НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

ЗОЛОТОЙ МАЛЬЧИК «ТОРОНТО ТАНДЕР» ДЕЛАЕТ ЛЕД ХОЛОДНЫМ, А ЖЕНЩИН — ГОРЯЧИМИ!

СЛОМАННАЯ БАЛЕРИНА.

В этом что-то есть.

— Повторные прослушивания будут проводиться весной. Танцоры второго плана нам больше не нужны, — отмахнулся Обри Циммерман, стремительно врываясь во вращающиеся стеклянные двери.

В следующем году? Пройдет целый танцевальный сезон. Еще на один год старше. Еще одна стопка неоплаченных счетов. Еще одно «было».

Сломанная никому не нужная балерина.

Не слишком привлекательно.

— Мистер Циммерман, я пришла на прослушивание на роль Одетты.

То ли он слышит отчаяние в моем голосе, то ли мои слова настолько обескураживают его, что он замирает на месте. Мой взгляд падает на его лысеющий затылок, сверкающий под лучами солнца. Он не стар в плане возраста, но выглядит грубовато для тридцати с небольшим лет. Думаю, именно это делают с человеком годы работы в этой индустрии. В некоторые дни я чувствую себя на полпути к этому.

Когда он поворачивается, его губы изгибаются так, что я наклоняю голову, чтобы понять его улыбку. Но затем от звука, который вырывается из его рта, у меня опускаются плечи.

Обри Циммерман смеется надо мной.

— На роль Одетты? Вы остановили исполнительного директора Театра Современного Балета, чтобы объявить, что пробуетесь на главную роль в «Лебединое озеро»?

Что ж, когда он это говорит, это действительно звучит смешно. Но даже с презрением, исходящим от его слов, я держусь стойко. Мне потребовалось три часа, чтобы попасть на это прослушивание. Три. У мужчины, сидевшего рядом со мной в автобусе, была лихорадка, которую, я уверена, что подхватила, когда он чихнул на меня. Как по команде, у меня по спине пробегает холодок, хотя это может быть результатом холодного взгляда Циммермана.

— Да, — пискнула я. Надеюсь, моя осанка достаточно способствует моей уверенности, потому что выражение моего лица опустилось в самые глубины ада.

Он усмехается.

— Когда я начну брать ничтожеств с улицы, я дам вам знать. Но спасибо, что дали повод посмеяться. Сегодня мне действительно это было нужно.

Циммерман отвечает на звонок, отпихивая меня и бормоча что-то о том, что никогда больше не будет проводить прослушивания где-либо кроме Нью-Йорка. Буффало был ближайшим городом, где я могла пройти прослушивание, приехав из Торонто, и я не успела. Приехав на два часа раньше, пришлось стоять в очереди, которая обвилась вокруг здания, и когда я почти дошла до двери, нам отказали. Они даже не стали проводить прослушивание для остальных, кто стоял на улице.

Я с раздражением смотрю вслед удаляющейся фигуре. Его лысая голова и прямые плечи впечатались в мою память. По крайней мере, у меня будет новый образ для моего демона сонного паралича.

Несколько прохожих бросают на меня жалостливые взгляды, которые только усугубляют мое положение. Точно такой же взгляд я получила от ассистентки режиссера. Ничто не убедило ее разрешить мне пройти прослушивание, даже рассказ о моей ужасной поездке сюда и уж точно не история из детства о моей любви к балету. Именно благодаря ей меня взяли на зимнее шоу в прошлом году, и я надеялась, что она сработает снова. Вот только тот показ проходил в средних школах и университетах. И это была не самая грандиозная постановка.

— Извините, — голос вырывает меня из моих мыслей, и я поворачиваюсь к женщине. — Кажется, вы обронили это, — говорит она, протягивая мне лист бумаги.

Я беру его и вижу свое имя, написанное знакомыми жирными буквами сверху.

— Это мое резюме. Ассистентка сказала, что я могу оставить его на стойке регистрации, — объясняю я.

Опять этот жалкий взгляд.

— Я нашла его на полу возле мусорного бака.

Ее слова ранят, как нож в сердце. Из меня вырывается наполовину всхлип, наполовину стон, и я натягиваю улыбку, чтобы отвлечь ее от того, как сильно я сжимаю в руках свое резюме.

— Знаете, — шепчет она, с опаской оглядываясь по сторонам. — Театр проводит эти прослушивания как формальность. Большинство балерин, которых они взяли в этом сезоне, просто популярны в социальных сетях.

Я разинула рот от шока. Они отбирают танцоров по популярности? Разве это этично?

— Вы кажитесь решительной танцовщицей, поэтому я хотела предупредить вас, — говорит она, прежде чем ворваться внутрь.

Ее предупреждение только усиливает чувство обреченности внутри. Если все зависит от популярности, то мои девяносто три подписчика — сущая мелочь, и на меня никогда не обратят внимания.

Отчаяние охватывает меня, когда я бросаю скомканное резюме в мусорную корзину и отправляюсь на вокзал, сдерживая ведро слез, которые я обязательно выплесну во время принятия душа сегодня вечером. И только когда зазвонил мой телефон, я выныриваю из своих депрессивных мыслей.

— У меня для тебя есть срочная работа, — глубокий голос моего дяди доносится из динамика.

— Это работа няней для детей твоих игроков? Они милые и все такое, но один из них в прошлый раз укусил меня, и у меня до сих пор шрам на пальце, — после окончания университета я отчаянно искала работу, но меня настигло болезненное осознание, когда я поняла, что даже диплом Йельского университета со степенью по бизнесу не поможет мне найти работу. Ура образованию Лиги Плюща!

Мой дядя, работающий в НХЛ, подкинул мне несколько предложений помочь его хоккейной команде во время регулярного сезона. Включая услуги няни, присмотр за собаками и тот единственный раз, когда я готовила для всей команды в прошлом году. Они больше никогда не просили меня готовить, и не могу сказать, что виню их за это.

— Не в этот раз, — он хихикает. — Нам нужен танцор для сегодняшнего благотворительного вечера. Предыдущая кандидатка отказалась выступать в последнюю минуту, и я подумал, что тебе понравится выступить с тем, чем ты действительно любишь заниматься.

Мой дядя всегда поддерживал мое увлечение балетом. Иногда я боялась смотреть в толпу из-за отсутствия родителей, которые бы меня поддержали, но он всегда был рядом.

— Спасибо, но у меня нет особого желания…

— Тысяча баксов за часовое выступление.

У меня пересыхает в горле, и я не могу произнести ни слова. Это три нуля за шестьдесят минут моего времени? Я удивлена, но не глупа.

— Я приеду.

— Я пришлю тебе адрес.

Я ловлю ближайшее такси, потому что ехать два часа на автобусе будет не быстрее. Кроме того, тех денег, которые я сегодня заработаю, хватит, чтобы оправдать эту поездку.

Заметка для себя: одна плохая ситуация не должна портить весь день.

Она не чья-то бабушка.

Эйден ловит меня, когда я спускаюсь со сцены.

— Я хорошо справился, да?

Хорошо?

Ее каштановые волосы собраны в пучок, а свободные локоны обрамляют сердцевидное лицо и карие глаза. Она бросает беглые взгляды по комнате, как будто чувствует себя не в своей тарелке — мы с ней в этом похожи — и прикусывает полную нижнюю губу. Мой взгляд скользит по шелковистой ткани ее черного платья, поддерживаемого двумя тонкими бретелями, и ее идеальной осанке.

Я никогда раньше не обращал внимания на такие мелочи в девушках, но ее прямая спина подчеркивает длину ее шеи и делает ее каким-то образом изящной, даже когда она просто сидит.

Затем ее яркие глаза встречаются с моими, и я отворачиваюсь. Я не должен был так на нее смотреть.

Прошло четыре, может пять лет с тех пор, как кто-то смог привлечь мое внимание, и эта идеально приличная девушка не должна была так легко его захватывать. Никто не бросал вызов моим правилам, которые я установил для себя, даже в университете, где я практически жил в доме с постоянными вечеринками. Но во рту все еще ощущается сухость.

— Ты не мог найти кого-нибудь другого?

Эйден насмешливо фыркает.

— Если что-то не нравится, я могу позвать твою не столь тайную поклонницу.

Я качаю головой, не желая смотреть в сторону, где, вероятно, от злости кипит Лана.

— Ты должен поблагодарить ее. Она сделала тебе одолжение, — напоминает он мне.

С неохотой я подхожу к ее столу, сердце колотится. И тут Маркус Смит-Бомонт садится на стул рядом с ней и протягивает ей кусок торта, а я замираю на месте.

Не может быть, что мне придется идти на свидание с единственным человеком, который, похоже, знает того, кто презирает меня. Я избегал его на протяжении всего мероприятия, и после лекции, которую мне прочитал тренер час назад, я знаю, что, если Маркус Смит-Бомонт увидит меня, мне прочитают еще одну. Но в его случае это будет уже не просто предупреждение.

Повернувшись, я направляюсь прямо к террасе, но меня останавливает наш вратарь Сокет, который только что сошел со сцены после аукциона, прошедшего после моего. В толпе стоит пожилая женщина, которая с нетерпением смотрит на него, и предполагаю, что это его спутница, когда он машет ей рукой и подмигивает.

— Куда идешь, Уэстбрук?

Я прочищаю горло.

— Выпить.

Он приподнимает бровь, но, к счастью, не задает мне вопросов, и я выскальзываю на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Официант подходит с подносом с напитками, и я беру стакан воды. Мне нужно охладиться.

Я попиваю холодную воду, прижавшись предплечьями к балкону, когда кто-то касается моего плеча. Я поворачиваюсь и вижу ту же голову с каштановыми волосами, то же сердцевидное лицо, те же карие глаза, которые привлекли мое внимание ранее.

Она улыбается.

— Привет, я Сэйдж Бомонт.

Бомонт? Черт, Маркус ее отец? Я убью Эйдена.

Я смотрю на ее протянутую руку, как будто у нее какая-то болезнь, но она до неловкого долго продолжает ее держать в ожидании, пока я ее пожму.

— Может, лучше дать пять? — предлагает она, сгибая пальцы. Как будто мне пять лет и я не умею пожимать руку, хотя, судя по моей настороженности, кажется именно так. Я все еще не могу полностью повернуться к ней, мое тело неудобно скручено. Мне кажется, что слова застряли где-то в горле.

Мой агент, Мейсон, должно быть, последовал за мной, потому что приходит мне на помощь, прежде чем я смог сказать хоть слово. Он смотрит на Сэйдж, расчетливо и оценивающе.

— Я Мейсон, а вас как зовут?

Ее улыбка исчезает, когда она смотрит на нас.

— Серьезно? Будешь разговаривать со мной через своего помощника?

Мейсон делает шаг вперед.

— Я его агент.

Ее насмешка выражает недоверие.

— Ну, тогда, Мейсон, скажи своему подопечному, что я сделала это не ради него, — говорит она. — Его друг попросил меня, а мой младший брат по некой случайности является большим поклонником Кроуфорда. Так что ты мне ничего не должен, особенно свидание, Элиас.

Ее слова остры, но то, как она произносит мое полное имя, похоже на дротик, попавший в цель. Никто не называет меня Элиасом, ни друзья, ни фанаты, и уж тем более не те, кто только что со мной познакомился.

— Меня зовут Эли.

Она замирает, поворачиваясь ко мне.

— Он умеет говорить! Произошло чудо, — восклицает она. — Что ж, Мейсон, похоже, ты остался без работы.

Мейсон не смеется, но смеюсь я. Он бросает на меня незаинтересованный взгляд, затем смотрит на Сэйдж, и поворачивается, чтобы уйти. Думаю, он посчитал, что его помощь мне больше не нужна, потому что Сэйдж не похожа на женщину, которая завтра утром сдаст меня на первые полосы газет.

— Спасибо, — наконец говорю я.

— Не за что. Я сделала это не ради тебя, помнишь?

Когда она собирается уходить, я чувствую себя идиотом.

— Но я все еще должен тебе свидание, — не знаю, почему говорю это, и она, должно быть, думает то же самое, потому что ее брови хмурятся в недоумении.

Секунду назад она дала мне идеальный повод уйти, но я не хочу, чтобы она думала, что я какой-то козел — не только потому, что боюсь Маркуса, но и потому, что она сделала для меня что-то хорошее.

— Нет, спасибо. Я не интересуюсь хоккеистами, и ты только что напомнил мне, почему, — ее тон сладок, но скрытое оскорбление в словах все равно больно задевает.

— Ты встречалась с хоккеистом?

— К сожалению, да, — бормочет она. — Ты свободен.

— Но это ради благотворительности, — почему я настаиваю?

Ее терпение похоже на изношенную веревку, но она сдается.

— Ладно, можешь дать мне свой номер телефона.

Держа ее телефон в руке, я понимаю, что зашел слишком далеко, но все равно набиваю свой номер.

— Увидимся, Элиас, — на этот раз я не поправляю ее, и она исчезает в здании.

Чтобы избавиться от грызущего чувства в животе, я достаю телефон и вижу, что он завален сообщениями из группового чата. Уйти из университета в НХЛ повлекло за собой множество перемен, но с тех пор, как Эйден и я подписали контракт с «Тандер» в ноябре, у нас было время закончить все курсовые работы за месяц до окончания весеннего семестра, и мы уехали из Далтона несколько недель назад, но благодаря той куче сообщений, которые мы получаем от наших друзей, все еще учащихся в Далтоне, такое ощущение, будто мы и не уезжали.

— Пять минут, — пронзительный голос помощника привлекает мое внимание, как раз в тот момент, когда поочередно включаются огни. Я щурюсь от мягкого света, он атакует мои уставшие глаза и перегруженный мозг. Остальные танцоры постепенно выходят на сцену для первого акта.

Проговаривая в голове проклятия, я глубоко вдыхаю и в третий раз завязываю атласные ленты на своих пуантах. Эта рутинная задача уже стала для меня второй натурой, почти автоматическим действием, но сегодня мои мысли в каком-то беспорядке. А именно из-за нового контакта в моем телефоне.

Элиас Уэстбрук, пожалуй, первый парень, которого я не смогла разгадать, и этот факт не дает мне покоя. Пока что я решила, что у него ОКР — он соблюдает идеальный порядок в доме и кладет каждую вещь на ее законное место. Даже эти маленькие пластиковые зажимы для пакетов с хлебом. Вероятно, у него даже есть собственный строгий график, от которого он никогда не отклоняется, и он ест одно и то же каждый день. Например, овсянку.

Но в его взгляде есть что-то, что подсказывает мне: если бы я знала его в другой период его жизни, мои суждения оказались бы неверны. Именно здесь я уперлась в стену в своем слегка психотическом гиперанализе, и теперь во мне проснулась очень любопытная моя часть, которая хочет покопаться во всем этом, пока я не раскрою все его секреты.

Возможно, у меня есть склонность к тому, чтобы снимать слой за слоем с людей, которые мне кажутся интересными. Отчасти это связано с множеством моих собственных проблем. Проблемы с отцом? Проблемы с матерью? Травма старшей дочери? Выбирайте сами.

Прошло два дня с момента благотворительного вечера, и этот парень не выходит из моей головы. Хотя я усвоила урок об отношениях со спортсменами, когда встречалась с Оуэном Хартом.

Мы с Оуэном познакомились, когда я была первокурсницей, и встречались до моего выпускного года. Когда я училась в университете «Сенека» в Торонто, его пригласили играть в хоккей за команду развития⁴ «Ванкуверские стервятники». Вторая половина наших неудачных отношений прошла на расстоянии.

Оуэн хотел, чтобы я поехала за ним в Ванкувер, но я никогда бы не оставила Шона. Я решила учиться в недорогом местном университете после того, как оплатила первый год обучения Шона в Йоркской подготовительной школе. Когда мой дядя узнал, что я поступила в Университет Торонто, он предложил оплатить обучение за нас обоих. Я не могла позволить ему платить за меня. Однако даже моя упрямость не дала мне отказаться от его предложения помочь Шону. В свою очередь, помощь дяди позволила мне остаться в убогом общежитии университета, вместо того чтобы тратить последние деньги на жилье за пределами кампуса.

Последний год моих отношений с Оуэном стал для меня переломным моментом, потому что из-за расстояния он стал властным и контролирующим. Ему не нравилось, сколько времени я уделяла балету или Шону. В то же время Оуэн считал, что его стремление заниматься хоккеем вполне разумно несмотря на то, что его не взяли в команду. Он — причина, почему я не смогла завести друзей в университете во время наших сложных отношений. Даже моя соседка по комнате попросила перевести ее в другое общежитие, услышав, как мы каждый вечер ссоримся по телефону.

Некоторым покажется, что мы расстались совсем недавно, учитывая, что это произошло всего несколько месяцев назад, но каждая клеточка моего тела хочет двигаться дальше. Не могу сказать, что спокойно переживаю наше расставание, но, возможно, мой психотерапевт не согласится со мной и скажет, что плакать каждую неделю в моей ржавой душевой — не лучший способ справиться с ситуацией. Но я плачу не из-за него.

Так что пойти на свидание с человеком, который, честно говоря, является самым сексуальным парнем, чей номер когда-либо был записан в моем телефоне, кажется мне отличной идеей.

— Быстрее, Бомонт, — призывает режиссер.

Я выхожу из задумчивости и, правильно завязав пуанты, встаю в ряд с остальными танцорами. Как солистка, я брала на себя любые роли, чтобы поддерживать активность своей балетной карьеры. Поэтому, когда мой старый учитель балета пригласил меня станцевать роль Титании в ежегодном спектакле их труппы «Сон в летнюю ночь», я не смогла отказаться. Сегодня первый день школьных представлений, которые мы используем в качестве репетиций перед большим вечером. Ничего особенного, и мне за это не платят, но это помогает мне сохранять мотивацию.

Устремив взгляд вперед, я жду своей очереди, пока два главных танцора, исполняющие роли Гермии и Лизандера, завершают свою сцену, и именно в этот момент я его вижу.

Маркус Смит-Бомонт сидит в зале и смотрит на представление с нежной улыбкой, в его глазах светится гордость, и я с трудом сдерживаю жжение в своих.

Образ Титании, королевы фей, неземной, и только благодаря любовному зелью, которое используется в пьесе, она попадает под чары и влюбляется в Боттома, персонажа с ослиной головой. Наше па-де-де⁵ романтично, несмотря на костюм осла, который вызывает смех у зрителей. Моя грудь вздымается, когда мы исполняем последние движения в ансамблевом танце, и действие завершается, когда опускается занавес.

Я смотрю остальную часть спектакля на мониторе за кулисами, с нетерпением ожидая, когда смогу снять свой неудобный костюм, который почему-то усиливает мою головную боль. Когда один из танцоров предлагает мне ибупрофен, я соглашаюсь. Завершается последний акт, и мы все возвращаемся на сцену, чтобы поклониться.

Когда мы наконец переодеваемся из наших тесных костюмов, режиссер заглядывает в общую гримерную.

— Выпейте воды, а потом обсудим выступление.

К тому времени, когда я распустила волосы, смыла часть макияжа и сняла остатки драгоценных камней с лица, я спускаюсь вниз, где нам дают замечания по выступлению.

Отсутствие музыкальной фразировки, выражения и координации, похоже, является темой сегодняшней конструктивной критики.

— Сэйдж, мне нужно, чтобы ты выбрала одну эмоцию и придерживалась ее. Гипнотизированная, увлеченная или игривая — решать тебе, — она быстро переходит к следующему, а я мысленно вношу поправки к следующему разу, уже применяя замечание к тому, что я упустила в своем выступлении.

Когда я выхожу из металлических дверей на теплый дневной воздух, я замечаю своего дядю у его машины в конце парковки. Дойдя до него, он обнимает меня с энтузиазмом. В такие моменты я задумываюсь о параллельной вселенной, где вся моя семья сидит в зрительном зале, поддерживает меня и ждет с цветами. Реальность их отсутствия настолько сурова, что даже выдуманный сценарий не может отвлечь меня от нее.

Самое свежее воспоминание, которое преследует меня каждую ночь перед сном, относится к тому времени, когда мне было четырнадцать. Я устроилась на не совсем легальную работу посудомойщицей в местном кафе, чтобы оплатить уроки балета, и хранила заработанные деньги под кроватью. Как раз когда я накопила достаточно денег на новую пару пуантов, которые не натирали бы мне пальцы при каждом плие, и на купальник, который действительно подходил моему быстро растущему телу, все накопления исчезли вместе с моими родителями. Осталось только тяжелое бремя разочарования, давившее на грудь, и пыльная картонная коробка.

— Ты была великолепна. Одно из лучших твоих выступлений, — говорит мой дядя.

— Ты говоришь это каждый раз.

Он смеется и невинно пожимает плечами.

— На этот раз все было как-то по-другому. Будто тебе нужно было что-то доказать, — его взгляд буквально пронзает меня насквозь.

Я отвлекаюсь и стираю синие тени для век, которые остались на моих пальцах. Чтобы избежать допроса о том, разваливается ли моя жизнь, я достаю телефон и извиняюсь. Не знаю, подтолкнула ли меня к этому безрассудство или импульс, но я набираю номер, который дразнил меня весь день.

Проходит несколько гудков, и когда наконец на том конце отвечают, я понимаю, что это не его голос.

— Здравствуйте, можно поговорить с Элиасом? — неловко говорю я в трубку.

— Кто это? — спрашивает хриплый голос, и почему-то он кажется мне знакомым. Он звучит грубо и устало, как будто весь день отвечал на звонки, и я застала его после особенно неприятного разговора.

— Сэйдж, — отвечаю я. — Элиас дал мне этот номер на благотворительном вечере.

Наступает пауза, слышны шуршащие звуки.

— Девушка с аукциона. Да, это Мейсон, его агент.

Меня охватывает сильное раздражение. Он набил номер своего агента в мой телефон? Это, что, шутка какая-то? Он практически настаивал на свидании, а потом разбил ту крошечную надежду, которую я на него возлагала.

— Можете передать ему трубку? — бормочу я.

— Нет. Сегодня он тренируется на арене. Тебе не повезло, малышка, — этот покровительственный ответ режет мне уши. — Я могу написать ему сообщение и организовать вам звонок, если он захочет пообщаться.

— Нет, не нужно, — когда я вешаю трубку, где-то под ребрами разгорается беспокойный огонь.

Я поворачиваюсь к дяде, который стоит у своей машины.

— Можешь меня подвезти?

Очевидно, он удивлен, потому что я всегда настаиваю на том, чтобы ехать на автобусе. Чем меньше я полагаюсь на людей, тем меньше меня разочаровывают.

— Конечно, но сначала я должен заехать на арену, — быстро отвечает он.

Я улыбаюсь.

— Я на это и надеялась.

Он едет под музыку, играющую на какой-то старой радиостанции, и вскоре я вижу сине-белые огни арены, освещающие центр города.

Паркуясь на подземной стоянке для персонала, он поворачивается ко мне.

— Ты можешь остаться здесь или пойти со мной.

— Я пойду с тобой. Будет приятно снова увидеть некоторых сотрудников, — и одного хоккеиста.

Мы поднимаемся на лифте и направляемся прямо в офис моего дяди. Пока он изучает документы, я делаю вид, что интересуюсь новостными статьями, которые он повесил на стены в рамках. Победы «Тандер» в Кубке Стэнли, статьи о юношеской хоккейной лиге Шона и первая рецензия о моем выступлении. Дядя поворачивается к компьютеру, и я осторожно отступаю к двери.

— Туалет за углом, да?

Он не обращает внимания, когда кивает, поэтому я выскальзываю из его кабинета и иду по коридору.

С решимостью, питающей каждый мой шаг, я направляюсь к раздевалке арены, где парни переодеваются после тренировки. Коридоры пусты, и я не встречаю ни одного охранника. Я врываюсь в раздевалку. Даже вид обнаженных парней, которые вздрогнули от моего внезапного появления, не может сбить меня с толку.

Здесь лишь несколько игроков, и я узнаю Сокета, вратаря, который глазеет на меня. Я не утруждаю себя дальнейшим осмотром комнаты, потому что нетрудно найти мою цель по густым волосам на затылке и безошибочно широким плечам. Он слишком занят, копаясь в спортивной сумке, чтобы заметить меня.

— Ты, — я указываю на обнаженную спину Элиаса, но, когда он поворачивается, я не была готова к виду его мокрой груди. Капли воды скатываются по его гладкой коже, и я как в трансе наблюдаю за их движением. Они исчезают за линией волос, впитываясь в полотенце, которое он обернул вокруг талии.

Каким-то образом мне удается поднять взгляд на более подходящий объект, например, на его лицо, но оно отвлекает не меньше. Мокрые волосы прилипают ко лбу, аккуратные брови плавно изгибаются над глазами, а узкая переносица каким-то образом идеальна, хотя я знаю, что редко кто из хоккеистов остается без травм.

Взгляд Элиаса тает на мне. Он отводит глаза только для того, чтобы оглянуться через плечо на своих полуголых товарищей по команде, которые все смотрят на палец, которым я упорно указываю на него.

Тишина становится все более неловкой.

Наконец я прихожу в себя.

— Ты заставляешь Мейсона делать за тебя всю грязную работу?

Его темные брови хмурятся.

— Что?

Невероятно.

— Твой агент. Ты набил его номер в вечер аукциона, потому что боялся просто отвергнуть меня, как нормальный парень?

Слышен тихий звук неодобрения со стороны его товарищей по команде, некоторых из которых я знала, потому что часто бывала на арене с дядей или подрабатывала здесь.

Видя, как Элиас сглатывает, я чувствую прохладное удовлетворение, которое гасит огонь, ранее горевший в моей груди. Часть меня, которая беспокоилась, помнит ли он мое имя, быстро исчезает, когда он неловко подносит руку, чтобы потереть затылок.

— Мы можем поговорить снаружи? — спрашивает он.

Я киваю, понимая, что полуголая в окружении столь же обнаженной публики — не лучшее время для конфронтации. Хотя я не испытываю по этому поводу никаких угрызений совести.

Я выхожу, шагая по коридорам и надеясь, что мой дядя меня не заметит.

Когда я делаю глоток воды из фонтанчика, я слышу его слова.

— Ты имеешь полное право злиться, Сэйдж.

Я вытираю рот и смотрю, как он приближается. Он одет в темно-синюю футболку «Тандер», которая обтягивает его грудь и бицепсы, легко привлекая мое внимание и замедляя мои мысли, прежде чем я сознательно возвращаю их к реальности.

— Ты помнишь мое имя?

Он смотрит на меня пустым взглядом.

— Перестань. Прости, что дал тебе неверный номер. В тот вечер я был напряжен, а, как ты знаешь, мне не везет с женщинами.

Когда он откидывает влажные волосы, прилипшие ко лбу, я вдруг начинаю изучать черты его лица. Карие глаза, прямой нос и нижняя губа, более пухлая, чем верхняя, легко сливаются воедино. На него невозможно не смотреть. Жаль, что хоккеистам приходится носить шлемы, которые мешают фанатам видеть их лица. Может, мне стоит начать сбор подписей?

— И я всегда очень осторожен. Давать номер Мейсона — это теперь для меня как вторая натура.

Вдруг я чувствую себя ужасно за то, что набросилась на него, хотя это было мерой предосторожности. Я не так сильно слежу за хоккеем, как Шон, который знает все о игроках и их истории, так что это выходит за рамки моей компетенции — которая и без того не слишком велика.

— Я не буду преследовать тебя, — наконец говорю я.

— Я и не думал, что ты будешь меня преследовать, но это привычка, — он достает телефон из кармана спортивных штанов. — Вот. Набери свой номер и позвони себе.

Я отворачиваюсь. Это так унизительно. Заставить парня пожалеть меня, а потом запугать его, чтобы он дал мне свой номер, — это новое дно для меня.

— Не нужно. Я понимаю и не хочу навязываться.

— Я хочу твой номер, и я хочу пойти с тобой на свидание.

Так же он говорил и в прошлый раз.

— Уверен, что это не одноразовый телефон?

Он не смеется, когда протягивает мне свой мобильник. Хихикая, я набиваю свой номер и звоню на свой телефон.

— И даже не думай теперь раздавать его кому попало, — замечаю я. — Если только они не очень привлекательные.

— Я думал, ты не любишь хоккеистов.

— Похоже, для тебя я сделала исключение.

Он поднимает глаза от телефона с легкой улыбкой.

— Тогда нас таких двое.

Осталось всего несколько недель до того, как мир хоккея погрузится в суматоху подготовки к плей-офф Кубка Стэнли, в котором никто не ожидал увидеть «Торонто Тандер» после неудачного прошлогоднего сезона. Давление растет, потому что главным козырем Мейсона для меня был мой средний показатель голов в университете Далтона. Он был одним из самых высоких в НАСС, и ни для кого не секрет, что «Тандер» рассчитывал на мою способность повторить этот результат для них. Однако в моей нынешней ситуации все это кажется невозможным, и взгляды, устремленные на меня, давят тяжелым, неумолимым бременем.

К моему удивлению, даже несмотря на реальную возможность обмена, висящую над моей головой, сегодня мои мысли не заняты дорогой к финалу. Я думаю о сообщении, которое отправил Сэйдж в начале этой недели о нашем свидании. Ничего хорошего из этого не выйдет, даже если технически это ради благотворительности, потому что, если нас увидят вместе, она станет еще одним достижением в моем очень публичном списке любовных похождений. Однако я остаюсь верным своему слову и надеюсь избежать повторения ситуации в раздевалке. Я договорился о свидании с помощью Мейсона, и она согласилась встретиться сегодня.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит Эйден, направляясь на кухню и открывая холодильник, чтобы взять упаковку апельсинового сока. Его взгляд задерживается на мне, когда я надеваю туфли у входной двери.

