Автор повести — артист цирка и эстрады — рассказывает об учащихся первого циркового училища в период создания советского цирка.
Для старшего возраста.
v 1.0: создание fb2 — Corvus
v 1.1: добавление иллюстрации, улучшение стилей текста — Corvus
Эту книгу написал артист цирка и эстрады — гимнаст на турнике, клоун, жонглер и фокусник Константин Николаевич Зайцев. Он и его постоянная партнерша Вероника Петровна Малиновская окончили тот самый техникум циркового искусства, в котором учился главный герой книги Глеб Колышкин.
Учреждение это называлось по-разному: техникумом, школой, училищем, но суть его от этого не менялась. Долгие годы техникум был единственным не только в нашей стране, но и во всем мире учебным заведением подобного профиля. Только после окончания войны, то есть после 1945 года, учебные заведения, готовящие цирковых артистов, были созданы и в других социалистических странах.
До Великой Октябрьской социалистической революции профессия цирковых артистов переходила из рода в род, от отца к детям, от учителя к ученикам. Учить будущих артистов, как правило, начинали лет с пяти — семи, а восьми-десятилетних артистов нередко можно было увидеть на арене.
Конечно, среди учителей бывали люди опытные, талантливые, хорошо знающие свое дело, обладающие педагогическим даром. И если к ним приходили одаренные мальчики и девочки, то со временем из них вырастали прекрасные мастера.
Но, к сожалению, так бывало далеко не всегда. Даже владея некоторым ремесленным опытом, иные учителя не умели его передать, к тому же, стремясь как можно быстрее подготовить ребят для выступлений, учителя — таких было немало — постоянно прибегали к наказаниям, часто жестоким, требуя, чтобы его подопечные проделывали сложные, а то и опасные трюки. Вот почему и во время учения и после его окончания так часто случались травмы, иногда серьезные, в результате которых молодые люди на всю жизнь оставались инвалидами. Кроме того, зачастую учащимся показывали только приемы, необходимые для исполнения определенного номера, но не стремились к тому, чтобы воспитать артиста широкого профиля, владеющего всем богатством цирковых выразительных средств.
Ни в одной области искусства не было такого количества неграмотных или малограмотных деятелей, как в дореволюционном цирке. А малообразованный, а то и вовсе неграмотный артист не мог добраться до подлинных высот искусства, создать произведения, отвечающие требованиям хорошего вкуса.
После революции заговорили о школе цирка. Первым идею о ее создании подал и развил знаменитый клоун-сатирик, выдающийся дрессировщик и ученый-зоопсихолог В. Л. Дуров. Но тогда, в трудное время гражданской войны, иностранной интервенции, цирковую школу создать не удалось. Для ее содержания просто не хватало ни средств, ни сил. В годы экономической разрухи погибали животные, разрушались цирковые здания. В обновлении нуждались костюмы и реквизит. Все это требовало денег, а их в достаточной степени государство пока выделить не могло. И тогда, чтобы укрепить экономическую базу цирков, привлечь к цирковым представлениям внимание зрителей, решили приглашать артистов из-за границы, в первую очередь из Германии, где свирепствовала жестокая безработица.
Начиная с 1922 года на наших аренах перебывало все лучшее, что только имелось в области циркового искусства в Европе. Но долго так продолжаться не могло: советский цирк, естественно, должен был строиться руками своих цирковых артистов.
В 1927 году был объявлен прием в Школу циркового искусства. Перед столом приемной комиссии стояли десятки юношей и девушек, мечтающих об артистической деятельности, и среди них Михаил Румянцев, будущий знаменитый комик Карандаш.
Школу создали, принятые с нетерпением ждали первого звонка, чтобы приступить к занятиям, но заниматься пока было негде. Решили временно использовать фойе и коридоры московского театра Мюзик-холл, находящегося на Большой Садовой улице (теперь в этом здании Театр сатиры). Только через два года, после долгих хлопот, училищу были переданы пустующие конюшни и манеж, когда-то принадлежавшие купцу Расторгуеву, а сейчас используемые под склад. Но в каком все это было виде! В помещении было холодно, оно нуждалось в ремонте, на манеже стояли какие-то бочки, лежало перепревшее сено. И студенты принялись за дело. В течение короткого времени весь хлам был вынесен, стены и пол вымыты, манеж покрыт свежими опилками и даже произведен самый необходимый ремонт. Теперь взору приходящих представал небольшой цирк. Арена — профессионалы ее называют манежем — была стандартных размеров — тринадцать метров в диаметре, именно такой она бывает во всех цирках мира.
Общежитие для студентов пока отсутствовало, иногородние жили в вагончиках, прежде используемых передвижными цирками.
Сложно складывалось положение с педагогами. Привлеченные к работе старые артисты по большей части не владели методикой преподавания, они учили так, как учили их самих: стремились как можно быстрее натаскать на номер, а между тем в условиях школьного обучения хотелось подготовить мастеров широкого профиля, владеющих различными жанрами. Постепенно школа начала разрабатывать методику обучения, создавать планы и программы.
Первым директором техникума была А. А. Луначарская, старый коммунист и образованный человек. Ее сменил О. Г. Линдер — цирковой артист, исполнитель атлетического номера, немецкий коммунист, вынужденный покинуть Германию, когда в ней устанавливалась власть фашистов.
Глеб Колышкин, главный герой повести, пришел в цирковой техникум, когда первые трудности, связанные с его организацией, были позади. Но возникали новые проблемы, о том, как они решались, рассказано в книге. Мне же хочется рассказать, что делал не Глеб Колышкин, а автор повести после того, как техникум им был окончен.
Когда э середине тридцатых годов Зайцев и Малиновская, избравшие псевдоним Конди, начинали работать, советский цирк располагал несколькими первоклассными труппами турнистов. Но все они, показывая сложнейшие трюки, не пытались свои выступления театрализовать.
Конди же создали сюжетный номер, и это явилось подлинным новаторством.
В конце тридцатых годов они начали выступать с комико-акробатическим номером «Ой-ей-ей», а также исполнять номер «Веселые жонглеры», опять-таки театрализуя свои выступления. В то же время Зайцев стал художественным руководителем циркового коллектива.
В 1940 году было решено шестерых цирковых артистов, проявивших склонность к режиссуре, направить на учебу на режиссерский факультет Государственного института театрального искусства имени А. В. Луначарского. Среди них был и Зайцев. Курс будущих режиссеров цирка возглавил Н. М. Горчаков, тогда режиссер Московского художественного академического театра и одновременно художественный руководитель Московского театра сатиры. Это был талантливый мастер сцены, склонный к шутке, озорству, эпатажу.
К сожалению, из-за начавшейся войны Горчаков не сумел довести студентов до выпуска. Курс распался. Зайцев много раз, в составе артистических бригад, вместе с партнершей выезжал на фронты Отечественной войны. После войны Зайцев и Малиновская окончательно определяются как артисты эстрады.
Сила цирка в том, что он вызывает восторг и удивление совершенно невероятными действиями исполнителей, такими, которые заставляют все больше восхищаться могуществом человека и убеждаться, что при умении, смекалке, подлинной тренированности самые сложные препятствия могут быть преодолены. В этом вечная сила цирка, покоряющая людей разных возрастов и положений — от школьников до академиков.
К. Н. Зайцев отдал цирку, а потом эстраде много лет жизни, а теперь написал о цирке книгу, передавая в ней неостывшую, пылкую любовь к предмету своей страсти и одновременно предлагая размышления о цирковом искусстве зрелого человека.
⠀⠀
Я — клоун!.. Мой отец профессор математики, а я — клоун. Вернее, буду клоуном. Да, да, настоящим цирковым клоуном.
В такое-то время… Идет 1929 год, год первой пятилетки. На всех заборах плакаты: «Даешь пятилетку в четыре года!», «Индустриализация страны!», «Электрификация!» Сколько профессий! Любой вуз распахнет двери. И нате вам — клоун…
В десятом классе только и разговоров, что о профессии. Ребят бросало из стороны в сторону, а взрослые заладили одно и то же: выбирай по призванию. А как его определишь, призвание-то? Желаний много, но желание — это ведь не призвание.
Желания одолевали. Сначала хотелось стать летчиком. Романтика!.. Но кто-то сказал, что для летчика я мелковат ростом. Мой рост — мое самое больное место… Тогда решил стать геологом, продираться сквозь тайгу с москитной сеткой на лице или лазить по горам и откалывать специальным молоточком куски редких минералов… Но это желание сразу потянуло за собой другое: поехать бы в Египет или на Средний Восток и заняться раскопками древностей! Или просто попутешествовать по свету. Но ведь это не профессия.
И вдруг — цирк!.. Как наваждение… А все Павлик, мой двоюродный брат. Отчаянная голова, искатель приключений! Он тоже окончил школу, мы с ним одногодки.
В один прекрасный день… Впрочем, это был обыкновенный московский июльский день, мы с Павликом, как всегда, встретились утром у Петровских ворот и двинулись вдоль Страстного бульвара в районную читальню, где ежедневно корпели над учебниками, готовились к экзаменам в вуз. Тащились молча по проклятой жаре. Мозг плавился. Даже деревья бульвара не давали прохлады. Солнце, словно огромный рыжий кот, просовывало меж ветвей свои горячие желтые лапы и нахально хватало нас за спины и плечи.
— Амба! — заорал вдруг Павлик и повалился на садовую скамейку. — Топай, Глеб, один в эту гнусную читальню. Я, брат, отходился…
Что с ним?
— Не перегрелся ли ты на солнышке?
— Иди зубри, а я… Знаешь, кем я буду?
— Знаю. Ты будешь знаменитым полярником, откроешь сразу оба полюса…
— Закрой фонтан! — оборвал меня Павлик, — Я буду клоуном.
Я засмеялся:
— Раньше ты шутил удачнее…
— Сядь! — Павлик хлопнул ладонью по скамейке. — Я серьезно…
— Ну, сел. И что дальше?
Павлик придвинулся и зашептал мне в ухо:
— В Москве есть Техникум циркового искусства, проучишься там три или четыре года, и пожалуйста — уже артист цирка. Понял? Скоро там экзамены, вот пойду завтра и подам заявление…
Вот это да! Сумасшедший! Даже если не врет, если есть такой техникум, неужели решится сдавать туда? Его отец, дядя Боря, убьет его!
— Как же ты отцу скажешь об этом?
— А я и не собираюсь ничего ему говорить. Сдам экзамены, тогда и поставлю перед совершившимся фактом.
— А он поставит тебя в угол, как маленького, и еще выдерет…
— Что мне отец! — фыркнул Павлик. — В случае чего уйду из дома… в общежитие. Как-нибудь прокормлюсь.
Сумасбродная шальная голова!
— Ты бы хоть мать пожалел.
— Мамочка меня поймет… А что? Ну, клоун… Мне наплевать, если родственники или знакомые в ужас придут. Это же обыватели. Я уже столько профессий перебрал в уме, Глеб, все не то. А как подумал о цирке, аж дух захватило! Вот где романтика! Зачем нам эти вузы? Ну окончишь ты свой математический и будешь всю жизнь копаться в цифрах. Хорошо это?
Копаться в цифрах? Да, нехорошо. Я молчал.
— А я кем? Инженером? Вон у нас сосед по квартире инженер, ходит каждый день на службу и обратно, как маятник. Или бухгалтером, как мой отец? Нет уж, дудки! А цирк, Глеб, это… Ты был когда-нибудь в цирке?
Я был в цирке один раз, в самом далеком детстве, и в памяти почти ничего не осталось, так… что-то яркое…
— Да что говорить! — орал Павлик. — Выйди на улицу и крикни хоть во все горло: «Инженер идет!» Никто и не обернется. А только заикнись: «Вон идет клоун» — и все вылупят глаза. Скажи — нет?
Павлик настолько ошеломил меня, что в этот день я тоже не пошел в читальню.
А вечером Павлик затащил меня в цирк. Он-то, оказывается, все последние вечера проводил в цирке. Все из-за своего любимого клоуна Макса.
Огромный круглый зрительный зал цирка был заполнен до отказа. Море голов! Зал гудел, все предвкушали удовольствие.
Вот раздался третий звонок, и под куполом вспыхнули огромные электрические лампы. Грянул оркестр, представление началось.
Выступали эквилибристы, жонглеры, наездники… Удивительное зрелище! Ну и чудеса! Один номер сменял другой, и я удивлялся все больше. Да, Павлик, конечно, прав. Цирк — это сказка! Люди, обыкновенные люди, шутя стояли на руках и даже на одной руке, прыгали на голове, бегали по высоко натянутой проволоке, как по земле. Они подбрасывали в воздух массу всяких предметов, и те послушно, словно живые существа, возвращались к ним в руки. И все это сопровождалось праздничной музыкой оркестра и ослепительным светом прожекторов.
Наконец появились и клоуны. Первым на арену выбежал Макс. Как он красив! Его костюм из небесно-голубого шелка был усеян золотыми звездами и завершался у шеи белоснежным жабо. Белый колпачок покрывал не то бритую, не то лысую голову Макса. Обсыпанная белой пудрой, она напоминала клюкву в сахаре. На выбеленном лице лишь выделялись обведенные черной краской глаза, черные брови и пунцовый рот. Были во внешнем виде Макса и удивляющие нелепости: его уши зачем-то выкрашены в красный цвет, а на ногах почему-то надеты золоченые дамские туфли на высоком каблуке. Но в общем Макс мне понравился.
Вот он приподнял колпачок, вытянул губы овалом и проворковал бархатным баритоном:
— Добрый вечер, уважаемые граждане, добрый вечер!
Павлик завопил от восторга и протолкал мне локтем весь бок.
Затем как-то незаметно возник на арене низенький толстячок. Круглолицый, курносый, рыжеволосый, в обвисшем клетчатом пиджаке и широченных штанах, спокойненько так, словно уточка, переваливался он по арене и выдавал такие забавные шутки, так смешно все показывал, что уже через минуту зрители хохотали. Клоун Мишель! До чего комично копировал он походку и ужимки нарядной модницы… Ну разве можно этому научиться? Таким, как этот Мишель, наверное, родиться надо. Вот он только повернется и пристально посмотрит в зал — кажется, что тут смешного? — а все хохочут. Я вдруг с удивлением подумал: почему же эти самые зрители дома, в обычной обстановке, произносят слово «клоун» с презрением? Ведь сейчас они с восхищением следят за каждым его движением, жадно ловят каждое его слово. Они обожают его!.. Да-а, действительно оригинальная профессия!
Был еще клоун у ковра, Чарли Чаплин. Как похож! Весь вечер он смешил публику, разыгрывал между номерами забавные коротенькие сценки, которые Павлик — уже знаток цирка — называл репризами.
Но больше всего поражала универсальная ловкость этого клоуна. Везде он успевал. Выступают наездники — и Чарли уже скачет верхом, правда сидит на лошади задом наперед и держится руками вместо гривы за лошадиный хвост. Ходят по проволоке эквилибристы — Чаплин тут как тут, тоже бежит по тоненькой проволоке. И ведь не падает!..
Таким бы клоуном стать!.. Что это? О чем это я? Неужели заболел цирком, как Павлик?
Мы шли после представления по улице и молчали. Я был растерян. Каким мрачным и серым вдруг представилось мне мое будущее. Даже все прежние, такие заманчивые желания потускнели. Что со мной? Цирк… сказочный, фантастический мир! Неужели Павлик проникнет туда? Цирковой техникум…
Я покосился на Павлика. А что, клоун из него, пожалуй, получится. Такой, как Макс. Павлик здоровенный верзила, носатый, обаятельный, и голос у него зычный. Везет же этому Павлику! А я?..
Павлик словно читал мои мысли.
— Вот что, Глеб, — с удивляющей уверенностью сказал он, — будешь сдавать со мной вместе в класс клоунады.
Я вздрогнул и почему-то покраснел, будто уличенный в чем-то запретном.
— Ты что?! — нервно засмеялся я. — Ну какой из меня клоун?
— Для «белого» клоуна, как Макс, ты мелковат, а «рыжим», как Мишель, за мое почтение!
Ох, трепач этот Павлик!
— Скажешь тоже… как Мишель. Таким, как Мишель, родиться надо. Он от природы такой.
— «От приро-оды»! — передразнил меня Павлик. — Много ты понимаешь. Да твой Мишель в жизни совсем и не смешной, видел я его на улице. Это он на представлении выдает. И ты будешь выдавать не хуже.
Что несет? Буду выдавать не хуже…
— А экзамен ерундовый, я узнавал, — продолжал терзать меня Павлик. — Выучишь наизусть какой-нибудь смешной рассказ или басню — и ты на коне.
— Ну что ты плетешь? — с отчаянием закричал я. — Экзамен!.. На коне!.. Да чтобы стать клоуном, нужны какие-то особые способности.
— Какие такие особые? — презрительно фыркнул Павлик. — Не боги горшки обжигают!
Я продолжал возмущаться. Мне хотелось, чтобы Павлик все больше, все настойчивее опровергал мои сомнения.
— Нет у меня таких способностей, — бубнил я.
— Ну и копайся в своих цифрах! — разозлился Павлик. — Это же скукота! А в цирке не заскучаешь, ведь придется все время путешествовать. У них конвейер.
— Конвейер? Как это?..
— Очень просто. Артисты цирка передвигаются из города в город, как по конвейеру. Выступал артист, скажем, в Москве месяц там или два и катит дальше, в Ленинград или в Киев. А летом на Кавказ, к морю. Эх, жизнь! Подумай, Глеб.
Мы подходили к дому Павлика, его дом находился недалеко от цирка, на той же улице. Все у меня внутри бушевало, кипело, раздирали сомнения и тут же сменялись безумной решимостью. Цирк прямо околдовал меня. Я уже верил Павлику, что экзамен ерундовый и что не боги горшки обжигают. Я готов был отдать полжизни, чтобы стать артистом цирка, пусть клоуном, но… что скажут отец, мама… Лиля?
А Павлик продолжал читать мои мысли.
— Своих боишься?
— А ты не боишься?
— Честно? Да, боюсь. Но зачем заранее-то паниковать? Ты попробуй сдай экзамен. Может, еще и не сдашь. Тогда иди в свою читальню протирать штаны, и все шито-крыто.
— А если сдам?
— Сдай только. Такой техникум!.. Сдадим, а там видно будет. Как-нибудь отцов обломаем, найдем подходящий момент.
Я как-то сразу успокоился. В самом деле, может, и не сдам, тогда шито-крыто. А если сдам… там видно будет.
Павлик ликовал:
— Завтра, Глеб, подадим заявления.
Я молча кивнул. Павлик, в который уж раз толкнул меня локтем в бок, захохотал и скрылся в воротах своего дома.
⠀⠀
И вот они, экзамены! И где — в московском Первом цирке!
С девяти утра стояли мы с Павликом в полутемном фойе цирка. Стояли среди многочисленной толпы желающих поступить в класс клоунады. Вот они, будущие Максы и Мишели. Бледные лица, нервная зевота, испуг в глазах, прикрытый вымученной улыбкой. Жалкое зрелище!
С трепетом заглядывали они за занавеску и отшатывались, пораженные необъятностью зрительного зала, огромностью арены, покрытой красным ковром. Наполненный торжественной тишиной зал внушал страх.
Прямо на арене, на краю ковра, стоял длинный стол, за которым сидели наши судьи, члены экзаменационной комиссии во главе с мрачным председателем. (Так нам всем казалось.) Но наибольший страх нагоняли на нас артисты цирка, они из любопытства расположились на местах для зрителей и уж очень насмешливо переглядывались, ожидая экзамена. И все мы, абитуриенты-соискатели, робко жались за занавеской, дрожали, как испуганные щенки.
Все, кроме Павлика. Павлик был в полном порядке! Ведь как он подготовился к экзаменам! Басню «Ворона и лисица» мог, по его словам, выпалить без запинки хоть стоя на голове. Кроме того, приготовил для комиссии сюрприз. Этот сюрприз таинственно оттопыривал боковой карман его пиджака. Я-то знал: это модный джазовый инструмент — флексотон. Он сильно смахивал на колотушку ночного сторожа, только в середине у него была стальная пластинка, а по бокам пластинки дрожали на пружинках два деревянных шарика. Стоило потрясти все это сооружение, и оно издавало протяжный, печальный, хватающий за душу звук, напоминающий вой бездомной собаки в лунную ночь. На освоение этого полумузыкального агрегата у Павлика ушло несколько часов отчаянных усилий. Зато теперь он мог изобразить небольшой оркестр: аккомпанируя себе левой рукой на рояле, правой он довольно бойко извлекал из флексотона грустную мелодию народной песни «Догорай-гори, моя лучина». Конечно, Павлику не страшен никакой экзамен, и он посматривал на остальных абитуриентов с нескрываемым превосходством.
Мне до Павлика было далеко. Моя подготовка была куда скромнее и не включала никаких сюрпризов. Я, конечно, тоже выучил басню, только другую: «Кот и повар». Выучил и прочитал ее вслух. Получилось довольно монотонно. Пробовал читать басню на все лады: и нравоучительно, и насмешливо, и даже помирая со смеху. И никак не мог понять, какой вариант правильнее? Павлик прослушал все варианты и сделал неожиданный вывод: все станет на место, если я буду читать вдвое громче и, главное, без запинки. И вообще, по его мнению, решающее значение на экзамене будет иметь не какая-то там басня, а умение выкручиваться и остроумно отвечать на вопросы комиссии. Его высказывания еще больше сгустили туман в моей башке, и я стоял за занавеской с таким чувством, будто мне предстояло прыгнуть с моста головой вниз в реку, глубина которой мне неизвестна.
А что, если бросить все это дело? Повернуться и уйти? Как сразу станет легко! Вот возьму сейчас и уйду…
Я свободно допускал эту мысль, она приносила временное облегчение. И только. Ведь я себя знал: не отступлю ни за что!
Наконец вызвали первого абитуриента. Экзамены начались.
Первый соискатель, услышав свою фамилию, сильно побледнел, глухо откашлялся и неуверенно шагнул в зал. Остальные густо облепили занавеску. Павлик протиснулся на передний план и взял на себя роль комментатора.
— Читает… громко… стучит карандашом.
— Кто стучит? Председатель? — в испуге спросили задние.
— Чувство ритма проверяют, — презрительно посмотрел на них Павлик. — Вдруг лицо его вытянулось: — Этюд будет делать. Так сказал председатель.
— Что такое этюд? — встревожились задние.
— Вот дурачье! — смущенно пробормотал Павлик. — Не знают, что такое этюд…
Он тоже не знал, но бормотал и возмущался, тянул время, ждал объяснения с арены, чтобы выдать его за свое. И дождался.
— Этюд — это упражнение с воображаемыми предметами, — торжественно объявил он. — Понятно вам? Смотри-ка, берет гитару…
— Там есть гитара? — оживился один из задних.
— Лопух ты! — облил его презрением Павлик. — Воображаемую гитару. — Эх, как он ее взял, дурачок, как щепотку соли! Отплясывает… До чего же искривлялся! Молодец!
Послышались звуки пианино.
— Шагает… не в такт, — докладывал Павлик. — Наверное, не прошел… Нет, смотри-ка, председатель сказал «спасибо»! Значит, в порядке…
Но вскоре выяснилось: если экзаменующегося подзывали к столу и уточняли анкетные данные, это означало: прошел. Если же раздавалось вежливое «спасибо», дело плохо: значит, бедняга, по выражению Павлика, «пришел на шляпу».
Шло время. Количество «пришедших на шляпу» явно превышало количество подозванных к столу. Паника за занавеской возрастала. Меня уже лихорадило, зевота поминутно сводила рот, и я лязгал зубами, как пожилая собака.
— Колышкин Павел! — вдруг раздалось из зрительного зала.
Хоть бы один мускул дрогнул на лице моего доблестного брата. Он вошел на арену, как чемпион по боксу входит на ринг.
Внушительная внешность Павлика и его уверенность, видно, произвели выгодное впечатление, члены комиссии одобрительно заулыбались. Их расположение не утратилось и после того, как Павлик громко и отчетливо, с баритональными нотками в голосе выпалил свою басню.
— Возьмите яйцо, воображаемое конечно, очистите его и съешьте, — дал задание один из членов комиссии.
Павлик взял яйцо прямо из воздуха, как фокусник, поискал глазами вокруг и, не найдя ничего твердого, согнул ногу в колене и постучал яйцом о каблук своего ботинка. Затем отколупнул сверху скорлупу и вдруг брезгливо сморщился, понюхал яйцо и отшвырнул его в сторону.
Находчивость Павлика вызвала в комиссии опять серию одобрительных улыбок.
— А теперь пошагайте, — предложил председатель.
Тут Павлик окончательно нокаутировал комиссию: пианист начал было играть марш, но Павлик величественным жестом остановил пианиста и попросил у председателя разрешения самому сесть за пианино. Председатель удивленно пожал плечами, но разрешил. Сначала Павлик очень бойко, с различными вариациями отбарабанил модный фокстрот «Аллилуйя», после чего своды цирка огласило печальное обращение флексотона к старинному источнику света лучинушке с предложением догореть дотла.
Когда желание флексотона было удовлетворено и лучинушка наконец угасла, члены комиссии пошептались и Павлика подозвали к столу.
— Прошел, — вздохнули за занавеской.
А Павлик завершил свой триумф довольно нахально, он перелез через барьер и сел на места рядом с артистами уже на правах равного. Никогда и никому я так сильно еще не завидовал.
— Колышкин Глеб! — словно свист бича, прорезал воздух возглас председателя.
Неприятный холодок побежал у меня внутри. Ноги стали деревянными. Мерзкое, тошнотворное чувство страха сдавило горло.
Кто-то подтолкнул меня — и я за занавеской. Будто закованный в тяжелые ржавые латы, каким-то циркулем шагал но проходу, покрываясь холодным потом.
Вот и арена. Шагнул и — надо же! — зацепился ногой за ковер и упал. Упал стремительно, быстро, возможно даже эффектно, зато поднимался долго и неуклюже и стоял мешок мешком, сгорая от стыда. На местах хохотали. Председатель стучал карандашом по графину. Смех не утихал. Я не знал, куда деваться. И вдруг внутри у меня произошел взрыв возмущения: бить лежачего!
— Ну-с, дорогой мой, — ободряюще сказал председатель, — что у вас приготовлено для чтения?
Сердито выпалил:
— Басня… «Пот и ковар»…
На местах новый взрыв смеха. Издеваются! Больше других возмущал Павлик: он хохотал громче всех. «Предатель!» — с горечью думал я и выпаливал слова басни с такой злостью, что каждая фраза вызывала на местах неудержимый хохот. Члены комиссии улыбались и, опустив глаза в листки бумаги, лежавшие перед ними, что-то записывали.
Наконец басня кончилась. И опять мелькнула простая и соблазнительная мысль: повернуться и уйти. Игра проиграна. Зачем же зря мучиться? Разве только, чтобы еще доставить удовольствие этим наглым артистам? Но тут представил себе, каким торжествующим хохотом, может свистом, проводят они меня. И опять все во мне заклокотало: нет, донесу свой крест до конца и виду не подам, что провалился.
— Погладьте брюки, — предложил один из членов комиссии.
Я с недоумением посмотрел на свои брюки и погладил их ладонью.
Снова хохот на местах.
— Утюго-ом! — насмешливо пояснил член комиссии. — И воображаемые.
Ах вот оно что! Как же я сразу-то не сообразил! Я расстегнул и снял воображаемые брюки, расстелил их на воображаемом столе, взял воображаемый утюг, лизнул палец и потрогал дно утюга, как это делала у нас дома домработница Даша, и принялся утюжить брюки. Делал это с таким ожесточением, даже с остервенением, что хохот в зрительном зале не утихал ни на минуту.
— Довольно! — остановил меня председатель. — Пошагайте-ка…
Гордо вскинув голову, очень серьезно и четко вышагивал я вдоль барьера под оглушительные, словно насмешливые, звуки пианино. Мое уверенное, полное достоинства шествие сопровождалось все нараставшим хохотом. Я с трудом сдерживал возмущение.
«Ну что тут смешного? Почему они так гогочут?»
И вдруг понял: да потому что я снял брюки, пусть воображаемые, а обратно-то их не надел, и получается, иду сейчас без брюк.
Рванулся в центр арены к воображаемому столу, схватил воображаемые брюки, натянул их и, вернувшись к барьеру, продолжал шествие. Хохот стал повальным, смеялись даже члены комиссии. Я изнемогал…
Но вот и проход сбоку. Расстояние до спасительной занавески показалось таким коротким… И я, позорно дрогнув, свернул в проход. Шагая все тем же гренадерским петушиным шагом, скрылся за занавеской, унося в ушах очередной взрыв смеха.
Искореженный, вывернутый наизнанку, вырвался из напружиненных дверей цирка, словно муха из паутины, и, прыгая через три ступеньки, скатился по лесенке на тротуар.
Яркий солнечный свет ослепил меня. Я с удивлением осмотрелся. Как все вокруг обычно. По тротуару спокойно шагали люди. Громыхая тяжелыми ободьями колес, по булыжной мостовой катила свою телегу ломовая лошадь. Громко орали воробьи, копошившиеся в мусоре на мостовой. Рекламным криком оглушали прохожих лотошники. И никто не обращал на меня никакого внимания.
Только что пережитое вдруг отодвинулось и стало казаться далеким и давно прошедшим кошмаром. Я приложился пылающим лбом к фонарному столбу. Нагретое солнцем железо не освежало. И кошмар возродился. Перед глазами, как в кино, поплыли ужасные кадры нелепой комедии. Почему-то жалко стало себя до слез. Наивный дурачок! Сунулся… Какой позор! Посмотрела бы Лиля…
Я похолодел. Павлик расскажет ей все. Кинулся обратно к дверям цирка. Но Павлик сам уже бежал по ступенькам лестницы мне навстречу. Ненавижу его!
— Если в тебе осталась хоть капля порядочности!..
— Вот тип! — не слушая меня, заорал Павлик. — Ну куда ты сорвался? Идем, тебя там ищут.
Он схватил меня за рукав и потащил вверх по лестнице. Я вырвался.
— Дурак ты! — возмутился Павлик. — Все артисты о тебе только и говорят. Ты прошел лучше всех, первым номером. Идем, тебе говорят!
Я ничего не соображал.
— Ты что, тронулся? — Павлик постучал пальцем по моему лбу. — Ну ладно, иди домой. Я за тебя скажу все, что надо. Приходи сюда завтра к десяти, списки уже повесят.
И скрылся за дверями цирка.
С минуту я стоял в каком-то отупении. И вдруг в голове сверкнуло фотографической вспышкой: артистам понравилось! Неужели они приняли мой испуг за игру? Не может быть… Но это артисты. А членов комиссии не проведешь, они-то все поняли. Тогда ни в какие списки мне лучше и не заглядывать. А вдруг тоже не поняли?
Растерянный мотался я по бульвару и маялся. Наконец голова налилась свинцовой тяжестью и безразличием. Хватит с меня на сегодня, будь что будет, завтра все узнаю…
На другое утро я стоял в фойе цирка у доски объявлений, обалдевший от радости и удивления. Принят!
Павлик, конечно, тоже принят. Мы молча смотрели на список принятых и только испуганно вздыхали. Стоило нам представить себе лица наших родителей в тот момент, когда они узнают, какой оригинальный жизненный путь избрали их единственные чада, и дрожь пробирала до пяток. Вот так устроились! Циркачами! Да еще клоунами…
⠀⠀
Я стоял у окна своей комнаты и размышлял. Размышления были безрадостными, настроение тоскливое. Прошло уже больше трех недель со дня экзамена, а подходящий момент для объяснения с родителями еще не подвернулся. Каждый день мы с Павликом делали вид, что направляемся в читальню, а сами слонялись по городу или шли к Каменному мосту купаться, убивали время. Шутили, смеялись, а на сердце кошки скребли.
Сегодня не надо было имитировать поход в читальню. Сегодня воскресенье. Как всегда, придет Лиля, пойдем в кино или просто побродим по городу. Раньше я любил эти прогулки, теперь боюсь. Вдруг Лиля заведет разговор о моем будущем, что сказать? Клоун… Скрыть? Солгать? Но я ни разу не солгал Лиле за все время нашей дружбы… Дружбы? Если бы только дружба!
Казалось, я знаю Лилю сто лет. Всю жизнь живем в одном доме, учились в одной школе и в первый класс пошли вместе, только я в первый «А», она в первый «Б». До восьмого класса Лилю не замечал. Подумаешь, какая-то там девчонка! Но примерно с восьмого класса взгляды на девчонок у нас несколько изменились. Направляясь в школу, мы уже чистили ботинки и расчесывали волосы на пробор.
Однажды на переменке какой-то малыш хлопнул меня ладонью по спине. Малыш, видно, принял меня за своего сверстника из-за моего небольшого роста. Позор! Надрать бы ему уши… Я бросился было догонять малыша, но кто-то подставил мне ножку, и я растянулся на полу. Вскочил. Передо мной стояла Лилька из нашего дома. Ее курносый нос был гордо вздернут, глаза смотрели насмешливо и в упор.
— Ты что? — подступил я к ней.
— А что? — вызывающе спросила она. — Может, ударишь?
Я покраснел.
— Девчонок не бью.
Опять насмешливый взгляд.
— Ры-ыцарь!
Еще и высмеивает… А мне наплевать! Повернулся, чтобы уйти, но она тронула меня за плечо.
— Защити мою честь, Рыцарь. Один нахал ударил меня сегодня… по лицу.
Вот как! Обращается за помощью ко мне, невзирая на мой рост?
— Где он?
— Вот он идет…
Мимо шел парень на голову выше меня — кажется, он из девятого «Б». Я схватил его за рукав.
Драться мне приходилось. В пятом классе все дрались друг с другом, выявляли, кто сильнее, я никому не уступал.
— За что ударил девчонку, герой?
— Я? — удивился парень. — Какую девчонку?
— Вот эту.
Парень взглянул на Лилю.
— Первый раз вижу.
Я повернулся к Лиле, она засмеялась и убежала.
— Как она тебя!.. — усмехнулся парень. — Развесил уши-то…
После уроков, на полдороге от школы до дома, Лилька догнала меня.
— Можно с тобой?
— Это еще зачем? Дорогу забыла?
— Не обижайся. Такая глупость!.. Взбрело проверить, каков ты парень.
— Ну и каков я парень?
— Ры-ыцарь!..
— Ты что, опять?!
— Я серьезно. В нашем «Б» ребята — просто размазня! Ты читал Джека Лондона «Зверь из бездны»? Пат Глендон — вот это парень!..
Всю дорогу она болтала без умолку, неожиданно перескакивая с одного на другое. То о недавно прочитанной книге, то о происшествии в их классе. Она рассказывала о некоторых знакомых с таким юмором, что я не мог удержаться от смеха. Впервые в жизни я слушал девчонку с таким интересом. Слушал не перебивая. Мне нравилось все: ее улыбка, смех, коротко стриженные волосы…
С тех пор — не всегда, но часто — мы возвращались из школы вместе. И теперь уже всю дорогу болтала не только она. Мы с ней словно состязались. Книг она успела прочесть не меньше, чем я. Не уступала мне и по части юмора. Дорога от школы до дома казалась необыкновенно короткой.
А однажды, когда я сидел в своей комнате за уроками, в дверях вдруг появилась Лилька. Она пришла ко мне впервые.
— Глеб, помоги решить эти противные задачки. Вот эти две, последние.
Она бросила на стол тетрадку и тут же забыла о ней. Моментально очутилась у этажерки, стала перебирать мои книги и вслух иронически оценивать их подбор.
Я очень быстро решил обе задачи.
— Лидя, иди объясню…
— Что ты! Дома сама разберусь.
— Но ведь надо же понять…
— Ничего не надо. — Лиля захлопнула тетрадку. — Терпеть не могу математику! Я буду актрисой. Трагедийной. Буду завывать на подмостках: «О люди!..»
Она трагически вздернула вверх брови и хотела выкрикнуть еще что-то, но вдруг облокотилась на стол, сощурила глаза и стала с удивлением рассматривать мое лицо, словно видела его впервые.
— А ты, Глеб, хорошенький!
Провалиться бы мне сквозь землю! Я молчал как камень. А Лилька рассмеялась, схватила со стола свою тетрадку и выбежала из комнаты.
Она приходила теперь часто, как только у нее не ладилось с математикой. Потом стала приходить и по воскресеньям, тащила меня в кино. Да какое тащила! Сам летел, как на крыльях.
Павлик обижался. Раньше по воскресеньям я ждал его, и мы изобретали, куда пойти. Теперь он не заставал меня дома. Все свободное время мы с Лилей проводили вместе. Вот уже три года мы неразлучны…
Выпускные экзамены. Как я волновался за Лилю! Помогал ей изо всех сил. Особенно опасался за ее математику. Но все обошлось благополучно. Школа позади.
И тут же мне стало грустно. Пусть в разных классах, но мы с Лилей были вместе, в одной школе. А что теперь? Конечно, наши отцы мечтали, чтобы мы пошли по их стопам, поступили в те вузы, которые когда-то окончили они. Я-то, уж ясно, в математический. А Лиля? Тоже ясно — в медицинский. У нее отец врач-невропатолог.
Разные вузы, разные интересы, новые знакомства… Неужели нашей дружбе конец?
— Значит, ты твердо решила невропатологом? — как-то спросил я и невесело усмехнулся: — Всю жизнь будешь иметь дело с психами?
Она лукаво подмигнула.
— А как же! Завзятые математики — те же психи.
Ай, Лилька! Вон она как! А я-то, паникер… В самом деле, почему невропатолог должен прервать дружбу с завзятым математиком?
А с клоуном? Захочет ли всю жизнь иметь дело с таким психом?..
Стало душно. Распахнул окно. Свежий утренний воздух ворвался в комнату, остро вонзился в легкие. Еще только конец июля, а денек выдался прямо осенний. Порывистый ветер налетал на деревья, и сорванные листья суматошно кружились в воздухе. Где-то в углу двора жалобно мяукал, видно озябший, котенок.
Сзади хлопнула дверь. Я обернулся. В дверях стояла Лиля. Загорелая, посвежевшая, она только что вернулась из деревни, куда ездила на несколько дней к родственникам отдохнуть после экзаменов. От ее внимания не ускользнуло странное выражение моего лица.
— Что с тобой?
— Да так…
— Ой, Глеб, ты что-то скрываешь. Сознавайся сейчас же!
Сознаться? Ну нет! А что делать? Слово «клоун» подступало к горлу. Сейчас оно выскочит и…
Спасение пришло неожиданно. В дверях вдруг шумно возникла бравая гусарская фигура Павлика. Я не ждал его сегодня, но спасибо ему…
Павлик весело захохотал:
— A-а, Лилечка, привет! Как жизнь, Куда путь держишь? Слыхал, в медицинский? А вот мы с Глебом…
Еще секунда, и он выпалил бы все. Но тут в столовой послышались голоса. Павлик сразу стал серьезным.
— Представление начинается! — криво усмехнулся он. — Сейчас меня будут устраивать на математический факультет. Вот потеха! — Он многозначительно подмигнул мне. — Что ж, пусть они узнают, какой из меня получится математик. Только ты смотри не отставай…
Я молча кивнул.
— Пошли, — почему-то шепотом сказал Павлик.
В столовой стоял гул от восклицаний и поцелуев, в основном исходящих от тети Поли, мамы Павлика.
Вот все чинно расселись на стульях и стали ждать, когда выйдет из кабинета мой отец.
Дядя Боря, отец Павлика, шумно дышал и молча придирчиво осматривал нас с Павликом, словно ревниво сравнивал. Павлик сидел как святой; не хватало только крыльев, совсем бы сошел за ангела. Осмотром Павлика дядя Боря, видно, остался доволен. Тогда он пронзил меня своим острокритическим взглядом. Я уже знал: обязательно сейчас чертыхнется, такая уж у него привычка чертыхаться по всякому и без всякого повода.
— Ну, Елена, — обратился он к маме, — что это, черт возьми, происходит у вас с Глебом? Совсем не растет…
Нашел-таки… Мама промолчала, только вздохнула.
Дядя Боря, наверное, проехался бы на мой счет еще как-нибудь похлеще, но, на мое счастье, дверь кабинета распахнулась и в столовую неторопливо и важно вышел мой отец.
Мой батя! Профессор! Невысок ростом и худощав, зато у него почти военная выправка. А как властно сверкали его глаза сквозь стекла пенсне. Черты лица тонкие, строгие, небольшая чеховская бородка. Сколько достоинства в его осанке! Ей-богу, он со своим невысоким ростом выглядел солиднее громоздкого, но суетливого дяди Бори.
Отец отвесил общий поклон и обратился к маме:
— Лена, угости нас чаем.
— Нет-нет, — запротестовал дядя Боря, — я к тебе по делу, Владимир.
— Что ж, выкладывай, — сказал отец, беря стул.
— Только не здесь, — сердито посмотрел дядя Боря на краснощекую домработницу Дащу: она уже заглядывала ему прямо в рот.
Отец пожал плечами и толкнул дверь кабинета:
— Прошу!
Не успела дверь за ними закрыться, как Даша уже стала протирать ее тряпкой, причем ухо Даши неизменно держалось на уровне замочной скважины. Все засмеялись.
— Поди-ка, Даша, поставь нам чаю, — улыбаясь, сказала мама.
Даша, страдая, вышла.
— Ох, Лена, голубушка, я так волнуюсь! — с надрывом зашептала тетя Поля. — Неужели Владимир откажет нашему Пашеньке?
— В чем откажет?
— Борис просит протекции… Ну, чтобы Владимир помог Паше поступить в свой институт.
Мама нахмурилась.
— Не знаю, что тебе и сказать, Полина. Не обижайся, но протекция… непорядочно это как-то.
— Почему непорядочно? Всю жизнь так было…
— Пресвятая богородица! — вскрикнула вдруг Даша, она каким-то чудом опять оказалась у двери кабинета.
Все замерли, и стали слышны громкие выкрики. Неожиданно дверь кабинета с треском распахнулась, и в столовой появился задыхающийся, накаленный добела дядя Боря. Вслед за ним вышел отец, он казался спокойным, но я-то видел: и он взволнован.
— Удивляюсь, — орал дядя Боря, — как могла, черт побери, прийти мне в голову идиотская мысль обратиться к тебе? Ты разве брат?
— Прежде всего я честный человек, — гордо вскинул голову мой отец и поймал на лету соскочившее с носа пенсне.
— Честный? А Глеб будет в твоем институте?
— Будет, — спокойно ответил отец. — Но Глеб Колышкин не нуждается в протекции. Он сдаст экзамены на общих основаниях.
— Не беспокойся, Владимир, — не выдержала тетя Поля, — наш Пашенька тоже сдаст на общих основаниях и поступит…
— Да… и сдаст! — вдруг завопил дядя Боря, да так громко, что сразу стало ясно: он не верит самому себе. — И поступит, черт его побери!
Павлик толкнул меня локтем в бок и поднялся со стула.
— Не волнуйся, папочка, я уже сдал экзамены и уже поступил.
— Что ты мелешь, болван! — рассердился дядя Боря. — Нашел время для шуток…
— Я не шучу. Правда, поступил не в вуз, а в техникум, но все равно я студент. Глеб, подтверди.
— Да, это так, — сказал я.
— Пашенька! — кинулась на шею сыну счастливая мать. — Негодный, зачем же ты скрывал?.. Вот так сюрприз!
В другое время Павлику за такой сюрприз здорово бы влетело, но сейчас в глазах дяди Бори так и сверкало, так и переливалось торжество и злорадство.
— Вот так, Владимир, извини, что напрасно побеспокоил тебя. Как видишь, Павел Колышкин не нуждается в твоей протекции… Ты в какой техникум поступил, Павел?
Павлик побледнел.
— Очень хороший техникум, папочка! Он единственный в мире…
Дядя Боря вдруг начал краснеть.
— Чего ты тянешь, отвечай: в какой?
— По искусству, — чуть слышно прошелестел Павлик, — в общем, в цирковой…
Все с удивлением посмотрели друг на друга.
— Ничего не понимаю, — побагровел дядя Боря, — что значит цирковой?
— Через три года я уже стану настоящим артистом цирка, а потом буду таким, как Дуров или Виталий Лазаренко… — отчаянно барахтался Павлик.
— Идиот несчастный! — задохнулся дядя Боря.
Он бессильно облокотился на рояль, схватился за грудь и стал так тяжело дышать, словно только что перенес этот рояль на спине.
Мой отец усиленно протирал пенсне.
— И что же ты будешь делать там, в цирке, Павел? — спросил он.
Павлик покосился на меня и чуть слышно пробормотал:
— Я?.. Я буду жонглером…
Наверное, Павлик в эту минуту был прав. В самом деле, нельзя же лить бензин в раскаленную печь? Я тут же решил: пожалуй, и я назовусь акробатом или гимнастом.
— Сын главного бухгалтера — жонглер? — не удержался от улыбки мой отец. — Это оригинально!
Павлик маялся. Он вдруг сердито посмотрел на меня.
— А Глеб тоже поступил в этот техникум. Что ж ты молчишь? — возмущенно повернулся он ко мне.
И все повернулись ко мне. А дядя Боря вдруг ожил:
— Поступил ты или нет?
Я молча кивнул.
— Ага! — закричал дядя Боря. — И тоже будешь жонглером?
Не понимаю, что со мной произошло. Мне было страшно, и все же я встал, зачем-то четко, по-солдатски, сделал шаг вперед и выпалил:
— Я буду клоуном.
И наступила удивительная тишина. Такая бывает только глубокой ночью. Отчетливо было слышно, как громко тикают в углу столовой большие часы.
И вдруг тишину разорвал дребезжащий жестяной хохоток. Смеялся дядя Боря.
— Сын профессора — клоун! Ну, это сверхоригинально, черт побери!
Что-то хрустнуло. Все посмотрели на моего отца. Из его рук сыпались на пол мелкие осколки стекла. В пальцах сверкнула золотая дужка пенсне. Отец резко повернулся, вошел в кабинет и захлопнул за собой дверь.
И сразу в столовой стало шумно и жарко.
— Молодец, Глебушка! — кричала тетя Поля. — Ты настоящий товарищ!
— Да-a, Глеб, ты на высоте, — хлопнул меня по спине Павлик. — Ну, а насчет жонглера… сам понимаешь… — смущенно подмигнул он мне.
Громче всех кричал дядя Боря:
— Конечно, тебе, Павел, следовало бы дать хорошую взбучку за самовольство! Но уж если сын профессора будет клоуном, почему бы сыну бухгалтера не быть жонглером?.. Прощай, Лена! Поди дай воды своему профессору… Пошли, пошли!
И вся вторая ветвь генеалогического дерева Колышкиных исчезла за дверью.
И снова наступила гнетущая тишина.
— Ты хотел выручить товарища, Глеб, или это серьезно? — тихо спросила мама.
— Это серьезно, мама.
Она вздохнула.
— Да, кажется, я упустила тебя…
Она повернулась и пошла в кабинет к отцу.
А мы с Лилей остались вдвоем, она сидела сзади, в углу дивана. Спиной, лопатками чувствовал я ее взгляд, он, словно солнечный луч, пропущенный сквозь увеличительное стекло, почти ощутимо жег мне спину. Я обернулся.
Лиля шла мне навстречу, глаза ее были широко раскрыты, в них изумление, а мне казалось, даже восхищение. Так ли это?
— Ой, Глеб, как это смело!
К горлу подкатил комок. Да, она одобряет… Я почувствовал необыкновенный прилив сил, бодрости и готов был сдвинуть горы.
— Глеб, иди к отцу, — услышал я вдруг голос мамы, — он хочет говорить с тобой.
Она обняла меня. Значит, мне предстояло тяжелое испытание. Моя бодрость заметно убавилась. Неуверенно шагнул в кабинет.
То, что увидел там, потрясло меня… Отец! Что с ним? Никогда в жизни не видел его таким. Властный профессор, с гордым взглядом, с вечно выпрямленной, как стальная линейка, спиной, передо мной сидел сгорбленным старичком с беспомощным взглядом подслеповатых глаз.
Жалость острая нестерпимо душила меня. Бедный папа! Неужели сейчас окончательно добью его? Ведь и так всадил ему нож в спину…
Стоило отцу шагнуть мне навстречу, обнять, сказать два-три ласковых слова, и с техникумом, наверно, было бы кончено, моя жизнь потекла бы совсем по другому руслу. Но, заметив меня, он моментально выпрямился и пронзительно закричал на самой высокой ноте:
— Имей в виду, паршивец, этого не будет никогда!
Уж лучше бы он ударил меня. Своим презрительным окриком сразу уничтожил всю мою жалость.
— Будет, — сжав зубы, тихо, но твердо сказал я.
— Молчать! — почти завизжал отец и стукнул по столу кулаком. — Еще одно слово, и я выпорю тебя, мальчишка!
— А вот этого не будет, — сказал я так же твердо и даже не побоялся взглянуть отцу в глаза.
Отец задыхался. Молча сжигали мы друг друга взглядом. Борьба затянулась, казалась бесконечной. Впервые в жизни победил я. Взгляд отца вдруг погас. Он достал платок, вытер лоб и дрожавшие руки.
— Ну, вот что, — почти нормальным голосом сказал он, — ты сейчас извинишься передо мной, и все. Пусть эта затея забудется, как дурной сон.
Я жадно глотнул воздух — видно, не дышал целую вечность.
— Прости меня, папа, — как можно спокойнее сказал я, — извини, что сообщил тебе обо всем, возможно, в неподходящий момент, но изменить свое решение не могу.
Огромным усилием отец сдержал себя.
— Согласись сам, Глеб, ведь смешно даже подумать, чтобы сын профессора стал клоуном!
— Удивляюсь, папа, — я старался говорить уверенно, — как предвзято ты смотришь на эту профессию. Она ничуть не хуже всякой другой, и я докажу это.
