Принадлежащая своим монстрам

Паранормальная романтическая новелла в жанре гарем

Лекси Дэвис

Предупреждение о содержании

Небольшое предупреждение (от вашей книжной подружки)

Привет, чудесная читательница! Эта динамичная новелла — быстрая, весёлая и, как кусочек хэллоуинской сладости, создана для того, чтобы проглотить её за один присест. На 85 страницах я собрала мрачную атмосферу, жаркие сцены и ровно столько предыстории, чтобы книга читалась на одном дыхании. Если ты привыкла к моим полноформатным романам, знай: эта история намеренно лаконична — быстрая сезонная «вкусняшка» для загруженной осени (тыквенные ярмарки, хэллоуинские вечеринки, каникулы). Надеюсь, она удовлетворит твою жажду остренького и мистического без обязательства на 300 страниц!

Обрати внимание: эта новелла рассчитана на взрослую аудиторию (18+) и сочетает в себе уютную мистику и жаркую романтику. Чтобы тебе было комфортно переворачивать страницы, вот короткое, без спойлеров, предупреждение:

⚖️ Силовой дисбаланс: временное, назначенное судом опекунство/псевдоопекун (никакого кровного родства); заметная разница в возрасте и положении — обсуждается прямо на страницах.

🔥 Уровень откровенности: откровенные сцены с открытой дверью, MMMЖ-гарем (все взрослые и по обоюдному согласию), есть взаимодействие между мужчинами (оральный M/M), без измен, счастливый финал, немного паранормального «покусывания».

✨ Динамика власти: магическое «посвящение» с ограничением по времени и сильными эмоциями. Все персонажи обсуждают согласие, но сцены могут быть интенсивными. Разница в возрасте: двое героев старше героини примерно на десять лет. Возраст персонажей: Мэдисон — 19 (первокурсница колледжа), Каспиан — 21, Мик — 28, Алистер — 29.

⚔️ Опасности и драматизм: упоминание самообороны с ножом, сверхъестественный хаос, бури и сцены в доме с привидениями.

💔 Эмоциональные триггеры: упоминание смерти родителей, прошлое в системе опеки, попытка насилия (упоминается), кошмары — но также исцеление, найденная семья и сильная преданность.

🎃 Паранормальный элемент: множество монстров… то есть уютный хэллоуин навсегда.

🍷 Взрослые детали: употребление алкоголя несовершеннолетними; встречается крепкая лексика.

💫 Финал: счастливый конец внутри книги; короткий эпилог-тизер намекает на будущие приключения (никакого клиффхэнгера).

Спасибо, что читаешь! Я так рада, что ты здесь.

XOXO,

То, что зовется надеждой

Под ногтями у меня кровь, когда мужчина говорит:

— Это ужасная идея.

Голос у него ровный, утончённый, с благородной интонацией частной школы и звоном денег в каждом согласном. Мне даже не нужно видеть его, чтобы понять, что он из тех, кто вылизан до блеска. За девятнадцать лет жизни, три из которых я провела в этом болоте под названием «продленная опека», я научилась читать людей по тому, как они произносят слова.

Люминесцентная лампа над головой издает болезненное жужжание, потом моргает, мигает, стабилизируется. Я ковыряю облупившийся черный лак, не обращая внимания на ржавые пятна, забившиеся под кутикулу. Я мыла руки наспех, но вывести их не смогла. Наверное, глядя на них, я должна бы чувствовать вину, пожалеть о том, что сделала с тем старшим жильцом, который прижал меня в коридоре дома, но не чувствую.

Сам напросился.

Надоев с ногтями, я откидываю с лица длинные темные пряди и тяжело вздыхаю. Коридор перед кабинетом моего соцработника уродлив. Потрепанные белые стены, пол ядовито-зеленого цвета, который, возможно, считался модным в семидесятых, а теперь похож на рвоту. На доске объявлений напротив — миллион листовок, приколотых друг к другу: кружки по гончарству, засаленные меню на вынос, пропавшие дети. Все навалено кучей, пока не превращается в шум. В мусор. В потерянные лица, за которыми никто не вернулся.

Сегодня должен был быть торт и свечка, стащенная из игровой. Вместо этого — нож, крики и я, доказывающая, что не жертва. С днем рождения меня. Родиться тридцать первого октября всегда казалось проклятием. Похоже, вселенная решила это подтвердить.

Лампа гудит громче, словно слышит мои мысли. Я смотрю на свои руки и на полумесяцы чужой крови под ногтями. Старшие девчонки в доме зовут меня ураганом. Сотрудники — «проблемной». А я называю себя… выжившей.

Я наклоняюсь ближе к приоткрытой двери кабинета и прислушиваюсь. Голос мужчины просачивается наружу обрывками, рваными и бессвязными: «Крайне неуместно… неподготовлен… вы уверены?» Я пытаюсь сложить из этого смысл, но это как та доска объявлений — случайные фразы, налепленные одна на другую. Никогда не вся картина целиком.

Потом голос мужчины прорывается ясно и отчётливо:

— Конечно, я не хочу, чтобы она попала в тюрьму.

Желудок уходит в пятки. Перед глазами вспышка лезвия, пятно крови на его рубашке, лицо ублюдка в тот момент, когда он понял, что я не играю. Я его не убила, и это была самооборона, но одно намерение не спасет тебя от тюрьмы. Спасают бумаги. Доказательства. Незнакомцы с дорогими голосами.

На мгновение во мне рождается безрассудное желание, чтобы он помог мне. Чтобы забрал отсюда. Но я тут же гашу его. Я не доверяю этому чувству.

Надежде.

«Надежда — это то, что имеет перья», — писала Эмили Дикинсон. Только мои птицы всегда сбивают выстрелом. Они падают с неба.

Шаги приближаются. Дверь кабинета приоткрывается сильнее. Мужчина говорит что-то слишком тихо, чтобы я расслышала, и его тень ложится на плитку — прямая, чёткая. Человек, отбрасывающий ровные линии.

Я встаю, приглаживаю подержанную юбку из секонд-хенда и вытираю ладони о бока, хотя ничего стереть всё равно не получится. Доска объявлений сверлит меня взглядом своих лиц-карточек. Я смотрю в ответ и даю себе обещание, которое действительно могу сдержать:

Я не стану одной из вас.

Не сегодня.

Малышка

Его дом — самый огромный из всех. У меня буквально отвисает челюсть, когда я его вижу, будто я вдруг превратилась в мультяшного персонажа. Мистер Крейн замечает мое выражение и тихо усмехается. Он подходит ближе и останавливается рядом, глядя на дом — нет, на замок — вместе со мной, словно пытаясь увидеть его моими глазами.

— Я забываю, какой он огромный, — бормочет он, скорее себе, чем мне.

— Ты живешь здесь совсем один? — спрашиваю я, глядя вверх на это чудовище из камня. У него башни — настоящие башни, будто оно ждет осады. По обе стороны от окованной железом входной двери затаились каменные львы, застывшие с пастями в беззвучном рыке. Окна взмывают вверх стрельчатыми арками, словно в соборе, отражая свет, а это там на крыше… да, это горгулья, сгорбившаяся на краю и глядящая вниз так, будто сейчас спикирует и сожрет меня.

Что за чертовщина?

— Да, хотя друзья часто навещают меня, — отвечает он. Его взгляд задерживается на замке, и на лице на миг мелькает что-то похожее на грусть, почти на тоску. Из груди вырывается тихий усталый вздох. — Я надеялся когда-нибудь наполнить его семьей, — признается он тихо. — Но судьба пока не позволила найти того самого человека, хотя я искал.

Его слова повисают в воздухе. На секунду я перестаю видеть в нем пугающего незнакомца — просто человека… одинокого.

— Это нелегко, — говорю я и сама удивляюсь мягкости своего тона. Не знаю, почему мне хочется его успокоить, предложить утешение, но хочется. Наверное, потому что я знаю эту пустоту тоже. Это чувство дыры в груди, которая ждет, чтобы ее чем-то заполнили. — Найти того самого.

— Да, — его взгляд на мгновение становится острым, прежде чем вновь смягчиться. — Того самого.

Долгая пауза. Потом он слегка, будто нарочно, качает головой, как если бы физически отгонял эту мысль.

— Пошли, устроим тебя, — говорит он и обходит машину, доставая мой единственный рюкзак. Подцепив его одним пальцем, словно он ничего не весит, приподнимает бровь. — Это и правда все, что у тебя есть?

— Ага. Все, — бодро отвечаю я, с удовольствием наблюдая, как напрягаются его бицепсы, когда он закидывает его на плечо. И мне нравится это еще больше потому, что мой рюкзак — розовый и блестящий. Один из немногих пережитков моей прошлой жизни с родителями.

Он хмурится, словно сама мысль о том, что у меня так мало вещей, его тревожит.

Я ожидаю, что дверь зловеще заскрипит, когда он ее открывает, словно мы вошли в хоррор, но она открывается беззвучно. И интерьер дома совсем не похож на его внешний облик. Даже близко. Он современный, теплый и на удивление уютный.

Прямо передо мной — широкая лестница из красного дерева, отполированная до блеска. Слева — гостиная, где по обе стороны от низкого журнального столика стоят мягкие диваны. В камине уже пылает огонь, хотя никого здесь не было, чтобы его разжечь. Когда я подхожу ближе, пламя вспыхивает ярче. В глубине дома я замечаю кухню — сверкающую нержавейкой и идеально чистую. Справа виднеется, по всей видимости, столовая — заброшенная, с мебелью, накрытой белыми простынями, и пылью на каждой складке, будто комната спит уже десятилетиями.

Он замечает, что я уставилась.

— Я был в долгой поездке, — говорит он ровно. — Вернулся только вчера. Не успел еще открыть весь дом.

Я почти спрашиваю, куда он ездил, почему уезжал, но его рука ложится мне на спину.

Касание легкое. Почти неощутимое. И все же мысли разлетаются, словно осенние листья за окном. Жар распускается там, где лежит его ладонь, тепло пробирается куда-то глубже, чем должно.

Без слов он ведет меня наверх — в спальню на втором этаже. В ней стоит огромная кровать с белоснежными простынями и есть ванная с ретро-ванной на львиных лапах.

— Располагайся, — говорит он, закрывая одну за другой тяжелые бархатные шторы и отсекая ночь. — Позже я принесу тебе еду.

— Спасибо, мистер Крейн, — выдыхаю я, а в голове вдруг звучит голос мамы, подсказывающий, что нужно быть вежливой. От этого воспоминания я вздрагиваю, я так давно не могла представить ее так ясно.

— Можешь звать меня Алисстер, — произносит он, задерживаясь в дверях и чуть склоняя голову с какой-то старомодной учтивостью. А потом, с ноткой стали в голосе, добавляет: — Помой руки. Я чувствую запах крови отсюда.

Дыхание перехватывает. Я даже не успеваю ответить — он уже ушел.

Пища для души

Через час в дверь тихо стучат. Я открываю и вижу Алистера с миской дымящегося супа в руках. На нем мягкий свитер, такой уютный на вид, что я сжимаю кулаки, лишь бы не потянуться и не потрогать его. Прикроватная лампа будто вспыхивает чуть ярче, потом гаснет, пульсируя в такт моему сердцу.

— Куриный суп с лапшой, — говорит он, заходя в комнату, и вместе с ним врывается божественный аромат. — Надеюсь, ты не против.

— Я не больна, — пытаюсь пошутить, но мой желудок громко урчит и рушит все впечатление.

Он, конечно, это слышит и уголки его губ дергаются, когда он ставит миску на маленький столик рядом с креслом с высокой спинкой.

— Может, ты и не больна, — произносит он, — но, возможно, о тебе все же стоит немного позаботиться.

Сердце сжимается. Давным-давно никто обо мне не заботился. Я беру большую ложку, которую он протягивает, отмечая, как чисты теперь мои пальцы. После его слов о крови я отскребла их до боли.

— У меня новости, — говорит он, отступив ровно настолько, чтобы наблюдать за мной. — Звонила миссис Эрнандес. Прокуратура решила не возбуждать против тебя дело. Записи с камер подтвердили твою версию.

На одно короткое мгновение все замирает.

Потом плечи расслабляются, и я поднимаю подбородок.

— Отлично, — говорю я ровно. — Так и должно было быть.

Потому что он напал на меня. Потому что я защищалась. Потому что я была права.

— Спасибо, что сказал, — добавляю я тихо, все еще пораженная тем, как быстро все решилось. Но кто мог протолкнуть мое дело так стремительно? Кто способен заставить окружного прокурора в пятницу вечером пересмотреть мутные записи с камеры наблюдения? Точно не те, кого я знаю.

Он кивает серьезно, будто понимает, насколько это важно для меня и моего будущего.

— Пока я все еще отвечаю за тебя, — мягко напоминает он.

— Уверена, мы сможем подать прошение об изменении статуса уже на следующей неделе, — отвечаю я и только тогда опускаюсь в кресло. Пар греет лицо, запах становится не просто приятным, а неотразимым. Узел под ребрами ослабевает, и на смену страху приходит голод. Я подтягиваю миску ближе. — Ты сам приготовил? — спрашиваю, потому что представить себе этого безупречного мужчину, суетящегося на кухне, как заботливая бабушка, у меня не выходит.

Он закатывает рукава, обнажая сильные предплечья, и кивает:

— Я неплохой повар. Научился давным-давно, в Париже.

— В Париже? — переспросила я, заинтригованная.

— Да. Некоторое время я готовил в кафе на Левом берегу. Возвращался домой каждый вечер с руками, пахнущими тимьяном и чесноком, — его взгляд уходит куда-то в прошлое. — Я тогда буквально помешался на идее сути. На том, как еда наполняет не только желудок, но и душу.

Я думаю об этом, поднося ложку ко рту. Первый глоток почти лишает меня сил. Бульон густой и золотистый, пронизанный травами, названий которых я не знаю. Перец щекочет язык, остро, но не обжигающе, а нежная лапша и сочная курица тают на зубах. Он на вкус как тепло. Как дом. Как то, чего у меня так давно не было, что я уже и забыла, как сильно скучала.

Из груди вырывается низкий звук прежде, чем я успеваю его удержать. Стон, не имеющий ничего общего с похотью и все — с жизнью.

