Пророчество вещих сестёр гласит — в город придет человек с сердцем льва, и тогда жизни очень многих изменятся! Но приметы вестника подходят только путешественнику Корелимону, идущему по городу с мечтой начать новую жизнь и собрать особенный странствующий театр. Неужели он — человек из пррочества? У него несомненно есть какая-то тайна, но она скрыта глубоко в сердце. Пока Корелимон ищет своих новых артистов и не отказывает даже четвероногим, если очень попросят. Все его спутники — настоящие таланты и у каждого своя тайна! Красавица Таисса замечательно танцует, малышка Лумери — прирожденная дрессировщица, психолог и фантастически ведет хозяйство. Кошка — наверняка, заколдованная принцесса, артист-универсал Радио говорит на разные голоса, а пёс Ларчик...
Разумеется, тут есть вопросы жизни и смерти, но друзья уверены, что вместе со всем разберутся.
Присоединяйтесь к дороге и артиме Корелимона и сами всё узнаете! Их содружество только зарождается и будни странствующих артистов будут проверять всю компанию на прочность. У каждого тут своя история и тайна, но вам гарантированы уютные приключения, которые всколыхнут ваши эмоции, как легкий летний ветерок и согреют, как кружка горячего чая в компании друзей вечером и у камина, когда за окошком стучит холодный дождь.
— Эй, три вещие птицы-сестрицы, расскажите, что скоро случится?
— Скоро-скоро начнётся новая ткань судьбы ткаться! Яркая да пёстрая, как наряд короля сцены. Будет в ней и алый цвет зари, огня и крови, будет лазоревый — цвет неба и моря, будет и золото — цвет славы, удачи, ясного солнца.
— Нити судеб сплетутся, узелки завяжутся на перекрестьях, и пойдет расти узор дивный, сочинит он нам песню прежде неслыханную!
— Что предсказано — сбудется, чего двадцать лет ожидали, свершится. Чего боятся — исполнится, да не всегда люди знают, чего след бояться. Играют с огнем, потом плачут!
— Но ведь это ваши цвета, птицы вещие! Значит, эти судьбы вы и предсказывали?
— Не без этого. И наши голоса звучат в этой песне, скрывать не станем.
— Так скажите, хотя бы одно предсказание! Всех не откроете, но скажите последнее!
— Придет в город человек с сердцем льва. Будет он в наряде лазоревом. И начнет он охоту, от которой… Фр-р-р-р-р-р!..
— Ну куда же вы, птицы вещие! Улетели, упорхнули, толком ничего не сказав! Так всегда с ними! Дщери Эоловы, ветреные особы, одно слово. На кого начнет охоту человек с сердцем льва? Что от этой охоты изменится в судьбах многих, какие узелки завяжутся или распутаются? Кто окажется добычей, главным призом его охоты? Знать не знаю, а посмотреть хочется…
.
.
Ранним весенним утром шел по городу человек в синей куртке. Потёртый бархат кое-где светился небесной лазурью, в остальном костюм высокого мужчины был непримечательно скромным, дорожным, цветов бурой земли и пыли. Крепкие сапоги из мягкой кожи — мода лесных следопытов. Свободная блуза из тонкого некрашеного холста, с отложным воротником с претензией на изящество покроя, как носят художники. Широкий пояс без оружия, с очень тощим потертым кошельком. Коричневые штаны не военного фасона, заправлены в сапоги. Что придавало человеку вид ещё более вольного странника, готового к превратностям дальней дороги. Шляпы он предпочел не иметь, очевидно, чтобы ни перед кем не снимать ее. Ветер свободно трепал его густые каштановые волосы, не длинные локоны и не слишком короткий ёжик, ровно такие пряди, что нравятся ветру. Теплый плащ мог бы ему пригодиться, но либо недавно продан, либо ещё не куплен, из доверия к весеннему солнышку.
С первого взгляда нельзя понять, мужчина опытный путешественник или новичок? Привык к лишениям, или ему чаще улыбается денежная удача? Только на его худом обветренном лице с выдающимися чертами ясно читалось, что губам его привычно улыбаться, а светлым глазам — щуриться, глядя вдаль.
«Мечтатель! — с презрением в один голос скажут купец и нищий, глядя на странного человека. — Не знает счета деньгам!»
«Но при этом ловкач и проныра! По крайней мере, был в юности, — добавят полицейский и швейцар приличного дома. — Если не карманник, то уж точно вольнодумец. Нет в нем почтения к закону и власти. Подозрительный тип!»
По-своему, все они правы, в движениях чужака нет ни властности, ни робости, трудно сразу угадать его род занятий. По лицу и фигуре ясно, что в юности этот тощий долговязый малый с острым взглядом очень ловко вилял в толпе. Выполнял ли поручения хозяина лавки, зазывал прохожих на ярмарку или убегал от полиции на глаз не узнаешь. Ясно только, теперь он принадлежит сам себе. Время придало солидности худой фигуре, расширило плечи, чуть сгладило порывистость движений, хотя шаг остался тот же — легкий и быстрый.
Человек в синей куртке шёл по незнакомому городу, спокойно поглядывая по сторонам, легко читая в изгибах улиц и ширине мостовых, где главная площадь, где кварталы побогаче, где победнее. Он выбирал дорогу, ведущую под уклон — легкий приятный путь, неизбежно приводящий в курортных городах к набережной или городскому саду. В этом сереньком западном городке, славным только механическими цехами и тканями с золотым шитьём, уклон мог привести разве что к площади, где много пивных заведений. Но, всё же, по праздникам именно там случаются главные драки, танцы и ярмарки.
Задержавшись полминутки у лотка бродячего торговца, мужчина купил солидный бутерброд с ветчиной, два зимних яблока, полкруга белого несоленого сыра и свежую зелень. Получив бумажный пакет с покупками, не стал есть на ходу, а, заметив скверик со скамейкой, свернул туда. Кованый забор ограждал угол старого, дремучего, заваленного сухими ветками сада от аккуратного общественного газончика. Но и там валялись толстые коряги, брошенные через забор хулиганом — последним зимним ветром.
Чужак присел на скамейку, достал из кармана складной ножик с черной ручкой, разрезал бутерброд и одно яблоко пополам и начал трапезу. Судя по всему, «мечтатель» не был критично голоден, он медленно жевал, с удовольствием перемигиваясь с солнцем, подглядывающим сквозь молоденькую листву.
Тут из-под упавшей изогнутой ветки, образовавшей «шалашик», на запах ветчины выполз большой худой пёс.
— Симпатичный ты парень, — вслух заметил мужчина в синей куртке, когда половинка его бутерброда отложенная на обед, исчезла в пасти голодного пса. Ветчину первым делом пёс припрятал в своей берлоге, только потом принялся за разрезанный пополам кусок длинного багета. — Такой весь гладенький, деликатный… Явно предки твои жили за высоким забором в богатом доме. Но как ты, малыш благородных охотничьих кровей, оказался на улице? Убежал от грубости? Потерялся на прогулке? Выгнали?
«Малыш», размером с половину волкодава, с блестящей короткой шерстью шоколадного оттенка, висячими ушами, длинным тонким хвостом-хлыстом и россыпью коричневых «веснушек» по белым губам, груди и брюху, сел перед незнакомцем, заглядывая ему в рот, надеясь ещё на крошку съестного. Предки его, по виду, были преимущественно пойнтерами — спутниками охотников. При вопросе мужчины пёс нервно заёрзал и заскулил. Ему было что сказать! Но как объяснишь превратности собачьей судьбы?
— Не волнуйся, мне не нужно знать всё. Лапу давать умеешь?
Человек протянул открытую ладонь. Пёс вскинулся, поставил обе передние лапы на колено сидящему чужаку, одну осторожно приподнял, не рискуя вложить в руку незнакомца. Тот сам пожал поднятую собачью лапу.
— Ясно. Готов служить, только некому? Ищешь хозяина? Я, пожалуй, взял бы тебя в свою артиму. Ты — красавчик и умён, сразу видно. Чувствительные барышни и дети будут в восторге. Что ж, братец, пойдешь со мной?
— Гав! — энергично ответил пойнтер.
— Я буду звать тебя Ларч. Похоже, ты не тот ларчик, который открывается слишком легко, хоть и кажется, что у тебя вся белая в крапинку душа нараспашку. Согласен?
— Гав! — одобрил новое имя шоколадный пёс.
— Вот что, братец Ларч, мы пойдем далеко, так что всё, что припрятал в логове, лучше съешь сейчас. Если у тебя там хранится заветная косточка или любимый мячик, ошейник с медалькой из прошлой жизни, советую забрать. Мы сюда не вернемся.
Пёс абсолютно буквально понял слова мужчины в синей куртке. Метнул быстрый взгляд на свою берлогу и пополз под корягу. Всунулся в укрытие только наполовину, пошарил там, виляя хвостом, и вынырнул обратно. Шоколадная морда с крапчатыми губами и белым пятном выше черного носа приняла самое загадочное выражение. Ларч тревожно глянул на мужчину золотисто-карими глазами, проверяя, не откажется ли тот от своих слов?
В этот момент из «шалашика», потягиваясь, выползла маленькая белая кошечка. С рыжей «маской» и «шапочкой» на макушке и с огненно-кольчатым хвостом.
— О, нет! Так твоё сокровище сердечного свойства, друг мой, — мужчина как бы невзначай коснулся левой стороны груди под курткой. — Ларч, мы так не договаривались! Кошки ненадежны, они — как женщины. Капризны, много о себе воображают, могут исчезнуть в любой момент! И она не способна к добровольным дальним походам. Это вовсе не такой спутник человека, как собака! Выступать перед публикой твоя подружка вряд ли станет, зато может сбежать…
Пойнтер недовольно заворчал. Кошка вспрыгнула ему на спину и села, точно фарфоровая статуэтка. Обернув белые лапки ярким хвостом, она сидела совершенно спокойно. Ларч уперся лапами в землю, пригнул голову, всем своим видом показывая, что без кошки не тронется с места.
— … но с другой стороны, может прокормить в дороге, и себя, и друга, если умеет охотиться, — поспешно добавил человек в синей куртке. — Вот если бы она могла всегда так сидеть, это можно даже показывать. Я подумывал добыть обезьянку, они забавны и сообразительны, но стоят намного дороже. Можно существенно сэкономить, когда есть красивая кошка. Народу иногда самое простое кажется экзотикой, смотря как подать. Если купить яркий бумажный зонтик и держать над вами, будет настоящая тайская принцесса на слоне!
Кошка подняла рыжую мордочку, с интересом глянув на мужчину ясными голубыми глазами.
— Удивительно, Ларч, что тай-кошки, любой тайской расцветки, бывают только чистокровными, от кого бы ни родились! Твои охотничьи предки блюли породу, поколениями обучались падать под выстрел, безупречно находили добычу, но стоило вмешаться одной дворняжке, и тебя мигом сбросили с родословного древа! А, предположим, серая полосатая кошка встретила рыжего бродячего кота, и если только у них обоих дремали где-то в роду тайские предки, от них могло родиться такое голубоглазое чудо. И никто не назовет ее полукровкой! Один или оба ее родителя были тайских окрасов, или напротив, никто из них — красотка у них родилась знатная. И, держу пари, она унаследовала все черты характера своей породы! Говорят, есть одна примета — глаза. У всех тай-котов и тай-кошек голубые глазки, но чем ярче и насыщенней цвет, тем благороднее происхождение. А у этой глаза — чистейшие сапфиры! Удивительные создания. Не зря их имя так похоже на «тайну».
— Муль-муль, — одобрительно муркнула кошка, гипнотизируя незнакомца своими сияющими живыми сапфирами.
— Что же нам с вами делать, сударыня? Вам совсем не место в грубой компании завсегдатаев трактиров и постоялых дворов. Ваши лапки не пригодны к дальним дорогам. Да вы ещё, чего доброго, начнете гулять и приведете котят… Только не на-а-а-до, ни к чему эти невинно-изумленные взгляды: «Ах, как вы могли подумать, я сама ещё сущее дитя!» Внешность кошки обманчива! Иногда не поймешь, котёнок перед тобой или взрослая кошка? Вы так рано созреваете для любовных историй…
Ларч, ты настаиваешь, чтобы мы взяли твою подружку с собой? А если всё-таки найти ей приличную заботливую семью здесь, в городе? Это ведь лучше для нее. Не возражаешь? Значит, ваше тайское высочество, это вы слопали ветчину, которую Ларч любезно уступил вам? Что ж, если мой план удастся, вас отлично накормят. А если совсем повезет, то и нам ответно перепадет от ваших щедрот. Решено, если получим паспорт, запишу вас Тайской принцессой, нашей Кормилицей. Кормилица — точнее, млекопитательница, — мамалия. Таисс Мамули, звучит?
— Муль-муль, — кошка встала на спине своего друга и потянулась мордочкой к руке человека, чтобы ее погладили.
— Выше высочество поедет верхом на Ларче или позволите мне взять вас? — совершенно серьезно спросил мужчина, почесывая щечки и ушки тай-кошки.
Мамули ещё больше потянулась к нему, вскарабкавшись на руки, а оттуда — на плечо. Усевшись на синем бархате, кошка величественно выпрямилась и замурлыкала. Человек свернул пакет с остатками еды, спрятал в карман, встал со скамейки и пошел дальше. Ларч, помахивая хвостом, бежал сбоку от нового хозяина.
.
— У вас настоящий тай-рэд-табби-пойнт, — восхищенно оценил эксперт кошачьего клуба. — Красный узорчатый тайский окрас! Потрясающе! Какой насыщенный оттенок глаз! Какой контраст белоснежной спинки с огненным хвостом! Какие ровные колечки! И как удачно распределился тот самый «пойнт» — пятно на мордочке и голове! Носик обведен темной каймой, центр мордочки насыщенно рыжий, ушки тоже горят огнем, а по белому фону лба и щек расходятся муаровые полосы узора. На затылке и шейке они еще отлично видны, но постепенно до лопаток сходят на нет. Муара на лапках не видно. Да она настоящая принцесса! Как зовут это чудо?
— Вы примете ее на выставку и выдадите чистый паспорт? — уточнил гость города.
— Разумеется! Паспорт стоит один серебряный тавр. Но если у вас нет средств… Простите, не хочу обидеть владельца такого сокровища, у тай-кошек больше всего ценится стройность фигуры, но ваша кошка… гм… чрезмерно стройна!
— Увы, в последнее время она исхудала, — сокрушенно признал «владелец сокровища». — Вот раньше бывало, лёжа на атласных подушках, даже не всякие сливки пила, только самые свежие…
— Муль-муль, — намекнула кошка, нервно дернув хвостом.
— Так я, собственно, поэтому и пришел. О ней забочусь. У вас же кормят конкурсанток?
— Безусловно! Всех накормят, приведут шерсть в надлежащий вид, отведут удобное местечко с лежанкой, дадут игрушки… Перед выставкой все должны хотя бы пару часов привыкнуть к новому месту. Как вас записать?
— Принцессу запишите Таисс Мамули, имя владельца — Корелимон, — продиктовал мужчина, выложив на стол перед писарем клуба целый серебряный тавр.
Крупная монета тотчас исчезла в кассе. Писарь старательно выводил строчки на гербовом бланке с золотой коронкой, обозначающей чистую породу. Эксперт указывал особые приметы кошки, согласно своей оценке. Мамули получила высший бал в категории юниоров. Она царственно зевнула, и по крепким жемчужным зубкам эксперт счел, что кошка очень молода, ей около года.
— Желаете только побороться за призы? Или заранее подыскиваете пару своей красавице? Или выставляете ее с правом продажи?
— С правом продажи, — вздохнул Корелимон. — Но только настоящим ценителям, в самые лучшие руки. Уж, пожалуйста, отметьте это особо.
— Не сомневайтесь. Мы знаем всех любителей кошек в Гриссене, кого попало и на пушечный выстрел не допустим к вашей принцессе, — эксперт потирал руки, не рассчитывая на такую удачу.
— Когда ближайшая выставка?
— Нынче вечером, часам к пяти, — слегка удивился эксперт. — Мы всегда сразу оповещаем клуб и весь город, если появилось нечто стоящее. На это нужно полдня, не меньше. Поверьте, Таисс Мамули станет жемчужиной показа! Если бы я мог давать советы кошкам, я бы попросил ее плотно покушать и хорошо выспаться. Ей суждено сегодня блистать! Позвольте записать ваш адрес, сударь?
— Я думал ещё сегодня покинуть город, но раз такое дело, задержусь. Какую посоветуете простую, но приличную гостиницу?
— «Цветок левкоя» отсюда недалеко. Прямо вниз по улице, выходите на площадь и сразу вывеска напротив. Там есть хорошие недорогие номера.
— Благодарю. Я сам зайду к вам вечером, после показа. Когда закончится?
— Заранее угадать трудно. Но все торги, обычно, заканчиваются к десяти.
— И если объявятся новые хозяева, они сразу заберут кошку?
— О, нет, только утром. К ночи животные слишком нервничают. Ночь все новички проводят у нас.
— Тогда пришлите мне известие в гостиницу, — решил Корелимон. — О какой минимальной сумме может идти речь?
— Только за участие в конкурсе — пять тавров серебром. Призы, соответственно, от трех золотых до сотни. В случае предложения руки и сердца, так сказать, или намерения купить кошку, мы после торгов получаем только задаток и свою плату за посредничество. Задаток передаётся вам вместе с адресом того дома, куда с утра будет доставлена кошка. Там уж о полной сумме вы договариваетесь приватно между собой. Так безопаснее. Мы только даем рекомендации с обеих сторон. Такой порядок вас устроит?
— Вполне. — Прежде чем тай-кошку водворили во временную клетку, чтобы отнести в зал, Корелимон погладил ее последний раз. — Что ж, принцесса, желаю удачного показа!
— Муль-муль, — величественно ответила кошка и развернулась, победно вскинув рыжий хвост, точно флаг, ни грамма не взволнованная переменой обстановки. Прощание ее было каким-то двусмысленным. Мамули будто бы желала вскоре снова увидеть своего мимолетного владельца? Или передавала привет другу?
Корелимон нахмурился, сухо простился с экспертом и вышел из клуба любителей кошек. Ларч ждал на улице. Чинно сидел возле угла дома, где Корелимон его оставил. Едва завидев нового хозяина, подскочил и кинулся к нему, бешено виляя хвостом.
— Что ж, друг мой, всё будто бы прошло неплохо, но результаты — только завтра. Придется поискать гостиницу, где нас примут.
Ларч вопросительно заскулил, вертясь возле колен хозяина.
— Благодаря нашей кормилице Мамули, мы можем твердо рассчитывать на прибавку хотя бы пяти тавров! Так что позволим себе сытный ужин. А за нее не беспокойся, их тайское высочество накормят, уложат спать на атласной подушке… и, вероятно, найдут ей новый дом. Меня заверили, что очередь желающих драться за честь приютить Мамули у себя выстроится через весь город! Ну не скули, Ларчик! Ей лучше в богатом доме, поверь мне. Но завтра мы ещё посмотрим, кому она досталась. Если эти люди не внушат тебе доверия, мы заберем у них Мамули, обещаю!
Пёс только немного успокоился от этих слов. Но продолжал вздыхать и нервно оглядываться на нового хозяина. Они вдвоем пошли разыскивать гостиницу.
— Сколько? Пятьдесят?
— Пять тысяч! Правда, серебром, — повторил эксперт, когда наутро Корелимон, получив записку в гостинице, снова явился в клуб. — Пятьдесят — только задаток, прошу вас. Это уже без наших процентов. Остальную сумму новые хозяева, вероятно, пожелают выдать вам в банковских билетах, но это уж как договоритесь. Откровенно говоря, уже через полгода, если бы ваша малышка немного подросла, она бы уже стоила вдвое-втрое дороже. Но и сейчас, можно сказать, ей повезло. Таисс Мамули попала в хорошие руки, уверяю вас. Это богатая семья, настоящие ценители. У них уже есть одна тай-кошка, знаете, классическая, кофе со сливками плюс очень черный кофе — на голове, лапках и хвосте. Но их принцесса удивительно крупная. Ей очень трудно найти пару, даже коты-чемпионы пасуют перед ней. Они давно подыскивали ещё одну любимицу, поизящнее. Вот адрес…
— Благодарю, — бывший владелец кошки забрал кожаный мешочек с серебром, мельком взвесив в ладони, не пересчитывая задаток. Опустил в карман куртки записку с адресом. — С вашим клубом приятно иметь дело. Здесь настоящие знатоки тай-кошек!
— О, несомненно, — оживился и даже слегка «поплыл» от похвалы эксперт. — Дело в том, что тай-пойнты мой конёк. Знаете ли, сейчас стараются их разнообразить, расширить их окрасы на разные другие породы, но я считаю, настоящую тай-кошку никто превзойти не сможет! Длинношерстный вариант — да, но менять стать, характер, выводить тяжеловесных бегемотов тайского окраса — нет! Тысячу раз нет! Простите, это у меня больная тема…
— Что вы, я понимаю, тай-кошка — не только волшебные глаза, это характер, твердый, как алмаз, это легкость и грация… Крупные коты с широкими массивными черепами привлекательны, не спорю, но кошечки…
— Приятно побеседовать с настоящим поклонником породы! — эксперт горячо потряс руку Корелимона на прощанье. — Заходите в другой раз!
— Увы, ещё одной кошки у меня нет.
— Но она может появиться! Приходите, посмотреть показ в конце недели…
— Если ещё буду в городе, непременно зайду.
На каждом углу сверяясь с адресом, мужчина в синей куртке быстро шёл к дому, куда увезли Мамули. Шоколадный пойнтер размашисто трусил чуть впереди.
— Вот что я думаю, друг мой Ларч, — вполголоса говорил Корелимон, — пять тысяч неплохие деньги, но боюсь, нам не увидеть всей суммы. Вот явимся мы к этим «ценителям породы», и что? Как избежать вопросов: «Чем вы докажете, что кошка на самом деле ваша? Возможно, вы ее украли?»
Мамули уже у них… Пять тысяч настолько неплохие деньги, что даже самая богатая семья предпочла бы не заплатить их таким бродягам, как мы. Как ты считаешь, Ларч? Не удовлетвориться ли нам солидным задатком? Не сбежать ли, пока не вмешались стражи порядка? Они всегда готовы испортить замечательный денёк! Ну, что ты скажешь, Ларч?
— Р-гав, — на ходу отозвался пёс, целеустремленно рыся по следу своей подружки. Ларчу не требовалось сверяться с адресом. Корелимон едва поспевал за псом.
— Тут нет вопросов, к дому мы дойдем, проверим, что за люди, я понимаю, ты хочешь попрощаться… Но дальше, Ларчик? О, судя по кофейному пушистому бегемотику с шоколадной мордашкой, это тот самый дом. Видишь, на балконе? Их тайка, действительно, барышня выдающихся пропорций! Надеюсь, она не обидит нашу малышку…
Корелимон глянул на балкон второго этажа, откуда снисходительно взирала на прохожих такими же сапфировыми глазками сытая «классическая» тай-кошка. Вид у нее был абсолютно безмятежный. Непохоже, чтобы ее тревожило появление в доме новой принцессы.
— Ну что ж, если она не слопала уже Мамули словно мышь, она выглядит доброй, — подбодрил Ларча новый хозяин. — Надеюсь, они подружатся. Пойдем, пожалуй?
Ларч заскулил и рванулся к дому, но не к двери с колокольчиком. Пёс побежал за угол. Пойдя за ним, Корелимон увидел сидящую на мостовой белую кошечку с огненным хвостом. Она беззаботно вылизывала лапку.
От неожиданной картины у Корелимона кольнуло в сердце.
Увидев своих недавних спутников, Мамули укоризненно посмотрела на них лазурными глазками.
Этот безмолвный укор мог означать: «Где вы ходите, я вас заждалась!» или «Рада вас видеть, господа, отличное сегодня утро, не правда ли?»
— Понятно, — Корелимон взъерошил волосы, мельком глянул на окна богатого дома и подал знак своим хвостатым спутникам не «отсвечивать» под балконом и на крыльце черного хода. — Похоже, в нашем распоряжении останется только задаток. И то, если поторопимся! А вы мошенница, сударыня!
— Муль-муль, — характерно сказала Мамули, вместо обычного для кошек «мрм-мяу» и побежала навстречу знакомым. Она мельком потерлась о сапоги мужчины, ткнулась мордочкой в щеку пойнтера и устроилась у него под брюхом. Пёс не спеша трусил по тротуару, а кошка старалась перебирать лапками в такт его шагам, прикрытая другом сверху, как щитом.
— Да не бегите так, быстро устанете, — окликнул их Корелимон. — Не собираюсь я ловить Мамули и возвращать беглянку новым законным владельцам! Не хочет жить с ними, ее право. Для нас ты, действительно, кормилица! Но вот что, дорогая принцесса, если ты так настаиваешь, что мы должны путешествовать вместе, мне придется говорить вашему высочеству «ты». Поверь, это не от недостатка уважения, просто так принято в моей артиме. Согласна?
Кошка равнодушно приняла это условие, даже не оглянулась. Но вышла из-под прикрытия Ларча — ей слишком трудно было поспевать за длинноногим пойнтером. Мамули замедлила ход и спокойно шла под стеной дома. Ларч избрал другой край тротуара.
— Какая у вас красивая кошка! — послышался детский голосок. — А что она умеет?
От тени в подворотне отделилась фигурка девочки в таком же серо-коричневом платьице и вязаной стечатой шали, как камни домов и мостовой. Можно было пройти в одном шаге и не заметить ее, если бы девочка не заговорила.
Мужчина в синей куртке с интересом смерил взглядом юную жительницу серого городка. По виду ей не могло быть больше десяти.
— Мамули отлично умывается лапой, играет на нервах и морочит людям головы! И ещё поёт по-кошачьи, весьма талантливо. А что ты имела в виду?
— Это все могут, — отмахнулась девчонка. — Я вот тоже пою! Что она делает как артистка? Вы же даете представления? У нас лучшее место на площади, между «Золотым бубном» и «Пивной кружкой».
— Спасибо, юная барышня! Ты обладаешь ценными сведениями! Да, я подумывал о представлении, но позже. А ты считаешь, кошку можно научить трюкам, как обезьянку?
— Конечно. У нашей домовладелицы есть кошка, я обучаю ее сидеть на задних лапках и просить корочку. Или подавать голос. У нее получается!
— Вот как? По-твоему, она сможет выступать на публике? Мамули умеет ездить верхом, но только если сама захочет. А больше… Право, пока не знаю, на что она способна, но, видимо, на многое! Ларч, стой! Поди сюда… — Корелимон похлопал себя по колену, подзывая пса, который убежал вперед, не заметив остановки компании. Поняв свою оплошность, Ларч тут же вернулся. Вилял хвостом, заглядывая карими глазами в лицо девочки, та совершенно не боялась пса.
— Тебя зовут Мамули? А он — твоя лошадка? Ну-ка, покажи! Ап! — девчонка показала кошке на спину Ларча.
— Муль-муль, — не удивление не стала капризничать тайская принцесса. Она легко вспрыгнула на привычное место и замерла, обвив лапки хвостом.
— Ух ты! А ты потихонечку иди, — попросила девчонка Ларча, поведя рукой вокруг себя.
Пёс пошел за рукой. Сейчас он был не голоден, в гостинице они с хозяином не только славно пообедали, поужинали, но и позавтракали, дожидаясь новостей из клуба.
— Их сообразительность меня порой поражает, — заметил Корелимон, имея в виду животных. — Но у тебя настоящий талант дрессировщицы! Ты ещё и поёшь? И у тебя красивый голос?
— Добрые господа говорят, красивый, — без смущения ответила девчонка, целиком занятая игрой в конный цирк. — А те, кто не в духе, считают, я завываю, точно ржавая калитка. Можете сами послушать и решить.
— Так спой нам что-нибудь, что любишь.
— Здесь же нет музыки! Пойдемте на площадь. Я пою у Мёдона.
— Это театр? Ресторан? Хлебное местечко?
— Мёдон живет с нами, но он мне не отец. У него есть шарманка. Если не напился, он мне сыграет. А если уже пьян, то вы мне сможете подыграть. Это просто, нужно только крутить ручку и нажать нужную клавишу. Их всего три. Если вам понравится, как я пою, можете выкупить меня у Мёдона, тогда я пойду с вами! — Девчонка одним духом изложила свой план на будущую жизнь, стараясь не смотреть в глаза незнакомцу, чтобы сразу не прочесть его отказ.
— Поглядим, как пойдет, — с легкостью отозвался Корелимон. — Вообще-то, Мамули нужен тот, кто будет держать над ней бумажный зонтик. Да и певица нам в артиме не помешает.
— Где?
— Это как артель, компания артистов. Давай, посмотрим на твоего Мёдона, послушаем тебя и шарманку, а там решим, что делать.
.
«Пивная кружка» на главной площади оказалась не самым почтенным, но очень популярным заведением. Даже в рабочий полдень там потягивали хмельной мёд, светлый эль и пиво немало бедняков. Безработных, отдыхающих после или перед сменой, и господа свободных профессий. Как молодой, бесцветный, но с очень помятым красным лицом парень, которого девочка представила как Мёдона.
— Эй, очнись! Открывай ящик, крути ручку! Господин желает послушать, как я пою! — девочка бесцеремонно растолкала пьяницу, оторвав его от почти пустой кружки.
— Это ты, Мери-Лу? — туманно выражение маленьких глазок не позволяло точно угадать, узнал он помощницу или принял ее за кого-то другого. Но малышка продолжала взбадривать Мёдона острыми кулачками и наконец добилась осмысленного диалога: — Да кому может нравиться твой комариный писк? От него только голова болит! Отвяжись! У меня осталось ещё на донышке… Э, куда… отдай пиво, малявка!
— Сыграешь, отдам! — девчонка подняла кружку повыше и обернулась к своим спутникам. — Видите, господин, с кем я работаю? Если это можно так назвать. Мы могли бы собирать втрое больше, но в самое ходовое время Мёдон напивается и лыка не вяжет, а для меня шарманка слишком тяжелая. Понимаете, я не могу доверить её мальчишкам, украдут!
— Понятно, — посочувствовал Корелимон. — Как же, господин Мёдон, сыграете сами или придется позаимствовать ваш инструмент для одного эксперимента?
— А заплатишь? — подозрительно уставился на него пьяница.
— Господин заплатит, если ему понравится! — заступилась за нового знакомого маленькая певица, защищая его от вымогательств.
— Сколько вы хотите, чтобы встать и выполнить просьбу сударыни? — уточнил мужчина в синей куртке. Услышав цену «двадцать медных тавриков», кивнул: — Деньги дам в любом случае. Выйдем? Или прямо здесь?
— Ты человек! — воспрянул Мёдон, услышав звон медных монеток. — А, может, ну ее, малявку, сядем, выпьем по кружечке, а? Ладно-ладно, уговор есть уговор. Ребята, я не прощаюсь! — Он одним духом осушил остаток пива, подхватил на плечо ремень музыкального ящика и, пошатываясь, но довольно бодро пробрался между столиками к выходу на площадь. Мёдона явно вдохновляло обещание немалой суммы за пару минут работы. Десять кружек! Шутка ли…
Утвердив между булыжниками мостовой раздвижную, как на этюднике художника, ножку шарманки, откинув крышку и воткнув сбоку ручку, пьяница пригладил белесую шевелюру, настраиваясь на искусство. Устремил вдохновенно-мечтательный взор поверх прохожих и карет, ткнул первую кнопку и мерно завертел ручку, извлекая простенький икающий вальс.
Девочка расправила серую юбку с несколькими разноцветными заплатками, пришитыми, явно для оживления костюма, и запела, старательно выводя мелодию уличной песенки. Если вслушаться в слова или увидеть их написанными, всегда кажется, что рифмовал эти любовные истории малограмотный старик для пересказа детям. Исключительно наивные обороты поэзии, примитивное содержание. Но искренность чистого детского голоса трогала до слёз.
Песенка краем цепляла прохожих, радуя знакомым мотивом. А кому-то западала прямо в душу. По крайней мере, Ларч слушал зачаровано. Сидя на мостовой, пёс не сводил глаз с певицы. Мамули спокойно умывалась белой лапкой. Склонив голову набок, Корелимон сохранял непроницаемое выражение на лице, обдумывая серьезный шаг.
Девочка чуть пританцовывала на месте, придерживая края юбки, и пела, явно представляя себя на месте главной героини:
На улице Весенней, на чердаке в углу
Жила-была девчонка, краси́вей всех вокруг.
КрасИвей, красИвей, красИвей всех вокруг!
Представьте! Красивей, красивей всех вокруг!
Хоть платье всё в заплатах и стары башмаки,
Но волосы, как солнце, а глазки, как лучи.
Сияют, сияют, сияют, как лучи!
Представьте! Сияют! Сияют, как лучи!
Любил ее и пекарь, и местный трубочист,
И даже полицмейстер просил ее руки!
Представьте! Полицмейстер просил ее руки!
Но всех милей был маляр, художник в глубине,
Нарисовал сердечко кистями на стене.
Красивое сердечко на серенькой стене.
Сердечко, сердечко, кистями на стене!
Давно уж их не сыщешь, уехали вдвоем,
Чердак остался нищим, с пустым своим углом.
Представьте! Весь город с совсем пустым углом.
Весь город остался с пустым своим углом!
Но ярче с каждым годом на сером фоне стен
Влюбленное сердечко заметней стало всем.
Сияет, сияет, нам всем, нам всем, нам всем!
Представьте! Сияет! Для всех, для всех, для всех!
Внутренность музыкального ящика вздыхала и заикалась на высоких нотах, словно шарманка тоже была не против пропустить стаканчик для вдохновения, но ей не налили. Вокруг стали собирать люди. Богатенькая парочка — он во фраке, девица — с кружевным зонтиком и в модной шляпке, несколько прохожих в рабочих куртках приостановились, слушая старую песенку. Когда девочка закончила петь, она поклонилась, сделав хорошенький реверанс, с полным сознанием важности своего выступления.
Ларч одобрительно гавкнул, что можно было понять как: «Ещё!», «Бис!» люди засмеялись и зааплодировали.
Корелимон демонстративно подал девочке монеты — оговоренную ранее сумму. Медные таврики исчезли в кармашке, певица снова сделала реверанс. Богатый франт тоже полез за кошельком, но дал один серебряный таврик — вполовину меньше.
В Мёдоне проснулся азарт, он завертел ручку на второй клавише. Помощница мигом сообразила, что представление продолжается и запела весёлую песенку про дождик, который мечтает собрать оркестр. Он барабанит в лужах, на стекле, по водосточным трубам и по крышам. Но из одних барабанов оркестра не бывает. Ему бы скрипку, или хотя бы гармошку для пары…
Ларч так проникся, что даже поскуливал в такт песенке. Люди смеялись, глядя, как слушает собака. И удивлялись, что кошка сидит рядом и не боится огромного пса. Можно было продолжать. Урожай мелких монет подрастал после каждой песенки, а на три простых аккомпанемента шарманки их написано за века великое множество. Судя по лицу девчонки, она знает их все.
Корелимон очень пристально наблюдал, как держится маленькая уличная певица. Нельзя обмануться, ей нравится выступать, она готова исполнять и учить всё новые музыкальные истории и танцевальные па, но Мёдон… После третьей песенки он счел банк полным и заторопился обратно в «Пивную кружку». Певица не могла скрыть разочарование нерадивостью своего напарника. Тонкие брови хмурились, челюсти сводило от ярости. Но при этом девчонка старательно улыбалась, грациозно делала реверансы и благодарила «почтеннейшую публику» за каждую монетку.
— Давай денежки, как обещал, — потребовал Мёдон. — У малявки Мери-Лу не допросишься! Что к ней в ручонки попало, считай, пропало! В точности, как ее мамаша!
— Враньё! Что-то я не помню, чтобы ты давал деньги маме, — язвительно вставила девчонка. — Брал — это было!
— Сама ты врёшь, я каждую неделю даю ей на хозяйство… что-нибудь. Что есть. Если что есть… Петь нужно лучше! Не позорься перед добрым господином, отдай двадцать монет.
— Чтобы ты пропил? Нетушки! — отрезала Мери-Лу. — Это наш долг за две недели и моя доля!
— Любезный, а сколько стоит шарманка? — небрежно спросил Корелимон.
— Эх, — безнадежно махнул рукой Мёдон, отворачиваясь, чтобы скрыть кислое выражение глубокой досады. — Для доброго человека ничего не жаль, но понимаешь, она ведь не моя! В аренду взята у одного хмыря, в лавке на углу. У него всякие инструменты есть. Иначе бы…
— Отлично понимаю, — подмигнул Корелимон. — Иначе давно пропил бы ее, так?
— Ох, так… А тут ведь нельзя, отчетность, понимаешь! Плачу за этот проклятый ящик по два таврика в день. А неделю это… сколько же это… прорва денег! А где взять?
— В неделю выходит пятнадцать тавриков, — строго сказала Мери-Лу. — Это неправильно, должно быть четырнадцать. Но хозяин шарманки говорит, что это ночные проценты, за то, что мы можем крутить ее целые сутки, ночью тоже. А Мёдон хорошо если дня три поработает, и вечером, в самое лучшее время напивается и не хочет стоять на площади! А я должна собирать плату, чтобы он не пропил!
— Ещё бы, такие огромные деньжищи! Легко ли собрать? Большая кружка стоит пару! — возмутился Мёдон.
— Ладно, — признав, что у Мёдона и его помощницы совершенно разные счета, Корелимон отсчитал ещё двадцать медяков лично для пьяницы. — А что твоя мама? Как она его терпит?
— Мама, вообще-то, зарабатывает стиркой, если не пьёт сама, — поморщилась Мери-Лу. — Раньше она хорошо гладила и стирала тонкое бельё, но больше её не дают такие заказы, когда она по рассеянности сожгла несколько дорогих вещей утюгом… Так вы меня возьмете в свою артель?
— Артиму, — поправил Корелимон. — Поёшь ты хорошо, ничего не скажешь. Но хватит ли мне денег на такое сокровище? Эй, господин Мёдон, за какую сумму вы готовы отпустить со мной свою помощницу в турне на полгода? Я собираю странствующих артистов, тоже хочу давать представления. Так, сколько?
— А чего только на полгода? — пьяно удивился Мёдон. — Бери насовсем! Я только и мечтаю от нее избавиться! Это же маленький персональный тюремщик, а не девчонка! Ты ещё пожалеешь, что взял ее!
— Возможно. Но у меня хватит денег только на полгода. После этого срока, я полагаю, Мери-Лу сможет вернуться домой, или, если пожелает, сможет сама заплатить за продление нашего контракта. Ты хорошо знаешь свой домашний адрес? — спросил глава артимы у Мери-Лу. Та уверенно кивнула. — Не пожалеешь, что ушла из дома неведомо куда? Я ведь не знаю, где мы будем завтра.
— Не пожалею! Где угодно мне будет лучше, чем с ними! — горячо заверила маленькая певица. — Возьмите меня, пожалуйста, с собой, выступать!
— Хорошо, — в раздумье Корелимон потирал место против сердца под курткой, даже не замечая такой привычки. — Господин Мёдон, вы задерживаете нас. Ваша цена?
— Золотой, — с надменным видом, закинув ногу на ногу и покачиваясь на хлипком стуле, изрёк пьяница. Он считал это баснословной суммой, хорошим началом торговли. Но, не увидев шока в глазах нанимателя, слегка растерялся и поспешно исправил: — И… или два! Да, пожалуй, два золотых!
— Ты действительно хочешь избавиться от меня или издеваешься? — возмутилась девчонка. Она считала, что такие деньги никто за нее не заплатит.
Весь кабак с интересом следил за торгом. И десяток глоток ахнули, когда явно не самый богатый мужчина в синей куртке молча согласился на цену Мёдона. Спокойно выложил перед ним на стол двадцать серебряных тавров, равных двум золотым.
— Возьмешь так? Или положить деньги на твой счет в банке? — иронично уточнил Корелимон. — Всё равно пропьешь, так хотя бы у бармена они будут сохраннее.
— Нет! Возьму! — Мёдон мгновенно вскинулся, качнулся к столу, сделал резкий бросок рукой, пытаясь схватить деньги. Стул не выдержал манёвра, деревянные ножки подкосились, молодой пьяница с грохотом рухнул под стол. Общий хохот совершенно отбил Мёдону желание устраивать гусарские пирушки с широким жестом: «Пиво всем за мой счет!» Он выполз из-под стола, хмуро сгрёб деньги, прихватил шарманку и снова двинулся на площадь. Шел менее уверенно, чем в прошлый раз, предвидя быстрое возвращение. Теперь Мёдон задумчиво пошатывался, прикидывая, как лучше распределить нежданное богатство.
Невольно Корелимону и всем его спутникам оказалось по пути с Мёдоном. Пьяница не сразу заметил их компанию. Заметив, даже не подумал, что они хотят натравить на него пса, отнять деньги… Искоса глянул на девчонку:
— Веди себя хорошо, Мери-Лу. Слушайся во всём этого господина, чтобы он не вернул тебя раньше срока и не потребовал назад деньги. Ты ведь не подведешь меня?
— Да уж не сомневайся, я постараюсь сделать так, чтобы меня не выгнали! — хмыкнула девчонка. — Что матери скажешь?
— Что ты нашла работу. Луиза — женщина умная, она только обрадуется. Тебе уже девять, пора вылетать из родного гнезда и зарабатывать самой.
— Ну-ну. Передай от меня привет. Если я правда что-нибудь заработаю, то вам не пришлю, не ждите. Я могу сделать так, чтобы деньги получила на почте только мама, а ты до них не добрался. Только она ведь всё равно спустит их на тебя. Так что — не ждите! — жестко предупредила Мери-Лу. На перекрестке она остановилась: — Улица Горелуковая, тебе налево.
Проводив Мёдона внимательным взглядом, девчонка с облегчением вздохнула.
— Избавились! Нам — прямо. Или у вас уже совсем нет денег на шарманку? Так у меня есть! — она похлопала себя по звенящему медью кармашку и укоризненно покачала головой, как старшая: — Разве так можно? Никто не платит столько золота глупым пьяницам! Пяти серебряных тавров ему хватило бы за год! А если бы он сказал — десять золотых, что тогда? Мёдон может и не такое ляпнуть! Разве у вас есть столько денег?
— А что, братец Ларч, повезло нам с женской половиной нашей артимы? — весело спросил Корелимон. — Хозяйственные барышни нам достались!
Пёс одобрительно заворчал. Кошка прищурила синие глазки и промолчала.
— Видишь ли, малышка, я запас немного денег в дорогу. Но эта голубоглазая красавица, которая привлекла тебя на улице, неожиданно пополнила наши запасы на пять золотых. Её зовут Мамули — Кормилица. И я подумал, почему бы не потратить часть средств на тебя?
— Ну вот! А вы говорили, что кошка неученая! Значит, она всё-таки выступает!
— О, деньги Мамули получила за то, что она умеет лучше всего — быть самой собой и красоваться на радость знатокам породы. Если ты действительно останешься с нами, то сможешь научить кошку ещё чему-нибудь зрелищному на радость публике. Но если она будет смирно сидеть, пока ты поёшь, уже хорошо!
— То есть, вы еще не решили, брать меня с собой или нет? — огорчилась девочка. — Зачем же тогда…
— Только не реви, пожалуйста. Я и правда могу устроить тебя на хорошую работу. Хочешь, обойдем всех уличных музыкантов, выберешь себе нормального напарника и останешься в родном городе? Деньги на жилье на первое время я тебе оставлю. Разве тебе не лучше здесь, где ты всё знаешь?
— Нет, я хочу уйти с вами! — взмолилась Мери-Лу, хватая благодетеля за руку. — Не оставляйте меня здесь! Пожалуйста! Я буду хорошо работать! И могу готовить вам еду!
— Ну, смотри, подумай хорошенько до завтра. У меня было намеренье купить обезьянку, какой-то музыкальный инструмент и ещё кое-что. Но раз уж я только обогащаюсь, приобретая отличных артисток, и ничего не трачу, то первым делом мы купим тебе два платья: дорожное и для выступлений.
— Ой, нет, не нужно два! — испугалась хозяйственная девчонка. — Это платье хоть очень старое, но выдержит дорогу. Я его всё время зашиваю и… Можно купить только ярких лоскутков для заплаток и атласную ленту. И у меня будет хороший костюм для выступлений!
— Это отличный костюм для нищенства, — возразил Корелимон. — Моя артистка должна выглядеть шикарнее! Насчет атласных лент, мысль правильная. Обновка нужна не только тебе, но и Мамули. Ладно, если ты точно поступаешь ко мне в артиму, то нужно познакомиться по всей форме. И говори мне «ты».
— Но вы — хозяин, это неправильно…
— Я глава нашей компании, но тебе не хозяин. Даже им — не хозяин, — Корелимон кивнул на животных. — У нас будет содружество, которое я назвал артимой, где каждый делает то, что умеет и помогает другим. Близкие люди в семье всегда на «ты».
— Ну, хорошо, — покладисто кивнула маленькая певица, — и как тебя зовут?
— О, это сложно. Мое имя Корелимон. Запоминай по частям. Сначала — «Коре», это значит «сердце», потом — лимон.
— Коре-лимон — несложно. Это твоё настоящее имя? Или артистическое?
— Я сам его выбрал, начиная новую жизнь.
— Здорово! А можно мне тоже выбрать что-нибудь получше? Меня назвали Мери-Лу, но мне не нравится, ни Мери, ни Лу, ни Луиза, ни Лулу, как часто зовут на улице. Нужно настоящее артистическое имя. Красивое!
— Если тебе не нравится Мери-Лу, возможно, понравится Лумери?
— Хм! — деловая малышка задумалась, мысленно примерив новое имя, и кивнула. — Годится. Но первым делом нам нужна музыка. Лавка, где берут напрокат разные инструменты здесь, на углу. Может быть, там ещё осталась та дорогая шарманка с золотыми столбиками, как у карусели! И там внутри проходят разные картинки!
— Видишь ли, Лумери, шарманка довольно тяжелая громоздкая штука, а играет только простые мотивчики. Купим что-нибудь полегче. Гитару? Под нее ты сможешь исполнять все знакомые песенки, но ещё много других!
— Ух ты, — Лумери недоверчиво округлила глаза. — А ты умеешь играть?
— Немного. Но мы потренируемся. Уверен, всё получится. Послушай, я тебя беру не только как певицу и дрессировщицу. Ты будешь следить за Мамули. Пока возьми ее на руки. У бедняжки коротенькие ножки, не то что у нас и Ларча. По-моему, кошка устала бежать по мостовой.
— Муль-муль, — бодро возразила тайская принцесса, но охотно улеглась на руках у маленькой певицы и замурлыкала.
— Вон та дверь, лавка «Тромбон и гусли», — показала Лумери. — Только я не знаю, что это такое. Но там внутри полно всякой музыки.
— Ты умеешь читать?
— Не очень. Я знаю некоторые буквы, но их что-то слишком много… Зато считаю я быстро!
— А сколько песенок ты знаешь, больше десяти?
— Конечно, больше! — обиделась Лумери.
— Что, даже больше двадцати?
— Больше!
— Неужели все тридцать? — подколол Корелимон.
— Больше!
— Не может быть!
— Точно! — смеялась девчонка.
— И как ты их все запомнила, там же столько слов! А букв, представь себе, всего-то три десятка. Ты очень быстро запомнишь их «в лицо», если захочешь. Читать и писать — полезное умение, мы этим займемся по дороге. Согласна?
— Да. Если для учебы ты не отдашь меня в школу, то почему бы не учиться? Увидишь, я способная, мне все так говорят!
— Лумери — хвастунишка! Тромбон, чтоб ты знала, такая медная труба. Когда на ней играют, двигают «колено», как будто хотят что-то распилить. И тромбон завывает, как сердитый брандмейстер на пожаре. А гусли — вроде маленькой арфы — много струн на плоской доске. Они звучат нежно и тихо, так что нам тоже не подойдут. Не для шумных представлений их песни.
— Корелимон — всезнайка! — рассмеялась Лумери, счастливо подпрыгивая рядом, чтобы поспеть за длинноногими спутниками. Ларч размашисто бежал сбоку, тревожно поглядывая, чтобы девчонка не уронила кошку. — А ты, хотя бы, собираешь театр или цирк?
— Вот этого пока не знаю, — признался глава артимы. — Что наберётся, то и будет.
.
Лавка «Тромбон и гусли» действительно была до потолка завалена всевозможной «музыкой», как выразилась Лумери. Различных инструментов тут были сотни, на любой вкус. Возможно, именно поэтому выбрать сразу не получалось. Корелимон перепробовал и переслушал несколько разных гитар, но всё ему чего-то не хватало.
— Так говорите, вам нужна гитара насовсем, в дорогу, а не в аренду, — задумчиво повторил владелец лавки, с виду — грубый, но с чуткими пальцами, с отличным слухом, играющий на всём, что способно звучать. Кроме того, торговец умел настраивать и чинить почти любую «музыку». — Мощная, но небольшая, вроде дамской… А вы берёте для себя или для дочки?
Лумери приглушенно фыркнула. Ей казалось забавным, что торговец не узнаёт её, хотя видел почти каждую неделю, когда она платила за шарманку или просила отсрочки в уплате. Корелимон сохранял серьезность.
— В этом-то всё и дело. Хочу, чтобы гитара была удобной для нас обоих. Легкая, небольшая, но с таким грифом, чтобы и я спокойно мог играть. На дамских у меня пальцы в струнах застревают! Лумери будет трудно справиться с большой гитарой…
— Возьмите гиталеле! — осенило торговца. Он полез на верхнюю полку, нашел зеленый футляр с медными гвоздиками-звёздочками и бережно стирал с него пыль. — Глядите, какая крошка! Дамы ее игнорируют, считают громоздкой, неизящной. Гриф, видите ли, слишком широкий, «мужской». Вам будет в самый раз!
Корелимон придирчиво разглядывал со всех сторон маленькую гитарку с широкими «бёдрами» и грифом, всего на четверть дюйма уже обычного. Она казалась крепкой и приземистой, но всё же — крошкой. Примерно вполовину меньше обычной гитары. Полированный корпус, блестящий, как молоденький каштан, гулко откликался на каждое прикосновение и даже на дыхание. Розетку украшал орнамент из перламутровых треугольников.
— Ну как она тебе? Попробуй обхватить ее руками. Удобно? — Корелимон дал «доченьке» проверить инструмент. Лумери с важностью сделала вид, что умеет обращаться с гитарой. Старательно подражая его жестам, она накинула через голову ремень, взяла гриф левой рукой, а большим пальцем правой провела по струнам.
Гиталеле мелодично откликнулась.
— Нравится!
— Мы берём эту. Сколько?
— Вы же хотите насовсем… два тавра. Правда, меньше не могу! Это дорогая игрушка. Послушайте, как звучит! Гиталеле большой гитаре не уступит, послушайте басы, обертона…
— Согласен, звучит красиво и сделана ладненько. Настроена по классике, на ми?
— Да, пока да. Многие предпочитают повышать строй от ля до ля, но я…
— Я тоже, — кивнул Корелимон. — Берём. — Он выложил на прилавок два тавра серебром. — Надеюсь, это была цена с футляром?
— М-м-м… — замялся торговец, но вспомнил, что гиталеле слишком давно ждала своего покупателя, не всякому она по руке и по вкусу, и энергично кивнул: — Да, разумеется. Взгляните, какой футляр — высший класс, только гвоздики начистить!
— Благодарю. А есть у вас порошок для акустической воронки?
— А как же! Незаменимая вещь для больших открытых площадей, где ничего не слышно в двух шагах! Дешевые кричалки — по таврику, но если вы хотите круг побольше…
— Побольше, хотя бы метров пять, — кивнул Корелимон.
— Тогда по два. Это по-божески. Вот, извольте, максимальный диаметр до семи метров. Купол он, конечно, не покроет, но снизу слышимость подхватит отлично! Один пакетик? Два?
— Давайте сразу пять. Их ведь можно делить?
— Само собой. С вас десять тавриков. А впрочем, девять. Скидка за общую покупку! Или предпочитаете комплект запасных струн в подарок?
Корелимон не стал забирать одну монету, а бросил в футляр гитарки, как в саквояж, колечко свитых струн и пять туго набитых прозрачных пакетиков. Лумери с любопытством посматривала на черный поблескивающий металлом порошок. Она даже не слышала о таком средстве. Значит, если немножко посыпать вокруг себя этим порошком, то ее пение будет слышно на всю площадь? Ого!
— А что это — диаметр? — спросила она уже на улице, чтобы не позориться перед торговцем. Звери радостно встретили их возле дверей лавки, Лумери снова взяла кошку на руки. Корелимон закинул за спину футляр с гиталеле, тоже на ремне.
— Это размер круга, который можно очертить порошком. Диаметр семь метров — примерно твои четырнадцать шагов в поперечнике того кольца, внутри которого может играться представление. И всё будет отлично слышно людям. Сама понимаешь, маленький круг, где внутри только ты да гиталеле, очертить легко, а вот большой… чтобы хватило на настоящую стену и десяток артистов…
— Но у нас пока нет столько артистов, — напомнила практичная Лумери.
— Но будет! Нам придется часто выступать под открытым небом, где-то среди полей и в маленьких селениях. Там очень кстати акустическая воронка, она усиливает звук, чтобы все зрители слышали нас так, будто стоят близко. А такую штуку купишь только в городах. Пусть будет запас заранее, правда? Не знаешь ведь, когда он пригодится.
— Ты научишь меня играть на этой дочке гитары? Это очень трудно?
— Думаю, если тебе понравится ее голос, вы быстро подружитесь. Только от струн пальцы болят, нужно потерпеть какое-то время, пока привыкнешь. Постепенно научишься, если захочешь. Главное, тебе нужно петь, а не играть, ты ведь ещё и танцуешь. Попробуем для начала разучить ту песенку, про девчонку с Весенней улицы.
— А где мы будем пробовать? — оживилась Лумери.
— В гостинице. Но сперва купим тебе обновки, пообедаем… Хотя нет, сейчас куплю тебе пирожки и сок. Ты подкрепись, пока мы отправляемся на поиски ещё одного артиста. Без него нам, похоже, не обойтись…
Далеко на другом конце страны с общими огромными равнинами, лесами, реками, дорогами, поделенной, как лоскутное одеяло, многими мелкими правителями, в кабинете, зашторенном так плотно, что не отличить день от ночи, ждал посетитель.
Солидный грузный посетитель, разодетый в восточные шелка, слегка пожимал плечами и беспокойно смотрел по сторонам, стараясь рассмотреть детали в зябком сумраке. В кабинете было прохладно, как в погребе. Все стены занимали массивные книжные шкафы под потолок, они даже заслоняли окна, и невозможно было угадать, где прячется за ними дверь. Шкафы шли в два ряда, в шахматном порядке, как деревья в лесу. С тех, пор как служанка, сказала: «Ожидайте», — и затерялась в тёмной чаще, посетитель остался в одиночестве. Жесткий кожаный диван не располагал к полному расслаблению. На всякий случай, важный посетитель оставил при себе, не отдав служанке, трость с тяжелым золотым набалдашником. Теперь он опирался на нее, напряженно хмурясь и вглядываясь в сумрак.
— Что вам угодно?
Посетитель вздрогнул. Хриплый голос прозвучал сзади, у него над ухом. Господин в шелках дернулся, оглянулся, но коренастый большеголовый силуэт уже стоял перед ним. Лица хозяина кабинета было не разглядеть, различалась только квадратная челюсть, твердый подбородок, большие круглые глаза с нависшими сведенными бровями, густая неприлизанная шевелюра. Одет — скромно, но дорого. Это угадывалось по шелковому отливу шейного платка с бриллиантовой булавкой даже в полумраке.
— Эт-то вас называют Ш-ш-шершнем? — от неожиданного появления знаменитого сыщика посетитель даже запинался в словах. — Правда, что вы можете найти и достать кого угодно, где бы тот ни скрывался?
— Обо мне ходит много слухов, — скромно ответил Шершень, в его голосе мелькнула усмешка. — Без ложной скромности скажу, да, я искатель, и по праву заслужил своё прозвище! Для меня невозможного мало. Вопрос во времени. И, разумеется, в цене.
— Цена — любая, сколько запросите! — горячо заверил посетитель. — Главное сроки и секретность! Мой господин… Вы прочитали мою карточку? Я министр внешних связей владыки Семиранза — Айтинуль Нимезидис. Дело моё не терпит огласки, иначе полетят головы… Сперва — моя, но потом и ваша! Уверяю, в случае роковой неудачи, вас найдут мои люди.
— Неужто из самого Семиранза? Далёко забрались… Целый министр? Я думал, у вас больше в ходу ферзи, визири, паши́? — Шершень ничуть не испугался и продолжал испытывать терпение Нимезидиса, словно ему доставляло удовольствие играть с вельможей, как с добычей. — Я не люблю угроз. Обрисуйте по возможности точно, какой помощи вы ждёте от меня?
— Дочь владыки…
— Девица сбежала с неугодным папе женихом? Похищена?
— Хуже! Принцесса была изгнана за непокорность. Изгнание, сроком на год. И для её же безопасности, заколдована. Но, разумеется, за ней следили на расстоянии, не упускали из виду и…
— Потеряли? — иронично поинтересовался Шершень.
— Да! — Айтинуль Нимезидис яростно стукнул тростью в пол и мог пробить дыру, если бы не прочный дубовый паркет. — Трудно поверить, но моё ведомство покрыло себя несмываемым позором! Сотни лучших опытных агентов дали маху и неделю назад потеряли принцессу! Эти шакалы, сыны гиены и эхидны, боялись сообщить мне! Перепробовали все собственные методы поиска… увы. Мы убедились, что звезда очей владыки Семиранза скрылась в облаке! Единственная дочь! А год уж на исходе! Срок изгнания закончится и тогда… Вы понимаете серьезность положения?
— Вполне. След не то чтобы совсем простыл, но не горячий. Неделя! — упрекнул Шершень. — Если бы вы сразу обратились ко мне… Известно точное место, где последний раз видели пропажу?
— Позвольте карту. Вот этот хутор с мельницей, — Шершень посветил фонариком на подробную карту континента, и Айтинуль указал пальцем с перстнем-печаткой точку в другом конце страны.
— Оттуда ведут три проселочные дороги, — задумался искатель. — Чутьё подсказывает мне, что объект двигался к нам навстречу. — Шершень изобразил пальцами по карте мелкие шажки.
— Почему туда?
— Единственный городишко Гриссен среди сельского края мог привлечь изгнанницу. Вы что же отправили наследную принцессу за море без всякого сопровождения? Без слуг, без любимой рабыни?
— В Семиранзе нет рабов! — возмутился министр внешних связей. — К её высочеству приставлен телохранитель, он тенью следует за ней… само собой, он тоже пропал!
— Он так же заколдован?
— Не так же, они не ровня, — поморщился Нимезидис. — Но да, он разделил участь изгнанницы. При дворе это был крайне нерадивый слуга, он поощрял капризы принцессы, все ее тайные прогулки вне дворца… но ей он предан душой и телом! Великан, горло за нее перегрызёт… возможно, этот негодяй сознательно помог ей скрыться!
— Ради выкупа?
— О, нет, по воле самой принцессы! Либо она играет на наших нервах, либо слишком обижена и решила не возвращаться к отцу. В любом случае, мой долг найти ее!
— Мне нужны все подробности. Особые приметы, портрет, характер, прежние и новые предпочтения принцессы. И, разумеется, подробности заклятья, которым её оградили от мира, так сказать, ваши придворные чародеи. Я беру это дело! Урсула, включи свет! Нам с господином Нимезидисом необходимо изучить и подписать немало документов! Прошу к столу. Желаете чего-нибудь для лучшей концентрации мысли? У меня большой выбор напитков и закусок.
— Холодный чай со льдом и лимоном, — машинально ответил министр заморского владыки, вытирая лоб тонким платком. — Ох, что я говорю? Привычка! Я тут замёрз, горячий чай, конечно же, горячий, даже с каплей рома! Но с лимоном.
— Урсула! Мне — то же самое, приготовь нам чай! — распорядился искатель. — Итак, рассказывайте с самого начала. Что там у вас случилось год назад?..
.
Корелимон и Лумери шли к одной из сельских застав, на самую окраину Гриссена. Лумери на ходу жевала горячие пироги и запивала соком из зимних яблок. Они перешли древний крепостной вал, поросший травой и почти сросшийся с обычной уличной обочиной. Остатки каменной кладки не давали ошибиться, в далекие времена тут проходила граница города. Теперь впереди маячили ещё несколько кварталов. Но кроме кузнецов, мастерских по выделке кожи и починки телег, ремесленников тут не было, здесь жили те, кто занимался исключительно сельскими промыслами. Те, кто пас скот на пригородных лугах, возил хворост из ближнего леса, возделывал поля, торговал молоком и зерном, разводил кур и кроликов, молол муку и прочее.
— Спасибо! Давно не ела таких вкусных, — Лумери проглотила последний кусочек пирога, допила сок облизнулась и была бы не прочь облизать пальцы, на них ещё осталась сладость яблочной начинки, но не решилась. Она старалась вести себя прилично, чтобы Корелимон не счёл ее совсем неотесанной.
— На здоровье! Ты правда больше любишь пирог с капустой, чем другую начинку? Или выбрала его, а на сладкое — яблочный, только потому что, они дешевле?
— Я правда выбирала что повкуснее для меня… но, если совсем правда, я просто других пирогов там не пробовала, хотела взять что-то знакомое, но такие большие куски, чтобы наконец наесться! Так что не думай, я не из экономии! Хотя…
— Боишься, мы разоримся? — подколол глава артимы.
— Боюсь, — вздохнула Лумери. — Ты слишком шикуешь!
— Ничего подобного. Я покупаю только крайне необходимое. Я же говорил, моих сбережений должно было хватить на покупку двух артистов. Но искать обезьянку пока незачем. И у меня уже трое артистов! Причем, платил я только за тебя, а наша кормилица Мамули пополнила казну на целых пять золотых! Разве не удача? Мы выбрали хороший музыкальный инструмент, купим обновки для артистов, но всё равно я должен выложить кругленькую сумму, не меньше золотого, за своего помощника, которого наметил с самого начала. После этого у нас останется только на скромную еду и ночлег — здесь и в дороге. А там придется работать, чтобы как-то пополнить наш запас. Не бойся, уж тебя-то я прокормлю! Это легче, чем кормить нежную обезьянку! А новый участник нашей артимы и вовсе, я надеюсь, сможет кормиться в дороге сам. Это большая экономия, моя строгая финансистка!
— Не обзывайся, — мордашка Лумери расплылась с довольной улыбке. — Кого ты хочешь купить в сельском квартале? Кролика, чтобы доставать его из шляпы? Но у тебя и шляпы нет!
— Ты почти угадала, наш друг будет травоядным и сможет пастись на привалах.
— Хочешь купить козу, чтобы в дороге у нас всегда было молоко и сыр? Умно́!
— И как я не подумал! — воскликнул Корелимон, хлопнув себя по лбу. — Просто я не рассчитывал, что у меня в артиме будет такая умная и юная артистка и кошка! Обещаю, козу тоже купим, чуть позже. И, возможно, курочку. Но сейчас ищу не еду, а транспорт.
— Ты хочешь купить лошадь? — удивилась Лумери. — Но это очень дорого.
— Поменьше. Как лошадь, но поменьше. Зато ушки — побольше, — подмигнул Корелимон. Тогда девочка догадалась.
— А, ослик! Мы ищем ослика? Вот это дело! Он будет нести поклажу и… Смотри! Там во дворе в загородке кто-то ходит, меньше лошадки! Ослик?
— Сейчас проверим.
Во дворе действительно оказался загончик для ослов. Там стояла в тени шелковицы большая серая ослица с сильно округлившимся животом. И рядом с ней пасся маленький бурый ослик. Ему было года два, не больше.
— Ждете пополнения семейства? — завел Корелимон беседу с владельцем ослов, рослым, толстым фермером в красно-полосатом жилете. — Эх, а мы как раз ищем смышленого рабочего ослика… Жаль, не сможем поторговаться за вашу красавицу. Сразу двух нам не нужно. Да и вы не согласитесь.
Фермер мигом проглотил наживку:
— Так возьмете ее сынка! Он готов к любой работе! Я как раз хотел бы его продать. Гляньте, какой малыш! Он очень смышленый, уверяю вас!
Корелимон внимательно рассмотрел мохнатые ушки, мечтательные глазки с густыми ресницами, крепкие ножки с блестящими копытцами, хвост с кисточкой. Ослик был светло шоколадным, светлее Ларча, но с более темным «ремешком» вдоль хребта и мелкими полосочками на ножках, до колен. Казалось, ослик в полосатых чулочках.
— Хорош, — задумчиво признал Корелимон. — Но слишком мал. Нет, не годится… Мне нужен крепкий работник, чтобы мог нести весь наш багаж.
Лумери давилась от смеха, хозяин ослов разгорячился:
— Он может! Он крепкий, ему как раз исполнилось два года! Это горная порода, его папаша такой же бурый, вдвое меньше мамаши, но силища! Может тащить огромный воз, полный дров! Да он живёт тут за углом, у моего соседа, пойдемте, глянете, если не верите! Малыш будет таким же! Он и сейчас легко повезет вашу девочку и весь багаж!
— Верхом? Нет, что вы, это слишком тяжело, я не могу так нагружать малыша.
— Зачем, верхом? В тележке! У меня есть отличная тележка! Очень узкая для двух взрослых, но для одного, или для небольшого ребенка и большого дорожного сундука — в самый раз! Глядите, вон она, возле сарая. Уступлю недорого.
— Спору нет, ослик хорош… Да, Лумери? Но я хотел купить ослицу, они покладисты в работе и более ласковы. А этот проказник, сразу видно, упрямец! — либо поскачет галопом, либо встанет и ни с места! Куда нам это счастье… нет, не годится.
— Да он кроткий, как самый верный пёс! А умный! — распалялся хозяин, обиженный недоверием «городских». Круглое лицо фермера уже горело, как солнце на закате.
— Ребенок легко с ним справится! Поди сюда, девочка. Хочешь прокатиться? Давай-ка, я запрягу его в тележку. Нет-нет, это бесплатно, просто проверим. Садись сюда, на подушку, бери поводья и командуй! Как? Да как угодно, ты слегка тяни повод, чтобы он вёз тебя по двору и поворачивал, когда ты хочешь. Вот, видели! Умнее осла вы не найдете, и всего за шесть тавров! Да что вы, серебром!
