Игорь всё это время почти не говорил. Пока мы со Шмелём перебрасывались словами, он стоял чуть в стороне, привалившись плечом к машине, и смотрел куда-то мимо нас, в разбитый асфальт у колеса. Обычно в нём всё читалось сразу, но сейчас парень будто сдулся. Лицо серое, глаза тяжёлые, руки висят вдоль тела, словно он только теперь понял, куда именно влез и чем это могло закончиться. Я пару раз останавливал на нём взгляд и видел, что он варится внутри сразу в двух вещах: в Лёхе и во взрослой разборке.

Я шагнул к нему и хлопнул ладонью по плечу.

— Ты чего притих?

Он поднял на меня глаза не сразу, потёр ладонью ухо и хрипло ответил:

— Да нормально.

Нормально у него сейчас было только на словах.

— Нормально, — повторил Игорь уже тише. — Просто… жесть, Валер.

— Вижу, — сказал я.

Он кивнул, сглотнул и больше ничего не добавил. Я и не тянул. Тут и так всё было ясно. Для меня эта мясорубка уже давно стала понятной штукой. Для Шмеля в принципе тоже. Он в этом варился не первый день. А Игорь сегодня впервые зашёл в историю, где всё было уже по-взрослому, а цена ошибки считалась трупами и исчезновением. Ну вдобавок он увидел Лёху. Увидел своими глазами Лёху, который и чуть не продырявил в нём отверстие пулей. После такого язык у многих сохнет.

Я перевёл взгляд на машину.

— Ладно. Слушаем сюда. Сейчас от тачки избавляемся, потом ложимся на дно на пару дней. Пока всё это гудит, высовываться нельзя. Надо, чтобы город хоть чуть остыл и каждый не носился как ужаленный.

Шмель сразу кивнул.

— Можно у меня на хате засесть. Место есть. Снаружи тихо, соседи слепые, вход со двора. Пару дней пересидим точно.

— Нет, — сказал я.

Он нахмурился.

— Почему нет? Нормальная хата.

— Потому что туда тоже нельзя. За Артуром в псарню приехал Лёха.

Шмель пару секунд просто смотрел на меня, будто ждал, что я сам сейчас поясню, почему это должно его резко напрячь. Потом коротко спросил:

— Кто это такой?

— Детдомовец, — ответил я. — Когда-то мой лучший друг, и тебя в лицо он тоже прекрасно знает.

Игорь вздрогнул рядом едва заметно.

— И он приехал туда за пацаном? — нахмурился Шмель.

— Да.

— Уже от татар?

— Уже от татар.

У Шмеля вытянулось лицо. Он даже не попытался лезть с дурными вопросами из серии, как так вышло, почему детдомовец оказался среди таких людей и с какого хрена ему доверили ехать за заложником. Он и сам всё понял. На такие поручения случайных не ставят. Если Лёха приехал туда, значит, он не вчера к ним прибился на побегушках. Скорее всего, сидит в этом давно и плотно, знает расклад, и ему там верят достаточно, чтобы подпустить к такому делу.

Шмель тихо выругался и провёл ладонью по затылку.

— Вот это поворот…

— Угу, — сказал я. — Так что твоя квартира отпадает сразу. Если засесть у тебя, нас там могут накрыть раньше, чем ты чайник поставишь.

Шмель сплюнул в сторону и мрачно кивнул.

— Понял.

Я посмотрел на Игоря. Он всё ещё молчал. Для него Лёха уже не был Лёхой из детдома, со двора, из прежнего расклада. В голове сразу всплыл Бдительный. Очень уж складно всё стыковалось.

Шмель, видно, думал в ту же сторону, хотя вслух пока не говорил.

Игорь наконец подал голос.

— Лёха… с татарами…

Он не договорил и опять замолчал.

Я повернулся к нему.

— Да. Именно так.

— Понял, — выдавил он и отвёл взгляд.

Понял он, конечно, не всё. Такое за один раз в голову не влезает. Тут сначала приходит сам факт, потом злость и пустота. А уж после — всё остальное. Я не собирался сейчас тормошить его ради красивых признаний. Парень держался, и этого хватало.

— Тогда куда? — Шмель шумно выдохнул.

— Сначала надо тачку убрать, — сказал я. — Подальше и так, чтобы её потом с нами не связали в два счёта. Потом поищем место, где пересидим пару дней.

Шмель посмотрел на машину, где за стеклом лежал Артур.

— Ладно, Валер, дело говоришь.

Игорь оттолкнулся от машины, расправил плечи, будто собирал себя обратно в кучу.

— Водой морду сполосни, — я сунул ему бутылку с остатками воды. — Вид у тебя такой, словно ты трое суток вагоны разгружал.

Он слабо усмехнулся. Бутылку взял.

— Мда, — снова заговорил Шмель. — Моя первая мысль про хату и вправду была дерьмовая с таким раскладом. Нужно другое место… Допустим, другое место у меня есть. Посидеть там пару дней можно. Только дальше что? Вот мы засухаримся, переждём немного, а потом? Пока вокруг всё это кипит, что делать будем?

Он задал вопрос правильно.

— За эти два дня, — сказал я, — мы должны сделать несколько вещей. Во-первых, не появляться на радарах у Волков. Вообще.

Шмель нахмурился.

— Чтобы бойня не стартанула раньше?

— Именно. Сейчас любой кривой шаг может всё дёрнуть раньше времени. А мне это не нужно.

Игорь поднял глаза.

— Ты думаешь, уже вот-вот полыхнёт?

— Думаю, все уже нервные, — ответил я. — В таком состоянии любой мелочи будет достаточно. Во-вторых, надо понять, нет ли тут руки Бдительного.

— Ясно, — сказал Шмель. — Дальше?

— Дальше инкогнито выводим на встречу отца Артура.

— А потом?

— А там дальше будет видно.

Шмель усмехнулся краем рта.

— Люблю такие планы. Всё чётко, всё понятно, а дальше — как бог даст.

Игорь на это даже слабо фыркнул. Видно было, что ему полегчало от самого разговора. Когда вокруг паника, лучшее лекарство — конкретика. Хоть самая жёсткая.

Шмель почесал щёку, ещё раз обдумал сказанное.

— Ладно. Принял. Других рабочих вариантов я всё равно здесь не вижу. Что делаем сейчас?

Я повернулся к машине.

— Сейчас избавляемся от тачки.

Игорь сразу подобрался.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Чем дольше она тут стоит, тем хуже.

Шмель кивнул.

— А потом?

— Потом сухаримся.

Шмель ещё раз глянул на нашу машину, поскрёб мизинцем темечко.

— Можно в речку её спихнуть. Вода всё спишет. Или вообще облить бензином и подпалить к чертям. Жалко тачку, конечно, блин…

Я сразу покачал головой, отвергая предложение братка.

— Поджечь — так себе идея.

Он недовольно скривился.

— Почему сразу так себе?

— На горящую тачку приедут пожарные. А за ними подтянутся менты. Нам сейчас такой праздник точно не нужен.

Игорь, который уже начал было оглядываться по сторонам, тоже кивнул:

— Это да. На дым полрайона вылезет.

Шмель цыкнул языком и тут же бросил второй вариант:

— Ладно, тогда в речку. Тихо, быстро, концы в воду.

— До речки ещё доехать надо, — сказал я. — А пока доедем, нас могут тормознуть.

Шмель выдохнул сквозь зубы, посмотрел на машину уже злее.

— А что тогда делать?

Я сразу не ответил. Начал смотреть вокруг, потому что такие задачи с ходу красивыми словами не решались. Нужен был ход попроще и понаглее, чтобы всё выглядело как бытовуха, а не как заметание следов. Чуть дальше, у перекошенного гаража, какой-то мужик возился со старым «Москвичом».

Мужик сел за руль, повернул ключ. Стартер натужно провернулся раз, другой, потом двигатель кашлянул, дёрнулся и заглох. Мужик выругался себе под нос, опять попробовал, но опять впустую. Я постоял секунду, посмотрел на это и понял, что ответ, кажется, сам выполз мне под нос.

— Погоди здесь, — бросил я Шмелю.

— Куда?

— Сейчас увидишь.

Я пошёл к мужику. Он как раз вылез из салона, хлопнул дверью и с раздражением уставился на свою колымагу.

— Заглохла? — спросил я.

Он обернулся, окинул меня быстрым взглядом и буркнул:

— Да эта падла через раз заводится. То едет, то характер показывает. Уже замучила.

Я подошёл ближе, глянул на передок и то, как машина стоит носом чуть в уклон, и сказал:

— Давай, с толкача попробуем.

Мужик фыркнул, но тут же кивнул.

— А давай. Один я её уже задолбался пинать.

Я упёрся руками в багажник «Москвича». Мужик запрыгнул за руль, высунул локоть в окно и крикнул:

— Давай! Раз, два!

Я навалился. Машина нехотя покатилась, сперва тяжело, потом легче. Колёса зашуршали по асфальту. Мужик провернул ключ, двигатель вдруг чихнул, затарахтел, захлебнулся на секунду и потом всё-таки завёлся. Из трубы вылетело облако сизого дыма.

— Во! — радостно заорал мужик, высунувшись в окно. — Во, зараза! Живая ещё!

Я отошёл, вытирая ладони о штаны. Мужик, не глуша мотор, вылез, захлопнул дверь и с уважением посмотрел на меня.

— Спасибо, братец. А то я б тут до ночи с ней плясал.

— Да не за что, — сказал я. — Что у неё, зажигание дурит?

Мужик махнул рукой.

— У неё всё дурит. Она вся уже сыплется. На дачу ездить скоро не на чем будет. То свечи, то карбюратор, то стартер, то ещё какая дрянь. Наш автопром, мать его… У немцев машины как машины. Вот как так, а? Мы их победили, а ездят нормально всё равно они.

Я усмехнулся. Мужик заметил это и завёлся ещё чуть сильнее:

— Я тебе серьёзно говорю. У соседа «Опель» пригнанный, так тот зимой заводится, будто ему вообще плевать. А тут с родной машиной как с капризной бабой: уговаривай, бегай, пинай, только тогда поедет.

— Бывает, — сказал я и огляделся по сторонам уже внимательнее.

Гаражи стояли плотным рядом. Наша машина была чуть поодаль. Решение складывалось быстро, прямо на глазах. Не идеальное, конечно, зато живое.

Я снова повернулся к мужику и сказал:

— Слышь, мужик, у меня к тебе есть предложение, подкупающее своей новизной.

Он моргнул, уставился на меня с явным интересом и почесал щёку.

— Ну давай, удивляй.

Машина у него стояла у гаража, с облезлой краской на крыле, с чуть просевшей мордой. В общем-то, с таким видом, будто она пережила десяток хозяев. Мужик держался за неё крепко, это было видно сразу. Тут речь шла уже давно не только про железо.

— Слышь, — продолжил я, — есть вариант. Прямо здесь меняем твой Москвич на BMW.

Мужик даже не сразу понял, что я сказал. Он скривил рот, сплюнул в сторону и прищурился, словно пытался рассмотреть, дурак я или издеваюсь.

— Чего? — переспросил он. — Ты мне сейчас что в уши льёшь?

Я молча смотрел на него. Он ткнул пальцем в капот своего Москвича и уже заговорил с напором и привычной мужицкой злостью на тех, кто, по его мнению, пришёл разводить.

— Ты меня за кого держишь? За лоха с базара? С чего вдруг такой праздник? Подошёл тут, понимаешь, и давай сказки рассказывать. Москвич на BMW. Может, ещё ключи от квартиры сразу дать? Ты нормально вообще?

— Пойдём, — сказал я.

— Куда ещё пойдём?

— Глазами посмотришь. Потом будешь орать.

Мужик хмыкнул, но всё-таки пошёл. Любопытство за него уже зацепилось, хотя сам мужик ещё держал морду кирпичом. Мы обошли край гаража, и я показал стоявшую чуть в стороне BMW. Даже после всего, что с ней случилось, она выглядела как вещь из другой жизни. Низкая, крепкая, злая.

Мужик замер.

Он сначала просто уставился на неё, потом сделал два медленных шага вперёд, будто опасался, что сейчас картинка исчезнет. Глаза у него и правда полезли на лоб. Он провёл языком по губам, потом коротко оглянулся на меня, снова на BMW. Я видел, как у него в голове щёлкают шестерёнки. Там уже не было прежнего раздражения.

— Это… твоя? — спросил он глухо.

— Моя.

— Вот это да, — выдохнул мужик. — Вот это ты, парень, завернул. BMW…

Интерес у него вспыхнул в полный рост, но вместе с ним поднялась и старая крестьянская осторожность. Бесплатный сыр он, похоже, видел не раз, только обычно издалека или в мышеловке.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, не врёшь. Тогда с чего вдруг такая щедрость?

Я пожал плечами и не стал ходить кругами.

— Щедрости тут нет. В машину стреляли.

Он моргнул.

— Чего?

— Того. Стреляли. Она на ходу, едет хорошо, мотор живой, по железу тоже всё не так страшно, как выглядит с первого взгляда. Только заднее стекло менять надо. Левую заднюю фару тоже. Остальное делается. Машина бодрая.

Мужик слушал внимательно.

— Ничего себе история у тебя.

— История меня мало волнует, — сказал я. — Мне нужен твой Москвич.

— И вот это как раз интереснее всего. Зачем тебе мой Москвич, если тут такая тачка стоит?

— Мне для дела нужен именно он.

Он почесал щёку, снова посмотрел на BMW, перевёл взгляд на свой Москвич, будто сравнивал две разные эпохи. В его глазах уже гуляла опасная для него самого мысль: а ведь это может быть реальностью. Он даже губами пожевал, когда в уме начал считать, сколько выйдет стекло, сколько фара, сколько бампер и где можно сторговаться по запчастям.

— Во дела, — пробормотал он. — Утром встал, думал, свечи бы найти подешевле, а тут мне BMW подгоняют. Слушай, парень, — сказал он ещё тише. — Ты только без фокусов. Я человек простой. Если разводишь, я обижусь сильно.

— Я с тобой по-честному говорю, — ответил я. — Машина битая, после стрельбы, работы по ней есть. При этом тачка отличная. Едет как надо, и если руки на месте, то доведёшь до ума и сам потом спасибо себе скажешь.

Внутри у мужика всё ещё боролись осторожность и жадная радость. Радость пока побеждала.

— Ладно. Допустим. Тогда другой вопрос. Почему вы от неё избавиться хотите?

Я кивнул. Вопрос был по делу. Как раз такой, который должен был прозвучать.

— Потому что нам прямо сейчас нужны колёса, — сказал я. — И нужна машина, которая не будет засвечена.

Он сразу нахмурился.

— В смысле засвечена?

— В прямом. На этой нам кататься сегодня не стоит.

— Так а… — начал мужик, но я перебил.

— Номера мы сняли, — ответил я. — Их никто не знает.

Мужик помолчал, пожевал губу.

— А по номеру кузова же пробьют?

— А по номеру кузова вопрос решаемый. Даже если придётся дать на лапу в ГАИ, всё равно останешься в огромном плюсе.

— Легко ты говоришь. На лапу, ГАИ… Будто это семечки.

— В девяносто третьем живём, — сказал я. — Договариваются люди. Перебивают, замазывают, решают. Было бы за что решать.

Он усмехнулся, но тут же снова стал серьёзным.

— А если не выйдет?

— Тогда пустишь её по запчастям. Двигатель, коробка, салон, двери, ходовка, мелочовка. Ты с неё денег снимешь столько, что потом спокойно купишь себе девятку. Может, ещё и останется.

— Девятку, говоришь… — протянул он.

— Девятку, — подтвердил я. — Или что захочешь. Тут даже при плохом раскладе ты в минус не падаешь.

Он шумно выдохнул, почесал шею, явно представляя себя за рулём чужой немецкой мечты.

— Да-а, — протянул мужик и покачал головой. — Хитро вы, конечно, зашли.

— Как есть, так и зашли, — сказал я. — Я тебе сказки не рассказываю. Машина с проблемой, зато выгода жирная. Решать тебе.

Видя, что мужик ещё колеблется, я кивком позвал его к тачке.

— Пойдём посмотрим.

Возражений не нашлось. Мы подошли к бэхе, где стояли мои пацаны. Я приложил палец к губам, чтобы они молчали. Мужик походил возле бэхи, рассматривая.

Шмель не понял, кого я притащил, подошёл ближе.

— Это ещё кто?

Я кивнул на мужика.

— Покупатель автомобиля.

Шмель уставился на меня аж охренев.

— Чего? — медленно переспросил он. — Какой ещё, к чёрту, покупатель?

— Обычный, — сказал я.

— Охренеть, — сказал он. — И что мне теперь, с BMW на Москвич пересаживаться?

Я взял его за локоть и отвёл в сторону, так, чтобы мужик нас не слышал. Игорь остался рядом с пацаном в салоне и молча наблюдал.

— Слушай сюда, — сказал я тихо. — Машину всё равно пришлось бы бросать.

Шмель не спорил.

— Да я понял уже. Только звучит всё равно сказочно. Только что на бэхе, а теперь, выходит, на Москвиче.

— Выходит так, — согласился я. — Зато на колёсах и без лишнего шума. Нам сейчас нужна тачка, которая не светится. Твоя бэха уже отработала своё.

Шмель скосил глаза на BMW.

— Других вариантов нет, — добавил я.

Мужик ходил возле бэхи, разговаривая сам с собой.

— А вот здесь что… тут вмяло. А стекло, конечно, под замену… Фара левая сразу в работу… И бамперу досталось… а хозяин кто?

Он подошёл к задней части, глянул на пробоину от пули, потом тронул пальцами край разбитого стекла и поспешно отдёрнул руку.

Шмель слушал это несколько секунд, потом у него терпение кончилось.

— Слышь, мужик, — сказал он резко. — Ты давай тачку забирай и нахрен вали, пока я не передумал. Хозяин я!

Мужик сглотнул.

— Да я что, я…

— Сам посуди, — сказал я. — Сейчас у тебя Москвич. Нормальная рабочая лошадка, вопросов нет. Завтра у тебя либо BMW, которую можно оживить, либо груда запчастей на такие деньги, что ты потом ещё будешь вспоминать этот день добрым словом. В худшем раскладе выйдешь на девятку. В хорошем — на девятку и с наваром. Где тут плохая сторона?

Мужик постоял, помялся, а потом резко махнул рукой.

— А давайте, — сказал он с сердцем. — Чёрт с ним. Давайте.

Я кивнул, словно другого ответа и не ждал.

— Вот и договорились.

Мы пожали руки. Обмен был сделан. Мужик всё ещё не до конца верил, что забирает BMW. Шмель бросил на неё последний взгляд и скривился.

— Ну и денёк, — буркнул он. — Докатился.

— Зато доедем, — сказал я. — Это сейчас важнее.

Игорь уже подвёл пацана к Москвичу. Тот смотрел на всё вокруг совершенно растерянно, с круглыми глазами. Вид у него был такой, будто его сначала выдернули из одной беды, потом тут же сунули в другую, а объяснить правила забыли.

Москвич после BMW смотрелся почти насмешкой, только сейчас нам требовалась как раз такая машина. Скромная, привычная, не цепляющая глаз.

— Поехали, — сказал я.

Игорь посадил пацана назад, сам полез следом. Шмель открыл дверь, влез внутрь, хлопнул дверью и мрачно уставился перед собой. Я сел рядом и коротко глянул в сторону гаражей.

— Красота, — хмыкнул Шмель. — Жизнь удалась.

Мы вывели Москвич из гаражей. За спиной осталась BMW, вместе с ней осталась и лишняя заметность. Москвич тарахтел ровно, с надрывом, как старый мужик, который ругается на жизнь, но всё равно тащит. Я смотрел на дорогу. Шмель сидел рядом, мрачно придерживая руль. Игорь устроился сзади рядом с пацаном. Тот поначалу ещё пытался держаться, таращился по сторонам, иногда вздрагивал на кочках, потом его окончательно выключило. Голова у него съехала набок, плечо ударилось о дверцу, но он даже не проснулся.

Я глянул в зеркало.

— Уснул?

Игорь придержал пацана за плечо, чтобы того не мотало по сиденью, и кивнул.

— Вырубился.

— Куда мы едем? — уточнил я.

— К одному человеку. Друг мой. У него квартира, где можно залечь.

Москвич подпрыгнул на выбоине. Сзади Артур только сильнее вжался в сиденье и даже глаз не открыл. Игорь придержал его второй рукой.

— Спит как мёртвый.

Двор, куда мы заехали, был из тех, где всё одинаковое и все друг про друга что-то знают. Панельный дом, облезлый подъезд, лавка у песочницы, тёмные окна вперемешку с жёлтыми.

Шмель заглушил мотор, и сразу стало слышно, как с верхних этажей играет музыка. Я повернулся назад.

— Игорь, остаёшься в машине.

Он даже не спросил зачем, только кивнул.

— Понял.

Шмель открыл дверь и выбрался наружу. Я вышел следом, захлопнул дверь.

— Пошли, — сказал Шмель.

Мы вошли в подъезд. Я почуял запах чьего-то ужина — курица и жареный лук. Лифт тут был, но ни черта не работал. Потому пошли пешком. На втором этаже музыка стала слышнее. На третьем уже можно было разобрать смех, женский голос и звон посуды. Шмель поднялся к двери, нажал кнопку звонка и сразу поморщился.

— Во даёт, — буркнул он. — Устроил, студент хренов.

— Это кто? — спросил я.

— Сейчас увидишь.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял худой парень в очках, в растянутой футболке. Вид у него был домашний, интеллигентный и вообще плохо вязался с тем, что за его спиной гремела музыка и кто-то хохотал в голос.

— О… — сказал он, увидев Шмеля. Потом перевёл взгляд на меня и окончательно растерялся. — Ты чего здесь?

— Впусти, — сказал Шмель.

Парень отступил, и мы вошли. В комнате горел яркий свет, на столе стояли бутылки, миски с нарезкой, в воздухе висел тяжёлый запах табака, духов и чего-то жареного. Из комнаты выглянула девица с начёсом, оценила нас, особенно Шмеля, и тут же скрылась обратно. Следом донёсся чей-то голос:

— Серый, кто там пришёл?

Парень в очках не ответил.

— Я тебя не ждал, — сказал он Шмелю.

— Это заметно, — ответил Шмель и быстро оглядел квартиру. — Слушай сюда. Других вариантов нет. Нам надо пересидеть. Так что без обид, но твоя дискотека заканчивается прямо сейчас.

Парень сразу напрягся.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, Серый.

Очкарик снял очки, протёр переносицу и снова надел.

— У меня тут люди, Шмель… — сказал он. — Они только пришли.

— Значит, теперь уйдут, — отрезал Шмель. — Давай быстро.

Серый молчал. Спорить не стал, хотя восторга на лице у него было ровно ноль.

— Ладно, — сказал он. — Сейчас.

Он развернулся и пошёл в комнату выпроваживать гостей. Сквозь музыку посыпались обрывки фраз.

— Ребят, всё, давайте на сегодня закончим… Да, срочно… Потом объясню… Нет, не смешно… Марин, забери сумку… Да, прямо сейчас…

Шмель, видя, что я жду объяснений, заговорил.

— Был отличником ещё в школе. Мой бывший одноклассник. Всегда такой был. Учебники, олимпиады, очечки. Всё как положено.

— И ты к нему с такими вещами ходишь?

Шмель прислонился к стене, сунул руки в карманы и на секунду стал серьёзнее.

— Когда-то пришлось за него впрячься. Его тогда чуть не прирезали из-за полной ерунды. Полез куда не надо, а там народ шутки не любил. Я его вытащил. С тех пор, когда у меня щекотливая ситуация, он помогает, — объяснил он.

Было похоже на правду. Такие долги в девяностых держались крепче любых расписок. Особенно у людей вроде этого Серого — тихих и правильных.

Из комнаты уже выходили гости. На нас косились с любопытством, хотя раздражение у некоторых тоже было. Один длинноволосый парень в пиджаке явно хотел что-то спросить, но, посмотрев на Шмеля, передумал. Девица с начёсом натянула куртку и прошла мимо, пахнув сладкими духами.

— Нормальный он пацан, — продолжил Шмель. — Просто из другого теста.

— Это я уже вижу, — сказал я.

Однако остальные расходиться, похоже, не спешили. Из комнаты доносился гул голосов. Серый пытался их уговаривать, но не выходило.

— Серж, отвали! — донеслось из комнаты.

Шмель покосился на меня и кивнул в сторону комнаты.

— Пошли сами, — сказал он.

Я кивнул, и мы прошли внутрь. Картина была знакомая до мелочей. Стол заставлен бутылками — водка, какой-то ликёр, пара дешёвых вин. Салаты в мисках, колбаса, хлеб, огурцы… В углу магнитофон гнал что-то бодрое из репертуара отечественной попсы. Девчонки сидели вполоборота, курили, переговаривались. Пацаны стояли кучками, один вовсю размахивал руками, доказывая что-то своему соседу.

— Это что за цирк? — сказал тот, кто размахивал руками, высокий, крепкий и явно поддатый. — Вы кто такие вообще?

Серый по новой начал объяснять:

— Ребят, я же сказал, на сегодня заканчиваем…

— Да погоди ты, — отмахнулся высокий, тяжело поднимаясь. — Мы тут сидим, отдыхаем, а нам говорят — сваливайте. С какого перепуга? Это эти, что ли, тут раскомандовались. Слышь вы…

Шмель не стал тянуть. Он даже не остановился. Подошёл вплотную и коротко ударил его в челюсть. Звук вышел глухой, высокий упал обратно на диван, зацепил стол, зазвенела посуда, кто-то вскрикнул.

Музыка оборвалась тотчас.

Шмель уже держал пистолет и повёл стволом по комнате.

— Слушаем сюда, у вас десять секунд. Берёте своё барахло и выходите. Кто решит остаться — останется здесь навсегда.

В комнате повисла тишина. Высокий, держась за челюсть, передумал вставать.

— Раз, — Шмель начал отсчёт.

Дальше пошло быстро. Начали хватать куртки и двигаться к выходу. Посуда зазвенела, стулья заскрипели, кто-то торопливо натягивал обувь. Девчонки метались, собирая сумки. Один пытался что-то сказать, но поймал взгляд Шмеля и сразу передумал.

— Три, — сказал он.

Толпа уже шла к двери. Никто не хотел проверять, что будет на десяти.

Серый стоял у стены, бледный, с опущенными руками.

Через пару секунд в квартире остались только мы. Дверь захлопнулась, шаги в подъезде быстро ушли вниз.

Шмель убрал пистолет, оглядел комнату и коротко кивнул.

— Нормально.

Я посмотрел на стол. Всё осталось как было, только без людей. Бутылки, закуска, дым в воздухе.

— Пошли за нашими, — сказал я.

Мы спустились вниз. У подъезда сидели две бабки. Они сразу уставились на нас, начав перешёптываться.

Игорь сидел в машине, дверь была приоткрыта. Я постучал по стеклу.

— Поднимаемся.

Он кивнул, открыл дверь и аккуратно потряс пацана.

— Эй, подъём.

Артур не сразу отреагировал. Голова у него болталась, глаза не открывались. Игорь взял его под руку, я с другой стороны подхватил, и мы вытащили его наружу. Он стоял плохо, почти не держался, ноги подгибались.

— Держи его, — сказал я.

Мы потащили его к подъезду. В этот момент одна из бабок тотчас среагировала.

— Это что у вас тут происходит? — сказала она громко. — Я сейчас милицию вызову!

Я остановился на секунду, посмотрел на неё.

— Не надо милицию, — сказал я. — Товарищ перебрал. Домой заносим, отоспится и будет как новенький.

Она фыркнула, оглядела нас с головы до ног.

— Ох, пьянчуги… Лентяи… Пошла страна вразнос, — пробурчала она.

Мы втащили Артура в подъезд. Он всё так же висел на нас и только иногда что-то невнятно бормотал. Дверь за спиной закрылась, и двор с бабками остался снаружи.

Мы затащили Артура в квартиру. Серый стоял у стены и молча смотрел, как мы его ведём в комнату. Я кивнул на диван.

— Сюда.

Игорь помог уложить его. Артур повалился боком, даже не пытаясь устроиться удобнее. Я поправил ему голову, чтобы не свисала, подтянул под него подушку. Он что-то пробормотал, но глаз не открыл. Руки у него были холодные, но дыхание ровное. Вырубился пацан капитально.

— Оставь, — сказал я Игорю. — Пусть спит.

Игорь кивнул и отошёл к окну. Серый нервно поправил скатерть на столе, будто это сейчас имело значение, потом замер, не зная, куда себя деть.

Я повернулся к Шмелю.

— Адрес кто-нибудь знает?

— Нет. Сюда я никого не водил. Из наших — точно никто не в курсе. Это тихая точка.

Я прошёлся по комнате, глянул в окно, оценил двор, подъезд, соседние окна.

— Дальше пока дёргаться смысла нет, — сказал я. — Пока он не оклемается.

Я кивнул на Артура. Тот лежал неподвижно, только грудь поднималась от дыхания.

— С ним надо говорить, когда он в себя придёт. Сейчас из него ничего не вытащишь.

Шмель сел на край стола, налил себе воды из графина и выпил.

— И что, сидим и ждём?

— Ждём, — ответил я. — Только не просто сидим. Пробей обстановку через своих. Аккуратно. Кто где шевелится, что по нам может идти и кто дёрнулся. Есть у кого узнать?

Шмель на миг задумался.

— Есть такие люди, да.

— Вот и подключай.

Серый тихо отошёл на кухню, будто решил не мешать. Я ещё раз посмотрел на Артура, проверил, как он лежит.

— Я отлучусь ненадолго, — сказал я.

Шмель поднял голову.

— Куда?

— Надо кое-что сделать.

Я на секунду задержал взгляд на нём, потом сказал прямо:

— Подготовиться надо. К тому, что к нам в детдом пойдут…

Шмель тихо выругался сквозь зубы и откинулся назад.

— Сука… Понял, Валер.

— Ты с Игорем останьтесь здесь, — обозначил я и повернулся к Сергею. — Найдёшь бумагу и ручку?

Серёга закивал и отвёл меня в соседнюю комнату.

Я шёл к детдому быстро, почти на одном темпе с мыслями, которые в голове уже разложились по полочкам. После участка ноги несли меня сами, и я только по привычке цеплял взглядом двор, ворота да силуэт сгоревшего сарая. Ещё издали стало видно, что меня ждут. У ворот топтался Шкет, у сарая маячил Копыто, а на крыльце торчал Очкарик.

Как только меня узнали, двор сразу ожил. От сарая сорвался Копыто, с крыльца слетел Очкарик, а Шкет у ворот замахал руками. Я чуть замедлился, вскидывая приветственно руку в ответ.

— Валер! Ну что?

— Как дела? Где Игорь?

— Тебя прессовали? Всё как прошло?

Вопросы посыпались со всех сторон, перебивая друг друга. Копыто подошёл почти вплотную, Шкет вертелся волчком вокруг меня, а Очкарик смотрел пристально, но молча.

— Всё нормально, — сказал я на ходу. — Все живы, все целы. Чуть позже поговорим.

Пацаны всё равно не отставали. Шкет вдруг прищурился, уткнулся взглядом в мой рукав и кивнул на мою руку. Я сам на автопилоте глянул туда и увидел на рукаве и на кисти бурые пятна, уже подсохшие.

— Это кровь? — спросил Шкет. — Ты ранен?

— Тебя порезали? — насторожился Копыто.

Я коротко глянул на руку, только сейчас вспомнив, что перепачкался в крови Тайсона.

— Это собачья, — ответил я. — Со мной всё в полном порядке.

— Точно? — нахмурился Копыто, всё равно рассматривая бурые пятна.

— Точно, — заверил я и сразу перевёл разговор туда, куда надо. — Зина где?

— У себя в кабинете, — откликнулся Очкарик. — Вся уже себя извела и места не находит.

Я кивнул и уже повернул к корпусу.

— Сначала поговорю с ней. Потом собираемся в штабе.

Копыто сразу уловил тон. Поэтому, когда Шкет хотел ещё что-то спросить и уже набрал в грудь воздуха, Копыто шикнул:

— Потом, Валера сказал же.

Я молча двинулся к корпусу. Шум за спиной сразу осел. Пацаны остались во дворе, провожая меня взглядами. Поднялся по ступенькам крыльца, толкнул дверь плечом и вошёл внутрь, направившись по коридору прямо к кабинету Зины.

Стучать я не стал — открыл дверь в кабинет и только шагнул внутрь, как Зинаида Игоревна тотчас подняла глаза от бумаг. Сидела она за столом с кружкой чая, вся усталая и собранная, явно успев передумать всё плохое, что только можно.

Зина увидела меня — и вскочила так резко, что кружка тут же перевернулась, чай пошёл по столу тёмной лужей, разливаясь прямо на бумаги.

— Валера!

Заведующая обежала стол, подлетела ко мне и сразу вцепилась обеими руками, крепко, будто боялась, что я сейчас снова исчезну у неё из глаз. Обняла так, что я даже шаг назад чуть не сделал, и уткнулась мне куда-то в плечо.

— Господи… Валера… я так переживала!

Потом она сразу отстранилась, схватила меня за плечи и начала быстро осматривать — лицо, шею, ворот, рукава. Взгляд у неё тут же зацепился за кровь на одежде и на руке.

— Ты ранен?

— Нет, — заверил я. — Всё в порядке. Просто не успел ещё переодеться и помыться. Но кровь не моя, — и, видя, как Зина изменилась сразу, добавил: — и вообще не человеческая.

Заведующая будто не услышала половину ответа, снова прижала меня к себе, уже не думая про кровь, свою блузку и про всё остальное.

— Живой… Слава богу…

Только через пару секунд до неё дошло, что за спиной по столу уже расползается чайное пятно.

— Ой… Да что ж я…

Зина отпустила меня, заметалась на месте, схватила тряпку, которой обычно вытирали пыль с подоконника, и начала промакивать стол короткими быстрыми движениями. Бумаги она отодвигала одной рукой, чай вытирала другой и говорила на ходу, сбивчиво, торопливо, будто теперь разом вспомнила всё, что обязана сделать.

— Сейчас, сейчас, я тебя покормлю. Ты же, наверное, и не ел ничего!

Заведующая подошла к телефону, сняла трубку и быстро набрала столовую. Аппарат был старый, серый, с тугим скрипучим диском и проводом, скрученным в кольца, как у всех этих детдомовских телефонов, которые переживут, кажется, и сам детдом, и всё начальство разом.

— Алло, девочки? — сказала она в трубку. — Принесите ко мне быстро что-нибудь горячее. Да, в кабинет. Сейчас. Пюре, котлету, что есть. Да, срочно.

Положила трубку, обернулась ко мне и замерла, будто только теперь собралась задать главный вопрос.

— Ну? Как всё прошло?

Я качнул головой и кивнул на стол.

— Сначала поем. Потом уже расскажу.

Зина посмотрела на меня секунду, потом коротко вздохнула и кивнула в ответ.

— Правильно. Сначала поешь.

Я сел на стул у стены, а Зина всё ещё стояла посреди кабинета, держась на одном голом нерве. То поправляла бумаги, то оглядывала меня снова, будто хотела ещё что-то спросить, но удерживалась. За дверью послышались шаги по коридору и почти сразу раздался стук.

— Да, войдите!

Дверь открылась, и на пороге появилась наша повариха с подносом. На подносе стояла тарелка с пюре, котлета, кусок хлеба и стакан компота. Она шагнула внутрь, увидела меня у Зины в кабинете, потом увидела кровь на одежде, задержалась взглядом на рукаве и вскинула брови так, что стало ясно: сейчас в её голове родилось сразу три версии происходящего, и каждая — ужаснее предыдущей.

— Ого… А вы тут, значит…

Зина тут же подошла и подхватила поднос у поварихи из рук, начав её выпроваживать из кабинета.

— Спасибо, дальше мы сами.

Повариха не отдала поднос — поставила его на край стола, но уходить сразу не стала. Уже пятясь к двери, она наклонилась ко мне, прищурилась с заговорщицким видом и полушёпотом бросила:

— Если тебя тут силой удерживают, ты подмигни.

Я посмотрел на неё, качнул головой и всё-таки усмехнулся.

— Всё в порядке.

Повариха довольно хмыкнула, будто именно такого ответа и ждала, и вышла. Зина тут же закрыла за ней дверь, повернула защёлку и только после этого поставила поднос с края стола прямо передо мной. Хорошенько подкрепиться после всего случившегося и вправду было не лишним. Тело у меня хоть и было молодое, но сахар упал, что сказывалось на самочувствии.

Я сел и сразу взялся за еду. Пюре было горячее, котлета тоже, хлеб мягкий, и вся эта простая столовская еда сейчас была куда лучше еды из любого ресторана. Я ел быстро, не изображая из себя вежливого гостя, а Зина сперва стояла рядом, потом всё-таки села напротив. Руки у неё заметно дрожали, и взгляд всё время возвращался ко мне, будто она до сих пор до конца не верила, что я действительно сижу здесь, живой, в её кабинете, и спокойно ем котлету, а не валяюсь где-то с проломленной головой.

Заведующая подождала, пока я прожую первый кусок, и тихо сказала:

— Ну, рассказывай.

Я отрезал ещё кусок котлеты, дожевал, проглотил и только потом поднял на неё глаза.

— К тебе больше никто не полезет. Деньги ты браткам больше не должна. Вопрос закрыт.

Зина несколько секунд просто смотрела на меня, будто услышала слова по отдельности, а собрать их в одно целое ещё не успела.

— Да?

— Да.

Она на автомате перекрестилась и выдохнула так, что стало ясно: вот только сейчас её по-настоящему отпустило. До этого Зина держалась на одном лишь упрямстве, а теперь из неё разом вышло всё напряжение последних дней.

— Господи… Господи, спасибо… Я уже не верила, что они отстанут, — прошептала заведующая.

Я повёл на неё вилкой.

— Только мужу своему объясни: чтобы забыл дорогу на эти собачьи бои. Совсем. В следующий раз одним испугом может не отделаться.

Зина сразу вспыхнула, даже слёзы, уже блестевшие в глазах, на секунду отступили перед злостью.

— Да я теперь его вообще из дома выпускать не буду. Спасибо тебе, Валера. Спасибо большое.

— Пожалуйста, — сказал я и продолжил есть.

Ещё пару секунд в кабинете висела тишина. Слышно было только, как я стучу вилкой о тарелку. Потом я поднял глаза и спросил уже про другое:

— Что с ремонтом под детдом делать собираешься?

Заведующая аж поёжилась. Лицо сразу поменялось. Только что человек выдохнул, ожил, а тут снова как в стену уткнулся. Зина отвела взгляд, поправила на столе и без того ровную стопку бумаг и повторила, тянув время:

— С ремонтом?..

— С ремонтом.

Зинаида попыталась собраться, села прямее, даже голос сначала сделала сухим и ровным, как будто собиралась отвечать официально.

— Ну… ничего. Справлюсь, Валер. Своими силами. Может, вы, ребята, поможете где чего поднести, покрасить…

Ещё на середине фразы голос у Зины просел. Она и сама услышала, как это звучит. Жалко, пусто и с самого начала мимо кассы. Зинаида замолчала, посидела так несколько секунд, потом медленно покачала головой, уже не пытаясь держать лицо.

— Нет… Это я так сказала… Своими силами я не справлюсь.

Она опустила глаза в стол, и я видел, как у неё в голове пошли цифры, сметы — всё то, что никуда не делось и под что были выделены деньги. И Зина понимала, что за эти деньги ей придётся отвечать…

— Я не знаю, Валера, что делать, — едва слышно сказала заведующая. — Честно не знаю.

По щекам у Зины пошли слёзы. Она сразу разозлилась на себя за это, стёрла одну ладонью, потом вторую, но толку от этого не было. Слёзы всё равно шли, и с каждым движением она только сильнее себя выдавала.

— Там такие деньги были… Такие деньги… А теперь их нет. И отвечать за это мне, но я сильная и справлюсь.

Я ничего не сказал. Спокойно доел, подцепил остатки пюре, вытер хлебом подливу, допил компот и только после этого отложил вилку на край тарелки. Пустая посуда звякнула тихо, а в кабинете после этого звука снова стало слышно, как Зина тяжело дышит, сдерживая слёзы. Я отодвинул тарелку, вытер пальцы салфеткой и посмотрел на неё.

Зина сидела, уткнувшись глазами куда-то в край стола, и явно старалась не поднимать на меня лицо. Заведующая уже выплакала часть страха, но проблема всё же никуда не делась.

— Посмотри на меня, — сказал я.

Зина подняла взгляд нехотя, через силу. Глаза у неё были красные, лицо усталое, и всё равно держалась она как могла. Я запустил руку за пазуху, достал свёрток и положил на стол прямо перед ней.

Зина несколько секунд просто смотрела на свёрток, как будто не могла решить, что именно видит.

— Это что?..

— Деньги, Зинаида Игоревна, — ответил я. — Те самые. Которые на ремонт детдома.

Заведующая перевела взгляд со свёртка на меня, вздрогнула. Глаза у неё стали круглыми, и на секунду показалось, что Зина сейчас вообще забудет, как дышать.

— Это… эти?..

— Эти.

Зина взяла свёрток, медленно и осторожно, трясущимися руками. Отогнула край, увидела купюры, резко закрыла обратно и посмотрела на меня уже совсем по-другому. В её глазах было всё сразу: шок, облегчение и испуг. Я видел, что Зина понимает, что её только что вытащили из такой ямы, в которую она уже мысленно успела лечь.

— Валера… Как?..

— Тебе это знать не надо.

Я чуть подался вперёд, чтобы она не ушла сейчас в новые вопросы и ненужные подробности.

— Я дам контакты ребят, которые помогут с ремонтом. Нормальных. Сделают всё как надо. С деньгами больше не шути.

Зина быстро закивала, крепко стискивая свёрток.

— Да. Да, конечно… я всё понимаю… — прошептала она.

— И у меня к тебе большая просьба, — сказал я. — Во всё это не лезь. Что бы ни происходило дальше, сидишь тихо и не лезешь. Я понимаю, что ты человек, которому такое дастся не просто, но так нужно. Просто поверь.

Зина сжала свёрток ещё крепче, словно только сейчас окончательно поняла, что эта история ещё не закончилась, и вздрогнула всем телом.

— Хорошо, Валера. Я поняла… Надеюсь, всё у нас будет хорошо.

Я поднялся со стула.

— Будет, если каждый займётся своим делом.

Зина тоже встала, всё так же прижимая деньги к себе, будто боясь хотя бы на секунду выпустить их из рук.

— Спасибо тебе, — сказала заведующая.

Я только кивнул, развернулся и пошёл к двери. Всё, что я хотел сказать, — было сказано. Теперь хотелось верить, что Зина меня услышала и не начнёт дурить.

Из кабинета я двинулся прямиком в спальню. Там взял футболку, следом заглянул к умывальнику и смыл с себя кровь, наскоро умылся, стянул грязную футболку и натянул чистую. Через несколько минут я уже снова шёл через двор к сараю, за последние дни действительно ставшему для нас чем-то вроде штаба.

По дороге я сразу отметил одну важную вещь. Вокруг сарая теперь был порядок. Мусор сгребли в сторону, проход расчистили, у стены ничего лишнего не валялось, даже затоптанную землю у входа будто нарочно подровняли ногами. Значит, время пацаны даром не теряли.

Ещё до двери были слышны голоса.

— Я тебе говорю, могли Игоря завалить! — говорил Шкет.

— Тьфу ты, типун тебе на язык, — зло зашипел Копыто. — Совсем дурак?

— А чего тогда тишина такая? Почему его нету? Валера нам ничего не рассказывает⁈

— Потому что жди молча, вот почему.

Я толкнул дверь и вошёл. Разговоры обрубились сразу. Все, кто сидел или стоял, повернулись ко мне.

— Ну?

— Что там?

— Где Игорь? Шмель жив?

Я обвёл всех взглядом, понимая, что пацаны на нервах. Тянуть дальше смысла не было, поэтому я сразу обозначил:

— Всё прошло успешно. Игорь в надёжном месте. Где именно, я сейчас не скажу. Шмель тоже жив.

Шум поднялся моментально. Пацаны начали галдеть невпопад и перебивая друг друга.

— А когда он вернётся?

— А братки что?

Я поднял руку, пресекая выплеснувшийся шум.

— Тихо.

Сработало сразу. Гул просел, Шкет ещё по инерции договорил полслова, но всё-таки тоже заткнулся.

— Больше, чем уже сказал, я сейчас не скажу, — продолжил я, говоря максимально честно. — Для безопасности каждого из вас. Чем меньше вы знаете, тем спокойнее вам же будет, если кто-то полезет с вопросами. Так что отнеслись к этому с пониманием.

Пацаны медленно переглянулись. Недовольство я увидел сразу. Любопытство у пацанов жгло сильнее печки, особенно когда рядом пахло настоящим движем, а не пустой болтовнёй. Только спорить всё же никто не спешил. Пацаны уже поняли, что раз я что-то режу по информации, значит, так надо.

Я выдержал короткую паузу.

— Но есть нюанс, — обозначил я.

Пацаны тотчас подобрались, понимая, что сейчас я скажу что-то важное.

— Какой? — спросил Очкарик, не выдержав напряжения.

Я не стал таить и сказал так, как есть.

— Такой, что в любой момент сюда могут прийти братки и начать задавать нехорошие вопросы.

Серьёзность только что сказанного сложно было переоценить. Пацаны молчали и смотрели на меня, понимая, что я ещё не закончил. И я заговорил чётко, по пунктам, чтобы потом никто не делал вид, будто чего-то недопонял.

— С этого момента ужесточаем режим. Выход за забор запрещён полностью. На три дня все становитесь пай-мальчиками. Никаких лишних движений быть не должно. Сидим тихо. Не светимся и на рожон не лезем. Если кто-то из вас решил, что сейчас время геройствовать и как-то себя проявлять, то забудьте.

Копыто кивнул первым. Очкарик тоже кивнул. Шкет же сглотнул так, что я даже услышал. Сопля перестал крутить в пальцах кепку и просто сжал её в кулаке.

— А ты где будешь? Свалишь? — прямо поинтересовался Копыто.

Я перевёл взгляд прямо на него.

— Нет. Я не свалю.

— Почему?

— Если ищут меня, искать будут и здесь тоже. Потому если я исчезну, вас трясти начнут ещё сильнее. Решат, что вы что-то знаете. Так что я остаюсь. По раскладу сейчас так правильно.

Пацаны молчали, переваривали. По лицам было видно, что мои слова им не очень понравились, но в то же время успокоили.

Я уже собирался двигаться дальше по разговору, когда дверь сарая вдруг распахнулась. Внутрь влетел Клёпа. Запыхавшийся, мокрый от пота, куртка нараспашку, а волосы прилипли ко лбу. Вид у него был такой, будто он сюда не бежал, а летел, цепляясь по дороге за кусты, заборы и собственные ноги. Он даже не поздоровался, сразу рванул в середину сарая и попытался заговорить на ходу.

Копыто раздражённо дёрнул головой.

— Ты дверь ногой вынеси ещё, артист.

Клёпа его даже не услышал. Глаза у него были сосредоточены только на мне. Он хватал ртом воздух, пытаясь поймать дыхание, и выдавил наконец:

— Валера, у нас жопа…

Все повернулись к Клёпе.

— Говори, — попросил я.

Клёпа шумно втянул воздух, торопливо вытер рот тыльной стороной ладони и зачастил, всё ещё не до конца отдышавшись:

— Я, короче, на рынок ходил.

— Зачем?

Он коротко пожал плечами, будто хотел отмахнуться, но под моим взглядом всё-таки сбавил прыть.

— Да какая разница, Валер. По делу, сиги надыбать и там по мелочи…

Чтобы вопросов не оставалось, он сунул руку в карман и достал оттуда сигареты, перехваченные резинкой. Я кивнул, подтверждая, что объяснение принял, и пацан продолжил говорить.

— Там, короче, я у мясных сначала услышал, потом ещё возле ларьков. Там двое тёрли. Сказали: завтра утром Бдительный выходит, — поведал Клёпа.

