Солнце золотилось в его волосах, ветер ласкал их невидимыми пальцами. Я украдкой посматривала на смуглое зеленоглазое лицо друга и чуть улыбалась, покусывая травинку. А потом проследила за безмятежным взглядом. Небесные овечки бегали по своему голубому лугу, белые и пушистые. Как всегда. И что он в них находит?

— Я вчера видела зеркало, — похвасталась я, прижмурив глаза. — Настоящее. У торговца. Я так просила отца купить! Совсем маленькое… А он сказал: «Это слишком дорого, Кэт. Даже если продам тебя, не куплю. Ты не стоишь столько, сколько стоит это зеркало».

Обычно друг всегда смеялся, когда я передразнивала жирный голос батюшки. Но не сегодня. Сегодня он впал в мечтательность и, кажется, вовсе меня не слышал. Я ударила его в плечо. Он вскрикнул:

— Ай!

— Мне скучно.

— Хочешь, я сыграю для тебя?

Он всё же обернулся. В его глазах плескалось травяное море. Как же это красиво! Ни у кого в деревне нет таких зелёных глаз. И таких медных волос! Я отвела взгляд, встала и одёрнула юбку, надула губы:

— Нет. Не люблю дудки. Я хочу зеркало. Большое. Большое-большое. С пясть. Чтобы можно было увидеть своё лицо.

— Зачем? — удивился он и сел.

Ну наконец-то не пялится в свои облака!

— Чтобы увидеть своё лицо! — выкрикнула я обиженно.

Он что, тупой?

— Я понял, Кэт. А — зачем?

— Чтобы знать: хорошенькая я или нет. Вот сын мельника сказал, что я прям курочка. А я не знаю. Может, я не красивая совсем? Может, я уродина? Как тут поймёшь?

— Ты красивая, — осторожно возразил он.

— Какого цвета у меня глаза?

— Коричневые. Тёмные, как… смородина.

— Смородина не коричневая! А волосы?

Да, волосы я, конечно, и сама могла увидела. Вот только мне хотелось, чтобы сказал он. Друг пожал плечами. Костлявыми и узкими. Тряхнул головой, и шапка волос рассыпалась по плечам. Досадливо поморщился, подобрал шнурок, стянул волосы в хвост.

— Коричневые, — проворчал хмуро.

Я чуть не расплакалась. Вскинула голову, закусив губу.

— Коричневые, — передразнила зло. — Для тебя всё — коричневое. Я замуж выхожу.

И тут он действительно удивился:

— Ты же маленькая совсем? Ведь ещё даже обряда конфирмации не было…

— Первая кровь уже была, — фыркнула я. — Значит, могу рожать.

Вышло грубо. И неприлично совсем. Но я была так зла!

— Какая кровь?

Мы вдвоём оглянулись на проснувшегося Жака. Мальчишка щурился от яркого солнца, его круглая, выпачканная ягодами мордаха некрасиво морщилась. Верхняя ярко-малиновая пухлая губа задралась, обнажая крупные щербатые зубы. Старший брат наклонился и щёлкнул его по носу:

— Тебе рано это знать, Щегол. Иди вон, посмотри, все ли овцы на месте.

Тот бросил сердитый взгляд на меня. Жак ревновал брата ко мне со страшной силой, постоянно крутился рядом с нами и надоедал вопросами и болтовнёй.

— А, вы про течку, — неприятно рассмеялся Щегол, подтянул штаны и, наклонив голову набок, в упор уставился на меня насмешливо-злым взглядом, кольцо каштановых волос упало на узкие глаза. — Как у сук…

— Ещё слово, и я тебе врежу, — предупредил старший брат, сдвинув брови.

Тёмно-медные, как канделябры в старом храме. Как же мне хотелось коснуться их дуг пальцем! Жак выпятил нижнюю губу, захлопал глазами цвета гнилых яблок и невинно заныл:

— А чё я сказал-то? Она сама…

— Щегол! А ну брысь! А то дрын возьму.

И, дождавшись, когда младший уберётся, обернулся ко мне.

— Зачем, Кэт? За кого?

Я пожала плечами, фыркнула:

— За сына мельника. А что? У него уже усы растут. Он высокий, красивый. И богатый. А ещё он меня любит. И папенька велит.

И друг испугался! Схватил меня за руку:

— Не иди за него, Кэт! Вальжан — скволыга тот ещё… И дядька его от эля помер. А ещё он младших обижает. На прошлый Божий день у Эллен леденец отобрал.

— Она вредная. Я бы тоже у неё отобрала.

— Кэт… Она маленькая. Ему и до пояса не достаёт.

Мне стало досадно. Причём тут Эллен? Вечно он всех вокруг жалеет. Всех, но не меня! Я отвернулась, сломала прут ивы и хлестнула молодую траву.

— Он мне зеркало купит, — буркнула, обдирая листья с ветки. — Если любит, значит, купит. Если купит, то выйду за него.

— Кэт, я тебе друг, ты же знаешь. Послушай…

Друг. Что-то злое и рыдательное стукнуло в грудь Ещё не хватает разреветься прямо здесь! Захотелось подхватить юбки и убежать, куда глаза глядят. Или ударить. Вот, ударить лучше. Коленкой в пах.

— Ты мне не друг. Ты дурак. Деревенский дурачок-пастушок.

Он дёрнулся. То ли от моих слов, то ли от брошенного взгляда сверху-вниз (я была его на полголовы выше).

— Кэт…

Мне стало приятно от той боли, которая зазвучала в моём имени. Гордо вскинув голову, я стряхнула травинки с верхней юбки, отвернулась и зашагала в деревню. Через двенадцать шагов обернулась и через плечо посмотрела в его опрокинутое лицо. Выразительно вздёрнула бровь:

— Я выйду замуж за того, кто купит мне зеркало. Или ни за кого.

И пусть отец хоть до смерти забьёт! Хоть изломает о мою спину всю окрестную иву. Умру, но слово сдержу. Я шла и шла прочь от отары, пиная нежную траву. Глотала злые слёзы, не вытирая их. Всё равно заметить некому.

Наш заливной луг на самой излучине Луары ещё месяц назад был затоплен водой. Ветер шелестел в ивах, весеннее солнце пекло, неугомонные птицы голосили. Колокол покосившейся церквушки пробил два часа, и я перекрестилась.

— Прости меня, мой Иисус, — прошептала боязливо, — я согрешила. Но я поставлю тебе свечку. Честно. И деве Катарине — тоже.

Надо бы и Деве Марии, но её я боялась: деревянные глаза Пречистой всегда смотрели так праведно-сурово, что эту статую я предпочитала обходить стороной. Да и Иисус — мужчина, а мужчина всегда охотнее простит женщину, чем другая женщина. Ой, я, кажется, снова согрешила! Я зажмурилась и поднесла пальцы ко лбу…

— Принцесса, подъём!

Мои веки дрогнули и распахнулись. Светлое пятно лица надо мной. Тёмные глаза. Я заморгала. Это был сон? Удивительно-реалистичный.

— Ну же, красавица. Давай руку.

— Кто вы? — прошептала я, зябко передёрнув плечами, приподнялась, облокотилась о постель.

Высокие готические своды. Косые разноцветные лучи на каменном полу. Кованная кровать с нежно-зелёным балдахином. И мужчина. Волосы светлые, как лён, на затылке топорщатся хохолком. А глаза — весёлые, насмешливые. Тёмные. Вишнёвый плащ, кожаный дублет с бархатными вставками цвета бычьей крови.

— Я? Принц Дезирэ, к вашим услугам. Тот, поцелуй истинной любви которого пробудил вас от столетнего сна, моя прекрасная принцесса Шиповничек.

Мне очень хотелось потянуться, размять мышцы, но… не при мужчине же?

— Столетнего сна?

— Вы ничего не помните?

Он присел на корточки и сверху-вниз заглянул в моё лицо, прищурился. Затем хмыкнул и снова вскочил:

— Ничего. Это поправимо. Со временем. Вашу руку.

Я потёрла глаза и вложила в его широкую ладонь пальчики. Принц помог мне подняться. Всё тело тотчас заныло. Прялка… перед глазами крутилось её деревянное колесо, чуть постукивая и несмазано повизгивая. Меня пошатнуло. Дезирэ поддержал.

Мы вышли на балкон. Мои ноги дрожали, и я вновь вцепилась в его руку: вниз круто уходил лесистый склон, и там поблёскивала свинцовая извилистая река.

— Мои родители…

— Давно умерли.

Я вздрогнула и оглянулась на него. Да, сочувствие — явно не главная черта в характере моего принца. То есть, получается — жениха?

— Вы… вы меня поцеловали? — с сомнением уточнила я.

— Надо повторить? Я готов.

Нет, спасибо. Как-то не хочется. Поцелуй истинной любви? Но какая может быть любовь к человеку, которого видишь первый раз в жизни? Как можно… Нет, ну воспылать желанием или очароваться симпатией, да даже влюбиться… но истинной… любви… Я с сомнением посмотрела на него.

— И что теперь?

Он выгнул русую бровь:

— Свадьба. И жили они долго и счастливо, пока не умерли.

Я снова поёжилась. Холодно. С гор тянуло прохладой. Их пики сверкали на солнце. Стояла осень, и склоны казались затопленными ало-золотистой лавой. Неужели, я осталась совсем одна? Ни папы, ни мамы, ни дядюшек-тётушек? Ни друзей, ни даже слуг, знакомых с детства. Лишь мрачный тёмный камень угрюмого замка, когда-то бывшего родным… Наверное.

Мне стало бесконечно одиноко. Из-под ресниц вырвалась слеза, я почувствовала, как она холодит кожу щеки.

— Мы останемся здесь? — спросила и услышала, как ломается от сдерживаемых слёз мой голос.

— Зачем? — принц пожал плечами. — У меня есть башня. Там уютнее.

И набросил мне на плечи тёплый шерстяной плащ. Я благодарно закуталась. Дезирэ рассмеялся:

— Вперёд, красотка, навстречу подвигам. Или, как говорят в одном наипрекраснейшем королевстве: кто не успел, тот опоздал.

Он снова взял меня за руку и повёл по тёмным коридорам, затянутым тёрном. Колючие ветви расступались перед нами, словно тьма перед светом. Мы вышли в сад, и на моих глазах шипастые плети тёрна падали и рассыпались золой. Солнце ещё не взошло, но было так светло, что я невольно зажмурилась — глаза отвыкли от света. Я самой себе напоминала пьяную: моё тело расслабилось без движения. Споткнувшись обо что-то, я глянула под ноги. Человеческий скелет. Гладкие-гладкие жёлтые кости. Череп с тёмными, чуть посвёркивающими сединой, волосами. Если честно, я даже не сразу поняла, что это волосы. Он просто лежал на них, и мне показалось, что это мох.

Я сглотнула и попятилась. Принц оглянулся на меня, потом заметил скелет, усмехнулся:

— Кто-то знакомый? Может, вы узнали кого-то? Любимый слуга, нянюшка, ворчливый повар, болтливый садовник, выпивоха-лесник, поставляющий дичь ко двору? А то и старый добрый шут. Йорик, признавайся: кем ты был?

— Не надо, — прошептала я, пятясь.

Как он может? Как можно так… кощунствовать?

— Вам страшно? Этот невежа вас обидел, Зайка?

— Нет, но…

— Значит, напугал. Ах, мерзавец!

И Дезирэ, размахнувшись, пнул череп ногой. Я вскрикнула от ужаса. Принц весело пронаблюдал полёт, а затем обернулся ко мне:

— Он больше не станет вас пугать, о любовь души моей и радость очей моих. Со мной вам никого больше не надо бояться.

Я закусила губу.

— Вы напрасно так поступили…

— В этом мире ничего не бывает напрасно.

Мы вышли на каменную террасу, откуда открывался чудесный вид на домики, облепившие противоположный склон, будто черепичные гнёзда. Здесь нас уже ждали две лошади. Невысокий худенький подросток в чёрном костюме расчёсывал серебристо-серую гриву одной из них металлическим гребнем.

— Здравствуй, — неловко сказала я.

Ответом мне послужил взгляд осеннего пасмурного неба. Глаза — дождевые тучи — косились на меня с явным недоброжелательством. Почему?

— Моя принцесса, — голос Дезирэ был по-прежнему весел, — разреши представить тебе моего любимца — Люсьена.

— Любимца? — я удивлённо покосилась на жениха.

Его карие глаза напоминали зарумянившийся в духовке хлеб.

— Мой паж. Он мелкий ещё, — рассмеялся Дезирэ, ласково взлохматил пушистые светлые волосы мальчика, — и, как и все мелкие, ненавидит женщин.

Я отметила теплоту в его голосе, когда принц говорил о паже, и невольно сравнила с безучастностью ко мне. Мне всё это показалось странным, но времени обдумать наблюдения никто не дал. Мысли путались. Мои родители и… все-все — умерли. Я одна в целом свете… Совсем одна.

— Мост растаял, — мрачно заметил любимчик моего жениха.

— Да ты что? Вот же какая неприятность!

«Он издевается над нами. Обоими». В голове мелькнула нехорошая мысль. Уж слишком миловиден был маленький паж. Но… порядочные девушки такое думать не могут. Может, Люсьен — бастард, брат принца? Или там… племянник? Сын кормилицы? Что ещё может объединять лицо королевской крови и слугу? Или паж — сын аристократа, отданный в обучение вельможе? Вряд ли. Люсьену лет пятнадцать, в этом возрасте дворяне уже становятся оруженосцами, а то и рыцарями.

— Если ты хочешь свернуть шею, спускаясь на лошадях по отвесному склону, то я не буду мешать.

Ничего себе! И это господину говорит его паж? Паж⁈ Я растерялась и зажмурилась, решив, что Дезирэ сейчас ударит мальца, но принц лишь снова расхохотался:

— А ты жесток, мой милый Люсьен. Вот прям безжалостен, как пёс бездны. Представь, сколько слёз прольёт моя милая невеста, и как это ужасно: обрести, чтобы потерять…

— Мне пофиг.

Принц обернулся ко мне:

— Ваше высочество, прошу не обращать внимание на грубости мелкого нахала. Что поделаешь: тяжёлое детство, деревянные игрушки.

— Я ничего не слышала, — вежливо отозвалась я. — Но я тоже не готова скакать по таким крутым склонам…

И, кстати, замуж выходить — тоже.

— А мы и не будем. Мы полетим на драконе.

Он шутит? Какие ещё драконы? Что за сказки? Люсьен пнул камушек, понаблюдал, как тот летит вниз.

— Ага. На волке из бездны.

Дезирэ поперхнулся. Да что ж мой жених такой смешливый-то?

Он не был высоким, мой принц — я возвышалась над ним едва ли не на полголовы. Вернее, я бы возвышалась, если бы не его каблуки. Крепкий, коренастый, хоть и довольно худой. И… я никогда не любила блондинов. Хотя… когда бы и успела любить?

— Моя прелестная принцесса, по дороге в ваш зачарованный замок, как и положено прекрасному рыцарю, я победил дракона. Но, чтобы вас не пугать, мой дракон согласился временно облечься в образ обычной лошади. Мессир, вы можете превращаться обратно, прошу вас.

И Дезирэ склонился перед конём в учтивом поклоне. Тем самым, серым, которому Люсьен расчёсывал короткую гриву. Конь тряхнул головой, переступил ногами. Я рассмеялась, и тут вдруг жеребец и правда начал расти. Морда удлинилась, грива встала дыбом и превратилась в жёсткий гребень, хвост вытянулся, обретая плоть, а ноги искривились…

И чей это неприятный визг?

Я попятилась. Закрыла лицо руками. Снова открыла — не видеть оказалось страшнее. Дезирэ перехватил меня, зажал ладонью рот.

— Не бойтесь, душа моя. Это очень добрый дракон.

Люсьен сел на каменную балюстраду и стал наблюдать метаморфозу, болтая ногами. Видимо, ко всему привык.

— У меня сейчас сердце лопнет! — простонала я.

— Было бы досадно. Я проделал такой долгий путь…

Принц прижимал меня спиной к груди, поэтому до пощёчины я не опустилась. И это — мой жених⁈ Эгоистичная сволочь… Но раньше, чем я успела додумать мысль, преображение завершилось. К каменной площадке жался белым брюхом огромный, серый, словно туман, ящер. Его жёлтые глаза, размером не меньше двух моих ладоней, но казавшиеся совсем маленькими на морде длинной с меня, уставились на нас, расширяя вертикальный зрачок.

Я сглотнула. Дезирэ щекотно шепнул на ухо:

— Уже не боишься? Я могу тебя отпустить?

— Д-да, пожалуйста…

Его руки тотчас разжались.

— Мы назовём тебя Осень, — изрёк принц. — У каждого порядочного дракона должно быть имя. Ты же порядочный?

Порядочный дракон махнул чешуйчатой головой, а затем вдруг распахнул пасть, схватил вторую — рыжую — лошадь, подкинул, хрумкнул и проглотил.

— За-ши-бись, — изрёк Люсьен со своего места.

Удивительно, но в этот раз я была с ним полностью согласна. И со следующим утверждением — тоже:

— Кто как, а я на нём не полечу.

— Это сугубо по желанию, — неожиданно согласился принц, подошёл к боку ящера, вытащил шнурок из своего рукава и принялся оплетать туловище чудовища. — Я вот полечу. А все зайчишки-трусишки могут остаться здесь. Лет на двадцать. Или двадцать пять. В гордом одиночестве.

— На сколько?

Мой голос как-то странно охрип. Карие глаза глянули насмешливо.

— В трёхкоролевствии есть проблемка с принцами: почти все из них женаты. Пока новые достигнут рыцарского возраста, пройдёт около четверти века. Это плохая новость. Хорошая: вас двое. А, значит, вы сможете славно развлечься.

Шнурок в его руках всё вился и вился, и ему не было конца. Остатком Дезирэ вновь подвязал рукав, затем разгладил бок ящера, превратив верёвку в кожаное седло и обернулся к нам.

— Ну что решили?

У него была совершенно безумная улыбка человека без преград и тормозов. Мне стало страшно. Но с другой стороны — остаться одной в замке… И поцелуй истинной любви опять же… Он же меня расколдовал? Значит…

Люсьен спрыгнул на пол.

— Ну и как мы разместимся на одном драконе втроём?

— Я посередине. Кто-то спереди, кто-то сзади.

— И кто спереди?

— Бросим жребий?

— Ты всё равно будешь жульничать. Лучше так скажи.

Дезирэ выразительно хмыкнул, запрыгнул на верёвочную лесенку, вскарабкался и уселся в длинное седло. Продел ногу в стремя. Дракон задумчиво рыгнул и выдохнул тонкие струйки дымка.

— По росту. Ты — спереди, невеста — сзади. Чтобы мне обзор не заслонять.

Паж живо вскарабкался следом за принцем. Я с сомнением посмотрела на раздувающийся и опадающий чешуйчатый бок. Вздрогнула. Подошла. Чтобы ступить на первую ступеньку, нужно было задрать юбки едва ли не до пояса. А ещё ведь фижмы…

— Ну же, — поторопил меня Дезирэ.

Я зажмурилась, задрала подол серебряного платья, вцепилась в верёвочную лестницу. Ящер обернул ко мне зубастую пасть. Мамочки! Мне с трудом удалось попасть второй ступнёй на лесенку. Длинный подол мешался, заслоняя собой верёвку, а руки были заняты. Чешуйки обдирали нежную кожу на руках. Но, когда я наконец преодолела лестницу и поравнялась с седлом, стало ещё непонятнее, как на него усесться, чтобы не задирать подол до ушей. Мне пришлось уцепиться за плечи жениха.

— Ты слетишь, — заметил Дезирэ. — Садись по-мужски.

Ещё десять минут пыхтений и мучений, и — ура — я сижу, прижавшись грудью в корсете к его спине. Мои юбки плотным валиком отделяют меня от его зада, а плащ жениха переброшен мне за спину.

Принц свистнул. Дракон тяжело взмахнул кожистыми крыльями, перепонки которых завершались когтями, подпрыгнул, извиваясь всем телом, и взлетел. Дезирэ обернулся и крикнул:

— Держись крепче, Шиповничек. Не упади.

ПОЯСНЕНИЯ автора для любознательных:

пясть — старинное название кисти руки (ладони + пальцы)

обряда конфирмации — в католической и некоторых протестантских церквях младенцев крестят водой, но миром не помазывают. И лишь после совершеннолетия совершают как бы «докрещение». На самом деле, в древней христианской церкви было много споров о том, можно ли крестить младенцев, и не все святые отцы были согласны между собой. Конфирмация — попытка совместить и то и другое мнение. Существует и в современной Европе, став атрибутом праздника совершеннолетия.

Божий день — воскресенье

каблуки — изначально изобретение только для мужчин (хотя женщины довольно быстро их освоили, но в Средние века предпочитали «платформы»). Каблук предназначался для верховой езды, позволяя ноге жёстко фиксироваться в стремени

шнурок из рукава — с кроем в шитье того времени всё было неважно. Одежду подгоняли по фигуре с помощью шнурков и булавок. Но в XV–XVI веках уже — ура! — используют ещё и пуговицы.

Наверху оказалось холодно. Очень-очень холодно. Это было странно, ведь должно быть наоборот: чем выше, тем ближе к солнцу и теплее. Я совсем окоченела, даже мысли смёрзлись в комок, а потому бесстыдно прижималась к Дезирэ, намертво обняв его грудь онемевшими руками. Внизу простирались горы, мы летели над самыми их вершинами. Оловянно сверкали змейки рек. Голова кружилась, как будто мне не хватало воздуха.

«Я упаду», — поняла я.

Безумно хотелось спать, спать, спать… От прыгающих движений дракона накатывала тошнота. И это ещё хорошо, что в самом начале полёта я зарылась в просторный плащ принца! А что было бы…

— Эй, — позвал Дезирэ откуда-то снизу.

Я с трудом разлепила веки. Оказалось, что мы уже приземлились, и принц стоял внизу и смотрел на меня, запрокинув голову. И как я не заметила, что больше не держу его? Люсьен разминал ноги рядом с ним: сгибался и тянулся пальцами рук к пальцам ступней поочерёдно.

— Ты там как? — ухмыльнулся Дезирэ. — Жива? Прыгай давай. Хотя нет, ещё ноги пере…

Он успел меня перехватить, и на миг я оказалась в крепких горячих объятьях. А моя юбка задралась, обнаружив, вероятно, прекрасный вид пажу на девичьи штанишки. Дезирэ поставил меня на ноги, отпустил. Я пошатнулась, и принцу вновь пришлось меня придержать.

— Ты дура? — логично уточнил он.

— Я не прыгала, я упала.

Губы двигались с трудом, слова прозвучали невнятно, сил же возмущаться его грубостью просто не осталось.

— Это не она дура, это ты идиот, — процедил Люсьен, неожиданно занявший мою сторону. — Это ж на какой высоте мы летели? Три тысячи? Больше? А она — в платье. Ты вообще зачем её разбудил? Чтобы уморить?

— В следующий раз она полетит впереди, а ты — сзади, — предупредил Дезирэ, скинул с себя тёплый бурнус, замотал меня и набросил на мою голову капюшон. Одёрнул мне подол.

— Следующего раза не будет. Я с вами больше никуда не полечу. Мне холодно и есть хочется. И спать. И, кстати, твоей невесте — тоже. У неё, вон, колени подгибаются. Нельзя так над людьми издеваться.

Как же я была с ним согласна! Мир танцевал, из ног словно кто-то вытащил кости. Я почувствовала себя снежной бабой весной. Но сейчас осень, а я не баба.

— Я даже не начинал ещё, — хмыкнул принц. — Ладно, ваша взяла. Сегодня будем отдыхать. Здесь неподалёку есть шале. Одна проблемка: конь-то у нас один на троих.

Оглянувшись, я увидела, что наш дракон снова превратился в крепконогую лошадку. Она щипала пожухшую траву и потряхивала большой головой, словно силясь осознать произошедшие с ней головокружительные метаморфозы. Я освободилась из рук жениха и села на камень.

Мы по-прежнему находились в горах, в седловине одного из горных хребтов. Но каменистая почва здесь всё же была уже почвой, а не сплошным камнем, и неподалёку зеленела макушкой чёрно-рыжая сосна, раскорячившаяся так, что казалась пауком. Солнце всё ещё стояло высоко в небе, и здесь, на земле, его лучи даже грели.

— Я дойду пешком, — буркнул Люсьен. — Позаботься о своей невесте.

— Как скажешь.

Положив руки на колени ладонями вверх, я принялась массировать пальчики, возвращая в них кровь. А я точно обязана выходить замуж за этого грубияна? Да, у меня не очень много вариантов, да, я совсем одна в целом мире и совершенно не знаю даже, как зовут короля, который правит через сто лет после того, как я заснула магическим сном. Да, да, да. Но… Если Дезирэ сейчас, когда я ещё не принадлежу ему перед людьми и перед Богом, вот так себя ведёт, что меня ждёт дальше? «Ну, по крайней мере, со свадьбой я точно не стану торопиться», — решила я и погрела пальцы дыханием.

Дезирэ подошёл ко мне:

— Идёмте, принцесса.

Он помог мне сесть на коня, затем взлетел позади, передвинул меня на холку, сам переместился в седло и пустил лошадь шагом. Люсьен взялся за повод и бодро пошёл рядом.

Мне не нравился, очень не нравился этот странный принц, но после пережитого полёта голова оказалась настолько тяжёлой, что, несмотря на мою борьбу с самой собой, упала на плечо жениха, а веки сомкнулись. Дезирэ даже не попытался устроить меня поуютнее.

Я проснулась от того, что конь остановился.

— Что случилось? Мы приехали?

— Рокировка, — фыркнул жених и спрыгнул с коня. — Давай, мелкий, залезай.

Он подхватил пажа и посадил его в седло на своё место.

— Все несогласные с моим решением идут или пешком, или в бездну.

— Вам не холодно? — сонно пробормотала я, кутаясь в бурнус жениха.

Дезирэ оглянулся на меня. Ветер ерошил его светлые волосы.

— Жарко, — процедил принц сквозь зубы.

— А в той бездне, куда ты нас посылаешь, — мило поинтересовался Люсьен за моей спиной, — жарко или холодно?

— А вот сходи и узнай сам.

Ещё часа через два, когда спина начала невыносимо ныть, а ноги совершенно затекли (я ведь ехала не в седле, а впереди, по-дамски) показался небольшой домик, сложенный из дикого камня. Одноэтажный, но с мезонином. Черепичная покатая крыша покрылась мхом, а палисадник перед крыльцом зарос бурьяном, чертополохом и каким-то кустарником, уже облетевшим. И всё же это был дом. Внутри не дует ветер, и, может быть, есть очаг, и…

Принцу снова пришлось помогать мне слезть с лошади. А мне — вытерпеть его нежеланные объятья. Впрочем, пару минут спустя Люсьен тоже свалился всё в те же крепкие руки и даже издал жалостный стон. Значит, не я одна такая неженка?

— Вас донести, или сами дойдёте?

— Благодарю, сама.

— Отлично.

Мой жених перекинул своего пажа через плечо и легким шагом направился в дом. Хам. Но… он что, совсем не устал? Лошадь пошла за нами, мирно покачивая шеей.

К дому вела тропинка из круглых жёлтых камней. Их почти не было видно из-за мха и опавших листьев. Я кое-как доплелась до распахнутой настежь дубовой двери, схватилась за неё, выравнивая дыхание. Узнать бы ещё кто такой добрый отправил меня спать на сто лет! Но — завтра, всё завтра. Сегодня мышцы, отвыкшие от нагрузки, похожи на тряпочки, а голова так кружится!

После маленькой прихожей с люком в погреб сразу шла кухня: приземистый крепкий стол, мужицкие грубые стулья, маленькое окошечко с широченным подоконником, массивная печь и — о! — кровать. Широкая, покрытая густым слоем пыли, застеленная бог знает когда… Я застонала от вожделения, подошла, отдёрнула покрывало, взметнув в воздух пыль, расчихалась и рухнула. Почувствовала, что вместо соломы тюфяк был набит пылью.

— То есть сто лет не хватило? — рассмеялся принц.

Мне было плевать.

— Люсьен, ты, может, тоже приляжешь рядышком?

— Ты офигел? Я вроде как мужик.

— Ну разве что вроде как.

Хлопнула дверь, заскрипел стул. Я открыла глаза и повернула голову. Люсьен сидел на стуле. Вернее полулежал на столе. Дезирэ не было.

— Помоги мне расшнуровать корсет, — попросила я.

— Я не ваш слуга.

— Да, но слуга моего жениха…

— Это не одно и то же. Вам я прислуживать не буду.

«Ты такой же хам, как и твой господин». Однако раньше, чем мы спустимся к людям, и раньше, чем я придумаю, что мне делать дальше, наживать себе врага было бы неразумно. Мне пришлось проглотить наглость.

— Конечно, не будешь. Мне нужна служанка. Женщина, а не мужчина. Но сейчас я не смогу расшнуровать корсет, ведь шнуровка находится на спине. Мне просто не достать до неё.

— Хорошо, — процедил он, поднялся и подошёл. — Ложитесь на живот.

К моему удивлению, освободить моё тело от корсета у дерзкого пажа получилось довольно ловко. Я вдохнула всей грудью.

— Ещё, пожалуйста, будь добр — расплети мои косы.

— А вот это вы уже сами можете.

— Без зеркала — нет. А зеркало в этом домишке вряд ли есть…

Сдерживая раздражение, я заставила себя ласково посмотреть на мальчишку. Он прищурился, затем засунул руку в карман и кинул на постель что-то, похожее на металлический медальон, размером не больше ладони.

— Дарю.

Я с недоумением повертела «подарок» в руках, нашла мудрёный замочек, открыла и ахнула. Зеркало! Ну надо же, как необычно. Даже два, одно из них, сверху, нормальное, а второе, снизу, увеличивало моё отражение.

— Спасибо.

Люсьен молча вернулся на свой стул и снова полулёг на стол, положив локоть под голову. А я принялась с любопытством разглядывать себя. Тёмно-карие глаза, покрасневшие от долгого сна, немного опухшие, но всё ещё красивые. Как у лани, как говорят поэты. Но мне не нравится это сравнение. Потому что я знаю, как выглядит лань. Почти так же, как коза. Глаза у ланей уж точно козьи. Никогда не могла понять стихотворцев: почему сказать «козлиные глаза» это оскорбление, а «глаза как у лани» — ах, как романтично? Впрочем, признаюсь, разрез моих глаз мне всегда нравился: большие и меланхоличные. Конечно, я бы предпочла голубые или зелёные… А ещё ресницы. Ресницы — это боль: длинные, густые, но… коровьи. Да-да, всё та же лань: притеняют глаза, вместо того, чтобы красиво закругляться наверх. И мне вечно приходится их подвивать…

Я тяжело вздохнула и продолжила придирчиво оглядывать себя.

Бледная кожа, даже губы бледны. Страх божий, а не девушка на выданье. Зато приятно, что за сто лет я не постарела, и мне по-прежнему восемнадцать. А тёмные, почти чёрные волосы, кажется, стали ещё шелковистее и темнее. И — главное — никаких седых волосинок! А то мало ли… за век-то дрёмы…

Грохнула дверь. Я оглянулась. Дезирэ. А кто бы сомневался… Принц прошёл к очагу, скинул с рук вязанку дров, запихал все поленья в очаг.

— Так нельзя, — запротестовала я. — Нужно понемногу. Во-первых, не разгорится, а во-вторых, труба может обрушиться, ведь печь давно не топили…

И замерла. Дева Пречистая, а я-то откуда такие нюансы знаю⁈ Дезирэ оглянулся на меня. Снова искривил в усмешке губы, провёл рукой по волосам, ероша их.

— Может, сама затопишь? Поучишь меня, как это делать?

Я отвернулась. Какой же он всё-таки неприятный тип!

Буквально спустя минуты две огонёк вспыхнул в печи и принялся жадно облизывать дрова. Дезирэ застыл на корточках, заворожённо разглядывая пламя. А я украдкой рассматривала его поверх зеркальца.

— И что мы будем есть? — сварливо подал голос Люсьен.

— Крольчатину.

— Если она и была здесь, то давно стухла. Даже если маринованная или вяленая…

— Свежую.

Дезирэ рывком вскочил на ноги и жёстко приказал пажу:

— В шкафу между очагом и окном чугунок. Поставь его на плиту. Снаружи слева от двери, перед яблоней, колодец. Набери воду, налей в чугунок до половины. Прямо сейчас. Я вернусь минут через двадцать или полчаса. Вода должна кипеть.

— Почему я?

— Потому что.

Кажется, паж всё же выбесил своего господина.

— И да, не забудь протереть котелок, — швырнул Дезирэ приказом в недовольного мальчишку и снова вышел.

— Давай я помогу? — вызвалась я.

Тело протестует, тело ноет, но мне нужен союзник. Любимчик жениха — не самый плохой вариант.

— Я протру котелок, а ты принеси воду, — распорядился Люсьен.

— Котелки — это женское дело, — возразила я. — Ты мужчина, а, значит, натаскать воды — твоя задача.

Паж отчётливо скрипнул зубами, но всё же подчинился.

Когда Дезирэ вернулся (действительно совсем скоро), вода только-только начинала закипать. Принц бросил на стол связку из четырёх тушек освежёванных кроликов. Люсьен завопил и отпрыгнул в ужасе.

— Ты рехнулся? Они в кровище! Ты… ты их убил! Я не буду это есть!

В его голосе зазвенели слёзы. Я изумлённо уставилась в лицо странного мальчика. У него реально блестели глаза!

— Ну и не ешь, — Дезирэ пожал плечами. — В саду рябина. Питайся ей.

— Я могу их разделать, — предложила я. — Правда, никогда этого не делала, но…

Принц вынул из-за пояса длинный нож, подкинул его вверх, и оружие вонзилось клинком в дубовую столешницу.

— Вперёд. Я поищу каких-нибудь корешков.

— Ты не мог поймать рыбу? — плачущим голосом продолжал возмущаться Люсьен. — Обязательно надо было убивать животных?

— Будешь вопить, в следующий раз принесу человечину, — пригрозил принц и вышел.

К моему удивлению я легко разделала тушки. Забросила в котелок. Люсьен сидел неподвижно, закрыв лицо ладонями, и, кажется, всхлипывал. Я вышла из дома.

Без корсета, в одной рубашке и обычном корсаже, на улице оказалось очень прохладно. Но я всё равно с удовольствием прогулялась по запущенному саду. Села на покосившуюся лавочку и задумалась.

Как Дезирэ смог так быстро поймать кроликов?

Это довольно хитрые и опасливые животные. Их либо гонят при помощи собак, причём особых, норных пород, ведь кролик никогда не отходит далеко от своей норы. Либо, что намного проще и эффективнее, ловят при помощи силков. Но если второе, то… Что нужно сделать, чтобы четыре кролика вот так стремительно угодили в силки? А собаки у принца с собой нет… Всё это было очень странно. В том числе и то, что я знаю о таких вещах, как силки. И как разделывать кроликов. И как топить печь.

Я зажмурилась.

Королевский парк… Огромный, пламенеющий золотом и багрянцем. Фонтаны. Беломраморный дворец, позолоченные атланты, терраса, широкие ступени, ведущие вниз… Совсем не похоже на тот замок, в котором я проснулась. Тот протыкал небо острыми шпилями и щерился башнями вдаль. Моя комната. Уютная, с вытканными шпалерами, с камином из жёлтого песчаника, с наборным секретером, в котором я прятала дневник… И с зеркалом. Овальным, в эмалированной раме, украшенной драгоценными камнями. А ещё был клавесин…

Папа… Я помню его смутно, совсем смутно. Помню бородку топориком… И всё. А, и блеск золотой парчи. Мама… У неё светлые волосы и глаза. Усталое лицо. И грустная-грустная мелодия: ла-ла, ла-ла-ла… Я пощёлкала пальцами, но не смогла припомнить больше ничего. Я — их единственная дочь. Надежда и отрада. Наследница. Вечно окружённая фрейлинами и слугами. Мне вспомнилось много-много лиц, платьев, ахов-охов… В этом многоликие лица родных потерялись, как кусочек смальты в мозаике.

Голова разболелась, и я сжала пальцами виски.

— Не старайся, — произнёс надо мной жених, голос его прозвучал почти дружелюбно. — Ты сто лет спала. Немудрено, что многое подзабылось. Вспомнится со временем.

Я удивлённо взглянула на него.

— Спасибо. Кто сейчас правит королевством? И что вообще происходит в мире?

Он сел рядом, вытянул ноги в красных сапогах и, задрав голову, уставился на небо. Солнце уже клонилось к закату.

— После того, как ты заснула, твои отец и мать довольно быстро умерли. Как ты знаешь, наверное, кроме тебя, наследников у них больше не было. Возникла междоусобица, и королевство разделилось на три.

— На три?

Вот это новости!

— Сначала власть захватил твой племянник со стороны матери — герцог де Монфор. Но герцог был слишком слаб и изнежен, к тому же не совсем… м-м… склонен к зачатию детей.

— В каком смысле?

— Богатая и сытая жизнь вредна для людей, — вместо ответа выдал Дезирэ презрительно, — вы начинаете баловаться. В общем, несмотря на то, что рыцари любили своего герцога во всех смыслах этого слова, королевство пало под ударами варваров. Они отхватили себе восточную часть, ту, где Старый город, ваша бывшая столица. Сейчас в ней правит не король — каган всадников с восточных степей. Гильом де Геррон, военачальник твоего отца и твоего племянника, смог остановить варваров, не дав им захватить западную и северную части. Но вернее сказать, что их лошадей остановили горы. Однако единения сил не случилось: каждый стал рвать корону на себя. В ходе войны Троих Геррон захватил север и нарёк его королевством Родопсией.

— Почему?

Принц пожал плечами:

— Название красивое, видимо. От Гильома возникла новая династия де Герронов, до крайности воинственная. А главный ловчий покойного герцога де Монфора — Анрио Дютор отгрыз западную часть, превратив её в процветающее королевство Эрталию. Так вместо одного королевства появилось три. По старой памяти их иногда называют Трёхкоролевствием.

— Вы сказали: война троих. А кто был третьим?

— Фея. Но она погибла.

— Разве фея может погибнуть? — изумилась я.

— Может. И её смерть всегда приносит проклятье тому, кто её погубил: его род истребится до последней капли крови.

— И кто же…

— Ну… она как бы погибла, но как бы и нет. Так что пока проклятье ни на кого не обрушилось.

Я вздрогнула. Потёрла ладонью лоб.

— А кто же теперь я? — вырвалось у меня жалобное. — Кто я в этом чужом мире?

— Моя невеста, — ухмыльнулся Дезирэ.

Ну, спасибо. Утешил. Я всхлипнула. Он вдруг приобнял меня, шутливо похлопал по плечу:

— Да не переживай ты так! Вернём мы тебе престол предков. Отнимем у захватчиков Монфорию. Отберём Родопсию. С Эрталией будет посложнее — ей правит злая ведьма и её любовник. И оба весьма сильны в магии. Законный король брошен в темницу, но вроде ещё жив. Мы его освободим. Если, конечно, он согласится принести клятву верности.

— Ох…

— Не парься. Разберёмся.

Дезирэ резко вскочил, я невольно оглянулась на него. На устах жениха змеилась усмешка, глаза потемнели и возбуждённо сверкали.

— Пройдёт сто лет, и та, что спит — проснётся.

Ярче рябины кровь прольётся.

Вспыхнет пламя до небес.

Ангелу поможет бес.

Тьма из бездны отзеркалит свет,

и король на трон вернётся.

— Ч-что?

— Это было пророчество. Красиво, да? Идём в дом. Я нашёл яблоки. Перекусим, пока рагу греется. И, кстати, в подвале есть вино. Всё, что было кроме него, давно сожрали мыши, но вино они не осилили.

Шиповничек

А это шале

Люсьен, голодными глазами мрачно наблюдавший за нашей трапезой, всё же сдался. Да и никто бы на его месте не выдержал таких запахов. Мальчишка сел за стол, молча положил себе рагу, покосился на Дезирэ и принялся есть с видимым страданием на лице. Принц тоже промолчал, но, когда пажу оставалось доесть буквально несколько ложек, задумчиво спросил:

— Ты же знаешь, откуда берётся колбаса?

— Перестань!

— Или, когда ты покупаешь сервелат, то даже не догадываешься, что когда-то он бегал, маленький, розовенький, и задорно похрюкивал, поводя круглым любопытным рыльцем?

— Заткнись! Очень тебя прошу.

Дезирэ послушался. Но спустя несколько минут коварно заметил:

— Вот этот, мне кажется, был рыженьким. Или сереньким? Нет, точно рыженьким…

Люсьен вскочил и выбежал из дома, громко хлопнув дверью. Принц тихо рассмеялся, довольный собой. Поднялся. Глянул на меня свысока.

— Я застелю вам постель в мезонине. Завтра мы будем уже в Монфории. Я проверил: наматрасник и одеяла целы. Но нужно собрать сено и заново набить. И вытряхнуть.

— И как мы будем отвоёвывать…

— Об этом потом. Сейчас отдых: устал, как пёс

— А Люсьен… Вы будете его искать? Мне кажется, тут в горах полно волков.

Жених лениво усмехнулся:

— Знали бы вы, как ужасен Люс в гневе! Они просто побоятся с ним связываться. Не тревожьтесь. Главное, ночью из дома не выходите…

Мне снились волки. Они прятались в кустах и жалобно, по щенячьи поскуливали, поджимая пушистые хвосты. И мне хотелось забраться в стаю пушистой братии и спрятаться, замереть, перестать дышать, чтобы Тот, Кто затаился во тьме, не услышал, не нашёл. Я чувствовала его дыхание, я ощущала его взгляд. У него не билось сердце, и кровь в жилах была ледяная, словно горная река.

Распахнув глаза, я уставилась в темноту. Когда-то потолки в шале были белёными, но известь давно облетела, осела серой пылью на стенах, полу и мебели. Сквозь заколоченные ставни тускло пробивался лунный свет. В тишине я услышала своё тяжёлое, хриплое дыхание, подняла руку и коснулась лба. Он был мокрым и холодным.

Я села на кровати. Сердце колотилось бешено.

Который сейчас час? Не припомню, чтобы видела в этом доме часы, да и откуда бы такая роскошь в такой убогости? Я оглянулась на постель и снова вздрогнула: её белизна в лунном свете казалась мертвящей. Нет, возвращаться в неё я не хочу… Встала, и, не одеваясь, в одной батистовой камизе — благо та была ниже колен — вышла из комнаты, спустилась вниз. На кухне никого не было. Я взяла со стола трут и огниво, зажгла свечу, стараясь не думать, откуда в доме, опустошённом мышами, взялась восковая свеча.

Никого не было. Люсьен, видимо, разместился во втором мезонине, выходящем окном на другую сторону. Зато был тёплый вишнёвый плащ принца. Он одиноко и печально висел в углу, и я, конечно, не осталась равнодушной к несчастному. Завернулась в него, вернулась за стол, вытащила крохотное зеркальце-медальон, раскрыла и стиснула пальцы до боли…

У Вальжана были толстые, мокрые губы. Целуя, он попытался протиснуть мне в рот язык, я отдёрнулась. Сплюнула и демонстративно вытерла рот.

— Ты ошалел совсем⁈

Жених нагло рассмеялся:

— Да ты совсем малолетка! Даже целоваться не умеешь.

— Умею, — прошипела я. — В отличие от тебя. Никто в своём уме язык в чужой рот не пихает.

— Ты даже не представляешь, что я в тебя скоро запихну! — он поиграл бровями и сально улыбнулся.

Меня затошнило. Я, конечно, знала, что конкретно и куда пихают после свадьбы. Тоже мне, секрет Полишинеля! Мне было меньше четырёх, когда при мне дворовая собака зачинала щенков. Я уж не говорю о… Дева Мария, вот как тут не согрешать помыслами, когда все вокруг только и делают, что осеменяют собак, кур, коз, овец? Как во всём этом блуде сохранить целомудрие?

— Па, она покраснела! — захихикал Вальжан и заулыбался, подмигивая.

Мельник, лоснящийся от жира, ухмыльнулся. Он даже прервал торги с моим отцом о приданом, чтобы ещё раз внимательно меня оглядеть. Взгляд будущего свёкра остановился на моей груди.

— А трепались, что с пастухом спуталась… Я ж говорил: кабы спуталась, так давно понесла бы. Хорошая девка. Хороших внуков родит.

— В бёдрах узковата, — сумрачно отозвалась его жена, хмуря толстые брови.

Это была высохшая высокая женщина, с резкими глубокими морщинами и впалыми глазами. Супруг деловито возразил:

— Это ничего. С возрастом и родами раздадутся…

Они обсуждали меня при мне же, словно я была козой на случку. Я стиснула кулаки. Хотелось заорать или швырнуть в них чем-нибудь. И я бы так и сделала. Вот только рядом высился отец, а его брюхо затягивал широкий кожаный ремень.

— Ну вот наступит май, и сыграем свадьбу, — изрёк мельник. — По зиме родит, а весной отправится в поле. Чтоб не залёживалась долго-то. Посевная это святое…

— Ты чего не спишь?

Я вздрогнула всем телом и оглянулась. Надо мной нависал Дезирэ. В свете луны его волосы сияли серебром.

— Не могу уснуть, — честно призналась ему. — Как только закрываю глаза, чувствую смерть за изголовьем.

— Ясно.

Он сел напротив, заглянул в лицо. В пляшущем свете свечи его глаза поблёскивали угольками.

— Как же вы все боитесь смерти!

— А ты — нет?

— Я — нет.

— Ничего не боишься?

Принц нагнулся ко мне. Я невольно отпрянула. Дезирэ криво усмехнулся. Блеснули крепкие зубы.

— Боюсь. Того, что страшнее смерти. Я принесу вина. Будешь?

— Буду.

Он вышел, а я обхватила голову руками, запустила пальцы в спутанные волосы. Да, надо было их расплести прежде, чем ложиться спать, но я так устала!

Что за сновидения? Что за странная простолюдинка, в теле которой я оказываюсь во сне? И главное — что мне делать?

Племянник по матери был единственным моим родственником. Остались ли у него потомки? А если нет, то кто я? Как я могу доказать, что я — дочь последнего короля страны, которую все давно забыли? Да и кому это интересно? Без родных, без своих людей я… простолюдинка? Увы, нет. У любой крестьянки есть родители, или муж, или братья, или сыновья, которые заступятся, прокормят, если совсем будет тяжко, затянут пояса и пойдут наёмными работниками, но не бросят её. А я? Да меня любой встречный мужчина обидит, и некому будет заступиться!

Глаза защипало.

— Не реви, лучше пей, — Дезирэ, бесшумно вернувшийся на кухню, грохнул передо мной глиняной кружкой. Налил в неё терпко пахнувшее вино из кувшина, покрытого паутиной и пылью.

Пить вино из кружки… Фи. Моветон.

Я взяла её обеими руками, чувствуя холод глины. Сморгнула слёзы. Глотнула и закашлялась. Дезирэ уселся на стул и закинул ноги — одну на другой — на подоконник. Свеча облила его красные сапоги жадным трепещущим светом. Принц стал пить из горла́, глядя в отражение почерневшего от тьмы стекла.

— Зачем я вам?

Чёрные глаза скосились на меня.

— Неземная любовь. Истинная пара. Любовь с первого взгляда и до гроба. Вот это всё.

— До чьего гроба?

Дезирэ расхохотался, сбросил ноги на пол, стукнув каблуками, поставил кувшин и уставился на меня, наклонив голову набок:

— В неземную любовь не веришь?

— Нет.

— Ну и зря.

— Почему зря?

— Те, кто верит в такую лабуду, счастливее тех, кто не верит.

— И обманывают их чаще, — намекнула я.

Жених лишь презрительно пожал плечами:

— Похрен. Зато они счастливы в неведении.

— Пока не обнаружат, что всё это — обман.

— И что? Поплачут, найдут кого-то похитрее и снова поверят. И снова будут счастливы.

И он снова отпил вина. Я протянула кружку. Он налил. Что-то, конечно, есть в его словах, но как поверить в обман, если ты знаешь, что это обман? Дезирэ сморщился:

— Кислятина. Ещё год-два и уксус был бы. Вовремя мы его вскрыли.

От вина странным образом согрелось не только тело, но и душа. Я самой себе казалась ледяной глыбой, рядом с которой разложили костёр. Пламя печёт, лёд тает. Голова немного кружилась, но я всё ещё сохраняла трезвость мысли. Вот так и надо! Нельзя терять бдительность рядом с таким опасным человеком.

— Чем сильнее веришь в чью-то любовь, тем потом больнее развор… разор… чарвор… вырваешься.

Какое это неприятно сложное слово, оказывается!

Дезирэ пожал плечами. Снова отхлебнул. Я забрала у него кувшин. Пить из горлышка оказалось намного удобнее. Опять же, потом кому-то мыть кружку. А кому?

— А если кто-то реально любит, а ты не веришь? — задал жених провокационный вопрос. — Живёшь и не веришь, а потом помер и узнал. Вот досада-то! Представь, Шиповничек, узнать в конце жизни, что тебя кто-то искренне любил. И ты мог любить его тоже. М?

Поймать его мысль оказалось довольно сложно. Да ещё и высказанную таким вкрадчивым, лукавым голосом! Пришлось проглотить ещё вина. Недаром всё же утверждают «истина в вине».

— И кто же этот кто-то? Только не говори, что ты.

— А если я?

— Ну нет, нет! — для убедительности я помахала перед его мордой растопыренными пальцами.

— Почему же? Положим, я не очень хорошо воспитан и всё такое. Старый солдат, и не знаю слов любви. Стихи там не слагаю…

— Стихи?

Я расхохоталась так, что начала икать. Ну а если реально смешно? Пришлось запить, чтобы икота прекратилась.

— Да ты меня даже не хочешь! — прыснула ему в лицо. — Ты пажа своего больше хочешь, чем меня!

Дезирэ замер, сузил и без того не широкие глаза.

— Так, я понял. Тебе вина хватит.

— А больше и нет!

Я перевернула кувшин. На стол упала последняя капля. Я поднялась:

— Накойной спочи.

Пошатнулась. Уцепилась за стул. Мир раскачивался, словно мельничное колесо. Нет, колесо крутится, а мир… что делает мир? Дезирэ подхватил меня.

— Быстро тебя… развезло.

— Кого? Меня? Я просто танцевать хочу.

— Ну, потанцуй. Раз хочется.

Мир кружился немилосердно. Мне пришлось обхватить шею жениха, чтобы не упасть. Всё же я, кажется, и правда выпила лишнего: мне показалось, что глаза принца вспыхнули алым. Пожалуй, стоит действительно идти спать…

— Я бы потанцевала, да музыки нет, — пожаловалась ему.

— Разве?

Прислушавшись, я с удивлением разобрала в свисте ветра в печной трубе мелодию флейты. Или дудочки.

— Слишком заунывно.

Дезирэ обернулся к столу и пальцами отбарабанил такт по дубовой крышке. Ритм тотчас подхватили стол и стулья, чётко отбивая его ножками. Его же заскрипела дверь. Застучали ложки и чугунки над очагом. И всё вот это сложилось в удивительную, зажигательную музыку, немного безумную. Руки жениха легли на мою талию, и мы закружились. Вернее, это он меня закружил, а я лишь бестолково перебирала ногами. Было странно ощущать его жёсткую куртку грудью без корсета. Металлические пуговицы и ремешки даже через ткань задевали соски. Но насколько же легче дышать без тисков китовых пластин!

Внезапно я поняла, что мне нужно делать.

Ну вот же он — выход! Такой простой, такой… единственный. Ну и плевать, что Дезирэ меня не любит. Я ведь красива. И очень: белая кожа, густые, волнистые волосы, льющиеся до самых колен, тонкая-тонкая талия, упругая грудь, высокая шея и… да, ещё глаза ж как у лани. Неужели ж я не смогу влюбить в себя этого невзрачного невысокого паренька? Глупость какая-то!

А если влюблю, то он — принц, его жена, будь она даже крестьянкой — принцесса. А это значит…

Кстати, а он-то сам из какого королевства?

— Кс… тс… ты сам-то откуда? — сипло прохрипела я.

Что это с моим чудным голосочком?

— Оттуда.

— А.

Ну тогда понятно.

Решено. Его сердце станет моим. А заодно титул, богатство, рука и шпага. Ну и что там ещё… Я остановилась, схватила его покрепче, чтобы не убежал и решительно поцеловала в губы. Мягкие. А я почему-то думала, что они будут жёсткими. Закрыла глаза, чтобы не видеть лица. Дезирэ не ответил, но поддался, открывая губы, прижал к себе чуть сильнее, впечатывая пальцы в мою спину. Дыхание его стало неровным. Ладонь поползла вниз…

— Эй…

Дезирэ отпрянул от меня и оглянулся. Я положила голову на его плечо, переводя дыхание, и тоже посмотрела. В дверном проёме бледной статуей застыл Люсьен. Этот-то тут откуда? Ну и вообще, как ему не стыдно подглядывать? Откуда-то снизу живота поднималась горячая волна, скручиваясь в мучительно-сладком спазме.

— Иди спать, — махнула я рукой мальчишке. — Ты ещё мраленький.

— Доброй ночи, — процедил паж, развернулся и вышел.

Принц зло выдохнул, подхватил меня на руки, молча положил на кровать. Набросил сверху одеяло.

— Я хочу танцевать! — запротестовала я.

— Хоти.

И я осталась одна. Полежала. Было невыносимо жарко, и мерзкая кухня продолжала раскачиваться. «Мне надо в сад. И в туалет. И на воздух». Я отбросила одеяло, встала и направилась в сад.

Вот и что это было? Ревность? Абсолютно точно, это она. Однако, мой жених совершенно определённо нормален в своих сексуальных предпочтениях. И даже если его паж… Нет, никакого если. Но Дезирэ-то почему…

— Ты пьян, — донеслось до меня снаружи, когда я сползла по лестнице в прихожую. — А говорил, что волки не пьют алкоголь.

— Не пьют. Лакают.

Я замерла в прихожей, прислонилась лбом к двери. Звонкий злой голос мальчика. Хрипловатый, мужской — моего жениха. Люсьен говорит, дрожа от обиды, это чувствовалось по тому, как голос ломался, словно хрусталь. Дезирэ добродушно посмеивался.

— Уйди.

— Осень, — мягкое, — перестань. Детский сад. Это глупо.

А причём тут дракон?

— Как и я. Глупость — моё второе имя!

Дезирэ расхохотался. Я бы тоже рассмеялась, но мне нужно было держаться за дверь: пол качался.

— Смешно, ага. Зачем я тебе? Отпусти меня. Я домой хочу. К сестре…

— К маме, может?

Шорох борьбы.

— Руки убрал! Возвращайся обратно, танцуй с невестой. У вас хорошо получалось. Вы вообще очень друг другу подходите.

Я осторожно выглянула и увидела, что принц нежно обнимает пажа и чуть покачивает, словно пытаясь утешить. Дезирэ? Утешить?

— Перестань, — снова мягко посоветовал мой жених. — Ты же знаешь: её скоро не будет, а ты — будешь всегда.

Сердце стукнуло, замерло, а потом застучало. Я прижала руку ко рту. В к-каком смысле не будет?

Жених резко обернулся в мою сторону. Но ведь он же не может меня видеть, да? Не через дверную же щель? И не в темноте… Они обнимались от меня шагах в пятнадцати. Или десяти. Ночь. Тучи набегают на серп месяца. Нет, нет, увидеть меня Дезирэ никак не мог. И всё же мне стало страшно. Даже голова перестала кружиться.

Я на цыпочках пробралась наверх, в свою комнату. Нашла под кроватью ночной горшок. Поморщилась. Но… переживу. А вот на улицу до утра выходить не буду.

Проснулась я от того, что в дверь немилосердно барабанили.

— Подъём! — орал Дезирэ. — С вещами на выход.

Ночью… Это же был сон? Ну конечно, сон. Не мог же наш танец был реальным! Приснится же…

— Мне нужна помощь, чтобы одеться, — решительно заявила я и спрыгнула на грязный пол.

Принц распахнул дверь и вошёл.

— Я не совсем вас имела…

— Вчера мы были на «ты». Давай сюда, что там тебе надо надевать.

Ах он… собака сутулая!

— Будьте добры, выйдите. Я в одной рубашке и…

Русая бровь поднялась, малиновые губы скривились.

— И чего я там не видел?

Я замерла. Но… То есть… мне не приснилось? Всё это произошло ночью, и столы отбивали ритм, и… Мы целовались?

— Мы с вами… танцевали ночью? — голос снова стал хриплым и непослушным.

— В каком смысле? — он искренне удивился. — Ты о чём?

— Вы принесли вина, и… а потом…

Принц выжидательно смотрел на меня, и в его глазах почти не было ехидства, лишь любопытство и недоумение. Я покраснела. Хорошо хоть я не брякнула про стулья, ложки и поцелуи!

— Мне просто приснился странный сон и…

— Ясно. Вот это? Или юбку? — он взял в руки корсет, и я почувствовала, как заполыхали мои щёки. Видеть эту интимную часть туалета в мужских руках было до крайности неприлично.

— Мне надо умыться и… умыться.

— Не здесь. Не сейчас. Мы будем проезжать тёплые источники. Там сделаем остановку. Здесь только колодезная вода. Она ледяная. Времени греть и греться нет.

Пришлось подчиниться. Я натянула штаны, подняла руки, и Дезирэ надел на меня корсет. Впрочем, принц же вроде как мой жених? Да? Так что, наверное, это всё не совсем уж неприлично. А, если мне ночное происшествие лишь приснилось, значит, слов «её скоро не будет, а ты — будешь» тоже не было? Дезирэ затянул шнуровку.

— Потуже, — попросила я, выдохнув.

— Достаточно. Что дальше?

— Фижмы.

Но мысль обольстить жениха, явившаяся в сонном бреду, наверное, всё же вполне разумна.

Принц молча закрепил на мне каркас, я надела жёсткий перед корсета, затем настал черёд нижней юбки. Потом рукавов, парчового корсажа, затем мы булавками прикрепили порядком перепачкавшуюся вчера узкую треугольную вставку-раф из голубой парчи. И последний штрих к образу — верхняя бархатная юбка.

— М-да, — угрюмо заметил парень, — сколько всякой хрени наизобретали.

Закрепив все остальные мелочи, я выдохнула.

— Мне нужно расчесать волосы. Сама я с этим не справлюсь. Но сначала их нужно расплести. Может, всё же позовёте Люсьена?

— В бездну.

Я села на стул. Дезирэ, тихо ворча, принялся разбирать мою причёску.

— Давай их обрежем? — наконец, не выдержав, предложил он.

— Давай лучше позовём Люсьена?

Ещё через полчаса принц всё же сдался и действительно ушёл за мальчиком. Я облокотилась о стол и принялась ждать. Мой взгляд упал на зеркало, серебряно мерцающее на столе.

Дезирэ хочет жениться на мне, чтобы стать королём… трёх, теперь получается, королевств. А я? Хочу ли я стать королевой? Я крутанула зеркальце юлой. И вообще: чего я сама хочу? Власти? Да вроде нет. Любви? Тоже нет. Я не верю в любовь. Где-то там, на западе, волнуется море. Огромное и бескрайнее. И кричат белые птицы. Где-то там — край земли. А что за ним? Я снова крутанула зеркальце. Офир — страна золота и драгоценностей? Или бездна, куда падают воды морей? Что там, за гранью?

— Принц сказал, что вам нужно волосы расчесать.

Я оглянулась на пажа. Он смотрел в сторону. Кивнула, продолжая размышлять. Сегодня мальчик казался ещё более угрюмым. Я вспомнила, что хотела превратить его в союзника:

— Люсьен, ты давно знаешь принца Дезирэ?

— Нет. Но мне хватило.

Люс принялся аккуратно расплетать мои косы. Бережно и нежно, как будто делал это не впервые.

— Скажи, он тебе нравится?

Глупый вопрос. Какой слуга ответит «нет»? Разумеется, я сейчас услышу что-то вроде «он великодушен и благороден» и тому подобное…

— Разумеется, нет. Кому он может нравится? Он же отмороженный на всю голову.

— А… подожди… А почему тогда ты ему служишь?

— А зачем вы за него замуж выходите?

Я с недоумением оглянулась.

