам проситься за руль будет; главное, чтобы к жаре приспособился».
⠀⠀
Сначала тихо пискнул коммуникатор. Он лежал чуть выше его головы, и этого звука было ему достаточно, чтобы проснуться. Но прапорщик не успел к нему и руку протянуть, как на кухне зазвонил телефон. И это был уже знак нехороший:
«Дублируют!».
Тут и жена проснулась.
— Аким…
— Слышу, — Саблин поднимается и идёт на кухню к телефону. Мишка тоже проснулся. Глядит на него.
— Да, — говорит прапорщик, поднимая трубку.
— Прапорщик Саблин? — голос знакомый, но звучит официально.
— Так точно.
— Дежурный по полку Можейко, — так и есть, Серёжа Можейко, он с двумя родными братьями считаются в станице хорошими рыбаками. — Прапорщик Саблин, вам надлежит немедленно явиться в расположение части. Приказ командира полка, — тон у знакомца Акима серьёзный.
— Сергей, а что случилось-то?
— Приезжай в часть, Аким, всё узнаешь, — отвечает знакомец. Если бы был какой пустяк, проверка или учения, то он ответил бы всяко иначе. А раз так говорит — значит, дело серьёзное.
— Заму моему звонили? — спрашивает Саблин.
— Уже поднят.
Он кладёт трубку. В кухню заглядывает Настя, но не заходит: она не оделась, а на полу на кухне сидит Михаил; жена выглядывает из-за косяка:
— Ну что там, Аким?
— В часть зовут, — отвечает он и идёт в спальню одеваться.
— А что зовут-то?
— Не знаю, — говорит прапорщик. — Может, проверка.
Настя не верит, она быстро накидывает одежду и бежит на кухню. Завтрак мужу готовить? Нет, конечно… Товарок обзванивать. Пока он в ванной приводит себя в порядок, она уже знает, что вторую и третью сотни по тревоге не подняли.
— Первая и четвертая в призыве, значит, подняли вашу, может, пятую ещё, — сообщает ему жена.
«У меня своя разведка, домашняя».
Мишка сидит на полу, не понимает, что это старшие посреди ночи так взволновались. Ходят по кухне, одетые уже, звонят куда-то, разговаривают с кем-то.
Аким берёт себе хлеба, яйцо, немного сала — перекусить по-быстрому.
— Давай пожарю, — предлагает жена. Но он отмахивается: потом.
Звонит телефон, и Настя уже возле него. Саблин знает, кто это, и говорит:
— Скажи ему, что уже выезжаю.
— Саш, он уже выезжает, — сообщает в трубку супруга. А положив её, спрашивает: — Аким, так куда это вас?
— Откуда мне знать, — отвечает прапорщик. Он ест, ему не до разговоров, тем более, не любит Саблин гадать. Бабье занятие. Ему понятно, что дело будет какое-то, а какое — разве угадаешь? И он предполагает: — Может, учения Волошин задумал.
Да казачку разве проведёшь? Учения! Она только машет рукой на него в сердцах: ой, не выдумывай ты! Какие ещё учения? И она начинает догадываться:
— Надежда Тарасова рассказывала надысь, что НОАК-овцы с силами собираются между Тазом и Вахом, она говорила, что там подземных вод много, там они наступление готовят.
Саблин перестаёт жевать, смотрит на жену и советует ей:
— Ты скажи Надежде, чтобы она начштабу дивизии позвонила, рассказала ему о своих наблюдениях, а то они там занимаются не пойми чем, всё наступление НОАК-овцев проспят. А лучше пусть не звонит, а сразу в лагерь Хренова едет, в штаб, — он вздыхает и добавляет: — Да и ты с нею езжай, тебя, может, в разведку куда запишут.
— Ой, я хоть что-то предлагаю, — говорит ему жена, а Саблин встаёт и идёт в сени. Там он надевает форменные ботинки, а не сапоги.
Аким знает, что будет начальство. Чуть подумав, берёт и фуражку.
Темень, только звёзды да фонари на домах. Времени — час. Даже рыбаки ещё не проснулись. И Аким, проезжая по станице, замечает, что в большинстве домов люди спят. А значит, и вправду подняли, скорее всего, их сотню. Хорошо бы, если бы Волошин устроил их сотне смотр-выезд, учения маршем и стрельбой. Да нет… Тогда Можейко хоть намекнул бы.
Окна третьего этажа в здании полка горят: начальство на месте. И машина самого Волошина у входа. Он и так не думал, что собирают сотню по пустяку, а теперь уже был в том убеждён.
В курилке казаки его сотни, и всё не только командиры взводов и замы, но и командиры отделений, и даже рядовые казаки, и тут замком четвёртого взвода урядник Алексей Абрамов спросил у него при всех:
— Аким, может, знаешь, чего собрали?
— Да откуда, — откликается прапорщик. И, закуривая, добавляет: — Ничего, скоро выясним.
Тут появляется и Каштенков, и вот он-то, как всегда, знает больше других. Саня уже пробежался по штабу, поболтал с дежурным или ещё с кем и сообщает всем:
— Подсотенный у нас новый!
— Кто? Кто? — интересуются казаки. Конечно, все хотят знать, кто будет замом у Коротковича.
И тогда Саня сообщает с театральной паузой для напряжения:
— Шульга, Андрон, — и добавляет: — Что, казаки? Хотели такого командира?
«Дед Андрон, значит».
Эх, казаки тут завздыхали. То был один из самых возрастных офицеров полка. Призывов больше всех в полку оттянул. Как и Аким, из рядовых вышел. У него наград побольше, чем у полковника. Стали казаки тут головы чесать:
— Ишь ты, Андрона к нам назначили… Значит, и вправду дело будет.
— Ну что, — говорит тут Аким товарищу, который присаживается рядом с ним, и говорит он ему это с заметным злорадством: — Ты, Саня, кажись, хотел орденов да медалей…
— Да чего ты? — бурчит Саня, как бы оправдываясь, и достаёт сигареты.
— Вот тебе и «чего», — произносит Саблин назидательно. — Жизнь мимо него, видите ли, проходит… Денег ему мало… Чинов, орденов мало… Бумажки на складе ему писать лень было… Теперь зато траншеи рыть будем, как термиты ходы. Длинные, глубокие… Оно, ясное дело, всяко веселее, чем на складе сидеть…
И казаки в курилке вдруг притихли и слушают их.
— Да уж, конечно, из-за меня всё, — смеётся Каштенков, закуривая.
— Уже говорено вам, дуракам, не раз: не гневите Бога своим нытьём, не гневите, — продолжает Саблин. — Плакал ты, что медалей тебе мало, вот он и говорит: давай, Саня, зарабатывай себе медальку на китель, вот тебе и случай к тому.
Казаки посмеиваются, слушая их, и тогда Саблин замолкает, а его зам и произносит:
— Ну да, конечно, всё из-за меня.
А тут дверь в курилку отворяется, и на пороге появляется новый назначенец… Подсотенный Андрон Шульга. Борода у него не по уставу. Окладистая, белая, как будто он её специально отбеливает. Только усы от табачного дыма жёлтые. Казаки всегда удивлялись, куда он в шлеме свою бороду прячет? Куда? В боях замкомсотни, конечно, не участвует, но на передовой в степи-то бывает, а там забрало закрывать желательно. Офицер меж тем оглядывает всех присутствующих.
— Ой, и что вы приуныли, братцы-казаки? — сразу начинает подсотенный со слов стариной песни. — Нам ли слёзы лити? Нам ли горевати? — дед Андрон заходит и здоровается со всеми за руку. Никого не пропускает и всё приговаривает: — Чего притихли-то? На войну, что ли, неохота?
— Сотня ещё новая, — говорит кто-то. — Не утряслась ещё.
— И что? Впервой, что ли? — легко откликается подсотенный. — И костяк в сотне, как я погляжу, хороший, люд опытный, — тут он здоровается с Акимом и Каштенковым. — По десятку призывов уже есть. Чего вы жалуетесь?
— Андрон, — говорит тут урядник Мышковец, командир третьего взвода. Казак старый, если и младше подсотенного, то ненамного, видно потому обращающийся к нему так запросто. — Скажи, куда хоть едем?
— А едем мы, Андрюша, — отвечает ему подсотенный Шульга (а сам смеётся), — далеко.
— Далеко? — уточняет урядник. — А как далеко-то?
— Совсем далеко, — посмеивается дед Андрон. И так как Саня Каштенков стоит к нему ближе всего, он и говорит ему: — А ну, казачок, дай-ка прикурить, — и после того как Сашка дал ему огня и он раскурил сигаретку, подсотенный и продолжает: — Поедем туда, куда дальше и некуда, казаки.
— За море? — догадывается Мышковец.
— Точно так, Андрюша, — соглашается дед Мирон. — За море.
— С кляксами воевать, — произносит кто-то.
— С ними, паскудами, — соглашается подсотенный. И оглядывает своих подчинённых. — Ну, казаки, воевал кто с ними?
— Это вряд ли, Андрон. Откуда? — замечает Мышковец, самый старший из всех людей в курилке. — Тут всё молодёжь больше.
— Ну… что же, — говорит старый казак с расстановкой. — Значится, пришло время и нашей молодёжи с этими чудаками познакомиться.
Саблин, который собирается уже вскоре нянчить внуков, и другая «молодёжь» в курилке смотрят на него без особого энтузиазма. Но в этот момент дверь в курилку раскрывается, и на пороге появляется вестовой.
— Командиров шестой сотни в совещательную!
⠀⠀
— Заходите, товарищи, заходите, рассаживайтесь, — командовал замначальника штаба полка сотник Разин.
Почти всё руководство было уже там. Казаки здоровались с начальством, занимали места. Саблин и его зам оказались в последнем ряду. А к большому планшету, висевшему на стене, вышел Короткович. Но прежде чем он начал, встал сам командир полка:
— Казаки, три недели назад канадцы пересекли пролив и высадились в районе Тромвика и окрестностях Тромсё. Высадились, значит, обосновались, привезли технику, артиллерию… Не без этого, да… Осмотрелись, и теперь массово сгребают всех местных, грузят на корабли и тащат их к себе в Гренландию. Сами же копают укрытия, ставят минные поля. То есть пришли всерьёз. Дураки местные, они же из себя вечно корчили независимых… Мы сами, мол, с усами… А вот как их взгрели немного — так прибежали сразу к нам: спасите-помогите. Канадцы уже сто лет пиратствовали на их берегах, не церемонились с ними, всегда их забирали на переработку целыми посёлками, объясняли, что так нужно, что они им друзья. Местные терпели. Теперь, понимаешь, вся спесь с этого дурачья и слетела… Моментально. И в этот раз, как я уже сказал, сели канадцы там по-хорошему, конкретно так сели… Уже не налётчики какие-то, а регулярные части с базами, линиями снабжения… И опорники уже бетоном на высотах залили. То есть всё как положено, всё серьёзно… И на эти базы они сгоняют местных, а оттуда везут прямо в порты и на погрузку…
Саня сидит справа от Саблина и тихо переговаривается с командиром второго взвода Серафимом Колычевым:
— Хорошо, что не на фронт.
— Так-то да, — так же тихо соглашается тот, — хотя, может, и хрен его ещё знает…
— И отвозят их к себе в Гренландию… — повторяет полковник. — Ну, всем понятно для чего… Сами понимаете, нам такие соседи там, на западе, вообще ни к чему… Они же хуже переделанных… Хотя они сами давно уже почти переделанные. Так вот, господа казаки, объединённым командованием принято решение в срочном порядке сформировать экспедиционный корпус из двух дивизий: одной армейской и одной казачьей. Корпус будет крепкий: артиллерия, танки, дроны, снабжение… Всё, всё будет по первому разряду… На нашей стороне логистика, им всё тащить через пролив, нам намного ближе — это первое. Местные сейчас за нас — это второе. Да и не потянут кляксы прямого контакта с русскими… Вон, подсотник Шульга не даст сбрехать, он с ними два раза воевал, — подсотенный сидит слева от Саблина и утвердительно машет бородой. А Волошин рассказывает дальше: — Ваша сотня, товарищи, войдёт в состав Тридцать седьмого сводного пластунского полка. Командиром у вас будет полковник Войцехович. Я Анатолия Сергеевича знаю лично, офицер добрый, очень грамотный, опытный, и главное, личный состав бережёт, даже вопреки приказам начальства. А иначе он уже давно был бы дивизионным атаманом. Ну вот, в общем-то, я вам складывающуюся диспозицию расписал, господа казаки, теперь, — тут он оборачивается к Коротковичу, — сотник, рассказывайте.
И Короткович стал показывать на карте, как обстоят дела, а Сашка всё не унимается. Слева от Акима сидит дед Андрон, так зам, выглядывая из-за прапорщика, интересуется у него:
— Товарищ подсотенный, а почему канадцев называют кляксами?
Но дед Андрон не успевает ему ответить, Аким толкает зама локтем:
— Саня, сиди ты спокойно, вон Короткович на тебя уже глядит.
Дальше интересное всё закончилось и началась обычная военная рутина. С кучею мелких вопросов. А тут Каштенков ещё нашептал командиру взвода, что одного грузовика будет мало. Тесно будет, а ехать Бог знает куда.
— Аким, поедем как улитки в садке, на голове друг у друга, — предупреждает зам. Прапорщику что, у него в кабине место. А вот остальным казакам…
Тут Акиму пришлось взять слово.
— У меня сорок два человека личного состава, — заявляет Саблин, — сухпай, хладоген, батареи, вода, минимальный боекомплект, ящики с бронекостюмами, личные вещи; если я даже половину всего на БТР навалю, у меня всё равно в мой грузовик оставшееся не влезет.
— Плюс мне ещё две лишних медкапсулы везти, и новый операционный стенд, а он больше старого, — добавляет начмед шестой сотни Курагин. — Мне всё в штабной грузовик грузить?
— Штабной транспорт под завязку, — говорит тогда хорунжий Таран. — Куда ещё стенд? Если только миномётчики возьмут что-то…
Нет, миномётчики отказались. У самих места мало.
— Товарищи, ну почему у вас все вопросы возникают в последний момент? Когда уже выступать нужно… О чём вы раньше думали? — с кислой миной интересуется зам по тылу Медведев.
Да, ещё одна машина в сотне была бы очень кстати. Как и куда ехать, не все понимали, но все были уверены, что лишний транспорт на войне — вообще не лишний. В общем, все согласились, что дорога дальняя и нужен хотя бы ещё один грузовик. А где взять? Решили забрать одну машину из третьей сотни, третьей всё равно до призыва ещё четыре месяца. И Короткович был рад, что прапорщик поднял этот вопрос при полковнике и выклянчил ещё один транспорт. А к грузовику ещё и механика. Водитель в подразделение только в плюс.
И дальше всё шло как обычно. Сколько топлива нужно, чтобы доехать до Енисея, сколько провизии, брать ли с собой боекомплект по уставу или только минимум, или всё выдадут на месте? Кто будет оплачивать топливо в дороге, казна Второго полка или уже казана сводного Тридцать седьмого полка? И таких вопросов были десятки. И просидели командиры в совещательной комнате три часа, прежде чем все вопросы были утрясены.
Если люди, когда шли в полк, ждали информацию с волнением, то выходили с совещания уже относительно спокойные. Больше волноваться смысла не было, теперь пора за дело браться. А в здании полка уже почти все казаки шестой сотни собрались. Ещё часть на улице, там же и жёны казаков. Как без них? Их в штаб никогда не пускали, так они у крыльца кучковались. И первый вопрос к начальству у людей, конечно, такой:
— Ну что, командиры, призыв?
— Призыв, призыв, — отвечали своим подчинённым начальники. И это была хорошая новость для всех рядовых. Внеочередной, досрочный призыв и оплачивался лучше, и отпуск после него был подольше.
И тогда следовал другой вопрос:
— На какой участок? — люди имели в виду длинный китайский фронт.
И вот тут уже ждал казаков сюрприз: начальники, не без удовольствия, сообщали им:
— За море пойдём, с кляксами воевать.
— С кляксами?! За море? — удивлялся народ. И было чему, никто ещё из их поколения не воевал с этими людьми. А может, уже и не совсем людьми.
И, конечно же, тут главной фигурой стал подсотник Шульга. Сразу у всех появились вопросы к нему: а что они, хорошие бойцы? А правда, что они все переделанные? Ноги у них, говорят, коленками назад, так ли? Живучи? Сильны? Умны? Люди собрались вокруг подсотенного, чтобы послушать, и Сашка встал… Ему всё всегда любопытно — человек он такой.
Акиму тоже было интересно, но теперь ему нужно было быстрее своих мехводов найти, отдать им распоряжения, собрать людей, начать уже грузиться, а ещё забрать одну машину в третьей сотне, опять же идти в гараж третьей сотни за водителем, забрать одну машину, причём смотреть, чтобы старьё не подсунули, в общем, дел по горло, было им не до рассказов боевого деда. Но Саня уже спрашивает у Шульги:
— Товарищ подсотенный, отчего же прозывают их кляксами?
Даже Саблин остановился, и ему было интересно, откуда у канадцев прозвище такое. Дед Андрон Сашке и отвечает:
— Так знак у них на броне такой… Непонятный. Справа полоса красная, слева такая же, а посерёдке толстая полоса белая, а на той полосе снова же красная такая лапа трёхпалая, когтями вверх, только размазана она, как клякса какая, может, потому…
Ну вот, и прояснилось всё.
— Саш, пошли, — говорит Саблин, и они уходят в гаражи.
Он хотел познакомиться с новыми людьми, набранными Каштенковым в его отсутствие, — вот и познакомился. Только не на стрельбах и не на сборах, а уже при погрузке снаряжения и оружия. Людей подняли, они являлись уже с бронёй и личным оружием. Везли собранные жёнами баулы с домашней едой.
Аким и Саня проверяли всё, открывали ящики с доспехами, весь ли комплект в наличии, оружие проверяли. Никто из казаков за это не обижался — всё по уставу. Потом отделениями отправляли людей на погрузку. И всё нужно было контролировать. Не дай Бог забудешь что. Потом в походе хватишься, а где брать, к примеру, те же запасные баллоны для хладогена? Будешь по соседям ходить — побираться. И так со всем.
Тут появился и водитель из третьей сотни по фамилии Хавронский, невысокий и щуплый казак с большими руками. Единственный из третьей сотни, кто согласился пойти в призыв с чужою частью.
— Товарищ прапорщик, прибыл в ваше распоряжение, — доложил он. — Куда машину подать?
— К шестому складу, — отвечает Саблин. У него планшет в руке, там списки имущества взвода. Ничего нельзя забыть, ничего нельзя пропустить; и он обращается к Коблякову: — Толя, ты бери трёх людей, пусть пулемётчики и гранатомётчики тебе помогают, и давайте к оружейным складам. Всё тяжёлое оружие в эту машину, боекомплект к нему туда же, а потом к третьим воротам — заберёшь наш сухпай и воду.
— Пусть аккумуляторы тоже туда же грузит, — предлагает Саня.
Но Аким, подумав, не соглашается:
— Нет, это в нашу.
— У нас до бортов всего будет, — замечает зам, — а ещё медпакеты.
— Медпакеты я думал в БТР положить.
Тут приходит Таран:
— Ну, что у вас?
— Всё в порядке, товарищ хорунжий, грузимся, — за Саблина докладывает Каштенков.
— Явились все?
— Согласно списку.
— Добро, — Таран уходит.
Сашка тоже грузит медпакеты. А Саблин остаётся подписывать бумаги с начальником склада. Хорошо, что перекусить успел перед тем, как из дому выйти, время уже шло к десяти часам. Уже припекать начинало.
Пока уложили броню и оружие, вернулся зам и доложил:
— Так медпакеты в БТР не влезут.
— Как не влезут? — не понимает прапорщик.
— Да они — мехвод и оператор орудия, набросали туда ящиков со снарядами, топлива десять канистр. Своего барахла ещё у них… Мехвод говорит: медпакеты если только на броню.
— Он дурной, что ли? — Аким удивляется: дорогущие медпакеты под солнце и пыль бросить?
— Я ему так и сказал, а он мне: снаряды и топливо на броне возить уставом запрещено.
А Акиму нужно хладоген считать, ящики сложены, люди ждут, чтобы грузить начинать, а он уже один раз сбился, нужно пересчитывать по новой.
— Саня, разберись с медпакетами.
— Есть, — откликается зам.
И при этом ещё жена уже третье сообщение присылает: «Ну ты поесть-то придёшь? Ты вообще домой заглянешь?».
«Вот бестолковая женщина, как я домой не загляну, если у меня и броня, и оружие дома?».
Кое-как просчитал, тут пришли Короткович и Шульга.
— Как у вас дела, товарищ прапорщик?
— Всё в порядке, товарищ сотник.
— А как настрой во взводе? — интересуется дед Андрон. — Что люди говорят о командировке?
— Люди? — Аким вспоминает разговоры подчинённых. — Так многим интересно. Море глянуть, север. Не был там никто из наших.
— Это да; а у тебя, прапорщик, я так список глянул, молодых-то немало, — замечает подсотенный Шульга.
— Так точно, у половины взвода один или два призыва. А два человека только с учебки, — отвечает Саблин.
— О-о… Так они и не видали ещё тех краёв, где люди без респираторов ходят… — понимает подсотенный.
— Скорее всего, — соглашается Саблин.
— А сам-то ты бывал на севере, прапорщик? — старый казак смотрит на Акима с лукавым прищуром.
— Так точно, пару раз бывал. Но урывками, ничего толком и не вспомню. Я же всё больше по болоту, — отвечает Аким.
— Да я знаю, казак, знаю, — говорит дед Андрон и хлопает Саблина по плечу. — Знаю, что ты всё болото вдоль и поперёк исходил, ещё с этим бедокуром Савченко начинал. Конечно, вы и на севера заскакивали.
— Так точно, как раз по молодости и бывал.
— Ну и хорошо, — продолжает подсотенный, — покажешь своему молодняку севера и море.
— У вас когда будет всё готово? — выслушав их болтовню, наконец спрашивает Короткович.
— Надеюсь, что через час закончим, товарищ сотник.
— Хорошо, нам добраться до Енисея нужно до рассвета, баржи под погрузку подадут к пяти утра.
— Грузимся, как всегда, в Хреново? — интересуется Аким.
— Да, в Хреново.
— Должны успеть, — прикидывает прапорщик.
— Обязаны успеть, — уточняет сотник.
⠀⠀
Наконец всё загрузили: грузовики, БТР-ы, штабные машины, машина медиков, весь транспорт миномётной батареи, машина командира шестой сотни Второго казачьего пластунского полка выстроились в колонну на обочине одной из главных улиц станицы.
— Час на прощание с родными, — говорит сотник, — потом придёт комполка провожать и напутствовать.
— Товарищ сотник, — напоминает ему Аким. — Личное оружие и броня у командиров взводов ещё дома. Разрешите отлучиться.
— Разрешаю.
Командиры взводов и их замы поехали по домам — собираться на войну. Ну, для них и их жён то дело обычное. Настя уже подготовила здоровенный баул: сало, подсушенная гороховая каша со шкварками, как любит муж, только кипятком залить — и отличный обед. Паштет домашний, отборный, ни одной ноги или головы, чистейший протеин, банка в три литра. Большая коробка улиток в чесночном рассоле — так это вообще деликатес. Хлеб свежайший, жёлтый от жира. Такой, если держать в герметичной посуде, неделю свежий. В общем, всё, что любит муж. Что всегда берёт с собой. Ещё бельё, одежда, гигиенические принадлежности.
Молодец Настасья. Успела, собрала мужа. И на стол уже накрыла, словно знала, что сейчас придёт.
Он ел быстро, главное, чтобы Наталка не начала плакать. Она очень не любила провожать отца, и чем старше становилась, тем больше расстраивалась. Но теперь она сидела молча, держала в руках тряпочную сколопендру.
— Может, Олега из школы позвать? — предлагает жена. — Попрощаться?
— Нечего, пусть там сидит, может, хоть какое знание за голову зацепится, — отвечает прапорщик. — Пусть потом сходит в полк, заберёт квадроцикл, я оставлю его на офицерской стоянке.
— Ладно. За море, значит, поедете? — наконец не выдерживает жена. И это недобрый знак.
— И слава Богу, — отвечает Саблин. — Призыв лёгкий будет. Не хочу я полгода в песках в траншеях сидеть. А там хоть не жарко будет.
— Говорят, кляксы сильные, — не соглашается жена. Она, как, впрочем, и вся станица, уже в курсе целей и задач их сотни.
— Кто говорит? Товарки твои по лабазу? — Саблин демонстрирует полную беспечность. Даже усмехается: ох уж этот всестаничный магазинный центр военного анализа. — Ну, они-то всё знают, они их не раз в бою проверяли…
— Ой, Аким… — ну всё, кажется, сейчас начнётся. В её голосе слышатся слёзы. А начнёт рыдать мать — и дочка сразу подхватит. А ему это всё совсем не нужно…
— Ну-ка! — Саблин стучит пальцем по краю стола. Скорее шутливо. — Не смей… Не смей этого начинать, взрослая же казачка…
Но супруга отворачивается и вообще уходит с кухни, прикрывая глаза концом платка.
«Что-то её сегодня сильно пронимает, — вот поэтому он и не любит этих проводов. — Ещё Олега сюда хотела позвать, для полного комплекта, чтобы и он ещё тут грустил».
Прапорщик глядит на дочь, та уже куксится. Тоже зарыдает, не удержится.
Нужно было уходить отсюда побыстрее, иначе тяжко. Но, уходя, он всё равно вспомнил:
— Ты, Настя, Мишку-то не обижай.
— Ой, да чего ты? — всхлипывает жена. Машет рукой. Она, судя по всему, ещё и обижается, что сейчас супруг об этом говорит, а не о чём-то ещё. Более важном… Ну какой сейчас ещё Мишка…
Но Аким не отступает:
— Больше нет у него никого, не обижай, говорю. Пусть сюда приходит, когда захочет, — сказал, уже накинул пыльник и замер, ждёт её ответа, смотрит на жену: ну, обещай.
— Да ладно, — наконец соглашается она, и он её после обнимает.
Машины стали выбираться с обочины на дорогу, огромные колёса сразу поднимают жёлтую пыль, которая тут же смешивается с чёрным дымом выхлопа. Народ, в большей части женщины и дети, собравшиеся на проводы, не расходится, так и стоит в клубах пыли.
Он не поленился, поглядел в окно, а потом и в боковое зеркало. Настя, несмотря на его запрет, скорее всего пришла и теперь стояла где-то, чтобы не попадаться ему на глаза. Но Саблин не отыскал её среди других женщин.
Тут он снова вспоминает… Сразу достаёт коммуникатор и, пока машина не покинула зону действия связи, пишет сыну:
«Олег, я в призыв. Ты приглядывай за Мишкой, мать что-то невзлюбила его».
И буквально через пятнадцать секунд приходит ответ:
«Пригляжу, бать, удачи там тебе». Олег молодец. Коротко и по делу. А через несколько секунд приходит ещё одно: — «Бать, а можно нам с ним за рыбой сходить? Хоть недалеко?».
Саблин задумывается на некоторое время, но его машина уже выезжает из станицы, уже видно серо-жёлтое вечное облако пыли над большаком. Связь сейчас пропадёт, и он торопится: «Нет, меня ждите». Олег, конечно, уже взрослый парень, но в болоте пропадали люди по-настоящему опытные. А тут два парня. Нет, он не хотел рисковать.
«Нет-нет… Ничего, подождут, потерпят».
Прапорщик сидел на офицерском месте головного грузовика, перед ним ехала только машина командира сотни, так что главная пыль ему не доставалась. Тем более машина была новая, а соответственно уплотнители свежие, кондиционер хороший. Тут можно было вытянуть ноги, места хватало, а гибкий кронштейн позволял установить планшет в любом положении. Плюс откидной столик в приборной панели напротив офицерского места, да ещё и кулер с водой. Комфортное путешествие. Даже в машине сотника и то хуже, там меньше места.
«Хорошо быть командиром».
Так и поехали, и до самого Енисея останавливались лишь четыре раза на десятиминутные привалы. Ещё до рассвета увидали огни армейской базы на берегу реки. То и был один из самых больших военных лагерей на берегу Енисея, там располагались главные склады, ремонтные цеха и множество пирсов, а также казармы и штаб Четвёртого военного округа: лагерь Хренова. Тут даже ночью кипела жизнь, пирсы были заняты, прожектора горели, краны работали, гружёные машины уходили от пирсов на Енисейский тракт.
Саблин из машины выбираться не спешил. Неохота ему было выходить из чистой и свежей кабины в адскую ночную духоту и пылищу. И тогда пришёл Таран, постучал в дверь его машины, а когда Аким открыл, прокричал:
— Пойду попробую узнать, где наш причал! Отдыхайте пока!
— Есть отдыхать.
А водитель успевает крикнуть:
— Товарищ хорунжий, нас заправлять тут будут?! У меня меньше тридцати литров осталось!
— Нет, не будут, — отвечает Таран. — На Второй полк топлива тут нет, не зарезервировано. Своим будем заливаться, — и закрывает дверь.
А кругом жуть. Десятки и десятки машин. Огромные прожектора, у реки белые столбы света в пыли. Много людей. И тех, кто работает, и тех, кто ждёт своего часа.
— Эх, хоть бы до рассвета загрузиться, — мечтает новый шофёр Милонов, молодой казак, которого Саня записал во взвод совсем недавно, вместо внезапно выбывшего по болезни. Записал его Саня во время последнего отсутствия командира. У шофёра это был только третий призыв.