Копыто сразу тихо выругался. Очкарик переступил с ноги на ногу, Шкет даже рот приоткрыл. Я видел всё это боковым зрением, потому что смотрел только на Клёпу.

— Прямо так и сказали?

— Прямо так, — закивал он. — Что утром уже будет на ногах. Что выйдет и сразу начнёт разбираться, кто ему жизнь попортил.

Клёпа говорил искренне, и про себя я отметил, что пацан красавчик и действительно старается быть полезным. Сведения эти были добыты максимально кстати. Лично я брал в расчёт при продумывании своих раскладов, что Бдительного не будет на воле ещё пару недель. До этого угроза висела рядом, чувствовалась, но без точного срока. Теперь у неё появился часовой механизм.

Завтра утром…

Вывод напрашивался самый неприятный, зато самый простой. У нас впереди последняя спокойная ночь, если её вообще можно так назвать.

Пацаны, видя, что я задумался, начали тарахтеть, прекрасно понимая, что ничего хорошего от этой новости ждать не стоит. Начали подробно расспрашивать Клёпу, пытаясь что-то уточнить.

Я же задумался и помолчал. Сделал несколько шагов по сараю, сцепив руки за спиной. Пол под ногами чуть поскрипывал. Я быстро собрал в голове расклад. Бдительный выходит утром. Раньше обеда уже наверняка шевельнётся. Но если он уже злой и заведённый, может рвануть и раньше. Скорее всего, браток сперва заедет к своим, а значит, будет не один. То, к чему я ещё с утра готовился как к вероятности, теперь становилось неизбежностью.

В любом случае, таймер пошёл.

Пацаны продолжали гудеть и засыпать Клёпу вопросами.

— Точно? Может, гон?

— А если он сразу сюда двинет?

— Он же псих, он точно приедет!

Я поднял руку. Сработало сразу, как по кнопке. Гомон стих, парни уставились на меня, оставив Клёпу в покое, он всё равно не мог сказать ничего нового.

— Ну всё, — сказал я спокойно. — Теперь нам точно ждать гостей.

Я ещё раз повторил пацанам правила и отдельно подчеркнул, что никакой запрещёнки в виде бухла или сигарет в детдоме ближайшие дни быть не должно. Пацаны наперебой начали заверять, что от всего избавились ещё в прошлый раз во время наших чисток и сгоревшего в пламени костра «добра». Клёпа же с каким-то сожалением посмотрел на сигареты в своей руке, перехваченные резинкой. Сам он не курил, но активно продавал сигареты поштучно за забором. Однако сейчас он вздохнул и смял сигареты в руке, ломая.

Я похлопал ободряюще Клёпу по плечу.

— Красавчик.

Клёпа чуть улыбнулся, но ничего не ответил.

— А если братва всё-таки сунется, ну прям в детдом? — вслух спросил Копыто то, что сидело в голове каждого здесь присутствующего. — Чё делать-то?

— Для братков у меня уже отдельный сюрприз приготовлен, — заверил я.

Слова подействовали как надо. Но, разумеется, пацанам тотчас стало интересно, что именно за сюрприз. Шкет, конечно, не выдержал первым и спросил:

— Какой сюрприз, Валер?

Я медленно повернул голову к нему, смерил взглядом.

— Такой, который тебе пока знать не надо.

Пацан скривился, но спорить не стал. Уже понял, что если я сворачиваю тему, значит, так надо, и споры или возражения тут всё равно ни к чему не приведут.

Клёпа всё ещё стоял посреди сарая, тяжело дышал и то и дело вытирал пот со лба, как гонец после плохой вести. Остальные молчали, переглядывались, переваривали новые вводные. Ночь и следующее утро у нас становились той самой чертой, после которой всё либо удержится, либо полетит к чёрту.

— Ещё раз, пацаны, — я решил повторить главный принцип, которого нам следовало придерживаться ближайшие сутки. — Начиная с этой минуты я хочу, чтобы вы показали образцовый детдом. Я хочу видеть мальчиков-зайчиков. Оденьтесь в лучшее, что у вас есть, без рванины и в чистое.

— А если нет, Валер? — уточнил Очкарик.

Я понимал, что далеко не все наши такие ушлые, как Клёпа, который приторговывал всякой мелочёвкой. Поэтому нормальная одежда была далеко не у всех.

— Тогда возьмите у тех, у кого она есть, — сказал я, покосился на Шкета и Клёпу.

Тем, конечно, такая моя идея пришлась не особо по душе, но никаких возражений не последовало.

— Шкет, Клёпа, вы ответственные. Если увижу хоть одного в рвани — спрашивать буду с вас, — обозначил я. — И приберите как следует по территории и внутри детдома. Я хочу, чтобы даже у Зины глаз ни за что не зацепился. Задача ясна?

Пацаны отрывисто покивали.

После сарая я сразу ушёл в корпус. Надо было срочно позвонить той девчонке из ветклиники и узнать, как прошла операция у Тайсона. Позвонить я решил с телефона Зины. Ещё один телефон был на вахте, но мне совсем не хотелось, чтобы разговор подслушивали люди, не посвящённые в расклад.

Ещё пару дней назад о такой роскоши, как звонок из кабинета заведующей, я даже не мог помыслить. Теперь, когда я встретил Зинаиду в коридоре и озвучил просьбу, та безропотно протянула мне ключи от своего кабинета.

— Конечно, Валер… там дверь заедает, поэтому, когда будешь открывать и закрывать, чуть потяни её на себя, — предупредила меня заведующая.

Через пять минут я уже был в её кабинете, справился с дверью, которая действительно открывалась плохо. Взял телефон, достал листок, который мне дала девочка из ветклиники, и набрал номер.

Мгновение — и из трубки послышались длинные гудки. Про людей я сегодня уже услышал достаточно. Теперь нужна была одна простая вещь: чтобы мне сказали, что Тайсон жив.

Гудки шли долго. Один. Второй. Третий. Я уже собрался мысленно к тому, что сейчас никто не возьмёт, как в трубке щёлкнуло.

— Алло?

Голос был молодой, немного усталый, но я его узнал почти сразу. Та самая девчонка на том конце провода.

— Это по бультерьеру, — сказал я. — Тайсон.

— Да, я поняла. Я почему-то думала, что ты не позвонишь…

— Как он? — спросил я.

— Операция прошла успешно.

Я не перебил, но следующий вопрос всё равно вышел слишком быстро:

— Что с ним сейчас?

— Живой, — ответила она. — Спит сейчас, восстанавливается. Я забрала к себе домой, как и обещала. Максим Викторович очень злился… — девчонка вздохнула.

Я выдохнул с облегчением, внутри отпустило. Не всё, конечно. Просто один кусок из сегодняшнего дня перестал давить в груди. За пса я переживал.

— Когда его забрать можно? — спросил я.

— Завтра к вечеру уже можно.

— Понял.

Она помолчала секунду, и я тоже молчал.

— Спасибо, — наконец сказал я.

Девчонка на том конце будто собралась ответить чем-то длиннее обычного «пожалуйста».

— Я хотела…

И замолчала. Пауза повисла на секунду. Я не торопил.

— Ладно, — сказала девчонка. — До свидания, я буду тебя ждать.

— До свидания.

Я положил трубку и ещё на мгновение задержал ладонь на аппарате. Мысли в этот момент появились разные. Приятно было осознавать, что в такое непростое время оставались люди, как эта девчонка. Которые думали не только о себе. Пожалуй, именно на таких, как она, наша страна и выжила в лихие девяностые.

Закончив один разговор, я тотчас начал другой. Набрал шестизначный номер и снова поднёс телефон к уху. На том конце провода трубку взяли быстро. И я безо всяких приветствий сразу сказал:

— Будь готов завтра поутру.

Не дожидаясь ответа, я положил трубку, развернулся и вышел обратно в коридор, закрыв за собой дверь кабинета Зины.

В детдоме уже началась суета — пацаны переодевались, занялись генеральной уборкой. Я в двух словах посвятил Зину в задачу без конкретики и попросил её проследить за тем, чтобы детдом встретил завтрашнее утро чистым и нарядным.

Теперь, когда у меня появилось понимание, что братки не сунутся сюда раньше завтрашнего утра, когда откинется Бдительный, я решил вернуться на хату, где сухарились Игорь и Шмель.

Перед уходом я позвал к себе не Копыто, который во время моего ухода оставался за старшего, и даже не Шкета. Позвал Клёпу.

— Слушай сюда внимательно, — заговорил я, когда мы с Клёпой отошли чуть в сторонку.

Клёпа то и дело косился на меня, хотя прямо в глаза не смотрел. Привычка, над которой пацану ещё предстояло долго и упорно работать.

— Клёпа, ты хотел поучаствовать в деляге плотнее? — спросил я. — Хотел войти в основной расклад?

Слова прозвучали для пацана неожиданно, и оттого он даже вздрогнул и впервые посмотрел на меня прямо. Сглотнул, медленно кивнул.

— Д-да…

— Тогда, — я осмотрелся, чтобы нас никто не увидел, и достал из кармана листок, на который в кабинете заведующей написал номер телефона хаты друга Шмеля. — Держи.

— Это что? — пацан взял клочок.

— Если вдруг начнётся жопа и братки полезут сюда раньше времени, набери по этому телефону, — объяснил я.

Клёпа, к моему удивлению, не стал задавать вопросов. А потом с важным видом спрятал этот листок себе в носок.

— Сделаю, Валера, — пообещал он, а потом впервые посмотрел мне прямо в глаза. — Спасибо за доверие, обещаю, что я тебя не подведу.

Я подбадривающе похлопал пацана по плечу. В детдоме сегодня вечером меня уже ничего не держало, поэтому я двинулся прямиком на хату товарища Шмеля. Пошёл пешком и полностью погружённый в свои мысли. Конечно, подумать было над чем. И меньше всего хотелось упустить из поля зрения какую-то мелочь, на первый взгляд неочевидную, но по факту — определяющую. За свою немаленькую жизнь я давно понял, что мелочей не бывает. И порой как раз такие мелочи гораздо более важны, чем то, что лежит на поверхности.

Вскоре я уже заходил в подъезд, прежде несколько раз проверив, не висит ли на мне чей-то хвост. Всё было чисто, более того, мне повезло — бабулек под подъездом тоже не было. А мне меньше всего хотелось, чтобы меня сейчас кто-то видел.

Я поднялся на этаж и коротко, как мы заранее обговорили с Игорем и Шмелём, постучал в дверь. Дверь открыл Шмель. Я молча шагнул внутрь квартиры, прикрыл за собой дверь и уже на входе зацепился взглядом за пустую спинку стула у стены. На ней раньше висела Игорева куртка — синяя, затёртая на локтях, с криво пришитой пуговицей на кармане. Сейчас спинка была голая. Я остановился и перевёл глаза дальше, в комнату.

Шмель в майке и спортивках прошёл на кухню и приоткрыл окно, чтобы проветрить комнату от едкого табачного дыма. На столе стояла недопитая кружка с чаем, у батареи сушились чьи-то кеды, а на диване, закинув руки за голову, развалился Артур. Вид у него был такой, какой бывает после нехорошей ночи. Я закрыл дверь до конца и сразу спросил:

— Где Игорь?

Шмель повернул голову, коротко пожал плечами, наблюдая, как дым выветривается в окно.

— Сказал, в детдом пошёл.

Я медленно снял куртку, повесил её на крючок у двери, потом снова посмотрел на пустой стул.

— Я ему сказал ждать.

Шмель снова пожал плечом, закрыл окно и поднял на меня глаза.

— Говорит, так надо, — сказал он.

Я прошёл в комнату, чувствуя, как в груди нарастает неприятное чувство тревоги.

— Когда он ушёл?

— Да минут… — Шмель глянул в окно, прикинул что-то по-своему. — Минут двадцать назад. Может, полчаса. Я не по секундомеру жил.

Артур молчал, чуть прикрыв глаза — он всё ещё приходил в себя.

— Ну а чё, Валер, он пацан упёртый, — продолжил Шмель, видимо чуя, что такой расклад мне не нравится. — Я ему сказал: сиди, Валера вернётся. Он на меня посмотрел, будто я ему никто. Обулся и свалил.

Я подошёл к столу, пальцем сдвинул пустую пачку «Астры», лежавшую возле хлебницы, переваривая новый пласт информации.

— Спокойно ушёл. Дверью не хлопал. Ну вы с ним, походу, разминулись просто.

Я кивнул, хотя мне это уже не нравилось. Совсем. Игорь не был дураком, но упрямства в нём хватало на троих. Если вбил себе что-то в голову, мог двинуть прямо по своему маршруту. Я быстро прогнал это в голове и тут же убрал лишнее. Рано было дёргаться. Он мог уже дойти до детдома. Мог пройти дорогой, которой я не шёл. Вариантов было много…

Я посмотрел на Шмеля.

— Что ещё сказал?

— Да ничего особенного, — ответил тот. — Спросил, где до детдома ближе выйти. Я сказал. Ну он ботинки натянул и пошёл.

Шмель хмыкнул, потянулся за остывшим чаем и сделал глоток.

— Не, ну я ему кто, воспитательница? Сказал два раза. Он упёрся. У вас там, я так понял, у каждого своё геройство.

Я задумался. Подошёл к окну, отдёрнул занавеску и глянул во двор. Старый «Москвич» стоял на месте, у подъезда кто-то вытряхивал коврик, а во дворе двое мелких гоняли мяч, пиная его в стену трансформаторной будки.

Я отпустил занавеску и повернулся обратно. Конечно, Игорь своевольничал, но как-то это изменить прямо сейчас я уже не мог. Он мог действительно пойти в детдом, так и… а вот об этом «так и» думать не хотелось. Для себя я принял решение считать, что Игорь всё же пошёл в детдом. В любом случае идти и его искать смысла не было совершенно никакого.

— Ты прав был, кстати, — снова заговорил Шмель. — Всех подняли. Татары шевелятся. И менты тоже. Уже ищут.

Шмель кивнул на телефонный аппарат в коридоре с замотанным изолентой проводом.

— Сначала Витька с рынка сообщил. Потом ещё один. Сказал, по городу уже спрашивают про вчерашнее. По отделам тоже шевеление пошло. Короче, процесс пошёл.

Я внимательно слушал, давая Шмелю договорить всё до конца.

— Я тебе ещё что скажу. Татары — это ладно. Эти свои улицы шерстят, дворы, стоянки, своих дёргают. У них злость понятная. А вот что менты подключились быстро — это уже хреново. Значит, шум пошёл знатный.

— Он и должен был выйти, — сказал я.

— Вот потому и говорю: ты прав был. Один мой знакомый говорит, постовым ориентировку на словах уже кинули.

Картина складывалась ровно такая, как и должна была. Если в эту кашу влезли сразу и улица, и менты, значит, дальше всё пойдёт быстро. Ошибка тут была только одна — Игорь, который именно в этот момент решил проявить характер.

— По детдому что? — спросил Шмель.

— Туда пока не заходили. Но завтра утром выходит Бдительный.

— Точно?

— Точно.

Шмель помолчал. Я видел, что выход братка стал для него новостью. И эта новость ему явно не нравилась.

— Есть какие-то мысли насчёт того, почему в детдом не стали заходить? — прямо спросил Шмель.

Я кивнул и остановился возле подоконника, уперев ладонь в облезлую краску.

— Либо Лёхе самому пока невыгодно туда светить, либо он ждёт утра.

— Чего ему невыгодно? Если адрес понятный, чего тянуть… — Шмель запнулся и следом сам нашёл ответ на свой вопрос, который мне тоже казался правильным. — Думаешь, он Бдительного ждёт?

— Его самого.

Шмель прищурился и откинулся на спинку стула.

— Думаешь, вместе полезут?

— Вполне, — ответил я. — Для Бдительного это личное. Я его там уже один раз при людях сломал. Такие вещи у таких типов в голове долго живут.

Шмель допил свой холодный чай и звякнул кружкой о столешницу.

— Занятный расклад, — выдохнул он.

— Вот именно, — ответил я.

Закончив это короткое обсуждение, я наконец перевёл взгляд на Артура. С Артуром вопрос висел слишком жирный, чтобы бросать его на потом. Артур сидел ссутулившись и молчал.

— Ладно. Теперь про твоего отца. Выходить на него всё равно надо.

Артур сразу поднял голову, морщась — видно, что у пацана болела башка после всего случившегося. Боковым зрением я даже заметил пачку цитрамона, вскрытую, что лежала на столе.

— Так давай сейчас ему позвоним, — предложил он.

Я даже не повернулся к телефону в коридоре и медленно покачал головой.

— Слишком тупо.

— Нас вычислят на раз, — возразил он.

— Именно, — сказал я. — Если на линии есть уши, прямой звонок подарит им красивую нитку.

Артур поморщился, такой расклад пацану явно не нравился.

— Да кто его будет слушать? Он же не министр какой-нибудь…

— Ты слышал, что подключились менты, да и без ментов эти люди найдут, как сделать прослушку, — объяснил я.

Артур промолчал, переваривая мои слова. Шмель подошёл к раковине, сполоснул под краном кружку и предложил:

— Тогда через кого-то передать? Есть же люди свои у твоего батька.

Я покачал головой, отрезая предложение, прежде чем Артур успел на него что-то ответить.

— Нет, передавать через кого-то — это уже лишний рот. Лишний рот сегодня к вечеру станет чьей-то хорошей историей. Один брякнет бабе, второй приятелю, третий просто захочет показать, что он в теме. И всё. Приехали.

Возразить тут было нечего, поэтому спорить никто не стал.

— Записку? — предложил Артур.

— Куда? — спросил я. — В почтовый ящик? Под дворник положить? Нет, её либо снимут раньше, либо увидят, кто подкинул. А если дойдёт, там тоже могут сидеть не одни свои.

Шмель хмыкнул, набрал в чайник воду прямо из-под крана и включил газовую конфорку.

— Голубя тогда запускаем?

Я посмотрел на братка, у которого, несмотря на напряжённую ситуацию, всё было в порядке с юмором.

— Голубя оставь на старость. Сейчас нужен ход, который заранее не считается, — улыбнулся я.

Шмель снова хмыкнул и поставил чайник на плиту.

— Тогда вытащить через знакомого? Не передавать прямо, а, скажем, чтобы кто-то с улицы дёрнул его по левому поводу. Машина, документы, старый долг, что угодно.

Я немного подумал, это звучало уже более понятно и приземлённо. Но, обдумав, всё-таки сразу отрезал и этот заход:

— Тоже сразу считается. Если знакомый у него постоянный, его знают. Если новый — тем более насторожит. И потом, любой чужой человек возле отца Артура сейчас уже точка интереса.

Артур недовольно фыркнул.

— То есть всё мимо?

— Пока да, — подтвердил я. — Смотри проще. Каждый ход надо резать по одному вопросу: это можно вычислить заранее или нельзя?

Шмель повторил вслух, уже примеряя мысль на себя:

— Вычислить заранее…

— Да, — сказал я. — Если можно проследить цепочку от нас до него, ход дохлый.

Артур стиснул пальцами свои тощие колени.

— Тогда как вообще?

Я оттолкнулся от подоконника, прошёл к столу, сдвинул пачку сигарет к краю и, взяв стакан, налил себе отстоянной воды из графина. Сделал несколько маленьких глотков, чтобы в горле перестало першить. Потом поставил стакан на стол и проговорил свои мысли:

— Встреча должна случиться так, чтобы со стороны это выглядело как случай. Никто ни о чём не должен догадаться…

Шмель сразу подхватил и попытался развить мою мысль.

— Подловить его в городе?

— Уже ближе, — сказал я, разворачивая эту мысль. — Только подлавливать тоже надо с умом. У его маршрутов наверняка есть привычка. Работа, дом, гараж, рынок, ещё какая-нибудь точка. Но если поедем к одной из них заранее, нас там тоже могут встретить.

Шмель почесал щёку.

— Значит, нужна точка, куда он попадёт не по расписанию.

— Вот, — сказал я. — Это уже ближе.

Артур нахмурился ещё сильнее.

— А как его в эту точку привести, если не звонить?

Вопрос был правильный, тут не возразить. Я посмотрел на пацана и понял, что он сейчас ждёт красивый и готовый ответ. Но в красивых ответах обычно и сидит главная дыра. А готового и рабочего ответа у меня всё-таки не было. Потому я сел на табурет, положил локти на стол и начал рассуждать.

— Твоего отца надо дёрнуть через ситуацию. Чтобы он приехал разбираться сам… и желательно для остальных это выглядело как обыденность.

— Например? — Шмель сделал себе ещё одну кружку чая, тоже сел к столу, помешивая чай ложкой.

— Например, что-то, что касается лично его и требует быстрого появления, — сказал я. — Нужен повод, который работает сам по себе.

Я сказал и замолчал, мысленно перебирая все возможные варианты. Варианты были: нам нужно было что-то наподобие ЧП. Но какого рода? Устроить пожар или прорыв канализации? Такие ответы казались очевидными, но проблема в том, что всё это могло заинтересовать отца Артура только в том случае, если бы происходило в его доме или в офисе. Но тогда мы упирались обратно в проблему того, что мы можем засветиться при таком раскладе.

Поэтому пожар, потоп и всё аналогичное — нужно было отметать с порога, как негодные варианты. Думай, Валера, думай — я чувствовал, что нужный вариант где-то рядом, но пока что не мог до него дотянуться и мысленно оформить. Я посидел ещё немного, постукивая пальцами по столешнице.

Сорвать отца с места могла только семья, машина, деньги или его люди, и давить надо в одну из этих сторон. И давить так, чтобы он поехал, а не думал.

А что если… да, точно!

— Машина… — сказал я уже вслух.

— Что с машиной?

— Я просто думаю, — ответил я. — Если его машина где-то вдруг всплыла в кривом месте, он бы дёрнулся. Или если бы сказали, что возле его гаража кипиш. Но это всё не то…

Я ещё раз отбил ритм подушечками пальцев по столешнице. Близко — максимально близко, и копать надо было именно в эту сторону.

— Но сказали… это уже мусор, — продолжил я. — Сразу будет зацепка — кто сказал, откуда сказал, кому сказал — слишком длинная нитка получается. А вот если он сам увидит и сразу, то это уже можно крутить.

Артур сидел мрачный, потом вдруг сказал:

— Он по выходным к одному и тому же киоску за газетами тормозит. И сигареты там берёт. Почти всегда сам.

Шмель повернулся к нему.

— Раньше чего молчал?

— А ты не спрашивал, — буркнул Артур.

Я сразу поднял ладонь.

— Подожди. Уже лучше. Где этот киоск?

Артур назвал место. Я быстро прокрутил район в голове. Нормальная точка. Людно, машины ходят, народ с авоськами, бабки, продавщица в окошке, а рядом остановка общественного транспорта.

— Во сколько он там бывает? — спросил я.

— По-разному, — сказал Артур. — Обычно утром. Иногда ближе к обеду, если дома задержался.

Шмель глотнул чай, обжёг губы, цыкнул и подался ко мне.

— Хочешь его там поймать?

— Ловить вслепую не хочу, — сказал я. — Но это уже похоже на живую точку. Там можно подойти так, будто мы просто пересеклись. И самое главное — там никто не поймёт заранее.

Артур оживился.

— Так и сделаем?

— Пока ещё рано хлопать в ладоши, — ответил я. — Нам нужен вариант, где мы не светим себя раньше времени.

Шмель снова включился:

— Тогда один смотрит издали, второй подходит и уже базарит?

— Уже ближе, — согласился я. — И ещё нужен повод, чтобы разговор начался на ходу, а не встал столбом посреди улицы.

Артур тоже включился в размышления и принялся задумчиво скрести затылок.

— Я могу сам подойти, если чё.

— Ты можешь, — сказал я. — Но не будешь. За твою рожу сейчас любого в городе удавят, а ты хочешь подарить себя татарам прямо в руки.

— Ага, прав Валера. При таком раскладе тебя останется только бантиком повязать. И нате — подавитесь, господа хорошие, — прыснул смешком Шмель.

Артур что-то пробурчал себе под нос, но вслух ничего не сказал — понимал, что браток абсолютно прав.

— Тогда кто будет базарить? — спросил Шмель.

— Посмотрим, — ответил я. — Сначала надо понять, как выглядит его день сегодня и есть ли у него хвост. Если хвоста нет, можно играть тоньше. А вот если хвост есть, то придётся делать так, чтобы сам хвост потерял нить.

Я подумал ещё, рассматривая этот вариант со всех сторон в мыслях.

— Надо сделать так, чтобы встреча случилась будто мимоходом. Чтобы потом любой наблюдатель, если он там-таки будет, не смог объяснить, что именно произошло.

Шмель медленно покачал головой.

— То есть по прямой к нему идти вообще нельзя.

— Нельзя, — подтвердил я. — Нам нужен ход, который заранее не читается. Спонтанный. Кривой. Такой, который нельзя разложить ещё до того, как мы в него вошли.

Артур выдохнул и уставился в пол, ломая себе голову, как соблюсти все те требования, которые я озвучил. Шмель тоже молчал, потягивая горячий чай, от кружки ещё шёл пар.

Я снова задумался. Взял со стола пустую пачку, смял её пальцами, бросил обратно. Мысли медленно, но всё-таки сформировались в нужное решение, которое предварительно устраивало меня по всем пунктам сразу.

— План у меня есть.

Шмель сразу подался вперёд, будто я сказал пароль от сейфа.

— Какой?

Я покачал головой.

— Рано.

Браток уставился на меня так, словно хотел прожечь дырку во лбу.

— Ты издеваешься, Валер?

— Нет, — сказал я спокойно. — Я просто не люблю выкладывать сырой ход.

Шмель хлопнул ладонью по скатерти на столе, шумно выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Охренеть. Время идёт, татары шевелятся, менты носом землю роют, Игорь где-то бегает, а ты мне говоришь: у меня есть план, только я тебе его не скажу.

— Мне просто его надо хорошенько обдумать. Да и тебя в смысле сбивать не хочу, вдруг что-то годное тебе в голову придёт. Не хотелось бы, чтобы ты вокруг моих размышлений циклился. А если ничего годного взамен не будет, то завтра и приступим к реализации.

— Ну-у… давай так, — не хотел, но браток всё-таки согласился с моими доводами. — Тогда что конкретно делать сейчас?

— Сейчас я вернусь в детдом, — ответил я. — Надеюсь, что Игорь уже там и не натворил никаких глупостей, которые потом пришлось бы расхлёбывать.

— А если его перехватили? — Шмель аж поёжился.

— Тогда узнаю где и кто, — ответил я.

Шмель замолчал, принимая всё то, что я только что проговорил. Но молчал недолго, я видел по его лицу, что внутри у него что-то сидит, а такие, как Шмель, не любят оставлять свои мысли невысказанными.

— Ты вообще всё время говоришь, как будто уже на три хода вперёд стоишь. Бесит страшно, — признался он и засмеялся.

— И ещё одно, — добавил я, уже обуваясь. — Пока меня нет, никому про мои ходы не рассказываешь, даже если тебе покажется, что так быстрее.

— Не вопрос.

Я застегнул куртку, нащупал в кармане мелочь, потом ещё раз обвёл взглядом комнату и вспомнил про самое простое, о чём в таких раскладах обычно вспоминают слишком поздно.

— Купить, может, чего надо?

Шмель лишь махнул рукой.

— Не надо. Серёга подвезёт всё. Жратву, лекарства — всё, что надо, притащит.

Перед тем, как уйти, я всё-таки продиктовал братку номер телефона заведующей. Опять же на тот случай, если в хате случится что-то непредвиденное. Ну или если вернётся Игорь, в чём я, честно говоря, сомневался.

Шмель записал цифры на клочке бумаги, потом хрипло выдохнул.

— Слушай…

Он помолчал.

— Спасибо тебе, — сказал он наконец. — За то, что вытащил меня. И за то, что с пацаном помог разрулить. Я теперь твой должник до гробовой доски.

— Пока рано благодарить, — ответил я.

Шмель коротко усмехнулся.

— Вот за это я тебя и уважаю, Валер, — сказал он. — Другой бы уже грудь колесом, пальцы веером, давай сказки рассказывать, как всех спас. А ты… как будто за хлебом сходил, блин.

К детдому я шёл уже глубокой ночью. Где-то далеко по мокрому асфальту прошуршала машина, за чьим-то забором коротко рявкнула собака, потом сразу смолкла, а ветер шевелил ветки так, будто кто-то шептался наверху. В ногах уже сидела тяжесть, глаза щипало, словно туда насыпали пыли, но голова у меня работала как часы. Сон в такие часы полезен только тем, у кого всё уже решено, а у меня такого счастья сроду не водилось.

Ворота я открыл тихо, чтобы железо не лязгнуло. Во дворе было пусто. Я быстро поднялся по ступеням крыльца, открыл дверь и вошёл внутрь корпуса.

Лампа в коридоре горела вполнакала, стены с облупившейся краской уходили в мутную жёлтую глубину. В дальнем конце коридора, где были умывальники, капала вода из прохудившегося крана.

Внутри ещё грелась надежда, что сейчас я зайду в спальню и увижу Игоря на койке, спящим, ну или ворочавшимся перед сном. Я вошёл в спальню, задержался на пороге, дал глазам привыкнуть к темноте и медленно повёл взглядом по рядам. У одной койки на спинке висела рубаха, у другой валялись под кроватью кеды, Очкарик сопел в подушку, Сопля посвистывал носом. Всё было на месте, только одно место резало глаз пустотой.

Койка Игоря была пустая.

Я постоял у порога. Потом шагнул внутрь и прошёл вдоль ряда. Пружины под кем-то тихо скрипнули. Шкет, приподняв голову с подушки, сонно сощурился в мою сторону.

— Валер, это ты? — шёпотом пробормотал он.

— Я, — так же тихо ответил я. — Спи.

Шкет рухнул обратно, натянул одеяло до ушей. Я дошёл до пустой койки, коротко посмотрел вниз. Обуви под ней не было, зато шлёпки, в которых Игорь перемещался по детдому, были на месте.

— Чего ищешь? — сонно буркнул Копыто.

— Игоря нет? — спросил я вполголоса.

— Неа… а должен был прийти? — насторожился пацан. — Он куда-то делся?

Я не ответил сразу. Стоял посреди прохода, смотрел на пустую койку и уже складывал картину. Тут успокаивать себя было нечем. После всего, что навалилось за день, Игоря могло сорвать только в одно место. Искать Лёху. Разбираться по-своему.

Я подошёл к окну, чуть отодвинул край занавески и глянул во двор.

— Может, поискать его? — шепнул Копыто, уже свесив ноги с кровати.

Я сразу развернулся к нему.

— Куда ты ночью пойдёшь?

— Ну… по району, — так же тихо сказал он, но уже без уверенности. — Вдруг недалеко ушёл?

— По району, — повторил я и подошёл ближе. — Чтобы я потом ещё двоих собирал по подворотням? Ложись спать, Копыто, завтра непростой день.

Копыто скривился, но спорить не стал. Шкет, тоже проснувшись, приподнялся на локте и смотрел на меня очень внимательно.

— Может, он к Лёхе двинул? — шепнул он.

— Может, — ответил я.

— Тогда тем более надо…

— Тем более сидим тихо, — отрезал я. — Сейчас за ворота выползти — это как лоб под дуло подставить.

Шкет сжал губы и кивнул. Он понял быстро. Копыто понял чуть позже, но тоже понял. В этом и была вся мерзость подобных ночей: правильное решение всегда больше всего похоже на сволочное.

Я подошёл к пустой койке Игоря, поправил край сбившегося одеяла, сам не зная зачем, и на секунду задержал руку на железной спинке. Металл был холодный.

В комнате снова стало тихо. Я сел на край своей койки, не разуваясь, и ещё раз посмотрел на пустое место Игоря. Потом всё-таки лёг, чтобы не быть разбитым к утру. Матрас подо мной был продавленный, знакомый до последней пружины, одеяло тяжёлое, с детдомовским запахом стиранной сырости и старой ткани, а подушка — как всегда, комковатая, с одним жёстким углом, который всё время лез под шею. Я улёгся на спину, заложил одну руку под голову и уставился в темноту, где бледным пятном висело окно.

Я лежал неподвижно и размышлял. Игорь ушёл. Бдительный утром должен выйти. Мне хотелось верить, что у меня всё готово к этому.

Я прикрыл глаза, потом опять открыл. Сон не шёл сам, его приходилось брать за шкирку и тащить, как упрямого пацана с улицы. Хотелось ещё раз встать, проверить дверь, пройти до окна, снова взглянуть на пустую койку Игоря, но в этом уже не было пользы. Ночь всё, что могла, уже сказала.

Я медленно вытянул ноги, устроился удобнее, натянул одеяло выше на грудь и приказал себе заснуть. Потом я ещё несколько секунд держался на этой тонкой грани, где глаза закрыты, а голова всё равно лихорадочно работает, потом усилием, почти злым, вырубил себя.

Отпустить не отпустило. Просто выбора не было.

Утро вылезло во двор сырое, серое и по-своему вредное. На асфальте темнели лужицы, в которых отражались хмурые тучи, а из столовой тянуло кашей и кипячёным молоком. Под всю эту какофонию из корпуса «вытекали» пацаны — мятые, сонные и злые на весь белый свет за то, что его опять включили слишком рано.

Младшие тёрли глаза кулаками и ёжились в растянутых кофтах. Старшие выходили с лицами опытных уголовников, которым жизнь давно объяснила всё самое важное, хотя у половины ещё шнурки были развязаны.

Копыто вышел на крыльцо, потянулся и, сплюнув под ноги, глянул на ворота. Глянул мельком и тут же сделал вид, что просто проверяет погоду.

Шкет появился с куском хлеба за щекой, как бурундук на зимовке, увидел мой взгляд и хлеб сразу проглотил, едва не подавившись. Очкарик поправлял свои видавшие виды очки. Клёпа зевал и скрёб макушку.

Пацанов поднял я.

Я стоял у лестницы и смотрел, как они выходят во двор. Почему собрал? Потому что понимал прекрасно, что сегодня с утра свобода не приведёт ни к чему хорошему. Весь детдом начнёт шептаться, подогревать страх, тянущий под ложечкой, и ждать, когда у забора появится машина братков.

Мне, да и не только мне — всем нам, это было совершенно ни к чему. Пацанов следовало чем-то занять, чтобы избавить от лишних мыслей.

— Все сюда, — сказал я громко и хлопнул ладонью по облупленной стойке перил.

Пацаны двигались нехотя, спросони — многие недовольно бурчали себе под нос, но Копыто, прекрасно понимая, зачем я всё это задумал, внёс живости в эти ряды сонных мух. Рявкнул своим басом:

— Слыхали? К шефу потопали!

Копыто встал в строй первым, широко расставив ноги. За ним подтянулись остальные пацаны. Сопля пытался пристроиться с краю, чтобы при первой возможности свинтить, но я ткнул пальцем в середину.

— Сюда стань, будь так добр.

— А чё сразу я?

Сопля состроил обиженную рожу, но встал туда, куда я показал. Очкарик сам подвинул двух младших, поставил их ровнее и строго сказал одному:

— Руки из карманов вынь, или ты карманный бильярд решил практиковать?

Дождавшись, когда пацаны построятся, я заговорил:

— Слушаем сюда. Сегодня у нас утро не самое простое, иллюзий я не строю. Но предлагаю сделать это утро полезным и немного погонять ваших тараканов на пробежке. Потому — сейчас поворот направо и побежали трусцой.

— Сколько кругов? — спросил Шкет.

— Пока не перестанете смотреть на ворота, — ответил я, не скрывая истинных причин происходящего.

Пацаны переглянулись. Ответ им не понравился, практически никому, зато дошло быстро. Спорить никто не стал, понимали, что надо и точно пойдёт на пользу.

Я махнул рукой, и строй двинулся по двору. Сначала лениво, с шарканьем, с обидами на «тяжёлую утреннюю жизнь» и на мою скромную персону. Потом темп постепенно подровнялся.

Я шёл сбоку, держал их в поле зрения и не давал строю расползаться. Сам не бежал — всё-таки следовало контролировать периметр. Пацаны хоть и раздражённые, но старались и бежали. Круг, второй, третий.

Из открытой форточки столовой донёсся голос поварихи, грохот кастрюли и чей-то сердитый возглас. По двору тут же потянуло манкой, которая сегодня должна была стать завтраком. А пока просто разыгрывала пацанам аппетит.

Но ни бег, ни орущая повариха с манкой, ни даже звук урчащих на бегу животов всё же не отвлекали пацанов полностью. Пацаны слишком часто косились на ворота, высматривая тачку братков.

— Шкет, — бросил я пацану, сильнее всех сворачивающему шею. — Ты чего там увидел?

Шкет вздрогнул и едва не налетел на впереди бегущего.

— Да я просто…

— Ещё раз башкой к воротам крутанёшь — побежишь дополнительный круг, пока остальные пойдут есть манку.

Шкет покраснел и уставился перед собой. Я понимал, что манку этим утром есть никто не пойдет…

Я дал пацанам добежать последний круг по двору и захлопал в ладони.

— Сто-о-оп!

Пацаны остановились, младшие сразу начали сгибаться, упираясь руками в колени. Я прошёл вдоль линии и щёлкнул пальцами перед носом у двоих младших.

— Через нос дышим, чтобы не задыхаться, — объяснил я.

Пацаны, как два выброшенных на сушу карася, широко открывали рты. Но к совету прислушались — закрыли рты и начали вдыхать через нос.

Я вернулся обратно на «тренерский мостик».

— Минуту отдыхаем и делаем приседания. Три подхода по двадцать раз.

Двор задвигался — подошвы зашуршали по мокрому асфальту, пацаны сопели, будто тащили на себе мешки картошки. Я считал вслух, чтобы никто не филонил.

— Раз. Два. Сопля, ниже, не надо зад поплавком выпячивать! Три. Клёпа, держи спину ровнее. Четыре. Шкет, ты не поклон царю бьёшь, нормально приседай!

После приседаний начали отжимания.

— Пошли, руки ставим по ширине плеч. Очкарик, очки сними, если не хочешь разбить!

Я держал пацанов в постоянном движении и менял упражнения, чтобы горячие головы не успевали заняться самодеятельностью. Следовало выпустить пар…

За спинами пацанов скрипнула дверь в главном корпусе — выглянула Зинаида. Заведующая поправила на плечах кофту и замерла на крыльце. Ещё несколько дней назад мне бы попросту прилетело за самодеятельность. Но теперь Зина была «нашей в доску» и никаких вопросов с её стороны не последовало.

Я только кивнул заведующей. Она сжала губы и осталась у двери — переживала. И переживала Зина отнюдь не меньше пацанов. Точно так же с самого утра не находила себе места.

Вообще ожидание — страшная штука. Можно попросту перегореть, ожидая то событие, которое ты ждёшь. И если я в этом плане был закалённый тёртый калач, то для остальных такое ожидание было чревато.

И после начала тренировки пацанов начало отпускать. Не полностью, конечно. Нет-нет, пацаны косились в сторону ворот. Каждый во дворе знал, что за ними может появиться кто угодно. Но пока пацаны пыхтели физически и слушали мой голос, страх не мог собрать их в одну дрожащую кучу.

И всё же одна «дырка» в моём строю оставалась незакрытой и давила сильнее остальных. По крайней мере, лично на меня уж точно. На месте, где должен был стоять Игорь, оставалась пустота.

У ворот было тихо. Даже слишком тихо. Я боковым зрением держал створки ворот в постоянном фокусе. Плохие гости, как и новости, редко предупреждали о своём визите, особенно в девяносто третьем.

Как бы то ни было, та цель, которую я перед собой ставил при помощи утренней тренировки, оказалась достигнута. Пацаны чуть успокоились, перестали думать только о плохом, а главное — перестали сжирать себя изнутри.

— Стоп, — я остановил тренировку. — Восстанавливайтесь, тренировка закончена.

Пацаны остановились. Выложились они на все сто, ни один не отлынивал от нагрузки. Возможно, ещё и потому, что сами поняли — так можно переключиться.

Я прошёл перед ними, давая парням чуть отдышаться, и только потом заговорил. Теперь уже пацаны были готовы услышать то, что я им сейчас буду доносить.

— Слушаем сюда, — начал я. — День предстоит крайне непростой. Я уже ранее обозначал вам, что хочу видеть образцовое поведение? Обозначал. Повторяться не буду, но хочу пояснить — шаг в сторону сегодня будет приравнен к расстрелу. Я обычно избегаю пафосных речей, но, — я медленно обвёл детдомовцев взглядом, — сегодня скажу, что от каждого из вас зависит судьба нашего детдома. Поэтому пообещайте мне, что сегодня каждый проведёт этот день ниже травы и тише воды.

Пацаны всё ещё пытались отдышаться после тренировки, но никто не отводил взгляд. Я прекрасно понимал, что сарафанное радио в детдоме работает очень быстро. И потому абсолютно каждый присутствующий пацан знал, о чём я говорю.

— Не вопрос, Валер, весь день ходим мальчиками-одуванчиками, — заверил меня Копыто.

Больше никто ничего не говорил, но по лицам пацанов я видел — до них дошло.

— Если кому-то из вас сейчас есть что сказать — говорите сейчас, — сказал я. — Возможно, что потом такой возможности уже не будет.

Опять промолчали.

И вовремя, на самом деле, чертовски вовремя. Потому что в следующий миг по всему двору разнёсся звук низко урчавшего мотора. Шум прокатился вдоль забора. Тут же коротко взвизгнули тормоза, шины прошуршали по сырому проезду, и хлопнула первая дверца. За ней вторая. Третья…

Шкет первым повернул голову. Очкарик принялся нервно поправлять очки, как всегда сползшие на переносицу. У Копыта на скулах заходили желваки. Клёпа чуть приподнял подбородок и уставился на створки ворот.

Я поймал себя на том, что машина могла принадлежать кому угодно, кто угодно мог приехать к нашему детдому. Однако в том, что это братки, у меня в эту секунду не было ни одного сомнения.

Створка ворот начала медленно открываться, обдавая двор каким-то уж очень нехорошим скрипом. Чуйка не подвела — я сразу увидел иномарки, целых две. Первая — тёмная Ауди, низкая и блестящая. За ней ещё одна, вернее один — Мерседес. У машин стояли братки. В кожанках и спортивных штанах с полосками, как на подбор. Один выделялся — надел кепку и вместо кожанки свитер, поверх которого висела золотая цепь.

Это был Бдительный.

Браток медленно оглядел двор, скользнув глазами по корпусу и пацанам. Его взгляд остановился на моём лице, и губы братка растянулись в улыбке.

Я поднял руку, не оборачиваясь на пацанов.

— Никто не дёргается, даже если начнут хамить или грубить — не отвечаем.

Пацаны замерли. Никакой паники во дворе не случилось. Никто из моих никуда не побежал и даже толком не испугался. Все были готовы к тому, что это произойдёт. Если вспоминать про самое тяжёлое — ожидание, теперь оно осталось позади. Наступал момент развязки.

— Копыто, Рашпиль, чтобы сейчас ни происходило — не лезьте, — добавил я.

Я знал, что пацаны, по крайней мере эти двое уж точно, пойдут до конца. Но сейчас в моей задумке это только помешало. Оба переглянулись, на их лицах мелькнуло недовольство. Но вводные они приняли, не сказав ни слова поперёк.

— Клёпа!

Пацан вырос передо мной. Я наклонился к нему и напомнил задачу. Тот отрывисто закивал.

— Пора, — я хлопнул его по плечу. — Ты просил шанс? Так пользуйся.

Малой стремглав бросился в корпус. Красавчик, от него теперь зависела чуть ли не половина моего расклада. И да, я был уверен, что своим шансом он воспользуется сполна.

Бдительный, сунув руки в карманы, двинулся от машины, сохраняя невозмутимый вид. Однако я прекрасно понимал, что сейчас сидит у него внутри.

Сзади за ним пошли двое его корешков, ещё трое остались у ворот, разошлись чуть в стороны. Я понимал, что братки режут любые возможные углы отхода. В отличие от того самого первого дня, Бдительный пришёл подготовленный. Второй раз подряд он не мог позволить себе ошибиться.

Один из братков, проходя мимо клумбы с цветами, которые так заботливо высаживала Зина, демонстративно сплюнул в мокрые цветы. Заведующая, кстати, в ту же секунду выскочила на крыльцо с перепуганным видом. Видно, звук машин и железных дверей дошёл до неё через окна. И она наверняка увидела это хамство в исполнении очередного хозяина жизни.

Зина выскочила в кофте поверх платья, с ключами в руке, волосы заколоты кое-как. Увидев братков, заведующая остановилась и побледнела тотчас — с её лица как слизало остатки сна.

Я коротко взглянул на неё.

— Зинаида Игоревна, в корпус.

— Валера, что…

— В корпус, говорю. Мелких только заберите с собой.

Она хотела возразить, но вовремя прикусила язык.

— Ребята, заходим! — Зина замахала руками, собирая к крыльцу ребят.

Младшие потянулись к заведующей, даже не пискнув.

Бдительный подошёл ближе. От него пахло дорогим одеколоном, как если бы он перевернул на себя целый флакон. Браток остановился в нескольких шагах от меня и снова улыбнулся.

— Ну что, командир, — вязко протянул он. — Зарядку ведёшь?

— Веду, — сказал я.

Бдительный помолчал, пробежался глазами по детдомовцам, хмыкнул какой-то своей мысли. Задержал взгляд на Рашпиле. Тот, как я и просил, отвёл взгляд, не провоцируя братка. Я прекрасно понимал, что Бдительный считал Рашпиля предателем.

— Смотрю, ты тут неплохо приосанился, — сказал Бдительный, вернув взгляд на меня.

Двое его братков упёрли руки в боки так, чтобы одежда чуть задралась и все увидели стволы. Вот так, не сказать даже, что завуалированно, братки показывали свои намерения и хотели запугать моих пацанов. Фон они держали грамотно, ничего не скажешь.

— Малых, смотрю, хорошо построил, — продолжил Бдительный. — Прямо пионерлагерь. Только галстуков не хватает, Валер.

Как забавно, что он даже моё имя запомнил. Раньше я был для него безымянным пятном.

— Галстуки в стирке, — сухо ответил я.

Шкет подавился смешком и сразу втянул голову. Один из братков Бдительного посмотрел на него, и Шкет тотчас опустил взгляд в землю, заинтересовавшись собственными кедами. Бдительный же улыбаться перестал.

— Борзый ты стал, малой, — процедил он.

— Утро бодрое, обязывает, — ответил я.

— Я вижу.

Браток сделал ещё шаг ко мне, срезая пространство. Теперь Бдительный стоял почти вплотную, но всё же оставил между нами расстояние. Прошлый урок, когда я опустил ему на бошку бутылку, явно пошёл ему на пользу.

— Где пацан? — холодно спросил он.

Детдомовцы за моей спиной притихли окончательно. Вопрос тяжело повис во дворе. Конечно же, браток уже был в курсе внешнего расклада и пришёл подготовленный.

Я смотрел Бдительному прямо в лицо.

— Какой именно? — я чуть поднял брови.

Бдительный снова хмыкнул, чуть наклонил голову на бок.

— Ты мне тут дурачка не включай, нормально базарь.

— А ты сюда за разговорами приехал?

Один из его братков вылупился от изумления, второй переступил с ноги на ногу. Копыто за моей спиной глухо выдохнул, я чувствовал, как он напряжён, но вмешиваться я ему запретил строго-настрого.

Бдительный приблизился ко мне ещё на полшага.

— Я тебя в тот раз недооценил, Валера, — едва слышно сказал он. — Больше такой ошибки не будет.

— Бывает.

— Что бывает?

— Люди ошибаются.

Включал ли я дурака? Включал, конечно. И делал это вполне сознательно. Мне нужно было потянуть время.