— Ну… Дезирэ меня разбудил, снял проклятье… И потом, я одна в целом мире… По сути, у меня нет выбора…

— Можно подумать, он у меня есть. Не вертите головой. Ничего, если я просто косу заплету? Могу щучий хвост, он уменьшит длину.

Вальжан, сын мельника. Вполне симпатичный на вид парень…

Люсьен. Странный паж странного принца

Часа через два я была готова. Дезирэ ждал нас, лёжа на пожелтевшей траве и глядя в серое небо, собирающееся плакать. Рядом паслись две лошадки.

— А вторая откуда? — изумилась я.

— Купил. Пока вы возились.

Он лгал. На многие лье вокруг не было ни одной деревеньки. Но вряд ли было разумно оспаривать его слова. Принц вскочил.

— Сами решайте, кто из вас в седле, кто на холке или на крупе. Лично я выбираю вот этого.

Дезирэ ткнул пальцем в нового, вороного коня. Я оглянулась на серого. Бывший дракон покосился на меня выпуклыми задумчивыми глазами.

— Ты нам не поможешь? Не подсадишь в седло?

— Нет.

Мне кажется, или он злится? Но на что? На то, что мы так сильно задержались? Солнце уже почти выглядывало из-за гор.

Люсьен решительно подошёл к лошади, схватился за луку седла, просунул в стремя носок сапога. Правого. Притом что подошёл слева. Подпрыгнул. Осознал, что неправ, попытался поменять ногу, лёг животом на седло. Конь всхрапнул и вдруг попятился.

— Стой! — закричал паж, дёрнул узду на себя, и раздражённый серый взвился на дыбы.

Мальчик упал, зацепившись ступнёй за стремя. Стукнулся головой о землю. Я бросилась к нему, перехватила коня за узду, повисла, стараясь удержать скакуна и успокоить:

— Тише, тише…

Но тот хрипел, ржал и бил в воздухе передними ногами. Почему животное так нервничает?

— Ты специально, да⁈ — завопил Люсьен. — Чтобы мы поняли, что ничего без тебя не можем⁈ Ты…

— А вы можете? Хотя бы чего-нибудь? — грубо уточнил Дезирэ.

Пока я пыталась остановить скакуна, принц оказался рядом и успел вытащить мальчишку из-под копыт. На месте пажа, я бы, наверное, поблагодарила, но Люс явно не знал такого глагола.

— Ненавижу! — прошипел мальчик взбешённой кошкой, пытаясь высвободиться из рук спасителя.

— Это радует. Принцесса, ты-то умеешь ездить в седле?

— Умею. В дамском. Или в мужском, но тогда в штанах. Однако сейчас на мне платье, а запасного мужского костюма у меня, увы, нет.

Дезирэ выпустил мальчишку, подошёл ко мне и… сорвал с меня верхнюю юбку. Я раскрыла рот, шокированная, не в силах произнести ни звука. Принц содрал фижмы, отбросил их в сторону и разорвал нижнюю юбку. Снизу-доверху. Оглядел дело своих рук. Но как это возможно⁈ Что у него за сила в руках, чтобы порвать крепкую ткань⁈

— Вы… вы…

— Так намного лучше. Ногу в стремя.

— Но вы сейчас порвали мне платье!

— Я в курсе. Ногу в стремя.

Спорить с ним? Есть ли смысл? А если смысла нет, то — зачем? Нервно выдохнув, я молча вдела в стремя левую ногу. Жених помог мне сесть в седло. Обернулся к Люсьену.

— Знаешь, — сказал мягко и ласково, — здесь неподалёку есть прекрасная башня. Высокая-превысокая. Внизу — река и скалы. В том краю никого нет. Зато есть источник, прямо внутри башни. И еда. И никого. Только камень.

— Я выброшусь из окна.

— Умно́. Но там нет окон.

Испуганный мальчик попятился.

— Я не буду есть и умру с голода!

— Уверен, что выдержишь муки голода? Поэкспериментируем?

— Ты их убил! — задыхаясь прошептал паж. — Их всех! Я не хочу…

Он что, всё ещё о кроликах?

— Все живые смертны, — Дезирэ пожал плечами. — У тебя нет выбора, Зайчонок.

Принц вскочил в седло и протянул пажу руку. Тот всхлипнул, поколебался, но всё-таки взялся за широкую ладонь.

— Ногу на мой сапог, — подсказал Дезирэ. — Ты справа от лошади, поэтому правую. Нет, левая должна быть впереди. наступай пяткой.

А потом перехватил и посадил впереди себя. Обернулся ко мне.

— Готова? Или, может, тоже хочешь в башню?

— Куда мы сейчас?

— На источник. Тебе надо вымыться. Нам тоже.

— А потом?

— В Старый город — столицу Монфории.

— У тебя вообще есть армия-то? Рыцари, мушкетёры, гвардейцы, кто-то в этом роде?

— А у тебя?

— Нет.

— И у меня — нет.

— А… кто есть?

— Ты, я и Люсьен. Не будем тратить время. Поехали.

И он пришпорил коня. Дева Пречистая! Как же мне хотелось развернуться и поскакать в противоположном направлении! Они оба неизлечимо больны. Или, как сказал Люсьен — отморожены на всю голову. На обе головы. Что за дурацкие шутки?

Старый город был обнесён высокой зубчатой стеной. Башни-восьмигранники купали в небе сине-алые флаги. Здесь горная цепь переходила в плоскогорья, распаханные трудолюбивыми крестьянами. Туда, дальше на восток, начинались великие степи, на севере окружённые непроходимыми болотами и чащами. В степи жили воинственные кочевые орды. Я вспомнила, что отец постоянно держал на заставах восточного пограничья армию в боевой готовности. С юга сухими ветрами дула бесплодная пустыня. Но это где-то там, далеко. А вот тут — плодородные, хоть и глинистые земли.

Были.

Я закрыла глаза, вдыхая чуть горьковатый осенний воздух, напоённый теплом и светом. Я помнила этот город. Он всегда утопал в цветах. В конце марта с гор сходили последние снега, вода заливала поля, поднимаясь из рек. А в апреле приходила настоящая жара. Изнывающие от зноя горожане прятались по домам, а вечером выходили к бесчисленным фонтанам. Но несмотря на солнце, столица всегда услаждала взор зеленью садов, скверов, аллей и бульваров, потому что её построили в месте, изобилующем источниками. Мы никогда не знали засухи.

Открыла глаза. Всхлипнула.

Каменные стены. Каменные башни. К стене жмутся жалкие хижины. Выжженная земля. Ветер поднимает сухую красную пыль. Всё красно-серо-жёлтое. Ни малейшего следа зелени.

— Что здесь произошло? — прошептала я и облизнула сухие губы.

— Война, — коротко бросил Дезирэ и пустил коня по терракотовой тропинке.

— Так ведь… почти сто лет прошло…

— Каган, захвативший город, сжёг его полностью, до камня. Все оросительные канавы были затоптаны и перекопаны, чтобы в них не мог спрятаться ни один сопротивленец. Пруды завалены трупами, колодца засыпаны солью. Ну, это ещё сторонники де Монфора пытались лишить нападавших воды.

— Но можно же было снова посадить деревья! И снова прокопать канавы и колодцы…

— Можно.

Я стирала слёзы ладонями, потому что платка не было, а потом сообразила, что так только перемажусь вся, и перестала. Вместо нарядных, выкрашенных белой, красной и голубой глиной домиков, доверчиво глядящих окошками из-под черепичных крыш, на нас испуганно смотрели жалкие лачуги, кривящие рты покосившихся дверей. Безвременно увядшие крестьянки тащили ржавые плуги, за которыми тяжело ползли худые мужики. Но страшнее всего выглядели дети: большеголовые, по-стариковски усталые, они сидели вдоль дороги и наблюдали за нами без всякого любопытства. Не играли, не резвились…

— Это было сто лет назад! — прошептала я. — Неужели за это время…

— Потом была ещё война, а затем ещё. И снова — война. С востока шли и шли новые орды. На севере пыталась отвоевать земли Родопсия. С запада от неё не отставали эрталийцы.

Потрескавшиеся губы щипало от соли.

— Какой у нас план? — грубо поинтересовался Люсьен. — Дождаться ночи, пробраться во дворец, задушить короля подушкой? Или там… кагана?

Дезирэ не ответил. Он остановил скакуна, поднялся в стременах, разглядывая ворота. Наши лошади шли бок о бок, и я тоже натянула узду. Оглянулась, всмотрелась в лицо жениха. Принц улыбался. Тёмные глаза поблёскивали. Мне стало жутко.

— Война — это отвратительно, — буркнул Люсьен, сидевший впереди.

— Да. Как и вся жизнь. Война — суть жизни. Та правда, которую вы упорно не хотите замечать.

С этими словами принц снова пришпорил усталого коня, и мы подъехали к воротам, перед которыми дежурили десятка два стражников. Уже давно миновал полдень. С юга дул пыльный ветер. И никто — ни крестьянин, ни торговец, ни ремесленник с его нехитрым скарбом — совсем никто, кроме нас, не пытался войти в оскал каменных ворот.

— Кто вы и что ищете в городе Великого Кагана? — просипел один из стражников и шагнул вперёд.

Трое из отряда нацелили на нас мушкеты. Говоривший прокашлялся, дёрнул правым плечом, освобождая его от плаща, и положил ладонь на эфес шпаги. У него были седые длинные усы, а подбородок топорщился топориком бороды.

— Моё имя — принц Дезирэ, — прямо ответил мой спутник. — Мы ищем смерти Великого кагана и хотим захватить его город.

Голубые глаза командующего стражей моргнули.

— Что? — переспросил он в недоумении.

— Смерти, — великодушно пояснил Дезирэ.

Стражники переглянулись. Командир насупил брови.

— За такие шутки вас вздёрнут на городской виселице…

— Достойная смерть за глупую шутку, — согласился Дезирэ и спрыгнул с коня. — Но я не шучу. Я объявляю войну кагану. Я приехал его убить.

— Он сумасшедший? — обернулся стражник ко мне.

— Да, — со вздохом ответил вместо меня Люсьен.

— Это не важно. Каган умрёт до захода солнца.

Десяток шпаг обнажилось, их клинки сверкнули по направлению к нам. Дезирэ обернулся ко мне, чуть поклонился и протянул руку, чтобы помочь сойти с коня.

* * *

Крысиная пара громко выясняла отношения. Я пыталась понять: где они прячутся. Неужели зубы грызунов способны прогрызть толстые каменные стены? Как вообще крысы обитают в тюрьмах, если здесь и пол, и стены — каменные?

Косой солнечный луч падал косым прямоугольником на грязный пол, покрытый подозрительными потёками. Совершенно не хочу знать их природу. Зачем я связалась с сумасшедшим? Это ж было очевидно с самого начала, что он не в себе. Нестерпимо зачесалась нога под кандалами. Я почесала туфлей другой икру чуть повыше, но чесотка не унималась.

И ещё этот Люсьен… Они оба сумасшедшие. Мальчишка, которого приковали к стене только за ноги, сидел в углу, обхватив колени и уткнувшись к них лицом. Он даже не пытался сопротивляться или как-то возражать и не казался напуганным.

Я сдула прядь волос с лица и спросила в очередной раз:

— И что дальше, Ваше высочество?

Нет, ну мало ли это какой-то хитрый план у принца?

— Убивать.

— Вот как? И каким образом? Цепями? Или, может, взглядом?

Он промолчал. Правильно воспитанные принцессы никогда не истерят, но… Ну нет, нет! Я вот этого так не оставлю. Я не для того просыпалась, чтобы меня казнили!

— Знаете что⁈ — закричала я (кажется, у кого-то всё же истерика). — Зачем вы вообще меня разбудили? Для чего⁈ Я могла бы спать ещё сто лет. Вы — чудовище! Вы… Я скажу, что не с вами… Вы вообще мне чужой человек. Я не знала о ваших планах и… И я отказываюсь выходить за вас замуж и… Я от вас отрекусь раньше, чем попаду на дыбу! Учтите, я всё выложу, что знаю. И даже то, что не знаю…

— Вы любите черешню?

Дезирэ вдруг посмотрел на меня очень внимательно. А я задохнулась от гнева. То есть он… Он совсем не воспринимает меня всерьёз? Дева Пречистая! Надо было тогда всё же ехать в другую сторону. Как жаль, что мне не дотянуться и не придушить его!

— А… а идите вы, — выдохнула я зло.

Мерзавец! Идиот! Во что он меня втянул⁈

Грохнули чугунные замки, створки ворот поползли в стороны. Вошло несколько мужчин, среди которых был и кузнец. Он молотком разбил крепления наших цепей. Сначала отсоединил от стены Люсьена, затем меня, потом равнодушного Дезирэ. Я едва не упала, но один из стражников придержал. Высокий, грузный с добрыми глазами и пропитым носом.

— Что с нами будет? — как могла жалобнее пропищала я и взмахнула ресницами, посылая взор непревзойдённой нежности.

Вряд ли мне поможет его доброта, но вдруг?

— Каган захотел лично увидеть своих убийц, — холодно процедил другой, с глазами, похожими на стальные клинки.

И нас поволокли по узкому коридору.

Отлично! Отлично. Всё лучше, чем я боялась. Как знать, может, каган — нормальный человек? И он непременно поймёт, что девица и мальчик не могут отвечать за действия рыцаря, сошедшего с ума? Я снова облизнула губы, затем чуть покусала их, чтобы они стали поалее. Где-то в седле было спрятано зеркальце: ужасно, что я не могу посмотреть и поправить что-то. Причёску там, или стереть грязь с лица. Наверное, я сейчас похожа на нищенку… Ужас!

Чуть не разбив мне ноги о ступеньки, стражники вынесли нас во двор. Стоял тот розовый час, который всегда случается перед закатом. Сотня или больше мужчин на утоптанной площади фехтовали на рапирах, их клинки красиво отражали золото заката.

— О великий каган! — стражник, шедший впереди, преклонил колено, приложил ладонь к сердцу. — Вот эти безумцы.

Каганом оказался молодой мужчина. Он стоял под раскидистой, почти высохшей черешней и наблюдал, как его воины упражняются. Обернулся и взглянул на нас. Восточное лицо, чёрные глаза, губы одного цвета с лицом — золотисто-загорелого. Чёрные прямые волосы, убранные в хвост. И чёрный костюм, тонко расшитый золотом. А ещё усики, небольшие, они скобкой очерчивали губы и спускались к подбородку двумя струйками.

В общем, вполне ничего. Я умильно захлопала глазками.

— Так говоришь, солнце не зайдёт? — весело уточнил каган и усмехнулся, с любопытством разглядывая Дезирэ.

Я попыталась присесть в реверансе, но меня тотчас дёрнули за цепи обратно. Видимо, решили, что я кинусь и зубами загрызу повелителя. От падения на спину удержали те же оковы.

— О великий каган, умоляю, прости его: он не в себе… А мы и вообще тут не при чём. Я совершенно его не знаю… Второй раз в жизни вижу и…

«Интересная шапочка, — внезапно пришла мне мысль в голову. — Как будто закрученная. Это сейчас так модно?» Красиво. Алая и белая ткань напоминали зефирку на голове. И жемчужная подвеска мерцала, колыхаясь.

— Не зайдёт, — подтвердил Дезирэ.

Каган невольно оглянулся на горизонт. Двор располагался на уровне крепостных стен, и вид отсюда открывался превосходный. Фехтовальщики замерли.

— И где же твоя армия? — полюбопытствовал владыка.

Ну, главное, что ему весело. Обычно тех, кто смешит, не убивают. Признаюсь, стать шутом во дворце кагана никогда не было моей мечтой, но…

— Я один.

— И как же ты меня убьёшь? Как победишь моё войско?

Мы все уставились на принца. Каган, стражники и я. Один лишь Люсьен хмуро рассматривал носки собственных сапог. Дезирэ чуть изгибал кончик губ в усмешке. Смотрел на владыку Монфории прямо и в упор, даром, что был ниже на голову.

— Вот так, — ответил небрежно.

Глаза его полыхнули алым. Он вдруг слегка дунул. Воздух сверкнул голубой вспышкой. В небо, пронзительно каркая, взлетела огромная стая галок.

— Ч-что…

Стражников не было. Пустой двор, черешня, монарх и мы. Каган побелел и попятился. Выхватил саблю.

— Колдун!

— Нет. Просто люблю галок. Хорошие птички, — возразил Дезирэ.

Встряхнул руками, и цепи упали на камень, рассыпавшись в ржавую пыль. С нас всех упали.

— Прощай, каган, — шепнул мой жених, поднял руку…

— Нет! — Люсьен повис на нём, схватил за запястье. — Эй, нет! Пожалуйста! Не убивай его…

Дезирэ застыл, лицо его потемнело.

— Зайчишка, отпусти.

— Нет! Нет! Ты его не убьёшь, слышишь⁈ Я… я запрещаю.

Принц раздражённо выдохнул. Опустил руку. Я решила, что и Люсьен сейчас взлетит в небо галкой, но, видимо, запас терпения моего жениха оказался неиссякаем. Каган, посеревший от ужаса, размахивал бесполезной саблей.

— Тёмная-тёмная башня. Ни свечей, ни огня.

— Пускай. Не убивай его, пожалуйста!

Каган бросился на врага с диким воплем. Дезирэ, не оглядываясь, взмахнул рукой, и несчастного отшвырнуло на землю.

— Я передумал. Там не будет еды. Одни только живые кролики. Когда ты проголодаешься, тебе придётся их убивать. И ты станешь это делать, когда голод одержит вверх над жалостью. А он одержит.

Люсьен прижался щекой к его шее, обхватил её руками.

— Плевать, — прошептал плачущим голосом. — Не убивай! Прошу тебя.

Дезирэ тихо свистнул. Каган, снова вскочивший с обнажённым клинком, окаменел.

— Ты его убил! — Люсьен, обернулся отпрянул и ударил кулаком в плечо принца. — Как ты мог⁈ Как⁈ Я же… Ты же…

— Он жив. Просто немножко не совсем.

Я подошла и коснулась статуи. Мрамор. Белый мрамор. Ещё тёплый. Сглотнула. Мой жених — колдун.

Жуть какая.

— Ты чудовище! — прошептал Люсьен, закрыл лицо руками и расплакался.

Но в этот раз я не была с ним согласна. Эти люди хотели нас убить… И всё же… Магия. Да ещё и… Вот так запросто превратить отряд стражников в птиц, а их короля — в камень? Это что ж за сила такая? Я обернулась и внимательно оглядела на жениха ещё раз. Он прижимал к себе плачущего пажа и чуть покачивал, видимо, пытаясь успокоить. Смотрел куда-то мимо, и глаза его казались чёрными, словно бездна. А всё же, кто они друг другу?

Люсьен отстранился, заглянул в мрачное лицо сюзерена.

— Давай останемся здесь? Посадим сады? Деревья, кустарники. Ты же можешь вылечить детей, да? Отстроим город заново и… и… Я помогу, честно. Буду поливать и… копать тоже. Я научусь. Они все здесь такие больные и несчастные! С твоей силой ты же можешь им помочь!

— Нет.

— Почему⁈

— Зайчонок, я умею только убивать. Я не сажаю деревьев, не строю города: я их сжигаю. Не исцеляю людей. Я могу только убивать, жечь и уничтожать.

Я снова посмотрела на мраморную статую. И вздрогнула: из её правого глаза катилась слеза. Люсьен судорожно всхлипнул, уткнулся в плечо принца.

— Как же я тебя ненавижу, — прошептал слабым голосом, а потом отстранился, вытер лицо тыльной стороной ладони и, ссутулясь, пошёл прочь.

Дезирэ сел на каменный парапет и стал смотреть на город. Я подошла к жениху.

— Вы — колдун? — спросила прямо.

— А похож? Нет.

Он даже не обернулся. Ветер трепал его светлые волосы.

— Но магией владеете?

— Типа того.

— И можете обратить армию в галок?

— Если она на меня нападёт.

Я села рядом, осторожно стянула на коленях испорченное платье.

— Того дракона тоже… Это ведь вы превратили коня в дракона, верно?

Принц не ответил. В его глазах отражался закат. Но разве мне нужен был ответ? Теперь он был слишком очевиден.

— А кого вы превратили во второго коня?

— Кролика.

— Чёрного?

— Русака.

Логичнее было бы мышь, мне кажется… Мы помолчали.

Под нами за стеной простирались поля. Людей на них уже не было — ушли спать. Громко кричали перепуганные галки. Небо потяжелело тучами. Одна из них наползла и сожрала солнце. А потом что-то сверкнуло в небе. Гроза?

Дезирэ встал.

— Пойдём. Нужно познакомить народ с его королевой. Ну и пожрать чего-нибудь.

Я положила руку на сгиб его локтя, заглянула в лицо. Принц расстроен реакцией пажа? Он печален? Засверкали молнии, раздался грохот. Небо потемнело. Нет, Дезирэ не грустил. Он злился. Глаза блестят чёрными жуками, губы плотно сжаты, их уголки чуть загнуты вниз, а по щекам гуляют желваки.

— Научи меня магии, — мягко попросила я. Очень-очень нежно. — Можешь?

Я была готова к его «нет» в самой грубой форме, но принц вдруг улыбнулся. Глаза его сверкнули зло и весело. Он изогнул бровь и жадно взглянул в моё лицо.

— Ты правда этого хочешь? — спросил свистящим шёпотом.

А что не так-то?

— Конечно.

Дезирэ расхохотался, и его смех прозвучал жутко в блеске небесных змей.

— Научу, — пообещал, а затем увлёк меня прочь.

— И я тоже не смогу растить сады и исцелять людей?

— Ты? Сможешь.

Хлынул ливень, но мы успели нырнуть на лестницу пустого коридора.

— А почему тогда ты…

Он резко обернулся, я невольно отпрянула и больно ударилась затылком о стену. В темноте его глаза светились алым.

— Ты правда хочешь это знать? — хрипло прошептал колдун и облизнулся.

Я зажмурилась.

— Н-нет.

— Вот и умница.

Каган… был

Серое утреннее небо. Серые сонные лица. Потухшие, безразличные глаза. Грязная площадь наполовину затоплена лужами. С крыш укоризненно смотрят мокрые галки. Дезирэ стоит рядом со мною на помосте, похожем на эшафот. Ветер хлопает полами тяжёлого малинового плаща. Во взгляде, обращённом на монфорийцев, лишь высокомерное презрение. Такой же был и у моего отца. «Запомни, дитя моё, народ — это овцы. Куда ты их поведёшь, туда они и пойдут, — говорил папенька мне много раз. — Хоть на убой. Главное — корми хорошо и всегда будь впереди. Иначе растопчут». «Мужики, что злы и грубы, на дворянство точат зубы, только нищими мне любы…» — всплыло в памяти чьё-то стихотворение. Помнится, трубадур, украшенный золотыми и алыми лентами, был весьма хорош собой.

Мне было холодно. Казалось, я сама стою в мерзкой луже. Хотя на доски мне под колени и постелили нежно-голубой узорчатый ковёр из Мавритании, а поверх него положили шёлковую упругую подушечку с золотыми кистями по углам, колени всё равно сводило от холода.

— … величайшая и всемилостивая…

Я снова благоговейно опустила взгляд на сложенные домиком руки. Раскаты голоса Его высокопреосвященства проносились над уныло молчащей толпой. В своей алой мантии кардинал казался то ли попугаем, то ли палачом. Интересно, а погодой Дезирэ тоже умеет повелевать? Всю ночь хлестал ливень, и дождевые потоки струились под окнами бурной рекой, а сейчас, несмотря на тяжесть туч — ни капли. Вот бы и мне такую силу! Надеюсь, мой жених меня научит. Королева-магиня столько всего может сделать для своего государства, такого достичь величия!

Где-то на западе в морском мареве таяли призрачные корабли.

— Восстань же и правь! Казни и милуй, ибо в Писании сказано…

Внезапно ужасно зачесалась левая пятка. Я закусила губу.

— Се — народ твой, моя королева. Се — твоя королева, о, народ Монфории!

Долго ещё? Ох и утомительное же это дело — коронация. Я снова покосилась на Дезирэ. Любой другой сначала бы женился, а потом возводил супругу на трон, ведь иначе можно и в темницу загреметь по приказу королевы-то, коли ты сам не король. Но… есть ли что-то в этом мире, что может противостоять Дезирэ? Или кто-то? Он же любую армию способен превратить в стаю сорок… или там галок, а крыс сделать ручными драконами.

Но как же хочется почесаться-то!

— Достойна! — завопил кардинал.

На этот возглас народ должен был ответить дружным «достойна», но народ безмолвствовал. Действительно, стадо баранов. Не обратив никакого внимания на угрюмую тишину, Его преосвященство нахлобучил мне корону на голову и запел что-то на латыни.

И тут тучи разошлись и прямо на меня упал столп света.

Значит, всё же умеет…

Народ оживился: люди запрокинули головы и раскрыли рты. Дебилы. И вот этим охлосом я должна править⁈ Может и глупо было ожидать, что народ обрадуется своей освободительнице, но я всё равно почувствовала раздражённое разочарование. Дезирэ подал мне руку, и я поднялась как можно величественнее.

— Славься и ликуй… — запели церковные мальчики тонкими ангельскими голосками.

Мы пошли по вишнёвому ковру, насквозь вымокшему из-за луж, и под ногами неприятно зачавкало. На миг мне показалось, что я ступаю по кровавой дорожке.

Праздничный стол был пышно убран… осенними листьями и можжевельником. На расписных глиняных блюдах я в изумлении обнаружила каких-то полукопчённых и жаренных мальков, цыплят-заморышей, много салата и капусты. И редьку. И всё это украшено плодами шиповника и боярышника.

Серьёзно? Вот это — обед в честь моей коронации?

— Мне кажется, главный повар хочет попасть на эшафот, — дрожа от бешенства, заметила я.

Где-то позади что-то грохнулось.

— Повар сделал всё, что мог, — резко возразил Люсьен из-за плеча принца. — Это была лучшая провизия, что нашлась в вашем дворце, городе и, наверное, во всём королевстве. Прекратите войну, Ваше величество. Дайте поданным хотя бы десять, а лучше пятнадцать лет мира. Чтобы выросли телята, чтобы можно было распахать и засеять поля, накормить детей. И вырастить всё то, что вы потом съедите. Сейчас ваши крестьяне питаются одной лебедой и снытью.

— Это правда? — я обернулась к кардиналу.

Тот заставил узкие бледные губы улыбнуться, и глубокие борозды морщин на его лице искривились причудливой маской.

— Мир служит к благоденствию народа, — ответил Преосвященство лисьим голоском, — а война — к славе монарха. Но слава монарха — слава и его народа.

— Нахрен народу такая слава? — процедил Люсьен.

Мы с Его высокопреосвященством сделали вид, что не услышали его дерзости. Лакей отодвинул от стола стул с высокой спинкой, больше похожий на трон, я опустилась и наконец смогла скинуть туфлю и почесать носком одной ноги пятку другой. Уф-ф…

— Иногда единственный способ завершить войну — это её объявить, — глубокомысленно изрёк Дезирэ и сел справа от меня.

Паж встал за ним. Кардинал занял место слева от меня. Немногочисленные, насмерть перепуганные придворные расселись через одного, но всё равно половина длинного стола оказалась пуста. Герцоги и графы моих земель не могли, конечно, собраться так быстро, ведь только вчера они служили кагану. Ну и ладненько. Хоть избегу позора королевы-нищенки. Я наколола золотистый кусочек на серебряную гнутую вилку и улыбнулась жениху:

— Что будет делать дальше?

— Королева Эрталии свергла мужа, — отозвался Дезирэ, грея серебряный кубок в ладонях. Кубок с вынутыми из пазов драгоценными камнями. — Бросила его в темницу и вместе с любовником узурпировала власть. Предлагаю начать освобождение ваших земель с неё.

— Да, восставать против мужа — большой грех, ибо в Писании…

— Снова война? — чуть не взвыл оборзевший Люсьен. — Вам мало⁈ Хотя бы год, год дайте людям…

Я закусила губу. Вот же… выскочка! И ведь не сделаешь ничего: Дезирэ даже бровью не повёл. А ссориться с могущественным женихом… Гм.

— И когда выступаем? — улыбнулась я принцу, тщательно не замечая наглеца-пажа. — Завтра? Через неделю?

— Сначала обучим тебя магии, — усмехнулся тот и поднял кубок в мою честь.

Я тоже пригубила свой… сидр. Сидр! Дева Пречистая!

— У нас нет вина? — обернулась я к подавальщику.

— Помилуйте меня, Ваше величество. Последняя бочка закончилась год назад.

— А новое…

— Виноградники погибли ещё двадцать восемь лет назад…

Я скрипнула зубами. Поймала на себе насмешливо-внимательный взгляд принца, вскинула подбородок.

— Что ж. Вернём под покров законной короны ещё два королевства и тогда…

— Люс… Башня. Тёмная башня с крысами и пауками, — негромко попытался остановить Дезирэ своего пажа.

Но мальчишка шагнул ко мне и взял за руку. Слуги дёрнулись. Кто-то из стражников вынул саблю, я определённо слышала, как металл проскрежетал по ножнам. И увидела, как напряглись губы у неподвижного Дезирэ. Мы все понимали: за такое слуга должен лишиться руки. Даже если он дворянин, даже если бастард какого-либо вельможи.

Но принц-колдун вряд ли позволит покарать своего… питомца.

— Да, мой милый? — я обернулась и нежно улыбнулась нахалу.

О! Если Дезирэ потеряет к тебе интерес, или что-то случится с моим любезным женишком, я тебя, милый, четвертую. Или колесую. Или… Осторожно спустив избыток воздуха меж чуть приоткрытых губ, я взмахнула ресницами.

— Идёмте со мной, — позвал тот, не зная, какие кары зависли над его головой. — Вы должны увидеть, как живёт ваш народ.

— Вот прямо сейчас? Но, Люсьен, милый, мы немного заняты…

Бледное лицо искривилось в гримасе страдания. Губёшки запрыгали.

— Это всё чепуха. Вы можете потом пообедать — никто не съест вашу порцию.

— Ваше величество… — растеряно пробормотал кардинал.

Придворные начали переглядываться. Я скрипнула зубами и бросила отчаянный взгляд на Дезирэ, но принц лишь улыбался. Видимо, решил устроить мне испытание: справлюсь ли я с ролью королевы. И я бы справилась… если бы не он.

Я поднялась, величественно кивнула сотрапезникам:

— Господа, дамы, я благодарю всех присутствующих здесь за верность и преданность своей королеве. Но особенно я благодарна тем людям, без помощи которых Монфория до сих пор бы страдала под пятой завоевателей. Я имею ввиду Его высочество принца Дезирэ, моего будущего супруга, и его славного пажа — сира Люсьена. Ну, пока он ещё не рыцарь, но после проявленных им мужества и самоотверженности мы непременно исправим это. А первой моей наградой верному мальчику станет исполнение его желания. Итак, прошу вас обедать не смущаясь, а я вас оставлю.

И с этими учтивыми словами я гордо выплыла из зала за безмозглым мальчишкой, испортившим мне неповторимое торжество. А что мне ещё оставалось делать?

— Куда ты меня ведёшь? — спросила ласково.

Видит Бог, я старалась.

Мы шли коридору, на стенах которого выцветшие пятна всё ещё хранили воспоминания о дивных картинах великих художников, а дырки в стенах — о золочёных бра. Здесь никого не было, кроме нас: новую стражу мы с принцем пока не успели набрать.

— Увидите, — угрюмо ответил Люс.

Я схватила мальчишку за рукав, дёрнула и развернула к себе лицом.

— Да как ты смеешь⁈ — прошипела, впившись ногтями в его плечи. — Да кто ты такой вообще? Миньон моего жениха? Его сводный брат⁈ Ты знаешь, что я могу сделать с тобой за подобную дерзость⁈

Да, я не выдержала. А кто бы выдержал? Люсьен попятился.

— Не надо.

— Гадёныш, да я тебе глаза выцарапаю! Сколько можно унижать меня на глазах у всех⁈

Для убедительности я даже протянула пальцы. Паж перехватил мои запястья слабыми ручонками.

— Не надо, — повторил шёпотом и очень побледнел. Глаза его расширились от испуга.

— Не смей мне угрожать! Мне плевать, что ты пожалуешься своему любовнику…

— Я не…

— … Заткнись и слушай! Ещё один, один вот такой мерзкий поступок, и я тебя задушу голыми руками. Не смей обращаться ко мне без позволения, не смей…

Люсьен облизнул губы.

— Ты стерва, — выдохнул он. — А ещё принцесса Шиповничек!

Звон пощёчины стал ответом на эту дерзость.

Перед глазами ярко вспыхнул малиновый свет. Я упала и с ужасом увидела перед собой оскаленные зубы гигантского волка. Что зверь тут… Огромная тварь надвигалась, заслоняя свет. Я тихо заскулила и поползла от него, путаясь в юбке. Волк подобрался перед прыжком.

— Назад! — завопил Люсьен.

Я зажмурилась.

— Никогда так больше не делай, — ледяным тоном прошипел мне в лицо невесть откуда взявшийся Дезирэ.

— Она больше так не будет. Правда.

А этот перепуганный голос принадлежал уже Люсьену. Я осторожно раскрыла веки. Принц сидел передо мной на корточках и зло смотрел прямо в лицо.

— Как вы смеете… — прошептала я, чувствуя, как на глазах вскипают слёзы. — Я королева!

— Королева, — кивнул Дезирэ. — Но если не будешь умницей, то станешь дохлой королевой. Усекла?

Я бессильно всхлипнула.

— Зачем вы женитесь на мне, если вы предпочитаете мужчин?

— Что? — скривился принц.

— А вы думаете, я не вижу, как нежно вы прижимаете Люса к себе, когда он плачет? Как смотрите на него и…

— Заткнись!

И надо было бы его послушаться, но как же я была зла! Истерика билась и плескалась, заставляя кричать, стиснув кулаки:

— Это нечестно! Это мерзко и Бог…

— Здесь бог — это я.

Принц рывком поднял меня с пола. Железные пальцы стиснули плечи. Я снова зажмурилась, рванулась. Бесполезно.

— Мне больно! Отпустите немедленно!

Он швырнул меня в стену, надвинулся, вжал, сверля глазами, полными красного огня.

— Замолчи. Заткни свой грязный рот. Или…

— Мы не любовники, — вдруг отозвался Люсьен за его спиной. — И я вообще не мужчина. Я девушка.

— Чудно, — буквально выплюнул Дезирэ, выпустил меня из рук, но не отодвинулся, и обернулся к своему пажу.

Пажэссе? Или как в таких случаях называется должность?

— Ты мне обещала, — напомнил он. Я видела, как ходят по его небритым щекам желваки.

— Извини. Я не всегда держу слово.

— И что мне прикажешь теперь делать? — совсем другим, тёплым и мягким голосом спросил Дезирэ, но мне от этой мягкости стало только страшнее. — Мне нужно, чтобы твоя тайна осталась тайной. И теперь придётся убить свидетеля.

Что? В каком смысле…

— Я не…

— Заткнись, Шиповник. Ты этого хотела, Осень?

Люсьен подошёл к нему, потянул за плечо. Бледное лицо мальчико-девочки исказилось отчаянием, брови поднялись жалобным домиком. На щеке алело пятно пощёчины. Меня вдруг царапнула совесть.

— Прости. Я испугалась. И потом, Шиповничек права: так нечестно. Ты же её не любишь.

— Может, и люблю, — Дезирэ резко обернулся ко мне, внезапно снова обнял и притянул, вжал в себя, неприлично стиснув ягодицы. — Красивая. Умная. Злая девочка. Всё, как мне нравится.

— Не надо, — жалобно прошептал паж.

— Почему нет?

— Это не любовь, это похоть.

— Да. Как раз то, на что я способен.

Он смотрел прямо на меня глазами, затопленными яростной тьмой. Я замерла. Нет, ну это уж слишком… Использовать меня, чтобы вызвать ревность девчонки? Я сглотнула. Ох, как же мне хотелось ударить его! Но тело парализовало от ужаса. Нет, нет, пожалуйста… Не выдержав, я отвернулась.

— Ты посмотри, какая послушная, — прохрипел Дезирэ.

— Она тебя боится! Отпусти её, Эй. Пожалуйста.

— Так и надо меня бояться, Зайчонок. Шиповничек — умная девушка, поэтому боится. И правильно делает. Ты же будешь хорошей девочкой и разрешишь тебя трахнуть?

Меня замутило. Я упёрлась руками в грудь, казавшуюся каменной. Попыталась отодвинуться, но его пальцы поползли вверх по моей спине и принялись расшнуровывать корсет. Мерзавец! И как же я его боюсь! До ужаса, до судорог.

— Перестань! — закричал Люсьен. — Ты не такой! Это неправда!

О нет, он именно такой.

Жадные пальцы шарятся по моим ногам, задирая юбку. Я бью коленкой наугад, стараясь попасть в причинное место.

— Вальжан, отпусти!

Вырываюсь и кубарем скатываюсь по добротной деревянной лестнице со второго этажа.

— Да ты же всё равно станешь моей женой завтра! — орёт он, перегнувшись через перила. — Так чего кочевряжишься?

Но я не слушаю, выбегу в дверь, проскакиваю мимо хмурой матери жениха, в ивняк, в дёрен, подальше от того, кто завтра будет иметь на меня все права. Задыхаюсь, несусь, словно ужаленная слепнем лошадь.

— Этьен! Этьен!

Врываюсь на луг. Острая осока режет щиколотки, репейник цепляется за юбку. Но я не останавливаюсь. Я умею бегать быстро, как козочка.

— Этьен! Забери меня!

Друг поднимается мне на встречу из высокой травы. На нём соломенная шляпа, в рыжих волосах запутались тонкие веточки. Щурит сонные зелёные глаза:

— Кэт? Ты чего?

Обнимаю его, прижимаюсь, чувствуя, как меня колотит.

— Этьен! Я… он… я не хочу зеркало. Женись на мне. Прямо сейчас! Я тебя люблю. Тебя, а не Вальжана.

— Кэт, ты дала ему согласие. Так нельзя, и…

— Давай повенчаемся? Убежим далеко-далеко, найдём кюре, который согласится… Отправимся странствовать…

— Кэт, ты невеста Вальжана…

— Ненавижу его! Отец велел отнести пирог свёкру, а этот козёл запустил мне руку под юбку!

Я рыдаю, Этьен бледнеет, и веснушки ярче проступают на его всегда бледной коже. Друг обнимает меня, неуклюже, робко.

— Подонок, — всхлипываю я.

— Но ведь завтра…

— Завтра не будет! Я не стану его женой. Никогда.

— Твой отец…

Я хватаю Этьена за плечи и трясу:

— Очнись! Бежим, пожалуйста! Бежим далеко-далеко, где нас не найдут!

— Нас найдут раньше, чем мы убежим далеко-далеко, — возражает он и разжимает мои пальцы. — К тому же, я не могу на тебе жениться — мне явился Ангел.

— Какой ангел? Ты о чём? Этьен, я сейчас пойду и утоплюсь! Я не выйду замуж за Вальжана!

Он берёт мои руки в свои, заглядывает в лицо невозможно зелёными глазами и мягко шепчет:

— Не выходи, Кэт. Стань монахиней. И я тоже стану монахом. Мы будем молиться друг за друга. Ты здесь, а я — в Иерусалиме…

Этьен

Когда я очнулась, то обнаружила, что лежу в собственных покоях, а за окном занимается рассвет. На подоконнике сидит принц Дезирэ, болтает ногой и смотрит прямо на меня.

— Вы…

Я едва не застонала вспомнив вчерашний ужас. Я — игрушка колдуна. Захочет — и превратит в крысу. Захочет и… Я закрыла лицо руками, поджала колени к подбородку. Принц спрыгнул и подошёл ко мне. Я бросила на него быстрый взгляд меж пальцев. До чего же неприятное, злое лицо!

— Не люблю повторять, поэтому сделай одолжение, запомни с первого раза. Если кто-то узнает, кто такой Люсьен, я буду считать, что он узнал это от тебя.

— А если не от меня?

— Значит, тебе просто не повезло. Так бывает. Это первое, второе: если что-то произойдёт с моим пажом, даже если он простудится, я буду считать, что это случилось из-за тебя.

— Но…

— А сейчас вставай. Я нанял тебе служанку. Она поможет привести в порядок твоё шмотьё, волосы и вот это всё. К нам едет маркиз из Эрталии. Арман, если не ошибаюсь. Ты должна принять его во всём великолепии.

— А зачем он…

— Заключить мир. Против королевы. Это верный сторонник свергнутого короля.

И, не уточняя, поняла ли я его, принц развернулся и пошёл прочь. Я вскочила, подбежала к нему и схватила его за руку. Из глаз полились непрошенные слёзы.

— Дезирэ! Подождите… Я… мне жаль что… Что со мной вчера произошло?

— Ты потеряла сознание.

— Вы меня…

— Нет.

Я судорожно всхлипнула:

— Дезирэ, пожалуйста… Я не хочу становиться вашей женой. Прошу вас…

Он обернулся, остановившись. Смерил меня холодным взглядом:

— Мне твои желания безразличны. Странно, что ты до сих пор этого не поняла, Шиповничек.

— Вы её любите?

Принц усмехнулся. Вышел, не отвечая. Я упала на колени, закрыла лицо руками и разревелась, словно ребёнок.

девочка, которая снится героине

ПРИМЕЧАНИЕ автора для любознательных:

Мужики, что злы и грубы — стихотворение барда средних веков Бертрана де Борна. Дальше в нём только хуже. Не понятно, было ли это стихотворение отображением мыслей автора или иронией, но оно реально ужасное.

Люсьен действительно принесла мне воду в глиняной чашке, а ещё несколько кленовых листьев и камушков. Видимо, для удобства лягушки.

— Я могу ещё что-то…

— Уйдите, пожалуйста, — прошептала я.

Она послушалась. Я сидела и пальцем бултыхала воду.

Итак, что мы имеем? Жениха, который обладает сильнейшей магией. Нет, я понимаю: есть и колдуны, и феи. У отца, например, были придворные феи. Они могли, скажем, превратить росу в бриллианты, а солнечные лучи — в золото и, расшалившись, порой заставляли старика-конюха танцевать до упаду. Милые такие проказы фей. Но бриллианты таяли с первыми же лучами солнца, золото быстро ржавело и рассыпалось прах. Почти как волшебное платье моей прабабки. А уж превратить человека в камень, а тем более армию — в птиц… Нет. На такое не способен ни один колдун. Вернее, способен, но опять же: временно. Опять же, должно быть условие, которое расколдует, пророчество. Но я уже несколько раз чмокала лягуха в мордашку и — ничего.

Кто же ты, Дезирэ?

Я поёжилась, встала, набросила на себя плед и снова села. А потом вдруг вспомнила: библиотека! Если её не спалили военные пожары и не продали казначеи правителей, отчаянно пытающихся найти деньги на войну, то, возможно, я отыщу ответ в старинных фолиантах? Вот только… вряд ли моя инициатива понравится Дезирэ.

— Ква!

Я почесала лягуха по голове за большими золотистыми глазами.

— Нет, я не сдамся, — прошептала тихо. — Никогда.

Одно было понятно: этого человека не обольстить и не влюбить. Даже не потому, что у него, похоже, добрые чувства вызывает только девочка Осень. Не поэтому. «Красивая. Умная. Злая девочка». А я — зла? Почему он так сказал? Только лишь потому, что я ударила невыносимую девчонку?

Я забарабанила пальцами.

Чего хочет Дезирэ? Зачем я ему? Сначала я была уверена: принц хочет стать королём. Но сейчас… Это нужно быть совсем глупцом, чтобы не понимать: с таким могуществом для такой мелкой цели я ему просто не нужна. Он мог бы и без меня явиться к кагану, уничтожить его и объявить себя повелителем Монфории. Формальности права престолонаследования вряд ли бы его обременили. Нет. Тут всё не так просто.

А если я Дезирэ не нужна для короны, то для чего?

Мне непременно нужно это понять, если я хочу выжить! Не зная целей врага, невозможно придумать план войны, а без плана войны одержать победу немыслимо.

Но я не могла даже предположить, какие ещё выгоды нашей женитьбы могут для него быть. Знала лишь одно: я ненавижу Дезирэ. И сделаю всё, чтобы наш брак не состоялся. Насколько же нужно презирать невесту, чтобы вот так вести себя с ней? Насколько нужно быть уверенным в собственной власти?

Мне невольно вспомнилось, как я поцеловала его в шале. И голова ж шла кругом не только от вина. Уж себе-то я могу не лгать. Почему? Я не смогла найти ответа на этот вопрос, встала и подошла к окну.

Есть люди, которые, когда на них обрушивается беда, рыдают и плачут. Есть те, кого горе ломает. Те, кто паникует, те, кто жалуются или начинают пить. Но это не я.

Шиповничек, говорите? Красиво звучит, но на самом деле это сорное растение, вцепившееся в каменистую бесплодную землю крепкими корнями. Взъерошенное, шипастое, выбрасывающее алые флаги цветов. Флаги войны. Нет, я не сдамся. Я найду выход.

В чём преимущество Дезирэ передо мной?

Он уступает мне по всем статьям. Я красива, он — нет, я умею влюблять в себя людей, умею говорить то, что им хочется слышать, умею очаровывать, он — нет. Его все рано или поздно начнут ненавидеть. Я высокая, он — нет. В моих жилах течёт кровь королей древности, в его… нет. Я уверена, что нет. Просто потому что: а откуда принц родом? У меня есть моё королевство, порядком истощённое войной, но я его приведу в порядок. Мои люди, моё войско. У него — нет. Я умна. Он — нет. Потому что ни один умный человек не станет наживать себе врага в собственной… гм… жене.

У него только одно преимущество: магия. А значит…

— Ква.

Наклонившись, я чмокнула лягуха в носик, распрямилась, аккуратно повесила плед на спинку стула и вышла из комнаты. Если не знаешь, что делать, делай хотя бы то, что знаешь.

Я больше не буду плакать.

Я больше не буду злиться.

Я больше не буду откровенной.

Дезирэ я нашла на башне. Принц играл на флейте, сидя на каменном парапете. Вокруг него колыхалось мышиное море. Я застыла в дверях и невольно вскрикнула, когда в лодыжку ткнулся холодный нос очередного грызуна. Из окна спикировала галка, махнула крыльями, схватила мышку и улетела прочь. Дезирэ перестал играть, вопросительно посмотрел на меня. Мыши бросились врассыпную. Я вжалась в стенку, пропуская полчище на лестницу.

— Что нужно?

— Я пришла напомнить: вы обещали научить меня магии.

Его враждебный взгляд стал заинтересованным, почти любопытным. Дезирэ спрыгнул на пол. Наклонил голову набок.

— Уверена, что хочешь заниматься со мной?

— Да, Ваше высочество, — я опустилась в реверансе и улыбнулась, нежно и мило, — если вы будете столь добры, чтобы обучать меня.

— Я буду столь добр.

— Благодарю вас.

Я опустила ресницы, заставив их нежно трепетать. Подниматься из реверанса не спешила, понимая, какой вид открывается сейчас на моё декольте. И Дезирэ оценил. Обошёл меня, замер чуть сбоку, чтобы лучше видеть со спины.

Ещё одно моё преимущество перед ним: я — женщина. А он — нет.

— Я буду очень добр, — вкрадчиво прошептал принц, — если ты будешь…

Не дав ему возможности договорить, я подняла лицо и всмотрелась в почерневшие, чуть посвёркивающие глаза снизу-верх.

— Я буду. Буду послушной и… я была неправа, простите меня. Такого больше не повторится.

Он коснулся пальцем края своей нижней губы, медленно провёл по нему, прищурился, усмехнулся.

— Идём.

Развернулся и сбежал вниз по лестнице. Идиот. Да, я буду послушной, покладистой, милой и примерной девочкой, пока не пойму, как тебе нанести удар в спину. Единственный, потому что шанса нанести второй ты мне не дашь.

Мы снова вышли во внутренний двор с черешней. Дезирэ остановился, не оборачиваясь, бросил:

— Сожги её.

— Как?

— Просто сожги, — фыркнул он раздражённо.

Так… наверное надо поверить в себя, поверить в то, что я могу, представить… Я закрыла глаза, вытянула руки и велела:

— Гори!

Приоткрыла один глаз: эффекта не было.

— Пламеней! — прошипела я.

Безрезультатно. Может, не надо закрывать глаза? Может, всё дело во взгляде? Я попыталась вспомнить, смотрел ли Дезирэ на кагана, когда колдовал. Кажется, смотрел.

— М-дя, — изрёк мерзкий принц минут через пятнадцать моих попыток подчинить дерево приказам и взорам. — Бездарь.

— Как это делается? Как мне догадаться, что делать, если вы ничего не сказали? Вот это называется — научить⁈ Так себе из вас учитель!

Он подошёл со спины, обнял, взял за запястья.

— Хорошей девочкой никак не получается быть? — спросил на ухо, хрипло и даже сочувственно. — Нутро прёт?

Я постаралась не зарычать. Укусила внутреннюю сторону щеки. Дезирэ поднял мои руки, пальцами расправляя пальцы. Я чувствовала его дыхание на своей щеке, щекотное, чуть неровное.

— Расслабься, — прошептал колдун. — Выдохни. Забудь, что сейчас хочешь сделать. Растворись. Забудь о том, кто ты. Почувствуй ветер. Почувствуй солнце. Вот эту влагу, которой пропитан воздух. Закрой глаза. Ты видишь гряды холмов?

— Да…

— Не открывай. Посмотри на небо… Нет, не запрокидывай голову. Чтобы видеть, не обязательно смотреть глазами. Просто почувствуй. Там, наверху, парит птица. Что это за птица?

— Я не знаю…

— Знать не надо. Ну же, скажи мне. Просто скажи. Назови её.

— Как я могу…

— Тш-ш… Забудь. Обо всём забудь. Кто ты есть, кем была, кем будешь.

Что со мной? Я — воск, он — пламя. Где моя решимость и ненависть? Я всё забыла, я не помню, почему злилась на него. Огонь течёт по моим венам.

— Плачешь? Это хорошо. Ты — дождь. Туча, плывущая по небу. Ты не хороша и не плоха. Для кого-то ты — смерть, для кого-то — жизнь. Но тебе нет до этого ни малейшего дела, ты просто туча. Тебе безразлично, что внизу: пустыня, жаждущая хотя бы капли твоего дождя, или затопленная наводнением земля, с отчаянием взирающая вверх. Ты просто туча. Ты плывёшь и обнимаешь небо.

Я была водой. Я испарялась, поднимаясь всё выше и выше, туда, к солнцу, в холодную синеву. Подо мной простирался мир. Кряжистые отроги гор, жёлтый степной ковыль. Я видела табун дикий коней, пасущихся на востоке. Их вожак чутко вслушивался в шум ветра: боялся волков. Я видела, как по моим рукам побежали тёмно-фиолетовые искорки, чувствовала, как они защекотали пальцы.

— Кречет, — выдохнула восторженно.

— Не открывай глаз. Молодец. Кто ты?

— Я — воздух.

— Да. А ещё?

— Я вода.

— Верно. А ещё?

— Я — огонь…

— Сожги её, пожалуйста. Сделай это ради меня…

Я открыла глаза.

Искорки на пальцах наливались малиновым, а затем — золотистым светом.

Посреди двора скрючилась старая, почти облетевшая, на три четверти высохшая черешня. Пять рыжих листиков трепетали на её узловатых ветвях. Она помнила меня ребёнком, помнила моего отца и мать… У неё были сладкие, нежные, крупные плоды. Я помню их вкус, их плоть… А потом она кормила ими моих врагов. Их рвали, ими наслаждались варвары, потопившие моё королевство в огне и крови.

— Молодец.

Вздрогнув, я уставилась на пылающее дерево. Попятилась, но позади был — он.

— Я… я не хочу… я не хотела её убивать! — закричала я.

Она пылала, словно факел, хорошо просмолённый факел. Черешня, которую в честь моего рождения своими руками посадила моя мама…

Я закричала и бросилась тушить. Дезирэ властно удержал.

— Пусти!

— Она сгорит, и ты станешь феей. Только так. Только потеряв ты обретаешь.

— Но я…

— Потушишь и никогда не сможешь овладеть магией.

Я беспомощно оглянулась на него. Чёрные глаза-угли не отрываясь смотрели на черешню, малиновые губы кривились.

— Ненавижу тебя…

— Это хорошо, девочка. Меня и надо ненавидеть.

арт просто для атмосферы

Я снова проплакала всю ночь. Тёмную, ветренную, промозглую. Когда встала заря, я всё ещё не ложилась спать. Сидела у окна и смотрела, как занимается рассвет. Лягух надувал щёки, квакал, а вернее как-то резко тарахтел, словно пытался что-то сказать. Может, жаловался, что вода в плошке стала уж слишком солёной? Я вытерла слёзы в очередной раз. Как будто с той черешней сгорела и я сама.

В дверь постучали. Неужели Дезирэ решил поиграть в вежливость? Да нет, не думаю. Я набросила вуаль.

— Войдите.

— Простите, можно к вам?

Она-то что тут забыла⁈ Но… любимая девушка моего врага… Пусть не лжёт, что не способен любить, и что ему все безразличны. Любую другую он бы давно или прибил, или жестоко обидел. С Люсьеном же он ведёт себя как сторожевой пёс с ребёнком хозяина: скалится, рычит, но не кусает. Злится, бесится, но ведь до сих пор не отправил в башню, как грозился. А Дезирэ не был человеком пустых угроз.

«Я — хорошая девочка, я очень хорошая, послушная, добрая и покладистая девочка», — напомнила я самой себе и обернулась.

— Заходи, Люс. Хотя… может быть, наедине я могу называть тебя Осень? Или это прозвище обижает тебя?

— Это имя. Меня зовут Осения.

Дурацкое имя. Впрочем, нет. Имя красивое. Дурацкая сама девчонка. Она прошла, плотно закрыла дверь и встала рядом со мной:

— Простите меня, — а глаза-то на мокром месте, — это из-за меня он к вам так… Я не думала, что нарушаю правила, что вас обижаю и… Вы можете меня не прощать, я просто хочу, чтобы вы знали: я поняла. И я… мне жаль.

Губы её дёргала судорога, глаза смотрели в пол. Извинения? Неожиданно.

— Ну что ты! — пропела я ласково. — У меня просто сдали нервы. Этот город… Понимаешь, я видела его сто лет назад, и тогда он выглядел совершенно иным. Радостным, зелёным, сытым и очень красивым…

— Зелёным?

— Да, здесь было множество источников, прудов, колодцев, каналов…

Глаза Осени заблестели.

— Давайте его восстановим? Вчера Дезирэ разбил каменный затор на реке, вернул её в старое русло, и прорыл канавы вдоль полей. Но он может только разрушать. Я уговорила его, что рытьё канав это, в каком-то смысле, разрушение слоя почвы. Так же, как колодцы. Но я не смогла придумать, как можно подвести под разрушение выращивание, например, зерна. Или деревьев.

— Он сделал мне платья. Вряд ли это можно назвать разрушением ткани…

— Не знаю. Может, такие мелочи он и может, но… Пойдёмте, я вам кое-что покажу… Если можно. Я не сильна в этикете, я не умею всего этого. В моём мире ни к кому не обращаются «ваше величество». Я могу по отчеству, но я не знаю имени вашего отца.

— Не надо, — я вздохнула и поднялась.

Почему бы и нет? Хоть отвлекусь от мрачных мыслей. Да и наладить отношения с любимой девушкой Дезирэ было бы совсем неплохо. Иметь союзника в стане врага — мудро. К тому же, неплохо было бы хоть что-то узнать о самом принце.

— Куда ты хочешь меня отвести? — спросила я кротко.

Осения хотела отвести меня за городские ворота. Мы шли пешком — странная девчонка настояла на этом — и, когда я увидела сожжённую дотла черешню, я невольно приостановилась и отвернулась.

На небе клубились сизые тяжёлые тучи, местами их пронзали жаркие лучи.

— Здесь было дерево… ещё вчера днём, — потрясённо прошептала Осень, подошла и присела рядом с обуглившимся пнём.

— Я его спалила, — неожиданно для себя призналась я и закусила губу.

Ну зачем? С чего вдруг такая глупая откровенность⁈

Девушка-паж обернулась, глянула на меня. А я вдруг подумала, что она и правда похоже на осень. Глаза — серый туман печали, бледное лицо, волосы — первый снег. Не на ту осень, которая сразу после лета — нарядная и яркая, а ну ту, что приходит в сезон предзимних дождей.

— Давайте посадим новое?

— Не хочу, — зло фыркнула я. — Это было особенное дерево. Его сажала моя мать, я с ним играла в детстве. А новое будет… новым.

— Понимаю, — прошептала девушка.

Да что она там понимает⁈

Город встретил нас вонью давно нечищеных улиц. Я сморщилась:

— Какие же люди всё-таки свиньи…

— Они голодны, — возразила Осень. — У них ни на что нет сил. А для чистоты тоже нужны силы. И для радости.

— Что я могу сделать? — резко отозвалась я. — У меня не хватит на всех еды. Ты скажешь: отменить войну. Хорошо, согласна с тобой. Война — это дорого. Вот только твой Дезирэ желает войны. Если ты сможешь убедить его, то я тебя поддержу. Сама я, как ты понимаешь, сделать это не в состоянии.

Она насупилась:

— Вы же королева…

— Почти дохлая, — напомнила я.

На этом спор и завершился.

Мы шли мимо жалких домишек, перепрыгивая через вонючие лужи и кучи гнилого мусора, о происхождении которого я старалась не задумываться. А затем Осень взяла меня за руку и ввела внутрь очередной лачуги. Там, прямо на полу, в груде тряпья, накиданном под окном, лежала женщина. Она была мертва. На тощей груди её копошился ребёнок, пытавшийся сосать молоко. Копошился слабо, словно весенняя муха. Два других лежали неподвижно по обе стороны от матери.

— Зачем…

Осень не ответила, вынула из кармана свечу и маленький — не больше пальца — прозрачный флакончик, щёлкнула его крышечкой. Вспыхнул голубоватый язычок пламени. То есть, она тоже владеет магией? Неудивительно, конечно. Почему бы Дезирэ не научить волшебству и свою спутницу? Девушка затеплила свечу и поднесла к лицам. Бледная кожа несчастных была усеяна алыми язвами.

— Что это? — в ужасе прошептала я.

Она обернулась. Бледная, почти как те полутрупы.

— Чума.

— Что⁈ Ты с ума сошла? — мой голос лопнул, словно перетянутая струна. — Зачем ты меня сюда привела⁈

Я попятилась, споткнулась, упала, вскочила. Мороз прошёл по коже, меня заколотило.

Чума!

— Не бойтесь, Ваше величество, — грустно усмехнулась Осень. — Пока вы нужны Дезирэ, никакая чума не посмеет вас заразить. Так же, как и меня. Мы с вами в безопасности. А они — нет. Если вы ничего не сделаете, то станете королевой мёртвого королевства.

— Почему ты меня сюда привела? Тебе надо было позвать Дезирэ. Это он колдун…

— Он здесь был. Сказал, что исцелять людей не может. Кроме тех, кто конкретно ему нужен.

Осень горько усмехнулась. Я сглотнула, беря себя в руки. Закрыла глаза, чувствуя, как дрожу с ног до головы. Открыла, посмотрела на мёртвую женщину.

Рыжая. Волосы были ужасно грязны, и всё же — рыжая.

— Эти дети тоже умрут, если им не помочь, — прошептала Осень.

— И как же им помочь?

— Надо организовать госпиталь. А ещё сжигать все дома и вещи, где побывала чума. Откройте подвалы королевских хранилищ, накормите людей. Дайте им зерна, чтобы они его посеяли. У вас же есть какие-то… куры. Отдайте людям. Не голодным — те сразу съедят, а когда насытятся. Не давайте просто, давайте за работу: за очистку улиц, за работу в госпитале, за… Чума — болезнь нищеты. Потому что тело ослаблено голодом, потому что грязь. Потому что крысы и блохи разносят чуму.

— Откуда ты это…

— Я из будущего, — серьёзно ответила Осень. — У нас это проходят в школах.

Взяв себя в руки, я подошла и села на корточки рядом с женщиной.

— Пить, — прошептала старшая из девочек, не открывая глаз, — ради всего… пить…

Глаза обожгло. Мир затуманился. Я встала, подошла к деревянной бадье на лавки у погасшего очага, зачерпнула, поднесла к её губам. Я не должна плакать! Ведь я — королева. Королевы не плачут. Но слёзы всё чертили и чертили свои ледяные дорожки на моих щеках.

