В 1918–1920 годы погода в Петрограде не изумляла жителей сюрпризами. Январские морозы сменялись февральскими метелями, те — мартовскими оттепелями, и так далее, и всё в пределах нормы. Единственная аномалия, которую отметили тогдашние синоптики в своих отчетах, — необычайно теплый апрель 1920 года. В середине месяца установилась прямо-таки летняя погода, днем +21 °C. Жители города с наслаждением вдыхали весенний воздух, снимали заношенные пальто, подставляли бледные лица и худые шеи живительным солнечным лучам. Где-то громыхала Гражданская война, устанавливалась, свергалась и вновь торжествовала революционная власть. А здесь было просто тепло, и это вселяло надежду. После холода и голода двух предшествующих лет, после красного террора и сыпного тифа, после всего, что пришлось пережить жителям «столицы Северной коммуны», — наконец-то тепло и солнце. Казалось, самое страшное позади. А впереди — жизнь, несмотря ни на что.

Зимой 1920 года малоизвестный тогда, а нынче и вовсе забытый поэт Вильгельм Зоргенфрей написал стихотворение «Над Невой»:

Поэт запечатлел то, что нелегко бывает разглядеть даже на фотографиях: лик города, похожий на посмертную маску. Погруженный во мрак Петроград, площадь, заметенная снегом, кажущаяся бескрайней по причине удручающего безлюдья. Разграбленные особняки, чернеющие пустыми оконными проемами; заколоченные двери парадных подъездов, перекореженные деревянные торцы некогда идеальных мостовых. Город мертвых, летучий голландец. Люди в нем похожи на тени.

Город, выпестовавший революцию, казалось, погиб в ее ледяном огне. И все-таки выжил. 1920 год оказался переломным. В его начале — безнадежная разруха, голод, холод, тиф. К концу — что-то начинает меняться. По плану, только что утвержденному в Москве и носящему странное название «ГОЭЛРО», начинает строиться Волховская ГЭС. Продовольственное снабжение чуточку улучшается. Заводы худо-бедно начинают работать. Битком набитые трамваи пусть изредка, но все-таки ползают по рельсам. Уже собираются тучи Кронштадтского мятежа, грядут новые расстрелы, но это будет последняя затронувшая Петроград вспышка революционной смуты. За ней последует постепенная отмена свирепых норм военного коммунизма, а там уже маячит свобода торговли, восстановление денежного обращения — словом, нэп. Мертвый город побрызгали живой водой гражданского мира — и он зашевелился.

Для Петрограда — Ленинграда последствия четырех революционных лет оказались огромными. Прежде всего сменилось население. По сути дела, в годы нэпа Петрограду — Ленинграду предстояло быть заселенным заново. В его артерии и вены влилась новая кровь.

Теперь трудно поверить, что в начале прошлого века рождаемость в России была самой высокой в Европе и одной из самых высоких в мире. В 1909–1913 годы в Петербурге в среднем в год на тысячу жителей приходилось 28,7 рождения. Это меньше, чем в Москве (34,7 рождения на тысячу) и по России в целом (44,3). Питер отставал от страны, и причины тому три: дороговизна жизни, неблагоприятный климат и преобладание мужского населения (искатели чинов и мест, сезонные рабочие, солдаты и прочие служилые люди) над женским. Тем не менее демографические показатели в столице Российской империи были выше, чем в Париже, Вене, Риме, Лондоне и Берлине. Правда, и смертность выше: за тот же период она составляла в среднем в год 23,2 случая на тысячу жителей. Пик рождаемости — 1907 год: родилось 57 304 человека (умерло 44 232, прирост — 13 072). Наивысший естественный прирост населения — 1911 год: превышение рождаемости (56 966 рождений) над смертностью (41 653 смертей) составило 15 313 душу.

Естественный прирост дополнялся постоянным притоком переселенцев из всех городов и весей необъятной России. В итоге предреволюционное десятилетие стало временем стремительного роста численности жителей столицы. В 1913 году население Петербурга составляло более 2,1 миллиона человек, увеличившись за полтора десятилетия почти вдвое. А к лету 1917 года, несмотря на мобилизацию, достигло 2,5 миллиона. Однако с началом Мировой войны демографическое благополучие покинуло переименованную столицу. Уже в 1915 году в Петрограде умерло народу почти на тысячу больше, чем родилось, в 1916-м — на 10 тысяч. Рост населения в военные годы связан был исключительно с миграцией. Тыловые службы армий с их раздутыми штатами, раненые и больные в госпиталях, демобилизованные по ранению, беженцы, дезертиры — весь этот пестрый контингент бушующее военное море выбрасывало на берега Невы.

И это было незаметным началом падения города в бездну великой катастрофы. Семнадцатый год для всей России — не только год революции, но и год демографического надлома. Столица заплатила за два столетия имперского процветания по самому полному счету.

Депопуляция, то бишь вымирание. Это бедствие заявило о себе тогда, когда до установления революционной диктатуры, голода, разрухи, ужасов братоубийственной смуты оставалось еще полгода-год. В «свободном» и почти бескровном 1917 году в Петрограде родилось 38 700 человек, а умерло 61 000; в 1918-м — 22 800 и 64 150; в 1919-м, в разгар Гражданской войны, — 12 428 и 65 347. Убыль населения вследствие превышения смертности над рождаемостью составила: в 1917 году 22 300 человек (вдвое больше, чем в предыдущем), в 1918-м — 41 350, в 1919-м — 52 919. Количество смертей на тысячу жителей в 1918 году подскочило с довоенных 23 до 43, в 1919-м — превысило 80, а в 1920 году достигло 90. Это по официальным данным. Насколько они точны, сказать невозможно. В революционном хаосе далеко не все смерти могли быть зарегистрированы.

Уже в начале 1918 года начался исход жителей из города, скоро переросший в паническое бегство. Бежали все кто мог. Бежали от хамства торжествующей красной власти, от своеволия анархистов и малоотличимого от него бандитизма, бежали от нарастающего террора, парадоксально сочетающегося с анархией, от революционных экспроприаций, от обысков, облав, арестов, выселений и уплотнений. Иные ушли воевать — за красных, белых или зеленых, винтовкой и саблей добывать себе право на жизнь. Но более всего бежали от голода и холода — куда глаза глядят. В Эстонию, на Украину, на Урал, на Дон, если очень повезет — в Германию, а уж на самый худой конец — просто в деревню, там земля прокормит. К середине года численность населения Петрограда сократилась почти на миллион — до 1469 тысяч. К осени 1919 года в «столице Северной коммуны», как теперь предпочитали именовать Петроград, числилось чуть больше 800 тысяч жителей. К концу 1920-го — около 700 тысяч. Это, конечно, тоже очень неточные данные. Они, во всяком случае, говорят о том, что только введение продразверстки в 1919 году избавило город от полного вымирания. Оставшихся жителей худо-бедно можно было прокормить; в деревне же теперь от городских бедствий спасения не было, туда вместе с продотрядами пришли террор и голод.

В опустевшем и опустившемся городе вовсю хозяйничали болезни, прежде всего тиф. О смертности от тифа можно судить только по данным больниц — умерших у себя дома или на улицах хоронили, не устанавливая диагноза. Так вот, в больницах Петрограда за весь 1919 год от тифа (сыпного, брюшного и возвратного) умерло 3637 человек, из которых почти 60 % — мужского пола и чуть больше 40 % — женского. А в 1920 году, только в январе — марте, санитары снесли в больничные морги тела 2134 питерцев, умерших от тифа. В марте смертность от этой болезни (1007 случаев) превысила смертность от голода и истощения (около 700). Причем активнее всего орудовала болезнь в рабочих и мещанско-чиновничьих районах города: Нарвско-Петергофском (почти половина смертей), Смольнинском и в Александро-Невской части 1-го городского района.

Аккурат в этом самом тифозном марте, а именно 15 числа, окончательно и безнадежно перестали светить в Петрограде уличные фонари. Официальная причина — отсутствие топлива. Впрочем, в течение предшествующих двух лет улицы с каждым вечером погружались во тьму все глубже, ибо самих фонарей становилось все меньше. До революции в городском хозяйстве числилось около 9 тысяч газовых, 3,5 тысячи электрических и 2 тысячи керосиновых уличных фонарей, расположенных как на отдельных столбах, так и на фасадах домов. Бить их начали еще в феврале Семнадцатого. С конца того же года перестали чинить. Сколько осветительных приборов сохранило «работоспособность» к весне 1920-го — неизвестно. Когда спустя два года Отдел коммунального хозяйства (Откомхоз) Петросовета принялся пересчитывать уцелевшие, то насчитал их 2538 штук. То есть ¹/₆ часть от дореволюционного количества.

Темно было и в окнах. Электричество давали изредка, да и проведено оно было далеко не во все дома. Керосин сделался драгоценностью еще в 1917-м. С весны 1918-го его стали выдавать по карточкам… а чаще — не выдавать за неимением. Постепенно погасли керосиновые лампы в закопченном сумраке еще обитаемых питерских квартир. Светлый язычок под стеклянным колпаком загорался, лишь если удавалось по случаю добыть скляночку-другую топлива, выменять на что-нибудь. Впрочем, с хлебом, сахаром, одеждой, обувью творилось то же самое. Зоргенфрей в уже цитированном стихотворении изображает сцену-символ:

Кому повезло доказать свою нужность пролетарской коммуне, того «прикрепляли» к какой-нибудь кухне или выдавали паек. Каша-затируха, мерзлая картошка, гнилая капуста, фунт червивой конины. Это если очень повезет. Совсем сказочное везение — получить вещевое довольствие: валенки, ватник, отрез сукна. Сапоги — верх роскоши. За два-три года революции жители города невероятно обносились. Протертый на локтях до дыр пиджак, пальто с обсыпавшимся воротником и без пуговиц, башмаки, к которым подметки примотаны веревками, — обычная одежда петроградского жителя. Ботинки, бывало, носили по очереди втроем-вчетвером. Некая иностранка, посетившая Совдепию в 1919–1920 годы, записала свои впечатления о концерте Шаляпина в Мариинском театре. Искусство искусством, но этот нетопленый зал, публика в изношенных пальто и драных шинелях… И на сцене великий артист, первый бас Европы, во фраке и рваных башмаках, из которых выглядывали босые пальцы.

Работы и заработка в городе не было, ибо производство рухнуло. До революции в городе действовало 239 металлургических и металлообрабатывающих предприятий и работало на них 233 тысячи рабочих. В 1921 году — 68 предприятий и 26 тысяч рабочих. Почувствуйте разницу.

Маленький парадокс революции: с пищей, одеждой, теплом и светом дело было табак (кстати, с табаком тоже), а вот с общественными туалетами (по тогдашней официальной терминологии — клозетами или ретирадниками) — заметно лучше. За недостаточное развитие сети этих необходимых заведений городские власти дореволюционного Петербурга — Петрограда постоянно подвергались бичеванию. Ко времени свержения самодержавия в столице насчитывалось 38 отапливаемых общественных клозетов-павильонов (так что участникам февральских революционных событий было где справлять нужду в перерывах между митингами) и 28 неотапливаемых закуточков, именуемых общественными писсуарами. Комиссия Откомхоза, занимавшаяся в 1922 году восстановлением городского хозяйства, констатировала, что эти учреждения неплохо сохранились: павильонов — 38, как было, а вот писсуаров — на один больше (когда и откуда взялся — непонятно). Правда, функционировали не все — соответственно 33 и 26.

В дореволюционном Петербурге не существовало единой системы канализации; проект последней был принят городской думой 7 мая 1914 года и высочайше утвержден в 1915 году. Смета — 91 миллион рублей, коллекторы, насосные станции, напорная сеть, очистные сооружения… Завершение всех работ запланировали на 1931 год. Естественно, до революции успели сделать немногое. Нет худа без добра: в годы разрухи по этой части нечему было выходить из строя. Трехкратное снижение численности населения снизило остроту ассенизационных проблем. Читателю небезынтересно будет узнать, что во время революций, Февральской и Октябрьской, Северная Пальмира, по данным санитарных служб, извергала в среднем 50–60 тысяч пудов экскрементов в день. На 1920 год точных данных нет; приблизительно — 10–15 тысяч пудов. Все-таки легче. Но с вывозом даже такого количества «этого самого» существовали проблемы. По итогам ревизии 1922 года, в ассенизационном обозе Петрограда числилось всего лишь 35 лошадей. Получается, что каждая лошадка ежедневно должна была вывозить в Гавань, где между Малым и Средним проспектами еще до революции соорудили специальный приемник-резервуар для дерьма, по 450 пудов (7,5 тонны) этого продукта.

Высокая смертность, эпидемии тифа и испанки поставили перед властями коммуны еще один вопрос — о трупах. Когда-то, в незапамятном 1900 году, председатель Санитарной комиссии городской думы господин Оппенгейм твердил о необходимости строительства крематория в столице. Этот энтузиаст много лет всеми силами проталкивал сию передовую идею и даже издал брошюру «О крематории». Но реализовать проект до революции не удалось: не привыкли петербуржцы к огненному погребению. Новая власть, склонная к экспериментированию в области ритуала, заинтересовалась экзотическим новшеством. В 1919 году, в разгар боев с Юденичем, была образована комиссия по созданию крематория и проведен конкурс проектов. Один из них, между прочим, предусматривал переустройство под эти нужды Троице-Измайловского собора. Наступивший нэп похоронил идею: для госучреждений был установлен хозрасчет, а окупиться крематорий обещал нескоро. В 1922 году комиссию распустили. Покойников продолжали возить на старые кладбища.

Но смерть смертью, а жизнь есть жизнь. В некоторых ее областях годы разрухи парадоксальным образом стали временем положительных перемен. Например, в Петрограде стали гораздо чаще жениться. В 1919 году было зарегистрировано более 20 тысяч браков, то есть примерно 23 брака на тысячу жителей. Вдвое больше, чем в этом же первом послевоенном году во Франции и Германии. Конечно, причины роста — в упрощении подхода к вопросу. Раньше — все эти благословения, обручения, венчания, родственники, приданое… Теперь — взялись за руки, пришли в загс, расписались — и готово. И развестись так же просто.

Сокращение численности населения в 1918–1920 годы надолго убрало с повестки дня едва ли не самый проклятый из всех проклятых вопросов современности — квартирный. В отличие от москвичей, он не портил питерцев еще лет семь-восемь, до конца 1920-х годов. Судите сами: в 1910 году на одну квартиру в Петербурге в среднем приходилось 8,4 жильца (очень много!), в 1917-м и того больше — 10, в 1918-м — только 5. А в 1920-м — 3,5 жильца на квартиру; комнат же в среднестатистической квартире числилось три. Получается, что шестеро из семи питерцев (конечно, среднестатистических) занимали по отдельной комнате. Ни до, ни после о таком жилищном благополучии не приходилось и мечтать. Правда, из-за той же разрухи около четверти всех жилых помещений в городе пустовали. И все же страшная, антисанитарная и бесчеловечная скученность населения, которая была характерна для Петербурга капиталистической эпохи, навсегда отошла в прошлое.

И еще одно неожиданное достижение революционной эпохи. Жители города стали расходовать воды в два с половиной раза больше, чем до революции: почти 32 ведра в сутки на человека в 1920 году по сравнению с 12–14 ведрами в предреволюционные годы. Вот она, живая вода! Водопроводом, правда, была охвачена примерно половина домов Петрограда; без него перебивались в основном обитатели маленьких деревянных домов и домишек по окраинам.

Но вот что не давало покоя ни властям, ни обывателям, так это преступность. С апреля по декабрь 1917 года в городе было зарегистрировано 10 230 преступлений; в 1918-м за весь год — 12 841. Отсутствие роста, скорее всего, объясняется тем, что в условиях революционного хаоса многие правонарушения просто не регистрировались.

В 1919 году, когда новый правопорядок уже начал устанавливаться, количество преступлений подскакивает вдвое — 24 500. Это при снижении численности населения в полтора-два раза. В течение того же 1919 года рабоче-крестьянской милицией Петрограда было осуществлено 17 886 арестов и задержаний. Надо сказать, что советская судебная система тогда еще не сложилась, уголовное и процессуальное законодательство было очень фрагментарным, поэтому о масштабах и характере преступности можно судить главным образом по милицейским сводкам.

Несомненное лидерство принадлежит кражам и грабежам; они стали причиной 6740 задержаний. Пожалуй, еще в стольких же случаях преступникам удалось скрыться. Размах этого рода преступлений понятен: в бывшей столице еще было что и кого грабить. Темные улицы, мрачные подворотни, безлюдье — все это благоприятствовало злоумышленникам. Второе место среди причин задержания занимает банальное «пьяное состояние» — 1765 случаев. Это странно потому, что уже пятый год (с начала Мировой войны) в стране действует «сухой закон» и торговля спиртным преследуется самым суровым образом. А вот, поди ж ты, где-то доставали…

Доставали, собственно, «под носом» у новой власти. 744 раза за год милиционеры забирали торговцев спиртным. А вот за изготовление «зеленого змия» — всего 2 задержания! С одной стороны, не научились еще бороться с самогонщиками. С другой — похоже, что основные потоки хмеля текли в глотки пьяниц Северной коммуны из государственных запасов, с охраняемых баз и складов.

Не вызывает удивления, что на третьем-четвертом месте — задержания за торговлю неразрешенными товарами (1308) и спекуляцию (1216): в республике, где запрещена частная собственность и всякая торговля приравнивается к спекуляции, по-иному быть не может. А вот что удивляет, так это сравнительно небольшое количество убийств. Арестовано по этой причине 26 человек и еще 24 — за покушение на убийство. Пересчитаем на тысячу жителей — и увидим, что убивать в коммунистическом Петрограде по сравнению с императорским Петербургом не стали больше. Вовсе ничтожно количество задержаний за преступления на сексуальной почве: всего 5 человек арестованы за изнасилование. То ли революция направила «крылатый Эрос» в полет к светлому социалистическому будущему, то ли свобода нравов восторжествовала, то ли голод лишил преступников силушки…

Характерно практически полное прекращение фальшивомонетничества (2 задержания): деньги никому не нужны. Если уж что и подделывать, так это продовольственные карточки — 216 задержаний. Не перевелись в городе мошенники: сцапано 525 таковых. За азартные игры, строжайше запрещенные советской властью (и правильно!), — 611 задержаний. Еще удалось отловить 275 дезертиров. Это немного, если учесть, что война под Петроградом вовсю гремела, особенно в мае и октябре 1919 года. Видимо, дезертиры теперь вовсе не стремились (как в 1917 году) в Петроград, а предпочитали тихариться по деревням. И наконец, факт показательный: агитация против власти стала поводом для ареста всего лишь в 153 случаях. Как видим, население Петрограда, несмотря на продовольственный и товарный голод, в целом смирилось с новой властью. И научилось побаиваться ее. И не бунтовало даже в дни осеннего наступления Юденича, когда его войска стояли на Пулковских высотах.

1919 год был годом серьезных успехов питерской милиции в борьбе с уголовщиной. Это видно уже из того, что в 1920 году количество зарегистрированных преступлений снизилось почти на треть — до 16 806. Власти обрадовались — и приступили к реорганизации милиции. Сократили наполовину ее состав. В строю осталось лишь две с небольшим тысячи милиционеров. Да и тех содержать казалось дорого. Из Питера шли в Москву жалобы на нехватку средств на обмундирование защитников революционного правопорядка. В ответ на это замнаркома внутренних дел тов. Владимирский прислал телеграмму руководству Петроградского управления милиции: «Ввиду отсутствия обмундирования и снаряжения в распоряжении отдела снабжения Главмилиции, впредь предлагается вам не принимать на службу новых милиционеров, если управление не в состоянии обмундировать и вооружить их собственными средствами».

Последствия не замедлили сказаться: в 1921 году преступность снова подскочила до уровня 1919 года. Но тут уже наступили другие времена. Петроград оживал, восстанавливал силы, и вместе с новыми обитателями из разных углов и закоулков Советской России стекались в город трех революций щипачи, фармазоны, шнифферы, хипесницы и романтические бандиты типа Леньки Пантелеева. В криминальной истории города начинался новый этап.

За годы революции в Петрограде привыкли к очередям. Но этот длиннющий «хвост» упирался не в двери булочной и не в приемную совучреждения, а в ворота морга Обуховской больницы. Презирая снежную, холодную, ветреную погоду, жители Питера шли и шли туда целых трое суток — 13, 14 и 15 февраля 1923 года. Как будто по странной прихоти Режиссера истории на уличной зимней сцене репетировали другую очередь, ту, что выстроится через год ко гробу вождя мирового пролетариата. Но сейчас любопытство и страх гнали петроградских обывателей в жутковатый кафельный свет покойницкой, дабы удостовериться: на оцинкованном столе лежит мертвый Ленька Пантелеев. Именно он. Бандит, за год «деятельности» успевший стать легендарным, был убит при задержании в ночь с 12 на 13 февраля. Подельник Пантелеева Михаил Лысенков, по кличке Корявый, был ранен в перестрелке и задержан. На улицах мальчишки распевали на мотив революционного марша:

Как писал Зощенко, после Гражданской войны нервы у народа завсегда расшатываются. «И через это дерется он грубо, как в тумане». Сущая правда.

Пусть не самым массовым, но, бесспорно, самым ярким проявлением криминала в первые годы нэпа был бандитизм. Бандитский беспредел 1990-х годов по сравнению с ним кажется детской игрой «в войнушку». Уголовная хроника первой половины 1920-х годов напоминает сводки с фронтов, описания сражений. Бои, перестрелки, засады, убитые, раненые и пленные. Многие банды, оперировавшие в крупных городах, насчитывали по 20–30 активных членов; в провинции, в сельской местности действовали бандформирования по 100 и более человек. На дальних окраинах — в Белоруссии, на Кавказе, в Средней Азии, в Хакасии, в Забайкалье — бандитизм плавно перерастал в партизанскую войну.

Несколько примеров, наугад взятых из прессы только за первую половину 1925 года.

В Орловской губернии обезврежена банда Жердова. Около двух лет она контролировала целый уезд — Кромский. Ни Советы, ни милиция, ни даже грозное ГПУ ничего не могли с ней поделать. Бандиты обретали убежище и пропитание у местного населения и легко уходили от погонь. Крестьяне уезда были до смерти запуганы бандитами, а может быть, и сочувствовали им, и, хорошо помня недавние кровавые рейды продотрядов, не доверяли властям. Безнаказанность опьяняла жердовцев; их свирепость переходила все мыслимые границы. Чашу терпения властей и мирных жителей переполнила дикая расправа с крестьянским семейством Горшковых. Несколько бандитов зашли переночевать в дом Горшкова; тот отказать, естественно, не осмелился. Бандитам жилище показалось зажиточным. Через несколько дней они пришли снова, стали спокойно грабить. Прихватили и какие-то тряпки, предназначенные в приданое 17-летней дочери Горшкова. Девичье сердце не выдержало, невеста попросила «дяденек» оставить ей с чем замуж идти. Лучше бы она помалкивала. Бандиты изнасиловали девушку, забрали шмотки и ушли, пригрозив вернуться. Слово свое сдержали. На сей раз Горшков заперся в доме, пытался обороняться — но куда там! Бандиты ворвались в избу, убили хозяина, хозяйку, троих детей. 11-летнего сына повесили, 7-летней девочке распороли живот. Из всей семьи спаслась только 9-летняя дочка — она спряталась под кроватью; туда упившиеся кровью и самогоном мерзавцы не заглянули.

В этой истории поражают свирепость бандитов и их уверенность в себе. Дом Горшкова стоял не в лесу, а посреди деревни. Но никто не пришел ему на помощь ни тогда, когда грабили его хозяйство и насиловали его дочь, ни в страшный час смерти, при стрельбе и криках. Соседи сидели по своим углам и дрожали. Теперь уж стало ясно: лучше советская власть, чем бандитский разгул. Против Жердова были направлены части конной милиции — фактически армейские соединения. При поддержке крестьян к лету 1925 года с бандой удалось покончить. Численность ее, как оказалось, превышала 100 человек.

В Ростовской области весной того же года объявилась банда, нападавшая на хутора и занимавшаяся угоном скота. Напали, в частности, на дальнюю кошару, принадлежавшую 65-летнему крестьянину-середняку. На беду, при кошаре ночевал хозяин, его дочь, сноха и трое ее детей, 11, 13 и 17 лет. Все были безжалостно убиты. После расправы бандиты угнали скот, продали его в Ростове всего за 1000 рублей (по тем временам — цена хорошей шубы) и скрылись. Силы милиции и Угрозыска были подняты на ноги, бандитов вскоре перебили и переловили. Для этого пришлось устраивать настоящие военные рейды на юг Ставрополья, в горы, где пытались укрыться остатки банды.

В том же 1925 году была предпринята поразительная по своей дерзости попытка ограбить пароход торгового флота «Ильич», шедший из Туапсе в Новороссийск. На борту находились около 100 человек — экипаж и пассажиры, но это не остановило бандитов. Да и немудрено: банда насчитывала более 30 вооруженных головорезов. 20 из них должны были проникнуть на пароход на очередной стоянке под видом мирных путешественников; дюжина самых отчаянных готовилась к пиратскому нападению на катере с моря. В тот момент, когда пираты атакуют судно, два десятка лжепассажиров выхватят оружие и парализуют сопротивление команды. Нет сомнения, что в случае успеха бандиты вряд ли оставили бы кого-нибудь в живых. По счастью, кто-то из «джентльменов удачи» проболтался и сведения о готовящемся захвате дошли до Угрозыска. Характерно, что в милиции не нашли иного способа действий, как устроить засаду бандитам на пароходе: туда направили группу переодетых агентов. В начавшейся на море схватке им удалось обезвредить банду и захватить ее участников. А если бы не удалось? Но органы охраны правопорядка не располагали ни агентурой, ни техническими средствами для того, чтобы обезвредить банду иным способом.

Надо сказать, что тогдашний Уголовный кодекс РСФСР, принятый в первом относительно мирном 1922 году, был к бандитам, грабителям и убийцам весьма суров: к ним могла быть применена «высшая мера социальной защиты» — расстрел. Никаких предрассудков в отношении смертной казни у советских судей не было. Бандиты знали, что ходят под «вышкой», и поэтому бились до конца. Едва ли не треть участников крупных банд была уничтожена при задержании. Но и милиция несла при этом немалые потери.

Расстрел или уничтожение при задержании представлялись наиболее эффективным исходом борьбы с головорезами еще и потому, что пенитенциарная система Советской России была явно слаба, не отлажена. Тюрьмы плохо охранялись, бежать из исправительно-трудовых колоний ничего не стоило. Весной 1925 года имела место даже попытка захвата заключенными поезда, которым их этапировали к месту отбывания наказания. На перегоне Замзор — Камышет (между Красноярском и Иркутском, от Москвы 4,5 тысячи километров) группа осужденных каким-то образом освободилась, разоружила охрану, попыталась захватить паровоз. Машинист, впрочем, оказался не робкого десятка: он успел отцепить локомотив и укатил на нем в Тулун, где сообщил властям о случившемся. Тем временем уголовники принялись грабить пассажирские вагоны, расправляться с охраной. При появлении отряда войск ГПУ со стороны Тулуна около 50 вооруженных зэков бежали в тайгу, где после этого несколько дней продолжался настоящий бой между чекистами и беглецами.

По сравнению с беззащитными селами и медвежьими углами Страны Советов положение дел в Петрограде и Москве кажется образцом мира и спокойствия. Но только по сравнению. В обеих столицах бандитизм цвел пышным цветом; правда, в отличие от нищих окраин, здесь главными жертвами преступников становились «красные частники», нэпманы. Жизнь человеческая ценилась одинаково дешево как среди старых профессиональных преступников-«урок», так и в шайках «рожденных революцией» бандитов новой волны — «жиганов». Те и другие не задумываясь пускали в ход ножи и револьверы во время ограблений, в столкновениях с милицией, в междоусобных стычках. Московский бандит Котов даже на суде не мог скрыть гордости: на нем числится 116 убийств! Другой москвич, Мишка Культяпый, «замочил» 78 человек; убивал топором, предварительно уложив связанные жертвы веером, ногами к центру, головами врозь, — чтоб «красивше» было. По данным милицейской статистики, количество убийств в Москве в кульминационном 1923 году увеличилось по сравнению с 1916 годом в 10–15 раз, количество грабежей — в 30–40 раз.

Питер не только не отставал от Первопрестольной, но по показателям преступности относительно численности населения опережал ее. По убийствам, например, в 1,5 раза. 5 ноября 1922 года «Петроградская правда» сообщала: «На заседании Исполнительного комитета Петросовета уделено особое внимание работе Уголовного розыска в связи с особым развитием в последнее время бандитизма, краж, грабежей. Среди широких масс создалось представление, что после 12 часов вечера выйти на улицу нельзя — разденут. Грабители наглеют. На днях вывесили объявление: „До 9 часов шуба ваша, а после — наша“». Вот что значит относительная либерализация политической системы и экономики после свинцово-безжалостных лет военного коммунизма!

Банды Чугуна и Белки; Барина (Шалапанова), Яблочка (Рыбакова) и Гостя (Климова); братьев Лопухиных; Барина (не того, а другого); неудачливые «Черные вороны» и инфернальные «Попрыгунчики», до смерти пугавшие поздних прохожих возле Смоленского кладбища… О каждой из этих шаек и о героической борьбе с ними малочисленного и плохо вооруженного Петроградского угрозыска можно написать новеллу. Но, бесспорно, самой яркой среди бандитских историй нэповского Питера стала история Леньки Пантелеева.

Об этом человеке было создано столько легенд, что сейчас уже трудно отделить правду от вымысла. Даже оперуполномоченные и следователи, имевшие к его делу непосредственное отношение (С. Кондратьев, И. Бодунов, Л. Шейнин), в своих рассказах противоречат друг другу, сочиняют красочные эпизоды, явно увлекаясь остротой и занимательностью сюжета. Попытаемся вычленить факты.

Впрочем, данные о нашем фигуранте расходятся. По одним сведениям — родился в 1898 году, по другим — в 1902 году, вроде бы в Тихвине. Настоящая фамилия — Пантелкин, имя — Леонид, отчество — Иванович, по другим сведениям — Федорович. По профессии наборщик, до революции жил в Питере, во время Гражданской войны перебрался в Псков. Власть в городе менялась не раз: немцы, эстонцы, красные, Юденич, Балахович… Чем занимался Ленька в эти бурные годы — тайна, покрытая мраком. Из документов известно только, что на исходе Гражданской, летом 1921 года, устроился на службу в военно-контрольную часть Дорожно-транспортной чрезвычайной комиссии (ВЧК ДТЧК) объединенных Северо-Западных железных дорог, в Псковский отдел, но прослужил недолго. За что молодого обаятельного храбреца выгнали из «органов» — достоверно не известно; Бодунов говорит: застукали в притоне; Кондратьев утверждает: «на одном обыске грабежом занялся». Второе вероятнее: до самых последних месяцев жизни Пантелеев практически не пил, не употреблял наркотики, не увлекался азартными играми и был верен своей единственной возлюбленной; так что его присутствие в «злачном месте» труднообъяснимо.

Так или иначе, в начале 1922 года Леонид Иванович-Федорович оказался без работы, приехал в Петроград, зарегистрировался на бирже труда. Начало 1920-х — пик безработицы. Не найдя работы, Пантелеев обрел новых приятелей, безработных с темным прошлым: Митьку Гаврикова и другого Митьку, по кличке Залупа. «Маруха» Залупы служила горничной в доме богатого меховщика Богачева. Приятели посоветовались и решили: чем гнить на бирже, лучше «экспроприировать» недорезанного буржуя. 4 марта 1922 года отправились по адресу: улица Плеханова (Казанская), дом № 39.

Хозяина дома не было. Прислуга, естественно, легко дала связать себя. То же и родственницы Богачева. Осталось только упаковать в узлы дорогие меха, забрать деньги — и сваливать. Надо, однако, отметить: уже на это первое свое дело Ленька отправился с оружием. Достать «шпалер» в Петрограде в те годы было проще простого: огнестрельным товаром из-под полы торговали на городских рынках; особенно известен в этом отношении был Ново-Александровский рынок, угол улицы 3-го Июля (Садовой) и Вознесенского проспекта. Там подельники вооружились за сходную цену. Первое же совершенное Пантелеевым преступление квалифицировалось как разбой и руководство бандой. Согласно только что принятому УК РСФСР — расстрельная статья. Отступать было некуда.

Впрочем, Ленька и не думал об отступлении. Уже в первом «деле» определилось его лидерство. Сложилось преступное сообщество. Гавриков стал в нем вторым человеком, получил кликуху Адъютант. Присоединились еще двое: Сашка Пан и Мишка Корявый. Пантелеев, Адъютант, Пан и Корявый составили костяк банды. Далее следует серия ограблений; все жертвы — богатые люди, нэпманы.

26 июня — налет на квартиру модного частнопрактикующего врача Левина. 12 часов дня. Звонок. Доктор подошел к двери и спросил: «Кто?» — «Доктора нужно». Левин открыл, в грудь ему уперся «шпалер», и, как сквозь сон, трясущийся доктор услышал фразу, ставшую знаменитой: «Здравствуйте, без паники. Я — Пантелеев». 9 июля Пантелеев со товарищи явился на квартиру ювелира Аникеева в Чернышёвом переулке (ныне — улица Ломоносова). На сей раз — вспомнив старину — под видом сотрудников ГПУ: мол, у «органов» есть сведения о наличии у ювелира неучтенного золота и валюты. Предъявили фальшивые удостоверения, ордер на обыск, забрали ценности, скрылись. Аникеев кинулся звонить в ГПУ и, конечно же, услышал, что никого оттуда к нему не посылали. 14 июля связанным и ограбленным в своей квартире оказался врач Имшенс. 25 августа средь бела дня на Марсовом поле была остановлена пролетка; с пассажиров — двух мужчин и их спутницы — трое вооруженных молодых людей сняли дорогие шубы, отобрали часы, портсигары, украшения, деньги. 1 сентября таким же образом на улице Толмачева (Караванной), возле популярного у нэпманов клуба «Сплендид-палас», были ограблены супруги Николаевы. Во всех этих случаях главарь банды, поигрывая револьвером, вежливо представлялся потерпевшим: «Здравствуйте, я — Пантелеев».

Расцвет деятельности банды пришелся на лето 1922 года. О Пантелееве заговорили: нэпманы — с ужасом, пролетарское население — с симпатией. Надо сказать, что «язвы нэпа» стали гноиться и кровоточить уже спустя год после провозглашения этой политики. Барские замашки «красных купцов», кричащее неравенство, особенно разительное на фоне недавних ультрауравнительных установок военного коммунизма, аморальное и прямо преступное происхождение большинства нэпманских капиталов — это и многое другое вызывало у подавляющего большинства населения неприязнь к новым богачам, доходящую до ненависти. Пантелеев грабил богатых. В Пантелееве увидели благородного разбойника, Робин Гуда, отбирающего у толстых и дающего тощим. Он старался поддержать этот имидж: после каждого удачного ограбления посылал ценную посылку или деньги какому-нибудь детскому дому. Но благородных разбойников не бывает. За «идейными экспроприациями» непременно последуют убийства. Действительно, кровь скоро полилась.

Бывший сотрудник ГПУ, некто Васильев, проезжая в трамвае по Загородному, увидел Пантелеева. Соскочив на ходу с трамвайной площадки, он кинулся за ним; Пантелеев — от него, проходными дворами, к Фонтанке. Возле здания Госбанка (бывшего Министерства финансов) на крики Васильева выскочил охранник Чмутов, он попытался преградить дорогу беглецу; тогда Пантелеев выхватил револьвер, несколькими выстрелами убил Чмутова и скрылся в лабиринте дворов.

4 сентября в 12 часов дня на углу Морской улицы и Почтамтского переулка Пантелеев и Гавриков напали на артельщика-инкассатора пожарного телеграфа, отобрали у него чемодан с зарплатой и скрылись. В тот же день квартальный милиционер, дежуривший на углу проспекта 25-го Октября (Невского) и улицы Желябова (Большой Конюшенной), увидел, что в магазин промтоваров Бехли входят двое; один похож на разыскиваемого Пантелеева. Милиционер побежал в отделение, оставив наблюдать за подозрительными субъектами знакомого агента Угрозыска, случайно оказавшегося рядом. Через десять минут группа милиционеров ворвалась в магазин. Пантелеев примерял обувь, рядом стоял Гавриков. Начальник отделения Бардзай (в некоторых источниках — Борзой) бросился вперед — и тут же получил смертельную пулю. Еще один милиционер был ранен, но бандитов удалось схватить. Спустя некоторое время на «хазах» и «малинах» взяли Корявого, Пана и еще шестерых участников банды Пантелеева. Суд над ними начался уже в ноябре; в расстрельном приговоре мало кто сомневался. Но в ночь с 10 на 11 ноября Пантелеев и главные его сообщники бежали из тюрьмы 3-го исправдома.

Этот дерзкий побег изумил весь Петроград и вызвал разные толки. Говорили о подкупе (эту тему со слов Бодунова развил до отдельного приключенческого сюжета писатель Евгений Рысс в книге «Записки следователя»). Толковали о происках эсеров (как раз в это время в Москве был вынесен смертный приговор нескольким лидерам этой разгромленной партии). Так или иначе, преступники удрали из-за решетки с поразительной легкостью: затаились в пекарне, из пекарни через окно вылезли во двор, забрались на сложенные в углу дрова, перемахнули через ограду — и были таковы. Чуть ли не на следующий день банда возобновила грабежи. Около месяца орудовали на Марсовом поле, останавливая извозчиков, раздевая и богатых, и бедных пассажиров. Потом, увертываясь от милицейского преследования, перенесли свою деятельность в район Фурштатской и Кирочной улиц. Тут, в ходе ограбления, был убит инженер Студенцов: остановленный бандитами, он зачем-то полез в карман шубы; Ленька «подумал», что за пистолетом, — и не раздумывая застрелил беднягу на глазах у жены.

Вообще это был уже другой Пантелеев. Не брезговал ограблениями простых граждан. Не задумываясь убивал. Стал сильно пить, расслабляясь после трудов праведных на «хазах», коих у него по городу были десятки. Нигде не останавливался больше чем на две ночи. Перестал посещать сестру и возлюбленную, которых раньше нежно опекал. Боялся засады, боялся преследования. Понимал, что скоро ему конец. В Угрозыске после его побега сформировали ударную группу; чуть ли не каждый день «брали» кого-нибудь из множества «барыг», «марух», наводчиков, связанных с бандой Пантелеева. И все же обаяние его было велико: арестованные подельники не «раскалывались» или «раскалывались» не до конца. Раз десять Ленька уходил от самых верных засад. 9 декабря его чуть не «накрыли» в облюбованном нэпманами ресторане «Донона» на Мойке, возле Капеллы: швейцар сообщил в милицию о подозрительных посетителях. Бойцы примчались из расположенного по соседству, на площади Урицкого (Дворцовой), помещения Угрозыска. В ресторанном зале, под визги женщин и звон бьющейся посуды, загрохотала перестрелка. Гаврикова взяли, но раненный в руку Пантелеев ушел. Он казался неуловимым.

В Угрозыске понимали: рано или поздно Пантелеев попытается установить связь с сестрой. На ее квартире (угол Столярного переулка и Екатерининского канала) устроили засаду. 10 февраля в дверь постучали условным стуком. Агенты открыли дверь. Пантелеев? Нет, Мишка Корявый. Агенты растерялись на минуту; Корявый, отстреливаясь, бросился бежать — и скрылся. Через день, поздно вечером 12 февраля, Корявый и Пантелеев явились на одну из последних надежных квартир, на Можайской улице. Они не знали, что за несколько дней до этого хозяйка «хазы» была арестована и раскрыла оперативникам условные знаки, которыми должна была предупреждать Пантелеева об опасности. Корявый и Ленька несли корзину с едой, руки их были заняты, в карманах — бутылки. Войдя в квартиру, они сразу поняли, что попали в засаду, но вытащить пистолеты из набитых карманов не успели. Агенты выстрелили раньше. Пантелеев был убит на месте, раненый Корявый — взят.

Начальник научного отдела питерского Угрозыска А. А. Сальков учил, как готовить труп к фотографированию — на примере Пантелеева, — в статье под мрачновато-мистическим названием «Оживление» (На посту. 1925. № 2): «Имеющиеся на лице большие и глубокие раны тампонируются гигроскопической ватой и засыпаются или замазываются подкрашенным тальком… Если имеются на лице кровоподтеки с припухлостью, то их надо устранить путем проколов и выдавливания крови или же высасывания крови шприцем… Далее все лицо припудривается тальком и открываются глаза путем поднятия верхних век… Я укрепляю поднятые веки глаз при помощи введения под веки в толщу белковой оболочки глазного яблока стальных английских булавок с волокнами ваты… Открытые таким образом глаза надо смазать глицерином или каким-либо растительным маслом для придания им естественного блеска».

Гавриков, Корявый и другие члены пантелеевской банды были расстреляны по приговору суда.

Впрочем, не прошло и месяца, как в Питере появились лже-Пантелеевы. Вместо Мишки Корявого появился налетчик Митька Картавый; при его задержании (май 1923 года) в чайной «Китайская кумирня», что в Кузнечном переулке, погиб инспектор 1-й бригады Уголовного розыска В. Ф. Шуляк. Сам Картавый, смертельно раненный, выпрыгнул из окна, заполз в подвал, где и был обнаружен. Преемник Шуляка П. П. Субоч погиб через полгода при попытке задержания вооруженных преступников в гостинице «Киев», на углу проспекта 25-го Октября (Невского) и проспекта Володарского (Литейного). Бандитизм умирал, но не сдавался. «На бой кровавый, Митька Картавый!»

Бандиты двадцатых годов… Романтические, страшные, бесшабашные и беспощадные. Они явно жили по принципу пушкинского Пугачева: «Лучше раз в жизни горячей крови напиться, чем сто лет падалью питаться». Эта психологическая особенность роднит их с предводителями красных, белых, черных и зеленых «армий» времен Гражданской войны. В сущности, все 1920-е годы Гражданская война продолжалась, только линия фронта пролегла по-другому. По одну ее сторону остались верные адепты анархической уголовной вольницы, рыцари революционного грабежа, джентльмены удачи, предводительствуемые пусть и измельчавшими по сравнению с командирами и «батьками» времен Гражданской войны, но все еще достаточно яркими, не лишенными обаяния главарями. По другую — стражи порядка, защитники и строители социалистической законности, бескорыстные слуги нового аппарата принуждения. Конечно, наши симпатии на стороне последних. Отметим, правда, одно обстоятельство: именно их героическими трудами к 1930-м годам была выстроена жесткая репрессивная система, именуемая «сталинской».

Криминальные хроники тех времен похожи на сценарии приключенческих фильмов. Засады, перестрелки, побеги, погони составляют их бурную динамику. Потери были велики и примерно равны с обеих сторон. Современные оперативники, чья жизнь тоже не сахар, едва ли позавидуют агентам Угрозыска двадцатых годов. В кабинетах им не приходилось засиживаться. Чуть что — тревога, по автомобилям, на ходу проверяя оружие; через пять или десять минут его наверняка придется пустить в ход.

Вот одна — во многом типичная — история деятельности банды Лопухиных и борьбы, которую вели с ней сотрудники Угро[1].

6 декабря 1925 года ленинградским милиционерам удалось достичь крупного успеха: арестовать двух братьев Лопухиных, Бориса и Николая. Вместе с третьим братцем, Павлом, они составляли опасную банду, которая терроризировала магазины, кооперативы и кассы Ленинграда в течение полутора лет. Главарем банды стал старший брат — Борис. К моменту задержания ему было 26 лет. Прежний род его занятий был мирным: он работал конторским служащим в типографии имени Ивана Федорова на Звенигородской улице. Тут и зародилась в его бедовой голове идея обогащения через преступление. Время было подходящее. После гибели Леньки Пантелеева бандитизм, осененный его уголовно-поэтическим именем, переживал свой последний романтический подъем. Взгляды старшего брата на жизнь разделял 22-летний Николай, работавший слесарем на заводе — стало быть, принадлежавший к победившему пролетариату, гегемону революции. Объект для первого нападения далеко искать не стали. Борис долго и внимательно присматривался к кассе родимой типографии. И наконец решил: будем брать.

Летом 1924 года двое неизвестных в масках поздно вечером ворвались в помещение кассы. Сто́рожа связали (он, впрочем, и не думал сопротивляться), несгораемый шкаф вскрыли, добыли оттуда 4500 рублей — и были таковы. Освободившийся от пут сторож вызвал милицию, началось дознание, следствие — но по горячим следам выйти на преступников не удалось, а через положенный срок дело приостановили «в связи с неустановлением подозреваемых». Ленинградская милиция и без того сбивалась с ног в погоне за разномастными бандитами, и второсортное ограбление плохо охраняемой типографской кассы детально расследовать было просто некогда.

Братья были ободрены успехом и безнаказанностью дерзкого налета. Но добытые деньги скоро кончились: в нэповском Ленинграде было много способов быстро и приятно потратить крупную сумму. Роскошные меню ресторанов Донона и Федорова, рулетки и карточные столы Владимирского клуба, тайные притоны с дорогими проститутками — все это так контрастировало с нищенской жизнью родной Нарвской заставы, все это манило неостановимо. Надо было что-то предпринимать. Борис устроился кассиром не куда-нибудь, а в Северо-Западную областную контору Госбанка. Не успели к новому служащему привыкнуть в этой почтенной конторе, как обнаружилась растрата на сумму 1000 рублей. Подозрение пало на Бориса Лопухина, но он вовремя скрылся. С этого времени братья сосредоточились исключительно на вооруженных ограблениях.

В течение всего 1925 года ими совершена серия налетов на государственные магазины и кооперативы; не пренебрегали бандиты и нападениями на артельщиков банков и госучреждений (артельщиками в те времена называли инкассаторов). Не всегда и не все шло гладко: несколько раз братьев-разбойников пытались задержать бдительные милиционеры. Лопухины не задумываясь пускали в ход оружие. Так, отстреливаясь, они каждый раз скрывались от погони.

Но постепенно в деятельности банды начинают проступать своеобразные акценты. В ночь с 31 декабря 1924 года на 1 января 1925-го — в новогоднюю ночь, без четверти полночь, — трое неизвестных вошли в магазин «Вина Армении» в доме № 65 по Кронверкскому проспекту. Магазин был открыт по случаю праздника. Поздние посетители выхватили револьверы и, уложив приказчика и кассира на пол, забрали из кассы всю выручку, с полок — несколько бутылок вина, после чего скрылись, растворившись в звездной новогодней дымке. С этого эпизода начинается длинная серия ограблений ленинградских винных магазинов. Причем более всего не везло армянским винам. 7 января, в Рождество, точно таким же манером был ограблен магазин «Вина Армении» в доме № 31/20 по Матвеевской улице; добыча — 450 рублей, золотые часы с руки заведующего и, конечно же, бутылки. 15 января пострадали «Вина Армении» на проспекте Стачек, дом № 48, а 24 января — магазин той же фирмы на Лиговке, дом № 88. Насладившись армянскими винами, налетчики решили разнообразить меню. 31 января налету подвергся магазин «Вина Дагестана» в доме № 9/11 по 1-й улице Деревенской Бедноты (бывшей Большой Дворянской, позднее — Куйбышева).

Милиция спешила раскрыть эту своеобразную серию преступлений. В начале марта по подозрению в ограблении винных магазинов были задержаны известные в городе бандиты: Барин (Шалапанов), Яблочко (Рыбаков) и другие. Им стали усердно «шить» «винное» дело. Действительно, налеты на винные магазины временно прекратились. Но осень принесла милиции крупное разочарование: 11 ноября были снова ограблены «Вина Армении» на проспекте Стачек, дом № 59. Причем обстоятельства налета заставляли предполагать, что действуют тут те же мастера, что и в январской серии.

Через три недели после этого трое бандитов появились в магазине Госспирта на том же проспекте Стачек, дом № 31. Действуя по известному сценарию, они навели «пушки» на трепещущих совторгслужащих, уложили их на пол, связали, забрали из кассы 1200 рублей, прихватили несколько бутылок «Русской горькой», именуемой в народе «рыковка», и стремительно смылись. Но на сей раз далеко уйти им не удалось. Милиция напала на след — и уже через сутки Борис и Николай Лопухины были арестованы на «хазе». При них обнаружились почти все деньги, похищенные из кассы Госспирта. Третий брат, Павел, избежал ареста. Но куда он денется? — решили милиционеры.

При сопоставлении данных сотрудники Угро пришли к выводу: январские налеты — дело рук братьев-разбойников, а вовсе не Барина и Яблочка. Попутно выяснилось, что, работая по винным магазинам, Лопухины не пренебрегали и другими объектами. Им было вменено нападение 10 марта 1925 года на артельщика Ленинградского коммунального банка, в октябре — ограбление инкассатора кассы Соцстраха Московско-Нарвского района и налет на кооперативный магазин торгово-промышленного общества Октябрьской железной дороги. Во всех случаях подозреваемые угрожали оружием, а в нескольких случаях и применяли его. Словом, дело запахло керосином. По законам того времени эти обвинения тянули на «высшую меру социальной защиты» — расстрел.

Терять бандитам было нечего. И они решились на побег.

Надо сказать, что охрана заключенных, в особенности подследственных, была поставлена в Ленинграде не лучшим образом. Можно вспомнить, с какой легкостью бежали из-под ареста Ленька Пантелеев и его подельники. Но особенно удобным для побега был момент доставки заключенных из Дома заключения в Губсуд. За отсутствием транспорта арестантов чаще всего вели пешком по улице под охраной двух-трех красноармейцев, частенько — неопытных новобранцев. Так вот и братьев Лопухиных, Бориса и Николая, должны были доставить в здание Губернского суда на Фонтанку, дом № 16. Братьев конвоировали двое молодых бойцов. Шли неторопливо: заключенные — руки за спины, конвоиры — с винтовками наперевес. Прохожие оглядывались, но не удивлялись: подобное зрелище в нэповском Ленинграде отнюдь не было в диковинку.