— Это лучший суп, который я когда-либо ела, — признаюсь я, слова срываются прежде, чем я успеваю их проглотить обратно.

— Я рад, — он улыбается. Настоящей, теплой улыбкой. И, боже. Если раньше он казался мне привлекательным, то теперь он — разрушителен.

Опасен.

Где-то глубоко внизу живота вспыхивает искра, жар разворачивается там, где ему совсем не место. Черт. Последнее, что мне сейчас нужно, — это чувствовать к нему влечение. Я запихиваю это чувство так глубоко, что от этого кружится голова.

А потом он вдыхает — тихо, но намеренно, словно принюхиваясь к воздуху. Сердце спотыкается.

Я умру от стыда, если он каким-то образом поймет, что мое тело только что сделало без моего ведома.

Но Алистер не ухмыляется. Не смотрит с вожделением. Он лишь чуть наклоняет голову, взгляд скользит по мне с легкой задумчивой хмуростью, будто он улавливает что-то ускользающее. Будто что-то во мне не складывается.

Щеки заливает жар. Я сжимаю зубы и отвожу взгляд.

Хрупкое чувство спокойствия, которое только-только начало зарождаться между нами, рушится в одно мгновение. Его спина выпрямляется, выражение лица снова становится закрытым.

— Остаток вечера тебе лучше провести здесь, — говорит он ровно. — У меня будут гости.

Подружки? — первая мысль, что вспыхивает в голове. Ревность обжигает прежде, чем я успеваю ее остановить. Глупо. До ужаса глупо.

Он тянется к двери, пальцы скользят по ручке. На миг замирает, плечи напрягаются, будто он хочет что-то сказать, но что бы это ни было — остается несказанным.

Когда он уходит, я доедаю ужин, потом ложусь поверх покрывала. Матрас мягкий, подушки взбиты идеально. На мгновение мне даже кажется, что у Алистера дома живут домовые, которые делают все совершенным, как зверушки у Золушки. Эта мысль уносит меня в прошлое — к временам, когда все было счастливо: фильмы Disney и объятия на диване. Мы не жили богато, но у нас было все: любовь, доброта и смех, от которого дрожал обеденный стол. Все это было шумным, дешевым и идеальным. Обычно я стараюсь не вспоминать — ни их, ни то, как было. Я приемная, но они всегда заставляли меня чувствовать, будто я их родная. И теперь, с домашним ужином в животе, я позволяю себе вспомнить. Как мама напевала на кухне. Как папа шутил, пока у меня не шло молоко из носа. Я не понимала, насколько они были редкими, особенными — пока их не стало.

Сквозь закрытую дверь доносятся глухие шаги внизу. За ними — голоса, несколько, низких и приглушенных, но явно мужских. Я лежу, не двигаясь, слушая, как тело становится тяжелым. Мысли возвращаются к нему — к красивому мужчине с ледяными глазами.

Кто там с ним? Чем он сейчас занят?

Сон тянет меня в темноту.

Живая — по-настоящему

Я просыпаюсь медленно, запутавшись в когтистых лапах кошмаров, как всегда. Картинки рвут меня изнутри: острые, бессмысленные. Наполовину возведенные пирамиды, вырастающие из бескрайней пустыни. Лязг мечей в битве. Горький запах горящей плоти. Кто-то кричит.

Я рывком сажусь, сердце колотится, дыхание рвется, словно я бежала километры напролет.

— Гребаные кошмары опять, — выдыхаю я.

Рука дрожит, когда я провожу ею по волосам, пытаясь загнать образы обратно туда, откуда они пришли.

Я вырубилась чуть позже шести. Часы на прикроватной тумбочке показывают немного за восемь. Я тру глаза, зеваю и повторяю себе, что это просто сны. Просто тупые, жестокие сны, от которых мне никак не избавиться.

Быстрый осмотр комнаты показывает: ничего не изменилось. Бархатные шторы все так же плотно закрыты. Пустая миска из-под супа стоит на столике рядом с наполовину допитым стаканом воды. Я выбираюсь из постели и допиваю остатки, чтобы увлажнить пересохшее горло.

Хм. И что теперь?

В комнате нет телевизора. Нет книг. Я покидала приемный дом так поспешно, что даже телефон не успела сунуть в сумку. Не то чтобы мне было кому звонить, даже если бы он был со мной.

Я сажусь в кресло и начинаю барабанить пальцем по столу. Хожу в ванную, включаю и выключаю краны. Прыгаю на кровати, как ребенок, проверяющий батут.

Потом снова оказываюсь в кресле. Смотрю в пустоту. Тишина давит, душит. Я тяжело, нарочито драматично вздыхаю. Скука убивает. Алистер сказал мне оставаться на месте, но к черту. Я не пленница. Могу хотя бы отнести грязную посуду на кухню и налить себе воды.

И только когда я крадусь вниз по лестнице, прижимая к груди миску и стакан, словно это контрабанда, я признаю правду. Дело не в посуде. И не в воде.

Я хочу узнать, что там происходит внизу.

Я хочу увидеть Алистера.

Есть в этом что-то вроде тяги, как будто невидимая нить тянется из моей груди к нему, тащит меня к нему, хочу я того или нет. Я понимаю, что это неправильно. Что-то сломанное. Я встретила его всего несколько часов назад, но ничего не могу с собой поделать.

«Сердце хочет того, чего хочет».

Это тоже сказала Эмили Дикинсон. Мое, видимо, хочет неприятностей.

Я только заворачиваю за угол и вхожу на кухню, как врезаюсь в кирпичную стену. Вскакиваю, миска и стакан вылетают из рук. Они разбиваются о плитку с оглушительным грохотом.

«Стена» вскрикивает.

Я отступаю назад и вижу его: около двух метров чистой мускулатуры, запихнутой в красно-черную клетчатую фланель, рукава закатаны, обнажая мускулистые предплечья, будто он только что закончил валить секвойи. Рыжие волосы, имбирная щетина, челюсть, будто вырубленная из камня. В общем, живой словарь под словом «настоящий мужик».

Он держится за грудь, как викторианская барышня, а зеленые глаза чуть не вылезают из орбит.

— Алистер! — пискливо, на высокой ноте, с густым шотландским акцентом выкрикивает он. — У тебя в доме девчонка! Живая!

Живая? А какой, по-твоему, я еще могу быть?

Я моргаю и сухо отвечаю:

— Остынь, Пол Банян. Я не собираюсь красть твой топор.

Его рот открывается, закрывается, потом снова открывается, как будто он не знает, спорить ему или извиняться. Смешно, учитывая, что он выглядит так, будто может поднять грузовик.

В кухню влетает Алистер — более взъерошенный, чем я его видела до этого. Он замечает меня и резко останавливается, глаза сверкают, голос становится жестким:

— Мэдисон! Что ты делаешь?

— Мне хотелось пить. Господи. Что, девушке нельзя просто попить воды? — парирую я и, не дожидаясь ответа, опускаюсь на пол. Начинаю собирать осколки руками, будто это хоть как-то поможет.

— Ай! Черт. — Острый край впивается в палец, и на коже выступает алая капля. Я смотрю вниз и не вижу всего происходящего, но вдруг Алистер оказывается рядом. Он наклоняется ко мне ближе, чем когда-либо прежде. Меня окутывает запах — чистый, чуть металлический, как летний дождь, ударяющий по раскаленному асфальту. Опьяняющий. От него у меня пересыхает во рту, и, клянусь, он исходит от него. Я замираю, поднимаю взгляд и вижу, как он смотрит на мой палец. Зрачки расширены так, что от голубого не остается и следа. Одна лишь черная бездна. Он облизывает губы, и что-то острое блестит в его рту. Далекая часть мозга кричит о тревоге, но звук глухой, слишком слабый, чтобы я его поняла.

— Алистер!

Рыжий, мой лесоруб-кошмар, врезается в него сбоку, бедром и плечом, отталкивая так сильно, что обувь Алистера скользит по полу.

— Вон. Сейчас же, — его голос низкий и грубый, полный власти.

Алистер рычит — звериным, хриплым, животным звуком, который дрожью прокатывается по моей груди. Потом резко отворачивается, спина выпрямляется, и он уходит прочь, словно его тащат на поводке, которого он не хочет. Лесоруб следует за ним.

Я остаюсь сидеть на полу, глядя им вслед, с кровоточащим пальцем и бешено колотящимся сердцем.

— Что, блять, это сейчас было?

Светская бабочка

Я ожидала, что вернется Алистер или тот рыжий громила, но в комнату вошел совсем другой мужчина. Моложе — лет девятнадцать, может, двадцать. Высокий и худой, будто его растянули. На нем мешковатое черное худи и джинсы, сидящие низко на узких бедрах. Темные лохматые волосы падают на глаза, скрывая взгляд. Он скользит в комнату с руками в карманах, останавливается в нескольких шагах от меня и смотрит исподлобья, будто физически не способен встретиться взглядом напрямую.

У Алистера странные друзья.

— Привет? — неуверенно произношу я, когда тишина становится невыносимой.

— Эй, — кивает он, глаза его мечутся по комнате.

Ага. Настоящая душа компании. Похоже, разговор держать придется мне. Я тяжело вздыхаю и, утрированно отчетливо выговаривая, как будто обучаю пещерного человека английскому, показываю на себя:

— Я — Мэдисон.

Он опускает голову:

— Каспиан.

— А где двое других? — спрашиваю я.

— Снаружи. Алистеру нужно было остыть.

Ничего себе. Целых два предложения. Прогресс.

Через минуту он вдруг оказывается рядом, помогает собирать осколки. Двигается по кухне уверенно, как будто знает здесь каждый угол. Достает веник, совок, высыпает мусор в ведро. Потом наливает два стакана воды — один протягивает мне, второй оставляет себе.

— Хотела пить? — спрашивает он, не делая ни глотка.

— Ага, спасибо, — отвечаю я, делая большой глоток и наблюдая за ним из-за края стакана, обдумывая, что теперь делать. Возвращаться наверх и снова сидеть одной не хочется. После сна я чувствую себя слишком бодрой, внутри — беспокойство, энергия бьет ключом.

— Чем вы там занимаетесь? — спрашиваю, подпрыгивая на носках.

Ответ ошарашивает.

— Играем в «Монополию».

— Что? — переспрашиваю я, уверенная, что ослышалась, но нет — он повторяет тем же безжизненным тоном:

— В «Монополию».

Я вдыхаю, набираюсь храбрости и спрашиваю:

— А можно и мне сыграть?

Если туфелька подошла...

Я — туфелька.

Маленькая металлическая фигурка медленно нагревается в моей ладони, прежде чем я ставлю ее на клетку «Получите 200 долларов зарплаты, проходя через старт».

Я усаживаюсь на пол, скрестив ноги перед низким журнальным столиком в гостиной, где они уже разложили игру. Рядом с рукой стоит мой стакан воды — на деревянной подставке с изображением ракушки.

Каспиан раздает мне деньги, его длинные пальцы движутся быстро и точно. Я выстраиваю купюры в аккуратные стопки — десятки, двадцатки, пятидесятки, сотни и пятисотки, будто порядок на столе может удержать хаос этой ночи подальше.

Он говорит, что партия только началась, и я успела как раз вовремя. Потом он выдавливает тонкую улыбку. На его лице она выглядит чужой, будто ее кто-то прилепил туда, но вопреки здравому смыслу это успокаивает. Может, потому что в этой неловкости есть попытка, будто он старается ради меня, хочет, чтобы он мне понравился, но не знает, как это сделать. Неуклюжий, странный, но по-своему трогательный.

Я улыбаюсь в ответ, широко, искренне, и в этот момент воздух разрезает голос, хлесткий, как удар кнута.

— Нет. Абсолютно нет.

Алистер стоит в нескольких шагах, плечи напряжены, взгляд впивается в меня. Глаза снова голубые — ни следа черного, но от этого его гнев не становится мягче.

— Она не будет играть с нами.

И вот я снова чувствую себя десятилетней — той, что стояла в стороне на школьной площадке, потому что была «слишком странной». Только теперь нет мамы, к которой можно убежать, нет рук, что обнимут и вытеснят боль из груди. На секунду мне хочется прижать ладонь к сердцу, чтобы унять жжение, но я вдыхаю, поднимаю подбородок и кладу руки на бедра.

— Почему?

— Потому что мы играем только втроем.

Я перевожу взгляд с доски на него, потом на коробку, лежащую на полу.

— Тут написано, что играть можно до восьми человек.

Он скрещивает руки на груди:

— Я сказал — нет.

Мой смех выходит резким, с каплей яда:

— Не уверена, кто назначил тебя Богом.

Его хмурый взгляд становится еще мрачнее, дыхание срывается на короткий смешок:

— Скорее уж противоположностью Бога.

Я уже готова огрызнуться, но в комнату врывается Пол Банян собственной персоной — с улыбкой широкой, как грудь.

— Великолепно! — гремит он, хлопая в ладони так, что Каспиан чуть не подпрыгивает. — Мэдди будет играть с нами! Замечательно!

Он встряхивается, как пес после купания, и по комнате разлетаются капли воды.

Мы с остальными поднимаем руки, чтобы прикрыться.

— Начинается дождь, — объявляет он, сияя, будто это лучшая новость на свете. — Настоящая буря! Идеально для Хэллоуина.

Будто по сигналу, гремит гром, стекла дрожат, лампы мигают, тени на стенах растягиваются, превращаясь в чудовищные силуэты.

Лесоруб запрокидывает голову и от души, громко смеется, смех катится по комнате, словно отголосок грозы. Даже Каспиан будто оживает: уголки его губ приподнимаются, почти превращаясь в улыбку.

Лесоруб подходит ближе, с силой хлопает ладонью по плечу Алистера так, что того слегка пошатывает.

— Ну же, Ал, — говорит он. — Давай хоть немного повеселимся.

И вот так — я в игре.

Дедушка

Дождь барабанит по дымоходу и шипит, сталкиваясь с пламенем. Огонь вспыхивает, потом угасает, затаившись.

Лесоруб делает нам маргариты — ловко подбрасывает бутылки текилы в воздух и ловит их, будто фокусник на шоу. Я стою у маленького барного уголка, окунаю края бокалов в сок лайма, потом в соль — конвейерная магия.