А вот Акиму всё равно, или даже наоборот. Он не торопится.
Впереди ещё сто восемьдесят дней призыва. Обратный отсчёт пошёл. И если они загрузятся к вечеру — так только лучше будет. Останется сто семьдесят девять дней. Лишний день в тылу… Куда торопиться-то? Зачем?
Аким закуривает. Дворники смахивают с лобового стекла очередную порцию пыли. А тут приходит Саня. Он со своей бесцеремонностью лезет в кабину. И сразу начинает:
— Пожрать бы! Может, сбегать, узнать на кухню?
Шофер смотрит на заместителя командира с пониманием. Он тоже поел бы.
— Охота тебе — беги, — отвечает Аким. Конечно, он и сам бы поел. Но он командир взвода, он мог себе позволить, пока шофёр вертел баранку, перекусить в дороге и выпить чаю. Откидывающийся столик к тому только располагал. А Саблин продолжает: — Таран ушёл на пристань, так что, если ты собрался завтракать, так поторопись.
Но Саня что-то не спешит.
— Может, сходишь к Коротковичу? Спросишь?
— А что ты? — усмехается Аким.
— Да ну его, начнёт опять цепляться к чему-нибудь, — отвечает зам. — А на тебя он не рычит. Сходи ты.
— Да тут у них кухня хреновая, кормят всегда плохо, — вспоминает прапорщик; он специально так говорит — дразнит товарища.
— Да уж какая есть, лишь бы покормили. Давай, Аким, вся сотня жрать хочет.
— Ну, выпускай меня тогда, — отвечает ему Саблин нехотя.
Он дошёл до машины сотника, а тот вышел к нему. Короткович ему всё объяснил, и Саблин вернулся к своим.
— Ну что, будем есть? — сразу поинтересовался зам.
— Нет, на Второй полк ни топлива, ни провизии не зарезервировано, — отвечал ему Аким. — Ни воды, ни помывочных.
— Как так? — удивился Каштенков.
— А вот так, — отвечает прапорщик. — Тем более, сотник сказал, что мы уже проходим по ведомостям не как Второй полк, а как Тридцать седьмой. Так что, казаки, кушайте своё. До Туруханска столовых не будет.
— Своё? — переспросил Милонов. — Ну, своё так своё.
Но поесть ему не пришлось, в первых рассветных лучах показался из пыли Таран. Он открыл дверь машины и сказал, указывая рукой куда-то к реке:
— Прапорщик, наш причал номер два. Это туда. Там ещё стоит баржа с армейцами, но она уже загрузилась и отваливает. Наша стоит на рейде, ждёт; как только армейцы отойдут, так сразу начинаем погрузку. Выдвигайтесь туда.
— Ну вот и всё, — говорит Саня с сожалением, когда хорунжий захлопнул дверь кабины. — Можно считать, что позавтракали. В общем, всё как всегда.
Баржа была большой, влезла вся сотня, хотя она считалась усиленной и комплектной. Четыре взвода, миномётный расчёт со своей «мотолыгой» и грузовиком, во всех взводах имелись БТР-ы, электронщики на своём вездеходе, плюс штабные. Всех нужно было расставить в трюме правильно. Так что грузились довольно долго, два БТР-а вообще оставили на палубе. На самом носу. Казаки расположились в кубриках. Кубрики — просто отсеки с железными переборками и дверями, в которых прикручены к полам металлические четырёхъярусные кровати, без намёков на матрацы и подушки.
— Зато ни клещей, ни клопов, — дежурно и чуть уныло шутил боцман, — кондиционер один на весь корабль, вы уж, господа казаки, не взыщите. Те, кто ближе к корме, тому и холод.
Первый взвод, как и положено, грузился первым, и так как казаки уже эти речные калоши знали не хуже, чем свои БТР-ы, Саня успел для взвода занять самые лучшие кубрики.
И едва все разместились, ещё даже не начал грузиться второй взвод, а люди уже за своё:
— Командир, а что с помывочной?
Саблин не знал, что с помывочной, и поступил так, как уже поступал всё последнее время:
— Товарищ урядник, выясните, что там с помывочной.
— Есть, — отвечает Саня.
И пока Саблин курил в трюме возле своего грузовика, под сильным напором воздуха из вентиляционной трубы, Саня нашёл боцмана, вернулся и доложил:
— Помывочная на двух человек, фильтры тут, как я понял, рванина древняя, вода еле идёт и вся жёлтая от амёбы, боцман говорит, что человек тридцать помыться успеют, а потом фильтры совсем забьются и придётся их чистить. Так что иди помойся, Аким, пока хоть что-то течёт ещё.
Казаки уже расписывали очередь, а командир взвода пошёл мыться. Хорошо быть начальником.
После помывки и дышится легче. А тут в расположении его взвода появился вахмистр Капустин.
— Ну что, казаки, осваиваетесь? — он оглядывал суровые койки, заваленные вещами личного состава, влажные стены, тусклые лампы кубриков.
— Так точно, товарищ вахмистр, — отвечал за всех Каштенков.
— Ну, вы сильно-то не привыкайте к этому санаторию, — продолжает Капустин. — Мы в Туруханске будем перегружаться на другую посудину.
— А эта что? — не понимали люди.
— Сказали, что эта по морю не ходит, что у этой дно плоское, — пояснил вахмистр. — Пришла радиограмма, что в Туруханске нас заберёт другая баржа.
Он после сообщения думал уже уйти, но Саблин его окликнул:
— Андрей, мы завтракать собираемся, будешь с нами?
— Да… Надо бы, конечно, — соглашается Капустин, — но другие взводы проверить хочу, посмотреть, как устроились. Так что ешьте, казаки.
Наконец палубы вздрогнули, по борту прошла волна вибрации — заработали дизеля, баржа тихонечко отвалила от пирсов, развернулась, вышла на стремнину и пошла на север вниз по течению.
— Ну наконец-то, — говорит Саня, — давай поедим, что ли.
Стали они вытаскивать свои баулы, доставать чайник, собирались кипятить воду… Но поесть не удалось, даже чай сварить не успели… Пришёл вестовой и сообщил, что сотник зовёт всех командиров и замов на совещание.
— Да что ж такое… Ну никакой жизни! — возмутился Каштенков. — Ведь за ерундой зовёт.
И он, в общем-то, оказался прав. Короткович собрал людей, чтобы всего-навсего произвести разбор действий взводов на марше и привалах. Дескать, всё делали так, как будто никуда сотня не торопилась. Не понравилось сотнику, что долго они преодолевали расстояние от станицы до места погрузки.
— Когда обратно пойдём, уверен, тот же путь преодолеем намного быстрее, — разумно предполагал он.
— Наверное, — соглашались с ним командиры взводов, люди с седыми висками. А сами гадали при этом: ему и вправду охота об этаких пустяках говорить? Или он просто поболтать желает?
⠀⠀
Это на лодке Савченко он мог бы добраться от лагеря Хренова до Туруханска за световой день. Но огромная баржа, даже идя вниз по течению, тащилась почти сутки. И на большой изгиб реки они пришли ночью. Пришвартовались, люди стали собирать вещи, но от командования пришёл приказ пока сидеть на барже, так как морская баржа ещё не пришла. В общем, ждём.
Утром народ вышел на палубу. Большинство здесь впервые. Люди разглядывают берег, дома, обнесённый забором армейский гарнизон. А если смотреть на восток, то даже отсюда видны среди болот первые поросшие растительностью сопки. Они все тёмные, мрачные, даже если залиты солнечным светом.
— Товарищ прапорщик, — обращается к Акиму снайпер Верёвко. Ему лет двадцать, не больше. — А вы ведь бывали в этих местах раньше?
— Бывал как-то, — отвечает Аким. Больше ему о том говорить не хочется, но Верёвко не отстаёт:
— Ваш товарищ, Денис Калмыков, рассказывал, что тут, за Енисеем, на Талой, все растения чёрные.
«Балабол этот Денис Калмыков».
И к их разговору начинают прислушиваться и другие казаки, что стоят рядом.
— Лиловые они, — произносит прапорщик чуть лениво. Он курит, тут на палубе жарко, и общаться совсем не хочется.
— А ещё говорил, что тут налима навалом, — продолжает снайпер.
— Ну, раз он говорит… — отвечает Саблин и стреляет окурком за борт. На том разговор заканчивается. Прапорщик спускается в трюм.
И в двенадцать дня морская баржа у Туруханских причалов так и не появилась, а капитан того корыта, на котором они сюда пришли, дизеля выключил: топливо у него, видите ли, стало кончаться. Соответственно, ни света, ни кондиционеров, ни воды на судне не было. И стало в трюме как в духовке: темно и страшно жарко. И тогда сотник, с большой неохотой, согласился отпустить личный состав на берег, перед этим строго наказав командирам взводов:
— Следите за подчинёнными, чтобы никакой водки. Коммуникаторы никому не отключать.
Ну, с коммуникаторами всё понятно, но попробуй тут уследи за подчинёнными, если прямо за пирсами — кабаки с хорошими кондиционерами и душевыми. И таких заведений вдоль берега десяток. Десяток, но Акиму нужно одно. Он с казаками из своего взвода спустился с баржи на причал и сказал Каштенкову:
— Пригляди за людьми, я отлучусь на полчаса.
Ясное дело, Саня стал интересоваться:
— А ты куда?
— Да нужно тут…
Он пошёл по пирсам, и даже обернулся один раз: нет ли за ним кого из его сотни. И увидал, что за ним идёт… кажется, это был тот самый Верёвко. Аким остановился, дождался его и спросил:
— Вы почему взвод оставили?
— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться… По личному… — заявляет ему вдруг молодой казак.
— Разрешаю.
— Я поговорить с вами хотел… — тут он замялся.
— На предмет? — Аким торопился: ну, что там у тебя?
— Я хотел вас спросить насчёт ваших рейдов… Может, вам нужен будет снайпер там? Ну… если нужен… — говорит молодой казак.
— В болоте нет дистанций и нет целей для снайперского огня, — сухо отвечает Саблин. — Там больше нужен был бы пулемётчик. И вообще, я в рейды пока не собираюсь…
— А-а, — с разочарованием тянет молодой казак. — Пулемётчик… Ну, ясно… Но если вдруг.
— Идите к своим товарищам, — почти строго говорит Саблин. И отворачивается от подчинённого.
Он заранее приготовил копейку, чтобы попасть в скупку-столовую. Это хорошо, что тут был платный вход, однополчане вряд ли сюда заявятся. Болотный люд цену деньге знает: зачем платить за вход, если можно найти заведения бесплатные.
Едва он вышел из тамбура, как к нему обращается мальчишка, стоявший тут же:
— Господин казак, пыльник надо снять.
— Нет, — заканчивает разговор Аким и идёт к стойке.
Марина. Она его сразу узнала, но лицо у неё холодное. Женщина просто ставит перед ним стакан с пивом, едва он останавливается возле неё.
— Я не заказывал, — напоминает ей Саблин.
— За счёт заведения, — она разглядывает его и спрашивает: — Олег отошёл, найти его?
— Да, — ну, раз за счёт заведения, — прапорщик берёт пиво.
— Вон там дверь, — говорит ему Марина, указывая куда-то в угол, — там можете подождать его.
— Я не могу ждать долго, — отвечает ей Саблин.
Она кивает ему: понимаю.
Это был отдельный кабинет, может, для персонала. Стол, удобные стулья, кондиционер. Окон тут не было, значит и лишних глаз тоже, так что можно было спокойно подождать Панова. Тем более что тот мальчишка, что просил его снять пыльник, принёс ему тарелку с едой. Это была роскошная отбивная из свиной шеи, к ней рис и кусок хлеба. Настоящий офицерский обед.
«Раз пиво бесплатно, может, и за это платить не придётся?».
Он поел и выпил всё пиво, ему нужно уже было собираться на баржу, и только тут появился Панов.
— Здравствуйте, прапорщик, — он протягивает руку. — Ждали? Долго? Это ваша баржа у пятого причала?
— Моя, и мне уже пора.
— Понял; я всё уточнил, всё выяснил, — Олег сел напротив. — Вас везут на запад, за море, там, я слышал, канадцы расшалились.
Саблин ничего на это не отвечает. Это информация секретная, и она Панова никак не касается.
— Вернётесь вы… — продолжает Олег, — и сами не знаете когда.
Так и есть, но и об этом Аким говорить не собирается.
— В общем, всё хорошо, вас будут ждать. Есть человек один… Родион Кошкин, самый опытный из всех, кто есть на Енисее. Ваш друг Савченко с ним начинал ходить за арматурой. Здесь он живёт, рядом с Туруханском, его дочь, Тамара, знает, как его найти. Так вот, Родиона я предупредил, два дня назад переговорил с ним. Он будет ждать, пока вы с призыва вернётесь. Тамара же живёт в большом доме, что сразу на восток от ограды гарнизона. Тот дом вы не пропустите. И она тоже о вас предупреждена. Как освободитесь — так сразу к ней, она вас свяжет с отцом. Ну вот, в общем-то, и всё.
— Большой дом у ограды гарнизона, — повторил Аким. — Тамара Кошкина, — он встал. — Ладно, спасибо вам, Олег.
— Пожалуйста. Кстати, новые, в виде жеста доброй воли, уже запустили — ну, я так думаю, — процесс восстановления сто девятого.
— Да? — Саблин тут обрадовался. Даже если у него ничего и не выйдет, ну, не будут же странные бабы убивать Савченко. — Это хорошо.
— Александра о том похлопотала.
— Вот спасибо ей! Как она, в порядке после прогулок по нашему болоту? — вспоминает большеглазую девушку Аким.
— Она в восхищении вами, — улыбается Панов.
— Мной? — удивляется Саблин.
— Вами, вами, — улыбается Олег. — Считает, что вы образчик нового болотного человека, продукт быстрой эволюции, а это для новых важно.
— Что это? — не понимает прапорщик.
— Им, новым, вообще важно, что такие, как вы, свои качества приобретают в процессе естественного отбора, а не из-за преднамеренных изменений в хромосомах. Считается, что это признак высокого качества генов и надёжности общей биологии индивида, — продолжает Панов. — Я уж и говорю ей, что не может за двести-триста лет получиться качественный ген нового вида сапиенса: слишком мало времени, слишком коротка цепь мутаций. Но она не соглашается и приводит в пример вас. Говорит, что вы необыкновенно выносливы и прекрасно переносите новый температурный режим, вас не мучают тепловые удары, раз вы неделями можете находиться в лодке, в болоте, где нет тени и кондиционеров, при этом не снимая КХЗ.
— Так не я один такой, — замечает Саблин. — В болоте слабым — никак. Там днём до пятидесяти бывает, и в тень там и вправду не спрячешься.
— Именно это она мне и рассказывала, и вас, прапорщик, приводит как эталон нового человека, который при этом ещё и достиг среднего уровня развития интеллекта, — посмеивается Панов. — Она даже признаёт, что вы, при своих высоких физических кондициях, ещё и не тупой.
— Ну что же… спасибо ей, что так думает. Ладно, пора мне.
— Удачи вам в призыве, прапорщик, — желает ему Панов.
— Спасибо, — и интересуется: — А за отбивную мне нужно платить?
— Нет, ну зачем? Не нужно, мы же теперь вроде как в одной команде. Заходите в любое время. Вам тут будут рады, — отвечает ему владелец заведения.
А он и спрашивает тогда Олега:
— А у меня знакомая одна была, я раньше думал, что она из северян, а теперь, после прежних разговоров наших… Думается, она из островитян оказалась, уж больно по повадкам похожа на тех, что вы мне описывали; я как-то с нею одну заразу на болоте ловил, и вот фамилия у неё такая же, как и у вас… Сама высокая, худая, как и Розалия… Может, знаете, кто она?
— Ну откуда же мне их всех знать, — пожимает Панов плечами. — Стройных и высоких женщин и на севере, и на островах хватает, это распространённый генный стандарт, — он описывает как раз ту женщину, что вспомнил прапорщик. — По-мужски, по-женски целеустремлённую…
— Ага, точно она, — соглашается Саблин. — Злобная и упертая.
Аким вышел из прохлады на жару, как раз самое пекло наступало.
— Красивая, но неприятная в общении блондинка, — продолжает Панов идя за ним. — Они похожи друг на друга. Это стандартизированные эмиссары для специальных миссий. И одна из таких носила фамилию Панова?
— Так точно.
— Нет, — Олег смеётся, — я рождён стандартной процедурой, без запланированных улучшений.
Люди с пирсов попрятались, и Аким шёл по набережной едва не в одиночестве.
«Значит, высокое качество генов и общая надёжность биологии».
Он никогда об этом особо не думал, просто с молодых ногтей в болоте, жарковато бывало, конечно… бывало. Но он терпел, как терпели и все станичники. Ну а куда деться-то? Если только в тень рогоза прятаться? Ну а какой смысл тогда днём в болото идти, раз прятаться нужно, а не рыбу добывать. И нет… никаким особенным он не был. Были казаки в станице ничем не хуже него насчёт выдержки и крепости.
С этими мыслями он и добрался до своей баржи. А там казаки в тени борта присели прямо на пирсе, болтают, и Саня ему сообщил:
— Нашей баржи морской ещё нет, и когда будет — никто не знает. Капитан топливо бережёт, в трюме сидеть вообще невозможно, так что Короткович разрешил гулять дальше.
Гулять дальше? Ну что же, он решил дойти до дома Тамары Кошкиной. Поглядеть на него.
— Аким, может, я с тобой? — попросился Каштенков.
— Сань, ну а взвод с кем? — отвечал ему Саблин.
Саня на это ничего не сказал.
А дом был и вправду хорош. Два этажа, два ветряка, свежая краска-серебрянка. Всё новое, хорошее. Сразу видно, люди живут зажиточные. Но долго он глазеть на дом не хотел — зачем привлекать внимание? Когда нужно будет, тогда приедет познакомиться с хозяйкой. И вернулся к барже.
Уже к четырём часам дня пришла радиограмма, что выделенное для них судно сломалось в пути и не придёт. И тогда сотник Короткович решил взять деньги из казны сотни и продолжить путь.
К пяти часам на пирсе появилась цистерна-заправка, а потом и цистерна с питьевой водой. И ещё не было шести, как дизеля на барже снова были запущены. Заработали кондиционеры, и утомлённые жарой люди стали спускаться в тёмное чрево баржи.
— Командир, ну что, куда теперь? — спрашивали у него казаки, когда он вернулся в расположение своего подразделения.
— До Дудинки идём, а там видно будет, — отвечал им Саблин.
— До Дудинки, — почти мечтательно повторяли молодые бойцы из его взвода. — Товарищ прапорщик, а ведь там и до Норильска недалеко.
Люди вставали, подходили ближе, чтобы расслышать его слова за шумом дизелей.
— На колёсах от Дудинки часа два, — отвечал Аким.
— А на лодке можно до Норильска дойти?
— Можно. По Малому морю, это у Игарки, нужно направо свернуть, на Большие воды, там плёсы огромные, на сотни километров тянутся, — вспоминает Саблин. — Но места там… нехорошие. Сопки, камни, омуты, глубины страшные… Нечисти всякой достаточно.
— Вы и там, значит, бывали? — удивлялись казаки, и теперь к их разговору прислушивались не только молодые.
— Кажись, был разок, или, может, два, — нейтрально отвечает прапорщик.
— Товар, наверное, там добывали; там, на Больших водах, места, говорят, безлюдные, — догадывается Кобляков Анатолий. — Много всякого от прошлых веков найти можно.
— Ну… вроде того. Есть места, где можно медь найти или ещё что…
— А в Норильске красиво, наверное? — это уже интересуется снайпер Верёвко.
— Да я и не помню, один раз там был, ночью приехали, следующей ночью уехали, а весь день делом занимались в каком-то подвале, считались-рядились да всё взвешивали. Помню, что город большой и огней в нём много, — нехотя вспоминает прапорщик. — Как звёзд на небе.
— Неужто так много? — удивлялась молодёжь.
— Господа казаки, — говорит тут Каштенков, — чего вы насели-то? Дайте командиру отдохнуть, а то налетели, как бакланы, со своими вопросами, и га-га-га, га-га-га… Покоя от вас нет. А в Норильск всякий сам может сходить, если так любопытно.
И Саблин был ему благодарен.
⠀⠀
Ночью прошла гроза. Настоящая — с молниями и сплошной стеной воды, что обрушилась на реку.
— Это ещё что? — спрашивали казаки, глядя, как струи воды заливаются в трюм, на нижние палубы и даже в жилые кубрики. — Откуда это?.. До сезона воды ещё вон сколько.
Только старики, те, кто бывал на северах, ничему не удивлялись.
— Чем севернее будем забираться, тем чаще будут дожди, на берегу океана, так там вообще два раза в день вода с неба хлещет. Как по часам, — пояснял Аким молодёжи.
— А как же в сезон дождей? — спрашивали у него казаки.
— В то время дожди целыми днями идут.
На рассвете стали выходить казаки на верхнюю палубу — и только дивились. Ничего вокруг не видно, всё белым-бело. Руку вытянешь, так пальцы уже видно плохо — туман.
— Как капитан баржу ведёт? Не видно же ничего, — разговаривали бойцы, подходя к фальшборту.
— По радиомаякам и по РЭБ-у, — поясняли им умные радисты и электронщики.
Саблин, как и все, тоже вышел подивиться такому чуду. На болоте тоже нет-нет да и случались туманы. Но в болоте вода из-за верхнего слоя амёб испарялась слабо, так что туманы на болоте и туманы здешние даже сравнивать было нельзя.
Но и получаса не прошло, как поднимающееся солнце растопило белую пелену, и глазам открылась новая река. Светлая, сверкающая.
Казаки, столпившись у правого борта — с той стороны берег был ближе, — глядели на холмистую, нависающую над рекой сушу и изумлялись: совсем не такова была эта земля, как их родные берега. Там на холмах и домики вроде какие-то были. Лодки на пристанях и на воде. Но всё иное. Несерьёзное всё, словно игрушечное.
— Казаки, гляньте-ка, — кричит кто-то, — баба!
И сначала не все понимают, чего это кто-то бабе удивляется. Ну баба, ну так что же… Мало на свете баб, что ли. Но как только их баржу догоняет проходящая мимо лодка, как только она равняется с нею, все видят, что на руле в той лодке сидит… женщина. Молодая. А ещё в лодке ребёнок.
Женщина одна в лодке? Для болотного края — дело немыслимое.
«Вот так вот Настёну посадить в лодку с Наталкой и сказать: езжай… да хоть на тот же Антонов хутор к старшей дочери… — у Саблина неприятные мурашки по спине… — Всё: считай, что нет ни жены, ни младшей. А тут вон… Катается себе. И бегемотов, видно, не боится».
Кто-то из молодых оттягивает респиратор и залихватски свистит, видно, от восхищения или от удивления, кто-то громко здоровается с женщиной. Та поднимает на них глаза, машет рукой. И ребёнок тоже машет казакам. Лодка проходит мимо и уходит дальше вниз по реке. А болотные люди так и глядят этому чуду вслед, так и дивятся, и, как и Саблин, многие из казаков вслух представляют, что будет, если их жёнам дать походить на лодках по болоту.
Завтракали казаки оживлённо, уж больно много у них было интересных тем для обсуждения. И дожди не по расписанию, и самостоятельные женщины. И потом, пока не началась жара, снова люди поднимались из трюма на палубу: смотреть, может, ещё чудеса какие будут. И посмотреть было на что. По реке, по берегам то тут, то там стояли селеньица, маленькие хутора или вовсе одинокие домики, за ними по берегам тянулись тёмные сопки, тёмные, неприятные и мрачные даже на вид.
— Казаки, а кто знает, что там капитан обещал, когда в Дудинке будем? — спрашивал кто-то и опять же уточнял: — Аким, ты не слыхал?
— Нет, не слыхал, — отвечает Саблин.
— А сам что думаешь?
— Скоро Игарка должна быть, к вечеру уже, может, а от неё до Дудинки на лодке хорошего хода часов двенадцать-тринадцать, а на этом… — Аким имел в виду баржу, — Бог его знает, сколько тащиться будем.
— А в Игарку заходить будем? — интересуются однополчане.
Ну откуда же ему знать?
И они в Игарку не зашли, хотя город был большой, тут и рыбарей было немало, и промысловики селились, и военный город имелся. Вышедший на палубу к подчинённым хорунжий Таран сказал им, что до Дудинки останавливаться не будут. Воды и топлива хватит. Так как время деньги, и за каждый час, хоть идёт баржа, хоть стоит, всё одно платить из казны сотни. В общем, Игарка осталась с правого борта.
Теперь казаков не удивляли грозы, не удивляли сопки по берегам, но всё равно поводы удивляться находились новые и новые. И народ в трюме сидеть не желал и даже в жару находил тень на верхней палубе. Уже во второй половине следующего дня пластуны увидели на пригорке над рекою группку детей, которые собирали что-то с земли и остановились, чтобы посмотреть на баржу, что проходила мимо них. Ну, мало ли… Чему тут дивиться? Везде дети есть. Но на тех ребятах не было ни пыльников, ни КХЗ. А вместо нормальных респираторов на их лицах были лишь марлевые повязки… или что-то типа этого.
— Ну, может, то бедные какие, — предполагали казаки. — Видали, тут по берегу домишки какие: ни ветряков тебе, ни хорошей краски теплоотталкивающей на них.
— Да тут рогоза почти нет по берегу, — замечали иные наблюдательные.
Так и есть, рогоза, того самого, которым заросло всё болото, здесь по берегу произрастало совсем немного. Тут произрастали камыш, ива и прибрежная серебряная верба.
И опять казаки удивлялись; а уже на закате, когда красный шар катился за горизонт, увидели станичники ещё одну поразившую их вещь. Они видели блестящие квадраты воды на возвышенностях, а в них, по колено в воде, копошились нагнувшиеся люди.
И опять многие к Саблину, что курил со всеми:
— Аким, а чего это они там?
— Не знаю, — отвечал прапорщик. — Сам такое вижу впервой.
— Может, так улиток тут разводят или ещё что… — предполагал кто-то из казаков. И это была мысль вполне себе здравая. Улитка — вещь ценная, калорийная и вкусная, а значит, и дорогая, скупщики с севера её хорошо брали. Может, теперь её тут растят.
Но всем всё объяснил командир сотни.
— Рисовые поля, — говорит он, неслышно подойдя сзади к своим подчинённым. — Когда я в училище учился, такие только на самом побережье были. А теперь и тут… Китайцы большие мастера его растить, а рис — зерно непритязательное, ему только вода нужна, ну а дождей тут хватает, так что поедим риса, господа казаки.
Рис — дело удивительное, как и это поведение сотника, который в подобных разговорах с личным составом до этого замечен не был.
Ночью Аким проснулся то ли от наступившей вдруг духоты, то ли от топота ботинок по железу и разговоров где-то за дверью. А может оттого, что не слышно уже привычного гула корабельных дизелей.
«Дудинка. Пришли, значит, — он сел на своей узкой кровати. Стал искать ботинки. — Интересно, давно стоим? Наверное, выгружаться сейчас будем. Чего же Саня не разбудил?».
А пока он нашёл свою обувь, Каштенков как раз и появился. Появился и доложил:
— Морской баржи для нас тут нет, Короткович принял решение идти дальше, до Оленьего, а капитан говорил ему, что у него баржа не очень-то морская, а там уже море, и волна бывает. Но нашего разве отговорить? В общем, в Дудинке сходить на берег не будем.
— А где этот Олений? — не понимает Саблин. Он вообще о таком месте и не слыхал ни разу.
— А меня казаки посылали у тебя про то спросить, — не сильно-то смущаясь, говорит ему зам.
— Надо у деда Андрона спросить, всяко он про эти места лучше знает, — предложил прапорщик.
— Подсотенный Шульга малость выпил и закрылся у себя в каюте, храпит и не открывает даже самому Коротковичу, — рассказывает последние новости Саня.
— Ладно… А где мой планшет? — Аким встаёт. И они с товарищем быстро выясняют, где находится этот Олений… И потом выходят и сообщают подчинённым:
— Всё, господа казаки, дальше идёт уже настоящий север, а Олений — это уже остров. Там город и большой порт, туда и идём.
Утром всё вокруг переменилось. Во-первых, с севера подул странный на вкус ветер, а во-вторых, сразу после утреннего тумана болотный люд увидал Енисейский залив. И был он таков, что, идя рядом с берегом западным, восточного берега невооружённым глазом разглядеть не представлялось возможным.
Тут-то все, кто был на палубе, сразу и поняли: вот он, океан, вот он, настоящий север.
По берегу дома в два ряда над водою, и если в первом ряду строения ещё как-то можно назвать домами — хоть и хлипкий, но всё-таки бетон, пусть и не крашеный, — то второй ряд…
— Так то сараи какие-то, что ли? Из чего только их навертели? Так это пластик какой-то. Панели, — приглядываются казаки. На каждом таком сарайчике — ветряк или пара. Но не ветряная турбина, к каким привыкли зажиточные жители болот, а как будто самодельная штуковина на палке, что вертится и даёт хоть какой-то ток. А станичники продолжают приглядываться: — Невесело народец тут проживает.
— Скученно, и сараюшки больно маленькие.
— С местными дождями, по два раза-то на дню, наверное, мокро им жить тут.
А сразу за домами начинается настоящая невидаль:
— А там что зелёное такое? — интересуется одни.
И тут, к общей радости, на палубе появляется подсотенный Шульга, и он сразу всем всё объясняет:
— То сады.