— Он очень мил, но, боюсь, быстро устанет. Нам предстоит долгий путь…
— Устанет? Выносливей его я не видал! И не лентяй. Ему как воздух нужна нагрузка! Ладно, отдам за пять.
Лумери объехала полный круг по двору, выпрыгнула из тележки и гладила ослика по мягкому носу. Ей так хотелось вмешаться, сказать, какой он замечательный и как ей нравится, но нельзя перебивать торг. Корелимон знает, что делает!
— Да, моей девочке он очень понравился, что скрывать. Но есть ещё большой вопрос: подружится ли осёл с нашими кошкой и собакой. Я сомневаюсь…
— Да они будут жить душа в душу! — яростно потряс кулаками хозяин, чтобы подкрепить вес своих слов. Смотрите, ваша кошка уже в тележке! И не боится! А пёс ни разу не залаял на осла, что ещё нужно?
— Это потому, что они очень хорошо воспитаны, но что скажет по поводу такой компании сам ослик? Эй, малыш… у него есть имя?
— Пока нет, я ведь хотел его продать. Мы его дома так и звали ослёнком, больше никак. У меня сын, знаете ли, очень его любит. От сердца отрываю! Если бы не ожидал со дня на день появления его братцев или сестриц — сказали, у нас будет двойня, редкая удача! — ни за что не продал бы! Ну как, берёте?
— За пять? Ну… если только уступите с тележкой.
— Отдам с тележкой! За восемь! Не пожалеете! По рукам?
— Да что вы, за восемь! Тележка совсем старая, рассохлась, а нам далеко ехать. Ее починить дороже встанет!
— Тележка крепкая, ее только покрасить и заблестит, как новенькая! Гляньте, подушку даже перетягивать не нужно!
— Опилки?
— Что вы, конский волос! Обшита воловьей кожей, прослужит не один год! Тут в двух кварталах мой шурин держит мастерскую, он вам проверит и заново подобьет железом ободы колёс, смажет, ошкурит, покрасит — всё в лучшем виде! За семь берёте?
— Беру! — они ударили по рукам. Корелимон незаметно подмигнул своим спутникам. Лумери полностью одобряла представление, Ларч, слишком честный и бесхитростный, чувствовал себя неловко, по его морде всякий догадался бы, что тут идёт игра. К счастью, фермер не смотрел на пса. Мамули снисходительно улыбалась в усы, щурясь на солнышко, обернув лапки рыжим хвостом.
Сторговавшись, они ещё уточнили все повадки ослика, что он ест, сколько пьёт, легко ли переносит жару и холод, приучен ли чистить копытца, словом, как за ним ухаживать, какая сбруя, какая щётка для шерсти ему нужна…
В итоге Корелимон заплатил всё-таки восемь тавров серебром, но получил массу полезных сведений и «приданое» для ослика. В приданое входила сбруя для тележки, складное кожаное ведро, жесткая щетка, почти новая, крючок для расчистки копыт, и очень старая детская соломенная шляпа с прорезями для длинных ушей. В ней ослику не страшен летний зной и не грозит получить солнечный удар в дороге. Хозяин был доволен и покупатель тоже.
— Мы заберем его завтра рано утром, пусть эту ночь ещё проведет с мамой, — сказал Корелимон.
— Это как вам угодно, но пусть довезет новую хозяйку до мастерской, — предложил фермер. — Шурин приведет ослёнка домой, а вы прокатитесь, проверьте, какой он сильный!
— Можно? Вот здорово! Поехали, пожалуйста! Н-но! Или как говорят ослам? Йо! Йо!
Лумери ловко правила тележкой, кошка с важностью восседала на подушке рядом. Ларч трусил впереди, поминутно оглядываясь. Пёс был уверен, что только он правильно понял адрес мастерской и чувствовал себя проводником для остальных.
— Как мы его назовём? — совещались по дороге глава артимы и юная певица. — Просто Ослёнок? Этого мало, тем более, он вырастет, что же тогда звать его Ослом?
— Пусть будет Ося! — осенило Лумери. — Ослик Ося, по-моему звучит!
— Самое имя для артиста. Думаешь, и он сможет выступать?
— Пока не знаю, но попробуем, он же всё понимает! — Девчонка была в полном восторге от помощника, который мог везти ее или хотя бы Мамули и все тяжелые вещи. — Такой хорошенький! И стоит меньше золотого!
— Это как посмотреть. Починка-покраска тележки меньше двадцати не обойдется. А вместе как раз будет целый золотой.
— Так ведь это с тележкой и «приданым»! У него такие смешные ушки, такие пушистые внутри! А как торчат! В шляпе Ося просто красавец, правда? А подковы ему нужны?
— У осликов копытца тверже лошадиных, их труднее сточить. Ослы могут ходить по сухим дорогам и горам, даже по щебню без подков. Нашему малышу подковы пока не нужны. Если не загонять его в болото, где копыта раскиснут, и не гонять по мостовой, сбивая их до крови, можно и не ковать. До первого большого города на сельских дорогах мы его проверим, а там отведем к специалисту, пусть посмотрит и скажет, как лучше.
В мастерской родич фермера мигом сообразил, что нужно странствующим артистам. Обещал привести тележку в готовность до завтрашнего утра. Корелимон заказал покрасить колёса в алый и позолотить спицы, чтобы сверкали на солнце. Потертую подушку тоже покроют особой обувной краской для кожи, только не черной, а коричневой, под стать самому ослику. Всю тележку можно было выкрасить в зеленый или коричневый цвет. Лумери выбрала светло-зеленый, как молодая травка, хотя ещё больше она хотела видеть тележку голубой, как небо. Но лазурной краски-эмали в мастерской не нашлось, неходовой цвет для телег и колясок.
— Осенька, не скучай, мы скоро вернемся за тобой! Завтра! — Лумери чуть не плакала, прощаясь, ослик послушно кивал и терся о ее ладонь мягким носом. Ларч вертелся рядом и как-то смог объяснить Осе, что его не бросают — покатались и ушли, как он, вероятно, подумал. Он завтра отправится с ними в путешествие.
— Осталось только приодеть тебя и Мамули. Вернёмся в город, нам нужны магазины, которые есть только в центре.
Пока растущая артима добралась до гостиницы, звери уже падали с ног. После ужина кошка и пёс мгновенно завалились спать. Люди оказались выносливее.
Лумери все не могла налюбоваться на свой «багаж». У нее сроду не было столько новой одежды сразу. А теперь появилось дорожное платье глубокого изумрудного цвета, как сочный темный мох. С юбкой ниже колен — на вырост, удобным пояском, плотным корсажем на шнуровке, чтобы точно подгонять размер, и с большими карманами. Это не говоря уж о чулках, ночных сорочках, крепких, но легких кожаных башмачках на высокой шнуровке, почти как летние полусапожки. В перспективе значился шерстяной плащ с капюшоном, который может раскладываться как плед. Пока был только легкий дождевик и очень старая шерстяная шаль, единственное «приданое» Лумери из дому.
Старое платье тут же отдали в лавку старьевщика, выручив за него пару медяков. Но, главное, у певицы появился костюм для сцены!
После магазина готового платья, Корелимон узнал, где найти мастерскую театральных костюмов. Две хорошенькие бойкие девицы ту же выпорхнули им навстречу, сразу, без объяснений, признав артистов.
— Что желаете? Мы выполним любой заказ! Вам мантию короля или доспехи гладиатора? Наряд принцессы или нищенки?
— Спасибо, — сморщила нос Лумери. — Нищенский наряд у меня уже был, еле избавились!
— Нет ли у вас, случайно, готового платья поярче, нечто вроде костюма Коломбины, который подойдет для девочки? — спросил Корелимон.
— А, вы о тех заказах, что не забрали! У нас есть домино в клеточку и костюм Пьеретты, тоже очень эффектный.
— Черно-белый — не наш вариант. Нужно поярче, с блестками и золотой каймой.
— Вы посмотрите вон тот ряд цирковых костюмов. Может, там что-нибудь подберете, — девицы сразу утратили интерес к клиентам, поняв, что заказа не будет. А зря, Корелимон сумел их удивить.
— Лумери, ты умеешь шить?
— Да.
— Сможешь красиво и крепко пришить золотой галун?
— Конечно, смогу!
— Барышни, на минутку, требуется ваша помощь… Ты пока поищи, что в цирковом ряду тебе приглянется… Нужен отрез самого плотного атласа, небесной лазури.
— Пожалуйста, сударь, выбирайте! Сколько метров?
— Мне нужен образец на пробу. Отрежьте кусочек, примерно такой ширины, — покупатель растопырил до отказа большой и указательный пальцы. — Длиной пятнадцать дюймов. Да, пятнадцати точно хватит.
— И всё? — хором изумились продавщицы.
— Разумеется, нет. Будьте любезны, поставьте на коротких краях с обеих сторон стальные петли, как для корсета, шагом в дюйм. Ещё отмерьте метр золотого галуна, вот этого, самого мягкого и тонкого, и мне нужен прочный тонкий шнур с прочной стальной петлей с одного конца. Метра два хватит. Да, этот подойдет. Сколько всё вместе?
— Этот странный набор обойдется вам в четыре таврика серебром. Если не секрет, для чего вам?
— Это костюм для моей «звезды». Она очень мала ростом и так скромна, что ждет снаружи, но при этом невероятно красива и талантлива.
— А, вы сошьете жилетку для обезьянки! — рассмеялись барышни. — Всё понятно! Что-нибудь ещё?
— Пожалуй, отсыпьте мне для ровного счета на один таврик искусственного жемчуга для бус. Какой цвет? А он у вас не только белый и черный? Ого! Ладно, возьму голубой. Под цвет её глаз. У обезьянок не бывает таких глазок? Вам виднее, — засмеялся Корелимон. — Лумери, ты что-нибудь нашла для себя? Так, посмотрим… Юбка отличная, но к ней нужно подобрать верх! Барышни, снова без вашего опыта не обойтись…
Пока одна продавщица пробивала на специальном станке петли для шнуровки, другая собрала верх платья для Лумери. Он состоял из красно-черного в косую клетку циркового трико, пышных накладных рукавов из золотой тафты и белой прозрачной органзы. Рукава-фонари до локтя топорщились, как крылья бабочки. К этому добавился накладной круглый воротник, тоже бело-золотой. Лумери считала, что он богаче королевского. Кожаный поясок-корсаж на шелковой юбке с большими разноцветными ромбами, плотно шнуровался и делал девочку похожей на диковинный абажур. Юбка сверкала малиновым, зеленым, желтым, не говоря уж о белых окантовках ромбов и многослойной нижней юбке из той же органзы.
— Есть ещё атласные туфельки с золотой шнуровкой. Циркачки их всегда берут. Нельзя же летать под куполом шапито и танцевать на проволоке в обычных башмаках!
— Летать я пока не умею, — смутилась Лумери, не признаваясь, что она — певица. Боялась, что тогда ей не видать циркового костюма.
— Берем и туфельки. Пригодятся, — решил Корелимон. — Сколько за всё?
— Ваш заказ — пять, и здесь ещё пятнадцать… Два тавра серебром.
Лумери тихо ахнула. Запас их денег таял, как лёд в жару.
— Спокойно, — шепнул Корелимон. — Заверните, пожалуйста, костюм и прочее. Ох, чуть не забыли. Нужны ещё атласные ленты разных цветов. Не самые широкие, по два дюйма пойдет. Лумери, выбери хотя бы пять цветов, какие тебе нравятся.
— Я не могу выбрать! — пожаловалась Лумери. — Все такие красивые! Нам точно нужна малиновая лента, под цвет моей юбки. А что ещё — не знаю!
— Тогда возьмем, огненный, малиновый, лазурный, изумрудный, лиловый и желтый. Они быстро выгорают на солнце?
— Что вы, краска очень стойкая! Заморская! Эти ленты к нам везут из самого Семиранза! Смотрите, какое качество атласа! По медному таврику метр! Сколько вам?
— Пять метров каждого цвета. Это тридцать?
— Двадцать пять, для оптовых покупателей скидка.
— Отлично! Заверните. Секундочку… впрочем, этого у вас, наверное, нет. Нам бы ещё ошейник для большой собаки и три маленьких колокольчика. Лучше — круглые бубенцы. И бумажный зонтик от солнца. Вот такой, красно-желтый, с цветами.
— Пожалуйста! Бубенцы у нас есть! Пара за таврик. А ошейник… я вам укорочу любой пояс, выбирайте!
— Вот этот, кажется, достаточно прочный и мягкий. Натуральная кожа? Бубенчиков давайте пять. Благодарю за помощь.
— Поздравляем с удачной покупкой! Заходите ещё!
.
— Ты разоришься быстрее, чем я думала. — До гостиницы Лумери сама несла матерчатый мешок с обновками, и сейчас не могла налюбоваться на всё сокровища. Сидя на кровати, только в ночной сорочке, завернувшись в теплый купальный халат, она рассматривала новые наряды и яркие украшения к ним. При этом девочка тяжко вздыхала.
— Сколько осталось?
— Не считал. Думаю, после оплаты гостиницы и завтрака с собой нам четверым, останется золотой мелочью. Почему разорюсь? Ты будешь иметь успех в новых «доспехах» и всё мне отработаешь! Нужно примерить жилетку на Мамули. Прорежешь дырки для лапок, побольше, чтобы ей не давило, обошьешь галуном, остатком зашнуруешь. И крепко-накрепко пришей наверху по центру шнурок — поводок. Ради него всё и затевалось.
— Мамули спит, не хочу ее тревожить. Не думаю, что ей очень понравится эта «сбруя», — усомнилась Лумери. — Без поводка никак нельзя? Она такая умная, она не убежит!
— Кошка — зверь нервный, — возразил Корелимон. — Потому и чуткий. Ты всегда будешь знать, хороший человек перед тобой или не очень, по реакции нашей умницы-принцессы. Но в дороге, в толпе зрителей нельзя держать Мамули без страховки. Пьяный ли крикнет «браво!» или какой-то озорник свистнет, а то и грохнет хлопушкой, и кошка рванёт прочь, не разбирая дороги, не догонишь. Ищи ее потом! Мда, ей больше понравилось бы сапфировое колье, чем жилетка с поводком… Чтобы сделать нашей кормилице приятное, можешь нанизать ей из этого жемчуга ожерелье. И себе тоже, если хочешь.
— Я всё сошью. Но чем?
— Горничная принесет набор для шитья. Позже. Отдохни пока. Суматошный день, верно?
— Хороший. Я не устала. Прямо не терпится услышать голос нашей гитарки. Ты ведь умеешь играть? Покажи!
— Ладно, если не устала, проверим, как вы поёте хором. Торговец прав, гвоздики на футляре нужно начистить мелом… сделаю, пока ты будешь шить. Готова?
Лумери кивнула.
Кошка безмятежно спала на кровати, Ларч прикорнул на коврике возле холодного камина.
— Давай для начала вместе изобразим твою «Жила-была девчонка…» — Корелимон приобнял гиталеле и поставил пальцы на гриф, взял аккорд. — Для начала ты пой как на площади, а я попробую подражать шарманке. Струны от щипков пальцами выдали недовольный, слегка заикающийся вальс. Лумери привычно затянула:
— «На улице Весенней, на чердаке в углу…»
Они спели так три куплета. Корелимон время от времени останавливал девочку и просил повторить строчки ещё раз, переставляя пальцы иначе.
«Здесь, пожалуй, нужно повыше, — бормотал он и подавал знак петь заново. — Нет, тебе будет удобнее ещё выше, не ми, а соль…»
Наконец они спели один куплет так, что аккомпаниатор был доволен. Он улыбнулся, кивнув Лумери.
— Можешь отдохнуть. Простенькая песенка, а требует точности!
— Я не устала. Давай с самого начала? Или хочешь другую?
— Нет, погоди, пока разберемся с этой. Мне нужно подобрать и запомнить, что нажимать, понимаешь? Я ведь не шарманка, где мотив записан раз и навсегда. Кстати, тебе не хотелось спеть эту песенку чуть поживее?
— Да, Мёдон всегда крутил ручку так медленно, словно сквозь сон! — пожаловалась Лумери. — Но я уже привыкла. А ты можешь быстрее?
— Могу. Я теперь могу по-разному сыграть эту песенку. Начинай… — Корелимон отыграл первый куплет уже привычно, только повеселее, а потом начал перебирать струны правой рукой так плавно, что мелодия стала намного нежнее, как в музыкальной шкатулке. Лумери удивилась, но пела, не останавливалась. Потом он стал ударять по струнам резко, и песенка ещё сильней оживилась и понеслась, как ручеек по камням. Он перебрал несколько вариантов аккомпанемента, но тут история красавицы-девчонки закончилась.
— Ух ты! — оценила Лумери. — В шарманке приходится петь разные песенки на те же самые звуки, а тут наоборот!
— Да, каждую песню можно сыграть по-разному, не только быстро или медленно. В этом преимущество живой игры против механики. Да и спеть можно по-всякому! Мне здесь понравился вот этот вальс, — он снова заиграл один из вариантов. — А на припеве — плавный. А тебе как?
— Мне всё нравится! Так звучит лучше, чем под шарманку! Она всё время стонет, будто простудилась, и мне ее жаль. А гиталеле поёт весело, как молодая, видно, что не устала! Красиво. А ты, всезнайка, знаешь, как устроена шарманка?
— Примерно знаю, что у нее внутри трубки, которые гудят, и большой валик, который крутит ручка. На валике в разных местах торчат круглые зубчики — «кулачки». Как мои пальцы цепляют струны, так эти кулачки в нужный момент цепляют трубки, то одну, то другую, а звук у них всех разный, выше, ниже… Так и получается нужный мотив, он там выстроен раз и навсегда. Но вот как удаётся «кулачкам» заставить трубы петь?..
Просто ударить колокольчик, задеть звенящий язычок или зацепить струну, как в музыкальной шкатулке, — легко, но шарманке нужен воздух, как будто кто-то дует в трубки, как на гармошке. Загадка, как это получается? Наверно, там внутри качаются меха, как в аккордеоне и органе. Когда крутишь ручку, они двигаются и «дышат».
Мне с детства хотелось разобрать хоть одну шарманку, чтобы узнать, как она устроена? Пока не довелось. Видишь, не всё на свете я знаю. И это хорошо, иначе жить неинтересно!
— Ясно, — с важностью кивнула Лумери. — А почему когда ты говоришь: «Надо взять выше», то двигаешь пальцы вниз по «шее» гитары?
— Ее «шея» называется гриф. Ты слышала о нотах? Что есть разные тона?
— Это до, ре ми…? Другие музыканты на ярмарках что-то говорили, но я не понимаю, что это значит, — без смущения призналась Лумери. Маленькая певица гордилась, что неплохо справляется со своим репертуаром и разучивает любые новые песни, даже не зная этой загадочной науки с нотами.
— Смотри, когда звук густой, похож на гудок пароходной сирены или грубый мужской голос, считается, что он — низкий, а когда звонкий, как свисток мальчишки, или чистый и нежный, как твой голос, считается — это высокий звук. Видишь, у нашей гиталеле есть толстые струны и тонкие. Толстые гудят низко, тонкие звенят высоко, все разные. Высокий звук, чуть ниже, ещё ниже, скажем так, средний, ниже среднего, ещё ниже, и самый низкий бас. У нас это шестая самая толстая струна. Но каждая струна может «идти» по грифу и менять голос. Видишь полосочки, как ступеньки. Я нажму на самом верху, будет один звук, потом палец спускается всё ниже, а голос у струны становится всё выше, как будто её душат, и она пищит. Вот и посуди, иду я по «лесенке» вниз или вверх? Эти «шаги» или ступеньки называются «лады».
— И сколько тут шагов, столько и разных нот? — ужаснулась Лумери, окинув взглядом бесчисленное количество клеточек на грифе, расчерченных ладами и струнами.
— Да. Умница. Хорошо соображаешь и наблюдательная.
— Как же возможно их все выучить? Теперь я понимаю, зачем так много клавиш у пианино в кафе «Брошка»! Звучит красиво, но… Кошмар. Я никогда их не запомню!
— Легко запомнить, если знать секрет, — смеясь, заверил Корелимон. — Музыканты хитрые, они придумали, что нот всего лишь семь! По правде, это шаг через ступеньку, чистые ноты обычно не рядом, а через один лад, но есть и совсем близкие.
— Не понимаю. Семь на всех не хватит! Их сильно больше!
— Нот множество, но их названий только семь, потом они снова повторяются. Как улицы, ведущие к городскому парку: Первая Парковая, Вторая Парковая, Третья… Пятая… Легко запомнить. Вот эта нота нижняя ми, — он дёрнул самую толстую струну, и это ми, и эта — тоже ми, и эта… — он нажимал разные струны на разных ладах, — … и вот самая верхняя ми, какая у нас есть, — первая струна пискнула, прижатая как раз в том месте, где гриф врастал в корпус гиталеле. — Звучит совсем по-разному, верно? А всем до этого нет дела, музыканты зовут их одинаково, только говорят с какой они «улицы» — повыше или пониже, чтобы не спутать адрес.
— Ага, ясненько. Жульничество! — хитро прищурилась Лумери. — Но мне нравится, что их только семь. Так проще. А что же между ними? Если прыгать через ступеньку, что-нибудь да пропустишь!
— А вот и нет! Настоящие ступеньки не плоские, у них есть боковушки! — Корелимон начертил пальцем в воздухе лестницу со ступенями, а не с перекладинами. — Эти «полуступеньки» зовутся «полутона». И чтобы дать их адрес, нужно только указать, от какой ноты они спускаются или поднимаются. Полутон выше ноты называется «диез», а ниже — «бемоль». Не спрашивай, кто это придумал! Но ми-диез, вот эта ступенька, означает — полшага вверх от ми, а ми-бемоль — полшага вниз.
— Мудрёно придумали, — Лумери нахмурилась. — А как же я пою без нот? Я разве всё пою неправильно?
— Ты повторяешь ноты по слуху, не разбирая их названий, да все так делают. Имена у них только для записи, чтобы тот, кто умеет читать нотные значки, мог правильно повторить мелодию, которой никогда не слышал. А вот сыграет или споёт и будет знать, как она звучит. Это почти волшебство. Я потому и говорю, уметь читать — полезно. Ты можешь молча понять мысль, которую кто-то зашифровал значками на бумаге. Или хоть на дорожном указателе.
— Или на вывеске любой лавки, хотя там по витринам всё понятно, что внутри!
— Но если ты никогда раньше не бывала на площади, но хочешь отличить «Золотой бубен» от «Пивной кружки»…
— А вот и нет! — звонко рассмеялась Лумери. — Попался! На вывесках есть и бубен, и кружка! Там не нужно знать буквы! Но я поняла, дорожный указатель действительно надо разбирать правильно, иначе забредешь неведомо куда. Ты уже знаешь, куда мы пойдем отсюда?
— Я знаю направление — на юг. Куда нас поведет южная дорога, туда и покатимся. А на развилках будем выбирать, по названиям на стрелках или по зову сердца, как захотим. Он снова потер рубашку слева на груди.
— «Коре» это сердце, — вспомнила Лумери. — А почему про некоторых людей говорят, что они могут читать в сердцах? Ты можешь? Какие там буквы?
— Невидимые. Они, скорей, как ноты, их слышат в мыслях. Человек смотрит тебе в глаза или слушает голос, а ловит внутренним слухом то, что звучит в твоем сердце.
— Даже если я сама не слышу? — удивилась Лумери.
— В этом-то и заключается их искусство! Ничего не скроешь. Говорят, кошки так угадывают мысли людей.
— И наша Мамули?
— О, она в первую очередь! Она тай-кошка!
— Муль-муль, — сонно проворковала Мамули, перевернулась на другой бочок и снова обвилась хвостом. Ларч шумно вздохнул и заворчал, не открывая глаз, услышав голос подружки.
.
Наутро новоявленная артима покинула серый городок, начав своё странствие с просёлочной дороги. Пока что они наугад шли от сельских ворот, куда вела дорога. Ослик Ося бодро катил тележку, груженную только пакетом с едой и матерчатым мешком со сценическим костюмом Лумери и другими покупками. На подушке важно ехала Мамули в новой атласной жилеточке и ожерелье из голубого жемчуга. Над кошкой диковинным грибом раскрылся зонтик от солнца, закрепленный на борту тележки. Ларч, как обычно, размашисто трусил впереди, поминутно оглядываясь на своих спутников. Лумери вела ослика, Корелимон нёс за спиной футляр с гиталеле. Начищенные звездочки на зеленом футляре сияли, как золотые.
— Нам ведь нужны ещё артисты? — спросила Лумери. — Где ты думаешь их найти?
— Уверен, по дороге мы встретим уйму разных людей. Среди них будут и артисты. Или — будущие артисты, — те, кто этого о себе ещё не знает. Где-нибудь да найдутся.
— А кто нам нужен в первую очередь?
— Найти бы настоящую «звездную» пару — героя и героиню. Для них можно придумать тысячи забавных сценок. Когда дадим первое представление, я объявлю, что мы ищем «звезду» артимы. Не бойся, я не собираюсь тащить в наш тесный круг всех желающих. Только тех, кто по-настоящему впишется в компанию. Не будет мешать тебе и животным.
— А ты разве не можешь быть героем? — удивилась Лумери. — Ты веселый, нравишься людям…
Корелимон скептически вздохнул:
— Язык у меня подвешен, но я не могу стать таким героем сцены, как нам нужен. Найдется кто-то помоложе, ловкий красавчик, чтобы дамы ахали, а мальчишки от зависти бежали следом. А он жонглировал бы острыми кинжалами или горящими факелами и так же на лету ловил и отбивал шутки, читал чувствительные монологи, показывал разных людей или, хотя бы, мог крутить сальто и подбрасывать тебя, как пушинку.
— А ты не можешь?
— Кто же будет играть на гиталеле, если мы оба займемся трюками? Без музыки — никак. Вести представление, объявлять номера я могу, но нам нужны помощники. За тележкой и Осей присмотрит Ларч, но когда пёс будет выступать, сторожить придется мне. Мамули пока что больше украшение артимы, чем артистка. Но если она сможет вот так сидеть под зонтиком среди шумной толпы, это уже готовый трюк! Важно не только, что умеет артист, но как это подать. Придумать красивый номер, привлечь зрителей…
— А ты это умеешь?
— Пока только учусь. Мы будем собирать разные номера, как нанизывают жемчужины. И постепенно составим целое представление.
— Не ври, мне кажется, ты странствуешь всю жизнь! Всё повидал, всё знаешь, — смеялась Лумери.
— Эх, если бы… Хозяином артимы я раньше не был.
— А кем ты был?
— Скучно вспоминать, Лумери. Я был торговым зазывалой и ещё много кем. Иногда зарабатывал хорошо, иногда подолгу сидел на мели. В юности мог, наверно, стать отличным акробатом — прыгал, как кузнечик, ничего не боялся… Но работы для души у меня раньше не было. Моя артистическая карьера всерьез начинается только сейчас, вместе с тобой. У тебя, пожалуй, опыта выступлений побольше.
— Шутишь!
— Вовсе нет. Ты уже была уличной певицей, а нам с Ларчем только предстоит найти своё место в искусстве.
— А Мамули? Думаешь, она ничего не может?
— Ей нужно просто быть и этого достаточно. Но если Мамули сможет поразить зрителей каким-то своим талантом, кроме красоты, я первый крикну «браво!»
Лумери снова оглянулась на спутника, взвешивая, говорить ли ему один секрет.
— Наверно, это глупо, я не маленькая, — медленно начала она, не желая, чтобы друг поднял ее на смех, — но мне приснилось, что Мамули — заколдованная принцесса! Представляешь?
— А Ларчик — принц?
— Ты мне не веришь, а это правда! Про Ларча ничего не знаю, он мне пока не снился.
— Я верю, что ты видела такой сон, — спокойно ответил Корелимон. — И знаю, что Мамули… да вообще эта парочка — загадочные личности. Я верю в заколдованных принцесс. Где-то они, возможно, водятся. Но вот так близко, рядом с нами… трудно представить. Не сердись. Если случается чудо, в него всегда трудно поверить.
— Ладно, я просто так сказала, потому что видела во сне. Но давай вообразим, что это правда! Что бы мы делали?
— А что это меняет? Мамули для меня и так принцесса. Она достаточно умна и независима, чтобы не делать ничего, что ей не хочется. Раз она едет с нами, значит, это входит в планы её высочества. Если ей понадобится наша помощь, она найдет способ заставить нас помочь. Верно, братец Ларч? Ты знаешь Мамули лучше, скажи, прав я или нет?
— Гав! — в устах Ларча этот лай точно означал: «Прав!»
Лумери засмеялась, протянула руку и нежно погладила кошку по рыжей «шапочке». Мамули слушала этот спор с полным равнодушием, снисходительно щуря лазурные глазки. Почувствовав ласку, она громко замурлыкала.
— Я знаю, у тебя есть тайна, — шептала Лумери, почесывая кошке подбородок. — но ты не скажешь… По крайней мере, не сейчас.
— Муль-муль, — согласилась тай-кошка и «боднула» лбом руку девочки. Мол, продолжай гладить, не останавливайся.
Но если Лумери посвящала всё внимание кошке, то останавливался и оглядывался Ося. Тогда тележка замирала на месте. Юной дрессировщице приходилось разрываться между двумя будущими артистами. Не в силах выбрать, она подобрала короткую палку и убежала вперед, играть с Ларчем. Ослика повёл Корелимон.
Они прошли, а кошка проехала в тележке, несколько часов полями, среди невысоких холмов. Им никто не встречался, кроме птиц. Даже стада коров и лошадиные табуны мелькали где-то далеко на горизонте. Ося ещё бодро бежал по плотной неширокой дорожке, где двум телегам было очень трудно разъехаться, никто не жаловался на усталость, но солнце сегодня припекало. Корелимон решил сделать привал.
— Давайте посидим возле той рощи, на лужайке. Ося так разогнался, что у нас все шансы к вечеру добраться до деревушки Санамаро.
— Откуда ты знаешь?
— У меня есть карта этой области. Примерно, отсюда — до моря. Это небольшой кусок страны, зато карта подробная. Нам осталось не больше шести миль до Санамаро, точно. А это значит, что придется дать первое выступление ещё сегодня!
— Это здорово, — беспечно откликнулась Лумери, думая только о том, что сможет покрасоваться в новом костюме. — Чего ты хмуришься?
— У нас ничего не готово. Песни выберем и отрепетируем по дороге, но чем нам удивлять публику?
— Ларч отлично научился носить палку, если дать ему в зубы шляпу, он очень смешно собирал бы деньги… Только у нас нет шляпы. И даже миски нет…
— Кожаное ведро годится для сбора, было бы что собирать! — Корелимон оглянулся на распряженного ослика, счастливо пасущегося на лужайке. Ося обкусывал жёсткий кустик, мечтательно жевал, воображая себя бывалым путешественником. Ларч проглотил свою порцию каши с мясом и гонялся за первыми бабочками, Мамули съела вместо мышки целую куриную шейку и старательно умывалась после трапезы.
— Думаешь, они не захотят меня слушать? — слегка встревожилась Лумери.
— Конечно, захотят. Но только песни — это мало. Мы, я надеюсь, соберем кружок зрителей, как на ярмарке. Им нужно показать что-то такое, чтобы запомнилось. Чтобы они смеялись, ахали, вспоминали дома всё, что увидели, пересказывали друзьям. Уверен, публику Санамаро проездом развлекали множество разных балаганов, цирков, странствующих театров и одиночных артистов. Но видят они их в своей глуши достаточно редко, рады любому развлечению… И всё-таки, мы обязаны удивить их! Вот, вспомни, что тебе особенно запомнилось на ярмарках? И что из этого мы можем повторить по-своему?
— Мне всегда нравились танцовщицы-акробатки. И наездницы, которые прыгали в горящий обруч. И, конечно, те, кто выступают с редкими зверями. И те, кто помогают фокусникам. Я бы тоже хотела, чтобы меня закрыли в такой шкаф, а потом он сгорает или взрывается, а меня там нет! Все ахают, и тут я выхожу в другом платье… Вот интересно, как это делается? Думаю, я многому научусь, когда мы будем выступать на больших ярмарках, но чтобы до вечера… — Лумери задумалась. — Я могу перебрасывать два мячика, но у нас их нет… Дома я пробовала кувыркаться и ходить на руках. Но получалось только возле стены, а то я падаю!
— Я могу подержать тебя за одну ногу. Ты не упадешь, а если другая нога будет свободна — это уже трюк! Ещё?
— Я пробовала кувыркаться с ровными руками, знаешь, переворачиваться боком, на руки и на обратно на ноги.
— Это называется «колесо». Покажи-ка!
— Ну, я так не могу, нужна очень пышная юбка, чтобы переворачиваться вверх ногами при людях!
— Для того и придумано цирковое трико, чтобы красиво дрыгать ногами. Переоденься, попробуем.
Лумери вытащила из багажа только трико и юбку в ромбах. Туфельки пожалела, а прочие «пышности» костюма сейчас мешали. Сбегала в рощу, переоделась и вернулась на лужайку. Она продемонстрировала довольно кривое «колесо», кувырок вперед, призналась, что «шпагат» ей пока не удаётся, но она постарается. С поддержкой Корелимона она легко встала на мостик и даже, взмахнув ногой, смогла сама перевернуться и встать. После нескольких попыток у нее стало это получаться вполне уверенно. «Колесо» тоже быстро выровнялось, Лумери стала изящно тянуть носочки, выпрямила спину и ноги. Встала на руки. Корелимон поймал ее за левую щиколотку. Начинающая акробатка, покачивая согнутой в колене свободной ножкой, пошла по кругу, куда партнер неуловимо направлял ее. Ларч сильно заинтересовался и бежал рядом, заглядывая в непривычно низкое лицо девочки. Лумери дула на него, смеялась, пёс смешно тряс ушами, но не отставал.
— Вот это дело, — одобрил постановщик трюков. — Это смешно. Ну-ка, давай ещё раз «мостик». Ларч, будь другом, пробеги под мостом, ага… а перепрыгнуть можешь? Браво! Лумери, встань и сделай свой фирменный реверанс! Так, это уже красиво! Ну-ка, найдем крепкую длинную палку…
— Ты хочешь, чтобы Ларч прыгал через палку?
— Не только он, ты тоже! Сейчас увидишь, — глава артимы обходил рощу в поисках орешника, откуда можно вырезать ровный длинный шест. Выровняв концы полутораметровой палки карманным ножиком, Корелимон снял ровные колечки коры в паре дюймов от края, с одного и другого конца.
— Зачем эти полоски? Что отмеряют?
— Место, где мы привяжем ленты, для красоты, — глава артимы, сидя, ловко завертел шест над головой, потом встал, вращая перед собой, как мельницу, передавал из руки в руку, внезапно остановил, держа невысоко над землей, как барьер: — Прыгай, Ларчик!
Пса немного испугало стремительно движение палки, но сообразив, что от него хотят, он перепрыгнул шест. После двух-трех повторов, стал делать это моментально, как только палка останавливалась перед его грудью, и получал порцию ласки и восторга Лумери.
— Всё понимает! Вот это талант!
— А теперь — ты! — подзадорил Корелимон.
— Мне прыгать?
— Да. Если палка низко — просто прыгай, а если на уровне твоего пояса, попробуй кувыркнуться через нее. Не бойся, упирайся руками в землю и успевай подогнуть голову, чтобы не удариться! Молодец! А теперь вместе с Ларчем!
Бешеная пляска орехового шеста напоминала урок фехтования. Ларч и Лумери азартно перепрыгивали препятствие. Корелимон решил проверить, не будет ли пёс бояться развевающихся лент. На оба конца шеста привязали по пять отрезков разноцветных лент. Теперь сказочная мельница стала настоящим зрелищем.
— Здорово! Высший класс! — Лумери села на траву, чтобы отдышаться. — Но только мы должны выступать на мягкой лужайке, вроде этой. Я не хочу кувыркаться в пыли, костюм жалко! И на кого я буду похожа?
— Значит, будем выступать на лужайке. Мы выманим публику из селения, предоставь это мне. Как назовем этот номер?
— Ореховая карусель!
— Годится! Теперь попробуем сделать самую простую пирамиду. Я подниму тебя на плечо, а ты подними руки… Отлично. Ты не тяжелая, я могу пронести тебя по кругу, а если будешь держаться за мою шею или плечо, даже могу нести тебя и продолжать играть на гитилеле. Попробуем? Ты не боишься летать? Тогда, пожалуй, я могу ещё покрутить тебя. Давай руки, держись крепко!
— Ух ты! Я прямо как Женщина Пушечное Ядро! — восхитилась Лумери, перестав визжать от восторга. — Жаль, что у нас нет пушки! Или хотя бы лестницы! Ты бы ее держал, а я залезла высоко-высоко…
— Попробуй влезть на шест. Держись, становись на моё колено, потом на плечо, возьмись за шест и взбирайся по нему. Нужно крепко обвить его ногами, иначе свалишься. Влезешь на самый верх, помаши одной рукой.
— Я и двумя могу!
— Это неплохо. Можно показать. А сможешь стоять у меня на плечах в полный рост? Я буду держать тебя за ноги, но балансировать тебе придется самой. Готова? Бросай палку!
— Только ты осторожно, не ходи быстро, — предупредила Лумери. — Я, знаешь, что придумала? Я возьму зонтик! Так всегда делают те, кто ходит по канату! Опусти меня. А ещё я, знаешь, что думаю… — она что-то шепнула ему на ухо. — Вот это будет смешно, правда?
— Годится, — одобрил Корелимон. — Ты прирожденная артистка. Ладно, давай я что-нибудь сыграю, ты покажи, как ты танцуешь.
Лумери изящно кружилась под вальс и лихо отплясывала зажигательный танец, перепрыгивая с места на место и взмахивая юбкой. Она уверяла, всё дело в новой юбке. Она так здорово выписывает волны, что танцевать в ней одно удовольствие. Поддавшись вдохновению, девчонка подхватила за лапы Ларча, и оказалось, что, стоя на задних лапах, пойнтер с ней как раз одного роста — прекрасный кавалер! Они кружились в паре. Лумери станцевала и с Мамули, подхватив кошку на руки и нежно держа на груди. Ларч синхронно ходил рядом, словно оберегал подружку. Корелимон одобрил и этот номер. Они договорились, что после песни «Жила-была девчонка», Лумери сразу начнет танцевать на последнем припеве. Музыка будет продолжаться, а Ларч составит ей компанию в танце.
— Раз братец Ларч так тебя слушается, ловит на лету все команды, покажите мне отдельно номер с дрессированной собакой, — сказал Корелимон. — Придумай что-то интересное.
— Если бы у нас был столик с кукольной посудой, я бы посадила их с Мамули пить чай, уверена, это очень смешно. Они были бы как знатные особы, а я бы им прислуживала, наливала чай в чашки, ставила тарелки… Но это не получится. Наряжать Ларчика в мой воротник или юбку слишком просто… Может, научить его считать?
— До вечера не успеешь. Для выступления на публике нужно долго тренироваться. Все знают, что ты сама считаешь и подаешь собаке знак, когда остановиться. Люди будут тебе мешать.
— Правда? А я думала, звери считают на самом деле.
— Считают, но только до шести. Думаю, мы отрепетируем этот номер позже, сегодня обойдемся без счета. Может быть, Ларчик готов не только танцевать, но и петь? Эх, будь у нас губная гармошка, она отлично действует на нервы музыкальным собакам!
— Ларчик, спой! Ла-ла-ла-ла-ла… — просила Лумери. Но пёс только поскуливал и вилял хвостом в такт. Довольно музыкально, но не так, чтобы впечатлить зрителей. — Ладно, спасибо, пока отдыхай, Ларч. Может, и к лучшему, что ты не воешь, едва заслышав музыку, как бы я тогда пела?
— И то верно, — кивнул Корелимон.
— С Ларчем я что-нибудь придумаю. Ты ещё непременно попроси его встать и положить на мой «мостик» передние лапы. Все будут ждать, что он запрыгнет мне на живот, и я свалюсь, а он лихо перепрыгнет. Ларчик, слышишь? Только не перепутай! Перепрыгни, пожалуйста! Корелимон, а что ещё ты умеешь? Можешь показывать фокусы, например?
— Честно говоря, я знаю пару фокусов с картами и монетками, даже ношу колоду карт в кармане. Но эти трюки очень уж детские. Боюсь, они не впечатлят даже простаков.
— Детские? Тогда показывай их мне! И. Ларчу! И Мамули! Это будет у нас комическая сценка. Ты будешь папочка, а я доченька. А зрителям я уж найду как объяснить, почему это самые лучшие чудеса! Они поверят, и сами захотят попробовать! Ты знаешь такой фокус, чтобы дама появлялась и исчезала? А угадывать загаданную карту? Ну вот, этого хватит! А можешь достать из воздуха монетку?
— Я соберу все медяки, которые у нас остались, и буду доставать их у тебя из носа и ушей! Вот какой ты у меня золотой ребенок! — засмеялся Корелимон.
— Правильно! А сделай так, я покажу точку в воздухе, а ты достань монету именно оттуда! Ещё! Ещё! Динь, динь, динь… Я говорила, нужно было оставить денег побольше!
— Вот всё, что есть, — Корелимон ссыпал перед помощницей горсть мелочи. — Начисти медяки, чтобы сверкали! Я видел тут поблизости ручей, пора напоить Ларча и остальных. И нам пора в дорогу.
.
Лумери снова припрятала костюм и облачилась в дорожное зеленое платье. Отдохнув после прыжков и «пирамид», они на ходу разучивали новые песни. Лумери пела и вела ослика, Корелимон подбирал музыку на гиталеле, удобно висящей на ремне у него на груди. Шест для Ореховой карусели закрепили лентами сбоку тележки. Ося отъелся и отдохнул, кошка выспалась и сейчас с интересом смотрела по сторонам, сидя на подушке. Ларч трусил уже не впереди, а сбоку, высунув язык.
— Почему бы тебе не ехать в тележке? — спросила его Лумери. — Раз я не еду, то рядом с Мамули ещё много свободного места! Садись, — она остановила ослика и похлопала по подушке, подзывая Ларча. Пёс долго не решался, вздыхал, но наконец запрыгнул в тележку, осторожно лёг на подушку, и скоро блаженно вытянулся, положив голову на лапы.
— Муль-муль, — насмешливо приветствовала его кошка, лизнув пойнтера в лоб и нос.
— Давно бы так, — одобрила Лумери. — Береги силы, ты будешь выступать вечером!
Тележка снова тихо покатилась. Мастер смазал ее на совесть, колеса не скрипели и почти не трясли пассажиров на ровной дороге.
Для первого представления они отобрали пять песенок и оговорили, с какими трюками будут их чередовать. Больше делать было нечего, только волноваться, всё ли получится, как задумано? Чтобы не изводить себя, они прекратили обсуждение программы, решили отдохнуть. Точнее, так сказал Корелимон. Лумери шли впереди, направляла ослика, глава артимы незаметно наблюдал за девочкой.
На ходу Лумери проигрывала сама с собой сценки, беззвучно шевелила губами, улыбалась, кивала невидимым зрителям, повторяя слова песенок, продумывала жесты, интонации, искала новый образ, в котором будет петь на этот раз. Всего лишь после первой настоящей репетиции, она чувствовала себя уже не уличной певицей, а знаменитой странствующей артисткой. По крайней мере, старательно примеряла эту маску, вертела так и этак
— Лумери, ты удивишься, но я спрошу одну странную вещь, — вполголоса окликнул ее Корелимон. — Тебе никто не говорил, что ты станешь великой актрисой? Или не обещал, что ты скоро уедешь из своего городка и будешь странствовать по свету? Не было какого-то предсказания о твоём будущем?
— Предсказания? — Лумери оглянулась. Ося почувствовал ее движение и оглянулся вместе с ней, замедлив шаг. — Гадалки тоже говорят о будущем? Это годится?
— В самый раз! Ты встретила гадалку? Давно?
— Понимаешь, это не я. Мне мама говорила, что папа… Знаешь, я иногда мечтала, чтобы у меня был хороший отец. Такой сильный, умный, веселый, ну, как ты. Но, думаю, ты совсем не похож на моего отца. Мне кажется, с отцами не бывает так весело. Будь мне лучше старшим другом и защитником, но не отцом, пожалуйста!
— Ты его помнишь?
— Почти нет. Я была маленькая, когда его не стало, но не такая маленькая, чтобы не понимать! Просто он уходил слишком рано, а приходил, когда я уже спала. На выходные мы редко гуляли вместе, они ходили с мамой на танцы, а я сидела с нашей домохозяйкой, играла с ее кошкой. Помню, как мы вместе обедали, помню его спину за столом, немножко — голос, и кожаную куртку, которую я бы так хотела оставить дома и обнимать хоть иногда. Но мама ее сразу продала, когда…
Папа работал на стройке, но что-то там сорвалось и он погиб. С тех пор всё стало плохо. Но его самого я мало помню, знаю только что он не пил, хорошо танцевал, был сильный и красивый. И потом мама мне часто говорила… как выпьет вечером и начнет вспоминать и плакать, рассказывала, как они познакомились на танцах, как он провожал ее домой через весь город и защищал от хулиганов. А ещё, как они один раз гадали на меня.
Тогда они уже поженились и ждали ребенка, и папа очень хотел знать, родится ли у него сын-наследник? Они пошли к гадалке. Она сказала, что родится девочка. Но чтобы они не думали расстраиваться, я буду лучше сына, я стану… кем-то.
Точно не знаю, что сказала гадалка, но мама повторяла, если я делала что-то хорошее, она часто бормотала: «Такая умница! Вот ты уедешь и станешь большой шишкой!»
Я спрашивала, но мама сразу вспоминала папу, плакала и путалась в словах. Только повторяла, что давно знала, я стану большой… конечно, это не о росте, я вряд ли вырасту очень высокой, как ты думаешь?
— Надеюсь, нет. Иначе мне трудно станет поднимать и кружить тебя. Впрочем, к тому времени, мы заведем себе знаменитого силача! Интересное предсказание. Ты и сейчас большая умница, но слово там, видно, было другое, ты права… Про мальчишку можно сказать, что он станет «большим человеком», это может означать и славу, и богатство, и высокую должность — что угодно. Насколько большая «шишка» вырастет из тебя — увидим. Возможно, тебя ждет мировая слава! Значит, чуть больше десяти лет назад о тебе было сделано предсказание? Забавно…
— Почему ты спросил?
— Мне тоже предсказали странные вещи. Но о тебе там не было ни слова!
— Ого! — заинтересовалась Лумери. — Тоже ходил к гадалке? А зачем? Что ты хотел узнать? И что тебе сказали?
— Сколько вопросов сразу! — рассмеялся Корелимон. — Веди осла! Ося уже забыл, что нужно двигать вперед, смотри, он развернулся и развесил уши, хочет послушать сказочку! Ладно, я расскажу… Мне предсказали большие перемены в жизни. По сути, совсем новую жизнь. И вот, это сбылось.
— Когда тебе это сказали?
— Два месяца назад. Хочешь знать, как это случилось? Я сам не понимаю до конца, странная история. Был самый первый теплый весенний день. В том городе, где я жил раньше, тоже есть главная площадь, я шел неподалеку, ветер донес до меня пение… Даже не могу описать, какой это был голос. Нежный и сильный, слегка похож на скрипку. Я пошел на звук, вышел на площадь и почти сразу увидел кольцо людей. Пение слышалось из середины, вокруг уже собралась толпа. Я ожидал увидеть человека со странным музыкальным инструментом. Но я невероятно удивился, увидев в центре толпы шарманщика. Самого необычного шарманщика из тех, что я видел в жизни. Я даже о таком не слышал никогда!
Некто сгорбленный, полностью скрытый серым плащом с капюшоном, крутил ручку музыкального ящика. Оттуда лились сказочные звуки, как будто море шумело, и женский голос сплетался с дыханием волн, и перекликался с пением удивительной птицы…
Птица была, сидела сверху на ящике. Огромная, как большой попугай, пожалуй, даже ещё больше. Но она молчала и будто спала. С закрытыми глазами покачивалась в такт музыке. У нее были алые голова, спина и грудь, венчик на голове, как у павлина, только золотой, две золотые полоски с черными точками, как ожерелье на груди, а крылья и хвост переливались разными цветами, но самые длинные перья были тоже красно-золотыми. Птица была стройная, наверное, хищная. У нее был острый, загнутый на конце клюв и мощные желтые ноги с черными когтями, как у орла.
Все слушали, затаив дыхание, думаю, всем, как мне, хотелось, чтобы только эта музыка не закончилась. Я очень хорошо разглядел птицу и саму шарманку. На ней были такие окошки, где движутся картины. Окошки изображали ясное небо и синее море с волнами. По морю плыл кораблик. Он двигался из одного окошка в другое, а когда пропадал, за ним выплывал далекий зеленый остров, а когда остров уходил за рамку, появлялась летящая над морем чайка, а за ней снова выплывал кораблик. Зеленая рамка изображала апельсиновые деревья, стволы и круглые кроны листьев. Два дерева по краям передней стенки были с маленькими золотыми плодами, а в центре два окошка разделяло цветущее деревце. Можно было рассмотреть каждый листик, каждый белый цветочек. Кажется, это было нарисовано блестящей эмалью, как на драгоценных брошках. Все контуры блестели золотом.
Кораблик с косым парусом как раз снова выплыл, но тут птица открыла глаза и резко вскрикнула. Музыка прервалась. Раздался общий вздох. Птица повела головой, словно искала кого-то в толпе, и уставилась прямо на меня. Признаюсь, у меня по спине прополз холодок. Стало не по себе от пронзительного взгляда, она смотрела на меня, как на добычу! Фигура в плаще подала знак, тоже ткнула в меня пальцем и поманила, мол, подойди ближе. Всё без единого слова.
Я сделал шаг вперед. Птица не клювом, как обычно делают дрессированные попугаи, а лапой вытащила откуда-то билетик и протянула мне. Я, не глядя, достал монету, хотел обменять на «билетик счастья», как полагается, но птица сердито встряхнулась, а серая фигура покачала пальцем, мол, денег не надо.
Я взял сложенную много раз бумажку, открыл, прочёл и только успел дочитать, как листок вспыхнул у меня в руках!
— Это волшебство? — тихо спросила Лумери.
— Возможно, фокус. Есть специальные составы, если пропитать ими ткань или бумагу, на воздухе они загорятся. Нужно только держать их где-то плотно закрытыми, прежде чем достать. Но я теперь не думаю, что это был фокус. Когда пепел осыпался с моих пальцев, я оглянулся и обнаружил, что стою один посреди площади. Никого рядом нет, ни толпы, ни странного шарманщика с птицей. Как будто всё приснилось.
— Что там говорилось, в чем твоё счастье?
—
— «В артиму»? — шевельнулась Лумери. — А как ты понял это слово? Я его раньше никогда не слышала.
— Я тоже. Я искал значение по разным словарям, но не нашёл. Теперь я даже не уверен, было ли именно так написано, уже не проверишь. Может, там было всего лишь: «…друзей по свету собери…», — а я прочёл то, что запало мне в сердце? Но я стал думать, что значит эта «артима», и сразу решил, что это странствующий театр. Но не простой, а дружеская компания, где выступают только те, кому приятно работать вместе. Обычно их так и называют «компании», чтобы отличить от обычной труппы. Но я решил, моя будет совсем особенной.
— Получается, это слово волшебное?
Корелимон пожал плечами:
— Как любое слово, которое для тебя много значит. Наверное я выбрал тот смысл, который был мне близок. Мне нравилось об этом думать, но я не собирался тогда круто менять свою жизнь. Точнее, не решался, думал, поздно начинать всё заново, годы не те… Но эти строчки всколыхнули мои детские мечты. Мне всегда так хотелось сбежать и странствовать с артистами. Но с юности я был привязан к мастерской, зарабатывал деньги для семьи, потом… всё не решался. Весь следующий месяц только и думал, только и читал о разных театральных и цирковых хитростях, вспоминал, что видел сам на ярмарках, и постепенно возможность собрать собственную «артиму», как там было написано, уже не казалась совсем сказкой. Потом случилось кое-что неожиданное, я смог собрать деньги на первое время. Вот и решился.
Знаешь, что я сделал самое первое, как странствующий артист? Купил себе настоящий артистический костюм, вот эту куртку. Я хотел кожаную, неновую, такую, что много странствовала до меня. Казалось, вот надену, и мне перейдет опыт многих приключений и уверенность в своих силах. Но кожаные все такие поцарапанные, я выбрал эту из-за цвета. Она бросается в глаза, правда? Я был уверен, её носил художник, думал, она пахнет краской или скипидаром. Старые вещи иногда пахнут то порошком от моли, то пылью сундука, и трудно избавиться от этой затхлости. Но эта куртка впитала запах солёного ветра, дымок костра, свежесть леса, от нее пахло дальней дорогой.
Я рискнул спросить, меня уверили, что раньше куртка принадлежала знаменитому артисту. В лавке не знали, конечно, зачем он ее продал. Вышел на пенсию? Было совсем плохо с деньгами? Или настолько разбогател, что купил себе что-то поприличнее, а старую одежду отдал за гроши? Но в ней я, правда, почувствовал себя лучше. Отправился в дорогу, так моё предсказание стало сбываться.
— И ты сразу назвал свою компанию артимой. Удобно, когда слово уже есть!
— Удобно, когда оно может означать всё, что угодно, — подхватил Корелимон. — Я не знал, кто пойдет за мной, получится странствующий театр, цирк, пантомима или разные номера — музыкальный дивертисмент. Главное, чтобы там были артисты! Теперь я считаю, что это значит «команда искусств» — арт-тим. И первыми я встретил вас — тебя, Ларча, Мамули, Осю. У нас уж точно маленькая, но команда!
— Здорово! Получается, и в нашей встрече есть что-то волшебное? Ты идешь туда, не знаю, куда, как в сказке? И за тобой следит волшебная птица?
— За мной одним? Вряд ли! За всеми нами! — Корелимон смеялся, держа руку на сердце. — А за тобой особенно! Ты ведь должна стать этой… не знаю, кем, но большой шишкой! Возможно, мы связаны так, что я всего лишь должен помочь тебе выбиться в люди?
— А я должна помочь Мамули! Она ведь заколдованная принцесса! — развеселилась Лумери. — Ося, наверное — принц, а Ларч — большой артист, это сразу видно! Мы прославимся на весь мир! Один вопрос — кто первым станет самым знаменитым? Как думаешь?
— Иа-иа! — по-ослиному расхохотался Ося, намекая, что все они — только его сопровождают, а он здесь настоящая «звезда».
— Р-гав! — спросонок буркнул Ларч и снова опустил голову на лапы. Пёс рассердился, что ему мешают спать. Шумят, смеются, возмутительно!
Кошка снова обняла его лапками и мерно лизала шоколадно-бархатное ухо, при этом Мамули громко мурлыкала, словно пела другу колыбельную.
— Жаль, нельзя показать зрителям, как эта парочка общается между собой. Такого они на представлении не увидят, — вздохнул Корелимон. — И почему мы не спросили хозяина ослов, возможно, об этом ослёнке тоже было интересное предсказание?
— Уверена, что было! Оно бывает обо всех, — откликнулась Лумери. — Только не все об этом знают.
— Ты в самом деле умница, Большая Шишка! Даже представить не могу, как же я раньше обходился без твоих мудрых мыслей?
— Скучно тебе, наверное, жилось? — ехидно парировала Лумери.
— И не напоминай, кошмарно! Теперь мы — вольные пташки! Куда хотим, туда летим! О, глянь-ка, внизу селение. Это должно быть Санамаро, место нашей великой премьеры!
Они остановились на холме и смотрели в долину, на луга, поля, сады, реку, далекую водяную мельницу и два десятка крестьянских хозяйств, щедро разбросанных в долине, точно орехи в пироге. Первая публика, которую им предстоит покорить, живёт там и пока не подозревает, какое счастье вот-вот свалится на них с горы!
— Нужно устроить парад-алле, — сказал Корелимон.
— Что это?
— Торжественный выход! Точнее, наш вход в селение должен быть сам по себе торжественный и зрелищный, чтобы привлечь внимание и собрать всех, желающих увидеть лучшее в мире представление!
— Серьёзно, лучшее в мире? — Лумери скорчила гримаску.
— Так всегда говорят во время шествия. Ты — великая певица и выдающаяся акробатка, Ларч — самый сообразительный пёс на свете, и прочая, прочая, прочая! Перехвалить нас невозможно, уж поверь. Зазывать народ я умею, нужно только нарядиться для выступления. Надень свой костюм, возьми ленты и завяжи яркие банты, где только можно. На ошейнике Ларчика, на сбруе Оси…
— Эх, будь у тебя шляпа…
— Я возьму малиновою ленту и повяжу как галстук с пышным бантом, а гиталеле на гриф завяжем голубую. По нескольку лент привяжи себе на запястья, как у нас на карусели, и размахивай руками, точно мельница, чтобы ленты развевались на ветру в такт музыке. Я постараюсь сыграть веселый танец. Если буду сбиваться, не обращай внимания, главное, чтобы это было весело и громко. Не забывай всем улыбаться и делать свой милый реверанс!
— Ага, я поняла. А ты когда народ соберется, обязательно возьми меня на плечо, чтобы я помахала лентами повыше, пусть все видят! Это будет начало. Когда опустишь меня на землю, сразу начинаем песню.
— Только ты не забудь перед этим развернуть тележку задней стенкой к публике, и привяжи Осю к колышку, чтобы он никуда не ушел. Мамули тоже нужно держать на поводке в тележке, на всякий случай. Кошка не привыкла к толпе, я волнуюсь, как наша принцесса поведет себя?
— Не бойся, я всё помню. Я скажу Ларчу охранять тележку. Как думаешь, сколько мы соберем сегодня?
— Неважно, главное начать! Если даже не заработаем ни гроша, мы всё равно никогда не забудем это селение. А им будет стыдно, если первое выступление будущей всемирно известной артимы Корелимона пройдет в Санамаро без особого успеха. Они же не знают, как им повезло быть первыми! Одевайся, нужно успеть выступить до темноты, иначе мои фокусы никто не увидит… может, оно и к лучшему.
— Не трусь, — толкнула его локтем Лумери. — Ты — величайший волшебник и знаменитый вращатель Ореховой карусели! Я уж не говорю, что ты великий укротитель гиталеле! Погоди, я мигом переоденусь, и мы дадим им жару! Запомнят нас надолго!
.
Парад-алле — спуск с холма в вихре разноцветных лент и проход через всё селение насквозь по главной (и единственной) улице в полном блеске Санамаро оценило. Все жители сбегались к дороге, смотреть на удивительное шествие.
Впереди бежал коричневый пёс с желто-малиновым бантом на ошейнике. За ним гордо вышагивал маленький ослик, запряженный в тележку, колёса на которой сверкали золотыми спицами и красными ободами. Ослика сопровождала юная артистка, она не вела его под уздцы, нет, только направляла. Ослёнок сам следовал за псом, который часто оглядывался, словно зовя всех спутников. Девочка в странном и роскошном цирковом наряде размахивала руками, вокруг нее трепетала мельница из ярких длинных лент. Время от времени, артистка обгоняла тележку, делала на дороге «колесо» и легко кланялась на все стороны зрителям, зазывая их на будущее представление.
В тележке под пёстрым зонтиком от солнца ехала на подушке удивительная кошка, белая, с огненно-рыжим хвостом и с рыжей мордочкой и ушами. На ней сверкало жемчужное ожерелье и атласная курточка с золотым галуном. Позади шёл высокий мужчина в светло-синей бархатной куртке. Он извлекал из маленькой гитары победный то ли марш, то ли южный танец, не только ударяя по струнам, но успевая в некоторых тактах барабанить пальцами по деке, отчего казалось, будто ослик звонко щёлкает копытцами под музыку, словно танцует.
— Почтеннейшая публика гостеприимного Санамаро! — красивым громким баритоном, без надрыва, с затаённой усмешкой обращался старший артист к жителям. — Жизнь, полная странствий указала нам на вашу живописную долину! И наша муза не могла ошибиться, здесь красиво и я вижу впереди отличную лужайку для представления!
Жаль, мы не останемся с вами надолго! Но если вы не откажетесь от развлечения, мы представим вашему вниманию лучшую программу по ту и эту сторону моря!
Только взгляните на Лумери Бесстрашную! Это хрупкое дитя обладает голосом певчей птички, отвагой настоящей тигрицы и ловкостью обезьянки! А твердости её характера позавидует любой председатель совета старейшин, я вам ручаюсь!
Жители переглядывались и посмеивались, считая, что приезжий отлично знает их местного председателя и намекает на него.
— Впереди нашей кавалькады шествует Ларч Умнейший! Взгляните на него, только не слишком пристально, от пристального взгляда у Ларча просыпается зверский аппетит! О, если так пойдет, боюсь, он не сможет выступать, не поужинав! Видите, какой Ларч легконогий, стройный и подтянутый? А ест, представьте себе, за четверых! Внешность обманчива! С виду это благородный и строгий охотничий пёс, но в душе Ларч — добрейшая овчарка! Только и думает, как собирать и считать овечек, видите, как смотрит, чтобы мы все не разбежались! Уверяю вас, он уже всех пересчитал! Но наш Ларч не будет против, если соберется ещё больше народу, он обожает добрых людей, особенно детей! После представления самые отважные дети смогут пожать его дружескую лапу!
Наша непревзойденная тайская принцесса Мамули Прекраснейшая сегодня не выступает, она, как и вы, решила только насладиться стараниями своих верных слуг! Но нам даже страшно представить, что будет, если ее кошачье высочество лишит нас своего доброго расположения! Вся наша удача, всё вдохновение зависит от одного взгляда сапфировых глаз Мамули! Ей трудно угодить, поверьте! Но если вы посмотрите все наши номера, то можете заметить, в самых удачных моментах Мамули затаённо улыбается! Она всегда так делает, скоро сами убедитесь!
И, что это со мной? Неужели я забыл представиться? Ваш скромный слуга Корелимон, единственный всемирно известный вращатель Ореховой карусели!
— Не слушайте его, он — настоящий волшебник! — звонко вмешалась Лумери. — Но слишком скромен, чтобы прямо это объявить! В больших городах на афишам мы так и пишем его имя: Корелимон Скромнейший!
— Ты меня смущаешь, Лумери! Видите, какая она? Я слышу от нее нежные слова только в песенках! В другое время ее острейший язычок режет, как бритва! Сейчас вы убедитесь! По-моему, это отличная полянка для представления! Соберитесь полукругом, чтобы мы знали, в какую сторону кланяться! Пошире, пошире, дайте простор артистам! Не бойтесь, всем будет слышно! Артима Корелимона имеет волшебный усилитель звука! Но вот смотреть и хлопать вам придется самостоятельно, тут я не в силах вам помочь, придется потрудиться!
Корелимон сыграл эффектную концовку мелодии, резкую, как боевой клич. И пальцами изобразил тревожный барабанный бой. За это время Лумери распрягла Осю, пустила его пастись на лужайке, развернула повозку фигурной спинкой к зрителям. Мамули спокойно сидела на подушке, словно не обращая внимания на шумный круг людей. Но поводок на всякий случай был закреплен так, чтобы кошка могла спрятаться под тележку, но не сбежать дальше.
Лумери незаметно отцепила браслеты с лентами с запястий, оставила их развиваться по бокам тележки, Корелимон тем временем очертил темным порошком небольшой круг, метра два в диаметре. Он с гиталеле стоял внутри и заиграл вступление песенки. Лумери переступила границу круга и запела:
— На улице Весенней, на чердаке в углу, жила-была девчонка, красивей всех вокруг…
Жители селения с интересом переглядывались. Песня, усиленная акустической воронкой, звучала необычно. Голос словно лился с высоты, накрывая всех зрителей музыкальным куполом. Лумери тоже отметила, как странно слышится ее голос, будто со стороны. Он улетает и возвращается другим, не чужим, но таким сильным, гибким, звонким, и главное, послушным малейшему изменению. Лумери играла со своим голосом, настраивала его, как многострунный инструмент, объезжала, как дикого коня. И под конец песни уже сроднилась со своим новым звучанием. И выдала от всей души:
— Но ярче с каждым годом на сером фоне стен…
И когда она пела повтор: «Сияет, сияет…» — Лумери оглянулась и незаметно подозвала Ларча. Пёс сидел возле тележки, внимательно следя за Осей, Мамули и зрителями. Действительно, казалось, он всех считает, как пошутил Корелимон.
Ларч подбежал, Лумери подняла его на задние лапы и они стали кружиться в вальсе. Корелимон играл, украшая простой аккомпанемент песенки мелодичными переборами, и тоже вслушивался в новое звучание струн гиталеле. Уличная песенка заполнила весь луг и улетела далеко за границу круга зрителей. Её слышали в домах и в полях селения все, кто ещё не присоединился к представлению.
В конце первого номера Лумери одарила всех зрителей улыбками и реверансами, не боясь переборщить. Ей хлопали. Орлиным взором Лумери заметила, что некоторые руки уже потянулись к монеткам.
— Нет-нет, ещё рано платить за удовольствие! Наше представление далеко не окончено! Если вам понравилось начало, не расходитесь, сейчас вы увидите в действии знаменитую Ореховую карусель! Не приглашаю никого из вас прокатиться на ней, и скоро вы поймете, почему! — Лумери загадочно рассмеялась. Погладила по ушам Ларча, метнулась к тележке, и принесла Корелимону палку, украшенную лентами.
— Бесстрашная Лумери и Ларч Умнейший готовы? Но как же без музыки? Я попрошу всех, кто умеет щелкать пальцами, поддержать наше выступление, вот так… — Корелимон задал ритм щелчками, сдвинул ремень гиталеле за спину, освободив руки, и завертел палкой бешеную фехтовальную мельницу. — Прошу прощения, забыл предупредить! — загремел над лужайкой его голос, — это опасный номер не для слабонервных! Кто боится, закройте глаза и не смотрите!
От этих слов глаза всех, кто смотрел на ореховую палку с опаской, сами собой расширились, и никакая сила не могла их закрыть. Другие бодро посмеивались, не зная, на самом деле, чего ждать — такого номера они раньше не видели. Все волновались, стараясь не пропустить ни одной подробности интересного зрелища, но при этом не забывали сами держать ритм. Весь луг трещал, словно десятки аистов щелкали клювами.