— Профессия!.. — снова стал терять самообладание отец. — Жалкий, измазанный краской кувыркашка! Мне противно говорить на эту тему…
— Зачем же тогда позвал меня?
— Сообщить, что запрещаю тебе даже думать об этом дурацком техникуме!
— Не могу не думать о нем, я поступил туда.
— Ты туда не пойдешь, запрещаю тебе это как отец!
— Я все-таки пойду.
— Ах, пойдешь?! — Он вскочил с места и затопал ногами. — Тогда вон из моего дома, щенок! Ты мне больше не сын! Вон отсюда, вон, вон!!
Не помню как, вылетел я из кабинета. Мелкая простудная дрожь сотрясала меня.
— Глеб, Глеб, успокойся!.. — уговаривала мама, обнимая меня, а сама вдруг тоже начала дрожать.
— Собери мне, мама, что-нибудь, я ухожу… Ухожу навсегда! — выкрикнул я почти истерически.
А мама уже пришла в себя.
— Только без глупостей, Глеб, иди к себе, я все улажу.
Я не двигался. Мама подтолкнула меня. Да, пожалуй, и лучше было остаться сейчас одному. На ходу до боли крепко пожал Лилину руку и вошел к себе в комнату.
Ну, вот и все. Как бы там мама ни улаживала, оставаться дома нельзя. Страшно было даже подумать: выйти в столовую к обеду и встретиться с отцом… Нет, нет, решено! С мамой и Лилей буду встречаться, а с отцом… Вдруг снова кольнула жалость. Отец!.. Но кто же виноват? Не знаю… может, я. Даже если так, оставаться нельзя.
Прислушался… в столовой снова наступила тишина. Снял со шкафа чемодан, который брал когда-то в пионерский лагерь, бросил в него белье, носки, рубашки. Не мог удержаться, положил сверху несколько любимых книг: Чехов, Марк Твен и «Что делать?» Чернышевского… Сам-то роман, по-моему, довольно сентиментален, но Рахметов мой любимый герой. Вся моя сила воли — от Рахметова.
Ну, что еще? Кажется, все… Обвел комнату последним взглядом. В носу защекотало. Покраснел от неожиданной мысли: а ведь я самым настоящим образом сентиментален. Вот тебе и Рахметов! Сердито нахлобучил кепку и бросил из окна во двор пальто и чемодан. Высота небольшая, первый этаж. Затем привычно перемахнул через подоконник. Тоже, наверное, в последний раз…
Бессознательно брел в каком-то определенном направлении, будто подчиняясь таинственному шестому чувству, какое бывает у голубей, безошибочно летящих к своей голубятне. Очнулся, когда увидел перед собой здание цирка. Так вот где теперь моя голубятня…
Вечерело. Резкий порыв ветра сорвал с дерева тронутый желтизной лист, и он, кружась и ныряя, опустился к моим ногам.
Я сел на бульварную скамейку и с удивлением осмотрелся. И только сейчас осознал по-настоящему: у меня нет дома. Куда же идти? Существует ли на самом деле общежитие техникума? Надо спросить у Павлика, он все знает…
Дверь мне открыла тетя Поля.
— A-а, Глебушка, заходи, заходи! — улыбнулась она. — Павлик дома… А это что такое? — Она смотрела на мой чемодан.
— Ушел из дома… навсегда! — воскликнул я драматически.
Тетя Поля ахнула.
— Борис! — крикнула она. — Глебушка ушел из дома навсегда…
— Выгнали, черт побери! — торжествуя, воскликнул дядя Боря, моментально появляясь в дверях. — А еще профессор! Ну и отлично, оставайся у нас!
Павлик давно уже крутился около меня. Он схватил мой чемодан. Но я колебался. Где-то внутри опять шевельнулась жалость к отцу: как-то он выдержит еще и этот удар?
— Нет, Павлик, оставь, — потянул я чемодан к себе. — Я зашел только узнать, где находится общежитие техникума.
— Какое еще там общежитие! — сердито закричал дядя Боря. — Не выдумывай!.. Павел, поставь ему топчан в своей комнате.
— Никакого общежития пока нет, — торопливо сообщил Павлик, — Есть какие-то фургоны, но когда еще их оборудуют. Где сегодня-то ночевать будешь, на бульваре?
Подумал ли отец об этом, выгоняя меня из дома? И я ожесточился:
— Хорошо, если можно, останусь…
Павлик завопил от восторга и моментально утащил мой чемодан. Я снял пальто, повесил его на вешалку и вошел в комнату Павлика. Топчан уже стоял у стены. Тетя Поля доставала из шкафа свежие простыни. Я присел на край чемодана.
Неясная тревога и сомнения сжимали сердце. Неужели мы с отцом никогда не помиримся? Отец упрям. И я не лучше. Но хватит ли моего упрямства, чтобы доказать, что презираемая профессия клоуна достойна уважения? Презираемая?.. Кем? Ведь это мнение обывателей. «Жалкий, измазанный краской кувыркашка!» Значит, мой отец тоже обыватель? А сам-то я уверен, что эта профессия действительно достойна уважения? Как бы то ни было, теперь я должен в это верить, должен биться за это, должен во что бы то ни стало доказать это моему отцу. Отступать мне некуда… Что меня ждет?..
⠀⠀
Вот уже неделю живу в семье Павлика.
На другой же день после моего побега чуть свет явилась мама. Разыгралась мелодраматическая сцена. Я наотрез отказался вернуться домой. Мама долго совещалась с тетей Полей и ушла несколько успокоенная.
А я вдруг затосковал. Мучила ссора с отцом…
Занятия в техникуме еще не начинались. Дни тянулись медленно. Тоска глодала и грызла. Я утерял чувство юмора, казалось, за эту неделю повзрослел на несколько лет. Сомнения разъедали мозг. Техникум стал чужим, даже враждебным. Словно я его пленник. И вообще, что это за техникум, стоило ли из-за него ссориться с отцом?
В техникуме готовилось торжественное событие: первый выпуск советских артистов первого в мире циркового учебного заведения.
Павлик уже побывал там. И не раз. Возвращался, таинственно улыбаясь.
На все мои вопросы о техникуме отвечал односложно:
— В порядке, Глеб, все в порядке!
Словно что-то скрывал. Зато о нашем будущем разглагольствовал охотно.
— Перспективна, Глеб, разворачивается грандиозная! Иностранцев в наших цирках пока что навалом. Ты же сам видел в Первом цирке. Засилье! Пора уже начать избавляться от них. Так вот на нас надежда. Понятно?
Мне многое непонятно. Но бесполезно лезть к Павлику со своими сомнениями. Начнутся занятия, сам все увижу.
А пока все в тумане, в какой-то тревожной зыбкой дымке… Не хотелось даже встречаться с Лилей: нечем пока похвастаться.
Неожиданно нам прислали открытку на дом. Мы должны были явиться в техникум на следующий день в двенадцать часов. Но на следующий день мы с Павликом уже в девять утра шагали вверх по 5-й улице Ямского поля.
Удивительные улочки есть в Москве. Одноэтажные домишки, дремлющие старушки на лавочках у ворот, скворечни на деревьях. Патриархальная тишина. Мы шагали молча, задумавшись. Но вскоре толчок локтем в бок заставил меня очнуться.
— Снимите шляпы, уважаемые граждане! — что-то чересчур уж весело гаркнул Павлик. — Вы стоите перед святилищем цирковой науки… А что, чем плох?
Мы стояли перед давно не крашенным зданием. Какая странная архитектура! Низенькое круглое кирпичное строение, да еще покрытое сверху высоким остроконечным куполом. Что это — невероятных размеров старый клоунский колпак или выцветший елочный фонарик для детей-великанов?
Были у этого «святилища» даже парадные двери. Но перед ними торчали, словно часовые, высокие стебли пропыленной травы. Давно, видно, не ступала здесь нога человеческая. Вход оказался сбоку, в заборе. Павлик толкнул ногой калитку, и мы вошли во двор техникума. Из-под ног у нас взвилась стайка галдящих воробьев и уселась на крышу кособокого деревянного сарая, из которого доносился стук копыт и заливистое лошадиное ржание. Чуть дальше двор загромождали три огромных облезлых фургона. Вот оно, общежитие-то! Веселые лица иногородних студентов уже торчали из узких дверей фургонов.
— Привет трудягам! — помахал им рукой Павлик и уверенно шагнул к дверям техникума.
Узкий коридор привел нас к какому-то фанерному ящику. На дверце ящика висела стеклянная дощечка с внушительной надписью: «Канцелярия». Здесь, в этой фанерной канцелярии, секретарша вручила мне студенческий билет. Кусок глянцевитого картона, он открывал дверь в мир загадочный, сказочный и тревожный…
Из глубины этого мира уже доносился многоголосый банный гул. Павлик потащил меня внутрь здания.
У входа нас остановил мрачного вида человек с обвисшими усами.
— Предъявляй студенческие, ребята!
— Пора бы, Вавилыч, своих в лицо уже знать, — строго сказал Павлик и, не предъявив билета, прошел внутрь.
А я с удовольствием показал Вавилычу свой билет. Я бы показал его еще хоть двадцати Вавилычам, но, к сожалению, таковых на моем пути больше не оказалось.
И вот я на пороге странного мира. С ума сойти, да ведь передо мной настоящий цирк! Конечно, не такой, как Первый московский, это маленький, обшарпанный, но все же цирк. В центре круглого зала, как и в Первом цирке, помещался манеж. Я уже знал от Павлика, что арену в цирке называют манежем. Здесь манеж был засыпан грязноватыми опилками. На опилках лежал облысевший ковер. И опять же, как в Первом цирке, манеж окружал барьер. Невысокий деревянный барьер был обтянут сверху серой, замызганной мешковиной. За барьером, словно круги по воде, расходились во все стороны места для зрителей. Имелась даже ложа с фанерными бортами, гордо занимавшая центральное место над главным входом в манеж.
Шла последняя репетиция студентов-выпускников, и развернувшуюся перед моим изумленным взором картину по размаху можно было сравнить разве лишь с гоголевской Запорожской Сечью.
Пестрота костюмов, удаль, веселье — все было здесь! Все кувыркалось, скакало, вздымалось, стояло вверх ногами и сотрясало воздух восклицаниями, вскриками, хохотом и даже пением…
Ахнув на весь цирк, кто-то взлетел и перевернулся в воздухе. Рядом со мной воздвигалась целая пирамида из орущих, спорящих человеческих тел. И тут же на барьере стоял кудрявый парень, подбрасывал вверх ярко раскрашенные фанерные кольца и во все горло искажал мотив популярной песенки «Кукарача». Даже под самым куполом раздавалось бормотание. И там трудился выпускник, покачивался на трапеции, балансируя на голове.
Но все покрыл зычный голос голенастого верзилы:
— А ну, братва, расступись, скручу полтора пируэта!
Все закричали, заулюлюкали, давали голенастому «кураж». А тот вихрем ворвался на манеж и, оттолкнувшись от лысого ковра, штопором врезался в воздух да закрутился так, что только мелькнули его длинные ноги и, сорвавшись, улетели неизвестно куда его спортивные тапочки.
Павлик в этой «запорожской» обстановке чувствовал себя Тарасом Бульбой. У него тут оказалось полно знакомых. Он шел вдоль барьера и сеял вокруг приветствия и папиросы. И вот уже кто-то бросил репетицию и потащил Павлика к стоявшему в проходе пианино. Знакомые аккорды фокстрота «Аллилуйя» тут же с треском вырвались из-под крышки расстроенного инструмента и врезались в общий шум и разноголосицу.
Никем не замеченный, присел я в сторонке на места для зрителей. Так вот где предстоит мне провести несколько лет и познать тайны своей необычной профессии? Бурлящий, орущий котел. В голове у меня гудело от оглушающего крика и хохота. А на душе, странное дело, вдруг стало легко и спокойно. С каждой минутой я с удивлением убеждался: все мне здесь нравится. Нет, я теперь ни в чем не раскаивался и ни о чем не жалел. Меня даже охватила гордость. Да и я здесь не посторонний и скоро сам стану участником этого неудержимого извержения энергии и силы.
Вскоре выяснилось, зачем пригласили в техникум нас, новичков. Мы должны были подготовить помещение цирка к выпускному вечеру.
Мне нравилось таскать в манеж свежие, пахнущие смолой желтые опилки, разравнивать их граблями, выбивать ковры, раскатывать на барьере дорожки. Это работа парней. Девчата вешали занавески, мыли окна и места для зрителей. Павлик категорически заявил: белый клоун — интеллектуальный человек и не приспособлен для выбивания и таскания. Он все больше сидел на местах, покуривал и острил. И только когда в зоне работ появлялся кто-либо из начальства, интеллектуальный человек хватал корзину с опилками и натужно кричал:
— А ну, ребятки, давай нажмем! Не отставай, родимые!
Когда работу закончили, был зачитан список счастливчиков, удостоенных чести стоять вечером на представлении в проходе в специальной цирковой рабочей одежде — в униформе, и помогать выпускникам в их выступлениях. Конечно, всем хотелось в униформу, но требовалось только восемь человек. Я остался за бортом. Зато Павлик получил головокружительное назначение — роль шпрехшталмейстера. Шутка ли, он будет стоять впереди всех униформистов в черной бархатной толстовке и объявлять номера программы. А может, даже подыгрывать клоунам. Везет же этому Павлику!
Наступил вечер. Все было готово к началу представления. Цирк сверкал чистотой и выглядел очень нарядным. Был приглашен духовой оркестр. Народ заполнил все места до отказа. Непонятно — то ли это были родственники и знакомые выпускников, то ли неизвестно как просочившиеся жители окрестных улиц.
Павлик с программкой в руке сновал, как ткацкий челнок, из кабинета директора за кулисы и обратно. Вид у него при этом был такой деловой, что кто-то крикнул ему с мест:
— Товарищ директор, давай начинай!
Павлик покраснел от удовольствия.
— Ничего не могу поделать, граждане, еще не приехала приемная комиссия из Центрального управления госцирками.
Наконец комиссия приехала и долго рассаживалась в фанерной ложе. На манеж вышел заведующий учебной частью, высокий худощавый человек с энергичным лицом Шерлока Холмса. Он произнес краткое вступительное слово, в котором наиболее сильно прозвучало набившее оскомину сравнение студентов-выпускников с оперившимися птенчиками, улетающими из родного гнезда. Сравнение очень растрогало сидевших на местах домашних хозяек, и, когда на манеже появился Павлик в бархатной толстовке, они, приняв его за оперившегося птенчика, наградили шумными аплодисментами. Павлик ничуть не смутился. Он поклонился, затем втянул носом как можно больше воздуха, словно собрался глубоко нырнуть, и оглушительно рявкнул на весь цирк:
— Программу выпускного вечера открывают крафт-акробаты братья Серво-ол!
Нестройно грянул оркестр, и на манеж выскочили поразительно непохожие друг на друга два брата-акробата.
Братья выступали с необычайным подъемом. Им дружно хлопали за каждый трюк.
Представление разворачивалось стремительно. Один за другим вылетали на манеж Ольмедо, Юмфи, Райт, Николини… Павлик еще до начала представления открыл мне секрет происхождения всех этих псевдонимов. Секрет был прост: братья Сервол — это Сережа и Володя, прыгуны Юмфи — Юра, Миша и Федя, эквилибрист Ольмедо — Олег Медведев, наездница Райт — Рая Терентьева.
Чушь какая-то! Собираемся избавиться от иностранцев, а сами изобретаем какие-то дурацкие псевдоиностранные ярлыки. Правда, сходство с иностранцами на этом и кончалось. Не было у наших той галантности манер, лоска и расфранченности, какая отличала артистов-иностранцев в программе Первого цирка. Там костюмы ослепительные, все в блестках. У наших трусики да маечки. Вроде бы спортивный стиль. Бедновато, конечно.
Позднее я узнал: отсутствие блесток на костюмах выпускников объяснялось не столько бедностью, сколько все еще остававшимся пролеткультовским отношением ко всему красивому, как отражению буржуазной культуры. Вот и в цирковых костюмах шик рассматривался, как буржуазный пережиток.
Зато в остальном наши ребята с лихвой возмещали отсутствие лоска такой широтой натуры, такой чисто русской удалью и так отчаянно бросались выполнять сложные трюки, что я с гордостью поглядывал вокруг. Так и хотелось крикнуть: «Я тоже студент этого техникума!»
Но вот и долгожданные клоуны, Стефан и Анатоль, — традиционная пара, белый и рыжий. Они еще не закончили своего выступления, а мне уже стало не по себе. Невозможно было сравнить этих Стефана и Анатоля с Максом и Мишелем. Земля и небо! Стефан — какой-то бесцветный, маловыразительный. А размалеванный Анатоль? Далеко ему было до Мишеля! Кривляка… Тоже пытался смешить и даже показывал фокус с яйцом, но разве так, как Мишель? Зрители-то смеялись, а мне было не до смеха.
Вторая клоунская пара окончательно ошеломила меня. Оба вышли в синих комбинезонах и без грима. Долго они выкрикивали различные лозунги и так настойчиво призывали сидящих в цирке граждан выполнить пятилетку за четыре года, словно граждане должны были приступить к этому выполнению тут же, не сходя с места. Застигнутые врасплох граждане отвечали гробовым молчанием. «Комбинезонщики» ушли с манежа лишь под аплодисменты членов приемной комиссии.
Вот так клоуны! Неужели и мы станем такими?
Когда мы с Павликом возвращались после представления домой, я задал ему этот вопрос.
Павлик презрительно фыркнул:
— Давай без паники! Эти ребята барахтались сами по себе, никаких педагогов у них и не было. Занимался с ними кое-кто, наскоком. И вообще клоунада была в дуге. А в этом году, вот увидишь, будут тебе педагоги, будут и уроки.
Я знал цену его оптимизму и все же поверил ему. Он ведь многое мог услышать сегодня в кабинете директора. Да и что мне оставалось делать? Скорее бы начинались занятия!
⠀⠀
Занятия, оказывается, начнутся, как и во всех учебных заведениях, первого сентября. По расписанию, с педагогами.
А пока в техникуме анархия, гуляй-поле… Мы, клоуны, сидим на местах и глазеем, а на манеже кипит работа. Вновь принятые акробаты и жонглеры предъявляют визитные карточки: кто с чем пришел. Кто крутит сальто, кто стоит на руках, кто жонглирует шариками, кольцами, палками. Мы, клоуны, против них просто лодыри. Чем можем похвастаться? Прочитать басню?
Выпускники запаковывали реквизит, готовились к предстоящим гастролям. Иронически посматривали на усилия новичков.
Зашел в техникум и рыжий клоун Анатоль. Он безошибочно определил, кто сидит на местах.
— Привет коллегам! — громко, с явной иронией воскликнул он и уселся среди нас.
Павлик моментально выхватил из кармана пачку папирос. Анатоль закурил, выпустив огромный клуб дыма, спросил:
— Все были на выпускном вечере?
— А как же! — подобострастно улыбнулся Максим Паршонок.
— Ну и как клоунада?
— Блеск! — не медля ни секунды, ответил Павлик.
Анатоль самодовольно улыбнулся. Некоторое время все молчали. Я опустил глаза, боялся встретиться взглядом с Анатолем: ведь если спросит, вряд ли смогу покривить душой.
— Партнер у вас плохой, — неожиданно сказал Роберт Загорский.
Брови Анатоля возмущенно вздернулись.
— А ты кто такой? Судишь, а сам-то что из себя представляешь?
Но Роберт не смутился:
— Вы спрашивали, я ответил…
Анатоль нахмурился, внимательно посмотрел на Роберта и вдруг улыбнулся:
— А в общем, парень, ты прав. Но что поделаешь? Нас всего-то было пять человек, из кого выбирать? Вас больше — ваше счастье. Из вас я бы выбрал…
Он стал беззастенчиво рассматривать нас. Скользнул взглядом по лицам Роберта Загорского и Жоры Вартаняна, несколько задержался на Андрее Глушко и, наконец, остановился на Павлике.
— Это ты, что ли, на выпускном вечере объявлял номера?
— А кто же еще? — выпятил грудь Павлик.
Анатоль хлопнул его по плечу.
— Вот взял бы его, и была бы у нас клоунада — во!..
Он поднял кверху большой палец правой руки.
Павлик аж подскочил на месте.
— Так оставайтесь в техникуме!
— Скажешь тоже! — усмехнулся Анатоль. — Нет, братцы-кролики, я уже артист. У нас направление в кармане, открываем зимний сезон в Туле. Вот так! — Он встал и небрежно махнул рукой: — Бывайте!..
И направился к выходу.
Павлик задыхался от гордости. Все клоуны смотрели на него с завистью и восхищением. Все, кроме Кольки Зайкова, тот сидел несколько в стороне и, казалось, весь был поглощен происходившим на манеже.
А там страсти разгорались. Акробаты, жонглеры… калейдоскоп движений, поз… Сколько труда! Их блеклые репетиционные маечки потемнели от пота. Глаза горят, глотки орут, уже дышат тяжело, а все крутят, бросают, взлетают!..
Мы с Павликом каждое утро, едва позавтракав, мчались в техникум. Я забивался на места и смотрел, очарованно смотрел на манеж, там каждый миг рождались чудеса. И волшебники были неутомимы.
И вдруг все оборвалось. Случай нелепый, жестокий… Девушка-акробатка Лена Матвеева в сутолоке неловко прыгнула через партнершу, зацепилась ногой за ее плечо, упала и сломала руку. Поднялась паника, бегали, звонили по телефону, вызывали «Скорую помощь».
Наконец Лену увезли, и на манеже появился директор техникума Генрих Савельевич.
— Ребята, — сказал он похоронным голосом, — с акробатикой всё! До первого сентября. Кто нарушит — будет исключен…
На местах уселся наш сторож, мрачный Вавилыч, облаченный в драповое пальто чугунного цвета. Его обвисшие усы слегка приподнялись от сознания важности данного ему поручения. Он должен был пресекать всякую акробатику.
Акробаты и сами после случившегося первое время не подавали признаков жизни. Даже жонглеры сидели на местах, хотя их занятия не были запрещены.
Но шоковое состояние не слишком долго длилось у этих здоровенных парней. Вот жонглеры уже выползли на манеж и принялись подбрасывать свои предметы. Акробаты с завистью смотрели на жонглеров и маялись. Ноги у акробатов зудели, руки чесались, энергии хоть отбавляй! Но Вавилыч… Ох этот Вавилыч!
Началась забавная игра. Угостили блюстителя порядка папиросой в надежде, что он выйдет покурить, но он заложил папиросу за ухо и не сдвинулся с места. Его пытались отвлекать, загораживать, а он удивительно легко разгадывал несложные хитрости акробатов.
Тогда в игру включились клоуны. С мест поднялся Роберт Загорский и вышел в коридор. Минуты через три вернулся и очень естественно, без тени улыбки сообщил:
— Вавилыч, вас к телефону!
Усы Вавилыча презрительно зашевелились.
— Чего выдумал! Некому мне звонить по телефону, барышнев нету…
— Можете не ходить, ваше дело, — спокойно сказал Роберт, — но звонят из Отдела социального обеспечения.
Вавилыч дрогнул. К пенсионным вопросам он был явно неравнодушен и с вышеназванным учреждением, видно, уже имел дело.
— Ну смотри, коли соврал!.. — погрозил он пальцем Роберту и направился в канцелярию.
Ликующие акробаты ворвались на манеж, и началась неистовая крутня.
Вернулся Вавилыч с директором.
— Вот гляди, Генрих Савельич, сладу с ними нет, с лиходеями!
Увидев директора, акробаты молниеносно рассыпались по местам. Генрих Савельевич тяжело вздохнул, сокрушенно покачал головой и вдруг сказал:
— Только осторожно, ребята, прошу вас, как можно осторожней!..
И ушел. Вавилыч растерянно смотрел ему вслед.
— Ура! — гаркнули акробаты и приняли неожиданное решение. — Качать Вавилыча!
И Вавилыч взлетел вверх, подброшенный десятком рук. Полы его пальто развевались, усы колыхались, он исступленно и хрипло кричал:
— Душу мою не губите, басурмане вы, нехристи, паралик вас расшиби!..
Как втянул меня этот техникум! Целыми днями торчу на местах. Сколько узнал нового! Все цирковые термины, названия трюков, реквизита запросто употребляю теперь в разговоре. Термины оригинальные. Например, у акробатов: «унтерманы» — то есть «нижние» здоровяки, которые держат на себе других, подбрасывают их, и «оберманы» — то есть «верхние», кого подбрасывают, кто легко взлетает вверх.
Кто же все эти «маны», откуда они? Сначала участники физкультурных кружков или даже просто «дикие» акробаты, таких летом увидишь на любом пляже. А теперь вот, пожалуйста, мечта сбылась, они будущие артисты цирка. Большинство из простых рабочих семей. Но вообще публика самая разнообразная. Есть даже детдомовцы, бывшие беспризорники. Есть и интеллигенты. В основном среди жонглеров и клоунов.
Нас, клоунов, всего восемь человек. Есть еще девятый, Сергей Растворов, он остался от первого выпуска: не выпустился из-за отсутствия партнера. Но никто его пока не видел, он почему-то не появляется в техникуме.
До начала занятий осталось два дня. Занятия… Мы совершенно не представляем, что нас ждет. Пока что разбились на «белых» и «рыжих» и образовали клоунские пары.
Мы-то с Павликом пара давно определившаяся: Павлик — белый, я — рыжий. Смущало Павлика лишь мое имя.
— Вот тоже окрестили… — ворчал он. — У всех порядок: Андрюшка с Максимкой — Анри и Макс! Роберту с Колькой ещё легче — Роберт и Нико. Даже у Евсейки Мишкина выход есть — Евс! И у них с Вартаняном полный порядок — Жорж и Евс! А у нас что? Ну, я-то Пауль. А ты Глеб? Значит, Пауль и Глеб? Нет уж извините!..
Упрек был необоснованный, и все же я мучился. Но вот Павлик хлопнул меня ладонью по спине и радостно захохотал:
— Гениально! Будешь благодарить меня, братуха, всю жизнь! Небольшая перестановочка букв, и ты уже человек. Был Глеб — стал Блег. Понятно? Блег и Пауль! Звучит, а?
Вот голова! До чего ловко выдумал: Блег и Пауль! Звучит солидно.
Павлик моментально набрал полную грудь воздуха и рявкнул:
— Выступают клоуны-смехотворы. Блег и Па-ауль!!
Имя Пауль гулко покатилось под готическими сводами техникума.
Наконец-то первое сентября!
Мы собрались в классе задолго до начала занятий. Класс!.. Уж никак не напоминало это скромное помещение аудиторию с непроницаемыми стенами. Одна стена класса вообще оказалась фанерной и отлично пропускала галдеж акробатов извне.
В классе было тесновато от многочисленной мебели. Длинные черные исцарапанные столы, простые скамейки и поломанные венские стулья стояли в разболтанном строю. А возглавлял это потрепанное войско небольшой квадратный столик для педагога. Из угла класса презрительно глядело на расшатанный строй покривившееся на один бок, облупленное пианино. И конечно, вызывала смех висевшая на стене фанерка с намалеванным на ней грозным административным приказом: «Категорически воспрещается портить столы, скамейки и стулья! Администрация».
Что-то уж очень нервно ожидали мы первого занятия. Слонялись по классу, обменивались заезженными шутками, искусственно улыбались и зачем-то подмигивали друг другу. Только Павлик был невозмутим; он небрежно развалился на стуле, заложив нога за ногу.
Звонок раздался внезапно, и все кинулись по местам. Дверь резко распахнулась и пропустила в класс стремительную худощавую фигуру завуча и пожилого невысокого человека, странно одетого. На нем был черный, какой-то дореволюционный сюртук, черный галстук, в руках записная книжечка в черном клеенчатом переплете и даже с пенсне у него свисал сбоку черный шелковый шнурок. Вид необыкновенно старомодный, но такой строгий, что даже Павлик слегка выпрямился. Завуч громко, как шпрехшталмейстер, объявил, что курс мастерства актера будет вести у нас артист театра ВЦСПС Василий Петрович Доброхотов. Черный человек с достоинством поклонился, и завуч исчез.
Василий Петрович занял свое место за квадратным столиком, положил перед собой записную книжечку и помолчал. Он начал говорить, только когда восстановилась полная тишина. Говорил торжественно, но не повышая голоса.
— Друзья мои! Вы вступаете в новую, трудную, но вместе с тем радостную жизнь. Отныне вас ждет самое большое счастье на земле — творческий труд!
Дальше он говорил о том, каким чистым, каким целеустремленным, а главное, трудолюбивым должен быть человек, посвятивший себя искусству. А потом знакомил с основами системы Станиславского. Его объяснения казались удивительно простыми и ясными. Правда — вот к чему надо стремиться в искусстве. Не изображать чувство, а чувствовать по-настоящему, как в жизни.
Что это? Неужели открылась первая и, видно, огромной важности тайна нашей профессии…
Урок пролетел незаметно. В перерыве мы высыпали во двор. Все утро нудно моросил мелкий дождь, а к перерыву, словно по заказу, прояснело. Даже выглянуло солнышко. Чистенькие, будто промытые дождем, облака весело катились по голубому небу. Пахло прелыми листьями. После душного класса мы, как рыбы, выброшенные на берег, жадно хватали широко раскрытыми ртами прохладный влажный воздух. На душе было легко и радостно. Мы делились впечатлениями, причем кричали все сразу, отпихивали друг друга локтями; шум стоял, как на базаре. Голос Павлика перекрыл все остальные.
— Скукота все это, братцы, савур-могила! — кричал Павлик. — Зачем нам эти теории Станиславского? Мы не МХАТ — мы клоуны. Научи нас громко смеяться, громко плакать, смешно двигаться… Вот наше дело!
Ох этот Павлик! Уже и Станиславский для него не авторитет. Ну что плетет: громко смеяться, громко плакать… Ведь надо-то как в жизни. Вот уж как я сейчас рад, а ведь не хохочу как сумасшедший!
Но странно: многие соглашались с Павликом.
И вдруг я вспомнил: Мишель, мой любимый Мишель, когда радовался, громко хохотал, смешно двигался.
Вот тебе и раз! В самом деле, разве может клоун вести себя на манеже, как обыкновенный человек, как в жизни? А ведь когда слушал Василия Петровича, все казалось так просто и ясно…
Но тут же успокоился. Баламут этот Павлик! Разве можно сейчас делать выводы? Всего-то было одно занятие.
Мы продолжали галдеть и возбужденно спорить. Только Зайков стоял поодаль, скрестив руки на груди, и посматривал на всех с усмешкой, словно ему все было ясно.
Павлик сразу невзлюбил Зайкова:
— Дохляк! Вечно фыркает, морщится, все ему не так!
Да, странное впечатление производил Зайков, даже неприятное…
Второй урок начался с практических занятий. Столы и скамейки были сдвинуты к стене.
— Приступим к этюдам, — сказал Василий Петрович.
Класс оживился. Теперь-то мы знали, что такое этюды.
— Не удивляйтесь, — продолжал Василий Петрович, — я сразу предложу вам очень трудный этюд. Так мне нужно. Если у кого не получится, не смущайтесь, — мягко улыбнулся он и заглянул в свою книжечку. — Зайков!
Колька покраснел и неуверенно вышел на середину.
— Вот вам задание: вы возвращаетесь домой, открываете дверь и входите в свою комнату. То, что там увидите, вызовет у вас соответствующее чувство. Если почувствуете искренне, мы догадаемся, что вы там увидели. Подумайте не торопясь. Когда будете готовы, скажите.
Класс загудел. Каждый шепотом сообщал другому, как бы этот этюд сделал он сам.
Колька еще больше покраснел, закусил губу и уперся взглядом в пол. Василий Петрович спокойно ждал. Но вот Колька поднял голову и сказал прерывающимся голосом:
— Я готов…
Класс затих.
— Ну, пожалуйста, — кивнул Василий Петрович.
Колька шагнул вперед, взялся за воображаемую ручку несуществующей двери и потянул ее на себя. Мне даже почудился скрип открываемой двери. А Колька шагнул в комнату, и на лице его вдруг отразилась ослепительная радость. Весь класс засмеялся.
Вот вам и Зайков!
— Очень хорошо, — словно с облегчением вздохнул Василий Петрович. — Ну разве можно было ему не поверить? А теперь каждому из вас уже легко вообразить, конечно в меру своей фантазии, что он там увидел.
— Стипендию! — громко сказал Павлик.
Опять все засмеялись. Василий Петрович внимательно посмотрел на Павлика, раскинувшегося на стуле.
— Боюсь, кто к занятиям будет относиться несерьезно, никогда стипендию не увидит.
У Павлика запылали уши.
— А почему надо быть серьезным? Мы клоуны…
— Будущие клоуны, — поправил его Василий Петрович, — а пока еще только студенты. И пожалуйста, относитесь к занятиям серьезно… Теперь прошу вас, — пригласил он Павлика. — Задание то же.
Павлик нехотя встал со стула. Не скрывая раздражения и не задумавшись ни на секунду, рванул воображаемую дверь, шагнул вперед и застыл на месте с бессмысленным выражением лица. Что он почувствовал? Никто ничего не понял. А Павлик спохватился и сердито пробормотал.
— Надо ведь еще что-то придумать…
Он воздел очи к потолку, но простоял в этой глубокомысленной позе всего несколько секунд. Затем опять рванул дверь, шагнул в комнату и сразу шарахнулся обратно, выпучив глаза и закусив зубами кулак.
И тут же пошел и сел на место.
— Поверили вы ему? — обратился Василий Петрович к классу.
Класс молчал.
— Что вы увидели?
Павлик не ожидал вопроса, дернулся было и привстал, но, махнув рукой, плюхнулся обратно на стул.
— Я уже не помню…
К моему удивлению, Василий Петрович казался довольным.
— Это очень нужный нам пример. Простите, как ваше имя? — спросил он Павлика.
— Пауль Колышкин.
— Так вот, друзья мои, Павел Колышкин решил испугаться и придумал, как он это изобразит. И он действительно «изобразил» испуг. Вот почему мы и не испугались. К сожалению, он даже не потрудился придумать причину, вызвавшую испуг, поэтому ничего не увидел и ничего не почувствовал.
Я разозлился на Павлика. Было обидно за него и стыдно. Конечно, он мог бы сделать этот этюд не хуже Кольки Зайкова. И зачем полез в бутылку?
Василий Петрович опять заглянул в свою книжечку.
— Загорский!
Роберт слегка побледнел, но довольно твердо вышел на середину.
— Задача та же самая, только скажите нам заранее, что вы увидите в своей комнате?
— Труп, — сразу выпалил Роберт.
Класс возбужденно загудел.
— Что ж, пожалуйста, — чуть заметно улыбнулся Василий Петрович.
Роберт спокойно шагнул к двери, он даже что-то весело насвистывал, не торопясь пошарил в кармане, достал ключ и отпер дверь. Вот он вошел в комнату и вдруг отшатнулся. Глаза его остекленели, челюсть отвисла, и всем стало не по себе. Класс затих.
— Ну спасибо, — нарушил тишину Василий Петрович. — Комментарии, по-моему, излишни.
Роберт обвел всех торжествующим взглядом и сел на место.
Следующим вышел Евсей Мишкин.
— Задание не меняется, только, пожалуйста, не пугайте нас больше, — усмехнулся Василий Петрович. — Придумайте что-нибудь… впрочем, что угодно.
Мишкин смешно вытянул лицо и подмигнул классу. Класс замер в предвкушении удовольствия. Евсей уже заранее давился от смеха; он открыл дверь и еще на пороге стал извиваться и прикрывать глаза рукой. Класс едва сдерживал хохот.
— Достаточно, — сухо сказал Василий Петрович. — Что же вы там увидели?
Евсей пылал.
— Не совсем одетую… даму.
— Садитесь, — строго сказал Василий Петрович и отметил что-то в своей книжечке.
— Колышкин Глеб!
Я ждал вызова и все же вздрогнул. Но вышел вперед спокойно. Я ведь уже давно обдумал свой этюд. В моей комнате будет разбито окно и разбросаны вещи. Тут легко изобразить досаду и много действовать.
— Все то же самое, только обнаружите вы в своей комнате письмо любимого человека, — неожиданно услышал я. И ужасно смутился. Лиля… Почему-то показалось, весь класс знает о Лиле. Не растрепался ли Павлик? Пронзил его прямо-таки рентгеновским взглядом. Тот сидел позевывая. Нет, не разболтал.
Письмо я обнаружил на полу, подсунутым под дверь. Быстро оторвал кромку и нетерпеливо дунул в конверт, чтобы края разошлись. Класс оценил мою находчивость одобрительным гулом. На воображаемом листке бумаги плясали удивительно веселые, такие знакомые буквы-раскоряки. Лилин почерк!
О чем могла писать мне Лиля? Упрекала, конечно, я ведь еще так и не встретился с ней. Гнусный эгоист, погряз в своих переживаниях…
— Ну, садитесь, — вдруг услышал я и очнулся.
Василий Петрович проводил меня доброй улыбкой.
Я сел на место взволнованный и одобрением педагога и воображаемыми Лилиными упреками.
— Георгий Вартанян!
Жора вскочил со стула, вытянул руки по швам и двинулся к центру класса строевым шагом. Но в этот момент раздался звонок, Жора сделал четкий поворот и тем же строевым зашагал обратно, вызвав всеобщий смех.
В этот день клоуны должны были по расписанию заниматься еще акробатикой и жонглированием. Эх и опозорились клоуны в акробатике! Даже самый простейший трюк — кульбит, то есть кувырок на земле — и тот не удавался. Гул стоял от ударов: то головой, то копчиком. Сидевшие на местах акробаты задыхались от восторга и подавали советы:
— За штаны держись, ребята, не выбить бы дно!
— Разбег коротковат, начинай от Белорусского вокзала!
Пошел брать разбег Колька Зайков.
— Ну всё! — сказали акробаты. — На старте Геркулес костей! Готовь носилки. Последний рейс!
Но неожиданно для всех Колька довольно чисто скрутил передний, а затем и задний кульбиты. Клоуны рты разинули от удивления. Акробаты исступленно кричали:
— Ай, худоба! Сергей Сергеевич, оденьте ему лонжу, пусть сальто попробует!
Сальто? Вот это да! Прыжок вверх и переворот в воздухе. Это вам не кульбит!
Пожилой, лысый Сергей Сергеевич, удивительно не похожий на преподавателя акробатики, одел на Кольку ручную лонжу, кожаный пояс с веревками по бокам. В манеж выскочили два здоровенных акробата и взялись за концы веревок.
— Не дрейфь, худой, подкрутим, — подбадривали они Зайкова.
— Плечи посылай наверх вместе с руками и тут же резко бери группировку, — инструктировал Сергей Сергеевич.
Колька выполнил все указания, взлетел вверх, акробаты подкрутили его и… Вот он, глупо улыбаясь, уже стоит на ногах, и рев акробатов сотрясает стены техникума. Первое сальто — вроде первого пересечения экватора! Огромные ладони одобрительно бьют Кольку по костлявым плечам и спине.
— Бросай клоунаду, чудак, давай к нам на подкидную, верхним будешь!
Ну и Зайков! Откуда такие способности? Человек-загадка…
Жонглировали все плохо. Беспомощно перекидывали с ладони на ладонь деревянный шарик. Преподавательница жонглирования, Людмила Николаевна Кальвини, бывшая артистка цирка, полная флегматичная женщина, скептически посматривала на усилия клоунов и только покачивала головой.
Голодные, возбужденные, возвращались мы с Павликом домой все по той же дремотной улице. Шли под горку. Летели!
Солнце уже скрылось, листья деревьев потемнели. Пронизывал ветер, стало холодно. Осень давала о себе знать. Наши с Павликом легкие куртки продувало насквозь. Но нам было жарко.
— А завтра техника речи, танец и общеобразовательные предметы, — с удовольствием подумал я вслух.
— Хочешь сюрприз? — Павлик остановился. — От общеобразовательных мы с тобой освобождены. Кланяйся мне в ножки.
Изумление, отразившееся на моем лице, доставило Павлику неизъяснимое удовольствие. Он рассмеялся и снова зашагал вдоль улицы:
— А как же! Законченное среднее образование. Я доказал завучу: пусть пыхтит тот, кто только семилетку окончил. Представляешь, какая законная житуха разворачивается? Будем посещать одни специальные.
— А нельзя ли и от специальных освободиться?
Павлик словно не заметил моей иронии, он сердито фыркнул.
— Не плохо бы! Особенно от этого Васи… Эх, чувствую, будут у меня с ним стычки!
Хорошо, что он сам заговорил об этом.
— Если честно, Павлик, ты был сегодня не прав…
— Ну, поехал со своими нравоучениями! — оборвал меня Павлик. — Уж не думаешь ли ты, что я и в самом деле не смог бы сделать этот паршивый этюд?
— Уверен, что смог бы, — поспешно сказал я.
— Да мне это раз плюнуть! Но считаю, нам эти этюды ни к чему.
— Как ни к чему? — я едва поспевал за Павликом. — По-моему, это как тренировка. Ну как гаммы, что ли, для пианиста.
— Вот-вот! Осточертели мне эти гаммы!
— Но ведь без них не смог бы ты сыграть, скажем, «Аллилуйя»!
— Нашел с чем сравнивать! Цирк — это такое дело!.. Несравнимо ни с чем, ни с каким искусством. Хочешь знать, какой педагог нам нужен? Настоящий клоун. Такой, как Макс или Мишель. Принес бы он нам несколько клоунских антре, мы бы их выучили наизусть, а потом… Эх, Глеб, представляешь, сам Мишель показывал бы тебе, как надо что делать, а ты бы повторял за ним все. Вот это занятия, вот это школа!
Я даже растерялся. С одной стороны, до чего же заманчиво заниматься с самим Мишелем, с другой — как же можно так без подготовки, сразу браться за клоунские антре? Ведь это большие сюжетные комические сцены.
Но не стал я сегодня возражать Павлику и спорить с ним. Еще поссоримся! А уж так не хотелось портить радостное настроение, оставшееся от первого дня занятий.
⠀⠀
После обеда Павлик завалился на кровать.
— Храпану часишко, — заявил он, потягиваясь.
А я решил сегодня во что бы то ни стало увидеть Лилю. Не видел ее, казалось, целую вечность.
К дому Лили (он ведь и мой дом) подходил с трепетом, озираясь, не наткнуться бы на отца. У самых ворот кто-то обхватил меня сзади, две маленькие теплые ладошки легли мне на глаза.
— Лиля!..
— Как ты узнал?
— Я шел к тебе… и думал о тебе.
— Вот как? А я не знала, что и думать. Столько времени ни слуху ни духу. Канул…
Я все еще опасался встречи с отцом.
— Пойдем, Лиля, отсюда куда-нибудь… на набережную, что ли.
— Почему на набережную? Может, ты поступил в мореходное училище, а не в это свое шутовское заведение?
— Вот какого мнения ты о моем техникуме?
— Пока никакого. Вы же еще ничего не соизволили сообщить, уважаемый арлекин.
— И вы, уважаемый невропатолог, тоже молчите. Как у тебя там, в медицинском?
— Нормально. Ведь это обычный институт, не то что твой техникум.
— Лилька! Если бы ты знала, как там интересно!
Я потащил Лилю вдоль улицы и, захлебываясь, стал рассказывать ей все о техникуме. Об оригинальности здания снаружи и внутри, об энтузиазме студентов, о первом дне занятий… Лиля слушала не перебивая, глаза ее то загорались, то гасли, и невозможно было понять, разделяет она мой восторг или нет.
Мы поравнялись с кинотеатром «Корсо». Таких киношек с громкими вычурными названиями: «Арс», «Артес», «Экспресс» — в Москве хоть пруд пруди. В «Корсо» мы с Лилей бывали не раз, сейчас там шла «Розита».
— Ой, Глеб, Мери Пикфорд!.. Пошли?
Мери Пикфорд покорила нас. Мы вышли из кино восторженные.
— Какое это, наверное, счастье — быть такой актрисой… — вздохнула Лиля.
— И вообще быть в искусстве, — подхватил я, поворачивая разговор в нужное мне русло. — Неважно где: в кино, в театре, в цирке…
Лиля вдруг засмеялась:
— Верно! Лишь бы отделаться от математики. А там выбирай… Да, Глеб, это ты ловко придумал. Удачный маневр.
— О чем ты? — не понял я.
— Об искусстве, — подмигнула она, — об искусстве маневрирования. Ты такую пилюлю преподнес своему отцу: клоун! Он теперь будет согласен на любой вуз. Давай к нам, в медицинский?
Я похолодел. Искусство маневрирования…
— Значит, ты решила, что в техникуме я временно? Что это маневр?
— Не станешь же ты уверять меня, что в самом деле будешь клоуном?
Я разозлился:
— Стану уверять. Да, я буду клоуном.
— Не смеши, Глеб, ты еще не клоун.
— А ты не остри. Я говорю серьезно… слышишь, серьезно!
Она взглянула на меня с удивлением. Затем удивление в ее взгляде сменилось отчуждением.
— Ну и ну!.. Не ожидала…
— Считаешь, клоун — это позор?
Она смотрела на меня уже с сожалением.
— Ну, знаешь… По-моему, смешно даже об этом спрашивать.
Я задыхался от возмущения. Хотелось доказывать, убеждать, но я чувствовал, видел по ее лицу: все мои усилия будут напрасными.
Мы шли и молчали. Да так и промолчали всю дорогу до самых дверей ее квартиры. Здесь мы всегда расставались.
— Ну, я пойду… — сказала Лиля.
— Когда встретимся?
Она пожала плечами:
— Теперь не скоро…
— Почему?
— Первый курс… так трудно. В медицине, оказывается, столько разных названий! И все надо знать назубок. Сижу до поздней ночи. Понимаешь?
— Понимаю. Чего тут не понять…
И она ушла.
Конечно… чего ж тут не понять… не хочет встречаться.
Я вышел во двор, стоял долго, бессмысленно глядя вокруг. Обида, горечь, возмущение одолевали.
Не хочет встреч. Ее шокирует!.. Ну и пусть! Не хочет — не надо, набиваться не стану. Клоун! Что она в этом понимает? Ничего, я докажу… Всем докажу!..
Я осмотрелся, и сразу защемило сердце. Смутные в вечерних сумерках очертания двора вдруг стали отчетливыми, узнаваемыми. Как все знакомо! Здесь прошло мое детство, моя юность, здесь впервые увидел еще маленькую курносую Лильку, здесь знаком мне каждый камень, каждая ветка на дереве… Почему так тихо и темно в нашей квартире? Словно с моим уходом там замерла вся жизнь…
Только из окна комнаты мамы лился приглушенный зеленым абажуром, мягкий грустный свет настольной лампы. Мама!.. Как тяжело ей без меня!..
Мама пришла к нам в воскресенье утром.
Мы с Павликом сидели в нашей комнате и курили. Дымили открыто, не прячась. После первого же дня занятий Павлик заявил дома во всеуслышание, что мы теперь уже взрослые люди и демонстративно сунул папиросу в рот. Произошла ожесточенная, но короткая схватка с родителями. Павлик держался как бульдог. Тетя Поля сдалась очень скоро и даже перешла в лагерь противника. Дядя Боря сражался дольше. Он чертыхался необыкновенно виртуозно, но когда его фантазия иссякла, капитулировал. Теперь мы дымим не стесняясь.
Я сидел спиной к двери и не заметил, как вошла мама. Павлик увидел ее сразу и спрятал было руку с папиросой за спину, но тут же опомнился и эффектным жестом бросил папиросу обратно в угол рта. Я страшно покраснел и держал свой окурок, как скорпиона. Мама покачала головой.
— Уже куришь, Глеб?
Я молчал и чувствовал себя последним негодяем. Не дождавшись ответа, мама неожиданно сказала:
— Глеб, отец просит тебя вернуться домой.
Даже мурашки побежали по спине. Отец просит… Неужели согласен на все? Но мама продолжала:
— Еще можно поступить в институт в этом году, есть дополнительный набор.
Да что же это, до сих пор считают меня капризным ребенком? Мама так и сказала:
— Брось дуться, Глеб. Упустишь последнюю возможность, пропадет целый год.
Ну как ей втолковать?
— Ничего ты, мама, не поняла! Я мечтаю стать цирковым артистом, понимаешь, мечтаю! И это серьезно.
Она не верила. На ее лице так и было написано: что ж, подождем еще. Она только вздохнула:
— Как ты упрям!
Затем открыла свою сумочку, достала и протянула мне какой-то сверток. Я чуть было не взял его, но вдруг отдернул руку, как от куска раскаленного железа. В ее руке были деньги. Деньги отца!
— Но не обязан же дядя Боря покупать тебе… папиросы. Стыдно, Глеб!
— Не стыдно, мама, — твердо сказал я. — Начну зарабатывать, все верну дяде Боре, все до копейки!
— Зря вы волнуетесь, тетя Лена, — вмешался Павлик. — Глеб уже на днях будет зарабатывать. Скоро начнутся репетиции пантомимы в Первом цирке. Кого-кого, а уж нас-то с Глебом определенно возьмут. И вообще, деньги на папиросы, ха! В крайнем случае чинарики подберем.
Мама в который уж раз вздохнула.
— Чинарики… Ну чему могут научить в этом техникуме?.. Мы ждем тебя, Глеб, слышишь?
И она вышла из комнаты.
Мама! Конечно, она заботится нс об оскорбленном самолюбии отца. Только обо мне. Наверное, считает, что я мучаюсь. Из-за своего упрямства. Как она ошибается! Мне нравится этот техникум. Очень нравится!
⠀⠀
Павлик, как всегда, оказался прав. Уже через неделю в Первом цирке начались репетиции водяной пантомимы «Москва горит, или 1905-й год».