— Вот всё то зелёное… — не сразу верят ему казаки, — то всё деревья? — все видели фруктовые деревья на картинках или электронных носителях, но вот чтобы они занимали целые склоны холмов, тянулись на десятки гектаров…
— Как есть — они, — заверяет станичных дед Андрон.
— И что же это? Яблоки, что ли?
— И яблоки, и персики, и вишни, и ещё всякое дорогое, — отвечает подсотенный, — а ещё они тут сахарный тростник выращивают, рис, где ровная местность есть, и Бог его знает что ещё.
— А пшеницу?
— А пшеницу тут не растят, и табак не растят, — говорит знаток севера, — это уже на островах произрастает.
— А я смотрю, лодок по берегам немного, — замечает кто-то из казаков. — Они, что же, за рыбой не ходят?
— А сардины всякие, консервы они где берут? — спрашивает другой.
— Тут рыба вся плохая, дрянь всякая, типа нашей, только стекляшка тут не водится, — опять же поясняет подсотенный. — Непромысловая рыба тут у берега. Вот и не рыбачат. А вся сардина для офицерских консервов — она в океане добывается, и то её немного; говорят, осталась она там, где вода древняя, чистая, а тут рыбу только на удобрение добывают или в печку для генераторов.
Всем всё понятно. И тогда у одного молодого и глазастого казака возникает новый вопрос:
— Товарищ подсотенный… А вон люд на берегу там, у опреснителей… Они, что же, без респираторов, что ли?
— Так и есть, — откликается дед Андрон. — Рогоз закончился, ребятки, можно и нам уже респираторы помаленечку снимать.
⠀⠀
Олений они увидали на рассвете, подошли к нему, а там, над зеленью садов, высятся огромные, все сплошь в ветротурбинах и солнечных панелях, невиданные станичниками белые квадратные здания.
— Заводы, что ли… — догадывается кто-то. Ну да… Казаки так примерно себе и представляли производственные корпуса.
Оно и понятно. Север. Ну должно же где-то производиться оружие, снаряжение, транспорт, электронное оборудование, броня… Ведь всё это кто-то производил для того, чтобы на юге, в раскалённых песках, казаки и армия могли держать фронт.
И корабли в порту совсем не походили на обычные баржи, что таскались по рекам. Эти были много больше, надстройки выше, антенны длиннее…
Пришёл вахмистр Капустин и сказал:
— Всё, эта лоханка дальше нас точно не повезёт, капитан отказывается. Так что выгружаемся.
А казаки и рады. Смотрят они на огромные здания, на верфи, на корпуса цехов — всем интересно.
— Народу тут, наверное, жуть сколько! — за всех удивляется Кобляков, глядя на пирсы и цеха, на корабли, что пришвартованы тут же.
— Командиров взводов к сотнику! — орёт вестовой, выскочивший на палубу. И орёт звонко, даже как-то непривычно. Это потому что он без респиратора… Станичники, поглядев на членов команды баржи, и сами уже не пользуются средствами защиты, но народ к такой безопасной среде не привык ещё.
Короткович же ничего нового командирам не сказал: выгружаемся, ждём транспорт, который довезёт сотню уже до места сведения частей. Транспорт он уже ищет, но когда найдёт, сотник не знал. Порт выделил их сотне место для хранения транспорта и имущества, но предупредил, что руководство порта всё понимает, но бесплатно стоять машины и БТР будут на территории порта одни сутки. Не больше. Дальше сотник просил командиров взводов предупредить людей об осторожности. А подсотенный Шульга так просто рассказывал:
— Вы, казачки, имейте в виду, что тут пропасть всякого жулья и ворья. Щадить вас не станут, рот разинете — сразу обнесут. Если из порта пойдёте куда, так чтобы не по одному, а чтобы шли казаки и при них ну хоть командир отделения непременно имелся. В заведениях бабёнки здесь жуть какие ушлые. Они тут — чистый соблазн, сраму не боятся, оголяются как только могут, болот тут нет, а здешние погоды им в том благоприятствуют. Потому на наших баб ну совсем не похожи. Опоят и оберут в один момент. Вы для здешние баб как дети малые.
— Жулья и ворья, ишь ты! Ну, это понятно… — переглядывались казаки. Но больше их интересовали рассказы деда Андрона про местных женщин. — А бабы что же?
И всем, конечно, хотелось посмотреть. И закончил всё сам сотник:
— Отнеситесь к словам подсотенного серьёзно: жители закрытых, патриархальных общин для жителей промышленных центров кажутся наивными. Вы для них — верный способ поживиться. Не верьте ничему. Ничего не покупайте с рук, только в лавках и магазинах. Держите подчинённых подальше от питейных заведений и особенно, особенно… от местных дам. Вот и всё. Караул по уставу без изменений, первым в караул заступает четвёртый взвод, всё. Свободны.
— А чего с нас-то? — не понимает командир четвёртого взвода Дмитрий Польских. Но это он вполголоса, так, чтобы сотник не услыхал, а то ведь начнёт разъяснять, а кому это надо?
Аким спустился в трюм и стал приглядывать за выгрузкой. Но пришёл Капустин и сказал:
— Аким, там человек пришёл портовый, он место покажет, куда нам транспорт ставить, иди погляди место, а Саня за тебя тут разберётся.
Ну, приказ есть приказ. Взял он одного казака с собой, молодого и проворного Игоря Чернова из штурмовых, и пошли они по порту с присланным человеком. И идут казаки и дивятся…
Тот человек, что к ним пришёл, и другие в порту… Никто пыльники не носит. Люди в лёгких одеждах без рукавов. Штаны до колен. Шапок никаких.
— Что это вы на меня так смотрите, товарищ прапорщик? — говорит человек, сопровождавший их к месту стоянки, заметив его взгляд.
— Да это… загорелый вы… — отвечает Аким.
— Ага, не то что вы, южане. Вы от солнышка прячетесь, у вас там его за глаза, а мы солнцу рады, — отвечает человек. — У нас уже через полтора месяца всё к полярной ночи пойдёт, вот и приходится каждому лучу сейчас радоваться, — рассказывает и тут же интересуется: — Послушайте, господа казаки, а у вас сало есть? Или, может, паштет есть?
Сало? Конечно, и у Саблина, и у Чернова и сало есть, и паштет из саранчи имеется. Чернов уже хотел сказать, что всё у него есть, но командир, вспомнив недавние наставления руководства, опередил его:
— Только для личных нужд, не для продажи.
А работник порта тут повергает станичников в ступор:
— Полрубля за кило сала и рубль за кило паштета, если, конечно, паштет чищеный.
— У меня всё есть, — сразу говорит рядовой Черных. И неудивительно, цена — просто вдвое от той, по которой забирают провизию скупщики в Болотной. И пока прапорщик не остановил казака, тот добавляет: — Продам немного.
— Договорились.
«Ну, как узнают остальные — так пойдёт торговля!»
Он словно в воду глядел, как первый грузовик встал на отведённое для сотни место, так и началось. Тот мужичок залез с Черновым в грузовик и купил у него по одному килограмму сала и паштета. Причём взвешивали всё… руками, под бдительным оком командира второго отделения штурмовиков Ролдугина. И тут же, не успел Чернов застегнуть баул, как в кузов грузовика заглянул мальчишка лет пятнадцати, залез на подножку и просунул под тент пакет с яблоками.
— Казаки, меняю весь пакет на двести граммов сала.
А яблок в том пакете… кило два. Не меньше. И все такие красивые. Жёлтые, красные… Тут уже и сам командир взвода призадумался. Вот Наталка порадовалась бы. Да и Антонина ужас как любила фрукты, даже консервированные, а тут вон… Свежие яблоки — редкость на болотах, считай, такая же, как и свежие персики. И сто́ят так же. А тут вон целый пакет за маленький кус сала.
— Я возьму, — вперед всех соглашается Ролдугин. Он словно торопится и лезет в кучу мешков, находит баул со своим именем.
Но Саблин всё ещё настороже; он после инструктажа ко всему этому относится с подозрением, и пока младший урядник Ролдугин распаковывает провизию, интересуется:
— А ты, паренёк, эти яблоки не украл случаем?
— При чём здесь украл? — удивляется мальчишка и сам на всякий случай оглядывает пакет. — Мне мать их на обед дала.
«Пакет яблок на обед? Э-э… Да кто же в такое поверит?».
Но остановить сделку Аким не решается, Вячеслав Ролдугин уже достал из своей сумки сало, развернул его и отрезает кусок. Аким даже на глаз видит, что сала больше, чем двести граммов. Шмат выходит граммов на триста, Слава не жадный. Аким ничего ему не говорит — сало-то Ролдугина. Всё, сделка совершена.
— Спасибо вам, господа казаки, — говорит мальчишка. И Саблину кажется, что он доволен сделкой больше, чем Ролдугин, хотя тот начинает доставать яблоки из пакета. Разглядывает их, а потом угощает товарищей: и Акима, и бойца своего отделения Чернова, и даже заглянувшего к ним под тент — узнать, что там у него в кузове происходит, — водителя Хавронского.
— Да-а, сладко, — говорил шофёр, в его огромной лапище яблока просто и видно не было.
Яблоко, попавшееся Акиму, было чуть вялым, прелым и внутри подгнившим, и на вкус, конечно, чуть отдавало гнильцой, но кто же на такие мелочи будет обращать внимание?
— Надо будет на обратном пути купить, — говорит довольный Чернов, он съел яблоко первым, — видно, тут они цены небольшой. А у нас так всякому ребёнку в диковинку.
Мысль вполне себе здравая, казаки с ним соглашаются. И шофёр добавляет:
— Да и бабу опять же свою можно порадовать, — а после он интересуется: — Товарищ прапорщик, а нас из порта хоть выпустят?
— Выпустят, но только в составе отделения и с командиром, — отвечает Аким.
— А что же так? — не понимают казаки.
— Боится командование, — говорит Саблин.
— Боится? — удивляется младший урядник Ролдугин. — Нешто мы хулиганы? Разве мы местных тронем?
— Так сотник с подсотенным не за местных боятся, — поясняет прапорщик и смеётся, — а за вас.
— За нас? — не понимают станичники. Но Саблин ничего им объяснять не стал, тут как раз подъехал следующий грузовик. Нужно было указать водителю место парковки.
Короткович очень не хотел, чтобы казаки выходили за пределы порта. Но деваться ему было некуда. Не было человека в его части, который не хотел бы «глянуть на город». Тем более на настоящий северный город, а не на какое-то большое село, что стояло на северной стороне болота.
— Группа не более десяти человек, — напоминал всем хорунжий Таран. — И обязательно с командиром.
— И чтобы никаких питейных или чайных, — напутствовал казаков сам Короткович.
Ну, диспозиция была ясна. Группы собраны, в первой группе были казаки Саблина, и возглавил её сам взводный. Так и пошли.
Дорога, что вела в порт, по обе стороны уставлена лотками всякими, прилавками. Тут и торговля, и приготовление пищи. И стойкий запах плохого, горелого масла. Большегрузы в порт идут, от них пыль по улице, но это вовсе не смущает местных людей.
— Ты погляди, сколько их тут, и всё китайцы, — снайпер Галимзянов, шедший на шаг впереди остальных, оборачивался к однополчанам.
Да казаки и так глядели во все глаза на это столпотворение. Кругом ещё фрукты на прилавках. В станице, в лабазе, они в прохладном прилавке за стеклом лежат, каждый фрукт отдельно, а тут всё целыми пакетами. И много было всего такого, что болотные люди и не видали. Решили, что купят на обратном пути. Пошли дальше. А за лотками и прилавками ещё и лачуги вдоль всего забора. Жильё, кажется.
— Живут они здесь все, что ли? — не понимал Галимзянов, оглядывая всё вокруг и снова оборачиваясь к товарищам.
— Так живут, — отвечал ему его второй номер Верёвко. Самому молодому среди вышедшей из ворот порта группы казаков всё интересно, он заглядывает в лачуги. — Вон кровати в два яруса.
— А что же они без дверей-то? Тряпки вместо нормальной двери.
— А на кой им двери? — говорит штурмовик Захаров. — Рогоза тут нет, мошки, видно, тоже, чего им тамбуры ставить? Тряпкой на ночь завесил вход, чтобы пыль не летела, и живи себе в удовольствие.
— Да, будь у них тут мошка, они двери точно ставили бы, — соглашался с товарищами Саблин.
А Верёвко уже останавливается у одного из лотков.
— Казаки, гляньте! — в его голосе слышится восторг. — Крысы, что ли, жареные?
Станичники в то не верят, и Саблин не верит: да ну… Разве же может такое быть? Все подходят к лотку, и… вправду — на прилавке хорошо зажаренные крысы… Извечная беда курятников, свинарников и амбаров. И не мелкие, крупные такие, нанизаны на проволочки… Те проволочки в обуглившемся жиру, а сами крысы коричневые, блестящие и на вид как пластиковые. И, странное дело… кажется, пахнут они неплохо. Верёвко даже нагнулся и понюхал товар. И тут же появляется из лачуги старик-китаец, и он сразу не к нему, а к солидному Галимзянову почему-то:
— Солдат, кушать. Какой твой, показывай… Говори, какой тебе смеётся?
— Да ну, ты что…? Никакой мне не смеётся. Ты рехнулся, что ли, дядя? — сторонится от него снайпер, но сам посмеивается. — Я такое не ем… Жена узнает — домой потом не пустит.
— Шесть копеек, — не отстаёт китаец. — Кушать солдат… Кушать…
— Шесть копеек, — заинтересовывается Верёвко… — Может, купить?
— Отставить, отравишься ещё, — командует Саблин. — Пойдём отсюда, — А китайцу он говорит: — Ничего не покупаем. Нет, дедушка, нет… — и для убедительности машет рукой: нет, не покупаем.
— Да я просто хотел нашим показать, — объясняет прапорщику молодой снайпер.
— Деньги выбросить хотел? Выйдут с территории — сами поглядят; всё, давай шагай, прибавляй шаг, — командует Саблин, и казаки идут дальше.
А улица забита людьми, и чем дальше казаки идут от ворот порта, тем многолюднее на ней становится. И все смотрят на них, женщины-китаянки не стесняются разглядывать этих мужчин в пыльниках и фуражках. Сами они, все как одна, в шортах и майках, глядят на казаков, переговариваются. Смеются чего-то. И тогда один из молодых казаков, третий номер расчёта гранатомёта Самойлович, так походя, без особой надежды на ответ, спрашивает у одной молодой и глазастой китаянки, что торгует под навесом рисом с какой-то коричневой подливой:
— А чего смеёшься-то, курносая?
А та вдруг почти на чистом русском языке звонким высоким голосом и откликается:
— А не жарко вам, господа военные, в ваших пыльниках?
Сама она в коротеньких шортах, как и все местные тут, в майке да шлёпанцах. Между шортами и майкой на три пальца голый живот. Лицо у неё от жаровни потное. Сама, сразу видно, бесстыжая, глядит с вызовом.
Жарко? Казаки только удивляются: чего же тут жаркого, на улице прекрасные тридцать семь градусов. Это в лодке, в болоте, в полдень, когда на улице пятьдесят, а ты в КХЗ и респираторе, вот тогда — да, жарковато.
— Да разве же это жара? — тут же лезет в разговор Верёвко. — Это приятная прохлада.
— Ох и крепкие вы мужчины, господа военные, ох и крепкие, — попискивает китаянка, головой ещё качает — восхищается, и кокетливо рукой откидывает прядь мокрых волос с лица. Саблину кажется, что она заигрывает с молодыми казаками. Ещё и мордашка у неё… смазливая. Нет, конечно, куда ей до красоты Юнь, та на фоне этой девицы — чистая императрица, а эта же обычная бойкая уличная торговка, но тоже по-своему притягательна, только уж очень худая, как и весь люд на этой улице. Ясное дело, эти два олуха, Самойлович и Верёвко, уже готовы с нею языками зацепиться. Хорошо, что взводный не дремлет.
— Ну, чего встали? — окликает он молодых казаков. — Пошли.
— Да мы просто глянуть, что они тут едят, — объясняется Самойлович.
— Дрянь всякую они тут едят, — констатирует Аким. — Двигайтесь.
— Как же дрянь, товарищ прапорщик, когда они рис кушают, — противоречит ему Верёвко.
— Здесь, как я понял, все рис кушают, даже самая беднота, — настаивает прапорщик и подталкивает своих подчинённых: ну, не стойте, идите уже.
⠀⠀
Наконец дорога к порту закончилась, и болотные люди немного одурели, когда увидели перекрёсток, по которому без конца, из стороны в сторону сновали десятки, десятки самых разных транспортных средств.
— Мама дорогая, — говорил кто-то.
— Рогата жаба, — отвечал ему ближайший товарищ. И густая пыль, и выхлопы десятков моторов повисали в горячем воздухе, и эта смесь была такой плотной, что Аким машинально потянулся к респиратору, висевшему у него под подбородком. Его примеру последовали и некоторые другие казаки. А вот молодёжь нет, они словно бравировали своей лихостью и так и шли, вдыхая ужасный воздух города.
И тут же были люди. Мужчины. Сразу видно, работники. Сумки с инструментами у них. Одежда другая. Один рассмотрел казаков и сразу к ним, вернее к Акиму.
— Господин прапорщик. Извините, здравствуйте, — говорит он быстро, и прежде чем Саблин успевает ему ответить, продолжает: — Механик с опытом, любые ДВС, армейские грузовики знаю, как свою жену. Любые работы, кроме жестянки и электрики, беру ниже рынка.
Саблин сначала не понял, чего он хочет, а когда сообразил, так даже растерялся немного, а потом и отвечает, как бы оправдываясь:
— Слушай, друг, у меня нет ничего…
— Так транспорт-то есть, может, ремонт какой, может, мелкий? — продолжал человек. Было видно, что ему очень нужна работа. Да вот только у Акима её для него не было.
— Это не моё дело, я строевой командир… Взводный. Это тебе к нашему хорунжему Тарану. Да и техника у нас только что с завода, новая вся…
А тут их ещё один человек догнал:
— Прапорщик, работы по электричеству не нужны? С кодами работал, могу посмотреть, если что…
— Товарищи, нет… — Аким как можно мягче отвечал этим людям. — Нет, ничего не нужно. Я командир взвода. Мы строевая часть… У меня и казны нет…
— Да, видно, тут с работой беда, — догадывались казаки, глядя на несколько десятков подобных мастеров, что стояли вдоль дороги.
— А у нас бы пригодились, — замечает Галимзянов.
Да, это так, в станицах на той стороне болота рабочие руки были нужны всегда. И дома́ строить, и для другого всякого. Но тут вдруг Верёвко и говорит товарищам:
— Да кто же отсюда поедет в наши страсти?
— А чего же не поехать? — отвечает ему второй радист и электронщик взвода Михаил Егоров. — У нас хорошо.
— А чего у нас хорошего? — не унимается молодой снайпер. Он уже начинает раздражать Акима. — Бабы у нас все в пыльниках, все в этих намордниках, рогоз поганый, опять же зной этот… А ещё мошка, пауки и Бог знает что… А тут, — он как будто специально злит старших товарищей, ещё и рукой вокруг обводит, — жары нет, мошки нет, красной пыли нет, бабы почти раздетые ходят, рис едят не только офицеры…
— А может, я и не хочу, чтобы всякие прохиндеи разглядывали моих дочерей, — замечает ему Галимзянов. — Пусть в КХЗ ходят, а вот замуж выйдут, так по дому пусть хоть нагишом гуляют, это уже мужнее дело будет.
— Да и вот так бегать, всякому кланяться: дядя, дай работы! — мне не любо, — тут же поддерживает его Егоров. — У меня вон тыква по два пуда вырастает, нарубил, на солнце натомил её, из неё на солнце сахар течёт… Чуть крахмала сверху бросил, чуть присолил — вкуснотища. Ешь не хочу. А нет, так на лодку сел, поплыл в болото — день посидел и привёз стекляшки на полрубля, и ни у кого ничего клянчить не нужно.
— И часто ты за день на полрубля рыбы брал? — интересуется тут Самойлович. И кажется Акиму, что он за Верёвко в этом споре встал.
— Ну, может, и не часто, — отвечает Егоров, — но такого не было, чтобы я из болота с пустыми руками вернулся.
— А яблоки?! — вспоминает Верёвко.
И разговор вспыхивает с новой силой, все в нём участие приняли, и, как заметил Саблин, поделились казаки по возрасту: старики за станицу, молодым станичникам город нравится.
«Это всё оттого, что бабы тут полуголые ходят. Вот это нашим дуракам в первую очередь любо».
Ну а как иначе, он и сам иную какую бабёнку, что проходит мимо, оглядывает. Только вот худые они все тут, от жары, что ли, — это минус. А вот загорелые плечи, лица, и светлые, выгоревшие на солнце волосы, — в этом было что-то привлекательное. А ещё не могло от казаков ускользнуть то, что местные женщины смотрели на них с интересом, не стеснялись и взглядов не отводили.
В общем, Акиму приходилось быть начеку и зорко приглядывать за своими людьми, особенно за молодёжью. Чтобы не увлекались.
Через час прогулки казаки вышли на удивительное место. До берега отсюда было недалеко, а всё пространство вокруг занимали странные сооружения. Четыре столба, накрытые сверху пластиковым навесом, и три старых, колышущихся на ветру старых полотнища в виде трёх стен. А под навесом… кровати в четыре яруса. Кроватей тех — на сто человек под каждым навесом. Тут же были пластиковые кабины туалетов и душевых, огромные контейнеры для мусора и печи. Здесь, под навесами и с полотнищами вместо стен, жили люди. Женщины, дети и старики. Канализация самая простая, в виде канав, что шли вниз к морю, вода…На одной из душевых кабинок был написан ценник «Три литра — одна копейка».
«Не сильно тут помоешься».
Столбы с проводами, в общем-то, были единственным намёком на цивилизацию. Казаки проходили мимо множества людей и почти не разговаривали. Женщины были чем-то заняты и из тени своих навесов и колышущихся стен смотрели на казаков с неменьшим интересом, чем казаки на местных. А дети так выбегали целыми стайками к странным прохожим.
— Дяди, а вы кто? — поинтересовалась одна девочка.
— Мы казаки, — говорил ей Егоров и тут же сам спрашивал: — А где же ваши отцы? Что-то не видно тут мужчин.
— На фабрике! — кричит один мальчишка.
— Они работают. Чтобы было чем за воду и шконки платить, — поясняла девочка. И продолжает: — А вы куда идёте? В рюмочную, что ли?
— Там видно будет, — отвечал ей Егоров, и станичники пошли дальше.
Прошлись, посмотрели они на такое житьё-бытьё, и тогда Галимзянов и спрашивает у Верёвко:
— Ну что, тебе всё ещё нравится город?
— Так мы города ещё и не видали! — откликается тот. — Бродим тут вокруг порта, а город там, — он машет рукой в сторону севера. — Я записи городов видал, там дома большие, красивые, даже на улицах деревья растут. Может, туда сходим?
— Время, — напоминает ему Саблин. — Нам через час десять уже в расположение вернутся надо.
— Тогда, может, поедим что из местного? — просят у него казаки.
— Поесть, конечно, можно, — размышляет Аким. — Только как бы такое найти, чем мы все не перетравимся.
— Надо риса попробовать, — предлагают ему подчинённые. Это понятно, тут рис вон повсюду, а у них в станице, или хоть на фронте, рис — это офицерская еда.
— Давайте искать, — соглашается он.
Поели они риса, со странным коричневым соусом и несколькими кусочками свинины. И… ничего им не понравилось.
— Уши то были, — предполагали станичники. Да ещё и сладкие. Нет, не привыкли они к подобной пище, только молодой Верёвко продолжал раздражать Саблина:
— А что, еда как еда.
— Так сладкая же, — напоминали ему товарищи, которые привыкли к дикому луку и чесноку, ко вкусу жареного сала, к улиткам.
— Так новый вкус, — упорствовал молодой казак. — Интересный.
«Вот лишь бы ему поспорить!».
А на подходе к воротам порта их встречают торговцы, которых раньше не было.
— Казаки! Сало, паштет есть? Купим, купим, купим… Куплю улитки маринованные, — их тут собралось десяток, не меньше. А один так и вовсе поразил болотных людей своим предложением: — Яйца термитов! За кило даю шесть рублей!
— Шесть рублей! А ты говоришь, стекляшка рыба выгодная! — удивлялись таким ценам казаки. Правда, от термитников они жили далековато. Термиты у болота не селились, и посему яйца термитов в основном добывали казаки степные. Но местные торговцы, видно, в таких мелочах разбирались не сильно.
Вернулись все переполненные впечатлениями, и не все группы казаков ходили по одному району. Группа, которую сопровождал урядник Каштенков, добралась до забора, что отделял настоящий город от портовых окраин. Казаки рассказывали, что многим людям, чтобы попасть за забор, нужно выписывать пропуска с подтверждением биометрии. Но казаков в город пропускали по удостоверению и даже без очереди. Да Саня жаловался, что зайти за забор и глянуть, что там, у них уже времени не было. А тут вернулась группа из второго взвода, и те однополчане рассказали, что у их пулемётчика Савчука украли кошелёк.
— Как украли? — не понимали станичные.
— А вот так: был-был, а тут и нету.
— Может, забыл где? Или достал расплатиться да обронил?
— Да в том-то и дело, что не доставал он кошелька как раз до того момента, когда заплатить за еду думал. А тут полез в карман пыльника, а там и пусто.
Аким, грешным делом, нашёл свой пыльник, залез в карман — кошель был на месте. Слава богу. А вот штурмовой Тимофей Баранов своего кошелька не нашёл.
— Вот тебе и на, — удивился штурмовик. — У меня же там тринадцать рублей было.
«Тринадцать рублей. Так это почти его месячное содержание штурмовика во время призыва».
Немалые деньги. Казачки от такой вести встрепенулись. И начали они тогда всей шестой сотней, кто уже вернулся с прогулки в город, свои карманы проверять, и, как выяснилось, у ещё одного казака, у Еремея Шадрина, электронщика из четвёртого взвода, тоже пропали деньги. Меньше, конечно, чем у Баранова. Но четыре с половиной рубля — они не лишние и болотному человеку непросто дались.
— А я вам разве про то не говорил? — пыхтел сигареткой дед Андрон с упрёком. — Так нет же, как раз про то я вам и рассказывал. А вы, дураки, рты поразевали да на баб местных глазели. Ага… Не иначе… Ну что же, вот вам карманы и вывернули. Говорю же, народ тут на удивление ушлый, особенно кто возле портов проживает. Таких в сами города не пускают, знают их поганые повадки, вот они тут и промышляют в пригороде, — и потом он резюмировал со вздохом: — Да… казачки, народ вы всё-таки тёмный.
В общем, старшие в группе были виноваты. Не смогли довести до людей ситуацию и сами недосмотрели. Да, старший виноват всегда. Настроение у Акима стало после этого всего паршивое. Как будто это он был виноват, что Баранов лишился денег.
В ночь как раз его взводу нужно заступать в караул, но пришёл, а вернее, прибежал вахмистр Капустин и скомандовал:
— Поднимайте людей, корабль пришёл, всем на тринадцатый причал, — он указывает рукой. — Это в том конце порта.
⠀⠀
Этот корабль с речной баржей даже сравнивать было нельзя. Баржа — ржавая калоша с номером. Это судно было выкрашено в серый цвет и имело название на носу: «Маршал Жуков». Оно было в разы больше, мачты уходили в небо на десятки метров. В бортах иллюминаторы. Казаки дивились строгой красоте корабля.
— Крепкая, однако, машина.
Загрузить в него всю усиленную шестую сотню Второго пластунского полка удалось меньше чем за два часа. Просто в корме корабля открылись огромные створки, и из черва крашеного красавца на пирс легли широкие стальные сходни. Вся сложность погрузки была в том, чтобы загнать грузовики и БТР-ы в трюм задним ходом и расставить их так, чтобы…
— Послушайте меня, господа казаки. Неизвестно, где и как вам придётся выгружаться, — пояснял перед погрузкой командирам сотни второй помощник капитана со звучной фамилией Штейниц. — Возможно, вы будете ограничены во времени, как и в условиях. Грузиться мы можем сколько угодно, но по регламенту выгрузка одной роты не должна занимать больше двадцати минут.
Никто с ним и не думал спорить, всем было понятно, что человек своё дело знает. И казакам, понятное дело, на большом транспорте нравилось больше, чем на старой барже. И места было больше, и воды в помывочных — хоть залейся, и не так душно.
И ещё не стало садиться солнце, как «Маршал Жуков» отвалил на малых от причала задним ходом, а потом, развернувшись медленно, как и положено в порту, вышел из акватории и взял курс на запад. И вот тогда, уже в сумерках, мощные дизеля корабля стали выдавать настоящие обороты. И корабль пошёл в почти полной темноте.
Глядят казаки с палубы в ночь: куда несётся их судно — непонятно.
— Капитан знает, как тут по морю ездить, — говорили станичники. А когда вдруг сразу, без предупреждения, на палубу обрушился ливень, все пошли спать.
А ещё тут был камбуз. Утром, едва казаки проснулись, их звали повзводно в столовую личного состава. Но Саблин и Каштенков, как и остальные офицеры сотни, были приглашены в кают-компанию, где к столу подавали яичницу, консервированные, но разогретые пшеничные булки, несколько видов повидла к ним и кофе с чистейшей холодной водой.
И только там, в кают-компании, за непринуждённым разговором с флотскими, офицеры сотни узнали, что идут они в город-красавец, о котором все так или иначе знали, слышали.
