Деймен

200 лет назад

Наше королевство поглотил Мор.

Люди в деревнях и сёлах умирали от болезни, у которой не было ни названия, ни лечения, а целители вынуждены были пустить все свои силы на попытки спасти обречённых, но их магия оказалась бессильна. Королевство задействовало все возможные ресурсы: магические, физические, финансовые, алхимические, — и ничто не помогало. Мы медленно, но верно погружались в пучину страданий и забвения.

Улицы переполнились телами, потому что сжигать их уже не успевали, и тогда началось нашествие крыс. Еды перестало хватать. Крестьяне, ведущие сельское хозяйство, пали первыми, а следом очередь дошла до промышленников, торговцев и даже знати. Король был в отчаянии: его старший сын заболел и умер спустя неделю.

Я в то время был главным магом и советником короля, а ещё я был последней надеждой королевства. Мне тогда едва перевалило за тридцать — молодой, амбициозный, с горящими глазами и верой в то, что магия способна всё исправить. Я носил светлые одежды, говорил красивые речи и искренне считал себя хорошим человеком. Долгие годы спустя я буду вспоминать того себя и жалеть, что тот глупец не сдох в огне вместе с Мором.

Я искал пути решения везде, где только мог: перерыл королевскую библиотеку, тайные хранилища, заброшенные башни древних магов. Нигде не было ответа. Тогда я решил создать его сам. Сел за свой стол в лаборатории и начал выводить формулу. Совершенно новую, запретную, которую никто до меня не пробовал собрать воедино. Я соединял руны, перекраивал заклинания, брал куски из мёртвых языков и склеивал их кровью. То было заклятие, рождённое в моём отчаянии и моей гордыне.

Но проводить его в столице я не мог. Слишком велик был риск, что в случае ошибки магия ударит по городу и уничтожит всех, кого я пытался спасти. Мне нужно было место, где сила не найдёт жертв среди невинных. Место, где древние друиды когда-то черпали энергию из самой земли, где камни помнили язык богов, где само небо было ближе, чем где-либо ещё. Я знал о таком месте, в лесу на восточной границе королевства, куда никто не ходил, потому что лес считался диким и опасным. Там, среди гигантских валунов, стоял древний круг — алтарь, сложенный задолго до того, как первый король Элдоры ступил на эту землю.

Я никогда не увлекался тёмной магией — она всегда считалась злом, и я поддерживал эту доктрину, — но, когда на кону стоят тысячи жизней и благополучие всего королевства, все эти условности перестают иметь хоть какое-то значение. Ритуал был запретным, тёмным и очень сложным. Он требовал жертвоприношения живой души, добровольно отдавшей свою энергию. Один из целителей вызвался сам. Его звали Элиан. Мы были знакомы несколько лет — тихий, скромный человек, который никогда не стремился к славе. Он тогда сказал: «Если моя жизнь может спасти других, я отдаю её». Что говорить, мы все любили наше королевство и почитали правителя.

В лес мы отправились вместе. Ушли без свиты, без свидетелей, без лишних глаз.

Я провёл ритуал ночью, под звёздами, в кругу древних камней. Заклинание вырвалось из моих рук и ушло в землю, а оттуда — во все уголки королевства, выжигая Мор из каждой клетки, из каждой капли крови.

Ритуал помог. Мор был уничтожен, королевство спасено, и не осталось даже намёка на болезнь. Элиан отдал всё, что у него было, до последней искры. Он просто исчез, рассыпался серебристой пылью, которую тут же развеял ветер. Я остался один.

Но вместе с тем пришло возмездие, потому что тёмная магия не берёт даров, она требует плату, и плата эта всегда выше, чем ты готов отдать.

В ту ночь, когда последний больной вздохнул свободно, я почувствовал, как огонь пронзает мою плоть изнутри. Моя кожа горела, будто меня заживо бросили в горнило, я кричал, но никто не слышал — все праздновали спасение в столице, и король пил за моё здоровье, не зная, что в этот самый момент здоровье покидает меня навсегда. Чёрные вены проступили под кожей, лицо обезобразили магические ожоги. Они не заживали, а только гноились с каждым днём, и боль стала частью меня. Она не уходила ни на мгновение. Я не мог спать, потому что каждое прикосновение простыни к коже вызывало агонию. Я не мог есть, ведь горело даже внутри. Я кричал до тех пор, пока не сорвал голос, а после кричал уже беззвучно.

А лес вокруг древнего круга изменился. Тёмная энергия, выплеснувшаяся во время ритуала, впиталась в землю, в корни деревьев, в сам воздух. Листва почернела, трава сгнила, звери ушли. Лес, который раньше был просто диким, стал проклятым. Его назвали Шиммерит — Тенетопь. И с тех пор никто не заходил туда добровольно.

Я стал чудовищем, и лес стал моим отражением.

Не сразу, конечно. Сначала король благодарил меня, называл спасителем, но годы шли, его благодарность остывала, дворяне шарахались от меня, а дети плакали при виде моего лица. А когда старый король умер и на трон взошёл его младший сын, меня просто изгнали.

«Ты слишком опасен, — сказали они. — Твоя магия искалечена. Ты проклят».

Меня забыли, как забывают старую, ненужную вещь.

Я вернулся туда, где всё началось, в Шиммерит, к древнему кругу. Другого места для меня не осталось. Везде, куда бы я ни пошёл, люди шарахались и пугались. Только здесь, среди проклятых деревьев, я мог не прятать лицо. На костях своих надежд я выстроил замок и назвал его Альраун. Я поклялся, что больше никогда не спасу ни одной души. Теперь я живу в боли каждый день и каждую ночь, и лечу себя, как могу: зельями, ритуалами, кровью. Исцеления нет, есть только временное забытьё.

И вот уже двести лет я жду, сам не зная чего. Возможно, смерти, а возможно… того, кто сможет прикоснуться ко мне без отвращения.

Но такие не приходят в Шиммерит.

Такие не приходят никогда.

Утро выдалось на удивление прекрасным.

Яркий солнечный луч скользнул сквозь полупрозрачный тюль, ласково погладил мои скулы, добрался до ресниц, и я невольно поморщилась, потому что свет оказался слишком ярким. А в следующий миг на моих губах расцвела счастливая улыбка, потому что я вспомнила: сегодня принц Кассиан поведёт меня на прогулку в сад, и я ждала этого дня целую неделю.

Я села на постели, потянулась, чувствуя, как приятно хрустят позвонки после сладкого сна, и огляделась. В комнате пахло сушёной мятой — моими любимыми саше, которые я разложила по шкафам ещё месяц назад, чтобы запах пропитал каждое платье, каждую простыню. За окном щебетали птицы, а где-то внизу, на кухне, гремели кастрюлями, готовили завтрак для всей королевской свиты, и этот привычный утренний шум казался мне самой прекрасной музыкой на свете.

— Доброе утро, госпожа, — в дверях появилась моя служанка Мира, круглолицая девушка с вечно растрёпанными рыжими кудрями, которые никогда не слушались ни гребня, ни лент. — Вы сегодня светитесь ярче солнца.

— Сегодня особенный день, — я откинула одеяло и босиком прошлёпала по тёплому каменному полу к зеркалу, потому что мне не терпелось увидеть своё счастливое отражение.

Моё отражение улыбалось. Светлые волосы растрепались после сна, на щеке отпечатался след от подушки, но васильковые, яркие глаза, горели таким счастьем, что любая небрежность казалась неважной, любой недостаток, несущественным.

Мира помогла мне умыться, расчесала волосы и начала заплетать сложную косу с лентами, ловко перебирая пряди и приговаривая что-то о том, как хорошо, когда у госпожи хорошее настроение. А я смотрела в окно и думала о Кассиане.

Какой он красивый. Высокий, статный, с тёмными волосами и пронзительными серыми глазами, которые, будто, видят тебя насквозь. Когда он смотрит на меня, у меня внутри всё переворачивается, дыхание перехватывает, и я забываю все слова, которые учила заранее. Его низкий, бархатный голос, заставляет моё сердце биться быстрее, даже если он говорит просто о погоде или о скучных придворных делах.

Он обязательно сделает мне предложение. Я это чувствую, я знаю это, просто жду, когда он решится.

— Госпожа, вы опять мечтаете? — Мира усмехнулась, закалывая последнюю прядь шпилькой. — Я вас уже третий раз зову, а вы всё смотрите в окно и улыбаетесь.

— Я не мечтаю, я планирую своё будущее, — ответила я с достоинством, хотя мы обе знали правду.

— Ну-ну, — Мира покачала головой и отошла на шаг, любуясь своей работой. — Готово. Вы сегодня прекрасны, госпожа. Принц точно потеряет голову.

Я встала из-за зеркала и подошла к шкафу, выбирая наряд для прогулки. Платье цвета слоновой кости, перехваченное на талии зелёной лентой, — скромное, но изящное, моё любимое. Я надела его и снова посмотрела на себя в зеркало. Хорошо. Даже очень хорошо.

Завтракать я спустилась в малую столовую, где собирались приближённые ко двору. Там уже сидели несколько фрейлин и молодых лордов, и воздух был наполнен привычным утренним гулом — сплетнями, шутками, обсуждением вчерашнего ужина. Я заняла своё место, недалеко от окна, откуда видно королевский сад, и принялась за еду, стараясь не торопиться, хотя внутри всё трепетало от нетерпения.

— Солери, ты сегодня сияешь, — заметила фрейлина Элинор, добрая женщина с мягкими манерами и вечной улыбкой на губах. — Что случилось?

— Прогулка с принцем, — прошептала я, не в силах скрыть улыбку, и Элинор понимающе кивнула, потому что все при дворе знали о моих чувствах к Кассиану.

С другого конца стола донёсся приглушённый смешок.

Я обернулась и встретилась взглядом с Морвен, главной фрейлиной, высокой брюнеткой с острыми скулами и чуть прищуренными зелёными глазами, которые всегда смотрели так, будто она знает что-то, чего не знаешь ты. Она улыбнулась мне, вроде бы приветливо, но что-то в этой улыбке заставило меня на мгновение замереть.

Я не придала этому значения. Морвен всегда была ко мне добра, мы же подруги. Не так ли?

После завтрака я отправилась в свою маленькую лечебницу, светлую комнату на первом этаже, где хранились мои травы, настойки и мази, разложенные по баночкам и подписанные аккуратным почерком. Я была королевским целителем, и хотя при дворе нечасто случались тяжёлые болезни, желающих полечиться всегда хватало. То у кого голова болит, то живот, то нервы шалят после придворных интриг.

Сегодня с утра ко мне записался лорд Эдвин. Старый советник короля, который жаловался на бессонницу и боли в груди. Я приготовила успокоительный сбор из мелиссы, пустырника и корня валерианы, добавила несколько капель настойки боярышника для сердца и разлила всё в маленький флакон из тёмного стекла.

Лорд Эдвин пришёл ровно в назначенное время. Он был седой, сгорбленный, но с живыми, умными глазами.

— Солери, дитя моё, — он тяжело опустился на стул и протянул мне свою морщинистую руку для осмотра. — Совсем не сплю. Сны душат, а сердце щемит.

— Сейчас посмотрим, — я взяла его запястье, проверяя пульс, и с удивлением обнаружила, что он чистый и ровный. Такого не бывает у больного сердца. — Лорд Эдвин, вы уверены, что болит именно сердце? Может быть, просто усталость?

— Какая усталость, дитя, — он покачал головой. — Я старый человек, я знаю своё тело. Болит — значит, болит.

Я не стала спорить. Протянула ему флакон с настойкой и сказала:

— Выпейте на ночь. Это должно помочь.

Лорд Эдвин взял флакон, поблагодарил и, помедлив, добавил тихо, почти шёпотом:

— Береги себя, девочка. Не всем при дворе можно верить.

Я улыбнулась, не придав его словам значения, потому что взрослые всегда всё усложняют. Какие тайны могут быть при дворе, где все знают друг друга с детства?

А позже, стражник принёс мне записку от принца.

«Жду вас в саду у фонтана ровно в полдень. Кассиан».

Я прижала записку к груди и улыбнулась так широко, что у меня заболели щёки.

Сегодня точно особенный день.

Прогулка с принцем состоялась после полудня, когда солнце уже перевалило за зенит и начало медленно клониться к закату, окрашивая небо в нежные золотистые тона. Кассиан ждал меня у входа в сад, в тёмно-синем камзоле с серебряной вышивкой, которая мерцала при каждом его движении, и с лёгким плащом, накинутым на плечи больше для красоты, чем для тепла. Увидев меня, он улыбнулся своей привычной снисходительной улыбкой, которую я обожала, потому что она казалась мне доказательством его особого расположения.

— Солери, вы очаровательны, как всегда, — в его голосе не было ни намёка на фальшь, по крайней мере мне так хотелось верить.

— Благодарю, ваше высочество, — ответила я, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец, и мы пошли по аллее, усыпанной белым гравием, который приятно хрустел под ногами.

Розы цвели пышным цветом, их сладковатый аромат кружил голову, смешиваясь с запахом нагретой солнцем листвой и свежестью недавно политых клумб. Кассиан говорил о политике, о скучных придворных делах, о том, как его утомляют бесконечные приёмы и приёмыши, которые вечно лезут с советами. А я слушала его низкий, бархатный голос, и думала о том, какие у него красивые руки с длинными пальцами, и как приятно, наверное, будет однажды сжимать их в своих ладонях.

В какой-то момент, когда мы проходили мимо старой липы с раскидистой кроной, я заметила, что он смотрит куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом и увидела Морвен. Она сидела на скамье под деревом, делая вид, что читает книгу, хотя было очевидно, что она не перевернула ни одной страницы с тех пор, как мы появились в саду.

Кассиан чуть замедлил шаг, всего на мгновение, но я это почувствовала.

— Ваше высочество? — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри что-то кольнуло.

— А? Да, идём, — он взял себя в руки и снова улыбнулся мне, но улыбка была уже не той, что в начале прогулки, более рассеянной, словно его мысли остались там, на скамье под липой.

Я не придала этому значения, потому что мало ли куда он смотрит? Мы же просто гуляем, а Морвен его старая подруга, они знакомы с детства, и нет ничего странного в том, что он бросил на неё мимолётный взгляд. К тому же он здесь, рядом со мной, он выбрал меня для прогулки, а не её, и это главное, не так ли?

Я улыбнулась собственным мыслям и позволила себе расслабиться, наслаждаясь теплом солнца, ароматом роз и звуком его голоса, который снова вернулся к рассказам о придворных скучных делах. В конце концов, я слишком долго ждала этого дня, чтобы портить его глупыми подозрениями.

Когда мы расставались у входа во дворец, Кассиан поцеловал мою руку, сухо, по-придворному, но я почувствовала лёгкое прикосновение его губ на своей коже и поняла, что готова простить ему любые рассеянные взгляды.

— До завтра, ваше высочество, — попрощалась я, прижимая к груди его пальцы, прежде чем отпустить.

— До завтра, Солери, — ответил он и улыбнулся, на этот раз почти искренне.

Я поднялась к себе в комнату с лёгким сердцем и чувством, что всё идёт как надо.

Вечером, во время ужина в большом зале, я сидела недалеко от принца и невольно наблюдала за тем, как Морвен наклоняется к его уху, что-то нашёптывая, и как они оба тихо смеются, словно делятся секретом, которого никто больше не должен слышать. Укол ревности снова кольнул в груди, но я тут же заставила себя успокоиться, потому что они действительно дружат с детства, и это совершенно нормально, шептаться и смеяться, когда вокруг шумный зал и десятки посторонних глаз.

Это нормально. Я просто слишком много думаю об этом.

После ужина я поднялась к себе в комнату, чтобы перебрать сухие травы и разложить новые сборы, потому что это занятие всегда действовало на меня успокаивающе, особенно после долгого и насыщенного впечатлениями дня. Мира, как всегда, помогла мне раздеться, аккуратно расчесала волосы на ночь и заплела их в свободную косу, чтобы утром они не спутались.

— Госпожа, вы сегодня какая-то грустная, — заметила она, завязывая ленту на конце косы.

— Нет, — я покачала головой и поймала в зеркале своё отражение — васильковые глаза чуть припухли от усталости, но в них не было печали. — Я счастлива.

И я действительно была счастлива, потому что верила в своё светлое будущее так же искренне, как верила в то, что солнце встанет следующим утром.

Я лежала в постели, смотрела на луну за окном, которая мягко серебрилась на тёмном небе, и улыбалась своим мыслям о том, что завтра снова увижу принца, послезавтра тоже, а потом... потом будет ещё много завтра, и в каждом из них я буду рядом с ним. Я заснула с мечтами о свадебном платье, кружевах и долгой счастливой жизни, и мне снились розы из королевского сада.

Разбудили меня крики.

— Солери! — кто-то отчаянно колотил в дверь. В голосе стучавшего было столько ужаса, что я мгновенно забыла о сне. — Вставайте! Лорд Эдвин мёртв!

Я села на постели, ничего не понимая спросонья: где я, который час и почему кто-то кричит о смерти старого советника, который ещё днём сидел в моей лечебнице и жаловался на бессонницу.

— Его отравили! — голос за дверью сорвался на фальцет. — Рядом с телом нашли ваш флакон!

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно, словно пыталось выскочить наружу. Мир, такой светлый и понятный, такой надёжный и уютный, в одно мгновение рухнул, рассыпался на осколки, и я даже не успела ничего понять, не успела испугаться по-настоящему, только застыла с широко открытыми глазами, глядя в темноту за окном.

Я не успела даже накинуть халат.

Дверь распахнулась с грохотом, и в комнату ворвались трое стражников в королевских доспехах, которые сверкали в свете ночника холодным стальным блеском. Их командир — суровый мужчина со шрамом на щеке, рассекающим бровь и спускающимся к скуле — посмотрел на меня без всякого выражения, как на пустое место или на вещь, которую нужно просто забрать и унести.

— Солери из рода Эйнар, — пробасил он ледяным тоном, — вы арестованы по обвинению в убийстве лорда Эдвина, советника его величества.

— Что? — мой голос прозвучал тонко, по-детски испуганно, и я даже не узнала его. — Нет! Это ошибка! Я не убивала! Я давала ему только успокоительную настойку, там не было ничего, кроме трав!

— Флакон с вашим ядом нашли рядом с телом, — холодно ответил командир, не обращая внимания на мои слова. — Приказываю следовать за нами. Не сопротивляйтесь.

Стражи схватили меня за руки, и я даже не попыталась вырваться, потому что внутри меня всё оцепенело, а мысли путались, как мотки ниток, которые уронили на пол и забыли смотать.

«Флакон? Какой флакон? Я дала ему безвредный сбор...»

Вопросы бились в голове, а стражники уже тащили меня к двери, и единственное, что я успела заметить на прощание — это испуганное лицо Миры, которая стояла в углу, прижимая ладони ко рту, и беззвучно плакала.

Мне не позволили одеться, даже не дали накинуть халат поверх ночной рубашки, и я почувствовала, как холодный воздух коридора обжигает мои босые ступни и голые предплечья.

Стражи выволокли меня в коридор, грубо сжимая локти, и я шла между ними, спотыкаясь и не понимая, куда меня ведут и за что. Мимо проходили слуги — те, кто ещё сегодня утром улыбался мне и желал доброго утра, — но теперь они отводили взгляды в сторону, никто не заступился, никто даже не спросил, что случилось. Я видела их страх и непонимание, но ещё больше я видела то, как легко они меня предали, просто отведя глаза в сторону.

Вчера они улыбались мне. Сегодня отворачивались, будто я была прокажённой.

В темнице было холодно и сыро. Такой холод, который пробирает не только до костей, а до самого сердца, проникает внутрь и остаётся там, высасывая последнее тепло. Меня бросили в камеру с соломенной подстилкой, которая отдавала плесенью и мочой, и ржавым ведром в углу, от которого тянуло кислым запахом давно не мытого металла. Стражники ушли, громко задвинув засов, и я осталась в одиночестве.

Я села на пол, прямо на холодные камни, потому что на солому побрезговала, обхватила колени руками и заплакала, сначала тихо, всхлипывая, а потом навзрыд, не в силах сдерживаться.

Как это могло произойти?

Лорд Эдвин добрый старик, который всегда угощал меня леденцами, когда я была маленькой, который называл меня «дитя моё» и гладил по голове, когда я приходила к нему в покои рассказать о смешных историях произошедших в лекарской. Я не могла его убить. Я даже мухи не способна обидеть, я целительница, я давала клятву не вредить, и эта клятва была для меня священнее любых придворных законов.

Флакон, моя настойка. Но она была безвредной, я сама её приготовила, сама проверила каждую каплю, каждое растение, каждое зелье. В ней не было яда, не могло быть яда, потому что я никогда не держала яды у себя.

Кто-то подменил её.

Эта мысль пришла внезапно, как удар грома среди ясного неба, и я замерла, перестав плакать, потому что осознание было слишком страшным. Кто-то подставил меня. Кто-то взял мой флакон, вылил безвредную настойку и наполнил его ядом, а потом подбросил лорду Эдвину. Но кто? И зачем?

Я перебирала в голове лица, один за другим, пытаясь понять, кто из тех, кто меня окружает, мог желать мне зла. Морвен? Нет, Морвен моя подруга, мы всегда были добры друг к другу, она не могла... Или могла? Я вспомнила её прищуренные зелёные глаза за завтраком, её смешок, когда я говорила о прогулке с принцем, и сердце сжалось от дурного предчувствия.

Принц? Он любит меня, он бы не позволил... Или не любит? Я вспомнила его рассеянный взгляд на скамью под старой липой, его улыбку — уже не ту, что в начале прогулки, — и странная тяжесть упала на мои плечи.

Нет, не может быть. Кассиан не мог меня предать. Не мог.

Я просидела в темнице до утра, не сомкнув глаз, просто сидела на холодном полу, обхватив колени, и смотрела на маленькое зарешечённое окно, за которым медленно светлело небо. Сначала серое, потом розоватое, потом золотистое, как обычно по утрам. За окном вставало солнце, такое же яркое и тёплое, как вчера, и этот контраст между светом снаружи и тьмой внутри казался мне самой жестокой насмешкой судьбы.

Утром, когда засов лязгнул и дверь открылась, ко мне пришли стражники, чтобы вести на суд. Я встала на ватные ноги, провела ладонями по спутанным волосам, по грязной ночной рубашке и поняла, что выгляжу именно так, как, наверное, должна выглядеть убийца — жалко, испуганно, виновато.

Но я не была виновата. И я поклялась себе, что докажу это, чего бы мне это ни стоило.

Тронный зал Элдоры был огромен. Настолько огромен, что его своды терялись где-то в вышине, а золотые канделябры с мерцающими магическими огнями казались крошечными звёздами на тёмном небе. Стены были расписаны сценами побед древних королей, и я помнила каждую из этих сцен с детства, потому что в свободные дни любила приходить сюда и рассматривать их, мечтая о том, что когда-нибудь и моя история украсит эти стены. Но сейчас я смотрела на фрески и не узнавала их. Они казались чужими, далёкими, будто из другой жизни, в которую мне уже никогда не вернуться.

В зале было полно народу — дворяне, советники, слуги, сотни глаз, и все они смотрели на меня, стоящую в центре этого великолепия, в грязной ночной рубашке, босую, простывшую, с красными от слёз глазами и спутанными волосами, которые ещё вчера Мира так старательно заплетала в косу с лентами. Руки мои были скованы тонкой цепью, которая при каждом движении больно впивалась в запястья, оставляя на коже красные полосы, и я чувствовала, как холод металла смешивается с жаром стыда и страха.

На троне восседал король Элдоры. Старый, седой, сгорбленный, с мутными глазами, которые уже плохо различали лица, но всё ещё умели внушать трепет. Болезнь уже несколько лет точила его изнутри, и многие шептались, что дни его сочтены, что он доживает последние месяцы, а то и недели. Рядом с троном стоял принц Кассиан, в парадном камзоле, с идеальной причёской, холодный и неприступный, как статуя, которую поставили здесь для красоты и забыли оживить.

Я посмотрела на него с надеждой, потому что он был моей последней опорой в этом падающем мире. Он спасёт меня, думала я, он не может не спасти, ведь он любит меня, я знаю, он просто ждёт подходящего момента, чтобы вмешаться.

— Солери из рода Эйнар, — голос короля звучал устало, с хрипотцой, как у человека, который давно смирился с тем, что его слова уже ничего не меняют. — Вы обвиняетесь в убийстве моего советника, лорда Эдвина Лоура. Яд, найденный в его крови, соответствует составу настойки, которую вы ему передали. Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Ваше величество, — я упала на колени, и цепь жалобно звякнула, ударившись о каменный пол. — Клянусь всеми богами, я не убивала! Моя настойка была безвредной, я сама её готовила, сама проверяла каждую травинку! Кто-то подменил её, кто-то другой!

— И кто же, по-вашему, это сделал? — король приподнял бровь, и в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на усталое любопытство.

— Я… я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Но это правда, ваше величество. Я целительница, я давала клятву не вредить, и я никогда не нарушала её, никогда в жизни.

Из толпы послышался приглушённый смешок. Едва слышный, но я уловила его, потому что в этом зале, полном враждебных глаз, любой звук казался мне оглушительным.

Я обернулась. Морвен стояла в первом ряду, красивая, как всегда, в изумрудном платье, которое переливалось в свете магических огней, как чешуя сказочной змеи. На её губах играла едва заметная улыбка. Снисходительная, как у взрослой женщины, которая смотрит на глупого ребёнка, попавшего в неприятности по собственной наивности.

— Ваше величество, позвольте мне свидетельствовать, — она сделала шаг вперёд, грациозно присела в реверансе, и её плащ изумрудной волной рассыпался по полу. — Я видела, как Солери сыпала что-то в вино лорда Эдвина накануне его смерти. Я случайно проходила мимо его покоев и заметила, как она склонилась над бокалом.

У меня перехватило дыхание, и на мгновение мир перед глазами поплыл, словно меня окатили ледяной водой.

— Это ложь! — мой голос сорвался на визг, потому что внутри меня всё кипело от несправедливости. — Я не была у него в покоях! Я вообще не заходила к нему в тот вечер!

— Были, — Морвен посмотрела на меня с притворной жалостью, и её зелёные глаза блеснули в полумраке, как у кошки, которая загнала мышь в угол. — Я понимаю, вам страшно, Солери. Вы молоды, вы не хотели никого убивать. Но правда должна восторжествовать, как бы горька она ни была.

Толпа загудела — сначала тихо, как потревоженный улей, а потом всё громче и громче, и я слышала обрывки фраз: «какая жестокость», «молодая, а уже убийца», «принц, наверное, в шоке». Я смотрела на Морвен и не узнавала её, ту девушку, с которой мы пили чай, смеялись над сплетнями, обсуждали наряды. Кто она теперь? Враг? Или она всегда была врагом, просто я не хотела этого замечать?

Я перевела взгляд на принца, и сердце моё упало, потому что в его глазах я не увидела ни любви, ни сострадания, ни даже удивления. Только холодное безразличие, как у человека, который смотрит на дождь за окном и думает о том, не промокнут ли его новые сапоги.

— Кассиан, — прошептала я, забыв про титулы и приличия. — Скажи им. Ты же знаешь меня. Я не могла.

Он молчал, и в тишине я услышала, как рушится моя жизнь. Медленно, с хрустом, как ледяная глыба, которая трескается под ногами.

— Ваше высочество, — обратился к нему король, поворачивая свою седую голову. — У вас есть что сказать? Эта девушка была вашей невестой.

Кассиан наконец пошевелился. Он поправил манжету, отряхнул невидимую пылинку с рукава и посмотрел прямо на меня, холодно, не моргая.

— Я не могу защищать убийцу, — сказал он бесстрастным голосом, в котором не было ни сомнения, ни сожаления. — Если Солери виновна, пусть ответит по закону.

Мир рухнул окончательно, рассыпался в прах, и я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. Что-то важное, что держало меня на плаву все эти годы.

Я не слышала, что сказал король, не слышала приговора. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, и единственное, что я видела сквозь эту мутную пелену — это лицо Кассиана, красивое и холодное, как мраморная маска, и лицо Морвен, на котором застыло выражение притворной скорби, и жадные, любопытные, равнодушные лица толпы. Я смотрела на них и не понимала: как? Как можно быть такой слепой? Как можно было не замечать того, что теперь казалось таким очевидным — его безразличия, её фальшивых улыбок, их переглядываний, которые я упрямо называла «дружбой с детства»?

— …приговаривается к казни через три дня, — донеслись до меня обрывки фразы, и слова эти упали в моём сердце, разрывая сознание на части.

Три дня. У меня осталось три дня жизни.

Стражники грубо и резко подхватили меня под локти, и поволокли прочь из зала, подальше от золотых канделябров и расписных сводов, подальше от короля, который уже отвернулся, потому что дело было сделано и не заслуживало больше его внимания. Я не сопротивлялась, потому что внутри меня всё оцепенело, застыло, словно меня саму превратили в камень.

Ноги волочились по полу, цепь звенела при каждом шаге, но я не чувствовала ни холода камня, ни боли в запястьях, только пустоту, огромную, как этот зал, и такую же безжизненную.

Я не плакала, не кричала, и не просила о пощаде.

Я просто шла туда, куда меня вели, и думала о том, как же глупо, как же наивно, как же по-детски было верить, что мир устроен справедливо, что любовь побеждает всё, а добро всегда торжествует.

За дверью, в сумраке коридора, меня ждала тьма.

И я шагнула в неё, даже не оглянувшись.

В новой темнице не было окон, только сырые каменные стены, покрытые слизью и тёмными пятнами плесени, и солома, которая давно уже превратилась в труху. Я сидела в углу, обхватив колени руками, прижимаясь спиной к холодному камню, и считала медленные, тяжёлые удары своего сердца, как удары колокола, отмеряющего последние часы моей жизни. Три дня. У меня осталось три дня, а потом меня казнят, и никто не вспомнит, что я когда-то жила, служила в замке, лечила людей.