Этот острый политический памфлет Маяковский написал специально для цирка и часто сам приходил на репетиции. Даже на репетициях было интересно смотреть, как на манеже возникают то дворцовые покои, то московская площадь с баррикадами, то вдруг огромный конус аллегорической «пирамиды классов» спускается из-под купола. А в конце пантомимы манеж превращался в бассейн, и мощные потоки воды, подсвеченные разноцветными огнями, со всех сторон обрушивались в этот бассейн.
Участников требовалось огромное количество, так что в пантомиму попали все студенты техникума. Для иногородних это было настоящим спасением. Стипендия на первом курсе полагалась только круглым отличникам. А «круглым» быть очень трудно. У многих «углы» так и выпирали, и все больше, конечно, по общеобразовательным предметам. Уже дважды милиционер приводил к директору техникума иногородних, уличенных в краже продуктов на рынке.
Теперь иногородние зарабатывали. Не так чтобы очень, но на жизнь хватало. И жизнь казалась прекрасной. А тут еще нам выдали пропуска, и мы каждый вечер гордо входили в Первый цирк как свои люди, через служебный вход. Затем торчали на приставных местах или где-нибудь за прожектором и затаив дыхание в двадцатый раз смотрели одну и ту же программу.
А ночью, после представления, сами заполняли манеж, репетировали с невероятным энтузиазмом. Особенно нравилась нам сцена боя рабочих с городовыми на баррикадах. Тем, кто изображал рабочих, выдали настоящие винтовки, и треск от щелканья пустыми затворами не прекращался ни на минуту.
Сегодня репетиция проходила без вольностей. С нами, студентами, репетировал не главный, а второй режиссер. Вообще-то он не злой, этот тучный, медлительный человек, но сегодня больше обычного хмурился, был чем-то недоволен. Вот он хлопнул в ладоши, остановил репетицию и задумчиво почесал свое голое темя.
— Вот что, хлопцы, надо оживить сцену боя. Будет так: во время перестрелки один рабочий быстро перебегает через площадь. Раздается залп — рабочий падает. К нему спешат две девушки-санитарки и уносят раненого за баррикады. Так вот, кто хочет…
Ему не удалось закончить фразу: Павлик уже выскочил вперед и поднял руку. Режиссер окинул его фигуру одобрительным взглядом и крикнул:
— Приготовься!
Все курки были взведены.
— Пошел!! — отчаянно закричал режиссер.
Он, видно, надеялся неистовым криком обратить верзилу Павлика в испуганную лань. Но Павлик, добившись роли, явно желал растянуть удовольствие. Он бежал не спеша, как сытый лев, и гордо поглядывал на сокурсников.
— Залп! — скомандовал режиссер.
Дружно щелкнули затворы, и Павлик упал на опилки. Упал солидно, словно опрокинутый шкаф. Режиссер поморщился.
К Павлику бросились две студентки-акробатки Ира Калиновская и Аля Воронкова. Они попытались поднять Павлика, но оторвать от манежа им удалось только его плечи и ноги. Все остальное, при попытке девушек продвинуться вперед, плугом бороздило опилки. На баррикадах раздался дружный хохот. Девушки бросили Павлика. Ира смеялась вместе со всеми, Аля сердито смотрела на режиссера.
— Что вы уставились на меня? — крикнул ей режиссер. — Я ведь не выскочу на манеж и не потащу вместо вас этого здоровенного лоботряса. Возьмите кого-нибудь полегче.
— Пусть он… — Аля указала на меня.
Моя фигура, видно, не произвела на режиссера должного впечатления. Он опять поморщился, но, махнув рукой, сердито крикнул мне:
— Приготовься!
Снова взведены курки.
— Пшел!! — взвыл режиссер.
Я рванулся вперед и, чувствуя смертельную опасность, пригнулся к земле. Раздался условный залп. Словно что-то ударило меня под ребра и заставило выпрямиться. Сработало воображение, мне показалось, будто я и в самом деле ранен. Схватившись за бок, начал медленно оседать. Вдруг силы оставили меня, и я упал на землю.
— Молодец! — закричал режиссер.
Девушки подхватили мое безжизненное тело и довольно легко унесли за баррикады.
— Очень хорошо! — крикнул нам вслед режиссер и удовлетворенно выпятил свой бочонкообразный живот.
Но самое большое удовлетворение испытал, конечно, я сам. Как легко дался мне этот эпизод! Ба, да ведь это тот же этюд… Так вот к чему ведут занятия актерским мастерством! Ай да Василий Петровйч! А как приятно быть в центре внимания…
Я не удержался и с благодарностью посмотрел на Воронкову, но тут же отвернулся и отошел. Опять эта непонятная улыбка, опять ее губы уже сложились, чтобы выпалить ненавистное мне слово. Как долго она будет казнить меня, красивая, но безжалостная насмешница?
Да, удивительно красивая она девчонка. По выговору из простой семьи, а внешность прямо аристократки. Стройная, огромные голубые глаза, тонкий нос, водопад желтых вьющихся волос… Когда увидел ее в первый раз, невольно засмотрелся. Вот и вся моя вина. А Воронкова заметила мое потрясение и насмешливо закричала:
— Какой хорошенький кудрявый барашек! Бя-аша!
Я отскочил от Альки как ошпаренный. Не хватало мне еще этого идиотского прозвища. И так уже прицепили кличку: Малыш. Я огибал теперь Воронкову за версту, чтобы не напороться на «бяшу». И все же однажды опозорила она меня на весь техникум.
Как-то после уроков, на тренировке, унтерман Степан Зыков заткнул за пояс высоченный шест, или, по-цирковому, перш. Акробаты всегда оставались в манеже после занятий, тренировались самостоятельно.
— А ну, кто полезет? — Взгляд Степана остановился почему-то на мне: — Эй, клоунада, не сдрейфишь?
Акробаты относились к нам, клоунам, не то чтобы неуважительно, но как-то снисходительно, с сожалением, как к физически неполноценным людям. Я никогда не лазил на перш. Верхний конец перша уходил под самый купол, лезть на него без предохранительной веревки — лонжи, конечно, рискованно. Но на карту был поставлен престиж класса клоунады, и я полез. Кто-то подсадил меня, я ухватился за перш, но тут раздался крик:
— Куда, без лонжи?.. С ума сошли! Моего барашка…
Воронкова схватила меня за ноги, сдернула вниз и шлепнула ладонью пониже спины.
Хохот акробатов оглушил меня. И я возненавидел Альку.
Большинство ребят уважают ее. Крепкий орешек! Но кое-кто побаивается. Павианы. В техникуме прозвища давали быстро и ядовито. Павианами называли любителей поухаживать за девочками. Нашлись и у нас такие. В первые же дни учебы павианы сунулись к Воронковой со своими пошловатыми ухаживаниями. Как она их отбрила! Мало того, и к другим девчатам не подпускала. Почему взяла на себя роль опекунши, непонятно. Особенно опекала симпатичных девчат, привлекательных. Взять Иру Калиновскую. Вроде бы некрасивая девчонка, нос уточкой, а сколько в ней обаяния! Мягкая, грациозная, словно кошечка. И всем она улыбалась. От улыбки лицо ее удивительно расцветало. Павианы уже засуетились вокруг нее. Но Алька — вот потеха! — прямо в лицо крестила их пошляками. Ира стала, конечно, сторониться этих ухажеров. Теперь павианы, увидев Альку, скрипят зубами.
Но я-то не павиан, за что она меня-то казнит? Дошел до того, что хотел просить ее, даже умолять не называть барашком. Не позволила гордость. Решил действовать иначе: не замечать Альку. Встречусь, буду смотреть как сквозь стекло. Так и сделал. А ей хоть бы что, «барашек» — и все тут. Прямо хоть беги в парикмахерскую стричь свои кудри под «ноль».
Теперь каждая репетиция для меня и радость и мучение. С необычайным восторгом умираю на баррикадах и тут же сгораю от стыда. Воронкова тащит меня за кулисы, а на ходу гладит по голове и шепчет: «Барашек, бя-аша!» Я делаю отсутствующее лицо и безразлично смотрю в небо. Но разве этим ее прошибешь? Каждую репетицию повторяется то же самое. Ох, кажется, дождется она, выпалю ей в глаза все, что о ней думаю!
Целый месяц пантомима шла при переполненном до отказа цирке. Успех огромный. И вот конец…
Загрустили студенты. Особенно иногородние. Кончилась обеспеченная жизнь. И не только поэтому. Нравилось всем приходить вечером в цирк, гримироваться, одеваться, отчаянно драться на баррикадах. А теперь даже и не войдешь в цирк, пропуска наши, с окончанием пантомимы, аннулировались.
Грустно было и мне. Конечно, не из-за материальных потерь. Хотя приятно было получать свои первые заработанные деньги и всё до копейки отдавать тете Поле. Больше всего жаль расстаться с эпизодом, в котором был центром внимания. И лишь с большим облегчением освобождался от объятий Воронковой.
Появились свободные вечера. Как захотелось увидеть Лилю! Мешала гордость. Навязываться… Да и захочет ли она встречаться со мной? Нелепо думать, что она вдруг переменит отношение к моему цирковому будущему, что бы я ей ни рассказывал. А впрочем, пусть не переменит, но не может, не должна Лиля так вдруг отказаться от многолетней дружбы. Даже из-за моего циркового будущего. Встретимся, потолкуем, там видно будет…
И я сломал свою гордость, три вечера подряд заходил к Лиле, но ни разу не застал дома. А ведь ей говорили, что я заходил, что зайду еще. Могла бы, кажется, через своих домашних передать, когда могу застать ее. Не передала… Что ж, все ясно. Больше не унижусь…
Забыть, забыть!.. С головой уйти в техникумовские дела.
А дела там приняли неожиданный оборот. Опять милиционер привел с рынка иногородних, стащивших продукты.
Затрата энергии у акробатов колоссальная, аппетит небывалый, а деньги, полученные за участие в пантомиме, уже иссякли. И вот результат: кража на рынке. Директор техникума заметался. Наш добрый, толстый, сентиментальный директор, в прошлом силач-борец Генрих Савельевич Нортон, голыми руками гнувший подковы, растерялся, как ребенок, вздыхал и даже прослезился. Казалось, выхода не было…
И вдруг кто-то подкинул ему спасительную идейку: организовать платные выступления студентов под видом производственной практики в небольших окраинных клубах.
Невиданными темпами создавались в стране заводы, электростанции. Всюду строительные леса. На стройки первой пятилетки стекались в Москву из деревень строители-сезонники. Для них на окраинах столицы были построены громадные деревянные бараки-общежития. И небольшие клубы. Вот здесь-то и открывалось широкое поле деятельности для студентов-практикантов.
Генрих Савельевич ухватился за эту идейку, как за ковер-самолет, и полетел в Центральное управление за разрешением.
А через два дня в техникуме появился коммерческий директор, низенький круглый Яков Борисович Слонимский. Студентам сразу понравился этот добродушный толстячок. Он то и дело выпаливал каким-нибудь самодельным афоризмом и при этом многозначительно прикладывал указательный палец к нижней отвисшей губе.
Студенты облепили его со всех сторон, и Слонимский громогласно объявил:
— Кто хочет участвовать в концертах, должны срочно готовить номера самых различных жанров, пригодных для исполнения на сцене.
Посыпались вопросы:
— Пойдут ли на наш концерт зрители?
— Пусть это вас не волнует, — уверенно отвечал Слонимский. — Один заголовок афиш чего стоит: «Цирк на сцене!»
— Какая оплата за выступление?
— Небольшая, но… — Тут указательный палец Якова Борисовича коснулся нижней мясистой губы. — Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан!
Студенты сразу уловили скрытый смысл этого гениального философского изречения. Все бросились готовить номера «самых различных жанров, пригодных для исполнения на сцене». Участвовать в концертах хотелось всем.
Даже откуда-то появился оставшийся от первого выпуска клоун Сергей Растворов. Он высокомерно заявил, что в концертах берет на себя роль шпрехшталмейстера, и вызывающе посмотрел на первокурсников. Но никто не оспаривал у него эту роль. И Растворов подобрел. Нам с Павликом он даже предложил помощь в постановке клоунского антре. Павлик чуть не подпрыгнул от восторга. Моего мнения не спросили и быстро приступили к делу.
Растворов развалился на стуле, а мы с Павликом вытянулись перед ним, как школьники.
— Есть у меня одно проверенное антре, битая карта, — многообещающе прищурил глаз Сергей Растворов, которого Павлик уже называл Сержем.
И Серж изложил содержание антре. Оно было несложным. После неизбежного восклицания белого клоуна: «Добрый вечер, уважаемые граждане!» — между ним и шпрехшталмейстером завязывается вступительный диалог, обильно сдобренный «салонными» выражениями: «Будьте добры, не откажите в любезности, скажите, пожалуйста, вы не видели моего партнера?» — «О нет, к величайшему сожалению, не видел!» — «Ах, возмутительно! Он, наверное, как всегда, опаздывает!»
В этот момент за кулисами, согласно развитию сюжета антре, возникает шумовой эффект, состоящий из неистовых криков и ударов об пол первых попавшихся под руку предметов. После чего на сцену сначала вылетает и грохается на пол палка рыжего клоуна, а затем рядом с палкой грохается и он сам. Не торопясь, поднявшись и отряхнувшись метелкой, извлеченной из необъятных штанов, рыжий оправдывает свое падение одним только словом, произнесенным для усиления юмора высоким фальцетом: «Зачепился!» Затем в ответ на ядовитый вопрос белого клоуна о причине опоздания рыжий закатывает одну из штанин выше колена, показывает на привязанный к ноге будильник и тем же фальцетом радостно сообщает: «Сломанался!» Далее антре состояло из реприз примерно такого рода: «Позволь, но ведь твой будильник не ходит?» — «Ой, ты угадал, не ходит. Его носить приходится». Заканчивалось антре фокусом с двумя отдельно стоящими стаканчиками вина. По уверению рыжего, они должны были неожиданно очутиться под одной шляпой. Трюк заключался в том, что рыжий, выпив оба стаканчика вина, надевал на голову шляпу и, хлопнув себя ладонью по животу, не без хитрости восклицал: «Оба стаканчика под одной шляпой!»
— Ну как? — победно сверкнул глазами Серж.
— Колоссально! — с чувством пожал ему руку Павлик. — Это то, что нам надо. Верно, Глеб?
Я не слишком-то разделял его восторг. Смущала меня не столько убогость содержания антре, сколько неопределенность образа рыжего.
— Да, но кто я? — спросил у Сержа.
— То есть как это кто? — удивился Серж.
— Ну… как мне вести себя? Что я за человек?
Серж смотрел на меня с унизительным сожалением.
— Вот вам театральные педагоги! Задурили человеку голову разными теориями. Рыжий клоун — вот кто ты. Видел, как работает Коко?
Я видел Коко в программе Первого цирка.
— Вот так надо вести себя. Как Коко. Ладно, покажу…
Серж вскочил со стула и вдруг весь затрясся, заковылял расслабленной походкой паралитика и закричал пронзительным голосом:
— Уй, миленький мой!
— Блеск! — заорал Павлик. — Учись, Глеб!
Серж самодовольно повалился на стул.
— Ну что ж, давайте начнем.
Павлик моментально выскочил на середину:
— Добрый вечер, уважаемые граждане, добрый вечер!
Серж одобрительно кивнул головой. Этим и ограничилась его режиссерская помощь Павлику. Его мало интересовала роль белого клоуна, сам он должен был выпуститься рыжим, и все внимание уделил мне. Удивительно точно подражая клоуну Коко, он с наслаждением показывал тот или иной кусок антре. Затем, раскинувшись на стуле, с удовольствием наблюдал, как беспомощно барахтается новичок.
Я пытался трястись, ковылять и кричать тонким голосом, но не было у меня внутреннего оправдания этому нелепому кривлянию, и я тушевался. Серж насмешливо фыркал и, подмигивая в мою сторону, обращался к Павлику:
— Он, кажется, отличник, стипендию получает, да? Ах, за этюды! Но какое отношение имеют эти этюды к клоунаде, ты не знаешь, а?
Павлику было стыдно за меня.
Терпел я, терпел уколы Сержа и вдруг взорвался. Вам надо, чтобы я, не задумываясь, изобразил клоуна Коко? Пожалуйста!
Я бешено затрясся, развязно заковылял сломанной походкой и закричал таким высоким фальцетом «Уй, миленький мой!», что Серж и Павлик только рты пораскрывали.
Я зло посмотрел на Сержа:
— Что скажете… профессор?
— Не… неплохо, — пробормотал Серж. — В общем, пойдет…
Павлик страшно обрадовался и толкнул меня локтем в бок:
— Молодец!..
В дальнейшем я не спрашивал больше, кто я и как мне надо себя вести. Что бы ни требовал от меня Серж, все выполнял так же нахально и развязно. Дело подвигалось удивительно быстро.
⠀⠀
Всех новоиспеченных артистов, подготовивших номера для выступления на сцене, Генрих Савельевич направил в прокатные мастерские, подобрать себе костюмы для этих выступлений.
Уже в коридоре мастерских запахло нафталином, как из раскрытого старушечьего сундука. А внутри совсем не продохнуть. И какого тряпья тут только нет! В глазах рябило от позументов, галунов, пожелтевших кружев. Костюмы всех мастей и эпох. Нет только костюмов для клоунов.
Акробаты и жонглеры бойко хватали «онегинские» брючки и рубашечки-апаш. Это для сцены. Прихватывали и пиджаки, чтобы носить их в жизни. В общем, приоделись ребята.
Отчаянно рылся я в куче тряпья и наконец вытащил на свет божий широченный клетчатый костюм с толстяка и канареечного цвета жилет.
— В порядке, Глеб, — одобрил мою находку Павлик.
Он уже откопал на какой-то полке рыжеватый купеческий парик. Это для меня. Себе Павлик костюма не искал. Костюм белого клоуна давно уже висел у него дома в шкафу. Его сшила тетя Поля по указаниям Павлика. Костюм получился точно такой, как у Макса: голубой, из подкладочного блестящего шелка. И так же завершался у шеи туго накрахмаленным белоснежным жабо, на которое ушла значительная часть подвенечной фаты тети Поли, много лет хранившейся в комоде, как облако воспоминаний о счастливом событии в ее жизни.
Единственно, что Павлику нужно было достать для белого клоуна в прокатных мастерских, это нелепо-традиционные золотые туфли на высоком каблуке. И он их нашел. Золоченые оперные дамские туфли. Примадонна, носившая их, видно, обладала сложением грузчика, и все же туфли Павлику здорово жали. Кое-как напялив туфли, Павлик ковылял по мастерской на полусогнутых и находил утешение в затертом изречении: «Искусство требует жертв».
Ботинок для рыжего в мастерских, конечно, не оказалось. Но Павлик подмигнул мне.
— Спокойно, Глеб, не теряй баланса. Ты мой партнер, значит, всегда будешь в порядке!
Дома Павлик бросил свои золоченые туфли на пол и крикнул мне:
— Сиди тут, жди, а я смотаюсь на минуточку в Первый цирк.
И на что надеется? Тоже мне великий комбинатор!
Но через полчаса Павлик уже поставил передо мной два огромных циклопических ботинка, а рядом положил клоунскую палку-батон. И спросил:
— Гений я или не гений?
Павлик, конечно, гений. Как и у кого ему удалось выпросить ботинки и палку, просто непостижимо!
Ботинки болтались на моих ногах, как два колокола. Павлик неожиданно ударил меня батоном по голове, и — вот чудо! — никакой боли. Желтая бамбуковая палка-батон формой напоминала самоварную трубу. Длинный конец трубы был расщеплен для смягчения удара, а также для звукового эффекта. Звук, получаемый от соприкосновения батона с головой клоуна, давал все основания предполагать, что эта самая ответственная часть человеческого организма треснула пополам. Такой эффект, как показала практика, наверняка обеспечивал смех или, по крайней мере, хорошее расположение зрителей.
Подведя итоги всем нашим усилиям, Павлик нашел, что для выступления в программе «Цирк на сцене» мы вполне готовы.
Меня одолевали сомнения. Неужели то, что мы «натворили», похоже на дело? Две недели репетиций — и пожалуйста: артист, клоун… Правда, плюс еще два месяца занятий с Василием Петровичем и участие в пантомиме. Но все равно это смешной срок. А вот будет ли смешным наше антре? А почему бы и нет? Не смешные клоуны это разве не смешно?
Вся надежда на снисходительность зрителей. В афише, конечно, укажут, что выступают студенты, да еще первокурсники. Но кто купит билет на такой концерт? Вот потеха — выступать перед пустым залом! A-а, будь что будет!
Сомнения сомнениями, а где-то внутри зрела радость, как в детстве перед днем рождения. Неизвестно какой, но подарок будет.
День рождения «Цирка на сцене» не заставил себя долго ждать. Слонимский не сидел сложа руки.
Это был день волнений, окончательной доработки, подчистки в общем-то несложных, скороспелых номеров. Правда, среди примитивного нагромождения иногда сверкали вспышки настоящего мастерства. Манеж бурлил, гудел, взрываясь неистовыми криками доморощенных режиссеров. Постановщиками номеров были сами исполнители, и часто между партнерами возникали конфликты, особенно в групповых номерах.
Конфликты улаживались довольно быстро, на затяжные дебаты не было времени. И к вечеру все было готово.
До начала представления еще целый час, а «Цирк на сцене» в полном составе уже галдел и суетился за кулисами клуба.
Я чувствовал себя неважно. Весь день от волнения ничего не ел. В ногах слабость, голова слегка кружилась. Ох уж этот Слонимский, ни единым словом не упомянул в афише, что выступать будут студенты! Даже не намекнул. Билеты расхватали с боем.
Павлик плотно пообедал и чувствовал себя великолепно. Да и остальные участники гордо поглядывали вокруг. Это не шутка — быть включенными в первый концерт. Отбирали-то лучшие номера. Павлик чуть не сорвал себе глотку из-за бешеной саморекламы. Серж, конечно, поддержал нас, и вот мы в числе первых.
Павлик гримировался сам. Все у него получилось как у Макса: губы сердечком, трагический треугольник бровей и уши пунцовые, как у мальчишки, пойманного в чужом фруктовом саду. Подводила голова. У лысого Макса она была обсыпана пудрой. Серж посоветовал Павлику обрить голову. Павлик изменился в лице. Не помогло даже знаменитое изречение «Искусство требует жертв». Павлик ограничился бриолином, и прилизанная голова его сверкала, как у иностранного дипломата.
Меня гримировал Серж. Он поставил рядом с зеркалом обложку немецкого рекламного журнала «Дас программ». С обложки на нас глядело удивительно размалеванное лицо знаменитого французского клоуна Фрателлини. Неожиданно Серж достал из кармана картонный нос на ниточке и приладил его к моему лицу. Затем, посматривая на обложку, он при помощи растушевки, а где и пальца, ловко разделал гримом мой «фасад». Сходство с Фрателлини было поразительным: такая же сиреневая картофелина вместо носа, те же дугообразные обезьяньи брови над щелочками глаз и громадный рубиновый рот до ушей.
Я влез в свой широченный клетчатый костюм и, с трудом передвигая исполинские ботинки, вышел из гримировочной.
Студенты захохотали. Павлик победоносно орал:
— Ну, что я говорил, у кого лучшая клоунада?
За кулисы вбежал Слонимский:
— Начинайте уже! Вот босяки… Немедленно начинайте!
Возникла небольшая паника у занавеса: заело веревку. Занавес раздвинули руками, и перед затихшими зрителями появился Серж. На нем была знакомая бархатная толстовка, в которой на вечере выпускников щеголял Павлик. Серж не стал обременять публику даже коротким вступительным словом, он сразу доложил уважаемым гражданам, что сейчас их порадуют акробатическими шутками эксцентрики «два — Кольфед — два». И тут же на сцену выскочили оба акробата, «иностранный» псевдоним которых так не вязался с их внешностью, что не оставил ни у кого из зрителей сомнений в их рязанском происхождении.
Представление «Цирк на сцене» шло полным ходом. Приближался и наш с Павликом выход. Монотонно мотался я в темноте кулис, нервно поеживаясь от озноба, пытался отвлечься, вообразить себя где-то в другом месте… Но воображение буксовало, и я вновь оказывался за кулисами и страдал. Скорее бы уж на сцену!..
Мелькнуло озабоченное лицо Павлика.
— Блег, где ты? Приготовься, нас объявили…
Я сразу обмяк. Даже не заметил, как Павлик выскочил на сцену. В ушах однотонно звенело. Вдруг адский грохот все заглушил. Что это? Ах да, наш шумовой эффект. Постарались акробаты, организованные Павликом. Значит, пора…
Бросил на сцену палку-батон и страшным усилием заставил себя нелепо скакнуть и плюхнуться рядом с палкой. Ну?.. Где же смех? Я лежал среди удивительной тишины. Вот ужас! Поднял голову, взглянул в зрительный зал и встретился с сотнями широко раскрытых глаз. И вдруг глаза эти сузились и словно исчезли. Раскаты хохота, как первый весенний гром, потрясли стены зала. Зал качался.
А я, подброшенный какой-то невидимой пружиной, уже стоял на ногах. Смех разрастался. Волнения как не бывало. Я плавал, летал, порхал в своих пудовых ботинках и наслаждался свободой движений. Фальцет лился ручьем. И «зачепился» и «сломанался» вызвали оглушающие взрывы смеха. Антре катилось как по рельсам. Удивительное это чувство — власть. Власть над сотнями людей. Я повелитель! Стоило мне дрыгнуть ногой — смех, взвизгнуть — хохот. Все получалось, все ладилось. Может, хохот и не был таким оглушающим, но мне, впервые выступавшему перед зрителями в роли клоуна, он казался гомерическим. Я был потрясен способностью создавать в зрительном зале безудержное веселье. Так вот, оказывается, какой талант был зарыт во мне! Павлик тоже великолепно вышагивал по сцене и бойко, как петух, выкрикивал свой текст. Каким коротким показалось нам наше выступление! Хотелось купаться в смехе еще и еще. Но оба стаканчика уже очутились под одной шляпой, а мы с Павликом — за кулисами.
Ах как приятно принимать поздравления! Отовсюду сыпались удары по плечам и спине, нас обнимали, жали руки. Я растерянно улыбался. Павлик держал марку, принимал поздравления как должное.
В гримировочной Павлик, покрывая лицо густым слоем вазелина, небрежно процедил:
— Ну вот, Глеб, мы уже и на коне. Надо будет поставить вопрос в Центральном управлении о досрочном окончании этого техникума. Ты как думаешь?
Как думаю? Мог ли я сейчас думать? Я даже не понял как следует, что предлагает Павлик. Аплодисменты победным салютом все еще звучали в моих ушах, и мне казалось, что мы сейчас можем всё, и даже поставить вопрос в Центральном управлении.
Серж объявил антракт. Очень хотелось еще раз услышать похвалы и поздравления. С лихорадочной быстротой выскочил из гримировочной.
Зря я опасался, зря ругал Якова Борисовича: концерт нравился зрителям. Это оказалось легко объяснимым. Сезонники-строители, переполнившие клуб, не были искушенной аудиторией. Цены на билеты низкие, а накал страстей на сцене необычайно высок. Несложность трюков студенты возмещали такой бешеной самоотдачей, что зал то и дело взрывался аплодисментами.
Неудивительно, что все имели успех, все ликовали и, толкаясь за кулисами, жаждали похвал. Приходилось сыпать комплиментами направо и налево в надежде на взаимность.
Но вот страсти понемногу утихли, весь косяк комплиментов был поднят на борт. Я уже охотился за мелкой рыбешкой. И вдруг усмотрел в кулисах кита. Колька Зайков! Он не участвовал в сегодняшнем концерте и, видно, пришел из зрительного зала. Наш штатный критик Зайков, вечно всем недовольный, его похвала будет особенно весомой. С трудом скрывая радость, я спросил как мог равнодушнее:
— Что скажешь, Коля?
Зайков поджал губы.
— Честно, Глеб?
Что-то екнуло внутри.
— Конечно…
Зайков вздохнул и стал косить глазами в сторону.
— Мне было стыдно за тебя…
Бывает, шутник плеснет в бане холодной водой сзади на распаренного голого человека, тот обязательно вскрикнет. Я не вскрикнул, но молниеносно отскочил от Зайкова, обожженный его ледяной репликой. Что за человек этот Колька Зайков? Обожает видеть все в мрачном свете.
Я рассказал Павлику о мнении Зайкова. Павлик рассвирепел.
— Нашел кого спрашивать! Тоже мне авторитет. Дохлая селедка! Это он от зависти…
Я знал: Павлик с предубеждением относится к Кольке. Но все-таки странный Зайков парень. Все меня поздравляли, только ему стыдно за меня. Выходит, все ошибаются, один он прав?
…Все билеты были проданы и на второе представление «Цирк на сцене». Теперь уже я сидел в зрительном зале, а Колька дрожал за кулисами. Посмотрим, придира Зайков, чем ты сам блеснешь?
Представление разворачивалось в быстром темпе, и все же терпение лопалось: скорее бы появился Колька! На сцене трудился в костюме «багдадского вора» темпераментный «восточный жонглер» Колифас (тоже Колька, но Фасахов). Клоуны должны были выступать после него. Мне казалось, что чересчур медленно летают в воздухе мячи и палки, хотя багдадский вор крутился как черт. Наконец мяч описал в воздухе последнюю траекторию, и громкие аплодисменты проводили со сцены неутомимого Колифаса.
Серж объявил клоунаду. Я замер. На сцене появился Роберт. Между ним и Сержем завязался неотвратимый обмен салонными вежливостями и возмущениями по поводу опоздания рыжего. Но вот на сцену, задыхаясь не то от спешки, не то от волнения, ввалился Зайков. Ну и комедия! До чего же нелепая фигура. На нем мой клетчатый костюм и мои огромные ботинки. Лицо размалевано под обезьяну. Живот надорвешь глядеть, как он боролся с необъятным пиджаком, неудержимо сползающим с его худых узких плеч, как то и дело сваливались с его ног неправдоподобные ботинки. Отчаянно выдавал он высочайшим фальцетом разные «зачепился» и «чебуретка». Хохот публики казался опять мне просто оглушающим. Черная зависть, словно паук, вдруг зашевелилась в башке, стала опутывать мозг липкой паутиной. Ох этот Зайков! Кажется, у него больший успех, чем у меня? Я уже страдал, наблюдая, как Колька и Роберт доводят зрителей чуть не до истерики. Они ушли со сцены, сопровождаемые гомерическим хохотом и громом аплодисментов. Так подсказывал мне мой воспаленный завистью слух.
На сцене суетились акробаты-вольтижеры, выдавали «на всю железку».
Но мне было не до них. В ушах неотвязно звучал хохот зрительного зала, вызванный Зайковым. Я вдруг пожалел, что дал Кольке костюм и ботинки. И тут же мне стало стыдно. Тихонько пробрался между рядов к выходу, пошел за кулисы.
Колька, уже разгримированный, сидел в темном углу сцены на бутафорской садовой скамейке.
— Ну, Коляй, поздравляю!
Зайков посмотрел на меня подозрительно:
— Ты это серьезно?
— Не веришь?
— Конечно. С чем тут поздравлять?
Меня передернуло от возмущения:
— Знаешь, друг, брось кокетничать…
Колька болезненно сморщился:
— Эх, Глеб, Глеб! От тебя-то уж никак не ожидал… — Колька резко повернулся ко мне: — Давай начистоту… Ну, что хорошего в этих наших выступлениях?
— А что плохого? Люди помирают со смеху…
— Так уж и помирают… — усмехнулся Колька. — Подумай, чем мы вызываем смех? Глупостью. «Чебуретка», «сломанался» — и вдруг раз батоном по башке!..
— И Мишель бьет…
— Если хочешь знать, твой Мишель тоже дурака валяет. Разбивать сырые яйца на лбу — не жалкое ли занятие? Но он мастер, отнять нельзя, профессиональный актер, образ какой-то создает. А мы что? Какое у нас актерское мастерство? Даю голову на отсечение: возьми любого с улицы, наряди, раскрась, как нас, и выпихни на сцену, и все будут, как ты говоришь, помирать со смеху. Да и кто смотрит нас здесь, в этом клубишке? Неискушенные сезонники… А ты представь себе наше выступление на арене Первого цирка…
Я представил. Мне стало не по себе. Выходило, Колька прав. Может, поэтому я еще больше разозлился. Уж очень жаль было расставаться с радостью первого успеха. И вообще, стоило ли уж так придираться, ведь мы только-только начинали.
— Нытик ты, Колька! Впереди три года учебы. Придет и мастерство. И образ создадим. Об этом позаботятся…
— Кто?
— Кто, кто… Ну, автор, режиссер.
— А ты уверен, они у нас будут?
— Обязаны быть!
— Ну-ну!.. — Колька встал и насмешливо поклонился: — Спасибо за оптимизм!
И ушел. Фома неверующий… А ну его!
Но чем больше я злился, тем сильнее наседали на меня сомнения. Я повторил Павлику весь наш разговор с Колькой. Павлик прямо позеленел.
— Гнать его надо из техникума в шею! Мишеля критикует… Не нравится ему!.. В последний раз тебе говорю: не слушай ты эту дохлятину!..
И после паузы:
— Я слышал разговор завуча с Генрихом. Генрих в панике. Летняя практика на носу, а сколько раньше ни выезжали студенты на практику, всегда в газетах долбали клоунаду. Ты бы видел, как Генрих клялся!.. Спорим на что хочешь, не сегодня-завтра будет у нас режиссер.
Ах вот как? Ну, тогда держись, Коляй!
⠀⠀
Сегодня первое знакомство с режиссером. В техникум приглашен для постановки клоунских антре заслуженный артист республики Модест Лазаревич Каракумский.
В классе гудение, как в пчелином улье. В воздухе целый рой оптимистичных предположений. Колька старался не встречаться со мной взглядом. Шалишь, брат! Я дернул его за рукав:
— Как самочувствие, скептик?
Скептик неопределенно пожал плечами и отошел. Да, Коляй, тут уж, как говорится, нечем крыть.
К моему удивлению, Павлик недовольно фыркал:
— Чему обрадовались? Знаем мы этих драматических…
Но никто его не поддержал. Все ждали режиссера с трепетом. То и дело поглядывали на дверь, хотя знали, звонок еще не скоро.
Неожиданно, еще до звонка, дверь распахнулась, и в класс влетел невысокий коренастый человек с кавказскими чертами лица.
— Здравствуйте, студенты! — весело крикнул он, сверкая черными глазами.
Все в панике бросились по местам. Каракумский широко улыбнулся, энергично потер руки и начал беспорядочно мотаться по классу.
— Друзья мои, искусство не терпит равнодушия! — с необычайным подъемом заявил он. — Бодро, весело, непринужденно — вот лозунг настоящего артиста! А главное, смело. Дерзайте, студенты, ломайте привычное, косное… Дайте волю вашей фантазии, вашему воображению, темпераменту. Так рождаются шедевры.
Он окинул класс молниеносным взглядом и вдруг подскочил к фанерке с объявлением.
— Вот, пожалуйста! Возьмем хотя бы это…
И уже очутился у пианино, и уже что-то наигрывал и что-то мычал себе под нос. Все молча переглядывались.
— Готово! — закричал Каракумский и стал громко выпевать слова объявления, непостижимым образом укладывая их в размер популярного вальса Штрауса.
Вот так, друзья мои! — радостно засмеялся Каракумский. Глаза его сияли, как у старателя, выхватившего из земли крупный самородок золота. — А ну-ка давайте все вместе!
И класс, сначала нестройно, а затем, увлеченный кавказским темпераментом режиссера, горланил все громче и веселее лихо изобретенную нелепую песенку. Стало шумно и весело, как на вечеринке. Исчезла скованность, напряжение, исчезло ощущение официального урока. Веселились вовсю, а Каракумский изобретал всё новые и новые задачи, и класс выпевал казенные слова объявления то смеясь, то угрожающе, то печально. Каракумского несло дальше, он заставил всех по очереди выкрикивать по одному слову из объявления.
— Смелее, друзья мои, ярче, выразительней! — орал он.
Тут вскочил с места Павлик и выдал свое слово геликоновым басом.
— Молодец! — завопил Каракумский.
Тогда сорвался с места рыжеволосый Мишкин. Изобразив на ходу целую серию комических выражений лица, он присел на корточки и выкрикнул свое слово петухом. Каракумский пришел в экстаз.
— Превосходно, мой огненный друг, великолепно! А вы почему мало активны, юноша? — подскочил он к Зайкову.
Только тут я заметил: Колька совсем не принимал участия в общем галдеже. Наскок Каракумского застиг Кольку врасплох, он покраснел и мучительно напрягся в поисках ответа. Выручил Кольку прозвеневший звонок. Каракумский исчез из класса так же быстро, как и появился.
Некоторое время все молча смотрели друг на друга. Но вот Максим Паршонок, кривляясь, подскочил к Зайкову и пропел:
— А вы почему мало активны, юноша? — и подмигнул классу: — А отличник-то и растерялся…
Все засмеялись. Колька презрительно фыркнул:
— Фигляр!
— Кто фигляр? Я фигляр? — вспетушился Максим.
— Ты тоже, — не снимая презрения с лица, ответил Колька.
— Позволь, позволь!.. — вдруг возмутился Павлик, — Что значит тоже? А кто тут еще фигляр? — угрожающе подступил он к Кольке.
— Я тебе отвечу, — вмешался Андрей Глушко. — Да все мы тут кривлялись, как фигляры. А если честно, то и он…
— Но-но!.. — оборвал его Павлик. — Соображаешь, что говоришь? Он заслуженный… И вообще мировой парень.
— Он гений, — подтвердил Загорский. Роберт давно уже обнаруживал склонность ко всему необычному.
Андрей усмехнулся:
— Гений он или нет, не знаю, но загиб у него есть, это точно.
— Это еще неизвестно, — возразил Жора Вартанян. — Почему загиб? А может, он нас расшевелить хотел?
— Факт! — закричал Павлик. — А вы ни черта не поняли!
— А вы, Зайков, ни черта не поняли!.. — опять подскочил к Кольке Максим.
Он, видно, считал, что задирать худого, костлявого Зайкова безопасно. Колька сделал вид, что вообще не замечает Максима.
— Раз никто ни черта не понял, зачем спорить? — смешно сморщил лицо Мишкин. — Пока что было весело, посмотрим, что будет дальше.
После перерыва Каракумский влетел в класс все с тем же отчаянным блеском в глазах, но даже и не вспомнил о категорическом запрещении ломать столы, скамейки и стулья. Он взялся за басни Крылова. Мы рычали львами, кричали ослами, каркали воронами.
Ураганная фантазия Каракумского крутила нас, выворачивала наизнанку. Мы бегали на четвереньках, взбирались друг на друга, на столы и даже на пианино. По-прежнему Колька почти не принимал участия в этой катавасии.
После урока опять вспыхнуло яростное обсуждение.
— Это то, что нам надо! — орали Павлик и Роберт.
— Дурака валяем, — невозмутимо заявлял Андрей Глушко.
И опять ему возражал Жора Вартанян:
— А фантазия, а темперамент разве клоуну не нужны?
Кто же прав? Я не знал, что и думать. Да, с Каракумским весело, не заснешь, но как-то неясно было, куда ведет нас это веселое дурачество?
Хотелось думать: наверное, так надо, уж наверное, Каракумский знает, что делает. Тут я взглянул на Кольку, он смотрел на меня с такой язвительной насмешкой, что у меня сразу стало мутно на душе. Может, прав Андрей — дурака валяем? Тогда что же дальше, ведь практика на носу?
И вдруг простая и ясная мысль сверкнула в моей замороченной голове.
— Стойте, братцы! — крикнул я так громко, что все замолчали. — Да не о том вы все говорите. Нужны нам и темперамент, и фантазия, но ведь его пригласили, чтобы он ставил нам клоунские антре. Почему же он не делает этого?
Все ошарашенно вытаращили глаза.
— Ты нас спрашиваешь, — усмехнулся Андрей, — а ты лучше его самого спроси.
— И спрошу, — твердо сказал я, хотя смутился.
На следующий день мы ждали Каракумского, уже заранее рассевшись по местам. Но похоже было, что занятие срывается. Минут двадцать прошло после звонка, а Каракумский все не появлялся. Павлик уже было направился покурить и кстати спросить, где же режиссер, и чуть не был сбит с ног Каракумским. Тот опять ворвался в класс и, бешено потирая руки, снова заорал с места в карьер:
— Свобода, друзья мои, свобода — вот самое прекрасное состояние человеческого духа! Свобода мысли, чувств, движения! Сегодня займемся импровизацией. Даю вам полную свободу. Творите, создавайте, дерзайте! Предлагайте все, что хотите. Ну?
Все молча повернулись ко мне. Я поднялся с места.
— Модест Лазаревич, можно задать вопрос?
— Конечно, мой юный друг, — Каракумский облучил меня восторженным взглядом.
Наверное, я несколько раз сменил цвет лица, но вопрос задал металлическим голосом.
— Нам сказали, вы будете заниматься постановкой клоунских антре. Когда это произойдет?
Каракумский вдруг сник и поблек. Он опустился на стул и некоторое время сидел неподвижно. Затем встал и печально посмотрел на меня.
— Вы правы, юноша, — вздохнул он. — Давайте займемся этими вашими антре. Но есть ли у нас хоть что-нибудь?
— А как же! — вскочил с места Павлик. — Во-первых, все разбиты на пары. И потом, мы уже выступали и имели, так сказать, успех…
Каракумский заметно оживился.
— Что же вы сразу об этом не сказали? Превосходно! — Он испытующе осмотрел всех и остановился на Зайкове: — Кто у вас партнер, юноша?
Тут вскочил Роберт:
— Он у меня партнер!
Колька вспыхнул, но промолчал.
— Вот и прекрасно, — обратился Каракумский к Роберту. — Показывайте ваше антре.
Снова столы и скамейки были сдвинуты к стенам. Колька и Роберт помялись, пошептались и начали показ с появления Зайкова. Но Каракумский сразу прервал их действия.
— Очень хорошо! Замечательно! Но, друзья мои, так же нельзя! Вы, юноша (улыбка в сторону Кольки), опаздываете. И как же вы появляетесь на сцене? Вбегаете запыхавшись. Ай-яй-яй! Запыхавшись вбегают все опоздавшие. Вы же клоун. Так дерзайте!
Каракумский прямо сжигал Кольку взглядом своих черных кавказских глаз.
Тут выступил вперед Роберт:
— Разрешите мне, Модест Лазаревич? Я предлагаю вот что: пусть Зайков вползет на сцену по-пластунски.
От такого полета фантазии опешил даже сам Каракумский.
— Очень смело, — пробормотал он. — Но зачем по-пластунски?
— Опаздывая, он выбился из сил, — объяснил Роберт.
— Вы думаете, это получится? — растерялся Каракумский.
— А мы сейчас попробуем, — уверенно заявил Роберт. И почти приказал Зайкову — Давай!
Кольку всего затрясло. В классе знали: у этой пары давно уже наметился разлад. Роберт обнаружил еще одну яркую черту характера — склонность к диктаторству. Не раз уже их репетиции с Зайковым заканчивались скандалом.
Сейчас на Колькином лице появилась недобрая улыбка.
— Что ж, ты придумал, ты и давай… — насмешливо посмотрел он Роберту в глаза. — Ты поползай, а я посмотрю.
— Давай, тебе говорят! — подступил к нему Роберт.
Лицо Кольки пошло пятнами.
— Отвались… — сквозь зубы выдавил он.
— Я тебе что сказал? — каменным голосом произнес Роберт.
Он вдруг схватил Кольку за шиворот и начал пригибать к земле.
Дальнейшие события развернулись с фантастической быстротой. Костлявое тело Зайкова с неожиданной пружинной силой выпрямилось, в воздухе замелькали кулаки.
Между бойцами моментально возник Каракумский.
— Что вы, друзья мои, зачем же так?.. — бормотал он, разводя их в стороны. — Темперамент — это великолепно, но… минуточку…
Тут он внезапно исчез из класса.
И поднялся страшный галдеж.
— Вот это Бородино! — хохотал Павлик.
— Ну Зайков! Илья Муромец! — удивленно смотрел на Зайкова Андрей.
— Поздравляю! — торжественно провозгласил Вартанян. — Вот вам и началась работа с режиссером. Результат, как говорится, на лице…
— Да-а, — ехидно подмигнул Максим в сторону распухшего носа Роберта, — Классная постановочка!
Каракумский не появлялся. Не пришел он ни завтра, ни послезавтра. Он вообще больше не вернулся в техникум.
Мы еще целую неделю ждали, слонялись по классу в часы его занятий.
Однажды, во время такого бесплодного ожидания, дверь в класс открылась, но вошел не Каракумский, вошел наш директор, толстый Генрих. Он виновато вздохнул.
— Режиссера не ждите, ребята, Каракумский уехал на гастроли. Поедете на практику с теми антре, что у вас есть. — Генрих Савельевич помялся и опять вздохнул: — А уж на будущий год…
Тут его вдруг страшно заинтересовал ободранный бок пианино, он погладил корявый бок ладонью и сокрушенно покачал головой: «Ай-яй-яй!» — и быстренько вышел из класса.
Примитивная хитрость директора вызвала общее веселье. Один за другим все громко вздыхали и кричали:
— А уж на будущий год… ай-яй-яй!
Беспечные оболтусы! Обрадовались, что практика не срывается, о будущем никто и не задумывался.
И снова Колька насмешливо смотрел на меня.
Ах, Зайков, Зайков! Смутил мою душу, скептик. Неужели наши антре такие уж дурацкие? А может, не так все и плохо? Для начала-то? Да нет, зачем же себя обманывать, действительно дурацкие. Надо срочно что-то предпринимать…
Вечером перед сном завел с Павликом разговор. Начал как мог мягче:
— Павлик, дружище, давай подумаем, как быть с нашим антре?
Павлик не понял, о чем идет речь:
— Не волнуйся, братуха, я уже все устроил. Слонимский за нас. Следующие три концерта наши.
— Я не о том. Я о качестве…
— Ты что?! — закричал Павлик. — Хватит мудрить! Тоже мне философ нашелся, Гегель!.. Это все зайковские штучки. Гнать вас обоих надо из техникума!
— Не горячись, Павлик, — вздохнул я. — Пойми, я хочу как лучше. Тебе нравится Мишель, да? А как мне далеко сейчас до него. Почему бы нам не поработать над нашим антре?
Павлик долго сердито сопел. Но сравнение с Мишелем, видно, в чем-то убедило его.
— Ладно, Глеб, — наконец сказал он, — поработаем. Но только там, на практике. Днем там делать будет нечего, вот и поработаем. А здесь будешь коверкать антре — лишишься концертов. Тебе что, деньги не нужны?
Уверен, у Павлика и в мыслях не было уколоть меня. И стипендию, и заработок от концертов я отдавал тете Поле. Эта сумма, конечно, никак не покрывала расходов на меня. Мама пыталась приносить деньги, но я категорически заявил тете Поле: если она возьмет у мамы хоть копейку, немедленно переберусь в общежитие.
И все же разговор с Павликом поднял у меня настроение. Скорее бы практика, там уж вытравим все «чебуретки», подумаем и над содержанием антре и над образами.
А пока скучать не приходилось. Занятий хватало: и акробатика, и жонглирование, и балет…
Смешно было смотреть, как на уроках балета стройная, подтянутая, необычайно строгая преподавательница Мария Николаевна Степанчук сердито ударяла ладонью по согнутой коленке Павлика:
— Выпрями, выпрями свою ходулю, страус длинноногий!
Павлик в конце концов обиделся и стал уклоняться от занятий балетом.
Я не уклонялся ни от каких занятий, даже балетом. А что уж говорить о занятиях с Василием Петровичем: актерское мастерство — хлеб наш. Это понял даже выпускник Серж Растворов. Он уже не смеется над «театральными педагогами». Он не пропускает ни одного занятия с Василием Петровичем. Павлик, к моей великой радости, тянется за ним.
От безмолвных этюдов мы добрались до этапа «общение с партнером». Придумывали и разыгрывали коротенькие разговорные сценки. Кажется, сам бог велел мне исполнять эти сценки с Павликом, но Серж властно перехватил у меня партнера. И Павлик доволен, ему льстило внимание выпускника. А я не ревновал. Пусть Павлик с Сержем, лишь бы занимался делом.
Я исполнял сценки с Зайковым. С ним было легко, и получалось неплохо.
Занятия, занятия, с утра до вечера! А вечерами часто выступаем в концертах.
В конце дня валюсь на свой топчан, что называется, без рук, без ног. Усталость грандиозная и приятная.
Как же не права Лиля, презирая мое будущее!
Будущее!.. Конечно, многое тут еще неясно. В одном только убежден совершенно и окончательно: я раб цирка, раб навсегда! Как можно не любить цирк — яркое, здоровое, жизнерадостное искусство!
Понял бы это мой отец, не мучились бы они с мамой. Особенно жаль маму…
Мама опять пришла в воскресенье.
И опять мы с Павликом сидели в нашей комнате, но на этот раз не курили. Я бросился к маме, она поцеловала меня и радостно засмеялась.
— Ну, Глеб, плохо это, хорошо ли, но твоя настойчивость взяла верх. Отец согласен на все. Собирайся, идем домой.
Я растерялся: радоваться или нет? Нелепо же думать, будто отец «перековался» и полюбил мою будущую профессию.
Мама без труда прочитала мои мысли.
— Не бойся, Глеб, отец не будет укорять тебя. Он смирился.
Смирился?.. Вот именно. Так что же, идти или… Впрочем, сколько можно мучить маму? Как она сейчас счастлива!
— Хорошо, мама.
Молчавший до этих пор Павлик вдруг сорвался с места:
— Зря вы все это затеяли, тетя Лена! Разве Глебу здесь плохо? Скажи, Глеб, плохо тебе здесь?
— Нет, нет, Павлик, я пойду.
Схватил свой чемодан, но Павлик вырвал его у меня:
— Ты сначала разведай, что и как. Может, еще вернешься.