— Я ухожу. Не жди меня.

— Уходишь? — он давится соком и ударяет себя кулаком в грудь.

— К Сэйдж, — поясняю я. Он улыбается с понимающим выражением лица. Я закатываю глаза и ухожу, пока он не начал злорадствовать.

До ресторана ехать недолго, и когда я поднимаюсь наверх, хозяин проводит меня в пустой зал.

Когда на часах пробивает полседьмого, а официантка бросает на меня сочувственный взгляд, я уже уверен, что она не придет, но звон лифта отвлекает мое внимание от наручных часов.

Сэйдж одела простую лавандовую блузку и черные джинсы, а моя рубашка с пуговицами и классические брюки кричат о том, что я слишком старался. Прошло уже несколько лет с тех пор, как я был на свидании, но уверен, что не так уж растерял хватку. Моя нервозность и заразительная уверенность Сэйдж сильно контрастируют на фоне друг друга.

Когда наконец меня замечает, она улыбается мягкой, легкой улыбкой, которая говорит мне, что эта девушка действительно не злится на меня. Она могла бы с легкостью отвергнуть меня и засунуть в ящик со всеми своими стереотипами о хоккеистах, ведь я не сделал ничего, чтобы опровергнуть их.

Она оглядывает ресторан и вид на город под нами. Не могу понять, впечатлена ли она.

И хочу ли я вообще ее впечатлить?

Ее взгляд падает на мою одежду, затем возвращается к моему лицу.

— Где все?

— Что?

— Другие гости, — говорит она, наклоняясь в сторону, чтобы заглянуть за стену, как будто они прячутся от нее. Вращающийся ресторан делает полный оборот за семьдесят две минуты. Это самое высокое свободно стоящее сооружение в мире, и здесь готовят отличную еду. А еще здесь невозможно забронировать столик в такие сжатые сроки, но с помощью Мейсона мы решили эту проблему.

— Здесь только мы, — объясняю я.

— Да, потому что ты арендовал все помещение, — она смеется, но ее улыбка быстро исчезает, когда она замечает мое бесстрастное выражение лица. — Ты серьезно?

Я пожимаю плечами.

— Подумал, что так будет удобнее для нас обоих.

— Почему? Сомневаюсь, что кому-то будет до нас какое-либо дело, — она смотрит на меня с укором.

Это никогда не было приятной темой для разговора.

— Я всегда осторожен. С того момента, как моя популярность возросла, у меня нет ни минуты покоя.

Есть еще несколько новичков, которых постигла почти та же участь, но ни о ком из них не пишут клеветнические статьи для поднятия просмотров. Все они находятся в длительных отношениях, поэтому я стал идеальной мишенью.

Я отодвигаю ее стул и сажусь напротив нее. Тихая классическая музыка, играющая в ресторане, смягчает напряжение между нами. Когда наконец подходит официант, мы оба выпрямляемся, устремляя свое внимание на него.

— Устрицы, — говорит он, ставя тарелку между нами.

Когда он уходит, снова наступает тишина, и на секунду я думаю, что так пройдет весь вечер. Затем Сэйдж съедает устрицу и бросает ракушку на тарелку с громким стуком. Она пристально смотрит на меня.

— Ладно, не спрашивай меня, какой мой любимый цвет или что-то в этом роде. Расскажи о своих самых сокровенных секретах, — она кладет локти на стол и опирается подбородком на руки.

Я ошеломлен и не знаю, что ответить. Или с чего начать. Сэйдж долго смотрит на меня, терпеливо ожидая.

Затем она вздыхает.

— Ладно, я начну. В мое детство родители употребляли наркотики, названия которых я даже не могу произнести, в каком-то темном переулке, и оставили меня и моего младшего брата-диабетика на произвол судьбы. Сейчас они в бегах за участие в продаже незаконных наркотиков, поэтому я не видела их уже много лет. Но моя жизнь сложилась довольно неплохо, и теперь я много знаю о диабете первого типа и семейном праве на случай, если кто-то решит бросить мне вызов. Твоя очередь.

Поток информации застает меня врасплох, но Сэйдж выкладывает все с такой легкостью, что я завидую ее небрежности в том, как легко она делится подробностями своей жизни.

Я потягиваю воду, обдумывая ее слова.

— У тебя действительно нет секретов, да?

— А зачем?

— Конфиденциальность?

Она играет с ножкой пустого бокала, оглядывая такой же пустой ресторан.

— У тебя с ней проблемы?

— Я по крайней мере раз в неделю появляюсь в СМИ. Мне не позволено иметь личную жизнь.

Она хмурится, оценивая меня, как будто пытается понять. В этот момент официант приносит ризотто с трюфелями и лобстера термидор. Сэйдж с широко раскрытыми глазами смотрит на еду.

— Вино? — спрашивает официант.

Я машу рукой, отказываясь, и Сэйдж делает то же самое. Она смотрит на меня с любопытством.

— Я не пью, — объясняю я.

— Я тоже, — говорит она. — Ну, по крайней мере, перед прослушиваниями и репетициями, а завтра у меня и то, и другое.

— Прослушивания?

Она кивает.

— Я балерина. Поэтому и была на аукционе.

Вдруг ее прямая осанка, которая первым делом привлекла мое внимание, обретает смысл.

— Откуда ты знаешь Эйдена Кроуфорда? — спрашивает она. — Я знаю, что вы товарищи по команде, но он действительно постарался ради тебя на аукционе.

— Он мне как брат. Я знаю его всю свою жизнь, мы вместе учились в Далтоне. Даже жили вместе в одном доме с несколькими другими хоккеистами.

Сэйдж не задает мне много вопросов о хоккее, и я этому рад, но ее личные истории еще не закончились, а я и не против узнать о ней побольше. Когда она говорит о балете, трудно не заметить страсть в ее глазах, и это вызывает у меня любопытство.

— Я хочу стать солисткой в постановке «Лебединое озеро», — она наклоняется вперед, ее глаза блестят. — Ты слышал о Мисти Копленд? Первой афроамериканке в истории Театра Современного Балета, которая стала солисткой? Первой, кто выступил за разнообразие в этой индустрии?

— Она — твое вдохновение?

— Она — все для меня. Я хочу пойти по ее стопам.

— Но стать еще лучше, — добавляю я.

Она фыркает, глядя на меня, как на сумасшедшего.

— Мы говорим о Мисти Копленд. Если я смогу сделать хотя бы половину того, что сделала она, я уже буду счастлива.

Я качаю головой.

— Ты ничего не добьешься, если будешь так думать. Ты должна понимать, что можешь быть лучше самых лучших. Только так ты сможешь достичь хотя бы части их успеха.

Она откидывается на спинку стула, словно обдумывая мои слова, и смотрит на меня с любопытством, какого я давно не видел ни у кого. Взгляд, который говорит мне, что она видит во мне что-то, чего раньше не замечала.

Когда официант приносит десертное меню, я откидываюсь на спинку стула, чтобы посмотреть, что она закажет. Сэйдж называет тирамису и эклер с лесным орехом. Ее решительность привлекает, и то, что она не стесняется хорошо кушать, чего я не ожидал от танцовщицы, заставляет меня улыбнуться. Даже спортсмены считают калории или сбрасывают вес перед сезоном, поэтому приятно видеть кого-то, кто не следит за своим питанием.

— Ты осуждаешь меня за то, что я заказала десерт?

На моем лице появляется недоуменный взгляд.

— Почему я должен тебя осуждать?

Она пожимает плечами.

— Некоторые осуждают. Невозможно быть балериной, не имея того идеального тела, образ которого так укоренился в сознании окружающих.

Могу сказать, что мое предыдущее утверждение о ней, возможно, и было верным, но оно далось мне не так просто.

Десерт приносят всего через несколько минут, и чертовски сложно смотреть на что-то еще, кроме девушки, которая восторженно реагирует на каждый кусочек, который кладет в рот.

Когда у нее звонит телефон, она извиняется и уходит, а я пользуюсь ее отсутствием, чтобы дать чаевые официантам, прежде чем подождать ее у лифта. Она широко улыбается, когда возвращается ко мне.

— Извини, это был мой брат, — говорит она. — Он учится в интернате в нескольких часах езды отсюда, и я хотела ответить на его звонок.

Мы выходим из лифта и проходим через задний вход. Когда она ступает на лестницу, то с болезненным выражением лица хватается за перила.

— Если бы я могла задушить кого-то ремешками этих туфель, то это был бы их дизайнер, — она немного хромает.

Глядя на тугие ремешки ее черных туфель, я замечаю, как они впиваются в ее кожу.

— Зачем ты их надела? — спрашиваю я.

— Потому что они красивые.

— Но тебе больно в них ходить.

— Я танцовщица. У меня всегда болят ноги.

— Так ты хочешь, чтобы они болели еще сильнее?

Она смеется.

— Тебе не понять. Это как в школе, когда я часами клеила красивые стразы вокруг глаз для «Щелкунчика», а к моменту выхода на сцену они все отвалились. Я потом часами плакала, а мой дядя не понимал, почему это так для меня важно.

— Маркус, верно? Он твой дядя? — вдруг становится совершенно понятно, почему он не ее отец. Насколько я знаю, у Маркуса нет детей. Но эта новая информация ничуть не облегчает мое положение.

— Да, единственный нормально функционирующий взрослый в моей жизни.

Она все еще улыбается, когда ее каблук цепляется за кочку и она спотыкается. Я протягиваю руку, хватаю ее за запястье и поднимаю на ноги.

— Можно подумать, что балерина будет ходить более грациозно, да? — она выдыхает со смешком.

Я смотрю на ее ноги. Не успеваю я выразить свою обеспокоенность по поводу ее поцарапанной кожи, как она наклоняется и освобождает свои покрашенные в лиловый цвет пальцы ног из узких ремешков туфель. В тот момент, когда ее босые ноги касаются бетона, она вздыхает с облегчением.

— Что ты делаешь?

— Я не могу ходить в этих туфлях.

Когда она пытается продолжить идти к моей машине, я осторожно обхватываю ее запястье.

— Мы в переулке. Ты можешь наступить на какую-нибудь иглу.

— Расслабься. Так люди и должны ходить, — Сэйдж поворачивается на месте, и мой взгляд снова падает на ее ноги. Затем я встаю перед ней, преграждая ей путь. Она выглядит озадаченной. — Что такое?

— Залезай. Босиком ты не пойдешь.

Она, очевидно, в замешательстве.

— Ты хочешь меня понести?

— Да. А теперь залезай.

Я жду, что она откажет, но затем ее рука скользит по моей спине, и каждое ее движение вызывает мурашки по коже. Она без труда залазит, и мои руки цепляются за ее бедра, прикосновение к их коже обжигает. Легкий аромат ванили, исходящий от нее, ближе, чем когда-либо.

Ее руки крепко обнимают мои плечи, и ее смех звенит в моем ухе, когда я начинаю подниматься. Я улыбаюсь, выходя из переулка, а она хихикает при каждом шаге. Когда мы наконец добираемся до машины, на главной дороге образовалась пробка, поэтому я открываю ей дверь, и она забирается внутрь, а я быстро обхожу машину с другой стороны. В любом другом месте я мог бы спокойно пойти пешком, но в Торонто фанаты увлечены хоккеем и могут заметить любого игрока, бродящего по городу, за километр.

— Куда мы едем? — спрашивает Сэйдж, когда я выезжаю на шоссе.

Я смотрю на нее.

— Я отвезу тебя домой. Ты живешь в Вестоне, верно?

— Страшно, что ты это знаешь, — говорит она. — Но сейчас только девять тридцать, дедушка. Отвези меня куда-нибудь еще.

Я колеблюсь, но то, как она расстроилась при упоминании о возвращении домой, вызвало у меня неожиданное разочарование. По какой-то причине я хочу, чтобы это свидание прошло для нее хорошо.

— Куда?

Она мгновенно оживает и указывает на водную гладь под мостом.

— Туда.

Я смотрю на место, где вечернее небо окрашивает воду вдали.

— На озеро?

Она кивает.

Должно быть, тоска или ностальгия окрашивают ее глаза и заставляют меня свернуть на следующий съезд прямо туда, куда она указала. Я не стал смотреть на ее реакцию, потому что ее возбужденного визга, когда я заехал на парковку, было достаточно.

Сосны окружают эту местность, и гравий хрустит под шинами, когда я паркуюсь. В это время суток здесь тихо, но я все равно оглядываюсь по сторонам в поисках шелестящих кустов, в которых могут прятаться фотографы. Не успеваю я припарковаться, как Сэйдж выскакивает из машины и направляется прямо к воде.

Я смотрю на нее в шоке, но быстро выхожу из оцепенения и бегу за ней. Редко когда в конце весны температура опускается настолько, что приходится выключать кондиционер, но с водой все иначе. Сегодня дует сильный ветер, а эта девчонка закатывает джинсы.

— Сэйдж, вода, наверное, холодная.

Ее волосы развеваются вокруг нее. Она смотрит на меня, стоящего и наблюдающего за ней, и кричит:

— Ты идешь, новичок?

Я снимаю туфли и носки, поворачивая голову, чтобы проверить, нет ли кого постороннего.

Но когда я бегу к воде, чувствуя грубый песок под ногами, я больше не думаю о таблоидах. Я думаю о смехе девушки, которая только что вбежала в озеро Онтарио.

Вода чертовски холодная.

В тот момент, когда обнаженная кожа моих лодыжек соприкасается с ледяным озером, я почти слышу, как она дрожит. Но не позволяю этому помешать мне войти в воду, чтобы она немедленно успокоила мои болящие ноги. Элиас входит в озеро после меня, но остается на безопасном расстоянии на берегу.

Когда я забираюсь дальше в спокойное озеро, закатав джинсы, мой взгляд фокусируется на нежной ряби на воде, простирающейся передо мной. Воздух наполнен шелестом листьев и слабым стрекотом сверчков. Звук небольших разбивающихся волн и запах свежей воды успокаивают меня. Единственный источник света — полная луна прямо над нами, и я почти вижу свое искаженное отражение в воде.

— Здесь так спокойно, правда? — говорю я через мгновение.

Он не отвечает, но я знаю, что он тоже смотрит на луну. Затем ритмичное плескание воды за моей спиной раздается эхом в тишине. Я чувствую острое ощущение на коже, когда тепло рук Элиаса касается моих.

— Почему мне кажется, что ты делаешь это уже не в первый раз? — говорит он. — Честно говоря, я удивлен, что ты не купаешься голышом.

Я сдерживаю улыбку.

— Ты думаешь, я дикарка какая-то?

— Мы стоим посреди Великого Озера⁶, — говорит он деловым тоном.

— Довольно сексуально, что ты знаешь про систему пресноводных озер, — я собираю волосы и не могу завязать их в пучок. — А для купания голышом мне нужно раздеться, и не думаю, что ты из тех парней, которые любят переходить сразу ко второму этапу на первом свидании.

Он только качает головой и с улыбкой выдыхает.

— Но мы можем перейти и ко второму этапу, если хочешь. Ты первый, — я смотрю вниз, уставившись на темную ткань его брюк.

— Ты часто здесь бываешь? — спрашивает он, игнорируя мое предложение.

Я двигаю ногой под водой, нарушая ее гладкость.

— Когда я была подростком, я приходила сюда каждые выходные. Просто чтобы сбежать ото всех.

— А сегодня? — спрашивает он.

Я наклоняюсь, чтобы поднять камушек и попытаться бросить его по воде. Но он сразу тонет.

— Иногда, когда все идет не так, как я хочу, приятно заглушить шум в голове. В буквальном смысле.

Он долго смотрит на меня, как будто мои слова имеют для него какое-то особое значение. Прежде чем мне становится некомфортно от его долгого взгляда, он отводит глаза и смотрит в небо.

— Что не пошло так, как ты хотела? — спрашивает он.

— Ну, прямо сейчас — твое нежелание купаться голышом, — говорю я серьезно, но, когда на его лице снова появляется безэмоциональное выражение, я смеюсь.

— Балет, — признаюсь я. — Я пыталась пройти пробы, чтобы стать солисткой в постановке «Лебединое озеро», но у меня не получилось. Они открыли прослушивание, но набирают балерин с большим количеством подписчиков в социальных сетях, чтобы поднимать продажи. Один из режиссеров уволился несколько месяцев назад, потому что почитал это неэтичным.

Элиас молча слушает, ни разу не перебивая меня. Приятно наконец высказать то, что было у меня на уме, без того, чтобы мне говорили, что это все бесполезно.

— И что ты собираешься делать?

— Найти способ стать сенсацией интернета за одну ночь, — я улыбаюсь ему натянутой улыбкой.

— Поверь мне, это не так просто, как кажется, — в его глазах появляется отрешенный взгляд. Думаю, никто не хочет иметь дело со сталкером, даже с таким безобидным, как Лана.

На этот раз сквозь его замкнутость проглядывает что-то новое. Что-то уязвимое. Я не могу удержаться и решаю воспользоваться моментом.

— А ты? Ты когда-нибудь хотел сбежать?

— А разве не все этого хотят?

Как раз когда я думаю, что он не даст мне настоящего ответа, он выдыхает и берет один из камней из моей руки, чтобы бросить его по воде. Его камень отскакивает от водной глади шесть раз с первой попытки. Показушник.

— С тех пор, как я попал в НХЛ, СМИ словно обнаружили свежий кусок пушечного мяса и хотят максимально его использовать. Как только они поняли, что фанатам нравится слышать о новичке, они стали помещать мое лицо под любой заголовок, что приносит им просмотры.

Я улыбаюсь ему в знак сочувствия.

— Статьи настолько плохие?

В его глазах мелькает что-то новое, когда он смотрит на меня.

— Ты их не читала?

— Между работой и прослушиваниями я не слежу за сплетнями.

Он улыбается в знак признательности, прежде чем снова повернуться к воде. Я пытаюсь бросить еще один камень, но и он тонет.

— Когда я только пришел в лигу, они меня хвалили. Настолько, что наша команда по социальным сетям хотела использовать меня в каждом видео, — он делает паузу, играя с асимметричным камнем, прежде чем бросить его. — Я не показываю таких результатов, как ожидал. Как все от меня ожидали.

— Не могу даже представить, насколько сложно сосредоточиться со всем этим медиа-шумом.

Мы смотрим на воду, сверкающую в лунном свете. Волны искажают наше отражение.

— Хочешь, я научу тебя бросать камни?

По смене темы разговора и его замкнутым глазам я вижу, что эта тема ему не нравится. Особенно в разговоре с девушкой, которую он не очень хорошо знает.

— Давай.

— Смотри. Сначала нужно почувствовать его вес. Камень должен быть достаточно тяжелым, чтобы набрать скорость, и достаточно легким, чтобы отскакивать от воды, — он берет мою руку и кладет камень в мою ладонь. — Этот идеально подходит.

Я киваю, повторяя его действия и проводя руками по гладкой поверхности. Камень идеально ложится в изгиб моей ладони. Элиас наклоняется, чтобы поднять другой камень, переворачивая его в руке, чтобы найти подходящий.

— Держи его вот так, — он кладет мои пальцы на контуры камня, и в ушах у меня звенит, когда он приближается настолько, что я чувствую запах его освежающего одеколона. — Опустись к уровню воды, а затем, отпуская, резко дерни запястье.

Я делаю, как он говорит, сосредоточиваясь на углу наклона, и бросаю камень. Как раз когда я думаю, что у меня получилось, он едва отскакивает и тонет в воде.

— Я сдаюсь, — бормочу я.

— Нет, ты не сдашься.

Я фыркаю.

— Не первый раз, когда мне это говорят.

Он напрягается, а я остаюсь невозмутимой. Боже, его так легко вывести из себя. И мне это слишком нравится.

— Попробуй еще раз, Сэйдж, — говорит он с упреком в голосе.

На этот раз я кидаю камень с его небольшой помощью, и он отскакивает. Один, два, три, четыре раза, прежде чем погрузиться в воду.

— Получилось! — я подпрыгиваю и в порыве безудержного восторга толкаю его слишком сильно. Он падает, совершенно не ожидая такого внезапного толчка. Элиас ругается, а я почти кричу: «Дерево падает!», но он хватает меня за руку. Я падаю прямо на него.

Он ворчит, когда его задница с всплеском падает в воду, его мокрая рука скользит вокруг моей талии и мочит ткань моей лавандовой блузки. Я прижимаюсь к его теплому телу, и его твердость меня совсем не удивляет. А только добавляет еще один его образ к каталогу, который я храню в своей голове. Я отталкиваюсь руками от его груди, все еще неуклюже сидя у него на коленях.

— Ты схватил меня! — я брызгаю на него водой.

Даже когда я пытаюсь выглядеть злой, потому что мои джинсы полностью промокли, я не могу сдержать смех, который вырывается из меня. Наконец он тоже смеется, и этот звук вызывает почти такую же эйфорию, как аплодисменты после спектакля.

Он вытирает воду с лица и смотрит на меня, прищурив глаза.

— Я? Это ты меня толкнула.

Я пожимаю плечами, глядя в его карие глаза, которые невинно смотрят на меня. Я решаю не говорить ничего о том, как мы оба промокли.

Когда вода начинает согревать мою кожу, у меня появляется желание свободно поплавать. Я делала так в старшей школе. Но сейчас, на долю секунды, я хочу, чтобы Элиас схватил меня еще крепче, чтобы я не чувствовала себя такой свободной — как будто есть что-то, что меня удерживает. Что-то, что хочет меня удержать.

Вместо этого я позволяю ему помочь мне подняться.

— Пойдем, у меня в машине есть запасная одежда, — говорит Элиас.

Я вытираю мокрые ладони о блузку и следую за ним к его машине. По дороге он поднимает свои туфли и телефон, а я дрожу в ожидании, пока он откроет багажник.

Элиас протягивает мне полотенце, и я молча беру его, вытираясь, пока он роется в большой сумке. Он дает мне футболку и шорты. Обе вещи очень большие, но мне грех жаловаться. Я не хочу сидеть в мокром нижнем белье всю дорогу до дома.

Под укрытием белого полотенца я переодеваюсь в мешковатую футболку «Торонто Тандер» и серые шорты. Я три раза подворачиваю их пояс, чтобы они ненароком не упали. К тому времени, как я поворачиваюсь, он уже переоделся, а моя мокрая одежда лежит в сумке вместе с туфлями на каблуках.

Он отвозит меня домой и, как настоящий джентльмен, провожает прямо до двери. Он ни разу не упоминает о состоянии обветшалой квартиры или моей поцарапанной двери, которая выглядит так, будто бешеные животные пытались прогрызть себе путь внутрь.

— Спасибо за свидание. Было весело, — говорю я.

Элиас задерживается у двери, и я втайне надеюсь, что он поцелует меня. Потому что, хотя я никогда не целовалась с кем-либо на первом свидании, для него я бы сделала исключение.

Но ничего не происходит, и Элиас делает шаг назад.

— Спокойной ночи, Сэйдж.

Я улыбаюсь ему, и он уходит, спускаясь по тропинке к месту, где припаркована его машина.

И, как и у него, улыбка исчезает с моего лица.

После нашей последней игры против Далласа я три раза ходил к физиотерапевту. Падение на задницу вчера вечером не помогло облегчить боль в теле от особенно жестокого удара. И когда я проснулся за час до будильника, потому что ослепительное солнце пробивалось сквозь шторы, боль все еще не прошла.

Я смотрю на часы, но мое внимание привлекает камень, лежащий на тумбочке. Я забыл про него.

Вдруг в моих ушах раздается яркий смех Сэйдж, и ее энергичность настолько заразительна, что невозможно не почувствовать ее. Беззаботная и счастливая. Так я бы описал ее, когда впервые встретил, но после нашего свидания я понял, что это не соответствует действительности. Она как открытая книга и ведет себя так, будто ее ничто не беспокоит, но я знаю, что если бы снял с нее маску, то увидел бы нечто другое. Нечто, что покажет мне, что ее готовность поделиться травматическими переживаниями из своей жизни помогает ей скрыть гораздо больше. Как будто она защищает себя фасадом честности.

Я редко доверяю людям, если вообще доверяю. Но Сэйдж — другая. Ее страсть к балету развеяла все мои сомнения по поводу нее. Она не пришла на это свидание, чтобы получить мой номер или вынюхать подробности моей личной жизни. Она выполняла свою часть сделки, в которую ее втянули.

Мои мысли разбегаются, когда я наконец встаю, чтобы принять душ и позавтракать. Я чувствую тревожное волнение, сжимающее желудок, еще до того, как беру телефон и вижу уведомления. Для меня не редкость получать шквал сообщений и отметок в постах перед игрой, но в этот раз ситуация иная.

Когда жизнь подкидывает вам лимоны, она обливает вас кислотой, которая обжигает кожу.

Когда я ранее просматривала почтовый ящик, я была готова найти там только рекламные листовки и купоны, но среди всего этого мусора выделялся белый конверт. Я разорвала его и обнаружила жирные красные буквы с надписью «ОТКЛОНЕНО».

Небольшая балетная труппа, в которую я подала заявку несколько недель назад и которая выступает исключительно в домах престарелых, казалась отличным вариантом. Они настолько старомодны, что для подачи заявки требовалось отправить по почте кассету с прослушиванием. Но эта работа была стабильной, и я подумала, что было бы неплохо наконец-то найти что-то надежное. Как же я ошибалась.

В своей квартире я бросаю письмо в мусорное ведро и сразу же иду в душ. Чтобы облегчить надвигающийся нервный срыв, я зажигаю в ванной свечу с ароматом лаванды. Снимая одежду, я поворачиваю ручку, и она с грохотом падает на пол прямо на палец моей ноги. Я сижу голая в ванне, сжимая ступню и тихо рыдая, прикрывая рот рукой.

Мои соседи, мистер и миссис Филдер, начинают раздражаться, когда я мешаю их послеобеденному сну своими рыданиями. По их мнению, женщины плачут только тогда, когда их мужья уходят на войну. Лично я предпочитаю думать, что они, наоборот, радуются.

Однако мне нечего радоваться, потому что, помимо того, что Элиас превратил меня в неисправимый беспорядок, мне еще и пришел мой первый отказ.

После долгих и жалко выглядящих попыток найти себе работу, я открываю кран только на холодную воду и принимаю самый быстрый душ в своей жизни. Даже под ледяной водой, когда мое тело находится в режиме выживания, перед глазами мелькают кадры с недоверием Элиаса. Это было унизительно.

Стуча зубами, я надеваю джинсы и белую футболку. На кухне я высыпаю пластиковый пакет печенья без сахара в контейнер. Мамы осудили бы меня, если бы узнали, что я купила печенье в продуктовом магазине. Но духовка в моей квартире не работает с тех пор, как я пыталась приготовить лазанью несколько месяцев назад. Я не сказала об этом хозяйке, потому что она попросила бы меня заплатить за ремонт. Поэтому я питаюсь замороженными полуфабрикатами из микроволновки.

Сегодня в школе Шона проходит весеннее барбекю, которое обязательно для родителей и опекунов. А это значит, что мне придется ехать на поезде несколько часов, чтобы поесть кукурузу и делать вид, что никто не шепчется о нашей семье. Единственный плюс в том, что я увижу Шона после нескольких месяцев, и, хотя он понимает, что я занята, я хотела бы компенсировать его пропущенные звонки.

Просканировав свою карту Presto⁷ на станции, я успеваю на дневной поезд, который доставит меня прямо в Йоркскую подготовительную школу для мальчиков в тихом пригороде, окруженную домами с гектарами земли, отделяющими их от соседей, и женщин, которые носят своих пуделей в дизайнерских сумках.

Не секрет, что поступить в Йорк было сложно, но с помощью дяди и немного удачи Шона приняли. Жить в интернате ему не нравится, но здесь у него есть лучший друг, который хотя бы немного поднимает ему настроение.

Лучший друг Шона, Джош Сазерленд, происходит из семьи фермеров. Его отец — бизнес-магнат, а мать — мотивационный спикер, которая пишет бестселлеры с такой скоростью, будто разгрызает Тик Так. Он самый милый парень, которого я знаю, и не похож на тех сопливых мальчиков, которые издевались над Шоном, когда он только поступил в Йорк. История нашей семьи не является секретом, и родительский совет позаботился о том, чтобы директор знал о «правонарушителе», которого они приняли в общество. Шон никогда не жаловался на преследования, и я узнала об этом только потому, что Джош ударил своего одноклассника за то, что тот спросил, есть ли у Шона тоже зависимость. Это была не смешная шутка, и Джош позаботился о том, чтобы парень это понял.

Мои сандалии стучат по чистой мостовой, когда я перехожу короткую дорожку, внимательно следя за бесшумными беспилотными автомобилями, которые проносятся мимо.

Осматривая пластиковый контейнер, я с облегчением замечаю, что печенье без сахара не раскрошилось во время поездки на поезде. Когда я замечаю гирлянды, тянущиеся вдоль покрытых плющом кирпичных стен, они ведут меня прямо к столам для пикника на открытом воздухе, уставленным домашними десертами и чем-то, похожим на веганскую альтернативу барбекю.

Я никогда не вдаюсь в эти формальные приветствия всех, кто сидит за большим столом, поэтому проскальзываю мимо них к миске с клубничным освежающим напитком. Вскоре я чувствую на себе тяжелый взгляд, но сосредотачиваюсь на поиске Шона или Джоша.

Но, учитывая мою недавнюю удачу, меня находит не Шон, а мое печальное прошлое.

Мой бывший парень машет мне рукой.

Оуэн Харт пробирается сквозь толпу осуждающих родителей и их не менее раздражающих детей и широко улыбается мне. Я замечаю его брата, сидящего на скамейке, который улыбается мне, а затем снова утыкается в свой телефон. Он был в числе тех детей, которые издевались над Шоном четыре года назад, когда тот только поступил в Йоркскую школу. Но когда вызвали родителей, Оуэн пришел вместо них и извинился за поведение своего брата. В тот день он предложил отвезти меня домой, и с тех пор мы были вместе. Ну, до недавнего времени.