Бдительный молча смотрел на меня, улыбка на его лице, с которой он вошёл во двор, исчезла. В глазах у него застыло то самое личное, обиженное до печёнок. Братка здесь уже уронили, а его быкам пообломали рога при его же людях. И я был для него как заноза в заднице. Такой, которую пока не выковыряет с мясом, не успокоится. Будь на его месте сейчас другой браток, и почти со стопроцентной вероятностью меня уже тянули бы в багажник одной из тачек. Кстати, готовность это сделать я видел на лицах бандитов, сопровождающих Бдительного.

Однако сам Бдительный был совершенно другой породы. И вылезти наружу обиде, своему личному оскорблению, которое я ему, безусловно, нанёс, браток не давал.

Ещё несколько секунд Бдительный молчал, потом облизал губы и так же тихо сказал:

— Слушай сюда. Сейчас ты мне расскажешь всё сам. Где он, кто помогал и кто что видел. И без цирка.

— Цирк у нас обычно по воскресеньям, — ответил я, хлопая глазами. — Сегодня обычная физкультура.

— Язвишь? — браток вскинул бровь.

Я язвил и делал это намеренно. Когда-то наш будущий президент сказал, что с террористами переговоров не ведут. Для меня Бдительный был сделан из того же куска дерьма, что и террористы. Разговаривать мне с ним было совершенно не о чем. Да и незачем. Но, какие бы эмоции он у меня ни вызывал, стоило признать — не пальцем деланный.

Словно в подтверждение моих мыслей, Бдительный снова скользнул взглядом за моей спиной, по толпе детдомовцев.

— Они тебя слушают, — продолжил он, заходя издалека. — Думают, ты их защитишь? Ты правда не понимаешь, с кем разговариваешь?

— Понимаю.

— Тогда будь умнее, Валер. Ты шпана. Я взрослый человек. У меня тачка, люди, связи везде. У тебя что?

Честно говоря, я думал, что «копать» браток начнёт под другое — под пацанов, и то, что если я не развяжу язык, братки их похоронят где-нибудь в ближайшей полосе.

Отвечать я ничего не отвечал — пусть до конца формулирует свою мысль, а там посмотрим.

— У тебя ни черта нет, Валер, — продолжил Бдительный. — А хочется ведь, хочется из грязи выбраться? Ты же для того под Волков лёг? Бабки хочешь, тёлочек нормальных, шмот?

— Кто не хочет, — я не стал отрицать, но уточнил. — Вот только ни под кого я не ложился.

Браток покосился в сторону ворот, где стояли два немца. Указал на тачки подбородком.

— Нравятся колёса? Ведь и ты можешь рассекать на такой, Валер. Пойдёшь ко мне? Мне нужна молодая кровь, я тебя к себе приглашу, твоих пацанов — из тех, на кого сам покажешь. Будешь над ними верховодить. А там и банька, и шмотки, и тёлки потянутся. Ну и я тебе лично, чисто по-братски, на ход ноги отслюнявлю, будет премия от меня.

Предложение действительно прозвучало неожиданно. Я ожидал от братка всё что угодно, но именно это — попытку меня переманить к себе и купить — я ожидал в меньшей степени.

Браток действительно наступил на то, что у него болело внутри, на свою личную обиду и прямо при своих пацанах озвучил мне по-настоящему шикарное предложение. Тут даже спорить было не с чем — любой пацан, абсолютно любой в девяносто третьем году, тотчас бы потёк, как только услышал эти слова. Это действительно был шанс. Шанс для уличного босяка войти в ту самую взрослую жизнь, о которой мы так мечтали.

Я чуть повернул голову и посмотрел на своих. На Копыто, который стоял как чугунная тумба. На Рашпиля, от волнения не находившего себе места. На Шкета, который очень хотел спрятаться, но одновременно не хотел отступать.

Посмотрев своим в глаза, я вернул взгляд на Бдительного. Тот явно ждал, что я приму его предложение сразу же. Ждал, что начну прыгать от радости и лебезить вокруг него, как лебезит собачка перед хозяином. Наверное, именно так этот сукин сын в своё время купил Лёху.

Предложение было шикарным, из тех, от которого не отказываются. Но не для меня.

Я выжал ещё чуть-чуть и увидел, как из окна второго этажа высунулся Клёпа. Это был сигнал, которого я ждал и который мы с ним обговаривали.

— Есть у нас правило у своих, детдомовцев, — заговорил я, глядя братку в глаза.

— Какое? — вскинулся Бдительный.

Я ответил не сразу, выдержал нужную паузу. А потом всё-таки сказал:

— Не продавайся.

Бдительный после моих слов изменился в лице. Из глаз тотчас пропал блеск, осталась только тяжесть и осознание, что я отказал. Братки за его спиной, прекрасно слышавшие наш диалог, попросту опешили.

— Вот значит как, — процедил Бдительный, а потом, справившись с дрогнувшим голосом, добавил с прежней невозмутимостью: — Почему отказываешься, можно узнать?

— Тебе не понять, — я покачал головой.

Бдительный вдруг улыбнулся снова, но теперь улыбка была куда хуже прежней. Он наклонился ближе ко мне, почти к самому лицу, и сказал так тихо, чтобы слышал в первую очередь я:

— Я тебе сейчас объясню по-взрослому. То, что было на нашей прошлой встрече, забудь. Тогда ты меня удивил. Сегодня я приехал готовый. Сейчас мои люди зайдут в корпус, и если пацан там или кто-то знает, где он, я его найду. А ты будешь стоять и смотреть. Понял?

Я чуть отступил в сторону, ровно настолько, чтобы снова видеть его глаза.

— В корпус ты не пойдёшь. А все пацаны, кого я знаю, — здесь.

Бдительный, который был повыше меня, медленно выпрямился.

— Правда?

— Правда.

— И кто меня остановит?

— Попробуешь — узнаешь, — спокойно ответил я.

Братки сзади подобрались. Один уже перестал изображать скуку, второй вынул руки из карманов. Ситуация резко накалялась. До драки было буквально несколько секунд, и драка эта была бы грязной и быстрой. Братки не побрезгуют схватиться за стволы.

Я это понимал. Бдительный тоже.

— Последний раз спрашиваю, — сказал он. — Где пацан?

Перед тем как ответить, я покосился на Клёпу. Стоял он там не просто так, вслед за первым сигналом он должен был подать второй. И, понимая, что Бдительный вот-вот сорвётся, терпение у братка лопнет, я ждал этот второй сигнал прямо сейчас.

Сигнала не было, я видел, как Клёпа сам нервничает. Пацан высунулся из окна настолько, что за малым не выпадал во двор.

— Где он, сука?

Бдительный наконец вспыхнул и потерял самообладание. Он выбросил одну руку, схватил меня за грудки и потянул на себя, одновременно второй рукой доставая ствол.

— Я тебя прямо сейчас пристрелю как собаку, — зашипел он.

Ещё за мгновение до того, как он достал пистолет, я мог ударить. Я отчётливо видел начало движения и смог бы даже обезоружить этого урода, направить его ствол на его же людей, прежде чем они успели бы сообразить.

Но я рисковал. И рисковал вполне сознательно, потому что внутри меня уже шёл счёт минут, который я начал вести после первого сигнала от Клёпы. Только что мной была сделана ставка, возможно, самая крупная как в прошлой жизни, так и в этой. Риск был равнозначен тому, чтобы поставить все фишки в казино на зеро.

А ещё я прекрасно понимал, что ставкой в данном случае были все те пацаны, которые сейчас стояли вокруг меня. Зина, прятавшаяся внутри детдома с малолетками… Я знал, что ради этого пацана братки не станут выбирать методов.

Но существовала старая и добрая поговорка: кто не рискует, тот не пьёт шампанского. За свою жизнь, долгую и сложную жизнь, я понял главное правило: любой риск должен быть осознанным. Только тогда риск будет оправдан.

Бдительный вдавил ствол мне в скулу. Его братки тотчас напряглись, а мои пацаны стояли у меня за спиной, не понимая, что делать дальше.

Давай, Клёпа, не подведи, потому что время, которое я отмерял по внутреннему счётчику, вышло около минуты назад.

И пацан не подвёл.

Я боковым зрением увидел, как Клёпа дал второй сигнал.

— Где пацан, сука⁈ — шипел, брызжа слюной, Бдительный.

— Да чтоб я так знал, — я развёл руками.

Копыто и Рашпиль было рванули ко мне на помощь, Шкет испуганно выдохнул, Очкарик схватил мелкого за рукав и оттащил на полшага назад. Я же поднял левую руку к своим, тормозя пацанов. Всё сжалось в один тугой узел.

И ровно в этот момент за воротами раздался звук. Это был мужской голос, потом ещё один. Точно так же, как и при приезде Бдительного, послышались хлопки дверей тачек, но теперь куда более громкие — закрывалась-то не иномарка.

— Заходим, заходим, — послышался грубый, но знакомый мужской голос.

Знакомый, кстати, не только мне. Бдительный замер — его глаза на миг ушли в сторону ворот, рука тотчас убрала ствол обратно. Я даже внутренне болел за то, чтобы он успел это сделать и не спалиться.

Перед кем не спалиться?

А вот как раз перед полетевшими во двор детдома ментами во главе с усатым майором.

— Шухер! — успел выкрикнуть один из братков, стоявших у ворот.

У ворот замелькала милицейская форма: фуражки, серый майорский китель. Так как сейчас, я никогда в своей жизни ментам не радовался. Всё-таки не зря, крайний раз возвращаясь из ментовки, я мысленно замерял время возможного реагирования на звонок товарища майора. И не зря я давал менту крайне любопытную мотивацию, а вместе с ней и дело, которое гарантированно приводило к внеочередной звёздочке на погонах.

Братки засуетились. Для них визит ментов был как гром среди ясного неба. Чужая взрослая сила, которую Бдительный привёз с собой, вдруг встретила другую взрослую силу.

Бдительный стоял рядом, и я видел, как у братка на глазах ломается его тщательно собранная утренняя постановка. Братки во главе со старшим даже не сразу поняли, как реагировать на появление ментов. Если в прошлый раз наша доблестная милиция сразу начала проводить задержание, то в этот раз ни пистолетов, ни наручников в их руках не было. Больше того, от меня не ушло, как сам майор при виде братков опешил.

Бдительный молчал, силясь понять, что вообще происходит. Я встретил его взгляд и ничего не сказал.

В том, чтобы бандитов, как в прошлый раз, положили мордами в мокрую землю, я был не заинтересован.

Майор стремительно шёл к крыльцу детдома, придерживая фуражку, которая сидела как чепчик. Китель на нём был заметно помят, судя по всему — надевал впопыхах. За ним двигались ещё двое, один с блокнотом, другой с недовольной физиономией, будто его выдернули из отдела, не дав дожевать бутерброд. Вполне вероятно, что так оно и было. На воротах остался ещё один мент, оглядывал двор, машины, братков и наших пацанов.

— Что здесь происходит? — спросил майор.

Бдительный стоял рядом со мной, ещё не включившись и судорожно переваривая происходящее. Я понимал, что если братков сейчас примут, это скорее сыграет против. А вероятность задержания казалась весьма высокой — как Бдительный, так и его свита были вооружены до зубов. Лицензий на стволы у братков, ясное дело, не было. И ехали бы пацаны обратно в СИЗО всем скопом.

Я бросил взгляд на Бдительного, улыбнулся одним уголком губ и заговорил.

— Да вот, товарищ майор, есть ещё на нашей земле добрые люди. Мужчины решили в такое непростое время поддержать детдом финансово.

Лицо у мента аж перекосило. Бдительный сообразил быстрее, сунул руки в карман, достал оттуда нехилый пресс в валюте.

— Ну кто, если не мы, товарищ майор, — выдал он.

Соображалка у братка работала исправно.

— Вон, — он кивнул на спортплощадку, на которой стояли мои ребята, — пацаны тренируются, а всё ржавое и галимое. Никуда не годится.

Остальные бандиты замерли так же, как мои пацаны, и боялись лишний раз вздохнуть. Блатная романтика таким вот упрямцам, как правило, нравилась только на бумаге. Реально ехать по этапу и кушать баланду — дураков не было.

Майор посмотрел на машины, на братков и наконец отвис. Видно было, что в слова про благотворительность мент не поверил, но переключаться на братков не стал.

— Руководство на месте? — спросил он.

Зинаида уже стояла на крыльце.

— Зинаида Игоревна, подойдите, — попросил я.

Она спустилась с крыльца, вся перепуганная до чёртиков. Кофта у неё была застёгнута криво, волосы выбились у виска. Перед братками она бы, может, совсем растерялась, но форма заставила её собраться по привычке. Советская привычка — великая вещь: видишь фуражку, вспоминаешь, что ты ответственный взрослый, даже если внутри хочешь спрятаться в кладовке за мешком картошки.

— Я здесь, — сказала она. — Зинаида Игоревна…

— Старшая вы? — перебил майор.

— Да, я заведующая, — ответила Зина и бросила на меня быстрый взгляд.

Я чуть кивнул, показывая, что всё под контролем. Майор достал из внутреннего кармана удостоверение, показал Зине, как и положено. Заведующая знала майора лично, но удостоверение мент всё-таки показал. Весь его внешний вид — от фуражки, которую он надел, до удостоверения — указывал на то, что майор хочет, чтобы всё прошло без сучка и задоринки.

— Проверка, — объявил он. — Поступил сигнал.

Бдительный стоял неподвижно, но я видел, как он нервничает — пальцы сжимали баксы, которые браток не спешил убирать. Он не любил неожиданности. Особенно те, которые случались при свидетелях.

— Какой ещё сигнал? — осторожно спросила Зинаида.

— Разберёмся. Так, Зинаида Игоревна, ваша задача — сделать так, чтобы воспитанники никуда не разбегались. Сейчас закончим с данными гражданами, — он кивнул на братков, — и займёмся вами.

Один из ментов уже подошёл к браткам, которые заметно подобрались.

— Документы есть? — строго спросил милиционер у ближайшего.

— А что такое? — лениво протянул тот.

— Я спросил, документы есть?

— Есть…

— Вы тоже, граждане, покажите документы! — подключился майор.

Бандиты начали доставать паспорта. Смотрелось забавно. Ещё минуту назад они собирались заходить в корпус, а теперь доставали паспорта как приличные граждане. Мои пацаны видели и смотрели очень внимательно.

— Товарищ майор, — сказал Бдительный. — У нас здесь был свой вопрос. Мы уже уезжаем.

— Уезжайте, — сказал майор, даже не глядя на него. — Только документы сначала покажете.

Бдительный медленно повернул голову ко мне. Взгляд у него был тяжёлый и липкий. Во взгляде застыло обещание. Очень конкретное, с плохим концом. Он уже собрался прятать баксы обратно, но я опередил. Подошёл к братку, нагло забрал всю пачку долларов и протянул Зинаиде.

— Спасибо за помощь детдому! — сказал я.

Заведующая растерялась, но деньги взяла. Я тотчас услышал, как у Бдительного скрипнули зубы. С бабками он расставаться не планировал, но сделать ничего не мог. Тем более майор смотрел на братка крайне внимательно.

Милиция проверила паспорта, вернула бандитам.

— Вопросов больше нет? — спросил Бдительный, убирая паспорт.

Майор уверенно покачал головой в ответ. Нет, братки ему сейчас были совершенно неинтересны.

— Свободны, а то, что детдому помогаете, — моё почтение, — сказал мент.

Бдительный промолчал, уважение мента ему было явно ни к чему. Заход у братка сорвался, и прямо сейчас он не мог ничего с этим сделать. Бдительный, по-английски, не прощаясь, развернулся и пошёл прочь со двора — к воротам, где стояли их дорогие немецкие тачки. Он кивком позвал за собой своих людей.

Майор тем временем шагнул ближе к Зине.

— Помещения покажете. Корпуса, подсобки, кладовые.

— Сейчас, — сказала она. — Только дети…

— Дети пусть стоят, где стояли. Потом разберёмся.

— А что случилось-то? — прошептала Зина.

— Что случилось, как раз это мы сейчас и узнаем, — отрезал майор. — В детдоме ещё кто-то есть?

— Да…

— Пусть выходят сюда, внутри никого не должно быть, — грозно распорядился мент.

— Конечно… — Зина закивала, пугаясь ещё больше. — Сейчас…

Про эту часть плана я ничего не рассказывал заведующей. Хотелось её немного поберечь, иначе нервничать Зина начала бы задолго до прихода ментов. И не факт, что она бы всё не испортила.

— Карасёв, — обратился майор к одному из своих. — Идёшь с ней, проследи, чтобы ни шагу в сторону.

— Есть!

Лейтенант пошёл внутрь корпуса вместе с Зиной. Прежде чем она поднялась на крыльцо, я едва заметно коснулся своей рукой её руки. Когда Зина обернулась, чуть заметно моргнул, показывая, что всё под контролем. Вряд ли её это успокоило, но лучше так.

Майор на секунду задержал на мне взгляд. Не понравился я ему ещё при прошлом нашем мимолётном знакомстве. Это было взаимно, хотя я не стал бы оформлять наши отношения официально.

Мент перевёл взгляд на строй детдомовцев на спортплощадке. Пацаны всё ещё стояли мокрые, с красными лицами после нагрузки.

— Так, Филатов, чтобы ни один из них шагу не ступил со двора, — распорядился майор второму сотруднику. — И обыщи каждого!

Филатов кивнул, показывая, что принял приказ. Пока сотрудники не видели, я показал большой палец пацанам, давая понять, что всё под контролем.

Братки уже расселись по тачкам, покатились за воротами прочь от детдома. Колёса прошли по мокрому асфальту, брызнули грязью.

Майор, ожидая, пока Зина вместе с лейтенантом выведет из детдома младших и персонал, повернулся ко мне.

— Ответственная позиция, Дёмин, — хмыкнул он, шевеля густыми усами. — Очень мудро с твоей стороны.

Я в ответ улыбнулся.

— Стараюсь, товарищ майор, спасибо, что вы оценили подход.

— Сочтёмся, — ответил мент.

У Филатова, который пошёл к моим пацанам, что-то пошло не так сразу. У детдомовцев ненависть к ментам была на уровне инстинктов, а мент был дюже неуверенный для работы с молодёжью. Его инициативу провести обыск с пристрастием пацаны не оценили. О появлении милиции я никому из них не говорил, кроме Клёпы. Поэтому пацаны растерялись точно так же, как до этого растерялись братки. А чаще всего растерянный трудный подросток равен наглому трудному подростку.

— Никакие карманы я выворачивать не буду, — вспыхнул Копыто в ответ на просьбу Филатова. — С хрена ли!

— Вызывайте инспектора по делам с несовершеннолетними, — подключился Очкарик.

Филатов, естественно, растерялся, обернулся к майору. Тот сразу покосился на меня.

— Дёмин, а Дёмин, может, поговоришь со своими ребятами-то? Глядишь, тебе зачтётся.

Я ничего не ответил, но двинулся в сторону своих пацанов. Как раз-таки появлялся отличный шанс поговорить с ними, каждый детдомовец сейчас был словно на иголках.

— Да ментура вовремя подъехала, — выдохнул Рашпиль, когда я подошёл.

— Тихо ты, — шикнул Очкарик и сразу поправил очки.

У младших лица были серые. У старших чуть получше, но глаза всё равно бегали. Каждый пацан по-своему переваривал Бдительного и появление ментов. Я понимал, что нужно объясниться, потому что момент был действительно опасный.

Сейчас дай им ещё пару минут — и пацаны раздуют из увиденного такой пожар, что потом никаким ведром не зальёшь. Детдомовцы-то считали, что менты нагрянули в детдом случайно… и моей задачей сейчас было аккуратно им объяснить, что это не совсем так.

Я повернул голову к Филатову.

— Товарищ Филатов, дай нам пару минут с ребятами поговорить.

Мент помялся, но, учитывая, что меня подослал майор, отошёл. Пацаны продолжали бубнить, хотя бы так справляясь с бушующими внутри эмоциями.

— Всё, замолчали, — я поднял руку.

Пацаны сразу осеклись, словно я плеснул на них холодной водой.

— Пацаны, — начал я. — Слушаем, что я сейчас вам скажу. Сейчас товарищ Филатов разберётся у вас по карманам и сделает обыск, как ему приказал товарищ майор.

Пацаны сразу же недовольно загудели. Конечно, кому понравится, когда тебя обыскивает мент? Но я сразу же пресёк это гудение, вскинув руку.

— Я что просил? — напомнил я, переводя взгляд по детдомовцам.

— Быть паиньками…

— Сопротивляться товарищу милиционеру мне нужно, — продолжил я. — Сопротивляется только тот, кому есть что скрывать, а нам нечего скрывать. Значит, и незачем сопротивляться.

Рашпиль, похоже, первым понял, что тут происходит. Он чуть нахмурился, глядя на меня. Потом покосился на ментов, стоявших чуть в стороне. И, подойдя ко мне, шепнул на ухо:

— Валер, я правильно понял, что это ты ментов в детдом вызвал?

— Ментов вызвал я, — подтвердил я.

Рашпиль нахмурился, переваривая. Для него такой шаг с моей стороны был как минимум непонятный. В картине мира мы, детдомовцы, и менты находились по разные стороны баррикад. И я видел по лицу пацана, что он не понимает — как это вообще возможно?

— Потом объясню, — продолжил я. — А сейчас ваша задача — делать ровно то, что говорит товарищ милиционер.

— Но, Валер… — попытался возразить Рашпиль.

— Тут без вариантов, — перебил я. — Скажет карманы выворачивать — выворачивай. Да хоть чечётку пляши. Мне нужно, чтобы всё прошло без сучка и задоринки. Пай-мальчики, Рашпиль, намотай себе на ус.

Рашпиль вымученно вздохнул, взглянул на меня исподлобья, недоверчиво — будто проверял, не прикалываюсь ли я?

— Я могу на тебя рассчитывать?

— Сделаем, — пообещал пацан.

— Тогда другим объясни, чтобы рты закрыли.

— Ладно, но может всё-таки…

— Потом, — оборвал я.

Рашпиль не стал спорить, хотя я видел — ему хочется.

— Что бы ты ни задумал — я поддержу, — сказал он.

Я ободряюще хлопнул пацана по плечу, и Рашпиль обратился к детдомовцам.

— Пацаны, слушаем сюда…

Я же повернулся к менту. Тот мялся чуть в стороне, ожидал, чем закончится наш разговор.

— Товарищ Филатов, прошу, — я указал на детдомовцев. — Ребята просто неправильно поняли. Ни у кого из них и в мыслях нет перечить вашим законным требованиям.

Мент покивал, снова подошёл к пацанам.

— Карманы выворачиваем…

Я уже не слушал, уверенный, что Рашпиль справится с задачей. На крыльце как раз появилась Зина, которая выводила из детдома младших и персонал. Майор вышел с ней и, бросив на меня беглый взгляд, пошёл к Филатову.

Я быстро пересёк двор и пошёл к Зине. Она стояла у крыльца, с ключами в одной руке и скомканным носовым платком в другой. Совершенно растерянная.

— Зинаида, — позвал я.

Она повернулась ко мне сразу.

— Валера, это ещё кто? Что ещё теперь? Они говорят, проверка. Какая проверка? Что им надо?

— Спокойно. Они пришли по заявлению.

— По какому ещё заявлению? — Зина вскинулась, ключи звякнули так громко, что сержант у ворот повернул голову.

Я лишь секунду помолчал, решаясь, а затем сказал, как есть. Теперь скрываться не было смысла, Зина должна знать, что происходит на самом деле.

— По такому, что у нас тут якобы дурь внутри ходит. Сейчас будут смотреть помещения.

На слове «дурь» Зина стала совсем белой. Даже веснушки на носу проступили резче.

— Господи… Валера… Какая дурь? Кто такое сказал? У нас же дети, у нас…

— Сейчас это лишнее, — мягко перебил я. — Сделай лицо невозмутимым, на вопросы отвечай коротко. Что спрашивают, то и показывай. Вперёд них не надо ничего объяснять.

— Да как же коротко, если они…

— Зинаида, посмотри на меня.

Она посмотрела. Глаза у неё бегали, в них сидели братки, милиция, директор, отчётность и ответственность за чужих пацанов. Заведующая реально не понимала, что происходит.

— Всё будет хорошо, так надо, — сказал я. — Поняла?

Она сглотнула.

— Поняла. Только, Валера, если они правда начнут…

— Уже начали, — поправил я. — Поэтому иди рядом с майором, показывай помещения и растерянно хлопай глазами.

— Хорошо, но я же надеюсь, что тут ничего нет?

— Ничего, — пообещал я. — Так что бери себя в руки — ты нужна и мне, и детдому.

Она коротко, нервно кивнула. Показалось, что в следующий момент в ней проснулась обычная Зина, которая могла ругаться из-за грязных носков и гонять мелких от кастрюль. Я как раз этого и добивался. Испуганная Зина была совершенно бесполезна здесь, а злая хозяйственная Зина — вполне могла стать рабочей единицей.

Разговор прервал подошедший майор.

— Закончили совещание?

— Да, товарищ майор, — сказала Зина. — Помещения покажу. Только дети пусть во дворе под присмотром останутся.

— Дети потом тоже понадобятся, — ответил мент. — А вы их от кого бережёте — от «благотворителей»?

Майор хмыкнул, давая понять, что ни на йоту не поверил в желание братков помочь детдому. Впрочем, мне его вера была не нужна.

Майор оглядел двор, взглянул на часы:

— Так, пора начинать, Зинаида, как вас там по батюшке величать?

— Игоревна…

— Да, Зинаида Игоревна, будете у нас свидетелем, а потом протокольчик подпишем, всё по уму оформим, — майор вздохнул и пошёл к крыльцу. — Идёмте, меня интересует спальня.

Зина, ещё толком не понимая, что происходит, шла впереди со связкой ключей, а я держался рядом, чуть сбоку, чтобы видеть и ментов, и пацанов во дворе.

— Поступил соответствующий сигнал, — продолжил майор уже в дверях, косясь на меня. — Будем проверять все помещения.

Зина открыла рот, но я успел едва заметно качнуть головой. Заведующая поймала это движение, оборвалась на полуслове и только кивнула. Я прекрасно понимал, как тяжело ей это далось.

— Проходите, товарищ майор, — любезно пропела она. — Только осторожнее там, дети же живут.

— Вот и посмотрим, как живут, — бросил майор.

Зайдя в коридор, мент сразу поморщился, недовольно шевеля ноздрями. Уборщица с утра пораньше вымыла полы с хлоркой, и запах стоял соответствующий. Он прошёл мимо стенда с криво вырезанными буквами про дружбу и труд, скользнул взглядом по пожелтевшей газете под стеклом. На весь разворот газеты была помещена фотография директора с воспитанниками детдома. Никого из этих пацанов я не знал, да и директор на снимке был лет на десять моложе, чем сейчас. Но этот снимок считался нашей детдомовской реликвией.

— Директора, как понимаю, нет? — уточнил майор.

— Нет, он будет позже, у него рабочий день ещё не начался, — тут же пояснила Зина.

— А связаться с ним как-то можно?

— К сожалению, никак, у него телефона нет, — заведующая всплеснула руками. — Если бы дело вечером было, то можно и соседям позвонить, но утром все на работе.

— Понятно, — ответил майор. — Ну, значит, без него разберёмся.

А потом мент чуть тише добавил, вроде как ни к кому отдельно не обращаясь, но так, чтобы его услышали:

— Неудивительно, что в детдоме такой бардак, если руководства нет…

Зина тотчас побелела.

Мы подошли к спальне, и идущий с нами сержант дёрнул дверь, та жалобно скрипнула, и проверка ввалилась внутрь.

Железные кровати стояли рядами, на спинках висели полотенца, под некоторыми койками торчала обувь, а у окна криво стоял табурет с эмалированным тазом.

Сержант сразу включился — сдвинул тумбочку, другой мент поднял край матраса, третий открыл шкафчик, где висели две рубашки, куртка с неработающей змейкой и мешок со сменным бельём для кроватей.

— Здесь смотри, — распоряжался майор. — Под кроватью фонариком посвети. Тумбочку открой.

Майор держал себя как местный шериф. Достал протокол, шевеля усами, начал заполнять с важным видом. Сам он уже внутренне думал о том, как лягут на его плечи новые погоны.

Менты продолжали обыск. Сержант выдвинул ящик Сопли, пошарил внутри и достал наполовину засохший пряник вместе с фантиком от жвачки «Турбо». Фантик был развёрнутый, с машинкой, потёртый по сгибам, зато для Сопли — ценнейшая штука.

— Это что? — спросил сержант.

— Пряник, — ответил я вместо Зины.

Ответил, потому что заведующая растерялась, явно до конца не понимая, что нашёл в засохшем прянике майор. Но нашёл ведь. Он принялся крутить пряник, рассматривая его с разных сторон. Понюхал, покосился на меня и хмыкнул со знающим видом.

— Карасев, забери на экспертизу! — велел он.

— Так это же просто пряник, товарищ майор, — растерянно сказала заведующая.

— Ну, знаете ли, просто или непросто, милочка, а это уже не вам решать, — ответил тот.

Да уж, Сопля явно останется не в восторге от того, что его пряник конфисковали. Может, он засохший, но с чаем, если размочить — самое то.

Менты продолжали обыск. Сержанты открывали шкафы, перетряхивали карманы курток, сдвигали кровати так, что ножки скребли по полу, заглядывали под матрасы и в наволочки. Из одной тумбочки вытащили стопку тетрадей, из другой — карточки с футболистами, из третьей — алюминиевую ложку, обмотанную изолентой на ручке.

— Это ещё зачем? — спросил сержант.

— На экспертизу! — майор аж просиял.

На самом деле в ложке ничего необычного не было, это был столовый прибор Очкарика, который он когда-то, ещё будучи сопляком, нашёл. Ну и что-то в этой ложке его так зацепило, что пацан сделал из неё талисман. Ну а изолента появилась на ней из-за того, что в том месте на ложке появилась ржавчина.

Хорошо, что самого Очкарика в комнате не было. Пацан бы такое не пережил. Да не дай бог.

Майор с протоколом ходил вдоль коек медленно, но с каждым новым пустым шкафом лицо у него становилось всё хуже. Сначала он держал деловой вид. Потом начал раздражаться. Вскоре стал открывать ящики уже резче, как будто тряпки, носки и тетрадки лично над ним издевались.

Ему нужен был результат.

Пачка, банка, свёрток, что угодно, что можно положить на стол и сказать: вот, приехали не зря. А ничего не находилось.

Кроме суровой действительности детдомовского быта. Чужие взрослые руки лезли в неё, вытаскивали наружу носки, письма, карандаши, фотографии, обломанные расчёски, пуговицы, шнурки, тетрадки в клетку.

Однако каждый раз оказывалось, что за детдомовской дверцей лежит банальная чужая нищая мелочь, которая мента раздражала с каждой минутой всё больше.

— Хозкладовку покажите, — сказал майор, покосившись на меня.

Зина повела их дальше. Кладовка открылась с третьего ключа. Сначала ключ не входил, потом заедал, но в итоге Зина так злобно повернула его в замке, что дверь сдалась и распахнулась. Внутри стояли вёдра, швабры, мешок с тряпками да банка зелёной краски с засохшими потёками. Нашлась и коробка с неизвестным барахлом, которое в каждом учреждении копят на случай «а вдруг пригодится», а потом двадцать лет боятся выбросить.

— Свет есть? — спросил сержант.

— Лампочка перегорела, — засмущалась Зина. — Вчера заявку дала, но поменять ещё не успели.

— Конечно, — буркнул майор.

Фонарик выхватил из темноты пыльные ручки швабр, ржавое ведро и табурет с треснутым сиденьем. Сержант залез внутрь, пошевелил ногой тряпки, отодвинул коробку. Пыль поднялась такая, что он чихнул и выругался шёпотом.

— Пусто, — сказал он.

— Ещё раз смотри, — приказал майор.

Сержант посмотрел на него так, будто хотел спросить, в какой именно швабре, по мнению начальства, могло спрятаться что-то нехорошее, но вслух сказал только:

— Есть.

Мент снова прошёл фонариком по углам. Результат остался прежним: ведро, тряпки, старая краска.

Майор медленно вздохнул, затем гулко выдохнул воздух. Того, что он тут искал, в кладовке тоже не оказалось.

Потом была бельевая. Там пахло влажными простынями и порошком. Сержанты перетряхнули стопки, заглянули между наволочками, подняли мешок с грязным бельём.

Проверка тянулась долго. Она была грязная, унизительная и какая-то неприятно липкая. Во дворе пацаны стояли, как я велел, но каждый новый стук из корпуса дёргал их за нервы.

Майор же всё сильнее злился. Он вышел из корпуса на крыльцо, застегнул верхнюю пуговицу кителя, потом расстегнул обратно.

— На кухню заглянули, там кастрюли и крупа. В спортинвентаре мячи, скакалки, две гантели. Ничего, — доложил ему сержант.

— Ещё раз по подсобке пройдись, — велел майор.

— Да пусто там…

Майор посмотрел на него так, что сержант осёкся:

— Ещё раз говорю!

Он ушёл обратно. Через минуту изнутри снова раздался грохот, потом кто-то передвинул ящик, громко хлопнула дверь.

Я всё это время не мельтешил и не лез под руку, хотя то и дело ловил на себе злые взгляды майора, у которого стремительно заканчивалось терпение.

Вскоре сержант вернулся и только развёл руками.

— Товарищ майор, пусто там.

Майор медленно повернул голову ко мне. Мент смотрел на меня, как на причину собственного дурацкого положения. Приехал с проверкой, поднял детдом на уши, а в руках у него были только пряник да перемотанная изолентой чайная ложка. И смотрел он теперь как мужик, которого при всех подставили и заставили копаться в носках у пацанов. За его спиной Зина стояла с ключами и выглядела выжатой.

Майор подошёл ко мне и остановился вплотную.

— Ты охренел, Дёмин? — процедил он.

Я смотрел на него снизу вверх, руки держал в карманах, а лицо делал максимально невозмутимым.

— А что такое, товарищ майор?

— А ну-ка иди сюда.

Мы отошли за угол корпуса, и тут майора прорвало. Он схватил меня за предплечье. Пальцы у него были крепкие, с грубой кожей и полосками грязи под ногтями.

— Ты мне тут комедию не ломай!

Я даже не стал вырываться. Вырываться — значит подарить ему повод. Я посмотрел на руку мента, потом ему в глаза.

— Спокойно, — сказал я ровно. — Не забывай, что я несовершеннолетний. И убери нахрен свои руки.

Лицо у майора будто налилось свинцом.

— Умный, да? — процедил он.

— Достаточно.

Пальцы майора на моём предплечье сжались ещё на секунду, потом разжались. Кожа под рукавом неприятно горела, но руку я не потёр. Нельзя. Пусть видит, что схватил, отпустил, результата не получил.

— Смотри у меня, — сказал майор.

— Смотрю.

Он медленно отступил на полшага и оглядел двор ещё раз. Наверное, надеялся, что сейчас из-под крыльца сама выползет дурь. Но чудес не случилось. Во дворе были пацаны, мокрый асфальт и Зина с ключами.

— Собираемся, — бросил майор своим.

Менты начали стягиваться к выходу. Один сержант захлопнул блокнот, другой поправил ремень. Никто из них не понимал, что на самом деле тут произошло. Вот и хорошо, им и не надо было понимать.

А вот майор всё понял.

Понял, что я попросту обвёл его вокруг пальца, а он как юнец повёлся, даже ничего не перепроверив. Он посмотрел на меня последний раз и спросил с какой-то обидой:

— Как я понимаю, здесь ни черта нет, да, пацан?

— Ну если не нашли, нет, наверное, — я улыбнулся.

— Ещё увидимся, Дёмин.

Майор потряс пальцем перед моим лицом. Но больше ничего не сказал. Он пошёл к воротам последним. Уже у створки остановился и обернулся. Посмотрел на меня, как на занозу в заднице, и, фыркнув, ушёл. Сапоги простучали по мокрому асфальту, калитка хлопнула.

— Нихрена себе, — протянул Копыто. — Это из-за братков облава?

— А что искали-то? — спросил Рашпиль.

Гул пошёл сразу, никто до сих пор толком не понимал, что произошло и почему приехали менты. Я шагнул в центр двора и хлопнул в ладони.

— Всё. Кина не будет, — сказал я. — Заходим в корпус и наводим порядок после товарищей милиционеров.

— Чего встали, как на экскурсии? — подключился Копыто. — Шевелитесь.

— Работайте, артисты, — мягче добавил я. — Тумбочки ставьте на место. Кровати ровно поставьте.

Пацаны задвигались.

Зина всё ещё стояла у крыльца, с ключами в руке. Жутко переживала и, когда я подошёл, посмотрела на меня почти растерянно.

— Что теперь будет?

— Сейчас? Сейчас порядок наведём. Потом будем думать, что дальше.

— Валера…

— Зинаида Игоревна, не переживай. Это был ложный вызов, — заверил я. — Сходи лучше проследи, чтобы пацаны всё на место поставили.

— В опасные игры ты играешь, Дёмин. Ох, в опасные, — Зина беззлобно вздохнула и ушла.

Я же окинул взглядом двор. Бдительный уехал злой. Майор тоже ушёл, точа на меня зуб. Игорь всё ещё был где-то снаружи. Проблем ни черта не убавлялось. Но пусть копятся — всяко проще затем перерубить их все вместе за один раз.

К подъезду я шёл быстро. На улице ярко светило солнце, но асфальт во дворе ещё блестел невысохшими лужами. У подъездного палисадника сидел уличный барбос. Кобель, причём прилично раскормленный. Он лениво гавкнул и тут же смолк, будто сам понял, что сегодня лучше лишний раз пасть не открывать.

Бабулей на посту не было. Потому я вошёл в подъезд никем не замеченный. Под светом тусклой лампочки я поднялся на нужный этаж, остановился у двери и постучал, как договаривались: два раза, пауза, ещё раз.

В квартире зашевелились, цепочка звякнула, замок щёлкнул, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель показался один недовольный глаз. Шмель увидел меня, вздохнул и открыл шире. Вид у него был усталый и злой.

— Ну? — спросил он.

Я зашёл в квартиру, закрыл дверь на замок, повесил обратно цепочку и только потом ответил.

— Всё в порядке, Бдительный ушёл ни с чем, — заверил я. — Сейчас на кухне поговорим.

Шмель кивнул и пошёл на кухню.

Я присел на пуфик, начал разуваться. В прихожей было тесно. У порога линолеум протёрся до серых пятен, возле стены стояли стоптанные ботинки, а на вешалке висела чужая куртка с растянутыми рукавами и старый шарф. Под зеркалом лежали газеты, сложенные в кривую стопку, рядом торчала расчёска с выломанным зубом.

Разувшись, я посмотрел в зеркало. Утро, а вид у меня уже был потрёпанный. Но ничего, с лица воды не пить.

Из кухни тянуло табаком и жареным луком. В комнате тихо бубнил телевизор: слов разобрать было нельзя, зато квартира из-за этого звука уже не казалась мёртвой.

Я прошёл на кухню. За столом сидел Шмель. Он уже освоился, правда расслабленным не выглядел. На столе стояли две кружки, блюдце с крошками и пачка дешёвых сигарет.

Артур сидел у стены, весь бледный и помятый. Под глазами застыли тёмные круги. Голова у него явно гудела после всего, что с ним случилось, но мутности в глазах уже не было. Взгляд у пацана стал собраннее — видно, что он снова начал соображать, а это сейчас было полезнее всего остального.

— Так что в детдоме, Валер?

Я сел на край табурета, отодвинул кружку с холодным чаем, кем-то недопитым.

— Бдительный приезжал лично.

Шмель тотчас подобрался.

— С кем?

— Со своими быками. Давить пришёл меня при пацанах.

— И? — спросил Шмель.

— Как пришёл, так и ушёл, — ответил я.

— С чего вдруг?

— С того, что туда зашли менты.

Я вкратце рассказал Шмелю расклад про то, что я заранее шепнул ментам, что в детдоме якобы ходит дурь. И этим сбил ход Бдительному, которому стало невыгодно давить меня при ментах.

Шмель выслушал и, когда я закончил, несколько секунд просто смотрел на меня. Потом коротко усмехнулся.

— Хорош, Валера! Представляю рожу Бдительного! — сказал он.

— Полагаю, что рожу майора, который ушёл ни с чем, ты тоже можешь представить, — добавил я.

Артур тоже слушал, и по тому, как чуть вытянулось у него лицо в изумлении, я понимал — пацан впечатлён. Думаю, что реальной жизни Артур не видел, прячась от проблем под крылом своего отца.

Разговор, кстати, слушал и хозяин квартиры. Это он смотрел телевизор в другой комнате, но, когда я закончил рассказ, пришёл и встал в дверном проходе, опершись плечом о косяк.

Сергей, а звали его именно так, если мне не изменяет память, поскрёб макушку.

— Мне всё больше нравится, что я не при делах…

Шмель никаких дополнительных вопросов не задал. Браток был опытным и прекрасно понимал, что значили мои слова. Вопрос был закрыт, но не окончательно.

— Ладно. С детдомом понял, — заверил он. — Бдительного ты временно уронил, майора разозлил, вообще всё отлично, как я люблю. Теперь говори, что у тебя дозрело по его бате.

Шмель кивнул на Артура.

— Я что-то думал-думал, а ничего толкового в голову так и не пришло, — признался браток.

Артур, как разговор пошёл про него, сразу напрягся. Рука у него легла на кружку, пальцы сжались на чуть потрескавшейся керамике.

Я упёрся ладонями в край клеёнки. Клеёнка была старая, с вытертыми цветами и местами вздутая от горячих кружек.

Сергей прошёл к плите, поставил чайник, повернул газ, чиркнув спичкой. Конфорка вспыхнула синим кругом, а чайник звякнул дном.

Сергей снял с полки ещё одну кружку, поставил передо мной.

— Чай налить?

— Наливай. Только покрепче. И Артуру тоже налей.

— У меня всё крепкое, кроме нервной системы, — буркнул хозяин и взял ещё одну кружку со стола.

Шмель усмехнулся. Я же посмотрел на всех по очереди. Когда чай оказался разлит, я подвинул к Артуру его кружку.

— Пей. Башка нужна рабочая. Жалко, пуэра нет, но думаю, и это сойдёт.

— Кого?

Я отмахнулся, вспоминая, что в девяностых никаких этих новомодных чаёв ещё не было в принципе.

Пацан взял кружку двумя руками и сделал маленький глоток. Поморщился — то ли от вкуса, то ли от боли в голове. Потом потянулся взглядом к пачке сигарет, которая лежала возле Шмеля. Рука у него даже потянулась, но я сдвинул пачку к себе двумя пальцами.

— Вредная привычка делу не поможет.

Артур нахмурился, явно не привыкший получать отказ, но промолчал.

— Мне нужно, чтобы ты показал нам дорогу, по которой ездит твой отец.

Шмель уселся боком на табурет, локтем упёрся в стол и приготовился слушать. Сергей ещё возился у плиты с чайником, но я видел, что уши у него развернулись в нашу сторону лучше любого локатора. Телевизор в комнате тихо бубнил про какие-то новости, у лампы над кухонным столом летали мухи.

— Он обычно с водителем, — сказал Артур.

— Это мы уже поняли. Дальше. От дома как выезжает?

— Ну…

Артур потёр висок. Сергей сдвинул к нему таблетку из вскрытой пачки цитрамона, но я поднял ладонь.

— Пока не надо. Пусть голова сама включится.

Сергей пожал плечами и оставил таблетки на блюдце. Артур пару секунд смотрел в стол, потом начал вспоминать.

— Из двора они обычно выходят через боковую арку. Там тесно. У забора всегда машины стоят, ещё мусорные баки у стены. Водила там едет медленно. Там узко и ещё бабки часто лезут с сумками. Отец бесится, говорит, что у нас двор как вокзал.

Пацан покосился на меня, пытаясь понять — говорит ли он то, что я хочу слышать.

— Дальше, — кивнул я.

Артур сделал ещё глоток чая. Пацан не раз бывал на этих маршрутах, сидел на заднем сиденье, слушал, как взрослые ругаются, видел, как водитель выбирает улицы.

— Если основная улица свободная, они едут прямо, — продолжил он. — Там быстрее, но утром она часто стоит. Тогда водитель сворачивает через рынок.

Далее пацан подробно рассказал маршрут отца, по которому тот ездил в свой офис. Постепенно он дошёл до киоска, где его отец останавливался и покупал прессу.

— Там остановка рядом. С утра народ толпится, тачки бросают как попало. Если отец выходит сам за газетой, водитель остаётся. Иногда он отъезжает чуть дальше, потому что место у киоска занято.

Артур задумался, а потом добавил важную, как ему казалось, деталь.

— Перед киоском ещё яма у бордюра. Водитель её всегда обходит. Отец бесится, если машину тряхнёт. Один раз сказал: «Ты мне подвеску на этой помойке оставишь».

Далее Артур продолжил рассказывать маршрут до самого офиса. По всему выходило, что у нас было две точки — рынок и киоск.

Я задумался, пытаясь переварить всё услышанное. Покосился на Сергея у плиты.

— Карта города есть?

— Нафига?

— Город вспоминать будем. На пальцах далеко не уедешь.

Хозяин на миг задумался, припоминая.

— У меня где-то кажется валялась. Только старая.

— Сгодится. Нам не в министерство доклад делать.

Сергей ушёл к серванту в соседней комнате. Там зашуршали газеты, стукнул ящик, потом что-то упало, и он выругался вполголоса. Рылся долго, перебирая кучу какого-то барахла — квитанции, инструкцию к телевизору, пачку открыток, какой-то провод с вилкой. Наконец он вернулся с потрёпанной бумажной картой.

— Держи.

Я взял карту и развернул на столе. Бумага сразу попыталась свернуться обратно. Один угол я прижал пепельницей, второй Шмель придавил кружкой, третий Сергей прижал пачкой «Примы», а четвёртый пришлось прижать зажигалкой и солонкой. Карта была вся в пятнах и с заломами, зато город на ней было видно хорошо.

— Пойдёт?

— В самый раз, — подтвердил я.

Я взял карандаш, поманил пальцем Артура ближе.

— Дом где?

Артур наклонился, поискал глазами район и ткнул пальцем.

— Здесь. Вот с этой стороны выезд, через арку — вот сюда.

Я поставил маленькую отметку там, где он указывал.

Артур повёл пальцем по улице дальше вдоль маршрута. Я отмечал следом карандашом, тем более Сергей был не против, если мы чуточку попортим карту. Я отметил весь маршрут, рынок, киоск и сам офис отца Артура.

Внимательно посмотрел на карту, прикидывая расстояния и темп. В общем и в целом маршрут отца был понятен. У меня в голове сложилась общая картинка.

— Ладно, маршрут есть, — заговорил Шмель. — Теперь выкладывай. Что у тебя вчера дозрело?

Я положил карандаш поперёк карты.

— Надо организовать короткий контакт через лёгкое ДТП, — объяснил я.

— С машиной моего отца? — Артур привстал.

— С машиной твоего отца, — подтвердил я.

Сергей чуть качнул головой.

— И ты хочешь чиркнуть дорогую иномарку?

— Притереться так, чтобы остановились, — поправил я.

Я показал карандашом на узкое место у рынка.

— Вот здесь.

Шмель хмуро постучал пальцем по карте, ткнув в отметку у рынка.

— На рынке? Или сразу после киоска… — задумчиво протянул он.

— Решим на месте, — сказал я.

— Не вопрос… ехать на чём будем?

— На «Москвиче».

Шмель задумался, предложил:

— Может, взять чего поновее? Чтобы в самый момент не заглохнуть к хренам собачьим. Это ж корыто еле едет.

— Ну, — я коротко пожал плечами. — Если у тебя другие варианты есть — давай. Но на всякий случай напомню: мы на чужой квартире и высовываться отсюда лишний раз нельзя.

Шмель фыркнул, «Москвич» как средство передвижения его не устраивал. Кстати, по вполне резонным причинам.

— Если он заглохнет посреди дороги, будет театр, Валер, — вздохнул он. — Но да, ты прав — другой тачки нам взять сейчас неоткуда. Ладно, шеф, что дальше?

— Дальше нам надо посмотреть дорогу вживую, — сказал я. — Сейчас.