На углу Гагаринской и улицы Пестеля (отсюда три минуты ходу до Губсуда) слонялись несколько молодых людей в кепках, руки в брюки. При появлении конвоя один из них напрягся, выплюнул на снег жеваную папиросу и опустил руку в карман широкого пальто. Остальные встрепенулись. Конвой поравнялся с тревожными юнцами. Тут первый из них выхватил из кармана наган и, почти не целясь, выстрелил в сторону старшего конвоира. Красноармеец рухнул как подкошенный на прикрытую желтым снегом брусчатку мостовой. Немногочисленные прохожие на секунду оцепенели, потом бросились кто куда. Послышались крики женщин. В суматохе Павел Лопухин (это был он) со своими подельниками без шума разоружил второго конвоира, двинув ему на прощание прикладом промеж лопаток, остановил подвернувшегося (а может быть, заранее готового) извозчика, впихнул в сани своих братьев — и через пару минут бандиты скрылись в снежном тумане.

Дерзкий побег поднял всю ленинградскую милицию на ноги. Все же это был уже не 1922 год, когда бандиты — всякие там Мишки Корявые и Леньки Пантелеевы — делали в городе что хотели. На всех «малинах» и «хазах» начались повальные облавы. Понятно было, что братья-разбойники постараются рассредоточиться, залягут на дно, чтобы, переждав «шухер», скрыться из города. Но сотрудники Угро на сей раз действовали точно и без промедления. Уже к вечеру того же дня организатор побега Павел Лопухин попался на одной из криминальных квартир. Сыщики быстро очертили круг знакомых Лопухиных, у которых могли скрываться другие два брата; установили засады. 7 февраля вечером в дверь одной такой квартиры, поблизости от Никольского собора, постучали условным стуком. Агенты открыли дверь… Но переминавшийся с ноги на ногу и затравленно озиравшийся Николай Лопухин успел заподозрить неладное. Выхватил револьвер, выстрелил несколько раз в темный дверной проем и бросился бежать. Один из агентов был тяжело ранен, второй не смог угнаться за бандитом. Но примчавшиеся на помощь товарищи поняли: далеко уйти беглец не мог. Начали методично прочесывать район. Николая Лопухина нашли в чулане старого деревянного флигеля на Екатерингофском проспекте, в соломе.

Оставалось разыскать главаря банды, Бориса. Уже 8 февраля в Угрозыск поступила агентурная информация: беглого бандита ждут сегодня вечером в одном известном воровском притоне. Притон скрывался под невинной вывеской «Чайная „Ямка“», что на Лермонтовском проспекте. Туда отправили двух переодетых агентов. И действительно: Борис появился к ночи. Но осторожный бандит почуял слежку и, едва зайдя и оглядевшись, бросился вон из чайной. Агенты — за ним. На улице бандит поднял стрельбу; в ответ агенты открыли огонь на поражение. Выстрел, другой, третий — мимо! Тем временем Борис выбежал на набережную канала Грибоедова, вскочил в пролетку и, приставив револьвер к затылку извозчика, велел гнать во весь опор. Не растерявшиеся агенты на другом извозчике погнались за ним — по Лермонтовскому, по Садовой… У Фонтанки, близ Александровского рынка, бандит соскочил, пытаясь раствориться в базарной толпе. Но счастье отвернулось от него: настигнутый милиционерами Борис Лопухин был взят живым.

Вскоре и суд состоялся. Организатор банды, спасая свою шкуру, безуспешно пытался симулировать сумасшествие. Приговор оказался таким, какого и ожидали: Борис и Николай Лопухины были приговорены к расстрелу, Павел получил 10 лет со строгой изоляцией. Ему повезло: конвоир, в которого он стрелял, выжил.

Вообще бандиты 1920-х годов не задумываясь пускали в ход оружие — как против милиционеров, так и против потерпевших или возможных свидетелей. Работа агентов Угрозыска была не менее опасной, чем служба на фронте. Охранникам и инкассаторам тоже доставалось, как говорится, по полной. Причем налетчиков не останавливала угроза собственной неминучей гибели. Нападали на такие серьезные объекты, как государственные банки и музеи. Хотя за покушение на социалистическую собственность советская Фемида карала беспощадно.

В начале 1924 года Петроградский губернский суд вынес суровый приговор рецидивисту Окишеву. В ночь на 4 ноября 1922 года он вместе с подельником проник в помещение Музея города, который тогда располагался в Аничковом дворце. Угрожая револьверами, бандиты загнали дрожащую администрацию в одну из комнат и там заперли. Но похитить деньги из кассы, равно как и музейные ценности, почему-то не сумели. Неудача их не смутила. Через месяц рецидивисты повторили налет — заставили сотрудника музея Клинберга указать место тайника, вскрыли его и похитили серебряные произведения декоративно-прикладного искусства общим весом 3 пуда (48 килограммов). Кроме этого циничного преступления им вменялись также налеты на квартиры. Но обвинение в бандитизме, сопровождающемся хищением социалистической собственности, определило судьбу Окишева: он получил «высшую меру».

Едва закончился процесс Окишева, как весть о новом дерзком ограблении государственного учреждения разнеслась по городу (уже переименованному в Ленинград). На сей раз банда из трех налетчиков ворвалась в помещение отделения Госбанка на Петроградской стороне. Угрожая оружием, связали охрану и посетителей, вынесли несколько баулов денег в купюрах и серебряной монете — и скрылись.

На поиски грабителей были брошены лучшие силы Угрозыска. И вскоре — а именно 17 марта — были получены сведения от секретных агентов: бандитская троица скрывается на «хазе» в доме № 22 по улице Жуковского. Туда тотчас же выехали сотрудники Угро с собакой, знаменитой милицейской ищейкой по кличке Треф. Дом на углу улиц Жуковского и Надеждинской (ныне улица Маяковского) оцепили. Час был поздний: около десяти вечера. Темно. И вот из сумрака подворотни появились две подозрительные мужские фигуры; прячась от света фонаря, они выглянули на улицу… И тут столкнулись нос к носу с агентами Угрозыска. Едва милиционер спросил неизвестных, кто они и из какой квартиры идут, как один из них вместо ответа выхватил револьвер и бросился бежать, стреляя на ходу. Одним из выстрелов был наповал убит шофер стоявшей неподалеку милицейской машины.

Бандиты бросились бежать в разные стороны. За одним из них погнался ответственный дежурный УРа Громов. Преследуемый отстреливался, и Громов тоже вынужден был применить оружие: выстрел, еще, еще. У дома № 26 по улице Жуковского беглец стремительно, как будто от сильного толчка в спину, рухнул в грязный сугроб. Когда милиционеры подоспели, преступник был еще жив; кровь лилась у него изо рта и просачивалась из-под драпового пальто. Карманы пальто сильно оттопыривались: в них сотрудники УРа обнаружили пачки денег в банковской упаковке; это были деньги, похищенные из Госбанка, насчитали их на 15 000 рублей золотом. В раненом опознали некоего Полонского, известного налетчика, по слухам — бывшего офицера. В больницу его доставить не успели: через несколько минут бандит испустил дух. (Колоритная деталь: когда в морге с трупа Полонского сняли окровавленные одежды, на его груди обнаружилась татуированная надпись: «Боже, я помню, что у меня мать!» Этот патетический вариант известного лозунга «Не забуду мать родную!» был скопирован сотрудниками научно-экспертной лаборатории УУРа, и копия выставлена в музее Гормилиции.)

Второй преступник пытался скрыться во мраке дворов; его, зарывшегося в сугроб, выследил доблестный Треф. Оказался он рецидивистом-«гастролером», взломщиком сейфов, известным в милиции как Герман, он же Рейнус.

В квартире № 2 того рокового дома провели обыск. Нашли два мешка серебра, дорожные корзины с облигациями госзайма. Оставалось только найти третьего подельника; следствие уже знало его фамилию — Куценко. Он был выслежен и задержан на следующий день на квартире знакомых в доме № 54 по Боровой улице. При задержании Куценко пытался отравиться цианидом, его успели схватить за руки. Стали обыскивать. 4000 рублей новыми советскими червонцами оказались запрятаны в сапоги.

Это драматическое дело, стоившее жизни двоим — преступнику и милиционеру, не обошлось без курьезного завершения. Труп скончавшегося бандита Полонского был доставлен в покойницкую Обуховской больницы, где хранился довольно долго, до исполнения всех формальностей, связанных с опознанием. В ночь на 27 марта сотрудники милиции, осматривавшие тело в последний раз перед погребением, вдруг заметили исчезновение золотых коронок, ранее сиявших уверенным блеском во рту покойного. Кто бы мог их похитить? Известное дело: сторож. И действительно, при обыске на дому у сторожа покойницкой Екимова обнаружились эти и другие приятные мелочи, снятые с усопших. Забавно, что в этом случае король воровского мира, отчаянный главарь лихой банды сделался жертвой какого-то там сторожа, грабителя мертвых.

Уж если на то пошло, то сами джентльмены удачи становились порой жертвами ужасных и смешных происшествий. Одним таким эпизодом мы бы хотели разнообразить этот очерк, дабы скрасить то мрачное настроение, которое, быть может, возникло у читателя под влиянием предшествующих историй.

Самой живой, оперативной газетой нэповского Петрограда была «Красная газета». Основанная Володарским еще в 1918 году, она представляла собой до некоторой степени альтернативу официозной «Ленинградской правде» и солидным центральным газетам. 8 марта 1924 года (этот день отнюдь не являлся тогда выходным и праздничным) корреспондент «Красной газеты» сообщал в разделе происшествий о том, как два дня назад вечером к гражданке Кудрявцевой, 52 лет, проживающей на самой окраине города, в доме № 78б по Пороховскому шоссе, явился ее родственник Анатолий Ушаков, 18 лет, со своим приятелем А. Журавлевым, 20 лет. Молодые люди попросили у бабушки молочка. Пока хозяйка наливала, Журавлев выхватил револьвер, дабы напугать старушку и потребовать у нее денег. На свою беду, именно в этот момент в комнату вошел квартирный жилец Кудрявцевой, некто Федор Павловский, 50 лет. Журавлев с перепугу выстрелил в Павловского и убил его наповал. Тем временем Кудрявцева бросилась вон из комнаты в спальню. Попыталась спрятаться в шкафу. Ошалевшие юнцы принялись палить по ненадежному убежищу. Раненая дама, видя беду неминучую, перешла в наступление: выскочила наружу, ловким ударом разбила лампу и, молотя в наступившей темноте своих обидчиков увесистыми кулаками, сбила их с ног, вырвалась на улицу, подняла крик. Прибывшей милиции не оставалось ничего другого, как арестовать молодчиков за разбойное нападение.

Корреспондент также, не без ехидства, замечает: «Интересно отметить, что Кудрявцева, получившая большое ранение, в короткий промежуток времени успела сбегать в больницу и перевязать рану и во время прибытия агентов УРа преспокойно доила корову». Любопытно, в каком же состоянии находились налетчики после общения с хозяйкой дома, если до приезда милиционеров они даже не попытались смыться!

Впрочем, нет ничего удивительного в таком исходе инцидента. Пожилая мадам Кудрявцева имела опыт общения с уголовным миром. На ее квартиру уже было совершено — ни много ни мало — три вооруженных налета. Точнее сказать, три подобных приключения были зарегистрированы милицией. Похоже на то, что дом Кудрявцевой был воровской «хазой», а с хозяйкой сводили счеты ее уголовные знакомые или родственники. А может быть, и сама боевитая женщина сводила кое с кем счеты. Примечательно, что именно в ее доме, в той же самой комнате, где пал напрасной жертвой разбоя квартирный жилец Павловский, за несколько месяцев до этого был задержан уровцами страшный бандит Киврин, убийца семи человек. Этот Киврин, кстати говоря, был судом приговорен к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение, о чем «Красная газета» сообщала в номере от 26 марта 1924 года.

И наконец — громкая уголовная история, маркирующая одновременно начало и конец бандитского Петрограда — Ленинграда 1920-х годов.

Великие явления отбрасывают грандиозные тени. В красно-багровой тени революции родился и вырос устрашающий, мрачно-романтический бандитизм начала 1920-х годов. Советская власть сломала хребет этому чудищу. Но от него осталась живучая тень — хулиганство. Апогей бандитизма — 1922–1923 годы. Пик хулиганства — 1925–1926 годы; в его массовости можно видеть остаточное проявление криминального разгула, вызванного Гражданской войной. О временах бандитского «гуляй-поля» современник писал: «Это были годы массовых убийств, ограблений поездов, сопровождаемых беспримерными и ненужными жестокостями, но в то же время и смелостью, достойной лучшего применения». У мелкоуголовной шпаны, заполонившей закоулки больших городов в середине 1920-х, смелость переродилась в пьяную бесшабашность и трусливую подлость. В остальном — во внешности и речи, в жестокости и цинизме — шпана всеми силами старалась походить на легендарных налетчиков и убийц прошлых лет.

В альманахе «Ковш» (1925 год) была опубликована поэма «В петле», принадлежащая перу талантливой, ныне забытой поэтессы Елизаветы Полонской.

Передо мной табель-календарь на 1927 год; в марте, кроме воскресений, два праздничных нерабочих дня: 12 марта, день свержения самодержавия, и 18 марта, день Парижской коммуны. 8 марта — обыкновенный трудовой вторник. Написано только: «Международный день работницы». И еще: «Открытие X съезда РКП в 1921 г.». Это, кстати говоря, тот самый съезд, делегаты которого штурмовали по кровавому льду форты мятежного Кронштадта. А потом, поддавшись на уговоры Ленина, нехотя согласились заменить продразверстку продналогом и разрешить свободную торговлю излишками производства: открыли тем самым дорогу нэпу. Наступило причудливое время. В стремительно меняющейся жизни парадоксально соединялись архаические традиции и такие футуристические новшества, что голова кругом. Пожалуй, особенно замысловато выглядело то, что происходило в сфере семьи, брака, отношений полов и положения женщины в обществе.

Так называется одна из книг пламенной революционерки Александры Коллонтай, считавшейся в начале 1920-х главной советской специалисткой по женскому и вообще половому вопросу. В представлении образованного читателя имя Коллонтай связывается с идеей «свободной любви» (почерпнутой, кстати говоря, у Бебеля) да со знаменитой фразой о стакане воды: мол, в счастливом коммунистическом обществе совершить соитие с кем хочется и когда хочется будет так же просто и естественно, как выпить стакан воды. Звонкие лозунги Александры Михайловны нашли радикальное и вместе с тем пародийное воплощение в беспорядочном любовном разгуле, вызванном революционной смутой, и в практике «обобществления женщин», которую пытались осуществлять на заре революции некоторые органы соввласти на местах. То и другое скомпрометировало теорию, в которой не все так уж дико и примитивно.

Главная мысль «коммунистической валькирии»: старые формы брака, семьи и отношений полов никуда не годятся. Они укоренены в буржуазном бытии, отягощены пережитками феодального и рабовладельческого прошлого, несут на себе печать первобытного сознания. Они неравноправны, строятся на началах насилия и эксплуатации. В буржуазной семье, являющейся микрокопией капиталистического общества, мужчина — источник материального благосостояния, носитель власти и домашний эксплуататор женского труда и тела. Такая семья не может существовать в новом, пролетарском обществе, основанном на свободном, равном отношении к труду и распределению.

Что верно, то верно: домостроевско-мещанские амуры и гименеи отжили свое. Заносясь в кавалерийской атаке, Александра Михайловна даже объявляет буржуазную семью разновидностью проституции: «Экономическая необеспеченность женщины, с одной стороны; вкоренившаяся, веками воспитанная в женщине привычка искать материальной опоры у мужчины за законные или внебрачные ласки, с другой, — вот где корень, вот в чем причины проституции». Но ломать — не строить, в бою за равноправие женщин Коллонтай действует безоглядно. Поставив таинство любви и рождения в зависимость от коллективного производственного процесса, она отвергает устойчивость супружества в новом обществе, заменяя его пчелиным ульем трудового коллектива: «На наших глазах слабеют узы крови, родства и даже брачно-любовные скрепы; взамен растут, крепнут, углубляются новые скрепы, скрепы трудовой семьи… веры в коллектив как в высшее морально-законодательное начало».

Отношение мужчины к женщине заменяется отношением товарища к товарищу. Любовь и брак — не есть дело двоих; волей Ромео и Джульетты управляет коллектив; меч между Тристаном и Изольдой — феодальный предрассудок; Татьяна должна переспать с Онегиным, если он ей нравится. «Интересы коллектива трудового не затрагиваются тем, что брак носит краткосрочный характер, что в основу его положены любовь, страсть или даже преходящее физическое влечение». Впрочем, и улей не живет без поэтических чувств: в светлом (и, конечно же, недалеком) будущем «в основу брачного общения ляжет здоровый инстинкт воспроизводства, окрашенный в чарующие краски юной влюбленности, в пылкие тона страсти, в мягкий цвет душевной гармонии».

Так в теории, на практике получалось не очень-то красиво. Идеи Коллонтай нашли путь к сердцам многих комсомольцев и комсомолок. Если верить воспоминаниям Клары Цеткин, Ленин (разделявший, между прочим, взгляды Бебеля на свободу любви) в конце концов рубанул сплеча по модели пчелиного роя: «Я считаю теорию стакана воды совершенно немарксистской и сверх того противообщественной, — восклицал он в разговоре с основательницей женского рабочего движения. — От этой теории наша молодежь взбесилась, прямо взбесилась».

По данным исследований, проведенных в середине 1920-х годов в Одессе среди учащихся университета, этой кузницы кадров для соцстроительства, 63 % студентов и 49 % студенток постоянно имеют случайные половые связи; 1/4 женатых студентов и немалое число замужних студенток не пренебрегают внебрачными соитиями, причем большинство практикует их с разными партнерами. И хотя более половины юношей и девушек считают любовь реально существующей, 85 % обоего пола «собственные сексуальные устремления рассматривают как способ удовлетворения физического влечения». Ту же тенденцию показывает статистика разводов: с 1921 по 1923 год их количество относительно браков выросло вдвое; с 1923 по 1927 год — втрое. «Стакан воды» в действии.

Свою роль в семейно-брачной неразберихе времен нэпа сыграли и причуды раннесоветского законодательства. Регистрация брака и оформление развода были предельно упрощены; для последнего достаточным основанием сделалось немотивированное заявление одного из супругов. Алименты присуждались по заявлению матери, причем до 1926 года действовала абсурдная норма, согласно которой, ежели мамаша затруднялась точно назвать отца своего ребенка, она могла указать на нескольких граждан мужеска пола, и алименты взыскивались с них равными долями. Закон, таким образом, признавал, что у ребенка может быть много отцов — своеобразный «трудовой коллектив». В таком нравственно-правовом кавардаке «любовная ответственность» граждан (в особенности молодых) быстро испарялась; рабочая молодежь с азартом распевала хулиганскую частушку:

Проституцию называют «древнейшей профессией». Остроумно, но неверно. В первобытном обществе, при отсутствии оборота материальных ценностей, она не существовала как ремесло, как социальная ниша. Идеологи коммунизма были правы, приписывая происхождение этого рода деятельности порокам классового, и в особенности буржуазного общества. Ошибались в другом: вот победит социализм, исчезнут классовая рознь и эксплуатация человека человеком — и тут же отомрет проституция, отвалится, как короста с выздоровевшего социального тела человечества. В 1917 году свершилось: социалистическая революция произошла в России. Четыре года, через голод, разруху, революционный террор и Гражданскую войну, коммунисты загоняли 1/6 часть суши в райские двери бесклассового общества. Победили. Победив, огляделись вокруг. И первое, что увидели в новом, социалистическом настоящем, — проститутку, дежурящую на углу Невского и Садовой… Ах, пардон, на углу проспекта 25-го Октября и улицы 3-го Июля.

Уже на исходе Гражданской войны советская власть вынуждена была с беспокойством обратить внимание на небывалое распространение продажной любви в республике победившего пролетариата. Половину «эрэсэфэсэрии» душил голод, по градам и весям свирепствовали тиф и испанка; в пустых цехах заводов гулял ветер; план ГОЭЛРО существовал еще только на бумаге; в трамваях расплачивались «лимонами» и «лимардами» (миллионами и миллиардами в грубо напечатанных советских денежных знаках времен военного коммунизма). И вот, с первыми лучами нэпа, на мостовые опустелого Петрограда, где сквозь разбитые торцы старой мостовой прорастала трава, вышли когорты и легионы «этих дам», одетых во что попало (от вытертых старомодных боа и шляпок со страусовыми перьями до домотканых рубах и галош на босу ногу). Спрос на их ласки был велик, причем особенно в среде класса-гегемона социальной революции. По данным опросов, проводимых милицией и Наркомздравом, в полуголодном 1921 году к услугам проституток прибегло около 43 % рабочих и 41 % представителей других прослоек и классов; в мирном и относительно сытом 1923 году эти цифры выросли уже до 61 и 50 % соответственно. При Наркомсобесе (именно так!) была создана комиссия по борьбе с проституцией. Член ЦК РКП(б) Александра Коллонтай с тревожным пафосом восклицала: «В этот многотрудный переходный период проституция принимает грандиозные, недопустимо широкие размеры».

Город на Неве оживал после жутких лет голода и массовых расстрелов, и торговля телом развивалась в нем, лихо обгоняя темпы социалистического строительства. Этому, конечно, способствовал нэп: как-никак, появился платежеспособный спрос, укрепился рубль. Все-таки удобнее отдаваться за обеспеченный золотом советский червонец, чем за четверть мешка муки, поношенные ботинки или за пять ржавых селедок. Появились и удобные места, где прелестницам и их клиентам было легче и спокойнее заниматься делом: рестораны с кабинетами, частные гостиницы, швейные мастерские и модные лавки, за занавесями которых можно было организовывать уютные дома свиданий. Богатый обрюзгший нэпман с потными волосатыми руками, но в безукоризненной крахмальной сорочке (манжеты коей застегнуты бриллиантовыми запонками) или его ветреный сынок в безумной кепке и ботинках «джимми» — вот самые желанные клиенты дорогих, респектабельных проституток из «Астории», «Бара», «Донона» или «Сплендид-паласа».

Впрочем, новых хозяев жизни было мало, как восточных шейхов: по данным статистики, в Питере вся нэпманская («крупно— и среднебуржуазная») прослойка составляла лишь 1,5–2 % населения. Самым массовым потребителем услуг проституток оставался пролетариат. От него старались не отставать и советские служащие. Главные силы армии петроградских (с 1924 года — ленинградских) кокоток были ориентированы на них. В центре города, где обитали, прогуливались, топали на работу и с работы «совслужи», преобладал «миддл класс» проституток, предпочитавших работать под крышей средненьких ресторанов, недорогих гостиниц или частных квартир с постоянной клиентурой. Уличная проституция, правда, тоже процветала — поближе к кинотеатрам и вокзалам; в этом отношении удобны были Невский, улица Марата, Лиговка. На пролетарских окраинах, в Нарвском, Выборгском, Московском районах, дешевая уличная проституция, с опорой на многочисленные и тоже дешевые пивные, удовлетворяла потребностям класса-гегемона социальной революции.

«В праздничные дни, а в особенности в дни получки пивные и все близлежащие перекрестки кишат проститутками, — свидетельствует современник. — Чуя добычу, они целыми стаями собираются у пивных, „семейных бань“, ресторанов… не давая проходу рабочим, особенно молодежи. К нашему стыду, они имеют своего постоянного потребителя. Здесь вы встретите и мастера с „Треугольника“, и безусого подростка с „Путиловского“, и чернорабочего с „Веретена“… На глазах у всех, прямо на улицах, разыгрываются отвратительные циничные сцены. Нередко все это оканчивается „мокрой“ дракой и ограблением клиента». Увы, рабоче-крестьянская среда не давала должного отпора легкомысленным распространительницам идейной заразы буржуазного быта, а также и другой, вполне биологической заразы. «„Иди, Колька. Будь настоящим мужчиной“, — уговаривают паренька товарищи, подтаскивая его к пьяной проститутке. И в вонючей, протухлой задней каморке пивной рабочий парень впервые знакомится с „половым вопросом“», — пишут авторы брошюры «Мелочи жизни». «Для юноши не только пользоваться услугами проституток, но и болеть венерическими болезнями считается делом вполне обыкновенным, даже доказательством молодечества», — подтверждает врач и поэт профессор Л. М. Василевский в брошюре «Проституция и молодежь».

В милицейском журнале «На посту» (1925. № 7) описан рейд служителей правопорядка по «злачным местам» города трех революций. Весьма часто настоящие дома свиданий (тогда, как и всегда) скрывались под вывесками гостиниц. Советская власть пыталась бороться с этой мимикрией: Ленгорисполком строжайше запретил предоставлять номера жителям Ленинграда. Разумеется, правило это нигде и никем не исполнялось, а штрафы за его нарушение даже отдаленно не могли сравниться с доходами от веселого промысла. В этом милиционеры убедились, нагрянув по первому же адресу. На Клинском проспекте существовала гостиница с патриотическим названием «Москва». «Гостиница прославленная, — пишет участник рейда. — Здесь перемешаны и проститутки, и „честные“ жены, занимающиеся кустарничеством ради приработка». Два номера оказались пустыми; в третьем застукали дородного борова — как оказалось, работника скотобойни — с «подругой на ночь» из числа этих самых «честных» жен.

За ранним временем постояльцев в «Москве» было мало; богаче оказался улов в гостинице «Спасская», располагавшейся возле Сенной площади. Место это, к слову сказать, и в дореволюционном Петербурге пользовалось дурной репутацией: поблизости от шумной торговой площади гнездилось множество грязных кабаков и дешевых заведений «с нумерами»; здесь, в Спасском переулке, в «блудилище», совершилось некогда знаменитое убийство отставного надворного советника Фон-Зона. Как смогли убедиться участники рейда, под благочестивой вывеской «Гостиница „Спасская“» кощунственно укрывался притон разврата со специфическим советско-нэповским колоритом. «Здесь только на время, на ночь номеров не сдают. Публика здесь все отборная: председатель с секретаршей, заведующий кооперативом со своей кассиршей. Бывают, конечно, и профессионалки».

Как оказалось, любовных утех здесь искали не столько представители «красного купечества», но по преимуществу средние и мелкие советские служащие и даже пролетарии. «Стучим в первый номер… Суетня затихает, и наконец открывается дверь. В номере оказываются полуодетые временный рабочий типографии газеты „Правда“ и проститутка. Во втором номере находим пару, по их заявлению, безработных, а в третьем сразу тройку: двое мужчин полюбовно делят между собой одну проститутку. Один из них член комитета торговцев Сенного рынка, другой служит в речном госпароходстве». Очевидно, зарплаты членов всевозможных комитетов только и хватало, чтобы «полюбовно делить» второсортных нимф Сенной площади.

Тут же неподалеку — гостиница «Биржа». «Ноблес оближ», как говорил кот Бегемот: в заведении с таким названием публика крутилась более солидная. Средней руки торговцы, преуспевающие частники, осознающие временный характер политической линии нэпа, прожигали жизнь в чаду мелкобуржуазных удовольствий. Еще только середина дня, но «пьяный разгул вовсю. Под звуки давно забывшего о дирижере оркестра, звон бутылок и разбиваемых стаканов — проматываются здесь деньги, взятые с легкомысленных покупателей… Пьяные, тыкающие в стол отупевшие лица, и обязательно проститутка, обнимающая пьяного за шею». Разумеется, «к их услугам отдельные кабинеты и номера». Ремесло разврата хорошо организовано и поставлено на поток; недаром, по мнению оперативников, «Биржа» — едва ли не самая доходная гостиница Ленинграда.

А вот — неподалеку от проспекта 25-го Октября — гостиница с весьма специфическим названием «Гигиена». Тут действительно «все культурненько, все пристойненько»: относительно чистые номера и солидный швейцар при входе. Однако же «это такое учреждение, в котором ни один обход, хотя бы таковые назначались ежедневно, не уходил, не найдя несколько парочек в номерах». На сей раз «найденными в номерах» со случайными подругами оказались: служащий бюро фабрично-заводских театров, сотрудник «Сухофрукта», служащий табачной фабрики «Стамбул», студент-медик из ГИМЗа (Государственный институт медицинских знаний, впоследствии — Первый медицинский), член завкома завода им. Калинина и даже один ответственный работник с 400-рублевым жалованьем. Все эти граждане развлекались с профессионалками, но не с уличными, а с местными, «гигиеническими»; один лишь ответственный товарищ предпочел услуги юной работницы с прядильно-ткацкой фабрики «Рабочий». Ткачиха, судя по всему, не промах, автор репортажа скупо сообщает о ней: «девица бывалая, несмотря на возраст».

Яркий контраст с чинной-благородной «Гигиеной» явила гостиница «Метрополь» на Лиговке, напротив Московского вокзала. Для работы здесь милиционерам понадобились крепкие нервы и умение не смущаться по пустякам. «В одном номере мы находим трех мужчин с одной женщиной. Мужчины лежат на трех кроватях, стоящих почти рядом, а взятая ими проститутка переходит по очереди с одной кровати на другую… Во втором номере застыли на двух соседних кроватях две пары, из которых одна спала, а другая, нисколько не смущаясь, пыталась продолжать свое занятие и тогда, когда мы вошли в номер». Эти причудливые проявления «страсти нежной» имели место в непрезентабельной обстановке номеров второсортной гостиницы. «Исключительная грязь, запах пива, человеческого пота и иных выделений, резко бьющие всякому, входящему с улицы…» — да, это вам не «Гигиена», не «Биржа»!

Надо сказать, что застуканные в номерах персонажи мужского и женского пола не очень-то были напуганы появлением милиции. Никаких страшных санкций со стороны представителей власти последовать не могло. Закон не карал ни действия проституток, ни тем более развратное поведение их клиентов. Гостиницы подвергались штрафу в административном порядке, но, ясное дело, платили его не морщась. Так что застигнутые в пылу наслаждений рабочие, служащие и «здоровые частники» умеренно стыдились, а их прелестницы — те порой вели себя вызывающе. В «Спасской», например, временная подруга работника «Правды», не пытаясь прикрыть наготу, разлеглась перед составляющими протокол милиционерами в развратной позе на постели. (Впрочем, по словам репортера, видавшие виды сотрудники милиции в ее сторону даже не взглянули.) На выходе из «Гигиены» милицейский шофер, «смеясь, рассказывал, что, пока мы были в гостинице, швейцар парам 15–20 посоветовал погулять с полчаса и прийти после, когда обход закончится». Как видим, эффективность борьбы с мелкобуржуазным бытовым разложением в гостиницах Ленинграда была не слишком высока.

Социальный облик потребителей продажной любви был разнообразен, как, впрочем, во все времена. А что представлял собой мир ее подательниц? На этот счет летом 1924 года в Москве было проведено любопытное исследование. На вопросы анкеты добровольно ответили около 600 «нимф», подвергшихся административному задержанию.

Прежде всего оказалось, что, несмотря на перетряски великой пролетарской революции, подавляющее большинство «жриц Венеры» — более 60 % — рабоче-крестьянского происхождения. Правда, фабрично-заводских девушек среди них оказалось немного — всего 9 % Самый прямой, проторенный путь в проституцию вел через сферу услуг: 22 % женщин легкого поведения поначалу работали домашней прислугой, 12 % — в «нарпите» (официантками, подавальщицами, буфетчицами), 8 % — продавщицами в магазинах. 5 % соскочили на скользкую дорожку с благородной стези сестер милосердия. Около 26 % проституток происходили, по терминологии того времени, из «мелкой буржуазии» (в ее числе — занимающиеся индивидуальной трудовой деятельностью: швеи, портнихи и т. д.). Аристократическим происхождением козыряли 5 % («И вот я проститутка, я дочь камергера, я Черная Моль, я Летучая Мышь»). Из среднебуржуазных и интеллигентских кругов вышли 9 % наших героинь. Впрочем, не исключено, что некоторые респондентки по чисто эстетическим мотивам приукрасили свою биографию.

Возраст изучаемого контингента, понятное дело, в основном молодой, но не юный: основная масса — от 26 до 30 лет; 35 лет для подавляющего большинства — закат карьеры. Безжалостный промысел рекрутировал в свои ряды и совсем девчонок: около 5 % — до 16 лет, почти 12 % — от 16 до 20 лет. Любопытен национальный состав: конечно, в городах РСФСР преобладал русско-украинско-белорусский компонент (примерно 2/3). Однако сразу за восточно-славянскими чаровницами следовали уроженки западных губерний: еврейки (почти 20 %), польки (7–8 %), латышки (6–7 %). Попадались и экзотические варианты: среди опрошенных проституток оказались три цыганки, одна китаянка и — откуда только взялась? — одна англичанка. Прямо интернационал. По имени богини-покровительницы и по характеру заболеваемости его можно смело назвать «Венерическим».

Об образе жизни продажных женщин распространяться излишне: пьянство, наркомания и неизбежный контакт со всякого рода криминалом. Если верить в откровенность их ответов, 70 % употребляли наркотики (в 1920-е годы наиболее распространенными были кокаин, морфий, героин, из более легких — опий, гашиш, хлоралгидрат, эфир). А уж об алкоголе — что и говорить! Девять девиц из десяти пили регулярно. Причем 80 % сознались, что первый акт проституции совершили в пьяном виде.

О причинах столь нехорошего своего поведения респондентки склонны были излагать жалостные, сентиментальные версии. Самый распространенный вариант — «нужда заставила» (51 %), далее идут изнасилование (25 %) и понуждение к первому «падению» (10 %). Лишь 6 % с вызовом заявили, что к проституции их привела жажда наслаждений. Конечно, друзья, знакомые и родственники виновны в жизненной драме падших женщин: так, например, более 1/4 из них, стыдливо потупившись, сознались, что были лишены девственности до наступления половой зрелости, причем в пяти случаях виновниками этого безобразия были отцы или отчимы, в 16 случаях — братья, в 26 случаях — другие родственники. Свою горькую судьбину клянут почти все. 84 % заявили, что героически пытались бросить треклятое ремесло, но вот никак не получается. Лишь 16 % признались, что никаких таких попыток не предпринимали, плыли себе по течению, и все. При этом материальный уровень жизни респонденток оказался, по критериям того скудного, неустроенного времени, вполне приличным. Скажем, отдельную комнату имеют около 15 %, делят жилье с подругой (соратницей по любовному фронту) около 55 %, еще 17–18 % обитают в одной комнате со своими домочадцами. (Это, следует напомнить, в годы острейшего жилищного кризиса, сделавшего сносное жилье в Москве пределом мечтаний миллионов добропорядочных советских граждан.) У трети из них имеется по одному ребенку, у каждой седьмой по два, а иные относятся и к категории многодетных матерей, хоть медаль «Материнская слава» на грудь вешай.

В общем, социальный портрет проститутки, эдакой пестро одетой, бойкой Маньки Облигации, не очень-то отличался от облика ее добропорядочной соотечественницы, строительницы светлого будущего.

В 1920-е годы сам факт продажи женщиной своего тела юридически не считался преступлением, равно как и покупка ее ласк. УК РСФСР 1922 года предусматривал наказание лишь за принуждение к занятию проституцией, за содержание притонов разврата и за вовлечение несовершеннолетних в сексуальную коммерцию. Вопрос о моральном осуждении проституции решался в соответствии с духом времени. Александра Коллонтай в 1921 году в брошюре «Проституция и меры борьбы с ней» определила три причины, по которым сексуальный промысел нетерпим в стране социализма. Первое и главное: проститутка есть дезертир трудового фронта. Не участвуя в производительном труде и отвлекая от него мужчин, она является нетрудовым элементом и даже в известной степени врагом народа, пособницей мировой буржуазии. Второе: проститутка распространяет венерические заболевания; в этом отношении она сродни диверсанту. И третье: ее промысел «понижает чувства равенства, солидарности и товарищества между полами», превращает женщину в товар, возрождает эксплуатацию, свойственную буржуазному прошлому. Вину проститутки в полной мере разделяет всякий мужчина, пользующийся ее услугами. За трудовое дезертирство и распространение заразы гулящие женщины (и мужчины) подлежат наказанию; в остальном воздействовать на них нужно идейно-воспитательными методами.

Милиция настаивала: нужно усилить наказания за содержание притонов. Политически грамотные рабочие требовали: печатать в газетах списки мужчин, обнаруженных в объятиях проституток во время милицейских облав. Врачи добавляли: развивать сеть вендиспансеров (первые таковые были основаны в 1922–1923 годы) и принудительно лечить больных «дурными болезнями». Наркомсобес призывал: создавать рабочие места, привлекать падших женщин к производительному труду. Эти меры (кроме списков имен в газетах) постепенно стали осуществляться; в конце 1920-х на профессиональную проституцию было развернуто наступление по всему фронту. Тут были победы, поражения и курьезные ситуации. Одна весьма любопытная история имела место в 1929 году.

Год «великого перелома». Социализм наступал, нэп задыхался в угаре, буржуазные пережитки безжалостно искоренялись. Обком ВКП(б), руководимый верным ленинцем-сталинцем С. М. Кировым, принял постановление «О борьбе с проституцией в Ленинграде». Незадолго до этого при кожвенбольнице имени Нахимсона (на Большой Подьяческой улице) был создан лечебно-трудовой профилакторий для проституток, больных венерическими заболеваниями. Во исполнение установок партии его работу возглавила супруга Кирова — Мария Львовна Маркус. Надо сказать, профилакторий создавался как островок светлого будущего, в котором падшие женщины могли забыть о проклятом прошлом и возродиться к новой, счастливой, трудовой жизни. Светлые палаты, чистое белье, приличное питание, лечение, работа в пошивочных и трикотажных мастерских, бесплатные билеты в театры и на концерты и, наконец, поистине материнская забота товарища Маркус и отеческое попечение обкома партии — чего еще могли желать жертвы сексуальной эксплуатации? 1 Мая 1929 года колонна из 300 пациенток «Нахимсона» под руководством Марии Львовны в общей массе демонстрантов прошла под красными знаменами по площади Урицкого (Дворцовой).

Однако скоро выяснилось, что жертв буржуазных инстинктов не так-то легко перевоспитать. Сотрудник профилактория рассказывал в трогательных выражениях, как однажды пациентки «затащили в комнату швейцара профилактория и начали предлагать провести время с любой; когда он отказался, они его раздели и стали искусственно возбуждать к половой потребности. Когда он от них хотел выпрыгнуть (с 3-го этажа), то они не дали ему это осуществить; под общий хохот объяснили свой поступок тем, что их не выпускают в город, а у них большая потребность и нужда в мужчинах». Это бы еще ничего, но вскоре разразился скандал: двое студентов-практикантов, некие Васильев и Грушевский, которых Маркус доверчиво приняла на работу, были отданы под суд за организацию в ресторане «Бар» тайного притона, где совершались оргии с участием девиц из профилактория. Шум вышел большой, дошло до Москвы. Разбираться в этой грязной истории приехал почему-то «товарищ Серго» — Г. К. Орджоникидзе. Нельзя исключить политической подоплеки скандала: Грушевский имел косвенное отношение к некоторым фигурантам известного «дела академиков». Возможна и попытка скомпрометировать самого Кирова… Так или иначе, Маркус вынуждена была написать заявление об уходе с любимой работы, а профилакторий перевели в глухой угол Ленобласти, в Лодейное Поле, и без сентиментальных раздумий преобразовали в колонию строгого режима.

Времена либеральничания с врагами трудового народа закончились; наступила сталинская эпоха.

Когда грянула пролетарская революция, город на Неве был провозглашен Коммуной. То есть трудовым сообществом граждан, принадлежащих к передовым классам и, конечно же, в высшей степени наделенных пролетарской сознательностью. Насчет сознательности, однако, все пошло не так гладко, как хотелось председателю Совета коммун Северо-Западной области товарищу Зиновьеву. В ходе Гражданской войны удалось разгромить вооруженные силы контрреволюции, за два-три послевоенных года сломать хребет бандитизму, рассматривавшемуся как классово враждебное явление. Наступили относительный покой и мир. И тут выяснилось, что отделения милиции и судебные органы города трех революций буквально завалены делами о всяких мелких, глупых обывательских безобразиях, которые даже преступлениями-то называть не хочется. Пьяные драки, оскорбления словом и действием, квартирные разборки, алиментные тяжбы, обвинения в злостном подсыпании золы в соседский борщ и в похищении пол-литра керосина из коммунальной керосиновой лампы. И тому подобное. Из этой грязной лужи мы зачерпнули по пригоршне примеров, связанных с алиментными проблемами и бытом коммунальных квартир.

Целый сад-огород преступлений и всякого рода происшествий — и трагических, и курьезных — процвел в 1920-е годы на почве вопроса об алиментах. Тогдашнее законодательство еще не избавилось от влияния сумбурных и фантасмагорических идей «свободной пролетарской любви», «семьи — трудового коллектива» и тому подобной левацкой ахинеи. Как мы уже говорили, закон допускал «многоотцовство», то бишь суд мог признать отцами ребенка одновременно нескольких мужчин и разверстать на них сумму алиментов. Эта первобытно-коммунистическая норма была устранена из законодательства лишь в 1926 году. При установлении отцовства решающим фактором было заявление матери ребенка, а также показания свидетелей, что не могло не вести к широкому распространению лжесвидетельства в алиментных делах.

Надо учитывать степень нищеты, масштабы безработицы и глубину бытовой необеспеченности, составлявших ткань жизни подавляющего большинства населения России Советской. Средняя зарплата в Ленинграде в конце 1923 года составляла, к примеру, 23 рубля 50 копеек (новыми советскими деньгами, имеющими серебряное обеспечение), притом что фунт (409 граммов) мяса стоил 30–40 копеек, фунт масла — около рубля, буханка хлеба — гривенник, и пол-литра самогона (из-под полы, конечно) — полтинник. При таком раскладе 10–15 рублей алиментов были существенными деньгами, потеря коих столь же болезненна для одной стороны, сколь обретение их желанно для другой. Нельзя забывать и про моральную сторону дела. Несмотря на все прорывы в области реконструкции быта, «мелкобуржуазно-мещанские предрассудки» сохраняли свою силу среди «широких масс»: общественное мнение осуждало и одиноких матерей, и беззаконных отцов-«алиментщиков». В последнем случае к неприязни общественной присоединялся гнев со стороны партийных органов.

Причудливое сочетание старых и новых семейно-бытовых устоев при наличии страха перед властью и алиментами порождали, бывало, весьма забавные ситуации. К примеру, в милицию города Мелекесса (ныне Димитровград Ульяновской области) обратилась молодая гражданка: мол, ее изнасиловал некто Курников. Правда, поостыв, заявительница забрала заявление обратно, признавшись, что все произошло по взаимному согласию, только вот он, негодяй, жениться не хочет. Тогда по инициативе высоконравственных сотрудников милиции на свет появился следующий документ (пунктуация и синтаксис сохранены): «Подписка. 1925 года 19 ноября я, нижеподписавшийся гражданин гор. Мелекесса Курников Михаил Терентьевич выдал настоящую подписку в Правление Мелекесской гормилиции в том, что я, Курников, обязуюсь взять себе в жены Верясову Вассу Григорьевну, так как мною с ней уже имелись половые сношения, в случае нарушения таковой подписки отвечаю перед судом. М. Курников. Подписку отобрал: дежурный по управлению Мелекесской гормилиции Савчишкин».

Тут дежурный Савчишкин превысил, конечно, свои полномочия, но зато не допустил граждан до суда. А то народные суды были просто завалены алиментными делами, и разобраться, кто в чем виноват, было далеко не всегда легко и просто.

Вот например. Она подала на него в народный суд одного из районов Ленинграда на алименты; он привел троих свидетелей, друзей-приятелей и, возможно, собутыльников, заявивших и подтвердивших перед лицом суда, что «она, мол, девица легкого поведения, что ребятенок, гражданин судья, по всей вероятности, не его, потому что — вот доказательство: они, трое, с ней сожительствовали, так сказать, параллельно и последовательно». Естественно, молодая мамаша с негодованием отвергла сей чудовищный поклеп. Дело из простого превратилось в весьма запутанное. Однако народный судья проявил находчивость, достойную царя Соломона, и, опираясь на причуды тогдашнего законодательства, присудил: со всех четверых — с ответчика и с представленных им свидетелей, раз они признали факт сожительства с истицей, — взыскать алименты равными долями, по пятерке в месяц с носа. Услыхав, какой неожиданный оборот принимает дело, свидетели в один голос завопили, что они тут ни при чем, что у них «ничего такого не было», что они к этой гражданке «вовсе даже без участия» и что оговорили себя по просьбе ответчика. «Ах так! — объявил судья, которому, видать, порядком надоела эта волынка. — Тогда вы приговариваетесь еще и к штрафу за лжесвидетельство! Платите по пятнадцать рублей каждый и выметайтесь из помещения!» Самое смешное в этой истории то, что свидетели по выходе из зала суда подрались с ответчиком, были задержаны милицией и за нарушение общественного порядка получили, вдобавок ко всему прочему, еще по десять суток кутузки.

Алиментные дела — это нередко мелодрамы с головоломно закрученным сюжетом, и уж всегда они суть не что иное, как терпеливое копание в чрезвычайно грязном белье. В 1926 году одна угасающая, но пылкая особа, бывшая работница какой-то петроградской фабрики, а ныне инвалид труда, подала в суд на молодого делопроизводителя военного госпиталя, то бишь, по-старому, писаря. Ему — 26 лет, а ей — 43, что в данной ситуации немаловажно. Она, собственно, требовала себе в качестве алиментов 1/5 часть жалованья возлюбленного, а также уплаты 189 рублей единовременно — как «нетрудоспособной сожительнице, потерявшей трудоспособность вследствие совместной половой жизни». Так вот и было написано в заявлении. И в качестве компенсации расходов на его, сожителя, питание.

Мы, конечно, можем представить себе эту несчастную даму, стоящую перед судом. Исхудавшая, наверное, со следами былой красоты, натруженными рабочими руками нервно теребит залатанную кофточку, глаза горят неутоленной страстью. А рядом — ее предмет: эдакий франтоватый писарек армейский, такой самодовольный производитель с закрученными усиками на поросячьей физиономии. И вот этот ферт подает, наверное ухмыляясь, со своей стороны заявление: «13 августа 1925 года, находясь в нетрезвом состоянии и бывши холостым, я на улице познакомился с гражданкой С., которая повела меня к себе на квартиру, и в тот же день и час я вступил с ней в сожительство. — (Тут мы немножечко исправляем оригинал по причине грубости его выражений.) — С 13 августа по 22 октября, то есть до женитьбы, я ходил к гражданке С. добровольно, кушал у нее и продолжал связь». Кушая и продолжая это самое, наш писарь тем временем подыскал себе молодую невесту и даже быстренько с ней расписался, в обход, так сказать, мнений и чувств более старшего товарища. Впрочем, будучи человеком благородным, продолжает заявитель, «я хотел гражданку С. бросить, но тогда она говорит мне: поеду на твою квартиру и разобью твою молодую семейную жизнь». В общем, гражданка С., по версии ответчика, используя шантаж, насильно заставляла его ежедневно, кроме воскресенья, после службы приходить к ней. С пяти до восьми вечера держала его в своей комнате под ключом, вследствие чего ему приходилось «продолжать фактический брак» и даже принудительно обедать, причем его якобы «тошнило от этих харчей». Потому он пил и жрал, что «не мог сидеть у нее на квартире без пищи, да еще, голодный, оправдывать свое назначение». Такая жуткая картина кабалы и эксплуатации — то ли Иванушка у Бабы-яги, то ли Одиссей у Цирцеи.

Впрочем, со стороны истицы и приведенных ею свидетельниц картина ситуации рисовалась несколько по-иному. По ее словам, неблагодарный молодой кобель у нее охотно питался, брал деньги — и ее же бранил и поколачивал. Одна из свидетельниц дополняет картину: «Парень был прямо на содержании, кормился, тянул деньги и свою благодетельницу называл „страшилой“». Суд в конечном итоге принял сторону истицы.

Не надо думать, что только женщины страдали по вине этих похотливых животных — мужчин. Имело место немалое число случаев, когда недобросовестные истицы губили своих ни в чем не повинных знакомых противоположного пола, используя лжесвидетелей и применяя коварные уловки или просто требуя неизвестно чего. Скажем, некая такая Бобкова подает в суд на своего бывшего мужа Федора: пусть, мол, платит алименты — 1/3 жалованья. На суде, однако, выясняется, что ребенок как таковой живет не с матерью, а с отцом, что отец его добросовестно воспитывает и, вообще говоря, холит и лелеет. При этом заработок у папаши скудный. А вот мать — та, наоборот, получает прилично, ребенком не интересуется, живет целиком и полностью в свое удовольствие. Удивленный нарсудья спрашивает: «Что ж вы, мамаша, от суда хотите? На ребенка не тратитесь, а алиментов требуете?» На что Бобкова отвечает, не понимая всей ситуации, как она есть по советскому закону: «А чего ж с него не взять-то? Наблудил — пущай теперь отвечает! Не при прежнем режиме!» Суд, конечно же, в удовлетворении иска отказал, так что мадам Бобкова сильно разуверилась в советской власти.

Как-то в середине 1920-х годов к одному из народных судей Ленинграда поступил иск гражданки Раппопорт Лидии о взыскании алиментов с гражданина Кузьмичева. Дело показалось судье простым. Кузьмичев сам не отрицал того, что долго (правда, по его словам, безуспешно) ухаживал за очаровательной Лидочкой. Свидетели подтверждали: между истицей и ответчиком имелась любовная связь. В общем, белобрысый щуплый Кузьмичев довольно-таки жалко выглядел перед лицом советской Фемиды. Беспомощно хлопая глазами, он выслушал приговор: платить 50 рублей алиментов в месяц! Большая сумма; видно, судья проникся чувствами по поводу глубины личной драмы обманутой и брошенной черноокой Лиды. Однако вскоре дело пришлось рассматривать заново. Ответчик случайно услышал, как сожитель Лиды (молодой здоровый бугай, о существовании которого на суде истица благоразумно умолчала) как-то в пивной хвастался: ловко, мол, объегорили суд и заставили этого дурака Кузьмичева раскошелиться!

При повторном рассмотрении дела выяснилось много интересного. Например, как Лидочка готовила себе свидетелей. Однажды, встретив своего воздыхателя во дворе, кокетливо поманила его за собой; они поднялись в ее квартиру. Там уже сидели и пили чай трое «гостей». После пяти минут никчемного разговора «о погоде» Лида вдруг нежно взяла разомлевшего ухажера за руку и томно прошептала: «Ах, уйдемте ко мне в спальню, у меня до вас важное дело… Да что же вы встали как вкопанный? Вот глупый какой! Пойдемте же, дурачок, я кой-чего должна сказать — не при которых посторонние». Неизвестно, какие чувства и сны наполняли душу Кузьмичева, пока стопы вели его к ложу возлюбленной, но реальность, с которой он столкнулся в спальне, оказалась весьма прозаичной. Затворив дверь, Лида сказала без всякой нежности в голосе, даже равнодушно: «У меня совсем нет денег, дайте, дорогой мой, взаймы». — «Ах! — заметался Кузьмичев, — Я буду счастлив… Но у меня у самого… Но конечно, вот, сколько могу… Вот, возьмите червонец, больше нет, ей-богу…» И тут, при появлении червонца, красавица, распахнув дверь, завопила, как базарная торговка: «Черво-о-нец? Таки он хотит от меня подачками отделаться?! Слышите все? Соблазнил девушку — и теперь червонец сует!» И так далее. Свидетели потом с чистой совестью могли утверждать в суде, что своими глазами видели, как ответчик уединялся с истицей в ее спальне, своими ушами слышали, как он пытался заплатить за любовные услуги.