— Он не вернется, — сказала мама. — Но чемодан можно и потом.
Я взглянул в окно. Валил мокрый снег, на дворе была слякоть. В передней Павлик подал маме пальто. Мама нервничала, торопилась. Я помог застегнуть ей боты. На улице едва поспевал за мамой, так быстро она шла к трамвайной остановке.
Вот я и дома. С трепетом вошел в столовую. Отец сидел в кресле и читал газету. Он не слышал моих шагов.
— Здравствуй, папа!
Он как-то странно дернулся, но быстро овладел собой. Отложил газету в сторону, но не встал и не обнял меня.
— Здравствуй, Глеб!
Наступила пауза. Я переминался с ноги на ногу.
— Что ж стоишь? Садись.
Я сел на краешек стула. И снова молчание. Свет падал из окна отцу на стекла пенсне, они сверкали, и за этим сверканием не видно было глаз: добрые они или нет? Молчание становилось тягостным.
В столовую вошла Даша, поставила на стол суповую миску и стала с жадным любопытством разглядывать меня.
— Вырос-то как, батюшки, ну прямо жених! Ступай вымой руки, обед на столе.
С радостью ухватился за Дашино предложение. Руки мыть умышленно пошел на кухню. Даша у плиты гремела сковородой.
— Даша… ты, случайно, Лилю не видела?
— Видала надысь на набережной. Гуляли они вдвоем…
Аж сердце замерло.
— С кем, Даша, с кем?!
— Видать, с подругой. Веселые такие, хохочуть…
Фу-у, отлегло… С подругой… А меня совсем забыла.
Хохочет…
В столовой отец и мама уже сидели за столом. Я сел на свое прежнее место. Отец снял пенсне, глаза были недобрыми.
Первое съели молча. Наконец отец заговорил:
— Ну рассказывай, чему вас там учат?
— Специальным предметам.
— Каким именно?
— Мастерству актера, технике речи, акробатике, жонглированию, даже балету…
— Это все?
— Есть еще общеобразовательные, но нас с Павликом освободили…
— Почему?
— Окончили среднюю школу.
— Значит, там есть такие… даже не имеют среднего образования?
— Есть с семилеткой и даже меньше.
— Почему же их приняли?
— Мальчишки… Нужны верхние. Они здорово сальто крутят.
— Слышишь, Лена? — фыркнул отец. — В основном там сальто крутят эти кувыркашки! И мой сын среди них.
Я положил на стол вилку и отодвинул тарелку. Мама всполошилась:
— Владимир, ты же обещал?
— Что я обещал? — вскипел отец. — Пусть делает что хочет! Но я не могу переменить мнение об этом, с позволения сказать, техникуме!
Я выскочил из-за стола, бросился в переднюю, сорвал с вешалки пальто и кепку и вылетел во двор. Вслед мне несся отчаянный крик мамы:
— Глеб, подожди, Глеб!..
Я махнул рукой и зашагал по улице.
Теперь все! Окончательно… Не вернусь ни за что! Замысел отца понятен: постепенно давить на психику — вода камень точит. Но не сдержался он, выдал себе сразу.
И вдруг опять мучительно жаль стало отца. Ведь страдает он, не безразличен же я ему.
Но что я могу поделать, что?! Сломать себя? Бросить техникум? Теперь уже не могу…
Какая тяжесть на душе! Скорее бы на практику. Уйти от переживаний. Там не до них… Там будем работать над антре, как обещал Павлик.
⠀⠀
Практика оказалась длительной. Наша группа третий месяц обслуживает Донбасс. Бригадиром у нас Серж.
Павлик и Серж стали закадычными друзьями. Ненавижу эту дружбу. Дело тут не в ревности. Серж для Павлика авторитет, а ведь он ярый сторонник традиций в клоунаде. «Чебуретка» для Сержа классика. Он считает, все у нас с Павликом на уровне. Павлик рад. И вот практика подходит к концу, а сдвигов никаких.
Мои кривляния вызывали дружный, громкий хохот шахтеров. В этом безудержном веселье было что-то оскорбительное, будто они смеялись надо мной лично. Каждый раз, уходя со сцены, я уносил на лице жгучую краску стыда, скрытую под безобразным гримом. А в Павлике было столько самодовольства, что его хватило бы всем знаменитым актерам от Каратыгина до наших дней.
От своего обещания поработать над антре Павлик вероломно отказался. О репетициях и слышать не хотел. Зачем? Он уже настоящий артист!
Купил шляпу и клетчатые штаны-гольф. Днем дефилировал в Горпарке, бросая интригующие взгляды на местных девчонок.
Какие уж тут репетиции и искания?
А может, Серж прав? Что, если развлекательство и есть основная задача клоуна? На то он и клоун, чтобы смешить народ. Как? Это неважно. Лишь бы было смешно…
Возмутительная теория! А ведь можно, уверен, можно вызывать смех какими-то другими приемами, более благородными, что ли, более остроумными. Конечно, их надо искать. Искать настойчиво, упорно, не спать ночей. А Павлик только смеется над моими переживаниями…
В первый же вечер после возвращения с практики, перед тем как лечь спать, я привычно направился к выключателю. Павлик уже лежал в кровати.
— Глеб, подожди гасить, есть разговор.
Я послушно сел на топчан. Павлик приподнялся на локте.
— Тебе, конечно, известно, что Серж выпускник и кто будет его партнером, тоже станет выпускником?
Вот оно… Этого надо было ожидать, и все же я не был готов к удару.
— Ты будешь партнером Сержа? — спросил я дрогнувшим голосом.
— Не буду, а будем. — Взгляд Павлика источал ликование. — Серж предлагает нам работать втроем. Как Фрателлини. Понял? Поздравляю, вот ты уже и выпускник! Теперь гаси.
Я погасил свет и лег на топчан.
Все как будто было хорошо. Я уже выпускник. Но как тяжело вдруг стало на душе. Нет, нет, это все не то! Серж, конечно, будет диктовать, а его «направление» в клоунаде мне известно. Да и какие мы выпускники!
Павлик тоже не спал.
— Ты чего кряхтишь, Глеб? Не хочешь работать с Сержем?
— Ну не хочу…
— Так и знал! — Пружины кровати резко звякнули под Павликом. — Свяжись с дураком! А я хочу…
Вот как легко бросает меня.
— Ну и работай… со своим Сержем! — зло сказал я.
— Ты что, с ума сошел, что ли? Я ведь как… если только втроем…
— А если вдвоем?
— Вдвоем с тобой. С кем же еще?
Братишка мой, дружище!
Мы лежали молча. Не знаю, о чем думал Павлик, а я ругал себя последними словами.
Так плохо подумал о Павлике, а он… отказался от Сержа! Из-за меня. Где же моя-то совесть? Так и буду всю жизнь камнем у него на шее! И сам недоволен работой с Павликом и другим не даю. Хватит, эгоист проклятый! Все! Решено!
— Павлик! — громко позвал я. — Будешь работать с Сержем… вдвоем.
— Спи ты, балабон! Утром проснешься, проклянешь себя за глупость.
— Нет, Павлик, я твердо решил. Выпускайся, а я остаюсь в техникуме.
— «Остаюсь в техникуме»!.. — передразнил меня Павлик. — А ты подумал, с чем остаешься, что будешь делать?
— Что-нибудь придумаю…
Павлик помолчал, потом осторожно сказал:
— Есть один вариант… Разве тебе не известно, что Роберт с Колькой расстались? Как ты относишься к Роберту?
Вот это мысль! Как же я сразу не подумал об этом? Но только не с Робертом… Конечно, с Колькой! Как с ним легко! И по-моему, он тоже творчески неравнодушен ко мне. Не зря же сказал на днях, что расстается с Робертом. Наверное, тут был определенный намек.
Словно камень свалился с души.
— Ну, Павлик, — не скрывая радости, сказал я, — вот теперь все в порядке! Спи спокойно.
— Не говори гоп, — фыркнул Павлик. — Если утром передумаешь, скажи.
Утром класс клоунады возбуждрнно обсуждал сногсшибательную новость. Распалась считавшаяся незыблемой, а главное, отличной клоунская пара Блег и Пауль, а взамен образовался еще более мощный альянс — Серж и Пауль.
Все смотрели на меня смущенно, сочувственно, Максим ехидно усмехался. Только во взгляде Кольки Зайкова сквозило явное одобрение. Это радовало и ободряло. В перерыве между занятиями я отвел Кольку в сторону:
— Есть разговор…
Мы уселись в углу за высокой голландской печкой, одной из четырех, которыми зимой отапливался техникум. С напускной развязностью я хлопнул Кольку по колену:
— Вот я и свободен, Коляй! Ты ведь тоже… Надеюсь, не откажешься работать со мной? С тобой-то мы горы свернем…
Колька удивленно вытаращил глаза, потом смутился и покраснел. Почему-то покраснел и я.
— Понимаешь, Глеб… Не обижайся, но я и не думал…
Это резануло.
— О ком же ты думал?
— Ни о ком.
— Брось темнить, Коляй.
Колька помолчал, потом махнул рукой.
— Ладно, расскажу тебе все. Видишь ли… никогда я не буду клоуном…
Вот тебе раз!
— Зачем же пошел в клоунаду?
Колька с опаской покосился по сторонам и придвинулся ко мне.
— Только никому, Глеб… — Он понизил голос до шепота. — Стать акробатом — вот моя мечта! Я давно тренировался с ребятами: летом на пляже, зимой в клубе. А два года назад сдавал сюда в класс акробатики. Меня не приняли. Наверное, из-за моих внешних данных. Худоба… И вот в этом году решил сдавать на клоуна…
— Лишь бы попасть в техникум?
— Точно.
Это неожиданное признание ничуть не удивило меня и сразу сняло возникшую было неприязнь к Кольке.
— А дальше-то что, Коляй?
— А дальше, Глеб, все в порядке. Кто я? Студент-клоун — и вдруг чистенько сделал кульбит и даже сальто на лонже. Все кричат: феноменальные способности! Вот с этим общественным мнением я и направился к Генриху. От выпускников остался в техникуме старый батут. Я и заявил: хочу создать акробатический номер на батуте.
Генрих только крякнул. «Слышал о твоих акробатических успехах, Зайков. Но акробатов у нас хватает, а ты способный клоун». Вот тут я и нанес Генриху заранее заготовленный удар: «А я, Генрих Савельевич, на батуте буду клоуном». Что было делать Генриху? Комики-то в групповых номерах нужны позарез. Генрих пыхтел, кряхтел, но возражений не нашел и согласился…
Да-а, это колоссально! Ох, как завидно стало! Ай да Колька! Отлично сообразил. Батут — это длинная брезентовая дорожка, окаймленная резиновыми жгутами, она легко подбрасывает любого, кто прыгает на ней, облегчает работу мышц. И для комика возможностей тут сколько угодно. Падения, смешные подпрыгивания, даже сальто — все это на батуте для Кольки достижимо. Конечно, у него будут партнеры, они-то исполнят основные трюки, а Колька будет только вклиниваться между ними со своими смешными комическими обыгровками. Да, он в полном порядке!
А как же теперь я? Может, тоже пойти комиком в какой-нибудь групповой акробатический номер? Да где мне… Комик в номере тоже обязан делать трюки. Колька вон сальто крутит, а мне до сальто, как до луны. А главное, актерское мастерство зачахнет. Много ли у комика в номере смешных актерских обыгровок? Две-три, и они одни и те же изо дня в день, из месяца в месяц, даже из года в год… Нет, это скорее уход от актерского мастерства. Кольке простительно, он фанатик своей мечты. У меня другое…
— Почему бы тебе не стать коверным?
Я не сразу понял, о чем говорит мне Колька.
— Клоун у ковра — вот твое дело, — повторил Колька. — Ты же вылитый Чаплин.
…Вылитый Чаплин — дошло наконец до меня. Коверный-клоун… Удивительно, как такая простая мысль не пришла мне самому? Тут актерское мастерство на первом плане. Работа коверного — это маленькие комические сценки, репризы. И как много их нужно, ведь коверный на манеже весь вечер. Вот это перспективка! Репризы коверного — это те же этюды, моя стихия. Только успевай их выдумывать. И главное, ничем и ни с кем не связан. Один. Свободен, как горный орел. Пари над миром… Описывай круги по барьеру… Коверный! Вылитый Чаплин!..
— Колька, ты, кажется, гений!
Зайков весь засветился. И ведь как рад! Да, теперь уж ясно, Колька мне друг. Иметь друга — какое это, оказывается, счастье!
⠀⠀
В классе клоунады началось брожение.
Рассеялся розовый туман самодовольства. В начале практики все были в восторге от своих успехов. Очень всем нравилась роль повелителей настроения, способность вызывать смех. Это теперь удавалось всем. Да, год занятий с Василием Петровичем не прошел для клоунов даром. Научились они и общению с партнером, да и образы «белых» и «рыжих» стали ярче. Актерски выросли, и как исполняли теперь свои антре, их более или менее устраивало. Но все больше не устраивало,
После практики разгорелась дискуссия.
— Братцы, как вы думаете, — спросил однажды Андрей Глушко, — настоящие мы клоуны или просто фигляры?
Павлик возмутился:
— Дурацкая постановка вопроса! Если клоун не вызывает смеха — он не клоун. А мы вызываем. Значит, настоящие…
Андрей насмешливо посмотрел на Павлика:
— Сунься-ка ты со своим антре в Первый цирк, посмотрю я, какой ты настоящий.
— И сунусь! — закричал Павлик. — У нас с Сержем сейчас антре то же самое, что у Макса с Мишелем.
— Макс с Мишелем, — заметил Жора Вартанян, — выросли в старом цирке, а мы молодежь, студенты.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Павлик.
— А то, что им простительно делать старье, а нам стыдно дурака валять.
— Но-но, выбирай выражения! — закипел Павлик. — Дураков презирают, а нас обожают.
В углу раздался смех. Все обернулись. Смеялся Зайков. Павлик грозно подступил к нему:
— Да, обожают! Скажешь — нет?
— Скажу — да, — неожиданно согласился Колька. — Есть такая книжечка, название ее «Похвала глупости». Написал философ-гуманист эпохи Возрождения Эразм Роттердамский. Вот он утверждает этой книгой, что толпа обожает дураков.
Все засмеялись. Сраженный эрудицией Зайкова, Павлик не решился опровергать Эразма Роттердамского.
— Зажрались! — ворчал Павлик. — Не нравятся им классические антре!
— Классическое дуракаваляние, — сердито сказал Жора. — Чем вызываем смех? Унижением личности.
— Ну что тебе надо, что? — подступил к нему Павлик.
— Новое слово, вот что, — распалился Жора. — Где оно?
У всех, кроме Павлика и Сержа, давно уже тлел фитилек недовольства старыми антре. Первым взорвался Вартанян. Вскочил с места, отодвинул Павлика и завопил на весь класс. Даже выдал хранившийся подспудно кавказский акцент:
— Чем занимаемся — вах! Что делаем — да?!
— Что и полагается клоунам, — с обычной усмешечкой ответил Максим, — кривляемся, потешаем народ.
— А вам что надо, чтобы клоун доклады делал? — презрительно фыркнул Павлик.
— Жизнь бежит вперед, мы бежим назад! — вопил Жора. — Смотри, что происходит в стране: растут заводы, развивается техника…
— При чем тут техника? — возмутился Павлик. — То заводы, а то цирк, клоунада…
— Как при чем? — сказал Роберт. — Акробаты — тоже цирк, но они идут в ногу с жизнью, подвешивают трапеции к летающим ракетам, делают номера с мотоциклами, а мы?
— А мы мажем друг другу лица мыльной пеной, как сто лет назад, — сердито буркнул Андрей Глушко.
— А ты машину поставь, — язвительно усмехнулся Павлик, — пусть она тебе лицо мажет.
Захохотал Серж. Выпускник считал унизительным для себя вступать в спор с какими-то едва вылупившимися второкурсниками.
Когда Серж и Павлик удалились, мнение стало единодушным. Атмосфера накалилась. Все старались перекричать друг друга:
— Хватит!..
— К черту старье!
— Где же современная клоунада?!
Вперед вышел Роберт:
— А ну, двинулись к Генриху!
Вся галдящая орава ввалилась в фанерный кабинет директора. Генрих Савельевич растерялся:
— Что вы, ребята, успокойтесь! Идите заниматься, я подумаю…
И все поняли: Генрих бессилен.
Начался разброд. На занятия опаздывали, домашние задания не готовили, больше сидели на местах и хором пели утесовские песенки: «Гоп со смыком» и «С одесского кичмана».
А рядом, в манеже, кипела жизнь. Неистово трудились акробаты, жонглеры. Огромными усилиями добывали трюки, из которых будут потом строить свои номера, строить свое будущее, яркое, радостное.
Будущее клоунов казалось теперь тусклым, романтика поблекла.
И вот первая трещина — исчез Максим Паршонок. Два дня не появлялся в техникуме, две ночи пустовала его койка в фургоне. Хотели заявить в милицию, но выяснилось, вместе с Максимом исчезли его вещички. Значит, парень просто убрался восвояси, в родной Мозырь.
Уехал и Жора. Класс клоунады недосчитывался уже двоих. Генрих Савельевич запаниковал. Он куда-то кинулся. Ребята отнеслись скептически к этому рывку. Но вскоре Генрих Савельевич сообщил:
— Приготовьтесь, ребятки, завтра приедет комиссия, покажете, что у вас есть.
Что за комиссия, Генрих не сказал.
Все собрались в классе.
— Не будем ничего показывать — стыдно, — заявил Андрей. — Пусть они знают: ничего у нас нет.
— Не будем! — заорали все.
— А мы будем, — заявил Павлик. — Нам не стыдно. У вас нет, а у нас есть.
— У нас — у вас!.. — закипел Андрей. — Что, вы лучше нас, что ли?
— Ну, это уже нахальство, — фыркнул Серж. — Вам еще здесь корпеть, а мы выпускники.
— Ну ладно, — неожиданно согласился Павлик, — не хотите — не надо. Мы-то все равно выпустимся. А вы бунтуйте на здоровье!
— Нет, все-таки надо показать, — вдруг сказал Роберт. — Есть у меня занятная идейка.
Все обступили Роберта. Идейка понравилась.
На другой день приехала комиссия и расположилась за длинным столом, установленным прямо на манеже. Генрих Савельевич с удивлением смотрел на студентов-клоунов. Они все чинно сидели на местах для зрителей. Не хватало только Андрея Глушко и Евсея Мишкина.
— Ну что ж, начинайте! — раздался чей-то строгий голос из комиссии.
В манеж с громким хохотом выскочили Андрей и Евсей. На них были традиционные клоунские костюмы. Рыжий Мишкин был удивительно нелепо размалеван, он корчился от смеха и шатался, как пьяный.
— Стой ровно! — дико заорал на него Андрей.
— Я тебе не Марья Петровна! — высоким фальцетом едко отпарировал Мишкин. — Я Иван Федосеев! Ха-ха-ха!
На этот необычайно остроумный ответ Андрей среагировал просто: он залепил Ивану Федосееву такую увесистую пощечину-апач, что тот шмякнулся на опилки так, будто упал с четвертого этажа. Члены комиссии в ужасе вытаращили глаза.
Тут с места поднялся Роберт, Громко отчеканивая каждое слово, он сказал:
— Наш пролетарский поэт Владимир Маяковский писал:
Мы согласны с Маяковским. Даешь современную клоунаду! Просмотр окончен!
Комиссия встревоженно загудела, поднялась из-за стола и в замешательстве удалилась.
Клоуны ликовали. Получилось что надо! Хочешь не хочешь, а придется комиссии сделать соответствующий вывод.
Даже Серж и Пауль были смущены, хотя все еще скептически усмехались. Зайков — тот просто боялся, как бы этот бурный водоворот развивающихся событий не втянул его обратно в класс клоунады.
…Комиссия сделала вывод. В техникуме учредилась еще одна должность: заведующий репертуарной частью.
Под кабинет новому заву, за неимением свободных помещений, была отведена фанерная ложа над центральным проходом. Через несколько дней в ложе разместился пожилой полноватый мужчина, некто Анатолий Степанович Воеводин. Первое время он не подавал никаких признаков жизни. Лишь изредка выглядывал с верхотуры из окошка ложи, как воробей из скворечни. Но вот примерно через неделю он привел к нам в класс такого же солидного, тоже немолодого человека.
— Знакомьтесь, автор-сатирик Николай Степанович Водин.
Николай Степанович Водин был удивительно похож на Анатолия Степановича Воеводина, разве только выглядел грузнее и чуточку старше.
Автор-сатирик сразу же приступил к делу. Он распахнул пасть своего огромного рыжего портфеля и извлек оттуда тоненькую рукопись.
— Не буду мешать, — улыбнулся Анатолий Степанович и на цыпочках вышел из класса.
Николай Степанович поднял рукопись вверх.
— Современная клоунада, политсатира! — торжественно объявил он и отложил рукопись в сторону. — Произведение еще не завершено, я изложу сюжет своими словами.
Все затаили дыхание. Водин гордо поднял голову.
— Передо мной была поставлена задача: создать современную клоунаду-сатиру с использованием цирковой специфики. Задача, что и говорить, сложная. Как я с ней справился, судить не мне. Могу только предупредить и не буду скромничать: вас ждет целый ряд, я бы сказал, приятных неожиданностей и находок.
На лице Николая Степановича появилась улыбка Деда-Мороза, принесшего детям новогодние подарки. Дети напряженно ждали. И Дед-Мороз одарил их.
— Итак, излагаю сюжет. На арене цирка появляется лошадь, впряженная в телегу и управляемая попом, настоящая живая лошадь! — Николай Степанович радостно засмеялся. — Как видите, полное использование цирковых условий. И вот вам еще неожиданность: на телеге возвышается огромных размеров голова царя Николая Второго. — Николай Степанович обвел нас торжествующим взглядом. — Поп спрыгивает с телеги, по пути совершая в воздухе сальто-мортале. Опять цирк!
Лица студентов стали вытягиваться. Водин не замечал этого.
— Когда поп совершает это свое сальто-мортале, он цепляет ногами голову Николая Второго, и верхняя часть головы отваливается. Понимаете? Испуганный поп поднимает черепушку и хочет водворить ее на место, но из царской головы несется такое амбре!.. — Тут Николай Степанович выразительно зажал нос пальцами. — В общем, поп отшатывается. А из головы вдруг появляются на ниточках маленькие ужасного вида головки. Ну, это, видимо, нервы. Эти головки выкрикивают ругательства в адрес большевиков. А поп в это время крестится, кланяется и после каждого поклона делает сальто-мортале.
— Сколько раз? — спросил вдруг Андрей.
Николай Водин пожал плечами.
— Это на ваше усмотрение. Ну, раз десять — пятнадцать.
Все засмеялись. Николай Степанович расценил этот смех как одобрение и еще больше воодушевился:
— И вот тут, дорогие мои друзья, наступает кульминационный момент. Среди этих отвратительных головок-нервов появляется… кто бы вы думали? Ни за что не догадаетесь!.. Петрушка! Балаганный Петрушка! Герой народных представлений, понимаете? Петрушка в цирке — это же гениально! Вооружившись дубинкой, Петрушка побивает эти противные головки-нервы и поет антимонархические частушки. Они у меня еще не совсем отделаны, но я их зачитаю…
— Не надо, — раздался чей-то голос.
Николай Степанович удивленно посмотрел на нас, но вдруг улыбнулся:
— Доверяете? Ну хорошо… Так вот, какие будут вопросы, предложения?
Наступила зловещая пауза. Затем Роберт спросил:
— Вы член Союза писателей?
Водин слегка замялся:
— Гм… пока нет, хотя не исключено…
— Исключено, — тихо вздохнул Роберт.
— Что? — не понял Николай Степанович и вдруг покраснел. — Ну, этот вопрос не по существу. Вернемся к делу. Участников требуется несколько человек. Кто будет исполнять клоунаду?
Он взял со стола карандаш и вопросительно посмотрел на нас. Мишкин смешно вытянул лицо и печально покачал головой:
— Никто.
Водин побледнел:
— Вы с ума сошли! Это же современная клоунада-сатира, это то, что надо на сегодняшний день. И наконец, это одобрено…
— Кем? — зло спросил Андрей.
— Вашей же репертуарной частью, Анатолием Степановичем Воеводиным.
— Вот пусть он эту клоунаду сам и исполняет, — чуть не закричал Андрей.
Водин гневно крякнул и с достоинством поднялся:
— Это бестактно! Я доложу…
Он схватил со стула рукопись и портфель и, грузно шагая, двинулся к выходу.
Неизвестно, чем закончился разговор Водица с Воеводиным, только ни тот, ни другой нас больше не беспокоили и никаких современных антре не предлагали. Воеводин даже перестал выглядывать из окошка своей скворечни.
Шли дни. Положение не менялось. И тогда класс клоунады почти опустел.
Нет, никто больше из техникума не сбежал. Расстаться с цирком? Зачем же! Клоуны просто стали внимательно присматриваться, примериваться к другим жанрам. Роберт отпилил от толстого полена круглый чурбак, положил на него доску, вспрыгнул на эту доску и, прилагая отчаянные усилия, чтобы удержаться на катающемся чурбаке, стал настойчиво осваивать искусство балансера. Андрей купил у «восточного» жонглера Колифаса ярко раскрашенный мяч и до пота подбивал его лбом кверху. Евсей крутился среди велофигуристов. Мы с Колькой — среди акробатов.
Главное — добиться в намеченном жанре трюков. Пусть не очень трудных, но если эти трюки соединить с уже добытым актерским мастерством, можно в комическом плане построить неплохой номер. Или другой вариант: пойти комиком в групповой номер, как это наметили Зайков и Мишкин, и там добиться успеха. Надо только действовать, не теряя времени. А время для перестройки есть.
На фронте клоунады уцелела лишь фирма Серж и Пауль. Фирма усмехалась, глядя на усилия бывших клоунов.
— Шизофреники, — цедил сквозь зубы Серж.
Павлик смеялся:
— Давай-давай, ребятки, вкалывай!
И ребятки вкалывали вовсю.
⠀⠀
Какая забавная, интересная началась у меня трансформация: превращаюсь в Чаплина.
Сначала «сколотил» костюм. Далось это нелегко. На весь мир известны штаны «маленького бродяги». Покрой их загадочен. Штаны мешковаты, смешны, но удивительно сливаются с его подвижной фигуркой, как-то ловко, даже щеголевато сидят на нем. Кто может сшить такие? А его ботинки?
Я где-то прочитал, как Чаплин, закончив съемки одного из своих лучших фильмов, подарил сильно потрепанные ботинки нищему. Тот впоследствии продал их за десять тысяч долларов. Эх, подарил бы мне, я бы не продал и за сто тысяч!
Мелькнула мысль: а не пойти ли в Первый цирк к коверному Чаплину, моему любимому артисту? Пусть уступит мне какой-нибудь старенький ненужный ему костюм. Я не нищий, могу заплатить…
Сначала этот замысел казался необычайно дерзким. И в то же время уж очень соблазнительным. Не долго я колебался. В один будний денек пробрался за кулисы Первого цирка. И — надо же! — сразу, нос к носу, столкнулся с Чаплиным. Он был в майке, в обыкновенных брюках, без котелка и без усов, но я сразу узнал его. Видно, он шел репетировать. Его худощавое вытянутое лицо казалось ужасно строгим.
— Можно обратиться к вам с просьбой? — робко прошелестел я.
— Пошалуйст, — сказал он с акцентом.
Я знал: Чаплин — немец. Он улыбнулся, и лицо его покруглело. Стало мягче.
— Не найдется ли у вас старого чаплинского костюма? Я куплю…
Лицо его моментально вытянулось.
— Затшем он вам?
— Понимаете, я студент циркового техникума, и вот… ну… в общем, хочу быть, как вы, Чаплиным у ковра.
Глаза его сузились.
— Не понимай по-русски… — резко сказал он и отошел от меня.
Я растерялся. Что с ним? Он явно разозлился. Но почему? Неужели… Да нет, не может быть… Ну какая же я ему конкуренция? Странно…
Расстроенный шел я к выходу. Поравнялся с дверью пошивочной мастерской и вдруг подумал: а что, если немец-Чаплин шил себе здесь костюм?
Ближе всех к двери сидел седенький согбенный портной. Спросил его про костюм. Старичок взглянул на меня поверх очков.
— А ты кто таков?
Я объяснил.
— Та-ак… На Чаплина, значит, учишься?
Обрадованно кивнул.
— Видать, пороть тебя было некому, — вздохнул старичок. — Ну что тебе сказать… Шил он тут штаны, этот Чаплин, намучились мы с ними… смехота! Вон старые-то его валяются…
Я бросился к ящику, набитому тряпьем, вытащил дрожащими руками потертые штаны знаменитого артиста и прикинул на себя. Как раз! В моих глазах сверкнул огонь такой отчаянной мольбы, что старик портной только крякнул и оглянулся:
— Бери штаны, артист, да тикай, покуда заведующий не увидел.
Я так стремительно выскочил из мастерской, что даже забыл поблагодарить доброго старика. Сердце бешено колотилось. Спрятал штаны под пиджак и помчался было в техникум. Хорошо, что не успел выбежать из цирка, новая дерзкая мысль остановила меня: а ботинки?..
Маленькая сапожная мастерская расположилась под местами Первого цирка. В этот день мне необыкновенно везло…
— Ну, остались, — ответил на мой вопрос худой, как палка, мрачный сапожник. — А сколько дашь за них?
Я начал лихорадочно шарить в карманах. Денег у меня оказалось немного, выложил на стол все до копейки. Сапожник сгреб деньги, порылся в куче опорков, и на пол полетели два больших, сплющенных, сильно поношенных ботинка. Я летел в техникум, прижимая к груди свою добычу, как мать прижимает новорожденного.
Мое приобретение произвело потрясающее впечатление на студентов-клоунов.
— Блеск! — громче всех кричал Павлик. — Теперь тебе визитку, котелок и тросточку, и ты уже на коне.
Целую неделю бродил я из одного комиссионного магазина в другой. И вот наконец на прилавке передо мной лежали черная министерская визитка и удивительно сохранившийся от проклятого прошлого щеголеватый банкирский котелок. Но цена этим «отрыжкам капитализма» была такая, что у меня перехватило дыхание. Деньги, заработанные на практике, я давно отдал тете Поле.
Выручил Павлик. Как он старался мне помочь! Тут же вывернул свои карманы. Он-то из заработанных на практике денег не отдал тете Поле ни копейки. Только три раза поцеловал свою мамочку, заявив при этом, что он уже артист, что «рожден для фрака», поэтому потребности его неизмеримо выше запросов среднего обывателя.
К счастью для меня, Павлик не успел еще разделаться и с половиной своих капиталов. Он отдал мне все, что осталось, и этого хватило и на визитку, и на котелок.
Костюм Чаплина был завершен. Тросточку с загнутым концом Павлик попросту изъял из гардероба своего отца. Я категорически отказался принять подарок, приобретенный таким способом. Павлику пришлось обратиться к отцу с просьбой. Дядя Боря добродушно чертыхнулся, и тросточка была моя. Заодно с тросточкой Павлик изъял у отца и галстук-бабочку. А квадратные чаплинские усики он сделал из кусочка черного меха под котик. Откуда он вырезал этот кусочек, страшно было даже подумать.
Павлик собственноручно приклеил эти усики мне под нос. Затем помог надеть чаплинский костюм. Сдвинув котелок набок и помахивая тросточкой, я появился в манеже техникума. Адский одобрительный крик вырвался из многочисленных студенческих глоток. Из кабинета выбежал встревоженный Генрих Савельевич.
— Ребята, вы что?.. — Тут он увидел меня и радостно, по-детски засмеялся: — Ай, Колышкин, ай, молодец! Похож как две капли… А знаешь, ты нам скоро пригодишься… — Генрих Савельевич встал на барьер и неожиданно объявил: — Ребята! Следующая практика будет настоящей. Центральное управление выделило нам цирк-шапито. Мы установим его на все лето в городе Калинине[1]…
Рев восторга не дал ему договорить.
— Ура-а! — орали акробаты. — Качать!..
Толстый Генрих взлетел вверх, как баскетбольный мяч, испытав всю мощь мышц и любви своих питомцев.
Вот так сообщение! Теперь все словно с ума сошли, только и разговоров: кто поедет в Калинин? Конечно, кто скорее за эту зиму успеет закончить номер для цирка-шапито. И у кого номер окажется лучше.
Репетировать стали как одержимые. Дрались за право репетировать в манеже. Часто дрались буквально, повергая в отчаяние доброго Генриха.
Работа кипела во всех «уголках» круглого здания техникума.
У меня конкурентов не было. Значит, я-то уж наверняка поеду в Калинин. Чего бы мне беспокоиться? Но и я стал одержимым. Решил не копировать репризы немца-Чаплина. Это из гордости. Знай наших! Вот и напрягал башку. Дошел до обалдения. Оказалось, до чего же трудно придумать смешную репризу! Думал непрерывно, даже за завтраком и за обедом. Думал на ходу и, переходя улицу, шел с остановившимся стеклянным взглядом, словно лунатик, огибаемый машинами, обдаваемый грязью и проклятиями шоферов.
— Как похудел! — восклицала мама при каждой встрече.
А дело не продвигалось, репризы не наклевывались. И я сдался. Решил не открывать Америк, скопировать репризы-пародии немца-Чаплина. Классики и те пользовались наследием прошлого, а уж нам, коверным-клоунам, сам бог велел…
Уж если я похудел, что же говорить об акробатах? Они крутились, как черти в аду. Но больше всех удивил своей одержимостью Зайков. У него уже есть партнеры, три веселых одессита. Они турнисты. Работа на турниках у них уже хорошо налаживалась, но они решили сделать свой номер еще эффектней, установить турники над батутом. Колька запротестовал. Работа на турниках одна из самых тяжелых в цирке. Колька, конечно, мечтал удивить весь мир своими физическими достижениями, но все же не переоценивал своих данных. Вот и запротестовал. А ведь он вроде был хозяином батута, с ним приходилось считаться.
Одесситы насели.
— Чмур[2]! — изо всех сил кричали они Кольке в уши, словно он был глухой. — Не касайся ты турников. Ты комик, лепи свои штучки-мучки на батуте, а уж на турниках мы тебя выручим.
И выразительно смотрели на худые Колькины плечи. Зайков возмутился:
— Тоже мне геркулесы!.. Еще, может, я вас выручу.
— Да он мировой чудак! — заорали одесситы, расценив последние слова Зайкова как согласие на установку турников над батутом.
Турники установили. И вот тут взыграло Колькино уязвленное самолюбие. Он не столько уделял внимания батуту, сколько турникам. Сначала беспомощно болтался на перекладине, вызывая общий смех. Одесситы осторожно намекали ему, что его дело батут. Но на Кольку не действовали ни смех, ни намеки. А может, и действовали, только в обратном направлении. Он яростно бросался на турник и отчаянно, упорно ежедневно дергался на нем, как паяц на ниточке. Наконец он овладел начальным трюком — кипи[3], с которого начинаются все остальные трюки турнистов. Овладев кипи, Колька пытался крутить «солнце». На лонже, конечно. «Солнце», или, по-цирковому, ризенвель, трюк не такой уж трудный, но настолько эффектный, что всегда идет в финале номера. Колька из кожи лез вон, чтобы овладеть ризенвелем. Дядю Мишу педагога турнистов, подкупало упорство Зайкова. Он уделял Кольке много времени. И вот однажды Колька снял лонжу. Все затаили дыхание. Неужели скрутит без лонжи? А Колька сделал кипи, отмах и начал крутить «солнце». Восторженный вой и крики акробатов сопровождали это дерзкое осуществление Колькиной мечты. После третьего оборота Колька свалился на батут скорее от нервного напряжения, чем от усталости. Но «солнце», как говорится, было у него уже в кармане.
За Колькой еще больше укрепилась репутация способного парня. Эта репутация избавила его даже от клички, хотя кому-кому, а уж Кольке-то с его худобой так и напрашивалась кличка «Шкиля». Но вот не прицепили.
А у меня «Малыша» сменил «Чаплин». Эта кличка льстила моему самолюбию, я носил ее с удовольствием, О «барашке» никто и не вспоминал, и я смело, с торжеством проходил мимо Альки Воронковой и смотрел ей прямо в глаза. Но опять напарывался на насмешливый взгляд. И хоть ласково и тихо, но «барашек» по-прежнему срывался с ее губ. До чего же она оказалась настырная! Сколько раз хотел схватиться с ней и все откладывал. Как-то стыдно было связываться с девчонкой, ведь слабый пол.
Правда, Альке это определение никак не подходило. Слабость не в ее характере. Не та у нее жизненная закалка. Ее родители умерли в голодный год в Поволжье, и она выросла в детдоме. Волевой она человек и вскоре доказала это, когда нависла опасность над нашей будущей летней практикой в городе Калинине.
Опасность возникла неожиданно.
Первым узнал о ней опять же Павлик. Удивительная у него способность узнавать все раньше всех. Впрочем, секрет его постоянной осведомленности был прост. Техникумовская секретарша, тихая, скромная, застенчивая девушка, была неравнодушна к огромному, шумному Павлику с его широко распахнутым характером. Она-то и сообщила Павлику под страшным секретом о совещании Генриха со Слонимским.
Оба директора испугались, как бы сезон в Калининском цирке-шапито не провалился материально. И решили пригласить на лето именитых профессиональных артистов цирка. Так что вакансий для студентов-практикантов оставалось в программе цирка-шапито с гулькин нос.
Забеспокоился даже Павлик, хотя они с Сержем выпускники.
— А ты-то, Глеб, горишь, как спирт, — предупредил Павлик. — Знаешь, сколько Чаплинов в конвейере?
У меня померкло в глазах. И не только у меня. Среди студентов поднялась настоящая паника.
Вот тут-то и показала себя Воронкова. Сначала молниеносно собрала членов профкома, заручилась их согласием и в этот же день созвала общее собрание.
Чуть ли не за руки притащили на собрание Генриха Савельевича и Якова Борисовича и усадили за стол президиума. Они с недоумением переглядывались. Яков Борисович поставил перед собой на стол свой большой портфель и почти исчез за ним.
Собрание вела Алька.
— Слово для информации о летней практике, — объявила она, — предоставляется Генриху Савельевичу!
Генрих Савельевич удивленно крякнул и встал.
— Ребята! Я понимаю… Кто-то подслушал. Это нехорошо. Ну ладно. Все равно когда-нибудь надо было вам сообщить. Цирк-шапито — это большое дорогое сооружение. Его установка, эксплуатация, обслуживающий персонал, зарплата артистов — все это надо оправдать. А будут ли сборы?
— Будут! — твердо сказала Алька.
— А если не будут? Отберут у нас цирк через неделю — вот и вся ваша летняя практика. Артисты-профессионалы дадут сборы. И пусть немногие наши номера, но эти номера пройдут полноценную практику.
— А остальные? — крикнул кто-то.
— Создадим бригады, как прошлым летом.
— Опять бригады?! Опять сцены?! — орали чуть не все. — Не хотим! Даешь манеж!!
Алька встала и словно выросла на целую голову. Ну, вид! Жанна д’Арк, и только. Глаза горят, грудь вздымается, кулаки сжаты, вот-вот бросится в драку.
— Стыдно вам, Генрих Савельевич! — загремела Алька. — Мы вас так уважаем, так любим, а вы нас так недооцениваете! Артисты-профессионалы вам сборы дадут? Какие артисты-то? Думаете, вам пришлют Дурова, Лазаренко? Вам пришлют какое-нибудь старье. Неужели мы хуже? У нас есть все! Акробаты всех видов. — Алька стала загибать пальцы на руке: — Прыгуны, вольтижеры, першевики, полет, подкидная доска, жокеи, турнисты (и не просто, а над батутом). У нас есть жонглеры, клоуны и даже свой коверный. Что вам еще надо? А уж за качество номеров будем бороться. Затронута честь техникума. И мы не посрамим эту честь. Костьми ляжем, а создадим хорошие номера. И сами дадим сборы. Долой варягов! Да здравствует техникум!
Все глотки разверзлись, повторяя лозунги Воронковой. Генрих Савельевич встал и поднял руку. Все затихли.
— Ах, Воронкова, Воронкова! Честь техникума! Хорошо сказано… — сентиментальный Генрих привычно прослезился. — Что ж, я согласен с вами, ребята, меня вы убедили. Но дело не во мне. За весь финансовый успех отвечает Яков Борисович, он назначен директором цирка-шапито. За ним последнее слово.
Так вот кто злодей! Сотня глаз сверлила портфель, за которым скрылся Слонимский.
— Что скажете, Яков Борисович? — грозно спросила Воронкова.
Из-за портфеля медленно появилась такая знакомая всем голова с отвисшей нижней губой. Голова ответила не сразу. На ее лице промелькнул ряд неопределенных выражений.
— Что я скажу? — трагически поднял брови Слонимский. — Что я могу сказать? С кого спросит Центральное управление, а?.. С меня. А что надо бедному директору? — Тут указательный палец Слонимского коснулся нижней мясистой губы. — Лучше самая маленькая благодарность, чем большой выговор.
Крик возмущения прорезал воздух. Яков Борисович резко поднял руку, восстанавливая тишину. Лицо его приняло скорбное выражение.
— Но я готов пострадать, пусть снимут мою бедную голову… — Он тяжело вздохнул и вдруг хитро подмигнул: — А если честно… я верю в вас, байстрюки! Вижу: вы добьетесь, вы такие. Значит, будут и сборы. Зачем же кого-то приглашать, а? Как это вы там выкрикивали: долой варягов? Вот именно!
Громовые раскаты «ура» потрясли техникум. Все бросились качать Якова Борисовича, но с непостижимой ловкостью Слонимский юркнул под стол.
— Стойте! Не подходите! Отстаньте! — взвизгнул он, прикрываясь портфелем.
Смущенные студенты остановились:
— Что вы, Яков Борисович, это же большой почет!
Указательный палец снова коснулся нижней губы.
— Лучше маленькое здоровье, чем большой почет!
Тогда все бросились качать Воронкову.
И начался праздник. Странно, но никто не хотел сегодня репетировать. Все праздновали победу, ликуя, слонялись по техникуму или собирались на местах и хором пели комсомольские песни.
Зато на другой же день началась напряженная трудовая жизнь. На фанерном фасаде центральной ложи появился огромный лозунг: «Все на борьбу за честь техникума!» Но этот короткий набатный клич не столько призывал, сколько подтверждал то новое, что появилось у студентов в отношениях друг к другу и к репетициям. Взятая на себя ответственность за успех летнего сезона породила у всех чувство огромной солидарности. Никто уже не дрался за место в манеже. Было составлено строгое расписание, и подчинялись ему беспрекословно. Мало того, теперь все думали не только о своих номерах, но и об общем успехе. Помогали друг другу — советом, держали лонжу. Вот оно, настоящее чувство коллектива!
Никогда еще не было в техникуме такой напряженной, целеустремленной и продуктивной зимней «страды».
А когда в воздухе запахло весной, пригрело солнышко и до начала летней «страды» было уже рукой подать, просмотрели все номера и со всей объективностью выбрали лучшие для программы цирка-шапито. И опять никто не спорил, не было ни конфликтов, ни скандалов. Не попавшие в программу согласились стоять в униформе, а Яков Борисович обещал оплачивать их так же, как выступавших в программе. И пусть оплата небольшая, но… в который уж раз в воздухе повис палец Слонимского, и афоризм о маленькой рыбке и большом таракане призвал студентов к трезвой оценке действительности.
⠀⠀
Живу на окраинной улице города Калинина в одноэтажном деревянном домике.
Буйная молодая зелень с пенными верхушками цветущих деревьев затопила улицу. Раскрытое окно моей комнаты выходит в сад. Добрая старая яблоня протягивает в окно щедрые пригоршни белоснежных цветов. Они издают тонкий, еле уловимый аромат.
Комнатка крошечная, уютная, девичья. Хозяйкина дочь уехала куда-то на все лето, и вот я лежу после обеда, отдыхаю на мягкой перине и созерцаю трогательные розовые атласные бантики на никелированных шишках кровати, кружевные занавески на окне, а на комоде и на столе многочисленные семейные фотографии вперемешку с анфасами Дугласа Фербенкса, Мери Пикфорд и Рудольфо Валентино.
Сегодня открытые цирка. Цирк-шапито раскинул свою новую парусину в горсаду на берегу Волги. Погода отличная. Утром провели последнюю репетицию. Наступал решающий момент. Сегодня вечером студенты должны будут сделать серьезнейшую заявку на право носить звание артистов советского цирка. Репетиция прошла чересчур шумно, с отчаянным, каким-то нахальным весельем. И цирк-шапито, с его двумя высоченными мачтами и натянутой на них необъятной массой брезента, напоминал сказочный корабль, несущий на всех парусах сорок разбойников во главе с Али Бабой — Яковом Борисовичем Слонимским.
Вызову ли я сегодня вечером смех? Размалеванный, так легко вызывал его. И ведь кривлялся как попало. Неужели не рассмешу сейчас, когда позади длинная зима неустанных репетиций, когда в каждую репризу, помимо огромного труда, вложил душу. И внешне ведь смешной. Еще бы, я в маске Чаплина… Далекий заокеанский чародей, как много он поработал за тех, кто его копирует!
Вечером, перед началом представления, все участники толкались за кулисами и усиленно бодрились. Каждая, даже нескладная шутка вызывала неестественный, чересчур громкий смех. И чем громче был смех, тем яснее становилось, что смеющимся сейчас не до смеха.
Я почему-то обрел уверенность и спокойствие. Опять же спасибо заокеанскому чародею: стоило мне влезть в костюм Чаплина — волнения как не бывало. Бойко семенил я походкой «маленького бродяги» и насмешливо посматривал на дрожавших товарищей.
Программу открывала Аля Воронкова своим номером «вольтиж на лошади». Какой почет! Почет почетом, но и ответственность. Алька — визитная карточка нашей программы — просто обязана была создать в зрительном зале отличное настроение. Тогда остальным будет легче. Уж слишком много мы на себя взяли.
Вот и третий звонок. Из гардеробной вышел инспектор манежа. На нем отлично сшитый фрак. И вообще это солидный строгий дядя, присланный Центральным управлением.
Инспектор поправил белоснежные манжеты, сделал знак рукой Воронковой и пошел объявлять ее выступление. Кто-то подсадил Альку на лошадь. За кулисами все замерли. Слышно было, как затих зал, как инспектор торжественно объявил Алькин выход. Грянул оркестр.
Алька пригнулась и вонзила пятки, словно шпоры, в бока лошади. Лошадь взвилась на дыбы и рванулась в манеж. Алька дико кричала и гикала на ходу, словно шла в атаку, глаза ее адски сверкали, золотистый поток волос развевался сзади, как знамя. Зал взорвался аплодисментами. С большим подъемом, отчаянно выполняла Алька свой вольтиж. Все ее выступление сопровождалось овацией. Пять раз выбегала она кланяться.
За кулисами все поздравляли ее, целовали. Я спешил на выход и все же не удержался, хлопнул Альку по плечу:
— Молодец, Алька, не подвела!
Она вздрогнула и быстро повернулась ко мне. Глаза ее засветились какой-то странной улыбкой:
— Ну спасибо… барашек…
Я дернулся в сторону. Опять барашек! Нет, надо будет серьезно с ней поговорить…
На дальнейшее возмущение не было времени. Моя первая пауза. Стремительно выскочил я в манеж и приподнял котелок. Радостный гул с хохотом и вскриками полетел по залу. Зал, словно огромная цветочная клумба, вдруг расцвел улыбками. И сразу меня обуяла необыкновенная самоуверенность. Нахально глядел я в глаза зрителям: сейчас вы будете смеяться, уважаемые граждане!
Будто нечаянно зацепился ногой за какую-то щепку, упал, перекатился через голову и поднялся, как ванька-встанька. И вот он, раскатистый смех уважаемых граждан. Подбросил носком ботинка свалившийся с головы котелок и поймал его обратно на голову. Опять смех. Оседлал тросточку, стал пародировать выступление наездницы. Зал хохотал. Мой уход сопровождался пушечными аплодисментами.
Теперь все бросились ко мне, поздравляли, пожимали руки, обнимали.
— Ну как, доволен? — раздался сбоку голос Зайкова.
— Ты слышал? — не удержался я от хвастовства. — Очередь за тобой, Коляй…
Зайков промолчал. Я-то в курсе его переживаний. Колька боялся. Несмотря на фанатическое упорство в репетициях, не мог он похвастаться сильными трюками. Все надежды возлагал на обыгровки, на свою комическую роль. А тут еще забота о внешнем виде. Хотелось быть смешным, но и не похожим на размалеванную обезьяну.
Перебрал всех популярных кинокомиков и решил скопировать Гарольда Ллойда, его внешность. Да какая там внешность: светлый дачный костюмчик из прокатных мастерских, шляпа канотье и роговые очки — вот и все дела! Оказалось, на Гарольда Зайков нисколько не похож, но роговые очки ему шли. Получился симпатичный чудак, рассеянный на вид. За этот вид он и ухватился. На репетициях все время на что-нибудь натыкался, куда-то проваливался. Студенты смеялись. А как зрители?
— Не дрейфь, Коляй, — обнял я друга, — все будет в порядке.
— Тебе-то хорошо, — вздохнул Колька, — ты-то уже в порядке.
Я и сам так думал и с нетерпением рвался ко второй паузе.
Вот наконец закончили свой номер и появились за кулисами першевики, выступавшие под неизбежным «иностранным» псевдонимом: «два — Степанколь — два».
Мой второй выход. Я не шел, я летел в манеж. И снова восторженный гул зрительного зала. Порядок!
Я в центре ковра. На лбу стоит под балансом тросточка. Бросок — котелок взлетел и уселся на верхнем конце тросточки. Конечно, смех, аплодисменты. Униформисты стали снимать ковер, они готовили манеж для выступления жокеев. Пришлось прервать репризу.