Я поднялся из-за стола, Шмель тоже. Тянуть время сейчас нам было совершенно не с руки.

Артур засуетился и поднялся тоже, но я его опередил.

— Ты останешься здесь.

— Я не останусь.

— Останешься.

— Валер…

— Артур, ты нужен живой и не засвеченный. Твоя работа уже была — ты дал дорогу и понимание. Теперь не порть её своим героизмом.

Пацан сжал губы и отвернулся к окну. Шмель добавил жёстче, в своём репертуаре:

— Сиди, князь. Тебя пока в кадр нельзя. Вон, — он кивнул на хозяина квартиры. — Будешь нашего Серёгу стеречь. Телек посмотрите, не знаю, а мы пока с Валерой прошвырнёмся по своим делам.

— Ладно… — нехотя согласился Артур.

Сергей и пацан пошли в комнату. Я посмотрел в окно — время перевалило хорошо так за полдень.

— Пошли, — я позвал Шмеля.

Шмель взял ветровку со спинки стула. Я же ещё раз посмотрел на карту. Она осталась раскрытой под пепельницей, кружкой, пачкой «Примы» и солонкой.

Мы вышли из кухни в прихожую. Телевизор в комнате всё так же бубнил, чай на столе остывал, Артур и Сергей сидели на диване и пялились в экран. Я обулся, дождался Шмеля, принявшегося возиться со шнурками туфель. И мы наконец вышли из квартиры.

Я прежде взял ключи от входной двери. И закрыл дверь снаружи. Это уже чтобы наверняка — пусть Сергей и Артур посидят внутри запертые до нашего возвращения. С них не убудет, а у меня на душе будет спокойнее.

— Ты чё их запер там? У Серого одни ключи, кажись, — уточнил Шмель.

— Пусть телевизор посмотрят, мы всё равно ненадолго.

— Ну, — Шмель развёл руками. — Пусть так, оно и правда спокойнее.

Во дворе дворник скрёб мокрый асфальт граблями, цепляя песок, окурки и размокшие обёртки от мороженого. У мусорных баков гудел мусоровоз, а двое мужиков матерились на перекошенный железный контейнер и пытались подцепить его так, чтобы не перевернуть. Контейнеры в это время были ещё самыми обыкновенными ржавыми железяками, ясное дело, без колёсиков.

Я спустился с крыльца и остановился у подъезда. Шмель вышел следом, оглядел двор.

Москвич стоял у края двора, прижатый к облезлому бордюру. Левая фара мутнела бельмом, встречая нас уж как-то совсем угрюмо. Шмель обошёл машину кругом, по старой привычке заглянул под низ — в это время машины минировали на раз-два.

Конечно, никаких сюрпризов от машины не было, если не считать выскочившего оттуда сонного кота.

Шмель хмыкнул, открыл водительскую дверь и полез внутрь. Дверь хлопнула, но с первого раза не закрылась — известная болезнь видавшего виды отечественного автопрома.

Пришлось открыть дверь ещё раз и шарахнуть как следует. Металл хрястнул, но замок наконец схватил. Я сел справа, положил на колени старую карту города, которую прихватил с собой, и краем глаза проверил двор через боковое стекло.

В салоне неприятно пахло бензином, который даже перебивал вонь засохшей тряпки под сиденьем.

Шмель вставил ключ и повернул ключ. Стартер заскрежетал, мотор кашлянул, дёрнул машину и заглох. Шмель замер, прислушался.

— Ну ё-моё…

Со второго раза Москвич схватил. Двигатель затряс кузов, что-то под панелью зазвенело, сзади глухо бухнуло. Шмель чуть прибавил газу, мотор выровнялся и загудел ниже, увереннее.

Мы начали выкатываться из двора. Проехали мимо ларька, в зарешечённом окне которого виднелись дешёвые шоколадки, а между стёклами оказались вставлены вкладыши «Turbo». У ларька двое мужиков в кожанках спорили о курсе доллара.

Машина тяжело выкатилась со двора, как старый верный пёс, готовый нести службу.

На выезде нас задержала бабка с сеткой. Она медленно пошла перед капотом, посмотрела через лобовое стекло на Шмеля.

— Лихачи, — фыркнула она.

Она прошла к подъезду. Шмель проводил её взглядом и покачал головой.

— В этой стране гаишников можно увольнять. Бабки всё равно всех остановят.

— Направо поворачивай, — велел я, уже сверяя маршрут с картой на коленях.

Мы выкатились на улицу. По дороге шли «Жигули», старые «Волги», чадящий автобус с облезлой рекламой какого-то банка. Между ними попадались иномарки: тёмный «Опель», бордовый «Мерседес», белая «Ауди»-бочка с тонировкой.

Мы ехали ровно по тому маршруту, который наметили в квартире. Перед перекрёстком поток машин стал плотнее. Слева фыркнула «Волга», справа автобус высаживал людей прямо в лужу у остановки. Женщина в плаще тащила ребёнка за руку, ребёнок уронил сумку, из неё выкатились яблоки.

— Тут, кстати, гаишники обычно стоят, Валер, — прокомментировал Шмель.

Я никак не ответил, потому что мы как раз подъезжали к первой важной точке нашего маршрута — киоску. У киоска маячил мужик в серой куртке, рядом скучал второй, читая свежий «Спорт-экспресс», но гаишников видно не было.

— Сегодня пока пусто. Но место удобное, — сказал я.

— Да с таким корытом им даже будет стрёмно нас тормозить, — выдал Шмель.

Мы прошли перекрёсток. Слева висела фанерная реклама видеосалона: «Новые боевики! Шварценеггер! Ван Дамм! Каждый день!» Рядом на заборе кто-то нарисовал маркером телефон и подпись: «перегоним авто». Ниже другой рукой было добавлено: «и тебя тоже».

Дальше улица расширялась. У остановки «Мерседес» вдруг выскочил от бордюра, подрезал «шестёрку» и полез во второй ряд. Водитель «шестёрки» высунулся в окно, но, увидев рожу братка за рулём мерина, конфликтовать передумал.

— Ссыкло, — прокомментировал Шмель.

Дорога пошла мимо ряда палаток. Продавали сигареты, батарейки, носки, какие-то чудо-ножи с кнопкой. Место было людное, а перед пешеходным переходом поток чуть сбрасывал скорость: справа стояла «Газель», ларёк закрывал обзор, а из-за него могли выскочить кто угодно — школьник, бабка, пьяный мужик, собака, ну или новый русский на очередном «мерине».

— Вот тут место интересное, — подметил я. — Переход, а обзор закрыт. Любой нормальный водитель сбросит скорость.

Шмель кивнул.

— Смотри, — сказал он.

Впереди, через две машины, шла тёмная иномарка. Тачку явно вёл водитель — тачка ехала в потоке спокойно, не рыская по рядам, плывя как корабль.

— Похоже, наш клиент, — прокомментировал Шмель.

Я сложил карту и сунул её между сиденьем и дверью.

— Не подъезжай близко.

Шмель чуть отпустил газ. Москвич отстал на десяток метров. Между нами вклинилась бежевая «шестёрка» с помятым багажником и наклейкой «Спартак» на заднем стекле. Цель была видна, но в глаза мы ей не лезли.

— Номера бы глянуть?

— На светофоре посмотрим.

Впереди загорелся красный. Поток начал собираться в плотную пробку. Иномарка встала в левом ряду за чёрной «Волгой». Мы пристроились правее и чуть позади, так, чтобы можно было видеть её борт и заднее стекло. Я повернул голову к обочине, будто рассматривал улицу, а сам смотрел боковым зрением.

За рулём сидел крепкий мужик в тёмной куртке. Стрижка короткая, плечи широкие. Сзади виднелся пассажир. Мужчина сидел чуть боком. На нём был дорогой плащ, рука лежала у стекла, на коленях раскрытая газета.

Светофор переключился. Водитель иномарки тронулся мягко. «Волга» перед ним ушла влево, иномарка заняла освободившееся место и продолжила ход. Шмель держал дистанцию. Москвич троил, но шёл ровно, словно понял, что сегодня на нём серьёзная работа и капризничать лучше после её окончания.

— Артур говорил, что дальше они уходят влево, — напомнил Шмель.

— Смотрим.

Иномарка сбросила скорость у перехода, пропустила женщину с авоськой, потом заранее взяла левее. Водитель сделал это спокойно — он знал дорогу. Это был их привычный утренний маршрут.

Впереди тёмная машина прошла участок, о котором говорил Артур, и ушла в левый ряд перед нужным поворотом. Всё совпадало. Пацан рассказал правду. Или ту часть правды, которую знал.

— Артур не врал, — сказал Шмель. — Тогда можно брать?

Я посмотрел на поток. Возле перехода появился мужик с тележкой, гружённой ящиками. На углу стояла женщина в красной куртке и внимательно смотрела на дорогу, хотя такси не ловила. У газетного киоска крутился парень в кепке.

— Нет, — я покачал головой. — Сегодня просто смотрим.

Шмель крепче сжал руль.

— Жаль.

— Жаль бывает после глупости, а до глупости это называется терпение.

— Красиво сказал… — буркнул Шмель.

Иномарка ушла дальше, постепенно растворяясь в потоке. Мы продолжали идти за ней ещё пару кварталов, уже с запасом. Я отмечал каждую мелочь: как водитель заранее сбрасывал скорость, уходил от люка и перестраивался.

— Дальше не идём, — объявил я, когда иномарка свернула к широкой улице.

— Потеряем же.

— Нам хватит того, что увидели. Разворачивайся через двор справа.

— Через двор?

— Там сквозной проезд. Если закрыт, узнаем ещё одну полезную вещь.

Шмель включил поворотник. Лампочка на панели заморгала. Мы свернули в проезд между двумя серыми домами. У подъезда мужик в майке ковырялся в багажнике «Запорожца». На верёвке висели простыни, над ними женщина в халате вытряхивала коврик прямо с балкона. Пыль полетела вниз на капот старой «Нивы».

— Сквозной двор, — сказал Шмель, увидев второй выезд.

Шмель вывел Москвич из двора на параллельную улицу. Машина дёрнулась на второй передаче, он поймал её газом и выровнял ход. На этот раз коробка не хрустнула.

— Маршрут рабочий, — поделился своими мыслями Шмель после паузы.

Я посмотрел в зеркало. За нами шла серая «Волга», потом отстала у остановки. Дальше ехал автобус, из окна которого на нас смотрела девочка с белым бантом.

Мы прошли обратно мимо рынка. Из открытой палатки орала музыка, кто-то крутил «Комбинацию» на магнитофоне. Рядом два крепких парня в спортивных костюмах разговаривали с продавцом, тот кивал слишком часто.

В зеркале на секунду мелькнул тёмный Mercedes. Не тот бордовый, что раньше подрезал «шестёрку», другой — ниже, злее, с глухой тонировкой. Он шёл далеко, через две машины, и вроде бы просто держался в общем потоке. Я отметил его и ничего не сказал.

К дому Сергея мы возвращались через другой маршрут. Я специально провёл Шмеля по соседней улице, потом через двор с гаражами и старой трансформаторной будкой. Там у стены стояли трое подростков, один держал кассетный плеер и качал головой под музыку в наушниках. Они посмотрели на Москвич лениво и сразу потеряли интерес.

— Ну что, командир? — хмыкнул Шмель. — План живой?

Я убрал карту в бардачок, рядом со старой отвёрткой. Но ответить не успел. Раздались два коротких «бип-бип» и кряканье сирены, такое же короткое.

Я тотчас посмотрел в боковое зеркало и увидел там «Жигули» в расцветке ДПС. Сигналили нам, прося взять ближе к обочине и остановиться.

— С-сука, — прошипел Шмель. — Только их нам не хватало, может, рванём нахрен и сделаем вид, что не увидели?

Я медленно покачал головой. Предложение, конечно, было заманчивым, но нет. Едь мы на бэхе, подобный трюк вполне можно было повторить. Но на троящем, дышащем ладаном Москвиче лучше было не экспериментировать. Себе дороже подобные выкрутасы.

— Уверен, Валер? — Шмель покосился на меня. — У них же наводка может быть, вся херня — встрянем ведь…

— Тормози, если попробуем рвануть, тогда точно будет жопа.

Шмель, стиснув зубы, резко взял правее и поставил Москвич к обочине. Машина дёрнулась, тормоза скрипнули. Получилось так, что мы подрезали едущую рядом «Волгу», и та коротко сигналом гавкнула, водитель высунулся, хотел добавить своё мнение, но потом увидел гаишников и сразу передумал.

Я посмотрел в правое зеркало. «Жигуль» гаишников остановился. С пассажирской двери вышел один из людей в форме и пошёл к нам. Шёл медленно, с каким-то одному ему понятным достоинством местного шерифа, который в этом квартале решал судьбы и определял настроение водителей. Фуражка на нём сидела чуть набок, полосатая палка висела в руке, как указка у злого учителя. Гаишник-водитель тоже вылез, но держался позади, подошёл ближе к заднему крылу нашей тачки, уже заглядывая в салон. Этот был помоложе, скуластый, с бегающими глазами. Сразу видно: старший говорил, а младший вынюхивал.

— Спокойно, брат, — сказал я, не шевеля губами.

Шмель сжал руль.

— Я спокоен.

Он разжал пальцы, выдохнул и потянулся к внутреннему карману куртки. Документы у него были, мужик «продавец» их нам, естественно, продал. Но, естественно, тачку в ГАИ никто не оформлял, да и никакой доверенности тоже не было.

Старший гаишник наконец доковылял и наклонился к открытому окну.

— Документики.

Голос у него был неприятный, какой-то высокий и совсем неподходящий для побитой оспой строгой физиономии. Шмель протянул права и бумаги. Я сидел ровно, руки держал на виду. Хорошо, что карту я заранее убрал.

Старший посмотрел техпаспорт, провёл большим пальцем по строчке владельца. Потом изучил права и посмотрел на Шмеля.

— Машина чья? — сухо спросил он.

— Знакомого, — ответил Шмель. — Только вот…

Шмель уже набрал воздуха, и я понимал, что именно он хочет сказать — что машина куплена. Но сейчас это было лишнее. Тогда у мента возникли бы логичные вопросы на тему договора и основания для права собственности. Я чуть двинул локтем и задел Шмеля в бок.

— У знакомого взяли, командир, — пояснил я. — По делу.

Гаишник перевёл взгляд на меня.

— А тебя кто спрашивал?

— Никто не спрашивал. Просто объясняю, чтобы время ваше драгоценное не тратить.

— Время он мне бережёт, — хмыкнул гаишник и снова посмотрел в документы. — Заботливый какой. Знакомого, значит, машинка? А доверенность где? Или нарушаете?

— И в мыслях нет, товарищ лейтенант, — возразил я. — Просто людям надо помогать.

Молодой гаишник тем временем наклонился к заднему стеклу, потом шагнул к моей стороне и заглянул внутрь через окно. На заднем сиденье валялась газета и моток верёвки. Предыдущий владелец тачки ничего из этого добра не забрал, а у нас как-то руки не дошли убрать или выкинуть.

— Куда едем? — спросил старший.

Он постучал пальцем по техпаспорту.

— Сергей Павлович не с вами?

— Дома, — сказал я. — Спина у него прихватила. Попросил машину перегнать и деталь забрать.

— Какую деталь?

Я на секунду показал глазами на панель, которая как раз жалобно дребезжала на холостом ходу.

— По электрике, слышите, как троит? А Сергей Павлович мужчина уже в возрасте, а я его внук…

Представляю, сколько подобного рода историй приходилось слышать гаишнику на улицах. Но я знал одно простое правило — если врать, то врать надо уверенно. Чем я сейчас и был занят, по сути, сочиняя эту историю на ходу.

— Если хотите, можем прямо сейчас Сергею Павловичу набрать, и он всё подтвердит, — продолжал я. — Надо только ближайший телефон найти, и позвоним.

Я видел, как не удержался и вздрогнул после этих слов Шмель. Понятно, что звонить мне было некому. Я понятия не имел, где живёт прежний владелец Москвича, какой у него номер телефона. Но менту это и не было нужно. В девяностые, да и не только в девяностых, если уж говорить честно, гаишникам нужно было совсем другое. Без долгих рассусоливаний получить купюру на лапу. Причём неважно, есть ли это основание или нет. Чаще всего, если никакого основания не было, то мент его просто на ровном месте создавал.

В нашем случае у него уже имелся формальный повод для штрафа. Но повторю, что никакой штраф ментам был не нужен.

Шмель чуть повернул голову ко мне, но я продолжал смотреть на гаишника.

— Командир, давайте по мировому. Нам доехать надо, вам тоже день портить незачем.

Гаишнику это не понравилось, и он зашевелил усами.

— Это ты мне сейчас решаешь, чего мне незачем?

— Я вам ничего не решаю. Я же наоборот говорю — вы нам день не портите, а мы вам делаем день ещё лучше, чем он бы мог быть до нашей встречи, — я расплылся в улыбке.

Гаишник посмотрел на меня, вернул взгляд снова на документы. Пауза затянулась ровно до того момента, когда её надо было закрывать.

— Ну тут, молодой человек, по-хорошему разбираться надо с вашими документами, чтобы Сергей Павлович приехал, мы ему штраф выписали бы…

Я прекрасно понимал, куда он клонит. Полез во внутренний карман и медленно достал сложенную купюру.

— Командир, а на секунду дайте техпаспорт. Может, я не то показываю?

Гаишник оперился, протянул мне документы и огляделся. Он прекрасно понимал, что происходит. Да и, честно говоря, не особо переживал на этот счёт. Взятка в 93-м году была сродни обыденности.

Я взял техпаспорт, вложил в него купюру и вернул гаишнику.

— Командир, да вроде всё на месте. Гляньте ещё разок?

Он взял бумаги. Пальцы его на секунду задержались. Лицо осталось служебным, только глаза перестали искать, за что ещё можно зацепиться. Он раскрыл техпаспорт, сделал вид, что проверяет строчки повторно, потом сложил всё вместе. Только купюра уже благополучно перекочевала к нему в карман.

— Да, вопросов больше не имею, — сказал он, возвращая документы Шмелю. — Хорошего пути!

Шмель кашлянул и сразу посмотрел на дорогу. Купюра сделала своё маленькое административное чудо.

Гаишник отошёл на шаг и махнул палкой, пропуская нас обратно в поток.

Машина кашлянула, дрогнула, но поехала. Мы влились в поток медленно, через вежливый кивок водителю старой «копейки», который охотно пропустил нас.

Мерин в зеркале пропал. Его закрыл автобус, потом серая «Волга», поток снова рассыпался. Хорошо…

Несколько секунд в салоне слышны были только мотор, дребезг панели и шелест шин по грязному асфальту. Шмель наконец выдохнул.

— Блин, думал, сейчас точно влипнем. Валер, тебе бы дипломатом работать!

Я не ответил — смотрел вперёд и собирал поездку в конкретные пункты. Артур дал абсолютно верный маршрут. Машина отца ходила через нужные места. Водитель был аккуратный и хорошо знал дорогу. Лучшее место для нашего плана «перехвата» находилось не у дома и не у работы, там было слишком много своих людей. Оживлённое движение возле рынка давало куда больше воздуха и манёвра для пространства.

Шмель хмыкнул какой-то своей собственной мысли. Напряжение отпускало.

— Значит, завтра на дело, Валер? — спросил он.

Я не ответил сразу. Смотрел в боковое зеркало. Шмель покосился на меня, секунды три держал взгляд и только затем снова вернул глаза на дорогу.

Москвич дребезжал, но тащил нас обратно к дому Серёги. Старое железо сегодня честно отработало: показало маршрут, пережило ментов и не развалилось на перекрёстке.

— План же рабочий, — продолжил Шмель, не понимая, почему я не отвечаю. — Завтра у нас будут большие дела.

— Не завтра, — наконец ответил я.

— В смысле?

Я всё так же смотрел в зеркало заднего вида, там ехал тёмный «Мерседес». Шмель на этот раз проследил мой взгляд и перестал улыбаться, тоже увидев тачку.

— Думаешь, по нашу душу?

— Я уверен.

Лицо у него стало другим: всё веселье после удачного гаишного фокуса слетело, остался тот самый Шмель, который умел смотреть на улицу как на карту минного поля.

— Откуда они взялись?

— Сели нам на хвост после рынка. Держались далеко, потом потерялись за автобусом. Я думал, проверяют. Теперь вижу — не проверяли.

— Пасли?

— Да, — подтвердил я.

— Тогда завтра уже не получится?

— Завтра может не быть ни маршрута, ни отца Артура на этом маршруте.

Шмель медленно выдохнул.

— Значит, сегодня пасем?

Я посмотрел на мерс в зеркале.

— Сегодня.

Москвич шёл, дрожа всеми своими железяками. Шмель держал руль двумя руками, хотя дорога была прямая, а поток тянулся лениво: «Жигули», пара «Волг», автобус с копотью из трубы, да старенькая «девятка» с наклейкой «Спортлото» на заднем стекле.

Я сидел рядом и смотрел в зеркало.

Тёмный мерин держался позади. Шмель тоже его прекрасно видел.

— Может, просто совпало, — предположил он.

Но ответить я не успел. Мерс мигнул дальним несколько раз.

— Это нам? — Шмель заёрзал на сиденье.

— Чуть сбрось, — попросил я.

Шмель убрал ногу с газа. Слева нас обошла «копейка». Водитель глянул на нас, сплюнул в форточку и поехал дальше.

Мерс тоже сбросил скорость.

Шмель громко сглотнул. Я видел, как он напрягся — большой палец начал постукивать по рулю.

— Может, дорога та же, — попробовал он ещё раз.

— Сейчас проверим.

Впереди улица чуть расширялась, и Мерс перестроился левее, как будто собираясь уезжать.

Шмель покосился на меня.

— Валер…

Тёмная машина подошла сбоку. Немецкое железо шло рядом с нашим Москвичом так, словно рядом с дворовой табуреткой поставили новый лакированный стул. Стекло у тачки опустилось, и оттуда высунулась широкая рожа в чёрной кожанке. Лицо у мужика было плотное, гладко выбритое, с маленькими внимательными глазами.

Он заглянул в салон и посмотрел на Шмеля. Потом покосился на меня.

— Здорово, пацаны, — сказал он почти дружелюбно. — У вас колесо спущено.

Шмель на автомате посмотрел в зеркало заднего обзора, словно мог увидеть заднее колесо. Я положил ладонь ему на предплечье.

— Руль держи.

Браток из мерина улыбнулся шире.

— Заднее правое, по-моему. Вы бы встали, а то диск убьёте. Жалко будет такую тачку, раритет всё-таки.

Мерс поехал дальше. Браток, ухмыляясь, засунулся обратно в салон.

— Валер, может, глянуть? — засуетился Шмель.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. За нами, через несколько машин, шёл гаишный «Жигуль». Возможно, даже тот самый, что недавно нас тормозил.

Браток в мерсе тоже это видел. Потому и улыбался. Ему надо было нас притормозить, чтобы менты проехали дальше, а потом добрые люди с немецким насосом объяснили бы нам правила дорожного движения уже где-нибудь за гаражами.

— Колесо у нас целое, — сухо сказал я. — Им надо, чтобы мы встали. Гаишники уйдут, потом разговор станет другой.

Шмель смотрел на дорогу перед собой, но челюсть сжал так, что скулы на желваках заходили.

— Что делаем?

— Подыгрываем.

Браток далеко не отъехал и показал рукой к обочине. Мол, давайте туда, ребята, всё по-доброму.

— Но не здесь, — предупредил я. — Дальше. Видишь вон проезд у гаражей?

— Вижу.

— Туда подтяни. Спокойно, будто место ищешь ровнее.

Шмель покосился на тёмный мерс и включил поворотник. Лампочка на панели начала щёлкать, и Москвич потянулся к обочине, миновал автобусную остановку. Мы проползли мимо открытого ларька с хот-догами, кучи ящиков из-под овощей и свернули к боковому проезду.

Место подходило. Справа стояли гаражи с ржавыми воротами, возле одного шастал седой мужик в рабочей робе. Слева тянулась стена старого хозяйственного корпуса, вся в объявлениях: «куплю ваучеры», «ремонт телевизоров». Под ногами были лужи, битое стекло, окурки и размокшая газета.

Шмель прижал Москвич к краю. Мотор оставил работать. Молодец, потому что если придётся рвать когти, мёртвый двигатель нам радости не добавит.

Мерс встал чуть сзади и сбоку, перекрыв выезд назад. Люди были уверены, что расклад уже полностью за ними.

Я наклонился к Шмелю.

— Выходишь первым и смотришь колесо. Братков держи краем глаза.

— А ты?

— Посмотрю, как они помогают людям.

Шмель коротко кивнул, открыл дверь и выбрался наружу. Дверца скрипнула, будто возмутилась. Он прошёл к заднему правому колесу, присел, провёл ладонью по покрышке.

С колесом всё было в порядке. Браток из мерса вышел неторопливо. Высокий, широкий, кожанка блестит, на ногах кроссовки с толстой подошвой. На руке золотая печатка.

— Ну что, травит? — спросил он.

Шмель почесал затылок.

— Да хрен его знает. Старый он, и резине десятый год.

— Бывает, — браток присел рядом, но на колесо почти не смотрел. — Машинка у вас, конечно, огонь.

Второй браток тем временем вышел из мерса. Этот был пониже, поплотнее, с бычьей шеей. Он обошёл машину сзади и открыл багажник.

Крышка поднялась плавно. Внутри лежал насос, какая-то сумка, тряпка и небольшой флакон. Насос он взял первым, чтобы всё выглядело как помощь. Тряпку прихватил вместе с ним. От флакона на секунду потянуло резким сладковатым запахом.

Я вышел из Москвича и прикрыл дверь бедром. Не хлопнул — пусть думают, что я осторожный и нерешительный.

Второй браток подошёл с насосом в руке.

— Давай глянем. Может, вентиль травит. Сейчас поможем.

Он держал насос низко, для вида. Тряпка лежала у него в другой руке, пальцы прикрывали её так, будто это была обычная грязная ветошь. Только обычную ветошь так не берегут. И к лицу с ней так удобно не подходят.

Первый продолжал работать со Шмелём.

— Москвич отца или деда?

Шмель вяло поддерживал разговор.

Я же сделал шаг к заднему крылу. Браток с тряпкой заметил мой взгляд и улыбнулся.

— Не бойся, пацан. Мы по-человечески.

— Помощь — дело хорошее, — ответил я.

Шмель замер на корточках, будто рассматривал протектор, а сам уже держал «своего» братка краем глаза. «Мой» браток ещё улыбался.

— Да ты чего напрягся-то? — хмыкнул он. — Сейчас всё сделаем по красоте.

Я посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся в ответ. Потом сделал вид, что присел к колесу.

Браток с тряпкой тоже наклонился, чуть подался ко мне. Он уже видел, как я складываюсь, как Шмеля добивает второй, нас заталкивают под крышку багажника.

Хороший был план.

Плохим в нём было только то, что я не собирался давать этим товарищам его реализовать.

Рука с тряпкой пошла к моему лицу. Я перехватил запястье. Браток успел только выдохнуть через зубы, когда его плечо ударилось о край багажника Москвича. Железо глухо бухнуло, насос вылетел у него из левой руки на грязный асфальт.

— Ты чего, сука… — начал он.

Договорить я ему не дал. Коротко двинул локтем под дых, потянул за кисть и приложил рожей о Москвич. Вырвал тряпку и дал ему вздохнуть.

Первый браток рванул к Шмелю. Тот уже поднимался от колеса, но слегка запоздал. Браток протянул руку к его вороту, и в этот момент Шмель, матерясь, распахнул дверцу Москвича ему прямо навстречу. Дверца была старая, тяжёлая и влетела в братка так, что его согнуло пополам.

Шмель добавил коленом в живот. Браток охнул, схватился за него, и они вместе чуть не завалились на заднее крыло Москвича. Машина возмущённо качнулась.

Мой браток уже «спал». Второй заехал Шмелю по уху, но я тотчас вырос за спиной и «успокоил» этого урода, прислонив тряпку с химией к его носу и рту.

— Тише, тише, — процедил я.

Шмель уже пришёл в себя после пропущенного удара, было кинулся на обратку, но тот уже поник — надышался.

— Это чё, они хотели нас этим дерьмом усыпить? — заскрежетал он, косясь на валявшуюся на асфальте тряпку.

— Как видишь.

— И чё теперь… блин, куда их девать⁈

— В багажник, — ответил я.

Шмель на секунду завис.

— Их?

— Нет, насос. Конечно, их.

— Просто уточнил…

Мы отволокли братков к открытому багажнику «Мерседеса».

— Давайте, граждане, занимаем места согласно купленным билетам!

Мы утрамбовали братков в багажник, и я захлопнул крышку.

Шмель выпрямился, тяжело дыша. На щеке у него уже наливалась красная полоса, ухо горело. Он нервно хохотнул.

— Валер, я с тобой скоро начну в церковь ходить. Чисто заранее.

Он хмыкнул, но сразу глянул на дорогу. Там пока никто особо не заинтересовался. У гаража седой мужик в робе смотрел вроде в нашу сторону, но с таким лицом, что сразу было понятно — никак участвовать он не собирался.

Я обошёл мерс, открыл водительскую дверь и сел внутрь. Тачка была заведена. Я дал газу и отогнал мерина чуть подальше в гаражи. Остановился у железяки, где мелом было написано «Цой жив». Место подошло. Мерс можно было поставить здесь. С улицы его почти не было видно, а если кто увидит, решит, что новый русский приехал по своим делам. А какие дела у новых русских — никто из обычных граждан особо не интересовался.

Я заглушил мотор и вышел. На какое-то время это братков задержит, а как проснутся — начнут стучать в крышку багажника, там, гляди, и кто-то им откроет.

Из багажника глухо ударили. Потом ещё раз. Один из братков, похоже, уже очнулся и решил напомнить миру о себе. Пусть полежит и подумает о своём поведении.

Я положил ключи от тачки на крышку багажника и вернулся к Шмелю.

— Они там не того? — уточнил он.

— Не думаю.

Шмель почесал ухо задумчиво и посмотрел на меня.

— Валер, ты понимаешь, что теперь нас точно ищут?

— Нас и до этого искали.

— И чё теперь?

Шмель теперь не пытался сохранить в нашей паре лидерство и отдавал мне на откуп принятие решений.

— Давай отъедем обратно на рынок, — предложил я.

— Давай… а на хрена?

— Будем отца Артура ждать, ну а пока ждём, закроем некоторые вопросы.

Браток не стал ничего уточнять, сел за руль Москвича, и минут через десять мы уже останавливались неподалёку от рынка. Заглушили мотор, вышли из машины.

У палатки жарили сосиски, жир шипел на железе, рядом продавали кассеты с «Ласковым маем», китайские часы и очки всех цветов радуги. На раскладке лежали кепки с надписями «USA», «Chicago Bulls» и одна панамка с пальмой.

Шмель шёл рядом со мной и всё время оглядывался.

— Валер, может, надо сразу валить? — он всё-таки решил поделиться со мной своими опасениями. — Серьёзно. Мы сейчас двух кабанов закрыли в мерине. Они же очухаются…

— Есть будешь? — перебил я.

Он остановился.

— Что? Мы только что двух братков в багажник сложили.

— Значит, заслужили по хот-догу?

Шмель удивлённо посмотрел на меня, как на человека, который собирается в баню во время пожара. Но махнул рукой.

— Ладно, я бы и правда поел.

Продавец в замызганном белом халате сунул сосиски в булки, полил сверху кетчупом из пластиковой бутылки и завернул в тонкую салфетку, которая сразу решила промокнуть. Мы встали сбоку у ларька. Шмель откусил, обжёгся, зашипел, но есть не перестал.

— Ты прав, — сказал он с набитым ртом. — Завтра уже может не быть этого маршрута. Город быстро встал на уши.

Шмель кивнул, жуя.

Я тоже ел и одновременно посмотрел на раскладку с очками. Продавец оживился, увидев свой интерес.

— Командиры, подходите, товар фирма! Италия, Польша, Америка, всё есть. Для солидных людей.

Мы доели. И я подошёл к прилавку, кивком позвав Шмеля за собой.

— Ну-ка примерь, — я указал на жёлтые очки.

Шмель взял очки в пластмассовой оправе, надел и повернулся ко мне.

— Ну?

Я осмотрел его. С красным ухом и жёлтыми стёклами он стал не похож на самого себя, что мне и было надо.

— Отлично.

Продавец, видя, что мы настроены серьёзно, сунул мне панаму с пальмами, которая на вид была не первой свежести и, похоже, была неликвидом.

— Вот, начальник, вообще огонь. И очки под неё — вай!

Я примерил очки, надел панаму и посмотрел в мутное зеркало, прикреплённое к стойке проволокой. Лицо изменилось достаточно. Меня, как и Шмеля, было не узнать.

Я расплатился, и мы отошли от палатки. Рядом мужик продавал кассеты и громко уверял школьника, что «Терминатор» на этой копии почти без помех.

Насчёт очков и панамы Шмель ничего не спрашивал — он и так всё понимал. Мы вернулись к Москвичу уже другими людьми, во всяком случае внешне. Маскировка удалась.

Шмель вставил ключ, провернул его, и Москвич отозвался знакомым скрежетом. Со второго раза мотор схватил, тряхнул кузов, потом обороты нехотя выровнялись.

Мы выкатились от торговых рядов к узкой улице возле рынка. Справа тянулись палатки с сигаретами, фруктами, кассетами и носками. Слева машины стояли криво, невпопад. Мужик в засаленной кепке тащил два ящика сразу, красный от натуги, и орал кому-то в глубину палатки:

— Витька, ты где? Я тебе тут не погрузчик японский!

Пешеходы шли где хотели. Бабуля с сумкой на колёсиках нагло пересекала дорогу по диагонали, пацан в олимпийке перепрыгнул лужу и чуть не влетел под автобус, водитель высунулся и выдал ему такую тираду на русском могучем, что рядом даже продавец сигарет уважительно притих. На асфальте плавали окурки, бумажные стаканчики, шкурка от банана и какая-то размокшая газета с фотографией жирного депутата, у которого демократическая жизнь явно удалась.

— Вон там, после «Газели», — сказал я. — Дальше поворот и переход.

Шмель медленно кивнул, поправил жёлтые очки. Хотя место мы уже проверяли заранее.

Мы проехали мимо «Газели», потом свернули чуть правее и встали у края, носом к улице. Получалось вполне естественно: старое корыто ждёт, когда появится щель между машинами, водитель нервничает, пассажир сидит, людям вокруг плевать.

Мы начали ждать. У бизнесмена, у которого был ненормированный рабочий день, он мог закончиться в любой момент, поэтому важно оставаться начеку.

— Слушай внимательно, — сказал я Шмелю. — Когда он появится, пристраивайся следом и притри так, будто габариты не рассчитал. Надо прежде посмотреть, с какой стороны сидит батя Артура, и втираться именно туда.

— Почему именно туда?

Я объяснил братку свою логику, и у того аж лицо вытянулось.

— Ни хрена ты продуманный…

— С водителем сцепишься, но драку не начинай, — продолжил я.

— Не вопрос, ну если что, я могу его головой боднуть для приличия, — захорохорился Шмель.

Ему явно не нравилось, что отомстить братку за боковой не получилось. И он был бы совсем не прочь отыграться на водителе отца Артура.

— Это лишнее.

— Только когда он теперь появится — вот это хреново знает, — вздохнул браток. — Можем тут и до позднего вечера куковать…

Он говорил всё правильно — в офисе, куда поехал батя Артура, тот мог задержаться абсолютно на любое время. Я вспомнил, что вечером мне ещё надо забирать пса у ветеринарши — ещё бы, правда, понять, куда Тайсона потом девать, не притащить его в детский дом. Или притащишь?

Шмель рядом уже располагался поудобнее, полагая, что нам придётся долго ждать. Он набрал полную грудь воздуха и хотел уже что-то сказать, но я поднял руку. Я в этот момент совершенно случайно посмотрел на поток машин и замер. В потоке прошла тёмная иномарка отца Артура. Ждать долго не пришлось…

Шмель аж напрягся.

— Он?

— Заводись!

— Точно?

— После вон той «Газели» начинаешь выкатываться, — я не обратил внимания на вопрос братка и уже говорил, что делать дальше. — Пусть выглядит так, будто ты его не видел.

Шмель положил руки на руль, чуть подался вперёд, одновременно заводя Москвич. Жёлтые очки делали его похожим на водителя из плохого клипа. Браток завёл нашу колымагу. Москвич кашлянул, дёрнулся и пополз по дороге.

В этот же миг нужная машина шла рядом, водитель уже обходил «Газель», которая закрывала ему часть обзора. Всё случилось именно так, как требовалось. Металл скребнул металл. Короткий удар прошёл по кузову, Москвич качнулся. Водитель иномарки ударил по тормозам. Но Москвич остановился ровно там, где я и просил — перекрывая заднюю левую дверь.

Шмель распахнул дверь и вылетел наружу первым.

— Ты куда летишь, летун⁈ Тут рынок, тут люди ходят!

Водитель отца Артура выскочил почти одновременно. Крепкий мужик. Он глянул на замятую дверь, побагровел и перевёл взгляд на Шмеля.

— Ты куда прёшь, баран⁈

— Я пру? — Шмель ткнул пальцем в «Газель». — Ты глаза протри! Тут «Газель» стоит, люди ходят, а ты несёшься, как будто у тебя жена рожает!

— Ты мне машину поцарапал!

Сзади загудели. Продавец одной из палаток высунулся с куском колбасы в руке.

— Э, командиры, вы машины уберите!

— Сейчас мы тут всё оформим! — крикнул Шмель и повернулся обратно к водителю. — ГАИ вызывай!

— Сам вызывай!

— У меня времени вагон, я сегодня свободный человек!

Вокруг уже собирались первые зрители: бабка с авоськой, парень в спортивном костюме, грузчик с ящиком. Бабка, конечно, не выдержала.

— Раньше ездили спокойнее, — сказала она всем сразу. — А теперь понакупали иномарок, людям пройти нельзя. Потому что за людей других не считают!

— Мать, тут Москвич виноват! — рявкнул водитель.

— Все вы виноваты, — отрезала бабка. — И правительство тоже.

Я уже не слушал. Спокойно вышел из Москвича, натягивая панаму. Пока Шмель держал водителя, я двинулся к задней двери иномарки.

Я просил Шмеля врезаться в иномарку так, чтобы отец Артура не вышел сразу. Для этого ему понадобилось бы немного времени, чтобы переместить жопу по салону от левой двери к правой. А для этого следовало изловчиться и перелезть через подлокотник. В общем, немного времени у меня оставалось до того, как мужик выйдет наружу. Я подошёл к двери, которая как раз в этот момент начала открываться. Из салона появился высокий, собранный мужчина с нервным лицом. Плащ, туфли — всё буквально так и кричало, что бабок здесь дохрена.

Я вырос перед ним и не стал откладывать дело в долгий ящик.

— Ваш сын жив.

Рынок продолжал жить своей жизнью. За спиной орал водитель, Шмель в жёлтых очках махал руками возле Москвича, сзади кто-то раздражённо давил на клаксон. Продавец колбасы ругался из палатки, а бабка с авоськой объясняла всем устройство государства. Но для мужчины в дорогом плаще всё это ушло куда-то в сторону, как звук телевизора в соседней комнате.

Он повернул голову медленно. Только что передо мной стоял раздражённый хозяин положения, которому какая-то рыночная авария испортила вечер. Теперь же на его лице осталась та же холодная складка у рта, но глаза стали другими: внимательными, тяжёлыми, злыми.

— Что? — спросил он.

Я не стал повторять. Рядом водитель как раз шагнул к Шмелю и ткнул пальцем в сторону крыла.

— Да он сам вылез! Я тормозил, а этот…

— Разговор про Артура, — сказал я. — Короткий.

Мужчина смотрел на меня. На руке блеснули часы, на пальце тяжёлое кольцо. Он держался спокойно, но внутри у него уже всё сжалось в точку.

Я заметил, как он чуть повернулся, закрывая нас от водителя.

— Ты кто такой? — прошептал он. — Где мой сын?

— Там, куда ваши люди сейчас не доедут.

Он сделал короткий вдох. Водитель опять попытался вмешаться:

— Виктор Павлович, тут надо этого…

Отец Артура даже не отреагировал. Шмель, чтобы заполнить паузу, продолжал отыгрывать свою роль.

— Чего молчишь? — возмутился он. — У меня тут ущерб, между прочим! Я теперь как на этом корыте поеду? Оно и до тебя еле ехало!

Отец Артура смотрел только на меня.

— Сколько вам надо?

— Деньги сейчас не обсуждаем.

— Парень, ты понимаешь, с кем разговариваешь?

У него чуть дрогнула скула. Он привык, что люди перед ним либо мямлят, либо выпрашивают. Я не делал ни первого, ни второго.

— Если это разводка…

— Если бы это была разводка, мы бы не тормозили вас вот так.

Виктор бросил быстрый взгляд по сторонам. Толпа действительно уже набухала. У палатки с овощами остановились две женщины, грузчик с ящиком поставил свою ношу на землю.

— Мне нужны доказательства, — процедил отец Артура.

— Получите.

— Когда?

— Когда будете готовы слушать.

Виктор подошёл ко мне вплотную. Я остался на месте. Мужик посмотрел на меня уже без прежнего презрения. До доверия там было далеко, до спокойствия ещё дальше, но случайным уличным клоуном я для него быть перестал.

— Адрес. Где мой сын?

— Адреса не будет.

— Тогда зачем ты подошёл?

— Чтобы вы знали: Артур жив. Следующий контакт будет по телефону. Фраза простая: «Доставка беспокоит». Услышите её — будете знать, что это я.

— Ты… — начал было мужик, но я перебил.

— Мы вам позвоним. А пока с этим разберитесь, — я кивнул на слипшиеся после удара машины.

Виктор едва заметно перевёл взгляд на повреждение. Дверь его машины была зацеплена по касательной, краска содрана, железо чуть ушло внутрь. Неприятно, дорого, но совсем не страшно. Для него эта царапина уже перестала существовать, хотя пять минут назад за такое его водитель готов был сорваться в драку.

Водитель, кстати, всё ещё кипел.

— Виктор Павлович, я сейчас разберусь, тут этот клоун…

— Всё, — сказал отец Артура. — Садись.

Водитель обернулся, будто решил, что ослышался.

— Как всё? Там же…

— Я сказал, садись.

Водитель уже стоял у своей двери, но всё ещё не мог принять реальность. Но команду шефа оспаривать не стал. Отец Артура перед посадкой задержал взгляд на мне. Он запоминал лицо, рост, манеру стоять. Делал это быстро, явно умело. Я тоже смотрел на него. Первый крючок вошёл, теперь его нельзя было дёргать слишком грубо.

— Ждите звонка, — сказал я.

Он ничего не ответил. Сел в машину и захлопнул дверь. Водитель ещё секунду постоял, потом резко сел за руль. Иномарка тронулась, водитель вырулил в поток слишком резко, сзади снова заорали клаксоны.

Перед тем как уехать, водитель оглянулся на нас через боковое стекло, и в его глазах застыло честное непонимание: почему хозяин вдруг промолчал. Ведь мы очевидно были не правы.

Шмель проводил машину взглядом, потом повернулся ко мне. Лицо у него было напряжённое. Адреналин ещё не отпускал. Толпа вокруг начала расходиться, потеряв главный интерес.

— Поехали, — бросил я.

Шмель молча сел за руль. Мотор не заглох, что само по себе тянуло на маленькое чудо. Мы выкатились из рыночного шума, прошли мимо «Газели», которая всё ещё стояла вторым рядом, потом свернули. Ушли на соседнюю улицу, где пятиэтажки стояли серыми коробками.

Москвич гремел на ямах, подвеска стонала, под панелью снова зазвенело. Шмель уже начал дышать ровнее. Он держал руль крепко, но понемногу расслаблялся.

— Ну?

Я смотрел назад ещё несколько секунд. Поток жил сам по себе — на хвосте у нас никого не было.

— Чисто.

Шмель выдохнул с явным облегчением и повёл машину уже по нужной улице. Перед тем как задать следующий вопрос, браток с минуту молчал.

— Он поверил?

— Нет, — я покачал головой.

— Тогда чего мы добились?

— Он испугался, что это может оказаться правдой.

Шмель глянул на меня через жёлтые очки, но замолчал. Потом хмыкнул, включил поворотник и повёл Москвич к дому Сергея. В зеркало я посмотрел ещё раз. Просто по привычке, но на хвосте не было никого.

Мы подъехали к дому Сергея не сразу. Шмель вывел Москвич через двор с облезлыми гаражами, потом через соседнюю улицу, проехал мимо наливайки, где толпились работяги после заводской смены.

— Во двор не лезь, — сказал я. — Вон туда встань, у тополя.

Шмель поставил Москвич чуть в стороне от подъезда, возле старого тополя с побелённым низом. Двигатель заглушил не сразу. Пальцы у него ещё держали руль, хотя ехать уже было некуда. Жёлтые очки съехали на нос, ухо после драки с братками всё ещё краснело.

Я сидел рядом и смотрел во двор. У ларька двое подростков делили пачку жвачки, возле них крутилась облезлая собака, а на лавке у подъезда сидела старуха в платке и чистила семечки. Машины стояли обычные: «копейка» с ржавым крылом, синий «Запор», белая «Волга» с треснутым стеклом. Чужого хвоста во дворе тоже не было.

Шмель наконец заглушил мотор.

— Что дальше, надо добивать? — спросил Шмель. — Пока горячий. Позвоним ему сейчас, как на хату поднимемся, дадим Артуру трубку, пусть услышит пацана, и всё.

— Нет, — отрезал я.

— Почему?

— Потому что он может ментов поднять. С квартиры звонить нельзя.

— Поднимет. Людей поднимет. Связи… — согласился Шмель.

Он откинулся на спинку сиденья и выдохнул.

— Хорошо. С хаты не звоним. Тогда что дальше?

— Отец должен получить доказательство, что сын живой. Так что звонить придётся, но не из дома, — объяснил я. — Подготовим пацана, и скажет ровно столько, сколько нужно.

Шмель скептически глянул на подъезд.

— А он не начнёт орать? Папа, спаси, меня держат, эти все психи, один в жёлтых очках?

Я понимал, что такой вариант тоже нельзя исключать.

— Поэтому сначала поговорим с ним.

Шмель наконец снял очки, посмотрел на них и протёр пальцами глаза. Потом фыркнул, открыл дверь и вылез из машины. Я вышел следом, ещё раз посмотрел по двору. Старуха на лавке щёлкала семечки и смотрела на нас с любопытством. У ларька продавщица поправила на стекле картонку с надписью «Пепси есть», а из открытого окна первого этажа пахнуло жареной картошкой с луком.

Мы вошли в подъезд под взгляд старухи.

— Здрасьте, — выдал Шмель «пароль». — Как ваше здоровье?

Бабуля тотчас подобрела, заулыбалась и сразу приняла нас за своих.

Мы быстро поднялись на нужный этаж. Шмель шёл первым, но на площадке притормозил и дал мне выйти к двери. Я достал ключ и отпер замок. Дверь открылась, чуть скрипнув, и в коридоре тотчас появился Сергей, весь перепуганный до чёртиков и уставший после долгого ожидания.

— Ну?

— Всё в порядке, — бросил я и прошёл внутрь.

Сергей перевёл взгляд на Шмеля. Жёлтые очки и красное ухо произвели на него впечатление. Он даже чуть отступил, чтобы рассмотреть полнее.

— Вы где это нарядились?

— Маскировка, — буркнул Шмель.

На кухне горела слабая лампа под засаленным абажуром. На столе стояли кружки, та же самая пепельница и лежала пустая смятая пачка сигарет. Окно было прикрыто занавеской, в щель виднелся кусок двора и тот самый тополь.

Я не сел — с кухни сразу прошёл к комнате.

Артур сидел на старом диване, накрытый пледом до пояса. Диван был продавленный, с коричневым покрывалом и двумя подушками. Рядом на табуретке стояла кружка с чаем, лежал кусок батона, намазанный маслом, недоеденный.