Приговор в отношении Кузьмичева был отменен, а Раппопорт и ее сожитель обвинены в лжесвидетельстве.

В истории Петербурга — Петрограда — Ленинграда первое послереволюционное десятилетие ознаменовалось великим, поистине этапным событием: появлением коммунальных квартир. С той поры коммунальный способ существования сделался важнейшей составляющей ленинградского образа жизни, фактором, формирующим характер истинного ленинградца. Вдаваться в анализ этого неоднократно описанного феномена мы сейчас не будем. Отметим только, что коммунальная территория легко и быстро превращалась тогда, как превращается и теперь, в театр боевых действий между соседями, их родственниками и знакомыми, в место всевозможных происшествий — от грубой брани и легкого рукоприкладства до смертоубийств. По причине послереволюционной импульсивности и нервности населения, в 1920-е годы квартирная склока становится массовым и ежедневным фоном жизни. Да уж, коммунальный уклад задал жару участковым милиционерам, завалил работой народные суды. Прямо по Зощенко: «Недавно в нашей коммунальной квартире драка произошла. И не то что драка, а целый бой… Главная причина — народ уж очень нервный. Расстраивается по мелким пустякам».

Проницательность и правота великого фельетониста подтверждается, между прочим, обрывками речей свидетелей и потерпевших, донесенных до нас из зала суда стараниями репортеров. Что-то такое слышится нам сквозь туман времен, какие-то такие возгласы с характерным мещанским акцентом: «Они нанесли мне ногой удар в область нижнего живота!», «Так она била меня самоварной трубой по голове. Вы понимаете — трубой от моего же самовара!», «Что вы сказали моему двоюродному комсомольцу Леве про значок? Какое обозвание вы дали при мне одному красноармейцу? — Не вымышливайте, я не знаю никакого Левы». И так далее.

Или, скажем, ответственная квартиросъемщица, она же бывшая квартирная хозяйка, подает в суд на жильцов — инструктора Политпросвета и его супругу (между прочим, дочь священника). Обвиняет классово неоднородную парочку в том, что они оба-два ругали неприличными словами и даже колотили ее, ответственную съемщицу, и ее молодую дочь. Долго и страстно, при участии судьи, происходит выяснение, кто кого называл проституткой: жена инструктора дочку съемщицы или наоборот. В пылу спора хозяйкина дочка выдвигает аргумент: «Он, вот этот вот тип, постоянно кричит на нас, угрожает: „Жиды проклятые, подождите, доберусь до вас!“» Обвиняемый сначала немеет от неожиданности, а потом с му́кой в голосе восклицает: «Граждане судьи! Да вы только посмотрите на меня! По одной моей внешности, по носу видно, что я настоящий еврей. С чего же мне обзывать их жидами?!»

Или вот еще одна колоритная сцепка, списанная с натуры корреспондентом журнала «Суд идет». Разбирается коммунальная склока между соседями. На вопросы народного судьи отвечает гражданка Хая Мительман. «Откуда я? Из Екатерининского канала… Ах, откуда наше семейство? Из Слонима, да. Дети? Дети есть — и дочка, и зять, и я, и муж-инвалид, и две жилички — всего восемь человек». Далее престарелая Хая слезно жалуется гражданину судье на соседок: «Она не пускала меня в ванную комнату, а ее дочка облила меня водой, так что я заплакала. А теперь она имеет такое нахальство и говорит, что она меня не била…» Судья, утомленный распутыванием хитросплетений коммунальных взаимоотношений, предлагает соседям мирно уладить конфликт. Гражданка Мительман не против: «Помириться? Если они дадут на вас подписку, что никогда не будут меня обижать, — так я им прощаю! Я старый человек, и зачем мне ссориться? Но когда она кричит на меня: „Я требую чистоту, я требую чистоту!“ — так скажите, пожалуйста, что им нужно от старого человека?!»

Да, участи судьи не позавидуешь. А что касается народного судьи времен начала построения социализма в одной отдельно взятой стране, так ему, пожалуй, не позавидуешь особенно. Похоже, никогда суды не были завалены таким количеством мелкосклочных дел, выросших на коммунальной почве. Впрочем, в вышеприведенных случаях обошлось хотя бы без жертв. Что получалось далеко не всегда.

Очень нередко бывало, что конфликт, родившийся в местах общего пользования или вспыхнувший на жилплощади одного из соседей, заканчивался пролитием крови.

В 1926 году в суде рассматривалось дело о нанесении тяжких телесных повреждений некоему Гаврилову. Ситуация вырисовывается следующая. Дмитрий Емельянов, стопроцентный пролетарий, проживающий неподалеку от завода «Красный треугольник», на Курляндской улице, дом № 26, в коммунальной квартире, как-то раз, возвращаясь с работы, повстречал на улице знакомого гармониста. Емельянов, ясное дело, уже был выпивши, но за такую встречу как не пропустить стаканчик? Пошли в пивную, посидели, разобрало, решили продолжить. Отоварились в магазине и отправились к Емельянову домой. Комната Дмитрия таится где-то в темной глубине огромной квартиры, в конце длиннющего, грязного, едва освещаемого тусклой лампочкой коридора. Цепляясь за стены и друг за друга, кое-как преодолели это опасное пространство. Притащились, сели, выпили; гармонист заиграл. На звуки музыки и веселья сбежалось с полдюжины жильцов, тоже не идеально трезвых. «Русская горькая» скоро кончилась; томимый духовной жаждой, Емельянов побежал в лавчонку за добавкой. Вернувшись, застал жизнерадостную картину: в его комнате под не совсем верную музыку развеселой гармошки плясали «русского» и вприсядку очумевшие соседи. Почему-то ему, доселе разделявшему общее веселье, решительно не понравились танцы. Внезапно помрачнев, хозяин стал хватать плясунов за плечи и выпихивать их из комнаты, изрыгая хриплые, не вполне ясные ругательства. На беду, один из жильцов, молодой такой шалопай по фамилии Гаврилов, перебрав спиртного, не захотел прекращать светское времяпрепровождение и в процессе выпроваживания даже уцепился за косяк. Не раздумывая долго, Емельянов схватил кусок рельса, для какой-то надобности валявшийся в углу комнаты, и звезданул им Гаврилова по башке. Потерпевший грохнулся без чувств на пол, а правонарушитель, сев за стол, продолжил выпивание.

Емельянов протрезвел на следующий день в камере; Гаврилов же очухался лишь через пару недель в больнице. На суде потерпевший, оглохший от удара на одно ухо, заикаясь, просил о снисхождении к подсудимому. Мол, выпил человек, с кем не бывает, мы все выпивши были. Подсудимый вину признал, а на вопрос судьи об угрызениях совести мрачно ухмыльнулся. За что и получил три года.

А вот подобный случай, только с экзотическим, национальным колоритом. В те годы чистильщиками обуви в Москве и Ленинграде работали почему-то почти исключительно айсоры — представители ближневосточной народности, именуемые в народе ассирийцами. В доме № 54 по проспекту 25-го Октября образовалась целая колония айсоров, несколько сот человек. Выходцы из Персии, питерские айсоры были христианами и свято блюли церковные праздники. В частности, старательно напивались на Пасху, Успение, Рождество… Как раз на Рождество 1925 года во дворе дома-колонии подвыпившие «восточные люди» повздорили между собой. Дело кончилось крупной дракой, в пылу которой некто Юлев опасно ранил ножом некоего Геворгизова. Тот, впрочем, выжил и на собранные соплеменниками деньги отбыл в Крым лечиться. А перед этим помирился с обидчиком; в знак примирения Юлев даже выжег себе клеймо на руке. К сожалению, прокурор не признал в трогательном знаке дружбы обстоятельства, достаточного для прекращения дела. Юлев был судим. На суде оправдывался: «Зачэм убивать буду? Нэ надо убивать. Друзья были, Рождество было, пьяные были…» Пылкому южанину дали год условно, принимая во внимание его молодость и несознательность.

Люди почему-то во все времена тянутся к дурману. Периоды социальной нестабильности, «смены вех» открывают дорогу самым зловредным способам самооболванивания. Когда жизнь, обновляясь, ставит перед одной отдельно взятой личностью слишком много вопросов, возникает соблазн уйти от ответа. Напиться. Накуриться какой-нибудь дряни. Кинуться на иглу. В общем, тем или иным способом снять с себя ответственность за собственное бытие. В усталом обществе распространяется установка на легкую, «изячную» жизнь — и его, общество, захлестывает «чумовая» волна пьянства и наркомании. Сейчас мы как раз это и наблюдаем. «Оторвись по полной!», «Живи со вкусом!», «Бери от жизни все!» — эти рекламно-гедонистические лозунги являют лицевую сторону медали, на обороте которой — пивной алкоголизм молодежи, шприцы на лестничных площадках, неуправляемый разгул наркотической преступности, число человеческих жертв, сопоставимое с результатами большой войны. В истории все, увы, повторяется. Нечто похожее творилось в годы нэпа. Разве что масштабы бедствий все же были несколько умереннее.

Кажется, не существует на Руси более древней проблемы, чем пьянство. Умные правители извлекали прибыль из великой слабости великого народа, глупые пытались с ней бороться, попытки борьбы неизменно заканчивались крахом самого государства.

Годы «пьяного бюджета» Витте и Коковцова были годами промышленного подъема в России; затем началась Мировая война, и благонамеренные дураки, возглавлявшие правительство, ввели «сухой закон». Далее все свершилось с изумляющей быстротой: в 1914 году в стране была запрещена продажа спиртных напитков, а в 1917-м грянула революция. Ленин справедливо писал, что Великий Февраль поставил вопрос о власти, но не решил его; к этому надо добавить, что он также поставил и не решил вопрос о водке. Временное правительство продолжило империалистическую войну и не отменило «сухой закон» — и вот оно сметено повой революционной волной. Погромы винных погребов Зимнего дворца в октябре — декабре 1917 года открыли ворота новой эпохи: как Моисей, ударив посохом в скалу, извел из нее водопад живительной влаги, так большевистский ВРК, ударив красногвардейским прикладом в днище бочки коллекционного императорского коньяка, выпустил на волю всесокрушающего джинна народного пьянства. Революционная власть, к своему немалому изумлению, в первые же дни столкнулась с прискорбным фактом: победивший пролетариат хочет выпить.

О роли и значении спирта в русской революции и Гражданской войне, о конкистадорских рейдах вооруженных отрядов «Главсахара» и «Главспирта», двух непримиримо враждебных братьев-главков, рожденных (как сыновья Эдипа Полиник и Этеокл) всемогущим Наркомпродом от матери-революции, о самогонном цунами, грозившем затопить и континент военного коммунизма, и разрозненные белогвардейские архипелаги, — обо всем этом можно написать тома приключенческих романов и научных исследований. Сохранявшийся в Советской Республике запрет на производство и продажу спиртных напитков был превращен большевистской властью в мощное средство управления революционным морем; спирт, хоть он и жидкость, стал при военном коммунизме самой твердой валютой, распределение коей целиком сосредоточилось в руках государства.

Все-таки «на той единственной, Гражданской» главным горячительным средством была стихия борьбы: кровь классового врага опьяняла сильнее и надежнее, чем экспроприированный у бабки-спекулянтки мутный самогон, добытый из-под наркомпродовской полы спирт или контрабандный, с риском для жизни обретенный коньяк. Но вот революционная буря утихла. Настал нэп. Сабли вложены в ножны, пулеметные ленты сняты с продымленных бушлатов, бронепоезд поставлен на запасный путь. А мирные люди, граждане Республики Советов, разошлись по своим делам. Многие прямиком направились в только что открывшиеся пивные.

Кое-какие статистическое данные наглядно иллюстрируют целенаправленность действий советских граждан времен нэпа в области борьбы с излишками производства спиртных напитков. В 1922 году на улицах Петрограда за нарушение общественного порядка было задержано милицией 2058 пьяных граждан, в 1923-м — 6200 (одно задержание на 173 жителя города). В 1925 году в городе, уже носящем имя великого Ленина, количество нетрезвых буянов достигло 21 тысячи, а в 1926 году подскочило аж до 100 тысяч. Конечно, и население города за пять лет увеличилось более чем вдвое, но, учитывая этот факт, а также и активизацию работы стражей порядка, и упорядочение статистики, получаем результат: число «пьяных» задержаний возросло более чем в 20 раз!

На войне как на войне: без убитых и раненых не обойтись. Из 100 скоропостижно умерших ленинградцев более 1/3 отправились в загробный мир в нетрезвом состоянии. Случаев смерти в результате алкогольного опьянения в пересчете на 100 тысяч жителей города в 1922 году зафиксировано 2,6; в 1923-м — 1,7 (качество самогона улучшилось?); в 1925-м — 6,4; в 1926-м — 10,9; в 1927-м — 18,8; в 1928-м — 44. Это уже получается по 2–3 человека в день! Потери живой силы на алкогольном фронте выросли в 17 раз за 8 лет! С прискорбием мы вынуждены отметить факт, не делающий чести городу на Неве: смертность от зеленого змия в Петрограде — Ленинграде была едва ли не самой высокой по стране и в полтора раза выше, чем в столице нашей Родины, Москве.

Интересно, чем именно так активно травились жители великого города? С немалым изумлением мы должны констатировать: водкой государственного производства!

Тут надобно пояснить следующее. Советская власть, проникнутая романтическими идеями мировой революции, радостной и скорой, долгое время не решалась приступить к изготовлению крепких спиртных напитков для населения. В годы «сухого закона» и в первое время при нэпе жители пролетарской республики вынуждены были употреблять главным образом самогон или иные спиртосодержащие жидкости кустарного производства. Опять же цифры красноречивы: в 1923 году в Петрограде зарегистрировано 5204 случая тайного винокурения. В 1924 году появилась «Русская горькая» государственного изготовления; сей напиток, правда, содержал лишь 20 весовых долей спирта (в просторечии — градусов), однако поначалу снискал популярность у населения. 20-градусная «Русская горькая» по доступной цене, 1 рубль 50 копеек за бутылку, поступила в продажу в августе 1924 года. За сентябрь было продано 10 426 ведер (около 200 тысяч бутылок). Тут же милиционеры зафиксировали резкое снижение самогоноварения.

Однако в октябре самогоноварение снова растет: причина тому — малая крепость государственного продукта. Как говорится, распробовали — не понравилось. В декабре в продажу поступила водка того же названия, но уже крепостью 30 градусов; до конца года, то есть за неполный месяц, было продано 30 000 ведер — полмиллиона бутылок!!! Как видим, граждане голосовали полновесным советским рублем (имевшим, кстати, в эти годы золотое обеспечение) за лозунг профессора Преображенского из «Собачьего сердца»: «А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30, это во-первых…» Партия-правительство подумали — и согласились. В 1925 году была введена государственная водочная монополия и началось производство 40-градусной «Русской горькой», прозванной в народе «рыковкой» — по имени тогдашнего председателя Совета Народных Комиссаров. Скрытая ирония народного термина заключалась в том, что о Рыкове ходили слухи: пьет, даже ездил за границу от запоя лечиться. Так или иначе, именно за его подписью вышел декрет Совнаркома от 28 августа 1925 года о порядке производства водки и госторговли ею.

Как видим, стремительный рост смертности от зеленого змия и количества задержаний на пьяной почве приходится именно на годы «рыковской» монополии. Не в самогоне, а в бутылке «новоблагословенной» таилась погибель пролетария. Опять-таки прав был профессор Преображенский, когда говорил: «Бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать — что им придет в голову?»

Самое прискорбное заключалось в том, что пьянство становилось повседневно-бытовым явлением и никакие трудовые подвиги на стройках социализма не могли отвлечь советских граждан от бутылки. Пока немногочисленные нэпманы распивали дорогие вина в фешенебельных ресторанах, рядовые пролетарии, советские служащие, учащаяся молодежь, члены профсоюзов, комсомольцы и даже отдельные партийные товарищи глушили «рыковку» у себя дома, в пивных, в общежитиях или прямо на улицах. Причем не забывали отлакировать «крепенькую» пивом для забористости. И, приходя в сумеречное состояние, творили всяческие дела, несовместимые с образом строителей коммунизма.

К примеру, число преступлений, совершенных ленинградцами в пьяном виде, в 1926 году возросло на 270 % по сравнению с 1925 годом. Сформировались сферы «пьяной» преступности: так, почти 90 % хулиганов совершали антиобщественные безобразия, будучи «под мухой». Также и тысячи проституток отправляли культ Венеры не без помощи Бахуса. Следует обратить внимание: хулиганство и проституция, самые «пьяные» виды правонарушений, являются в то же время и самыми молодежными: средний возраст хулиганов в ту пору составлял 22–24 года, проституток — 25–27 лет. Пьянство превратилось в главный инструмент криминализации молодого советского поколения. Данные опросов, проведенных среди рабочей и учащейся молодежи, выявляли тревожные тенденции. Так, в ходе обследования ленинградских школьников выяснилось: из 182 мальчишек 166 познакомились со спиртным в возрасте 8–13 лет; для 151 это знакомство началось с водки. Что еще прискорбнее, из 159 девчонок столь же рано получили алкогольную прививку 149. Многие употребляли спиртное ежедневно, некоторые уже бывали пьяны. По данным других исследований, молодые ленинградские рабочие тратили в среднем 16–17 % заработка на выпивку — это в полтора раза больше, чем на книги. 58 % молодых мужчин и 23 % молодых женщин признались, что употребляют алкоголь систематически. Благо с местами проведения веселого досуга проблем не наблюдалось: на 1926 год в Ленинграде насчитывалось около 360 пивных, там же и водку наливали.

Власть забила тревогу. На стол заведующего Леноблздравом товарища Адуевского легла служебная справка: «В 23–24 годах был налицо пивной алкоголизм, в настоящее время главным образом ВОДОЧНЫЙ АЛКОГОЛИЗМ». Выделенные заглавными буквами слова призывали к бескомпромиссной борьбе с пережитками проклятого прошлого. В июне 1926 года были опубликованы тезисы ЦК ВКП(б) «О борьбе с пьянством» и письмо ЦК ВЛКСМ на ту же тему. В сентябре последовал декрет Совнаркома «О ближайших мерах в области лечебно-предупредительной и культурно-просветительной работы с алкоголизмом». Комячейки завода «Светлана» и Государственного аккумуляторного завода приняли решение об исключении из комсомола всех, кто употребляет алкогольные напитки. На клубных вечеринках сознательные комсомолки пели популярную песенку:

Душещипательные и ужасные образы социального дна в русской классической литературе стали чем-то вроде стопки водки перед обедом: горько, остро и неизбежно. Мармеладовы, Сатины, Бароны, философствующие босяки и самоотверженные блудницы перепрыгивают со страниц высокодуховных романов на скучные развороты учебников, в сердца читателей. О нищете и лохмотьях тех, кто обитал «на дне» императорской России, мы, таким образом, имеем представление. О люмпенских безднах России Советской знаем куда меньше, почти ничего. Можно подумать, что синюшные собиратели бутылок, помоечные бомжи и «поможите чем можите» свалились на нас с неба сразу же после распада СССР. Ничего подобного: «дно» было живо и хранило свои традиции даже в годы великой и ужасной социальной реконструкции. Представьте: громовые постановления съездов, борьба с уклонистами, индустриализация и построение социализма в одной отдельно взятой стране — а за углом, в ста шагах от райкома, грязный нищий клянчит милостыню у ответственного совработника, проститутка пристает к члену партии, беспризорник тырит мелочь из кармана зазевавшегося гражданина…

В коммунистическом Ленинграде 1920-х годов, в буднях великих строек, родимым пятном проклятого прошлого темнели ночлежные дома, примета социального дна. Их было с полдюжины на полуторамиллионный город, примерно на 1500–2000 мест. Пользовались эти приюты нелестной славой, особенно среди сотрудников милиции.

Самый большой ночлежный приют — Дом ночлега № 1, в просторечии «Гоп», — располагался за Обводным каналом, в здании бывшей Мещанской богадельни, на Международном (ныне Московском) проспекте, дом № 77. Судя по описаниям, он мало отличался от ночлежек дореволюционных времен. В приюте № 1 полтысячи постояльцев имели счастливую возможность ночевать в огромной и довольно-таки смрадной комнате на нарах. Ночлег стоил 10 копеек в сутки без постели и питания, но с кипяченой водой, которой можно было утолять жажду из оловянных кружек, прикованных цепочками к баку. Обитатели нар на местном языке назывались «нарниками», в противоположность «кроватникам». Эти последние, сибариты и неженки, любители поспать на мягком и чистом, могли получить отдельное койкоместо, матрац и белье, но стоило такое удовольствие целый полтинник (сравни: бутылка «Русской горькой» 40-градусной — рубль двенадцать). Впрочем, «кроватники», аристократия ночлежного приюта, умели добывать копейку — хотя и не всегда в строгом соответствии с нормами закона и морали.

Надобно признать, революция сгладила социальные контрасты: ученые, инженеры, счетоводы и нищие в материальном плане сблизились, говоря на языке того времени, до полной смычки. Качество услуг, предоставляемых за полтину в Доме ночлега, мало отличалось от того, на что мог рассчитывать добропорядочный постоялец «Общежития для приезжающих» Всесоюзного добровольного общества пролетарского туризма и экскурсий, что на углу улицы Белинского и проспекта Володарского (Литейного). Там не было нар и их беспокойно-непрезентабельных обитателей, а плата за койкоместо, постель и кипяток составляла рубль. Контингент, конечно, другой — передовой, профсоюзный. В путеводителе 1931 года написано: «Пользование для групп экскурсантов по предварительным заявкам». Еще приятнее компания собиралась в общих комнатах общежития секции научных работников на улице Халтурина (Миллионной): здесь обслуживались только «члены секции», то есть ученые представители красной интеллигенции, за место платили рубль двадцать пять. Можно было снять отдельный номер за 2–3 рубля, с кроватью и тумбочкой, но большинству представителей советской науки это было не по карману: зарплата научного сотрудника составляла что-то около 40–60 рублей, как у гражданина Корейко. Люди «дна», обитатели нар и кроватей Дома ночлега № 1, в большинстве своем были состоятельнее, хотя и не допускались «по предварительным заявкам» в ведомственные жилища.

По мнению знатоков из Ленгормилиции, около 50 % ночлежников «Гопа» суть лица без определенных занятий, среди коих встречаются домушники, чердачники, марафетчики и прочие обладатели воровских квалификаций. Примерно 25 % — «лица, живущие честным трудом», зарабатывающие себе на нары и кусок хлеба пилкой и колкой дров (напомню, что бо́льшая часть квартир Ленинграда отапливалась печами), переносом багажа на вокзалах и тому подобной случайной работой. Остальные 25 % — профессиональные нищие, «которые днем толкаются в трамваях, в Гостином дворе, останавливают прохожих на улицах и клянчат, всеми способами стараясь разжалобить граждан. Слепые, сухорукие, безногие, просящие на хлеб, на ночлег, на билет в Лигово…» (На посту. 1926. № 3–4). Утром эти симпатяги с язвами, культями и коростами, выдающие себя за инвалидов империалистической, Гражданской, а то и русско-японской войны, за бывших графинь или депутатов Государственной думы, разбредались по местам своей «работы», а к вечеру возвращались в «Гоп». Там, по словам современника, совершалось «превращение: слепые видят, немые слышат, безногие ходят, отбросив костыли. И все они начинают игру в карты, в кости или иную азартную, и все занимают „кроватное“ место, не жалея полтинника». Еще бы: нищенство во все времена — прибыльное занятие.

В «Гопе» — свой мир; 50–60 % его обитателей, по оценкам того же источника, — постоянные жители на постоянных местах. Свой контингент имелся и у других ночлежек. Своеобразен Дом ночлега № 6 (Обводный канал, дом № 90, — от «номера первого» сравнительно недалече). Жилище невелико, всего на полтораста мест; жильцы все постоянные, люди более или менее приличные, в основном на заработках, воров и нищих мало, к гостям из «Гопа» отношение отрицательное, враждебное. Чего, мол, с ними якшаться-то, с босяками. Еще оригинальнее коллективный портрет обитателей Дома № 2 (Стремянная улица, дом № 2). По каким-то неведомым причинам этот приют в самом центре города, в ста шагах от образцово-показательного проспекта 25-го Октября, стал обиталищем «психических». «Среди его посетителей, — сообщает наш источник, — числится до 10 % душевнобольных и инвалидов, которые всегда буйны, и были случаи, когда они скопом избивали коридорных… Стоит одному из них начать биться в истерике или припадке, как за ним следуют этому примеру и остальные, и дом ночлега обращается в дом сумасшедших». Миленькая ситуация на углу Стремянной и Нахимсона!

Но интереснее всех Дом ночлега № 3 (Расстанная улица, дом № 26) — особняк со следами былой роскоши и великолепия на потрескавшейся штукатурной физиономии. Тут мы воздержимся от комментариев и предоставим слово очевидцу. «Стекла в подъезде выбиты, двери заколочены досками, перила на лестнице поломаны, штукатурка отвалилась. В этом доме только женщины, преимущественно нищие и проститутки, причем — по заявлению администрации — среди них 44 % заражены венерическими болезнями, включая сифилис… Многие посетительницы не оставляют дома и днем. Это в большинстве малолетки в возрасте от 15 до 20 лет. Вот они, скученные в одну комнату, сидят на нарах и, истребляя на себе насекомых, весело и беспечно говорят о своих прошедших и предстоящих похождениях. Молодые — а усталые, измятые лица, хриплые голоса, матерные слова и „блатная музыка“. Среди них можно найти и девицу, окончившую Бестужевские курсы, и выпущенную из детского дома, и приезжую из провинции крестьянку, и самую настоящую квалифицированную проститутку». Пестрота социальная дополняется характерной для послереволюционных лет разнокалиберностью облика: «У одной имеется „манто“ с отделкой из шиншиллы, но у нее нет сапог… у других есть лакированные туфли, но нет пальто, а потому они выходят на „работу“ или беря на прокат недостающую вещь, или… выдумывают способ изыскания средств — вплоть до перехода на преступление».

Завершая этот пассаж, корреспондент журнала «На посту» сдержанно хвалит администрацию ночлежек за поддержание санитарных норм и сетует на то, что среди бродяг, проституток, домушников, марафетчиков и попрошаек не ведется какой-либо культурно-просветительной работы и трудового воспитания.

Проституция и нищенство сами по себе не преследовались уголовным законодательством тех лет, хотя, конечно, в административном порядке жрицы любви и мастера «рукопротяжного цеха» могли нарваться на неприятность — до 15 суток за нарушение общественного порядка. Но жизнь обитателей «дна» устроена так, что между законопослушностью и преступлением граница весьма призрачна. Даже «честные» постояльцы ночлежных домов не всегда были чисты перед законом. Многие из них, к примеру, работали уличными разносчиками — продавали с лотков семечки, пирожки, папиросы и тому подобные мелочи. Очень часто лоточная торговля использовалась как ширма для противозаконного сбыта чего-нибудь более существенного: «марафета» (наркотиков) или самогонки.

Незаконная торговля самогонкой оставалась злом непобедимым по одной причине: государственная водка, так называемая «рыковка», была вдвое дороже самогона, а по качеству немногим лучше. Торговали самогоном из-под полы в чайных, на «пьяных» квартирах и, главное, вразнос. Стоит на углу, скажем, проспекта 25-го Октября и улицы Марата лоточник, яблоками торгует. Вот к нему подходит обыватель в потертом пиджачишке, в заношенной сорочке — судя по всему, малосознательный пролетарий или мелкий служащий. Берет пару яблочек и о чем-то с лоточником шепчется. Далее они дружным шагом идут до ближайшей подворотни и исчезают во мраке, потом выныривают оттоль и расходятся в разные стороны, довольные друг другом. Пиджачок на пролетарии топорщится. В ближайшем скверике, скажем возле бывшей единоверческой церкви на углу Кузнечного, наш скромный герой усядется на скамеечку, достанет из-под одежки бутыль, опорожнит ее, а потом пойдет колбаситься по окрестным улицам. Заночует он, скорее всего, в отделении милиции, что на Лиговке, напротив Октябрьского (Московского) вокзала, в самом боевом отделении Смольнинского и Володарского районов.

Обитатели «дна» редко останавливаются на достигнутом уровне несогласия с законом. В этом отношении показательна история пребывания в городе Ленина некоего уроженца Эстонской Республики, гражданина по фамилии Пукк. В город трех революций он зачем-то прибыл в начале 1924 года. Не имея ни работы, ни особого желания ее найти, он направился в эстонское консульство и, упирая на национальные чувства, выманил у соотечественников 2000 рублей. Обзавелся фальшивыми документами на имя Архипова — и тут же попался на краже. Отбыл 6 месяцев со строгой изоляцией, вышел, осмотрелся — и, благо было уже лето, направил стопы в дачные пригороды Ленинграда. Начал он с проникновения через окно на дачу в Стрельне. Получилось. Продолжил в том же духе на противоположном берегу залива, в Лахте. Действовал с эстонской педантичностью и хладнокровием: брал все, что попадалось, вплоть до нижнего белья, а однажды унес самовар из-под носа зазевавшихся хозяев. За большой добычей не гнался — средняя выручка с каждой кражи 30–40 рублей. На жизнь, на выпивку и на ночлег хватало.

Настала осень, и гражданин Пукк перенес свою деятельность в город. Первое время «работал» по карманам граждан на Кузнечном, Сенном и Александровском рынках. Затем принялся за форточные кражи — по большей части вблизи Международного и Измайловского проспектов, неподалеку от «Гопа». Однажды было так: хозяева обкрадываемого жилища пили чай и шумно разговаривали в соседней комнате; ловкий вор тем временем открыл окно, тихонько составил горшки с геранью и фуксией с подоконника на пол, спрыгнул вниз, отворил дверцы шкафа, забрал оттуда четыре пальто, платья, мужской костюм и еще какие-то тряпки, связал все это в узел и смылся тем же путем, которым пришел. В другой раз стырил медный самовар, часы и хозяйственную мелочь, пока потерпевшие мирно спали за тонкой стенкой, еще не зная, что они потерпевшие. Из Новодевичьего монастыря увел белье, ковер и откуда-то там взявшийся мужской велосипед. Из ремонтных мастерских завода «Вулкан» — ни много ни мало — 82 горелки для примусов, общей стоимостью полтораста рублей. Из квартиры в доме № 61 по Международному проспекту — одежонки на сотню рублей…

И после эдакой прухи засыпался нелепым образом. Решил расслабиться, снял девочек на проспекте 25-го Октября (следствие установило, что звали их идиллически — Вера и Нюша), в ресторане «Москва», на углу проспектов 25-го Октября и Нахимсона, в отдельном номере прокутил с красотками все деньги до того, что расплачиваться за ласки пришлось крадеными нательными крестиками. Распрощавшись с прелестницами, взял извозчика, велел ему ехать к Московской заставе, у Обуховской больницы незаметно соскочил с пролетки, перемахнул через больничную ограду, привычным форточным путем влез в больничную палату и прямо в присутствии больных и сонной сиделки («Подумала, что обход», — оправдывалась потом подслеповатая старуха) посдергивал с коек дюжину одеял и беспрепятственно выбрался обратно на Международный проспект… Но тут, уже на улице, о чем-то повздорил с подкатившим извозчиком. На шум и ругань прибежал милиционер, а тем временем и в больнице подняли крики о пропаже — и наш герой оказался в камере. О дальнейших его приключениях сведений не имеем.

Ночлежные дома были еще не самым «дном», а их криминальные обитатели — не самыми безнадежными подонками города Ленина. Они крышу над головой имели и спали на нарах — хотя и не без клопов и блох, не без вшей и сифилиса, но в условиях, приближенных к человеческим. Для тех, кто опускался еще ниже во мрак социальной бездны, кто не мог заплатить гривенник за ночлег или не хотел «светиться» в «Гопе», существовал иной приют: старые, заброшенные, полуразрушенные дома, коих в Ленинграде немало осталось в наследство от лихих лет революции и Гражданской войны. Здесь, на остатках растащенных паркетных полов, под осыпающимися стенами, а чаще прямо во дворах (из соображений безопасности — от падающих кирпичей и от облав), среди гор мусора, накопившегося за десятилетие социальной реконструкции, обитали самые грязные нищие, гнездились мелкоуголовные шайки; здесь находили приют и многочисленные беспризорники.

Дурной славой еще с дореволюционных времен пользовался дом № 35–37 по глухой Воронежской улице, так называемые «Домуши»; в 1920-е годы эта бесхозная громадина стала цитаделью пресловутой лиговской шпаны. А вот журналист Вл. Холодковский в очерке «Бывшие дома» описывает картину, увиденную им при посещении вместе с представителями деткомиссии другого такого же милого местечка, возле Пенькового буяна на Петроградской стороне.

«Где-то вдалеке и внутри „бывшего дома“ — костер. Подойти — толпа не разбежится, не подвинется, не шелохнется… Над огнем — десяток иззябших рук и крепкая, эпически-спокойная ругань.

— Есть здесь ребята или подростки?

— А это вы у коменданта нашего спросите…

Комендант — типичный, квалифицированный, стопроцентный босяк… Равнодушно сплевывает:

— Ребят ищете? Сделайте милость, возьмите шпану — спокою от них нет. Работать мешают.

В укромных ямках, зарывшись, на соломе или на куче лоскутной прячутся „цветы на развалинах“. Воришки, бродяги, карманники.

— Откуда? Почему здесь?

— Из ночлежки, денег не было, так ребята дорогу указали.

Сюда путь из ночлежки. А в ночлежку — с вокзала, из-под платформы. А на вокзал — с поездов дальних и ближних…»

Беспризорники хвастались своими воровскими успехами, мечтали о серьезных бандитских делах, но скорый крах разрушал мечты: арест после неудачной кражи, детприемник, колония…

О послереволюционной беспризорности сказано много. Но хочется внести уточнение. Главным фактором, вызвавшим ее угрожающе широкое распространение, была не погибель отцов и матерей в вихре Гражданской войны, а стремительное разрушение общественной системы ценностей, в том числе семейных. При знакомстве с реальными биографиями беспризорников оказывается: у большинства были живы родители или близкие родственники. Но вот отношения с ними… Несколько примеров из жизни, 1925 год.

Гриша, 10 лет. Отец недавно умер, мать жива, но ребенка бросила. Путь странствий: Симбирск — Судогда Владимирской губернии (там живет мать) — Владимир (детский приют Наркомпроса, потом, за дурное поведение, колония, из которой все равно сбежал) — Москва (в стае беспризорникои нищенствует и ворует на рынках) — добровольная явка в Мосгороно — снова Владимир (приют, бегство) — Ленинград (явка в приют, бегство) — Москва (вокзалы, рынки) — Владимир (добровольная явка в приют, бегство) — Москва (вокзалы) — Ленинград… и т. д.

Алексей, 13 лет. Отец убит на германской войне, мать «психическая», есть взрослая сестра. Бродяжничал, попрошайничал, украл сапоги, продал на толкучке, так впервые обзавелся деньгами — понравилось. Там же встретил приятеля, с которым на пару стали воровать и попрошайничать. Ночевали в ночлежке, где, видимо, нашли «учителей»; последние кражи были квалифицированные, со взломом. Засыпался. Был направлен в колонию Наркомпроса, из коей сбежал.

Вася, 13 лег. Отец умер, мать жива. Периодически убегал из дому, нищенствовал, был в колонии, утек оттуда к матери. От матери снова сбежал; неизвестно, где пропадал и чем занимался несколько месяцев, вернулся опять, опять убег…

Шура, 15 лет. Ну, это особый экземпляр: была задержана по подозрению в покушении на убийство матери. Ударила топором по голове, когда та спала. Почему? Непонятно. Семья простая: отец — тихий работяга, мать — акушерка, в дочери оба души не чают. Шура лет с 12 убегала из дому, пропадала черт знает где, одно время жила у каких-то студентов на Васильевском, потом фантазировала, что ее изнасиловали (экспертиза показала, что это не так). В 14 лет инсценировала нападение налетчиков на квартиру (сама себя связала, да так неудачно, что все узлы расползлись). Пару раз пыталась поджечь дом, снова и снова убегала… Наконец — это самое, топором… Слава богу, мать осталась жива, показаний против дочери не дала, все упирала на то, что доченька больная.

Всякие личности попадались среди малолетних обитателей ленинградского «дна». Поколение, выросшее под гром революционных битв, под футуристические лозунги Коллонтай, Зиновьева, Троцкого. Характеры и судьбы, сформированные великим историческим разломом.

Наряду с беспризорниками и криминальными личностями на «дно» Ленинграда порой опускались и вполне добропорядочные граждане, запутавшиеся в тенетах нэпа. Безработные интеллигенты, легковерные обворованные провинциалы, студенты, разок на дружеской вечеринке попробовавшие нюхнуть кокаина… Но чаще всего — крестьяне, приехавшие по делу или на заработки и не устоявшие против городских ловушек и соблазнов.

Сидора Матвеича односельчане отправляли в Питер всем миром. Селу нужна техника, особенно хорошо бы трактор купить. Собрали рублей 300 — на трактор, конечно, не хватит… А вдруг повезет, вдруг какой-нибудь раззява или, наоборот, добрый человек уступит? Ведь кто их, городских, знает… В общем, завернул Матвеич денежки в тряпочку, в мешочек упаковал, на шею повесил рядом с крестиком — и отправился на станцию. В Ленинграде вышел на Октябрьском вокзале, потопал по проспекту 25-го Октября, головой во все стороны вертит, удивляется. Действительно: трамваи ездят-звенят, автомобили бибикают, витрины кругом широченные, в них колбасы лежат, лоснятся, бутылки светятся, портки и зипуны разноцветные вывешены. На мосту через речку жеребцы стоят, эдакие породистые, и голые мужики с ними возятся. В общем, доковылял Матвеич до улицы 3-го Июля, свернул по ней налево, куда ему в бумажке от сельсовета было написано, забрел на большущий двор. Во дворе домов и сараев понастроено, торговля идет, тут же и контора «Сельхозтехника». Хорошо, одно неладно: выходит к Матвеичу дядька во френче, говорит: «Вы что, смеетесь, трактор три тысячи стоит, а вы мне триста рублей суете!» И с этими словами отворачивается и Матвеича замечать не хочет.

Что делать? Тут подходит к старику парнишка, такой молодой, симпатичный. «Что, — говорит, — дедушка, есть у нас трактор, он, конечно, дороже стоит, но, видя ваше уважаемое намерение, уступим, так и быть, за триста. Только к нему трубу еще надо приделать. В общем, давайте ваши деньги, распишитесь здесь и здесь, получите квитанцию и заходите через две недели за вашим железным конем — к тому времени изготовим. И всего наилучшего». Дед смотрит — квитанция внушительная, печати правильные, а главное — парнишка такой симпатичный, свой, чем-то соседского Кольку напоминает. В общем, полез старик в свой мешочек, развернул тряпочку, отдал денежки и с квитанцией домой поперся. Что произошло, когда он через две недели вернулся за покупкой, — описывать излишне. Услужливого парня как ветром сдуло. A y Матвеича и денег на житье в обрез осталось, и, главное, домой возвращаться — стыд, позор, ужас. Первое время ночевал в ночлежке за гривенник, хлебом питался; потом деньги кончились; спал в садиках на скамейках — милиция гоняет; у добрых людей пытался на пропитание и хоть на обратную дорогу просить — нищие чуть до смерти не поколотили: чего, мол, сукин сын, на нашем участке клиентов отбиваешь?!

Так бы и помер доверчивый Сидор Матвеич где-нибудь на свалке за Митрофаньевским кладбищем, на последнем пристанище жертв ленинградского «дна», если бы случайно не попался в милицию, а в милиции случайно не занялись как раз в это время как раз такого рода махинациями, ибо, конечно, не один наш старик оказался жертвой симпатичных парнишек с квитанциями. В общем, ситуация разъяснилась, со старика сняли показания и отправили на казенный счет до дому. Правда, вот плакали мирские денежки… Но это уж ладно. Деньги — дело наживное.

Исконная любовь человечества к деньгам, вырастая до размеров страсти, толкает добропорядочного обывателя на преступления. Бывают, правда, времена, когда и деньги утрачивают смысл. Например, годы революции и Гражданской войны. Монеты и купюры, золото и драгоценности не значили ничего в стране, охваченной голодом и всеобщей беспорядочной резней. Но вот порядок восстановлен, настал нэп, вернулись деньги, снова воссияли на небосклоне человеческих страстей золото, серебро и бриллианты. И поднялась новая волна воровства и хищений. Сытые и голодные, безработные, рабочие и служащие, профессионалы и дилетанты воровали государственное добро, частную собственность, деньги, промтовары, драгоценности, тряпье. По данным за 1925 год, в Ленинграде при населении менее 1,5 миллиона человек было совершено 5600 квартирных краж, 4462 прочие кражи, 1755 мошенничеств, подлогов и растрат; всего имущественных преступлений без применения насилия — 12 067. Это в 10 раз больше, чем всех прочих уголовных преступлений, вместе взятых.

В октябре 1924 года гражданка Казинская, проживающая в 25-й квартире дома № 31 по проспекту Володарского (Литейному), прибежала в милицию, плача и жалуясь: у нее из дому пропало все, что осталось от старого быта, — драгоценности на сумму 5000 рублей. Незадолго до этого в гостях у потерпевшей побывала ее приятельница М. И. Ключанская, на которую и пало подозрение. Ее стали искать и тут же выяснили, что подозреваемая из Ленинграда скрылась в неизвестном направлении. Предположения милиционеров переросли в уверенность. Ключанскую стали разыскивать — и нашли в местечке Четильники, где-то близ Одессы. Она не запиралась, а, разрыдавшись, созналась в краже, мотивируя ее крайней нуждой и отсутствием денег на одежду и пропитание. Эта история не привлекла бы особого внимания, если бы не одно любопытное обстоятельство: Ключанская — урожденная графиня Толстая, дальняя родственница покойного министра внутренних дел Российской империи, а заодно и великого писателя, тоже покойного.

Это — пример из жизни барышень, так называемых «бывших», лишившихся в результате революции средств к существованию, не имевших трудовой квалификации (воспитание в институтах благородных девиц, как выяснилось, не давало навыков, полезных в стране победившего пролетариата) и от отчаяния готовых пойти на преступление. Совсем иное побуждение к воровству — не чувство голода, а желание хорошо пожрать за чужой счет — двигало группой кладбищенских служащих, попытавшихся провернуть в 1923–1924 годы одну интересную аферу, но, увы, застуканных милицией.

По этому делу к ответственности были привлечены смотритель Новодевичьего кладбища Н. Иванов, смотритель Волкова лютеранского кладбища С. Удовенко, конторщики еврейского кладбища Н. Верба и В. Аникишин. Во все времена процессу препровождения усопших в загробный мир сопутствовали всякого рода жульничества, махинации и прочие проявления бескорыстной любви к деньгам со стороны живых. В данном случае обвиняемые совершали следующее мошенничество. При оформлении похоронных документов они, то ли пользуясь подслеповатостью убитых горем родственников, то ли с их молчаливого согласия, на корешках квитанций записывали погребенных как бы в качестве младенцев, получая деньги как за взрослых. Оплата за похороны дитяти раза в полтора меньше, чем за покойника в летах. Разницу находчивые служащие сферы ритуальных услуг успешно прикарманивали.

На омоложении покойников вся шайка заработала порядочную сумму — не менее 5000 рублей. Однако в бухгалтерии похоронного отдела Откомхоза обратили внимание на странное снижение доходности кладбищ при нормальной смертности в окружающем мире. Начали проверку. И вроде бы по документам все чисто и все сходится, «и на кладбище все спокойненько»… Но тут кто-то из дотошных проверяющих обратил внимание на удивительный рост количества погребений детей за последние несколько месяцев. И на пропорциональное снижение погребений взрослых. Преступление было раскрыто. Правда, сколько шаек кладбищенских аферистов остались невыявленными — в те времена и в последующие, — этого мы не знаем и предполагать не беремся.

Забавная история с кражей приключилась как-то в одном рабочем общежитии. Похоже, что она не прошла мимо внимания Михаила Зощенко, дав ему материал для фельетона «Собачий нюх». Там идет речь о том, как у купца сперли шубу и на поиски этого предмета верхней одежды пришел агент Угрозыска с собакой — специально обученной ищейкой. К кому собака ни подойдет, тот сразу в страхе на колени падает и кается в преступлении: одна бабка — в том, что самогон гонит и продает, другой сосед — в подчистке документа и в уклонении от воинской службы, и так далее. Сам потерпевший повинился: шуба, мол, не моя, у знакомого зажилил. В общем, шубу так и не нашли, но все жильцы данного дома оказались мазуриками. Вполне возможно, что великий фельетонист имел в виду конкретную милицейскую историю. Хотя нет, эта история приключилась, когда фельетон уже был написан. Так что тут имеет место характерное совпадение.

Дело было так. В сентябре 1925 года около 8 часов утра в общежитии Дома отдыха трудящихся на острове тоже Трудящихся (Каменном) была совершена дерзкая кража: из комнаты нижнего этажа у отдыхающих похищена одежда и обувь в количестве четырех пальто, нескольких толстовок, рубашек, ботинок и брюк. Воры работали настолько добросовестно, что унесли даже подтяжки, оставив отдыхающих буквально в одних подштанниках. Причем кража была совершена прямо-таки в присутствии потерпевших, которые в этот утренний час и в этой же самой комнате сладко спали и видели сны. На место происшествия прибыл агент с собакой. Обстановка в помещении к этому времени существенно накалилась: группа пролетариев в кальсонах, сидя в четырех стенах Дома отдыха, грубо ругалась в адрес воров, лишивших их возможности выйти на улицу. Собака быстро взяла след: прыгнула на подоконник, оттуда — в сад, далее — прямиком в кусты, густо росшие в дальнем углу сада у ограды. Через пару минут умная псина вприпрыжку прибежала обратно, принеся в зубах подтяжки, которые тут же и были опознаны. В общем, в этих самых кустах обнаружились все украденные предметы одежды и обуви, аккуратно завернутые в рогожку. Самое, однако, интересное, что собака, совершив дело поиска вещей, побежала обратно в дом и — по словам самого агента, ее, так сказать, непосредственного начальника, — «покрутившись между кроватями, с громким лаем вцепилась в тонкие кальсоны одного из мужчин, находящихся в комнате, из числа пострадавших». Таким образом, вор был открыт и не ушел от возмездия.

20 ноября 1925 года было обнаружено хищение денег в городе Череповце. Собственно, речь шла о 4000 рублей, отправленных по почте из Ленинграда на адрес одного из череповецких заводов. Деньги везли в специальном запечатанном бауле, при осмотре печати выяснилось, что она чуточку повреждена. Опытные сотрудники Угрозыска определили, что под печать была пропущена бечевка, с помощью коей злоумышленнику удалось отслоить сургуч, после чего он вскрыл баул, вытащил деньги, насыпал вместо них золу и вернул печать на место. Далее удалось выяснить, что почта проходила через станцию Чудцы (это между Тихвином и Бабаево) и что там баул был сдан на хранение работником станции по фамилии Долгало не сразу по прибытии, как положено, а лишь через несколько часов, под утро. Сам же Долгало в тот же день уехал с женой из Чудцов в Ленинград. Возникли естественные подозрения. На квартире «станционного смотрителя» провели обыск и изъяли веревку, нитки и шило — предполагаемые орудия вскрытия и запечатывания денежного мешка. Самого Долгало быстро нашли в Питере, арестовали. Поначалу он от всего отпирался. Но найденные во время обыска вещдоки отправили в Москву на экспертизу, и экспертиза подтвердила: шпагат из квартиры подозреваемого и фрагмент веревки из-под печати на злополучном мешке — идентичны. Преступник раскололся, упирая на то, что «жалованье, гражданин начальник, грошовое», и на то, что «бес попутал».

Осталось найти деньги. Однако злоумышленник успел упрятать их в надежное место и не спешил сдавать. Установили наблюдение за женой Долгало. Выяснили, что она часто навещает в Ленинграде свою мамашу и после каждого такого посещения крутится по магазинам и делает всяческие интересные недешевые покупки. В общем, ее на всякий случай решили допросить в Губрозыске. Там она повела себя беспокойно и подозрительно и после первых же протокольных вопросов, покраснев, попросилась в уборную. Бдительные сотрудники милиции, наученные опытом столкновения с причудливыми проявлениями женского коварства, в нужное место дамочку отпустили, но решили внимательно за ней проследить. Каким именно образом велась слежка — мы не знаем, но факт, что, когда повеселевшая жительница Чудцов вернулась в комнату следователя, ее попросили предъявить имеющиеся при ней деньги. Снова загрустив, допрашиваемая достала портмоне — в нем оказалось 260 рублей (крупная сумма для жены станционного служащего). Купюры были свернуты и уложены в маленький мешочек, на котором виднелись свежие следы крови, предположительно менструального происхождения. Тут милиционеры, давясь от смеха, стали выспрашивать: отчего это вы, мол, гражданка, храните деньги в таком оригинальном месте, из коего изволили извлечь их и переложить в портмоне, и вообще, что это за суммы? До крайности смущенная и раздосадованная, гражданка Долгало созналась: 20 червонцев она носила при себе там, где их труднее всего обнаружить. А остатние деньги, 2600 рублей, зашиты ею сразу после ареста мужа в матрац, а матрац тот находится на мамашиной квартире. Там они были благополучно обнаружены милицией.

В 1926 году в Ленинградском горсуде состоялся показательный процесс по обвинению группы лиц в совершении хищения радиодеталей из производственных помещений Электровакуумного завода. Началось все с того, что в испытательных мастерских завода кто-то из рабочих стал замечать: в неизвестном направлении исчезают катодные лампочки, используемые в радиоприемниках. Отпускная цена каждой такой лампочки — примерно 3 рубля, в частных магазинах города они продавались по 4 с полтиной — 5 рублей. В общем, товар не дешевый и пользующийся спросом. Примерно в то же время в кооперативный магазин «Авиарадиохима» заявился неизвестный субъект и предложил приобрести у него оптом партию катодных ламп, что директор магазина охотно и сделал. Тот же тип приходил и в магазин «Все для радио», принадлежавший частной предпринимательнице Р. Кочан. Хозяйка вначале обрадовалась и взяла ходовую продукцию, но потом забоялась: а вдруг ворованные? И обратилась на всякий случай в милицию.