Ленты на концах вращающейся «карусели» не давали толком уследить за ее движением. Корелимон легко раскручивал палку, обводя со всех сторон неподвижную Лумери, сидящего смирно Ларча, и всем казалось, он вот-вот заденет девочку или собаку.
— Ах! — люди не ожидали, не уловили момент, когда Ларч первый раз прыгнул, им показалось, пёс еле увернулся от удара. Но следом через свой конец «карусели» кувыркнулась Лумери. Зрители поняли, что это трюк — так и задумано! Приоткрыв рты, все мальчишки Санамаро с завистью смотрели за прыжками Бесстрашной Лумери.
После десятка стремительных каскадов, Корелимон остановил Ореховую карусель и поклонился. Лумери сделала нарочито плавный реверанс, стараясь восстановить дыхание. Ей сейчас снова петь! Долго ли будут хлопать зрители?
— Нет ли среди вас желающих проверить свою смелость и ловкость? — бросил вызов в толпу Корелимон. Толкаясь и смущаясь, двое мальчишек рискнули выйти в круг к артистам. Сперва Корелимон велел им стоять совершенно неподвижно, если не хотят попасть под палку. Расставив смельчаков в нескольких шагах друг от друга, он снова запустил «карусель». Концы орехового шеста летали в опасной близости от плеч и голов мальчишек, ленты иногда задевали их, вызывая охи-ахи кумушек в толпе. Но всё обошлось. Корелимон торжественно пожал руки обоим смельчакам, спросил их имена и громко прославил их отвагу. В награду позволил им погладить Ларча.
Оба сияли, как начищенные медные таврики. Зрители снисходительно похлопали. Слышались одобрительные выкрики. Один доброволец был рад сбежать обратно под прикрытие односельчан, но второй парень чуть постарше, лет тринадцати, хотел и дальше испытать себя на карусели.
— Уверен? — Корелимон медленно, как показалось зрителям и смельчаку — угрожающе прочертил ореховым шестом плавную широкую мельницу.
Юный санамарец кивнул, нервно облизал губы и напружинился, чтобы прыгать.
— Пожалей не его, но его почтенных родителей или тех, на кого он работает! — насмешливо вмешалась Лумери. — Зачем им фиолетовый, как спелая слива, ребенок? Попробуйте сперва медленно, а потом всё быстрее, до того темпа, как прыгали мы с Ларчем. Можешь не кувыркаться, ещё шею сломаешь! Просто перепрыгивай или приседай, когда шест идет слишком высоко. Эй, если почувствуешь, что не успеваешь уворачиваться от карусели, крикни «стоп»! Понял?
Если бы Лумери пришла ему на помощь и стала заступаться другим тоном, показав страх за него, или сам Великий Вращатель предложил снисхождение, мальчишка бы точно отказался из глупой гордости. Но так он принял правила, моргнул, и снова приготовился к прыжкам.
Корелимон снова стал щелкать пальцами, на этот раз чуть медленнее. Этот счет подхватили в толпе. В таком ритме и завертелась Ореховая карусель.
Смельчак успешно прыгал или пригибался, почти пряча голову в колени, когда шест свистел над ним. Вращение и счет всё ускорялись. Никто не был уверен до конца, это чудесная ловкость мальчишки или искусство Вращателя оберегает рёбра и колени добровольца от близкого знакомства с палкой? В любом случае, смельчак скоро раскраснелся и тяжело дышал. Лумери тем временем отдохнула и сияла, свеженькая, как пышный клетчатый пион.
Скорость «карусели» в конце концов стала такой, что мальчишка неудачно прыгнул, споткнулся о шест, упал, и хотя он не крикнул «стоп!», Корелимон сам остановился.
— Разрешите поздравить вас, сударь, вы продержались целых четыре минуты! А это дольше, чем обычно удается продержаться на «карусели» без подготовки!
— Уж мы-то много раз проверяли, знаем! — с важностью добавила Лумери. — Вот тебе приз! — Она быстренько принесла отрезок голубой ленты, повязала на шею победителю и чмокнула его в щёку. — Храни! Потом кому-нибудь подаришь! А теперь, дамы и господа, песня о храбром маленьком часовом, который спас свой город!
Корелимон заиграл бодрый марш. Лумери пела историю о мальчишке, который жил давным-давно в пограничной крепости. Внутри был городок, шла мирная жизнь, но на стенах днем, а особенно ночью, всегда дежурили часовые. Мальчишка тоже мечтал ходить в дозор, но его не брали, мал ещё. А ведь он видел в темноте, как кошка, не боялся высоты, мог не спать всю ночь и даже научился трубить сигнал тревоги! Несправедливо!
И вот он тайно хоть раз в неделю убегал из дома и дежурил на стене, с той стороны, куда обычно часовые не ходили, там был обрыв над морем. Однажды ночью маленький часовой увидел три корабля под черными парусами. Из них высадились бандиты и стали взбираться по скалам. Он затрубил в свой самодельный рожок. В городе откликнулся колокол, люди проснулись и поднялись на защиту стен. Крепость устояла, но нигде не могли найти маленького часового. Враги его убили, он упал со стен в море? Или это был не обычный мальчик, а хранитель крепости, и он улетел к звездам?
Больше его не видели в городе. Но мальчишка, который поднял тревогу, стал героем, и его помнят до сих пор.
Чистый голос Лумери торжественно чеканил каждую строчку. Держа ореховый шест, как алебарду, она вместе с Ларчем сама изображала маленького часового на стене. Особенно удавались ей резкие повороты, как раз на границе круга слышимости.
Всё юное мужское население Санамаро было полностью покорено Бесстрашной Лумери и ее голосом. Они хлопали, отбивая ладони, свистели от восторга, ещё не зная, что свист на представлениях редко сочетается с криками «браво!»
Но Лумери их правильно понимала и радовалась успеху. Так же она правильно поняла тревожный взгляд Корелимона, которым он показал на быстро клонящееся на запад солнце. Скоро стемнеет!
Моментально после песни, раздав обычные реверансы своим самым горячим поклонникам, Лумери внезапно встала на руки, Корелимон поймал ее за одну ногу. Они перешли к акробатическим трюкам. Ларч отлично отработал «мостик». Он и пробегал под изогнувшейся девочкой, и угрожающе поставил на нее передние лапы, а потом легко перепрыгнул. Завершила этот небольшой номер Великая Пирамида, как объявил Корелимон. Лумери сбегала к тележке, взяла на руки удивлённую Мамули, прихватила закрытый зонтик и полезла на плечи главе артимы.
Сначала Корелимон не прерывал игру, струны звенели. Потом раздалась знакомая тревожная барабанная дробь пальцев по деке. Когда пришел момент Лумери встать в полный рост, ее партнер тоже выпрямился и придерживал тонкие щиколотки, обмотанные ленточками атласных туфелек крест-накрест.
— Готова? Ап!
Лумери выпрямилась. Но вместо того, чтобы, как было на репетиции, послать толпе воздушный поцелуй и поднять обе руки, она ловко раскрыла зонтик, подняла повыше и помахала им. В другой руке она держала под грудку Мамули.
Кошка смотрела на всех сверху, завершая пирамиду. Обеспокоенный Ларч поднялся на задние лапы, передними достав до пояса Корелимона. Выглядело так, что пёс поддерживал всю пирамиду снизу. Это было очень смешно, на что Лумери и рассчитывала. Ведь это не был сложный трюк. Они прошли несколько шагов и быстро «разобрали» пирамиду. Лумери торжественно пронесла кошку по кругу, показывая зрителям поближе «звезду-верхолазку». Мамули довольно мурлыкала, лежа в удобной позе, хотя Лумери держала ее у себя на плече только одной рукой. Второй она по-прежнему высоко несла зонт от солнца.
— Что будешь петь? — громко спросил Корелимон. Секретничать не было смысла, их шепот всё равно услышат все вокруг.
— Ах, папочка, сейчас не песня! Сейчас я хочу видеть настоящее волшебство! — Лумери отнесла кошку обратно к тележке, но и сама уселась боком рядом на подушке, облокотившись на деревянную спинку, словно сидела за столиком. — Вы не поверите, мой папочка — настоящий волшебник! Ну же, покажи свои любимые фокусы!
— Право не знаю, — глава артимы смущался слишком искренне, изо всех сил пытаясь показать, что это наиграно, согласно образу его героя.
— Ну вот ещё! Представь, что мы одни дома. Ты хочешь уложить меня спать, и вместо вечерней сказки показываешь волшебные карты, как всегда! Иначе я не засну! — тоном капризной девочки заявила Лумери, стуча ладошкой по доскам.
— Ладно, ладно, только не реви! Покажу. Смотри, — жестом фокусника он извлек из кармана куртки потрепанную колоду карт. — Выбери любую карту… пусть лучше это будет дама.
— Конечно, дама! Кто же ещё! — весело ворчала «доченька», перебирая карты. — Вот! Смотрите, господа, как он умеет! Настоящий волшебник! Дама исчезнет и появится, когда он захочет, вот бы и в жизни так!
— А разве не так? — возмутился Корелимон, слыша приглушеннее смешки зрителей.
— О! — Лумери манерно закатила глазки. — Если бы! Вы только не подумайте, почтеннейшие зрители, будто у моего папочки так много дам… Но сколько бы их ни было, не помню случая, чтобы хоть одна появилась вовремя, а ещё лучше — вовремя исчезла!
Смех стал уже отчетливей. Тот факт, что Корелимон легко находил даму, заставлял ее появляться сверху колоды, летать, менять «масть», интересовал зрителей намного меньше, чем реакция Лумери. «Доченька» смотрела фокусы с преувеличенным восторгом, а потом вставляла «замечание из жизни», находившее живейший отклик у зрителей, как у мужчин, так и у женщин.
— Больше не буду показывать тебе карты, ты надо мной смеешься! — воскликнул Корелимон. — А ведь я действительно волшебник! Я могу доставать деньги из воздуха! Смотри! — Он начал двумя руками «извлекать» сверкающие медяки и бросал их в подставленные ладошки «доченьки».
— Ещё! — просила она. — Ещё! Мне не хватает на новое платье! И на золотую карету! И на колечки! И на бусики! А ещё хочу пони! Почему я езжу на ослике? Все девочки должны ездить на пони! — она ссыпала горстку начищенных медных тавриков к себе на подушку и зрители перестали их видеть за краем повозки. Корелимон мог снова «извлекать» их. Но теперь Лумери показывала пальцем точку в пространстве. «Вот здесь! Там! Вон блестит!» — из каждой точки появлялась монетка.
— Как будто он достает для меня звезды, правда? Так здорово! Спасибо, папочка! Но знаете, обратный фокус, когда монетки исчезают, у него получается ещё лучше! Думаю, среди вас многие так умеют, правда? Вот только что были, а теперь нету! — Лумери наивно развела руками и хлопала глазками, пережидая одобрительный смех зрительниц. — Как здорово, что не только мой папочка — волшебник! — она картинно зевнула. — Пожалуй, теперь я лягу спать… Скоро стемнеет, и мне приснятся звезды! Я так люблю смотреть на звёзды!..
Лумери сделала вид, что устроилась спать в тележке, Корелимон тем временем тихо заиграл новую песню «Я так люблю смотреть на звёзды». Лумери, конечно, встала в тележке во весь рост и пела, но делала вид, что порхает во сне среди звезд и ловит их в ладони. Под конец песни она снова сложила ладошки под щеку и легла на бортик, как на подушку, будто бы спала. Но только музыка затихла, резво выпрыгнула из тележки, поклонилась, дала Ларчу в зубы кожаное ведро и повела его по кругу, собирая монетки.
Зрители хлопали, многие что-то бросали Ларчу, сосчитать сразу было невозможно, монетки звенели на дне ведёрка. Лумери не спешила, дожидалась, когда зрители из задних рядов проберутся поближе и тоже бросят свою плату за представление.
Ларч тоже не спешил. Если по его мнению, кто-то не бросил денег, пёс садился, поднимал переднюю лапу и махал ею в воздухе, словно показывая: «Давай, давай, раскошеливайся, я подожду!» При этом пристально смотрел на скрягу. Щедрые зрители покатывались со смеху. Толкали нерешительных локтями, подзадоривали, тоже уговаривая не жадничать. Девочка так старалась, а у пса, говорят, зверский аппетит! Им нужно много денег, чтобы прокормить таких «звезд»!
Уже спустились сумерки, когда зрители стали расходиться. Представление окончилось, но артисты снова запрягли ослика и двигались к центру селения, вместе со всеми.
— Надеюсь, в Санамаро есть постоялый двор или кабачок, где наверху сдаются комнаты? — спросил Корелимон. — Отлично, тогда мы тут и заночуем. А завтра — снова в путь!
Половина мужского населения Санамаро с энтузиазмом взялась проводить артистов до постоялого двора «Чарка-кружка».
— Разве мы не можем заночевать в поле? Сегодня, вроде бы, теплый вечер, — шепнула Лумери, с облегчением выйдя из акустического круга, и стараясь, чтобы ее вопрос не долетел до посторонних ушей. — Не знаю, сколько мы собрали, но половину спустим здесь на ужин и ночлег!
— Людям приятно, когда их денежки остаются в селении, хотя бы частично, — ответил ей на ухо Корелимон. — Ничего, отметим успешное начало!
— Мне нужно переодеться в нормальное платье!
— Не спеши. Как зайдем в зал, сразу бери Мамули и поднимайся в комнату. Я устрою Осю в конюшне. Ты не высовывайся в зал. Тебя не должны видеть без костюма, держи образ Бесстрашной Лумери! Обычная девчонка никому не интересна.
— Угу, — кивнула Лумери. И только глава артимы снял комнату и передал ей ключ, она пошла за хозяйкой «Чарки-кружки» по лестнице, держа на руках кошку. Ларч побежал за ними. Осликом и багажом занялся Корелимон.
Многие из недавних зрителей были не прочь пропустить стаканчик и шумно обменяться впечатлениями, будто все остальные не видели представления своими глазами. Некоторые очень рвались «подружиться» с Корелимоном, выпить с ним вместе, даже угостить его. Но артист заказал полный ужин, с горячим и закусками, так что все те, кто собирался ужинать дома, быстро отстали, не имея терпения дожидаться конца его трапезы. Но один местный старейшина тоже заказал ужин и долго болтал с заезжим артистом, рассказывая, какие балаганы повидал на своем веку, никуда не выезжая из Санамаро. Эта тема была близка Корелимону, он с интересом слушал, пока жевал и запивал ужин стаканчиком кислого домашнего вина.
— Да повидал я всякое! Скажу, неплохо у вас сегодня получилось. Душевно! Народу мало, сложных трюков нет, а посмотреть приятно. Девчонка у тебя бойкая, мда… Талант! Давно разошелся с ее матерью?
— Не очень, — Корелимон имел в виду, что не далее как вчера они ещё были в одном городе с мамашей Лумери. — А что вам всё-таки запомнилось ярче всего из настоящих балаганов, со зверинцем, смертельными номерами и прочее?
— Огнеглотатель, помню, хорош был. Уж сколько лет прошло, а помню! Я тогда ещё совсем молодой был. Дышал огнем, ух! Фонтанами выдыхал огненные языки. Крутил из них настоящие смерчи! И так же пил огонь, как мы воду. И женщина-змея хороша!
— Такая гибкая? Или такая красивая? Таких номеров много на каждой ярмарке, что в них особенного?
— Да нет, не то! — разгорячился почтенный старейшина. — Не те шарлатаны, что «дышат огнём» на ярмарках! Будто не знаю, они брызгают изо рта горючей жидкостью и незаметно поджигают ее! А тот был настоящий дракон! Он даже превращался, когда огнем дышал! Только голова, правда, и когти проступали, но это не обман! И змея была настоящая! Наполовину — смуглая жгучая брюнетка, вся в золоте и кольцах, в заморском шёлке, а ниже пояса — змеиный хвост! И тоже вьётся кольцами… Не вру, чтоб мне провалиться! Она была настоящая змея, я был среди добровольцев, которым разрешили потрогать чешую. Ух, жуть! Как вспомню… Трюки всякие бывают, но настоящее — вот что ценно! Смертельные номера все любят, когда там не обман, а настоящий риск! Девчонка твоя хорошо поёт, душевно… и собачка славная… — После третьего стаканчика, старейшина начал клевать носом. Корелимон допил своё вино и потихоньку выскользнул из зала, где каждый второй пил за их внезапное появление.
Благословенный случай, приведший артистов сегодня в Санамаро, скрасил селянам вечер. А у детей селения на месяц вперед любимой игрой станет Ореховая карусель, это уж ясно. Корелимон поднялся в комнату наверху, где Лумери давно покончила со своим ужином, накормила Ларча с Мамули, переоделась и ждала его.
.
— Им, правда, понравилось? Мы даже не успели показать всё, что я выучила!
— Главное, ты сумела сделать невозможное, рассказать санамарцам нечто важное о них самих! Как ты угадала с этими фокусами? Теперь они запомнят нас надолго. Давай, Большая Шишка, продолжай в том же духе! Нужно придумать ещё сценки, у тебя здорово получается дразнить честных благонамеренных людей, так, чтобы никто не обижался!
— У тебя тоже! Ты здорово придумал дать мне передышку и «покатать на карусели» тех мальчишек! И хорошо, что вызвалось только двое, мы успели до темноты. Но в другой раз, если их будет десять, номер пройдет ещё лучше! Им нравится участвовать! Скажи, хоть, сколько мы заработали?
— Держи, считай, — Корелимон высыпал все деньги из карманов на столик перед Лумери.
— Ого! Жаль, мало серебра, но всё же, это целое богатство! Неплохо на первый раз! Как думаешь, как скоро мы вернем все деньги, которые ты отдал за меня, и за Осю?
— Когда-нибудь вернём, — засмеялся Корелимон. — Я бы охотно назначил тебя казначеем. Считай наши доходы и расходы, ты ведь хорошо считаешь? Но для этого желательно уметь писать хотя бы цифры для счета.
— Не-а, для этого нужна такая большая тетрадь и карандаш, и больше ничего, — весело возразила Лумери. — А писать, кстати, своими крючками-значками ты можешь сам. Я только сосчитаю.
— Ладно, достану тебе тетрадь.
— И не забудь вспомнить, сколько мы уже потратили здесь на ужин и комнаты.
— Меньше одного тавра. Но я сейчас пойду, куплю тетрадь и несколько полезных мелочей. Тогда и подсчитаешь точно.
Когда Корелимон вернулся, он показал Лумери новые сокровища. Дорожный набор для шитья и штопки — иголки, суровые и тонкие нитки, крючки, стопка носовых платочков в небольшой коробочке с плотной крышкой, и набор инструментов — молоточек, отвертки, гвозди, клещи — всё легкое, небольшое, умещалось на длинной полоске сукна с кармашками и сворачивалось «рулетом», как тесто для пирога.
Богатство стоило им ещё целый серебряный тавр, но без таких запасов в дальней дороге не обойтись, не ждать ведь до ближайшего селения или гостиницы с любым мелким ремонтом. У Лумери была с собой одна иголка и две нитки — темная и светлая, на крайний случай. А складной нож Корелимона, кроме лезвия ножа, прятал в себе маленькую ножовку, шило, тонкий пинцет и рыболовный крючок. Вместо молотка мог служить камень, но с инструментами мастерить какие-то штуки для будущих представлений значительно удобнее.
— Значит, в самом начале у тебя было семь золотых? — уточнила Лумери, открыв небольшую толстую чёрную тетрадку с желтыми плотными листами без линеечек.
— Вообще-то, только два. Ещё пять нам заработала Мамули, я же тебе рассказывал, как пытался ее выгодно подать и найти ей новых хозяев. Но эта, судя по ее упрямству, изящная хорошо замаскированная родственница ослика решила всё по-своему!
— Муль-муль, — Мамули заинтересованно подняла голову, перестав вылизывать переднюю лапку. «Это вы обо мне?» — читалось в ее невинных небесных глазках.
— Но, значит, считать следует от двух золотых тавров, — серьезно сказала Лумери, входя в роль казначея артимы. — Пять у тебя прибавилось потом. Два сразу ушло из-за меня, один — за Осю и тележку, один — на новые наряды, а сколько на еду и гостиницу?
— Если считать и эту комнату, ужин, завтрак и всю еду, что мы возьмем в дорогу, вместе наберётся ещё золотой. А ещё — гиталеле, моя куртка, моя дорога до встречи с вами, паспорт Мамули, чаевые горничным в гостинице… Ещё чуть меньше золотого ушло на всё. Осталась мелочь, те самые «звездочки», которые ты начистила до золотого блеска.
— И моя серебряная монета, которую я напела ещё с Мёдоном! И всё, что мы собрали здесь сегодня вечером. Я подсчитала, у нас оставалось полтавра. С этого селения мы собрали сто двадцать пять. Один целый серебряный тавр и двадцать пять медью. Чтобы вернуть хотя бы первые три золотых, нам ещё очень-очень долго выступать! Три золотых это тридцать серебром, правильно?
— Всё правильно, но мы собрали больше, заплатили за ужин и ночлег в «Чарке-кружке» именно из нового сбора. Зрителей собралось семьдесят… три или четыре человека, если я правильно сосчитал детей. Получается, как будто каждый дал хотя бы по медному таврику и даже больше! Считаю, это большой успех. У них тут настоящие драконы когда-то выступали!
— Что-то не верится. Зачем дракону эта мирная долина? Что он тут потерял? Кажется, тут нет пещер с золотом? В любом случае, пока не наберем тридцать тавров за представления, я буду считать, что мы работаем в убыток!
— Что ты так жадничаешь, ты ведь готова петь даже без денег! — подколол помощницу Корелимон.
— Да, но во всём должен быть порядок! — Лумери хмурилась, не решаясь сделать первую запись в чистой тетради.
— А какими значками пишется счёт? Их очень много?
— Всего десять. Потом они повторяются, как ноты. Давай, напишу. Но для счета есть два варианта значков — скажем так, крючки и палочки. Наш способ и заморский. Желательно знать оба, учиться так учиться! Вот, смотри, — Корелимон написал в столбик цифры от нуля до десяти. Напротив каждой нарисовал то количество точек, какое означала эта цифра, чтобы Лумери их сразу запоминала. Колонка ниже на странице изображала заморские цифры, первые три из них писались палочками, так что казались на первый взгляд попроще. Но потом тоже начинались «дебри» — крестики с галочками.
— Попробую запомнить, — пообещала Лумери. — А пока запишу по-своему.
— Интересно, как?
Девочка перевернула страницу и нарисовала наверху в ряд четыре кружочка разной величины.
— Это медный таврик, — она закрасила карандашом самый мелкий кружок. — Они обычно темные. Серебряный — побольше и белый. Серебряный тавр ещё больше.
— Вижу, золотой ещё больше, но всё-таки трудно отличить от серебра.
— А вот и нет! Я пририсую лучики, как солнышко. Золото блестит ярче всех! — Лумери наглядно показала, как выглядит в ее шифре золотой тавр.
— Сначала было семь, — высунув кончик языка, она старательно рисовала семь солнышек. Шесть из них зачеркнула, от последнего провела стрелку на новую строчку, к «серебряному» пустому кружку, разделенному пополам. — Осталась только половинка. Добавился один большой серебряный, два маленьких серебряных и пять медных. Всё ясно?
— Ох и хитрюга ты, Большая Шишка, — восхитился Корелимон. — Ладно, веди учёт, как хочешь. Пока у нас счет не на сотни и тысячи, пожалуй, твоя система самая удобная.
— А я что говорю! — Лумери сама просияла не хуже солнышка.
— У нас две смежные комнаты, выбирай, где твоя? Мы должны завтра уехать пораньше, иначе снова набежит народ, нас так легко не отпустят. А выступать едва проснувшись, по-моему, не очень весело. Так что ложись поскорее, нужно отдохнуть. Ты не будешь бояться одна?
— Мамули нравится эта комната, хоть печка и не топится, но тут теплее. Ларч всегда рядом с ней. Пожалуй, я тоже лягу здесь, с ними. А ты не боишься один?
— Со мной гиталеле, — пошутил Корелимон. — Нарочно положу ее без футляра. Она поднимет тревогу, если кто-то захочет ее похитить.
— Спокойной ночи! Даже не верится, что наше первое представление мне не приснилось. Кажется, будто всё это сон!
— Мне тоже не верится. Поздравляю нас с боевым крещением! Доброй ночи, артисты!
Лумери заснула очень быстро. Даже не ожидала, что настолько устала за сегодняшний бурный день. Наскоро умылась, причесалась и только коснулась подушки…
Но среди ночи девочку разбудил свет в окне. Оказывается, она забыла задернуть занавески. Теперь в окошко заглядывала круглая яркая луна. Лумери встала и выглянула в окно. Почти полная луна была той же, что над ее родным скучным городом, но здесь, над тихой сельской долиной, над рекой, луна казалась намного ближе и, как показалось Лумери, присматривается к ее окошку слишком пристально!
Мамули не спала, она сидела на подоконнике, глядя на луну. Силуэт белой кошки опалово блестел, спинку и лапки словно обили лунной глазурью.
— Муль-муль, — тай-кошка поскребла лапкой деревянную раму.
— Хочешь открыть? Ты хочешь погулять! — сообразила девочка. — Я заметила, как ты радовалась, когда избавилась от жилеточки и ожерелья. Соскучилась по свободе? Хочешь сама погулять по долине и поохотиться? Ладно, принцесса, я тебя выпущу, только будь очень осторожна, далеко не ходи. И рано утром, чтобы вернулась в комнату. Не опаздывай! Я буду очень волноваться за тебя.
Лумери открыла защелку, осторожно потянула на себя створку окна. Выглянула наружу. Ночная свежесть забралась зябкими мохнатыми лапами под тонкую ночную сорочку. Кошка уверено протиснулась в щель. Очень близко внизу начиналась покатая крыша пристройки. Как кошка собирается спускаться дальше во двор, Лумери не представляла. Но справедливо считала, что Мамули — умница, если она не найдет безопасный спуск, она просто вернется в комнату.
— Я оставлю окошко чуть приоткрытым, ты сможешь толкнуть его и пролезть. Мне холодно, я лучше лягу. Будь осторожна!
Кошка коротко мекнула и скоро растворилась в лунном свете и тенях. Лумери не успела дойти до кровати, как Ларч, до этого якобы крепко спящий, вскочил и заскулил, показывая лапой на дверь.
— Тоже хочешь погулять? Я так и знала! Присмотри за ней, Ларчик, — Лумери погладила пса по шелковым ушам. — Я дверь закрою, ты постучи, когда вернешься.
Ларч вильнул хвостом и быстро застучал когтями по ступенькам. Явно торопился перехватить Мамули во дворе, чтобы кошка не убежала гулять одна.
Проводив его взглядом, Лумери зевнула, закрыла дверь на защелку, прошлепала обратно к постели и теперь уж заснула до утра, хотя луна по-прежнему подмигивала в окошко.
На берегу, где река поворачивала к мельнице, чуть выше той лужайки, где проходило представление, тихо беседовали двое. Луна освещала один стройный светлый силуэт, другая фигура, намного более массивная, скрывалась в тени.
— Что скажешь, Барио? — у светлой фигуры был нежный голос, в нем скользнула тревога. — Как тебе эта компания?
— Вам следует быть осторожной, госпожа! — донесся из тени густой бас. — Эти люди могут оказаться опасными! Даже из лучших побуждений они могут выдать вас.
— Выдать? Как это возможно? — удивился нежный голос. — Главу артимы искренне не волнуют деньги, как его можно подкупить? Чем? А выдать, думая, что делает добро, что этим они помогут нам, можно только не зная настоящего положения вещей. Но мы им всё расскажем.
— Неужели вы хотите открыться им, госпожа?
— Почему нет? Путешествие в этой компании не кажется мне опаснее всего остального, — легкомысленно откликнулся высокий чистый голос. Они могли бы помочь нам, а мы — им. Разве тебе не надоело скитаться в одиночку, Барио?
— Чем больше посвященных в тайну, тем выше риск, госпожа, так я скажу. Но решать вам. Я ваш верный слуга и пойду за вами, куда прикажете, — ворчливый бас темной фигуры звучал отнюдь не раболепно. Похоже, тот, кто называл светлую госпожой, привык с ней спорить и оберегать от опрометчивых поступков.
Над берегом реки прошелестел тихий смех. Трава качалась под ветром, и спор двух призрачных фигур казался частью лунной ночи.
— Я не боюсь мечтателя и маленькой артистки, — сказала светлая госпожа. — Они для нас угроза не больше, чем все другие люди, пожалуй, даже меньше остальных. Но могут стать защитой, почти семьей. Артима — отличное прикрытие. Кто будет нас искать среди артистов?
— Но, госпожа, вас будут видеть сотни, тысячи чужих глаз! Кто-нибудь непременно донесёт…
— Но ты ведь рядом, мой верный Барио. Ты чуешь опасность за три мили, ты вовремя раскусишь любой заговор! Решено. Мне есть за что благодарить Лумери, нужно только дождаться удобного момента.
— Не торопитесь, госпожа. Прошу вас, подумайте ещё раз.
— Время торопит, Барио. Год почти прошел… Ты знаешь, что для меня теперь свобода! Ты со мной?
— Я всегда с вами, госпожа! Что ж, если такова ваша воля, быть посему. Кто я такой, чтоб отговаривать вас? Ваш верный раб, недостойный поцеловать следы ваших сандалий…
— Не скули, старый ворчун! Я вижу, как тебе самому нравится их странная компания. Разве не так? Вот и не возражай! Мы ещё выждем, понаблюдаем, но я не отступлюсь, я так решила!
Шумный укоризненный вздох был ей ответом. Тень следовала за госпожой, и лишь луна и река знали, где эти двое бродили до рассвета.
Рано утром на заднем дворе «Чарки-кружки» Лумери, накинув драную шаль поверх трико и пышной юбочки, кормила и причесывала ослика. Корелимон рассчитался с хозяевами, купил еды в дорогу, запряг Осю в тележку, уложил весь багаж. Мамули, как обычно, уселась на подушку, готовая отправиться в путь, но Ларч не побежал вперед по главной улице. Вдоль ограды, преградив выезд собрались вчерашние зрители. Десяток мальчишек и самые любопытные из взрослых.
— Как мило, что вы пришли нас проводить! — весело помахала им Лумери, мысленно радуясь, что надела костюм, хотя в нем было прохладно. Но теперь она поняла, показываться перед селянами в образе обычной девочки — это разрушить волшебство, которое они вчера сумели внушить публике.
— Кто рано встал, тот заслужил какой-то фокус сверх программы! — подхватил Корелимон. — Спой что-нибудь красивое на прощанье!
— Спою. Но сначала, кто хочет поближе познакомиться с Мамули? Подходите, только тихонько. На кого взглянет наша тайская принцесса, у того исполнится желание! Если вы сможете разглядеть ее удивительные синие глазки, вам повезло! Но трогать ее, звать, играть с ней нельзя, это нечестно! За медный таврик можете попытать счастья и обойти вокруг тележки!
— Детям бесплатно! — опередил Корелимон уныние мальчишек. — Не бойтесь, подходите по одному, испытайте свою удачу! Ну-ка, Мамули, кому ты нагадаешь счастье?
Опередив мальчишек, вперед вышла, ведя за руку своего смущенного кавалера, дочка хозяина «Чарки-кружки». Они водили хоровод вокруг кошки и осла, пока наконец девица не взвизгнула и радостно захлопала в ладоши.
— Она смотрит! Я так и знала! Плати, Олав, не бойся, папа согласится!
Здоровенный парень, помощник хозяина «Чарки-кружки», осторожно положил на подушку рядом с кошкой монетку. Мамули удивленно глянула и на него, широко раскрыв синие глазки. Парень смутился ещё больше, и положил вторую. Очевидно, его подружка хотела привлечь удачу к разговору с родителями о предстоящей свадьбе.
Следом вереницей потянулись мальчишки. Мамули добросовестно щурилась, отворачивалась, играя роль капризной царственной особы, но в итоге посмотрела, хотя бы искоса на всех. Большинство селян до сих пор не видели тай-кошек, по крайней мере, цвет ее глаз производил сильное впечатление не только на детей.
— Они как небо! Она посмотрела на меня! И на меня посмотрела! — зрители пришли в волнение и не хотели расставаться с артистами. Корелимон удлинил повод ослика и дал в зубы Ларчу. Пёс отлично справлялся с ролью погонщика ослов. Тележка тронулась, Лумери боком пристроилась на подушке и посылала через задний бортик воздушные поцелуи бегущим за ней мальчишкам. Корелимон заиграл прощальную песенку, Лумери запела:
Бежит дорожка вдаль,
За горизонта край.
Увидимся ли снова?
Прощай, прощай, прощай!
Пусть долог-долог путь,
Меня не позабудь,
Я в этот край знакомый
Вернусь когда-нибудь!
Пока земля кругла,
Не выгорит дотла
Огонь, что с первым словом
Дорога разожгла!
Но если кто-то ждет,
Пусть ветер унесет
Привет тепла былого
На новый поворот.
Бегут колёса вдаль
За горизонта край.
Увидимся ли снова?
Прощай, прощай, прощай!
И солнце колесом
Катилось над леском,
Маня меня из дому
За новый горизонт!
Бежит дорожка вдаль,
За горизонта край.
Увидимся ли снова?
Прощай, прощай, прощай!
Пусть долог-долог путь,
Меня не позабудь,
Я в этот край знакомый
Вернусь когда-нибудь!
Самые нехитрые слова песни производили впечатление на провожающих. Казалось, Лумери поёт только о них. Она ещё нарочно, повторяя первый куплет, изменила строчку:
Дорога вдоль реки шла под уклон. Тележка набирала ход. Один за другим мальчишки отставали. Они могли легко соревноваться с осликом, но опасались уходить слишком далеко от дома, тем более, до завтрака. Голос Лумери уже еле долетал до них, она продолжала махать рукой, пока ее силуэт не стёрся пылевой дымкой. Шествие артимы превратилось в три движущиеся еле различимые точки: самая маленькая впереди — умнейший пёс, самая высокая — человек с гитарой, и самая большая — тележка, запряженная ослёнком.
Лумери уже не смотрела назад, селение скрылось, когда тележка покатила вдоль небольшого леска. Лумери-казначей присоединила к доходу артимы ещё десять медных тавриков, старательно нарисовав их в тетради. Она громко хвалила Мамули — умницу, красавицу и кормилицу. Погладила кошку пальцем по лбу, почесала за ушком и поцеловала в макушку. Мамули громко урчала. Чтобы облегчить ношу Осе, окончив подсчеты, Лумери спрыгнула из тележки и пошла рядом с Ларчем. Ему тоже достались похвалы за то, как он замечательно изображает поводыря для ослика. Конечно, только потому, что Ося и сам редкостно послушный замечательный ослик!
— Тебе пора переодеться в нормальное платье и поесть. Поднимемся на тот холмик, и я объявлю привал, — сказал Корелимон. — Похвали меня тоже!
Лумери засмеялась и обняла его, благодаря за заботу.
На привале Корелимон изучал карту и показал Лумери, куда они идут.
— Если идти всё прямо, скоро будут ещё два селения, судя по карте, они не больше Санамаро. Но если мы свернем вот тут на юг… миль через пять-шесть, то сегодня уже никуда не дойдем. Зато завтра, примерно к полудню, доберемся до большого посёлка с речной пристанью. Река там судоходна, видишь кораблик. Там, наверняка, хорошая торговля. Надеюсь, там живет сотня-другая любителей искусства?
— Вот этот кружочек прямо на реке? Идем туда.
— Но нам придется ночевать в поле. Или на опушке леса, как получится.
— Зато этот кружок больше тех, народу там живет побольше! Я не боюсь леса… Впрочем, я никогда его не видела так близко, а внутри вообще не была. Но я же Лумери Бесстрашная, даже без костюма, правда? Как эта пристань называется, тут написано?
— Посёлок Пристанец. Вот эта первая большая буква, похожа на ворота, это П.
— Ага, напиши здесь «Лумери» и «Корелимон», — она протянула открытую тетрадь. — Я буду сравнивать, какие буквы из наших имен тут повторяются. Вот эта, эта, эта… и ещё эта. Что они значат?
— Звуки «е», «и», «р», «н».
— Напиши рядом «Пристанец». О, теперь я вижу одинаковый узорчик, тут и на карте. А где написано «посёлок»?
— Видишь пометку, перед названием, маленькое «п» с точкой.
— Да, возле Санамаро стоит другая закорючка. Это «с»? Селение? А возле города, откуда мы идем, ничего не стоит.
— Зато там нарисованы башни и стены, ясно, что город.
— Да, читать карту просто, тут есть картинки, как на вывесках. Я вижу, лес, реку, поле, и никаких непонятных значков! Но всё-таки интересно смотреть на буквы и понимать, что они значат. Пожалуйста, напиши рядом с «Лумери» — «Луна». Слова похожи, я хочу посмотреть, как отличаются буквы. Ага, они и правда часто повторяются!
— Я же говорю, захочешь, быстро запомнишь. Вот угадай, что я сейчас написал?
— Слово короткое, похоже на «луну» и только последний хвостик мне не знаком. Это «Ларч»?
— Угадала!
Лумери пририсовала рядом со словом четвероногий силуэт, больше похожий на лошадку, но если знать, что это не абстрактная собака, а именно Ларч, то вполне похоже.
— Сейчас я тоже напишу, а ты прочти, что получилось, — она старательно скопировала набор значков. — Ну-ка!
— Лимон.
— Значит, я правильно угадала! — возликовала Лумери. — Видишь, я уже почти умею, и читать, и писать! — Для верности она нарисовала большой лимон с точечками на кожуре и рядом лучистый кружок, похожий на колесо — лимон в разрезе.
— Хватит, пожалуй. Больше не буду тебя учить. Ты дразнишься, а скоро так загордишься, Большая Шишка, что даже узнавать нас перестанешь. Проснёшься утром и спросишь: кто такие? Откуда? Знать не знаю!
Лумери смеялась горловым смехом, только что не мурлыкала. Она была очень довольна собой и первым уроком чтения.
Весь день прошел в дороге. Сначала они радовались, что солнце сегодня не такое жаркое и постоянно прячется за тучки. Потом Лумери заволновалась, где взять воды, напоить Осю? Они ушли далеко от реки, запас воды был небольшой, ослику хватит только на один раз. Дорога вот-вот должна была сделать поворот, тогда снова появится река и даже станет шире, чем прежде… Но они всё шли, а поворота не было. К вечеру пошел дождь. Спрятались в лесу, устроив навес из веток между двумя деревьями. Для ослика и Ларча набрали дождевой воды.
Корелимон развел костер, пока согрелись, уже сгустились сумерки. Пройти ещё пару миль, искать неуловимую развилку? Или устроиться здесь на ночлег?
— Мы никуда не торопимся, — напомнил Корелимон. — Здесь уютно и навес уже есть. Если ночью снова польёт, не придется искать новое убежище.
— Сыграй, поучим ещё песни. Нужно что-нибудь про лодочку или кораблик, там ведь пристань…
Весь вечер они репетировали песни и новые сценки, потом у Лумери сами собой стали закрываться глаза. Мамули давно свернулась клубочком у нее на коленях, Ларч устроился под боком, между людьми и грел обоих. Подушка из тележки, ложе из веток и старая шерстяная шаль стали походной постелью для Лумери. Глава артимы сказал, что ещё подежурит у костра, подкормит огонь, чтобы под навесом было тепло. Потом передаст охрану Ларчу.
Проснулись они рано от холода и сырости. Но снова развели костер, вскипятили чай, позавтракали, согрелись и продолжали путь. Скоро нашелся указатель и река. И ещё до того, как солнце поднялось в зенит, они вступили в шумный яркий Пристанец.
В речном поселке артисты проявили хитрость, вошли без шума, добрались до пристани. Там приготовились к шествию и устроили парад-алле на рыночную площадь. В Пристанце все важные новости шли с пристани, люди быстро собрались вокруг артистов.
Лумери сразу запела «Плывёт-плывёт кораблик…» — они договорились начать с речной темы. Местные жители, речники и прибывшие в Пристанец торговцы одобрили такой подход к делу. Представление шло успешно. Ореховая карусель на этот раз собрала больше желающих испытать себя, среди них были молодые рабочие с пристани, не только мальчишки. После Великой пирамиды Корелимон объявил, что они ищут «звезду» для своей артимы.
— Мы задержимся на вашем берегу до завтра и будем прослушивать всех желающих. Уверен, в таком ярком городке как Пристанец множество талантов! Но сами понимаете, у меня уже есть несравненная Лумери, так что «звезда» должна превосходить ее, а это нелегко! Мы ищем молодую, но уже совершеннолетнюю героиню, способную петь, танцевать, играть разные роли и… вот тут простор для возможностей. Каким талантом вы хотите покорить и удивить народ? Приходите и покажите нам своё умение!
На пристани, наверняка, множество гостиниц и пансионов. Посоветуйте, где можно недорого снять комнату для прослушивания. Там не должно быть слишком темно, тесно и шумно, чтобы мы могли разглядеть талант! Пансион «Тихая пристань»? Отлично! Передайте всем желающим, чтобы спрашивали нас там. Я напишу объявление, но верю, что слух летит быстрее! Если удача улыбнется нам, то уже завтра, в новом представлении мы вам представим нашу новую «звезду»!
Лумери запела и пустила Ларча собирать монетки. Ее почти не слушали, в толпе царило волнение, все обсуждали слова Корелимона, прикидывая, кто может принять участие в конкурсе? У кого столь явный талант? «Звезда»! Как интересно! Кого же они выберут? Кого ищут?
На дно складного ведерка падали, звякая, таврики. Блеснуло даже несколько серебряных монеток. Лумери посылала в толпу воздушные поцелуи и реверансы. И снова со шлейфом желающих показать им дорогу, артисты двинулись на берег к «Тихой пристани».
— Куда они делись? — шепотом второй раз спрашивал Корелимон. Лумери снова развела руками. — Благодарю вас. Я не могу принять решение без полного сбора артимы. Придется немного подождать.
— А кто ещё у вас есть, кроме девчонки? — надменно спросила молодая красотка, мнящая себя уже великой «звездой». — Вы что, хотите, чтобы собака решала, выступать мне с вами или нет?
— Вообще-то, этот пёс точно такой артист, как мы, и у него есть право голоса. Если вам это сильно не по душе, что ж… Благодарю вас. Позовите следующего.
— Можно подумать, к вам ломимся толпа! — фыркнула барышня, несогласная считать себя равной Ларчу и Мамули. Она величаво развернулась, забрала ноты, по которым Корелимон ей аккомпанировал, накинула пелерину и вышла в коридор.
— Она права, — признал Корелимон. — Желающих не так много, потому что я объявил конкурс именно на молодую «звезду». Видела, к нам всё больше приходят по двое-трое. Не все артистки рискнут пойти работать туда, где непонятно, будут ли они в безопасности от домогательств.
— Они думают, ты будешь к ним приставать? — удивилась Лумери.
— Это не так уж невероятно! — Корелимон сделал вид, что обиделся. — Впрочем, возможно они считают меня слабой защитой от назойливых поклонников из публики. Но куда делись наши четвероногие, кроме Оси? Я действительно не могу выбрать никого, кто не сработается с ними!
— Да, мне кажется, Мамули одобрит не каждого. Но двое или трое это же неплохо, если у них подходящие трюки! Я забыла сказать, но вчера ночью они уже убегали, гуляли где-то одни. Наверное, сейчас пошли к реке, там много рыбы… Кошки умеют ловить рыбку. Ларч вечно голодный, я думаю, Мамули добудет ему что-нибудь свеженькое. Если не поймает сама, то выпросит или утащит.
— Это опасно! Их могут обидеть. Они могут случайно прыгнуть в лодку за чем-то вкусненьким и отплыть. Где будем их потом искать?
— Не бойся, они не пропадут, — успокаивала Лумери. — Позвать следующих?
— Зови.
Поиск «звезды» или «звёзд» — никто не возражал, чтобы настоящие таланты приходили парами или тройками, — длился уже больше часа. Они посмотрели десятерых соискателей. Никто не подошел, не только потому, что состав артимы был не полный.
Показывались очень обычные номера, каких много на любой ярмарке.
Каскадные смешные танцы — отлично! Но супружеская пара в годах знала всего один, и уверяла, что выступала с ним много лет с неизменным успехом.
Дуэт акробатов — они уверяли, что брат и сестра, но даже у Лумери возникло недоверие к их словам, — отлично выполняли все трюки. Но делали всё как-то сухо, без огонька. И парень — молодой силач, явно не любил детей и кошек.
Девчонка ненамного старше Лумери пришла с бабушкой, они разыгрывали сценки, девица отлично пела и била чечетку, но на такую «звезду», как они искали, явно не тянула. Кроме того, с первого слова было ясно — бабуля юного дарования постарается прибрать к рукам все порядки в артиме. Никто больше свободно вздохнуть не сможет.
Некоторые барышни просто пели или танцевали, как принято на светских вечерах. Они мечтали стать артистками, но, скорее всего, сбежали из дому без спросу, их никто не отпустит странствовать. Да и сами не рвутся тяжело работать, пришли, чтобы услышать оценку своего таланта.
Корелимон был очень вежлив, всех благодарил, но заранее не рассыпался в восторгах. Одна дама в красно-черных шелках и перьях ему явно понравилась. Она выглядела ему под стать, загадочная, с большим опытом за плечами, у нее был красивый голос, она благосклонно относилась к животным. Ларч, будь он в комнате, точно ее одобрил бы! Эта дама в прошлом уже выступала на сцене, потом оставила актерство, учила музыке, но мечтала вернуться в театр. Корелимон спросил ее адрес, обещал пригласить ее, если всё артисты будут согласны. Но дама вдруг расплакалась и не сказала, как ее найти.
— Простите, меня переполняет волнение, какого я давно уж не испытывала! Я не поеду с вами! Мне на минутку показалось, что всё можно вернуть… Увы, уже не те возможности, чтобы становиться единственной «звездой». В большом коллективе я бы нашла свою роль, но вы… У вас совсем особое призвание, вы — семья. Я не могу подвести вас. Как жаль, что нам не по пути!
— Увы, сударыня, — Корелимон поцеловал ей руку и поклонился. — Благодарю за удовольствие общения с настоящей артисткой. Желаем вам удачи! И не сдавайтесь! Идите за призванием, какой бы трудной и безнадежной ни казалась дорога к нему!
— Прощайте! — Дама в красно-черном стремительно покинула комнату, оставив за собой шлейф аромата с ноткой горечи. Порог переступила следующая претендентка.
Высокая гибкая красавица в гладком белом платье тоже пришла не одна. Но, вероятно, с ней был не партнер, а слуга. Он остался ждать за дверью. Угрюмый великан в шелковых шароварах, с буграми мускулов, чуть прикрытых легкой зеленой безрукавкой, смуглый до шоколадного оттенка, явно не одобрял прихоть барышни, но возразить не мог. Она грациозно вплыла в комнату, приветственно кивнула Корелимону, лукаво улыбнулась Лумери.
Девочка вытаращила глаза, ахнула и закрыла рот ладонями.
— Что вы желаете исполнить? — заинтересованно спросил глава артимы, машинально коснувшись рукой груди возле сердца. Барышня ещё не сказала ни слова, но все данные «звезды» просто лучились из нее. Ей только выйти на сцену и молчать, уже обеспечен шумный успех!
— Я не артистка, — мягко прозвучал особенный грудной голос с характерным ни на кого не похожим выговором, сразу западающим в душу, хоть его трудно было уловить для подражания. — Естественно, я умею петь, танцевать, играю на некоторых инструментах, декламирую сценки, меня этому учили дома. Но я готова учиться новому. Лучшей актрисы для вашей артимы всё равно не найти. Кроме того, я не одна. Мой защитник охотно станет служить и вам.
— Простите, сударыня, вы говорите так загадочно… Мы знакомы? — Корелимон смотрел и слушал, но не мог понять, что происходит. Эта красавица уже что-то решила, им остается только согласиться, или?..
— Приглядитесь получше, сударь, вдруг угадаете? Мне сразу показалось, у вас выдающийся ум и внутренне чутьё, — красавица в белом улыбнулась. Никаких сомнений, что она очень благородного происхождения и превосходно владеет собой.
Корелимон вгляделся пристальней. Огненно-рыжие волосы волнистыми языками струились по плечам. Тонкая гибкая фигура, окутанная переливающимся белым шёлком. Никаких украшений, кроме ниточки голубого жемчуга на правом запястье. И потрясающе яркие небесно-синие глаза…
— Мамули⁈
.
Рыжеволосая синеглазая красавица мягко рассмеялась. Корелимон смутился:
— Простите, простите, сударыня, мне что-то показалось… Я, вероятно, перешел границы приличия…
— Моё прежнее имя Лаурелли. И вам не показалось. Лумери сразу меня узнала, и вовсе не по ожерелью, — она провела левой рукой по запястью правой, показывая браслет. — Я знаю, вы считали невероятным, чтобы ваша кошка была заколдованной принцессой. Но пришло время поверить в невероятное. Я дочь одного из заморских владык. Мой отец очень богат, и то, что я принцесса, вам подтвердит мой спутник. Ему-то вы поверите… — она приоткрыла дверь в коридор и позвала: — Барио! Знакомьтесь, это мой друг и защитник. Великан с золотым сердцем, он служил моим телохранителем во дворце и, благодаря своей невероятной преданности, разделил мою судьбу в полной мере.
— Ларч? Да, у вас обоих характер написан на лице и внешность крайне характерная. Найти двоих таких артистов для розыгрыша мне кажется более невероятным, чем вера в заколдованных принцесс! — Корелимон нервно усмехнулся. — А как вы… Почему сейчас? Вы могли сделать это раньше?
— Лучшие чародеи Семиранза постарались, чтобы мы оставались в облике животных, пока не выйдет срок моего изгнания из родной страны. Условием досрочного превращения была классическая оговорка, которую почти невозможно выполнить.
— И не напоминайте, госпожа, — Корелимон не мог поднять на нее глаза. — Я обращался с вами недопустимо фамильярно, как с… кошкой. Я пытался вас выгодно продать!
— Это был очень верный ход, чтобы раздобыть денег, я сама не придумала бы лучше! Не беспокойтесь, кошка — не совсем я. По сути мы — одна личность, но сознание у нас как-то раздваивается, если вы понимаете меня… Я помню всё, что было, я даже слышала отдельные слова, обращенные ко мне и к Ларчу, но под заклятьем смотришь на мир иначе. Я жила другой жизнью. Ловила мышей и птиц! Мурлыкала, и была почти счастлива! Никогда прежде я не знала такой свободы, какой научила меня Мамули. Это словно видеть себя кошкой во сне. И не волнуйтесь о приличиях. В белой шубке я была перед вами более одета, чем сейчас. Верно, Ларчик? Человеческие условности чужды животным. Я столько раз каталась на твоей спине и спала, согреваемая твоим теплом. Но это нисколько не означает непочтительности, правда?
— Госпоже нравится играть чувствами других, — низким голосом, полным хмурой иронии, отозвался смуглый великан. — Господин Корелимон был так добр к нам, вы обещали ему нашу благодарность! Но теперь добрый господин загнан в угол и даже не знает, как обращаться к вашему высочеству! Разве это дело? Хозяин, принцесса Лаурелли известна всем заморским странам своим острым языком и упрямым характером. Я удивляюсь, как ее высочество не обрела облик белой ослицы… прошу прощения за правду! — Барио поклонился, сложив ладонь к ладони, но иронии от этого не убавилось: — Она мягкая только с виду! Надменная кошка и верный пёс — наша истинная суть, иначе мы бы превратилась в других животных! Я действительно предан её высочеству душой и телом. Но я теперь и ваш слуга! За нами долг за вашу доброту!
— Полно, друг мой, — жестом прервал его Корелимон. — Вы свободны и поступайте по своей воле, никто вам этого не запретит! Мои артисты мне не слуги, тем более, я не сторонник долгового рабства!
— В Семиранзе нет рабства, — прогудел Барио, — но жизнь охранника принцессы равна жизни раба! У меня не могло быть права голоса, ни собственных чувств и желаний. Но с вами я обрел свободу, узнал, что такое уважение, и больше не хочу их терять! Если для этого нужно снова стать собакой, я не против. Ей высочество пожелало вам открыться. Примите нас заново в свою команду, господин Корелимон, мы готовы следовать за вами в любом облике! Только не возвращайте ее высочество обратно во дворец, не выдавайте ее слугам владыки, которые повсюду ищут нас!
— Они вас ищут в облике пойнтера и тай-кошки? — Корелимон наконец смог перейти к делу и вздохнул свободнее, сердце перестало сжиматься в ледяном кулаке. Мучительная неловкость общения с принцессой поутихла.
— Пока — да, — кивнул Барио. — Но скоро выйдет срок заклятья, ищейки знают, как мы выглядим. И, согласитесь, приметы госпожи Лаурелли довольно яркие!
— Но и ты, братец Ларч… извини, — Барио, весьма колоритная личность. Ты не бросаешься в глаза только… да, только в странствующем цирке! Я имел в виду большой цирк. Сможет ли наша скромная артима укрыть вас, сделав незаметными? Напротив, у нас вы будете ярко сиять «звездами»! Что же нам делать? Если вы согласны по-прежнему жить одной семьей, то и решать придется вместе. Моя задача как предводителя артимы защищать всех своих артистов!
— Я знал, что вы так скажете, господин Корелимон, — серьезно кивнул смуглый великан. — И называйте меня лучше Ларчем, мне это больше нравится.
— А вы больше не вернёмте свои шкурки? Останетесь людьми?
— Я очень надеюсь, — вмешалась принцесса Лаурелли, — что мы сохраним своё второе лицо! Мне, лично, нравится быть кошкой! Сбросив заклятие досрочно, мы пока можем превращаться свободно, когда захотим. Надеюсь, это умение не пропадёт.
— Мне так легко выступать с милой Лумери, когда у меня четыре ноги и хвост, — пробасил Барио. — Но в человеческом обличье я стесняюсь, слова перед публикой сказать не смогу!
— В таком случае, ты будешь зваться Ларчем Умнейшим, когда бегаешь на четырех ногах. А в человеческом лице позволь звать тебя Бари-Ларчем. Эх, Лумери, а мы-то удивлялись, как здорово Ларч нас понимает, ведь с полуслова выполнял все трюки! Каков хитрец!
— Значит, ты мог бы и считать, как я хотела! Никто тебе не помешал бы! — откликнулась Лумери. — Так ты… вы… настоящая принцесса?
— Пожалуйста, говорите нам «ты», как раньше, — горячо попросила Лаурели. — Как славно, что ты догадалась! Ты спасла нас! Ты узнала меня, а я уж, превратившись, признала Барио. Зовите меня и дальше Мамули, когда я в шубке. А для сцены, если позволите, я бы взяла имя Таисса. Под своим мне оставаться невозможно, меня повсюду ищут как принцессу Лаурелли. Ищейки знают, что потеряли наш след возле того серого городка, где мы встретились. Уверена, на всех дорогах, на всех площадях нас караулят шпики! Им просто в голову не приходит, что наша артима собралась так недавно, вот они и не смотрят на
— Теперь, когда мы знаем, что вас ищут, риск выставлять такую редкую кошку на аукцион слишком велик! — покачал головой Корелимон. — Не представляю, что будет дальше. Что ж, пока ясно одно — «звезду» артимы мы нашли. И ещё одного прекрасного артиста в придачу. Акробатические номера Лумери отныне на тебе, Бари-Ларч. С тобой пирамида у нее получится намного убедительнее! Итак, полный сбор артимы одобрил наше пополнение. Что же представит публике моя новая артистка Таисса?
— Сама не знаю, чем могу быть полезна в облике Таиссы. Могу только заверить, что Мамули по силам выступать без обезьяньей жилетки с поводком. Она не убежит! А если ее попытаются похитить, вернет себе свободу и найдет вас!
— А ты умеешь ходить по канату? — осенило Лумери. — Если ты — кошка, должна очень хорошо держать равновесие и не бояться падений с высоты!
— Не пробовала, — задумалась Таисса. — Нужно проверить, возможно, это мой новый талант!
— Проверить-то легко, — вздохнул Корелимон. — На любой ярмарке попросим коллег пустить нас на канат, порепетировать. Но если всё получится, возить с собой механизм для натяжения каната нелегко. Это, минимум две тяжелые тумбы, к ним — разборные мачты, лебёдка и сам канат или стальной трос — «проволока». Хотя, танцы на канате весьма эффектный номер… Но канат должен быть натянут до деревянной твердости. На мягком балансировать тоже возможно, но намного труднее удержаться.
— В городах можно натягивать канат через улицу, над крышами, — заметил Бари-Ларч. — А вот в дороге как… Ослик не потянет такую тяжесть, и стоят эти тумбы, небось, дорого?
— Немало весят, немало и стоят, — подтвердил Корелимон. — Но когда обзаведемся настоящей повозкой, подумаем о снаряжении. Вопрос, с чем выступать сейчас? Забавные сценки я могу придумать, но, может быть, Таисса ещё споёт? Ваше высочество играет на гитаре?
— Только, пожалуйста, не говори «ваше высочество». Я не хочу, чтобы кто-нибудь услышал, это не шутки.
— Больше не буду.
— Из струнных я играю на цистере, — смягчилась Таисса. — Это похоже, но там другие ноты на ладах, а что на вашей гиталеле, я не знаю.
— Я тебя научу. Больше нет желающих наниматься к нам в артиму? Думаю, вы очень давно не ели по-человечески! Давайте, что ли, пообедаем, отметим прибавление двух новых «звезд»!
— Я не «звезда», зачем так говорить? — ворчал Бари-Ларч. — Я буду помогать, чем смогу, но в облике Ларча артист из меня намного лучше, вы ещё убедитесь!
— Не бойся, мы всё равно тебя не прогоним! — засмеялась Лумери. — Мне очень нужен помощник во всех трюках.
— Рад стараться, — по-военному ответил телохранитель принцессы и осторожно пожал маленькую ладошку Лумери.
Пансион «Тихая пристань» в придачу к чистеньким скромным комнаткам давал хорошие домашние обеды. Что едят постояльцы на завтрак и где проводят ужины, хозяйку «Тихой пристани» не волновало. Но обед она считала делом своей чести. Всегда пересчитывала, сколько тех гостей, что сняли комнаты, заказали обед. Если число не совпадало, это было личной трагедией хозяйки, ведь кухней заправляла она лично. Все должны были не уходить без обеда, либо — возвращаться к обеду, чем бы ни были заняты!
Когда вместо двух постояльцев из третьего номера к столу вышло четверо, в «Тихой гавани» был праздник. Но гости этого не замечали, их очень волновало завтрашнее выступление. Можно ли новой «звезде» показаться перед публикой Пристанца, как обещано? Или это привлечет шпиков и разрушит инкогнито принцессы? А если за всеми приезжими всё равно следят, не привлечет ли поспешный и тайный отъезд артимы без повторного представления ещё больше недоброго внимания ищеек?
— Не предъявить новую «звезду», значит, обидеть весь посёлок! — заметила Лаурелли. Впрочем, она напомнила, что отныне будет зваться Таиссой, и, главное, даже в шутку не называть ее «высочеством». В человеческом облике или кошачьем, всё равно. — Неужели не нашлось никого достойного? Так они подумают. А те, кому отказали, все непременно придут на представление. И не увидев никакой «замены» своему дарованию, будут вне себя. Нужно думать, чем я могу поразить всех, а не стоит ли мне выступать. Это решено!
— Нужно отвлечь всех, кто ищет Мамул… ой, Таиссу, запутав приметы, — рассудила Лумери. — У нас нет больших денег на отличный костюм, но можно купить кусок самого яркого шелка, огненного! И это будет плащ. Кроме плаща никто других примет не запомнит.
— Так и сделаем! — одобрил Корелимон. — Добудем огненный плащ. Или, лучше лазурный? Самый яркий?
— Нельзя, он подчеркнет цвет глаз, — возразила Лумери.
— А огненный — цвет ее волос!
— Не подчеркнет, а скроет, — сразу поняла идею юной певицы принцесса. — Я накину капюшон, волос и не будет видно! А рыжие пряди будут казаться отсветами плаща! Но у меня другая мысль, купите самый неприметный и дешевый дорожный плащ с капюшоном. А яркую ткань пустим на подкладку. Плащ будет двусторонним! Для выступлений и дороги. Впрочем, я предпочитаю путешествовать и дальше в виде тай-кошки, так меня легче скрыть от любопытных глаз, если придется.
— И ты можешь ехать в тележке! — засмеялась Лумери. — Правильно! Нужно сбить их со следа. Когда кто-то ищет кошку, ты — человек, и наоборот. Бари-Ларч, а ты как будешь выступать завтра?
— В основном, как Ларч Умнейший, — опередил молчуна Корелимон. — Вы покажете чудеса дрессировки! Когда понадобится помощь силача для великой пирамиды, мы разыграем так, будто Бари-Ларч — доброволец из публики.
— Да, лучше нам с госпожой не показываться рядом в одинаковом обличье, господин Корелимон, — кивнул телохранитель принцессы. — Если я — на четырех ногах, она — на двух, и наоборот. По крайней мере, здесь, в Пристанце.
— Мысль дельная, друг мой, но что за обращение? Мы же договорились, у нас в артиме все равны и господ нет.
— Это для вас, вольных артистов, дело привычное, а я иначе не могу, — прогудел Бари-Ларч. — С милой Лумери да с кем другим, из новых, я, может, и сойдусь попроще, но вы для меня — господин Корелимон и госпожа Таисса, так уж оно есть и не спорьте!
— Он ни за что не уступит, упрямее меня! — весело отмахнулась Таисса. — Удивляюсь, как мы, в самом деле, не превратились в парочку ослов? Но это хорошо, иначе вам бы не было нужды покупать Осю, а куда мы без него и его тележки?
— Что ж, завтрашнему представлению быть, — Корелимон вздохнул, понимая, что в этом они, свободные артисты, не вольны выбирать. Нужно показать «звезду»! И вообще вести себя, как ни в чем не бывало. Неуверенность и странные поступки привлекут шпиков сильнее, чем открытая игра у них под самым носом!
— Все имеют право на тайны, но мне хотелось, чтобы наша артима жила одной семьей, — сказал Корелимон, покончив с обедом, и допивая охлажденный пенистый брут. — Будет ли слишком большой наглостью спросить, что с вами случилось? За что вас преследуют? Если разговор об этом бередит душевные раны, ничего не говорите. Достаточно, что вы открылись нам!
— Но это вовсе не секрет, — лучезарно улыбнулась Таисса. — Жизнь наследной принцессы невесела, даже в сказках. Хотя отец почти ни в чем мне не отказывал, и баловал, как только мог. Но, правда, редкость, чтобы владыка из наших краёв не имел других наследников, кроме единственной дочери. Рано овдовев, папа не захотел искать новую жену. А я не могла порадовать его полной покорностью в важных государственных вопросах. То есть — мне постоянно подыскивали женихов. Совет министров сбился с ног, выбирая наиболее выгодные партии, а я и рада была откликнуться на их увещевания, но мне совсем никто не нравился! Ну что поделать?
В конце концов мои «капризы» перешли все допустимые границы — все пограничные, удобные для слияния земель претенденты на мои руку и сердце закончились. Совет министров выдвинул владыке требование повлиять на принцессу. Разговор был нелегким. Либо — моё ближайшее замужество, либо — отцу самому придется жениться, ради рождения нового наследника, возможно, более удачного. Мы оба не желали поступаться своей свободой в угоду государственным интересам. И папа понимал, как это выглядит в моих глазах — решать свои трудности за счет дочки! Выгодный политический династийный брак — почти продажа в рабство!
Сошлись на том, что я сбегу, если мне не позволят выйти за того, кто внушит мне необходимые для брака чувства. Или же я буду изгнана за непокорность, и не смогу вернуться домой целый год, если не образумлюсь раньше. Меня устраивали оба варианта, но кто знал, что они придумают это заклятье! «Ради моей же безопасности!» Как вам это?
Думали, я испугаюсь, но я решила, что это сказочное приключение! Счастье, что со мной отправили моего верного Бар… Бари-Ларча. Мы постоянно были с ним сообщниками, мой дорогой охранник и раньше часто прикрывал мои самостоятельные прогулки и прочие нарушения строгих дворцовых правил. В поисках виновного, отец громогласно сердился на Барио, как будто он и только он во всём мне потакал, и я стала такой безответственной из-за молчаливого содействия слуг.
— Верно, что я не мог донести на принцессу, — хмуро ответил Бари-Ларч, — хотя по правилам должен был докладывать обо всех ее причудах. Так что я заслужил свою участь.
— Сто раз прошу прощения, но, отказы принцессы всем женихам не связаны, случайно, с вашей взаимной симпатией? — осторожно поинтересовался Корелимон. — Не сердитесь на мою бестактность, но, чтобы обойтись без недоразумений, нам нужно знать, насколько тесная у вас дружба с Бари-Ларчем?
Телохранитель принцессы возмутился. Ему большого труда стоило не кричать на весь зал, чтобы их беседа не долетала до ушей других постояльцев «Тихой гавани».
— Как можно! Я предан всей душой моей госпоже, но между нами пропасть! Она… заслуживает намного лучшего избранника, чем я. Но я, само собой, уж прослежу, чтобы это был человек достойный! Если владыке Семиранза безразлично счастье дочери, то мне — нет! Я, как-никак, всерьез воспринимаю свою миссию защитника моей госпожи!
— Не горячись, мой верный Барио, — мягко вмешалась Таисса, — наш предводитель должен знать всё. Уверяю, моё сердце свободно, и Бари-Ларч мне только ближайший друг, правда? Мой единственный друг до встречи с вами, — принцесса одарила новых друзей и сообщников сияющим синим взглядом.
— А почему ты прячешься от слуг своего отца? — не поняла Лумери.
— Они ведь не отстанут! Следили за нами издали целый год! Мы много раз пытались убежать, нас рано или поздно находили снова. Узнают, что заклятье пало раньше срока, силой доставят меня во дворец к отцу и всё начнется заново! Все эти уговоры принести себя в жертву государственным интересам великого Семиранза! Тьфу! — Таисса по-кошачьи фыркнула и встряхнулась от отвращения.
— Даже не думайте об этом, госпожа. Я не дам вас в обиду, — глухо зарычал Бари-Ларч.
— Теперь ты не один, Ларчик! — весело сказала Лумери. — мы тоже не хотим расставаться с… ладно, скажу последний раз, с принцессой! Больше не буду.
— Приятно, когда кто-то заботится о твоём счастье. Надеюсь, я, когда-нибудь, отплачу вам за помощь, — Таисса сделала настоящий придворный реверанс. — Благодарю вас.