Я не ела, не пила, просто смотрела в одну точку, на маленькое пятно света, которое пробивалось сквозь щель в двери, и думала о том, как быстро рушится жизнь, когда тебя предают те, кому ты верила.

Ночью, или днём, я уже потеряла счёт времени, потому что в темнице не было ни солнца, ни луны, ни даже намёка на смену дня и ночи — послышались шаги. Кто-то шёл по коридору, осторожно, стараясь не греметь сапогами, и я подняла голову, чувствуя, как сердце пропускает удар.

За решёткой стоял стражник, которого я вылечила от гнилостной лихорадки прошлой зимой, когда все отвернулись от него, боясь заразы, и он остался один в своей каморке, горячий и бредящий, никому не нужный. Его звали Корвин, он был молодым парнем из бедной семьи, и я помнила его благодарный взгляд, когда жар спал и он открыл глаза.

— Госпожа, — прошептал он, оглядываясь через плечо. В его голосе было столько тревоги, что я сразу поняла: он здесь не просто так. — Я не верю, что вы убийца. Никогда бы не поверил в такую ересь.

У меня задрожали губы, и я почувствовала, как к горлу подступает комок, первый за эти долгие часы, проведённые в темнице.

— Корвин, — выдохнула я, не зная, что сказать, потому что слова благодарности казались такими пустыми сейчас, когда меня ждала казнь.

— Тс-с, — он приложил палец к губам, достал из-за пояса связку ключей и начал возиться с замком, стараясь не греметь. — У меня мало времени. Через час смена караула, и тогда будет поздно — меня схватят, а вас никогда не выпустят. Я открою дверь, и вы побежите, к северной стене, там есть потайной ход. Я оставлю вам плащ, немного еды и флягу с водой.

— Но куда мне бежать? — я встала на дрожащие ноги, которые почти не держали меня после долгого сидения на холодном полу. — Меня ждёт казнь, и в случае побега, будет искать всё королевство.

— Куда угодно, — он нажал на ключ, замок щёлкнул, и решётка со скрипом отворилась. — Только не оставайтесь здесь. И не возвращайтесь в Элдору, потому что здесь вас убьют.

Я выскользнула в коридор, чувствуя, как сердце неистово колотится в груди, и Корвин сунул мне в руки тёплый, пахнущий хлебом узелок. Он показал направление, махнув рукой в конец коридора, и прошептал:

— Прощайте, госпожа. Да хранят вас боги, потому что люди уже не спасут.

— Спасибо, Корвин, — я сжала его грубую, мозолистую руку. — Я не забуду этого. Никогда не забуду.

И побежала.

Коридоры темницы слились в один размытый лабиринт — узкие проходы, низкие потолки, скользкие ступени, которые норовили вылететь из-под ног. Я спотыкалась, падала, больно ударяясь коленями о камень, вставала и бежала дальше, не чувствуя ни ссадин, ни усталости, потому что страх и надежда смешались во мне в один горький коктейль, который гнал вперёд быстрее ветра. За спиной уже слышались крики — видимо, смена караула обнаружила открытую камеру и теперь носилась по коридорам, перекрывая пути к отступлению.

Я вылетела в какой-то тёмный, сырой подвал, заставленный старыми бочками и ящиками, нашла лестницу, ведущую наверх, и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялась к маленькой железной двери, скрытой густыми кустами терновника с острыми, как иглы, шипами.

Северная стена, поняла я, это северная стена, о которой говорил Корвин.

Я толкнула дверь плечом, и она поддалась, заскрипела ржавыми петлями и открылась, впуская внутрь холодный ночной воздух, который ударил в лицо свежестью и свободой.

За стенами города простирались тёмные, бескрайние поля, уходящие куда-то вдаль, к горизонту, где небо сливалось с землёй. А вдалеке, на востоке, чернела густая, мрачная, стена леса, как туча нависшая над землёй.

Я не знала, куда идти. У меня не было ни карты, ни плана, ни даже понимания, в какой стороне спасение. Но позади злобно, отрывисто лаяли собаки, приближаясь с каждой секундой, и я поняла, что выбора у меня нет.

Я побежала туда, где было темнее всего — к лесу, который чернел на горизонте, как вход в другой мир, как последняя надежда обречённой.

И я молилась только об одном: чтобы этот мир оказался добрее того, который я оставляла за спиной.

Я вбежала под своды деревьев и сразу почувствовала, что здесь что-то не так, хотя сначала не могла объяснить, что именно меня тревожит. Воздух стал другим, плотным, вязким, будто вокруг меня сгустилась невидимая патока, и каждый шаг давался с трудом.

Луна, которая ещё минуту назад освещала поле, вдруг исчезла, просто перестала существовать, словно деревья проглотили весь свет, не оставив даже намёка на серебряное сияние. Ветер, который на поле трепал мои спутанные волосы, здесь стих, и тишина стала такой полной, что я слышала громкое, паническое биение собственного сердца, как у загнанного зверька.

Погоня остановилась на опушке, я слышала их крики, топот, лай собак, но ни один из стражников не решился переступить невидимую границу между полем и лесом. Они топтались на месте, перекрикивались, и вдруг чей-то хриплый и злой голос, произнёс:

— Туда никто не сунется. Это Шиммерит, проклятый лес. Пусть там и сдохнет, если повезёт.

Шаги затихли, лай собак удалился, я осталась одна.

Шиммерит. Я слышала это название раньше, в страшных сказках, которые няньки рассказывали детям, чтобы те не убегали далеко от дома. Истории о древнем маге, который жил в глубине леса и питался человеческими душами, о тварях, что крадутся за путниками и шепчут их имена, о том, что тот, кто войдёт в Шиммерит, уже не выйдет.

Я никогда не верила в эти сказки, считала их выдумками для непослушных детей. Но сейчас, стоя среди чёрных стволов, которые тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и чувствуя, как с каждой минутой темнота сгущается вокруг меня, — поняла, что так страшно мне не было ещё никогда в жизни, даже в темнице, или на суде, или когда король произносил приговор.

Я сделала один неуверенный шаг вперёд, потом другой, и третий. Я не знала, куда иду, у меня не было ни цели, ни надежды. Только отчаянное желание быть как можно дальше от того места, где меня хотели убить.

Я шла долго, потеряла счёт времени, потому что в этом лесу не было ни звёзд, ни луны, ни даже смены света и тьмы. Ноги стёрлись в кровь — я чувствовала, как каждый шаг отдаётся острой болью в ступнях, как мелкие камешки и сухие ветки впиваются в кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Плащ, который дал мне Корвин, промок от росы и стал тяжёлым, и я скинула его на землю, потому что сил тащить эту тяжесть уже не было. В горле пересохло, губы потрескались, и я сделала последний глоток из фляги, а когда вода кончилась, просто зажала флягу в кулаке, будто она могла защитить меня от того, что ждало впереди.

А потом я нечто странное.

Сначала я приняла их за тени от деревьев, сгустки темноты, которые колыхались между стволами, не подчиняясь ни ветру, ни законам природы. Но они двигались слишком плавно, слишком целенаправленно, и через несколько мгновений я поняла, что это не тени. Они сгущались из темноты. Бесформенные, молчаливые, и от них веяло такой древней, ледяной пустотой, что у меня перехватило дыхание.

Я попыталась убежать, но ноги не слушались. Попыталась крикнуть, но голос исчез, будто его вырезали вместе с дыханием. Они окружили меня со всех сторон, я чувствовала их присутствие кожей, спиной, затылком, хотя они не касались меня, не издавали ни звука, просто были рядом, сжимая кольцо.

— Пожалуйста, — прошептала я, не надеясь, что меня услышат. — Пожалуйста, не надо, не подходите ближе.

Они схватили меня. Холодная, вязкая сила обхватила мои плечи, талию, лодыжки, приподняла над землёй. Мир покачнулся, деревья поплыли перед глазами, и я почувствовала, как сознание покидает меня, сворачивается в маленький тугой клубок и падает в темноту.

Последнее, что я помнила перед тем, как всё исчезло — это чёрный силуэт замка на холме, возникший из ниоткуда, будто он ждал меня всё это время.

Я пришла в себя на холодном каменном полу, и первое, что я почувствовала — это боль в спине, боль в ногах и затекшие руки, которые всё ещё помнили, как тени сжимали их своими невидимыми пальцами. Перед глазами всё плыло, я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, но темнота вокруг была такой плотной, что я не могла разобрать, где заканчивается пол и начинаются стены.

Я с трудом подняла голову и огляделась. Огромный зал — настолько огромный, что его противоположный конец тонул в полумраке, и я не понимала, где находятся границы этого места. Стены были сложены из чёрного грубого, неотёсанного камня, будто их торопились возвести и не успели отшлифовать. В высоких канделябрах мерцали синие магические огни, которые отбрасывали причудливые тени. Они плясали на стенах и потолке. А на самих стенах были странные символы, явно древние, от которых кожа покрывалась мурашками, а волосы вставали дыбом.

В центре зала стоял трон, вырезанный из чёрного дерева — такого тёмного, что оно казалось бездной, поглощающей свет, — с инкрустацией из кости, которая тускло поблёскивала в синих огнях. Чьей была эта кость, я не хотела знать, но почему-то подумала о больших, сильных, животных, которых убили ради того, чтобы их останки украшали это мрачное кресло.

На троне сидел человек.

Или, не человек? Существо, которое когда-то было человеком, но теперь превратилось во что-то другое, и я не могла понять, что именно в его облике вызывало во мне такой животный страх — то ли аура этого места, то ли его собственное присутствие, давящее, как нависшая перед грозой туча.

Он был высоким. Даже сидя, он казался выше любого из тех, кого я встречала при дворе. Острые скулы, чёткая линия челюсти, прямой нос и губы, которые сейчас были сжаты в тонкую линию, но угадывались чувственными, почти красивыми. Длинные чёрные волосы падали на плечи и поблёскивали в синем свете, как вороново крыло. На нём были тёмные одежды, расшитые серебром, с длинным плащом, который стелился по полу, как река, застывшая в неподвижности. И карие глаза, глубокие, почти чёрные в этом сумраке, в которых не было ни капли эмоции, ни намёка на чувства. Только глубокая, вековая усталость, будто он жил на свете несколько сотен лет и каждый день этой жизни был для него пыткой.

В первую секунду я подумала, что передо мной чудовище. В чертах его лица ещё угадывалась былая красота, но тонкие шрамы от ожогов стягивали кожу на скулах и висках, оставляя после себя бледные рубцы, которые в синем свете канделябров казались почти серебряными. Чёрные вены пульсировали под кожей, особенно на шее и запястьях, и я невольно замечала, как они вздуваются при каждом его движении, словно под тонкой плотью бились живые, ядовитые змеи.

Он был красив той страшной, разрушенной красотой, которая возникает, когда стихия ломает то, что создано природой, но не может сломать до конца. Как статуя, которую обожгли в пожаре, но не смогли уничтожить — очертания остались, но они стали пугающими, почти неестественными. Я привыкла видеть ухоженную, приторную красоту при дворе, такую, от которой не ждёшь подвоха. Эта же красота была дикой, искалеченной, и она пугала меня сильнее, чем любые шрамы и уродства, которые я когда-либо видела на телах своих пациентов. Потому что те уродства были честными. Болезнь не пыталась притворяться, она просто калечила. А здесь, под этой маской разрушенного совершенства, чувствовалась сила, которую невозможно было контролировать.

Он смотрел на меня, как на случайно залетевшую в зал бабочку. Я видела, как его карие глаза скользнули по моему лицу, по грязной рубашке, по дрожащим рукам, с мимолётной оценкой: занять ли мне его время или проще меня просто убить. И от этого равнодушия становилось страшнее, чем от любой угрозы, потому что ненависть хотя бы означает, что тебя заметили.

— Кто ты? — его голос оказался низким и тихим, но при этом разносился по всему залу, отражаясь от стен и возвращаясь эхом.

Я попыталась встать, но ноги не слушались, они онемели от долгого лежания на холодном камне, и я просто не чувствовала их. Пришлось говорить, стоя на коленях, и я ненавидела себя за эту позу, потому что она делала меня такой уязвимой, такой маленькой, такой беспомощной перед этим человеком, который возвышался на троне, как тёмный бог.

— Солери из рода Эйнар, — я старалась, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Королевский целитель. Меня обвинили в убийстве, которого я не совершала и приговорили к казни, я бежала из темницы и забрела в этот лес. Пожалуйста… я не знаю, кто вы, но я не хочу умирать.

Он усмехнулся с какой-то горькой насмешкой над самим собой, будто мои слова показались ему одновременно смешными и до боли знакомыми, и вдруг, прежде чем я успела моргнуть, он оказался рядом со мной.

Просто в один миг, он уже стоял в двух шагах от меня, нависая, как скала. Я даже не представляла, что человек может двигаться так бесшумно и так быстро — это было неестественно, пугающе, и я невольно отшатнулась, рухнув на пятую точку и упёршись спиной в холодный камень пола, потому что отступать дальше было некуда.

— Целительница, значит, — протянул он, и его карие глаза, вновь скользнули по моему лицу, по спутанным светлым волосам, по грязной ночной рубашке, которая почти ничего не скрывала, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки, от его тяжёлого, почти физически ощутимого взгляда. — Как давно я не видел столь прекрасных женщин. Особенно тех, кто падает к моим ногам.

Он произнёс это с ленивой усмешкой, но без восхищения, или нежности. Скорее с холодным, собственническим любопытством, будто он рассматривал дорогую вещь, которая случайно оказалась в его владениях.

Я хотела спросить, но не успела, он протянул руку и дотронулся до моего подбородка, заставив поднять голову. Его пальцы были горячими, неестественно горячими, почти обжигающими, и я вздрогнула, потому что не ожидала такого тепла от существа, которое выглядело таким холодным и мрачным.

— Ты дрожишь, — заметил он, а его большой палец скользнул по моей щеке, оставляя за собой огненный след. — Боишься?

— Да, — выдохнула я, не видя смысла лгать. — Вы выглядите… пугающе, и опасно.

— Пугающе, — повторил он, растягивая слово, словно пробуя его на вкус, а в его низком голосе проскользнуло что-то похожее на удовольствие. — Обычно говорят «чудовище», или «монстр». Иногда — «проклятая тварь». Но ты, — его карие глаза скользнули по моим губам, задержались на шее, — выбрала самое мягкое слово, забавно.

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышала, как гулко бьётся моё сердце.

— Пугающе, — снова произнёс он, уже тише. — Знаешь, это, пожалуй, лучшее, что мне говорили за последние двести лет.

Он убрал руку, и я почувствовала странную пустоту на том месте, где только что было его прикосновение. Он отошёл на шаг, но не вернулся на трон, а застыл передо мной, скрестив руки на груди.

— Если ты целительница, — его голос вдруг стал ниже, почти мурлыкающим, — то исцели меня.

Я моргнула, не понимая, о чём он говорит. Он выглядел здоровым, если не считать жутковатой красоты и странного свечения на венах, — но что-то в его тоне подсказывало мне, что он не шутит.

— Вы больны? — осторожно поинтересовалась я.

Вместо ответа он резко и неожиданно схватил меня за руку, рывком поднял на ноги и прижал мою ладонь к своей груди, поверх тёмной ткани. Я почувствовала, как под пальцами бьётся его сердце, слишком быстро, слишком сильно, словно внутри него горел огонь, который невозможно потушить. А ещё я почувствовала жар, но не тот, что бывает при лихорадке, а какой-то другой, глубокий, пульсирующий в такт его дыханию.

— Чувствуешь? — его лицо оказалось так близко, что я увидела каждую чёрную прядку, упавшую на лоб, каждую искру в его карих глазах. Он помолчал, глядя прямо мне в глаза, и тихо добавил: — Это проклятие, мой маленький свет. Оно живёт во мне уже двести лет.

Я хотела отшатнуться, но он держал крепко, и в этот момент синее пламя в одном из канделябров вдруг вспыхнуло ярче, осветив его лицо с той стороны, которой я раньше не видела. И я замерла, потому что увидела шрам. Глубокий, страшный ожог, который начинался у виска, спускался по щеке и терялся где-то за воротником чёрной туники. Кожа там была стянутой, блестящей, кое-где тёмно-бордовой, кое-где почти чёрной.

Он заметил мой взгляд, и его губы изогнулись в кривой, почти злой усмешке.

— Нравится? — спросил он тихо. — Это плата за спасение вашего королевства. Красивая, правда?

Его пальцы сжимали моё запястье так, что я не могла пошевелиться. Его взгляд скользнул по моему лицу, по губам, по шее, и я почувствовала, как внутри меня разливается странное, незнакомое тепло, от которого перехватывает дыхание и немеют кончики пальцев.

— Эйнар, — вдруг сказал он, и его голос дрогнул, впервые за весь разговор. — Ты сказала, что ты из рода Эйнар?

— Да, — прошептала я, не понимая, почему это так важно.

Он отпустил мою руку и отступил на шаг, и я заметила, как его карие глаза потемнели, будто внутри него что-то щёлкнуло, какая-то невидимая пружина.

— Двести лет назад, — медленно проговорил он, и в его голосе зазвучала ленивая, почти сладкая усмешка, — один целитель из вашего рода пришёл в этот лес вместе со мной. Он вызвался добровольцем. Сказал: «Если моя жизнь может спасти других, я отдаю её, без сожалений». — Он сделал паузу, и его карие глаза потемнели. — Какая злая ирония. Если бы не его благородство, я не стоял бы сейчас перед тобой, искалеченный этим проклятием. Если бы не ваш род, я мог бы жить обычной жизнью, состариться и умереть, — если бы Мор не забрал меня раньше. А теперь… — его взгляд впился в моё лицо, и в нём читалась уже не усталость, а чистая, холодная ненависть, — теперь его потомок падает к моим ногам. Словно судьба надо мной издевается.

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышала только своё дыхание и биение сердца — слишком громкое, слишком быстрое. Тёмный маг — а это без сомнения был он, — отвернулся, откинул полы своего чёрного плаща и принялся ходить по залу, медленной, тяжёлой поступью, как зверь в клетке, и каждый его шаг гулким эхом отдавался от каменных стен.

А я осталась стоять на холодном полу, и только сейчас, когда напряжение первой встречи чуть отпустило, я почувствовала, как сильно замёрзла. Моя ночная рубашка давно промокла и прилипла к телу, босые ноги онемели, и я не чувствовала их. Горло саднило от жажды, в животе урчало от голода, а веки тяжелели с каждой секундой. Я не спала, наверное, уже больше суток, сначала в темнице, потом в лесу, и теперь здесь, в этом проклятом замке.

Я опустила голову и тихо, почти беззвучно всхлипнула, но плечи мои задрожали, и я не могла остановить эту дрожь, потому что внутри меня всё рушилось. Я вспомнила то утро — такое светлое, такое счастливое, когда я мечтала о прогулке с принцем, и мне захотелось завыть от тоски по той глупой, наивной Солери, которая верила, что мир не предаст её. Но мир предал. Королевство предало. Люди, которым я помогала, отвернулись. А теперь ещё и этот тёмный маг, который, кажется, ненавидит меня за то, что мой предок когда-то помог ему.

Я подняла голову и посмотрела на него, он всё ходил по залу, не глядя в мою сторону. В его профиле, освещённом синими огнями, было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Одиночество. Такое же огромное, как этот зал, и такое же холодное.

— Если вы хотите отмщения, — мой голос прозвучал тихо и хрипло, потому что горло пересохло окончательно, — то прошу вас, сделайте это быстро. Я не хочу мучиться в агонии. Я уже достаточно настрадалась за последние дни.

Он резко остановился.

Я не ожидала, что он вообще отреагирует, но маг замер на месте, медленно повернулся ко мне и посмотрел как-то иначе, будто впервые увидел живого человека.

— Ты просишь о быстрой смерти? — спросил он тихо, удивлённо.

— А что мне остаётся? — я посмотрела ему прямо в глаза, и горячие, солёные слёзы, которые я сдерживала весь день, наконец потекли по щекам. — Я никого не убивала, но меня приговорили к казни. Я сбежала, но попала к вам. Я не знаю, что вы хотите со мной сделать, но я устала. Я так устала, что мне уже всё равно. Просто… не заставляйте меня страдать.

Я всхлипнула снова и опустила голову, потому что смотреть на него не было сил. Я ждала его ответа, а он молчал так долго, что я начала думать, не ушёл ли он.

А потом я услышала его медленные, приближающиеся шаги.

Он подошёл и остановился прямо передо мной, так близко, что я видела край его плаща, коснувшийся пола в нескольких дюймах от моих пальцев.

— Солери, — устало и хрипло произнёс он. — Я не собираюсь тебя убивать. С чего ты вообще взяла, что ты мне хоть чем-то помешала?

Я подняла голову и посмотрела на мага снизу вверх. Он стоял, возвышаясь надо мной, но в его карих глазах уже не было ненависти. Было что-то другое, может быть, жалость, а может быть, узнавание, а может, просто ленивое любопытство кошки, которая поймала мышь и теперь не знает, что с ней делать.

— Ты помогала всем, кто тебя просил, — сказал он тихо. — А они предали тебя при первой же возможности. Я знаю это чувство, мой маленький свет. Я живу с ним уже достаточно долго. И знаешь что? Оно не становится легче.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки, провёл большим пальцем по моей скуле, стирая влажную дорожку от слезы. Движение было таким нежным, что у меня перехватило дыхание — я не ожидала от существа, которое называли чудовищем, такой осторожности, такой почти ласки.

Он заметил мой удивлённый взгляд и загадочно усмехнулся. Как человек, который знает о себе то, чего не знают другие.

— Что, не ожидала? — в его голосе снова зазвучала ленивая, опасная нотка. — Думала, я буду рычать и скрежетать зубами? — он убрал руку, но его тяжёлый взгляд остался на моём лице. — Я, конечно, чудовище, но не варвар.

Он выпрямился, поправил воротник туники, и в его позе снова появилась та надменная, царственная отстранённость, с которой он встретил меня.

— Ты не умрёшь, Солери из рода Эйнар, — сказал он со странной, пугающей нежностью, от которой у меня побежали мурашки по спине. — Ты останешься здесь, будешь лечить меня, и, возможно, — он сделал паузу, и его карие глаза потемнели, а губы изогнулись в опасной, многообещающей усмешке, — ты заплатишь за это не только своей силой.

Он шагнул ко мне еще ближе, и прежде, чем я успела понять, что происходит, он наклонился и провёл губами по моей шее, от плеча до уха, медленно, как зверь, который пробует добычу на вкус. Я замерла, не в силах ни вздохнуть, ни оттолкнуть его, потому что его прикосновение обожгло меня, как огонь, и где-то глубоко внутри, там, где я не хотела признаваться даже самой себе, отозвалось горячей, тягучей волной.

— Интересно, — прошептал он, отстраняясь, и его губы изогнулись в мрачной усмешке, — какой вкус у твоего страха?

Он развернулся и пошёл к трону, не оглядываясь.

— Мраки, — бросил он через плечо, — отведите её в тёплую комнату. И пусть Эли принесёт ей еду, воду и сухую одежду. А ты, — он остановился на мгновение, не оборачиваясь, — выспись, маленький мой свет. Завтра ты узнаешь, какова цена твоей жизни.

Холодные, вязкие, Мраки снова схватили меня, и потащили в сторону. Я не сопротивлялась, потому что внутри меня всё ещё горело то странное, запретное тепло от его губ на моей шее, и я не знала, что с ним делать.

Я только смотрела на мага, пока дверь не закрылась, и видела, как он сидит на своём троне, чёрный на фоне синих огней, и провожает меня пылающим взглядом.

Там был голод.

Меня привели в комнату и заперли дверь. Я услышала, как засов тяжело лязгнул, и поняла, что обратного пути нет.

Я рухнула на пол прямо у порога, потому что ноги больше не держали меня, и просидела так, наверное, с час — трясясь, обхватив колени руками и пытаясь понять, что только что произошло. Холодный камень больно впивался в голые ступни, изрезанные острыми ветками и камнями леса, и каждый вдох отдавался пульсирующей болью в пятках. Моя ночная рубашка превратилась в грязные лохмотья, на бёдрах и плечах темнели синяки от падений, а на руках царапины, которые саднили при каждом движении. В голове всё ещё звучал его голос: «Ты останешься здесь».

Комната оказалась небольшой, но странно уютной, по крайней мере, по сравнению с темницами Элдоры. Каменные стены покрывали старые, выцветшие, но еще различимые гобелены с изображениями лесов и зверей. В углу стояла массивная кровать под балдахином — тяжёлый и пыльный бархат цвета воронова крыла, но на вид тёплый, и подушки на ней взбиты так, будто здесь ждали важного гостя. У окна дубовый стол и табурет, на столе горела свеча в медном подсвечнике, отбрасывая пляшущие тени на потолок.

И окно. Маленькое, зарешечённое, но окно. Сквозь него пробивался тусклый серебристый свет. Луна всё же нашла способ заглянуть в эту проклятую твердыню, и этот робкий лунный лучик показался мне самым прекрасным зрелищем за весь долгий, страшный день.

Я подползла к кровати, стащила с неё тяжёлое одеяло и укуталась, как в кокон, спрятавшись от всего мира — от этого замка, от этого леса, от его карих глаз, которые смотрели на меня с такой странной, пугающей нежностью. Зубы стучали, не столько от холода, сколько от страха.

«Ты моя», — сказал он. А потом: «Ты не умрёшь». Что это значит? Он оставит меня здесь навсегда? В сказках про Шиммерит говорили, что древний маг питается душами, но я не чувствовала, чтобы мою душу высасывали. Пока нет. Вместо этого я чувствовала странное тепло там, где он коснулся моей щеки.

Я не заметила, как заснула, от изнеможения, от слёз, от всего сразу, уронив голову на подушку.

Разбудил меня осторожный, едва слышный скрип двери — в этой мёртвой тишине замка любой звук казался оглушительным.

Я вскочила, прижимая одеяло к груди, как щит, готовая к новым Мракам, к новым угрозам, к нему самому. Но на пороге стояла девушка, с бледным лицом и тёмными волосами, стянутыми в тугой узел. На ней было простое серое платье, передник и белый чепец, аккуратно завязанный под подбородком. Служанка, живая служанка, не Мраки.

Она молча вошла, поставила на стол поднос с едой — горячий суп, хлеб, кувшин с водой, — а следом внесла деревянную лохань, из которой поднимался пар, и чистые тряпицы, сложенные стопкой. Запах травяного отвара ударил в нос, и я узнала ромашку и календулу — они заживляют раны и снимают воспаление.

Девушка повернулась ко мне, и я увидела её усталые глаза, с тёмными кругами под ними, как у человека, который давно забыл, что такое спокойный сон. В них читалась тихая, покорная печаль, но не было злобы.

Она сделала жест — сначала показала на лохань, потом на мои босые ноги, потом прижала ладонь к груди и слегка поклонилась, как бы говоря: «Я принесла тебе это, позволь помочь».

— Ты… ты не можешь говорить? — догадалась я, и сердце моё сжалось от нехорошего предчувствия.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, будто она извинялась за то, что не может ответить мне. Затем она открыла рот, и я увидела. Внутри, на месте языка, был только тёмный обрубок, грубо заживший, с рубцами, которые давно превратились в бледную, блестящую ткань. Кто-то вырезал его очень давно, но шрам не стал от этого менее страшным.

У меня перехватило дыхание, и я на секунду закрыла глаза, потому что смотреть на это было невыносимо. Я лечила людей, я видела разные раны, но такое… такое я видела впервые.

— Кто… — мой голос сорвался, и я сглотнула, чтобы продолжить. — Кто это сделал с тобой? Хозяин замка?

Она покачала головой, и её лицо стало ещё бледнее. Потом приложила палец к губам — знак молчания, который не требовал перевода, — и жестом показала, чтобы я садилась.

Я опустилась на край кровати, и девушка опустилась передо мной на колени, осторожно взяла мою ногу в свои руки. Я поморщилась, когда её пальцы коснулись израненной ступни, но она двигалась так бережно, будто боялась причинить лишнюю боль. Она опустила мои ноги в тёплую воду с травами, и я почувствовала, как усталость понемногу отпускает мышцы, как расслабляются сухожилия, как тепло поднимается всё выше, прогоняя ледяной озноб.

Она промывала ссадины, заживляла их травами, перевязывала чистыми тряпицами, и я смотрела на её сосредоточенное лицо и думала о том, сколько боли она, наверное, видела за свою жизнь, если научилась так ловко заботиться о других.

Когда она закончила, я прошептала:

— Спасибо тебе.

Служанка подняла взгляд и мягко улыбнулась, с таким теплом, что у меня защипало в глазах.

Она поднялась с колен, жестом показала на еду — «ешь, тебе нужно восстановить силы» — и быстро вышла, притворив за собой дверь. Я слышала, как снаружи задвинули засов, но теперь этот звук не показался мне таким страшным.

Я осталась одна.

Еда на подносе была простой, но пахло всё так аппетитно, что у меня заурчало в животе. Я съела всё, даже не чувствуя вкуса, потому что голод оказался сильнее отвращения, сильнее страха, сильнее всего на свете. Я пила воду большими глотками и чувствовала, как ко мне понемногу возвращаются силы.

Когда я насытилась, то осмелела настолько, чтобы исследовать комнату. Но ничего интересного я не нашла, только гобелены на стенах, массивную кровать, дубовый стол и табурет. Дверь была заперта, я проверила. Окно оказалось узким, с толстыми прутьями решётки — даже ребёнок не пролез бы, не то что взрослая девушка.

Я подошла к двери и прижалась ухом к холодному дереву, стараясь дышать как можно тише.

Тишина.

Я постучала, сначала осторожно, потом громче. Никто не ответил.

Тогда я набрала в грудь воздуха и крикнула, вкладывая в голос всю ту злость, которая копилась во мне с той минуты, как стражники ворвались в мою комнату:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?!

Тишина, только моё дыхание и стук сердца.