Он смотрит на меня так, будто я исчезну, если он отвернется. К сожалению, это невозможно, даже если бы я захотела. Я стою на месте, как неподвижный валун. Часть меня хочет, чтобы мы все еще были вместе, потому что так моя жизнь стала бы намного проще. Он был единственной стабильной вещью, за которую я могла ухватиться, но в конечном итоге именно это и разлучило нас.

Я думала, что его взяли в команду где-то за границей, поэтому не надеялась с ним сегодня увидеться.

Но, видимо, я ошибалась.

— Сэйдж, — он обнимает меня, и у меня по коже бегут мурашки.

— Оуэн. Что ты здесь делаешь?

Очевидно, что он здесь делает, но я не люблю изобретательные светские беседы.

— Ты не слышала новости?

— Какие новости? — я специально избегала каких-либо новостей после того, как Элиас упомянул, что за мной могут начать следить папарацци. Хотя уверена, что им это быстро надоест.

— Меня задрафтовали.

Нет.

— Я новый правый нападающий в команде «Торонто Тандер», — его слова бьют меня, как камни, и я стараюсь не вздрогнуть. — Твой дядя звонил мне.

Мне становится плохо.

Он касается моего плеча.

— Эй, ты в порядке?

Мое лицо горит от линии роста волос до шеи, и мне трудно смотреть на него.

— Это здорово.

— Правда? Я надеялся, что мы сможем поговорить.

Моя сжатая улыбка скрывает гримасу.

— О чем?

— О нас.

Может ли одно слово вызвать цунами в желудке? «Нас» падает в темную яму, сгорая в кислоте.

— Сэйдж! — к моему облегчению, это мой брат Шон, маленький ангел. — Я тебя везде искал. Новый заместитель директора хочет с тобой познакомиться, — он кивает в сторону учителей, собравшихся у стола с закусками. Очень кстати, и, судя по выражению лица Шона, он это понимает. Он не обращает внимания на моего бывшего парня, но это не мешает Оуэну подойти к нему, чтобы поздороваться.

— Черт, ты вырос, парень.

Шон бросает на него настороженный взгляд, и мои глаза мечутся между ними. Шон не в курсе причины нашего расставания, но знает, что к концу наших отношений я уже не могла терпеть Оуэна.

— Если ты пытаешься вернуть мою сестру, тебе сначала придется пройти через нескольких хоккеистов.

Оуэн усмехается.

— Уверен, что да. Но думаю, что это того стоит, — его тоскливый взгляд пугает меня.

Шон втискивается между нами.

— Она уже встречается кое с кем.

Я так быстро поворачиваю голову к нему, что начинает болеть шея. Что за черт?

— Слышал когда-нибудь об Эли Уэстбруке?

О, черт, нет.

Я назвала его ангелом? Я имела в виду дьявол.

Оуэн хмыкает.

— Да, конечно, — но когда мой самодовольный взгляд встречается с его, он замирает. — Он серьезно?

Я ничего не говорю, потому что, честно говоря, не могу. Мой разум пытается понять, как я могу отомстить Шону за это. Но меньшая, мелочная часть меня наслаждается тем, как лицо Оуэна приобретает уродливый красный оттенок.

— Мне нужно идти, — бормочу я, увлекая за собой самодовольного Шона. Я направляюсь к пустому месту, где родители не услышат, как я кричу на этого безрассудного пятнадцатилетнего подростка.

— Тебе нужна медицинская помощь?

Улыбка сходит с его губ.

— Нет?

— Потому что у тебя что, инсульт случился, что ты решил рассказать моему бывшему, что я встречаюсь с профессиональным хоккеистом!

— А… это.

— Да, это. Что за черт, Шон?

Он смущенно чешет затылок.

— Но это же правда.

— Кто тебе это сказал?

— Я прочитал это в TMZ⁸.

Я громко вздыхаю, хотелось бы вырвать себе волосы.

— Что я тебе говорила о сплетнях?

— Что этим занимаются люди, у которых больше нет ничего интересного в жизни?

— Именно, так зачем ты их читаешь? — спрашиваю я. — И как? У тебя ограниченный доступ в Интернет.

Он пожимает плечами.

— Знаю лазейки.

Скрестив руки, я бросаю на него самый строгий родительский взгляд, и он съеживается под его тяжестью.

— Прости, ладно! Он странно на тебя смотрел, а ты выглядела неловко, — он вздыхает. — Кроме того, это же правда. Я видел фотографию.

Кто бы мог подумать, что благотворительный аукцион может так усложнить мою жизнь? Или что отказ хоккеиста может иметь такие ужасные последствия?

— Это было одно свидание на благотворительном мероприятии. Сомневаюсь, что мы когда-нибудь снова заговорим.

— Ну, я даже не знаком с Эли лично, но он уже нравится мне больше, чем этот Душнила 5000.

Мое серьезное выражение лица испаряется, когда я взрываюсь смехом. Родители смотрят на нас, но мы не обращаем на них внимания.

— Давай, пойдем к твоему заместителю директора.

Он проводит меня к столу с закусками, а я натягиваю свое лучшее ответственное лицо опекуна.

— Мисс Бомонт, я много слышал о вас, — говорит заместитель директора.

— Надеюсь, хорошего, — когда он сочувственно кивает, я предполагаю, что он знаком с информацией о нашей семье. — Если дело в досье Шона, я могу объяснить все драки и проблемы с поведением…

— Прошлое — это прошлое. Я хочу двигаться вперед, входя на эту должность. У нас не было никаких проблем с Шоном. Он умный и талантливый молодой человек, и я полагаю, что за это мы должны благодарить вас.

Его слова снимают мою тревогу и предотвращают мою чрезмерную болтливость.

— Это все его заслуга. Он хороший мальчик.

Шон выглядит довольным, и я улыбаюсь, когда улыбается он. Заместитель директора информирует меня об изменениях в учебной программе с момента его вступления в должность, и я сосредотачиваюсь на словах, а не на дюжине взглядов, прикованных к моей спине. Я чувствую клаустрофобную стесненность в легких, и когда смотрю на Шона, он гневно смотрит на них в ответ. Одна из мам смотрит так бдительно, что можно подумать, будто мы собираемся украсть их веганские хот-доги.

— Хочешь уйти отсюда? — спрашиваю я Шона, как только заместитель директора отлучается, чтобы поздороваться с другим родителем. На его лице появляется выражение облегчения, и я собираюсь вызвать такси, которое не могу себе позволить, только чтобы провести с ним еще несколько часов. Где-нибудь, где он не будет сомневаться в себе.

— Ты предлагаешь нам сбежать тайком?

— Это называется уйти по-английски. К тому же, если у них будут с этим какие-то проблемы, они могут решить их с твоим опекуном.

— Ты — мой опекун.

— Именно, — я пожимаю плечами, как будто это спонтанное решение, но уже смотрю на доску для записи на выход. Я несу за него ответственность и не хочу, чтобы школа не знала, где он.

Когда я обнимаю его за плечи, я понимаю, что в пятнадцать лет он уже выше меня. Скоро я буду выглядеть еще меньше как уважаемый взрослый и больше как его младшая сестра.

Шон улыбается и рассказывает мне историю о чем-то, что определенно противоречит школьным правилам. Но я стараюсь не относиться к нему как к ребенку, потому что хочу, чтобы он знал, что мы все еще можем быть братом и сестрой, даже если я должна выполнять роль родителя.

— Расскажи мне о своем свидании, — говорит он, как только мы садимся в такси. Я возвращаюсь мыслями к тому вечеру, и это воспоминание вызывает у меня улыбку. Шутливое выражение лица Шона сменяется выражением чистого шока. Его глаза загораются любопытством, и я рассказываю ему о своем свидании.

Ну, по крайней мере, о большей его части.

Сожаление — тяжелое чувство. Оно лишило меня сна, когда я мог бы выспаться в самолете по дороге домой, и к тому времени, когда мы с Эйденом вернулись в нашу квартиру вчера вечером, я был совершенно измотан. Мы заказали еду, потому что даже готовка не могла вывести меня из этого уныния. Я всю ночь ворочался с боку на бок и смотрел на красный свет будильника. Каждая минута тянулась бесконечно, и я думал о причине своего навязчивого сожаления.

Это выражение лица Сэйдж, когда она решила, что я считаю ее недостойной. Если бы у меня был правильно подвешен язык, я бы смог сказать ей, что наши отношения не будут правдоподобными, потому что я никогда не был в отношениях. У меня были только случайные интрижки, и последняя из них была более четырех лет назад.

И вишенка на торте — даже через неделю после нашего свидания слухи все еще никак не стихнут. Все стало только хуже, и я должен заставить себя перестать проверять, сколько людей оставляют комментарии под постами Сэйдж, разрывая ее жизнь на части и спрашивая о моем участии в ней, потому что я знаю, что сделаю что-то глупое, например, отвечу им. Но Мейсон убьет меня, если я влезу в перепалку; это все равно что бороться с огнем огнем.

Когда прозвенел будильник, я просыпаюсь и буду готов к выходу через несколько минут. Утро тихое, мы с Эйденом на автопилоте перемещаемся по кухне. Мой лучший друг хорошо выспался, и он, наверное, заметил мои темные круги под глазами, потому что предлагает сесть за руль вместо меня. Но я отказываюсь. Эйден берет наши сумки с амуницией и загружает их в багажник моего Bronco. Я не могу и слова сказать по дороге к арене. Очевидно, он заметил напряжение, которое исходило от меня ранее на кухне, но не стал ничего спрашивать. Особенность нашей дружбы в том, что мы не заставляем друг друга говорить. Мы открываемся, когда готовы. Так было всегда.

Я пытался позвонить Сэйдж, чтобы извиниться, но звонки переходили прямо на голосовую почту. Я ясно дал понять, что сожалею о том, что сказал что-то, что ее обидело. Но ее посыл громок и ясен, и молчание заставляет меня чувствовать себя еще хуже. Последнее, чем я хочу быть, — это парнем, который заваливает голосовую почту и преследует девушку, потому что она его игнорирует. Если бы она хотела поговорить со мной, она бы позвонила.

— Думаю, я облажался, — выпаливаю я.

Эйден поворачивается, чтобы посмотреть на меня, но я по-прежнему сосредоточен на дороге.

— Как именно?

— Я обидел кое-кого.

Он выдыхает длинный вздох, все еще глядя на меня. Вероятно, подозревая, о чем идет речь.

— Ты извинился?

— Она не хотела меня слушать, — слово «она» вырвалось у меня, прежде чем я успел его остановить, но понимаю, что он и так уже догадался, что речь идет о девушке. Иногда он читает мои мысли.

— Ты пробовал послать ей цветы? Я знаю идеальный вариант.

Я бросаю на него взгляд.

— Цветы не исправят ситуацию, и я даже не знаю, стоит ли ее исправлять. Я, наверное, больше не увижу ее.

— Она племянница генерального менеджера. Ты ее еще увидишь, — говорит он с уверенностью.

Я невольно издаю смешок, смешанный с насмешкой. Чертов телепат. Прежде чем я успеваю решить, что лучше — цветы или воздушный шар с извинениями, на консоли автомобиля зазвонил телефон.

— Почему ты еще не здесь? — по высокому голосу Мейсона становится понятно, что он в панике. — Маркус хочет поговорить с тобой, а пресс-конференция через тридцать минут. Молись, чтобы в понедельник утром не было пробок.

Упоминание нашего генерального менеджера заставляет меня нервничать, и Эйден бросает на меня взгляд.

— Он хочет поговорить со мной? — спрашиваю я.

— Срочно.

Я сглатываю.

— А зачем нужна пресс-конференция?

Мейсон громко вздыхает.

— Ты отказался от трех интервью после игры, а значит сегодня должен будешь все наверстать. Это обязательно.

Я вешаю трубку, ругаясь, когда выезжаю на оживленную автомагистраль. Мейсону повезло, что мы друзья и он отличный агент, иначе я бы давно уволил его за то, что он мне надоедает.

На арене мы направляемся туда, где проходят пресс-конференции и где находится офис Маркуса Смита-Бомонта.

Эйден направляется к своему агенту, стоящему у двери конференц-зала, рядом с очень нервным Мейсоном, который машет мне рукой, чтобы я вошел в офис нашего генерального менеджера, и тычет в циферблат часов.

Я стучу, и дверь со скрипом открывается.

— Вы хотели меня видеть?

Генеральный менеджер указывает на стул напротив себя. На деревянном столе лежит стопка бумаг, которые он листает. Его пиджак висит на вешалке, а рукава закатаны. Маркус скрещивает руки перед собой.

— Я уже видел такое, знаешь ли. Много раз, — под его спокойной внешностью кипит гнев. — Богатый парень из Лиги плюща, который попадает в профессионалы, не пошевелив и пальцем.

Несмотря на то, что я слышал это описание бесчисленное количество раз, меня беспокоит, когда он говорит это с оттенком отвращения в голосе.

— Уверен, вы видели мою статистику. Я здесь не благодаря связям, сэр.

Он дает мне договорить, прежде чем откинуться на спинку кресла.

— Твоя статистика не имеет никакого отношения к тому, заслуживаешь ли ты быть здесь. Я слежу за развитием каждого игрока на протяжении всего сезона, и за то короткое время, что ты здесь, ты не показал никакого прогресса.

Когда я открываю рот, чтобы что-то сказать, чтобы либо защитить себя, либо пообещать, что я буду стараться изо всех сил, чтобы стать лучше и вернуться к тому Эли, который мог превзойти всех других игроков НАСС, он поднимает палец, чтобы остановить меня.

— Я не звал тебя сюда, чтобы обсуждать твои способности. Доказательства на лицо, и с тех пор, как ты здесь, лучше не стало, — он не отрывает от меня взгляда, произнося следующие слова: — Я поговорил с руководством, и они согласны дать тебе шанс улучшить свои показатели до конца регулярного сезона.

Он выглядит не слишком довольным их ультиматумом. У меня такое ощущение, что он хоть сейчас готов подписать документы о моем трансфере, но руководство организации, видимо, все еще видит во мне какой-то потенциал. Это не стало для меня сюрпризом. Я надеялся отложить эту беседу, но, учитывая, как плохо я играю, это было неизбежно. Опустив голову и уставившись в пол, я киваю. Я не могу произнести ни слова.

Когда он встает и направляется к двери, я следую за ним.

— Эли, — говорит он, останавливая меня. Вместо сочувственного взгляда, на который я ошибочно надеялся, Маркус оглядывает меня с ног до головы. — Я слышал, что погода в России достаточно суровая. Советую попросить родителей купить тебе пальто.

Он закрывает за мной дверь. Оскорбление, намекающее на трансфер в европейскую лигу, раздражает меня больше всего.

— Эли! — шипит Мейсон.

Он стоит в конце коридора, все еще ожидая у дверей конференц-зала, когда видит меня. Он перестает ходить взад-вперед и машет мне рукой. Эйден, стоящий рядом с ним, качает головой. Уверен, он понял, что Маркус не сказал мне ничего хорошего.

— Кроуфорд, хочешь присоединиться? — спрашивает Мейсон. Он начинает смахивать несуществующую пылинку с моего пиджака.

Это не официальное мероприятие, но перед игрой нас хотят видеть в костюмах.

— Черт, нет.

Я шепчу «придурок», а Эйден показывает мне средний палец и уходит за угол в раздевалку.

Мейсон перестает счищать ворсинки.

— Будь осторожен, у них куча вопросов, так что употребляй фразу «без комментариев» с умом.

— С умом?

— Вообще ее не говори.

С высоко поднятой головой я готовлюсь к тому, что на меня будут направлены все камеры и глаза в комнате, и подхожу к микрофону. Слова Маркуса ложатся на меня тяжелым грузом, и даже когда пытаюсь выбросить их из головы, я не могу сосредоточиться на чем-либо еще.

Затворы камер щелкают, репортеры перебирают свои заметки, и начинается болтовня.

— Эли, что ты собираешься предпринять, чтобы улучшить свои шансы забить гол в будущих играх?

— Вы всегда показывали высокие результаты как игрок в университете и на юниорском чемпионате мира. Как вы сохраняете мотивацию, когда за всю свою карьеру в НХЛ не забили ни одного гола?

— Отвлекает ли вас ваша личная жизнь вне льда от достижения успеха в преддверии плей-офф?

Я поправляю воротник рубашки, повторяя один и тот же ответ на каждый вопрос.

— Я стараюсь не высовываться и не отвлекаться на посторонний шум. Я каждый день совершенствую свою игру, чтобы положить конец этой засухе в забивании голов.

Пока это не срабатывает, но с ультиматумом, висящим над моей головой, у меня нет выбора. Я ухватился за свою мечту, и всего через несколько недель могу потерять ее навсегда. В моей голове раздается высокий звук, похожий на свист чайника, который вот-вот закипит.

Мое сердце забилось чаще, когда женщина в синем платье задала вопрос, которого я так боялся и которого все ждали.

— Вы можете сказать что-нибудь по поводу недавних статей о вас в популярных СМИ? Хотели бы вы прояснить какие-либо сплетни о ваших личных отношениях с девушкой недели?

Девушка недели.

Глупая, наивная часть меня думала, что меня не спросят об этом, но СМИ всегда побеждают. Слова того первокурсника из Университета Торонто звенят в моей голове, и я сжимаю челюсти. Они вторглись в мою частную жизнь. Это последний раз, когда я хочу слышать об этой херне или когда меня называют плейбоем, который сидит на большой куче денег и женщин, не принося никакой пользы своей команде.

Я стиснул зубы.

— Задача СМИ — придумывать истории, а у меня нет времени обращать внимание на каждый заголовок.

— Но ваши поклонники обращают внимание, — не сдается она. — Вы явно знаете, как выбирать девушек, — это вызывает смех в комнате. Я не читал об этом, поэтому их смех меня нервирует.

— Правда ли, что родители мисс Бомонт были обвинены в хранении наркотиков и сейчас пытаются избежать тюремного заключения?

Я так быстро поднимаю голову, что чувствую тянущую боль в шее.

Мейсон что-то говорит, но я не слышу его. Гнев сжимает мне горло, а грудь сдавливают ее слова.

Откуда, черт возьми, они это знают?

Все во мне переходит в режим защиты. Мои руки сжимаются в кулаки, и я почти готов перевернуть микрофон и выбежать отсюда.

Не знаю, измотан ли я от вторжения в мою личную жизнь, ультиматума Маркуса или образа обиженного лица Сэйдж, который мелькает в моей голове, но слова резко вырываются из меня.

— Она моя девушка, — выпаливаю я. — И я не потерплю никакого неуважительного отношения к ней. Это мой единственный ответ на все вопросы о моей личной жизни.

Затворы фотоаппаратов замирают, а затем раздается какофония новых вопросов.

Черт.

НОВИЧОК «ТОРОНТО ТАНДЕР» ТЕПЕРЬ ЗАНЯТ! ЧИТАЙТЕ СТАТЬЮ НИЖЕ, ЧТОБЫ УЗНАТЬ ПОДРОБНОСТИ.

Кроличий патруль

Я хорошо провожу время. Я хорошо провожу время. Я хорошо провожу время.

Черт. Вся эта чушь про «слова создают реальность» не работает, и сейчас она меня подводит. За девять минут, что я здесь, Дерек доказал, что он реальный человек, а не мошенник, но, к сожалению, на этом все положительные моменты заканчиваются. Он взял на себя смелость заказать мне напиток, выбрав фруктовую голубую маргариту с маленьким зонтиком. Какая наглость.

Он рассказывает о том, как почти попал в НБА, пока разрыв крестообразной связки не помешал его уверенным амбициям. Сейчас он играет за местный АМХ⁹ в качестве запасного игрока. Я не осуждаю его, потому что, что касается балета, я тоже запасной танцор. Но сосредоточить свое внимание на его бессвязных разговорах о том, что было бы, если… практически невозможно. Когда он пытается положить руку мне на бедро, я инстинктивно отшатываюсь.

В какой-то момент за эти девять минут я упомянула балет. Дерек воспользовался случаем, чтобы наклониться под стол и неловко долго смотреть на мои ноги, явно измученные вчерашними репетициями.

Я никогда еще так не хотела иметь способность скрывать свои части тела.

Каким-то образом я пошла на свидание с самым жаждущим прикосновений парнем в центре города.

Я делаю маленький глоток своего слишком сладкого напитка и прикасаюсь к губам, чтобы синий оттенок не остался на них.

— У тебя красивые губы, — говорит Дерек.

Я сдерживаюсь, чтобы не задрожать.

— Спасибо.

Я ненавижу себя за то, что сказала это. Но проклинать всю его родословную не пойдет мне на пользу, особенно потому что этот мужчина выглядит так, будто последует за мной домой и спрячется в нестриженных кустах возле моей квартиры.

Самосохранение — это урок, который каждая девушка должна усвоить, прежде чем выйти из дома. Однако я узнала об этом, попав в ситуации, которые ни одна молодая девушка не должна переживать. Самостоятельно усвоенное чувство самосохранения — настоящий знак чести.

Пытаясь заглушить его голос, я оглядываю переполненный бар, но слова Элиаса снова всплывают в моей голове. «Пинт» — популярное заведение, особенно в дни игр. На различных телеэкранах транслируются баскетбольные и хоккейные матчи, причем наибольшее внимание посетителей привлекает игра между Ванкувером и Лос-Анджелесом. Это подтверждает опасения Элиаса, что кто-то меня узнает.

— Еще одну маргариту?

Я резко поворачиваюсь к Дереку, который теперь стоит. Я почти не притрагивалась к своей первой маргарите.

— Нет, спасибо. Я попью воды.

— Хорошо, я закажу нам еще закуски, — говорит он, улыбаясь мне кривой улыбкой.

Когда он уходит, я опускаюсь на свое место, сожалея о каждом своем решении. Нельзя доверять разгневанной Сэйдж, а мстительная Сэйдж, по-видимому, еще хуже.

До того, как Элиас появился у моей двери, я спорила с собой в зеркале ванной, читать ли все назойливые комментарии, оставленные обо мне в моем профиле, или просто выйти из дома и забыть об этом. Увидев Элиаса, я вспомнила о том шквале негатива, в который он меня втянул.

Я могла бы пережить его отказ, черт возьми. Он не может в случайный понедельник в прямом эфире решить, что все-таки хочет попробовать мой «невозможный» план.

И то, как он стоял там, под дождем, капли которого стекали на его обтягивающую серую толстовку, и с выражением раненого щенка на лице, только укрепило мое решение. Мне нужно было отвлечься с помощью другого парня, иначе Элиас и его, как и следовало ожидать, идеальные кубики пресса прилипли бы к моему мозгу, как леденец.

Дерек вернулся в рекордно короткие сроки.

— Итак, балет. Как у тебя с ним дела?

Он садится и подтягивает стул к столу, так что его живот прижимается к деревянной поверхности. Пространство между нами теперь не кажется мне комфортным — его колени прижимаются к моим, а лицо находится всего в нескольких сантиметрах от моего.

Я отодвигаю стул назад, чтобы компенсировать недостаток пространства.

— За неделю я получила два отказа, так что не очень хорошо, — говорю я, не пытаясь произвести на него впечатление.

Первый отказ был от небольшого театра, который дает представления в домах престарелых, а второй — от балетной школы, где я хотела поработать летом. Ничего слишком разочаровывающего, но это была вишенка на торте и без того ужасной недели. Однако после ежедневного обновления сайта Театра Современного Балета я заметила, что они еще не закрыли кастинг на двойную роль принцессы Одетты и Одиль, а это значит, что они еще никого не выбрали. Это все, что мне нужно, чтобы не сдаваться, пока я не найду способ попасть на прослушивание. Но я видела новый кастинг на роль принца Зигфрида, которую играет Адам Калвер, и Ротбарта, которого играет Джейсон Леви.

Компания открыла прослушивания для международных солистов, поэтому в настоящее время они путешествуют по миру в поисках своей лебединой королевы после того, как определились с большинством танцоров. Поскольку это первая постановка Циммермана «Лебединого озера», он ищет нечто иное, — совершенство.

— Уверен, что это не продлится долго. В тебе есть что-то, что кричит о том, что ты танцовщица. Вероятно, твои ноги.

Я смеюсь, подтягивая ноги под стул, потому что он смотрит на них, как будто оценивает их потенциал для продажи на черном рынке.

Он ухмыляется, наклоняясь ближе, и я ненавижу это. Его подавляющий запах, смешанный с мужественным мускусом, витает вокруг нас, как темное облако. От его неприятного взгляда у меня пересыхает в горле, поэтому я беру стакан с водой и делаю большой глоток. Как только я ставлю стакан на стол, его мозолистая рука обхватывает мою, и я с ужасом наблюдаю, как он подносит ее ко рту, чтобы поцеловать.

— Ты…

— Я бы посоветовал тебе убрать руки от моей девушки.

Этот голос ползет по моей спине и влезает в уши, как красные муравьи.

Дерек поднимает глаза, его взгляд прикован к мужчине позади меня, а выражение лица — полно благоговения. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что он видит. Обтягивающая толстовка, впечатляюще твердая грудь, лицо, которое является воплощением совершенства. Мне нужно отыскать свой словарь, чтобы убедиться, что рядом с этим словом вклеена его фотография.

Я глубоко вздыхаю, прежде чем повернуться к мужчине с напряженной челюстью, который только что вошел в переполненный бар, чтобы объявить — снова — что я его девушка. Элиас одет в спортивную одежду, но все равно выглядит лучше всех, кого я видела сегодня. Это несправедливо.

Нет сомнений, что он — лучший из этой разочаровывающей группы парней, и сложно игнорировать всех этих женщин и даже мужчин, которые сейчас им восхищаются.

— Д-девушки? — заикается Дерек, его губы все еще застыли на полпути к моей руке.

Мой лоб морщится так сильно, что в висках начинает зарождаться головная боль.

— Я не его девушка, — говорю я, стиснув зубы. Дерек продолжает смотреть за мою спину, широко раскрыв глаза. Я знаю, что он узнал Элиаса за те полсекунды, что он потратил, чтобы подойти ко мне.

Раздраженная, я щелкаю пальцами, чтобы Дерек снова сосредоточился на мне.

— Что ты там говорил?

Он сглатывает, все еще глядя на Элиаса, и, дрожа, целует мою руку.

— У тебя красивые руки.

Комплимент совершенно обычный, но я хихикаю, застенчиво улыбаюсь и хлопаю ресницами, как кокетка. Больше для того, чтобы побесить кое-кого, кто назвал меня своей девушкой.

Атмосфера становится неловкой, когда я поворачиваюсь к новичку, стоящему надо мной, как муха.

— Сэр, вы, должно быть, ошиблись.

Его челюсть дергается.

— Это никогда не было ошибкой, Сэйдж.

Что за черт? Этот напыщенный богатенький хоккеист думает, что может заявиться на мое свидание, и я упаду к его ногам, когда он вдруг решил, что теперь я его девушка?

Смешно.

Мне требуется немало усилий, чтобы не удостоить это вниманием и не ответить. Когда я поворачиваюсь, ожидая увидеть все еще потрясенного Дерека, он встает и небрежно бросает мою руку на стол.

Отлично, я только что осталась без потенциального парня из-за какого-то хоккеиста.

— Эли Уэстбрук, верно? Я видел твое интервью… — он делает паузу, его взгляд мечется из стороны в сторону. — Подожди. Это твоя Сэйдж?

Я опускаю голову на руки в знак поражения.

— Я не его, — бормочу я.

Дерек не слушает меня, а смотрит на Элиаса с извиняющимся видом.

— Прости, чувак, я не знал, — он снова смотрит на меня. — Ты же знаешь, что «Hugger» — это приложение для знакомств, да?

Я бросаю на него гневный взгляд, но он, кажется, наконец-то замечает нас. И он не единственный, потому что я начинаю чувствовать на себе пристальные взгляды и слышу, как по бару разносится шепот с фамилией Элиаса.

Я жду, что Элиас уйдет, поскольку он известен тем, что не любит привлекать к себе внимание, но он стоит рядом со мной, не обращая внимания на происходящее.

Дерек смотрит на нас с сомнением, но затем его глаза загораются новым интересом. Я беру стакан с водой, чтобы облегчить головную боль.

— Если только это не ваша какая-то извращенная причуда. Странно, но я никому не расскажу, — он делает жест, как будто застегивает молнию на губах.

— Да, но это наше дело, — говорит Элиас, кладя руку на спинку моего стула. — Она заставляет меня ревновать, и я наказываю ее за это дома.

Я давлюсь водой, и ударяю кулаком по груди, чтобы восстановить дыхание. Жар пронизывает мой позвоночник, и я стараюсь не зацикливаться на его словах, потому что уверена, что он не мог их сказать. Невероятно сбитая с толку и уставшая от этой перепалки, я встаю, отодвигаю стул и хватаю Элиаса за руку. Я тяну его прямо по коридору и выхожу через задний выход, где теперь, когда солнце скрылось за горизонтом, дует ветерок.

Он выглядит довольным, что мы здесь одни. Его слова произвели на меня шокирующее впечатление.

— Не знаю, почему ты решил, что прийти сюда — хорошая идея, но…

— Я хочу это сделать.

Я моргнула.

— Сделать что?

Он сделал шаг ко мне, понизив голос.

— Я буду твоим фальшивым парнем.

Из всех сценариев, которые могли бы произойти сегодня вечером, этого я не ожидала. Я действительно перегнула палку.

Я наклонила голову влево, потом вправо, осматривая его.