Моя мама умерла от чумы. Я совершенно точно знала это, несмотря на то, что память свидетельствовала: королева Блестэль жила долго и счастливо с мужем.

* * *

Госпиталь мы организовали прямо во дворце. Всех, кто, побоявшись заразы, ушёл, я отпустила. Слуг не хватало. Под руководством Осени мы соорудили странные костюмы: длинные плащи, перчатки выше локтей, что-то вроде сутан, а, главное — маски в виде длинного клюва, заполненного перемолотым углём, раскатанным тонкими слоями между марлей. После рейда по домам, заражённым чумой, всё это беспощадно сжигалось. Члены семьи заражённых арестовывались и помещались в карантин — тюрьму. Во дворце пылали костры, и в огромных чанах бесконечно стиралось с золой и мылом бельё. Меж стенами натянули верёвки, и всё это сушилось разноцветными — белыми, бурыми, серыми — флагами. Умерших хоронили в общей, очень глубокой, яме.

Дезирэ не помогал нам, но и не мешал. И за то спасибо.

Вечером, усталые почти до изнеможения, мы с Осенью возвращались через внутреннюю площадь замка. К сожалению, мне пришлось тоже обмывать, кормить и поить больных: просто не хватало рук. Тех, кто рискнул бросить вызов смерти, оказалось намного меньше, чем равнодушных и трусливых. Да, я, конечно, королева, и не должна, но… Может ли что-то сильнее мотивировать подданных, чем пример их королевы? Ну и опять же… Осень сказала правду: я зачем-то нужна Дезирэ. Поэтому он не допустит…

Левая рука зачесалась. От усталости как-то особенно болели глаза.

Я опустилась рядом с черешней. А что если попробовать оживить её магией? Коснулась углей, попробовала почувствовать хоть какую-то жизнь. Я знала: мёртвых воскрешать невозможно. Смертельно раненных исцелить — да, но не мёртвых.

Увы.

Ну что ж… Чем эта смерть хуже тех смертей, которые мы видели сегодня? В конце-концов, это всего лишь бессмысленное дерево…

— Смотрите, что я нашла.

Я обернулась. Осень подошла и разжала кулак. На ладони её лежала крохотная косточка. Черешня? Кто-то из стражников когда-то прожевал и выплюнул прямо здесь?

— Давайте посадим?

— Вряд ли она взойдёт…

— Давайте попробуем.

Я забрала косточку. Зажала в руке, устало выдохнула, прикрыв глаза. Да, это было бы чудесно. Ведь это плоть от плоти той самой черешни! Никаких других деревьев здесь ведь давно нет. На миг я даже поверила, что однажды скорлупа треснет, из трещины поползут тонкие белые корешки, проклюнется согнутый молочно-зелёный стебелёк, разогнётся, раскроет первые листики. А потом начнёт тянуться к свету, вытягиваться, выпуская веточки…

— Шиповничек, — шёпотом позвала меня Осень.

И потрясение в её голосе заставило меня открыть глаза. Я не сразу им поверила: в руках у меня зеленел тонкий саженец. На нём уже было четыре веточки, и по-детски крупные листочки доверчиво разворачивались к небу.

Бедный, бедный маркиз! У его несчастной судьбы было лишь два варианта: он выпрыгнул в окно и погиб, или его убил Дезирэ. Я всхлипнула. Зачем только мы целовались? Почему, ну почему я делаю порою такие глупости?

Закрыла пылающие щёки.

Голубоглазый и такой симпатичный юноша, искренний, открытый, жизнерадостный… тёплый. И в его бесславном конце — моя вина.

Оставив Карину разбираться с ванной, я встала, замотала волосы в полотенце, чтобы их просушить, и прямо так, обнажённой, направилась в спальную. Было приятно чувствовать, как сохнут капли на чистой коже. Завтра, завтра я подумаю, что делать дальше. Осения права: голод народа — это забота короля… королевы. Но нельзя просто взять и всех накормить. Если раздать ту провизию, которая хранится в королевских закромах (а её и вовсе немного, увы), то через неделю или две голодными станут все. Это не панацея.

Я прошла в гардероб. Пожалуй, сейчас не время для сна. Нужно собрать королевский совет. Возможно, кто-то из моих советников сможет найти выход из сложной ситуации, в которой оказалось королевство, пока я спала? Варвары продали всё, что можно было продать, поэтому даже купить провизию для бедных мне просто не на что. Посеять зерно и овощи — это разумно. Но до их созревания нужно ждать… Кстати, а сколько они зреют? Месяца три или четыре? Или больше? Словом, это хорошо и правильно, но есть люди хотят уже сейчас.

Так какое же мне платье надеть? Ярко-оранжевое? Очень красиво, но будет отвлекать внимание советников. С другой стороны, нужен же хоть какой-то позитив… Может, зелёное? Цвет надежды и жизни… Или синее? Более спокой… Нет, лучше вон то — розовое с серым. Я потянула за атласный подол.

За платьем что-то зашуршало. Мышь? Ахнув, я попятилась.

— На помощь!

— Пожалуйста, не кричите, — простонало что-то смущённым голосом.

В горле тотчас пересохло. Убийца? Вор? А я тут в неглиже… Схватив первую попавшуюся тунику, я быстро натянула её на себя и, постаравшись придать голосу твёрдость, велела:

— Немедленно выходите, или я позову стражу.

— Я не могу, я…

— Я приказываю! Считаю до трёх. Раз…

— Но я…

— Два.

Вот, вот так! Главное — не уступать, не сгибаться. Королевская властность в голосе ещё никому не вредила. Платья раздвинули пышные юбки и…

— Вы с ума сошли⁈ — прошипела я.

— Простите, но ведь я пытался предупредить.

Меня раздирали совершенно противоположные чувства: бешенная радость от того, что он больше не покрыт лягушачьей кожей, и гнев от смущения: ведь от не был покрыт ничем, и его… Ух ты!

Я отвернулась, чувствуя, как кровь прилила к щекам. И ко лбу. И к ушам. И к шее, что б её!

— Где ваша одежда, маркиз?

— Её нет.

— Всё равно, наденьте хоть что-то. Это неприлично!

Шуршание, тихое-тихое чертыхание.

— Я надел, — в голосе покорная мрачность.

Оглянувшись, я всё же не выдержала и громко расхохоталась. Моё платье на его торсе трещало по всем швам и, очевидно, не сходилось на спине. Даже без корсета.

Голубые глаза маркиза потемнели от обиды.

— Ваше величество!

А в голосе прозвучала подлинная боль. Я закусила губу, почти прокусив её, чтобы удержать неприличный, совершенно неистовый смех. Пробормотала, заикаясь:

— Мой друг, простите меня. И простите, что не предупредила о том, что принц Дезирэ — могущественный маг…

— Это ничего бы не изменило, — воинственно нахмурился Арман. — К тому же, вы пытались и…

Я снова закусила губу: вызывающе вздёрнутый мужественный подбородок, воинственный блеск глаз в сочетании с волосатой грудью, точащей из декольте и атласом, серым с розовым, кого угодно довели бы до гомерического хохота. Но я королева или кто? Кем может править королева, неспособная управлять самой собой?

— Как вы смогли вернуть себе человеческое обличье? — поинтересовалась я, чтобы сменить тему.

Он пожал плечами, платье угрожающе затрещало. Я набросила поверх своей туники пелиссон без рукавов. Он был почти до колен и хоть как-то скрыл все эти неприличные очертания, на которые маркиз, понемногу приходящий в себя, уже начал обращать внимание.

— Не знаю. Как только солнце зашло, я оказался сидящим на столе, задницей в тазу… простите.

И меня снова прорвало. Я хохотала так, что в двери постучали перепуганные слуги.

— Всё в порядке, — крикнула им, и шёпотом, задыхаясь от слёз, ему: — простите.

— Ничего. Я бы тоже смеялся, если бы сам не…

Он вдруг усмехнулся, и глаза блеснули весело.

— Я думал, что первая брачная ночь — глупейшая из ситуаций моей жизни, но, кажется, ошибся.

— Вы, должно быть, голодны? Чем вы вообще питались все эти дни? К каше и молоку, которые я вам ставила, вы даже не притронулись.

Арман покосился на меня и порозовел:

— Мошками. Ещё была одна жирная стрекоза… Уж не знаю, что она искала осенью в ваших покоях, но оказалась очень вкусной.

И мы снова рассмеялись. Вдвоём. Отсмеявшись и вытерев слёзы с глаз, я спросила:

— И что мы будем делать дальше?

— Я просто пойду и убью его. Теперь, когда я знаю, что он маг, я…

— В таком виде? Точно убьёте. Дезирэ умрёт от смеха. Сам. Без вашей помощи. И нет, нет, я не хочу. Понимаете, он не совсем человек. Я видела, как он превращается в волка.

— В волка? — Арман озадачился. — Принц-оборотень?

— Не думаю. Во-первых, я не заметила, чтобы на него влияла луна. Во-вторых, становясь зверем, он совершенно не теряет человеческий разум. И потом… оборотень-маг, вы когда-нибудь о таких слышали?

Маркиз задумался, шагнул ко мне, запутался в подоле, чуть не грохнулся и от души выругался. Смутился.

— Простите.

— Ничего. И надо юбки спереди придерживать пальчиками, когда идёте. Вот так.

Он послушно повторил за мной. И вдруг замер:

— А Дезирэ часом не пёс ли бездны? Ну то есть, это конечно, смешно… и детские сказки, но…

— Кто? Я никогда не слышала о таких…

— Когда мы бухали с королём Анри, в ту самую ночь, то делали это в библиотеке. Знаете, у него есть чудесная башня в замке: внизу темница, а наверху — библиотека. Она очень-очень старая. Прелесть её в том, что никто не путается под ногами и не подслушивает. Ну и Его величеству вздумалось погадать.

— На картах? Или зеркалах?

Я представила короля перед зеркалом. По обе стороны — свечи, и мужчина шепчет: «суженная-ряженая…». Невольно снова захихикала.

— На книгах.

— Это как?

— Один берёт первую попавшуюся книгу, другой задаёт вопрос. Тот, у кого книга, открывает её в любом месте и читает, что выпало.

— Как интересно! И что же выпало вам?

— «Жизнь продли мне бог, я б держал руки лишь под ее плащом».

— Как красиво!

— Да, это стихи какого-то трубадура древности. Очень запутанные, если честно. Я ничего не понял. Может, конечно, потому, что был сильно пьян.

— А Его величеству?

— А вот ему интереснее.

Арман напрягся, вспоминая. Мы прошли в спальню и сели на кровать. Я на миг подумала было, что было бы неплохо отомстить Дезирэ, испортив жениху первую брачную ночь, но тотчас вздрогнула. Какие глупости! Миг торжества не стоит того, что колдун со мной сделает.

— «И вышел из бездны волк из тех, что называют псами бездны, и растерзал его».

Я вздрогнула. Сразу стало как-то холодно. Обхватила себя руками.

— Никогда не слышала о таких. А вы что-то знаете о псах бездны?

Он помотал головой.

— Ну а в книге что было написано?

— Мы не стали читать. Королю не понравилось, и он отшвырнул книгу куда-то прочь.

М-да. А вот это он зря. Мне бы сейчас ох как пригодились бы сведения!

— И как называется книга?

— Да как-то… А, подождите. Кажется, что-то вроде: «История Эрталии с древнейших и до наших дней».

— Вам надо немедленно возвращаться домой. И не спорьте! Вы — мой друг, а у меня так мало настоящих друзей. Я не могу разбрасываться ими, словно сломанными игрушками.

Арман скептически оглядел поблёскивающий подол атласного платья.

— В этом мне далеко не убежать.

Я задумалась. Встала.

— Постиранная одежда высохнет во дворе к утру. Завтра мы с Люсьеном — это тот мальчик, который спас вас от смерти — проверим больных в госпитале. Они здоровы, я знаю. И отпустим всех восвояси. То есть, множество народа выйдет из ворот крепости. Утром я прикажу служанке принести вам мужской костюм, и вы покинете мой замок вместе с толпой. Думаю, даже Дезирэ с его нюхом не сможет заметить вас среди сотен мужчин и женщин, выходящих из замка.

— А моя лошадь…

— Завтра я велю коней из королевской конюшни отправить на выпас.

— И…

— Украдите себе одну. Не знаю, будет ли там та, на которой вы приехали. Любую.

Маркиз помрачнел. Я положила руку ему на руку и улыбнулась, как могла нежнее:

— Может быть, скоро мне понадобится ваша помощь. Может быть, мне придётся срочно бежать из Монфории, и тогда вы сможете проявить своё рыцарство и приютить меня в вашем дворце.

Арман просиял. Всё же мужчины, в большинстве своём, легковерные идиоты. Но мне и правда было бы жаль, если бы Дезирэ убил этого славного юношу.

— А сейчас спрячьтесь. На кровать, я задёрну балдахин. Велю принести себе что-нибудь поесть. Для вас. И не выглядывайте: мне помогут одеться. Меня ждёт ещё множество дел. А ваше дело — отоспаться и благополучно вернуться в Эрталию.

Дезирэ на совете вёл себя вызывающе. К моей досаде, принц не выглядел раненным или больным. Он слушал наши обсуждения, задрав ноги на стол и откинувшись в кресле так, что почти лежал. Губы его кривились пренебрежительно, а полуприкрытые глаза поблёскивали. А вот Осень, которую я позвала на совет и даже дала ей право говорить, наоборот казалась воодушевлённой и просто сыпала идеями, одна страннее другой. Одни только всенародные выборы мэра чего стоили! А почта! А всеобщее образование и бесплатная, за счёт королевской казны, медицина! Или вот, например, отмена казней. Даже для разбойников и мятежников. Немыслимо. И что, у них вот там, в будущем, так живут? Да ерунда какая-то. Нереально. Но я слушала и кивала, и даже в какой-то момент почувствовала, что проникаюсь этими безумными идеями.

— Пытки тоже отменить прикажете? — кротко поинтересовался кардинал, не отрывая взгляда от своих тонких, сморщенных пальцев с ухоженными ногтями.

— А они есть у вас? — изумилась странная девочка. — Конечно, отменить! Причинять невыносимую боль человеку это… это бесчеловечно.

Кардинал покосился на меня.

— Эти… м-м… прекрасные идеи, сын мой, делают честь вашему доброму сердцу. Но скажите мне, что будет, если разбойники всех мастей перестанут бояться королевских застенков? Что станет с добропорядочными гражданами? Такое ведь иногда случается, когда власть монарха слабнет по той или иной причине. Грабители врываются в дома, похищают жён и детей законопослушных граждан, продают их в рабство, угоняют скот, уносят имущество, обрекая мирных жителей на голод, смерть и страдания. Иссякает поток торговых обозов, ведь дороги становятся небезопасны.

— Я не предлагаю отменять наказания, — рассердился Люсьен. — Преступников нужно сажать в тюрьмы…

— А кто их там будет кормить?

Это уже прозвучал грубоватый голос графа де Равэ. Могучий, словно медведь, граф шевелил кустистыми бровями, даже не пытаясь скрыть своей досады.

— Государство. То есть, казна.

Все двенадцать советников переглянулись. А потом расхохотались. Бледные щёки Осени пошли алыми пятнами.

— Они будут работать! — крикнула она с досадой. — Никто ж не говорит, что их будут кормить бесплатно!

— Я уже представил очередь желающих попасть в тюрьму нового образца, — хмыкнул де Равэ. — Голытьбе только скажи, что их там будут кормить. Они, пожалуй, даже согласны будут и поработать…

— Так создайте рабочие места! Если людям будет, где работать, на что жить и что есть, так они, может, и воровать не будут, и грабить — тоже!

А что-то в этом определённо есть… Я задумалась. А потом хлопнула в ладоши. Хохотки стихли.

— Господа, мы несколько отвлеклись от насущной темы. Сир Люсьен, я благодарна вам за прекрасные мысли. Я даже пришлю вам писаря, чтобы он составил их перечень…

— Не надо. Писать я умею.

— … но сейчас мы говорим про ближайшее будущее. Казна пуста. Кладовые — почти пусты. Мои подданные скоро начнут умирать с голоду. Нет, граф, не надо меня заверять, что это не королевская печаль. Я не хочу стать королевой мёртвого королевства. Если мои крестьяне умрут, кто станет пахать землю? Вы, ваша милость? Или вы, Ваше высокопреосвященство?

Они разом стихли, осознавая перспективы.

— Охота? Рыбалка? — неуверенно предложил Люсьен.

— У бедняков нет денег платить налог за использование реки, — заметил кардинал, гладя пальцем гладкий выпуклый подбородок. — А охота… это королевская забава, и браконьерам грозит повешение… Впрочем, простолюдины могут ставить силки на сусликов…

Люсьен вскочил, глаза его засверкали:

— На сусликов⁈ — прошипел паж с неожиданной злостью. — На сусликов, говорите? Да вы не охренели ли, а? Люди с голоду умирают, а вы: на сусликов! Королевская, мать её, забава! Налог на реку! Мажоры недобитые! Олигархи недосаженные…

Дезирэ хлопнул рукой по столу:

— Люс!

— Ты — тоже⁈ Тоже⁈ Для тебя человеческая жизнь — игрушка, ломанный грош? А охота — забава для королей, да⁈

— Люс! — угрожающе-рычащее.

Миг моего торжества настал. Люсьен и Дезирэ повздорили, а я… Я поднялась, подошла, положила пажу руку на плечо:

— Осень, — позвала тихо-тихо. — Пожалуйста, дай мне сказать.

Она обернулась ко мне. В серых глазах сверкали слёзы ярости. Губы прыгали. Ух, кажется, кое-кто разозлил своего любимчика не на шутку. И я вдруг поняла: Люсьен сам из бедняков.

— Благодарю, Ваше высокопреосвященство, что напомнили, — улыбнулась я кардиналу царственно равнодушно и любезно. — Действительно, мы запамятовали о подобных тонкостях королевских законов. Итак, записывай, писарь. Мы, Шипочничек, законная королева Трёхкоролевствия, а именно Монфории, Эрталии и Родопсии приказываем и повелеваем: от сего дня и до иного указа тем из наших подданных, кто не имеет в хозяйстве ни единой коровы, дозволяется беспошлинно охотится в королевских угодьях с тем, чтобы не уносить из лесу дичи более, чем им требуется для прокорма семьи. Тем же, кто имеет менее трёх коров, дозволяется беспошлинно ловить рыбу в королевских реках и озёрах. Ограничений на унос рыбы никаких нет. И да не взимаются пошлина за сбор в королевских лесах грибов или ягод и косьбу на королевских лугах. Такая милость даётся нашим человеколюбием сроком на два года и может быть продлена по нашему личному распоряжению.

— Пошлина на сбор ягод и грибов? — Осень изумлённо вытаращилась на меня.

Дезирэ весело ухмыльнулся, вскочил и напел нечто странное:

— А наш батюшка Ленин совсем усоп, он разложился на плесень и на липовый мёд…

Или не напел, потому что песней вот это было бы странно назвать. А потом громко выкрикнул:

— Слава доброте и милосердию Её Величества!

Никто не посмел ему возразить. Советникам ничего не оставалось делать, как присоединиться к прославлению меня. Дезирэ подошёл, взял мою руку, коснулся губами лайковой перчатки.

— Я так горжусь вашим добрым сердцем, моя дорогая, — прошептал зловеще.

И вышел. Эхо отразило перестук его каблуков. Я замерла, чувствуя, как растёт в сердце леденящий ужас. Но затем натянула на уста любезную улыбку:

— Продолжим, господа. Его Высочество призвали срочные дела, но мы пока не решили…

В покои я вернулась только под утро. Мы худо-бедно составили не то чтобы вот прям прекрасный план, но хоть какой-то. Два года без налогов. И в королевскую казну, и в пользу феодалов. Злило, что пришлось срывать голос, чтобы убедить остолопов в необходимости подобного решения. А что они, собственно, ожидают от осеннего сбора? У крестьян не то, что денег или свиней, у них и полмешка муки на оброк не найдётся. Ну а если вилланам нечего дать, так не проще ли феодалам милостиво отменить налог, чем решать, что сделать с тысячами должников? Ну не шкуру же с них спускать на кожу, право слово.

Радовало только одно: я сейчас войду, и меня обнимут тёплые крепкие руки. Непременно. Целоваться мы не станем — спасибо, научена, но в объятьях-то разве может быть что-то плохое? Я так устала! Могу я хоть пять минут побыть просто слабой женщиной, плачущей в надёжное плечо?

Шмыгнув носом, я открыла дверь в предвкушении.

Да-да, потом он уедет. Навсегда. И я снова останусь одна — короли всегда одиноки, но сейчас… Хотя бы пять минут…

Комнату заливал жемчужный свет восхода.

— Арман, — позвала я тихонько.

Мне никто не ответил. Куда же рыцарь мог подеваться? Я прошла в спальню, распахнула балдахин.

— Ква.

Золотистые круглые глаза смотрели с безысходной печалью. Я бессильно опустилась на пол. То есть… ну то есть… колдовство никуда не делось? Арман мог снова становиться мужчиной лишь после заката и до восхода солнца, я правильно понимаю?

ОТ АВТОРА для любознательных

пелиссон — нечто вроде длинного жакета без рукавов

«Жизнь продли мне бог, я б держал руки лишь под ее плащом» — строчка из стихотворения поэта и трубадура Гильома Аквитанского (XI–XII века)

«История Эрталии с древнейших и до наших дней» — именно эту книгу читает Майя в романе «В смысле, Белоснежка⁈»

«А наш батюшка Ленин совсем усоп, он разложился на плесень и на липовый мёд» — песня Егора Летова (группа «Гражданская Оборона») «Всё идёт по плану»

— Прекрасны поля… — пел тонкий голосок.

Я нахмурилась, пытаясь отгадать — чей? Эллен? Да нет, пел явно мальчик, хоть и высоким хрустальным голоском.

— … ещё прекраснее леса, одетые в летний наряд, — вторило ему сразу несколько голосов, среди которых я узнала и голос Этьена.

Мы с отцом и братьями стояли на паперти перед храмом — ждали жениха. Мельник с семьёй задерживался. Может быть, как раз именно из-за этого крестного хода? Я сжимала в руках букет. Как же я плакала тогда! Как просила друга не уходить, не бросать меня одну. И Этьен, он тоже плакал. Зелёные глаза быстро покраснели от слёз.

— Пойми, мне Христос велел.

— Ну и зачем тебе этот проклятый гроб Господень? Ой, прости, Пречистая!

— Не бохульствуй, Кэт. Пожалуйста. Понимаешь, его пытались отвоевать кровью. А святыню нельзя — кровью…

Он был уверен, что небо отверзется, море расступится, а земля поглотит сарацин перед чистыми безгрешными сердцами.

— Именно дети, то есть мы, понимаешь? Это же и в Писании сказано: пустите ко Мне детей. Помнишь, священник читал в прошлом году? Неужели ты не веришь?

Я верила. Конечно, верила. Если в мире и есть чистое сердце, то это, конечно, Этьен. Кто ж ещё?

Вот только как быть грешной мне?

Вскоре стала видна и процессия: дети, отроки, юноши, одетые в самое нарядное и чистое, под разноцветными хоругвями. И Этьен — счастливый, радостный, такой торжественно-серьёзный, как в день причастия. А рядом шагает гордый Жак. Ему даже лицо вымыли и кудри расчесали.

— … но Христос прекраснее, Христос чище, — поёт Щегол тоненьким голоском, и его глаза сияют, словно воскресные глазированные пряники.

— … и натруженные сердца поют ему хвалу, — подхватывает хор.

Розовощёкая малютка Эллен едет на плечах Кривого Жака — старшего брата.

— Идиоты, — ворчит мой отец и сплёвывает под ноги. — Бросить бы вас всех в долговую яму. А лучше перевешать. Всех до одного. Будь я королём — перевешал бы.

— Не, одного достаточно, — смеётся Ив, старший из моих братьев. — Остальные сами разбегутся.

А я в тоске замечаю за восторженной процессией мирных крестоносцев гнедого коня, тянущего повозку. Такой есть только у мельника. Крестный ход не спешит, но какая разница: через четверть часа, полчаса или через сутки я стану вещью ненавистного Вальжана?

— Я… мне надо в кустики.

Отец оборачивается, супится.

— После.

— Я не выдержу, — хнычу я.

— Бать, смотри какая толкучка. Она успеет.

— А то ещё обоссытся, — подхватывает другой. Кажется, Жан.

— Ну давай. Только быстро, а то дрыном отхожу, — наконец снисходит отец.

Я осторожно кладу букет на ступеньки храма, снимаю фату, подхватываю юбки и бегу. Туда, к Луаре, на заросшие ивняком берега. И, скрывшись с глаз моей семьи, бросаю верхнюю юбку в реку. За ней падает и нижняя. Благо, май стоит прохладный, и на моих ногах — шерстяные штаны.

Пусть хоть убьют. Не пойду под венец!

Если уж Жак Кривой взял с собой сестру — Эллен, то почему бы и мне не пойти с ними? К королю, в Иерусалим, к чёрту. Куда угодно, только не расставаться с Этьеном. Никогда.

Жак

— Говорят, есть люди, которые едят лягушек. Не попробовать ли и нам? Может, это решит все проблемы с голодом?

Я распахнула глаза и резко села.

Дезирэ!

Жених сидел за столом, посмеиваясь. Лягух пытался атаковать пальцы принца липким языком, наскакивал, угрожающе пыхтя.

— Ваше высочество, мы пока не женаты, и входить в мои покои…

— Пока, нелюбовь моя. Но через пять дней — наша свадьба. Я как раз-таки и зашёл вам это сообщить.

Сердце упало.

— Так быстро?

— А что тянуть-то? Королевству нужен наследник. И мне. Обожаю детей. Такие вкусненькие!

И Дезирэ щелчком отправил соперника в полёт. Поднялся, оправил дублет.

— Прелесть моя, развлекайся, но знай меру. Я поеду на восточные границы, вернусь аккурат к свадьбе.

— На… границы?

— Да, там кочевники шалят. Бедолажки. Мне их уже жаль, верите? Вы, я смотрю, тоже зверюшек любите?

— Зверюшек? — тупо переспросила я.

Сердце ныло и плакало. Не хочу замуж! Не хочу!

— Птичек, лягушечек всяких. Правда же, они лучше людей?

Он подошёл, задрал мой подбородок жёстким пальцем, наклонился, властно раскрыл мои губы губами, а затем вдруг укусил. Я замычала, отдёрнулась. Принц не отпустил. Слизнул кровь с нижней губы:

— М-м, какая вкусная! — подмигнул мне. — Недаром всякие тёмные твари обожают кровь девственниц. Клянусь, после свадьбы я заточу тебя в высокой-превысокой башне и буду лично пользовать в своё удовольствие. Чтобы никто не смел даже взглядом посягать на моё.

А потом принц вдруг лизнул мою щёку. Рассмеялся и направился на выход. На пороге обернулся, ещё раз оглядел голодным взглядом:

— Вкусненькая, маленькая девочка. М-м… Моя личная красная шапочка.

Глаза его вспыхнули алым. Дезирэ вышел, захлопнув дверь. Я сползла на пол. Мне казалось, что от ужаса сердце сейчас остановится. Закрыла лицо руками. Уцелевший лягух запрыгнул мне на руки, ткнулся холодной мордахой в локоть.

— Почему я? — всхлипнула я. — Почему именно я? За что? Зачем я ему⁈

Проплакав несколько минут, спохватилась: снова вуаль? Ну уж нет! Впереди столько дел! Меня ждёт Осения, чтобы распустить людей по домам, и нужно восстанавливать город, и сажать деревья, и посмотреть, что там с зерном. Может, посадить озимые? И… столько всего! И ещё: у меня есть пять дней, чтобы что-то придумать. Вернее, уже четыре с половиной, ведь солнце высоко и миновало зенит.

— Я не сдамся, — прошептала я и позвонила в колокольчик.

Шустрая Карина появилась почти тотчас, помогла мне одеться и уложить волосы.

— Налей для моей лягушки воды в новую миску, — велела я и вышла.

— Я не сдамся, — шептала, гордо вскинув подбородок, проплывая по коридорам мимо кланяющихся вельмож, а затем и работников госпиталя.

Здесь меня уже ждала Осень. К моему удивлению, всё прошло очень быстро. Многие выздоровевшие всё ещё были ослаблены из-за продолжительного голода и болезни, измотавшей их, и мы решили, что самое лучшее для таких — остаться в госпитале ещё на неделю. А других с радостью «выписали» (как это назвала Осень) домой.

Подозвав слугу, я уточнила, уехал ли Дезирэ и, получив положительный ответ, решила: теперь в библиотеку. Не может быть, что бы в древних фолиантах королевского книгохранилища не упоминалось бы о псах бездны. Мне необходимо узнать, как победить Дезирэ. И я это узнаю. Клянусь.

Припухшая губа заныла, напоминая о пережитом сегодня ужасе.

В библиотеке было тихо, пыльно и… пусто. Я обернулась к седому хранителю книг, склонившемуся передо мной и не смеющему поднять глаз. Гном? Впрочем, нечему удивляться: гномы любят подобные должности, подразумевающие уединение. Вот только пустые, пыльные полки…

— А где книги?

— Так ведь… Все книги, в которых там или тут упоминалась прялка, были уничтожены ещё вашим батюшкой.

— А остальные? Не во всех же написано про прялки.

— Прялки, шитьё, вязание, на всякий случай: овцы, шерсть, краски…

— Ясно. Но рыцарские романы-то должны были оставаться? Хотя бы про любовь? Или хроники королевских деяний…

Гном отвёл взгляд из-под ног в сторону и замялся. Его трясущиеся руки крутили длинную седую бороду. Понятно. Сто лет назад книг было много, очень много. Выискивать в каждой упоминание о том или ином — долго и муторно. Проще спалить все разом. Глухо застонав, я круто развернулась и, изо всех сил сдерживая гнев, бросилась обратно.

Как? Как тут быть милосердной королевой и не начать рубить всем головы направо и налево?

Но нет, нет, я же добрая! Добрая! И пусть только кто-то посмеет сказать иначе!

Мне срочно нужен был кто-то, кто обдал бы меня благодарностью, восхищением, чем-то таким, что вызывает в сердце желание творить добро. Карина? Да. Но… этого кого-то должно быть много. Мне срочно нужна сотня Карин! Я была неистово зла. И, уверена, меня бы каждый понял: лишиться последней надежды победить Дезирэ! И всё из-за тупости и лени библиотекарей. Тупости и глупости отца. Какого демона⁈ Прости, Пречистая. Какого… «Папа! — мысленно вопила я. — В пророчестве было сказано: когда наступит совершеннолетие. Я была уже умной, взрослой девушкой. Мне достаточно было просто сказать: „веретена — не трогай“. Скрывать от меня то, что меня почти смертельно ранит, значило оставить меня безоружной перед злом. Надо было просто сказать! Языком, пап! Я не дура, я бы — не тронула!»

Да. Моя злость была вполне естественной. И все бы поняли, если бы я казнила человечков пять-шесть… все, кроме Осени.

Я замерла. Может, поэтому пёс бездны не может причинить девчонке зла? Потому что она — слишком добрая? «Мам, я боюсь темноты. — Не бойся, Котёнок. Мы зажжём свечу, и она разгонит тьму. Тьма боится света». Тьма боится света. Не припомню, чтобы королева так говорила, но это точно слова моей мамы. Однако разве Осень — свет? Капризная, вредная, раздражительная, разве она — свет? Уж на ангела паж точно не похож.

И всё же она добрая. Пожалела кагана. Спасла маркиза. Галок вон ходит, кормит… И меня, кстати, тоже защитила. А ведь я её ударила. И к чумным Осень пошла, и даже рискнула привести к ним королеву…

Я задумалась.

В этом рассуждении определённо что-то было. Вот только… что делать с гневом, с яростью, затмевающей глаза? «Я буду как Осень, — решила твёрдо. — И вот прямо сейчас пойду в город и спрошу народ, что для него ещё сделать. И услышу их слёзные благодарности, и… и меня отпустит. Я снова стану добра и светла. Как леди Годива».

Ведь это же я разрешила им ловить рыбу и дичь в своих угодьях, так? Так.

Мне стало легче. Настолько, что гнев испарился, словно и не бывало. Как знать, может, пройдёт лет сто или двести — сколько там нужно для канонизации? — и моя скромная статуя встанет одесную Пречистой Девы в храме? И люди будут зажигать мне свечи, и просить меня о том, о сём…

Я смахнула слезу умиления и, радостная, поспешила в город.

— Ваше величество, коня? Карету? — начальник караула на воротах встревоженно посмотрел на меня.

— Нет, не надо, — улыбнулась я. — Я люблю моих подданных, а они в ответ любят меня. Чего мне опасаться?

— Позвольте хотя бы сопроводить вас. Небольшой отряд…

— Да нет же! Выполняйте свою работу. Я хочу пройтись одна.

Первая же встреченная мной женщина облобызала мне подол платья, поохав, что такая прекрасная ткань будет безнадёжно испорчена городской грязью. Мои добрые люди бросали работу и тотчас кланялись, прославляя моё имя. И злость испарялась, таяла, словно снег с приходом весны.

Вечерело, и пора была уже возвращаться, но тут я увидела толпу мужчин у кабака. И услышала чей-то плач. Кажется, детский. Я подхватила юбки и поторопилась подойти.

— Что здесь происходит? — спросила дружелюбно.

На меня оглядывались. У этих измождённых людей были странные взгляды. Какие-то мимолётные и хмурые. Но в густых сумерках видно было плохо.

— Ваше величество… незачем вам… тут… Шли бы вы…

— Нет-нет, — ласково улыбнулась я. — Я здесь для того, чтобы помочь. Что тут произошло?

— Уже помогла, — прошипел кто-то зло.

— Рауль, не надо… Тебя стражники схватят, а потом отрубят голову.

Я бы отрубила, да. За непочтение. Разве так разговаривают с королевой? Но все остальные и вообще молчали, а как можно говорить с теми, кто молчит? Испуганно заплакали какие-то дети.

— Нет-нет, никаких стражников нет, не бойтесь, — снова до боли в щеках улыбнулась я. — Так что произошло?

— Наши дома, Ваше величество… нам негде жить, — заплакала какая-то из женщин.

— Говорят, их сожгли по вашему приказу.

— Но мы не верим! — поспешила заметить всё та же плакунья.

Идиоты!

— Да, это сделали по моему приказу. Потому что эти здания были насквозь пропитаны чумой…

— Так ведь чума ж прошла!

— Можно было подождать и…

— Ох… А где же нам жить⁈

— Чума прошла не просто так, — как можно терпеливее объяснила я. — Мы с принцем Дезирэ её прогнали. Но когда я приказала жечь, то не могла знать, что у нас получится найти иное решение.

— Моё платье! Оно было совсем новым… Алое, почти не штопанное!

— … подушки, набитые утиным пером, теперь таких не найдёшь!

— Тише вы, тише, идиоты! Ваше величество, а нам возместят убытки?

Я уставилась на тупую старуху, которая произнесла этот невероятный вопрос. Стиснула кулаки, чтобы не заорать на это стадо безмозглых баранов. Моё терпение рвалось, словно ветхая ткань.

— Вы живы, — рявкнула гневно. — Разве этого мало? Разве смерть…

— Вот прям удовольствие остаться нищим…

— Уж лучше не жить, чем быть бездомным…

— А что нам есть, Ваше величество?

— Или с голоду сдохнуть?

— Не чума, так голод…

— Я разрешила вам охотиться, рыбу ловить, собирать грибы и ягоды…

— Грибов давно нет. И ягод. И…

— А на охоту нужно оружие, а у нас нет…

— И сетей нет…

И я взорвалась, как пороховой склад:

— Идиоты! — завопила в бешенстве. — Свиньи неблагодарные! Вам сколько ни сделаешь, всё мало! Я чуть не умерла, заразившись от вас чумой, и только волшебство спасло мне жизнь. Да как вы смеете жаловаться и ныть! Если вам без барахла жизнь не мила, если вам ваша рухлядь дороже, то милости прошу на виселицу!

Толпа попятилась, и вдруг чей-то хмурый голос остановил их:

— Так она ведьма… Это из-за неё и пришла чума…

— Она накликала…

— Что⁈ Да вы… да вы…

— Она спалила наши дома…

— Мои дети остались в замке! Мне их не отдали!

— А у меня — жена…

— Ведьма!

У меня от гнева перехватило дыхание. Добрая королева? Да разве возможно быть с такой швалью доброй⁈ Я закашлялась. Да не пьяны ли они?

— Вы с ума сошли? — заплакал кто-то тоненьким голоском. — Вас повесят… Перестаньте…

— А у неё с собой нет стражи, — вдруг ухмыльнулся рябой бородач и вышел вперёд. — Бей её, ребята! Это самозванка. Наш король — каган. При нём дома не палили. И в больницы не загоняли!

— Ведьма! Ведьма!

— Да я вас…

Что-то влетело мне в лицо, забив рот. Я отплюнулась. Грязь! Они швырнули в меня грязью! Дрожа от гнева, я махнула руками:

— Сгорите заживо!

Пальцы вспыхнули фиолетовыми искорками и погасли.

— Сгорите…

Но тут же мне в голову ударил камень. А за ним ещё. Я упала, схватилась за разбитую голову. Ненавижу! Почему огонь меня не слушается? Надо сосредоточиться… И тут же поняла почему: мне страшно. Мне дико страшно.

— Немедленно перестань…

Кто-то завопил и схватил меня за волосы. Я увидела десятки обезумивших глаз, десятки развернутых ртов.

— Дезирэ!

В этот миг я была согласна на башню… Свист, крик. Чей-то перепуганный плач. Чьи-то разумные слова. Чей-то хохот, неистовый рёв, оскорбления… И внезапное:

— Прочь, шакалы!

Передо мной выросла фигура в светлом платье. В мускулистой руке гигантской иглой сверкала шпага.

— Ублюдки, пшли отсюда!

Толпа снова попятилась. Затем кто-то заржал.

— Мужик в бабском! Мамочки! — пролепетала какая-то женщина.

Арман хлестнул шпагой воздух:

— Ну, есть кто смелый⁈ Кто хочет, чтобы я его прошил насквозь⁈ Идите сюда…

— Он один. Навались!

Они снова надвинулись. У кого-то в руках оказались вилы. У кого-то обычный кол из плетня. Снова посыпались камни. Я поднялась, стерла тыльной стороной ладони кровь с губ. Висок пекло. Бедный мой, бедный лягух. Из огня да в полымя. Но как он меня нашёл?

— Дорогу! — послышалось вдруг басистое рокотание. — Расступись!

Стража? Стража!

И кольцо озверевших людей дрогнуло, рассыпалось. Мои обидчики кинулись наутёк. Арман обернулся ко мне:

— Ваше величество? Они… с вами всё…

Я судорожно всхлипнула и уткнулась в его могучую грудь, плохо скрытую декольте. Маркиз подхватил меня на руки, не выпуская шпаги, и её эфес больно тыкал в моё бедро. Я обвила его шею руками. Стражники в кирасах обступили нас, оцепили каре. Ко мне подошёл всё тот же начальник караула, поклонился.

— Ваше величество, извольте, мы проводим вас.

Я горько рассмеялась:

— Я дарую вам право, капрал, если вдруг ситуация повторится, запереть меня в башне и никуда не отпускать. Домой! Несите меня домой, маркиз.

Уткнулась ему в плечо, кусая кружевной воротник безнадёжно испорченного платьица, и изо всех сил попыталась удержать слёзы. Сообразительный капрал послал за каретой, которая встретила нас на полдороге к королевскому замку и в своих тёмных недрах скрыла тайну и моего, и Арманова позора. И только там я позволила себе разрыдаться. До икоты, до трясучки, до полной истерики. Маркиз, прижимая меня к плечу, гладил мои грязные волосы и что-то бормотал неловко-утешительное.

Когда мы уже въехали за высокие стены, я выпрямилась, вытерла слёзы, расправила платье:

— Как вы узнали?

— Карина. Прибежала и взмолилась найти вас. Она узнала от стражников, что вы отправились одни в город, и была очень напугана. Она же сообщила, где искать…

— А стража…

— Я велел им немедленно следовать за мной, сказал, что вы в беде.

В моих покоях нас уже ждала верная служанка. И мужская одежда. Видимо, Карина одолжила её у кого-то из стражников.

— Вам нужно бежать, — прошептала я Арману. — Немедленно. Сейчас. Через четыре дня вернётся мой жених и тогда… Он на мне женится. И запрёт в башне.

— Бежим со мной.

А… а почему бы и нет? Я — королева Монфории, да. Но… хочу ли я быть королевой этих неблагодарных сволочей? Нет. И башня… И Дезирэ… О чём тут вообще думать⁈

— Да, — выдохнула я. — Я с вами.

И пусть всё горит фиолетовым пламенем! Если Дезирэ хотел стать королём, то… он победил. Ну и пусть.

— Ваше величество! — Карина рухнула мне в ноги. — Умоляю вас, возьмите и меня! Я вам пригожусь и в пути, и…

Я протянула ей руку, и девушка припала к моим пальцам. Хоть кто-то в этом королевстве благодарный! Я всхлипнула.

— Нет времени мыться, но принеси мне тазик с водой. В порядок привести себя необходимо в любом случае. Вели конюхам запрячь… Восемь коней. Мы поедем в карете. Четырёх пусть впрягут, а четверых привяжут или как там… нам нужна перемена. Отдыхать некогда.

Нам понадобилось около двух часов, чтобы собраться. Я надела мужской наряд, Карина закрутила мою косу так, чтобы её можно было убрать в берет с перьями. Арман в одеянии гвардейца выглядел очень мужественно. Вот тот, за кого я действительно хочу выйти замуж!

Конечно, с могуществом Дезирэ наше бегство могло окончиться и провалом, и даже очень вероятно, именно так и будет, но…

В Эрталии есть башня, в ней сохранилась библиотека, и там находится книга, в которой что-то сказано о псах бездны. Арман видел её пять лет назад. Если повезёт, то книга пережила эти пять лет. Надежды спастись очень мало, но я должна хотя бы попытаться. Я заглянула в зеркало, увидела бледное лицо, строгий, решительный взгляд чёрных глаз и кивнула самой себе:

— Я буду бороться до конца. Я не сдамся.

И зашагала на выход. У меня есть четыре дня. Два из них уйдут на дорогу. И ещё два на то, чтобы найти книгу, придумать план спасения и подготовиться к последней битве с Дезирэ. Хорошо было бы ещё, чтобы это никак не отразилось на тех, кто мне верен. Но я об этом подумаю чуть позже.

Когда мы уже почти пересекли двор, меня вдруг окликнул слабый нежный ненавистный сейчас голос:

— Шиповничек? Ваше величество?

Осень! Верный паж врага…

— Люсьен? Мы… мы хотим прокатиться… недалеко.

— Вы бежите? — худенькая фигурка во всём чёрном подошла, хрустя первым инеем на брусчатке, — Вы бросаете вашего королевство? Ваш народ?

Я скрипнула зубами. Ну почему? Почему сейчас⁈ И снова разум затмила злость. Ненавижу! Дезирэ. Осень. Мой народ. всех вас, сволочи неблагодарные!

— Мой народ только что едва не убил меня. Да, я бегу. Хочешь — зови своего Дезирэ. Мне плевать, когда он убьёт меня. Сейчас или после свадьбы. Лучше уж сейчас, чтобы не мучиться ожиданием.

— Он… он не…

— Да-да, он ведь так добр. Конечно. Ну, давай, зови.

Я вскинула голову и скрестила руки на груди. Меня трясло. Арман встал рядом, положил руку на эфес шпаги.

— «Её не будет, а ты будешь», так он тебе говорил? Да?

Осень побледнела.

— Да. Но ведь вы… мне казалось, что это…

— Тебе казалось.

Я отвернулась и зашагала дальше. Не хочу больше бояться. Не хочу чего-то ждать и на что-то надеяться.

— Шиповничек!

— Ну что ещё? — зло обернулась я.

Девочка подошла и обняла меня, привстала на цыпочки, прижалась щекой к щеке и тихо шепнула:

— Зеркала. Он проходит через зеркала. И может через них видеть. Будь осторожна.

ОТ АВТОРА

Для любознательных:

— Прекрасны поля… — христианский гимн средневековья, впервые в цикле упоминание о нём появляется в третьей книге: «Пёс бездны, назад!»

Как леди Годива — персонаж средневекового фольклора. Добрая жена злого вельможи. Однажды, когда она заступалась за народ, муж поставил условие: я помилую, если ты проедешь по городу голой. Годива была скромной и целомудренной женщиной, но ради спасения других, решилась на позор…

Осень сидела в каморке и пыталась читать учебник по алгебре. Она хмурила светлые брови, снова и снова писала конспект, но затем погружалась в невесёлые мысли.

— И как гранит на вкус?

Девочка обернулась. Рядом с зеркалом скалился Дезирэ.

— Зачем было уезжать, если ты сразу вернулся? — угрюмо спросила она.

— Соскучился.

Он прошёл и встал сбоку, щёлкнул пальцами, и Осень оказалась сидящей в удобном компьютерном кресле за письменном столом, на котором мягко светилась электрическая лампа. Чёрный провод одиноко свисал со столешницы и не вёл никуда.

— Теорема Виета? — с любопытством уточнил Дезирэ. — И как? Хороший, кстати, мужик был, только сопливый.

— Перестань!

— Не, правда. Его хронический насморк мучил.

— Увидел? Ну и возвращайся обратно.

Принц рассмеялся:

— Может, я по невесте скучаю, а не по тебе?

— Она спит, — буркнула Осень и отвела взгляд.

— Милая-милая принцесса. Розовенькая и тёпленькая со сна. Обожаю. Пойду, потискаю.

Он развернулся, чтобы уходить, но девочка живо схватила за кожаный рукав.

— Подожди. Ты же знаешь эту теорему, да? Мне непонятно. Объясни. Пожалуйста.

Дезирэ присел перед ней на корточки, заглянул в лицо, освещённое тёплым электрическим светом. Мягко бупкнул по носу:

— Врушка, — шепнул нежно. — И когда вы успели подружиться, м? С какой стати ты покрываешь её побег?

Осень побледнела.

— Откуда ты…

— Я не знал, — весело расхохотался принц, — Предполагал, но не знал наверняка. Забудь. У тебя глаза красные. Может, достаточно учёбы на сегодня? Не пора ли спать?

Комната вдруг расширилась, окно выросло, обзавелось лёгкими воздушными шторами и форточкой. По центру поспешно образовалась просторная кровать с анатомическим матрасом, подушками и нежно-зелёным постельным бельём в мелких голубых зайчиках.

— Я тебе не ребёнок, — буркнула Осень хмуро.

— Что не так?

— Зайцы.

— А мне нравятся. Я тоже хочу спать. Очень. И, если ты будешь хорошей девочкой, вот прямо сейчас выключишь свет и отложишь учебники, то я никуда не уйду до утра.

— Сделай их не голубыми.

Осень послушно выключила свет. Зевнула. Зайцы покорно мигнули и почернели. Девочка сбросила ботинки, забралась на постель. Дезирэ чуть дунул. Вместо мужского костюма на псевдо-паже образовалась пижама-кигуруми.

— Да что ж всё зайцы-то?

— Люблю их. Я же волк. С природой не поспоришь.

Он рухнул во весь рост.

— А ты не хочешь сам переодеться?

— Нет, — прошептал принц, притянул её к себе, зарылся в мягкие волосы.

— Ты не будешь преследовать Шиповничек? — осторожно уточнила Осень.

— Немножко. Не сейчас, — сонно пробормотал Дезирэ. — Попозже. Дам ей фору. Так охота будет только интереснее.

— Ты ужасен.

— Ага.

Лунный свет заливал спальню, ветерок играл с льняными шторами. Дезирэ обернулся волком, и девочка обвила его шею руками.

— Что теперь будет?

— Гражданская война. Мятежи. Королева исчезла, и вельможи начнут рвать власть друг у друга из рук. Кровища, пожары, и много-много смертей.

Осень вздрогнула:

— Ты можешь помочь? — попросила жалобно.

— Ты забыла? Я — зло воплощённое. Я не могу делать добро.

— Ты всех спас от чумы, — напомнила она.

Волк зевнул.

— Нечаянно. Это было ужасно, — признался нехотя. — Я всерьёз испугался, что бездна меня за это сожрёт.

— Но ведь не сожрала?

Вместо ответа зверь лизнул её лицо.

— Фу, перестань! Тебе не жаль принцессу? Она ведь хорошая…

— Я не умею жалеть, ты же знаешь. Хочешь стать королевой? Я могу изменить твой облик, будешь выглядеть, как Шиповничек. Прикинь, сколько всякой пользы можешь причинить… Думу, там, государственную… Гильотину, вместо виселиц…

— Нет.

— Без королевы начнётся веселуха: междоусобица, кровища, пожары…

— Не шантажируй! Я домой хочу. В школу. И вообще… Ты говорил, что здесь можно возвращаться в прошлое, помнишь? Давай вернёмся в тот день, когда ты её разбудил? Я очень скверно себя с ней вела. Я думала, она злая, а она нормальная.

Дезирэ обхватил девочку лапами и накрыл хвостом. Зубами набросил сверху мягкий плед из тонкой овечьей шерсти. Усмехнулся, блеснув зубами:

— Я не могу возвращаться в то время, в котором уже побывал. Мы этого не можем. Время в этом мире похоже на киноплёнку: его всегда можно отмотать или перелистнуть. Но мы не можем дважды входить в одни и те же кадры. Другие могут, а мы — нет. Поэтому периодически тусим в Первомире, или в каком-то ином. Чтобы можно было вернуться при необходимости. Но с каждым возвращением зазоров становится всё меньше.

Осень ткнулась в светлую шерсть на его горле, закрыла глаза и, проваливаясь в сон, пробормотала:

— Когда ты вернёшься?

— Через четыре дня, как и обещал.

— Тогда я всем скажу, что королева больна. Все будут думать, что она в комнате закрылась, и не станут бороться за власть. А потом ты вернёшься и всё уладишь. Чтобы не было войны и…

— Спи давай, — не выдержал он и зевнул во всю клыкастую пасть.

Про странные взаимоотношения Дезирэ и Осени подробно рассказано в третьей книге цикла «Пёс бездны, назад!»

Мы ехали всю ночь, скакали на лошадях по кряжистым предгорьям, рискуя свернуть себе шею в одном из оврагов. На наше счастье, всю ночь светила полная луна на удивительно чистом небе. И всё равно: ямки, выбоины…

С каретой ничего не вышло — мои предшественники не пользовались этим удобнейшим приспособлением для поездок, и все экипажи оказались в безнадёжно ветхом состоянии, пусть и на ходу. С виду — кареты как кареты, но после тщательного осмотра Арман отсоветовал мне отправляться в дальний путь в экипаже, за которым добрых полсотни лет никто не ухаживал. И нам пришлось ехать верхом.

К утру из-за бешенной скачки мои ляжки ныли, и я боялась даже думать, как буду слезать. Да ещё и на глазах мужчины! Серый рассвет заполнил чашу предгорий, от земли поднялся крепкий туман. Вот этого ещё не хватало!

— Нам надо остановиться! — обеспокоено выкрикнула Кара, и сырость воздуха причудливо исказила её голос. — Дальше ехать опасно.

— Мы не должны останавливаться, — возразила я.

Тот, кто может в любой момент отправиться за нами в погоню, намного страшнее, чем сломанная шея. И всё же пришлось перейти на шаг.

Кони беспокойно фыркали, камни катились из-под их копыт. Неимоверно хотелось спать: утренний беспокойный сон не сильно укрепил меня. Голова клонилась к шее усталой лошади. Где-то вдали завыли волки, и в тумане их голоса прозвучали особенно зловеще. Я вздрогнула и очнулась. Один, второй… третий. Стая. Но вряд ли Дезирэ бегает в стае. Уверена, остальные хищники, едва его завидев, кинутся врассыпную.

Туман спадал. Возможно, его разгонял ветер, а, может, мы просто поднялись достаточно высоко. Я оглянулась. И увидела, как зарозовело небо на востоке. Восход… Восход! Бросив коня вперёд, догнала Армана:

— Стой!

Кулем свалилась из седла, успев лишь схватиться за луку, шагнула на негнущихся ногах к маркизу и… вовремя.

— Ква, — констатировал превращение несчастный и прыгнул в мои протянутые ладони.

— Кара, нам нужно сделать привал. Здесь или где-то рядом. Ты знаешь эти места?

— Откуда бы? — проворчала девочка, выглядящая очень неважно.

Или… девушка? Сейчас Карина казалась мне старше, не пятнадцатилетней, а лет так… Ровесницей?

— Сколько тебе лет?

Служанка пожала плечами:

— У крестьян не принято считать возраст. Я не знаю.

— Ты не крестьянка. Ты — горожанка. Поищи место для привала.

— У меня ноги болят, — захныкала она.

Я закатила глаза:

— Тогда сторожи коней.

Да, надо было бы прикрикнуть на девчонку, заставить, проявить власть. В конце концов, кто из нас королева? Но это бы означало потерять драгоценное время, и сил на спор у меня не было. Я потом напомню служанке её место.

Мне понадобилось примерно полчаса, чтобы найти небольшую нишу, которую образовали старый боярышник, скала, покрытая мхом, и более-менее ровная, но взрытая корнями, каменистая земля. Оставалось надеяться, что дождя не будет. Сил сооружать шалаш у меня не было. Мы с Карой стянули попоны и сёдла с коней. Из попон получились неплохие лежаки, из сёдел — изголовья. Третьей попоной мы накрылись, как одеялом. И надо было бы накормить-напоить лошадей, но воды тут не находилось, а кормить… Я обошлась тем, что стреножила их. Пусть поищут еду сами. Рухнула на жёсткую лежанку, накинула сверху импровизированное одеяло, резко пахнувшее конским потом.

— Вы так много всего знаете и умеете, — задумчиво произнесла Кара, ложась рядом. — Вам приходилось и раньше путешествовать?

Я не ответила. Мне и самой было что у неё спросить. Например, откуда девчонка узнала, в какой части города меня можно найти? Ведь иначе маркиз бы долго меня искал и вряд ли явился бы в последний момент. Откуда Каре вообще стало известно про маркиза? И что я в беде? Но все вопросы подождут до времени, когда у ответчика не будет шансов взять и просто слинять, прихватив заодно и лошадь.

Уснула я с мыслью: «как хорошо, что маркиз — лягушка и не видел, какая у меня была колченогая походка!» И уже провалившись в сон осознала: видел. Он же сознательное земноводное…

Проснулась я из-за необыкновенно вкусного запаха. Села, моргая и жмурясь. Тело затекло и ужасно ныло. День стоял ясный, лёгкий ветерок шелестел всё ещё не облетевшей листвой. Голодные кони обгрызали боярышник. У жарко трещавшего костра сидела Кара и с неописуемым наслаждением на лице жрала запасы из седельной сумы. Кажется, это была жаренная рыбка, чуть погретая над костром.

— Что ты делаешь⁈ — возмутилась я, встала и охнула.

Тело было словно чужое. Я пощипала себя за бёдра.

— Простите, госпожа… Мне просто очень хотелось есть…

Как же я ненавижу нытьё! А тут ещё и бровки домиком, губки дрожат…

— Так всем хочется! Не только тебе. Я, например, тоже голодна. И маркиз… Ещё часа четыре, и он превратится в мужчину. И ему захочется…

— Ну, пока он лягушка, может и мошками наесться, — ворчливо возразила она.

Мне захотелось ударить несносную девчонку, но… Это было бы неразумно. Я вздохнула, подошла и села рядом. Протянула руки к теплу.

— Что там осталось? Дай сюда.

Кара сумрачно протянула мешок. Я сглотнула. Две лепёшки? Две⁈ Серьёзно? Есть хотелось просто страшно. А ещё я помнила, что в мешке было не только десятка два лепёшек, но ещё и сушёная рыба, жаренная рыба, варёные овощи, сушёные фрукты… и вино. Целый бурдюк. Вытащила его, глотнула. Кожаный мешок оказался наполовину пуст.

Ударить служанку мне стремительно расхотелось. Захотелось её убить. А ещё наорать. Но…

Что я буду делать, если она, например, даст сдачи?

Я невольно оглянулась на спальное место. Лягух, раздувая пузыри на щеках, смотрел на нас круглыми золотистыми глазами. Я представила эпичную женскую драку… Интересно, маркизу нравятся боевые женщины? Решила обойтись без эпики и заметила довольно миролюбиво:

— Ну и что прикажешь нам делать? Здесь было еды на два дня.

— Мы непременно натолкнёмся на какой-нибудь придорожный трактир, — пробурчала Кара.

— Лепёшки я забираю. Ты наелась до ближайшего трактира. Это, я считаю, наша доля с маркизом.

Девчонка жадно и обиженно посмотрела на меня. Я не поддалась жалости:

— Седлай коней, мы отправляемся в путь прямо сейчас. И, кстати, потуши костёр.

— Но ведь господин Арман…

— Я повезу его с собой до заката.

Лошади не могут скакать вечно. У нас их было всего три, хоть я и приказывала взять запасных. Но кто бы там взял! После встречи с Осенью, я побоялась задерживаться или будить конюхов, и мы выехали вот так. Тем более, поразмыслив, я решила, что в любом случае все кони будут бежать, то есть, сменные тоже устанут. А контролировать весь табун придётся мне одной, ведь на единственного мужчины в отряде особо рассчитывать я не могла.

Мы поднимались всё выше и выше, и моя голова снова начала нестерпимо болеть, может быть, от голода. Желудок урчал, бесполезно напоминая о себе. Я старалась не думать о том, как это слышит маркиз. Становилось всё холоднее и холоднее, и в какой-то момент нам пришлось остановиться, чтобы вытащить тёплые вещи и одеться.

А ближе к вечеру, когда солнце засверкало в снежных шапках алым светом, вдруг раздался волчий вой. Одиночный. Кони перепугано заржали и внезапно из лёгкой рыси бросились в галоп. Я попыталась успокоить свою лошадку, да куда там! Она понесла.

Дезирэ!

Но почему так скоро? Откуда он узнал⁈

Думать об этом было некогда. Я пригнулась к шее коня. Услышала испуганный крик Кары позади и усмехнулась. Так тебе и надо! Вот даже не буду пытаться успокоить ту, что съела всю нашу провизию. Разбирайся сама, обжора. Но всё же оглянулась. Бледная до ярко-рыжих веснушек Кара неуклонно направляла жеребца за мной.

Новый душераздирающий вой, в котором лично я услышала азарт гона, разнёсся меж гор. Конь жалобно заржал, прижав уши. Может, я ошиблась? Может, это просто волки?

Но нет, будь то волк, ему бы отозвалась стая. Они всегда так делают. А здесь одиночке не ответил никто.

Длинные кровавые тени расчертили бесплодные каменные склоны. И вдруг посыпался снег мягкой крупой. Этого только не хватало! Зима? Тропинка вилась куда-то на север. Неужели мы вместо Эрталии попадём в Родопсию? Я попыталась вспомнить, кто там сейчас правит… Но… Какой-то король. Молодой, кажется. Что-то рассказывал мне кардинал…

Вой раздался левее, и кони помчали направо. Мы вынеслись на довольно узкий карниз: слева — крутой горный склон, справа — пропасть. Где-то гремел водопад. Там, внизу, тьма сожрала пейзаж.

— Госпожа! — завопила Кара.

Её голос лопался от ужаса, словно мыльный пузырь.

Я обернулась через плечо. Но девчонка смотрела не на меня, куда-то наверх. Я посмотрела туда же, и кровь отхлынула от сердца, а руки моментально заледенели: прямо впереди, на скале, нависающей над карнизом, стоял волк. Громадный, словно бык. В сгущающейся темноте было отчётливо видно, как его глаза светятся алым, а высунутый из открытого рта язык, похожий на флаг, трепещет. Казалось, монстр улыбается.

О, Пречистая…

Я едва не рванула узду на себя, чтобы повернуть коня, но тотчас поняла: увидев хищника, лошадь может запаниковать и броситься в ущелье. Повернуть назад было невозможно: позади — Кара и свободная лошадь маркиза. Потянувшись, я прикрыла руками глаза коня, оставляя ему возможность видеть только дорогу.

Проскочим.