Ковер унесли. Теперь я на опилках. Тросточка на лбу, котелок на тросточке, медленно сажусь. И вдруг подумал: ведь надо будет лечь, перевернуться… Это в опилках-то? Хорош я буду…
Моментально выпрямился, потерял баланс… всё на земле! Чтобы хоть как-то спасти положение, подцепил котелок носком ботинка и кинул его на голову. Не попал… Зато опилки залепили мне все лицо. Наподдал несчастный котелок в сторону униформистов и ушел с манежа, не скрывая злости. За спиной несся гул разочарования.
— Могли бы подождать с ковром, — испепелил я взглядом инспектора манежа.
Тот снисходительно улыбнулся:
— Молодой человек, коверный существует для того, чтобы скрашивать паузы, а не растягивать.
Прописная истина! Но с каким удовольствием он ее изрек. Ясно, чтобы унизить новичка. Это же старый волк. Вот так-то они, старики, относятся к молодежи!
Раздраженно мотался я за кулисами и подыскивал самые едкие выражения, которые мог бы в свою очередь бросить инспектору.
А жокеи уже закончили выступление. И снова я на манеже. Восторженного гула что-то не слышно. Зрители смотрели на меня выжидающе. Ничего, сейчас я верну их расположение.
Решил пустить в ход свою лучшую репризу со стулом. Установил стул в центре манежа. А униформисты тут как тут. Размахивали вокруг меня граблями и чуть не накрыли ковром. Реприза смята. Ушел с манежа взбешенный, при гробовом молчании зрительного зала.
— Имейте в виду, — неприлично громко крикнул инспектору в лицо, — если униформисты еще хоть раз помешают мне, больше не выйду на манеж!
Инспектор пристально посмотрел мне в глаза и мягко сказал:
— Напрасно. Постарайтесь приспособиться.
Возмутительный, издевательский совет! Что же получается? Всем артистам почет и уважение, для них униформисты стелют ковер, выносят реквизит, а я должен приспосабливаться к униформистам? Нет уж, пусть они ко мне приспосабливаются. Что интереснее публике: мои шутки или суета униформистов?
Ответ на этот вопрос я получил в следующей же паузе. Весь манеж был занят постепенно возникавшей сложной конструкцией батута с турниками. Я носился по барьеру, силясь вызвать смех манипуляциями с котелком и тросточкой, но зрителей больше интересовал процесс установки загадочного аппарата. Униформисты торжествовали. А я ушел с манежа незамеченным.
С пылающими ушами стоял за занавеской и вслушивался в раскаты смеха, доносившиеся из зрительного зала. Колькина работа. Душило омерзительное чувство зависти.
В антракте забился в свою маленькую гардеробную и с ужасом думал: неужели и во втором отделении меня ждет равнодушие зрителей? Наверное, все студенты думают сейчас обо мне с возмущением. Как подвел всех! Ведь коверный в программе не последняя спица в колеснице. От него во многом зависит успех всего представления. И пожалуйста — ноль, пустое место. Хорош борец за честь техникума. Какой позор! Эх, будь что будет, не пойду больше в манеж, амба! Решил, и сразу все как-то перегорело, нервы ослабли, словно спущенные с колков струны, все стало безразличным.
Неожиданно дверь с шумом распахнулась, в гардеробную влетел Колька. Он сиял и мелькал перед глазами, словно солнечный зайчик.
— Почему не поздравляешь? Не очень-то задавайся…
Неужели издевается? А Колька угрожающе закричал:
— Ты что молчишь, в самом деле зазнался, что ли?
И тут я понял: Колька даже не подозревает о моем провале, он был слишком занят своим номером.
— Поздравляю, Коляй, но если бы ты знал, как я… вымотался!
— А ты как думал? Коверный — это уж, брат, такое дело, — радостно щебетал Колька. — Терпи, казак…
Я заставил себя улыбнуться.
— Вот так-то лучше! — засмеялся Колька и исчез.
А что, если и никто ничего не заметил? Ведь и остальные студенты думали сегодня только о своих номерах.
Я вышел из гардеробной и стал робко ловить взгляды. Уже выступившие улыбались мне радостно. Не успевшие выступить тоже улыбались, но нервно, им явно было не до меня.
Ах вот как? Что ж, мы еще поборемся с инспектором!
Инспектора я сломал. Совершенно не считаясь с униформистами, нахально занимал в манеже центральное место и не спеша доводил репризу до конца. Униформисты ждали, инспектор хмурился, но молчал. А зрители? Они уже не верили мне. Все мои взлелеянные репризы вызывали у них лишь снисходительные улыбки.
Представление окончилось. В голове была только одна мысль: бежать, бежать вон отсюда, незаметно исчезнуть, испариться…
Переоделся я молниеносно, грим с лица снял кое-как и выскользнул из цирка через заднюю дверь. Кинулся в темноту переулков. В голове стучал молоток и выковывал длинную цепь обвинений, возмущений, оправданий. Виноват был инспектор, униформисты, зрители…
Петляя по кривым улочкам, не заметил, как очутился на берегу Волги. Сел на откос и вдруг засмотрелся. Лунная дорожка пролегла на воде от берега до берега. Она ослепительно сверкала, искрилась, словно тысячи звезд просыпались с неба на эту полоску.
Неожиданно эти яркие блики напомнили мне блестки на костюме Воронковой, и вновь я отчетливо услышал гнетущую тишину, сопровождавшую мои жалкие потуги рассмешить зрителей.
Проклятый инспектор, он во всем виноват…
Но это уже была последняя, тусклая, тут же погасшая вспышка, возникшая скорее по инерции. Настоящей злости не было. Раскаленное самолюбие поостыло. Я уже мог рассуждать.
Вот немец Чаплин, условия у него такие же, а как работает, и никто ему не мешает. Значит, униформисты тут ни при чем. Тогда в чем же дело?
Вдруг ужасный вопрос заставил меня вздрогнуть: что, если я просто бездарен?
Луна спряталась за тучку, словно увильнула от ответа. Лунная дорожка исчезла. С почерневшей реки потянуло сыростью. Стало тоскливо до боли в сердце.
А ведь вокзал в двух шагах, шесть часов езды — и Москва. Как обрадуется мама! Да и отец будет щадить мое самолюбие, ни словом не упрекнет за прошлое…
Умилительные картины возвращения блудного сына недолго мелькали передо мной. Я вдруг возмутился. Жалкий безвольный мальчишка, дрогнул от первой же неудачи. А еще поклонник Рахметова. Рассиропился, а время идет. Завтра ровно в восемь начнется представление, и я должен выйти в манеж и во что бы то ни стало добиться успеха. Как? Это надо решать сейчас. Думать надо глупой башкой!
И никакой я не бездарный, просто растерялся. Ведь смеялись же вначале? Прав инспектор: надо приспособиться. А я оказался чужаком. И вообще, кто я в манеже? Чаплин… Это внешний образ. Учил же нас Василий Петрович: образ — это характер. А какой у меня характер? Разозлился… Значит, злюка? Злость и юмор плохие друзья. Вон Колька — он рассеянный. Эх, мне бы!.. Но это Колькино. Надо свое…
Луна вышла из-за тучки. Тысячи серебряных рыбок вновь заплясали на воде. Любопытно…
Любопытно?.. Словно кто подкинул мне это слово. Любопытство… вот смешная черта характера! Любопытный человек…
Я хлопнул себя ладонью по лбу: как это раньше не догадался, ведь немец Чаплин как раз и был любопытным человеком. Не униформисты мешали ему, он мешал им, всюду лез, во все вмешивался. Вроде бы помогал, а получалось наоборот. И очень смешно. Униформисты растягивали ковер, он тянул в другую сторону и накрывал себя ковром. Униформисты убирали ковер. Чаплин мешал им, получал пинок, падал, его закатывали в ковер и увозили на тележке вместе с ковром за кулисы… Устанавливали реквизит, Чаплин тут как тут, с огромным усердием, но помогал невпопад. Он не отделял себя, как я, от происходящего в манеже, поэтому был свой человек в программе.
И репризы-пародии делал тоже из любопытства: получится у него так же, как у артистов? Неужели нашел?!
Отчаянно исполнял я на берегу какой-то нелепый танец. Танец торжества и дикой радости. Так, наверное, скакали наши далекие доисторические предки вокруг убитого мамонта.
На другой день, едва первые лучи солнца успели высушить росу на брезентовой крыше шапито, я уже подходил к цирку. Свежий утренний ветерок забирался под рубашку и делал мою походку бодрой и слегка поспешной.
В цирке я сразу наткнулся на инспектора, он словно ждал меня.
— Зайдите ко мне, Чаплин.
Что-то задумал, и, уж ясно, не в мою пользу. После вчерашнего, конечно, он невзлюбил меня. Что ж, у него были на то все основания.
В гардеробной инспектор положил передо мной на стол программку представления, где между номерами были скрупулезно вписаны подробные данные о каждой паузе: какой реквизит будет устанавливаться в манеже и даже сколько примерно времени займет та или иная пауза.
Да, невзлюбил и зажимает в тиски.
— Ну, спасибо, — с плохо скрытой иронией поклонился я, — вы заботливый человек.
— Приходится, — вздохнул он. — Представление должно идти в надлежащем темпе. Конечно, это в первую очередь зависит от меня. Но и от вас тоже. Так что давайте, юноша, работать в контакте. — Лицо его неожиданно осветилось добрейшей улыбкой. — Да не отчаивайтесь! Все начинают так… Вы еще станете любимцем города, вот увидите. Только вам надо найти в характере вашего Чаплина что-то такое, что связало бы вас с программой, какой-то репейник…
Вот, оказывается, как можно ошибаться в людях!
— Вы извините за вчерашнее, — залился я краской.
— Не будем об этом, — отмахнулся он, — лучше подумаем, как вам помочь.
— Я уже подумал, — быстро забормотал я. — Что, если любопытство… любопытный человек?
— Неплохо, — обрадовался инспектор. — Любопытство… Очень неплохо! Вот так и действуйте. И еще совет: большие законченные репризы хороши, когда позволяют размеры паузы. Короткие паузы заполняйте экспромтами, путайтесь в ногах униформистов, ищите смешные положения, обыгрывайте реквизит. Побольше экспромтов, публика обожает находчивость.
Не переоценивает ли он меня?
— А если сразу вот так ничего не придет в голову?
Инспектор засмеялся:
— Сразу… Цирковые экспромты тем и хороши, что их придумывают заранее. Наткнуться на что-нибудь неожиданно, случайно наступить на грабли — это репетировать надо. Помозгуйте, придумайте как можно больше «экспромтов» и репетируйте, репетируйте!..
Красный от смущения выскочил я от инспектора. Пошел в зрительный зал, уселся на барьере и стал внимательно изучать программку. Цирк постепенно наполнялся вновьиспеченнымн горластыми артистами. Появился и Колька Зайков.
— Куда ты вчера исчез? — налетел он на меня.
Наступив на горло собственному самолюбию, я рассказал Кольке о своем провале все без утайки. Зайков только рот разинул.
— Ну не ожидал!..
— Вот и давай помогай, — разложил я программку на коленях.
Неожиданно подошла Воронкова и дернула меня за рукав:
— Можно тебя на минуточку?
— Говори здесь, — сердито сказал я, — какие у нас с тобой могут быть секреты?
Она пожала плечами.
— А никаких секретов… Просто хотела предупредить тебя по-товарищески. Вчера весь вечер сидела на местах… Ох, Глеб, тебе надо всё пересмотреть…
Что ж, это честно, правду в глаза, пусть малоприятно, но терпимо. И вдруг Алька выпалила:
— В общем, хочу дать тебе совет, барашек…
А вот это уже невыносимо!
— Когда человек нудно, навязчиво и монотонно повторяет какое-нибудь одно слово — например, «барашек», — цедил я сквозь зубы, — этот человек обнаруживает полное отсутствие фантазии, скудость ума, ограниченность — короче, примитивную тупость. И при этом еще пытается давать советы…
— Грубо и некультурно! — фыркнула Аля и пошла вдоль барьера.
— За что ты ее так? — удивился Зайков. — Она как товарищ, а ты…
— «А ты, а ты»!.. — передразнил я Кольку. — Что она все: барашек да бяша… Назови тебя шкилей, ты бы, наверное, взорвался от восторга?
Колька промолчал. Я снова взялся за программку.
В этот день никто не репетировал. Немало сил отдали вчера студенты на представлении, порастратили нервные клетки, и сегодня — амба, раскинулись на местах, «почивали на лаврах». И самодовольства не занимать. А тут еще кто-то вбежал и крикнул:
— Братцы, у кассы длиннейшая очередь!
Значит, слух об успехе первого представления уже пошел по городу. Было обидно: только я один вчера позорно провалился. А как хотелось так же самодовольно раскинуться на местах!
Я трудился до пота. Колька сидел на барьере и режиссировал. Или выскакивал в манеж и подыгрывал мне, заменял униформистов.
Вечером я не был так спокоен, как вчера. Конечно, зрители сегодня новые. А что, если вчерашние пустили слух по городу о моем провале?
Опасения не подтвердились. Новые зрители встретили меня все тем же восторженным гулом. Этот аванс подстегнул меня. Мы с Колькой потрудились не зря. И «любопытство» помогало мне очень. Главное, оно связало меня с программой и забавляло зрителей. Наскоро приготовленные «экспромты» имели успех, наверное, потому, что исполнялись не очень заученно и выглядели настоящими. В общем, дело ладилось. Униформисты подыгрывали мне, инспектор тоже.
Весь вечер крутился я перед зрителями и не надоел. А в конце представления какая-то пожилая дама в шляпе со страусовыми перьями даже протянула мне коробку конфет.
Нет, я не обольщался своими достижениями, понимал: до настоящего успеха еще очень далеко. Но по сравнению с вчерашним провалом сегодняшний успех был заметен.
После представления мы с Колькой вышли в парк и сели на скамейку. Не хотелось идти домой.
Небо затянуло облаками, но фонари еще не погасли, в парке было светло. Воздух влажный, душный, а мне дышалось легко. На душе было спокойно и радостно. Хотелось делать добро, обнять человечество.
Из цирка вышли Воронкова и Калиновская — видно, направлялись домой. Кольнула совесть: отделываться от «барашка» так хамски… Я встал со скамейки и преградил дорогу девчатам.
— Уважаемый критик! — с напускной галантностью начал я. — Прошу простить мне утреннюю грубость. Это все он виноват, «барашек», похоронить бы его! А за высказанную правду спасибо и разрешите вас премировать.
С неудавшимся изяществом я поклонился и протянул Але коробку конфет. Аля презрительно прищурилась, повернулась ко мне спиной и пошла к выходу из парка. Ай да Алька! Это хуже пощечины.
Колька делал вид, что внимательно рассматривает какую-то ветку. Тактичный мальчик!
— А я возьму! — закричала Ира, схватила коробку, сверкнула в темноте своей солнечной улыбкой и побежала догонять подругу.
⠀⠀
Месяц работы в Калининском шапито пролетел как миг. Программа шла, как и мечтал инспектор, «в надлежащем темпе». Все наладилось, работалось легко и радостно. Каждый вечер — праздник. Энтузиазма у исполнителей хоть отбавляй! Студенты рвались на манеж, словно шли в бой. Честь техникума не посрамили. И сборы были полными. Слонимский ходил выпятив грудь, и хотя студенты досаждали ему просьбами об авансе, афоризмы его были оптимистичными.
Казалось, никаких неожиданностей. И вдруг сенсация.
В конце месяца в Калинин прибыл представитель Центрального управления со специальным заданием посмотреть клоунов Сержа и Пауля и забрать их в конвейер. Вот это да! Представителя сопровождал наш Генрих Савельевич.
В день просмотра Серж и Пауль ходили гордые, но сильно побледневшие. А вечером, во время представления, волновались все студенты. Еще бы, в директорской ложе сидел представитель Центрального управления! А вдруг еще кто-нибудь ему понравится? Студенты то и дело подбегали к занавеске поглядеть в щелочку, как реагирует представитель на происходящее на манеже. Рядом сидел наш Генрих. Он-то реагировал отлично: аплодировал всем выступавшим за каждый трюк, а на малейшее проявление на манеже юмора отвечал звонким детским смехом. Представитель же напоминал кусок мрамора. За весь вечер ни один мускул не дрогнул на его бесстрастном лице.
— Зверь! — с уважением говорили студенты.
После представления «зверь», сопровождаемый Генрихом Савельевичем, зашел за кулисы. Студенты почтительно глядели ему в рот. А грозный представитель отыскал взглядом Сержа и Пауля и неожиданно для всех добродушно улыбнулся:
— Что ж, ребята, вопрос решен, поедете в конвейер. Всё!
Студенты смотрели на Сержа и Пауля с восхищением и завистью. Только толстый Генрих сокрушенно вздохнул:
— Ой, не рано ли? Они еще птенцы, а вы их рвете из гнезда.
Павлик побледнел и выступил вперед:
— Позвольте, Генрих Савельевич, при всем к вам уважении… но какие же мы птенцы? Мы выпускники. И достаточно квалифицированные. Вот товарищ представитель Центрального управления госцирками подтвердит…
Представитель усмехнулся:
— Конечно, птенцы. Но что поделаешь — нужда! Еще в пяти городах открываем цирки. Клоуны — дефицит. Я бы выпотрошил твое гнездышко, директор, еще на одного птенчика, он, пожалуй, нам понужнее. Отдай Чаплина, а?
Все переглянулись.
— Ни за что! — в ужасе закричал Генрих Савельевич. — Он не выпускник, и я не допущу такого скоропостижного…
— Собственник ты, директор, — погрозил ему пальцем представитель. — Твое счастье, не уполномочен я сейчас. Но имей в виду, скоро мы твоему Чаплину крылышки расправим.
Теперь всеобщее внимание и восхищение переключилось на меня.
Я смутился и растерянно улыбался, не сумев скрыть своей радости.
На другой вечер, после представления, когда я уже разгримировался и переоделся, в гардеробную неожиданно вошла Воронкова.
— Глеб, я живу на окраине, переулок темный, проводи меня.
Я удивился:
— Почему я?
— Ребята уже все разбежались. Закопалась я с костюмом: блестки отлетают, пока пришила…
— А Ира? Ты ведь с ней живешь?
— Ира давно ушла.
— Не побоялась одна?
— С ней Зайков.
Я усмехнулся:
— Ну уж если Зайков сгодился как мощный охранник, почему бы и мне… В общем, спасибо за доверие.
Я погасил свет, закрыл на ключ гардеробную, и мы вышли на улицу.
Долго шагали молча. Какая тихая ночь! Ни ветерка, ни облачка на небе, луна светила вовсю. И совсем не страшно…
Зачем же Алька пригласила меня в провожатые? Издевается?.. А может, наоборот, решила поговорить, выяснить отношения? Что ж, давно пора. Наконец-то можно будет поставить крест на «барашке».
Мы шли, и я все ждал, когда она заговорит. Но Алька так и промолчала всю дорогу. А у калитки своего дома как-то странно посмотрела на меня.
— Ну спасибо, Глеб.
И все. Никаких выяснений. Я вдруг рассердился:
— За что спасибо-то? Переулок совсем не темный, луна как фонарь, и опасности никакой…
Аля насмешливо улыбнулась:
А я никого и ничего не боюсь.
— Зачем же просила проводить?
— С провожатым почетней. — Насмешливая улыбка не сходила с ее лица.
Да, издевается… Я уже хотел взорваться, и вдруг глаза ее потемнели, стали печальными.
— Толстокожий ты, Глеб…
Повернулась и медленно пошла в дом.
Толстокожий?.. А ведь верно. Разговор должен был начать я. Неудобно же девчонке первой извиняться. Конечно, толстокожий. И такой случай упустил! Ну ничего, не навек расстались, еще договоримся.
Я подходил к своему дому. У крыльца маячил чей-то силуэт. Павлик! Вот не ожидал!
— Глеб, мне сказали, ты пошел с Воронковой? Ты Альку оставь в покое, понял?
Павлик ревнует? Вот потеха!
— Это что — приказ?
— Да, да! — закричал Павлик. — У меня к ней… серьезно, так что оставь.
Мне, конечно, смешны были опасения Павлика, и я продолжал веселиться.
— А если не оставлю?
— Ну спасибо! Эх, ты… — шумно вздохнул Павлик и почти побежал вдоль улицы.
Мое веселье сразу испарилось. Кажется, опять я толстокожий… Позабавился, а Павлику, возможно, устроил бессонную ночь. Ладно, завтра извинюсь…
Утром, не позавтракав, поторопился в цирк. Павлика там не было. Не видел его и весь день. Вечером, во время представления, зашел к нему в гардеробную. Павлик загримированный сидел перед зеркалом и задумчиво ковырял растушевкой в коробке с гримом. Он был в гардеробной один.
Взглянул на меня исподлобья. Я заторопился.
— Павлик, дружище, мы с Воронковой товарищи по работе, и всё.
— И всё? — Павлик криво усмехнулся. — А почему же она о тебе только и говорит?
— Не знаю, — растерялся я. — Ты что, мне не веришь?
Павлик тяжело вздохнул:
— Ладно, Глеб, верю… Иди работай, ты уже пропустил одну паузу.
Вроде объяснились. Но отношения остались натянутыми.
Через два дня провожали в конвейер Пауля и Сержа. Павлик уехал, не простившись со мной. Нет, я не обиделся. Просто мне больно было так расстаться с Павликом. И может, надолго. Он сделал мне много хорошего. А сколько чудесных воспоминаний о нашем детстве связывало нас… И вот такой разлад. Грустно все это…
Вот и закрытие Калининского цирка.
Полюбили калининцы нашу студенческую программу. Полюбили за молодость, за горение, за огромное желание выступить сегодня обязательно лучше, чем вчера. Не было среди исполнителей равнодушных, не было равнодушных и среди зрителей. Калининцы тепло простились с нами.
В день закрытия подумал: а где буду жить в Москве? Павлик в конвейере. Я не чувствовал за собой никакой вины перед Павликом и поэтому решил по-прежнему пользоваться гостеприимством его родителей. Тетя Поля обняла меня и прослезилась. Дядя Боря грустно чертыхался. Тосковали они, оставшись без сына.
Конечно, в день приезда пришла мама. И очень удивилась: я выглядел отлично — загорел, поправился, возмужал. Спросил маму об отце. Мама вздохнула:
— Дома все без изменений, Глеб. Отец здоров…
Так вдруг захотелось увидеть его! Эх, батя, упрямый профессор! Ведь знаю, любит он меня. Не зайти ли? Поговорили бы по душам, глядишь… Мама только покачала головой. Нет, видно, придется отложить нашу встречу.
Так и вертелось на языке спросить маму о Лиле. Наконец, с деланным безразличием, будто невзначай пробормотал:
— Случайно, мама, с Лилей не встречалась?
Мама оживилась:
— Мелькает она иногда во дворе и на улице. Один раз столкнулись нос к носу, спросила: «Как там Глеб, все еще не отказался от этой затеи?»
Затея…
— Что же ты, мама, ей ответила?
— Что я могла ответить? Сказала, что ты упрямый несмышленый ослик.
Вот так они думают все. Ничего, ничего! Я докажу… и скоро. Я уже на пути…
Забавно смотреть сейчас на студентов, вернувшихся из Калинина. Самоуверенность, заносчивость, походочка старого шкипера — вразвалочку, модные короткие пиджаки с ватными плечами. А как же! Это теперь выпускники, без пяти минут артисты. Они уже выступали в настоящем цирке с настоящими номерами.
Первое впечатление тут обманчиво: все эти заносчивые пижоны чудесные ребята, веселые, горластые энтузиасты. Опять вовсю репетируют, шлифуют и усложняют свои номера для «большой» работы. И еще успевают помогать бывшим клоунам осваивать новые жанры.
Да, «белых» и «рыжих» в техникуме не стало. Но занятия с Василием Петровичем шли полным ходом. А как же нам без актерского мастерства? Мишкин принят в группу велофигуристов, но, конечно, комиком. Роберт взял себе партнершу, неутомимую трудягу Шурочку Клименко, они готовят номер эквилибристов. Опять же комический номер, сплошные обыгровки. Обо мне и говорить нечего: актерское мастерство — хлеб мой. Только Андрей Глушко решил стать жонглером в чистом виде. Андрей по натуре медлительный увалень. Когда он, подражая Колифасу, вдруг начинал суетиться и дергаться, изображая «багдадского вора», жалко было смотреть. Пробовали отговаривать его, но упрямый хохол стоял на своем. Он единственный, для кого актерское мастерство оказалось лишним. Зато Кольке Зайкову его явно не хватало. Заскучал Зайков в своей короткой комической роли. Мелкие обыгровки в групповом номере Кольку уже не устраивали. Одесситы веселый народ, чудесные партнеры, и все же Зайков решил «отпочковаться».
— Чего ты хочешь? — спрашивали его одесситы.
— Хочу, чего еще не было, — туманно объяснял Колька.
— Вот чмур! — возмущались ребята. — Тоже нам Эдисон! Порох уже выдумали, стреляй только.
Но Кольку стрельба не устраивала, он жаждал взрыва. И вот взрывная волна Колькиной фантазии выбросила на поверхность проект необычного номера. Номер сюжетный, и необычность его начиналась уже с оформления. Двойной турник, покрытый сверху тентом, превращался таким образом в пляжную палатку. Под тентом шезлонг. Рядом с палаткой небольшое дерево. Участников двое: она и он, отдыхающие курортники. Между ними завязывается борьба за место под тентом. Она отстаивает свое право на шезлонг зонтиком и загоняет ошарашенного курортника на палатку. Он в панике бросается на тент и вместе с ним проваливается вниз. Вот тут и обнажаются два турника. Далее Колька наметил исполнить на турниках ряд акробатических комбинаций и обыгровок, построенных так, что конфликт этой пары должен перерасти во взаимную симпатию. Апофеозом этих бурно развивающихся взаимоотношений был намечен динамичный финал, ловко придуманный Колькой: один из турников превращается в лопинг — это своеобразные качели, на которых можно не только раскачиваться, но и крутиться вокруг турника, что и должна делать партнерша, а рядом Зайков будет крутить свой излюбленный ризенвель.
Колька даже показал мне рисунок оформленного аппарата и рисунок финала с его вращениями. Выглядело интересно, затея смелая, но не очень, с моей точки зрения, реальная.
— Намудрил ты, Коляй. Партнерша должна работать на турниках? Не женское это занятие.
— А ей там мало что придется делать. Основную работу беру на себя, — самоуверенно заявил Колька. — Костьми лягу, но добьюсь!
— Смотри загнешься, либо номер по трюкам будет слабым.
Зайков тяжко вздохнул:
— Честно сказать, конечно, нахальный это эксперимент. Идти с моим проектом к Генриху — нога не поднимается. Не даст ведь денег толстяк на это дело?
— Не даст, — подтвердил я. — Даже не даст разрешения делать этот номер.
Колька хитро подмигнул.
— Я это предвидел. За лето кое-что скопил, закажу аппарат за свой счет. Воздвигну его на манеже, и когда вся «труппа» станет рядом, Генриху податься будет некуда. Скажи — нет? Вот только партнерша должна соответствовать… Тут уж роль главного консультанта отводится тебе, Глеб. Кого посоветуешь?
— Воронкову, — почему-то не задумываясь, быстро сказал я, словно сплавлял ее и таким образом, необъяснимо как, но отделывался от «барашка».
— Воронкову? — Колька среагировал на мой совет довольно равнодушно, — Возможно… А что ты скажешь об Ире Калиновской?
Я посмотрел на него с удивлением. Колька страшно засуетился.
— Я понимаю, она не так красива. Зато как сложена! И потом, учти — женственность, обаяние… А сколько в ней грации, пластики…
Невозможно было скрыть улыбку. Колька закипел:
— Я с творческих позиций, а ты все опошляешь…
Я расхохотался:
— И я с творческих, Коляй! Только странное у тебя отношение к главному консультанту: ты не столько спрашиваешь его, сколько уговариваешь.
— Но ведь она в самом деле подходит! Скажи: подходит, да? А?
Как ему хотелось услышать «да»!
— Эх, Колька, Колька! Вот так гибнут лучшие люди. Что ж, благославляю вас!
— Не будь свахой, — смущенно засмеялся Колька. — Ты же знаешь, как я ценю твое мнение. И очень рад, что именно ты посоветовал мне Иру Калиновскую.
Вот это ловко!
— Ну, если уж это я тебе ее посоветовал, ничего не поделаешь, придется взять над вами шефство: подержу лонжечку, порежиссирую…
— Глеб, ты человек! — закричал Колька и так сдавил человека, что я невольно поверил в Кольку как в сольного турниста. Два года занятий акробатикой, видно, не прошли для него даром.
Мелькают дни, времени не хватает. Техникум бурлит, клокочет. Осенью выпуск. Репетиции даже ночью. И у меня работы по горло.
Любопытный человек! Но нельзя же весь вечер только и делать, что болтаться между униформистами, натыкаться на них и падать. Кстати, и падать, то есть делать каскады, тоже надо уметь. Если передний каскад — падение на живот — не так сложен, здесь пассируешь себя руками, то задний каскад — падение на спину — ой-ой как неприятен!
«Любопытство» обязывает меня в будущих выступлениях влезать во все номера. Как комик я должен буду делать это «неловко». Проехаться на лошади, пробежать по проволоке, сорваться с трапеции и упасть из-под купола в сетку — все «неловко». Научиться делать в цирке все «неловко» под силу только очень ловкому человеку. Или трудолюбивому. Значит, репетиции с утра до вечера.
Частенько рядом со мной репетирует Воронкова. Помимо вольтижа на лошади, готовит еще один номер, так называемый «каучук». Зверски трудится, вырабатывает «каучуковую» поясницу, сгибается назад чуть не пополам — смотреть страшно. Я уже не сторонюсь ее.
Неожиданно мы с ней даже подружились. И потребовалась-то для этого лишь «гибель» «барашка». Произошло это тут же после возвращения с практики. Как-то после занятий получилось так, что мы вместе вышли из техникума.
— Тебе куда? — спросила Алька.
— Мне направо.
— И мне направо.
— А мне налево, — сердито буркнул я и повернулся.
Аля схватила меня за рукав:
— Да не буду больше называть тебя барашком, честное слово! Откуда я знала, что это тебе так неприятно? Ты же кудрявый…
— Давно надо было догадаться. Толстокожая ты…
— Ну извини…
— Да ладно уж… — махнул я рукой.
Она обрадовалась и взяла меня под руку. Я хотел освободиться, но она крепко держала мою руку. И засмеялась:
— Стесняешься с девчонкой под ручку идти?
Я сразу подумал: с Лилей бы не стеснялся… Аля вдруг убрала руку, словно прочитала мои мысли.
⠀⠀
Однажды во время репетиции зычный голос фейерверком вырвался из чьей-то акробатической глотки:
— Колышкин Глеб, к директору!
Генрих Савельевич встретил меня таким восторженным, таким сияющим взглядом, будто я совершил какой-то неувядаемый подвиг.
— Техникум, Колышкин, может гордиться тобой, — с надрывом в голосе сказал Генрих Савельевич, — тебе выпала большая честь, ты заменишь коверного в Первом московском цирке.
Я оторопел. Вот это честь! А справлюсь ли? Стало страшно. Но еще больше боялся выказать страх. Еще передумают.
Но Генрих уже написал что-то в блокноте, вырвал листок и отдал мне.
— Зайдешь к директору, он в курсе… Беги!
И я побежал. Бежал, как говорится, не чуя под собой ног. Бежал не останавливаясь, с упорством марафонца. Рядом громыхал трамвай — я не вскочил на подножку: казалось, трамвай идет слишком медленно.
В кабинет директора Первого цирка вошел тихо, но тяжело дыша. Директор, плохо побритый и еще хуже причесанный мрачный человек, удивленно взглянул на меня:
— Это еще кто такой?
Молча подал ему записку. Директор заглянул в нее и с трудом выдавил на щетинистом лице пародию на улыбку.
— Чаплин? Ну ладно. Смотри не оплошай, те-ехникум! Хоть рекомендован ты Управлением, скажу откровенно: на пушечный выстрел не подпустил бы тебя сюда, если бы не этот живоглот, осколок капитализма…
Осколком капитализма оказался немец Чаплин. По контракту он обязан был выступать не больше чем в двух представлениях в один день. Шли школьные каникулы. В Первом цирке давали ежедневно четыре представления. И Чаплин предъявил ультиматум: или освободите от двух лишних представлений, или платите сверх контракта. А сумму назначил несуразную, и это чистой валютой.
— Я бы его освободил от всех четырех и на все четыре стороны! — исступленно кричал на меня небритый директор. — Но некем заменить, понимаешь, некем! Что ни предлагают, все… вот вроде тебя. Ну ладно, иди к администратору, получишь пропуск и завтра же приступай…
Начало не очень-то ободряющее. И выступать, оказывается, буду только на детских утренниках. Но летел за кулисы как на крыльях.
Там царила обычная деловая суета, шел очередной утренник. За стеклом доски объявлений уже висели все четыре программки на завтра. Две из них заканчивались сообщением: «У ковра Чаплин». И в скобках — «настоящий». А две других имели несколько иную концовку: «У ковра Чаплин», а в скобках — «из техникума».
И хотя скобки смеялись мне в лицо и нагло кричали, что я артист еще ненастоящий, меня прямо заколотило от радости… и от страха. Первый московский цирк — святая святых для всех цирковых артистов. Выступать здесь — мечта даже самых маститых цирковых зубров. И вот здесь я, студент, цыпленок, даже еще не вылупившийся из скорлупы техникума.
Я плохо спал ночью, а утром, желтый и вялый, раньше всех приплелся в цирк и забрался в отведенную мне крохотную гардеробную. С трудом натягивал чаплинские штаны на негнущиеся ноги. И усики всё отваливались, будто приклеивал их первый раз в жизни. И все же с гримом и костюмом было покончено задолго до начала представления.
Маялся, маялся в одиночестве, потом спустился вниз, за кулисы, по знакомой каменной лесенке. Вот странно: ведь нс так давно, когда шла пантомима, стояли мы, студенты, здесь внизу и завороженно смотрели, как поднимаются и спускаются по этой самой лесенке артисты цирка. Артисты! Люди загадочные, казалось, гордые, недосягаемо величественные. А вот сейчас я сам артист, а чувствую себя жалким и ничтожным, в общем, еще хуже, чем тогда студентом.
Инспектор манежа был затянут в черный фрак, но своей солидностью, вернее, упитанностью напоминал борца тяжелого веса. Он окинул мою дрожащую фигуру быстрым взглядом и буркнул:
— Похож.
И больше не обращал на меня никакого внимания.
Униформисты смотрели на нового коверного, да еще из техникума, свысока, но с интересом. Со стороны внешности придраться было не к чему.
Я стоял в сторонке и старался взять себя в руки. Чем больше старался, тем хуже себя чувствовал. Обстановка, окружавшая меня, резко отличалась от обстановки в Калининском цирке. Все здесь было солидно, масштабно. Униформисты делали свое дело ловко, профессионально, и все же инспектор почти непрерывно покрикивал на них.
Из глубины конюшни доносилось вместе со специфическим острым запахом лошадиное ржание, фырканье и нетерпеливый стук множества копыт. В проходе переминался с ноги на ногу огромный слон мышиного цвета. С постоянством метронома он непрерывно кивал головой, отчего его большие бесформенные уши взлетали кверху, словно крылья какой-то неведомой доисторической птицы. Рядом со слоном стоял дрессировщик, долговязый энергичный иностранец, и что-то сердито кричал по-немецки рабочему, поправлявшему попону на спине слона.
Представление началось, и мое волнение усилилось. Вот и первая пауза, надо выходить. Колени дрожали, и я проковылял в манеж, неестественно подскакивая, словно шел босиком по битому стеклу.
Встретил меня восторженный крик. Он вырвался из сотен звонких детских глоток. И сразу страх исчез. Колени выпрямились. Хотелось прыгать, скакать, валять дурака. Круглый зрительный зал цирка вдруг вызвал забавное сравнение с огромной тарелкой. И вот я опять «в своей тарелке». Тысячи широко раскрытых смеющихся детских глаз смотрели на меня с восторгом и обожанием.
И я отдал им всё, на что был способен. В течение всего представления ни на секунду не присел на барьер, забавляя их, используя малейшую возможность. Выложил весь запас шуток и «экспромтов», накопленный в Калининском цирке. Работалось легко и радостно. Утренник, казалось, пролетел мгновенно.
Усталый и счастливый поднимался наверх. Инспектор крикнул мне вслед:
— Прошу тебя, не очень заигрывайся, помни: у нас четыре в день.
В этом деловом замечании не было и намека на похвалу, но оно говорило о том, что инспектор считает меня несомненным участником и дальнейших представлений.
Для меня началась жизнь, полная блаженства. Работал я с каждым днем все увлеченнее. С униформистами подружился, и они подыгрывали мне. Некоторые артисты разрешили вмешиваться в их номера и с одобрением отзывались о моем «вмешательстве». А слон даже полюбил меня. Правда, не бескорыстно. Когда слон появлялся в манеже, дети всегда бросали ему конфеты, печенье, яблоки. Я набирал их полные пригоршни, и громоздкий, неповоротливый на вид лакомка с непостижимой ловкостью забирал хоботом из моих рук сладости и отправлял их в свою бездонную пасть. Теперь, где бы он ни увидел меня, моментально тянул ко мне свой резиновый хобот.
Прошла неделя работы в Первом цирке, работы радостной, безоблачной. И у меня мелькнула дерзкая мысль: приглашу-ка на одно из представлений маму. А потом… Да, потом и отца… и Лилю. Может, я уже завоевал право на признание?
И вдруг неожиданный, просто ошеломляющий поворот событий.
Случилось это вчера, на втором утреннике. Я вышел в манеж после выступления слона. Кто-то из детей бросил в меня печеньем. Я погрозил шалуну пальцем. Тогда с другой стороны в манеж полетела шапка. Бросился бежать от летящей шапки, смешно подскакивая. И даже не представлял себе, к каким последствиям приведет это подскакивание. Тут же полетела вторая шапка, от которой я спасся, кривляясь еще забавнее. Эта игра неожиданно привела детей в такой восторг, что над манежем разразился целый вихрь из шапок, кепок, башлыков. Я спохватился и сел на барьер, но было поздно. В одну минуту манеж густо усеяли детские головные уборы. Униформисты разложили их на барьере, и дети под ругань родителей минут двадцать с криком и плачем разгребали кучи шапок, отыскивая свою. В течение всей этой тяжкой паузы инспектор манежа с вежливой улыбкой на лице шепотом отчаянно поносил меня.
Вечером, как обычно, я подошел к доске объявлений. Вот и все четыре программы на завтра. В глазах у меня потемнело, на всех четырех внизу стояло: «У ковра Чаплин (настоящий)».
Бледный и растерянный, вошел я в кабинет инспектора манежа. Тот, не глядя на меня, пробурчал:
— Директор просил передать: тебя вызывают в Центральное управление к заместителю управляющего.
Я криво усмехнулся:
— Значит, из-за шапок… по шапке?
— Не мог не доложить об этом, — пряча глаза, сказал инспектор. — Четыре представления в день, каждая минута на счету, а тут такая пауза. Антракт сократили, начало задержали…
Я решил бороться. С этим настроением и вошел на другой день в кабинет заместителя управляющего.
— Колышкин? — Заместитель почему-то усмехнулся. — Садитесь. Должен вам сказать, Колышкин, недоволен кое-кто вашей деятельностью в Первом цирке.
— Из-за одной паузы!.. — возмутился я.
— Почему из-за одной? Все ваши паузы кое-кому не понравились.
— Все? — растерялся я. — Кому же это?
— Коверному, немцу Чаплину! — расхохотался заместитель. — Такой он стал вдруг покладистый, согласился выступать на всех четырех представлениях и все за ту же плату. Вон как!
Заместитель перестал смеяться.
— Вызвал я вас вот зачем: поедете в Иваново-Вознесенск открывать новый, только что отстроенный цирк. Это для вас большая честь. Аудитория там ответственная: знаменитые текстильщики.
— А когда обратно? — не понял я.
— Куда обратно?
— В техникум.
— С техникумом, Колышкин, у вас покончено. Вы неплохо показали себя в Первом цирке. Можно считать, это ваша дипломная работа. Конечно, вы еще зелены, но задатки у вас хорошие. Может, рановато забирать вас из техникума, но что поделать, не хватает коверных. Ничего, в конвейере дозреете. Идите к делопроизводителю, получите книжку-договор. Вы теперь артист. Поздравляю и желаю успеха.
Заместитель встал и протянул мне руку, показывая, что разговор окончен.
Вот я и артист цирка. Теперь уже Чаплин (настоящий). Почему же не радуюсь? Да потому, что не так представлял себе расставание с техникумом.
Техникум! Мне грезился торжественный выпускной вечер: яркий свет, гирлянды цветов, смолистый запах свежих опилок, громкие нестройные звуки духового оркестра… И шутки, и смех, и счастье в глазах выпускников. Прощальные объятия, грусть, радость и клятвы… И слезы, детские слезы на пухлых щеках доброго, толстого Генриха. Где все это? Так буднично и одиноко ухожу из родных стен.
Что-то невесело начиналась моя карьера. Артист, а еще зелен, и надо дозревать… И вдруг я возмутился. Вот нытик! Радоваться надо, а не скулить. Видно, не очень зелен, если доверяют мне такой большой город, да еще открытие нового цирка.
Теперь уже шевельнулась гордость. Но только шевельнулась и тут же сменилась страхом: оправдаю ли доверие?
⠀⠀
Поезд тащился со скоростью загнанной клячи. Рассохшийся вагон скрипел и вздрагивал на стыках рельсов. Вздрагивало и пламя стеариновой свечи, вставленной в фонарь над дверью, разделявшей вагон на две половины. Лежать на узкой деревянной полке без всякой подстилки было жестко. Свернутое пальто я положил под голову. В щель над скошенной рамой окна врывалась струя воздуха и обдавала холодом. Я не спал; иногда задремывал, но поминутно просыпался и вслушивался в храп пассажиров, переполнявших вагон. Ночь казалась бесконечной. Мы останавливались не только на станциях, но и на каждом полустанке.
В Иваново-Вознесенск поезд прикатил в пять утра. Продрогший и невыспавшийся, вышел я на перрон с двумя чемоданами и тросточкой. Один чемодан был большой — это подарок тети Поли. В день отъезда мама принесла несколько пар белья, рубашек, носков, даже одеяло и небольшую подушку. Отказаться от этих вещей значило смертельно обидеть маму. Все это с трудом влезло в большой чемодан. В другом моем, пионерском, разместилась вся экипировка Чаплина и гримпринадлежности. Мама поехала со мной на вокзал; она стояла около вагона с набухшими от слез глазами. Вид у нее был такой скорбный, будто она провожала декабриста в далекую ссылку в Сибирь.
И вот сейчас я стоял на перроне Иваново-Вознесенского вокзала с двумя чемоданами и чаплинской тросточкой под мышкой и поеживался от пронизывающего утреннего холодного ветерка. Сошедшие с поезда пассажиры уже разошлись, перрон был пуст.
Я стоял и соображал, что делать, куда идти, когда ко мне подошел пожилой человек в длинном бобриковом пальто, помятой шляпе и с порыжевшим портфелем под мышкой.
— Вы Чаплин?
Я удивился. Но он кивнул на мою тросточку с загнутым концом.
— Узнать вас нетрудно. Я экспедитор из цирка. Давайте квитанцию на багаж.
Я не понял.
— Вот мой багаж, — показал на свои чемоданы.
— Это все? — По его лицу скользнула усмешка. — Не густо! — Он схватил чемодан поменьше. — Пошли!
Я отнял у него чемодан и дал нести тросточку. Мы прорезали насквозь вокзал и очутились на площади. Единственный извозчик, окруженный толпой приезжих, кричал: «Занят!» Оказывается, занят он был нами. Мы сели в пролетку, поставив чемоданы в ноги, извозчик дернул вожжами, лошадь рванулась и зацокала по булыжной мостовой.
Ехали молча, экспедитор не удостаивал меня разговором. Отсутствие багажа, то есть ящика с реквизитом, видно, унижало меня в глазах экспедитора.
Остановились на окраинной улице у небольшого одноэтажного деревянного домика. Экспедитор осторожно постучал в окошко. Пришлось постучать второй раз, и только тогда в окне появилось женское лицо. Некоторое время женщина прищуренно всматривалась и наконец, узнав экспедитора, скрылась в комнате. Загремели засовы двери. Мы в коридоре. Женщина в накинутом на плечи пальто встретила нас, прижимая палец к губам:
— Тише, детишки спят…
— Вот, хозяйка, привел вам артиста, — негромко сказал экспедитор.
— Батюшки! — почему-то воскликнула хозяйка, взглянув на меня. — Ну проходите, проходите.
— Я-то пошел, — сказал экспедитор, приподнял шляпу и вышел на улицу.
Хозяйка вошла в комнату. Вошел с чемоданами и я. Спертый воздух ударил в нос; на широкой постели похрапывал лысоватый мужчина. Рядом на кровати поменьше торчали из-под одеяла две детские головенки, а чуть дальше на детской кроватке разметался совсем маленький белоголовый малыш. Вся семья крепко спала.
— Туда, — шепотом сказала хозяйка и указала на дверь в противоположном углу комнаты. Самой двери-то не было, вместо нее висела пестрая занавеска. На цыпочках, осторожно, чтобы не задеть чемоданами и тросточкой загромождавшей комнату мебели, прошел за занавеску.
И вот оно, мое первое жилище, апартаменты начинающего циркового артиста. «Не густо», — сказал я, словно обращаясь к экспедитору и платя ему за насмешливое замечание о моем багаже. Комнатка очень чистая, но крошечная и скудно обставленная: кровать, стол у окна и всего один стул. «Камера-одиночка», — невесело сострил я. От камеры комнатку все же отличали немногочисленные бытовые детали: кисейные занавески на окне, там же цветы в горшках, под потолком розовый шелковый абажур, прикрывавший электрическую лампочку, а на стене портрет какого-то деда.
Я поставил чемоданы на пол и снял пальто. Вешалки не было. Бросил пальто на спинку железной покрашенной в голубой цвет кровати и сел на единственный стул. Зашевелилась занавеска, заменяющая дверь, в комнату просунулась голова хозяйки.
— Отдохните с дороги-то, — зашептала она, кивнув в сторону кровати, — спите пока.
И голова исчезла.
Кровать была покрыта ватным одеялом, верх которого сшит из разноцветных лоскутков, в головах лежала подушка в цветастой наволочке. Все было опрятно и чисто, но как-то странным казалось мне лечь в эту чужую кровать. Я остался сидеть на стуле. Еще раз окинул взглядом свое непрезентабельное жилище. Так вот она, романтика циркового быта! Но тут же подумал: не успел начать, уже требования. И вообще, какие у меня могут быть претензии? Еще неизвестно, чем я отплачу цирку даже за это скромное жилище? Как меня примет публика?
Меня вдруг стало клонить ко сну. Я облокотился на стол, уронил голову на руки и задремал.
Очнулся от ощущения, что кто-то ползет по моей спине. Рядом со мной стоял белоголовый малыш и катал у меня по спине небольшой грузовичок. Дверная занавеска бурно колыхалась, из-за нее то показывались, то опять скрывались две детские головенки, они приглушенно, почти беззвучно хохотали. А что было бы, если бы они знали, что я клоун?
Вспомнил, мама дала мне в дорогу пакет с конфетами, полез в чемодан и протянул конфету малышу. Тот, ни секунды не колеблясь, схватил конфету и спрятал ее за спину. Тотчас из-за занавески высунулись две головенки и вопросительно смотрели на меня. Это были девочка и мальчик, лет шести и пяти. Получив по конфете, они с радостным криком убежали. И тут же появилась хозяйка в сопровождении детей.
— Ах, попрошайки! А ну пошли все отсюда!
Но никто не ушел, дети с восторгом смотрели на меня.
— Вы так и не легли? — удивилась хозяйка.
— Так и не лег, — подтвердил я.
— Как вас величать-то? — спросила она.
— Глеб я.
— А по батюшке?
— Зачем же… Зовите просто Глеб.
— Ну ладно. Вы их не балуйте, Глеб, гоните надоедных. Это их избаловал прежний постоялец. Теперь вот цирку сдавать буду, а то я все театру сдавала. Стоял тут у меня до вас драматический артист. Фамилия у него какая-то такая мудреная, и не выговоришь…
— А я знаю, — закричала девочка, — Орлан-Сахалинский!
— Вот-вот! Я-то его по-простому, все Степаном Кузьмичом. Хороший был человек, душевный. И артист замечательный. Всеми статьями солидный, и голос гулкий, как из бочки. Его у нас в городе все знали. Он был любитель публики… Правда, выпивал. Но тихий, не буйный. А вы как? Ну, ну, не обижайтесь, я вам сейчас чайку принесу…
— Нет, спасибо, хозяюшка, вы мне лучше объясните, как к цирку пройти?
Она объяснила. Я надел пальто, кепку, взял тросточку и чаплинский чемодан. Дети, тараща от любопытства глазенки, проводили меня до двери.
До цирка идти было далековато. Хватало времени для знакомства с Иваново-Вознесенском. Город большой, но окраина почти сплошь из деревянных домов. Март месяц — начало весны. Новый снег уже не выпадал, старый осел, слежался, стал серым. Может, поэтому, а может, потому, что утро было хмурым, город казался суровым, мрачноватым. Разве сравнишь с веселым, зеленым Калинином! Калинин! Кольнуло в груди. Там родная стихия, на каждый квадратный метр по другу-товарищу. Здесь даже знакомых никого. Тоскливо…
Цирк возник неожиданно и близко, как только я вышел из переулка на широкую улицу. Здание цирка казалось огромным, фасад его был ярко расцвечен рекламой. Я вздрогнул. По краям фасада пестрели афиши с именами всех артистов, а центральное место занимали большие фанерные Щиты, на которых рекламировали особо выдающихся. На одном щите изображен в ухарской позе нахально улыбающийся Чаплин. Все внутри у меня сжалось от страха и досады. Зачем же так? Приравняли к выдающимся… Что я должен теперь сделать, чтобы оправдать такую рекламу?