Мурманск.
Только на острове Белом им нужно забрать ещё одну казачью сотню из Девятнадцатого полка.
Ну, забрать так забрать.
Пошли по морю… По настоящему. И люди с далёкого юга удивлялись всему. И прекрасной погоде, и хорошему ветерку. Ну, тридцать пять градусов, а ещё и ветром на палубе обдувает. Совсем не жарко. А ещё их поражало море.
— Ты глянь, вода — зелёная.
— А вон там, вон, видишь? Серая, что ли?
Всё здесь было непривычное для них. Ни мошки, ни пыльцы, ни зноя…
— Да, хорошо тут северные живут, — время от времени говорил кто-то, и все другие с ним соглашались: — Очень хорошо.
После завтрака у всех было приподнятое настроение, комфорт многое, конечно, решал. И людям казалось, что даже дизеля тут работают тише, чем на барже, нет нужды повышать голос, чтобы поговорить. Но ещё до девяти часов на их палубе появился матрос и прокричал, чтобы в каютах было слышно:
— Казаки, давайте обедать!
— Так вроде рано, — не понимали станичники.
— Лучше вам пообедать сейчас, а то западный ветер крепчает.
Опять казаки не понимали взаимосвязи:
— Так при чём обед и ветер?
— Волна пойдёт, — сообщал им матрос со злорадной усмешечкой, — вам, люду сухопутному, не понравится. Так что лучше сейчас порубать чего, — тут он опять ехидно усмехается, — потом не у всех получится.
Ну, раз знающие люди говорят, то нужно делать. Пошли казаки обедать раньше, чем положено. А вскоре и вправду пришла волна, а с нею и… качка.
На болоте волны не бывает, даже в самые крепкие заряды и бури. Вода с толстой плёнкой из амёб не даёт волнам разгуляться.
Так что для станичников море преподнесло неприятный сюрприз.
— Вот, зараза, шутник этот моряк, — переводили дыхание некоторые казаки, — ещё сказал поесть перед этим, теперь всё комом у горла стоит.
Некоторые казаки выходили на верхнюю палубу, хотя у большинства не было сил, чтобы тащиться по крутым трапам наверх.
А тут снова появился второй помощник капитана Штейниц, он ходил между кубриков и интересовался:
— Ну, господа казаки, как самочувствие?
Какое тут могло быть самочувствие, многие вставать не хотели, а у некоторых лица стали зеленого цвета. Иные проклинали обед. Но к их удивлению, второй помощник сказал им: правильно сделали, что поели, иначе ещё хуже было бы. И ещё пообещал, что когда пройдут Обскую губу и пойдут к проливу Малыгина, станет полегче.
Губа какая-то… Пролив… К вечеру, когда на горизонте, справа по борту, появилась земля, встречная волна пошла ещё круче, и качка только усилилась. Да ещё разразилась при том настоящая гроза с молниями и громом. Саблину, как и большинству болотных людей на корабле, было нехорошо. Но он крепился, вида не показывал: негоже командиру валяться на койке или торчать возле гальюна, как делали некоторые казаки, и потому он поднялся на воздух. И там, на верхней палубе, попал, со многими другими станичниками, под ту грозу. Вода, пролившаяся с неба, принесла людям некоторое облечение. А к вечеру и вправду качать стало меньше. Казаки хоть немного перевели дух.
На Белом им даже выйти на пирсы не удалось. Зашли в порт рано, а Девятнадцатый полк уже в колонне, в полнейшем порядке, на причале стоит ждёт. Саблин был на палубе и слышал, как стоявший у фальшборта Короткович выговаривал Тарану:
— Вот как должна выглядеть сотня перед погрузкой.
Как будто это хорунжий был виноват, что место стоянки сотни в порту Оленьего находилось далеко от тринадцатого причала, и машины с БТР-ами подходили к транспорту с интервалом.
Тарану приходилось только соглашаться с сотником. А казаки, наблюдая новых соседей, замечали:
— А шлемы-то у станичников старые. У нас в полку таких уже нет. Антенны на БТР-ах тоже предыдущей конструкции. Видно, и рации тоже.
Казаки из Болотной тут чувствовали некоторое своё превосходство. Ну, всем же известно, что новая броня и передовое оружие идут в самые боевитые части.
Второй полк! Ну а как иначе!
— Эх, жаль, что новые кирасы не успели получить, — говорит урядник Каштенков, который последние двенадцать часов не разговаривал вовсе, лежал на кровати да мучался, а тут, едва дизеля выключились, так он появился на палубе. И сразу включился в разговор однополчан. И все с ним согласились, что новые кирасы сейчас им точно не помешали бы.
Девятнадцатый полк сразу начал грузиться, едва трап коснулся бетона причала. Второй полк и Девятнадцатый на фронте пересекались редко. Они находились на разных концах болота, и только старики вроде подсотенного Шульги и вахмистра Капустина кое-кого из Девятнадцатого полка знали. В общем, знакомиться нужно было обязательно. Во-первых, товарищи, а во-вторых, это нужно для взаимодействия в бою: вдруг позиции будут рядом. Как только технику загнали, а личный состав ещё даже не распределили по кубрикам, командиры пошли «здороваться».
Представлялись, жали друг-другу руки, и тут подсотенный Лисовец, услыхав, как Саблин представлялся товарищами, и интересуется:
— Прапорщик Саблин из Второго полка? Точно! — он глядит на Акима. — У нас недавно записку зачитывали на совещании, что группа казаков из Второго полка под вашим командованием принимала участие в разгроме крупной банды из Хулимсунта.
— Ну, помогли армейским малость, — отвечает Аким. Больше ему на эту тему говорить не хочется. Но людям-то как раз она и интересна. И тогда хорунжий Буряк и спрашивает у него:
— А какое же это у вас, прапорщик, дело к нашим бандитам? Болотная от нас неблизко…
Тем более не хотелось Саблину объяснять товарищам из Девятнадцатого полка, да и своим однополчанам тоже, хитрые переплетения интересов разных людей. И он выдаёт рабочую версию Панова:
— Да бандиты ваши наших промысловиков задевали… Их вроде раз люди хорошие предупредили, чтобы они того не делали, да им, видно, было наплевать, вот и пришлось съездить к вам на Камень… Вразумить кое-кого. А армейские только рады были нашей затее, сразу взялись помочь. Есть там у вас такой лейтенант Фарафонов, оказался толковый человек.
Вроде рассказал, и всё складно получилось, а Короткович и добавляет за ним:
— Да… Прапорщик Саблин — наш полковой герой, — и говорит так, что и не поймёшь сразу: он это серьёзно или посмеивается. Лицо у него, как обычно, строгое, но голос не такой, как всегда. — Его уже всё болото от Оби до Енисея знает, — нет, всё-таки он ёрничает.
Акиму от этого не по себе немного. Не нужно ему этого внимания. А разговор про то дело всё никак не утихает, и подсотенный Шульга замечает товарищам из Девятнадцатого полка:
— А что же вы, браты, жабью свадьбу у себя развели такую, что нашим казакам аж из Болотной к вам нужно ехать, чтобы сволочь всякую усмирять?
И тогда сотник Яровой, человек уже седой, хоть и моложе подсотенного Шульги, отвечает тому:
— Вообще-то у нас фронт от Ивделя до Ханты-Мансийска и проходит через Урай, то есть без малого пятьсот километров; против нас две больших лаборатории и одна крупная база пришлых, разведка говорит, что иной раз на нашем фронте только переделанных до пятисот голов бывает. Это не считая китайцев, что наваливаются с Салыма и с Увата. А ещё дарги набегами изводят. И на все пятьсот вёрст всего два полка — наш и Двадцать первый. Вы, Второй полк, при всём нашем уважении, иной раз на фронте можете месяц просидеть и два, ни разу не постреляв, а мы, как в призыв уходим, так полгода воюем без всякой передышки. Боекомплект не успеваем завозить… И переезжать по всему фронту туда-сюда: то там дыра, то там прорвались… Так что у нас здесь, на Камне, жизнь очень бойкая идёт… А Хулимсунт — это для нас самый глубокий тыл. Армейцы там ковыряются помаленьку, мы к ним и не суёмся, у нас своих дел полно.
И тогда казаки Второго полка не стали развивать эту тему: ну раз так, значит, и вправду Девятнадцатому полку не до бандитов; вот только Саблин услыхал, как хорунжий Таран при этом говорил едва слышно подсотенному Шульге:
— Так-то оно так, вот только забыл он сказать, что помимо двух полков пластунов в Девятнадцатый военный округ входят ещё Четвёртый полк степняков и ещё один армейский полк, не помню номера, а непосредственно на самом Камне расквартирован ещё отдельный егерский батальон, опять же из армейцев. Я как раз недавно глядел документы по Девятнадцатому округу, когда нашего героя, — конечно, он имел в виду Саблина, — в наградной лист записали.
— Ну позабыл про них человек, — усмехается дед Андрон, — разве не может человек позабыть какую-то малость?
Ну, а по большому счёту, кроме едких шуточек, принятых у всех военных, знакомство прошло хорошо. Особенно потому, что казаки Второго полка позабыли про качку, а ещё они успели все как следует проголодаться, и в кают-компании хоть и было тесно, но зато атмосфера была товарищеской.
Как раз до того момента, когда штурман оторвал казаков от десертных компотов и сообщил им всем:
— Господа казаки, снова идёт западный ветер, так что готовьтесь.
— Западный ветер? — не понимали офицеры Девятнадцатого полка. — И что же будет?
— Скоро узнаете, — с не очень весёлой усмешкой отвечали им офицеры Второго полка.
То качка, то затишье… то встречный ветер, то боковой. Один раз ветер так рассвирепел, такую волну стал поднимать, что казаки слышали даже, как могучие валы бьют в нос судна. После чего от ударов вздрагивал весь корпус корабля. Людям и так тяжко, а тут ещё такое.
«Вот тебе и красота морская».
И вот так они шли три дня, а на рассвете четвёртого штурман сообщил офицерам, собравшимся в кают-кампании за кофе, что до Мурманска осталось всего десять часов хода, а потом добавил:
— Но мы туда уже не идём. Пришла радиограмма, что нас ждут. Заскочим быстро в Заозёрск (там располагался штаб Третьего военного округа), заберём оттуда кое-что, так как место в трюме ещё есть, и оттуда сразу на Тромсё.
— А до этого Тромсё долго?
— Если ветер западный, встречный, сохранится — трое суток хода, — ответил казакам штурман. — Там выгрузка.
— Жаль, что в Мурманск не зайдём, — сожалел кто-то. — Интересно было бы глянуть…
— Да ну его… — не соглашались с ним другие станичные. — Обойдёмся, осточертело это море уже. Какой день мутит. Быстрее бы уже выгрузка.
«Торопятся. Как будто что-то хорошее после выгрузки будет».
Саблин молчит, в разговоры эти не встревает.
⠀⠀
Заозёрск — большая, расположенная на прибрежных скалах военная база, там «Георгий Жуков» пробыл несколько часов. Принял на борт шесть грузовиков — имущество какого-то артиллерийского дивизиона — и маленькую группу личного состава во главе с сержантом. А пока грузовики заходили в трюм, корабль заправлялся питьевой водой и топливом. И едва погрузка закончилась, судно отчалило.
— Ну теперь-то на Тромсё идём? — интересовались казаки у матросов из трюмной команды.
— На Тромсё, если ничего не поменяется.
«Не поменяется? Это на войне-то?».
На войне, может, всё и меняется, а вот ветер в море так и дул западный, встречный. Качка так и не давала транспорту выдавать хорошие узлы. Но пластуны стали уже привыкать к ней. Осваивался народ. Так шли они два дня, берег был с левого борта, но к нему не подходили близко. Разглядеть его было невозможно даже в камеры шлемов. Серая дымка на горизонте, понятно, что горы над водой, — и больше ничего. Навстречу проходили другие корабли. Один небольшой корабль они обогнали, и ничего больше за эти дни не происходило.
А потом, уже на рассвете третьего дня, как вышли из Заозёрска, корабль вдруг повернул на юг и очень быстро пошёл к берегу. И тогда-то казаки и разглядели скалы. Камни заросли чем-то зелёным, но не деревьями, и издали смотрелись красиво. И вот, в пятидесяти метрах от крутой, нависавшей над морем скалы, корабль вдруг бросил якорь и заглушил моторы. Было тихо, орали летающие птицы. Ветер в это место не пробирался. Судно стояло на воде почти неподвижно. Воздух был чистый, утро, прохлада… Но люди волновались.
— И чего мы встали-то? — не понимали казаки. — Командир, приплыли мы или как?
— Куда приплыли-то? — рассуждали другие. — Вон скалы какие. Тут разве высадишься?
Командиры знали не больше своих подчинённых. Саня пошёл узнать, вернулся и доложил:
— Будем здесь стоять и ждать.
— А чего ждать, а сколько ждать, не сказали?
— Не сказали.
И так простоял транспорт весь день, пока к вечеру не появился с севера его брат-близнец. То был «Маршал Василевский». Он встал неподалёку. На нём тоже были пехотные части, но на сей раз армейские. Рота пехоты, сапёрная рота и рота связи. Оба корабля так никуда и не пошли и простояли в этом тихом месте до самого рассвета; и на все вопросы казаков моряки отвечали одно и то же: приказано ждать. И всё. И только после того как прошёл дождь и на востоке стало светать, оба транспортных судна завели двигатели.
И пошли. Да нет, полетели. Как раз стоял штиль, волнение было нулевое, и корабельные дизели не просто заурчали, они взревели.
Суда пошли на такой скорости, которой казаки даже и не ожидали от таких больших конструкций. А через полчаса те станичники, что не спали и курили на верхней палубе, стали различать идущий параллельным курсом, но чуть севернее, длинный тёмно-серый корабль с низкими надстройками.
— А это кто там? — спрашивали казаки у моряка, что был на палубе вместе с ними. На транспорт то судно не походило.
— Это «Арсений Павлов». Эсминец. Наш конвой.
Дизеля ревели. Палубы не прекращали дрожать от вибрации. Корабли шли очень быстро. Да ещё и охрана подошла. Был в этом всём какой-то привкус… опасности, что ли… И эта гонка продолжалась весь день и весь вечер, только курс менялся: если раньше они всё время шли на запад, то уже после четырёх часов дня пошли ровно на юг. А берег был всё так же с левого борта.
Казаки то на палубе, то в трюме принимались всё это обсуждать. Всех заботило и появление эсминца, и сам ход транспортов, но Аким в эти разговоры не встревал. Слушал — да, но что-то кому-то объяснять или рассуждать о чём-то морском не хотел. Он начал понимать, что всё это море ему не очень-то нравится.
«На болоте всяко не так тревожно будет. Да пусть даже и в степи. Там всё ясно, знаешь кого и откуда ждать. А тут вон вода вокруг… И сколько её ещё под железным днищем? Бахнет эта железяка с размаху о камень какой, бултыхнёшься за борт — и с концами… Нет, на болоте, пусть и рогоз, и мошка, и жарища, а всё одно — спокойнее, там хоть искать будут, случись что. А тут поди поищи попробуй».
Как стемнело, так корабли снова сменили курс и пошли не на юг, а на юго-восток. И вдруг казаки увидали, что огни появились не только с левого борта, но и с правого.
— По рукаву по какому идём? — догадывались станичники.
— Фьорды пошли, — поясняли им моряки. — Не грустите, казаки. Скоро будем на месте. Утром уже.
— Господа казаки! — орёт, чуть перегнувшись сверху через поручни трапа, молодой матрос. Голос у него весёлый. — Эрсфьордботн!
— Чего? — не понимают казаки. Они задирают головы.
— Приехали, говорю! — кричит матрос всё так же весело. — Собирайтесь, скоро выгрузка!
Надо было всё делать быстро.
— Не мешкаем, господа казаки, не мешкаем, — давал наставления второй помощник капитана. — Личному составу быть на своих местах. Водители моторы не заводят. Всем ждать команду.
«Морячки торопятся».
Когда шли сюда, он думал, слушая своих товарищей: куда они спешат? А тут уже и сам хотел побыстрее покинуть этот железный ящик. Уселся на своё офицерское место и ждал. Саня убежал к корме, чтобы знать, когда начнётся. Транспорт на малых оборотах, с заранее раскрытыми створками трюма, подошёл задним ходом к самой кромке берега и низкому, едва заметному бетонному причалу… И сразу стал опускать трап.
Едва сталь трапа коснулась бетона, как трюмный матрос выскакивает на сушу и бешено начинает накручивать флажком: давай, давай, давай…
И первыми стали выезжать грузовики артиллеристов. За ними стал выкатываться Девятнадцатый полк. И тут уже и Саня бежит:
— Заводи!
Наконец-то. Сколько дней он провёл в трюмах за последнее время?!
Когда выехали на свет, тут же их обогнала штабная машина, и он услышал голос хорунжего Тарана:
— Идём колонной за Девятнадцатым полком. Без приказа не останавливаемся.
— Есть!
Тут же, на этих пирсах, не очень-то рассчитанных на серьёзные корабли и большое количество транспорта, сгрудились, бампер к бамперу, санитарные машины. Их немало.
«На погрузку стоят».
Значит, бои тут идут нешуточные. Аким отворачивается, не хочет он считать эти машины. Его шофёр тоже на них глазеет сначала, но также ничего не говорит. Отводит взгляд, смотрит на дорогу и проезжает мимо. Прапорщик оглядывается. Всё тут не такое, как у них на болотах. Сразу за пирсом — отвесная стена метров тридцати высотой. Море-дорога-скалы. А под скалами десяток погрузчиков и бесконечные штабеля ящиков с боеприпасами, а ещё провиант, герметичные ящики с аккумуляторами и хладогеном… В общем, здесь вдоль всей дороги, на сколько хватало глаза, под скалой были устроены склады под открытым небом. И больше всего радовали Саблина огромные ящики для двухсотмиллиметровых снарядов и зарядов к ним. Тут их было очень много. А ведь на фронте это большая ценность. Там чуть ли за каждый выстрел запрашивающий огневую поддержку офицер должен был потом отчитаться. Куда, по каким целям, с какой эффективностью. Для этого даже был подготовлен отдельный формуляр. А тут вон их сколько, стреляй не хочу. Это обнадёживало. А ещё ему понравился целый батальон танков. К их полку были прикомандированы четыре машины, прятались под скалой в теньке. Танк — вещь очень полезная. Другое дело — где им тут ездить, в этих камнях? Если только по дороге, что шла вдоль моря.
А дорога и вправду неплохая. И камень здесь кругом, ещё и растения странные. Он смотрит по сторонам. А тут Милонов ему и говорит:
— Товарищ прапорщик, дым!
Впереди, вдалеке, и правда дым. Чёрный, ветер его разгоняет, но даже так он застилает большой кусок неба. И колонна идёт прямо туда, к этим чёрным клубам.
Долго они не ехали, минут пятнадцать — и встали, их сотня и сотня Девятнадцатого полка съехали на обочину узкой дороги и пропустили колонну из технических машин и пары бензовозов. Но прежде чем они двинулись дальше, от Коротковича во все машины прилетела команда: «Личному составу облачиться!». И его машина уехала вперед, обгоняя грузовики и БТР-ы.
Казаки стали открывать ящики с бронёй и «облачаться». Саблин вылез из кабины и, пока его подчинённые выполняли приказ, он решил, что успеет перекурить:
«Вот и всё. Добрались до места назначения».
А дым всё стелился вдоль дороги, и когда, надев броню, казаки поехали дальше, они узнали, что там горит. У обочины догорали два бензовоза, тут же был сгоревший, искорёженный заправщик, а прямо на каменистом берегу валялись десятки разбросанных бочек с топливом или пустых. Много бочек лежало в воде.
— Артиллерией накрыли? — предположил водитель.
— Скорее всего, — соглашается Саблин. «А может, и дрон с моря прилетел». Акиму не хочется развивать эту тему, и он говорит: — Ты за дорогой следи.
— Есть, — отвечает Милонов и вслед за идущим впереди грузовиком Девятнадцатого полка объезжает кучу камней, свалившуюся на полотно с ближайшей скалы.
Небольшая площадка возле дороги, место неудобное, узкое, над дорогой нависает высоченная скала, но именно тут, под прикрытием скалы, сгрудились десятки машин. Регулировщик остановил казачью колонну. Один из солдат подбежал к грузовику Саблина, и тот приоткрыл ему дверь; то был молодой военный с повязкой регулировщика, и он сразу спросил:
— Господин прапорщик, какая часть?
На грузовике, конечно, был номер «2КПП». Но раз солдат не заметил…
— Второй пластунский.
— У меня нет такого в журнале! — едва не с обидой отвечает ему солдат.
— Ах да, — вспоминает Аким, — извини, друг. Тридцать седьмой сводный.
— Этот есть! — радуется солдатик и начинает указывать рукой: — Дорога пойдёт на север, но вы сразу за этой скалой съезжайте с неё, езжайте налево, там подъём и дороги нет, но ваш полк там, — объясняет солдат. — Казачья рота, что шла перед вами, тоже туда идёт, за нею держитесь.
— Рота, — усмехается Милонов, когда Саблин закрывает дверь. — Вот дурень!
Так всё и оказалось, под скалами, в трёх километрах дальше, уже на возвышенности собралось множество машин. Номера частей разные, но все с литерой «П». Пластунский. Там, среди машин и боевой техники, были палатки. Им пришлось остановиться на подъёме в не очень удобном месте, всё остальное пространство было уже заставлено транспортом.
— Так, медицина, — Милонов выглядывал, что там под скалой за палатки, — машины командования — это, видно, штабная. А где столовая, я что-то не пойму?
В принципе, уже можно было что-нибудь и поесть. На корабле они в это утро позавтракать не успели. Не до того было. Но искать столовую Саблину было некогда, так как пришёл вестовой и сказал:
— Второй полк, командиры взводов и замы, всем к полковнику на совещание.
«Вот так сразу. Только приехали, а уже совещание».
И когда командиры взводов уже шли к штабной палатке, Аким и говорит своему заму:
— Чувствую, рассиживаться нам тут не придётся.
— Не дадут, — соглашается с ним Саня.
Полковник Войцехович курил сигару и носил очки в золотой оправе.
Он показался Акиму мягким человеком: невысокий, говорит тихо, не обычный казачий командир.
— Ну что же, последние части нашего полка прибыли… Хорошо, — полковник проходится вдоль большого штабного планшета, делая затяжку за затяжкой и тут же выпуская дым. — Хорошо. Давайте, господа офицеры, я вкратце набросаю нашу диспозицию и определю цели, — тут он остановился. — Кто-нибудь из присутствующих имел дело с канадцами?
Если кое-кто из офицеров Девятнадцатого полка на это ответил утвердительно, то из Второго полка за всех говорил дед Андрон:
— Подсотенный Шульга. Один я, товарищ генерал, одиннадцать лет назад был на Шпицбергене, умывал их там в тот раз. А наш Второй полк — он же всё больше про китайцев.
— Понятно, значит, настоящие фронтовики, — кивает старому казаку полковник. — Ну тогда кратко введу ваш Второй полк в курс дела.
⠀⠀
— Канадцы, я имею в виду их элиты, — начал полковник, — имели и имеют хорошую ресурсную базу. Но вот с людьми они обращаться не умеют. Они, успешно переняв технологии пришлых, стали переделывать своё население. Часть в рабочих, часть в солдат. И за последние сто двадцать лет переделали почти восемьдесят процентов своего населения. Благодаря этому они смогли распространить своё влияние и на Гренландию, и на Исландию. За последние двадцать лет они трижды пытались высадиться на Шпицбергене, но наши вооружённые силы и флот находили возможности эффективно пресекать эти попытки, — тут Войцехович остановился и в несколько затяжек раскурил потухшую было сигару. И после продолжил: — Они так увлеклись переделкой или, как они это называли, оптимизацией всего населения, что незаметно подорвали свой демографический потенциал. А с недавних пор на них с юга стали оказывать давление новые виды даргов, весьма боевитые… Раньше канадцы чувствовали себя достаточно уверенно, но сейчас, вот буквально два года назад, напряжение на южных их рубежах стало нарастать. Передовые группы даргов уже стали появляться в их ресурсной кладовой, в Альберте. У них попросту не было необходимости держать фронт, как это делали мы. У них не было таких грозных врагов, как китайцы. И естественно, они не очень внимательно следили за тем, что у них происходит на юге. А зря… зря.
Тут полковник замолчал, и один из офицеров Девятнадцатого полка, улучив момент, спросил:
— Товарищ полковник, так мы тут не совсем поняли: они сами, что ли, начали переделывать свой народ?
— Да, да… — чуть рассеянно отвечал комполка. — Да, сами; канадские элиты решили, что так им будет лучше, и в разведке считают, что происходило это не без участия пришлых. Думают, что это была совместная, согласованная акция и что пришлые помогали канадцам с оборудованием. Очень уж большая была проделана работа, как тут без пришлых обойтись? Но впоследствии вся эта оптимизация населения вышла, как мы теперь наблюдаем, им боком. Они переработали слишком большое количество людей, а те, что оставались в своём естественном виде, уже не могли давать необходимого прироста населения. Запас биологического материала у них исчерпан, переделанные существа, как вы понимаете, не размножаются. Ну, кроме даргов, естественно, но дарги, как вам известно, абсолютно бесполезны для созидательной деятельности, да и самовоспроизводство в их стаях весьма низкое. В общем, им очень нужен новый биоматериал, и мы уже видим, как они работают тут у нас, на северо-западной оконечности Евразии, — и теперь полковник положил окурок сигары в пепельницу и повернулся к экрану штабного планшета, стал показывать офицерам карту. — Они уже создали две базы: вот здесь, в Буде, и здесь, в Нарвике, — тут полковник остановился и потряс головой, словно удивляясь. — Господа офицеры, вы не поверите, но местные, сколько мы ни предупреждали их, с канадцами сотрудничали всё последнее время; мало того, местные сами строили для канадцев и пирсы, и склады, и капониры, строили по чертежам канадцев. Местные всегда были убеждены, что опасность для них представляем мы, а канадцы их как раз от нас будут защищать. Но, как вы видите, время — лучший учитель, оно всё всегда расставляет на свои места.[36] И мы не стали вмешиваться, когда шесть лет назад Канада начала свою операцию на норвежском побережье; норги сами, как говорится, творцы своего счастья. Ну а теперь канадцы создают и промежуточные опорные пункты тут, тут… — он снова повернулся к карте, — и тут — в общем, на всём побережье; ставят заставы и выгребают там весь человеческий материал, выгребают вчистую, где только могут, кого-то берут добровольно, обманом, но всё чаще прибегают к силовым методам. Они доходят даже до Кируны, не стесняются пересекать и горную гряду, вылавливать людей и непосредственно за нею. Разведка считает, что для прикрытия южных границ им необходимо как минимум одиннадцать полноценных дивизий, плюс сейчас они строят шесть больших биофабрик, которые впоследствии помогут им решить дефицит белка, но пока канадцам нужен новый биоматериал и для войны, и для новых производств, поэтому они срочно увеличивают рацион для своего населения, в надежде, что это позволит повысить рождаемость, ну и выгребают все человеческие ресурсы с нашего побережья. И всё бы ничего… — тут полковник снова вспоминает про свою сигару, раскуривает её. — Но вот теперь они пытаются создать свою базу ещё и здесь, у Тромсё, вернее, создали им её местные, заранее, а канадцы только принялись её обживать. Мы вежливо просили их не лезть сюда, но они наши просьбы проигнорировали, приходится выпроваживать их уже в привычном для них порядке. Вот… — он снова повернулся к карте и постучал пальцем по одной точке. — Тромвик! Дальше на север, вот это всё — Алта, Снефьорд и все эти острова на севере… это, как вы знаете, уже земли либо с нашим населением, либо со смешанным… Население здесь малочисленное, бедное, но мы всё равно его канадцам не отдадим. Тем более что в свете последних событий, местные, как вы понимаете, стали к нам относиться с подчёркнутым дружелюбием. Но вы при встрече им не доверяйте. Кто их знает. В общем, господа казаки, командованием принято решение вышвырнуть канадцев из Тромвика, — он снова постучал пальцем по карте. — Наш флот пытается отрезать их от снабжения, действует на их коммуникациях, у противника короткое плечо снабжения, они тащат всё из Исландии, но нашим морякам всё-таки удается уменьшить поддержку здешнего гарнизона, и это нам большая помощь, но у них тут более трёхсот штыков. Они за бетоном и гранитом, у них под каждое орудие есть капонир, что ни блиндаж — так бетонные перекрытия. Так что лёгкой прогулки я вам не обещаю. Снаряды у них ещё имеются, не кончились, переделанные солдаты, хоть и безмозглые, но упрямые, также у них есть дроны. Меня уверяли, что они никудышние, не то что у китайцев, но результат работы одного такого никудышного дрона вы, судя по всему, видели, когда ехали сюда. Так что операторам РЭБ-ов придётся быть начеку. Нужно будет пройти инструктаж. Да… быть начеку. Противник сразу применяет дроны, как только мы позволяем им делать это, — он оглядел сидевших перед ним офицеров и спросил: — Надеюсь, с общей картиной вам всё ясно…
Всем всё было ясно, кроме… урядника Каштенкова. И он поднял вверх руку.
«И вот надо ему лезть к начальству с вопросами. Сидел бы молча слушал, обед уже, а мы ещё не завтракали. Что за человек?!»
— Урядник, — даёт Сане слово полковник.