Или нет… Но это — единственный…

И чуть не слетела с седла, когда внезапно впереди оказался голый мужчина. Почуяв неожиданного седока конь присел, зафыркал и попятился.

— Арбалет, — прохрипел Арман. — Позади, я его к луке седла приторочил.

Я живо подала оружие. Маркиз властно остановил гарцующего коня, натянул тетиву, вдел болт, прицелился и почти тотчас выстрелил. А затем снова пустил галопом коня. Волк исчез. Я прижалась к широкой мускулистой спине, обхватила руками горячую грудь. Приподнялась в стременах и пересела на круп. Арман перескочил в седло. Позади снова раздался насмешливый вой, но страшная скала осталась позади. Я вжалась носом в лопатку, которая так и ходила вверх-вниз. Стремительно темнело, словно какой-то гигант опрокинул на горы чернильницу.

В месте, где две горы сходились, словно корабли, максимально близко, я увидела висячий мостик. «Что за идиот рискнёт по нему переходить над бездной?» — успела мелькнуть усталая мысль, и тотчас вой раздался впереди, и лошадь под нами, измученно взоржав, рванула на ненадёжное покрытие.

Арман вздрогнул, и я осознала, что прокусила ему спину. Прижалась щекой, зажмурившись. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Пусть нам повезёт уйти!

Мужчина остановил коня. Неловко слез. Я снова открыла глаза. Мы миновали этот чёртов мост. Кара — тоже. А вот третьего коня не было. Вокруг сверкали в свете восходящей луны чёрные скалы. Рваные тучи то набегали и скрывали царицу ночи, то соскальзывали с её мертвенного бока. Арман подскочил и ножом перерезал верёвки. Не до конца, но основательно. Встал, подбоченился.

— Ну давай! — крикнул зло. — Тварь полуночная, где ты⁈

Я тоже слезла с коня, прислонилась к тяжело дышащему боку. Рядом спрыгнула со своей лошади Кара.

— Офигеть, какая у него задница, — прошептала девчонка, забывшись от восторга.

Надо признаться, что маркиз, облитый серебристым светом луны, действительно представлял из себя воистину античное зрелище. Тьма и свет особенно выпукло вычертили его стать и мускулатуру. Я недовольно покосилась на Кару:

— Что за бесстыдство! Фи. Возвращайся в седло. Ты будешь наказана.

Потому что нечего на моё смотреть.

На том краю моста засветились алые глаза. Новый вой заставил наших коней рвануть, и я едва успела удержать узду.

— Стой! — завопила Кара, отошедшая от своего непредусмотрительно далеко. — Стой, дьявол!

Она бросилась за перепуганным животным, а я злорадно усмехнулась. Пусть попробует догнать. Маркиз обернулся:

— Арбалет, — прошептал так тихо, что я не услышала, а лишь догадалась.

Молча подала ему оружие, предварительно зарядив болтом. Арман выстрелил, но то ли промахнулся, то ли… Да нет, промахнулся, конечно. Волк запрокинул голову, завыл, а затем вступил на мост одной лапой. Я замерла.

— Ну, давай же, — прошептал Арман, подпрыгивая от возбуждения, — кис-кис.

Волк поставил вторую лапу… а затем подобрался и перепрыгнул. Вот просто взял и перемахнул пропасть, шириной с высоту обычного дерева! Мост оборвался.

Я завизжала. Арман выстрелил.

— Назад! — раздался позади ледяной голос. — Проваливай в свою бездну, откуда пришёл.

Мы разом обернулись. Тёмный всадник на тёмном коне. В руках — никакого оружия. Конь спокоен, словно бронзовая статуя, как будто в двадцати шагах от него нет никакого чудовища, а только голый мужчина и насмерть перепуганная девушка. И трясущийся всеми поджилками наш коняшка.

— И тебе привет, — по-человечески хмыкнул монстр, оскалив клыки. — Славная лошадка. И наверняка вкусная.

— Хочешь попробовать?

Прозвучало угрожающе. Волк, сел обернул лапы хвостом. Зевнул.

— Не. Пегасы отвратительны на вкус. Слишком жилисты.

— Проваливай, — холодно посоветовал незнакомец.

— Всенепременно. Только добычу прихвачу.

Монстр поднялся и сделал танцующий шаг к нам. Всадник процедил:

— Назад. Здесь не твоя земля, здесь нет твоей добычи, создание тьмы.

— На себя-то посмотри, — расхохотался Волк. — У меня есть право на них. И здесь, и там, и везде, куда бы они ни скрылись.

Арман очнулся и наложил новый болт. Упал на колено, выцеливая врага.

— Здесь твоей власти нет. Вы пересекли границу Эрталии. Именем светлой королевы Илианы, ступай прочь.

Волк заворчал. Я изумлённо уставилась в темноту, скрывающую облик нашего спасателя. В смысле «светлой королевы»? С каких пор ведьм называют светлыми? Дезирэ, словно прочитав мои мысли, озвучил их:

— В твоей ведьме столько же света, как в моей глотке, когда она закрыта.

Вместо ответа слуга королевы поднял руки, и его пальцы вспыхнули фиолетовым светом. Маг? Уж не тот ли…

— Уходи.

Арман выстрелил. Волк хрустнул металлическим болтом, выплюнул. Оскалился, переступил с ноги на ногу.

— Хорошо, — согласился неожиданно и вильнул хвостом. — Но я вернусь. Чуть позже. Ни одна добыча никогда ещё не уходила из клыков Пса бездны. Запомни, зайчик.

А затем легко, совершенно не напрягаясь, перемахнул обратно и умчал. Я всхлипнула, стиснула руки, чувствуя, как тело охватывает дрожь. Мы спасены? Да? Или… нет?

— Кто вы, сударь? — церемонно поклонился Арман. — Маркиз Арман де Карабас благодарит вас за спасение моей жизни и жизни моей прекрасной спутницы…

— Румпельштильцхен, лейтенант войск Её величества Илианы, — холодно бросил спаситель, щёлкнул пальцами, и Арман оказался в одежде.

— Позвольте вам выразить…

— Не стоит. Добро пожаловать в Эрталию, — высокомерно процедил Румпельштильцхен, развернул коня и, не произнеся больше ни слова, просто поскакал куда-то прочь.

Мне на миг показалось, что его конь не касается земли, но, словно отвечая на поднимающееся недоумение, раздался цокот копыт, похрустывающих по первому снегу. Мы переглянулись.

— Не спаси он нам жизнь, я бы вызвал его на дуэль за неучтивость, — проворчал маркиз и нахлобучил на голову берет с перьями.

— Он прогнал Пса бездны! Самого пса бездны!

Я обернулась на восхищённый ах и увидела рыжеволосую Кару с лошадью-беглянкой в поводу. И как смогла догнать? да, у этой служанки, определённо есть свои тайны. Её глаза сияли от восторга. И моё сердце вдруг ужалила странная ревность.

— Раз всё обошлось, едем. Нам нельзя терять ни минуты: Волк ещё может вернуться, дождавшись, когда лейтенант Румпель уедет подальше, — процедила я.

— Да, поспешим, — согласился Арман. — Нам нужно попасть в мой дворец до рассвета, иначе вам будет сложно объяснить, почему я — лягушка.

Он сел в седло, помог мне усесться впереди. Кара тоже вскарабкалась, и мы снова пустили лошадей вскачь.

Но мы опоздали.

Я едва успела перехватить лягуха, когда он прыгнул куда-то с коня. Скользкий, холодный, бр-р. Мне невольно вспомнилось, как я прижималась к горячему обнажённому мужскому телу, такому скульптурному! И почему было Дезирэ не заколдовать моего маркиза, ну, например, в котика? Мягкого, пушистого… тёплого.

Ближе к полудню мы выехали к трактиру. Кони едва брели, пена клочками падала на землю. От снега и холода не осталось и следа: тепло и влажно, безветренно. Дорога превратилась в грязь, и лошади месили её копытами. С глухим стоном я сползла с седла. Встала, чувствуя, как трясутся колени. Хочу ванную. Хочу постель. И… и пунш. Горячий, пряный пунш.

— Я сейчас упаду, — заныла Кара. — Вот прям тут, честно-честно.

И, всхлипнув, побрела в таверну.

— Эй! Стоять! А о лошадях кто позаботится?

— Так я камеристка, а не конюх, — возразила девчонка, обернувшись.

— То есть, по-твоему я — конюх?

— Ну вы же в мужском, а я в девичьем. Что люди скажут?

Что-о-о⁈

— Я тебе волосы повыдергаю, — почти дружелюбно пообещала я.

Она оценивающе оглядела меня, как будто решая, кто из нас победит, если завяжется драка. Вот же… стерва! И где моя благодарная спасённая девочка⁈ Я подняла брови и смерила её холодным взглядом:

— И сделаю это после того, как на конюшнях маркиза тебя выдерут, как следует.

Это произвело впечатление. Чёрные глаза Кары сверкнули, но девушка тотчас улыбнулась и присела в реверансе:

— Конечно, Ваше величество. Я и не думала, чтобы вы, своими ручками… Как можно! Я всё сделаю, даже не сомневайтесь.

— Вот и славно. Ты милая девочка, Карина, и мне не хотелось бы тебя наказывать.

И я прошла в трактир. В нём было почти пусто: лишь несколько мужичков цедили пиво в углу, закусывали его приличными ломтями мяса, тушёного на косточках, и ароматными кусками хлеба. У меня от голода закружилась голова.

— Любезный, — позвала я хозяина, подойдя к стойке, — мне нужна комната до вечера. Две комнаты: мне и моей…

Я споткнулась. Я была в мужском, а Кара — в женском. Дворяне не разъезжают со служанками. Но и для невесты девчонка была одета слишком просто. Тогда кто она мне?

Хозяин поиграл бровями и сладенько улыбнулся:

— Вам смежные?

— Да, — выдохнула я. — И обед. Мне и ей. И было бы неплохо вымыться.

— Как прикажете, господин. Два серебряных илианчика, и всё будет по-королевски.

— И да, ещё. Мне бы где-то мужской костюм достать… Размера на четыре больше, чем я… Ну знаете, вот такой.

Я руками обрисовала фигуру Армана. Невозмутимое лицо хозяина не выразило никакого недоумения.

— Ещё пять медков прибавьте сверх того, ваша милость.

Пока нам готовили комнаты, я села у окна. Хозяин тотчас подал мне сидр с пирогом. И это было так кстати! Ночью я честно разделила оставшиеся лепёшки с Арманом, оказавшимся ужасно голодным, а затем отдала рыцарю и ту лепёшку, которая была моей. Стараясь откусывать маленькие кусочки, а не набрасываться на еду, словно голодный волк, я уставилась в окно. И застыла.

Наших лошадей не отвели в конюшню — видимо, не стали заморачиваться, ведь мы уезжали уже вечером. Их поставили под летний навес, и отсюда, из окна трактира было прекрасно видно, как вилы воодушевлённо, но плавно, раскидывают овёс по яслям, а вёдра с водой аккуратно наливают поилки. Щётки и скребки чистят конские бока, а амуниция сама себя стирает в одном из вёдер. И рядом, не стоге сена, валяется Кара, наблюдает за происходящем и грызёт яблоко.

То есть… моя служанка — фея?

Я поперхнулась и закашлялась. Ничего себе! Вот это… да… Это многое объясняет, конечно.

— Вот же… тварь, — прошептала я восхищённо.

Ещё интересно: откуда у Кары яблоко взялось? Зря я вчера не обыскала её карманы. Вообще, с этой девицей стоит держать ухо востро.

— Ваша милость, комнаты готовы.

— Подайте обед прямо туда, — распорядилась я, допила сидр и поднялась.

Комнатка оказалась маленькой, но хорошо протопленной и уютной: кружевные подзоры на кровати, натёртый воском пол, побелённые стены. Даже голубые астры в глиняной вазочке на столе у окна. И лёгкие, буквально крылатые, льняные шторки. Я потянулась, зевнула. Скинула одежду, оставшись в одной рубахе, посадила лягуха на стол, залезла в постель и завернулась в одеялко.

Спа-а-ать…

Засыпая, почувствовала, как ко мне под одеяло забралось что-то сколькое и холодное. Ах, проказник…

Когда проснулась, за окном день клонился к вечеру. Лягух грелся у самой моей груди. Не сказать, чтобы это было особенно приятно. Я снова подумала о котике. Снизу, из общего зала, доносилась музыка и какие-то азартные крики. Я сползла с кровати, оделась. И где моя ванна? Где вообще… А, обед вот. Уже остыл, но пахнет всё ещё аппетитно. Я живо расправилась с ним. И только после того, как доела, позвала:

— Кара!

Пора было одеваться, заплетаться и выезжать. Мыться времени не было, тем более, волосы так долго сохнут! Мне никто не отозвался. Я прошла в смежную комнату и с недоумением увидела, что на столе стоят миски с нетронутым обедом. Кару что, похитили? Даже не знаю, хорошо ли это или плохо, если честно…

Мне пришлось кое-как замотать волосы, нахлобучить на них берет и спуститься вниз. Здесь было шумно. Мужские азартные крики, дружные аплодисменты, топот и звуки музыки, простой, безыскусной: трещотки, бубен, ритм ладоней по столу. Бродячие музыканты что ли прибыли?

В красноватом свете масляных ламп и свечных огарков среди раздвинутых столов плясала изящная девушка. Её рыжие распущенные волосы переливались золотом, каблучки сапожек отстукивали бодрую чечётку, руки отбивали в ладоши, а тело… Вот это пластика! Огонь, а не…

Так, подождите… Это же…

— Кара! — рявкнула я.

Десятка четыре бездельников похотливыми глазами облизывали точёную порхающую фигурку, извивающуюся, точно змея. Разноцветные юбки бесстыдницы взлетали до колен и выше. И каждое такое появление голых (совершенно без штанов!) изящных ножек встречало восторженный вой зрителей.

Девица меня не услышала, что не мудрено в таком-то шуме, она дёргала бедрами и поводила плечами так, что её груди едва не выпрыгивали из корсета. Вот же… шалава. Только такого позора мне ещё и не хватало!

Я решительно пересекла зал, схватила рыжие космы и дёрнула:

— Ты что делаешь, мерзавка⁈ — прорычала в раскрасневшееся лицо.

— Эй, эй! Руки! Отпусти девку.

— Это моя служанка! — крикнула я, обернувшись на помрачневшие лица. Музыка стихла. — Хочу — выпорю, хочу прогоню.

— Простите, сударь, — жалобно мяукнула Кара, всхлипнув. — Я ничего плохого не делала, только танцевала…

— Отпустил её, ну.

Какой-то чернобородый верзила двинулся на меня. Да как он смеет, мерзавец! Я сдвинула брови и унизила идиота взглядом.

— Не надо за меня заступаться, — захныкала Кара. — А то он и вас выпорет. Господин любит пороть до беспамятства… Мою сестру он насмерть запорол…

Что⁈

— Да ты…

— А ну-ка, господин хороший, отпусти девку.

Мрачные рожи. В глазах — ненависть. В руках ножи, палки или ничего, просто руки стиснуты в кулаки. Кулачищи. Я отпустила Кару и попятилась. Сердце подскочило куда-то к горлу. Бесстыжая девка бросила на меня озорной, торжествующий взгляд и снова заныла:

— Нет-нет, господин так-то добрый. Позавчера он даже покормил меня. Дал целый кусок хлебушка. Это ничего, что с плесенью. И насилует не всегда, а только трижды в неделю…

— Она врёт! — завопила я. — Да я тебя на конюшне выпорю, Кара!

— Не надо, пожалуйста! Я никому не расскажу, как вы моего маленького братика до смерти забили, честно…

Кара натурально разревелась, размазывая слёзы по щекам. Чернобородый выдохнул, лицо его потемнело от гнева.

— Значит так? — прорычал он, схватил меня за горло и поднял над полом. А ведь я довольно высокая!

Я захрипела, пытаясь объяснить, что меня оклеветали.

— А давайте мы его сами выпорем как следует? — пропищал кто-то слева.

Мир стремительно краснел. Вцепившись в кисть врага, я попыталась разжать его пальцы, но это было бесполезно, их точно выковали из железа.

— Не дело это — сеньоров пороть, — глубокомысленно выдал мне захватчик. Я попыталась кивнуть, но даже это действие оказалось недоступно, я могла лишь дёргать ногами. — Наш маркиз Карабас не одобрит этого. Я просто сниму с него шкуру. Как со свиньи. Кожевник я или кто?

Я попыталась ударить его ногой в… куда-нибудь. Ногу пронзила боль. Кожевник размахнулся мной и отшвырнул в стену. Боль пронзила и затылок. Я захрипела, пытаясь вдохнуть хоть глоток воздуха. Чернобородый засучил рукава. Каждая из его ручищ была шире моей талии.

— Не надо! — закричала я.

Вернее, мне очень хотелось закричать, но из горла вырвался лишь сип. И бульканье. За что они меня ненавидят⁈ Я же… Я зажмурилась, закусила губу. Я — королева, я не должна плакать и просить пощады. Даже, если мне будет больно, даже если меня убьют… А до заката ещё далеко, и Арман меня не спасёт…

— А ну расступись! Прочь.

Я спасена? Кашель стиснул горло, тошнота скрутила желудок.

— Пьер, уйди по-хорошему, — не оборачиваясь посоветовал чернобородый.

— Гляди… она ж… девка, — выдохнул кто-то из толпы.

Дружный вздох и бессмысленные возгласы. Я подняла руки и коснулась головы. Да, берет слетел, и волосы рассыпались по плечам.

— Я же говорила, что Кара лжёт, — выдохнула устало.

— Так это ж… кто ж знал… да как же?

Кожевник грязно выругался. Затем стянул шапку, угрюмо потупился:

— Простите, госпожа, мы думали вы того… Ну это…

Мир перед глазами прояснился. Я даже смогла увидеть, что злость и ненависть на их лицах сменилась страхом. Ещё бы! За такие дела маркиз по головке их не погладит.

— Я не буду вас наказывать, — прохрипела им. — Помогите встать.

Кожевник поднял меня, словно ребёнка или куклу. Отряхнул. Неловко попытался нахлобучить берет.

— Не надо, — выдохнула я и поморщилась от ноющей боли в висках.

— А где девка-то? Вот же тварюга…

— Как вы себя чувствуете? — вперёд протиснулся невысокий, плотный лысый тип. — Что тут вообще произошло?

Стражник. Ну или командир стражи. Мужики расступались перед ним, снимали шляпы, прятали глаза.

— Ничего, что стоило бы вашего внимания, — заверила я, сплёвывая горьковатую слюну.

— Эти свиньи обидели вас, госпожа? Я отправлю их на виселицу.

— Нет. Мы немножко повздорили. Не более. Эй, хозяин! Всем выпивку за мой счёт.

Возгласы благодарности, извинения, смущённые бормотания, восторг. Я выдохнула, расправила воротничок, приветливо кивнула всем.

— А за чьё здоровье-то пить? — спросил кто-то писклявый.

Я оглянулась. Рыжий коротышка-гном.

— За здоровье маркиза и его невесты, — и подмигнула дружески.

Если это маркизат Армана, то мне нельзя настраивать его людей против себя. В конце концов, я вроде как замуж собираюсь за милашку-лягуха. И вот эта слава «поротильницы» несчастных девушек и мужиков мне ни к чему. Я — добрая. Почти как Осень.

— Невесты? О, Её Высочество Эллен всё же вернётся к нам? — не понял гном.

— Нет, — таинственно улыбнулась я. — Зачем вашему господину невеста, которая бросила его в тяжёлый момент? У него появилась совсем иная, добрая и славная девушка.

На их грубых загорелых лицах появилось задумчивость.

— А кто же его невеста? — Пьер, стражник, сдался первым.

Мне захотелось закатить глаза.

— Я, конечно.

И, когда я уже уходила наверх, вслед раздались крики восторга. Ну наконец-то сообразили!

В комнате я снова закрутила волосы, положила остаток хлеба в суму, взяла лягуха и направилась было на выход, но затем сообразила, что в комнате Кары остался не съеденным обед. Пригодится. Зашла и обомлела.

Кара сидела за столом и уплетала за обе щёки кашу с мясом. Оглянулась. Взгляд стал жалобным и испуганным:

— Вы не будете меня убивать? — пробубнила нахальная девица с набитым ртом.

— Хотелось бы, — прошипела я. — Ты что устроила⁈ Меня чуть не…

— Так ведь не! А вы первая начали. Зачем схватили меня за волосы? Это очень больно, между прочим!

Вот те на! От подобной безнадёжной наглости я потеряла дар речи. Но мне всё ещё была нужна помощь этой девки.

— Собирайся. Нам пора выезжать.

— Я вас боюсь! — заныла девчонка.

— Тогда оставайся здесь.

— Как же я останусь? Вы меня бросите? Одну, среди чужих людей?

Я прищурилась. Прошла к столу, села напротив служанки, облокотилась, чуть приподняла брови и внимательно посмотрела в лицо рыжей стервы.

— А зачем ты мне, Кара? Ты ленива. Только и норовишь, что отлынуть от работы…

— Лошадей распрягла и накормила я…

— Ты можешь ударить в спину, подговорить против меня незнакомых мужиков…

— Но вы первая схватили меня за волосы…

— Пялишься на мужчину, который мне нравится…

— Что и посмотреть уже нельзя?

— Так скажи мне, для чего ты мне нужна, Кара? Мы уже в маркизате, осталось час или два, и мы будем во дворце Армана. Там мне точно выделят покладистых и верных служанок. Зачем мне такая неверная, непослушная, коварная, мстительная, сладострастная обжора, как ты?

Пухлые алые губки дрогнули. Чёрные глазки заблестели от слёз.

— Но госпожа…

— Ты же знаешь, бесполезно давить на мою жалость, — хмыкнула я. — Так скажи, зачем мне брать тебя с собой? Почему бы не оставить на потеху всем тем мужикам, перед которыми ты плясала, а затем всех их подставила под плети?

Кара прикусила губу. Жалобное выражение исчезло, переносицу прочертила складка размышлений.

— У тебя минута. Или ты убедишь меня, что ты можешь быть полезна, или я поеду одна. С маркизом.

— Я… я могу вот так, — прошептала девчонка, развела руками, закрыла глаза.

С её пальцев сорвались золотистые искорки. Я почувствовала, что на моей голове больше нет берета, а волосы словно кто-то расчёсывает, а затем переплетает в косы. И головная боль словно схлынула, растворилась. Достав зеркальце, подаренное Осенью, я бросила в него взгляд. На моей голове красовалась сложная причёска, а, главное, волосы вдруг стали чистыми.

— Ты фея.

Я не спросила, нет. Просто назвала вещи своими именами. Кара потупилась. Поковыряла пальцем стол.

— Ты поэтому решила воспользоваться моим побегом, чтобы исчезнуть из Монфории? — уточнила я. — Потому что Дезирэ?

— Я никому ничего плохого не делала. Так, по мелочи…

— Почему ты не спасла свою мать от чумы? Или… подожди… Это была не твоя мать?

— Не моя, — внезапно честно призналась девушка. — Я знала, что Люсьен приведёт вас туда и…

— Откуда?

— Так я с ним говорила накануне. Мы столкнулись в городе, и я… Ну, я немножко воспользовалась его добротой. Но ведь получилось хорошо? Вы всех спасли.

— Хорошо, — кивнула я. — Так почему ты не исцелила бедную женщину?

Кара пожала плечами:

— Исцеление требует много сил. Я не могла бы спасти весь город, а тогда какая разница? Ну исцелила бы человека два-три… десять. И что?

Я вспомнила мёртвую рыжеволосую женщину и младенца на её груди. Два-три… С одной стороны, Кара, конечно, права. Жизнь даже двух десятков людей — это такие мелочи, но… Вот та же женщина… Её дети могли не остаться сиротами. Глаза защипали нежданные слёзы.

— Дай клятву, — потребовала я, — что никогда не причинишь мне вреда, не сделаешь ничего, что могло бы причинить мне вред, даже если его нанесёт иной человек…

— Так я могу не знать, что что-то причинит вам вред, — живо возразила Кара.

— Не причинишь сознательно. Не выдашь моих тайн. Не подговоришь кого-либо против меня.

— Клянусь.

Я рассмеялась и встала.

— Нет, милая фея. Клянись своей магией.

Кара помрачнела. Вот же бестия! Обмануть меня хотела!

— Клянусь своей магией, — проворчала она, не глядя на меня, — что не причиню вам вреда действием, словом…

— … или бездействием, — подсказала я.

Фея отчётливо скрипнула зубами.

Когда нерушимая клятва наконец была произнесена, я милостиво кивнула:

— Я принимаю твою клятву, фея Кара. Взамен обещаю тебе милость, кров, хлеб и жизнь. Я не порву нить твоей жизни и разделю с тобой кров и хлеб, если таковые у меня будут.

Ну вот и всё. Мир на мгновение вспыхнул, где-то выросло дерево союза. Вопрос только откуда мне известно, что такое нерушимая клятва и как она приносится? Но об этом я подумаю потом.

— Приятного аппетита, — улыбнулась я торжествующе. — В принципе, мы можем подождать, когда стемнеет. Чтобы Арман сам представил нас своей семье и слугам…

— Не можем, — Кара вдруг побледнела и вскочила.

— В каком смысле?

— Он… он снова идёт за нами. И скоро будет здесь.

Мне не надо было спрашивать, кого она имеет ввиду. Мы обе бросились вниз, а когда выскочили к навесу, лошади уже были взнузданы.

— Ты? — коротко уточнила я.

Кара кивнула. Я запрыгнула в седло. Кара отцепила привязь.

— Как ты поняла, что он близко?

— Это чувствуется… Он — Пёс бездны, — бросила она, ударяя пятками в бока лошади. — Когда Пёс охотится, это всегда чувствуется.

Как жутко-то!

Я пришпорила скакуна, и мы вылетели на дорогу. Благо, это была ровная, накатанная дорога, а не горная тропинка. Отдохнувшие кони несли нас стремительно, и не прошло и часа, как мы увидели шпили дворца, а ещё через полчаса въехали под своды тенистой липовой аллеи, листья которой едва начали желтеть.

У высокого крыльца, к которому вело ступенек пятьдесят розоватого мрамора, нас встретил лакей. Я спрыгнула с коня, и он принял повод.

— Его милость, маркиз Карабас, в отъезде, — оповестил старик, супя седые брови.

— Он едет за нами, — приветливо улыбнулась я. — Будет к вечеру. Так получилось. Доложи обо мне…

Так… что там говорил Арман? Отец — мельник — умер… братья… Кто у него там из семьи-то остался? Лакей покосился на меня. Чуть дёрнул усом. Если я срочно не назову к кому приехала, то он не поверит, что я и Арман знакомы. И вдруг мне вспомнилось: «Мы с сестрой предпочитаем искусству живописи вот эту пластику камня». Сестра! Но как её зовут? Кажется, маркиз-лягух этого не упоминал.

— … своей госпоже.

— Как вас представить?

Королева Монфории. Ха-ха. Эрталии и Родопсии. Единственная законная из королев.

— Моё имя — принцесса Шиповничек. Я невеста сира Армана.

И, не оглядываясь, я направилась вверх по ступенькам. Да, решено. Выхожу замуж за лягуха. В конце концов, мужчина, появляющийся лишь по ночам, идеален. Не будет мешать, но сделает ночи полными страсти. А уж с управлением поместьем я как-нибудь и сама справлюсь…

Вот только нужно решить вопрос с Дезирэ и его охотой…

Я прошла в гостиную, присела на кривоногий диванчик, обитый маренговым шёлком. Откинулась на спинку и попыталась привести мысли в порядок. Дезирэ. Почти всемогущий Пёс бездны. Почти. Потому что… потому что я знаю того, кто сильнее. Лейтенант Румпельштильцхен. А это означает лишь одно: каким-то образом мне нужно, чтобы господин лейтенант встал на мою сторону.

Решено. Свадьбу с маркизом пока отложим в сторону. Нужно заняться… Румпелем. Не тот ли это чёрный маг, про которого Дезирэ говорил, что он — любовник королевы Илианы и вместе с ведьмой сверг законного короля? Я бы не удивилась. Но… прости, Илиана. При всём уважении, тебе придётся подвинуться. Хотя бы на то время, пока Дезирэ угрожает моей жизни…

— Ква? — лягух выбрался из кармана и запрыгнул мне на колени.

Я почесала его макушку. И тебе тоже, милый Арман. А что делать? Мне надо как-то выжить в этом мире, полном зла и магии… Топот лёгких ножек, радостные возгласы… Двери распахнулись и в гостиную влетела милая девушка в синем платьице, украшенном лишь кружевами. Русые волосы растрепались, глаза-сапфиры сияли на разрумянившемся лице.

— Милая, милая Шиповничек! — пролепетала красотка, бросившись ко мне, я поднялась навстречу. — Как я рада! Как я рада, что мой брат наконец-то будет счастлив!

И меня нежно обняли. А потом ещё и расцеловали.

— Он так страдал после той печальной истории! Ну, вы знаете… И как же я рада, что он скоро приедет! Вы голодны? Должно быть, вы устали с дороги? Ах боже мой! Я так неловка и такая эгоистка… Но, Дева-Матерь! Какая же вы красавица! О, я не удивлена выбору брата! У вас такие ресницы… Ах, тёмные ресницы — это так красиво! И глаза — омуты. Вы потрясающе красивы!

— Да, признаться я несколько уста…

— Мы станем сёстрами! Ах как же это чудесно! Это глупо, я знаю, но мне кажется, я вас полюбила с первого взгляда. Мы же обязательно подружимся, да?

— Конечно, но сейчас…

— Ой это ваша лягушка? Какая миленькая! Вы любите лягушек? Я их тоже обожаю!

Девица подхватила в ладошки лягуха, чмокнула зелёную рожу и радостно уставилась на меня:

— Почему-то их считают отвратительными созданиями. Но я так не думаю. И это так здорово, что и вы тоже любите лягушек. У нас так много общего!

И я поняла, что сестра Армана меня неимоверно бесит.

Сестра Армана

Я вжалась в стену. Каменную, влажную.

— Идиот, — прошипел мой голос где-то в той стороне, где золотисто вспыхивали отблески факела. — Почему он до сих пор не сдох? Почему не нашлось ни одного героя, кто бы пробрался в тюрьму, убил бы олуха-короля и избавил меня наконец от брачных клятв?

Ну, то есть, ты не только мою внешность, но и мой голос украла, ведьма проклятая⁈

— Конечно, цареубийцу мне бы пришлось казнить, но ведь я бы его и щедро наградила бы! Его семья ни в чём бы не нуждалась.

— Да, Ваше величество, — пролепетал капрал.

— Что «да», что «да», идиот⁈ Ты вообще слышал, что я говорила⁈

— Так точно, Ваше величество.

— Дева Пречистая! Я окружена предателями и идиотами! За что мне это⁈

Они стремительно направлялись ко мне, и тьма слабела под напором золотистого света. Я огляделась. Мрачный коридор, камеры по обе стороны отделены от него лишь ржавыми решётками. Три или четыре, кажется, свободны. В остальных лежат и сидят безучастные узники. В четвёртой от меня бредит какая-то женщина, вцепившись в прутья. Её голос монотонен и похож скорее на капающую воду, чем на слова человека. Я дёрнула дверцу одной из пустых камер. Не заперта! Да и зачем бы запирать, если в ней нет узника? Юркнула внутрь.

— Вы должны беречь жизнь Его величества короля Анри, — продолжала Илиана, и я услышала шорох её юбок, видимо, двигалась королева очень быстро, — вы отвечаете за его жизнь своей, капрал. Вам ясно?

— Так точно, Ваше величество.

— Но если вдруг что-то случится… вы понимаете? ну мало ли, в тюрьмах по недогляду всякое бывает… то я не стану очень уж сильно гневаться…

— Никак нет, ваше величество! В моей тюрьме никогда не случается чего-то неподобающего…

Я чуть не расхохоталась, юркнула за какой-то полуистлевший скелет и притворилась мёртвой. Интересно, капрал реально идиот, или — наоборот — очень умён? Ведь притворяться дураком в некоторый случаях это мудро.

Илиана зарычала, словно раненный зверь.

— Мне всё чаще кажется, что этот мир стоит спалить к бездне, — прошипела она. — Зачем он мне вообще? Люди — уроды, грязь, мир уродский…

— Милости, милости… воды… дайте глоток воды…

— Будь ты проклята, ведьма!

— … воды… глоточек…

— Три черепашки… почему три? Почему, скажем, не две?

Заключённые ожили. Одни плакали, другие ругались. Изо всех решёток навстречу ведьме потянулись руки. Я лежала тихо-тихо, как мышка. Только чуть сдвинула череп, чтобы лучше было видно. Кто-то схватил чёрную юбку платья Илианы. Королева хлестнула по измождённой руке стеком.

— Прочь!

Я чуть потянулась и жадно вгляделась в ту, с которой Румпель меня перепутал. Илиана остановилась шагах в пяти от моей клетки. Красивая. Кожа белая, точно сливки. Чёрное платье подчёркивает безупречную фигуру. Тёмные волосы сверкают бриллиантовой сеткой. И талия такая тонкая! Кажется, даже тоньше, чем у меня. А выглядит королева действительно совсем юной. Выглядела бы, если бы ярость сейчас не искажала черты.

— Скоро мне понадобится место, — холодно продолжала ведьма, обращаясь к капралу, грузному мужчине, которого я видела лишь со спины. — Всю эту сволочь умертвить и бросить… в реку, например. Устройте рыбам праздник.

— Камеры чистить? Нужно тогда ещё хотя бы пару стражников… или слуг…

— Обойдёшься.

Не факелы. Магический свет — поняла я. А в следующий миг осознала: то есть… то есть эта узурпаторша сейчас мой народ отправляет на смерть? Мой? А не охренела ли она часом? В смысле «умертвить и бросить…»⁈ Ты вообще, кто такая, Ваше величество? Потомок Дютора, ловчего моего отца? Вот сразу видно, что в тебе — ни капли королевской крови!

От возмущения у меня даже дыхание пресеклось.

— Здесь девяносто шесть человек, Ваше величество…

— И?

— Из них — одиннадцать детей…

— И что, капрал? Что ты хочешь сказать? Дети — это же удобно, их больше влезает в повозку.

— Вывоз такого количества трупов невозможно будет скрыть от народа, Ваше величество.

Илиана зло выдохнула:

— Да плевать мне. Пусть меня боятся. Чем сильнее боятся, тем меньше бунтуют.

— Так ведь ваши гости непременно прознают об этом!

«Дура, — с наслаждением подумала я, с трудом удерживаясь от желания выскочить и надавать оборзевшей девке пощёчин. — Об этом ты не подумала, верно?». Королева молчала, видимо, размышляя.

— Ты прав, — наконец нехотя признала она.

— Может, господин Румпельштильцхен превратит их, скажем, в свиней? Всё польза в хозяйстве…

Королева расхохоталась:

— Было бы неплохо. А у тебя есть чувство юмора, Эрик. Но — увы — мой тёмный маг сентиментален, точно барышня. Ладно, бросьте тогда этих подлецов в один из подвалов моего замка. И замуруйте. Пусть сами сдохнут. И не говорите потом, что я не забочусь о моих людях.

— Вы очень милосердны, Ваше величество.

Что? Что⁈ Что ты творишь, тварь⁈

Я чуть не заорала и не вскочила, но моё платье зацепилось за кости скелета, и пока я аккуратно освобождалась из объятий смерти (бархат! не повредить бы такой дорогой бархат!), королева уже прошла мимо. Пылая негодованием, я вскочила наконец, подхватила юбки и выбежала из клетки. Где-то наверху грохнула дверь.

— Воды… будь проклята… хлебушка кусочек… черепашки…

Голосов было много, они сливались, давили. Я задумалась.

Это — мой народ. Они об этом не знают, но я — их королева. Их настоящая королева. И какая-то чумичка — прости, Пречистая! — вообразила, что может вот так разом лишить жизни моих подданных⁈ Румпель, что вообще ты в ней нашёл? Ну, кроме, конечно, идеальных полусфер груди, тоненькой талии и крутых бёдер… Как вообще можно любить это почти полное ничтожество⁈

Я выдохнула, расправила плечи.

Ладно, с Румпелем — позже. Он неизбежно поймёт, что я по всем параметрам лучше. К тому же Илиане лет… двадцать пять? А мне-то — восемнадцать! Год-два, и узурпаторша превратится в старуху. А я всё ещё буду молода! Так что, Румпель — это лишь вопрос времени. А вот мой народ… Его нужно спасать прямо сейчас. Но сначала поговорим с королём. Нужно посмотреть, насколько ведьма права, а ещё: насколько Анри — идиот. Меня, в отличии от Илианы, идиоты не злили. В конце концов, что плохого в том, чтобы быть умнее своих подданных? Хуже, когда наоборот…

Я подхватила юбки и решительно двинулась прочь от выхода туда, где, по идее, должна находиться камера короля-узурпатора.

— Воды… воды… хоть глоточек…

Мне вдруг вспомнилось, как мы с Осенью поили бредящих от чумы больных в госпитале. Сердце сжалось. Будь проклята Илиана! Неужели, обладая неисчерпаемой магией, так сложно хотя бы напоить обречённых на смерть людей? Зачем такая бессмысленная жестокость?

— Умоляю, воды… делайте потом со мной, что захотите… Ваше величество…

— Воды… капельку…

И лихорадочно блестящие глаза в полумраке. И бледные тонкие пальцы, впившиеся в решётки.

А… кстати, почему я их продолжаю видеть? Ведь королева с её магическим светом давно ушла. Я опустила глаза и увидела золотистые искорки, вьющиеся между пальцев. Магия! Ох, я ж совсем забыла про уроки Дезирэ! Хотя их и было всего лишь два. И я ничего не умею. Не знаю ни одного заклинания, ни…

— Шиповничек, — прошептала себе тихонько, — в прошлые разы не было никаких заклинаний.

Что там я делала? «Я — река»? То есть… то есть, нужно просто сосредоточиться и… В первый раз черешня вспыхнула пламенем. Но пламя мне сейчас не нужно. А потом косточка проросла… И вот это уже ближе.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула. Попыталась почувствовать себя рекой, или тучей…

Бесполезно.

Что делал Дезирэ, чтобы у меня получилось представить? О-о-о… Вот. Я попыталась представить его руки на моих бёдрах, и меня чуть не замутило. Нет. Не хочу. Даже вспоминать тошно и мерзко. Но обязательно ли это должны быть руки именно Дезирэ?

Чёрные глаза-угольки, подстриженная щетина на лице, горбинка тонкого породистого носа, и… губы. Жёсткие, требовательные. О-о-ох… Я снова плавилась, и снова плакала, а он снова и снова целовал слёзы на моих глазах и щеках… Румпель обнимал меня, и кроме его объятий мне ничего было не нужно. Румпель прижимал меня к себе, а вокруг вился хохочущий свежий ветерок, и бесплодная земля покрывалась травой, расцветающей нежными цветами: голубыми, сиреневыми, жёлтыми, лиловыми, розовыми… Птицы распевали песни, журчал по камушкам ручеёк, и вырастали яблони, черешни и персики. Я так люблю персики!

И губы его были сладкими… М-м-м…

Я выдохнула и открыла глаза. Нет, ну ничего ж себе!

Мягкий жемчужно-серебристый свет. Мягкая зелёная трава под ногами. Мох оплетает каменные стены, виноградные лозы обвивают металл решёток. Аромат цветов и… Люди. Истощённые, с безумно блестящими глазами, они срывали гроздья винограда, спелые персики с выросших прямо в камерах деревьев и яблоки.

Я сглотнула. Как это у меня получилось? Я в жизни бы даже не предположить не могла, что такое возможно.

Тюрьма словно расширилась. Да, осталась темницей, конечно: весь этот камень потолков, пола и стен, камеры, решётки — всё это никуда не делось, но… она словно раздвинулась.

Я бросилась вперёд, едва не приплясывая от радости. Я стала феей! Я смогла. Я — великая добрая волшебница! И без всякого там Дезирэ. Так, теперь быстренько освободить короля, свергнуть злую ведьму и милостиво принять корону и скипетр от всех трёх королевств.

Коридор заканчивался дверью. Не нужно было быть мудрецом, чтобы догадаться: это та камера, в которой и заключён бывший король. Ну, если бы я злой и мерзкой Илианой, я бы поступила так же: изолировать монарха, закрыть в самой дальней камере с дверью, чтобы исключить возможность общения с кем-либо, или заговора.

Всё бы неплохо, вот только на двери висел замок.

Но я — добрая фея или кто?

Закрыв глаза, я снова попыталась представить себя и Румпеля. А потом направила искрящийся светлый поток на препятствие и… Меня отшвырнуло в стену, точно котёнка. Острая боль судорогой прошлась по телу, и я невольно закричала, скрючившись от боли. Из глаз брызнули слёзы.

Ах ты ж сволочь!

Я всхлипнула, поднялась, вытерла слёзы со щёк. Ненавижу! Как можно так с хорошей мной? Всхлипнула ещё раз. Но плакать то потом. Плакать лучше тогда, когда рядом есть тот, кто пожалеет. Итак, что мы имеем? А имеем мы могущественную ведьму Илиану, чья сила — увы, но нужно быть честной — превосходит мою. Может быть, если Румпель встанет на мою сторону против неё, то наши силы как раз и уравновесятся, но пока что…

Задумчиво посмотрела на небольшой серебряный замочек.

Мне нужен ключ. Куда бы я спрятала ключ, если бы была злой ведьмой? И уже через минуту поняла. М-да. Что ж за невезуха-то? Если бы я была злой ведьмой Илианой, то ключ от темницы мужа я бы спрятала в декольте. И у меня нет ни малейших оснований сомневаться, что ведьма поступила иначе. Но… в таком случае ведь короля должен кто-то кормить, разве нет? И вряд ли это делает сама королева. А, если бы меня по два-три раза на дню дёргали к ненавистному мне супругу, чтобы я открыла и закрыла дверь…

Я встала, снова разожгла золотистые искры в пальцах, приблизила свет к двери. Ну точно! Небольшое окошечко. И оно — не заперто. Открыла. Зарешёчено, конечно.

— Ваше величество, — зашептала я, — вы там?

Что-то грохнуло. Раздались шаги, и я отпрянула, когда бледное лицо прильнуло к решётке с той стороны.

— Ты? — прошептал узник с ненавистью. — Опять? Стерва.

— Полностью с вами согласна, Ваше величество. Но я — не она.

Бледные губы искривились. Мужчина грязно выругался. Как-то… ну… недостойно королевской особы. Я насупилась:

— Вы вообще хотите отсюда выбраться или нет?

— Да подавись ты, собака.

Ну, он употребил, конечно, иное слово. Я выдохнула. М-да. Тяжёлый случай. Радовало только одно: мой будущий муж совершенно точно — идиот.

— То есть, ради удовольствия меня обругать, а вернее даже не меня, вы выбираете гнить в застенках? Я — не Илиана. Хотя мы и похожи внешне. И я могу вам помочь. Мы можем стать союзниками, я верну вам трон. Конечно, не просто так, но цену можно обговорить.

— Ты хочешь вытащить меня? — недоверчиво хмыкнул тупица.

Его щёки, подбородок и кожа над губой некрасиво заросли тёмной щетиной. Вокруг ярко-голубых глаз пролегли тени. Король был совсем молод, чуть-чуть старше меня. Симпатичный. Судя по тому, что к окошку он нагнулся — высокий.

— Не знаю, — честно призналась я. — Вы так отвратительно себя ведёте, что с каждой минутой это желание во мне угасает. Но, признаюсь, первоначальное желание было именно таким.

— И что потом?

— Вы станете королём Эрталии.

Говорить о том, что править Анри будет под моим чутким присмотром и властью было пока явно рановато.

— Кто вы?

— Ну… в каком-то смысле, я почти сестра-близнец вашей супруги, только не сестра…

— Эллен? — удивился Анри.

Тупой! Боже, какой он тупой! Что, впрочем, хорошо.

— Да нет же! Говорю: не сестра. Просто мы с вашей почти вдовой на одно лицо.

Как ловко я намекнула на вероятность его смерти! Могу собой гордиться. Ай да я!

— Вдовой? Ну и как тебя зовут, ведьма?

— Я не ведьма, я — фея.

— Один фиг.

Ну… так-то он прав. Если говорить по существу, то фея и ведьма это одно и тоже, просто одна — добрая, а вторая — злая. Причём и то, и другое порой зависит лишь от настроения. Но я точно добрая. А Илиана вряд ли бывает когда-либо в фейском настроении.

— И как же ты меня освободишь?

— Пока не знаю. Но прежде, чем двигаться в этом направлении, мне нужно заключить с вами нерушимый союз. Вы мне дадите клятву верности и…

Я запнулась. Анри молчал и лишь смотрел на меня сверкающими глазами. Шикарное сочетание: голубые, словно аквамарин, глаза и тёмные волосы. А борода… Ну, бороду мы побреем. Ладно, сойдёт. Красавчик, идиот, да ещё и такой страстный!

— … и да, сделаете предложение руки и сердца.

— Я как бы женат.

— Как бы. Это ненадолго. Илиану придётся убить.

— Она — фея.

А всякий, кто убьёт фею, будет проклят. Я пожала плечами и с загадочным видом произнесла:

— Этот вопрос мы решим.

Так, как если бы знала, как его решить. И Анри, кажется, поверил. Нехорошо усмехнулся.

— Ну и зачем по-твоему мне менять одну черномазую ведьму на другую? Ненавижу брюнеток.

— Ради спасения жизни? Ради свободы?

— Железные решётки — мне не клетка, и каменные стены — не тюрьма. Что ещё предложишь в обмен на мою руку?

Я нахмурилась. Досадно. Кажется, Анри не совсем уж идиот. Какая жалость!

— То есть, если мне больше нечего предложить, ты выбираешь остаться в камере, без надежды когда-либо выйти отсюда, без…

— Да, — нагло ухмыльнулся он. — Знаешь, между браком с тобой, Илиана…

— Я не Илиана!

— Хорошо. Между браком с тобой, не-Илиана, и темницей последняя мне как-то больше симпатична.

И он меня зацепил. Я почувствовала, как от гневного дыхания раздуваются мои ноздри, увидела, как золотистый свет меняется на густо-фиолетовый.

— Ну и сиди, — прошипела я. — Можешь с деревянной Жанной пообщаться. Наверное, она тоже симпатичней, чем я!

— Уж куда как! — расхохотался узник.

Я захлопнула окошечко взмахом руки, развернулась, подняла юбки и, глотая слёзы незаслуженной обиды, пошла назад. Да, Илиана — стерва и злодейка, но вот прямо сейчас, мне кажется, я её немного понимаю.

Гад! Мерзавец! Идиот идиотский! Пусть тебя ждут обнимашки с той самой… как я её назвала? Деревянной Жанной? Ну в общем, пусть тебя повесят! А я посмотрю.

Вытерла слёзы. И вдруг обратила внимание, что трава под моими ногами вянет. Нет-нет-нет! Я же добрая фея! Мне нельзя злиться! Зажмурилась, пытаясь выровнять дыхание. Я — река, я — жизнь… Травка, птички, персики… Сладкие-сладкие персики, чтоб их! Перед моим мысленными взором целая гора сладких фруктов гнила и покрывалась зелёными крупными мухами.

— Да чтоб ты сдох, Анри! — завопила я, не выдержав. — Из-за тебя я перестаю быть доброй!

Мне ответили плач, проклятья и стоны.

Я открыла глаза. М-да. Прекрасный мир, созданный мной, был безнадёжно испорчен. И восстановить я его не могу, увы: в сердце кипит всё, что угодно, но только не доброта, жалость или там любовь. И что делать с несчастными людьми?

— Спасите! — завизжала какая-то женщина слева.

Я оглянулась. Оживший виноград, ощетинившийся шипами, тянул плети к горлу несчастной, забившейся в угол тесной камеры. Растения оживали, превращаясь в монстров-душителей. Ещё четверть часа, и мои творения исполнят приказ королевы-ведьмы.

Что делать⁈ Захотелось вопить, но…

Так… стоп. Я — зло? Зло. Ну, по крайней мере сейчас, пока я не владею добром. Добро — созидает, зло — разрушает. Дезирэ, например, не мог исцелить Чуму, но смог её убить, верно? А, значит…

Я снова закрыла глаза, вспомнила мерзкий смех Анри. Илиану, похитившую мою внешность и моего мужчину. Волка, улыбающегося на скале. Игрейную с её «ах, вы так прекрасны»… Глубоко вдохнула, подняла руки, согнув их в локтях, а затем всплеснула пальцами.

Открыла глаза и усмехнулась.

Решётки рухнули ржавой пылью. Осыпались, перестав быть.

— Кто хочет жить — за мной, — велела я.

Жить хотели все. Кроме мёртвых. Стража, конечно, не стала нам мешать, стоило стражникам увидеть моё лицо. А я поняла, что мне делать. Значит, Ваше величество, вам брюнетки не по вкусу? Я правильно вас услышала?

Но мою торжествующую улыбку оборвали. Когда я уже была дома и, сняв туфельки, на цыпочках бесшумно поднималась в свою комнату, мои глаза закрыли тёплые ладони.

— Шиповничек, — промурлыкал радостный Арман. — Я так волновался. Ещё бы полчаса, и я отправился бы штурмовать королевский замок в одиночку.

Чёрт.

Бездна меня побери! О тебе-то, маркиз-лягушонок, я и забыла совсем…

Меня обняли, прижали к широкой груди и… Ничего. Я не ощутила совсем ничего. Ни приятного волнения, ни вот этой истомы, которая обычно разливалась по телу в предвкушении чего-то (понятно, чего), ни мурашек… Совсем. Лишь неудобство от того, что корсет сдавил грудь и на горло неприятно нажало мужское плечо. И — всё.

Озадаченная, я молчала. А где… ну вот это всё? Волнение, жар в крови, лёгкое головокружение?

— Представление ко двору назначено на завтра, — зашептал Арман взволнованно. — Прошу тебя, просто умоляю: останься дома. Скажись больной или… Я очень волнуюсь за тебя.

А за сестру? За сестру — нет? Я решительно отстранилась:

— Это невозможно, Арман. Ты не сможешь явиться, так как будешь лягушкой. И, если меня не будет, Игрейне придётся ехать в королевский замок одной. А это, прости, неприлично.

— Приём будет вечером. Так что я как раз…

Он смущённо смолк. Нашёл чего стесняться!

— … из лягушки станешь человеком, — безжалостно завершила я. — Тем более, Арман, тем более. Значит, твоя шпага к моим услугам, и ты точно сможешь меня защитить. Разве нет? А сейчас, прости, я устала. Ночь клонится к утру, а я даже глаз не сомкнула. Так что…

И я снова зашагала наверх. Арман схватил меня за рукав:

— Шиповничек…

Перепрыгнул пару ступенек, оказался рядом, жарко поцеловал. Я закрыла глаза, чтобы мужчина не увидел реакции. Дотерпела до конца.

— Что с тобой? Ты… охладела ко мне?

— Я просто устала. Прости.

— Ты обиделась?

— Арман, — я сумрачно посмотрела на него. — Извини. Я правда очень-очень устала.

И я демонстративно зевнула, прикрыв ладошкой рот.

— Прости, — тотчас покаялся он.

Интересно, а как бы поступил Румпель? Я вздрогнула, почувствовав тот самый жар.

— Доброй ночи.

Поднялась, прошла в свою комнату и прикрыла дверь. Сползла по ней на пол, запрокинула голову. Да. Проблема, откуда не ждали. Бедный, бедный Арман… Мне стало тоскливо и неуютно на сердце. Вот это подобие грызущего червячка, вот это — то, что называется совестью? Или нет?

Не хочу, чтобы маркиз был несчастен. Не хочу, чтобы смотрел на меня с такой надеждой.

— Ну и что теперь делать? Да, я виновата перед ним. Да, я влюбила и обещала, но… Кому станет легче, если, изнывая душой и телом по одному мужчине, я стану принадлежать другому?

И всё же…

Мысль о том, что я сделаю Армана несчастным поселилась в сердце мерзопакостной лягушкой (прости, маркиз). Я обняла колени руками и уткнулась в них носом.

— Почему бы тебе не влюбиться в кого-то другого? — прошептала грустно и шмыгнула носом.

— Например, в меня?

— Кара⁈ — я вскочила. — Что ты тут делаешь⁈ В моей комнате?

Кара, зевая, сидела на моей постели.

— У меня в комнате матрас набит соломой, а у вас — перина. Так а если вы всё равно не спите, так почему бы и не…

Вот же мерзавка бессовестная! Но, пожалуй, сейчас я была ей рада.

— Хочешь стать маркизой? — прямо спросила я.

— А кто ж не хочет?

Кара снова сладко зевнула.

— Тогда влюби в себе Армана. Я не буду возражать. И мешать не стану. Скорее наоборот.

— Хорошо-о-о.

Наглая рыжая мордаха служанки растянулась в улыбке. Странно, меня это даже не разозлило. Как можно так стремительно охладеть к мужчине? И потом… я же не люблю делиться. Даже чем-то мне лично не нужным, а просто моим. Но сейчас мысль о том, что мой Арман влюбится в Кару и будет счастлив скорее грела душу, чем злила.

— Помоги мне расплестись и раздеться и проваливай, — процедила я холодно.

Для порядка.

А, когда довольная Кара наконец ушла, вытянулась на постели, укрылась одеялком и улыбнулась. Ну вот и хорошо. И все будут счастливы. Кроме Илианы и Дезирэ, конечно. Но те сами виноваты в своей гибели. И вообще, злодеи должны погибать. Это их удел. В этом и заключается добро.

В июле мы дошли до Вандома. Это оказался огромный город с запутанными улицами. Я следовала за Этьеном хвостиком, боясь потеряться. Как местные-то жители тут разбираются, куда повернуть, чтобы попасть домой? Наверное, их тут жило тысячу человек… Настоятель собора, в чьём доме мы остановились, утверждал, что больше, но разве может быть больше? Такого числа даже не существует!

Впрочем, к этому времени и нас стало — тысяча. Я запуталась во всех этих Этьенах, Жаках, Кэтти и других. Мы, кто шёл из Клуа, держались рядышком, ошарашенные таким количеством народа.

— А ведь есть не только Франция, — задумчиво сказал Этьен, оторвав от губ дудочку. — Там, за морем, Британия. А на восток — Германия.

Я рассмеялась. Врёт, конечно. Он вообще фантазёр. Когда мы останавливались где-нибудь на привал, в селе или городе по пути на Париж, мой друг рассказывал малышам сказки. Про фей, про прекрасных принцев, злых ведьм и жалких сироток. Вот и сейчас что-то сочинил. Мы точно обошли полмира, причём — большую его половину. Уже через пару недель пути я перестала запоминать названия.

— Нет, правда. Гуго сказал, что…

— Твой Гуго тебе ещё и не то наврёт, — зло выдохнула я.

Вскочила и выбежала из дома. Ненавижу!

Сын рыцаря Гуго — уже взрослый, у него даже усы есть! Зачем он в нашем отряде? Впрочем, Этьен не гнал никого, кто желал пойти с нами.

— Но ты же говорил, что поход должен быть детским! И только дети смогут вернуть гроб Господень! — кричала я на первых порах.

— Разве Христос прогнал бы кого-нибудь? — печально возражал Этьен.

— Но они — взрослые! Они пьют вино, дерутся, и матерятся, и…

— Это потому, что они — заблудшие овцы, Кэт. Они не знают, что такое свет, добро и любовь.

Уж что такое любовь, поверь, эти озабоченный голенастые парни точно знают. Я закусила губу.

— Всё равно, они — не дети.

— Он сказал: «будьте как дети»…

В Писании я была слаба, а потому раз за разом в наших спорах Этьен одерживал вверх.

Я ненавидела их всех. А особенно этих полногрудых девиц, умилительно слушающих моего друга, а затем обжимающихся с такими же взрослыми «детьми» по углам. И сейчас, выйдя на грязную улицу, пропахшую помоями, я снова и снова задумалась: почему Этьен не видит того, что происходит вокруг? Наше «святое воинство» давно перестало быть отрядом ангелов.

— И что такая крошка делает одна вечером? — буквально через десяток шагов настиг меня голос одного из «голенастых».

— Размышляет: кому заточку в рёбра воткнуть.

Бесят! Как они меня бесят! Этьен говорит, что мы — божье стадо, и без воли Божьей никто не приходит, но мне порой жаль, что я не могу вырыть огромную яму, поджечь её и покидать в пламя всех этих грешников.

— Какая злая девочка, — рассмеялся парень, словно прочитавший мои мысли, — ты погляди-ка!

— Антуан, осторожнее, это — потаскуха самого.

Эх, если бы… Что⁈ Я возмущённо оглянулась, вперила взгляд в троицу дылд.

— Как ты меня назвал, урод прыщавый⁈

— А что не так? Или хочешь сказать, ты в его шатре спишь, как собачка, в ногах, и ни-ни?

Я покраснела со злости. Больше из-за того, что прыщавый угадал. Правда, здесь, в Вандоме мы спали не в шатрах. Всех «старичков» похода богоязливые граждане разместили в своих домах, конюшнях, ригах. Это новички спали где придётся и как придётся в окрестностях города.

— Этьен — святой! — завопила я. — Не смей про него ничего такого! А то я тебе нос расквашу, клянусь Пречистой!

Я перекрестилась крестиком и благоговейно поцеловала его. Крестик, конечно, не урода.

— А хер у него тоже святой? И как часто он тебя освящает им? — загоготал Антуан.

Ну и я не выдержала. И никто бы не выдержал на моём месте. Даже святой Антуан, покровитель этого придурка. Уверена. Парень взвыл, схватившись за нос. Я добавила удар в пах и бросилась бежать.

Я очень люблю свои волосы. Густые, блестящие, длинные и тяжёлые… Но не вот прям сейчас, когда узел на затылке распался, коса выпала из него, и крепкие мужские пальцы дёрнули за неё, как за верёвку.

— Не так быс…

И заорал. Любой бы заорал, если бы его укусили за руку. Я схватила собственную косу и снова бросилась бежать. Матерясь, как угольщики, парни бросились за мной. Но я была быстра, я была намного быстрее. Как козочка, как птица, как…

А-а-а!

Какой идиот вылил помои⁈ Я с размаху впилилась в угол дома. Из глаз вылетели искры. Скрючилась на миг, но его хватило, что бы меня тотчас окружили.

— Ну что, стерва? Готова платить за…

Антуан, зелёный то ли от злости, то ли от боли, охнул и схватился за голову. Я поднялась, придерживаясь за стену дома за моей спиной. Негодяи запрокинули головы, вглядываясь в ночное небо, и тотчас на лицо одного из них упало что-то с крыши. Горшок. Глиняный, судя по осколку, отлетевшему мне под ноги. Пострадавший с диким воем схватился за лицо. Все трое попятились. Я перепрыгнула через четыре ступеньки крыльца, прижавшись к двери. Забарабанить? Позвать на помощь? А если там… а если…

Дверь приоткрылась, кто-то схватил меня за руку, дёрнул внутрь, и щеколда грохнула, запирая то ли убежище, то ли ловушку.

— Ты как? — спросил чей-то жаркий шёпот.

— Вс-с-сё х-хорошо.

— Пошли, выпьешь вина. А то трясёшься, как девственница, к которой впервые залезли под юбку.

— Так я и есть — девственница!

— Что, правда?

Спасительница чиркнула огнивом, подожгла свечу и поднесла её к моему лицу. Расхохоталась. Худая, почти тощая, конопатая. Рыжие волосы торчали некрасивой паклей. Тёмные глаза поблёскивали в темноте. В двери забарабанили. Снаружи послышались проклятья.

— Да, ты ещё мелкая! Тогда понятно.

— В моём возрасте моя мама уже была беременна мной, — уязвлённо заметила я.

Рыжая фыркнула, снова обидно заржала, настойчиво потянула за собой наверх. Поднявшись по узкой ветхой лестнице с ужасно скрипучими ступеньками, мы оказались на чердаке, пыльном, затянутом паутиной, заставленном всякими горшками.

Я огляделась.

— Кармен.

— Что? — не поняла я.

— Моё имя. Мой дед — арагонец, поэтому так вот.

— А отец? Орлеанец? Или…

— А отец сдох где-то в Святой земле.

Кармен фыркнула. Я с уважением посмотрела на неё. Её отец — крестоносец! Ну надо же!

— Все, кто освобождал гроб Господень, попадают в рай.