Вход с фасада был закрыт, я проник в цирк со двора. Шли последние приготовления к открытию. Всюду стучали молотки, гремели ведрами уборщицы, с колосников свешивались тросы: это полетчики, громко перекрикиваясь, подвешивали под купол свою аппаратуру. Мимо меня и натыкаясь на меня, сновали, спешили куда-то люди. Наткнулся на меня и пожилой, озабоченный человек.
— Вы что тут… молодой человек? Кто вас пустил?
— Я… Чаплин…
— A-а, голубчик, приехали! — обрадованно закричал пожилой человек. — Идемте к администратору.
В кабинете администратор кричал в телефонную трубку:
— Не пришлете людей, задержим открытие! Вот так! При чем тут я, будете разговаривать с горкомом. Я не угрожаю, но вы должны понять… Ну как хотите. Все!
Он сердито бросил трубку.
— Яков Семеныч, это Чаплин…
Глаза у администратора засверкали.
— Так, так! Вот он каков, гениальный артист. Это вы весь тут? — он показал глазами на чемодан в моей руке и на тросточку.
Я молча кивнул.
— Видали, Афанасий Иванович, вот так, с одной тросточкой, он будет смешить зрителей весь вечер. Я же говорю — гений!
— Как, — изумился пожилой человек, — у него нет реквизита?
— Экспедитор доложил: нет у него реквизита. Вот вам продукция из техникума! Чем только там занимаются?
— Занимаются чем надо! — не сдержался я. — Прекрасный техникум! А если вы такого плохого мнения о его продукции, зачем же повесили этот щит с Чаплиным на фасаде? Ведь знаете, я начинающий. Хотите под удар поставить, что ли?
— Никто не собирался ставить вас под удар, — уже мягче сказал администратор. — Просто ждали другого Чаплина… Афанасий Иванович, покажите ему его гардеробную.
— Пятую?
— Ну зачем же отдельную? Раз у него нет реквизита, отведите в общую, в восьмую.
Восьмая гардеробная была довольно просторной.
— Здесь, кроме вас, «два Брельон» — бронзовые люди и «пять Вельтонс» — жонглеры. Располагайтесь.
И Афанасий Иванович ушел.
Во всю длину правой стороны гардеробной, на невысоком от пола уровне, была прибита широкая полка. На ней уже расставлены небольшие зеркала и всевозможные коробки: с гримом, с пудрой, с вазелином. На спинки стульев, стоявших перед полкой, были накинуты полотенца, рубашки. Яркие пестрые костюмы — видно, жонглеров — были развешены на длинной деревянной вешалке, прибитой на противоположной стене. И там же у стены стояли большие ящики с реквизитом как подтверждение солидности их владельцев и как немой укор мне. Свободным оказалось местечко в углу. Я достал из чемодана свое зеркало и гримпринадлежности и расположил их на полке. А на спинку стула повесил чаплинский костюм.
Вышел из гардеробной и прошел в зрительный зал. Там на местах сидела группа по-особому пестро одетых людей. Конечно, это артисты. Слышались возгласы:
— А помнишь, в Саратове…
— Да нет, это было в Воронеже…
Наверное, знаменитые артисты. Большинство из них пожилые, даже старички. Подойти и сесть рядом — еще сочтут за нахала.
Сел в сторонке. Они не знали, кто я, и не обратили на меня никакого внимания. Из бокового прохода вышел Афанасий Иванович и подсел ко мне:
— Как ваше имя?
— Глеб.
— В этой сутолоке я не представился. Забот по горло. Инспектор манежа я. Завтра, Глеб, часиков этак в десять утра зайдите ко мне в гардеробную, тогда и договоримся, чем могу быть вам полезен в работе.
Лицо его осветилось хорошей, доброй улыбкой. Стало легче на душе. И вдруг с мест, оттуда, где сидели артисты, донеслось:
— Говорят, коверный прибыл, Чаплин.
— Это какой Чаплин, харьковский?
Отвечавший насмешливо хохотнул:
— Подымай выше, из техникума!
Воцарилась тишина, затем кто-то крякнул:
— Та-ак, докатились! Открытие нового цирка, и нате вам… О чем думают там, в Центральном управлении?
— Да погодите вы! Может, он талант необыкновенный.
— Необыкновенный — это точно. Говорят, явился с маленьким чемоданчиком и тросточкой.
— Это все?
— Плюс образование!
Все засмеялись.
— Неужели образование — это позор? — спросил я Афанасия Ивановича.
Тот вздохнул:
— Не обижайтесь на них, Глеб. Видите ли, «образованность» вызывает у наших старичков какую-то неосознанную обиду. Сложную жизнь они прожили, хлеб зарабатывали с малых лет тяжелым, рискованным трудом. Вечные странники — где и когда им было получать образование? А мастера отличные. Вот почему так болезненно относятся к «образованным»: мол, задаются они. Ведь что надо нашим старичкам? Всего-навсего уважение… Вы не устали с дороги-то? — неожиданно переключил он разговор. — Идите отдыхайте. Обедать заходите, тут на этой улице столовка есть… недорогая. Ну, до завтра!
И добрый старик затрусил к центральному входу.
⠀⠀
В день открытия я пришел в цирк за полчаса до начала представления. И убедился: профессионалы приходят значительно раньше. В восьмой гардеробной уже шумно. Одетые в свои красочные костюмы жонглеры Вельтонс в тесноте толкались, и кто-то кричал:
— Федька, отойди, измажешь!
Эта реплика относилась к младшему Брельону. «Бронзовые люди, два Брельон — два» были готовы к выступлению. Обнаженные, лишь в трусиках и тапочках, они с ног до головы были покрыты бронзовой краской. Она, видно, пачкалась.
В общем гаме мое «здравствуйте» не было услышано, или все сделали вид, что не слышали. Осторожно пробрался я в свой угол и обнаружил: рукав моей чаплинской визитки измазан бронзовой краской. Посмотрел на Федьку, он, видно, ждал этого и вызывающе спросил:
— Ну и что?
На его бронзовом лице отчетливо отражалось желание сцепиться со мной. Вельтонсы замолчали и с интересом ждали развития конфликта. Я пожал плечами:
— Ничего. Попробую отчистить.
Вельтонсы презрительно фыркнули и отвернулись. А Федька обнаглел:
— И так толкотня, а тут еще всякие… из техникума.
Я уже не мог равнодушно слышать поношение техникума.
— Что вам, голубчик, плохого сделал техникум?
— Плевал я на этот техникум! — нахально глядел мне в глаза Федька.
— А вот это уже хамство. За это бьют…
Вельтонсы враз повернулись. Федька вскинулся:
— Твое счастье, что я в бронзе.
— Это ваше счастье, милейший, не стану пачкаться.
Вельтонсы захохотали:
— Что, Федька, нарвался? Полезешь в бронзе, он из тебя памятник сделает.
— Ну ладно, — шмыгнул бронзовым носом Брельон-младший, — потом поговорим.
А старший Брельон протянул мне пузырек с какой-то жидкостью и кусок ваты.
— Потри этим, отойдет.
Началось представление. Настроение испорчено. Работал ни шатко ни валко, «без божества, без вдохновенья»… Успех был средний. В проходе торчала своеобразная просмотровая комиссия — старички, свободные от своих дел. Постарался для них, залепил высоченный каскад на спину. Приземляясь, отбил копчик. Публика-то смеялась, а старички насмешливо перешептывались.
На другое утро я пришел в цирк рано, решил порепетировать. Мучил меня этот каскад на спину. И раньше-то никогда не получался как следует.
Манеж был занят группой плечевых акробатов Бендиктос. Руководитель группы держал лонжу и нервно покрикивал на «верхнего». Репетировали сложный трюк: двойное сальто с подкидной доски на колонну из трех человек. На местах сидели артисты, свободные от репетиции.
Чтобы не мешать Бендиктосам, расстелил кусок ковровой дорожки в сторонке, у самого барьера. Был рад, что все сидящие на местах увлечены двойным сальто. Попробовал сделать каскад на спину и опять «пришел» на копчик. Бросил украдкой взгляд на места. И вдруг увидел: внимание всех старичков приковано именно ко мне. К барьеру подошел старейший и очень уважаемый артист Акимов:
— Молодой человек, вы так отобьете себе почки. Неужели в техникуме не могли научить вас правильно делать каскады?
— Простите, не знаю вашего имени-отчества…
— Сергей Николаевич.
— Сергей Николаевич, очень вас прошу…
Старички на местах аж подались вперед: ожидали услышать дерзость от «образованного».
— …помогите мне, пожалуйста! В техникуме не было специалиста по каскадам. А сам я… видите, что получается.
На местах зашумели. Акимов одобрительно крякнул и поставил ногу на барьер.
— Тебя, Чаплин, как зовут?
— Глебом.
— Вот что, Глеб, освоить каскад на спину, пожалуй, потруднее, чем сальто, тут ведь лонжу не наденешь. Смелость тут нужна. Падай на левую руку, а спиной прокатывайся так, словно у тебя к пояснице пресс-папье привязано. А правой рукой хлопни по ковру. И эффект получится, и не больно будет.
Я попробовал выполнить его указания, подпрыгнул, упал… И эффект не получился, и больно было.
С мест закричали старички, давали советы. Акимов поморщился с досадой:
— Не спеши, Глеб. Обдумай прежде. Падай почти что на левую лопатку.
Я пробовал и так и этак, пробовал раз десять — ничего не получалось. Поясница ныла.
— Хватит на сегодня, — неожиданно сказал Акимов. — Делаешь неправильно, не задолбить бы. Отдохни. Завтра начнем сначала. Не отчаивайся, каскад мы поймаем…
Каскад мы поймали лишь на пятый день. Как приятно, оказывается, падать на спину и не ушибаться.
А как ликовали старички! Теперь они все опекали меня. Один принес огромных размеров английскую булавку. Другой подарил не менее огромный бутафорский перочинный нож и кстати снабдил репризой. Теперь, когда униформист подметал ковер, я издевательски подбрасывал опилки на только что выметенную часть ковра. Униформист ударял меня метелкой пониже спины. Следовал каскад. Вскочив, я выхватывал из кармана полуметровый нож, униформист в ужасе бежал с манежа. И зрители хохотали. И свою лучшую репризу со стулом, оказывается, я заканчивал несмешно. Акимов научил: в конце репризы надо встать ногой на сиденье стула, оно развалится на куски, и каскад, а за ним и смех неизбежны. Акимов показал, как надо составить куски сиденья, чтобы оно выглядело целым.
У старых циркачей есть много специфических секретов. Как воткнуть в голову клоуна топор, чтобы клоун этого даже не заметил и разгуливал по манежу с топором в голове. Как сделать, чтобы волосы у клоуна встали дыбом, а из глаз брызнули слезы, заливая манеж длинными струями. Как повиснуть под самым куполом вниз головой, держась за трапецию только пятками ног. И много-много других секретов, которыми при необходимости старички охотно делились со мной.
Постепенно я обрастал реквизитом. Приобрел мяч, искусно раскрашенный под арбуз. Это для ложного испуга зрителей. Если неожиданно бросить в публику мяч-арбуз, конечно, там крик ужаса, а затем хохот. Смеются над испугавшимися. Зрители почему-то испытывают огромное удовольствие, когда одурачен их сосед. Для этого же испуга приобрел корзину, наполненную деревянными яйцами, привязанными на веревочках.
Очень любил я ходить на местный воскресный базар с неизбежной «барахолкой». Впоследствии убедился, такие барахолки существуют во всех провинциальных городах. Барахолка тридцатых годов — удивительное зрелище! Товары лежали прямо на земле, на раскинутых кусках брезента. Чего здесь только нет! Забавно соседствуют гаечный ключ и театральный бинокль, начищенный до блеска примус и пожелтевшее боа из страусовых перьев, рыжие сапоги и дорожка на пианино с вышивкой ришелье. И тут же тоненькие трехкопеечные выпуски, где главные герои сыщики Нат Пинкертон, Шерлок Холмс и Ник Картер.
Я купил на такой барахолке оригинальную бутылку. Это была отлитая из стекла маленькая гитара. Сделана, видно, с рекламной целью, о чем говорила выдавленная на ее стекле надпись: «Коньяки Шустова».
И родилась реприза. После выступления музыкальных эксцентриков я выходил в манеж с настоящим большим футляром для гитары. Разложив на пюпитре ноты, доставал из футляра наполненную «вином» бутылку-гитару и выпивал стаканчик вина, после каждого глотка переворачивал ноты.
Для реквизита пришлось заказать и ящик, после чего был переведен хоть и в маленькую, но отдельную гардеробную.
Затраты, затраты! А зарплата небольшая. Не беда! На завтрак у меня развесные кильки (самый дешевый продукт) и черный хлеб. Ну и хозяйкин чай. Обедал в столовой. Обед, прямо скажем, скромный. Ходил полуголодный, худой и в отличном настроении. Приобрел много друзей, даже наладил отношения с Федькой Брельоном.
Сезон в Иваново-вознесенском цирке дотянул до конца вполне благополучно. К концу сезона завоевал всеобщее признание. Даже иностранные артисты, когда речь заходила обо мне, выпускали вместе с колечками сигарного дыма одобрительное бормотание. Еще бы, теперь смех сопровождал мои репризы в течение всего представления.
Сезон длинный, сменили четыре программы. А коверный-клоун, как принято, все тот же, не меняется. Сколько новых реприз пришлось освоить! Помогали и каскады. Любой «экспромт» закончишь каскадом — смех обеспечен.
Спасибо старичкам и главным образом Акимову!
⠀⠀
Я уже два года в конвейере. Работаю все увлеченнее, увереннее. Каскады довел, как говорится, до высшей кондиции. В конвейере уже стали поговаривать, что я один из лучших каскадеров.
За эти два года сменил несколько городов. Последний сезон провел в Воронеже. Город какой-то разбросанный, неуютный, и хоть областной центр, а дома на окраине, где я живу, небольшие, деревянные. Осенью грязь здесь непролазная, а до цирка километра три, и только пешком. На этой моей трассе транспорта никакого. Лишь громыхали по булыжной мостовой ломовые телеги, груженные мешками с семечками подсолнуха, они направлялись на склады маслобойного завода. Мальчишки, подкравшись сзади, проковыривали в мешках дыры и, подставив шапки, наполняли их семечками.
Цирк в Воронеже деревянный, построен давно и стоит, как и почти во всех провинциальных городах, рядом с базаром.
Зимний сезон в Воронежском цирке подходил к концу. Зима — чудесное время года, но почему-то всегда несказанно радуешься наступлению весны. Вместе с обновлением природы, казалось, обновляется что-то в твоей душе.
По утрам хожу в цирк репетировать. Широкие весенние лужи заливают тротуары Воронежа. В лужах отражаются облака. Я шлепаю по облакам. Настроение мальчишеское, весеннее, озорное. Солнце уже пригревает. Радует все: и лужи, и редкие облака, и капель, звенящая со всех сторон высокими музыкальными нотами, и веселый гомон воробьев. Жадно вдыхаю полной грудью легкий весенний воздух, словно запасаюсь им на весь трудовой, заполненный репетицией день.
В цирке темно и прохладно, неизбежный острый запах конюшни привычен и даже приятен. Однажды перед репетицией зашел, как обычно, в гардеробную-кабинет инспектора манежа. Инспектор стучал пером ученической ручки по дну чернильницы, с проклятиями срывал с конца пера прилипшие волоски и составлял программу вечернего представления.
— Слушай, Глеб, — инспектор отложил ручку в сторону, — готовься, пятнадцатого меняем программу.
Он достал из ящика письменного стола лист бумаги со штампом Центрального управления. Довольно равнодушно слушал я перечисление фамилий новых артистов и вдруг: «два — Калинз — два», комические турнисты.
Да, Колька Зайков с Ирой Калиновской уже выпустились из техникума, мы переписывались регулярно. Свои письма Колька неизменно подписывал: «Твой друг Калинз». Дурацкий псевдоним!
Дня через два на фасаде цирка вывесили афишу новой программы. В углу скромно напечатано: «Калиновская и Зайков. «Сценка на пляже».
— Обрусели иностранцы! — захохотал я.
Калиновская и Зайков! Скоро увижу… Стосковался по родным лицам.
За два года в конвейере ни разу не встретил никого из выпускников техникума. Жил перепиской. В основном с Калинзом. Часто писала мне Воронкова. Ей, к стыду, отвечал редко, внутреннее оправдание явно неубедительно: маловато общих тем. Огорчала переписка с Павликом. В общем-то, не получилась она. Писал ему несколько раз, в ответ пришло всего одно письмо. Небольшой листок. В нем пляшущим почерком накорябаны какие-то малопонятные двусмысленные шутки. Листок покрыт жирными пятнами, а сзади даже прилипла колбасная шкурка. Обидно, конечно.
Регулярно переписывался с мамой. На днях послал ей свое фото в костюме и гриме Чаплина. В следующем письме мама писала:
«…У нас все по-прежнему. Вот только Даша ушла работать на завод. И так уж после твоего исчезновения в доме царила унылая тишина, а теперь и вовсе некому ее нарушать.
Твоя комната — наш заповедник. Все там, как было при тебе. Вытираю только пыль и ничего не меняю.
Не видела ни разу, чтобы отец зашел в твою комнату. А тут, в воскресенье утром, вернулась из магазина и вижу: отец проник в заповедник, стоит и смотрит на твой портрет. Заметил меня, смутился и скрылся в своем кабинете. Не появлялся до самого обеда. Накрывая на стол, положила твою фотографию перед его прибором.
— Кто это? — спросил отец.
— Наш Глеб.
Отец надел пенсне, долго рассматривал фотографию, но, не сказав ни слова, положил ее обратно на стол.
А после обеда фотография исчезла. Под вечер заглянула в кабинет и обнаружила фотографию на письменном столе отца, она стояла рядом с чернильным прибором…»
Тоскует упрямый старик! Но не сдается. Хоть бы одну строчку черкнул.
Прямо извелся, ожидая Калинзов. Бежал в цирк с самого раннего утра, все боялся прозевать их приезд.
На четвертый день ожидания дверь полутемного фойе цирка распахнулась, и в ярком утреннем свете резко обозначились два силуэта с чемоданами в руках.
— Калинзы!
— Глеб!
Чемоданы упали на пол, Колька двинулся ко мне, я к нему. Нет, мы мужчины, никаких сентиментальных объятий, поцелуев. Но руки друг другу трясли, как проголодавшиеся туристы трясут бутылку с вчерашним кефиром.
Затем Зайков, краснея, но скрывая смущение, с деланным юмором представил мне Калиновскую:
— Знакомьтесь, сэр, моя жена.
Ну, этого надо было ожидать. Но как Ира изменилась! То ли новая прическа ей шла, то ли еще что…
Ира ушла с экспедитором устраиваться на квартиру, а мы с Колькой засели в моей гардеробной. Колька выложил массу новостей. Паршонок так и неизвестно где, ни слуху ни духу. Жора Вартанян — инспектор манежа в Ереванском цирке, но не теряет надежды вернуться в клоунаду. Евсей Мишкин уже выпустился с группой велофигуристов. Роберт Загорский с Шурочкой Клименко на подходе к выпуску. Они, как и Зайков, строят номер в виде сюжетной сценки. Только Андрей Глушко застрял в техникуме, и, видно, надолго. Все жонглирует, упрямая башка!
О своих делах не говорили. Условились: дадим срок три-четыре дня для ознакомления, а потом устроим творческую конференцию за круглым столом. На том и разошлись.
Не терпелось увидеть их оригинально задуманный сюжетный номер.
Наконец увидел. Колька выполнил все, что когда-то наметил. Как интересно смотрится на манеже вместо обычной специфической цирковой аппаратуры бытовая палатка, покрытая тентом, рядом деревце, под тентом шезлонг. А в шезлонге этакий молодой чудак в очках. Ему бы загорать, а он сидит, уткнувшись в газету. Но вот появляется очаровательная курортница в эффектном купальнике и с ярко раскрашенным раскрытым зонтиком на плече. Ах, Ирка, чертенок! Сколько в ней грации, женственности, лукавства! Как кокетливо стучит она пальчиком по плечу чудака, полупрося-полуприказывая освободить ее любимый шезлонг. А он действительно чудак, даже не посмотрит, какое чудо природы стоит рядом, он отмахивается от нее, как от назойливой мухи! Невежа! Пеняй на себя… Она опрокидывает шезлонг, сбрасывая чудака. Но что это? Он, ловко перевернувшись, опять оказывается в шезлонге. Ах так? Кокетка превращается в мушкетера. Сложив зонтик и фехтуя им, как шпагой, она нападает на неучтивого чудака, да так агрессивно, что тот в ужасе мечется по манежу. Спасаясь от уколов шпаги-зонта, взбирается на палатку. Один неверный шаг, и чудак вместе с тентом летит на землю. Обнажаются турники. Какие затейливые акробатические комбинации следуют одна за другой и наверху на турниках, и внизу на ковре. Они построены так, что отношения у этой пары постепенно трансформируются, перерастая из антипатии во взаимное влечение. Финал великолепен. Стремительное вращение Иры на допинге, а Колькино рядом в ризенвеле как бы выражает торжество возникшего нового чувства. И вот оба, уже в полном согласии, укрывшись зонтиком от посторонних взглядов, медленно уходят с манежа, сопровождаемые аплодисментами зрительного зала.
Успех удивляющий. Удивляющий старых артистов. Ведь сильных трюков в номере нет, почему же такие овации? Старики пожимали плечами. А я радовался. Радовался режиссерской победе, торжеству актерского мастерства.
В Кольку-то, как в актера, я верил давно. Но вот Ира Калиновская поразила меня. Откуда у нее эта непосредственность, естественность поведения в манеже? Видно, «от бога», но и, конечно, здесь упорная въедливая школа Зайкова.
И вот наконец долгожданная конференция. Собрались в моей гардеробной. Не было не только круглого стола, но и стул-то один на всех. Посадили на него Иру, сами уселись на багажном ящике.
Сначала выработали программу конференции. Первый тезис выдвинул я: «Кто укажет недостатки — тот настоящий друг». Колька развил мой тезис: «Кто только хвалит — тот враг».
— Я не согласна! — закричала Ира. — Буду только хвалить. Неужели я враг?
— Женщинам скидка, — сказал я, предвкушая удовольствие от ее высказывания.
И первым взял слово. Начал как враг: расхваливал номер, расхвалил Кольку за режиссерскую фантазию и актерскую игру. Но особенно хвалил Иру; она улыбалась и краснела.
— А теперь как друг. Мало, Коляй, трюков на турниках. И слабоваты они. Ты же грозился перевернуть весь мир? Где же сложные трюки? Ведь репетировал «баноло», рекордный трюк турнистов. Будет он?
— Уж очень многого хочешь от меня сразу, — усмехнулся Колька. — Будем стараться.
— Давай теперь о тебе, Глеб, — сказала Ира. — Ты бесподобен, я так смеялась!
Это, кажется, все, что она хотела мне сказать.
— Ой, врагиня!
А Колька молчал.
— Что ж, Коляй, я жду.
Зайков начал не сразу.
— И я сначала как враг. Да, Глеб, смех вызывать ты научился. Актерское мастерство приумножил. И, не в пример мне, трюков добился.
— Это ты о каскадах? — живо спросил я. — Каскады моя гордость.
— И стыд, — Колька смотрел мне в глаза уже как друг.
— Не понял, — смутился я.
— Сколько каскадов ты делаешь за вечер? Десять, двенадцать?
— Ну, это, Коляй, холостой выстрел. Если бы, скажем, после четвертого не было смеха, ограничился бы тремя. А ведь и после десятого смеются.
— Над чем смеются, над кем, ты об этом подумал?
Вон куда закинул!
— Это неубедительно, Коляй. Каскады — цирковая специфика.
Колька усмехнулся:
— Не от специфики ли мы сбежали? Вспомни клоунаду.
— Зачем же так передергиваешь? «Чебуретка», «сломанался» — не специфика, дурной вкус. Каскады — мастерство, настоящая цирковая специфика. И делаю их не с бухты-барахты. В клоунаде было механическое кривляние, а здесь определенный образ.
— Какой?
— Спрашиваешь! Ты же его крестный отец. Не маши рукой, Чаплин не только внешность. Вспомни Чаплина в кино: гонимый, униженный человечек. Каскады и апачи здесь органичны.
— Вот именно. А не пора ли прийти к выводу, что униженный человечек и советский клоун понятия несовместимые?
— А можно без политграмоты?
— Хватит вам спорить, — вмешалась Ира, — это скучно.
— Подожди, Ира, — поморщился Зайков, — вопрос серьезный. Разве плохо, если клоун — человек с достоинством, уважаемый человек?
— Но это расходится с образом Чаплина.
— Тогда выбирай…
Я даже не сразу понял, что он хотел сказать. И вдруг возмутился:
— Ты породил, ты и убить хочешь?
— Время идет… Пора подумать о новых формах.
Ну мудрец! Чаплина долой… Какие такие новые формы? А ну его!
Я молчал. Молчал и Колька.
А дней через десять инспектор манежа встретил меня в цирке восторженным возгласом.
— Пляши, Глеб!
— Письмо?
— Нет, авизовка из Центрального управления. Открываешь, брат, летний сезон в Москве, в шапито. Вона!
Я сначала не поверил, сам заглянул в авизовку. Нет, все так. Страшно заволновался. Москва! Шутка ли? Предел мечтаний любого артиста. А главное, теперь-то уж меня увидят и мама и, надеюсь, Лиля. А там, смотришь, и отец…
Да, в Москве надо блеснуть. Бешено стал репетировать. Подновлял реквизит, заказывал новый. А Кольке сказал:
— Ну что, Коляй, Москва ведь… Чья взяла?
— Твоя, твоя! — смеялся Колька. — Но ты, Глеб, все-таки подумай…
Несгибаемый тип!
⠀⠀
Москва! Как все знакомо! Комсомольская площадь, привокзальная сутолока, веселые трамвайные звонки, молодецкие выкрики извозчиков, торжественный мерный бой башенных часов. Пульс родного города.
Только что прошел дождь, дышалось легко. Солнце яркое, уже летнее, заставляло щуриться, играло зайчиками на мокрых знаках зодиака часов Казанского вокзала.
В Центральном управлении встретили меня с неожиданным почетом. Обычно всех артистов селят на частных квартирах, только «ведущим» полагается гостиница. Мне дали номер в гостинице. Этот аванс обязывал и волновал.
Умышленно скрыл свой приезд от мамы и Лили. Разве можно приглашать их на премьеру? Приглашу на пятое, а может, и на десятое представление. Как покажут дела.
Зашел к родителям Павлика. Обрадовались мне старики невероятно. Совал им деньги, они отпихивали и все спрашивали: что пишет мне Павлик? Им, оказывается, он писал редко. Скрепя сердце уверял: дела у Павлика в полном порядке. Дядя Боря обрадованно чертыхался, тетя Поля вытирала передником глаза. Грустно было на них смотреть.
Зато неожиданная радость: группа велофигуристов с Мишкиным, першевики Степанколь и вольтиж-наездница Воронкова тоже оказались включенными в программу открытия московского шапито. Теряя солидность «столичных» артистов, мы неприлично громко кричали «ура». Потом все ватагой направились в техникум.
Сколько там изменений — с ума сойти! Исчезли наши закадычные зимние друзья — жаркие дровяные печи. Круглые стены техникума гофрированы батареями центрального отопления. Полы выстланы паркетом. Даже появились душевые комнаты. Это все дела нового директора. Говорят, очень энергичный человек.
А наш добрый сентиментальный Генрих Савельевич? Его судьба неизвестна. Куда-то перевели. Жаль Генриха. Вместе с ним исчезла из этих стен «запорожская» вольность, этакая «бурсацкая» романтика. Техникум стал академичней и, как мне показалось, скучнее. Но это казалось только нам, прежним студентам. Стоило взглянуть на лица новой смены: они сияли, в глазах отражалась все та же романтика.
Знакомых в техникуме никого не осталось. Только Андрей Глушко. Мы обнимали его, он как-то виновато улыбался. Все жонглирует, бедняга. Больших успехов не видно, но стоит на своем. Кто знает, может, добьется.
Мы же вот добились, уже в московской программе. Но отлично понимали: не такие уж мы знаменитые мастера. Вернее всего, Центральное управление решило поощрить молодежь, хорошо показавшую себя на периферии. Теперь бы оправдать доверие.
Дебют прошел благополучно. И мы, техникумовцы, не выглядели белыми воронами среди маститых артистов. Пусть не оглушительный, но свой успех у нас был. А мне даже нескромно казалось, что мой успех выше среднего.
И вот неделя работы позади. Никто из товарищей, да и старых артистов не сделал мне ни одного замечания, ни одного упрека. Вот так, Коляй! Даже небритый директор, перекочевавший в цирк-шапито из зимнего цирка, увидев меня на репетиции, погрозил пальцем:
— Ну, техникум, смотри не подкачай и дальше…
Выходит, я не подкачал. Тогда решил — пора! Позвонил по телефону домой. Боялся, подойдет отец. Подошла мама. Получил нагоняй за молчание. Вечером мама и Лиля будут в цирке. Не нахожу себе места…
Московский цирк-шапито раскинулся на набережной в ЦПКиО. Ждал маму и Лилю у главного входа. Условились встретиться за полчаса до начала, мне ведь надо было еще успеть одеться и загримироваться.
Вечерело. Солнце медленно погружалось в Москву-реку. Тени становились всё длиннее и наконец исчезли. Свежий ветерок скользнул по верхушкам деревьев. Я зябко поежился, не то от прохлады, не то от волнения.
— Вот и мы, — неожиданно услышал сзади себя.
Давно не видел маму, но так поспешно поцеловал ее и, даже не спросив о здоровье, повернулся к Лиле:
— Здравствуй… Лиля!
Тревожно вглядывался в ее глаза, старался уловить в них хоть какие-нибудь признаки взволнованности.
— Ну, здравствуй, — без тени волнения сказала она.
Сразу упало настроение: ей безразлично… Зачем же пришла? И вдруг…
— Не пора ли нам сдвинуться с места? Красный цвет твоего лица перекрывает движение.
Веселые чертики плясали в ее глазах. Как когда-то…
Я засмеялся, я захохотал. Хотелось ответить необыкновенно остроумно, но выпалил каким-то стандартом:
— Прошу к нашему шалашу!
А «шалаш» выглядел величественно. Огромная серозеленая волна брезента шапито круто вздымалась вверх. Фасад широкий, ярко и со вкусом разукрашенный. Масштабность этого сооружения должна была вызвать уважение и к артистам, выступавшим в таком солидном предприятии. Но мама и Лиля не обратили на величественный «шалаш» никакого внимания. Зато имела успех парочка давно заготовленных эффектов. Я заранее отдал контролерше пропуск на два лица. Договорился и со старичком билетером. При входе, пропуская вперед маму и Лилю, небрежно бросил через плечо:
— Они со мной…
Контролерша молча поклонилась.
А старичок билетер страшно засуетился:
— Не беспокойтесь, Глеб Владимирович, посажу ваших как нельзя лучше! — И засеменил к ложе.
Мама улыбнулась:
— Видимо, тебя здесь уважают.
— Времена меняются, — назидательно сказал я. — Теперь артиста цирка уважают не меньше, чем инженера или даже профессора.
Эти слова были явно адресованы отцу. И я надеялся, что они дойдут по адресу.
Довольный произведенным впечатлением, ушел гримироваться. Вернуться в ложу обещал во втором отделении, в котором не участвовал, оно было целиком посвящено дрессированным львам.
В гримировочной вдруг обнаружил: дрожат руки. А сегодня надо превзойти себя. Да, Коляй, как ни философствуй, успех клоуна определяется количеством смеха.
Я снял с вешалки совершённо новый костюм, сшитый к открытию, но ни разу не надеванный. Берег его для сегодняшнего вечера. Натянул хрустящую от крахмала рубашку, отутюженные штаны и визитку и подошел к зеркалу. Как шикарен! Даже слишком… Вдруг показалось, костюм мне «жмет». Он душил меня! С панической быстротой вырвался из его жестких объятий и, торопясь, нырнул в обжитой, старый. Сразу стало легче. Скорее, скорее покончить с мелочами — и вон из гардеробной, бежать от самого себя!
Я за кулисами. Вокруг товарищи по работе. Насколько легче на людях. Все проще, все преодолимей. Снова привычная атмосфера — смех, шутки и обычное творческое волнение.
Мне повезло. Зрители словно знали, какое огромное значение имеет для меня сегодняшний успех. На каждую шутку отвечали смехом, каждая находка вознаграждалась аплодисментами. И я развернулся. Все пошло в ход: и давно проверенные репризы, и неподдельные «экспромты», и, конечно, мои отлично освоенные каскады. Никогда еще не было у меня такого успеха.
В антракте техникумовцы смотрели на меня с изумлением:
— Ну ты дал сегодня жизни!
Я ворвался в свою гардеробную и стал торопливо срывать с себя костюм. Победа! Скорее!.. И вдруг успокоился. Куда спешить, дело сделано. Пусть мама и Лиля подольше потолкаются в антракте среди публики, послушают отзывы о моей работе. А затем уж я буду сидеть в ложе и слушать их отзывы. Так долго ждал этого момента, мечтал о нем, и вот сейчас захотелось продлить невыразимо приятное состояние предвкушения признания и триумфа.
Неторопливо возился с пробором, придирчиво посматривал на себя в зеркало. Одет прилично и со вкусом: серый коверкотовый костюм, галстук в тон и не очень крикливой расцветки.
Третий звонок. Пора. Мама и Лиля уже, конечно, в ложе. Я вышел из цирка через проходную и направился к главному входу.
Небо затянуло тучами. Ветер порывами налетал со стороны Москвы-реки и обдавал холодом и сыростью. Но мне было жарко. Жарко и весело.
Мама и Лиля стояли снаружи цирка.
— Вы же опоздаете! — закричал я. — А львы не любят опоздавших.
— Проводи нас, Глеб, мы идем домой, — сказала Лиля.
— А львы? Львы будут ходить на задних лапках.
— Вот этого и не хочет видеть Елена Васильевна.
— Узнаю свою мамочку, — смеялся я. — Ай-яй-яй, мучить животных!.. Хорошо, пойдемте, а по дороге я приподниму завесу над тайной, окружающей взаимоотношения укротителя с хищниками.
Мы шли, и я болтал без умолку, острил и сам хохотал. Только у выхода из парка вдруг заметил: какое странное выражение на лицах моих спутниц. Почему они молчат? Где же долгожданные комплименты, где признание моего триумфа? Я вдруг заволновался:
— Ну что же, мама, скажи мне что-нибудь?
Мама остановилась. Хотела что-то сказать, но губы у нее задрожали, и она заплакала:
— Глеб, милый, умоляю… Любой вуз, техникум… простым рабочим… только не это…
У меня перехватило горло, стало душно. Рванул воротничок, отлетела пуговица. Холодный ветер ворвался под рубашку, но легче не стало. Я быстро пошел к выходу. Мама и Лиля с трудом поспевали за мной.
Остановились на тротуаре. Лиля куда-то исчезла. Мы с мамой стояли молча. Тяжело вздыхали. Мама прикладывала к глазам платок. Платок был маленький, кружевной; мне подумалось, не хватит его…
Неожиданно откуда-то вынырнул черный силуэт такси, дверца открылась, из машины выскочила Лиля. Она взяла маму под руку и потащила в такси. Мама обернулась:
— Глеб, пойми… — но слезы душили ее.
Лиля усадила маму в такси. Я вдруг очнулся, схватил Лилю за руку и отвел в сторону.
— А ты, Лиля… — выдавил с трудом, — тоже думаешь так?
Лиля помолчала.
— В общем, да…
Ее равнодушный взгляд был направлен куда-то в сторону.
— До чего же я тебе стал безразличен! — с отчаянием вырвалось у меня.
Она опустила глаза.
— Ну почему безразличен? Но…
— Что «но»?
— Я скоро окончу институт и не представляю…
Она зябко передернула плечами. Я ждал, что она скажет еще, чем добьет меня окончательно, но тут раздался автомобильный гудок, шофер такси сигналил Лиле, звал ее в машину. Лиля тускло взглянула на меня:
— Ну, пока, Глеб.
Как-то неопределенно махнула рукой и торопливо зашагала к такси. Хлопнула дверца, мотор загудел, взял низкую ноту, стал повышать ее, и скоро эта нота слилась с другими звуками и растворилась в уличном шуме. Я медленно повернулся и пошел в противоположном направлении. Как автомат, передвигал я ноги и шел, не зная куда. Мне показалось, кто-то следит за мной, прячась в тени.
«Схожу с ума!» — подумал я.
⠀⠀
Бесцельно шагал я по тротуару, не отдавая себе отчета, куда иду. Впереди, сквозь сумерки, различались мачты и перекрытия Крымского моста. Низко над головой неслись грязно-пепельные лохматые тучи. Ветер, словно издеваясь, подхватывал с тротуара пригоршни пыли, газетные обрывки, конфетные бумажки и бросал мне в лицо.
С тупой монотонностью, в такт шагам, повторял я одну и ту же ужасную фразу: «Только не это… Только не это…»
Что же такое «это»? Неужели «оно» так плохо? Сразу возник перед глазами промокший от слез кружевной платочек мамы. Да, значит, плохо…
Появилась обида. На кого? Не на маму же? И не на отца… Они делали все, чтобы в моей жизни было «только не это». Баламут Павлик? Да нет, при чем тут он? Может, обида на Лилю? Столько лет дружбы… и такое равнодушие… Да ведь она права: девушка с высшим образованием и… жалкий клоун. Неужели все-таки жалкий? Выходит, так… Значит, обида на самого себя? Похвалялся: докажу! Доказал…
Я стоял облокотившись на перила моста и глядел на темную воду реки. Она бесшумно с безнадежным тоскливым однообразием все двигалась и двигалась вниз по течению.
Кто-то схватил меня за рукав, я вздрогнул от неожиданности. Алька! Откуда она взялась!
— Этого, Глеб, еще не хватало!
Она оторвала меня от перил и потащила вдоль моста.
О чем это она? Ах, вон что вообразила! Ну, до этого я еще не докатился.
Я был рад Альке. Мне очень сейчас нужен, просто необходим рядом человек. Любой. Лишь бы излить душу, вызвать сочувствие…
Мы шли по Садовой, и я рассказывал Але историю своего поступления в техникум, как получилось это случайно, наперекор воле родителей, как это отразилось на моих отношениях с Лилей. Оправдывал Лилю…
Аля слушала нахмурившись, никакого сочувствия на ее лице не отразилось. Она не перебивала меня, лишь дважды вставила короткие, резкие определения. О моих родителях сказала: «У них предрассудки», о Лиле: «Она тебя никогда не любила».
Неожиданно стемнело, стал накрапывать дождь. Аля окликнула извозчика, ехавшего рядом. Он остановил лошадь, слез с облучка, достал из-под сиденья брезентовый плащ с капюшоном, накинул его на себя и поднял сложенную веером крышу пролетки. Мы уселись под эту крышу, извозчик тронул лошадь. Яркий блеск молнии разорвал темноту, артиллерийский удар грома оглушил нас, и крупные капли дождя забарабанили по крыше пролетки. Начался ливень. Лошадь фыркала, встряхивала головой, из-под копыт ее летели брызги. Стихия разбушевалась. Молния все чаще разрывала небо. И при каждом ударе грома Аля хохотала и кричала:
— Смотри, Глеб, как хорошо-то! Нет, ты не бросишь цирк, ни за что не бросишь!
Было непонятно, почему Алька решила, что я хочу бросить цирк, и какое отношение к цирку имела эта разгулявшаяся стихия? Но раскаты грома и яркие вспышки молнии странным образом успокоили меня.
Мы подкатили к подъезду гостиницы. Аля спросила, в каком номере я остановился, и сказала, что утром обязательно забежит. Я выскочил из пролетки и, спасаясь от ливня, вбежал в вестибюль гостиницы. Обернулся. Сквозь стеклянные двери увидел: пролетка еще стоит, из нее выглядывает голова Али. Махнул ей рукой, и пролетка тронулась.
В буфете ресторана купил два бутерброда с сыром и бутылку ситро. Скромный ужин.
Оставшись в номере один, вдруг почувствовал, как улетучивается мое спокойствие, как вновь охватывают отчаяние и тоска. Попытался отвлечься, поужинать. Подсохший сыр на бутербродах тускло блестел, углы его загнулись кверху, как носы у восточных туфель. Есть расхотелось. Я разделся, лег в постель и погасил свет.
Вместе с темнотой тоска навалилась на меня всей тяжестью. Как все повернулось, как рухнуло!.. А ведь было так хорошо… Перед глазами поплыли дни, проведенные в техникуме и в цирке, мелькали лица друзей. А сколько было творческого труда, сколько надежд, сколько неудач и удач, разочарований и ликования! Возникали всплески ярких воспоминаний о радостных минутах общения со зрителями, их смех, аплодисменты. И тут же вдруг выплывало отчужденное лицо Лили. Я метался. Вспомнились слова Али: «Она тебя никогда не любила». А ведь верно, разве может выбор профессии уничтожить любовь? Да будь Лиля хоть… кем угодно, разве я перестал бы любить ее? Всю ночь ворочался с боку на бок, не мог заснуть. Лишь когда совсем рассвело, забылся.
И казалось, тут же раздался стук в дверь.
— Кто там? — крикнул слабым голосом. Видно, дверь вчера я забыл закрыть на ключ, в номер вошла Аля. Она встревоженно смотрела на меня.
— Ты что, заболел?
Наверное, неважный вид у меня был после бессонной ночи.
— Я здоров, Аля… как бык.
— Значит, разбитая любовь? — презрительно фыркнула она. — Эх ты, хлюпик!
Я болезненно сморщился:
— Замолчи, Алька, ничего ты не понимаешь!
— Где уж нам уж! У меня ведь нет высшего образования.
— Нашла чем хвалиться.
— Ничего, зато в своем деле я тоже добьюсь высшей точки. А вот ты раскис, нюня!
В дверь постучали.
— Гони всех, Аля!
— Кто там? — крикнула она.
В номер вошла мама. Увидев меня, бледного, лежащего в кровати, бросилась ко мне:
— Болен?
— Нет, нет, мама, я здоров.
— Поздно же ты встаешь…
Она медленно оглядела казенную обстановку номера, задержала взгляд на лежащих на столе бутербродах с сыром и тяжело вздохнула.
— Бессонные ночи… Я не вижу, Глеб, чтобы выбранный тобою путь обогатил твою личную жизнь.
Неприязненно взглянула на Алю.
— Знакомься, мама, — поспешил я вмешаться, — это мой товарищ по работе, Аля Воронкова.
— Будем знакомы, — холодно сказала мама, но руки не подала, лишь слегка кивнула головой.
Аля вспыхнула и ответила таким же кивком.
Мама села на стул, положила на стол сумочку и повернулась ко мне:
— Ты упрям, Глеб, но здравый смысл, честность и справедливость всегда преобладали в тебе. Конечно, трудно, отдав какому бы то ни было делу столько времени и сил, вдруг сказать себе: я ошибся.
Аля побледнела и подалась вперед. Мама продолжала:
— Будь таким же мужественным, мой мальчик, каким ты был, выбирая этот путь. Так же решительно откажись от него.
— Вы неправы! — гневно сказала Аля. — У Глеба выдающийся талант, а у вас… предрассудки.
Мама медленно повернулась к Але и пристально посмотрела ей в глаза. Аля выдержала этот взгляд. Лицо мамы вдруг смягчилось.
— Я не узнала вас сразу, милая девушка. Это ведь вы вчера в цирке так бойко скакали на лошади? Сейчас вы совсем другая… Не знаю, какую роль вы играете в жизни моего сына, но горячее участие, которое вы в нем принимаете, вынуждает меня быть с вами откровенной. Поверьте, я не меньше, чем вы, хочу счастья Глебу. И не думайте, что я боюсь слова «клоун». С непередаваемым волнением, волнением матери, пришла я вчера в цирк. Пришла, чтобы наконец узнать, чего же достиг мой сын в своей удивительной профессии. И когда он появился на арене в образе маленького смешного человечка и публика встретила его с восторгом, я была горда и счастлива. Сначала мне доставляли удовольствие грубоватые, но забавные шутки, которые он в изобилии демонстрировал. Я смеялась от души вместе со всеми. Но чем дальше шло представление, мне становилось все грустнее и грустнее. Бесчисленные падения, удары стали вызывать жалость к нему, а в конце концов стало просто стыдно за него. Может, я неправа, Глеб?
— Ты права, мама, — быстро подтвердил я.
— Неверно все это! — с досадой сказала Аля. — Глеб лучший коверный. Иначе его не пригласили бы в Московский цирк.
— Лучший, и все же жалок, — покачала головой мама. — Уж никак не говорит это в пользу его профессии. Ты согласен со мной, Глеб?
— Согласен, — ответил я.
— Наконец-то! — вздохнула мама. — Как будет рад отец! Ты, конечно, не можешь бросить все сразу, сегодня же. Но когда?
— Никогда, — неожиданно для себя сказал я.
Мама вздрогнула.
— Не понимаю, Глеб…
— Я сам ничего не понимаю, мама…
— Тогда в чем же дело? Мы ждем тебя все, слышишь — все! И Лиля, надеюсь, переменит к тебе отношение…
Я дернулся, как от пощечины.
— Переменит? Ну спасибо! Скажи ей, мама… Впрочем, дело не в Лиле, конечно…
— В чем же? Ведь ты во всем согласился со мной?
— Да, согласился, но, понимаешь, цирк — это… да нет, не могу я уйти из цирка.
— Ты просто упрям.
— Да нет же! Пойми, мама, не могу, не могу!
И она, видно, поняла: не простое упрямство, а что-то большее удерживает меня в цирке, и это «что-то» она не в силах побороть.
Она встала с места, схватила со стола сумочку и почти выбежала из номера.
— Мама! — крикнул ей вслед. — Мама, выслушай же!..
Она не вернулась. Аля ликовала.
— Молодец, Глеб! Ты настоящий парень!
Неподдельное счастье светилось в ее глазах. Чему она так обрадовалась? Патриотка цирка? Да не только это, она просто товарищ…
— Ну, все! — Алька возбужденно ходила по номеру, размахивая руками. — Теперь я спокойна. — И вдруг спохватилась: — А ты, Глеб, спи, отсыпайся…
Махнула мне рукой и вышла из номера.
Мне было не до сна. Я встал, механически оделся, умылся, причесался. Решил позавтракать. С трудом разжевал бутерброд с сыром, кусок застрял в горле. Хлебнул из стакана ситро. Ужасное сочетание!
Вышел на улицу. Шел в каком-то забытьи. Невольно забрел в те места, где когда-то гулял с Лилей.
Спустился по бульвару к площади Ногина — здесь мы сидели на бульварной скамейке и смеялись, глядя, как отчаянно дрались воробьи, растаскивая хлебную корку. Медленно брел по Китайскому проезду — здесь покупали мороженое. На маленьких круглых вафлях были выдавлены имена: «Коля», «Зина», «Нина»… Мороженщик давал выбирать, но ни разу ни Лили, ни Глеба на вафлях не оказалось. На зубах вкусно хрустели и «Нина», и «Зина», а Лилька кричала: «Ой, Глеб, у тебя больше!» И мы менялись мороженым. Плелся но набережной — здесь у перил мы стояли и бросали в Москву-реку мелкие камешки, стараясь попасть в проплывавшие мимо щепки. Каждый промах вызывал неудержимый смех. Забавляло все: бежавшая мимо собака, свист милиционера на мосту, черные пароходные трубы Могэса…
Долго стоял, облокотившись на перила набережной, смотрел в воду, словно надеялся рядом со своим колеблющимся отражением увидеть другое…
Вечером пришел в цирк в обычное время. С удивлением посмотрел вокруг. Кулисы цирка… Обыкновенная конюшня с острым запахом лошадиного пота. Какая уж тут романтика!
В гримировочной охватило смятение. Гигантские ручные часы, аршинные английские булавки… какая нелепость, какое дурачество!
А мои репризы? Вот хотя бы та, с огромным перочинным ножом и пинком от униформиста. А «экспромты»? Бесчисленные спотыкания и каскады лицом в опилки. Поднимаясь, никогда не забываю захватить незаметно горсть опилок, чтобы, приставив руку к лицу, высыпать опилки, будто из носа. Очаровательные шутки!
Еще вчера боготворил костюм Чаплина, сейчас надевал его почти с отвращением.
За кулисами все было по-старому, та же суета униформистов, те же приветливые улыбки товарищей, но сам я был совсем не тот. С ужасом думал: весь вечер должен постыдно валять дурака.
А время шло. Уже раздались первые аплодисменты, выступила Аля Воронкова. Пора выходить. Нужно немедленно, сию же минуту, «войти в образ», превратиться в веселого, бойкого, смешного человека. Сделал над собой усилие, исказил лицо неестественной улыбкой.
Зрительный зал при виде знакомой фигуры Чаплина разразился аплодисментами. Сделал еще одно усилие, оседлал тросточку, стал пародировать наездницу. Десятки раз проделывал это раньше с удовольствием, веря в остроумие репризы. Теперь этой веры не было. Стыд, жгучий, нестерпимый, вязал по рукам и ногам. Реприза провалилась.
Провалилась реприза и во второй паузе. Не клеилось и дальше. В конце концов махнул рукой и остаток представления провел сидя на барьере, в качестве безучастного зрителя.