— Меня зовут Юэн Макинтош, — сообщает великан с теплой улыбкой, — но все зовут меня Мик. — Он подмигивает лукаво. — Легко запомнить, рифмуется с... ну, сам понимаешь.

Позади нас Алистер глухо стонет, проводя ладонью по лицу.

— Господи, помилуй меня.

— Он, кажется, перестал брать наши звонки, помнишь? — не моргнув, парирует Мик.

Алистер только закатывает глаза — воплощенное страдание.

Они обмениваются репликами так легко, так привычно, что становится ясно — этот ритм они оттачивали годами.

Мне смешно, и я хихикаю, звук вырывается прежде, чем я успеваю его удержать.

Моя улыбка длится ровно две секунды, пока Алистер не обрывает ее ледяным тоном из своего угла дивана:

— Мик, она слишком молода, чтобы пить.

Я оборачиваюсь к нему, подняв бокал маргариты, как меч.

— Мне девятнадцать. Сегодня.

— Девятнадцать — это не двадцать один, насколько я помню, — отзывается он.

Я стряхиваю крупинку соли в его сторону:

— Перестань быть таким занудой. Я уже пила раньше, к твоему сведению. Делала и похуже.

Я стараюсь звучать вызывающе, но внутри все равно сжимается что-то стыдливое. После смерти родителей я потеряла себя. Первые приемные семьи, наркотики, алкоголь, случайный секс — я тонула во всем этом, лишь бы не чувствовать боль, разъедающую изнутри. Потом, наконец, поняла: горе не обойти — через него можно пройти только насквозь.

— Да, Алистер, — Мик бросает мне заговорщицкий взгляд, — перестань быть таким мрачным занудой.

Мы прыскаем в кулак, как дети, делящиеся шуткой за обедом. Даже Каспиан качает головой, и на его лице мелькает тень улыбки.

Наша маленькая революция лишь углубляет мрачность Алистера. Он сверлит нас взглядом по очереди, и когда глаза останавливаются на мне, я замираю. Господи, даже в гневе он прекрасен. Остатки раздражения тают, превращаясь в что-то мягкое, туманное. Я опираюсь на стойку, кладу подбородок на ладонь и мечтательно вздыхаю.

Мик толкает меня локтем, возвращая в реальность:

— Эй, смотри внимательно, Мэдди. Это секретный ингредиент идеальной маргариты.

Я ожидаю увидеть редкий ликер, что-нибудь дистиллированное из пота бабочек или слез единорогов. Но нет — он достает упаковку крошечных бумажных зонтиков и раскрывает их с хирургической сосредоточенностью. Один за другим втыкает в бокалы.

Потом протягивает мне мой, сияя, как гордый родитель:

— Я дал тебе розовый.

Я обнимаю холодный бокал, почему-то тронутая до глубины души.

— Спасибо, — говорю тихо, надеясь, что он не заметит дрожи в голосе. Улыбка Мика смягчается. Его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно.

— Может, начнем наконец? — Алистер по-прежнему сидит на диване, с виду расслабленно, но глаза не знают покоя — бегают между нами с Миком, острые, оценивающие. Хмурится так, будто наткнулся на сюжетный поворот, который хотел бы вычеркнуть.

— Извини, дедушка, — закатываю глаза и демонстративно плюхаюсь рядом с ним. Подушка подпрыгивает.

Мик смеется и бормочет себе под нос:

— Если бы ты только знала.

Я сажусь ближе, чем собиралась, и мое плечо задевает его. Челюсть у него напрягается. Он чуть отодвигается, создавая сантиметр дистанции. Не должно быть больно от того, что он не хочет касаться меня. И не больно. Правда.

— В прошлый раз выиграл Каспиан, так что он начинает, — объявляет Мик, усаживаясь на полу напротив. Стакан в его руке кажется детской игрушкой. Колени упираются в столешницу, и он выглядит как взрослый, которого пригласили на чаепитие к принцессам.

Каспиан восседает на жестком деревянном стуле, принесенном из кухни. Сгорбленный, длинные руки тянутся через весь стол, и каждый его ход превращается в акробатический этюд. Это не «Монополия» — это урок по человеческому оригами. Между ходами он что-то рисует в блокноте угольным карандашом. Шорох штрихов напоминает сухие листья, бегущие по асфальту. Я пытаюсь подсмотреть, но он прикрывает страницу ладонью.

Мы делаем круг — каждый по ходу, почти не разговаривая. Мик замечает, что давно не играли. У меня так же. Не помню, когда в последний раз сидела за настольной игрой, поэтому сначала слишком сосредотачиваюсь, вспоминая правила.

Алистер сразу берет «Бродвок» — королевский ход без колебаний. Остальные довольствуются мелочью. Я радуюсь, когда мне достаются две светло-голубые клетки — дешевые, но милые. Уже вижу, как моя маленькая туфелька поселится там под защитой закона о заморозке аренды. Мик приземляется на «Железную дорогу Ридинг» и тут же делает «чух-чух», гордый, будто уже стал хозяином путей. Каспиан покупает «Водопровод», не моргнув глазом — лицо у него бесстрастное, как и само предприятие.

На втором круге Мик нарушает молчание:

— Ну что, Мэдди, как тебе повезло оказаться сегодня вечером в компании таких шикарных мужских экземпляров? — Он подмигивает, и, судя по тону, слово «экземпляры» он произносит абсолютно серьезно.

Я замираю, моя туфелька зависает над клеткой «Выход из тюрьмы бесплатно».

— Эм…

И как мне на это ответить? Рассказать про нож? Про кровь? Про мужчину, что прижал меня к полу? Про то, как он взвыл, когда я вонзила лезвие? Я не могу выдавить ни слова. За окном гремит гром, и свет в комнате приглушается, словно подчиняясь его раскату.

— Я ее временный опекун, — спокойно произносит Алистер, спасая меня от ответа. Голос у него ровный, выверенный. — Судебное назначение, короткий срок.

В его тоне все звучит аккуратно, почти прилично. Как будто я — просто папка с бумагами, а не живой кошмар на ногах.

— Да, именно так, — выдыхаю я. — К понедельнику меня уже не будет.

Мик задирает нос, закрывает глаза и втягивает воздух.

— Но пахнет она не как твои, — говорит он Алистеру, как ни в чем не бывало.

А я сижу, ошарашенно моргая: что, простите?

Алистер лишь пожимает плечами, легко и небрежно:

— Она и не моя. Приемная. Но утверждают, что ее приемный отец состоял со мной в дальнем родстве. — Его глаза скользят ко мне. — Больше некому было за ней приехать.

Я мрачно хмурюсь. От его слов я чувствую себя бездомным щенком, которого забрали из приюта по принуждению.

И будто этого мало, он добавляет то, что я обычно скрываю.

Слишком странно. Слишком больно.

— Ее подбросили на порог дома приемных родителей, — произносит Алистер и слегка расширяет глаза, будто сам поражен. — Как подменыша.

Я кусаю губу, чтобы не расплакаться. Ненавижу эту часть своей истории — ту, где я настолько нежеланная, что от меня просто избавились.

Я проглатываю ком в горле и, чтобы сменить тему, резко спрашиваю:

— Почему именно «Монополия»? — обращаюсь к Мику, не желая даже смотреть на Алистера.

Неожиданно отвечает Каспиан:

— Потому что в нее можно играть вечно. Неделями, если дойти до конца.

Трое мужчин обмениваются долгим, плотным взглядом.

— А у нас, — тихо заканчивает Алистер, и в его голосе звучит что-то темное, почти покорное, — кроме времени, ничего и нет.

Правила дома

Мик крутит кубик на ладони, словно монетку.

— Новое правило, — объявляет он. — Торгуем правдой. Купил собственность — должен столу одну правду. Встал на чужую — можешь заплатить арендой или правдой.

Алистер шумно выдыхает:

— Это не сеанс психотерапии.

— А мне нравится, — говорю я, делая вид, будто мне не до смерти интересно, какими секретами они обменяются.

У Каспиана дергается уголок губ.

— Палата одобряет, — бормочет он, поправляя кривую подставку под стакан. Люстра над нами чуть заметно мигает.

— Видите? — ухмыляется Мик. — Демократия.

— Ладно, — уступает Алистер, указывая на меня. — Новенькая начинает.

— Ничто так не укрепляет доверие, как лёгкое посвящение, — фыркаю я и бросаю кубики. Восемь. Останавливаюсь на Вермонт-авеню. — Покупаю, — говорю, потому что она синяя — мой любимый цвет.

— Правда, — напоминает Алистер.

— Я наизусть знаю почти все стихи Эмили Дикинсон и читала большую часть ее писем. — Слова звучат горделиво, чего я вовсе не ждала. В прежнем кругу, до приемных семей, я бы ни за что в этом не призналась. Половина считала, что Эмили Дикинсон — это марка ароматических свечей.

— Почему именно она? — спрашивает Каспиан.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как возвращается застенчивость.

— Она много пишет о любви, разбитом сердце, смерти. Темы близкие. — Выпрямляюсь. — Знаете, по воскресеньям она писала письма. Десятки тысяч. Представляете? У меня бы рука отказала к полудню.

— Раньше так и было, — замечает Алистер с важным видом. — У меня, между прочим, отличный почерк. — Он переворачивает альбом Каспиана чистой стороной вверх и, с преувеличенным взмахом руки, выводит витиеватым почерком: Алистер Крейн, эсквайр.

Я наклоняюсь и присвистываю:

— Ого. Пятерка с плюсом за каллиграфию и самомнение.

Настоящая улыбка, редкость для него, трогает уголки его губ, и сердце у меня глупо спотыкается.

— Эсквайр? Ты юрист? — спрашиваю я.

— Среди прочего, — отвечает он уклончиво.

— Юрист, врач, философ, — вмешивается Мик. — Алистер собирает дипломы, как другие — марки. От А до Я.

— Эй, — возмущается Алистер. — Учиться всю жизнь — это не порок.

— Да ну? — Мик наклоняет голову, усмехаясь. — И очень тебе пригодилось звание налогового консультанта?

Алистер фыркает и отмахивается.

— А у тебя, — спрашивает Каспиан, — какая любимая цитата Эмили Дикинсон?

Все трое поворачиваются ко мне. И под их взглядами трудно не расправить плечи — словно я действительно имею значение.

Я думаю с минуту.

— Мне нравится, как она однажды написала: «Мои друзья — мое богатство». Это было в письме. Мне близка эта мысль — что люди могут быть твоим домом. Самым ценным. — Плечи опускаются, в горле першит. — У меня когда-то так было. Настоящие друзья. Но после первой приемной семьи они перестали появляться. Я понимаю, нам тогда едва исполнилось шестнадцать, но все равно.

Повисает грустная, тяжелая тишина.

Мик тянется и кладет ладонь на мою.

— Вы все были детьми, Мэдди. Дай им, да и себе, немного снисхождения.

— Да, — шмыгаю я. А потом, собравшись, указываю на доску: — Твоя очередь.

Мик понимающе кивает. Бросает кубики, останавливается на Железной дороге.

— Покупаю. Правда. Мой отец построил наш дом собственными руками. Говорил, мужчину судят по тому, что переживет его самого.

Алистер одобрительно гудит, потом бросает, попадает на налог и аккуратно отсчитывает купюры.

— Правду правительству я не плачу, — замечает он сухо и передает кубики дальше.

Каспиан бросает, вытягивает карту «Общественная казна».

— Ошибка банка в вашу пользу, — читает, потом добавляет: — Все равно скажу правду. — Он касается пальцем небольшой зарубки на краю стола. — Я вырезал это в подростковом возрасте. Думал, вандализм сделает меня незабываемым. — Улыбается криво. — А вышло, что просто испортил мебель.

Я прыскаю. Следующий ход — «Отправляйся в тюрьму».

— Классика, — бурчу себе под нос.

Алистер торжественно поднимает карту «Выход из тюрьмы бесплатно».

— У меня есть твоя свобода. Что предложишь взамен?

— Говори.

— Вторую правду. Без лжи.

Я облизываю губы.

— Под каждой кроватью, где я сплю, лежит тревожный чемоданчик. Пусть даже это обычный пакет из супермаркета: вода, носки, батончик. Сейчас я нервничаю, потому что за моей спиной нет стены. Мне нужно видеть, откуда может прийти опасность. Я понимаю, это паранойя, и пытаюсь ее задавить логикой, но… страх все равно плывет наверху.

Все трое выдыхают, как по команде. Алистер будто хочет что-то сказать, но, как и тогда, когда кормил меня супом, передумывает. Вместо этого протягивает карту — как будто извиняется.

— Кидай.

Мы идем дальше по кругу. Каспиан покупает Водопроводные работы.

— Правда, — говорит Мик, поднимая бокал с посоленным краем.

— В этом доме я репетировал гаммы до крови на пальцах, — отвечает Каспиан. Глядит в сторону коридора. — Когда-нибудь сыграю тебе, Мэдди. Могу даже сочинить мелодию, если хочешь.

— Хочу, — киваю я, тронутая тем, что он бы это сделал ради меня.

Мик попадает на мою Вермонт, стонет и платит аренду.

— Ладно. Правда. — Он трогает подбородок. — Я скучаю по дракам. Никогда не чувствовал себя живее, чем с оружием в руке.

— Ты тогда был ужасен, — тихо говорит Алистер. — Весь в крови, улыбаешься как безумец.

Рука Мика замирает. Их взгляды встречаются, между ними вспыхивает что-то электрическое.

— Ладно, — говорю я нарочито бодро, ерзая на месте. — Хватит мрачной военной лирики на один ход. Чья очередь? — подталкиваю кубики к Каспиану.

Мик наливает мне еще.

Алистер покупает Парк-Плейс, и мы все хором пьем.

— Правда, — требую я.

Он ровно выравнивает карточку на столе.

— Я совершал поступки, которые нельзя исправить, — говорит он спокойно, но голос дрожит. — Не уверен, что искупление возможно. Но все равно пытаюсь. — Бросает взгляд на Мика, и в нем — целая жизнь.

— Ты слишком строг к себе, — тихо говорит тот.

Каспиан останавливается на моей второй голубой клетке и даже не торгуется.