— Да ладно? А я так не думаю…

— Сам папа Римский…

— Те, кто бросают своих детей в аду, в рай не попадают!

— В аду?

Девчонка прошла босыми ногами по деревянному грязному полу, присела, откупорила глиняный сосуд, глотнула из горлышка. Зафыркалась:

— А то нет? Ты хоть представляешь, что значит — расти без отца? Когда любой идиот, вроде полоумного деда, может выдрать ни за что? Когда на завтрак, обед и ужин — печёные каштаны, если есть, или брюква?

— Я без матери росла…

Кармен снова презрительно фыркнула:

— Кому нужны эти матери! Толку-то в них. Когда я родилась, отцы обручили меня с Эрнандо Бореарсом. Вроде как друзья и всё такое. А потом: собачий хвост тебе, Карменсита, а не муж. Отец сдох, дед — калека беспомощный, и кто мне обеспечит приданое, а? Папа римский?

Я села на какие-то тюки. Кармен протянула кувшин, и я осторожно сделала глоток. Кислое, сладкое, горькое…

— Оно не разбавлено!

— Конечно, нет. Разбавлять вино — только портить.

— Арагон это где? — миролюбиво поинтересовалась я. — Далеко от Орлеана?

Кармен снова заржала:

— За тысячу лье.

Врёт, должно быть. Она села, подобрав ноги под себя и задрав вишнёвую юбку. С любопытством оглядела меня с ног до головы и обратно. Ткнула в грудь:

— Алый крест. То есть, ты вот прям из отряда Самого?

— Да.

— Ух ты! А вы всегда носите серые балахоны? А нельзя… ну там в платье?

Я пожала плечами. Голова приятно кружилась.

— Ты хочешь с нами? А мать отпустит?

— Я с дедом. Он приехал, чтобы выдать меня тут замуж. Не отпустит, конечно. Да кто его будет спрашивать-то?

— Замуж за тысячу лье от дома? — рассмеялась я недоверчиво. — Ты никак наследная принцесса этого вашего Арагона?

Кармен зло рассмеялась, забрала у меня кувшин и снова принялась глотать. Затем плюхнулась рядом и растянулась на тюках:

— Ну, ближе-то меня не взял бы никто. Замуж. А тут у нас родня. По матери. Какая-то дальняя.

— Почему не взял?

Рыжая подмигнула похабно:

— Что плохого в любви? В сладких объятьях и нежных поцелуях, в танцах тела и пламенных ласках?

— Ничего.

— Вот и я так думаю. Но женихи такие идиоты, ты бы только знала!

Я проснулась, когда в мире уже царил полдень. Поднялась, нагишом подошла к окну, выглянула из-за сдвинутых штор. Ладно, воображение, я уже смирилась с тем, что ты пихаешь в мои сны бесячую простолюдинку Кэт, но зачем там появилась Кара? За что мне такая радость?

Так, не время сейчас гадать о значении снов. Вечером — приём в королевском замке, на котором Илиана, насколько я поняла, собирается отравить гостей. Или просто их арестовать? Недаром же она хотела почистить камеры от узников. Одним словом, вечером нас ждут крупные неприятности. А, значит, освобождать Анри нужно уже сегодня.

— Ква.

Я обернулась. С прикроватного столика золотистыми круглыми глазами следил за мной верный Арман. Взяла его в ладони и чмокнула в носик. Нет, правда, быть лягухом ему как-то более к лицу. Очень миленько.

Когда мы с Карой спустились вниз, Игрейна сидела на подоконнике, откусывала от пирожка с вареньем маленькие кусочки и читала какую-то книгу, болтая ногой.

— Доброе утро! — воскликнула она, и синие глаза просияли радостью.

В целом, если Илиане вот прям хочется кого-то непременно грохнуть, то я даже знаю, кого можно.

— Ты давно встала? — полюбопытствовала я, садясь за стол.

— О, я всегда встаю на рассвете. В это время небо так удивительно розовеет, и птицы поют…

А Арман как раз в это время «ложится».

— Что слышно в городе?

Если Илиана обнаружила массовый побег из тюрьмы, то невозможно, чтобы город это не почувствовал. Непременно начнутся поиски, допросы, замок выблюет в город целую толпу стражников…

— Все предвкушают праздник, — улыбнулась Илиана.

— Наверное, много стражи в городе и…

— Нет, какое там. Зато множество торговцев, и рынок с утра бурлит…

Значит, не обнаружила. Но капрал-то не мог не заметить, верно? А если он заметил, но не доложил… Я хмыкнула, повеселев. Признаться честно, я бы тоже не стала докладывать о таких вещах злобной мегере. Живо бы вспомнила, какие из моих родственников живут в соседнем королевстве, собрала бы семью и рванула, используя время, пока злая ведьма не сообразила начать погоню. Нет, конечно, есть вероятность, что капрал, расспросив стражу, узнал, что пленников из темницы вывела сама королева, но… Почему-то мне кажется, что Эрик — не дурак, далеко не дурак. Не мог такой умный мужик поверить в то, что Илиана тихонечко освободила камеры, предварительно разрушив решётки… Опять же, логично было бы предположить, что королева, узнав подробности похищения девяноста шести человек, не станет карать невиновных, но… говорю же: капрал не идиот.

— Рынок? Прекрасно. Как раз хочу прикупить кое-чего…

— Я с тобой! — обрадовалась Игрейна, соскочила с подоконника. — Боже, это будет мой первый бал! Ах, это так чудесно! Если говорить по правде, мне так жаль, что Арман всё это время отказывался посещать королевский дворец! Мне уже семнадцать, понимаешь, Шиповничек? А я ещё ни разу не танцевала!

Отвратительно. Она ещё и моложе меня! Чёрная змея зависти укусила сердце. Я улыбнулась:

— Хорошо. Кара, вели заложить карету…

Я, конечно, добрая фея, но если, совершенно случайно, моя несостоявшаяся невестка останется одна в пустой темнице, и если, скажем, Илиана её там найдёт… Нет-нет, я добра, я прекрасна, я даже поплачу. Чуть-чуть, ровно настолько, чтобы веки не покраснели.

На рынке мы завернули в парфюмерную лавку, и я накупила белил, румян, духов и всякого такого в этом роде. И, пока Игрейна восторгалась щеглами в клетках, перехватила Кару за локоть, притянула к себе:

— Как дела с Арманом?

— Пока никак, — рыжая отвела глаза, прикусила губку. — Дайте мне ещё несколько дней.

Я закатила глаза:

— Хоть вечность. Он — твой. Но мне кое-что от тебя нужно взамен.

Кара прищурилась. Ненавижу, когда она так делает.

— И что же?

— Ты пойдёшь со мной в королевскую темницу…

— Вот ещё!

— … там заточён король. Он ненавидит брюнеток и не поверил в мою доброту. Уговори его бежать.

— А стража?

— Беру на себя.

Кара задумалась. Покосилась на меня.

— А почему он сам не бежит?

— Он заперт. Снаружи на двери — замок.

— Чудно. И как мы его снимем?

Ох, она попала в яблочко. Я оглянулась на Игрейну. Девица покупала щеглов. Всех. Зачем ей столько? Ну да ладно, не до неё.

— Я рассчитывала на тебя. Ты же — фея.

— То есть, две услуги? За одного-то Армана? — Кара осклабилась насмешливо.

— Одна за Армана, другая — за то, что ты станешь маркизой.

Слуги купца-птицелова подхватили клетки и потащили из лавки. Игрейна расплатилась и вернулась к нам, сияющая, словно кошка. Ну то есть, кошка, купившая столько щеглов разом.

— Куда дальше? Я, кстати, корзиночку с пирожками прихватила. Давайте перекусим?

— Нам некогда, — сурово отрезала я. — Дальше ты — домой. А мы — в королевский парк.

— Я с вами!

Ну… я пыталась её спасти. Честно. Должен же, в конце концов, кто-то ответить за побег короля? Мы втроём вышли на улицу. Кара хмыкнула. Я нахмурилась:

— А вот эти все клетки… Они же не влезут…

— Конечно, нет, — рассмеялась Игрейна, подошла к целой горе купленного товара, надёжно преградившего доступ к экипажу и открыла первую же попавшуюся. — Лети, на свободу, маленький.

То есть… она потратила кучу денег просто ради того, чтобы выпустить её в воздух? Я остолбенела. Сумасшедшая девчонка обернулась к нам, широко улыбаясь:

— Присоединяйтесь!

И в чём смысл?

щегол черноголовый, обыкновенный

ОТ АВТОРА для любознательных

Вандом — город неподалёку от Парижа. Именно он был объявлен как место сбора для юных крестоносцев

— Оно не разбавлено! — раньше вино пили даже дети, но все пили его разбавленным.

Арагон — королевство на Пиренейском полуострове. Единой Испании пока нет

— Алый крест. То есть, ты вот прям из отряда Самого? — участники детского крестового похода надевали серые рубахи и нашивали разноцветные кресты. К моменту, о котором рассказывает Кэт во снах героини, набралось порядка 30 тысяч человек. Они делились на отряды, в главе каждого стоял командир. У каждого отряда был свой цвет креста.

Королевский парк встретил нас тишиной. Вернее, слышались перехихикивания гуляющих с кавалерами дам, окрики нянюшек, смех вельможных детишек, суета прислуги, украшающей деревья фонариками и гирляндами, но вот именно суеты, которая неизбежно охватила бы замок, узнай Илиана о том, что случилось в темнице, не было. Мы погуляли туда-сюда, а затем подошли к башне.

И не увидели стражу.

Значит — совершенно точно Илиана ещё не знает. Она бы не оставила такого узника без охраны. Я быстро огляделась, и мы проскочили внутрь, спустились по скользким ступенькам, пробежали по пыльному коридору (трава уже рассыпалась в прах).

— Ну, — выдохнула я. — Давай, общайся.

Отошла в сторону, достала зеркальце и принялась раскрашивать лицо: белить, румянить. Подвела глаза, меняя им форму, губы, по-другому очертила скулы. Сейчас не время кому-либо заметить наше сходство.

— Ваше Величество, — зашептала Кара в окошко, — вы там как?

— Никак, — донеслось до меня злобное.

— Ой, ну и чудненько! Давайте вас отсюда достанем?

— Доставайте.

— М-м, а вы горячий мужчина, мой король. Обожаю таких. Вы там, должно быть, давно сидите?

— Недавно, — раздражённое, — до этого стоял. Ты кто вообще и что тут делаешь?

— Так это… спасти вас хочу.

— Ну спасай, — издевательский смех.

Кара загрохотала замком. Вскрикнула от боли, отпрыгнула, обернулась ко мне. Анри полюбопытствовал:

— И как там, спасается?

Я не видела лица короля, но один вот этот насмешливый голос вызывал желание придушить мужчину голыми руками. Кара молча отвернулась и подошла ко мне.

— Он не очень-то учтив, — заметила, потрясая обожжённой рукой. — А тот, кто накладывал на замок заклятье… очень сильный маг. Я не уверена, что справлюсь. Нужен ключ.

— Илиана прячет его в декольте. Трудновато будет оттуда добыть — хмыкнула я.

— Ой, вы такой бледный, — вдруг раздалось жизнерадостное. — Вам срочно нужно поесть! Хотите пирожок?

Игрейна? Куда ты лезешь, дурочка! Впрочем, плевать.

— Ну, сегодня же у вас бал? — хитро прищурилась Кара.

— Не откажусь. От того, что под юбкой, — грубо и зло отозвался Анри.

Пошляк. Но почему я понимаю такой низкопробный юмор?

— Вам с мясом или яйцом? — не поняла Игрейна.

Она приподнялась на цыпочках и жизнерадостно смотрела в окошечко.

— С рыбой.

— Ой, а с рыбой нет! Я тогда вам два дам: с яйцами и мясом. Хорошо? Они вкусные.

Мы с Карой обернулись. Игрейна пропихивала в решётку пирожки.

— Вы же любите с яйцами, да? Просто не все их жалуют…

— Лишь бы не с моими, — заржал Анри.

— А у вас тут есть яйца? А вы их варите или сырыми едите? Я вот сырыми люблю. А Арман говорит, что сырые мерзко губы пачкают.

Король расхохотался.

— Что ты несёшь! — зашипела я и решительно направилась к тупице, но Кара перехватила мой рукав.

— Пускай, — шепнула тихо, — пообщаются. А я схожу, поговорю со слугами.

Она подмигнула заговорщически.

— Спасибо, — вдруг сказал Анри. — Эти идиоты забыли принести завтрак. Надеюсь, это потому, что моя жена сдохла, и все паникуют.

— Так нельзя говорить о жене.

— А как можно?

— Дева Пречистая, пусть все живут долго и счастливо. И враги, и друзья, и лягушки…

— Лягушки?

Кажется, король всё же озадачился. Мы с Карой не стали дослушивать этот бред и решительно направились на выход. Когда вышли наверх, я на минуту замерла: может воспользоваться случаем и почитать «Историю Эрталии»? Но я была не из книжных девочек, и само по себе чтение меня не прельщало… Вот если бы тут была Осень… И потом, пока Кара исподволь выпытывает у слуг всякое-разное, надеясь узнать что-то, что поможет нашему плану, мне стоит покараулить рядом с башней. Как бы Игрейна меня ни бесила, я всё же не могла бы допустить, чтобы дурочка попала в лапы Илианы. Во-первых, конечно, ради Армана, а во-вторых… Она ж всех нас сдаст раньше времени, когда мы исполним план!

И я принялась прохаживаться по аллеям, делая вид, что любуюсь поздними розами.

Честно, признаться, я была готова к тому, что с минуту на минуту из башни выбежит рыдающая блондинка, обиженная на короля-идиота. Но время шло, а никто не выбегал. Видимо, два идиота встретили друг друга.

— И что вы делаете в запретной части парка?

Я подпрыгнула и обернулась. В ушах зашумело, голова закружилась, в глазах потемнело… О-ох.

— А здесь нельзя быть, да? — необыкновенно тоненьким голоском переспросила я.

Как прекрасны белила! Да здравствуют румяна! Я чувствовала, как лицо под ними заполыхало.

— Нельзя.

— Ну тогда… тогда я пойду, — пропищала я, сделала реверанс. — Доброго дня, сударь.

— Доброго дня, сударыня.

Я поспешила отвернуться и пойти прочь, чтобы не захлебнуться в черноте его глаз. К ногам словно кто-то подвесил гири. Такие, которыми пытают преступников, подвешенных за руки…

— Подождите.

Замерев, я слушала его приближающиеся шаги. Всё ближе и ближе… Ну же, Румпель, подхвати меня на руки и унеси далеко-далеко… На миг я почти поверила в то, что он так и сделает.

— Как вы прошли мимо стражи?

— А там была стража?

— Как ваше имя? Под густым слоем грима я вас не узнаю.

Я обернулась, попыталась унять безумное сердце. Улыбнулась, немного оскалив зубки:

— Шиповничек. Я — невеста маркиза Армана де Карабаса. В Родопсии любая уважающая себя дама из дому не выйдет, не наложив на лицо защитную маску. У нас совсем иная мода, чем у вас.

Только не говори, что ты был в Родопсии! Он и не сказал. Румпель, прищурясь, смотрел на меня и молчал. Я снова улыбнулась:

— А теперь мне надо идти. Здесь же нельзя быть, а я — законопослуш…

Он внезапно шагнул ко мне почти вплотную (насколько позволяла моя пышная юбка), и мой голос пресекся. Просто взял и оставил меня в самый неподходящий момент.

— Позвольте предложить вам руку.

«О, не стоит. Я в состоянии сама дойти», — хотелось сказать мне, но предатель-голос так и не возвращался. Пришлось принять предложение, опереться о мужской локоть и молиться, чтобы не повиснуть на нём, так как ноги подкашивались.

Да что ж это такое со мной⁈

— Давно ли вы приехали в Эрталию?

Мы вдвоём пошли по аллее, и теперь, когда я не видела его лица, стало немного легче.

— Несколько дней назад… Не припомню точнее. Вы же понимаете: любовь не замечает песка времени…

— С чего вы решили, что я это понимаю?

— Но ведь вы же…

И я прикусила язык, только сейчас осознав свой промах. Пречистая! Он не представился, а я не спросила его имени! Как может дама гулять с кавалером, не зная, кто он? А ведь невеста Армана, прибывшая из Родопсии, узнать Румпельштильцхена просто не может.

— У вас очень располагающее лицо, — уверенно запищала я. — Такое, знаете, романтичное. Не знаю почему, но я вам сразу поверила.

— Вот как?

Так… ни одна умная барышня не станет гулять с незнакомым кавалером. Получается, у меня лишь один вариант: быть глупой барышней. Я закрыла глаза, припоминая повадки Игрейны. Вцепилась в его руку, обернулась и залепетала:

— Да. Вы почти, как мой жених! У вас глаза одинаковые. Правда у Армана они голубые, а у вас — чёрные, но ведь это неважно, верно? Цвет — это вообще не существенно. Вот вы правильно делаете, что надеваете чёрную одежду. Она стройнит. Даже если у вас брюшко, то чёрный цвет придаст импозантности.

Невозмутимость на лице королевского фаворита дрогнула.

— Брюшко? — непонимающе переспросил Румпель.

— О да, знаете, конечно, если вот прям совсем брюхо, то даже чёрная одежда не способна будет скрыть, но… Для этого придумали гаун. Особенно стёганный. Его свободный крой способен визуально уменьшить даже самое объёмистое пузо.

— Я потерял вашу мысль, — честно признался мой спутник. — Зачем вы мне это говорите?

— О-о, не подумайте только, что я про ваш живот, сударь. Вы вполне атлетично сложены, честно. Будь я скульптором, я бы пожелала, возможно, чуть большей ширины плеч. Они, конечно, у вас не узкие, но рост, понимаете? Есть ощущение некоторой вытянутости… Но тут уж ничего не поделаешь. Тут как Бог дал, так и есть. А нам, людям, придётся только смириться с тем, что есть. Вот, например, я. Мужчины же любят таких вот… махоньких женщин. Чтобы на ладонь поставить и любоваться. А я слишком длинна. Мне и папенька говорили: Шиповничек, ну куда ты прёшь? А я, знаете ли…

— Подождите.

Румпель остановился. Свёл брови на переносице. А ты как хотел, милый? Чтобы всё было так просто? Но так в жизни не бывает!

— О-о, знаете, — жарко зашептала я, послушно замерев, — у вас такой голос властный! Просто обожаю мужчин, которые умеют командовать! Прикажите мне ещё чего-нибудь.

— У вашего жениха тоже…

— Нет, к сожалению. Но вы не переживайте, я его обязательно этому научу. Хотя, знаете, лучше, если это сделаете вы.

— В каком смысле? — осторожно уточнил мужчина.

Чёрные глаза сузились, губы вытянулись скобкой, жёсткой и категоричной. Но я-то видела, что лейтенант сметён огнём моей артиллерии. И, не давая ему возможности прийти в себя, схватилась за обе крепкие руки, заглянула в лицо (благослови Бог всех высоких мужчин!) и радостно затараторила:

— Ну а как же? Вот, смотрите, я, например, умею укладывать волосы в прекрасную причёску и переплетать их жемчугом. А Игрейна, сестра моего му… жениха — нет. Но мужчинам так нравится жемчуг в женских волосах! Даже не знаю, почему. Кстати, почему вам нравится жемчуг в женских волосах?

— Как-то не думал на эту тему, — хмыкнул Румпель и хотел что-то добавить, но я перебила:

— Непременно подумайте. Это же очень важно: разобраться почему вам нравится то или иное. Например, мне нравится, когда мужчина молчалив. Вот как вы. Такой весь сдержанный из себя и недоступный и…

— Румпель!

Клянусь, я почувствовала, как он вздрогнул. Хотя… может, это вздрогнула я? Мы оба разом обернулись. Мне кажется, или в парке потемнело? К нам стремительно приближалась королева Илиана, и её чёрные юбки развевалась от скорости шага, а широкие рукава напоминали крылья вороны. Лицо королевы искажала ярость.

— Уходите, — тихо приказал мой собеседник, — немедленно.

Освободился и пошёл навстречу любовнице. Я присела в реверансе, хотя больше всего на свете мне хотелось вцепиться этой женщине в её патлы… чёрные прекрасные волосы, украденные у меня.

— Ваше величество?

— Ты мне нужен! — зарычала ведьма, вскинула руку, щёлкнула пальцами, и их обоих затянула сфера тишины, полыхнувшая на миг паутинным коконом. Какая досада! Значит, я не смогу подслушать, о чём они говорят. Я отвернулась, шагнула к кусту роз, склонилась над ним, принюхиваясь к аромату, которого не было. Может, их разговор продлится недолго, и потом…

— Кто эта уродина?

— Илиана, что случилось? Ты же не станешь меня ревновать ко всем встречным барышням?

— Ты прав. Неважно. Ты должен найти Эрика, коменданта тюрьмы. Немедленно. Прямо сейчас…

Я вздрогнула. Она всё же обнаружила побег… Стоп, а почему я слышу их тайный разговор?

— Зачем?

— Он бежал. И его стражники. И узники — тоже. Я вчера велела их уничтожить, но… их нет! Совсем нет!

Она кричала так, что я невольно огляделась по сторонам, но кроме меня, кажется, никто ничего не слышал. Во время нашего разговора Румпель незаметно вывел меня в общую часть парка, и теперь мимо прохаживались разряженные дамы и кавалеры, и всё те же дородные нянюшки с детишками в лентах и платьицах. По-видимому, тайный разговор слышала только я.

— А король?

— На месте. Рядом с ним была какая-то девка, но в ней не обнаружилось ни на капли магии…

Я похолодела. Была? Да, я не любила Игрейну, но… была⁈ В каком смысле? Румпель сухо уточнил:

— Что ты с ней сделала?

— Неважно! Ты не понимаешь! Узников освободили не просто так, это сделал не Эрик, не стража. Узников освободили магией! Я почувствовала её остатки. Ты должен немедленно найти всех сбежавших. Я покажу этим мерзавцам, как сбегать из моей темницы! Но сначала ты должен пойти со мной, чтобы усилить мою магию. Я должна понять, кто это сделал.

— Илиана, — Румпель взял безумную женщину за плечи, — зачем тебе эти несчастные? Пусть живут. Они же воробьи.

— Перестань! Они — враги, а врагов нужно уничтожать…

— Враги? Мелкие лавочники, бюргеры, дворянчики — враги могущественной фее? Ты серьёзно? А дети тоже?

Она зарычала, отступила на шаг, вырвавшись из его рук:

— Они бунтовали против меня! Распускали грязные сплетни. Они — мятежники.

Я всмотрелась в лицо Румпеля. Холодное, отстранённое, почти злое.

— Предположим. Допустим, что шёпотки за кружкой пенного это бунт. Жалобы на налоги и… вот это всё — мятеж. Возможно, они тебя не любят. Но, Илиана, с твоим могуществом, ты всерьёз рассматриваешь всю эту шушеру как врагов? Что они могут тебе сделать, моя королева?

Ему больно — вдруг поняла я. И сердце сжалось. Неужели Илиана не видит, что причиняет ему боль⁈

— Ещё слово, Румпель, — зашипела ведьма, — и я буду считать тебя таким же врагом. Не смей идти поперёк меня! Никогда, слышишь⁈ Если ты на стороне моих врагов, значит ты — мой враг! Ты не можешь идти против меня!

— Я тебя услышал.

— Иди в башню, найди мне того, кто разрушил решётки и вывел моих врагов. Я приказываю, ты понял, лейтенант?

Я похолодела от леденящего ужаса. Что делать? Бежать? А — куда? К Дезирэ? В Родопсию? Куда можно скрыться от мага? Того, кто прогнал Пса бездны? Я — погибла? Но если так… пусть меня убьёт не Илиана. Я предпочту умереть от его руки…

Встала, распрямила плечи, набирая в лёгкие воздух…

— Мне не нужно искать, чтобы найти, — холодно отчеканил Румпель. — И не нужно спускаться в темницу, чтобы узнать, кто вывел из неё твоих пленников.

Откуда он… неужели… но как такое возможно⁈ Конечно, он могущественный маг, но…

— И кто же⁈

— Это сделал я, Илиана.

Что?

— Что⁈ Ты… ты предал меня? Ты⁈ — она задохнулась от ярости.

— Если желаешь, ты можешь считать это предательством, — уклончиво отозвался лейтенант.

— Как ты мог⁈

Она ударила его в плечо, подхватила юбки и стремительно направилась прочь. Но, едва я понадеялась на продолжение моей беседы, обернулась и прошипела:

— Следуйте за мной, лейтенант Румпельштильцхен.

Едва обе фигуры скрылись с моих глаз, я развернулась и бросилась в башню. В каком смысле «была какая-то девка»⁈ Я вихрем сбежала по лестнице, промчалась по узкому коридору и замерла в тупике. Дверь. Окошко. Корзинка с пирожками, валяющаяся на полу.

— Игрейна, — прошептала я, с трудом двигая губами, а потом завопила: — Игрейна!

— Её больше нет, — отозвался Анри.

Что-то грохнуло. Видимо, пленённый король швырнул чем-то об стену. Глаза защипало. Я подошла, склонилась над корзинкой, кусая губы, чтобы удержать рыдания. Да, я ненавидела эту дурочку. Она меня бесила. Ну и вообще… Но… Что я скажу несчастному Арману? Что его сестра была со мной, а я… а я…

Какая-то кукла лежала на полу. Я взяла её на руки. Небольшая статуэтка в локоть высотой. Из розового мрамора. Всмотрелась в лицо. Игрейна? Наивная мордашка, жизнерадостная улыбка и глаза с этим вот дебильным детским восторгом. Я сглотнула. Положила то, что осталось от сестры моего бывшего жениха… бывшей сестры… в корзинку и встала.

— Вы всё ещё хотите оставаться пленником? — спросила зло. — Ваш выбор. Пока вы тут играете обиженного на весь мир мальчишку, Эрталией правит ваша прелестная жёнушка. И, знаете, что? Нахрен вашей стране такой королишко? Тот, кто дуется и не способен ни на что, кроме пошлых шуточек. Здесь, в пятидесяти шагах от вас, заживо гнило человек сто ваших подданных. Но вы их не спасли. Их спасла — я. Я вывела их из темницы, я… А вы… оставайтесь в безопасности. Я больше вас не потревожу.

Развернулась и пошла прочь.

— Стой! — крикнул Анри. — Я согласен. И жениться на тебе, и… Хочу убить эту тварь. Выпусти только меня отсюда и, клянусь, я расправлюсь с этой бешенной собакой.

Я закрыла глаза, пробормотала ругательство, не разжимая губ, обернулась:

— Мой король, мы готовы встать под ваши знамёна.

— Илиана прячет ключ от моей темницы в корсаже…

— Я знаю.

— Откуда?

А действительно — откуда? Я пожала плечами и туманно пояснила:

— Разведка не дремлет.

— И много вас, моих верных сторонников?

Я, рыжая бестия, лягух и прелестная накаминная статуэтка.

— Вся страна жаждет вырваться из-под ига чёрной ведьмы, Ваше величество. Все ваши подданные встанут под ваши знамёна.

— И какой у нас план?

— Сегодня вечером будет бал. Этой ночью, государь, вы снова станете свободны. А пока я покину вас.

Ну не говорить же узнику, потерявшему надежду, что плана нет. Я не настолько жестока.

Румпель, Румпель, почему ты любишь эту тварь?

— Стойте, сударыня.

Я вздрогнула. Солнце золотило листья. Воздух тянул прохладой. А перед моим носом две алебарды скрестили древки. Стража? Уже? Быстро она… Ко мне шагнули гвардейцы в кирасах.

— Именем королевы, вы арестованы.

Я почувствовала, как искорки магии защекотали пальцы. Шарахнуть по гвардейцам? Интересно, смогу ли я превратить их в лягушек? Например. Чтобы Арману не было так скучно одному. Но применить волшебство — значит раскрыться. Думаю, Илиана, как ведьма более сильная, сможет разрушить моё колдовство, чтобы расспросить стражников. Сейчас она злится на Румпеля и, похоже, искренне считает, что темницу разрушил её «сентиментальный» любовник. Вот пусть так и думает подольше.

— Я не понимать, — пролепетала я, мило захлопав ресничками. — Я не знать, что сюда нельзя ходить. А нельзя, да? Я заблудиться и хотеть только спросить, как пройти в королевский замок…

— Вот в тот? — кивнул гвардеец на стену, распахнувшую окна шагах в ста от нас за изрядно облетевшими, а потому прозрачными деревьями.

— Да-да, спасибо большое…

— Стоять. Простите, сударыня, мы — люди подневольные. Её величество скажет отпустить, тогда отпустим. А пока…

Я задумалась. Усыпить? Стереть память? Буквально пару минуточек памяти, разве им повредит? Но как это делается?

— Ивейн, что тут происходит?

Чуть не подпрыгнув, я обернулась. По аллее клёнов к нам шёл Румпель. Один, слава Пречистой.

— Господин лейтенант, тут дама. Когда мы встали на караул, она вышла из башни и…

— Я заблудилась, — охотно подхватила я. — И не знала, что тут запрещается…

Румпель поднял бровь. Чёрт. Знала. Он же четверть часа назад сообщил мне, что тут быть нельзя. Да ещё и собственноручно вывел за пределы…

— Ох, только не говорите мне, что я снова попала сюда же! — жалобно запищала я. — Ах, моя рассеянность…

— Ивейн, Жак, я сам её допрошу. Благодарю за бдительность. Пройдёмте, сударыня.

И мы вернулись в башню. Поднялись в библиотеку. Мне сразу стало как-то не по себе. Вот здесь он меня поцеловал, а к этому шкафу прижал, а тут… Я сглотнула, опустилась за стол, закрыла лицо ладонями и расплакалась. Понарошку, конечно.

— И что теперь со мной бу-у-удет?

— Кто ваш отец?

— Причём тут мой папенька? — всхлипнула я. — Его тут не было, клянусь…

— Если ваш отец — рыцарь, то вам отсекут голову, как даме из благородного сословия. Если нет, то повесят.

Я уставилась на него, забыв, что в глазах не стоят слёзы, а ведь я как бы рыдала только что.

— Что?

— Повесят. Так кто ваш отец?

Он прошёл к окну, прислонился к подоконнику и невозмутимо посмотрел на меня.

— А других вариантов нет? — улыбнулась я и затрепетала ресничками.

В целом, я согласна расплатиться за свободу честью. Это будет ужасно, но я переживу.

— Отчего ж, есть.

Я чуть облокотилась о стол, нагнулась так, чтобы скрытая корсетом грудь чуть показала свою прелесть.

— Например, колесование или четвертование. Но, я надеюсь, Её величество будет милосердна.

— Вы такие ужасы говорите!

— Не только говорю. Так что вернёмся к первому вопросу. Их будет несколько, и мне бы не хотелось подолгу останавливаться на каждом. Кто ваш отец?

— Ах, вы его не знаете. Он всего лишь… мельник. Наши с Арманом отцы были знакомы друг с другом очень давно, старые друзья и… и компаньоны, ну и… Арман, конечно, потом стал маркизом, однако его отец много лет назад дал слово моему отцу и…

Румпель вдруг подошёл и сел напротив. Я замерла.

— Да? — уточнил он вкрадчиво.

Я отодвинулась:

— Да. Вы же понимаете: слово, данное отцом…

И снова споткнулась, когда лейтенант взял мои руки в свои. Что он делает? И глаза — сверкающие угольки — совсем рядом. И эти жёсткие губы…

— Очень интересно.

— Да нет, что вы! Совершенно скучная, банальная история… Вы не могли бы отпустить мои руки?

— Не мог бы. Продолжайте.

— Ч-что продолжать?

Я поёжилась. И вдруг подумала: он сейчас перегнётся через стол и непременно меня поцелует. И что тогда делать? Ударить? Возмутиться? Ох. Надо бы, конечно, но… Как бы сделать так, чтобы при этом одним поцелуем дело не закончилось? Нет, пощёчина может оскорбить. А вот если, например, расплакаться, то мужчина же начнёт меня утешать, верно? Обычно ведь так всё и происходит… И всё завершается потом новыми поцелуями и…

— Лгать, — милостиво ответил Румпель. — Люблю, когда мне лгут. Особенно под пытками. Люди — такие фантазёры порой.

Я попыталась выдернуть руки, но мужчина мои пальцы сжал сильнее.

— Пустите! — зашипела я.

— Вернёмся к вашему отцу, — предложил он.

— Вот и возвращайтесь, если пожелаете. Он умер много лет назад.

Похоже, целовать меня никто не собирается. Это было как-то… ну… обидно. Я решительно вырвала руки. Как, ну как он так может? Холодный, словно кусок скалы. Как будто он не… как будто мы не…

— Я больше ничего не скажу. Можете звать свою королеву. Пусть превращает меня в статую или во что там ещё у вас превращают? У вас прекрасный вкус, Румпельштильцхен. Ваша Илиана — само совершенство и идеал.

Отвернувшись, я поднялась и отошла к книжному шкафу, сделав вид, что выбираю книгу. Ничего больше не скажу! Конечно, я не дура, я понимаю, что так нельзя разговаривать с лейтенантом королевской гвардии и тёмным магом по совместительству, но сердце плакало, а слёзы всё же вырвались из глаз. Потому что… вот прямо тут, вот здесь… И стало так безразлично, что он со мной сделает.

— Откуда вам известно моё имя? Я ведь вам не представился.

Беззвучно глотая слёзы, отвратительные из-за вкуса белил, я провела пальцем по корешку толстой книги.

— Вас представила ваша любовница, — фыркнула зло.

— Она назвала меня Румпелем, — шепнул голос над моим ухом. — Откуда вам известно моё полное имя?

— Отгадала.

Как он подходит-то так неслышно?

— Повернитесь. Я хочу увидеть ваше лицо.

— Нет, — прошипела я.

Ещё чего не хватало! Ни один мужчина никогда не увидит, как я плачу. Тем более — этот.

Румпель вздохнул, осторожно взял меня за плечи, развернул, мягко поднял лицо за подбородок. Я дёрнулась, пытаясь высвободиться. Не получилось.

— Сколько тебе лет, девочка?

— Восемнадцать.

— Уезжай. Прямо сейчас. Так далеко, как сможешь.

Я ударила его по руке снизу-вверх, вскинула голову.

— Сама разберусь! Вы мне не отец, не муж и не… У меня свои мозги есть.

— Судя по тому, что ты отдалась первому встречному, с мозгами у тебя всё сложно.

— Так и вы легли со мной! — запальчиво возразила я. — А что по этому поводу скажет милейшая Илиана? Как вы думаете, ей очень понравится, что её любовник спит со всеми подряд?

И замолчала. Пречистая, что я несу!

А потом до меня дошло: он… он меня узнал? Но… Румпель со свистом выдохнул сквозь зубы. Подул на моё лицо. Белила и румяна взметнулись облачком, я едва успела зажмуриться.

— Так и думал, — прошептал он задумчиво. — Кто ты, Шиповничек?

— Невеста маркиза де Карабаса.

Я открыла глаза и совсем рядом увидела его лицо. И чуть поблёскивающие глаза, и вот эту морщинку в уголке рта, и тёмную стриженую щетину, и… губы. Тёмные, выгнутые, точно лук… Привстала на цыпочки и поцеловала, обвив руками шею мужчины и закрыв глаза.

Неожиданно Румпель ответил. Осторожно, словно пробуя. Притянул меня к себе. А потом выпустил и шагнул назад:

— Уезжай. Я дам тебе экипаж…

— Нет, — я шагнула к нему, уцепилась за его руки. — Я не поеду. Тебя же тянет ко мне, неужели ты не видишь? И тогда… вчера тебя тоже ко мне тянуло. Ко мне, не к Илиане. Да, мы похожи, но ты же не мог бы перепутать двух женщин, разве нет? Невозможно перепутать любимую женщину с…

— Какой мужчина откажется от дополнительного блюда?

Я топнула ногой:

— Не лги! Твоя Илиана отвратительна. Она… она хотела убить девяносто шесть человек! Какая из неё королева? Она уничтожит весь мир, даже не моргнув. Она — тьма, а я — нет. Я же лучше, Румпель! Почему ты — с ней?

Он хотел что-то сказать, и я внутренне сжалась, предчувствуя, что услышу нечто крайне неприятное, но мужчина заглянул в мои глаза и передумал.

— Шиповничек, — сказал до странности мягким голосом, — хотел бы я сам знать ответы на твои вопросы. Что есть любовь? А что — добро и зло? Ты говоришь: Илиана — зла, а ты добра. Возможно. Но ты не шла её путём, и не топтала её башмаки…

— Причём тут обувь? — процедила я.

— Это образно. Человек — это хаос, смятение души, чувств и мыслей. Мы идём и сами не знаем куда…

— Я — знаю.

Он усмехнулся, отпустил меня, снова вернулся к окну:

— Мы вечно колеблемся между добром и злом, мечемся, словно обезумевшая форель, выбирая то святость, то порок. То жертвуем собой, то безжалостно попираем других. Что есть человек?

— Но Илиана — зло!

— Сейчас? Да. Однако, человек всегда больше, чем здесь и сейчас. Она не всегда была такой. Когда-то это была маленькая, насмерть перепуганная девочка. Девочка, которую поставили перед выбором: выйти замуж за мальчика, который её ненавидел, или сгнить в темнице. То зло, которое её переполняет, это страх. Всё тот же страх одинокой беззащитной девочки. И, может быть, однажды Илиана это поймёт.

Я решительно подошла к нему и потянула за рукав:

— Но я-то лучше! Я — не маленькая перепуганная девочка. Я — добрая и взрослая, и…

Он обернулся.

— А я — нет. Я не добр. Что не мешает мне иногда жалеть маленьких глупых девочек. Поэтому — уезжай. Сегодня я тебя отпущу. Но помни: я — тёмный слуга тёмной Владычицы. И если она мне прикажет, я тебя поймаю и выдам ей. Несмотря на то, что вот тут между нами произошло, если ты вдруг как-то рассчитывала на мою снисходительность. И пальцем не пошевелю, когда королева будет с тобой расправляться. Так что — пользуйся моей минутной добротой, пташка.

— Но — почему? — прошептала я, не сводя с него глаз.

Румпель приподнял бровь:

— Что «почему»?

— Почему ты ей служишь?

— Потому что хочу. Потому что это мой выбор. И ты сможешь это осмыслить, сидя в темнице, если не уедешь сегодня. Сейчас.

Потому что заколдован… Например. Он не может любить Илиану, это исключено. Я опустила глаза, повертела кончик витого пояска.

— Хорошо, — шепнула тихо. — Я уеду… Но что ты будешь делать, если я забеременела? А вдруг я жду от тебя ребёнка?

Мужчина рассмеялся. Глухо и как-то зло:

— Это невозможно, девочка.

— Ты бесплоден? — полюбопытствовала я.

— Да.

Он солгал. Я поняла это по секундной паузе, понадобившейся ему, чтобы принять решение. Зачем он лжёт?

— Поцелуй меня. В последний раз. И я уеду.

Румпель колебался. Я закрыла глаза, ожидая.

— Зачем?

За дверью. Я пустила слезинку. Одну. Это оказалось несложно.

— Просто… я… Ты ведь стал моим первым мужчиной, и я…

Да. Так. Прозвучало очень мило и сентиментально. Я не стала договаривать мысль (да и не надо было, и так хорошо). Ну давай, Румпель! Перед тобой милая, невинная барышня, отдавшая тебе самое дорогое, что у неё было, и ничего не просящая взамен. Кроме поцелуя. Это же так несложно, правда? Ты должен проникнуться моментом, должен! Тем более, ты ведь и сам хочешь меня поцеловать, разве нет?

И он проникся.

Привлёк меня к себе, наклонился, коснулся губами губ. Я расслабилась, позволяя проявлять инициативу ему, утонув в его объятьях и ласках. Слушая его пульс, его сбитое, срывающееся дыхание.

Даже умнейшие мужчины порой способны на глупости.

Румпель выпустил меня из объятий, отстранился. Жёсткий и холодный, словно металлический штырь:

— А теперь ты уедешь.

— Да, — покорно согласилась я.

Всё, что мне нужно знать, я уже узнала: ты меня желаешь. Твои губы и руки меня хотят. Очень. И, если я правильно тебя понимаю, ты из тех, кто хотеть может лишь одну женщину.

Румпель насторожился:

— Что ты задумала?

— Плакать. Что ещё может делать девушка, брошенная коварным обольстителем?

Ну что, доволен? Как там, совесть не жмёт? Не жала:

— Я уже не уверен в том, что ведущая роль в обольщении принадлежала мне, — насмешливо заметил Румпель.

Мерзавец.

— Вы же отдадите гвардейцам распоряжение меня выпустить? Или снова воспользуетесь теми преимуществами, которое вам, как мужчине, предоставляет расположение темницы под нами?

— То есть, вы отдались мне исключительно из страха, что в противном случае я отправлю вас вниз?

— Естественно, — скромно потупилась я.

Он наклонился к моему уху и шепнул, немного хрипловато:

— Да-да. Именно так я и понял.

А затем прошёл, распахнул двери и направился к выходу, перешагивая через ступеньку. Я бросилась за ним. У самых дверей Румпель остановился, обернулся, щёлкнул пальцами. Коснувшись лица, я ощутила на коже слой макияжа. Предусмотрительно.

Двери распахнулись.

— Ивейн, Жак, пропустите эту барышню…

— А вот эту тоже допро́сите, господин лейтенант?

Мы с Румпелем уставились на покрасневшую от злости рыжую Кару. Её веснушки светились звёздочками на алом лице. Девица стояла на ступеньках, подбоченясь, и явно минуту назад жарко оспаривала право стражников её арестовывать.

— Что произошло? — сухо уточнил Румпель.

— Барышня пыталась проникнуть в башню, а затем попыталась прибегнуть к магии.

Я поняла, что лейтенант сейчас лишит меня последней соратницы, обернулась к нему и мягко потянула за рукав:

— Прошу вас, — умилительно заглянула в глаза. — Она просто пыталась меня спасти. Арман никогда не простит мне, если по моей вине его сестрица попадёт в беду.

— Сестрица? — дружно переспросили Румпель с Карой.

— Позвольте вам представить: мадмуазель Игрейна, сестра маркиза де Карабаса. Моя… почти сестра. Невестка, или как там это называется. Игрейна, перед тобой — Румпельштильцхен, лейтенант королевской гвардии.

Кара, сразу сообразив что к чему, присела в низком реверансе, выгнула талию и завораживающе улыбнулась Румпелю. И я сразу пожалела, что решила спасать дурёху. Ты это кому глазки строишь, стерва⁈

— Сестра маркиза — фея? — недоверчиво переспросил лейтенант.

— Нет, что вы…

— Она точно применяла магию? — он повернулся к стражникам.

— У неё искорки золотые между пальцев светились.

— А разве не у феи магии быть не может? — я встала так, чтобы Румпель смотрел только на меня. — Разве нельзя магию пробудить не у феи? Научить обычную девушку волшебству…

— Нет.

— В таком случае, вашим стражникам показалось. У Армана в семье не было никаких фей. Осень, золотые листья, солнце сегодня светит необыкновенно ярко…

Румпель обернулся к Каре и ещё раз внимательно её осмотрел. Рыжая сволочь обольстительно улыбнулась. Мне показалось, или её глаза увеличились, став почти нереально большими? Ресницы красиво потемнели, влажные губы зарумянились, а веснушки вдруг куда-то пропали? И ещё эта медная прядка, шаловливо выбравшаяся из причёски и золотистой ниточкой вьющаяся на лице! Кара вытянула губки трубочкой и осторожно сдула её, а затем мило улыбнулась лейтенанту. Да что б тебя!

Я посмотрела на Румпеля, чувствуя, как руки трясутся от злости. Он покосился на меня:

— Помните, я говорил: в каждом из нас есть и добро, и зло? А человек — лишь сумма векторов собственных стремлений и поступков.

И, не дав мне возможности переспросить, кивнул стражникам:

— Отпустить.

Развернулся и исчез в башне. Я рванула за ним, но алебарды снова скрестились перед моим лицом.

— Не положено, барышня. Без приказа нельзя.

Что ж… Спрятался, да? Я схватила Кару за рукав и потащила за собой. И, едва мы скрылись в тенистом и безлюдном уголке парка, дёрнула на себя, прошипела в лицо:

— Я тебе глаза выцарапаю, девка! Ты как на него смотрела⁈ Тебе маркиза мало? И короля⁈ И вообще, Румпель — мой!

— Так я же фея, — Кара виновато потупилась. — Это в нашей природе, с этим ничего не поделаешь.

— В каком смысле?

— Ну… стоит фее увидеть симпатичного мужика, или не симпатичного, а просто с харизмой, или не с харизмой, но такого… мур-мур… ну, вы понимаете… М-м-м…

Она мечтательно закатила глаза. Я чуть не ударила по этой блаженной морде, а затем, потрясённая, застыла. В каком смысле: «это в нашей природе»? А ещё «нет» — сказал Румпель. Нельзя пробудить магию не в фее… А ещё…

Ох.

Закрыв глаза и отвернувшись, я вспомнила, как разливалась по телу огненная лава страсти, когда ненавистный Дезирэ целовал мою шею, а его руки… Как я прижималась к Арману, готовая отдаться ему прямо там, в купальне… А ещё: Дезирэ ведь именно так и пробудил во мне магию. А ещё: он точно знал, что та во мне есть, и совершенно точно знал, как отреагирует на его руки моё тело. А ещё…

Я похолодела. Вздрогнула. То есть, получается…

— И ты не властна над этим? — спросила тихо. — Ты можешь… отказать? Если мужчина тебя обнимает и целует, ты можешь… ну… не хотеть его?

— Нет.

Ответ прозвучал так же тихо и почти печально.

Бездна!

Я выдохнула сквозь зубы и прикусила губу. Не время для переживаний.

— У нас есть только этот вечер. Илиана заколдовала Игрейну. Я так понимаю, расколдовать её ты не сможешь?

— Нет. Королева сильней меня. Снять заклятье феи может либо тот, кто его наложил, либо тот, чья магия сильнее.

Кошмар. И как я объясню это Арману?

— Значит, будешь со мной на балу. Сегодня ночью ты — Игрейна, сестра маркиза де Карабаса.

— А что на это скажет сам маркиз?

— Вряд ли что-то хорошее. Но у нас нет выбора. Нам нужен ключ. Нужно освободить Анри. Если уничтожить мага, то его чары развеются?

— Конечно. Любые чары питаются силой того, кто их наложил.

— Отлично. Значит, сегодня нам нужно уничтожить Илиану. И вернуть жизнь Игрейне. И вернуть Эрталии её законного короля.

А мне — Румпеля. Никому его не отдам.

— Прекрасный план, — невесело рассмеялась Кара. — Предлагаю начать его воплощение с обеда. Ужасно хочется есть.

Стражу на выходе Кара просто обездвижила. Склонилась над рухнувшими мужчинами, улыбнулась соблазнительно:

— Мальчики, вы как? С нами или будете лежать, ждать, когда королева вас найдёт, допросит и, возможно, помилует?

Они перепугано замычали. Кара рассмеялась, встала:

— Они с нами. Обожаю тёмных властелинов за их глупое немилосердие. Мальчики, одна лишь попытка закричать, привлечь внимание или как-то нас предать, и я оставлю вас на милость вашей повелительницы.

Щёлкнула пальцами.

И так нас стало уже пятеро. А я подумала, что, если бы была тёмной королевой, то не стала бы карать невиновных, даже если бы из-за них у меня из-под носа бежал самый главный враг. По сути, убивая или наказывая за то, что человек не мог предотвратить, ты заставляешь собственных людей переходить в стан врага: все хотят жить. И чем сильнее они тебя боятся, тем больше шансов, что несчастные тебя предадут.

Второй моей мыслью стала идея взять Кару в наставницы. Хорошо всё же быть феей.

За стеной, к этому моменту у короля появилось уже восемь приверженцев, в условленном месте нас ждало четыре лошади. И двенадцатый приверженец, не столько, впрочем, поклонник короля, сколько обожатель Кары.

— Надо забрать маркиза… — начала я и замерла.

Где-то в кустах раздалось отчётливое «мяу». Я откашлялась.

— … и махнуть в маркизат, — закончила за меня Кара. — Ваши люди, Ваше Величество, встанут…

— Мяу!

— … под знамёна своего короля. Шиповничек, ты хотела предложить насчёт…

— Мя-у-у!

— Подожди, — я обернулась к ней. — Езжайте, освобождайте Армана, а я чуть позже к вам присоединюсь.

— Шиповничек…

— Вызволяйте Армана из подвала, пока не рассвело. Мне нужно… Я скоро.

— С ума сошла?

Анри, всё это время меньше всего похожий на короля, а больше всего — на чучело, оглушённое пыльным мешком, встрепенулся:

— Я приказы…

— Ваше величество, там, в замке — ваши подданные. И ваша супруга явно задумала что-то очень нехорошее. Их надо спасать. И у меня есть план.

Я присела в реверансе, затем развернулась и направилась в густые кусты дерена, из которых доносился жалобный плач брошенного котёнка. Анри благоразумно решил не ссориться с немногочисленными сторонниками, и вскоре я услышала удаляющийся цокот копыт.

И да, я солгала. Насчёт плана и всего остального.

Там, в замке, мирно спал Эртик. И при мысли о том, какой он всеми брошенный и несчастный, мне становилось невозможно дышать. Раз уж мы всё равно победим, и Румпель станет моим мужем, а Илиана погибнет, то не всё ли равно, когда я заберу Эртика? И потом… я же обещала!

— Кс-кс-кс! — нежно позвала я.

Из кустов выбежал тонконогий рыжий котёнок. Увидел меня, испугался, выгнул спинку, встопорщив пушистую шёрстку, и страшно-ужасно зашипел. Я села на корточки, осторожно протянула руку, делая вид, что у меня что-то есть.

— Кс-кс-кс! Иди ко мне, маленький!

Но глупыш не торопился, а у меня совершенно не было времени ждать. Было уже глубоко за полночь. Илиана не станет рыться у себя в корсаже на виду у гостей, но утром неизбежно разденется перед сном. Балы обычно продолжаются до рассвета. Если бы я была Илианой, я бы «сюрприз» устроила ближе к окончанию праздника. Разморённые от вина, закусок и танцев гости меньше всего будут способны к сопротивлению. А, значит, у меня есть ещё часа три или четыре. За это время нужно забрать Эртика, нагнать своих и…

И перейти к плану по уничтожению злой королевы.

Я метнулась, стремительно схватила… пустоту. Котёнок скрылся в ветвях, где тотчас засветились его зелёные глаза. Ах ты ж рыжая бестия!

— Кс-кс-кс, — прошипела я.

Ещё через четверть часа поняла: бегать по буеракам и кустам — занятие бесперспективное. Можно юбку порвать. Даже из плотного бархата. Жалость-то какая! Я сняла туфельку с ноги, вылила из неё воду обратно в канаву, зло выдохнула, закрыла глаза и подняла руки. Представила мягкую золотистую сеточку. Лёгкую-лёгкую, легче, чем женская вуаль. Прочную, словно она сделана из стали. И такую быструю, как летучая мышь…

— Мя!

Я открыла глаза и ухмыльнулась. Кое-кто попался! Котёнок бился в сети, шипел, сверкал глазюками, но, несомненно, был спасён. Я подтянула его поближе. Взяла на руки. Как же колотится сердечко в этом тощем тельце!

— Тише, тише, мой хороший. Я не причиню тебе зла…

В ответ в мои пальцы впились мелкие, но острые зубёнки и коготки. Ах ты ж тва… малыш. Я зачерпнула воду другой рукой, тщательно вымыла лицо, подхватила порядком намокшую, порванную юбку, вылезла из канавы и решительно направилась в замок.

Ошибаешься, Румпель! Не знаю, как там твоя ненаглядная Илиана, а я свои обещания держу.

А Эртик даже не поймёт, что ушёл не со своей мамой. Не надо маленькому знать всю жестокую правду жизни. Пусть думает, что его мама — я. Тут наше внешнее сходство определённо сыграет на руку.

Стражи на воротах не было, но мне это было безразлично. В замок я прошла в те же непарадные двери, из которых нас с Карой выволокли в темницу. Котёнок притих, перестал меня грызть и, дрожа, прижался к моей груди. Такой же рыженький и зеленоглазый, как эрталийский принц.

Покои наследника располагались на третьем этаже, что меня злило просто до ужаса. Как все знают, цокольный этаж служит для разных служб от поварских до прачечных. На первом, как правило, располагаются всяческие гостиные, трапезные и всё в этом роде. Например, бальные залы. Хотя иногда их размещают и на втором. И всё же второй больше спальный: покои короля и членов его семьи. А третий… Ну третий, чердачный, это для фрейлин, прислуги и всего такого. Как ты могла, сволочь, своего сына разместить с прислугой и фрейлинами⁈

Мне было просто ужас как обидно за Эртика.

— Илиана!

Я замерла, не дойдя каких-то сто шагов до желанных комнат. Котёнок, согревшийся, замурчал. Обернулась. Позади стояла русоволосая девушка, тоненькая, грустноликая в ярком оранжевом платье.

— Илиана, — она поспешила ко мне, — что с твоим подолом?

Кто ты, женщина? — было первым моим вопросом. А вторым: чтобы ответила Илиана на такую дерзость? Однако девица вряд ли осмелилась бы разговаривать с тёмной владычицей так, если бы не была уверена в том, что Илиана не разгневается.

— Так надо, — отмахнулась я.

— Что ты здесь делаешь? Все же внизу… И всё готово…

Да что б тебя! Привязалась.

— Говорю же: так нужно, — процедила я сквозь зубы.

— Сент-Жак спрашивает, надо ли ставить караул у башни Зме́я или не стоит рассредоточивать силы? И ещё… Румпель куда-то пропал. Я думаю, он снова к ней поехал.

— Что⁈

Я чуть не спросила: к кому? В смысле, мой рыцарь изменяет своей любовнице не только со мной⁈ А, не сейчас. Хотя, признаться, от этого «к ней» у меня в сердце всё помутнело. Котёнок снова встревожился.

— Я не знаю, — залепетала девица, — я не уверена. Ты же понимаешь… С тех пор, как ты его приблизила, Румпель ведёт себя, словно он — король. Ни перед кем не отчитывается. Даже мне… он сказал, что его цели — не моё дело.

Ах ты ж ябеда!

— И он прав, — кивнула я. — Не твоё.

Русая скисла.

— Вечно ты на его стороне, — заметила с упрёком. — Вот увидишь, однажды он тебя предаст.

Пусть предаёт. Так этой стерве и надо.

— Это всё, что ты мне хотела сказать? Пусть Сент-Жак ставил караул у башни Змея. Небольшая рассредоточенность нам не повредит. А сейчас иди. Я должна кое с кем встретиться…

И тут до нас донеслись какие-то крики с лестницы. И звон шпаг. Полная нехороших предчувствий я вернулась, наклонилась над перилами, пытаясь разглядеть в свете тусклых лап, что там происходит.

— Николя, держи этого!

— Немедленно пропустите! У меня дело к королеве!

Эхо искажало голоса, но отчего мне показался второй голос знакомым?

— Штаны сначала одень, а потом к королеве…

Вжик-вжик…

Штаны?

— Назад! — завопила я, сбегая по лестнице. — Шпаги в ножны, господа! Немедленно! Как вы смеете будить принца!

Лязг железа стих. Три усатых физиономии, раскрасневшиеся от быстрых движений, оглянулись на меня от первого пролёта.

— Ваше… — тяжело выдохнул грузный толстяк (и кто таких в стражники-то набирает⁈), — простите, тут…

Я облизнула губы, приняла царственный вид, что было сложно в этой ситуации. Кстати, штаны на маркизе имелись. Даже рубашка. Но это были чулки с гульфиком, а пышных плундров поверх них Арман, видимо, не успел надеть. Рубашку лягух так же не застегнул, и сейчас радовал наш взор курчавой шёрсткой на мускулистой груди.

— Шиповничек⁈ — ахнул маркиз, и, раньше, чем я успела сообразить, что делать, в три прыжка домчался до меня, развернулся к стражникам с обнажённой шпагой в руках и крикнул: — Беги! Я их задержу!

— Шиповничек? — повторила девица за мной. — Арман? Что это зна… Стража, взять их обоих! Это — не моя сестра. Это самозванка!

Кто бы мог подумать, что грузный стражник окажется мало того, что прытким, но ещё и сообразительным? Он ринулся на моего защитника. Я бросилась в коридор. Сестра Илианы вцепилась в мою верхнюю, бархатную юбку, и едва не скинула меня вниз. Я развернулась, вцепилась в её волосы, и мы покатились по ступенькам.

Бой возобновился.

Я с наслаждением вцепилась когтями в прелестное личико. Девка взвыла. В бездну манеры! Удар. Я застыла, заледенев. Она… она шарахнула по мне магией? Сестра ведьмы — тоже ведьма? Так бывает?

— Эллен, что ты творишь! — завопил Арман, съезжая по перилам вниз. — Отпусти мою невесту!

— Невесту⁈ — прошипела стерва. Глаза её полыхнули, а в руках зажглась огненная сфера.

Она сейчас меня спалит…

Я закрыла глаза. Свисающий алый язык. Белые, чуть с желтизной клыки. «После свадьбы я заточу тебя в высокой-высокой башне и буду лично пользовать в своё удовольствие»…

Тихий писк.

Я распахнула глаза.

Принцесса Эллен прыгала, пытаясь погасить загоревшуюся на ней одежду. Арман и стража замерли с раскрытыми ртами. Я встряхнула с себя остатки леденящей магии, вскочила и ринулась наверх. Влетела в бальный зал:

— Вас всех убьют! — закричала, магически усиливая голос. — За воротами этой залы караулят стражники. А в еду и вино насыпан яд. Вы все умрёте до утра, слышите⁈ Илиана для того и позвала всех на праздник.

Разряженные дамы и кавалеры вытаращились на меня. Оглянулись на королеву. Снова на меня. Понимаю, думать это тяжко. Осознать, что Илиан стало две — сложно для мозга, непривычного к нагрузкам сверх положенных по этикету.

— Это ложь, — ухмыльнулся герцог Ариндвальский, тот, что губастенький. — Ваше здоровье, моя королева.

Он схватил с подноса вошедшего лакея кубок и залпом выпил.

— Какая оригинальная шутка! — слащавенько рассмеялся тот, кто невольно пригласил на танец наследника.

И тут вдруг герцог побледнел, согнулся. Кашлянул. Лицо его стремительно налилось багрянцем, губа посинела, глаза полезли из орбит, а пена — изо рта. Герцог схватился за горло…

Миг, и зал утонул в криках и визгах. Ещё миг — и в топоте. Кавалеры, словно скаковые лошади, неслись к дверям, не видя препятствий в виде падающих дам, скованных фижмами.

— Как интересно, — прошептала Илиана, в упор глядя на меня.

Щёлкнула пальцами, пытаясь снять с меня свой облик. Кожу на моём лице защекотало. Вот только это был мой настоящий образ. Я хмыкнула. А потом развернулась, подбежала к окну, сбросила с себя юбки и выпрыгнула наружу, на балкон. Перелезла на карниз, побежала по нему.

Дворец гудел, словно охваченный пожаром котёл. Звенели шпаги: ошалевшие стражники кое-где сообразили оказывать сопротивление бегущим.

Что-то впилось в мою ногу, дёрнуло назад. Я влетела в опустевший зал, разбив оконное стекло и раму, больно проехалась по полу коленями и локтями. Перевернулась: магическая чёрная петля крепко удерживала мою щиколотку.

— Кто ты? — холодно уточнила Илиана.

Она стояла неподвижно, чёрное платье красиво ниспадало на пол. Я отодрала от груди обезумевшего от ужаса котёнка (наверняка от его когтей останутся шрамы) и опустила на пол. Не хочу, чтобы он пострадал.

— Догадайся.

— Румпель, ты нужен мне, — негромко заметила Илиана.

Из ближайшего зеркала шагнул тёмный маг и встал рядом с ней.

— Моя королева?

— Где Анри?

Не тратя даром слов, я выстрелила огненным зарядом магии прямо в ненавистное черноглазое лицо.

Сдохни, тварь!

Румпель щёлкнул пальцами. Выстрел рассыпался огненными искрами. И тотчас чёрные змеи верёвок оплели моё тело. Ах ты ж… Предатель!

— Где Анри⁈ — прошипела Илиана, губы задёргались на её бледном лице.