— Если я правильно помню, всего неделю назад ты сказал мне, что этого никогда не произойдет. Если ты делаешь это из жалости ко мне, то можешь забыть об этом. Это должно быть взаимовыгодным.

— Так и будет — и так и есть. Сегодня утром мне дали список вопросов, на которые я должен ответить на предстоящей конференции, и все они касаются хоккея. Ни одного вопроса о моей личной жизни.

Я нетерпеливо стучу ногой.

— И?

— Ты не читала статьи? — настаивает он.

Мне совершенно все равно, что обо мне говорят случайные люди в интернете. Невозможно пройти через тринадцать лет балета, не выработав терпение и фильтр, блокирующий бесполезные мнения.

— Нет. Я не читаю такие вещи.

Он улыбается и смотрит на меня с каким-то удивлением.

— Ну, я ошибался. Они поверили в историю с девушкой и в основном уважали мое желание сохранить нашу личную жизнь в тайне.

Нашу.

— И теперь ты хочешь со мной встречаться? — медленно спрашиваю я.

Он кивает.

Меня наполняет новая уверенность.

— То есть ты говоришь, что я была права все это время.

— Да, Сэйдж, ты была права.

— Подожди, — я достаю телефон. — Можешь повторить? Я поставлю это на голосовую почту. И на будильник. И на рингтон.

Он берет меня за руку, чтобы остановить.

— Ты будешь моей фальшивой девушкой?

Я поглаживаю подбородок в раздумье.

— Не знаю, Элиас. Прямо в баре есть отличный кандидат, — я не могу раскрыть ему все свои карты.

— Лучше меня?

— Верь или нет, но такие существуют.

Его лицо становится серьезным.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Я удивлена его реакцией. Он только что открыл мне целый мир возможностей, и я не могу сдержать злобную улыбку.

— Умоляй.

— Прости?

— Я хочу, чтобы ты умолял. Дополнительные очки, если встанешь на колени.

Он приподнимает бровь.

— Это подпитывает какую-то твою фантазию?

— Мои фантазии гораздо более откровенны, Элиас.

Озадаченный, он качает головой, а затем опускается на колени. Прежде чем он успевает начать умолять, я протягиваю руки, чтобы остановить его, и оглядываюсь по сторонам, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь. Я взрываюсь смехом, хлопая его по руке, пока пытаюсь отдышаться.

— О боже. Ты полностью раскрыл мой блеф.

Он моргает в замешательстве, и серьезный взгляд не сходит с его лица. Он встает, и даже когда я на каблуках, он намного выше меня.

— Так ты согласна? — спрашивает он с легкой надеждой в глазах.

— Да.

Его улыбка яркая, и я не могу не ответить ей.

— Твой дядя меня возненавидит.

— Если тебе от этого станет легче, он уже тебя ненавидит.

Мой дядя строг к своими игрокам, потому что хочет, чтобы они были лучшими. Так бывает, когда команда не выигрывает Кубок Стэнли уже много лет. Люди разочаровываются.

Когда Элиас протягивает мне руку, я беру ее и иду за ним, но с каждым шагом чувствую жжение в ногах. Черт бы побрал Дерека и его фетиш. Каким-то образом он проклял мои ноги.

— Что не так?

Я пожимаю плечами.

— Вчера у меня были репетиции. И теперь мои ноги мстят мне за то, что я надела эти каблуки.

Элиас останавливается и стоит передо мной, повернувшись спиной. Я смотрю на темную толстовку, обтягивающую его спину.

— Залезай.

Я колеблюсь.

— Ты хочешь меня понести?

— Мы оба знаем, что уже не в первый раз.

Сдерживая улыбку, я раздумываю, соглашаться ли, но, когда он приседает, я не колеблюсь. Мое платье достаточно длинное, чтобы облегать тело и скрывать все нужные места. Затем, когда он поднимает меня, я чувствую мгновенное облегчение в ногах.

Он возвращается в бар, а не обходит здание, как я думала, и идет прямо к переднему выходу, где все глаза прикованы к нам.

Девушка с фотографии, которая смеялась, когда он нес ее по улицам центра города, снова вылезает из меня. С ним я чувствую себя в безопасности и не сдерживаю смеха.

Когда мы выходим из бара и направляемся к его машине, он поворачивается к тому месту, где я опираюсь подбородком на его плечо.

— Так мы всегда будем заканчивать наши вечера?

— Когда я прижимаюсь к тебе? — я обнимаю его чуть крепче. — Боже, надеюсь, что да.

Он смеется.

— Отлично.

Это первая неделя с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, когда я не видел своего повторяющегося кошмара.

Он начинается с того, что мои родители склоняются над моей кроватью с выражением ужаса на лицах. Мама плачет, а папа разочарованно качает головой. Жгучая боль пронзает мой череп, а через окно проникает мерцающий свет. Затем я переношусь в грязный дом, где женщина кричит на кухне, а мужчина разбивает бутылку пива о столешницу. Именно этот вид возвращает меня в сознание.

Частота этих кошмаров колеблется в зависимости от того, испытываю ли я стресс. В университете они случались редко, но с тех пор, как я начал играть в лиге, они снятся мне постоянно. Вчера ночью я готовился к очередному кошмару, но мне так ничего и не приснилось. Произошло только одно изменение, и оно должно было вызвать у меня стресс, потому что я ненавижу врать.

Но в последнее время в моих решениях не так много логики. Единственное, что меня останавливало, был Эйден.

— Эти фальшивые отношения не для тебя, Эли, — сказал он. — Ты ни разу в жизни не врал, а теперь делаешь это только для того, чтобы отделаться от прессы?

Я сказал ему, что мне важно, что думают фанаты, но он мне не поверил.

— И ты думаешь, что так будет лучше? Забудь о прессе. Ты не был в отношениях много лет, и первые, в которые ты вступил, фальшивые. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Но знай, что, если ты когда-нибудь снова окажешься в подобной ситуации, я буду рядом. Мы все будем рядом.

Подобная ситуация — когда я узнал, что мой биологический отец шантажировал моих родителей. Я не позволил этому разрушить мою жизнь и не позволю этому повлиять на меня и сейчас. Я знаю, что делаю.

Поэтому мы с Сэйдж решили встретиться, чтобы обсудить детали и избежать того, что кто-то раскроет наш план так же быстро, как это сделал Эйден. Но она три раза откладывала эту встречу в кафе. Сегодня, когда я возвращаюсь домой из спортзала, она присылает мне сообщение с той же отмазкой.

Мужественные пожарные, окруженные дымом, всегда вызывали у меня определенное восхищение. Но это восхищение быстро испаряется, когда я понимаю, что дым валит из моей квартиры, а пожарные заливают мои вещи из шланга.

После того, как я провела сегодня последний урок и успешно разместила свое первое танцевальное видео на своем аккаунте, я села на автобус и поехала через весь город на прослушивание на роль, о которой узнала в последнюю минуту. Я получила электронное письмо о том, что Национальный балет¹¹ проводит открытые прослушивания. Надеюсь, мой танец соответствовал их стандартам. С неприятным предвкушением я решила принять горячий душ, прежде чем подготовлюсь к своему первому настоящему свиданию с Элиасом. Он должен заехать за мной через час.

Но, конечно же, у жизни были другие планы.

Я застыла на тротуаре, потому что, сделав один шаг к поцарапанной двери, я буду вынуждена жить в реальности того, что происходит передо мной. Часть меня хочет отмахнуться от этого всего и пойти в другую квартиру, из которой не валит дым и рядом с которой нет крупных мужчин в желтой униформе. Некоторые из них даже одеты в темно-синие футболки, которые плотно обтягивают их грудь. В любой другой ситуации я бы даже встала и поглазела на них.

Мужчина, стоящий у моей входной двери, поворачивается ко мне, когда я наконец подхожу.

— Мисс Бомонт?

Я киваю, широко раскрыв глаза и глядя на свою заполненную пеплом квартиру, все еще надеясь, что все это какая-то большая шутка, а на самом деле это стриптизеры, которые приехали подарить мне преждевременный подарок на день рождения.

— Что случилось?

Мужчина снимает желтый шлем и смотрит на меня так, будто жалеет, но в то же время хочет отругать. Похоже на отцовский взгляд, хотя я с подобным не знакома.

— Вы помните, как зажгли это?

Он поднимает разбитый стеклянный цилиндр, по бокам которого прилипла черная восковая корка. Моя свеча с запахом магнолии лежит на его ладони, одетой в перчатку, и я вздрагиваю.

Вот тебе и вечера заботы о себе.

— Клянусь, я помню, что потушила ее. Такого раньше никогда не случалось.

Он кивает и бросает свечу в кучу моих сгоревших вещей. Мое одеяло, настольная лампа и немного одежды. Огонь, должно быть, быстро распространился, потому что моя крошечная гостиная, которая также служит спальней с раскладной кроватью, вся в огне. Больше всего пострадала кухня.

— Так всегда и бывает. Но даже если кажется, что они не представляют никакой угрозы, зажженная свеча может быть смертельно опасна. Вы должны быть осторожны. Все могло закончиться гораздо хуже.

Эмоции забивают мне горло, и глаза наполняются слезами, и не из-за дыма.

Входит еще один пожарный с блокнотом.

— Я бы посоветовал вам переночевать где-нибудь в другом месте, мэм. Запах дыма въелся в стены.

Обдумывая его слова, я перебираю возможные варианты. Если я позвоню дяде, у него появится еще один повод считать, что мое одиночное проживание — плохая идея. Он надеялся, что я перееду к нему, с тех пор как банк забрал дом моих родителей, но я всегда отказывалась. Не хочу быть для него обузой.

У меня нет друзей и недостаточно денег, чтобы остановиться в мотеле. Темное облако дыма, которое охватило мою квартиру, валит на улицу, и я стараюсь не разрыдаться на глазах у сексуальных пожарных.

Под ногами хрустят обломки, и я замечаю, что мой ноутбук тоже сгорел дотла. Если бы у меня была страховка, все было бы не так страшно, но сейчас паника сжимает мне грудь. Я делаю неглубокие вдохи, и дым ложится словно смола в моих легких.

Пожарные заканчивают тушить остатки моих вещей, и собирают свое оборудование. Я прислоняюсь к углу столешницы, который не сгорел под огнем, и ломаю голову над тем, где остаться на ночь. Пока что кусты снаружи кажутся мне достаточно удобными.

В отчаянии я обращаюсь к уходящим пожарным.

— У вас есть свободная кровать в пожарной части?

Они переглядываются и смеются над моей наглостью.

— Если вам нужно…

— Сэйдж? — моя входная дверь распахивается, и в комнату врывается Элиас Уэстбрук ростом в сто девяноста три сантиметра. Конечно, он пришел пораньше, а я успела попросить перенести наше свидание. Он одет в черную фланелевую рубашку поверх белой футболки и простые джинсы, а его волосы растрепаны, как будто он бежал. Почему-то он выглядит еще более горячим, чем огонь, который сжег мои вещи дотла.

Он останавливается, не дотягиваясь до моего лица.

— Ты в порядке? Не пострадала?

Элиас осматривает мое тело в поисках… ожогов? Не знаю. Но он выглядит более обеспокоенным чем когда-либо раньше, и мне требуется минута, чтобы понять, что он беспокоился обо мне. Незнакомое покалывание, проникающее под кожу, заставляет меня выпрямиться.

— Похоже, помощь вам не понадобится, — говорит пожарный. — Провожать нас не нужно. И, пожалуйста, тушите свечи, прежде чем уходить из дома.

Мой взгляд следует за ними, но мои мысли все еще сфокусированы на Элиасе. На его выражении лица. На том, как замерло мое сердце, когда я его увидела.

— Пожар случился из-за свечи? — Элиас осматривает все мои вещи. Которых не так и много, потому что все превратилось в пепел.

— Все не настолько плохо. Небольшой участок уцелел, — я указываю на место, где даже крысы, бегающие здесь по ночам, не стали бы жить.

— Сэйдж, ты не останешься здесь.

— Я не могу сейчас позволить снять себе мотель, а кофейный столик достаточно прочный, чтобы меня выдержать.

Он хмурится.

— У тебя есть запасная сумка?

— Она промокла, — я указываю на промокшую сумку, сдерживая эмоции, пока я не одна. — Я могу вывесить свою одежду посушиться. Ничего страшного. Здесь у меня все необходимое для балета, — я поднимаю сумку, которую беру с собой на занятия. Пока моя дорогая балетная одежда цела, я могу сдержаться от абсолютного срыва. Я подхожу к двери, чтобы проводить его, но он хмурится.

Элиас Уэстбрук злится.

— Если ты думаешь, что я позволю тебе остаться здесь, то, скорее всего, считаешь меня каким-то мудаком.

Я знаю, что он этого не позволит, и в этом-то и проблема. Еще мгновение назад у меня не было другого выбора, кроме как спать где-нибудь на улице. Понимание того, что Элиас не только беспокоится, но и заботится обо мне настолько, что настаивает, чтобы я не оставалась здесь, заставляет покалывание в груди переместиться в живот.

— Я не думаю, что ты мудак. Скорее наоборот, — говорю я.

Запах дыма и отдаленный звук закрывающихся дверей пожарной машины заполняют воздух вокруг нас.

— Ты не останешься здесь, — повторяет он.

Может, я и упряма, но мне нужно побыть одной. Так было всегда.

— Вся моя одежда промокла или сгорела, и я не думаю, что в дешевом мотеле будет лучше, чем здесь.

— Ты поедешь со мной. Можешь надеть мою одежду, а твою я отдам в прачечную.

Мы смотрим друг на друга так долго, что это начинает вызывать дискомфорт. Он уже помогает мне с балетом и иногда приносит мне ужин. Я не могу еще большего от него просить. Не хочу быть обузой.

Я размыкаю губы, пытаясь выйти из этой тупиковой ситуации.

— Ты просто хочешь увидеть меня в одной из своих футболок, да? — шучу я, опуская взгляд на расплавленную корзину с уходовыми средствами. Пошла ты, магнолия. Чем дольше я избегаю его раздраженного взгляда, тем больше узнаю свои сгоревшие вещи на полу, заваленные обломками.

— Я хочу быть уверен, что ты не заработаешь себе отравление дымом.

— Здесь есть окна. Ты перегибаешь палку.

Он грубо выдыхает и подходит ко мне, останавливаясь в нескольких сантиметрах.

— Знаешь, что я думаю, Сэйдж? — он стоит так близко, что мне приходится напрячь шею, чтобы посмотреть на него. — Я думаю, что ты слишком много болтаешь, но когда кто-то хочет позаботиться о тебе, ты прячешься за своими шутками, чтобы не просить о помощи.

Я сглатываю.

— Так что это не просьба. Собирай то, что осталось от твоих вещей, и тащи свою задницу в мою машину, или я сам тебя туда отнесу.

Ого. Мой ошеломленный мозг не оставляет мне выбора, кроме как быстро собрать мою мокрую сумку и некоторые туалетные принадлежности. Я не могу игнорировать узел неуверенности, который наконец развязывается в моем животе.

Элиас наблюдает за мной с порога, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки и с суровым выражением лица. Милого Элиаса не видно и в помине, и это, возможно, моя вина.

Он забирает сумку из моих рук и закрывает за нами дверь моей квартиры. Затем он берет меня за руку, и мы направляемся к его машине.

Я сжег три блина за десять минут.

Очистив сковороду, я выбросил обугленные блины в мусорку и снова замесил тесто.

Обычно готовка меня успокаивает, но сегодня это не сработало, потому что я со вчерашнего вечера весь на нервах.

Я до сих пор чувствую холодные ступни Сэйдж на своих икрах. Она только несколько минут ерзала в моих объятиях, а потом уснула. Не знаю, сколько времени у нее обычно на это уходит и помог ли я ей, но рад, что она отдохнула. Она должна больше отдыхать с таким количеством занятий и прослушиваний. Но в результате вчера ночью я так и не смог заснуть. Не тогда, когда чувствовал ее повсюду.

Когда ее тело прижималось к моему, а наш разговор снова и снова прокручивался в моей голове, я не заметил, сколько времени прошло. Вскоре наступило утро, и свет из-за дерьмовых занавесок проник в комнату. Я заказал плотные шторы, как только вылез из постели.

Я как раз выкладываю на тарелку первый получившейся блин, когда Сэйдж входит в кухню. Еще рано, поэтому я удивлен, увидев ее, ведь ни Эйден, ни Саммер еще не проснулись. Эйден и я должны выйти через час, потому что у нас сегодня вечером игра в Тампе.

Сэйдж выглядит немного растерянной и замирает, когда замечает меня. Ее взгляд скользит по моему торсу. Мне нужно было надеть футболку, но я не хотел будить ее, открывая скрипучую дверцу шкафа.

Она потирает глаза, и воротник моей футболки сползает с одного плеча, обнажая ее гладкую кожу. Она выглядит одновременно отдохнувшей и растрепанной, и я отворачиваюсь, как раз вовремя, чтобы спасти еще один блин от пригорания.

— Садись. Я принесу тебе тарелку, — говорю я.

— Не относись ко мне как к гостю, Элиас. Я могу сделать это сама, — упрекает она.

Затем звук открывающихся шкафчиков становится единственным шумом на кухне, кроме стука моего сердца. Я стараюсь не смотреть, как она на цыпочках ищет нужный шкафчик.

Эйден и я довольно высоко убираем посуду, потому что здесь живем только мы, но, видя, как Сэйдж с трудом дотягивается до нее, я понимаю, что, возможно, стоит ее переложить. Я даю ей возможность самой попробовать ее достать, пока она не поднимает ногу, чтобы залезть на столешницу. Я уменьшаю огонь на плите, чтобы подойти к ней сзади.

Она спотыкается и падает мне на грудь. Я обнимаю ее рукой, чтобы взять стопку тарелок.

— Я могла бы дотянуться до них сама, — бормочет она, тяжело дыша.

— Думаю, ты хотела сказать «спасибо».

Она поворачивается, и ее взгляд встречается с моим, задерживаясь на мгновение.

— Спасибо, Элиас.

Я киваю, понимая, что ее слова относятся не столько к помощи с посудой, сколько к прошлой ночи. Я отрываю взгляд от ее глаз и сосредотачиваюсь на раскладывании еды.

— Блинчики что, улыбаются? — спрашивает она, удивленная. Я даже не заметил, как это сделал, потому что так привык готовить их для ребят из Далтона, что делаю это на автопилоте. Киан предложил бы что-нибудь непристойное, и я бы всегда потакал ему, добавляя шоколадную крошку.

Она сияет, когда я следую за ней к столу и сажусь напротив нее. Прежде чем я успеваю взять кленовый сироп, чтобы полить им блины, она хватает его.

— Дай мне.

Она переворачивает бутылку, чтобы нарисовать завиток, но промахивается, и сироп покрывает мой большой палец.

Сэйдж расширяет глаза, изучая мое бесстрастное выражение лица в ожидании какой-нибудь реакции, но я не реагирую. Я только смотрю прямо на нее.

— Что? Хочешь, чтобы я его облизала? — в ее голосе слышится поддразнивание, которое посылает волну жара прямо в мой пах. Она смотрит на мое горло и с удовольствием наблюдает, как поднимается и опускается мое адамово яблоко, выдавая мои мысли.

Затем, в момент, который можно объяснить только моим недосыпом, я поднимаю руку и держу ее между нами на столе. Мой большой палец находится в нескольких сантиметрах от ее губ, приоткрытых от удивления, и между нами повисает молчаливый вызов. В комнате так тихо, что слышно, как капает вода из крана на кухне.

Она наклоняется вперед, и блефует она или нет, единственное, что я знаю наверняка в этот момент, — это то, что я действительно в заднице. Сэйдж берет мой большой палец в рот и обхватывает его губами. Она мычит, когда ее горячий язык касается сиропа, и вылизывает его дочиста, прежде чем взять его еще глубже.

Наши глаза встречаются.

Ее розовые губы складываются в букву «О» вокруг моего большого пальца, заставляя всю кровь в моем теле устремиться вниз.

Я крепко сжимаю челюсти, чтобы не издать стон.

Затем в коридоре скрипят дверные петли, и Сэйдж отстраняется, отпуская меня с хлюпом, как раз в тот момент, когда Эйден и Саммер входят в столовую. Я опускаю руку обратно на обеденный стол.

Эйден без слов направляется на кухню, вероятно, чтобы приготовить чай для Саммер, которая садится на стул рядом с Сэйдж и восклицает:

— Блинчики!

Саммер особенно заинтересована в том, чтобы сблизиться с моей фальшивой девушкой. Но даже когда Сэйдж ведет с Саммер полноценную беседу, сидя за обеденным столом, я вижу, как покраснела ее шея и как более глубокий румянец заливает ее грудь.

Я едва могу двигаться от того, как сильно я возбужден. На протяжении всего завтрака она ни разу не смотрит на меня, а я не могу отвести от нее глаз.

Сэйдж 1, Элиас 0.

— Ты звонишь мне только потому, что не хочешь выглядеть неудачником, сидящим в одиночестве в своем гостиничном номере? — спрашивает Сэйдж.

Как только она отвечает, я понимаю, что поступил правильно, позвонив ей. Один только звук ее голоса снимает разочарование от сегодняшней игры.

— Тебя никто не учил, что слова могут ранить? — я притворяюсь обиженным.

— У меня не было хорошего примера для подражания в детстве, так что нет, — отвечает она, и я почти извиняюсь, но она быстро продолжает: — Я видела твою передачу и процент твоих ударов по воротам. Ты сегодня был великолепен, веришь ты в это или нет.

— Вряд ли. Я все еще не…

— Забил гол, да, да, мы знаем, — перебивает она. — Если я попрошу тебя сделать кое-что, ты это сделаешь?

Да.

— Зависит от обстоятельств.

— Я хочу, чтобы ты сегодня развлекся.

Я смеюсь.

— Ты же знаешь, что можешь просто повесить трубку, если настолько не хочешь со мной разговаривать.

— Во-первых, я люблю разговаривать, и неважно с кем. Во-вторых, тебе нужно выйти из своего жалкого самобичевания и пойти с командой. Даже Эйден не отпраздновал свой гол в овертайме, потому что ты хочешь приковать себя к матрасу.

— Откуда ты это знаешь?

— Саммер только что разговаривала с ним по телефону, и я предположила, что его нежелание выходить связано с кое-каким ворчливым новичком.

Хотя она и подшучивает надо мной, мне приятно, что у Сэйдж есть Саммер, с которой она может поговорить, потому что она упоминала, что у нее нет друзей.

— Так ты не хочешь со мной разговаривать?

— Нет… ну, технически да. Я хочу, чтобы ты пошел с командой и отпраздновал.

Я не отвечаю.

— Элиас, — она вздыхает. — У тебя какое-то извращенное представление о том, что если не возлагать больших надежд и не радоваться хорошим вещам в своей жизни, то это убережет тебя от разочарований, но ты ошибаешься. Хорошие вещи нужно праздновать, потому что плохие все равно так или иначе случатся.

Я сажусь на кровати.

— Я сделал всего несколько передач. Нечего здесь праздновать.

— Для меня это были впечатляющие несколько передач. Для твоих товарищей по команде и для твоих поклонников тоже, — настаивает она. — А теперь иди с командой и отпразднуй победу. К черту папарацци!

— А что, если они придумают какую-нибудь историю? Не хочу, чтобы кто-то сомневался в моей верности тебе.

— Пусть. Я с удовольствием напомню всем, что ты счастлив в отношениях с любовью всей своей жизни.

— Любовью всей моей жизни, да?

Наступает пауза.

— Либо так, либо никак.

— Ладно, — я сдаюсь. — Но я выйду всего на несколько минут.

— На час.

— На тридцать минут.

— Сорок пять, — возражает она.

Я смеюсь, качая головой над ее настойчивостью.

— Хорошо.

— Правда?

В ее голосе слышится волнение, и мне приятно, что ей важно, сижу ли я в гостиничном номере или отдыхаю с друзьями.

— Когда ты наконец поймешь, что я не могу тебе отказать?

Когда приближается день выступления, волнение достигает своего пика.

Элиас вернулся рано утром, и я узнала об этом только потому, что меня мучила бессонница. Последнее видео, которое я разместила в Интернете, понравилось многим людям, в том числе двум страницам NHL и «Торонто Тандер». Но больше всего меня напугал лайк от официального аккаунта Театра Современного Балета после того, как несколько человек отметили их в комментариях. Я ясно дала понять, что хочу танцевать у них, и теперь, когда я знаю, что они в курсе моего существования, я в ужасе.

Но мои мысли разрываются между возможностью осуществить свою мечту и фотографией, которую Элиас опубликовал вчера вечером.

Вчера мы с Саммер устроили вечер ухода за собой и смотрели турецкий сериал, который, по ее словам, мне обязательно понравится. Она оказалась права, потому что уже со второго эпизода я не могла оторваться от телевизора. Я никогда раньше не делала ничего подобного с кем-то еще, и мне было приятно. Это даже расслабляло.

Когда я рассказала ей о своем выступлении на следующей неделе, она была готова отменить свой рейс обратно в Далтон, чтобы пойти на него. Конечно, я не позволила ей этого сделать, но ее желание меня тронуло.

Затем, когда она показывала мне смешные видео своих друзей из университета, она удивленно ахнула. Элиас опубликовал фотографию, на которой мы с ним сидим с патчами под глазами, — я сделала ее в тот вечер, когда он впервые пришел ко мне. Наши лица рядом, и он смотрит на меня, а я улыбаюсь. Он подписал ее «Лучшая часть моего дня».

Я физически отреагировала на эти четыре слова под фотографией, которую он опубликовал по собственному желанию. Даже не потому, что благодаря им число моих подписчиков выросло до пятизначного, а потому, что мне стало жарко, руки вспотели, и я должна была постоянно напоминать себе, что это все ложь. И подшучивания Саммер не помогли мне справиться с румянцем, заливающим мои щеки.

Сегодня утром Элиас крепко спал, поэтому я тихонько выскользнула из дома и пошла прямо в студию, чтобы быстро потренироваться. Теперь организованный хаос за кулисами в актовом зале старшей школы «Роздейл» заставляет мое сердце биться чаще.

Я отправила адрес своему дяде, подумала, а затем удалила такое же сообщение, которое собиралась отправить Элиасу. Он устал после выездной игры, это было ясно по тому, как долго он спит, и уверена, что он только из вежливости сказал, что придет. Он и так делает больше, чем нужно, публикуя фотографии со мной.

Платье сидит на мне тесновато, и я надеюсь, что это из-за нервов, а не потому, что я поправилась. Я отгоняю эту мысль. Больше никаких подобных мыслей. Но достаточно было нескольких грубых балетмейстеров в подростковом возрасте, чтобы эти мысли стали навязчивыми. Мне трудно избавиться от них, но я стараюсь. Я не ограничиваю себя в еде и не слишком слежу за фигурой.

Я ношу свою одежду, а не она меня.

Когда в дверь моей гримерной, которая также служит кладовой уборщика, стучат, я заканчиваю наклеивать последний страз на угол глаза и открываю дверь. Я готовилась увидеть нашего режиссера или танцора, с которым делю эту маленькую комнатку, но это Элиас.

Я давлюсь воздухом и смотрю на него, полностью ошеломленная. Он одет в темные джинсы и черную футболку под тонкой темно-синей курткой. Хлопковая ткань обтягивает его грудь, и я втайне желаю, чтобы она спонтанно разорвалась. Его тело заполняет дверной проем, и он держит букет розовых и белых пионов.

— Ты пришел, — говорю я, тяжело дыша. Его взгляд блуждает по зеленому костюму и нежному шифону с серебряной вышивкой. На голове у меня усыпанная драгоценными камнями корона, а на шее ожерелье из лунного камня, чтобы быть похожей на Титанию, королеву фей.

Он прочищает горло.

— Я же сказал, что приду.

Я смотрю на цветы.

— Это мне?

Элиас не отвечает. Вместо этого его взгляд изучает меня, медленно обводя каждый сантиметр моей кожи. Мое сердце бешено стучит в груди.

— Элиас.

Он поднимает на меня взгляд и быстро протягивает мне цветы. Я осматриваю красивый букет, вдыхая его сладкий аромат с ноткой цитруса.

Я бросаю на него многозначительный взгляд.

— А что же стало с правилом «никаких цветов»?

— Мне оно с самого начала не нравилось.

Я насмешливо фыркаю.

— Это нечестно. А что тогда с правилами, которые не нравятся мне?

— С какими? — он делает шаг ближе. — Думаешь, тебе понадобится поцелуй на удачу?

Горячая волна зажигает хаотичный огонь под моей кожей. Я сглатываю, опуская взгляд на его губы.

— От одного поцелуя конец света не наступит.

Тишина порождает ожидание в моем колотящемся сердце.

— Возможно, — шепчет он, прежде чем подойти к туалетному столику, освещающему комнату. — Итак, какой у тебя ритуал перед выступлением?

Он возится с моей косметикой и блокнотом.

— Обычно я делаю заметки о хореографии и прокручиваю в голове каждую позицию. Но все равно всегда кажется, что я что-то забыла.

Он кивает, тихо заполняя крошечное пространство. Слышится стук, и мой режиссер заглядывает в помещение.

— Мы выходим через пять минут, Сэйдж.

Когда дверь закрывается, воздух снова становится сгущенным. Я боюсь, что не смогу дышать, если он останется здесь еще хотя бы на секунду. Но затем он вторгается в мое личное пространство.

Элиас наклоняется вперед, и все остальное перестает существовать. Шум танцоров в коридорах, перетаскивание реквизита сценической бригадой и объявления по громкой связи о времени до поднятия занавеса. В этот момент есть только он и я. И мое быстро бьющееся сердце.

Но вместо того, чтобы поцеловать меня в губы, как я надеялась, он целует меня в лоб.