В милиции сопоставили сведения, полученные от гражданки Кочан, с сигналами, поступившими с Электровакуумного завода, — и приступили к расследованию. Скоро «вычислили» таинственного незнакомца, поставлявшего «левый» товар в радиомагазины. Им оказался безработный монтер по фамилии Козелков. Взятый следственными работниками в оборот, он быстро сознался, что да, предлагал лампы в магазины, а получал их от своего знакомого Либуркина. Этот Либуркин торгует на Сенном рынке «с земли» всякой электротехнической мелочью и чушью по копеечным ценам. Задержать этого субъекта не составляло труда. Либуркин клялся и божился, что никогда ничего не крал, тем более у родного государства, а несколько партий катодных ламп он действительно приобрел у некоего Поженского. Сей Поженский оказался личностью темной. Бывший машинист паровоза, он уже довольно давно числился безработным, крутился вокруг и около известных своей криминогенностью Сенного и Ново-Александровского рынков, неоднократно бывал замечен в компании уголовных элементов. Постоянного заработка не имел, жил на иждивении у своей сожительницы Маруси Баулиной. Так вот, эта самая Баулина, промежду прочим, работала браковщицей на Электровакуумном заводе. Круг замкнулся. Поженский и Баулина были арестованы.

В ходе дальнейшего расследования выяснился весь нехитрый механизм хищений. Начало цепочки — Баулина, всецело находившаяся под влиянием своего преступного возлюбленного. При каждодневной браковке ламп она незаметно отбирала по 2–3 хорошие, прятала под одеждой, что благодаря пышным телесным формам сделать ей было нетрудно, в обеденный перерыв выносила с территории завода и передавала своему сердечному другу. Таким манером ею было похищено не менее 330 ламп отпускной стоимостью свыше 1000 рублей. Далее уже Поженский сбывал их Либуркину; правда, контрагенты разошлись в своих показаниях относительно цены. Поженский утверждал, что отдавал товар Либуркину за смешные деньги — 60 копеек лампочка. Так что заработал он на этом всего каких-то 200 рублей. Страшно возмущаясь, призывая в свидетели Карла Маркса и Николу Угодника, Либуркин вопил на суде, что выкладывал Поженскому по 2 рубля с полтиной за единицу краденого товара. А Козелкову продавал по 3 целковых. Этот последний как покупатель был удобен тем, что тактично не спрашивал о происхождении электроприборов. Просто относил их в магазины.

По приговору суда Поженский как организатор преступного сообщества получил два с половиной года заключения, Либуркин за скупку заведомо краденного — год и два месяца, Козелков отделался легким испугом. Повезло также и Баулиной. Суд проявил к ней снисхождение по причине непростой биографии. 26-летняя работница воспитывалась в приюте, на заре новой эры вступила в партию большевиков, оттуда затем была «вычищена» за соучастие в самогоноварении, коим занимался ее тогдашний супруг; впрочем, губкомиссия восстановила ее в рядах РКП(б). Ну словом, сбился человек с пути истинного, коммунистического, но старался исправиться. Ко всему прочему, на момент ареста Маруся пребывала в интересном положении и перед судом предстала уже с малюткой на руках. Ей дали полтора года условно.

Жажда «изячной» жизни, требовавшей денег, доводила и до более мрачных преступлений. Именно стремление получать все удовольствия с минимальными трудозатратами подтолкнуло двух молодых псковичей, Евгения Жеребкова и Николая Федорова, к совершению убийства. В 1926 году Псковский губсуд дал им по 10 лет со строгой изоляцией вот за какое художество.

Весной 1926 года неподалеку от Пскова местные мальчишки случайно обнаружили в лесном озере велосипед, как ни странно, в приличном состоянии. Прикатили его в милицию. Вскоре нашелся и владелец стального коня. Оказывается, он сдал велосипед в починку в мастерскую слесаря Ивана Регже и вот уже две недели не может найти ни слесаря, ни свою собственность. Регже пропал. При опросе свидетелей удалось установить, что незадолго до своего загадочного исчезновения слесарь (человек работящий и зажиточный) неоднократно встречался с двумя субъектами весьма шалопайского вида, с ними же отправился на велосипеде в неизвестном направлении; больше его никто нигде не видел.

Внимательно изучая связи пропавшего, сыщики пришли к выводу, что эти двое суть Колька Федоров, трамвайный вагоновожатый, и безработный Женька Жеребков, только что отбывший небольшой срок за уклонение от армии. Федоров как раз две недели назад взял расчет в своем трампарке и куда-то уехал. По мнению сослуживцев — не иначе как в Питер укатил. Давно, мол, хныкал: вот, денег мало, жить скучно, раздобуду монет и поеду в Ленинград — там много шикарных барышень и пива. Псковские пинкертоны связались с Ленинградским угрозыском. Очень скоро Федоров и Жеребков были задержаны. В городе на Неве они вели весьма рассеянный образ жизни, кутили в ресторанах и широко пользовались услугами девиц с проспекта 25-го Октября. При задержании у псковских бонвиванов обнаружили некоторые предметы, принадлежавшие Регже. Оба любителя легкой жизни моментально раскололись.

Да, действительно, они бывали у Регже дома, а он сдуру хвастался им нажитым добром. Увидели у него перстень стоимостью рублей в триста, золотые часы с цепочкой, еще какие-то ценные побрякушки — всего тыщи на две — и решили: цацки ваши — будут наши. Заманили приятеля в лес, там его пристукнули, перерезали для верности горло, кинули в заранее вырытую яму и ветками закидали. А велосипед, на котором Ваня отправился на свою последнюю в жизни прогулку, кинули в озерцо. После этого вернулись в город, проникли в комнату убитого, забрали «рыжавье» и отправились в Ленинград осуществлять свою мечту. Преступники указали место, где спрятан труп, так что все сомнения относительно их виновности рассеялись. Единственное, в чем их показания диаметрально расходились, так это в вопросе — кто же убил? Федоров валил на Жеребкова, Жеребков, плача, спихивал на Федорова. Суд уравнял их в правах, «припаяв» по десятке.

Как известно, в опере Пуччини «Мадам Баттерфляй» благородная японка гибнет от любви к обманувшему и бросившему ее американцу Пинкертону. В Ленинграде в середине 1920-х разыгралась история не менее драматичная, только в ней, наоборот, честный и работящий американец Мартин Флемминг покончил с собой… Ну не то чтобы из-за любви, вернее, не совсем из-за любви, а скорее из-за собственного легкомыслия и еще из-за неуемной любви некоторых советских граждан и гражданок к чужим деньгам. Особенно к купюрам зеленого цвета.

Мартин Флемминг (моряк, как и Пинкертон) приехал в Советскую Россию подзаработать денег. Да-да, бывало такое в 1920-е годы. Вкалывал он где-то то ли в Сибири, то ли на Урале, то ли в угольных шахтах, то ли на золотых приисках. Так или иначе, сколотил за два года приличную сумму и собрался домой, в Америку. В мае 1924 года приехал в Ленинград с денежками, снял недорогую комнату, оформил выездные документы, заказал билет на пароход. До отплытия оставалось несколько дней. И тут на свою беду повстречал американец приятеля, обрусевшего финна Ивана Нуриса, с которым подружился где-то на стройках Кузбасса. Ну, встречу надо отметить — это уж так ведется, что у русских, что у финнов, что у американцев. Тем более деньги есть и аппетит нагулян волчий, — как-никак, два года без выпивки и без баб.

Вот пошли оба приятеля по Лиговке, быстренько свели знакомство с двумя девчонками лиговского разлива, с Лелькой и Ленкой с Глазовой (ныне — Константина Заслонова) улицы. Забурились в пивную, выпили, угостили девиц. Разобрало. У Лельки и Ленки была своя хавира, туда и потопали. Мрачный дом на Глазовой, замызганная, вонючая лестница. Условия не совсем как в «Астории»: на всех одна кровать; в эти грязные тряпки Нурис повалил свою Ленку; Флемминг устроился с Лелькой на полу, на пыльном ковре. Ночь провели лихо, а под утро Мартин заснул. Когда проснулся, Нуриса уже не было. Девчонки спали. Флеммингу понравились эти две симпатичные русские дуры, решил он их напоследок сводить в ресторанчик. Разбудил, пошли. На углу Лиговки и Разъезжей заскочили в трактир «Центральный». Сели за столик, американец заказал выпивки и жратвы. Тут-то и подсела к нему знакомая наших девчонок, некая Дунька по прозвищу Гуляка. Что произошло дальше — в точности сказать трудно. Видно, Дунька, оценив ситуацию, сыпанула что-то американцу в вино. Потерял бывший моряк ориентацию во времени и пространстве. Говорят, видели его с Дунькой где-то на Лиговке, в грязных закоулках дома № 88, в какой-то гнусной квартире, притоне местного жулья и шпаны. Что там происходило — опять же доподлинно не известно.

Бедняга очнулся поутру на какой-то незнакомой лестничной площадке. Сквозь тошноту и головную боль пробилась мысль: он избит и обобран. Пропали деньги, почти тысяча долларов и полсотни рублей; пропала одежда — вместо хорошего костюма, рубашки и ботинок «джимми» на бедолагу напялены были какие-то вшивые лохмотья. Ужаснее всего — пропали документы, билет на пароход и американский паспорт. Пропало все. Пропала жизнь. Хватаясь за голову, почерневший, грязный, небритый американец кое-как доплелся до квартиры Нуриса. Тот, увидев приятеля, ахнул, уложил на кровать, побежал в милицию. Но Флемминг не стал дожидаться результатов расследования. Через два дня он удавился в петле, привязанной к спинке железной кровати.

А воров таки нашли. Правда, следствие шло больше года. В феврале 1926 года состоялся суд. Содержатели притона на Лиговке Лобанов и Фомичева получили 4 и 3 года соответственно; Ленку и Лельку с Глазовой, Витьку Бобрика, Володьку Зубоскала, Ваньку Кудру и еще нескольких лиговских хулиганов, причастных к делу, осудили на разные сроки. Дело Дуньки Гуляки было выделено в отдельное производство. Такой был принесен венок от Угрозыска на могилу несчастного американца.

Воровство — неистребимый спутник человечества, и, безусловно, профессия вора — одна из древнейших на свете. Среди разновидностей воровства есть и вечнопопулярные, есть и порождения конкретной эпохи. В двадцатые годы минувшего века дело «увода» или «отъема» денег процветало по всей стране. В годы военного коммунизма денежными бумажками оклеивали стены. Теперь ассигнации снова поднялись в цене; карманы богатеньких нэпманов приятно топорщились, вызывая сладострастную ручную чесотку у карманников. Товарный голод и бытовая неустроенность подавляющего большинства строителей социализма делали выгодным даже мелкое вещевое воровство. На рынках и в трамваях Ленинграда лихо работали «щипачи», чердачные воры нагло перли у населения белье, сушившееся на чердаках, домушники и форточники не давали отдыху и сроку милиции и обывателям, не дремали музейные и театральные воры… Среди всей этой пестрой и подозрительной воровской публики имелись свои люмпены, свой средний класс, своя элита. В людных местах, например на вокзалах, без применения каких-либо технических средств действовали, как правило, представители «низов» преступного общества. К «сливкам» воровского мира следует отнести тонких и элегантных мастеров технически сложных краж — гостиничных «крыс» и «медвежатников».

Воровство на вокзалах процветало всегда — с той самой поры, когда появились вокзалы. В самом деле, где же красть, как не в перронной сутолоке, в шумных залах ожидания, у зазевавшихся пассажиров? Во второй половине XIX века вокзалы больших городов становятся самыми оживленными и многолюдными урочищами великой империи, перехватывая вековечное первенство у гостиных дворов и базаров. В дореволюционные годы жизнь вокзалов была оживленно-напряженной, во время германской войны и в начале революции — лихорадочной, беспорядочной, бурной. Военный коммунизм своим огненно-ледяным дыханием дыхнул на их залы, рестораны, башенки с часами и перроны — и превратил в красноармейско-чекистское царство, зону ловли врагов народа и спекулянтов, территорию расстрелов. Пригрели лучики нэпа — и жизнь на вокзалах забурлила с новой силой, с обновленным энтузиазмом.

В двадцатые годы прошлого века миграция из деревень в города и из провинции в крупные центры активизировалась неимоверно, оставив далеко позади дореволюционные показатели. Самыми вожделенными местами обитания сделались, естественно, Москва и Ленинград. Ленинградские вокзалы с утра до ночи затопляло людское море: приезжающие и уезжающие, встречающие и провожающие, искатели лучшей доли, крестьяне, прибывшие на заработки, покупатели промышленных товаров и сбытчики сельхозпродукции, командированные инженеры, беспризорники и бродяги, красные командиры и красноармейцы, ответработники из Москвы, делегаты всевозможных съездов, пленумов и конференций, студенты-рабфаковцы, пугливые деревенские старухи, дедушки из-под Весьегонска и киевские дядюшки.

Все эти товарищи и граждане, по условиям того времени, путешествовали со скарбом, узлами, тюками, кошелками еды, своими одеялами, тюфяками и подушками, корзинами, чемоданами, коробками и саквояжами и, конечно же, с червонцами, запихнутыми в портмоне или холщовые мешочки и припрятанными в укромные места: за пазуху, в лифчик, зашитыми за пояс, за подкладку пиджака, а бывало, и в подштанники. Разумеется, ворам было чем поживиться. Вокзалы Ленинграда становятся лидерами криминогенности, главным образом по части проституции, хипеса, мошенничества и краж. «Что касается железнодорожных воров, — констатирует современник-журналист, — то они являются буквально бичом для всех путешествующих». Вот поглядите: вокзальная публика клубится небольшими кучками у выхода на перрон вокзала. Прибыл дальний поезд. «Ну, пойду, — говорит с усмешкой один вор другому, — пора встречать дядюшку».

В отличие от рынков, где царствовали карманники, на вокзалах внимание воров было сосредоточено в основном на вещах: старательно запрятанные денежки стырить было неизмеримо сложнее. Впрочем, и для этого были придуманы оригинальные способы. Вот, например, в толчее на перроне мальчишка кидается под ноги прилично одетому, но простоватому пассажиру с воплем: «Брошка! Золотая! Мы с тобой нашли, деньги пополам!» Пассажир глядит: действительно, прямо под башмаком блестит желтый металл. Проворный мальчуган уже вертит штучку в руке, разглядеть ее толком не удается, но так хочется верить, и глаза парнишки горят таким убедительным огнем… Пассажир достает заветный мешочек, вынимает оттуда червонец-другой и своими руками отдает их мальцу, который тут же исчезает в толпе, оставив в руках «дядюшки» ломаную бижутерию, красная цена которой, при ближайшем рассмотрении, оказывается рубль с полтиной.

Вещевые воры тоже не дремлют. В перронной суматохе можно запросто утащить чемодан у зазевавшегося пассажира. А можно применить коварные методы. Скажем, выходит из вагона эдакий нэпман, такой важный толстоватый дядя в заграничном костюме и шелковом галстуке, в обеих руках крепко держит по шикарному модному саквояжу. Кругом себя подозрительно и пугливо озирается: как бы чего не уперли. Вот он делает пару шажков по перрону, а вокруг, ясное дело, толчея. В этой толчее вор (он, конечно, жирного «дядюшку» сразу заприметил) притискивается и незаметно для глаз, но чувствительно колет нэпмана острым шилом в зад. Тот, естественно, выпускает поклажу из рук, хватается за уязвленное место — и в эту же секунду другие ловкие руки подцепляют оба саквояжа. Вор кидается под вагон, проскакивает между составами и вместе с вещами скрывается из виду под страдальческие вопли: «Держите! Украли!»

Или вот еще. Сидит, допустим, пассажир на скамеечке или там на шпалах, сложенных штабелем неподалеку от путей. Сидит, в одной руке газету держит — читает, а другой узелок придерживает, чтобы не свистнули. Рядом садится парень в кепке и, к неудовольствию пассажира, начинает чем-то колотить по скамейке. Пассажир отрывает взор от прессы, видит: парень орехи колет. Ну ладно — и снова погружается в газету Вдруг паренек вскакивает, выдергивает у оторопелого пассажира узел — и давай бог ноги. «Дядюшка» пытается вскочить — а не тут-то было: полы его пальто приколочены к сиденью гвоздями.

Процветанию вещевого воровства способствовали товарный голод, дефицит и дороговизна промышленных товаров в годы нэпа. Сбывать краденое было поэтому сравнительно легко и достаточно прибыльно. Имело смысл воровать всякое тряпье: поношенные пальто, пиджаки, брюки и даже постельные принадлежности. По этим тряпкам имелись свои специалисты. Жаркий летний день, поезд стоит, происходит посадка, окна в вагоне открыты. Со стороны перрона идет слезное прощание: пассажиры сгрудились у окон, руками машут, платочками глазки утирают, призывают: «Пишите письма!» А в это время в окно с противоположной стороны вагона невидимая рука закидывает крючок на леске, подцепляет пальтишко, или пиджачок, или одеяло — и, как щуку из-под коряги, выдергивает добычу в окно.

Нo даже если путешествующему гражданину удалось без потерь миновать полосу отчуждения железной дороги, это отнюдь не значит, что он может вздохнуть спокойно. Другая отрасль воровского промысла, существовавшая с незапамятных времен и бурно расцветшая в СССР в годы нэпа, — воровство в гостиницах. Гостиничных воров в те годы по-блатному называли почему-то «крысами», но относились к ним с полным уважением. И было за что.

Первая особенность гостиничного вора — респектабельность. Прежде всего ему надо проникнуть в отель и поселиться там, не вызывая ни у кого подозрений. Его доспехи: дорогой с иголочки костюм заграничного покроя, галстук, желательно типа «кис-кис», белоснежный воротничок и манжеты, американская фетровая шляпа с полями, модный чемоданчик из кожи какого-нибудь экзотического зверя. Он входит в холл гостиницы столь уверенно, что швейцар не смеет остановить его, как большинство прочих соотечественников, привычными словами «Местов нет!». Администратор тоже понимает: перед ним преуспевающий коммерсант, или певец, или артист, или, чего доброго, путешественник-иностранец — словом, желанный, денежный гость. Разумеется, изысканный джентльмен, говорящий с легким, хотя и неведомым иностранным акцентом, поселяется в самом лучшем номере, не скупится на чаевые. Столь же неизбежно у него имеются сообщники, нередко среди гостиничной прислуги. Без помощников в его работе обойтись трудно.

Денек-другой джентльмен гостиничной удачи присматривается к постояльцам, намечает себе жертву. Впрочем, нередко благодаря сообщникам жертва бывает избрана еще до появления нашего красавца в стенах гостиницы. Заблаговременный выбор «клиента» удобен и тем, что можно поселиться в номере по соседству. Это значительно упрощает дело. Главная задача «крысы» — проникнуть в номер жертвы в ее отсутствие и, как говорится, без шума и пыли порыться в имуществе. Сначала — разведать местность. Например, «случайно» зайти не в тот номер: «Ах, извините, товарищ, ошибся дверью, ах, ради бога, извините…» — и «план местности» уже нарисован в голове вора. Неоценима в этом деле помощь горничной: ее можно заблаговременно соблазнить и на почве страстной любви и низкой зарплаты сделать соучастницей. Также весьма желательно под тем или иным предлогом познакомиться с жертвой, зайти в номер и, пока хозяин наводит порядок или достает бутылочку и стаканы, быстро сделать слепок с замка. Или, скажем, разговорившись с «клиентом», узнать время его отъезда и, пока тот сдает ключи и общается с администратором, стащить чемоданы и скрыться на извозчике в неизвестном направлении.

Но самый распространенный вариант — все-таки проникновение в номер в тот час, когда хозяина нет или он сладко спит. В последнем случае в качестве усыпляющего средства может быть использована женщина. (Помощь женщины-сообщницы вообще очень полезна: женские чары притупляют бдительность самых осторожных и недоверчивых мужчин.) Вот, скажем, наш состоятельный подопечный заснул — и сладенько посапывает, чмокая губами, возле своей коварной подруги, его животик колышется под одеялом, под плешью витают упоительные сны. Меж тем красавица тихонько подает условный знак в соседний номер, — к примеру, дергает заранее натянутую тоненькую ниточку. Через пару минут в замке беззвучно начинает поворачиваться сделанный по слепку ключ. Джентльмен проникает в номер; на его лице маска, как правило носимая им под крахмальным воротничком рубашки. Жертву необходимо «обездвижить», для этого используется «колбаса» — чулок, набитый песком, — удар по голове… и храп прекращается, «клиент» без сознания, следов травмы на следующий день никаких, кроме головной боли, которая черт ее знает отчего взялась, от удара или от выпивки. Более тонко организованные или романтически настроенные «крысы» применяют модный в начале века хлороформ: платочек накидывается на лицо спящего — и сон его становится еще более глубоким. (Раз во Франции гостиничный вор даже провертел дырочку в стене у изголовья кровати своего подопечного и ночью «обездвижил» его, надув прямо в нос пары хлороформа из пульверизатора.) Тем временем преступник и его сообщница быстро собирают вещички «клиента», потрошат его бумажник — и столь же быстро и бесшумно скрываются. Рано утром они съезжают из гостиницы, дружески распрощавшись с ее персоналом и оставив всем хорошие чаевые. Лишь после полудня потерпевший продирает слипшиеся глазки, ощущает тяжесть и боль в голове, обнаруживает пропажу всего и поднимает крик. Но его обидчики уже далеко.

Именно таким образом действовала в 1924 году преступная группа с претенциозным названием «Лига черных воронов», о которой мы уже рассказывали. С ее ликвидацией гостиничное воровство, естественно, не прекратилось. В 1925 году в Ленинграде в образцово-показательной гостинице «Европейская», на улице Лассаля (Михайловской), дом № 1/7, была совершена серия краж; администрация и Угрозыск сбились с ног, разыскивая преступника. Но злодею (или злодеям) удалось миновать все милицейские капканы; более того, аналогичные кражи были совершены в других фешенебельных нэпманских гостиницах Ленинграда — «Москве» и «Версале». Полгода спустя хорошо одетый гражданин с располагающими манерами явился в отделение Госбанка получить деньги по кое-каким ценным бумагам. Кассиру бумаги показались подозрительными; он незаметно и быстро навел справки и выяснил, что бумаги похищены у постояльца прямо из номера гостиницы «Европейская». Незнакомца задержали. Он, естественно, отрицал свою связь с похищением, назвался сначала Черняевым, потом почему-то Березкиным, частным предпринимателем, прибывшим по делам из Краснодара. Но тут уж милиция не сплоховала: по фототеке и по отпечаткам пальцев выяснили, что оный гражданин является Михаилом Ивановичем Чумаком, профессиональным гостиничным вором-гастролером, действующим на всей Европейской части Союза ССР. При обыске в гардеробе Михаила Ивановича нашли принадлежности его ремесла: маску, набор отмычек, пасту для снятия слепков, пузырек с хлороформом. И изысканный джентльмен, «красный частник», временно удалился от мира — топтать зону.

Если «крысы» составляли, так сказать, светскую элиту воровского мира 1920-х годов, то его технической элитой безусловно являлись взломщики сейфов, «медвежатники», или, как они предпочитали называться на иностранный манер, «шнифферы». 1920-е годы — расцвет искусства взлома сейфов во всем мире. Огромные, невиданные до сей поры денежные средства и ценности, составлявшие стремительно растущий прибавочный продукт индустриальной эпохи, хранились в бронированных ящиках и камерах банков, безналичный оборот только-только входил в практику, средства сигнализации еще были далеки от совершенства. Проникновение в хранилище банка, взлом сейфа при благополучном исходе приносили преступникам такие барыши, о которых не слыхивали всякие там домушники, щипачи, хипесницы и даже матерые налетчики-бандиты. Для этого надо было обладать некоторыми техническими знаниями, а также располагать набором дорогостоящих инструментов, чутким слухом и золотыми руками. Правда, в СССР условия для «шнифферов» были не те, что в Америке или во Франции; грабить Госбанк было трудно и накладно (вплоть до высшей меры за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах в составе преступной группы и с применением технических средств). Но зато к услугам «медвежатников» были несгораемые шкафы и кассы частных, акционерных, смешанных и прочих полугосударственных предприятий.

В ночь на 18 июня 1924 года был ограблен ювелирный магазин Оркина (улица 3-го Июля, дом № 45). Преступники проникли в помещение, проломив потолок, взломали несгораемый шкаф, похитили золотых и серебряных изделий на несколько тысяч рублей.

В ночь на 19 августа пострадал магазин № 6 «Ленинградтекстиля» в доме № 40 по улице Некрасова (бывшей Бассейной). Грабители через отверстие в стене пробрались в магазин, затем пробили дыру в запертый подвал, взломали несгораемый шкаф, унесли 7000 рублей и на крупную сумму дорогой мануфактуры.

Утром 25 августа работники кооператива «ВТУЗ», что на той же улице Некрасова, в доме № 18, обнаружили взломанный сейф и пролом в стене из соседнего пустующего магазина. Преступникам не так уж повезло: пропали 70 рублей денег и облигации госзайма.

6 сентября взломанными оказались два несгораемых шкафа сложной конструкции в помещении правления Электрического треста слабого тока в доме № 9 по улице Желябова (Большой Конюшенной), похищены 20 000 рублей в облигациях и слитки серебра стоимостью 1500 рублей.

Серия ограблений продолжалась. 26 сентября вскрыты два больших несгораемых шкафа в правлении Судостроительного треста (улица Желябова, дом № 6); похищена очень крупная сумма — 131 000 рублей наличными, сторож связан и избит. 11 октября из несгораемой кассы правления Кишпромторга на проспекте 25-го Октября улетучились 5368 рублей, снова пострадал сторож. 19 октября та же участь постигла несгораемый шкаф в правлении кооператива «Пролетарское знамя» на улице 3-го Июля, дом № 1; из него преступники увели 3000 целковых. Наконец, в ночь на 27 октября был выпотрошен несгораемый шкаф правления Красочного треста (Фонтанка, дом № 19), улетучились 3800 рублей наличными и 20 400 в облигациях. Во всех случаях почерк грабителей был одинаковый. Ясно, что в городе завелась хорошо организованная шайка «шнифферов». Угрозыск сбился с ног, но выйти на след преступников долгое время не удавалось.

Тем временем в Губмилицию на площади Урицкого (Дворцовой) по агентурным каналам поступила информация: в Ленинграде после долгого отсутствия появился некто гражданин Д., бывший торговец Ново-Александровского рынка. Этот рынок, находившийся на углу проспекта Майорова (Вознесенского) и улицы 3-го Июля, представлял собой главную ленинградскую барахолку, где по дешевке продавалась всякая всячина, в том числе и ворованные шмотки. Гражданина Д. на Ново-Александровском знали и уважали, а в милиции (и в дореволюционной полиции) называли королем скупщиков краденого. По словам современника, его «лицо, отмеченное природой, к тому же ошпаренное кислотой, хорошо было известно любому ленинградскому блатнику». За ним установили наблюдение. Скоро агенты заметили, что знатный барыга периодически исчезал, а потом появлялся на рынке, причем с деньгами: активно скупал товар. Каждое его появление по времени следовало сразу за очередным ограблением несгораемых касс. В Угрозыске решили: будем брать. В доме № 55 по проспекту Майорова, на квартире подозреваемого, во время ареста и обыска обнаружили несколько облигаций и процентных бумаг, похищенных из Электротреста. Криминального патриарха взяли в оборот, и он вывел красных сыщиков на своего приятеля, гражданина Л., известного милиции как торговца валютой. Во время обысков на дому у валютчика и у его полюбовницы были найдены в большом количестве краденые облигации. Преступная парочка раскололась и выдала сообщников — «шнифферов».

Хмурым ленинградским утром в первых числах ноября порог операционного зала Госбанка, что на канале Грибоедова, переступили два хорошо одетых, респектабельных на вид гражданина. Оглядевшись по сторонам, они неспешно направили стопы к окошечку кассы. Один из них, широкоплечий блондин с холеным лицом старорежимного инженера, достал из внутреннего кармана элегантного бежевого пальто бумажку — пятисотрублевое обязательство Наркомфина (такие ценные бумаги ходили тогда по Стране Советов), наклонился к окошку и протянул ее кассиру — разменять. В этот момент несколько посетителей, о чем-то толковавшие с банковскими служащими у соседних касс, бросились к нашим приятелям, на ходу выхватывая из карманов наганы. «Руки вверх! Вы арестованы по подозрению в грабеже!» — прозвучал металлический голос агента Угрозыска.

Задержанные — «медвежатник»-рецидивист Эйбиндер и его спутник Саприго — оказались участниками той самой шайки «шнифферов», которая три месяца не давала спать владельцам несгораемых шкафов и сотрудникам Угрозыска. Бумажку, которую Эйбиндер хотел разменять, пришлось приобщить к делу как похищенную при одном из ограблений. При обыске на квартире Саприго были обнаружены четыре револьвера и наборы специальных инструментов для взлома сейфов. В ближайшие дни милиция арестовала остальных подельников: Кретнера, Севостьянова и Анохина, причем у последнего изъяли всяческого воровского инструмента по весу аж на 17 кило — больше пуда. Механизм деятельности шайки был прост: наметив объект ограбления, заходили в магазин или контору под видом посетителей, выясняли, когда и откуда удобнее в помещение проникнуть, под покровом ночи совершали свое черное дело, а ценные бумаги передавали барыге с Ново-Александровского рынка для сбыта. На квартире Севостьянова преступники делили добычу; к моменту ареста на каждого из них приходилось уже по 19 000 ворованных советских рублей. На такие денежки в нэповском Ленинграде можно было жить шикарно. Передовой ворюга и любвеобильный папаша Кретнер, например, купил «с выручки» за 2300 рублей автомобиль для дочки и зятя (естественно, иномарку — неслыханную роскошь по тем временам).

Мошенничество — понятие сложное, проявления его многообразны, но главное в этом деле — эксплуатация человеческой доверчивости. Поскольку людям, как существам общественным от природы, свойственно доверять подобным себе, постольку и арапы-мошенники появляются и активно действуют во все времена. Но особенно благоприятны для их проделок эпохи перемен, когда обыватель сбит с толку и не знает, что в мире бывает, а чего не может быть никак; когда он склонен, спасаясь от неизвестности, впадать в суеверие; когда в нем поколеблены устои традиционной морали и от этого он становится легко доступен соблазнам. В XX веке Россия дважды — в 1920-х и в 1990-х годах — переживала коренную ломку всего жизненного уклада. Эти времена стали золотыми для тысяч жуликов, аферистов и комбинаторов, братьев Остапа Бендера, соратников гражданина Корейко, сыновей лейтенанта Шмидта, племянников Клары Цеткин. В 1920-е годы к подобным персонажам относились даже как-то тепло, с участием и пониманием.

Главный герой Ильфа и Петрова, «великий комбинатор», «великолепный Остап» — образ если не положительный, то, во всяком случае, симпатичный. Создан он по контрасту с героями и антигероями революционной формации — идейными борцами, головорезами, мучителями и мучениками. И в то же время по контрасту со скучными управдомами, мещанами-приспособленцами нэповской поры. Обделывая свои делишки без фанатизма, легко, весело и беззлобно, он приговаривает: «Уголовный кодекс я чту!» Однако же реальные современники и коллеги Остапа вовсе не были так безобидны.

Уголовная статистика 1920-х годов сводит в одну строку данные по таким видам преступлений, как мошенничество, подлог, фальсификация, присвоение и растрата. Доля этих мелких безобразий в общем «тоннаже» преступлений из года в год оставалась стабильной: около 10–12 %. Вот срединный 1925 год. В Ленинграде (при населении около 1,5 миллиона человек) за год зафиксировано 15 581 уголовное преступление. Из них относящихся к вышеназванной группе — 1755. При этом мошенники, фальсификаторы и растратчики куда чаще попадали в руки правосудия, чем, например, воры или иные среднестатистические преступники. За тот же год было раскрыто 1074 мошенничества, подлога и растраты (61 %) при общей раскрываемости, едва дотягивавшей до 50 %. Это, впрочем, не останавливало аферистов.

Что касается растрат, то можно смело говорить об эпидемии этой болезни, охватившей крупные города Советского Союза в годы нэпа. Как любая зараза, бацилла растраты нуждается в благоприятных условиях, чтобы размножаться. Нэп с его бюрократизмом, безответственностью и морем соблазнов являлся для нее идеальной питательной средой. В «Золотом теленке» упоминается печальное происшествие с тов. Индокитайским, который проиграл в польский банчок 7384 рубля 03 копейки казенных денег. «И как Индокитайский ни вертелся, как ни доказывал в соответствующих инстанциях, что 03 коп. он израсходовал на пользу государства и что он может представить на указанную сумму оправдательные документы, ничто ему не помогло». Именно такого рода историями полна криминальная хроника нэповского Ленинграда.

Вот некоторые факты только за первые месяцы 1925 года.

Бывший сотрудник Молосковицкого волостного исполкома Е. В. Лазарев исчез в неизвестном направлении, забрав с собой деньги исполкома, месткома совработников и частных граждан. Председатель месткома Ленинградского отделения Госиздата Карюхин растратил 4713 рублей казенных денег. Арестован в Москве. При задержании сокрушенно сознался: деньги потратил на развлечения. Это — ответственные товарищи, советские и профсоюзные лидеры! Чего же было ждать от остальных?

Кладовщик склада Севзапвнешторга А. Иванов угрохал 4000 государственных рублей на пьянство и карты. Агент для поручений на фабрике Володарского И. Дудышкин пустил на ветер доверенные ему 758 целковых. Заведующие пивными Ленпотребобъединения (видать, весельчаки!) И. Вишнев, В. Михайлов, Л. Тараканов и М. Бродский совместно прокутили 575 казенных рублей 98 копеек. Возможно, и они доказывали, что 98 копеек израсходовали на пользу государства, но вряд ли им это помогло. Их коллега зав. пивной Андрианов проиграл в карты 500 рублей — и тоже почему-то не своих, а государственных. Член артели ответственного труда имени Штиглица (по-видимому, это народные промыслы) Н. Зданов, выполняя функции кассира, присвоил и промотал 1162 рубля 51 копейку. Член той же артели, кассир государственной пробочной фабрики Вячеслав Клёва, свистнул 1517 рублей, учинив подлог. Член той же артели Макаров проиграл в карты 1333 общественных рубля. Член той же артели (что за артель злополучная!) Тарасов растратил более 7000 рублей. Служащий Севзапгоспароходства Е. В. Кушников, получив крупную сумму денег на лесозаготовки по рекам Паше и Ояти, растратил 11 885 рублей, из которых большую часть, по собственному признанию, проиграл в карты.

Всего за первые три месяца 1925 года в Ленинграде выявлено растрат на сумму 142 748 рублей. Напомню, что бутылка водки «рыковки» стоила полтора рубля; средний по Союзу заработок советского гражданина составлял около 20 рублей, а в Ленинграде — около 40 рублей в месяц; самая высокая зарплата — партмаксимум работника ЦК и ЦКК — 430 рублей. Причем обращает на себя внимание тот факт, что похищаемые у государства и общества червонцы улетали главным образом на развлечения. Видно, реальным советским растратчикам, как и персонажам тех же Ильфа и Петрова, «катанье в машине на свои деньги казалось просто глупым». И среди дьявольских соблазнов опаснее всех для совработников оказывался карточный стол. Благо легальных и нелегальных игорных домов и клубов в нэповском Ленинграде было предостаточно. И немудрено, что игра в них порой заканчивалась неприятностями. Так, скажем, «Красная газета» от 1 января 1924 года сообщала: «В воскресенье ночью во Владимирском клубе (там, где теперь Театр Ленсовета. — А. И.-Г.) за карточным столом после большого проигрыша умер от паралича сердца гражданин Николай Шур. Труп отправлен в больницу имени Жертв революции».

Что касается мошенничества, то его разновидности варьировались от простых до весьма замысловатых.

Гениально простой способ присвоения чужого добра придумал некий гражданин, по одним сведениям — Орлов, по другим — Березкин. Пользовался он и другими фамилиями, ибо по роду деятельности склонен был скрывать свое истинное «я»: профессиональный карманник, стяжавший известность в отделениях милиции Октябрьской железной дороги, он решил сменить ремесло хлопотное, требующее ловкости рук и отточенности движений, на интеллектуальную деятельность афериста. Едучи в поезде, заприметил пассажира, по виду — зажиточного мужичка из деревни, а при нем — куль немалого размера. Разговорились. Мужичок оказался гражданином Лебедевым, направляющимся в Ленинград с благой целью — продать сало, почти три пуда. Паровоз, пыхтя и скрипя, подкатил к перрону Октябрьского вокзала. Крестьянин, при помощи разговорчивого попутчика, выволок свой товар из вагона… Тут Орлов-Березкин ему и говорит: «Зачем, мол, тебе, дядя, таскаться по городу с этим грузом? Ты сдай его в камеру хранения: есть тут на вокзале такое место, где за твоими вещами присмотрят и тебе за них квитанцию дадут, а сам пойди по лавочкам, поспрошай, кому твое сало нужно. Договоришься — придешь, заберешь». Уговорил. Вместе они дотащили куль до камеры хранения, вместе его на полку запихали. Мужик квитанцию получил, с попутчиком распрощался и пошел по нэповским магазинам, думая про себя о том, какие душевные люди в Ленинграде проживают. Долго ли, коротко ли — нашел крестьянин покупателя, сторговался, вернулся на вокзал за грузом, в окошечко квитанцию сует — а ему оттуда отвечают: «Ваш груз уже забрали!» — «Как забрали? Кто забрал?» — «Да как же, недавно приходил такой приличный, я, говорит, квитанцию потерял, но номер, говорит, помню — выдайте! Как выглядит тара — описал; что в ней хранится — рассказал. Ну, мы видим — его багаж, мы и выдали. По инструкции…» Гражданин Лебедев за голову схватился, в милицию побежал. На его счастье, ловкого Березкина хорошо с ним знакомые милиционеры по описанию узнали и быстро нашли. Он не запирался: пока мужик квитанцию оформлял, ему ничего не стоило, заглянув через плечо, увидеть номер и запомнить. Ну а остальное — результат уверенности в себе и обаяния.

Если для «щипача»-карманника главный рабочий инструмент — руки, чувствительные и тонкие пальцы, для «шниффера», взломщика сейфов, — чуткое ухо (замок слушать), то для мошенника — это обаяние и вызывающая доверие внешность. Безусловно, этими качествами обладал гражданин Сосновский, представитель Тихвинского райсоюза, приехавший в Ленинград зимой 1925 года по делам закупок всяческих приятных и полезных товаров для родимой организации. У «здорового частника» нэпмана Григорьева он никаких сомнений и подозрений не вызвал, тем более что познакомились они через кого-то из знакомых торговцев. Документы тоже оказались в порядке. Доверенность на покупку товаров и на оформление кредита была скреплена всеми нужными печатями и заверена нотариусом. Так что Григорьев рад был отпустить Сосновскому в кредит немалую партию конфет — на 6658 рублей. Пусть и в Тихвине узнают, что такое сладкая жизнь! Сосновский забрал груз, душевно попрощался и уехал. И все же осторожный Григорьев решил проверить, что и как и прибыл ли товар по назначению. Телеграфировал в Тихвин и с интересом узнал, что никакого Сосновского там знать не знают и вообще никого за конфетами в Питер не посылали. Григорьев, понятное дело, побежал в милицию — и вскоре любитель сладкого был задержан в Москве. Оказался он никаким не Сосновским, а Натенбергом, уже приобретшим известность в милицейских кругах аферистом.

Так же и некий неизвестный гражданин вызвал чувство полного доверия у частного торговца Корпусова — до того даже, что сей последний не удосужился узнать имя и фамилию гражданина. А сошлись они на том, что безымянный дяденька (по виду — честный такой, простоватый крестьянин) продаст Корпусову несколько бочек масла, отличнейшего, вологодского. Масло, понятное дело, хранится на складе. Они оформили документы, мужичок получил 700 рублей задатка — и был таков. Корпусов же, отправившись на склад, действительно обнаружил там нужные бочки. Но вместо масла нашел в них подпорченную солонину, которая не стоила и трети уплаченного задатка.

Уверенность в себе и умение внушать доверие нужны не только в делах торговых. Может быть, еще важнее эти качества в такой выдающейся и вечной отрасли жульничества, как мошенническая медицина. Пациенты и пациентки, приходившие, например, к врачу С. Ф. Буляшевскому в его частный кабинет на Съезжинской улице, дом № 11, настолько бывали очарованы внушительным видом доброго доктора и весомостью его ученых речей, что им и в голову не приходило поинтересоваться, имеет ли он право на медицинскую практику. Этим заинтересовались те, кому следует. И выяснилось, что Буляшевский никакой не врач и даже не ветеринар, медицинского образования не имеет, а уж чем и как лечит больных — бог весть. На квартире у него обнаружили множество всяких трав и снадобий самого сомнительного свойства. Хорошо еще, что доктор не принуждал пациенток ради исцеления к половому соитию, как это делал его коллега по фамилии Шах, бывший слесарь, чудесным образом причисливший себя к лику медицинских работников (о его проделках подробнее в главе «Айболиты, они же Бармалеи»).

Вообще-то, способы мошеннической деятельности со временем меняются мало. Мы постоянно слышим о том, что те или иные люди и организации берут с граждан деньги за грядущие услуги, но не спешат их осуществить, а то и благополучно исчезают, оставив с носом доверчивых простаков. Безработица естественным образом порождает такой вид мошенничества, как выманивание денег под будущее трудоустройство. В 1925 году, когда в Ленинграде безработица (истинная, а не мнимая, как сейчас) была подлинным бедствием едва ли не для трети населения, некто В. А. Пай взял на себя благую миссию по трудоустройству граждан. Безработным он обещал более или менее приемлемые по тем временам рабочие места — уборщицы, сторожа, дворника, а то и почище, продавца или кассира. И при этом ничего не просил себе за труды. Только брал по рублю с носа на покупку совершенно необходимых анкетных листов. Потом безработные долго ждали, а еще потом благодетель с неподдельным сожалением сообщал им, что искомое место уже занято… Рублей, естественно, не возвращал.

Мошенничать можно в одиночку, но надежнее в компании. Наилучший способ группового жульничества — при условии наличия неистребимой и вездесущей российско-советской бюрократии — образование контор типа «Рога и копыта». Это отнюдь не изобретение Остапа Бендера. За пару лет до его появления на свет из-под пера Ильфа и Петрова, к примеру, граждане Гаман, Дразнин и Купин решили завести в Ленинграде частное дело вполне в духе времени и в русле партийных решений об электрификации всей страны. Создали организацию под названием «Электротехбюро». Цель — якобы ремонт, перепродажа, сбыт электротехнических приборов. Завели печать, бланки, все нужные бумаги, дали объявления в газетах. В скором времени заказы пошли от частных лиц и от учреждений; авансы, переводы — словом, деньги. Только заказанной техники никто из клиентов получить не успел. Как оказалось, ни разрешения на ведение такого рода деятельности, ни самой конторы, ни, подавно, электроприборов в реальности не существовало, а документы, печати и прочие деловые атрибуты были фальшивые.

Хотя методы мошеннического отъема денег принципиально одинаковы во все времена, каждая эпоха придает деятельности комбинаторов свой колорит. Мошенники времен нэпа охотнее всего использовали идеологически выдержанный красный цвет. А замысловатые названия партийно-советских органов и фамилии вождей частенько служили своего рода прикрытием.

В конце 1923 года в Петрограде объявился товарищ Хотин. Это был солидный, конечно же известный в Москве хозяйственный работник. Во всяком случае, таковым он представился в правлении Петроградского отделения Главпромрыбы уполномоченному Емельянову, замещавшему уехавшего в командировку начальника. Уверенным тоном Хотин поведал Емельянову, что отбывший начальник принял его на работу, только вот оформить не успел. Простодушный Емельянов поверил. Хотин быстренько получил аванс 50 рублей, оформил себе командировку в Мурманск, под это дело получил еще 50 рублей командировочных. И нет чтобы скрыться с денежками! Через пару дней в кабинете все того же доверчивого уполномоченного Емельянова раздался телефонный звонок. Властный, убедительный голос в трубке представился: «С вами говорит член ВЦИК Феликс Кон». И сообщил, что, мол, вашего ответственного сотрудника товарища Хотина на вокзале обокрали. Он, бедный, не знает, что делать. Вы уж выдайте ему 30 рублей под мое поручительство. И выдали! Все это время «ценный кадр» жил в фешенебельной гостинице «Интернациональ», ел и пил там бесплатно, пугая гостиничный персонал громким титулом члена ВЦИКа. Конечно же, Емельянову сам он и звонил. В общем, там же, в гостинице, псевдо-Кона «накрыли» давно интересовавшиеся им агенты Угрозыска.

Лихо сработал юный ленинградец по фамилии Брегин, 16 лет. Где-то он достал бумагу с оттиском печати ЦК комсомола, по ней вырезал из линолеума поддельную печать и отправился на заработки в Москву. Там пробрался в здание Госбанка и, используя обаяние молодости, уговорил какую-то дурочку-машинистку напечатать бумагу следующего содержания: мол, ему, комсомольцу Брегину, поручается получить в кассе Госбанка 3000 рублей для Ленинградской организации КСМ. К этому удостоверению приложил сфабрикованную печать, поставил вымышленную подпись, а сверху присочинил резолюцию, якобы наложенную секретарем ЦК РЛКСМ товарищем Цейтлиным. Более того, прежде чем отправиться за червонцами, ушлый юнец позвонил директору банка, назвался по телефону Цейтлиным, «предупредил» директора о выдаче указанной суммы. И директор поверил. Бдительность проявил лишь рядовой сотрудник банка, к которому обратился посланец питерского комсомола за получением денег: он решил все же позвонить в ЦК РЛКСМ, уточнить детали. Тут выдержка изменила Брегину, он занервничал, стал уговаривать служащего «не беспокоить товарищей из цека» — на этом засыпался и был задержан.

В феврале 1925 года в Ленинграде милиция сцапала еще одного «Лжедмитрия». Некто И. Тимохин приехал в город трех революций из Тамбова, явился в одно из жилтовариществ, представил документы, конечно же фальшивые, о том, что он якобы член партии, руководил такими-сякими организациями — и был назначен на приятную, хлебную должность казначея дома № 2/44 по улице Алексеева. И там вскоре обнаружилась растрата: невесть куда пропали 900 рублей. Когда за казначея взялась милиция, выяснилось: Тимохин параллельно вымогал деньги и пользовался бесплатными услугами, выдавая себя за члена Ленгубисполкома и Ленинградского губкома партии.

А за полгода до этого в Ленинград была доставлена — тоже из Тамбова — аферистка Смирнова (она же Чистякова, она же Царева), из того же племени, что и Шура Балаганов: так сказать, дальняя родственница лейтенанта Шмидта. Свой криминальный путь молодая интересная особа начала в Ленинграде с того, что обокрала собственного отца. Затем отправилась гастролировать в Череповец, Вологду, Кострому. Дерзкая мошенница, для которой явно не было ничего святого, выдавала себя за племянницу члена ЦК РКП(б) товарища Каменева, ни много ни мало. Представляясь таким образом, она знакомилась с попутчиками в поездах, а также проникала в кабинеты ответственных работников, где совершала кражи. Ее было поймали бдительные милиционеры города Череповца… Но тут выяснилось, что самозваная родственница Каменева-Розенфельда беременна, и суд освободил ее от наказания. Через несколько месяцев (как-то решив вопрос беременности? или родив? об этом источники не сообщают) гражданка Смирнова «засыпалась» на том же самом роде деятельности в городе Козлове Тамбовской губернии. Откуда и была этапирована для проведения следственных действий по месту жительства.

История эта не имеет отношения к Питеру. Но больно уж занимательна.

Киев, центральный телеграф. Неизвестный гражданин лет тридцати с небольшим, представительной наружности, одетый не по-нэпмански, а по-партийному во френч, уверенным шагом направляется к дверям аппаратной. Посторонним туда вход, естественно, запрещен. Гражданина останавливают у порога. Гражданин начинает горячиться, шуметь и требовать, чтобы его впустили в служебные помещения. При этом он кричит:

— Да вы знаете, кто я такой?! Да вы знаете, с кем разговариваете?! Я член Всеукраинского ЦИКа Советов! Я председатель Харьковского губисполкома!

При этом гражданин размахивает удостоверением, очень похожим на настоящее. В нем написано фиолетовым по белому, что «дано сие товарищу Федотову в том, что он действительно является членом ВУЦИКа».

— Да что же вам, товарищ, в аппаратной нужно? — с мукой в голосе спрашивает сотрудник телеграфа.

— Мне нужно проверить, нет ли там у вас контрреволюционеров. Я действую от имени и по заданию ГПУ!

Такая или примерно такая абсурдная сцена разыгралась в самом сердце Советской Украины в конце 1924 года. Надо отдать должное работникам телеграфа: они не испугались страшного слова «гэпэу». Они вызвали милицию. Несмотря на важный и вполне начальственный вид, было что-то несолидное в манерах странного визитера. Да и предлог для вторжения выглядел сомнительно: если бы ГПУ хотело, оно бы само приехало. Милиция явилась незамедлительно, негодующего гражданина доставили в отделение, а оттуда — ввиду важности персоны — в губотдел НКВД. Там уж выяснили: удостоверение подлинное, а вот фотокарточка на него наклеена новая. Владелец документа сознался: никакой он не Федотов, а Константин Эмертели. Пару дней назад был в Харькове, по улице шел-шел — и удостоверение нашел. Фотографию содрал, свою наклеил. И решил поразвлечься. Забавно, мол, как люди реагировать будут. В общем, извините, товарищи милиционеры, виноват, отпустите, больше не буду.