Снова грохнули двери, и, словно отвечая на вопрос королевы, в зал ворвался гвардеец, рухнул на колени и, трясясь от ужаса, завопил:

— Помилуйте, Ваше величе…

— Где король? — голос Илианы зазвенел предыстерикой.

Королева махнула рукой, и чёрная змея метнулась к стражнику, вцепилась зубами в его глотку. Тот захрипел, белея от ужаса:

— Башня пуста. Стражи нет. Мы не виноваты, мы только заступили на дежурство… Пощады!

Змея рассыпалась прахом. Королева гневно обернулась к Румпелю:

— Что ты творишь⁈

— Бегство короля — не его вина, — холодно заметил Румпель.

Чёрные глаза сумасшедшей женщины разгорелись пожаром.

— Это мне решать! Не тебе…

Румпель вскинул руку, и стражника вынесло ветром. В один миг. Бледное лицо Илианы покраснело.

— Ты зарываешься!

— Моя королева, — лейтенант поклонился, — не хочу, чтобы вы пожалели о сделанном…

— Я никогда не жалею! Ни о чём. И, если тебе отрубят голову, тоже не пожалею! Ты спас одного мерзавца? Отлично. На закате, если мне не приведут Анри, закованного в цепи, я казню сотню таких. А сейчас возьми эту девчонку и посади в магическую клетку: она фея. Я сама буду её пытать.

— Она не может быть тринадцатой феей, — заметил Румпель.

— Значит, кто-то сдох. Не всё ли равно⁈ Выполнять.

Лейтенант снова поклонился и обернулся ко мне. И холод безразличия на его лице больно ранил мне сердце.

— Я умру, Илиана, — крикнула я. — Но запомни: ты сдохнешь следующей!

Двери снова распахнулись и в зал втащили брыкающегося разоружённого маркиза. За стражниками шла Эллен.

— Сестра, тут…

И замерла, с ненавистью глядя на меня.

— Ты знаешь, кто это? — догадалась Илиана.

— Шиповничек, — едва ли не брызжа слюной от злости выпалила Эллен. — Невеста маркиза де Карабаса. Румпель, сними с этой гадины морок!

Я поднялась, одёрнула шерстяные штаны:

— Да, это я. И я — величайшая из фей. Я освободила короля, освобожу Эрталию и… и выйду замуж за милого Армана. А вы все умрёте.

— За нас отомстят! — завопил маркиз, изрядно потрёпанный, но не побеждённый.

Его правый глаз опух и не открывался из-за кровоподтёка, на губах блестела кровь, рубаха была порвана. Последнее лишь добавляло мужчине привлекательности, если честно. Мне стало стыдно, ведь фразу про лягуха я добавила исключительно ради Румпеля. Потому что маг застыл, словно верный пёс, и на лице его не читалось ни сострадания, ни испуга, ни гнева.

— Чудненько, — выдохнула Илиана. — Румпель, брось их обоих в темницу. В комнату, где был заключён Арман. Кстати, как эти подонки смогли сломать твою магию, не подскажешь? Или ты снял её сам?

— Проверь ключ, — посоветовал лейтенант.

Илиана едва ли не позеленела.

— Мерзавцы!

Развернулась и кинулась прочь. Змеи ослабли, но сейчас, в присутствии тёмного мага, в них и не было какого-либо смысла. Я подбежала к Арману, обняла моего рыцаря и жадно поцеловала в губы.

Потому что… потому что… Вот.

Эллен вскрикнула. Топнула ножкой:

— Румпель!

— Если вы уже наобнимались, — холодно заметил тот, — то пройдёмте в башню. У вас будет час или два продолжить начатое.

Я обернулась. Тёмный маг стоял по-прежнему невозмутимый. Даже не разозлился. Он почёсывал лежавшего на руке рыжего котёнка за ухом и выглядел таким безжалостно равнодушным, что мне показалось: я умерла. А если не умерла, то вот прямо сейчас и умру.

Вскинув голову, я гордо и молча вышла из зала.

— Илиана, — Эллен бросилась за сестрой, — а можно я тоже буду присутствовать на пытках? Илиана!

На тёмной лестнице вниз, к камерам, я споткнулась. Меня поддержали. Румпель. Ненавижу!

— Смешно беречь от синяков перед дыбой, не находите?

— Кто я такой, чтобы препятствовать вашему выбору, мадмуазель?

Я вгляделась в его лицо. Укусила свою губу и отвернулась. Глаза наполнились слезами. Это было так жестоко с его стороны! Ни малейшего сочувствия!

— Вы ещё скажите: «а я предупреждал», — процедила я.

— А я предупреждал, — послушно повторил он.

И вдруг остановился. И я тоже. Где-то впереди жизнерадостно насвистывал развесёлый Арман. Румпель молчал, и я тоже.

— Я передумал, — вдруг сказал тёмный маг. — Допрос начнётся сейчас. Вы не против?

— Есть какая-то разница: против я или нет?

— Никакой, — согласился он.

Отвернулся и пошёл наверх. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним. И было что-то в этом до крайности дикое. Особенно в мурчании котёнка на руках моего палача, как-то особенно странно звучавшем в мёртвой тишине.

Эллен, родная сестра королевы Илианы

Обнаружив, что ключа в корсаже больше нет, Илиана глухо зарычала.

Она стояла перед зеркалом в полутёмной комнате с витражными стрельчатыми окнами обнажённая, и магический свет играл на жемчужно-белом теле, казалось, принадлежавшем античной богине. Длинные изящные руки, маленькие кисти с тонкими пальцами, изящные щиколотки, округлые коленки и высокие лодыжки. А ещё высокая грудь, узкая талия, и животик… почти идеально плоский, лишь небольшим холмиком выступающий у пупочка. Илиана знала, что её тело совершенно, и всё равно каждый раз, придирчиво рассматривая себя в зеркало, снова и снова слышала презрительное:

— Не хочу. Она дылда. И чёрные волосы на лобке похожи на грязь.

Именно так Анри ответил на осторожные попытки матери намекнуть на важность продолжения рода. При всех. Публично. Мерзкий мальчишка!

Не сказать, чтобы Илиана, которая была старше супруга почти на пять лет, очень уж пылала желанием близости, но…

— Ты прекрасна, — повторял Румпель, но слова любовника таяли перед теми, обидными, которые выкрикнул однажды Анри: «из-за ваших тёмных волос, мадам, мне кажется, что рядом сидит старуха», «вы напугали меня, появившись внезапно. Никогда так не делайте. Вы — тощая, словно смерть».

— Я и стану твоей смертью, — прошипела Илиана, и губы её дёрнулись от злости.

— Это вряд ли, — ухмыльнулось ей ожившее отражение, подмигнуло и вышло из зеркальной глади.

Королева попятилась. Щёлкнула пальцами, и платье поднялось с пола.

— Зачем скрывать такую красоту? — рассмеялся светловолосый невысокий парень в дублете цвета бычьей крови. — Не стоит.

— Действительно, — согласилась Илиана и ударила его тёмной магией.

К её удивлению, парнишка не осыпался пеплом. Лишь тряхнул светловолосой головой и снова насмешливо фыркнул, чуть задрав верхнюю губу.

— Спасибо. Люблю щекотку.

Королева попятилась. Щёлкнула снова, и тёмно-лиловое платье живо обтянуло её фигуру.

— Кто вы?

— Ваш преданный фанат. От слова «танатос».

— Рум…

— Тш-ш! Не надо звать свою постельную игрушку, моя прелесть. У нас будет сугубо конфиденциальный разговор. Тем более, он сейчас занят.

— С чего вы взяли…

— Что вы захотите разговаривать со мной? Имеете право не хотеть. И, если не желаете узнать, что тот, кому вы столь безгранично доверяете, предал вас и поменял на другую, то я скромно удалюсь.

— Не хочу.

Илиана презрительно поджала губы. Белобрысый изобразил на лице расстройство, прижал пятерню к груди, поклонился и молча направился обратно в зеркало.

— Я всё равно не поверю вам, — добавила Илиана.

Зеркальный парень обернулся и снова заухмылялся:

— Так а зачем мне верить, заюшка? Доверяйте только себе. И своим глазам. Или себе вы тоже не верите?

Илиана похолодела. Ей вдруг стало страшно.

— Вы же умеете смотреть в зеркала? — тихо шепнул ей на ухо парень, оказавшийся позади.

Откуда он там взялся? Только что стоял перед ней.

— Предположим.

— Ну так посмотрите в библиотеку, прелесть моя. И да… вам ведь уже исполнилось восемнадцать, зайка? Потому что если нет, то нельзя.

— Почему? — похолодевшими губами уточнила королева и приблизилась к зеркалу.

— Я беспокоюсь за твою нравственность, зайчонок.

И надо было бы послать в бездну этого странного незнакомца, но Илиана вдруг ощутила страх. «Румпель не мог меня предать, — подумала в панике. — Нет, нет, только не он. Все, кто угодно, только не он…».

И, сдаваясь перед нахлынувшим ужасом, тихонько подула на зеркальную гладь…

Дезирэ

Румпель молчал. Он стоял у окна, мрачный и холодный, но уютно дремлющий на его руках котёнок разрушал зловещесть образа. Уставший от пережитых потрясений рыжий обнимал чёрный рукав тоненькими лапками и мирно посапывал, чуть дёргая белыми усиками. Признаться, я позавидовала маленькому.

Я сидела за столом и тоже молчала. А о чём тут говорить?

Когда я уже совсем расслабилась и просто любовалась его гордым профилем (Румпеля, не котёнка), мужчина наконец обернулся.

— Вы очень молоды, — заметил он.

— На семь лет младше королевы, — похвасталась я.

— Однако восемнадцать — достаточный возраст, чтобы отвечать за совершённые глупости. И всё же мне вас жаль. Попробуем обойтись без помощи палача.

Я вздрогнула. Как можно смотреть на меня вот так равнодушно⁈

— Итак, ваше имя — Шиповничек. Принцесса Шиповничек, не так ли? Зачарованный сон, злая фея…

— Откуда вы…

— Вопросы здесь задаю я. И пока что я делаю это лояльно, но могу проводить вас в пыточную, если желаете. Вас подвесят на крючьях, наденут на ноги гири. И, знаете, когда суставы выходят из естественных пазов, это очень больно.

— Как ты можешь⁈ — я вскочила, стиснула кулаки. — Почему ты так со мной?

Румпель аккуратно переложил уснувшего котёнка на подоконник, подошёл ко мне, остановился в трёх шагах:

— Как?

— Безжалостно. Гнусно. Отвратительно. Ведь я же… ведь ты же…

— Вы про то, что мы переспали? Прямо здесь? — холодно уточнил мужчина и презрительно хмыкнул. — И вы решили, что если я воспользовался вашей добротой, скажем так, то вы что-то для меня значите?

Я заморгала. Горло стиснуло железной рукой. Румпель безжалостно продолжал:

— Мужчина трахает потаскуху в борделе, платит ей медяк и забывает тотчас не только как её зовут, но и как она выглядела. Грудь, впрочем, помнит.

Моя рука как-то невольно размахнулась и врезала ему пощёчину. Я зарычала:

— Я не потаскуха!

— Неужели? — мужчина даже не дёрнулся от удара. — А как называется женщина, которая раздвигает ноги…

— Не смейте!

— … перед первым встречным мужиком? — безжалостно закончил он.

Я зажмурилась, но слёзы всё равно заструились по моим щекам. Пришлось их закрыть ладонями.

— Вы обещали, — прошептала я. Голос дрожал и рвался.

— Что обещал?

— Без пыток.

Румпель промолчал, потом вдруг пробормотал что-то невнятное, шагнул ко мне, привлёк к себе, обнял и погладил по голове, словно ребёнка.

— Я просил тебя уехать, — прошептал на ухо. — Зачем ты осталась?

Уткнувшись в его плечо, я разревелась. Сердце разрывалось на части.

— Отвечай, — мягко шепнул он мне.

— Зачем ты ей служишь⁈

— Потому что люблю.

— Это неправда!

Румпель выпустил меня и снова отошёл.

— Шиповничек, сядь. В твоих интересах, чтобы мой допрос завершился как можно быстрее. До того, как здесь появится королева. Зачем ты не уехала? С какой целью осталась?

— Чтобы перетрахаться со всеми первыми встречными мужиками столицы, — зло выдохнула я. — Я же потаскуха. Кстати, вы забыли заплатить медяк. Ая-яй-яй, господин лейтенант. Как не стыдно обижать бедную сиротку! Или королева скупа на жалование?

Мужчина коротко и зло выдохнул. Его глаза сверкнули, но я не отвела взгляд. Тогда он сам закрыл веки, прижал пальцы к вискам. Помассировал. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

— Кто тебя разбудил?

— Сегодня, например, моя служанка…

Румпель открыл глаза шагнул ко мне, схватил за плечи и встряхнул.

— Ты хочешь пошутить со мной, девочка⁈ — рявкнул с такой злобой, что я на миг струхнула.

— Нет, — прошептала испуганно.

— Тогда отвечай на вопросы!

У него были такие злые глаза, такие чёрные и блестящие, что я замерла, а потом потянулась и поцеловала в эти изогнутые от ярости губы. Он отшатнулся.

— Ты меня боишься, — прошептала я завороженно.

Румпель отпустил мои плечи и сделал шаг назад.

— Да-да, до мурашек. Я жду ответ. И учти, моё терпение на исходе…

Я шагнула к нему, коснулась металлических пуговиц на его дублете.

— Не меня, себя. Того, что в тебе происходит. Ты злишься и бесишься, но, помнишь, ты как-то сказал: злость — это страх? Ты боишься, Румпель.

— Что за упрямство в глупости! — с досадой процедил он. — Ты даже на дыбе станешь утверждать, что я в тебя влюблён без памяти?

— Когда я попросила тебя поцеловать, помнишь? Вот здесь, сегодня… или вчера?

— И обещала, что уедешь?

— Да. Но не сказала, когда. Так вот, мне нужен был этот поцелуй, чтобы убедиться: тебя ко мне тянет. Если бы ты был равнодушен ко мне, поцелуй вышел бы сухим и холодным. Если бы я для тебя была лишь одной из потаскух, то в твоём поцелуе не было бы столько нежности. А тогда зачем ты лжёшь? И кому? Мне? Себе? И потом… ты же не спишь с потаскухами, верно? Ты вообще ни с кем не спал, кроме Илианы. И меня.

Мрак за окном наливался синевой, светлел. В библиотеке стало тихо-тихо, лишь трещали свечи. И я слышала его дыхание. Глубокое, ровное. Так дышат, когда пытаются взять контроль над эмоциями. И прежде, чем он смог это сделать, я обхватила его шею, потянулась и снова поцеловала, жадно и не целомудренно.

На этот раз мне ответили.

Горячие губы бережно раскрыли мои, мягко и настойчиво обхватили нижнюю, чуть потянули. Мужская рука легла на мой затылок, взъерошив волосы. А вторая властно притянула к себе за талию. Дыхание Румпеля пресеклось. И моё тоже. Я почувствовала, как его язык осторожно коснулся моей губы. Это было ново. Его щетина чуть колола, и это тоже будоражило.

Румпель оторвался от моих губ не сразу и с видимым трудом. Вдохнул. Открыл глаза.

— Ты меня хочешь, — прошептала я.

— Хочу, — не стал отрицать очевидное он.

— И не считаешь меня потаскухой.

— Нет.

— Тогда почему…

Он снова закрыл глаза, прислонился лбом к моему лбу, наши носы тоже соприкоснулись, и было в этом что-то бесконечно милое. Я положила ладони на его грудь, чувствуя, как она вздымается, и закрыла глаза. Вот так бы и провести вечность, слушая его дыхание, стук его сердца. Румпель прошептал, тихо-тихо и как-то измученно:

— Я не знаю. Помоги мне, пожалуйста. Помоги мне разобраться.

Мои губы снова коснулась его губ, и Румпель снова ответил. У меня закружилась голова, и, если бы мужчина не обнимал меня крепко и бережно, я бы, наверное, упала.

— Люби меня, только меня, — прохрипела я, когда мы оторвались друг от друга. — Ты же не любишь её, ты не можешь её любить! Ты не можешь любить сразу обеих!

— Не могу, — согласился он. — Но люблю.

— Илиану?

— Да.

— А меня?

— И Илиану, и тебя.

Я отшатнулась от него. Нахмурилась.

— Это невозможно.

— Невозможно, — снова согласился он, осторожно усадил меня в кресло, сел рядом на край стола. — Но это факт.

— Но так нельзя!

— Нельзя.

Я всмотрелась в суровое лицо. Оно было полно усталости и печали, даже, пожалуй, обречённости.

— А кого ты любишь больше? Меня или Илиану?

— Одинаково, — признался мужчина, снова закрыв глаза, словно прислушивался к чему-то в себе.

— Значит, меня. Ты давно с Илианой, и, если ты не любишь её больше, чем меня, которую знаешь лишь несколько дней, значит, по-настоящему ты любишь меня. А её лишь по привычке…

Румпель покачал головой и посмотрел на меня:

— Нет. Одинаково.

Ну, значит, когда я убью Илиану, то останусь единственной.

— Так кто же разбудил принцессу Шиповничек? — снова спросил Румпель.

— Бежим с нами? Хочешь, я сохраню Илиане жизнь? Я не буду убивать её, ведь я добра и… И твой сын станет моим… нашим. Мы будем жить так счастливо! Все вместе, втроём и…

— Нет. Не будем.

Я бессильно опустила руки. Захлопала глазами, спросила отчего-то шёпотом:

— Почему?

— Я останусь с Илианой. А ты выйдешь замуж за Армана и уедешь. В Монфорию, например. Вы же с ним приехали оттуда, верно? Если в Монфорию нельзя, поезжайте в Родопсию. Родопсийский король воинственен, но вроде бы неплох.

— Не хочу за Армана…

— Кстати, там, на Ариндвальском перевале вас преследовал Волк из бездны, верно? Почему?

Да сколько ж можно вопросов⁈ Таких идиотских, таких несущественных!

— Почему ты хочешь остаться с Илианой? — закричала я, вскочив. — Почему, Румпель⁈

— Потому что люблю.

— Маленькую девочку, которой больше нет? Её? А ты не думал, что, потакая её жестокости, ты… ты… Это ты виноват в том, что она стала такой! Ты должен был сразу остановить её и…

Я бросилась к выходу. Румпель перехватил меня почти за дверью. Обнял, прижав к себе. Зарылся в волосы. Я дёрнулась, хлюпнула носом. Ох уж эти слёзы!

— Не хочу тебя видеть. Хочу к Арману. На плаху. На эшафот. В бездну, если придётся. Я больше не хочу тебя видеть!

— Назови имя того, кто тебя разбудил. Пожалуйста.

Снова он об этом! Как будто это сейчас важно! Как будто сейчас важно именно это! Я стиснула зубы:

— Хорошо. Но ты немедленно отпустишь меня и… и… И ещё устроишь нам с Арманом побег.

— Я согласен.

Меня затрясло. Я обернулась и с презрительным негодованием смерила его яростным взглядом.

— Ты — ничтожество, Румпель! Я не люблю тебя больше! Ты — игрушка Илианы, ты…

— Имя. Ты обещала.

— Дезирэ. Его зовут Дезирэ.

Вырвалась из его объятий и побежала вниз. Ненавижу! Ненавижу!

Я промчалась мимо двух вооружённых гвардейцев, ворвалась в незапертую камеру, бросилась на шею Арману. Обняла его, прижалась, чувствуя, как бьётся пульс в ушах.

— Шиповничек? — удивился тот. — Ты цела? Что с тобой?

Он отстранил меня, оглядывая с ног до головы. За дверью щёлкнул замок, запирая её. Я истерично рассмеялась. Обманул! Румпель меня обманул! Как же низко и подло.

— Почему эта стерва была похожей на тебя? — спросил Арман.

— Королева-то? Не знаю. Да, мы с ней похожи. Вот прям одно лицо на двоих, только…

— Вовсе не одно, — рассердился маркиз. — Ты намного красивее. Она — бездарная пародия на твою красоту.

Я понимала, что он лжёт. Или ошибается. Но его слова пролились на сердце бальзамом. Арман, догадавшись о том, какой эффект произвёл, снова притянул меня к себе, наклонился и осторожно коснулся губ, словно деликатно спрашивая моего согласия. И… я отвернулась, сделав вид, что не поняла.

— Нам надо бежать. Давай сделаем вид, например, что я умерла? Или умираю? Ты начнёшь звать на помощь, а я шарахну магией по вошедшим? Не хочу на дыбу.

— Так я тоже не хочу, — рассмеялся Арман.

В его смехе я расслышала досаду.

Мы так и сделали. Я упала на деревянную кровать и захрипела, точно в припадке. Арман неистово заколотил в двери, громко вопя:

— На помощь! На помощь! Она умирает! Кто-нибудь, о Боже!

А затем повернулся к двери спиной и замолотил в неё каблуками сапог. Я попыталась сосредоточиться и с радостью почувствовала, как закололо кончики пальцев. Вся моя обида, вся ненависть рвалась наружу магией. Ещё никогда я не чувствовала её настолько мощной. И тогда я испугалась. Ведь эти ребята за дверью ни в чём не виноваты, они просто выполняют свой долг и…

Дверь распахнулась. Арман отскочил в сторону.

Магия сорвалась с пальцев и огненным смерчем ударила по вошедшему. Жертва полыхнула жутким лиловым пламенем. Я закричала от ужаса и зажмурилась.

Нет… Боже, нет…

— Я не хотела, — прошептала сквозь слёзы. — Не надо… пожалуйста, я не хотела…

— В следующий раз это могу быть не я, — заметил Румпель.

Но меня всё ещё трясло от пережитого ужаса. Маг прошёл вперёд, сел рядом и взял меня за руки.

— Я же обещал, — напомнил мягко. — Не только ты держишь слово. Ну же. Открой глаза, посмотри на меня.

Щёлкнул пальцами. Раздался глухой удар чего-то о стену. Но я только ткнулась носом в его плечо, продолжая судорожно всхлипывать. Румпель встал, легко подхватил меня на руки.

— Идём, — бросил, вероятно, Арману.

И направился на выход.

— Отдай её мне, — прорычал маркиз. — Я сам её понесу!

— Потом. Рассветает.

Откуда ему известно, что с рассветом… Но я не стала спрашивать, лишь обессиленно уткнулась носом в тёплую шею.

Румпель нёс меня до самой лошади, которая ждала за воротами. Действительно, лучи восходящего солнца озарили вспыхнувшие золотом кроны деревьев. Маг усадил меня в седло и положил лягуха в мой карман.

— Помнишь, ты спрашивала насчёт Пса бездны? — спросил, подтягивая упряжь.

— Да. А ты сказал…

— Я солгал. Так вот, послушай меня. У нас мало времени, и я не смогу повторить. Псов бездны одолеть не под силу никому. Мне — тоже.

— Но…

— Не перебивай. Их силы невероятны и не знают предела. Волки из преисподней — порождения самой тьмы. И есть лишь один способ с ними справиться: не творить зла. Пёс не имеет власти над тем, кто злыми поступками не заслужил того, чтобы на него обрушилась кара небес. Запомни это, Шиповничек. Ты очень молода. Ты ещё сможешь победить тьму в себе.

— А как же Илиана⁈ Почему не покарали её⁈

Но вместо ответа Румпель ударил по крупу коня, пуская его вперёд. Я натянула было узду, чтобы остановиться, но мужчина крикнул:

— У тебя нет времени. Вперёд.

И я пришпорила скакуна.

Он стоял и смотрел на голубые воды Луары, и ветер развевал его растрёпанные волосы, словно рыжий пожар. Я подлетела к другу:

— Этьен! Там… там… ты…

Там трое голенастых избивают маленького Жака. За дело, конечно, и всё равно жалко. Этьен обернулся, и я споткнулась на месте. Давно я не видела на его лице таких страданий. Подошла, осторожно коснулась худого плеча:

— Что с тобой?

— Я не исполнил Его веления, Кэт. Король издал эдикт и приказал всем расходиться по домам. Мне не на кого опереться. Наше войско начало таять: воины Христовы боятся короля больше, чем Христа… И я… не знаю, что мне делать.

«Домой, домой!» — я чуть не запрыгала от радости. Какое счастье! После того, как я сбежала из дома, мельник вряд ли разрешит сыну на мне жениться, ведь теперь я — бесчестная женщина: спала в лагере, полном мальчишек, юношей и мужчин. А, значит, отец точно разрешит мне выйти замуж за Этьена. Вот только как утешить друга? Как сказать ему, что всё к лучшему?

Я заглянула в похудевшее, опрокинутое лицо. Сердце свела судорога сострадания.

— Ох… Этьен, но… Ты же говорил, что достойные только дойдут и… ангелы…

— Король приказал расходиться. Он отказался встретиться со мной. Что королю какие-либо пастухи!

Обняв его, я нежно погладила рыжие волосы. Этьен был таким несчастным, неизмеримо несчастным.

— Но ведь Христос главнее, чем король, — прошептала ему на ухо, не зная, что сказать. — Христос повелит, и море расступится. А король разве может так? А ты же — слуга Христа, а не короля…

А, между прочим, первое чудо Он сотворил на свадьбе…

— Ты права.

Этьен выпрямился, вскинул непокорную голову.

— Что? Я хотела…

— Вели трубить сбор. Мы выступаем сегодня же.

— К-куда?

— В Иерусалим, конечно. Кто может остановить ветер? Только Бог.

Я не совсем то имела ввиду…

— Мы расслабились, братья! — стоя посреди отрядных командиров, Этьен говорил властно и уверено, словно час назад не он отчаивался на реке. — Мы слишком долго находимся в покое и неге. Меч, который давно не вынимали из ножен, ржавеет. Так и мы тут, в этом огромном городе, исполненном разврата, заржавели. Вы думаете, я не вижу ваши грехи? Не вижу блуда, воровства и насилия, охвативших служителей Христовых? Так вот — нет. Я вижу. Из светлого ангельского воинства мы превратились в сброд богомерзкого отребья, достойный того, чтобы утонуть в жгучем пламени ада. Я ждал. Ждал вашего покаяния, вашего преображения. Ждал, что наш пример подхватят сильные мира сего. И Христос тоже ждал.

Командиры, одетые в серые рубахи с нашитыми крестами, каждый — в цвет отряда, угрюмо смотрели на своего пророка. Некоторые были выше его на голову, а то и две. Я украдкой оглядывала их.

— Я слишком долго ждал. В этом моя вина. И вот наказание от бога: король издал эдикт, повелевающий всем детям вернуться домой.

Этьен замолчал. Луг потонул в рёве разочарованных голосов. Лица — бледные, румяные, рябые, веснушчатые, грязные, чистые — исказили обида, страх и отчаяние. Никто не хотел возвращаться домой. Никто, кроме меня…

— И я преклоняю голову перед приказом того, кто есть власть Бога на земле, перед Помазанным Его. Расходитесь. Возвращайтесь домой, под юбку ваших мамочек. К своим стадам, гончарням, кузням, красильням. Домой. Так велел король.

Новый стон разочарования. Этьен помолчал, а когда свист и вопли стихли, поднял руку и жёстко, неожиданно властно бросил:

— Если вы — дети. Ибо детям сказано возвращаться. Но если вы — воины Христовы, то вы подчиняетесь только Богу. Я — выступаю. Даже если пойду один. Христос явился и сказал, и кто я, чтобы спорить с ним? И кто — король, владыка земной, чтобы спорить с владыкой небесным? Я иду. И те, кто со мной, те со мной. Я не держу никого.

Обернулся и кивнул сияющему гордому братишке:

— Давай.

И маленький Жак запел пронзительным и ломающимся от напряжения голосом:

— Прекрасны поля…

Жак Кривой, старший брат Эллен, развернул наш флаг — белый с алым четырёхконечным, как у крестоносцев, крестом. Наш отряд из Клуа, первозванные, дружно расправили плечи и зашагали вслед за Этьеном. Очнувшиеся командиры завопили:

— Стройсь! Кто ребёнок — шагом марш. Вон из отряда! Воины Христовы, стройсь!

— Такой маленький, всего двенадцать, — шепнула мне Кармен на ухо, — а такой прям… Ух! Огонь! Ещё б и в постели так, цены бы не было…

Я поморщилась и сделала вид, что не расслышала её.

Вандом провожал нас с цветами и музыкой. И женщины, заплаканные, долго бежали вслед. И священники выходили навстречу из церквей с крестами, благословляя Великий Крестовый поход невинных душ, а воздух звенел и от криков, и от пасхального перезвона колоколов.

— Смотри, вон там — мой дед, — Кармен дёрнула меня за руку.

Я оглянулась и увидела высокого седого старика в грязной, рваной одежде того покроя, который обычно носят обедневшие рыцари. Он стоял в толпе, обеими руками опершись о суковатую трость, и вытягивал шею, словно пытался что-то увидеть среди поющих отрядов. Но это было глупо, ведь дон Хосе был слеп, как крот…

Когда Илиана вошла в библиотеку, Румпель листал какую-то толстую книгу и хмурился. Она знала, что её мужчина любит читать, стоя за специальным столиком, высоким, с наклонной небольшой столешницей, как раз под книгу. Но сейчас лейтенант сидел, облокотившись о стол и опираясь лбом о ладонь. А другая рука — немыслимое дело! — барабанила по подлокотнику кресла. Никогда, никогда Румпель не терял настолько контроль над эмоциями. Разве что в сексе. Но хуже всего было то, что лейтенант не заметил, как она вошла.

— И когда ты мне собирался это рассказать? — спросила Илиана, пытаясь выровнять голос.

Она честно старалась спрашивать дружелюбно, но это было дружелюбие собаки, у которой отобрали кость. Румпель вздрогнул и обернулся. Посмотрел на неё странным, рассеянным взглядом.

— Рассказать что?

— Что ты самовольно отпустил моих пленников.

Она величественно прошла и встала напротив. Румпель досадливо поморщился:

— Какие пустяки. Тебя волнуют девчонка, недавно забросившая игру в куклы, и парень в одних штанах. Серьёзно?

— Меня волнует, что ты нарушил мой приказ.

— Извини. Так было нужно. Ты слышала когда-нибудь имя «Дезирэ»?

— Извини? Вот так запросто? Королевский приказ для тебя ничего не значит?

Румпель прикрыл глаза. Устало потёр ладонью лоб. Он был раздражён до крайности, но чем?

— Они тебе не опасны, — выдохнул измученно. — Илиана… не стреляй по воробьям из пушки.

— По воробьям? Не опасны? Девчонка — ведьма. И притом не самая слабая.

— Фея. Пока что фея.

Илиана стиснула кулаки. Что-то хрястнуло в её руках. Она опустила взгляд и увидела, что сломала стек. Отшвырнула обломки в сторону.

— Фея? Такая юная, такая чистая и добрая, да, Румпель? — спросила вкрадчиво. — Не то, что я: злая и страшная ведьма. Тебе ведь нравятся чистые и скромные девочки, верно?

Румпель тяжело посмотрел на неё красными от недосыпа глазами. Криво усмехнулся. Встал. Подошёл и обнял.

— Илиана. Я не знаю, радоваться мне или печалиться. Ты меня давно ни к кому не ревновала. По-моему, тебе было лет пятнадцать, когда ты устроила мне истерику ревности. Или ещё четырнадцать?

Она гневно раздула ноздри и резко отстранилась.

— Перестань, — прошипела зло. — Ты нарушил мой приказ! Ты ведёшь себя так, словно я — просто грелка для твоей постели, а не твоя королева. Ты вообразил, что, если я с тобой удовлетворяю страсть, то ты можешь забывать о том, кто я⁈

— Эти дети тебе не опасны, — веско повторил мужчина.

— А кто опасен? За этими детьми стоит Анри. Ты забыл? Или ты думаешь, что король — всё тот же тупой мальчишка, которого ничего не интересует, кроме охоты и развлечений? Клянусь, за те годы, которые муженёк провёл в темнице, даже осёл бы поумнел! Ты не понимаешь, как он сейчас ненавидит меня? Да Эрталия утонет в крови междоусобицы! Я выслала погоню, но… Все восстают против меня. Мои гвардейцы переходят на сторону короля, всеобщего любимчика. Все помнят, как он крестил их детей и щедро угощал на пирах всех встречных-поперечных. Тот парень в одних штанах — деревенщина, сын мельника, босяк. Но Анри отдал ему мою сестру! Лишь за то, что Арман рассмешил его и позабавил. А ещё за то, что им вместе прекрасно бухалось. Принцессу! И подарил ему маркизат. Все эти твари помнят доброго Анри. Все эти твари ненавидят злую Илиану. Все меня предают. И ты — тоже.

— Я тебе верен.

Она глянула на него гневно, прикусила алую губу.

— Ты мне это повторишь, когда Анри велит палачу привязать меня к столбу и поджечь. И в этом виноват будешь ты, только ты, добренький Румпельштильцхен, жалеющий мальчиков и девочек, которые — клянусь! — меня не пожалеют.

— Илиана.

Румпель сел на стол, притянул её к себе, заключив между колен, обнял и потёрся щекой о тёмные волосы.

— Илиана, — повторил хрипло. — Ты — фея. Самая могущественная из живущих. Что эти человечки смогут тебе сделать? Почему ты боишься их так, словно тебе снова пятнадцать?

— Ты сумасшедший! Он король, Румпель! Король. Коронованный. За него встанет вся Эрталия, армия… Ты не понимаешь или придуриваешься?

— Что тебе до того? Девочка моя, когда ты поймёшь, что тебе ничего не угрожает? Даже если весь мир вооружится против тебя.

— Мне угрожает мой муж. Муж, которому я изменила, которого я свергла и которого больше пяти лет держала в темнице.

— Помирись с ним.

— Что⁈

— Он был маленьким и глупым, когда обижал тебя. Он получил по заслугам и поумнел. Поговори с ним. Узнай, чего он хочет.

Она зашипела и ударила его в плечо:

— Ты рехнулся⁈ Что за бред⁈ Анри не пойдёт на мир. Теперь, когда он на свободе, и за него — мерзкие людишки! Он ни за что не забудет причинённых ему обид.

Румпель поморщился:

— Детский сад, трусы на лямках. Короли ещё не то забывают, если им выгодно. Поверь, я разберусь и с этим. Илиана, пожалуйста, дай мне время. Сейчас происходит то, что намного опаснее, чем все эти ваши разборки в королевской песочнице. Силы небесные, да какая разница на чей череп давит корона⁈ Возьми и подари ему трон. Ты — фея. Бессмертная. А он — смертен. Пусть погреет задницу на троне лет тридцать. Ну, сорок. А ты сядешь после него.

— Вот как? — хрипло выдохнула она и прищурилась.

— Всё это — такие мелочи. Ты воюешь с воробьями, а между тем в Эрталию пришёл дракон. Или не знаю кто. Неужели ты не чувствуешь? Не замечаешь? Происходит нечто непонятное, необъяснимое. Мы с тобой стали шахматными фигурками в чьей-то искусной игре. И этот кто-то куда опаснее любого из королей.

— Кто?

— Не знаю. Илиана, пожалуйста, дай мне несколько дней. Предложи Анри переговоры. Затяни их месяца на два-три. Дай мне возможность разобраться.

Она смотрела на него странным взглядом, почти грустным, почти с сожалением.

— Я никогда тебя таким не видела…

— А я никогда таким и не был. Потому что вот этого — не было. Никогда.

Королева шагнула к нему, обняла, коснулась губами губ. Из нежного поцелуй быстро перерос в страстный.

— Что с тобой? Всё настолько серьёзно? — хрипло спросила она, закончив тиранить его губы.

— Намного серьёзней.

— Что происходит?

— Я. Не. Знаю. Прошу тебя: не мешай мне сейчас. И ещё: скажи, ты когда-нибудь слышала имя «Дезирэ»? Ты знаешь кого-нибудь с таким именем?

— Дезирэ? Желанный? Какая пошлость. Словно из какой-то сентиментальной сказки. Может быть. Не знаю. Не помню.

Илиана опустила голову, задумалась. Глянула исподлобья:

— Это всё из-за неё?

— Что?

— Эти проблемы, о которых ты упоминаешь, но не рассказываешь, из-за твоего Сорнячка?

— Не знаю.

— Я тебя люблю, — шепнула она и коснулась щекой его небритой щеки. — Румпель… ты — единственный, кому я могу доверять… Ты бы хотел, чтобы я отреклась от престола и перестала быть королевой?

— Я этого не прошу, — насторожился он и поднялся.

Королева привстала на цыпочки и поцеловала его в нос, в лоб.

— Но хочешь? — спросила кротко.

— Хочу.

— И ты будешь любить меня, если я перестану быть королевой?

— Конечно.

Илиана обвила его шею руками, приникла к губам. Жадно, словно лань в засуху. Он вздрогнул и прижал женщину к себе.

— Почему? — тихо спросила она.

— Мне не нравится, как тебя меняет корона.

— Я становлюсь злой? Тёмной?

— Да.

— Хорошо. Я буду доброй. И ты меня будешь любить ещё сильнее?

— Да.

— И мы будем жить только вдвоём?

— Втроём.

Она непонимающе посмотрела на мужчину.

— И кто же будет третьим? Сорнячок?

— Бертран, — устало напомнил тот. — Наш сын.

— Ах… да.

Королева потянула его за руку, и Румпель опустился в кресло. Женщина опустилась рядом с креслом на пол, положила голову на его колени и посмотрела снизу-вверх.

— Ты всегда был рядом, — прошептала нежно. — Всегда. Когда был юным пажом, когда я была глупой девчонкой…

— Ты не была глупой.

— Я была глупой. Слабой глупой девчонкой. Я позволила надавить на себя и выдать замуж за того, кого ненавидела. Но ты не бросил меня. Ты помог мне свергнуть мужа. Ты всегда был рядом. И любил меня…

— Илиана… — Румпель попробовал встать, но женщина уткнулась в его живот.

— Подожди — прошептала мягко. — Ты помнишь нашу первую ночь? Ты помнишь, как ты меня целовал?

— Что… ты… делаешь? — прохрипел он.

По его лицу скатилась струйка пота, а за ней поползла другая. Губы побелели.

— Наш сын… Твой сын, Румпель. Я же видела, как ты иногда смотришь на него… Я родила его, хотя надо было бы выкинуть. Но это был твой сын… Помнишь ту ночь? Анри был на охоте…

— Илиана… что ты наделала…

— Я? Ничего, мой милый. Когда-то я очень любила тебя.

Она встала, наблюдая, как побелевший мужчина заваливается набок, теряя сознание.

— А ты меня предал, милый.

Румпель раскрыл глаза и попытался сесть. Не получилось. Руки словно разрезала дикая боль.

Каменная клетка. Узкое окно. Кровавая лужа на неровных плитах пола. А нет, всего лишь отблески заката. Запястья и лодыжки обжигает металл оков, от них — раны на коже.

— Не пытайся снять их магией, — промурлыкала Илиана, сидевшая в кресле с высокой узкой спинкой напротив пленника. — Это антимагические оковы.

Он скосил взгляд и увидел собственную руку, почти прибитую к стене тяжёлой цепью. Перевёл глаза на любимую женщину.

— Что это значит?

— Ничего, — она снова усмехнулась, в чёрных глазах сияли отсветы пламени факела, — кроме того, что я никому никогда не прощу предательства. Даже тебе.

Королева встала, подошла и концом гибкого стека подняла мужчине голову. Прищурилась:

— Молчишь? Нечего возразить? А напрасно. Умоляй. Клянись. Вдруг — помилую.

— Илиана, — хрипло прорычал Румпель. — Ты сошла с ума. Без меня ты останешься одна. Против королевства. И против того, что…

Она рассмеялась и носком сапожка ударила его между ног, а затем наотмашь хлестнула стеком по лицу. Пленник дёрнулся, глухо зарычал, до крови закусил губу.

— Ты меня предал, Румпель, — просвистела женщина зло. — Между мной и девчонкой, похожей на меня, но помоложе, ты выбрал её. Скажи мне, она трахается лучше? М-м? А что, если ты перестанешь быть мужчиной, мой милый друг? Если тебя кастрировать и подарить ей, м? В качестве игрушки?

— Я выбрал тебя.

— Лжёшь. Я видела, как вы целовались!

Румпель закрыл глаза. По щекам его ходили желваки, ноздри раздувались, но мужчина всё ещё пытался держать себя в руках.

— Ты никогда раньше не подглядывала за мной, — прохрипел он и слизнул кровь с губ.

— Потому что верила. Напрасно, видимо.

Он пронзил её мрачным взглядом:

— И кто же раскрыл тебе глаза, девочка?

Новый удар по лицу стал ему ответом. Новое глухое рычание пленника.

— Я — не девочка. Я — королева! Ты отпустил её! Их! Ты знал, что она бросила мне вызов! Угрожала мне, мерзавка. Ты отпустил и Анри! Решил избавиться от надоевшей любовницы⁈ Вот только я — королева.

— Отпустил, верно. Так как зовут твоего советчика, моя королева?

— У меня нет советчиков. Я не нуждаюсь ни в чьих советах. Тебя станут пытать огнём и железом, Румпель, и ты будешь не тигром рычать, а блеять тоненько, словно барашек на вертеле.

— Барашки на вертеле уже молчат.

Илиана зашипела, а потом горько рассмеялась:

— Как же я тебя любила! И эту силу и… твою вечную мрачность. Таинственность. И твой проницательный ум. Даже когда ты был совсем мальчишкой, казалось, что ты знаешь что-то такое, чего не знают остальные. Но всё это… всё это оказалось лишь маской. Стоило юной прелестнице растопырить перед тобой ножки, и ты сразу…

Она опустилась рядом с ним на колени, провела пальцем по кровоточащей ране на щеке, потом лизнула её. Её глаза, чёрные, точно ночь, оказались совсем рядом.

— Прости, — прошептала жалобно. — Я причинила тебе боль… Ты был мне другом, когда других друзей не было. Ты был мне… всем, Румпель. Всем. Почему всё пошло не так? Почему ты меня разлюбил? За что? За что ты так со мной?

Он всмотрелся в её лихорадочно блестящие глаза и криво усмехнулся. Лицо свела судорога боли.

— Я не перестал быть тебе другом. И не перестану.

— Но ты полюбил другую.

Румпель закрыл глаза и промолчал. Илиана всхлипнула. Заслонила руками лицо. Прошептала тонким голоском, и на миг словно стала маленькой, испуганной девочкой:

— Я стала старой, я…

— Ты стала злой, Илиана, — устало выдохнул Румпель.

— А она? Она — нет?

— Пока нет.

Илиана поднялась, отвернулась.

— Ты прав, — прошептала тихо, — я стала злой. А ты любишь добрых, да, Румпель? Ты — тот старый пёс, который всем кажется злым, но в глубине души добряк? Ты просто пожалел эту маленькую девочку и поэтому отпустил, да? Может, и мне примириться с мужем и… простить эту… как её… Сорнячок?

Румпель молчал. Илиана резко повернулась к нему и вдруг громко расхохоталась:

— Прощу. Обязательно прощу. После того как сожгу на королевской площади, разорву на части, привязав к четырём коням за руки и за ноги, размажу по земле магией. А потом непременно прощу. И стану доброй и хорошей. И тебя прощу. И Анри тоже прощу.

— Сколько можно хранить детские обиды, Илиана? Вы с Анри были детьми. Вы оба выросли.

Она зашипела, смеясь сквозь слёзы:

— Помириться с Анри? Обнять твою крошку? Что ещё придумаешь, милый?

Подошла и властно поцеловала его в губы. Он попытался отвернуться, но она впилась в лицо ногтями и повернула к себе. Провела языком по рассечённой губе пленника:

— И не надейся. Я их уничтожу. А тебя… тебя может и помилую. Ты слишком хорош в постели. Такими не разбрасываются. Будешь жить здесь. Пёс, прикованный к стене.

— Начни прямо сейчас, — прошептал он, не открывая глаз.

— Начать что?

— Миловать. Скажи, ты встречала Дезирэ? Кто подсказал тебе в нужный момент посмотреть в зеркало?

Она удивлённо уставилась на прикованного к стене любовника. Пожала плечами и фыркнула:

— Какая разница, милый? Главное, не кто подсказал, а что я увидела.

— Найди его. Твой настоящий враг — не Анри. И не девочки. И даже не я. Твой враг — Дезирэ.

— О нет, нет, — рассмеялась королева и встала. — Мой враг — ты. Ты, Румпель. Давший мне присягу и великую магическую клятву. И нарушивший их. Но я победила своего врага. А сейчас мне пора. Не скучай: я ненадолго. Только за палачом схожу и сразу вернусь.

Дверь хлопнула. Румпель рванулся, словно верил, что может порвать заколдованный металл. Не смог. Повис на руках, зарычал бессильно и зло, закрыл глаза и погрузился в себя.

Мир рассыпался, словно мозаика, и невозможно было собрать воедино то, что разбилось на множество мелких осколков. Одно противоречило другому, а всё в целом было просто нереально.

Что-то ускользало от его внимания. Что-то очень-очень важное. Что-то, способное разом ответить на все дикие вопросы и сделать нереальность реальной. И для того, чтобы разгадать это всё, нужно было хотя бы на миг допустить, что невозможное — возможно. Просто потому, что иначе…

И он вдруг вспомнил, как отказывали заледеневшие ноги, как кровоточили ступни, как один за другим падали ребята его отряда. Как не было сил их хоронить. Поначалу трупы заваливали камнями, но затем перестали делать и это. Из святого войска, из торжественной процессии на бесплодных горных кряжах их армия превратилась в голодных бродяг. Вспомнил, как однажды он велел Кармен вернуть украденную курицу в селение, мимо которого они прошли под ненавидящими взглядами крестьян. Крестьян, которые кричали им вслед проклятья и бросали камни. А рыжая девчонка, ухмыльнувшись, в ответ лишь пожала плечами:

— Так ведь все грехи простятся, Этьен, стоит нам добраться до Иерусалима. Крестоносцам всегда все грехи прощаются. А этим подонкам — зачтётся как милостыня. Что делать, если они слишком жадные? Так что, этой курицей мы спасаем их от участи немилосердных.

Он открыт рот, чтобы возразить, и вдруг увидел карие глаза маленького Жака, с безумной надеждой глядящего на него. Совершенно тощего, словно таявшего с каждым часом Жака. Голодные волчьи глаза.

— Да простит нас Бог, — прошептал он тогда и отвернулся.

А вечером молился в шатре, порванном за месяц тернистой дороги, в прорехи которого задувал суровый ветер с вершин, молился, пока не потерял сознание. И в последний момент почувствовал, как чьи-то заботливые руки натянули на его тело шерстяную шаль.

Он знал, чьи это руки.

Часы пробили пять вечера. Дракон-инквизитор воровато оглянулся, но никто из прохожих не замечал его угрюмую широкоплечую фигуру в твидовом пальто.

Двери Академии драконов распахнулись. Инквизитор поднял воротник, уткнул в него породистое лицо. Первыми прошли маги, за ними пробежали анимаги, некоторые забыли спрятать хвосты и уши. Степенно, переговариваясь о смерти, прошуршали фейри, некромаги…

Лорд Аэршар терпеливо ждал. Его обострённый, как у всех драконов, слух отчётливо улавливал каждое слово.

Последней на тысяче и одной ступеньке академической лестницы показалась скромная группка обычных человеческих инженеров. Ребята — большинство в очках — что-то горячо доказывали друг другу, не обращая внимания на девчонок, покружённых в собственные думы.

— Да, но! — какой-то приземистый парень поднял палец и размахивал им перед носом белокурой девочки, зябко кутающейся в горчичное пальто. — Почему, скажи мне? Почему изначально, когда энергия была сжата в маленьком объёме пространства, вселенная была столь упорядочена?

— Закон яйца, Эшли?

— С каких пор ты называешь энтропию законом яйца? — рассердился всклокоченный Эшли. — Причём тут вообще яйцо, Осения?

— Мы не можем повернуть время вспять, чтобы разбить яйцо обратно, — терпеливо пояснила девочка. — А, вернее, мы считаем, что не можем…

Дракон-инквизитор вздрогнул и чуть не выронил коробочку из позолоченного вафельного картона. Она! Аэршар выдохнул, выпуская лёгкий парок из ноздрей, и устремился навстречу. Сегодня! Вчера ей исполнилось восемнадцать, и сегодня он отвезёт её в летающий замок и…

— Привет!

От древней стены Драконовой Академии отлип какой-то невысокий мальчишка и шагнул к студентам. И, к досаде инквизитора, Осень внезапно замерла, а затем неуверенно шагнула к белобрысому.

— Уже прошло три года? — дракону показалось, что она растеряна.

И вот как быть? Прибить этого неизвестно откуда взявшегося неизвестно кого? Но ведь эклеры… Лорд огляделся. Меж тем чрезвычайно острый слух продолжал ловить разговор девушки с незнакомцем.

— Прошло.

Осень всё ещё стояла, судорожно стискивая пальцы в вязанных перчатках, а дракон-инквизитор уже нашёл, куда пристроить коробку — положил на одну из кривоногих белых лавочек.

— А я не успела экзамены сдать, — расстраивалась девочка.

— Тебе здесь нравится? — вдруг спросил парень.

— Конечно. Тут телескоп, и мы изучаем звёзды. Ну это факультативно, конечно. А летом была практика по металлу. От горных шахт до сталеплавильного завода. И экскурсия на АЭС, и…

— Осень, ты с нами в «Болтливый Лопух» или как? — оглянулся кто-то из сокурсников.

Они уже прошли, и девушка с незнакомцем остались одни.

— Ник, идите без меня.

Белобрысый задумчиво посмотрел инженерам вслед. Снова обернулся к собеседнице:

— Может, тебе кто-то из сокурсников нравится?

Лорд воспламенел до ушей. Пихнул коробочку на скамейку и замер, жадно прислушиваясь.

— Нет, — она поправила на шее парня малиновый вязанный шарф, такой длинный, что ветер играл им, словно хвостом. — Ну, то есть они отличные ребята. С ними здорово и интересно, но ты же в ином смысле спрашиваешь?

— В ином. Ну а вне стен университета?

— Академии. Нет. Я… как-то не думала об этом.

— Ну и зря.

Осень неожиданно рассердилась:

— Какая тебе разница? Ты словно дуэнья.

Она редко сердилась, и у Аршара сердце сжалось от ревности. Все три сердца. Белобрысый рассмеялся, а затем совсем по-мальчишески натянул Осени оранжевый берет на нос.

— Хочешь, я тебя тут оставлю? — предложил добродушно. — Насовсем.

— А можно разве?

— Почему нет?

— Мне тут нравится. Здесь почти нет магии. Много науки. И все такие… приветливые. А ты? Останешься тут? Ты же наверняка не получил базового образования, ты мог бы поступить на первый курс, я бы помогла подготовиться к экзаменам и…

— Нет.

«Вот и славненько», — обрадовался дракон-инквизитор и заторопился подняться по лестнице, чтобы вмешаться в разговор. Белобрысый активно ему не нравился.

— Тогда и я — нет, — выдохнула Осень.

— Почему? Тебе же тут нравится.

— Потому. Я — твой маяк. И ты ведь пришёл за мной, верно?

— Верно, но…

— Я соскучилась.

Дракон-инквизитор замер. В каком смысле? Да и кто этот тип вообще?

— Какой засранец оставил грязь на скамейке! — завопил кто-то, нарушая уверенность Осени в приветливости жителей Драконьего города.

Лорд обернулся и снова воспламенел до ушей: какая-то старушка, вытянув шею и вывернув её почти на сто восемьдесят градусов, с отчаянием разглядывала кремовое пятно на заднице новенького кашемирового пальто. Дракон поглубже ткнулся носом в воротник и отвернулся, сделав вид невинный и непричастный.

Парня уже не было. И это было бы совсем не плохо, если бы не факт, что Осень тоже исчезла.

Солнце, словно заправский маньяк, расцвечивало тучи в кровавые оттенки. Осень завершила встречу с купцами и ремесленниками, на которой были приняты важнейшие решения, такие, как создание гильдий, проведение королевский советов гильдий, а так же создание учебных заведений и строительства… нет, не газгольдера. Этого местные технологии пока не позволяли — невозможно было бы создать металлический колокол, чьи швы не пропускали бы газ — а нечто вроде него. Место для хранения газа в глиняных амфорах, прошедший качественный обжиг. Много говорили и перспективах развития королевства, о странных и непонятных для монфорийцах понятия вроде «туризм» и «экология». Осень записывала вопросы, на которые не могла дать ответа, в блокнотик. И в целом всё было… рабочее.

Почти всю встречу Эй просидел на подоконнике тронного зала, сердито поблёскивал оттуда глазами, а, когда убедился, что его маяку ничего не угрожает, спрыгнул во двор и исчез.

После того, как советники разошлись, задумчиво покачивая головами, скептично или воодушевлённо переговариваясь, уставшая студентка поднялась в свою каморку. Приняла душ, переоделась во фланелевую пижамку. И надо было бы поработать над нововыявленными проблемами, но…

— Завтра, — смалодушничала уставшая девушка.

Забралась в постель и провалилась в сон.

Проснулась в полночь. Сердце билось в тревоге. Осень осмотрелась, но… всё было по-прежнему: всё та же широкая кровать, и прохладный ветерок надувает льняные шторы, и… А тогда что тревожит? Она села, обхватила колени и заглянула в зеркало.

Эй не снабдил комнату часами, как Осень его ни упрашивала.

— Зачем? Чтобы ты не высыпалась? Живи так, как тебе удобно. Спи до стольки, до скольки хочешь. Незачем.

И всё же, судя по густой тьме, и вообще по внутреннему ощущению, сейчас было далеко за полночь. Часа два или три ночи. Всё тихо, спокойно… Что не так?

Осень встала, подошла к большому зеркалу, посмотрела на своё отражение. И вдруг поняла: Волка не было. Раньше он всегда спал с ней. Всегда в зверином облике, и его мех был крайне приятен для пальцев.

— Эй, — позвала она тихо.

Ей никто не ответил.

Ну, понятно.

— Эй, не прячься. Я знаю, что ты меня слышишь. Выходи.

Ей снова не ответили.

— Эй! — Осень провела пальцем по стеклу. — Если ты сейчас не явишься, я отправлюсь гулять по городу и… и напьюсь холодного молока. Простужусь и заболею.

Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться от собственных угроз. Отошла в сторону.

— Выходи. Ты обещал, что стоит мне тебя позвать…

Из зеркала выпрыгнул волк. Сплюнул крысиный хвостик. Сел, почесал задней лапой ухо. Облизнул кровь с верхней губы. Встряхнулся, обдав её холодными брызгами.

— Отвернись.

Она послушалась.

— Чего хотела? — грубо и раздражённо уточнил Эй.

Он уже перевоплотился, это всегда было слышно по голосу. Глотка зверя придавала какую-то хрипоту и рычание, и слова звучали несколько не по-человечески. Осень обернулась. Эй, Яша, Серёжа, Дезирэ — и кто ещё? — был зол. Он стискивал кулаки в карманах, и губы его кривились от раздражения.

— Что с тобой? — удивилась она.

— Ничего, — хрипло прорычал он. — Мне некогда. Я занят. Что тебе нужно?

Осень шагнула к нему. Парень попятился.

— Я соскучилась. Мне без тебя неуютно.

— Сожалею. Не мои проблемы.

Он отступал и отступал, пока не упёрся в стену. Вздрогнул, оглянулся. Сдвинул брови и враждебно уставился на подошедшую девушку. На щеках его вдруг выступили желваки. Осень впервые видела его настолько раздражённым.

— Что изменилось? — спросила тихо.

— Ничего, — почти просвистел он. — Отпусти. Я занят.

Она коснулась кожи его дублета, закрыла глаза, прикусила губу, но та всё равно задрожала от обиды.

— Я соскучилась по тебе, — всхлипнула Осень и отвернулась. — Но иди, конечно. Ты не можешь мне простить, что я три года тебя не звала? Ты обиделся и…

— Чушь. Для меня прошло не больше суток.

Девушка отвернулась, отошла к окну. Эй двинулся к зеркалу.

— Не уходи, — прошептала она. — Это — твоя комната. Если уж так, то уйду я.

Голос её дрожал и ломался от обиды. Эй замер у самого стекла.

— Ерунда. Оставайся, — буркнул, настороженно наблюдая за ней.

— Нет.

Осень всхлипнула, повернулась и принялась собирать вещи.

— Что за глупость? — прорычал Эй. — Я тебя не гоню. Эту комнату я создал для тебя.

— Не нужно. Я больше не ребёнок. И сама о себе позабочусь. Не всё же мне пользоваться твоей добротой. Надо самой и… И вообще.

Он наблюдал, как она складывает одежду. Её было очень мало: одно платье, три мужских комплекта. А вот книг оказалось очень много.

— Как ты это собираешься тащить? — почти дружелюбно поинтересовался он.

— По очереди.

— Не уходи, — вдруг попросил он.

Осень не ответила. Стиснула губы и продолжила перевязывать тонкой бечёвкой стопки толстых книг. Эй подошёл со спины, обнял и прижал к себе.

— Не уходи, — повторил растеряно, — пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть… Хотел, но…

— Не уйду. Если скажешь, что случилось. В чём дело?

Она повернулась и обиженно посмотрела в его глаза. Сейчас Эй казался почти мальчишкой, и на его лице читались и отчаяние, и страх и растерянность.

— Ты боишься? — догадалась Осень. — Но что произошло.

Он отвёл глаза, облизнул губы.

— Ты стала взрослой, — прошептал с отчаянием. — Ты перестала быть ребёнком.

— И что? Я не понимаю… Мы же так и хотели…

— Ты. Ты хотела. А я — нет. Но я и не возражал… Идиот. Надо было.

— Эй, — Осень испугалась, положила руки на его плечи, — какая разница? Это всё равно я.

Пёс покачал головой, а затем, решившись посмотрел ей в глаза:

— Пока ты была ребёнком, я не мог причинить тебе зла.

— И сейчас не можешь — я же твой маяк, — рассмеялась она.

Но он оставался серьёзен.

— Могу, — выдохнул хрипло. — И сейчас нет того, что могло бы меня сдержать. Не мешай мне держаться от тебя подальше, пожалуйста.

Прижал её к себе, зарылся в волосы, и Осень вдруг услышала, что его сердце бьётся с безумной быстротой.

— Не обижайся, — шептал он, прижимая всё сильнее и сильнее, — не уходи. Я… не хочу, чтобы ты уходила, но… Я не хочу тебя обидеть. Осень, я… Давай отмотаем время обратно?

— Как это?

— Просто прыгаешь в любой другой мир. Запускаешь время вспять. Мир молодеет, и ты тоже молодеешь. А потом меняешь мир. И вот тебе снова пятнадцать. Или семь. Или ты — бессмысленный младенец. Я не предлагаю тебе стать совсем маленькой… Не хочу, чтобы ты забыла меня, и всё, и вообще, но… Давай вернём твои пятнадцать лет? Пожалуйста.

— А я сохраню память? Я не забуду то, что узнала в университете?

— Нет. Если не откатить твой возраст до грудничка, то — нет. Не забудешь.

— Эй, — прошептала Осень, взяла его лицо в ладони и всмотрелась в посветлевшие от страха глаза, — послушай… Я тебя люблю.

Она закрыла глаза и коснулась его напряжённых губ, поцеловала нежно-нежно. Почувствовала, что он весь дрожит, словно загнанный зверь. Эй молча вытерпел её ласку, а, когда она отстранилась, беспомощно посмотрел на неё:

— Нет.

— Что — «нет»? Я же вижу, что и ты меня любишь. Не обманывай меня, пожалуйста.

— Люблю, — неловко выговорил он, звуки словно продирались через губы. — А ещё я тебя хочу. И теперь нет ничего, что мне мешало бы. Понимаешь?

— Да. Но разве это плохо?

— Ужасно, — он аккуратно отодвинул её, снял со своих плеч её руки и выскользнул в сторону. — Не мучай меня.

Осень недоверчиво рассмеялась:

— Эй, ты же не… Ну у тебя же были девушки, а ты ведёшь себя, как…

— Были, — выдохнул Эй. — Поэтому я знаю, чем это заканчивается. Осень, я не хочу тебя хотеть. Давай отмотаем время?

— Мы можем просто не спать, если тебе…

Его губы судорожно дёрнулись. Эй снова стиснул кулаки, и на лбу вдруг проступила голубоватая вена.