Я заколотила кулаками в дерево, не чувствуя боли, потому что обида оказалась сильнее.

— Откройте! Я не преступница! Вы не имеете права держать меня здесь!

С той стороны послышался шорох, кто-то стоял за дверью, я была в этом уверена, а потом снова стало тихо. Меня игнорировали.

Я отошла от двери, села на край кровати и снова заплакала, тихими, злыми слезами, которые душили меня, но не приносили облегчения. Я не хотела здесь оставаться. Я хотела домой. К Мире, которая каждое утро заплетала мне косы, к моим травам, к моей лечебнице, где я чувствовала себя нужной.

Но дома меня ждала казнь.

Я уткнулась лицом в подушку и прорыдала, наверное, ещё час, всхлипывая, закусывая губу, чтобы не закричать от бессилия. А когда слёзы кончились, я почувствовала странное, почти пугающее спокойствие. Словно внутри меня что-то сломалось, но на месте сломанного выросло что-то новое — жёсткое, колючее, но живучее.

Отчаяние прошло. Осталась только злость. Холодная, тихая, как пламя свечи, которая горит ровно, но может сжечь дотла, если поднести слишком близко.

«Я не умру здесь, — сказала я себе, глядя в потолок, на котором плясали тени от свечи. — Я не умру вообще. Я выберусь, и докажу, что не убивала. Докажу им всем».

Это была глупая, наивная мысль, особенно здесь, в этом проклятом лесу, в замке древнего мага, который называл меня «маленьким светом» и обещал, что я заплачу за свою жизнь. Но она помогла мне уснуть.

Я свернулась калачиком на огромной кровати, укрылась одеялом с головой и провалилась в темноту, где не было ни стражников, ни принца, ни его карих глаз.

И мне приснилось впервые за много дней что-то хорошее.

Солнце, луг, и жизнь, в которой не было страха.

Я не знаю, сколько проспала — час, два или всю ночь, — но проснулась от того, что кто-то гладил мои волосы.

Сначала я подумала, что мне снится тёплый, нежный сон, в котором мама гладит меня по голове, хотя мама умерла, когда я была совсем маленькой. Но прикосновение было слишком реальным, слишком ощутимым. Чьи-то пальцы медленно перебирали мои спутанные пряди, от корней до самых кончиков, и от этого по моей спине бежали мурашки, а дыхание перехватывало.

Я резко открыла глаза.

Тёмный маг сидел на краю кровати.

Я не слышала, как он вошёл, не ощущала его приближения, он просто оказался здесь, рядом, и его карие глаза смотрели на меня с ленивым, почти скучающим любопытством. Длинные чёрные волосы падали на плечи, в синеватом свете утра они казались почти синими. На нём была та же чёрная туника, что и вчера, только без плаща, и рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья с пульсирующими чёрными венами.

Я замерла, не смея пошевелиться. Его пальцы всё ещё лежали на моих волосах, и я чувствовала их тяжесть, их тепло, их чужеродность.

— Ты спишь слишком крепко для пленницы, — промолвил он тихо. — Я вошёл, сел рядом, а ты даже не проснулась. Совсем не боишься?

— Боюсь, — мой голос прозвучал хрипло после сна. — Просто я очень устала.

Он усмехнулся и убрал руку, а я почувствовала странную пустоту на том месте, где только что были его пальцы.

— Вставай, маленький свет, — насмешливо приказал он, поднимаясь с кровати, и я увидела его в полный рост — высокий, широкоплечий, жилистый, он возвышался надо мной, как скала, и от него исходил запах древней магии и чего-то горького, пряного, чужого.

Я не шевельнулась. Во мне вдруг проснулось глупое упрямство, которое всегда раздражало мою мать. Я не знала, откуда оно взялось, но я не могла просто подчиниться, не могла встать по первому приказу, как дрессированная собачка.

— Кто вы такой? — спросила я, глядя ему прямо в глаза, хотя сердце колотилось от страха. — Где я? Почему вы держите меня взаперти?

Он склонил голову к плечу, пристально рассматривая меня, как диковинную букашку, которая вдруг проявила характер. Его карие глаза скользнули по моему лицу, по спутанным волосам, по тонкой ткани ночной рубашки, которая сбилась во сне и оголяла плечо, и я почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Ты в моём замке, — его голос стал ниже, почти мурлыкающим, — я здесь хозяин, а ты — моя пленница. Этого достаточно.

— Недостаточно, — я сжала край одеяла побелевшими пальцами, потому что больше нечем было прикрыться. — Я целительница, а не преступница. У меня нет врагов. Я никому не причинила зла. Почему вы не хотите меня отпустить?

— Отпустить? Куда? В Элдору, где тебя ждёт казнь? В лес, где тебя сожрут твари Шиммерита? — он стоял в шаге от меня, наклонился ближе, и я почувствовала его горячее, почти обжигающее дыхание на своём лице. — Ты никуда не пойдёшь, мой маленький свет, — прошептал он, и в его голосе зазвучала та странная, пугающая нежность, от которой у меня перехватывало дыхание. — Ты останешься здесь.

Тёмный маг шагнул ко мне так резко, что я не успела даже вздохнуть, и в следующее мгновение его сильные пальцы сомкнулись на моём запястье. Он притянул меня к себе, и почти упала к нему на грудь в его объятия.

— Мне плевать, кто ты и что сделала. Мраки привели тебя, а значит, ты нужна мне.

— Для чего? — выдохнула я, мой голос прозвучал хрипло, потому что его пальцы всё ещё сжимали моё запястье, а его лицо было так близко, что я видела каждую чёрную ресницу, каждый тонкий рубец на его скулах.

Он не ответил. Вместо этого он медленно, будто нехотя отпустил меня, провёл пальцами по моей руке, от запястья до локтя, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки, как где-то глубоко внутри меня отзывается это прикосновение горячей, тягучей волной.

Маг выпрямился, отошёл на шаг и вдруг, без всякого предупреждения, скинул свою чёрную тунику.

Я замерла.

Его торс… я не знала, как описать то, что увидела. Широкие плечи, узкие бёдра, мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Он был красив той дикой, опасной красотой, от которой невозможно оторвать взгляд. Но красота эта была искалечена. Кожа, стянутая рубцами, местами чёрная, как уголь, местами воспалённая, красная, с желтоватыми следами старой сукровицы. Чёрные вены вздувались и пульсировали, словно под кожей бились живые змеи, и я невольно проследила, как они тянутся от груди к шее, от шеи к вискам, опутывая его, как паутина.

— Нравится? — спросил он с ленивой, горькой усмешкой, и его карие глаза блеснули в синеватом свете. — Это плата за спасение вашего королевства.

Он сделал шаг ко мне, но на этот раз я не отступила, не смогла, потому что его тело, его запах, его присутствие завораживали меня, парализовали волю.

— Ты целительница, — его голос стал ниже, почти шёпотом. — Я чувствую твой дар. Он слабый, но он есть. — маг протянул руку и кончиками пальцев коснулся моего лица, скулы, подбородка, губ. — Ты можешь облегчить мою боль.

Его прикосновение было обжигающе горячим, и я вздрогнула, но не отшатнулась. Не смела.

— Что… что с вами случилось? — прошептала я.

— Я спас королевство, — он убрал руку, и его глаза потемнели, стали почти чёрными. — А они назвали меня чудовищем. Изгнали, и забыли. — он усмехнулся, криво и зло. — Теперь ты знаешь достаточно. Лечи.

Он сел на край кровати, и пружины жалобно скрипнули под его весом. Я смотрела на его тело, на шрамы, на вены, на боль, которая пульсировала в каждом ударе его сердца. И во мне боролись два чувства: ужас и странное, почти болезненное любопытство.

А потом включилось то, что было сильнее любого страха, сильнее любой логики, сильнее меня самой — инстинкт целителя. Я не могла видеть чужую боль и оставаться в стороне, не могла смотреть на страдания и не пытаться их облегчить, даже если этот человек только что называл меня своей пленницей. Это было глупо, это было опасно, это могло стоить мне жизни, но я не умела иначе.

Я не думала, не боялась, просто протянула руки и коснулась его груди.

Его кожа была неестественно горячей, пугающе, обжигающе горячей. Мои ладони легли на его плечи, и я почувствовала, как его мышцы напряглись под моими пальцами, как он замер, будто боялся спугнуть меня.

— Смелее, — прошептал он, и в его голосе послышалась странная, почти молящая нотка. — Не бойся, я не укушу.

Я медленно и осторожно провела ладонями по его груди, чувствуя каждый рубец, каждую неровность, каждый вздох, который он делал. Его кожа под моими пальцами становилась то горячее, то холоднее, и я чувствовала, как его тёмная, древняя, опасная магия, откликается на моё прикосновение.

— Как вас зовут? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, и тут же прикусила язык, потому что не знала, имею ли я право задавать ему вопросы.

Тёмный маг чуть склонил голову к плечу, и его длинные чёрные волосы скользнули вперёд. Он смотрел на меня внимательно, пристально, изучающе, как смотрят на загадку. Не знаю, что он там увидел в моих глазах — может быть, искреннее любопытство, а может быть, ту глупую наивность, которую я не могла скрыть, сколько бы ни старалась.

Спустя несколько ударов сердца он усмехнулся, по-человечески, почти тепло, и от этой усмешки у меня потеплело внутри.

— Зови меня Деймен, — сказал он почти ласково, как будто он дарил мне не имя, а ключ от чего-то очень важного.

— Деймен, — повторила я, пробуя имя на вкус, и оно показалось мне горьковатым, как кора дуба, но в то же время сильным, как старый корень, который держит землю, даже когда его пытаются вырвать.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, одобрение, а может быть, удивление от того, как легко его имя легло на мои губы.

— Скажите мне, если будет больно, — прошептала я, не зная, зачем это говорю.

— Мой маленький свет, — протянул он. — Мне всегда больно, привыкай.

Я закрыла глаза и позволила своему дару течь через руки, в его тело, в его кровь, в его проклятую душу. Я чувствовала, как моя светлая, тёплая магия, встречается с его тьмой, и это столкновение было похоже на поцелуй огня и воды, на взрыв, на рождение новой звезды.

Деймен тихо, сдавленно, застонал, как зверь, который не привык издавать такие звуки, и его руки легли на мою талию, притягивая ближе. Я почувствовала его дыхание на своей шее, его губы там, где бьётся пульс, и мир перестал существовать.

А потом я поняла, что не могу остановиться.

Моя магия текла из меня рекой. Не каплями, как раньше, не тонкой струйкой, а полноводным потоком, и я не знала, как её перекрыть. Я чувствовала каждую клетку его тела, каждую чёрную вену, каждую гниющую рану, и моя светлая сила рвалась туда, заливая тьму, выжигая боль, исцеляя то, что нельзя было исцелить. Это было глупо, опасно, и могло меня убить, но я не могла остановиться, потому что его боль была такой огромной, такой старой и сильной, что моё сердце разрывалось на части.

— Солери, — услышала я его голос глухо, как сквозь воду. — Остановись. Ты отдаёшь слишком много.

Я хотела ответить, что не могу, что я не умею останавливаться, но слова застряли в горле. Мир поплыл перед глазами, теплый свет от свечи и занимающийся синий рассвет из окна, слились в одно мерцающее пятно, его красивое и вместе с тем страшное лицо, с карими глазами, в которых теперь было что-то похожее на ужас, поплыло, расплылось, исчезло.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются и слабеют, а в следующее мгновение его руки подхватили меня, так, будто я была котёнком, который свалился с крыши, и его нужно поймать, чтобы не возиться с уборкой.

— Солери, — его голос прорвался сквозь темноту, и в нём слышалось ленивое, почти скучающее удивление. — Ты всегда так безрассудна, или это я на тебя так действую?

Я хотела ответить, что не умею иначе, но слова застряли в горле. Последнее, что я помнила, — его лицо, склонившееся надо мной, карие глаза, в которых читалась досада, и его губы, которые шептали:

— Ну почему вы, целители, всегда такие безбашенные?

А потом, только тьма. Холодная, пустая, спасительна.

Я очнулась от того, что подо мной была не знакомая постель.

Сначала я не поняла, где нахожусь — слишком мягко, слишком тепло, слишком темно, даже когда открываешь глаза. Я лежала на спине, укрытая тяжёлым одеялом, которое пахло древней магией и чем-то горьким, пряным, чужим. Это был его запах, запах Деймена.

Моё сердце пропустило удар, а потом забилось с неистовой силой, потому что я вдруг осознала, где нахожусь. Это была не моя комната, не та маленькая, но уютная клетушка, куда меня привели вчера. Эта комната была больше, её стены тонули в полумраке, а воздух казался тяжелее, как перед грозой. Я лежала на огромной кровати под балдахином из чёрного бархата, и рядом, на подушке, я видела вмятина от головы.

Я была в его постели.

Меня накрыла липкая и горячая паника, и я села, прижимая одеяло к груди, потому что моя ночная рубашка сбилась во сне и почти ничего не скрывала. Я огляделась, надеясь увидеть Эли, или кого угодно, но в комнате не было никого. Только я, его запах, и тишина, которая давила на уши. Ни скрипа, ни шороха, ни даже ветра за окном.

Я попыталась встать, но ноги дрожали, а голова кружилась — я вспомнила, как отдала ему слишком много сил, как тьма поглотила меня, как его руки подхватили меня, и его ленивое, почти скучающее: «Ты всегда так безрассудна, или это я на тебя так действую?»

Зачем он перенёс меня сюда? Почему не в мою комнату? Что он со мной сделает?

Я не знала ответов, и от этого становилось только страшнее.

Я снова попыталась встать, но в этот раз дверь открылась, и на пороге появился Деймен.

Маг вошёл медленно, лениво, как зверь, который не торопится, потому что добыча никуда не денется. На нём была та же чёрная туника, но сейчас он выглядел отдохнувшим — насколько вообще может выглядеть отдохнувшим человек, которого проклятие точит изнутри. Его длинные чёрные волосы были влажными, будто он только что мыл их. Он остановился в дверях, скрестил руки на груди и посмотрел на меня, каким-то тяжёлым взглядом.

— Проснулась, — его голос звучал слегка удивлённо. — А я думал, ты проспишь до вечера.

— Зачем я здесь? — спросила я хрипло и испуганно. — Почему я в вашей комнате?

Деймен сделал шаг ко мне, и я вжалась спиной в изголовье кровати, не в силах отвести взгляд от его потемневших глаз.

— Потому что так легче, — он остановился в шаге от кровати, и его губы изогнулись в ленивой, насмешливой улыбке. — Моя комната ближе к лаборатории. Если с тобой что-то случится, я смогу быстро добраться. Или ты думала, я перенёс тебя сюда ради твоего удобства?

Я знала, что он врёт, чувствовала это, но не могла понять, зачем ему это нужно. Он мог оставить меня в моей комнате, мог приказать Мракам следить за мной, но он притащил меня в свою постель, и от этого мне становилось невыносимо страшно.

— Я… я хочу вернуться в свою комнату, — прошептала я, понимая, что это звучит жалко и наивно, но не в силах сдержаться.

— Свою комнату? — в его усмешке было столько холодного, собственнического веселья, что у меня мурашки побежали по коже. — Милая моя девочка, у тебя здесь нет ничего своего. Ни комнаты, ни вещей, ни даже имени, которое не принадлежало бы мне. Ты — моя пленница, Солери. И ты будешь там, где я скажу.

Он говорил это так спокойно, так буднично, как будто обсуждал что-то несущественное, и от этого становилось ещё страшнее, потому что я вдруг поняла: он действительно так думает. Для него я была вещью, которую можно передвинуть, переставить, использовать.

— Вы чудовище, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Маг замер, и на мгновение мне показалось, что сейчас он разозлится — по-настоящему, страшно. Но вместо этого он рассмеялся. У него оказался грудной, приятный, переливчатый смех, а его карие глаза засверкали.

— Чудовище, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Наконец-то. А я уж думал, ты никогда не скажешь правду.

Деймен шагнул к кровати, и прежде, чем я успела понять, что происходит, его пальцы сомкнулись на моём подбородке, заставляя поднять голову. Его лицо было так близко, что я видела каждый тонкий рубец на его коже.

— Запомни это, мой маленький свет, — он говорил тихо, почти ласково, и от этой ласки у меня внутри всё холодело. — Я — чудовище. Я не спасу тебя, не защищу, не пожалею. Я буду использовать тебя до тех пор, пока ты не перестанешь быть полезной. А потом… — он наклонился ещё ближе, и его губы почти касались моего уха, — потом я, возможно, тебя отпущу… Возможно.

Он выпустил меня из своего захвата так же внезапно, как и схватил, выпрямился и отошёл к окну, делая вид, что рассматривает мрачный пейзаж за стеклом.

— Эли принесёт тебе завтрак и чистую одежду, — бросил он, не оборачиваясь. — Приведи себя в порядок. Вечером продолжим лечение.

— Я не буду лечить чудовище, — прошептала я, с усталой, горькой решимостью в голосе.

Деймен медленно обернулся. Его карие глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее, и от этого взгляда я почувствовала, как по телу разливается странное, тягучее тепло. Меня практически бросило в жар.

— Будешь, — он улыбнулся, с такой уверенностью, что у меня перехватило дыхание. — Потому что ты целительница, Солери. А целители не могут видеть чужую боль. Это твой инстинкт, твоя природа, твоя слабость. И я буду пользоваться этим до тех пор, пока не исцелюсь. Или пока ты не умрёшь.

Он вышел, не дожидаясь ответа, и дверь за ним закрылась с глухим стуком.

А я осталась сидеть на его постели, прижимая одеяло к груди, и горькие, беспомощные слёзы текли по моим щекам, Я плакала от того, что он был прав. Я действительно не могла видеть чужую боль, и он знал это. Он знал мою слабость и собирался использовать её против меня.

Я ненавидела его за это. Но ещё больше я ненавидела себя за то, что ничего не могу поделать со своим даром.

Когда за мной пришла Эли, я уже умылась, оделась и причесалась, хотя руки дрожали, а в глазах всё ещё стояли слёзы. Она принесла завтрак — горячую похлёбку, хлеб, кувшин с водой, — и смотрела на меня с такой тихой, покорной печалью, что мне захотелось заплакать снова.

— Эли, — тихо позвала я. — Он всегда такой… жестокий и грубый?

Она замерла, а потом медленно кивнула, в её глазах мелькнуло предупреждение.

— Спасибо, — кивнула я, и служанка вышла, оставив меня в одиночестве.

Я съела всё до последней крошки, потому что знала, что силы мне понадобятся, и смотрела в окно на серое, хмурое небо, которое ничего не обещало. В том числе и светлого будущего.

Я ждала его весь вечер — сидела на краю его кровати, прижимая колени к груди, и смотрела на дверь, боясь и желая одновременно увидеть его тень в проёме. Эли принесла ужин и чистую, тонкую, почти прозрачную, сорочку из белого льна, и я надела её, потому что другой у меня не было, и чувствовала себя голой, хотя ткань скрывала очертания тела. Я смотрела на себя в маленькое зеркало, которое кто-то поставил на стол, и не узнавала девушку, смотрящую на меня оттуда — бледную, с синими кругами под глазами и васильковыми зрачками, которые горели странным, испуганным огнём.

Деймен пришёл, когда за окном уже сгустилась тьма, а я не слышала шагов — просто дверь открылась, и он появился на пороге, высокий, чёрный, как сама ночь. На нём была только туника, без плаща, и рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья с пульсирующими чёрными венами. Он выглядел уставшим, даже больше, чем вчера, а его карие глаза блестели в синеватом свете свечей, как у зверя, который долго не спал.

— Ты готова? — его голос прозвучал глухо, почти безразлично.

Я кивнула, не доверяя своему голосу, и маг вошёл в комнату, закрыв за собой дверь. Я слышала, как щёлкнул замок, и от этого звука у меня всё похолодело внутри. Стало страшно.

Он подошёл к кровати, остановился в шаге от меня и, не говоря ни слова, стянул тунику через голову.

Я уже видела его тело раньше, но тогда я больше внимания уделяла шрамам, боли, чёрным венам — проклятию, которое искалечило мага. А сейчас я смотрела иначе. Я позволила себе заметить, как мышцы перекатываются под кожей, как свет падает на рубцы, как чёрные вены пульсируют в такт его дыханию. Я должна была думать о лечении, о том, как облегчить его страдания, но вместо этого я не могла оторвать взгляд от его груди, от его ключиц, от линии чёрных волос, которые терялись за линией широких плеч. Мои щёки горели, колени дрожали, руки тряслись, и я не понимала, от чего так происходит.

— Что-то не так? — в его голосе зазвучала насмешливая нотка. — Ты краснеешь, мой маленький свет.

— Нет, — ответила я слишком быстро, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Я просто… я не привыкла…

Я замолчала, не зная, что сказать, и он криво улыбнулся.

— Ты целительница, — напомнил он. — Ты должна была видеть тела и пострашнее.

— Да, — я сглотнула, чувствуя, как горло пересохло окончательно. — Но они не были такими… такими…

— Такими — какими?

Он ждал, и я понимала, что он не отстанет, пока я не отвечу.

— Такими красивыми, — выдохнула я, и тут же прикусила язык, потому что сказать такое чудовищу — было безумием.

Деймен замер, и на мгновение мне показалось, что сейчас он рассмеётся, или разозлится, решит, что я издеваюсь и сделает что-то страшное. Но вместо этого он медленно, очень медленно улыбнулся, почти тепло, и от этой улыбки у меня перехватило дыхание.

— Садись, — кивнул он, и я послушно опустилась на край кровати, чувствуя, как мои ноги дрожат.

Маг сел напротив, и я протянула руки к его груди, как делала в прошлый раз, но сейчас, когда мои ладони коснулись его горячей, мягкой кожи, я почувствовала что-то иное. Мои пальцы дрожали, и он заметил это, потому что его рука легла поверх моей, останавливая.

— Ты боишься? — поинтересовался он тихо, с любопытством.

— Да, — я не стала врать. — Но не того, что вы сделаете со мной. Я боюсь себя.

Я смотрела в его колдовские тёмные глаза, не в силах оторваться, и не понимала, почему они так притягивают.

— Себя?

— Я боюсь, что не смогу остановиться, — прошептала в ответ, и мои глаза наполнились слезами. — Я боюсь, что отдам слишком много, потому что ваша боль… она такая огромная, что моё сердце разрывается на части.

Деймен молчал долго, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мою руку, как-то бережно, почти ласково.

— Тогда не останавливайся, — в его голосе зазвучала странная, пугающая нежность, от которой у меня перехватывало дыхание. — Я поймаю тебя, если ты упадёшь.

Я закрыла глаза и позволила своему дару течь через руки, и в этот раз всё было иначе — магия текла не тонкой струйкой, а широкой рекой, и я чувствовала, как она встречается с его тьмой, переплетается, смешивается, становится чем-то новым, общим. Он тихо, сдавленно застонал, как зверь, который не привык издавать такие звуки, и его руки легли на мою талию, притягивая ближе.

Я открыла глаза и увидела его лицо, искажённое болью и наслаждением, красивое и страшное одновременно, и в этот момент я поняла, что не хочу останавливаться. Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей спине, как ткань сорочки сползает с плеча, как его губы касаются моей шеи там, где бьётся пульс, и мир перестал существовать.

— Солери, — прошептал он, а мое имя в его устах прозвучало как заклинание. — Ты чувствуешь это?

Я чувствовала — его магию, его боль, его желание, которое пульсировало в каждом ударе его сердца, и моё тело откликалось на это желание своим, горячим, тягучим, почти болезненным.

Он наклонился и поцеловал меня в губы, не спрашивая, не сомневаясь, и я забыла, как дышать. Его руки скользнули под мою сорочку, касаясь голой спины, и я почувствовала, как тёмная магия вливается в меня — сладко, пьяняще, как самый дорогой нектар.

Он мягко толкнул меня на постель, и я не сопротивлялась, потому что его тело было таким горячим, а его губы такими нежными, что я готова была умереть от одного его прикосновения.

— Не бойся, — прошептал Деймен. — Я не сделаю тебе больно. Пока нет.

А потом этот поцелуй изменился. То, что начиналось почти нежно, вдруг стало жёстким, голодным, требовательным. Деймен прижал меня к себе так, что я почувствовала каждую мышцу его тела, каждый шрам на его груди. Его пальцы впились в мои волосы, запрокидывая голову, открывая шею, и он углубил поцелуй так, будто хотел выпить меня до дна, будто я была водой, а он умирал от жажды.

Его руки, ещё мгновение назад такие осторожные, стали жёсткими и властными. Одна скользнула по моей спине, приподнимая, прижимая к нему, другая легла на моё бедро, сжимая его, поднимая сорочку. Я не успела испугаться, не успела даже подумать, потому что его губы уже спустились к моей шее, затем к ключице, затем туда, где ткань сорочки расходилась, открывая грудь, и я почувствовала, как его рот накрывает сосок, как язык касается его, как по телу разливается что-то такое, чего я не знала раньше.

Я выгнулась, вцепившись в его плечи, и сквозь пелену нахлынувших ощущений услышала его низкий, хриплый, почти звериный голос.

— Ты чувствуешь это, мой маленький свет?

Я не смогла ответить.

Я забыла всё. Кто я, где я, как меня зовут. Осталось только его тело, его губы, его руки, которые скользили по моим бёдрам, задирая сорочку до талии, и его пальцы, которые медленно, почти благоговейно гладили меня там, где никто и никогда не касался. Я замерла от этого нового, ни с чем не сравнимого ощущения жара, пульсации, тянущего удовольствия, от которого перехватывало дыхание.

— Деймен, — выдохнула я, с мольбой в голосе.

— Шшш, — прошептал он, и его губы снова нашли мои. — Не бойся.

А затем я ощутила, как он сдвинул ткань моего белья и как его горячие пальцы накрыли моё естество. Это чувство было новым для меня — почти неправильным, почти постыдным, и оно отрезвило меня в одно мгновение. Но, прежде чем я успела испугаться или оттолкнуть мага, тьма накрыла моё сознание.

Когда я очнулась, Деймен сидел рядом, а его руки медленно гладили мои волосы. Выражение его лица выглядело таким сосредоточенным, как будто он решал что-то очень важное.

— Ты отключилась, — констатировал он, и в его голосе я услышала лёгкое раздражение. — Опять. — Он провёл тыльной стороной ладони по моей щеке. — Впрочем, это не важно. Важно другое, мой маленький свет. Я кое-что понял, и теперь наши планы меняются.

Я молчала, всё ещё не придя в себя после того, что произошло, всё ещё чувствуя его губы на своей шее, его руки на своих бёдрах, его сбитое и хриплое дыхание. Он смотрел на меня пристально, насмешливо, собственнически, и я вдруг осознала, что не могу отвести взгляд, хотя внутри всё горело от стыда и страха.

— Ответь мне, — его голос стал ниже, почти ласковым, но эта ласка была опаснее любой угрозы. — У тебя были мужчины?

Я вспыхнула мгновенно, до кончиков ушей, и инстинктивно скрестила руки на груди, прикрываясь, хотя понимала, что глупо прятаться от того, кто только что видел меня целиком.

Деймен довольно усмехнулся, как зверь, который нашёл то, что искал, и теперь не спешит наслаждаться добычей.

— Ясно, — протянул он, и его карие глаза потемнели. — Значит, ты девственница. — Он сделал паузу, с ленивым любопытством разглядывая мои скрещенные руки. — Признаться, я удивлён. Такая красивая девушка, и ни одного смельчака? — он покачал головой, а в его голосе зазвучала опасная, мурлыкающая интонация. — Они все слепцы. А мне, выходит, в руки попал редкий алмаз. Что ж, их потеря — моя находка. Я намерен исправить эту несправедливость.

Он сделал паузу, и его пальцы снова коснулись моего лица, провели по щеке, по губам.

— Впрочем, это даже к лучшему, — он убрал руку, и его губы изогнулись в усмешке. — У тебя не будет возможности сравнивать. Сразу получишь лучшее.

Я попыталась ответить, но не нашла в себе сил, а Деймен улыбнулся, почти с нежностью, и у меня сжалось сердце.

— Отдыхай, мой маленький свет, — сказал он, убирая руку от моего лица. — Завтра продолжим. Кажется, я нашел самый приятный способ лечения.

Он поднялся, накинул тунику и вышел, даже не оглянувшись.

А я осталась одна на его постели, с его запахом на подушках, с его поцелуями на губах.

Я закрыла глаза и провалилась в темноту, где не было ни боли, ни страха, только его голос, который шептал мой новый титул: мой маленький свет, и его руки, которые гладили меня так, как не гладил никто и никогда.

Я проснулась оттого, что кто-то осторожно тронул меня за плечо, и первым делом почувствовала, что рядом нет Деймена — его тяжёлый и пряный запах, всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с ароматом старого дерева и воска, но сам он исчез, оставив после себя только сбитое одеяло и пустоту на той стороне кровати.

Эли стояла надо мной с подносом в руках, и на её бледном лице застыло выражение терпеливого ожидания, как у человека, который привык никуда не торопиться, потому что время в этом замке давно потеряло смысл. Она поставила завтрак на стол и жестом показала мне, чтобы я ела, а потом указала на платье, разложенное на стуле — простое, серое, из грубой шерсти, но чистое и, судя по виду, тёплое.

Я молча кивнула, потому что благодарить словами было бесполезно, и принялась за еду, чувствуя, как голод просыпается вместе со мной, такой же острый и нетерпеливый, как и вчера. Эли ждала, терпеливо сложив руки на переднике, и когда я закончила, она снова сделала жест — на этот раз поманила меня за собой, пальцем показывая на дверь.

Я колебалась всего мгновение, но любопытство оказалось сильнее страха, и я последовала за ней в коридор, впервые с того момента, как попала в замок, увидев его при тусклом, сероватом свете, который сочился сквозь узкие стрельчатые окна, пробивая толщу вековых стен.