— Можно я заплачу правдой? — спрашивает. — Я ужасно не умею доводить дела до конца. Особенно рисунки. — Поднимает почерневшие от угля пальцы. — Начинаю сотню — ни один не заканчиваю.

— Зато начинаешь, — говорю я, и он смущенно опускает голову, улыбаясь.

Снаружи дождь шуршит по окнам, будто любопытные пальцы. Мы продолжаем.

Мик покупает Сент-Джеймс.

— Правда. Моего младшего брата зовут Эйден, и я страшно по нему скучаю. Чем дольше я вдали от Шотландии, тем сильнее забываю, кто я есть. — Он кладет телефон экраном вниз, будто боится, что позвонит прямо сейчас.

Я попадаю на налог на роскошь и торжественно объявляю, что капитализм отменяется. Алистер сдержанно смеется.

Каспиан ставит фишку на клетку «Просто в гостях».

— Правда, — говорит тихо. — Я больше люблю кексы, чем торты. Они вкуснее, хоть тесто и то же.

— Я тоже! — восклицаю я, удивленно. Думала, только у меня такое.

Мы снова идем по кругу. Трижды плачу Алистеру аренду и дуясь, бросаю снова. Попадаю на «Бесплатную парковку».

— Правило дома, — объявляю. — Остановился тут — задаешь вопрос.

— Опасно, — замечает Алистер. — Продолжай.

— Чего вы хотите больше всего на свете? Без общих фраз вроде «мира во всем мире». Эгоистичный вариант.

Первым отвечает Мик:

— Воскресный стол, полный людей. Чтобы забывали вытирать сапоги, потому что разговорились.

Каспиан разглядывает древесные волокна.

— Выйти за пределы привычного. Хоть раз.

Алистер складывает руки.

— Быть в мире с самим собой, — говорит наконец. — И с теми, кого люблю.

Я тереблю карточку собственности.

— Чувствовать себя в безопасности и не путать это с скукой.

Каспиан кивает, задумчиво.

Мик проводит пальцем по краю бокала и почти шепчет:

— Хороший ответ.

Игра продолжается. Мы болтаем и смеемся, пока правду больше не нужно вытягивать — она льется сама собой. Люстра тихо гудит. Огонь урчит в камине. За окнами гремит буря. Мы играем дальше — пока единственное, что имеет значение, это успею ли я добраться от Марвин-Гарденс до старта, не заплатив Алистеру ни цента.

Тяга к острым ощущениям

Я немного пьяна. Ладно, не немного. Просто я не следила, сколько текилы Мик налил в наши маргариты и теперь понимаю, что это была ошибка. Выпила всего три, но губы уже онемели, а тело стало легким, будто я оторвалась от земли.

Мы играем уже больше часа. Игровое поле усеяно фишками, маленькие зеленые домики растут как сорняки, пока каждый из нас пытается стать владельцем в этом воображаемом королевстве Монополии.

Мик весь вечер отпускает шуточки. Чем больше пьет, тем смешнее становится. Или это я? Может, это мне он кажется все забавнее с каждой выпитой рюмкой?

Я не одна такая. Мик выпивает две маргариты на каждую мою. Он развлекает нас неприличными анекдотами и безумными фразами для знакомств. Даже Алистер с Каспианом немного расслабились, поддались уюту вечера. За окном гремит гром и вспыхивают молнии, но здесь, в тепле камина и под тихий джаз, все кажется далеким.

— О, о, — восклицает Мик. — У меня отличный анекдот. — Он наклоняется ко мне, щеки розовые от алкоголя, улыбка озорная, явно задумал что-то неприличное. — Как Бургер Кинг сделал Дейри Куин беременной?

Я закатываю глаза, но подыгрываю:

— Ну?

Он уже сгибается от смеха, даже не успев закончить:

— Забыл завернуть свой Воппер!

Трезвая я наверняка бы застонала. Подпьяневшая я вою от смеха. Слезы катятся по щекам, я смеюсь слишком громко и заваливаюсь набок, прямо на Алистера.

Он каменеет подо мной, напряженный до последней мышцы, но не отталкивает. Его чистый, острый запах обрушивается на меня.

Я моргаю, глядя на него снизу вверх, сердце колотится так громко, что, кажется, он сейчас его услышит. Он поднимает руку и медленно, нарочно медленно, касается моего лица. Губы сжаты, взгляд сосредоточен. Его пальцы скользят по щеке, вдоль линии подбородка, дыхание сбивается. В камине трещит полено, искры взлетают вверх по дымоходу, такие же, как у меня под кожей.

— У тебя необычные глаза, — произносит он, чуть склонив голову. Между темных бровей появляется складка. — Почти серебряные. Никогда таких не видел.

Его большой палец едва касается моей нижней губы, и где-то внутри меня вспыхивает тепло. Взгляд сам собой падает на его полные, красные губы.

Каков он на вкус?

Он склоняется ближе. На одно безумное, лишенное дыхания мгновение я думаю, что он поцелует меня, и, Боже, я этого хочу. Безумно. Отдала бы душу дьяволу за этот поцелуй.

Но Алистер не целует. Он встает, и я соскальзываю с него, как вода, обратно на подушки дивана. Он смотрит сверху вниз — лицо холодное, хотя секунду назад пылало.

Тишина густеет, пока я, не зная что делать, нервно хихикаю, и тут же, к своему ужасу, икаю. Расширив глаза, зажимаю рот ладонью. Какая же я идиотка.

— Все. Хватит, — говорит он сдержанно, голос натянут, как струна. — Тебе нужна вода. — И уходит на кухню.

Подушка рядом проседает, Мик плюхается на место Алистера. От него идет жар, тело массивное, мощное. Я машинально наклоняюсь в другую сторону, чтобы снова не привалиться к нему. Думаю, он сейчас пошутит, но Мик молчит, глядит на дверной проем, куда ушел Алистер. Его обычно веселое лицо вдруг кажется серьезным, усталым, будто в нем живет что-то тяжелое — тоска? сожаление? что-то глубже? У меня сжимается живот. А что, если между ними что-то было? Что, если они больше, чем друзья? И почему меня это задевает?

— А как вы познакомились? — спрашиваю, не удержавшись.

Мик моргает, потом громко смеется:

— С Алистером? Да он меня пырнул. Дважды.

И прежде чем я успеваю что-то сказать, скидывает с себя футболку одним движением.

— Смотри! — показывает на шрам под ребрами. — Вот сюда гад вонзил клинок. — Потом поворачивается спиной. — И вот сюда тоже. Представляешь, какая наглость?

Но я смотрю вовсе не на шрамы. Я смотрю на него и вау. Он словно высечен из камня: широкая грудь, мышцы перекатываются под кожей, шрамы как боевая раскраска, черные кельтские татуировки извиваются, когда он двигается. Даже густая поросль на груди, которую я обычно терпеть не могу, здесь будто к месту — делает его еще опаснее, еще более ярко мужским.

Он все говорит, не замечая, как напрягает руки, и от этого узоры на коже двигаются. А внутри меня распускается медленный, липкий жар. Я прикусываю губу, чувствуя вину. Еще минуту назад я мечтала о поцелуе Алистера, а теперь не могу отвести взгляд от Мика.

Что со мной не так?

Краем глаза замечаю: Каспиан тоже смотрит на Мика и в его взгляде та же приглушенная жадность. По крайней мере, я не одна.

Постепенно я возвращаюсь к словам Мика.

— А потом этот гад сам же меня и зашил. То нож в ребра, то жизнь спасает. Это в его духе, — говорит он, и в голосе нет злости. Наоборот, звучит почти нежность.

В дверях появляется Алистер, с бокалом воды в руке. Мы все трое одновременно поднимаем головы. Его взгляд на миг задерживается на обнаженной груди Мика — дольше, чем нужно. Потом он идет к нам.

— Привет, Эл, — бодро говорит Мик, откидываясь на спинку дивана, словно не замечая натянутого воздуха. — Я тут Мэдди рассказывал, как мы познакомились.

Алистер морщится, бросает на меня взгляд, словно пытается прочесть мою реакцию. Я отворачиваюсь — стыдно и запутанно, мысли переплетены в узел.

— Хм, — произносит он глухо. — Осторожнее, Мик. Наша маленькая Мэдди к ножам не меньше меня неравнодушна.

Я резко поворачиваюсь к нему, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Не верю, что он это сказал. Он отводит взгляд, будто сам пожалел о словах.

Я, пытаясь сменить тему, обращаюсь к Каспиану:

— А ты? — машу рукой в сторону мужчин. — Как оказался среди этих двоих?

Каспиан тут же сжимается, словно стал меньше. Толстовка почти полностью прячет его худое тело, на лице тень, будто он скрывает историю, которую нам знать не положено. Дождь все так же стучит в стекло, не сдаваясь.

— Он шел в комплекте с домом, — произносит Алистер, усаживаясь позади меня ближе, чем я ожидала. Кожа покрывается мурашками, когда его грудь едва касается моей спины. Его рука появляется в поле зрения, уверенная, неподвижная и протягивает стакан.

— Пей, Мэдисон, — шепчет Алистер, низко, почти рыча, горячее дыхание касается шеи.

Мик и Каспиан сидят, разом затаив дыхание, их взгляды прикованы к нам.

Ко мне. К нему. К тому, что между нами.

Жар стремительно спускается вдоль позвоночника. Безумная, иррациональная мысль — откинуться назад, к Алистеру, потянуть Мика и поцеловать. А может, даже позвать Каспиана ближе, стереть это настороженное расстояние…

Боже. Я схожу с ума.

В дверь звонят.

Аллергия на арахис

Заклятие рушится. Алистер отступает, возвращаясь в свое пространство. Каспиан и Мик тоже напрягаются, будто ничего не было, их внимание приковано к входной двери. Я смотрю на них, сердце бьется чаще, но, раз они не выглядят встревоженными, позволяю себе выдохнуть.

— Черт побери, Каспиан. Ты опять забыл выключить свет на крыльце? — голос Алистера резок, слишком резок для такой мелочи. Неясно, злится ли он на самом деле из-за света — или по другой причине.

Каспиан не отвечает, только склоняет голову, будто признавая вину.

— Где, черт возьми, конфеты? — Алистер поднимается плавно, но в движении чувствуется раздражение. Начинает копаться в ящиках буфета.

— Мы же не купили с арахисом, правда? — Мик морщится, по-настоящему обеспокоенный. — Ты же знаешь, у меня аллергия.

Салфетки, бумажные тарелки, пластиковые вилки летят в стороны, пока Алистер методично роется в каждом ящике.

— В кладовой, — бормочет Каспиан, глядя в пол. — Конфеты в кладовой.

Алистер вскидывает руки:

— Почему ты сразу не сказал? — И уходит в кухню, громко хлопая дверцами и вполголоса ругаясь.

— Мы не брали с арахисовым маслом, — говорит Каспиан Мику, который облегченно откидывается на спинку дивана, проводя ладонью по лбу.

Беспокоясь, что все это затянется, я бегу открывать дверь. На пороге стоят, пожалуй, самые очаровательные дети, каких я когда-либо видела. Им, на глаз, от четырех до семи. Сливовая фея, ниндзя и Человек-паук — маска натянута так плотно, что я удивляюсь, как он вообще дышит. В нескольких шагах за ними — мужчина и женщина под зонтом. На миг перед глазами вспыхивает воспоминание: мама, мастерящая мне из простыни красный плащ супергероя. И то чувство — когда она завязывает ленты на шее, а я верю, что теперь могу спасти весь мир.

Снаружи по-прежнему буря, дождь льет стеной. Молния вспыхивает, вырывая из тьмы грозовые облака. К счастью, вход у Алистера под навесом, так что нас не заливает.

Дети хором, сбивчиво, поют:

— Сладость или гадость!

Я опускаюсь на колени, чтобы быть с ними на одном уровне.

— Ох ты боже, — восхищаюсь. — Какие же вы милые!

Алистер появляется за моей спиной, я даже не оборачиваюсь, просто знаю. Его пальцы едва касаются моей спины, потом в ладони оказывается пакет с конфетами. Дети таращатся на него с жадным блеском в глазах.

Я разрываю упаковку и протягиваю им.

— Берите, сколько захотите! — Они облепляют меня, как солнечные лучи в дождливую ночь, щебечут про костюмы, про сладости и про то, что все говорят, будто этот дом — с привидениями.

— С привидениями? — Я театрально округляю глаза. — Тогда вы настоящие храбрецы!

Человек-паук гордо расправляет плечи, а фея склоняется ко мне, шепча с милым шепелявым «с»:

— Мамочка и папочка заставили нас прийти. Сказали, не бояться. Они нас защитят.

У меня перехватывает горло. Волной накатывает воспоминание — то редкое чувство, когда тебе по-настоящему безопасно, когда тебя любят. Я моргаю, не желая, чтобы девочка заметила слезы.

— Твои родители правы, — говорю я мягко. — Здесь нечего бояться.

Чьи-то сильные руки ложатся мне на плечи. Алистер массирует осторожно, будто чувствует, что мне сейчас нужно прикосновение.

Я улыбаюсь детям и искренне говорю:

— Все, кто живет в этом доме, очень хорошие.

Малышка вдруг бросается ко мне, обнимает крепко, липкими пальцами цепляясь за шею. Потом родители зовут ее, и она убегает, машет мне на прощание, а в воздухе остается сладкий след сахара и шоколада.

Я поднимаюсь, все еще немного дрожа.

— У тебя хорошо получается с детьми, — замечает Алистер. Я не оборачиваюсь, но чувствую его взгляд.

— Дети всегда меня любят, — пожимаю плечами, смеюсь. — Наверное, чувствуют мою внутреннюю несерьезность.

Когда я поворачиваюсь, в его лице читается что-то грустное.

— Сохрани его подольше, — говорит он.

— Что? — не понимаю.

— Ребенка внутри тебя. Он скоро исчезнет.

Я открываю рот, чтобы спросить, что, нахрен, он имеет в виду, но он уже уходит.

Ты еще ребенок

Мы делаем ещё один круг маргарит — на этот раз клубничных. Мик достает из холодильника ягоды, покрытые крапинками, и взбивает их со льдом. Поскольку широкие бокалы уже заняты, коктейли разливаются по красным пластиковым стаканам, будто мы на вечеринке в общежитии.