— Лумери у нас редкая умница! Если всё решено, я добуду отвлекающий костюм, а вы отрепетируйте новые номера. Понятия не имею, чем Несравненная Таисса должна покорить публику, но это непременно будет нечто грандиозное, простое и гениальное!
— У меня есть одна идея, — Лумери хитро прижала пальчик к губам. — Но это пока секрет.
.
На следующий день, представляя публике новую «звезду», артима разыграла настоящее большое представление. Не все зрители понимали в этот момент, где правда, где искусство?
Когда Лумери и Ларч отработали Ореховую карусель, Корелимон должен был вызвать добровольцев из толпы. Легко поигрывая шестом с лентами, он обратился к зрителям:
— Кто из вас, храбрые господа, рискнет прокатиться на Ореховой карусели? Ну-ка, Ларч, друг мой, угадай, в чьем сердце нет страха? Говорят, животные более чувствительны, чем люди, их не обманешь словами и даже невозмутимым выражением лица! Ищи хорошенько, Ларч, кого ты выбираешь? Ах, что за глупость! Это небесное создание не сможет устоять под «каруселью», да и у меня рука не поднимется проверить это!
Но пёс настойчиво толкал носом и лапами в круг к артистам стройную красавицу в огненном плаще, на насколько тонов светлее чисто-алого. Ее рыжие волосы сливались с пламенеющим шелком, синие глаза самоуверенно смеялись. Незнакомка молча встала посреди круга, образованного публикой, и жестом показала готовность к испытанию.
Корелимон зычно выражал недоверие, сомнение, призывал всех в свидетели, что он этого не хотел, его заставили! Потом плавно завертел тяжелый шест вокруг тонкой неподвижной фигурки. «Карусель» всё ускорялась и наконец достигла оборотов, которые ни разу не применялись для добровольцев из зрителей. Лумери в притворном ужасе ахнула и зажмурилась, Ларч лег на землю и закрыл морду лапами. Красавица не шелохнулась и продолжала улыбаться. Постепенно вращение палки с лентами замедлилось. Корелимон поклонился невредимой барышне, поцеловал ей руку и провел по кругу почета, представляя публике великолепную… как ваше имя, госпожа? Великолепную Таиссу!
Таисса с достоинством кивала публике, люди кричали «браво!», аплодировали, Лумери пантомимой показывала, что ни за что не ожидала от красотки такой смелости и самообладания!
— Прекрасная Таисса, ах, если б вы умели петь так же, нет, хотя бы в три раза хуже, чем вы молчите, я бы, без раздумий, предложил бы вам стать нашей новой «звездой»! Я встал бы на колени и вымолил ваше согласие присоединиться к нашей артиме! — горячо воскликнул Корелимон. — Жаль, что таких чудес не бывает на свете!
— Отчего же, — грудным глубоким голосом промурлыкала Таисса с коварной улыбкой. — Если вы, правда, встанете на колени, я вам спою…
— Готов немедля! — Корелимон рассчитано рухнул на колени, отбросив шест. Лумери быстро принесла ему музыкальный инструмент, и, поднявшись на одно колено, он был готов аккомпанировать.
— Что вам исполнить? — томно спросила загадочная красавица.
— «Я так люблю смотреть на звёзды»! — мгновенно подсказала Лумери, это казалось ревностью и ловушкой с ее стороны. На самом деле, они с Таиссой весь вечер репетировали эту песню.
Таисса запела. Публика была бы покорена в любом случае, но красавица обладала голосом, которым очень хорошо владела. Она могла понижать его до шепота, могла посылать птицей ввысь, могла наполнить его бархатными обертонами, каждое слово таило нежную улыбку, но публика не понимала, смеется Таисса над собой или радуется тому, как ее слушают? Или же просто посылает нежные нотки в пространство, оттого, что ей нравится песня и у нее прекрасное настроение? Им не хотелось, чтобы песня закончилась, это главное!
Ларч выражал бурный восторг, крутясь бубликом, словно ловил свой хвост. Он как бы случайно толкнул Лумери, та приняла приглашение на танец. Пёс с девочкой кружились в паре. И последний куплет, и дважды повторенный припев плавно перешли в сбор денег. Бывалые много видавшие жители Пристанца, как зачарованные смотрели на стройную фигуру в огненном сиянии. И сами не замечали, как расставались с серебряными тавриками.
— Чем мне заслужить вашу милость, красавица⁈ — продолжал завлекать «звезду» Корелимон. — Не покидайте нас! Весь этот сбор принадлежит только вам! И предлагаю вам половину каждого следующего сбора, если только вы согласитесь путешествовать с нами!
— Я подумаю, — кокетливо махнула ресничками Таисса, сделала общий поклон и растворилась в толпе. Все оглядывались, но мало кто понял, как огненный плащ словно отгорел, став цвета пепла, укрыв красавицу от любопытных глаз.
— Найди ее, Ларч! Не отпускай! — драматично взмолился Корелимон, заламывая руки. — Догони наше счастье!
Повинуясь трагическому жесту, пёс тоже ринулся сквозь толпу, словно взял след. Некоторые уже догадывались, что это часть представления, другие искренне заключали пари, догонит — не догонит, смогут ли уговоры и обещания мировой славы вернуть своенравную красавицу в круг публики?
— Жаль, мы не можем задержаться в Пристанце, — невинно сообщила Лумери, хоть в глубине ее тона пряталось ехидство. — Удалось ли нам заполучить новую «звезду», вы узнаете только в следующий наш приезд!
— Как бы ни было, мы навсегда запомним это представление! Именно ваша публика подарила нам замечательную встречу! — подхватил Корелимон с поклоном и заиграл «Прощальную». Лумери направила тележку по широкой улице вниз, к пристани. Кольцо людей, не желающих расходиться, расступилось, Лумери запела: «Увидимся ли сно-о-ова? Прощай, прощай, прощай!..»
Особо преданные зрители и десяток мальчишек провожали их до самой реки. Если в толпе были охотники на беглую принцессу, они видели, как Корелимон выбирал грузовую баржу, согласную взять их на борт вместе с осликом и тележкой. Но ни Ларча, ни таинственной рыжей красавицы никто не заметил.
Корелимон нарочно выбрал баржу, которая ещё грузилась и отплывала только вечером. Посмотреть на немедленное эффектное отплытие артистов под музыку не получилось, и публика разошлась. В сумерках из-под вороха пустых ящиков на пристани тихонько выполз Ларч. За ним на руки Лумери прыгнула белая кошечка. Коричневый пёс нес в зубах аккуратно свернутый серый дорожный плащ с огненной подкладкой.
— Как жаль, что ты не можешь превращаться вместе с плащом и стать для маскировки серенькой кошкой, — тихо шепнула Лумери, проведя тайных пассажиров на борт.
— Муль-муль, — буркнула Мамули, мол, ещё чего не хватало! Быть серой!
— Могла бы стать полностью рыжей, — быстро поправилась Лумери. — Я помню, только то твоё платье, что попало под заклятье, теперь сливается с кошачьей шубкой. Но какие были бы возможности маскировки!
— Поешь, Лумери, и отдохните хорошенько, — напомнил Корелимон. — Мы сойдем очень рано, когда над рекой будет туман.
— Ты договорился с речниками?
— Да, я сказал, нам нужно попасть на вторую южную дорогу. Рулевой обещал ненадолго подвалить к берегу, чтобы мы успели сойти. Надеюсь, если кто следил за нами, расспрашивал, куда идет баржа, они подумают, что мы плывем в курортный Буль-д’Онеж «дорогой фруктов», чтобы выступать там вдоль реки всё лето. А мы пойдём дальше на юг, как собирались, только другой дорогой.
— Там много селений?
— Чем ближе к морю, тем их больше, и люди веселее, потому я и выбрал эту сторону света. Там всё больше поля и сады, но вот на карте совсем близко от реки довольно крупный город — Хольмин. Он стоит на пригорке и похож на крепость, но его военная слава в прошлом, когда пираты с моря доходили до этих долин. Сейчас Хольмин славен своими шумными ярмарками, куда съезжаются купцы со всех земель и даже из-за моря. Больше ничего не знаю, придем, посмотрим.
Лумери вовсе не хотела знать больше. Ещё вообще казалось почти волшебством, как много Корелимон знает о краях, в которых раньше не бывал. Она понимала, что это связано с умением читать, но сама всё не успевала всерьез заняться постижением этой сложной науки. Тем более что с чудесным превращением Мамули и ее верного спутника, неграмотных в их компании всё ещё оставалось большинство, если считать ее, Осю и Бари-Ларча.
Баржа незаметно отошла от берега, плеск воды за бортом и легкое покачивание только убаюкивали. Артисты не появлялись на верхней палубе, наскоро поужинав, сразу легли спать. Никто из артимы не видел, что с пристани одновременно с отходом баржи взлетел почтовый голубь. Некто «агент 28» слал сообщение своему шефу, знаменитому сыщику, известному в преступных и светских кругах как «Шершень».
Туман полз от реки, нехотя взбираясь на высокий берег. Наперехват ему уже поднималось солнце, и речная сырость не могла догнать (и укрыть с глаз) тех, кто на рассвете тайком покинул баржу. Артисты по крутой тропке поднялись на берег и сразу вышли на проезжую дорогу. Сонная Лумери с Мамули на руках дремали в тележке, Ларч, напротив, считал пробежку по утреннему холодку сплошным удовольствием и бодрой рысью бежал далеко впереди, удивленно оглядываясь на «господина Корелимона». Тот зевал, потягивался, делал разминку, вращая Ореховую карусель, но особой радости и бодрости от раннего подъема не чувствовал. Настроение Оси угадать было сложно, ослик покорно трусил вперед, возможно, даже спал на ходу. Первой настроение Ларча разделила кошка. Мамули проснулась, встряхнулась, тихонько спрыгнула с тележки и помчалась через обочину в лесок — охотиться!
Некоторое время кошка не появлялась, и Ларч забеспокоился. На повороте впереди показался двухэтажный трактир. И на подходе к нему к артиме неожиданно присоединилась Таисса, кутаясь в серый плащ, закрыв яркие волосы капюшоном.
— Я не планировал отправляться на постой так рано, впереди ещё длинный день пути, — заметил Корелимон. — Но раз трактир сам выскочил нам навстречу, зайдем? Только не надейтесь проспать там до обеда! Комнаты брать не будем, перекусим, немного отдохнем, и вперед! Согласны?
— Сомневаюсь, что у нас получится уйти до обеда, — спокойно заметила Таисса. — Если кошачье чутьё меня не подводит, часика через два налетит сильная гроза. Нам лучше встретить ее под крышей.
— Откуда ты знаешь? — удивилась Лумери.
— Не знаю, просто чувствую. Мы можем предсказывать погоду, правда, Ларчик?
Пёс оглянулся и отчетливо кивнул. Корелимон сообразил, что заклятая парочка странствовала целый год и научилась заранее искать укрытие от непогоды. Доверившись чутью их «кормилицы», в каком бы облике она ни выступала, глава артимы сразу заказал в трактире хороший завтрак, каждому по его вкусу, и снял большую комнату, где разместились все артисты до обеда. Ося, естественно, нашел местечко для постоя в конюшне.
Гроза не заставила себя ждать. Небо резко потемнело, облака шевелились, словно внутри них дымили костры. Сильный порыв ветра погнал пыль по дороге, захлопал ставнями, засвистел и забряцал жестью водостоков. Лумери едва успела закрыть окно, как хлынул ливень. Стекло залил сплошной поток воды. Сверкнула молния и через несколько секунд отдаленно проворчал гром. Ларч из-под кровати тоже откликнулся сердитым ворчанием.
— Да, в такой момент лучше сидеть под крышей, — заметила Лумери.
— А ещё лучше — спать, — сказал Корелимон. — В грозу хорошо спится. Отдохните, я спущусь в зал, послушаю местные новости.
— Я с тобой! — подхватилась Лумери. — Вы отдыхайте!
Ларч снова недовольно заворчал и выполз из-под кровати, явно не собираясь отпускать эту пару одних. В итоге в комнате осталась одна Таисса.
— Соскучишься, приходи!
— Вот ещё! Раньше обеда не ждите! Пожалуй, я действительно посплю. Не знаю ещё, я или Мамули, но постараюсь хорошенько отдохнуть.
— Мудрая мысль, — одобрил Корелимон. — Если мы не хотим застрять тут на ночь, и если дождь нас выпустит из плена, до вечера мы ещё можем добраться до селения… как там его? Всего в шести милях отсюда. Новая «звезда» успеет осветить публике этот вечер!
«И зачем мне одной столько места, я ведь уже не принцесса», — бормотала Таисса, когда все ушли. Но мерный шум воды и сумрак за окном уговорили ее прилечь на одну из кроватей. И беглая принцесса не заметила, как уснула.
.
— Хозяин! Ещё кружку! — сипло потребовал посетитель. Лумери вздрогнула, так голос пьяницы показался похожим на Мёдона. Но проследив, куда служанка отнесла кружку, она увидела за столиком в углу широкоплечего незнакомого парня, не крестьянской дорожной внешности. Коричневый плащ-дождевик и широкополую шляпу он сразу снял, сев за стол, стряхнул и пристроил рядом на свободном стуле. Казалось, там кто-то сидит.
Парень всячески поддерживал эту иллюзию, салютовал «собеседнику» кружкой, подмигивал, кивал, словно что-то обсуждал с приятелем. Похоже, это был его способ привлечь внимание хорошенькой служанки. Она не сдержалась, прыснула, ставя на стол заказ. Довольный шутник откинулся на спинку стула и хлебнул что-то согревающее из кружки. Точно не пиво, над краем кружки вился пар. Заметив это, Лумери тоже сочла незнакомца симпатичным и мысленно посмеялась над своими детскими страхами. У нее теперь есть защитники!
Корелимон молча пил брут, украдкой следя за приметным посетителем. Ларч захотел рассмотреть его поближе и сел возле стола, пристально глядя в глаза молодому человеку. Тот сразу заметил собаку, улыбнулся.
— Голодный? Ты не похож на попрошайку. Хлеб будешь? Извини, сейчас я небогат, на ветчину у меня не хватит. Я заказал яичницу и салат. Могу поделиться, если…
И тут произошло что-то странное. Все посетители трактира, сидящие достаточно близко к столику в углу, услышали ворчливый голосок:
— Благодарю, такой щедрый, ага! Сам жуй свою яичницу! А я не откажусь от хорошей отбивной! Только не пережаренной и без перца!
Всем показалось, что это сказал пёс. По крайней мере, губы парня не двигались, и голос шел как бы со стороны. Ларч сам удивился, но не подал виду, только нервно облизнулся.
— Да я бы даже предпочел совсем сырую, если хотите знать моё мнение! — услышали посетители.
— Как он это говорит? — шепнула Лумери. Отлично зная, насколько Ларч особенный пёс, девочка не сомневалась, что этот фокус делает парень за столиком в углу.
— Это искусство чревовещания, — ответил ей на ухо Корелимон. — Здорово у него получается! Я сам бы поверил, что это голос Ларча!
— Как думаешь, он артист?
— Не знаю, но талант — точно. Смотри, смотри, люди втянулись в игру!
Посетители трактира смеялись, задавали вопросы собаке, Ларч якобы «отвечал». Пёс отлично отыгрывал свою роль, оглядывался, корчил смешные гримасы, удивлённо двигал ушами. А его «переводчиком» служил веселый парень. Он успевал говорить и за себя, и за Ларча, но никто, как ни старался, не мог заметить, как у него это получается?
— Чего таращитесь, будто никогда умной собаки не видали, — ворчливым голоском «спросил» Ларч. — Лучше бы скинулись на угощение, я всё ещё голоден! Этот тип не угостит меня ничем лучше яичницы! Тьфу! Порядочной собаке не пристало есть такую дрянь!
Настоящий Ларч очень вовремя фыркнул, «подтверждая» эти слова. Лумери поняла, что пёс не может сдержать смех. Это подействовало, зрители наконец собрали деньги на еду для умной собачки и выпивку чревовещателю. На удивление, Ларч не набросился на кусок мяса, который ему с поклоном принес сам хозяин трактира. Он решил доиграть роль и «добить» публику. Пёс взял край деревянной тарелки в зубы, переставил ее с пола на стол, вспрыгнул на стул и нагло постучал передней лапой по столу возле тарелки с отбивной.
— Он хочет сказать: «Почему мне не принесли вилку?» — ошалело, собственным голосом, не от имени собаки, сказал чревовещатель.
— Да, почему мне не несут вилку? Я порядочный пёс и не могу есть лапами! — прозвучал тот же капризный голосок, и посетитель, сам разыгравший весь зал, подпрыгнул, вытаращив глаза от удивления. В шаге от столика, за спиной Ларча стоял Корелимон.
— Прошу прощения, — улыбнулся глава артимы. — У вас ещё остались свободные места? Мы с искренним восхищением наблюдали вашу игру. Позволите присоединиться и кое-что обсудить?
— Почту за честь, — парень жестом пригласил гостей к столу.
— Ларч, подвинься! — Лумери протиснулась под стенку к последнему свободному стулу. — Знакомьтесь по-настоящему. Его зовут Ларч, и он, вообще-то, не голодный. Но он всегда голодный, так что спасибо, что угостил его. Ты выступаешь с этим номером?
— А вы артисты? Я должен был угадать! Пёс у вас очень непростой, настоящий партнер, а какой дар вживания в образ! — обрадовался парень. — Будем знакомы, Ларч, — он пожал лапу пойнтеру, тот засмущался и тихо гавкнул. — Моё имя Традион. А ваше, юная госпожа?
— Лумери. И можешь говорить мне «ты».
— Благодарю. Можно узнать имя моего коллеги?
— Корелимон. Я вовсе не чревовещатель. По крайней мере, до тебя мне далеко.
— А с чем вы выступаете?
— С разными сценками и простейшими трюками. Правду сказать, мы только начинаем, ещё е развернулись. Лумери здорово поёт, к тому же она — великая дрессировщица, ты сам видел! А на мне музыка и мелкие организационные вопросы. Ты раньше выступал? У кого? С чем?
— Совсем недавно работал в большом шапито, — Традион помрачнел, вовсе не собираясь хвастать. — Сейчас я на мели. Показывал забавные пародии. Я говорю на разные голоса, передразниваю птиц, зверей, копирую музыкальные инструменты.
— Человек-оркестр?
— Вроде того. Но ещё разговорник, импровизатор. Говорю с публикой и сам с собой, смешу людей. Жонглировать могу, знаю акробатические трюки… всего понемногу. Всё, что требуется для пародиста и чревовещателя. Был на подхвате у других артистов.
— Почему ты не выступаешь с куклой? — спросил Корелимон. — Не всегда тебе подвернется такой смышленый пёс. Нужен постоянный собеседник!
— Уж лучше невидимка, палка, зеркало — что угодно! Любой воображаемый партнер и призрак живее куклы, — возразил Традион. — В конце концов, можно играть с тенью!
— Из династии?
— Сам по себе. С детства влюбился в цирк, сбежал из дому. До последнего случая не жалел об этом.
— За что тебя выгнали? — в лоб спросила Лумери. — Не верю, чтобы кто-то захотел потерять такого артиста! Ты можешь быть «звездой», даже гвоздем программы, один держать публику сколько угодно долго! Что ты сделал плохого?
— Ох… по крайней мере, я ничего не крал, никого не убил, и не срывал представления! — кисло ответил Традион.
— За пьянство? — придирчиво допытывалась девочка.
— Нет, — парень смотрел прямо, отвечая главе артимы. Корелимон правильно разгадал этот взгляд.
— Женщина?
— Вроде того, — чревовещатель отвел глаза и спрятался за кружкой. — Дурацкая история… Я не хочу навязываться, но вы могли бы испытать меня. Вдруг пригожусь? Мне предсказали, что я лишусь работы из-за женщины, но зато следующую работу мне найдет собака!
— Врёшь! — засмеялся Корелимон, маскируя волнение, возникающее, как только он слышал о предсказаниях.
— Чистая правда, — Традион не улыбался. Его настоящий голос был негромким, с легкой хрипотцой. — Я не поверил, а потом думал, нет, в сыщики не пойду! Или полицейский пёс укажет на меня, и по его наводке мне светит отработка штрафа, если не каторга!
— Что же ты мог такого натворить, чтобы попасть на каторгу? — удивился Корелимон.
— Да мало ли! Кто поручится за своё будущее? Как знать, куда повернет твой флюгер? От внешнего ветра зависит.
— Послушай, не сочиняй о предсказании. Для нас это серьезно.
— У тебя тоже было?
— Было, — кивнул Корелимон. — Поэтому я отличу обман. Не шути так.
— Какие шутки, — уныло вздохнул парень. — Послушайте, тогда судите сами. Мне нечего скрывать, ведь всё уже сбылось.
Ларч навострил уши, все собеседники безработного артиста приготовились слушать удивительную историю.
.
— Сразу, как начался сезон первых весенних ярмарок, то шапито, где я работал, расположилось в одном северном городке. Думали, простоим там не меньше недели, а то и целый месяц, если повезет. На равноденствие туда съехалось множество мелких театров и балаганов, так что на главной площади едва хватало места всем. Но мы радовались, встречая коллег. Чем больше зрелищ на празднике, тем дольше один зритель будет кочевать из шатра в шатер, смотреть и слушать разные программы. Тем дольше сможем простоять в городке, и сборы будут больше!
В тот день я помогал натягивать купол шапито. Когда мачты уже стояли крепко, а купол был натянут, так что звенел, директор отпустил нас отдохнуть перед вечерним представлением. И поглядеть вокруг, что интересного привезли другие артисты.
Сейчас даже не вспомню, что я видел. Потому что всё перекрыла небольшая, но высокая, как дымовая труба, красная палатка предсказательницы. Едва глянул на вывеску, вошел туда, время будто остановилось. Не помню, сколько я там сидел, что было до и после, стряхнул это наваждение уже только к вечеру, когда выступал перед публикой.
— А что она тебе сказал? — Лумери широко раскрыла глаза и слушала с чуть приоткрытым ртом.
— Старуха? Впрочем, чем больше вспоминаю, тем страннее она мне кажется. Была ли она старухой? Мы привыкли думать, что сгорбленные гадалки с хищным носом обычно не молоды, но эта… Нос у нее был крючком, как клюв, на голове — пёстрый платок, но кожа выглядела очень бледной и гладкой, другого слова для ее лица и рук, кроме «мраморные» не подберешь. Пожалуй, это редкость в таких палатках. А темные глаза горели насмешливо, в них отражались огоньки свечей. Она была худой, куталась в шали и нависала над столом, но правду сказать, я не мог толком разглядеть ее, как ни старался. Я сам актер и понимал, что вижу образ для клиентов, а что за ним? — Традион бессильно развел руками.
— Может, тебе всё это показалось в неверном свете?
— В палатке не было темно. И любое освещение на фоне красных штор не отбрасывает бледные тени! Ее тонкое лицо светилось, как молодой месяц. Между нами стоял черный полированный стол. Я достал серебряный таврик, но предсказательница велела мне сесть напротив и для начала дать ей руку.
— Предсказание вперед, плата потом, — проскрипела она. Я понял, она меняет голос. И точно, когда она всмотрелась в мою ладонь, она закрыла глаза и заговорила совершенно другим голосом. Не могу описать, это был музыкальный шепот, но в своих мыслях я слышал ее слова в полную силу, и прекрасный глубокий голос пел, а не говорил.
— Дорога ведет тебя на юг, но будет совсем не гладкой и даст такой зигзаг, какого ты не ждешь!
Признаться, я не удивился таким словам. Легко предсказать превратности дороги странствующему артисту! А кто из нас в летний сезон не движется на юг? Но провидица выпустила мою руку, словно из воздуха достала длинное перо какой-то редкой птицы и бросила на стол. Перо сразу вспыхнуло и осыпалось пеплом, от него поднялось целое облако легкого дыма. Но я не чувствовал характерного запаха палёных перьев, наоборот, пахло чем-то невероятным, заморскими цветами и пряностями.
— Каким было перо? — Корелимон прижал ладонь под курткой к сердцу.
— Огромное! Вот такой длины, — рассказчик развел пальцы на добрый фут, как рыбаки преувеличенно показывают свой улов, — тонкое, изогнутое полумесяцем.
— Какого цвета?
— Огненное. По краю то ли золото блестело, то ли черное. Возможно, чернота мне показалась, когда перо стало обугливаться, прежде чем вспыхнуть. Ты видел такое сам? Теперь веришь?
— Рассказывай.
— Твоя нить скоро завяжется в узелок с другими, и ты найдешь своё настоящее место. Но прежде, ты потеряешь работу из-за женщины, — сказала гадалка. Повторяя ее слова, Традион говорил глубоким контральто, его голос звучал совершенно потусторонне. Но пародист признался, что это не полное сходство. Тот самый голос он не может повторить.
— Будет ли она молода и красива? — спросил я, делая вид, что не боюсь.
— Не для тебя, — провидица смотрела сквозь дым, а он клубился, хотя от пера уже тлели только несколько искорок. Я мысленно усмехнулся. Логично, каждая женщина когда-то была молодой и могла быть для кого-то красивой!
— Я не настолько легкомысленный тип, что бы вам ни показалось по моему виду, чтобы бросать работу не из-за ослепительной красавицы!
— Тебя не спросят! Но это будет к лучшему. И новую работу тебе найдет собака.
Я так удивился категоричности моей судьбы — мне совершенно не оставлялось выбора!— что открыл рот и на секунду онемел. А ведь такие конкретные предсказания очень легко проверить! Со мной, знаете ли, такого в жизни не случалось! Но только я хотел положить на стол плату и задать ещё пару вопросов, как место, где сидела гадалка полыхнуло огнем. Огненный столб взвился под потолок, но не прожег дыру, напротив, своим порывом загасил свечи. Провидица словно вылетела в трубу! Первоклассный фокус. Меня таким не удивить, но я оценил успех коллеги. Странно то, что она не взяла денег. Я всё равно оставил монету на столе и вышел из шатра. Предсказание накрепко засело в моём мозгу, я думал, не отвяжется, но уже ночью после представления думать забыл о дневной прогулке по ярмарке.
— Что случилось дальше? — Лумери ловила каждое слово рассказчика.
— То, что мне предсказали, начало сбываться.
— Сразу? — как-то особенно придирчиво спросил Корелимон.
— Представьте, нет. Целую неделю ничего не происходило. Предсказание словно нарочно ждало, чтобы я позабыл о нём. Я, правда, уже начал забывать, но вдруг… О! Кто эта красавица?
— Таисса, — призывно замахала рукой Лумери. — Сюда! Тут у нас чудеса творятся!
Когда красавица в сером плаще поплыла в их сторону, Традион вскочил, поклонился, нашел ещё один стул и не занял своего места, пока Таисса не согласилась присоединиться к их столу. «Звезда» назвала свое артистическое имя, заказала обед и молча слушала конец рассказа.
— Неловко в присутствии такой невероятно обворожительной дамы рассуждать о другой женщине, — смутился Традион. И услышал возмущенное фырканье Лумери: «При мне, значит, можно⁈»
— Что ж, я вынужден рассказать всё, как было, хотя моей репутации в ваших глазах это не на пользу.
Традион в лицах, говоря на разные голоса, жестами и мимикой изображая героев, поведал, что происходило дальше. Половина трактира вытягивала шеи, облизывала губы от любопытства, прислушивалась изо всех сил, но этот спектакль был только для своих.
— Под конец ярмарки сборы были отличные, настроение приподнятое, но наш директор заметил, наконец, неладное. Его супруга, даже в прошлом не артистка, чистой воды домохозяйка на колёсах и неплохой счетовод нашей труппы, она… как бы сказать, положила на меня глаз. А я, хотя вообще-то могу себя назвать ценителем женской красоты, не мог ответить ей взаимностью. Это не требовалось буквально, но уступить, сделав вид, что пылко влюблен, я тоже не мог. Самоуважение Традиона кое-чего стоит! Три недели я изворачивался угрём, стараясь не остаться с ней наедине. Жена директора твердо рассчитывала на успех и скрывала свою охоту на меня. Но, когда поняла, что нашим свиданиям «не везет», не случайно, решила отомстить.
— Так ты кусаешь руку, которую тебя кормит, наглый мальчишка? Неблагодарный! Я слово скажу, муж вышвырнет тебя на обочину, с которой подобрал! Или на другую, без разницы. Как только мы покинем ярмарку, считай, ты у нас больше не работаешь! Но если мой дурачок проявит благоразумие…
Ну, я не проявил. Отказать прямо не мог, ждал удобный момент, чтобы директор застукал женушку прямо в момент нежных признаний и угроз. Увы, я плохо знал эту семейку! Директор, вероятно, всё понимал, но обвинил меня, а не супругу. И выгнал, заплатив только половину моей доли. Шапито покатилось дальше на запад, я, вспомнив слова провидицы, двинул на юг. И вот я здесь! Судите сами, ваш пёс исполнил и вторую половину предсказания!
— Предсказание? — Таисса подняла на нового знакомца заинтересованный взгляд. — Я пропустила самое интересное?
— Я потеряю работу из-за женщины, но это будет к лучшему, я найду настоящее место. И новую работу мне даст собака! Ларч может подтвердить, мы с ним уже отлично сработались, верно, дружок?
— Гав! — подтвердил Ларч.
— Понятно, — Таисса прикрыла блеск глаз. — Надеешься путешествовать с нами?
— Надеялся, но теперь это моё заветное желание! — пылко заверил Традион. Лумери уже знала, что если он, даже невольно, меняет голос, значит, играет роль. Таисса скрыла ироничную усмешку, тоже раскусила артиста. Слово взял Корелимон:
— Я бы сказал, что человек-оркестр, даже если он умеет так виртуозно болтать языком, а с акробатикой у него похуже, для нас ценнейшая находка! Но, смотри, друг, наша артима — равная команда, мы все должны держаться вместе и защищать своих. Если твоя тяга к красоте настолько сильна, что будет докучать Таиссе… сам понимаешь.
— Да он только так говорит, любит похвастать, — улыбнулась Таисса, не поднимая глаз. — На самом деле, романов с молодыми «звездами» шапито у него не было. Работа — важнее всего, он хочет прославиться! При должном старании Традион сможет относиться к нам с Лумери, как к сестрам по сцене. Я права?
— Вы тоже провидица?
— Всего лишь немного читаю мысли, — так же спокойно и загадочно ответила Таисса.
— Ты можешь с этим выступать! — осенило Лумери.
— Не знаю, нужно тренироваться… — смутилась Таисса. — Так сразу, разве получится?
— Я знаю способ, при котором несомненно получится! — заверил Традион. — Цирковая телепатия, обычно, чистый трюк, без способностей! Я знаю, как это делается! Но если есть дар… Я слышу, как шумит океан неисчерпаемых возможностей! — зычно провозгласил Традион, взмахнул руками и шипением очень похоже изобразил морской прибой.
— Дружище, не может быть, чтобы тебя раньше не звали «Радио»! — засмеялся Корелимон. Традион церемонно склонил голову, как выпускник военного лицея:
— Случалось. В детстве, ещё дома, до цирка. Но я не против такого сценического имени, если вам нравится.
— Нравится? Да это имя ещё большая находка, чем твой дар! — пошутил Корелимон.
— Ах, так? А вам не повезло на одну букву, — ответно подколол его Радио скрипучим голосом комического старика-зануды: — Могли бы зваться «сердцем льва»! Корелионе — звучит? А так? Просто лимон.
— Мда, не судьба, — добродушно подтвердил глава артимы. — Что ж, пожми руки новым коллегам. Мы здесь на «ты», без церемоний, по-семейному. Ты на мели? Что заказать, чтобы достойно отметить твою новую работу?
— Нет, не сегодня, — возразил Радио своим обычным, слегка хриплым голосом. — Сначала испытайте меня. Если заработаем столько, что хватит на банкет, я угощаю! Меня, можно сказать, выгнали с предыдущего места за неблагодарность. Дело чести доказать, что это не так. Я очень рад знакомству с вами. Возможно, этот «узелок» мне предсказали? Так пусть он будет крепким!
.
Прежде чем артима в новом составе покинула трактир, Таисса обсудила кое-что с Корелимоном без свидетелей. Они закрылись в комнате, пока остальные развлекали публику внизу. Лумери пела, Традион мастерски подражал звукам шарманки, аккомпанируя певице не хуже гиталеле. Ларч показывал свои фокусы, срывал аплодисменты и старательно собирал в маленькую плошку медяки, переходя от стола к столу.
— Должен ли этот Радио сразу знать все наши тайны? — спросила беглая принцесса.
— Твои особые способности и Ларча? От меня он ничего не узнает, пока ты сама этого не пожелаешь. Но я мечтаю собрать таких артистов, которым можно доверять, — заметил глава артимы.
— Мы очень мало знаем нашего нового собрата, — мягко сказала Таисса. — Он говорит на разные голоса, но о чём думает при этом? Насколько он болтлив не в артистическом смысле? Вокруг полно шпиков и…
— Не беспокойся. Я предупрежу Лумери. Традион узнает, кто ты, когда будет готов.
— А мы? — Таиссы испытующе вглядывались в лицо Корелимона. — Разве ты ничего не скрываешь от нас? Когда мы будем готовы разделить с тобой этот секрет?
— О чём толкует ваше высочество? — Корелимон смутился и сжал пальцы, остановив руку, уже тянущуюся к сердцу. — Скрывать, не значит обманывать друзей, мы ведь только сейчас решили, что всякой тайне — своё время. Возможно, когда я сам буду готов… Да и зачем? Что это даст? Спрошу только, как много ты знаешь?
— Кошки читают мысли, — намекнула Таисса.
— Я думал, ты сейчас не кошка.
— Я всегда немножко кошка, — глубокие васильковые глаза бывшей принцессы смотрели серьёзно. — Это моя суть, усиленная заклятьем семиранзских магов.
Корелимон слегка улыбнулся:
— Кошки умеют хранить тайны. Согласен, они знают слишком много, но до времени не выдают друзей?
Таисса многозначительно кивнула.
— Мне пришла сейчас забавная мысль! — глава артимы старался говорить бодро, словно ничего не случилось. — Как будто у каждого из нас есть предсказание! У меня, у Лумери, у Радио, как выяснилось… А у вас нет?
— Это не тайна, — по-кошачьи улыбнулась Таисса. — Я убежала из дворца как раз когда мне предсказали очередное неудачное сватовство, и что вместо него я обрету наконец желанную свободу!
— Кто сделал предсказание?
— Не знаю. Однажды в полдень ко мне в открытое окно влетела алая бумажная птичка. Когда я развернула, оказалось, это письмо с предсказанием. Только я прочитала, бумага вспыхнула у меня в руках и рассыпалась пеплом. Барио помог мне, он там упоминался. Мол, я могу доверять только большому другу с темной кожей. Но нас поймали, и мы вдвоем попали под заклятье. Забавно, что в результате изгнания, которым нас хотели наказать, я обрела наконец ту самую свободу! Особенно сейчас, когда мы можем свободно превращаться по желанию. Я совершенно не хочу вернуться к тоскливому заточению во дворце! — глаза принцессы непокорно сверкнули, она тряхнула рыжей гривой и топнула ногой.
— Я хорошо вас понимаю. Сам жил на привязи, — Корелимон обнял Таиссу за плечи. Судьба свела нас вместе не напрасно. Теперь у вашего свободного высочества не один друг. Это существенное приобретение!
— Не называй меня «высочеством», мы же договорились! Но в остальном, ты прав. Нигде мне не было так хорошо, как с вами!
— Могу признаться, и мне тоже. Думаю, Бари-Ларч подтвердит за себя, если его спросить. Мне показалось, они с Лумери больше нашего доверяют Традиону. Возможно, чистые бесхитростные души уже раскусили его, пока мы сомневаемся?
— Возможно. Но я предпочитаю осторожность, — настаивала принцесса-кошка.
— Как объяснять ваши исчезновения?
— Что мы опережаем вас, ушли в разведку, встретимся на месте.
— Договорились. О… дождь прошел, пора продолжать путь.
Тучи разошлись, снова припекало солнце, но воздух и мокрая дорога ещё не успели прожариться, было тепло, но воздух после дождя оставался свежим. Завидев берег реки с белым пляжем, артисты устроили привал. С удовольствием растянулись на песочке, включая Ларчика, который с удовольствием катался по песчаному бережку. Он и Мамули были в образах животных, и Радио ничего не заподозрил, хотя и поглядывал выжидательно по сторонам, надеясь, что вот-вот к ним присоединится Таисса.
Вода в реке была теплой, вдоль берега проходила песчаная отмель без сильного течения и без водоворотов. Чисто, неглубоко, река словно приглашала окунуться. Лумери хвасталась, что умеет плавать и плескалась на мелководье. Мужчины тоже не отказали себе в удовольствии сплавать наперегонки вдоль берега. Ларч и тот пожелал окунуться и следил за Лумери, прыгая вокруг и поднимая волны с брызгами. В воду отказались лезть только Ося и кошка.
— Умеешь делать заднее сальто с поддержкой? — спросил новичок артимы у Лумери.
— Не знаю, покажи как.
— Да легко, я даю тебе трамплин — ты сильно отталкиваешься ногой от моих сцепленных ладоней, и кувыркаешься назад. В воде это не страшно, попробуй. Только толкайся хорошенько и делай такой поворот, чтобы сразу встать на ноги. В нашем случае, войти в воду ногами. Хотя бы коленками, но не спиной.
— Попробую, — беспечно согласилась Лумери.
— Поосторожней, — предупредил Корелимон, с опаской наблюдая за новым трюком. Но Лумери удачно прыгнула с первого раза, и потом только повторяла, отрабатывая сальто.
— Попробуем на песочке? — предложила она.
— Не боишься? — уточнил Радио.
— Так, немножко. Но ты меня поймаешь, если что, и песок мягкий. Нужно учиться, в воде это зрителям не покажешь.
— Ты серьезна не по годам, — уважительно оценил Радио. — Артистка!
Ларч отряхнулся и кругами носился по пляжу, пока не устал, тогда снова катался по песку. Лумери прыгала, Корелимон страховал её сбоку, но Радио и сам справлялся со страховкой. Он мог поднять Лумери за щиколотки в «свечку» — когда она стояла в полный рост у него над головой. Учил её ходить на руках, причем, сам ловко показывал все трюки. Когда они натренировавшись, устали, Лумери шлёпнулась на песок, сушась на солнышке, а Традион острым ножом выкроил из средней пелерины своего плаща три заготовки, похожие на странные цветы.
— Что ты делаешь? — полюбопытствовала Лумери, подперев кулаками щёки и наблюдая.
— Если сжить эти шкурки получатся круглые мешочки, как шкурки апельсинов, но пустые. А если их набить песком, будут хорошие мячи для жонглирования. Ты умеешь шить? Иголка есть?
— Ага. А ты меня научишь жонглировать этими «апельсинками»?
— Научу. Я видел тут в одной яме на берегу под песком соляную глину. Если не показалось, можно соорудить соляные факелы. Они здорово искрят, как бенгальские огни. Вот чем красиво жонглировать. Но сперва нужно выточить булавы, такие удобные палки с толстой головкой, из которых делать факелы.
Корелимон услышал. Пошел в ближнюю прибрежную рощу, вырезал шесть подходящих одинаковых веток про запас, хотя на первое время хватило бы трёх. Традион намазал сухую щепку глиной, подождал, когда тонкий слой высохнет, и поджёг. Глина оказалась настоящей, соляной, горячей лучше серы на спичках. Мамули с большим интересом наблюдала, как артисты готовили новый реквизит и учились им пользоваться. Лумери сшила «шкурки», туго набила их влажным песком и зашила. Получились три отличных тяжелых мячика. Радио ловко подбрасывал их разными способами. И соляные факелы вертелись у него в воздухе, как колёсики какого-то механизма. Только пока не горели.
— Здорово! — восхитилась Лумери. — Ты — ценное приобретение.
— А то! Не гоните, я вам пригожусь, — пошутил Радио.
— Мда-а, — протянул Корелимон. — Пара звездных актеров у нас есть, ты и Таисса. Силач, певица, она же акробатка… Лумери, кого не хватает для полного блеска?
— Попугая?
— Зачем нам два попугая? — удивился Корелимон. — У нас уже есть Радио.
— Они бы соревновались, кто лучше передразнивает!
— Когда есть чревовещатель и подражатель, ни одна душа не поверит, что попугай по-настоящему говорящий, какой смысл его показывать? — заметил глава артимы. — Гораздо лучше, если у нас будет говорящий осёл! Тем более, Ося у нас уже есть.
— Вы дразнитесь, а я согласен, — всерьёз поддержал идею Радио. — Я могу вести беседы с осликом или с псом, или с обоими сразу, или они могут говорить между собой, или…
— А со мной они могут говорить? — живо спросила Лумери. — Ну, чтобы все животные говорили со мной на разные голоса. И с тобой, одновременно. Как будто ты или я не верим, что они говорящие, а они как начнут…
— Хороший номер, нужно поработать, — одобрили мужчины.
— Муль-муль, — поддержала кошка.
— Муль-муль? — передразнил Традион. И продолжал тоненьким «кошачьим» голоском: — Да это гениальная идея, клянусь моим хвостом! Я буду самой умной из вас и удивлю всех своими замур-рчательными рассуждениями.
— Не-а, не удивишь, — рассмеялась Лумери. — Ты и так самая умная, мы знаем!
— А й-а, й-а, что буду г-говорить? — слегка заикаясь «ослиным» голосом спросил Радио, подстраиваясь под движения губ Оси. Ослик что-то жевал и очень удивился, услышав ослиную речь из уст человека.
— Ты будешь мечтать, — сразу придумала Лумери. — Пока не знаю, о чём, но Мамули у нас будет умница, и вся такая правильная и вежливая, Ося — мечтатель, пока не очень образованный, а Ларчик… сам придумай.
— Ларч — добрый друг. Он будет не давать нам всем поссориться, — придумал Радио. — Что ж, осталось выбрать, кто будет скептиком, не верящим в говорящих животных? Ты или я?
— Я. Так смешнее, что вы с Корелимоном верите в чудеса, а я будто бы нет.
— Раз роли разделены, нужно попробовать сыграть какую-нибудь сценку смешной беседы. — Радио с Лумери долго тренировались, импровизировали беседы с животными, заранее решив, что точного текста не будет, нужно будет отвечать на реплики зрителей, и каждый раз беседа пойдет иначе.
.
Время на привале пролетело быстро, артима обогатилась новыми номерами, артисты высохли, согрелись и снова шли по дороге. Теперь Лумери ехала в тележке, держа на руках кошку. Традион толкал тележку сзади, и Осе легко было вести её. В селении, где они остановились на ночлег их «догнала» Таисса. А утром, для представления к ним присоединился и смуглый силач Бари-Ларч. В руках его и Радио Лумери на репетиции порхала, как легкая бабочка, изящно взмахивая руками и пышной юбкой.
На это раз Корелимон задумал показать «большую программу». Хотелось испытать возможности новой «звезды», составляющей отличный контраст с песенками Лумери и молчаливыми силовыми фокусами Бари-Ларча. Сам Корелимон рассчитывал отойти в сторону, только играть на гиталеле и вертеть «Большую карусель». Даже с объявлением и сбором денег Радио справится сам.
Оставалось порепетировать, расставить номера в программе и придумать эффектную роль для Таиссы. В сценке беседы с животными выступит не рыжеволосая красавица, а Мамули, Таисса может что-нибудь станцевать и это непременно впечатлил публику, но нужно было думать, как скрыть её внешность принцессы, ничего не скрывая, напротив, показывая все яркие стороны «звезды».
На краю селения, на гладко утоптанной большой площадке, где проходили танцы, с краю стоял узкий деревянный помост для музыкантов. Оркестр обычно сидел там, чуть выше танцующих.
— Готовая сцена! — показал Радио.
— Места маловато, чтобы развернуться, — возразил Корелимон.
— Для объявления и некоторых номеров два яруса, повыше и пониже — огромная удача. Конечно, всё основное выступление будет на земле, но кое-что покажем наверху.
— Я договорюсь со старейшиной, — обещал Корелимон.
— Договорись, чтобы нам разрешили не только выступать там, но и слегка усовершенствовать помост, — загорелся идеей Традион. — Там нужно сделать раму!
— Чего? — заинтересовалась Лумери.
— Ну, стойки по бокам и перекладину наверху.
— Для занавеса? У нас нет подходящего полотнища, разве что походные одеяла вешать, — сказал Корелимон.
— Не нужен занавес, нужна только рамка. Это игра, которую в селениях любят. Гляньте, площадка на западном краю, дальше — крутой склон холма, долина, цветущие сады, поля. На закате…
— Я понял! — глаза главы артимы сверкнули. — Это будет как в настоящем театре, живая декорация. Играть на фоне заката и пейзажа в рамке.
— Ага. Можно повесить что-нибудь по бокам на стойках, действительно прятаться там перед выходом, как в кулисах. Или подвесить сверху что-то для номеров.
— А верхняя планка может быть плоской доской? — оживилась Лумери. — Если она будет прочной и шириной в ладонь, я могу ходить по ней, как по канату!
— Ты свалишься, — хором заволновались мужчины, особенно Радио.
— Велика важность, ты меня поймаешь! Или Бари-Ларч, он сильный. У нас целый день, чтобы всё подготовить и научиться, а я быстро учусь. Корелимон, скажи?
— Значит, даём одно большое представление с финалом на закате. Нужно придумать, что будет гвоздём программы?
— Песня, — сразу ответила Лумери. — Все будут что-то делать в рамке, а я петь.
— Но что взять, подходящее к случаю? Красивое, на закате…
— Про любовь? — сразу поняла задачу Лумери. — «Девчонка и поэт»?
— «Цветущий сад, тра-та-та-та…»? Вот это? — мигом сообразил Радио. — Так можно устроить настоящий спектакль, показать на сцене то, о чём поётся в песне!
— Гениально, — одобрил Корелимон. — Я договорюсь о представлении, ты с Бари-Ларчем бери ещё кого-то в помощь, добудь доски, инструменты, и стройте рамку. Успеть бы всё подготовить, всё продумать…
— Сделаем, — солидно заверил великан Бари-Ларч.
— Ларчик! — Традион засвистел, подзывая пса, которого что-то давно не видел. — Помог бы ты своим чутьём нам найти доски и доброго хозяина! Эй, где он?
— Я видела, он гулять ушёл, не дозовёшься, — хитро ответила Лумери. — Но вечером Ларчик будет выступать, он умница, не опоздает, не волнуйся.
— Слушай, — Радио с интересом глянул на великана с шоколадной кожей. — Как совпало, что у вас с четвероногим артистом имена похожи?
— Так Ларчика мы назвали в его честь, — моментально пришла растерявшемуся силачу на помощь Лумери. — Не видишь, что они одного цвета? Ларчик такой же шоколадный, только поменьше ростом!
— А, — понимающе рассмеялся Традион. — Похоже! Что ж, быстрее построим, быстрее из плотников снова станем артистами. Работы до вечера ого-го!
.
Быстро получив согласие главы селения делать что угодно, если вечером это порадует жителей, Корелимон отрепетировал с Лумери песню, подобрал аккомпанемент и думал, как её поставить на сцене. Бари-Ларч и два добровольных помощника из селения под руководством Радио усовершенствовали помост для представлений.
— Значит, влюбленного поэта сыграет Радио, роль рыжей девчонки, разумеется, для Таиссы… дашь ей свою нищенскую шаль для первой картины.
— Вот и пригодилась, — хихикнула Лумери. — Ты отвечаешь за музыку, а Бари-Ларч изобразит дождик и… нужно нарезать побольше цветущих веток из сада, чтобы махать ими за сценой на припевах. А я буду стоять в центре и…
— Лумери, на этот раз лучше, чтобы мы с тобой держались сбоку, незаметно, за краем рамки, а на сцене будет живая картина к песне.
— Так меня никто не увидит! — возмутилась юная певица. — Я и так отдаю Таиссе главную роль, я понимаю, любовь поэта должна быть постарше, но я…
— Ты сама понимаешь, главные в песне они — герои, люди должны переживать за них, но без тебя они даже не узнали бы эту историю. Ты — голос этой сценки, а они — лица. Все вместе мы отлично сработаем.
— Всё равно, так нечестно! — Лумери сердито топнула ногой и, в расстроенных чувствах, убежала следить за работой над рамкой. Корелимон вздохнул, потерев ладонью синюю куртку с левой стороны груди.
Позже, когда малышка репетировала с Традионом и ходила по верхней планке высоко над сценой, изображая танец на канате, Таисса отозвала её в сторонку. Лумери держалась как ни в чем не бывало, только слегка хмурилась, что можно списать на сосредоточенность из-за новых трюков, но кошачье чутьё не обмануло «звезду» артимы.
— Лумери, ты сердишься? Из-за меня? Хотела сама играть девчонку из песни?
— Нет, но… — Лумери безнадежно махнула рукой, отворачиваясь.
— Посмотри на меня, — ласково попросила Таисса. — Я ведь всё вижу…
— А тогда объясни ему!.. — взвилась Лумери. — Он теперь думает, что я завидую, а я…
— Давай зря не тревожить Корелимона. Он — сердце нашей артимы, нужно поберечь его. Ты разве не видела, как он всегда хватается за сердце, когда нервничает. Думает, что незаметно, — Таисса снисходительно слегка усмехнулась. Лумери широко раскрыла глаза:
— Да, я видела! Но я не поняла… Думаешь, ему больно? Ты что-нибудь знаешь?
— Знаю, что он не хочет говорить об этом, но чувствую, что это важно. Мы можем разобраться сами, правда?
— Конечно, — хмуро пожала плечами Лумери. — Я думала, и ты, и я должны быть в рамке, но теперь думаю…
— Давай не так, давай представим песню глазами публики, — сказала Таисса. Они издали посмотрели на рамку. — Если бы слушаешь эту песню, закрыв глаза, что ты видишь?
— Цветущий сад, дождь, парочка спешит по лужам… Город, вечер, шарманка… Потом день, солнце, снова шарманка и люди гуляют… Я поняла! Меня можно показывать там, только если я пою под шарманку, в бедном уличном платье, как раньше. Но здесь меня сыграешь ты! И будет лучше, что тебе не придется петь, ты будешь переживать, а я говорить за тебя, как Радио за Осю и за всех в беседе животных. Главное, чтобы никто не понял, что это говорит он!
— Вот видишь, Корелимон хотел показать именно это, как хитрый трюк, только не смог объяснить.
— Да я не слушала, — смущенно призналась Лумери. — Спасибо, прин… прости, Таисса. Я скажу ему, что всё поняла. А ты не сердишься, что тебе придётся играть нищенку?
— Нет, — рассмеялась Таисса. — Наоборот, мне это интересно.
— А ты сможешь пройти поверху в виде Мамули? Пройдёшь передо мной, чтобы я повторяла то, что может кошка, — попросила Лумери. Таисса согласилась. Незаметно отошла, и вскоре на сцену вспрыгнула Мамули. Бари-Ларч как раз доставал подсадить кошку на верхнюю планку и снять её с другой стороны сцены, а потом точно так же в его сильных руках взлетала к верхнему краю рамки Лумери. Она сперва садилась на доске, изящно болтая ногами, а чтобы встать, держалась за ореховую палку. И балансировала ею, ленты развевались, зрители хлопали… Вокруг сцены собрались местные мальчишки и смотрели на репетиции и строительство. Но кое-что артисты репетировали в комнатах постоялого двора, скрытно, и вечером это стало сюрпризом для публики.
Жителям очень нравилось представление, где есть не только трюки, но и разговоры, даже можно самим принять участие, что-то крикнуть, показать смелость и вообще переживать. Беседа с животными произвела впечатление. Публика хохотала, требовала ещё и ещё, не давала закончить номер и поклониться. Жители селения давно так не веселились, глядя на самых обычных коричневого пса, белую кошку и маленького ослика в соломенной шляпе, не говоря уж о девчонке. Но всё дело в том, что рядом был Радио, и животные по-настоящему разговаривали!
Радио действительно мог заменить собой целую компанию артистов, но ему нравилось работать не одному, а с четвероногими партнерами, и с Лумери, которая за словом в кармане не лезет, и с Бари-Ларчем, который больше отвечал действием, чем словами. И, уж конечно же, с Таиссой. Их безмолвный дуэт стал гвоздем программы. Корелимон очень точно рассчитал время заката, чтобы начать песню, когда солнце было ещё золотым, а финал петь на фоне колышущегося огненного занавеса, усиливая эффект истории любви.
Стоя сбоку от рамки, на фоне узкой кулисы, сделанной из полоски холста Лумери пела. Корелимон сидел рядом на помосте и играл на гиталеле. Старая уличная песенка здесь, далеко от серых улиц, где она родилась, играла новыми волшебными красками.
В дождливый серый вечер,
Когда сады цвели,
Поэт девчонку встретил
И сразу полюбил…
Он имени ее не знал,
Запомнил только взгляд,
Но сразу песню написал,
Чтоб много дней подряд,
Ее на всех углах
Мы слышали потом,
Девчонка услыхала б,
И вспомнила о нем.
Цветущий сад дожем полит, весь в белых лепестках,
По лужам ты спешила в дырявых башмаках.
И капли, как бриллианты, на рыжих волосах,
Тебя я снова встречу, когда не знаю сам!
Бари-Ларч прячась за второй кулисой, изображал дождь и ветер, поливая передний край сцены из большой лейки, пока Таисса в нищенской шали, держа бумажный зонтик, случайно сталкивалась в Традионом, который моментально влюбился, едва её увидев. Но ей некогда, они замерли, обменялись взглядами, и девчонка, уронив зонтик, побежала домой, прыгая через лужи. Помощник очень старался не брызнуть водой на бумажный зонт, прозрачный занавес водяных струек заливал только передний край сцены, но для зрителей он был настоящим дождём. Так же Лумери и Бари-Ларч качали по краю рамки цветущими ветками во время припева, пока парочка танцевала уличный вальс в воображении поэта. Гиталеле звенела и Лумери продолжала рассказ:
Сияло солнце смело,
Когда цвели сады.
Девчонки в платьях белых,
Мечты, мечты, мечты…
Но вот одна, беднее всех,
Услышала вдали,
Как старая шарманка
Вздыхает о любви.
И вспомнила тотчас,
Как много дней назад,
Сквозь дождь она поймала
Поэта жгучий взгляд.
Цветущий сад дожем полит, весь в белых лепестках,
По лужам ты спешила в дырявых башмаках.
И капли, как бриллианты, на рыжих волосах,
Тебя я снова встречу, когда не знаю сам!
Таисса в белом платье, уже не скрывая своей красоты и рыжей гривы, теперь сама искала поэта. Но находила только песню, гналась за тенью, пока наконец…
Цветущий сад уже опал,
Когда в один из дней
Они столкнулись на углу,
Где пелось всё о ней.
И первый вздох, и первый взгляд,
Стоят, глаза в глаза,
Вот так ее он встретил,
Когда и сам не ждал!
Лумери от души повторила первый припев: «Цветущий сад дождём полит, весь в белых лепестках…» — и зрители по просьбе Радио, которому страшно трудно было играть роль без слов, все пели хором, пока счастливая парочка танцевала, целовалась, поэт кружил свою любимую незнакомку на руках по всему помосту. Бари-Ларч напряженно следил, чтобы они не свалились.
Все артисты встали в ряд, взявшись за руки на переднем краю сцены, и поклонились под бурные аплодисменты и крики «Браво!», «Молодцы!»
Придерживая на ремне гиталеле, чтобы не упала во время поклона, Корелимон тихо спросил Лумери:
— Ну что, моя капризная «звезда» довольна?
— Согласна, так красивее получилось, — Лумери сияла, держа за руку Радио. Он и её поднял и закружил, напоминая публике, кто голос этой песни.
Закат чуть подернулся пепельной дымкой, в рамке над сценой уже можно было разглядеть первые звёзды.
— По-моему, господа, это успех! — громким шепотом поделился с друзьями Радио. И снова поклонился, держа за руки сразу двух прекрасных дам, «звезд» артимы.
Аплодисменты всё не смолкали, шурша и перекатываясь, как дождь по листьям сада.
.
(конец первой части)
.
От автора: книга принята на конкурс уютного бытового фэнтези «чай с корицей», если вам кажется, что это именно такое фэнтези, поддерживайте книгу лайками, библиотеками и комментариями!) Тогда вторая часть подрастет скорее;)
.
.
Утреннее солнце ещё стояло ниже башен городка, виднеющегося далеко на пригорке. Проезжая дорога вела через поля, в основном ещё черные, без молодой поросли, или вовсе не вспаханные и не засеянные. Многие ростки теплолюбивых овощей еще прятались по теплицам от последних весенних холодов. По обочинам сохранились сухие прошлогодние бурьяны, отмеряющие межи соседних полей. По этой лоскутной черно-зеленой равнине, расчерченной ломкими золотистыми полосами к городскому холму приближалась артима Корелимона.
Как всегда впереди бежал Ларч, озираясь, вспугивая птиц, прячущихся в канавах, проверяя, всё ли спокойно и безопасно для его спутников. Лумери дремала в тележке, держа на руках спящую Мамули. Но вскоре она проснулась, слушая, как глава артимы и Радио обсуждают препятствие, загородившее дорогу в полумиле впереди.
— Что это? Огородное пугало осталось без работы и решило сбежать на заслуженный отдых? Эх, торчу посреди поля зимой и летом и ни малейшей благодарности! А что тут охранять и от кого? Не прокатиться ли мне на море, позагорать на песочке? — смешным скрипучим голосом, подходящим вороньему пугалу, прокомментировал Радио.
— И чтобы не идти пешком, оно вызвало тележку старьевщика? — подхватил Корелимон. — Никогда не видел пугало на колесах!
— Ну точно, там палки торчат, значит, оно забралось внутрь, — присмотрелся Радио. По мере приближения они различали всё больше деталей в бесформенном препятствии.
— Вы шутите, или правда не видите, что это тележка фермера? — спросила Лумери.
— Где ты видела у фермеров-огородников такие огромные и потрепанные фургоны? — возразили мужчины. — Им, обычно, хватает тачки или тележки, вроде нашей, только грузовой, с закрытыми бортами. У наибеднейших фермеров брезент поновее, а не эти лохмотья! И где ты видела рабочий фургон без лошади? Или, хотя бы, без осла? Хм, странно…
Теперь уже все артисты разглядели, что на заднем обруче крытого брезентом деревянного фургона развеваются фестоны ткани. Как будто полог разрезали нарочно. И неопределенный серо-бурый цвет брезента пошел пятнами. На нем отчетливо виднелись белые, красные, зеленые лоскуты. Не заплаты, а нарисованные.
— Неужели там терпит бедствие повозка наших собратьев, странствующих артистов? — в голосе Радио мелькнуло настоящее волнение. — Но что случилось? Дом на колёсах, похоже, брошен? Вы видите людей?
— Нет. Возможно, они ушли в город за подмогой?
— Но должен был остаться кто-то охранять вещи! — воскликнула практичная Лумери.
— Вероятно, сторож внутри, предположил Корелимон. — Спит. Или воров там поджидает в засаде крупный хищник! Только полезешь, а он… ам!
— Не-а, Ларч бы его уже учуял, — не поддалась Лумери. — Ветер в нашу сторону. А он спокоен, только удивлён, как и мы. Смотрите! Там белая табличка на борту, что-то написано! П… О… Эх, не могу разобрать!
— «Продаётся»! — угадал глазастый Традион. И через несколько десятков шагов его догадка стала явью. Надпись могли прочесть уже все, кто умел читать.
— А что, наверно, эта повозка не очень дорогая? — осторожно спросила Лумери. — Если мы ещё немножко подзаработаем в городе…
— Дом на колёсах вещь полезная, — одобрил Радио. — Учитывая, что с нами дамы… Думаю, Таисса и Лумери устроили бы там уютное гнёздышко.
— Но Ося не потянет такой огромный фургон, — возразил Корелимон.
— Потянет! Пустой, потянет, — заверил Радио. — А на подъемах мы ему поможем! Будем толкать… главное, что на привалах у нас всегда будет крыша над головой!
— Ну, разве что мы сами впряжемся вместе с Осей. И всем придется идти пешком, — предупредил Корелимон. — Кроме Мамули, разумеется. На повозку и лошадь сразу нам не хватит, даже если сборы будут большие. И мы пока не знаем цену. Если придется собирать нужную сумму, фургон легко перекупят те, кто побогаче. А вблизи вид у него не такой уж жуткий. Колёса и борта, похоже, крепкие… да и брезент без дырок…
— Смотрите, там человек! — подскочила и показала рукой Лумери.
— Муль-муль? — сонно пробормотала тай-кошка.
— Извини, Мамули, спи, спи, мы ещё не приехали, — девочка осторожно устроила кошку на подушке, сама выпрыгнула из тележки и пошла рядом с мужчинами.
До некогда пёстро раскрашенного фургона, сильно потрепанного дождями и ветром, оставалось не больше полусотни метров, когда из-за его борта показался человек в коричневом городском сюртуке. Так же мало похожий на фермера-огородника, как и на артиста.
— Доброго здоровья, сударь! Неужели это вы продаете цирковую повозку?
— Универсальную, смею заметить! Здесь рама приспособлена для занавеса и задника, но выдержит и акробатические прыжки! — со сноровкой опытного торговца ответил «псведофермер». — А вы, любезнейшие, не просто так интересуетесь? Позвольте угадать? Вы выступаете? Артисты? Я сразу вижу, глаз намётан. Да только, если это весь ваш состав, повозка не про вас. А жаль!.. Вы первые спросили, а я бы рад избавиться от этого четырехколесного монстра поскорей, да не могу!
— Откуда такой мрачный тон, дружище? — голосом завсегдатая питейных заведений, который всегда готов налить всем кружечку, осведомился Радио. — Назови цену, и мы подумаем, чем можем тебе помочь! В конце концов, для ранних покупателей ты мог бы сделать утреннюю скидку!
— Ах, господин артист, не бередите мое сердце! — отмахнулся странный продавец. — Я рад бы, но… Повозка одна не продается. Это не просто четыре колеса, оглобли, упряжь, складной верх на шести обручах, укрепленное днище, способное стать сценой и выдержать дюжину артистов, пусть они тут хоть пляшут, хоть на голове ходят! Видите, что тут написано? Этот балаган продается на особых условиях… И, я боюсь, вам они не по силам. Да и кому по силам? Уж точно, не мне…
Пока торговец что-то бормотал о своей тяжкой доле, артисты присмотрелись. На выцветшем брезенте, многократно прогрунтованном клеевыми красками, когда одни картины рисовались поверх других, проступали облезлые образы сияющих красавиц в нарядах с перьями, посылающих публике чуть поблекшие улыбки и воздушные поцелуи. Угадывалась фигура мага в зловеще взвихрившемся плаще и черном цилиндре, сплетение огромных змей, полоски тигров, прыгающих в огненные кольца, качающиеся трапеции, некто бесстрашный дышал огнем, некто стрелял, и от выстрела по всему фургону разлетались цветные звезды. По обеим сторонам расписного брезента вилась некогда красная надпись, сохранившаяся хуже всего. От нее виднелась лишь бледная тень. Буквы ещё читались только потому, что они въелись в брезент от многократных прорисовок на одном месте.
— «Сестры Радос»? — недоверчиво прочитал Традион своим обычным молодым голосом, от удивления прозвучавшим звонко, без хриплых нот.
— Вот-вот, когда-то это был знаменитый балаган сестёр Радос, — печально закивал торговец. — Взгляните, что осталось от былой славы! Даже не обломки, а пепел — чистый пепел!
— А ведь я слышал о них! — сам себе удивился Корелимон. — Когда изучал недавно историю странствующих театров и цирков. Две сестрички-близняшки, юные акробатки или воздушные гимнастки — не помню, но у них точно был зрелищный смертельный номер с прыжками, — выступали в семейном балагане. Но что-то случилось, они рано осиротели, и остались единственными владелицами странствующего цирка. Собрав новую программу, они сменили название. Пусть им самим нелегко, они должны нести людям радость, так им завещали родители. Тогда они и стали «сестры Радос». И дважды прославились в истории, сперва, как самые юные владелицы большого представления и как самые пожилые. Но если я правильно помню эту статью в старой газете, их балаган катается по дорогам уже больше ста лет! Сто пятьдесят, точно! Статья называлась «Полтора века на колёсах», и вышла давно!
— Мне кажется, я видел их однажды на ярмарке, — нахмурился Традион. — Да, точно, я был не старше Лумери… весь город заполонили афиши феноменальных танцовщиц сестёр Радос. Они были молоды и прекрасны и танцевали на горячих углях, острых камнях, битом стекле, на проволоке, прыгали сквозь огонь… Но это не могли быть те самые сёстры!
— Вы совершенно правы, господа, — уныло кивнул «псевдофермер». — Речь о знаменитых артистках и не менее известных меценатках, кажется, единственных среди владельцев кочующих балаганов. Но это правда, сестры Радос под конец жизни сказочно разбогатели. Легенда гласит, что к ним сватался некий заморский владыка, но никак не мог выбрать одну из сестёр, они ведь были близнецы! Артистки смеялись, отказывали знатному богачу, а он год за годом делал им царские подарки. В итоге, он опрометчиво остался без наследника, и завещал своё состояние, конечно, только движимые ценности — золото, самоцветы и акции странствующим артисткам. Трон и дворцы отошли дальней родне, но и с таким наследством сестрам понадобился управляющий с настоящим торговым опытом. Им стал мой дед, купец Ваг Вреймер, за своё богатство принятый в почетный золотой круг вольного города Хольмина. Дедушка давно и прочно к тому времени закрепился в торговых рядах, но в молодости сам исколесил немало земель. Этим он и внушил доверие пожилым артисткам, что хорошо знал заморские обычаи и жизнь в разных краях. Сестры Радос, тогда им было уже за девяносто, две очень бойкие смешливые старушки, как мне всегда рассказывал отец, оказали высокую честь нашему роду.