Коридоры Альрауна оказались такими же мрачными, как и тронный зал, но в них чувствовалась жизнь. Где-то скрипела дверь, доносились приглушённые голоса, пахло хлебом и жареным мясом, и этот запах казался мне самым человеческим из всего, что я встретила в этом проклятом месте.

Эли привела меня на кухню. Большое, прокопчённое помещение с огромным очагом, в котором весело потрескивали дрова, и длинным деревянным столом, заставленным котелками и плошками. Там хлопотала молодая девушка — темноволосая, тонкая, как былинка, с впалыми щеками и большими испуганными глазами. Она шарахалась от каждого звука, будто ожидала удара.

Увидев меня, она вздрогнула и выронила ложку, но потом, заметив Эли, немного расслабилась и даже выдавила из себя подобие улыбки.

— Это Мила, — раздался вдруг голос откуда-то из угла, и я обернулась.

В кресле у очага сидел седой старик, с длинной бородой, которую он небрежно заправил за пояс, и глазами цвета старого янтаря, в которых светилась насмешка. Одна его нога была вытянута и опиралась на деревянную подставку, и я заметила, что она сломана ниже колена. Не ампутирована, а именно сломана, неправильно сросшаяся, отчего ступня торчала в сторону под неестественным углом.

— А я Ярвен, — старик кивнул на себя, а в его голосе прозвучала такая ворчливая гордость, будто он представлял не себя, а какое-то древнее, уважаемое сокровище. — Старый камердинер, нянька, а иногда и голос разума в этом бедламе. Хромой, вредный и живучий, как таракан. Не радуйся, девонька, я не кусаюсь.

Он усмехнулся, и я увидела, что у него не хватает нескольких зубов, но улыбка у него была такая заразительная, что я невольно улыбнулась в ответ.

— Солери, — представилась я. — Я…

— Знаю, кто ты, — перебил он меня, махнув рукой. — Целительница. Пленница. Маленький свет Деймена, — он хмыкнул, а в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Мы все здесь когда-то были пленниками. Только одни выбрали эту клетку сами, а других принесло ветром. Ты, похоже, из вторых.

Он замолчал. Я почувствовала, что больше ничего от него не добьюсь, по крайней мере, сейчас. Поэтому я перевела взгляд на Милу, которая всё ещё стояла у стола, нервно теребя край передника.

— А ты? — спросила я как можно мягче. — Ты тоже… сама выбрала?

Мила вздрогнула, и её глаза наполнились слезами, но она быстро смахнула их тыльной стороной ладони и покачала головой.

— Меня продали в бордель, когда мне было двенадцать, — ответила она глухим, дрожащим голосом. — Я сбежала, когда мне исполнилось семнадцать. Бежала долго, через три королевства, а потом забрела в Шиммерит, потому что за мной гнались. Думала, здесь меня никто не найдёт… И никто не нашёл, — она криво усмехнулась. — Только вот и выйти отсюда нельзя, Мраки не пускают. А может, я и не хочу уже. Внешний мир для меня не лучше, чем этот замок.

Она замолчала, а я не знала, что сказать, потому что её боль была такой же огромной, как и моя, только другой, не от предательства, а от жестокости, которую она впитывала с детства.

— А другие? — спросила я, чтобы сменить тему. — Здесь есть ещё кто-то?

— Лукас и Томас, — ответила Мила, уже спокойнее. — Братья-сироты. Их нашли в лесу голодными и замерзшими. Деймен приютил их, и теперь они работают на конюшне и помогают на кухне. — она показала в сторону двери, ведущей во внутренний двор. — Они сейчас с лошадьми. Потом увидишь.

Я хотела спросить ещё — о Деймене, о том, как они все здесь оказались, о том, почему не пытаются сбежать, — но в этот момент я услышала тяжёлые шаги и голоса, и через несколько мгновений в кухню ввалились два парня. Светловолосые, веснушчатые, с одинаковыми курносыми носами и беспокойными глазами. Им было не больше пятнадцати, и они выглядели так, будто их только что отмыли от сажи и накормили, но голод из их глаз никуда не делся.

— Вы кто? — спросил тот, что выглядел постарше и был чуть повыше. Его голос прозвучал дерзко, хотя в глазах застыл страх.

— Я Солери, — ответила я осторожно. — А вы, наверное, Лукас и Томас?

— Я Лукас, — сказал он, ткнув себя в грудь. — А это Томас, — он кивнул на брата, который стоял чуть позади и не сводил с меня любопытных глаз. — Ты та самая целительница, про которую говорил Ярвен?

— Я не знаю, какую историю рассказал Ярвен, — я улыбнулась, стараясь выглядеть дружелюбно. — Но я действительно целительница. И я здесь… не по своей воле.

— А кто здесь по своей? — буркнул Ярвен из угла. — Даже Деймен не по своей. Его проклятие сюда привело, а нас — страх и отчаяние. Так что, все мы пленники. Все в одной лодке.

Он замолчал, и повисла неловкая тишина, которую нарушил только треск дров в очаге.

— А Деймен… — начала я, но Ярвен резко оборвал меня.

— О нём не спрашивай, девонька. Он сам расскажет, когда захочет. А пока, — он опёрся на подлокотники кресла и с трудом поднялся, — пойдём, я покажу тебе замок. Нечего тебе сидеть взаперти в спальне, как мышь в клетке. Ты теперь одна из нас.

Он направился к двери, хромая и опираясь на грубую деревянную клюку, и я пошла за ним, чувствуя на себе взгляды Милы и братьев. Любопытные, настороженные, но уже не такие враждебные.

Ярвен водил меня по коридорам Альрауна, показывая библиотеку, сокровищницу, старую оружейную и даже баню, которая оказалась сложенной из тёплого камня и пахла хвоей. Он рассказывал о замке с такой любовью, будто это был его собственный дом, и я постепенно начинала понимать, что все эти люди — изгнанники, беглецы, отчаявшиеся — нашли здесь не только убежище, и приют, но и семью.

Странную, пугающую, но всё же семью.

А вечером, когда я вернулась в комнату и села на край кровати, дожидаясь Деймена, я думала о том, что мир не чёрно-белый, и даже в самом тёмном месте можно найти свет, если знать, где искать.

Или если этот свет принести с собой.

Он пришёл, когда свечи уже догорали, и комнату заливал синеватый, призрачный свет, который я ненавидела и к которому уже начинала привыкать.

Я сидела на краю кровати, прижимая колени к груди, и смотрела на дверь, боясь и желая одновременно увидеть его фигуру в проёме. Деймен вошёл без предупреждения, и я вздрогнула, хотя ждала его весь вечер, вслушиваясь в шаги за дверью и замирая от каждого скрипа.

— Ты не спишь, — заметил он, с удовлетворением, будто ожидал этого и радовался, что не ошибся. — А я думал, ты наконец решила меня послушаться и отдохнуть как следует. Но нет, маленький свет предпочитает мучить себя ожиданием.

— Я ждала вас. — Мой голос прозвучал робко, и в нём проскользнули настороженные нотки.

— Ждала, — протянул он, с ленивой, насмешливой интонацией. — Значит, не такая уж ты и послушная, как кажешься. Или, может быть, тебе нравится бояться?

Деймен усмехнулся, скинул тунику на пол и медленно подошёл ко мне, как зверь, который не торопится. Я смотрела на его шрамы, на его мышцы, на чёрные вены, пульсирующие на руках, и не могла отвести взгляд, хотя хотелось закрыть глаза и спрятаться, стать незаметной.

— Боишься? — спросил он, останавливаясь в шаге от меня, и его карие глаза блеснули в полумраке.

— Да, — я не стала врать, в этом не было смысла.

— Хорошо, — протянул он, а его губы изогнулись в опасной, почти сладкой улыбке. — Бойся, мой маленький свет. Мне нравится, когда ты боишься. Мне нравится, как твоё сердце колотится быстрее, когда я рядом.

Он наклонился и коснулся губами моей шеи, и я почувствовала, как по телу разливается жар, смешанный с ужасом.

— Это делает всё более… интересным, — прошептал он. Его дыхание обожгло мою кожу. — Предвкушение, страх, дрожь в твоих руках. Знаешь, я соскучился по этому чувству. По живому человеку рядом. По тому, кто дышит так же часто, как и я.

Он отстранился на мгновение, его глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее.

— Не разочаровывай меня, маленький свет. Бойся, но не убегай. Это единственное, что я тебе запрещаю.

Он снова наклонился, и его губы замерли в дюйме от моей шеи, не касаясь.

— А теперь, — выдохнул он, — я хочу услышать, как ты дышишь.

Маг выпрямился, и я успела выдохнуть, прежде чем он опустился передо мной на колени и взял меня за ногу, приподнимая её, открывая щиколотку, спрятанную под длинным подолом тёплого платья, икру, колено. Его пальцы скользили по моей коже медленно, изучающе, как будто он пробовал меня на вкус.

— Что… что вы делаете? — мой голос сорвался, потому что его горячие губы коснулись моей щиколотки и поднялись выше, оставляя влажный след.

— Лечусь, — ответил он, не поднимая головы, и я почувствовала, как его язык проводит по внутренней стороне моего колена — медленно, чувственно, заставляя меня сжимать ткань одеяла. — Это мой новый способ. Тебе не нравится? Или нравится, но ты боишься в этом признаться?

Я не смогла ответить. Его губы поднимались всё выше, платье задиралось, открывая бедро, и я чувствовала, как его дыхание обжигает кожу, как пальцы сжимают ногу, не давая мне дёрнуться.

Он остановился на мгновение, поднял голову и пристально посмотрел мне в глаза, насмешливо, собственнически.

— Какая ты чувствительная, — в его голосе прозвучало такое откровенное удовольствие, что я вспыхнула до корней волос. — Я ещё ничего не сделал, а ты уже вся дрожишь. Что же будет, когда я начну по-настоящему? Сгоришь? Я смогу тебя растопить?

Он переместился выше, и его рука легла на моё бедро, поглаживая, сжимая.

— Деймен, — выдохнула я, не зная, прошу ли я его остановиться или продолжать.

— Да?

— Я… я не знаю…

— Не знаешь, хочешь ли остановиться? — он усмехнулся. — Или не знаешь, хочешь ли продолжать? Не бойся, моя девочка, я всё решу за тебя. Это моя работа — быть хозяином. А твоя — довериться.

Он поднялся на колени, и его лицо оказалось на одном уровне с моим.

— Это ты потом расскажешь, — он щёлкнул пальцами, и его глаза потемнели, стали почти чёрными. — А сейчас я буду лечиться, и ты мне поможешь. Добровольно или нет — неважно. Важно, что это работает.

Он сделал паузу, и его губы изогнулись в дерзкой, собственнической усмешке.

— Расслабься, малышка. Обещаю, тебе понравится.

Ткань платья расползлась по швам, сползла с плеч, открывая грудь, живот, бёдра, и превратилась в лёгкую серебристую пыль, которая осела на простынях. Я осталась совершенно обнажённой, беззащитной, открытой его жадному взгляду.

В комнате был лёгкий сквозняк, и моя кожа мгновенно покрылась мурашками, соски затвердели, маня его взгляд. Деймен хищно облизнулся, и я, смутившись своей наготы, попыталась прикрыться, хотя понимала, что это глупо — прятаться от того, кто только что раздел меня одним движением пальцев.

— О нет, Солери, — протянул он. — Прятаться от меня? Бесполезно. Ты же знаешь свои обязанности. Отдавать всё, без остатка. И не вздумай мне перечить.

Он замолчал, и его карие глаза неторопливо прошлись по моему лицу, задержались на губах, затем скользнули ниже, к шее, где бился мой пульс.

— Впрочем, — добавил он уже тише, — я не сомневаюсь, что скоро ты сама начнёшь просить. И даже умолять.

Он вновь щёлкнул пальцами, и мои ладони прижались к постели, будто кто-то невидимый держал их силой. Я попыталась вырваться, задергалась в панике, но все попытки оказались бесполезны, запястья намертво прильнули к простыням, и я вся была открыта перед магом, беспомощная, полностью в его власти.

Он смотрел на меня жадным, изучающим взором, скользя глазами по изгибам тела, по груди, по животу, по бёдрам, и я чувствовала этот взгляд кожей, как ласку, как нечто такое, от чего внутри разливался странный, тягучий жар. Потом его руки присоединились к глазам, и он глухо застонал, стоило его ладони сжать мою грудь — сильно, но не больно, как будто он пробовал меня на прочность, изучал, как я реагирую на каждое прикосновение.

— Ты так прекрасна, — выдохнул он. — Будто сама судьба создала тебя для меня.

Он наклонился ниже, и его губы накрыли мои в жарком, требовательном поцелуе, а когда он оторвался, прошептал:

— Не переживай, Солери. Я не буду спешить. Ты как сладкий нектар — тебе нужно настояться, раскрыть свой истинный аромат.

Он смолк, и его губы изогнулись в опасной, многообещающей усмешке.

— А я умею ждать. Столько лет практики, знаешь ли.

Он впился жадным поцелуем мне в шею, терзая кожу зубами почти до боли, но эта боль оказалась на удивление приятной и отдавалась сладкой истомой внизу живота, заставляя выгибаться навстречу. Затем он спустился ниже, очертил языком сосок по кругу, лизнул, вобрал в рот, посасывая, покусывая. Я застонала, не в силах сдержаться, и Деймен усмехнулся, чувствуя этот стон губами.

— А вот это, — прошептал он, с таким откровенным, звериным удовольствием, что я вспыхнула до корней волос, — это самое лучшее лекарство. Знаешь, я начинаю жалеть, что не додумался до этого раньше. Сколько времени потеряно, маленький свет. Сколько ночей я зря мучился.

Он укусил сосок, не сильно, но достаточно чувствительно, чтобы я вскрикнула, а потом опустился ниже, раскрывая мои бёдра шире, открывая себе доступ к самому сокровенному, к тому, что я никогда не показывала ни одному мужчине. Сладкая истома вмиг растворилась, и я вновь задергалась в ужасе.

— Деймен, — выдохнула я, дрожащим голосом. — Что вы собираетесь делать?

Он поднял голову и пристально посмотрел мне прямо в глаза.

— А ты как думаешь? — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — Я же сказал — лечиться. А это, — он провёл пальцем по внутренней стороне моего бедра, и я вздрогнула, — самый приятный способ, который я нашёл за последние двести лет.

Он опустился к моему лону и жадно втянул воздух, закрыв глаза, как дегустатор, пробующий дорогой нектар.

— Пахнешь изумительно, — его голос стал еще ниже, почти хриплым от желания, и я почувствовала, как его дыхание обжигает мою кожу. — Зачем ты сводишь меня с ума, Солери? Зачем пахнешь так, что я готов забыть обо всём — о проклятии, о боли, о мести?

Он открыл глаза и посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько голода, что мне вдруг стало страшно.

— Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Не дав мне опомниться, он лизнул меня — прямо там, медленно, чувственно, с таким наслаждением, будто это было самое вкусное, что он пробовал за последние двести лет. Я невольно выгнулась, ошеломлённая неведомыми прежде ощущениями.

Деймен не дал мне времени прийти в себя. Он вдруг превратился в дикого, жадного и голодного зверя. Его язык двигался быстро, глубоко, и я не сдерживала криков, которые вырывались вместе со стонами и мольбами о пощаде.

Но он не слушал. Он продолжал своё дело — настойчиво, умело, доводя меня до грани, за которой я ещё никогда не была.

Я не сразу поняла, что происходит, только чувствовала, как с каждым его поцелуем, с каждым движением языка, с каждым прикосновением губ к моему телу, моя сила утекает, невидимыми нитями вплетаясь в его кожу, в его мышцы, в его древнюю, измученную плоть. Я отдавала себя неосознанно просто потому, что моя магия откликалась на его боль быстрее, чем мой разум успевал испугаться.

Светлая, живая и тёплая энергия выливалась из меня рекой, заполняя его, исцеляя, заживляя, а я даже не пыталась остановить этот поток — потому что не могла, потому что его боль была слишком огромной, а моё сердце слишком слабым, чтобы закрыться от неё.

— Деймен, — выдохнула я, чувствуя, как внутри меня что-то натягивается, как пружина, готовая разорваться. — Деймен, я… я не могу…

— Можешь, — прорычал он, не поднимая головы, и его голос вибрировал где-то глубоко во мне, отдаваясь сладкой дрожью. — Кончи для меня, моя девочка. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Хочу знать, что это мои губы, мой язык, мои руки заставили тебя кричать.

Мир ярко и оглушительно взорвался. Моё тело выгнулось дугой, и я закричала, чувствуя, как волна наслаждения накрывает меня с головой, как тело содрогается в судорогах, как он продолжает ласкать меня языком, вылизывая каждую каплю моего сока.

— Вот так, — услышала я его голос сквозь пелену. — Умница, малышка. Как же давно я не слышал таких звуков.

Он поднялся надо мной, и я увидела его возбуждённое, влажное лицо, с блестящими от моей влаги губами и потемневшими, почти чёрными глазами, в которых горел ненасытный, дикий огонь.

— Спасибо за лечение, — прошептал он. В его голосе впервые прозвучало нечто большее, чем насмешка, будто он действительно был благодарен. — Ты даже не представляешь, насколько это эффективнее любых зелий, ритуалов и заклинаний.

Его лицо начало расплываться. Мягкая, как бархат, тьма подступила с краёв, и я почувствовала, как сознание покидает меня, как тело становится лёгким, почти невесомым, а его голос доносится уже издалека — нежный, почти ласковый, такой, каким я не слышала его никогда.

— Отдыхай, маленький свет, — донёсся до меня его шёпот. — Ты заслужила отдых. А завтра… завтра мы продолжим.

Он замолчал, и я услышала его тихий, грудной смех.

— Знаешь, я даже начинаю радоваться, что ты сбежала из своего королевства. Если бы не это, я бы так и мучился в одиночестве.

А потом, только темнота, в которой можно было спрятаться от всего — от страха, от стыда, от его карих глаз, которые видели меня насквозь. И от его губ, которые всё ещё шептали что-то, чего я уже не слышала.

Я проснулась рано утром, но рядом никого не было, и первое, что я почувствовала — непривычную, щемящую пустоту в груди, где ещё вчера лежала его рука.

Комната была залита синеватым, призрачным светом, и в этом свете я увидела, что Деймен ушёл, оставив после себя только сбитое одеяло и глубокую вмятину на подушке. Я помнила всё — его губы на своей шее, его руки на своих бёдрах, его язык, который делал со мной такое, о чём я не читала ни в одной книге, и от этих воспоминаний моё лицо залилось краской стыда, а где-то глубоко внутри, там, где я не хотела признаваться даже самой себе, проснулось тягучее, горячее чувство, которое заставляло моё сердце биться быстрее.

Я попыталась сесть, но голова закружилась, а тело оказалось ватным и непослушным — слишком лёгким и слишком тяжёлым одновременно, как будто меня выжали, как лимон, и забыли наполнить заново. Я вспомнила, как отдавала ему свою силу, как магия текла из меня рекой, и поняла, что это была не метафора — я действительно опустела, и теперь мне предстояло наполняться заново, неизвестно сколько времени.

На тумбочке стоял поднос с едой — горячая похлёбка, густая и наваристая, свежий хлеб с хрустящей корочкой, кувшин с молоком и даже маленькая плошка с мёдом. Рядом с подносом лежала короткая записка, всего несколько слов, выведенных резким, небрежным почерком: «Ешь и восстанавливай силы».

Я прочитала эту записку трижды, и каждый раз моё сердце пропускало удар, потому что в этих грубых, приказных словах мне вдруг почудилась забота, такая же грубая и приказная, как сам Деймен, но всё же забота. Он мог бы просто молчать, мог бы оставить меня голодной, но он распорядился, чтобы меня накормили, и даже добавил мёд, которого я не просила.

Я отставила записку в сторону и принялась за еду, чувствуя, как тёплая похлёбка разливается по желудку, прогоняя слабость и головокружение, и думала о том, что этот необычный, жуткий человек, который вчера довёл меня до крика своими ласками, сегодня заботится обо мне, как о драгоценной вещи, которую нужно беречь и лелеять.

От этой мысли мне стало одновременно стыдно и почему-то приятно, и я не знала, что с этим делать.

Когда я закончила с завтраком и почувствовала, что силы понемногу возвращаются ко мне, Эли бесшумно вошла в комнату, неся на руках стопку одежды — тёплое шерстяное платье цвета воронова крыла, такие же плотные чулки, которые должны были защитить мои ноги от холода замка, и даже накидку из мягкого меха, который приятно холодил пальцы, когда я провела по нему рукой. Я с удивлением рассматривала эти вещи, потому что они были слишком хороши для пленницы, и всё же они лежали передо мной, пахнущие почему-то деревом и тонким ароматом парфюма, который был мне очень хорошо знаком — это был аромат Деймена.

Эли, заметив моё замешательство, взяла накидку и показала жестами — сначала на неё, потом на дверь, потом на солнце, которое редко заглядывало в этот замок, — что хозяин велел мне гулять каждый день, потому что свежий воздух полезен для восстановления и нечего сидеть взаперти, как в тюрьме. Я не знала, что поразило меня больше, то, что он вообще об этом подумал, или то, что он счёл нужным отдать такой приказ, но от этих заботливых, пусть и отданных через служанку, распоряжений, у меня потеплело внутри.

Я оделась, чувствуя, как шерсть приятно согревает тело, укуталась в меховую накидку и вышла за пределы комнаты, в которой провела последние дни, решив исследовать замок дальше. Я не знала, куда идти, но Эли повела меня за собой, вниз по узкой винтовой лестнице, через длинный коридор с высокими стрельчатыми окнами, за которыми серело хмурое небо Шиммерита, и наконец толкнула тяжёлую дубовую дверь, которая вела во внутренний двор.

Холодный ветер ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась, но, когда открыла глаза, поняла, что стою в самом мрачном, самом запущенном и самом прекрасном саду, который я когда-либо видела. Высокие чёрные деревья тянулись к небу, их ветви переплетались, создавая причудливый кружевной свод; старые каменные статуи, увитые плющом, застыли в загадочных позах; дорожки, когда-то аккуратно выложенные камнем, теперь заросли мхом и сорной травой. Но в центре этого запустения цвели розы — крупные, бархатные, бордовые, почти чёрные в сумраке, и их тяжёлый, сладкий аромат смешивался с запахом сырой земли и увядшей листвы.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как камни хрустят под ногами, и думала о том, что этот сад похож на самого Деймена — мрачный, колючий, но если присмотреться, в нём можно найти красоту, которую он, кажется, давно забыл.

Я медленно пошла по заросшей дорожке, рассматривала сад, который окружал замок со всех сторон — мрачный, запущенный, но в то же время какой-то притягательный. Я с трудом различала, куда ступать, чтобы не споткнуться о выпирающие корни.

А в центре этого запустения, словно насмехаясь над общей картиной упадка, цвела клумба с красными розами. Они были прекрасны — их лепестки переливались в тусклом свете, как драгоценные камни. Но стоило мне протянуть руку, чтобы коснуться одного из цветов, как я заметила длинные, острые шипы. Они торчали из стеблей, как иглы дикобраза, готовые защищать свою красоту от любого, кто посмеет приблизиться.

— Не трогайте их, — раздался тихий голос откуда-то слева, и я обернулась.

Мила стояла на коленях у клумбы, держа в одной руке корзину, а в другой, маленькие садовые ножницы, и её пальцы были защищены толстыми кожаными перчатками, чтобы шипы не поранили кожу. Она смотрела на меня с той же настороженностью, что и в первый раз, но в её глазах уже не было страха, только тихая, покорная печаль.

— Это ваши розы? — спросила я, отступая на шаг и пряча руки под накидку.

— Мои, — ответила Мила, с гордостью в голосе, будто она говорила не о цветах, а о чём-то очень личном, что нельзя было доверить никому другому. — Я посадила их несколько лет назад, когда поняла, что останусь здесь навсегда. Хотелось хоть что-то красивое в этом мраке, понимаете?

Она отрезала ещё один бутон, аккуратно положила его в корзину и посмотрела на меня, ожидая ответа.

— Понимаю, — кивнула я, хотя на самом деле не была до конца уверена. — А что вы с ними делаете?

— Розовую воду делаю, — Мила улыбнулась — впервые за всё время, и от этой улыбки её лицо стало красивым. — И варенье. Хозяин любит, хотя никогда не признаётся. Я кладу баночку на его стол, а на следующий день она пустая, и он говорит, что это Мраки сожрали.

Я невольно улыбнулась в ответ, представив Деймена, который тайком уплетает розовое варенье и сваливает вину на бестелесных стражей.

— А вы его не боитесь? — спросила я, сама не зная, зачем задаю этот вопрос.

— Кого? Хозяина? — Мила пожала плечами, и её лицо снова стало серьёзным. — Боюсь. Но не так, как боялась своих прошлых хозяев. Деймен… он другой. Он может быть жестоким, но он никогда не бьёт просто так. И он не даст в обиду того, кто живёт под его крышей. — она замолчала, покосилась на замок, на его чёрные башни, и добавила тише: — Здесь, по крайней мере, я знаю, чего ожидать. А там, снаружи… там хуже.

— Почему вы не уйдёте? — я задала вопрос, который мучил меня с того самого момента, как я узнала, что в замке живут не только Мраки. — Если вы не рабыня, если вас не держат силой…

— А куда мне идти? — Мила посмотрела на меня с такой тоской, что у меня сжалось сердце. — У меня нет дома, нет семьи, нет даже имени, которое не было бы проклято. Здесь у меня есть комната, есть работа, есть хоть какая-то защита. И розы, — она провела пальцем по бархатному лепестку, осторожно, чтобы не уколоться о шип. — Здесь я могу сажать цветы. А там меня убьют. Или хуже — сделают вещью.

Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что её боль была такой же огромной, как и моя, только другой — не от предательства, а от безысходности.

— Простите, — прошептала я наконец. — Я не хотела…

— Ничего, — Мила выпрямилась, поправила передник и снова улыбнулась — уже спокойнее, без той надрывной тоски. — Вы просто не знаете, но привыкнете. Все привыкают. Даже розы к этому мраку привыкли. Смотрите, какие красивые.

Она протянула мне один бутон, самый крупный, самый тёмный, почти чёрный, и я взяла его, чувствуя, как острые шипы царапают ладонь, но не решаясь выпустить цветок из рук.

— Спасибо, — выдохнула я.

Она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что я вдруг поняла — эти люди, изгнанники, беглецы, те, кому некуда идти, они не просто служат Деймену, они его семья. Странная, пугающая, но всё же семья.

Я хотела спросить Милу ещё — о розах, о замке, о самом Деймене, — но в этот момент за моей спиной раздался тяжёлый, хриплый кашель, и, обернувшись, я увидела Ярвена, который шёл по дорожке, опираясь на свою клюку, и его хромота сегодня казалась особенно заметной.

— Помоги-ка лучше с корзиной, — проворчал он, обращаясь к Миле, и та послушно поднялась с колен, отряхивая передник. — А ты, девонька, — он перевёл взгляд на меня, и его глаза цвета старого янтаря блеснули в сумраке, — не стой столбом. Иди сюда, поможешь старику дойти до скамейки.

Я подчинилась, потому что отказать ему было невозможно, в его ворчливом голосе чувствовалась такая же властность, как у Деймена, только совсем другая, более человеческая, более усталая.

Мы уселись на старую каменную скамью, увитую плющом, и я почувствовала, как холодный камень пробирается сквозь ткань платья, заставляя меня ёжиться. Ярвен достал из кармана тряпицу, вытер лицо и долго смотрел на замок — на его чёрные башни, на высокие стены, на узкие окна, которые напоминали бойницы.

— Знаешь, откуда здесь взялась эта твердыня? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Нет, — честно ответила я. — Но мне интересно.

— Деймен построил её сам, — в его голосе прозвучала непонятная гордость, которую я не ожидала услышать от человека, который так ворчливо относился к хозяину замка. — Магией и силой. После того, как его изгнали, он пришёл в это место и решил, что больше никогда не будет зависеть от чьей-то милости. Он хотел создать крепость, которая станет его домом, его тюрьмой, его убежищем — всё в одном.

Я замолчала, переваривая услышанное, и смотрела на чёрные стены, которые возвышались над садом, как стражи, несущие вечную вахту.

— Он не всегда был таким, — добавил Ярвен тише, а его голос дрогнул. — Я помню его молодым, каким он пришёл сюда впервые. Он был другим, живым, горячим, он умел смеяться, умел верить, умел любить. А потом… — старик махнул рукой, будто отгонял муху, — потом пришла боль, пришло одиночество, пришла ненависть, и она съела всё, что было в нём хорошего.

Он замолчал, и я не знала, что сказать.

— А вы? — спросила я наконец. — Почему вы остались? Он держит вас силой?

— Мраки не пускают, — усмехнулся Ярвен, с такой горечью, что у меня сжалось сердце. — Но это не главное. Мы все здесь изгои, девонька. Нам некуда идти, и здесь, по крайней мере, нас не убивают. Деймен приютил нас, дал кров, дал работу, дал защиту. Он не чудовище, — старик посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела, как в его взгляде мелькнуло что-то похожее на мольбу. — Он просто человек, который видел слишком много боли. И не умеет просить о помощи.

Старик отвернулся, уставился на розы, и я поняла, что больше ничего от него не добьюсь — по крайней мере, сегодня. Но внутри меня что-то перевернулось, и образ Деймена, который я носила в своей голове — жестокого, насмешливого, опасного, — вдруг дополнился новыми чертами, новыми оттенками, новыми вопросами, на которые у меня пока не было ответов.

Вечером, когда синеватый, призрачный свет свечей сменился темнотой, в которой угадывались только силуэты, Деймен пришёл, как всегда, без предупреждения, но в его походке не было той ленивой, расслабленной грации, которая обычно заставляла моё сердце биться чаще, а скорее чувствовалась какая-то странная, непривычная задумчивость, будто он о чём-то напряжённо размышлял.