— Удачи, — шепчет он, а затем уходит, не давая мне понять, что это значит.

Мои мысли кружатся, когда я добираюсь до боковой сцены и жду своего сигнала. Но в тот момент, когда я слышу первые ноты, я сосредотачиваюсь только на танце.

Ослепительные сценические огни озаряют меня белым светом и заставляют сверкать ткань моего платья, когда я занимаю свою первую позицию. На этот раз, когда смотрю в зал, я вижу своего дядю в первом ряду, улыбающегося, как всегда. Но лицо, которое пронзает мою грудь, принадлежит Элиасу. Его взгляд прилипает ко мне, как магнит к стали, и я чувствую, как меня охватывает статический заряд.

Когда мой номер заканчивается, я смотрю остальную часть шоу из-за кулис и все еще нахожусь под впечатлением от своего выступления, когда моя старая учительница, мадам Лоран, касается моего плеча.

— Сэйдж, я видела твои видео. Мои ученики просто обожают тебя, — восклицает она.

После выступления мне трудно сдерживать эмоции, поэтому мои глаза наполняются слезами, когда я крепко ее обнимаю. Эми Лоран была постоянной участницей моей жизни с одиннадцати до восемнадцати лет, поэтому она видела, как я росла, проходя все важные этапы своей жизни.

— Как у тебя дела?

Ее милый вопрос заставляет меня улыбнуться, потому что я запомнила ее как строгую учительницу балета, которая всегда подталкивала меня к пределу моих возможностей.

— Прохожу прослушивания. Жду, когда меня возьмут на пробы в «Лебединое озеро».

— Твои цели все такие же, но ты изменилась, — задумчиво говорит она. — И как только они увидят, как ты танцуешь, тебя возьмут. Я в этом уверена.

Затем она наклоняет голову.

— Хоккеист в первом ряду — твой парень? Я хотела бы познакомиться с ним после спектакля.

Я киваю и надеюсь, что она не замечает, как изменилось выражение моего лица при упоминании о нем.

Позже мы собираемся на сцене для финального поклона и получения замечаний от режиссеров. Когда я направляюсь в главный вестибюль школы, я замечаю своего дядю.

— Ты была великолепна. Эми была в восторге от твоего выступления, — говорит он.

Долгое время я думала, что мадам Лоран и мой дядя были бы прекрасной парой. Несколько лет назад у него были отношения, поэтому я не стала лезть в его личную жизнь. Но сейчас — идеальный момент.

— Она свободна, знаешь ли.

— Вижу, твоя подростковая мечта о том, чтобы мы были вместе, никуда не делась.

Дядя Маркус расстался со своей невестой несколько лет назад. Он никогда не поднимает эту тему, а я никогда не спрашиваю, но у меня всегда было ощущение, что это из-за нас. Сомневаюсь, что какая-либо женщина смирилась бы с тем, что ее партнер пренебрегает ею ради детей своего наркозависимого сводного брата.

— И никуда не денутся.

Он бросает на меня строгий взгляд.

— Пойдем, я подвезу тебя до дома.

И тогда я понимаю, что он не знает ни о моем катастрофическом пожаре в квартире, ни о том, что я живу с его новичком.

— Я еще на немного задержусь, — я пытаюсь игнорировать разговор, который повис между нами.

Он бесстрастен.

— Трудно не заметить в толпе хоккеиста ростом под два метра, Сэйдж.

Мое лицо краснеет.

— Я хотела тебе сказать.

— До или после того, как он объявил об этом в прямом эфире?

Я морщусь.

— Я знаю, что ты взрослая и можешь принимать свои собственные решения. Но позволь мне быть частью некоторых из них, ладно? Даже если я не особо от них в восторге.

— Он хороший парень, дядя Маркус. Ты даже не дал ему шанса.

— Поверь мне, я дал ему шанс.

Как по сигналу, Элиас подходит ко мне сзади и обнимает меня за талию, как любой обычный парень. Но это не мешает мне затаить дыхание.

— Эли, — приветствует его мой дядя.

— Маркус, — отвечает Элиас.

— Напиши мне, когда доедешь до дома, Сэйдж, — говорит мой дядя, прежде чем выйти за дверь.

Элиас смотрит, как он уходит, и корчит гримасу.

— Вам двоим нужно наладить отношения, — говорю я, полностью поворачиваясь к нему. — Ну, что думаешь?

— О чем?

Я шутливо ударяю его по груди.

— Обо всем. Как я тебе?

Элиас наконец смотрит на меня, и его медленный изучающий взгляд заставляет меня пожалеть о том, что я об этом спросила.

— Костюм — твердая десятка. Макияж — еще одна десятка. Но выступление… — он замолкает.

Когда я собираюсь ударить его по руке, он хватает меня за запястье и притягивает к себе.

Элиас достает из кармана бумагу. Это записи из моей гримерной с моей танцевальной последовательностью.

— Одиннадцать. Ты была потрясающа. Я нашел в Интернете каждое движение, и ты идеально выполнила каждое из них.

Не знаю, как на это реагировать.

— Зачем?

Он, должно быть, понимает, что я имею в виду, потому что его карие глаза не отрываются от моих.

— Потому что ты сомневаешься в себе и думаешь, что на сцене у тебя все плохо получается, хотя это далеко не так. На случай, если ты забыла, я хотел сам тебе об этом напомнить.

Его слова вызывают физическую реакцию в моем теле. Но он принимает мою дрожь от его комплимента за холод и снимает куртку, чтобы накинуть ее мне на плечи.

Я плотнее закутываюсь в нее и, засунув руку в карман, нахожу знакомую пачку со стразами.

— Что это?

— Запасной клей и стразы.

Это пачка, которую я оставила дома.

— Зачем ты их принес?

— Ты рассказывала, что однажды они отклеились еще до того как ты вышла на сцену, и это тебя сильно расстроило. Я не хотел, чтобы это повторилось.

Странное чувство охватывает мое сердце, и чтобы избавиться от него, я обнимаю его крепко-крепко. Мои руки едва обхватывают его плечи, но Элиас легко поднимает меня с ног, и я таю в его объятиях.

Опустившись на ноги, я продолжаю улыбаться.

— Будешь так меня обнимать, я могу и забыть, что это все фаль…

Он прерывает меня, прижимаясь своими губами к моим.

Поцелуй нежный и неуверенный, как будто он удивлен, почувствовав мои губы на своих, готовые и отвечающие без малейшего сомнения. Я сжимаю кулаки на его футболке, желая, чтобы он был ближе, несмотря на знойный летний ветерок. Он наклоняет мою голову, чтобы углубить поцелуй, и мои нервы запутываются в клубок разноцветных рождественских огней. Он сжимает в кулаке мои волосы, и боль сопровождает горячее желание, разжигающее мое сердце. Мой разум работает в ускоренном режиме, пытаясь понять смысл этого властного прикосновения, этого действия, подобного пыльной детали пазла, которую ты находишь на полу, чтобы наконец-то сложить полностью картинку.

Элиас Уэстбрук любит контролировать ситуацию.

Если бы мое собственное сердце не было в таком беспорядке, я бы удивилась, как его сердце бьется под моей ладонью. Мой вздох — это чистый восторг и удовлетворение, но его ответный стон — это мучение. Быстрое, дразнящее движение его языка оставляет в моем рту покалывание.

Когда он отстраняется, я теряю равновесие. Как будто я прокатилась на американских горках и должна опереться на что-то, чтобы не упасть. Но если я обопрусь на Элиаса, уверена, что сорву с себя одежду и попрошу его взять меня в школьном туалете или еще что-нибудь столь же глупое.

Вспышка белого света возвращает меня на землю. Подросток стоит в толпе семей и беззастенчиво направляет на нас свой телефон.

Мой взгляд возвращается к бесстрастному выражению лица Элиаса, и на секунду мне кажется, что я придумала себе этот поцелуй. Но блестящий след от блеска на его губах напоминает мне, что это было взаправду. Я хочу покрыть его блестящими отпечатками в форме губ и завладеть им, как животное.

— Вы, наверное, ее парень.

Голос Эми Лоран заставляет меня напрячься, и я отталкиваю Элиаса. Он пожимает руку моей бывшей учительнице и гордо кивает.

— Да, мэм.

— Я преподаю Сэйдж уже очень давно, но никогда не видела, чтобы она танцевала так свободно. Приятно на это смотреть, и надеюсь, что отчасти это благодаря вам.

— Это все ее заслуга. На сцене она становится совсем другим человеком, — Элиас притягивает меня к себе, а она смотрит на нас с широкой улыбкой, от которой у нее, наверное, болят щеки.

— Пойдемте, нам нужно сфотографироваться всем вместе, — говорит мадам Лоран.

Танцоры приводят своих партнеров и родителей, и все толпятся вокруг нас.

Во время общей суматохи я не могу сдержаться, хватаю его за куртку и тяну к себе.

— А как же никаких публичных проявлений чувств? — шепчу я, когда он наклоняется.

Я вижу, как его кадык подпрыгивает, прежде чем он отвечает:

— В тот момент это казалось необходимым.

— Так это не было притворством? — мое сердце бешено колотится.

— Нет.

— Нет?

— Ты была в секунде от того, чтобы сказать, что все это — ложь, причем вокруг нас были люди. Они снимали нас на телефоны. Я видел статьи о том, что это пиар-ход, и не хотел подливать масла в огонь.

Я сдуваюсь. Он пытался заставить меня замолчать, но даже когда моя надежда угасает, мой разум цепляется за последнюю часть его предложения.

— Ты все еще их читаешь?

Он пожимает плечами.

Даже несмотря на то, что мои губы все еще покалывает от того поцелуя, я раздражена, что Элиас все еще позволяет заголовкам влиять на него. Он не заслуживает этого, и я хочу ему это доказать.

Элиас садится на скамейку рядом с мадам Лоран, затем обнимает меня за талию и притягивает к себе на колени. Я напрягаюсь.

Его губы касаются моего уха.

— Расслабься.

Я с трудом удерживаю неуверенную улыбку, затем вспыхивает вспышка фотоаппарата, и я понимаю, что Элиас вообще не смотрел в камеру. Его глаза были прикованы ко мне.

Вечерний свет окутывает студию мягким сиянием, освещая деревянные полы, пока я занимаюсь со своими учениками.

— Поднимите руки и помните, все линии должны быть ровные, а движения — мягкими.

Сегодня на уроке у меня смешанный класс из детей от шести до девяти лет. Мы отрабатываем основы, чтобы дать им прочную базу. Они повторяют мои движения, и я даю им возможность попрактиковаться самостоятельно в течение нескольких тактов. Нина, одна из старших учениц, порхает по классу, помогая другим. Эта восьмилетняя девочка так напоминает мне меня, что я испытываю к ней некую нежность.

Бывали случаи, когда я видела, что она идет домой одна, поэтому провожала ее. Судя по тому, как она уходит в себя, когда я спрашиваю о ее родителях, можно сказать, что в семье у нее проблемы. Пока что я готова вмешаться, если понадобится, но я как никто другой знаю, каково это — иметь дерьмовых родителей. Балет — мое утешение, и я никогда не испорчу ей этот опыт, влезая туда, куда не надо.

Мой телефон вибрирует на краю зеркальной балки студии. Мое внимание отвлекается от Нины, и я смотрю в экран. Это голосовое сообщение от Театра Современного Балета, на прослушивание в который я ходила на прошлой неделе. Буря эмоций, которая поднимается в моей груди, не имеет ничего общего с успокаивающими нотами фортепиано, наполняющими комнату.

— И арабеск, тянемся, — подбадриваю их я, даже несмотря на то, что в душе зарождается предвкушение. Не желая больше ждать, я беру телефон, чтобы прослушать голосовое сообщение.

— Это Соня из Театра Современного Балета, мы звоним по поводу вашего недавнего прослушивания. К сожалению, на данный момент вы не прошли отбор. Наше осеннее прослушивание…

От отказа у меня в горле образуется неприятный комок, а в желудке — бурлит кислота. Я делаю глубокий вдох, чтобы скрыть разочарование, которое вот-вот вырвется наружу.

В течение следующих сорока минут урока голосовое сообщение лежит на моей груди, как якорь, и дышать становится невозможно. Но я умудряюсь закончить урок, не давая детям увидеть мой срыв. Я считаю это победой. Моей единственной победой за день.

Входя в квартиру Элиаса, я слышу телевизор в гостиной, и это немного облегчает чувство одиночества. Ребята уехали из города на выездную игру, поэтому последние два дня я питалась обедами, которые Элиас оставил для меня в холодильнике, и проводила несколько дополнительных уроков, потому что вдруг не могу выносить одиночество. Я знаю, что не должна привыкать быть частью его жизни, потому что раньше у меня не было подобного опыта, но теперь, когда они вернулись, я не чувствую себя такой одинокой.

Часть меня хотела вернуться в свою квартиру, но хозяйка сказала, что там нельзя будет жить еще некоторое время из-за задержек в страховой. Уверена, если бы они узнали, что я по глупости не потушила свечу, они бы отказали ей быстрее, чем огонь сжег мою одежду. Слава богу, что у меня есть страховка арендатора.

Я улыбаюсь, проходя мимо ребят, стараясь выглядеть веселой, но теряюсь, когда Элиас ловит мой взгляд. Надеюсь, он приготовил что-нибудь, что подавит это отвратительное чувство в моей груди. Я вздыхаю с облегчением, когда вижу на подносе маффины с черникой.

Я успела сделать только один укус, когда Элиас входит в кухню.

— Как прошло занятие? — он подошел к холодильнику, достал бутылку воды, открутил крышку и протянул мне.

Его вопрос бьет меня прямо под дых, и я стараюсь не дать волю чувствам. Но когда он рядом, та тяжелая ноша, что лежит у меня на плечах, так и просится на его сильные плечи. Все в нем прям кричит об утешении.

— Хорошо, — говорю я, делая глоток воды.

Одним шагом он сокращает расстояние между нами и поднимает мой подбородок. От этого прикосновения у меня в животе все переворачивается.

— Думаю, я заслужил, чтобы мне не врали.

Я проглатываю комок в горле.

— Мне снова отказали.

— Иди сюда, — его рука, поглаживающая мою спину, снимает груз, который давил на мои плечи всю эту неделю, и я прижимаюсь к его груди. Впервые в жизни я чувствую, что могу плакать не только в душе, но и перед кем-то, кто не разозлится, если я заплачу.

— Я думала, что в этот раз меня возьмут, — говорю я, уткнувшись в ткань его футболки. — Наверное, я не так хороша, как мне казалось.

— Неправда, — Элиас отстраняется, чтобы обхватить ладонями мое лицо. — Ты потрясающая. И я говорю это не только потому, что думаю так, но и потому что видел, как люди реагируют, когда видят тебя на сцене. Лица маленьких детей в зале загораются, когда они смотрят на тебя, — его карие глаза так пристально смотрят в мои, что у меня перехватывает дыхание. — У них весят твои фотографии, и они пишут тебе письма. Ты вдохновляешь их, Сэйдж.

— Думаешь?

— Знаю.

Мой взгляд падает на розовые розы у кухонной раковины.

— Чьи это цветы?

— Твои.

В груди разливается внезапное тепло. И становится только хуже, когда я, не подумав, опускаю взгляд на его губы. Я тут же поднимаю глаза, но Эли замечает это, и напряжение между нами нарастает. Мысль о том, чтобы поцеловать его по-настоящему, сводит меня с ума, и я отчаянно хочу почувствовать его губы на своих.

Все во мне хочет испытать мой слабеющий самоконтроль. От него так приятно пахнет, что мне хочется разорвать его футболку от воротника до низа и вдохнуть аромат его кожи, чтобы определить точное сочетание запахов. Но я не могу забыть про эти чертовы правила.

Но потом он, как всегда, отстраняется. И в моей груди опускается тяжелый груз.

— Мы приехали! — кричит глубокий голос.

Два огромных парня, почти такого же роста, как Эйден и Элиас, стоят в коридоре с чемоданами. Саммер, стоя между ними, ярко мне улыбается. Ее пристальный взгляд останавливается на нас с Элиасом, как будто наша близость что-то да значит.

— Соскучилась? — спрашивает она, заключая меня в объятия.

У меня никогда не было друзей, которые стали бы мне семьей. Но и семьи у меня тоже никогда не было, так что сравнивать мне не с чем. Но с Саммер мне непреодолимо хочется все ей рассказать и поделиться своими мыслями без осуждения. Впустить ее в свою жизнь. Не быть одинокой.

Когда она отпускает меня, я все еще чувствую тепло ее объятий. Я поглядываю на двух парней, стоящих за ее спиной, которые вполне могли бы стать моделями «Hollister¹²». Саммер, должно быть, видит любопытство в моем взгляде, поэтому машет в их сторону рукой.

— Это Киан и Дилан. Эли, наверное, все тебе о них рассказал.

— Да, кое-какие истории я знаю, — говорю я.

— Непристойных, надеюсь, — вставляет Дилан и подмигивает так, как, я уверена, может себе позволить только парень с его внешностью.

— Это Сэйдж. Моя девушка, — говорит Элиас, подходя ко мне.

Его слова звучат как угроза, но его друзья знают о нашей ситуации. Саммер сдерживает смех, глядя на мое выражение лица, прежде чем уйти, чтобы помочь Эйдену с багажом. Он не позволяет ей этого сделать, и она просто идет за ним по коридору.

— Да, фальшивая девушка, — подчеркивает Дилан.

Киан улыбается, глядя на меня с каким-то ярким удивлением в глазах. Он одет в футболку и шорты, которые обнажают его татуировки. Черные и красные рисунки покрывают его бедра и руки.

Затем парни обнимают меня, и от них так приятно пахнет, что у меня кружится голова. Это все равно что утонуть в море красивых мужчин.

— Почему вы приехали? — резкий вопрос Элиаса заставляет их отпрянуть.

— Для вечеринки по случаю начала плей-офф. Мы неделями переписывались об этом, — говорит Дилан.

— Я даже спрашивал твое мнение о моем костюме, но ты так и не ответил, — добавляет Киан, выглядя раздраженным равнодушием своего друга.

Элиас становится еще более сбитым с толку.

— Откуда вы достали приглашение?

Насколько я знаю, ужин перед плей-офф устраивается для команды и некоторых ветеранов, вышедших на пенсию, поэтому количество приглашенных ограничено. Особенно потому, что это скорее суеверие, чем вечеринка. Элиас рассказал мне, что в тот раз, когда ужин не состоялся, «Торонто Тандер» вылетели в первом раунде.

— Отец Саммер. Лукас Престон меня обожает, чувак. В каких облаках ты летаешь? — говорит Киан.

— Очевидно, на другой чертовой планете, — Элиас поворачивается ко мне. — Лукас Престон любит только свою жену и дочерей.

— И теперь Киана, — добавляю я. Я слышала, что Эйдену пришлось нелегко, когда он пытался понравиться отцу Саммер, члену Зала хоккейной славы. Так что это неожиданно.

— В любом случае, он сказал, что я могу прийти, и я привел Дилана в качестве моего сопровождающего.

— Перевод: он достал отца Саммер настолько, что получил два гостевых пропуска, — говорит Дилан.

Я смеюсь, а Киан только пожимает плечами, сияя от гордости за то, что достал приглашения.

Когда мы переходим в гостиную, Элиас протягивает Дилану бутылку воды. Дилан хмурится.

— А пива нет?

— Думаешь, тебе стоит пить в такую рань?

В воздухе повисает некая неловкость. Я чувствую, что не должна здесь находиться. Хотя, похоже, никого из них это не волнует.

— Только не говори, что ты и по этому поводу будешь меня отчитывать, — бормочет Дилан.

— Да, буду. Ты не можешь позволять себе расслабляться в межсезонье.

— В каком это месте я расслабляюсь? — Дилан задирает футболку, чтобы показать свой пресс. Идеальные, рельефные кубики. Я стараюсь не пялиться и вместо этого смотрю на свои руки, как возмущенная монахиня.

Вселенная, наконец, делает мне одолжение, потому что в комнату входят Саммер с Эйденом, разряжая повисшее напряжение. Киан занимает место между Диланом и мной.

— Так приятно наконец-то познакомиться с тобой, Сэйдж. Эли так много рассказывал о тебе, — говорит он с озорной улыбкой.

— С трудом верится, — мои слова вызывают любопытство у парней. Но меня спасает Эйден, который вмешивается в разговор.

— Как вам удалось отпроситься с занятий? — спрашивает он.

Киан смотрит на Дилана, который, похоже, не хочет отвечать на этот вопрос, поэтому Киан отвечает вместо него.

— Семестр почти закончился, и мы взяли только один дополнительный курс. Но осенью определенно будет тяжело.

Когда парни начинают говорить о хоккее, я будто выпадаю из реальности, но такого уютного хаоса я еще никогда не испытывала. Никто не ссорится, просто компания друзей ведет непринужденную беседу. Элиас выглядит счастливым, когда он с ними. Я никогда не видела его таким беззаботным. Даже его смех откровенный и непринужденный.

Когда Киан начинает жаловаться, что голоден, а Эйден спрашивает, кто что хочет поесть, мы решаем заказать пиццу. Дверь курьеру открываю я. Но когда отношу пиццу на кухню, чтобы взять тарелки, Элиас уже стоит у меня за спиной. От мягкого прикосновения его тела к моей спине, когда он открывает шкаф, по моей коже пробегают мурашки. Он достает тарелки, хотя теперь они переложены на полку ниже, так что я сама могла бы без проблем их достать.

Когда он отходит, я неловко тереблю резинку для волос. Из-за кудряшек после мытья головы собрать волосы в аккуратный пучок практически невозможно.

— Помочь? — с ленивым оттенком юмора в голосе спрашивает Элиас, видя мои мучения.

— Это не смешно, — говорю я.

На его лице появляется кривая улыбка.

— Повернись. Я помогу.

После пятой попытки у меня устают руки, поэтому я сдаюсь и протягиваю ему резинку для волос. Уверена, он понятия не имеет, что делает, и он подтверждает мои подозрения, когда дергает меня за волосы.

— Мне очень нравится, как ты дергаешь меня за волосы, но твои друзья в соседней комнате.

— Помолчи, Сэйдж.

Элиас сосредотачивается, и я наблюдаю за выражением его лица в отражении микроволновки. Его рот кривится при каждом закручивании, а затем он наконец довольно улыбается.

Он выглядит таким чертовски гордым собой, что я решаю не переделывать запутанный пучок, хотя знаю, что завтра мне будет очень больно его распутывать.

— У тебя талант.

— Ты прекрасна, — внезапно говорит он, играя с локоном, выскользнувшим из моего пучка.

— Ты пьян? — мой взгляд скользит к банке на столе, чтобы проверить, открыта ли она.

Его губы искривляются в дьявольской улыбке.

— Я не пью.

У меня по коже бегут мурашки, а его полуприкрытые глаза говорят мне о том, что его мысли, возможно, впервые совпадают с моими. Я наблюдаю за ним, и время тянется медленно, как патока.

— Надеюсь, вы не начали есть пиццу без нас, — кричит Киан, и мы оба вздрагиваем от напряжения, возникшего между нами. Я помогаю Элиасу отнести все в гостиную, молясь, чтобы легкий румянец на моих щеках слился с естественным румянцем от жары.

— Что будем смотреть?

Саммер оживляется, делая глоток чая.

— У меня есть идея.

— Нет, — говорят все в унисон, и она падает в объятия Эйдена. Он что-то шепчет ей, и она кивает, теперь немного повеселев.

Когда я предлагаю посмотреть фильм ужасов, все соглашаются, но Саммер предупреждает, что заснет на середине. По-видимому, она может сосредоточиться только на турецких сериалах.

Должно быть, у меня та же проблема, потому что, когда я просыпаюсь от толчка, Элиас аккуратно укладывает меня в свою постель. Затем, когда я думаю, что он собирается вернуться в гостиную, он откидывает одеяло и ложится рядом со мной. С тех пор как я уговорила его лечь со мной в тот первый раз, мы почти каждую ночь спим вместе, но сохраняем дистанцию. Но на этот раз я не против того, чтобы он обнял меня за талию и притянул к себе, или чтобы поцеловал в макушку.

— Элиас?

Уверена, он думал, что я сплю, потому что отвечает не сразу.

— Да?

— Почему ты покупаешь мне цветы?

Он отвечает после небольшой паузы.

— Потому что мне нравится видеть, как ты радуешься, даже если говоришь, что не любишь цветы.

Каждый раз, когда я вижу в вазе что-то розовое или ярко-желтое, в моей груди расцветает что-то похожее на тоску. Что-то, чего там быть не должно.

— Я бы не хотела нарушать другие правила, — говорю я, полушутя. Но есть одно, которое я бы с удовольствием нарушила. Особенно сейчас, когда он окутывает меня своим теплом. В этой связи есть что-то особенное. Это передача чего-то, созданного нашими собственными телами, чем мы готовы поделиться. Оно маленькое, даже мизерное, но оно зажигает мое сердце. Я краду тепло Элиаса, как будто оно принадлежит мне, а он отдает его мне, будто это правда.

— Не будем.

Когда Элиас убирает руку, которой обнимал меня, я едва сдерживаюсь, чтобы не притянуть его обратно. Это похоже на жестокий отказ, и когда он переворачивается на бок, чтобы отвернуться от меня, я понимаю, что сегодня не усну.

Выход из квартиры, чтобы поехать на мероприятие, превращается в чертов зоопарк. Ребята и Саммер уехали раньше меня, потому что я ждал Сэйдж с работы. Она ушла рано утром, поэтому я не успел поговорить с ней об ужине и договориться, что заберу ее после тренировки.

Теперь она уже час сидит в ванной, а я нетерпеливо хожу по спальне. Я не тороплю ее, потому что она извиняется с тех пор, как влетела в дверь.

— Мне так жаль. Сегодня в аптеке была очень длинная очередь, и оплата за лекарства Шона не прошла, так что это превратилось в целое приключение. Мне ужасно неловко, что из-за меня ты опаздываешь.

Сэйдж никогда не рассказывает мне о своих финансовых проблемах, но это вырвалось из нее так быстро, что я уверен, она даже сама этого не заметила. Все, что не покрывает страховка, она оплачивает из своего кармана, а я знаю, что ее уроки балета не приносят большого дохода. Сомневаюсь, что к концу месяца у нее что-то остается на себя.

Она никогда не попросит меня о помощи, но я очень хочу ей помочь. Хотя бы немного.

— Ты не знаешь, куда Саммер положила сумочку? — спрашивает Сэйдж из ванной. Саммер оставила Сэйдж одно из своих платьев и подходящую к нему сумочку.

— Все здесь.

Я держу эту блестящую штуку в руке уже час или больше, точно сказать не могу, потому что перестал каждую минуту смотреть на часы. Я сажусь на кровать, чтобы не вспотеть в костюме от постоянного хождения.

Затем дверь открывается, и по деревянному полу раздается стук каблуков.

— Если тебе не нравится, просто скажи.

Я поднимаю взгляд с пола и вижу белые каблуки, длинные загорелые ноги и голубое платье, облегающее каждый изгиб ее тела. Контраст с ее сияющей кожей поразителен. Когда мой взгляд скользит вверх, я замечаю, что ткань немного спадает, открывая плечи и шею. Интересно, как хорошо она будет пахнуть, если я уткнусь в нее лицом? Эта мысль заставляет меня отвести взгляд так быстро, что мой пульс подскакивает.

— Тебе не нравится.

Я сглатываю комок в горле, чтобы наконец набраться смелости посмотреть ей в лицо, и это убивает меня. Я, наверное, на минуту потерял сознание. Ее темные волосы вьются и обрамляют лицо вместе с серьгами, которые сияют почти так же ярко, как ее глаза. На ее смуглой коже виднеется румянец, и она прикусывает блестящую губу в ожидании моего ответа.

Это будет чертовски долгая ночь.

— Я определенно так не думаю.

Она делает шаг вперед, и я понимаю, что моего ответа недостаточно. Черт, если бы она знала, что я хочу сказать, мы бы никогда не вышли из этой комнаты. Я встаю, потому что знаю, что вид того, как она возвышается надо мной на этих каблуках, не пойдет на пользу моему воображению. Но когда я отхожу от нее, она начинает изучать меня. Ее карие глаза сужаются, а на губах появляется ухмылка.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так. Отчаянным, нуждающимся, чертовски безумным. Я так много хочу сказать и так много хочу сделать. Когда Сэйдж поднимает на меня взгляд, это выглядит как вызов. Как будто мне нужно стереть эту ухмылку с ее лица и заставить ее использовать эти идеальные губы по назначению.

— Не бойся, Элиас. Я не кусаюсь, — дразнит меня она.

Я подхожу к ней вплотную и наклоняюсь, чтобы прикусить мочку ее уха.

— А я — да.

Внезапно дразнящая нотка, витавшая в воздухе вокруг нас, становится обжигающе горячей. Я так долго смотрю на ее губы, что она начинает неловко ерзать.

— Ты выглядишь прекрасно. Невероятно.

Она моргает, длинные ресницы и темные тени вокруг глаз подчеркивают их карий цвет.

— О, — пискнула она. — В таком случае ты тоже выглядишь невероятно.

Я приподнимаю бровь.

— Так ты сделала мне комплимент только потому, что я сделал его тебе?

— Ты знаешь, что ты сексуален, Элиас. Люди каждый день умоляют тебя раздеться.

И теперь я не могу перестать улыбаться.

Не знаю, то ли это ее опьяняющий аромат, то ли то, что мы наконец-то остались одни в квартире, но я наклоняю голову и говорю:

— Это ты хочешь услышать, Сэйдж? Как сексуально ты выглядишь в этом платье и как хорошо оно будет смотреться, сползая с твоего тела?