Артур поднял голову, когда я вошёл. Лицо было всё ещё бледное, глаза настороженные, а губы сухие. Кровь отхлынула у него от лица, и веснушки, которых раньше почти не было видно, вдруг проступили на носу. Шмель остался в дверях. Сергей подпёр косяк плечом, сложил руки на груди.

— Как всё прошло? — спросил Артур.

— Бывало и лучше, — ответил я. — Но всё, что задумали, мы сделали.

Я подошёл ближе и остановился у табуретки. Кружка с чаем была горячая, над ней ещё поднимался слабый пар.

— Сейчас твой отец должен понять одну простую вещь: ты живой, ты у нас и в безопасности.

Артур натянул плед повыше, разместился поудобнее. Скользнул взглядом по красному уху Шмеля и всё, что следовало понять, понял.

— Что я должен делать? — сразу перешёл он к сути.

Я кивнул. Пацан задавал правильный вопрос.

— Нам надо выйти с твоим отцом на связь, — пояснил я. — Коротко сообщишь, что ты жив и тебя не били. Что ты сам говоришь.

Артур посмотрел на меня уже внимательнее. Он медленно вытащил ноги из-под пледа и поставил их на пол.

— И что потом? — спросил он.

— Потом будешь молчать. А я поговорю с твоим отцом.

— О чём?

— О том, из-за чего ты тут оказался.

Пацан сначала хотел спросить ещё, но всё-таки передумал. Видимо, понял, что весь разговор сейчас ему не выдадут, как школьную справку.

— Ладно, — согласился Артур. — Я всё сделаю…

Сергей наконец отлепился от косяка и прошёл к окну. Отодвинул занавеску, посмотрел во двор и сразу вернул ткань на место.

Артур взял чай, сделал совсем маленький глоток и поставил кружку обратно на табуретку. Руки у пацана дрожали, потому чай плеснул через край, оставив коричневую дорожку на блюдце. Он посмотрел на мокрое пятно, потом медленно поднял глаза.

— Я готов, ребят…

Дальше предстояло организовать всё так, чтобы Артура на улице было не узнать даже при всём желании. Я коротко переговорил с Сергеем, поставил ему задачу, и он полез в огромный советский шкаф у стены. Достал оттуда шмотки, положил на диван.

— Ну вот, всё, что есть. Я, конечно, не Зайцев и даже не Юдашкин, но размер у нас с Артуром примерно один, — сказал хозяин квартиры.

Я порылся в вещах, достал какой-то старый свитер расцветки советского начёсанного ковра. Артур стоял посреди комнаты и смотрел на серый свитер так, словно Сергей достал из шкафа дохлую кошку.

Свитер был плотный, колючий, с вытянутыми локтями. Вещь была старая, но вполне обыденная и привычная. В таких спокойно ходили в магазин, на рынок, к соседу за дрелью, да куда угодно.

Из этой же кучи я достал потёртую куртку и кепку с выцветшим козырьком. Попался шарф, пахнущий нафталином и старым шкафом.

— Надевай, — сказал я.

— Ты шутишь? Я в этом как бомж.

— Вот и отлично. Сегодня нам именно это и нужно.

Шмель оглядел свитер с «профессиональным уважением».

— Да не мнись, братишка, — сказал он. — Балованный ты, Артурчик.

— Сам надень, — буркнул Артур.

— Я уже сегодня страдал за общее дело. В жёлтых очках ходил.

Я шагнул ближе и забрал у него дорогую куртку, висевшую на спинке стула.

— Эй, это моя.

— Вот поэтому она сейчас останется здесь. Одевайся, Артур.

Он закатил глаза, но стянул свою дорогую кофту, натянул серый свитер, поморщился, когда ворот царапнул шею, потом надел куртку. Дорогой мальчик буквально исчезал на глазах, а на его месте появлялся худой пацан из обычного двора, которого могли послать за хлебом, картошкой или сигаретами для дяди.

Я поправил ему ворот свитера, застегнул куртку, потом надел кепку и натянул её ему ниже на лоб.

— Ты племянник Серёги, которого за картошкой послали, — озвучил я.

Артур скосил глаза из-под козырька.

— Очень смешно.

Сергей подошёл сзади и сунул ему в руку старую матерчатую сумку.

— Держи. Если кто посмотрит, ты с рынка идёшь.

Артур заглянул внутрь.

— Тут что?

— Две картошки и газета, — сказал Сергей. — Для образа.

Шмель одобрительно кивнул.

Я взял сумку, вручил Артуру и развернул его к зеркалу на дверце шкафа.

— Ну красавец же, — прокомментировал я.

— Да вообще…

— Смотри, — сказал я. — Идёшь и башкой по сторонам не вертишь. Кто к тебе обратился — отвечаю я или Шмель. Сам рот открываешь только у телефона.

— Я понял, — подтвердил Артур.

Шмель расправил плечи и нацепил свои жёлтые очки.

— Чё, погнали?

Сергей проводил нас до двери. Открыл дверь и выглянул на площадку.

— Дверь закрой и никому не открывай, — пояснил я. — Потоп, пожар — что бы ни говорили.

Сергей показал «ок».

Мы вышли на лестницу. Артур шагнул было рядом со мной, но я поднял ладонь, и он сразу отстал на пару ступенек.

На первом этаже мы остановились. Я выглянул через мутное стекло подъездной двери. Во дворе всё было спокойно. Та же бабка на лавке, которая туда буквально приросла. Мальчишка с палкой возле лужи… Машин, которые стояли бы слишком «правильно», я не увидел.

— Выходим, — сказал я.

Мы вышли из подъезда. Я шёл впереди, Артур держался в пяти шагах за мной, сумка била его по бедру, кепка сидела низко. Шмель шёл последним.

Шли мы к ближайшему телефонному автомату. Таксофон стоял через несколько улиц. Будка с ободранной синей краской, треснувшим стеклом и тяжёлой дверцей. Вокруг было достаточно людей, но хватало и проходов, чтобы уйти быстро в случае ЧП.

Я остановился у будки.

— Здесь.

Я зашёл внутрь и проверил трубку. Пластик был липкий, шнур перекручен, металлическая панель исцарапана ножом. Кто-то выцарапал рядом с кнопками имя «Лена» и телефон, а ниже другой рукой добавили короткую оценку Лениных моральных качеств. Гудок пошёл сразу.

Я выглянул наружу. Шмель стоял так, чтобы видеть обе стороны улицы. Артур пошёл ко мне, набрал номер по памяти.

В трубке пошли гудки.

Артур стоял бледный, сумка висела у него на плече, кепка прятала лицо, а свитер топорщился у шеи.

— Приёмная Виктора Павловича, — сказала женщина усталым деловым голосом.

Я посмотрел на Артура, потом в мутное стекло будки, где отражалась улица.

— Доставка беспокоит, — произнёс я.

На том конце сначала повисла обычная конторская пауза. Женщина, судя по голосу, привыкла к поставщикам, водителям и прочим деловым людям, кто пытался прорваться к начальству через приёмную с помощью наглости.

— Простите, какая доста…

Трубку у неё забрали почти сразу. Женский голос исчез, и вместо него пришёл мужской:

— Слушаю.

Я смотрел через мутное стекло будки на улицу. Шмель стоял в трёх шагах, делал вид, что изучает архитектуру ближайшей пятиэтажки, а сам косил глазами по обеим сторонам тротуара. Артур рядом со мной вцепился в матерчатую сумку.

Голос отца Артура отдалился, но трубку он ладонью не прикрыл.

— Ирина, сделайте мне кофе. И дверь прикройте.

Где-то в его кабинете что-то тихо звякнуло. Может, чашка. Может, ручка легла на стол. Потом щёлкнула дверь. Он остался один.

— Говори, — сказал он уже ближе к трубке.

Я повернулся к Артуру и кивнул.

Пацан взял трубку. Пластик скользнул у него в пальцах, и я придержал провод, чтобы он не зацепился за край панели. Артур вдохнул, но первый вдох вышел рваным. Я положил ладонь ему на плечо и чуть сжал.

— Пап, — сказал он хрипло. — Я жив. Со мной всё нормально. Меня не били. Эти люди меня вытащили…

В трубке раздался резкий вдох.

— Артур? Где ты? Что с тобой? Кто рядом?

Артур малость растерялся от такого натиска отцовской любви, и я сжал пацану плечо сильнее. Он замолчал, сглотнул, прикрыл глаза на секунду, потом заговорил уже ровнее.

— Я больше не могу говорить, пап. Это для моей же безопасности, пойми…

На линии повисла тишина. Отец молчал.

Когда он снова заговорил, голос стал спокойным и сосредоточенным.

— Дай трубку тому, кто рядом.

Артур посмотрел на меня. Взгляд у него был странный: страх смешался с облегчением и злостью одновременно. Я протянул руку, и пацан отдал трубку.

Артур остался рядом, прижавшись плечом к боковой стенке будки.

— Услышали, что хотели? — спросил я.

— Адрес, — потребовал мужчина. — Сейчас.

— Нет.

— Тогда я требую встречу! Немедленно.

— Нет, — повторил я.

— Послушай ты, ты просто отдаёшь себе отчёт по поводу того, с кем разговариваешь? — отец Артура начал повышать голос. — Я тебя найду, сопляк, яйца лично отрежу…

Я понимал то состояние, в котором находился сейчас мужчина. У него украли единственного ребёнка, единственного сына. И он реально был готов сделать всё то, о чём мне сейчас говорил. Однако делу угрозами не поможешь — это я тоже понимал. И понимал очень хорошо.

— Сейчас ты успокаиваешься, разбавляешь тон, и мы продолжаем разговор спокойно. Если нет — я кладу трубку, — предупредил я.

Мужик замолчал.

— Тогда чего ты хочешь?

Я посмотрел на Артура. Он слушал каждое слово и впервые, кажется, понимал, что его жизнь стала предметом чужого торга.

— Я хочу, чтобы вы поняли, почему его вообще пришлось вытаскивать, — холодно пояснил я.

Отец Артура выдержал паузу.

— Сколько ты хочешь? Любые бабки — просто назови сумму.

— Деньги сейчас вторичны.

Я слышал тяжёлое дыхание мужика из динамика. За стеклом будки прошла бабка с сеткой картошки, посмотрела на нас, на Шмеля в жёлтых очках, перекрестилась на всякий случай и пошла дальше. Шмель проводил её взглядом, потом снова уставился на улицу.

— Ты, видимо, не понимаешь, с кем разговариваешь, — снова начал мужик.

— Понимаю. А ты пока не понимаешь, во что влез.

В трубке послышался короткий вдох. Он держал себя, но раздражение, как и прежде, искало выход.

— Говори прямо, — процедил он.

— Твоего сына взяли не ради выкупа. Он нужен как ключ к сделке.

— К какой сделке?

— К той, где товар должен был уйти Волкам, — на этот раз я сказал прямо.

Я буквально слышал, как мужик на другой стороне едва не поперхнулся от неожиданности. В голосе у него исчезла отцовская паника, а потом исчезла и злость на незнакомца из таксофона. Остался человек, который в этот момент быстро перебирал в голове имена людей, договорённости и тех, кто мог знать лишнее.

— Продолжай, — прохрипел он.

— По телефону — нет. Этого хватит, чтобы ты понял: я не с улицы звоню и сказки не рассказываю.

Артур резко посмотрел на меня. Слово «товар» он понял не полностью, зато слово «Волки» сработало. Лицо у него вытянулось в гримасе ужаса. Значит, дома это имя звучало ранее.

— Ты хочешь напугать меня словами? — зашипел отец.

— Я ничего не хочу, а вот твоего сына использовали, чтобы развернуть сделку в противоположную сторону. А потом этим же товаром накрыть тех, кто его ждал.

За стеклом Шмель перестал качаться с пятки на носок. Даже он понял по моему лицу, что разговор подходит к кульминации.

— Если ты врёшь… — сказал отец.

— Если бы я врал, я бы назвал выкуп. А я с тобой про это даже не говорю.

На том конце что-то негромко стукнуло. Может, он поставил чашку или врезал костяшками по столу.

— Что ты хочешь?

— Очную встречу один на один. Ты придёшь без охраны, или встреча не состоится, — я поставил условие.

Виктор усмехнулся.

— Один я не пойду.

— Один человек рядом — в машине. Не больше. Увижу больше — разговора никакого не будет.

— Ты мне условия ставишь?

— Да. Потому что сын у меня. И потому что времени у тебя меньше, чем ты думаешь.

Мужик молчал. Я слышал в трубке не дыхание даже, а движение: он ходил по кабинету. Шаг, разворот, шаг обратно. Человек, имеющий власть, не любил чужие рамки, но сейчас рамка стояла вокруг его сына. От неё нельзя было просто отмахнуться.

— Место и время, — сказал он наконец.

— Назову следующим звонком за полчаса до самой встречи.

— Сейчас.

— Следующим звонком, — настоял я.

— И если это ловушка…

— Тогда ты зря теряешь время на угрозы.

Пауза затянулась. За будкой проехал трамвай, звякнул на повороте, и стекло мелко задрожало в металлической раме.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Я приду.

Я посмотрел на Артура. Тот стоял бледный, с низко опущенным козырьком и сумкой в руках. Очень полезная картина для него, раньше думавшего, что отец решает всё.

— Жди звонка, — сказал я.

И положил трубку первым.

Артур стоял рядом совершенно опешивший. Я открыл дверь плечом, выпустил наружу спёртый запах будки и вышел на тротуар.

Шмель сразу оказался рядом.

— Ну? Чё там?

Я поправил кепку на Артуре, потому что тот снова поднял лицо выше, чем следовало.

— Он согласен. Встрече быть.

— Он придёт? — Шмель будто малость растерялся от утвердительного ответа.

— Придёт, — подтвердил я.

Браток аж присвистнул.

— Вот так просто? Честно, Валера, я думал, что он вообще с тобой разговаривать не станет… Виктор Павлович очень серьёзный человек.

Я ничего не ответил и посмотрел через улицу на витрину хозтоваров. В стекле отражались мы трое: я у таксофона, Шмель сбоку, Артур между нами. Вот интересно, насколько бы охренел отец Артура, узнай состав делегации наших сегодняшних переговорщиков.

Шмель хмыкнул и оглядел улицу.

— Валер, красиво всё, конечно, но нам бы с этой площади уходить. Долго светимся.

— Идём.

Мы пошли обратно. Я дал Шмелю пройти чуть вперёд. Сам задержался на полшага, посмотрел налево, потом направо. Чужих лиц, которые повторялись бы слишком часто, не было.

Артур минуту шёл молча, думал о чём-то своём, а потом пацан резко посмотрел на меня.

— Папа может найти нас? — прямо спросил он.

— Может, — я не стал отрицать. — А может и не найти. Я предпочитаю думать о делах без сослагательного наклонения. И тебе тоже не советую.

Артур коротко усмехнулся и сразу спрятал лицо глубже под кепку. И правильно сделал.

Мы свернули от таксофона в сторону дворов.

— Валер, — снова заговорил Артур через некоторое время.

— Что?

Он говорил тише, чем обычно. Мне показалось, что я услышал в его голосе нотки неприятного взрослого понимания.

— Про товар и Волков… это правда?

Шмель сзади сразу перестал шаркать подошвами.

— Правда, — подтвердил я.

— Вы мне всё расскажете?

Я не ответил, пошёл дальше, чуть ускорив шаг. Такие разговоры были сейчас совершенно ни к чему.

Мы вошли в очередной двор. Посередине двора висело бельё на верёвках, а женщина в халате вытряхивала коврик с балкона. Пыль посыпалась вниз на капот старой «Нивы», и из подъезда сразу высунулся мужик.

— Галя! Ты опять на машину трясёшь!

— Да твоя машина грязнее моего коврика! — крикнула она сверху.

Я провёл нас через двор, чувствуя, как приятно свербит в груди от узнавания этого времени. Я дождался, когда Артур меня догонит, и заговорил:

— Слушай сюда, сейчас возвращаемся к Сергею. Там сидишь тихо, как и прежде: пьёшь чай, ешь. А мы пока готовимся ко второй встрече с твоим отцом.

Пацан обдумал это, потом кивнул.

— Хорошо, Валер…

Я поправил кепку Артуру ещё раз, чтобы козырёк резал лицо наполовину, и посмотрел в сторону прохода к дому Сергея, к которому мы уже подошли.

День уверенно близился к обеду.

Артура мы сдали Сергею. Тот встретил нас в прихожей хмурый, в серой олимпийке. Артур сильно устал. После всей беготни и разговоров с отцом у пацана окончательно слетела мажорская позолота. Остался обычный испуганный пацан в дорогих кроссовках.

Ну и у нас со Шмелем дел было непочатый край. Мы спустились, сели в «Москвич» и покатили в одно интересное место. Шмель сидел за рулём и хмыкнул:

— Мечта, блин.

— Ты про что?

— Да вон, — браток кивнул на проезжающий мимо автобус.

На нём была облезлая реклама кооператива «Мечта».

— Чё-то последнее время не мечтается ни хрена… — буркнул он.

Мы ехали в сторону старой промзоны, где я хотел присмотреть место для встречи с отцом Артура.

— Виктор может приехать не один, — сказал Шмель.

— Может вообще не приехать, — ответил я. — Или прислать кого-нибудь.

— Может, — задумчиво протянул Шмель.

Он смотрел на дорогу. Мы проехали мимо шиномонтажки, где двое в замасленных робах снимали колесо с белой «девятки». Рядом стояли ряды железных гаражей. За ними тянулась низкая кирпичная стена. Дальше виднелась старая эстакада для ремонта машин, перекошенная, с облупившейся краской на перилах. Место было довольно живое, но при этом не людное. Тут могли появиться машины, мужики, случайный прохожий или какой-нибудь дед, топающий в свой гараж.

— Сюда едем, как понимаю? — уточнил Шмель.

— Да, заворачивай.

Мы проехали дальше, свернули за ряд гаражей и поставили «Москвич» у старого бетонного забора.

Я вышел из машины и захлопнул дверцу. Прошёл вдоль ряда гаражей, глядя по сторонам. Шмель вышел следом и держался чуть сзади.

— Смотри, — сказал я и показал рукой на въезд со стороны шиномонтажки. — Основной подход отсюда. Машина притормозит вот здесь, перед ямой. Водитель будет вынужден сбросить скорость, иначе подвеску оставит прямо здесь.

— Дальше? — Шмель проследил за направлением моей мысли.

— Дальше у нас есть два варианта. Если Виктор один, я выхожу к нему здесь, возле третьего гаража. Он меня видит сразу, а я вижу его руки и машину.

— А если не один приедет?

— Тогда ты мне скажешь раньше, чем они поймут, что я уже знаю.

Я подвёл его за угол кирпичной пристройки. Там валялась старая покрышка, деревянный ящик и ржавая бочка с отбитым краем. Отсюда хорошо просматривался въезд, часть улицы и кусок площадки перед шиномонтажкой. Самого Шмеля здесь с дороги было не разглядеть.

— Ты встанешь здесь, — сказал я.

Шмель присел на корточки за бочку, выглянул сбоку и кивнул.

— Видно.

— Если он приедет один — стоишь спокойно. Если с Виктором будут лишние — дашь мне сигнал, — пояснил я.

— Какой?

Я огляделся и поднял с земли маленькую гайку. Бросил её в бочку. Та звякнула коротко, но достаточно громко для меня и почти незаметно для чужих.

Шмель поднял гайку, взвесил на ладони, потом сунул в карман. Следом показал на второй проход между гаражами.

— Отход туда?

— Да, там детская площадка и проход к магазину. Если двинемся туда, в толпе потеряться проще. Второй отход будет через эстакаду. Там можно перемахнуть за стенку и выйти к складам.

Я встал у стены, проверил, что вижу въезд, машину, угол Шмеля и оба прохода. Подобрал положение так, чтобы человек, подъезжая, видел меня не сразу целиком, а после поворота.

Я посмотрел на часы. Стрелки ползли к полудню. Время ещё было.

Шмель тоже не кукурузу стерёг — сел за стеной, поставил рядом бочку так, чтобы можно было быстро звякнуть, и проверил обзор.

Всё складывалось так, как надо.

Мы вернулись в город. Шмель, как я и велел, поехал на хату, меня высадил у таксофона. Я вошёл в будку, поднял трубку и, сунув монету, набрал номер.

Пошли длинные гудки. На третьем сняли трубку.

— Да? — послышался голос Виктора.

— Доставка беспокоит, — сказал я.

На том конце повисла короткая пауза, за которую отец Артура перестраивался на серьёзный разговор.

— Где?

— Шиномонтаж у старой эстакады, — сообщил я. — Сразу за ним гаражи. Через тридцать минут встречаемся там.

— Сын где?

— В безопасности.

Виктор помолчал.

— Я приеду, — заключил он.

Я положил трубку первым, вернув её на рычаг. Следом набрал домашний номер Сергея. Дал один гудок и сбросил. Потом постоял, глядя через мутное стекло на улицу. Мимо проехал старый «РАФик», дребезжа окнами. За ним прошёл мужик с портфелем, слишком аккуратный для этой части города, но он даже не повернул головы к будке.

Я снова поднял трубку, набрал тот же номер, и на втором гудке трубку сняли.

— Да? — голос был Шмеля.

— Это я. Всё в силе, так что жду — приезжай.

Я положил трубку и вышел из будки.

От таксофона я отошёл внешне спокойным, хотя внутри уже всё мобилизовалось. После разговора с отцом Артура стало ясно, что игры закончились.

Я сел на лавку возле скверика. Лавка была старая, с облезлой краской и надписью гвоздём на спинке: «Лёха + Света». Ни Лёхи, ни Светы рядом уже не наблюдалось, зато на земле под лавкой лежали шелуха от семечек, смятая пустая пачка «Примы» и пробка от лимонада.

Я вытянул ноги, положил локти на колени и стал ждать Шмеля, поглядывая на дорогу. Машины шли редко: «Жигули», автобус с мутными окнами, грузовой «ЗИЛ» с бортами, закрашенными разной краской. Город жил, шумел и делал вид, что всё это нормально.

В прошлой жизни я видел, чем заканчивается привычка ждать, пока само рассосётся. Ни черта ничего не рассасывалось, только гноилось.

Когда-то татары перебили Волков в ужасной криминальной войне. Теперь у меня был шанс всё это изменить. Сейчас у меня был Артур, Шмель и Сергей на квартире, а также место у гаражей, куда через полчаса должен был приехать Виктор. Маловато для войны, но вполне нормально для первого хода.

У обочины коротко пикнул клаксон. Я поднял глаза. К лавке подкатывал наш «Москвич», за рулём которого сидел Шмель. На заднем сиденье сидел Артур.

Я поднялся, подошёл к машине и открыл заднюю дверь. Сел, и «Москвич» поехал, натужно затарахтев.

Артур смотрел в боковое стекло. Там за окном тянулись ларьки и облезлые афиши.

Шмель бросил на меня взгляд.

— Едем сразу, Валер?

— Да, — подтвердил я.

Он кивнул и повёл машину мимо скверика. Мы проехали вдоль пятиэтажек, свернули через двор. Я отметил машину во дворе, проход между домами и открытую калитку к гаражам. Ничего лишнего. Пока всё шло так, как надо.

У старой эстакады Шмель сбросил скорость.

Он поставил «Москвич» туда, куда мы договаривались заранее. Машина спряталась за облезлой будкой шиномонтажки и куском бетонного забора. Артур и Шмель тоже вышли. Шмель кивнул, вытащил из кармана заранее приготовленную гайку и пошёл к своему месту. Вместе с ним пошёл пацан.

Я же пошёл к своему месту. Под ногами хрустело битое стекло, рядом пахло машинным маслом. У ворот третьего гаража я остановился, поправил куртку и встал так, чтобы с улицы меня не было видно сразу.

Долго ждать не пришлось.

Из-за шиномонтажки потянулся ровный, мягкий гул двигателя. Шмель сигнала не дал. Я остался за гаражом и смотрел через узкий просвет на дорогу.

На площадку выкатилась тёмная иномарка. Большая, ухоженная, с блеском на капоте и чистыми стёклами. Машина притормозила у ямы, как я и рассчитывал, мягко перекатилась через разбитый участок и остановилась возле въезда. Водитель вышел первым. Его я уже знал, глаза мужика сразу пошли по площадке. Шмеля он не заметил или сделал вид, что не заметил. Посмотрел на гаражи, на эстакаду, на шиномонтажку.

Сигнала от Шмеля не было.

Значит, Виктор соблюдал рамку договоренности.

Водитель наконец открыл заднюю дверь.

Отец Артура вышел медленно. На нём была дорогая тёмная куртка, хорошая обувь и брюки со стрелками. Лицо было усталое, плотное, с красными от недосыпа глазами.

Виктор сделал несколько шагов от машины и остановился. Водитель остался сбоку, чуть позади.

Я дал им ещё пару секунд. Пусть освоятся. Потом вышел из-за зелёного гаража и остановился. Отец Артура повернул голову. Водитель сразу напрягся, но рук не поднял.

— У тебя минута, — сказал отец Артура. — Где мой сын?

Я остановился в трёх шагах от него, чуть сбоку, чтобы видеть водителя и машину.

— Живой, здоров и под присмотром, — спокойно ответил я.

Отец Артура смотрел на меня тяжёлым взглядом, не моргая. Если бы при помощи взгляда можно было продырявить во мне отверстия, он бы непременно это сделал.

Я глаза не отводил. Проиграть в такой битве взглядов — показать, что ты не представляешь из себя серьёзного собеседника.

А мужик и без того был удивлён тем, что на переговоры к нему вышел сопляк в моём лице. Поэтому давать ему повод думать, что я слаб, — это не входило в мои планы.

— Ты понимаешь, что удерживаешь моего сына? — сказал он.

— Я понимаю, что ты допустил, чтобы твой сын влез в историю, где его могли использовать как разменную монету. Сейчас он сидит там, где до него не дотянутся первые попавшиеся умники.

— Кто?

— Для этого мы и встретились.

— Имя назови, пацан, — процедил он.

Я предполагал, что на конструктив отец Артура настроен не будет и попытается продавить. Другой вопрос, что у него ничего не получится, и с тем, что у нас будет диалог, придётся мириться.

— Сначала пусть водитель в машину сядет и руки положит на руль, — потребовал я.

Водитель усмехнулся одним краем рта. Отец Артура не улыбнулся, ему мои слова явно не понравились.

— Ты ставишь условия?

— Я экономлю время, — пояснил я. — Тебе нужен сын. Мне нужно, чтобы рядом не было лишних ушей.

Водитель, который также воспринимал меня как пацана, понял мои слова по-своему. И решил, что если чуть прибавит оборотов, то я дам заднюю.

— Слышь, парень…

Отец повернул к нему голову.

— В машину, Миша.

— Виктор…

— В машину, говорю, я разберусь сам.

Миша сжал челюсть, посмотрел на меня, будто уже выбрал место, куда в меня удобнее бить, но отошёл. Сел за руль и прикрыл дверь. Именно прикрыл — я видел, что он оставил щель. Хитрый малый. Ну или опытный.

Отец Артура проводил водителя взглядом и снова посмотрел на меня.

— Говори, я выполнил условие.

— Знаешь, почему похитили твоего пацана? — прямо спросил я.

Вопрос был ключевой. И мне было любопытно понять степень осведомлённости этого мужчины. Выдвигали ему требования? Что просили взамен на освобождение сына?

Виктор молчал.

— Я так понимаю, это не просто похищение из-за выкупа? — ответил он вопросом на вопрос.

— Правильно понимаешь, копай глубже, — подтвердил я.

— Поясни.

Я тоже помолчал, давая ему небольшую паузу, чтобы Виктор приготовился услышать мои следующие слова.

— Не томи, — прохрипел он.

— Давай я так спрошу: никто из татар не предлагал тебе решить этот вопрос? Помочь освободить сына?

Лицо Виктора почти не изменилось. Но глаза стали холоднее и чуть сузились.

— Прямо говори, пацан.

— А куда прямее? Я так понимаю, кому-то очень не нравится, что у тебя сделка с Волками?

Виктор всё же умел держать лицо. Я видел, как его буквально размазали мои слова изнутри. Однако внешне на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ты сейчас произнёс слова, за которые ломают ноги, — совершенно безэмоционально сказал Виктор.

Я лишь развёл руками — кто спорит-то? Так оно и есть. И ломают ноги — это ещё в лучшем случае.

На этот раз мужик молчал дольше. Ветер шевельнул край его куртки. Неважно, знал ли он, о чём я говорю, или узнал только что, по большому счёту это не меняло самой сути.

— Артур жив? — сухо спросил он.

— Да.

Отлично, уже то, что отец Артура не стал отрицать очевидного, говорило о том, что на разговор он настроен серьёзно.

Я посмотрел ему за плечо, где у бочки в нашем укрытии стояли Артур и Шмель. Но звать никого не стал — рано. Виктор пока был не готов к этому.

Отец Артура подошёл ближе. Теперь между нами оставалось меньше двух метров. От него пахло дорогим одеколоном и сигаретами. Виктор держался, но бессонная ночь и, судя по всему, не одна наложили на мужика отпечаток.

— Мальчик, ты лезешь в чужую войну, — прошептал он.

— Уже влез, — поправил я. — Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что татарам не нравится, что сделка заключена между тобой и Волками.

Виктор замер.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он.

Я промолчал. Тут ответить так, чтобы устроило, не выходило. Иногда правда куда хуже, чем ложь. Не скажу же я ему, что я перенёсся на тридцать лет назад и знаю о последствиях войны между татарами и Волками.

Не скажу, ясное дело.

Но и соврать так, чтобы звучало убедительно, в данном случае попросту не получится. Я это прекрасно понимал, поэтому и молчал.

Виктор, поняв, что другого ответа не будет, медленно выдохнул.

— Где Артур?

От машины, где сидел водитель, донёсся тихий скрип двери. Он хоть и держал руки на руле, как мы и условились, но выскочить был готов в любой момент.

Со стороны въезда звякнул металл — гайка упала на дно бочки. Шмель давал сигнал, что водитель на низком старте и готов в любой момент выскочить из автомобиля. Не только я один проверял их, но и они тоже проверяли меня. И, видимо, пришли к выводу, что здесь опасаться нечего. Можно скрутить меня в бараний рог, сунуть в багажник автомобиля и отвезти в ближайшую лесополосу, чтобы устроить допрос с пристрастием.

Но Виктор резко повернулся к машине и вскинул руку, видимо на ходу переигрывая предыдущий план. Мужик явно был сообразительный, но другие в девяностые в бизнесе и не выживали.

Отец Артура снова повернулся ко мне.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Чтобы ты забрал сына живым и не начал войну, которую потом не остановишь.

— Кто его похитил?

— Имена будут. Сначала ты скажешь, что знаешь про татар и Волков за последние сутки.

— Покажи сына, — отрезал Виктор. — После этого поговорим.

Я обернулся к укрытию, где сидели Шмель и Артур, поднял два пальца, показывая знак. Через несколько секунд к нам вышел Артур. Он увидел отца и сразу изменился в лице. Всё былое мальчишеское упрямство мигом слетело. Глаза у пацана прослезились, но он сдержался, чтобы не пустить слезу.

— Пап… Пап, Валера меня спас от этих уродов и говорит правду, — торопливо бросил Артур, видя, что у отца при его виде буквально сносит крышу.

Отец бросился к сыну, крепко-крепко, по-мужски его обнял и прижал к себе. Я остался стоять на месте и не вмешивался. Это было нужно что отцу, что сыну. Я прекрасно понимал, какие эмоции переживал Виктор все эти дни, когда мысленно уже хоронил своего сына и не раз с ним прощался.

Однако устраивать здесь мелодраму у нас попросту не было времени. Счёт шёл если не на минуты, то на часы.

— Он живой, Виктор, — сказал я. — Теперь давай поговорим начистоту.

Виктор отстранился и ещё долго смотрел на сына. Так, будто проверял, не исчезнет ли тот, если моргнуть. При этом мужчина видел, что сын цел, не связан и силой его никто не удерживает. Потом лицо у мужика стало жёстче. Он медленно повернулся ко мне.

— Хорошо, давай начистоту, — согласился Виктор. — Я не знаю, кто ты и чьи интересы представляешь… но я выслушаю тебя. И я скажу тебе всё, что знаю. А пока…

Он подошёл ко мне и протянул руку. Мы обменялись крепким рукопожатием.

— Спасибо, что сохранил моего пацана. Он мой сын, и я сделаю всё возможное, чтобы с ним всё было хорошо!

Руку он отпустил не сразу. Пальцы у Виктора были крепкие, и на секунду мне показалось, что он проверяет, насколько легко меня можно сломать прямо здесь, возле гаражей.

— Только ты меня правильно пойми, Валера, — сказал он. — Если ты сейчас ведёшь меня за нос, если ты хоть на полслова врёшь про моего сына или про эту историю, я тебя найду раньше всех. Раньше татар, Волков и милиции. И разговаривать уже не буду.

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Тогда тебе далеко ходить не придётся, — ответил я. — Я сам рядом буду.

Я взглянул на водителя, вцепившегося руками в руль, и кивнул отцу Артура пройтись вдоль гаражей, а заодно поговорить.

— Сейчас твой сын — часть чужой схемы, — заговорил я.

Отец сжал пальцы. Кожа на костяшках побелела, и я даже услышал едва различимый хруст.

— Что за схема? — спросил отец.

— Твоя партия оружия, — начал объяснять я. — Татары узнали, что ты продаёшь товар Волкам. И это не совпало с их планами на городское благоустройство.

— Я предлагал им сотрудничать, они сами не захотели, — возразил Виктор.

Этими словами он косвенно подтвердил, что всё-таки не до конца понимает, что происходит.

— Дело в том, Виктор, — я покосился на мужика, — что татары не хотят сотрудничать. У них всё проще — им надо, чтобы ты работал на них и только на них.

Всего через пару лет позиция татар ни для кого не была секретом. Сейчас они просто были молодой группировкой, которая наглела всё больше и пыталась оттяпать себе всё больший кусок пирога. Но формально татар до недавних пор сдерживали Волки. Поэтому мои слова были для Виктора по большей части неожиданными.

Мужик задумался.

— Ты же понимаешь, что это невозможно. Меня тогда Волки не поймут… Волки имеют гораздо больше возможностей, чем татары, — по сути, озвучил отец Артура тот мыслительный процесс, который шёл у него сейчас в голове.

— Вот потому они и хотят устранить их практически твоими руками, — вздохнул я.

— Да с чего ты… — начал было протестовать Виктор, но замолчал.

Крепко задумался. Внимательно посмотрел на меня, и на его лице как будто бы появилось прозрение.

— Предлагали, да? — повторил я вопрос, который уже озвучивал.

Виктор медленно кивнул.

— Предлагали… — нехотя признался он. — Но я отказался и обратился к Волкам. Там был парень от Волков…

Виктор начал рассказывать мне расклад того дня, когда исчез его сын. Я подводил его к этому. Как и подводил к мысли, откуда растут ноги у похищения его ребёнка.

— Татары… не может такого быть, чтобы это они похитили Артура, — он никак не хотел принимать реальность. — Волки сотрут их в порошок!

Мы потихоньку развернулись и вернулись к тому месту, где прятался Шмель.

— Стёрли бы, — я кивнул. — Наверняка бы стёрли.

Я остановился, сунул руку в карман, посмотрел на плывущие облака за спиной отца Артура.

— Но не сотрут, — продолжил я. — Знаешь почему?

Виктор не отвечал.

— Потому что похитители выдвинули тебе требование, они заставили тебя заморозить сделку, — холодно говорил я. — Сказали, что если ты передашь оружие Волкам, то больше не увидишь своего сына живым.

Я не знал, так ли это со стопроцентной вероятностью. Однако логика развития ситуации подсказывала именно такой ход развития событий.

Собачники, которые действовали по отмашке татар, выдвинули отцу Артура требования заморозить сделку с Волками. Потом, когда нам удалось спасти Артура из плена, похитители перестали выходить на связь с Виктором. А Виктор всё это время находился в подвешенном состоянии. Стволы Волкам не отдавал, но и отдавать стволы без живого сына, вернее, в обмен на живого сына, он тоже не стал.

— Волки… они сказали, что найдут… — бормотал он.

Ясное дело, что со стороны Волков на Виктора давили — давили с целью того, чтобы заключить сделку. Ясно было и то, что Виктор боялся отказать Волкам в сделке. Но страх за собственного сына здесь всё-таки перевешивал.

И таким образом выбор у мужика был совсем непростой — либо умереть самому, либо остаться без сына. Дерьмовый выбор. Увы, жизнь очень часто именно такие вилки и подсовывает.

Я понимал, что сейчас отец Артура находился в подвешенном состоянии. И по глазам Виктора видел, что он до конца не верит в причастность татар к происходящему.

Что ж, настало время привести весомый аргумент в пользу реальности происходящего.

— Шмель, — позвал я.

Шмель не заставил себя звать дважды. Браток медленно вышел из своего укрытия. Виктор внимательно посмотрел на братка. Естественно, он смутно его помнил как водителя автомобиля, который накануне врезался в иномарку. А вот то, что Шмель — член группировки Волков, он не знал.

— Шмель, — сказал я, обращаясь к своему соратнику. — Расскажи, пожалуйста, Виктору всю правду.

По мере того как шёл рассказ Шмеля, Виктор то бледнел, то, наоборот, краснел. Я прекрасно понимал, какую гамму эмоций сейчас проживал мужик. Не дай бог такое пережить, врагу не пожелаешь. По сути, у него не оставалось выхода, который бы не подводил ещё к худшей жопе, чем сейчас. Стволы, вокруг которых развернулся весь сыр-бор, были для него как бельмо на глазу.

Шмель и я рассказали Виктору всё, что знали, — без купюр.

Когда рассказ подошёл к концу, Виктор долго молчал. Переваривал всё услышанное.

— Почему я должен доверять тебе? — наконец спросил он.

— Потому что у тебя нет выбора, — честно ответил я. — Если ты сделаешь то, что хотят татары, тебя убьют Волки, а если ты сделаешь то, что хотят Волки, то произойдёт всё то же самое, но наоборот. От перемены мест слагаемых сумма не меняется.

Виктор вздрогнул, нервы у него всё-таки начали сдавать.

— Вы ведь что-то хотите, да? Говорите.

Вот теперь Виктор был окончательно готов ко взрослому серьёзному разговору.

— Во-первых, — начал я. — Пока ситуация не разрешится, Артур останется с нами. Это вопрос безопасности твоего сына.

— Хорошо, — прошептал Виктор, тяжело вздыхая.

Как я уже отмечал, мужик был довольно сообразительный и не хуже моего понимал, что сейчас Артур не может вернуться в дом и при этом оставаться в безопасности.

— Во-вторых, — продолжил я, — пока стволы у вас, вы предсказуемы. Значит, вас дожмут ещё раз. Поэтому от стволов надо избавляться.

Виктор впервые повысил голос:

— Ты мне предлагаешь отдать тебе оружие? Тебе?

— Я предлагаю вывести товар из-под тебя, — сказал я жёстче. — Пока он у тебя, ты мишень. Твой сын тоже, как и другие члены вашей семьи. Ты сейчас смотришь на стволы как на товар, — продолжил я. — А это уже не товар. Это мина. Пока партия лежит на месте, к ней идут три дороги. Твоя, Волков и татар. Кто придёт первым, тот и начнёт резню. Остальные приедут следом и будут добивать тех, кто остался.

Виктор медленно повернул голову к машине, где сидел Миша.

Виктор явно не ожидал услышать такое предложение. Но тут, хотелось ему или нет, от реальности не получится отмахнуться.

— А если я сам вывезу товар в другое место? — спросил он.

Я ничего не ответил. А что было отвечать? Что вопрос так себе, Виктор понял сразу. В принципе, ещё до того, как этот вопрос задал.

— Почему я вообще должен верить, что если дам тебе доступ, ты не исчезнешь?

Он нервно всплеснул руками. Но я не ответил и на этот раз — вопрос был такой же глупый, как предыдущий.

Виктор молчал долго. Лихорадочно, без спешки, искал выход из сложившейся ситуации. Естественно, не находил и оттого ещё больше изводил себя.

Отец Артура снова повернулся ко мне, когда все его внутренние доводы потерпели фиаско. Он больше не спорил.

— Товар не у меня дома и не в офисе. Есть промежуточная точка, — медленно проговорил он.

Он произнёс это почти через зубы. Каждое слово отдавалось ему тяжело, словно он вытаскивал их из себя клещами.

— Где? — уточнил я.

— Старый гаражный кооператив за автобазой. Край города, возле заброшенной овощной базы. Там ряд металлических боксов. Третий ряд, левый проход. Бокс с синим номерным знаком. Номер сбит, держится на одном саморезе. Замок двойной…

Отец сунул руку во внутренний карман и достал связку ключей. На кольце висели два отдельных ключа, примотанных тонкой проволокой. Виктор взялся за проволоку, начал разматывать, но на середине остановился. Посмотрел на Артура. Медленно перевёл взгляд на машину, где за рулём сидел Миша.

Я понял, что именно сейчас до него дошло окончательно: даже свой водитель в такой истории уже был отдельным риском. Человеком, который знает слишком много, видит слишком много и в случае большой беды первым попадёт под чужой пресс.

Виктор снова посмотрел на ключи.

— Верхний вот этот. Длинный, — сказал он глухо. — Нижний короткий. Там не перепутаешь.

Он протянул мне ключи, ещё секунду не отпускал, но всё же разжал пальцы. Я взял ключи. Холодный металл лёг в ладонь приятно тяжело.

— В боксе старая рухлядь: покрышки, верстак, пустые канистры. Справа есть фальшпанель, за ней ящик в брезенте.

Шмель не вмешивался, но я видел боковым зрением, как он чуть вытянул шею.

— Если надо, поеду с вами и покажу, — сказал Виктор.

Я быстро прикинул. Оставить его здесь… он может начать суетиться. Взять Виктора с собой — риск, но по крайней мере оправданный.

— Надо, — подтвердил я. — Поехали.

Виктор молча посмотрел на Артура. Потом подошёл к сыну и положил Артуру руку на плечо, сжав плечо через серый свитер.

— Держись, — сказал он и перевёл взгляд на меня, затем резко кивнул. — Едем.

— Мы прямо за вами, — обозначил я.

Я сел в «Москвич» на пассажирское сиденье. Шмель сел за руль, а Артур забрался назад. Иномарка Виктора завелась мягко и начала выезжать. Шмель повёл наш «Москвич» следом к выезду.

Я положил ладонь на карман, где лежали ключи. Металл чувствовался через ткань… впереди маячила развязка.

«Москвич» шёл по разбитой дороге, двигатель то и дело троил. На каждой яме в ходовой что-то металлически звякало, а из-под коврика тянуло бензином. Сзади перекатывалась пустая стеклянная бутылка из-под минералки. Она ударялась о резиновый коврик, потом о железо под сиденьем и снова выкатывалась обратно.

Машина отца Артура ехала впереди, но с достаточным отрывом. Колонной мы ехать не стали. Колонной ездят свадьбы или дураки, которым уж очень хочется, чтобы их заметили с первого взгляда.

Шмель долго молчал. Переваривал, насколько быстро наш маховик начал набирать обороты. Каждый раз, когда бутылка стукалась о металл, браток чуть вздрагивал.

— Артур, убери её на хер, раздражает! — буркнул он, когда бутылка стукнула в очередной раз.

Артур пнул бутылку носком ботинка, та стукнулась в последний раз и замерла.

— Слушай, Валер, а может, ну его на хер? — спросил Шмель. — Чёрт с ними, со стволами, отдадим Артура бате и соскочим. Зачем нам дальше в эту мясорубку?

Я посмотрел в боковое зеркало. За нами тащился старый зелёный автобус, дальше шла «копейка» с помятым крылом.

— Потому что соскочить уже не получится, — возразил я.

Шмель поймал мой взгляд в зеркале заднего обзора.

— Это ещё почему?

— Потому что если мы сейчас просто красиво исчезнем, война всё равно рванёт. Только уже при другом раскладе. И тогда под каток попадут Волки, детдом и лично ты.

Шмель сморщился, будто я подсунул ему тухлятину под нос.

— Детдом-то при чём теперь?

Ответ Шмель прекрасно знал. Но хотел зацепиться хоть за что-то.

Он перестроился правее, пропустил автобус, а потом и двух женщин, решивших перейти дорогу в неположенном месте. Дамы захихикали, перебежали дорогу, пребывая в игривом настроении. Шмель проводил их взглядом, тяжело вздохнув, и прибавил газу.

Отвечать на очевидный вопрос братка я не стал.

Шмель сжал губы и продолжил сам.

— Бдительный мог просто языком трепать, — сказал он.

Потом посмотрел в окно. За стеклом тянулись серые пятиэтажки, магазин с облезлой вывеской «Продукты» и очередь у ларька. Возле ларька мужик в спортивной шапке пересчитывал мятые купюры. Остальные очередники мялись, переступая с ноги на ногу. Мир вокруг жил своей обычной жизнью и до наших проблем ему не было никакого дела.

— Ты хочешь влезть между татарами и Волками? — спросил Шмель. — Я, конечно, оценил, что ты пацан смышлёный и башка варит как надо. Но пупок-то не развяжется в такой замес лезть?

— Я хочу, чтобы они сцепились там, где нам удобно, — прокомментировал я, не вдаваясь в подробности.

Я то и дело бросал на него взгляд. Конечно, Шмель не знал, что начнётся в городе в ближайшие дни. Не знал ни в этой жизни, ни в прошлой, потому что с его убийства и началась вся та каша с криминальной войной… но и теперь уйти от судьбы у него уже не получится. А вот помочь мне — это было в его силах.

Браток помассировал пальцами глаза и выругался себе под нос.

— Красиво мы раскручиваем, ничего не скажешь.

Он коротко фыркнул, но сразу снова посерьёзнел. Шмель был уличный до мозга костей и имел хорошее чутьё на удар. Он привык видеть два шага: кто сейчас лезет и чем ему ответить. Длинные ходы ему давались тяжелее, зато, если доходило, он держался уже крепко.

Впереди снова мелькнула машина отца Артура. Водитель то и дело сокращал дистанцию. Нервничал. Ничего удивительного, полагаю, у него от услышанного уши сворачивались в трубочку.

Шмель сбросил скорость у перекрёстка, пропустил троллейбус. Тот скрипел, трясся, на боку у него висела реклама дешёвого порошка, уже наполовину содранная. На остановке бабка на табуретке за импровизированным столиком из перевёрнутых ящиков продавала семечки в бумажных самодельных стаканчиках. А какой-то мужичок с дипломатом пробовал семечки, прежде чем купить.

Артур молчал, задумчиво смотрел на улицу через стекло двери. Для него тоже сегодня решалось многое, если не всё.

Шмель посмотрел в зеркало с моей стороны.

— Хвоста нет?

— Не вижу, — ответил я.

Шмель кивнул, посмотрел на Артура, а потом всё-таки спросил:

— Если батя нас кинет?

Артур даже никак внешне не отреагировал, хотя вопрос и шёл о его отце.

— Попробует, если увидит дырку, — я не стал отрицать очевидного.

— И что? — Шмель вскинул бровь.

— Не покажем дырку.

Браток кивнул, но спросил ещё:

— А если мои не поверят ну или не станут слушать? Я ведь такой вариант вовсе не исключаю, Валер, — честно обозначил он.

— Поэтому мы и едем за доказательством, чтобы говорить с ними так, чтобы они слушали.

Артур сзади поджал губы и перестал смотреть на улицу. Наклонился, поднял бутылку из-под минералки, сунул её между сиденьем и дверью.

На этом разговор закончился. Шмель перестал дёргаться. Он ещё переживал, конечно. Нормальный человек в такой ситуации обязан переживать, иначе он или дурак, или уже мёртвый внутри. Но какое-то решение браток для себя всё-таки принял.

Ехали мы ещё порядка двадцати минут. Точка назначения находилась на другом конце города.