Я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и смотрела на него, и вдруг заметила кое-что — рубцы на его скулах и шее, которые ещё вчера были такими яркими, такими страшными, сегодня побледнели, стали менее заметными, и чёрные вены, пульсировавшие под кожей, теперь вздувались не так сильно, не так часто, будто их хозяин наконец-то получил то, чего ждал двести лет.

— Вы выглядите лучше, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, и я тут же прикусила язык, потому что не знала, как он отреагирует на мою заботу.

Деймен замер, и на мгновение мне показалось, что сейчас он разозлится, прикажет молчать и не лезть не в своё дело.

— Лучше? — переспросил он, с насмешливым удивлением. — Ты находишь? А я думал, что выгляжу так же отвратительно, как и всегда.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Рубцы побледнели. И вены не так заметны.

Он усмехнулся — не зло, а как-то смущённо, почти по-мальчишески.

— Твоя работа, мой маленький свет, — в его голосе впервые слышалась странная, почти растерянная благодарность. — Не расслабляйся, я ещё не до конца исцелился.

— А вы думаете, это возможно? — спросила я осторожно. — Полное исцеление?

— Не знаю, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталой, вековой безнадёжности, что у меня сжалось сердце. — Но твоё лечение — это единственное, что дало хоть какой-то результат за двести лет. Так что не вздумай умирать, или болеть, поняла?

Он сел рядом со мной на кровать, и я почувствовала тепло его тела, такое сильное, такое приятное, что мне захотелось прижаться к нему, спрятаться от всего мира в его объятиях. Я заметила, что он выглядит менее уставшим — тени под глазами стали светлее, взгляд не такой тяжёлый, и даже его дыхание, которое всегда было сбитым, хриплым, теперь казалось почти спокойным.

— Вы похоже восстанавливаетесь, — тихо сказала я.

— Возможно, — его карие глаза блеснули в полумраке. — Или это ты просто привыкла к моему лицу.

— Я не привыкла, — возразила я, твёрже, чем я ожидала. — Я просто вижу то, что есть. Вы становитесь здоровее. И это не может не радовать.

— Радовать? — он снова усмехнулся. — С каких пор тебя радует моё здоровье, маленький свет? Ты же моя пленница. Тебе должно быть всё равно.

— Мне не всё равно, — я посмотрела ему прямо в глаза, и в этот момент во мне проснулось то самое глупое упрямство, которое вечно втягивало меня в неприятности. — Я целительница. Я не могу оставаться равнодушной к чужой боли. Даже если эта боль принадлежит моему тюремщику.

Он замолчал, и его карие глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Мне хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне, но Деймен почему-то не спешил.

— Опасная слабость, — ответил он наконец. — Для целительницы.

— Знаю, — вздохнула я. — Но я не умею иначе.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом его рука легла на мою, и его длинные пальцы сжали мои, не больно, а как-то бережно, почти ласково.

— Тогда не меняйся, — прошептал он серьёзно. — Это единственное, что я готов принять.

Он усмехнулся, с необъяснимой, почти горькой самоиронией, и у меня сжалось сердце. Я хотела сказать что-то ободряющее, но не нашла слов, и мы сидели рядом, глядя в темноту.

Я чувствовала себя слабой, слишком слабой, как будто после всего, что случилось сегодня, моё тело требовало отдыха, а разум требовал тишины, но вместе с этой слабостью во мне жило необъяснимое удовлетворение, которое я не могла объяснить словами. Я думала о розах, о Миле, о Ярвене, о словах старого камердинера, который назвал Деймена человеком, видевшим слишком много боли, и вдруг поняла, что моя жизнь здесь, в этом мрачном, проклятом замке, обретает смысл, которого у неё не было даже в королевском дворце.

Я больше не была просто пленницей, которую держат взаперти и используют для лечения, — я была лекарством, и это лекарство работало, я видела это по его лицу, по его шрамам, по его глазам, которые становились светлее с каждым днём, и от этого осознания внутри меня разливалось такое тепло, которое не могли прогнать ни холодные камни, ни промозглый ветер Шиммерита.

Я подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и посмотрела на луну, которая висела низко над горизонтом, заливая сад серебристым, призрачным светом, и думала о том, что мир не чёрно-белый, каким я видела его раньше, в своей наивной, глупой вере в справедливость и всеобщую любовь. Я думала о Морвен, которая предала меня из зависти, о принце, который отказался от меня из трусости, и о Деймене, которого никто не предавал — его просто выбросили, как ненужную вещь, когда он перестал быть полезным.

И я вдруг поняла, что Деймен, не чудовище.

По крайней мере, не только чудовище.

Он был сломленным человеком, который забыл, что такое тепло, и сейчас учился этому заново, через меня, через мои руки, через моё тело, через мою магию, которая текла из меня рекой, заполняя его пустоту.

Я смотрела на луну, и мне не было страшно.

Мне было любопытно.

Он пришёл, когда луна уже спустилась к самым верхушкам чёрных деревьев Шиммерита, и её серебристый свет просачивался сквозь узкое стрельчатое окно, ложась на каменный пол причудливыми узорами, похожими на кружево.

Я не спала — не могла, хотя тело гудело от усталости, а веки тяжелели с каждой минутой, — и смотрела на дверь, гадая, придёт ли он сегодня или оставит меня одну с моими мыслями. Деймен появился на пороге беззвучно, как привидение, и я замерла, потому что его присутствие всегда действовало на меня странно, пугающе и притягательно одновременно.

— Не спишь, — услышала я его ленивый, сонный голос.

— Вы пришли, — выдохнула в темноту. Я ждала его. Признаваться в этом вслух было стыдно, и я надеялась, что он не заметит дрожи в моём голосе.

Деймен усмехнулся, стянул тунику через голову и бросил её на пол, и я снова увидела его тело — шрамы, мышцы, чёрные вены, которые сегодня пульсировали тише, чем прежде, — и почувствовала, как в груди разливается странное, тягучее тепло. Он медленно подошёл к кровати, как человек, который слишком устал, чтобы играть роли, и опустился рядом, и я ощутила жар его тела даже через одеяло.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил он, а его тёмные глаза скользнули по моему лицу, ища ответ. — Обычно ты начинаешь болтать раньше, чем я успеваю сесть.

— Я думаю, — ответила я всё также тихо.

— О чём?

— О вас.

Он усмехнулся, не зло, а как-то устало.

— Опасное занятие, мой маленький свет. Могу порекомендовать что-нибудь более безопасное. Например, считать звёзды или перебирать сухие травы.

— Звёзды в Шиммерите не видны, — возразила я. — А сухие травы я перебирала каждый день во дворце. Надоело.

— Неблагодарная, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но без обычной колкости. — Может, тогда научить тебя считать до ста? Или до тысячи? У нас впереди много времени.

— Вы просто не хотите говорить о себе, — возмутилась я, глядя ему прямо в глаза.

— А ты хочешь, чтобы я говорил? — он приподнял бровь, его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — О чём? О том, как я провёл последние двести лет, глядя в одну точку и проклиная всех, кто меня предал? Уверена, что хочешь это услышать?

— Я хочу понять, кто вы на самом деле, — ответила я тихо, заправив мешающую прядь волос за ухо. — Вы ведь не только «хозяин» и не просто «чудовище».

Деймен замер, и на мгновение его лицо потеряло всякое выражение, а потом он коварно усмехнулся.

— Опасная ты женщина, Солери, — сказал он. — Задаёшь вопросы, которые никто не осмеливался. И как же я должен поступить с тобой?

Деймен затих, и я увидела, как его плечи поникли, как его дыхание стало глубже, и вдруг поняла, что он смертельно устал — не только от боли, не только от проклятия, а от всего сразу. От одиночества, от ненависти, от вековой бессмысленной борьбы, которая не приносила ничего, кроме новых шрамов.

— Вы выглядите уставшим, — заметила я, и он повернул голову, глядя на меня с ленивым, насмешливым любопытством.

— Это ты меня лечишь или я тебя? — его губы изогнулись в слабой усмешке.

— Лечение не делает вас бессмертным, — я посмотрела Деймену прямо в глаза, чувствуя, как во мне просыпается то самое упрямство, которое уже столько раз втягивало меня в неприятности, но остановиться я не могла. — Вы всё ещё человек. А люди устают.

— Опасные речи для пленницы, — его голос снова зазвучал с той знакомой, ленивой опасностью, от которой у меня перехватывало дыхание. — Ещё немного, и я решу, что ты заботишься обо мне.

— А если и так? — спросила я тихо, но твёрже, чем я ожидала. — Что в этом плохого?

Деймен не ответил. Я увидела, как его карие глаза потемнели, а усмешка исчезла с лица, оставив его удивлённым и каким-то растерянным, таким, каким я не видела его прежде.

— Ты совсем не боишься меня? — спросил он глухим, удивлённым тоном.

— Боюсь, — честно ответила я. — Но не так, как раньше. Теперь я боюсь не того, что вы сделаете со мной, а того, что вы закроетесь, и не позволите себе ничего чувствовать.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом придвинулся ближе, и его тёмные, глубокие глаза впились в меня с такой силой, что я ощутила себя маленькой и беззащитной, как птица перед удавом. Моё сердце пропустило удар, а затем заколотилось быстро, гулко, почти болезненно, и я никак не могла понять, что именно заставило его биться чаще: страх, который я всё ещё испытывала перед этим человеком, волнение, которое разливалось по телу при одном его прикосновении, или предвкушение того, что должно было случиться, — то самое сладкое, запретное предвкушение, о котором я боялась думать, но и не могла не думать.

— Сегодня я говорила с Ярвеном, — быстро сказала я, не дожидаясь его вопроса или дальнейших действий. — Он рассказал мне, как вы построили этот замок. И что вы приютили всех этих людей — изгнанников, беглецов, тех, кому некуда идти.

— И что? — в его голосе снова зазвучала насмешка, но она была не такой уверенной, как раньше. — Хочешь услышать, какой я добрый и благородный? Не обольщайся, маленький свет. Я делал это не из жалости. Мне нужны были слуги, а им — крыша над головой.

— Может быть, — я не стала спорить. — Но вы могли бы держать их силой. Могли бы обращаться с ними, как с рабами. Но вы не делаете этого.

— Откуда ты знаешь? — он прищурился. — Может, я просто хорошо их дрессирую.

— Я видела, как Мила улыбается, когда говорит о вас, — возразила я. — Ни одна дрессировка не даст такой улыбки.

Деймен отвернулся, замолчал, и я почувствовала, как его рука, лежавшая на одеяле, сжалась в кулак, но потом медленно расслабилась.

— Ты слишком много болтаешь, — ответил он раздражённо. — Это вредно для твоего здоровья.

— А вы слишком много молчите, — возразила я. — Это вредно для вашего.

Он резко повернулся ко мне, и я увидела, как его лицо исказилось от настоящей, холодной ярости, которая заставила меня вжаться в подушку и забыть, как дышать. Тёмные глаза, ещё секунду назад такие спокойные, теперь горели таким мрачным огнём, что мне показалось, что он готов испепелить меня на месте, не задавая лишних вопросов.

— Чего ты хочешь, Солери? — спросил он, дрожащим от сдерживаемой злости голосом. — Чтобы я рассказал тебе, как меня предали? Как я смотрел, как моя кожа горела, и никто не пришёл на помощь? Как я кричал в пустоте, пока не сорвал голос?

— Я хочу понять вас, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я хочу знать, кто вы на самом деле, а не слепо верить в то, что вы просто «монстр из Шиммерита».

Я увидела, как его кулаки сжались, как побелели костяшки пальцев. А потом он резко наклонился ко мне, и я не успела ни отшатнуться, ни вздохнуть — его рука сомкнулась на моём горле, не сжимая, а просто держа, как напоминание о том, кто здесь хозяин, а кто — пленница.

— Зачем тебе это? — его голос стал тише, но от этого не менее страшным, и я чувствовала его горячее, сбитое, почти звериное дыхание на своём лице. — Чтобы пожалеть меня? Чтобы почувствовать себя лучше, чем все те, кто отвернулся?

Он наклонился ещё ближе, и его глаза впились в мои с такой силой, что мне показалось — он видит меня насквозь, до самых костей, до самого сердца.

— Не трать время, мой маленький свет, — его голос дрожал от сдерживаемой ярости, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на моём горле, — я не нуждаюсь в жалости. Ни в твоей, ни в чьей-либо ещё.

А потом он отпустил меня — так же внезапно, как и схватил, — и откинулся назад, закрыв лицо руками, И заговорил, тихо, нехотя, с такой болью, что у меня сжалось сердце.

— Знаешь, как меня называли до того, как всё случилось? — в его голосе не было ни горечи, ни злости, только усталая, почти равнодушная насмешка над самим собой. — Герой. Надежда королевства. Последний шанс. А потом, — он усмехнулся, криво и зло, — в один прекрасный день я стал проклятием.

Его голос оборвался, и я услышала, как его дыхание стало глубже, как он сжимает кулаки, сдерживая себя.

— И знаешь, что между этими словами? — он посмотрел на меня, и его карие глаза потемнели, стали почти чёрными, как бездна, в которой не осталось ничего человеческого. — Двести лет, Солери. Двести лет смотреть на одни и те же стены. Считать трещины в стенах своей комнаты. Слушать, как ветер воет за окнами, и понимать, что никто не придёт. Никогда.

Он сделал движение ко мне, и я невольно отшатнулась, вжимаясь спиной в изголовье кровати.

— Потому что люди эгоистичны, — его голос стал тише. — Они молили о спасении. Они плакали, они проклинали богов за то, что те не слышат их. А когда я пришёл, когда я отдал всё, что у меня было, когда твой предок отдал свою жизнь, чтобы спасти их, — он наклонился ближе, и я увидела, как его лицо исказилось от едва сдерживаемой ярости, — чем они отплатили мне?

Последние слова он почти выкрикнул, и в этот момент стены замка дрогнули — я почувствовала, как каменная кладка загудела, как пол под кроватью заходил ходуном, а воздух вокруг нас сгустился, наполняясь едким, холодным туманом, который проникал в лёгкие, мешая дышать. Тьма поднялась откуда-то из глубин, из самых тёмных уголков его души, и заполнила комнату, сжимаясь вокруг меня, как кольца удава.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я смотрела в его глаза, в которых плескалась чистая, холодная ярость, и понимала, что сейчас он может сделать со мной всё, что захочет, и никто меня не спасёт. И в этот момент я осознала: вот каков он был на самом деле. Не тот мрачный, ленивый и насмешливый маг, который играл со мной, как кошка с мышкой. А тот, кто мог вызвать тьму одним лишь гневом. Тот, кто мог уничтожить всё на своём пути, если бы захотел.

Я успела испугаться. По-настоящему, до дрожи в коленях, до ледяного холода в груди. Но страх этот был странным — он не парализовал меня, а заставил смотреть ему в глаза, не отрываясь, и ждать, что будет дальше.

А дальше тьма так же внезапно отступила, как и пришла. Стены перестали дрожать, туман рассеялся, и я смогла наконец сделать глубокий, жадный вдох, как утопающий, который вырвался на поверхность.

Деймен склонился надо мной, тяжело дыша, и его потемневшие глаза медленно возвращали свой привычный цвет, успокаиваясь, затихая, пряча зверя обратно в клетку.

— Не лезь в мою душу, Солери, — сказал он, с предупреждением. — Ты можешь не выйти оттуда живой.

Он откинулся на подушку, отвернувшись к стене, и я увидела, как его плечи поникли, как он сжался, будто пытался стать меньше, незаметнее, спрятаться от всего мира, который причинил ему столько боли. Тьма ещё клубилась по углам комнаты, но уже не наступала, а медленно таяла, как утренний туман под лучами солнца, и воздух снова стал прозрачным, и я смогла наконец дышать полной грудью.

— Я не хотела вас злить, — прошептала я, дрожащим голосом, хотя старалась этого не показывать. — Я просто…

— Просто что? — он не повернулся, и его голос снова звучал устало, без прежней ярости.

— Просто хочу понять, — закончила я. — Кто вы? Почему вы такой? Откуда эта боль?

Он долго молчал, и я слышала его тяжёлое, сбитое дыхание, но уже не такое, как во время гнева. Он успокаивался, и вместе с ним успокаивалась тьма, и воздух в комнате становился легче, и я переставала бояться.

— Я построил эту крепость не потому, что хотел власти, — он обвёл рукой стены, потолок, окна, за которыми серело хмурое небо Шиммерита. — Я построил её, потому что мне надоело ждать. Надоело надеяться. Надоело верить, что кто-то протянет руку.

Он затих, и я услышала, как его дыхание стало глубже.

— А эти люди, — он кивнул куда-то в сторону кухни, где сейчас, наверное, хлопотала Мила, где Ярвен ворчал на свою клюку, где братья возились, помогая всем подряд, — они пришли сами. Я не звал их, и не спасал их. Я просто разрешил им остаться, если им захочется. Сказал, что здесь они могут не бояться. Потому что сам устал бояться. И потому что… — он сделал паузу, — потому что если не я, то кто?

Он прикрыл глаза и шумно выдохнул.

— А теперь, — он повернулся ко мне, и в его глазах снова зажглась знакомая насмешка, но она была не злой, а скорее защитной, как маска, которую он надевал, чтобы не показывать свою уязвимость, — теперь ты знаешь достаточно. Довольна?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Этого никогда не будет достаточно.

Деймен смотрел на меня долго, очень долго, а потом наклонился и бережно поцеловал, почти нежно. Его губы были горячими и сухими, и я чувствовала, как его руки скользят по моей спине, прижимая меня к себе, и как моё сердце бьётся в унисон с его сердцем.

— Не плачь, — прошептал он, отрываясь от моих губ и стирая большим пальцем слезу с моей щеки. — Я не стою твоих слёз.

— Это мне решать, — ответила я, и он усмехнулся.

— Упрямая девочка, — сказал он, с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Деймен притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его руки обнимают меня, как его дыхание согревает мою макушку, и в этот момент я поняла, что больше не боюсь его — не боюсь ни его прошлого, которое было окутано тьмой и болью, ни его проклятия, которое разъедало его изнутри, ни его карих глаз, которые видели меня насквозь и от которых у меня голова шла кругом.

Да, иногда они действительно пугали до дрожи — особенно когда в них вспыхивал тот холодный, хищный огонь, предвещающий ярость. И его гнев, который мог сотрясать стены замка и вызывать тьму из небытия, заставлял мои поджилки трястись, а сердце замирать в груди. Но по-настоящему, глубоко, там, где страх прячется в самые тёмные уголки души, я уже не боялась. Потому что под маской чудовища, под слоем боли и ненависти, я научилась различать человека — сломленного, уставшего, но всё ещё способного на нежность, на заботу, на ту странную, почти детскую беспомощность, которую он так старательно прятал от всех.

— Расскажите мне ещё, — попросила я тихо, и он обречённо вздохнул, но без раздражения.

— Что именно?

— Всё, что захотите, или ничего. Как вы решите.

Деймен замолчал, и я чувствовала, как его пальцы медленно и задумчиво перебирают мои волосы, будто он решал что-то очень важное.

— Я был дураком, — сказал он наконец. — Я верил, что магия может всё, что если я достаточно силён, то смогу спасти всех. Я не думал о цене, не думал о последствиях. Я просто делал то, что считал правильным. И мне пришлось за это платить.

Я ощутила, как его пальцы сжались в моих волосах, как его сердце забилось сильнее.

— Мне жаль, — прошептала я. — Что вам пришлось пройти через это в одиночку.

— Теперь я не один, — ответил он мягко. — Теперь у меня есть ты. Маленький свет, который лечит меня даже тогда, когда я этого не прошу.

Он поцеловал меня в макушку, и я почувствовала, как его руки обнимают меня крепче, как его дыхание становится ровным, спокойным.

— Спи, — сказал Деймен, с ленивой, опасной ноткой, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Завтра будет новый день. И новые вопросы.

— Вы не ответили на все, — возразила я, чувствуя, как сон уже начинает затягивать меня в свою тёплую, липкую паутину.

— Я и не собирался, — усмехнулся он, и я почувствовала, как его пальцы скользнули по моей спине — медленно, но с таким намёком, от которого моё сердце пропустило удар. — Но раз ты достаточно оправилась, чтобы мучить меня своим любопытством, значит, нам пора продолжить лечение.

Он сделал паузу, и его губы коснулись моего виска.

— Новым способом, — добавил он тихо, с таким откровенным удовольствием, что я вспыхнула до корней волос, понимая, о чём он говорит.

Я хотела сказать что-то ещё — может быть, возразить, может быть, спросить, может быть, попросить его не останавливаться, — но его голос звучал так убаюкивающе, а его тело было таким тёплым, что мои глаза закрылись сами собой, и я провалилась в темноту, где были только его руки, которые всё ещё обнимали меня, его дыхание, которое согревало мою макушку, и его тихий, почти неслышный шёпот:

— Спи, мой маленький свет. Спи. Я рядом.

А я верила ему. Потому что врать в темноте, когда тебя никто не видит, не имеет смысла. А он не врал — я чувствовала это каждой клеткой своего тела. И от этого осознания внутри меня разливалось такое тепло, которое не могли прогнать ни холодные стены Альрауна, ни промозглый ветер Шиммерита.

Он появился на пороге, когда я уже начала думать, что сегодня не придёт, — время давно перевалило за полночь, и в комнате не осталось ни одного живого огня от свечей, только синеватый призрачный свет, который я когда-то ненавидела, а теперь принимала как должное.

Я не спала — не могла, хотя тело всё ещё помнило вчерашнюю слабость. Вчера Деймен дал понять, что мы продолжим лечение, и я со стыдом осознавала, что дрожу от предвкушения. Я знала, что будет дальше, и была готова. Даже хотела этого.

Деймен вошёл, как всегда, без стука, и я даже не вздрогнула, просто перевела на него взгляд, в котором, наверное, было слишком много всего: и ожидание, и тревога, и сомнения.

Он замер на пороге, и его карие глаза скользнули по моему лицу, по груди, по бёдрам, которые укрывало тонкое одеяло.

— Ты снова не спишь, — сказал он, с лёгким недовольством, — почему я никогда не могу застать тебя спящей?

— Вы думали, я буду спать? — в моём голосе не было ни страха, ни вызова, только тихая, почти спокойная покорность. — Я тревожусь засыпать, пока вы не придёте.

Он усмехнулся кривой, самодовольной усмешкой, которая когда-то пугала меня до дрожи, а теперь заставляла сердце биться быстрее совсем по другой причине.

— Не думал, — сказал он, стягивая тунику через голову и бросая её на пол. — Я вообще перестал верить, что ты когда-нибудь спишь. Может, ты не человек, а привидение? — он подошёл к кровати, и я ощутила жар его тела даже на расстоянии. — Призрак целительницы, который бродит по замку и мучает бедного древнего мага.

— Если я привидение, — я смотрела на его шрамы, на мышцы, на красивое, хоть и обезображенное лицо, — то вы первый, кто радуется моему появлению.

— Я многого боюсь, мой маленький свет, — он опустился на край кровати, и его рука легла поверх одеяла, прямо на моё бедро, — но привидений среди них нет. Так что, можешь не прятаться.

Он усмехнулся — не зло, а как-то довольно, будто я только что подтвердила его самую смелую догадку, — и его рука, лежавшая на моём бедре, медленно скользнула выше, сжимая, поглаживая, заставляя меня забыть, как дышать. В его движениях не было той хищной, ленивой грации, которая обычно заставляла моё сердце биться чаще, — он двигался как человек, который наконец-то нашёл то, что искал, и теперь не торопился, потому что хотел растянуть удовольствие. Я почувствовала тепло его тела, такое сильное, и мне захотелось прижаться к нему, вжаться в его грудь, спрятаться от всего мира в его объятиях, от того странного, почти болезненного счастья, которое разливалось по моему телу при одном его прикосновении.

Неужели я полюбила собственного тюремщика? Не потому ли, что он первый в моей жизни мужчина, который меня заметил? Который ласков со мной, пусть даже по необходимости?

— Ты сегодня другая, — заметил он, его карие глаза скользнули по моему лицу, изучая, как будто он видел меня впервые. — Меньше боишься.

— Меньше, — согласилась я с улыбкой.

— И больше ждёшь?

Я вспыхнула, но не отвела взгляд.

— Может быть, — сказала я, и он довольно усмехнулся.

— Это хорошо, — протянул Деймен, и его рука вновь легла на моё бедро поверх одеяла, не требовательно, а как-то собственнически, будто он напоминал мне, кому я принадлежу. — Потому что сегодня я не собираюсь тебя терять. Но и останавливаться не стану, даже если будешь умолять.

Он резко откинул одеяло, и я осталась в одной тонкой сорочке, которая почти ничего не скрывала, и почувствовала, как его жадный, изучающий взгляд, скользит по изгибам моего тела, по груди, по животу, по бёдрам, и я не пряталась, я смотрела на него в ответ, и в моём взгляде не было ни стыда, ни страха, только тихое, почти болезненное желание, которое я боялась признать даже сама себе.

— Ты так смотришь на меня, маленький свет, — его голос стал ниже, мурлыкающим. — Будто я твоя единственная надежда.

— Вы и есть моя единственная надежда, — ответила я, и он замер, удивлённый моей откровенностью.

— Опасные слова, — он наклонился, и его губы легко коснулись моей шеи, как обещание. — Ты знаешь, что они делают со мной?

— Что? — выдохнула я.

— Заставляют хотеть тебя ещё сильнее, — он отстранился, его карие глаза потемнели, стали почти чёрными. — И это опасно, Солери. Для нас обоих.

Он не стал ждать ответа. Его губы накрыли мои в жарком, требовательном поцелуе, и я забыла, как дышать, потому что в этом поцелуе было всё — страсть, нежность, желание, и та странная, почти болезненная благодарность, которую я не умела читать, но чувствовала каждой клеткой своего тела. Его руки скользнули под мою сорочку, касаясь голой спины, и я застонала, не в силах сдержаться, чувствуя, как его пальцы сжимают мою талию, прижимая меня к нему ближе.

— Сегодня, — прошептал он, отрываясь от моих губ, — ты будешь делать всё, что я скажу.

— А если я не захочу? — выдохнула я, и он уверенно улыбнулся.

— Захочешь, — сказал он. — Я позабочусь об этом.

Он стянул с меня сорочку одним движением, и я осталась совершенно обнажённой, беззащитной, открытой его жадному взгляду. Но в этот раз я не пыталась прикрыться — я смотрела на него.

— Ты не боишься, — в его голосе прозвучало удивление.

— Боюсь, — ответила я. — Но не вас. Я боюсь, что это когда-нибудь кончится. И вас — тоже, немного. Потому что вы мужчина, а я никогда раньше…

Деймен замер, и на мгновение его лицо потеряло всякое выражение, а потом он наклонился и бережно поцеловал меня, почти нежно, и я почувствовала, как его руки крепче обнимают меня, как его дыхание согревает мою кожу.

— Не кончится, — прошептал он. — Я не позволю. Ты моя Солери, и я передумал. Я никогда тебя не отпущу.

Он опустился ниже, его губы коснулись моей груди, и я выгнулась, вцепившись в его плечи, чувствуя, как его язык проводит по соску, а его пальцы скользят по моему бедру, раздвигая ноги, открывая ему доступ к самому сокровенному. Я не сопротивлялась, ждала, и он знал это, потому что его усмешка стала шире, увереннее, и я почувствовала, как его пальцы гладят меня там, где никто и никогда не касался, до него.

— Ты такая влажная, — в его голосе прозвучало такое откровенное удовольствие, что я вспыхнула до корней волос. — Это для меня?

— Для вас, — прошептала я, и он хрипло рассмеялся.

— Умница, мой маленький свет.

Деймен наклонился, и я почувствовала, как его язык касается моего лона — медленно, чувственно, и я закричала, не в силах сдержаться, чувствуя, как волна наслаждения накрывает меня с головой, как моё тело выгибается, как он продолжает ласкать меня, не давая мне опомниться.

— Деймен, — выдохнула я, не зная, прошу ли я его остановиться или продолжать. — Пожалуйста…

— Пожалуйста, что? — он поднял голову, и его губы блестели от моей влаги, а глаза горели голодом. — Скажи мне, чего ты хочешь, Солери.

— Я хочу вас, — призналась я, мой голос дрожал, но я не могла остановиться. — Хочу, чтобы вы взяли меня. Пожалуйста.

Деймен подтянулся ко мне, чтобы видеть мои эмоции. Хищно улыбнулся, и его карие глаза блеснули в темноте опасным, коварным блеском, от которого у меня когда-то перехватывало дыхание от страха, а теперь перехватывало от предвкушения.

— Не так быстро, Солери, — протянул он, а в его голосе зазвучала та самая ленивая, мурлыкающая интонация, которая заставляла моё тело отвечать ему ещё до того, как разум успевал понять, что происходит. — Если я сделаю это сейчас, тебе будет больно. А я этого не хочу.

С этими словами я почувствовала, как он протолкнул в меня один палец, и невольно вскрикнула от новых, незнакомых ощущений. Всё тело напряглось, а потом расслабилось, подчиняясь его движениям. Он растягивал меня, медленно, терпеливо, заставляя метаться по постели и хныкать от странного, тягучего удовольствия, которое разливалось где-то глубоко внутри.

— Ну что же ты, мой маленький свет? — я слышала в его голосе откровенное удовольствие — ему нравилось мучить меня, нравилось видеть, как я извиваюсь под ним, не в силах справиться с собственным телом. — Вчера была такой смелой, такой решительной. Задавала навязчивые вопросы, лезла в душу…

Он ввёл второй палец, и я снова вскрикнула, на этот раз от лёгкой, щиплющей боли, которая тут же сменилась тягучим, горячим удовольствием.

— А сейчас? — он наклонился, и его губы коснулись моего уха. — Сейчас ты плачешь от того, что я только начал. Пора отвечать за свои действия, маленький свет. Принять наказание.