Но милиционеры стали наводить справки. Тут же выяснилось, что гражданин с удостоверением на имя Федотова уже успел «засветиться» в разных городах и ситуациях. В Киеве на вокзале он шумно требовал для себя отдельное купе в международном вагоне. В Москве — бесплатные места в одном из театров. В общем, навел шороху. Наконец связались с Харьковом. И тут выяснилось, что предгубисполкома товарищ Федотов недавно попал в неприятнейшую переделку. В поезде по дороге из Крыма, где он отдыхал от трудов праведных, у него стибрили чемодан с вещами, деньгами, документами и именным браунингом. Причем Федотов подозревал попутчика, обаятельного молодого человека, весельчака и говоруна. Тогда нагрянули на квартиру, которую снимал Эмертели. И при обыске нашли часть председателевых вещей и тот самый браунинг.

Ситуация стала проясняться. Подняли дела. И оказалось, что еще в 1923 году при похожих обстоятельствах были похищены документы и вещи у сотрудника ГПУ города Бахмута товарища Донца. А через некоторое время в Елизаветграде двое неизвестных, пользуясь служебным удостоверением на имя Донца, стали совершать обыски и вымогать деньги у граждан. Парочку удалось накрыть и арестовать. Злоумышленники оказались братьями Константином и Леонидом Эмертели. Они уже не в первый раз промышляли тем, что, благодаря обаянию и хорошим манерам, втирались в доверие к пассажирам поездов, похищали их вещи и сматывались. По-видимому, на прокурора Елизаветграда братцы тоже произвели благоприятное впечатление. Они были выпущены под подписку о невыезде. Этой же ночью они взломали двери камеры нарсуда первого участка, похитили из шкафа свое дело и скрылись в неизвестном направлении. Видимо, поэтому задержанный на киевском телеграфе Эмертели не стал скрывать свое имя: дело-то его давно было им же уничтожено.

Теперь, когда все это всплыло, Константина повезли под конвоем в Харьков — для выяснения разных обстоятельств. Неподалеку от станции Кононовка арестант попросился в уборную. Сопровождающий милиционер повел его по коридору. Возле уборной Эмертели вдруг резко рванулся в сторону, выскочил на площадку вагона и не раздумывая прыгнул на всем ходу вниз. Только через час конвой смог связаться с начальством; поднялась тревога. Впрочем, тревожились зря. Вечером того же дня возле Кононовки под железнодорожной насыпью был обнаружен труп молодого мужчины. Выпрыгнув из вагона, Эмертели ударился о железный столб и разбился насмерть. О местонахождении его брата милиция сведений так и не получила.

Пресса в Советской стране жила под игом ленинского догмата партийности. В газетах печатали не то, что хотел увидеть читатель, а то, что нужно было для его правильного воспитания в коммунистическом духе. Поэтому составить адекватное представление о запросах и потребностях советской читающей публики по содержанию газетных полос невозможно. Зато очень даже можно, листая подшивки старых газет, понять, какие проблемы вызывали наибольшее беспокойство у руководства партии и государства. В 1925 году одной из главных в ленинградской прессе становится тема борьбы с растратами, подлогами, взятками и иными подобными должностными преступлениями. Громоносные статьи о необходимости беспощадно бороться с этой отрыжкой проклятого прошлого из номера в номер появляются на полосах «Ленинградской правды» и «Красной газеты». Сообщениями о поимке очередных расхитителей народного имущества пестрят столбцы хроники происшествий. Рубрика «Из зала суда» заполнена репортажами с процессов над взяточниками, взяткодателями, растратчиками, махинаторами и прочими корыстолюбцами, пробравшимися в ряды служащих советского партийно-государственного аппарата.

Эпидемия должностных преступлений на почве корысти началась после денежной реформы, в 1924 году, когда на смену никчемным бумажкам-совзнакам пришел полновесный, конвертируемый советский рубль, имеющий золотое и серебряное обеспечение. Брать взятки стало легко, расхищать социалистическую собственность удобно, а тратить денежки на сладкую жизнь во всевозможных клубах, игорных домах и ресторанах «с кабинетами» — приятно и престижно. За год-полтора нэповский Ленинград оказался охвачен вакханалией хищений, взяточничества и растрат, а суды завалены горами дел по статьям 113 (растрата, хищение денежных средств должностным лицом), 114 (дача и получение взятки) и 116 (подлог) тогдашнего Уголовного кодекса. Положение сделалось настолько серьезным, что весьма солидные советские руководители сочли необходимым высказаться по данному вопросу в прессе. «Растраты вырвать с корнем!», «Учесть уроки растрат!», «Рабочие, крестьяне, служащие, выявляйте растратчиков!» — под такими заголовками, напоминающими призыв «В атаку!», печатаются статья за статьей. Подписи под ними все серьезные: помощник прокурора Верховного суда СССР товарищ Кондрушкин, ответственный секретарь Губпросвета товарищ Моисеев, член президиума Государственной контрольной комиссии товарищ Трофимов, прокуроры, судьи…

2 июля 1925 года в «Красной газете» была опубликована статья председателя Ленинградского губернского суда Ф. М. Нахимсона. Товарищ председатель ознакомил общественность с тревожными цифрами и фактами. Только за первую половину года в Ленинграде суды рассматривали 241 дело о растратах, по этим делам проходил 281 подсудимый, осужден 231. Это вдвое больше, чем в 1924 году! Приговоры вынесены в основном суровые: 181 человека — в тюрьму, 38 отделались условным осуждением, 12 — исправительными работами или иными наказаниями. Масштабы хищений по советским меркам значительные: из того же числа дел в 33 случаях удалось доказать факт растраты на сумму свыше 1000 рублей, в 42 — от 500 до 1000, в 98 — от 100 до 500, и лишь 58 расхитителей довольствовались скромными растратами в пределах до 100 рубликов. Должностным воровством, так или иначе, в одиночку и группами занимались рабочие (90 осужденных), крестьяне (20), нэпманы, кустари и иждивенцы (31) и, конечно же, служащие: 140 осужденных, то есть половина! Крали из государственного кармана (82 случая), из копилок и касс общественных и кооперативных учреждений (74), из загашников частных предприятий (39). Заметим, что общественными организациями юридически считались компартия, комсомол и профсоюзы. Так что в четырех случаях из пяти расхитители тибрили, лямзили и тырили именно социалистическую собственность.

Как бы в подтверждение своевременности призыва на борьбу с негодяями вопиющие факты хищений раскрывала перед читателями «Красной газеты» рубрика «В суде».

Заведующий почтовым отделением № 21 Федоров похитил 1150 вверенных ему государством рублей: жениться, мол, задумал, надо же свадьбу по-человечески справить. Да и родня невесты жадная: что же это за жених, говорят, который не при деньгах? Секретарь месткома текстильного синдиката Корнеев запустил лапу в профсоюзную кассу и утащил оттуда свыше 1000 рублей на личные нужды. Служащий издательства административного отдела «На посту» Захаревский безвозвратно позаимствовал у родного учреждения 10 червонцев; пикантность ситуации заключалась в том, что учреждением этим было Управление гормилиции: «На посту» — милицейский журнал. Далее в той же колонке — сообщения еще о пяти растратчиках, укравших у советского общества в совокупности около 15 000 целковых.

Заклинания Нахимсона и других ответственных служителей Фемиды не помогли. Из номера в номер ленинградские газеты продолжали оповещать читателей о выявлении новых фактов растрат и о судебных процессах над растратчиками.

В том самом номере «Красной газеты», где была помещена статья главного ленинградского судьи, промелькнуло и сообщение о привлечении к ответственности финагента 42-го налогового участка И. А. Никтус-Максимова. Обладатель двойной фамилии «нагрел» государство, коему обязался служить, на 565 рублей. Пойманный за руку растратчик во всем сознался, слезно покаялся, а поступок свой объяснил исключительно тяжелым материальным положением. Во все времена нечистые на руку чиновники находили себе оправдание в этом самом «тяжелом материальном».

Однако в большинстве случаев собратья Никтуса по роду службы улучшали свое положение иными, более профессиональными способами.

Надо заметить, что в годы нэпа в Советской стране был создан налоговый аппарат, который знаток дела Остап Бендер не без оснований называл «сверхмощным». Налоги взимались со всех граждан, занимающихся частным предпринимательством, то есть с нэпманов. Налоги тяжелые, и выжимались они беспощадно. Любой нэпман много бы дал за то, чтобы хоть отчасти облегчить себе податное бремя. И давали. В лапу. Фининспекторам. Чаще всего сходило гладко. Поначалу. Но компетентные органы не сидели сложа руки. И потом, рано или поздно, чиновник-взяточник и частник-взяткодатель попадали на Фонтанку, дом № 16, в здание Губсуда (позднее — Облсуда).

О самом крупном деле такого рода написал рассказ работник Генпрокуратуры и по совместительству член Союза писателей Л. Р. Шейнин. Рассказ называется «Волчья стая» и основывается на личных воспоминаниях автора, ведшего следствие по этому делу. В заурядно-криминальную основу вплетена романтическая драма следующего содержания.

В 1928 году к уголовной ответственности была привлечена большая группа фининспекторов и нэпманов, получавших и дававших взятки. Среди них оказался — о позор! — сам начальник Налогового управления Ленинградского облфинотдела, фигурирующий у Шейнина как С. С. Тер-Аванесов (настоящая фамилия, насколько нам удалось выяснить, — Тер-Степанов). Его арест для подавляющего большинства сотрудников и подопечных был подобен грому среди ясного неба. Тер-Аванесов слыл человеком суровым и неподкупным, самые ушлые нэпманы, умевшие подобрать ключи к сердцу любого фининспектора, между собой называли его: «Тер, который не берет». Но диавол искусил Адама при помощи Евы, и то же самое произошло с нашим героем. В свои 50 лет он, старый холостяк с брюшком и лысиной, влюбился со всей возможной в таких случаях страстью в молоденькую машинистку из машинописного бюро облфинотдела. И вскоре женился на ней. Вот тут-то кое-кто из хитроумных предпринимателей нэповского Ленинграда обрел надежду: а вдруг и к неподкупному Теру удастся найти подход?

Молодая жена, понятное дело, стала скучать при пожилом и вечно занятом на ответственной работе муже. Не замедлил появиться молодой утешитель. В один мрачный вечер, придя домой со службы, Тер-Аванесов застал жену в истерике, в слезах. Что случилось? Ах, Жоржик, ее молодой Жоржик, оказывается, проиграл в карты во Владимирском клубе 10 000 и решил покончить с собой. Она любит его (любит, любит!!!) и отправится на тот свет вслед за ним. «Милый, умоляю, найди эти десять тысяч, достань, попроси, найди; спаси меня и его, я буду всегда любить тебя как родного папу» — ну и так далее. Потрясенный, несчастный, на все готовый муж не спал ночь и еле-еле дотащился на следующий день до своего служебного кабинета. В приемной его дожидался владелец лакокрасочных предприятий известный нэпман Кюн. В чем дело? Ах, мелкие жалобы на налогообложение. Слово за слово, и в тиши начальственного кабинета Кюн осторожно предложил Теру 10 000 за снижение налога. Те самые 10 000, которые могут спасти жизнь любимой Гале и ее, будь он неладен, Жоржику. И Тер согласился.

Впоследствии мелодрама была разыграна еще раз — с участием другого видного нэпмана. Тер попался на крючок. Излишне объяснять, что проклятый Жоржик, смазливый оболтус сутенерского типа, был специально подобран Кюном и подсунут скучающей дурочке Гале. История грехопадения Неподкупного длилась недолго — компетентные органы не дремали. Через полгода после первой взятки Тер-Аванесов был арестован, вскоре сысканы и преданы Фемиде и те, кто давал ему деньги для продолжения странной любви «на троих». Тер получил десять лет, Кюн — пять. А следователь Шейнин справедливо гордился тем, что ему удалось посадить и Жоржика, хоть и на куда меньший срок.

Эта история рассказана все-таки писателем, пусть и носившим прокурорские погоны. Поэтому за ее стопроцентную достоверность мы поручиться не можем. А вот что говорят о похождениях фининспекторов сухие строки судебной хроники.

В августе 1925 года был арестован фининспектор 65-го участка Васильев. В течение двух лет он систематически брал взятки со своих подопечных. Началось все с Владимирского клуба. Крупье клуба, некто Аваш, задолжал крупную сумму, его имущество оказалось под угрозой описи и продажи с торгов. И как раз в этот момент — неприятность какая! — приходит фининспектор Васильев и с неумолимой строгостью начинает высчитывать налог. От названной цифры у Аваша подгибаются коленки. Видя его невменяемое состояние, Васильев тихо называет свой домашний адрес и так же тихо уходит. Через пару дней Аваш отправляется по указанному адресу — естественно, не с пустыми руками. Между «здоровым частником» и представителем государства возникает взаимопонимание, налог снижен, выкрутиться можно. Помимо владимирского крупье Васильев имел дела с владельцами магазинов. Брал товарами: приходит, смотрит — хорошая, мол, шубка, жене бы пошла, жаль только, денег нет… Выразительный взгляд в глаза владельцу. И нэпман быстренько велит приказчику упаковать товар и доставить его уважаемому товарищу на дом. Налог снижается под крючкотворным предлогом.

Спустя пару дней после ареста Васильева под следствие и суд угодил его коллега из 38-го участка Рябов. На этого донесла собственная жена, когда случайно узнала сокровенную тайну: ее муж уже полтора года состоит в постыдной связи с гражданкой Хямалайнен. И даже строит планы развестись с законной супругой и жениться на упомянутой гражданке. Материальная подоплека дела такова. Пылкая Хямалайнен работала продавщицей в магазине, принадлежавшем ее родной сестре Буряковой, по адресу: проспект Карла Либкнехта (Большей проспект Петроградской стороны), дом № 88. Торговали всевозможными сластями, чаем и колониальными товарами. Навещавший сию торговую точку по долгу службы участковый фининспектор Рябов оказался большим любителем сладенького. Поначалу он пользовался конфетами и рахат-лукумом, но вскоре переключился на молоденькую пухленькую продавщицу. Естественно, за полученное удовольствие искусно снижал хозяйке Буряковой налоги. А вскоре в его голове сложился иной замысел: жениться на сладкой девице, войти в дело и стать совладельцем магазина, скучную же фининспекторскую службу бросить. Тут-то и проведала обо всем супруга. И несчастный отправился на нары.

Простым бесхитростным взяточничеством лихоимство красных чиновников не ограничивалось. Применялись и более сложные, квалифицированные схемы присвоения народного добра.

Фининспектор Рябов еще спокойно спал, посапывая, в объятиях нежной Хямалайнен, когда работники милиции и прокуратуры накрыли целую шайку расхитителей соцсобственности, свившую гнездо в профсоюзе работников народного питания. На своих коллег написал донос секретарь 3-го групкома союза Нарпит гражданин с говорящей фамилией — Хорьков. Как выяснилось в ходе следствия, преступную группу возглавлял сам председатель групкома Дуцман. Вместе со своей любовницей, молодой и интересной, тоже членом групкома Смирновой, а также с конторщиком Новиковым, заведующим красным уголком Меркуловым и вышеупомянутым Хорьковым хитроумный Дуцман организовал целую систему хищений профсоюзных денег. Тут были и фальшивые квитанционные книжки, в которых фиксировались заниженные суммы профвзносов, и подложные счета на якобы приобретенные товары, и поддельные отчеты, отправляемые в бухгалтерию губотдела, и «мертвые души», оформленные на бумаге и будто бы получающие зарплату, и тому подобные ухищрения. На присвоенные деньги веселая компания лихо кутила в увеселительных местах нэповского Ленинграда. С пафосом глубоко раскаявшегося негодяя гражданин Хорьков рассказывал на суде про кутежи и попойки, устраиваемые Дуцманом и Смирновой, про пляски на столах, раздевание догола, про шампанское и проституток. С особенным отвращением слушали граждане судьи и прокурор Крастин описание буржуазного танца фокстрот, который любили отплясывать профсоюзные разложенцы во время своих оргий. Итог прискорбен: Дуцману дали 8 лет, Хорькову — 5 (не помогло доносительство), Новикову и Меркулову — по 4 года. Смирновой, снисходя к ее молодости и приятной наружности, суд счел возможным назначить условное наказание.

У расхитителей социалистической собственности поистине не было ничего святого. Летом и осенью 1925 года Ленинград напряженно следил за ходом строительства Волховской ГЭС. Затеянная еще при Ленине стройка шла к завершению; вот-вот в город побежит по высоковольтным проводам электричество, от него закрутятся станки, загорятся печи заводов, сократится безработица, приблизится светлое коммунистическое завтра. И вот на этой-то стройке окопались враги, расхитители недостроенного социализма. Окопались они в отделе снабжения, а именно в продовольственной части.

Начальник продчасти Волховстроя Д. Крылов, по профессии юрист, организовал систему хищений, бесперебойно работавшую не менее трех лет. Главный метод, примененный им, на современном языке называется «откатом». К примеру, агентам по снабжению Аксенову и Исакову дается поручение: заготовить фураж для используемых на стройке лошадей. Выписывается аванс, понятно дело, завышенный (завышение покрывается фиктивными счетами). 10 % от своей прибыли Аксенов и Исаков тут же отдают Крылову. И расходятся, довольные друг другом. Величина отката варьировалась в зависимости от стоимости и степени дефицитности товара. Подрядчик Платонов, поставлявший Волховстрою доски и тоже имевший дело с Крыловым, откатил аж целых 50 %. О таких же зверских процентах поведали и другие контрагенты. Помимо этой схемы, Крылов не пренебрегал и простым сбытом имущества стройки «налево» или получением денег по подложным счетам.

У начальника продчасти все было схвачено. Еще весной 1923 года упомянутый снабженец Аксенов, которого Крылов уволил за какую-то провинность, написал в отместку донос на бывшего патрона и изобличающие документы приложил. Бумаги попали к агенту Угрозыска Абросимову. Но тот не спешил давать делу ход. И не зря: через пару дней Аксенов явился к Абросимову с деньгами. Учтя опасность, Крылов дал некоторую сумму Аксенову, тот поделился с сотрудником Угро — и дело замяли без малейшего шума. Только в конце 1924 года нагрянувшая на стройку ревизия смогла вскрыть многочисленные злоупотребления в продчасти. Крылов попал за решетку, а с ним к ответственности были привлечены еще 33 человека.

Широкое и глубокое море хищений и взяток открылось перед глазами следователей в 1925 году в связи с делом Семена Пляцкого. Тут даже нужно говорить о целой серии судебных процессов, связанных между собой личностью этого самого Семена. Всего по этим делам проходило свыше 150 подсудимых.

Сам Пляцкий был частным предпринимателем, «из бывших», крупным торговцем металлом. Неизвестно как, но за годы Гражданской войны он сохранил и приумножил свое дореволюционное состояние. В самом начале нэпа он уже владеет огромными Калашниковскими складами и складами в Гостином дворе, заполненными дефицитной сталью. Тут и начинается его взаимодействие с государственным аппаратом. Он поставляет металл заводам по завышенным ценам; никудышный продукт выдается при этом за высококачественный. Понятно, что заказы оформляются госчиновниками за те же откаты: стандартная ставка — 10 % от стоимости заказа.

Одни служащие шли на контакт с ушлым взяткодателем охотно, других он улавливал сам. К примеру, начальник хозчасти завода «Большевик» Каптеров не удержался, потратил государственные деньги, а тут ревизия. Куда деваться? И вот является Пляцкий и покрывает недостачу. В благодарность Каптеров заключает с Пляцким договор на поставку никуда не годной стали под видом и по цене высокосортной. На этом самом «Большевике» Пляцкий вскоре освоился настолько, что своих людей — Каптерова и Ревякина — поставил во главе отдела технических заказов и отдела снабжения. Служащие калькуляционного отдела находились у него «на жалованье» — регулярно получали фиксированные суммы за составление нужных счетов. Скажем, Пляцкий покупает у завода партию металлоизделий, калькуляционный отдел принимается за работу, и в результате себестоимость единицы продукции снижена с 1 рубля 80 копеек до 26 копеек. Все довольны, государство ограблено. Чуть ли не весь «Большевик» оказался на содержании у нэпмана. На следствии он признавался, что взятки, которые он давал руководителям завода, исчислялись тысячами рублей. Но подследственный скромничал: цена вопроса составляла как минимум десятки тысяч.

Масштабу деятельности Пляцкого можно только удивляться. А еще большего удивления достойно то, с какой охотой высокопоставленные советские руководители шли на должностные преступления, включаясь в систему хищений. Такая же картина, что на «Большевике», открылась следствию на заводе имени Карла Либкнехта (бывшем Русско-Французском), директор которого Лифшиц сбывал заводское имущество Пляцкому за 15-процентный откат. На заводе «Друг крестьянина» (бывший «Шпигель») заведующий коммерческим отделом Пранге за крупную взятку приобрел для завода 20 тысяч пудов (330 тонн) несортового железа. На Путиловском заводе крупные суммы от Пляцкого получал коммерческий директор Розовский. Что уж говорить, если начальник 2-го исправдома (то бишь тюрьмы) Линченко как-то раз попал под власть металлического короля. У Линченко обнаружилась недостача — 480 рублей, Пляцкий покрыл ее, а в благодарность Линченко заключил «левый» договор на поставку веретен для исправдомовских мастерских.

За два-три года Пляцкий полностью подчинил своему диктату ленинградский рынок металлов. Его арест в 1925 году повлек за собой волну арестов, явок с повинной, бегств и самоубийств хозяйственных работников ленинградских предприятий.

Другое масштабное дело о злоупотреблениях чиновников наделало шума в Ленинграде зимой — весной 1924 года. Расследованием дела ввиду его значимости занималось ГПУ. Под суд попали работники губотдела труда и связанные с ними лица — всего более 30 человек. В этом социально значимом учреждении образовалась сплоченная преступная группа, в которую оказались втянуты заведующий губотделом труда Колодеж (член РКП(б) с 1917 года), его заместитель Меркулов (тоже партиец, депутат Горсовета), Нивинский (инспектор губернской Рабоче-крестьянской инспекции), Биринский (член губернского экономического совещания), Казаков (ответственный работник губфинотдела) и другие серьезные люди. Верховодил всем молодой и энергичный заведующий Бюро общественных работ Мантейфель, 26 лет, беспартийный, по происхождению из мещан. В горячем 1919 году юный Мантейфель был, оказывается, судим за что-то судом Ревтрибунала, приговорен к расстрелу, который ему заменили шестью месяцами лишения свободы. Как видим, не испугался.

Деятельность группы, возглавляемой Мантейфелем, многообразна. Суду были представлены 378 подложных документов: подчищенные счета, фальшивые ведомости и тому подобные штучки. Или вот так: допустим, губотдел покупает партию сапог для раздачи их безработным. Появляются агенты некоей французской фирмы и предлагают партию — 29 тысяч пар. Запрашивают 8 рублей 80 копеек за пару (в дензнаках 1923 года, которые в несколько раз дешевле золотых). Это недорого, но беда в том, что товар-то никуда не годный, гнилой. Подручный Мантейфеля гражданин Рошфор (подходящая фамилия для переговоров с Францией) предлагает: зачем так дешево? Давайте по десятке, а разницу — нам! Другой участник переговоров, некто Фудим, набавляет еще: 13 рублей с полтиной! При оформлении договора французы выдают расписки на суммы еще большие. Всего из государственного кармана вытряхнуто 130 000 рублей золотом, из коих 84 000 получают французы, а 46 000 растекается по карманам сотрудников губотдела труда.

Другой источник наживы для Мантейфеля — то самое Бюро общественных работ, которое он до самого ареста возглавлял. Тут — широкое поле для деятельности. 3 миллиона рублей в дензнаках отпущено Наркомфином на эти самые общественные работы. Кругом царит безработица. Мантейфель, нанимая безработных, ставит им условие: от всех заработков они будут отчислять проценты ему и его подручным. Как установило следствие, только таким путем заведующий бюро огреб около 90 000, а руководитель работ Аверин — 35 000. Этого мало: составляются фиктивные ведомости на «мертвые души», выписываются расписки за премии, которые никто не получал, утверждаются раздутые сметы на орграсходы… Словом, Мантейфель действует вовсю при участии подчиненных, покровительстве начальников — Колодежа и Меркулова — и попустительстве контролеров из губфинотдела и Рабоче-крестьянской инспекции.

Все это закончилось мрачно. 16 апреля 1924 года Губернский суд вынес приговор по делу губотдела труда. Мантейфель и Меркулов услышали страшные слова: «приговорить к высшей мере социальной защиты — расстрелу». Из остальных подсудимых один приговорен к 6 годам, двое — к 5, четверо — к 4 годам; четырнадцать отделались годом-двумя, двое — штрафом. Семерых суд счел возможным оправдать.

Когда в феврале 1917 года революционеры, кухарки и интеллигенция ликовали по поводу свершающегося великого переворота, ими владела наивная вера: освободившийся от тысячелетнего ига народ заживет наконец «по правде», строя светлое будущее — без преступлений. Однако закончилась Гражданская война и оказалось, что в стране пролетарской диктатуры творятся преступные деяния, никак не обусловленные классовой борьбой. В том числе и обыкновенные убийства по стандартным, отработанным за всю историю человечества мотивам и сценариям. Причем совершаются во всех слоях общества. Едва родившейся советской милиции точно так же, как и (царствие ей небесное) прежней полиции, пришлось распутывать кровавые клубки криминальных драм, разыгравшихся и в пролетарской, и в мелкобуржуазной, и в комсомольской, и в кулацкой, и в бедняцкой, и в интеллигентской среде. Причем и способы человекоубийства оказались стары как мир. Эпоха лишь набросила на них характерно нэповское одеяние, придав своеобразный, хотя и поверхностный колорит.

По официальным данным, в 1925 году в Ленинграде (при численности населения около 1,5 миллиона человек) было совершено 164 убийства, 91 раскрыто. 11 убийств на 100 тысяч человек в год — много это или мало? Смотря с чем сравнивать. В императорском Петербурге, если верить полицейской статистике, убивали реже: в 1870-х годах на 100 тысяч жителей совершалось в среднем 2 кровавых злодеяния; к 1913 году эта цифра выросла почти втрое, и все же до показателей времен нэпа предреволюционной столице Российской империи было далеко. Если же сопоставить данные 80-летней давности с нынешними, то окажется, что они весьма похожи. Вот вам и строительство социализма с последующими перестройками под капитализм! От чего ушли, к тому и приплыли.

Спору нет, революция и Гражданская война изрядно понизили ценность человеческой жизни. После всех этих «чрезвычаек», «ревкомов», «троек» и «ревтрибуналов», тысячами отправлявших людей, зачастую вовсе ни в чем не повинных, «в штаб к Духонину», «на шлепку», «на допрос в небесную канцелярию», как-то легче стало взять и убить: соседа — из-за обыкновенной бытовой склоки, нэпмана в шубе — ради бобрового воротника, бывшую возлюбленную — дабы не тратиться на алименты, агента Угрозыска — в лихой бандитской перестрелке. Революция отменила заповеди Господни, в том числе и «Не убий!». Если раньше убийство воспринималось обществом как жуткий, мрачный и, может быть, порочно-заманчивый эксцесс, то теперь оно сделалось хотя и пугающим, и неприятным, но достаточно обыденным явлением, эдаким негативным фоном повседневной жизни. По этой причине в 1920-е годы дела об убийствах утрачивают былую резонансность. В залах заседаний дореволюционных судов яблоку негде было упасть во время такого рода процессов, газеты взахлеб писали о наиболее «роковых» и «кровавых» убийствах. Ко всему привыкшая советская публика годов нэпа склонна была интересоваться вредительствами и растратами или бандитскими разборками в Чикаго и зверствами китайских хунхузов. На страницах газет и журналов той поры в рубриках «Суд идет!», «Судебная хроника», «Будни милиции и Уголовного розыска» повествования об алиментных делах или квартирных склоках занимают куда больше места, чем лихо закрученные детективные истории про таинственных убийц и хитроумных сыщиков.

Работа «убойного цеха» в 1920-е годы шла по накатанной колее. На первом месте — убийства по корыстным мотивам, причем корысть-то чаще всего мелкая, порой просто грошовая. Беспощадные и смелые бандиты-налетчики вроде легендарного Леньки Пантелеева или Мишки Корявого как раз таки предпочитали избегать кровавой развязки, если в ней не было необходимости; а вот пьяненькие дяди Васи и безусые Петьки с Лиговки легко шли на душегубство ради двух-трех червонцев добычи. За мелкокорыстными убийствами следуют трагические эксцессы на бытовой почве — чаще всего, конечно, по пьянке. В этом отношении государственная сорокаградусная «Русская горькая» оказалась не лучше банального самогона, которым пролетариат и крестьянство Страны Советов заливали зенки прежде. Пьяные драки с поножовщиной на замусоренной и скользкой почве рабочих общежитий и коммунальных квартир нередко заканчивались отправкой одного из участников в морг, а другого — за решетку. Своеобразное сочетание корысти и бытовухи — убийства, вызванные нежеланием платить алименты. Это уже специфический феномен того полунищенского и беспутного времени. Волна такого рода преступлений в 1926–1927 годах вызвала серьезную обеспокоенность правоохранительных органов и ряд острых публикаций в прессе.

Разумеется, свой вклад в «убойное» дело вносили бандиты и налетчики, но с 1924 года их лихой промысел стремительно покатился под откос. Правда, отбиваясь от наседающих правоохранительных органов, бандиты отчаянно сопротивлялись, и именно в борьбе с ними чаще всего гибли сотрудники милиции. Нередко против милиционеров пускали в ход оружие самогонщики и содержатели притонов — и на этом фронте были убитые и раненые. Еще одна черта эпохи — большое количество немотивированных убийств, совершенных просто-напросто из хулиганских побуждений, или, как говорили тогда, из озорства. И наконец, последняя особенность — убийства, мотивы которых осложнены социально-политической враждой. Там, смотришь, кулацкие сынки после танцулек зарезали комсомольца, тут чистокровно-пролетарский Отелло на почве ревности придушил свою классово чуждую подругу.

Из всего этого мутно-кровавого потока можно выбрать — почти наугад — несколько дел. Тем более что в распутывании их малоприятных, а иногда по-обывательски скучных коллизий вырабатывался профессионализм питерского Угрозыска, ставшего к концу 1920-х, пожалуй, самым лучшим, боевым и эффективным в стране орудием борьбы с преступностью.

Маршрут «тройки», описанный в путеводителях того времени, для жителя современного Петербурга выглядит сущей китайской грамотой. По проспекту Карла Либкнехта трамвай выезжает на улицу Красных Зорь, пересекает Неву по мосту Равенства, далее катит по улице 3-го Июля, поворачивает на Международный проспект и делает кольцо на Московском шоссе у завода «Электросила». В современной расшифровке это выглядит так: Большой проспект Петроградской стороны — Каменноостровский проспект — Троицкий мост — Садовая улица — Московский проспект — «Электросила».

В один не очень-то прекрасный день 1924 года пассажиры «тройки», собиравшиеся выходить на конечной остановке, обратили внимание на довольно-таки объемистый бесхозный пакет, сиротливо лежащий в уголке вагона. Заинтригованная кондукторша подошла, взяла пакет в руки — и, вскрикнув, уронила его на грязный пол. Сквозь оберточную бумагу и рогожу явственно проступали пятна крови. Высунувшись в окошко, кондукторша отчаянно засвистела в свисток, на ее призыв поспешил постовой милиционер… Через полчаса в ближайшем отделении милиции пакет был вскрыт. В нем оказались ноги — да-да, человеческие ноги, отсеченные от туловища.

В тот же день какая-то праздная парочка, прогуливающаяся по Каменному острову и, видимо, в целях ознакомления с флорой и фауной забравшаяся в кусты, обнаружила там округлый предмет. Через секунду девица с пронзительным визгом выскочила из зарослей, ее спутник уже бежал во все лопатки в направлении ближайшего постового. Добежав, схватил за рукав и, не в состоянии что-либо членораздельно объяснить, притащил к проклятому месту. В кустарнике валялась отрезанная человеческая голова.

Все недостающее было найдено вечером того же дня. Сторож зала ожидания третьего класса Октябрьского (Московского) вокзала, обходя свои владения в полуночный час, узрел крупную бельевую корзину, задвинутую под скамью. Никого из пассажиров в столь позднее время поблизости не было. Побродив вокруг и около и не найдя возможного владельца багажа, сторож счел за благо позвать работников вокзала и на всякий случай милиционера. Корзину вытащили и вскрыли. К ужасу вокзальных служащих, в ней, завернутое в тряпье, лежало безногое и безголовое туловище мужчины среднего возраста. Эксперты-медики соединили три страшные находки: туловище, голова и ноги принадлежали одному трупу. По факту убийства было возбуждено уголовное дело. Расследование было поручено помощнику инспектора 1-й бригады Ленинградского угрозыска И. В. Бодунову, за полтора года до этого руководившего операцией по уничтожению банды Леньки Пантелеева.

Один из лучших сотрудников Угрозыска оказался перед сложной задачей. Для начала надо было установить личность убитого. Но как? Ни особых примет, ни одежды, ни личных вещей, ни, понятное дело, документов в распоряжении следствия не было. Исследовав труп, Бодунов внимательнейшим образом принялся изучать корзину и тряпье, в которое было завернуто туловище. И здесь его ждала маленькая, но важная находка: обрывок газеты «Правда» и, по счастью, то самое верхнее поле первой полосы, на котором почтальоны пишут фамилию подписчика. Бодунов прочел бледную карандашную надпись: «Чиков». Это был след. Подняли картотеку паспортного стола. В Ленинграде оказалось около трехсот жителей по фамилии Чиков, но лишь три десятка из них, как сознательные граждане, выписывали печатный орган ЦК партии, «Правду». Бодунов принялся опрашивать сознательных Чиковых и довольно скоро нашел одного подходящего. К убийству тот, правда, отношения не имел, но сообщил, что злополучный номер «Правды» отдал приятелю. От приятеля газета попала к некоему Николаю Тимошину. Этот последний давненько был на худом счету у милиции: в местном отделении сильнейшим образом подозревали, что он с братом Иваном занимается самогоноварением и сбытом «левого» алкоголя.

Изучая окружение Тимошиных, Бодунов выяснил, что проживавший с ними в одном доме некто Анисим Горбачев недавно исчез. Было проведено опознание, и соседи твердо заявили: расчлененное тело принадлежит не кому иному, а именно Анисиму Горбачеву. Более того, они сообщили, что в последнее время между Горбачевым и Тимошиными пробежала черная кошка. Анисим все грозился пойти и донести на них в милицию: мол, самогонку гонят и из-под полы продают. Братьев арестовали, при них обнаружили кое-какие вещи убитого и возможные орудия убийства и расчленения. Под давлением улик оба Тимошиных сознались: это они убили Горбачева, опасаясь с его стороны страшного доноса.

Надо сказать, расчленение стало у ленинградских убийц тех лет чуть ли не самым «модным» способом сокрытия трупа. Видимо, это тоже психологическое наследие Гражданской войны с ее кавалерийскими рейдами и свирепыми сабельными ударами. Удивительно, до чего хладнокровно кромсали останки своих жертв тогдашние убийцы, порой даже слабые женщины.

К примеру, однажды в канаве рядом с Петергофским шоссе были найдены части человеческого тела, по ним удалось опознать одного молодого извозчика-финна из пригородной деревни. Вскоре следствие обнаружило телегу и упряжь, принадлежавшую убитому, по их местонахождению вычислили преступников. Убийство было совершено с целью завладения скудным имуществом несчастного парня, но самое удивительное, что организатором и непосредственной участницей безжалостного и свирепого злодейства оказалась бабушка — божий одуванчик, старуха почти 70 лет.

Или вот другой случай. 16 февраля 1926 года гражданка Шевчек, рабоче-крестьянского происхождения, беспартийная, проходя по улице Каляева (бывшей Захарьевской), неизвестно за каким дьяволом сунулась в подъезд полуразрушенного еще с революционных времен дома № 20. Так же неизвестно, с какой целью она шаталась по темным и загаженным закоулкам первого этажа. Однако известно, что в одном из углов она приметила большой мешок, как ей показалось вначале, с мясом. Мяса, правда, было что-то очень много; попытавшись извлечь из мешка кусок, гражданка с ужасом обнаружила, что держит в своих руках человеческую руку, к тому же еще и волосатую. Естественно, бросилась в милицию. Прибывшие на место жуткой находки милиционеры констатировали: в мешке свалены части расчлененного тела мужчины. Не было только головы. Здание было тщательно обследовано, и вскоре нашли недостающую часть трупа. По этой находке довольно-таки скоро удалось опознать убитого: им оказался некто Илья Прокофьев, по профессии извозчик, а по призванию — пьяница, матерщинник и дебошир, хорошо известный обитателям расположенного неподалеку дома на улице Воинова (Шпалерной), где в коммуналке проживал со своей женой Евдокией.

Судебные медики исследовали труп. Судя по характеру повреждений, покойный был сначала оглушен ударом тупого орудия по голове, затем ему перерезали горло ножом, а затем вовсе начисто оттяпали башку. Чтобы проделать такое, понятно, не обязательно обладать большой физической силой — сможет и женщина. Последнее заключение было важно для следствия, и вот почему. Внимание красных сыщиков с самого начала привлекла супруга покойного, Евдокия Алексеевна Прокофьева, тоже рабоче-крестьянского происхождения, беспартийная, 28 лет от роду, в некоторых кругах более известная как Дуся со Шпалерной. Выяснилось, что она была просто-напросто профессиональная уличная проститутка, своим промыслом занималась с согласия и при помощи мужа-извозчика, который охотно сводил ее с клиентами, а потом вместе с супругой пропивал гонорар. Однако, по свидетельствам всезнающих коммунальных соседей, в этом досточтимом семействе в последнее время наступил разлад. Супруги стали часто ссориться, их пьянки заканчивались матерной руганью, битьем посуды, беготней друг за другом с тяжелыми предметами и в конечном итоге побоями и визгами. Соседи видели и слышали, как Дуська, отступая от пьяного, злобного мужа, размахивала ножом, истерически кричала, что зарежет его. Ко всему прочему выяснилось еще и наличие у обоих супругов сифилиса, что едва ли могло способствовать сохранению между ними добрых отношений.

Евдокия Прокофьева очень скоро превратилась из свидетельницы в подозреваемую. Тому способствовали и некоторые факты из ее прошлого. И это были не только приводы в милицию за пьяные уличные скандалы или за драку бутылками в пивной. Несмотря на сравнительно молодой возраст, Дуся уже четвертый раз была замужем. Сам по себе этот факт в те годы, когда зарегистрироваться и развестись было проще пареной репы, никого удивить не мог. Но первый муж ее, некто Иванов, 60-летний старик, за которого 18-летняя Дуська выскочила еще до революции, погиб при невыясненных обстоятельствах — в сточной канаве было обнаружено его тело без головы. Евдокия тогда была осуждена за соучастие в убийстве мужа, но, снисходя к ее возрасту и учитывая пролетарское происхождение, суд дал ей лишь 5 лет, освободили ее досрочно. Поразительным оказалось совпадение деталей того и этого убийств. В общем, против Прокофьевой было собрано достаточно улик и, несмотря на упорное запирательство, она была отдана под суд и признана виновной.

Не одни только ужасы с «расчлененкой» наполняли собой будни убойной бригады Угрозыска. Случались и трагедии с романтической подоплекой, с характерным для той эпохи социальным оттенком. Комсомолец пырнул ножом комсомолку за то, что она по-мещански отвергла его планы по реализации идеи свободной любви; молодой рабочий ограбил и убил кассира, чтобы доказать своей неверной возлюбленной, что он ничуть не хуже самого Леньки Пантелеева…

Чаще всего, однако, кровавые драмы с уайльдовским эпиграфом «Он убил ее, убил, потому что любил» разыгрывались на реалистической почве уплаты алиментов. Например, в седьмом номере журнала «Суд идет!» за 1926 год рассказывается о нескольких таких убийствах, причем в двух случаях жертвами оказались не только матери, но и маленькие дети. Характерная черта озлобленной, обесчеловеченной эпохи: убийцы-отцы не проявляли во время следствия и суда каких-либо признаков раскаяния.

А вот другого рода трагедия: про политически неграмотного Отелло и передовую Дездемону. Дело было в одном из сел Ленобласти, недалече от крупной станции Октябрьской железной дороги. В этом самом селе жил-был крестьянский парень, звался Степан Панков. Хороший парень: тихий, непьющий, работящий, все-то он горбатит — то в поле, то на огороде, то, глядишь, крышу починяет, то соседке-вдове за денежки забор поправлять возьмется. Жил Степан своим хозяйством, без отца, без братьев. Была у него мать, женщина не очень еще старая, суровая, властная и сущая скопидомка. Соседи жалели Степана: света не видит, все деньгу зарабатывает, матери ни в чем перечить не может, а той, как старухе из «Сказки о рыбаке и рыбке», все мало. Грамоте парнишка так и не выучился до 25 годов — опять-таки мать не велела, не мужицкое, мол, занятие книжки читать. Пусть председатель сельсовета буквы разбирает.

И вот при таком положении дел приезжает в деревню из Питера учительница. Товарищ Ольга Скрипцова. Молодая, интересная и незамужняя. Мало того — член партии. Как и при каких обстоятельствах познакомились Ольга и Степан — неизвестно, но между ними возникло взаимное притяжение. Она-то, то есть товарищ Ольга, конечно, объясняла себе и другим, что ею движет исключительно классовое чувство: как же так, молодой человек пролетарского происхождения вязнет в тине кулацко-мещанского быта и лозунги партии даже по складам прочитать не может. Вот она и взялась учить его грамоте. Но простодушный Степа, не видавший в своей жизни одновременно образованных и красивых девушек, вдруг почувствовал внутри себя явление какой-то странной и страшной силы, непреодолимо влекущей его к молодой учительнице, — той силы, которую романтики называют любовью, а наш несчастный герой, наверное, не знал, как назвать. Он поступил так, как единственно мог поступить: однажды вечером пришел к Ольге и предложил ей выйти за него замуж.

Ольга не сказала ни «да», ни «нет». Степан ушел восвояси, печальный, но не отчаявшийся. Кто знает, может быть, ему удалось бы со временем осуществить затаенную мечту и увидеть товарища Скрипцову хозяйкой в доме, матерью его детей. Но тут как раз из Ленинграда в деревню к родственникам приехал на каникулы студент Политехнического института, как оказалось, тоже комсомолец… В общем, Ольга сошлась со студентом. Или, может быть, так показалось деревенским сплетницам. Может быть, они сидели допоздна при керосиновой лампе и изучали последние брошюры товарища Семашко о внедрении гигиены в быт советской молодежи. Степан терпел эту муку, стиснув зубы.

Развязка оказалась внезапной. Студент позвал учительницу на сельхозвыставку в Москву. Они уехали. Через день Ольга вернулась. Панков притопал к ней в избу; учительница не обрадовалась его появлению, в ее глазах светилось что-то далекое и чужое. Неуклюже и не вовремя он пытался снова заговорить о браке. Она сказала ему как отрезала: в Москве вышла замуж за студента. Он выбежал на улицу, кинулся в свой дом, схватил ружье, прибежал обратно, с порога выстрелил в Ольгу, убил ее наповал, тут же в сенях выстрелил в себя: лишился глаза, но остался жив. По выздоровлении он был приговорен судом к десяти годам со строгой изоляцией.

И напоследок одна поучительная, почти святочная история из области убийств. Ее поведал на страницах журнала «Суд идет!» в январе 1926 года некий Бор. Годунов (мы полагаем, что это прозрачный псевдоним, за которым скрылся уже известный нам помощник инспектора, а впоследствии инспектор 1-й бригады Ленинградского угрозыска И. В. Бодунов).

Дело было еще в мае 1920 года. К следователю следственной комиссии Василеостровского района явился до крайности расстроенный старик и, сдерживая слезы, заявил об исчезновении сына, командира Красной армии. Милиция начала поиски. Установили, что пропавший общался с неким К., темным дельцом и спекулянтом. К этому «Ка» нагрянули с обыском, нашли армейскую папаху и ремень. Присутствовавший при обыске старик-отец побледнел и закачался при виде этих предметов: по его заверениям, это были вещи сына. И точно: на папахе обнаружилось клеймо той самой части, где служил пропавший. Но что ужаснее всего, роясь в куче грязного белья, милиционеры откопали простыню со следами крови. Дело начинало проясняться, принимая, увы, трагический оборот. К тому же этот подозрительный К. нервничал, сбивчиво бормотал про ремень и папаху, что их якобы красный командир проиграл в карты ему и его приятелю Г., а про пятна на простыне вообще ничего толкового сказать не мог. Позвали «Ге»; он тоже путался в показаниях, а карточный выигрыш отрицал. Тут взяли в оборот жену К., и она сразу же раскололась: чуть помявшись, заявила, что своими ушами слышала, как шептался ее муж с приятелем; они, мол, убили Петю, опоили, зарезали, а деньги и вещи забрали… Обоих собутыльников прямо с обыска увели в кутузку.

Через два месяца в ту же комиссию вдруг снова явился несчастный старик. Услышав его речь, следователь едва не свалился со стула. Смущенно улыбаясь и поминутно извиняясь, папаша поведал, что вчера от Пети пришло письмо: он жив-здоров и служит где-то в Туркестанском крае. Сыщики навели справки и, получив исчерпывающие ответы из всех официальных инстанций, отпустили невинно промурыженных за решеткой К. и Г. на все четыре стороны. Но вот жену Г. пришлось взять под стражу. Она, впрочем, и тут не упорствовала и сразу созналась во лжесвидетельстве. На недоуменные вопросы сыщиков тетенька простодушно ответила: ей, видите ли, хотелось пожить немного одной, без этого крикуна и выпивохи мужа. Папаху и ремень Петя действительно оставил в их доме после игры. А кровь на простыне — тут дама конфузливо потупилась — всего-навсего от месячных.

Жизнь — она во все времена, как говорится, не сахар. Мало нам того, о чем сама природа позаботилась, — болезни, голод и прочее, так еще плохие люди, преступники обижают, обманывают и мучают хороших людей. Слава богу, что есть профессии, смысл существования которых — установление справедливости, борьба со злом. Врачи и судьи в этом отношении занимают особое положение. Наказывая и исцеляя, они как бы исправляют поврежденные основы бытия, примиряют людей с природой и обществом. Да. А что, если они сами — преступники? Вот это как-то особенно страшно, ибо лишает надежды. Врач, который, вместо того чтобы лечить, коварно употребляет доверчивость больного в корыстных интересах… Судья, использующий власть и знание закона для того, чтобы надежнее замести следы преступления… Уж как ни привыкли мы к криминалу во всевозможных обличьях, но белый халат или судейская мантия на преступнике повергают нас в мрачное отчаяние. Восемьдесят лет назад советские судьи мантий не носили, белые халаты только-только становились непременным атрибутом медицины. Кругом бушевало море преступности. Служащие-взяточники, кассиры-растратчики, милиционеры-«оборотни» — постоянные персонажи газетных столбцов. Обыватель не знал, откуда ждать подвоха. Создавалась благоприятная психологическая почва для выявления «инженеров-вредителей», «врачей-отравителей», троцкистов-террористов, шпионов, пробравшихся на высшие государственные посты. В них поверили, потому что не знали, кому верить.

Судебная система, эта цитадель правопорядка, священная роща Фемиды, тоже не всегда сохраняла чистоту и невинность. Надо признать: Советское государство тщательнейшим образом следило за идейным и нравственным обликом судей. И в целом факты взяточничества, злоупотребления положением, шантажа и вымогательства со стороны советских судей были редким явлением. В Петрограде — Ленинграде они вообще единичны. И все-таки на общем мажорном фоне существовали отдельные недостатки.

Судебная система периода нэпа имела два основных звена: народный суд и Губернский (позднее — Областной). В нарсуде рассматривались мелкие уголовные дела и гражданские тяжбы. Нарсуды занимали то же место в судебной системе, которое в дореволюционной России принадлежало мировым судам. Тяжкие уголовные преступления — убийства, грабежи, разбои, квалифицированные кражи, хищения соцсобственности и т. п. — находились в подведомственности Губернского (Областного) суда. Судей и служащих Губсуда отбирали с особой тщательностью. А вот в народных судах в этом смысле иногда случались проколы.

В одном из народных судов Ленинграда пропали деньги. Суммы, которые были собраны за день по всевозможным судебным сборам и штрафам. Это выяснилось рано утром, когда народные судьи явились на службу. Надо сказать, что нарсуды в те времена довольно-таки широко и гибко применяли штрафные санкции — особенно за мелкое хулиганство, сопротивление власти, нарушение правил торговли и по иным тому подобным делам. Так что денег в судейском сейфе к вечеру накапливалось немало. И вот они пропали. Сейф был не взломан, а аккуратно открыт ключом. Орудовал свой человек. Ситуация складывалась скандальная. Вскоре прибыли сотрудники Угрозыска с собакой. И собака взяла след. В общем, довольно скоро четвероногий агент приволок сыскарей в вонючую и грязную коммуналку, что располагалась в соседнем здании. В комнате, сквозь замызганные окна которой едва пробивался солнечный свет, на кровати, на рваном одеяле валялся мертвецки пьяный субъект — сын сторожихи, охранявшей по ночам судебные помещения. При нем обнаружили бо́льшую часть исчезнувших денег. Пропойцу разбудили, доставили куда следует и допросили. С похмелья он не стал запираться, а поведал, что, пользуясь подслеповатостью матери, проник ночью в камеру народного судьи, сделал слепок с бесхитростного замка несгораемой кассы… Ну а дальше — кража, кабак, пропил целковых столько, сколько организм позволил… Тут его и накрыли. А судье вынесли порицание за допущенную при хранении государственных денег небрежность.

Но это заурядная история, подтверждающая лишний раз старую истину: не клади плохо, не вводи вора в грех. Совершенно вопиющая в идейно-политическом плане комедия с народным судьей разыгралась осенью 1923 года в прекрасном пригороде Петрограда — Стрельне.

11 сентября поздно вечером был совершен дерзкий налет на квартиру гражданина Климова, проживающего в поселке Володарский (бывшее село Сергиево). Налетчики ворвались в квартиру, связали жену Климова (самого хозяина в это время не было дома), похитили какие-то деньги и ценности и скрылись. Обычное по тем временам происшествие. Необычно в нем то, что среди налетчиков хозяйка опознала народного судью Стрельнинско-Володарского участка товарища Богданова. Собственно говоря, она самолично отворила дверь грабителям потому, что услыхала знакомый голос нарсудьи, требовавшего ее якобы по делу. Сотрудники милиции, проводившие дознание, допросили жену Богданова, и надо сказать, что она категорически отказалась подтвердить алиби своего супруга. С нескрываемым раздражением она заявила следователю, что муж ее непутевый, дома в ту ночь не ночевал и, где ошивался, она не знает. Искала, мол, этого пропойцу по всем стрельнинским пивным, в коих он имеет обыкновение проводить свой досуг, нигде не нашла, плюнула и отправилась спать.