Игра в Монополию набирает обороты: сначала разоряется Каспиан, потом Мик.

— Остались только ты и я, — говорю я Алистеру, сверкая зубами.

Он устало вздыхает:

— Дрожу от страха.

— И зря не дрожишь, — парирую я. — Я безжалостна. Высосу из тебя все до копейки.

Медленная, опасная улыбка тянет его губы.

— Осторожнее, малышка. Ты меня не пугаешь. Скорее наоборот.

— Я здесь не для того, чтобы пугать, — прищуриваюсь я, сосредоточившись на поле. — Я здесь, чтобы победить.

— Победить? — в голосе льется насмешка. — У тебя две железные дороги и парочка халуп в трущобах. У меня — Набережная. Ты детсадовец с копилкой, который решил уничтожить хедж-фонд.

Я тыкаю пальцем в его скопище синих отелей:

— Любая империя падает. Любой диктатор в итоге давится собственной властью. Наслаждайся своим зловещим королевством, пока можешь. Я выиграю. Смотри.

Он наклоняется ближе, голос становится мягким, шелковистым, с намеком на угрозу:

— Поверь, я смотрю.

У меня пересыхает во рту от жара в его словах.

Мик лежит на спине у камина, прикрыв глаза рукой, и стонет:

— Господи, да вы бы уже поборолись на руках и покончили с этим.

— Или перецеловались, — бормочет Каспиан как раз в тот миг, когда снаружи гром раскалывает небо, а свет в доме моргнув, гаснет и тут же вспыхивает снова.

Мы снова и снова обходим круг за кругом, ни один не может одолеть другого. Иногда Алистер вырывается вперед, потом я снова подбираюсь и перевешиваю чашу в свою сторону. Ничья, но в воздухе потрескивает электричество.

Наконец Мик садится, волосы взъерошены, на груди все еще нет рубашки, и весь вечер мы с Алистером и Каспианом ловим на себе искушение, смотрим украдкой, будто его тело само по себе сладкий яд, от которого погибнешь, если зазеваться.

— Скучно, — объявляет он наконец, как король, издающий указ. — Давайте прервемся с этой Монополией.

В движении, больше похожем на трюк акробата, он вскакивает на ноги и идет к сложной музыкальной системе Алистера. Поворачивает ручку и комната наполняется медленной, грустной мелодией. Я замечаю, как он бросает на Алистера быстрый взгляд, когда в песне звучат слова о разбитом сердце, и как тот дергается, будто старые шрамы вновь напомнили о себе.

Звук усиливается. Воздух становится плотнее. Поле забыто.

Одна мелодия перетекает в другую, еще медленнее. Я почти дремлю под ритм дождя за окном, когда надо мной падает тень. Поднимаю глаза и вздрагиваю. Передо мной стоит Каспиан, высокий, неуверенный, с протянутой рукой.

Под челкой скрываются глаза, голос робкий:

— Ты… хочешь потанцевать?

Я поражена его смелостью и чуть очарована. Медленно, чтобы не спугнуть, вкладываю ладонь в его. Моя кожа горячая, его — холодная, почти обжигающе прохладная, но я не отдергиваю.

Он осторожно притягивает меня к себе. Двигается неловко, будто не знает, как держать партнёршу, но когда я кладу голову ему на грудь, он вздрагивает, потом крепче обнимает — защитно, почти собственнически. Его подбородок опускается, касаясь макушки.

Я закрываю глаза и позволяю себе растаять, чувствую, как напряжение дня медленно разматывается, как нитка, тянущаяся из свитера.

— Моя очередь.

Голос режет воздух, и вдруг рядом — Мик. Без церемоний, словно игра в стулья, он отталкивает Каспиана в сторону.

— Мик… — начинаю я, но шепот Каспиана перебивает:

— Все в порядке. — Его улыбка крошечная, но настоящая, плечи расправлены, будто этот танец дал ему что-то нужное. Он отходит, стул тихо поскрипывает под ним, а я остаюсь стоять перед огромным мужчиной с широкой ухмылкой.

Музыка становится живее, быстрее, и Мик подхватывает меня, будто я невесома. Его руки стальные, надежные, он кружит меня до тех пор, пока мир не расплывается. Я смеюсь, задыхаясь, когда он останавливается, поднимает наши сцепленные руки и резко разворачивает меня, чтобы тут же вернуть обратно.

Я врезаюсь в него — грудь к груди, его тело твердое, горячее, через одежду пробивает жар. Мои ладони ложатся на его кожу, и я почти ахаю — под пальцами двигаются мышцы, как под броней.

Его улыбка тает, становится серьезной. Ярко-зеленые глаза темнеют, взгляд тяжелеет, обжигает. Воздух между нами гудит, натянутый, искрящийся. Он наклоняется, шепчет прямо в ухо, каждое слово ласкает кожу:

— А ты, Мэдди, чертовски хороша собой.

Комплимент не должен иметь значения. Он пьян, он безрассуден. Но эти слова вспыхивают во мне, сжигают тени, прилипшие к душе. На месте боли — тепло, фейерверк, который не остановить.

Я позволяю себе мгновение — просто купаюсь в этом взгляде.

В том, как он смотрит на меня, будто я редкость. Желанная. Красивая.

Его нос скользит по моим волосам, он вдыхает медленно, как дегустирует аромат.

— И пахнешь хорошо, — шепчет, целуя макушку. Поцелуй вроде бы невинный, но им не является. Его ладони, огромные, горячие, уверенные, опускаются ниже, разливая жар по спине, прижимая меня к себе.

Он не останавливается. Его губы задерживаются у виска, потом скользят ниже, к щеке. Дыхание касается кожи, и стоит лишь на полмиллиметра приблизиться и мы поцелуемся.

У меня подгибаются колени. Дышать невозможно. Мысли растворяются, остается только острое, невыносимое желание. А следом — вина. Перед глазами вспыхивает лицо Алистера. Вспоминаю, как держал меня Каспиан, бережно, почти нежно. В животе узел. Что со мной? Как я могу хотеть этого, его, когда внутри все еще болит от Алистера? Когда прикосновение Каспиана до сих пор на коже?

Я должна отстраниться. Не делаю этого.

Нос Мика скользит вниз по шее, он вдыхает глубоко, жадно.

— Так хорошо, — шепчет он. Щетина царапает кожу, и у меня бегут мурашки. Еще вдох — долгий, почти благоговейный.

— Сладко. Тепло. Как дым от огня.

Я поднимаю подбородок, поворачиваю голову, открывая ему доступ.

— Это… нормально? — его голос низок, хриплый, губы касаются кожи.

— Да, — вырывается раньше, чем разум успевает вмешаться.

Он целует шею, мягко. Я не успеваю сдержать стон. Не должна этого хотеть. Он — друг Алистера. Он огромен, неукротим, а мое тело все равно отвечает ему, плавится.

Мик спускается к ключице, проводит языком и я стону громче. Хочу посмотреть на Алистера, но боюсь.

Он будет в отвращении? Или равнодушен? Или возбужден?

Я сама не знаю, чего хочу.

Мик снова стонет, нежно прикусывает кожу, не оставляя следа.

Я заставляю себя посмотреть на Алистера. Мне нужно знать.

Он сидит на диване, ноги расставлены, плечи расслаблены, внешне воплощенное безразличие. Сердце проваливается. Ему все равно.

Но потом я встречаюсь с его взглядом и застываю.

Алистер не спокоен.

Его лицо — неподвижная маска, но глаза… глаза пылают дикой, первобытной яростью, такой, что мне становится страшно за Мика. Воздух звенит от напряжения.

Мик, ничего не замечая, облизывает место укуса, поднимает лицо, его губы замирают в миллиметре от моих.

Я не могу двинуться, завороженная черным пламенем Алистерова взгляда.

Прежде чем он целует меня, Мик делает вдох и… замирает.

— Подожди, — голос резкий, отрезвевший. Его глаза распахиваются, полны тревоги. Он снова втягивает воздух — уже не чувственно, а настороженно, как зверь, уловивший запах. Его нос касается моей щеки, шеи, волос, он вдыхает раз, другой, глубже — и отшатывается, ошеломлённый.

— Черт, — выдыхает он. Тело каменеет, страх заливает лицо, сметая весь хмель. — Это не дым. — Голос ломкий. — Алистер!

С дивана раздается низкое, сухое:

— Знаю.

Мик отталкивает меня, как оружие, готовое взорваться.

— Алистер!

— Я сказал, знаю! — рявкает тот, челюсть стиснута. — Я почувствовал, когда она порезала палец. Это в ее крови.

— Что? — мой голос срывается, страх холодит кожу. В камине пламя вспыхивает выше, будто питается моими эмоциями. — О чем вы говорите?

Безумный взгляд Мика устремляется к Каспиану.

— Каспиан?

Тот не моргает.

— Ее аура красная. И темнеет весь вечер. — Он смотрит на меня, не отводя взгляда. — Она вот-вот пробудится.

Мик вздрагивает. Из его обычного веселья не остается и следа. Голос глухой, хриплый, пропитанный ужасом:

— Господи… — Его огромное тело дрожит, лицо бледнеет, шрамы проступают резче. — Она нас всех убьет.

— Нет! — кричу я. — Нет, я не… я не такая! Я просто я! — Смотрю на каждого из них по очереди. — Скажите, что происходит!

Мик сглатывает, глаза расширены от страха. Его ответ звучит, как удар молота:

— Это не дым, чем ты пахнешь. — Голос ломается. — Это серa.

Кровь леденеет.

— Что это значит?

Мик смотрит прямо, губы побелели.

— Ты ведьма.

Я тоже страшный

Я смеюсь.

Громко, до боли в животе, сгибаясь пополам, упершись руками в колени, с глазами, полными слез.

— Ведьма, — выдыхаю, едва хватая воздух. — Отличная шутка, Мик. Вот уж действительно, чуть не поверила.

Проходит минута, прежде чем я замечаю, что никто не смеется вместе со мной.

Медленно выпрямляюсь.

— Э… ребята?

Мик больше не улыбается. Ужас на его лице сменился чем-то гораздо хуже — жалостью.

— Это правда, — говорит он тихо. — Ты ведьма.

Я фыркаю.

— Ага, конечно. Не смеши. Ведьм не существует.

— Существуют, — настаивает Мик, глаза широко раскрыты.

— Нет.

— Да.

— Нет!

— Да!

Мы спорим, как дети на перемене, пока Каспиан не вмешивается — спокойный, как штиль после шторма.

— Понимаю, тебе трудно поверить, Мэдди. Мы прячемся от людей. Но все существа, все чудовища, о которых вы читаете в сказках, — настоящие.

Мозг отключается. Почему-то, услышав это от Каспиана, отмахнуться становится куда сложнее. Но я все равно качаю головой:

— Не могу… не верю… это бред.

Мик выдыхает, как человек, решившийся на глупость:

— Не хотел доходить до этого, но ладно. Отойди. — Он встряхивает руки, морщит лицо, и тут происходит нечто настолько дикое, что разум просто не успевает за глазами. Тело Мика будто колышется, кости хрустят, из-под кожи вырывается шерсть. Еще миг назад передо мной стоял человек и вот уже на его месте волк. Огромный, страшный, серый, с ярко-зелеными глазами и зубами, способными разорвать меня в клочья.

Инстинкт вопит: беги! — и я бегу. Вскрикиваю и мчусь через комнату, ноги несут быстрее, чем успеваю думать, пока не оказываюсь прижатой к чему-то теплому, с лицом, уткнувшимся в изгиб крепкой шеи.

Алистер.

— Серьезно? — сухо бросает он, но руки все равно обвивают меня. Плотно, надежно, как ремни безопасности для чувств. — Я — тот, к кому ты бежишь, когда тебе страшно? Я? Самое опасное существо в этой комнате?

Я не двигаюсь, только сильнее прижимаюсь, находя успокоение в твердости его груди и ровном, глухом гуле голоса под ухом. В камине пламя, недавно метавшееся, вдруг становится ровным, будто кто-то положил ладонь на сердце огня.

— Знаешь, Ал, — раздраженно рычит Мик, — твоя мания превосходства уже переходит границы. Что значит — самое опасное? Мои когти ты вообще видел?

— Ага, — бурчит Каспиан, почти обиженно. — Я тоже страшный.

Я отрываюсь от шеи Алистера. По щеке катится слеза. При виде этого в глазах Алистера вспыхивает гнев. Он напрягается, притягивает меня ближе, заслоняя собой, и резко бросает:

— Прекрати, Мик. Ты ее напугал. Смотри, она плачет.

Мгновенно рядом оказывается уже человек — Мик, голый по пояс, дышит тяжело. Заглядывает мне за плечо, беспомощный, встревоженный:

— Эй, Мэдди, милая. Прости. Ну не плачь, прошу.

От его заботы я только сильнее рыдаю.

— Просто… — я всхлипываю, — сегодня на меня напал парень… — судорожный вдох — …я его пырнула… а потом встретила вас, подумала, что нашла друзей… а теперь выясняется, что вы — чудовища, и… — шмыг — …говорите, что я тоже. — Я задыхаюсь, рыдаю, захлебываюсь словами. — И к тому же у меня сегодня день рождения, и… и… это просто ужасный день!

Алистер водит ладонью по моей спине, рисуя успокаивающие круги. Мик неуклюже гладит по волосам. Даже Каспиан подвигается ближе, тихо поддакивая каждому моему жалобному слову.

— Прости, — говорит Алистер. — Обычно ведьмы растут в ковенах. Их готовят, рассказывают, чего ждать, когда наступает девятнадцать. — Он шумно выдыхает, раздражённо. — Все должно было быть иначе.

— Девятнадцать? — повторяю я, смахивая слезы, которые все не заканчиваются.

— Ведьмы пробуждаются в день своего девятнадцатого рождения.

— Поэтому дом ожил, — добавляет Каспиан. — Он почувствовал, что ты здесь и готова проснуться. — Гром гремит, будто подтверждая его слова. Алистер криво улыбается. — С днем рождения, Мэдисон.

Дорогая

Постепенно мои рыдания сходят на нет, остаются только редкие всхлипы. Я поднимаю лицо, глаза все еще мокрые.

— Алистер?

— Да, дорогая? — он поднимает темную бровь, голос мягкий, неожиданно ласковый.