Его движения ускорились, и я уже кричала в голос, не сдерживаясь, комкая простыни в руках, потому что не могла иначе. Моё тело выгнулось, подчиняясь его пальцам, его воле, его желанию, которое пульсировало в каждом его движении.

— Деймен, умоляю! — выкрикнула я сорвавшимся голосом.

На этот раз он не заставил себя ждать. Он накрыл мои губы жадным, требовательным поцелуем и вошёл в меня одним резким, глубоким движением. Я вскрикнула от смеси боли и наслаждения, которое разорвало меня пополам, и он замер, давая мне привыкнуть, его лоб коснулся моего лба, а дыхание смешалось с моим.

— Тише, — прошептал он. — Тише, мой маленький свет. Я не сделаю тебе больно. Разве что совсем чуть-чуть.

Он начал двигаться медленно, плавно, не торопясь переходить к главному, и я чувствовала, как он заполняет меня всю, как моё тело принимает его, раскрывается, подчиняется. Боль, которая была в первые мгновения, таяла, превращаясь в тягучее, горячее удовольствие, и я ощущала, как его тьма, от которой у меня когда-то стыла кровь, вливается в меня, смешиваясь с моим светом, и от этого смешения рождалось что-то новое, огромное, пугающее и желанное одновременно. Я смотрела в его тёмные, почти чёрные глаза, и видела в них не только желание, которое сжигало нас обоих, но и что-то ещё, чему я не решалась дать имя, потому что боялась ошибиться, боялась, что это только моё воображение, моя глупая, наивная надежда.

— Смотри на меня, — приказал он, и я смотрела, не в силах оторваться от его тёмных глаз, чувствуя, как его движения становятся глубже, ритмичнее, как он заполняет меня всю.

Каждый его толчок отдавался во мне горячей, тягучей волной, и я чувствовала, как наслаждение нарастает медленно, как прилив, который подступает к берегу, заставляя меня ждать, заставляя меня просить, заставляя меня терять голову от этого томительного, сладкого ожидания.

— Деймен, — выдохнула я. — Я… я сейчас…

Его движения ускорились, стали жестче, глубже. Он больше не сдерживался.

— Кончай, — прорычал он, с диким, первобытным желанием, которое пульсировало в каждом его слове, в каждом движении. — Кончай для меня, мой маленький свет. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь на моём члене.

Мир взорвался — ярко, оглушительно, ослепительно. Моё тело выгнулось дугой, и я закричала, не слыша собственного голоса, чувствуя, как волна наслаждения накрывает меня с головой, как тело бьётся в судорогах, как он продолжает двигаться во мне, продлевая моё удовольствие, не давая мне опомниться.

Он кончил с тихим, сдавленным стоном, в котором смешались боль, которую я забирала, и наслаждение, которое он не умел сдерживать, и то странное облегчение, которое появлялось всякий раз, когда тьма отступала хоть на мгновение. Я почувствовала, как его семя горячо и густо заливает моё нутро, и мы замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша, и я слышала, как его сердце бьётся в такт с моим — громко, сильно, почти болезненно.

— Ты не отключилась, — заметил Деймен, с ленивым удивлением в голосе.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как слабость разливается по телу, но не та, что раньше, не пугающая, а какая-то тёплая, почти приятная. — Не отключилась.

— Хорошо, — он усмехнулся и поцеловал меня в лоб. — Прогресс.

Деймен вышел из меня, и я почувствовала, как его семя вытекает, смешиваясь с моей влагой, и мне стало стыдно, но он не дал мне времени подумать об этом, утонуть в этом стыде. Притянул меня к себе, укутал в одеяло и прижал к своей груди.

— Спи, — услышала я его тихий, чуть хриплый голос. — Я буду здесь, рядом.

Я хотела сказать что-то ещё — спросить, боится ли он, что я уйду, или сказать, что не уйду, даже если он прогонит, — но его голос звучал так убаюкивающе, а его тело было таким тёплым, что мои глаза начали закрываться сами собой.

В последний момент, уже на грани сна, я услышала его тихий, почти неслышный шёпот:

— Спасибо тебе, мой маленький свет. За всё.

А потом я провалилась в темноту, но в этой темноте были его руки, которые всё ещё обнимали меня, и его дыхание, которое согревало мою макушку, и его сердце, которое билось спокойно — впервые без боли, без напряжения, без той вечной, давящей усталости.

Я не знаю, что заставило меня открыть глаза — может быть, тишина, которая вдруг стала слишком глубокой, а может быть, ровное дыхание, которое я не слышала раньше, потому что Деймен впервые крепко спал с тех пор, как я переступила порог этого замка. Его лицо было расслабленным, и я увидела, каким он был когда-то, до проклятия, до боли, до ненависти. Молодым, красивым, почти беззащитным.

Осторожно, боясь разбудить, я коснулась его щеки, провела пальцами по скуле, по губам, и он не проснулся, он спал. А я смотрела на него, и думала о том, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был самым родным существом в этом мире. И я не знала, что делать с этой мыслью — боялась ли я её или радовалась ей.

Но я знала одно: я не хочу, чтобы это когда-нибудь кончилось.

Я проснулась, а рядом вновь никого не было, и первое, что я почувствовала — не привычный страх одиночества, от которого ещё недавно сжималось сердце, а странную, почти уютную пустоту, потому что слишком многое изменилось за эту ночь, слишком многое сдвинулось с мёртвой точки, и я чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждой каплей крови, каждой частичкой себя, которую я оставила в нём.

Деймен ушёл, оставив после себя только сбитое одеяло, и я провела ладонью по той стороне постели, где ещё хранилось тепло его тела — такое сильное, — и вдруг поняла, что его запах, который когда-то пугал меня до дрожи, теперь казался мне самым родным на свете: озон, древняя магия и что-то горькое, пряное, что пахло не только магией, а им, самим Дейменом, его болью, его одиночеством, его той странной, почти звериной нежностью, которую он так старательно прятал под маской насмешки и безразличия.

Я попыталась сесть, но голова закружилась, и мир перед глазами поплыл мутными кругами, хотя я и старалась сфокусироваться на чём-нибудь одном — на трещине в стене, на тени от окна, на собственном отражении в помутневшем зеркале, — и поняла, что снова отдала слишком много сил, не оставив себе даже на то, чтобы просто подняться с постели.

Моё тело было ватным и непослушным, руки дрожали, а в висках пульсировала такая тупая, тягучая боль, будто кто-то выкачал из меня все силы до последней капли, и теперь я напоминала пустой сосуд, который нужно наполнять заново, но чем — я не знала.

Я вспомнила, как его тьма вливалась в меня, смешиваясь с моим светом, как мы становились одним целым, как я чувствовала его боль, его желание, его тоску, — я действительно отдала ему часть себя, и с каждым разом восстанавливаться становилось всё труднее, будто моя душа, как старая ткань, истончалась от постоянной стирки и вот-вот готова была порваться.

Когда я, наконец, подошла к зеркалу, опираясь на стену, потому что ноги почти не держали меня, я не узнала себя. Мои васильковые глаза, которые ещё совсем недавно сияли таким ярким, живым светом, что Мира шутила, будто в них можно утонуть, сегодня казались тусклыми и выцветшими, будто кто-то вылил в них чернила, и они растеклись, оставив только блёклую, мутную радужку, в которой отражалась чужая, уставшая девушка.

Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, как у человека, который давно забыл, что такое здоровый сон, и смотрел на мир сквозь мутное стекло усталости, а моя кожа, всегда такая светлая, теперь стала бледной, почти прозрачной, так что сквозь неё проступали голубоватые ниточки вен.

Скулы заострились, потому что я похудела — платье, которое ещё неделю назад сидело идеально, облегая талию и грудь, теперь висело на мне мешком, и я могла пересчитать свои рёбра, просто проведя ладонью по бокам, а ключицы выпирали так сильно, что казалось, вот-вот прорвут бледную, натянутую кожу. Я выглядела больной, почти умирающей, и это пугало меня — не так, как пугал Деймен своей тьмой, а как-то по-другому, тихо и безысходно, потому что я не знала, смогу ли я когда-нибудь вернуть себе ту Солери, которая была раньше — счастливую, беззаботную, готовую любить весь мир, не прося ничего взамен.

Я услышала, как Эли остановилась на пороге, будто не решаясь войти. Когда я повернулась к ней, я увидела, как её глаза расширились от испуга — она не могла сказать ни слова, — но её руки дрожали, когда она ставила поднос на стол, и я заметила, как она несколько раз покачала головой, будто хотела предупредить меня о чём-то, но не решалась, потому что знала своё место и боялась даже жестом выдать то, что думает.

Она принесла завтрак — плотный, наваристый, с мясом и свежим хлебом, от которого шёл такой аппетитный, хрустящий пар, что у меня заурчало в животе, и даже маленькую кружку горячего отвара с мёдом, который был моим любимым лакомством ещё в те времена, когда я жила во дворце и не знала, что такое настоящий голод. Я кивнула ей, показывая, что поняла, и принялась за еду, чувствуя, как тёплый, наваристый суп разливается по желудку, прогоняя ледяной холод, который, казалось, поселился во мне навсегда.

Я кивнула, показывая, что поняла, и принялась за еду, чувствуя, как тёплый суп разливается по желудку, но слабость не уходила — она сидела во мне, как заноза, напоминая, что каждый раз, когда я лечу Деймена, я плачу за это своей силой, своим здоровьем, своей жизнью. Я смотрела в тарелку и думала о том, что Деймен заботится обо мне — по-своему, грубо, приказными фразами и распоряжениями через служанку, — но его забота не могла вернуть мне то, что я теряла. И от этого осознания внутри меня разливалась странная, почти болезненная пустота.

Но слабость не уходила. Она сидела во мне, как заноза, как напоминание о том, что каждый раз, когда я лечу Деймена, я плачу за это своей силой, своим здоровьем, своей жизнью, и скоро от меня останется только тень, пустая оболочка, которую он будет держать в своих объятиях, не замечая, что она уже не дышит.

Я смотрела в тарелку и думала о том, что Деймен заботится обо мне — по-своему, грубо, приказными фразами и распоряжениями через служанку, — но его забота не могла вернуть мне то, что я теряла, не могла остановить этот медленный, неумолимый процесс истощения, который начался в ту самую ночь, когда я впервые коснулась его груди своими дрожащими, испуганными ладонями.

И от этого осознания внутри меня разливалась странная, почти болезненная пустота, которую не мог заполнить ни горячий суп, ни мёд, ни даже его запах, всё ещё витавший в воздухе, смешиваясь с ароматом свежего хлеба и сырой, холодной магии.

Когда я вышла из комнаты, держась за стену, потому что мир всё ещё слегка покачивался перед глазами, замок встретил меня привычной суетой — где-то внизу, на кухне, гремели кастрюли, слышались приглушённые голоса, а в воздухе витал такой аппетитный запах свежеиспечённого хлеба и жареного мяса, что у меня заурчало в животе, хотя я только что закончила завтрак.

Я направилась на кухню, потому что не знала, куда ещё идти, и потому что мне хотелось тепла — не от камина, а человеческого, живого, которое дарили эти люди, изгнанники и беглецы, с их тихими разговорами и привычной, будничной заботой друг о друге.

Застав Милу у плиты, я остановилась в дверях и долго смотрела, как она помешивает что-то в большом котле, как её лицо раскраснелось от жара, как она вытирает лоб тыльной стороной ладони и улыбается своим мыслям, и вдруг поняла, что эти люди, которые ещё недавно казались мне чужими и пугающими, стали для меня почти семьёй — единственной семьёй в этом мрачном, проклятом замке, где каждый прятал свою боль за маской покорности или ворчливой отстранённости.

— Вы сегодня бледная, госпожа, — заметила Мила, в её голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная тревога, что у меня защипало в глазах. — Хозяин вас совсем замучил своим лечением?

Я вспыхнула, чувствуя, как жар поднимается к щекам, но не стала оправдываться, не стала объяснять, что это я лечу его, а не он меня, и Мила понимающе усмехнулась, будто прочитала все мои мысли по одному лишь моему смущённому лицу.

— Не надо отвечать, я и так вижу, — она отвернулась к плите, помешивая варево длинной деревянной ложкой, а её голос стал тише, почти задумчивым. — Он к вам хорошо относится. Лучше, чем к кому-либо из нас. И это… это пугает.

— Почему пугает? — мой голос прозвучал тихо, потому что я боялась услышать ответ.

— Потому что он никогда никого не боялся потерять, — Мила обернулась, и я увидела в её глазах такую непривычную, почти пугающую горечь, что у меня сжалось сердце. — А вас — боится. И это делает его уязвимым. А уязвимый Деймен — это тот, кого я не знаю. И честно говоря, не хочу знать.

Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что боялась даже думать о том, что Деймен может меня потерять — эта мысль казалась мне такой чудовищной, такой неправильной, что я отгоняла её каждый раз, когда она подкрадывалась к моему сознанию.

Мила снова хлопотала у плиты, переставляя тяжёлые котлы с кипящим варевом, и я заметила, как она устало потёрла поясницу — видно, день выдался долгим, а сил у неё было не больше, чем у меня, — и как она, вздохнув, потянулась за солонкой на верхнюю полку, привстав на цыпочки. Её локоть задел край кастрюли, которая стояла на самом краю плиты, кастрюля качнулась, завалилась на бок и с таким оглушительным грохотом опрокинулась, что я вздрогнула, а кипяток разлился по её руке, обдавая кожу, и воздух наполнился резким, тошнотворным запахом ошпаренной плоти.

Мила закричала, от обжигающей боли, такой сильной, что у неё подкосились ноги, и она схватилась за столешницу здоровой рукой, чтобы не упасть. Я подбежала к ней и, взяв её за запястье, осторожно отвела руку, чтобы посмотреть на ожог, и у меня перехватило дыхание — на её коже уже вздувались прозрачные, наполненные жидкостью волдыри, кожа вокруг них покраснела, а местами побелела, обнажая глубокие, опасные слои, и я поняла, что ожог серьёзный, такой, который без лечения будет болеть ещё долго, а потом оставит страшный шрам, если вообще заживёт сам.

— Садитесь, быстро, — я усадила Милу на табурет, сама опустилась перед ней на колени и, взяв её руку в свои, закрыла глаза, стараясь не думать о том, что моей магии осталось так мало, что даже такое небольшое исцеление может стоить мне последних сил. Я сосредоточилась, чувствуя, как моя ослабшая, истончённая магия течёт сквозь пальцы — медленно, тяжело, будто пробивается сквозь завалы камней, — успокаивая боль, заживляя кожу, снимая воспаление, и Мила смотрела на меня с таким изумлением, с такой благоговейной благодарностью, что мне стало неловко, когда я убрала руку, и на месте страшного, пузырящегося ожога осталась только розовая, нежная полоска, как у младенца.

— Спасибо, госпожа, — прошептала Мила, а в её глазах стояли слёзы, от облегчения. — Вы и правда целительница.

— Это моя работа, — ответила я, чувствуя, как слабость снова накатывает, как мир перед глазами начинает покачиваться, и поняла, что даже такое небольшое исцеление отнимает у меня силы, которых у меня и так почти не осталось, и что ещё немного — и я упаду в обморок, как в первые дни, когда только переступила порог этого замка.

Позже, когда я вышла во внутренний двор, чтобы подышать свежим воздухом, потому что на кухне стало душно, и я боялась, что упаду лишусь чувств на глазах у Милы, я увидела Лукаса — одного из братьев-сирот, которые помогали на конюшне, — он сидел на скамейке, бледный и испуганный, прижимая к груди распухшую, посиневшую ногу, и его лицо было мокрым от слёз, хотя он старательно вытирал их рукавом, чтобы никто не заметил.

Подбежал Томас, и начал суетиться рядом, не зная, как помочь, и только повторял: «Я сейчас, я сейчас, я найду кого-нибудь», — но никуда не уходил, потому что боялся оставить брата одного.

— Лошадь лягнула, — выдохнул Лукас, когда я подошла. Его голос дрожал от боли, которую он пытался скрыть. — Я не хотел, она испугалась, я просто подошёл слишком близко, она испугалась и…

— Помолчи, — я опустилась на колени рядом с ним, осторожно, чтобы не причинить лишней боли, взяла его ногу в руки и, прикрыв глаза, сосредоточилась, чувствуя, как кость сместилась — перелом, не сложный, для меня, но такой болезненный для юноши. Я направила магию, ощущая, как кости медленно, с хрустом встают на место, как спадает опухоль, как уходит краснота, и Лукас выдохнул, будто только что вынырнул из ледяной воды, где задыхался.

— Спасибо, госпожа, — прошептал он, и я улыбнулась, чувствуя, как в глазах темнеет от усталости, как мир сужается до маленького пятнышка света в конце длинного, тёмного туннеля, и поняла, что ещё немного — и я упаду прямо здесь, на холодной земле внутреннего двора, и уже, пожалуй, не встану.

— Вы бы полегче, госпожа, — пробормотал Томас, подхватывая меня под локоть, когда я попыталась встать, потому что ноги отказывались держать меня. — Вы сама на себя не похожи. Вы бледнее, чем снег зимой.

Я кивнула, не имея сил спорить, и, опираясь на его руку, побрела обратно в замок, чувствуя, как каждый шаг даётся мне с трудом, как воздух в лёгких заканчивается быстрее, чем я успеваю сделать следующий вдох, и как где-то глубоко внутри, там, где прячется моя магия, становится всё тише и тише, будто источник, который питал меня всю жизнь, начал иссякать, и скоро от него останется только сухое, безжизненное русло.

Вечером, когда я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и чувствовала, как голова всё ещё слегка кружится, а в висках пульсирует тупая, изнуряющая боль, которая стала моей постоянной спутницей за последние дни, — в комнату без стука вошёл Деймен, и я сразу заметила в его походке что-то новое, чего не видела раньше. Он двигался легче, свободнее, будто с его плеч сняли тяжёлую, вековую ношу, и его плечи, которые всегда были так напряжены, что казалось, он готовится к удару, сейчас выглядели почти расслабленными, и от этого он казался моложе, живее, чем в день нашей первой встречи, когда я, дрожа от страха, смотрела на него снизу вверх, не зная, убьёт он меня или пощадит.

— Ты сегодня много исцеляла, — пробормотал он, в его голосе я услышала ворчливое недовольство, как у человека, который боится за то, что ему дорого, и не умеет говорить об этом иначе. — Лечила Милу, Лукаса. Зачем?

— Они нуждались в помощи, — ответила я, не понимая, зачем он спрашивает о том, что очевидно, и чувствуя, как внутри меня просыпается глупое упрямство. — Я не могла отказать.

— Могла, — он сел рядом, и я почувствовала, как его тёплая рука, легла на моё запястье, сжимая его как-то собственнически, как напоминание о том, кому я принадлежу, чья я целительница, чьё сердце теперь бьётся в такт с его сердцем. — Но ты, кажется, забыла, маленький свет, что ты не общее лекарство для всего замка. Ты — моя целительница. Только моя. И ты слишком слаба, чтобы разбрасываться силами налево и направо, рискуя упасть в обморок после каждого чиха.

— Они тоже люди, — возразила я, и он криво усмехнулся, той усмешкой, в которой смешалась горечь и ирония, и от которых у меня всегда сжималось сердце, потому что я видела, как он прячет за ними свою боль.

— Люди, которым плевать на тебя, — его голос стал ниже, чуть мягче, но в нём всё равно чувствовалась сталь. — Ты думаешь, они помогут тебе, когда ты упадёшь в обморок, потому что отдала им последние силы? Или, когда я решу, что ты слишком слаба, чтобы жить дальше, они встанут на твою защиту?

— Вы не сделаете этого, — возразила я, и он замер, удивлённый моим тоном — спокойным, не дрожащим, как раньше.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я вас знаю, — ответила я, глядя ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни страха, ни вызова, лишь спокойная убеждённость, которая росла во мне с каждым днём, проведённым рядом с тёмным магом, с каждым его прикосновением, с каждым словом, которое он говорил мне, пряча за насмешкой свою странную, почти пугающую нежность.

Деймен замолчал, и я почувствовала, как его пальцы сжались на моём запястье, отчаянно, будто он боялся отпустить, будто думал, что стоит ему разжать пальцы, и я исчезну, растворюсь в темноте, как все, кто был до меня, и он останется один со своей болью и проклятием, которое, кажется, наконец-то начало отступать.

— Твоя доброта погубит тебя, Солери, — пробормотал он, без угрозы, с усталой, вековой безнадёжностью человека, который слишком много раз видел, как доброта пожирает тех, кто не умеет отказывать.

— Тогда вы меня спасёте, — в моём голосе слышалась наивность, но я не шутила — я правда верила в это, верила, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был единственным, кто мог защитить меня от всего мира, даже от меня самой.

Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло, то ли умиление, то ли облегчение, то ли ещё что-то, чему я не решалась дать имя, потому что боялась ошибиться.

— Упрямая девочка, — он притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его руки крепко и надёжно обнимают меня, будто он хотел срастись со мной, стать одним целым, чтобы никто и никогда не смог нас разлучить. — Так и быть. Но в следующий раз, когда кто-то поцарапает палец, ты сначала подумаешь, стоит ли оно того, тратить силы, которые нужны мне. Ясно?

— Ясно, — прошептала я в его грудь, и он поцеловал меня в макушку.

Я вдруг заметила, что его ожоги — те, что были на шее и скулах, — почти исчезли, став едва заметными, бледными полосками на его коже, похожими на следы от старых шрамов, которые уже не болят, а только напоминают о том, что когда-то было. Чёрные вены, которые раньше пульсировали так сильно, что я видела их даже в полумраке, почти перестали двигаться, затихли, будто звери, которые наконец-то нашли покой после долгой, изнурительной охоты.

— Вы исцеляетесь, — прошептала я изумлённо, и он кивнул, в его глазах я увидела нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание — надежду, которую он так долго прятал, что она казалась почти забытой, но теперь, под моим взглядом, она оживала, робко и неуверенно.

— Благодаря тебе, — его голос дрогнул, и я услышала в нём то, чего не слышала никогда — благодарность, такую огромную, что она не помещалась в словах и выплёскивалась наружу только этим тихим, сдавленным звуком. — Ты даже не представляешь, что сделала для меня, Солери.

— Я догадываюсь, — я провела пальцами по его щеке, по тому месту, где был страшный ожог, который теперь превратился в тонкую, почти незаметную линию, похожую на паутинку, которая вот-вот исчезнет. — И я рада, что могу помочь.

— Ты слишком светлая для этого мира, — я почувствовала, как его руки обнимают меня крепче, как его дыхание становится спокойным, и поняла, что он успокаивается рядом со мной, как я рядом с ним. — Твой свет — как свеча на ветру. Один сильный порыв — и погаснет.

Он замолчал, и его губы коснулись моего виска, почти невесомо, как будто он боялся причинить мне боль даже таким нежным прикосновением.

— Но ты забываешь, маленький свет, — его голос стал мурлыкающим, хриплым, — что у тебя есть я. А моя тьма — она всё сотрёт в пыль, если кто-то посмеет тронуть то, что принадлежит мне. Она сожрёт любого, кто попытается тебя обидеть, и даже не подавится.

Он отстранился, заглянул мне в глаза, и я увидела в его взгляде нечто такое, от чего у меня всё замерло в груди — твёрдое, как сталь, и горячее, как огонь, уверенность, желание защитить, и то странное, почти благоговейное чувство, которое я не умела называть, но которое чувствовала каждой клеткой своего тела.

— Так что доверь мне весь этот мир, Солери, — его голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась такая сила, что мне показалось — стены замка дрогнули, услышав его слова. — Доверь мне всех, кто посмеет встать на твоём пути. А я… я сохраню тебя. Даже если для этого придётся спалить дотла всё, что попытается тебя уничтожить. Я сделаю всё, чтобы этот мир не сломал тебя.

Он поцеловал меня в лоб, и я закрыла глаза, чувствуя, как его тьма, такая пугающая ещё недавно, от которой я просыпалась по ночам в холодном поту, окутывает меня, как покрывало, тёплое и надёжное, защищая от всего мира, от всех его ужасов, от той боли, которую он пережил и которую не хотел, чтобы я когда-нибудь узнала.

Я хотела сказать ему что-нибудь еще, пообщаться с ним, сказать, что я не боюсь, потому что он рядом, но не смогла вымолвить ни слова, потому что его дыхание было таким ровным, а его руки такими надёжными, что я почувствовала, как мягкий, тёплый сон накрывает меня, как вода, затягивая в свои глубины, и я не сопротивлялась, потому что знала — он поймает меня, если я упаду.

А наутро я снова проснулась, чувствуя слабость во всём теле, но вместе с ней — странное, почти пугающее удовлетворение, от которого у меня сжималось сердце и разливалось тепло где-то в груди. Я была нужна. Не только Деймену, не только его исцелению, но и этим людям, изгнанникам и беглецам, которые стали моей семьёй — тем, у кого не было никого, кроме этого замка, кроме этого мрачного, проклятого леса, кроме друг друга. Я знала, что буду делать это снова и снова, даже если это будет стоить мне сил, даже если каждый раз будет отнимать частичку меня, которую я уже не смогу вернуть. Потому что я целительница. Потому что я не умела иначе. Потому что если не я, то кто?

Я не помнила, когда в последний раз подолгу лежала в постели без сил, и это чувство собственной беспомощности оказалось самым тяжёлым испытанием за всё время, проведённое в замке — даже тяжелее, чем первые дни плена, чем страх перед Дейменом, чем его ярость, которая сотрясала стены Альрауна.

Деймен запретил мне вставать, сказав коротко и жёстко: «Пока не восстановишься, не высовывай носа из комнаты», — и в его голосе не было ни намёка на возможность спора, только холодная, железная уверенность человека, который не привык повторять дважды.

Эли приходила несколько раз на дню, принося то горячий отвар из трав, который пах лесом и чем-то горьким, напоминающим полынь, то крепкий мясной бульон, от которого по телу разливалось тепло, заставляя меня чувствовать себя почти живой. Она ухаживала за мной молча, как всегда, но в её глазах я видела беспокойство, смешанное с благодарностью, и я догадывалась, что Деймен, наверное, пригрозил ей чем-то страшным, если я не поправлюсь, но спрашивать не решалась, боясь узнать правду.

На третий день, когда я лежала, глядя в потолок и считая трещины в камне, чтобы хоть чем-то занять мысли, дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась Мила, с охапкой бордовых, почти чёрных роз, которые пахли так сладко и так горько одновременно, что у меня закружилась голова, хотя я даже не пошевелилась.

— Это вам, госпожа, — сказала она, ставя цветы в глиняный кувшин на тумбочку, и её лицо раскраснелось от быстрой ходьбы по холодным коридорам замка. — Чтобы вы не грустили, пока хозяин вас лечить будет. Я знаю, вы любите розы, я обратила внимание ещё в тот раз, в саду.

Я смотрела на тёмные, бархатные лепестки, на острые шипы, которые Мила, видно, обрезала, потому что стебли были гладкими и чистыми, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок — от той странной, почти забытой благодарности.

— Спасибо, Мила, — прошептала я, и она кивнула, улыбнувшись, и вышла так же тихо, как и вошла, оставив меня наедине с розами и своими мыслями.

Лукас и Томас приходили следом — видно, братья договорились навещать меня по очереди, потому что сначала появился Томас, держа в руках тарелку с горячими, только что испечёнными булочками, от которых шёл пар и пахло сливочным маслом и мёдом, а через час, когда я только успела задремать, в комнату просунулась вихрастая голова Лукаса с огромным куском пирога, который был так щедро полит ягодным сиропом, что сладкие капли падали на пол, оставляя тёмные, липкие следы на каменных плитах.

— Вы ешьте, госпожа, ешьте, — говорил Лукас, ставя пирог рядом с булочками, и в его глазах была такая искренняя, мальчишеская забота, что я не могла отказать, хотя сил не было даже на то, чтобы жевать. — Мы с Томасом сами пекли, по бабушкиному рецепту. Тётушка Мила помогала, конечно, но тесто мы сами месили.

Я улыбнулась, глядя на его перепачканное мукой лицо, и кивнула, не в силах сказать ни слова, а он просиял и убежал, громко топая по коридору, и я подумала, что даже в самом пышном дворце, среди золота и драгоценностей, у меня не было такого тепла, как здесь — среди этих странных, израненных жизнью людей, которые заботились обо мне так, будто я была их родной.

Вечером пришёл Ярвен, опираясь на свою клюку, и я услышала его ворчливый голос ещё до того, как дверь открылась: он ругал кого-то на кухне за то, что положили слишком мало соли в суп, и требовал, чтобы Мила в следующий раз не скупилась. Увидев меня, он на мгновение смягчился, и опустился на табурет у моей кровати, шумно вздыхая и разминая больную ногу, которая, видно, болела особенно сильно в сырую погоду.

— Ну что, девонька, — сказал он, глядя на меня своими мудрыми, выцветшими глазами, — совсем плоха? Хозяин говорит, ты себя не жалеешь. Всех лечишь, а на себя сил не остаётся.

— Я лечила тех, кто нуждался, — ответила я, и он покачал головой, борода его тряслась, а глаза смеялись, как-то по-отечески, тепло.

— Дура ты, вот кто, — сказал он беззлобно. — Но с добрым сердцем. Таких, как ты, мало. И хозяин наш, — он замолчал, словно взвешивая слова, — он тоже это понял. Давно уже. Просто сказать не умеет.

Он помолчал, прикрыл глаза, и я уже думала, что он задремал, но он вдруг заговорил, глухо, нехотя, будто выдавливал из себя каждое слово, но остановиться уже не мог.

— Я знаю его много лет, Солери. Он не всегда был таким, как теперь. Я помню его молодым, когда он только пришёл в этот лес, злой и больной, готовый убить любого, кто приблизится. А потом… потом он построил замок, приютил нас, дал кров и защиту. И мы все ему благодарны. Даже если он не просит благодарности и делает вид, что мы ему безразличны.