Потом иномарка отца Артура свернула на разбитую дорогу без асфальта, местами засыпанную щебёнкой. Машин здесь было всё меньше. И впереди, кроме задних фонарей иномарки, по сути ничего не было.

Складской комплекс встретил нас ржавыми воротами и собакой, которая начала звонко лаять при подъезде машин. Однако будка с выбитыми стёклами пустовала — никакого сторожа здесь не было.

Ряды складов уходили вперёд. Между ними стояли лужи с масляными разводами, лежали старые покрышки и обломки шифера.

Иномарка отца Артура притормозила возле одного из складских помещений. Шмель поставил «Москвич» рядом, огляделся, дёрнул ручник. Двигатель браток глушить не стал.

Отец вышел из машины первым. Лицо у него было жёстким, будто за дорогу он успел снова собрать себя в единое целое. На встрече его пробило страхом за сына, сейчас страх спрятался глубже, а наружу вылез прежний железный мужик. Человек при деньгах всегда тяжело переносит, когда его начинают вести за руку куда-либо. Особенно если руку держит пацан, которого он, безусловно, видел во мне.

Виктор подошёл к облезлой синей двери склада. Два замка висели на петлях: один новый, блестящий, второй старый, рыжий от ржавчины.

Мы подошли ближе, Артур остался в «Москвиче», водитель — в своей иномарке.

— Здесь, — сказал отец. — Но дальше я сам. Давай ключи.

Я пошёл к нему, не сбавляя шага.

— Заходим вместе.

Виктор резко повернул голову. Глаза у него были злые, с красными прожилками.

— Ты мне не доверяешь?

— Нет, — спокойно ответил я. — И вы мне тоже не доверяете.

Шмель остановился сбоку, чтобы видеть и отца, и водителя. Водитель вышел из машины, но лишних движений не делал, а руки держал на виду.

Я достал ключи и протянул отцу Артура. Тот молча взял связку. Ключи звякнули, на кольце висел маленький металлический брелок с облупившейся эмалью. Он открыл первый замок быстро. Второй, ржавый, никак не поддавался. Виктор вставил ключ, повернул, снова вытащил, подул в скважину.

— Ключ не тот? — спросил я.

— Не торопи меня.

— Я как раз тороплю. Мы всё-таки не на экскурсию приехали.

Он бросил на меня взгляд, полный желания сказать что-нибудь неприятное, но времени на это тупо не было. Мужик снова провернул ключ. Замок щёлкнул. Дверь пошла наружу со скрипом, который в тишине прозвучал слишком громко.

Внутри неприятно пахло плесенью. Свет падал из проёма узкой полосой. В этой полосе стояли ящики, поломанный стул, две пыльные канистры, рулон линолеума, связка деревянных реек и ещё какая-то рухлядь. Обычный гаражный склеп для вещей, которые жалко выбросить и стыдно поставить дома.

Отец вошёл внутрь первым. Я пропустил его на пару шагов, затем вошёл следом. Шмель остался у ворот.

— Закрыть? — спросил он тихо.

— Прикрой, — сказал я.

Браток прикрыл створку так, чтобы снаружи нас не было видно, но свет ещё проходил. Отец Артура откинул брезент с груды ящиков. Под брезентом оказалась фанерная стенка, подогнанная под цвет старых досок. Виктор снял её с двух крючков. За ней открылось углубление, а в углублении стояли ящики поменьше, аккуратные, промасленные, с тёмными пятнами на углах.

Шмель, который до этого держался почти спокойно, вдруг шумно втянул воздух.

— Ни хера себе… тут целый армейский склад!

Виктор резко повернулся к нему. Я шагнул между ними ровно настолько, чтобы возможный спор погас даже не начавшись.

— Время, — напомнил я. — Показывайте.

Отец наклонился, снял крышку с одного ящика. Внутри лежала промасленная бумага, под ней тёмный металл. Рядом, в отдельной коробке, были патроны.

Он аккуратно отогнул бумагу, словно показывал не оружие, а дорогую ткань, которую нельзя пачкать грязными руками.

Я присел, взял один ствол. Металл был холодный и какой-то неприятный. Я проверил вес, положение, затвор. Оружие было реальным, рабочим, с характерным запахом смазки и железа, который невозможно спутать с игрушкой или кино.

И таких вот «игрушек» было столько, что можно было вооружить целое ЧВК. Я поднялся со стволом в руке.

— Мы забираем стволы с собой, — сказал я.

Отец сразу изменился в лице.

— Нет.

— Да.

Мужик шагнул ко мне ближе. Шмель у ворот напрягся, но я не отвёл взгляд от отца.

— Ты начинаешь забываться, мальчик.

— Волки должны увидеть товар. Иначе я для них буду пацаном, который не способен подтвердить базар делом. Сказки про ящики в гараже им может рассказать любой оборванец за бутылку.

Виктор долго смотрел на ствол, наконец поднял взгляд на меня. Мужик всё ещё хотел забрать контроль обратно, закрыть гараж, сунуть ключи в карман и приказать всем выполнять его план. Только плана у него уже не было. Был сын, жизнь которого по-прежнему висела на волоске, товар в грязном боксе и мы, два человека, которым он вынужден был верить ровно настолько, насколько ему позволял страх.

— Забирай… — процедил он.

Отец закрыл ящик. Пальцы у него двигались резко, с раздражением. Я кивнул Шмелю — тот понял без слов и пошёл подгонять «Москвич» ближе к воротам, чтобы грузить ящики в багажник.

— Если тебя менты тормознут? Ты хоть понимаешь, что делаешь? — прямо спросил Виктор.

Я ничего не ответил, но его взгляд выдержал. Риск действительно был большой. Очень большой. Но я прекрасно понимал последствия, если не рисковать. В данном случае риск был оправданный. В любой момент татары могли взять отца Артура за мягкое место и выбить место, где хранилось оружие. Позволить, чтобы стволы попали к Волкам, братки не могли. Потому я был практически уверен, что они тоже будут рисковать и поднимать ставки. А значит, оставить оружие здесь я не мог.

Я услышал звук работы двигателя «Москвича» — Шмель подогнал тачку ближе к воротам. Вышел, обошёл автомобиль и открыл багажник. Потом браток зашёл в склад, и мы начали таскать ящики в багажник.

Когда мы закончили, отец Артура вернул фальшпанель на место, накинул брезент, поставил сверху старый ящик. Всё снова стало похоже на склад никому не нужного барахла.

— Теперь вы слушаете меня внимательно, — сказал Виктор, предприняв последнюю и по сути отчаянную попытку вернуть себе инициативу.

Я посмотрел на него.

— Нет, — отрезал я. — Дальше каждый делает только то, что нужно, и только тогда, когда я скажу.

Мужик медленно сжал кулаки. Я видел, как ему хочется ударить. Богатые мужики редко бьют сами, но в такие минуты привычки иногда дают трещину. Я стоял спокойно.

— Ты сейчас можешь быть прав, Валера, — признал Виктор. — Но если ты врёшь… ты просто…

Он не договорил — запнулся и смотрел на меня ещё пару секунд. Потом устало выдохнул и пошёл к воротам.

— Закрываем.

Мы вышли наружу. Собака снова залаяла, добросовестно наверстывая пропущенное.

Виктор запер первый замок, потом второй.

— Ты ничего не видел, ничего не знаешь и со скорбью печёшься о пропаже сына, — проговорил я отцу Артура его роль.

— Ты же понимаешь, что с обеих сторон на меня начнут давить… я, конечно, уверен в себе… — он снова осёкся.

О чём он говорил и что имел в виду — я прекрасно знал. Чёрт его знает, где он — человеческий предел, и насколько долго ты сможешь держать язык за зубами, когда тебе угрожают паяльником или утюгом, а ты сам привязан к батарее.

Вопрос риторический.

И ответ на него лучше было не знать.

— Я всё понимаю, поэтому, чтобы ни у кого не было соблазна проверять тебя на прочность, — увозишь Артура из города. Никто не должен знать, где сын. Повторяю — никто.

— Но…

— Прямо сейчас, никуда не заезжая и никого не оповещая, — перебил я. — Пусть водитель, если ты ему доверяешь, увозит пацана. А ты поедешь с нами.

Отец побледнел, чуть отшатнулся, как будто пропустил удар. Конечно, такая перспектива его нисколечко не успокаивала. Но на сейчас это был единственный выход, и отец Артура это прекрасно понимал. Понимал не хуже моего.

— Сын рядом с тобой сейчас станет такой же мишенью, как и ты. Его надо вывести отдельно и тихо. А тебе ещё один звонок сделать надо.

— Какой ещё звонок? Ладно… водитель отвезёт, я ему доверяю и переговорю.

— Разговаривай.

Я подошёл к «Москвичу», открыл дверь и кивком показал Артуру на выход.

— Ты сейчас поедешь с водителем своего отца, — сказал я. — Отец присоединится к тебе позже.

Пацан чуть заторможенно вылез из машины. Весь поёжился от пронизывающего ветра снаружи.

— Спасибо вам…

— Потом и спасибо скажешь, и поляну пацанам от души накроешь, — я хлопнул Артура по плечу. — А сейчас ты уезжаешь.

— Да… я понял…

Паренёк натянуто улыбнулся и, не оборачиваясь, пошёл к отцу. Тот уже открыл заднюю дверь своей иномарки. Обнялся с сыном, коротко переговорил. Через пару минут иномарка медленно отъехала со складов, и мы остались вдвоём со Шмелем возле «Москвича», забитого ящиками со стволами. Отец Артура медленно подошёл к нам.

Шмель подошёл ко мне ближе и тихо спросил:

— Ну что, теперь к Волкам?

Я посмотрел на дорогу между складами, на задние фонари машины, в которой ехал пацан, и кивнул.

— Теперь к Волкам.

Шмель сглотнул, открыл водительскую дверь. Виктор сел назад, мрачный и сосредоточенный.

Я сел спереди. Шмель включил передачу, и «Москвич» покатился прочь от складского бокса.

— Валер… — позвал меня Шмель.

— Что?

— У нас в тачке несколько ящиков со стволами, если чё, — нервно хихикнул он. — Это так, вдруг ты забыл. Не уверен, что нам с таким дерьмом стоит соваться в город.

— А мы и не будем этого делать, — сказал я.

Виктор на заднем сиденье сразу поднял голову.

— Как это понимать?

— Так и понимать. До города товар не поедет.

— Куда он поедет?

— Вам этого знать не надо.

В машине стало тихо. Только мотор троил, что-то звенело под панелью, а сзади в багажнике глухо постукивали ящики — то, за что сегодня могли убить всех нас вместе с этим несчастным «Москвичом».

— Я должен знать, где будет оружие, — сказал Виктор.

— Нет, — ответил я. — Вы должны знать старую точку. Пустую. Если вас прижмут, вы сдадите склад, где уже ничего нет. Это и спасёт вам жизнь.

Виктор смотрел мне в затылок. Я чувствовал этот взгляд почти физически.

— А если ты исчезнешь с товаром?

— Тогда вы уже ничего не исправите, — честно сказал я. — Но если я не исчезну, у вас появится шанс вытащить сына из этой истории окончательно и не получить войну у своего порога. Выбирать сейчас приходится не между хорошим и плохим. Между плохим и совсем плохим.

Виктор молчал. Слова ему не нравились, но спорить с ними было трудно.

Мы выехали из ряда складов к пустой сторожке с выбитыми стёклами. Возле неё валялась старая покрышка, наполовину утонувшая в грязи.

— Тормози, — сказал я.

Шмель нажал на тормоз. «Москвич» дёрнулся и остановился.

Я повернулся к Виктору.

— Выходите.

Он медленно прищурился.

— Что?

— Десять минут постоите здесь. Заодно проверите, не идёт ли кто за нами. Потом мы за вами вернёмся.

— Ты издеваешься?

— Нет. Я убираю лишние знания из вашей головы.

Виктор смотрел на меня несколько секунд. Потом коротко усмехнулся.

— Ты опасный мальчик, Валера.

Он открыл дверь и вышел. Ветер сразу тронул полу его куртки. Виктор остановился у сторожки, сунул руки в карманы и посмотрел на нас.

— Если вы не вернётесь…

— Вернёмся, — сказал я. — У нас с вами ещё звонок впереди.

Шмель снова включил передачу. «Москвич» покатился дальше между складских рядов. В зеркало я видел, как Виктор остался у пустой сторожки. Видел, как он смотрит нам вслед. Но дальше складской поворот закрыл его окончательно.

— Вот теперь можно, — сказал я.

Шмель покосился на меня.

— Хорошо ты его отрезал.

Мы проехали ещё метров двести и свернули к глухой стене, где старый люк почти сливался с землёй, пылью и ржавчиной.

— Здесь тормози.

Шмель остановил «Москвич», но двигатель глушить не стал. Я вышел, открыл багажник и первым делом достал монтировку. Подошёл к люку, присел и поддел край. Крышка не хотела идти, будто её не трогали лет десять. Я упёрся сильнее, металл скрежетнул, потом люк наконец сдвинулся. Под ним чернела дыра и уходила вниз ржавая лестница.

Шмель вышел следом, посмотрел вниз и нервно усмехнулся.

— Ну ты и жук, Валера.

— Давай, работаем.

Вопросов он задавать не стал. Ему самому хотелось избавиться от ящиков в багажнике как можно быстрее. Шмель первым полез вниз, проверил, куда можно ставить. Я подавал ящики сверху. Дерево цеплялось за край люка, металл внутри глухо звякал, Шмель снизу матерился вполголоса, но работал быстро.

Через несколько минут багажник опустел.

Один ствол я оставил при себе. Завернул его плотнее в тряпку и сунул под куртку. Волкам нужны были не мои честные глаза, а доказательство.

Когда закончили, я вернул крышку люка на место. С первого раза она встала чуть криво, пришлось снова поддеть, поправить, потом хорошенько пройтись сверху ногами. Я натаскал пыль, грязь, пару окурков и размокший лист газеты, чтобы место выглядело так же мёртво и скучно, как до нас.

Шмель отряхнул руки и посмотрел на люк.

— Даже я бы тут не искал.

— Вот поэтому тут и лежит.

Он хмыкнул, покачал головой и сел обратно за руль. Я ещё раз оглядел склады, пустую дорогу между рядами и только после этого вернулся на пассажирское сиденье.

— Теперь за Виктором.

Шмель коротко кивнул, включил передачу, и «Москвич» покатил обратно к сторожке.

Виктор стоял там же. Когда мы подъехали, он молча сел назад.

— Закончили? — спросил он.

— Закончили.

Виктор долго смотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Ладно. К Волкам.

— К Волкам, — подтвердил я.

Шмель включил передачу, и мы поехали прочь из складской зоны.

До места Шмель вёл нас через дворы. Шли, как и следовало в нашей ситуации, делая крюки. Даже при таком раскладе я то и дело проверял, нет ли за нами хвоста.

Куда мы едем, я прекрасно понимал, хотя и не подавал виду. Когда мы уже подъезжали, Шмель заговорил:

— Там сначала быки будут, — сказал он. — Братва у нас специфическая… так что будь готов, если захотят наехать…

Шмель помолчал, видел, что я никак не отвечаю и не реагирую на его слова.

— Я тебя просто предупреждаю, Валер.

— Я понимаю.

Он хмыкнул, потом кивнул на поворот.

— Сейчас направо, там будет автосервис, а рядом шашлычка. Нам надо одного братка найти, чтобы тему пробросить, а он на главного уже выедет…

— Как зовут?

— Костя Резаный.

Я коротко кивнул, показывая, что услышал. Спрашивать, кто такой этот Костя и почему он Резаный, я не стал. И так знал. Хотя Шмель, естественно, о моих познаниях в курсе не был. Поэтому с любопытством во взгляде покосился на меня.

— Почему Резаный, не спросишь?

— Нет, — я покачал головой.

— Ну ты, блин… обычно это напостой спрашивают!

Виктор Павлович всё это время сидел сзади. Молчал. После склада он почти не задавал вопросов, и это было правильно. Он уже понял главное: сын выведен отдельно, оружие ушло из-под него, а сам он пока нужен живой и на связи.

Шмель за рулём нервничал сильнее обычного. Одно дело — везти в «Москвиче» меня, другое — богатого коммерсанта, из-за которого город мог встать на уши. Виктор сидел ровно, руки держал на коленях, но я через зеркало видел: он запоминает дорогу, повороты, дворы и вывески. Человек, привыкший всё контролировать, даже в чужой игре пытался собрать себе карту действий.

— Не старайтесь, — сказал я, не оборачиваясь.

Виктор поднял глаза.

— Что именно?

— Запоминать маршрут. К Резаному вы не пойдёте.

Шмель коротко покосился на меня.

— А куда он?

— Останется в машине.

Виктор усмехнулся.

— Ты решил прятать меня от людей, с которыми собираешься говорить о моей партии?

— Да, — ответил я. — Пока Резаному знать о вас не надо. Чем меньше людей понимает, что коммерсант рядом, тем лучше.

Виктор помолчал и отвернулся к окну.

— Разумно, — сказал он после паузы.

Шмель свернул направо. Дорога здесь стала заметно похуже. Асфальт оказался разбит грузовиками, а ямы явно латали чем придётся. Слева тянулся забор из ржавого профлиста, справа стояли автомобильные боксы, будка шиномонтажа и ларёк с мутным стеклом. Над ларьком висела вывеска «Шашлык», написанная красной краской по фанере. До чудеса маркетинга 2026 года местным коммерсантам было, конечно, далековато.

Запах улицы я почувствовал сразу — пахло жареным мясом вперемешку с дешёвым табаком. У открытого гаража играла музыка из магнитофона.

— Музыка на-а-ас связала…

Рядом с бочкой стояли трое мужиков, щёлкали семечки и смотрели на дорогу. У «Жигуля» без переднего колеса сидел парень в спортивных штанах.

— Приехали, — сказал Шмель.

Он поставил «Москвич» чуть в стороне от основного входа, не прямо у бочки, где стояли братки, а ближе к облезлому забору и куче старых покрышек. Место было не идеальное, зато издалека в салоне никого не будет видно.

— Двигатель не глуши, — сказал я.

Шмель вопросительно посмотрел на меня, но ключ не тронул. «Москвич» продолжил тарахтеть, будто старый дед, которого заставили нести мешок картошки на пятый этаж.

Я повернулся к Виктору.

— Вы остаётесь здесь.

Виктор посмотрел на братков у бочки, потом на вывеску шашлычки.

— А если ваши Волки начнут задавать вопросы?

— Это не мои Волки. И они не должны знать, что вы здесь.

— Почему?

— Потому что Резаный сейчас будет решать, звонить наверх или нет. Если он узнает, что коммерсант сидит в машине, разговор уйдёт не в ту степь. Вас начнут вытаскивать, проверять, давить, а мне нужно сначала показать ствол и объяснить схему. Вы нужны позже.

Виктор медленно кивнул.

— Хорошо.

Виктор откинулся на спинку сиденья и стал смотреть вперёд, через мутное лобовое стекло.

— Погнали? — спросил Шмель.

— Иди первый. Сначала выйдешь один, поздороваешься с пацанами. Потом выйду я.

Шмель задумался, но, судя по кивку, согласился с моими словами. Он ухмыльнулся и вышел. У бочки сразу повернулись головы. Из шашлычки выглянул толстый мужик в засаленном фартуке, оценил машину, нас, Шмеля и вскинул руку приветственно.

— Ёлы-палы, Шмель!

— Братва, Шмель вернулся!

— Здорово, родной!

Пацаны явно были рады видеть своего братка. Некоторое время Шмеля не было на радарах. Он провалился сквозь землю. И сейчас, при всей, так сказать, братской любви, ему следовало объясниться на тему того, где он всё время пропадал.

Всё-таки по-другому не получится. Братская любовь братской любовью, но, учитывая нездоровую обстановку в городе последнего времени, сделать это придётся. И причём так, чтобы объяснения братков удовлетворили.

Моё появление в тот момент, когда эти объяснения прозвучат, было по крайней мере лишним.

Сидя в машине, я ждал, пока Шмель подаст сигнал выходить. Что именно он говорил пацанам, я не слышал. Но видел, как братки задают ему уточняющие вопросы. И Шмель на них подробно отвечает.

Наконец через несколько минут братки всплеснули руками и начали обнимать Шмеля. Тот после таких вот братских объятий указал в сторону «Москвича», сказал ещё что-то, а затем махнул мне рукой — можно выходить.

Я коротко посмотрел на Виктора через зеркало заднего вида. Он сидел неподвижно, лицо держал каменным. Богатый мужик, привыкший входить через парадные двери, сейчас вынужден был изображать тень на заднем сиденье старого «Москвича». Жизнь, как всегда, умела шутить без чувства меры.

— Сидите тихо, — сказал я.

— Идите уже, — ответил он.

Я вышел.

Воздух был тёплый от жаровни, но грязный от выхлопа. Под ногами хрустел гравий. Пацаны вопросов не задавали, мне даже не пришлось к ним подходить, потому что Шмель кивком позвал меня идти за ним — внутрь автосервиса.

Этот автосервис я хорошо знал, Костя как раз был его управляющим. Одно из направлений грязного бизнеса братков заключалось в том, чтобы перебивать номера двигателей на угнанных тачках и продавать их по цене ниже рынка. Да, Волки, как и татары, не были святыми и охотно пользовались теми возможностями и теми дверями, которые открывала перед ними демократия. Я не стремился кого-то оправдывать, но если и существовал принцип меньшего зла, то им, пожалуй, можно было назвать деятельность Волков в нашем городе.

Если татары шли по беспределу, не гнушались никакими деньгами, в том числе ставили на счётчик обычных работяг, то с Волками было иначе. Эти делали свои грязные бабки на непорядочных коммерсах и всех тех, кого лихие девяностые вывели из грязи в князи, чаще всего отнюдь не честным путём.

Мы прошли внутрь автосервиса, там завернули в закуток и оказались у двери кабинета Кости Резаного. Шмель, который среди Волков обладал должным авторитетом, всё же коротко постучал в дверь кабинета, но дожидаться приглашения не стал — открыл дверь и зашёл внутрь, кивком приглашая меня следовать за собой.

Кабинетом в полном смысле этого слова помещение было назвать нельзя. Скорее коморка размером с кухню в советской хрущёвке. Но внутри коморка была обставлена недурно и даже в какой-то мере резонировала с остальным пространством автосервиса. Новая мебель, обои, большой телевизор, по которому шли какие-то мультики, работал фоном. В девяносто третьем году было всего несколько каналов и выбирать, что смотреть, особо не приходилось.

— Мы не жалкие букашки, — звучала из динамика заставка всем известного мультика.

Сам Костя был крепким лысеющим мужиком под сорок, когда-то выступавшим за сборную по вольной борьбе. Он сидел с важным видом за столом и был занят раскладыванием ломтиков толсто порезанного сала на газете. Рядом стоял запотевший пузырь с горячительным, а также стопка в виде сапога.

Пришлось портить ему наметившееся времяпрепровождение. Костя поднял взгляд от газеты, на которой лежали ломти сала, и несколько секунд смотрел на Шмеля с некоторым изумлением.

— О, — сказал он наконец. — Какие люди. Шмель собственной персоной. Я уж думал — всё!

Шмель улыбнулся одними краями губ.

— Живой я, Кость. Не дождёшься.

— Вижу, что живой. Это как раз и удивляет. Садись, рассказывай, где шлялся, почему на связь не выходил и с каких пор в гости ходишь с молодёжью.

Костя говорил вроде бы лениво, но глаза у него оставались трезвыми. Слишком трезвыми для того, кто уже успел поставить на стол пузырь и нарезать сало.

Он не спешил радоваться возвращению Шмеля. У братвы вообще радость была штукой короткой: обнялись, хлопнули по спине, а потом сразу пошли вопросы, потому что за каждое исчезновение кто-то мог потом заплатить здоровьем.

Шмель прошёл к стулу, но садиться не стал.

— Кость, там история такая…

— История у всех, — перебил Костя. — У меня вон мотор от «девятки» третий день лежит, тоже история. Только мотор хотя бы молчит и не приводит ко мне непонятных молодых.

Он снова посмотрел на меня, как на возможную проблему, которую Шмель почему-то пустил в комнату раньше объяснений.

— Ты мне сначала скажи, где тебя носило, — продолжил Костя. — Почему люди спрашивают, живой ты или тебя уже по частям искать?

Шмель бросил на меня короткий взгляд. Он хотел начать правильно, издалека, с рынка, с татар, с похищения. Только времени на издалека у нас уже не было.

Я подошёл на шаг к столу.

— Костя, есть базар.

Костя медленно перевёл взгляд на меня.

— Ты кто такой, чтобы базар начинать?

Шмель напрягся.

— Кость, выслушай…

— Я его спросил, — тихо сказал Костя.

Он взял кусок сала, положил на чёрный хлеб и только потом перевёл взгляд на меня. Оценил быстро: шмотки, руки, лицо. У людей его породы такая привычка была вместо приветствия.

Телевизор продолжал бормотать что-то из мультика про черепашек-ниндзя, а Костя медленно положил бутерброд обратно на газету.

— Ты кто такой, чтобы базар начинать? — спросил он.

Я достал свёрток из-под куртки — тряпку, в которую завернул ствол, — и положил на стол рядом с газетой. Потом развернул тряпку.

Чёрный металл ствола, смазка…

Костя посмотрел на пистолет.

— Шмель, — сказал он уже другим голосом. — Это что за цирк?

— Кость, выслушай его, — ответил Шмель. — Тема серьёзная.

— Я вижу, что серьёзная. Когда мне на стол кладут железо, у меня обычно настроение портится. Особенно перед обедом.

Он аккуратно убрал газету с салом в сторону, отодвинул стопку-сапог и запотевший пузырь. Откинулся на спинку стула.

— Говори.

Я оставил пистолет раскрытым на тряпке.

— Партия у меня.

Костя чуть прищурился.

— Какая партия?

— Та, которую ваши ждут. И та, на которую татары уже полезли через сына коммерсанта.

Шмель молчал. Правильно делал, он хорошо чувствовал момент. Теперь этот разговор был полностью мой.

Костя медленно провёл ладонью по лысеющей голове, потом посмотрел на дверь.

— Поясни, — сказал Костя.

— Поясняю: Волки заказали стволы у татар. Вот этот, — я кивнул на пистолет на столе, — из партии. Партии, которая могла уйти к татарам, потому что они похитили сына человека, который продавал товар. Сейчас товар ещё на месте. Один ствол я принёс, чтобы ты понял, что я говорю правду.

Костя наконец взял пистолет. Повертел в руках. Лицо у него вытянулось, он пытался переварить, откуда мне всё это известно.

Про Костю я знал, что последнее время он много пил, но алкоголь всё ещё не затуманил его мозги, а мозги у Резаного работали как надо. Ещё несколько месяцев назад он был начальником силового корпуса Волков. Кстати, во многом из-за того, что Резаный находился в запое и был отстранён от должности в СБ, Волки прозевали удар от татар. Самого же Костю тогда застрелили в алкогольном беспамятстве…

Но сейчас Костя, уже выпивший, резко протрезвел, как по щелчку пальцев. Шмель тихо кашлянул в кулак. Костя метнул на него взгляд.

— Ты его где нашёл? Сын коммерсанта где?

— Живой и не у татар, — ответил я.

— А сам коммерс?

— На крючке. И пока этого достаточно.

Костя взял со стола стопку-сапог, повертел её в пальцах и поставил обратно. Пить он уже передумал, что было хорошим признаком. Значит, голова у него включилась.

— Ты понимаешь, куда пришёл? — спросил он.

— Я понимаю, что если ещё немного потянуть время, начнётся задница, — ответил я, не отводя глаз. — Мы можем и дальше заниматься увлекательной беседой, но боюсь, что тогда можно прозевать удар татар. А они могут ударить в любой момент.

В глазах Кости буквально вспыхнул вопрос — а какого, собственно, хрена татары должны бить? Вопрос более чем резонный, с учётом того, что никакой открытой фазы конфликта между Волками и татарами до сих пор не было. Да, были предпосылки, но ничего более.

Однако Костя отчётливо видел ствол из партии, заказанной Волками, который был неопровержимым подтверждением моих слов.

— Звони наверх, я расскажу весь расклад Семёну Игоревичу, — сказал я.

Резаный вздрогнул от неожиданности, имя лидера ОПГ особо не афишировалось, и в картине мира братка я не должен был его знать. Но мне терять было нечего — я вскрывал свои козыри.

— С чего мне звонить? — нахмурился Костя.

Я кивнул на пистолет.

— Я тебе всё сказал. Звони.

Костя перестал улыбаться. Он наклонился к столу, сцепил пальцы и несколько секунд молча смотрел на пистолет. Потом поднял глаза.

— Шмель, ты в это влез?

Шмель пожал плечами.

— Я сначала думал, что просто пацана вытаскиваем. Потом вообще оказалось, что пацан привязан к стволам… это всё правда, Кость…

Костя на секунду посмотрел на телевизор, где шёл мультик, взял пульт и выключил звук. Он постучал пальцем по столу рядом с пистолетом.

Думал.

Наконец Костя поднялся из-за стола. Ростом он был средний, зато в плечах широкий, плотный. Даже в рубашке было видно, что борцовское прошлое от него никуда не делось.

Он подошёл к двери, открыл её и крикнул в сервис:

— Серый!

Через пару секунд в проёме появился один из братков.

— Чего, Кость?

— У ворот встань. Если кто мутный появится — сразу маякуй пацанам. Я сейчас отъеду — ты за старшего.

Серый глянул на меня, на Шмеля и кивнул.

— Сделаем.

Костя закрыл дверь, вернулся к столу и достал из нижнего ящика блокнот с загнутыми углами. В блокноте лежала бумажка с номерами. Он провёл пальцем по строкам, выбрал нужный и потянул к себе телефон. Аппарат был старый, серый, с дисковым набором. Пока диск возвращался после каждой цифры, Резаный смотрел на меня.

— Если ты лечишь мне голову, я тебе потом жизнь испорчу, пацан.

— Обязательно.

Костя задержал на мне взгляд, а потом коротко кивнул, и в этот момент в трубке едва слышно щёлкнуло и установилось соединение.

— Это Резаный, — хрипло сказал он. — Есть тема по партии. Нет, по телефону не буду. У меня Шмель и ещё один парень…

Костя замолчал, слушая. Лицо у него стало каменным.

— Понял. Ждём.

Костя положил трубку и несколько секунд не убирал руку с аппарата.

— Сейчас за нами приедут, — сказал он и посмотрел на Шмеля. — А ты, пропащий, потом расскажешь мне отдельно, где болтался и почему я узнаю о твоём воскресении вместе с оружейной историей.

Шмель только развёл руками.

Костя взял с газеты кусок сала, посмотрел на него, потом бросил обратно.

— Аппетит испортили, деятели.

Костя встал, открыл дверь и кивнул на выход.

— Пошли.

Мы вышли из кабинета обратно в шум автосервиса. Телевизор остался за спиной с выключенным звуком, сало лежало на газете, а пузырь запотел окончательно.

Снаружи пацаны уже стояли настороженно.

Костя встал у ворот сервиса, сунул руки в карманы и посмотрел на дорогу. Там уже показались фары чужой машины, ехавшей по нашу душу.

Тёмная Audi затормозила у дороги. За рулём сидел крепкий мужик в джинсовой куртке, с тяжёлой челюстью. Он опустил стекло и посмотрел на Костю.

— Кого везти?

— Меня и его, — сказал Резаный, кивнув на меня.

Водитель перевёл взгляд на меня, задержался на лице, потом молча щёлкнул замками.

Шмель сразу посмотрел на Костю.

— Я следом на «Москвиче».

Костя прищурился.

— Зачем?

Шмель пожал плечом.

— Машину бросать не хочу. И так сегодня накатался чужими дорогами. Доеду за вами.

Костя секунду думал. Потом кивнул.

— Только не потеряйся.

— Не первый день за рулём.

Я поймал взгляд Шмеля. Он понял без слов: в «Москвиче» оставался Виктор Павлович, и тащить его в Audi при Резаном было нельзя.

Я сел назад в Audi. Костя сел на переднее пассажирское, закрыл дверь и бросил водителю:

— К Семёну Игоревичу.

Машина тронулась. Через заднее стекло я увидел, как Шмель идёт к «Москвичу». Он открыл водительскую дверь, сел внутрь и поехал за нами. На заднем сиденье, за мутным стеклом, Виктора видно не было. И слава богу.

Я увидел, как автосервис, шашлычка и Серый у ворот остаются позади. Сервисный шум быстро растворился за поворотом, а вместе с ним ушло то странное чувство, будто мы ещё могли развернуться, вернуться к Костиному салу, мутному телевизору и сделать вид, что всё это просто дурной разговор.

Не могли.

«Ауди» шла быстро, но водитель не гнал.

Я пару раз смотрел назад. «Москвич» держался на расстоянии, не лип к нам, но и не отставал слишком далеко.

Костя сидел впереди молча. Мы выехали с гаражной стороны к более живым улицам.

— Далеко? — спросил я.

Костя не обернулся.

— Уже рядом.

— Где он?

— Обедает в «Южном».

Ресторан «Южный» я помнил хорошо. В прошлом он считался приличным местом, куда ходили отмечать свадьбы, юбилеи и удачно закрытые вопросы. Белые скатерти, хрустальные рюмки, официантки в чёрных юбках, живая музыка по вечерам и отдельные столы для серьёзных людей.

Я посмотрел в окно. Машина свернула к старому двухэтажному зданию с колоннами у входа. Над дверями висела вывеска «Южный». У входа стояли две машины: чёрная «Волга» и свежая немецкая иномарка.

У крыльца стояли двое. Оба в тёмных куртках и накачанные. Когда наша Audi подкатила, они просто посмотрели на Костю через лобовое стекло. Один узнал, кивнул и открыл дверь ресторана раньше, чем мы вышли из машины.

«Москвич» встал у края стоянки, возле старой «Волги» с треснутым задним стеклом. Шмель сделал всё правильно: не полез под самый вход. Виктор Павлович оставался внутри.

Костя на «Москвич» даже не посмотрел. Его уже ждали у входа. Откуда-то изнутри ресторана тянулась музыка — синтезатор, женский голос, что-то тягучее и ресторанное. На крыльце лежал красный коврик, уже затоптанный грязью, но всё ещё упрямо изображавший красивую жизнь.

Один из охранников скользнул взглядом по нам, но промолчал. Шмель догнал нас, и далее мы уже пошли втроём.

В ресторане было тепло, даже душно. За стойкой вроде сидела гардеробщица. В большом зале ярко горели люстры. За одним столом шумно отмечали что-то мужики в костюмах, за другим две женщины в ярких блузках ковыряли вилками салат и смотрели в сторону сцены, где скучающий музыкант поправлял микрофон.

Но нас повели не в центр зала. Костя прошёл вдоль стены, мимо колонны и официанта с подносом, потом свернул к дальнему углу. Там стояла ширма с резными деревянными вставками, а за ней был отдельный стол. Половину стола занимала еда: шашлык, зелень, лаваш, маринованный лук, тарелка с помидорами, графин с чем-то прозрачным и маленькая рюмка, к которой почти не притрагивались.

За столом сидел Семён Игоревич.

Он оказался совсем не таким, каким его могли бы нарисовать дворовые фантазии. Без золотой цепи на груди и без перстней на каждом пальце. Мужчина лет сорока с небольшим, в сером костюме и светлой рубашке, с коротко стриженными волосами и спокойным лицом. Он ел неторопливо, аккуратно отрезая кусок мяса ножом. Рядом на стуле лежала газета, сложенная вдвое. Ещё двое сидели чуть дальше, за соседним столиком, смотрели на зал.

Семён Игоревич отложил нож и вилку, промокнул губы салфеткой и посмотрел на нас.

Костя кивнул на меня.

— Это он принёс…

— Присаживайся.

Я сел напротив. Костя и Шмель сели, только дождавшись короткого кивка Семёна Игоревича. Один из людей за соседним столиком чуть повернулся, чтобы видеть мои руки.

Официантка подошла почти бесшумно.

— Ещё приборы? — спросила она.

Семён Игоревич не отрывал от меня взгляда.

— Не надо. Нам поговорить.

Официантка исчезла, а я достал свёрток из-под куртки, положил на край стола и развернул тряпку. Пистолет оказался рядом с тарелкой лука и лавашом. На белой скатерти он смотрелся ещё грубее, чем на Костиной газете с салом.

Семён Игоревич посмотрел на пистолет.

— Говори, — сказал он.

— Говори.

Голос у лидера ОПГ был тихий, такой, чтобы приходилось прислушиваться к словам. Я по прошлой жизни был знаком с немалым количеством преступников высокого ранга. Но быть знакомым с Семёном Игоревичем мне не довелось. Этого, без всякого сомнения, достойного мужчину просто убили во время начала войны между группировками. И вот сейчас этот человек, прошедший Афган, сидел передо мной, всё ещё живой.

Я достал свёрток и положил на стол. Развернул тряпку. Ствол лёг на дерево с коротким глухим звуком. Семён Игоревич даже не потянулся к нему сразу. Вместо этого посмотрел на моё лицо. Его интересовал не сам металл, а как металл оказался у меня.

— Сына вашего поставщика взяли не ради выкупа, — сказал я. — Через него давили на оружие. Татары знают про партию. Хотели забрать её себе, а потом этим же железом ударить по вам. Пацана я вытащил. Товар из-под коммерсанта вывел. Один ствол — у вас на столе.

Семён Игоревич не двигался, даже пальцы на столе лежали спокойно, нисколечко не дрогнув. Он прекрасно понимал ценность только что озвученной информации. Как и мог сопоставить причину затягивания сделки отцом Артура с теми сведениями, которые я только что сказал ему.

— Зовут тебя как? — так же едва слышно спросил он.

— Валера.

— Фамилия?

Я назвал. Он кивнул, будто просто поставил галочку в голове, и медленно перевёл взгляд на Шмеля.

— Ты с ним давно знаком?

— Достаточно, чтобы знать: если он говорит, что дело горит, значит, уже дымит, — заверил Шмель.

Мужчина перевёл взгляд на Костю и чуть скинул бровь, давая понять, что хочет услышать его мнение.

— Я бы прислушался, — хрипло заверил Костя.

Семён Игоревич наконец взял ствол. Делал это спокойно и привычно, он-то держал оружие в руках не первый раз. Проверил, повернул боком, посмотрел со всех сторон. Вернул на стол, но руку с пистолета не убрал.

— Где сейчас пацан коммерсанта? — поинтересовался глава ОПГ.

— Пацан уже вне города, — ответил я. — В безопасном месте. Отец его видел.

— А сам отец? — спросил Семён Игоревич.

Я выдержал паузу.

— Рядом. Но пока не здесь.

Семен взял время на подумать, а, видимо, для того, чтобы думалось лучше, начал есть. Вообще еда вроде как улучшает мозговую деятельность. Мы все трое за столом ждали, когда он продолжит.

Семён Игоревич отрезал кусок шашлыка, макнул край в соус, положил в рот и прожевал. Потом взял лаваш, отломил маленький кусок, подобрал им лук с тарелки и только после этого промокнул губы салфеткой.

Костя рядом сопел тяжеловато, смотрел то на Семёна, то на ствол. Шмель устроился на стуле боком, вроде расслабленно, но я видел, как у него на скулах ходят желваки.

Семён Игоревич положил вилку на край тарелки, взял рюмку, но пить не стал. Просто повернул её между пальцами и спросил:

— Откуда у тебя это?

Голос у него был прежний, такой же тихий. Только теперь в нём появилась сталь.

— Из города, — ответил я.

Костя шумно выдохнул. Ответ ему явно не понравился, но лезть поперёк он не стал. Семён тоже не улыбнулся.

— Город большой, Валера.

Он чуть сдвинул пистолет пальцем. Чёрный металл скользнул по скатерти на пару сантиметров и остановился рядом с тарелкой маринованного лука.

— Про партию знают единицы, — продолжил Семён. — Про поставщика знают ещё меньше. А ты сидишь здесь и рассказываешь мне всё так, будто тебе утром сводку на машинке напечатали. Кто тебе это слил?

Я взял со стола кусок лаваша, свернул его трубочкой. Один из людей Семёна, стоявший чуть поодаль от стола, повернулся ко мне, но ближе подходить не стал.

— Источник не назову, — сказал я. — Назову — к вечеру он будет мёртвый.

Шмель перестал крутить пальцами край скатерти. Костя бросил на меня короткий взгляд. Семён Игоревич поставил рюмку обратно, даже не пригубив.

Он молчал, глядя на меня так спокойно, что от этого спокойствия многим взрослым мужикам наверняка хотелось срочно начать говорить всё подряд. Я говорить всё подряд не собирался и своё нынешнее положение понимал прекрасно.

Семён откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.

— А если я решу, что проще оставить тебя здесь и поговорить жёстче?

Я положил свёрнутый лаваш обратно на тарелку.

— Тогда партии вы не получите, — честно сказал я. — И никто из ваших не узнает, где она лежит.

В ресторане за ширмой продолжала жить чужая нормальная жизнь. Где-то звякнула посуда, официантка прошла мимо, пахнуло духами и жареным мясом. Музыкант на сцене тронул клавиши, проверяя звук.

Семён Игоревич медленно провёл большим пальцем по краю салфетки.

— Ты уверен, что сможешь выйти отсюда?

— Я уверен, что вам выгоднее выпустить меня живым.

Костя тихо хмыкнул. Шмель сидел весь напряжённый, как будто прирос к стулу.

Семён повернул голову к Косте:

— Наглый у тебя пацан.

— Есть немного, — признал Резаный.

Семён снова повернулся ко мне. На лице у него ничего не поменялось, но в глазах появилась рабочая внимательность.

— Где сейчас сын коммерса? — спросил он.

— Пацан жив, — ответил я. — В безопасном месте.

Семён чуть наклонил голову.

— Отец пацана где?

Я выдержал паузу ровно настолько, чтобы она стала заметной, потом повторил уже сказанное:

— Рядом.

Шмель опустил глаза в стол. Костя повернулся ко мне медленно, словно сначала решил, что ослышался.

— В каком это смысле рядом? — спросил он.

— В прямом, — ответил я. — В машине.

Костя оторопел. Потом медленно положил ладонь на стол, рядом с тарелкой, где лежал хлеб.

— Ты привёз коммерса к моему сервису и не сказал? — опешил он.

— Сказал бы — вы бы сначала полезли к нему, — спокойно пояснил я. — А мне надо было, чтобы вы сначала услышали про партию и свели меня с Семёном Игоревичем.

— Ты, малой, совсем берега не видишь? — Костя вскинул бровь. — Ты ко мне на точку привёз человека, из-за которого город может вспыхнуть, и решил поставить меня перед фактом только сейчас?

— Да, — я не стал юлить.

Шмель кашлянул в кулак, похоже не зная, куда себя деть. Костя посмотрел на него так, что тот сразу перестал кашлять.

Семён Игоревич не вмешивался. Он все это время смотрел только на меня. Костя кипел, Шмель напрягался, а Семён сидел так, будто именно этого и ждал.

— Почему? — спросил он.

— Потому что Виктору Павловичу сейчас меньше всего нужно вскрываться, — сказал я. — Если бы он зашёл сразу, разговор пошёл бы вокруг него. Кто его взял, как его прижать и что он знает. А товар уже не у него. И сына рядом с ним тоже нет. Так что разговор был бы не по существу.

Костя подался ближе.

— Ты вообще сейчас понимаешь, где находишься? — процедил он.

— Рядом с человеком, который умеет думать головой, — холодно ответил я.

Костя хотел ответить, но Семён поднял руку, и Резаный заткнулся сразу.

— Привести сюда коммерса, — приказал Семён одному из своих.

Один из людей Семёна тотчас пошёл к выходу. Шмель проводил его взглядом. В его глазах читалось простое человеческое пожелание: чтобы я в следующий раз предупреждал о таких фокусах чуточку заранее.

Семён снова взял вилку и ловко подцепил дольку помидора. Подержал над тарелкой, закинул в рот и проглотил даже не жуя.

— Значит, коммерсант рядом, сын выведен, товар тоже выведен, источник живой, но ты его не называешь. Хорошо устроился, Валера.

— Как получилось.

— Сам придумал или кто-то подсказал? — уточнил он.

— Пришлось.

— Кто за тобой стоит?

— Детдомовцы, которых человек от татар хотел купить ящиком палёной водки, — твёрдо ответил я.

Костя покосился на Шмеля.

— Бдительный?

— Он сегодня утром приходил в детдом с людьми и стволами. Хотел меня при пацанах сломать, — я ответил вместо братка. — Пришлось сделать так, чтобы во двор вошли менты.

Костя даже голову чуть откинул.

— Менты?

Шмель с удовольствием усмехнулся.

— Было красиво, Кость. Бдительный чуть собственной желчью не захлебнулся, когда его пацан на место поставил.

Семён продолжал буровить меня взглядом.

— Ментов ты тоже сам привёл?

— Через заявление, — подтвердил я. — По дури.

— По какой дури?

— По той, которую они в детдоме не нашли.

Костя смотрел уже с откровенным интересом, хотя злость с него ещё не сошла. Семён молчал. Я не стал развивать тему. Мне не нужно было хвастаться. Нужно было показать, что я умею двигать чужие фигуры так, чтобы они сами считали себя главными.

Человек Семёна вернулся минут через пять. С ним вошёл Виктор Павлович.

В ресторане он выглядел чужим. Внешне одежда у него, конечно, подходила: дорогое пальто, хорошие брюки, обувь, которую в детдоме приняли бы за музейный экспонат. Чужим он был по внутреннему состоянию. Обычно такие, как он, заходили в ресторан через парадный вход, их встречали по имени, снимали с них пальто, вели к лучшему столу. Сейчас же Виктора привели как вещдок.

Виктор держался. Глаза красные, лицо жёсткое, губы стиснуты. Он скользнул взглядом по столу, увидел ствол на скатерти, потом посмотрел на Семёна.

— Садитесь, Виктор Павлович, — пригласил его Семён.

Виктор не сел.

— Я постою.

— Как хотите. Сын жив-здоров?

— Жив.

— Вы его видели?

— Видел, — подтвердил отец Артура.

Семён помолчал, формулируя следующий вопрос. Я, признаться, поначалу думал, что он поинтересуется у Виктора, отчего тот сразу не сказал о том, что его сына похитили и именно поэтому отец сухарит сделку. Но нет, спрашивать об этом Семён не стал. По всей видимости, ответ на этот вопрос для лидера Волков был очевидным, и он не хотел тратить на это время.

— Кто его вытащил? — вместо этого уточнил он.

Виктор посмотрел на меня тяжёлым взглядом, но врать мужик не стал.

— Валера вытащил.

Костя шевельнулся на стуле, будто только сейчас окончательно сложил в голове, насколько странная штука происходит за этим ресторанным столом.

Семён продолжал:

— Оружие было у вас на точке?

— Было, — подтвердил Виктор.

— Сейчас стволы где?

Семён задавал те вопросы, которые уже спрашивал у меня. Умный мужик, как ни крути.

— Старое место уже пустое, — выдохнул Виктор.

Отец Артура прекрасно понимал, что оружие — это его зона ответственности. И спрашивать за это оружие будут с него. Представляю, как кипело у мужика всё внутри в этот момент.

— Кто вывез партию? — спросил лидер ОПГ.

Виктор торопливо облизал губы.

— Валера и Шмель.

— Новое место знаете?

Вот теперь Виктор помедлил. Ему очень не хотелось произносить это вслух при Волках. Для человека его склада признать, что его отодвинули от собственного товара, было почти как получить пощёчину в присутствии официантки.

— Нового места я не знаю, — честно признался он.

Семён коротко кивнул. Я буквально видел, что мужик сделал из всего сказанного правильный вывод, тот же, что сделал и я: если Виктора возьмут татары, старый склад они получат пустым.

— Хорошо, — сказал Семён. — Теперь вопрос к тебе, Валера.

Он повернулся ко мне.

— А если ты работаешь на татар?

Костя снова напрягся. Вопрос был правильный, и задать его Семён обязан был. Если бы не задал — я бы решил, что слухи о его уме сильно преувеличены.