Следствие занялось Богдановым — и вскоре выяснило много интересного о моральном облике служителя красной Фемиды. Оказалось, что совсем недавно Богданов растратил немалую сумму казенных денег, что в пределах своего участка он обложил данью нэпманов, в особенности владельцев пивных, завсегдатаем которых сам являлся. Что брал взятки; например, владельцу пивной Мушникову за мзду снизил в четыре раза им же самим наложенный за нарушение КЗоТа штраф. Вообще, как сказано в милицейских бумагах, «вел беспутный и роняющий в глазах населения авторитет судьи образ жизни». Заключалась поруха авторитета в том, что судья все свободное время проводил в увеселительных заведениях, пьянствовал, а денег не платил, «постоянно появлялся в публичных местах в пьяном виде, буйствовал и врывался в квартиры обывателей». Однажды, явно нетрезвый, он ворвался, размахивая револьвером и выкрикивая угрозы, в жилище честного нэпмана, владельца пивной Антонова. По словам «здорового частника», чуть было не застрелил его самого и его жену. Художества этого уникального жреца правосудия дополнялись еще и тем, что он «нередко в пьяном виде появлялся на судебных заседаниях. Однажды его пришлось прямо с судебного дела отправить для протрезвления в милицию». Как терпели все это стрельнинские обыватели — неизвестно. Только после совсем уж никуда не годной истории с ограблением Климовых им удалось избавиться от этого Степы Лиходеева в судейском обличье. Богданов перекочевал из кресла судьи на скамью подсудимых.

Обыватели уездного города N. («Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова) судачат, обсуждая болезнь мадам Петуховой:

«— Помрет старуха. Недаром Безенчук по городу сам не свой бегает.

— А доктор что говорит?

— Что доктор! В страхкассе разве доктора? И здорового залечат!»

Двадцатые годы — время героического становления советской системы здравоохранения, время романтической веры во всемогущество медицины, эпоха смелых исследований академика Павлова и популярных статей наркома здравоохранения товарища Семашко. А также — время обывательского неверия ни во что советское, в медицину в частности. И — добавим — время неслыханной доселе криминализации самой гуманной профессии.

Почву для развития криминальной медицины создавала вся система нэпа: наличие частного сектора плюс нарастающий тотальный контроль государства за теми сферами жизни, которые ранее считались делом сугубо личным. В криминальной медицинской деятельности тех лет можно выделить три основных направления. Первое — услуги бандитам. Как только в Европейской России завершилась Гражданская война, развернулась другая, не менее беспощадная война правоохранительных органов с бандитизмом. Перестрелки милиционеров с бандитами на улицах Петрограда, Москвы, Киева или Ростова стали почти что обыденным явлением. Раненых преступников, которым удалось скрыться, лечили частные врачи — нередко под угрозой оружия, а чаще — свои, нанятые. Тогдашний Уголовный кодекс сурово карал за недонесение. Хирург, извлекший пулю из бандитского тела и не донесший об этом куда следует, — становился преступником.

Другое направление — и самое массовое — криминальные аборты. По старому российскому законодательству «вытравление плода» являлось уголовным преступлением. Советское законодательство 1920-х годов разрешало аборт только по медицинским показаниям: при неправильном, опасном для жизни матери течении беременности, при кровотечении, а также в том случае, если мать страдала опасным хроническим заболеванием, например туберкулезом. При наличии в медицине развитого частного сектора проследить за исполнением этих требований было трудно. Рождаемость в СССР в те годы была высокой. Уровень жизни низким. А самое главное: революция изменила положение и социальную психологию женщин. Символ времени — женщина-работница, ударница труда; женщина — красный специалист, врач, учитель, инженер; женщина — руководитель, коммунист, партийная выдвиженка (как с иронией говорили в народе, «выдвиженщина»). Женщина-мать — почти анахронизм; слово «домохозяйка» звучит пренебрежительно, насмешливо. К этому надо добавить марксистскую догму: «Бога нет!» А следовательно, дети — никакой не дар Божий. Хотим — родим, не хотим — избавимся. Все это, вместе взятое, да еще в сочетании с модной проповедью свободной любви, привело к стремительному росту числа абортов. К началу 1930-х годов, как раз в эпоху первой пятилетки и «великого перелома», на одно рождение в Советской стране уже приходилось по три искусственных прерывания беременности. Кончилось дело тем, что в 1936 году аборты были в СССР вообще запрещены. Но вернемся к 1920-м годам.

Весной 1924 года в Ленинградском губсуде рассматривалось дело доктора Борисовского и акушерки Кузьминой. Исходная точка — смерть гражданки Рубцовой. Борисовский — владелец частной лечебницы. К нему обратилась Рубцова с просьбой помочь ей избавиться от нежелательного «плода любви». Законных оснований для совершения аборта не имелось. Но Борисовский — за деньги — нашел выход. Он намекнул пациентке: достаньте, мол, гражданочка, справочку от другого доктора, что у вас якобы кровотечения. И все будет в порядке.

Рубцова добыла (надо полагать, тоже не безвозмездно) такую бумаженцию. И с ней вернулась к своему благодетелю. Пациентку стали готовить к процедуре. Одно из мероприятий — очистительная клизма. Ставить ее должна была акушерка Кузьмина. Поставила. Через некоторое время пациентка почувствовала себя дурно. Начались судороги. Ее увезли в больницу памяти Жертв Революции (Мариинскую), и там она умерла. При вскрытии в организме обнаружено было смертельное количество сулемы. Как оказалось, акушерка по ошибке ввела несчастной вместо воды раствор этого яда, используемого врачами для дезинфекции. Сулема хранилась ненадлежащим образом, без этикетки и надписи «ЯД!». Этого уже было достаточно для возбуждения уголовного дела. А тут всплыла история с фальшивой справкой и незаконным абортом. В общем, суд вынес обвинительный приговор. Доктор получил год условно; на два года ему было запрещено заниматься врачебной практикой. Акушерка отделалась вдвое меньшим наказанием.

Другой случай. Летом того же 1924 года в Акушерско-гинекологический институт имени Отта была доставлена гражданка Андреева. Диагноз тяжелый: заражение крови и разрыв матки. Спасти больную не удалось, через сутки она умерла. Муж потерпевшей кинулся в прокуратуру, было возбуждено дело. Оказалось, что трагическому исходу предшествовал незаконный аборт, который осуществила на своей квартире некая гражданка Реймарс, 66 лет, не имеющая никакого права на медицинскую практику. Через пару дней состояние Андреевой ухудшилось, она обратилась к врачу Кацеленбогену. Сей слуга Асклепия оказался изрядным жуликом. Официально числился безработным, состоял на бирже труда и в то же время вел подпольную практику, — видимо, был связан с бандитами. Проведенное им лечение — выскабливание — привело пациентку на прозекторский стол. При обыске у Кацеленбогена нашлась расписка, якобы от потерпевшей. Перед грядущей операцией она заявляет, что «не пойдет в больницу, просит сделать ей операцию и никого не винит в ее исходе». Эксперты установили, что расписка поддельная, и хитроумный доктор отправился на скамью подсудимых.

Подобных историй можно привести множество. Но человеческая натура противоречива. В то время как одни женщины шли на смертельный риск, чтобы избавиться от будущего ребенка, другие готовы были на все, чтобы родить. С этим связано развитие третьего направления криминальной медицины, — заметим, буйно расцветшего в наше время, — а именно мошеннической медицины. Доверчивым гражданам и гражданкам дурили головы и дипломированные проходимцы, и безграмотные знахарки, и наглые шарлатаны, и обаятельные лжеученые.

Жил-был в Петрограде некто гражданин Шах. Принадлежал он к победившему классу: работал слесарем на Путиловском заводе. Однако что-то не устраивало его в пролетарском бытии. Может, денег мало зарабатывал. Может, со стороны слабого пола мало чувствовал внимания. В общем, году эдак в 1923-м товарищ Шах уволился с завода и занялся частной практикой. Врачебной. Хотя никогда никакого касательства к медицине не имел. В своей квартире на Моховой улице он открыл кабинет, где принялся лечить больных новомодным методом: «электризацией». По странному стечению обстоятельств подавляющее большинство обращавшихся к нему страждущих составляли женщины в репродуктивном возрасте. Врачеватель исцелял их от всевозможных недугов, но чаще всего от бесплодия. Какую роль в лечении играло электричество — мы не ведаем. Но вскоре деятельностью слесаря-интеллигента заинтересовалась милиция. Дело в том, что, по словам репортера «Красной газеты», Шах, «пользуясь лечебной обстановкой, насиловал приходивших к нему женщин под видом медицинских исследований. Когда насилие ему не удавалось, он занимался созерцанием голых тел».

Конечно, мы не беремся утверждать, что свои лечебные процедуры Шах непременно осуществлял путем грубого насилия. Мы даже полагаем, что иные пациентки, особенно из тех, которым скучновато жилось с мужьями, прекрасно были осведомлены о методике предстоящего лечения. Во всяком случае, жалоб на целителя в милицию не поступало. До тех пор, пока кто-то из мужей не заинтересовался, на какие именно процедуры уходят денежки из семейного бюджета. Закрутилось дело. Опрошенные следователями пациентки одна за другой, потупясь, подтверждали вышеназванные факты. И в один голос утверждали, что в милицию не обращались исключительно «под влиянием стыда».

Эти и многочисленные подобные факты свидетельствуют о том, что медицина, особенно частная, сделалась легким и удобным средством для добывания денег, а порой и для удовлетворения низменных вожделений. Это подрывало доверие к медицинским работникам. Любопытно, между прочим, что частнопрактикующие врачи чаще других становились жертвами бандитских налетов и ограблений: почти так же часто, как ювелиры. Именно с ограбления квартиры врача Левина начинал свою блистательную бандитскую карьеру Ленька Пантелеев. Но случалось и иное. Ни в чем не повинные врачи порой становились жертвами общественного недоверия к медицине.

В 1920-е годы советские граждане не были сентиментальны. После Гражданской войны трудно было кого-нибудь удивить и напугать жестокостью уголовных преступлений или суровостью судебных приговоров. Однако же дело об убийстве доктора Стуккея вызвало немалый общественный резонанс. И это при том, что в нем, казалось бы, нет идейно-политической актуальности, свойственной почти всем резонансным уголовным событиям того времени.

А дело было так. 29 мая 1924 года в дверь квартиры хирурга больницы имени 25-го Октября Л. А. Стуккея, в доме № 132 по Фонтанке, позвонили. Домработница пошла открывать. На пороге стоял бледный, скромно одетый молодой человек студенческого вида. В руках он вертел и мял конверт.

— У меня письмо для доктора. Я должен лично вручить его доктору, — отрывисто произнес он.

Молодой человек заметно нервничал. Домработница с сомнением оглядела незнакомца, оценила поношенность старенького, видно довоенного, пиджачка и стоптанность ботинок… Но — какие только посетители не приходят к хозяину квартиры! Легко ли: известный в городе хирург, можно сказать, светило медицины. Кивнула и отправилась кликать доктора.

Через пару минут и сам доктор вышел в прихожую. Приблизился к посетителю, произнес уже что-то вроде:

— Ну-с, молодой человек, чем могу служить?

И в этот самый момент юноша выхватил из-за пазухи револьвер и два раза бабахнул, не целясь, в упор. Стуккей отшатнулся и стал валиться вперед и вбок. Падая, смертельно раненный доктор судорожно вцепился в плечо убийцы. Юноша рванул вон, на лестницу, безуспешно пытаясь освободиться от страшных объятий. Он прыгал по ступенькам вниз, и тело доктора волоклось за ним до площадки нижнего этажа. Только тут руки хирурга разжались, он упал на холодный камень лестницы; когда к нему подоспели, Стуккей уже был мертв.

Убийца выбежал на улицу, заметался в поисках извозчика. За ним уже гнались: из квартир выскочили соседи, дворник засвистел в свисток. Подкатил извозчик, юноша запрыгнул в коляску, велел гнать — но наперерез ему уже спешил постовой милиционер, доставая на бегу револьвер из кобуры. Извозчик остановился, неизвестного задержали. Сопротивления он не оказал.

Доставленный в отделение молодой человек не стал скрывать свое имя и мотивы странного преступления. Студент Технологического института В. Хозанович мстил хирургу за смерть сестры. Несколько месяцев назад его любимая сестренка заболела, попала в больницу имени 25-го Октября, а там — на операционный стол. Операцию проводил доктор Стуккей. И — трагическая неудача: сразу после операции девушка умерла. По каким-то причинам, нам неизвестным, ее брат пришел к убеждению: в смерти сестры виновны врачи и их главарь Стуккей. Он делал операцию «неправильно». Он «зарезал». Он должен быть наказан. Хозанович подал заявление в прокуратуру. Была назначена экспертиза. Но эксперты-медики, возможно, по справедливости, а возможно, и из профессиональной солидарности, вынесли вердикт: хирург не виноват, операция была сделана должным образом. Смерть — не на совести врачей. Основываясь на заключения экспертизы, прокуратура в возбуждении дела отказала. И Хозанович решил покарать преступника сам.

Трагический исход этого незаурядного криминального происшествия во многом явился следствием общественного недоверия к медицине вообще и к процветающим врачам-нэпманам в особенности. Хотя доктор Стуккей работал в государственной клинике, он был известным в городе хирургом, имел частную практику. Жил, по меркам того полуголодного времени, богато. Да и социальное происхождение подкачало: интеллигент, «из бывших». Юноша-студент, представитель «комсомольского племени», видел в нем классового врага и потому был убежден: такой может зарезать на операционном столе. В сознании «передовой» молодежи того времени укоренилось мнение: Советское государство переродилось, оно защищает и покрывает буржуев и нэпманов. Поэтому бороться с врагами и карать преступников можно и нужно своими силами. Вот Хозанович и покарал.

Студент-убийца был подвергнут судебно-психиатрическому освидетельствованию и признан вменяемым. Итогом этой нелепой и трагичной истории для него стал тюремный срок, сломанная судьба. Что было с ним дальше — неизвестно.

Ревность — наряду с завистью — можно, бесспорно, считать древнейшей из страстей человеческих. И во все времена она влекла неуравновешенных потомков Адама и Евы к преступлению. Можно не сомневаться: убийства из ревности совершали еще пещерные люди. Цивилизация нисколько не ослабила ее опьяняющего действия. Листая подшивки старых питерских газет, можно обнаружить множество историй, каждая из которых могла бы дать какому-нибудь Шекспиру или Акунину материал для остросюжетного бестселлера. Причем любопытно: змея ревности одинаково безжалостно уязвляла сердца людей в хижинах и во дворцах, среди образованных интеллигентов и темных неучей, в блистательном императорском Санкт-Петербурге, в грязном и вымороженном Петрограде времен Гражданской войны, в шумном, суетливом обывательском Ленинграде периода нэпа…

Убийства из ревности принадлежат к многоликой массе преступлений, совершаемых на бытовой почве. Однако же есть особенности, выделяющие их из общего ряда. Ну, во-первых, хотя намерение совершить страшное может обдумываться ревнивцем (или ревнивицей) долго и всесторонне, все же, как правило, развязка наступает внезапно, под влиянием аффекта, вызванного зачастую мелким, случайным фактом, песчинкой, упавшей на чашу весов. Ревность, как мания, захватывает человека целиком, меняет его внутренний мир, заставляет всё окружающее видеть в искаженном свете. Характерно, что этой страсти бывают подвержены люди, вовсе не имеющие преступных наклонностей, — тихие, доверчивые, чистые и не лишенные благородства. Сотворив непоправимое, они нередко мучаются, казнят себя морально, а бывает — и физически. Это обстоятельство нередко располагает и следствие, и общественное мнение в пользу обвиняемого, и суд при вынесении даже сурового приговора порой не может скрыть сочувствия к жертве пагубной страсти. По этой же причине обыватель любит читать, смотреть и слушать про всяческие драмы на почве ревности. Впрочем, встречаются и хладнокровные ревнивцы (чаще — женщины), совершающие, как им кажется, высшую справедливость без страха, упрека, сомнения и раскаяния.

Есть и еще одна особенность: данный род преступлений не зависит от социальных, культурно-бытовых, экономических, политических и прочих меняющихся условий бытия. Количество убийств и покушений на убийство, совершенных на почве ревности в пересчете на количество населения, практически неизменно во все времена. Разумеется, Петербург — Петроград — Ленинград за три столетия существования накопил богатый материал по этой части. В 1830-е годы светское общество с напряженным вниманием следило за семейной драмой Пушкиных (роковая дуэль и цепь событий, ей предшествующих, воспринимались современниками в первую очередь как история ревности) или Безобразовых (муж, гвардейский офицер, приревновал жену к самому царю, покушался убить ее и — о ужас! — ЕГО). Спустя сорок лет Петербург был взбудоражен убийством помещика Чихачева, совершенным супругами Непениными вследствие давнего греха и застарелой ревности…

В начале XX века стиль такого рода преступлений изменился в соответствии с духом времени. Все чаще в роли одержимых страстью убийц выступают прекрасные дамы. В ход идут замысловатые орудия и способы мщения. Зачастую покушения строятся по одному сценарию: покинутая женщина подкарауливает свою счастливую соперницу и плескает ей в лицо серной кислотой. Или стреляет в себя при всем честном народе во время свадьбы соблазнителя и разлучницы. От слабого пола не отстает сильный: какой-нибудь Отелло в офицерском мундире приезжает с ковар-р-рной красавицей в дорогой отель, снимает номер, заказывает шампанского, проводит с ней бурную ночь, а наутро пускает пулю в лоб ей и себе. Или так: в Варшаве русский офицер Бартенев отравляет опиумом свою возлюбленную, актрису Висновскую, укладывает ее, обнаженную, на ложе, застеленное черным шелком, стреляет ей в сердце и, осыпав лепестками роз, уходит…

Но это — красочные отклонения от нормы. Многочисленные питерские Отелло и Федры были проще.

Марксисты трактовали ревность как буржуазное чувство, порождение собственнических инстинктов эксплуататорских классов. Ожидали, что с торжеством коммунизма оное явление исчезнет, как дурной сон. В светлом бесклассовом будущем для ревности не будет места. Но получилось по-иному. Даже великая и необъятная русская революция, опрокинувшая гигантскую империю и до основания разрушившая старый мир, оказалась бессильна победить эту вековечную спутницу человечества. Для ревности все равно — что война, что мирное время.

19 февраля 1918 года Германия, прекратив перемирие, двинула войска на беззащитный Петроград. Ленин сел писать отчаянное воззвание: «Социалистическое отечество в опасности!»… В этот же день утром на квартиру своей бывшей сожительницы Степаниды Фоминой, дом № 8 по Лубенской улице (ныне Заозерной, возле Ново-Московского моста через Обводный), явился некто гражданин Вельбрюх — так, по крайней мере, обозначена его фамилия в «Красной газете», — рабочий, при этом почему-то бельгийский подданный. Компатриот Эркюля Пуаро, плача и рыдая, принялся уговаривать прекрасную Степаниду разорвать отношения с соперником, за которого она уже было вознамерилась выйти замуж, и вернуться к нему, Вельбрюху. Как известно, слезы и мольбы в подобных ситуациях — наихудшее средство. Степаниде надоел бельгиец, и она отрезала: «Я уже обручилась с другим, с тобой больше жить не могу». Тут из соседней комнаты явился и сам счастливый жених. Это доконало ревнивого иностранца. Не помня себя, он схватил стоящий у печки топор и кинулся на свою возлюбленную. Через минуту она лежала с разрубленной головой в луже крови. Убийца бросился вон, выбежал на улицу. На крики соседей сбежались люди, кинулись вслед беглецу, настигли. Время было суровое; не дожидаясь милиции, принялись вершить самосуд: Вельбрюха, избивая, поволокли к Обводному каналу и бросили в холодную черную воду. Подоспевшие сознательные граждане вытащили еле живого ревнивца и препроводили в милицейский комиссариат. Что с ним сталось дальше — не ведаем.

За неустойчивой весной последовало сухое, пыльное лето. Вовсю полыхала война всех со всеми, условно именуемая «Гражданской». Немцы хозяйничали на Украине, турки — в Закавказье, японцы заняли Владивосток, на Дону наступал Деникин, вдоль всего многотысячекилометрового Транссибирского пути бойцы Чехословацкого корпуса расстреливали комиссаров. И красные, и белые палили бикфордов шнур братоубийства… 12 июня в 8 часов утра в Василеостровский районный комиссариат прибежала до смерти перепуганная гражданка Потрань. Срывающимся голосом она поведала милицейским: ее квартирный жилец, портной Обухов, обнаружен ею в его комнате, в кресле, окровавленным, тяжко и хрипло дышащим, на вопрос, что с ним, — не отвечающим. Кинулись на место происшествия. Обухов был еще жив. Его отправили в больницу, где, увы, он вскорости скончался.

Квартирные соседи, как водится, ничего не видели, ничего не слышали. Под ногами взрослых вертелся мальчишка 10 лет, хозяйкин сынишка. Догадались допросить его. Мальчонка радостно, взахлеб принялся рассказывать: «Утречком, дяденьки, прибежал прям с улицы какой-то дяденька, страшный такой, а бородища черная-пречерная, да прям к тому дяденьке в комнату, минуточку там побыл, а потом как выбежит, да как на улицу побежит… Ей-богу, дяденьки, землю есть буду — не вру…» Рассказ шкета направил мысли агентов Угрозыска в определенное русло. Тут и гражданка Потрань, очухавшись от первого испуга, стала с деланым смущением вспоминать, что, «граждане товарищи, ходила к нему, к Обухову-то, какая-то дамочка и подолгу у него оставалась… И на ночь, бывало, оставалась… Так вроде и жили без закону… Нам-то что, дело ихнее, но от людей срамотно…»

Пока хозяйка делилась с агентами своими наблюдениями за интимной жизнью потерпевшего, агент Сакксен, проводивший обыск в комнате, обнаружил валявшуюся на полу продовольственную хлебную карточку с пометкой домового комитета дома № 87 по 14-й линии Васильевского острова. Такими вещами в те голодные дни не разбрасывались. Поскольку потерпевшему она принадлежать не могла, естественно, возникло предположение: не обронил ли ее преступник, находясь в возбужденном состоянии в момент совершения убийства? Направились по указанному адресу, в сторону Смоленки. Как оказалось, в обозначенном доме проживал гражданин Игнатьев, мужчина средних лет, с черной бородой. Соседи тут же поведали агентам: человек вспыльчивый, с женой не ладит. И, помявшись, добавили: она от него гуляет, дома не ночует, рога наставляет. А он от этого ходит мрачнее тучи — того и гляди, беда стрясется.

Игнатьева задержали. Он не стал отпираться и выложил сотрудникам УРа всю правду-матку. Об измене жены он знал давно, ревновал, выслеживал. Когда проведал, что законная супруга ходит к какому-то портному, — чуть с ума не сошел. Несколько ночей заснуть не мог. А сегодня утром жена домой притащилась, на него не глядит, знать его не желает… «Вот и не выдержал: кинулся к этому портняжке, для чего — сам не знаю. К нему в комнату вбежал, он меня увидел — догадался, побледнел весь… Я схватил со стола портновские ножницы, здоровые такие, да ему по горлу, да еще, да еще… Он на кресло повалился, хрипит, кровь фонтаном хлещет… Я прочь бросился, как домой добежал — не помню… Вяжите меня, граждане товарищи!»

Благополучно пережив революцию, демон ревности продолжал собирать обильную жатву и в годы нэпа.

В специфических бытовых условиях нэповского Ленинграда с его культурной непритязательностью, копотью и грязью, коммунальными кухнями и примусами драмы на почве ревности принимали иногда совершенно зощенковский характер. В апреле 1924 года, к примеру, гражданка Ёжикова чуть было не отправила на тот свет некую Л. (имя в источниках не названо). Дело было так. Ёжикова ревновала своего мужа, тоже Ёжикова, подозревая — видимо, обоснованно, — что он изменяет ей с этой самой Л., молодой и симпатичной особой не без образования. Раз вечерком ревнивица не постеснялась — нагрянула к сопернице домой. И, как на грех, застала там мужа, товарища Ёжикова, уже совершенно разомлевшим. Произошедшее далее репортер «Красной газеты» живописует простыми, но выразительными словами. «Схватив чугунную миску, стоявшую на столе, Ёжикова бросила миской в голову мужа, случайно разбила электрическую лампочку и в темноте, уже не соображая, пустила бутылкой вслед убегавшей Л. и осколком бутылки повредила ей глаз».

Вообще надо отметить: преступления, совершаемые мужчинами на почве ревности, как правило, просты, выстроены по одному и тому же нехитрому сценарию. Как хихикали в школе: «Отелло рассвирепело и бросилось на Дездемону». А вот женщины зачастую проявляют по этой части изобретательность и незаурядное коварство. Причем в этом отношении существует полное социальное равенство: работницы и торговки действуют столь же решительно и мрачно, как и аристократки самых голубых кровей.

В том же 1924 году перед Ленинградским губернским судом предстала гражданка Каульбарс, бывшая баронесса. Все дело началось с того, что житель одной из пригородных деревень, копая огород, наткнулся на мягкий предмет, который оказался туловищем молодой женщины. Прибывшие сотрудники Угрозыска начали следственные действия и через некоторое время установили: именно к этому туловищу некогда были приставлены голова, руки и ноги, обнаруженные несколько ранее в проруби на Неве. Покойницу опознали и установили, что она незадолго до смерти сошлась с мужем бывшей баронессы. Пылкая аристократка испытывала муки ревности в отношении бросившего ее супруга. Под предлогом «поговорить по-женски» она заманила несчастную дурочку к себе домой, пристукнула, а затем расчленила тело и попыталась спрятать в прямом смысле слова концы в воду. (История эта имела, как оказалось, некую потаенную сторону, относящуюся к тайнам женской психологии, и мы к ней еще вернемся в главе «Они заставили мертвых говорить».)

Газетные номера конца января — начала февраля 1924 года от первой до последней колонки были посвящены одной теме — смерти Ленина. Ветераны революционного движения вспоминали о своих встречах с вождем; пролетарии слали принятые на собраниях резолюции с требованием переименовать город Петроград в Ленин. Просто Ленин — без всяких там церковнославянских «градов». Едва схлынула эта траурно-патетическая волна, в разделах происшествий ленинградских газет замаячили заголовки типа: «Кошмарное убийство молодой девушки» или «Изуродованный труп в подворотне». А вскорости перед судом раскрылись подробности очередной кровавой драмы на почве ревности.

Главная — ужасная и завлекательная — особенность этого дела: его основные фигуранты — и убийцы, и жертва — юные девушки, нежные создания. В ходе расследования нарисовалась следующая картина.

Был в Питере в те скудные, полуголодные годы такой рынок — Покровский. Собственно говоря, толкучка. На этой толкучке приторговывали чем придется три девицы, подруги: Маруся Гущенкова, 18 лет, Надюша Федорова, 17 лет, и Маруся Пуцыкина, 16 лет. Школу кое-как закончили, постоянной работы не имели, числились безработными. Представительницы многочисленного и довольно-таки темного полупролетарского населения Октябрьского района города, включавшего в себя бывшую Казанскую, Спасскую части и Коломну. Понятное дело, у девиц были ухажеры, тоже с Покровки, молодые люди без определенных занятий. Того, который гулял с несовершеннолетней Пуцыкиной, звали Анатолий. Вот этот Толик вскорости стал «шиться» к Маньке Гущенковой. И через какое-то время вовсе переметнулся к ней.

Коварная измена милого наполнила девичье сердце Марии Пуцыкиной страстной ненавистью к разлучнице. В этом чувстве ее вполне поддержала Надька Федорова. И весьма быстро они договорились и твердо решили: гадкую Маньку надо убить. Та́к вот. Чтоб знала! Заманить к Пуцыкиной домой и прикончить. Лучше всего — придушить. «Я видела, как в театре душат, — говорила на суде Федорова спокойно, без смущения, — но сама боялась». — «А я могу, я храбрее», — заявила Пуцыкина решительно. «Побожись!» — Побожилась. Решение скрепили клятвой. Осталось только привести намерение в исполнение.

В первый раз сорвалось. Подруги зазвали было Гущенкову на квартиру Пуцыкиной, и родни никого не было, и соседи на работу ушли. Но Гущенкову, как оказалось, внизу ждал ухажер, злополучный Толик. Действовать в таких условиях не решились. Жертва выскользнула из рук. После сей неудачи Федорова стала заметно трусить, но Пуцыкина подзадорила подругу: «А Манька-то Гущенкова про твоего Серегу знаешь чего говорила? Что он — татарин, свиное ухо, конину жрет!» — и далее в том же духе.

Во второй раз подготовились основательно. Маруська Пуцыкина не пожалела денег — купила родне билеты в театр, выпроводила свидетелей. Гущенковой сказали, что, мол, у Пуцыкиной дома шмотки лежат, из Красного Села привезенные, для продажи, посмотреть надо. И вот 5 февраля несчастная пришла в роковую квартиру в доме № 15 по Большой Подьяческой. Ничего не подозревая, начала какой-то девичий треп. Тут-то на нее сзади набросилась Федорова с веревкой. Пуцыкина схватила полотенце и давай помогать подруге. Жертва отбивалась со всей отчаянностью молодого организма. Минут пять подруги давили ее, валяясь по полу. Наконец Гущенкова потеряла сознание, и малоопытные злоумышленницы решили, что она мертва. Принялись стягивать с нее одежду — не пропадать ведь добру, на толкучке продать можно; стали срывать серьги и прочие цацки. И тут заметили: дышит! Пуцыкина, остервенев, кинулась в кухню, прибежала с топором, Федорова схватила длинный нож, валявшийся на буфете. Та́к вот — одна топором, другая ножом, — распалясь от ярости, добили Гущенкову. Одной 18-летней жизнью стало меньше на земле.

Только превратив тело подруги в кусок мяса, очухались. Испугались. Заплакали. Но делать нечего, надо прятать следы. Части разрубленного трупа положили в мешки, завернули в рогожу, надрываясь, выволокли во двор, уложили на саночки. Сверху догадались кровать навалить — как будто бы мебель перевозят. Потащили по грязному снегу. Часа два петляли по улицам, запутывая след. Наконец, когда уже окончательно стемнело, нашли место: на обезлюдевшей Комиссаровской улице (так в те годы называлась Гороховая) скинули труп в подворотне дома № 58. Там страшный сверток поутру обнаружил дворник.

Следствие по делу вела знаменитая 1-я бригада Ленинградского угрозыска — та самая, которая годом раньше охотилась за Ленькой Пантелеевым. Суд состоялся в мае. Девушкам дали по восемь лет, но, учитывая их крайнюю молодость, судьи сократили срок отбывания наказания наполовину. Так что к 1929 году, ко времени «великого перелома», свертывания нэпа и победоносного наступления социализма по всему фронту, наши подружки должны были уже выйти на свободу. Одной как раз исполнилось 20 лет, другой — 21 год. Самый подходящий возраст для того, чтобы со всем энтузиазмом молодости включиться в коммунистическое строительство первой пятилетки.

Ну а чтобы у читателя не осталось на душе слишком черного осадка, напоследок расскажем еще одну забавную историю о ревности с кровопролитием. Жил-был в нэповском Ленинграде некто Василий, скажем, Петров. И, понятное дело, от жены и двоих детей пошел гулять «налево»: вступил в сожительство с гражданкой Марией, допустим, Панькиной, вдовой, имеющей малолетнюю дочь. Но сожительство не заладилось, по всей вероятности из-за темпераментности Марии. А возможно, и потому, что ее подрастающая дочурка стала привлекать внимание Василия. В общем, стали ссориться, драться. Наконец Мария бросила своего сожителя и завела другого. Василий смириться с таким обстоятельством не мог, ходил, угрожал, писал записочки, что убьет… Однажды подкараулил свою Маньку на лестнице, начал выяснять отношения по принципу: «Вернись, сука, я все прощу!» — получил в ответ жестокое «Нет!», в ярости бросился на бывшую подругу и… укусил ее за нос! Да как! До крови! Приговор народного судьи был суров: 60 рублей штрафа.

Нет ничего чудовищнее самоубийства, ибо в нем — протест против самой жизни. Отрицание смысла бытия. Во все времена во всех позитивно настроенных человеческих сообществах самоубийство осуждалось самым беспощадным образом. И однако же время от времени наступали периоды своеобразной моды на самоубийства. Обычно это происходило в мирные, сравнительно даже благополучные, но затхлые времена, неизбежно следующие за бурными годами революционных взрывов и кипения политических страстей. В истории Советского государства таким периодом был нэп. Никогда раньше не бывало на Русской земле такого количества любителей решать свои жизненные проблемы при помощи петли или пули. И в первых рядах тут шли вовсе не хилые интеллигенты и даже не нэпманы, а ответственные советские работники, партийцы, красные командиры, представители комсомольского племени. Те люди, в чьих душах распалась связь времен, чьими руками был разрушен, как казалось «до основанья», старый мир… Те, кто в естественной передышке 1920-х годов увидел возврат к этому ненавистному старому миру. Впрочем, за идейными борцами с собственной жизнью следовали нестройные ряды сбитых с толку обывателей…

Вот сообщения о самоубийствах всего лишь за один месяц 1924 года, напечатанные в разделе происшествий ленинградской «Красной газеты».

3 июня. «В воскресенье, 1 июня, в доме № 30 по Кирочной улице во время ссоры разведенных супругов Фомкиных Т. Фомкин из ревности произвел в жену три выстрела из револьвера, после чего убил себя наповал выстрелом в висок. Е. Фомкина от полученных ран через несколько минут скончалась. Оба трупа направлены в Боткинские больничные бараки».

4 июня. «Вчера в доме № 22/14 по улице Правды выстрелом в висок из револьвера покончила жизнь самоубийством гражданка Филиппова, служащая Северо-Западных железных дорог, девятнадцати лет. Причина самоубийства — разочарование в жизни».

10 июня. «8 июня в доме 27 по шоссе Революционного Селения Пороховых (так! — А. И.-Г.) застрелился служащий Северо-Западного военпрома М. Большаков. Причина самоубийства не выяснена. Покойному было 38 лет».

13 июня «Красная газета» разворачивает перед читателем настоящую драматическую новеллу на бытовой почве, со стрельбой, в финале которой — суицид. Бывший старший дворник Евграфьев, 53 лет, сам родом из деревни, приехал в нэповский Петроград. Работы не нашел, поселился у знакомых. Зарегистрировался на бирже труда. Вместе с ним приехала и его сожительница Квашенова, бывшая сестра милосердия. Бог знает по каким причинам жить они стали порознь, хотя, как видно, интимные отношения продолжали. Во всяком случае, Квашенова регулярно посещала Евграфьева в его обиталище на Обводном канале, в доме № 128. Вечером 11 июня она пришла сюда со своей двоюродной сестрой Андреевой. Пообедали втроем. После обеда Квашенова удалилась на кухню мыть посуду, а ее немолодой возлюбленный уселся играть с Андреевой в карты. Прямо-таки семейная идиллия в мещанском духе! Через некоторое время Евграфьев оторвался от карт и за каким-то делом отправился на кухню, — может быть, приголубить свою работящую подругу, похлопать ее в процессе мытья посуды по каким-нибудь выдающимся местам. А может быть, заняться выяснением отношений — ибо, судя по всему, черная тень на эти отношения уже легла. Однако, по его свидетельству, подтвержденному Андреевой, беседа не состоялась. Едва он вошел на кухню, Квашенова выхватила револьвер и выстрелила в сожителя, легко ранив его в шею. На грохот выстрела прибежала Андреева. Прямо на ее глазах двоюродная сестра приставила револьвер себе к виску, нажала спусковой крючок — и замертво грохнулась на пол, рядом с перепутанным насмерть, окровавленным и оглушенным сожителем. Причиной трагедии дознаватели посчитали ревность.

Скорбная череда самоубийств продолжает и дальше омрачать четвертую полосу «Красной газеты».

15 июня. «В доме 32 по набережной Мойки покончил жизнь самоубийством член Ленинградского Совета А. Максимов, заведующий магазином Кожтреста на Лиговке, 14».

«В селе Александровском с пароходной пристани завода „Большевик“ бросился в Неву горный инженер В. Меркулов, работающий на заводе „Большевик“. Причина покушения на самоубийство — болезнь мозга».

24 июня. «Из окна третьего этажа дома № 6 по Максимилиановскому переулку (ныне переулок Пирогова. — А. И.-Г.) выбросился служащий Севзапгосторга Д. Давидсон. Из опроса квартирной хозяйки удалось выяснить, что Давидсон ненормален и страдает припадками».

26 июня. «Вчера утром перерезал себе горло бритвой гражданин Капустин, проживающий в доме № 45 по Подольской улице. Труп самоубийцы отправлен в больницу им. Нечаева».

«Вечером 24 июня в Фонтанку против сада „Буфф“ бросилась гражданка М. Соколова, проживающая по Серпуховской улице, дом 40. В больнице приведенная в сознание Соколова объяснила, что решила покончить жизнь самоубийством из ревности к мужу».

27 июня. «Вечером 25 июня из окна третьего этажа дома 2 по улице Достоевского выбросилась К. Головина-Тифина. Из показаний родственников удалось выяснить, что самоубийца — душевнобольная и уже несколько раз пыталась покончить с собой. Труп ее отправлен в Обуховскую больницу». (Тут заметим в скобках, что несчастная выпрыгнула из окошка того самого дома, где жил и умер Достоевский и где сейчас находится его музей. Возможно, этот выбор неслучаен.)

28 июня. История не без мрачновато-причудливой красивости. «Вчера вечером неизвестный мужчина нанял автомобиль и приказал ему ехать по улице Красных Зорь (так назывался Каменноостровский проспект. — А. И.-Г.). Проезжая через Каменноостровский мост, неизвестный вынул револьвер и выстрелил себе в голову. Самоубийца оказался М. Королевым, проживающим в доме № 7 по Ждановской улице».

«Вчера днем в доме № 8 по Рузовской улице выстрелом из револьвера покончил с собой командир 3 роты Н-ского стрелкового полка И. Черняев».

29 июня. «Вчера днем из окна шестого этажа дома № 33 по Зверинской улице выбросилась гражданка Краузе, проживающая в квартире 46. Со слабыми признаками жизни она отправлена в больницу Эрисмана».

Скорбная вереница «душ, не нашедших покоя», конечно, не пресекается и в следующие месяцы. Разделы происшествий ленинградских газет продолжают пестреть этого рода сообщениями. Причем достойно внимания широчайшее разнообразие мотивов суицида и способов его осуществления, равно как и социальная и возрастная пестрота лиц, совершивших это деяние.

Надо сказать, что в 1924 году количество суицидов отнюдь не было максимальным. Бесстрастная статистика фиксирует стремительный и непрерывный рост числа самоубийств в первой половине 1920-х годов. В 1922 году в целом по РСФСР их зафиксирован 2561 случай. В 1923-м (уже по СССР, но без учета Украины — в соответствии с тогдашним административно-территориальным делением, РСФСР, плюс Белоруссия, плюс Закавказская Федерация) — 4265; в 1924-м — 5058; в 1925-м — 6338. Как видим, в эти годы рост количества самоубийств составлял от 25 до 55 %, значительно превышая темпы прироста населения. Лишь в 1926 году зловещие цифры стабилизируются — правда, на угрожающе высоком уровне: 6522 случая на 135 миллионов населения. Лидировала в этом процессе Центральная Россия, а в ее пределах — Москва и, конечно же, Петроград — Ленинград — город, во все времена трепетно любимый самоубийцами.

Руководство партии и государства забило тревогу. С 1925 года проблема самоубийств оказывается в центре внимания власти: были проведены статистические и социально-психологические исследования неприятного феномена, плохо увязывающегося с грандиозными планами строительства светлого социалистического будущего. Вот некоторые результаты этих исследований.

Во-первых, способы лишения себя жизни. Как и во все времена, на первых местах повешение (у мужчин), отравление и утопление (у женщин). У мужчин на втором месте — «огнестрел». По данным тогдашнего суицидолога доктора Я. Лейбовича, из 587 самоубийств, совершенных мужчинами, оказалось 233 повешения и 224 «огнестрела». Еще бы: Гражданская война едва успела утихнуть, оружия на руках у граждан осталось много. Любопытная психологическая деталь: страдальцы от любви стремились покончить счеты с жизнью именно таким, героико-воинственным способом; из 35 самоубийц на лирической почве 24 безумца застрелились и только трое повесились. Но есть тут и другой аспект: пустить пулю себе в сердце или в висок — классический способ свести счеты с жизнью для человека военного или облеченного властью. Львиная доля застрелившихся в 1920-е годы — это командиры Красной армии, ветераны Гражданской войны, ответственные советские и партийные работники, коим официально разрешалось иметь при себе огнестрельное оружие.

Помимо всего прочего оказалось, что эпидемии самоубийств подвержены почти в равной степени лица совершенно разной социальной принадлежности: партийные, беспартийные, рабочие, безработные, советские служащие, нэпманы, красные командиры… Новым явлением стало распространение суицида в крестьянской среде и среди женщин. Вообще, женщины стремительно догоняли по данному показателю мужчин. Если до революции на четырех самоубийц мужского пола приходилась только одна нераскаянная правнучка Евы, то к 1923 году соотношение изменилось: примерно 3:2 в пользу мужчин. Лейбович не преминул дать этому факту идеологически выдержанную оценку в духе времени, отметив успехи эмансипации в советском обществе: «Такое уравнение могла дать лишь социальная революция, совершив переоценку всех ценностей и краеугольным камнем всех взаимоотношений поставив труд». Красный суицидолог мог бы продолжить свои рассуждения в плане смычки города и деревни. Из 587 самоубийц-мужчин, ставших объектом его исследования, рабочих оказалось 113, крестьян же — 156. Правда, с учетом громадного преобладания крестьянского населения перевес в самоубийствах все же на стороне пролетариата.

Но что приходится отметить особо: среди того же числа самоубийц (587) оказалось 50 советских служащих и 66 красноармейцев. Если учесть, что количество служащих госсектора было в разы меньше, чем рабочих, а численность Красной армии составляла после демобилизации чуть больше миллиона человек (около 1 % взрослого населения страны), то окажется, что именно эти социальные слои захватили бесспорное лидерство в черном деле самоуничтожения. И что еще тревожнее: широчайшим образом суицид распространился в молодежной среде. Большинство самоубийц, по данным за 1922–1926 годы, — молодые люди в возрасте от 18 до 30 лет.

В пьесе Маяковского «Клоп», написанной в конце 1920-х, попытку самоубийства совершает обманутая и брошенная подлецом Присыпкиным молодая работница комсомолка Зоя Березкина. Услышав об этом, некий Парень бросает фразу: «Эх, и покроют ее теперь в ячейке!» Характерный для своего времени мотив и характерная общественная реакция!

Мотивы большинства самоубийств во все времена остаются неизвестными. Суицидологи 1920-х годов смогли выявить причины роковых решений лишь примерно в трети случаев. По данным сборников «Самоубийства в СССР» в 1922–1925 и в 1926–1927 годах (изданных соответственно в 1927 и 1929 годах), на первом месте стоят психические и физические заболевания — приблизительно половина тех случаев, когда мотивы удалось установить; за ними следуют материальные лишения и нужда, а также горе и обиды. Тут пока ничего нового: эти неприятности влекут человечество к самоуничтожению во все времена. Однако же любопытно, что следом, с небольшим отрывом, идут: у мужчин — раскаяние, стыд и страх наказания; у женщин — несчастная любовь и ревность. И самое главное: каждый 20-й «мотивированный» самоубийца (того и другого пола) совершил ужасный шаг вследствие «разочарования жизнью». Это уже прямое порождение нэпа со свойственной ему неопределенностью социальных установок, запутанной и неустоявшейся общественной моралью, жестоким конфликтом старого и нового.

Бывший красный командир, лихой головорез Гражданской войны становится мелким советским начальником, берет взятки у презренных нэпманов, кутит и пьет напропалую, а наутро пускает себе из наградного маузера пулю в висок. Честная девушка, запутавшаяся в тенетах свободной пролетарской любви и подспудно страшащаяся домостроевского обывательского суда над собой, находит выход, бросаясь из окна шестого этажа. Комсомолец-красноармеец не может спокойно наблюдать сытое, циничное засилье мещан, взяточников и бюрократов и кончает с собой в знак протеста против буржуазного перерождения партии.

Вот вам и описанный у Маяковского случай. Комсомолка Березкина сошлась с комсомольцем Присыпкиным — и потому, что он ей понравился, и потому, что общепринятая в молодежной среде мораль этому не препятствовала. Революция взрастила идею свободной любви, семейные узы рушились и заменялись узами трудового коллектива. Но Присыпкин переродился и предпочел рабочему братству женитьбу на богатой нэпманской невесте. Зоя брошена им; переживаемая ею драма включает в себя не только крушение личных надежд, но и мотив социальной катастрофы: нэповский буржуазно-мещанский образ жизни торжествует над праведным пролетарским. Мир, едва начавший приходить в равновесие после революционных бурь, снова переворачивается, и жить в таком опрокинутом мире комсомолка Березкина, как ей кажется, не может.

Впрочем, если брак Присыпкина с нэпманской дочкой Эльзевирой Ренессанс и не состоялся бы, то и в этом случае комсомольское сожительство его с Зоей тоже, скорее всего, ничем бы хорошим не закончилось. Подтверждение тому мы находим в реальной жизни, запечатленной в дневнике студента московского Института красной профессуры И. И. Литвинова. Жили будущие «красные профессора», понятное дело, в общежитии — как персонажи Маяковского и как почти вся рабочая и учащаяся молодежь тех времен. Так что автор дневника наблюдал описываемую ситуацию с самого близкого расстояния.

«У нас пыталась покончить самоубийством молодая, нежная, красивая жена механика, одна из столь редких теперь, — в наше время огрубевших женщин в сапогах и девушек в полушубках, в эпоху гермафродиток и полуженщин, — женственных женщин. 〈…〉 Думал ли я, что она будет стреляться скорее моего. 〈…〉 Кажется, ей просто надоела эта жизнь — грязная, серая, нудная, в коммунистической казарме. Воспитанная в красоте (это сейчас видно), она не могла перенести прелестей нашего Страстного монастыря с его обычаями… с его вонючими коридорами, с его коммунизмом и его красными профессорами, с его жизнью нараспашку, на ладони, на виду у всех. В жизни ду́ши, рожденные для красоты, ищут укромного уголка. 〈…〉 Без него жить совершенно невозможно для многих людей. А в жизни коммунистов этого укромного уголка нет. Опротивела ей наша жизнь, опротивел и муж, хотела вырваться, сил не хватило, взяла и стрелялась».

Тут кое-что надобно списать на явно «упадочную», отдающую тлетворным антикоммунистическим духом жизненную позицию автора. А также и на то обстоятельство, что он (судя по стилистике эпитетов — «красивая», «нежная», «женственная») к несостоявшейся жертве суицида сам был неравнодушен… Однако же характерно, что автор внутренне солидарен с нею, сам готов сделать роковой шаг в бездну. Очевидно, что оба — и он, и она — того же поля ягоды, что и несчастная гражданка Филиппова, железнодорожная служащая девятнадцати лет, застрелившаяся по причине разочарования в жизни, и неизвестный, всадивший себе пулю в голову в салоне наемного авто прямо на Каменноостровском мосту, и некто М. Соколова, ревнивая жена, неудачно пытавшаяся утопиться в Фонтанке…

Все они никак не могли вписать свою личную жизнь и свою бессмертную душу (о существовании коей, возможно, даже не подозревали) ни в грохот коммунистического марша, ни в противоречивые и грязноватые извивы нэпа. И все они заслужили суровую идейную оценку со стороны товарищей. «Коммунист, который стреляется, — не есть коммунист, ибо коммунист должен быть стойким борцом во всех трудных моментах» — так было сказано на закрытом собрании комячейки Кавшколы (в переводе на общепонятный язык — ячейки ВКП(б) школы кавалерийских командиров) по поводу самоубийства красного курсанта Спадчего. И далее: «Основной причиной самоубийства члена ВКП(б) Спадчего закрытое партийное собрание считает: его партийную невыдержанность и неустойчивость, а также болезненное психическое состояние».

«…Но и жить, конечно, не новей». Строчки из предсмертного стихотворения Сергея Есенина сделались кратким и звонким манифестом самоубийц 1920-х годов. «Сразу стало ясно, сколько колеблющихся этот сильный стих, именно — стих, подведет под петлю и револьвер», — воскликнул Маяковский. Но и сам трагический поступок Есенина оказался знамением времени, ибо совпал с печальным максимумом послереволюционной волны самоубийств, а может быть, отчасти спровоцировал его.

В последнее время много было написано толкового и бестолкового об обстоятельствах гибели Есенина, о том, что, мол, на самом деле это было убийство, спланированное ГПУ… масонами… врагами земли Русской… Впрочем, веских доказательств и улик, которые могли бы убедить беспристрастный суд в факте убийства, никто так и не привел. Да это не так уж и важно, ибо самоубийство Есенина началось задолго до «Англетера». Самоубийственный образ жизни самого успешного и популярного поэта времен нэпа, конечно же, протест. Против чего? Против будущего. Против грядущей индустриализации и коллективизации, против тех репрессий, волна которых взметнется через десять лет, но неизбежность которых ощущается уже сейчас. Против комсомольского задора первых пятилеток, против «Марша энтузиастов» и казенного энтузиазма песен Лебедева-Кумача. В 1925 году Есенин обо всем этом не мог еще знать, но не мог и не предчувствовать. Пользуясь образом из его же стихов: протест жеребенка против несокрушимой мощи стального локомотива. Характерно, что страшная весть из «Англетера» разлетелась по стране именно в те дни, когда ее граждане, кто с радостью, кто с тревогой, обсуждали эпохальные решения XIV съезда ВКП(б): курс на ускоренную индустриализацию и построение социализма в одной отдельно взятой стране.

На этом же съезде сокрушительное поражение потерпели последние партийные вольнодумцы, тотальные разрушители и романтики мировой революции — Зиновьев и Троцкий. Пройдет еще несколько месяцев — и они сами, и их сторонники будут изгнаны отовсюду, а слова «троцкизм» и «новая оппозиция» станут бранными эпитетами-клеймами. Новое партийное руководство во главе со Сталиным начнет мобилизацию народа и партии на великое и грозное дело строительства могучей Советской державы. Для этого необходимы были три фактора: единомыслие, бодрость и вера в светлое будущее. Самоубийство в новом контексте могло расцениваться только как слабость, трусость, предательство. Или как сознательное вредительство, вражеская вылазка, проявление оппозиционно-фракционной деятельности, заклейменной партийным проклятием. Для недобитых оппозиционеров самоубийство — гордое проявление идеологического протеста.