— Дорогая? — возмущается Мик. — А почему нас ты никогда так не называешь? Сотни лет, и ни одного «дорогого»!

Алистер не реагирует, его взгляд спокоен, сосредоточен на мне.

— Спрашивай, Мэдисон. Что угодно.

— Ты… — я колеблюсь, собирая обрывки догадок. — Вампир?

Он улыбается, почти гордо:

— Именно.

Мне сразу становится легче, я наклоняюсь ближе и изучаю его рот.

— А где твои клыки?

Он улыбается, показывая совершенно обычные, тупые зубы.

— Появляются, только когда я голоден, — его голос понижается, взгляд медленно скользит по моему телу, словно ему нравится вид, словно это я вызываю в нем аппетит.

Лицо вспыхивает жаром.

— Но ты же забрал меня днем! Как насчет солнечного света?

Он вздыхает и усаживает меня удобнее, теперь я сижу у него на коленях, а не карабкаюсь по нему, как коала по эвкалипту.

Это все из-за тебя

Свет вспыхивает один раз и гаснет. Комнату освещает только огонь в камине, тени дрожат на стенах. После всех сегодняшних откровений нервы у меня натянуты до предела. Я отодвигаюсь назад, прямо к Алистеру. Он тихо рычит, обнимает меня за грудь и притягивает ближе, так что я наполовину лежу на нём.

Каспиан поднимает голову к потухшей люстре под потолком.

— Похоже, все. Света больше не будет.

Раздаётся удар грома, и вспышка молнии на миг вырывает комнату из темноты.

— И буря там, — замечаю я, — будь здоров какая. — Слова успокаивают, особенно теперь, когда я в его объятиях.

Мои спутники молчат. Молчание плотное, полное того, чего они не говорят.

— Что? — я оглядываю каждого по очереди.

— Эм, — начинает Каспиан нерешительно, — это не обычная буря.

Я моргаю.

— В смысле?

— Это ты, — морщится он, будто опасается моей реакции. — Это ты ее вызываешь.

Я резко выпрямляюсь, выскальзывая из рук Алистера.

— Неправда!

Алистер обхватывает меня, возвращая обратно к себе.

— Правда, ведьмочка. Прости, но это все ты.

— Ты излучаешь энергию всю ночь, — говорит Каспиан, закидывая ногу на колено и постукивая носком, как будто ему трудно сидеть спокойно. — Я перенаправляю ее на себя. — Кладет два пальца на грудь. — Дом пропускает ее через меня, но я почти переполнен. Долго удерживать не смогу.

— Ты… забираешь мою энергию? — хмурюсь я.

— Только лишнюю, — спешит он успокоить. — Не волнуйся, это не вредит. Наоборот, хорошо. Я не чувствовал себя таким живым уже… вечность.

Я вглядываюсь в него внимательнее. И правда, он стал плотнее, увереннее, даже взгляд держит.

Мик облизывает губы, тревожно.

— Если не провести инициацию, она сорвется. Сожжет нас всех к чертям.

— Завтра найдем для нее ковен, — голос Алистера ровный, но рука, сжимающая меня, напрягается.

Каспиан качает головой.

— Времени нет. Ей нужно пройти это сейчас. До полуночи. Пока врата не закроются.

Мик морщится, машет рукой у лица, будто уловил запах гари.

— Не притворяйся, что не чувствуешь серу, Ал. Становится все сильнее.

Я цепляюсь за одно слово.

— Инициация? — сердце начинает колотиться. — Что это значит?

Мужчины переглядываются. Молчаливая перепалка — кто скажет первым.

Раздражение поднимается волной.

— Господи, ну кто-нибудь из вас наконец наберется смелости и объяснит?!

Алистер осторожно убирает прядь с моего лица, заправляет за плечо.

— Обычно, когда ведьма пробуждается, несколько колдунов проводят ее через ритуал, который безопасно открывает память и силу. В процессе она проявляет стихию, которой управляет: землю, воздух, огонь или воду. Чаще всего — одну. Две или три — редкость.

— А если она Клеверная Ведьма? — Мик подается вперед, глаза горят. — Что, если мы сможем сделать ее Клеверной Ведьмой?

— Не уверен, что это возможно, — говорит Каспиан, но в голосе уже звучит сомнение, будто он все же размышляет над этим.

— Никто не видел Клеверную Ведьму сотни лет, — добавляет Алистер. — Ты же знаешь, чем все закончилось.

Они обмениваются мрачными взглядами.

— Что? Что с ней случилось? И вообще, кто такая эта Клеверная Ведьма? — раздраженно спрашиваю я.

— У клевера четыре идеальных листа, — спокойно объясняет Каспиан. — Клеверная Ведьма владеет всеми четырьмя стихиями.

Мик буквально вибрирует от восторга.

— Судьба! Я знаю! Мэдди и есть Клеверная Ведьма! Подумай: ночь Хэллоуина, пик магии! — Он смотрит на Алистера, потом на Каспиана. — Вот почему она до сих пор не появилась! Ей нужны не колдуны, а существа, чтобы пробудить ее. Три других существа!

Я резко перебиваю:

— А вы до сих пор не сказали, как проходит эта инициация.

Каспиан прочищает горло:

— Это… физическое закрепление. Союз энергий, чтобы удержать силу…

— Да перестань, — перебивает его Мик, отмахиваясь. — Все проще. На самом деле… — Он поворачивается ко мне, ухмыляется, обнажая острые зубы. — Мы просто тебя трахнем.

У меня отвисает челюсть. Слова застревают.

Полено в камине трещит, выбрасывая вверх россыпь искр, как звёзды, падающие наоборот.

Алистер вмешивается:

— Только если ты сама этого захочешь, Мэдисон. Наша цель — удержать тебя, а не забрать. Скажешь «стоп» и все остановится.

Дико

— Что? — писк срывается с моих губ, и я вскакиваю с дивана, будто меня ужалила оса. Только это не обычная оса, с жвалами, когтями и способностью растворяться в воздухе. Спина ударяется о стену, ладони распластаны, будто я могу удержать их одной лишь паникой.

Мик поднимает руки, умиротворяюще:

— Тише, милая. Никто тебя не тронет. — Его улыбка исчезла, но жар в глазах остался. Даже усилился. Голод, страх, возбуждение — все сплелось в одно, неотделимое чувство.

Алистер поднимается медленно, как расправляющийся змей, как просыпающийся хищник. Его взгляд — сталь, направленная в Мика.

— Ты не имел права говорить ей. Не так, — он указывает на меня. — Мэдисон сама решает — сколько и когда.

Мик напрягается, плечи расправляются.

— Ей нужно знать. Посмотри на нее. Она уже искрит.

— Довольно, — рявкает Алистер. Слово режет воздух. Его присутствие так велико, что на миг мне кажется — пламя в камине наклоняется к нему, будто живое и готовое повиноваться.

Я дышу судорожно. Воздуха не хватает.

Каспиан стоит у угла дивана, внешне спокоен, но глаза у него светятся, тускло, зловеще.

— Мэдди, — говорит он мягко, будто обращается к напуганному зверьку. — Все не так ужасно, как звучит. Инициация нужна, чтобы заякорить твою силу. Без нее она разорвет тебя изнутри.

Я сильнее вжимаюсь в стену, мотая головой так яростно, что перед глазами плывут тени. Снаружи гремит гром — удар за ударом.

Делайте

— Нет. — Слово вырывается из меня, рваное, сорванное. — Я не буду…

Лампочки вспыхивают и лопаются одна за другой с резким треском. Осколки сыплются с люстры, с настольных ламп, как стеклянный дождь. Сквозняк ревет по коридорам старого дома, гремит каждой дверью, каждым оконным стеклом.

— Мэдди… — начинает Каспиан, но его голос тонет в ярости бури, рвущей стены на части.

Я хватаюсь за голову, ногти впиваются в кожу. Грудь будто разрывается изнутри. Огонь в камине поднимается, взлетает, швыряя искры, жар бьется в такт моему сердцу. Я отступаю, но упираюсь в стену — она не отпускает.

— Прекратите! — кричу я, не понимая, кого зову — их, бурю или саму себя.

Алистер внезапно оказывается передо мной. Клыки блестят, глаза горят в отблесках огня. Он пока не касается меня, но его присутствие — как клетка.

— Мэдисон, — произносит он низко, глухо. — Дыши.

— Я дышу! — слова выходят всхлипом, рычанием — всем сразу. Зрение двоится, в теле пульсирует сила, слишком огромная для меня, и стоит кому-то дотронуться — я просто взорвусь.

Снаружи грохочет гром. Молния режет небо пополам.

Мик выругивается, пот блестит на висках. Он сжимает затылок, будто удерживая себя, чтобы не рвануть вперед.

— Она сейчас рванет. Алистер, мы не можем ждать…

— Не смей к ней прикасаться! — рычит Алистер, голос дрожит.

Даже спокойствие Каспиана трескается. Он подается вперед, голос полон отчаяния:

У вас что, кладбище?

Алистер мгновенно берет все под контроль:

— Каспиан, возьми миску с водой и все свечи, какие найдёшь. Мик, нам нужна соль из кладовой, перья из старых подушек наверху и камни. Возьми их с кладбища.

— У вас что, кладбище? — выдыхаю я, мозг отказывается понимать.

Он улыбается, снисходительно:

— Ты еще спрашиваешь?

В доме начинается суета: скрипят ящики, гремят двери, шаги гулко разносятся по коридорам. Все, кроме меня, носятся туда-сюда. Я сижу и смотрю в камин. Поленья оседают с мягким шипением, будто сам дом ждёт вместе со мной.

«Я выхожу с фонарями искать саму себя», — писала Эмили Дикинсон. Я цепляюсь за эту фразу в редкие минуты одиночества, думая, кого или что, мне предстоит найти: будущее или прошлое.

Я перемещаюсь туда, где раньше сидел Каспиан во время нашей партии в «Монополию». Его рисунок лежит лицом вниз. Я переворачиваю лист и встречаю свой собственный взгляд. Он нарисовал меня смеющейся: приподнятые щеки, блестящие глаза. Я провожу пальцем по линии улыбки. Узнаю ее. Эту девушку. Ту, что смеялась за семейным ужином громче всех. Ту, что целовала родителей на ночь. Невероятно, но факт: в доме, полном чудовищ, я была счастлива.

Эта истина выведена на бумаге уверенными штрихами.

Рука Алистера ложится мне на плечо, мягко встряхивает.

— Пойдем наверх. В мою спальню.

Даже после всего случившегося мой мозг оживляется. Сейчас я увижу, где спит Алистер. Где он делает… прочие вещи.

Он берет меня за руку, переплетая пальцы. Пока мы поднимаемся по лестнице, я замечаю, что мы одни. Ни Мика. Ни Каспиана.

Будто прочитав мои мысли, Алистер усмехается:

— Тихо без них, правда?

— Ага. Я даже немного скучаю, — признаюсь, уголки губ тянутся вверх при мысли о грубоватом, неукротимом Мике и тихом, печальном Каспиане. Мне страшно от того, что ждет впереди, но спокойнее от мысли, что они будут рядом.

Мы словно ножки одного стола, понимаю я. Чтобы устоять, нужны все трое.

Пальцы Алистера сжимают мою ладонь, ледяные, и я невольно вздрагиваю.

— Брр, — говорю я, — напомни купить тебе перчатки на Рождество.

Он тихо смеется:

— Я просто остужаю себя. Для тебя.

— В каком смысле?

— Это моя обычная температура. Ведьмы во время пробуждения становятся горячими. Иногда, — его взгляд скользит к моему, потом отводится, — они сгорают.

Я сглатываю, чувствуя, как опускается живот. Он говорит буквально.

— Но раньше, когда я касалась тебя, ты был теплым?

— Я могу заставить свои клетки вибрировать, вырабатывая тепло. Так же, как могу приказать сердцу биться или легким дышать.

— А ты… не обязан это делать?

— Нет, — просто отвечает он. — Я мертв. Уже давно.

Я пытаюсь скрыть потрясение, но выходит плохо.

— Как?..

— Расскажу как-нибудь потом. — На лице появляется грустная улыбка, будто он все еще тоскует по тому, кем был. Потом он поднимает наши сцепленные руки и прижимает губы к моим пальцам прохладным, сухим поцелуем. — Сегодня, ведьмочка, все о тебе. Сегодня твой день рождения.

Мой день рождения.

И подумать только, все эти годы я жила, не зная даже настоящей даты своего рождения.

Мы достигаем верхней площадки лестницы. Я замедляю шаг, не спешу к цели. Внизу громче тикают часы. Над головой покачивается люстра, кристаллы звенят, отбивая время. Я жду, что Алистер поторопит меня, напомнит, что до полуночи осталось меньше часа. Но нет. Он позволяет мне задержаться. Дарит эти несколько минут, чтобы перевести дух, принять то, что будет дальше.

— Ты когда-нибудь делал это раньше? — спрашиваю я, теребя край свитера.

— Спал с ведьмой? — уголок его губ изгибается. — Да, случалось.

Я закатываю глаза — нарочно понял не то.

— Я живу давно, — добавляет он с тенью усталости. — За это время… многое было.

— Но саму инициацию ты проводил?

— Нет. Видел, но не участвовал. В одних ковенах устраивают целые торжества — юные ведьмы пробуждаются на виду у всех. В других делают это тайно, особенно те, кто охотится за Клеверной Ведьмой.

— Ты правда думаешь, что я — она? А если нет? Если у меня окажется одна стихия, или вы ошиблись, и я просто… я? — я черчу носком по полу, сердце бешено колотится.

Он берет меня за подбородок, заставляя встретиться взглядом с глазами цвета зимнего неба:

— Слушай, Мэдисон. Ведьма ты или человек. С одной стихией или с тысячей. Это не имеет значения. Ты уже совершенна — сейчас, и в том, кем станешь. Не пытайся быть кем-то другим. — Он подходит ближе, взгляд медленно опускается к моим губам.

Я вспоминаю тот миг на диване, как тогда отдала бы душу дьяволу за его поцелуй. Тогда я не знала, кто он. Не знала, кто я. А теперь, когда все открыто… чувствую ли я то же самое? Решение приходит мгновенно.