— Рано или поздно я сорвусь, Осень. Рано или поздно моё желание станет сильнее моего нежелания. Я — зверь. Я — тьма. Я — зло.

Она замерла. А потом шагнула назад и убрала руки за спину.

— Хорошо, — прошептала, а на глазах выступили слёзы. — Хорошо, если ты так хочешь…

— Хочу.

Дезирэ обернулся волком, перемахнул комнату и запрыгнул в зеркало.

По пути мне пришлось заехать в небольшой уютный городок и купить мужскую одежду. И всё же дворец, в котором когда-то жили брат с сестрой, я увидела ещё до заката. Над его башнями реяли королевские флаги. Вот и чудненько. Я спрыгнула с коня, привязала его к кусту. Сгребла сухие опавшие листья на пригорок в небольшой рощице. Рухнула и провалилась в сон: возвращаться до того, как Арман обретёт человеческий облик, просто не имело смысла.

И мне снова приснилась девочка Кэт.

На этот раз мы пересекали высокие горы, ветер дул в лицо и набивал шатры снегом с вершин. Часть ребят не выдержала и вернулась обратно. Часть погибла от голода и холода. Но Этьен упрямо продвигался вперёд, не обращая внимания на то, что его ноги кровоточат, что кожа потрескалась, что…

На одном из привалов обнаружилось, что Жак бредит и горит в пламени лихорадки. И всё же Этьен не останавливался. Он был одержим идеей дойти до моря. Он твердил, что это испытание — последнее перед великим чудом. И чем быстрее мы пройдём горы, тем скорее станет тепло.

И мы шли за ним. Несли Жака и других больных и умирающих на сложенных шатрах, как на носилках. Хоронили умерших и верили, что это — очищение грехов. Гуго сочинял баллады, а Кармен, которой не было и четырнадцати, теперь казалась высохшей старухой: её лицо похудело, потемнело, нос заострился, веки провалились. И я, наверное, тоже выглядела так. Не знаю. Зеркальце, которое мне подарил Вальжан, я забыла где-то на очередном привале.

С каждым днём нас становилось всё меньше. По ночам я слышала сквозь сонную лихорадку, как Этьен плачет. Мы понимали: надо дойти. Испытание тяжко, но впереди нас ждёт море. И тепло. И фрукты. И, когда мы придём, волны расступятся перед нами, а ангелы спустятся с небес и воспоют на трубах. И там, где плещется неведомое нам море, нас встретит Он в сияющих белых одеждах. И сразу на земле наступит рай.

Этьен говорил, что те, кто травят нас собаками и швыряют в нас камнями, непременно покаются, и добрый Бог их простит. Но я надеялась, что нет. Пусть их вместе с сарацинами поглотит земля! Пусть они вечно горят в аду. Потому что Жак Кривой умер из-за укуса собаки. И Гуго, и Жанна, и Николя, и… Раны гноились, и хватало двух-трёх дней, чтобы покусанный умирал, так и не придя в себя. Может ещё и потому, что мы были так голодны!

После смерти Жака забота о его сестре — крошке Эллен — легла на мои руки. И мне приходилось отвечать на её нытьё, и вообще… Ненавижу детей! Особенно, когда ты и так падаешь с ног, но приходится тащить на спине тяжёлую тушку, а та ещё и хнычет, что хочет есть. А кто не хочет?

Хорошо хоть по вечерам у костра Этьен рассказывал сказки. Про всяких волшебников, добрых фей, злых ведьм, про сироток, которых бросали родители, но те, победив всякие ужасы, становились принцами или принцессами. Эти сказки заставляли забыть хотя бы на время о кровавых мозолях, обмороженных лицах и ногах, и о желудках, стонущих от голода.

Я проснулась в слезах от собственного шёпота:

— Поворачивайте, возвращайтесь домой…

Кто-то гладил мои волосы. Моя голова лежала на чьих-то коленях.

— Шиповничек, — прошептал Арман, — что тебе снилось? Ты так плакала! Но я боялся тебя разбудить.

— Меня мучают кошмары.

Я поднялась, радуясь, что мужчина нашёл одежду самостоятельно. Подошла к лошади, обернулась к нему:

— Поехали?

Он подошёл и обнял меня. По-дружески, тепло и крепко. И мне стало ещё хуже. Вот и как после всего сказать ему, что я больше не его невеста? Что я его променяла на короля? И что станет с Арманом, когда он об этом узнает? Подло с моей стороны? Да. Вот только… Одно дело — спать с договорным мужем, когда ты холодна к нему, а он — к тебе, и ваши отношения — формальны с обеих сторон, рожать ему наследников, заранее согласовывая даты близости, а другое — ложиться холодной в постель к мужчине, который страстно жаждет обладать тобой и твоим сердцем, и вспоминать другие руки и другие губы, пока муж ласкает твоё тело. Так что, всё к лучшему.

Арман сел в седло, я — позади. Обхватила его пояс руками, прижалась щекой к спине.

Мне казалось, я умерла. Сердце молчало. Я будто стала старой-старой, совсем древней бессмысленной старухой. Хотела ли я стать королевой? Нет. Наверное. Мне было всё равно. Но без моей помощи Илиана снова заключит Анри в темницу. И потом…

Если я стану королевой, то смогу объединить три королевства, а, значит, войны закончатся. Я поставлю Осень своим главным советником. Мы сделаем то, что она хотела: законы, госпитали, даже школы. Может быть, я даже смогу отменить казни и пытки. Если удастся. Стану ли я доброй королевой? Нет. Я не добра. Во мне не было любви к другим людям. Не было даже жалости к ним. Но… какая разница? Кому какое дело до моего сердца, если их жизнь наладится? Ведь и не добрый человек может делать добро? Или нет?

Я никак не могла понять, чего хочу сама. Словно гналась за тенью, и никак не могла её догнать, и не было времени остановиться и подумать зачем и куда я бегу, чего хочу. Хочу быть с Румпелем. Но он выбрал не меня. Хочу просто жить, но теперь, когда я перешла дорогу Илиане…

Окна дворца светились в темноте ночи, двор запруживали кони, ослы, люди, повозки. Кажется, Эрталия радовалась возвращению своего короля, под руку которого сейчас стекались все недовольные правлением королевы-ведьмы. И, очевидно, таких было немало. Пока мы пересекали двор, я увидела множество лиц: простых и сложных, усталых, бородатых, гладко выбритых. Некоторые приехали целыми семьями, и дети, те, что не прятались под юбки матерей, весело гонялись друг за дружкой, смеясь и повизгивая среди толпы. О них спотыкались, и ругали, порой крепко, но в основном никто не обращал на ребят внимания. А мне сразу вспомнился Эртик. Наверное, принц многое бы отдал, чтобы сейчас бегать с этими детьми. Сердце заныло. Оказывается, оно ещё живо.

Когда мы поднялись по ступенькам к высоким входным дверям, четверо гвардейцев скрестили перед нами алебарды. Я едва не шарахнула по ним магией с досады, но вовремя спохватилась: всё правильно, молодцы, ребята.

— Маркиз Арман де Карабас с невестой, доложите Его величеству, — официально представился Арман.

С невестой… Как бы, да. Вопрос только чьей.

Вскоре вышел слуга, и нас провели в кабинет. А я шла и думала, что будет дальше. Румпель сделал свой выбор. Между мной и Илианой он выбрал Илиану, но… Я уже не злилась на него. Было просто пусто. Без него всё было пусто.

Как я так влипла? Когда? Мы ведь виделись совсем недолго…

Слуги распахивали перед нами двери, вельможи, поторопившиеся перекинуться на сторону освобождённого короля и заполнившие коридоры и анфилады комнат, перешёптывались, а я всё вспоминала нашу первую встречу в библиотеке, когда Румпель принял меня за другую. А я…

Это очень странно, но тогда, там, у меня не было чувства, что передо мной — чужой человек. Нет. Наоборот. Я как будто знала его всю жизнь. И дело вовсе не в пороке фей — тяготении к мужским объятьям. Совсем не в этом. Потому что… сразу после этой встречи я от него избавилась. Я перестала чувствовать влечение ко всем симпатяжкам королевства разом.

Как такое возможно?

Когда мы вошли в распахнутые двери кабинета, король Анри сидел за длинным столом из вишни, сложив на него руки, и смотрел на нас. В кресле справа от него уютно устроилась Кара в нарядном зелёном платье, очевидно, взятом из гардероба несчастной Игрейны.

— Ваше Величество, — я присела в реверансе, — приветствую вас на свободе.

— Благодарю. Рад, что вы нас догнали. Маркиз де Карабас, мне рассказали, что Илиана отменила вашу свадьбу?

— О, это такие пустяки, — улыбнулся Арман.

Я лёгким взмахом пальца магически закрыла дверь. Король напрягся. Ещё бы. Прошлое общение с магией ему стоило не только короны. Я прошла и встала, опершись о стол:

— Давайте говорить откровенно, мой король?

Он не сразу принял такое вольное обращение. Да, мы были наедине, и всё же… Монарх нахмурил густые чёрные брови. Кара с любопытством покосилась на меня.

— Я вам не представилась, помнится. Так вот, моё имя — Шиповничек, я была принцессой и единственной дочерью короля Леона сто лет назад, а потом злая ведьма прокляла меня, заставив заснуть на целый век.

— Принцесса Шиповничек? — Анри скривился, вспоминая.

Но, видимо, он плохо учил уроки.

— Почти сто лет назад, — заметил Арман. — Точнее говоря, семьдесят два года назад.

— Что? — переспросила я.

И вдруг вспомнила вопрос Румпеля: «кто тебя разбудил?». Но ведь проклятье должно было продлиться ровно сто лет… Значит, Дезирэ — не тот, кто должен был меня разбудить? Получается, так. Но тогда как он смог? «Их силы невероятны и не знают предела», — снова прозвучал в ушах голос Румпеля. Положим… Но — зачем?

Арман принялся рассказывать королю-невежде о временах, когда три королевства были единым целым, о моём отце, о проклятье и о том, как они дошли до жизни такой, а я попыталась собрать все сведения, что я знаю, чтобы найти ответ на главный вопрос: зачем всё это Дезирэ?

«Я уеду на пять дней…». А дальше — гнусные угрозы и отвратительные намёки. Зачем? Он не был настолько глуп, чтобы не понимать: я постараюсь бежать. Любая бы убежала. Зачем же предупреждать, что у меня для побега будет целых пять дней? И потом… охота… Я вспомнила волка на скале. Да он же… Он просто играл! Мне тогда было так страшно, что я не поняла этого, но… с могуществом-то Пса бездны и не догнать нас! С тем, как он перемахнул пропасть одним прыжком! Дезирэ забавлялся, или…

Или гнал нас туда, куда хотел?

У меня подкосились ноги, и я опустилась в кресло. То есть… Получается, Дезирэ спровоцировал мой побег, верно? И тогда тот факт, что Арман по ночам стал превращаться в человека… О-о-о… Это тоже дело рук Дезирэ! Ведь мне одной было бы не убежать — я не знала дороги. И — некуда.

Голова кружилась от избытка мыслей.

А ещё: ведь он наверняка знал о нашем сходстве с Илианой. Нет, в этом нельзя было быть уверенной точно, но, когда кони свернули по направлению к Родопсии, волк появился именно справа, из-за чего они изменили направление. Дезирэ гнал нас в Монфорию! И… я не поверю, что он делал это случайно, и что…

Он хотел свергнуть моими руками Илиану? Он хотел, чтобы я освободила Анри?

«Помоги мне, пожалуйста. Помоги мне разобраться», — прошептал мне Румпельштильцхен. Разобраться в чём? Ужаленная любовью, пылающая гневом и желанием, в тот момент я не задумалась о его словах. Я решила, что он просит меня помочь ему разобраться в чувствах, но… Нет. Румпель не принимал решение, кого из женщин выберет. Это решение у него уже было, он не колебался. А, значит, разбираться он хотел в чём-то ином.

И ему нужно было имя Дезирэ.

А, значит, я снова возвращаюсь к вопросу: зачем всё это Дезирэ? Пёс бездны, тьма и зло, и… «Война, — вдруг поняла я, — кровь. Ему нужно, чтобы Эрталия утонула в крови. С моей помощью». И другими глазами посмотрела на Анри.

— Всё это ужасно интересно, — протянул король скучающе, — но… Я правильно понимаю, что вы потому и схожи с моей неверной женой, что вы — какая-то там наша прабабка?

— У меня не было детей, — процедила я, — я не была замужем.

Он с куда большим любопытством оглядел меня. Нет уж, милый, для развлечений тебе хватит Кары.

— А ещё вы — не мой потомок. Вы потомок Анрио Дютора, главного ловчего моего отца. Но спасибо, что перешли к главному. Итак, законная наследница всех трёх королевств — Эрталии, Монфории и Родопсии — я.

— Это ещё доказать надо…

— Я докажу, — я почувствовала, как брезгливо скривились мои губы. — Ведь я — тринадцатая фея. Вы не забыли об этом?

Вскинув руку, я воплотила над ней сияющую корону из золотистого света. Анри поперхнулся.

— Красиво, да?

— И что вы хотите? — насупился король.

— Хочу мир. Хочу, чтобы мои подданные не убивали друг друга в дурацкой междоусобице. Чтобы развивали ремёсла, науку и культуру. Строили дороги и торговали.

Ты просчитался, Дезирэ! Я не стану устраивать кровавую заваруху.

— Какие замечательные идеи, — едко заметил коронованный парень и хмыкнул.

— Анри, я могу выбрать любого короля. Например, короля Андриана Родопсийского. Но я выбираю вас. Я стану королевой трёх королевств, а вы — моим супругом и по совместительству королём-вассалом Эрталии.

Воцарилась мёртвая тишина. Потрясены были все: Анри, Кара, Арман… Последний, наверное, даже больше других. Он даже поперхнулся и закашлялся.

— И зачем мне это нужно?

— Затем, что тяжело тягаться с человеком, наделённом магией.

— Ну, своя фея у меня есть, — Арман обернулся к Каре.

Наши взгляды с бывшей служанкой встретились. Её был до крайности задумчив. Ещё бы! Она давала клятву не причинять мне зла и не делать, не говорить того, что причинило бы мне вред. Сложновато будет это совместить с войной против меня. Чёрные глаза блеснули укоризной. Очевидно, девица уже примеривала корону.

— Мы с Карой почти сёстры, — мурлыкнула я. — Она никогда не согласится выступить против меня.

— Да, мы — друзья, — таким же милым голоском прощебетала моя закадычная подруга.

— Я подумала, что оставлю королей и в Эрталии, и в Родопсии. Королём Эрталии станете вы, королём Родопсии останется Андриан. Женится на Каре, и мы станем чаще встречаться…

— Он женат, — сухо отозвался Арман, про которого все забыли.

— Дело поправимое, — усмехнулась я.

Нет, я не хотела зла неизвестной мне женщине. И не собиралась насильно женить Андриана на Каре, но… сейчас мне нужна была её поддержка. Боюсь, что против могущественной Илианы я одна не выстою.

Анри побарабанил пальцами по столу. Я тепло улыбнулась мальчишке:

— Мой король, я понимаю, что вам не очень улыбается связать свою судьбу с женщиной, которая внешне так похожа на ту, которую вы ненавидите. Но это подобие послужит нам на руку. Мой план такой: мы пригласим Илиану на переговоры, и убьём её. А потом я просто сделаю вид, что я — это она. Народу объявим, что мы помирились. Да, согласна, это злодейство, но лучше умереть ей одной, чем тысячам ни в чём не повинных людей. Этой заменой мы избежим междоусобной войны. А дальше… я не стану возражать против ваших развлечений. Вы будете жить в своём королевстве, я — в своём.

И — увы — Румпеля со мной не будет. Но это неважно. Сейчас — неважно.

— Я уже наразвлекался, — прошипел мрачно Анри.

— Если вы встретите достойную и добрую женщину, вы сможете сделать её официальной фавориткой. В конце концов, мы взрослые и разумные люди, а брак — лишь пустая формальность.

И я не хочу ложиться в твою постель.

— Увы, — вдруг погрустнело Величество. — Я уже встретил её. Хорошо, моя милая спасительница, я согласен. Но с одним условием. Кроме всего того, что вы перечислили.

«Вы не должны ни от кого рожать детей, кроме меня» — сейчас скажет. Я хмыкнула. Да и ладно. Моё сердце разбито вдребезги. Не хочу больше никаких любовных отношений. Хочу мира во всём мире, хочу… Эртика. Хочу, чтобы Дезирэ сдох. И потом, у меня уже есть сын.

— С каким же, мой король?

— Вы вернёте её к жизни.

Анри встал, прошёл к камину, снял с него мраморную статуэтку и поставил передо мной на стол. Слишком знакомую мне статуэтку. Голубые глаза короля потемнели, синева на гладко выбритом подбородке словно подчёркивала их яркость. Я помедлила несколько минут прежде, чем ответить:

— Хорошо. Но я сделаю это после того, как мы воплотим мой план в жизнь, вы официально признаете меня супругой и объявите о нашем примирении. Мне нужен залог вашей лояльности. И ещё… ваш гнев на Илиану не коснётся Бертрана, её сына.

Анри удивился. Презрительно сморщил губы, вскинул густые брови:

— Вам то какое дело до ублюдка?

— Вы забыли: я — буду Илианой. Значит, Бертран станет моим сыном. Однажды он уже перепутал меня со своей мамой, надеюсь, ошибётся снова, тем самым публично подтвердив, что я — это она. Было бы странно, если бы я согласилась, чтобы моего сына как-то принизили, обидели или забрали у меня.

— Ну хорошо, от мальца всегда можно будет избавиться потом, — осклабился Анри.

Я чуть не шарахнула по нему молнией, но затем напомнила себе, что король даже не знаком с мальчиком. С чего бы обманутому мужу любить сына своей жены? Эртик, никогда, никогда ты не узнаешь, кто убил твою мать! Я стиснула пальцами столешницу и добавила, как могла спокойнее:

— А ещё Бертран будет жить со мной.

— Как скажете.

— Тогда напишите супруге письмо, предложите мир. Напишите, что не хотите войны. Что раскаивайтесь в том, что её обижали раньше.

— С чего вы решили, что я её обижал?

Его красивые глаза в оправе густых черных ресниц были полны недоумения. Я пожала плечами:

— А с чего иначе жена восстала против любезного супруга? А теперь, мой король, разрешите мне идти в опочивальню. Я очень устала. Обсудим план завтра?

— Дозволяю, — равнодушно согласился он.

Выходя, я потянула Армана за рукав. Тот повиновался. Мы вдвоём прошли коридор, свернули на чёрную лестницу. Здесь никого не было. Я остановилась, обернулась и заглянула в его потемневшее лицо.

— Простите меня, — прошептала искренне. — Простите, что я невольно обманула вас. Я…

— Отчего ж невольно? — он вдруг выдернул руку из моей руки и попятился, глядя на меня едва ли не с ненавистью. — Вы умело использовали мои чувства, моя королева. Сначала для того, чтобы сбежать из Монфории, затем — чтобы попасть в королевский замок. А я, идиот, не понимал, почему вы так охладели ко мне! А у вас просто поменялись планы.

Он поклонился, бросил на меня презрительный взгляд, круто развернулся и… убежал. А я опустилась на ступеньки и схватилась за голову.

Румпель выбрал не меня. Мне придётся убить Илиану, хотя я уже расхотела причинять ему такую боль. Я предала любовь мужчины, искренне меня любившего. Но… могу ли я иначе? Могу ли я просто взять и уйти, оставив их всех?

Что будет, если я уйду?

Междоусобная война и тысячи погибших с обеих сторон. А когда страну погрязнет в междоусобицах, соседние короли непременно этим пользуются. Я вспомнила истощённых родопсийцев, выжженные, вытоптанные поля и детей, безразлично наблюдавших, как мы подъезжаем к Старому городу.

Это — мой народ. Я — их королева.

Я вынула из кармана то зеркальце, которое мне отдала Осень. Открыла. Если хочешь меня сожрать — сделай это сейчас, когда мне так больно и плохо.

— Зачем тебе всё это было нужно, Дезирэ? — прошептала, надеясь, что он услышит.

Дезирэ мчался по отрогам гор. Он преследовал косулю, в венах бурлило счастье охоты. Запах адреналина и кортизола добычи, всё усиливающийся, дурманил его острый нюх. Волк специально не использовал свои сверхспособности: так всё закончилось бы слишком быстро. Он перепрыгивал через камни, втягивал ноздрями ночной воздух и был совершенно счастлив.

Азарт погони притуплял страхи и сомнения, с некоторых пор раздиравшие душу Пса бездны.

Выскочив на утёс, на котором, тяжело дыша и склонив навстречу зверю забавные рожки, замерла тонконогая добыча, Дезирэ распахнул пасть, высунул язык, переводя дыхание и охлаждая тело. Он почти любил её. Той нежностью хищника, которая охватывает победителя, вонзающего клыки в тёплую плоть.

— Жа-а-ак, — вдруг повеяло тихо из бездны.

Волк вздрогнул, шерсть встала дыбом. Облизнулся и щёлкнул зубами. Косуля, едва ли не зажмурившись, прыгнула. Проскочила мимо и на последнем дыхании бросилась прочь. Дезирэ не стал её преследовать. Подошёл к пропасти, парившей холодным туманом.

— Говори, — прорычал хрипло.

— Ты посерел, Жак, — прозвучало эхо. — Где твоя тьма?

Волк обернулся светловолосым парнем. Замер, пытаясь выровнять дыхание и справиться с подкатывающей паникой.

— С чего бы? — процедил, по-собачьи вздёрнув верхнюю губу и оскалившись.

— Ты стал жалеть. Ты знаешь, что это значит.

Дезирэ медленно обернулся к говорившему. На скале позади него сидела Осень. Ветер развевал лунные волосы, и они медленно реяли вокруг полупрозрачной головы. Почти Осень: совсем детское личико — ей было лет семь, не больше — застыло холодной маской.

— Ага. Я вот прям старый добрый Волк. Весь такой жалостливый: пожалею, а потом догоню и снова пожалею.

— Ты лжёшь, — заметила лже-Осень.

Эй рассмеялся, оседлал камень, задрал подбородок и презрительно посмотрел на исчадие тьмы. Где-то там внизу, в ночной тьме, спал Старый город. И в чердачной каморке настоящая Осень тихо сопела, обхватив подушку руками и ногами. Но об этом лучше не думать.

— Есть конкретика — говори. Нет — проваливай.

Прозвучало дерзко и нахально, но лучше так, чем умолять или оправдываться.

— Девочка. Ты её бережёшь.

Ему захотелось взвиться и впиться клыками в лживый образ на скале. Но Дезирэ лишь скривил губы и фыркнул:

— Чушь. И ты это знаешь. Во-первых, она — мой маяк. Во-вторых, чистая душа.

И зевнул широко и откровенно.

— Ты ей служишь. Ты её щадишь.

— Да? — он вскинул бровь. — Положим. И что?

— Она останется твоим маяком, даже если ты заточишь её в сырое подземелье с пауками. Вовсе незачем было создавать для неё кровать и таскать книги из Первомира. А чистая душа… Она спасла Волка бездны. Встала на сторону зла.

Было жутко и странно видеть это застывшее выражение и мёртвые глаза на почти родном лице. Дезирэ внезапно почувствовал, что замёрз. Но Псы бездны не мёрзнут. Нигде, кроме самой бездны. Тьма приближалась, готовая его поглотить.

Осень соскользнула со скалы и поплыла к нему. Эй с трудом удержался от желания отпрянуть и броситься бежать. Понимал: бесполезно. Лишь порадовался про себя, что в человеческом теле не способен прижать уши к голове и поджать хвост, выдавая панический страх. Выдохнув, расставил ноги пошире, засунул руки в карманы штанов. Пожал плечами:

— Развлекаюсь, как могу. В чём проблема? Мне не нужно, чтобы мой маяк сдох от тоски или ужаса.

— Заключи её в зазеркалье.

Дезирэ сделал вид, что задумался. Лже-Осень коснулась его щеки ледяной рукой:

— Тьма недовольна, Жак. Тьма чувствует предательство. Вспомни свою клятву. Докажи, что бездна ошибается.

— Как? Заточить маяк в подвал с крысами?

— Нет. Просто возьми её. Не отказывай девушке. Ведь она уже взрослая. Больше нет твоей клятвы. Сделай это, верни в сердце тьму.

— Она — мой маяк, — прорычал Дезирэ, оскалившись и снова став волком. Наполовину.

— Она останется живой: в зазеркалье смерти нет. Я сказал, а ты услышал, малютка-Жак. Будь хорошим волчонком, верни в душу тьму. Слишком там посветлело.

Волк встряхнулся и снова стал парнем, наклонил голову набок и улыбнулся весело:

— А если нет?

— Тьма поглотит тебя. И тогда Псом бездны для этого мира стану я. Можешь и отказаться. Я давно не губил миров, а этот — ничем не хуже прочих.

Призрак коснулся мёртвыми губами его щеки и испарился. Дезирэ оглянулся и посмотрел на обглоданную ночью луну. Ему было плевать на мир. Погибнет так погибнет. Плевать, что будет с этими людишками, но… Осень. Она ведь останется среди них.

И вдруг расслышал тихое, словно дуновение ветра: «Зачем тебе всё это было нужно, Дезирэ?»

Море оказалось бесконечно тёплым, сияющим, добрым, как любимый пёс. Оно лизало подошвы ног, ласкалось и играло с нами. А вот те, кто жил на его берегу, добрыми не были. В Марсель нас не пустили, заявив, что бродяг, крадущих детей, не потерпят.

Нас было не так уж много, тех, которые дошли. И с каждым днём становилось всё меньше. Видя, что море не расступается, ребята разочаровывались. Те, кто прошёл с нами так много, молча разворачивались и уходили куда глаза глядят. Этьен бледнел и мрачнел, забирался высоко в прибрежные скалы и там молился или играл на дудочке. Но с каждым днём молитвы его становились короче, а вскоре я слышала почти весь день лишь грустную мелодию свирели.

Выздоровевший Жак злился, задирал всех вокруг, ходил, сунув кулаки в карманы штанов и стал совершенно невыносимым. Лучше бы помер в горах, честное слово. А Кармен наоборот ожила и снова её загорелая кожа зазолотилась. Подруга танцевала по кабакам и расцветала с каждым новым кавалером. Очень быстро её юбка стала красочной и нарядной, в волосах становилось всё больше разноцветных ленточек, а на шее — бус.

— Кэт, зря ты сохнешь по нему, — смеялась она надо мной. — Зачем тебе этот скучный сухарь, если в мире столько весёлых и добрых парней?

А я просто ждала. Когда Этьен поймёт, что всё закончено. Когда перестанет смотреть в небо и посмотрит на меня. Пречистая Дева, конечно, добра и прекрасна, но она — где-то там, а я — рядом, тут. Ведь лучше же тот, кто тут, чем тот, кто там, разве нет?

Я бродила по дюнам, и море облизывало мои босые ноги. Жалоба дудочки разрывала сердце. Если бы я была Богом, давно бы послала ему своих ангелов. Но Бог молчал.

Вечером, когда мрачный Этьен сел к нашему костру, а Жак протянул ему рыбу, запечённую в углях, Кармен вдруг не выдержала:

— Ну и как? Оно стоило того, пастушок? Вот этот весь поход, и смерти… Где твоё чудо? И ангелы, и…

— Заткнись, — прошипела я, а Жак швырнул к неё галькой.

Кармен схватила мальчишку, встряхнула. Я тоже вскочила и вырвала ребёнка из её рук.

— Перестань! — зашептала горячо. — Этьен не виноват, что Бог молчит. Этьен-то не молчит, это не он виноват.

— Было весело, — хмыкнул Жак.

Мне захотелось как следует врезать ему. Давно ли умирал? Мы говорили шёпотом, потому что Эллен уже уснула.

— Кармен права, — вдруг устало заметил Этьен.

Он сидел, положив подбородок на колени и обхватив их руками. В травяных глазах мерцали отсветы углей. И от всей его фигуры веяло таким отчаянием, такой сломленностью, что мне стало не по себе.

— Ничего не права!

— Все эти смерти на мне. Я один во всём виноват.

— Не ты, а Бог. Ведь ты лишь исполнял Его веление и…

— С чего я вообще взял, что со мной говорил Он? Если бы это было от Него, то море расступилось бы.

Этьен говорил совсем тихо, но мне казалось, что с каждым его словом падают горы и мир рушится. Я бросилась к другу, схватила за плечи:

— Не смей! Не надо! Ты ни в чём не виноват…

— Это дура Кармен так сказала, — вмешался и Жак, ковыряя пальцами ноги песок. — И вообще, зачем ты взял всех этих девок с собой? Это всё из-за них…

Я обернулась, размахнулась, чтобы влепить наглому мальчишке затрещину, но Этьен перехватил мою руку. Я и не заметила, как он вскочил, поняла, лишь почувствовав его дыхание сзади на шее, а пальцы на запястье.

— Кармен права, — обречённо повторил Этьен. — Бог молчит. Завтра мы возвращаемся домой.

Он обнял меня со спины и положил голову мне на плечо. Наклонился, видимо. За это лето друг резко вырос и сейчас был выше меня.

— Не злись, — прошептал мне тихо. — Ты настоящий друг, Кэт. Но если хочешь злиться — злись только на меня.

А я уже и не сердилась. Сердце прыгало чижиком и щебетало где-то внутри. Мы возвращаемся домой! Всё позади. И… и Этьен меня обнял…

Но завтра всё изменилось.

Их было двое. Разодетые в шёлк и бархат, они смотрели на нас с каким-то мерзким сладеньким выражением. Пузатые. Самодовольные. Блистающие золотыми цепями и драгоценными перстнями.

— Бог явился и повелел нам помочь своему воинству, — говорил один из них с сильным, неприятным акцентом.

— Марсель всегда был верным сыном церкви, — тараторил второй, размахивая руками. — Два корабля. Два корабля отвезут служителей Христа через море.

Я с отчаянием посмотрела в глаза друга:

— Но ты говорил, что море расступится! Должно было быть чудо, а не корабли! Корабли это… Это просто корабли. Какое в этом чудо?

Этьен колебался. Впервые я видела его таким нерешительным. Кармен отчаянно строила купцам глазки, а перепуганная Эллен забралась под мою юбку и затихла там, обняв потными липкими ручонками мои ноги. Жак ухмылялся как всегда и щурил весёлые карие глаза.

— Чудо в том, что Бог послал нас, — усмехнулся тот, которого звали сеньор Гуго. — Расступилось море сердец человеческих…

И я с ужасом увидела, как в любимых зелёных глазах вновь загорается свет надежды.

Почему мне настойчиво снится эта бедняга Кэт? Я не знала. Но уже понимала, что не просто так во снах передо мной разворачивается её жизнь. Открыв глаза, я посмотрела на свет солнца, озаривший потолок моей комнаты. Вставать не хотелось. Сейчас моё настроение как никогда совпадало с настроением героини моих снов. Я перевернулась набок, вытерла слёзы.

— Зачем он тебе? — прошептала грустно. — Кэт, зачем тебе этот фанатик Этьен, между Гробом и тобой выбирающий не тебя?

А потом прошла к зеркалу и всмотрелась в него. И снова вспомнила, что Дезирэ может видеть через зеркала. Как бы его обмануть. Что он там хочет? Войны? Как бы это использовать в своих целях?

Дверь открылась, и в комнату буквально вбежала Кара.

— Прибыл посол от королевы! — воскликнула она.

Я быстрым движением перевернула зеркало стеклом к стене.

— Помоги одеться. Живее.

С помощью магии мы смогли сделать это минут за пятнадцать, из которых десять ушло на создание причёски. Причёски, которая не будет видна никому из-за густой вуали.

В бальном зале Карабасов создали нечто вроде временного тронного зала. Анри уселся на лучшее из кресел, которое только смогли найти. Слуги задрапировали стену за ним. Мы разошлись по обе стороны и замерли, предвкушая зрелище. Король покосился на меня и усмехнулся.

Двери распахнулись, вошёл старик-герольд (тот самый Кот, который и устроил сыну мельника такое щедрое наследство), ударил жезлом о пол:

— Её Высочество, принцесса Эллен!

Не удержавшись, Анри присвистнул. Да уж, твоё Величество, воспитывать тебя и воспитывать. Но удивляться было чему: Илиана прислала гонцом свою родную сестру? То есть, королева настолько всерьёз восприняла наше предложение? Жаль, что не Румпеля. Впрочем… Румпель мог бы разгадать нашу задумку.

Эллен величественно вплыла в зал. Она выглядела так, словно только что вышла из гардеробной: ни пылинки, ни пятнышка, ни выбившейся из причёски волосинки, а между тем путь-то был неблизкий… «Магия», — поняла я. Да и вряд ли принцесса скакала верхом всю ночь. Ну или всё утро. А даже если и в карете — это мало что меняет.

— Приветствую вас, Ваше Величество, — она присела в реверансе. — Королева Илиана, сестра моя, шлёт тебе привет.

Начало доброе. Очевидно, Илиана готова к переговорам.

— Благодарю, — пропел Анри, внезапно поднялся и пошёл ей навстречу. — Приветствую тебя, о любезная сестра.

Не, ну переигрывать-то зачем?

Король подошёл и заключил принцессу в объятья. Может, по девкам соскучился? За пять-то лет… Так ведь Кара ж у него есть.

— Её Величество выражает глубочайшие сожаления за недоразумения, омрачившие ваши тёплые чувства друг к другу, — несколько запнувшись, продолжила Эллен.

— Какие пустяки, — широко и радостно улыбнулся Анри. — Супружеские размолвки у всех случаются. Не чрезмерно ли вы устали, Ваше Высочество, от дальнего пути?

Нет, ну так-то он прав: супружеские размолвки — дело такое…

— Благодарю, я…

— Мне очень жаль, что в своё время нам с Илианой не хватило мудрости обо всём договориться и решить наши маленькие разногласия. Но теперь я верю: всё уже позади.

— Её Величество предлагает встретиться на нейтральной территории и обсудить…

Анри беспечно махнул рукой, не выпуская девушку из объятий:

— Встретимся, конечно. О чём вопрос? Ну а раз мы обо всём договорились, то, музыку. Господа, по случаю разрешения давних разногласий и примирения — бал.

— Но… — пискнула ошалевшая Эллен.

Я бы тоже ошалела на её месте. В смысле: договорились?

— Вы же разрешите пригласить вас? — ещё шире улыбнулся Анри.

И стал вдруг таким обаяшкой, что, наверное, даже самая страшная и злая ведьма не смогла бы ему отказать. Откуда-то грянули скрипки и арфы: очевидно всё это было спланировано королём заранее. Что ж, в оригинальности дипломатии ему не откажешь…

Я протанцевала несколько кругов и вышла в сад.

На душе было тошно.

«Помоги мне, пожалуйста», — шёпот Румпеля. Я пошла по парку. Было холодно и зябко. Анри всё делает правильно, прикидываясь дурачком, счастливым уже только потому, что очутился на свободе. Но зачем флиртовать с собственной своячницей?

Я шла мимо кипарисов, похожих на бравых гвардейцев, ранящих пиками небо, и думала. Я стала искушением для Румпеля? Дезирэ хотел этого или нет? Но как можно было бы предсказать заранее, что я в него влюблюсь? Нет, невозможно. А тогда… тогда в чём был план Дезирэ?

Если Пёс знал, что мы с Румпелем вспыхнем и потянемся друг ко другу, то логично предположить: он хотел, чтобы мы с Илианой устроили войну. На кого из нас Дезирэ делал ставки — другой вопрос. Но вряд ли хотя бы одна из нас уступила бы другой сопернице… И я бы — не уступила. Никогда. Я вообще никому не отдаю своё, но…

Румпель выбрал не меня.

И почему-то для меня это было важно. И та боль в его глазах — тоже. Ему было больно, и при воспоминании об этом я начинала задыхаться и плакать. Не хочу. Чтобы он страдал — не хочу.

— Но при этом ты хочешь убить Илиану? — шепнул во мне какой-то странный голос. Вроде я, а вроде и… я так не говорю.

— Ну и что?

И ещё Эртик… Что он скажет, если однажды правда откроется, и котик узнает, что я убила его мать?

Под ногами шуршали листья, и я нарочно ходила так, чтобы как можно сильнее шуршать. Никогда не любила осень. Мне по душе буйство поздней весны, когда всё в цветах и… Но сейчас эта прозрачность и печаль совпадали с моим настроением…

— Что вы делаете? — вдруг услышала я тоненький женский голосок. Замерла, не двигаясь.

Алые кусты дерена ещё не облетели, как ни странно, и сейчас неплохо меня скрывали.

— Вот это, — жизнерадостно ответил голос Анри.

Послышалось шуршание, я раздвинула ветви и осторожно выглянула. Король, сбежавший с праздника, обнимал какую-то девицу. Ух ты ж… А ведь вроде ему Кара понравилась? Или Игрейна? Да, кажется, он даже хотел вернуть милую барышню из камня… Я тихонько хмыкнула. Отвернулась, чтобы уйти (шашни моего жениха, или даже — супруга, раз уж я буду вместо Илианы, меня не касаются), но вдруг услышала:

— Но моя сестра…

— К дьяволу твою сестру.

— Но как можно… Илиана…

То есть, Анри там с Эллен обжимается? Я притормозила. Нет, ну каков цинизм?

— Я не могу… вы… сестра…

— Мы с Илюшкой никогда не любили друг друга, и никогда не будем любить. Так уж получилось. Жить мирно сможем, но любовь… Это другое, ты же понимаешь.

— Но… ты — её муж.

Уже и на «ты»? Чудненько.

— И что?

Действительно: а что такого-то?

— Ваше Величество! — прошипела девушка и, судя по звукам, решительно отстранилась. — Вам и Илиане может и ничего, но я-то! Я тоже замуж хочу, и честь, и потом…

А я вдруг вспомнила слова Кары о феях. То есть, Эллен сейчас вроде бы и отказать не может? Ну, мужчина её хочет, а фея воспламеняется от мужского желания? И мне вдруг стало жаль эту девочку. Кажется, мы с ней были ровесницами. С другой стороны, вряд Анри охватила вот прям безудержная страсть. Думаю, он использует своё обаяние, чтобы лишить Илиану союзника. А, значит, не стоит вмешиваться. Я отвернулась и сделала шаг прочь. В конце концов, на войне все средства хороши.

— Я сам тебя выдам замуж, — пообещал Анри хрипло. — За кого-нибудь послушного и смирного. Как жаль, что я уже женат, крошка. Признаться, пять лет назад ты мне нравилась куда больше твоей сестры… Но… ты понимаешь: ты была совсем малюткой. А сейчас — такая красотка! Глаза — словно звёзды, в которых хочется утонуть…

Как можно утонуть в звёздах я не знала. Но, когда я уже почти удалилась, услышала отчаянное:

— Ваше величество… не надо… я… я люблю вас. Всегда любила, но…

И снова застыла. В принципе, ничего удивительного: младшие сёстры иногда влюбляются в мужей старших. Особенно, когда те — такие вот прям красавчики. Девочкам вообще свойственно в кого-то влюбляться. Но…

— И я, Элли, и я…

Её писк стих. Видимо, Анри прервал его поцелуем. А мне вдруг стало так мерзко на душе.

Король делал то, что должен был делать. Влюблённая Эллен, получившая к тому же залог любви и надежду, непременно станет действовать против сестры. Всё правильно, всё по плану, но…

Пречистая… мне вдруг стало жаль девчонку. Мне показалось, что это я там стою, меня обнимает Румпель и лжёт. Лжёт ради собственных целей, а я верю, потому как влюблённое сердце не верить не может.

И, не обдумав как следует, я развернулась и решительно зашагала к парочке.

— Ваше величество! Вот вы где! — воскликнула заранее, раньше, чем увидела их, а они — меня. — А к вам посол от Родопсийского короля.

Эллен, видимо, успела отпрыгнуть в сторону и сейчас стояла вся красная, тяжело дыша и судорожно расправляя смятый воротник. Анри сердито посмотрел на меня. Выражения моего лица он видеть не мог, ведь оно было скрыто вуалью. А вот я его — вполне отчётливо видела.

— Благодарю за беседу, Ваше величество. Не буду вам мешать, — выдохнула Эллен, присела в реверансе и почти бегом кинулась прочь.

— Как не вовремя! — проворчал Анри.

Он решительным шагом двинулся во дворец. Я поспешила за ним, проклиная себя на чём свет стоит.

— И что ему нужно?

— Я… я вас обманула. Посла нет. Я просто…

И как вот это объяснить? Под каким благовидным предлогом скрыть глупую жалостливость? Анри резко повернулся ко мне. Голубые глаза сверкнули досадой, гневом, а затем прищурились.

— Вы ревнуете? Уже? Мы же договорились вроде? Или нет?

Я сначала не поняла его, а потом аж поперхнулась. А других идей нет? Но в голове царил такой хаос, что придумать лучшую версию было просто невозможно. Не говорить же ему, что я разрушила такой прекрасный план, тонкую манипуляцию, коварную игру просто потому что пожалела врага? Непростительная глупость для королевы.

— Я… ах! — прошептала я, не зная, что ещё сказать. — Это неправда.

Чем больше что-то отрицаешь, тем сильнее тебе не верят. При этом ты вроде и не лжёшь.

Взгляд Анри стал заинтересованным. Ну точно кобель. Или нет? Ведь плести любовную интригу со мной ему тоже выгодно. Влюблённая жена — это тоже не только приятно, но и удобно. Анри шагнул ко мне, откинул вуаль и приподнял моё лицо за подбородок. Я закрыла глаза.

— Посмотрите на меня, — приказал он.

Я отрицательно покачала головой. Король рассмеялся. Довольно так, по-мужски. Я отдёрнула голову и отступила.

— Анри, мы — союзники. И не более того. Не заблу…

— Союзники, — бархатисто согласился он, — а ещё муж и жена. Почти. И рано или поздно нам предстоит зачать наследника. И, вероятно, не одного. На всякий случай… Так что…

Мужские руки сомкнулись на моей талии. Да что б тебя! Я моментально пожалела, что вмешалась.

— Вы ещё можете догнать вашу пассию, — прошипела, дрожа от ярости.

— Зачем? — нежно спросил Анри, привлекая меня к себе.

Ну так-то он прав: зачем? Если рядом не менее выгодное женское тело… Проблема в том, что для меня вот это конкретное мужское тело тоже выгодно. Но я — не хочу! И фейские инстинкты перестали работать. По-хорошему, мне бы ответить. По-хорошему, мне бы проверить, кто кого соблазнит. Анри мне нужен, но… Как же противно! Все эти похотливые взгляды и объятья. Я и не предполагала, что они так омерзительны, когда ты не испытываешь к человеку ничего…

Я решительно отстранилась:

— Возьмите себя в руки. Сначала дело, а всё остальное — потом. Сначала ваша супруга. Вы не думали, что Эллен может пожаловаться ей? Или вообще повести себя неадекватно, закатить сестре сцену ревности, например? Или начать умолять её пощадить вас? Или что-то ещё? Зачем так рисковать?

Вру, конечно. Эллен не настолько тупа, думаю. Не Игрейна. Не закатит, не начнёт: слишком хорошо знает сестру. Анри пожал плечами и усмехнулся.

— Вернёмся на бал? — предложил невинно.

Ну точно решил, что я просто смущена. Самодовольному красавчику, видимо, сложно даже представить, что кто-то из окружающих его женщин не мечтает с разгона прыгнуть в его постель. Я снова накинула вуаль:

— Вернёмся.

Котёнок умывался. Сначала левой лапкой в белом носочке, затем правой — целиком рыжей, до самой коричневой пяточки. Блики свечей играли на пушистой шёрстке. Бертран сидел напротив и внимательно наблюдал.

— Я никому не скажу, честно, — прошептал и поцеловал колечко на пальце в знак истинности своей клятвы.

Колечко тоже было волшебным: Эртик сам скрутил его из кусочка медной проволоки и наделил магическими силами, произнеся ужасные слова. Правда никак не мог понять: как их запустить. Ужасные слова принц почти не придумывал: они явились сами, как и положено волшебным заклинаниям, совершенно непонятные, а от того чрезвычайно сильные. Досадно было только, что Бертран никак не мог разобраться: как же колечко действует.

— Ну пожалуйста!

Котёнок дёрнул усиками и зевнул.

— Можешь остаться рыжим, если хочешь, — поторопился уступить Эртик. — Не обязательно становится вороным. Гнедой — это тоже красиво.

Зелёные сонные круглые глаза мигнули.

— Нет-нет, не засыпай! — вскрикнул принц в отчаянии.

План рушился. Такой безупречный, такой гениальный план! Но почему? Бертран задумался и вдруг понял: ну конечно! Ветер просто никогда их не видел. Он сгрёб котёнка, нежно прижал к своей груди и бросился во двор.

— Подожди, серчас покажу.

Мать уехала поздним вечером, и королевский замок без неё внезапно обезлюдел. Тем лучше. Бертран проскользнул в дверь конюшни. На улице шуршал дождь, тучи сгущали утренний сумрак, а в неосвещённом помещении и вообще было совершенно темно. Но лошади всё же почуяли мальчика, зафыркали, потянули к нему лупоглазые морды.

— Вот, смотри, вот таким. Но, есри хочешь, можешь не чернеть. Если тебе цвет твоей шерсти нравится борьше.

Бертран поднял котёнка, чтобы ему лучше был виден вороной: все же знают, что кошки видят в темноте. Но непослушный Ветер извернулся, вцепился в руку коготками и протестующе замяукал, а его глаза зажглись изумрудными фонариками. Принц расстроился: и что теперь делать? Котёнок так рвался из рук, что пришлось покинуть конюшни несолоно хлебавши.

— Вот дурачок, — принц погладил вздыбленную рыжую шерсть. — Ты испугарся? Я же не на съедение тебя отдавал. Я только хотел показать тебе коня Румпеля…

И вдруг сердце подскочило от новой идеи: а если мамы нет, а конь Румпеля в стойле, значит… Тёмный маг не поехал с мамой? Он здесь? Бертран облизнул разом пересохшие губы. Снова погладил котёнка:

— Я не сержусь. Ты, наверное, сришком маренький, чтобы превращаться самостоятельно, да? Знаешь, что мы сделаем: мы попросим Румпеля. Без мамы я его точно уговорю, обещаю. А ночью ты снова будешь котом. И будешь спать со мною. Здорово, да?

И воодушевлённый гениальной идеей Эртик неторопливо направился в замок, пиная встречные камушки. Вот теперь всё точно получится!

Эллен пила вино и плакала, сидя на террасе в одиночестве. Ближе к ночи зарядил дождь, и это так совпадало с её настроением! Очень сложно не ненавидеть весь мир, когда тот, в кого ты влюблена с детства, танцует на балу с другой, смеётся с другой и — она видела! — прижимает её к себе намного ближе, чем положено по этикету. Да ещё после… после…

Анри был её кузеном. Таким взрослым и таким… красивым. Вот это сочетание: тёмные волосы и голубые глаза — так пленяло! Однажды, ещё до того, как Анри стал мужем сестры, Илиана и Эллен повздорили, и старшая сломала любимую куклу младшей. Элли убежала рыдать на задний двор и случайно натолкнулась там на принца. Узнав её беду, мальчишка смастерил новую куклу, правда из сена. Отрезал кусок собственного атласного лазурного плаща, содрал золотые кружева, замотал в них куклу и вручил кузине.

— А Илиана вообще злюка, — рассмеялся, пожав плечами. — Отвратительная девчонка! Стану королём и отправлю её к драконам.

И девочка безнадёжно влюбилась.

А потом, в день свадьбы старшей сестры, держала её мантию, и слёзы капали и капали, портя тонкое кружево воротника.

Анри был всего на три года старше, но он быстро вырос, раздался в плечах, отрастил тёмные усы над губой и, ох, как он заразительно смеялся! В отличии от всегда мрачной королевы, король умел жить и наслаждаться жизнью. Рядом с ним всё словно обретало цвет. Всем было весело и радостно.

— Сестрёнка, а не выдать ли тебя замуж? Конечно, ты ещё юное создание, так ведь и Арман не стар.

— Я… я…

Пьяный Анри тогда вдруг ухватил её за уши, притянул голову и чмокнул в лоб.

— Будет здорово, — пообещал весело. — Он добрый парень. Ты точно будешь счастлива. А я, знаешь, хочу, чтобы ты была счастлива…

Эллен не решилась тогда сказать ему, что была бы счастлива совсем с другим мужчиной. Засмущалась, покраснела и не смогла отказать. А кто бы смог отказать ему? Особенно, когда на тебя смотрят такими сияющими глазами?

Но муж оказался вовсе не весёлым, а просто пьянью. Завалился в её спальню под утро первой брачной ночи, пробормотал что-то грязное и пошлое, рухнул на коврик и захрапел. И Эллен просидела до утра, глотая злые слёзы, а утром убежала жаловаться сестре. В тот день она ненавидела не только мужа, но и того, по чьей милости оказалась за мужем за таким… таким…

Илиана быстро нашла выход. Не то, чтобы вот прям совсем прекрасный, но обиженная Эллен не стала возражать. Ни против аннулирования своего брака, ни против заключения Анри под стражу. Пусть узнает, как ей было плохо!

А сейчас история повторялась. Анри снова поманил и снова поменял на другую.

Эллен вытерла слёзы. Потом вытерла новые.

— Ваше Высочество? Вы… что вы тут делаете?

Она не стала оборачиваться. Процедила зло и с вызовом:

— Пью. Не только же вам напиваться. Не мешайте.

— Даже не собирался.

Бывший муж сел рядом. Он был какой-то угрюмый, совсем не такой воодушевлённый, каким принцесса увидела его на лестнице. Она вдруг вспомнила широкую обнажённую грудь, узкую талию и русую полоску волос, спускавшихся под ремень штанов, и невольно покраснела.

— Позволите? — кивнул маркиз на бутыль вина.

Эллен пожала плечами. Арман налил ей и себе.

— За несчастную любовь!

— С чего вы взяли…

Она оглянулась на него. И вдруг подумала: «Какая ирония. Ведь у недомужа тоже голубые глаза». Волосы правда не тёмные, просто русые, но… Ох уж эти голубые глаза. Бывшие супруги стукнулись кубками и выпили.

— Вы были отвратительны, — горько заметила Эллен.

— Просто ужасен. Удивляюсь, как вы меня не прикончили прямо там, на коврике.

— Я не захватила на брачное ложе кинжал.

Маркиз пожал плечами:

— Могли бы воспользоваться моим.

— Я не подумала об этом.

— Ну, вас можно оправдать: вы были юны.

Эллен хлюпнула носом. Они сидели, смотрели как дождь подминает листву деревьев, безжалостно срывая яркие листья и бросая их на дорожки. Солнце наверняка взошло, вот только из-за низких, плотных туч его не было видно. Казалось, утро передумало наступать.

— Вы были омерзительны, — наконец с чувством выговорила Эллен и передёрнулась. — Я помню, как сидела и смотрела, как у вас изо рта капает слюна. И воняло от вас… отвратительно.

— А вы были маленькой и такой… Словно лягушонок.

— Что? — она возмущённо уставилась на него.

— Вам же ещё не было четырнадцати?

— Мне было тринадцать.

— Я всё равно бы вас не коснулся. Побоялся бы. Такая худенькая, совсем девочка. И глаза огромные и испуганные…

— Как вы можете помнить?

Арман пожал плечами. Они выпили ещё.

— Может, и стоило меня тронуть, — проворчала Эллен. — Тогда я бы была замужем сейчас. И, может быть, у нас бы были дети…

— Вы меня не любили. А, если бы я… ну… и возненавидели бы.

— Может быть. Но детей бы наверняка полюбила. А потом и их отца.

Они одновременно посмотрели друг на друга. Арман сглотнул. Коснулся её изящной кисти, лежавшей на столе. Девушка убрала руку. Мужчина вздохнул:

— Простите. Наверное, мне надо уйти и не мешать вам.

Он встал, поклонился, повернулся, чтобы идти, и услышал:

— Вы мне не мешаете. Останьтесь.

— Я вам не нравлюсь.

— Ну и что?

Арман проницательно взглянул на неё:

— Вы любите другого.

— Тем лучше.

Она встала, положила руку на его локоть, заглянула в глаза. Розовые губки дрожали.

— Другой любит другую. А меня никогда никто не полюбит! Неужели я так ужасна? Даже мой муж отказался со мной спать. А мой любимый предпочитает тонуть в других глазах. Арман, скажите честно: я уродлива? Что со мной не так?

— Вы прекрасны.

— Вы лжёте! Если бы я…

Мужчин обнял её и заткнул рот поцелуем. Потому что нет ничего глупее, чем спорить с женщиной, вообразившей себя несчастной и непривлекательной. Бокал выпал из рук Эллен, но оба не услышали, как разбился хрусталь.

Когда часы на городской ратуше ударили половину одиннадцатого, солнце всё же выглянуло из-за туч. Наспех пробежало лучами по дремлющим домам, побрызгалось в лужах, приласкало поникшие листья. А потом с любопытством заглянуло в комнату, где обнажённая принцесса обнимала обнажённого бывшего мужа, и её розовое мягкое тело казалось выточенным из лепестков райских цветов. Мужская рука на нём казалась грубой и словно вытесанной из дерева, и это сочетание было прекрасно, как и изящная ножка на мускулистом бедре.

Эллен проснулась от того, что что-то мерзкое, холодное коснулось её кожи. Открыла глаза и почти тотчас завизжала, спрыгнула с кровати. На постели сидела большая лягушка и смотрела на девушку выпученными золотистыми глазами. Принцесса зажмурилась, затрясла головой, снова открыла глаза. Мерзавка не исчезла.

— Арман! — в отчаянии крикнула девушка.

Ей никто не отозвался. А зелёное чудовище прыгнуло ближе. Принцесса попятилась.

— Арман! Спасите меня!

Тишина.

Сморщившись от отвращения, Эллен схватила скользкую лапку, размахнулась и вышвырнула тварь в окно. Плотно закрыла створки на всякий случай, тщательно вытерла руку. А потом задумалась.

— Арман? — позвала неуверенно.

Натянула батистовую камизу, прошла по комнатам отведённых ей покоев. Мужчины нигде не было. Куда ж он делся? Почему сбежал? И… и откуда в покоях — лягушка? Как она запрыгнула на второй-то этаж?

И вдруг девушка побледнела. Это ж очевидно! Маркиз просто воспользовался случаем переспать, а потом сам подкинул отвратительную тварь, чтобы показать, какого он мнения о принцессе. Такая подлая, злая шутка! Щёки Эллен запылали от стыда и гнева.

— Никогда, никогда не прощу, — прошептала она сквозь слёзы, задыхаясь от ярости, ненависти и горечи. — Раз я для вас плохая, раз по-вашему я — жаба, то и буду плохой!

К обеду Бертран обыскал весь замок, прошёл все караульные службы, но никто не сказал ему, где Румпель. Другой бы мальчик давно махнул рукой и побежал играть с друзьями, но у Эртика друзей не было. Зато были учебники и задание от мамы. До её возвращения нужно было выучить историю Эрталии, начиная с тех времён, когда она ещё не была Эрталией, а входила в состав Королевства, которое так и называлось — Королевство. Это название очень нравилось Эртику: его не надо было учить. Короля Леона тоже легко было запомнить, а дальше всё было сложнее.

Пообедавший принц печально посмотрел на пожелтевшие страницы с именами, в каждом из которых было больше четырёх букв. А ведь у всех этих паршивцем имелись ещё и фамилии, и кроме того — жёны и дети.

Одно мучение с этими мертвецами!

Бертран перелистнул страницу и совсем сник: там тоже были сплошные буквы. Мальчик посмотрел в окно, потом на дремлющего Ветра. Вскочил. Он внезапно вспомнил, что есть ещё одно место, в котором наличие Румпеля проверено не было. Правда мама строго-настрого запрещала туда ходить, ну так ведь мамы тоже не было. Она не узнает, а если не узнает, значит, и не было ничего.

Книга упала на пол и укоризненно зашуршала страницами. Принц аккуратно отодвинул её ботинком и бросился бежать.

Мама ещё не скоро вернётся, и он всё успеет: и выучить, и… Эртик по опыту знал: без присутствия королевы Румпель более отзывчив на его просьбы.

Вбежав в комнату матери, мальчик замер на миг и прислонился спиной к двери. Сердце колотилось отчаянно. Ему казалось, что и шифоньер, и книжный шкаф, и трюмо — всё, решительно всё смотрит на него с укоризной и высокомерием. Особенно зеркало.

— Мама разрешила, — на всякий случай соврал он.

В спальне было пусто и темно: тёмно-фиолетовые шторы скрывали тройные окна. Бертран на цыпочках прокрался мимо алькова, а затем надавил на украшавшего камин белоглазого арапа, вырезанного из эбенового дерева. В стене открылась потайная дверь на узкую лестницу.

Эртик бросился наверх.

Странного человека принц увидел не сразу, лишь после того как огляделся во второй раз. Человек, весь в каких-то ранах, крови и порванной одежде висел на стене, и грязные волосы закрывали его лицо. Это совершенно точно был не Румпель. Принц вздохнул, донельзя расстроенный, уже развернулся уходить, а затем всё же решился и задал самый важный вопрос:

— Извините, а вы не знаете, где рейтенант Румпель?

На самом деле друга мамы звали не так, но у Эртика никогда не получалось не только выговорить совершенно ужасное имя, но даже запомнить его. Странный человек поднял лицо, и мальчик понял, что в дополнение ко всему, человек одноглаз. Это принца заинтересовало: одноглазых он ещё ни разу не видел, и, чтобы посмотреть поближе, Бертран подошёл к висящему.

— Эрт, — прохрипел тот, — воды.

— Она внизу, а я и так чуть не упал. И мама может вернуться…

Глаз под раздутым окровавленным веком блеснул.

— Сделку? — прохрипел человек, облизывая губы. — Я скажу, где Румпель, а ты дашь мне воды.

Бертран задумался. Недоверчиво посмотрел на одноглазого.

— А ты не обманешь? Ты точно знаешь?

— Моё слово нерушимо.

Мальчику очень не хотелось возвращаться в эту маленькую каменную комнату с узким окошком под самым потолком ещё раз, но… Эртик вздохнул:

— Хорошо. Только смотри, не обмани.

И бросился вниз. Он снова влетел в комнату матери и почувствовал, как по коже прошёл мороз.

— Я только воду возьму, — прошептал виновато. — Совсем немного.

Схватил кувшин и, стараясь не расплескать, чтобы не оставить следов, прокрался обратно.

— Держи.

— Не могу. У меня руки прикованы.

Эртик снова вздохнул. Пришлось поить этого странного человека. Тот пил жадно. «А если это заколдованный дракон? — вдруг испугался мальчик. — Сейчас напьётся, схватит меня и улетит в высокие горы…». Он замер от ужаса. «Да, но тогда можно будет не учить уроки», — подумал тут же и повеселел. И стал поить дракона усерднее.

— Ты любишь зорото? — спросил аккуратно.

Прямо в лоб про сокровища спрашивать было бы глупо.

— Вылей остаток воды мне на голову, — попросил дракон.

Бертран вылил:

— Так а насчёт зорота?

— Я люблю смерть, — мрачно ответил мужчина и глубоко вдохнул.

Эртик удивился:

— Групая какая-то любовь. Скучная.

Сел перед ним, разглядывая с любопытством.

— Ты с кем-то подрался? С Румпелем? Ты обещал сказать, где он.

— Я и есть Румпель.

Бертран сначала решил было, что дракон врёт, а потом обрадовался:

— Тебя мама наказала?

— Да.

— Она уехара. Можешь превратить котёнка в рошадку? Можно гнедую, не обязательно вороную.

Румпель прищурился, тем глазом, что у него был. Разбитые, расплывшиеся губы чуть дрогнули.

— Сделку? — прохрипел, пристально наблюдая за Бертраном.

— Ты хочешь ещё воды?

— Нет.

— Принести поесть?

— Нет. Сними с меня оковы.

Эртик испуганно покосился на руки с вспученными венами и какими-то жуткими ранами. Ему очень хотелось их потрогать, но мальчик не решался.

— Как?

— Тебе нужно просто нажать на них. Они против магов, а ты — не маг.

Принц сглотнул.

— Давай я ручше тебе колечко отдам. Оно воршебное.

— И что же оно может делать?

— Ну… оно делает невидимым. Только его надо запустить. Я читал закринания, но не знаю, как правирьно использовать. Но ты же маг?