В ноябре 1927 года в Москве покончил с собой известный коммунист Адольф Абрамович Иоффе. Старый революционер, сын богатого волжского кораблевладельца, пожертвовавший все родительское наследство на дело революции, друг и соратник Бронштейна-Троцкого. Именно он в декабре 1917 года вместе с Троцким возглавлял советскую делегацию на безумных переговорах в Брест-Литовске, про них двоих в начале голодного 1918 года питерские куплетисты пели: «Кто пьет нынче кофе? Бронштейн да Иоффе!» В 1927 году он, как троцкист, уже лишился властных постов, оставался лишь профессором международного права в МГУ. И вот — самоубийство. И не когда-нибудь, а накануне очередного, XV съезда партии. Съезда, на котором уже не звучали оппозиционные речи, не было идеологической дискуссии. Самоубийство это не могло быть воспринято иначе как акция политического протеста. Правда, все знали, что Адольф Абрамович тяжело, неизлечимо болен. Но главным мотивом смертельного решения было несогласие с генеральной линией партии. Ходили слухи, что Иоффе оставил предсмертную записку, в которой винил Сталина в своей смерти и в установлении внутрипартийной диктатуры. Копии этой записки передавали из рук в руки.

Похороны Иоффе превратились в политическую демонстрацию, — пожалуй, последнюю в Советской стране аж до самых перестроечных времен. Не очень, правда, многочисленную: несколько сотен убежденных троцкистов, в основном зеленая молодежь, собрались на Новодевичьем кладбище. Там звучали яростные речи, там обличали Сталина и его приспешников в захвате власти, в измене делу революции; там освистали и прогнали вон члена ЦК Рютина, присланного на похороны в качестве официального представителя партийного руководства. Выступал там и Троцкий. Это было его последнее публичное выступление в столице Советского государства. Через несколько недель он был выслан в Алма-Ату, а затем — выдворен из СССР. Не исключено, что к такому радикальному решению его бывшие коллеги по Центральному Комитету пришли именно после истории с похоронами «красного самоубийцы».

Порой кажется, что присутственные места в России появились раньше самой России. Что уже Адам и Ева стояли в очереди на торжественную регистрацию брака в загсе, Каина допрашивали в ближайшем отделении милиции, куда он был доставлен после убийства Авеля, Исав долго и мучительно оформлял передачу первородства Исааку в паспортном столе РУВД, кровавая подпись Фауста на контракте с Мефистофелем была заверена печатью райжилуправления, для чего обоим контрагентам пришлось три с половиной часа томиться в душных каморках этой человеколюбивой организации, и, уж само собой разумеется, Анна Каренина раз пять бесплодно ожидала своего супруга в коридоре районного суда ради осуществления развода и покончила с собой после очередного переноса дела. Присутственные места дореволюционной России, изображенные Гоголем, Сухово-Кобылиным, Щедриным и другими столпами русской литературы, вызывали у современников одновременно ужас и сардонический смех.

Грянула революция; казалось бы, чиновничьи канцелярии сметены ею… Но уже на исходе Гражданской войны госучреждения возрождаются, как птица феникс, в почти неизменившемся виде, хотя и под новыми именами, чтобы в годы нэпа расцвести небывало пышным цветом. Отделения милиции занимают место полицейских участков, народные суды приходят на смену мировым и окружным, а загсы успешно совмещают в себе черты прежних церковных канцелярий, судов консистории и вышеупомянутых полицейских участков.

Построение нового мира сопровождалось переименованием всего и вся. Если новыми названиями улиц и городов занимались исполкомы всевозможных советов, то пламенное желание многих граждан обрести новое имя изрядно прибавило работы загсам. Закон устанавливал заявительный порядок перемены имени и фамилии; сделать это было чрезвычайно просто, путем подачи заявления в отдел записи актов гражданского состояния при местном Совете. Можно было свободно поменять и имя, и фамилию, как в «Клопе» Маяковского: не понравилось быть Присыпкиным — стал прозываться Пьером Скрипкиным. Вопреки распространенному мнению, мода на перемену имен охватила не только красную молодежь, но и граждан самых разных возрастов из нэпманской, мещанской и рабоче-крестьянской среды. И мотивы тут действовали не только идейные: сплошь и рядом вкусы, пристрастия, просто мода заставляли граждан Страны Советов тащиться в загс, высиживать очередь, тратить чернила на написание заявлений.

Вот забавный пример: заявление, написанное корявым крестьянским почерком и почти без знаков препинания. «В ЗАГС. Крестьянина села Морда Ивана Чирьина. Обращаюсь с всепокорнейшей просьбой, как теперь есть закон, что можно своё фамилие переменять, то я прошу переменить моё фамилие на „Чиркин“, потому как это фамилие дано не по моему желанию, а еще моему дедушке и это по той глупости, что будто у него на одном месте сел чирий и вот он стал Чирьин. И в деревне про него говорили, что вот у тебя характер такой неспокойный от того что у тебя на этом месте чирий и ты на месте не посидишь, а это одни несознательные глупости. Может у деда был чирий, а ежели у меня характер неспокойный так у меня чирья ни на каком месте нет. Ежели у деда был чирий так стало быть я должен называться Чирьин — и это по-моему неправильно».

Объявления о перемене имени или фамилии печатались в газетах. Разумеется, в том случае, если они были обусловлены идеологическими мотивами, а не малосознательной болтовней про какие-то там чирьи. В комсомольской газете «Смена», к примеру, в одном из ноябрьских номеров 1925 года пропечатано, что молодой рабочий комсомолец А. Безродный хлопочет о переименовании в Кима Октябрева, а комсомолка В. Савосьина намерена отметить очередную годовщину Октябрьской революции, переменив имя-фамилию на Октябрину Ким. Такого рода идейно выдержанных прозваний появилось великое множество — на смех и радость последующим поколениям. Имена предметно-назывные, такие как Звездочка, Молот, Трактор, Гигиена, Пропеллер и тому подобные, — полный набор вещей, символов и идей, внедряемых в жизнь и быт строителей социализма. Имена-аббревиатуры, порой замысловатые до умопомрачения: Красарм (Красная армия), Ревсомол (Революционный Союз молодежи), Ким (Коммунистический интернационал молодежи), Догнат-Перегнат (в смысле — Догнать и перегнать Америку), Даздраперма (Да здравствует Первое мая) и прочие. Имена, образованные от фамилий вождей революции: Сталина, Орджоника, Энгельсина, Марлен (Маркс — Ленин), Эльмар (Энгельс — Ленин — Маркс)…

Граждане, далекие от комсомольских представлений о жизни, попутчики советской власти и мещане, предпочитали что-нибудь эдакое, изящное и вычурное. Розалия, Адельфина, Ромуальд… Корреспондент журнала «На посту» как-то раз зашел по своим репортерским делам в загс и обнаружил, натурально, целую очередь желающих обрести прозвание, созвучное времени. Вот к сотруднику сего госучреждения обращается эдакая дама неопределенного возраста, такая из себя крупная солидная нэпманская тетя в шляпке, в соболях, в юбках с оборками, с ридикюлем и песиком на руках. И ужасается своему имени. Оказывается, ее зовут Матрёна.

— Ах, граждане, вы же поймите — не могу я таким именем называться! Я женщина культурная, утонченная — а тут какая-то Матрёна. Как прачка все равно. Нет, вы не уговаривайте, я знаю, что на латинском языке это очень даже хорошо, значит — Матрона, то есть мать семейства. По-русски, однако ж, все равно Матрёна и Матрёна. Ужас!

— Ну ладно, — говорит ей служащий загса. — Какое имя вы себе желали бы взять?

— Ах, ну я не знаю, я женщина неопытная, вы мне посоветуйте.

— Откуда же мне знать, чего вам нравится? Вот сейчас многие предпочитают иметь имя Октябрина…

— Ах, нет-нет, что вы, я женщина культурная, я не хочу этими месячными именами называться. Марта, Майя, Юлия, Августа… Хочу, чтобы и поэтическое, и чтобы как будто христианское…

— А вот у нас, — вмешивается в разговор кто-то из очереди, какой-то средних лет советский служащий в кепке, — у нас недавно на комкрестинах девчонку Платформой назвали. Вот мать-то ревела! Спрашивает, что это такое — платформа? А ей объясняют: «Это, говорят, то, на что влезают». Темнота!

Мы так полагаем, что чувствительную даму в конце концов устроило что-нибудь вроде Ифигении, Травиаты или Иоланты.

Вне всякого сомнения, загсы были весьма посещаемыми учреждениями Советской России. Но еще более кипучие водовороты жизни кружились и бурлили в отделениях милиции. Пожалуй, самым знаменитым в милицейских и криминальных кругах Ленинграда 1920-х годов было 5-е отделение Ленгормилиции, расположенное на Лиговке, напротив Октябрьского (Московского) вокзала, в тогдашнем Смольнинском районе города. Не лишним будет пояснить, что Смольнинский район тех лет приблизительно соответствовал нынешнему Центральному; граница его проходила по Неве, Адмиралтейскому проспекту, Гороховой улице, Фонтанке, Введенскому и Обводному каналам, Лиговскому проспекту, по улицам Бассейной (Некрасова) и Болотной (Моисеенко). Территория 5-го отделения находилась в самой оживленной, густонаселенной, проходной, а потому и самой криминогенной части Смольнинского района: от Лиговки и до Фонтанки, а от Разъезжей участок тянулся аж до самой улицы Чайковского. Огромная беспокойная территория!

В сферу деятельности сотрудников «пятерки» попадали: проспект 25-го Октября от площади Восстания до Аничкова моста — самая оживленная, богатая магазинами, ресторанами, кинотеатрами, кишащая уличными торговцами, проститутками и карманниками часть бывшего Невского; Лиговка с ее знаменитой шпаной; Разъезжая, славившаяся грабителями и хулиганами; Коломенская, Ямская улицы, Фонарный переулок, издавна изобиловавшие притонами, «малинами», тайными публичными и игорными домами, «точками» сбыта «левого» алкоголя и наркотиков. Из продымленных глубин Октябрьского вокзала на территорию «пятерки» ежедневно вливались десятки тысяч приезжих, среди которых были и иногородние воры-«гастролеры», и нэпманы с туго набитыми бумажниками, и деревенские ротозеи — легкая добыча мошенников. На вокзале круглые сутки промышляли железнодорожные воры и дешевые проститутки; пересекая невидимую границу — преследуя будущего потерпевшего с толстым бумажником в оттопыренном кармане или отправляясь с подцепленным на вокзале клиентом в номера грязной и вонючей гостиницы «Метрополь», что на нечетной стороне Лиговского проспекта, — они оказывались под «опекой» милиционеров 5-го отделения. Добавим, что на территории этого же отделения находились два крупных рынка — Кузнечный и Мальцевский, один ночлежный дом (на Стремянной улице) и бессчетное количество пивных.

В общем, участочек что надо. По словам современника, «в этом районе в огромных размерах развиты пьянство, хулиганство, проституция, а в связи с этим наркомания и хипес, как непременные спутники проституток лиговского разбора…» Мало своей местной шпаны, так еще «отбросы населения, а главным образом, преступный элемент едут специально на Лиговку пьянствовать, развратничать и хулиганить». Так что личному составу 5-го отделения скучать не приходилось. Состав, кстати, был весьма немногочисленным: всего 77 человек по штату 1925 года, из которых 13 человек — комсостав, 12 — административно-хозяйственный состав, 52 рядовых милиционера. Им помогали, конечно, участковые и сотрудники ведомственной охраны; в общей сложности на этом боевом участке правопорядок защищали сотни полторы доблестных бойцов в «красных шапочках» (так прозывали в народе форменные милицейские головные уборы).

Зайдя в помещение 5-го отделения, случайный или невольный посетитель бывал поражен шумом, суматохой и смешением весьма экзотических лиц. С утра тут было еще более или менее спокойно; днем появлялись первые потерпевшие и первые задержанные в сопровождении ведущих их за локоток милиционеров. К вечеру поток правонарушителей постепенно нарастал; воздух под потолком отделения густел, пахло немытым телом, табаком, перегаром и дешевыми духами, сквозь эту смесь изредка пробивался неожиданно тонкий аромат французских «Коти» или дорогой сигары: кого-нибудь из «приличных» привели.

«В дежурной комнате от приведенных пьяниц, хулиганов, воров и прочих захваченных буквально нет свободного места… Шум, гам, крики, ругань гулом стоят в воздухе, и порой в общем гаме не слышно слов, а тут звонит телефон, что-то говорит надзиратель, о чем-то плачет женщина — и это кипение, этот ад начинается с девяти вечера и длится по крайней мере до двух часов ночи», — делится своими впечатлениями современник. Персонажи ежевечернего сериала под названием «Будни 5-го отделения» вели себя по-разному. Вот, скажем, мильтон привел пьяного, замызганного субъекта с небритой физиономией, но в дорогой модной кепчонке и в американских ботиночках «джимми». За задержанным, что-то мычащим и еле-еле соображающим, вприпрыжку семенит размалеванная гражданка лет 25 — по всему видать, что проститутка с Невского.

— Что там еще? — устало спрашивает дежурный.

— Гражданин начальник, — суется вперед девица, — вы же ж мене знаете, я же ж разве когда нарушала? Это он, он сам в сумочку той дамочке пытался залезть. Я же ж девушка честная, ты со мной расплатись и иди своей дорогой, а он сам со мной под руку идет, а сам по чужим сумкам шарит… Я до такого не допущу — видал, какой! Ты расплатись сначала…

— Да в чем там дело, Степанов? — кричит дежурный, морщась. — А вы помолчите, гражданка, не тараторьте.

— На краже попался, она вот крик подняла. А он пьяный, не соображает ничего.

Не успел дежурный разобраться с этой парой, как дверь распахивается и являются двое других. Прилично одетый гражданин тащит за рукав кудлатого подростка.

— Товарищи, примите срочно меры! Он курит! Курит прямо на улице! Мальчишка — и курит! Накажите его, пожалуйста, по всей строгости советского закона!

Милиционеры терпеливо объясняют ревнителю правопорядка, что закон не наказывает несовершеннолетнюю шпану за употребление табака и махорки. Приличный гражданин неохотно отпускает мальчишкин рукав и уходит, сокрушенно качая головой и бормоча что-то неодобрительное.

А дежурный снова занят: привели торговца-лоточника, застуканного за продажей самогона из-под полы. Приволокли пьяного с разбитой фиолетово-сизой мордой. Карманника, дурака мальчишку, лопуха и неудачника, притащила за шкирку толстая тетка. В Фонарном переулке нашли потерпевшего в бессознательном состоянии: видать, добрые люди чем-то его напоили, стукнули по мордасам, сняли одежду и часы, а самого бросили в подворотне. Запыхавшийся, расхристанный гражданин в съехавшей набок шляпе прибежал заявлять о краже, на его красном, мокром лице мерцают широко раскрытые страдальческие глаза. И снова проститутки, пьяницы, воры, потерпевшие… Круговорот.

Для многих невольных посетителей 5-го отделения дальнейший путь лежал к Владимирской площади: там, в самом начале Большой Московской улицы, с раннего утра до поздней ночи по будним дням функционировала дежурная камера народного суда. Здесь народные судьи разбирали мелкие дела и выносили приговоры: штрафы, алименты, исправительные работы… Работы судьям, прямо скажем, хватало: с утречка на Большой Московской выстраивалась очередь, состоявшая из истцов, ответчиков, милиционеров, сопровождающих правонарушителей из отделения на суд, самих правонарушителей, их жен с детьми, свидетелей и потерпевших — словом, пестрая компания. Самый пик работы дежкамеры приходился на вторник. Именно в этот день недели сюда приводили наибольшее количество граждан, совершивших противоправные деяния по пьянке. Алгоритм прост: в воскресенье культурно отдохнул, напился, поколбасился, разбил что-нибудь — окно в пивной, витрину или там чью-то морду, вечерком попал в отделение, в понедельник протрезвился в кутузке, во вторник доставлен на суд.

Самые распространенные коллизии: пьяный дебош в общественном месте, оскорбления словами или действиями (в том числе оскорбление сотрудников милиции при исполнении). Впрочем, пьяные эксцессы по месту жительства тоже не редкость: приперся домой пьяный, поколотил жену, разбил посуду да еще расквасил коммунальные стекла. Соседи сбегали за мильтоном — и вот дебошир и пьяница, хмуро понурясь, стоит в очереди к нарсудье. Но это — рутина; бывают эпизоды, так сказать, штучного свойства.

19-летняя девица с Лиговки, из молодых да ранних, видать бывалая, ко всему привыкшая, гуляла по улице. Видит — торговка семечками стоит на углу Коломенской и Кузнечного, толстая такая квашня в платочке, а рядом — корзина с товаром. Ах ты, старая корова, чтой-то ты на моей улице делаешь? Подошла, р-раз ногой корзину, семечки рассыпались. Торговка только ахнула, а девушка-цветочек как хлопнет бабу по чепчику, да еще и еще… Торговка завыла, побежала по улице, кричит: «Караул! Милиция! Убивают!» Тут откуда ни возьмись — постовой, заграбастал девчонку вместе со старухой — и в отделение. Теперь вот — стоят обе в очереди, ждут: что судья припаяет за хулиганство? Две недели? Али полгода?

А тут вот еще одна красотка, лет 22 и, между прочим, со средним образованием, не босячка какая-нибудь. Третьего дня задержана прямо на улице имени вождя Великой французской революции Марата за то, что в компании каких-то юнцов во все молодое горло распевала песни препохабнейшего содержания, а потом так раздухарилась, что стала тут же на тротуаре отплясывать, задирая платье выше пупа да к тому же расстегнув панталоны, нахально демонстрировала оторопевшим прохожим непристойные части тела.

Не подумайте, что только дамочки отмачивали подобные номера. Тут же дожидается суда молодой гражданин, вызвавший немалый переполох в тихом Прудковском садике: он, видите ли, разделся и в чем мать родила бегал по аллеям, да еще гнусно приставал к прогуливавшимся девушкам и к матерям семейств.

А эти двое вот что отчебучили: шлялись вечером где-то возле Таврического сада, увидели продуктовый ларек, подошли к нему и стали, весело хохоча, мочиться на ларек и на продукты. Ларечница обалдела, потом начала вопить — ее сбили с ног и хорошенько бы изволтузили, если бы милиционер не прибежал на вопли.

В настоящий момент народный судья разбирает головоломный иск нищего к проститутке. Дело в том, что нищий, почтенный старик лет 60, профессионал рукопротяжного дела, постоянно работающий на церковной паперти, дал в долг денег своей соседке по коммунальной квартире. А та, между прочим, тоже профессионалка с панели, с Лиговки, возвращать долг не хочет, мотивируя это тем, что «тебе, мол, дедушка, деньги легче моего достаются!». Тут вот, в присутствии судьи, жена пилит нищего:

— Что ж ты, паразит, Маньке Гужбанихе в долг-то даешь? Для того ты, што ль, старый черт, на паперти мерзнешь, для того ль тебе добрые люди милостыню подают, чтоб ты эдакой шлюхе на винище кредит оказывал?

Старик и сам понимает, что дал маху, но, виновато глядя в глаза судьи, оправдывается:

— Эх, Манька, Манька! Голос у нее, гражданин судья, какой-то тонкий, ласковый, вроде как у дочки моей покойной… Лица-то ейного я по слепоте не вижу, а голос слышу и отказать не могу…

Судья выслушивает эту слезливую ахинею и выносит приговор: с ответчицы взыскать четыре червонца в пользу истца и всей компании проваливать. Между тем милиционер вводит в камеру суда обвиняемую — не какую-то там простую, а колдунью, ни больше ни меньше. Бабуся такая, в платочке, лицо благостное — не скажешь, что колдовством занимается на десятом году советской власти. Старуха не отрицает: гражданам помощь оказывает. К ней в квартиру на Лиговском проспекте заглядывает разнообразный контингент.

— Буржуазия и артисты, бывает, ко мне за пользой приходят, — тихим голосом уверяет подсудимая.

И точно: из материалов дела явствует — на дому у колдуньи были и денежки ей за предсказание будущего платили: тенор С. (уж не Собинов ли?), желавший узнать, заработает ли он что-нибудь на гастролях в Одессе или в трубу вылетит; артистка Гостеатра драмы, бывшей Александринки, нервничавшая, чем закончится ее тяжба с организацией Севзапкино…

— А чтобы в любви везло, так это больше простой народ ко мне ходил, — продолжает нараспев повествовать старуха. — Накалывала я иглой палец безымянный женщине и говорила: «Как кровь горяча, так пущай будет опять Иван к Дарье!» Опосля этого велела я выпить кровь женщине с чаем или кофеем, чтоб жить нерушимо в супружеском согласии. А кровь месячную и пот я для наговора одной колдунье (которая ноне сгорела, царство ей небесное!) отсылала. А потом, значит, после ейного наговора кровь эту с потом женским я уж своим женщинам давала выпить с чаем.

— Сами вы, конечно, такой гадости не пробовали? — вопрошает судья, едва скрывая отвращение.

— Не вкушала, не вкушала, батюшка народный товарищ судья. Но которые женщины пили, все довольны оставались.

При рассмотрении разносторонних обстоятельств дела выясняется, что старухин гешефт был хорошо организован и поставлен на поток. На ее квартиру допускались только знакомые клиенты или новички по надежной рекомендации; за сеанс установлена была такса: трешка. Однако, по всей видимости, дело не ограничивалось обращением за помощью к потусторонним силам; использовались и вполне земные. Так вот один муж, страдая оттого, что супруга к нему охладела и, наверное, с кем-то там изменяет, направился к нашей бабке. Она ему погадала — и нагадала: мол, полюбит он барышню и барышня его полюбит, и такая молодая, и такая раскрасавица… Пикантность ситуации заключалась в том, что «барышня», а точнее, некая скучающая замужняя искательница приключений находилась в это время тут же, за занавеской; ревнивый супруг с ней был познакомлен и, как говорится, спутался — сей же час, на бабкиной квартире. На этом и других примерах выяснилось, что избушка колдуньи по совместительству выполняла функцию дома свиданий. За что, собственно, судья и приговорил лиговскую Гекату к 18 месяцам лишения свободы.

Революция в России началась в феврале Семнадцатого с разгрома тюрем и освобождения заключенных. В последующие годы сами понятия преступления и наказания растворились в кипящем море Гражданской войны, где разбой был неотличим от экспроприации, убийство именовалось социальной защитой, а революционная законность равнялась беззаконию. Смута постепенно улеглась, начали вырисовываться контуры нового общественного порядка, и оказалось, что с его нарушителями надо что-то делать. Два-три года назад все было просто: или именное оружие в награду, или расстрел на месте. Теперь необходимо было отделить пролетарских овец от антисоциальных козлищ. Для этого потребовались судебные процедуры, меры наказания и места заключения. Роды новой пенитенциарной системы проходили трудно: коммунистические принципы постоянно норовили разбиться о нэповский быт. И все же тюрьмы стали первым государственным институтом, восстановившимся в Советской России практически в том же виде, что в России царской. В Петрограде — Ленинграде они разместились в старых своих гнездах: на Захарьевской (Каляева) улице, в «Крестах» и на Нижегородской (Лебедева). Жизнь в них, как и во всей стране, была похожа и непохожа на прежнюю.

Власть в стране победившего пролетариата умела декларировать прекрасные принципы. Основываясь не столько на теории Маркса, сколько на идеях Руссо, коммунисты утверждали: преступление есть социальная болезнь, преступника нужно не карать, а лечить. То есть перевоспитывать. В программе РКП(б), принятой в разгар Гражданской войны, в 1919 году, была сформулирована (не без мечтательности, странной в людях, привыкших рубить шашками и дырявить башки из маузеров) установка на то, «чтобы система наказаний была окончательно заменена системой мер воспитательного характера». В соответствии с главным партийным документом Уголовный кодекс РСФСР 1922 года определял цели наказания так: 1) предупреждение нарушений закона; 2) перевоспитание преступника и приспособление его к условиям социалистического общежития; 3) лишение преступника возможности совершать преступления. Задачи советской пенитенциарной системы сводятся к оздоровительному, хотя и принудительному лечению. Как врач должен поставить на ноги больного и вернуть его обществу здоровым, так советская система наказаний призвана вернуть обществу бывшего преступника социально исцеленным.

Уголовный кодекс предполагал в качестве основной меры наказания лишение свободы на сроки от одного месяца до десяти лет. Если преступник не поддается воспитанию в силу чуждого классового происхождения, а его преступление есть акт принципиального неприятия советского строя, то к нему можно применить «высшую меру социальной защиты» — расстрел, но нельзя лишать свободы более чем на указанный срок. Отбывание наказания обязательно должно быть соединено с общественно полезным трудом: именно в нем заключается главное лечебное средство. На этом основывался и Исправительно-трудовой кодекс 1924 года. Пенитенциарная система строилась следующим образом. В составе НКВД РСФСР было создано Главное управление мест заключения (ГУМЗ); в двойном подчинении ГУМЗ и местных Советов — губернские распорядительные комиссии. Места заключения разделялись на три категории: 1) учреждения для применения мер социальной защиты и мер исправительного характера (дома заключения, исправительно-трудовые дома, трудовые колонии, изоляторы специального назначения); 2) учреждения медико-педагогические (трудовые дома для несовершеннолетних); 3) учреждения медицинские (колонии и интернаты для психически неуравновешенных правонарушителей, туберкулезных больных и прочие).

Классовый принцип, конечно, тоже не был забыт. Лица, не имевшие счастья принадлежать к пролетариату и трудовому крестьянству, совершившие «в силу классовых привычек, взглядов и интересов» опасные преступления и осужденные, по формулировке того времени, «со строгой изоляцией», подлежали содержанию «с усугубленным режимом» — в изоляторах. Осужденные из трудящихся (граждане рабоче-крестьянского происхождения, не нэпманы какие-нибудь, не из белогвардейцев и не из «бывших») пользовались сравнительно мягким режимом исправдомов и трудколоний как «впавшие в преступление случайно, не будучи по существу противниками советского строя». Предполагалось, что их перевоспитание в процессе социалистического труда и под влиянием культпросвета пойдет как по маслу.

Увы, принципы вступали в катастрофическое противоречие с действительностью. Прежде всего потому, что средств не хватало даже на содержание достаточного количества исправительно-трудовых учреждений, не говоря уже об обеспечении их всем необходимым для успешного перевоспитания бандитов, убийц, воров, мошенников, хулиганов и прочей несознательной публики. Зарплата начальника исправдома в 1925 году в Ленинграде составляла 91 рубль, а рядового сотрудника — 37 рублей. Напомню: мелкий советский служащий Корейко в своем «Геркулесе» получал 40 рублей, и окружающие недоумевали, как он живет на такие гроши. Зарплата инженера на производстве (Брунса или Талмудовского) составляла 120–240 рублей; в этих же пределах находились зарплаты среднеответственных работников гос— и партаппарата. Рядом с ними сотрудники исправительно-трудовых учреждений (ИТУ) были обречены еле-еле сводить концы с концами. Как, впрочем, сотрудники НКВД вообще. Это ведомство в 1920-е годы было далеко не богатым. С немалой радостью милицейская пресса Ленинграда сообщала, например, что 10 ноября 1924 года, в день семилетия рабоче-крестьянской милиции, всем ленинградским милиционерам мужского пола выдано в виде премии по паре трикотажного белья, женщины же получили по 4 аршина (2 м 80 см) бумазеи.

На культурно-просветительную работу с заключенными выделялись совсем уж минимальные средства. Скажем, в 1925 году Ленинградский губфинотдел отпустил на эти цели 8000 рублей. Это значит — по рублю на заключенного. Между тем в школах при ИТУ Ленинграда и Ленинградской губернии в октябре — декабре 1924 года добровольно обучался 801 человек, а январе — апреле 1925-го — уже 1114; тюремное начальство не имело возможности материально обеспечить тягу заключенных к знаниям. Сам нарком внутренних дел РСФСР товарищ Белобородов на Втором Всероссийском пенитенциарном съезде в конце 1924 года сетовал на «условия крайней нужды», в которых пребывали исправительно-трудовые учреждения. О материальной скудости как о причине неудач в деле перевоспитания преступного элемента писал в 1926 году сотрудник ИТУ из города Мелекесса П. Логунов в журнале «Суд идет!»: «За необорудованностью уездных мест заключения, за малою их вместимостью (сто-двести человек), за неимением большого числа камер (самое большее — десять) администрация домзака или исправдома бессильна, конечно, размещать заключенных по классовому признаку, по категориям и т. д. В результате получаем: в одной и той же камере и срочные, и следственные, и пересыльные, и крестьяне, и рабочий, и бандит, и убийца, и поножовщик-хулиган… Конечно, при таких условиях вести воспитательную работу среди арестованных, требуемую Исправительно-трудовым кодексом, места заключения не могут и в силу печальной необходимости предоставляют заключенных самим себе… В роли „воспитателей“ выступают вор-рецидивист, закоренелый хулиган, бандит, завсегдатай пивной… Вся эта шайка здесь, в стенах исправдома, великолепно срепетировалась, спелась, установила связь с себе подобными в соседних камерах…»

Вопреки установкам партии, речам наркомов, статьям кодексов исправдома и домзаки становились университетами преступного мира, кузницей кадров профессиональной преступности. Корифеи этого мира — как правило, воры с хорошим дореволюционным стажем — быстро вводили новичков в курс дела, используя методику восточных гуру: прежде всего ошеломить пациента, довести до полного изнеможения, душевного и телесного. Этой цели служили тюремные игры и ритуалы — что-то вроде испытаний для новичков при посвящении в рыцари тайного ордена. Вот несколько примеров, описанных тем же П. Логуновым.

В камеру входит новенький. Публика сидит по нарам, глядит на вошедшего испытующе. Хриплый голос из дальнего угла вопрошает: «За что зашел? Свой?» Это — детектор. Рецидивист обязательно ответит: «Свой в доску!» А случайная жертва закона, на тогдашнем блатном жаргоне «Иван», не знает, что отвечать. Новичок получает название «кобла», и над ним обязательно совершается «суд». Двое сокамерников кладут одеяло на пол и держат его за концы; на одеяло ставят «кобла». «Судья» читает «приговор», в некий момент, по знаку, одеяло выдергивают, новичок падает, его этим же одеялом накрывают и начинают колошматить.

А вот игра под названием «Бабушку хоронить». Один из обитателей камеры ложится на пол вверх лицом, складывает руки; остальные берут в руки свернутые жгутом полотенца, ходят вокруг него и «отпевают»; потом начинают «прощаться», прикладываясь по очереди к «покойнику». Когда новичок наклоняется к «усопшему», тот его хватает и цепко держит, а остальные лупят жгутами.

Игра в ложки. Садятся двое заключенных среди камеры, им накрывают головы одеялами и бьют ложками, а они должны узнать, кто ударил. Узнавший вылезает, на его место садится узнанный. Новичка же незаметно бьет его сосед — «товарищ по несчастью», так что бедняга не может никак угадать обидчика и получает максимум шишек и синяков от ложечных ударов.

Игра «Быков перевозить». Среди камеры «продавец», «покупатель» и «перевозчик» торгуются, покупают скотину. Все остальные встают на койки, это «быки». Сторговались; «перевозчик», подходя к новичку, просовывает ему голову промеж ног, хватает и несет, как куль; донесет до середины и со всей силы — бух на пол. Шишки, синяки, а то и переломы…

Игра «Мельница». Все садятся в круг, вытянув ноги вперед. «Водят» двое: «старый» продает муку, «молодой» — естественно, новичок — покупает. Старый «пускает мельницу» — приказывает молоть, и все стучат ногами об пол. Потом он уходит «пускать сыпь», а новичка тут же сбивают с ног и молотят долго и основательно — так, что наутро он, по словам Логунова, не может дойти до фельдшера.

В камерах исправдомов складывался криминальный мир со своими законами. Три ступени его иерархии: случайные «Иваны»; мелкая, но убежденная уголовная братия — «шпана»; достигшие успехов в воровской профессии «фартовые». Проявлением самоорганизации заключенных были побеги и бунты, особенно многочисленные в первой половине 1920-х годов. Пенитенциарная система была слаба, а послереволюционное разгильдяйство достигло апогея, затронув и персонал ИТУ.

Самым знаменитым побегом тех лет был, конечно, побег Леньки Пантелеева из камеры 3-го исправдома в ноябре 1922 года. Но и после этого заключенные совершали побеги, устраивали бунты и вообще вели себя отвратительно. Только за октябрь — декабрь 1924 года было зафиксировано 54 удачных и неудачных попытки побега из мест заключения Ленинграда и Ленинградской губернии; за январь — апрель 1925-го — 39 таких случаев. К примеру, в ноябре 1924 года из арестного дома на Захарьевской улице бежал бандит Дмитриев; при задержании он был ранен и скончался в тюремной больнице спустя несколько дней. В начале 1926 года по пути из домзака в суд совершили побег, ранив конвоира, двое опасных бандитов — Николай и Борис Лопухины; о том, чем это кончилось, мы рассказывали в главе «Дегустаторы свежей крови».

Отличился на этой ниве некто Михаил Авдеев, «шниффер», на счету которого были десятки взломанных касс и сейфов. Четырежды судимый до революции, он после Октября умудрился несколько лет занимать должность председателя волостного исполкома в Вырице, а также являлся адептом популярной в начале 1920-х годов секты «пророка» Ивана Чурикова. Потом вернулся к криминальной профессии, попался, был осужден, благодаря пролетарскому происхождению получил малый срок, вышел, попался снова. Первый раз пытался сбежать по пути из камеры на допрос: размял в кармане несколько папирос, швырнул пригоршню табаку в глаза конвоиру, и давай бог ноги… Неудачно — поймали. Вторую попытку готовил прямо в камере 3-го исправдома (на Нижегородской улице, ныне Лебедева, дом № 39). Камера № 152 находилась на четвертом, верхнем этаже. Авдеев с сокамерником Евгением Рябинкиным, подследственным военного трибунала, решили проделать дыру в потолке и уйти по крыше. Отломали железную ножку койки, принялись осторожно долбить потолок над дверью камеры «под общий шум в прилегающих камерах и топот ног в коридоре», как сообщает хроникер журнала «На посту». (Очень может быть, что соседи нарочно создавали этот шум, дабы помочь «браткам подорваться».) Обломки запихивали в вентиляционное отверстие, пролом же заклеивали промасленной серой бумагой. Дыра росла, и в одну прекрасную ночь подельники смогли пролезть в нее. Оказались в вентиляционной трубе, проломив ее, выбрались на чердак, оттуда на крышу. С собой захватили веревку, свитую из постельного белья, полотенец и кальсон, по ней спустились на крышу прилегающего административного здания. Впереди уже маячила воля за невысокой кирпичной оградой… Как назло, дежурный домзака вышел на улицу покурить, поглазеть на звезды. Услышал шум, поднял тревогу… Беглецов настигли. Авдеев отчаянно сопротивлялся: прокусил пальцы правой руки начальнику домзака Чернякову.

А вот в 1927 году побег арестанта из камеры предварительного заключения районного отдела милиции обернулся целой серией леденящих душу преступлений. Тут, как водится, виной всему женщина — сожительница арестанта, проститутка-хипесница. Сам беглец на следствии рассказывал об этом так: «Вечером к моей камере подходит моя баба. Я даже удивился, как это ее впустили. Не успел я опомниться, как она ключом открывает камеру и говорит мне: „Не разговаривай, пойдем скорее, часовой спит“. Опоила часового „малинкой“. Так и ушли». («Малинка» — тогдашний эквивалент нынешнего клофелина, водка с хлоральгидратом; клиенту дают сначала чистой водочки, после нее вкус препарата не воспринимается; далее — доза «малинки», и клиент через 10 минут спит крепким сном.) Беглецы продолжили криминальную практику: в свое логово на Обводном стали заманивать торговцев с Сенного рынка под предлогом совершения сделок. Опаивали их проверенным способом, грабили, убивали, расчленяли и топили останки в Обводном канале. Эта кровавая идиллия продолжалась около года. Однажды подельник привел домой знакомую проститутку, уверял, что просто так; сожительница не поверила и из ревности (а может, и из страха самой оказаться в Обводном канале в расчлененном виде) побежала в милицию с чистосердечным признанием.

В местах заключения случались и массовые беспорядки. Как, например, 24 октября 1924 года в изоляторе спецназначения — в «Крестах». Об этом сдержанно, но точно рассказывает журнал «На посту»: «В первом часу дня находящиеся в исправдоме заключенные из наиболее разнузданных и неустойчивых элементов (налетчики и прочие) в количестве 200 человек вышли на галереи и, предводительствуемые закоренелыми преступниками Воронцовым и Окишевым, направились к камере № 466, дабы учинить расправу над содержащимися там заключенными, в свое время работавшими в органах ЧК. Отбросив преграждавших им путь надзирателей, толпа стала штурмовать камеру, пытаясь одновременно расправиться с администрацией. В вызванный начальником изолятора красноармейский караул со стороны взбунтовавшейся толпы полетели камни, параши, ножки от кроватей… Обороняясь, караулу пришлось открыть огонь, причем главари были убиты». Для окончательного восстановления порядка потребовалось 4 дня. Отметим: Окишеву терять было нечего, суд готовился вынести ему расстрельный приговор за серию дерзких бандитских налетов. Однако поражает та легкость, с которой бунтовщикам удалось вырваться из камер и нейтрализовать надзирателей. По-видимому, у них были сообщники среди персонала исправдома. Что неудивительно, если вспомнить про исправдомовскую зарплату…

Но жизнь — она и за решеткой жизнь. Очевидец изображает идиллическую сцену во дворе тех же «Крестов» спустя полгода после бунта: «Работают партии заключенных, одни пилят дрова, другие метут двор, третьи нагружают подводы кипами картузов, изготавливаемых для ЛСПО (Ленинградского союза потребительских обществ), а также книгами, напечатанными в типографии изолятора… Раздаются громкие голоса, взрыв смеха, деловой окрик, и у всех свободные движения, прямой взгляд…» Трудовое перевоспитание в действии.

В этом же изоляторе спецназначения усилиями заключенных и при поддержке начальства издавалась газета «За решеткой». В ней публиковались остроактуальные материалы, такие как статья «Долой матерщину!» или стихи, бичующие азартные игры:

Первая треть века XX стала временем неслыханно бурного развития криминалистики — науки о преступлениях и о путях их раскрытия. Из нее, как из единого древа, вырастают ветви — судебная медицина, биометрия, токсикология, трассология, баллистика, почерковедение, научные методы идентификации личности. Эти и другие специальные отделы криминалистики в своем становлении опирались на достижения естественных наук, переживавших период «бури и натиска». Началась своеобразная гонка, состязание между демонами преступления и силами возмездия. Чем стремительнее развивалась техника, тем изощреннее действовали преступники; чем хитрее они запутывали следы, тем профессиональнее и тоньше становились инструменты следствия. Судебная экспертиза — уже не приблизительная и спорная подборка «мнений сведущих людей», каковой была в XIX веке, а система прикладных наук, способная дать точный ответ на запрос следствия.

Наступавшая индустриальная эпоха, разрушая традиционный общественный уклад, порождала в России преступность все более массовую и профессиональную. Борьба с ней требовала научных подходов. В 1908 году были учреждены сыскные отделения в губернских городах империи (ранее таковые имелись в Питере и Москве). В 1912 году в Петербурге основан Кабинет научно-судебной экспертизы при прокуроре судебной палаты — первый в России специализированный центр научной криминалистики. Позже такие кабинеты образовались в Москве, Киеве и Одессе. Наука о борьбе с преступлениями развивалась в ногу со временем. Но совершилась революция — и уничтожила все созданное криминалистами. 27 февраля 1917 года в Петрограде было разгромлено и сожжено здание Судебных установлений; в огне погибли архивы и лаборатории Кабинета экспертизы. Одновременно толпа разнесла вдребезги картотеки, фототеку и криминалистический музей сыскного отделения. Уцелели лишь люди с их энтузиазмом и знаниями. И в нечеловеческих условиях всеобщего революционного безумия принялись восстанавливать разрушенное.

Отец-родоначальник питерской школы научно-криминалистической экспертизы новой эпохи — доктор Алексей Андреевич Сальков. Еще до революции он снискал известность как судебный эксперт-медик и химик, преподавал на Курсах подготовки начальников сыскных отделений при Кабинете экспертизы. В апреле 1917 года распоряжением «общественного градоначальника» (странная должность, рожденная Февральской революцией) в Петрограде была учреждена Уголовная милиция, позднее переименованная в Розыскную милицию, а еще позднее — в Уголовный розыск. Салькова назначили руководителем справочно-регистрационно-дактилоскопического отдела (или бюро) «Уголовки» и заодно экспертом по научной части. Работенка та еще, от науки далекая.

Новая власть — что «временные», что большевики — опиралась на криминал и не любила борцов с преступностью. «Уголовку» перекидывали, как никчемную вещь, из одного помещения в другое: с Гороховой на Гоголя, с Гоголя на Английскую набережную, с Английской набережной на Фонтанку, с Фонтанки на Михайловскую площадь… Поначалу отдел Салькова — 10 сотрудников — ютился в одной комнатенке на улице Гоголя. А объем работ рос не по дням, а по часам, и не только по причине безудержного разгула преступности. В 1918 году жители начали массами разбегаться из голодного Петрограда. Советская власть приняла постановление: для выезда из города необходима справка о несудимости; получить ее можно только в бюро у Салькова. В это время оно располагалось во флигеле бывшего здания Департамента полиции на Пантелеймоновской улице, возле Фонтанки, и штат его увеличился до 22 сотрудников. Через тесное помещение (три комнаты и коридор) в день проходило по 300–500 граждан «за справочками». Очередь стояла на улице, изгибаясь хвостом по набережной Фонтанки. Какое уж тут развитие научных методов! Потом отдел Салькова выгнали отсюда на площадь Лассаля (Михайловскую); при этом пришлось оставить почти всю специальную фотоаппаратуру, ибо в новом помещении для нее не было места.

Лишь в 1922 году Угрозыск переехал на постоянное место жительства в здание Главного штаба (площадь Урицкого, дом № 8). Сальков и его сотрудники получили помещение, кое-какое оборудование и возможность нормально работать. Новая должность Алексея Андреевича — эксперт и инструктор по научной части Губрозыска. Под его руководством воссоздается криминалистический музей — и в скором времени превращается в великолепное собрание наглядных пособий по криминалистике. Чего-чего только там не было! Револьверы, стилеты, кастеты, удавки, фомки, замысловатые приспособления для вскрытия сейфов, отмычки всех фасонов и размеров, всевозможные вещдоки — от перчаток с руки взломщика до корзин и чемоданов, в коих были обнаружены части расчлененных трупов. Особенно живой интерес вызывала фотоэкспозиция. Вот на фотографии полуразложившийся обрубок трупа 16-летней Нади Алексеевой, убитой на почве ревности; вот отрезанная голова загадочно погибшей гражданки Юркевич; вот татуированная надпись на груди застреленного при задержании бандита Полонского: «Боже, я помню, что у меня мать»; а вот галерея портретов Леньки Пантелеева: тут он живой, в профиль и фас, тут — в виде обезображенного мертвеца… а рядом — снова как живой, после проведенной все тем же неугомонным Сальковым процедуры восстановления облика трупа.

Лаборатория Салькова была единственной научно-экспертной криминалистической лабораторией в Петрограде — Ленинграде, и все необходимые экспертизы проходили через нее. В 1923 году Сальковым и его сотрудниками по заданию Угрозыска было проведено около 150 экспертиз, из коих 44 дактилоскопических, 87 почерковедческих, около десятка трассологических, в том числе по следам зубных укусов, а также экспертизы тканей, биоматериалов, подложных и вытравленных печатей, шрифтов пишущих машинок и опознания по методу словесного портрета Бертильона — Рейса. В 1924 году таковых экспертиз было сделано уже 241, а только за первые 5 месяцев 1925 года — около 200. Это не считая работ по заказам ГПУ, Военного трибунала и Губсуда.

Значение научной криминалистики к этому времени было осознано новой властью. При Губсуде был восстановлен Криминологический кабинет. Он стал центром научного просвещения работников Наркомюста и Наркомвнудела.

В июле 1927 года Салькова пригласили выступить в Криминологическом кабинете Ленгубсуда. Вот кое-что из его доклада.

Однажды, на исходе пыльного ленинградского лета, где-то в районе Островов прогуливающиеся на лодочке граждане обнаружили странный предмет, покачивающийся на мелкой невской волне. Приблизились и разглядели: труп. Дамы завизжали, попадали в обморок; мужчины зацепили тело, подтащили его к берегу, побежали за милиционером. Находка была препровождена в морг, началось следствие. Перво-наперво требовалось установить личность покойного, но сделать это было не так-то просто. Труп пробыл в воде долгое время и сильно разложился. Ясно было одно: принадлежал он мальчишке-подростку, видимо школьнику. В кармане курточки обнаружилась совершенно размокшая ученическая тетрадка. На обложке — ярлычок. В такие ярлычки вписывается фамилия-имя ученика: «Для работ по арифметике, ученика такого-то сякого-то». Видны были следы размытой надписи, сделанной, видимо, химическим карандашом. Но прочитать эти бледные оттиски не представлялось возможным.

Следователь поломал голову и, убедившись в том, что иных зацепок для установления личности нет, обратился в лабораторию Салькова. Эксперты приступили к исследованию ярлычка. Он был покрыт зеленовато-желтым налетом, состоявшим, как оказалось, из смеси грязи, тины и сально-жировых веществ, по-видимому продуктов разложения трупа. Чтобы добраться до надписи, надобно было удалить этот липкий, аморфный налет и при этом не уничтожить следы чернильного карандаша. Как?

Соратники Салькова нашли гениально простой способ: бумажку поместили в слабый-слабый раствор едкого натра. Как известно, оный реагент вступает с жирами в реакцию омыления: получается поверхностно-активное вещество под названием «мыло», образующаяся пена уносит грязь с поверхности ткани. Так удалось бумажку очистить от трупного жира и грязи. Бумажку после этого высушили, но следы карандаша не стали более ясными. Прибегли к фотографическому методу. Надпись сфотографировали, негатив усилили, сделав более контрастным; сделали обратную съемку, усилили негатив снова — и так несколько раз. Проступили контуры букв: Д… А… Й… Дайхес — фамилия владельца тетрадки.

Теперь следователю не составляло большого труда узнать, что три месяца назад ученик одной из пригородных школ по фамилии Дайхес утонул в Неве на глазах у товарищей. Труп его тогда обнаружен не был, и по каким-то причинам до Ленгормилиции сведения о его гибели не дошли. Несмотря на всю трагичность происшедшего, следствие смогло вздохнуть с облегчением и закрыть дело.

А вот еще пример использования химии для установления личности погибшего. Однажды вечером трудящиеся, столпившиеся на остановке трамвая возле Технологического института, оказались свидетелями мрачного происшествия. Немолодой мужчина в рабочей блузе угодил прямо под колеса трамвая, мчавшегося по Международному (ныне Московскому) проспекту. То ли хотел улицу перебежать, то ли намеренно бросился навстречу неминучей смерти, то ли, как булгаковского Берлиоза, толкнула его на рельсы нечистая сила… Вагоновожатый не успел затормозить; тело затащило под вагон, перемололо и расплющило. «Превратило в сплошную массу мяса и костей» — по словам Салькова. Как его теперь опознать? Правда, при обследовании одежды трупа в кармане обнаружили удостоверение личности, но оно «было изорвано и залито кровью. Кровь запеклась, и образовались слипшиеся куски, которые нельзя было разъединить».

Задача криминалистов заключалась в том, чтобы удалить кровяные сгустки, не повредив сделанные чернилами записи в удостоверении. Для этого лоскутки бумаги подвергли квасцеванию в смеси глицерина с небольшим количеством формалина. Формалин, как известно, хорошо фиксирует и сохраняет органические ткани, в том числе бумагу. А глицерин, создав на поверхности бумаги тонкую водоотталкивающую пленку, не допустит смыва чернил. После этого осталось размочить и смыть запекшуюся кровь обыкновенной водой и прочитать написанное. Личность погибшего была установлена — к вящему горю родственников. Васильев Петр Васильевич, безработный, 1879 года рождения. Ровесник Сталина, между прочим.

Иногда ничтожный с виду фактик позволяет уцепиться за нить, ведущую к истине. Злоумышленники под видом почтовых курьеров проникли в дом некой спекулянтки и ростовщицы. Они якобы принесли ей ценный заказной пакет. Пожалуйста, мол, распишитесь. Один из них сунул ей в руки обыкновенный карандаш. Старуха-процентщица наклонилась над столом, собираясь поставить на бланке свою закорючку, и в это время второй злодей, ударив сзади, раскроил ей череп «острым тяжелым орудием», предположительно топором. Жертва упала замертво, обливаясь кровью, а преступники скрылись, прихватив ценности и деньги. При осмотре места преступления следствие обнаружило под трупом тот самый карандаш. С неочиненной стороны виднелся срез, а на нем надпись чернилами. Вернее, только первая буква: «Е». Видимо, написано имя владельца карандаша, но оно покрыто кровью. Как снять кровь, не повредив букв? На сей раз криминалисты обошлись без химреактивов. Карандаш хорошенько высушили в печи; кровь спеклась и при воздействии острым инструментом (скальпелем) отскочила, как кусок лака. Под ней обнаружилась надпись: «Евгения». Следствие получило важную зацепку, используя которую вышло на след преступников.

Не только физика, химия, микроскопия и биометрия интересовали сотрудников правоохранительных органов. Востребованной (и таинственно влекущей) отраслью криминалистики была судебная психиатрия. Через три месяца после выступления А. А. Салькова в том же Криминологическом кабинете Губсуда собравшиеся, затаив дыхание, слушали доклад профессора П. А. Останкова. Тема тонкая, сложная, многообразная: «Аффект».

Известно, какое огромное количество преступлений — в том числе убийств — совершается под влиянием аффекта. Известно, как трудно определить, в какой мере аффект способен лишить человека разума и, следовательно, служить смягчающим вину обстоятельством. В речи своей Останков определил аффект как «сложный и сильный феномен чувственной жизни судорожного характера, обязательно связанный с рядом немедленных двигательных реакций». Виды аффекта — стенический (бурный) и астенический (проявляющийся в расслабленном бессилии), физиологический (на языке юристов — «состояние сильного душевного волнения»), при котором человек в состоянии соображать, и патологический, сопровождающийся затемнением сознания и памяти.