Они передали всё владение балаганом Вагу Вреймеру и его наследникам, на условиях, что имя сестёр Радос будет жить вечно, и в любой программе, которую мы соберем как владельцы шоу, будут две звезды, называющие себя этим именем. Сперва хотелось, чтобы это действительно были сестры-близнецы, в честь основательниц, потом — хотя бы кровные сестры, но после они сошлись на том, что любые две артистки, согласные стать названными сестрами и возглавить программу — годятся. Бывшие хозяйки считали, что их балаган приносит удачу молодым артисткам, поэтому, пусть меняются, пусть приходят новые, лишь бы дело сестёр Радос продолжалось! По условиям контракта паре «звезд» полагался всего один общий номер, в остальном делайте, что хотите! Казалось, это условие легче лёгкого, но — ах! — как наивны те, кто посмеётся над нашими трудами! Поверьте, всё оказалось далеко не просто! У меня есть седина? Видите! Ею я обязан именно этому условию!
Дед вполне оправдал доверие сестёр, отец продолжил его дело, преумножая доходы от десятка балаганов, гастролирующих под маркой «сестер Радос». Он передал бразды мне, а я… вынужден продать такое прибыльное семейное дело! Какой позор…
— Но что случилось? Неужели так трудно найти артисток, согласных…
— Невозможно! Вот именно, что даже настоящие сестры держатся недолго! Они выходят замуж, номера распадаются, приходится искать новых… Но главное, так мало артисток согласных делить статус «звезды» программы с кем-то ещё! Легче подружить крокодила с антилопой, чем уговорить «звезд» не ссориться и не соперничать на сцене!
За десять лет я сбился с ног, разыскивая подходящих «звезд», и больше не могу… По договору, подписанному дедом, если балаган сестёр Радос простоит без дела больше, чем полгода, наследник — то есть я, обязан передать дело более успешному антрепренёру.
Увы, последний мой контракт с парочкой укротительниц змей и тигров сорвался прошлой осенью. Поверьте, змеи и хищники были намного более приятны в общении, чем эти… с позволения сказать, «звезды»! За зиму я не нашел замены. Я разослал сотни объявлений во все газеты, не пропустил ни одной ярмарки на сто миль вокруг, но никто из артисток-одиночек и странствующих театров и шапито не откликнулся. Шестой месяц простоя закончился, я вынужден искать преемника. Но где его найдешь? Серьезные деловые люди не понимают выгоды от содержания балагана, несколько жуликов откликнулись на объявления, но я их мигом раскусил. Весенний сезон открылся, и тогда мне пришло в голову ловить странствующих артистов прямо тут, на дороге, и я надеюсь…
— Ты совершенно прав, дружище! — ободряюще провозгласил Радио зычным генеральским басом, каким выносят благодарность героям сражений. — Перекрыть единственную дорогу к городу — верное решение! Приди ты сюда осенью, уверен, еще до холодов был бы с богатым уловом. Ибо, кто из наших коллег верит газетным объявлением? Никто! Они их даже не читают! Ты мог бы это знать, если давно варишься в котле искусства. Настоящие артисты не черпают новости из газет, а сами разносят их по свету!
— Не верю, что трудно найти труппу, где две или три «звезды», — Лумери насмешливо сморщила нос. — Вот у нас их… дай подумать, да семь! Семеро артистов и все «звезды»! Вообще-то, восемь, спохватилась она, поймав укоризненный взгляд ослика, — но Ося еще не выступал как «звезда». У него скоро дебют!
— У вас нет двух красавиц, потому и нет конкуренции, — тяжко вздохнул Вреймер, словно неподъемный груз горького опыта совсем придавил его.
— У нас есть красавица! — возразила Лумери. — Таисса! Просто сейчас она… она ждет нас в городе.
— У нас две талантливые артистки, Таисса и Лумери, — поддержал девочку Корелимон, видя, что внук купца из золотого круга не слишком верит юной певице. — И они с радостью делятся друг с дружкой общей славой… Постой, сестрам Радос не обязательно быть кровной родней? И значит, они могут быть разного возраста?
— Да кто угодно, только бы согласились подписать контракт и принять общее имя, — внук золотого купца, неудачливый управляющий балагана всё ещё не верил в реальность шанса, стоящего перед ним прямо на дороге.
— Я думаю, Таисса согласится называть Лумери сестрёнкой? — глава артимы многозначительно глянул на пушистую «звезду» первой величины.
— Муль-муль, — Мамули милостиво играла хвостиком и терлась о руку Лумери.
— А ты, Лумери Бесстрашная, согласилась бы добавить к своему сценическому имени «Радос»?
— Почему нет? Своё семейное имя я прославлять не собираюсь. Лумери Радос, по-моему, неплохо звучит! Как вам?
— Миленько, — иронично проскрипел Радио. Корелимон кивнул. Ларч одобрительно гавкнул и энергично завилял хвостом. Только Ося безмятежно жевал сухую метелку бурьяна, прикрыв глаза и не подозревая, каким тяжким грузом ляжет на его холку это общее решение!
— Так вы согласны? — ошалело уточнил Вреймер.
— Если кто спросит моё мнение, выступать в балагане сестёр Радос, лучше и быть не может, — обычным голосом с тихой хрипотцой серьезно ответил Радио.
— Но мы же знаменитая артима Корелимона! Как можно менять имя? —спохватилась Лумери.
— Это всего лишь шутка, — успокоил «звезду» глава артимы. — Одно дело зазывать народ в крошечном селении, всячески приукрашивая наше скромное шествие, совсем другое — настоящая артистическая слава. Подумай только, полтора века истории! Более ста пятидесяти лет разные люди во множестве городков смотрели представления «Сестёр Радос»! Известное имя будет катиться впереди нас, повышать сборы… Одна трудность — не уронить престиж этого имени. И нести радость людям!
— Об этом не волнуйтесь, — Вреймер снова впал в уныние. Поверил наконец, что семейное дело навсегда уплывает из его рук. — Последние два года под этим именем выступали такие… не хочу обижать ваших собратьев, но добрых слов для них не подберу. Так вы согласны? Забираете фургон, имя и всё наследство?
— Мы не против, если вы готовы нанять нашу артиму, — ответил за своих друзей Корелимон.
— О, нет, я больше никого не нанимаю. Явились бы вы на пару неделек раньше… Теперь я должен передать вам права на имя «Сестёр Радос» со всем старьем на колесах. Увы, некогда прибыльное дело мне принесло одни убытки, я не смогу передать вам капитал, акции театральных сообществ, всё пошло прахом, пока я отчаянно пытался удержаться на плаву. Я предлагаю вам выкупить моё наследство.
— У нас нет таких денег, — растерялись артисты.
— Не спешите отказываться! В договоре для перехода в новые руки поставлено особое условие. Раз у вас есть две «звезды», согласные назваться сестрами и принять имя Радос, то общее имущество, независимо от его количества и рыночной цены перешло бы к вам всего за один золотой! Неужели у вас не найдется золотого тавра! Тогда скорей идемте в город! Я не могу вам одолжить золотой, но под моё поручительство любой из моих компаньонов в торговом ряду Хольмина сейчас же…
— Погодите, — Корелимон собирал в ладонь монетки. После недавних успешных сборов он выдал артистам их долю, но сейчас Радио и Лумери вернули свои части заработанного в общий котёл. Лумери добавила долю Таиссы. Вместе они наскребли золотой[1]. В казне артимы осталась всего дюжина медяков.
Монеты перекочевали в ладонь торговца. Лумери проводила прощальным взглядом весь их капитал. Корелимон заметил и засмеялся:
— Похоже, мы достойные продолжатели феномена сестёр Радос! Одна наша «звезда» точно прославится в истории, как самый юный казначей большого представления! О способностях другой, даже не говорю! Радио, вместе с бывшим хозяином проверь имущество, которое нас досталось почти даром. Я запрягу Осю… не бойся, малыш, честное слово, мы поможем тебе затащить этот огромный фургон на гору!
— А как же тележка? — Лумери помогала распрягать всё ещё ничего не подозревающего ослика.
— Привяжем ее сзади к фургону, сама покатится. Нет, Ларч, друг мой, это слишком большая жертва! Тебе совсем необязательно впрягаться в тележку вместо осла. Мамули по-прежнему поедет на своей любимой подушке или в фургоне, если ей угодно! Ну что там, Радио?
— Дно укреплено стальной обвязкой, колеса в порядке, оси крепкие, и даже есть рессоры! Сударь, мы верим вам на слово, что эти железные палки и ворох холстов собираются в нечто полезное для выступлений, сейчас проверять не будем. Но если вы нас обманули… — голос подражателя зловеще сгустился и рокотал близкой грозой, — я без труда найду вас в торговой гильдии, даже если вы вовсе не из Хольмина! У меня глаз верный и твои приметы я запомнил, дружище!
— Как можно! Честное торговое слово! — обиделся Вреймер. — Я же верю вам на слово, что вы найдете вторую «звезду»! Но я надеюсь побывать на вашем представлении в Хольмине и проверить!
— Что ж, по рукам, — вальяжно согласился Радио. — Берем ваше семейное дело!
Ладони крепко сплелись. Вреймер на удивление достойно прошел проверку своей силы. Действительно, привык заключать торговые сделки. В силе рукопожатий с торговцами сравнятся лишь кузнецы!
— Минуточку, слова это прекрасно, но как мы докажем, что отныне имеем право на имя «Сестёр Радос»? — спросил Корелимон.
— А вы, любезнейший, имеете деловой опыт! — ухмыльнулся бывший владелец балагана. Передав дело в другие руки, он сбросил тяжкий груз и заметно повеселел. — Вот соглашение, которое ещё подписывал мой дед. Тут настоящие подписи сестёр Радос, видите, какой похожий росчерк, словно зеркально отраженный. Любой нотариус подтвердит подлинность их подписей, в банковских архивах сохранилось немало образцов. Тут значится передача дела на условиях, которые вы знаете. И пока у вас есть имя, две «звезды», хотя бы один их общий номер — никто не может оспорить вашего права владения балаганом. Но есть ещё одно негласное правило: вы должны нести радость! Пока вы это делаете, духи прежних владелец покровительствуют вам. Как только перестанете радовать публику, удача отвернется от вас! Да, договор не прост. Я вас предупреждал!
— Это проклятье? — содрогнулась Лумери.
— Заклятье, — поправил Радио, опустив широкую горячую ладонь ей на плечо. — Не бойся, нам не грозит ничего плохого. Но договор придется соблюдать.
— Мы и так собирались, — Корелимон осторожно свернул старый лист пергамента и спрятал во внутренний карман куртки. — Вам, сударь, семейное наследство было не в радость, вот оно и уплыло из рук, вы сами это понимаете. Заранее приглашаем вас на представление, где вы увидите соблюдение всех условий.
— Ещё свидимся, господа, — солидно кивнул Вреймер. — Рекомендую от ворот держать курс сразу на площадь Ратуши. Она поменьше, чем базарная, но посвободнее и более удобна для выступлений. Магистрат Хольмина снисходителен к артистам и очень любит задаром наблюдать их из окон зала совета. Так что полиция не придерется за шум возле общественного здания, не беспокойтесь! И что вы так переживаете за своего осла? Он горной породы, сразу видно, а эти малыши выносливы, камни прогрызть способны! Он легко потянет повозку!
— Ося ещё маленький, — сурово сказала Лумери, без восторга слушая советы неудачливого антрепренера. — Вам кажется, что он мелкой породы, а он на самом деле малыш! Его нельзя перегружать!
— Вам виднее. Хороших сборов! Удачи вам, любезнейшие! — бывший владелец быстро пошел обратно к городу.
— И вам, сударь! Желаем найти дело по душе! Ну, Ося, раз-два взяли, давай, давай, малыш, пойдем… — Корелимон и Традион толкали повозку по бокам, Лумери вела Осю, который не подавал виду, что заметил дополнительный вес. Ларч бежал впереди, Мамули спрыгнула с подушки и попросилась в новую повозку. Традион подсадил её на борт. Пробравшись между старым реквизитом, кошка уселась на козлы. Явно решила править и этим помочь Осе. Или исполнила примету, что в новый дом первой должна войти кошка.
— Забавно начался день, — оценил Радио. — На нас свалилось знатное наследство!
— Это мы ещё не добрались до города! — напомнил Корелимон. — Что ждет нас там?
[1] Нужно иметь в виду, что золотой тавр равен тысяче медных тавриков, а не сотне. Сто — это серебряный тавр.
.
Радио и Корелимон продолжали толкать фургон в гору, пока не одолели городской холм. Перевели дух и покатили своё приобретение к главным городским воротам. Корелимон спокойно отдал медный таврик за въезд в «достославный Хольмин».
Артисты молча, только загадочно посмеиваясь, выслушали все зубоскальства городской стражи, насчёт того, что с этой развалюхой им ничего не заработать, даже пошлины не вернуть. Нужно было попросить въехать в долг, их бы впустили, а на выезде, если успеха в городе совсем не было, можно и не платить. Только на одну фразу, когда им смеялись вслед, Корелимон всё-таки оглянулся.
— Эге, да это ведь та самая повозка, что на рассвете пинком спустил с холма Ван Вреймер! — зубоскалили привратники. — То-то он как ошпаренный недавно бежал обратно в город. Ясно как день! Надеялся избавиться от своего проклятья, а вы, добренькие господа, зачем-то подобрали эту рухлядь и тащите обратно в город! Никак задумали вернуть владельцу? Зря, зря, напрасный труд. Вознаграждения за находку вам не видать! Едва завидев вас, Вреймер влезет на часовую башню и…
— Нет уж, мы это сокровище никому не отдадим, — весело обернулся Корелимон. — Лучше подскажите ближайшую дешевую гостиницу с большим задним двором, где можно поставить повозку и заняться ремонтом?
Привратники переглянулись, подумали секунду.
— В «Смоляной розе» можно, пожалуй, — посоветовал один, другие согласно закивали. — Большой постоялый двор за торговыми рядами, там многие с телегами и прочим останавливаются. У них нет крытого сарая для карет, но места под небом всем хватает. От ворот направо и катитесь до упора. Как хибары на окраине закончатся, там будет постоялый двор.
— Благодарю! — учтиво поклонился Корелимон. — Вечерком приходите на представление, площадь Ратуши.
Артистов провожал новый поток насмешек, что вряд ли их с такой повозкой пустят в центр города, а если даже пустят, зрители могут бросить им монетку только из жалости к себе, чтобы не умереть от смеха, глядя на это чудо искусства.
— С задачей нести радость мы легко справимся, — заметил Корелимон, когда развернули повозку и взяли курс на постоялый двор. — Как повеселили привратников! Теперь бы показать, что мы ещё умеем.
— Меня беспокоит вопрос, как наша красавица Таисса найдёт нас, если ты не оставил её адреса в воротах? — спросил Радио.
— Да очень просто. Я уверен, они с Бари-Ларчем уже в городе… Ларчик! Беги вперед, найди Таиссу и нашего силача, приведешь их на постоялый двор… как его? «Смоляная роза».
— Р-гав! — пойнтер с готовностью потрусил вперед, моментально обогнав артиму и скрылся из виду среди ломаных рядов лачуг бедноты, мимо которых Ося с помощниками вёз повозку.
— Он и название постоялого двора понял? — изумился Радио. — Насмотришься с вами всяких чудес! Видал я много дрессированных животных, но Ларчик…
— Ты прямо как простак из публики, — рассмеялась Лумери. — Он понял, что нужно найти наших и привести к нам, вот и всё! Корелимон умеет говорить с животными так, чтобы все удивились. Но ведь и ты умеешь!
— Не смейся, новоявленная сестрица Радос. У меня видно ум помутился от тяжелой ослиной работы… гм, прости Ося, не хотел, — сразу извинился Радио, и сделал «ослиный голос» с заиканием, как говорил за Осю на сцене: — Я только сказал, что для осла работа в самый раз, а люди от нее глупеют! И-а, и-а…
— Мда, хочешь не хочешь, а с первых сборов придётся купить лошадку, — пробормотал Корелимон. — Какова ирония жизни, оцените, друзья! Мы покупали Осю, только чтобы Лумери и Мамули не идти пешком и не тащить самим весь груз. А теперь Ося может вести груз, только если все пойдут пешком, да ещё будут помогать ему!
— Почему же, Мамули и сейчас едет с комфортом, — возразил Радио. — Кошки умеют устраиваться!
— Это точно.
Название «Смоляная роза» родилось из случая в давние годы, когда семья приезжих бедняков, продав свой сельский домишко и участок, купила в городе пустырь за задворках рынка, обнесла забором и стала принимать на постой телеги и повозки таких же бедняков, приехавших на ярмарку. Отец и двое старших сыновей охраняли постояльцев ночью, мать и старшая дочь варили для всех желающих похлёбку и угощали бесплатно. Одна миска или кружка входила в плату за постой.
Пока строили забор и сторожку, семья тоже жила на телеге под открытым небом, но заранее думала над броским названием для нового дела. Отец приколотил к воротам широкую чистую дощечку, но что писать на ней, кроме сухого: «Постоялый двор, ночлег и ужин — 1 медный таврик», — никто не знал. Тогда младшая дочка, на тот момент примерно ровесница Лумери, нарисовала сбоку на дощечке большую розу. Рисовала девчонка ловко, то, что круглый цветок — именно роза сомнений не вызывало, но роза получилась чёрной. Красок у них не было, только дёготь для смазки телеги. Им и хотели написать название на первое время, пока не разбогатеют до красивой вывески.
Старшие отругали юную художницу — где это видано, черная роза, жуть! Хотели перевернуть дощечку другим боком, а потом решили, почему нет? Пусть будет «Смоляная роза». Оригинально, и напротив как раз двор смолянщика. Пахнет тут больше смолой, чем розами. Предприимчивый делец папаша даже стряс с соседа пару тавриков за рекламу, ведь его смолянку теперь будет так легко найти и запомнить!
Когда дело пошло на лад и рядом с пустырём выросла большая трехэтажная гостиница для бедноты, владельцы «Смоляной розы» так и не смогли сменить вывеску. На новой резной табличке на воротах и над входом в гостиницу снова красовалась та же смоляная роза, ведь это место стало популярным и любимым у приезжих. Они привыкли к странному названию и тому, что неподалёку вечно плавится смола в котлах, там смолят лодки и бочки.
Теперь ночлег под открытым небом, без комнат, с миской похлёбки на ужин стоил тут два медных таврика, самая дешевая комната — три, с хорошим ужином — пять. Но в комнату могло набиться сколько угодно человек, а ужин полагался только для одного, остальным приходилось доплачивать за еду или делить единственную порцию. Дежурного блюда с закусками могло с натяжкой хватить двоим, тут уж вопрос кошелька и степени голода.
Артисты заплатили за неплохую комнатку три таврика, подразумевая, что там заночуют Лумери и Таисса, остальным придется спать возле повозки. Миска похлёбки, овёс для ослика и место для фургона входили в плату.
— На ужин мы ещё не заработали, но надежда есть, — Корелимон помогал Радио снять обручи с повозки, расстелить брезент — благо, постояльцев было с утра немного, места хватало. — Посмотрим, что тут нам досталось. Ты сумеешь собрать эту груду железок и веревок во что-то, подходящее для представлений?
— Соберу, но для начала нужно выяснить, что у нас есть, чего не хватает, а для этого, полностью опустошить повозку и проверить всё имущество. Лумери! Тащи наружу всё, что полегче. Тяжелое оставь мне. А… вот и наша красавица! — Традион вскочил, радостно приветствуя входящую во двор «Смоляной розы» Таиссу в сером плаще. Куда незаметно сбежала белая кошечка и как Лумери передала за забор плащ, он не заметил. — А кого я особенно раз видеть сейчас, Бари-Ларч, дружище! — Радио потряс широкую ладонь силача. — Поможешь? Нам тут такое счастье привалило…
— Я в общих чертах уже сказала, — опередила Лумери его рассказ.
— А где Ларчик? Я думал он с вами, — недоуменно оглядывался Радио.
— Ларчик только что был здесь, — ни словом не соврав, улыбнулась Таисса. — Не бойся, он не пропадёт. Он всегда рядом, когда нужен.
Бари-Ларч затаённо усмехнулся, оценив похвалу своей госпожи.
— По правилам выступлений сестёр Радос нам с Лумери нужен красивый парный номер? — спросила Таисса. — Нужно придумать пока что-то совсем простое, что можно показать на первом представлении.
— Мы всегда можем петь вместе, — успокоила Лумери. — Но я надеюсь, придумаем что-то поинтереснее! Помоги мне разобрать этот мешок, посмотрим, что за костюмы тут были, и что ещё можно спасти…
Как только они вытащили весь лёгкий скарб на брезент, Бари-Ларч и Радио сгрузили тяжелые железные трубки с острыми отростками, как сучки на дереве, и дырами, словно некоторым дятлам по вкусу долбить стальную кору. Корелимон отвёл Осю в стойло, напоил, оставил ослику еды, и принёс к повозке два полных ведра воды.
Радио отстегнул крепления деревянных бортов, коробчатый дощатый низ повозки превратился в сцену. Борта не свисали, а закреплялись вертикально на железном каркасе. По четырём углам устанавливались трёхметровые мачты. Они служили «ножками» для сцены, раскрывшаяся повозка превращалась в огромный «столик». Длина ножек регулировалась так, чтобы они крепко упирались в неровную поверхность. Радио раскрутил их до упора. Торчащие концы мачт вверху соединялись трубками и получалась рамка над сценой. На её передний край вешали занавес. Видно, снятый с обручей когда-то ярко расписанный брезент и служил занавесом. На заднюю для зрителей часть рамки вешались полинялые, сейчас свернутые в трубки холсты с изображением красивого горного пейзажа с далеким лесом и старинным замком с одной стороны, и с городскими улицами и домами под красной черепицей с другой стороны. На другом холсте с одной стороны был внутренний интерьер мрачного замка, с другой — роскошный дворец, колонны, люстры и позолота которого, правда, весьма поблекли. Ещё два полотнища, сшитые из длинных полос некрашеного темного холста, вешались по бокам, закрывая сцену от любопытных зевак.
— Можно всё закрыть, получим театр, — Радио поднял на сцену ведро воды. — А можно выступать открыто на все четыре стороны, когда публика стоит вокруг сцены. Пора смыть с этих досок пыль и прах веков! Апчхи! — он старательно вымыл сцену, взяв тряпку, которую Лумери с сожалением признала не годной даже для нищенского костюма. — И нужно смазать колёса, — визгливым скрипучим голосом добавил он. — Их пиликанье мне уже все печёнки выело, хуже скрипача-недоучки!
— Радио, эта рамка такая тяжелая, значит, прочная? — с надеждой спросила Лумери.
— Хочешь знать, можно ли тебе влезть наверх? Можно. Она выдержит не только тебя, но и меня, и даже братца Бари-Ларча! Видишь, по бокам мачт торчат короткие ступеньки, как раз затем, чтобы удобно лезть наверх. Пять или шесть лет назад я работал на такой рамке в четверке акробатов. Мы влезали одновременно со всех углов, а потом одновременно вращались на вытянутых руках, только рама была чуток повыше.
— Вращались с четырех сторон? По центру? А как не сталкивались ногами?
— Был рассчитан ритм, как в танце, по центру всегда пролетал только один. Такая карусель. Знаешь, как рассчитали? Купили на ярмарке четыре игрушки маленьких деревянных акробатов, собрали модель рамки и крутили, чтобы понять, как нужно считать, с какой скоростью вертеться, в какой последовательности, чтобы не столкнуться. А спрыгивая, делали сальто. Все по очереди, и вместе кланялись. Не так уж сложно, но красиво.
— Красиво. Мда, жаль по тонким трубкам я не могу ходить, как по канату. Свалюсь, — самокритично вздохнула Лумери. — По доске ещё могла, но тут…
— Вообще-то, можешь, если потренируешься. Только я бы обвил верхнюю рамку тросом, — предложил Корелимон. — И толще будет, и нога не соскользнёт случайно.
— А это мысль. Только виток к витку — не выйдет, слишком длинный трос нужен. Но сделать рамку нескользкой можно. Специальным порошком натереть. А с тросом ещё лучше будет. Тут есть растяжки, чтобы закрепить мачты — первое дело, когда под сценой колёса, — ножки и растяжки, чтобы не покатилась. Но в землю крепления вбить легко, а в камни мостовой… не получится. Лумери нужно как-то страховать.
— Здесь не так уж высоко, — Лумери уже сидела в углу на передней перекладине рамки и покачивая ногой. Я могу спрыгнуть отсюда и ничего!
— Это сейчас, пока сидишь, — хмыкнул Радио. — Ты встань на угол. Не бойся, я тебя поймаю, если что.
— Ой, — Лумери признала, что полная высота рамки не очень-то приятна для падения. — А как я теперь отсюда…?
— Бари-Ларч, придержи мачту, чтоб повозка не дернулась, — попросил Радио и мигом сам взобрался на верхний край рамки, но на другой угол, по диагонали от места, где стояла Лумери.
— Качается, — с опаской предупредила она.
— Для того и нужны растяжки, чтобы нас не болтало, даже без ветра. — Радио легко прошёл по верхним трубкам, как по канату, и оказался рядом с Лумери. — Видишь, ходить-то можно, только натренироваться. Дай руку, держись, нам нужно поменяться, чтобы я встал на угол. Спокойно, я тебя держу… Теперь дай вторую руку и можешь смело прыгать. Ап!
Лумери повисла на руках, Радио держал её, пока девочка не перебралась на мачту и спокойно спустилась на сцену. Радио прыгнул, повис на переднем краю рамки, качнулся, легко подтянулся, сделал кувырок вокруг перекладины, и, даже не спрыгнул, просто плавно опустился на сцену. Хорошо потянувшись, он доставал пальцами ног до сцены или руками до перекладины, если тянулся снизу. Это был вопрос нескольких дюймов, высоко прыгать не приходилось. Все согласились, что рамка прочная, и танец на высоте — отличный номер для Лумери, но опасный.
— Но если я буду не одна, а с Таиссой? Это и будет отличный парный номер!
— Я готова попробовать. У нас есть ореховый шест, отличная страховка. Если держаться за него, я не упаду, пусть только Бари-Ларч идёт рядом.
— Почему не я? — кротко спросил Радио, смешно показывая гримасой, как он обижен.
— Ты будешь страховать Лумери, нужно только найти второй шест.
— И шнур, — Корелимон воспротивился, чтобы его «звезды» гуляли по скользким стальным трубкам даже со страховкой. — Радио, лучше придумай, как закрепить растяжки?
— Только просить помощи зрителей, пусть пара крепких мужчин тянет за каждый трос во время этого номера. Но помощники должны быть надёжные, чтобы не бросили и не дёргали, такие шуточки во время номера плохо заканчиваются, если без страховки. А ведь со временем всё равно будет без…
— А зачем? — прищурился Корелимон. — Два кавалера, две дамы — пусть так и будет. Только и вам внизу придётся время от времени церемонно раскланиваться и поворачиваться вокруг оси. Не нужен нам смертельный номер, пусть будет просто красивый танец на высоте.
— Главное, как подать, да? — засмеялась Лумери.
— Неплохо придумано, — признал Радио.
— А это по правилам? — нахмурилась Таисса. — Парный номер, не значит, что нас должно быть только двое?
— Вы обе должны быть главными «звездами» этого номера, так и будет. Вреймер явится на представление и скажет, выполнили мы условие или нет, — Корелимон беспечно пожал плечами. — Тогда подумаем ещё, главное, чтобы мы объявили: несравненные сёстры Радос! Воздушный танец! А это я обещаю.
— Пусть только попробует ему не понравиться наш номер, — хмуро пробасил Бари-Ларч. — Я уж ему устрою… ценитель искусства! Разориться на таком верном деле… дурень, вот и всё.
— У него не было наших «звезд», — добродушно заступился за Веймера глава артимы. — И семейное дело не приносило ему радости. У нас — совсем наоборот. Радио, по-твоему, обычная крепкая лошадка всё это богатство потянет?
— Должна тянуть. Тут от породы многое зависит. Нужно выбрать ту, что для грузовой упряжи.
— А сколько средняя цена такой лошадки? — вкрадчиво намекнул Корелимон.
— Как повезёт, — вздохнул Радио. — Молодой — до золотого.
— И как считаешь, скоро наберется нужная сумма на поиски этой чудо-лошадки?
— К завтрашнему дню, глядишь, наберётся. А пока…
— Да я сам могу эту повозку тащить, — Бари-Ларч схватился за оглобли, наглядно показав, что при усилии он сдвинет сцену с места.
— Постой, дружище, — сочным басом воскликнул Радио, встав Бари-Ларчу поперек дороги. — Зря силы не трать… Тут ножки сперва нужно подкрутить, чтобы они за камни не цеплялись, — засмеялся он своим обычным тоном. — Так гораздо удобнее, попробуй.
Шоколадный силач покатил повозку по двору. Корелимон решил, что делать нечего, пока нет лошади парад-алле для сбора публики на площадь придётся устроить именно так. Незаметно коснувшись левой стороны груди, как всегда делал в раздумьях, Корелимон ушёл доставать трос для обмотки рамы. Таисса и Лумери разбирали старые костюмы.
.
Добыв у хозяйки «Смоляной розы» котёл, воду и дрова (постояльцам, тем более артистам, хозяйка одолжила всё бесплатно), новоявленные сёстры Радос устроили большую стирку. Припорошенные пылью костюмы, на удивление, оказались целыми, разве что с мелкими прорехами, которые легко зашить. Из хорошего прочного полушелка, размером, в основном, на высоких мужчин, отмытые от пыли, они засияли яркими красками.
Женских нарядов было только два. Громоздкое парчовое платье на шнуровке, которое собиралось из частей: рукава, лиф, воротник, нижние юбки, — всё накладное и скреплялось булавками. К такому платью полагалась диадема из огромных граненых стекляшек с зеркальным блеском на тонком золоченом обруче и белокурый парик с раз и навсегда завитыми локонами. Эта роскошь совершенно покорила Лумери. Она хотела немедленно примерить наряд, но чистюля Таисса настояла, что всё нужно почистить, выбить пыль, а всё, что можно, лучше постирать.
Второй наряд состоял из крошечного, словно детского, трико из сине-белых ромбов. Лумери уже знала, как здорово растягивается безразмерный костюм. Дополняли трико пышный воротник, нарукавники и длинная пышная юбка, всё из многослойной белой вуали с блестками и золотой нитью. Вопрос, в чём будет выступать Таисса наверху рамки, решился сам собой.
Мужских нарядов было больше. Широкополая разбойничья шляпа, матросский берет, цветная клоунская шапочка с бубенцом на острой макушке, складные шелковые цилиндры — черный и белый, к ним черные плащи, один с алой, другой с белой подкладкой. Огненного цвета смешной необъятный комбинезон с невероятно пышными манжетами и жабо, с огромными, как блюдца, блестящими пуговицами, и к нему туфли с накладными носами, вдвое увеличивающими размер ноги, с помпонами, как на домашних тапочках. Кричащих расцветок и невероятных покроев штаны и фраки, сорочки в яркую клетку, чулки и в цветную полоску, смешные галстуки — ничего скучного и скромного. Из этого богатства можно было собрать наряд для клоуна и для надменного богатого жениха, причем, неизвестно, чья роль получится смешнее. Две потертые мантии — небесная, со звездами, и темно-фиолетовая, с вышитым золотым драконом, одинаково подходили для образа чудака-учёного или коварной ведьмы.
Кроме одежды в мешке, заменяющем сундук-гардероб, нашлись несколько седых париков, накладных носов и бород, для тех самых жутких ведьм и стариков звездочетов. Была полупустая коробка с сухими красками для лица, которые Лумери не удалось испытать, сколько она ни тёрла пальцем, краска не бралась или сразу осыпалась. Радио сказал, что их можно «оживить» жиром или водой, на первые представления хватит, потом докупят, хотя бы красную, черную и белую краски, их в коробке почти не осталось.
Пока новые «звёзды» выстирали и развесили сушить по всей снятой комнате новые наряды, Корелимон как раз вернулся с красной краской. Но не для лица, а купил на медный таврик баночку и кисточку, обновить надпись «Сёстры Радос». Он старательно восстанавливал буквы на расстеленном брезенте, пока Радио и Бари-Ларч обвивали верхнюю рамку тонким шнуром. На него ушли ещё два последних медяка. Даже начищенные до золотого блеска «звёздочки» для песни о звёздах пришлось потратить.
Всё. Артима храбро начинала выступления с нуля, исчерпав до дна запас денег. Но именно на представлении новые медяки, обычно, и попадали в шляпу, которую нёс Ларчик, так что об этом Корелимон совсем не беспокоился.
Главу артимы волновало, как правильно составить номера, так, чтобы Бари-Ларч и Таисса попали в человеческом обличье на сцену всего дважды: в парад-алле, и для воздушного танца. А в шкурках выступили вместе только раз, в беседе с животными. Потом их нужно чередовать, так, чтобы Ларчик мог прыгать через Ореховую карусель и танцевать с Лумери, а Мамули первая прошла бы по верхней рамке перед танцем. И чтобы Радио ничего не заметил, хотя скрывать от него удивительные способности пары главных артистов очень неловко. Парень сообразительный, уже заметил странности. Но раз это желание принцессы…
Обсудив все номера для вечернего выступления, отрепетировав их, насколько хватило времени, выучив последовательность и подобрав себе костюмы, артисты недолго отдохнули, нарядились и выступили с постоялого двора, покорять Хольмин.
Толкать уже поставленную развернутую сцену по узким улочкам затруднительно. Но стоило пройти задворки торговых рядов, и прямо перед ними открывалась рыночная площадь. Там и решили дать первое представление. Если будет успех, завтра или послезавтра можно собрать повозку и доехать до площади Ратуши. Пока — Лумери танцевала по центру движущейся сцены, они с Таиссой при этом пели хором. Правда, без музыки, ведь Корелимон и Радио оба толкали сцену, которую тащил Бари-Ларч.
Ося бежал рядом, между ними, что давало Традиону повод для шуток. Мол, ослик прохлаждается, а люди впряглись за него. Ося капризно «отвечал», что он — артист, ему негоже тянуть повозку, как простому ослу. Ну, ничего, бездельник отработает на выступлении, обещал Радио. Так же, они с Корелимоном по очереди зазывали публику посмотреть выступление несравненных сестёр Радос, которые покажут воздушный танец и ещё многое другое.
Радио и Ося остались охранять сцену и зазывать народ на рынке. На переднюю рамку повесили обшарпанный брезентовый занавес с новенькими огненными буквами. На его фоне Традион обещал невероятное представление. Корелимон взял гитателе, заиграл бодрый марш, и с другими артистами устроил по ближайшим улочкам и площадям парад-алле, зазывая людей на представление.
Бари-Ларч как пёрышко подхватил Лумери, девочка стояла у него на плечах в полный рост и размахивала лентами. Время от времени, силач опускал её, Лумери лихо трижды делала колесо, они с Таиссой пели на два голоса куплет веселой песенки, Корелимон зазывал посмотреть воздушный танец сестёр Радос. Расхваливал своих «звезд», перечисляя, кого люди увидят на сцене, что поразит их воображение. Бари-Ларч крутил над головой Ореховую карусель, а на каждом углу, так же легко, как крутил палку, подхватывал на руки обеих сестёр Радос, они сидели на его руках, а Бари-Ларч вращал их, сам, как живая карусель.
Когда толпа зевак, мальчишек и молодых горожан длинным «хвостом» тянулась за шествием артимы, Корелимон, описав круг, повёл зрителей на рыночную площадь. Там они вместе с Радио быстро сняли занавес, висящий всего на четырёх петлях, Таисса и Лумери с двух сторон взобрались на мачты и сверху замахали лентами, пока Радио объявлял начало представления и первый номер. Ларча Умнейшего в паре с Лумери Радос. Откуда ни возьмись на сцену выскочил Ларчик, хотя до этого Традион бесуспешно высматривал пса и даже не решался его объявлять, но Лумери заверила, что всё в порядке.
Никто не видел, как под сцену возле заднего колеса нырнул Бари-Ларч, а выскочил с другой стороны коричневый пойнтер с белой грудью и белыми веснушками. Тот же фокус позже провернула Таисса, а потом Мамули, снова вернув Таиссу.
Представление действительно разрослось, новые номера и настоящие сценические костюмы придавали блеск маленькой артиме, песенки Лумери, шуточки и чревовещание Радио, их беседа с животными, Ореховая карусель, воздушный танец… Бари-Ларч мерился силами со всеми желающими и у всех выиграл. Благодарю усилителю звука, слышно было каждое слово, крошка гиталеле гремела, как оркестр. Люди хлопали, смеялись, в конце кричали «браво!», «бис!», в шляпе для сбора звенели монеты, и медь, и серебро.
Если бы на верхней раме висели фонарики, представление могло продолжаться и ночью, а так оно закончилось в сумерках, когда Традион жонглировал тремя соляными факелами, рассыпавшими белые искры.
Кольцо зрителей рассеялось, Бари-Ларч остался охранять сцену до утра. Артисты вернулись в «Смоляную розу», заказали роскошный ужин, Лумери отнесла две порции на рыночную площадь и сидела там, составив компанию добродушному великану.
После ужина Радио пригласил Таиссу погулять на площади Ратуши, куда они так и не добрались днём.
— Если вы не очень устали, красавица.
— Честно говоря, я очень устала, — слегка улыбнулась Таисса. — Но отказать собрату не могу. Немножко погуляем, только не до утра.
— Похвальная честность, — усмехнулся Радио, взяв ее под руку. Они медленно шли мимо пустых торговых рядов. — А если я спрошу ещё, ответите?
— Попробуй. И говори мне «ты».
— Сейчас не могу, вы слишком прекрасны, я боюсь забыться. Таисса, вы не любите кошек? — спросил он с вкрадчивым мурлыканьем.
— Я⁈ Почему?
— Ни разу не видел Мамули рядом с вами.
— Радио, если ты догадался, пожалуйста, не ломай комедию. Представление закончилось и я, правда, очень устала. Скажи прямо.
Он приглушенно рассмеялся:
— Я бы не догадался, не скажи Лумери, что Ларчик и наш великан так похожи, что у них даже одно имя. Мне показалось это бредом, но я заметил, что они… сменяют друг друга, как матросы на вахте. Как вы с Мамули. Что это значит?
— То, что ты подумал.
— Я не верю, — более хрипло, чем обычно, взволнованно сказал Радио.
— Почему? Ты уже видел чудеса, — спокойно сказала Таисса.
— Но как⁈
— Заклятье, — пожала плечами рыжая «звезда» артимы. — Ларч и Мамули — действительно наше второе лицо.
— Почему от меня скрывали? Все же знают, да?
— Недавно узнали. Все сами догадались, ты тоже, и очень быстро. Но это тайна, нас ищут, нам приходится скрываться, поэтому…
— В каком виде вас ищут? Как людей или…
— И так, и так, — грустно вздохнула Таисса, но снова улыбнулась, глянув на Радио сапфировыми глазами: — У меня много тайн. Только, пожалуйста, не воображай то, чего нет.
— Не нравлюсь? — Традион с мальчишеским вызовом прищурил один глаз и закусил губу.
— Нравишься. Но если ты такой наблюдательный, мог бы заметить, что я нетороплива в своих чувствах и поступках.
— Готов быть другом, сколько пожелает прекрасная дама, — Традион по-гусарски поклонился, щёлкнув каблуками.
— Спасибо. Настоящие друзья дороже, чем поклонники.
— Почему?
— Реже встречаются, — лукаво засмеялась Таисса.
Они полюбовались на красоты ночного города, на шпили, башенки, ярко освещенные площади, красивые особняки, крошечные кафе с гирляндами цветных фонариков у входа. Всюду гуляли компании и парочки. Деловая суета дневного города уступила ночной прохладе и беззаботности. Повсюду звучала музыка.
— Красиво, — Таисса окинула взглядом оживлённую площадь Ратуши. — Завтра переберемся сюда? Нам пора возвращаться. Нужно хорошенько отдохнуть, завтра будет настоящее покорение города!
— А что было сегодня?
— Большая репетиция.
Радио понимающе усмехнулся, и они пошли обратно в «Смоляную розу».
.
Утреннее представление на рынке прошло даже лучше вечернего. Свободнее. Артисты уже знали, какие номера особенно понравились вчера, добавляли в них новых красок, срывали овации. Заменили несколько номеров тем, чего публика у них ещё не видела. Мальчишки дрались за право выйти, испытать себя в Ореховой карусели, а потом робели от смешков зрителей. Но травм, кроме нескольких синяков, не получил никто из добровольцев, и у артистов трюки не срывались. Программа шла намного свободнее, Лумери особенно радовалась, что больше не нужно скрывать перевоплощения четвероногих «звезд» от Радио.
Воздушный танец сестёр Радос имел большой успех, хотя трюк был совсем простеньким. Тем утром Корелимон строго наставлял Лумери, чтобы не вздумала, увлёкшись, отпускать шест.
— Головокружение бывает не только от высоты, но и от лёгкого успеха, — сказал глава артимы. — Не думай, что ты внезапно обрела крылья, ты на эту рамку вчера впервые поднялась и свалишься тут же, как забудешь о страховке!
— Я не забываю, — насупилась Лумери.
— Снизу виднее. Ты хочешь доказать зрителям, что и правда можешь танцевать на канате. Ну хоть шажок, хоть маленький… Лумери, ты прирождённая артистка, и тебе совестно, что ты не сама держишь баланс, а всё дело в страховке. Но подумай, собери двадцать девчонок из наших зрительниц, пусти их наверх и дай страховку, многие ли смогут непринужденно танцевать после одной репетиции? Ты — можешь. И никто не догадывается, что в этом номере ты очень скоро покажешь гораздо больше, когда научишься ходить по рамке без поддержки.
— Я поняла, — хмуро ответила Лумери, не поднимая глаз. — Я вас не подведу. А почему Таиссе ты этого не говоришь? Потому что она старше меня?
— Потому что Таисса прирожденная кошка. Кошки любят лазить, но не доверяют высоте, ведут себя осторожно. Они не падают, если не теряют голову, увлёкшись птичкой, а Таисса вообще не теряет головы, насколько мы её знаем. Ей не грозит такая опасность увлечься криками «браво!», — как тебе. Уж прости, это правда.
— Угу, — кивнула Лумери. — А ты можешь изменить кое-что в воздушном танце, ради меня?
— Конечно. Что?
— Пусть Бари-Ларч танцует со мной, не ставь их рядом с Таиссой.
— Хм, тогда потерять голову больше всех грозит Радио, — заметил Корелимон.
— Да, но ты скажи ему быть осторожным.
— Скажу. Но станет ли наш артист-универсал меня слушать? Опыта у него больше.
— Ты главный, — пожала плечами Лумери, — я же слушаюсь, хотя я тоже «звезда», и балаган — наполовину мой.
— Мда, убедила. Поговорю с ним, — обещал Корелимон. — Но для начала спрошу Таиссу, она не против? Риск разоблачения велик, когда они рядом с Бари-Ларчем, но будет ли ей так же удобно в паре с Традионом? Всё-таки ваше спокойствие в воздушном танце — главное, падать нельзя именно вам.
Таисса очень легко согласилась, что лучше ей танцевать с Традионом. В романтической паре героя и героини они вместе, этот дуэт нужно поддерживать везде.
— Лумери умница, а я даже не подумала, какой риск для меня составить пару с Бари-Ларчем. Я так привыкла, что он постоянно рядом…
— Значит, если Радио обещает вести себя внимательно и благоразумно…
— О, я сумею намного легче добиться благоразумия от Радио, чем объяснять каждому поклоннику из публики, почему не пойду с ним ужинать, — рассмеялась Таисса. — Надеюсь, наш герой, согласен защищать меня и вне сцены?
— Так же как все мы, но с гораздо большим воодушевлением, — скептически заметил Корелимон. — Жаль, если в нашей артиме начнутся шторма ревности.
— Не беспокойся, у Радио хорошая выдержка. Вчера мы гуляли больше двух часов, и он не разу не пытался меня поцеловать, хотя ему очень хотелось. Он взвешивал, что ему лучше, просто быть рядом или рискнуть, что прогулка тут же завершится и я уйду. В отличие от многих рыжих красоток, я могу легко гулять по ночному городу одна на мягких лапках и срезать путь по крышам, совершенно не привлекая внимания подвыпивших компаний.
— У Радио нет шансов? — осторожно спросил Корелимон.
Таисса по-кошачьи улыбнулась:
— Он очень мил, и, кажется, надёжный парень. А как артистом я им восхищаюсь. Но, скажем так, если бы он попал под семиранзское заклятье, стал бы собакой, понимаешь?
Корелимон кивнул одними глазами.
— Ты теперь это сразу чувствуешь? Поэтому Радио так сходу нашёл общий язык с Ларчем. А кем бы стала Лумери?
— Лисицей. Это так очевидно, что смешно отвечать, — развеселилась Таисса.
— Я думал, обезьянкой или серо-полосатой кошкой… Но, несомненно, ты права. Мне стыдно, что сам не угадал. А я? — Корелимон испытующе смотрел ей в глаза, словно ожидал нового предсказания. Таисса опустила ресницы, уходя от пристального взгляда.
— Ты сам знаешь. Ты — лев и… человек. Не знаю, как это называется. Если лев наполовину орёл, это грифон, если наполовину женщина, то сфинкс, а ты… Корелимон.
— Спасибо, — Корелимон снова невольно прижал ладонью сердце. — Хотя бы, из кошачьих. Наполовину, — он улыбнулся, но сразу озабоченно нахмурился: — Прости, я понимаю, что Мамули присутствовала при сделке с Вреймером, и это решение не принято совсем без твоего согласия, но… Нечестно, что за Таиссу всё решили мы. Прошу прощения, я должен был хоть спросить, но мы просто ошалели от неожиданности… я ни о чём не думал.
— Не за что извиняться, — с царским достоинством ответила Таисса. — Я была там и понимала, что происходит. Знаешь, что действительно забавно. Позже, припомнив всё, что рассказал Вреймер, человеческим умом, я вспомнила, что слышала эту историю прежде!
— Давно? — заинтересовался Корелимон.
— Да, в детстве, от моей няньки. Но это был рассказ, как бы, «с другой стороны». Няня часто рассказывала мне сказку, как один молодой, богатый владыка из наших краёв думал, что может добиться в жизни всего, чего только пожелает, благодаря храбрости, твёрдому характеру и несметному богатству. И не было для него неразрешимых задач, но…
— Дай угадаю, предсказание?
— Да, о любви. Что его величайшее счастье станет одновременно величайшим несчастьем и неразрешимой головоломкой, в которой все его достоинства будут только мешать. Владыка не поверил, но вскорости влюбился в двух красавиц, сестер-близнецов. И мучился не только оттого, что не мог выбрать одну, но оттого, что ни одна из них не соглашалась выйти за него. Нянька не говорила, что они были странствующие артистки. Теперь понятно, они не променяли бы сцену и свободу на всю роскошь Семиранза…
«Ежели кто не знал богатства, того можно соблазнить золотом и властью, что оно даёт, но богач знает, что золото лишает свободы. И кто не знал цены свободы, может уступить из страха, любопытства или слабости, но кто познал свободу, не отступит от неё, предпочтя лучше расстаться с самой жизнью. Ибо легче позволить вырвать себе сердце, чем добровольно отказаться от того, что любишь всей душой…»
Видишь, я даже точно вспомнила слова! — похвасталась Таисса. — Прости, я не хотела напоминать про сердце…
— Ничего. В сказках часто заключена большая мудрость, только не знаешь, когда она пригодится. Вот, когда встретишь эту сказку в жизни, только тогда узнаешь… Что дальше? Это он завещал богатство сестрам Радос? Уверена, что это были именно они, не совпадение? Мало ли красавиц-близнецов?
— Это они. Самоуверенный юноша так и не женился, не нашел никого, кто бы сильнее всколыхнул его сердце. Сперва он колесил по свету за своими избранницами, потом состарился и скучал в своём роскошном дворце, пока не умер в одиночестве, не оставив наследника. И по легенде именно этот бездетный владыка, наш дальний родственник, передал власть моему, своему двоюродному племяннику. И завещал тем, кому достанется его корона, жениться по любви. Всё сходится! Вреймер говорил именно о таком наследовании и упоминал заморские страны.
— Твой дед исполнил завещание?
— О да, и дедушка и мой отец именно так и сделали. Странно, что при такой легенде в нашем роду, отец упорно считает, что это правило касается только наследников по мужской линии! Зачем бы тогда нянька рассказывала мне эту историю?
— Видимо, ваш предок завещал «жениться», а не выходить замуж, — грустно пошутил Корелимон.
— Очевидно, именно за эту устную оговорку отец цепляется, как за соломинку. Но я-то здесь при чём? На меня с детства повлияла эта сказка, вот и жажду настоящей любви и подлинной свободы, — улыбнулась Таисса.
— Дело не только в словах няньки. Если они толкнули тебя не только на побег, а на судьбу странствующей артистки, а теперь довели до продолжения славы сестёр Радос… в них была сила побольше обычной родовой легенды. Ты что-то унаследовала от своего предка. И воплощаешь теперь не только свои, но и его мечты.
— Ну вот, а ты ещё собрался спрашивать моего согласия принять или не принять полуторавековую славу этого балагана, — рассмеялась Таисса. — Всё было решено заранее. Я всего лишь не отказалась. Смелый решительный поступок, правда?
Корелимон многозначительно двинул бровями:
— Принять свою судьбу иногда требует, ой, какой смелости и решительности. Но я и в самых смелых фантазиях не мечтал, что «звездой» моей артимы станет не просто заколдованная принцесса, каких много, но героиня театральной сказки про великую любовь заморского владыки, у которого было всё… кроме счастья.
— Я думаю, он всё-таки был счастлив, пока мог видеть сестёр и выбирать одну из них. Даже много лет находясь на распутье, он жил своей главной мечтой и шёл за ней. Обидно, если бы он так и просидел всю жизнь во дворце, из-за того, что артистки ему отказали. Нет, он боролся…
— Защищаешь своего предка? Достойная наследница! — рассмеялся Корелимон.
— Да. Он явно совершил что-то достойное и угодное небесам, раз получил в наследницы меня! Вот, я исполнила его мечту. Браво, сестрица Радос! Теперь бы со своей разобраться…
.
Когда после утреннего представления актёры наскоро перекусили, немного отдохнули и подсчитали деньги, они устроили совет. Денег набралось чуть меньше, чем полтора золотых — солидная сумма, которой вполне хватит на покупку хорошей лошадки.
— Радио, ты разбираешься в лошадях? — спросил Корелимон.
— Не очень. Но я разбираюсь в уловках торговцев. Много раз видел, как для балаганов покупают лошадей, цену сбивать умею.
— Это и я умею, — вздохнул Корелимон. — Понять, что нас хотят облапошить, я сумею, а вот выбрать лучшую лошадку… Друг мой, Бари-Ларч, что скажешь? Твоё чутьё может выбрать нам правильную компаньонку?
— Хотите брать именно кобылу, господин Корелимон? — прогудел Бари-Ларч. — Оно и лучше, у них характер покладистый. Но я ещё так-сяк разбираюсь в скаковых жеребцах, во дворце насмотрелся, на прежней службе, но грузовая порода… Разве что чутьё подскажет. Только не мне, выбирать, по-моему, должен Ося. Может, я глупость предлагаю, так не ругайтесь…
— Точно, им вместе везти повозку, — подхватила Лумери. — Ося должен сам выбрать себе подружку.
— А если они слишком подружатся? — намекнула Таисса.
— Тогда у них родится маленький… кто? — загорелась идеей Лумери
— Мул, — подсказал Радио. — Похожий на мамашу, но упрямым характером в отца.
— Во-первых, Ося не упрямый, а очень добрый, а мул…
— Мне нравится идея! — одобрил Корелимон. — Мул для повозки, пожалуй, лучше и осла, и лошади, крупный, выносливый… Мула нельзя загнать, он этого не позволяет. Встанет, как вкопанный и ни с места, если слишком устал.
— А знаете, что мул свободно владеет двумя языками, и лошадиным и ослиным? — говоря это, Радио изобразил сначала ржание, потом хриплый крик осла. — Так что они очень одаренные артисты!
— Здорово, — удивилась практичная Лумери. — Значит, если лошадка с Осей сойдутся, можно разводить мулов? И с годами мы будем путешествовать вместе со своим стадом!
— Не стадом, а табуном, но ты права, хорошего мула всегда можно продать в трудные времена.
— Но одного мы себе обязательно оставим насовсем, правда?
— Конечно. Самого талантливого! — пообещал Корелимон.
— Решено, Осе и карты в копыта, — сказал Радио. — А мы присмотрим, чтобы его не обманули. Он ведь ещё совсем дитя по ослиным меркам, опыта никакого. Я видел вчера, где конный рынок, идёмте, пора выбрать лошадку. Только, не в обиду будь сказано, Таиссе лучше остаться здесь.
— Я буду слишком отвлекать одновременно торговцев и конокрадов и помешаю им работать? — понимающе улыбнулась беглая принцесса. Традион молча склонил голову, выражая восхищение ее проницательностью.
— Тогда и я не пойду, останусь с госпожой, — пробасил Бари-Ларч. — Я доверяю вашему выбору.
— Э, нет, дружище, нам нужен Ларчик, чтобы посмотрел со своей колокольни, что мы там выберем, — быстро вмешался Радио. — Ося — дитя, нужна и твоя оценка.
— Ладно уж, коли для дела надо, — согласился великан. Ненадолго скрылся в конюшне, и вскоре во двор выбежал Ларч, виляя хвостом, а следом за ним удивлённо трусил Ося. Ослику единственному повезло видеть перевоплощение шоколадного великана, который открыл стойло и вывел его, в шоколадного веснушчатого пойнтера, и Ося был впечатлён.
— Лумери вели Осю чуть впереди, — сказал Корелимон. — Пускай он выбирает, а там уж мы подойдём, посмотрим, что за лошадь.
— Желаю удачного выбора и не вернуться с пустыми руками, — Таисса с удовольствием осталась в комнате, собираясь поспать.
— Кто так желает? — возмутился Радио. — Нужно наоборот сказать, ни хвоста вам, ни подковы! Принцесс этому не учат?
— Не шути так, пожалуйста. Что ж, даже тени кобылы не приводите! Довольны?
— Другое дело, — артима почти в полном составе отправилась на конный рынок, выбирать новую «звезду».
Ряды конного рынка были разграничены не по ценам, а по породам. Скаковые — отдельно, ездовые — отдельно, рабочие лошадки и ослы не продавались рядом с дорогущими заморскими семиранзцами, вороной масти, с лебедиными шеями и огненным надменным взглядом.
— Так, я не поняла, почему, если мул во всём лучше лошадки, а ещё и дешевле почти в два раза, не покупать сразу мула? — спросила Лумери. — Я видела указатель, там первые буквы М и У, это к мулам? Они должны быть там, после осликов.
— Гм, видишь ли, — Радио рассеянно потёр подбородок, объясняя деликатный момент, — если мы купим мула, во-первых, они могут не сойтись характерами с Осей. Но главное, они так и останутся только вдвоём, даже если мы купим мулицу, мула-девочку. Мулы бесплодны, понимаешь? Размножить их до целого табуна нам никогда не удастся.
— Да? — удивилась Лумери. — Мулы — детки двух народов, но сами не находят себе пары? Это прямо как в легендах про фей и эльфов! Что, никогда-никогда?
— Я, вроде бы слышал, что мулицы в редких случаях приносят жеребят, — неуверенно заметил Корелимон. — Но очень редко. И точно не от мула-отца. Возможно, они сойдутся с Осей, тогда… но… в общем, вряд ли.
— Понятно, — Лумери махнула рукой, избавляя своих друзей от дальнейших неловких объяснений. — Значит, ищем лошадь.
Она снова ушла вперед на несколько метров. Ося деловито трусил вдоль конных рядов, не обращая ни малейшего внимания на зазывал, словно понимал важность своей задачи. Из-за малого роста, ослёнок смотрел практически на уровне колен и копыт, так что выбирал будущую подругу на чистой интуиции. Впрочем, был резон смотреть в этом ряду именно на ноги. У грузовой породы намного шире бабки и копыта прикрыты длинной бахромой волос. Почти в конце ряда Ося внезапно встал, как вкопанный, закинул голову и заливисто заржал по-ослиному с долгими руладами-заиканиями. Ларч, бежавший следом, даже сел от неожиданности.
— Эй, господа хорошие, с ослами не сюда, — выступил вперед нервный хозяин.
— А мы его не продаём, это покупатель, — заявила Лумери.
— Что, дорогой, не узнал длинноухого клиента? — насмешливо поддержал её Радио. — Небось, к тебе немало ослов ходит, на задних ногах и в мундирах или дорогих мантиях, а без мундира и не признал?
Торговец смущенно кашлянул, подавляя неуместный смех. Бродягам хорошо, можно болтать, что вздумается. А он — уважаемый человек, на него соседи по торговому ряду смотрят.
Ослёнок не хотел идти дальше, хотя Лумери пыталась сдвинуть его места.
— Ох… Сколько стоит ваша лошадка? Это грузовая порода? Она выносливая?
— Да, юная барышня, но…
— Ося, — шикнул ослёнку на ухо Корелимон. — Перестань, пожалуйста. Подумают, что ты неотесанная деревенщина, а ты ведь воспитанный деликатный ослик.
— И не мог бы ты выбрать кого-нибудь… гм, помоложе, — шептал ему в другое ухо Радио. — Спору нет, расцветка у нее что надо, но в остальном… не наш вариант.
Ося не слушал ни увещевания друзей, ни ворчание Ларча, ни подталкивание Лумери. Демонстрировал великолепное ослиное упрямство, намертво встав перед своей избранницей, уперевшись всеми копытами. Только перестал орать.
— Сколько вашей старушке? — сочувственно спросил Радио. — Лет двенадцать?
— Ого, она старше меня? — изумилась Лумери.
— Да что вы, господа, это трёхлетка! — возмутился торговец. — Она с детства такая… гм, мечтательная. Очень спокойная кобылка, заглядение. Вам для работы? Так с ней дитя управится, золотой характер. Но если разойдётся, она хорошо скачет. Да зубы посмотрите! А бока? Какой лоск!
— Это подделать можно, — не сдался Радио.
— Сердцебиение я же не подделаю, — горячился торговец. — Идемте в манеж, проверим. Сами послушаете!
— Давай посмотрим, прогуляемся, — пожал плечами Корелимон, обращаясь к Радио. — Иначе Осю всё равно не сдвинешь.
Действительно, стоило торговцу вывести из стойла соловую кобылку, как Ося живо потрусил за ней. Кобыла шла враскачку, иноходью, сонно поводя огромными глазами по сторонам. Длинноухого малыша она величественно не замечала. Казалось, вместо рынка перед её взором проплывают сочные луга с крупными ромашками и маками.
Лумери оценила редкую масть. Не просто кофе-с-молоком, а бежево-лилового оттенка бока и шея шелковисто лоснились, в контрасте со сливочно-белыми гривой, хвостом и венчиками бахромы над копытами. Казалось, эта блондинка сильно загорела. Нос и губы у кобылы тоже белели, мягкие, как толстый бархат, морда казалась седой. Но самое главное величественная неторопливость и отсутствующее выражение огромных карих глаз с белыми ресницами.
— Традион, старина! Ты ли это? — окликнул Радио почти у входа в манеж невысокий румяный толстяк. Они обменялись крепким рукопожатием, не просто ладонь в ладонь, а взяли друг друга выше запястий.
— Номус, а ты здесь каким ветром? С кем выступаешь?
— Да вот… — смутился толстяк, — пока с лошадками. А тебя я видел вчера, вернее, слышал. Ты зазывал народ. Я ещё думал, ты не ты?
— Чего не подошёл?
— Да не успел, понимаешь. Мы с хозяином ещё торговали, пока вы выступали. А потом… Ну вот, ты сам пришёл и свиделись.
— Я рад, Номус. У тебя что, с директором тоже не сложилось? Выгнали?
— Сам ушёл, — буркнул толстяк.
— О, бунт устроил? Знаешь, может, оно и к лучшему. На свете полно балаганов и театров, кроме Фортелли. И почти всякий директор будет не хуже него. А то и получше!
— Мда, хотелось бы получше. А тебе, гляжу, повезло? Поздравляю. Что ищете?
— Да вот, нужна лошадка для грузовой упряжи. Нам тут хотят одну старушку за молодую выдать…
— Это же Тартаруга! — оживился?нм. — Она и правда молодая, не удивляйтесь. Если найдётся покупатель на Тартаругу, я ему первый выпивку поставлю! Это, пожалуй, лучшая кобыла на весь ряд, да что там, на весь рынок, только она… особенная.
— Слепая, что ли? Или глухая?
— Да она здоровее нас с тобой, дело в характере… Идём, покажу.
— Номус, ты в доле с её хозяином, что ли? — засмеялся Радио. Но его друг, недавний артист, ныне торговец ездовыми лошадьми, вошел в азарт. Взял у хозяина соловой кобылки длинный повод и пустил лошадь по кругу. Тартаруга всё так же шагала, помахивая белым хвостом, даже не думая переходить на рысь.
— Давай, красавица, — поощрял её Номус и хлопал себя по колену, отсчитывая ритм, как галерный барабанщик. — Быстрей! Ну, разгоняйся, раз-два, раз-два… Прибавь шагу, старушка!
Что действовало на кобылу, непонятно, видимо, дружелюбная интонация Номус Подгонять её было бесполезно, но как-то увлёкшись процессом, на половине круга лошадка перешла на ленивую рысь и скоро отмахивала иноходью второй круг, всё ускоряясь и ускоряясь. При этом не меняя отрешенного выражения глаз. Пробежка не стоила ей никаких усилий, Тартаруга не замечала ничего вокруг, всё ещё думая, что гуляет по лужайке.
— Давай в галоп, хоп-хоп! — подбадривал ее Номус. — Быстрей, прибавь шагу! Ещё быстрей! — он цокал языком, лошадка поскакала вприпрыжку. Это был забавный танцевальный галоп. Артисты, включая Осю, с невероятным удивлением смотрели на это чудо-природы. Замечтавшись, Тартаруга разогналась так, что хвост и грива из вьющихся по ветру язычков белого пламени превратились в размытые линии.
— Спокойно, спокойно, девочка моя, — Номус цокал всё медленнее и мягким натяжением повода дал понять кобылке, что можно замедляться. Она охотно снова перешла на рысь и скоро уже лениво спотыкалась, словно вообще не способна бегать.
— Подойдите, послушайте дыхание, — издали крикнул хозяин Тартаруги. Услышав резкий звук, кобыла вздрогнула и встала, недоуменно оглядываясь, словно только проснулась и увидела стены манежа.
— Что это за чудо природы? — не удержался Корелимон.
— Обычная грузовая упряжная. Но вот такая уродилась, мечтательница, — хмыкнул Номус, поглаживая кобылку. Достал из кармана половину морковки и протянул ей на ладони. Лошадка мерно глубоко дышала, бока вздымались, она фыркала, но не выглядела усталой. Никаких хрипов, запалов, действительно молодая здоровая кобылка.
Лумери тоже погладила лошадку, подвела Осю и Ларча знакомиться поближе. Все убедились, что собак Тартаруга не боится, а Ося к ней лип, как к родной мамочке, не желая отойти ни на шаг. То, что ослёнок выбрал себе подружку и другую не примет, было ясно всем. Ларч тихо одобрительно гавкнул, когда Лумери спросила его мнение.
— Считаешь, мы сможем с ней управиться, с такой… особенной? — тихо спросил Радио старого приятеля.
— Найти к ней подход можно, хотя, придётся постараться. Но, уверяю тебя, дружище, оно того стоит. Она — сама кротость, вынослива, не просит еды, воды и отдыха, пока сами не сжалитесь над ней. Что ещё нужно для артистической лошадки?
— И сколько её красная цена?
— А сколько у вас есть? На неё покупателей не шибко много, договорюсь с хозяином, — вполголоса пообещал Номус.
— Корелимон, сколько ты дашь за это чудо? — так же шепотом спросил Радио главу артимы.
— Ползолотого. Хотя, признаю, она стоит гораздо больше, но ты спросил мою цену.
— Номус, у нас есть золотой, — передал приятелю Радио. — Сбей, сколько можешь.
Издали они наблюдали пантомиму оживлённого спора хозяина лошадки и друга Радио.
— Лумери, она тебе нравится? — спросил Корелимон.
— Очень! Такая красивая! Вот только имя… Оно ужасное и не подходит ей.
— Вообще-то, Тартаруга — значит, Черепаха. Так что, вполне подходит, — хмыкнул Радио.
— Она не черепаха, вон как скачет, когда задумается. Я не хочу звать её, как будто кто-то ругается. Она не медлительная, она задумчивая, нельзя её обижать.
— Ну да, она не соловая, она осоловевшая, и это достоверный факт, — округлым голосом зануды-профессора передразнил Радио. — Но ты можешь придумать другое имя. Только чтобы совпадало по длине со «старухой». Старуха-тартаруха — звучит?
— Она ведь молодая? — с тревогой спросила Лумери. — Три года, это хороший возраст?
— Лучший, — серьезно ответил Корелимон. — Она, можно сказать, только-только может считаться взрослой. Раньше была совсем малышкой, не могла участвовать в скачках, но теперь…
Лумери невольно фыркнула, представив Тартаругу на скачках.
— Нибелумба! — выдала она. — Она такая, каких не бывает. Пусть будет Нибелумба.
— То есть, Небывалая? Красиво, — одобрили артисты.
— Старушка-нибелушка, — тут же передразнил Радио, имитируя лошадиное ржание. Соловая кобылка заинтересованно оглянулась. От морковки не должно было остаться и следа, но челюсти лошадки слегка двигались, будто она жевала жвачку, как корова.
— Ей нравится, — решила Лумери. — Ося, а тебе как?
Ослик снова заливисто вскрикнул, словно смеялся. Вернулся Номус и назвал цену.
— Шестьдесят серебром. Дашь?
— Она подкованная? — спросил Корелимон.
— Да, смотри. Ножку, красавица, — Номус ловко взял согнутую переднюю ногу, показав новенькую подкову.
— Шестьдесят пять дам, чтобы не обидеть, — Корелимон отсчитал шесть серебряных тавров и пять тавриков сверху. Ударили по рукам.
Хозяин был так счастлив, что нашлись покупатели, он ещё долго расхваливал свою лошадку, провожая её до края рынка, говорил о пристрастиях в еде, о ласковом характере, кстати упомянул, что Тартаруга очень страдает, когда над ней смеются. Она всё понимает! И очень чувствительна к хорошему обращению. Силой от нее ничего не добьёшься, только лаской.
— Даже не сомневаемся, — в один голос ответили артисты. — Не бойтесь, мы её не обидим.