Я кладу ладони ему на плечи, встаю на носки и целую.

Его губы, как и руки, холодные, сухие и все же они воспламеняют меня. Жар пронзает тело, яркий, острый. Электричество искрит по нервам, волосы встают дыбом, по коже бегут мурашки, жар оседает внизу живота. Я стону, когда он углубляет поцелуй, мягко направляя мою челюсть пальцами под подбородком. Мои руки зарываются в его волосы, тянут пряди, и мы тонем — все глубже, все жаднее. Боже, для существа, чья природа — тьма, он горит ярче огня. Когда мы наконец отрываемся, я задыхаюсь, по телу вибрирует тихая, сладкая нота желания.

Алистер прижимает лоб к моему.

— Не дождусь, когда встречу тебя, Мэдисон. Всю тебя.

Для мертвеца он странно бездыханен.

Поклоняться тебе

Я вздыхаю, когда мы входим в его спальню.

Над головой поднимается высокий сводчатый потолок, расписанный облаками, которые, к моему изумлению, медленно плывут, словно живые. Эти не похожи на бурю за окном — белые, пушистые, на удивление безмятежные для вампирской спальни.

В углу горит камин. Пламя потрескивает и теперь я понимаю, что это приветствие. Молча отвечаю тем же. Сегодня он кажется другом, хотя где-то в глубине чувствую — однажды он меня уже предал.

Вдоль стены стоят полки, переполненные книгами. Сотни корешков всех цветов, тесно прижатые друг к другу, в два ряда.

Алистер замечает мой взгляд:

— У меня есть первое издание Дикинсон, — шепчет он у самого уха. — Оно твое.

Я поднимаю бровь:

— Подкуп? Необязательно. Думаю, само выживание — уже награда.

Кровать похожа на алтарь сну. Четыре резные колонны тянутся вверх, как шпили собора, темное дерево отполировано до зеркального блеска, наверху — черные обсидиановые навершия. Навес из бархата цвета красного вина обрамляет две пары штор — тяжелый бархат для тайн и прозрачный тюль для греха, перехваченные серебряными шнурами. Матрас — просто безумие: такой широкий, что ему впору присвоить собственный почтовый индекс. Поверх — груды вышитых подушек. У подножия стоит низкая трехступенчатая лестница — слава Богу. Без разбега я бы туда не забралась.

Мик и Каспиан уже в комнате, и я замираю, видя, чем они заняты.

Каспиан — воплощение спокойной собранности. Он расставляет свечи по углам огромного ковра, что лежит под кроватью. Север. Восток. Запад. Четвертую, Южную, оставляет в стороне.

Мик обводит ковер тонким кольцом соли — ровным, сверкающим.

Алистер проходит мимо меня к камину. Берет оттуда остальные вещи: большую стеклянную чашу, наполненную водой, и последнюю свечу.

Снаружи буря будто замирает, прижимаясь ухом к окну, чтобы слышать, что происходит.

— Начнем, — говорит Алистер. Протягивает руку, и я вкладываю свою в его ладонь. — Повтори вслух то, что я сказал тебе раньше.

Горло пересыхает, но я заставляю себя говорить — громко, уверенно:

— Сегодня мне девятнадцать, и я готова пробудиться. Я выбираю это. Я выбираю вас. Всех вас. — Я смотрю на них — троих красивых мужчин.

— Сюда, — велит Алистер. Он кладет ладонь мне на локоть, помогает взобраться по ступенькам и сесть на край кровати, ноги свисают.

Дом шевелится. Не скрип — скорее, тихий вздох, будто он устраивается поудобнее, чтобы наблюдать.

Мик подходит ближе, в руке камень размером с бейсбольный мяч. Сжимает его сильными пальцами, и тот рассыпается на осколки. Он берет каменную пыль и проводит ею по моим щиколоткам, по ступням.

— Земля, — шепчет он, без тени шутки. — Чтобы тебя не унесло с карты.

Свеча на северной стороне комнаты вспыхивает с мягким фух.

Я ахаю от изумления. Никто из нас к ней даже не подошел.

Каспиан подходит ближе, в руке — перо. Он проводит им по макушке, и по позвоночнику сползает прохладный ток воздуха.

— Воздух, — произносит он. — Чтобы ты могла дышать.

Восточная свеча вспыхивает. Крошечное пламя извивается и танцует, словно на невидимом ветру.

Следующим выходит Алистер. Он поднимает чашу с водой, как жертвенный дар:

— Вода. Чтобы ты могла вернуться к нам.

Холодный, влажный палец скользит по моему лбу. Третья, западная свеча вспыхивает и загорается ровным пламенем.

Четвертую, не зажженную, Алистер держит на ладони и протягивает мне.

— А ты, Мэдисон, — огонь. Зажги пламя, чтобы пробудиться.

Я смотрю на свечу, не зная, что делать.

— Сосредоточься, — говорит Алистер. — Прикажи ей.

Я концентрируюсь на фитиле. В уме шепчу: Зажгись.

Ничего.

Прилив стыда хлещет по лицу. Глаза жжет, слезы подступают. Я поднимаю взгляд на Алистера.

— Кажется, у меня не получится.

— Еще раз, — мягко велит он.

Я сужаю взгляд, сверлю свечу, будто она меня обидела. В голове приказываю: Вспыхни.

Ничего. Нижняя губа дрожит.

— Еще, — говорит Алистер жестче. Его взгляд скользит к часам на каминной полке, и я тоже смотрю. 23:04.

Я забираю свечу из его рук и подношу почти к самому лицу.

— Чертова тупая свечка. ГорИ! — мысленно воплю я… и она вспыхивает. Крошечное пламя подрагивает, дымится и выравнивается.

— Ого, — выдыхаю я, потрясенная. Часть меня до этого мгновения не верила. Я списывала бурю на совпадение, шепот дома — на старые доски, а этих троих — на безумно реалистичные спецэффекты, призванные заманить меня в постель. Но теперь, глядя на пламя, которое я сама зажгла, — все рушится.

Это реально. Это происходит.

Я ведьма.

Господи.

Мик осторожно берет свечу из моих одеревеневших пальцев и ставит ее в пустой южный угол ковра.

Алистер подходит ближе, пока не оказывается между моими ногами. На этот раз я успеваю заметить, как его зрачки из синих становятся черными, будто чернила растекаются по воде. Он смотрит на меня с голодом, и клыки вытягиваются, заостряются. Подносит руку к губам, касается зубом кончика пальца. Кровь выступает мгновенно, тонкой струйкой стекает вниз. Он протягивает ее мне, но тут же рядом оказывается Мик, ловит его запястье.

— Ал, — говорит он глухо, в голосе тревога. Глаза метаются между нами. — Ты уверен?

— Я не могу… мы не можем потерять ее, — Алистер вырывает руку. На этот раз Мик не мешает. Алистер снова протягивает мне окровавленный палец. — Испей, моя ведьма. И если позовешь меня, я найду тебя — где бы ты ни была, через пространство и время.

Я медленно тянусь вперед, касаюсь языком его пальца. В тот же миг мы оба стонем. Я беру его глубже, обвожу языком, пью жадно, потому что, Господи, это вкуснейшее, что я когда-либо пробовала. Его кровь не соленая — сладкая. Как мед прямо из сот, как сахар в чае на полдник, как мороженое в жаркий день, только в тысячу раз лучше. Я пью, облизываю, не замечая, как Алистер качается вперед, почти падая на меня, глаза закрыты, с тихим, сладостным стоном на губах.

Наконец между нами встает Мик. Его широкие ладони упираются нам в груди и резко раздвигают.

Я отшатываюсь, тяжело дышу. Проходит несколько минут, прежде чем мутная пелена спадает с глаз Алистера. Время уходит.

Он делает шаг назад, взгляд скользит по мне, потом по остальным.

— Раздевайтесь, — приказывает он.

Присев на край кровати, я снимаю с себя одежду, пока трое мужчин передо мной делают то же самое. Это похоже на медленное открытие трех шедевров. Видны мускулистые руки, ноги, бедра. Кожа, волосы, татуировки. Их члены высвобождаются, все трое уже тверды и набухли так, что у меня пересыхает во рту и сжимается киска. Я оглядываю их. Мик — воплощение мускулов и мужественности. Алистер — это стройные линии и грация. А Каспиан... он удивляет меня больше всего. Его тело гибкое и бледное, но грудь и руки покрыты самыми красивыми татуировками, которые я когда-либо видела: закрученные лица, цветы, шипы. Кажется, что его кожа — это холст, на котором нарисовал самый искусный из художников. Кто же знал, что все это скрывается под этой мешковатой одеждой?

Самый сладкий аромат

— Сера, — рычит Мик, поднимая нос и принюхиваясь. Мгновение и его тело дрожит, переливаясь: передо мной уже не человек, а оборотень, наполовину зверь, наполовину мужчина. Он перемещается от моей груди к шее, втягивает воздух. — Самый сладкий аромат, — рычит он.

В первый раз, увидев его таким, я была в ужасе. Теперь — нет. Его человечность все еще светится в этих ярко-зеленых глазах.

Алистер тоже поднимается выше. Его губы касаются моей шеи, зубы скользят по коже, не вгрызаясь, лишь царапая. С другой стороны оборотень Мик проводит по шее долгим, ленивым, почти кошачьим языком. Он утыкается носом в кожу, обнюхивает, сопит, прижимаясь ко мне все крепче.

— Можно я укушу тебя? Пожалуйста? — спрашивает Мик, голос высокий, тонкий, с собачьим подвыванием, в котором звучит почти отчаяние.

— А мне можно? — раздается голос Каспиана, все еще лежащего между моими раздвинутыми ногами.

Алистер тихо смеется мне в ухо — спокойно, уверенно:

— Ты же знаешь, я тебя укушу.

Я поднимаю голову, смотрю на Мика и Каспиана:

— С Алистером понятно. А вы-то зачем хотите меня укусить?

Каспиан начинает растворяться, тело становится прозрачным, и по коже пробегает прохладный ветерок. Я вздрагиваю, когда его бесплотный голос звучит прямо у самого уха:

— Кровь ведьмы особенная. В ней есть магия.

Слово эхом разносится по комнате.

Магия. Магия. Магия.

Рот Мика прижат к моей шее, шерсть щекочет кожу. Он всхлипывает, будто с трудом сдерживается.

— Это наркотик, — выдыхает он, пьянея от одного запаха. — Афродизиак.

От его слов по телу пробегает дрожь — одна мысль о том, что они все будут пить меня, впитывать меня, заставляет сердце сбиться с ритма. Я вытягиваю шею.

— Да, — шепчу, — кусайте меня. Все.

— Освободите для меня место, — жалобно говорит Каспиан Алистеру, возвращаясь в плоть. Его глаза вспыхивают зловещим, потусторонним синим светом.

Алистер фыркает, но перекатывается через мое тело и устраивается рядом с Миком, наклоняясь к моей шее через его плечо. Каспиан занимает место, где только что лежал Алистер.

— Мой укус будет больно, — предупреждает Мик. — В нем нет притупления, как у Алистера.

— Укуси поближе ко мне, чтобы облегчить боль, — советует Алистер. Мик понимающе кивает.

Я не удерживаюсь и тихо смеюсь от абсурдности ситуации — они обсуждают, кто и куда меня укусит, будто это что-то вполне обыденное. Еще сутки назад Мэдисон ни за что бы не поверила, что мы закончим вот так.

Все трое одновременно наклоняются — целуют, лижут, втягивают кожу у меня на шее, и я выгибаюсь под ними, захлебываясь желанием. Первым кусает Алистер — я не чувствую боли, только мягкое тянущее движение, легкое втягивание, будто он пьет меня. С другой стороны Каспиан щиплет кожу зубами — короткий укол, как от пчелы, потом язык, скользящий по следу укуса.

— Ай! — вскрикиваю я, когда острые волчьи зубы Мика впиваются в шею. Тепло стекает вниз, пропитывая подушку под головой. Я чувствую кровь. — Черт, больно!

— Прости, — бормочет Мик, — я предупреждал. — И тут же начинает слизывать кровь своим огромным, шершавым языком.

Алистер, должно быть, помогает, потому что следом по коже пробегает волна холода, будто к синяку приложили лед.

Мик поднимает голову, заглядывает в глаза:

— Сейчас лучше?

— Да, — выдыхаю я, расслабляясь, вжимаясь в матрас, наслаждаясь тихими звуками удовольствия, которые издают мужчины вокруг, втягивая из меня жизнь и наслаждение одновременно.

Вдруг слева раздается возня. Я поворачиваю голову и вижу, как Алистер резко отшатывается, по его подбородку стекает кровь. Он рычит и, оскалившись, царапает когтями затылок Мика. Тот вскидывает голову и отвечает ревом прямо ему в лицо. Через секунду они уже катаются по кровати, пинаются, толкаются, рычат, сцепившись.

Я поднимаюсь на согнутых локтях. Каспиан отпускает мою шею с легким влажным звуком.

— Прекратите немедленно! — рявкаю я на Мика и Алистера. Те замирают, застигнутые с руками на глотках друг друга, и смотрят на меня, как нашкодившие подростки. — Вы ведете себя нелепо, — добавляю я, голосом, в котором звенит раздражение. — Алистер, иди к Каспиану.

Пристыженный Алистер, опустив голову, осторожно перелезает через меня. Он не поднимает взгляда, только шепчет:

— Прости… жажда крови.

— Будто это оправдание, — качаю я головой, глядя на него с раздраженным разочарованием.

Каспиан отодвигается, и Алистер устраивается рядом с ним, потом наклоняется и касается губами моей шеи, прямо над пульсом — его способ извиниться. Снова начинается это мягкое втягивание, легкое покалывание, и постепенно меня охватывает сонная нега, словно я плыву где-то между сном и явью, пока они пьют, не торопясь.

Наконец Алистер приподнимается, опираясь на локоть, кладет два пальца мне на запястье.

— Всем остановиться, — говорит он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Пульс сбивается. Не стоит ее ослаблять. — Он бросает взгляд на мою шею. — Можно?

Когда я киваю, Алистер наклоняется и проводит прохладным языком по каждому укусу. Он почти не касается кожи — лишь дыхание, легкое дуновение. Онемение медленно расходится, сменяясь мягким теплом, и боль растворяется.