— Тогда я бы не принёс вам ствол и коммерсанта, — ответил я. — Я бы дал татарам забрать партию и смотрел, как вы режете друг друга.

— Может, ты хочешь, чтобы мы ударили первыми и стали виноватыми?

— Виноватым останется тот, кто не выживет, — возразил я. — А если будете ждать, ударят они и будут правыми.

Семён положил обе руки на стол. Я скользнул по ним взглядом и заметил на них старые мозоли и шрамы — эти руки помнили автомат, грязь, мокрые портянки…

— Да, историю пишут победители, — хмыкнул он.

На секунду его взгляд стал чуть затуманенным, будто он вспомнил что-то своё.

— И как ты видишь дальнейшее развитие ситуации, Валер?

Этого вопроса я ожидал. Собственно говоря, Виктор плавно подводил именно к этому. Прежде задавая вопросы и формулируя свою точку зрения.

— Виктор должен позвонить татарам, — обозначил я.

— Зачем?

— Чтобы они сами сказали то, что вы, Семён Игоревич, должны услышать, и чтобы все дальнейшие вопросы у вас отпали. А затем уже поговорим на тему того, что делать дальше.

Семён не возразил. Значит, мысль принял.

Виктор медленно повернулся к нему.

— Вы хотите, чтобы я звонил им отсюда?

— Хочу, — подтвердил Семён и повернулся к одному из своих. — Трубу неси.

Тот ушёл и быстро вернулся с тяжёлым сотовым аппаратом в кожаном чехле. Аппарат поставили на стол рядом с графином и пистолетом.

— Что говорить? — спросил Виктор.

— Скажи, что ты готов заморозить сделку с Волками и продать партию татарам, если они возьмутся найти твоего сына, — пояснил я.

Я заметил, как у Семёна после этих слов чуть изогнулась бровь — явно от удивления. Он никак не мог понять, как пацан предлагает такие вот идеи, до которых бы додумался далеко не каждый взрослый.

Виктор, прежде чем звонить, посмотрел на лидера Волков, и тот кивнул, подтверждая мои слова.

Отец Артура набрал номер. Указательный палец нажимал кнопки аккуратно, рука у мужика едва заметно дрожала. Он поднёс трубку к уху.

— Это Виктор Павлович Арестов, — сказал Виктор, когда на том конце ответили. — Здравствуйте… я готов принять вашу помощь с поисками сына и отменить сделку с Семёном Игоревичем…

В трубке что-то говорили. Я не слышал слов, но видел, как меняется лицо Виктора от услышанного.

— Сначала я должен понимать, что с ним всё в порядке, — сказал он.

Семён смотрел на Виктора, не моргая. Костя наклонился чуть ближе, Шмель сидел тихо, как на экзамене у строгого преподавателя.

— Волкам товар не уйдёт, — произнёс Виктор. — Я понял. Мы можем заключить сделку, если вы возьмётесь помочь с поисками моего сына. Водки сказали, что ничем не могут помочь…

Этого уже было достаточно. Семён застыл, переваривая информацию. По сути, этим разговором Виктор разорвался у него на глазах. Я прекрасно знал о том, что закупка партии стволов Волками держалась в полном секрете от татар. А если татары об этом знали, то среди Волков был стукач, который слил эту информацию. Прекрасно знал я и то, что существовало так называемое джентльменское соглашение. И формально Волки нарушили его первыми, начав вооружаться. Поэтому задумчивость Семёна можно было легко объяснить. Лидер Волков, удостоверившись в том, что татары в курсе, сразу понял, что, по сути, решение закупить стволы открывало горячую фазу противостояния между группировками. Потому подумать здесь было о чём.

— Место скажу после звонка. Мне надо всё подготовить…

Связь оборвалась. Виктор опустил трубку, но задержал её возле груди, будто сейчас мог ударить ею об стол.

— Достаточно? — спросил он.

Семён Игоревич взял салфетку и вытер пальцы, хотя руки у него были чистые.

— Значит, полезли, гады, — со вздохом заключил он.

Я про себя отметил, что спрашивать, почему Виктор раньше не сказал этого, Семён не стал. Как и в прошлые разы — он прекрасно понимал почему. Потом этот вопрос обязательно прозвучит, но не сейчас…

Семён настучал пальцами по столешнице какую-то мелодию, долго смотрел в одну точку на скатерти, а затем поднял на меня взгляд.

— Теперь, Валера, давай с тобой поговорим начистоту, — всё так же тихо произнёс Семён, — чего ты хочешь взамен на то, чтобы стволы оказались у нас?

Виктор резко повернул голову ко мне. Видимо, он ожидал суммы. Костя тоже ожидал суммы. Шмель знал меня лучше и потому напрягся заранее, будто почуял, что сейчас я опять выверну разговор в неожиданную сторону.

— Детдом, — обозначил я.

Семён Игоревич пару секунд молчал.

— Что?

— Детдом, — повторил я. — Мой.

— У тебя на столе оружие, на хвосте татары… а ты просишь детдом? — спросил Семён.

Было видно, что лидер ОПГ удивлён.

— Я не прошу, — поправил я. — Я ставлю свою цену.

Костя усмехнулся, но быстро подавил усмешку, когда Семён перевёл на него взгляд.

— Конкретизируй, — сказал Семён.

Я подался вперёд, взял со стола пустую тарелку, сдвинул её в сторону, чтобы между нами стало меньше ресторанной красоты. Пистолет, лук, лаваш, белая скатерть — всё это смотрелось красиво только со стороны. Мне же нужна была понятная сделка.

— В детдом больше никто не лезет, — озвучил я. — Ни ваши, ни чужие через ваших. Сирот вы больше не вербуете. Кто придёт к пацанам с таким разговором, тот пришёл против вашего слова.

Семён внимательно слушал. Лицо у него не изменилось. Костя тоже уже не усмехался. Шмель сидел боком и глаз с меня не сводил.

— Дальше, — сухо сказал Семён.

— Я думаю, что это не секрет: детдомовцам в это время приходится несладко. Я нахожусь внутри этого всего и знаю, что такое быть сиротой в девяносто третьем году.

Семён коротко кивнул, он это тоже прекрасно понимал. Сразу после распада Союза такие, как мы, по сути, оказались выброшены на улицу. И то, что для многих людей даже в тяжёлом девяносто третьем году казалось обыденностью и пустяком, для ребят-сирот могло стать шансом и билетом в жизнь.

— Ремонт, нормальная еда, новая одежда, лекарства, документы, — я начал перечислять лидеру ОПГ список того базового минимума, который был нужен ребятам. — Нам нужен выход в жизнь: кому учеба, а кому нормальная человеческая работа. И я хочу, чтобы каждый сирота получил по этой жизни шанс. А воспользуются ребята этим шансом или нет — это уже вне зоны ответственности.

Виктор едва слышно хмыкнул. Похоже, мужик наконец понял, что я действительно торговался не за себя. Семён это понял раньше него. Поэтому не перебивал и слушал внимательно. Я видел, что он отнёсся к моим словам крайне серьёзно.

— А если твои сами к нам придут? — спросил он.

— Значит, я плохо работал, — ответил я. — Но вы их не берёте, даже если попросят.

— Ты мне условия ставишь? — лидер ОПГ с явным удивлением вскинул бровь.

— Да.

Костя смотрел на меня как на сумасшедшего. Шмель осторожно втянул воздух, затаив дыхание. Все здесь присутствующие прекрасно понимали, что я иду ва-банк и поднимаю градус до максимума. Какой-то пацан, сирота, ещё не покинувший стены детдома, сидел напротив одного из самых опасных людей в городе и ставил ему свои условия. Должно быть, со стороны всё это выглядело настоящей фантастикой. Вот только, прежде чем начать свои условия ставить, я проделал огромную работу. Без неё меня бы здесь даже никто не слушал.

Семён Игоревич молча ждал, что я скажу дальше.

— Партия у меня, — продолжил я. — Татары сейчас думают, что партия ещё в игре у Виктора. Пока они так думают, вы можете ударить первыми. Через пару часов картина начнёт плыть, и в дальнейшем такого шанса у вас уже может не быть.

Семён взял рюмку, посмотрел сквозь неё на свет люстры, потом всё-таки поставил обратно. Ему явно требовалось время для того, чтобы переварить то, что я только что сказал. В привычную картину мира домика подобное моей просто не помещалось. Поэтому лидеру ОПГ, прежде чем что-то ответить, следовало это всё переварить.

— Возьми себе, — сказал он. — Деньги. Нормальные бабки. Детдом сам потом подтянешь.

— Мне деньги не нужны, — я покачал головой.

— Зря.

— Не зря, — возразил я. — Сейчас время такое. Без крыши над головой ни черта не получится. Мне не нужны ваши деньги, мне нужно обещание, что вы возьмёте детдом под своё крыло. Детдом как кормушка для мелкой шушеры — это вечный бардак. Сегодня Бдительный приехал водкой пацанов ломать, завтра другой приедет сигаретами и обещаниями. Потом из этих пацанов вырастут беспредельщики, стукачи, мёртвые герои и живые крысы. А я хочу, чтобы у ребят хотя бы появился шанс на то, чтобы стать людьми. Сейчас у них этого шанса нет.

Шмель медленно закивал и тихо сказал:

— Складно говорит, зараза.

Костя бросил на него взгляд, но бойцу тоже было видно, что мужик впечатлён. Семён на этот раз молчал дольше обычного. Он не был благотворителем и не собирался становиться святым с ресторанной салфеткой в руке. Но я к нему и не просить пришёл, я пришёл заключить сделку. И то, что я мог предложить лидеру ОПГ, стоило многого, если не всего того, что у Волков сейчас было.

— Допустим, — сказал Семён. — С детдомом услышал. Но сам факт, что татары полезли к железу, ещё не значит, что я сейчас подниму людей и начну беспределить. Может быть, ты сам ведёшь нас в приманку и кто-то хочет, чтобы мы ударили первыми.

Я бы удивился, если бы подобных возражений не последовало.

— Завтра они поймут, что Виктор выпал, сын выведен из игры, а старая точка пустая, — пояснил я. — Завтра они начнут чистить хвосты и собирать своих. Сегодня они думают, что играют они, и уверены, что Виктор сломан через сына. Они пока что верят, что партия почти у них.

Семён смотрел на меня, не перебивая, внимательно слушал. Это был хороший знак. Плохой знак был бы, если бы он начал объяснять мне жизнь. Хорошие игроки обычно всегда слушали, а потом решали.

— Если дадите им ночь, они выберут место сами, — продолжил я. — И тогда вы будете догонять. А догоняющий всегда платит больше.

Мне очень хотелось рассказать этому человеку, что в другой жизни, как бы странно это ни звучало, его игра закончится ровно в тот момент, когда татары нападут первыми. Хотелось рассказать, что у Волков в том девяносто третьем году не было ни единого шанса, и хотелось взять его за грудки и сказать: идиот, ты ещё и сомневаешься⁈

Но всё это время я понимал, что Семён Игоревич не был в том будущем, в котором довелось побывать мне. И ничего подобного он не знал. Более того, подобный сценарий практически никак не считывался. Нынешнее положение его группировки было на голову выше, чем нынешнее же положение татар в этой игре.

Поэтому я прекрасно понимал, почему мужик не действует сразу, а сначала пытается всё проанализировать. На самом деле уже одно то, что он не психанул, не обвинил меня во лжи и не выгнал отсюда, говорило о том, что голова у Семёна Игоревича работает как надо.

Костя медленно кивнул, сам того, кажется, не заметив. Шмель сидел тихо, но я видел, что до него дошло. Если раньше у него был разрозненный пазл, и браток не видел полной картины перед глазами, то сейчас эта картинка сложилась в единое целое. Виктор тоже понял, что его личная беда стала спусковым крючком, и назад эту штуку уже не поставить.

Семён Игоревич взял нож, подцепил им кусок мяса, но есть снова не стал. Подержал, положил обратно.

— Сильно ты говоришь, пацан, — выдохнул он.

— Как есть.

— Если войны не избежать? — продолжил он.

Я выдержал его взгляд.

— Бей первым, — заключил лидер ОПГ.

Семён несколько секунд молчал. Потом взял салфетку, аккуратно сложил её пополам и положил рядом с тарелкой. Всё. Обед для него закончился.

Мне показалось, что в его взгляде я считал, что лидер ОПГ понял: с татарами я не собираюсь договариваться. Вот это было куда сильнее, чем если бы я сказал ему истину напрямую.

— Допустим, — сказал он. — Как ты видишь развитие ситуации?

— Я считаю, что в ваших интересах собрать татар в одном месте. А там… — я развёл руками, не договаривая.

То, что я хотел сказать, и так лежало на поверхности, и лишней надобности разворачивать или дополнять эту мысль попросту не было.

— Как ты их соберёшь? — спросил Семён.

— Через Виктора, — ответил я.

Виктор, который стоял у края стола, резко повернул голову.

— Через меня?

— Через тебя, — подтвердил я.

Любые другие пояснения здесь были излишни. Виктор подошёл ближе к столу. Рука у него легла на спинку свободного стула, пальцы сжались так, что дерево тихо скрипнуло.

Шмель сидел совершенно ошарашенный от хода нашего разговора. Понятное дело, что браток меня знал, уже примерно представлял, что стоит от меня ждать, но нынешний расклад удивил и его самого.

Костя Резаный сидел мрачный, сдвинув перед собой тарелку с мясом, и слушал разговор уже совсем иначе. Понятно, что ничего хорошего от этой встречи он не ждал по определению. Всё-таки я заходил с тем посылом, что у меня на руках партия стволов. Ну и он не ожидал, что всё повернётся к обговариванию деталей войны с татарами, которая вдруг стала максимально реальной за те полчаса, что мы провели в ресторане за этим разговором.

Семён Игоревич положил локти на стол и сцепил пальцы. Он смотрел спокойно. Ничего не говорил, ожидал, что я скажу дальше, и понимал, что я ещё не закончил. Я не стал тянуть резину.

— Все карты на данную минуту у вас на руках. Легенда простая — сын жив, но всё ещё под угрозой, и Виктор хочет, чтобы пацана как можно скорее нашли, поэтому будет согласен передать товар уже сегодня. Обычная человеческая психология, татары ничего не заподозрят. Они будут слышать то, что им приятно.

Костя Резаный замер на стуле и всё-таки признал:

— Нормальный ход.

Семён посмотрел на него.

— Логика чёткая, — продолжил Костя. — Если коммерс сам звонит и суетится, они клюнут. Особенно если уже считают, что прижали его за сына.

Виктор резко повернулся к Резаному.

— Вы о моём сыне говорите так, будто это фишка на столе.

Костя хотел ответить, но я поднял ладонь.

— Сейчас он и есть фишка для них, Виктор Павлович. Для тебя он сын, для меня — пацан, которого надо оставить живым, а вот для татар — простой рычаг. Вот с этим и работаем.

Виктор молчал несколько секунд, потом убрал руку со спинки стула и кивнул.

— Я готов звонить им. Что говорить?

— Забей им стрелку в ресторане, — эти слова принадлежали Семёну.

Похоже, лидер ОПГ своё решение таки принял… Костя наклонился к Семёну и тихо назвал пару точек. Семён слушал, потом отрицательно качнул головой. Одну точку он отмёл сразу, вторую тоже. Третью предложил сам: кафе при старом Доме быта, с банкеткой во дворе и задним ходом к кухне. Костя добавил, что там рядом проходной двор, а у соседнего магазина после обеда всегда грузятся ящики. Машины там никого не удивят.

Я быстро представил место, которое тоже хорошо знал. Подходило практически идеально. Костя свой хлеб ел явно не зря.

— Хорошо, звони, — велел Семён, кивнув на телефон.

Виктор набрал номер. На этот раз рука у него уже не дрожала. Он вошёл в роль, и злость помогала ему лучше любого актёрского кружка. В трубке пошли гудки.

— Это я, — сказал Виктор в трубку. — Я готов…

На том конце заговорили резко. Виктор нахмурился, но не перебивал. Играл правильно: злой человек, которого вынуждают принимать чужие условия, сначала слушает, потом огрызается.

— Без фокусов? — переспросил он. — Ты мне про фокусы не рассказывай. У меня сын неизвестно где. А я за своего ребёнка пасть порву.

На той стороне сказали что-то такое, от чего у Виктора дёрнулось веко.

— Да, я готов передать стволы прямо сегодня. Волки уже могли начать нюхать, с той стороны недовольны, что я затягиваю сделку. Поэтому я готов передать вам стволы сегодня, — Виктор наконец озвучил татарам всю нужную информацию.

С той стороны начали что-то говорить. Татар за мальчиков я бы совершенно точно считать не стал. Это были умные и расчётливые люди в своём большинстве. Предположу, что они пытались поменять расклад и чужие планы. И, как им могло показаться, взять всю эту ситуацию с передачей стволов под контроль.

Семён слушал разговор, замерев, как статуя. Костя смотрел в стол, но я видел, что он слушает каждый вздох Виктора. Шмель тоже замер, затаил дыхание, будто боялся даже своим дыханием испортить разговор.

— Времени мало, ты сам это сказал, — заговорил Виктор после того, как собеседник в динамике замолчал. — Мне нужен сын, а вам нужны пистолеты. Либо вы начинаете поиск моего ребёнка сегодня, либо я иду к Волкам и умоляю это сделать Семёна Игоревича. Мне нечего терять, думаю, ты это понимаешь. Поэтому когда я буду готов — позвоню и вы подъедете.

Вот здесь после этих слов даже я дрогнул от неожиданности. Виктор пристегнул яйца. Он резко повысил градус разговора и цену решения. Послушай, мужик поставил татар на место, когда те наверняка попытались что-то переиграть в свою пользу. На лицах остальных присутствующих после слов Виктора застыло изумление.

Пауза стала длинной. Татарин на том конце, видимо, советовался с кем-то или просто взвешивал. Виктор стоял, как вбитый, и держал трубку у уха.

Потом я услышал, что динамик снова ожил и татары начали говорить. Виктор дослушал ответ и наконец опустил трубку.

— Согласились, — сказал он.

Семён взял аппарат из его руки и положил на стол. Несколько секунд никто не говорил. Даже Шмель молчал, хотя обычно в такие паузы ему обязательно хотелось что-нибудь брякнуть, чтобы воздух не стоял колом.

Семён Игоревич долго смотрел на ствол, который я принёс в качестве доказательства. Потом поднял глаза и посмотрел на меня. В лице его ничего не изменилось, но в глазах окончательно пропала ресторанная неторопливость. Обед закончился, теперь началась работа.

Костя медленно поднялся со стула. Шмель тоже встал, хотя никто ему команды не давал. Виктор остался возле стола, сжимая кулаки, но тоже молчал. Он сделал свой ход и теперь хотел только одного — забыть всё то, что ему пришлось пережить за последние дни.

Семён Игоревич чуть кивнул, повернувшись к Косте.

— Собирай людей. Я хочу, чтобы ты руководил всем лично. У нас есть два часа на подготовку, а потом Виктор позвонит татарам и назовет место.

Семён Игоревич отдал приказ Косте, и ресторан сразу поменялся. Ещё минуту назад на столе стояли шашлык, рюмки, тарелка с луком и помидорами на белой скатерти, и музыка за перегородкой тянула шансон про любовь.

Теперь всё это стало декорацией.

Началась работа.

Костя поднялся, достал из внутреннего кармана записную книжку с потрёпанной обложкой, раскрыл её большим пальцем и посмотрел на Семёна.

— Сколько поднимать?

— Кого успеешь, — ответил Семён Игоревич.

— Понял.

Резаный двинулся к выходу из банкетки. Один из людей Семёна у стены сразу пошёл следом.

Семён тоже поднялся из-за стола. Он перестал быть человеком, которого отвлекли на обеде. Теперь передо мной стоял хозяин стаи, который сделал выбор.

Семён застегнул пиджак и посмотрел на меня.

— Теперь стволы. Мне нужны стволы, которые можно показать татарам. Если Виктор позовёт их на встречу, а там окажется пустой разговор, они не поведутся. Они не мальчики с рынка, которым можно показать газету вместо денег.

— Основную партию в кафе тащить нельзя, — возразил я.

Костя, уже стоявший у двери, повернул голову.

— Почему?

— Потому что если там начнётся стрельба, товар останется в комнате. Один ящик покажем. Остальное — нет.

Семён чуть кивнул. Ему не пришлось объяснять второй раз.

— Разумно.

— Тогда ещё раз по моим условиям, — сказал я.

Шмель рядом тихо втянул воздух, будто я снова полез пальцами в розетку. Костя посмотрел на меня тяжело, но Семён не перебил.

— По детдому я выполню все твои требования, — заверил лидер ОПГ. — Взамен ты отдаёшь мне стволы.

Семён протянул мне руку. Я посмотрел на его ладонь. Большая, крепкая, с короткими пальцами и старыми шрамами. Я пожал её и закрепил сделку.

Семён отпустил мою руку, но взгляд не отвёл.

— И ещё одно, Валера. Ты идёшь до конца.

— В каком смысле?

— В прямом. Покажешь, где лежит товар. Потом поедешь в кафе и будешь внутри.

Шмель резко повернул голову.

— Семён Игоревич, он же пацан.

— Я вижу, — спокойно ответил Семён. — Если он нас ведёт в чистое дело, ему бояться нечего. Если там чужая ловушка, он окажется внутри неё вместе с нами.

Я посмотрел на него и понял, что спорить бесполезно.

— Двух надёжных с ним и со Шмелём, — сказал Семён. — И чтобы пацан никуда один не ходил.

— Сделаю, — ответил Костя.

Семён посмотрел на меня уже куда суше.

— Двигай, Валера. Время пошло.

Мы вышли из банкетки в коридор. Ресторан по-прежнему жил своей жизнью. Официантка несла тарелки с салатом, из кухни приятно пахло жареным луком. Костя подошёл к телефону возле стойки администратора. Старый бежевый аппарат лежал на тумбе рядом с вазой из мутного стекла. Резаный позвонил куда-то, быстро договорился.

— Машины будут через семь минут, — сказал он Семёну и повернулся ко мне. — Ты готов?

— Сначала мне нужно сделать звонок по своим делам, — ответил я. — Пары минут как раз хватит.

— Сейчас? — насторожился Костя.

— Сейчас. Этих дел звонок не касается, это личное.

Резаный покосился на Семёна, тот коротко кивнул. Разрешил. Видимо, решил, что пацану, который держит партию стволов, один звонок можно позволить. Шмель наклонился ко мне и тихо спросил:

— Кому звонишь-то?

— По собаке. Нам же сегодня надо забрать Тайсона, — пояснил я.

— Валер, вокруг война группировок собирается, а ты про собаку вспомнил?

— А когда ещё вспоминать? — улыбнулся я.

Костя махнул рукой в сторону стойки администратора.

— Звони отсюда.

Я подошёл к стойке, где стоял бежевый телефон с потёртым диском и треснувшей пластмассовой трубкой. Рядом лежала засаленная тетрадь для заказов, пепельница с окурками и пузатая ручка на верёвочке. Администраторша за стойкой, женщина с высоким начёсом, сразу сделала вид, что её здесь нет.

Я взял трубку, набрал домашний номер ветеринарши и стал ждать. Костя стоял чуть в стороне, но достаточно близко, чтобы слышать мой голос. Шмель прислонился плечом к стене и смотрел на ресторанный зал. Семён Игоревич не подошёл — видимо, решил показать, что мне доверяет.

Гудок. Второй. Третий.

На четвёртом трубку сняли.

— Алло?

— Это Валера, звоню по Тайсону.

Пауза вышла короткая, но в ней успело поместиться многое.

— Прошу прощения — скорее всего, ненадолго задержусь.

— Ненадолго — это сколько?

— Сложно сказать, — честно ответил я.

В трубке рядом с девчонкой цокнули когти по полу. Потом раздался тяжёлый собачий выдох, будто Тайсон слышал наш разговор.

— Это он? — спросил я.

— Он. Сидит у двери и ждёт…

— Скажи ему, что я приеду. И спасибо, что держишь его у себя.

Девчонка вздохнула.

— Ладно…

Я положил трубку. А через несколько минут машины братков подъехали к ресторану. Для наших нужд был выделен целый фургон — «Мерседес» бордового цвета. Мы со Шмелём залезли внутрь. На полу лежали пустые пластиковые ящики, у борта валялась рваная брезентовая рукавица. Напротив нас сел один из людей Волков, сухой мужик лет сорока с внимательными глазами. Второй устроился ближе к двери. Оба молчали и не задавали вопросов из любопытства. Прежде чем они залезли внутрь, Костя провёл своим людям короткий инструктаж.

Фургон тронулся, одновременно со двора вышла тёмная «девятка», потом бордовый «Мерседес». Передняя машина проверяла дорогу, задняя закрывала хвост. Волки работали тихо, всё было сделано разумно.

— Направо через два квартала, — сказал я водителю. — Потом мимо рынка, к старым складам.

Водитель посмотрел на меня в зеркало и ответил коротким кивком.

Фургон прошёл мимо ларьков у рынка. Я давал команды коротко, показывая, куда ехать и где поворачивать. Вскоре фургон свернул к складам.

— Здесь стоп, — сказал я, когда мы проезжали мимо люка.

Водитель погасил фары, и я вылез первым. Шмель вылез следом, сунул руки в карманы и огляделся.

Сухой мужик, косившийся всю дорогу на меня, вылез из фургона последним.

— Где?

Я указал на люк, где мы спрятали стволы.

— Вот здесь.

— Додумался же спрятать, — хмыкнул мужик. — Вроде малолетка, а ишь какой грамотный.

Я ничего не ответил. Через минуту ящики со стволами уже грузили в фургон. Тяжёлые деревянные ящики и две спортивные сумки. Обычные с виду, чёрные, с красными полосками, какие таскали челноки и все, кто хотел унести больше, чем помещалось в руках.

Сухой мужик донёс ящик, поставил его на землю и открыл. Под промасленной тканью блеснул металл. Он достал один пистолет, проверил, повернул боком, потом аккуратно положил обратно. Второй Волк открыл сумку, заглянул внутрь и тихо присвистнул.

Ещё через десять минут погрузка была закончена. На обратном пути случился момент, от которого я запереживал: на выезде из промзоны из темноты вышел милиционер с жезлом. Рядом стоял «Жигуль» с открытой дверцей, а на обочине уже стояла побитая «копейка», возле которой мялся мужик в кепке.

— Спокойно, — сказал сухой Волк.

Фургон остановился. Жезл стукнул по двери. Милиционер подошёл к окну, посветил фонарём в кабину, потом сдвинул луч ниже, к борту.

— Добрый вечер. Документы.

Водитель протянул права и бумажку на машину. Милиционер глянул, потом фонарём провёл по нам. Свет ударил мне в глаза. Я не отвернулся. Шмель рядом сидел с таким видом, будто его везли на школьный утренник читать стихи про Ленина.

— Что везём? — спросил милиционер.

— Хлебные ящики, — ответил водитель.

— Ночью?

— С утра развозка.

Милиционер постучал пальцами по борту.

— Открывай.

Сухой Волк поднялся, пригнулся под низкой крышей и вышел через боковую дверь.

— Командир, — сказал он милиционеру. — Давай поговорим.

— О чём говорить? Открывай кузов.

Сухой подошёл ближе. Второй мент у «Жигулей» повернул к нам голову. Но сухой чуть приобнял мента за плечи и отвёл в сторону. Слов было не разобрать.

Милиционер сначала держал служебное лицо, потом посмотрел на номер фургона, а потом вернул документы водителю и убрал фонарь.

— Езжайте.

Водитель принял права так аккуратно, будто ему вернули лишний год жизни.

— Спасибо, командир.

— Только по району сегодня не катайтесь. Проверка идёт.

— Поняли.

Сухой залез обратно и закрыл боковую дверь. Фургон тронулся, а я посмотрел через грязное заднее стекло. Милиционер уже махал жезлом следующей машине.

Шмель откинулся к борту и вытер ладонью пот с лица.

— Я сейчас поседею, — выдохнул он.

— Тебе пойдёт, — хмыкнул я.

Мы свернули в промзону и остановились у старого склада за магазином стройматериалов. Вывеска магазина висела криво: «Краски. Лаки. Обои». Половина букв облезла, зато замок на воротах был новый. Люди Волков открыли створки, фургон загнали внутрь. Основную часть партии перенесли в дальнее помещение, за штабели мешков с цементом и рулоны линолеума. «Контрольный» ящик оставили и накрыли брезентом.

Сюда подъехал Костя, видимо хотел лично проконтролировать разгрузку. Я прислонился плечом к холодной стене склада. Первая часть дела была сделана.

Костя достал сотовый, отошёл к воротам склада и набрал Семёна Игоревича. Говорил коротко, что именно, я не слышал, но по лицу было понятно, что разговор шёл тяжёлый. Костя закончил разговор, сунул аппарат человеку рядом и повернулся ко мне.

— План такой, — сказал он. — Виктор едет в кафе. Татарам покажут контрольный ящик. Основной товар остаётся здесь, пока всё не закончится.

Мы снова сели в фургон, на этот раз Костя поехал вместе с нами. Водитель захлопнул дверцу, вытер ладони о штаны и посмотрел на Костю.

— Куда?

— К Дому быта.

Фургон завёлся с хрипом, из трубы вылетел сизый дым. До Дома быта добрались быстро.

Кафе называлось «Уют». Вывеска висела над входом. Фасад когда-то был голубым, теперь стал цветом уставшей тряпки. Стеклянные двери у главного входа были заляпаны пальцами, возле крыльца стояла урна, полная окурков, а под стеной валялась картонная коробка из-под бананов.

Название выглядело издёвкой. Уютом здесь пахло слабо. Через приоткрытую дверь тянула музыка.

Фургон заехал во двор. Там было тесно: мусорные баки, старая «Волга», белая «девятка», стопка ящиков у заднего входа и железная лестница, ведущая куда-то на второй этаж. Соседний магазин разгружался после обеда или делал вид, что разгружался: у двери стояли пустые коробки, рядом мялся грузчик.

Костя первым делом посмотрел на главный вход, потом на часы.

— Зал чистый?

Один из братков кивнул.

— Почти. Две компании досиживают.

— Чтобы через пять минут их тут не было.

— Уже делают.

Я через мутное стекло увидел, как внутри началась обычная ресторанная суета. Официантка подошла к столику у окна, наклонилась, что-то сказала мужикам. Те сначала заспорили, потом один махнул рукой и полез за кошельком. У соседнего столика женщина в красной кофте возмущённо подняла ладонь, но к ней тут же подошёл администратор.

Через несколько минут настоящие посетители потянулись к выходу. Кому-то принесли счёт, кому-то завернули еду. Никакого шума и криков никто не поднимал.

На их места садились другие. Один мужик в помятом пиджаке устроился у стены с рюмкой и тарелкой солёных огурцов. Двое грузноватых типов заняли столик возле сцены и стали изображать подвыпивших работяг. У барной стойки появился сутулый посетитель с газетой. Газету, правда, он держал вверх ногами.

Я посмотрел на Костю.

— Красиво.

— Надёжно, — поправил он. — Красиво пусть бабы на свадьбе делают.

Костя подошёл к двум браткам и начал что-то рассказывать им, объясняя буквально на пальцах.

Что происходило в «Уюте», я понял сразу. Кафе готовили для встречи — повара, официанты, грузчики и даже уборщики были людьми Семёна. Капкан собирали так, чтобы он до последней секунды выглядел обычным кафе.

Мы прошли к задней двери. На пороге кухни стояла женщина лет тридцати пяти. На ней был чёрный фартук поверх тёмной юбки.

— Этого — в зал, — сказал Костя.

Женщина посмотрела на меня быстро, оценивающе, но вопросов задавать не стала.

— Пойдём.

Она отошла в сторону, пропуская меня на кухню. Внутри было жарко и тесно. Шкворчало мясо, на плите стояла большая кастрюля, у стены громоздились вёдра с картошкой, ящик с луком и мешок муки.

Там мне выдали форму официанта, и я переоделся. Потом подошёл к раковине. Кран закашлял, плюнул ржавой водой, потом пошёл тонкой струёй. Я вымыл руки хозяйственным мылом, вытер полотенцем и повернулся к женщине.

— Что делать?

Она сунула мне поднос.

— Ты главное под ногами не мельтеши. А если спросят, почему раньше не видели, скажешь, что первый день. У нас тут каждый второй первый день.

— Понял.

— Под мойкой место есть. Я не знаю, чего тебя такого молодого сюда принесло, но если начнётся стрельба, лезь туда. Только кастрюлю с морсом не переверни.

— Приму к сведению.

Костя подозвал меня пальцем.

— Твоя задача простая. Сам к столу не лезешь и с татарами не разговариваешь.

— А если они меня узнают?

— Тогда очень быстро станешь покойным официантом, — сказал Костя. — Так что не светись.

Я с подносом в руках, на котором были стаканы, прошёл в зал, где проводили банкеты. Двойные двери с мутными стеклянными вставками открывались плохо, одна створка цепляла пол. Внутри стояли четыре стола, сдвинутые буквой «П». На скатертях виднелись старые пятна, а поверх расставили тарелки, бутылки лимонада и две бутылки водки с целыми пробками.

Я поставил стаканы, проверил расстояние от стола до двери, потом глянул на окно. Рама была старая, краска вспухла, ручка, судя по всему, болталась. Через это окно быстро уйти мог только очень худой и очень отчаянный человек. Подоконник был широкий, на нём стоял засохший цветок в пластиковом горшке. Я переставил цветок чуть в сторону. Если кто-то полезет к окну, зацепит локтем и уронит.

Я с уже пустым подносом прошёл по банкетке ещё раз. Здесь всё уже было готово для встречи Виктора с татарами. У стойки бармен протирал стаканы серой тряпкой. Музыкант на маленькой сцене перебирал клавиши синтезатора, подбирая мелодию, которую потом всё равно никто толком не услышит. Всё это были люди Семёна Игоревича.

За такой суетой прошло время до встречи. Волки затаились. Кафе снова стало похоже на самое обычное место общепита, каких в городе пруд пруди: музыка, кислый запах разлитого пива, тарелки, подвыпившие мужики у стены. На капкан не указывало ничего.

Во двор въехала первая машина. Через стекло кухонной двери мелькнул тёмный бок «мерина». Свет фар скользнул по мусорным бакам и погас.

Я взял поднос с двумя пустыми стаканами и встал так, чтобы через коридор видеть часть двора. Следом за «Мерсом» заехала тёмная «Ауди» и «Джип».

Из «Мерса» выбрался Рахим, глава татарской ОПГ. Рахим был среднего роста, плотный, в кожаной куртке и тёмной кожаной кепке. Усы аккуратные, глаза цепкие.

Рядом с Рахимом тотчас появился Бдительный, что заставило меня напрячься — встречи с ним я не ждал совершенно точно. Но светить лицом я и не собирался, как и подходить к столу братков.

Виктор Павлович уже сидел за столом. Его привели через главный вход за пару минут до татар. Мужик выглядел так, как должен был выглядеть человек, которого прижали: злой, уставший, но собранный. Руки у отца Артура лежали на столе, пальцы были сцеплены, а костяшки белели.

Рахим вошёл, увидел коммерсанта и улыбнулся. Но сел он не сразу. Сначала осмотрелся.

— Виктор Павлович, — сказал Рахим.

— Присаживайся, — ответил Виктор.

Рахим сел напротив, но спиной к залу не повернулся. Двоих своих он оставил за плечом, ещё один сел боком к столу, чтобы видеть коридор.

— Где товар? — спросил Рахим.

Разводить длинные разговоры отец Артура не собирался. Щёлкнул пальцами, и ящик с оружием занесла внутрь охрана коммерса.

Рахим встал и подошёл к ящику, присел и провёл ладонью по крышке.

— Открывайте.

Один из татар поддел крышку, и под промасленной тканью блеснул металл.

Рахим убрал ткань и увидел стволы. Его люди чуть расслабились.

Виктор резко сказал:

— Ты товар увидел. Теперь сын.

Рахим не повернулся сразу, продолжал смотреть на ящик.

— Где остальное?

В зале что-то на миг изменилось. Музыка сперва продолжала играть. Музыкант на сцене всё так же водил пальцами по клавишам. Мужик в помятом пиджаке у стены поставил рюмку на стол. Рука у него больше не дрожала. Двое подвыпивших работяг возле сцены перестали смеяться и одновременно повернули головы. Сутулый с газетой опустил газету. Она всё это время так и была перевёрнута.

Бармен положил серую тряпку на стойку.

Один из татар у двери понял первым. Рука пошла под куртку, но за его спиной уже стоял грузчик с ящиком из-под картошки. Только ящик был пустой, а взгляд у грузчика — трезвый.

Костя появился у двери кухни.

Рахим медленно выпрямился. Улыбка с его лица ушла сразу… Бдительный тоже всё понял. Его взгляд метнулся по залу, потом… а потом глазами он нашёл меня. На секунду наши глаза встретились.

В главном проходе вырос Семён Игоревич.

Он стоял спокойно, в застёгнутом пиджаке. За его спиной у входа уже стояли двое. Ещё двое закрывали проход к кухне. Ресторан окончательно перестал быть рестораном.

Семён смотрел на Рахима.

— Остальное у нас, — сказал он.

— Остальное у нас, — сказал Семён Игоревич.

Ресторан в это мгновение замер. Музыкант ещё держал пальцы над клавишами, бармен ещё стоял у стойки с серой тряпкой, мужик у стены ещё сидел перед рюмкой. Только всё это уже было декорацией, а люди в декорации перестали играть свои роли.

Рахим среагировал первым. Глаза у него стали узкими, лицо не изменилось, но правая рука пошла к ящику со стволами, а левая рука потянулась к коммерсанту. Умный был татарин.

— Виктора! — бросил Семён.

Я уже уходил вниз, с линии между столом и проходом. Поднос в руке мешал, зато прикрывал движение. В следующую секунду бармен бросил тряпку на стойку, и из-под стойки у него показалась укороченная двустволка. Мужик с перевёрнутой газетой поднял руку из-под стола, и газета сползла на пол. Двое «пьяных» встали синхронно, словно их дёрнули за одну нить.

Первый татарин у двери полез под куртку. За его спиной оказался грузчик с ящиком из-под картошки. Ящик был пустой, и его край прилетел братку прямо в переносицу. Хрустнуло так, что я даже через общий шум услышал. Татарин отшатнулся, сел на пол и схватился за лицо.

Рахим успел шагнуть к Виктору Павловичу. Коммерсант тоже понял, что сейчас произойдёт дальше, и оттолкнулся от стола, но стул под ним зацепился ножкой за ковёр. Виктор чуть не завалился назад, а татарин рядом с ним уже тянул руку к его плечу.

Я швырнул поднос по столу. Пустые стаканы покатились, один ударился и разлетелся на осколки. Татарин отреагировал на звук, и этого хватило, чтобы человек Семёна в помятом пиджаке ударил его локтем под челюсть, потом прижал к столешнице так, что тарелка с луком подпрыгнула и перевернулась.

— Сидеть! — рявкнул кто-то из Волков Виктору Павловичу.

Грохнул первый выстрел. Один из братков Семёна у кухни дёрнулся, будто его толкнули в грудь, сделал два неверных шага и сел прямо на пол, выронив пистолет под батарею. На рубашке у него сразу расползлось тёмное пятно.

Потом грохнул второй, уже ближе к кухне. Пуля врезалась в зеркало за баром, стекло осыпалось на бутылки, и по стойке побежала водка вперемешку с осколками. Бармен выстрелил из двустволки почти сразу, и татарина у прохода развернуло боком к стене. Он схватился за живот, осел на колени и больше уже не лез никуда.

Музыкант юркнул за аппаратуру, прижав к груди свой синтезатор так бережно, будто тащил родного ребёнка из горящего дома. В углу кто-то заорал, но его тут же заткнули ударом о стол.

Я опустился ниже и спрятался за край ближайшего стола. Колено ударилось о ножку, но я удержал равновесие. Бдительный уже нашёл меня глазами. Он понял, что я здесь не официантом подрабатывал. Понял, что в этой ловушке есть мой след.

Браток стоял ближе к чёрному выходу. Место выбрал правильное: сбоку, с обзором на зал и вблизи отхода.

— Валер! — услышал я шёпот Шмеля сбоку.

Я только ладонью показал ему пригнуться ниже.

Бах!

Бах-бах!

Костя Резаный выскочил в зал. В одной руке у него был пистолет, второй он ухватил своего раненого за воротник и выдернул из прохода. Раненый матерился, пытался встать, но Костя оттолкнул его плечом к стене.

— Лежать, дурак! — рявкнул он. — Жмись к полу!

Один татарин рванул именно к кухне. Костя шагнул ему навстречу и ударил стволом по руке, потом коленом в живот. Татарин согнулся, Костя развернул его к стене и впечатал затылком о косяк. Дверь кухни хлопнула, за ней что-то загремело, повар заорал женским голосом, хотя повар был мужиком с пузом и усами. Из кухни тут же хлопнули ещё два выстрела. Один ушёл в плитку над мойкой, второй попал татарину в плечо, и его бросило обратно в зал, как мешок с картошкой.

Один из татар, худой, с лицом школьного физрука после запоя, бросился к окну. Он шёл пригнувшись, ствол держал низко. Через окно мог пролезть только такой — костлявый и отчаянный. Я как раз для него горшок и переставлял.

Локоть зацепил пластиковый край. Горшок полетел вниз, засохшая земля рассыпалась по подоконнику и полу. Худой на долю секунды повернул голову на звук, и один из Волков успел дать очередь по раме. Стекло лопнуло, худой отскочил, ругнулся на своём и упал за стол. Только упал он уже плохо: сначала на локоть, потом лицом в скатерть. Под ним сразу потекло, и белая ткань стала красной возле края.

— Окно! — крикнул я.

Костя услышал.

— Двое к окну! — гаркнул он. — Живыми сук надо брать!

Но тут уж как получалось.

Ресторан стал тесным, как школьный туалет во время драки, только вместо портфелей и кулаков здесь работали стволы и ножи.

Рахим всё ещё держался. Он успел отступить от ящика, поймал одного своего за плечо, прикрылся им на секунду и открыл пальбу. Стрелял он грамотно, коротко, через чужое плечо, не высовываясь целиком. Один Волк у входа сложился на колени и ткнулся лбом в пол, второй отлетел к стене, сбив со столика солонку и графин.

Рахим искал выход.

— Семён! — крикнул он. — Ты что творишь⁈

— Работаю, — ответил лидер Волков.

Он стоял в проходе, за его спиной двое контролировали вход, ещё один прижал к стене татарина с разбитой губой. Пуля чиркнула по деревянной обшивке рядом с плечом Семёна, выбила щепки, одна щепка прилетела ему на воротник.

— Рахима живым взять! — рявкнул он.

Я перевёл взгляд на Бдительного. Этот урод шёл боком, короткими шагами, вдоль стены к чёрному выходу. Рожу у него перекосило, кровь из рассечённой брови стекала к глазу.

Я сунул руку под стол и нащупал ножку тяжёлой пепельницы. Бдительный скользнул взглядом по мне, потом заметил Шмеля.

Шмель как раз поднялся на колено за стойкой у стены. Смотрел он в сторону кухни, где опять грохнуло, и Бдительный это увидел. В его лице появилось гадкое удовольствие. Он понял, что до меня сейчас не достать, зато можно оставить мне «подарок».

— Шмель! — крикнул я.

Поздно.

Бдительный выдернул руку из-под куртки. В руке блеснул короткий ствол. Шмель повернул голову, но остальное тело запаздывало уйти с линии огня. Я швырнул пепельницу.

Попал в кисть. Ствол в руке Бдительного дёрнулся, выстрел сорвался вверх и в сторону, штукатурка посыпалась прямо на стол с шашлыком. Шмеля всё равно зацепило: его крутнуло, он ударился плечом о стойку и сполз вниз, хватая воздух открытым ртом. Куртка у него на рукаве разошлась, ткань быстро темнела.

Я прыгнул следом и врезался плечом Бдительному в бедро. Нога у него поехала, но сам он не упал. Ударил меня сверху рукоятью по спине. Воздух вышибло, в глазах мигнуло белым, зато я уже держал его руку обеими ладонями. Ствол смотрел куда угодно, только не в Шмеля.

— Сука малолетняя! — выдохнул Бдительный.

Я не ответил и крутанул его кисть вниз. Шмель с пола ударил Бдительного ногой в колено, Бдительный качнулся. Костя увидел нас и рявкнул:

— Валер, вниз!

Я ушёл вниз сразу. Костя стрелять не стал, потому что я висел почти на линии поражения. Вместо этого швырнул в Бдительного стул. Стул ударил по плечу, Бдительный отшатнулся к чёрному выходу и выдернул руку из моего захвата. Пистолет остался у него, но времени добивать Шмеля уже не было.

Рахим в этот момент снова выстрелил из-за стола, и зал ответил сразу с трёх сторон. Лампа над проходом лопнула, свет моргнул, ресторан на секунду провалился в рваную полутьму. Бдительный этим и воспользовался.

Он плюнул кровью мне под ноги.

— Я тебя найду.

И рванул к двери. На ходу ударил плечом официанта, который полз к выходу, прикрылся им на секунду и выстрелил назад почти вслепую. Пуля прошла над моей головой и врезалась в стену так близко, что мне на шею посыпалась известка.

Шмель, сидя на полу, прижимал ладонь к боку и смотрел на меня. Глаза у него были дикие и злые. Он хотел что-то сказать, но только кивнул благодарно.

— Ползи к стене, — бросил я ему.

— Сам ползи, командир хренов, — сипло ответил Шмель, но к стене всё-таки ушёл.

Бдительный уже был у чёрного выхода. Дверь распахнулась, внутрь ворвался холодный воздух. Я успел подняться и броситься следом, но между нами влетел татарин с ножом. Лицо у него было белое, рот раскрыт, глаза гуляли. Он пробивался наружу, как крыса из горящей помойки.

Я ушёл от ножа, поймал его запястье и ударил коленом в живот. Он согнулся, но нож не отпустил. Тогда я вдавил его руку в край стола. Нож звякнул о тарелку, по белой скатерти расползлось красное пятно от раздавленного помидора.

— В сторону! — крикнул Костя.

Я толкнул татарина к нему. Костя принял его как мешок картошки, втащил лбом в переносицу и швырнул к стене. На секунду проход открылся.

Я выскочил к чёрному выходу.

Во дворе стояла машина с работающим мотором. Старенькая тёмная «девятка» вся в грязи, с одной фарой тусклее другой. За рулём сидел… Лёха.

Сука, а!

Он явно не появился здесь случайно. Он ждал и держал машину на отходе. В зал его не взяли, за стол не посадили, для этого у него рожа ещё не доросла. Но этот сукин сын мыслил на два шага вперёд.

Бдительный уже летел к машине, прижимая руку к боку. Лёха тотчас распахнул пассажирскую дверь.

— Давай! Давай! — сорвался он на визг. — Быстрее!

Я остановился у порога. До них было шагов пятнадцать, может, меньше. Между нами стояли мусорные баки, лужа и чужая машина, припаркованная у забора. Пистолета у меня в руках не было. Бежать дальше означало открыться под выстрел.

Лёха увидел меня.

Физиономию предателя перекосило от злости, страха и узнавания. Мне показалось, там же мелькнула жалкая надежда, что я ничего не понял. Надежда сдохла быстро. Он понял, что я видел всё.

— Лёха! — крикнул я.

Он поёжился, как от пощёчины.

Бдительный ввалился на сиденье, схватился за дверь и повернул ко мне лицо. Сквозь кровь и грязь он улыбнулся.

— Где Игорь? — рявкнул я.

Лёха дёрнулся, но Бдительный уже поднял ствол. Я ударил ногой по ближайшему баку. Железная туша поехала по мокрому асфальту с грохотом. Второй бак зацепил первый, по земле посыпались пакеты, бутылки и картофельные очистки. Выезд перекосило мусором и железом.

Бдительный выстрелил из машины.