Ее глаза выпучиваются, а губы приоткрываются, как будто ответ застрял у нее в горле, но она быстро приходит в себя.

— Кто бы мог подумать, что после того, как я вытащу тебя из твоей скорлупы, ты начнешь флиртовать со мной? — ее слова звучат непринужденно, но румянец, который становится еще ярче на ее груди и шее, выдает ее.

— Думаю, мне просто нужно было встретить подходящую девушку.

— И я — подходящая девушка?

— Идеальная.

Целибат. Элиас Уэстбрук соблюдает целибат.

О.

Боже.

Мой.

После того, как он обрушил на меня эту бомбу, я не могла дышать, не говоря уже о том, чтобы дать какой-либо связный ответ. Поэтому, когда он помог мне слезть со столешницы и встать на ноги, я просто последовала за ним обратно в зал.

Это откровение заставило меня напиться как моряк, вернувшийся с месячной экспедиции. Клянусь, где-то на фоне включили предзаписанный смех. Какая-то часть меня винит Киана и Дилана в том, что они подбили меня на этот отвратительный поступок, но истинная причина не в этом. Алкоголь должен был притупить грустное, тошнотворное чувство в животе, но вместо этого я решила обижаться. Я не люблю пить и не хочу думать о причине этой ненависти. Когда ваши родители — наркоманы, сложно воспринимать алкоголь отдельно от них. Однако, когда каждое нервное окончание в моем теле умоляет об Элиасе, я даже не думаю об этом. А это значит, что алкоголь не так сильно на меня подействовал. Особенно, когда мой фальшивый парень, о котором мне снятся извращенные сны, пока он спит рядом со мной, только что сказал мне, что он соблюдает целибат. Любой бы напился после этого.

Как раз когда я думаю, что могу потеряться в Элиасе, между нами появляется большой жирный знак «Не пересекать!», как преграда для секса.

Его обет безбрачия — это буквально преграда для секса, но я должна уважать его решение. Он всегда относился ко мне с уважением. За исключением той крошечной комнаты, где он обращался со мной именно так, как я хотела: грубо и отчаянно.

Я не должен был так к тебе прикасаться.

Эти слова легко могут задеть чье-то самолюбие, особенно когда его губы были так близко, что я могла почувствовать их вкус. Но у нас есть правила, и теперь я еще больше настаиваю на их соблюдении, потому что, если я их нарушу, то испытаю лишь ненужное разочарование. Никаких публичных проявлений чувств, никакого секса, никакой привязанности. Последнее ради моего же блага.

Когда я собираюсь выпить еще одну рюмку, кто-то выхватывает ее из моей руки. Это Саммер, которая выпивает ее вместо меня, вытирает подбородок и улыбается.

— Теперь мы квиты.

— Ты считала?

— Нет, — она икает. — Но Эли считал, и он сказал, что мне, наверное, стоит тебя остановить.

Мой взгляд скользит туда, где разговаривают Элиас и Эйден, но, видимо, я слишком долго на них смотрю, потому что он замечает мой взгляд, и от его карих глаз мне становится дурно.

Потому что я соблюдаю целибат.

Я хочу закричать, схватить его красивое лицо и прижать его губы к своим. Но я поняла, что я единственная, кто готов стереть границы между нами, потому что Элиас видит их четко. Я ни капельки не романтик, но в последнее время не могу сдержать трепетание своего сердца, когда он целует мое запястье или откидывает волосы с моего лица, как будто они мешают ему смотреть на меня.

И давайте не будет вспоминать, сколько еды он для меня готовит. Тот, кто сказал, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок, совершенно прав. Только в данном случае готовит Элиас, а ем я. Вместо тромбов из-за высокого уровня холестерина единственное, что забивает мое сердце, — это растерянность.

— Команда забронировала несколько номеров в отеле неподалеку. Вы с Элиасом останетесь?

— У него на меня аллергия, — я сразу же захлопываю рот, но Саммер смеется.

Очевидно, я пьяна.

— Чертово вранье, потому что он весь вечер не может отвести от тебя глаз.

Я фыркаю.

— Наверное, следит, чтобы я не рассказывала непристойные анекдоты его начальству.

— Вряд ли.

В Саммер есть что-то особенное, и когда она рядом, я чувствую тепло, которое заставляет меня хотеть высказать все свои чувства и попросить ее заплести мне косу или что-то в этом роде.

Она берет меня за руку, и ее лицо становится серьезным.

— Послушай, я ни разу не видела Эли с кем-то с тех пор, как его знаю, — она смотрит в сторону, где он сидит, а затем наклоняется ко мне. — И, насколько мне известно, доверять кому-то — не самая сильная его сторона. Но с тобой он другой. Я никогда не видела его таким… расслабленным.

Я качаю головой.

— Мы оба научились хорошо притворяться.

Саммер вздыхает, но больше ничего не говорит и заказывает две маргариты.

— Я думала, ты пришла, чтобы помешать мне еще больше напиться?

— Я не всегда делаю то, что мне говорят, — она подмигивает, пододвигает мне мой напиток, как только его приносят, и с волнением наблюдает, как я выпиваю фруктовый коктейль ради нее.

— Хочешь потанцевать? — спрашиваю я, и она протягивает мне руку. Я беру ее, избегая жгучего взгляда, который следует за мной до танцпола. Киан и Дилан легко находят нас в толпе и втягивают в свой круг, а музыка и алкоголь добавляют мне легкости. Когда я замечаю Оуэна в толпе, у меня внутри все сжимается от страха. Я пригибаюсь, чтобы не столкнуться с ним, но, должно быть, вселенная на моей стороне, потому что Сокет вытаскивает его на улицу.

— Твой скучный парень не захотел танцевать? — спрашивает Киан, наклоняясь ко мне, чтобы я могла его услышать.

Я выпрямляюсь.

— Я его не спрашивала.

Он смеется и кивает, как будто гордится мной. Элиас считает, что я — «слишком». Должно быть, я слишком погрузилась в жалость к себе, потому что Киан берет меня за руку и ведет прямо к Дилану, который легко вкладывает свою ладонь в мою. Его движения плавные и расслабленные, идеально соответствуют темпу. Дилан Донован умеет танцевать. Я вижу это по тому, как его тело свободно покачивается в такт музыке, словно это его вторая натура.

— Ты танцор? — спрашиваю я его.

Он пожимает плечами.

— Иногда.

Из-за уклончивого ответа Дилана я прищуриваюсь, но затем он притягивает меня к себе.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Заставляю твоего парня понять, что он идиот, раз не танцует с тобой.

Я оглядываюсь через плечо и вижу Элиаса, который сидит за столом и не сводит с нас глаз. Он бросает на Дилана испепеляющий взгляд, но тот, кажется, совершенно не реагирует. Я тоже не обращаю на него внимания, потому что если бы ему было не все равно, он бы подошел. А не отвергал меня дважды за один вечер.

— Ему все равно.

Он смотрит на меня, как будто считает меня дурой.

— Ага, это точно взгляд мужчины, которому все равно, — Дилан разворачивает меня и кружит в своих объятиях, а я подстраиваюсь под его темп и смеюсь, пока он танцует как профессионал. Иногда, ну-ну.

От его горячего взгляда мне становится еще жарче. Элиас поднимается на ноги, и Дилан тут же отпускает меня. К тому времени, как Элиас подходит ко мне, Дилан уже исчезает, а я стою как рыба, выброшенная на берег.

— Если хочешь потанцевать, в следующий раз попроси меня.

Я опускаю взгляд на наши ноги. Белые каблуки и коричневые туфли с заостренными носами.

— Сомневаюсь, что следующий раз будет, — говорю я, хотя слова даются мне с трудом. Алкоголь все еще бурлит в моей крови. Саммер действительно должна была меня остановить.

Выражение его лица становится бесстрастным, и мне сразу становится не по себе. Я не злопамятный человек, но застарелая обида от его предыдущих слов будит тьму, скрывающуюся за моими ребрами. Я хочу извиниться, но не могу. Не тогда, когда это правда.

— Готова уходить?

Саммер натыкается на Элиаса, строго поднимая палец.

— Перестань быть занудой. Мы все еще танцуем, — она притягивает меня к себе, и я сдерживаю смех. Элиас смотрит на Эйдена, который только пожимает плечами.

— Ты не очень нравишься своей девушке, — говорит Саммер.

Когда Эйден ушел в свой номер, потому что я настоял на том, чтобы забрать девочек, я и подумать не мог, что все закончится так. Четверо — девочки, Дилан и Киан — танцевали, пока почти все не разошлись. Диджей тоже хотел уже поехать домой.

Как-то так получилось, что мы ушли и сначала проводили до номера Сэйдж, а теперь я провожаю Саммер до ее комнаты.

Знаю, я трус.

Но в свою защиту скажу, что Сэйдж тоже не хотела оставаться со мной наедине, и я бы предпочел, чтобы она проспалась, чем чтобы наговорила мне что-нибудь, что заставит меня передумать. Я сказал ей, что соблюдаю целибат, и думаю, ей надо все это обдумать.

— Она не моя девушка. Это все ложь, — напоминаю я ей, хотя пьяная Саммер никогда не воспринимает логичные доводы.

— Ш-ш-ш! Ты же выдашь вас, — она оглядывается по пустому коридору. — Ты будешь спать в ее номере?

— Что? Нет, — я специально попросил два номера, но если бы пришлось, я бы спал в холле отеля.

Трус.

Она останавливается посреди коридора.

— Ты не думаешь, что кто-то может посчитать это подозрительным? Консьержкам нельзя доверять, ты знаешь это по собственному опыту, — говорит она. — Ты действительно не знаешь первое правило фальшивых отношений?

В ее словах есть доля правды, и я скептически приподнимаю бровь.

— А ты знаешь?

— Ты видел мою книжную полку? — говорит она деловым тоном. — После того, как ты передашь меня этому надоедливому парню, которого я называю своим бойфрендом, иди в ее номер. Доверься мне.

— Не думаю, что это правильно.

— Вот и отлично. Это должно быть очень неправильно, — Саммер многозначительно мне подмигивает.

Я пытаюсь игнорировать ее предложение, потому что это именно то, чего я не должен хотеть.

Эйден открывает дверь, прежде чем я успеваю постучать.

— Уже два часа ночи. Ты так долго уводил их с танцпола? — он оглядывает Саммер с ног до головы, как будто я когда-нибудь позволил с ней чему-нибудь случиться.

— Твоя девушка не самый легкий человек, когда напьется.

— Эй! Твоя тоже, — парирует Саммер, прежде чем упасть в открытые объятия Эйдена.

Он улыбается ей.

— Ты очень пьяная, детка.

— Я трезва как стеклышко. Неси сюда алкотестер, я подую в него, и ты сам во всем убедишься.

И это мой сигнал уходить.

— Подумай о том, что я сказала! — громко шепчет Саммер, прежде чем дверь закрывается, и я иду по коридору. Несмотря на то, что я этого не хочу, ее слова кружат в моей голове, как петля.

Идти в комнату Сэйдж в такое время — плохая идея.

Но что, если она настолько напилась, что за ней не помешало бы присмотреть?

Боже, я что, серьезно обдумываю совет от пьяной Саммер? Вероятность существования ситуации, в которой прийти в номер Сэйдж будет выгодно для нас обоих, просто нулевая. Особенно потому, что я не могу выбросить из головы образ ее, сидящей на столешнице.

Прошло четыре года, и я никогда не чувствовал себя так. Отчаянным, с мучительной потребностью почувствовать, как ее влажное от пота тело скользит по моему. Эта мысль кажется опасной. Но выражение ее лица, когда я сказал ей, что соблюдаю целибат, лопает этот пузырь похоти.

Каким-то образом я оказываюсь прямо перед ее номером, и когда мой кулак ударяет по двери, я понимаю, что уже потерял всякий самоконтроль, на который мог бы положиться.

Проходит несколько минут, прежде чем раздраженная Сэйдж отвечает:

— Что?

Она все еще одета, на ней каблуки, сумочка через плечо и все остальное. Она выглядит полусонной и готовой упасть в любой момент.

— Просто проверяю, как ты. Почему ты не в постели?

— Мне неловко, — она смотрит в пол. — Я споткнулась и лежала на полу, пока ты не постучал.

Я сразу же осматриваю ее с ног до головы.

— Ты в порядке? Не поранилась?

— Все нормально.

Она не выглядит нормально. У нее поцарапано колено, а ноги покраснели от каблуков.

— Могу я помочь?

— Не слишком ли это в духе настоящего парня? — она показывает на меня пальцем. — Не заблуждайся. Ты вне игры.

Вне игры. Черт возьми.

— Сэйдж, просто позволь мне помочь.

— Но я в порядке. Смотри, — она пытается удержать равновесие на одной ноге. Но эта демонстрация трезвости проваливается, когда она поворачивается и падает на меня с криком.

— Я вхожу внутрь.

— Очень бы хотелось¹⁴.

Она идет через комнату, в основном опираясь на меня, и вздыхает, когда я сажаю ее на кровать и опускаюсь на колени, чтобы снять с нее туфли. Когда я случайно сжимаю ее лодыжку, она стонет и откидывается на кровать. Поэтому, естественно, я делаю это снова.

— Приятно?

— Очень.

Я смеюсь, откладываю обе ее туфли в сторону и массирую ей ноги, потому что знаю, что ей больно. Возможно, это также связано с благодарными звуками, которые она издает при каждом моем нажатии.

— Ты — Бог.

— Тебе никогда не делали массаж ног?

— Никогда.

— Это преступление.

— Знаешь, что еще преступление?

— Хм?

— Что мужчина никогда не доводил меня до оргазма.

Я чуть не подавился собственной слюной.

— Сэйдж.

Я должен был уже привыкнуть к ее прямолинейности, но она каждый раз меня удивляет.

— Прости, я чуть не забыла, что ты… — она икнет. — Но это правда. Я даже не могу заставить себя кончить, когда я с парнем. Как будто ухожу в себя, как когда готовлюсь к выступлению. Иронично, я знаю.

Мы ступаем на опасную территорию, и я всем своим существом понимаю, что не хочу затрагивать эту тему. Особенно после того, что сказал ранее, и уж тем более, когда она пьяна.

Я стискиваю зубы, чтобы не ответить, но то, что она говорит, — кощунство. Не могу представить, что ни один парень не смог доставить ей удовольствие. Даже ради собственного удовольствия.

— Никогда? — невольно спрашиваю я.

— Нет. Это слишком сложно, а я слишком… слишком сложная.

— Кто тебе это сказал?

Она фыркает.

— Все парни. Включая тебя.

— Я никогда не говорил, что ты сложная, Сэйдж. Ты определенно не простая, но это мне в тебе и нравится.

— Но ведешь ты себя иначе. Уверена, ты думаешь, что я ведьма, которая заманила тебя в свою разрушающую жизнь.

— Эй, — я подтягиваю ее за руки, чтобы она села прямо. — Ты никуда меня не заманивала. Я сам этого захотел.

— Тогда почему ты не можешь смотреть на меня? Как будто не может вынести одного моего вида.

Я смеюсь. Искренним, душевным смехом.

Она хмурится.

— Вау. Не нужно было делать на этом такой акцент.

— Рискуя сказать лишнего, я не хочу смотреть на тебя слишком долго, потому что мне это слишком нравится.

Она наклоняет голову, и я понимаю, что она пытается расшифровать мои слова. Но ее пьяный мозг мешает ей это сделать, и я надеюсь, что это заставит ее забыть и о них тоже. Я все еще стою перед ней на коленях и смотрю, как быстро моргают ее карие глаза, словно она пытается что-то разглядеть сквозь пьяную дымку. Я нежно кладу руку ей на ногу.

— И, если честно, любой парень, который не смог заставить тебя кончить, — идиот. Тебе будет лучше без них.

— Некоторые пытались. Просто у меня это не получается.

— Значит они делали это неправильно.

— А, может, дело во мне.

— Нет.

— Эли…

— Дело в них, — я смотрю ей в глаза. — Будь я на их месте, я бы поклонялся твоей киске до тех пор, пока ты не кончила бы от одного только звука моего голоса.

Она откидывается на кровать, что-то бормоча. Когда я откашливаюсь и делаю шаг в сторону от нее, мне становится жарко, и я уверен, что если она прикоснется ко мне, то я ее обожгу.

— В чем ты собиралась спать?

— Голой.

Боже. Платье, которое на ней сейчас одето, — это вся одежда, что у нее есть, и, судя по всему, оно чертовски неудобное, потому что Сэйдж дергает его так, будто оно ее душит.

Сдавшись, я снимаю пиджак и расстегиваю рубашку. Я снимаю ее, не обращая внимания на то, как она смотрит на мою обнаженную грудь.

— Вот, — я кладу рубашку ей на колени.

Без слов она берет ее, подносит к лицу и вдыхает аромат. Выдохнув, она выглядит такой довольной, что я с трудом сдерживаю смех. Я только сегодня вынул ее из стиральной машины, так что, скорее всего, она пахнет кондиционером для белья, и, наверное, немного мной. Но то, как она медлит, говорит мне, что ей действительно нравится этот запах. Когда она расстегивает молнию сбоку на платье, я отворачиваюсь к стене, чтобы дать ей немного пространства.

— Ничего такого, чего ты раньше не видел, — бормочет она.

Это правда, но кажется мне, что если вид ее подтянутых ног уже заставляет меня терять концентрацию, то остальная часть ее тела может нанести непоправимый ущерб. После того, как я несколько минут слушаю биение своего сердца и тихий шорох шелковой ткани, одеяло шуршит, я поворачиваюсь и вижу, что она спряталась под ним.

— Ты не смыла макияж.

Она стонет.

— И утром определенно об этом пожалею.

Я вырос в семье, где моя мама уделяла особое внимание уходу за своей кожей, и знаю, что спать с макияжем — кошмар для лица. И так как кожа Сэйдж безупречна, мне трудно понять, когда она накрашена, а когда нет. Но сегодня ее выдало мерцание на веках и дымчатые внешние уголки глаз.

— Чем ты смываешь макияж? — я ничего не знаю о макияже, но думаю, что смогу справиться с такой простой задачей.

— Мицеллярной водой, но она в ванной, а я не хочу вставать. Это уже проблема Сэйдж из будущего.

Покачав головой, я открываю дверь в ванную и просматриваю ее туалетные принадлежности в поисках этой чертовой мицеллярной воды. Изучив каждую этикетку, я нахожу прозрачную жидкость в розовой бутылке, беру полотенце для лица и сажусь на край кровати.

— Поднимись.

Она что-то бормочет в ответ, поэтому мне приходится приподнять ее на подушке, чтобы лучше видеть ее лицо. Капнув немного средства на ткань, я сначала стираю блестки, а затем смачиваю ткань сильнее, чтобы протереть все лицо. Мой большой палец касается ее гладкой кожи, и она едва приоткрывает глаза.

Она наблюдает за тем, как я смываю с нее весь макияж.

— Это выходит за рамки обязанностей фальшивого бойфренда, — шепчет она, и ее слова сливаются из-за усталости и алкоголя.

Когда ее лицо становится полностью чистым и я нанес на него увлажняющий крем, мы продолжаем сидеть в том же положении. На моих руках остался легкий аромат арбуза, который впитывается в ее смуглую кожу. У меня болит шея от неудобного положения, но я не могу заставить себя пошевелиться, когда она смотрит на меня так, словно видит во мне целое созвездие.

— Нет, это просто Элиас и Сэйдж.

— Без прикрас?

Я смеюсь.

— Да. Без прикрас.

Нет ничего более неловкого, чем бежать по улицам центра Торонто в купальнике. Сегодня понедельник, так что у меня плотный график, а похмелье после выходных не способствует хорошему самочувствию. Под воздействием алкоголя легко притвориться, что ты забыл обо всех глупостях, которые наговорил, или о том, что сделал Элиас и от чего у меня вспотели ладони. Я притворилась, что вечер прошел так, как выглядел в соцсетях, когда я выложила пост об этом.

Музыка в моих наушниках сопровождает меня на пути в аптеку, но взгляды, которые я ловлю на себе, не дают мне погрузиться в плейлист.

Я забыла. Снова.

Чтобы быть хорошей старшей сестрой, нужно многое делать, но постоянно забывать звонить младшему брату или не быть уверенной, что его лекарства оплачены до того, как они закончатся, к этому не относится. Увидев зеленый крест, я понимаю, что почти дошла до аптеки. Женщина в белом халате стоит за стеклом, протягивая руку, чтобы перевернуть табличку «Открыто» на «Закрыто», но я проношусь мимо двери, толкая ее.

— Извините, — говорю я, когда наконец перевожу дух. — Мне нужно оплатить счет.

Она поправляет свои криво сидящие очки и смотрит на меня не так дружелюбно, как при нашей первой встрече, когда я с ней познакомилась. Она узнала меня — или, скорее, вспомнила мое опоздание.

— Мисс Бомонт, — она практически цокает языком. — Полагаю, вы снова просрочили платеж.

Я изображаю улыбку и достаю кошелек, пока она ведет меня к стойке.

— Извините, мне просто нужно было немного больше времени. Франшиза¹⁵ оказалась дороже, чем я ожидала.

Вместо того чтобы помочь мне, она машет рукой технику, к улыбке которой я уже привыкла за много раз, когда приходила сюда. Мне повезло, что фармацевту не нужно проводить мои платежи, иначе из-за ее осуждающего взгляда меня бы выгнали из аптеки.

— Сэйдж, я рада, что ты смогла прийти, — говорит техник. Она стучит по клавиатуре, открывая профиль Шона. Ее глаза расширяются.

— Что-то не так? — спрашиваю я, наклоняясь над стойкой, чтобы посмотреть на экран.

Она хмыкает, сжимая губы, и нажимает еще несколько раз.

— Похоже, у тебя остался неоплаченный счет за прошлый месяц.

— Я могу оплатить его сейчас, — поспешно говорю я.

— И цена на новый препарат, который принимает Шон, повысилась.

От ее слов у меня пересохло в горле. Повысилась? Я едва могу позволить себе текущий препарат, пока не будет выплачена франшиза.

— Что касается его франшизы…

— Клянусь, я могу за нее заплатить. Дайте мне еще несколько дней, мне должны выплатить зарплату.

— Мисс Бомонт…

— Прошу вас, вы же знаете, что на меня можно положиться. У него закончились лекарства, и я бы никогда не проявила такую халатность, но вы должны мне довериться.

Она кладет руку на мою судорожно сжатую ладонь и смотрит на меня ровным взглядом. Мне начинает казаться, что сейчас она скажет, что они отказывают мне, и я понимаю, что вот-вот расплачусь или пригрожу ограбить эту аптеку. К черту тюрьму.

— Мисс Бомонт, все уже оплачено. В полном объеме. Франшиза Шона закрыта, и остаток, который не покрывает страховка, также оплачен.

Я несколько раз моргаю, как будто это поможет мне лучше слышать.

— Что вы имеете в виду?

Она улыбается, сдвигая очки.

— Это значит, что его рецептурные препараты полностью оплачены и будут отправляться ему по мере необходимости. Больше не нужно к нам приходить.

— Как?

Она снова поворачивается к экрану и после нескольких щелчков поворачивает монитор в мою сторону.

— Полностью оплачено Элиасом Уэстбруком.

Не может быть.

Проходить мимо автобусных остановок с лицом твоего фальшивого парня на них — странная реальность.

Всю дорогу домой с работы, полную тряски, я провела на телефоне с Джейн Уэстбрук. Мать Элиаса — милая женщина, и неудивительно, что Элиас такой джентльмен.

Поскольку его родители на пенсии, большую часть времени они проводят в отпуске, и она рассказала мне, что во время последнего отпуска они побывали на балете в Париже. Видимо, результат моего влияния.

По дороге к дому мой телефон снова вибрирует, но на этот раз это видеозвонок от Шона. Когда я отвечаю, я направляю камеру на большие плакаты с изображением Элиаса на автобусной остановке и на любимый номер Шона, двадцать два, на другом плакате рядом.

— Хотел бы я быть там, — говорит он, когда я поворачиваю камеру на себя.

— Хочешь, я вытащу тебя на тайную прогулку? — шучу я.

— Ты плохо на меня влияешь, — смеется он. — Но вообще-то я позвонил, чтобы спросить тебя о кое-чем.

— Что такое? Хочешь джерси с автографом?

— О, да, кстати, спасибо. Они очень крутые. Джош тоже в восторге, — он подходит к шкафу, чтобы показать мне свою новую джерси «Торонто Тандер» с автографами всей команды на спине. — Она пришла несколько дней назад.

Должно быть, их прислал Элиас. Ну, конечно же.

— Итак, вернемся к тому, зачем я позвонил. Один из моих друзей пригласил нас к себе домой во время выходных в середине семестра. У него есть новая приставка, которая еще даже не вышла в продажу.

Когда Шон только поступил в школу, он был изгоем. Он не вписывался в компанию богатых детей, а учителя не одобряли его присутствие. Но я рада, что спустя несколько лет он все же нашел хороших друзей.

— Звучит весело. Но помни о правилах. Мне нужны имена твоих друзей, номера телефонов их родителей и адрес.

— Я все отправлю тебе сообщением, — уверяет он. — О, и тебе нужно дать свое согласие, что его мама может подписать нам разрешение на выход.

— Хорошо, — я роюсь в сумочке в поисках ключей. — А ты помнишь правило насчет телефона?

— У меня есть твой номер и номер дяди Маркуса на быстром наборе, я буду звонить вам каждый день.

Я улыбаюсь. Дядя будет рад узнать, что его номер есть у нас на быстром наборе.

— Хорошо, я позвоню их родителям и дам свое согласие, прежде чем ты уедешь. Звони мне каждый вечер, Шон. Если пропустишь хоть один звонок, я приеду к тебе сама. С битой.

Его смех звучит натянуто.

— Так… ты правда не против?

— Почему я должна быть против? Думаю, тебе уже надоело проводить время со своей старшей сестрой, да? — мою квартиру все еще не восстановили после пожара, и я бы ни за что не стала просить Элиаса приютить еще одного Бомонта. Одного более чем достаточно.

Шон молчит.

— Что такое?

— Это будет двадцать восьмого числа, — сообщает он. — В этот день я должен был уехать, чтобы мы могли отпраздновать твой день рождения.

Я останавливаюсь на тротуаре и бормочу извинение, когда кто-то врезается в меня. Мое сердце сжимается в неприятный комок, который давит так сильно, что начинает казаться, будто он сейчас лопнет.

— Прости. Я даже не знаю, зачем это сказал. Я могу все отменить. Мы просто…

— Нет, — я сдерживаю подступающие слезы. — Не нужно ничего отменять. Мы отпразднуем мой день рождения после окончания семестра. Ты должен проводить время с друзьями.

Он видит меня насквозь.

— Сэйдж, это действительно не настолько важно. Мы всегда отмечаем твой день рождения вместе. Я вообще не должен был соглашаться.

Трудно что-то сказать, когда чувствуешь, будто тебе в горло вонзили нож.

— Шон, я не против. У меня скоро серьезно прослушивание, и я так занята, что с трудом найду даже время на это.

— Ты уверена?

Я киваю.

— Мы отпразднуем его в другой раз. Мне нужно идти, но я позже позвоню тебе!

Завершив разговор, я наконец-то хмурюсь. В последний раз я была одна в свой день рождения, когда Шон еще не родился, и родители оставили меня дома одну, чтобы уйти бог знает куда. Я ненавидела свои дни рождения до тех пор, пока мы с Шоном наконец не уехали из того дома и не сделали их снова особенными. Но не думаю, что он когда-либо понимал, насколько важны для меня были эти дни, потому что я позаботилась о том, чтобы в его день рождение он никогда не испытывал того одиночества, которое чувствовала я. У меня в душе образовалась глубокая пропасть, которая очень похожа на чувство предательства, но я не могу винить Шона за то, что он хочет проводить время со своими друзьями. Будь я подростком, то тоже этого бы хотела. И если он счастлив, то и я счастлива.

Открыв дверь в квартиру, я прохожу мимо смеющихся людей в столовой. Друзья Элиаса — замечательные люди, и мне нравится слушать их безумные истории. Но сегодня их смех режет мне слух. Я никогда не могла позволить себе такую роскошь, как иметь друзей, и сейчас это ранит меня сильнее, чем обычно. Я машу им, когда они замечают меня, и нахожу ближайшую дверь, за которой можно спрятаться. Это оказывается главная ванная, и, оказавшись внутри, я жалею, что не пошла в комнату Элиаса.

Мои слезы как сломанный кран, — льются все сильнее, когда на меня наваливается тяжесть всех отказов.

Стук. Стук. Стук.

— Сэйдж?

Черт. Мое сердце замирает, когда после стука раздается голос Элиаса. Я смотрю на свое мокрое от слез лицо в зеркале ванной комнаты. Глубоко вздохнув, я пытаюсь взять себя в руки.

— Секунду!

За дверью слышны шаги, и как раз когда мое сердце успокаивается, его глубокий голос снова проникает через дверь.

— Можешь открыть мне?

Я в ужасном состоянии, а все его друзья здесь. Он подумает, что я сумасшедшая.

— Не могу, — говорю я, и на этот раз мне не удается скрыть свои эмоции.

— Я знаю, но хочу, чтобы ты открыла.

Внезапно обретя уверенность, я открываю дверь и вижу смягчившийся взгляд Элиаса. Его глаза скользят по моему мокрому лицу, и, прежде чем я успеваю опомниться, он входит внутрь и закрывает за нами дверь ванной. Его ладони обхватывают мое лицо, а большой палец гладит мою челюсть.

— Почему ты плачешь? — в его словах слышится беспокойство.

Я опустила взгляд на пол.

— Это глупо.

— Не для меня.