Кобылку им продали с «нежной» уздечкой, без железного мундштука во рту. Очевидно, кто-то пытался прибавить ей резвости или отучить от мечтательности «строгой» уздечкой, но не преуспел. Зато кобыла приобрела привычку грызть даже несуществующий мундштук. Сейчас соловая красавица беспрепятственно жевала губами, предаваясь мечтам.
Традион и Номус шли в стороне и обсуждали свою нынешнюю работу и покупку кобылы. Ларч побежал вперед, в «Смоляную розу», сообщить, что к артиме присоединилась новая «звезда». Лумери вела в поводу переименованную Нибелумбу, постоянно поглаживая её, и наглядеться на лошадку не могла.
— Хочешь поехать верхом? — спросил Корелимон.
— А можно? Без седла?
— Ты очень лёгкая, а Нибелумба не ездовая, а упряжная кобылка, зачем ей седло. Кстати, если она не пугливая, для всяких выездов нужно купить ей удобное панно — такое плоское седло, как попона, на котором цирковые наездники делают всякие трюки и едут стоя в полный рост. Спасибо, что напомнила. Садись, — Корелимон забросил девочку на широкую спину соловой кобылки. Та, судя по всему, и не заметила веса юной всадницы.
— Хорошая моя, — продолжала гладить ее обеими руками Лумери. Теперь Корелимон вёл ослика. Но Ося и сам не отходил от новой подружки. — Корелимон, а как ты думаешь, что если Нибелумба тоже заколдованная?
— Да уж, похоже. Какой-то шутник превратил древесного ленивца в кобылу и радуется своей выдумке! Попался бы мне этот маг-недоучка!
— Не смейся! Она чувствительная, — Лумери обняла лошадку за шею.
— Мы, кажется, совершили грандиозную ошибку, Лумери, — нахмурился глава артимы. — Купить кобылу с обратным чувством юмора, которая не любит, когда смеются, для странствующего балагана — худший выбор. Боюсь, с нами она будет постоянно страдать.
— Но зрители же не над ней смеются… Не важно, я всё равно её обратно не отдам! — Лумери крепко вцепилась в кобылу, обняв за шею и припав щекой к сливочно-белой гриве. — Мы её научим понимать юмор.
— Мда, верю, ты способна и не на это, знаменитая дрессировщица Большая Шишка. Имей в виду, обучать Нибелумбу шуткам будешь сама.
— И научу! А Ося мне поможет. Он её в обиду не даст. А она будет его воспитывать, как мама. Правда, старушка-нибелушка?
Лошадка тихонько заржала, словно посмеялась.
.
В «Смоляной розе» ослика и кобылу отправили в конюшню, накормили, напоили, оставили в соседних стойлах отдыхать перед большим выездом в город. Таисса с интересом познакомилась с новой «звездой», о которой Бари-Ларч уже успел рассказать. А сам, перестав бегать на четырёх ногах, на площади складывал сцену для нового парад-алле. Традион и Номус ловко разбирали рамку, силачу оставалось только укладывать мачты и брусья в повозку, вместе с дугами — каркасом для брезента, и закреплять всё внутри, чтобы не гремело. Центр повозки оставляли свободным. Корелимон был с ними, но занимался не ручным трудом, обдумывал, как составить программу для площади Ратуши.
— Выпивка откладывается, старина, — предупредил Радио. — Но вечерком, после представления… Ты, кстати, надолго можешь отпроситься? Тебя на рынке, небось, ищут?
— Не-а, — отмахнулся толстяк. — Торговец, для которого я вам сосватал Тарт… вашу старушку, такой посредник, как и я, сам не хозяин. Он у меня в долгу, так я договорился, пусть прикроет, побегает сегодня в помощниках вместо меня, раз я приятеля встретил.
— Так ты на сегодня свободен? Хочешь выступить с нами? Труба с тобой?
— Трубы нет, — уныло ответил Номус и запустил руку в карман широких штанов: гармошка только.
— Вот это дело! Друзья мои, прошу любить и жаловать, величайший музыкальный эксцентрик на духовых инструментах, какого я знаю, а я немало повидал их в жизни! — воодушевленно провозгласил Радио звонким голосом зазывалы, только намного потише, чем действительно собирал публику. — Нумос, по прозвищу Тру-тру, в подражание звука фанфар, извлекает потрясающую музыку или пародию на человеческую речь и звериные крики, буквально из любой дудки, от самодельного свистка, минуя сигнальные рожки, гармоники и флейты, до одновременно двух труб — сопрано и басовой. Только Нумос умеет играть на них дуэт одновременно! Жаль, вы этого пока не слышали, номер незабываемый и неповторимый!
— Будет тебе, — смущенно буркнул толстяк и покраснел. — Теперь-то я, вроде как списанный моряк на берегу, у кого все подвиги в прошлом. Полгода в руки трубу не брал, с тех пор, как продал последнюю.
— Надоела неверная доля странствующего артиста, раз в торговлю подались? — спросил Корелимон.
— Не обижай моего друга, — вступился Радио, и протрубил, очень похоже на фанфары: — Я за Тру-тру ручаюсь, как за себя! Он артист до последней косточки! А если сейчас сел на мель, то это не его вина!
— Вы были в одной программе? Долго вместе? — уточнил Корелимон.
— Нет, мы из разных балаганов, но много лет стояли рядом на всех ярмарках, хорошо знакомы.
— Чего случилось? За что выгнали? — басом спросил Бари-Ларч, закрепляя мачты вдоль борта повозки.
— За бунт, — вздохнул Номус. — Вообще-то, я сам ушёл, но… попросили. В больших балаганах ведь как? Директор вроде как капитан на корабле, его приказы не обсуждаются. Вот он и высадил меня на необитаемый остров.
— А почему в другую компанию не пошёл?
— Так я…
— Постой, дружище, — весело перебил Радио, — я лучше объясню. В нашей артиме люди совсем новые, я ж говорил, балаганных интриг не знают. В общем, когда с самого верху выгонят, потом в другой балаган того же круга не берут. Можно играть на улицах, выступать в мелких компаниях, поступать в театрики и цирки, кто сами по себе. Но там с деньгами, обычно, не густо.
Большие директора поделили между собой всё края, как пираты делят море, составили маршруты, чтобы друг другу не мешать и соседствовать только на самых крупных ярмарках. Переманивают себе всех лучших артистов, особо талантливых новичков, обещая деньги и славу. И, правда, реклама у них на высоте, их представления все знают. Они нарочно выкупают долги мелких компаний, чтобы прибрать себе хоть половину власти везде, где могут дотянуться. А тогда их имена нужно добавлять к своим, вот и кажется, что они единственны и вездесущи! — со зловещим завыванием Радио взмахнул руками, словно боролся с призраком.
— Монополисты на ярмарках? — удивился Корелимон. — А как же Братство Дороги?
— То-то и оно, что большие балаганы — вне братства. Чистая коммерция. Вот и законы им не писаны. Этого в твоих исторических газетках не писали? Таких балаганщиков всего трое или четверо. Фортелли, Раццо и Мастрон. Раньше я думал, сёстры Радос тоже входят в большой круг. Да, может, так оно и было когда-то, но теперь мы уж сами по себе. Меня выгнал Мастрон. Кстати, его женушка — родная племянница Раццо, не артистка, обучалась счетоводному делу. Номус не поладил с Фортелли. Из-за чего, дружище? Что он учудил?
— Да из-за тигра… Или из-за кобылы… Гм, я и раньше всегда за лошадьми ходил, в каждом балагане, где работал. А вот Фортелли… Ты верно говоришь, друг Традион, представление у них богатое, народу… костюмы… звери, лошади… полный шик. Но всё это обходится немало, а долю на всех делить, сущие медяки получаются. А чтобы лучшие места и доброту городских властей обеспечить, платить приходится щедро. Так что засели мы в прошлом году на мели, сборы с тратами на еду и ночлег никак не сходятся. Людям уже пайку урезали и долю второй месяц не выдавали.
Работаешь, стараешься, публика ходит, сборы есть… а всё впустую, как вода в песок, — тяжко вздохнув, толстяк Номус присел отдохнуть на перевернутый ящик, рядом с Корелимоном. — Кто из артистов посмелее, могли сбежать, туда же, в большой круг. Фортелли и Раццо вечно друг у дружки «звезд» воровали, там бы их приняли с почетом, только где он Раццо? В другом краю, за сотни миль, туда ещё добраться без денег. А многие «звезды» уже отвыкли «по-бедному» самостоятельно выступать.
Лошадок ещё кормили, а тигры… у нас три тигра тогда было, их в зверинцах, обычно, через день кормят, чтобы не жирели в клетках, форму боевую держали. Но в балаганах артисты-хищники обычно хорошо едят, чтобы спокойнее были. Да и двигаются они много, прыгают… Тигров уже на половинный паёк перевели, они заволновались, а Фортелли решил вызвать мясников и одну нашу лошадку им скормить. Или даже двоих. Я был против, да и не только я… В общем, поднялся небольшой шум, директор временно отступил, а той же ночью один из тигров сломал клетку и сбежал в город.
Хоть мы сами его сразу в городском парке нашли, никто не пострадал, люди даже испугаться не успели, стражу не привлекали, многие только из утренних газет об этом узнали, всё равно меня обвинили, что тигр сбежал. А я думаю, может, кто клетку и нарочно открыл, а потом сломал, чтобы следы замести…
— Это вполне в духе наших разлюбезных директоров, — сердито хмыкнул Радио. — Там, на верхушке, серьезная борьба за свою непререкаемую власть. Желающих работать у них всегда хватает, так что все недовольные вылетают мгновенно.
— Ясно, — кивнул Корелимон. — Ты выступишь сегодня с нами, Номус? Если можешь, все дни играй, пока мы в Хольмине. Трубу мы напрокат возьмём, и даже две. Как будет доля соборов, купишь собственную, если захочешь.
— Благодарствую, собратья. Если это не слишком нарушит ваши планы…
— Да брось, Тру-тру, нет у нас таких планов, которые первоклассный артист может нарушить, верно я говорю? — с надеждой обернулся к друзьям Радио. Глава артимы подтвердил движением ресниц.
— Так «Сёстры Радос» теперь ваши? — недоверчиво переспросил Номус. — Давно я о них ничего не слыхал… доброго. Слава их как большого балагана ещё года два назад закатилась.
— Это из-за контракта, — с пониманием сказал Традион. — Как перестали нести радость, так и пропали… А на большой верхушке, какая радость? Только пока ты на сцене и говоришь с публикой, а так… Потому я так рад, друзья, что в нашей артиме всё по-другому. Тут растёт настоящее искусство. И как я благодарен, что вы, как дружественный корабль подобрали меня одного в шлюпке, терпящего бедствие посреди бескрайней дороги.
— Не прибедняйся, Радио, — усмехнулся Корелимон. — Вся эта жалостливая тирада лишь затем, чтобы я предложил Номусу присоединиться к нам? Так ты уже предложил. Поработаем вместе в Хольмине, там видно будет, сойдемся поближе или нет. Но лично я не против заполучить особенную кобылу сразу вместе с кучером, который знает к ней подход. А насчет морских намёков о кораблекрушениях, я не мечтаю преумножить свою артиму до огромнейшего балагана, который поглотит всех остальных, которые побегут от вашей жадной троицы к нам, как крысы с тонущего корабля. Мне не нужны полчища крыс и даже тигров, мне нужны друзья.
Хорошие артисты не пропадут. Наберутся опыта и, если не сойдутся с вашими директорами-акулами, найдут себе компанию по вкусу. Всего лишь не бояться упасть за борт, верить дороге, держаться братства, и всё у них получится, не потонут. Как думаешь, друг мой Бари-Ларч, может ли странствовать свободно человек, который боится странствовать? И в одиночку не способен прокормить и себя, и кого-то послабее, кого пошлёт ему дорога?
— Таким лучше дома сидеть, или искать приличную работу и постоянную крышу над головой, — прогудел Бари-Ларч. — А я так думаю, господин Корелимон, скучно это для вольной души в клетке сидеть за высоким забором… Я уж насиделся на цепи, хватит!
Последнее прозвучало так отрывисто, словно Бари-Ларч залаял. Радио еле удержал смех. Номус удрученно согласно кивал. Но как только они закончили готовить повозку для переезда в центр города и взяли в музыкальной лавке напрокат две трубы, толстяк повеселел. Любовно гладил блестящие бока труб, неуверенно пробовал их голос, как молодой слонёнок, и был совершенно счастлив, что снова выступит на сцене.
.
В послеобеденный час, когда бездельники давно проснулись и собрались гулять по городу, а у многих работников закончилась дневная смена, по улицам под звуки фанфар торжественно катилась повозка странствующих артистов. Посреди открытой платформы, пританцовывала Лумери в сценическом наряде, призывно размахивая цветными лентами. Таисса в белокуром парике шла по одну сторону повозки, посылая в публику воздушные поцелуи, Радио шёл с другого боку, жонглируя четырьмя кожаными мячиками и зазывая народ. Корелимон играл на гиталеле зажигательный танец, Номус правил повозкой, умудряясь на каждом перекрестке и повороте выдавать соло на трубе, поддерживая танец Лумери и бодрый шаг лошадки. Нибелумба смешно вышагивала в такт музыке, как цирковая лошадь, хотя ее никто этому не учил. Лумери сразу заметила, что новая артистка очень музыкальна.
Корелимон придерживал лошадку сбоку за уздечку, пока Тру-тру играл, на это время гиталеле замолкала. Ося и Ларч трусили по бокам от кобылы, как ее верные пажи.
На бортах открытой повозки с трёх сторон, по бокам и сзади, теперь тоже вилась огненная надпись: «Балаган сестёр Радос». Сцену заново собрали на центральной площади, напротив Ратуши, подальше от окон зала совета магистрата. Так что отцы вольного Хольмина видели выступления как на ладони, не выходя из здания.
После вступительных номеров, когда Лумери спела, потанцевала с Ларчем, показала, как он прыгает через её «мостик», и только остановилась Ореховая карусель, на сцену с двух сторон вышли Номус и Радио.
Невысокий румяный толстяк в пародии на матросскую тельняшку тонкой вязки с широкими желтыми и зелеными полосами и в штанах чуть ниже колен с широкими шлейками и перепонкой на груди, в смешной шапочке с пером, напоминал высокогорного фермера. В руке он держал сверкающую трубу, помахивая ею в такт музыке, которую для их выхода играл за стеной Корелимон. Радио, намного выше, моложе, стройнее, нацепил смешной оранжевый балахон с многослойным жабо из новых костюмов. Поставил на нос гримом белую точку, сильно нарумянил щеки и нарисовал черным треугольные вечно удивленные брови. При этом, смешной толстяк держался довольно уныло, а тощий молодчик фонтанировал шуточками.
Обменявшись приветствиями представив публике друг друга, два величайших (по их словам) пародиста затеяли спор, кто лучше подражает окружающим звукам. Если Радио, начав спор трескучим клоунским голосом, заговорил сочным басом оперного певца, Тру-тру немедленно продолжил его арию на басовой трубе, очень похоже. Радио душераздирающе замяукал, труба-сопрано передразнила его на зависть всем окрестным кошкам. Они бросали друг другу вызовы, из публики подсказывали, что ещё изобразить, поединок пародистов продолжался на равных, без перевеса.
— Ну ладно же, — грозил другу-сопернику пальцем Радио. — Со мной говорит сама природа! Что ты на это скажешь? Ларчик, сюда, хороший мальчик, будь другом, рассуди нас!
На сцену, виляя хвостом, с готовностью выбежал Ларч, уселся между дуэлянтами, с любопытством вертя головой, ожидая, что они сделают. Публика смеялась заранее. Радио показал номер чревовещания, задавая Ларчу каверзные вопросы, на которые пёс остроумно «отвечал». Тру-тру немедленно по окончании «разговорчиков» заиграл протяжную песню, и Ларч стал подвывать трубе.
— Ничья! — толстый трубач наконец пришел в хорошее расположение духа и смеялся, как победитель.
— Так не пойдёт, братец! — возмутился Радио. — Этак и я могу! — он в точности протрубил губами и голосом все переливы той же мелодии, и Ларч подвывал уже ему.
— Ах, ты паразит… тьфу, пародист! А вот так можешь? — Тру-Тру схватил вторую трубу, одновременно поднёс мундштуки к губам, и заиграл сразу на два голоса. Радио было нечем крыть и после виртуозного дуэта он преувеличенно поклонился, признавая поражение. Но зрители восторженно хлопали обоим, и Ларчу тоже.
Корелимон и Лумери разыграли смешную сценку рассеянного папы со строгой, не по годам рассудительной дочкой, за это время Традион переоделся, Ларч тоже сменил шкуру, и они вышли на воздушный танец в пару к несравненным сёстрам Радос. Корелимон и Номус вместе аккомпанировали танцу, при этом несколько зрителей оттягивали за тросы рамку, один приглядывал за Осей и Нибелумбой. Пока ставили сцену, кобылку распрягли и определили на постой под навес соседнего дома, там у крыльца была уличная коновязь.
Вечернее представление имело большой успех. Как и предвидела Таисса, город был покорён. Но встал вопрос, где ночевать? Глупо возвращаться всем в «Смоляную розу», бросив сцену без присмотра. Но собирать сцену и уезжать так скоро с отличного места ещё глупее. Корелимон и Радио бросили монетку, главе артимы выпало снять комнатку в гостинице поближе и сторожить сцену.
— Лучше вы оба здесь останьтесь, — сказала Таисса. — Нас и Осю с лошадкой будет охранять Бари-Ларч.
— Логично, — признали остальные.
Номус и Радио, как собирались, после представления отметили встречу в ближайшем пивном подвальчике хорошим элем, ветчиной и разговорами по душам. Остальные легли спать пораньше, слишком устали, только Корелимон дал привратнику ратуши монетку, чтобы тот приглядывал за пустой сценой, но и сам наблюдал из окна площадь и вечерний город, погружаясь в размышления о дальнейшем пути артимы.
Ночь прошла тихо, и в центре, и на окраинном постоялом дворе. Утром, завесив рамку холстами со всех сторон, артисты репетировали внутри, невидимые для зевак. Днём и вечером выступали, варьируя наиболее «звездные», самые полюбившиеся номера, и добавляя и чередуя другие, попроще.
На призыв трубы публика собиралась быстро. Уже на первой песенке люди стояли полукольцом перед сценой, потом их становилось только больше и больше. Сборы неизменно приносили много меди и мелкого серебра, Лумери вела учёт в тетрадке, с каждым выступлением Номус всё больше мрачнел. Две трубы он выкупил для себя на следующий день после знакомства с артимой, но явно не хотел, чтобы они так скоро уезжали. Но господин Ван Вреймер посетил их представление, подтвердил, что условия покупки балагана исполняются, и задерживаться на одном месте дольше, чем на неделю, не было смысла. Хольмин не такой большой город, чтобы кочевать по нему с площади на площадь много дней. Несмотря на сон под крышей, в настоящей постели, Лумери, да и остальные артисты, мечтали о том времени, когда снова выедут на простор с новой повозкой и будут беззаботно катиться все вперед и вперед.
— Послушай, господин директор, — на третий день не выдержал Радио, обратившись к Корелимону наедине. — Ты не хочешь пригласить старину Номуса к нам? Не потому, что я прошу, ты же сам видел, чего он стоит!
— В принципе, я не против, — спокойно ответил Корелимон. — Тру-тру мне нравится. Он очень нравится Лумери и животным. А на трубе играет, как влюбленный слон, то есть, от всего сердца.
— Так почему молчишь? — напряженно с хрипотцой спросил Радио. — Не видишь, что наш влюбленный слон чахнет день ото дня, зная, что скоро придется расстаться со своими брачными песнями?
— А он почему молчит? Видишь ли, — Корелимон рассеянно погладил левую сторону груди, — я никого не звал. Всем, кто сейчас со мной, я предлагал работу, когда они уже сами напросились. От Лумери и от Мамули даже пытался избавиться, да и с тобой не был уверен сразу… Мы купили только Осю и Нибелумбу, искали подходящих непарнокопытных, которые были очень нужны нам, но всё равно их выбирал не я.
— Ждешь знака судьбы? — серьезно спросил Радио.
— Можно и так сказать, — вздохнул Корелимон, рассеяно поведя взглядом по углам комнаты в гостинице. — Не знаю, чего жду. Мы ведь ещё не уезжаем, не злись раньше времени.
— Да я не… я не настаиваю, тебе видней. Только хотел убедиться, что ты понимаешь, какой это мог быть подарок для нас. А получилось, я сам кое-что понял, спасибо, — Радио пожал руку главе артимы и отправился искать приятеля.
Номус полдня по-прежнему работал на конном рынке и платил знакомым, чтобы подменили его во время представлений. Работа за кого-то неполный день назвалась «половинка». Помощник лошадиного барышника платил «половинкам», лишь бы самому ещё разок сыграть на трубе и показать всякие фокусы вместе с Лумери и Радио. У них наметилось блестящее трио. Порой к ним присоединялся молчаливый великан с шоколадной кожей, и это был смешной квартет.
— Скажи честно, дружище Номус, не было ли тебе в последнее время какого-то предсказания? — прямо спросил Радио, когда они прогуливались вдоль конных рядов. — Может, не явное пророчество, но уникальная встреча или… что очень странное с тобой происходило?
— У меня странности каждый день, едва проснусь, — проворчал Номус. — И с каждым днём всё головокружительнее, хоть башкой в омут…
— Я серьёзно, Тру-тру. Может, кто говорил тебе, что тигр сожрет твою работу или что-то особенное про лошадей? Вспомни.
— Такого не было, — задумчиво покачал головой толстяк. — Но с тигром, который сбежал, всё было странно. Я уж думал, у меня мания подозрительности, пока Фортелли не устроил скандал, обвинив во всём меня. Тогда я убедился, что всё было подстроено, и, знаешь, сразу успокоился. Странные встречи… Пожалуй, была странность. Мы, когда прочесывали город, искали тигра рано утром, разошлись от площади во все стороны, а потом поняли, что все улочки, как ни крути, ведут к городскому парку. Там и сошлись снова. Парк у них без забора, открытый, и на границе нам встретилась старушка такая, странная. Слишком спокойная.
«Тигра своего ищете? — говорит. — Чего его искать, он у фонтана, разлегся на лужайке, птичек приманивает. Пойдете вы его ловить вместе, а обратно вернутся не все…»
— И что случилось?
— Да, вроде, ничего такого, в парке никто не пострадал. Потом уж… Постой, в точности она сказала: «Вернутся не все, одного вы потеряете, и для него это будет к лучшему». Когда меня «попросили», я подумал, что она меня имела в виду. Это сичтается?
— Это то самое, друг! — обрадовался Радио. — И как? Считаешь, правда, повернулось к лучшему?
— Пока не знаю, — Номус хмуро пожал плечами. — Но не жалею. Я ведь сам ушёл. Взял только костюм и «золотую парочку» — трубы, которые давно выкупил, как чувствовал, что пригодятся. Три месяца был вольной пташкой. Знаешь, в те дни до конца сезона я был счастлив, как никогда. А потом город, зима… Всё, что удалось собрать, проел, даже золотую парочку. А ближе их у меня не было никого. Чувствовал себя предателем и людоедом. А по весне устроился на конный рынок, ждал… но меня не брали. Теперь могу снова идти из края в край, спасибо за помощь.
— Один? Почему не с нами?
— Куда я вам… вы и так очень помогли.
— Ты помог нам, — возразил Радио. — Чего ты боишься, дружище Тру-тру? Разве не хочешь попытаться счастья вместе? Считаешь, мы случайно столкнулись?
Номус шумно вздохнул и промолчал, не глядя на приятеля. Не хотел получать приглашение в компанию артистов из жалости, по знакомству. Гордость не позволяла навязываться, ведь себя он считал сейчас отнюдь не подарком. Зачем разбивать весёлый слаженный круг своей мрачной физиономией? Радио примерно понял его чувства, потрепал приятеля по плечу и больше не настаивал. Решил, как и Корелимон положиться на волю актёрской судьбы. Если она даст знак, никому не отвертеться. Они, действительно, ещё не уезжают. Время есть.
.
Через пару дней люди привыкли откликаться на вечерний сигнал трубы, возвещающий начало представления на площади Ратуши. Днём, колеся по дальним кварталам и собирая публику, Осю по-прежнему запрягали с тележку, и частично представление шло бесплатно, на ходу. Иногда им даже бросали монетки из окон. На что Корелимон или Радио кланялись с преувеличенным почтением и непременно приглашали: «Благодарим за доброту, но приходите вечером, там вы увидите, на что по-настоящему способны наши артисты!»
Поработав с новой программой и опытными партнерами, Лумери сделала вывод, что горожане, пожалуй, менее добры и чувствительны как зрители, чем жители селений. Зато их больше, и денег им не жаль. Многие богатенькие сынки и дамочки под кружевными зонтиками от солнца, слушали самые искрометные шутки с кислым видом, а лучшие трюки наблюдали, скептически подняв бровь и презрительно изогнув губки. Самая «чистая публика» занимала лучшие места возле сцены, их было хорошо видно. Аплодировали они, словно делали огромное одолжение окружающим, не артистам. Но если с ними говорить задорно и весело, шутовски кланяясь, они неизменно бросали в шляпу для сбора серебряные таврики. Иногда и по два с парочки.
Лумери это устраивало. Разных господ она знала ещё со времен песенок под шарманку. Но юной артистке не нравилось, чтобы дамочки сочувственно ахали, подавая монетки: «Возьми, бедное дитя», — и смотрели на нее как на нищенку.
Пусть лучше демонстрируют холодное безразличие, а ты им в ответ дерзкую улыбку: «Что, жалко монетку? Эх, а мы думали, что вы богачи… Ладно уж, смотрите бесплатно, мы-то не обеднеем…» Насмешка и вызов такие горожане не оставляли без ответа. Не могли допустить, что над ними смеются какие-то фигляры. Тем более и публика вокруг смотрела выжидательно, сколько же они дадут? Пожадничают? Чего ещё от них ждать, сплошное высокомерие, как будто они сразу с золотыми зубами родились! А, нет, не пожадничали… так им это ничего не стоит, они же богачи…
Лумери сперва не понимала этих безмолвных сценок, но раз спросила, зачем Радио им так низко кланяется, сохраняя при этом весёлый и независимый вид, даже если не получил плату за выступление? Тем более, если они делают вид, что им не нравится? Разве не обидно?
— С благородными господами всегда так, малышка. Все показывают и говорят, совсем не то, что думают. И мило улыбаются даже злейшим врагам. Это вызов, а при вызове главное, держать лицо. Не показывать, что боишься, не показывать, если больно, обидно или хочешь есть. Делать вид, что тебе всё равно, но в то же время, ты уверен, что тебе не откажут в любой просьбе. Потому что всё это — так, пустячок. Не заискивать перед сильными, понимаешь? Мальчишек этому учат рано, в первых драках. А люди светские с таким лицом решают даже государственные дела жизни и смерти.
— Я понимаю, — кивнула Лумери. — А попрошаек учат нарочно давить на жалость, хотя они ничего такого и не чувствуют, и презирают «добреньких господ».
— Ты ухватила главное — мы не попрошайки! И артисты — не светские люди, мы можем показывать то, что считаем нужным, играем роль. Можем, внутренне дрожа, изобразить гордое бесстрашие, а можем трястись от ненастоящего страха. Можем смеяться, когда невесело, и плакать в насмешку. Мы всё можем. И публика нам не враг, мы не обязаны презирать даже тех, у кого на лице написано сплошное презрение. Возможно, в этот момент они как раз сильно нам завидуют, их же никогда не поймешь.
— Завидуют? А, да! — засмеялась Лумери. — Понятно, почему Таисса не думает, что унижает себя, выступая перед публикой, которая и понятия не имеет, кто Таисса… на самом деле. Она знает, что у нее есть то, о чем они могут только мечтать!
— И это верно. Господа называют себя благородными, только по праву рождения, не из-за благородных поступков. Внутри они все разные, но всё-таки уверены, что они — выше всех, потому что у них есть богатство и манеры. Но всё это держится на тонюсенькой ниточке — уважении общества. Если общество приняло их, они на коне, но если слегка подпорчена законность рождения или пятно на репутации — конец, хоть лезь из шкуры, никак не заставишь это общество презрительно не морщиться, глядя тебе в глаза. Будь твой отец трижды король, а мать — даже не крестьянка, тоже знатная наследница, но если они не сумели устроить свою свадьбу хотя бы до твоего рождения — всё благородство насмарку. И эту «постыдную тайну» ты должен всегда прятать и оберегать от чужих глаз, словно обокрал кого-то. А украли-то твой покой и самоуважение.
Артисты — всегда на виду и прикидываются другими, чем есть, только на сцене. И все об этом знают, хотя не верят. У меня тоже есть манеры, и своя честь, о которой они не имеют ни малейшего понятия. Но моё самоуважение не зависит ни от кого, только от меня. А уважение в своём кругу — от того, какой я что могу, как поступаю, но точно вам неважно, сколько у меня денег, и кто был мой отец или двоюродная тётя.
— А кто твоя тётя? — лукаво подразнила друга Лумери.
— Не знаю, — Радио с видом обиженного ребёнка развёл руками и ответил тоненьким голоском со всхлипами: — У мамы сестёр не было, а у отца где-то есть две то ли родные то ли двоюродные мои тётки, но они живут в разных краях и мы никогда не встречались. А твоя?
— Хм, кажется, у меня вообще нет тёть и даже дядей, — нахмурилась Лумери, комично почесывая нос. — Как же мы так? А если кто спросит?
— Вот влипли, — посочувствовал Радио нормальным тоном. Не сдержавшись, они хором прыснули. Больше кислые мины хорошеньких барышень возле сцены и холодные или укоризненные взгляды приличных господ Лумери не волновали.
Гастроли артимы в Хольмине подошли к концу. Артисты узнали это не по сборам, те не настолько упали, чтобы бежать из города. Медяки и серебро по-прежнему звенели на дне шляпы, Лумери записывала в тетрадке, сколько у них золотых, помня, что обещала отнять начальный капитал, прежде чем считать, что их кошелёк наполняется. Но постоянно, только она старательно нарисовала «солнышко», приходилось его зачеркивать.
Траты у артимы небольшие, да и не жаль, когда деньги есть и ещё будут, но золотой запас получался неуловимым, словно заколдованный. По вечерам Лумери играла в эту бухгалтерию сама с собой и ей не было скучно считать каждый медный таврик. Корелимон полностью доверял Большой Шишке, не забывая сообщать ей о новых тратах. И все артисты вели денежные разговоры, советуясь с Лумери, ведь только юная «кубышка», как дразнил их казначея Радио, точно знала, сколько у них сейчас денег.
Доли делили поровну, включая повозку, Осю и Нибелумбу, плюс одна общая, на непредвиденные расходы, но брал свою долю, собственно, только Номус. Остальные брали что-то в карманы — на лакомства, выпивку и личные покупки, оставляя всё в общем котле, откуда Корелимон платил за комнаты и еду для всех артистов.
То, что пора ехать дальше, почувствовали все одновременно. Пожалуй, Номус понял это первым, хотя ни с кем не говорил и сам не спрашивал, только в то утро был мрачнее, чем раньше. И после репетиции, к обеду, собираясь ехать по городу и зазывать народ, Корелимон спросил:
— Что ж, друзья, устроим сегодня прощальное представление?
— Пожалуй, пора, — согласились все, не задумываясь, почему это решение кажется им своевременным. Они так чувствовали и всё.
— Чувство дороги, — пробормотал Номус, уткнувшись в свою кружку со свекольным квасом. Больше толстяк ничего не сказал, старательно выкладывался во время парада-алле и на прощальном представлении трубил, как в последний раз, ведь так оно и было. В этот вечер, повесив на рамку новый задник, изображающий цветущий сад на фоне роскошного заката, как было на премьере, они снова пели и играли «Девчонку и поэта». Поднявшись сбоку на мачту, Бари-Ларч делал занавес дождя, Номус поддерживал мелодия припева на трубе. Лумери с затаённым удовольствием видела, что многие горожанки прослезились на этой счастливой уличной песенке. Артисты кланялись, молча и вслух прощаясь с Хольмином, поддерживая обещание Радио, что они ещё приедут. Когда-нибудь…
Рано утром Номус провожал балаган сестёр Радос к воротам. Сказал, что хочет попрощаться с Нибелумбой и убедиться, что она успешно спустится с холма. Молодой кобыле непривычно чувствовать за собой груз повозки, её нужно приучать к долгим переходам и вовремя давать отдых. Ларч бежал на четырёх ногах, а Таисса шла рядом с повозкой, как все, хотя в облике Мамули могла ехать внутри.
— А проводи нас до самой дороги, Тру-тру, — хитренько предложила Лумери. — Тебя на рынке не будут искать?
— Не будут, оттуда я вчера уволился, — толстяк смотрел под ноги и шагал в такт тому, как мечтательная лошадка переставляла копыта. — На конной ярмарке я всё равно не останусь. Может, куплю себе самого смешного мула, научу маршировать под музыку…
— Ослик смешнее любого мула, — намекнула Лумери.
— Да, — вздохнул Номус, — но на ослов и поросят, изображающих чиновников и военных, часть публики сильно обижается. А мул — почти что лошадь. Военный марш ему в самый раз. Он ведь и петь может по-ослиному.
— Нибелумба уже отлично марширует…
— Сыграй ей на прощанье, — вмешался Радио, чтобы избавить приятеля от тягостного ожидания. Ясно же сам он не попросит, а ворота всё ближе…
— Рано ещё, люди спят. Нас побьют, — буркнул Номус.
— А мы тихонечко.
— Они сами шумят, как будто там дом рушится, — хмыкнула Лумери, кивнув на ближайший переулок. — Там никого не убивают?
— Соседи спорят, — ответил Корелимон. — Наверное, большой дом, много квартир, много семей… что там у них случилось?
— Любовник вечером ошибся спальней, утречком это выяснилось, — хмыкнул Радио. — Ругаются, но, вроде не смертельно. Страшного крика я не слышу.
— Услышишь, поздно вмешиваться будет, — Таисса напряженно хмурила брови.
В этот момент из подворотни выскочил черный кот, метнувшись перед носом у лошадки. Нибелумба удивлённо встала. Из закрытого двора долетел ещё один сердитый кошачий вопль.
— По-моему, мы должны вмешаться, — твёрдо сказал Таисса. Номус удивился, что никто из артистов теперь не возражал.
— Номус, останься с повозкой, чего её во двор тащить, — Корелимон оглянулся на остальных: — Поймём, посмотрим.
.
Серый внутренний двор-колодец, где со всех сторон, даже над подворотней, находились жилые квартиры, кипел, как котёл. По всему второму этажу дома опоясывала общая галерея. Соседи кричали из окон, некоторые выбежали на галерею, а во дворе металась маленькая сухонькая женщина в сером платье и дырчатой шали, одной рукой собирая разбросанные по камням вещи, не выпуская прижатую к груди коричневую кошку.
Вверху на галерее шумная тётка, по всем манерам домовладелица, выбрасывала через перила одежду, посуду и прочие личные вещи жилички, не сильно заботясь о том, получит ли та своё имущество в целости. Через перила как раз слетело лоскутное одеяло, а следом набор жестяных мисок с грохотом раскатился по камням, когда артима заглянула во двор на шум.
— Вы с ума сошли! — возмущалась женщина внизу. — Я заплатила за месяц вперед!
— Убирайся, кошатница! — кричали со всех сторон. — Хватит с нас сумасшедшей Вилоры! Прочь!
— Здесь не ночлежка и не постоялый двор, куда можно тащить всяких тварей! — вопила домовладелица, подбоченясь и устав от трудов, видно все вещи в убогой комнатке закончились. — Вилора, я долго терпела! Небеса свидетель — у меня ангельское терпение, но всему есть предел! Плату я оставляю себе, за убытки! Проклятые крысы, они сожрали две лучших головки сыра и обглодали окорок, как будто у них не зубы, а кинжалы! К тому же они умеют забираться на потолок! Это уж слишком!
— Но при чём тут я? — беспомощно оправдывалась «кошатница» Вилора.
— Да не шумите вы, люди спят! — слышались недовольные голоса с верхнего этажа. В какой-то квартире возмущенно орал младенец, возможно, не один, или будущий одаренный баритон, судя по мощным обертонам завываний.
— Твои «детки» нам всем уже поперек горла! — выкрикнула молодая мамаша младенца. — Они только орут и шастают повсюду, никакой пользы!
— Они шумят не больше вашего сынка! И не визжат, как ножи, которые вы постоянно точите! — отчаянно возразила изгнанная на улицу бедняжка. Этих слов соседи простить не могли и дружно ополчились на Вилору, ожидаемо приняв сторону домовладелицы, ведь им тут ещё жить.
Из подъезда рыжей молнией, сердито завывая, выскочил потрепанный уличный кот. Тут же белый пушистый хвост мелькнул на галерее. Обезумев от шума, кошка промчалась по периметру до единственной внешней лестницы и спрыгнула во двор. Когда белый хвост метнулся прямо под ногами сердитой домовладелицы, та отшатнулась, ахнула и села, от неожиданности не удержавшись за перила. Два неотличимых серо-полосатых существа, мяукая от страха, жались к ногам Вилоры, ещё одну перепуганную маленькую кошку она держала на руках.
— Картина ясная, — строгим тоном, подражая представителю власти, громко объявил Радио. Так что соседи, и даже кошки, удивленно притихли. — Госпожа, вы, кажется, съезжаете с квартиры? Вам помочь?
Артисты без просьбы быстро собирали вещи, завязывая их в тонкое одеяло.
— Вы кто такие? — крикнул мужчина, перегнувшись через перила галереи. — Что вам до этой ведьмы?
Вилора плакала, испуганно косясь на Ларча, рыжий и белый коты присоединились к серым, заняли круговую оборону у ног хозяйки и шипели. Ларчик убежал в подворотню, словно решил отступить перед кошачьим воинством, но скоро во двор вернулся Бари-Ларч и покровительственно обнял дрожащую изгнанницу за плечи.
— Эй, дамочка! Что я слышал о плате вперед? — грозно вопросил Радио домовладелицу. — Верните деньги!
Возмущенные соседи быстро сообразили, что не видят в странной компании ни одного мундира, и обрушили свою ругань на головы непрошеных защитников. Не слушая их, Радио невозмутимо поднимался на галерею, к домовладелице.
— Кому вы помогаете, она ведьма! — истошно взвизгнул женский голос. Его обладательница пряталась за занавеской, но можно было угадать, что лицо её, всё равно насколько молодое и хорошенькое в другом настроении, сейчас искажено гневом, а зубы оскалены. Бари-Ларч внутренне зарычал.
— У вас остались вещи внутри, которые та милая дама не смогла выбросить? — спросил Корелимон. Вилора со всхлипами помотала головой. — Все ваши питомцы с вами?
Она бросила растерянный взгляд вокруг, плечи снова вздрогнули:
— Франта нет! Франтишек! Франтишек! Кис-кис…
— Убирайся! — рявкнул сердитый мужчина и в сердцах бросил во двор горшок с геранью. Глиняные черепки и земля брызнули во все стороны, кошки взвыли, но не тронулись с места, выгнув спины и яростно озираясь.
Соседям этого броска показалось мало, некоторые метнулись в комнаты, черпнули воды в кружки и миски и зримо выплескивали свой гнев во двор.
— Пойдёмте, — позвал Корелимон. — Радио, поторопись! Дождь начинается!
— Не смейте! — домовладелица пыталась не пустить чужака в открытую комнату, которую загораживала своей широкой кормой.
— Простите, я только посмотрю, нет ли здесь вещей, которые вам явно не принадлежат, — Радио любезно отодвинул даму чуть в сторону и заглянул в комнату. — О, да там ведь клавикорд! Маленький, но рабочий… — проскользнув мимо хозяйки, артист взял пару аккордов. Звук был похож на пианино. — Ваша музыка? — спросил Радио через перила.
— Моя, — всхлипнула снизу Вилора. — Но здесь запрещено…
— Да уж понятно, Бари-Ларч, дружище, нужна помощь, — Радио обернулся к гневно полыхающей помидорными щеками хозяйке. — Сколько было заплачено за месяц? Два серебряных? Больше, пожалуй, ваш пансион не стоит. Верните, будьте любезны.
— Вот ещё! Наглец! Я позову полицию! Откуда вы взялись?
— О, если позовете кого-то из властей, они вам скажут, что хорошо нас знают, мы неделю стояли на площади Ратуши, — усмехнулся Традион. — Но вы, дай угадаю, не большая любительница искусства. А эта брошка ваша? — он заметил невольный прикрывающий жест домовладелицы.
— Что⁉ Грабитель! Разумеется, моя! Фамильная ценность, — нагло подбоченилась хозяйка.
— Простите, но это кошка, а вы, судя по предыдущим показаниям, их не особо жалуете. Отдайте и забудем про деньги.
Домовладелица сердито швырнула в Радио серебряной брошкой, еле разминулась с Бари-Ларчем и отступила. Она не мешала «грабителям» вынести из комнаты небольшой клавикорд, похожий на маленькое плоское пианино. В нём тоже молоточки ударяли по клавишам, но звучал клавикорд более деликатно.
Вилора плакала теперь от того, что кто-то ей помог, и беспокоилась, куда подевался ещё один котик.
— В комнате нет, — заверил Радио, — я под кровать и в шкаф заглянул.
— Франтишек! Но где же… он первым выскочил, когда она вломилась и стала кричать, чтобы мы все убирались, — всхлипывала изгнанница.
— Черный, с белой манишкой? — спросила Таисса. — Мы видели, как он выскочил их подворотни.
Окружив Вилору, взяв ее вещи и котов, артима почти в полном составе покинула поле боя. Как считал Традион, сражение свелось в боевую вничью. Они с Бари-Ларчем с двух сторон осторожно несли клавикорд, чтобы не вытряхнуть из-под крышки все ноты. Корелимон взял узел с вещами. Лумери и Таисса взяли двух кошек на руки, успокаивая. Лумери — одну серую, Таисса — другую, а белая пушистая ловко запрыгнула на плечи хозяйке. Рыжий, грозно шипя, шёл рядом, возле правой ноги Вилоры, как пёс, готовый прикрывать всех снизу. Кот поминутно разворачивался боком, оглядывался, его распушенный хвост напоминал изогнутый крючком ёрш для бутылок.
.
Артисты полагали, что миновав подворотню, они покинули границы скандала. Но стоило всем подойти к повозке, чтобы поставить клавикорд, следом за ними на проезжую дорожку, ведущую вдоль крепостной стены, выскочили трое мужчин, недавние соседи Вилоры.
— Чтоб духу твоего не было в нашем квартале, ведьма! — рявкнул один, швырнув глиняный черепок от вазона.
Номус, недоумевая, что вообще происходит, кто эта плачущая бедняжка и откуда в артиме взялся новый музыкальный инструмент, машинально поймал брошенный черепок.
— Эй, ты, поосторожней! Вам хочется с утра подраться? Милости просим!
— Тру-тру, это очень странная публика, — нервно усмехнулся Радио. — Любители швырять цветы вместе с горшками!
— Так может и обратно прилететь! — Номус угрожающе замахнулся куском отбитого вазона. Все, кто готовился к драке, сжали кулаки.
— Вилора, отдай кошек! — тявкнул из-за спины метателя горшков сосед пониже.
— Чего⁈ — изумился Радио, так что брови взметнулись на лоб. — Разве вы не хотели выжить, прошу прощения на слове, «кошатницу», из своего священного двора?
— Она сманила всех уличных котов в свою каморку! Отдай! — завывали растрепанные только проснувшиеся соседи, потрясая кулаками.
— Не троньте их! — испуганно сжалась изгнанница. — Вам кошки не нужны! Они не ваши!
— И не твои! — дружно возмущались соседи. — Пошла прочь, но без них!
— Значит так, господа, кто бы вы ни были, сейчас я вам сделаю уникальное торговое предложение, — грозно выступил вперёд толстяк Номус. Обычно румяный, он побледнел от еле сдерживаемой злости. — Первому, кто ещё слово тявкнет и сделает хоть шаг в сторону дамы или кошек, вывихну руку или челюсть. На выбор. Совершенно бесплатно! Ребра ломать будет дороже, но сегодня только для вас — утренние скидки! Усвоили? Кто первый, налетай!
Мужчины слегка растерялись, не готовые к серьезному кулачному бою.
— Тру-тру, не надо, — взял приятеля за плечо Радио.
— Почему нет? — Бари-Ларч, выразительно поигрывая мышцами под шоколадной кожей, отлично видимыми под распахнутой жилеткой. — Всё равно уезжаем, я не прочь оставить по себе добрую память!
— Отдайте кошек! Хотя бы трех! — значительно менее уверенно тявкнул подпевала, сам не желая драться.
— Зачем вам? — спросил Корелимон.
— У нас там крысы…
— Это мы видели! Минимум по здоровенной крысе в каждом открытом окне! А что вас не устраивает?
— Куда вы лезете, вы же не местные, — угрюмо глянул на них исподлобья горшкометатель.
— Точно подмечено, — дружелюбно улыбнулся Корелимон. — В наших краях не принято нападать на беззащитных женщин рано утром в их дворах. Вот вечером — случается. Правда, не из-за кошек или крыс. Так что ваша хольминская логика нам недоступна. Идите по добру, пока Номус не расщедрился на подковы. Он может подковать вас совершенно бесплатно. Правую или левую ногу по выбору клиента. Желаете?
— Рыжего отдайте, — вяло настаивали мужчины не нападая, но не уходя. Словно боялись, если вернутся во двор без котов, им самим там не поздоровится. — Вот этого оставьте! — потребовали хором, увидев, что к Вилоре подбежал черный гладкий котик с белой манишкой и лапками.
— Франтишек! — обрадовалась она.
— Запрыгивай в повозку, друг, только тебя ждали, — Корелимон подхватил кота и посадил рядом с вещами изгнанницы. Туда последовал и рыжий. — Странные у вас манеры, господа, нападать на артистов. Видите надпись «балаган…» и прочее? Или вы все неграмотные?
— Мы вас не трогали! Сами лезете, куда не просят!
— Я должен защищать моих артистов, так что прошу вас удалиться. Пока ещё что-нибудь не разбилось.
— Котов отдайте и проваливайте!
— Друг, ты не понял? — участливо посмотрел на него Корелимон, склонив голову набок. — Они — артисты, — он широким жестом обвёл четвероногую разношерстную команду. — И уж поверьте, вы их не получите.
— Правда, вы бы хоть жалование нашим «звездам» приличное предложили, чтобы их переманить, — рассмеялся Радио, снова ведя себя так, словно опасности никакой, и он беседует с добрыми знакомыми. — Но шанс упущен, увы! Расходимся, — он взял за плечи Номуса и Бари-Ларча, увлекая их к повозке. Артисты двинулись дальше, рядом с повозкой, не обращая внимания на бессильные угрозы вслед.
.
До самых ворот худенькая Вилора всхлипывала и дрожала, кутаясь в дырчатую вязаную шаль. Она испуганно озиралась, но видя, что все её питомцы в надежных руках и удовлетворенно мурлычут, постепенно успокоилась.
— Простите, это ваше? — Радио протянул на ладони серебряную кошку-брошку со сверкающими глазками и чернёными полосами.
— Ой, да, откуда? Благодарю, я думала, она пропала.
— Позволите? — он осторожно взял на руки самую маленькую странного окраса кошечку, пока Вилора сколола шаль брошью. — Простите, знакомство произошло в суматохе, мы не представились. Традион, — он вежливо склонил голову. — Можно, Радио. Как вы, несомненно, догадались, мы странствующие артисты. Глава нашей артимы — Корелимон, ваш доблестный защитник Номус, откликается на прозвищу Тру-тру, а это — Бари-Ларч, как мне казалось до сегодняшнего утра, величайший из нас любитель кошек. Но теперь за это звание развернулась такая битва, что я, право, затрудняюсь отдать кому-то пальму первенства… Наши «звезды» — Таисса, Лумери, несравненные сёстры Радос. С четвероногими артистами познакомитесь позже, ваша очередь! Вилора, мы правильно расслышали? Очень приятно. А это перепуганное создание, как зовут?
— Не знаю, — прерывисто вздохнула Вилора и слегка улыбнулась сквозь слёзы. — Я её всего неделю назад подобрала. Бедняжка потерялась, несомненно, она домашняя и хотя бы наполовину очень благородных кровей. Видите, какой окрас? Цинамон-мраморный. На улице таких не встретишь. Но объявления о находке ничего не дали. Я поняла, что малышка останется со мной, но имя не могу придумать. Я дала всем имена по внешности, так проще. С белой манишкой в черном фраке — Франт, а это — Рыжик, Снежинка, Серые Сестрички и… вот, безымянное чудо.
Не доезжая до ворот, повозка остановилась. Артима собралась вокруг «кошатницы».
— Умоляю, объясните нам всё-таки, чего от вас хотели добрые соседи? — попросил Корелимон. — То, что вы покровительствовали дворовым кошкам, мы уже поняли. Но вы не считали их полностью своими, даже клички давали самые очевидные, чтобы не слишком привязаться, но против природы идти трудно, они вас любят, и взаимность видна невооруженным глазом. Чем вы не угодили домовладелице, ведь кошки, как мы поняли, жили во дворе раньше вас? Возможно, их было меньше, но жильцы хотели вернуть и этих!
— Ах, это чистое безумие, — простонала Вилора. — Все считают, это моя вина, что в подвале развелись крысы! Домовладелица третий день рвёт и мечет. Угрожала выгнать меня и вот…
— Ваша вина? Разве вы отловили всех кошек города и не позволяете им гулять и охотиться? — удивились артисты.
— Но я ведь их кормлю! Значит, они уже не ловят крыс! А то, что среди кошек очень мало крысоловов, способных справиться с таким чудовищем, никого не волнует!
— Как я и думал, весьма изощренная логика, — Корелимон задумчиво погладил подбородок. — То есть, они считали, вы развратили дворовых кошек музыкой и лаской, сделав их почти домашними. Позор! И настойчиво пытались вернуть их к честной работе?
— Да-да, если говорить по сути, именно так, — закивала изгнанница. — «Да будет изгнана презренная навеки! Иначе на костёр дорога ей!..»
— Ого! «Ведьма из Вилорина»? — узнал цитату Радио. — Вас назвали, случайно, не в её честь?
— Никогда не задумывалась, вы первый заметили. И, правда, знак судьбы!
— А вот этот жест: «Ах, это безумие!» — прищурился Радио, прислушиваясь к её красивому, хорошо поставленному голосу, — и клавикорд… цитата из мюзикла… Вы не из оперных див будете?
— Да что вы, — впервые по-настоящему рассмеялась грудным смехом Вилора. — Меня на сцене не видно и не слышно будет! Мечтала, разумеется, в юности о славе, но… я всего лишь скромная учительница. На фортепьяно денег нет, даю уроки на клавикорде, клавиши те же, но звук потише. Или ходила на дом к ученикам. Жалования едва хватало на комнату и свежие потроха для кошек.
— Мы можем проводить вас в другой квартал, поприличнее. О деньгах за жильё не беспокойтесь, дело наживное.
— Ах, нет, это неразрешимая дилемма! Если бы я могла купить или надолго снять крошечный домик с огородом, я бы счастливо жила на хуторе, в уединении, а мои пушистые деточки бегали на свободе, никого не боясь. Но в сельской местности кому нужны уроки фортепьяно? А где взять денег на еду для кошек? Даже в глуши, где вдоволь полёвок и мелких птиц, пожалуй, только Рыжик смог бы прокормиться, да Серые Сестрички не совсем безнадёжны как охотницы. Но остальные… Теперь я за них в ответе, и что мне делать?
— Можно устроить пасеку, продавать мёд, — предложил Радио.
— Не так легко, и пчелы опасны для кошек, — возразила Лумери.
— Кошки умные, а пчелы приняли бы вот эту за свою, — он весело показал на желто-коричневую кошечку с широкой круглой головой, круглыми испуганными глазками, не полосатую, а в мраморных разводах с темными спиралями на боках. — Тогда можно назвать ее Пчёлкой.
— Мне кажется, Вилоре больше подошла бы работа творческая и музыкальная, — вмешалась Таисса. — продавать глиняные свистульки в форме кошек. Думаю, можно добиться, чтобы они мяукали на разные голоса! А безымянная, не просто медового цвета, она похожа на круглый леденец. Конфетка?
— Вы будете смеяться, я думала об этом, — ответила Вилора. — О мастерской. Даже узнала, сколько стоит тонна звонкой глины и гончарный круг. Сумма не так велика, за зиму можно накопить, если повезет. Но… я, разумеется, могу нарисовать кошку, так что будет понятно, что это кошка, а не слон, но, увы, художественных способностей у меня нет. Я могу мечтать научиться, разве что, делать ровные миски и кувшины и рисовать на боках глазурью простейший узор. Но не уверена, что это всех прокормит. Да и на сам дом, тем более с гончарной печью, денег нет…
— Тогда остается один выход, — Корелимон сделал широкий жест: — Ворота и большой мир за ними. Сударыня, если вы и ваши питомцы не сочтут для себя унизительным выступать перед публикой, они могут заработать себе на пропитание вместе с нами.
— О, это было бы чудесно! — Вилора порывисто стиснула руки, так, что мраморная кошка удивленно пискнула. — Мои деточки очень милые, умные, ласковые, но, боюсь, они не обучены выступать и ничего не умеют делать как артисты.
— Это не страшно, — покровительственно пробасил Бари-Ларч, скрывая усмешку. — У нас есть уникальный способ объяснить вашим кошкам, чего от них ждет публика.
— Кошки отлично подражают друг дружке, — поддержал идею Корелимон. — Наша кормилица, несравненная Мамули, быстро научит их сидеть с царственным видом и не бояться публики. А кошкам больше почти ничего и не нужно уметь, они прирожденные «звезды»!
— У вас тоже есть кошка? А где она?
— Они вместе с Ларчиком… не видели, рядом с нами был коричневый пойнтер, он скрылся, чтобы не пугать ваших питомцев.
— Я даже не заметила, простите. Неужели вы примете такую ораву в свой… театр?
— Нашу компанию мы зовем артима. Отчего же не принять? Номус! В воротах лучше возьми поводья. Кто знает, как Нибелумба пойдёт под арку и с холма…
— Пойдёт нормально, только вы придерживайте сзади за скобы в бортах, чтобы повозка слишком не разогналась, — толстяк сел впереди, править лошадкой. — С холма спустимся, а там…
— Что там, Тру-тру? — сочувственно засмеялась Лумери, вприпрыжку догнав повозку. — Разве не понимаешь, мула ты себе не купил, придется пока выступать с нами!
— Да я это… — отвернулся Номус.
— Большая Шишка всегда права, — Корелимон подошел с другого боку повозки. — Кто ж знал, что из тебя такой рьяный защитник кошек? Ты попался, друг Номус. Раз кошачья команда увеличилась, нам позарез нужны ещё защитники. Думаешь, мы справимся сами, со всеми хвостатыми и непарнокопытными? Увы, не справимся. Надеюсь, не придется брать тебя в плен и тащить с нами силой? Хотя, Бари-Ларч с тобой, наверно, справится, а мы поможем. Сегодня мы уже похитили сколько?.. Семерых артистов? Так что не думай, не сбежишь.
— Ладно, атаман, можете не тратить пулю, я сдаюсь, — Номус криво усмехнулся и тронул поводья, направляя лошадку к выходу из города.
— Ура, договорились! — радостно провозгласила Лумери. — А новую артистку можно назвать Булочкой! Она похожа на круглую булочку с корицей больше, чем на конфетку!
— Мня? — переспросила мраморная кошечка.
— Ты, — кивнула Лумери. — Нравится?
— Чудесно! — воодушевлённо воскликнула Вилори. — Этот медовый окрас, от желтого до шоколадного, и называется «корица» или цинамон. Но я никак не могла придумать из него простое имя. Булочка!
— Р-раз все довольны, позвольте нас поздр-р-равить, — протрещал Радио, подражая голосу говорящего попугая. — Ворота в большой мир откр-р-ройтесь!
Артима весело миновала врата, на удачу бросив серебряный таврик в городскую казну, как благодарность за успешные гастроли в Хольмине.
Едва повозка успешно скатилась с городского холма и достигла опушки леса, минут через десять пути на юг, артима расположилась на привал. Необходимо было явление Мамули, чтобы дать кошкам первый урок: не разбегаться по кустам и не бояться Ларча.
— Ах, это настоящая тай-кошка! Какие глазки, красавица! — восхитилась Вилора.
— Муль-муль, — белая кошечка потерлась о её руку сперва щекой, а потом всем боком. Кошки с горящими глазами выглядывали из повозки, не смея подойти к незнакомке. Бедная Булочка сжалась на руках хозяйки.
— Думаю, она говорит: «Очень приятно познакомиться», — сказала Лумери. — Давай, Мамули, покажи свой этот… дар.
— Дипломатический, — подсказал Корелимон. — Взгляните, что думают о ней другие кошки.
Белая кошечка с красным кольчатым хвостом и огненно-рыжими ушками легко вспрыгнула внутрь повозки. Все новые хвостатые артисты с опаской сгрудились вокруг неё, но драки и криков не было. Слышно было, что тай-кошка громко мурлычет. Через пару минут Мамули спрыгнула на траву и снова подбежала к коленям сидящей на стволе поваленного дерева Вилоре. То есть, к месту, где сжалась от страха Булочка. Все коты и кошки, ровной цепочкой побежали за ней и тоже сели перед хозяйкой. Обвив лапки хвостом, Мамули устремила пристальный сапфировый взгляд на мраморную кошку. Мурлыканье стало обволакивающим, как колыбельная. Все в интересом наблюдали, что будет. Булочка вытянула шейку, стараясь коснуться своим носиком носа незнакомки.
— Мамули уговаривает не бояться, — уверенно перевела Лумери. — Булочку теперь можно отпустить, она не убежит.
— Вы думаете? — с опаской посмотрела на кошек Вилора. Хризолитовые глаза Франта, медные глаза Рыжика, бледно-голубые глазки Серых Сестричек и оба разноцветных глаза ангорской Снежинки, изумрудный и желтый, смотрели загадочно, но просили именно этого: не бояться и отпустить подружку гулять с ними.
«Кошатница» не могла не понять настолько ясную кошачью мысль. Вилора осторожно разжала руки. Булочка прыгнула на травку, ткнулась носиком в мордашки всех по очереди, пристроилась в хвосте процессии, и все шесть новых кошек трусцой побежали вслед за Мамули. Описали плавный круг по полянке, запрыгнули сзади в повозку, выбежали спереди, врассыпную спрыгнули с облучка, окружили и обцеловали Номуса, тёрлись об него, просились на руки. Отблагодарив за заступничество, снова прибежали к Вилоре, уселись полукругом, чего-то выжидая.
Из кустов вразвалочку выбежал гладкий шоколадный пойнтер с белыми веснушками на груди, морде и лапах. Вилора напряженно подалась вперед, кошки только заинтересованно оглянулись и слово шушукались: «Это что, он? Какой красавчик!»
— Ларчик, иди, познакомься, — позвала Лумери. — Не бойтесь, он совсем не опасен. Наши артисты его не боятся.
Кошки обступили пойнтера, тянули к нему мордочки, крутились в ногах, Мамули моментально запрыгнула другу на спину. Ларч дружелюбно махал хвостом и кошки не воспринимали большого пса как угрозу. Даже Булочка сразу нашла с ним общий язык и упала перед Ларчем на спинку. Пёс ткнулся носом в пушистый животик, Булочка шутя обхватила его всеми лапами за голову. Ларч игриво отпрянул и побежал. Кошки ринулись за ним, разыгрывая целую погоню. Рыжий явно командовал. Они окружали пса, напрыгивали на него, не выпуская когтей, без криков, кувыркались перед ним, приглашая погнаться теперь за ними. Исчертив зигзагами всю поляну, Ларч завалился на бок и растянулся на травке. Коты собрались вокруг, лазали по нему, устраиваясь поудобнее, чтобы лечь рядом. Нибелумба мечтательно наблюдала за ними, пожевывая губами. Ося смотрел с лёгким удивлением: «Как маленькие!»
— Простите, я ничего не понимаю. Это чудо, — напряженно, даже с опаской обвела взглядом всех свидетелей Вилора. Она машинально крутила в пальцах брошь, словно боялась, что сейчас проснётся.
— У нас это нормально, — беспечно отмахнулась Лумери. — Ларч и Мамули необычные животные. Они слишком хорошо понимают людей и ведут себя практически разумно. А ваши кошки сразу признали в них этих…
— Лидеров. И, как я сказал, поверили им и решили подражать, — спокойно пояснил Корелимон, будто не знал ничего проще, чем это чудо. — Вот на что мы рассчитывали, говоря, что сделаем отличные номера для вас и кошек, и они очень быстро выучат свои роли.
— Невероятно, — выдохнула Вилора. — Но как вы этого добились?
— Никак. Нам повезло. Это природная доброта Ларчика и способность Мамули заставить всех действовать так, как ей угодно.
— Муль-муль, — снисходительно булькнула кошечка.
— О, да, разумеется, прости, ты никого не заставляешь. Все счастливы угодить тебе, я это и имел в виду.
— Вы так хорошо понимаете животных? Все вы?
— Мы — иногда и не всех, но стараемся. Они, похоже, понимают гораздо больше, — успокоил Корелимон. — Вам нужно отдохнуть, успокоиться, поесть. Мы выехали без завтрака, сейчас что-нибудь перекусим и двинем дальше.
— Небось, не рассчитывали на пополнение, — прогудел Номус. — Не думайте, госпожа Вилора, я о себе. Еды-то хватит?
— Хватит, дружище, — беззлобно попросил Радио. — Вы уже показали всем своё великолепное упрямство. Оба! Все счастливы, что вы наконец прекратили свой концерт игры на нервах для трубы и лимона. Корелимон, представь себе, Номусу тоже было предсказание!
— И ты молчал? — удивился Корелимон. — О чём?
— В том смысле, что отправившись на поиски тигра, он не вернется к прежней работе, но это и к лучшему. Правда, Тру-тру?
— Угу. А что?
— Я так и знала! — победно намекнула Лумери.
— Хм, признаться, удивлён, что Радио так стойко хранил важный секрет. Я думал, ты хочешь посодействовать, чтобы Номус работал с нами?
— Хотел, — энергично кивнул Традион. — Но решил довериться тебе и подождать знака. Было страшно любопытно узнать, постарается ли госпожа фортуна сильнее, чем я? Как видишь, постаралась.
— О чём ты, дружище? — удивленно нахмурился Номус.
— И так ясно, что мы встретились не для того, чтобы глупо разойтись в разные стороны, — ответил Традион. — Но раз вы оба уперлись не просить первому… Пришлось ждать проверки.
— И волноваться! — укоризненно погрозила пальцем Лумери. — А это вредно для здоровья!
— Простите, я не хотел навязываться, — смущенно ухмыльнулся Номус.
— Позднее раскаяние. Ты навязал нам Нибелумбу! — напомнил Корелимон. — Мог бы благородно предложить понянчиться с ней, но нет же! Хотел нас бросить на произвол судьбы. К счастью, судьба обиделась и не допустила этого.
— Я больше не буду, — с мальчишеской иронией пробормотал толстяк.
Они расселись на лужайке и устроили походный завтрак. Для людей были бутерброды с сыром и ветчиной, кошкам и Ларчу пришлось довольствоваться свежим творогом с перепелиным яйцом. Новые артисты мигом умяли недельный запас яиц для Мамули, но тайная принцесса угощала их с истинно королевской невозмутимостью.
Придя в себя после бурного отъезда из Хольмина, артима потихоньку тронулась дальше на юг. Измученная утренним треволнением Вилора расстелила походную постель в центре повозки, свободном от деталей рамки и мешков с вещами, и заснула под мерное качание колёс, в окружении своих кошек. Мамули сидела спереди, как будто правила повозкой. Номусом шёл рядом, ведя лошадку за уздечку и возвращая Нибелумбу к реальности, если та отвлекалась и норовила свернуть с дороги.
.
— Тут развилка, — на первом настоящем привале Корелимон расстелил карту и советовался с Номусом и Радио. — Обе дороги рано или поздно свернут на юг, два селения примерно на одном расстоянии от нас. Куда идём?
— Мне как-то всё едино, — пожал плечами Номус. — Лишь бы вперед. Вот это, Раздольное чу-у-уточку ближе. Или так нарисовано.
— А Приветное ближе к реке, — присмотрелся Радио. — Для лошадки важно, чтобы рядом была вода.
— Бросим монетку? Или спросим у всех, какое название им больше нравится?
— Бросай, — оживился Номус. — Только нам не показывай. Тавро — будет Раздольное, а цифра — Приветное. А на развилке, как дойдём, куда лошадка повернёт…
— Гениально, Тру-тру! — зычно провозгласил Радио, хлопнув приятеля по плечу. — Проверим, совпадёт или нет!
— Вот это дело, — просиял Корелимон. Достал из кармана медный таврик, щелчком подбросил и сразу накрыл, когда монетка упала на карту. Все отвернулись, только глава артимы посмотрел, что выпало.
Но воплотить простую до гениальности идею было не так уж просто, для этого Нибелумба должна за несколько оставшихся миль научиться идти в упряжи самостоятельно, без подсказок Номуса. Лумери занялась тренировкой кобылы, пока Корелимон и Мамули вместе ставили для Вилоры первый номер с кошками и клавикордом под названием «урок музыки».
Перед началом репетиции Корелимон и Радио искали на обочине дороги толстые чурбаки и расставляли вокруг клавикорда всё, на что может влезть кошка. В дело пошла тележка, складные стульчики — отличное новое приобретение, и два ящика — с костюмами и мелким реквизитом.
Пока четвероногие артисты ждали, Мамули провела для них ещё один урок. Если на первых двух она учила хвостатых артистов не убегать и не бояться Ларчика, сейчас им предстояло освоиться с громкой игрой на трубе. Номус, взяв обе трубы, ушёл далеко по дороге, так что его фанфары оттуда были едва слышны. Мамули подавала знак, а Лумери махала рукой: «Дальше», или «Начинай!»
Заиграв, так что кошки слышали самую тихую музыку, а Лумери не слышала трубу вообще, Номус постепенно подходил ближе. Чередовал протяжные мелодии, бодрые марши и пародии на завывания ветра в трубе. Трубы пели по очереди, на разные голоса. Кошки сперва не волновались, но, услышав, что рёв непонятного чудища всё ближе и ближе, беспокойно вертели головами, высматривая, куда бежать. Лумери подала сигнал: «Стой!»