Пуля ударила в кирпич рядом со мной, осколок полоснул по щеке. Я ушёл за косяк, тут же снова выглянул и пнул второй бак сильнее. Тот покатился прямо под морду «девятки».

— Дави! — заорал Бдительный.

Лёха вцепился в руль, лицо у него стало белым. Машина рванула, ударила бак бампером, подмяла его и пошла боком, визжа резиной по грязи. Бдительный снова высунул руку и пальнул почти вслепую. На этот раз пуля пробила дверной косяк у меня над плечом.

Я успел увидеть не весь номер. Только кусок. Ещё запомнил, что правая задняя дверь была другого оттенка, а на стекле болталась кривая наклейка. Потом «девятка» выскочила к арке, задом ударила второй бак, раскидала мусор по двору и ушла к улице с воем мотора.

Я постоял у косяка ещё секунду. В щеке саднило от кирпичного осколка, в ушах звенело, из ресторана тянуло порохом вперемешку с жареным мясом. Бежать за машиной было глупо. Догнать я её не мог, а получить пулю в спину — запросто.

Бдительный ушёл. Лёха увёз его. Это я видел сам.

Значит, теперь надо было понять, куда.

Я вернулся в ресторан пригнувшись. Волки собирали стволы, оттаскивали раненых от проходов, живых татар клали лицом в пол и стягивали руки ремнями. Передний вход закрыли изнутри, шторы задёрнули, бармену сунули полотенце, чтобы он прикрыл раненое плечо, и приказали сидеть тихо. Музыкант выглядывал из-за колонки, трясся, как осиновый лист.

Семён Игоревич стоял у центрального прохода с пистолетом в руке. Пиджак у него был порван на плече, на воротнике белела штукатурка, но сам он уцелел. Рядом двое его людей держали Виктора Павловича у стены.

Рахим сидел у перевёрнутого стола, лицом к стене. Один Волк держал его под стволом, второй затягивал ему руки ремнём. Рахим молчал и смотрел в пол. Даже связанный, он выглядел опасно. Такой человек не сдавался, просто ждал другой минуты.

Костя стоял у кухни — он пнул нож под стойку и присел возле татарина, который пытался уйти через служебный выход. Татарин был живой, злой и напуганный. Лицо разбито, губа распухла, дыхание хриплое.

— Живых проверить, — распорядился Семён.

Один из его людей перевернул татарина у сцены носком ботинка. Тот застонал и попытался сунуть руку под себя. Его сразу ударили по запястью, и из ладони выпал маленький нож с чёрной рукоятью.

Шмель стоял у стены и морщился. Куртка у него сбоку разошлась, ткань порезало или прожгло, но крови было мало. Он попытался достать сигареты, увидел, что пачка размялась, и посмотрел на неё с разочарованием.

— Живой? — спросил я.

— Разочарован? — буркнул он и сунул пачку обратно. Глаза у него всё ещё бегали по залу.

Виктор Павлович попытался подойти к Семёну, но один из Волков удержал его за локоть.

— Руки убрал, — сказал Виктор.

— Стоять, — коротко ответил тот.

Я подошёл к одному из братков из числа татар. Костя уже держал его за волосы и приподнимал окровавленное лицо.

— Как зовут? — спросил Костя.

Татарин плюнул ему под ноги.

Костя посмотрел на плевок, вскинул бровь и вернул взгляд на братка.

— Пошёл ты, — процедил тот.

Костя ударил его ладонью по уху. Удар был короткий, но татарина сразу перекосило, и дышать он стал чаще.

— Где Бдительный?

Татарин усмехнулся разбитым ртом.

— Не знаю.

У кухни кто-то застонал. Один из Волков крикнул:

— Костя! Этот кровью захлёбывается!

Костя зло посмотрел туда, потом снова на татарина.

— Сейчас вернусь, — сказал он. — И лучше тебе за это время стать умнее.

Он отпустил волосы татарина и поднялся. Семён коротко повёл глазами в сторону кухни. Костя понял без слов и пошёл туда, перешагивая через битые тарелки, лук и чью-то кепку. Ресторан вокруг снова зашевелился: Волки стаскивали раненых к стенам, собирали оружие, закрывали вход, кто-то тащил мёртвого от окна за ноги, оставляя тёмный след по полу.

Татарин остался возле меня. На него сейчас почти никто не смотрел. У каждого в зале была своя работа.

Я присел рядом. Осколки стекла хрустнули под подошвой. Татарин перевёл на меня глаза и на секунду задержал взгляд. Вот тут он себя и выдал. Ему было страшнее видеть меня, чем Костю. Костя для него был обычной взрослой болью. Я был странной ошибкой в раскладе, из-за которой всё поехало криво.

— Знаешь, — едва слышно сказал я.

Он отвёл глаза.

Я поднял с пола толстый осколок стакана. Хорошее ресторанное стекло, тяжёлое, с тупым краем и одним острым зубом. Поднёс к щеке братка.

— Мне нужен адрес.

— Какой адрес?

— Где у Бдительного малина.

Он облизал кровь с губы.

— Не знаю я.

— Тогда вспомни, где детдомовский.

Браток часто моргнул.

— Какой ещё детдомовский?

Он явно не понял, о ком речь.

— Мелкий. Наглый. С вашими недавно тёрся. К Бдительному мог прибиться.

На описании у братка дёрнулся глаз.

Он посмотрел в сторону Рахима. Рахим сидел у перевёрнутого стола под стволом, лицо у лидера татар было каменное. Помочь своему он сейчас не мог, да и вряд ли собирался. У них там тоже, видимо, дружба была по прейскуранту.

— Где? — повторил я.

— Старый цех, — быстро сказал татарин. — За автобазой. Подсобка там. Бдительный туда должен был уйти, если всё сорвётся.

— Кто там?

— Бдительный. Детдомовский этот. Может, ещё…

Он осёкся.

Я не отвёл от него глаз.

— Ещё кто?

— Не знаю.

Я прижал стекло. На щеке появилась тонкая красная нитка.

— Ты сам сказал: ещё. Кто ещё?

Татарин сглотнул.

— Да пацан там.

У меня внутри всё сжалось, но лицо осталось спокойным.

— Какой пацан?

— Откуда я знаю какой? Русый. Детдомовский тоже, что ли. Сам пришёл. Того первого искал… ну его и скрутили.

Шмель стоял у стены, прижимая ладонь к боку. Я видел краем глаза, как он перестал возиться с пачкой сигарет и поднял голову. Услышал. Понял. И промолчал.

Я чуть сильнее прижал стекло.

— Пацан живой?

— Живой был! — быстро выдохнул татарин. — Когда я видел, живой был. Бдительный его держал. Клянусь!

Я убрал стекло и поднялся.

Внутри всё скрутило. Ресторан ещё шумел: раненые стонали, матерились, Волки волокли раненых к заднему выходу. Всё это стало фоном.

Игорь пошёл за Лёхой… И попался.

Шмель подошёл ко мне, морщась от боли. Глаза у него были злые, но говорил он тихо.

— Ты один на адрес идти собрался?

— Игоря должны забрать свои.

Шмель выдохнул через зубы.

— Ты больной.

Шмель посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Я не слышал про пацана, — сказал Шмель.

Я посмотрел на него. Он криво усмехнулся и прижал ладонь к боку сильнее.

— Спасибо.

Шмель поморщился и выругался себе под нос.

— Валера, — позвал Семён Игоревич.

Я повернулся. Семён стоял у центрального прохода. Пистолет он уже убрал, но от этого спокойнее не стало. Рядом с ним были Костя и ещё двое Волков.

Семён смотрел на меня так, будто прикидывал цену вещи, которую вроде бы не собирался покупать, но уже понимал, что она может пригодиться.

— Ты полезный, Валера, — сухо сказал он. — Переходи ко мне. Подумай. Из тебя толк будет.

Я встретил взгляд Семёна.

— Нет.

Семён несколько секунд просто смотрел на меня, потом повернул голову.

— Костя.

— Да.

— Детдом не трогать. Пацанов оттуда не цеплять и в дела не тянуть. Татары, скорее всего, попробуют ударить в ответ, поэтому поставь наших возле детдома, — приказал лидер ОПГ.

Костя сразу кивнул.

— Понял.

Семён повернул голову к остальным.

— Все поняли?

Братки ответили коротко и единогласно.

Семён снова посмотрел на меня, и его губы дрогнули по краям, но улыбкой это назвать было нельзя.

Костя тем временем оглядел зал, задумчиво прикусив губу.

— Так, ну что, сейчас здесь уборка начнётся, и малолеткам на ней делать нечего, — сказал он мне.

Я пошёл к выходу, прежде обнявшись со Шмелем. За спиной Волки остались в закрытом ресторане — передний вход заперли, раненых грузили через задний двор, живых татар вязали у стены, мёртвых оттаскивали подальше от окон.

Всё это стало для меня чужим шумом.

Сейчас все мои мысли были про старый цех за автобазой. В цехе был Бдительный. С ним был Лёха…

И Игорь… Мой друг был у них.

До детдома я добрался уже после отбоя.

У ворот детдома светилось одно окно на первом этаже. В остальном корпус стоял тёмный, облезлый, со старой, во многих местах сошедшей штукатуркой. Раньше он казался мне большим серым ящиком, куда скидывали тех, кому дома места не нашлось. Теперь я смотрел на него как на двор, который нельзя отдавать.

Я остановился, с минуту молча смотрел на главный корпус. На моей одежде ещё держался ресторанный запах: дым, мясо, порох, чужая кровь и дешёвый одеколон. Эти запахи в детдом тащить не хотелось, но выбора у меня сегодня вообще никто не спрашивал.

Во дворе у забора шевельнулась тень. Пацаны явно не спали. У ворот первым появился Шкет. Он выскочил из темноты, как крыса из-под сарая, худой, потрёпанный, с глазами размером с пятирублёвые монеты.

— Валера! — обрадованно прошипел он. — Ты где был? Тут такое говорят!

— Тише, брат, — попустил его я.

— Да я тихо…

Из-за спины Шкета вышел Копыто. Большой и сонный. За ним держался Очкарик, на носу криво сидели очки, один глаз щурился. Чуть дальше маячил Клёпа. Рашпиль тоже был тут — руки в карманах, лицо каменное, но глаза выдавали: тоже не спал и тоже ждал.

— Игорь? — спросил Копыто.

— Живой.

Слово прошло по ним, как ток по мокрой проволоке. Шкет открыл рот, Клёпа перекрестился каким-то кривым детдомовским движением, Очкарик поправил очки обеими руками.

— Где он? — спросил Рашпиль.

— У Бдительного.

Копыто среагировал первым и, выйдя вперёд, решительно бросил:

— Тогда пошли!

— Если Игорь у этого… — сорвался Шкет.

Я поднял руку, и он захлопнул рот.

— До вас уже дошли слухи? — спросил я.

Клёпа закивал первым.

— Говорят, татарам наваляли. Волки поднялись. У ресторана пальба была. Там машины, стволы, говорят, Рахима самого…

Пацаны начали галдеть, перебивать друг друга. Я смотрел на них. Лица у пацанов были испуганные и возбуждённые. Они видели только верхушку айсберга… Для них это выглядело красиво и желанно. И круто, конечно же.

Пацаны продолжали спорить, а Рашпиль вдруг посмотрел за моё плечо и нахмурился. Там, у дороги, появилась тёмная машина. Подъехала, водитель выключил фары и мотор. Я отчётливо увидел в тачке двух мужиков и сразу понял — приехал «патруль» от Семёна Игоревича.

Остальные пацаны тоже заметили.

— Это кто? — сразу напрягся Шкет.

— Волки, — ответил я.

Клёпа вытянул шею.

— А на фига?

— А на фига — пойдёмте в штаб и там обсудим, — улыбнулся я.

Пацаны продолжали галдеть. Мы пошли в штаб, а один из Волков, увидев меня, вскинул руку. Я ответил братку кивком.

— А если они потом захотят… ну, прессануть? — поинтересовался Шкет, то и дело оборачиваясь на тачку с братками.

— Не захотят, — заверил я.

— Откуда знаешь?

— Потому что у меня с их главным, Семёном Игоревичем, договорённость есть, — объяснил я.

— У тебя… ни хре-на се-бе…

Клёпа, прекрасно всё слышавший, нервно хихикнул и сразу прикрыл рот. На крыльце скрипнула дверь. В проёме появилась Зина в сарафане, поверх которого накинула вязаную кофту. Волосы у неё были собраны кое-как, лицо сонное.

— Валера, — прошептала она. — Что происходит?

— Всё по плану, Зинаида Игоревна, — ответил я.

Ещё недавно Зина бы устроила мне форменный разнос. Но сейчас она понятливо кивнула и перекрестила меня. В это время многое в принципе держалось на вере, потому что ничего другого у людей попросту не было.

— Храни тебя Господь, — шепнула она.

— Отдыхайте, Зинаида Игоревна, я потом всё расскажу.

Заведующая коротко кивнула, скользнула взглядом по машине Волков, которую заметила. Но больше ничего не сказала — вернулась в корпус. Всё правильно, помочь чем-то сейчас Зина попросту не могла.

Мы прошли в штаб, и я посмотрел на пацанов. Копыто стоял крепко, скрестив руки на груди, Рашпиль держал руки в карманах, но я видел, как его пальцы там сжались в кулаки. Шкет переступал с ноги на ногу. Клёпа втягивал голову в плечи. Очкарик то и дело поправлял очки, хотя поправлять там уже было почти нечего: одна дужка держалась на нитке, линза была в царапинах.

Все они были родные. Свои.

— Значит так, пацаны, — сказал я. — Сейчас будим старших. Младших не трогать, пусть спят.

Через десять минут в штабе собрались почти все старшие. В футболках, в растянутых свитерах и стоптанных тапках. Сонные, злые, перепуганные и возбуждённые.

— Настало время определиться, пацаны, — начал я.

Гул стих сам собой.

— Сегодня вокруг нас бурлит взрослая грязь. Стволы, братки… — я вздохнул. — Для многих это выглядит красиво. Будто кто сильнее, тот и прав. Будто если у тебя в кармане нож, за спиной братва, а на лице наглая рожа, то жизнь удалась.

Шкет опустил глаза. Клёпа сглотнул. Рашпиль у двери тихо кашлянул.

— Так вот, слушайте внимательно, я уже говорил вам однажды это и повторю сейчас. Всё это шелуха. Криминальная шелуха. Она блестит только издалека. Вблизи там страх, предательство, тюрьма и мать у ворот зоны с передачкой. У кого мать есть. А у нас родителей нет, и никто даже передачку не принесёт.

Пацаны внимательно слушали.

— Я не хочу, чтобы вы туда лезли, — я обвёл всех присутствующих взглядом. — Ни один. Понятно?

— Понятно, — буркнул кто-то.

— Громче.

— Понятно, — ответили уже несколько голосов.

Я помолчал, а потом заговорил снова.

— У каждого из вас есть шанс прожить жизнь по-своему. Не так, как вам Бдительный скажет или братва поманит. Вы сами решите, кем быть по жизни.

Я посмотрел на Очкарика.

— Ты мечтаешь стать инженером. Думаешь, я не вижу, как ты всякую рухлядь разбираешь и обратно собираешь? У тебя голова работает. Значит, будешь учиться. Будешь чертить, считать, строить, а не замки вскрывать для чужих машин. Будешь нормальные вещи делать.

Очкарик смутился и поправил очки. Я знал о желании пацана. Слышал в своё время, что его отец был инженером. Потом погиб вместе с матерью в аварии, пацан хотел пойти по его стопам. Вот только возможности для этого не было никакой… до недавних пор.

— Там поступить надо… — смущённо возразил он.

— Поступишь. Не с первого раза, так со второго. Не хватит знаний — подтянешь. Не хватит денег — найдём. Только башку свою в подворотне не оставляй.

Я повернулся к Копыту.

— Ты, здоровяк, всю жизнь думаешь, что у тебя главное кулаки. Ошибаешься, брат. У тебя главное — выдержка. Ты можешь держать удар, держать слово и держать рядом слабого, если не будешь превращаться в тупую кувалду. Из тебя нормальный мастер выйдет. Сварщик, слесарь, водитель, тренер — кто угодно, где сила нужна вместе с головой.

Копыто нахмурился. Я видел, что ему приятно слышать эти слова. В Копыто никто не верил… да ни в кого из здесь присутствующих не верил никто, кроме меня. Он задумался, подумать ему было над чем.

Я перевёл взгляд на Клёпу.

— Ты, Клёпа, всю жизнь выкручиваешься. Врёшь, юлишь, первым чувствуешь, где опасность, и первым хочешь слинять.

— Спасибо, Валер, — обиженно сказал Клёпа. — Прямо поддержал.

— Дослушай. Такие, как ты, становятся хорошими торговцами, снабженцами, посредниками. Ты людей чувствуешь. Цену чувствуешь и опасность чуешь раньше других.

Клёпа замер. Даже рот раскрыл от удивления.

— Я могу это, — растерянно прошептал он.

— Можешь.

Я перевёл взгляд на Шкета.

— Ты мелкий, быстрый и глазастый. Из тебя мог бы выйти нормальный репортёр, следователь, участковый…

— Я ментом не буду, — сразу перебил Шкет.

— Тогда будь тем, кто ментов заставляет работать? — я вскинул бровь.

Пацаны засмеялись, а Шкет довольно расплылся в улыбке.

— Это можно.

Я говорил с каждым. Каждого хвалил, поддерживал, объяснял, что лично для него возможна другая жизнь помимо всего того барахла, что предлагал криминал. Пацаны слушали, соглашались…

Когда я закончил, то снова посмотрел на всех.

— Я договорился с Волками. У нас будет поддержка. Но свою жизнь вы должны строить сами и без криминальной шелухи.

Я вытянул руку перед собой ладонью вниз.

— Сейчас мне нужно слово. Слово пацана. Я хочу, чтобы вы мне пообещали, что будете жить людьми. Сейчас у вас для этого есть все возможности.

Первым подошёл Копыто. Положил свою тяжёлую ладонь на мою.

— Обещаю.

Следом Рашпиль. Его рука легла сверху.

— Обещаю.

Очкарик подошёл третьим, неловко, будто боялся занять чужое место.

— Обещаю.

Шкет сунул свою ладонь.

— И я обещаю.

Клёпа замялся. Пацаны посмотрели на него. Он вздохнул и положил свою руку сверху.

— Обещаю, — твёрдо сказал он.

Потом потянулись остальные. Руки ложились одна за другой, и в какой-то момент этот облезлый штаб перестал быть комнатой с битым шкафом и старым столом. Он стал местом, где пацаны впервые выбрали быть людьми.

— А теперь правило, — подвёл я черту. — Простое. Один за всех.

— И все за одного, — ответил Копыто.

— Один за всех, — сказал Рашпиль.

— И все за одного, — подхватили остальные.

Я убрал руку. Этого мне было достаточно. Я видел, что в глазах пацанов начали тлеть искры, искры надежды, которой раньше ни у кого из них не было.

Пацаны галдели, переговаривались друг с другом. Каждый проживал этот миг по-своему. Да, скорее всего, они ещё не понимали, что с этого момента их жизнь могла стать другой. Но я верил, что Семён Игоревич сдержит слово.

А ещё я верил, что пацаны сумеют воспользоваться тем шансом, который я для них раздобыл сегодня.

Я дал короткую команду расходиться, а в штабе оставил лишь своих самых близких соратников — Копыто, Рашпиля, Очкарика, Шкета и… Клёпу.

Всем пятерым я коротко пояснил расклад по Игорю. Пацаны сразу изменились в лицах. Очкарик поправил очки и молча кивнул.

И тут началось самое интересное.

Пацаны полезли по карманам, за пазухи, под лавки, к шкафу, к старому ящику с хламом, который раньше считался хозяйственным имуществом, а теперь внезапно оказался складом вооружения бедного партизанского отряда.

Шкет первым вытащил складной ножик с облезлой красной ручкой. Такие продавали у вокзала рядом с брелоками, батарейками и жвачкой.

Копыто достал из-под лавки деревянную ножку от сломанного стула. Тяжёлую, лакированную, с ржавым шурупом на конце.

Рашпиль достал короткую металлическую трубу, обмотанную тряпкой у конца.

Очкарик выложил на стол маленький фонарик с мутным стеклом. Клёпа вытащил заточку из какого-то прутка.

— Мы готовы, — отрезал Рашпиль.

Зина снова появилась на крыльце, когда мы вышли из штаба. В руках у неё была алюминиевая кружка. Видимо, хотела попить воды или чая, но забыла, зачем вышла. Детдом за её спиной молчал. За тёмными окнами спали младшие, старшие притворялись, что спят.

Теперь уже Зина молча перекрестила всех нас. Копыто смутился. Шкет тоже попытался перекреститься, запутался в руках и сделал вид, что чесал грудь. Очкарик просто поправил очки. Клёпа тихо выдохнул, а Рашпиль улыбнулся.

Мы двинулись от ворот к дороге. У чужой машины Волков браток проводил нас взглядом, но не окликнул.

Детдом остался за спиной — старая коробка с облезлой штукатуркой, холодными коридорами и пацанами, которых слишком долго считали ничьими.

До старой автобазы мы шли дворами.

Копыто шёл рядом со мной. Шкет семенил чуть впереди, замирал у каждого угла и оглядывался так усердно, что однажды чуть не врезался лбом в бетонный столб. Клёпа держался поодаль и тоже контролировал каждый шорох. Пацана буквально распирало от гордости, что я взял его с собой.

Очкарик смотрел под ноги, явно размышляя о моих словах про инженера… Рашпиль замыкал строй, металлическая труба под его курткой иногда тихо стукала о пряжку ремня.

Мы миновали кирпичный гараж с облупленной надписью «ШИНЫ» и свернули к пустырю. Справа тянулся ржавый забор из листового железа, слева стояла длинная низкая постройка с выбитыми окнами. Внутри темнела старая мастерская, на полу блестели лужи, у стены лежали покрышки, какие-то ящики и старый холодильник с оторванной дверцей. Забавно, что в девяносто третьем такие места ещё не называли заброшками.

За пустырём виднелись синие ворота. Краска на них облезла большими чешуйками, внизу металл пошёл рыжими пятнами. Сбоку торчала железная дверь с косо прибитой табличкой, на которой когда-то было написано что-то про склад, но теперь остались только две буквы и дырка то ли от пули, то ли от гвоздя.

Я посмотрел на дверь. Ворота были слишком тяжёлые для тихого входа. Войти через железную дверь сбоку выглядело задачей проще, но около неё земля была хорошо так притоптана. Похоже, что это и был «центральный вход».

Я показал на правую сторону здания. Там между цехом и забором оставался узкий проход, заваленный покрышками и битым кирпичом. В конце темнело маленькое окно, рама криво висела на одной петле.

— Проверь, — я указал на окно Шкету. — Если кто выйдет — дашь сигнал.

Пацан сорвался с места и побежал, пригнувшись и смешно перебирая ногами. Смешно, но быстро.

— Рашпиль, ты остаёшься у прохода между цехом и забором. Если Шкет маякнет, что кто-то полез наружу, встречаешь.

— Приятно, что мои таланты ценят, — усмехнулся пацан.

— Копыто, пойдёшь со мной. Очкарик — стой на шухере на подъезде. Вон там, — я указал точку.

Мы с Копытом двинулись вдоль стены. Под ногами хлюпала грязь, попадались ржавые гайки, стекло, обрывки проволоки и старая тряпка, пропитанная маслом. В одном месте у стены лежал фантик от «Турбо». Я на автомате заметил его и пошёл дальше. Потом остановился.

— Что? — шепнул Копыто.

Я показал на фантик. Он лежал свежий, яркий, почти сухой, хотя вокруг всё было мокрое. Вот такая подростковая забава смотрелась здесь абсурдно… вот только фантик был из коллекции Игоря.

Шкет уже подполз к раме. Сначала он хотел сразу поднять голову, но я щёлкнул пальцами. Он замер, потом вытащил из кармана маленькое зеркальце. Откуда взял — спрашивать было поздно. Наверное, у девчонок стащил или нашёл. Он поднял зеркальце к углу рамы, поймал темноту внутри и сразу опустил.

— Чисто, — прошептал он.

Мы с Копытом пролезли через окно. Окно порезало рукав, царапнуло ладонь, но я оказался внутри на бетонном полу. Света здесь почти не было. Однако из дальней комнаты виднелась жёлтая полоска под дверью…

Мы с Копытом переглянулись.

— Он там? — шепнул Копыто.

Я молча кивнул. Подошёл к двери, прислонил ухо и напрягся. Из-за двери слышались голоса.

— Его надо мочить и валить. Я знаю Валеру, он придёт сюда, — это был голос Лёхи, от которого у меня по спине пробежал холодок.

Лёша предлагал убить Игоря…

— Времени нет! — шипел он.

— Так убей его, — предложил Бдительный. — На хер ты меня лечишь! Душка хватит?

Если убрать за скобки всю мерзость этой ситуации и то, что творил Лёха, которого называли братом, я прекрасно понимал — душки у него хватит. Поэтому ничуть не удивился, когда из-за двери послышалось:

— Убью, дай сюда ствол…

Дальше я уже не слушал — достал ствол, который принёс с собой.

— Заходим.

Я толкнул дверь плечом и сразу увидел Игоря. Он сидел у трубы, руки связаны спереди, губа разбита, под глазом наливался синяк. Грязный, бледный, но живой. Игорь увидел меня и дёрнулся, будто хотел подняться, но верёвка не дала.

Бдительный стоял у дальней стены. Куртка на нём была распахнута, рубашка порвана, а один глаз заплыл кровью. Сейчас он совершенно не походил на того братка, который держал в страхе наш детдом. Теперь это был обычный урод, который вдруг понял, что его жизнь покатилась по наклонной. Даже не покатилась — понеслась кубарем.

Но в руке у него был пистолет, который он как раз собирался передавать Лёхе.

Но вместо этого урод чуть довёл дуло ствола до головы Игоря.

Лёха, увидев нас, медленно опустил руку, которой хотел забрать пистолет у братка. Он выглядел хуже всех. Бдительный был ранен, Игорь избит, а Лёха был пустой. Лицо серое, губы сухие, глаза бегают. В руке у него был нож. Когда он увидел меня, первым побледнел именно он.

— Ну что, — сказал Бдительный и сплюнул кровь на пол. — Дошёл, малой. А я тебя ждал!

— Дошёл, — согласился я. — Ты адрес плохо прячешь.

Бдительный криво улыбнулся.

Игорь дёрнулся у трубы.

— Валер, Лёха…

— Молчи, — сказал я.

Лёха вздрогнул от моего голоса. Бдительный заметил это и усмехнулся.

— Видишь, Игорёк? Свои пришли. Красиво, чёрт возьми. У вас кружок самодеятельности, да⁈

Бдительный неплохо держался, учитывая то положение, в котором оказался. Я понимал, что этому уроду попросту нечего терять и ждать от него можно было всё что угодно.

— Кружок закрытый, — холодно ответил я. — Ты тут лишний.

Бдительный поднял ствол чуть выше.

— Ещё шаг, и твой Игорёк ляжет. Потом поговорим. Ты свой ствол опусти, да?

Я посмотрел на Игоря, потом на Лёху. Лёха отвёл глаза. Всё, что надо было понять, уже отображалось у него на лице: терять ему тоже было нечего. Он сделал ставку некоторое время назад, как ему казалось, верняковую. И надо сказать, что чуйка у Лёхи сработала как надо, он, похоже, почувствовал, что татары сожрут Волков. Но на этот раз ставка не сработала. Лёха не учёл, что в этом раскладе появлюсь я…

Разговаривать с этим человеком мне было не о чем.

Бдительный хрипло рассмеялся.

— Я же говорил, он придёт. Думал, с Волками. А он с детским садом!

Бдительный перестал смеяться. Он посмотрел на Игоря.

— Этот тоже сам пришёл. Лёху искал. Такой гордый был, пока по зубам не получил.

Игорь сжал кулаки, верёвка скрипнула.

Лампа под потолком мигнула. На ящиках у стены стояла бутылка воды, рядом валялись окурки, бинт с кровью и старая телогрейка. У Бдительного под ногами была дорожная сумка. Значит, собирался уходить, мы пришли вовремя.

Лампа под потолком моргнула, и комната на секунду стала похожа на старую фотографию из милицейской папки: Бдительный у дальней стены со стволом, Лёха рядом с ножом, Игорь у трубы с разбитой губой и Копыто сбоку у косяка.

Всё было тесно, грязно и очень близко.

Бдительный повернул голову и посмотрел прямо на меня… он держал пистолет уверенно, хотя рука у него заметно дрожала. Кровь из рассечённой брови уже подсохла полосой, губа была разбита. Вид у него стал хуже, чем в ресторане, но опасности меньше не стало. Но я подметил одну важную деталь — нет-нет, а он поднимал пистолет выше. Сил у братка практически не осталось, и ему приходилось прилагать усилие, чтобы удерживать пистолет.

Я это тотчас отметил про себя.

— Ствол убери… — зашипел браток.

Отвечать я ему ничего не стал, как и убирать пистолет. Время для разговоров уже закончилось. Да и сейчас это самое время работало уже против братка.

— Ствол убери, сука, кому говорю, — снова процедил он.

Я снова ничего не ответил. Понимал, что стрелять он не станет — сразу после выстрела получит свою пулю в лоб уже от меня. Так что на угрозы я просто не реагировал и пистолет не опустил.

Я ждал…

Ждал, когда этот урод устанет окончательно. И понимал, что ждать осталось совсем недолго. Браток это тоже понимал и, видя, что я не ведусь, начал сменять собственную пластинку.

— Валера… — выдавил он. — Это всё неправильно… всё могло сложиться совсем иначе. Ты же понимаешь, что Волки с тебя не слезут…

Я слушал вполуха. Сейчас мне был совершенно не интересен весь тот мусор, который исходил из его рта.

Я ждал.

Бдительный снова заставил себя выровнять руку, когда ствол пошёл вниз.

— У меня есть бабки, — продолжал он. — Дохрена бабок, я знаю, где татарский общак. У меня тачка за углом, мы можем свалить прямо сейчас, все вместе, забыть все наши недоразумения и зажить как короли. Я тебе клянусь, что Волки тебя кинут…

Наверное, именно этого момента я так долго ждал. Момента внутреннего слома братка, его унижения и страха. Но, глядя на Бдительного, я вдруг понял, что его слом не приносит мне никакого удовольствия.

Единственное, что я хотел сейчас, — поставить во всём этом точку.

Руку братка начала пробивать крупная дрожь. Пистолет опускался всё ниже и ниже, но каждый раз он возвращался обратно. Я не стрелял — дуло ствола, опускаясь, упиралось в грудь Игорю. Любой шальной выстрел братка мог убить пацана.

Я ждал…

И я дождался.

Наконец дрожащая рука Бдительного опустилась ниже. Ниже груди Игоря, и Бдительный попытался перехватить пистолет второй рукой.

Не успел.

Потому что ровно в этот момент мой палец нажал крючок спускового механизма…

Бах!

Бах-бах-бах!

Я не жалел патронов. Пули врезались в грудь братка. Среагировать он не успел, хотя палец вжался в крючок спускового механизма и последовал выстрел. Пуля угодила в пол, прямо между ног Игоря, который даже не успел понять, что произошло.

Бдительный сполз на пол и застыл там уже без движения. Лёха быстро оценил ситуацию и за одно мимолётное мгновение понял, что бросаться за стволом, тоже упавшим на пол, он не успеет. Нож в его другой руке ушёл в сторону, и Копыто ударил по ящику ногой. Ящик поехал, пистолет скользнул по полу прочь.

— Ах ты… — заорал Лёха.

Копыто ударил его плечом, но Лёха успел отскочить. Нож чиркнул по рукаву Копыта, ткань расползлась, и Копыто, рыча, врезал кулаком в стену рядом с Лёхиной головой. Лёха пригнулся и тотчас ударил в ответ — резко выпрямился и съездил лбом прямо в нос Копыту. Пацан удара не видел и тотчас упал, улетев в глубокий нокаут.

Я выстрелил несколько раз, но Лёха успел ускользнуть за ящики, по пути споткнувшись о сумку с их с Бдительным пожитками.

Игорь тоже не кукурузу стерёг — на деле верёвка, которой его связали, была привязана к давно прогнившему стояку, и пацан, как следует рванув, высвободился.

Но увы и ах…

Дальше всё пошло не по плану.

— Всё, Валер? — послышался хриплый голос Лёхи.

Он вышел из-за ящика, хищно ухмыляясь, и приставил нож к шее Игорька. Я тотчас перевёл на него пистолет. Точно так же, как и с Бдительным, разговаривать с этим уродом мне было не о чем. Палец вжал крючок спускового механизма, но ничего не произошло.

— Патроны кончились, да, братец? — зашипел Лёха, вжимая лезвие ножа в шею Игоря.

Стало понятно, что предатель всё просчитал. Он считал мои выстрелы… урод!

— Облом, да? — шипел Лёха. — По твоей поганой роже вижу, что облом!

Он начал пятиться. Я боковым зрением видел, как пацан ищет пистолет братка, который улетел куда-то за ящики.

— Не всё получилось просчитать⁈ — шипел он. — И что ты теперь скажешь, когда ты обосрался?

Я медленно покачал головой, опуская пистолет.

— С предателями переговоров не веду.

— С предателями? — хмыкнул Лёха. — Это ещё вопрос, кто кого предал. Я не виноват, что у вас, двух дебилов, не хватило мозгов понять мою задумку!

Я молчал — если Лёхе хотелось выговориться, пусть говорит. Хотя подача у него была крайне занимательная. И, как всегда, он винил во всём всех вокруг, но только не себя любимого.

— Я ведь втёрся в доверие к браткам, — продолжал он. — Я всё устроил… а ты, сука, влез и всё испортил вместо того, чтобы просто подождать!

Лёха продолжал пятиться, ища ствол.

— Ты думаешь, я настолько тупой, что не понимаю: нас, сирот, братва видит как расходный материал, — он продолжал своё чистосердечное признание. — Ты думаешь, что я настолько тупой, чтобы не понимать: что Волки, что татары положили бы нас, обычных пацанов, в своей войне. А она бы по-любому началась… отвечаю — по-любому! И если бы я не замутил тему с пропажей сына коммерса, вы бы уже все до одного в этой войне полегли!

А вот тут я невольно начал слушать внимательнее. Я ломал голову над тем, почему Лёха поступил именно так, и ответа на этот вопрос не нашёл. Теперь на этой заброшенной автобазе Лёха раскрывал свои карты и озвучивал ту мотивацию, которая им двигала.

— Я нагрел ухо про тему со стволами, Валер… — вещал он. — Втёрся в доверие к сыну коммерса, предотвратил попадание стволов к татарам и Волкам! Ты понимаешь, Валера, я ведь специально хотел уберечь вас, идиотов, чтобы вы туда не лезли…

Чем больше я его слушал, тем больше напрягался, чувствуя, как по коже идёт холодок.

— А знаешь, что было бы потом⁈ Чему ты помешал⁈

Я по-прежнему молчал, поэтому Лёха, не дожидаясь ответа на свой вопрос, продолжил сам.

— Я бы стравил этих братков, сделал бы так, чтобы они перегрызли друг другу глотки! А мы, пацаны… — он тяжело втянул в себя воздух и добавил как-то мечтательно: — Мы бы забрали себе оружие, и именно мы стали бы в этом чёртовом городе настоящей властью…

Звучало неожиданно.

Чертовски неожиданно, я бы сказал.

Похищение Артура организовал Лёха? Понятно, что не сам, через Бдительного, но организовал. Но ведь ничего и близко подобного в предыдущей моей жизни не происходило. Соответственно, такой поворот я попросту не мог предугадать.

И что получалось в сухом остатке?

А получалось, что Лёха, как он сам считал, действовал во благо детдому. Во благо, которое он расценивал со своей колокольни девяносто третьего года. Он хотел дать пацанам жизнь, которую считал лучшей из возможных. И с соответствующим его личности размахом сделал для этого всё возможное.

Вот только благими намерениями выстелена дорога в ад… стоп.

Я резко оборвал собственные мысли — догадка полоснула совершенно неожиданно. Всё в один момент встало по своим местам. Получалось…

Я аж весь съёжился внутренне, не торопясь заканчивать свою мысль. Но отвертеться от этой догадки я уже не мог.

Получалось, что тот человек, который спровоцировал войну между группировками, которая в прошлой жизни расколола город пополам, этим человеком и был Лёха.

Твою ж мать!

Что выходило? А выходило, что из-за этого малолетнего амбициозного урода вспыхнула та война, которая положила жизни сирот. Жизни моих друзей, которые так и не получили шанса пойти другим путём. И этот шанс у них забрал Лёха.

Он наконец нашёл ствол, который затесался между упавшими ящиками. И, удерживая лезвие ножа у шеи Игоря, потянулся за пистолетом.

Я понимал, что если не среагирую сейчас, дальше будет поздно. Лёха заберёт ствол и попросту пристрелит меня, Игоря и Копыто, который всё ещё оставался лежать на полу.

Я резко рванул к Лёхе, чтобы не дать ему взять пистолет. Лёха это заметил и в этот момент толкнул Игоря на меня, чтобы хоть как-то меня задержать. Игорь был слишком слаб и полетел на меня мешком с картошкой.

Лёха, пользуясь заминкой, рванул к стволу. Но я, разминувшись с Игорем, попытался его опередить. Врезался в этого урода, и мы завалились на пол. Лёха всегда был отлично физически развит, и так просто удержать его у меня не вышло.

Он съездил мне локтем в висок, и перед глазами поплыло. Я схватил его за запястье руки, в которой он по-прежнему держал нож, а второй рукой попытался вжать его локтем в пол. Упёрся Лёхе в шею, начал давить…

— Пусти, сука! — взвыл Лёха.

Он начал дёргаться, пытаясь освободиться. Рванул руку, которая держала нож, и в этот момент я понял, что дело дрянь. Моя поломанная рука за столь короткое время не успела восстановиться в должной степени. Мышцы, как и связки, были ослаблены, поэтому Лёха сумел этим воспользоваться и вырвался. Он резко крутнулся, высвобождая руку. Ногу закинул мне на шею и надавил.

В следующий момент мы уже поменялись ролями. Лёха давил сверху всем весом. Нож дрожал у меня перед горлом, лезвие ловило жёлтый свет лампы и каждый раз опускалось на волос ближе. Поломанная рука держала плохо. Пальцы немели, плечо горело, и Лёха это чувствовал. Он давил сильнее, с каким-то счастливым бешенством на лице, будто наконец-то нашёл место, где вся его гнилая правда превращалась в простую силу.

— Сдохни, сука! — прохрипел он. — Ты мне всю жизнь испортил, урод!

Я резко увёл корпус в сторону. Нож сорвался вниз и вошёл в старую доску пола возле моей шеи. Лёха провалился следом за ударом, и этой доли мне хватило. Я ударил его головой в лицо. Хрустнул нос, горячая кровь брызнула мне на щёку, Лёха взвыл и дёрнулся назад.

Я перехватил его запястье, ударил локтем под рёбра и навалился сверху. Нож остался у меня в ладони. Лёха захрипел, попытался сбросить меня, но я прижал лезвие к его горлу и посмотрел ему прямо в глаза.

— Всё, — сказал я. — Доигрался.

Он замер. Глаза у него бегали быстро, зло, испуганно. Даже сейчас он считал варианты и искал щель, куда можно пролезть и снова вывернуться. Такой человек не сдавался просто так.

Я давил коленом ему в бок, держал нож у горла и чувствовал, как у меня подламывается рука. Слабость шла от плеча к пальцам горячей мутной волной. Ещё немного — и Лёха это поймёт. Уже понял, наверное. Его губы дрогнули, и в глазах снова появилась та самая крысиная надежда.

Где-то сбоку скрипнул пол.

Я не успел повернуть голову.

Грохнул выстрел…

Лёха вздрогнул всем телом. Сначала в его глазах появилось удивление, потом обида, будто его обманули на базаре и подсунули пустую бумажку вместо денег. Он попытался что-то сказать, губы шевельнулись, но вместо слов изо рта вышел только мокрый хрип.

Тело обмякло и завалилось на меня всей тяжестью.

Я сбросил его с себя и увидел Игоря.

Он стоял позади, грязный, босой, с разбитой губой и верёвкой, всё ещё болтавшейся на одном запястье. В руках у него был тот самый пистолет Бдительного, за которым тянулся Лёха. Пацана трясло так, что дуло ходило ходуном.

— Сам сдохни, — прошипел Игорь.

Лёха ещё пытался дышать. Губы шевелились. Может, хотел оправдаться дальше. Или хотел попросить. Может, снова придумал красивую причину, почему все кругом виноваты, кроме него. Потом голова у него завалилась набок, и всё закончилось.

Игорь стоял с пистолетом в руках. Его трясло так, что дуло ходило ходуном. Он смотрел на Лёху, но уже не видел его толком. Видел, наверное, всё сразу: детдом, двор, старые драки, Лёхины улыбки, свои вчерашние надежды, верёвку на руках и этот грязный пол.

Я медленно поднялся, подошёл к нему и аккуратно накрыл ладонью ствол.

— Отдай.

Игорь не сразу понял. Пальцы у него сжались сильнее.

— Игорь.

Он моргнул, посмотрел на меня и выпустил рукоять. Я забрал пистолет, отвёл дуло в сторону и сунул оружие себе за пояс.

— Дыши.

Он вдохнул, но воздух застрял в горле.

— Я…

— Дыши, сказал.

Он вдохнул ещё раз. Потом сел прямо на пол, обхватил себя руками и согнулся. Его начало трясти сильнее. Плечи ходили, зубы стучали, но глаза оставались сухими. Слёз в нём сейчас не было. Всё ушло в дрожь.

Копыто зашевелился у стены. Поднял голову, потрогал нос и глухо выругался.

— Живой? — спросил я.

— Почти, — пробормотал он. — Этот козёл башкой ударил, как кирпичом.

Он поднялся, шатаясь, подошёл к Игорю и неловко положил ему ладонь на плечо. Получилось грубо, зато по-своему правильно.

В проёме появился Клёпа. Он влетел почти на четвереньках, тяжело дышал, с круглыми глазами.

— Валер… там… Шмель…

Он увидел Бдительного у стены, Лёху на полу, Игоря рядом с Копытом и осёкся. Сглотнул так громко, что это было слышно всем.

— Твою ж мать…

Следом в комнату влетел Шмель. За ним вошли двое Волков. Уже за их спинами выросли Шкет, Очкарик и Рашпиль. Шкет был белый как мел, Очкарик держал в руке свой фонарик, а Рашпиль сжимал трубу.

Шмель остановился на пороге.

Он посмотрел на Бдительного. Потом на Лёху. Лицо у него стало тяжёлым. Даже его обычная наглость куда-то ушла на пару секунд.

Шмель нашёл глазами меня.

— Живой? — хрипло спросил он.

— Пока да.

— Убью когда-нибудь, — выдохнул Шмель. — Своими руками. Чтоб чужим не достался.

— Ты откуда здесь? — спросил я.

— От верблюда.

— Шмель.

— А что Шмель? — огрызнулся он. — Ты в ресторане услышал про старый цех, сделал морду кирпичом и пошёл спасать друга. Я должен был поверить, что ты после такого поедешь спать?

Я посмотрел на него.

— Это было личное.

— Да я заметил.

Один из Волков шагнул ближе, посмотрел на Лёху, потом на Бдительного и бросил:

— Собаке собачья смерть.

Шмель медленно перекрестился и выдохнул.

— Вот же ночь выдалась…

Браток помолчал. Посмотрел на Игоря. Лицо у него стало тяжёлым, но вопросов он задавать не стал. Наверное, понял, что здесь словами уже ничего не исправишь.

Он осторожно хлопнул меня по плечу.

— Ты меня два раза спас. Теперь я тебя прикрою.

Шмель повернулся к одному из своих.

— Звони Ильичу.

Браток сразу кивнул и вышел в коридор.

Кто такой Ильич, я прекрасно знал. После бандитских разборок в городе всегда появлялись люди, которые не задавали вопросов. Они просто делали так, чтобы утром на грязном полу не лежали тела. Ильич был как раз из таких.

Шмель кивнул на дверь.

— Малолеток выводи. Им здесь делать нечего.

Я повернулся и посмотрел на Лёху и Бдительного. Оба лежали там, где сами себе выбрали место. Я не чувствовал радости. Даже злости почти не осталось. Только усталость и странная пустота внутри.

Точка была поставлена.

Пацаны получили шанс просто жить. Дальше они сами будут выбирать, кем стать и куда свернуть. Главное, что такие уроды, как Лёха, больше не смогут выбрать за них.

Я помог Игорю подняться. Он упрямо попытался идти сам, но ноги у него подломились почти сразу, и Копыто молча подставил плечо. Шкет сунулся с другой стороны, путаясь в рукавах собственной куртки. Очкарик снял очки, протёр их краем свитера и зачем-то снова надел, хотя чище они не стали. Рашпиль шёл последним, всё ещё с трубой в руке.

Мы вышли из цеха во двор. Над промзоной начинал сереть рассвет. Синие ворота, мокрая грязь, ржавые заборы, мусор у стены — всё выглядело обычным, почти скучным. Только я уже знал, что внутри остались Бдительный, Лёха и та жизнь, которую они пытались навязать нам всем.

У машины Волков Шмель придержал дверцу.

— Быстро садитесь.

Пацаны полезли внутрь. Игоря усадили между Копытом и Шкетом. Клёпа залез последним, оглядываясь.

Я задержался на секунду и посмотрел назад, на цех.

Бдительный больше не вернётся в детдом. Лёха больше не продаст своих за красивую сказку про власть. Остальное город ещё переварит, перемелет, переврёт и назовёт как-нибудь по-своему. Мне сейчас было важно другое.

Игорь был жив.

— Поехали, Валер, — сказал Шмель.

Я кивнул.

— Поехали.

До детдома мы доехали молча. Игорь сидел между Копытом и Шкетом, смотрел в пол и иногда вздрагивал, будто слышал выстрел заново. Клёпа молчал впервые за всю свою жизнь так качественно, что я даже начал за него волноваться.

У ворот машина остановилась. Один Волк вышел первым, оглядел улицу, потом кивнул Шмелю. Детдом стоял серый, мокрый и сонный. С виду всё было как вчера, только я уже знал, что вчера больше не вернётся.

— Пацанов внутрь, — сказал Шмель. — Быстро.

Игорь упрямо попытался идти сам, но ноги у него подогнулись, и Копыто молча подставил плечо. Шкет сунулся с другой стороны, поправил на Игоре куртку.

Зина открыла дверь ещё до того, как мы постучали. Видимо, всю ночь просидела у окна. Увидела Игоря, перекрестилась и прижала ладонь ко рту. Сказать она ничего не смогла, да и не надо было.

Шмель задержался у ворот.

— Я сейчас за псом, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Сам?

— А что? После сегодняшнего мне как раз собаки для полного счастья не хватало.

— Адрес знаешь?

— Ты же звонил при мне. Я не только красивый, я ещё иногда слушаю.

Он повернулся к одному из своих.

— Один остаётся у ворот. Второй со мной.

Он уехал и вернулся, когда в корпусе уже начали просыпаться младшие. Из машины первым выпрыгнул Тайсон.

Пёс был с перевязанным боком и видом заслуженного фронтовика, которому надоело сидеть у чужой тётки на кухне. Он увидел меня, рванул поводок из рук Волка, подлетел и ткнулся мордой.

— Тихо, дурень, — сказал я и провёл рукой по его голове.

Тайсон тяжело выдохнул, обнюхал мою куртку. Потом повернулся к воротам и сел, будто всю жизнь здесь служил.

Зина вышла на крыльцо, увидела собаку и устало закрыла глаза.

— Валера…

— Он спокойный.

Тайсон в этот момент глухо рыкнул на Волка у машины.

— Почти, — добавил я.

Зина посмотрела на пса у ворот. Видимо, где-то внутри у неё закончились силы спорить с реальностью.

— Только чтобы младших не пугал.

— Своих он не пугает.

Тайсон положил морду на лапы и остался у ворот.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.