— Чтобы запечатать, — шепчет он.

Мик и Каспиан с недовольным ворчанием отстраняются. Я моргаю и замираю. Вокруг их голов кружатся полупрозрачные огни, словно нимбы. Бросаю взгляд на Алистера и у него тоже. У каждого свой цвет: Мик — зеленый, Каспиан — белый, Алистер — черный.

— У вас… свет за спиной, — говорю я, протягивая палец к сиянию над головой Каспиана. Но он проходит сквозь него, как сквозь дым.

— Ауры, — отвечает Каспиан. — Я вижу их постоянно, но большинство — нет. Пока твоя кровь течет в нас, ты тоже сможешь. Это поможет при пробуждении. Мы используем связь, чтобы удержать тебя, чтобы ты не ушла.

— Как же это круто, — выдыхаю я, снова пытаясь дотронуться. Но хоть я и вижу их, пальцы проходят сквозь цвет, не встречая преграды. Я подношу руки к голове. — А у меня тоже есть?

— Сначала была бледная, почти розовая, — говорит Каспиан, — но к утру изменилась. Стала красной. — Он морщится. — Кроваво-красной.

Он смотрит на часы на каминной полке, брови хмурятся. Я поворачиваюсь и тоже вижу — 23:28.

— Нужно спешить, — говорит Алистер, голос мрачный. — Готова?

— Готова, — отвечаю я и сама удивляюсь, что голос не дрожит.

Алистер перемещается надо мной, ставит руки по обе стороны головы, упираясь ладонями в подушки. Каспиан и Мик полулежат рядом — один справа, другой слева.

Снаружи снова разыгрывается буря. Ветер воет, завывает, словно банши, цепляясь за карнизы. На другом конце комнаты книги падают с полок, глухо гремя о пол.

— Повтори, — велит Алистер. Голос у него низкий, почти вибрирует. Он произносит:

Я — буря и камень. Я — пламя и прилив. Я подчиняю дикое своей воле. Я горю ярко и не превращаюсь в пепел.

Слова поднимаются у меня в горле, неровные, словно спотыкаясь.

В первый раз они на вкус — как ложь. Во второй — как извинение. В третий — как ключ, поворачивающийся в замке.

Где-то подо мной раздается тихий щелчок. Не громкий — будто открылась дверь. Или ворота.

Снаружи дождь срывается в ярость. Стекла дребезжат. В камине пламя взлетает так высоко, что обжигает стену над очагом.

Жар вспыхивает на внутренней стороне запястья — остро, будто кожа прорезается ножом в четырех точках, и так же внезапно стихает. Я смотрю вниз: на коже проступает бледный, нечеткий знак, вспыхивает и исчезает, оставляя поверхность чистой.

В голове — удар, словно чужая память прорывается сквозь череп: белый, ослепительный песок, мальчик с черными волосами смеется, стоя на стене, мои ладони в хне… И все исчезает, вырванное, как страница из книги.

Я стону, голова мечется из стороны в сторону.

— Не сейчас, — выдыхаю я.

Алистер удерживает меня — легко, мягко, почти невесомо. Его губы касаются моего лба:

— Пусти нас. Мы пойдем рядом. Мы станем твоим якорем в этом мире.

Обещание

— Ты понимаешь, — говорит Алистер, нахмурившись, и в голосе его слышится тревога. — Мы будем с тобой все сразу. Если захочешь остановиться — просто скажи, и мы остановимся.

Мик и Каспиан кивают в знак согласия.

— Обещаем, — добавляет Каспиан.

— Понимаю, — повторяю я, потому что им нужно это услышать, а мне — сказать. — Все трое. — Я смотрю на каждого из них. — Я хочу вас всех. — Господи, да, хочу. Даже если бы мне ничто не угрожало, я все равно бы их хотела. Мое тело уже натянуто, как струна, пульсирует от желания, умоляя о разрядке. Мысль о том, что не останется ни одного места, которого они не коснутся, что они здесь ради меня — чтобы помочь, чтобы поклоняться, — заставляет мое сердце сбиться с ритма.

Мик перемещается к изножью кровати. Каспиан устраивается у изголовья, его тепло ощущается даже сквозь подушку. Алистер скользит между моих колен, выравнивает движение. Я все еще влажная после оргазма. Он целует меня, и в тот миг, когда его язык проникает в мой рот, его член — твердый, пульсирующий, невыносимо желанный — входит в меня. Моя спина выгибается, из груди вырывается крик. Я раскрываюсь навстречу ему, отдаюсь. Когда он входит полностью, он замирает.

Я стону:

— Алистер, пожалуйста… еще.

Он послушно подчиняется — медленно выходит, затем вновь входит, сантиметр за сантиметром, и я поднимаюсь ему навстречу, пока наши движения не находят общий ритм, будто танец, который тела помнят, хоть разум давно забыл. Каждый его толчок — как вспышка огня где-то глубоко во мне. В камине пламя вспыхивает ярче, поднимаясь все выше. За окном дождь наливается силой, превращается в поток и стучит в стекла, словно чьи-то кулаки.

— Подтяни колени к груди, — приказывает Алистер, и жилы на его шее натягиваются от напряжения, сдерживая рвущийся наружу напор.

Я, осторожно двигаясь вокруг него, выполняю его просьбу. Ставлю ладони на колени и подтягиваю ноги так высоко, как только могу. Алистер упирается ладонями в заднюю часть моих бедер, перекатывая меня на верх спины. Матрас издает низкий стон, который становится громче, когда Мик забирается на кровать — прямо за Алистером. Его пальцы скользят по моим ягодицам, очерчивая вокруг ануса круги чем-то скользким —, должно быть, смазкой. Это хорошо: я никогда не делала этого раньше и волнуюсь. Особенно зная, что Мик — самый крупный из всех троих.

Рык львов

Тьма.

Удар сердца.

Мой? Алистера? Каспиана? Мика?

Ветер и дождь кружатся вокруг, хлещут по коже, рвут одежду.

Камни бьют в тело — летят из чьих-то разгневанных рук.

Огонь. Он жжет.

Огонь. Ветер. Земля. Вода.

Стихии забирают меня.

Мелькают тысячи картин. Голоса. Плач ребенка. Годы растягиваются, как паутина.

Я — ребенок, еду верхом на верблюде. За мной тянется караван. Народ моего отца. Я — их принцесса. На внутренней стороне запястья родимое пятно в форме клевера. Один листочек пылает красным.

Я иду по полю, где рычат львы и зреет первый урожай пшеницы. Отец говорит — мы останемся. Мы построим дом.

Я стою у руля корабля, за мной — сотня гребцов, золотая броня сверкает под солнцем.

Красивая женщина. Ее глаза, подведенные сурьмой, все еще открыты, когда гробницу замуровывают.

Царь одаривает меня — деньгами, одеждой, драгоценностями, богатствами, какими я и мечтать не могла.

Я сжигаю все. Никто не будет владеть мной. Никогда.

Я бегу с волками, пью вино фей, тону с русалками.

В руке окровавленный меч. На пальце кольцо. В моей ладони — крошечные пальчики ребенка.

Кадры сменяются все быстрее, вспышками, сливаясь, растворяясь друг в друге.

Я — дева. Я — мать. Я — старуха.

Дева. Мать. Старуха.

Деваматьстаруха.

Круг за кругом.

Ужасный год

— Алистер!

Я кричу его имя, и слово выходит рваным, как кашель из пепла.

Тысяча шестьсот девяносто третий год — ужасное время быть ведьмой. Веревки режут запястья. Костер за спиной. Солнце высоко, беспощадно, равнодушно. Боги покинули меня целую вечность назад.

Это не важно. Я зову не их.

Я зову его.

— Алистер!

Так жарко. Я горю. Не понимаю, почему пламя не слушается. Оно ведь мой друг. Я заботилась о нем, и оно обо мне, — а теперь оно жжет, обугливает, режет болью до крика.

Такого не может быть.

Я — Клеверная Ведьма.

Родимое пятно на запястье доказывает это: три листка уже окрашены — красный, черный и зеленый, а четвертый все еще бледен, пуст.

Я бессмертна. Но свет покидает тело, оно обвисает, превращается в бесполезную оболочку. Мои ресницы загораются, губы чернеют, легкие обращаются в пепел.

В толпе, что ликует при виде моего огня, хотя я лечила их детей, снимала их боль, варила зелья, чтобы они находили любовь, — стоит чужак. На нем высокий черный колпак, а глаза — бездна с одним тлеющим угольком в центре.

Вот как он это делает. Вот как он сжигает меня. Но я — Клеверная Ведьма. Таких, как я, только трое. И двое из них — мои возлюбленные.

С последним, слабым ударом сердца я зову его еще раз:

— Алистер.

…

В старом доме, полном привидений, Мик и Каспиан смотрят, как чернота расползается по глазам Алистера, пока от синего и белого не остается ничего. Только черное.

Они вздрагивают, когда эти бездонные провалы обращаются к ним.

— Она зовет.

Трое мужчин берутся за руки, замыкая круг. Они — якоря. Это их долг.

— Мы отвечаем, — говорят они в унисон.

Лед. Снег. Ледяной дождь.

Он приносит все это ко мне и укрывает, как самым мягким, белым покрывалом.

Завершены

— Проснись.

Голос Алистера тянется сквозь время и пространство. Он вытаскивает меня из тьмы, швыряет обратно в тело. Я распахиваю глаза — я в кровати, под бархатными пологами. Алистер, Мик и Каспиан стоят вокруг, напряженные, с тревогой в каждом движении. Мы все вздрагиваем, когда часы пробивают двенадцать — звон как похоронный колокол.

Слезы мгновенно застилают глаза. Я закрываю лицо рукой.

— Мы проиграли, — шепчу я. — Я все еще… я.

Алистер убирает мою руку, смеётся — звонко, искренне, по-настоящему.

— Ты именно та, кем и должна быть. Ты Мэдисон. Клеверная Ведьма. Королева Ведьм.

Я моргаю.

— Правда? Это я?

Он снова смеется, и от этого смеха у меня замирает сердце. Я никогда не видела его таким счастливым.

За окном рассеиваются тучи. В камине догорает ровное, спокойное пламя.

— Посмотри внутрь себя, маленькая ведьма. Все там.

Я слушаюсь. Закрываю глаза, сосредотачиваюсь. И нахожу — целую вечность. Миллионы жизней, тысячи заклинаний. Сила вспыхивает в пальцах, пробегает искрами по коже. Я направляю ее к потолку и лампы вспыхивают, заливая комнату светом.

Мы все дружно шипим и щуримся, особенно Алистер.

— Смотрите! Это я сделала! — восклицаю я, гордая, как ребенок. Грудь распирает восторг, но сила не останавливается — лампочки лопаются, рассыпаясь каскадом искр и стеклянных осколков. — Ой. — Рука падает обратно на постель. — Простите.

Алистер оценивающе оглядывает пол, потом возвращает взгляд ко мне.

— Давненько не практиковалась. Может, немного заржавела.

Я сажусь, держусь за голову — пульсирующая боль будто прошивает череп. Впрочем, неудивительно: тысячи лет воспоминаний и магии только что втиснулись мне в сознание.

— Я не понимаю, — шепчу. — Я все помню, но при этом остаюсь собой.

— Ты не можешь быть всеми своими жизнями сразу, — объясняет Алистер. — Сошла бы с ума. — Он берет мою руку и подносит к губам, целует и я вспоминаю костер, огонь, кладбище, где мы встретились в последний раз.

— Ты пришел ко мне, а потом… мы уснули? — Память всплывает, но мутно, как сквозь воду.

— Уснула ты, — поправляет он. — Нас преследует могущественный колдун. Чтобы защититься, мы с Миком утратили часть воспоминаний. Мы забыли, что любим тебя. — В его глазах — боль, словно даже намеренное забвение стало для него пыткой.

Мик кладет ладонь мне на колено, сжимает. Глядя на Алистера, говорит:

— Но, видимо, где-то в глубине мы все равно помнили. Это объясняет, почему нас так тянуло друг к другу. И к Каспиану.

— Каспиан, — шепчу я и нахожу его взгляд. Он сидит справа, и я поднимаю руки, касаюсь его бледных щек, на которых от моего прикосновения проступает румянец. — Мой спутник. Четвертый лист.

Я показываю запястье и когда вижу его, родимое пятно в форме клевера, у меня выступают слезы. Я веду по нему дрожащими пальцами.

Красный. Черный. Зеленый. Белый.

Каждый лист — своего цвета.

— Мы завершены, — шепчу я своим спутникам.

Алистер. Мик. Каспиан.

— Мы завершены, — отзываются они в унисон, с неуверенными улыбками и любовью, светящейся в глазах. Ко мне. Друг к другу. Вместе, единым целым, мы встретим тьму.

— И что теперь? — Я подпрыгиваю на кровати. — Пойдем разберемся с Человеком в Шляпе, завоюем мир… — Мой голос сбивается в шепот. — Займемся сексом?

У Мика урчит в животе, и он смущенно прикрывает его ладонью.

Мы все смеемся.

— Я голоден по тебе, моя королева, — бормочет Мик, — но еще сильнее — по еде. Может, сначала перекусим?

— И потом, — добавляет Алистер, слегка толкая меня плечом, — я ведь еще не выиграл у тебя в «Монополию».

— Мечтай, — отвечаю я, чувствуя себя самой собой как никогда. И вдруг понимаю: у меня есть все — память, сила, возлюбленные. Эмили Дикинсон когда-то сказала: «Где ты, там мой дом».

И вот они, мой дом.

Я вскочила с кровати и задорно выкрикнула:

— Твоя задница моя, Алистер. Я тебя разорю в «Монополии».

Он рассмеялся, блеснув острыми зубами:

— Ты уже владеешь мной, маленькая ведьма.

— Ты владеешь всеми нами, — добавляет Мик.

— Навсегда, — тихо подхватывает Каспиан.

Снаружи буря стихает; дождь переходит в мягкий шорох. Дом словно выдыхает — половицы оседают, двери закрываются с легким вздохом. В камине пламя кружится и танцует в медленном вальсе.

Взявшись за руки, мы спускаемся вниз — навстречу полуночному перекусу, настольной игре и будущему, которое встретим вместе.