Мамули что-то объяснила своим «коллегам», предлагая взять себя в лапы и не бояться. Лумери показала, что можно потихоньку подходить. Скоро трубу уже нельзя было не замечать. Её было не просто слышно, она играла громко. Но кошки с любопытством переглядывались, переминались на лапках, ожидая, когда они наконец увидят, что же это за ревущий зверь? Неужели, слон? Или это брачный крик оленя?
Наблюдая за полным спокойствием Мамули, неопытные в артистической жизни кошки выдержали приближение странного шума и не попрятались. Привычные трели клавикорда после этого стали для них действительно сладкой музыкой.
— Молодцы-храбрецы! — похвалила их Лумери. — Все заслужили по кусочку мяса. А теперь, учите свой номер. — Она погладила по очереди всех артистов и рассадила по местам. Сама удалилась работать с Осей и Нибелумбой.
Лумери хотела, чтобы мечтательная старушка-нибелушка САМА прошла вперед хотя бы десять метров. Запасшись половинками яблок и морковкой, Лумери вскоре поняла, что погорячилась. Хотя бы пять метров… Хотя бы вообще сдвинулась с места по команде.
Лумери протягивала на ладони угощение, командовала: «Н-но, старушка, вперёд!» — Нибелумба, помахивая хвостом и склонив голову набок, заинтересованно смотрела на угощение и на дрессировщицу, но копытами переступать не спешила.
Бедный Ося извёлся от этого урока. Лумери считала, что учиться непарнокопытным будет проще вместе. Ослик немедленно по команде и без, только завидев угощение бежал вперёд, а кобылка провожала его снисходительной «улыбкой», если можно так назвать движения её мягких губ.
Лумери подходила вплотную, давала угощение, Нибелумба тянулась в яблоку губами, но стоило Лумери отодвинуться на полшажочка, кобыла тоже отстранялась, словно зеркально повторяла движение.
— Не то, — вздыхала Лумери. — Ну, умница, красавица, Нибелумбочка, иди ко мне. Ням-ням, Нибелумба… вкусная морковка! А яблочко… хочешь яблочко? Иди ко мне, раз-два, раз-два… Но почему нет⁈ Так, давай всё сначала. Идём все вместе, рядом, — Лумери брала под уздцы ослика и кобылу и шаг за шагом, медленно, потом всё быстрее двигалась по обочине. Всё получилось, ни ослика, ни кобылу силой тянуть не приходилось. Но самостоятельно… Нет. Никак.
Лумери не сдавалась. Чуть отдохнув она снова и снова подзывала кобылку, пыталась соблазнить ее вкусненьким, но Нибелумба считала, что сочная травка у нее под копытами, незачем бегать за чем-то ещё, разве что вкусненькое само коснётся ее губ.
— Иди сюда, иди, — ласково уговаривала Лумери. — Ося, погоди, погоди не мешай! Нибелумба уже идёт!.. Идёт, я говорю… Ну, смотри, она уже думает идти, уже собирается… — юная дрессировщица сперва похвалила ослика, дала схрумать кусок морковки, потом поймала резвого длинноухого малыша за шею а яблоко бросила на половине расстояния до Нибелумбы. — Ну, кто быстрее? Тому достанется вкусненькое! Нибелумба, есть шанс прийти первой! Если ты очень поспешишь, то обгонишь черепаху! Черепахи не такие быстрые, как тебе кажется… Ну, умница моя! Пошла, пошла! Побежала! Ай, молодец!
Когда кобылка враскачку приближалась к яблоку, как жулик к брошенному на дороге кошельку, делая вид, что смотрит на облака и абсолютно не интересуется ничем у себя под ногами, Лумери услышала хрюканье сдавленного смеха. Оглянулась и поняла, что все уже давно смотрят «скачки» и, вполне вероятно, делают ставки, «добежит» Нибелумба до своего приза или нет.
— Как вам не стыдно, — укорила их Лумери, пока лошадка с рассеянным видом жевала яблочко, небрежно помахивая длинным сливочным хвостом. — Нельзя смеяться, она такая чувствительная! Мне нужно закрепить успех. Не смейте ржать, или она вообще никуда не пойдёт!
Артисты с трудом подавляли истерический хохот, катались в судорогах от беззвучного смеха, заливались слезами от напряжения, но на это лошадка не обращала внимания. Хорошенько подумав, всё взвесив, убедившись, что Ося к призу не побежит, она пару раз переступила копытами и осторожно взяла второе яблочко.
— Фух, — Лумери провела кулаком по лбу. — Молодец! Ося, держи, это тебе, — она запустила ещё одно яблочко подальше, ослёнок помчался за ним, точно пёс за мячиком. Дружба с Ларчем сказывалась. Нибелумба удивлённо проводила взглядом осла и улетевшее яблоко.
— Ничего, — сочувственно заверила Лумери. — И ты так сможешь… однажды. Если постараешься.
— Лумери, это неподражаемо, — признали все артисты. — Эту вашу «дрессировку» можно показывать на публике как готовый номер!
— Нельзя, люди смеяться будут, — печально вздохнула Лумери. — Разве вам ее не жаль? Она боится, потому и не идёт. Не верит.
— Тебе не верит? Так не скажешь, что у нее испуганный вид. Нибелумба тебе улыбалась!
— Значит, себе не верит. Считает, что глупо тратить силы и надеться успеть, ведь ясно, что все на свете быстрее и ловчее неё, не стоит и стараться… Она слишком добрая, но есть в ней что-то, из-за чего она отгораживается от мира. Думаю, её кто-то сильно обидел.
— Как? — нахмурился Номус, который сам бился над разгадкой поведения кобылы.
— Насмешками. Или грубо от кормушки отпихивал. Не знаю, но обидел.
— Ну-ка, посмеёмся хором, — попросил Корелимон. — Ты тоже, Большая Шишка. И сама не обижайся, это творческий эксперимент.
По его знаку все разразились хохотом. Слегка деланным и потому особенно издевательским. Нибелумба удивленно посмотрела прямо на них, без туманной мечтательности, кротко вздохнула, выражение длинной морды резко погрустнело. Кобыла изящно развернулась и пошла к повозке.
— Лумери, скорей погладь и угости её, — скомандовал глава артимы.
— Нибелушка, ну что ты, не обижайся, всё хорошо, — обняла ее обеими руками за шею и гладила Лумери. Всё ещё обижено поджимая губы, кобылка приняла угощение и под давлением детских рук вернулась к невежливым насмешникам. Они снова стали смеяться и даже показывали на нее пальцем. Нибелумба удивилась, расстроилась и снова хотела уйти. Лумери догнала её и похвалила. На третий раз, уходя, кобыла на крошечную секунду замедлила шаг и повела ухом, проверяя, будет ли девочка снова догонять её.
— Умница, — гладила ее Лумери. — Ты поняла? Это такая игра. Ты уходишь, но обижаешься не по-настоящему, и получаешь вкусненькое, да? Договорились? Не будешь обижаться?
Нибелумба презрительно фыркнула, мол, было бы из-за чего!
— Через недельку это и правда станет её любимой игрой, — заметил Радио. — Ты права, Лумери, её можно научить не бояться смеха. А зрителей на представлении мы непременно попросим не смеяться. Никто не устоит, хохот будет истерический. Попробуй-ка сдержаться, глядя на неё!
— Ради такого комического таланта стоит постараться, — согласился Корелимон. — Как считаешь, Номус, ты её лучше знаешь, осилит Нибелумба до развилки роль судьбы?
— Осилит. Нужно ещё потренироваться, она сообразительная… Хотя очень глубоко и умело это скрывает.
Все прыснули уже не по приказу. Нибелумба укоризненно глянула на них и тяжко вздохнула. Тут же получила ещё кусочек морковки и повеселела.
— Хитрюга, — потрепала ее по шее Лумери. — Я теперь точно знаю, почему Ося выбрал тебя. Внешне ты — луговая кобылка-одуванчик, но твоя истинная натура — упрямая ослица!
— Смотри-ка, не обиделась, — заметил Корелимон. — По-моему, она довольна, что ты ее раскусила.
— Чувство юмора у нее всё-таки есть, — прогудел толстяк Номус. — И кто в полной мере оценит её выбрыки, как не артисты? Нибелумбе повезло с нами.
— А нам — с ней! — весело согласилась Лумери. — Ох, только следующие «скачки» пусть с ней проводит кто-нибудь другой, мне нужно отдохнуть.
Номус заверил, что поможет в дрессировке кобылы. До развилки артима прошла и проехала более пяти миль. Удобно, что тренировать Нибулембу на самостоятельные шаги можно в пути, не распрягая её из повозки.
Перед развилкой нарочно сделали остановку. Нибелумбе дали команду «Вперёд!», лошадка пошла, миновала своих учителей, стоящих по обе стороны дороги. Лумери и Номус подбадривали её, и все с замиранием сердца ожидали, что сделает лошадка, когда дорога раздвоится? Встанет, Как вкопанная? Пойдёт напролом по траве? Обидится на такой фокус и повернет обратно? Или, всё же, выберет одну из дорог?
Нибелумба на секундочку притормозила на развилке. Потянула носом, видно, определяя, которая дорожка вкуснее, и повернула влево.
— Умница! — кинулась в ней Лумери и скормила по половинке яблока лошадке и Осе, чтобы не обидеть ослика.
— Ну что, сошлись два жребия или нет? — голос Радио звучал чересчур беззаботно, скрывая настоящей интерес. Корелимон кивнул, незаметно потирая левую сторону груди.
— Монетка указала на Раздольное, и Нибелумба — тоже.
— Отлично, едем! — обрадовались все.
.
Селение Раздольное, славное своими пастбищами на холмах и фруктовыми садами в долинах, на ярмарках встречало всех уверениями, что у них самое сладкое молоко и яблоки. Из этого происходила и третья гордость Раздольного — их знаменитый лучший в мире яблочный пирог. Гости селения могли оценить, насколько это правда. Артистам после представления несли не там много, зато половину фургона заняли корзины домашнего угощения. Разумеется, пироги с яблоками были там от разных хозяек, разного вкуса, но все великолепны. За ужином артисты согласились, Раздольное не попусту хвастает своей «сладкой» землёй, что-то тут есть особенное.
Артисты тоже удивили жителей селения. Первый показ нового «урока музыки» прошёл под бурное одобрение зрителей. Вилора волновалась больше всех, эта премьера была дебютом почти всех артистов, занятых в её номере, кроме Ларчика и Мамули.
Посреди сцены поставили клавикорд, Вилора в обычном скромном платье учительницы музыки, с кружевным воротничком и серебряной брошкой в виде кошки, вышла, поклонилась и села на приставной стульчик. Откинула крышку, дала на пробу первую трель… тут же на сцену со всех сторон сбежались разноцветные кошки и заняли места на возвышениях, заранее поставленных вокруг учительницы. Последним притопал Ларч с большим бантом-галстуком на шее и важно уселся впереди, как солист хора.
— Что ж, мои хвостатые четвероногие таланты, начнём урок, — Вилора сперва провела перекличку, наигрывая насколько аккордов, на которые все ученики по очереди откликались эхом. Кто — робко, кто — громко, у кого получалось точно, рыжий самозабвенно фальшивил, Ларчик протяжно выл, включаясь с первой ноты, импровизируя, не желая слушать задание, но Вилора по-доброму одобряла всех. Зрители покатывались со смеху, особенно дети.
После бесконечных поправок учительницы, звучала наконец веселая мелодия. Все коты, кошки и Ларчик хором поддерживали песенку, где в конце каждой строчки нужно было петь: «Ля-ля!» Но ученики Вилоры, разумеется, в момент выжидательной паузы воодушевлённо орали на разные голоса: «Мяу-мяв!» — а в редких случаях Ларч басом неожиданно вставлял: «Гав-гав!»
Номер имел большой успех. Вилора поклонилась, по её сигналу коты разбежались, собравшись вокруг Мамули, за сценой. Ларчик церемонно трусил последним, помахивая длинным хвостом. Учительница первая похвалила своих артистов, публика бурно поддержала их пение. Едва Вилора откланялась, на сцену вышел Корелимон, объявляя Ореховую карусель, в которой особо отважные и нетерпеливые зрители имели шанс проявить свою храбрость и ловкость.
Вечернее представление в Раздольном отыграли удачно. Оставив сцену открытой до утра, артисты устроили себе пир с домашними паштетами и пирогами. Никто не удивился, когда ещё одна хозяйка, светловолосая, статная, но совсем не богатая, принесла им корзинку. Держалась хозяйка слишком серьезно и напряженно для обычного гостеприимного угощения.
— Господа артисты, могу я обратиться к вам с большой просьбой… Это касается искусства, и… моего сына. Ему почти четырнадцать…
— Парень ищет счастья на сцене? С чем выступает? — уточнил Радио.
— Нет, Маскиан очень любит рисовать и мечтает стать настоящим художником, не любителем, понимаете?
— Понятно, госпожа… — Корелимон сделал паузу, но встревоженная мать не назвала своего имени, поэтому глава артимы продолжал: — Мы не художники. Почтём за честь посмотреть работы вашего сына, но наше мнение не имеет большого веса.
— Для нас имеет, — заверила она. — Вы — люди из больших городов, всякое видели, много где побывали, у нас таких специалистов нет, только школьный учитель, да люди на ярмарке, которые приходят посмотреть рисунки Маскиана. Он очень переживает, что посоветоваться не с кем. Вы уж гляньте и скажите по совести, стоит ли серьёзно учиться? Для этого ведь нужно в город ехать…
— Всерьез учиться всегда можно, если хочется, но стоит это немало, — философски заметил Радио.
— Вот-вот, зачем зазря столько времени и сил тратить, — закивала мать юного художника.
— Ваш сын рисует красками, или увлекается только графикой? — поинтересовался Корелимон. — А он берёт заказы? Отлично, пришлите его сюда с рисунками, мы сами договоримся.
Благодаря за то, что люди искусства не отказали в ее просьбе, жительница селения откланялась. Вскоре к месту на лугу, где ужинали артисты, явился плотный большеголовый парнишка с большой папкой в руках. Смущаясь, поздоровался и положил папку между Корелимоном и Радио.
— Простите, я не хотел, чтобы мама вас отвлекала. Но ваше мнение для меня важно, на самом деле.
— То, что твои работы нравятся односельчанам и даже посторонним на ярмарках тебе недостаточно? Что ж, мы с удовольствием посмотрим, что ты рисуешь. А пока, чтобы не слишком нервничал, видя свои творения в чужих руках, нарисуй ослика. Можешь брать нашего Осю за образец, или смотри в своё воображение. У тебя есть тут чистые листы?
— Да, — Маскиан, быстро вытащив из папки картон и карандаш, уселся поодаль, рисовать Осю.
Артисты передавали по кругу и рассматривали наброски углём, прозрачные акварели, картинки тонко выписанные пером, похожие на гравюры. Маскиан рисовал и людей, и пейзажи и фантастических существ. Быстрые зарисовки явно делал с натуры — пасущиеся на холмах коровы, люди собирают урожай яблок, аисты в гнезде на крыше… Но более тщательно в цвете или четкими линиями прописывал картины из воображения. Далекие заморские города, замок чародея на высокой горе, битва рыцаря с драконом, спящий дракон в сокровищнице…
— Твёрдая рука, терпения парню не занимать, но и фантазии хватает. Не из книжек копирует, свои сюжеты, — негромко высказался Радио. Остальные думали так же, только Лумери смотрела на картинки в полном восторге, не вдаваясь в тонкости художественных техник.
— Вот, — Маскиан подошёл, показывая рисунок. С одной стороны небольшого куска картона тёмный ослик щипал траву и настороженно поводил ушами, как Ося позировал сейчас. На другой стороне художник изобразил озорного ослика в соломенной шляпе, приоткрывшего рот в широкой ухмылке и приподнявшего правое копыто — шарж на то, как Ося выглядел на представлении, когда Радио вёл с ним глубокомысленную беседу.
— Здорово, — честно признали артисты. — Рисовать для себя ты уже умеешь и будешь учиться дальше, это ясно. Но о каких вершинах как художник ты мечтаешь?
— Да я не думал о вершинах, — смущенно признался Маскиан. — Мама хочет, чтобы от моего увлечения была практическая польза. Рисовать вывески для гостиниц, расписывать кому-то потолки — вот это дело. А я хочу рисовать по-настоящему, чтобы то, что интересно мне, было кому-то нужно.
— Голодать в мансарде, на последние таврики покупать холсты и рамы, выставляться в галерее, долго ждать и… внезапный успех? А потом очередь богатых заказчиков, мечтающих купить твои картины? — спросил Корелимон.
— Ну… да.
— Ясно. А долгие голодные месяцы стоят того? Ведь почти то же самое ты можешь делать и дома, по вечерам, работая днём, скажем… мельником. Я не знаю, к какой профессии, кроме живописи, у тебя склонность, допустим, ты богатый наследник, и можешь делать всё, что хочешь. Ты всё равно поехал бы в город, учиться рисовать?
— Тогда уж точно поехал, не ждал бы разрешения! — невесело махнул рукой юный художник. — Я совершеннолетний, но своих денег у меня нет. И маму огорчать не хочу, не сбегу, духу не хватит. Но мечтаю, чтоб рисование стало моей основной работой. Мне это интересно и не надоедает пробовать снова и снова, даже, если не очень получается.
— Ах, я бы сказала, иди за своей мечтой, мальчик! — воскликнула Вилора. — Но так легко советовать, когда уже самостоятельный и ничего тебя на месте не держит.
— Я бы тоже так сказала, — Лумери подмигнула Корелимону: — И не я одна.
— Потому что ты, Большая Шишка, самостоятельной, наверно, и родилась, — пошутил он. — Мы прискорбно поздно встретились, но я отлично представляю, какой занозой бы была ещё в колыбели. Маскиан, насчет вывесок для кабаков и мастерских, — это тоже практика и, главное, деньги. Скажи, ты примешь заказ на роспись нашей повозки? Очень большая вывеска, и старые контуры рисунков там сохранились, но рисуй, если хочешь, заново, по-своему. Твой стиль меня устраивает. А вам как, друзья?
Артисты одобрительно переговаривались. Маскиан покраснел и с превеликим вниманием разглядывал свои башмаки, словно видел впервые и хотел запомнить получше. Но согласился обновить роспись на брезентовом занавесе, он же — верх повозки. Только не мог назначить цену, и вообще не хотел денег за работу.
— Так не пойдёт, братец, если желаешь примерить роль профессионального художника, цени свою работу, — грозным голосом утробно пророкотал Радио.
— Ну… хорошо. Но я просто буду благодарен, если вы дадите, сколько не жалко. Мне это удовольствие… и честь. Только я ведь не большой мастер, вам не будет стыдно, что ваша повозка расписана так… по-детски?
— Об этом не волнуйся, — заверил Корелимон. — Нам главное, чтобы картинки были яркими, связанными с нашим искусством, не размокали от дождя… а остальное на твой вкус. Клеевые краски в селении достать можно?
— Да, я найду, не беспокойтесь.
— Теперь цена. За сколько ты продал бы на ярмарке вот этот ослиный портрет? Ну, будь он нарисован красками.
— Два медных заплатили бы, наверное, — скромно пожал плечами Маскиан.
— Грабёж, — шепотом возмутилась Лумери. — Он стоит больше! Нужно просить пять, а если согласятся на три, так и быть уступить, людям будет приятно.
— Ладно, допустим, одна картинка — два медяка, — примирительно поднял ладони Радио, сразу догадавшись, куда клонит глава артимы. — Юный художник скромен и, пока не зазнался, нужно пользоваться этим. Посчитай, сколько рисунков тебе предстоит сделать на брезенте, сложи и добавь цену красок. И ещё что-нибудь за свою работу.
— Ой, это много, — хмурясь, качал круглой головой Маскиан. — Я посчитаю, как вы сказали, но за свою работу цену назначу сам. Если захочу взять меньше, так у будет. И краски, скорее всего, мне достанутся бесплатно.
— Вот это деловой разговор! — одобрили артисты. — Ищи не пыльное местечко, где можно расстелить брезент, и где тебе мешать не будут.
— У нас на заднем дворе, возле сарая. Там место есть, можно переночевать, — оживился Маскиан.
Номус и Радио отнесли и расстелили во дворе облезлый брезент с повозки, где ярко горело только название балагана. Углы закрепили, вбив колышки в железные петли. Лумери напросилась помогать и просто посмотреть, торжественно пообещав не наседать на юного художника, дать ему возможность решать всё самостоятельно. Маскиану она не мешала, наоборот, удобно иметь под рукой заказчицу младше себя для уточнения всяких вопросов по росписи повозки. Лумери послушно мешала краски в банках, подавала кисти нужного размера и не спорила с художником, прямо ей всё нравилось. Зато рассказывала ему о приключениях артимы, чтобы Маскиан проникся духом странствий, как он сказал.
— Что, старушка, не зря мы сюда завернули? — Номус вечером причесывал лошадку и хвалил ее за удачный выбор дороги. Нибелумба кивала, охотно слушая комплементы, хотя вряд ли связывала особую сладость здешней травки с тем, что скоро повезет яркую, заново раскрашенную повозку.
.
До вечера, пока не зашло солнце, всё, что требовалось просто раскрасить, Маскиан и Лумери обновили. Когда краски полностью просохнут, предстоит тонкая работа, прорисовать все новые фигуры и символы странствующих артистов. Эту работу Маскиан оставил на завтра и делал сам, рано утром, пока все спали. Он хотел сделать сюрприз артистам, в том числе и Лумери. Так, чтобы увидев готовую работу, девчонка ахнула.
Но первым готовую роспись брезентового верха повозки оценил Корелимон. Он рано вышел на задний двор, поднял ведро воды из колодца — умыться. Издали глянул на плотного коренастого мальчишку, вдохновенно танцующего вокруг расстеленного полотнища. Художник постоянно передвигался от рисунка к рисунку, касался брезента тоненькой кисточкой, добавляя штрихи. Глаза его, обычно круглые, настороженные, остро сощурились, как у лучника перед выстрелом.
— Можно посмотреть? — не приближаясь, спросил глава артимы. — Если не готово, скажи.
— Можно, — вздохнул Маскиан, не отрываясь от работы. — Я иногда не могу понять, когда закончить? Хочется ещё добавить деталей, а потом видно, что можно было сделать всё проще, и при свежем взгляде всё сливается. Лишние линии карандаша можно стереть, а вот уголь… тушь, краски… картинка получается не такой чёткой, как хотелось. Посмотрите, пожалуйста, не слишком я перестарался?
— Ого! Да, постарался, — Корелимон просиял, увидев роспись. — Не знаю, чего тебе не хватает, по мне, так в самый раз. И главное, всё связано.
— Я так и хотел, — кивнул Маскиан.
Огненная надпись «Балаган сестёр Радос» сверкала среди разноцветных звёзд и искр фейреверка. Буквы были четко обведены светло-желтой каймой и светились на темном фоне. Все картины с изображением атрибутов театральных и цирковых представлений и все артисты-маски — танцовщица, факир, клоун, тигр, прыгающий в огненное кольцо, королева в сине-звездном плаще, — соединялись в единую картину сюжетно или переплетением искристого узора «волшебства искусства», как мысленно назвал это Корелимон. Из раструба трубы, из розетки гитары летели искры фейреверка, переплетаясь общей сетью. Брезент напоминал карту небывалой страны.
Появилось и то, чего раньше совсем не было: пара поющих серых кошек и ослик в соломенной шляпе. Изящная танцовщица, которая протягивала цветочек явно обожающему её толстому клоуну, хитрой улыбкой подозрительно напоминала Лумери.
— Я ожидал чего-то подобного, надеялся, — Корелимон взъерошил волосы, — но, знаешь, представлять и увидеть собственными глазами, как фантазия ожила, это… Сильно. Ты замечательно справился с заказом, Маскиан. Уверен, ей тоже понравится… Да не смущайся, ты — художник, ты изобразил то, что видишь.
— Спасибо. Вам, правда, нравится? — юный художник нерешительно покосился на чеканное лицо Корелимона. Тот кивнул.
— Я умею преувеличивать, и из вежливости, и чтобы набить цену, — спокойно сказал он. — Но последнее время, вне сцены, стараюсь говорить исключительно правду. Если её не стоит говорить, лучше промолчать. Мне нравится.
Маскиан не удержался от улыбки, уловив двойной смысл:
— Это вы сейчас о рисунке или…
Корелимон загадочно повёл глазами и потрепал сообразительного мальчишку по плечу.
— Как скоро краски высохнут?
— Через час — точно можно сворачивать или натягивать.
— Мда, теперь нашему рыжему придется учиться прыгать через обруч. Иначе только и вопросов будет, где ваш тигр? — усмехнулся Корелимон. — Сможешь ещё достать пару целых обручей от бочек? Их нужно обмотать матерчатой стяжкой и покрасить в огненный цвет.
— Сделаю, — пообещал Маскиан. — А вы возьмёте меня с собой до ближайшего большого города? Если мама разрешит, конечно.
— Я бы взял, хотя до следующего города с нами тебе придётся идти несколько дней. Хольмин гораздо ближе и удобнее. Но не уверен, Маскиан, что тебе стоит изо всех сил гнаться за академической школой живописи, а потом, освоив её, начинать всё с нуля, чтобы найти собственный уникальный стиль, непохожий на остальных. Свой почерк у тебя уже есть. Нужно осваивать разные техники, и учиться, не изводя тонны бумаги, а в живых заказах.
— Как это сделать?
— Точно, не голодая в мансарде. Сколько лет ты готов отдать на учёбу, прежде, чем только приступить к первой картине, с которой войдёшь в историю? Не скажу, что с первой тебе сразу повезёт, но всё-таки?
— Лет… пять, — Маскиан с трудом соглашался отдать столько времени учёбе, но понимал, вряд ли мастерство придёт раньше.
— Видишь, к тому времени ты будешь молодым человеком в водовороте городской жизни. Уверен, что тебе хватит времени и терпения на настоящую работу над картинами? Тебя со всех сторон будут увлекать иные радости…
— А что же делать? Ещё ждать?
— Зачем? Начинай сразу. Между тобой и успехом всего три ступени: твоё мастерство, скорее уверенность в том, что ты готов попробовать вызвать на турнир других художников и зрителей. Твоя удача — ведь нужно, чтобы твоим картинам повезло попасть на глаза настоящим ценителям. И третье — нужны деньги. Не так много, но чтобы хватило спокойно работать хотя бы месяц.
— Деньги… — Маскиан пожал плечами: — Придётся брать их от другой работы или действительно напрашиваться рисовать вывески. А я уверен, не всем понравится мой «сказочный стиль». Что посоветуете?
— Видишь ли, наниматься на ярмарке и рисовать что-то простое на заказ в разных селениях, не так уж плохо. Зря думаешь, что так ничему не научишься. Купи атлас академической живописи с разбором знаменитых картин, да изучай на здоровье! Быть одному или с такими же непризнанными гениями — намного хуже, чем зарабатывать кистью. Что ты можешь сейчас? Пойти учеником в артель художников. Только не к малярам, именно к художникам, чтобы рисовать те самые вывески и расписывать потолки и спальни в особняках райскими кущами не в одиночку. Узнаешь разные ремесленные секреты, техники, как мешать краски, как делать крепкий грунт, придумаешь кучу своих рецептов… Если найдёшь хорошего учителя и приятелей, будет весело. Поймешь, как рисовать картинки, которые невольно цепляют взгляд — научишься смотреть на свою работу глазами других, — сказочно ценное умение. Накопишь денег, сразу бери небольшой отпуск, рисуй что-то своё. Выставишь в лучшей галерее, заплатишь за место… И так, по кругу. Хольмин недалеко, или другой город окажется под рукой.
— Я думал, новичков выставляют бесплатно, дают шанс.
— Да, можно и бесплатно. Но в галереях все картины берут либо «на гарнир», только заполнить стены, либо готовят для аукциона, тогда отводят им лучшие места и привлекают внимание покупателей, чтобы создать соперничество. У оценщиков галерей глаз намётан, но тебе никогда не скажут заранее, сколько они уже рассчитывают выручить за твою картину. Не скажут, пока картина не продастся. Картины бедных новичков к аукционам допускают редко, а тебе нужно быть там постоянно. Пусть с первого раза цены будет не самые высокие, но постепенно, те, кому понравится твой стиль, уже будут узнавать его, появятся поклонники, охотники, коллекционеры, критики. Без первого взноса за лучшее место на стене, ты всего этого не получишь вовремя, разве что случайно, по воле судьбы. Или ты как раз хочешь испытать её?
— Нет, я не знаю, — замялся Маскиан. — Я понял, нужно искать то, что я могу делать уже сейчас профессионально. Хотя бы, как ученик. Я не боюсь работы, нужно с чего-то начинать. Лишь бы меня взяли…
— Артелей много, ищи свою.
— А откуда вы знаете столько о художниках?
— Я долго работал в зазывалах, в том числе, вёл аукционы. Сталкивался с жадными владельцами галерей, хоть сам никогда не рисовал. А проверять себя, испытывать свои силы, учиться новому, важно в любом творчестве, чего тут знать? Наша артима странствует и это важное условие для нас, а ты спокойно можешь поехать куда-то или долго сидеть на одном месте, ты — свободен, выбирай, что по душе.
— Спасибо вам, господин Корелимон. Когда я слышу, как спокойно вы это говорите, мне кажется, что всё возможно и не так уж трудно. А если это ещё и правда, правда… — Максиан запнулся из-за невольного каламбура.
— Это правда — правда, — весело передразнил Корелимон. — По крайней мере, я так думаю. Если тебе нужно пророчество о своём будущем, то это не ко мне.
— Мне предсказывали, что я найду что-то очень важное, когда сам найдусь. Я думал, если перестану прятать от людей свои рисунки, тогда…
— Ты перестал? — заинтересовался Корелимон.
— Да, я уже год расписываю сувенирные кружки и тарелки перед ярмарками, — похвастался Маскиан. — И вот, вчера, увидев ваше представление, попросил маму, чтобы она спросила ваше мнение…
— Забавно сплетается ткань судьбы, Маскиан, — Корелимон смотрел поверх крыши сарая, откуда уже выползало утреннее солнышко. — Всем что-нибудь предсказывают. Надеюсь, сбудется только хорошее.
На утреннее представление жители Раздольного собрались заранее, их не пришлось долго звать. Ещё до начала, все артисты восхитились картиной Маскиана, а после представления начали собирать сцену и явили публике великолепный заново расписанный верх повозки. В финале Лумери и Таисса не только показывали воздушный танец, но и вместе пели весёлую песенку, снова в лицах: Лумери пела за всех, а Таисса, Радио, Номус и Ларчик — только свои слова. Ларчик вовремя лаял, как его научила маэстра Вилора.
— Благодарю за вашу доброту и щедрость от всей моей артимы, — объявил Корелимон в конце представления. — Последний фокус на сегодня… Часть денег, собранных сейчас, вернется в Раздольное! Ими мы заплатим за чудо-картину, нарисованную для нас талантливым местным художником. Так что память о раздольском гостеприимстве всегда будет с нами, пока цела наша повозка!
Артисты вышли на поклон. Зрители бурно хлопали, шушукались, не все сразу поняли, что речь о Маскиане, сыне вдовы… или не вдовы, имя которой соседи постоянно путали. Артисты кланялись не только за аплодисменты и за щедрость зрителей, но и лично Маскиану, за помощь. Так что, после представления народ не разошелся, все хотели увидеть, что получилось у их юного художника.
Общий вздох восхищенного удивления стал наградой для скромного художника, который прилагал все силы, чтобы не сбежать и не забиться в уголок сарая. Лумери ободряюще сжимала его руку, Маскиан краснел, но нашёл силы взглянуть на лица односельчан, убедиться, не смеются ли над ним?
«Точно, как Нибелумба», — пробормотала про себя Лумери.
Как бы ни разбирались жители Раздольного в декоративной росписи балаганов и вообще в живописи, никто не мог скрыть удивления, что вчерашняя обтрепанная повозка могла так волшебно преобразиться!
— Даже жаль подставлять такую красоту ветру и дождю, — заметил Радио, закрепляя последний обруч.
— Ничего красоте не сделается, — ответил Корелимон, закрепив другой конец обруча. — Пока эти картины радуют людей, волшебство из них светит. Ни ветер, ни солнце, никакой дождь не сможет их притушить. А как забросили балаган, так вся красота погасла и облетела моментально, как пепел от костра. Вот как недавно было, когда мы его купили. А ты снова вдохнул в этот занавес волшебство, — глава артимы обращался к Маскиану, стоящему чуть в сторонке от повозки, но рядом, так, что его все видели.
— Браво, Маскиан! — провозгласил Радио. — Теперь нам выступать почти не нужно…
— … только показаться, и зрители осыплют нас тавриками! — подхватил Номус.
— Верно, Тру-тру!
— А вот и нет, братья мои, — засмеялся Корелимон. — Теперь придется сделать минимум два новых номера: с тигром и с королевой… неведомо чего. Придумаем, чтобы не разочаровывать зрителей! Так что работать придется только больше, но нам…
— … того и нужно, — просияла Лумери. — Спасибо!
— За что?
— За мой портрет! — она звонко чмокнула художника в щёку, зная, что это увидит полселения. Маскиану дальше краснеть было некуда, как художник он разбирался в оттенках багрянца и кармина, так что парень отчаянно сделать вид, что этого внимания и хотел. Приложил обе ладони к сердцу и шутовски поклонился Лумери. Зрители кричали «браво!» Но и актеры аплодировали, собравшись вокруг художника, и закрывая его отчасти от посторонних глаз.
Немного странным показалось Лумери, что мама Маскиана не появилась, разделить успех сына. Была она не представлении или нет, они не видели, но после — не подошла к юному художнику и, глядя на лица зрителей, каждый с сомнением думал, сможет ли узнать вчерашнюю посетительницу? Что-то в ней было… странное.
Художника это не волновало. До отъезда, позволив всем налюбоваться собранной повозкой и продолжая принимать еду в дорогу, Корелимон отпустил всех артистов на реку. Радио обещал присмотреть за младшими, Номус — за четвероногими.
Маскиан показывал Лумери красивые заводи с кувшинками и цаплями, где рисовал свои акварели. Гуляя по берегу, юная артистка и художник негромко переговаривались, стараясь не думать о близком прощании.
— Прости, что я изобразил тебя без спросу. Хотел сделать сюрприз… ты не обиделась?
— Я? — вскинула брови Лумери. — За то, что ты красиво и похоже изобразил меня артисткой? А есть такие, кто обиделся бы? И разве я тогда бы… — Бесстрашная Лумери слегка запнулась и почесала кончик носа, словно согнала комара, на самом деле, прогоняя смущение: — Разве я бы тебя поцеловала от обиды?
— Мало ли, что у девчонок на уме? — хмыкнул Маскиан. — Я чуть не поджарился целиком, начиная от ушей, когда… а все смотрели! Ну я…
— Ты держался прекрасно, никто и не заметил, что ты не ожидал, — заверила Лумери. — Я не хотела тебя смутить, прости, но ты выдержал. Браво! А ты подумал, это моя месть? Что я нарочно? — девочка рассмеялась. Так снисходительно смеются только женщины над всеми мужскими хитростями.
— Спасибо, если нет, — выдохнул с облегчением Маскиан. — А ты не врёшь?
— Ох, как трудно с тобой, — укоризненно покачала головой Лумери. — Я уж привыкла общаться только с артистами. Новичкам тоже трудно, вот Нибелумбе… но она — застенчивая лошадка, её можно понять. Знаешь, чем разговоры артистов… а также шпионов, дипломатов и… эх, забыла, кого ещё, отличаются от разговоров нормальных людей? Они могут говорить любые слова, любым тоном, но свои всё равно правильно понимают, что это значит на самом деле. Вот забыла, кого ещё из таких называл Корелимон… Ага! Придворных! Светских господ. Про них же говорил и Радио. Мы не нарочно так, но почему-то у нас в артиме все понимают, когда кто-то шутит, даже если говорит серьезно, или кто чего по-настоящему боится, даже когда смеётся.
— Я понял, почему ваш директор сказал, что с вами лучше говорить правду или молчать. Потому что все сразу поймут враньё? — прищурился Маскиан.
— Ага. Но Корелимон не директор, он… предводитель. Директор должен платить всем, делить деньги. А наш казначей — я.
— Ты⁈ — вытаращился Маскиан, так, что Лумери польщено просияла, сумев так поразить мальчишеское воображение.
— Подумай, как это удобно, как говорит Радио, я не напьюсь, не гуляю по ночам, не проиграю наши деньги в карты, меня труднее всех ограбить, потому что меня все охраняют… На самом деле, почти все мальчишки… м-м, среди артистов, более легкомысленные, чем девчонки, сколько бы им ни было лет.
— Но у вас есть старшие артистки, Вилора…
— Она с нами недавно, хотя так не скажешь, я будто всегда ее знала. Таисса любит независимость, зачем ей возиться со счетами. Правильно сказать, что мы с Корелимоном вместе — директор артимы, но не каждый по отдельности. Как парный номер, понимаешь?
— Ясно, — Маскиан хмурился, решаясь на сложный вопрос, чувствовал, что чем дольше медлит, тем больше снова краснеет, и сердился на себя. — Я почему подумал, что ты нарочно устроила шутку с поцелуем. Потому что мне трудно, когда все смотрят. Тем более, если оценивают или смеются… Люди это сразу видят. И дразнят, если есть повод. На ярмарке я как-то забывался, там рядом все торгуют своими «шедеврами», но на сцене… я бы не смог. Как ты справляешься с волнением, когда все таращатся на тебя, и это незнакомые люди, далеко не друзья… Или ты не волнуешься?
— Немножко волнуюсь, — спокойно призналась Лумери. — Но только вначале. Когда я понимаю, что люди не против увидеть и услышать то, что я показываю, мне становится легко. Думаю, Таисса почти не волнуется, а остальные — сильно. Нам волнение помогает собраться. Сделать всё лучше, чем делал в покое, на репетиции. Потому что публика ждёт. Думаешь не о себе, а о своей роли, вот и не боишься. Иногда даже боль не чувствуешь, усталость накатывает только потом, за сценой. И удивляешься, откуда силы брались? Повторить это сразу никак нельзя. Другим в искусстве, наверное, сложнее… Хотя, музыкант может думать о музыке, о струнах или нотах и прятаться за ними. А за художника говорят его картины. Пусть зрители смущаются и теряются, когда посмотрят на тебя и удивятся: откуда в нём столько ярких цветов и красоты и как он это смог изобразить такими же обычными руками, как у нас?
— Ты, правда, так думаешь? — прошептал Маскиан.
— А как ещё? Это чудо. Вот наш Тру-тру играет на трубе, даже на двух сразу, ты видел. Но если я или ты подуем в трубу, она только захрюкает, не запоёт. Нужно уметь разговаривать и петь через неё. Так больше никто не может. Я сколько раз пробовала. Хотя труба — вот она, дуй и всё.
— Я понял. Нас всех «нормальные люди» считают странными, но это не всегда плохо, да? А вот ты не стесняешься, ну, тебе не обидно, что странствующих артистов считают… не знаю, как сказать, но эта работа у «настоящих тружеников» считается непочтенной. Так, вроде забавы. Тех, кто всерьез занимается искусством, не особо уважают. Может, в глаза и хвалят, но так, внутри… немного презирают, по-моему.
— Да, многие так считают, — пожала плечами Лумери, и в этом уже сквозил ясный ответ. Плевать девчонке на их мнение! Подумав, она ответила: — Раньше, когда я жила в городе, я пела с шарманщиком. Не с настоящим артистом, а с глупым пьяницей, который брал напрокат шарманку. Я сама за нее платила, а он крутил ручку, только для виду. Я не задумывалась, хорошая это работа для меня или плохая. Перебрав варианты, где мне могут платить, я решила, что петь на улице мне по силам. Пожалуй, это ещё самое приятное, лучше, чем чистить посуду от объедков или строчить какие-то тряпки с утра до ночи.
Сейчас, в артиме, я поняла, что артистическая жизнь трудная. Но для меня на свете всё равно нет ничего лучше. И я горжусь и радуюсь, что мне так повезло. Как я могу считать это недостойным занятием, если это моё счастье? Я знаю, для многих лучше другая работа, ну, так они говорят. Но в глубине души я их жалею.
Все просто не могут быть артистами, великими путешественниками, другими детьми дороги. Кому не хватит таланта, кому смелости, кого-то обстоятельства не отпускают. Мне жаль, но все не могут уйти из дому на поиски приключений, своего счастья, новых людей, земель… Но я верю, что в глубине души все этого хотят. По крайней мере, сначала хотели, но не решились, испугались чужих слов и глаз. А я — могу! Что мне до их взглядов на мою жизнь? Я их жалею, им не повезло, вот и всё.
— Да, глупо зависеть от того, что люди скажут, — кисло ухмыльнулся Маскиан. — Только не знаю, как сделать, чтобы их взгляды и слова не трогали моё сердце.
— Но это просто. Само получится, когда ты будешь делать то, отчего ты счастлив. Тогда ты поглядишь на них, как наш Ларчик смотрит на неразумных крошечных шавок, которые лают, делают вид, что нападают, а сами до дрожи в лапках боятся, что он гавкнет в ответ. Но он молчит, ему смешно.
— Ха! Значит, сперва нужно где-то набраться смелости, а только потом она придёт?
— Ну да, упорно делать вид, что не боишься, и перестанешь бояться по-настоящему. Радио говорит, мальчишки этому быстро учатся, стоит разок попробовать. Знаешь, Маскиан, кого мне жальче всех? У нас в артиме не все рано стали выступать. Мне очень повезло. А кроме меня, ещё только двоим. Остальные слишком долго ждали своего дебюта, хотя мечтали об этом. Они пытались устроиться как все, забыть «детские мечты», но не смогли. Себя не обманешь, и быть счастливым без самого главного, по волевому приказу, не получится никогда. Это как пытаться наесться с пустой тарелки. Можно включить воображение, обманывать себя, уговаривать, но… не долго. Угадай, кто уже давно на сцене?
— Мечтали? Значит, ты говоришь о людях, — прицельно сощурился Маскиан. — неужели только двое? Кто же… Я думаю, Бари-Ларч родился в цирковой семье? И, конечно, Корелимон прирожденный артист! Но так можно сказать о всех вас… не знаю, кто ещё. Скажи.
— Радио и Номус выступают дольше нас всех. Остальные — новички на сцене. Не заметно? Видишь, как хорошо мы притворяемся, будто знаем, что делаем! — фыркнула Лумери.
— Ах ты обманщица! — воскликнул Маскиан. — Вот я тебя поймаю!
Девчонка с визгом заметалась по берегу, они босиком промчались вдоль песчаной косы, шлёпая по воде босыми ногами. Добежав до края, Лумери развернулась и, хохоча, горстями брызгала воду в лицо преследователю. Маскиан отфыркивался, как морской лев, но всё равно подобрался ближе, схватил нахалку в охапку, и они вместе повалились на песок. Долго катались в шуточной борьбе, потом долго отряхивались. Вернулись на пляж, туда, где бросили башмаки, сбросили одежду, из которой всё равно нужно было ещё хорошенько вытрясти песок, поплавали, потом присоединились к остальным артистам.
На походный обед, когда сварилась вкусная уха из единственной крупной рыбы, которую не отдали котам, Маскиан остался с артимой. Позже проводил их до селения, и артисты уехали. Мальчишка долго махал рукой своему первому большому заказу, а Лумери только для него пела прощальную песенку.
.
Уже на подготовке следующего номера Вилора и Номус почти одновременно узнали секрет перевоплощений Ларчика и Мамули, но отреагировали совершенно по-разному.
— Хм, я видел в одном балагане человека-медведя, — припомнил Номус. — Давно видел, ещё мальчишкой. Все думали, почему такой умный медведь? Подозревали, что это человек играет в медвежьей шкуре. А он был настоящий вербер.
— Это такой народ с Севера? — спросила Лумери. — Не сказки?
— Я тоже думал, сказки, но видел. Хотя бы одного. Он по желанию мог превращаться в медведя, но, по-моему, очень тосковал без своих.
— Невероятно, просто невероятно! — повторяла Вилора, глядя в одну точку. — Я понимаю, прекрасно понимаю, что животные могут понимать человеческую речь и поражают иногда своим умом и хитростью, но… Не могу понять, почему остальные мои коты и кошки не могут превращаться в людей? Или они тоже могут, только скрывают? Ах, это невероятно! Не-ве-ро-ят-но! Но я скорей поверю, что могут. Только не желают выдавать свой секрет!
— Всё может быть, — согласились артисты. — Вот ваша Булочка совершенно необычная кошка. Хотя говорить о кошках «обычная» вообще странно.
— Ах, как бы хотела тоже в кого-то превратиться иногда и полетать или побегать на воле, не скованная условностями людского общества, — мечтательно вздохнула Вилора.
— А ведь Вилора, превратившись, стала бы не кошечкой, — шепнул Корелимон на ухо Таиссе. Та утвердительно усмехнулась. — А кем?
— Мышкой, — прикрыв губы ладонью, шепнула беглая принцесса. — Она очень особенная мышка, которая защищает кошек!
— Вот потому кошки и защищают ее, — кивнул Корелимон. — Я понял, что они заботятся о Вилоре, как о слабом существе, а не как о хозяйке, но мышка… Гм, занятная у тебя способность.
— То есть, это я виновата, что крысы хотели сожрать мышку, а кошки ее спасли? — приглушенно фыркнула Таисса. — Я бы такой сюжет не придумала никогда! Моего воображения на это не хватает.
— Кстати, я всегда хотел знать, а спросить у тебя всё забываю, кошки действительно видят призраков и потусторонний мир?
— Кошки видят такое, что людям недоступно, потому что у нас зрачки так устроены, — спокойно ответила Таисса. — Когда зрачки сужаются в щёлочку, для нас открыта грань другого мира. Но так и у людей бывает на грани смерти, когда тоже зрачки сужаются. А когда для вас — тьма, кошачьи глаза накапливают незаметный свет и видят тени во тьме, иногда очень ярко. И люди так видят в бреду, в лихорадке, в трансе, тогда глаза широко раскрыты, а они видят невидимое, будто спят наяву.
— Ты видишь тень рядом со мной? — не пытаясь изобразить беззаботность, спросил Корелимон.
— Да, постоянно. Даже сейчас почти вижу, этими глазами. Но Мамули её видит всегда. Для всех кошек ты — человек с двумя тенями.
— И что тень делает? Растёт? Бледнеет?
— Ничего. Просто ждет. Колышется сбоку… слева. Иногда отступает и ждет в сторонке, пока ты сойдешь со сцены.
— Значит, сцены она боится? Это хорошо…
— Не она, ты боишься, что однажды тебе не дадут закончить представление, поймают на полуслове. Этого не случится. По крайней мере, пока никаких признаков того, что тень хочет помешать тебе. Она просто ждёт.
— По ней угадывается время? — слегка нахмурился Корелимон. — Ты знаешь?
— По тени ничего не видно, — уголки губ Таиссы чуть дернулись. — Она такая же, как в первый день нашего знакомства. Но ты — знаешь, поэтому и я знаю.
— Читала мои мысли? — он усмехнулся.
— Зачем, я просто знаю. Вот у Радио большинство мыслей вообще непечатные, но все же понимают, что он думает. Он парень прозрачный, так же, как Бари-Ларч. За ними и одной обычной тени не видно.
— Но секрет предсказания своего приятеля Радио скрыл, когда хотел.
— Не скрыл, а придержал. Ты его ни о чём не спрашивал, иначе сразу догадался бы.
— Послушай, мама нашего художника — загадка для кошки? — Корелимон решил увести тему подальше от себя. — Вот я пытался узнать ее в толпе, но не смог. Спросил других, никто не видел. Неужели она не пришла порадоваться за сына, за которого так переживала накануне? И когда вспоминаю, как она выглядела, слышу отдельно — говор простой женщины, а стать и внешность к нему неподходящие. Цельно её представить не могу. А как ты её видела?
— Видела только как Таисса, — задумалась тайная принцесса. — Меня, как всех, умилило ее беспокойство за сына, оно было искренним, но вспомнить её назавтра было трудно. А как Мамули я видела в толпе смутное облако, уверена, она была там, но я ее не разглядела, не до того было. Ну, а потом… поздравить сына она не подошла, и все насторожились. Но Маскиан переживал не об этом. Видно, заранее отпросился погулять с нами.
— Но мы и во дворе, где ночевали, не видели хозяйку, ни утром, ни вечером.
— Видно, она ушла к соседям, чтобы не мешать и лишний раз не смущать сына своей опекой.
— Похоже, — признал Корелимон. — Маскиан переживает, что рядом с мамой выглядит несамостоятельным, вот она и деликатно прячется. Значит, загадки нет? А наша Большая Шишка в кошачьем зрении выглядит особенной?
— Да. Она светится.
— Хм, как? Лучами? Целиком? Или только корона на голове? Дай угадаю, корона, верно? Или крылья?
— Нет, целиком. Вокруг неё светящаяся тень, как гало возле солнца в дымке. Не очень широкая граница света, но заметно.
— Как думаешь, к чему это? — забеспокоился Корелимон.
— Она одна из твоих «звёзд», разве не знаешь, звёзды должны сиять! — пошутила Таисса. — А говоря по правде, я не знаю. Даже не знаю, есть ли что-то особенное во мне в людском обличье? Нужно спросить у Булочки.
— Самая маленькая и простодушная не соврёт?
— Кошки не лгут, даже не притворяются, — серьезно ответила Таисса. — Они слишком умны, многие их ум считают хитростью и лукавством, но сердце кошки очень искреннее. Я раньше не понимала, почему мне так трудно притворяться во дворце… наверное, всё дело в этом, в моём внутреннем родстве с кошачьими. У тебя тоже так?
— Да, всю жизнь. Сколько я клял себя, что даже притвориться нормальным не могу. Мне в детстве говорили: «Какой из тебя артист, они же обманщики! Лицедеи! А у тебя на лице всё видно». Слишком поздно я понял, что артисты не врут, у них своя правда. Это не обман, всё по-честному. А то, что люди часто обманываются на наш счёт, не наша вина. Мы их всегда предупреждаем. Но люди видят то, что хотят, объясняя чужую реальность по-своему.
— Ты прав. И всё-таки… — начала Таисса.
— Но не сейчас же, — отмахнулся Корелимон. — Нужно придумать номер с королевой, научить рыжего прыгать в обруч, въехать первый раз в город в красивом знаменитом балагане… да мало ли что ещё. Сейчас не время для пустых тревог.
— А когда время? — вкрадчиво поинтересовалась Таисса.
— Когда-нибудь, — Корелимон искренне улыбнулся: — Тень не растёт и не тронет меня на сцене, отличная новость! Чего бояться? И обсуждать её с кем-то ещё не вижу смысла.
— Смысл в том…
— Я знаю, — остановил он Таиссу. — Но это не станет такой уж неожиданностью, правда? Если ты заметишь опасность, ты ведь мне скажешь.
Она молча кивнула, прикрыв ярко-голубые глаза.
Перебрав разные варианты нового «звёздного» номера с неведомой королевой, артисты так и не выбрали то, что сразу устроило бы всех. Костюм для королевы был. Если не переделывать сверкающее платье из парчи, оно одинаково подходило щупленькой Вилоре и высокой Таиссе. Лиф на шнурках, а длина юбки в пол не имеет значения, всё равно подол по сцене метёт. Звездный плащ тоже есть, но нет номера… даже зацепки, о чём он?
Думали всю дорогу до ночного привала. Перебрасывались идеями, спорили, снова думали, каждый о своём. Вечером учили рыжего прыгать в обруч. Кот презрительно щурился и, несмотря на то, что отлично понял, чего от него хотят, несмотря на изящные показы Мамули, капризничал и нервно дёргал хвостом. На его наглой разбойничьей морде ясно читалось: «Почему я⁈»
— Рыжик, ну что случилось? — ворковала вокруг него Вилора. — Не хочешь быть тигром? Кто же, если не ты? Давай, видишь, ням-ням-мя-я-я-со! Ап!
Молниеносный бросок лапы, кусочек сырого мяса подхвачен когтистой «вилкой» и с урчанием отправлен в пасть мелкого упрямого «племянника тигра» — так решили назвать номер с прыжками. Следующий кусочек, насаженный на палочку, как для настоящего хищника, отодвинули подальше, по другую сторону обруча, съесть его можно, только перепрыгнув… хотя бы переступив. Презрительный медный взгляд и… ни шагу за мясом!
— Рыжик, ты же не лошадь, — укоризненно заметила Лумери коту. — Хотя… хочешь, как Нибелумба? Ладно. Ты не будешь тигром, даже тигриным племянником. Зачем? Ты прав, пусть прыгает кто-нибудь другой! У тигра был племянник и племянница, она — умница, а он… лентяй. Вот такая сказочка. Булочка, лапочка, покажи, какая из тебя хорошенькая тигрица!
— Мня? — не поверила, что не ослышалась Булочка. Вразвалочку подошла к другому пеньку, влезла на него, внимательно посмотрела круглыми, почти совиными глазками на обруч, примерилась и прыгнула, получив заслуженный кусочек мяса.
Рыжий ошалело смотрел на соперницу. А очередь кошек уже выстраивалась возле пенька, и каждая хотела прыгнуть в обруч и получить награду.
В Раздольном пришлось приобрести небольшой ледяной ларь, чтобы возить в дороге сырое мясо, перепелиные яйца и куриные потроха для кошек. Ларчику, естественно, тоже доставалось вкусненькое, но пёс деликатно не просил «кошачьей еды», его устраивала каша с ветчиной и зеленью или уж то, что он сам поймает ночью на привале — землеройка или лягушка. Рыжий постоянно отлучался на охоту, остальные, как и предсказывала Вилора, полностью зависели от милости кормящей руки. Специально для вчера них ловили мелкую рыбёшку, для них купили припасы и ящик со льдом, люди же довольствовались тем, что им дали в дорогу гостеприимные раздольцы. Кошачьи трапезы были постоянным поводом для шуток в артиме.
— Я знаю, что должна делать королева! — внезапно провозгласила Лумери. — Если у нее звездный плащ, значит, она либо волшебница, либо — королева ночи!
— Это можно совместить, — предложил Номус.
— Да! И это должна быть Вилора, королева кошек!
— Но у меня уже есть музыкальный номер со всеми четвероногими «детишками», — засмущалась Вилора, хотя даже на секунду представить себя в этой роли е было приятно.
— Вот именно! Кто сказал, что сестёр Радос может быть только две? Чем больше, тем лучше! Ты ведь согласна?
— Но тогда нужен общий номер на троих, — напомнил Корелимон.
— Когда в уроке музыки я тоже пою, нас и есть трое на сцене! Только одна «сестра» в кошачьей шубке!
— И что должна делать кошачья королева? — заинтересовался Радио.
— Точно не знаю, но Вилора выйдет в ночном наряде, будет вся сверкать, а кошки будут… танцевать вокруг или просто сидеть — неважно, главное, чтобы это было в сумерках, когда у кошек светятся глаза!
— Лумери, гениально! — сообразили все. — Мы же как раз купили в Хольмине фонарики прожектор для вечерних представлений. От прожектора наряд и диадема королевы будут сверкать настоящими звёздами, а глаза кошек — светиться!
— Муль-муль, — бросила Мамули и рванула за деревья. Через минуту с опушки леса на обочину вышла Таисса и присоединилась к обсуждению.
— Отличная идея! Так можно сделать даже два номера. Один будет изображать дворец заморского владыки с шелковыми прозрачными занавесками. Все кошки будут лежать на атласных подушках и ничего не делать! А люди — слуги, будут бегать вокруг них, это смешно.
— Гав! — вмешался Ларч.
— Ты прав, братец, вполне реалистично, в жизни постоянно так и бывает, — поддержал Радио. — Слуги в заморских нарядах, ты, Лумери…
— … и я! — с готовностью откликнулась Вилори. — Как в жизни!
— Правильно, я предпочитаю лениться на подушке! — засмеялась Таисса. — Это роль для Мамули. Мы придумаем смешные сценки, что делают слуги, и ленивые кошки. А когда кошки — это свита королевы ночи, наоборот, они должны постоянно двигаться в полумраке. Глаза будут сверкать и перемешаться, как живые звезды!
— Ух, какую таинственную музыку можно под это завертеть, — вдохновился Номус.
— Разумеется, в ней будет ударный ритм, гитара и соло на трубе, — поддержал Корелимон. — А во дворцовом номере, мелодия струнных, под лютню или цистеру, с тихими протяжными высокими нотами на трубе, так?
Все бурно одобрили идею.
— Значит, кошки из свиты королевы ночи должны прыгать, — соображал Корелимон. — Сидения разного уровня и постоянно перемещаться, одна пошла туда, другая — сюда… под музыку! Мамули придумает, как объяснить им схему. Этот вихрь нужен под конец, а вначале, пока не притушили свет, каждая «звезда» должна что-то показать. Булочка прыгнет через обруч…
— Снежинка прекрасно умеет лежать на плечах, как манто, я просто пронесу ее по сцене, — сказала Вилора. — Франт ходит на задних лапах…
— Отлично! Но показывать всех сразу нельзя, — Лумери стреляла глазами, обдумывая очередную гениальную идею: — Неразбериху в сумерках нужно делать вначале! И спросить зрителей, сколько они смогли насчитать кошек? Кто угадает, получит какой-то приз. Не деньги, например, сможет погладить кого-то и встать на сцене рядом с королевой, этого достаточно. А чтобы все убедились, сколько их на самом деле, тогда Вилора покажет трюки с каждой!
— Ах, тогда мне нельзя там выступать, меня зрители и так часто видят, — предупредила Таисса. — Пусть кошек будет шесть.
— Но в сумерках можно подумать, что их двадцать! Снежинка должна носиться по сцене за троих! Таисса, ты отрепетируешь с каждым его трюк, и это будет шикарный номер для финала! — обрадовался Радио. — Днём можно играть всей стаей «урок музыки», а вечерами «королеву ночи»! И даже пусть те, кто видели дневное представление, скажут, что кошек — семь, их будет шесть!
— Отличный фокус, — одобрил Бари-Ларч, присоединяясь к ним в человеческом обличье. Добряк-великан тоже не выдержал, захотел выразить одобрение словами, а не лаем. — Булочка как племянница тигра прыгнет через обруч, а рыжий может прыгать через меня, когда я на четырёх. Он умеет, мы уже пробовали. Скажи, рыжий?
— Мрфрх, — изрёк нахал, закрутивший творческую бурю. Это поняли как: «В натуре, кореш, мне всяко козырнее сигать через живого легавого, чем в то кольцо для маменькиных фраеров!»
— Так бы сразу и сказал, — Вилора всплеснула руками. — Умница, правда?
— Мрх! — рыжий выгнул спину, зевнул, показав клыки, и снова сел. Артисты демонстративно поаплодировали, оценив его ироничный поклон.
.
Казалось, выход королевы ночи преподнесет сюрпризы только зрителям. Так же как «кошачий дворец» — номер простейший. Уговорить кошек постоянно прыгать не сложнее, чем упросить их нежиться на подушках и не убегать, всего лишь нужно, чтобы они сами этого захотели! Слуги носят кошек на атласных подушках под музыку — вот и заморский придворный танец. Развевается звездный плащ, вихрится тревожная мелодия, кошки бегают в темноте и сверкают глазами — вот и магия королевы ночи. Главное — подача, чтобы всё выглядело слажено, как колечки единой цепи или колёсики в часовом механизме. Ритм, внешний рисунок действий, яркая картинка, и чтобы самим артистам нравилось, вот и весь секрет номера, от которого невозможно оторвать глаз.
Но в день, точнее, вечер премьеры случилось непредвиденное.
Дорога, выбранная для артимы Нибелумбой, кроме Раздольного миновала ещё два мелких селения, и вывела артистов к широкому разливу реки — Серпо-озеру. Изогнутое, как лунный серп широкое судоходное озеро дало роскошную пристань для торговых лодок и вскоре, позади причалов выросли доки, торговые ряды, а за ними — особняки местного золотого круга на ближних холмах. Так и возник Серпозерск, построенный террасами над озером. Чем ярус выше — тем дома богаче и вид на Серпо-озеро шикарней.
Террасовые районы назывались в нём не «линиями», а «пролётами», как на огромной лестнице. По номерам их было семь, на самом деле — девять. Самый богатый назвался просто Вершина, а самый нижний, ближайший к озеру, разделенный на доки, бедные кварталы и богатые пляжи и купальни — Серп.
Въехав в открытый торговый город без крепостных стен, ярко-раскрашенная повозка сестёр Радос проехала, зазывая горожан, по третьему и второму пролётам и остановилась на Сухом рынке, в первом пролёте, над Серпом. В квартал Рыбного рынка артима благоразумно решила не соваться, им же выступать с кошками! Как выдержат хвостатые артисты соседство ломящихся от даров моря и Серпо-озера прилавков?
Предосторожность помогла лишь отчасти. Происшествие в первый вечер не было связано с рыбой, но пристань и кошки играли в нём ключевую роль.
Королеву ночи показывали до этого только раз, в ближайшем к Серпо-озеру селении, но настоящая премьера со всеми трюками для каждой «звезды» прошла в Серпозерске. Вилора в серебряном парчовом платье с диадемой в волосах даже при небольшом росте выглядела величественно, а тревожные стремительные фанфары вместе с взмахами звездного плаща создавали иллюзию настоящего вихря, танцующего вокруг королевы, которым она единолично повелевала. Прожектор приглушенно светил снизу, только на Вилору, из-за этого на сцене казалось темнее, чем под открытым небом, и боковые части рамы завесили холстами, а сзади был тёмный фон — обратная сторона расписного занавеса. На этом фоне мелькали размытые тени с горящими глазами. Всё вместе создавало буйный танец первозданного дикого волшебства вселенной, когда только рождались галактики и миры.
Зрители следили с замиранием сердца за танцем и свитой королевы, не могли разобрать, действительно труба выводит мелодию, или это кошачий хор? Урока музыки Серпозерск ещё не видел, днём был «кошачий дворец». Когда все кошки в момент музыкальной кульминации кинулись врассыпную и притихли в «кулисах», сцена ярко осветилась, королева вышла из тьмы и настала тишина. И полной неожиданностью для зрителей прозвучал вопрос:
— Кто из вас заметил, сколько у меня подданных? Сколько звёзд в созвездии королевы ночи? Кто смог их сосчитать, получит звание кошачьего звездочёта при моём дворе! Говорите, смелее! Кто угадал, сможет дотронуться до пушистой «звезды» и загадать желание!
Мальчишки в толпе, кто посмелее, выкрикивали число кошек. Лумери за сценой тихонько хихикала в кулачок. Меньше десяти никто не называл!
— Пятнадцать!
— Одиннадцать!
— Восемнадцать?
— Тринадцать! — уверенно крикнул женский голос.
— Ещё варианты? — подбадривала Вилора. — Не стесняйтесь. Скоро все узнаете правильный ответ!
— Двадцать одна? — хрипло предположил мужской голос.
— Меньше! Честно скажу, их меньше, — улыбнулась королева.
— Девять? — с большим сомнением спросила маленькая девочка из первого ряда.
— Почти. Что ж, познакомьтесь с моей свитой при свете! — Вилора взмахнула рукой, Радио рассчитано бросил ей один обруч, когда она поймала реквизит, Корелимон с другого боку сцены бросил второй. — Прошу любить и жаловать, настоящая внучатая племянница тигра, несравненная Булочка! А вы, господа, считайте!
Мраморная кошечка выбежала в центр сцены, прыгнула через один обруч, через другой, её величество Вилора похвалила малышку, погладила, угостила кусочком мяса, объявила следующую «звезду». Выбежал Франт, встал на задние лапы, коснулся руки королевы и получил награду, был представлен и сел рядом с Булочкой. Серые Сестрички «вышивали», синхронно бегали, переплетая свои тела и следы, Снежинку вынесли на руках и водрузили на плечи королевы. Под конец на сцену выскочил Ларч, встал посередине, невозмутимо переждал смех и выкрики на тему, что он совсем не кошка! Но тут через него с разгону перескочила рыжая молния. Рыжий вразвалочку вернулся, невозмутимо прошёл под брюхом у пса, принял награду и присоединился к остальным. Ларч с достоинством удалился, королева ночи поклонилась, к полному изумлению публики сообщив, что это вся команда. Кошек всего шесть!
— На этот раз точно никто не угадал, но ближе всех к званию кошачьего звездочета была эта юная барышня, — Вилора протянула руку малышке в первом ряду. — Поднимайся, погладь «звезду». Желание, которое ты загадаешь, непременно исполнится!
Девочка лет шести с льняными локонами, в шелковой голубой пелеринке с бантиком и оборками поверх летнего платьица, смело протопала на сцену, погладила всех кошек, не обойдя лаской даже рыжего, хоть его грозный вид внушал опасения, сияя сделала реверанс и убежала обратно к няне и родителям.
Зрители хлопали ей, но слева от сцены произошло какое-то движение. Толпа расступилась, с опаской пропустив коренастого мужчину в коричневом дорожном сюртуке. На лацкане с обратной стороны была приколота золотая эмблема тайного сыска. Глазастый Радио углядел, как, небрежно отворачивая лацкан, незнакомец прокладывает себе дорогу. Сразу шепнул остальным, что у них на представлении особенный гость. Но господин с квадратной бульдожьей челюстью, раздвоенным подбородком и круглыми, но проницательно прищуренными карими глазами под густыми бровями, решил стать не только гостем, но непосредственным участником представления.
— Прошу прощения, господа! — звучно, хотя и несильным голосом с хрипотцой, объявил он. — Не хочу отнимать победу у милой белокурой барышни, но мой ответ ещё ближе к истине. Кошек у вас не шесть, а семь! У вас в артиме есть ещё одна артистка. Белая, красный пойнт, зовут, если не ошибаюсь, Мамули? Я бы хотел получить свою награду — знакомство с этой «звездой». Ведь вы не против?
— Мамули не выступала в этом номере, — Корелимон спокойно вышел на сцену, заслонив от сыщика растерянную королеву ночи. Вилора поспешно откланялась, кошки цепочкой последовали за ней. — Мамули не только прекрасна и талантлива, она самостоятельна и независима. Когда не занята в программе, она гуляет. Если вам угодно, можете проверить, — Корелимон обеими руками сделал широкий призывный жест, приглашая дотошного зрителя на сцену. — Если найдёте седьмую кошку, загадаете желание!