— Я вот одного не пойму, товарищ полковник, — начинает тот, — вы сказали, что для переделки своего населения этим канадцам пришлые дали оборудование — значит, вроде как они союзники; и тут же пришлые запускают к ним с юга даргов… Значит, уже и нет. Непонятно вот это мне.
Аким мельком оглядывает офицеров, что собрались в совещательной. Все, включая сотников, слушают внимательно, у всех интерес на лицах. И полковник тогда говорит:
— Правильный вопрос, урядник. Правильный. Всё дело в том, что пришлые будут вам помогать, если ваши усилия не противоречат их глобальному плану. Хотите переделать ваше население — пожалуйста, вот вам оборудование. Хотите воевать между собой — мы позволим вам добывать ценные ресурсы для войны; добываете — делайте оружие. Ведь ни для кого не секрет, что китайцы делают своё оружие в таком количестве, используя энергетические возможности пришлых. Да ещё и воду для своих людей добывают, синтезируют опять же на оборудовании пришлых. Но, повторяю, всё это не должно противоречить их главной задаче, о которой, к сожалению, мы пока можем только строить теории.
Он думал, что закончил политпросвет, но тут руку поднял ещё один офицер, пожилой прапорщик из Девятнадцатого полка, фамилию которого Саблин не помнил.
— Разрешите обратиться, товарищ полковник.
— Прошу вас, прапорщик, — отвечает ему Войцехович.
— Так что же, мы до сих пор и не знаем, кто эти пришлые? — спрашивает тогда седой уже казак.
— К сожалению… К сожалению… — полковник снова раскуривает сигару. — Вы, конечно, слышали, что нам в руки несколько лет назад попался один… одно чуждое нашей биологии существо. То есть, даже дарги, и те имеют общую с нами систему, схожее хромосомное строение, даже белые пустынные пауки, а вот захваченное в плен промысловиками существо — оно походило по биологии на хорошо известных вам болотных рыб. И это был не первый наш контакт с ними, но при допросах — я, кстати, читал отчёты об их допросах — все эти существа говорили одно и то же: мы обслуживающий персонал биолабораторий, биофабрик и энергетических узлов, мы созданы искусственно, у нас нет своей естественной системы воспроизводства, так как она очень затратна для любого организма, у нас нет полового разделения, стоящее над нами руководство, даже наши научруки, наши инженеры, относятся к той же разновидности живых существ, что и мы. У них тоже нет возможности размножаться. В общем, пленные уверяют, что они не воспроизводятся, а производятся, и все, когда-либо попадавшие к нам в руки, утверждают, что все произведены уже здесь, только в местах, расположенных далеко на юге. Так что… мы до сих пор не знаем, кто пожаловал к нам на планету. Как я уже сказал, у нас на этот счёт есть только теории, — тут он взглянул на часы и затушил окурок сигары в пепельнице. — Господа казаки, время интересных бесед у нас вышло, давайте я бегло набросаю вам диспозицию, и приступим к работе, — он обернулся к карте. — На стороне противника наши стеснённые коммуникационные возможности. Сами видите — сплошные скалы, дорога одна, она идёт вдоль моря, над морем постоянно висят беспилотники, их артиллеристы не чета нашим, но иной раз накрывают. По дороге можно передвигаться только во время дождя, когда их беспилотники слепы, но и тогда из района Тромвика ведётся неприцельный, беспокоящий огонь. Да… также на стороне противника заранее подготовленные укрытия и минные поля. Что же на нашей стороне? А на нашей стороне в этот раз… Из необычного: мы значительно превышаем их в численности. Странно, не правда ли? — он усмехается. — И ещё более странно: боеприпасов, в том числе и тяжёлых, у нас не меньше, чем у них. Из обычного: мы на порядок опытнее их, наши бойцы на порядок более стойкие и упорные. А ещё: чтобы не ехать вдоль побережья, наши инженеры трое суток назад пробили ход через горы, вот здесь, — он опять указывает на карту. — Три дня назад наши передовые части и наши армейские товарищи уже выбили противника из населённого пункта Каригамбукта… вот он, на берегу залива… Сейчас мы собираем кулак для удара вдоль берега на юг, в обход бухты. Здесь, здесь, здесь… Вот это всё… очаговые укрепления, сплошной линии траншей нет, но все блиндажи… они на возвышенностях, всё по-серьёзному. Пулемёты, снайперские точки, а подходы минированы. Сами понимаете, в подобном случае, товарищи, у командования вся надежда на нашу главную ударную силу. Степнякам и армейской пехоте эта местность не по зубам… Здесь понадобятся кулаки помассивнее… И тут я имею в виду, конечно, вас, товарищи, говорю именно о вас — о пластунах и армейских сапёрах. То есть о нашей гордости, о нашей тяжёлой пехоте. Вы — та самая грозная сила, что должна внести быстрый перелом в сложившуюся ситуацию и завершить с победой всю операцию. Тем более… — тут полковник улыбнулся, — все мы хотим побыстрее вернуться домой.
Тут казаки чуть оживились. Конечно, всем хотелось домой. Вот только укрытия из бетона и на возвышенностях, да минные поля перед ними чуть смазывали общую картину вероятной быстрой победы. А прапорщик стал вспоминать прежние свои компании:
«О, начались похвалы, напутствия и обещания — верный признак, что не сегодня-завтра уже приступим».
Саня тоже, видно, всё понимает, сидит с видом человека, который всё подобное слышал уже много раз: да, да… давайте, товарищ полковник, расхваливайте. Но комполка на этом как раз и закончил:
— Всё, товарищи. Командиры взводов и их заместители — прошу к начштабу: получайте карты, радиокоды и позывные, всех остальных офицеров прошу ещё задержаться.
«Ну слава Богу, всё!».
Офицеры вставали, отставляли стулья, шли к выходу из совещательной.
— Слушай, а мне понравилось, — говорит Саблину его зам.
— Чего понравилось? — не понимает прапорщик.
— Да как поговорили, — отвечает Саня. — Хороший командир.
— О, — тянет Аким многозначительно.
— Чего «о»-то? — Каштенков чувствует в этом его «о» сарказм. — Ты вот вспомни, много у нас было таких командиров полка?
— Так на моей памяти… всего два было, — добавляет Саблин. — Оба не городские, как этот, а из казаков, наш нынешний — так ещё и наш станичный.
Они выходят на воздух и тут же рядом со входом останавливаются и, как другие командиры, закуривают. И Сашка не унимается:
— Вот я тебе про то и говорю, приятно человека послушать, потому что образованный, говорит хорошо, красиво, не то что наши, коряги болотные.
— Вот ты уже и решил, что он командир хороший, если говорит складно, — Акиму было чуть обидно за командира Второго полка Волошина. Тот, конечно, говорил… ну, не очень ладно. — Говорить умно — многие умеют, но я по этому начальство не оцениваю.
— А по чему же ты оцениваешь? — не отстаёт от него зам. — Вот так увидал командира впервой — и сразу чтобы о нём что-то сказать?
— Ну… по наградам хотя бы, — отвечает прапорщик.
— Так он же в гимнастёрке был, на гимнастёрках какие награды? Как тогда? — ехидничает Саня.
— Вот поэтому я по первой встрече человека старюсь и не оценивать, — важно произносит прапорщик.
— Ох и умный ты человек, Аким Андреевич, — ехидно замечает Саня.
— Ну а как…? Должен же над вами, дураками, хоть кто-то умный быть, — отвечает ему Саблин с усмешечкой. И, не надевая шлема, включает рацию. Ему что-то лень бегать искать своих людей. Он находит канал своей сотни и объявляет: — Второй полк, на связи командир первого взвода Саблин. Передать по взводам: всех радистов и всех электронщиков к штабной палатке.
— Есть, есть, есть… — отзываются казаки; все, кому приказано, идут куда велено.
Пока радисты получали коды и позывные, электронщиков только что прибывших казацких сотен из Второго и Девятнадцатого полков собрал на инструктаж замкомдивизии по средствам РЭБ. Акиму самому стоило бы послушать про те дроны, что использует противник, хотя бы потому, что это было интересно; но у него были другие планы.
«Вот и хорошо. Начальство у начальства, технари у технарей, пока есть время, нужно народ покормить».
Они с Каштенковым пошли к палатке-столовой узнать, когда и как можно получить обед.
— Сколько вас? — поинтересовался старший по кухне.
— Сто сорок человек, — за всю сотню отвечает Саблин.
— На сто сорок горячего хватит, остальным только сухпай или часик подождать придётся.
— Хорошо, что успели раньше Девятнадцатого полка, — говорит Саня. — Вызову людей.
⠀⠀
Поесть казаки успели. Саня за столом ещё умудрился прочитать подчинённым лекцию про сложившуюся ситуацию; говорил он своими словами, не так складно, как полковник, к тому же делал свои выводы, с которыми Аким был не совсем согласен, но люди слушали его с большим интересом. В столовой было немного шумно, и некоторые даже вставали и подходили к заместителю командира взвода поближе, чтобы лучше расслышать его рассказ. А когда казаки стали сомневаться, что собственные руководители канадцев отправили своих людей в ванны на переделку, то Саня ссылался на Саблина:
— Так комполка сказал, вон взводный подтвердит.
Саблин лишь кивал, ведь сейчас Саня совместил с обедом и политзанятие. Тоже дело нужное.
Едва закончили с обедом, как командиров взводов вызвал Короткович. Он вышел наконец с совещания у полковника и сообщил:
— То, что покормили личный состав, — молодцы, так как времени на раскачку у нас нет. Есть приказ: к вечеру пересечь перевал и выйти к Каригамбукте. Но это не главная цель, нам до ночи нужно выйти на южную оконечность бухты. Там везде наши, артиллерия противника беспокоит не сильно; там, на спуске, небольшой склад нашего полка (конечно, он имеет в виду Тридцать седьмой сводный полк), но перевалить через горную гряду будет сложно. Инженеры стараются, но подъём очень крутой, грузовики там не проходят. Так что можем взять с собой только то, что влезет в бронетранспортёры, — он глядит на молодого командира миномётной батареи прапорщика Васю Малюту. А с его отцом Андреем Малютой Саблин служил в одном взводе по молодости. — Миномётчики… — сотник в раздумье, — с вами не знаю, что делать… Затянет ли ваша «мотолыга» миномёт на те горки? Один миномёт и ваш грузовик придётся тут оставить.
«Так надо было спросить на совещании, а то сидели там больше часа. Сигары курили…»
Нет, конечно, Аким такое вслух говорить не собирается. А сотник уже и заканчивает:
— В общем, дорога лёгкой не будет. Всё, казаки, пять минут оправиться, и приступайте к погрузке. Первый взвод…
— Я! — откликается Аким.
— Вы, как и положено, идёте в голове колонны. Не тяните время, выходите без приказа, как только будете готовы. Смотрите на дорогу внимательно, потом поможете остальным.
— Есть, — говорит прапорщик.
Вот так и началась компания шестой сотни Второго пластунского полка в каменистых горах на берегу настоящего моря.
«Дорога лёгкой не будет… Первый взвод — пойдёте первыми. Не тяните время, выходите».
Нужно было торопиться. Сначала собрали всё, что нужно, и задумались. Как всё это запихнуть в один БТР? Конечно, брали только самое необходимое. А этого необходимого… получились горы. Перво-наперво вода, куда без неё? Четыреста литров. Аккумуляторы. По два на каждого. Девяносто кило. В тени под сорок, аэрация в броне, конечно, помогает, но это если просто сидеть, а если двигаться… хладоген обязательно. Ещё девяносто. Сухпай. Хоть немного провизии — когда ещё кухню увидят люди? Плюс полцентнера. Медпакеты и медицинская капсула, на случай тяжелого ранения. Почти двести пятьдесят. Только этого — немалая куча. А ещё несколько запасных щитов, кое-что из запчастей для брони: один, но тяжёлый ящик. Ну и какая война без боеприпасов? Этого добра нужно было много. Получилась половина от всего груза.
— Не влезет всё, даже если сверху накидаем, — уверенно, тоном знатока говорит Каштенков. — Тут и к бабке не ходи.
Акима иной раз немного раздражает манера зама с важным видом говорить очевидные вещи, да ещё так, как будто кто-то собирается оспаривать его слова, и в довершение ко всему приспосабливать к этому какие-то дурацкие поговорки. И чуть погодя прапорщик добавляет заму:
— Значит, две ходки сделаем.
— Короткович выговаривать начнёт, — предупреждает Саня.
— Чего тут выговаривать? Нешто он дурной, не понимает? За один раз точно всё не увезём. Пару раз съездим. Всё привезем. Лучше на той стороне горы хоть какой-то запас иметь, чем потом БТР за каждым ящиком патронов через гору гонять, — продолжает Аким спокойно. — Ты вон мины убери, не нужны, а лучше фугасов побольше возьми… Блиндажи брать… И Капитонову (командиру расчёта гранатомётчиков) скажи, чтобы взял ещё три ящика гранат. Фугасов, — Саня смотрит на него, как будто не понимает: ко всему тому, что есть, ещё три тяжеленных ящика? И Аким поясняет ему: — Может, без миномётов окажемся, так пусть хоть что-то тяжёлое будет про запас.
В первый раз загрузили лишь половину того, что думали взять. И БТР первого взвода оказался загружен менее всего. А дорога… А её не было. Колея от тянущихся в гору тяжёлых машин, да и то — была она только в тех местах, где был грунт. На большем отрезке подъёма — либо крошеный камень, либо просто скала.
БТР, урча моторами, всеми своими шестью колёсами цеплялся, как мог, за те камни и полз, полз вперёд. Взвод вместе с командиром шёл за ним следом. И пешие казаки, неся серьёзную поклажу, почти не отставали от своей «брони». А когда люди отставали, всё-таки отставали от техники, БТР останавливался на ровном участке дороги и глушил моторы. Ждал, и охлаждал двигатели одновременно. Через полчаса подъёма вверху показались люди. Они ждали приближающийся взвод. Бронекостюмов на них не было, так — ерунда карбоновая от мелких осколков и камней. Саблин «выкручивает» камеры… Так и есть… Инженеры.
БТР останавливается, и один из инженеров подходит к нему. Пока казаки догоняют свой бронетранспортёр, мехвод, открыв люк, разговаривает с подошедшим. Саблин наконец взбирается к ним, и тогда немолодой инженер-сержант обращается к нему:
— Товарищ прапорщик, БТР нужно разгружать, там подъём крутой, гружёный он не залезет.
«Там подъём крутой? А до этого были не крутые?».
Аким смотрит туда, куда указывает сержант, и… что-то не находит никакого подъёма. А мехвод кричит ему из люка:
— Товарищ прапорщик, да как я туда заеду?! Там же стена!
— Ничего, заедешь, — обещает ему сержант. — Все заехали, никто ещё не свалился.
Говорит это инженер так убедительно, что Саблин верит ему. К ним подходит Каштенков, он, скинув перчатку, протягивает руку сержанту:
— Здорово, армия. Что делать нужно?
— Сань, разгружаться надо, — за сержанта отвечает ему Саблин.
— Ну, надо так надо, — безропотно соглашается зам.
Заехали. Весь груз казаки втащили на себе по крутому и узкому подъёму, а инженер и напутствует их:
— Вот так вдоль скалы пойдёте, километра два, там крен, но ничего, можете ехать гружёными, там все проезжали, а вот перед следующим подъёмом снова придётся разгружаться, там тоже круто будет.
— Еще один подъём, что ли? — негодует Саня. Эта дорога непросто даётся станичникам.
— Он последний, — утешает его сержант, — потом ещё пара километров, и спуск начнётся, там уже и море, и деревню норгов видно будет. Там дальше всё с горы…
Никто не ворчал, никто не причитал. Казаки стали разгружать свой БТР, потом принялись носить грузы наверх, а бронетранспортёр, движение которого корректировал всё тот же инженер-сержант, загребая гранитный щебень вперемешку с грунтом всеми шестью колёсами и ревя моторами на низкой передаче, стал карабкаться вверх. Карабкался, карабкался… И, как и обещал им сержант, выехал на плато.
«А мехвод говорил — не заедет. У страха, оно завсегда глаза велики».
А потом БТР, и вправду под заметным креном на левый борт, прошёл вдоль нависавшей справа скалы до следующего места, где работал бульдозер и несколько инженеров.
И выяснилось, что этот подъем ещё круче предыдущего. Тогда прапорщик приказал заму снять груз и, взяв с собой десяток человек, спуститься вниз за оставшимся снаряжением.
БРТ уехал, а казаки стали таскать ящики наверх. Саблин же ничего носить не стал, по уставу не положено, а с радистом пошёл дальше, туда, где ещё один бульдозер выравнивал почву. Они ещё не дошли до места, где производились работы, как услыхали шум над головой; то был резкий хлопок с длинным удаляющимся продолжением…
Пфу-у-у-у-у-у-у…
Саблин сразу узнал этот звук; он поднял голову, как будто мог что-то разглядеть в небе, а инженер-рядовой, который ровнял тут дорогу при помощи отбойника, остановился и сообщил ему:
— Двухсотмиллиметровый, товарищ прапорщик… Это кляксы на пристань кидают, бьют без прицела, так, на всякий случай, — и после он стал успокаивать Саблина, а может, и самого себя: — Ничего, сейчас наши им ответят.
Саблин сделал ему знак рукой: понял; и пошёл дальше. Думал, когда выбирался на свет из трюма корабля, что у него будет время обвыкнуться тут немного, оглядеться, но война, как, впрочем, и всегда, началась как-то сразу, без раскачки и предупреждения. Они с радистом Тутыревым дошли до одного большого камня, за которым уже начинался спуск. И там, далеко внизу, он увидел небольшую, растянутую вдоль морского берега деревню с несколькими пирсами и парой лодок у них.
«Каригамбукта».
Только она справа, а им нужно налево, в обход, на другую сторону бухты.
«Как они тут живут? Интересно даже. Что едят? Саранчи тут нет, болота нет, в море стекляшка и другая болотная рыба, говорят, не водится… Лодочки есть, а где же они бензин берут?»
Саблин закрывает забрало и регулирует камеры… Все дома выбелены, возле каждого ветротурбина, это ему понятно: «Тут, наверное, хорошие ветра, у моря-то. А значит, полно у них электричества и днём, и ночью. И рогоза с пыльцой нет… Хорошо у них, ходи себе без респиратора… без КХЗ…» Но Аким не замечает ни кукурузы, ни тыквы… Есть какая-то растительность за домиками, какая-то зелень, но не так чтобы много. Хотя тут, под прибрежными дождями, поливать её не нужно, вода и так каждый день.
«Вообще неплохое тут место, неплохое… Если бы ещё не эти сумасшедшие канадцы».
А ещё он видел, что на берегу, почти за каждым камнем, с восточной и южной стороны, прятались техника, люди, штабеля с ящиками, пара палаток. Но всё это было далеко.
«Ни хрена мы не успеем съехать отсюда до вечера».
Он был уверен, что остальные взводы шестой сотни, с перегруженными БТР-ами, еле тащившимися вверх, ещё даже не добрались до первого крутого подъёма.
— Товарищ прапорщик, — окликает его радист. — «Первый» на кодированном канале.
Саблин переключается на нужный канал.
— «Камыш», говорит «первый». Можете сообщить, где вы?
— Я «камыш», так точно. — отвечает ему Аким. Он оглядывается. Над ним нависают скалы. Вряд ли его запеленгуют. — Я на самом верху. Уже вижу море.
— То есть вы на вершине перевала? Приём.
— Так точно. Вижу отсюда первую точку маршрута. Приём.
— Первую точку. Принято… — говорит Короткович чуть задумчиво. — Видел, ваша машина вернулась к лагерю. Приём.
— Так точно, не всё забрали сразу. Приём.
— То есть вы пошли налегке? Вы нас видите?
— Так точно, налегке, решил проверить маршрут. Здесь всё в порядке, машины пройдут. Если их разгружать перед крутыми подъёмами. Вас сейчас не вижу, я ушёл по дороге дальше, но видел недавно. Вы были далеко внизу. Приём.
— Принято, идём к вам. Конец связи.
Аким переключил рацию на канал своего взвода. Кажется, Короткович был им доволен.
Когда он подходил к своим людям, что присели на камни после того, как подняли весь груз наверх, до него донеслись далёкие удары. Два удара с небольшим интервалом. А потом в небе раздался гул. И тот же самый инженер-рядовой с лопатой — Саблин как проходил мимо него — радостно сообщил ему:
— Вот, товарищ прапорщик, наши кляксам и ответили. Только, думаю, зря всё, долго целились, те уже сбежали в свой капонир.
— Ничего, когда-нибудь не успеют сбежать, — заверил его Саблин.
⠀⠀
Внизу сотню встречал начальник полевого склада Тридцать седьмого полка вахмистр Толстых.
Склад. Там была палатка для людей. Два грузовика, нагромождение под скалой ящиков с боеприпасами и другим всяким нужным. Тут же были двадцатилитровые пакеты с водой, коробки с провиантом, снаряжение…
— Всё, что не можете взять с собой, оставляйте тут, товарищ сотник, опись составим, — говорил он собравшимся в палатке. — Если что-то нужно — говорите. Всё, что есть у меня, — всё в вашем распоряжении. Я каждую ночь посылаю машины в Шельвику (там находился главный склад полка). Так что… запчасти к БТР-ам или к броне, боеприпасы — заказывайте, привезу.
— И что, доходят машины до Шельвики? — интересуется Короткович.
— Ночью, в дождь, доходят; когда дроны не видят — так почти без проблем. Это днём на ту дорогу соваться нельзя, а ночью они бьют не прицельно, доезжают наши ребята, доезжают… Кое-как.
— Кое-как? — удивляется сотник.
— Ну, дело опасное, — поясняет вахмистр. — Кляксы стреляют время от времени, ехать надо, а фары включать не надо… А там же дорога какая? От неё полметра в сторону — и каменюка… Бьётся транспорт, колёса ломает, а ещё и снаряды прилетают. Я уже на той дороге две машины списал…
— Понятно; ну, это северная дорога, но нам нужно на юг, — продолжает прояснять ситуацию Короткович. Он указывает в планшет начсклада. — Здесь у нас что?
— Ну, с этой дорогой получше, — заверяет офицеров вахмистр. Он начинает водить по экрану пальцем. — Вот до этого места они могут доставать артиллерией…
— То есть другая стороны бухты безопасна? — глядит в планшет Таран, и Саблин тоже заглядывает.
— Так точно, — отвечает вахмистр. — Там их артиллерия не достаёт, вот эта горная гряда мешает, но тут, на скалах, у них везде опорники и пара миномётов имеется. Так что совсем благостной жизни у вас не получится. Наши идут вот здесь… по долине вдоль моря на Осхейм, но там сплошные минные поля, пулемёты и снайперы на скалах… Так что очень там непросто… Вы, наверное, к ним на подмогу?
— Это информация секретная, — смеётся Таран.
А вот командир третьего взвода урядник Алексей Тюшин, он не смеётся.
— Потери-то большие там у наших?
Тут вахмистр вздыхает и отвечает нейтрально:
— Потери, товарищ урядник, имеются.
Пока шло совещание в палатке, личный состав сотни ужинал, если принятие пищи в одиннадцать часов ночи можно считать ужином. Люди отдыхали от тяжелейшего марша в горах. Некоторые, поглядев на работников склада и отсутствие комсостава рядом, даже снимали броню. Но все понимали, что в этом тихом месте за скалой, рядом с едой и водой, они ненадолго.
Часть снаряжения оставили на складе и стали собираться. В принципе, до нужного участка было рукой подать, чуть больше пяти километров, но луна была затянута тучами, шёл дождь, было темно, а фары включать вахмистр не рекомендовал:
— С той стороны бухты свет будут видеть — могут скорректировать и жахнуть тяжёлым, а как свернете на запад, так обязательно кинут пару мин, пока немного не подниметесь в горы.
Залезали на броню, заводили двигатели. А тут подъехал какой-то пехотный капитан и сразу к его БТР-у:
— Казаки, где старший?
— Я старший, — Саблин уже взобрался на броню. — Что вы хотели?
— Слушай, казак, вы же на ту сторону бухты; возьми воду… Люди с полудня без воды, мина склад разбила. Дождь, с горы течёт вода, но грязная… А мне никак не доехать… Брони нету, позавчера ещё сожгли, а кляксы садят по дороге из миномётов… Возьми хоть пять пакетов…
— Кому отдать-то? — сразу спрашивает прапорщик. Пять пакетов — это не так уж мало, сто кило на «броню», которая и так перегружена. У него тут половина его взвода, сесть лишнему некуда, оружие и боеприпасы. Но отказывать товарищам, что воюют с тобой бок о бок, не принято.
— Сто семидесятый отдельный батальон. Лейтенант Оленёк, я ему сейчас скажу, что вы выдвигаетесь… Его часть там, сразу за поворотом. Он вас там встретит…
— Ну хорошо… — соглашается Аким, — давайте свою воду.
И как только два солдата начинают подавать наверх казакам пакеты с водой, как возле его БТР-а появляются Короткович и Шульга. И естественно следует вопрос от командира сотни:
— Прапорщик, а что тут у вас приходит?
— Да вот, товарищи просят воду им в часть закинуть, — объясняет Саблин. — Нам вроде по пути.
— Прапорщик, — довольно едко замечает тут Короткович, — вообще-то мы строевая часть, а не автобат.
Солдаты, видя такое дело, опустили пакеты с водою на землю, стали ждать, что будет дальше. И прежде чем пехотный капитан успел что-то сказать, Саблин произносит:
— Так я уже армейцам пообещал, что забросим им воду.
— Закругляйтесь, — сухо говорит сотник, — и выдвигайтесь уже, все вас ждут.
— Давай, первый взвод, езжайте уже, — напутствует дед Андрон.
Потом старшие офицеры уходят, а пехотный капитан замечает им вслед:
— Суровый у вас сотник.
— Есть мальца, — соглашается с ним Аким и закуривает. А солдаты подают на броню последние пакеты с водой.
Тронулись. Саблин успевает сделать несколько затяжек, прежде чем БТР, переваливаясь на валунах, торчащих здесь из земли повсюду, выезжает из-под скалы на дорогу.
— Взвод… Забрала закрыть, — командует он, выкидывая половину сигареты. Те, кто на броне, закрывают шлемы наглухо. Включаются камеры, ПНВ (прибор ночного видения), вот только видения электроника не прибавляет, потому что стал моросить дождик. Бронетранспортёр выбрался на дорогу и пошёл ровно, вот только медленно.
Темень, дождь, неизвестная местность…
«Ведёт по навигатору. А иначе как?».
И Саблин говорит тогда:
— Пилипенко!
— Я, — отзывается мехвод.
— Ты дорогу-то запоминай, запоминай…
— Това-арищ взводный… — тянет механик-водитель. — Шуточки шутите, — а остальные казаки посмеиваются. — Вот вам смешно, а я, считай, на ощупь еду.
Да, видимость близкая к нулю. Зато слышно, как накатывает прибой откуда-то справа. Ну и как урчат моторы бронетранспортёра. А минут через пять этакой тихой езды… тут уже все встрепенулись…
Пфу-у-у-у-у-у…
Даже через морось его слышно.
— Чемодан, зараза, — замечает кто-то из казаков на броне с неподдельным уважением к крупному калибру.
— По нам, не…? — интересуется кто-то другой уже изнутри БТР-а.
— Нет, высоко, — успокаивает всех Аким. — По пристани бьют.
Он протирает камеры, но всё без толку, руку вытянешь — и дальше пальцев ничего не видать.
А моторы урчат, БТР куда-то катит. Вот уже и поворот, бухта кончилась.
— Товарищ прапорщик, вас первый на закрытом, — окликает его радист.
— Я «камыш». Приём.
— «Камыш», вы где сейчас?
— Точно сказать не могу, судя по всему, уже на южной оконечности бухты. Приём.
— Включайте планшет, — говорит Короткович. — Сейчас на перевале включат радиомаяк, включат на десять секунд, не пропустите, сразу пеленгуйте его, чтобы вам было ясно, где вы находитесь. Как поняли, приём?
— Включаю планшет для пеленга сигнала радиомаяка. Приём, — откликается Саблин и вытаскивает из бронесумки свой офицерский планшет. Сразу включает его. Экран вспыхивает в ночи ярко, и Саблин даже чуть прикрывает его полой промокшего пыльника, чтобы не демаскировал.
— Как определитесь с местоположением, ищите точку тридцать три ноль восемь. Это высота, там выгружайтесь и окапывайтесь. Рядом с вами будет пехотная часть Сто шестого полка. Как поняли? Приём.
— Высота три-три ноль-восемь. Добраться, окапываться. Принято. Приём, — Саблин уже начинает ждать сигнал радиомаяка.
— БТР второго взвода пошёл к вам, встретьте его. Конец связи, — закончил сотник.
И буквально через несколько секунд после этого на мониторе планшета всплывает сообщение: «Зафиксировано направление».
Теперь он точно знает, где находится, и точно видит, где высота тридцать три ноль восемь. Прапорщик отмечает её у себя на планшете. И говорит, не отрывая глаз от карты:
— Пилипенко!
— Я, — откликается мехвод.
— Ещё километр примерно вдоль берега, а потом направо в горы, — прикидывает Саблин. — Будь готов.
— Вы мне скажите когда, товарищ прапорщик. Заранее скажите, когда поворачивать.
— Скажу, — обещает Аким.
Место, где нужно было поворачивать, они в темноте нашли правильно. Вот только вышло не всё гладко, дождь так и не прекратился, и, сворачивая с дороги, БТР ударился о придорожный валун. Хорошо, что удар пришёлся на корпус, а не на колесо или торсион.