Без предупреждения его большие руки обхватили мою талию, и он посадил меня на раковину. Потрясенная, я сижу, пока он подходит к раковине, чтобы взять с полки маленькое полотенце и намочить его под краном.

Элиас встал между моих ног, занимая все пространство.

— Можно?

Не уверена, о чем он просит, но я готова на все, лишь бы не быть неудачницей, плачущей в его ванной. Поэтому я киваю, и когда он прижимает мокрое полотенце к моему лицу, его тепло проникает в мою кожу и опускается к сердцу, сдавливая его. Он нежно вытирает мои слезы, положив одну руку мне на затылок и сосредоточившись на пятнах от туши под моими глазами.

— Ты не обязана мне рассказывать. Но когда захочешь поговорить, я буду готов выслушать тебя.

На этот раз плотину прорывают нежные слова, а не тяжесть отказа. По моим щекам текут слезы, и я не могу унять дрожь в губах. Но Элиас не уходит, он остается. Он остается, вытирает мою кожу теплым влажным полотенцем и нежно кладет руку мне на шею.

Я всхлипываю.

— Я не хочу тебя нагружать.

— Даже если очень постараешься, то все равно не сможешь.

— Не думаю, что могу сейчас говорить, — наконец признаюсь я.

— Тогда я буду говорить.

Я в шоке смотрю на него. Элиас редко о чем-то рассказывает. Даже когда я рассказала ему всю историю своей семьи на нашем первом свидании, он не рассказал ничего в ответ. Этот человек как неприступная крепость.

— Помнишь, когда ты разговаривала с моими родителями по телефону и спросила, на кого из них я похож?

Я киваю.

— Я их приемный сын. Уэстбруки взяли меня, когда я был ребенком, поэтому я не похож ни на кого из них. Я выгляжу в точности как мой биологический отец. У нас даже одинаковые имена. Поэтому все зовут меня Эли. Я не очень люблю свое полное имя.

Я морщусь, понимая, что с самого первого дня нашего знакомства я упорно называла его полным именем. Он, должно быть, видит, что я собираюсь извиниться за это, потому что перебивает меня.

— Мне нравится, когда ты так меня называешь.

Я сдерживаю идиотскую улыбку.

— Ты подарил мне уже много своих «первых разов», Элиас. Будь осторожен, а то я могу подумать, что я действительно тебе нравлюсь.

— Ты действительно нравишься мне, Сэйдж.

Мое сердце поет от радости, когда наши глаза встречаются, и мне хочется сбросить этот груз с плеч.

— До моего дня рождения осталась неделя, — начинаю я. — С каждым годом я становлюсь старше, но продолжаю стоять на одном месте. Такое ощущение, что я все время бегу, но до цели так и не добегаю.

Он внимательно меня слушает.

— И я ненавижу так плакать, но тогда мне не разрешали чувствовать, поэтому сейчас, когда я перегружена эмоциями, я их не подавляю. Я могла бы сказать, что у меня болит голова, а мама ответила бы, что у нее хронические мигрени. Я бы плакала из-за своих отвратительных учителей по балету, а она бы сказала, что за свою жизнь столько наплакалась, что у нее закончились слезы. Она превратила это в соревнование, и иногда было лучше просто проиграть.

— Одна из причин, по которой я занялась балетом, была возможность несколько раз в неделю сбегать из дома. Было тяжело находиться рядом с родителями, когда они ссорились, и все стало только хуже, когда родился Шон. Я чувствовала себя беспомощной. Как будто меня было слишком много, но все равно не хватало. Я едва справлялась с учебой и домашними делами, но знала, что если брошу балет, то упаду в яму, которую они выкопали для меня, и никогда не выберусь оттуда. И в последнее время мне кажется, что я все еще там.

Элиас опускает руки по обе стороны от меня на столешницу.

— Шон учится в отличной школе и, вероятно, поступит в еще лучший университет. Ты выиграла награды, участвовала в множестве конкурсов, а теперь собираешься пройти прослушивание в один из самых престижных театров мира. Ты далеко не в яме.

Его слова проникают в меня, как теплое масло.

— Твои родители оставили тебе огромную ответственность, но ты продолжаешь винить себя за то, что они бросили тебя и твоего брата. Они решили, что наркотики важнее их детей, и оставили ребенка заботиться о ребенке, — он резко выдыхает. — Ты прошла через все это и стала сильной, способной, красивой девушкой. В тебе нет ничего, что говорило бы о твоей слабости. Это слово даже нельзя употреблять в одном предложении с твоим именем.

Я делаю глубокий вдох, вдыхая воздух, как будто только что вынырнула из океана.

— Вау. А ты неплохо справляешься с этими ободряющими речами.

Всю свою жизнь я была лидером. Как бы утомительно это ни было, я ни разу не смогла отключить эту часть себя. Мне всегда казалось, что я одна против всего мира, и, возможно, так оно и есть, но даже иллюзии того, что кто-то несет эту ношу за меня, достаточно, чтобы ослабить вечный узел в моем животе.

Он поглаживает мою щеку большим пальцем.

— Это чертовски легко, когда речь идет о тебе.

Я улыбаюсь, и он тоже, а когда в дверь ванной стучат, он бросает на меня взгляд, спрашивающий, все ли со мной в порядке, и я киваю. Так что мы выходим. Рука об руку.

Плакать в свой день рождения — моя маленькая традиция. Только в этом году это не столько экзистенциальное чувство, сколько ощущение себя неудачницей. Часы на стене балетной студии светятся красным, прошло уже три часа с тех пор, как я пришла сюда. Все мои силы уходят на оттачивание моих номеров для ролей Одетты и Одиль на случай, если я получу приглашение на прослушивание в Театр Современного Балета. В остальное время я снимала контент для своего аккаунта. Уже четыре часа вечера, а это значит, что я проработала больше половины суток.

Быть одной в свой день рождения — настоящая пытка. Хотя у меня и не было никаких особых планов. У меня нет друзей в Торонто, Шон у своего друга, и даже мой фальшивый парень занят просмотром записей игр со своей командой. Я официально жалкая.

Звучит звонок на стеклянной двери студии, и мои ученики постепенно входят внутрь. Я не стала брать выходной, потому что у меня не было никаких планов, но это мой единственный урок за день. Интерес к нашей программе для начинающих был огромным, и когда студия написала мне по электронной почте о возможности вести дополнительные занятия, я согласилась. Оказалось, что некоторые из моих подписчиков живут в Торонто и нашли меня в Интернете. Я не против, потому что благодаря плотному графику я могу поддерживать свой банковский счет на плаву.

Когда часы показывают четыре тридцать, я включаю музыку и прошу класс показать мне, что они запомнили с нашего последнего занятия. Я хожу по комнате, поправляя и хваля каждого из своих учеников.

— Мисс Бомонт, я не могу делать растяжку.

— У меня тоже раньше были с ней проблемы, Джейми. Тогда давай сосредоточимся с тобой на упражнениях, которые помогут тебе с ней.

Я показываю ему, как делать девлепе и батман, чтобы сделать упор на контроль и баланс в каждом движении. Он повторяет за мной, а я даю ему несколько советов, чтобы добиться наилучшего растяжения. Он радостно кивает, и я иду к началу класса.

После еще нескольких тренировочных подходов мы приближаемся к концу занятия, и я объясняю им некоторые термины из балета. Они коверкают французские слова, но вскоре начинают произносить их правильно.

Они повторяют за мной, но я останавливаюсь на середине слова, когда дверь студии открывается, и Элиас входит внутрь. Я не могу отвести от него глаз. На нем синяя футболка с логотипом «Тандер» и джинсы, волосы растрепаны ветром.

Возглас одной из моих учениц возвращает мое внимание к ним.

— Это Эли Уэстбрук! — кричит одна из девочек.

Меня всегда забавляет, что в этом классе есть как любители балета, так и фанаты хоккея. Дети встают и подбегают к нему. Элиас такой высокий, что они едва достают ему до пояса. Он с тревогой смотрит на меня и поднимает руки в знак капитуляции, когда они начинают засыпать его вопросами.

— Ты пил много молока, чтобы вырасти таким высоким?

— Ты встречаешься с нашей учительницей?

— Сколько ты зарабатываешь?

— Ладно, ребята, оставьте его в покое, — я разгоняю их, вставая перед Элиасом как щит. — Ваши родители уже ждут вас снаружи.

Они хором вздыхают, но идут к родителям, не отрывая глаз от Элиаса. И тут я замечаю Нину, которая тихо собирает свои вещи, не поучаствовав в допросе, который дети устроили Элиасу.

Я останавливаю ее, прежде чем она успевает выйти к потрепанному пикапу, который неприятно сигналит.

— Эй, ты сегодня слишком тихая. Все в порядке?

Она поднимает на меня заплаканные глаза.

— Я в порядке. Мама записала меня на очередной балетный конкурс на этой неделе. Там можно выиграть большие деньги, и я не хочу ее разочаровывать.

— Ты отлично выступишь, независимо от результата. И если тебе когда-нибудь понадобится помощь, я здесь, — я достаю одну из визиток студии и пишу на ней свой личный номер. — Это мой номер, если он тебе понадобится.

В ее глазах мелькает эмоция, которую я раньше не видела. Что-то похожее на надежду. Но она исчезает, когда снова раздается гудок, и она выбегает из студии.

Когда комната опустела, остались только Элиас и я.

Его взгляд сначала остановился на моих ногах, а затем медленно поднялся по моей одежде и встретился с моим лицом. Потным, покрытым красными пятнами, на которое не стоит смотреть, тем более мужчине, который в любой день излучает сексуальную привлекательность. От его пристального взгляда у меня по коже побежали мурашки, и я с трудом сдерживаю сильную дрожь.

— Я хотел тебя увидеть.

Странно ли, что мое сердце замерло?

— Правда?

— Не удивляйся так, Сэйдж. Так ведут себя парни, — я хочу съязвить, потому что откуда ему это знать, но мое подавленное настроение не позволяет мне в полной мере насладиться его жестким взглядом. Он проходит мимо меня, чтобы посмотреть на фотографии, которые я прикрепила к пробковой доске. Это полароиды с тех пор, как я только начала здесь работать, а также несколько фотографий с выставок, которые я устраивала со своими учениками.

— Когда это было? — он смотрит на фотографию, где я выступаю в первый раз.

— Мне было восемь лет. Это школьный конкурс талантов. Мой дядя наделал столько фотографий, что мне пришлось повсюду их развешивать, — я подхожу к своему маленькому столу, чтобы убрать бумаги и колонки. — Что ты здесь делаешь? Я собиралась поехать домой на автобусе, потому что твоя тренировка должна была поздно закончиться.

Он долго не отвечает, но, когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, он что-то кладет мне в карман.

— Может, я захотел приватный танец, — говорит он.

От этих слов я краснею. Здесь такая интимная обстановка, что я не могу представить, как буду танцевать, а он будет уделять мне все свое внимание. Он не мог не заметить, как у меня по груди разливается жар, потому что смотрит на меня целую минуту — или час, я уже не уверена, — а потом отводит взгляд, ничего не говоря. Еще одна капля в море его благотворительных усилий, как я полагаю.

— За это придется доплатить, новичок, — с трудом выдавливаю я из себя.

— А свидание подойдет?

— Свидание? — меня пронзило смущающее возбуждение, и я замерла, гадая, знает ли он, что сегодня мой день рождения. Но я не называла ему точную дату. — Черт. Нас куда-то приглашали, а я забыла?

— Нет. Я хочу отвезти тебя в одно место. Мы можем заехать домой, чтобы ты переоделась, или поехать в том, что есть. Ты выглядишь идеально в любом виде.

Его небрежный комплимент бьет меня в грудь, словно из рогатки. Я опускаю взгляд на свое трико и прозрачную юбку с запахом, а затем снова смотрю на Элиаса, который выжидающе наблюдает за мной, похоже, не осознавая, какое впечатление произвели его слова.

— Я взяла с собой сменную одежду, — разнообразие моего гардероба невелико, но у меня есть простые джинсы и красивая блузка, в которые я могу переодеться после занятий.

Когда он кивает, я иду в заднюю комнату и снимаю обтягивающий купальник. Когда возвращаюсь, он улыбается.

— Красиво.

Я нервно тереблю ткань блузки.

— Тебе нравится цвет?

— Шалфейный¹⁶ — мой любимый.

Когда он протягивает мне руку, я хватаю его ладонь. Бывали дни рождения и похуже.

Вместо того, чтобы отправиться домой, как я и планировал, я не стал будить Сэйдж, когда она заснула у меня на руках в середине фильма. Она нечасто так крепко спит. Поэтому мы остались здесь на всю ночь.

Пряди вьющихся каштановых волос сияют в утреннем свете, как золотые нити. Ветерок уже не прохладный, потому что время, должно быть, близится к полудню, раз температура стала теплее. Мы давно забыли об одеяле, Сэйдж лежит на мне, ее ноги переплетены с моими, а ее одна рука раскинута на моей груди. Это чистое блаженство.

Но также и настоящая пытка. Потому что ее рука словно клеймо на моей груди, и как будто нервы в моем теле знают, что она рядом, они посылают сигнал прямо в мой член. Мою утреннюю эрекцию не так-то просто скрыть, но я изо всех сил стараюсь, чтобы это не было первым, что она увидит. Я смотрю на нее, чтобы сосредоточиться на красивых чертах ее лица, а не на ее идеальном теле, прижатом к моему.

Чтобы отвлечься, я достаю телефон и фотографирую спящую Сэйдж, а потом выкладываю это фото. Я заметил, как усердно она работает, публикуя посты каждую неделю и отвечая на комментарии. Так что, если один мой пост поможет ей снять напряжение, я сделаю это даже без ее просьбы.

Когда я убираю выбившуюся прядь с ее глаза, она моргает. Ее ладонь скользит по моей груди, и я сжимаю ее. Инстинктивно я целую внутреннюю сторону ее запястья и чувствую, как под моими губами трепещет ее пульс. Ей нравится, когда я так делаю. От этого простого, нежного прикосновения все ее лицо озаряется, и, хотя она пытается это скрыть, я вижу ее застенчивую улыбку.

— Я разбудил тебя? — мой голос хриплый после сна.

— Нет, но я могу снова заснуть, если ты хочешь и дальше пялиться на меня, как какой-то извращенец.

Я смеюсь. Только Сэйдж может остроумно пошутить, даже не прийдя в себя после сна.

— Я проверил, как дела у твоего брата. Мама его друга сказала, что попросит его позвонить, когда он проснется.

— Почему ты такой? — спрашивает она. — Такой заботливый и милый. Это воспитание твоей мамы?

Этот вопрос заставляет меня улыбнуться.

— Да, это, наверное, в большем ее заслуга, но думаю, что с тех пор, как меня усыновили, мне нравится заботиться о других, — из-за этого я стал для наших друзей гиперопекающим отцом, и парни любят подшучивать по этому поводу.

— Сколько тебе было лет?

— Четыре года.

Она молчит, и мне странно говорить об этом, но с ней я хочу это сделать. Я хочу, чтобы она спросила меня о чем угодно, лишь бы я мог и дальше слышать ее голос.

— Ты вообще общаешься со своими биологическими родителями? — когда она смотрит на меня, то, должно быть, замечает напряжение на моем лице, потому что приподнимается, чтобы сесть. — Извини. Не отвечай, я уверена, что это неприятный вопрос.

— Нет, я хочу тебе рассказать.

Волна эмоций проносится по ее лицу, пока она ждет, когда я продолжу.

— Я их не знаю, но поддерживаю связь с отцом, потому что отправляю ему деньги.

Ее идеальные брови хмурятся.

— Зачем?

— Чтобы он не пытался шантажировать моих родителей ради быстрой выгоды. Снова, — горько признаюсь я.

Сэйдж поворачивается ко мне лицом, давая мне пространство, но я хочу прикоснуться к ней. Мне намного легче говорить об этом, когда я чувствую ее в своих объятиях как нечто осязаемое, надежное.

— Мне было восемнадцать, когда мы выиграли чемпионат мира среди юниоров, и я знал, что это та вершина, к которой я хотел стремиться всю оставшуюся жизнь. Вот только в ту ночь все вышло из-под контроля. Другая команда нагрянула к нам на вечеринку, и все изменилось.

Вспоминать об этом спустя столько лет — все равно что вытаскивать острый предмет, застрявший в коже, но Сэйдж рисует успокаивающие узоры на моей ладони, побуждая меня продолжать.

— Вечеринка проходила в нескольких соседних комнатах, и мы все пили. Для нас чемпионат, алкоголь и несколько девушек создавали ощущение, что мы на вершине мира, — я горько смеюсь над нашей наивностью. — Мы пускали только своих, ребят из нашей школы, потому что наши тренеры пришли бы в бешенство, если бы узнали, что мы выпиваем, но потом я случайно познакомился с одной девушкой.

Я хорошо помню ту ночь. И никогда не смогу ее забыть.

— Она ненадолго осталась, через некоторое время мы оказались в моей комнате и переспали. Я заснул с мыслью, что она спит рядом со мной, но, когда проснулся, увидел своих родителей около кровати. Они смотрели на меня с разочарованием, которое преследует меня до сих пор.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю.

— Оказалось, что девушка пробралась на вечеринку только для того, чтобы выследить меня. Она сфотографировала, как я пью, а потом, когда я уснул, сделала еще несколько снимков, на которых казалось, что я принимаю наркотики. И отправила их моим родителям.

— Зачем она это сделала? — с ужасом спросила Сэйдж.

— Судя по всему, мой биологический отец узнал, что мои приемные родители богаты. Он был в отчаянном положении и нашел такую же отчаявшуюся студентку, которая была готова на все, чтобы расплатиться с кредитами. Поэтому он шантажировал моих родителей, угрожая опубликовать эти фотографии. Если бы это случилось, меня бы в ту же секунду исключили из хоккейной команды. Отчислили бы из Далтона, и моя мечта играть в НХЛ так и осталась бы мечтой.

— Твои родители ему поверили?

— Когда они пришли, то выслушали меня и решили, что поверят. А девушка, которая сделала эти фотографии, призналась во всем через несколько дней после случившегося. Я сказал им, что действительно выпил, но никогда не пробовал никаких наркотиков. Этого было достаточно, чтобы они наняли одного из лучших адвокатов для ведения этого дела.

— Поэтому ты сейчас не пьешь?

Я киваю.

— И поэтому ты не…? — Сэйдж замолкает, но я знаю, о чем она думает.

— С тех пор я ни с кем не спал, — подтверждаю я. — Не знаю, то ли из-за моей паранойи, то ли потому, что не могу выбросить из головы воспоминание о разочаровании родителей, но так мне проще.

Сэйдж тихо кивает, глядя на меня так, будто держит мое сердце в своих ладонях.

— А твой отец? Почему он не в тюрьме?

— Мы с ним договорились. Если бы дело дошло до суда, СМИ бы за ним следили, и он бы получил то, что хотел. Мои родители верили, что после того, как они ему заплатят, он исчезнет из нашей жизни.

— Но ты все еще отправляешь ему деньги?

— Он угрожал мне уже после этого, и я не хотел, чтобы мои родители пожалели о том, что приняли меня в свою жизнь. Поэтому я никогда не рассказывал им об этом и отправлял ему деньги в течение многих лет.

Сэйдж открывает рот от удивления.

— Но он пытался тебя шантажировать, угрожал разрушить твою карьеру и вымогал деньги. Как ты мог дать ему хоть копейку?

Я понимаю, почему она возмущена. Я и сам недоволен, но я так долго жил с этим чувством, что для меня это уже не имеет значения.

— Мне нужно было, чтобы он исчез. Разочарования на лицах моих родителей в тот день было достаточно, чтобы я был полностью уверен в своем решении.

— И твои родители до сих пор не в курсе?

Я качаю головой.

Она смотрит на меня с сочувствием.

— Ты когда-нибудь перестанешь отправлять ему деньги?

— Один раз перевод пришел позже обычного, а когда во второй раз деньги и вовсе не пришли, он спросил, насколько сильно меня на самом деле волнует моя карьера в НХЛ.

— Это шантаж. Это…

Я качаю головой.

— Нет. Это была моя идея, и она работает. И ничто меня не переубедит.

Сэйдж выпрямляется, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Но это не работает для тебя. Ты едва ли позволяешь себе расслабиться в окружении людей. То, что та девушка сделала с тобой… Ты никого не подпускаешь к себе, Элиас. Даже меня, — ее голос дрожит.

Я сажаю ее к себе на колени и беру ее лицо в свои руки, пока она прерывисто дышит.

— Рядом с тобой я больше чувствую себя самим собой, чем с кем-либо еще. Ты заставляешь меня чувствовать, что мне не нужно сдерживаться, и… черт, Сэйдж, ты даже не представляешь, как сильно мне хочется расслабиться, когда я с тобой.

— Тогда почему ты этого не делаешь? — ее руки опускаются на мои плечи. — Ты взвалил на свои плечи такой тяжелый груз, Элиас, — ее взгляд становится тяжелым и решительным. — И я хочу, чтобы часть его ты отдал мне.

Ее слова возымели противоположный эффект, и я чувствую себя опустошенным. Эта девушка, которая несет на себе боль и проблемы каждого из нас, искренне просит меня еще больше утяжелить ее ношу. Поделиться с ней своими проблемами, потому что она предпочла бы нести их, чем видеть, как я сгибаюсь под их тяжестью. Сэйдж красива и сильна, она луч света в темноте.

— Я не хочу знать тебя таким, как все остальные. Я хочу настоящего тебя, — говорит она.

Я провожу большим пальцем по ее гладкой щеке.

— Тогда я дам тебе настоящего себя, но будь терпелива ко мне, ладно?

Сэйдж поднимает мою руку и целует внутреннюю сторону моего запястья. Тепло ее губ обжигает мою кожу.

— Всегда.

Мы в одной игре от выхода в плей-офф, а это значит, что меня обменяют, если я проиграю. Постоянные напоминания на тренировках вызывают стресс, из-за которого мне снятся кошмары. Каждый раз, когда я в ужасе просыпаюсь, Сэйдж лежит рядом, держит меня за руку и напоминает, что это всего лишь сон. Она помогает мне избавиться от постоянного чувства, что если я засну, то проснусь от чьего-то разочарования.

С тех пор как я рассказал ей о своем биологическом отце, мне стало легче. В нашем общении появилось что-то новое, как будто мы оба чувствуем себя более непринужденно. Граница между нами должна быть нерушима, но моменты, которые мы проводим в темноте моей комнаты, только усиливают мое желание переступить ее. Мы не обсуждаем эти ночи, но воспоминания о них живы в том, как мой взгляд прикован к ней, когда она рядом.

Я никогда еще не испытывал такого искушения нарушить свою клятву. Но, несмотря на желание прикоснуться к Сэйдж так, как я мечтал, я знаю, что это только усложнит наши отношения. Единственное, что помогает мне отделить свои чувства от наших фиктивных отношений, — это мой обет безбрачия. Мне было трудно доверять кому-либо после того, что сделал мой биологический отец, и если я доверюсь Сэйдж настолько, что нарушу свой обет, а она меня бросит, это только усложнит ситуацию для нас обоих. Последнее, чего я хочу для Сэйдж, — это обрушить на нее свои чувства, когда она даже не успела осуществить свою мечту. Я бы никогда не стал ее сдерживать. Я не могу.

Перед игрой тренер устроил нам легкую разминку и отправил в тренажерный зал. Я бы предпочел тренироваться перед игрой на льду, чтобы избавиться от этого проклятия — отсутствия голов. Иногда мне кажется, что его уже никогда не победить, но потом я делаю результативную передачу, и это уже похоже на настоящий гол. Теперь, вернувшись в раздевалку, я чувствую, как ко мне возвращаются эти негативные мысли.

— Это называется «задохнуться».

Я перестаю заматывать хоккейную клюшку и вижу перед собой Сокета.

— Что?

— То, что происходит с тобой у линии ворот. Я постоянно вижу это у новичков. Они приближаются ко мне, такие решительные, готовые забить гол, а потом замирают. Я вижу, как в них закрадывается сомнение. И — бац! Возможность ускользает прямо у них из-под носа.

— Я знаю, что такое «задохнуться», — бормочу я.

— Конечно, знаешь. Я просто хочу сказать, что тебе не нужно застревать в этом состоянии. Но ты позволяешь себе барахтаться в этих сомнения, а так играть в хоккей невозможно.

Сокет уже несколько лет является вратарем «Тандер», так что у него есть опыт.

— И как, по-твоему, мне выбраться из этого состояния?

— Сломайся. Этот момент сомнений нужно разрушить. Ты знаешь, что можешь это сделать, и теперь должен это сделать. Перестань думать.

Перестань думать. Я обдумываю его совет и бормочу «спасибо», когда он поворачивается к своей кабинке. Его слова логичны для того, кто выпивает пиво из конька на спор.

Я включаю музыку, но в воздухе что-то меняется, и это заставляет меня посмотреть на двери раздевалки. Маркус и наш правый нападающий Оуэн Харт входят внутрь. Они вместе смеются, что мне никогда сделать с ним не удавалось.

— Добрый день, — говорит Маркус, махая рукой. — Поскольку это последняя игра регулярного сезона, не буду много говорить. Приберегу эту речь для плей-офф на следующей неделе, который для некоторых из вас может оказаться несбыточной мечтой, — я стараюсь не обращать внимания на то, как он смотрит мне в глаза. — Но сейчас мы здесь, и если вы сегодня выложитесь по полной, то остальное будет проще простого.

Сегодня его резкие слова не так сильно меня задевают, потому что я хорошо сыграл в последней игре. Даже если я не забил, руководство должно было заметить, что я стал играть лучше. Это не может стать для меня концом.

Тренер заходит в раздевалку.

— Не опозорьте меня. Но после последних нескольких игр я увидел, на что вы способны. И мне нужно, чтобы вы все подтвердили свое присутствие на ужине, иначе моя жена будет недовольна, что мы не смогли съесть все, что она наготовила.

Он подгоняет парней, которые заходят с опозданием.

Вчера вечером тренер решил поднять командный дух, потому что во время последней игры двое наших защитников сильно повздорили на льду. Они сняли перчатки и выплюнули каппы, прежде чем мы успели их разнять. СМИ обвинили нашу организацию в пропаганде низкого спортивного мастерства. И тогда уже руководство надавило на тренера Уилсона, чтобы тот разрядил обстановку.

Когда музыка в моих ушах замолкает, я проверяю свой телефон и вижу сообщение от Сэйдж.

Фанаты хоккея — это неприятные и шумные люди, и я с нетерпением жду возможности стать одной из них.

Арена «Скотиабанк» кишит сине-белыми цветами, пока я стою в длинной очереди на досмотр. После проверки моей сумки я направляюсь в ложу, которую команда резервирует для близких и родственников их игроков. Я уже несколько раз сидела там со своим дядей. Но на этот раз, войдя и увидев дружную компанию жен и девушек хоккеистов, я чувствую себя самозванкой. Не успев сознательно принять решение, я спускаюсь к нижним секторам, где команда также резервирует несколько мест. Поскольку это наша последняя игра в регулярном чемпионате, народу немного, и эти места часто пустуют.

— Нам нужно поговорить, — голос моего дяди прорезается сквозь шум арены, и я стираю мрачное выражение с лица. Я удивлена, что сегодня он не в своем обычно веселом настроении, но догадываюсь, в чем дело.

Маркус Смит-Бомонт был рядом со мной и Шоном с самого детства. Все мои хорошие детские воспоминания связаны с ним. А все воспоминания без него связаны с отсутствующими родителями и полицией, обыскивающей наш дом, когда мой отец попался на хранении незаконных наркотиков.

Когда ты растешь в атмосфере хаоса, счастливые моменты становятся для тебя спасательным кругом. Но когда мне исполнилось восемнадцать, он перестал меня спасать. Я много работала и накопила достаточно денег, чтобы спасти брата от такой жизни и доказать, что я могу обеспечить ему какую-то стабильность. К счастью, я уже была взрослой, а значит, могла взять Шона под свою опеку. Однако, когда мой дядя узнал, что случилось с нашими родителями, он предложил усыновить его, и я почувствовала угрозу с его стороны. Угрозу того, что еще один взрослый в моей жизни отнимет у меня что-то.

Поняв это, дядя Маркус тут же отказался от своего предложения и заверил меня, что понимает, насколько для меня важно стать опекуном Шона. С тех пор он был единственным взрослым в нашей жизни. Он никогда не перегибал палку, но это не мешает ему разыгрывать из себя дядю.

— О чем?

Он прищуривается.

— Не умничай. Когда ты собиралась сказать мне, что живешь с Уэстбруком?

Черт.

— Я была сильно занята…

— Я просил тебя держать меня в курсе.

— Ты бы это не одобрил.

Дядя Маркус скрещивает руки на груди.

— С каких пор мое одобрение определяет то, как ты живешь? Ты встречаешься с парнем, которого я по ошибке взял в команду. И как бы я ни хотел, чтобы ты продолжала быть счастливой, это не спасет его от трансфера.

Я фыркаю.

— Ему не нужно, чтобы я его спасала. Он сам докажет свою состоятельность, вот увидишь.

Он пристально смотрит на меня этим родительским взглядом.

— Ты не могла выбрать кого-нибудь другого?

— Например? Оуэна?

Дядя Маркус всегда любил Оуэна и так и не понял, почему мы расстались, потому что я ему ничего не рассказывала. Справедливости ради, Оуэн был идеальным канадским парнем, играющим в хоккей. Мечта любого генерального менеджера.

Его челюсть напрягается.

— Знаешь что? Может, тебе вообще стоит держаться подальше от хоккеистов.

Я усмехаюсь.

— С каждый разом ты становишься все лучше и лучше со своими этими отцовскими советами. Тебе стоит жениться и завести детей, чтобы больше не практиковать их на мне.