Номус трубил победный марш, пока незнакомец поднимался на сцену. Но великий трубач так нервничал, что чуть не сбился, ему стоило больших усилий следить, чтобы звук не дрожал.
Таисса в это время пряталась за брезентовым занавесом, лихорадочно надевая седой парик старой ведьмы и серый плащ, намазав лицо плёночным гримом, который, высыхая, менял цвет кожи и собирался в морщины. Лумери обмахивала беглую принцессу веером, надеясь, что грим на лице и на руках успеет высохнуть, пока ищейка доберётся за сцену.
Ларч благоразумно жался к колесу под сценой, стараясь не скулить от страха за свою любимую госпожу.
— Пока господин… не пожелавший назвать себя, но по всему видно, что он великий звездочёт и математик, ищет седьмую «звезду» королевы ночи, мы не можем закончить представление! — с преувеличенным весельем сообщил Радио, когда зритель и глава артимы прошли за «кулисы». — Ведь вам не меньше любопытно, чем нам, чем дело кончится! Что ж, пока щедрые зрители платят за представление, Лумери споёт вам: «Я так люблю смотреть на звёзды!» Попросим нашу лучшую певицу спеть на «бис!»
Слыша, что Номус уже заиграл вступление на трубе, Лумери пулей вылетела на сцену и, как ни в чём не бывало, мило улыбнулась публике и пела знакомую вечернюю песенку. Радио, сойдя со сцены, собирал монетки.
Корелимон сопровождал непрошеного гостя, пока тот рыскал вокруг, заглядывая под сцену и во все сундуки. Даже не попросив предъявить удостоверение сыщика, глава артимы молча наблюдал, зажав левой рукой край своей синей бархатной куртки на уровне сердца.
— Похоже, кошки нет, — через какое-то время обернулся большеголовый сыщик. Пристально исподлобья глянул на Корелимона и неожиданно ухмыльнулся.
— Вы довольны обыском?
— Да, вполне, — слишком элегантный и самоуверенный для простого сыщика и даже сыскного инспектора господин вплотную подошёл к Корелимону, чтобы шепнуть ему на ухо: — Это значит, что принцесса Лаурелли снова человек. И я её нашёл.
— Простите? — переспросил глава артимы, хмурясь, побледнев и закусив губу (это сошло за сильное удивление). — Вы сказали «принцесса»? В нашем номере есть только королева и…
— Я знаю, кого ищу, и мне обещана хорошая награда за пропавшую дочь владыки Семиранза, — внушительно перебил сыщик. — Я только хотел убедиться, знаете ли вы, кого укрываете? Я вижу, знаете. Не вздумайте мешать мне! Стоит подать знак и десяток моих агентов роем слетятся сюда и перевернут ваш балаган вверх дном. Но я люблю работать один, и для начала мы побеседуем. Внесём, так сказать, ясность, кто вы. Похитители, укрыватели беглянки или сообщники побега? И я… Что с вами? Сердце? Срочно, на помощь! Среди публики есть лекарь? Скорей, сюда!
.
Сыщик успел подхватить Корелимона, когда тот потерял сознание. Тут же, расталкивая зрителей, к сцене пробрались два лекаря. Лумери, не закончив последний припев, спрыгнула со сцены и протолкалась через головы зевак в самый центр.
— Что с ним⁈
Её жутко напугало бледное безжизненное лицо друга. Один лекарь поверял его пульс, другой, отвечая не ей, отгонял любопытных:
— Расходитесь, господа, расходитесь! Ничего особенного, обыкновенный сердечный приступ. Всё нормально, представление окончено, расходитесь!
— Простите, не вам это решать, — негромко, но так, что лекарь осёкся, проговорил Радио и обернулся к зрителям: — Почтеннейшая публика! На сегодня мы завершили наше представление, приходите завтра днём, увидите ещё много интересного! У нашего собрата большое чувствительное сердце, которое не мирится с грубым вторжением властей в искусство! Но Корелимон скоро поправится и будет снова блистать на сцене. Пожелайте ему скорей восстановить силы, мы будем вам очень благодарны!
Люди похлопали ещё, выражая солидарность артистам, и разошлись. Номус и Радио быстро нашли комнату в ближайшей гостинице, куда перенесли Корелимона. Сыщик и оба лекаря не отходили от него. Бесстрашная Лумери плакала, не зная, насколько опасен такой приступ. Остальные утешали её, сами не зная, Куда деться от беспокойства. Таисса под личиной старухи особенно злилась, что не могла зайти в комнату и всё выяснить, Радио не пускал её.
— Мы всё узнаем, скоро. Там этот сыщик, тебе нельзя попасть ему в лапы, спрячься! Тру-тру, посмотри, чтобы нас не ограбили, и найди Ларча. Не пускай его сюда, его тоже ищут!
Корелимон вскоре открыл глаза и, лёжа на кровати, без куртки, с высоко закатанными рукавами рубашки, удивленно рассматривал гостиничный номер и слишком много незнакомых лиц. Собственно, всех троих, кто суетился вокруг него, артист видел впервые в жизни, но по серьёзным лицам, точным движениям и запаху камфары легко признал лекарей, и незваного гостя в коричневом сюртуке тоже помнил.
— Не двигайтесь! — увидев, что он очнулся, испугались лекари. — Выпейте воды, капли…
— Благодарю за помощь, — артист попытался сесть. — Сколько я вам должен?
— Не выдумывайте, это наш долг… Ещё не всё, вам нужно…
— Ничего мне не нужно, всё нормально, — Корелимон спокойно отстранил руку лекаря, тянущуюся к его венам. — Мне уже намного лучше.
— Не спорьте! Вы представления не имеете, какой у вас глухой тон сердца, — сердито проворчал лекарь постарше со слуховой трубкой. — Дайте послушать. Нужно…
— Я хорошо осведомлён о тоне своего сердца, — твёрдо ответил Корелимон. — Ваши уважаемые коллеги давно мне всё разъяснили. Ответственность за мою жизнь на мне, а не на вас, не беспокойтесь. Не желаете денег, ещё раз примите благодарность от всех нас. Время уже довольно позднее, вас ждут дома. Позвольте мне остаться в тишине, вы ведь согласны, что мне нужен покой?
— Упрямец, — недовольно буркнул другой лекарь, собирая свой чемоданчик. — Что ж, станет хуже, обращайтесь. Моя карточка на столе. Позвольте откланяться.
Старший лекарь укоризненно нахмурился и удалился молча. Укор относился к коренастому господину с густой непослушной рыже-каштановой шевелюрой и скрытым значком сыщика. Его присутствию ученые мужи приписывали как сам приступ, так и холодность своего пациента, который не мог в полной мере выразить им благодарность при таком свидетеле.
— Что с ним? — под дверью их обступили артисты. Лекари заверили, что приступ прошёл, нужен покой и укрепляющие капли. Радио взял рецепт, обещал заглянуть за лекарством по адресу на карточке.
— Ему не грозит немедленная смерть? — прямо спросила Таисса, скрипучим голосом вредной старухи.
— Немедленная? Гм, как сказать… — замялся лекарь постарше. — Сейчас, насколько я могу судить, ваш собрат вне опасности. Но в то же время… ему грозит внезапная смерть в любой момент. Сердце такой важный орган, и если оно… тогда…
— Спасибо, мы поняли, господа, — проскрипела старуха. — Благодарим за помощь!
— Не за что, — лекари пожали плечами и удалились. Радио всё-таки вручил им по половине серебряного тавра каждому, хотя господа настаивали, что оказали помощь бескорыстно.
Пока артисты волновались о здоровье Корелимона и обсуждали, что делать дальше, чтобы спрятать беглецов, в гостиничном номере глава артимы и сыщик продолжили прерванную беседу.
— Приношу свои извинения, — коротко склонил голову господин из тайного сыска. — Я не хотел столь глубоко ранить вас.
— Разве вы не хотели убедиться, что это не обман с моей стороны? — Корелимон передвинул подушку, удобнее сел в углу дивана, прислонившись к спинке.
— Я убедился, поэтому прошу извинить. На чём мы остановились?
— Вы — ловите принцесс, если мне не приснилось. У нас нет пары лишних. Это всё?
— Я не представился, — вкрадчиво возразил сыщик, дав понять, что беседа только начинается. — Возможно, вы подумали, что я служу у владыки Семиранза или ещё в каком-то ведомстве? Это не так, я — частное лицо. Хотя и состою в почётных сыщиках почти во всех краях, при очень многих службах сыска королевских дворов и магистратов вольных городов.
— Вы искатель? Частный охотник за головами?
— Да, — слегка хрипло подтвердил господин в коричневом сюртуке. — Довольно успешный, как считают все мои наниматели. Вероятно, вы или хоть один из вашей актерской компании слышали обо мне. В кругах беглых преступников и газетных сенсаций меня зовут Шершнем.
Корелимон на секунду опустил взгляд, никак не выдавая, произвело ли это имя на него хоть малейшее впечатление. Шершень проницательно ухмыльнулся:
— Вы догадались раньше. Знали мои приметы?
— Видел ваш портрет в старой газете. Точно не помню дело, но сенсационное, разумеется. Похищение, выкуп, никто не мог найти следов, но вы нашли. Вернули живым похищенного и деньги и, кажется, нашли бандитов?
— Да, нашёл. Взял их на передаче выкупа. Старая история, десять лет прошло. Иметь дело с поклонником моего таланта очень приятно. Это всё упрощает.
— Что именно? — холодно уточнил Корелимон.
— Вы понимаете, что сбежать от меня невозможно и бессмысленно. Я веду вас от вас от самого Пристанца. Мои агенты ждали вас в каждом городе. И когда сегодня днём я получил известие, что вы в новой повозке прибыли в Серпозерск и показываете заморский дворец с кошками, я понял, что пора нам познакомиться лично. И моментально отправился сюда.
— Вы были так близко? Редкая удача.
— Нет, я умею быстро перемещаться. Это полезное умение для искателя, — сдержанно похвастался Шершень. — Всё ещё будете отрицать, что знаете, где находится принцесса Лаурелли?
— Не буду, — после паузы ответил Корелимон, не поднимая глаз на собеседника. — Но утверждаю, что вы её не получите. Вы выдающий детектив, знаменитый искатель, но… здесь в номере вы один, и вы не всесильны. А у меня есть друзья.
— Ещё скажите, что провернули весь этот спектакль, чтобы выманить меня с площади! Ваш сердечный приступ был непритворным.
— Да, потому что я могу вызвать его почти по желанию, — уголки рта Корелимона дернулись в жёсткой усмешке, между бровей пролегла тонкая стрелка. — С добычей вы отсюда не выйдете, господин Шершень. Сейчас решается, выйдете ли вообще.
Искатель демонстративно сплел руки на груди:
— Очаровательная наглость! Это угроза моей жизни?
— Пока не знаю, зависит от вашего благоразумия. Простите, вам случалось не найти тех, кого вы упорно искали?
— Нет, я успешно выполнял все заказы, — слишком раздраженно с нажимом ответил Шершень.
— Значит, терпели поражение только в личном поиске… Понятно. Репутация для вас — всё, вы хотите взять реванш у судьбы. Но вам, случайно, не было предсказания, что вы должны отпустить кого-то по доброте душевной, а за это… найдёте то, что безуспешно ищете?
— Как вы… — искатель сделал шаг вперёд. По тому, как он процедил сквозь зубы начало фразы, казалось, знаменитость сейчас возмутится: «Как вы смеете⁈» Но Шершень прошипел: — Как вы узнали?
— Я⁈ — искренне засмеялся Корелимон. — Я фантазирую. Это было всего лишь предположение, клянусь! В точку?
— Да, — Шершень скрипнул зубами.
— Тогда не буду вам мешать, — артист расслабленно откинулся на подушки и устало провёл рукой по лицу. — Решайте сами, что вам дороже? Репутация или неведомая мне цель. Но я предупредил, без боя вы принцессу не получите.
Шершень мерил шагами комнатку, стискивая кулаки, выдавая внутренние колебания.
— Я могу задать пару вопросов? — наконец остановился он. — Принцесса и ее телохранитель попали под заклятье. Почему они с вами?
— Мы случайно подружились, и вскоре выяснилось, что её высочество не желает возвращаться во дворец к обязанностям выгодной невесты.
— Какого рода ваша связь?
— Как вам не стыдно, — покачал головой Корелимон. — Дружеская. И… профессиональная, коль скоро её высочество выступает в моей компании.
— Артиме? — сделал ударение Шершень. — Мда, господин Корелионе, я собрал о вас кой-какие сведения, но недооценил серьезность вашего состояния. Где вы встретились с принцессой?
— В Гриссене.
— Проклятье! — Шершень с досадой щелкнул пальцами. — Второй просчёт! Я предполагал, что этот серый городишко — точка отсчета нового пути принцессы после ее побега от тайной полиции Семиранза. Но не предполагал, что там она найдёт нового покровителя. Ведь в тот момент заклятье ещё действовало? Вы подобрали белую кошку?
— Не совсем. Ларч и Мамули стали моими спутниками по своей воле. Я всего лишь не смог им отказать.
— Почему, если заклятье пало, принцесса то человек, то кошка? Что вы сделали для этого?
— Ничего. Она превращается по желанию. Это не моя заслуга.
— Но ведь чья-то? — проницательно прищурился Шершень. — Как вы смогли ее узнать под заклятьем?
— Не я. Моя особо проницательная «звезда», которая по справедливости должна бы работать с вами, а не со мной. Но у неё прекрасный голос и ещё уйма талантов.
— Ей… сколько? Лет одиннадцать?
— Десять.
— Это всё объясняет, благодарю, — сухо кивнул Шершень. — Больше вопросов нет. Почему-то я чувствую, что не должен мешать вам. Сейчас — не должен… Но впредь, если положение изменится, я буду вынужден арестовать вас всех и передать принцессу официальным представителям её отца, владыки Семиранза. Пусть сами разбираются в своих семейных делах. Договорились? Разойдёмся мирно на этот раз?
— А что вы скажете заказчикам? Что не нашли принцессу? Как ваша репутация великого искателя переживёт это?
— А я нашёл, — широко ухмыльнулся Шершень. — Но заказчику об этом пока можно не знать. Я просто поищу вас в другом месте, не в Серпозерске.
Корелимон протянул ему открытую ладонь, скрепляя договор.
— Что ж, намекните, куда не следует соваться, чтобы случайно не столкнуться с вами?
— Не пересекайте границ королевства Мурмонд, и вам практически ничего не грозит с моей стороны, — Шершень пожал руку артисту. — Да вам и не удастся пройти эту границу, с кошками туда въехать трудно.
— Благодарю за ценный совет. Удачи в поиске, господин искатель.
— Гладкой дороги, господин Корелионе.
— Это имя в прошлом, — слегка поморщился Корелимон.
— Когда у человека сердце льва, вряд ли это легко отменить, — Шершень многозначительно двинул бровью. — Последняя просьба. Позвольте мне краткую встречу с принцессой. Я только хочу её увидеть.
— Если узнаете её, позовите сюда. Думаю, они все там, под дверью. Встречный вопрос: кого вы ищете, но не можете найти?
— Тех, кто мне очень дорог. Сами понимаете, я хорошо знаю приметы и прилагаю все старания… много лет. Но тут дело в заклятье. Поэтому для меня так важно, как вы узнали заколдованную принцессу.
— Не я, — повторил Корелимон. — Спросите Лумери, возможно, она скажет то, что никогда не придёт в голову самому великому искателю.
— Ценный совет. Но я пока проверю предсказание сам, — Шершень вышел в коридор и попросил старуху в сером плаще снять грим и показать своё настоящее лицо, заверив, что ей ничего не грозит, они с главой артимы заключили договор.
Таисса вошла в комнату, убедилась, что друг вне опасности, смыла грим и позвала искателя. Они с Шершнем беседовали несколько минут, решая, какие сведения можно передать в Семиранз о пропавшей наследнице, и сыщик откланялся, напомнив, чтобы сами не совались в ловушку.
— Если наши пути пересекутся и вас узнают, я буду вынужден…
— Я поняла, господин Шершень, — Таисса сделала церемонный королевский реверанс с прямой спиной. — Я постараюсь не дать вам повода сожалеть о вашей доброте.
— Я полагаюсь на осторожность вашего высочества. Прошу, не приезжайте в Мурмонд. Иначе отступать нам всем будет некуда.
— Постараемся избегать этих краёв. Возможно, мы ещё увидимся при более благоприятных обстоятельствах?
— Кто знает, — поклонился Шершень. — Не поминайте лихом.
.
Когда артима наконец собралась вместе, все высказали Корелимону, что они думают о таких фокусах. Артисты волновались о здоровье друга, но страха не показывали, только сердито шутили, чтобы на «бис» он такой трюк не повторял! Глава артимы с улыбкой заверил, что ничего особенного не случилось, что «больше не будет», что хотел напугать сыщика, а не их, а получилось как получилось.
— Веселенькое начало гастролей в Серпозерске, — укоризненно прогудел Номус.
— Нормальное, — отмахнулся Корелимон. — Даже удачное. Наших беглецов пока искать не будут, Шершень мне обещал.
— Ты ему веришь? — нахмурился Радио.
— Верю, что ему долго не захочется иметь с нами дело, — усмехнулся Корелимон. — Повторять свой выход на «бис» искатель не согласен. Только если мы сами его заставим.
— Как? — насторожилась Вилора.
— Будем путаться под ногами там, где Шершень не сможет не найти нас.
— Мы не так глупы! — воскликнула Таисса. — Мне тоже показалось, что он готов принять нашу сторону и не преследовать меня и Бари-Ларча. Значит, мы свободны и всё зависит от нас?
— Полностью от нас мало что зависит, — негромко сказал Корелимон, поглаживая сердце сквозь рубашку. — Будем лавировать среди возможностей, как опытные мореходы.
Таисса, уже без грима, пристально уставилась на него синими глазами:
— Отчего же, есть полностью твой выбор. Например и дальше испытывать терпение друзей, или честно всё рассказать.
— Я… — Корелимон пошарил глазами по комнате, он хотел видеть Лумери. Расстраивать её глава артимы хотел меньше всего.
Но Лумери, хотя испугалась за друга больше всех, сразу не пошла в комнату, а проводила сыщика. Они с Шершнем в этот момент стояли возле пустой сцены снаружи гостиницы. Большая Шишка вела собственное расследование. Подозревая, что ей Корелимон не скажет всей правды, Лумери решила выяснить её с другой стороны.
— Вы хотели арестовать заколдованную принцессу? — напрямик спросила Лумери. — Зачем вам это? Вы же видите, ей хорошо с нами.
— Во-первых, дитя, я этого не знал, — терпеливо ответил Шершень, — я должен был проверить. Кроме того, я никого не арестовываю. Мне заказали найти принцессу Лаурелли, в образе кошки или человека — всё равно. Я нашёл, дальше — дело спецслужб её отца.
— Но вы привели с собой людей, чтобы схватить её и передать… этим… сыщикам её отца.
— Я должен был помешать вам скрыться. Моя работа — находить, а не терять подозреваемых.
— Чем это лучше похищения? — пожала плечами Лумери.
— Увы, ничем. Искатель — тот же охотник. Мне заказали добыть редкую дичь — принцессу. Или белую голубоглазую кошку с рыжим хвостом, если угодно. Я собирался выполнить задание осторожно, не повредив её высочеству. Далее — не моё дело. Я получил бы награду, а в Семиранзе, насколько мне известно, нет рабства, принцесса Лаурели могла сама сказать отцу, что не желает более жить взаперти!
— Она бы и сказала! Думаете, от неё бы тогда отстали?
— Думаю, нет, — умудрено улыбнулся Шершень. Лумери вздохнула. Её опыт говорил о том же. Глянув на знаменитого искателя, юная артистка нахмурилась:
— Вы не хотите вредить тем, кого ищете, но сделали бы принцессу несчастной. А что насчёт остальных? Из-за вас Корелимон чуть не умер!
— Не из-за меня, но… ты права, я не хотел такого поворота. Обычно я не применяю грубую силу, только ставлю человека в известность, что бежать ему некуда, ловушка захлопнулась, и добыча добровольно идёт со мной. Если моих средств убеждения не хватает, я вызываю подкрепление. В данном случае, поисковую службу Семиранза.
— Что же не вызвали? Или идёте к ним сейчас? Сколько у нас времени, чтоб убежать подальше? — Лумери с вызовом смотрела на Шершня, как на врага, а он не мог сердиться на девчонку, наоборот, хотел ей объяснить. Впервые.
— Не бойся, я никому не сообщу, где вы. Буду для виду продолжать искать.
— Я не боюсь вас! Что вы задумали? Совесть проснулась?
— Возможно, — усмехнулся Шершень. — Скорей, внутренний голос. Он нашептал мне, что у меня будет больше проблем, если я вас найду и попытаюсь захватить принцессу, чем если не найду.
— Да? — Лумери слегка потеплела. — А почему ваш голос так сказал? Он что-то знает?
— Это и я хотел бы знать. Твой… друг и работодатель сказал, что с тобой можно советоваться в самых сложных вещах. Сейчас у меня нет времени, но на будущее: ты окажешь ответную услугу? Поможешь, если я приду к тебе с просьбой?
— Обещаю, — кивнула Лумери. Шершень пожал ей руку и невольно дёрнулся. Их ладони, соприкоснувшись, выбили сильную искру. — Ай! Что за шутки? Вы меня ужалили! — хмыкнула Лумери, тряся пальцами.
— Прости, по-моему, это ты на меня напала, при исполнении! — парировал Шершень. — Что это? Там скрыт разряд? — он кивнул на темное полотнище, за край которого Лумери держалась другой рукой, беседуя с искателем.
— Это наш занавес. Просто брезент и краски… ну, и железные петли для крепления. Посмотрите, вам нравится, только честно? — Шершень видел занавес только с тёмной стороны, Лумери показала ему роспись. В тусклом свете уличных фонарей трудно было разобрать что-то, но сыщик мигом извлёк из кармана яркий газовый фонарик и внимательно рассматривал картину на занавесе.
— Любопытная работа… след сильного волшебства… вот, что меня ударило.
— И меня, между прочим!
— Да, раз уж мы оказались в единой цепи… — Шершень смотрел на отдельные элементы росписи именно как на зашифрованную карту. — Оригинальный стиль совмещения пространства. Видишь, все части связаны общим узором. Мне кажется, между нами тоже есть такая связь, вот эти искорки… Кто рисовал? Краска совсем свежая.
— Да, нарисовано несколько дней назад, мы по дороге познакомились с художником. Он начинающий, как думаете, у него большой талант?
— Определённо! — Шершень чуть ли не с лупой исследовал каждую картинку.
— А это — я. Похожа?
— Да. А это кто? Кому танцовщица протягивает руку?
— Клоуну, сами видите. Вообще-то, это будто наш Тру-тру, тот, кто играет на трубе, помните? Видите, он толстый и с желтыми поперечными полосами на майке. Но лицом непохож. Художник, по-моему, хитро изобразил себя рядом со мной, — лукаво улыбнулась Лумери.
— На него клоун похож больше?
— Ну, если знать… Художник немного старше меня, а тут нарисован взрослый. Это… вы⁈ — осенило Лумери. — Ваша прическа, и брови… — Узнавание пронзило её так, что она снова дёрнулась, как от маленькой молнии, прошившей все её нервы с макушки до пяток.
— Похоже, это я, — не менее пораженно признал Шершень. — Крупная голова, коренастая фигура, желтые полосы на брюхе… символ шершня. А вот та искра, которая проскочила между наших пальцев.
— Зелёная. Считаете, это хороший знак? — шепотом спросила Лумери, резко почувствовав, что у нее со знаменитым искателем наметилась общая тайна.
— Надеюсь, да. — Шершень помотал большой круглой головой, отгоняя настойчивый шепот тайны: — Хватит, беги, тебя все ждут. Если этой искре суждено вырасти и создать новую связь, — он провёл пальцем по искристому узору, переплетающему всё островки на занавесе, — мы ничего не сможем сделать, это случится в своё время. Не стоит торопить события. Спасибо тебе, беги.
— Спокойной ночи, — благовоспитанно кивнула ему Лумери. — Прощайте и удачи вам.
— И вам, — кивнул Шершень.
Лумери убежала, знаменитый искатель остался стоять за сценой, глядя на обратную сторону занавеса.
— Спокойная ночь, это вряд ли, — пробормотал он про себя. — Но уж теперь-то я уверен, что сделал верный ход, оставив вас в покое. Предоставленные своей судьбе, вы приведёте меня в точку, куда мне самому путь заказан из-за проклятого заклятья. Ты, девочка, — мой проводник. Невероятно, но теперь это очевидно. Катитесь, куда пожелаете, не стану вам мешать. Но и глаз не спущу, даже не надейтесь скрыться от Шершня!
Заглянув под сцену, сыщик вытащил большой круглый прожектор. Покрутив колесо сжатия газа, заставил прожектор ярко вспыхнуть. Установил его на камнях мостовой под стеной гостиницы, чтобы свет падал на занавес, освещая всю роспись, как днём. Отступив на пару шагов, полюбовался яркой картиной, достал из кармана коробочку с порошком и дунул щепотку с ладони так, чтобы облако широко разлетелось. Блестящий порошок не падал, а застыл в воздухе. Танцующие пылинки приняли цвет и очертание рисунков на занавесе. Теперь в воздухе искрилась и колыхалась точная тень рисунка на брезенте.
Шершень большим пальцем откинул крышку коробочки. Вся картина из множества пылинок мигом втянулась обратно, как прозрачное шелковое покрывало. Крышка со щелчком закрылась. Шершень бросил невесомую копию занавеса в карман дорожного сюртука и унёс с собой.
.
— Ох, как же ты нас напугал! — Лумери ворвалась в гостиничный номер к Корелимону, где уже собрались все. — Больше никогда так не делай!
— Прости, Большая Шишка, — он виновато улыбнулся. — Я не хотел.
— Это у тебя сейчас будет большая шишка на лбу, если не прекратишь смеяться надо мной! Тебе хорошо, а я не знала, чем помочь! Как же так можно⁈
— Нельзя, согласен, — Корелимон взял её за руку, Лумери села на диван рядом с ним. — Прошу прощения у всех. Я знал, что такое может случиться в любой момент, но вам не сказал. Таисса предупреждала, что внезапная смерть — не лучший способ раскрыть тайну, которой я не хотел делиться, только чтобы не пугать и не огорчать вас.
— Дружище, о чём ты? Какая внезапная смерть? — возмутился Радио. — От знакомства с сыщиками посреди представления у кого хочешь сдадут нервы! Лекарь дал рецепт капель, попьёшь, и всё пройдёт!
— Друг мой, Радио, если тебе нетрудно, возьми мою куртку. Там во внутреннем кармане письмо. Пожалуйста, почитай молча и не ругайся, а я пока перескажу его смысл остальным. — Корелимон глубоко вздохнул, собираясь с силами. Труднее всего ему было смотреть Лумери в глаза и говорить только для неё: — Ты помнишь, я услышал пение странной птицы и получил предсказание, что меня ждет новая дорога…
— Конечно, помню. Такой стишок:
— Надеюсь, нет. По крайней мере, не сейчас. Ты не кричи, послушай. Я ведь не сразу решился начать новую жизнь. А знаешь, почему решился? Через неделю после предсказания, когда я почти забыл о нём, всерьез не думал, хотя продолжал мечтать о своей артиме, нежась после обеда на террасе с кружкой яблочного сидра в руке, жмурясь на первое весеннее солнце, в моё сердце словно впились когти той птицы. Сжали и чуть не раздавили, как спелую сливу. Я уронил кружку, не мог вдохнуть, не мог позвать на помощь, мог только упасть, чтобы опрокинуть раскладное кресло. На шум прибежала моя домоправительница.
Надо сказать, пару недель до этого у меня уже началась новая жизнь, получше прежних. Я получил наследство. От того дядюшки, в мастерской которого работал ещё в детстве, вращал колесо для огранки драгоценных камушков. А, став постарше, в его лавке работал приказчиком и зазывалой. У меня давно нет родни, ближе него. Дядя не умер, решил заранее выдать мою часть наследства. Надеялся, что став совладельцем его дела, я «возьмусь за ум». А я всё не брался. Полгода мы препирались, спорили, потом я всё-таки принял наследство и тут же продал свою долю. Снял небольшой дом с террасой, нанял строгую экономку и собирался бездельничать и раздумывать о жизни, пока деньги не кончатся. Но первые серьёзные траты из наследства пришлось пустить на лучших лекарей.
Когда прибежали, определили сердечный приступ, налили капель, послушали пульс, дыхание, лекарь настаивал на просветке. По шуму в груди ему что-то сильно не понравилось. И пошло… они сказали, у меня опухоль на сердце, вот такая, размером с лимон. Да я сам её видел. Лучшие светила устраивали консилиумы, но сошлись на том, что операцию сделать не получится. По их словам, мне остался, в лучшем случае, год…
— Тогда ты, наконец, принял предсказание всерьёз? — мягко спросила Таисса. Корелимон кивнул одними глазами. Лумери не выпускала его руку.
— Ты не подумал, дружище, — чуть хрипло от волнения спросил Радио, — что в предсказании для тебя были два пути? «С мечтой живи или умри», это ведь значит, что если ты пойдёшь новой дорогой и сделаешь то, о чём всегда мечтал, всё будет хорошо, а если останешься в кресле на терраске попивать яблочный квас, или что ты пил? — тогда и жить незачем?
— Именно так я и подумал, — совершенно спокойно ответил Корелимон. — И собрался в дорогу. Из-за того, что моё прежнее имя «Корелионе» — Сердце льва, звучало теперь насмешкой, я решил сам над ним посмеяться и стал Корелимон. Это, друг Традион, ты мигом угадал. Слух у тебя хороший…
Радио сердито хмыкнул, нервно усмехнувшись.
— Денежек из наследства совсем не взял? — понимающе спросил Номус.
— Взял три золотых на первое время. Я шёл, не думая, куда, за солнцем, в поисках приключений, и считал себя вольным бродягой. Было весело, о деньгах не думал, но через две недели осталось два золотых. Рано утром я пришёл в город Гриссен и встретил их, — Корелимон указал подбородком на Лумери и одновременно на Таиссу и Ларча, сидящего у двери.
— И ты ещё жалуешься? — угрюмо проворчал Радио. — Теперь ты владелец знаменитого успешного балагана, которого боится сам Шершень! И никто не даст тебе сдохнуть, ни с того, ни с сего. Мы же без тебя пропадём!
— Я и не собирался, — с лица Корелимона не сходила обычная светлая улыбка романтика. — Это вы жалуетесь! Я — плохой глава артимы, я вам не всё рассказываю, я сорвал вам финал представление, омрачил прекрасную премьеру королевы ночи… Вилора, прости, пожалуйста.
— И не говори, я вне себя от гнева, — скорбно покачала головой бывшая учительница музыки, с нежностью глядя на него.
— А ты чувствуешь что-нибудь? — спросила Лумери.
— В сердце? Когда первый приступ прошёл, один крошечный коготок остался. Я почти всегда его чувствую. Иногда он покалывает, но не сильно. Всего лишь не даёт забыть. Сегодня впился сильнее, как заноза. Но это не страшно. Если нервничать, сердце у всех сжимается и ничего, проходит… обычно.
— Если верить твоим научным светилам (а кто же полностью доверяет лекарям?), время есть, — буркнул Номус. — Поживёшь ещё.
— Куда я денусь, — согласился Корелимон. — То, что по их словам мне остался год, хорошая новость. Значит, хотя бы полгода можно почти не волноваться. А прошло всего пару месяцев. Таисса, то есть Мамули, видит рядом со мной тень смерти. Но тень ходит в стороне от сцены, ждёт своего часа и не мешает. Так что вы тоже особенно не дёргайтесь. Ничего не изменилось.
— А может измениться? — с надеждой спросила Лумери. — Может случиться чудо, чтобы это… эта болезнь совсем прошла?
Корелимон философски двинул бровями:
— Может. Чудо никогда не стоит сбрасывать со счетов. Я не чувствовал, как этот «лимон» вырос, не почувствую, если исчезнет. Но если тень меня догонит, я всё равно был счастлив с вами, как никогда раньше. Без этого, как сказал Радио, и жить не стоило.
— Не нужно больше говорить о грустном, — вмешалась Вилора. — Пора ужинать. Ты не вставай, я сварю замечательный целебный супчик, он любого на ноги поставит!
— А я пойду в лавку лекаря, — сказал Радио, — закажу на утро капли по этому рецепту, — он показал карточку. — Если уже спят, утрою им тарарам. Твоё сердце нужно поддерживать. Даже если оно сердце льва, капли не повредят.
— Я уж прослежу, чтобы пил, как положено, — строго пообещала Лумери.
— Вот этого я и боялся, — притворно застонал Корелимон. — О, тяжкий рок… за что? В чём моя вина перед тобой? Я был так счастлив, так недавно!
— Жутко переигрываете, господин предводитель, хуже, чем в опере! — упрекнула его Вилора. — Лумери, брось этого притворщика, идём, покормим хвостатых деточек и поможешь мне приготовить ужин.
— Благодарю, мой рыцарь, — шепнула Таисса, когда они остались только втроём: она, Корелимон на диване и Ларчик охранял дверь. — Ты защитил нас почти ценою жизни! Сражался ради меня с…
— … всего лишь с шершнем, правда, крупным! Но, всё же, не дракон, — тихо засмеялся Корелимон. — А ты что думала, я так легко упущу принцессу, попавшую в мои сети? Ларч твой защитник, а что я?.. Я мог только заверить господина искателя как глава артимы, что мои артисты горой стоят друг за друга, и чтобы схватить кого-то, придётся драться со всеми.
— Ты хочешь знать, где тень? — Таисса подошла поближе, заглянув своими удивительными глазами в его зрачки, словно могла увидеть что-то там в глубине. — Тогда подожди, сейчас я её не вижу, только чувствую. Но помни, мы тебя не отдадим, ей тоже придётся драться со всеми.
Принцесса ушла в угол за ширму, вскоре оттуда выбежала белая синеглазая кошечка с огненно-рыжими ушками и рыжим хвостом. Повела носиком по комнате, запрыгнула на диван, свернулась на груди Корелимона и громко мурлыкала, пока Вилора не принесла ужин. От вибрирующего тёплого пушистого существа напряжение в сердце таяло. Привычный острый коготок совсем пропал, или Корелимон больше не обращал на него внимания, пока гладил кошку.
.
Несмотря на бурное тревожное начало, гастроли в Серпозерске прошли успешно. По утрам в слишком жаркие дневные часы артисты загорали, купались и катались на лодках по Серпо-озеру. Днями артима, разделившись на три мелких компании, зазывала зрителей на Серпе и на разных пролётах гигантской серпозерской лестницы. Вечером играли большое представление.
Программа была похожая каждый вечер, но разная. Номеров хватало. Неизменным оставался воздушный танец сестёр Радос и, либо кошачий дворец, либо урок музыки у Вилоры — третьей сестры. Только королеву ночи показали всего дважды: в первый вечер и на прощальном представлении, перед отъездом из города. На этот раз кто-то смог угадать, что кошек всего шесть. Либо смотрели так внимательно, либо слава об их особенном трюке со светящимися глазами и прыгающими тенями в сумраке распространилась по городу.
Рано утром, в серебристом холодном тумане, который глушил даже яркие краски росписи на брезенте и причудливо искажал все звуки, повозка катила среди полей, вдоль Серпо-озера. Радио вёл кобылу, Номус на ходу играл на трубе, Корелимон — на гиталеле. Протяжная мелодия причудливо двоилась и сама с собой перекликалась в тумане. Эхо шутило со слухом, пересмешничало. Колокольчики далеких коров казались иногда храмовым колоколом, а настоящие колокола на башнях удаляющегося Серпозерска были еле слышны.
Милю за милей артисты не могли дождаться, когда будет развилка трёх дорог. По карте дорога должна разделиться сразу за Серпо-озером, стоит перейти реку по мосту. Но холод, сырость и водная гладь гигантского серпа казались бесконечными. Лумери грелась, сидя внутри повозки, прижав к груди Булочку, окруженная остальными пушистыми «звёздами», кроме Снежинки, та возлежала на плечах Вилоры, согревая хозяйку.
Радио развлекался, пытаясь вызвать друзей заключить пари: достаточно ли широк мост, чтобы проехала повозка, и что скажет об этом Нибелумба? Лошадка не особенно любила деревянные мостики, признавала только каменные, которые не отличить от мостовой.
Когда они наконец добрались до перекрёстка, туман стал серым, смешиваясь со стелющимся над полями дымом. Едко тянуло мокрой гарью. Чувствительный нос Ларча морщился от дыма, пёс фыркал и чихал. Ближе к реке чихнул и ослик. Пари не состоялось, моста не было. На его месте торчали вбитые деревянные сваи и обгоревший остов.
Пришлось искать брод. Артисты шли вдоль берега, пытаясь разглядеть в дымном тумане, что ещё горит. Дым заволакивал поля и дорогу не из-за одного сгоревшего моста. Всё громче доносился с того берега реки вороний грай. Огромными хлопьями пепла кружили в тумане чёрные птицы. Целые стаи воронья летели вместе с дымом и возмущенно каркали.
Впереди показался брод и на нём очередь из десятков телег и повозок. В основном люди переправлялись целыми караванами с того берега, словно бежали от лесного пожара. Да только леса впереди не было.
— Надо убираться отсюда, пока не случилось что-нибудь жуткое, — вполголоса предупредил Радио. — Вернёмся к Серпозерску, поищем другой путь.
— Дорогу к югу там преграждает непролазный лес, сплошные овраги и болота, — напомнил Корелимон. — Река — единственный нормальный путь к морю. По крайней мере, с ней не заблудишься.
— Куда возвращаться? — Вилора кашляла, закрываясь шалью. — Дым уже дополз до города, вовремя уехали… но куда дальше?
— Перейдём реку, разберемся, — подбодрил ее Номус. — Не может это пожарище тянуться долго. Там и гореть нечему, сплошные поля. Подует ветерок, вся гарь рассеется.
— Надо набрать побольше воды, вдруг что тушить придётся, — заметил Радио. — И намочите платки, дышите через мокрую ткань. Лумери, слышишь?
— Угу, кхе, кхе. Что происходит? Меня хотят выкурить из повозки?
— Лучше сиди там, — сказал Корелимон. — Возьми веер и дай другой Вилоре. Делай приток воздуха, разгоняй дым перед своим любопытным носом, чтоб было чем дышать.
— Минутку, — Лумери отпустив Булочку, порылась в мешке с реквизитом и вытащила два небольших кружевных веера, расшитых крупными блестками: синий веер королевы ночи отдала Вилоре, бело-золотой — взяла себе.
Дышать стало чуть легче. Но едва туман стал уходить, все пожалели, что вид окрестностей прояснился. Вдоль обочин на сгоревших полях копошились черные птицы. Вороны расхаживали как хозяева по чёрной земле, хрипло отрывисто переговариваясь, как захватчики.
Брод перешли по колено в воде, Ося и Ларч шлёпали по брюхо, борясь с течением, стараясь не поскользнуться на мокрой глине. Колёса повозки до спиц уходили в мутную воду. Только Лумери, Вилора и кошки не замочили даже края пальчиков, пока ехали в повозке. Стоило перейти реку, выйти на накатанную широкую дорогу и отряхнутся, артима встретила огромную толпу переселенцев. Измученные люди несли тюки с вещами, катили на тележках скарб, вели с собой детей, коров и коз, очень мало кто ехал верхом, но телег, запряженных лошадками и ослами, хватало. Первые беженцы уже подходили к реке, когда хвост бесконечной вереницы людей только выныривал из-за горизонта. С той стороны, откуда они шли, дым уже рассеялся, но оттого, что отдельные клубы низкого дыма уже не застилали солнце, не становилось яснее, что происходит.
— Эй, приятели! Доброй дороги, — махнул рукой артистам сильно загорелый немолодой мужчина с мускулистым торсом, обтянутым пыльной тельняшкой, и в потрепанных до бахромы клёшах. Он шёл босиком по травянистой обочине, чуть в стороне от общего каравана, словно давал дорогу беженцам, а сам просто гулял. Повозка артимы тоже жалась к обочине, пропуская несчастных людей, а Лумери, Ося и Ларч шли сбоку по траве. — Табачку не найдётся?
— Дыму тебе вокруг мало? — упрекнул Корелимон, невольно кашляя.
— Мда… но не всякий пахнет вишней, — ответил бывший моряк. — Мне порядком надоел дым сгоревших домов и смерти. Я люблю дым костра и странствий.
— Тут наш вкус полностью совпадает.
Бродяга понимающе кивнул и крикнул измученным людям:
— Брод уже близко! Почти пришли! Глубина полтора фута, не больше!
Беженцы оживились, колёса заскрипели чуть веселей. По всему каравану разнеслась новость, что скоро они перейдут реку.
— Как вы узнали, что переправа рядом? — полюбопытствовала Лумери.
— По непросохшей ватерлинии на ногах ваших спутников, сударыня, — усмехнулся бродяга-моряк. — Хоть они подворачивали брюки, а по коленям вода всё же задела, метки остались. Откуда идёте?
— Из Серпозерска.
— Лаглен, хороший край, — кивнул бродяга, чуть нахмурившись, выдавая усталость. — Наконец-то.
— Скажи, друг, что происходит? Откуда бегут люди? Что горит-то?
— Граница. Уж недели две, а то и три, как началось. Сколько идём, стоит пройти одно сгоревшее селение и вздохнуть полной грудью, как впереди снова пылает, и эта проклятая пелена гонится за нами. А люди всё прибывают…
— От чего люди бегут? — с тревогой спросил Радио, подозревая, что впереди ждёт не самый гостеприимный край.
— От мора, голода, и идиотов герцогов, — хмыкнул бродяга. — Не стойте здесь, на две мили впереди гореть уже нечему, там дышать лучше, но вид ещё мрачнее — сгоревшая пустыня.
— Тел много по обочинам? — с опаской покосившись на Лумери, тихо спросил Номус.
— Нет, чисто. Люди заранее уходят и сами жгут дома. Идёмте, расскажу.
— Воды хочешь? — Корелимон снял с пояса флягу. Бывший моряк с наслаждением промочил горло и пошёл вместе с артистами, против движения каравана беженцев.
— Вы знаете, куда идёте? — спросил артистов вольный бродяга, и для детей дороги это был не праздный вопрос.
— К морю.
— Значит, торговый путь по границе Вердена и Сельвина ваша единственная дорога, свернуть некуда, — сочувственно кивнул встречный.
— По карте впереди тройная развилка, — сказал Корелимон.
— Куриная лапа? Верно, только ведёт она либо в Верден, либо в Сельвин, а ни туда, ни туда для тех, кто хочет жить, нынче дороги нет. Всё равно прямо пойдёте.
Корелимон нахмурился. Глава артимы помнил, что за край лежит прямо на юге от них и как раз планировал его обогнуть. Но остальные утром не смотрели карту, и Вилора спросила:
— А что там?
— Мурмонд.
Возница слишком сильно дернул повод, Нибелумба встала от неожиданности, как вкопанная. Номус лаской и уговорами стронул её с места, бродяга сделал вид, что не заметил, как артисты вздрогнули, и продолжал: — Мелкое королевство с большим гонором, но всё же, приморское. У них скоро большая ярмарка, туда вам в самый раз. Если не жаль все денежки за пошлину отдать. Сможете пройти врата, внутри точно в десять раз больше заработаете. А мне там делать нечего, в городке-государстве, я простор люблю, — бывший моряк затянулся и тонкой струйкой медленно выдохнул дым с нотками корицы и вишни.
— Нам нельзя в Мурмонд, — хмуро сказала Лумери. — Что же делать? Как его обойти?
— Сейчас никак, — бывший моряк пожал плечами.
— Разве через Верден или Сельвин нет других дорог? — удивились артисты. — Допустим, лесной край глухой, но в луговом краю проехать можно?
— Судите сами. После зимы из сельвинских болот вечно ползёт какой-то мор, а нынче припозднился до тепла. Люди уже в лес и на море шастают, а тут — повальная лихорадка, похожая на чёрный мор, и, конечно, перекинулась через границу к соседям, дорога — общая. Верденский герцог потребовал от соседа немедленно выжечь карантинную полосу на две мили вглубь от дороги и не пускать своих людей за неё, пока мор не закончится. Сельвинский герцог посоветовал соседу самому выжечь полосу со своей стороны. Слово за слово, идиоты объявили друг другу войну, чтобы самостоятельно выжечь кусок чужой территории. Теперь горит с двух сторон, можно сказать, все довольны. Отряды шастают по обе стороны от торгового пути, гоняют всех, кого увидят, устраивают стычки между собой. Люди из придорожных селений, чтобы их не забрали в карантин или в плен, смотря чей отряд раньше прискачет, пока нет повальной лихорадки, собирают вещи и рвутся в Лаглен за Серпо-озеро, хотят пересидеть там. Идущих по дороге не трогают, но устроить привал на обочине — ни-ни, любой отряд объявит вас нарушителями карантинной полосы.
— Вот положение, — поскрёб затылок Радио. — А на границе с Мурмондом тоже война и мор?
— Мурмондские поля после Куриной лапы клином врезаются между верденскими полями и Сельвином, — сказал Корелимон. — Со стороны Сельвина там, кажется, густой ельник, приметных селений нет.
— Селений нет, но и удобной дороги нет, — предупредил вольный бродяга. — Холмы, овраги, лесные хутора, выпасы, река уходит левее, через город. Мне что, а вам трудно будет проехать, и выступать там негде. Ягод и грибов ещё не так много, чтобы долго колесить под лесом на подножном корму, а пастухи и угольщики будут смотреть на вас с опаской, примут за сильвенцев. По границе с Верденом соваться тоже не советую. У них военное положение, решат, что вы беженцы, на две недели загремите в карантин, если не хуже. Они рыщут вдоль дорог дозорами, сжигают всё, что ещё может гореть, хватают всех, кто не успел сбежать. Скоро ворон будут арестовывать и требовать сидеть на месте две недели. Чокнулись!
— Спасибо, что предупредил, друг. Еда нужна?
— Я всегда найду, где прокормиться, — усмехнулся бывший моряк и с тоской глянул по сторонам. Вольные бродяги, даже больше других детей дороги ощущали весь мир своими владениями, не зря их иногда звали королями дорог, и видеть, как горят поля и земли, ещё недавно зеленые, цветущие, ЕГО земли, он спокойно не мог. — Удачи, братья, не разбрасывайтесь припасами, пригодятся. Идите, сколько сможете, без привала, не останавливайтесь до самой Куриной лапы!
— Благодарим за напутствие. Тебе — ясных звёздных ночей на Серпо-озере, — пожелали артисты, простившись со встречным бродягой. Он махнул им вслед и снова повернул к броду, продолжая путь с караваном.
Бесконечная вереница всё шла, дыма стало меньше, но беженцев становилось, кажется, всё больше. Артисты чувствовали себя неловко, следуя в ту сторону, откуда все бегут. Но те, кого мор и военные рейды застали ближе к югу, уже давно ушли, им нечего искать в мирном Лаглене, когда к их услугам всё Побережье.
.
— Эх, знать бы заранее, двинули бы сейчас тоже вокруг Серпо-озера, — вздохнул Радио, с завистью проводив взглядом уходящего бродягу. — Рыбалка, лес, пляжи, сосны, звёзды — тишь да гладь! Переждали бы, пока герцоги перебесятся и уляжется мор, тогда и двинули бы дальше. Но возвращаться почему-то неохота. А вам как?
— Неохота, — пыхтя, подтвердил Номус. — Слишком много прошли, и море близко, жаль поворачиваться спиной к югу… А вот на обочине полчасика отдохнуть, в самый раз.
— Не вздумай останавливаться, — строго предупредила Лумери. — Видел, что за это бывает?
Номус угрюмо кивнул. Они совсем недавно разминулись с отрядом, который налетел со стороны сгоревших полей и увёл за собой людей из трёх телег, с плачущими детьми. Беженцы, не подумав, чем это грозит, расположились на правой сельвинской обочине, дать отдых усталым ногам и напоить лошадей и… Если оглянуться их можно было ещё различить слева на черном, неровно обгрызенном верденском горизонте, в окружении стражи с копьями. Беженцев отправят в карантинный лагерь, а там, если мор не доберётся до подозрительных людей, теснящихся вместе, их отпустят, дав компенсацию — серебряный тавр на человека или около того.
— Смотрите, что там? — высокий Радио ещё вытянул шею, чтобы разглядеть столпотворение впереди. — Ларчик, у тебя самый тонкий слух, скажи, там, случайно, не военная заварушка? Надо бы переждать?
— Гав! — возразил Ларч, мотнув ушами. Пёс не считал, что впереди опаснее, чем останавливаться здесь, это все поняли. Но каждый шаг давался артиме всё труднее.
В нормальный день радость дороги и свободы гнала их вперёд, они легко отмахивали много миль без отдыха, и даже Лумери охотнее шла пешком, чем ехала в повозке или в тележке. Но стоило сказать: «Нельзя останавливаться ни в коем случае», — и всё удовольствие вольной прогулки пропало. Дым почти рассеялся, артисты перестали кашлять, выпили воды, но мёртвые поля вокруг не радовали, не говоря уж о риске появления военных патрулей в любой момент. Вилора и Лумери по очереди ехали в повозке рядом с кошками, остальные тащились пешком. Корелимон отказывался сесть на место возницы и править Нибелумбой, отговаривался тем, что чувствует себя не хуже других, нечего с ним нянчится. Номус и Ося шли по обе стороны от лошадки, вдохновляя её хоть медленно, но переставлять копыта.
Толпа людей впереди клубилась чуть внизу, в долине. Нужно спуститься с холма, чтобы точно понять, что происходит. Глядя сверху, можно только гадать. Большая драка? Телеги столкнулись? Поймали и окружили воров? Нет, не похоже, не слышно криков.
Стихийный привал? Люди решили разбить стоянку прямо на дороге и перегородили путь тем, кто идёт следом? Но против стражи массовая стоянка не поможет. Их издали заметят, прискачут и будет бойня. Стражи боятся тех, кто остановился, несмотря на запрет. Это либо упрямые мятежники, либо те, у кого из-за скрытой болезни нет сил двигаться дальше. Хватать и изолировать их нужно в любом случае.
Может там чем-то торгуют? Кто-то привёз свежую еду или воду из ближних селений в безопасной черте, за карантинной полосой, и решил помочь беженцам? А то и заработать на них?
— Не та ли это Куриная лапа, где расходятся, а в нашем случае, сходятся три дороги? — Корелимон шёл позади повозки, держась за борт, и не смотрел далеко вперёд.
— Дорог не вижу, — возразил Радио. — Людей почему-то втрое больше на одной дороге, они не подходят с трёх сторон. Что ж, скоро узнаем, что там.
На спуске с холма мужчинам пришлось придерживать повозку, чтобы не разогналась. Вилора ехала внутри, но Лумери шла рядом с лошадкой и Осей, сама вела их. Подойдя близко, оказалось, толпа бурлит от волнения. Всех проходящих и проезжающих тормозили три странные серые фигуры. Вокруг них клубился тот самый людской водоворот, так хорошо видимый сверху.
— Стойте! — вскинув руку, путь артиме преградила высокая древняя старуха с худым морщинистым лицом. От резкого жеста её серый нищенский плащ сверкнул изнутри чисто-алым. Нибелумба и Ося встали, как вкопанные. Лошадка испуганно всхрапнула.
— В чём дело, госпожа? — Корелимон спокойно шагнул вперёд, на переговоры. — Чем можем служить? Нельзя ехать дальше? Или вас подвезти?
— Вы проедете дальше, как только услышите то, что должны услышать, — пронзительный взгляд, острый, загнутый крючком нос старухи, встопорщенные лохмотья плаща с пелеринами на плечах придавали её облику сходство с хищной птицей.
— Мы почтительно слушаем, — артист церемонно склонил голову и подал знак остальным. Вся артима собралась, молча встав рядом с Корелимоном и повозкой.
— Приятно иметь дело с чуткими душами, — чуть усмехнулась старуха. Голос её был глубокий, хриплый, скорее всего она отлично умела играть им, не хуже Радио. — Так надоело, что каждый первый спорит не только с предсказанием, но даже не даёт его произнести. Как они бьются, как сопротивляется! Сестрицы с ними вдвоём и то не всегда справляются, — горловой смешок предвещал, что от дальнейшего будет весело только ей, но не слушателям. — Вы, смотрю, готовы принять свой приговор без лишних трепыханий. Похвально, — она сверкнула маленькими тёмными глазками, чуть откинув голову, словно внезапно на секунду потеряла равновесие. Шагнула к Нибелумбе, взяв её сбоку за уздечку, но никуда не собиралась вести лошадь, только звучно сказала:
— Справа — чума, слева — война, вам остаётся дорога одна!
Вилора невольно ахнула, одна из кошек тоже подала голос, в остальном артима слушала молча. Сейчас артисты очень ясно видели разгадку странного столпотворения на дороге. Повернувшись на три стороны света, в центре стояли три древние нищенки с величественной осанкой и властными голосами. Они не пропускали беженцев, прежде, чем не скажут им что-то тайное. Люди кричали, возмущались, не слушали, но тех, чьим вниманием удавалось завладеть одной из предсказательниц, словно накрывали куполом. Шум и крики шли стороной, водоворот возле них становился оком циклона — островком спокойствия внутри бури. И слышали они только слова предсказательниц, обращенные лично к ним.
— Вам ясно? Хотите возразить? — заставил их очнуться голос предсказательницы.
— Я вас помню, — нахмурился Радио. — В балагане на ярмарке, это ведь были вы?
— И я помню, — эхом отозвался Номус. — А вы помните тигра в парке?
— Так вы собрались вместе? — казалось, ненастоящая нищенка слегка удивлена. — И к лучшему. Да, я вас помню. Настанет час, мы ещё встретимся… — Снова взмахнув плащом, как крыльями, показав алую подкладку, старуха подала знак своим сёстрам. Обе синхронно обернулись, и с потусторонним видом все трое нараспев заговорили. Это не была песня, но волшебные голоса звучали и переплетались, как трио музыкальных инструментов, так что всем казалось, странные слова складываются из пения:
.
Семь лун тишины,
Тревоги семь лун,
Семь лун не звучат
Семь серебряных струн.
.
Одна запоёт — тревога уйдет,
Другая — сон вещий с собой принесёт,
А третья — к утру надежду вернёт.
.
Четвертой струне звучать на войне,
За пятой струной качаться волной,
Шестая — час смерти скрывает от вас,
С седьмой — о любви начинается сказ…
.
Музыка странных голосов не только звучала в ушах, она вертела пространство вокруг артимы. Перед глазами замелькал быстрый круг, точно они разогнались на карусели, слышалось хлопанье больших крыльев, сверкали проблески разного цвета: золотого, алого и лазурного. Едва перекличка семи струн затихла где-то вдали, артисты очнулись посреди дороги. Вокруг чернели те же сгоревшие поля — карантинные полосы по обе стороны границы двух герцогств. Вместо волшебной музыки, хрипло перекликались вороны. Вереница беженцев всё так же уныло плелась навстречу, но без водоворота вокруг трёх нищенок дорога казалась совсем пустой.
Переглянувшись, артисты убедились, что все на месте. Люди, кошки, лошадь и повозка, только откуда-то взялись Бари-Ларч и Таисса, которые предпочитали весь пограничный путь оставаться на четырех ногах, но сейчас, сами не помня, как, оказались в людском обличье.
— Что скажете, друзья? — поинтересовался Корелимон. — Лумери, ты запомнила все строчки?
— Про единственную дорогу?
— Нет, про струны.
— Как будто запомнила. Сначала — тишина, потом уходит тревога, приходят вещие сны и надежда, потом война, волна, см…
— … смерть и любовь, — подсказал Радио.
— А перед этим семь лун тишины и тревоги о будущем, — сказала Таисса. — И сколько длится эта передышка?
— Семь лун может быть семь лунных месяцев — долгий срок, — поёжилась Вилора. — Успеешь всё забыть, а потом — бах! Внезапно.
— Если считать полные луны, то мы видим круглую луну минимум двое суток подряд, иногда в суперлуние — даже три ночи. Так что можно уложиться в три месяца, — заметил Корелимон.
— Или просто в семь дней, когда на небе луна, а не месяц, — сказала Лумери.
— Пожалуй, так, — поразмыслив, признали артисты. — Всё, что круглее половины мы называем луной. Ведь половинка месяца не бывает, его «серп» виден целиком.
— Если только нет туч и он не прячется за крыши, — настаивала Таисса. — Нам дано не семь дней, а семь лун, значит — точно ночей, неизвестно только, как далеко они отстоят одна от другой? Допустим, это семь ясных ночей подряд. Тогда с девятого лунного дня до пятнадцатого — подходящая луна.
— А что у нас сейчас на небе? — спросил Радио. — Кто заметил?
— Я заметил, — подал голос Бари-Ларч, — вчера луна была больше половины.
— Значит, ждать совсем недолго, — хмуро сказал Номус. — Если после полнолуния случится резкий поворот, значит, эти семь лун и были нам даны для передышки.
— По-моему, резкий поворот уже случился, — заметила Вилора. — Нам остаётся сделать выбор.
— А какой у нас выбор? — развёл руками Радио. — Впереди только Мурмонд, его не обойдешь. Притом, что Шершень ясно сказал: «Не появляйтесь в этом королевстве, там я слишком легко найду вас! А если мы не разминемся, я буду вынужден схватить вас!» — зловеще напомнил он голосом Шершня. И сразу изменил голос на грозный старушечий: — Но первая предсказательница не оставила нам выбора: «Справа — чума, слева — война…»
— Да перестань, Радио, мы помним! — почти хором перебили его спутники. — «…нам остается дорога одна!»
— Вот именно, — вздохнул он своим обычным тоном.
— Значит, нам дано время, принять неизбежность, — с важностью изрекла Лумери, тоже примерив роль предсказательницы. Но малышку никто не критиковал. В ушах у всех ещё звучали отголоски свиста ветра и шелеста крыльев.
Повозка медленно двигались в сопровождении артистов по единственной проезжей дороге — торговому пограничному пути. Заранее известно, что рано или поздно они дойдут к развилке — Куриной лапе. Там дорога разделится на три, ведущие к трём разным бедам.
Игнорировать предсказание? Глупо. В голосе странной нищенки слышались власть и знание, а не безумие. Наплевать на предупреждение Шершня? Тоже не слишком умный поступок для беглецов в розыске. Совет опытного бродяги тоже сводился к тому, что дорога всего одна. Ладно, если предположить, что ни одного из трех предупреждений не было, что тогда?
Никто не рвется на гастроли в края охваченные войной или болотным мором. Артисты — тем более. Если только вас не пригласили поднимать дух раненым и выздоравливающим. Тогда от вас может быть толк в самые темные времена. Но такого приглашения у них нет. А в Мурмонде, кажется, скоро будет большая ярмарка?
Какую дорогу выберет всякий нормальный путешественник, пусть даже не артист?
Всё очевидно. Предопределено. Судьба изо всех сил пытается втолкнуть их в Мурмонд, и у неё это получится. То, что придется держать ухо востро и ходить по краю — так это не новость. Вечный риск. Возвращаться им некуда. В мирном Лаглене в первый вечер они получили встряску, похуже предсказания. Такое может случиться всюду. Четвертый путь — развернуться назад ничем не лучше трёх впереди.
.
Тройная развилка осталась позади. На Куриной лапе с деревянным столбом-указателем в три разных края даже не останавливались. Повозка обреченно покатилась вперёд, словно никакой развилки и не было.
Но стоило ступить на земли маленького приморского королевства, как даже солнце переменилось. Унылые сгоревшие поля сменились сочными зелеными лугами, стаи ворон исчезли, небо стало ясным, солнце — вечерне-золотым, воздух оседал на губах не дымом, а вкусом весны, ароматом цветов. Дорога шла чуть под уклон, чтобы усталым путникам легче шагалось.
В королевстве Мурмонд с одноимённой столицей не было ни единого селения. Только город, окруженный королевскими лугами, полями, рощами и разбросанными по ним домиками на участках арендаторов. Река и лес, естественно, не принадлежат полностью никому. Как море, солнце, небо, они общие и разделены условно.
— Дальше не пойдём, — увидев ровную, недавно выкошенную лужайку, артисту устроили там привал. Расстелили походные одеяла, а некоторые, как Радио и Ларчик, который снова бежал на четырех ногах, попадали прямо на траву.
— Гостеприимная долина, — жуя травинку, заметил Корелимон. — Почему такая мирная местность всегда таит самые опасные сюрпризы?
— Опаснее, чем война и чума? — весело спросила Лумери.
— Боюсь, что так, — он откинулся на спину, заложив руки за голову. — Вот так лежать бы, ни о чём не думать, не двигаться… хотя бы утра.
— Кто тебе мешает? — засмеялась Таисса. — Лежи себе.
— Сейчас узнаем, долго ли продлиться наше счастье, — Радио от души потянулся, раскинув руки, и сел, видя на дороге крестьянскую подводу со свежим сеном. — Добрый человек, далеко ли до города?
— Недалече, — проезжая мимо, ответил местный мужичок. — Пешим ходом часа за три-четыре доберетесь. Вы на ярмарку?
— Ага. Много гостей будет?
— Дак, кажный год одно и то ж! Народу — видимо-невидимо, и гости во дворец, и артисты, и торговцы всякие с приморских земель. Известно, праздник! А в этом годе ещё и дата круглая!
— Правда? А мы не знали, — разыграл удивление Радио.
— Как не знали, когда ровно двадцать пять годков стукнуло! — удивился крестьянин. Но дальше рассуждать с приезжими не собирался, проехал мимо, так и не узнав, что артисты впервые слышат о королевском празднике, и даже не знают, кому именно исполнилось двадцать пять лет. Радио и Номусу не довелось раньше бывать на ярмарках в Мурмонде, большие балаганы презрительно обходили крошечное королевство, следуя сразу к морю.
— Сегодня уже никуда не поедем, поздно, и пора хорошенько отдохнуть, денёк выдался не из лёгких, — решили артисты. Ося и Нибелумба паслись на сочной травке, Вилора покормила кошек и Ларчика, люди поели из готовых запасов, не разводя костра. Не только потому, что лень. Кто знает, какой штраф можно схлопотать за огонь на королевском лугу?
— Завтра с рассветом в путь, часа три-четыре и мы в ловушке! — оптимистично провозгласил Радио трескучим клоунским голосом. — Есть предложения?
— Останемся здесь жить, — сказала Лумери. — Ни шагу с этой чудесной лужайки. Даже если нас тут найдут, мы быстро убежим за границу королевства.
— Мне нравится идея, — вздохнул Корелимон. — Жаль, это невозможно.
— А мне нравится название Мурр-рмонда, — передразнила Таисса. — Оно такое мурлыкающе…
— Тем более странно, что Шершень упомянул, будто кошкам сложно пройти городские ворота, — вспомнил Корелимон.
— Стоит их спрятать? — забеспокоилась Вилора.
— При въезде, допустим, их не заметят, а в городе? Как выступать? — покачал головой Номус. — Если нужны какие-то разрешения на кошек, проще купить их, чем потом бодаться с властями.
— Деньги есть, — откликнулась Лумери. — Таисса, ты так пойдёшь в город или как Мамули?
— Лучше так, — ответила беглая принцесса. — Если эти разрешения дорогие, на одном сэкономим.
— Гав, гав! — поддержал Ларч.
— Нет, дорогой, ты как раз будешь на четырёх. Вдруг и для собак там нужно разрешение? Так лучше тебе его получить, а не всё время прятаться.
Пёс недовольно заворчал, опустив голову на лапы, но больше не спорил. Ночь выдалась тёплая, ясная, звёзды загадочно подмигивали артистам, обещая новые приключения.
— Сколько⁈ Семь⁈ — возмутилась Лумери на въезде в Мурмонд. — Целых семь серебряных тавров?
— Что же вы хотите, барышня, у вас кошки! — ответили сквозь маленькое окошко в городской стене. Один стражник вышел проверить повозку, другой остался за закрытыми пока вратами.
— Но кошек шесть, а не семь. Или вы собаку посчитали?
— Собаки ни при чём, для них и лошадей вход бесплатный. Королевский указ касается только кошек. Что же, что шесть, так и должно быть: за каждую по тавру и один общий, на въезд.
— Хотите сказать, если бы у нас была всего одна кошка, въездная пошлина для нее — два тавра? — уточнил Корелимон.
— Так и есть, добрые господа, уж не ругайтесь, порядок у нас такой. Это вам ещё повезло, с вами трехцветных нет.
— Тех, что приносят самую большую удачу? Так в чем же повезло? — удивилась Вилора.
— За них платят вдвое дороже! — второй стражник обошел повозку и старательно пересчитал хвостатых пассажиров. — Кошка для нас — довольно редкий зверь. Ввозить их в королевство не воспрещается, но ввоз строго ограничен!
— Почему?
— Чтобы не развелось их слишком много. Таков приказ королевской семьи.
— У вас не любят кошек? Кто же ловит мышей во дворце? — вкрадчиво спросила Таисса. Вилора была совершенно возмущена:
— Какая дикость! Кошачье племя всюду уважают! Почему ваши власти их боится?
— Во дворце никого не боятся, дамочка! — стражник обиделся, но, подумав, добавил: — Видать, королева имеет причины не доверять им. Из-за предсказания о наследнике, небось…
— Так это было не всегда! — сообразила Таисса.
— Какое предсказание? — уцепилась Лумери.
— Кто его скажет, давно было. Лет двадцать пять уж… Не подумайте, что нашей династии было некому наследовать! Детишек во дворце водилось, хоть отбавляй, но, правду сказать, рождение наследника мужского пола все ждали долго. Я тогда не служил, но припоминаю, вроде закон про кошек принят, аккурат, когда родился наш принц. Что ли, королевская кошка прыгнула в колыбель, взглянуть на малютку, а королева так дрожала над младенцем, что отправила хвостатую в ссылку, в деревню… мало ли, что болтают. Но приказ есть приказ!
— Мы поняли, — кивнул Корелимон, развязывая кошелек.
Почти половина богатства артимы перекочевала в кассу привратников. Кошки удивлённо переглядывались, не понимая, за что им, бедным, такая честь? Тяжелые створки ворот со скрипом открылись, пропуская повозку странствующих артистов.
— Добро пожаловать в Мурмонд, господа! Удачной ярмарки!
.
Конец второй части
.
Конец первой книги и дорожной истории. В Мурмонде на ярмарке у артимы будет совсем другая жизнь…