— Что с тобой? Захворал, что ли? — спрашивали товарищи.
— Да, нездоровится мне, — подтверждал я.
⠀⠀
«Нездоровилось» мне и на другой день, и на третий… Болтался на манеже как неприкаянный и почти не вызывал смеха.
Моральный шок… Но не пора ли очнуться? Друзья-техникумовцы смотрели на меня с сожалением и даже с обидой. Алька страдала. А инспектор манежа пригласил к себе в гардеробную. Он сидел за письменным столом и, сбычившись, смотрел на меня.
— Ну так как, Чаплин, будем работать или отсиживаться на барьере?
Что я мог сказать ему?
На другое же утро выбрался за город. Сошел с поезда на неизвестной мне станции и через десять минут ходьбы очутился в каком-то подмосковном лесу.
День солнечный. Вокруг ни души. Я вдыхал знакомый пьянящий запах хвои, бродил между высоких строгих сосен. Природа, безмятежно спокойная, мудрая, умиротворяла. Все городские заботы вдруг отлетели, казались мелкими, ничтожными.
Я вышел на полянку, залитую солнцем. Ах, как захотелось поваляться, понежиться в высокой траве! И я лег. Лежал, вдыхал густой запах травы, смотрел в бесконечную голубизну неба и старался ни о чем не думать, только слушать тишину природы…
Но тишины не было. Где-то в ветвях перекликались и перепархивали птицы, по травинкам вверх и вниз сновали муравьи, ползали божьи коровки и еще какие-то незнакомые букашки, над головой трещали кузнечики и стрекозы. Трава шуршала, шевелилась, наполненная удивительными звуками. Всюду кипучая, неустанная деятельность. Закон жизни: хочешь жить — действуй!
И снова нахлынули «городские» заботы. Как мне-то жить дальше? Как действовать? Наверное, как-то по-новому. По-старому уже не могу. А как по-новому, не знаю… Бросить цирк? Тоже не могу. Я не солгал маме. Не могу без радости творчества, поисков, находок и даже без огорчений от неудач. Не могу без яркого света прожекторов, без смеха зрителей, без их аплодисментов. Ведь они любили меня. Я же видел, я это чувствовал. И седые интеллигенты, возможно профессора или даже академики, смеялись как дети.
Неужели неправа мама? Может, слишком придирчива к профессии сына? Как всякая мать… Да, шутки клоуна грубоваты. Ну и что? Такова природа цирка.
И все же сердце матери… Его не обманешь. Тут что-то не так…
Вдруг вспомнил слова Кольки Зайкова — прав Эразм Роттердамский: толпа обожает дураков. Вот и седовласые интеллигенты обожали меня. А спросить бы их в тот момент: не хотите ли вы, почтенные, чтобы ваш сын стал обожаемым клоуном? Среагировали бы, как мой отец. Выходит, обожать — еще не значит уважать. Какой же вывод? Неужели прав мой отец: клоун — ничтожная профессия?
Да ничего подобного! Возмутительный вывод! Цирк без клоуна — не цирк. А цирк — уважаемое искусство, народное. Каждый в стране делает свое дело. Одни производят продукцию, другие помогают отдыхать. Цирк, как и спорт, дает зарядку людям. Да если рассуждать уж так утилитарно, искусство — это тоже продукция. А клоун — фабрика смеха. Его продукция — смех…
Стоп! Продукция-то продукция, а ведь она бывает хорошая и плохая. Значит, и смех… Ой, в какие дебри я полез! Надо ли? Да, надо. Надо же разобраться. Конечно, и смех бывает разный. Слышал ведь я не раз: умный смех, животный смех. Ну, умный — это ясно, это вызванный остроумной шуткой. А что значит животный? От живота, что ли? Нет, скорее от животного. Значит, бессмысленный, вызванный каким-нибудь нелепым действием. Например, моими каскадами. Фу, черт! Неужели виной всему мои каскады? Смеются же люди, смеются весело. Разве такой смех не нужен? Ведь говорят: смех очищает легкие. А легким безразлично, каким смехом их очищают. Чушь! Легким-то безразлично, а клоуну нет. Вызови смех умной шуткой, будут не только обожать, но и уважать. А за одни каскады обожать-то, может, и будут, но прослывешь дурачком. Не отказаться ли от каскадов совсем? Это уже крайность. Просто их надо делать поменьше. Побольше остроумных реприз. А у меня наоборот. Конечно, права мама. Сколько пинков, падений! Сколько шелухи! Явный пересол. В погоне за лишним хохотком утерял чувство меры. Пересмотреть надо, все пересмотреть…
У меня вдруг поднялось настроение. Все поправимо. Даже сейчас не так уж все плохо. Смеялась же мама вначале, даже гордилась мной. Убрать, немедленно убрать лишние дурачества. Нужен сильный сквознячок, чтобы шелуха отлетела. Думать надо над каждым шагом, просеивать, фильтровать каждую репризу. Как огня бояться унижающей пошлости…
И значит, стать уважаемым клоуном? А что! Можно этого добиться? Можно. Прав был Колька, говоря о достоинстве…
Я вздохнул. И прав он был, когда намекал: рановато мне ехать в Москву. Да, начудил я здесь достаточно. Надо просить, чтобы срочно направили куда-нибудь в медвежий угол, и там работать, работать и работать…
В этом решении не было ничего конкретного: как работать, с чего начинать? Но это не волновало меня, это потом… Важно главное: я остаюсь в цирке!
А Лиля?.. Что Лиля? «Скоро окончу институт и не представляю…» Что не представляет? Она… и клоун? Обывательщина… Выходит, ей нужна профессия, а не человек? Клоун ее не устраивает. Что ж, клоун не заплачет…
До вечера бродил по лесу, насвистывал бодрые мотивчики, беспричинно смеялся, передразнивал пение птиц, кидался сухими прошлогодними еловыми шишками.
А вечером, перед представлением, когда с автоматической точностью, не спеша наклеивал чаплинские усики, ко мне в гримировочную вбежала встревоженная Аля:
— Глеб, только что вывесили авизовку, завтра сюда приезжает другой коверный, а тебя направляют в Барнаул.
Вот и не надо никого просить, подумал я, словно сами догадались. И все же внутри неприятно екнуло.
— Барнаул?.. — стал вспоминать. — Это ведь где-то в Сибири.
— Вот видишь, вместо Москвы-то! — ахнула Аля.
Я подмигнул ей и разухабисто запел:
— Перестань дурачиться, Глеб, — сердито сказала Аля.
— Уже перестал, — усмехнулся я.
— Оставь свои переживания, дурачок, возьмись за дело, ты ведь лучший коверный.
— Ты хочешь сказать: лучший дурачок?
— Я тебе серьезно… — продолжала сердиться Аля. — Что думаешь делать дальше?
— Если бы я знал!..
— Давай работать вместе? Буду думать день и ночь, но продумаю какой-нибудь номер для нас двоих. Я тебя так не оставлю, Глеб!
Милая Алька! Люблю ли я ее? Конечно, люблю… как друга.
На другое утро после моей «отставки» я зашел в свою гримировочную, побросал реквизит в багажный ящик, обвязал ящик по всем правилам веревкой и прилепил сверху наклейку с надписью: «Госцирк. Барнаул».
С Москвой покончено. Надолго, конечно. Сам виноват… И все же кольнула обида. Споткнулся человек, и никто не поинтересовался: а почему? Выбросили, и все. Начальники! Только и умеют распекать…
Вышел из гримировочной, сердито хлопнув дверью. Прошел через фойе и вдруг столкнулся с «начальниками».
— Вот он, полюбуйтесь, Борис Петрович! — закричал директор цирка. Рядом с ним стоял художественный руководитель Центрального управления Кравцов. — Ведь как подвел! Уж не запил ли?
— Ну, ну, не может быть, — вопросительно смотрел на меня худрук.
Я не стал опровергать гнусное предположение директора. Унижаться-то!
Худрук повернулся к директору:
— Я займу ваш кабинет, Денис Степанович, на полчасика. Мне надо с ним поговорить.
И кивком головы пригласил меня следовать за ним. Как повелительно! Ему и дела нет, нужны ли мне его нравоучения.
Я шел и со все возрастающим раздражением смотрел на подтянутую фигуру худрука, на красиво уложенные вьющиеся с проседью волосы и холеное лицо с тонкими чертами. Барин! Начнет сейчас поучать с высоты своего положения.
В кабинете худрук сел на место директора за письменный стол, а я плюхнулся в кожаное кресло.
— Курите? — худрук достал коробку «Казбека».
— Свои, — буркнул я, вытянул из кармана папиросу, подкинул ее вверх и ловко поймал губами.
Худрук чиркнул спичкой, дал прикурить мне и прикурил сам. Он курил не спеша, изредка окутываясь облаками дыма, молчал и задумчиво смотрел на меня. Я сложил губы трубочкой и выпускал дым голубыми колечками.
— Не было меня в Москве несколько дней, — заговорил наконец худрук. — Что же вы тут натворили?
Я криво усмехнулся:
— Наоборот, как раз перестал творить.
— Почему?
— Стыдно стало дурака валять.
— Так не валяйте.
— Не валять? А кто такой коверный-клоун? Дурак-профессионал.
В глазах худрука мелькнула веселая искра.
— Едко сказано! Вот и перестраивайтесь.
— Зачем? Толпа обожает дураков.
— Кто это вам сказал?
— Эразм Роттердамский.
Брови худрука удивленно взлетели вверх.
— Вы читали «Похвалу глупости»?
Я смутился. Я не читал «Похвалу»… Худрук сразу понял это.
— Прочтите, обязательно прочтите, полезная книга. А главное, сделаете собственные выводы. Дураки-то разные бывают. Ершовский Иванушка, например, умнее своих братьев…
К чему мне все это?
— Вы извините, — прервал я его, — мне сейчас не до сказок, в дорогу собираться надо. Прорабатывайте меня скорее, да я пошел…
Грубо, конечно, и бестактно. Худрук оказался тактичнее, он пропустил мои слова мимо ушей и неожиданно спросил:
— У вас ведь среднее образование?
— Ну и что?
— Газеты каждый день читаете?
— Ну читаю.
— Так вот, — Худрук загасил папиросу о пепельницу. — Не собираюсь я вас прорабатывать. И в то, что выпиваете, не верю. И вообще нравится мне, как вы работаете. Есть, конечно, огрехи с точки зрения высокого вкуса, и немалые, необходимо почистить… Да и перестроиться. Хотите, дам режиссера?
Он озадачил меня.
— Я еду в Барнаул, какие там режиссеры?
— Оставайтесь в Москве. Переходите на репетиционный период. Постараюсь и зарплату вам сохранить полностью.
Мне стало мучительно стыдно. Этот интеллигентный, пожилой человек, кажется, хочет чем-то помочь мне, а я, мальчишка, позволяю себе…
— Нет, нет, товарищ Кравцов, спасибо вам, но я как-нибудь сам…
— Самому трудно… Что вы, например, думаете о сатире?
— О какой сатире?
— О злободневной, естественно. Вы, конечно, видели «окна Роста» в витринах магазинов?
— Видел.
— Как хлестко высмеивал Маяковский мещанство, подхалимов, бюрократов. Вам бы так.
— Так то Маяковский… И потом, не вяжется как-то: Чаплин — и бюрократ…
Худрук оживился:
— Вот мы и подошли к главному вопросу. Сколько у нас в конвейере коверных щеголяет в иностранных масках: Чарли Чаплины, Гарольды Ллойду, Паты и Паташоны!.. А свой отечественный цирк так в гору идет, что скоро советским артистам звания будем присваивать. Как же можно присвоить звание заслуженного Чарли Чаплину?
Он поразил меня.
— Клоун у ковра и вдруг заслуженный артист? Смешно…
— Ничуть! Цирк — искусство, любимое народом. Артисты цирка — неутомимые труженики, талантливые люди. Будут они заслуженными, вот увидите! Но пока рано еще говорить об этом. Пока что расставайтесь с Чаплиным, Глеб Колышкин.
Даже знает мое имя и фамилию.
— Кем же я стану? Не представляю…
— Я же вам подсказал: клоун у ковра Глеб Колышкин.
Я вздрогнул. Еще удар отцу. Да и маме…
— Нет, нет, товарищ Кравцов. Я подумаю…
— Лучше не придумаете. Оставайтесь в Москве, дадим вам режиссера, авторов, художника.
Работать под своей фамилией? Ну нет!
— Спасибо, товарищ Кравцов, но я сам…
— Ведь не справитесь.
— Справлюсь.
— А вы упорный, — улыбнулся худрук. — Это неплохо. Что ж, попробуйте. Поезжайте. Но если нужна будет помощь, напишите, вызовем в Москву. Договорились?
— Договорились.
— Очень, очень на вас надеюсь!
— Постараюсь, товарищ Кравцов.
— Меня зовут Борис Петрович, — мягко сказал худрук.
— Прощайте, Борис Петрович!
— Не прощайте, а до свидания… клоун Глеб Колышкин!
Взбудораженный вышел я из кабинета, вернулся в гримировочную, сел на багажный ящик и попытался прийти к какому-то решению.
В Москве оставаться не хотелось, причин тому много. Значит, Барнаул. Времени у меня там будет достаточно, тогда и приму решение.
Я похлопал свой видавший виды багажный ящик ладонью по потертому боку:
— Поехали, что ли, в Барнаул, дружище!
⠀⠀
В Барнауле сначала ни о чем не думал, кроме текущей сегодняшней работы. Новый город, открытие цирка, суматоха. Работал, как прежде.
Но прошли первые горячие дни. Пора было взяться за перестройку. И вот однажды утром, после завтрака, сел я наконец у окна и попытался сосредоточиться. Домик, в котором я жил на частной квартире, выходил окнами на неширокую тихую улицу. В конце ее высился пивной завод. Напротив завода расположилась небольшая веревочная фабрика, и пеньковые волокна, поднимаемые ветром, целый день носились в воздухе, как весенний тополиный пух, устилая немощеную улицу.
Сосредоточиться не удавалось; почему-то о главном, о моих репризах, думать не хотелось. И вдруг поймал себя на том, что глядел на улицу и воображал: вот сейчас из-за угла выйдет Лиля и помашет мне рукой: «Глеб, прыгай в окно!» Чего бы мне не прыгнуть с первого-то этажа! Я бы прыгнул и с третьего, появись только Лиля. С ужасом почувствовал: весь оптимизм, энергия, которыми зарядился в подмосковном лесу, улетучиваются, как папиросный дым на сквозняке.
Лиля!.. Неужели все кончено? А что, если написать ей, объяснить, доказать… Но тут же вспомнил сцену расставания, холодный равнодушный взгляд…
Весь день болтался по комнате, пытался взять себя в руки, но Лиля не выходила из головы.
А вечером опять падения и пинки, опять гонимый, униженный человечек.
И так день за днем. Все Лиля да Лиля… Она словно умышленно стояла на моем пути, словно задалась целью мешать моему обновлению. Мне бы разозлиться на нее, но мучила мысль: сам виноват, уехал, даже не попытавшись встретиться, поговорить, выяснить…
И вот я решился: написал ей письмо, огромное, на четырех листах. Доказывал, убеждал, излил всю боль… Ответа не было. Послал второе письмо, не было ответа и на него. Стало ясно: пытаюсь пробить лбом стену — стену равнодушия. Охватила злость. На себя, конечно. Как унижаюсь! Где же мое самолюбие? Вырвать надо с корнем, уничтожить в себе всякое чувство к Лиле!..
Но вырвать, уничтожить не удалось. Оставалось — заглушить. И я заставил-таки себя снова думать о работе. Заставил анализировать, делать выводы.
А вывод-то, в общем, был один: долой все унизительные и унижающие пинки и падения. И репризы надо оставить только остроумные, не грубые. Правда, остроумных-то кот наплакал, на всю программу их не хватит. Что ж, значит, придется не сразу, а постепенно облагораживаться, «по капле выдавливая раба».
От выводов перешел к практике. Выбросил часть самых грубых реприз, таких, как драка с униформистом и погоня за ним с огромным перочинным ножом. И «экспромтов», заканчивающихся пинками или падениями, поубавил. А результат? Поубавился и смех зрителей. Я стал скучнее, и только.
Видно, простым отсеканием хорошего не добьешься. Надо пытаться облагородить грубые репризы, переделать их, сделать остроумными. А лучше всего придумать новые. Но у меня уже был печальный опыт в этом направлении, я знал, как трудно придумать новую репризу, да еще остроумную.
Шли дни, новых реприз не наклевывалось, а старые плохо поддавались переделке. Ежевечерние эксперименты, отсекания, переделки лишь вносили сумятицу в мою работу, снижали успех и вызывали недоумение у администрации цирка и у артистов.
Я уже жалел, что не последовал доброму совету Бориса. Петровича и не остался в Москве на репетиционном периоде. Только теперь понял, как мне нужны режиссер, автор, да и художник. Утешало одно: возможность получить такую помощь еще не упущена, я ведь всегда мог написать Борису Петровичу по его же совету. Но все откладывал это намерение со дня на день: было стыдно признать свое творческое бессилие.
Прошло еще две недели самостоятельных бесплодных усилий, и я сдался. Решил слезно молить Бориса Петровича вызвать меня в Москву.
Но написать об этом не успел. Приехали Калиновская и Зайков. Вот так сюрприз! Как посмотрю Кольке в глаза после моего позорного поражения в Московском шапито?
Лучше бы они не приезжали, с досадой думал я, натягивая чаплинский костюм. Ведь что увидят?.. Стало еще хуже, чем было.
Работал скованно, стесняясь того, что делал.
В антракте они пришли. Гримировочная моя, как всегда, была маленькой и тесной. Я пересел с единственного стула на багажный ящик, стул предложил Ире. Она не села. Оба стояли молча и смотрели на меня с недоумением.
— Ты что, Глеб, вот так и работаешь? — спросил наконец Колька.
Я криво усмехнулся:
— Вот так и работаю, уважаемый критик Зайков.
Юмор явно не удался. Было мутно на душе от сознания своего бессилия, творческой беспомощности. И я вдруг рассердился:
— А почему это тебя так волнует?
Колька пожал плечами.
— Не только меня… Мы ехали сюда проездом через Москву, так вот Борис Петрович — ну ты знаешь, худрук Центрального управления, — он просил узнать, как идут твои дела.
Мое раздражение лишь усилилось.
— А вы тут при чем? Вам-то что?
— Не оскорбляй! — возмутилась Ира. — Мы тебя любим.
Стало стыдно.
— И я вас… но что же все обо мне? У вас-то что нового? Как ваш номер?
— С номером все по-прежнему…
— Вот видишь, Коляй, а от меня требуешь.
— Но мы не успокаиваемся, — сказала Ира. — Коля, расскажи…
Колька помялся и рассказал, что давно вынашивал одну идею. Сейчас проездом в Москве поделился ею с Кравцовым, и тот одобрил. Короче говоря, Колька поступает в будущем году в театральный институт на режиссерский факультет. С ним Роберт Загорский и Жора Вартанян.
Вот это новость!
— Вы что же, в театр бежите, предатели?
— Ты не понял… Сам знаешь, каких режиссеров приглашают в цирк. Все больше из театра. Не очень-то они разбираются в цирковой работе. А тут будут свои, со знанием цирка плюс театральной культурой.
Даже завидно стало. Будущие режиссеры!
— Поздравляю, Коляй!
— Подожди поздравлять, сдать экзамены надо.
— Ты сдашь, ты настырный…
Прозвенел третий звонок.
— Ну, мы пошли досматривать.
Они поспешили на места.
Доработал я кое-как. А ночью ворочался с боку на бок, не мог заснуть. Колька, Роберт и Жора будут режиссерами, растут ребята! А я?.. Может, и мне податься на режиссера? Да какой из меня режиссер, себе-то помочь не могу.
Заснул поздно и проснулся поздно. Когда пришел в цирк, Ира сидела на местах, а Колька суетился на манеже, показывал униформистам, как устанавливать его турники.
Подсел к Ире, она сердито фыркнула:
— Поздно встаешь, медведь-лежебока!
— А куда спешить?
— Так уж и некуда?
Я развалился на местах и, усмехаясь, запел:
Вдруг оборвал пение, опять мелькнул перед глазами равнодушный взгляд Лили. Мелькнул и исчез.
— Да, Ира, некого…
— Так уж и некого? — Ира загадочно улыбнулась. — Знаешь, я переписываюсь с Воронковой. Она узнала, что еду в Барнаул, и просила передать тебе привет. Кстати, почему ты не отвечаешь на ее письма? Это ведь свинство.
— Самое поросячье, — подтвердил я. — Все, понимаешь, как-то некогда…
К нам подсел Колька.
— О чем это вы?
— Да вот, Коляй, уговариваю Иру, чтобы бросила она тебя, эгоиста…
— Почему эгоиста?
— Сам будешь режиссером, а она кем? Домашней хозяйкой?
— За Иру не волнуйся. У нее есть увлечение…
И Колька рассказал. Ира давно занимается рисованием, уже сделала несколько эскизов костюмов артистам. И мечтает поступить в Москве в училище декоративноприкладного искусства.
— Вот черти! — с завистью смотрел я на друзей. — А ты, Коляй, все же друг никудышный, Роберта с Жорой потянул за собой, а меня как режиссера не видишь?
— Вижу, Глеб. Но у тебя другие… свои большие планы.
— Большие? — вытаращил я глаза. — Даже не подозревал.
— Не прибедняйся, Кравцов мне все рассказал: с Чаплиным расстаешься, и о сатире… Он надеется, ты станешь лучшим коверным в конвейере, этаким эталоном, по которому будут равняться остальные.
— И ты этому веришь?
— Конечно. Удивляюсь только, что до сих пор ты ничего не сделал.
Видно, пришла пора исповедоваться.
— Сделал, братцы, сделал, а толку что?
Не щадя самолюбия, не упуская ничего, я поведал о своих экспериментах, об огромных бесплодных усилиях. Колька слушал, и глаза его как-то алчно горели, он подскакивал на месте, как крышка на кипящем чайнике. Когда я закончил, Колька схватил меня за руку:
— Подожди писать Кравцову, Глеб, не торопись! Стыдно ведь! Первая попытка — и лапки кверху. Давай еще попробуем? Ум хорошо, а нас теперь трое.
Он так волновался, и так его, видно, одолевала жгучая жажда деятельности, что я расхохотался. И подумал: в самом деле, просить Кравцова о помощи всегда успею.
— Понимаю, Зайков: у тебя, как у будущего режиссера, руки прямо чешутся? Ладно, я согласен.
— Ну, все! — еще раз подскочил на месте Колька. — Теперь ты, Глеб, пропал. Теперь я с тебя не слезу. Когда можно приступить?
— Хоть завтра прыгай в седло, Коляй. И даже можешь пристегнуть шпоры.
Мы хлопнули по рукам.
⠀⠀
На другой день, с самого раннего утра, Колька с Ирой уже сидели у меня в комнате. Мы с Ирой начали было болтать о том о сем, но Кольке не терпелось.
— К делу, братцы, к делу! — Он вскочил с места и стал вышагивать по комнате. — Прежде всего установим, что мы должны знать о комическом. Карл Маркс сказал: «Человечество смеясь расстается со своим прошлым». Такова преобразующая сила комического. «Что делается смешным — перестает быть опасным», — сказал Вольтер. Как видите, комическое обезвреживает. Это задача сатиры. А юмор должен проявляться на манеже в виде смешной, но умной выдумки, не унижающей, а своим остроумием возвышающей коверного. Для этого необходима высокая культура исполнителя, а решающим является хороший вкус. Вам ясно?
Мы с Ирой слушали раскрыв рты. Колька усмехнулся:
— Ну чего вы на меня вытаращились?
— Профессор! — ахнула Ира.
— Академик! — подтвердил я. — Цитирует Маркса и Вольтера!.. Где это он нахватался?
— Дураки! — покраснел от удовольствия Колька. — Возьмите любую брошюру по эстетике, там все это написано. Ну ладно, будем считать, с теорией покончено. Перейдем к практике.
— С чего начнем? — спросила Ира.
— Покумекаем, — сказал Колька, потирая руки. — Кто есть кино-Чаплин? Гонимый, обиженный люмпен. Отсюда апачи, пинки, каскады.
— Гонимый — это не характер. Он у меня любопытный.
— Любопытство тоже наказуемо. Значит, надо менять характер. Как я уже говорил, новый коверный, да еще «эталон», должен обладать достоинством. Ты согласен с этим?
— Допустим.
— Меня интересует, — сказала Ира, — как он должен выглядеть, этот «эталон», с его достоинством? Какой-нибудь сухой, напыщенный тип? По-моему, любопытство надо оставить.
— Хватит обороняться, — рассердился Колька, — пора нападать! И совсем не напыщенный. Есть в каждом общежитии заводила, вечно шутит, изобретает, разыгрывает… С ним весело, если он, конечно, остроумен. В общем, душа коллектива. Вот таким должен быть новый коверный. И мне нравится предложение Кравцова не забывать о сатире.
— А его имя, вернее, псевдоним? — спросила Ира.
— Отсюда и псевдоним. Что-нибудь хлесткое, колючее.
— Ежик, — сказала Ира.
— Хлыстик, — сказал я.
— А может, Перчик, — сказал Колька.
Мы вдруг рассмеялись.
— Кажется, зарапортовались, — почесал в затылке Колька.
Некоторое время сидели молча. Затем Колька хлопнул ладонью по столу:
— Во всяком случае, это должен быть молодой веселый парень, но не абстрактный, а современный. Возражений нет?
— Нет, — сказали мы с Ирой.
— Увидим его, тогда и дадим имя.
— Как увидим?
— Надо отталкиваться от жизни, присматриваться к молодежи, наблюдать их поведение, привычки, манеру одеваться, их лексикон, шутки, даже походку. Затем отобрать все характерное и создать обобщенный тип.
Мы с Ирой переглянулись:
— Как развернулся будущий режиссер, а?
— Станиславский!
Программу можно было считать намеченной. В соответствии с ней Колька развил бешеную деятельность. Не пропуская ни одного выходного, мы проникали на молодежные вечера с их диспутами: «Есенин или Маяковский», «Любовь и брак будущего», в заводские клубы, где на собрании молодые ораторы громили Чемберлена и Черчилля, на танцплощадки, где под баян, подметая пол широченными брюками, строители-сезонники осваивали фокстрот и танго. Проникали в общежития, а днем даже непосредственно на стройки. Строек хватало и здесь, в Барнауле, страна росла, «шаги саженьи»…
Мы присматривались, прислушивались, подмечали особенности в поведении молодых людей, запоминали даже отдельные движения, жесты, записывали типичные выражения. Постепенно проявлялся тип современного молодого человека. А если добавить сюда еще большей бойкости, остроумия, уверенности — тогда, по нашим расчетам, мог получиться тот заводила, о котором мечтал Колька.
И еще одному делу посвятили Колька с Ирой несколько вечеров. После своего выступления, наскоро переодевшись, спешили на места. Вели «дневник» моей работы, фиксировали каждую реплику, каждый мой шаг. А утром, засев у меня в комнате, обсуждали все записанное, сортировали, отбирали, что могло пригодиться новому коверному.
Не встретила, например, возражений реприза с куклой. Кукла была сделана из ваты и обтянута материей. Внутри кукла пронизана каркасом из железной проволоки, это позволяло изменять ей позу, поднимать и опускать руки и ноги. Она изображала мою партнершу в акробатике. Я общался с ней, как с живым человеком. Мимически предлагал приступить к выполнению трюка, она отворачивала голову. Дарил ей цветок, она радостно поворачивалась ко мне. Проделывал с ней ряд акробатических упражнений. А в финале она стояла на одной ноге у меня на лбу, высоко подняв в арабеске вторую ногу, и я убегал с нею за кулисы. Не вызвала никаких споров и моя жонглерская реприза. Я жонглировал тремя разнородными предметами: котелком, яблоком и очками. В процессе жонглирования яблоко я съедал, после чего котелок ловко взлетал на голову, а очки, подкинутые вверх, точно усаживались мне на переносицу.
— А ведь не будет котелка… — вдруг встревожилась Ира.
— Будет шляпа, — успокоил ее Колька.
Получили одобрение еще несколько реприз, не унижающих достоинство человека. Затем взялись за «унижающие».
— Давай-ка покумекаем над твоей пародией на эквилибристку на проволоке, — предложил Колька. — Концовка там не для нового коверного, переделать надо.
Эта реприза имела неизменный успех. После выступления эквилибристки, скользившей по высоко натянутой проволоке, я раскладывал на ковре небольшой, метра в три, отрезок веревки. Копируя эквилибристку, скользил по веревке с величайшей осторожностью, отчаянно балансируя. Смех зрителей вызывало несоответствие предельной осторожности полному отсутствию опасности. Ко мне подходил инспектор манежа и предлагал усложнить трюк. Доставал из кармана черную повязку и завязывал мне глаза, после чего делал знак униформисту, и тот, взяв противоположный конец веревки, отводил его в сторону. Не видя подвоха я шел мимо веревки, прямо по ковру, все так же отчаянно балансируя. В конце перехода победно срывал повязку и обнаруживал, что одурачен. Обидевшись, ударял ногой униформиста, тот наподдавал меня, я летел на спину. Вскочив, хватал веревку и, угрожающе размахивая ею, гнался за униформистом, но, запутавшись в веревке, падал в опилки. Обильный урожай смеха собирали именно эти падения. Они-то и не устраивали Кольку.
— Чаплин может быть одураченным, — пояснил Зай-ков, — а наш парень обязательно должен одурачить тех, кто его дурачит. Даже с завязанными глазами ты, Глеб, должен скользить, не расставаясь с веревкой.
Я возразил:
— Веревка мягкая, вдавливается в ковер, не смогу я в ботинках нащупать веревку ногой.
— Да не нащупывать, — сказал Колька, — здесь надо что-то придумать.
— Я знаю! — закричала Ира. — Когда инспектор будет завязывать Глебу глаза, пусть Глеб подставит руку так, чтобы повязка легла наискось, тогда один глаз останется открытым, и Глеб будет видеть веревку.
Колька поморщился.
— Не смешно. Уж слишком примитивный обман. Нет, нужна неожиданность — вот что вызывает смех.
Наступило долгое молчание. Мы с Ирой напрягались, но безрезультатно. Колька с задумчивым видом мотался по комнате. Но вдруг резко остановился и закричал:
— Кольцо! Надо привязать к подошве ботинка кольцо. Когда Глеб будет раскладывать веревку на ковре, он незаметно просунет конец веревки сквозь кольцо, и его ботинок станет неразлучен с веревкой. Пусть униформист отведет веревку в сторону, ботинок Глеба все равно последует за веревкой.
— А где же тут неожиданность и смех? — не понял я.
— Вот когда ты благополучно закончишь скольжение и сорвешь с глаз повязку, то в ответ на удивленный взгляд инспектора снимешь с ноги ботинок, повернешь его подметкой вверх, и зрители увидят, что веревка продета сквозь кольцо. Вот тебе неожиданность и смех зрителей. А главное, одурачен будет не коверный, а инспектор.
— Голова! — охнул я.
— А я добавлю, — сказала Ира. — Когда униформист увидит, что Глеб и с завязанными глазами идет по веревке правильно, пусть начнет отводить веревку то в одну сторону, то в другую, а Глеб все равно будет неизменно скользить по веревке.
Внес свою лепту и я:
— А когда я сниму повязку, пусть удивленный инспектор спросит: «Как вам это удалось?» Я отвечу: «А мы с этой веревочкой неразлучные друзья, куда она — туда и я!» И только тогда покажу кольцо.
— Молодец, Глеб! — закричала Ира.
Восхищенные своим коллективным творчеством, бросились в цирк, хотелось немедленно проверить технику придуманной репризы.
— Веревка-то у меня есть, — озабоченно сказал я, когда мы шли по фойе цирка, — а вот где взять кольцо?
Проходили мимо окошка вешалки, оно было задернуто занавеской. Ира вдруг остановилась.
— Ой, сколько колец! — показала она на занавеску, висевшую на кольцах. — Нам бы одно…
— Эх, были бы сейчас ножницы или хотя бы нож… — мечтательно заявил Коляй.
— С ума сошел! — возмутилась Ира.
— Да-а, соблазнительно, — пробормотал я. — Чик — и готово!
— Ишь что выдумали! — неожиданно раздался сердитый голос.
Занавеска на окошке вешалки раздвинулась, за ней стояла гардеробщица с тряпкой в руке, которой она вытирала пыль с вешалки. Увидев, что прикрикнула на артистов, смутилась:
— Вам нужно кольцо? У меня есть запасные…
Гардеробщица достала с полки картонную коробку, вынула из нее кольцо и протянула мне.
— Вот спасибо! — обрадовался я. — Как только найду где-нибудь другое, верну вам ваше.
Мы кинулись ко мне в гримировочную. Колька сбегал за коловоротом и моментально просверлил в подошве моего ботинка две дырочки. Продев в них тесемку, он привязал к подошве кольцо. Оно поворачивалось на тесемке во все стороны. Осталось только продернуть в кольцо веревку и попробовать скользить по ней. На полу это получалось отлично. Мы побежали на манеж и повторили опыт на ковре. Получилось и на ковре. Целый час репетировали репризу от начала и до конца. Колька изображал инспектора и завязывал мне глаза, Ира, заменив униформиста, отводила веревку то в одну, то в другую сторону. Ботинок неизменно следовал за веревкой. Мы были в восторге.
Каждый день теперь препарировали «унижающие» репризы. Не все, но часть из них удалось превратить в то, что нам хотелось.
Пришло время заняться и созданием внешнего облика «нашего парня». Здесь приоритет Иры был бесспорен. В кратчайший срок она нарисовала и показала нам эскиз внешнего вида нашего героя. С эскиза смотрел на нас курносый блондин в лихо заломленной шляпе и в широком, несколько утрированном, но почти жизненном костюме. Мы с Колькой эскиз одобрили.
И как повезло! Совершенно случайно купили на базаре с рук у какого-то, видно, бывшего нэпмана, материал для костюма оригинальной расцветки в крупную полоску. Обрадованные, побежали в ателье. Там посмотрели на эскиз и шить такой костюм отказались. Что было делать? И вдруг мелькнула счастливая мысль обратиться с просьбой к директору местного драмтеатра. Мы знали, он большой любитель цирка, часто приходил к нам. Директор охотно разрешил воспользоваться пошивочными мастерскими театра. У театрального же парикмахера заказали паричок для блондина.
Через две недели костюм и парик были готовы. Теперь осталось только создать соответствующий грим.
Я уселся перед зеркалом. Ира натянула на мою голову парик, размяла гуммоз[4] и налепила мне на нос порядочную гуммозную шишку. Затем наложила на лицо общий тон, подрумянила щеки, вывела брови, напоминающие две огромные запятые, и увеличила красным гримом рот. Из зеркала смотрел на меня типичный «рыжий» клоун.
— Не то, — вздохнул я. — Характера не вижу.
— Тебе бы вот так все сразу! — защищалась Ира.
Колька бросился ей на выручку:
— Знаешь, как работал Микеланджело? Он брал кусок мрамора и отсекал все лишнее.
— Отсекайте скорее! Особенно эту шишку на носу.
Ира стала убавлять шишку.
— Еще, еще, — требовал я.
Ира свела шишку почти на нет. Получился просто симпатичный курносый нос. Затем она выпрямила брови и убавила рот. Это уже было похоже на дело, и все же для задуманного заводилы чего-то не хватало.
— Надень костюм, — посоветовал Колька.
Я влез в костюм, а Ира надела мне на голову шляпу. Картина сразу изменилась. Мы поняли: выявить характер заводилы мешал прилизанный парик для блондина. Я сдернул парик, и мы поразились: мои курчавые волосы удивительно удачно дополняли найденный грим. Вот теперь характер выявился ярко. Перед нами отражался в зеркале веселый, задорный курносый паренек. Да, такой может быть заводилой-шутником, этот за словом в карман не полезет. И в то же время сколько в нем обаяния!
— Ой, Глеб, в тебя влюбиться можно! — скакала вокруг меня Ира.
— Так кто же я теперь: Перчик или Хлыстик?
— Знаешь кто? — Колька решительно ткнул меня пальцем в грудь. — Глеб Колышкин, вот кто ты. Кравцов прав…
Я только вздохнул:
— Не выйдет, Коля.
— Почему?
— Должен же я хоть немного считаться со своими родителями? И так уже скверный сын.
— Э-э, да ты мещанин, — насмешливо посмотрел на меня Колька.
— Есть выход, — сказала Ира. — Если попадешь в Москву, назовись Хлыстиком или Перчиком.
— А сейчас ты вылитый Глеб Колышкин, — настаивал Колька. — Пойми, это поможет тебе вести себя с достоинством. А как же! До сих пор апачи и пинки кто получал? Чарли Чаплин. А Глеб Колышкин вряд ли позволит так глумиться над собой.
Колькина логика выглядела хитроумной, но какая-то правда в ней выявлялась.
— Ладно, — махнул я рукой, — попробуем…
Репетиции продолжались. Я вживался в образ нового коверного. «Унижающие» репризы окончательно отсортировались. Жаль, конечно, было расставаться с великолепными каскадами, но они уж никак не укрепляли достоинство исполнителя.
— Мы их используем в сатирических сценках, — утешал Колька.
Этих сценок пока не было.
А в общем, благодаря каждодневным усилиям нашего маленького творческого коллектива Глеб Колышкин готов был заменить Чаплина.
С этим я и направился к директору цирка. Ответ директора был категорическим:
— Экспериментируй в другом городе, а здесь сезон кончается и тратиться на новую рекламу нет никакого смысла.
Сезон в Барнауле оказался коротким. А в Перми открывался новый цирк и, на мое счастье, вся барнаульская программа почти целиком переправлялась в Пермь. Зайковы — тоже. Как кстати! Вроде бы новый коверный вполне готов появиться перед зрителями. Но до чего страшно! Нет, поддержка друзей мне просто необходима.
Я тут же дал телеграмму в Пермь с просьбой рекламировать меня Глебом Колышкиным. Кажется, все устроилось как нельзя лучше. И вдруг гром среди ясного неба! Перед самым отъездом пришла из Перми телеграмма на мое имя: «В авизовке Глеб Колышкин не указан. Реклама сделана на Чаплина».
Паника… Что делать? Перенести дебют Колышкина в другой город, а в Перми продолжать репетировать? Но все уже готово. И в другом городе Зайковых, наверное, не будет…
Ехали в Пермь в подавленном настроении.
⠀⠀
Прибыли в Пермь рано утром. У вокзала нас ждал старенький автобус. Тряслись в нем, глазели вокруг, не отрываясь от окна. На всем пути следования от вокзала до цирка не увидели на стенах домов и на заборах ни одной цирковой афиши.
— До открытия цирка целых семь дней, — сказал Колька. — Не успели расклеить. Не все еще потеряно.
В фойе цирка были разложены на полу огромные фанерные щиты. Художник в перепачканном красками комбинезоне трудился над ними, изображал фрагменты номеров ведущих артистов. Щит с Чаплином, в уже законченном виде, стоял у стены. Я с тоской взглянул на Кольку.
— Не беда, — успокоил он, — ведь еще не повесили щит на фасаде. Иди к директору, упади на колени…
С отчаянной решимостью вошел я в кабинет директора. За письменным столом сидел полный человек. Мелькнула мысль: толстые добрее. Директор вопросительно смотрел на меня.
— Я коверный…
— A-а, Чаплин!
— Бывший Чаплин. Простите, ваше имя-отчество?
— Сергей Никитич.
— Сергей Никитич, у меня к вам огромная просьба.
— Садись… — показал он на стул.
Я сел и, задыхаясь от волнения, рассказал, какую большую и трудную работу проделали мы, превращая Чаплина в Глеба Колышкина, и что это перевоплощение не какая-то моя причуда, что оно поддерживается художественным руководством Центрального управления.
— Чаплин — это стандарт. Сколько их в конвейере! Вот и возникла острая необходимость создания иного коверного, современного. А вам, Сергей Никитич, будет принадлежать честь открытия этого нового коверного. И родится он в вашем цирке.
Моя взволнованность, искренность, видно, подействовала на толстяка. А может, больше всего подействовало упоминание о поддержке художественного руководства Центрального управления. Директор подумал, пожевал губами и сказал:
— Иди в фойе, взгляни, намалевал художник Чаплина или нет?
— Щит готов, — уныло сказал я.
— Вот видишь. И афиши заказаны, сегодня привезут.
— А может, еще не готовы?
— Может, все может… — пробормотал директор и снял телефонную трубку.
Он позвонил в типографию, спросил, готовы ли афиши. Получив ответ, положил трубку и развел руками:
— Заканчивают. Ничем, брат, помочь не могу.
Меня осенило.
— Сергей Никитич, а ведь можно заказать полоски… бумажные полоски, на них напечатано: Глеб Колышкин. И этими полосками заклеить на афишах Чаплина.
— Полоски-то можно… Но лишний расход. Правда, небольшой. А вот художнику кто платить будет, щит ведь готов?
— Художнику я сам заплачу, договорюсь с ним, вы не волнуйтесь.
— Я не волнуюсь, но афиш двести штук, кто эти самые полоски наклеивать будет? А утром афиши должны уже висеть в городе.
— Мы наклеим, я и мои друзья. Все будет в лучшем виде, не беспокойтесь.
Директор крякнул:
— Ох эти мне новаторы! Понавыдумывают, а я потакай. А откажи — обвинят в косности. Ретроград! Не поддержал творческие начинания молодежи…
Директор снял трубку, снова позвонил в типографию и заказал полоски с Глебом Колышкиным.
Я вылетел из кабинета в фойе и рассказал все Зайковым.
— Побегу за крахмалом, — забеспокоилась Ира.
— За чем? — не понял я.
— Полоски-то крахмалом наклеивать легче всего.
Художник оказался славным малым: узнав о наших делах, взял немного, только за краски.
Афиши и полоски привезли в цирк к концу дня. Мы устроились в красном уголке. Ира принесла разведенный крахмал и три зубных щетки. Ловко размазав крахмал на полоске щеткой, она наклеила полоску на первую афишу. Получилось что надо. И работа закипела…
Часа через два Чаплин был похоронен на всех афишах. Устало разгибая спины, мы вышли во двор цирка размяться и подышать свежим воздухом.
По двору ходили рабочие со скребницами и ведрами в руках. Они набирали воду из колонки, стоявшей в конце двора, и шли в конюшню чистить лошадей. Двор прорезала неглубокая канава. Выполняя роль мостика, через канаву был переброшен уже ненужный щит с Чаплиным. Рабочие равнодушно шагали по щиту, наступали Чаплину на лицо, оставляя грязные следы на его костюме.
— Вытаптывают мое прошлое, — пробормотал я.
Было грустно, и тревожило будущее.
Ночью, как всегда, когда волновался, спал плохо. Утром вскочил рано и кинулся в цирк. Колька с Ирой были уже там. Сразу стало легче. Я не отходил от них ни на шаг; помогал им распаковываться, устанавливать турники. И обедали вместе, в столовой, а потом гуляли до вечера, знакомились с городом. Город рабочий, дымный, особенно в заречной его части, где крупный металлургический завод. Вечером зашли в кино, в который раз посмотрели «Веселых ребят».
Но когда разошлись по домам и я остался один, настроение снова упало. Опять ночью не спалось, и утром, чуть свет, бежал в цирк. Снова и снова репетировал под неустанным наблюдением Зайкова, повторял все репризы.
Семь дней до открытия цирка прошли в напряженном, тревожном ожидании. В день открытия узнал у инспектора манежа: программу начинает эквилибристка на проволоке Маша Планетти. Вот кстати! Значит, свое выступление начну репризой «пародия на эквилибристку».
Номер Зайковых стоял в программе во втором отделении, поэтому все первое отделение они могли сидеть на местах и видеть мое творческое преображение.
Вечером Ира загримировала меня, Колька помог одеться и привязал тесемкой кольцо к подошве моего ботинка. Они придирчиво осмотрели мой вид и пожелали «ни пуха ни пера!» А у меня не было сил даже послать их к черту.
Представление началось. Вот закончила свое выступление Маша. Мой выход. Я перед зрителями. Приветственно поднял шляпу, как когда-то поднимал котелок. Где же смех, аплодисменты? При появлении Чаплина они всегда были. Да, стрижка купонов с капитала, нажитого Чаплиным, кончилась. Творческий капитал наживать уже должен был клоун Глеб Колышкин. А тут еще этот директор… Стоит в проходе, как памятник, сложил руки на груди и смотрит на меня во все глаза.
Я достал из кармана веревку и стал раскладывать ее на ковре. Когда продергивал конец веревки сквозь кольцо, руки дрожали. Стал скользить по веревке, отчаянно балансируя. Над Чаплиным здесь всегда смеялись, сейчас смеха не было. Это настолько выбило меня из колеи, что я сделал лишний шаг, и веревка выскользнула из кольца. Нагибаться и опять заправлять веревку в кольцо было бы слишком заметным. Да к тому же инспектор уже стоял около меня. Он достал повязку и завязал мне глаза. Что мне оставалось делать? Я пошел, как прежде, прямо по ковру, отчаянно балансируя, сорвал повязку и, как прежде, обнаружил обман. Конечно, наподдал ногой униформиста, он наподдал меня, я привычно взвился вверх и упал на спину. Вскочил, погнался за униформистом и, запутавшись в веревке, полетел лицом в опилки. Вот теперь зрители засмеялись.
Убежав за кулисы, схватился за голову. Что я наделал? Вот вам и клоун с достоинством… Опять пинки, опять каскады…
Во второй паузе начал было исполнять намеченную репризу и вдруг оборвал ее: показалось опять — никто не смеется. Растерялся, и начался какой-то кошмар. Снова превратился в Чаплина, вот уже получил пинок и «залепил» каскад. Дальше все шло как в страшном сне. Раздвоение личности. Словно в каком-то припадке метался я от Глеба Колышкина к Чаплину и обратно. Все намеченное было скомкано, все смешалось, зрители где смеялись, где недоумевали.
В антракте влетел в гримировочную, сел перед зеркалом, обхватив руками голову. Щеки пылали, лицо пошло пятнами, проступившими даже сквозь грим.
Скрипнула дверь. Я не решился обернуться. Ира оперлась руками на спинку моего стула. Через зеркало я видел ее глаза. Не было в них ни сострадания, ни сочувствия. Стыло презрение.
— Жалкий трус! — сказала она наконец. — Мы и не предполагали, что ты такая тряпка. Тебе не стыдно?
— Мне никогда еще не было так стыдно, как сейчас, Ирка, — пробормотал я. — Что же теперь делать?
— Надевай костюм Чаплина и продолжай разыгрывать униженного человечка.
— Мне сейчас не до шуток, Ира…
— Представь себе, нам тоже.
— Ну так как же быть?
— Дотяни как-нибудь этот эклектический бред до конца представления, — сердито сказал Колька, — а завтра возьми себя в руки.
— А если и завтра то же самое? Ведь нет… нет еще у меня правильного внутреннего состояния! Что может быть хуже — не смешной коверный!
— И все же надо твердо выполнять намеченное.
— До каких пор? Пока не выгонят из города?
— Пока не станешь смешным коверным.
Колька подсказывал единственно правильный выход. В самом деле, не возвращаться же к Чаплину? Отступать-то некуда.
Эклектический бред я дотянул кое-как. Колька с Ирой молчали. Ночь провел совсем без сна. Шарахался в мыслях из стороны в сторону.
Утром сел завтракать, еда не лезла в горло. Явились Ира с Колькой, веселые, будто вчера ничего не случилось. Шутили, смеялись. Затем гоняли они меня часа четыре кряду, повторяли все репризы.
Вечером вышел в манеж с твердой решимостью: будь что будет, но не отступлю от намеченного ни на шаг. Стыд перед друзьями оказался сильнее страха. Исполнял репризы довольно спокойно. Первую репризу «пародия на эквилибристку» исполнял безошибочно. Заранее приготовился: смеха не будет. Смех был. Пусть не гогот, как при падении лицом в опилки, пусть обыкновенный, нормальный, но смех был.
И в течение всего вечера зрители смеялись. Конечно, не так много, как «во времена Чаплина», зато вызвал смех, нс унижая себя и не теряя человеческого достоинства, клоун Глеб Колышкин.
Прошло еще два дня. Казалось, смех увеличился. Да и громче он стал. Я чувствовал себя все увереннее. И в последующие дни успех медленно, но нарастал.
Замелькали напряженные дни. Утром репетировали как бешеные, уточняли каждый мой шаг в манеже, перекраивали репризы, сокращали длинноты. А вечером проверяли на зрителях содеянное днем. С каждым выступлением возрастала моя уверенность.
Через несколько дней наша утренняя репетиция была прервана появлением у нас в комнате униформиста:
— Колышкин, давай в цирк, директор вызывает…
Мы было удивились: зачем это? Потом решили — будет хвалить.
Я вошел в кабинет директора в радужном настроении. Но сразу убедился, поторопились мы с оптимистическими выводами. Директор, не поздоровавшись, заговорил тоном прокурора:
— Хотел я, Колышкин, после первого же представления отправить тебя в Москву на расправу, но нашлись у тебя защитники. И кто! Уважаемые старые артисты! Убеждали меня, что был ты неплохим Чаплином. И уговорили. В программе я тебя оставляю, но сегодня же надень костюм Чаплина, понял? А не то… — Директор показал на телефон, стоявший перед ним на письменном столе: — Я вот жду, заказал разговор с Москвой. Так что давай ответ сейчас: или ты Чаплин, или…
Дать ответ директору я не успел: зазвонил телефон. Директор схватил трубку.
— Москва, да?! — заорал он, как кричат все разговаривающие по междугородному телефону. — Соедините меня с управляющим!.. Хорошо, жду… — Не отнимая трубки от уха, директор повернулся ко мне: — Ну так как?
— Никак, — пожал я плечами.