Я слушала, боясь пошевелиться, боясь спугнуть его откровенность, и думала о том, что этот старый, ворчливый камердинер, который когда-то казался мне просто частью мрачного декора замка, знает Деймена лучше, чем я, и что в его словах — вся правда о человеке, которого я боялась и которого, кажется, начинала любить.

— Он был красивым, знаешь, — продолжал Ярвен, не открывая глаз. — До проклятия. Молодым, сильным, с глазами в которых горел огонь жизни. А потом… — он вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, что у меня сжалось сердце, — потом его красота ушла, остались только ожоги и шрамы. Но ты, — он открыл глаза и посмотрел на меня, а в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду, — ты возвращаешь его к жизни, девонька. Он снова исцеляется. И это чудо.

Он замолчал, а я не знала, что сказать, и только тихие слёзы, текли по моим щекам, и я не вытирала их, боясь, что он заметит и замолчит.

— Отдыхай, — сказал Ярвен, поднимаясь с табурета, и клюка его глухо стукнула о каменный пол. — Поскорее набирайся сил и возвращайся к нам.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась, а я осталась одна, глядя на розы, которые Мила поставила на тумбочку, и вдруг поняла, что если бы сейчас мне предложили вернуться в Элдору, во дворец, где я когда-то мечтала быть счастливой, — я бы отказалась.

Деймен пришёл поздно — я уже начала думать, что он не придёт, решив, что я заснула, и оставит меня одну до утра, но дверь всё же скрипнула, и его тёмная фигура появилась на пороге, освещённая тусклым, догорающим пламенем свечей.

Он опустился на край кровати, и я сразу заметила, как сильно он устал — под глазами залегли тени, плечи поникли, и от него пахло какими-то горькими, едкими травами, которые он, наверное, смешивал в лаборатории весь день, пытаясь отыскать среди своих старых рецептов тот единственный, который мог бы вернуть мне силы.

— Ты не пьёшь отвар, — заметил он, кивнув на кружку с остывшим травяным настоем, которую я так и не пригубила.

— Я не хочу, — ответила я, и уголок его губ грустно дёрнулся вниз.

— Хочешь или нет — не важно. Тебе нужно восстановиться, а ты упрямишься, как ребёнок.

— Я не ребёнок, — возразила я, и он недовольно покачал головой, но глаза его смеялись.

— Знаю, — его рука легла на мою, пальцы сжали запястье, проверяя пульс. — Ты слишком много отдала, Солери. Слишком много для одного раза. Я не хочу, чтобы ты… — он замолчал, и я увидела, как его челюсть напряглась, как он сдерживает слова, которые, наверное, стоили ему больших усилий.

— Чтобы я умерла? — спросила я тихо, и он не ответил, только его пальцы сжались сильнее, почти больно, и я поняла, что угадала.

— Пей, — сказал он, протягивая мне кружку, и я поднесла её к губам, чувствуя, как горький, травяной вкус разливается по языку, и глотала, не морщась, потому что он смотрел, и я не хотела показывать ему свою слабость.

Когда я выпила всё до дна, он забрал кружку и поставил её на тумбочку, рядом с розами Милы. Я заметила, как его взгляд скользнул по цветам, задержался на тёмных, бархатных лепестках, и в его глазах мелькнуло то ли удивление, то ли одобрение.

— Тебе идут розы, — сказал он, и я не поняла, шутит он или говорит серьёзно. — Тёмные, как моя душа.

— Ваша душа не такая уж тёмная, — проворчала я, а Деймен усмехнулся, но не стал спорить.

Я смотрела на него и не верила своим глазам — кожа на его шее и скулах, ещё недавно стянутая страшными, багровыми рубцами, теперь стала ровной и чистой, только несколько бледных, едва различимых линий напоминали о том, что когда-то здесь горел огонь, который не могли потушить двести лет. Чёрные вены, которые пульсировали под кожей, как ядовитые змеи, исчезли совсем, оставив после себя только гладкую, здоровую плоть, и его лицо, теперь красивое, сильное, было таким спокойным, каким я не видела его никогда.

— Вы исцелились, — выдохнула я, дрожащим голосом, потому что смотрела на его лицо — чистое, без единого рубца, без тех страшных, багровых полос, которые ещё недавно стягивали кожу на скулах и шее, — и не верила собственным глазам.

Он был так красив, что дыхание перехватывало. Я привыкла видеть его совсем другим: израненным, обожжённым, а эта новая, чистая красота пугала меня сильнее, чем его прежние шрамы. Я боялась, что это сон, что он исчезнет, стоит мне моргнуть, и я останусь одна с его старым, измученным лицом, которое успела полюбить таким, каким оно было.

— Благодаря тебе, — непривычно мягко и тепло улыбнулся Деймен. — Ты даже не представляешь, что сделала для меня, Солери.

Я не ответила, протянула руку, чтобы коснуться его щеки, провести пальцами по гладкой, чистой коже, убедиться, что это не сон, что он действительно исцелился, что проклятие, которое терзало его два столетия, наконец-то отступило. Но он мягко перехватил мою руку на полпути, бережно сжал её в своих ладонях, как самую драгоценную вещь в этом мире, и покачал головой.

— Не сейчас, — его голос был таким тихим, и таким ласковым, что я замерла. — Ты слишком слаба, маленький свет. Любое движение — и ты потеряешь сознание. Лежи смирно.

— Но я хочу посмотреть на вас, — возразила я, чувствуя, как внутри просыпается глупое упрямство, капризное, почти детское, потому что я устала быть сильной и мне хотелось просто быть с ним. — Вы возвышаетесь надо мной, как статуя, а я лежу, как бревно. Это нечестно.

Я никогда не видела его таким, без маски, без привычной колючей усмешки, без той ледяной брони, которую он носил, как вторую кожу. Он смотрел на меня открыто и тепло, и от этого взгляда у меня сжалось сердце, потому что я вдруг поняла, как долго он прятал настоящего себя.

— Капризная девочка, — его ладонь легла на мою щёку, большим пальцем очертила скулу, и я замерла, чувствуя, как его гладкая, тёплая кожа, прикасается к моей. — Ну, смотри.

Он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, так близко, что я видела каждую чёрную ресничку, каждый оттенок его карих глаз, в которых отражался свет догорающих свечей, и мне показалось, что время остановилось. Он взял мою руку и приложил к своей щеке — медленно, осторожно, как будто боялся, что я исчезну, и повёл моими пальцами по линии челюсти, по скуле, по виску, туда, где когда-то были страшные ожоги, а теперь осталась только чистая, ровная кожа.

— Видишь? — спросил он тихо. — Всё прошло. Благодаря тебе.

Я не могла говорить, потому что его лицо было таким красивым, что у меня кружилась голова, а сердце билось о рёбра, часто и гулко, как у перелётной птицы, которая наконец-то нашла свой дом. Я провела пальцами по его скуле, по губам, и он не останавливал меня — он смотрел и улыбался. В этой улыбке было столько нежности, что я тихо, облегчённо рассмеялась, потому что всё было хорошо, потому что он был жив, потому что проклятие отступило, потому что я была рядом с ним.

— Вы такой красивый, — выдохнула я, и он усмехнулся, то ли смущённо, то ли растерянно.

— Ты только сейчас заметила? — поинтересовался он, и я покачала головой.

— Я заметила давно. Просто сейчас вы — настоящий.

Он наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня, как его губы, которые всё ещё касались моей кожи.

Я не знала, сколько проспала — час, два, всю ночь, — но когда проснулась, он всё ещё сидел рядом, положив голову на край моей постели, и его плечи тяжело вздымались в такт дыханию, и я поняла, что он уснул — сидя рядом, охраняя мой сон, как рыцарь из старых легенд, о которых Ярвен рассказывал сегодня.

Моя рука сама потянулась к нему, пальцы утонули в чёрных, густых и мягких как шёлк волосах. Я почувствовала, как он замер во сне, а потом выдохнул, и его дыхание стало глубже, спокойнее, будто даже во сне он узнавал моё прикосновение и откликался на него. Я гладила его волосы, слушая, как за окном воет ветер Шиммерита, и вдруг поняла, что этот холодный, промозглый лес, который когда-то пугал меня до дрожи, теперь был моим домом, потому что в нём был он.

Он исцелял меня так же, как я исцеляла его — не магией, а своей заботой, своей защитой, своим странным, неуклюжим, но таким искренним желанием быть рядом. И я знала, что это только начало.

Прошло ещё несколько дней, и я начала понемногу вставать с постели, сначала опираясь на стену, потом на руку Эли, а потом и вовсе самостоятельно, чувствуя, как силы возвращаются ко мне, медленно, но верно, как ручей, который пересох летом, а теперь снова наполняется талой водой по весне.

Деймен приходил каждый вечер, проверял, выпила ли я отвар, измерял пульс, вглядывался в мои глаза, и с каждым разом его лицо становилось всё спокойнее, а в карих глазах зажигался огонь, который я заметила впервые, когда он исцелился окончательно.

Я смотрела на него и не могла наглядеться — его кожа, чистая и ровная, больше не была стянута шрамами, чёрные вены исчезли бесследно, оставив только смутное воспоминание о том, как они пульсировали под кожей. Он выглядел так, как должен был выглядеть — молодым, сильным, с острыми скулами и чёткой линией челюсти, с тёмными, густыми волосами, которые падали на плечи, и с глазами, в которых отражалась не только магия, но и жизнь — настоящая, которую он так долго не мог себе позволить.

Деймен поймал мой взгляд, когда я в очередной раз засмотрелась на него, и его губы изогнулись в ленивой, опасной усмешке, которую я так хорошо знала.

— Что, мой маленький свет, — протянул он, с мурлыкающей интонацией, от которой у меня подкосились колени, — нравлюсь больше без шрамов?

Я вспыхнула, но не отвела взгляд, потому что устала прятать свои чувства и бояться их.

— Вы нравились мне и со шрамами, — ответила я тихо, и он замер, удивлённый моей откровенностью. — Но сейчас вы выглядите… счастливее. И это главное.

Он долго молчал, глядя на меня, а потом присел на край постели и взял мою руку в свои — не собственнически, как раньше, а бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением.

— Счастливее, — повторил он, со странной, почти растерянной задумчивостью. — Я не думал, что когда-нибудь смогу произнести это слово. Оно казалось мне чужим, ненужным. А теперь… — он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы дрогнули, — теперь я боюсь его потерять.

— Вы не потеряете, — ответила я смущённо.

— Откуда такая уверенность, Солери?

— Потому что я никуда не собираюсь уходить, — сказала я. — Даже если вы начнете меня прогонять.

Он покачал головой, но не сказал ни слова. Мы сидели молча, глядя друг на друга, и в нашем молчании было столько всего, что я не могла подобрать слов — благодарность, нежность, страх перед будущим, надежда, которую мы оба боялись выпустить на волю.

— Я слышал, — начал он после долгой паузы, и в его голосе снова зазвучала та опасная нотка, от которой у меня сжималось сердце, — что в Элдоре новый король.

Я замерла, не ожидая такого поворота. Деймен посмотрел на меня пристально, изучающе, как тогда, в первую нашу встречу, когда я стояла перед ним на коленях, дрожа от страха.

— Старый король умер, — продолжал он, а его пальцы сжались на моей руке, — а на трон взошёл твой бывший жених, Кассиан. И он женился на той, кто подставил тебя.

— На Морвен? — прошептала я изумлённо.

Я догадывалась об этом ещё тогда, в темнице, когда перебирала в голове лица тех, кто мог желать мне зла. Она была моей ближайшей подругой, единственной, кто имел доступ в мою лечебницу без приглашения, кто знал, какие настойки я готовила, кому их отдавала, кто мог подменить флакон, не вызвав подозрений. Я не хотела верить, отгоняла эту мысль, называла её бредом, потому что Морвен была мне как сестра, но теперь, когда Деймен произнёс её имя вслух, всё встало на свои места, и я почувствовала, как внутри меня разливается холод, от осознания того, как легко и как жестоко меня предал тот, кому я доверяла больше всех.

— Они собирают армию, Солери. Хотят уничтожить Шиммерит. Хотят уничтожить меня. И тебя заодно, если узнают, что ты здесь.

Я молчала, не в силах выдавить из себя ни звука, потому что всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок, от осознания, что прошлое настигает меня даже здесь, в проклятом лесу, где, казалось бы, я должна быть в безопасности.

А Деймен смотрел на меня — пристально, тяжело, — и в его карих глазах я читала не только ярость, которую он копил двести лет, но и нечто более глубокое, то, что он не умел выражать словами: страх за меня, готовность смести любого, кто посмеет поднять на меня руку, и ту странную, почти болезненную нежность, которая появлялась всякий раз, когда он думал, что я не смотрю.

— Я не позволю им тронуть тебя, — сказал он тихо, но в его голосе чувствовалась сила. — Но и сидеть сложа руки я не буду. Они хотят войны — они её получат.

Я смотрела на него и понимала, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был единственным, кто мог защитить меня от всего мира.

Я нашла их случайно — точнее, не я, а моё беспокойство, которое гнало меня из комнаты в комнату, потому что Деймен последние дни пропадал в своей лаборатории до поздней ночи, а когда появлялся, был мрачнее тучи и отвечал односложно, будто не хотел, чтобы я знала, что творится у него в голове.

Библиотека Альрауна всегда казалась мне самым таинственным местом в замке — высокие стеллажи уходили под самый потолок, фолианты в кожаных переплётах пахли древностью, и воздух здесь был густым и пропитанным магией. Я пришла сюда в надежде найти что-нибудь о целительстве, о том, как восстановить силы быстрее, но вместо этого наткнулась на тяжёлый дубовый стол, заваленный картами, пергаментами и свитками, которые Деймен, видно, забыл убрать или не счёл нужным прятать от меня.

Я подошла ближе и замерла, чувствуя, как внутри всё обрывается, потому что в голове мгновенно сложилась картина, которую я не хотела видеть, но которая была такой очевидной, такой пугающе ясной. Я вспомнила наш прошлый разговор, когда Деймен сообщил о намерениях Кассиана стереть Шиммерит с лица земли.

На картах были отмечены пути к Элдоре — не просто дороги, а военные маршруты, расстановка войск, слабые места в обороне столицы, места, где можно нанести удар так, чтобы противник не успел опомниться. Рядом лежали списки имён — советников, военачальников, приближённых ко двору, — и я поняла, что это не просто заметки, а план вторжения. Деймен не собирался ждать, пока армия Кассиана войдёт в Шиммерит. Он готовился ударить первым.

Я услышала шаги за спиной, когда уже слишком поздно было что-то прятать или делать вид, что я ничего не видела. Деймен вошёл в библиотеку размашистым шагом — он всегда входил без стука, будто этот замок был его телом, а двери — его рёбрами, которые раскрывались по первому желанию.

— Ты не должна была этого видеть, — его голос был спокойным и полным безразличия, от которого мне стало не по себе.

— Ты собираешься уничтожить их? — спросила я, тихо, боясь услышать ответ.

Он подошёл ближе, встал рядом, и я почувствовала жар его тела, такой сильный, такой знакомый, что мне захотелось закрыть глаза и прижаться к нему, забыв обо всём на свете.

— Они заслужили, — ответил он, с холодной, железной уверенностью, от которой у меня по коже побежал холод. — Они хотят уничтожить нас, Солери. Я не собираюсь ждать, пока они постучат в ворота. Я ударю первым. Так всегда поступают те, кто хочет выжить.

— Но там же не только виновные, — я повернулась к нему, глядя прямо в глаза. — Дети, женщины, простые люди, которым нет дела до дворцовых интриг. Они не заслужили смерти.

Он молчал, и я видела, как его челюсть напряглась, как он сдерживает слова, которые хочет сказать, но по каким-то причинам не говорит. Не хочет волновать меня, или боится напугать.

— Я не собираюсь убивать невинных, — сказал он наконец, тише, почти устало. — Я обещаю тебе — я пощажу детей и простых людей. Но те, кто предал нас, кто хотел твоей смерти, кто хочет уничтожить мой дом… они не уйдут от ответа. Они живут в моём мире, Солери. В мире, который хочет меня уничтожить. И если я не нанесу удар первым, они придут сюда. Они убьют Милу, Ярвена, братьев. Они убьют тебя. А я не могу этого допустить.

Я смотрела на Деймена и понимала, что он говорит правду — по крайней мере, ту правду, в которую верил сам. Но эта правда обжигала меня, как кислота. Я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, как они душат меня, но не могла заплакать, потому что если бы я позволила себе эту слабость, то признала бы, что он прав, а этого я не могла сделать.

Деймен сократил расстояние между нами так, что я почувствовала жар его тела даже через ткань платья, а его руки легли на мои плечи, отчаянно, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в темноте, если он ослабит хватку хотя бы на мгновение. В тот же миг воздух вокруг нас сгустился, и я заметила, как из углов комнаты поднимаются Мраки — бесформенные, молчаливые, они стелились по полу, собираясь в плотное кольцо, которое отрезало нас от всего мира, оставляя только его, меня и ту странную, пугающую тишину, которая всегда предшествовала его магии.

Я знала, что он контролирует свою силу, что Мраки не тронут меня, что это просто защита, просто напоминание о том, кто здесь хозяин. Но всё равно внутри меня разлился холод, что появляется, когда понимаешь: человек, которого ты любишь, способен на такое, что даже его собственная тьма слушается его беспрекословно.

— Не смотри на меня так, — попросил он севшим голосом. — Я не чудовище, Солери. Я просто не хочу больше терять то, что мне дорого.

Он наклонился и поцеловал меня, бережно, почти отчаянно, будто боялся, что это в последний раз. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня ближе к его горячему телу. Я ощутила, как его сердце бьётся в такт с моим, сильно, почти болезненно.

— Останься со мной, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Прошу тебя.

Я смотрела в его карие глаза — красивые, глубокие, в которых всё ещё горел огонь, что сжигал его двести лет, но теперь этот огонь был другим — не разрушающим, а защищающим, — и понимала, что не могу отказать. Но и позволить ему уничтожить всё королевство не могу.

— Я не оставлю тебя, — ответила я, понимая, что не смогу этого сделать, даже под угрозой смерти. — Но я не могу позволить тебе убивать невинных.

— Маленькая моя, — сказал он и поцеловал меня в лоб. — Что мне с тобой делать?

— Не убивай тех, кто не виноват, — попросила я. — А остальных… остальных я оставлю тебе.

Он не ответил, уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала, как его дыхание согревает мою макушку, и как его руки обнимают меня крепче, чем когда-либо.

Я знала, что он не остановится, что война неизбежна, и я понимала: смотреть на это со стороны я не смогу.

Но в этот момент, в его объятиях, я позволила себе забыть обо всём — о картах, о планах, о крови, которая скоро прольётся. Потому что он был прав. Он не хотел терять то, что ему дорого. И я не хотела терять его.

Но внутри меня уже зрело решение, о котором я не сказала ему ни слова. Я не могла позволить ему убивать невинных. Значит, я должна была предупредить их. Даже если это будет стоить мне свободы. Даже если это будет стоить мне жизни. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы сохранить невинных людей и его душу.

Мы вернулись в спальню, когда луна уже взошла на небосводе, и я сидела на краю кровати, всё ещё не в силах выбросить из головы карты, которые видела в библиотеке, но его руки снова нашли меня. Сначала коснулись плеч, потом скользнули ниже, по спине, по талии, прижимая меня к нему, и я почувствовала, как его дыхание становится глубже, как его пальцы впиваются в мою кожу.

— Не думай об этом, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи, оставляя за собой влажный, горячий след. — Не думай ни о чём, кроме нас.

Он наклонил мою голову, открывая шею, и я ощутила, как его язык проводит по коже, как его зубы легко прикусывают, заставляя меня выгнуться, забыть, как дышать. Его руки спустились ниже, сорвали с меня платье — одним резким, властным движением, без привычной нежности, и я осталась обнажённой, открытой его жадному взгляду, но в этот раз я хотела, чтобы он смотрел, чтобы он видел, как моё тело отзывается на каждое его прикосновение.

— Ты знаешь правила, маленький свет, — его голос был таким низким, таким томным, что я замерла, не в силах пошевелиться. — Сегодня я не спрашиваю.

Он любил меня долго, без лишних слов, без обещаний, которые не мог сдержать, и я чувствовала, как его тело становится моим домом, как каждая его ласка выжигает из моей памяти карты, планы, войну, оставляя только нас двоих — его дыхание, его руки, его губы, которые не отпускали меня ни на мгновение. Я кричала, когда он входил в меня резко и глубоко, и он зажимал мне рот ладонью, шепча: «Тише, маленький свет, тише, — от этого шёпота у меня кружилась голова, — ты же не хочешь, чтобы весь замок знал, как я тебя люблю».

Я кончила первой, с тихим, сдавленным стоном, и он вошёл в меня ещё глубже, чувствуя, как моё тело содрогается, как я вцепляюсь в него ногтями, оставляя следы на его спине, и он замер, давая мне время, а потом начал двигаться снова — медленно, тяжело, с той властной грацией, которая сводила меня с ума, и я чувствовала, как он заполняет меня всю. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, и мы замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша.

А потом, когда его дыхание выровнялось и он провалился в глубокий, спокойный сон, который я подарила ему своей магией, я выскользнула из его объятий и долго смотрела на его лицо — расслабленное, красивое, беззащитное, — и думала о том, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, стал для меня всем. И именно поэтому я не могла позволить ему стать чудовищем снова.

— Прости, — прошептала я, уже на пороге. — Прости меня, Деймен. Но я должна попытаться. Я должна остановить тебя, даже если для этого придётся пожертвовать собой.

Я тихо оделась и выскользнула за дверь, оставив его одного в темноте, которая больше не была ему страшна.

Я ждала, пока его дыхание станет ровным и глубоким, пока он провалится в самый спокойный сон, который я подарила ему своей магией, и который теперь, после исцеления, приходил к нему всё легче и легче, без кошмаров, без боли, без той вековой, давящей усталости, которая раньше не отпускала его даже в темноте.

Я лежала рядом, чувствуя, как его рука тяжело лежит на моей талии, как его тепло просачивается сквозь одеяло и согревает меня, и внутри меня боролись два чувства — желание остаться, уткнуться носом в его грудь и забыть обо всём, и тот холодный, тянущий страх, который гнал меня вперёд, заставляя прислушиваться к каждому вздоху, к каждому движению его тела.

Я ждала целую вечность, или, может быть, всего час, но время тянулось так медленно, что я слышала, как песок сыплется в невидимых часах, отмеряя последние минуты моей свободы.

Когда я наконец убедилась, что Деймен спит — спит по-настоящему крепко, без той звериной чуткости, которая раньше заставляла его просыпаться от любого шороха, — я осторожно выскользнула из его объятий, стараясь не потревожить, не разбудить. Моё тело всё ещё помнило слабость, которую я не могла побороть даже за эти дни, проведённые в постели, но эта слабость была уже не той, парализующей, что сковывала меня, — она скорее напоминала тянущую усталость после долгой дороги, когда ноги гудят, но идти всё же можно, если очень нужно.

Я оделась в темноте, на ощупь, потому что боялась зажечь свечу и разбудить его, и выбрала самое тёмное, самое незаметное платье, которое нашла в шкафу — серое, шерстяное, почти сливающееся с тенями. Я не взяла с собой ничего, кроме маленького узелка с хлебом и сыром, который Эли оставила на столе ещё вечером, и фляги с водой, которую я наполнила заранее, потому что знала — путь будет долгим, а возвращаться назад я не собиралась.

Я стояла у двери, прижимая ладонь к холодному дереву, и смотрела на спокойно спящего тёмного мага — он спал, ничего не подозревая, и в этом было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце, потому что я знала, что когда он проснётся и не найдёт меня рядом, то, наверное, возненавидит меня за это предательство.

— Прости, — прошептала я, уже на пороге. — Прости меня, Деймен, но я должна попытаться.

Я выскользнула в коридор, и дверь за мной закрылась с тихим, едва слышным скрипом, но я не остановилась, пошла вперёд, вниз по винтовой лестнице, через пустые залы, через кухню, где ещё хранился запах вчерашнего ужина, и к выходу, который вёл во внутренний двор.

Мраки стояли на своих местах — бесформенные, молчаливые, они скользили по стенам, охраняя замок, но когда я прошла мимо, они не тронули меня, не остановили, даже не замедлили своего движения. Я вспомнила слова Деймена: «Ты моя», — и поняла, что они чувствуют это так же, как и он, что для них я была не чужой, не врагом, не пленницей, а своей — той, кто носит на себе его метку, его ауру, его тьму, которая пропитала меня насквозь за эти месяцы, проведённые в Шиммерите.

Лес встретил меня темнотой — деревья стояли чёрными стражами, их ветви переплетались в высоком кружевном своде, сквозь который не пробивался даже свет луны, но я не боялась. Я шла по тропе, которую знала теперь так же хорошо, как коридоры замка, и чувствовала, как тёмная, древняя, и пугающая магия Шиммерита, течёт вокруг меня, не причиняя вреда, не сбивая с пути, а скорее подталкивая вперёд, будто сам лес хотел, чтобы я ушла и сделала то, что задумала.

Я шла долго, силы покидали меня, но я не останавливалась, потому что боялась, что если остановлюсь, то упаду и больше не встану. В голове кружились мысли о том, что я делаю, о том, что он скажет, когда проснётся, о том, что ждёт меня впереди, но я отгоняла их, потому что они мешали идти, и думала только о том, что нужно сделать ещё один шаг, потом ещё один, и ещё, пока лес не начнёт редеть, а небо на востоке не посветлеет, обещая рассвет.

Я думала о нём — о Деймене, о том, как он смотрел на меня, когда я лечила его в первую ночь, как его пальцы касались моего лица, как он сказал: «Ты моя», и как я испугалась тогда, но теперь понимала, что это было не угрозой, а обещанием. Я думала о том, что он стал для меня всем — не потому, что я была слабой и нуждалась в защите, а потому, что рядом с ним я наконец-то узнала, что такое настоящая любовь, не та, детская, которую я выдумала для Кассиана, а взрослая, глубокая, которая не боится ни боли, ни тьмы, ни даже смерти.

Кассиан был мечтой, которую я придумала себе, чтобы скрасить одиночество в золотой клетке дворца. А Деймен стал реальностью — такой, что от неё невозможно было спрятаться, даже если очень хотелось. И я не хотела прятаться. Я хотела быть рядом, чтобы охранять его душу, чтобы не дать ему превратиться в то чудовище, которым его называли.

Я знала, что он возненавидит меня за этот побег. Я знала, что он не поймёт, почему я должна была это сделать, почему я не могла позволить ему убивать невинных людей, даже если эти люди жили в королевстве, которое предало меня. Но я всё равно шла, потому что это было правильно. Потому что если бы я осталась, я стала бы такой же, как он — той, кто не видит ничего, кроме своей боли. А я не хотела быть такой.

К Элдоре я вышла, когда первые лучи солнца только начали золотить горизонт, и город, который когда-то был моим домом, показался мне чужим и враждебным. Я смотрела на его высокие стены, на знакомые шпили дворца, на крыши домов, где когда-то жили люди, которых я лечила, и чувствовала странную, почти пугающую пустоту. Это место больше не манило меня. Оно не было моим домом. Моим домом был Шиммерит — тёмный, мрачный, проклятый, но такой родной, потому что в нём был он.

Я стояла у ворот, грязная, уставшая, с тёмными кругами под глазами, и смотрела на высокие стены, за которыми спали ещё тысячи людей, не подозревающих, какая опасность нависла над ними. И я знала, что должна предупредить их. Не потому, что я была предательницей. А потому, что я была целительницей, и не умела иначе.

Но я не успела сделать и шага — стражи заметили меня сразу, окружили, грубо схватили за руки, и я не сопротивлялась, потому что знала, что это бесполезно. Меня привели к коменданту. Старый солдат с седыми усами долго вглядывался в моё лицо, а потом его глаза расширились от узнавания.

— Солери из рода Эйнар, — сказал он, изумлённо, без злорадства, с усталой, солдатской безысходностью. — Приговорённая к смерти. Я думал, ты сбежала навсегда.

— Мне нужно поговорить с принцем, — заявила я, стараясь говорить твёрдо и уверенно. — Это важно. Над королевством нависла угроза, и если он не отступит от своих планов, то…

— Да что ты, — перебил комендант, и его лицо стало жёстким. — Ты — преступница. А принц Кассиан теперь король. И он не принимает беглых убийц.

Меня бросили в темницу, такую же сырую, такую же холодную, как и в прошлый раз, но теперь, когда железная дверь захлопнулась за моей спиной, а ключ в замке повернулся, я не заплакала. Я стояла посреди камеры, прижимая руки к груди, и слушала, как моё сердце бьётся спокойно, и думала о том, что эта темница, этот запах плесени и сырости, этот холодный камень под ногами — всё это было частью моей старой жизни, которая теперь казалась мне чужой, как старый, давно забытый сон.

Я опустилась на солому, прижимая колени к груди, и смотрела на маленькое зарешечённое окно, за которым медленно светлело небо, и думала о Деймене. О том, как он проснётся, потянется ко мне, и не найдёт меня рядом. О том, как его карие глаза наполнятся сначала недоумением, а потом холодной, ледяной яростью, от которой стены Альрауна будут дрожать. О том, как он, наверное, ненавидит меня сейчас за то, что я сделала, за то, что я осмелилась уйти, за то, что я не доверилась ему, как он доверился мне.

Но я не жалела. Я не могла жалеть, потому что это было правильно. Потому что если бы я осталась, то стала бы соучастницей убийств, которые он собирался совершить, и тогда его душа, которую я лечила так долго, была бы потеряна навсегда. А я не могла этого допустить. Не после всего, что мы пережили.

Я попросила стражников передать королю, что хочу говорить с ним. Снова и снова. И они сначала отмахивались, не слушали, проходили мимо, и только когда один из них — молодой, с веснушками и робкой улыбкой, которую я заметила даже в полумраке, — остановился у моей решётки и спросил, зачем мне это нужно, я ответила:

— Чтобы спасти его. Чтобы спасти всех.