И хоть скорость была невелика, БТР-то тяжёлый и перегруженный, в общем, удар вышел знатный. Саблин сам чуть не слетел с брони, ещё и планшет едва не уронил.
Пришлось всем слезать, и после того как мехвод оглядел машину, на броню уже никто не полез, пошли пешком, а один из казаков поднялся вверх по каменистому склону и стал показывать бронетранспортёру дорогу среди камней. А пока они взбирались на заданную высоту, появились соседи. Сержант из Семьдесят шестого Мурманского Гвардейского пехотного полка пришёл узнать, что происходит, кто приехал.
— Здравия желаю, господа казаки.
— И вам здоровья, гвардия.
И пока знакомились с армейскими, пришли ещё и казаки, они стояли дальше по дороге, за пехотой. Было темно, но казаки, на мгновение включая нашлемные фонари, разглядывали номера частей на пыльниках и сразу опознавали друг друга.
— Седьмой полк?
— Так точно, Седьмой, только теперь Тридцать седьмой сводный.
— А мы Второй полк, но теперь, значит, с вами однополчане.
Ещё одни соседи. И в мирной жизни тоже. Седьмой полк собирался из станицы Ватутинская, что была всего в ста километрах на восток от Болотной, да и на фронте их части соприкасались почти всегда.
— Здорово, браты!
— И вам здорово. Вы одни сюда пришли?
— Сюда одни, но высаживался с нами ещё и Девятнадцатый. Их тоже с нами свели. Но куда их пошлют — неизвестно.
Акиму было очевидно, что казаки его взвода оживились, рады такой встрече. Оно и понятно: хорошо, когда на фронте знаешь, что у тебя на фланге или в тылу народ проверенный, народ надёжный. Седьмой пластунский полк и гвардия из Мурманска — куда уж лучше.
⠀⠀
Тем временем БТР был освобождён от грузов, водитель завёл двигатели, и тут урядник из Седьмого полка говорит Саблину:
— Товарищ прапорщик, так ваша «броня» сейчас на Каригамбукту пойдёт?
— Да, остальную часть взвода сюда перевезти ещё нужно.
— Слушай, друг, — тут уже урядник переходит на язык простого общения. Саблину сразу становится ясно, что будет станичник его о чём-то просить, и он не ошибается. — У нас два раненых, сколько «санитарку» ждать — один Бог знает. Может, заберёшь их? Всё равно «броня» у тебя туда пустая идёт.
Конечно, так делать нельзя, но разве казак может отказать раненым товарищам в скорейшей помощи?
— Давай, только с сопровождающим. А то там мехводу нашему не до раненых. Дорога и так тяжкая.
— Есть с сопровождающим, — обрадовался урядник и ушёл.
А Саблин взял с собой планшет и пошёл с сержантом-пехотинцем пройтись по местности. Фамилия того сержанта была Павлов. Как раз дождь поутих, и облака на небе поредели, в общем, стало чуть светлее.
— Вот там они. Снайпера… Придут-уйдут, — указывая сначала вверх на скалы, а потом показывая точку на планшете, объяснял всё пехотинец. — Там, и вот там… А там у них вообще пулемёт. Ну, отсюда не видно… Далеко… Он по транспорту на дороге работает, но ему угла и на нас хватает, иной раз и по нам может хлестануть… Там по дороге турель была, но я её сжёг, теперь полегче стало. Но если встать и стоять, обязательно хлестанёт… А вы выше нас будете, вас ему лучше будет видно.
Очень всё это не нравилось Акиму. Он выкручивал зум камер, пытаясь разглядеть окрестности. Но влажный воздух, облака, уходящие вверх чёрные скалы… Ничего толком не рассмотреть.
«Утром нужно будет всё ещё раз глянуть».
И наконец он спрашивает:
— Это, я не пойму… Снайпера всю нашу позицию с этой скалы будут простреливать.
— Должны, — уверено произносит сержант.
— Слушай, а что ты тут делаешь, какая у тебя задача? — продолжает интересоваться Саблин.
— Обеспечиваю безопасность прохода по дороге, — отвечает гвардеец, кажется с нехорошей ухмылкой. — За каждую сожжённую машину меня начальство уже снять с должности обещает. В бездеятельности упрекают, а ты сам видишь… Что я тут с семью штыками могу сделать? Я внизу, эти на скалах… Бьют по машинам. И нам не дают из-под скалы вылезти.
— Не дают, значит, жизни? — как бы размышляя, произносит Аким.
— Ну я же и говорю, достают они нас крепко… — говорит ему Павлов. — Но мы-то тут у дороги под скалой, а вот вам окапываться нужно. И главное, ничем их не пронять. Мы пару раз вызывали артиллерию, они на скалы закидывали хорошо, аж до нас оттуда камни долетали, но эти черти, они или под гранитом там сидят, или уходят, в общем, мы тут уже почти неделю, так вот только в дождь и можем спокойно стоять, а днём всё только на рысях, всё бегом… А ещё… — тут он указывает на запад, — даже с того склона иной раз постреливают. Тоже пулемёт. Прямо нам по складу… Не подойти днём. Ни поесть, ни воды взять… Разведка смотрела с коптера, там у них два блиндажа. Я думал один раз дойти туда, да там подъём грунтовый, напоролись на мины, я человека потерял… раненым, слава Богу; а мины снять никак не дают, попытались зайти от скал, чтобы под пулемёт не лезть, так они начинают из миномёта накрывать…
— Так получается, что и со скал с запада, и со склона с юга бьют?
— Так и получается… Мне было приказано сбить тот пулемёт на скале, а как я его собью? Мне туда не забраться, если по мне будут со склона стрелять. И вообще у меня семь человек всего… — поясняет сержант.
«Значит, мне поручат».
Саблин почти не сомневается в этом. И после они возвращаются вниз к своим людям, а там казаки уже принесли раненых, грузят их в бронетранспортёр. И тогда сержант Павлов и говорит ему:
— Товарищ прапорщик, заберите и у меня одного, его тоже в медсанбат надо. Корчится с утра, а из батальона транспорт только под утро обещали. Да и то непонятно: будет — не будет.
— Раненый?
— Заболевший. Рези в животе.
— Ладно, несите.
И это было ещё не всё; пришли к нему люди от лейтенанта Оленька забрать воду и увидали, что больного привели, и старшина тогда попросил Саблина:
— Товарищ прапорщик, у нас тоже два раненых, может, заберёте?
Саблин уже тогда подумал, что ему всё это ещё аукнется, но никак не мог он отказать раненым товарищам.
— Ладно, только быстро давайте.
— Есть быстро, — обещает старшина и уходит со своими людьми, унося с собой воду.
И это его «быстро» длилось почти час. Уже БТР с первой половиной второго взвода подошёл, успел разгрузиться и уйти за остальными, а Пилипенко всё ещё ждал раненых из Сто семидесятого батальона. А небо посветлело. Через прогалины в облаках выглядывал месяц. Саблин уже раздражался и думал отправить БТР за своими казаками, не дожидаясь раненых, но что бы он сказал, когда раненых принесли бы, а транспорта уже бы не было? Наконец старшина явился и на выговор Акима всё объяснил:
— Снайпер, сволочь, не спится ему… Стал бить, а с раненым разве побегаешь… Пришлось к скалам прижиматься… Обходить…
— Пилипенко — заводи уже, — говорит Аким. А ночь тем временем покатилась к рассвету. Саблин собрал всех казаков, и своего взвода, и прибывшего второго.
— Так, казаки, место нам досталось дурное. Не знаю я, долго ли нам тут сидеть, но соседи говорят, бить нас будут с высоты и сразу с двух сторон, так что окапывайтесь.
— Где копать-то, товарищ прапорщик? — интересовались казаки.
А что тут он мог им сказать? Сам ещё толком не понимал диспозиции; всё, что он сейчас знал, так это где позиция сержанта Павлова и где одна из позиций противника.
— В общем, тыл у нас: дорога и камни на востоке. Там, у камней, пока всё снаряжение сложим, — он делает паузу и думает. Ещё плохо видно, а прапорщику кажется, что снайперу со скалы на севере будет виден их склад; но разве сейчас это поймёшь? Да и другого подходящего места пока ему не видно. И он продолжает: — Командиры отделений и расчётов сами выберут места… пока. Траншеи не нужны, начните с индивидуальных точек. Сотник приедет, объяснит, где фронт. Да и задачу тоже…
Казаки почти в некотором недоумении разбрелись кто куда, не привыкли люди к таким приказам. Разве грамотный офицер такое скажет: идите и копайте где-нибудь. Нет, он должен пройти и указать: копать тут, тут и тут… Вот тут пулемёт, а вот тут снайпер, а там и там должны быть у них запасные позиции… Вот тут у нас мины и вот такие углы ведения огня. А то, что он предложил подчинённым — это глупость… Аким и сам это понимал, но пока ничего другого у него не было, а тут приходит ещё и «броня» третьего взвода: товарищ прапорщик, а нам куда? А снаряжение где сложить? А что теперь делать? И вопросы-то люди задавали ему правильные.
«Быстрее бы, что ли, утро! Или начальство приехало!».
И за всё происходящее, за всю свою растерянность, он как раз злился на руководство, которое толком ничего ему не объяснило. А тут командиры отделений стали приходить и докладывать:
— Нормальный ИОТ (индивидуальная огневая точка) не выкопать, сверху землицы чуток, а потом каменюка сплошь. Там не копать, там взрывать надо.
— Выкапывайте что можете, камнем брустверы выкладывайте. Тут рядом с нами гвардейцы стоят, говорят, что со скал бьют немилосердно. За камушками не отсидитесь, не отлежитесь, — только и мог сказать своим сослуживцам командир первого взвода. В общем, настоял на том, чтобы окапывались, хотя понимал, что казаки его приказом не очень-то довольны. Это было ему понятно: непривычно людям, всю жизнь воевавшим на песке и грунте, оказаться вдруг на скалах. Но прапорщику уповал на то, что уже вот-вот должно приехать начальство, и тогда пусть само всё решает.
И начальство приехало. К четырём часам утра ближе. Уже четвёртый взвод пришёл, уже весь второй взвод собрался, а Каштенкова с второй частью первого взвода ещё не было. Саблин не выдержал ещё в три часа и, несмотря на ограничения в открытой связи, запросил у радиста своего зама, а тот ему ответил:
— Пилипенко привёз раненых, двое тяжёлых, вахмистр местный говорит: куда мне их, вези, говорит на Каригамбукту, там есть санчасть. Ну, он и поехал… А что нужно было делать? — это вопрос был риторический. И Саня закончил: — Ждем, у нас всё готово, как только придёт — сразу сядем и к тебе.
Короткович приехал, и уже по первым словам сотника, по его первым интонациям всё Акиму было ясно:
— Ваш взвод на позициях в полном составе?
«Зачем он спрашивает? Знает же всё уже?».
— Никак нет, половина взвода ещё на исходных.
— Второй уже в полном составе, — он оборачивается назад. — Вон их БТР, вон БТР третьего взвода разгружается. А ваш где?
— На исходных. В районе склада. Думаю, что личный состав уже грузится, — врёт Саблин. Саня бы ему сообщил об этом.
— А почему только теперь? — продолжает Короткович.
— Я организовал вывоз раненых, — отвечает Саблин.
— Наших раненых? — уточняет командир. Конечно, он имеет в виду только людей вверенной ему сотни.
— Никак нет, — говорит ему Аким. — Раненых наших соседей, они с утра не могли дождаться «санитарку». Пришлось подождать, пока их соберут, теперь они уже в медсанчасти.
— Прапорщик Саблин, — начинает тогда сотник холодно, — вообще-то первый взвод — это передовая часть любой сотни, лучшая часть. Вы этого то ли не понимаете, то ли попросту пренебрегаете этим понятием, — и тут он повторяет последнее слово, так что даже через микрофон и наушники слышится его раздражение: — Пренебрегаете! Как зачастую и собственными обязанностями. Порою мне кажется, что вы это делаете умышленно и подчёркнуто.
— При чём здесь это? — тут уже Аким решается ответить командиру. — Говорю же, нужно было раненых вывезти. Сейчас их выгрузили, сейчас мои уже, может, грузятся.
— Прапорщик, — всё так же холодно продолжает сотник. — У вас есть своя часть и свои обязанности, и вся эта ваша ложная благотворительность допустима только в том случае, если она не противоречит вашим непосредственным обязанностям, — он делает паузу и заканчивает: — Идите и занимайтесь своими прямыми обязанностями.
И в довершение ко всему, когда БТР-ы первого и четвертого взводов покидали уютный склад вахмистра Толстых, уже начинало светать, туман, потянувшийся с моря на сушу, ещё не затянул дорогу, наводчик противника с противоположного берега бухты заметил казачью «броню», и от Тромвика прилетело два снаряда, один с недолётом, упал в воду, а второй чуть перелетел и ударил в скалу, под которым как раз проезжал БТР первого взвода. Несколько камней долетело и до казаков. Второму номеру гранатомётчиков Чайке камень разломал левый «локоть» бронекостюма и сильно повредил руку.
Едва сутки прошли, как сотня покинула транспорт в Эрсфьордботоне, а уже пошли первые потери. И Аким, узнав эту новость, чувствовал себя не очень… Тем более что она косвенно подтверждала правоту Коротковича… Вот если бы он не собирал раненых, не отвозил бы их, все в его взводе были бы целы.
Он прилёг спать за скалой; туда заглядывал от моря сквознячок, шевелил странную местную траву, и хладоген можно было расходовать весьма разумно. Там, возле полевого склада провизии и воды, с ним рядом разместился десяток казаков его взвода, которые прибыли, считай, последними и у которых не было другого укрытия. Уютного места за большим скальным выступом в тени хватило лишь «броне» всей сотни да штабной палатке, которую растянули прямо между бронетранспортёрами. В общем, все ютились как могли, отдыхали после вчерашнего тяжёлого марша в горах и нелёгкой ночи. Люди ждали следующей ночи, чтобы закрепиться на высоте, как следует обустроиться, организовать быт, так как сотник не мог сказать точно, сколько дней они тут пробудут. А раз так, то нужно было следовать старинной солдатско-казацкой мудрости: если нет точной информации, что тебя уже завтра куда-то перебросят, а тебя накрывают миномёты — окапывайся.
А миномёты позицию шестой сотни накрыли, едва солнце растопило туман. Прощупывать стали сразу, как только на пологой высоте можно было что-то разглядеть. Первые две мины ударили метрах в тридцати от передовых ИОТ-ов на склоне. Это была пристрелка. Миномётчики проверяли углы: возможность вести огонь из-за горной гряды. А потом ещё пара мин пришлась как раз за скалу, где с рассветом собрались те, у кого не было личного укрытия на склоне, и у стоянки БТР-ов. Неугомонный его зам сразу куда-то ушёл, а чрез десять минут вернулся и «порадовал» казаков:
— Кулаков (урядник, командир электронщиков и связистов сотни) сказал, что их дрон над грядой висит, смотрят они… Уже ищут, куда нам можно кинуть.
— А что Кулаков его не глушит? — интересовались казаки.
— Почему не глушит? Глушит как может, но дрон далеко, — пояснял Саня подчинённым.
— Командир, а что же, его не заглушить никак? — обращается один из молодых казаков, Степаненков, непосредственно к Акиму.
— Не заглушить, — отвечает Саблин. Он кое-что помнит из курса младших офицеров. — Сигнал у них, скорее всего, цифровой, короткий импульс; если передатчик от РЭБ дальше восьми сотен метров, его полностью не заглушить. У РЭБ мощи не хватит. Тем более что и сама наша РЭБ-станция за скалой, скала станцию экранирует. Тут только сбивать. А как его сбить, если нам его из-за скал даже не видно?
— Вот так-то, казаки, но мы и не такое видали, так что… — подводит итог разговора урядник Каштенков. Это правильные слова, молодняка во взводе много, их нужно поддерживать, — противник близко, а обед далеко, давайте-ка поснедуем, пока они как следует кидать не начали.
Идея всем понравилась, последний раз люди ели ещё у перевала, при штабе полка. Казаки достали еду, стали раскладывать, а противник тем временем кинул ещё две мины, и кидал он их так, чтобы поглядеть, убедиться, можно ли закинуть мину к ним за скалу. Но углы ему этого не позволяли, мины бились о скалы далеко вверху.
— Видят они нас, что ли? — говорил штурмовик Метелин, немного злясь. То был опытный боец, на которого Саблин думал полагаться в бою. — Откуда?
— Вряд ли, — снова Саня пытался всех успокоить. — Наобум бросают.
И тогда противник кинул ещё несколько мин по склону, видно, тоже наобум, по отдельным окопам, но никуда не попал и успокоился.
— Поганое место командование выбрало, — резюмировал один из самых старых казаков первого взвода Бойков. — И главное, непонятно, зачем мы тут. Фронт, что ли, держим? Тогда от кого?
И все, в том числе и взводный, были с ним согласны. И когда поели, люди улеглись спать, но старались при этом ложиться по правилам, то есть рассредоточенно.
⠀⠀
Проспал Аким недолго; уже вскоре он проснулся, так как Саня окликнул его осторожно:
— Аким, спишь?
— Ну?
— Хорунжий пришёл.
Саблин приподнимается и видит фигуру одного из командиров, что, переступая через вещи и оружие, прохаживается между спящих.
— Товарищ хорунжий, — окликает его Саблин.
— А, вот он ты! — говорит тогда Таран. — Пойдём отойдём, Аким, потолковать нужно.
Видно, он не хочет, чтобы подчинённые слышали их разговор через СПВ (связь прямой видимости).
«Чего ему? Короткович всё ещё злится, что ли?».
Но, оказалось, всё совсем не так.
— Хорошо, что ты приказал ночью всем окапываться, — вдруг произносит Таран. — Правильное решение. Мы-то при планировании маршрута думали, что в тылу будем. А тут вон как… Ты же с соседями уже познакомился?
— Да, вот тут рядом с нами гвардейцы из Мурманска, — отвечает Саблин. Он рад слышать одобрение от командира; это немного неожиданно, но Саблин старается говорить ровно, спокойно, чтобы радость в голосе не слышалась. — А дальше так наши вечные соседи, Седьмой полк.
— Угу… Я так понял, ты их раненых вывозил всю ночь?
— Так точно, — отвечает Аким. Выражение «всю ночь» ему не нравится, но он не собирается сейчас спорить.
— Ты сделал всё правильно, когда собрал и вывез раненых, — ошарашивает его хорунжий. Но тут же и осаживает: — И выговор получил абсолютно заслуженно. Тебе нужно было свой взвод вывести в условное место в обозначенное время. А ты, наплевав на приказ, занялся самодеятельностью… В общем, это тот самый случай, когда все правы. И ты, и командир, — тут Таран делает паузу. — Ну ладно, я не за этим… В общем, в ночь второй и третий взвода уходят дальше, там готовится выход на мыс… Наши пойдут вторым эшелоном, а мы с тобой остаёмся тут.
«Мы с тобой…? Короткович, значит, уходит?».
Эта мысль немного ободрила Акима, но ненадолго, так как хорунжий, угадав мысли прапорщика, сообщает ему:
— Да ты сильно-то не радуйся, — слышно, как он коротко усмехается, — у нас приказ прекратить или хотя бы ограничить действия противника на скальной гряде.
— И как же то сделать? — Саблин удивлён. — Нешто мы козодои, взлетим на те горы, что ли?
— Ну так вот, я тебе про то и говорю: не радуйся, что Короткович уходит, — продолжает Таран. — Он, кстати, все БТР-ы думает забрать, и миномётчиков.
— И миномётчиков, — повторяет зачем-то Саблин. — А как тогда с блиндажами на скалах бороться?
Хотя миномёту с блиндажом нипочём не справиться, но хотя бы подавить огневую точку на время миномётчики могли. Так что миномёт был бы в этом случае вовсе не лишний.
— Вот нам с тобой и нужно найти решение, — отвечает ему хорунжий. — Но рассиживаться нам не дадут… Они со скал транспорт бьют, особенно пулемёт один донимает, — он указывает в сторону бухты. — Там он, дальше где-то. Но ты, Аким, сильно не грусти, на эту задачу с командованием согласован позывной, и мы можем обращаться к полковой артиллерии.
— А сколько снарядов нам дали? — сразу уточняет Саблин.
— На выполнение задачи нам выделено двадцать снарядов, — сообщает ему Таран. — Но Короткович десять снарядов резервирует под себя. Нам с тобой отдаёт десять.
«Ну пусть даже десять. Десять „чемоданов“. Нет, ну так-то, конечно, можно что-то придумать».
Это сразу улучшает его настроение: орудие с со странным названием «Пион» может закинуть снаряд-чемодан в двести три миллиметра куда угодно… И снаряд тот — вещь суровая. В общем, если правильно навести и, главное, вовремя… И прапорщик сразу интересуется:
— А Короткович одобрит дрон?
У них новая сотня, что называется, «с иголочки». Полностью укомплектованная и снаряженная. Поэтому в каждом взводе в распоряжении электронщиков есть разведывательный дрон, но сотник запретил использовать дорогое оборудование без его согласия. И тут хорунжий успокаивает взводного:
— Уже одобрил.
— Тогда попробуем, — говорит Аким. А сам думает, что пока всё складывается неплохо.
— А у тебя есть какие мысли, кроме дрона и артиллерии? — спрашивает Таран.
— Надо подумать, — отвечает Саблин. Хотя какие мысли тут могут ещё быть? Ни он, ни его люди по скалам скакать не умеют.
— Думать? — говорит тут хорунжий. — Думать — это полезно, вот только времени на раздумья у нас мало, Аким. Через три дня командование хочет начать штурм, выйти на плато, сейчас силы концентрирует на этом берегу бухты, а какой штурм, какое наступление, если противник расстреливает у тебя коммуникации?
— Ясно, товарищ хорунжий, — задумчиво произносит Саблин. — Значит, сейчас и начну.
— Вместе начнём, — отвечает ему Таран. — Я сейчас пройдусь по взводам, проверю всё, подготовлю людей и технику к выходу в ночь, а ты пока отдыхай, через три часа я вернусь и подумаем, с чего начать.
Хорунжий ушёл, а прапорщик вернулся к своим людям; он не понимал, как можно решить поставленную задачу иначе, чем артиллерией и дроном. Что тут ещё можно было придумать? Но просто сидеть или лечь спать он уже не мог. Ему нужно было что-то делать. Задача-то поставлена… А что делать, если ты не знаешь, что делать? Надо у кого-то спросить. И спросить он мог только у одного человека.
— Саня, а где мой щит? — спрашивает Аким.
— Командир, а ты никак в атаку пошёл? — удивляются казаки.
— Ну, что-то типа, — уклоняется от ответа Саблин. — Сань, так где?
— Так в БТР-е нашем, — отвечает Каштенков. И тут же интересуется: — А ты куда собрался-то?
— Пройдусь, осмотрюсь, к соседям загляну, — говорит прапорщик. — Саня, ты за старшего, — он секунду думает, а потом находит свой баул и достаёт из него сало, отрезает хороший ломоть граммов на триста, заворачивает его в пластик, кладёт в карман пыльника. — Радисты, кто не спит, один со мной.
И идёт под скалу к штабной палатке и технике. Там в «своём» бронетранспортёре, действуя не по уставу, берёт не свой, а первый попавшийся щит и командует радисту Алёхину, что сам вызвался пойти с ним:
— Держись ближе ко мне. Слушай команду и не мешкай.
— Есть слушать команду и не мешкать, — откликается тот, и они выдвигаются.
Им нужно было преодолеть сто пятьдесят метров открытого пространства, прежде чем оказаться в безопасной зоне под скалами.
— Быстрый шаг, — командует Саблин и, подняв щит над головой, идёт от своих позиций на север. Моторы привычно повизгивают, приводы шуршат, они с радистом быстро преодолевают открытое пространство и оказываются в тени скальной гряды. Тут щит можно было опустить. Они проходят ещё около километра вдоль моря, но при этом всё время поднимаясь выше, и наконец останавливаются, когда слышат окрик через внешний динамик:
— Стой, кто идёт?
— Соседи, Тридцать седьмой сводный, — так же через динамики откликается Аким. — Прапорщик Саблин.
— А, казаки новые, — доносится из-за камня. — А пароль?
— Мы же только ночью пришли, ещё не знаем пароля; вызовите ко мне сержанта Павлова.
— Сейчас, — отзывается солдат и примерно через полминуты сообщает: — Сейчас он будет.
Саблин начинает разговор с гвардейцем правильно:
— Это гвардейцам с наших болот, — он протягивает сержанту сало.
Тот разворачивает пластик.
— Ёшки-макарёшки! Сало! — забрало у сержанта, как и у Саблина, открыто. Сержант нюхает подарок. — С чесноком!
— Так точно, с чесноком. — Аким уже понял, ещё при посещении казаками острова Оленьего, что сало на севере имеет ценность.
— Слушай, прапорщик, мне тебя и угостить в ответ нечем, — говорит ему сержант. — Водочки есть немного, да и компоты…
— Водочка и компоты, за союз родов войск, — это очень хорошо, но это потом, я к тебе, сержант, с просьбой.
— А что нужно? — отвечает Павлов и прячет сало.
— Ты мне, дорогой товарищ, ещё раз покажи то, что ночью показывал, а то я в темноте ничего толком не разглядел.
— Покажу, конечно, — соглашается гвардеец. — А что ты хочешь поглядеть?
Аким не хочет говорить о задании конкретно, это вообще-то секрет. Но он думает, что Павлов сидит тут неделю и уже точно знает, откуда по нему вели огонь.
— Покажи мне всё, что видел сам.
— Сейчас хочешь посмотреть? — сразу интересуется сержант.
— Ну а чего тянуть-то? — Саблин не признаётся, что его поджимает время.
— Ладно, — Павлов оборачивается. — Егор! Тут соседи деликатес принесли, сало домашнее. Забери, подели.
Сержант прихватил с собой ещё одного бойца из своего подразделения, и вчетвером они и пошли. Дошли до расположения сотни Второго полка, а потом стали подниматься по склону, стараясь держаться как можно ближе к скалам, чтобы не попасть под огонь сверху. Дорога шла меж крупных кусков гранита, по каменному крошеву. Но им не удалось даже там пройти незамеченными… Казаки и солдаты шли под одной скалой, что уходила метров на пятьдесят вверх почти под прямым углом, и вдруг радист, который, как и положено по уставу, шёл в группе замыкающим, кричит в СПВ:
— Граната слева!
Саблин отработанным за долгие годы рефлексом присаживается на одно колено и прикрывается щитом, упирая его в грунт, а верхней частью кладя его на плечо; у пехоты щитов нету, у радиста тоже, он и гвардейцы заученно падают на землю.
Пуммм…
Хлопок… Хороший такой, и недалеко… метров пятнадцать от них. И десятки осколков звонко щелкают о гранит скалы, о валуны. А гранатка-то не игрушечная. Оборонительная, граммов на триста взрывчатки. Удар в щит взрывной волны был весьма отчётливым, но изображение на мониторах даже не дрогнуло. Процессор вовремя «прикрутил» микрофоны, звук близкого взрыва не вызвал у прапорщика дискомфорта.
«А неплохая, кажется, вещица вышла у инженеров!».
Аким поднимает голову… Нет, ничего вверху не разглядеть, сплошная стена. Он вообще ещё не видел этих солдат противника, как их там называют… кляксы. Он ждёт, а потом интересуется:
— Все живы-здоровы? Отчёт.
— Радист в порядке, — первым, по уставу, отзывается Алёхин.
Потом откликаются и гвардейцы:
— Порядок, порядок…
— Рация? — уточняет Саблин, всё ещё глядя вверх на скалу.
— Рация в порядке, — подтверждает радист.
И тогда он говорит:
— Пойдём ближе к скале. Сержант, вы здесь проходили, мин тут нет?
— Да, мы тут шли, — отвечает Павлов. И спрашивает: — Нас обнаружили — думаете дальше идти?
Нет. Не для того он сюда поднимался полчаса, чтобы после одной гранаты повернуть назад. А то, что кляксы знают об их присутствии, так это ничего… Пусть знают.
— Мне нужно прояснить диспозицию, — говорит Саблин, всё ещё ища камерами вверху хоть какой-то намёк на опасность.
— Тогда нам ещё метров двести подниматься, — отвечает Павлов.
Когда они отходят метров на пятьдесят от того места, где их остановила граната, почти там же раздаётся ещё один хлопок.
Пуммм…
Снова жужжат осколки. Аким оборачивается и снова смотрит наверх.
«Это хорошо… Наудачу кидают, по расчёту. Понимали, что мы там, но не видели. И тут не видят».
Он запоминает это.
⠀⠀
Потихоньку дошли до того места, где бесконечная стена скалы стала заворачивать на север, дальше было идти опасно.
— Вот, — указал сержант рукой на продолжающийся склон, — вот там у них позиции, пулемёт, ИОТ-ы… Траншеи даже. Видишь… всё на возвышенности. Чуть из-за камней выйдешь, и сразу под снайпера или пулемёт… Можно, конечно, за камнями проходить… — на склоне было достаточно больших и малых валунов, — но тут грунт, каменная крошка… И вот, видишь… — Павлов показывает на пологий подъём, поросший большими пучками травы и редкими кактусами, — я там на второй день, как сюда прибыли, бойца потерял. Мины. Ноги в месиво.
Да, мины поставлены правильно, он сам бы там поставил. И тогда Саблин достаёт свой планшет, включает его, подгружает полученную после совещания в полку карту и интересуется:
— А пулемёта отсюда не видать?