Жили-были в Петрограде часовщик Я. и его сожительница В. Эта самая «Be» служила в каком-то советском учреждении, была замужем, но муж без вести пропал во время Гражданской войны. С часовщиком она сошлась, но, видно, не от сильной страсти, и вскоре стала ему изменять со своим сослуживцем, управделом. Пользуясь революционной свободой и равноправием полов, чувственная гражданка то ласкала своего часовщика, то бросала его и уходила к управделу, то возвращалась снова… Часовщик нервничал, бесился, не в силах понять пролетарскую сущность «крылатого Эроса». Они ссорились, дело доходило до драки. В один прекрасный день наша Кармен утречком заявила сожителю, что она очередной раз от него уходит и собирается ехать с красавцем управделом в Петергоф. Страдания несчастного часовщика не поддаются описанию. До самого вокзала он тащился за подругой, уговаривая ее вернуться, — но тщетно. Поплелся в мастерскую, однако работать не мог. Дома к вечеру забылся сном… Вдруг в три часа ночи заскрипела дверь — она вернулась. Объяснение. Безобразная ссора. Она его ударила. Из его показаний: «Тогда я схватил ее за шею. Я помню, что эта шея была чрезвычайно жесткой». Не отдавая себе отчета в своих действиях, часовщик ломал ей хрящи, сжимая горло до позвоночных костей. Что было дальше — неизвестно. Утром соседи и милиция обнаружили в комнате часовщика на полу труп женщины, а на кровати — убийцу без сознания, со страшными кровоподтеками на голове и порезами на запястьях. Простыня под ним была мокра: выражаясь протокольным языком, «на ней имелись следы мочеиспускания». Раны и ушибы он нанес себе сам: молоток и бритва валялись рядом. В крови экспертиза обнаружила следы яда. На столе лежала безумная записка, в которой он прыгающим почерком, путая слова, заявлял о совершенном им убийстве и самоубийстве.

Часовщика откачали. На первых же допросах выяснилось: ничего из того, что было после этой самой «жесткой шеи», он не помнит. По свидетельству эксперта Останкова, налицо патологический аффект с беспорядочной психической деятельностью и затемнением сознания. Суд, конечно, должен был учесть это обстоятельство.

А теперь вернемся к истории, о которой мы упоминали в главе «Жертвы древнейшей страсти». Это настоящая драма с аффектом, ставшая предметом психиатрической экспертизы. Даже целый роман. В апреле 1923 года пропала школьница второй ступени 16-летняя Надя Алексеева. В последний раз ее видели 4 апреля. Знакомая пропавшей гражданка Л. утверждала: они шли вдвоем, беседуя, по Большому проспекту; откуда ни возьмись к Наде подошел какой-то субъект восточной внешности, взял ее под руку и они ушли, а куда — неизвестно. Расследуя это непонятное исчезновение, сыскари из УРа призадумались.

Свидетельница Л., 31 года, оказалась женщиной неординарной. Урожденная баронесса Каульбарс, дочь генерал-лейтенанта, знаменитого командующего армией в русско-японской войне, она порвала с семьей ради революции и любви. Как раз в 1917 году, в самом начале великого социального «труса, глада, потопа», встретила скромного служащего Л. — и влюбилась в него с бесконечной решимостью. Протесты и слезы высокородных родителей не возымели действия. Поступая в духе революционной эпохи, молодая баронесса сошлась со своим возлюбленным и заставила его жениться на ней. Вопреки происхождению и классовому инстинкту, пошла служить революционной власти: по словам Останкова, «во время Гражданской войны занимала какую-то командную должность». Бывшая аристократка оказалась сильной личностью — душевно и физически. Эксперт-психиатр особо подчеркивал: она — спортсменка, сама вела домашнее хозяйство, колола дрова, носила воду, резала кур и козлят. С мужем они жили ладно, но… Имелось одно тайное «но».

За шесть лет страстной любви и супружества не завели детей. Посторонним объясняли это обстоятельство какой-то женской болезнью. На самом же деле не ладилась у супругов интимная жизнь. Влюбленная баронесса страдала вагинизмом, нервным недугом, вызывающим у нее острую боль и судороги при соитии. Забеременеть она не могла, и взаимная телесная тяга стала для них обоих источником тайных страданий.

Как-то раз, году в 1921-м, бывшая баронесса привела в дом дочь своих знакомых, 14-летнюю школьницу Надю Алексееву. Намеренно ли она захотела «занять» воображение мужа этой своей креатурой, или все получилось случайно, но через полтора года гражданин Л. и несовершеннолетняя Надя сошлись. И зрелый мужчина, измученный личной жизнью, вдруг увлекся своей нимфеткой до полной, как говорится, потери чувств. В начале 1923 года Надежде исполнилось шестнадцать, можно и замуж. И он решился. Кругом стали судачить об их постыдной связи, о скором неравном браке, а заодно о том, что девушка-то уже посматривает в сторону иных мужчин, которые помоложе. Тут Надюша пропала. А спустя несколько месяцев, когда вовсю шло следствие, стало известно еще одно поразительное обстоятельство: гражданка Л. беременна.

Подозрения пали на гражданина Л. Он был арестован. А тут еще в Неве были выловлены страшные находки: отрубленные руки, ноги и голова молодой девушки. Они были сильно разрушены тлением, но, по всей вероятности, принадлежали несчастной Надежде. Некоторое время спустя нашли и закопанное на чьем-то огороде туловище. Дело принимало для гражданина Л. весьма дурной оборот. Сотрудники Угрозыска определенно «шили» ему это мрачное дело. В начале 1924 года супруга подозреваемого была увезена в больницу; роды проходили очень тяжело. А через два дня, находясь буквально при смерти, она послала записку следователю с просьбой срочно снять с нее показания. Сотрудник Угрозыска примчался и записал признание, потрясшее даже видавших виды сыскарей.

«Я умираю и не хочу, чтобы невинный пострадал» — так начинался рассказ. Год назад она узнала с ужасом, что муж всерьез готов жениться на Наде Алексеевой. Тут только несчастная почувствовала, в какую бездну тащит ее судьба. Но что делать? Как многие другие брошенные женщины, она вдруг решила, что сможет уговорить соперницу, объяснить ей: он любит меня и должен быть моим. С этой целью и встретились они на Большом проспекте в тот роковой день 4 апреля. Шли, разговаривали — и не могли договориться. Дошли до дома Л., и так почему-то случилось (намеренно или нет — бог весть) — зашли во двор, в сарайчик, где бывшая баронесса держала козлят. Там никто не помешает выяснять отношения. Брошенная супруга взвинчивалась все больше: «Я отдаю вам любимого мужа, но только ведите себя лучше, не позволяйте ухаживать за собой другим». В ответ услышала наглое: «Мне дела нет до ваших советов, хочу — выйду замуж, хочу — нет, как хочу, так и живу!» Далее в заявлении написано: «У меня потемнело в глазах. Не помня себя, я схватила топор и ударила ее. Затем 2 часа не помню, что было. Через 2 часа я все увидела и пришла в ужас». Для сокрытия преступления труп разрубила, голову, руки и ноги спустила в прорубь, туловище зарыла. Потом пошла на реку и принесла в дом 18 ведер воды, неизвестно зачем. Потом легла и заснула. Но, что самое удивительное, после убийства тайный недуг оставил бывшую баронессу. Вечером того же дня она страстно соединилась с мужем, а вскоре забеременела.

И в заключение — небольшая криминалистическая страшилка с расчленением, аккурат подходящая к новогодне-святочному времени.

1 января 1925 года на льду Мойки, возле Кирпичного переулка, мальчишки заметили два пакета. Конечно, вытащили их — интересно ведь, что там за новогодние подарки? Вскоре пацаны уже бежали за дяденькой милиционером. В одном пакете оказалась отрезанная женская голова, завернутая в вату, полотенце и газетные листы. В другом — голени женских ног с педикюром, тоже обмотанные полотенцем и экземплярами «Вечерней Красной газеты». Состояние фрагментов трупа говорило о том, что убийство было совершено совсем недавно, видимо минувшей новогодней ночью.

4 января на пустыре близ Вологодской улицы (ныне улица Чапыгина) местный дворник обнаружил сверток, а в нем — бедренные части ног. Еще через шесть дней работники камеры хранения Детскосельского (Витебского) вокзала почувствовали тяжкий смрад, он исходил от плетеной багажной корзины. Ее вскрыли в присутствии милиции — и обнаружили туловище женщины. Эксперты-медики сопоставили найденные части тела и установили: все они принадлежат одному трупу.

Опознание убитой было непросто провести: черты лица искажены. Как раз в это время Сальков готовил к публикации статью о восстановлении облика сильно поврежденного трупа. Голова неизвестной гражданки пришлась кстати. Над ней была проделана следующая вполне научная процедура: «Лицо обмывается, волосы причесываются. Раны тампонируются гигроскопической ватой и засыпаются тальком с порошком красок. Кровоподтеки устраняются путем проколов и выдавливания или выкачивания крови. Открываются глаза, для чего под веки подкладываются тампоны из гигроскопической ваты; глазные яблоки смазываются глицерином или растительным маслом… Губы у мертвых обыкновенно бывают бледные, иногда даже синего цвета, и поэтому, чтобы придать им более естественную окраску, их следует покрасить или губной помадой, или, еще лучше, смесью акварельных красок». Так обучал своих ассистентов-практикантов маг и волшебник криминалистической экспертизы Алексей Андреевич Сальков. Некоторые детали процедуры «оживления» мы опускаем, дабы чрезмерно не нервировать читателя.

«Восстановленная» голова была сфотографирована. Перед нами — миловидная, несколько полноватая молодая женщина довольно-таки холеного вида. По фотографии, а также по корзине, в которой было обнаружено туловище, личность несчастной удалось установить. Ее опознал муж. Убитая — Юркевич Надежда Павловна, 29 лет, жена бывшего штабс-капитана, по профессии модистка, исчезнувшая в ночь на 1 января. В новогоднюю ночь.

Что за драма привела к гибели молодой симпатичной модистки, кто ее убийца и какую роль в этой истории играл муж, бывший штабс-капитан, — этого мы пока что не знаем. Среди доступных материалов нам не удалось найти ничего о ходе и результатах следствия. Будем искать. И как только узнаем финал этой мрачной новогодней истории — тотчас же поведаем читателю.

А что касается метода «оживления» лица трупа, то он использовался еще не раз. В частности, 2 декабря 1934 года описанной процедуре было подвергнуто лицо убитого накануне Сергея Мироновича Кирова. Восстанавливал облик вождя питерского пролетариата, готовя его к похоронным мероприятиям, все тот же неугасимый Сальков.

Криминальный оборот антиквариата и произведений искусства пышным цветом расцвел в XX веке. Столетие арт-преступности началось с умопомрачительного похищения и загадочного возвращения Леонардовой «Джоконды». С тех пор и до сего дня хранители музеев не могут спать спокойно. Периодически цивилизованный мир потрясают сообщения об исчезновении произведений искусства, стоимость которых трудно оценить даже семизначными суммами; периодически на престижных аукционах Европы и Америки лучи софитов высвечивают драгоценные вещи с криминальной историей.

В последние годы раскрутилась серия громких хищений из музеев и хранилищ Петербурга. Кража работ Перова из Русского музея и Жерома из Эрмитажа, зверское воровство картин из музея Академии художеств, несколько случаев похищения книжных раритетов из фондов Российской национальной библиотеки… Слава богу, в Питере отлично работает «антикварный» отдел УУР ГУВД, благодаря ему бо́льшая часть украденного возвращена, виновные наказаны. Но музейное воровство процветает не только на брегах Невы. Недавно в Тбилисский художественный музей чудесным образом вернулись несколько картин западноевропейских мастеров, пропавших еще в 1990-е годы. Среди них один пейзаж голландского художника XVII века Якоба Рёйсдала. Любопытно: именно история похищения и возвращения картины этого мастера в 1924 году стала точкой отсчета в борьбе питерского Угрозыска с музейным воровским промыслом.

14 сентября 1924 года рано утром заведующая Музеем быта, что располагался тогда в доме № 21 по 6-й линии Васильевского острова, привычно явилась на службу, поднялась на второй этаж, властной рукой отомкнула запертые на замок комнаты музейной экспозиции и двинулась по ним, озирая экспонаты, — не случилось ли с ними чего за ночь. Размеренным шагом она миновала один зал, другой, переступила порог комнаты, выходившей окнами на шумную 6-ю линию, — и тут ей пришлось схватиться рукой за левую сторону кофточки, ибо сердце ее едва не выпрыгнуло из груди на освещенный тусклым утренним сентябрьским солнцем паркет. Рама большого окна свободно пошевеливалась от образовавшегося сквозняка; квадрат стекла аккуратно лежал рядом на полу, припорошенный грязно-белой оконной пылью. На стене по диагонали от колышащегося окошка выделялось прямоугольное пятно — на том самом месте, где еще вчера вечером висело главное сокровище небогатого музея: картина знаменитого голландца Якоба Рёйсдала, безымянный пейзаж, изображающий лирический берег реки, деревья над водой, еле заметный крестьянский домик в глубине, несколько человеческих фигур и стайку уток, плавающих в заводи.

Картина была похищена. Издав стенание, от которого, должно быть, перевернулись в гробу мертвецы на Смоленском кладбище, заведующая бросилась в свой кабинет, к телефону. Через пять минут от подъезда бывшего Главного штаба, что на бывшей Дворцовой, а ныне площади Урицкого, от дома № 8, в коем располагалось тогда Управление Ленгубмилиции и Угрозыск, черный автомобиль помчался через Республиканский мост, именовавшийся до революции тоже Дворцовым, в сторону 6-й линии. Еще через 10 минут агенты Угрозыска уже были у цели и приступили к обследованию места происшествия.

Способ, которым была осуществлена кража, опытный взор сотрудников милиции установил довольно быстро. Преступник забрался на карниз второго этажа, очевидно, по водосточной трубе. Свое восхождение он совершил по фасаду, выходящему на 6-ю линию, весьма многолюдную с самых ранних утренних часов и до позднего вечера, — стало быть, время совершения преступления можно предположительно назвать: между часом ночи и пятью часами утра. Стоя на карнизе, злоумышленник при помощи клейкой бумаги осторожно выдавил стекло форточки. Эти форточки фасадных окон — такие большие; через образовавшееся отверстие человеку среднего телосложения не стоит особого труда проникнуть внутрь. Далее преступник долотом вскрыл внутреннюю раму, спрыгнул на пол, спокойно снял картину со стены, затем, судя по всему, передал ее в окно сообщнику и сам спустился вниз на улицу тем же путем, которым пришел. При этом оставил и кое-какие следы: отпечатки пальцев на стекле, частично смазанные, но все же дающие достаточный материал для идентификации.

Было ясно, что в одиночку такое дело провернуть едва ли возможно, что здесь работала преступная группа как минимум из двух-трех человек. Но вот когда у видавших виды работников Угрозыска глаза, что называется, на лоб полезли — так это после того, как эксперты определили примерную стоимость похищенной картины. 8 миллионов франков по ценам европейских аукционов. Или 1 500 000 долларов. Или 2 800 000 рублей. Стоимость 1000 легковых автомобилей или 700 тракторов.

Даже если экспертная оценка и была завышена, все равно стало понятно, что совершившаяся кража — крупнейшая среди музейных краж послереволюционной эпохи. И что действовала тут не группа из двух-трех уголовников, а серьезная преступная организация, имеющая каналы сбыта ценностей за рубеж, а возможно, работающая на конкретных европейских заказчиков. Естественно, что дело тут же взял на контроль начальник губмилиции Серов; заинтересовались им и в Смольном, и даже в Москве. Надо было искать похитителей и похищенное как можно скорее, пока картина не ушла за кордон и пока старая дубовая доска, на которой она была написана, не пострадала от неправильного хранения в неведомом тайнике.

Однако выйти на преступников сходу не удалось. Собака покрутилась под окнами дома на 6-й линии и потеряла след, из чего явствовало: злодеи удрали на поджидавшем их извозчике или ином транспортном средстве. Куда? Более месяца следственная группа ломала голову над этим вопросом; более месяца, несмотря на все усилия, не удавалось получить никаких сведений о похищенной картине. И все же сыщики не теряли времени даром. Довольно скоро к ним стали поступать интересные сведения от секретных агентов. Оказывается, в преступных кругах Ленинграда еще летом ходили слухи и разговоры о готовящейся краже из какого-нибудь музея какой-нибудь ценной картины для иностранного заказчика. На «малинах» и шалманах шепотом и не очень уверенно называли имя посредника — то ли Юрий, то ли Юлий; вроде бы он приехал из-за какой-то ближней границы и паспорт у него иностранный. Агенты доносили, что с особенно горящими глазами шептались про Юрия молодцы домушники, участники одной небезызвестной милиционерам шайки с Васильевского острова. За неимением других подозреваемых их решили взять.

Задержанные граждане воры, впрочем, оказались невинны как младенцы; от совершения вменяемого им деяния они всячески открещивались, клялись и божились: мол, да, слыхали про какое-то там такое, интересовались мы таким дельцем, даже собирались вступить с Юрием в деловой контакт, но, ей-богу, гражданин начальник, вот те крест, не успели, век воли не видать, кто-то другой опередил, а кто — неизвестно. Впрочем, есть подозрения: такой вот наглый тип Яшка Боборыкин, вор и организатор преступлений, он вроде собирался с Юрием встречаться, о чем-то договариваться.

Яшку удалось разыскать довольно быстро; арестованный на «хазе» Боборыкин принялся было во всем запираться: мол, чего такое, граждане начальники? Которая такая кража? Чегой-то за Юрий ваш этот? Ничего такого не видел, не знаю, жил честно-благородно. Однако сотрудники Угрозыска чувствовали: не договаривает парень, скрывает правду. Следить за ним надо внимательно. Внимательная слежка принесла ценные плоды: несколько дней спустя была перехвачена Яшкина записка, которую арестант отправил на волю с одним освободившимся сокамерником. В «маляве», адресованной неизвестному, читались, в частности, такие строки: «Миша сходи к И. М. и Ми-е. Возьми денег для передачи и скажи, чтобы хранили и не беспокоились. Я скоро сорвусь. Забодали случайно». Тут уж сотрудники насели на Яшку. Почувствовав, что со своей неосторожной «малявой» попал в западню, подозреваемый Боборыкин согласился вывести сыщиков на нужного человека, но поставил условие: воля. На площади Урицкого подумали — и согласились: с раскрытием кражи надо спешить, судьба картины до сих пор неизвестна и случиться с ней может все что угодно; к тому же и высшее начальство торопит.

И вот два агента Угрозыска отправились с Боборыкиным на «хазу» на Обводный канал, дом № 62а, где, по его словам, должен обретаться некий господин Юлиус, он же Юрий, предполагаемый сбытчик-посредник. Когда троица явилась по названному адресу, квартира оказалась пустой. Наведя справки в домоуправлении, агенты узнали, что проживает тут действительно иностранный подданный Юлиус Суцис, кажется латыш. Хозяин квартиры мог явиться с минуты на минуту, а мог и податься в бега с картиной; надо было срочно дать знать в управление о том, кто он есть такой, разыскиваемый Юрий. Решили разделиться: один агент остался в засаде на квартире, а другой вместе с Яшкой отправился в ближайшее отделение милиции. Вышли во двор, свернули в подворотню; глядь — навстречу шагает, насвистывая песенку, высокий хорошо одетый блондин прибалтийского вида. Яшка остановился как вкопанный, дернул агента за рукав: «А вот и Юрий идет!» У прибалта, однако, оказалась прекрасная реакция: прежде чем агент успел достать из-за пазухи револьвер, он бросился бежать, путаясь в полах модного драпового пальто. Агент — за ним с криком: «Стой, стрелять буду!» Прогремел один выстрел, другой… Больше палить не пришлось: по берегу Обводного канала проходили двое красноармейцев; услышав стрельбу и крики, они бросились наперерез убегавшему Юлиусу — и через минуту он уже, не сопротивляясь, стоял перед запыхавшимся агентом, крепко схваченный под руки двумя бойцами.

На допросе Суцис не стал кобениться и сразу назвал исполнителя кражи: некоего Ваську Григорьева, форточника-рецидивиста, которому он, Суцис, заплатил в качестве аванса за похищение картины 400 рублей. Был назван и адрес Васьки: Везенбергская улица. Агенты тут же нагрянули туда. Васька оказался непрост: успел при появлении незваных гостей смыться из квартиры по водосточной трубе; впрочем, далеко уйти ему не удалось, вечером того же дня он был задержан. Поначалу Григорьев пытался все отрицать, но его погубила дактилоскопия: отпечатки пальцев на стекле, как оказалось, принадлежали именно ему. Тут уж — делать нечего — он сознался в краже, а заодно заявил, что сама картина находится у некоего Ивана Михайловича, того самого И. М., упомянутого в записке Боборыкина.

Итак, исполнитель и посредник выявлены. Но где же сама картина? Кто он, этот загадочный Иван Михалыч, где он обитает и где прячет похищенного Рёйсдала? Никаких внятных сведений на этот счет ни Яшка Боборыкин, ни Васька Григорьев, ни Юлиус дать не смогли. Следствие снова оказалось в тупике. И снова выручила секретная агентура.

В конце октября от милицейских осведомителей стало известно: в преступной среде идет торг, неизвестные денежные мешки предлагают за картину какого-то голландца, нарисованную на деревяшке и спертую из музея, 60 тысяч рублей. Кто предлагал и кому — об этом у осведомителя имелись весьма туманные сведения, но сумма, сказочная по тем временам, до крайности взволновала воровской мир Ленинграда и вызвала толки — как круги на воде. Вскорости поступили и дополнительные сведения: картину собираются вывезти на пароходе из Ленинграда в Либаву, в Латвию. На портовой таможне тут же было установлено наблюдение за всеми вывозимыми грузами и подозрительными отъезжающими, а секретным агентам Угрозыска дано задание: как можно скорее войти в контакт с предполагаемыми сбытчиками картины. Сотрудники Угрозыска постарались: через осведомителей вышли на носителей уголовных слухов, а через них установили связь с искомыми людьми. Агент Угрозыска под видом богатого коммерсанта, имеющего связи с заграницей и интересующегося антиквариатом, договорился о встрече с преступниками в отдельном кабинете ресторана респектабельной гостиницы, что в Дмитровском переулке. Хмурым октябрьским вечером состоялась эта решающая встреча.

В гостиничном ресторане все было готово к приему «дорогих гостей». Швейцар и официанты — агенты Угрозыска — ощупывали под одеждой наганы. Одетый в дорогой твидовый костюм, при крахмальном воротничке и галстуке, «богатый коммерсант» и «любитель искусства» сидел за столиком, стараясь не нервничать. Наконец дверь отворилась и в кабинет вошли трое — двое мужчин и женщина. К своему разочарованию, «коммерсант» сразу понял: картины при них нет.

— В чем дело? — обратился он к вошедшим. — Где товар?

— Не гони, дядя, — услыхал в ответ, — скоро только кошки родятся.

Граждане мазурики в общем-то не против того, чтобы продать доску с красками коммерсанту, но им нужно внести 2000 рублей золотом, чтобы забрать картинку у одной дамы, которая взяла ее на сохранение. Так что вечером две тыщи, утром картина; утром две тыщи, вечером картина.

— Что ж вы, господа хорошие, за дурака меня держите? — возмутился «ценитель искусства». — Я вам, значит, денежки, а вы с ними — тю-тю, потом ищи ветра в поле!

— Это уж вы, гражданин-товарищ, как хотите, а две тысячи нам всяко надобны.

— Что ж вы за упрямые лбы такие! Вот, смотрите, денежки мои — могут стать ваши; только вы уж сведите сначала меня с этой вашей «дамой», а то нашли, видите ли, дурака! Может, ее и нет вовсе! Может, и картины у вас никакой нет! — И с этими словами агент вытащил из кармана пиджака толстую пачку денег, а вернее, пачку резаной бумаги, прикрытую настоящими червонцами, — денежную «куклу», заготовленную для пущей убедительности при переговорах.

Но переговорщики оказались упрямы, атмосфера стала накаляться, еще немного — и они возьмут пачку, начнут пересчитывать деньги и убедятся в обмане. «Коммерсант» почувствовал: надо кончать игру и брать собеседников «горяченькими». Он дал условный знак — и в кабинет вбежали швейцар и двое официантов, вооруженные револьверами. «Встать! Руки вверх! Бросай оружие!» Ошеломленные преступники не успели оказать сопротивление.

Переход от блаженного предвкушения обладания круглой суммой денег к малоприятному положению обвиняемого по делу о хищении социалистической собственности в особо крупных размерах оказался настолько неожиданным, что переговорщики сразу же «раскололись»: выдали и Иван Михалыча (никакой такой «дамы» — хранительницы картины, конечно же, в природе не оказалось), и место, где стоит поискать тайник. Через час группа сотрудников Угрозыска прибыла на Везенбергскую улицу к полуразрушенному и необитаемому дому № 42. Поднялись по заваленной мусором лестнице на чердак. Там, в углу, под самой крышей, между двумя листами кровельного железа было спрятано что-то плоское, завернутое в рогожу. Светя фонариками, развернули. Под грубыми тряпками темнела дубовая доска. Свет упал на ее поверхность: берег небольшой речушки, деревья над водой, еле заметный крестьянский домик в глубине, несколько человеческих фигур и стайку уток, плавающих в заводи… Картина Якоба Рёйсдала.

Это дело, раскрытое столь успешно и быстро — всего за полтора месяца, — легло увесистым золотым слитком в копилку побед ленинградской милиции. Оно же показало: болезненный и полный досадных неудач период становления нового советского сыска завершен; профессионализм красных сыщиков вырос до уровня, как говорится, мировых стандартов — трепещите, преступники! Отсюда же начинается предыстория прославленного «антикварного» отдела Управления уголовного розыска Ленинградского — Петербургского ГУВД. К сожалению, борцам с хищениями произведений искусства не приходилось (и не приходится) сидеть сложа руки.

Что касается возвращенной обществу картины Рёйсдала, то в дальнейшем ее следы теряются. Музей быта был расформирован в конце 1920-х годов, как и многие другие малые музеи, образованные на волне национализации культурных ценностей в первые годы революции. Картины иностранных мастеров из его коллекции были переданы в Эрмитаж. Однако, как нам удалось выяснить, среди работ Якоба Рёйсдала, хранящихся ныне в Эрмитаже, нет картины, которая бы по описанию соответствовала той, украденной и обретенной. Найти ее, конечно, можно, но трудно. Произведения искусства из коллекции Эрмитажа передавались в 1930–1950-е годы в провинциальные музеи, в музеи столиц союзных республик, в Москву — в Государственный музей изобразительных искусств имени Пушкина. Немало картин было продано за рубеж в период сталинской индустриализации, отыскать их следы иногда бывает крайне затруднительно. Наконец, нельзя исключить и такой вариант: в ходе позднейших исследований была отвергнута ее принадлежность кисти Якоба Рёйсдала. Возможно, что героиня нашей детективной истории мирно обитает где-нибудь в экспозиции или в запасниках Эрмитажа, только значится ее автором другой художник. Чтобы выяснить, где ныне пребывает спасенная 80 лет назад дубовая доска с изображением реки, деревьев и уток в заводи, необходимо осуществить расследование, может быть не менее сложное, чем то, что проделали работники Ленинградского угрозыска в 1924 году.

Что происходило в Ленинграде в октябре 1925 года? Да ничего особенного. Заканчивался восьмой год советской власти. Город постепенно восстанавливался после революционной разрухи. Ходили трамваи, дымили заводы. Нэпманы кутили в дорогих ресторанах. Обыватели скудно ели, пили по преимуществу пиво и самогон. Партийцы и комсомольцы на собраниях клеймили антирабочую политику болгарского премьера Цанкова и британского лорда Чемберлена. Девушки зачитывались стихами Жарова и Есенина — никто не догадывался, что «последнему поэту деревни» осталось жить два с половиной месяца. Не покладая рук трудился Ленинградский угрозыск: воры воровали, убийцы убивали, а милиционеры их ловили. В газетах печатались популярные статьи о дактилоскопии (идентификации личности по отпечаткам пальцев) и о методике словесного портрета. Продолжали греметь судебные громы и молнии на процессах по делам взяточников и растратчиков. Что еще?

Ну вот, вокзалы начали ремонтировать. Октябрьский вокзал, бывший Николаевский (и будущий Московский) скрыл под строительными лесами свои до неприличия облупившиеся стены, в последний раз общавшиеся с малярной кистью 20 лет назад, еще до всех революций. Газеты не без коммунистического пафоса обещали: скоро здесь засияют электрическим светом новые залы ожидания, буфеты и, что особо подчеркивалось, уборные. Уже восстанавливается замолкший в 1917 году бой башенных курантов — пока что они будут звучать раз в час, но «возможно, что удастся добиться того, чтобы часы отзванивали полу— и четверть часы».

Тем временем на подступах к Северному полюсу разыгрывалась драма: в белой арктической пустыне пропал самолет с экипажем, возглавляемым летчиком Чухновским. Вылетел на Новую Землю для проведения гидрографических исследований в составе экспедиции Шмидта, но до места назначения не добрался. Радиосвязь с самолетом была потеряна в конце августа. Газетные колонки пестрели сообщениями о поисках отважного Чухновского. В конце концов самолет с экипажем — целым и невредимым — был обнаружен на одном из островов поблизости от Новой Земли.

Арктическая эпопея разворачивалась на фоне широкого празднования 200-летия Академии наук. Академия тогда обитала в Ленинграде; юбилей дал ленинградскому начальству повод покрасоваться перед мировой общественностью. На торжественных собраниях звучали выступления академиков и партийных руководителей; о передовой роли советской науки много и патетично говорил руководитель Ленинградской парторганизации, председатель Исполкома Коминтерна товарищ Зиновьев. Научные сообщества разных стран мира слали свои поздравления советским коллегам. Среди прочих пришел приветственный адрес из далекой Монголии: «В великой и обильной Русской земле, словно редкостный лотос, широко развернулась Академия наук, питая своим светом знания многие народы и двигая вперед все науки в течение двухсот лет. Монгольский ученый комитет, рожденный на берегах реки Толы, у северных подножий Баус-Улы, распустившись столистным цветком, как благодарный сын шлет почтительное поздравление с двухсотлетием своей славной матери — Академии наук — и выражает великие пожелания дальнейшего расцвета. 6 числа 9 месяца 15 года Монгольской Народной Республики». Доставил сие послание в Ленинград монгольский ученый лама Жансорано.

Международная обстановка щекотала нервы обывателей послевоенной неустойчивостью. В Китае кипела гражданская война. В Польше и Румынии шли судебные процессы над коммунистами. В Сирии гремели взрывы, разворачивалось национальное восстание против англичан и французов. То же самое творилось в Марокко. Турки посылали армию для захвата иракского Мосула, контролируемого англичанами. Униженная Германия требовала от версальских победителей гарантий своих восточных границ и сетовала на агрессивные поползновения поляков. Советский наркоминдел Чичерин готовился к отъезду в Локарно на общеевропейскую конференцию и тщательно обрабатывал почву для подписания дружественного договора с Германией. Чемберлен негодовал по этому поводу и грозил кулаком в сторону Советского Союза.

На этом ярком, подвижном фоне 1 октября 1925 года совершилось событие исключительной важности. Газеты сообщали об этом: «Сегодня во всех магазинах Госспирта, Винторга, Винсиндиката, ЛСПО и других организаций начинается продажа сорокаградусной водки. Завтра сорокаградусная водка будет продаваться во всех рабочих кооперативах». Расфасовка и цены: четверть (около 2,5 л) — 5 руб. плюс 43 коп. посуда; бутылка (0,5 л) — 1 руб. плюс 12 коп.; сороковка (250 г, «маленькая») — 50 коп. плюс 10 коп.; сотка, она же «мерзавчик», — 20 коп. плюс 6 коп. посуда.

4 октября газеты сообщили об изобретении во Франции вакцины против кори и о скорой победе человечества над этой опасной детской болезнью. Любопытно: если бы вакцину изобрели на восемь лет раньше, возможно, не совершилась бы революция. Как известно, в феврале 1917 года царские дочери тяжко болели корью и это заставило императрицу Александру Федоровну удалиться из затаившего недоброе Питера в тихое Царское Село, следовательно — утратить контроль за ситуацией в столице…

6 октября пришло известие о предварительном соглашении между Чичериным и Штреземаном; имелось в виду в ближайшем будущем заключить полномасштабный советско-германский торговый договор. Запад в шоке, советские газеты злорадствуют. Экономическая блокада Союза Советских Республик прорвана! Скушайте, господин Чемберлен!

В этот же день появилось в газетах сообщение о начале судебного процесса по делу Лаврентия Морозова. Заголовки: «Кошмарное убийство», «Тайна Екатерининского канала», «Жуткий старик на скамье подсудимых»… Было отчего сладко затрепетать душе обывателя!

За год до того августовским погожим днем дежурный милиционер, прохаживаясь вдоль Екатерининского канала, заметил плавающий в воде сверток крупных размеров. Что бы это было такое? Позвал дворника из ближайшего дома, вместе они при помощи шеста с крючком выловили сверток. Развернули мокрую мешковину — и оба похолодели: перед ними лежал труп. Точнее, обрубок трупа: головы и ног не было; на тело налипли ситцевые лохмотья, бывшие когда-то летним платьицем. Безногое и безглавое тело доставили в морг, вызвали сотрудников Уголовного розыска.

Что удалось установить? Труп принадлежал молодой женщине лет 25–30, смерть наступила дня три назад. При трупе обнаружены: куски мешковины, в которые он был завернут, остатки одежды и какие-то бумаги, составленные на немецком языке и скрепленные печатью одного из германских банков. Из особых примет удалось обнаружить родимое пятно на боку. Вот и все.

При таковых обстоятельствах первая задача следствия сводилась к установлению личности погибшей. Как раз тогда же в одно из отделений милиции прибежала взволнованная гражданка К.: ее приятельница Оделия Л. (экое вычурное имя!), приехавшая из провинции и временно проживающая на ее жилплощади, бесследно исчезла три дня назад! О заявлении гражданки К. сообщили в Угрозыск, заявительницу тут же повезли в морг на опознание. Сквозь пелену слез бдительная женщина разглядела роковую родинку на боку трупа и, с трудом сдерживая рыдания, произнесла: «Да, это она!» Более того, указала на характерные следы от уколов на руке: именно так Оделия впрыскивала себе морфий… Агенты Угрозыска быстро отыскали мать и брата Оделии; те признали в грязных тряпках, снятых с трупа, одежду и белье своей родной и любимой. Более того, на мешковине, в которую было завернуто тело, нашли номер: 1247; по наведении справок выяснилось, что именно этим номером был помечен багаж, отправляемый с той самой станции, откуда пару недель назад в Питер выехала Оделия. Личность убитой можно было считать установленной, папка с надписью «Дело об убийстве Оделии Л.» легла на стол инспектора 1-й бригады ЛУРа.

Под подозрение первым делом попал муж. Выяснилось, что Оделия с ним уже давно не жила, свой же последний приезд в Ленинград объясняла намерением с ним встретиться. Между тем, приехав в город 12 августа, она остановилась у своей приятельницы К. и лишь 16 августа отправилась на встречу с супругом. Все это говорило о какой-то напряженности в их отношениях. И на́ тебе: на свидание Оделия ушла, а назад не вернулась. Мужа задержали. Выяснили, что в день исчезновения супруги он пришел домой поздно. Обыск в его квартире дал следствию новые мрачные улики: какие-то окровавленные тряпки, материал коих очень походил на материал одежды трупа. Гражданина Л. тут же арестовали. Задержанный рыдал, клялся, что не убивал супругу, но сам сокрушенно признавал, что «все так выходит, как будто это я…»

Неизвестно, чем бы это кончилось для подозреваемого, если бы не чудесное явление из мира усопших. В день ареста в газетах было опубликовано сообщение об опознании обнаруженного в Екатерининском канале трупа. На следующий день в Угрозыск явилась «покойная» Оделия собственной персоной. Предъявила документы. Не веря своим глазам, сотрудники ЛУРа привели мужа, спешно вызвали родственников… Последовавшую за сим сцену трудно описать. Оделия скромно пояснила, что да, на свидание с мужем она собиралась идти, но раздумала, а вместо того направилась к своим знакомым в один из пригородов Ленинграда, где и провела нескучно недельку. А вчера вот попалась ей в руки газета с объявлением об обнаружении ее трупа, и она решила явиться…

Версия следствия с треском рухнула. Все надо было начинать сначала. Но криминологическая фортуна отвернулась от сотрудников 1-й бригады. Как они ни старались, как ни отслеживали они информацию о пропавших без вести молодых женщинах, труп из Екатерининского канала оставался неопознанным. Папка, переименованная в «Дело о причинении насильственной смерти неизвестному лицу», лежала без движения в сейфе. Вся эта детективная история приобретала облик типичного «глухаря».

Разбирая заявления об исчезновении граждан, сотрудники ЛУРа через некоторое время все же натолкнулись на одно такое, которое заставило их задуматься. В милицию обратились родственники некоей Марии Филипповой. Последний раз они видели ее давно, в середине августа, но шум не поднимали, зная, что Мария, бывает, подолгу сидит дома взаперти. Однако прошел месяц, два… Обратились к ее сожителю; тот повел себя нервно: сначала сказал как отрезал, что, мол, молодая женщина уехала на родину в деревню, и дело с концом. В другой раз на непрекращающиеся расспросы ответил, что Маруся поступила на службу, а куда — неведомо; из дому ушла, почему — неведомо опять же. Все это показалось подозрительным, родственники забеспокоились всерьез, побежали в милицию. Вскоре агенты Угрозыска уже собирали сведения об исчезнувшей.

Первое, на что обратили внимание, — личность сожителя. 24-летняя Мария состояла в длительной связи с человеком немолодым, и союз этот мало напоминал счастливое единение любящих сердец. Сожителю, Морозову Лаврентию Никифоровичу, было под 60; в последние годы он работал буфетчиком и сторожем во второсортном, едва сводившем концы с концами «Интимном театре». И жили они в сумрачном, медленно разрушающемся театральном здании. Неладно жили. По словам свидетелей, старик страшно ревновал юную подругу, держал ее в черном теле, из дому не выпускал, запирал на замок и прочее. Эти данные навели следствие на подозрение: не он ли убивец? На квартире Морозова провели обыск. И обнаружили важный вещдок: деловые бумаги, такие же точно, как те, что были при трупе, — с грифом и печатями немецкого банка. Следы пыли и грязи на бумагах тех и этих оказались совершенно идентичными. Такого рода финансовые документы в Питере были большой редкостью. Они стали основой для идентификации трупа. И в то же время уликой против Морозова. Старик был арестован и вскоре стал давать признательные показания.

Следствие длилось почти год. Процесс в Губернском суде на Фонтанке, дом № 16, начался 6 октября под председательством судьи Дерзибашева. Сомнительное удовольствие поддерживать обвинение выпало помощнику губпрокурора Вальяно. На скамье подсудимых сидел бодрого вида пожилой гражданин в густой рыжевато-седоватой бороде. Подсудимый держался спокойно, невозмутимо.

Понятно почему. Как ни старались следственные работники, за целый год им не удалось найти ответы на многие вопросы. Прежде всего — обнаружить недостающие части тела и орудия убийства. Обвинение было построено главным образом на признаниях Морозова, показаниях нескольких свидетелей да еще на этих загадочных немецких бумагах. Первое, что сделал подсудимый после оглашения обвинительного заключения, — отказался от своих показаний, данных на следствии. После этого обвинителю не оставалось ничего другого, кроме как упирать на социально чуждое происхождение подсудимого да надеяться на свидетелей.

И в общем-то свидетели не подкачали, нарисовали мрачную картину домашней тирании, угнетения молодой беззащитной Коломбины скупым развратным стариком Тартальей. Согласно их показаниям, Лаврентий Никифорыч издавна отличался корыстолюбием и женолюбием. Еще до революции он, владелец нескольких трактиров «с крепкими напитками», совращал молоденьких девушек, поступавших к нему на работу; детей же от этих связей сплавлял куда подальше, в деревню. Свидетели указали суду шесть таких случаев. Морозов, однако же, все отрицал.

Свидетель Н.: «Вера В. и Мария Филиппова работали в трактире Морозова, им было по 16 лет. Дело было перед самой революцией. Морозов изнасиловал их обеих, Веру потом выгнал, а Марию оставил при себе, стал с ней сожительствовать. У Марии были от него две дочери, он их воспитывать отказался, Марии пришлось отвезти их к родне в деревню».

Подсудимый отрицает факт изнасилования — с Верой В. он вообще никогда в близких отношениях не состоял. Что касается Марии Филипповой, то одного ребенка он с ней прижил, это верно, а про второго ничего не знает, нет никакого второго, а если есть, то это не его.

Свидетель В.: «Старик Морозов страшно ревновал Марию Филиппову. Запирал ее на замок. Я переговаривался с ней через железные ворота, причем она боялась говорить и все спрашивала: „А не идет ли Лаврентий Никифорович?“»

Свидетель Г.: «Он не позволял разговаривать с ней. Обращался с ней зверски. Не выпускал ее на улицу и держал под замком. Угрожал убить, если она от него уйдет».

Подсудимый отрицает и то, что запирал, и то, что угрожал. Наоборот, говорит, сам просил ее: ступай, мол, от меня с миром. И куда делась, не знает: «Была — и ушла». Подсудимому вторят его взрослые дочери, Евгения и Клавдия. Не тиранил отец вовсе эту Маруську, она и раньше надолго уезжала из дому не сказавшись — и на два месяца, и на семь. И теперь смылась, где-то живет. Может, назло даже: старика судят, а она, может, газеты читает да радуется. Сестра Марии, свидетельница Матрена Васильева, возмущена: «И двух месяцев не проходило, чтобы она не давала о себе знать. Да и некуда ей было уехать. В родной деревне побывала как раз незадолго перед исчезновением, а что ей там делать? Кто ее там ждет-то?»

Вот он, самый слабый пункт обвинения: тот ли это труп? Личность убитой установлена ненадежно. Не будем строго судить доблестных бойцов 1-й бригады ЛУРа: в их распоряжении еще не было нынешних средств идентификации личности, о хромосомном анализе они не слыхивали. Скажем: экспертиза останков и, в особенности, одежды была проведена не самым лучшим образом. Тем не менее именно она и решила исход дела. Вещи, обнаруженные при трупе, были признаны принадлежащими Марии Филипповой, а ценные бумаги — тождественными с теми, что обнаружены на квартире Морозова.

Процесс продолжался пять дней. 10 октября судья Дерзибашев огласил приговор: Морозова Лаврентия Никифоровича признать виновным в убийстве Филипповой Марии и назначить наказание в виде 10 лет тюремного заключения со строгой изоляцией с последующим поражением в правах сроком на 5 лет. Может быть, так ему и надо. Но трудно отделаться от мысли, что на решение суда повлияло-таки классовое начало. Как же не осудить мелкого буржуя-лавочника? Как же ему, осколку проклятого прошлого, не быть злодеем, извергом и убийцей?

Шел суд, а жизнь вокруг здания на Фонтанке текла своим чередом. 7 октября в Локарно началась конференция, туда из Москвы прибыл Чичерин. В тот же день начальник строительства Волховской ГЭС товарищ Строев рапортовал: плотина готова, скоро турбины дадут Ленинграду первые киловатты электроэнергии. В Ленинградский зоопарк привезли орангутана: то была она, и звали ее Роза. Посетители поражались: как на человека похожа! В «Красной газете» даже был напечатан рисунок: Роза в шляпке чинно сидит за столиком и руками ест. На соседней полосе сообщалось о том, что знаменитый полярный исследователь Амундсен собирается совершить перелет через Северный полюс на дирижабле.

Криминальная хроника по-прежнему изобиловала происшествиями, трагическими и курьезными. В ночь на 7 октября 3-я бригада ЛУРа устроила облаву в окрестностях Рыбацкого: искали воров и грабителей, на коих уже устали жаловаться местные жители. Видать, уголовников кто-то предупредил: в стогах сена нашли лишь двоих подозрительных ночлежников, зато много следов недавнего пребывания воровского люда — бутылки, портянки, рубахи… В ту же ночь сторож больницы памяти Жертв Революции (бывшей Мариинской) Назаров взломал шкаф в больничной канцелярии и спер оттуда ценные вещи. При задержании объяснил: жениться надумал, денег надо.

10 октября, в день вынесения приговора Морозову, дворник дома № 21 по Малому проспекту Васильевского острова обнаружил под воротами странный предмет, в котором опознал отсеченную человеческую стопу. Вызванная им милиция и эксперты определили «свежесть кости» в два месяца. В газетах замелькали заголовки типа: «Жуткая находка».

В ночь на 12 октября неподалеку от Лиговки, в тихом Волоколамском переулке, некто гражданин Сироткин спал чутким сном и вдруг услышал шум в соседней квартире. Выскочил на лестницу, побежал за дворником. Вместе с работником метлы они опасливо приблизились к дверям упомянутой квартиры; вдруг двери распахнулись, из-за них — шасть неизвестный мужчина, вскочил на подоконник, дабы прыгнуть со второго этажа… Но был ухвачен за ноги и задержан. Вырываясь из цепких лап дворника, неизвестный молил отпустить его, уверяя, что он всего лишь несчастный муж, спасающийся бегством от жены, которая застала его с любовницей. Не помогло: дворник уже свистел, и скоро подоспел постовой милиционер. Наведались в «нехорошую» квартиру; никакой жены с любовницей там не оказалось. Задержанный гражданин Коршунов был заподозрен в обыкновенной краже и доставлен в отделение.

12-го днем гражданка Иванова, прохаживаясь по барахолке, вдруг разглядела в руках у некоего продавца ее родное, украденное пару дней назад пальто. С криками и воплями схватила негодяя за шиворот и при полной моральной поддержке граждан поволокла в милицию. Однако же по дороге ловкач извернулся, бросился бежать — и был таков, увы, вместе с пальто, оставив дважды обокраденную даму проклинать всех воров на свете и сетовать на нерасторопность милиции.

16 октября кочегар завода «Красный парус» Чесноков, якобы проходя «мимо пивной», увидел, как написано в газетной хронике, «сильно пьяную гражданку Рачееву, находящуюся в беспомощном состоянии». Чесноков, по его утверждению, «из сострадания» подхватил жертву зеленого змия, отвел к себе домой… Однако же через пятнадцать минут соседи были смущены непристойной сценой: кочегар выпихивал на улицу пьяненькую гражданку, находившуюся в одном нижнем белье. Гражданка отчаянно сопротивлялась. Тогда Чесноков схватил ее в охапку, отнес куда-то на развалины стоявшего с дореволюционных времен недостроенного дома да там, на кирпичиках, и оставил. Придя в себя, мадам Рачеева добралась до милиции (доставив по пути своим видом массу удовольствия уличным мальчишкам) и заявила о пропаже одежды, ценностей и золотых украшений. Милиция тут же нагрянула на дом к Чеснокову. Тот повинился, заявил, что бес попутал, одежду, да, взял, а никаких украшений видеть не видывал. Тут и потерпевшая созналась: про ценности — это она так придумала. Обоих привлекли к ответственности: его за попытку ограбления, ее — за ложный донос.

Случались истории и помрачнее. В конце октября в суде рассматривалось дело об убийстве совсем молодого человека Петра Курочкина. Труп его был обнаружен на пустыре возле проспекта Бакунина, лицо разрублено ударом топора. Перед судом в качестве обвиняемой предстала невеста убитого, юная Татьяна Баринова, 19 лет, из мещан, торговка яблоками у Знаменской церкви. По версии следствия, потерпевший Курочкин был легкомысленный тип без определенных занятий, занимавшийся тем, что соблазнял и бросал доверчивых девушек. Последнее время он всячески домогался интимных ласк Татьяны и даже готов был ради этого расписаться с нею в загсе (подумаешь, пустяк: как женился, так и развелся!). Но та, хотя и таяла от сладких Петькиных речей, в главном была тверда: только после церковного венчания. В общем же считала себя невестой, а он не возражал. В тот роковой вечер они сидели и пили пиво в столовой «Палас». Стемнело. Пошли гулять. Забрели в безлюдное место неподалеку от Синопского собора. Тут Петька стал хватать Татьяну с намерениями явно нешуточными. Она сопротивлялась. В его руках появился топор, послышались угрозы. Она вырвала топор, не помня себя, ударила… Вот и труп. Татьяна полностью признала свою вину на суде. Но в деле осталось много неясного. Откуда взялся топор? Как слабая девушка смогла справиться с дюжим парнем? Суд все же поверил следствию и признанию подсудимой и вынес приговор: 3 года 6 месяцев тюрьмы.

Но самое черное зло совершилось в конце октября. Отец зарезал малолетнюю дочь. И отец непростой: бывший депутат Государственной думы третьего созыва от фракции социал-демократов, а ныне чертежник фабрики Гознака Василий Путятин. Несостоявшийся политик сильно пил. Жена от него ушла вскоре после революции, оставив маленькую дочурку. Женщины той суматошной поры не склонны были оставаться рабынями материнского инстинкта… Девочка воспитывалась у родственников. Прошло несколько лет, и Путятин снова женился. Новая жена его, гражданка Страхова, как истинная ведьма, поставила вопрос ребром: или я, или дочь. Делай что хочешь, но чтобы паршивки и духу не было не то что у нас в доме, но вообще в Ленинграде. Путятин послушался. Встретился с девочкой, угостил конфетами. И дочка с папой пошли гулять на безлюдное Митрофаньевское кладбище. Там он перерезал ей горло заранее припасенным ножом, тело бросил в намогильный ящик и завалил каким-то железным ломом с окрестных неухоженных могил. Утром труп обнаружили кладбищенские сторожа. Вызванный в морг Путятин хладнокровно опознал труп, заявил, что девочка была вчера у него, потом ушла к дяде — и пропала. Преступник был изобличен; психиатрическая экспертиза признала его хоть и алкоголиком, но вменяемым. Дело направили в суд. А город принялся усердно готовиться к празднованию восьмилетней годовщины Великого Октября.

Этим обзором криминальных происшествий одного среднестатистического месяца одного — тоже во многих смыслах среднего — года мы заканчиваем наше путешествие по темным закоулкам преступного Петрограда — Ленинграда эпохи нэпа.