Румпель закрыл глаза.

— Бертран, я подарю тебе лошадь. Настоящую. Вороную. С длинной гривой и тонкими ногами. Самую красивую и быструю лошадь в королевстве. Но сначала ты снимешь с меня оковы.

Эртик попятился.

— Нет, давай лучше на коречко поменяемся.

— Нет.

— Почему? Оно зоротое.

— Нет.

— Мама точно будет ругаться, — с тоской прошептал Бертран. — Она не любит, когда я что-то трогаю в её комнатах.

— А может наоборот обрадуется, что ты заключил такую выгодную сделку?

— Нет, в прошлый раз мне просто ужасно вретело, — Бертран снова сел рядом, обхватил колени руками, с тоской посмотрел на Румпеля и пожаловался: — Я спал, а все стари так ужасно кричать! Я испугался. Я не собирался подсрушивать, честно. Я просто спрятался в её комнате и хотел спросить, что сручилось. Только и всего.

— Подслушивать? И с кем был разговор?

— Ну с тем странным дядькой.

Мужчина сочувственно посмотрел на мальчика:

— Это было несправедливо.

— Ещё как! — Эртик расчувствовался и хлюпнул носом. — Пирогов с рыбой надо было ришить его, а не меня. Это он на неё смотрел, когда она без одежды была, а я глаза закрыл!

— Голой?

— Я сразу закрыл, когда она платье сбросила.

Бертран подумал и покраснел.

— Ну то есть… я сначала удивирься, но когда тот человек вышел из зеркала — закрыл, — признался честно.

— Из зеркала?

Эртик поцеловал кольцо и торжественно заверил:

— Чтоб мне провалиться!

— А он говорил, как его зовут?

Принц нахмурился:

— Не скажу. Преврати Ветра в лошадку.

Румпель покачал головой, слипшиеся волосы ударили по обожжённым скулам:

— Нет. Хочешь, я наколдую так, чтобы колечко делало тебя невидимым, как только ты наденешь его на палец?

— Да.

— Сделка заключена. Так как его зовут?

— Как-то… Танатос. Нет, Фанат, от слова танатос. А маму он называл зайцем. Но ведь она не заяц. Мне хотелось его побить, но я побоялся.

Румпель закрыл глаза. Какое-то время он молча дышал, тяжело и хрипло. А потом, не открывая глаз, снова спросил:

— Ты помнишь, как он выглядел?

Бертран задумался.

— Ниже мамы. Худой. И волосы светрые, как у Беляночки. Только короткие. И торчат над затылком по-дурацки. И одежда красная.

— И о чём они говорили?

— Про игрушки что-то. Я не понял. Так ты превратишь Ветра?

— Если ты меня освободишь от оков.

Принц задумался, покосился на пленника. Искушение было велико, но… Встал и замотал головой, а потом жалобно попросил:

— Давай обменяемся на что-нибудь другое? Я могу с тобой поделиться пирогом. Он вкусный. Мама точно рассердится, что я тут был. И снова будет ругаться.

Но Румпель оказался совершенно бессердечен:

— Или так или никак.

— Значит, никак, — обиженно буркнул Бертран и выбежал прочь.

Ладно. Прожил же он как-то всю жизнь без лошадки. Можно и ещё немного пожить. А потом он станет взрослым, и у него появится собственная, взрослая лошадь. А нажимать на оковы страшно: мама точно рассердится.

Я не сразу решилась открыть глаза. Сначала осознала, что на руках нет оков, а ноги твёрдо стоят на полу, и их не обжигает пламя. Сглотнула комок в горле, облизнула губы. Не сморщившиеся от старости, обычные, мои пухлые мягкие губы.

— Румпель, нет!

Это я кричу? Кажется… Да нет же: мои губы сомкнуты. Значит, не я. Я испуганно оглянулась на крик. И увидела Илиану, яростно бившую ладонями по зеркалу… с обратной стороны.

— Не советую. Если стекло треснет, ты останешься в Зазеркалье навечно, — произнёс слева от меня ледяной голос.

Румпель? Откуда он тут? Я обернулась. На месте, где колдовал Пёс бездны, возвышалась чёрная, угрюмая фигура. То есть, это был… не Дезирэ? Нет, принять чей-то облик для мага, наверное, не проблема, но как Румпель смог так точно воспроизвести манеры Пса?

— А где Дезирэ? — прошептала я, не в силах осознать произошедшее.

— Понятия не имею. Его тут и не было, — сухо ответил Румпель и продолжил, глядя на замершую Илиану: — Ты переборщила, милая. В этот раз мне твои игры не понравилось.

— Немедленно освободил меня!

— Мне жаль, но — нет. Вру. Не жаль. Я действительно очень долго терпел. Жалел, помня, каким несчастным ребёнком ты была. И напрасно, видимо. Чем больше было моё терпение, тем хуже ты становилась.

— Румпель, ты же не можешь… — прошептала королева и вдруг действительно стала похожа на потерянную девочку.

— Но я всё ещё добр. Я дам тебе время подумать, Илиана. Очень много времени. Однако ты проведёшь его в полном одиночестве.

И тут я поняла, что это не отблески факелов: лицо мага было изуродовано. Не причудливая игра теней искажала любимые черты, а шрамы, ожоги и кровь. Запёкшаяся, но именно кровь. Что ведьма… что… Я бросилась к мужчине, схватила его за плечи:

— Что она с тобой сделала⁈

Румпель посмотрел на меня.

— Пустяки, — шепнул мягко.

— У тебя глаз… у тебя левый глаз…

Он светился фиолетовым огоньком. Как у кошки, только фиолетовым. Я подняла дрожащую руку и коснулась левой половины лица, покрытой жуткими ранами. Румпель коротко выдохнул, осторожно взял мою кисть, поцеловал пальчики и отвёл в сторону. И на моих глазах шрамы исчезли, а фиолетовый глаз снова стал чёрным.

— Так лучше? — мягко спросил мужчина.

Я сглотнула, всхлипнула и ткнулась в его камзол. Румпель прижал меня к себе и провёл рукою по волосам.

— И что будет дальше? — угрюмо уточнил король.

— Тоже, что всегда бывает в конце любой сказки. Наказание злодеям, награда героям.

— И кто у нас герой?

Анри ёрничал, но по его голосу чувствовалось, что парень напуган. Ещё бы! До сих все считали самым сильным магом Илиану. А теперь выходило, что есть тот, кто сильнее тёмной королевы. И чего ждать от этого кого-то — непонятно. Я невольно оглянулась. Кара, перепуганная насмерть, растирала запястья и наблюдала за нами исподлобья в полном ужасе. Эллен вообще забилась в угол и закрывала голову руками. Анри стоял прямо и ровно, набычившись.

Я снова посмотрела в лицо того, кого все считали лейтенантом, но…

— Ты же не будешь их убивать? — прошептала совсем тихо.

— Нет. Эллен, ты помогала в злодеяниях своей сестре…

— Она… она заставила…

— Не совсем. Ты поддалась обиде, ревности и жажде мести. Прошло бы лет пять, и ты бы превратилась в такую же, как Илиана. И всё же сейчас ты слишком маленькая, чтобы наказывать тебя чересчур сурово. Я даю тебе выбор: ты можешь окаменеть. Или я превращу тебя в жабу. Или ты будешь жить в мире, в котором нет магии, и в котором феи — обычные люди, которые стареют.

Эллен в ужасе посмотрела него:

— Стареют? — прошептала, заикаясь.

— Да.

— Я не хочу, — она всхлипнула. — Я не хочу стареть!

— Тогда выбор проще: я превращу тебя в лягушку или в камень. И только поцелуй истинной любви разрушит моё колдовство.

Эллен отчаянно оглянулась на Анри. Тот скривился:

— И не надейся, ведьма.

Девушка быстро-быстро заморгала, а потом снова зажмурилась:

— А в тот мир… я… в тот мир я попаду навсегда?

— Это будет зависеть от тебя.

— Тогда я согласна, — Эллен заплакала и закрыла лицо руками. — Я согласна на мир без магии.

Румпель устало прикрыл глаза. Он победил, но, очевидно, не испытывал по этому поводу никакой радости.

— Есть у кого-нибудь другое зеркало?

Я вынула из кармана металлический медальон, подаренный мне Осенью, и молча протянула магу. Невольно оглянулась на Илиану. Королева стояла молча, скрестив руки и с презрением глядя на нас. Румпель подул на зеркальце, и оно выросло. Вот только отразило не мрачную камеру, а какую-то незнакомую, странную комнату, кровать из железных трубок и стену, затянутую узорчатой тканью.

— Жди меня там, Эллен. Без моей помощи тебе в Первомире не выжить. Просто жди. Никуда не ходи, ничего не исследуй, не кричи и вообще не издавай звуков. Даже если услышишь что-нибудь странное. Помни: в этой комнате ты в безопасности. Я скоро приду.

Эллен затравлено оглядела нас, с горечью глянула на Анри, с отчаянием — на Илиану, а затем всё же решилась и шагнула в зеркало. И оно снова уменьшилось и прыгнуло в руку Румпеля.

— Ваше величество, — холодно промолвил тот, мрачно глядя на Анри. — Поздравляю вас — вы вдовец. И всё же вы не выйдете отсюда, пока не заключите со мной сделку.

— Сделку?

— Да. Я стану вашим верным слугой, капитаном вашей гвардии. С моей помощью вы сможете править долго, не зная опасностей от внешних и внутренних врагов. Взамен вы не станете притеснять сына вашей жены, принца Бертрана. И дадите мне возможность воспитывать его.

— Бертран станет моим наследником? — нахмурился король.

Выхода у него особо не было, но кто же захочет, чтобы ему наследовал бастард жены?

— Нет.

— Но официально Бертран — мой сын, сын моей жены…

— Он — ваш племянник. Однако даже в качестве племянника не наследует вашу корону. Это я вам обещаю.

Анри задумался. К чести короля надо заметить, что, несмотря на то, что мужчина был напуган, принять милостивое предложение Румпеля он не торопился.

— Вы станете мной командовать? — угрюмо процедил пленник.

— Нет.

— И я смогу жениться на том, на ком захочу?

— Вмешиваться в вашу семейную жизнь я не стану. Вообще, ваша частная жизнь меня не интересует.

— А управление королевством…

— А вот это явно не ваше.

Воцарилось молчание. Румпель был так ужасающе спокоен, что в его объятьях я чувствовала себя совершенно защищённой. А вот Кара очевидно перетрусила совершенно. Рыжая фея пятилась и пятилась к двери, стараясь делать это незаметно и словно позабыв о том, что вход закрыт защитной магией.

— Хорошо, — процедил Анри. — Но взамен вы расколдуете одну девушку. Её зовут Игрейна, и моя жена-ведьма превратила её в камень…

Румпель кивнул и щёлкнул пальцами:

— Согласен. Ваш поцелуй вернёт девице жизнь. Но только помните: окаменение — это смерть. По сути, ваша Игрейна умерла. Снова дать ей жизнь может только ваша любовь. Непрестанная любовь. Если вы её предадите, даже на миг, если увлечётесь иной женщиной — Игрейна снова окаменеет. И тогда спасти её не сможет никто.

— Я согласен. Я её не предам.

— Сделка состоялась. Сделка заключена. Выход свободен, — процедил Румпель.

Анри кивнул и поспешил оставить камеру. Ещё бы! Думаю, быть тут ему уже порядком надоело. Я заметила, что Кара проскочила за ним.

— А что будет со мной? — спросила мага тихонько. — Ведь это из-за меня всё случилось. Из-за моей глупости и… Теперь, когда нет Илианы…

Позади раздалось глухое рычание.

Румпель оглянулся, заметил, что мы остались одни. Ну, почти. Хмыкнул. Подхватил меня на руки и вынес прочь, не сказав ни слова Илиане. Движением руки захлопнул дверь, не касаясь её. Вспыхнула фиолетовая аура. Я положила голову на мужское плечо.

Меня донесли наверх, в библиотеку, хранившую столько воспоминаний. Всё ещё царила ночь, и на подоконнике трепетал огонёк свечи, отражаясь в окне.

— Ты меня спас… явился и спас, — прошептала и услышала, как сильно дрожит голос.

— Нет. Ты сама себя спасла.

— Мы будем вместе?

Он опустился в кресло, широко расставив ноги, и посадил меня на одно колено.

— А Бертика возьмём? Я… я больше не хочу становиться королевой. Знаешь, я лучше буду женой простого лейтенанта… капитана.

— Нет, не будем, — тихо шепнул Румпель и коснулся губами моего лба.

— Почему?

Вместо ответа он спросил:

— Ты назвала меня Этьеном, помнишь?

— Да.

— Почему?

— Мне показалось… мне порой снятся сны и… Я — Кэт, деревенская девочка, а ты — Этьен, рыжий пастушок, а ещё есть Кармен, Жак и…

— Ясно, — прошептал он. — Ты, наверное, хочешь пить?

На столе образовался хрустальный бокал с водой и ваза с фруктами. Я жадно выпила. Снова заглянула в его лицо. Румпель был бледен, и такая печаль светилась в чёрных глазах, что у меня переворачивалось сердце. От его ладоней по моему телу разбегалось приятное тепло. Видимо мои вывернутые суставы и перенапряжённые жилы лечили магией.

— Послушай меня, Шиповничек, пожалуйста, и поверь в то, что я скажу, — мягко шепнул Румпель, ткнувшись в мой висок, — я способен любить лишь одну женщину в мире. И я никогда не смог бы перепутать её с другой.

— Илиану?

— Да.

У меня рухнуло сердце. Но как же так?

— А меня?

— И тебя.

— Но как же…

— Ты умная девочка. Я уверен, что ты уже догадалась обо всём, просто не можешь допустить эту мысль. Слишком уж она невероятна.

Я посмотрела на него. С болью, с отчаянием, со страхом. Провела рукой по колючей щетине. И озвучила самое страшное, то, о чём старалась не думать:

— Я — это она, да? Я не знаю, как, но…

— Да. Ты и Илиана — одна женщина.

Как же громко трещит фитиль свечи! Я бессильно ткнулась носом в щёку Румпеля. Заморгала, пытаясь сдержать слёзы. Какой ужас! Я — Илиана!

— Умница моя, — прошептал мужчина нежно. — Догадливая умничка. А я вот далеко не сразу понял. Хотя мог бы.

— Но как это возможно?

Скажи, что пошутил.

— Существует множество миров. Все они — отблески одного зеркала — Первомира. Времени в Первомире нет. Есть лишь миг, бесконечно малая точка. Настоящее. Мы все пришли из Первомира. Ты — Кэт, я — Этьен, Кара — Кармен, Элли — Эллен и так далее. Нас много. Мы так отчаянно верили в рай, в чудо, что невольно создали этот мир, и, когда в Первомире наша жизнь рухнула, шагнули сюда.

— Мы… умерли?

— Нет. Мы перешли из одного мира в другой. Живыми. И это очень важно. Мёртвый человек не смог бы попасть сюда. В отблесках Первомира время можно запускать вперёд и поворачивать вспять. Я не раз так делал. Ради тебя, Кэт. Ты была разной в разных жизнях, а их у тебя были сотни. Но всегда или злой, как Илиана, или отвергала меня. Я снова и снова перезапускал твою жизнь, каждый раз сочиняя для тебя, для нас, новую сказку. Забирал тебя отсюда в какой-либо иной отблеск Первомира, пускал там время вспять, а, когда ты превращалась в малышку, забывая предыдущую жизнь, вновь приносил сюда. И жизнь начиналась заново, с новой Кэт под новым именем и с новой судьбой. Мне нужно было лишь найти тебя среди других. И я находил тебя бессчётное множество раз. Поверь, я просто не мог бы перепутать тебя с кем-нибудь другим, даже похожим внешне, как две капли воды.

Я прижалась к нему теснее. Было в его словах что-то жуткое.

— После той встречи в библиотеке, я должен был сразу понять, что ты — это ты. Но, видишь ли, я не усыплял тебя, не нарекал принцессой Шиповничек. Однако никто иной не смог бы это сделать, кроме меня. Никто, Кэт. Хранитель этого мира — я. И только потом я понял: всё так, просто это сделал я, но в будущем. А, значит, ты попала в прошлое и встретилась с прошлой собой. Такого не должно было быть.

— А разбудить меня должен был…

— Я, конечно. Кто ж ещё?

— Но это сделал Дезирэ… Жак.

Я задумалась. Румпель не мешал мне. Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза, терпеливо ожидая, пока я осознаю то, что прозвучало.

— Арман сказал, что прошло семьдесят два года, — прошептала я: от мыслей голова раскалывалась, — значит… Ты ждёшь меня через двадцать восемь лет? А Дезирэ разбудил меня раньше времени? Но для чего?

Румпель открыл глаза, прикоснулся лбом к моему лбу и веско, чётко произнёс:

— Что бы ты убила Илиану. Или Илиана — тебя. Результат был бы почти одинаков. Если бы ты убила её, то твоё прошлое исчезло бы, и ты — с ним. Если бы Илиана убила бы тебя, то уничтожила бы своё будущее. Гениальный в своей ужасности план. Поверь, Жаку было всё равно, кто из вас победит. Но, зная тебя, он понимал, что ваше противостояние с Илианой неизбежно…

Я всхлипнула.

— Но зачем ему… — и замолчала.

Это было очевидно: Жаку нужна была не я. Он мстил брату. Мстил за то, что однажды, в самую страшную минуту, Этьен спас не его.

— Я попала в собственное прошлое?

— Да.

— Неужели я была так ужасна?

— Да. Но в этом я виноват. Ты была права: я слишком потакал тебе. Не заметил, когда насмерть перепуганная девочка превратилась в злобную ведьму.

Я вгляделась в его печаль, прижалась щекой к его колючей щеке. Румпель казался бесконечно уставшим, словно долго-долго нёс груз вселенной на своих плечах. Впрочем, это так и было.

— Почему же ты… почему…

— Потому что я тебя люблю. Больше жизни, Кэт. И всегда любил, даже когда был маленьким деревенским легковерным идиотом. Это моя вина, что вы стали… такими. По моей вине вы попали в рабство, отчаялись и ожесточились.

— Ты был маленьким…

— Это меня не оправдывает.

— А Кара, Эллен… они знают?

— Нет. Три королевства — это наша сказка, наш мир, рай, который мы себе придумали. Но кроме меня прошлых жизней не помнит никто из вас.

— Ты лишил нас памяти?

Он помолчал прежде, чем ответить. А я всё пыталась осознать ужасное: я — это Илиана. Я — монстр и чудовище… О, Пречистая… Как же так⁈

— Да. Вы ужасно страдали от прошлого: в нём было слишком много жестокости, предательства, грязи и насилия. Я думал, что красота и чистота этого места исцелят ваши души, но вы были больны прошлым и заражали им настоящее. И вы снова и снова превращали этот рай в ад. А теперь ещё и Жак. И он — помнит. И он — тварь из бездны. Когда я освободился, то шагнул в башню Смерти и посмотрел в прошлое через зеркала. И, конечно, узнал его, хоть он и изменился.

— И давно мы тут…

— Почти восемьсот лет.

Я обняла Этьена, зарылась в его жёсткие тёмные волосы. Пусть так, пусть всё так, но…

— Но я хочу быть с тобой!

— И я. Так и будет. Но ты должна быть с тем мной, кто ждёт тебя там, в будущем. Прошлое не должно красть у будущего.

— А ты останешься с этой ужасной… мной?

— Да, — он погладил мои волосы. — Спасибо тебе. Я ведь уже почти отчаялся, Кэт, что ты снова станешь собой, той, которой была до того, как мы выступили из Клуа.

— А как же Бертик?

— Я буду рядом с ним.

Мы замолчали. Я вдыхала его запах: тёплый, солнечный запах цветущих лугов. Чуть горьковатый — чертополоха.

— И как мне тебя найти? — прошептала тихо-тихо. — Снова ложиться спать?

— Нет. Войди в Зазеркалье.

Я содрогнулась всем телом, отстранилась и испуганно посмотрела на него:

— Как Илиана?

Румпель кивнул.

— Зазеркалье — место вечности. Там не болеют, не голодают, не умирают. Страшное место.

— Почему страшное? — дрожащим шёпотом спросила я.

— Там человек встречает себя. И не каждый может выйти оттуда. Далеко не каждый. Только тот, кто, встретив себя, сможет себя найти.

Я жалобно простонала:

— Я ничего не поняла! И я боюсь.

Румпель стиснул ладонями моё лицо, поцеловал мой нос, губы, лоб.

— Я тоже. Очень боюсь. Но по-другому никак. Если ты останешься, прошлое разрушится. И наш мир может рухнуть.

Он целовал мои слёзы. Нежно и трепетно, а потом мягко шепнул:

— Найди меня там, пожалуйста, Кэт.

— А если не найду?

Румпель не ответил.

— А Дезирэ…

— В Зазеркалье никто не может причинить тебе вреда, кроме тебя самой.

— Я там встречу Илиану?

— Нет. Она — это ты, но всё же не совсем, это лишь осколок твоей личности. Твоё прошлое, а не настоящее. К тому же, ты её уже прошла и победила.

Мы снова замолчали. А потом я решительно сползла с его колен, одёрнула юбку.

— Там Арман… он лягух и…

— Я разберусь.

— И Родопсия… мой народ… То есть, не мой, но… они всё равно умирают от голода и…

— С этим тоже.

Я сглотнула. Всхлипнула и отвернулась. Румпель встал, прижал меня к себе.

— Не бойся, — прошептал мягко. — Ты ведь уже сделала невозможное. Ты пожалела Илиану, своего врага, а, значит, ты изменилась.

— Я тебя найду, — прошептала я, отвернулась и решительно шагнула в зеркало.

Он прав: нельзя оставаться в прошлом.

И разом вспомнила всё.

Я была двадцатишестилетней старухой, когда Этьен меня нашёл. Нас с Кармен.

Из зеркал зеркального коридора на меня смотрели все эти жуткие сладострастные рожи. Первым моим покупателем стал какой-то жирный богач, купивший меня в гарем. Но очень быстро перепродал меня следующему, у которого я задержалась на год… А через десять лет мы встретились с Карой в публичном борделе.

Румпель сказал, что мы ожесточились, но… он смягчил.

Смотреть своё прошлое оказалось настолько страшно, что я бы умерла от ужаса, если бы это было возможно в Зазеркалье. Я шла мимо зеркал и рыдала, сломленная и подавленная.

Мы с Кармен, кокетливо скрывающей платком нос, уже почти съеденный сифилисом, стояли в порту и активно зазывали моряков, буквально вешались на них, умоляя купить себя за кусок хлеба. Никого не интересует, что будет с проституткой, на которую больше нет спроса, и прошёл уже месяц как нас с Кармен выставили из борделя. Мы умирали с голоду.

И тогда я и услышала:

— Кэт?

Это был первый раз, когда Этьен меня узнал. А вот я его не узнала вовсе. Наголо побритый, высокий, раздавшийся в плечах он стоял и смотрел на меня со смесью ужаса и радости.

— Две девушки разом и недорого, — улыбнулась ему я и подмигнула.

Этьен не сразу понял, что я имею ввиду.

— Ты… ты хочешь есть? Тебя… вас покормить?

Он затащил нас в харчевню и заказал поистине царский ужин. Там было даже мясо. Всего остального я не запомнила. Глупо хихикая и кокетничая, я потащила мужчину в снятый номер. От присутствия Кармен Этьен отказался.

— Ты любишь спереди или сзади? — деловито уточнила я, когда мы остались одни.

Лицо его перекосило, он вдруг обхватил меня, прижал к себе и разрыдался. И мне стало страшно: не часто ведь встретишь мужчин, которые плачут взахлёб.

— Кэт, — прошептал Этьен, — это же я… Этьен. Этьен из Клуа, твой друг и брат… Я так долго искал тебя!

И тогда я застыла, а потом с силой оттолкнула его. Был бы у меня нож — убила бы. Но нож мы с Карой продали ещё неделю назад.

— Уходи!

Развернулась и убежала, схватила Кармен за руку и утащила прочь.

Этьен приходил ещё не раз. Приносил еду и уговаривал ехать с ним домой. Кармен орала на меня, обзывала полоумной, но я твердила лишь одно: «Уходи».

Потому что это всё произошло по его вине…

А потом Этьен исчез. И его не было очень-очень долго, так что мы с Кармен едва не умерли с голоду, потому что покупателей на нас почти не было. И когда Этьен появился вновь, худой, бледный, со шрамом от ножевого удара на щеке и принёс еды, я сдалась:

— Кармен умирает. Что мне толку в возвращении домой? У меня больше нет дома. Но ты можешь нам помочь. Я даже прощу тебя. Убей нас, чтобы мы больше не мучились.

И тогда Этьен рассказ про другой мир, где мы сможем начать всё заново. Я в ответ смеялась и посылала его, а потом задумалась: что я собственно теряю? Разве что-то может быть ещё хуже, чем уже есть?

Так мы оказались в Эрталии.

Зеркальные коридоры не кончались. А я вспоминала всё больше и больше, и всё сильнее плакала — благо стесняться было некого.

Румпель сказал правду: забвение стало для нас благом…

Острая ненависть раздирала сердце. Я ненавидела Этьена. И этот пожар выжигал душу дотла. Смотрела как раз за разом он делал меня то Золушкой, то Белоснежкой, то Рапунцель, то Бель, сочиняя всё новые сказки. Для меня, для нас…

Но разве можно было простить то, что случилось в Первомире? То, что произошло с малышкой Кэт?

Я бессильно опустилась на зеркальный пол, поджала ноги и закрыла руками лицо…

Молнии разрывали небо на клочья. Что-то грохотало. Вода: чёрная, бурная, словно в кипящем котле, поднималась всё выше и выше. Этот город был мне незнаком. Я испуганно огляделась. Это смерть? Вот так я погибну? И в очередной вспышке увидела его.

Он стоял и смотрел на город. Совсем седой. В странной, неизвестной мне одежде, больше похожей на рубище.

— Этьен? Этьен!

Я закричала, побежала к нему, но крыша здания ушла из-под ног. Я упала, покатилась вниз, в бурлящую пеной воду. Но тотчас меня перехватили сильные руки и подняли.

— Кэт? — недоверчиво спросил старик, в котором я с трудом узнала Этьена.

И всё же… это его глаза. Это его взгляд.

— Ты больше не рыжий, — прошептала я и запустила пальцы в его всклокоченные волосы.

— Кэт, — выдохнул он.

Прижал к себе судорожно, как ребёнок — потерянную игрушку. Я обхватила крепкую шею, чувствуя безбрежное счастье. Мы погибнем через несколько минут, но… вместе. Наконец, вместе. А потом поцеловала в губы. И колкая щетина защекотала мою кожу.

— Ты простила меня?

— Ты придумал все эти сказки для меня.

— Ты плачешь?

— Не знаю. Лучше умереть с тобой, чем жить без тебя.

— Мы умрём, — прошептал он мне на ухо, прижимая к себе бережно и нежно. — Но не сейчас. Ты согласна остаться без магии, без вечности?

— С тобой?

— Да.

Я не стала отвечать на этот глупый вопрос, лишь обняла крепче. Румпель понял сам. Прижал к себе и шагнул в одно из двух зеркал, которые я сразу и не заметила. А я успела лишь подумать: зачем на крыше зеркала? А ещё заметить, что он молодеет. И рыжеет, становясь самим собой.

рисунок Нины Воробьёвой-Зайковской

Про крышу и что это за гибнущий город рассказано в третьей книге цикла «Пёс бездны, назад!»

Осень в зайчиковом кигуруми сидела за столом и, прищурившись, накидывала план преобразования Монфории. Сегодня девушке продемонстрировали первые стеклянные зажигалки. А ещё удалось убедить местных мастеров в необходимости душа и канализации. Одним словом, перспективы были рабочие.

— Привет, — кто-то, подошедший со спины (понятно кто), ткнулся губами в её затылок. Осень изумлённо оглянулась.

— О, мы уже разговариваем?

Ей очень хотелось съехидничать о непостоянстве волков, но что-то в лице Эйя не дало. Осень нахмурилась:

— Что с тобой?

Парень присел перед ней на корточки, взял её ладони в свои и снизу-вверх заглянул в лицо. Светло-карие глаза возбуждённо поблёскивали.

— Ты говорила, что хочешь домой…

— Три года назад!

— Ну, время — штука относительная. Для меня — несколько дней назад. Я был неправ, каюсь. У тебя ведь ещё есть твоя моя карточка? Банковская?

— Да, конечно… Я не понимаю…

— Отлично.

Волк преувеличенно бодро вскочил:

— Пошли. Не думаю, что тебе долго собираться. Одежду лучше купить там, а книги я тебе доброшу.

— Эй…

— И да, квартиру я тоже почти купил. Тебе понравится. Окна на залив. Ты же любишь залив, да? У тебя будут новые документы, на восемнадцать лет и…

— Эй!

Осень выдернула свои руки из его пальцев. Эй поперхнулся. Насупился:

— Что не так?

— Всё. Во-первых, я не хочу возвращаться. Во-вторых, у меня тут дела. Посмотри: водопровод, канализация…

— Какой нахрен водопровод в шестнадцатом веке? Обойдутся.

— В Великом Новгороде был. Почему бы в Монфории не быть? И горы недалеко…

Эй стиснул кулаки, лицо его стало злым. Он, прищурившись, пробежал взглядом листы со схемами. Выдохнул раздражённо:

— Капец. Попаданка строит магическую империю.

— Не магическую, а…

— Похрен. Осень, какое тебе дело до этих убогих?

Девушка обиделась. Отвернулась, скрестив руки на груди.

— Я никуда не пойду.

Эй с минуту смотрел на неё таким взглядом, словно хотел откусить белокурую голову, потом резко выдохнул, обнял, стукнулся лбом в лоб.

— Осень, пожалуйста, не спорь со мной.

И тогда она поняла главное:

— Ты боишься?

Эй не ответил. Девушка вывернулась из его рук, заглянула в лицо:

— Чего ты боишься? Эй, не молчи. Если я не буду знать, то никуда с тобой не пойду.

— Я стал серым.

— Серый волчок? — рассмеялась она. И смолкла тотчас — вид у Пса бездны был очень встревоженный. — Рассказывай, что случилось.

Он колебался минут пять. Осень терпеливо ждала. Потом Эй кивнул:

— Хорошо. Ко мне приходил гонец от бездны. Сказал, что я стал добреньким и сереньким. И чтобы вернуть прежнюю черноту, должен с тобой переспать.

Осень хмыкнула. Покосилась на него, покраснела и отвернулась.

— Только и всего? — спросила голосом, дрожащим от смеха и смущения.

— Ты не понимаешь, — устало выдохнул Пёс. — Ты мне нравишься. Очень. И я тебя хочу — говорил уже. Вот только это произойдёт совсем не так, как тебе хочется.

— А если нет? Что будет, если ты не… — прошептала она, бледнея.

— Что — нет?

— Если ты меня… ну… не…

— Псом бездны для этого мира станет другой волк. У каждого из миров есть Хранитель и Пёс. И разрушит этот мир.

— А может?

— Может.

Осень испуганно посмотрела на него, зажмурилась и ткнулась в такое надёжное плечо.

— А что будет с тобой? Если не… — спросила жалобно.

— Неважно.

— Бездна сожрёт тебя самого, — прошептала она, вспомнив давний разговор.

Эй промолчал. Провёл грубой ладонью по её мягким волосам.

— Он не сможет тронуть тебя в Первомире. Ты не давала повода. Здесь, в отблесках, у нас намного больше власти. Там — не тронет. Пошли. У нас мало времени.

Осень молчала. Эй ждал, обнимая её с неожиданной для него самого нежностью.

— А что станет с монфорийцами?

— Я не знаю.

— Ты же не сможешь сделать для них всё это, — она кивнула на планы.

— Нет. Я — разрушитель.

— Понятно.

Она опустила руки, села в кресло, подвернув ногу. Искоса взглянула на него.

— Тебе же не обязательно вот прям сразу меня насиловать, да?

— О чём ты? — раздражённо проворчал Эй.

— Ну… видишь ли, я — девственница, извини за подробности. И, если правильно понимаю, в первый раз это будет больно.

— Что⁈

Он пнул столик и тот отлетел к противоположной стене, рассыпав учебники и бумаги.

— Ты рехнулась⁈

— Перестань. Ты же не убьёшь меня, не станешь калечить и пытать. А это… ну, я переживу. В конце концов, есть же любители БДСМ… Главное, чтобы не вот совсем первый раз…

Эй подавился и раскашлялся.

— Я не буду этого делать! — прорычал глухо.

— Перестань, — мягко возразила она, смело глядя ему в лицо. — Ты же понимаешь, что так будет лучше для всех?

— Мне срать на всех.

— Фу, — Осень поморщилась. — Эй… Я обещаю: я тебя не прокляну, чтобы ты ни сделал. И не разлюблю, и…

— Кажется, меня сейчас стошнит от твоего альтруизма!

Её губы задрожали, на серые глаза навернулись слёзы. Девушка отвернулась:

— Твои слова намного больнее, чем… Уходи. Я никуда не пойду с тобой. Ни в Первомир, ни в какой либо иной…

Волк снова присел рядом, взял руки, удержал в своих — Осень попыталась выдернуть.

— Я не хочу, — прошептал он. — Осень, ты — первый человек, кому я не хочу причинить боль.

— И которому ты её причиняешь. Сделай это ради меня. Пожалуйста. И не дразнись.

Эй смотрел на неё с всё возрастающим изумлением. Поднялся, поставил столик на место. Замер, не глядя в её сторону и сдавленно выдохнул:

— Хорошо. Но… я не умею нежно.

— Я научу.

Эй оглянулся, приподнял брови и выразительно хмыкнул. Осень заалела до самых ушей.

— Я не опытна, да, — проворчала сердито. — Но я же могу сказать, как мне хочется?

— Да.

— Тогда… поцелуй меня. В губы. Для начала.

Когда он целовался, то слегка прикусывал её нижнюю губу, и у Осени возникло чувство, будто её едят и даже смакуют. Но очень осторожно.

— Я тебя люблю, — упрямо прошептала она, зажмурившись.

Эй не ответил, коснулся тоненькой шеи губами в том месте, где билась яремная вена. Судорожно выдохнул, забрал тонкие волосы в ладонь.

— Прости меня, — прохрипел, — за всё, что будет дальше.

Осень не смогла ответить: голова закружилась так сильно, что девушка почти повисла в руках волка. Эй подхватил, посадил на постель. А потом вдруг поцеловал её ноги, внутреннюю сторону бедра чуть выше колен. Нежно-нежно, и Осень, подумавшая было: как и куда делся кигуруми, тотчас забыла об этом. Она запустила пальцы в его волосы, потянула на себя, выгнувшись и застонав, и весь мир растаял и вспыхнул пламенем.

Они лежали и молчали, рассматривая потолок, и её затылок уютно разместился в его подмышке.

— Почему Петербург? — вдруг спросила девушка.

— Не понял.

— Почему вы оказались в Петербурге? Детский крестовый поход — это Франция и Германия. А тогда как, как вы очутились в России?

— Потому что здесь не было детских крестовых походов, — хрипло рассмеялся Волк.

— Много где их не было.

Она перевернулась, положила ладошки на его грудь, на них — подбородок и уставилась в его лицо доверчивым и счастливым взглядом. Эй смотрел в потолок, стиснув зубы.

— Тебе грустно?

— Я шёл по пятам за Этьеном. Этьен довольно часто приходил в Первомир. Он всегда утаскивал оттуда кого-нибудь отчаявшегося. А в начале восемнадцатого века перебрался в Петербург по приглашению вашего царя.

— Ого. Вот прям приглашению?

— Ну, это я — Пёс бездны. Моя стихия — война, разруха, мор. А Этьена всегда интересовало созидание. Он приехал в Петербург под именем известного архитектора.

— Трезини? — ахнула Осень удивлённо.

Эй хмыкнул, покосился на неё.

— Нет. Какой архитектор петровских времён умер при неизвестных обстоятельствах? Вот, это он и есть. Собственно, Этьен стал им только в России, а оригинал переместился в Эрталию. Он был тяжело болен, а потому легко согласился. Ну вот. Как-то так.

— А почему остались?

— Остался. Этьен. Я-то с ним. Думаю, создатель влюбляется в создание. По сути, Этьен создал этот город. Расчертил его планировку и всё такое… Наверное, потом очень забавно смотреть, как растёт твоё детище.

— А ты?

Эй скривил губы и закрыл глаза:

— А я всегда там, где много умирают. Я всегда следую за смертью серой тенью.

Она потянулась и поцеловала его смягчившиеся губы.

— Всё. Я готова.

Эй непонимающе посмотрел на неё.

— Ну, к боли, насилию… Делай, что должен.

Парень отвёл взгляд.

— Лежи. У нас ещё есть время.

— Лучше сейчас, чем ждать, — возразила Осень, храбрясь.

— Помолчи, пожалуйста.

Она помолчала. Ткнулась носом в его подмышку, и Эй не решился сказать, что ему щекотно от её дыхания.

— А Шиповничек? — снова спросила Осень. — За что ты её?

— Не её.

— Тогда это слишком жестоко.

Эй оглянулся на зеркало. Оно призывно мерцало. Стиснул зубы. Потом перевернулся, навис над девушкой на руках и поцеловал долгим и нежным поцелуем. Оторвался, посмотрел в глаза, серые словно туман.

— Спи, — прошептал мягко.

И дунул.

Вскочил, тотчас оказавшись одетым, провёл кистью руки, словно дирижируя. Легкое платье, будто сотканное из звёздного света, окутало фигуру спящей девушки, в светлых волосах появились маленькие голубые цветочки. Из пола пробились зелёные ростки.

— Ты забудешь меня, — приказал Дезирэ жёстко. — И всё, что с тобой было. Первомир, эльфанутого, всё-всё. Ты будешь помнить лишь папочку-короля и мамочку-королеву. И что ты уколола палец о прялку. И своё имя ты тоже забудешь.

Он наблюдал, как расширяется комната, как дыбится потолок, превращаясь в хрустальный купол, а над кроватью вырастает нежно-кремовый шёлковый балдахин, и кусал нижнюю губу так, словно это она виновата во всём.

— И однажды, — выговорил тяжело и сквозь зубы, — однажды явится прекрасный принц. Или не принц. И может не прекрасный. Но чистый душой и добрый. И тебя разбудит поцелуй истиной любви.

Затем обернулся к окну и хлопнул в ладоши, ухмыльнулся зло и криво:

— Ну что, крысы, как вам понравится стать коровами? И вам, мыши, пора научиться блеять. А курами станут тараканы. Сотворим зло: испортим зверюшкам весёлую вольную жизнь.

И коротко свистнул.

Прислушался к нарастающему гулу. Рёв испуганных коров, блеяние овец, всё это доносилось в открытую форточку из-за стен, стремительно обрастающих шиповником. Эй хмыкнул и шагнул к зеркалу, но, занеся ногу, обернулся и посмотрел на спящую отчаянно-решительным взглядом:

— Прощай, Аврора, — шепнул, встряхнулся и шагнул в чёрное стекло.

* * *

Дезирэ, Яша-Серёжа, Эй, Жак — его именам не было числа, большинство он даже не помнил, так как не давал себе труда запоминать: зачем? — сидел на обломке стены Лахта-центра, примерно на пятьдесят восьмом этаже, и пил из жестяной баночки холодный кофе по-турецки, наблюдая, как залив пожирает город.

— Думал, я тебя не найду? — процедил кто-то за ним.

— Отчего ж? Псы бездны никогда не теряют след, — хмыкнул Эй, не оборачиваясь.

— Слабак!

— Возможно.

Ночь сливалась с морем, небо разрывали молнии.

— Красиво, — прошептал Эй и встал.

Швырнул баночку вниз, и почувствовал, как его руки лизнули языки бездны.

— Что ты сделал? — прошипело за ним. — Где твоя магия⁈

— Потерял. Такой рассеянный в последнее время, ты не поверишь — рассмеялся Эй.

— Идиот. Ты думаешь, что, перестав быть тёмным, стал светлым? Как бы не так. Я найду того, кому ты отдал свою силу. Ты думаешь, что спас девочку? Она погибнет.

— Попробуй.

Эй обернулся и с ухмылкой уставился в безглазое лицо тьмы. Подмигнул:

— Но это будет сложновато. Честно. Извини за неудобства.

А затем раскинул руки и упал спиной вниз, в обезумевшее море, чувствуя, как рассекает влажный, тяжёлый воздух. Всё точно так же происходило и тогда, восемьсот три года назад, но… Тогда, преданный тем, кому верил, и ненавидящий весь мир, Жак поклялся тьме в верности и был спасён. Сегодня он разрушил их соглашение.

От соприкосновения с водой тело пронзила острая боль. Из горла вырвался хриплый смех, но его тотчас поглотила вода.

И всё же главное было — не это.

Румпель лежал на стоге сена и смотрел сквозь щель на крыше в звёздное небо, покусывая соломинку. Надо будет пнуть плотников. И конюхов. И, может, даже велеть выдрать кого-то. В самом деле: что это за разгильдяйство? Кто там вообще отвечает за состояние королевских конюшен? Надо будет… Но сейчас капитану гвардейцев было бесконечно лень.

Входная дверь хлопнула. Кто-то маленький и юркий, топоча ножками, пробежал по сеннику. Каким-то чудом заметил чёрную долговязую фигуру на копне, подпрыгнул, вскарабкался, схватился за длинную ногу и подтянулся:

— Румперь, — выдохнул Эртик, — ты доржен мне помочь!

— И когда это я успел задолжать? — не разжимая зубов процедил капитан.

— Просто доржен.

Когда принц волновался, он картавил сильнее обычного. Румпель вздохнул. Эту ночь он планировал провести в полном уединении.

— И что ты от меня хочешь?

— Надо засунуть крысу Анри в карман. Живую. Крысёнка. Крысёнок есть.

— Зачем?

— Будет здорово! — без сомнений изрёк Эртик.

Румпель приподнял бровь. Выразительно. Но мальчишка в темноте не заметил.

— А сам?

— Пробовал. Заметири. Выдрари, — по-деловому коротко сообщил принц.

— У тебя же кольцо-невидимка есть?

Бертран смущённо завозился, зафыркал, точно ёжик.

— И куда ты его дел? — полюбопытствовал Румпель.

— Бабушке одной отдарь. Ей было нужно. Осенью ещё. Она пракала.

В голосе шкодуна слышалось искреннее сожаление.

— Вот как? Рыжая была бабушка-то?

— Ага. Сдераешь?

— Подумаю.

Эртик ткнулся затылком в его подмышку. Прождал минуту и повернулся:

— Подумарь?

— Думаю.

Ещё через пару минут:

— А теперь?

Румпель тяжело вздохнул:

— Подумал. Заключим сделку?

Осторожно! В дальнейшем тексте могут содержаться спойлеры всех предыдущих книг.

Глава 1

Я вчера видела зеркало — в цикле вообще очень много магии зеркал. Например, Илиана пробыла в Зазеркалье 20 лет, Румпель переходит через зеркала, и Аня, сам портал в иные миры (башня Смерти) состоит из зеркал.

Ни у кого в деревне нет таких зелёных глаз. И таких медных волос! — Этьен — незаконнорожденный сын, и кто его отец никто из сельчан не знает, т. к. у всех местных мужчин нет такой масти.

на проснувшегося Жака — цитата из третьей книги «Пёс бездны, назад!»:

Когда Пёс представляется родным Осени, он называет подлинное имя — Жак, но в русском варианте — Яков, Яша.

Тебе рано это знать, Щегол — цитата из второй книги, «Отдай туфлю, Золушка!»:

захлопал глазами цвета гнилых яблок — в книге «Отдай туфлю, Золушка» Дрэз сравнивает цвет глаз принца с черешней, начинающей гнить

На прошлый Божий день у Эллен леденец отобрал — позднее мы встречаем у Илианы младшую сестру Эллен, а из книги «В смысле, Белоснежка⁈» мы знаем, что это — Нэлли Петровна, злая соседка Майи, псевдомать Осени и Алисы

Споткнувшись обо что-то, я глянула под ноги. Человеческий скелет. Гладкие-гладкие жёлтые кости. Череп с тёмными, чуть посвёркивающими сединой, волосами. — единственное место, где мог бы Хранитель оставить Спящую Красавицу, зная, что её никто не тронет и не причинит зла — Замок Вечности, а там время не властно. Это череп Гастона… Дезирэ об этом знает.

Этот невежа вас обидел, Зайка? — Дезирэ называет зайчиками и производными именами свою добычу.

Люсьен — Люс с латиноязычный языков переводится как свет. Это имя Дезирэ дал Осени не случайно, ведь девочка — его маяк.

тяжёлое детство, деревянные игрушки — одна из многих фраз, которую Дезирэ принёс из Первомира (нашего мира).

Ага. На волке из бездны — как мы знаем, волк из бездны это сам Дезирэ.

А все зайчишки-трусишки могут остаться здесь. Лет на двадцать. Или двадцать пять, — то есть до времени, когда в замке появится Румпель, ставший герцогом Ариндвальдским и Фаэртом

Глава 2

Здесь неподалёку есть шале — позднее именно в нём поселятся Аня и Рион

А в той бездне, куда ты нас посылаешь, — мило поинтересовался Люсьен за моей спиной, — жарко или холодно? — Осень снова проходится по факту того, что Дезирэ — Пёс бездны. Троллит

Я с недоумением повертела «подарок» в руках, нашла мудрёный замочек, открыла и ахнула. Зеркало! — то самое, из третьей книги, из которого на крыше «Октябрьской» появился Пёс бездны.

Люсьен сидел неподвижно, закрыв лицо ладонями, и, кажется, всхлипывал, — кроме того, что Осень в принципе городская девочка цивилизованного мира, она в этот момент переживает из-за Алисы и друзей, считая их погибшими.

Это было пророчество — это была пурга, на ходу сочинённая Дезирэ. Пёс всячески подталкивает Шиповничек к противостоянию с Илианой, вот и «древнее» пророчество о том же. Из Дезирэ так себе поэт, конечно.

Глава 3

Знали бы вы, как ужасен Люс в гневе! — разумеется, Дезирэ проконтролировал, чтобы с Осенью ничего не случилось

Неземная любовь. Истинная пара. — Дезирэ, как мы помним, читал книжку Осени про дракона-инквизитора: «(Не)желанная невеста дракона-инквизитора»

Я старый солдат, и не знаю слов любви — да, Дезирэ цитирует фильм «Здравствуйте, я ваша тётя»

Глава 4

Ты их убил! — задыхаясь прошептал паж. — Их всех! Я не хочу… — Люсьен думает, что Бертран, Майя, Алиса и Герман погибли с гибелью мира. Позже Дезирэ признается, что нет, они живы.

Эй, нет! Пожалуйста! Не убивай его — Эй — имя, которое Осень случайно дала Псу в третьей книге

Глава 5

И вот этим охлосом я должна править⁈ — в Шиповничек просыпается Илиана. Охлос — греческое «народ, чернь»

Королева Эрталии свергла мужа (…) Бросила его в темницу и вместе с любовником узурпировала власть. Предлагаю начать освобождение ваших земель с неё — Дезирэ продолжает программировать Шиповничек на борьбу с Илианой

Не надо, — повторил шёпотом и очень побледнел — Осень испугалась за Шиповничек, не за себя

Меня вдруг царапнула совесть — начинается вот эта внутренняя борьба, в дальнейшем Шиповничек будет буквально разрываться между двумя своими ипостасями

Этьен! Забери меня! — в третьей книге есть момент, когда в финальной схватке Эй называет имя брата:

мне явился Ангел — речь как раз идёт о том самом видении пастушку Этьену, которое и вдохновило мальчика на призыв к крестовому походу детей

Глава 6

Маркиз Арман де Карабас — маркизом де Карабасом звали героя сказки Ш. Перро «Кот в сапогах», имя было придумано самими котом

У меня два старших брата, и отец перед смертью — далее отчасти пересказ сказки.

увидела непонятные символы и какие-то графики — «Алгебра и начала анализа, 10 класс» так называлась книга, которую читала Осень, мы же помним, что она — первая ученица класса?

Глава 7

Вокруг него колыхалось мышиное море — Гамельнский крысолов.

Я буду столь добр — в планах Дезирэ разбудить в Шиповничек Илиану.

Она помнила меня ребёнком, помнила моего отца и мать — воспоминания ложные, но сути это не меняет. Да, Дезирэ хочет, чтобы Шиповничек убила то, что ей дорого.

Она сгорит, и ты станешь феей — Дезирэ лжёт, ведь Шиповничек уже фея. Ему нужно, чтобы она стала ведьмой.

Вчера Дезирэ разбил каменный затор на реке — Дезирэ всё больше и больше обманывает сам себя. Он делает добро, даже если и утверждает, что делает зло. Бездну не обмануть казуистикой, она чует сердце. А Дезирэ сейчас делал это ради Осени.

прозрачный флакончик — зажигалка, пластиковая, конечно.

Я не должна плакать! — это первый момент в книге, когда у Шиповничек действительно пробуждается сострадание, и это сострадание Кэт. Именно мама Кэт умерла от чумы.

Левая рука зачесалась. От усталости как-то особенно болели глаза — Шиповничек заразилась, это первые симптомы.

На ладони её лежала крохотная косточка. Черешня? — тут автор ударился в символизм. В книгах черешня упоминается в основном, когда речь идёт о Дезирэ. То есть, в этом акте сожжения/воскрешения черешни кроме непосредственно простых действий, есть ещё и символ самого Дезирэ: умершего и воскресшего, некоторое пророчество конца.

Глава 8

Ты можешь отдать им всю свою жизнь, до последней капли, но им всё равно будет мало — Дезирэ, конечно, сейчас вспомнил о себе.

Зеркало, высотой едва ли не с меня — первый признак, что это комната Дезирэ (и Осени).

Тот запах, который я не сразу распознал, это запах чумы — позднее Дезирэ скажет, что он следует за смертью серой тенью, т. е. он многократно видел, как умирают от чумы.

Как же бесит твоя тупость! — Дезирэ бесится из страха, он всегда злится, когда вынужден кого-то спасать или делать доброе дело поневоле. Дезирэ боится наказания тьмы, бездны.

Глава 9

К каше и молоку, которые я вам ставила — лягушки не едят ни того, ни другого.

Знаете, у него есть чудесная башня в замке — та самая, в которой побывала Майя, в темнице которой будет заключена сама Илиана в зеркале.

А наш батюшка Ленин совсем усоп, он разложился на плесень и на липовый мёд… — как мы помним, Дезирэ любит песни Егора Летова. Намёк для Осени на революцию, до которой за сбор ягод, грибов, хвороста и т. п. нужно было платить пошлину

Я так горжусь вашим добрым сердцем! — Дезирэ зол: Шиповничек становится доброй королевой и явно сворачивает не туда, куда ему нужно. Именно поэтому на следующий день Пёс приступает к откровенной провокации.

Глава 10

Говорят, есть люди, которые едят лягушек — провокация началась, ведь по сути это угроза жизни Армана.

через пять дней — наша свадьба — обозначает срок (Шиповничек потом вспомнит и поймёт зачем).

Обожаю детей. Такие вкусненькие! — ещё угроза.

Я поеду на восточные границы, вернусь аккурат к свадьбе — откровенная провокация. Осень бы догадалась, т. к. она знает, что Дезирэ не глуп, но Шиповничек слишком страшно.

а затем вдруг укусил — кроме того, что Дезирэ реально сторонник жёсткого секса, сейчас он специально подкрепляет угрозы реальной болью, намекая на то, что дальше будет хуже. С этого момента, по сути, начался гон, т. е. охота. Дезирэ загоняет дичь. Ведь рядом с Осенью (и это уже понятно) он не смог бы причинить Шиповничек зла. Ещё одна причина, чтобы ускорить план — зарождение дружбы между девушками

Глава 11

Казалось, монстр улыбается — не кажется.

Хорошо, — согласился неожиданно и вильнул хвостом — в данном случае победа Румпеля — иллюзия. Пёс даже не пытался, всё происходяще вписывалось в его план. Румпель брата не узнал, т. к. тот в обличии волка.

Глава 13

сестричку Игрейну — Игрейна это мама Белоснежки

Скоро Его высочеству принцу Бертрану исполнится пять лет — из «Белоснежки» мы знаем, что матери Бертик лишился в пять лет, и это было за двадцать лет до встречи с Майей.

Я чувствовала себя старухой лет восьмиста — на свой возраст чувствовала).

Глава 14

с ним я чувствовала себя так, словно он имел на меня все права А я — на него — потому что так и есть.

От потери девственности ещё никто не умирал — Шиповничек не помнит, но так-то, откатывая её назад, Румпель уже неоднократно возвращал ей детство, ну и — соответственно… Отсюда такая странная реакция её тела, как будто она девственница.

«История Эрталии с древнейших и до наших дней» — обращу внимание, что книгу так и не прочитала Майя. И Шиповничек — тоже не прочитала.

Но — почему? — боялся пугать.

Эртик, котик, иди к маме! — из «Золушки» мы помним, что Бель любила дочерей. В той жизни в ней проснулась любовь к детям, поэтому сейчас она есть в Шиповничек. У Илианы этой любви ещё не было, а Шиповничек чувствует, что перед ней её сын, ноо не понимает. И Бертик, без сомнения, тоже чувствует, что перед ним мама.

Глава 15

ведьму Илиану, чья сила — увы, но нужно быть честной — превосходит мою — но мы уже знаем, что это была магия Румпеля.

Дополнение 2

Сегодня у чернокрылых союзников праздник — у ворон и волков в природе действительно симбиоз. Зачастую они вместе охотятся, и вороны карканьем подзывают волков, а волки оставляют часть добычи помощникам.

львёнок дружит с кабаном и сусликом — речь о мультике «Король лев».

Глава 17

Небольшая статуэтка в локоть высотой. Из розового мрамора. Всмотрелась в лицо. Игрейна? — если сопоставить с описанием из первой книги:

то кое-что станет ясно, а ещё понятнее раздражение Анри на Майю.

Глава 18

— Ты бесплоден? — полюбопытствовала я.

— Да.

Он солгал. — Да, Румпель лжёт. У волшебников этого мира практически не рождается больше одного ребёнка (исключение — двойня), а у Румпеля уже есть Бертран, и хранитель знает, что пока Бертран жив, других не будет

Мне показалось, или её глаза увеличились, став почти нереально большими? — не показалось. Волшебство фей.

Глава 19

Высокие двери распахнулись — это тот самый зал, в котором будет танцевать Майя, и где произойдёт их решающий диалог с Бертраном.

Какого-то там герцога Ариндвальского — этот титул знаком читателю (но вероятнее всего запамятован): именно герцогство Ариндвальдское предлагает Майя Румпелю в обмен на участие в заговоре. А затем Бертран признаётся, что это — его герцогство. Чертополох в романе «Отдай туфлю, Золушка» носит титул герцога Ариндвальдского.

Румпель, спаси меня! — прорываются её подлинные воспоминания из того периода, когда она была Илианой

Трепещите, тираны! Сатрапы свободы! — завопила воинственная Кара. — Всеобщий позор на ваши головы! — один из переводов Марсельезы, единственное свидетельство в книгах, что Карабос тоже побывала в Первомире.

Только не говори, что ключ не у тебя — это был план, не случайность, конечно.

Темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа… — отсылка к Пушкину, автор хулиганит.

Дополнение 3

От слова «танатос» — т. е. смерть (греч).

Глава 21

Детский сад, трусы на лямках — первомирская фразочка, порой они вырываются у Румпеля.

Происходит нечто непонятное, необъяснимое — Румпель как раз догадался, что Шиповничек — Илиана, но не понимает, как это могло произойти, т. к. это невозможно.

Глава 24

усмехнулся тот, которого звали сеньор Гуго — этих мерзавцев звали: Гуго Ферреус и Уильям Поркус.

Глава 25

Колечко тоже было волшебным: Эртик сам скрутил его из кусочка медной проволоки — а потом, как можно догадаться, колечко очутилось у Майи, которой его отдала фея Карабос.

Нет, фанат, от слова танатос — первомирское словечко.

Глава 27

этого вашего Истафана — арабский вариант имени Стефан, по-французски Этьен.

это всё та же камера Анри — та самая, где в Белоснежке Майя увидела зеркало.

Бедная, бедная Элли! — немножко стёб над Волшебником Изумрудного города, но самую малость.

Не стоит драться из-за Румпеля. Он того не стоит. Тупица, который ничего не понял — Румпель строг к себе: понять план Дезирэ было сложно. Румпель в курсе, что кроме него миром (временем и т. п.) может управлять лишь Пёс бездны, но нет ни одной причины, по которой создание тьмы стало бы этим заниматься. Так же маг понимает, что мог закинуть Илиану сам, но кто разбудил? Это же невозможно. Проще предположить, что Шиповничек просто очень похожая девушка, но Румпель верит своему сердцу.

Я сильнее его, — шепнул Дезирэ — не знаю, поняли ли это читатели, но это ложь: и хранитель, и пёс — всегда равны по силе, но тут конечно всё дело в том, что это сам Румпель, поэтому в комнате, зачарованной им самим, он может колдовать, конечно.

Глава 28

лицо мага было изуродовано — а это уже отгадка того, что произошло с лицом Румпеля в «Золушке», в Белоснежке Румпель просто скрывает это.

Я согласна на мир без магии — так принцесса Эллен стала Нэлли Петровной, соседкой Майи («Белоснежка») и матерью Осени и Алисы («Пёс бездны, назад!»).

Однако даже в качестве племянника не наследует вашу корону — это отгадка зачем Румпель заключил сделку с Бертраном в эпилоге (о которой Бертран расскажет Майе).

Вмешиваться в вашу семейную жизнь я не стан у — позже он об этом, возможно, пожалеет.

Если вы её предадите, даже на миг, если увлечётесь иной женщиной — Игрейна снова окаменеет — я просто тут положу, мне кажется, всё же очевидно, да? Из первого тома.

Существует множество миров. Все они — отблески одного зеркала — он об этом рассказывал Дрэз в «Золушке»

Зеркальные коридоры не кончались — это же испытание проходит Марион в «Золушке», его же в теории мог бы пройти Дезирэ, но не смог, пса смогла вытащить только Осень

Молнии разрывали небо на клочья — о том, что забыл Румпель в гибнущем мире, рассказано в предыдущей книге «Пёс бездны, назад!»

Дополнение 6

А ещё удалось убедить местных мастеров в необходимости душа и канализации — вопрос с душем в цикле поднимался неоднократно читателями. Почему он вообще был в книгах: дело в том, что душ был уже в античности. Т. е. у древних греков и римлян такое изобретение уже существовало. В Средневековой Европе его забыли, но в альтернативном мире, имхо, он мог существовать. Однако, во избежание ощущения анахронизма, скажем так: Осень убедила мастеров Монфории, из Монфории изобретение перекочевало в богатые дома Родопсии и Эрталии. Его устройство было очень простым: бочка наверху, труба и просто «лейка» с краном. Бочка наполнялась слугами, под ней была печка, согревающая воду.

У тебя ведь ещё есть твоя моя карточка? Банковская? — об этом рассказано в предыдущей книге «Пёс бездны, назад!»

В Великом Новгороде был — он был деревянным, обнаружили археологи в XX веке (сам водопровод был построен в XI–XII веке).

Попаданка строит магическую империю — Дезирэ не чужд не только фильмов, но и первомирских книг. Современных. Реверанс сетературе.

Бездна сожрёт тебя самого — Пёс говорил Осени в предыдущей книге.

Какой архитектор петровских времён умер при неизвестных обстоятельствах? — Жан Батист Леблон. Именно ему, не Трезини, принадлежит первый ген. план города, он же строил Петергоф. По официальной версии, Пётр, недовольный медленным строительством, побил архитектора палками, и тот умер. Но… в этом есть серьёзные сомнения. Точных данных нет, всё скорее на уровне исторического анекдота. Факт: приехал в 1716, умер в 1719.

Прощай, Аврора — когда Бертран предлагает Майе бежать в Спящие земли и говорит о Спящей красавице, он говорит про Осень.

сидел на обломке стены Лахта-центра, примерно на пятьдесят восьмом этаже — всего их 87 (+3 подземных), высота — 462 метра, самое высокое здание в Европе. Что с ним случилось, рассказано в предыдущей книге.

Эпилог

Бабушке одной отдарь — сбежавшей из башни Каре, конечно.

Заключим сделку? — та самая сделка из первой книги.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.