— Нет, нужно ещё метров на двадцать вверх подняться. И сразу хлестанёт, — гвардеец обозначил рукой направление. — Там и там позиции снайпера.
— Угу, — Аким ставит на карте метки, но все эти метки с пометкой «вероятно». Ему уже понятно, что «в лоб» по склону лучше не соваться, только артиллерия или миномёт с боезапасом, что называется, «от вольного».
— А там у нас… — Аким указывает направо, на скалы; ему кажется, что там пологий подъём, и он не ошибается.
— А там у нас ходы на скалы, — подтверждает его догадку Павлов. — Я здесь два дня бойца держал, так он зафиксировал, что они тут ходят туда-сюда. Носят провиант, боекомплект… Но, видишь… — он снова указывает рукой, — нам к тому спуску никак не подойти, едва начнёшь подниматься, как со склона тебя начнут в бок молотить.
«Да, кляксы эти всё правильно устроили. Так плотно, что ножа не просунуть, — ещё он думает о том, о чём не говорил сержант, — что если начать атаку на склон, атакующим со скал как раз будут бить прямо в спину. — Нужно сначала накрыть гряду наверху артиллерией, и пока „чемоданы“ будут крошить гранит на скалах, нужно погасить миномётом пулемёт и позиции на склоне и быстро пробежать вверх до окопов, а там уже дело привычное… — он ни на секунду не сомневался, что если казакам представится возможность добраться до позиций противника, они ему всё объяснят. — Вот только… бежать-то придётся по минным полям… Нет, нереальное дело; все, кто пойдёт на склон, окажутся под огнём и с фронта, и с тыла, все среди этих валунов и останутся. Если только дадут снарядов, чтобы раскрошить всё наверху. Да разве столько дадут? Бог его ещё знает, что там, — и тогда он приходит к убеждению: — Нужно просить дрон у Коротковича!»
Да, нужен дрон… А пока…
— Слушай, сержант, а как же ты к тому минному полю смог подойти? Тебя же с со скал должны были видеть…
— Так в дождь! Тут к ночи часто дожди идут, — отвечает Павлов. И потом спрашивает: — А у вас там, на болотах, разве дожди не идут на ночь?
— Да откуда у нас там вода? — говорит тогда Аким. — У нас дожди два месяца в году. В августе и марте обычно. А по вечерам у нас заряды… Сильный ветер с пылью, если из степи, или с пыльцой, если с болота… Ну, ещё с песком иной раз, если особо свирепый…
— С пыльцой? — переспрашивает сержант. И, не дождавшись ответа, добавляет: — Как вы там только выживаете?
Это очень неприятный для прапорщика вопрос. Вот только ничего он этому сержанту раскрывать не собирается, а лишь отвечает:
— Да приспособились как-то.
Дальше говорить об этом он не хочет и зовёт радиста:
— Алёхин!
— Я! — отзывается тот.
— Электромагнитный контур местности — посмотри-ка, — командует Саблин. И обращается к гвардейцам: — Ребята, выключайте передатчики.
Все замолчали, а радист, отключив в своей рации и приёмник, и передатчик, запустил в работу РЭБ. И теперь на небольшом экране он отслеживал все возможные электромагнитные сигналы. Встроенный в рацию РЭБ, был, конечно, намного слабее настоящей взводной станции, но свои пять сотен метров он контролировал.
— Вот, сигнал, — через открытое забрало говорит Алёхин. И указывает на свой монитор. — И вот ещё один.
Саблин заглядывает к нему, сразу делает пометки в своём планшете и спрашивает:
— Это не рации?
— Никак нет, — откликается радист. — Сигнал устойчивый, непрерывный. Это камеры, скорее всего.
Саблин предполагал наличие камер на склоне. В общем, противник, несомненно, знал о том, что они сейчас тут…
Камеры. Они исключают внезапность атаки, исключают возможность незаметно сосредоточить силы. Миномётчикам не нужны дроны, у них изображения с камер и пристрелочные таблицы. Ни за каким камнем на этом склоне не отлежаться. Пулемёт и снайпер прижмут к земле, а миномёты будут обкладывать сверху, причём накладывать будут точно. Как на полигоне. Саблин делает пометки в своём планшете и потом закрывает забрало и, высунувшись из-за камня и выкрутив камеры на максимум, некоторое время всматривается в склон. Основных позиций противника он почти не видит, они выше, только самые первые пять ИОТ-ов… И, судя по всему, они все с индивидуальными ходами, то есть противник может во время боя безопасно и, главное, скрытно перебрасывать личный состав на нужный ему участок. Аким помечает в планшете передовые позиции противника и, помимо этого, пытается запомнить всякие мелочи, вплоть до расположения валунов, заросших зеленью пятен грунта и кусков высыпающего из земли гранита. Там могут быть мины. И потом зовёт Алёхина:
— Радист!
— Я!
— Дай мне «броню».
— Есть.
И время начинает тянуться; минута проходит, но Алёхин не соединяет его. Саблин молча ждёт. И лишь когда заканчивается следующая, он спрашивает:
— Ну что там у тебя? Что, скала экранирует?
— Нет. Не отвечают, товарищ прапорщик. Спят, наверное.
— Тогда зама вызови, — распоряжается Саблин.
Но через несколько секунд радист соединяет его с мехводом:
— Товарищ прапорщик, «броня» отозвалась.
— Давай его.
— «Броня» слушает, — голос у Пилипенко заспанный.
— «Броня», — начинает Саблин. — Нужно выехать на склон…
И в ответ он слышит недоумение:
— Какой ещё склон?
И от этой, казалось бы, простой и короткой фразы Акима коробит, потому что вся она была буквально пропитана ленью и тупостью и этаким поганым чванством, которым иногда отравлены так называемые «незаменимые» и оттого важные технические специалисты. Но прапорщик сдерживается.
— Выедешь из-под скалы, и склон начинается сразу налево от дороги. Вот по нему, мимо наших позиций, и начнёшь подниматься.
— Товарищ «камыш», — тут же начинает ныть Пилипенко. — Там же миномёт накрывает.
Вот всё дело в том, что прапорщику и нужно знать, когда по БТР-у начнёт бить миномёт противника, то есть когда его засекут камеры на склоне. И неплохо было бы узнать, на какой отметке по «броне» ударит пулемёт, то есть его углы контроля. По большому счёту, пулемёт и осколки мин для «брони» не страшны. Ну а прямое попадание мины… Прапорщик надеялся, что его БТР избежит этого. Тем более он за всем процессом будет следить.
— Как начнёт накрывать, сразу повернёшь обратно, — успокаивает он механика-водителя.
— Товарищ прапорщик, — нет, Пилипенко очень не хочет никуда ехать, и поэтому продолжает ныть. — У меня полный борт. Я же в ночь выхожу с третьим взводом, — и тут ему обязательно нужно сослаться на начальство: — Это ж приказ сотника.
Это им со стрелком нужно вытащить из десантного отделения топливо и боеприпасы, да ещё ехать под огонь, а им это надо? Но тут уже Аким свирепеет.
— Мехвод Пилипенко! — Саблин рычит так, что сам себя не узнает. В эфире нельзя произносить звания, должности и фамилии, но сейчас это мало заботит прапорщика. — Пять минут! И чтобы броня была на склоне. Время пошло! ВЫ СЛЫШАЛИ ПРИКАЗ?
— Так точно, «камыш», — отзывается мехвод.
— Конец связи, — завершает разговор радист. А в Саблине ещё некоторое время не утихает желание добавить пару слов балбесу-механику. Но он открывает забрало и закуривает. Тут же к нему присоединяются и гвардейцы, и, закурив сигарету, сержант спрашивает:
— Прапорщик, а чего ждём-то?
— Я броню вызвал. Проверить кое-что хочу, вдруг откроются; область контроля камер хочу проявить, а может, ещё и зоны огня пулемёта обозначатся, — и он добавляет: — Вы, ребята, если хотите, идите…
— Посидим ещё, — отвечает ему Павлов, выпуская дым. — Хочу посмотреть, как вы работаете.
— Добро, — соглашается Аким. Ему даже приятно, что сержант-гвардеец остался, а не ушёл.
И тут же его окликает Алёхин:
— Товарищ прапорщик — «первый».
«Зараза Пилипенко, уже пожаловался».
— Соединяй, — говорит он.
— «Камыш», — голос сотника холодный. — Объясните свои действия. Приём.
— «Первый», провожу рекогносцировку, нахожусь перед позицией противника, пытаюсь выявить зоны контроля камер на плато, посчитать время от фиксации цели до начала огня, также хочу выявить углы ведения огня на позициях, — отвечает Саблин. — Приём.
— Значит, камеры уже выявили?
— Так точно, приём.
Следует пауза, и Саблин только гадать может, что там в голове у командира сотни, даст он добро — не даст; и наконец Короткович произносит:
— Излишне не рискуйте. Не спалите мне «броню», она мне ночью понадобится. Конец связи.
— Есть не рисковать, — с облегчением отвечает Саблин. И при этом думает, что Пилипенко из взвода неплохо бы убрать.
«Негодный для службы человек. Надо Сане о том сказать будет».
Не пять минут им пришлось ждать, прежде чем бронетранспортёр появился из-за скалы и, переваливаясь на неровностях почвы, стал подниматься, проезжая между окопов и валунов.
И он не прошёл и половины того пути, что отмерил ему прапорщик, как Алёхин сообщает ему:
— Товарищ прапорщик, «броня».
— Соединяй.
— «Камыш»! — голос, близкий к истерике, но это не Пилипенко. Это оператор орудия, он же по-боевому расписанию и радист, Корчмарёв Александр. Все во взводе зовут его Шуриком или Шуряком. — По нам гвоздят. Приём!
— По вам ведут огонь. Понял. Откуда? — спокойно отвечает Саблин. — Приём.
— Со скалы. Снайпер бьёт, — теперь уже голос стрелка пропитан раздражением. И трудно понять, на кого он больше злится, на снайпера клякс или на командира, который не дал им с мехводом поспать после бессонной ночи.
Но командир сам почти не спал сегодня, два часа сна против тридцати бодрствования — можно и не считать, и всё это раздражение оператора орудия на него не производит никакого впечатления; честно говоря, он даже рад происходящему.
— «Броня», на кой хрен тебе орудие? ОТВЕЧАЙ на огонь, отвечай, и не просто отвечай, ты фиксируй, откуда ведётся огонь… И запоминай, потом мне те места на карте покажешь, — прапорщик всё это произносит зло, потом ещё секунду думает и прибавляет: — Мне и командиру сотни. Как понял? Приём.
— Приказ понял, — почти зло отвечает Шурик, и почти сразу орудие БТР-а начинает:
Тр-тр-трр… Тр-трр… Тр-трр…
Саблин в этот время отмечает на планшете местонахождение бронетранспортёра, чтобы потом рассчитать область работы снайпера с скалы.
И снова его вызывает «броня», и Шурик не то ноет, не то негодует:
— Он мне триплекс с камеры на башне снёс.
Триплекс, прикрывающий камеры, — считай, расходник, типа нашлемных камер пехотинцев.
— Камера прицельная? Приём, — уточняет Аким.
— Обзорная, башенная, — говорит стрелок.
— Тогда продолжайте вести ответный огонь. Приём.
— Да куда?! Почти всё в небо уходит, я же толком не вижу ничего.
— Старайтесь фиксировать местонахождение противника, по мере возможности ведите ответный огонь, — холодно и спокойно произносит прапорщик. — Продолжайте движение. Как поняли? Приём?
— Всё понял, — бурчит «броня». — Конец связи.
⠀⠀
«Нет… Не дураки».
Аким следил из-под скалы, как БТР преодолел самые западные ИОТ-ы казаков на возвышенности и полз всё дальше, всё выше на плато, при этом ведя вялый огонь по скале. И тогда прапорщик решил:
— «Броня», возвращайтесь.
Дальше гнать машину было небезопасно. Он не сомневался, что противник заметил БТР — не мог не заметить, бронетранспортёр был уже в зоне контроля обеих камер, размещённых на склоне, — но огня так и не открывал. Видно, хотел подпустить его поближе, а потом накрыть миномётом, и всем остальным; возможно, ждал удобного угла для удара из гранатомёта. Аким и уточняет у гвардейцев:
— Кстати, а гранатомёт-то у них имеется?
— Не знаю, — отвечал ему сержант, — по нам в прошлый раз бил только пулемёт и снайпер.
«Не хотят себя проявлять. Даже мин кидать не стали. Ну ладно…».
И тогда он сказал сержанту Павлову:
— Ну, гвардия, в общем, всё ясно, пошли отсюда.
— Помучаемся мы ещё с ними, — многозначительно предрекает сержант.
— Посмотрим, — многозначительно и даже ободряюще говорит Аким.
Он первый раз видел Коротковича уставшим и несвежим. Видно, бессонные сутки сказывались даже на этом человеке. Они пришли в штаб с Каштенковым, и сотник уже ждал их.
— Что удалось выявить? — сразу спросил он, едва командир первого взвода появился в штабной палатке.
— Мало, — отвечает Аким, — на наше выдвижение противник не среагировал, огневые точки не обозначил, — он достаёт свой планшет, включает карту с уже сделанными им пометками. Таран, Шульга и сам сотник подходят ближе. — Общая диспозиция такова: на скалы есть удобный подъём, но он контролируется с этого плато, тут у них блиндажи, связанные ходами, и ИОТ-ы, но я их толком рассмотреть не смог, они на возвышенности, я был снизу. Там пулемёт, снайпера; численность, полагаю, до отделения.
— Откуда же знаете про пулемёт? — интересуется тут подсотенный Шульга.
— Наши соседи сказали, гвардейцы из Мурманска; там сержант вроде человек толковый, он уже совался туда, — продолжает прапорщик. — А вот тут у них мины… ну, подъём удобный, ясное дело, они тут мин наставили. В общем, не сунуться, так как если отсюда пойти, так они ещё и со скал будут вести огонь с тыла, да и если вот здесь просто по склону — тоже… мы вот здесь шли, они сверху гранаты кидали, — и чтобы хоть как-то нивелировать мрачную картину, он замечает: — Но бронетранспортёр легко дошёл вот до этой точки, то есть тут мин нет, и можно будет сюда доставить десант, вот тут высадить людей, естественно, сначала выключив противнику полевые камеры, вот эти, — он указывает на карту. — БТР пройдёт почти половину дистанции. Здесь дальше валуны, подъём пологий; если подавить пулемёт, всего двести метров вверх… Можно, в принципе, зацепиться за первые траншеи… Это реально… А там уже на гранатах, как обычно. Только нужно будет растянуть их стрелковку немного, вытащить их личный состав на правый фланг, отвлечь снайпера, хотя в дождь он нам будет не очень страшен; но для этого нужно будет имитировать атаку вот здесь, под скалой, перед минным полем, — он снова указывает на карту. — Когда возьмём эту высоту, можно уже будет думать о подъёме на скалы… Вот тут у них дорога, вот в этом месте начинается отлогий спуск, думаю, что подготовить его к обороне они не успеют. Можно даже попробовать вторым эшелоном ударить наверх сразу, как только возьмём высоту, пока противник в себя не пришёл.
— И вы собираетесь провести все эти действия в дождь, ночью? — уточняет Короткович.
— Так точно; сержант мне сказал, что дожди тут идут каждый вечер. Иногда сильные, — отвечает Аким. — Главное — до начала сумерек показать, что это у нас главное направление, — он указывает карандашом на минированный склон, — что будем тут снимать мины, а уже после этого отправлять вверх десант.
— Ну, — первым после того, как прапорщик накидал план, заговорил подсотенный Шульга, — идея, в общем-то, правильная, но ты, дорогой товарищ, ещё не знаешь,
— Ничего они со скал в дождь не увидят, — соглашается с Саблиным хорунжий Таран. — Так что вариант, предложенный прапорщиком, рабочий. Тем более что полк выделил ему на решение задачи десять снарядов, — он ещё раз заглядывает в планшет Акима. — Вот у этих скал начнём сосредоточение внаглую, ещё до сумерек, чтобы видели; а когда начнётся дождь, пойдём в накат сразу с двух направлений: у минного поля и десантом в лоб. Как заработает пулемёт, погасим его артиллерией.
Ну что же, все командиры сотни высказались, осталось лишь слово самого сотника, и он его произнёс:
— Я со вторым и третьим взводами вечером ухожу дальше, всю «броню» забираю с собой. Нельзя разъезжать туда-сюда под этими скалами, мне нужно провести людей за один раз, — и Короткович заканчивает: — У меня приказ в полночь прибыть на север, на соединение с полком, я не могу рисковать «бронёй», она мне вся понадобится.
Нет, Аким, конечно, знал уже, что сотник заберёт его БТР; честно говоря, разрабатывая план атаки, он не думал, что сотник его утвердит… Но… теперь-то прапорщик мог с чистой совестью сказать тому же Коротковичу: я сделал всё, что мог. Больше у меня идей нет.
И в штабной палатке повисла тишина, ни Шульга, ни Таран ничего не говорили, а уж про болтливого своего зама… Саблин даже позабыл, что он тут с ним в штабе. И чтобы как-то сгладить повисшую чёрным облаком атмосферу над штабным столом, сотник тут и добавляет:
— На перевале всё готово, инженеры дорогу упростили, наша миномётная батарея уже спускается с гор на берег… думаю, уже спустилась. Могу вам, прапорщик, выделить один миномёт и десяток мин в поддержку.
— Да у меня ключом всего дела был БТР, — напоминает ему Аким.
— Повторяю, у меня приказ командира полка до полуночи быть в условленном месте, — устало говорит сотник — и тут же продолжает, словно укоряет кого-то: — Я приказами не пренебрегаю. И мне за один раз нужно перевезти два взвода со снаряжением, а дорога противником простреливается. Я забираю всю «броню». Вам оставляю один миномётный расчёт и десять мин плюс к вашим десяти снарядам от артиллерии.
— Всё ясно, товарищ сотник, — за Саблина произносит хорунжий Таран. В общем-то, можно на том было и закончить, но Аким заканчивать не захотел.
— Товарищ сотник, если забираете мою «броню», дайте мне тогда хотя бы сорок мин.
— Сорок? — Короткович уставился на него. — Товарищ прапорщик, вообще-то сорок мин, по маршевому регламенту, — это половина боекомплекта сотни.
— Товарищ сотник, мне в горку по минному полю на пулемёт наступать, позиция противника до конца не выявлена, а помимо пулемёта и снайпера, там ещё полдесятка огневых точек, это только то, что я смог насчитать. Мне тут и сорока мин мало, — Саблин пытается объяснить командиру свою настойчивость.
И тот соглашается, как кажется самому Саблину, скорее чтобы закончить совещание, а не потому, что он согласен:
— Хорошо. Сорок.
Но Саблину и этого мало:
— Товарищ сотник, позвольте мне ещё воспользоваться взводным дроном? Мне нужно иметь хотя бы приблизительное понимание позиций противника. Конфигурацию, глубину.
— Разрешаю, — Короткович согласен и на это.
На этом всё и закончилось; они с Каштенковым вышли из палатки и пошли к своей скале. И Саня, как и всегда, молчавший всё совещание, тут уже решил всё командованию высказать. И был он полон возмущения:
— Как…? Что там у них за мысли в мозгах? Ничего не понимаю, как они думают, как нам на эту горку лезть?
— Да… — Саблин махнул рукой. — Не забивай себе голову, — он, честно говоря, начинал уже уставать, а ещё хотел есть. Он достал сигареты, но закуривать не стал, спрятал их обратно в карман пыльника.
— Ну а что будем делать-то? — недоумевал зам. — Броню-то не дали. Нешто попрём прямо по минному полю?
— Да никуда мы не попрём, — отвечает ему Аким. Он старается успокоить зама, а то тот начнёт ещё разгонять панику во взводе раньше времени. — Так, пройдёмся под скалами… Проявимся. Разведка боем. А ты сядешь с планшетом где-нибудь, зафиксируешь их огневые точки…
Саня ничего ему сказать на это не успел, так как их окликнул Таран, тоже вышедший из палатки и идущий за ними:
— Казаки.
Они остановились, и хорунжий догнал их.
— Сотник уйдёт, а я-то с вами останусь. Давайте вместе думать, что будем делать. Прапорщик, какие мысли? Какие планы?
— Планы? Дрон взять да облететь всё, — отвечает Саблин. — Посмотреть и что на горке у них, и что на скалах.
— Правильная мысль, — заключает хорунжий. — Сейчас хотите этим заняться?
— Так точно, — говорит Аким. — Вечера ждать не следует.
— Ну и не будем тянуть. — соглашается Таран. — Давайте ваших электронщиков сюда, пусть несут дрон. Нам нужно выбрать хорошее место…
И тут Саня вспоминает:
— Товарищ хорунжий, взводный ещё не спал сегодня… почти. А если сегодня дело в ночь, может, ему полежать? Поесть опять же нужно.
— Аким, ты не спал, что ли, совсем? — спрашивает у него хорунжий.
— Ну так, часик успел, кажется… — Саблин, честно говоря, благодарен товарищу.
— Короче, давай тогда, отдыхай, обедай, а мы с твоим замом всё сами поглядим. Всё, что найдём, на карту нанесём.
— Есть отдыхать, — отвечает прапорщик.
На этом они и разошлись. Саблин отправился за скалу, где пряталась часть его взвода. А Таран и Каштенков пошли будить электронщиков и радистов.
А казаки, едва он появился в расположении, конечно, сразу к нему:
— Ну что, командир, идём сегодня в атаку?
— Уж всё вы наперёд знаете, — усмехается прапорщик.
— Ну а как? Ты же в разведке полдня пробыл. Зря, что ли, ходил? — запросто интересовались у него старики.
— Ну, может, и пройдёмся немного, — нехотя отвечает подчинённым Аким. — Так — налегке, без ярости, поглядим, откуда постреливать будут, да вернемся.
— Ну вот, — говорят меж собой старые казаки. — Сразу было всё ясно, — рассуждают они. А молодёжь, которой во взводе много, их внимательно слушает. Этим всё любопытно, но вот так запросто, как старослужащие, они взводному вопросы задавать побаиваются. И Аким, чтобы его не донимали расспросами, уходит от собравшихся казаков. Находит себе место.
Помывочной, конечно, тут не было, но всё равно он снял броню. Хоть немного отдохнуть от неё. Оставшись в одной «кольчуге», сел у камня стал «отпиваться», так как за день не выбрал нормы, не до того ему было. Под скалою, в тени, всего тридцать восемь градусов. Хорошая температура для нормального человека, так что запросто можно обходиться и без хладогена. Сослуживцы ему принесли еды. Сухпай, ну и кое-что из домашнего. Он поел как следует, а потом закурил и прилёг у того же самого камня, а подчинённые ему и сообщают:
— Командир, там всякие жуки разные; может, броню наденете?
— Какие жуки? — насторожился прапорщик. Он не помнил про местных жуков ничего страшного.
— У нас таких нет, — отвечали ему казаки.
— У нас никаких нет, — самому себе напоминает Саблин. — И что же они, кусаются?
— Нет, но ползают везде. Щекотно.
— Вам же дед Андрон читал на корабле лекцию, говорил, что здесь всякой заразы, типа белых пауков и нашей мошки, нету, — Саблин укладывается на брезент. — Это в степи ты так не ляжешь, а тут вон как хорошо.
И он тушит сигарету, так как его глаза закрываются.
⠀⠀
Хорошо, что он не пошёл с хорунжим и своим замом проводить разведдействия. Теперь ему не нужно было писать рапорт о потере дрона. Они мало что успели снять, прежде чем кляксы сбили дрон. Только зафиксировали и нанесли на карту подъём на скалы и первый пункт обороны, что перекрывал дорогу на горную гряду.
— Ну а чего мы от них хотим? — объяснялся Саня. — Этому Соломину двадцать два года. У него это третий призыв. Рот раззявил… Балда… И попёрся под выстрел…
— Вы хоть заметили, откуда ракету пустили? — интересуется Аким. Он всё ещё так и лежит на брезенте. И никакие жуки за всё время, что он спал, его ни разу не потревожили.
— Да откуда?! Мы же в монитор смотрели, — отвечает с сожалением замкомвзвода.
«Прозевали ракетчика. Втроём. Не мониторили окрестности, сразу уткнулись в экран от радости, оборота камеры не производили, зациклились от радости на изображении, а оператор молодой, тоже позабыл про осторожность…»
— Теперь Таран на меня это дело повесит. Скажет, чтобы я писал Коротковичу рапорт.
— Ну а на кого ему это вешать? — соглашается Саблин. Он больше ничего не говорит товарищу. Хотя мог бы сказать кое-что про правила воздушного наблюдении, с которыми он ознакомился на курсах младших командиров, так как думал, что экзамен по ним сдавать придётся; мог бы напомнить Сане, что молодняка во взвод он сам набрал и что знал, что человек неопытный, когда вручал ему дорогущий агрегат. В общем, Саблин эту тему развивать не стал, а поинтересовался только:
— А кухня ничего не готовила?
— Да какая кухня. Кляксы кинули две мины на склон, когда из третьего взвода кто-то там надумал ходить. По дороге ещё два чемодана кинули… Кухня так из Каригамбукты и не приехала…
«Каригамбукта… Как он запомнил название это чудное?».
— Человека-то не ранили? — уточнил Аким.
— Да нет… Пластину бедренную помяло, привод порвало… Ещё что-то там… А так в порядке. Так что, есть будешь?
Саблин смотрит на часы…
«Восьмой час уже? А, ну да… Тут темнеет ещё позднее, чем у нас».
— Да, нужно уже ужинать; и это… Сань, покажи, что вы там на подъёме успели зафиксировать.
— Ладно, сейчас; там казаки кашу кукурузную на солнце разогревали, я тебе оставил.
Второй и третий взводы стали собираться, едва начали сгущаться сумерки. Саблин пошёл смотреть. Жалко ему было «свой» БТР; теперь из него выгрузили всё имущество первого взвода и грузили имущество второго.
— Ну и ладно, — философски заметил урядник Каштенков, глядя на всё это. — Зато сотник отсюда уедет.
— Да не грустите, казаки, — смеётся над ними командир второго взвода Серафим Колычев. — Вернём мы вашу «броню» в целости и сохранности.
— Уж я запомню — про целость и сохранность, — обещает ему Саня. — Имей в виду, Серафим, я с этим БТР-ом намаялся.
— Да не волнуйся Александр, всё будет хорошо, — уверяет Саню Колычев.
Но ни второй, ни третий взвод ещё не уехали, как с дороги, от моря, в котором длинным белым пятном отражалась луна, свернула к ним на возвышенность мотолыга с миномётом. Подошла тихо, на удивление, без включённых фар. Саня позабыл про свой БТР и сразу к мотолыге. А от неё вернулся с молодым прапорщиком Малютой. Тот подошёл к Саблину и, протягивая руку, вдруг здоровается с ним совсем не по уставу:
— Здорово, дядя Аким.
— Здорово, Вася, — отвечает Саблин. Он знает парня с детства, они с его отцом Андреем даже рыбачили одно время вместе, а у младшей сестры Василия, Дарьи, Настасья Саблина была крёстной.
— Сотник приказал тебе одну трубу (миномёт) оставить и сорок мин, — продолжает прапорщик. — Показывай, куда ставить, куда сгружать.
Несколько казаков позвали помогать выгрузке мин, но разгружать транспорт сразу не стали. Саблин, Малюта и урядник Пётр Журавель, заместитель Малюты и командир первого расчёта, взяли планшет Саблина и пошли искать место для миномёта. Открыли карту на планшете, осмотрелись, ещё прошли немного…
— Тут, — сказал Журавель, бывалый казак с седыми усами. Он вглядывается в карту. — Да, хорошее место, тут я вам на позиции кляксам накидаю, а если скажешь, то и на скалу закину.
— А вот сюда? — Аким указывает на склон, близкий к скалам. Минное поле, которое обнаружил сержант Павлов.
— Тут малость камень этот мешает, тогда трубу метров на тридцать повыше перенесу, — прикидывает Журавель. Они проходят дальше, и урядник говорит удовлетворённо: — Тут и грунт получше.
— Ну что, тогда тут ставим? — спрашивает Малюта.
Как раз к этому времени небо стало затягивать тучами, потемнело сразу, а мотолыга поползла на склон, потащила на позицию миномёт и мины.
И тогда Журавель говорит прапорщику:
— Я слыхал, тут дождь каждый вечер бывает. Он тут вроде наших зарядов.
— Я тоже это слыхал, но вот сегодня что-то не было, — отзывается тот.
— А мне уже сказали, что вы на сегодня атаку затеваете. В ночь, — продолжает миномётчик.
— Я сам толком ничего не знаю, — едва подавив раздражение, отвечает Аким. — Из начальства Таран остаётся, так вот он и будет решать.
— Ах вон оно как, Таран, значит, — размышляет вслух урядник. — А мне наш прапорщик говорил, дескать, всё уже решено, что сегодня вы и начнёте, подгонял нас. Всё боялся, что опоздаем. А вы тут ещё и сами не знаете.
«И сами не знаем…».
— Вы, урядник, окапывайтесь получше. Кляксы к нам на скалу мину сегодня закидывали, сюда тоже могут.
— Да уж насчёт этого не беспокойтесь, товарищ прапорщик, китайцы нас в земле ковыряться приучили так, что будьте здоровы! Не хуже термитов копаем.