— Пеняй на себя, — сказал директор и вдруг снова закричал в трубку: — Алло! Это кто у телефона? А-а, товарищ Кравцов, здравствуйте! Мне бы управляющего… Да вопрос-то вот какой: надо срочно менять коверного… Потому что самовольничает… перестроился из Чаплина в Колышкина… Две недели уже отработал… Да никак… Я считаю, должен он работать Чаплиным… Как он считает? Позвать? Да вот он, сидит тут у меня…
Директор протянул мне трубку.
— Здравствуйте, Борис Петрович!
— Здравствуйте, Глеб Колышкин! — раздался в трубке знакомый голос. — Ну, как дела?
— Сначала плохо было, теперь налаживаются.
— Налаживаются? Очень хорошо! Я дал задание репертуарному отделу, чтобы подобрали, вам две-три сатирические сценки. Скоро получите их. Если не подойдут, пишите, подберем еще что-нибудь.
— Спасибо, Борис Петрович!
— Может, еще какая-нибудь помощь нужна?
— Нет, нет, все в порядке.
— Ну, желаю успеха! Передайте трубку директору.
Я передал. Директор приложил трубку к уху, и скоро лицо его покраснело.
— Но позвольте!.. — закричал он и, спохватившись, зажал трубку ладопыо. Сделав страшные глаза, крикнул мне: — Бывай!..
Домой летел пулей. Колька с Ирой бросились ко мне. Я разыграл в лицах сцену в кабинете. Мы дружно смеялись, и весь этот день хорошее настроение не оставляло нас.
Сатирические сценки, обещанные Борисом Петровичем, вскоре пришли в цирк на мое имя. Мы с Колькой ухватились за бандероль, лихорадочно срывали обертку: не терпелось узнать, что там. Оказалось, ничего хорошего. Сценки многословны, а главное, уйма в них действующих лиц. Они явно были рассчитаны на какой-то клоунский коллектив.
— О чем думают эти деятели там, в репертуарном отделе? — возмутился я.
— О том, чтобы доложить Борису Петровичу: задание выполнено! — насмешливо фыркнула Ира.
— В общем, с сатирой подождем, — вздохнул я.
— Ну почему же? — сказал Колька. — На бога надейся…
Я с удивлением посмотрел на него:
— Думаешь, осилим?
— Не боги горшки обжигают…
— Да не тяни ты! — нетерпеливо перебила его Ира. — Боги, не боги… Есть уже у него две сценки.
Колька смущенно мялся:
— Это, конечно, не шедевры…
— Вот тягомотчик! — воскликнула Ира. — Я расскажу. Первая сценка — «Девушка и хулиган». К девушке пристает хулиган, а она, оказывается, мастер спорта. Что происходит дальше, догадаться не трудно. В финале хулиган, спасаясь от девушки, скрывается в мусорном ящике.
— Позвольте, друзья, хулиган — это я, а кто девушка?
— На первых порах Ира подыграет. А дальше уговаривай каждый раз какую-нибудь акробатку.
— Это сложно…
— Тогда женись, Глеб, — подмигнула мне Ира. — Есть кандидатура…
Я тоже подмигнул Ире:
— Я где-то слышал, что женятся-то по любви.
— Что ты! Мы вон с Колькой женились по расчету: две зарплаты в один карман…
— Болтунья! — крякнул Колька. — Отвлеклись мы, братцы… Вторая сценка — «Докладчик-водолей». На манеже трибуна, на трибуне огромный, с ведро, графин с водой и стакан. Докладчик начинает свой доклад, бормочет что-то невнятное, изредка громко вырываются отдельные фразы: «постольку-поскольку», «на сегодняшний день», «в общем и целом». В паузах выпивает по стакану воды, пока не доканчивает весь графин. Когда уходит, из головы у него во все стороны фонтанчиком бьют струйки воды…
Я усмехнулся:
— Выпить ведро воды? Утопить меня хочешь?
— Не волнуйся, все продумано. В дне стакана дырка, вода уходит в трибуну. А струйки? Это просто. На голове будет парик, под ним сеть тоненьких трубочек, все они сходятся в одну. В кармане пиджака резиновая груша; нажмешь, и струйки брызнут как живые.
Ну и фантазер Коляй!
— С докладчиком все более или менее ясно, — сказал я. — А вот «девушка и хулиган» — это только схема, Коляй. Тут много вопросов: где происходит действие — на дворе, на улице? В какое время — днем, вечером? И как доказать, что эта девушка спортсменка? Может, она просто здоровенная тетя?
— Да, Глеб, это только схема. Вот и давайте…
— …покумекаем, — насмешливо сказала Ира.
— Посоображаем, — ответил Колька сердито. — Действие происходит, конечно, на улице.
— А ящики для мусора обычно стоят во дворе, — возразила Ира.
— Бывает и на улице, — отрезал Колька. — А то, что это улица, докажет уличный фонарный столб, который мы поставим в манеже рядом с мусорным ящиком. И хорошо, если фонарь будет зажжен — значит, дело происходит вечером.
— А как же все-таки доказать, что девушка — спортсменка? — спросил я.
Колька задумался. И надолго. Мы с Ирой терпеливо ждали.
— Есть! — наконец воскликнул Колька. — Вечер отменяется. Вы извините меня за пристрастие к пляжной тематике, но действие будет происходить ясным солнечным днем именно на пляже, где вполне уместны и фонарный столб, и ящик с крупной надписью «Для мусора». Девушка появляется в купальном халате и с полотенцем на плече. Хулиган, приставая к девушке, хватает ее за полу халата. Девушка, вырываясь, оставляет халат в руке хулигана. Вот тут-то и выявится спортсменка: на девушке будет купальник с вышитой на груди эмблемой общества «Динамо».
— Это мне нравится! — закричала Ира.
— Мне тоже, — сказал я. — Только хотелось, чтобы девушка из халата не вылезала, а он с нее именно был сорван. Тем больший эффект будет от появления спортсменки.
— Об этом не беспокойтесь, — сказала Ира. — Халат оборудую кнопками: и плечи и рукава. Сдернут он будет мгновенно. И тут уж гнев спортсменки вполне оправдан, тут уж она имеет моральное право развернуться вовсю! — Вот где я использую твои каскады, Глеб, на все сто!
Составить разгромные акробатические комбинации взялся, конечно, Колька, он в этом деле уже достаточно поднаторел. Возникли споры вокруг финала сценки.
— Ну прыгну я в мусорный ящик, а дальше что? Девушка уйдет в боковой проход, униформисты неторопливо унесут ящик… Неинтересно.
— В театре дали бы занавес, вот и финал, — сказал Колька.
— И в цирке есть занавес, — сказала Ира, — только световой. Выключи весь свет, в темноте униформисты унесут ящик, вот и финал.
— Не то, — вздохнул Зайков. — Нет, тут надо…
— …покумекать, — опять поддразнила его Ира.
— Перестань, Ирка! — поморщился Коля и вдруг засмеялся: — Ой, братцы, вот неожиданное озарение! Какую интересную историю я вспомнил! Где-то у Марка Твена описан такой случай. В маленьком американском городишке местный почтмейстер получил срочную телеграмму на имя губернатора городишка от самого президента. Потрясенный почтмейстер выскочил из почтового отделения, прыгнул в проезжавший мимо старенький кабриолет и крикнул кучеру, что заплатит ему вдвое, если он погонит лошадь во весь дух и до дома губернатора будет мчаться, не обращая по дороге внимания ни на что. Кучер погнал, да так, что на первом же ухабе от сильной встряски дно у кабриолета отлетело, и почтмейстер бежал всю дорогу внутри кабриолета, потому что кучер, по уговору, не обращал никакого внимания на вопли почтмейстера.
— Понял! — захохотал я. — Мусорный ящик будет без дна?
— И ты, находясь внутри ящика, унесешь его на своих плечах, — торжествуя, сказал Колька. — Ловко придумано, а?
— Поклон тебе до земли, Коляй!
— Стойте! — вдруг закричала Ира. — А все-таки последнюю точку ставлю я. Когда Глеб прыгнет в ящик, я захлопну крышку и усядусь сверху с видом победителя. И Глеб унесет меня за кулисы вместе с ящиком.
Колька посмотрел на Иру с удивлением, переходящим в восхищение.
— Ай да Ира! Ну спасибо!.. — И обратился ко мне: — Выдюжишь?
— Лопну, а унесу! — воскликнул я.
— Ящик можно сделать легкий, из тонкой фанеры, — сказал Колька.
— Можно, это не проблема, — сказал я. — А вот где взять денег на всю эту уйму реквизита и костюмов?
— Надо сделать за счет цирка. Иди к директору.
— Хо-хо! Он до сих пор не здоровается со мной.
— Таких учить надо. Скажи, сценки присланы Центральным управлением; он же видел бандероль, а какие в ней сценки, он не знает.
— На что толкаешь? Ну, если только ради святого искусства…
Я вошел в кабинет директора без всякой уверенности.
— Здравствуйте, Сергей Никитич!
Директор нахмурился:
— В чем дело, Колышкин?
— Дело-то вот какое. Есть у меня две сценки, нужно для них реквизит заказать.
— Заказывай, я тебе не мешаю.
— Это вы должны заказать.
— Ах это я должен? — «обрадовался» директор. — А из каких фондов?
— Значит, не можете?
— Не могу, голубчик, никак не могу, — ехидно улыбался он.
— Понимаете, Сергей Никитич, сценки-то присланы из Москвы, из Управления. Придется звонить туда.
Улыбка мигом исчезла с лица директора.
— Погоди, не суетись. Сразу уж и звонить… Какой там реквизит?
— Уличный фонарный столб и мусорный ящик, это для одной сценки. Для другой трибуна и графин…
— Это все?
— Еще парик для меня и костюм для партнерши.
— Это кто же такая?
— Жена Зайкова, Калиновская.
— Та-ак, — ухмыльнулся директор, — друзья-товарищи? И конечно, скажете, за участие в сценках ей отдельно платить надо? Нет у меня такого приказа.
— Что ж, — вздохнул я, — придется ей выступать бесплатно.
Это хоть как-то компенсировало директора за его вторичное поражение.
— Вот что, — буркнул он, — принеси список, что тебе нужно. Разберусь…
Реквизит был заказан. Колька не стал ждать, когда он будет готов, вцепился в меня, как клещ. Я был этому только рад. До отъезда друзей оставались считанные дни. Трудно мне будет без их помощи.
И опять репетиции утром дома, после обеда на манеже. Ежедневные. Бесконечные. До умопомрачения. У Кольки свой стиль работы; бывает, трудимся до вечера, а на другой день все отменяется. И нельзя с ним не согласиться.
Приносит новый вариант, он явно лучше прежнего. Этот фанатик мог поднять меня с постели в пять утра, чтобы сообщить еще об одном новом варианте.
Когда получили реквизит, сценки уже были отрепетированы. Решили показать их зрителям в один вечер. В этот день на Кольке лица не было. Я почему-то не волновался. Закалился, что ли, в прежних переживаниях. А может, потому, что в сценке «Девушка и хулиган» выступал не один.
Вечером на представлении решили пустить эту сценку первой.
Я вышел в манеж в полосатой тельняшке, узких брючках и в маленькой кепочке с хвостиком наверху. В углу рта дымился окурок. Стоял у столба и покуривал. Ира появилась из бокового прохода в ярком цветастом халате и с махровым полотенцем на плече. Я преградил ей дорогу и не давал обойти себя. Хотел обнять, но она проскользнула у меня под руками и чуть не убежала. В последний момент ухватил ее за халат, и он был сдернут с Иры мгновенно.
Как великолепно, как внушительно выглядела Ира в купальнике с эмблемой общества «Динамо»! Она скрутила полотенце жгутом и грозно двинулась ко мне. Ох, как расправилась она со мной, орудуя полотенцем! То и дело сцеплялись мы в акробатических комбинациях, придуманных Колькой, Ира швыряла меня на ковер, то на спину, то на живот. Вот где действительно пригодились мои взлелеянные каскады. Зал хохотал. И когда я, измочаленный и посрамленный, бросился бежать от Иры и, как было задумано, наткнулся на фонарный столб, то в ажиотаже так треснулся лбом, что искры посыпались у меня из глаз. В мусорный ящик влетел ракетой. Ира захлопнула крышку ящика и уселась на ней с видом победителя. Окрыленный успехом, удесятерившим мои силы, я легко поднял ящик с Ирой и трусцой засеменил с манежа. Фанерные стены ящика не могли заглушить пушечных аплодисментов зрителей.
За кулисами мы с Ирой, раскрыв рты, с изумлением смотрели друг на друга, обалдев от радости. Вот так успех! И получилась не какая-то короткая сценка, получился целый законченный акробатический номер, да еще с сатирическим сюжетом.
Сценка «Докладчик-водолей» тоже прошла с успехом.
На другой день мы с Колькой и с Ирой ходили по цирку гордые, с высоко поднятой головой. Я был на седьмом небе.
Сатирические сценки! Это же золотая жила, которую буду теперь разрабатывать всю жизнь. В них мысль, содержание. Мое творчество сразу приобрело значительность.
Это было так заметно, что даже директор, зайдя через дня два за кулисы, хмуро спросил:
— Скоро Калиновская уедет, кто у тебя будет партнершей?
— Уговорю какую-нибудь акробатку из новой программы.
— Думаешь, будет она работать бесплатно?
— Не знаю… тогда придется снять сценку.
— Опять горячишься! — поморщился директор. — Запрошу Центральное управление, пусть разрешат оплачивать партнершу.
Печальным было расставание с друзьями. Проводил их на вокзал, И хоть мы с Колькой мужчины, прощаясь, не удержались, расцеловались. Колька не протестовал, даже когда я крепко поцеловал Иру.
Долго махал я рукой вслед уходящему поезду. Он, набирая скорость, быстро удалялся, пронзительно, надрывно крича и оставляя шлейф густого черного дыма, вырывавшегося из паровозной трубы. Поезда уже не было видно, а я все стоял и с грустью смотрел, как остатки дыма медленно растворяются в голубом безоблачном небе.
Вместе с остатками дымного шлейфа растворилась и моя грусть. Уже радостно думалось; какое это огромное счастье — иметь верных, надежных друзей! Нет, не такой уж я невезучий…
⠀⠀
Мелькали города: Челябинск, Харьков, Ростов, и вот сейчас зимний сезон в Туле. Окреп клоун Глеб Колышкин. Окреп творчески настолько, что стал предметом дискуссий среди артистов цирка. У меня уже появились последователи. Дрогнули ряды заграничных «масок». Друзья-техникумовцы слали мне поздравления. Да теперь и не редкость встречи с ними. Вот и здесь, в Туле, неожиданная встреча.
Я сидел вечером в своей гримировочной после выступления в первом отделении взмокший, усталый. Антракт казался коротким. Отдохну ли?
Сзади потянуло сквозняком, кто-то отворил дверь. Недовольно обернулся. На пороге стояла Воронкова.
— Алька! — поразился я.
Вскочил, обнял Алю, даже поцеловал, оставив на ее щеке красный след грима. Засуетился, взял у нее чемодан, сунул ей в руки кусок лигнина[5], чтобы стерла со щеки грим. Это бурное проявление радости служило дымовой завесой, за которой пытался скрыть смущение. Ведь все еще не ответил на ее последние письма.
— Садись, Аля, рассказывай… А почему с чемоданом?
— Только что с вокзала и вот… прямо к тебе.
— Какая честь! Уж так по мне соскучилась?
— Умираю от тоски!.. А если серьезно, надо кое-что передать тебе.
Аля открыла чемодан и подала мне небольшую коробку:
— От твоей мамы. Встретила ее в Управлении.
— Зачем она там? — удивился я.
— Узнавала, куда тебя отправят после Тулы.
Стало стыдно. Мама писала мне регулярно, я отвечал не всегда.
В коробке лежали теплое белье, шерстяные носки и несколько носовых платков. Сверху записка: «У нас ничего нового. Все здоровы…» Слава богу, дома все хорошо.
— Где ты получила эту посылку?
— Заходила к вам.
— С ума сойти! Ну, как там у нас? Как выглядит отец?
— Отца не было дома. Елена Васильевна предложила мне переночевать у них.
— Надеюсь, ты воспользовалась?
— Нет, ночевала у Иры с Колькой. Колька поступил в ГИТИС, на режиссерский…
— Знаю. Жора тоже в ГИТИСе. Колька мне писал… Вот только не понял я, почему Роберт не поступил. Провалился на экзаменах, что ли?
— Он и не сдавал. Перенес на будущий год. Надо же устроить Шурочку Клименко. Роберт делает ей воздушный номер на трапеции.
Помолчали.
— А как ты попала в Тулу? В афише тебя нет.
— Выпросила этот город.
— Зачем?
Она смотрела насмешливо:
— Чтобы выяснить, почему ты не отвечаешь на письма.
— Руби, Аля, мою голову с плеч…
— Дождешься!.. Но пока хочу посмотреть на тебя… нового.
Она взяла меня за руку и повернула к свету. Я оживился:
— Да, Аля, Чаплин тю-тю!
— В конвейере много говорят об этом.
— Что именно?
— Разное…
Аля встала.
— Ну, пойду посмотрю, каков ты на манеже.
— Подожди, звонков еще не было.
— Сначала зайду к директору. Надо же устроиться на квартиру.
Она ушла.
Когда представление кончилось и я уже разгримировался и переоделся, появилась Аля. Не терпелось услышать ее мнение. Слаб человек, приятно слушать лестные мнения.
— Мне понравилось, Глеб. Смешно и в то же время как-то… благородно, что ли. Сказать по совести, опасалась я. Смотрела на тебя здесь в гримировочной и сомневалась… Внешне ты совсем не смешной. Даже симпатичный…
— А кто это выдумал, что клоун должен быть искаженным? Я твердо убежден, клоуну просто необходимо обаяние.
— Теперь не спорю. Ты это доказал.
— Ну ладно. Спасибо за комплименты… Как устроилась с квартирой?
— Никак. Куда же мне теперь, ночью-то, а? Может, ты меня приютишь?
Я страшно покраснел:
— Хорошо, но…
— Да не волнуйся, шучу я! — рассмеялась Аля. — С квартирой устроилась.
— Проводить тебя? — с облегчением вздохнул я.
— Не надо. Меня ждет экспедитор.
Утром проснулся рано. Почему-то с радостной мыслью: приехала Аля! Будем вспоминать нашу жизнь в техникуме. И тут меня вдруг озарило: вот с кем можно исполнять сценку «Девушка и хулиган», с Алькой!
Вопреки предположениям Зайкова, дело с партнершами никак не налаживалось. Сценка выросла в целый номер, и для освоения его требовалось много репетировать. Не каждая акробатка соглашалась на это. А те, кто соглашались, стеснялись своей актерской беспомощности. Сразу не получалось, а разве мог заставить репетировать долго? Вот Алю можно… по дружбе.
Когда пришел в цирк, Аля сидела на местах и скучала. Не могла репетировать; ее лошадь была еще в дороге.
Подсел к Але, рассказал ей о сценке. Аля страшно обрадовалась:
— Что же ты вчера не сказал? Начнем сейчас же…
Начали репетировать. Как Аля старалась! А получалось плохо. С акробатикой-то она справлялась. Плохо было с актерской игрой. Аля прямо вылезала из кожи, а все не то. У меня уже опускались руки, но я продолжал репетировать, не хотел огорчать Алю. Наконец сказал:
— На сегодня хватит…
Аля виновато смотрела на меня:
— Не отчаивайся, Глеб. Вот увидишь, я добьюсь.
И нельзя было не верить ей — так она старалась.
Теперь каждое утро, вскочив, бежал в цирк. Лошадь Али уже прибыла, и, как бы рано я ни приходил в цирк, Аля уже мчалась на лошади, отчаянно гикая. Конные номера, как правило, репетируют раньше всех.
Отрепетировав свой вольтиж, даже не остынув, Аля принималась за сценки. Медленно, но дело все же подвигалось.
И вот через несколько дней премьера. Перед выходом в манеж Аля стояла за кулисами, изнемогая от страха, то бледнея, то покрываясь красными пятнами.
— Знаешь, Глеб, мне легче двадцать раз откатать свой вольтиж, чем один раз исполнить эту сценку.
А сценка прошла почти с прежним успехом. Конечно, получилось не так ярко, как с Ирой Калиновской, но тоже неплохо. Публика хохотала. Аля была в восторге.
— Ну, не ожидала я, Глеб, вот здорово! Давай отрепетируем еще что-нибудь?
У меня уже давно наметилась новая сценка: «Клоун и модница». В этой сценке модница, следуя советам клоуна, нелепо наряжаясь и раскрашиваясь, сама постепенно превращается в клоуна. Внешне Аля вполне подходила на роль модницы, но создать такой образ, почувствовать себя модницей Але было тем более трудно, что в жизни она никогда ею не была. Сколько Аля ни старалась, дело не клеилось.
И я решил: сизифов труд… зря надрываемся. Допустим даже, произойдет чудо, мы осилим эту сценку. Но когда? Сезон-то кончается. Ну, сыграем раз-другой, а дальше? Жди, когда снова встретимся с Алей в каком-нибудь городе…
И тут подумал: а зачем ждать встречи, когда можно не расставаться. Написать в Управление: так, мол, и так, нужна партнерша.
Поделился этой мыслью с Алей. Как она обрадовалась, но тут же помрачнела:
— И не пытайся, Глеб, не разрешат….
— Почему? — возмутился я. — Ведь из-за отсутствия партнерши гибнет интересная сценка…
И я написал начальнику конвейера подробное письмо.
Теперь репетиции с Алей приобрели перспективу, появилась надежда — репетируем не зря. Репетировали каждый день азартно, с полной отдачей сил и времени, а дело подвигалось плохо. Роль Али в этой сценке была куда сложнее, чем в первой. Здесь требовалось настоящее актерское мастерство. Бедняжка Аля, как она негодовала на себя, на свою актерскую беспомощность! И я прекратил репетировать сценку, стал заниматься с Алей актерским мастерством, начиная с азов, с простейших этюдов.
Аля так увлеклась этими занятиями, что я уже был не рад. Занимались с раннего утра и чуть не до обеда. Обалделые, вырывались из цирка подышать свежим, уже весенним воздухом, отвлечься от выдуманных персонажей, потолкаться среди живых людей.
Туляки народ знаменитый. Живут тут известные оружейники и создатели прославленных на всю Русь великую, да и на весь мир, самоваров-самопалов.
Обедали мы в облюбованной холостыми циркачами столовке с громоздким названием фабрика-кухня. Громадный, как цех, обеденный зал, огромное скопление алюминиевых тарелок и легко гнущихся алюминиевых ложек и вилок. Шум и грохот как на фабрике. Здесь кормилось огромное количество рабочих, строивших неподалеку металлообрабатывающий завод.
С Алей было легко. Несмотря на свою незаурядную внешность, она не стала ни кокетливой, ни жеманной, оставалась простой и естественной. Все дни мы проводили вместе. Побывали в Ясной Поляне, ходили в кино на дневные сеансы, не пропустили ни одного нового фильма. А в выходные дни шли вечером в театр.
Сначала попали в Театр рабочей молодежи — ТРАМ. Зрителей было мало. Оно и понятно. Хоть пьеса на сцене о любви, дружбе и прославляла нравственную чистоту, бескорыстие, но как-то все это чересчур лобово, задорно, шумно. Не было полутонов, переживаний, размышлений. Слишком навязчиво определялось, что хорошо и что плохо. И режиссерские приемы какие-то плакатные, как в «Синей блузе» или «Живой газете», которые я видел еще мальчишкой в районном комсомольском клубе. Не понравился и Але ТРАМ.
— Трам-тарарам, трескучая агитка!.. — смеялась она.
Зато в местный драмтеатр попасть было трудно, туда народ валом валил. Там мы смотрели новинки советской драматургии: «Любовь Яровую» и «Бронепоезд 14–69».
— Здесь живые люди… — сказала Аля.
С ней было не скучно. Она оказалась начитанной. В трудные детдомовские годы жадно хватала книги, зачитывалась, уходила от тяжелых будней.
Я привык к Але, привык к тому, что она все время рядом. Не было у меня сейчас друга ближе, чем Аля. Уже с тоскою думал: неужели расстанемся? Что-то молчит начальник конвейера…
Однажды Аля пришла ко мне в гримировочную на занятия в новом крепдешиновом платье василькового цвета. Оно ей очень шло, но открыто похвалиться этим она не решалась, все ждала, когда это сделаю я. Поминутно поправляла оборки на платье, искоса посматривая на меня.
— Ты сегодня какая-то не такая, — удивлялся я.
С трудом сдерживая смех, расхваливал ее прическу, туфли, даже чулки и ни словом не заикнулся о платье. Забавно было видеть, как раздувались от обиды Алькины ноздри и сердито поджимались губы.
В гримировочную заглянула секретарша.
— Колышкин, зайдите к директору, есть новости…
Наконец-то! Я вылетел из гримировочной и кинулся за долгожданными новостями.
— Поздравляю, Глеб! — широко улыбался директор, — Открываешь летний сезон в Ленинграде. И еще есть тут тебе письмо из Центрального управления.
Наскоро поблагодарив директора за приятные новости, выскочил из кабинета. Сгорая от нетерпения, тут же у дверей вскрыл конверт.
Начальник конвейера писал: Ленинград — это только этап. Этап трудный. Хорошо, если выдержу экзамен, тогда… Москва. В конце письма сообщал: Воронкова утверждена моей партнершей.
Ура! Отныне путешествуем с Алей вместе.
Ворвался в гримировочную. Аля сидела на багажном ящике.
— Алька, Ленинград!..
Аля вздрогнула:
— А я куда? Ты не спросил?
— Спросил, конечно… ты в Иркутск.
Глаза Али потемнели, она опустила голову. Разыгрывать ее дальше было бы безжалостно.
— Читай! — сунул ей в руки письмо начальника конвейера.
Аля читала безучастно, но когда дочитала до конца, то сначала смотрела на меня широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами. И вдруг охнула, спрыгнула с ящика и, прижав письмо к груди, стала скакать на одной ноге, как маленький ребенок, и кричать во все горло:
— Мы партнеры! Мы партнеры!..
Невозможно было равнодушно смотреть на это бурное проявление искренней радости. Алька, Алька, друг мой преданный! Да, мы теперь партнеры. Как хорошо все складывалось. Нет, определенно я везучий!
⠀⠀
Ленинградский цирк-шапито разместился в Таврическом саду. По календарю еще весна, а погода совсем летняя. Солнце, яркое, горячее, доброе, как заправский иллюзионист, совершило чудо: за считанные дни окрасило в зеленые тона парки, сады, дворы, расцветило клумбы.
В воскресенье открытие цирка. Воскресный Таврический сад, переполненный народом, весело гудел. Работали многочисленные аттракционы: американские горы, всевозможные карусели и неизбежная комната смеха. Оттуда неслись отчаянный визг, вскрики и хохот.
Мы с Алей волновались. Ленинградская публика! Еще в Туле артисты пугали: тяжелая публика, разборчивая. И не выходили из головы слова из письма начальника конвейера: «Ленинград — трудный этап…»
Успокоил инспектор манежа Ленинградского шапито:
— Да-a, Ленинград — тяжелый город для коверных, зрители требовательные, много старых интеллигентов… Но летняя ленинградская публика легче зимней, веселее, приезжих много.
Все же тревожное, щемящее сердце чувство не покидало нас до самого начала представления.
Оказалось, зря мы переживали. Летняя публика в самом деле была веселой и активной. А может, клоун Глеб Колышкин действительно окреп. В общем, работалось легко. И на другой день тоже, и на третий. Большой успех имели сатирические сценки.
И потекли дни, началась обычная цирковая жизнь. Утром Аля репетировала свой вольтиж, я подновлял реквизит, вспоминал, какие неточности допустил вчера, исполняя ту или иную репризу и снова, в который раз, повторял эту репризу, устраняя неточности. Затем мы занимались этюдами, импровизацией. Днем гуляли по городу.
Мы с Алей в Ленинграде впервые. Конечно, отдали дань главным достопримечательностям города. Побывали в Эрмитаже, в Русском музее, на квартире Пушкина. Взбирались на Исаакий и подолгу простаивали у Медного Всадника.
Мне нравилась способность Али удивляться. Эта способность порождала любознательность. Наверное, поэтому не ослабевало увлечение Али чтением. Она записалась в библиотеку и не проходила мимо многочисленных ленинградских букинистических магазинов. Вскоре приобрела прекрасно изданные «Анну Каренину» и «Кола Брюньона» с иллюстрациями Кибрика.
И все же в эти, казалось, безоблачные дни нет-нет да и врывалась тревога: выдержу ли до конца ленинградский экзамен? Правда, все говорило за то, что выдержу. Значит, не исключено — впереди Москва. И опять тревожная мысль: уж очень длинный зимний сезон в Москве. За себя не волновался: реприз накопил много, есть и сатирические сценки. Беспокоила Аля, ее вольтижа определенно не хватит. Участие в одной сатирической сценке тоже не выход из положения. Хорошо бы ей иметь еще один самостоятельный номер. В техникуме она репетировала «каучуковые» трюки. Можно ли из них сделать полноценный номер? Тут есть над чем подумать…
Но думать не пришлось, все решило появление в Ленинграде Роберта Загорского. Роберт с Шурочкой Клименко прибыли в Ленинградский цирк-шапито в середине сезона. Кроме своего основного номера, они привезли еще воздушный, где на трапеции работала одна Шура. Роберт осенью будет поступать в ГИТИС. Уже поступившие туда Колька с Жорой обещали его подготовить к экзаменам. Все шансы за то, что он поступит. Так или иначе, но он заранее позаботился о партнерше, сделал ей воздушный номер. Номер эффектный. Да, он расставался с Шурочкой благородно.
Мы были рады встрече с друзьями. Но наши отношения с Робертом не ограничились только этой радостью. Ох уж эти мне будущие режиссеры! Я для них как мед для мух. Много строгих суждений высказал Роберт о моей работе, настоял на переделке некоторых реприз. Затем предложил две репризы собственного изобретения. Ну и натерпелся же я! Это вам не самокритичный Зайков. Роберт — режиссер-диктатор. Приходил на репетиции с готовым решением и любую критику отметал категорически. Удивительно, но его репризы сразу же, как говорится, встали на место.
Разделавшись со мной, он взялся за Алю. Однажды услышал краем уха наш с Алей разговор о намеченном номере «каучук», и в глазах Роберта сверкнуло торжество археолога, наткнувшегося на богатейшее место раскопок. И «раскопки» начались. Уже через пару дней Роберт принес проект номера, видно навеянного ему сказкой Андерсена «Дюймовочка». Проект интересный, но предусматривал огромные затраты на реквизит. Опираясь на опыт прошлого, я рискнул обратиться к директору цирка с просьбой произвести эти затраты за счет цирка. К моему удивлению, директор не возражал — так ему понравился проект.
Долго искали мастерскую, которая взялась бы изготовить намеченный сложный реквизит. Нашел ее коренной ленинградец Роберт. И в дальнейшем он проявил себя как великолепный организатор. Каждый день заходил в мастерскую, консультировал, подгонял. Реквизит был изготовлен в кратчайший срок. Роберт торжествовал.
Начались репетиции. Их потребовалось не много. Трюковую часть номера Аля давно отрепетировала, ей надо было только привыкнуть к необычной площадке.
Дирекция цирка, посмотрев номер на генеральной репетиции, одобрила его и вставила в программу вечернего представления. Вечером и дирекция и все артисты высыпали на места смотреть, как примут номер зрители. Я маялся в проходе, дрожа и ежась от волнения. Рядом со мной стоял Роберт. Он был олимпийски спокоен и даже, неизвестно почему, презрительно улыбался.
Инспектор манежа, напрягая связки, громко объявил новый номер Али Воронковой, причем оснастил свое объявление хвалебными эпитетами: единственный в своем роде, оригинальный!..
— С ума сошел! — зашипел я. — Неуместная реклама! Ведь неизвестно, что получилось… И кто его просил?
— Просил его я, — сказал Роберт. — А ты, Глеб, я вижу, слаб в коленках.
Теперь стало ясно: презрительная улыбка Роберта адресовалась мне с моим волнением.
А в это время униформисты выкатили в темноте на манеж нашу гордость — небольшой стеклянный бассейн, остроумно сконструированный в виде низкой широкой чаши. В середине чаши плавал в воде огромный бутон иераспустившейся лилии. С первыми звуками прозрачной мелодии Грига «Весна» вспыхнули лучи прожектора, осветив бутон. Медленно раскрылись лепестки лилии. На дне бутона в легком хитоне сидела Аля. Водопад желтых вьющихся волос заливал ей плечи и спину. Эффектное появление Али вызвало овацию зрителей. Роберт смотрел на меня, снисходительно улыбаясь. Ожившая Аля исполнила на плавающих лепестках лилии свои «резиновые» трюки. Каждый трюк сопровождался взрывными аплодисментами.
Как и чем можно было отблагодарить Роберта за его неоценимую помощь? Пока что купили будущему студенту скромный подарок — портфель с серебряной монограммкой, в ней теплые слова благодарности. Портфель вручала Аля. Роберт было возмутился: «Ни за что не возьму!» Но, прочитав монограммку, растрогался и портфель принял.
Сезон в Ленинграде шел к концу. Уже проводили Шурочку Клименко с ее воздушным номером в Минск. Роберт уехал в Москву. Там решил снять комнату и начать готовиться к экзаменам.
Однажды мы с Алей шли по Невскому. Проходили мимо газетного киоска. Я взглянул на его витрину и вздрогнул. За стеклом киоска среди фотографий популярных драматических и киноартистов висела фотография паренька в лихо заломленной шляпе.
— Смотри, Аля, неужели это я?
— Конечно, — сказала Аля, — Читай внизу: «Клоун Глеб Колышкин».
Я долго не мог прийти в себя. Что это — признание? Да, не иначе… Во всяком случае, признание в Ленинграде. Если бы так в Москве!
Я спросил у продавца, показав на свою фотографию:
— Много у вас берут этих фото?
— Бывает… берут, — сказал продавец.
— Дайте мне штук… двадцать.
Продавец вытаращил глаза.
— У меня их всего-то десять штук.
Я забрал все. И, как ребенок, раз двадцать в день вытаскивал из кармана карточку и разглядывал ее с радостным восхищением.
С нетерпением ждали мы окончания сезона. Так хотелось в Москву!
Но однажды к нам с Алей за кулисы пришел директор цирка и торжественно объявил:
— Я дал запрос в Управление, чтобы вас оставили в Ленинграде на зимний сезон.
Он снисходительно похлопал меня по плечу и ушел, неся на лице улыбку щедрого волшебника. Мы растерянно смотрели ему вслед.
— Да-a, видно, ленинградский экзамен продолжится, — вздохнул я.
Мы уже привыкли к мысли, что еще сезон проведем в Ленинграде, как вдруг пришла авизовка: мы направлялись в Москву открывать зимний сезон.
Неудержимо скакали от радости, как глупые вислоухие щенки.
Встретились в фойе с директором, он прошел мимо не здороваясь. Но в чем же наша вина?
⠀⠀
Снова Москва! После долгой разлуки. И сразу же сувенир. С вокзала в гостиницу ехали новым видом транспорта, который иначе, как чудом, не назовешь. Метро! Ослепительное сверкание люстр, обилие света, мрамора… Подземная сказка! Вот так подарок москвичам! Да и приезжим.
И опять мне авансом оказан почет: дали номер в гостинице. Але — тоже.
В номере быстро побрился, помылся, сменил свой дорожный костюм на серый коверкотовый. Визит предстоял серьезный: твердо решил не откладывать больше встречу с отцом.
Снял с вешалки плащ. В номер вошла Аля. Увидев меня приодетого, охнула:
— К отцу, Глеб?
— Да, Аля.
Сказал решительно, но рука моя никак не могла попасть в рукав плаща. Аля бросилась помочь мне, но и ее руки дрожали.
И тут неожиданно вошла в номер мама. Как это ей удалось так быстро найти меня? Мы обнялись. Боже, сколько у нее седых волос! Моя вина. А у нее одна забота: как выглядит сын? Осмотрела и, видно, осталась довольна. Повернулась к Але.
Обе молча глядели друг на друга. И по каким-то неуловимым признакам, понятным только женщинам, совершенно точно определили свои отношения. Не говоря ни слова, Аля бросилась к маме и крепко прижалась к ней.
— В каждом письме Глеб пространно описывал мне достоинства своей партнерши, — улыбалась мама, обнимая Алю. — Наивная мужская хитрость! Будто можно при помощи такой рекламы навязать сердцу матери какое-либо чувство. Я и так давно уже полюбила тебя, Аля.
Аля сняла с мамы пальто и усадила ее в кресло.
— Ты опять в Москве, Глеб, значит, обрел прежнюю форму? Я очень горевала, сознавая, что в прошлый раз травмировала тебя своими откровениями. Извини, мальчик мой, больше это не повторится. Живи, как подсказывает тебе твой разум. Я окончательно смирилась…
— А отец? — затаил я дыхание.
Она ответила не сразу.
— С отцом сложнее… На днях ученый совет выдвинул его кандидатуру в академию. А вчера будущий академик прочел в газете объявление о том, что в цирке весь вечер у ковра будет кувыркаться его сын — Глеб Колышкин.
— Это отец так сказал?
— Нет, он ничего не сказал… Ах, Глеб, Глеб, неужели нельзя скрыться опять под псевдонимом?
— Мама, пойми, мне теперь не стыдно выступать под своей фамилией. Я сейчас на манеже совсем другой…
Кинулся к чемодану, выхватил ленинградскую фотографию и протянул маме. Она взглянула на фото, глаза ее потеплели, на губах появилась улыбка, но тут же исчезла. Она вернула мне карточку, не оставила у себя. Это кольнуло.
— Я надеюсь, ты придешь посмотреть меня, мама?
Она покачала головой:
— Не приду, Глеб. Это слишком опасно, и в первую очередь для тебя. Ведь упрямство не избавляет тебя от моральных мучений? А я не умею лгать ни себе, ни тебе. До чего бы ни дошла умом, все равно поделюсь с тобой только тем, что подскажет мне сердце. А я далеко не убеждена, что оно подскажет мне что-либо хорошее. Ты ведь и в прошлый раз был уверен, что твое творчество превосходно…
Нет, она не смирилась…
— Мама, я оделся, чтобы идти сейчас к отцу.
Она забеспокоилась:
— Нет, нет, Глеб, только не сейчас! У него в последние дни столько волнений, а с сердцем плохо. Он возвращается поздно, измученный. Знасщь, он стал совсем седой…
Опять моя вина.
— Но когда же, мама, наконец, увижу отца, когда?
Она только вздохнула.
— Потерпи, Глеб… Я что-нибудь придумаю и позвоню тебе… через несколько дней.
Что же, ждал годы, подожду еще несколько дней.
В день дебюта, вечером перед представлением, в нашу с Алей гримировочную ввалилась шумная компания: Колька с Ирой, Роберт и Жора.
Ира бросилась целовать Алю, ребята обступили меня.
— Ну ты карьерист! — орали они. — До Москвы добрался! В заслуженные метишь?
— Да уж не то, что вы, вечные студенты, — парировал я.
— Подожди, — грозились они, — будем режиссерами, попадешь нам на крючок, разделаем мы тебя!..
— Вы уж и так постарались, вот до чего довели! А все-таки нечестно это, братцы: приковыляли на первое представление. Это чтобы я лязгал зубами, да?
— В ножки нам поклонись, неблагодарный! Такие подвернулись тебе усердные клакеры[6], да еще бесплатные, а ты недоволен!
За шутками незаметно пролетели предстартовые минуты. Ребята ушли на места. Спасибо им, подняли настроение.
Аля открывала программу. Откатала свой вольтиж безупречно. Три раза выбегала кланяться. Раскрасневшаяся, счастливая, крикнула мне:
— Смелее, Глеб, публика превосходная!
Она не преувеличивала, «зимние» москвичи оказались активнее даже «летних» ленинградцев. Просто не ожидал такой дружной, такой широкой, простодушной реакции на мои шутки. Первая реприза прошла как миг, как яркое мгновение. Сопровождаемый аплодисментами, с ликованием влетел за кулисы. Аля ждала меня. Мы обнимались и хохотали.
Легко работал и весь вечер. Дебют прошел успешнее, чем я ожидал. Друзья-«клакеры» поздравляли с искренним изумлением.
На другой день работалось еще легче. Я обрел полное спокойствие. А как это важно для артиста! Не успокоенность, а внутреннее спокойствие — вот что позволяет артисту раскрыться до конца, превращает его творчество уже не в труд, а в радость, в наслаждение.
С каждым днем, с каждым новым выступлением испытывал я все большее наслаждение от своей работы. Успех опьянял меня, я рвался на манеж, с нетерпением ждал каждую паузу, каждую возможность появиться перед зрителями, вызвать смех, аплодисменты. И наибольшую радость доставляло сознание, что нет в моей работе ни пошлости, ни унижения.
Мелькали дни счастливого труда. Однажды в мой номер вошла Аля с газетой в руке.
— Посмотри, Глеб, что пишет о тебе центральная московская пресса.
— Так уж обо мне? — усмехнулся я, но взял газету с волнением.
На последней странице была помещена рецензия на новую программу Московского цирка. Почти половина рецензии была посвящена мне. Каких только хвалебных слов тут не было! «Рождение нового клоуна…», «наш советский…», «пример для подражания…»
Вот он, итог, к которому я шел так долго, столько лет! Вот она, награда за мои длительные, ожесточенные усилия! Счастлив ли я? Конечно, но… Отец читает газеты. Неужели и сейчас не поймет?..
И все же этот день был для меня праздничным. Вечером я пришел в цирк за час до начала представления Проверил реквизит, кое-что подправил, подкрасил. Кулисы цирка наполнялись артистами. Подходили, поздравляли. Поздравлял и я: ведь в рецензии хвалили всю программу.
Сел гримироваться. В гримировочную заглянула Аля.
— Так и есть! — закричала она. — Сидишь здесь и ничего не знаешь. А все артисты собрались в красном уголке.
— Зачем, Аля?
— Пришел худрук Кравцов. Он поздравил всех с хорошей рецензией и сообщил потрясающую новость: есть решение правительства отметить двадцатилетие советского цирка.
Вот это новость! Действительно счастливый сегодня день.
В дверь постучали.
— Войдите! — крикнул я.
Вошел Кравцов. От неожиданности мы с Алей вскочили с мест. Я предложил Борису Петровичу стул. Он не сел.
— Я на минутку. Прежде всего хочу похвалить вас, Глеб Колышкин. Оправдали вы мои надежды. Но и поругать тоже. Почему не пользовались нашей помощью, а? Не было трудностей, что ли?
— Были, Борис Петрович…
— То-то и оно! А послушались бы моего совета, остались в Москве, все было бы легче, проще. Ну да ладно, победителей, как говорится, не судят. А теперь хочу вас поздравить…
— Спасибо, Борис Петрович, но мне кажется, рецензент уж слишком…
— Не скромничайте, все правильно. Но не о рецензии сейчас речь. О юбилее слышали?
— Воронкова рассказала мне…
— Так вот, вы будете включены в юбилейную программу Московского цирка.
Я оторопел.
— Не знаю, как и благодарить… такая награда…
— Себя благодарите. Что касается награды, вспомните мои слова: артисты цирка достойны любых наград. А пока желаю дальнейших успехов!
Кравцов ушел.
— Ой, Глеб, — кинулась ко мне Аля, — ты в юбилейной программе! А ведь это значит, и я… Ну, спасибо!
Она обняла меня и крепко поцеловала. Я не смутился и не отстранился, я разделял ее радость.
Работал в этот вечер с особым подъемом. И все же это представление чуть не окончилось для меня плачевно.
Отлично прошла первая реприза. Лучше, чем всегда. Я даже подумал: наверное, зрители — пусть не все, но хотя бы половина — прочли в газете сегодняшнюю рецензию. С легким сердцем принялся заполнять вторую паузу, и вдруг где-то в задних рядах с места приподнялся седой мужчина… сверкнуло пенсне… Отец! Я замер, я всматривался, но призрак исчез, растворился среди моря голов. С трудом довел начатую репризу до конца и бросился за кулисы.
Неужели это был отец? Я ушел на конюшню, сел на спрессованный тюк сена, пытался успокоиться. Стал вспоминать, как выглядел поднявшийся с места. Пожалуй, он выше отца. Нет, нет, конечно, не отец. И тут же вдруг стало обидно, захотелось, чтобы это был отец. Ведь должен же он когда-нибудь увидеть, узнать, что делает здесь его сын.
Не знал я, кто был этот седой мужчина, но весь вечер работал для него. Работал с огромным нервным подъемом.
Представление окончилось. Я метался в своей гримировочной.
— Ну что ты мучаешься? — сказала Аля. — Если отец был в цирке, мама завтра же позвонит тебе.
— Верно! — обрадовался я, но тут же сник: — Позвонит… если понравилось. А если нет?
Аля молчала.
На другой день мы с Алей ни на минуту не покидали мой номер, не отходили от телефона. Звонка не было. Текли часы томительного и вместе с тем напряженного ожидания. Мы уже решили, звонка не будет, и тут раздался звонок.
Я было рванулся к трубке, но руки опустились.
— Аля, возьми ты…
Аля сняла трубку.
— Алло!.. Нет, не ошиблись. Кто я? Это неважно… Сейчас передам. — Аля протянула мне трубку: — Незнакомый женский голос…
Я взял трубку:
— Алло!
— Глеб, здравствуй!.. Узнаёшь?
Бог мой, Лиля!
— Узнаю…
— Кто это сейчас говорил со мной?
— Моя партнерша.
— Ясно. Я вчера была в цирке, Глеб. Ну, знаешь… ты великолепен!
Вот как! Великолепен… Наверное, еще прочла рецензию. Потому и вспомнила. Был жалок — даже не отвечала на письма… Но тут же с удивлением обнаружил: нет у меня злости на Лилю, даже обиды. Перегорел, что ли?
— Благодарю, Лиля, за комплимент.
— Какой комплимент! В самом деле великолепен. Смотрела я на тебя, и вдруг, Глеб, все нахлынуло вновь: наше детство, школьные годы… Помнишь, как выручал меня на экзаменах? А наши прогулки, кино…
— Помню, конечно.
— Надеюсь, не сердишься на меня?
— Что ты, Лиля, не сержусь нисколько.
— Так, может, встретимся, а? Зайдешь?
— Спасибо… как-нибудь…
— Как-нибудь? — Она помолчала. — Понятно…
Молчал и я, удивляясь, — говорить было не о чем.
— Что ж, Глеб, желаю тебе…
— И тебе, Лиля, тоже… — заторопился я.
Она положила трубку.
Не взволновал меня этот разговор. Было только грустно. Ушло из жизни что-то хорошее. Ушло первое чистое чувство, ушло безвозвратно…
Я огляделся. Али не было. Как незаметно вышла она из номера.
Снова раздался телефонный звонок. Неужели опять Лиля? А может, не она?
Я взял трубку:
— Алло!
— Здравствуй, Глеб!
Перехватило дыхание: голос отца… Огромным усилием воли взял себя в руки, и все же мой голос дрожал.
— Здравствуй, папа!
— Ты, конечно, обижен на меня, Глеб…
— Что ты, папа!
— Да, да, я был неправ… но этот разговор не по телефону. Ждем тебя сегодня.
— Приду, папа, обязательно, но после представления.
— Конечно, после. Вот и поговорим…
— Скажи только, папа, ты был вчера в цирке?
— Вчера тоже был, но об этом вечером… Сейчас с тобой хочет говорить мама.
— Глеб, пригласи к нам Алю. Пригласи обязательно! Слышишь?
— Слышу, мама, приглашу, конечно!
Она положила трубку. Я бросился к Але в номер. Она стояла у окна, смотрела на улицу.
— Аля, я говорил с отцом… он просил прийти сегодня.
— Поздравляю, — тихо сказала Аля, продолжая смотреть в окно.
— А мама просто приказала: обязательно пригласи Алю!
Аля медленно повернулась. Лицо ее было спокойным, казалось, ничего не выражало, но — что это? — на щеке задержалась, повисла, искрилась маленькая слезинка.
— Спасибо маме, Глеб, но я не пойду…
— Почему?
Аля опустила глаза.
— Может, ты не поймешь… но мне неприятно встретиться там…
Она не договорила, с кем встретиться. Но для меня это было яснее ясного.
— Не встретишься, Аля, — закричал я, — ни там, нигде!..
Ресницы Алиных глаз словно вспорхнули, глаза расширились, в них разгоралась радость.
— Это правда, Глеб?
— Это правда, Аля.
Я достал из кармана носовой платок и смахнул им слезинку с ее щеки.
— Мама будет рада…
— Ой, Глеб, я надену васильковое платье, хорошо?
Аля зарделась, расцвела. Как она счастлива!
Счастье… Нелегко оно дается. Но что может быть лучше трудно добытого, завоеванного счастья.
⠀⠀
Город Калинин — до 1931-го и после 1990-го года — Тверь.
Чмурить — чудить, дурить, говорить и делать вздор; смешить людей.
Кипи на турнике — это подтягивания с использованием инерции, которые выполняются за счет маха ногами.
Гуммоз — пластичный воск для театрального и киногрима, используемый для создания объемных деталей на коже.
Лигнин в гриме — материал, получаемый из древесины, который после обработки становится похожим на тонкую бумагу или ткань. Используется гримерами для создания эффекта рваных ран, возрастных морщин или других спецэффектов на коже, так как он легко приклеивается и имитирует текстуру стареющей, поврежденной кожи, добавляя реалистичности гриму.
Клакёр (клакер) — это человек, нанятый для создания искусственного успеха (или провала) артиста или спектакля путём организованных аплодисментов, возгласов «браво!» или, наоборот, свиста и шиканья, происходящий от французского claqueur (хлопающий).