— Вы так говорите, будто у вас есть шанс, госпожа, — в его голосе прозвучала такая жалость, что у меня дрогнуло сердце. — Но король вас не примет. У него войны на уме. И он не прощает предателей.

— Я не предатель, — ответила я, без гнева, и обиды. — Я просто хочу помочь.

Он помолчал, а потом кивнул и исчез в темноте коридора, и я осталась ждать.

Я ждала долго. Слушала, как за окном шумит ветер, как где-то далеко кричат петухи, как в соседних камерах стонут узники, и думала о том, что эта темница, которая когда-то казалась мне концом света, теперь была просто остановкой на пути к чему-то большему. Я не знала, что ждёт меня впереди — смерть, свобода или вечное заточение, — но я знала, что Деймен придёт. Потому что он обещал. А он никогда не нарушал своих обещаний, даже тех, которые не произносил вслух.

Я молилась, чтобы он простил меня, чтобы он понял, чтобы он не возненавидел.

— Прости, — прошептала я в темноту. — Прости меня, Деймен. Я сделала это ради тебя. Ради твоей души, которая мне дороже, чем моя свобода, и даже моя жизнь.

Деймен проснулся, и первое, что он почувствовал — не привычное тепло её тела, которое за эти месяцы стало таким же необходимым, как дыхание, а холодную, пугающую пустоту, от которой внутри всё оборвалось, потому что он уже догадывался — она не вышла просто подышать воздухом, не ушла на кухню за травяным отваром, не сидит в библиотеке, уткнувшись носом в старый фолиант. Она ушла. Навсегда. Или так, как она думала — навсегда.

Потому что где бы она ни пряталась, куда бы ни сбежала, он найдет её. Найдет, и приведет обратно.

Деймен сел на постели, потёр лицо, и его глаза, ещё секунду назад такие спокойные, наполнились мрачным огнём. Таким устрашающим, что даже тени в углах комнаты сжались, будто боялись попасться в поле его зрения. Он провёл ладонью по холодной простыне, и сжал её в кулак, чувствуя, как внутри него закипает ярость, которую он так долго сдерживал, которую она вылечила своей любовью и своей магией, и которая теперь, когда её не стало рядом, возвращалась с утроенной силой.

— Мраки, — позвал он тихо, но с такой мощью в голосе, что стены замка дрогнули, будто испугавшись собственного хозяина.

Они появились из полумрака, как всегда бесформенные, молчаливые. Они стелились по полу, собираясь у его ног, и ждали приказа.

— Где она? — спросил он, с холодной, железной уверенностью, что они знают ответ. — Где Солери?

Мраки замерли, и Деймен почувствовал, как от них исходит волна информации. Они не умели говорить, но он видел её образ, её путь через лес, её страх, её решимость, и то, как она вышла к воротам Элдоры, и как её схватили стражники.

Он вскочил с постели, и его тело, такое сильное, такое живое после исцеления, дрожало от едва сдерживаемой злости — не той, слепой, что сжигала его двести лет, а холодной, осознанной, которая появляется, когда понимаешь, что кто-то посмел тронуть то, что принадлежит тебе. Он не чувствовал ни холода, когда накидывал на плечи плащ, ни боли, когда затягивал ремни на доспехах, которые не надевал уже двести лет, — он чувствовал только одно: желание уничтожить всех, кто посмел тронуть её, кто посмел забрать то, что принадлежало ему.

— Моя наивная глупышка, — прошептал он, с горечью человека, который живёт двести лет и знает, чем заканчиваются такие попытки спасти тех, кто не хочет спасаться. — Ты думала, что предупредишь их? Что они послушают тебя, приговорённую к смерти? Ты сама приблизила их гибель, маленький свет. На что ты надеялась?

Он замолчал, и в наступившей тишине слышалось только его тяжёлое, сбитое дыхание, как у зверя, который затаился.

— Впрочем, — добавил он, с ленивой, опасной ноткой, от которой у тех, кто её слышал, стыла кровь, — не важно. Они всё равно умрут. Просто теперь у меня есть ещё одна причина стереть их в пыль.

— Мраки, — позвал он, спокойным голосом — тем самым пугающим спокойствием, которое предшествует буре, когда небо затягивает тучами, а ветер затихает, чтобы через мгновение обрушить всю свою ярость на землю, — соберите армию. Мы идём на Элдору.

Он стоял посреди комнаты, чёрный на фоне синих огней, и в его глазах горел тот огонь, который когда-то сжигал его изнутри, но теперь этот огонь был другим — не разрушающим, а защищающим, не проклятым, а освящённым её любовью, её жертвой, её глупым, безрассудным поступком, который он не мог простить, но и не мог не понять. Потому что он знал — она сделала это ради него. Ради его души.

— Я иду за тобой, Солери, — сказал он, и в его голосе было обещание. — И горе тем, кто встанет на моём пути.

Он вышел из комнаты, и за ним, стелясь по полу, как тёмная река, потянулись Мраки — бесчисленные, безмолвные, готовые уничтожить всё, что посмеет тронуть их хозяина или его маленький свет.

А в темнице, за много миль от него, Солери сидела на соломе, прижимая колени к груди, и не знала, что он уже идёт. Не знала, что её глупость, её любовь, её желание спасти невинных привели к тому, что война, которой она так боялась, началась именно сейчас, именно из-за неё. И она не знала, что когда он придёт, мир уже никогда не будет прежним — ни для неё, ни для него, ни для всего королевства, которое посмело встать между ними.

Они пришли на второй день — я уже начала думать, что не придут вовсе, что Морвен побоялась смотреть мне в глаза, а Кассиану стало стыдно, но ошиблась, потому что шаги в коридоре всё же раздались: сначала цоканье каблуков по камню, потом тяжёлая, неуклюжая поступь мужских сапог, и наконец звон ключей, которые отпирали замок.

Я знала, кто это будет, ещё до того, как дверь открылась, и это знание не вызвало во мне ни страха, ни надежды — только глухую, тянущую усталость, которая появляется, когда слишком долго ждёшь того, что должно случиться, и уже не веришь, что это принесёт хоть какое-то облегчение.

Морвен вошла первой. Я посмотрела на неё без прежней робости, без той глупой, доверчивой улыбки, с которой когда-то встречала её в своих покоях, когда мы пили чай и болтали о пустяках. Её изумрудное платье, которое когда-то казалось мне таким изящным, таким королевским, теперь выглядело безвкусным — слишком ярким, слишком кричащим, как у женщины, которая пытается доказать всему миру, что она чего-то стоит.

За ней, нехотя, будто его вели на верёвке, плёлся Кассиан, и я заметила, как его красивое лицо — такое знакомое, такое близкое когда-то — исказилось от брезгливости, когда он оглядел камеру, в которой меня держали.

— Солери, — сказала Морвен, и я сразу заметила, что в её голосе исчезла та приторная, слащавая нотка, которой она всегда приправляла свои слова, когда мы были подругами — теперь там была только холодная, злая насмешка, которую она больше не считала нужным прятать. — Жива. А я думала, ты сбежала навсегда, чтобы не позорить свой род.

— Я сбежала, чтобы выжить, — ответила я, и мой голос прозвучал так спокойно, так безразлично, что я сама не узнала его — в нём не было ни страха, ни дрожи, ни той наивной доверчивости, с которой я когда-то встречала каждое её слово. — Но ты же знаешь, Морвен. Ты всегда знала.

Она усмехнулась, с таким злорадством, что у меня сжалось сердце, но я не отвела взгляд — я смотрела на неё, без ненависти, только со странной, почти пугающей пустотой, которая появляется, когда понимаешь, что человек, которого ты считала близким, на самом деле был врагом всё это время, и ты просто не хотела этого замечать, потому что правда была слишком горькой.

— Ты всегда была глупой, Солери, — сказала она, тише, почти ласково, но эта ласка была опаснее любой угрозы, потому что за ней чувствовалась такая древняя, такая въевшаяся злоба, что мне стало не по себе. — Всегда верила в любовь, в справедливость, в то, что добро победит зло. И что ты получила за свою веру? Темницу. Смертный приговор. А теперь ты ещё и привела к нашим границам это… это чудовище, которое хочет уничтожить нас всех.

— Чудовище? — я подняла бровь, и в моём голосе, неожиданно прозвучала ленивая, опасная нотка, которую я переняла у Деймена за эти месяцы, проведённые в Шиммерите — не специально, нет, просто она въелась в меня, как его тьма въелась в мою кожу, и теперь выходила наружу в самые неожиданные моменты. — Ты о себе, Морвен? Или о своём муже, который женился на тебе только потому, что боялся остаться без наследника и не нашёл никого лучше?

Кассиан дёрнулся, будто от пощёчины, и я увидела, как его красивое лицо побледнело, а кулаки сжались так, что костяшки пальцев побелели — он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном, особенно та, кого он когда-то считал наивной, безответной дурочкой, готовой на всё ради его улыбки.

— Как ты смеешь, — прошипел он, с дрожью в голосе, от гнева, и унизительного страха, который он не мог скрыть, хотя старался изо всех сил. Я больше не слышала в нём той уверенности, с которой он когда-то стоял у трона и смотрел на меня сверху вниз, как на провинившуюся служанку. — Ты никто, Солери. Ты предательница, убийца, беглая преступница. Я мог бы казнить тебя прямо сейчас, и никто бы не сказал ни слова.

— Но не казнишь, — ответила я, спокойно. — Потому что боишься. Боишься его. Боишься, что он придёт за мной и уничтожит всех, кто посмеет тронуть меня. А он придёт, Кассиан. Я знаю это так же точно, как знаю, что солнце встаёт на востоке.

— Ты никогда не умела держать язык за зубами, — сказал он, с усталостью и тоской, и я почти поверила, будто ему жаль меня — почти, но не до конца, потому что слишком много слёз я пролила из-за него, и слишком поздно он решил показать свою человечность. — Нашего брака требовал мой отец. Мне нужен был наследник, а твой род — один из древнейших в королевстве. Я не любил тебя, Солери, никогда. Ты была просто… удобной партией.

— Я знаю, — в моём голосе не было боли, только спокойное, почти равнодушное принятие, которое приходит, когда понимаешь, что человек, которого ты когда-то считала смыслом своей жизни, на самом деле был просто ошибкой, которую нужно было пережить, чтобы двигаться дальше. — Я знала это даже тогда, когда мечтала о свадебном платье и о том, как мы будем жить долго и счастливо. Я была глупой, наивной девочкой, которая верила в сказки. Но теперь я выросла.

— В компании чудовища, — усмехнулась Морвен, и я заметила, как в её глазах мелькнуло что-то похожее на зависть, которую я когда-то принимала за дружескую заботу и которая на самом деле была её настоящим лицом всё это время. — Ты думаешь, он любит тебя? Он использует тебя, Солери. Ты для него игрушка. А когда ты перестанешь быть нужной, он выбросит тебя, как ненужную вещь.

Я посмотрела на неё, с такой жалостью, почти материнской, которая появляется, когда видишь, как кто-то мучает себя сам, не понимая этого. Морвен отшатнулась, будто от пощёчины, и в её глазах мелькнул страх, который она не успела спрятать.

— Ты не знаешь его, Морвен, — сказала я, с уверенностью человека, который перестал доказывать что-либо тем, кто не хочет слушать. — И ты не знаешь меня. Я не та наивная дурочка, которая верила каждому твоему слову и видела в каждой улыбке только добро. Я видела тьму — настоящую, древнюю, ту, что живёт в Шиммерите и в нём самом. И я видела свет — не тот, что блестит на коронах и в золотых канделябрах, а тот, что пробивается сквозь боль и отчаяние, когда человек, которого все называют чудовищем, гладит тебя по волосам и шепчет, что ты его единственная надежда. И я сделала свой выбор. И не жалею о нём.

— Твой выбор приведёт к войне, — отрезал Кассиан, с безысходностью. — Люди погибнут из-за тебя, Солери. Ты это понимаешь?

— Люди погибнут из-за вас, — ответила я, тише, но не менее твёрдо, потому что я устала оправдываться перед теми, кто никогда не хотел меня слышать. — Из-за вашей жадности, вашей злобы, вашей трусости. Вы хотели уничтожить Шиммерит, и вы получите то, что заслужили. Не я привела войну к вашим воротам — вы сами призвали её, когда решили, что чужой дом можно сжечь, потому что он вам не нравится.

Они замолчали, и в тишине, которая повисла между нами, я слышала только своё дыхание и биение своего сердца — ровное, спокойное, как у человека, который наконец-то перестал бороться с тем, что не может изменить, и принял то, что должно случиться.

— Уходите, — сказала я, с равнодушной просьбой, потому что я больше не хотела тратить на них свои силы. — У вас есть время, чтобы спастись. Он придёт скоро, и тогда будет поздно.

Морвен хотела сказать что-то ещё — я видела, как её губы открылись, как в глазах мелькнула та злая искра, которую я так хорошо знала, — но Кассиан схватил её за руку и потащил к выходу. Я смотрела, как они уходят, и думала о том, что когда-то эти люди были центром моей вселенной, ради них я готова была отдать всё, что у меня было, а теперь они казались мне такими мелкими, такими жалкими, такими ничтожными, что я даже не чувствовала ненависти — только странное, почти пугающее безразличие.

— Прощай, Солери, — сказал Кассиан, уже на пороге, и в его голосе я услышала что-то похожее на сожаление — может быть, искреннее, а может быть, просто страх перед тем, что он терял, но мне уже было всё равно.

— Прощай, Кассиан, — ответила я, с пустотой в голосе, которую не могли заполнить ни его запоздалые слова, ни её злые, бессильные улыбки.

Они ушли, дверь за ними закрылась, и я осталась одна, в темноте, в тишине, в ожидании того, кто должен был прийти за мной. Я не знала, сколько времени прошло, но знала одно: он придёт. Потому что он обещал, а он никогда не нарушал своих обещаний, даже тех, которые не произносил вслух, даже тех, которые я читала только в его глазах, когда он смотрел на меня в темноте и думал, что я сплю.

Никто не заметил, как они пришли. Ни стражи на стенах, ни дозорные на башнях, ни даже самые зоркие жители города не увидели, как тьма сгустилась у ворот, как из неё выступила чёрная армия, и только когда солнце попыталось взойти и не смогло пробиться сквозь этот мрак, все поняли — он вернулся.

Деймен стоял во главе этой тьмы, чёрный на фоне сереющего неба, и его плащ развевался на ветру, как знамя, под которое стекались Мраки. Они заполняли собой всё пространство от леса до городских стен, и их было так много, что казалось, сама тьма, которую он сдерживал двести лет, наконец-то вырвалась на свободу.

Он поднял руку, и небо над городом потемнело — солнце не испугалось, просто свет перестал существовать там, где ступала его тень. Ветер стих, птицы замолкли, и даже самые отчаянные петухи не решались подать голос, потому что смерть шла к ним неспешным, но неотвратимым шагом, и от неё нельзя было спрятаться ни за стенами, ни за молитвами.

— Вперёд, — приказал Деймен, и его голос был таким спокойным, таким тихим, что, казалось, его невозможно услышать на расстоянии больше нескольких шагов, но его услышали все — и его армия, и стражи на стенах, и сам город, который замер в ожидании, потому что в этом голосе была холодная, железная уверенность человека, который не привык проигрывать и который знает, что эта битва — только формальность, потому что исход предрешён.

Мраки ринулись вперёд, и стены, которые казались такими высокими, неприступными, и вечными, пали в одно мгновение — камень, который возвышался столетиями, не выдержал напора тьмы, рассыпался в пыль, и в тот же миг по стенам прокатилась невидимая волна, от которой стражи, стоявшие на посту, попадали на землю, погружённые в глубокий, беспробудный сон, из которого они должны были очнуться только тогда, когда всё уже закончится.

В городе началась паника — люди выбегали из домов, не понимая, что происходит, и натыкались на Мраков, которые не трогали их, не убивали, не причиняли вреда, потому что им было приказано идти только к дворцу, только к тем, кто посмел поднять руку на их хозяина и его маленький свет. Женщины плакали, дети кричали, мужчины хватались за оружие, но тени проходили сквозь них, как сквозь призраков, не замечая, не останавливаясь, не обращая внимания, потому что Деймен, даже в своей ярости, помнил о её просьбе — помнил, как она смотрела на него в библиотеке, когда говорила о невинных, и не хотел, чтобы она лила слёзы.

— Кто это? — кричали люди, глядя на чёрную фигуру, которая двигалась в центре армии, не спеша, но неотвратимо, как сама смерть, как судьба, которую нельзя отменить, как приговор, который не обжалуют. — Кто он?

— Деймен, — отвечали старики, которые помнили еще его историю, помнили, каким он был красивым, полным надежд, как он спас королевство от Мора, как его называли героем, а потом забыли, как выбросили. — Деймен Торнвуд. Он вернулся.

Во дворце Кассиан и Морвен метались по тронному залу, не зная, что делать, потому что их армия была не готова, потому что они не ожидали нападения так быстро, потому что они думали, что проклятый лес даст им время, что Деймен не посмеет, что он будет ждать, пока они соберутся с силами и уничтожат его так же, как уничтожили его репутацию, его жизнь, его надежды.

— Собирайте войска! — кричал Кассиан, но его приказы тонули в шуме паники, потому что никто не слушал, никто не подчинялся, все только смотрели на стены, которые рушились одна за другой, и на тьму, которая наступала, не зная преград, не зная страха, и пощады.

— Он не посмеет войти в город, — говорила Морвен, её голос был таким же дрожащим, как у Кассиана, хотя она старалась этого не показывать. Она вцепилась в его руку так, что побелели костяшки пальцев, и в её глазах застыл тот животный ужас, который она не могла скрыть, как ни старалась. — У нас есть заложники, мы можем договориться.

— С кем? — спросил Кассиан, и она не ответила, потому что сама не знала ответа, потому что знала только одно: с такой силой не договариваются, её можно только бояться, и она боялась — впервые в жизни по-настоящему, до дрожи в коленях, до ледяного холода в груди, до того, что слова застревали в горле, не успевая родиться.

Деймен вошёл во дворец, когда солнце уже поднялось высоко, но его свет не проникал сквозь тьму, которую он принёс с собой, и в залах было сумрачно, как в преддверии ночи, которая не закончится никогда. Он шёл медленно, и его шаги гулко отдавались от каменных плит, и каждый его шаг был как удар колокола, возвещающего о конце, как отсчёт, который нельзя остановить, как напоминание о том, что время для разговоров прошло.

Стражи бросались на него, но Мраки останавливали их, отбрасывали, погружали в сон, и Деймен даже не смотрел на них — его взгляд был устремлён вперёд, туда, где в тронном зале его ждали те, кто посмел тронуть его женщину, кто посмел поднять руку на то, что принадлежало ему, кто посмел думать, что они смогут победить.

Он не останавливался не сворачивал, и не колебался.

Он шёл, и его тьма росла, заполняя собой всё пространство, и даже самые храбрые воины отступали перед ним, потому что в его глазах было нечто такое, что заставляло кровь стыть в жилах — ледяное спокойствие человека, который знает, что ему нечего терять, кроме одного-единственного существа в этом мире, и ради него он готов уничтожить всё, что встанет на его пути, сжечь дотла, стереть в пыль, не оставив даже пепла.

Когда он вошёл в тронный зал, Кассиан и Морвен стояли у трона, и их лица были бледными, а руки дрожали, потому что они наконец поняли, с кем связались, и поняли, что проиграли, ещё до того, как битва началась.

— Деймен, — воскликнул Кассиан. Его голос сорвался, потому что страх перекрыл горло, и слова выходили хриплыми, жалкими, недостойными даже того, чтобы их произносили. — Мы можем договориться.

— Нет, — ответил Деймен, резко. Он слишком долго ждал этого момента, слишком долго копил эту боль, эту ненависть, эту тьму, и теперь, когда настал час расплаты, чувствовал пустоту. — Не можем.

Он поднял руку, и тьма сгустилась вокруг него, готовая уничтожить, стереть, забыть, и Мраки, которые всё это время ждали, ринулись вперёд, окружая трон, отрезая пути к отступлению, не оставляя ни малейшего шанса на спасение.

— Где она? — спросил он, и в его голосе, который стал вдруг очень тихим, послышалась пугающая, ледяная пустота, от которой Кассиан пошатнулся, будто его ударили, а Морвен вскрикнула и прижалась к стене, надеясь, что камень защитит её, — но камень не защищал, потому что против такой силы не спасали ни стены, ни молитвы. — Где Солери?

Я сидела в темнице, прижимая колени к груди, и считала удары своего сердца, когда услышала первый грохот — далёкий, приглушённый толщей земли и каменных сводов, но такой оглушительный в этой мёртвой тишине, что я вздрогнула и подняла голову, вслушиваясь в звуки, которые доносились с поверхности, пытаясь понять, что происходит там, наверху, где солнце, наверное, уже давно взошло, а я сидела здесь, в темноте, и ждала, сама не зная чего.

Сначала я подумала, что это гром, но потом послышались крики, топот множества ног, и я поняла, что это не гроза, не природное явление, которое можно переждать и забыть. Это война. Она началась. И она была ближе, чем я думала.

Я вскочила на ноги, подбежала к решётке и вцепилась в холодные, шершавые прутья, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте коридора, но там было пусто — стражи, которые охраняли меня, исчезли, бросили свой пост, побежали защищать город, который горел и рушился под натиском неведомой силы, и я осталась одна, без защиты, без надежды, только с этой камерой и своими мыслями.

— Кто там? — крикнула я, но никто не ответил, и только грохот становился всё громче, всё ближе, и я чувствовала, как стены дрожат, как каменная кладка гудит, как воздух наполняется запахом дыма и чего-то пугающего, такого знакомого, от чего у меня перехватывало дыхание, потому что я узнала этот запах.

И вдруг я поняла.

Это он. Деймен пришёл за мной.

Слёзы хлынули из моих глаз, и я их не сдерживала, не пыталась казаться сильной, потому что внутри меня всё рушилось и строилось заново — от страха, от облегчения, от того, что он не бросил меня, что он пришёл, что он, наверное, ненавидит меня за побег, за то, что я осмелилась уйти, за то, что я не доверилась ему, но всё равно пришёл, потому что обещал. Значит, я по-прежнему нужна ему.

— Деймен, — прошептала я, не имея сил говорить громче. И только слёзы текли по щекам, а я не понимала, плачу ли я от страха или от счастья, что он здесь, что он рядом, что он пришёл несмотря на всё, что я сделала.

Коридор осветился синим, призрачным светом, и я увидела его — он шёл медленно, и его плащ развевался за спиной, как чёрное знамя, и Мраки стелились у его ног, уничтожая всё на своём пути.

Он остановился перед решёткой, и его карие глаза — такие красивые, такие родные — смотрели на меня, без злобы и без ненависти, не было даже того холодного, ледяного спокойствия, с которым он вёл свою армию на Элдору, — только усталость, боль и та странная, почти болезненная нежность, которая появлялась всякий раз, когда он смотрел на меня.

— Я же говорил, — сказал он, почти шёпотом. В этом сумраке, в этом подземелье, где не было ничего, кроме нас двоих, его слова звучали громче, — я же говорил, что ты моя.

Решётка рухнула, и я выбежала в коридор. Его руки подхватили меня, прижали к себе так крепко, что я не могла дышать, но мне и не нужно было дышать — мне нужно было только чувствовать его тепло, его запах, его сердце, которое билось в такт с моим, громко и сильно, и знать, что он здесь, что он не бросил меня, и что теперь всё будет хорошо.

— Моя маленькая глупышка, — прошептал он, с облегчением, с тихой, беззвучной радостью, которую невозможно передать словами, но можно почувствовать, когда тебя обнимают так, будто хотят срастись с тобой в одно целое. — Глупая, безрассудная девочка. Зачем ты это сделала?

— Я не могла позволить тебе убивать невинных, — ответила я, и слёзы текли по моим щекам. Я знала — он не осудит меня за эти слёзы, не назовёт слабой, не скажет, что я должна быть сильнее. — Я боялась, что ты превратишься в чудовище. Я боялась потерять тебя.

— Ты чуть не потеряла себя, — он отстранился, заглянул мне в глаза, и в его взгляде было столько боли, что я задержала дыхание. Это была боль, которую он не умел выражать словами и которую я научилась читать только по его глазам. — И я не прощу этого Кассиану и его ведьме.

Он взял меня за руку, и мы пошли через коридоры, через залы, через разбитые стены, и везде, где мы проходили, Мраки расступались, давая нам дорогу, и люди падали ниц, и очнувшиеся стражи бросали оружие, потому что поняли — с этой силой не совладать. Перед ними была не просто армия, а сама тьма, которая пришла за своим маленьким светом, и эта тьма не тронет их, если они не будут мешать.

В тронном зале нас ждали Кассиан и Морвен — новый король стоял, бледный, с дрожащими руками, и она, красивая, как всегда, с прищуренными зелёными глазами, но в её взгляде не было прежней уверенности, только страх и злоба, потому что она наконец поняла, что её время прошло, что её интриги больше не работают, и что она не выйдет сухой из воды в этот раз.

Кассиан попытался что-то сказать — я видела, как его губы открылись, как он сглотнул, будто пытался проглотить комок страха, застрявший в горле, — но Деймен не дал ему произнести ни слова.

— Мне плевать, кто из вас что приказал, кто подставил, кто знал, а кто не хотел знать, — сказал он, с ледяной уверенностью, которая заставляла кровь стыть в жилах. — Вы тронули то, что принадлежит мне. Вы приговорили к смерти мою невесту. Вы хотели уничтожить мой дом. И вы получите то, что заслужили.

Он поднял руку, и Мраки, которые всё это время ждали, ринулись вперёд, окружая Кассиана и Морвен, отрезая пути к отступлению, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Кассиан вскрикнул и попытался бежать, но тени схватили его, прижали к полу, и он лежал, дрожащий и жалкий, и смотрел на Деймена снизу вверх с таким ужасом, что мне стало почти жаль его.

— Прошу, — взмолилась Морвен, в её голосе не было прежней гордости, только животный страх, который она не могла скрыть. Её изумрудное платье, теперь было измятым и грязным, и она стояла на коленях, дрожа, и смотрела на меня, будто надеялась, что я заступлюсь за неё. — Солери, прошу… я не хотела… я просто завидовала…

— Ты умеешь только брать и разрушать. И ты получишь то, что заслужила — чтобы ни одна душа больше не пострадала от твоих злых козней, — сказала я уверенно.

Деймен шагнул вперёд, и его рука, которая всё это время сжимала мою, бережно легла на моё плечо, будто он спрашивал, готова ли я, готова ли смотреть на то, что должно было случиться. Я посмотрела на него и кивнула. Он отпустил меня, сделав шаг к трону, и в этот момент тьма, которая всё это время клубилась у его ног, поднялась и заполнила собой весь зал, оставляя только маленький островок света вокруг меня — там, где я стояла.

— Вы хотели уничтожить мой дом, вы хотели уничтожить её, вы хотели стереть Шиммерит с лица земли. И вы получите то, что заслужили. Не потому, что я зол. Не потому, что я хочу мести. А потому, что я обещал ей защищать тех, кто не может защитить себя. И сегодня я сдержу это обещание.

Деймен посмотрел на меня, и я поняла, что он спрашивал — хочу ли я сама решить их судьбу? Я покачала головой и ответила:

— Они больше не страшны. Ни мне, ни тебе, ни Шиммериту. Пусть уходят. Они ничего не значат.

Он кивнул, и Мраки расступились, и Кассиан с Морвен, шатаясь, поднялись на ноги и побрели к выходу, никто не смотрел им вслед, потому что они были уже никем — ни королём, ни королевой, а просто жалкими, мелкими людьми, которые потеряли всё, потому что не умели ценить то, что имели.

— Шиммерит отныне независимое государство, — сказал Деймен, и его голос разнёсся по залу, и все, кто был там — советники, стражи, слуги — склонили головы, потому что поняли, что с этой силой не совладать, потому что перед ними был не просто маг, а тот, кто прошёл через двести лет боли и одиночества и вышел из них победителем. — И Солери из рода Эйнар — моя невеста.

Я смотрела на него, и внутри меня разливалось тепло, которое не могли прогнать ни холодные стены дворца, ни запах гари и разрушенной магии, потому что всё закончилось, потому что мы были вместе, и я наконец-то могла выдохнуть — не дрожа, не боясь, не оглядываясь на прошлое, которое больше не имело надо мной власти.

— Ты чудовище, — прошептала я с улыбкой.

— Твоё чудовище, — ответил он, и его губы изогнулись в ленивой, опасной усмешке, от которой у меня, как всегда, подкосились колени — той самой, которую я увидела в первый день, когда стояла перед ним на коленях, и которую теперь хотела видеть каждый день до конца своей жизни.

Он вернулся ко мне, наклонился и поцеловал меня, и я забыла, как дышать, потому что в этом поцелуе было всё — его боль, его любовь, его тьма и мой свет, которые наконец-то стали одним целым, и я поняла, что это только начало.

А когда мы вышли из дворца, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные золотистые тона, и я смотрела на руины, которые когда-то были моим домом, и не чувствовала ничего, кроме облегчения — и странной, почти пугающей пустоты, потому что всё, что мучило меня так долго, наконец-то осталось в прошлом.

— Куда теперь? — спросила я.

— Домой, — ответил он. И я ощутила щемящее чувство в груди. Потому что домом был не город, не дворец, не королевство, а он — его руки, его губы, его сердце, и его обещание, которое он сдержал, несмотря ни на что.

И мы пошли в Шиммерит — туда, где нас ждали Мила, Ярвен, братья, Эли, и все те, кто стал нашей семьёй, и я знала, что это только начало. Потому что впереди была жизнь — долгая, трудная, но счастливая, потому что мы были вместе, и потому что я наконец-то поняла, что дом — это не стены, а люди, которые в них живут, и сердце, которое бьётся рядом.

Конец