Казаки из первого и четвёртого взвода пошли помогать. Конечно, никому не охота таскать тяжеленные ящики с минами, но казаки знали: миномёт — большая сила, случись дело — лишним не будет, так что относились к заданию с пониманием. Миномёт отцепили, и прапорщик Малюта попрощался и уехал. А Саблин, Каштенков и Журавель сели разглядывать карту. Аким скачал свои пометки на карту миномётчика и теперь объяснял ему всё.
— Вот у них первые ИОТ-ы. А вот… вот это плоское место… видите?
— Думаете, пулемёт у них тут? — сразу понял, к чему он клонит, Журавель.
— Думаю да… — говорит Саблин. — И всё, всё, всё оттуда ему видно… Он и этот фланг контролирует, и всё плато… Угла ему не хватает… плюс низина. Тут он не видит, так здесь у них минное поле и куча ИОТ-ов с ходами сообщения.
— Плотно у них тут, — замечает Журавель.
— Плотно, — соглашается Саблин.
— Товарищ прапорщик, — рассуждает миномётчик. — Ежли так, то пулемёт у них — под накатом, в блиндаже, — мне точно не взять. Так, глушить буду только, это смогу, но и то… Сами понимаете, расход боеприпаса будет дикий… Как он обнаружится, его лучше… того…
— Гранатой брать, — заканчивает за него Саня.
— Так точно, вдруг закинется вовнутрь, — прикидывает Журавель.
Абсолютно здравая мысль… Но всё дело в том, что Аким не уверен в своих гранатомётчиках… И эту самую мысль озвучивает его зам, урядник Каштенков:
— Это гранатомётчикам нужно вот сюда выйти, — рассуждает он, — прямо на самый вид. Тут уже непонятно, кто кому куда закинет. Если гранатомётчики не попадут… размотает их пулемёт на открытом месте после первого же выстрела.
В этом Аким не сомневался: Саня знал, что говорил, он сам был пулемётчиком.
— Или они стреляют, и целятся, и снова стреляют, а ты, — Саня обращается к миномётчику, — кладёшь мины ему перед амбразурой, чтобы он рыла к пулемёту не подсовывал даже.
— Ну, можно попробовать, — как-то без энтузиазма соглашается Журавель.
Вот только Аким знает наверняка: всё, что задумывается так сложно, в бою работать не будет, все эти умные планы хороши ровно до первых потерь.
— Мне полк выделил десять «чемоданов», — говорит он.
— О, — настроение миномётчика сразу меняется, — ну, так-то повоевать, оно, конечно, можно. Один «чемодан» ему перед амбразурой вдарит в десяти метрах, так все, кто в блиндаже, — в контузию сразу…
— Это да, — соглашается с ним Саня. Он тоже оживает.
Вот только тратить снаряды Аким думал на скалы, а не на этот холм. Холм он надеялся взять без артиллерии. А Журавель ещё и добавляет ему сомнений:
— Только нужно хорошего корректировщика найти.
«Вот то-то и оно! А мы и стрельб слаживания не провели во взводе ни разу. Бог его знает, есть ли у нас толковый корректировщик! Десять снарядов дали, а я раскидаю их тут среди валунов на склоне, не хуже давешнего дрона днём!».
И он говорит своему заму:
— Сань, ну что, есть у нас хороший корректировщик?
И тогда зам и выдаёт ему:
— Я в четвёртый взвод схожу, узнаю, может, у них кто есть.
Нет, это, конечно, было не дело. И претензии у него имелись не только к Сане. Да, набрал он во взвод кого ни попадя, один экипаж бронетранспортёра чего стоил. Да и остальные бойцы… с ними пока тоже неясно. Но ему-то что было делать? Собирал всяких, потому что командование требовало: быстрее, быстрее комплектуйте. Вот он и брал того, кто не при деле, а ещё молодёжь, которую в старые части брать опытные взводные не очень-то спешили. Но ладно бы так, дали бы ему хоть пару месяцев, чтобы понять, кого набрали. Так нет, едва собрали в кучу, так всё: садитесь на корабль, езжайте воюйте. А едва вылезли с корабля, так давайте сбивайте противника со скал. А как его сбивать? Даже осмотреться, обжиться не дали, кухню ещё не успели привезти. Давай решай задачи.
«И Таран ещё… Он же старшим офицером остаётся на участке. Где он вообще есть? Почему не с нами? Почему я выбираю место для миномёта? Будет сегодня атака или нет… Я же один всё решать не могу. Где командиры четвёртого взвода? Они сами по себе или мне приданы? Ничего не ясно. А хорунжий… прощается там с сотником. Все расцеловаться наконец не могут! Ох, — он вздыхает. — Быстрее бы Короткович уже уехал, что ли…».
Он некоторое время ещё думает о всяком, а потом наконец бурчит недовольно:
— Саня… Короче, ищи корректировщика.
— Есть, — откликается зам, и когда Аким встаёт, не решается спросить у него, куда он собрался.
Саблин зовёт к себе радиста, идёт за скалу, к «складу», где навалено имущество первого взвода, и снова берёт щит. На этот раз с ним идёт Егоров. На спуске к дороге их вдруг окликают три казака, два из его взвода и один из четвёртого:
— Товарищ прапорщик. Это вы?
— Я. Слушаю вас, казаки, — Саблин останавливается.
— Разрешите спросить.
— Разрешаю.
— Бой сегодня будет, или можно спать ложиться? А то никто ничего толком сказать не может, сотник говорит, что вы с хорунжим решаете, а хорунжего не сыскать… Наш замкомвзвода на вас указывает. Миномётчики в землю закапываются по уши, две запасных позиции готовят, — тут добавляет ещё и казак из четвёртого взвода: — Наши отцы-атаманы так вообще не в курсе. Вот сидим двумя взводами и гадаем.
«Эх… Кто бы мне сказал!».
Но подчинённые не должны даже на запах почувствовать его неуверенность или какие-то сомнения. И он тут же произносит твёрдо:
— Будет.
— А наш взвод тоже воюет? — интересуется казак из четвёртого взвода.
— Всем быть в полной боевой готовности.
«Пусть ждут; а если ничего не решим, так ещё и порадуются».
Больше он ничего им не сообщает.
— Слушай, Михаил… — начинает Саблин, когда они покидают расположение сотни и идут в темноте по дороге. Облака всё плотнее затягивают небо. Луны уже не видно, она уплыла куда-то на север, за бухту. Саблин включил ПНВ. Всё вокруг стало бело-серым. Неестественно-красивым. Камни, скалы, почти чёрное пятно бухты. Казаки на дорогу не выходят. Там легко идти, но они идут почти по камням — лучше так, чем попасть в зону действия огня снайпера.
— Да, командир, — откликается тот.
— Ты же с коптерами дело имел?
— Так точно. РЭБ и коптеры — это моё, — говорит Егоров, — а радист — это вторая профессия.
— А расскажи-ка, почему сегодня коптер уронили? — интересуется Аким.
— Не могу знать, — отвечает Егоров. — Меня же там сегодня не было.
— Всё ты знаешь, — уверенно говорит Саблин. Понятное дело, электронщик не хочет подставлять своего коллегу. Но больше Аким его о коптере не спрашивает. — Но ты и с коптерами работал, и с рациями… Может, знаешь, как корректировать огонь?
— Товарищ прапорщик, я имею представление, как это делать, — докладывает радист.
— Все имеют представление, как это делать, а ты хоть раз работал с корректировщиком?
— Никак нет, товарищ прапорщик, — признаётся Егоров. — Не доводилось ещё.
«Не доводилось! Мне тоже…».
Они доходят до того места, где его в прошлый раз встретил часовой; он и на этот раз на месте.
— Стой, кто идёт?
— Соседи, — отзывается Аким. — Тридцать седьмой пластунский. Позовите сержанта Павлова.
Сержант выбрался к нему откуда-то из-за камней. Ночь, тишина, только прибой шуршит за дорогой. Забрала у их шлемов открыты. Они закуривают, но перед этим Аким улавливает исходящий от сержанта запах водки.
«Ну что тут скажешь? Молодцы гвардейцы».
Он бы и сам сейчас выпил.
⠀⠀
— Слушай, сержант… у тебя же снайпера есть? — начал прапорщик.
— Есть снайперская группа, — отвечает гвардеец. — Снайпер у меня неплохой, и второй его номер — тоже парень толковый. А что ты затеваешь?
— Да, подойду сегодня в ночь, в дождь, к минному полю, хочу посмотреть, что будет; а ты, может, в тылу у меня посидишь, снайпер твой поддержит, постреляет по огонькам. Я посмотрю, можно ли хоть пару мин снять… — тут Аким делает паузу. — И мало ли как пойдёт: если зацепимся с ними всерьёз, ранеными моими займёшься, а то у меня начальство забрало «броню», а ты бы их вниз спускал… Я медика при тебе оставлю…
Сержант тут ничего ему не говорит… Молчит стоит. Оно и понятно. Зачем ему своими людьми рисковать, когда можно спокойно пойти к себе под камень, выпить водочки, лечь спать и спать до тех пор, пока кляксы на дороге очередной транспорт не сожгут и его по рации не вызовет начальство? Но на этот случай у Акима есть хороший аргумент:
— Напишем в рапорте о совместной операции, начальство очень любит содружество родов и всё вот это. Я тебя в рапорте упомяну, ты про меня черкнёшь своим. И ты, опять же, не бездействовал, а искал способы выполнения поставленной задачи, осуществлял взаимодействие… — прапорщик не видит лица гвардейца, но ему кажется, что это предложение его заинтересовало; и чтобы подавить остатки сомнений Павлова, Аким бросает последний козырь:
— Ну и магарыч с меня, естественно.
— Сало? — уточняет Павлов.
— Хочешь — сало, хочешь — паштет, — отвечает Саблин.
— Сало, — отвечает гвардеец. — Но ты мне объясни ещё раз, что от меня будет нужно.
И Аким ему ещё раз объяснил, что он ничем не рискует, просто его снайпер поддержит их огнём, а сам он со своими людьми займётся транспортировкой раненых, если такие будут. И сержант согласился. Радист сказал ему канал, договорились о позывных, и сержант хотел было уже уйти собираться, но Саблин окликнул его:
— Гвардия, а что у нас с дождём? Он вообще будет сегодня?
— Так уже неба не видно, — отвечал сержант. — Ветер западный, из океана, слышишь, прибой какой — конечно будет, тут дождь всегда бывает, просто сегодня задерживается что-то.
Он говорил уверенно, и Аким не стал сомневаться в его словах.
Пока они с радистом шли назад, мимо них прошла колонна их сотни, уходили БТР-ы и машины штаба по дороге, что шла вдоль берега бухты.
«Дождь так и не идёт… Лишь бы не накрыли казаков со скал».
Но отсутствие Коротковича как-то воодушевляло его, что ли. Казалось, что теперь-то за ним никто не следит. Только вот… Аким всё ещё не знал, что делать. Сходить на холм, к минному полю? Или… прийти и завалиться спать! Не знал… А как пришёл, так и узнал. Он ещё ничего и спросить не успел, а Саня, забирая у него щит, и сообщает довольно:
— Ну что, нашёл я тебе корректировщика, — и тем самым тоном, которым он говорит слова, после которых ждёт похвалы.
— Нашёл? — Саблину уже интересно. — В четвёртом взводе, что ли?
А Каштенков ещё добавляет интриги:
— Человек артиллерийское заканчивал. Знает это дело досконально, первые пять призывов в дивизионной артиллерии. Разведчик-корректировщик, — ещё и посмеивается зам.
— Ну, кто…? Говори ты уже! — Акиму сейчас не до игры в угадайку.
— Так хорунжий Таран, — сообщает Каштенков.
— О! — Аким удивляется.
— Он уже пообщался с артиллерией, сказал, что те готовы, мол, давайте целеуказания. Да и Журавель наш окопался уже, два склада устроил, все мины разделил, сейчас запасную позицию под «трубу» копает, — продолжает Саня. — Говорит, что тоже всё в общем-то у него готово.
«Вот тебе и пошёл спать».
И самым непонятным было то, что сам хорунжий вдруг вызывается быть корректировщиком, хотя он старший из оставшихся офицеров, ему руководить операцией нужно, а не артиллерию наводить.
— А где он сам? — спрашивает прапорщик.
— Так в штабе под скалой, — отвечает ему заместитель.
Пошли туда, а тут обещанный Павловым дождик заморосил наконец. Первые капли упали, и Саня обрадовался:
— Ну вот… Нам в помощь. Посильнее пошёл бы, что ли…
Они дошли до палатки, а там, кроме старшего радиста и Тарана, были ещё и урядник Чернов Алексей, самый младший взводный в их сотне, и урядник миномётчик Журавель. Увидав Акима, они оживились, а Таран и говорит:
— А где вы были, прапорщик? Все вас ждут…
«Все вас ждут…
И теперь ему стало как-то даже спокойнее: чего уж тут думать или сомневаться… «Все ждут».
— Я был у соседа, — отвечает прапорщик, — он выйдет с нами, поддержит огнём. У него снайпер есть, говорит, хороший.
— Ну тогда что… — говорит хорунжий и все собираются вокруг штабного планшета, — тогда всё ясно… Вы, урядник… — Таран обращается к Чернову, — вы со своим взводом выходите на исходные, вот тут, тут… подальше от скалы, и по моей команде имитируете атаку… — тут он делает ударение: — Имитируете! А как по вам откроют огонь, ложитесь за камни и завязываете стрелковый контакт…
— Так я буду внизу, а они на высоте, — замечает ему командир четвёртого взвода. — Много мы там настреляем…
— Мы проводим разведку боем, ваша задача — завести их, а моя — фиксировать их огневые позиции, вот и всё, — продолжает Таран. — Выявим их пулемёт… — тут он делает паузу, — может, накроем его артиллерией. Если повезёт. А пока вы, урядник, свяжете их боем, первый взвод на правом фланге выйдет из-под скал и поглядит, что там на подъёме с минами… — Хорунжий снова замолкает на секунду и добавляет: — Если огонь будет плотный… откатываемся на исходные… И спать.
— Всё понятно, — говорит за всех Саблин. — Только перво-наперво нужно камеры выключить… Они тут и тут… — он по памяти указывает точки на карте.
— Вы, товарищ прапорщик, на этот счёт не волнуйтесь, — успокаивает его Журавель. — Первую я визуализатором зафиксировал, она у меня уже на дальномере, накрою первой миной, и вторую я погашу сразу, как будет приказ.
— Ну вот, товарищи, вроде и всё, давайте уже будем выдвигаться, — подводит итог хорунжий. — И помните, главное сегодня — нужно обойтись без потерь.
Дождь так и не начался. Влага в воздухе ощущалась, её приносил с моря ветер. Деловая суета кругом. Казаки его взвода уже собрали большие ранцы, набитые боеприпасами, медпакетами, водой, запасными батареями. Аккумуляторы уходящих в бой заряжены до упора, но запасные берутся всегда, как и баллоны с хладогеном. Саблин смотрит, как его люди закидывают за плечи тяжеленные ранцы, набитые всяким нужным в бою и всяким смертоносным. Казаки говорят мало, по делу… Сейчас болтовня и даже шутки кажутся всем неуместными. Ну и что, что это разведка боем, стрелять-то в них будут по-настоящему. Так что все серьёзны.
ПНВ выдаёт вблизи слишком контрастную картинку, со слишком резкими перепадами света и темноты. Но он уже привык. Перед ним его люди… Гранатомётчики и снайперы перегружены, они идут последними. В голове пойдут минёры и штурмовики…
«Молодняка многовато…» Саблин проходит мимо своих людей, зам идёт рядом, он несёт щит. И когда доходят до санитаров, Каштенков вспоминает:
— Медики… Медкапсулу подготовили?
— Так точно, товарищ замкомвзвода, — откликается старший медик.
— А что, мы её с собой потащим? — интересуется второй. Понятное дело, такую «бандуру» обычно на БТР-е возят, но «броню»-то забрали, вот люди и волнуются.
— Нет, тут оставим, но она должна быть готова, — наставляет их Каштенков. И добавляет, чтобы все слышали: — Хорунжий просил, чтобы обошлись сегодня без потерь.
Саблин, пройдя мимо собирающихся в бой людей, не находит к чему придраться. Всё нормально.
— Всё, казаки, выдвигаемся… Связь только через СПВ, в эфир без нужды не лезем, — говорит Саблин, — Первое отделение в голове… Дистанция двадцать метров… Идём. Вдоль дороги и налево к скалам…
Саня приносит ему его щит и разгрузку. Щит он привычно закидывает за спину, а вот разгрузка… Она наполовину пустая и кажется ему непривычно лёгкой. Мало в ней гранат. Впрочем, ему теперь в атаки не ходить…
— А Таран? — спрашивает Аким. — Он же собирался с нами идти.
— Там, сзади… — отвечает Каштенков. — Последние ЦУ Чернышову выдаёт. Догонит.
— Ладно… — говорит прапорщик и окликает радиста: — Алёхин, пошли, — и идёт ускоренным шагом вдоль растянувшейся цепи казаков. Он хочет догнать передовую группу, обойти с ними опасную местность. Там, на подходе к горной гряде, со скал могли работать снайперы. Но… Взвод ещё до тех мест не добрался, когда второй раз за эту ночь стал накрапывать дождик.
«Слава Богу».
А ещё до этого он вызвал сержанта Павлова, и тот сообщил, что уже вышел на соединение. А тут его и Таран нагнал.
В общем, всё шло по плану. А когда казаки и замыкающие движение гвардейцы зашли под относительно безопасный скальный навес, Аким остановил движение и сказал Тарану:
— Камеры нужно гасить, дальше мы уже под одну попадём.
До пологого заминированного подъёма было ещё полкилометра, хотелось бы подойти к нему поближе незамеченными, но камеры не позволили бы казакам это сделать. По сути, теперь они себя обозначали. Но по-другому было никак… Либо ты попадаешь под камеры и противник узнает о твоём приближении, либо ты выходишь в эфир и обнаруживаешь себя.
Таран согласился, вызвал штабного связиста урядника Звягина и приказал ему выявить камеры. Тот их обнаружил, но не сразу… Из-за усилившегося дождя контур электромагнитного сигнала расплывался. Но Звягин сообщил:
— Фиксирую. Обе.
И тогда хорунжий вызвал Журавеля, вышел в эфир, уже обнаруживая казаков.
— «Кактус», «кактус», я «акация», приём.
— «Акация», я «кактус». Жду приказа. Приём.
— Накрывай первую. Приём.
— Есть.
За дождём никто не услышал хлопка миномёта. А вот разрыв прилетевшей мины было и слышно, и даже видно.
— Первая камера погашена, — сообщил радист Звягин.
Перовой камере хватило одной мины. А вот на вторую пришлось потратить аж три. Но всё-таки и она потухла. И взвод стал продвигаться дальше. Было ясно, что противник уже готовит что-то. Но пока казаки и присоединившиеся к ним гвардейцы шли к подъёму, противник не сделал ни одного выстрела в их сторону. И пулемет с высоты не бил. Даже гранат со скал никто не кидал.
«Не дураки они всё-таки, не обозначают себя».
Это немного злило его. Но делать было нечего. Они добрались до минного поля. Казаки притихли под скалой, затаились, а Саблин вызвал к себе минёров Ковальчука и Сойкина. Ковальчук был вроде человек опытный, а Сойкин — молодой совсем, то был у него первый призыв.
«Набрал Сашка молодняка… Вот как таких на дело посылать? Самого его, что ли, отправить?».
Но делать было нечего, и он поясняет задачу:
— Вон, видите плато… Удобное, но гвардия говорит, что там мины. Вы, казаки, идите, только тишком, посмотрите, что там.
— Есть, — отзывается Ковальчук.
— И не мешкайте, давайте, пока дождь идёт, — наставляет минёров взводный. — Под щитами идите…
С ними он послал ещё лучших своих штурмовиков, самых опытных казаков Метелина и Кожина. Для прикрытия. Сам Саблин со своим радистом — недалеко от тех, кто уходит на склон, он притаился за камнями и провожает их камерами. Саня, как и положено по боевому расписанию, дальше. Там, под скалами, где-то и хорунжий.
— Снайпера́, — командует Аким, — на позиции. Пулемётчики, вы тоже присмотрите себе место, цель — позиции противника, та высота, что слева. Огонь без приказа, цель произвольная.
И снайперская пара из взвода и снайпера-гвардейцы пошли искать себе удобные места. В общем, все готовились.
Ну а минёры меж тем и пошли. Согнувшись и прикрываясь щитами, выдвинулись к склону, а Аким вроде и рад тому, что противник на своей высоте «молчит», ни разу даже не выстрелил по его людям, но, с другой стороны, для чего тогда вся эта ночная суета? Вообще-то он привёл сюда взвод, чтобы выявить огневые позиции противника, прикинуть углы и плотность возможного огня… А тут — ничего. Тишина. Возможно, что это из-за дождя. Снайперу в такой погоде и не прицелиться как следует. У пулемёта и камеры, и ПНВ, конечно, мощнее, но пулемёт они «светить» раньше времени, видно, не хотят. А дождь тем временем усиливается. Со склона ему по ногам уже бегут ручейки, омывают его тяжёлые ботинки и убегают дальше, вниз, вниз… А прапорщик не отводит камер от своих минёров, что копошатся у камней, у подножия склона. И ждёт, ждёт, хоть чего-нибудь…
Но противник огня не открывает:
«Они нас не видят! — эта уверенность крепнет в нём. — Ну не могут же они позволить нам снимать мины».
И вскоре Ковальчук и сообщает ему:
— Товарищ прапорщик, мины есть, плотность высокая, класс мин — противопехотные. Что за мины… — тут минёр думает пару секунд. — Я такой системы не знаю. Думаю, что неизвлекаемые…
«Неизвлекаемые?».
Это был вполне себе вероятный вариант: о ком тут кляксам волноваться? Это не их земли, уйдут, а мины бросят… Но неизвлекаемые мины… Это же поставил — забыл. А значит, по идее, должна срабатывать на самый лёгкий контакт.
А минёр и спрашивает его:
— Командир, что делать?
Акиму тут в голову приходит одна задумка. Не задумка, а настоящая дерзость… И пока она формируется в законченную мысль, он говорит своим людям:
— Оттянитесь оттуда чуток, — а у самого в голове всё чётче и чётче вырисовывается план. Да такой, что ему не в силах обдумывать эту сумасшедшую затею в одиночку. И он оборачивается назад.
— Товарищ хорунжий, — он знает: всё то, что говорил Ковальчук, СПВ разнесла по всем приёмникам его людей, все слышали их разговор, слышал его и Таран. И тот откликается:
— Иду.
Не проходит и минуты, как хорунжий, перебираясь через валуны и обходя завалившихся на грунт казаков, подбирается к прапорщику.
— Ну, что у вас?
И тогда Саблин открывает забрало, он почему-то не хотел сейчас, чтобы весь взвод его слышал.
— Мин у Журавеля осталось тридцать шесть штук.
Таран тоже открывает забрало, и они говорят без микрофонов.
— Аким, ты чего задумал?
Голос хорунжего почти строг; кажется, он уже по первой фразе Саблина начал догадываться, куда тот клонит. Брызги от частых капель попадают на лица тихо говорящих людей, но они не придают этому никакого значения:
— Мины на контакт и вибрацию, — продолжает Аким; и раз уж у них пошёл такой прямой разговор, он обращается к Тарану не как к командиру, а как к товарищу: — Пройти можно, если ты будешь впрямую корректировать. Так, по камням да по воронкам, по дождю добежать можно.
— По дождю, конечно, можно… но там двести метров? — сомневается хорунжий.
— До первого их ИОТ-а от начала склона — сто восемьдесят, — говорит ему Саблин. — Можно добежать…
— А люди? Тут нужны хорошие штурма, а у тебя молодняк один.
— Есть неплохие…. Найду, — Саблин снова уверен. Он секунду молчит. — Лишь бы дождь не кончился раньше времени.
— На дорогу все мины уйдут; там, в траншее, нам штурмов и поддержать будет нечем, — всё ещё сомневается Таран.
И тогда Аким говорит ему просто:
— Главное — дойти, за траншею только бы зацепиться, — и опять в его голосе хорунжий, слышит ледяное спокойствие. — А уж там я как-нибудь. Ну а нет, так отойдём. Мины потратим, ну так что — война… В общем, давай, хорунжий, вызывай Журавеля…
Таран молча переключается на рацию:
— «Кактус», «кактус», как слышишь? Приём.
— «Акация», «кактус» на связи.
— «Кактус», один пристрелочный, огонь по команде… — он начинает диктовать координаты начала склона. А Саблин уже вызывает своего зама:
— Саня, подойди сюда.
Каштенков появляется через четверть минуты.
— Чего?
— Ты пока на взводе за меня…
— Не понял, — отвечает ему зам.
— Чего не понял? За меня остаёшься, — с заметным раздражением продолжает Аким. — Гранаты мне давай: «двойки» штук пять и «единиц» десяток.
— Да куда ты? — Саня, кажется, удивлён, а может, и напуган. Орёт дурак в СПВ; ясное дело, весь взвод его слышит, да и гвардейцы, поди, тоже.
— Пойду пройдусь, — стараясь говорить как можно спокойнее, отвечает Аким. — Погляжу, как там… Ты гранаты давай.
— Есть давать гранаты… — отвечает зам. Уже вроде и не удивлённо. И начинает собирать гранаты у ближайших к ним казаков, складывать их в свою разгрузку.
А Саблин выглядывает из-за камня и смотрит на минированный склон. На притаившихся у камней двух штурмовиков и двух минёров. А тут вдруг…
Пумм…
Мина прилетела беззвучно, даже не свистнула в дожде, и легла на удивление точно. Как раз в начале подъёма, метрах в тридцати от завалившихся за камень минёров.
«А хорошо положили. Если так и дальше смогут…».
Как работают хорунжий и миномётчик — ему нравится.
— Саня, ну где ты там…?
— Иду, — откликается Каштенков. Он подходит и протягивает Акиму полную разгрузку гранат. Она тяжеленная, прапорщик берёт её, и моторы в «предплечье» и «локте» начинают зло попискивать из-за серьёзной нагрузки.
— Всё, пошёл я, — говорит Саблин, привычным движением вешая на левое плечо щит. — Слушай меня, Саня, я перейду на рацию. На второй канал.
Каштенков ничего не успел ему ответить, так как по небу расползлась целая цепь белых трещин, а потом оно побелело целиком… но всего на мгновение, а после раздался такой гром, как будто небеса обвалились на острые скалы. Саблин сам едва не вздрогнул от всего произошедшего, поднял камеры к чёрному небу, откуда на землю обрушился просто водопад, и зная, что его сейчас все слышат, произносит:
— Вот… Опять же и Господь за нас!
⠀⠀
Знаменитая цитата из позднесоветского художественного фильма "Кин-дза-дза".
Автор шикарно приложил небратьев и россиян-коллаборационистов из "пятой колонны". Моё почтение.
В процессе написания этой книги автор явно вдохновлялся игрой fallout и мобами из неё, в частности гулями и супермутантами.
БТР — Бронетранспортёр (броневой транспортёр) — бронированная транспортно-боевая машина для транспортировки личного состава.
Сотник — обер-офицерский чин в казачьих войсках, соответствующий поручику в регулярной армии.
Пластун (от «пласт», лежать пластом, пластоваться — ползти, ползать) — пеший казак в кубанском войске из особой команды, несшей сторожевую и разведочную службу на Кубани.
Урядник — унтер-офицер в казачьих войсках.
Подсотник — являлся помощником или заместителем сотника.
Чемодан — (армейский жаргон) крупнокалиберный снаряд.
КХЗ — Костюм Химической Защиты.
Банка — на гребных судах поперечная перекладина, доска, служащая для сидения гребцов и пассажиров.
Курень — отделение военного стана у казаков, единица административного деления войска под управлением куренного атамана.
Кошевой атаман или просто кошевой — глава военного управления (коша) казаков.
Подъесаул — должность у казаков, приравнивался к чину штабс-ротмистра в кавалерии, штабс-капитана в пехоте, лейтенанта во флоте.
Есаул — должность и чин в казачьих войсках. Изначально — наименование помощника военачальника, его заместителя. Впоследствии — обер-офицерский чин в казачьих войсках.
ДОТ — долговременная огневая точка.
ДЗОТ — долговременная замаскированная огневая точка.
ППМНД — противопехотные мины направленного действия.
Тэшка — Т-20-10, стандартная, двадцатизарядная, десятимиллиметровая армейская винтовка.
ПНВ — Прибор ночного видения.
НОАК — Народно-освободительная армия Китая.
ПТУР — противотанковая управляемая ракета.
Безоткатка — безоткатное орудие.
Керогаз — нагревательный прибор, работающий на горючей смеси, состоящей из паров керосина и воздуха.
СВС — Снайперская Винтовка Соколовского.
Осколочно-фугасная граната совмещает осколочное и фугасное действие и предназначена для поражения большого количества типов целей.
БЭК — Блок Электронного Контроля.
БМП — Боевая машина пехоты. В отличие от БТР, предназначен в первую очередь для огневой поддержки пехоты в бою с возможностью десанта.
ИОТ — индивидуальная огневая точка.
Капонир — здесь термин используется для обозначения земляного укрытия для техники (самолетов, танков), защищающего её от осколков.
Связь прямой видимости.
Горжет — подвижная часть брони, опирающаяся на кирасу и частично на шлем.
Медицинские индивидуальные комплекты
Курсы младших командиров.
Жирный, и весьма оправданный намёк на уже наступившие и только ещё грядущие финансовые и политические потери современной Финляндии, в 20-х годах этого века вступившей в НАТО.