— Возможно. Они хотя бы не будут прокалывать мне шины.

Я морщусь. Этот инцидент произошел примерно в то же время, что и скандал с опекой. Это было до того, как я поговорила с ним как взрослая. Я узнала, что дядя Маркус ходил к семейному адвокату, чтобы обсудить усыновление Шона, и в приступе подростковой ярости я проколола одну шину своим перочинным ножом. То, что он назвал их в множественном числе — преувеличение.

— Ты села в ложе?

Я качаю головой.

— У края площадки.

— Развлекайся, но не думаю, что ты увидишь сегодня что-то выдающееся от своего игрока.

Я закатываю глаза.

— Он твой игрок, и не груби.

Он кривится и исчезает в конце зала, где за ним следуют остальные мужчины в дорогих костюмах. Это руководители, которые сегодня будут наблюдать за каждым игроком. Я уверена, что они многого ждут от ребят сегодня, но знаю, что никто не испытывает такого же давления, как Элиас.

К тому времени, как я нахожу свой сектор, игра уже началась. Я думала, что мило оделась, но не учла, что на хоккейной арене будет холодно. Но это не так важно, пока я не начала мерзнуть. Годами я переживала из-за того, что выгляжу недостаточно хорошо. Слишком толстая, слишком высокая, слишком худая, слишком… Теперь, после многих лет упорной работы, я полюбила свое тело. И теперь могу заниматься любимым делом.

Поэтому, когда другие фанаты смотрят на меня с осуждением из-за того, что я слишком нарядно одета, я не одергиваю юбку и не поправляю джерси. Если бы я это сделала, то, скорее всего, оторвала бы несколько ниток, потому что я столько раз надевала эту юбку, что ей давно пора быть в мусорном ведре. Но я из тех, кто подолгу носит вещи, старается не злоупотреблять их количеством и перерабатывать. Можете меня осуждать.

Сидя прямо у стекла, я могу хорошо всех видеть. Я никогда не увлекалась просмотром спортивных трансляций, но из-за Шона, моего дяди, а теперь и Элиаса я прониклась любовью к хоккею.

Признаться честно, немного некомфортно сидеть на матче, где девушка держит табличку с просьбой, чтобы мой парень «забил» в нее шайбу. Фальшивый парень, но я все равно ревную. Я в этом уверена, и девушка тоже скоро будет в этом уверена. Может быть, когда мой кулак встретится с ее лиц…

— Сэйдж! — я слышу голос Саммер и оборачиваюсь. На ней нет джерси, только куртка с номером Эйдена. — Я везде тебя искала. Ты не захотела сидеть в ложе?

Я оглядываюсь на женщин в семейной ложе, которые выпивают и болеют за своих партнеров.

— Шон сказал, что я окажу медвежью услугу хоккею, если не буду сидеть у борта.

— Умный парень, — Саммер садится на свободное место рядом со мной и предлагает мне попкорн. — Эти места всегда были моими любимыми. Поэтому мой папа бронирует их почти на все игры.

— Ты ходишь на все игры Эйдена?

— Когда он учился в Далтоне, это было проще, но я все равно стараюсь посещать большинство его игр. Приятно знать, что кто-то поддерживает тебя, понимаешь?

Нет ничего лучше, чем смотреть на толпу незнакомых людей и найти среди них того, кто вызывает у тебя улыбку.

Моя улыбка меркнет, когда знакомая фигура ударяется о стекло. Оуэн подмигивает мне, широко улыбаясь.

— Ты его знаешь? — шепчет Саммер, оглядывая парня.

Я набиваю рот попкорном, чтобы не отвечать ей, но она ахает. Очевидно, она гений.

— Теперь все ясно.

— Что ясно?

Она указывает на номер восемьдесят восемь, Элиаса, который смотрит на Оуэна уничтожающим взглядом, будто они играют не за одну команду.

— Элиас не знает, что я встречалась с Оуэном, — говорю я Саммер, но скорее пытаюсь успокоить саму себя.

— Не хочу говорить очевидные вещи, но этот человек знает больше, чем ты думаешь.

Я сглатываю, наблюдая за враждебным взаимодействием между Элиасом и Оуэном. Даже когда к ним подходит Эйден, Элиас игнорирует все, что говорит его друг, и делает тренировочный бросок в сторону ворот. Шайба пролетает мимо Сокета с такой точностью, что болельщики позади меня начинают аплодировать.

Я ерзаю на стуле и чувствую странное ощущение в животе.

— Ты в порядке? — Саммер кладет руку поверх моей подпрыгивающей ноги.

— Я должна была ему сказать.

Я кусаю губу.

Саммер смеется и качает головой.

— Я знаю, что Эли нечасто делится своими чувствами, но поверь мне, он бы никогда не разозлился на тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты ему нравишься.

Я давлюсь ее словами или, может быть, одиноким зернышком из моей горсти попкорна. Саммер протягивает мне свой напиток, и я делаю глоток.

У меня в голове крутится множество вопросов, но все они остаются без ответа, потому что Саммер уже вскочила и кричит на судей, а игра продолжается.

Я не нравлюсь Элиасу. Если бы я ему нравилась, он бы уже как минимум поцеловал меня. Единственный раз, когда он сказал, что я ему нравлюсь, был, когда я рыдала в его ванной. Тогда ему практически пришлось это сказать.

Остаток игры я провожу в раздумьях, но меня вырывает из них громкий звук. Арена сотрясается от рева толпы, и Элиас устремляется вперед, жаждущий того, что, как он знает, принадлежит ему. Я застываю в ожидании, желая ему успеха. Он кажется другим, в его движениях появилась новая цель, когда он мчится вперед.

Шайба прилипает к его клюшке, затем он делает бросок с запястья, шайба пролетает в воздухе, и время замирает, когда раздается сигнал.

Он забил. Элиас забил свой первый гол в карьере.

Толпа за моей спиной сходит с ума. Мое сердце колотится, и я кричу так громко, что знаю — завтра у меня будет болеть горло. Мы стучим по плексигласу и смотрим, как Элиас делает короткий круг по боковой стороне катка. Когда он видит, как мы с Саммер машем ему рукой, он улыбается. Он прижимается к стеклу, кладя руку в перчатке прямо на место, где моя рука соприкасается с плексигласом, и даже через этот барьер я чувствую тепло его прикосновения.

Когда он уезжает, его товарищи по команде наваливаются на него. У меня наворачиваются слезы, особенно когда на большом экране показывают ложу, где мой дядя сидит с равнодушным выражением лица, но я знаю, что он счастлив.

В оставшихся двух периодах Элиасу удается забить еще два гола с голевой передачи Эйдена и неожиданной помощи Оуэна. Хет-трик приводит зрителей в восторг, и я радуюсь вместе со всеми, опрокидывая упаковку попкорна и срываясь со своего места. К концу мы с Саммер обнимаемся, и я чувствую, как энергия толпы проходит сквозь меня.

Элиас так усердно работал. Я видела, как он корил себя за то, что не забил гол, и за то, как к нему относятся СМИ. Но теперь я понимаю, что оно того стоило. Это средний палец всем, кто в нем сомневался.

Пока арена медленно пустеет, Саммер тянет меня по узкому коридору к раздевалкам. Она не отпускает мою руку, и это заставляет меня улыбнуться. Охранники здороваются с нами, и мы без проблем проходим дальше, чтобы дождаться ребят. Мое прежнее беспокойство практически исчезает, когда я слышу, как все говорят об Элиасе. Немного поздновато, но я очень рада, что он наконец-то получил заслуженное признание.

Когда Элиас наконец появляется в зале, я не могу сдержать радости. Это грандиозно, и даже если он не улыбается, я буду улыбаться вместо него.

— Ты сделал это!

Он подтягивает ремень сумки на плече и осматривает мою джерси. Но, несмотря на то, что в его глазах что-то мелькает, он лишь натянуто улыбается мне в ответ. У меня щемит в груди от того, что он недоволен, поэтому я встаю на цыпочки, чтобы обвить руками его шею и притянуть к себе для объятий. Он спотыкается, не касаясь меня, но я не ослабляю объятия.

— Я горжусь тобой, — шепчу я ему на ухо, крепко прижимая к себе.

Затем, глубоко и протяжно вздохнув, он обхватывает меня руками за талию и поднимает над полом.

— Спасибо, — тихо говорит он и слишком быстро опускает меня обратно.

Сокет выскакивает из раздевалки и хлопает Элиаса по спине.

— Выпивка за твой счет. Это был чертовски классный первый гол.

— И стоил долгого ожидания, — говорит Эйден, широко улыбаясь и пробегая рукой по отросшим волосам Элиаса.

Элиас отмахивается от Эйдена и поправляет волосы, как будто они могут выглядеть еще лучше.

— Могу сказать, что теперь у тебя есть талисман на удачу, — говорит Саммер, толкая меня плечом.

Лицо Элиаса остается бесстрастным.

— Пришлите мне счет. Я пойду домой.

Сокет встает перед ним.

— Так легко ты от нас не отделаешься. Это твой первый гол, и ты знаешь наши правила.

— Он прав, Эли. Ты должен проставиться. Мы все так делали, — Эйден поворачивается к группе парней, собравшихся в коридоре. — Выпьем у нас. Приглашены все.

Я перевожу взгляд на Элиаса, который, похоже, смирился и кивает. Парни кричат и хлопают его по спине, садясь в свои машины, чтобы последовать за нами до квартиры. Эйден и Саммер направляются к машине, и Элиас наконец сдвигается с места, когда коридор опустел.

Я не могу вынести внезапного молчания. И не собираюсь спускать ему с рук это несчастный вид. Особенно в самый важный вечер его карьеры.

Когда он открывает для меня пассажирскую дверь, я хотела заговорить, но, поскольку в машине находятся еще два человека, я молчу.

Когда он закрывает мою дверь, у меня внутри все сжимается. Мы выезжаем с парковки, и Элиас сначала останавливается, чтобы раздать несколько автографов через окно.

— Распишись мне на лбу!

— Можешь поздороваться с моим сыном? Он тебя обожает.

Элиас с радостью выполняет все их просьбы и поддерживает небольшую беседу, чему его, должно быть, научили на курсах по работе со СМИ. Хотя у него репутация тихого золотого мальчика, полагаю, все знают, какой он на самом деле. И он достойно со всем справляется.

Некоторые из них здороваются со мной и Саммер. Одна девочка оживляется, заметив меня в машине.

— Ваше выступление в «Жизели» в прошлом году было прекрасным!

Я так потрясена, что мне требуется целая секунда, чтобы осознать, что она сказала. Элиас поворачивается ко мне, чтобы оценить мою реакцию. На его лице появляется едва заметная гордая улыбка.

Меня никогда не хвалили за выступление спустя несколько месяцев после него. Я всегда думала, что это потому, что я не выдающаяся балерина. Но то, что меня узнали здесь, у хоккейной арены в центре Торонто, за мое выступление на небольшой презентации, которую я провела прошлой зимой, вызывает у меня радостное чувство. Я благодарю девушку, которая не понимает, какое влияние оказывают на меня ее слова, особенно когда я расстраиваюсь из-за того, что меня не взяли на прослушивание в «Лебединое озеро».

Саммер взволнованно сжимает мое плечо с заднего сиденья.

Когда окно с тихим жужжанием закрывается, улыбка с моего лица исчезает. Мы едем к нему домой, и в машине снова воцаряется тишина. Я вспоминаю о мужчине, который сидит рядом со мной и, кажется, вот-вот взорвется. Но я решительная женщина и не позволю Элиасу выйти сухим из воды.

Смех преследует меня до открытых стеклянных дверей балкона, за которыми сидят все ребята. Добравшись домой, мы заказали еду и алкоголь, так что все ели и разговаривали, пока не вышли выпить на улицу. Балкон достаточно большой, чтобы все удобно расположились на уличных диванах и стульях.

Я проскальзываю мимо некоторых парней, чтобы поставить поднос с закусками и фруктами на стеклянный стол. Когда я начинаю собирать пустые пивные бутылки, Эйден останавливает меня.

— Я сам, — говорит он и забирает у меня бутылки.

Саммер улыбается мне, когда я стою как вкопанная.

— Да, иди к нам. Мы сами можем убрать за собой или взять что-то, если понадобится, — говорит Сокет.

Ребята здороваются со мной, и я стою минуту, понимая, что свободных мест нет. Даже стулья, вынесенные из дома сюда, все заняты.

— Вот, можешь сесть на мое место, — я поворачиваюсь и вижу, что Оуэн встает.

От его улыбки у меня мурашки по коже.

— Она сядет со мной, — произносит Элиас тихим, но авторитетным голосом. Когда я поворачиваюсь к нему и наконец встречаюсь с ним взглядом, он не выглядит нуждающимся или отчаявшимся. Он просто сказал это, но так уверенно, что было бы глупо не подчиниться.

Оуэн продолжает смотреть на меня, словно ждет, что я сяду на предложенное им место, но я беру тарелку с закусками и направляюсь к Элиасу. Он не сдвигается с места, только откидывается на спинку кресла и хлопает себя по бедру.

Его невысказанная команда звучит так властно, что я чувствую, как по моему телу пробегает дрожь. Но я не покажу ему, как он на меня действует и как между моих ног пробегает электрический разряд.

Крепко сжимая тарелку, я сажусь на колени к Элиасу, и моя рука дрожит. Он такой теплый и уютный, что на мгновение отвлекает меня от мучительных мыслей. Он прижимает ладонь к моему животу и притягивает меня к себе.

Мои непослушные волосы падают ему на лицо, но он даже не пытается их убрать. Элиас время от времени вставляет реплики в разговор. Я доедаю несколько крендельков и фрукты, лежащие на моей тарелке, и, когда начинаю вставать, чтобы отнести ее в дом, он останавливает меня.

— Останься. Я позже ее отнесу.

Он положил руку мне на живот, а другую — на ногу, и я оказалась в ловушке. Я остро ощущаю узоры, которые он рисует на моем бедре, и каждое прикосновение его пальцев. Когда его рука скользит по подолу моей юбки, это разжигает во мне бурю чувств, но я бы никогда не попросила его остановиться.

Мне некуда идти, и прохладный ветерок ласкает мою кожу, так что я прижимаюсь к Элиасу еще сильнее. Пока парни обсуждают сегодняшнюю игру, я позволяю себе сосредоточиться на мужчине подо мной. Когда он меняет положение, моя голова падает ему на плечо, убаюканная нежной рукой, которая гладит мои волосы. Это похоже на гипноз, и я чувствую, что засыпаю, хотя и борюсь со сном.

Новое для меня чувство, потому что обычно я пытаюсь заснуть, а не борюсь со сном.

Только когда чувствую характерную влажность слюны вокруг рта, сопровождаемую слабым скрипом стульев по полу балкона, я снова открываю глаза. Я поднимаю голову с груди Элиаса и вижу, что он наблюдает за мной. Его пристальный взгляд скользит по моему лицу, и, должно быть, из-за тумана после сна мне хочется еще сильнее прижаться к нему. Видеть, как он смотрит на меня с таким голодом, который, должно быть, мне приснился.

Затем я слышу, как его окликают по имени, и отдергиваюсь. Дерьмо. Я заснула на нем.

— Прости! Почему ты меня не разбудил? — шепчу я и вытираю его футболку, хотя там ничего нет. Мне просто нужно чем-то занять свои беспокойные руки. Я больше не чувствую ветерок, только горячую боль между ног, когда он так на меня смотрит. Как будто в этот момент не существует никого, кроме него и меня.

— Зачем мне будить тебя?

Я прищуриваюсь.

— Боже мой, я что, храпела? Поэтому ты так добр ко мне? Потому что я опозорила тебя перед твоими товарищами по команде?

— Не совсем, — его губы приподнимаются в улыбке, как будто он мне врет. — Кроме того, когда ты вертишься у меня на коленях, я не смог бы встать, даже если бы захотел.

Ох.

Элиас убирает волосы с моего лица, как будто только что не признался, что у него на меня стояк. Мне приходится держать рот на замке, чтобы ничего не сказать. Он соблюдает целибат, Сэйдж.

— Эли, — кричит ему Сокет у раздвижных дверей.

На долю секунды он замирает. Как будто хочет что-то сказать, но мягко сдвигает меня с колен, и мы встаем. Он берет мою тарелку с собой, когда мы направляемся внутрь, где его товарищи по команде беседуют в прихожей.

— Спасибо, что пригласили нас, — невнятно произносит Сокет, обнимая Элиаса.

— Ты лучший! Самый ценный игрок! Лучший новичок…

Я забираю тарелку у Элиаса и направляюсь на кухню, пока Сокет продолжает его хвалить.

— Сэйдж, — шепчет мягкий голос.

Я тихо ругаюсь про себя, прежде чем отворачиваюсь от раковины и вижу, как Оуэн идет прямо ко мне. Он обнимает меня, и он настолько тяжелый, что его даже трудно оттолкнуть. В моей голове звенят тревожные звоночки. Мой бывший парень — эмоциональный пьяница.

— Оуэн, — хриплю я.

— Прости, я забыл, что у тебя есть новый парень-звезда, — он отстраняется. — Ты меня ненавидишь?

Я вздыхаю.

— Я не ненавижу тебя, Оуэн. Мы просто отдалились друг от друга.

— Но теперь я вернулся. Мы можем стать ближе. По-настоящему.

По-настоящему. Это слово пронзило меня как острый укол в позвоночник. Оно звучит странно.

— Ты танцевала для меня. Помнишь? — продолжает он. Это преувеличение, потому что единственный раз, когда он видел, как я танцую, был, когда я репетировала перед ним. Он никогда не приходил на мои выступления. — Станцуй для меня в последний раз, — говорит он. Его карие глаза краснеют, когда он расширяет зрачки. — Я хочу увидеть…

Затем мой взгляд падает на Оуэна, но я не могу его разглядеть, потому что между нами встает Элиас. Я вижу только его белоснежную футболку, плотно облегающую спину.

— Ты пьян, Харт, — грохочет его глубокий голос. — Иди домой.

Я нервно сглатываю. Он собирается возразить, но в кухню входят Эйден и Саммер. Она смотрит на Оуэна так, будто готова выцарапать ему глаза, если я ее об этом попрошу. Оуэн громко сглатывает и выходит из кухни.

В воздухе повисает тишина, которая сохраняется даже после того, как мы выходим вслед за ним. Элиас не смотрит на меня, и от осознания этого у меня начинают дрожать руки.

— Мы всех проводим, — внезапно говорит Саммер. Она тянет за собой растерянного Эйдена. — И, может быть, сходим за десертом. Так что нас какое-то время не будет.

Она делает акцент на последнем предложении, бросая на меня многозначительный взгляд. Затем дверь закрывается, и остаемся только Элиас и я.

Я отворачиваюсь от двери, чтобы наконец поговорить с ним, но он уходит в гостиную. Я раздраженно смотрю ему вслед и следую за ним по пятам. Когда он останавливается перед диваном, я хочу что-то сказать, но слова застревают в горле, когда Элиас поворачивается и останавливается всего в нескольких сантиметрах от меня.

— Зачем ты здесь, Сэйдж? — внезапно спрашивает он.

Этот вопрос сбивает меня с толку, и его внушительный рост тоже не помогает мне собраться с мыслями.

— Из… за тебя, — заикаюсь я.

Его рука скользит к подолу моей джерси и сжимает ткань.

— Чье имя написано на твоей спине?

Жар пробегает по моему телу.

— Твое.

Элиас проводит большим пальцем по моей нижней губе.

— А чье имя ты кричала на трибунах?

Тепло его прикосновения заставляет меня задрожать. Я сглатываю.

— Твое.

— И больше ничье?

Я приподнимаю бровь.

— А почему я должна кричать еще чье-то имя?

Он опускает руку.

— Потому что твой бывший парень может быть другого мнения.

Его слова — как поток холодного воздуха. Саммер была права.

— Ты знаешь? — робко спрашиваю я.

— Да, знаю, — презрительно отвечает он. — И ты еще утверждаешь, что ты как открытая книга.

Я слишком удивлена, чтобы говорить, и он отходит от меня, утыкаясь взглядом в противоположную стену. Как будто ему невыносимо смотреть на меня.

— И это правда. Оуэн просто мой бывший. Я бы рассказала тебе, если бы это действительно было важно.

Элиас не оборачивается.

— Он мой товарищ по команде, Сэйдж. В раздевалке перед игрой я узнал, что вы были вместе много лет. Это чертовски важно.

— Почему это важно? — я разочаровано вздыхаю. — Ты же не рассказываешь мне о своих бывших.

— Потому что они не появятся на твоем концерте в качестве одной из балерин.

— Ладно. Я должна была тебе рассказать, и мне жаль, что я этого не сделала. Но он для меня ничего не значит.

Элиас с сомнением оглядывается через плечо.

— Я серьезно. Мы были вместе так долго только потому, что нам было комфортно. Не более чем привычка.

— Он знает о тебе то, чего не знаю я, — тихо говорит он.

Я фыркаю.

— Например? Мой средний балл на первом курсе или мое второе имя? Ничего из этого не имеет значения. Он знает только старую Сэйдж. А настоящую он больше не знает.

Он все еще стоит ко мне спиной, и я замечаю, что его руки сжаты в кулаки.

На секунду мне кажется, что у меня галлюцинации, но потом до меня доходит.

— Ты ревнуешь?

— Нет, — Элиас поворачивается, чтобы выйти из гостиной. Я загораживаю ему путь.

— О боже, конечно, ты ревнуешь! — я не могу сдержать улыбку. — Быстрее! Кажется, он возвращается. Поцелуй меня, как будто я твоя собственность.

Его каменное выражение лица только подстегивает меня. Я останавливаю его у дивана, положив обе руки на его твердые мышцы груди, полностью преградив ему путь. Его взгляд падает на мои ладони, и, несмотря на жжение, я не убираю их.

— Давай, дай волю своим пещерным инстинктам, — я ухмыляюсь, когда на цыпочках шепчу ему на ухо: — Спроси меня, чье имя я хочу кричать. Обещаю, что это не Оу…

Элиас прерывает меня, схватив за волосы и притянув к себе. Боль длится всего секунду, потому что он прижимается губами к моим.

Этот поцелуй лишает меня всего.

Чтобы остановить дрожь в руках, я запускаю пальцы в его волосы. Не теряю времени и проникаю языком в его рот, чувствуя, как его язык скользит по моему. Я знаю, что он хорошо целуется, но сейчас он не сдерживается и доказывает это, отдавая мне больше.

Я подумываю проверить, нет ли здесь камер, но в комнате только мы. Он целует меня по-настоящему, и я позволяю ему делать это так, как он хочет. У меня горят легкие, и мне отчаянно нужно сделать вдох, но это нужно мне еще больше. Он нужен мне еще больше.

Когда он прижимается ко мне бедрами, давая мне почувствовать его твердость, я стону. Он ласкает мой рот каждым движением языка, пробуждая каждый спящий нерв в моем теле, а затем отстраняется. Я протестующе мычу, но затем его ладонь скользит по моей щеке, и я подаюсь навстречу его прикосновению, не в силах устоять перед жаром его взгляда, который пробуждает во мне безрассудство. Когда подушечка его большого пальца осторожно высвобождает мою губу из-за зубов, я всхлипываю. Я правда, черт возьми, всхлипываю.

— Сэйдж, — хрипит он, как будто это предупреждение, и я клянусь, что теряю всякую способность соображать. На этот раз я бросаюсь на него и так внезапно прижимаюсь к его губам, что он теряет равновесие. Элиас обнимает меня за талию и падает назад на диван, а я оказываюсь сверху.

Затем, когда я думаю, что сломала его, и он сбросит меня со своих колен, Элиас снова притягивает мои губы к своим. Он целует меня с такой страстью, что у меня кружится голова.

Я ловлю его стоны своим ртом. Каждое прикосновение его губ отзывается во мне. Мои бедра двигаются сами по себе, и я сдвигаюсь так, чтобы его обтянутое джинсами бедро оказалось между моих ног. Он изучает нашу новую позицию, и тепло его взгляда разжигает во мне желание. Мне начинает казаться, что сейчас он скажет что-то, чтобы остановить меня, но вместо этого он поднимает бедро выше, прижимая его прямо к моему пульсирующему центру.

Я вся горю от желания, раскрасневшаяся и влажная от его прикосновений. Не в силах больше сдерживаться, я двигаю бедрами, отчаянно нуждаясь в трении. Его взгляд скользит по моему телу с таким вожделением, что я оказываюсь на грани.

Это развратно, грешно, грязно, но я не могу остановиться. Мои руки лежат на его плечах, и я уверена, что мои ногти впиваются в него. Я стону, когда он сгибает бедро, и вижу явную выпуклость в его джинсах. Я завожу руку за спину, кладу ладонь ему на колено, откидываюсь назад и бесстыдно трусь об него, как кошка в период течки.

Когда его руки ложатся на мои бедра, я думаю, что могу потерять сознание.

— Ты хочешь кончишь мне на бедро, Сэйдж?

Да, я определенно потеряю сознание.

Я начинаю хныкать и стонать, когда его пальцы впиваются в мою нежную плоть в том месте, где задралась юбка. Прошло так много времени, что я уже на грани, и мне не стыдно. Сжав челюсти, он смотрит, как я трусь о его бедро, чтобы слегка надавить на клитор.

— Дай мне тебя увидеть.

Я не колеблюсь. Отодвигаю трусики в сторону, чтобы он мог все хорошо рассмотреть. Еще одно движение бедрами заставляет меня застонать.

Услышав это, он стонет так громко, что прикрывает рот рукой. Взгляд Элиаса скользит вниз, туда, где мои трусики соприкасаются с его джинсами.

— Прикоснись к себе.

Я начинаю думать, что если Элиас Уэстбрук прикажет мне гавкать, я сяду и буду гавкать.

Мои пальцы бесстыдно скользят к моему центру, и я потираю клитор, пока он смотрит. Если бы я не была так погружена в собственное оцепенение, я бы поклялась, что он задрожал. Возбуждение охватывает мои пальцы, когда я ввожу их внутрь, и я хочу, чтобы они принадлежали ему. От этой мысли я бы упала, если бы не тяжелые руки Элиаса, лежащие на моих бедрах.

— О боже, — кричу я, когда волна оргазма пронзает меня, и я отчаянно жажду освобождения.

Его хватка становится крепче, и он зажмуривает глаза, как будто ему больно, прежде чем снова встретить мой взгляд.

— Скажи мне, о чем ты думаешь, Сэйдж.

— О тебе, — сразу же говорю я. Я пытаюсь остановиться, чтобы не ляпнуть что-нибудь глупое, но мои губы не слушаются. — О т-твоих пальцах. Твоем языке на моем…

Элиас прерывает меня своими губами. Он пожирает каждый сантиметр моего рта, исследуя его своим горячим языком. Я практически разрываюсь от одного только этого давления.

Я стону в ответ на поцелуй, запуская руку в его волосы. Элиас ругается.

В этот момент его бедро дергается, ослепительно потираясь о мой клитор. Я вскрикиваю, когда мои пальцы находят идеальное место, и сгибаюсь под давлением. Я взрываюсь в освобождении и падаю вперед на его плечо, пока оргазм пронизывает меня.

Мы сидим в таком положении несколько минут, которые кажутся часами. Я не поднимаю глаз, потому что мне стыдно за то, что я скакала на его бедре, как на чертовой лошади, и теперь, когда пелена удовольствия развеивается, я могу сказать что-нибудь столь же глупое. Но Элиас принимает это решение за меня, потому что встает и поднимает меня на руки.

Я инстинктивно обхватываю его шею руками.

— Что ты делаешь?

— Несу тебя в постель.

Дьявол между моими ногами сжимается в предвкушении, и я надеюсь, что Элиас не чувствует, как мое сердце бьется в ускоренном ритме. Когда мы входим в его комнату, он кладет меня на кровать и подходит к окну, чтобы задернуть плотные шторы. Окутанная тьмой, мои глаза постепенно привыкают к темноте, и я вижу, как он нежно накрывает меня одеялом. Что за чертовщина?

Он садится на кровать рядом со мной, замечает мое сбитое с толку выражение лица и нежно целует меня в лоб.

— Я буду спать на диване, — шепчет он и встает, чтобы уйти.

Я отчаянно хочу, чтобы он остался, но знаю, что есть только один способ закончить эту ночь. И не с Элиасом, прижавшимся ко мне.

— И, Сэйдж? — он останавливается у двери. — Никогда больше не говори, что ты слишком сложная.

Прошло двенадцать часов с тех пор, как я позволил себе совершить кое-что безрассудное. Или четыре года, если считать по-настоящему. Когда она села мне на колени несмотря на то, что Оуэн настаивал, чтобы она заняла его место, я почувствовал властное желание обладать ею и напомнить ей, что она моя. Она сказала мне, что он для нее ничего не значит, и я ей верю. Но от мысли, что Оуэн смотрит на нее так, как, наверное, смотрю я, в моей груди вспыхнул пожар. В тот момент слово «фальш» ни разу не пришло мне в голову. Единственное, что я видел, — это ее гладкая коричневая кожа и сильные бедра, обхватившие меня, а еще тепло ее тела, прижавшегося к моей ноге. От того, как она двигала бедрами, мне отчаянно хотелось узнать, как она будет выглядеть полностью обнаженной, принимая всего меня.

— Блять, — я упираюсь одной рукой в кафельную стену. Теперь, когда я увидел, как ее губы раскрываются во время оргазма, мне уже не так приятно сжимать свой член в душе.

Прошлой ночью я просто закрыл дверь в свою комнату, где лежала она, и лег спать на диване. Я был полон решимости заснуть с болезненной эрекцией, а не заниматься с ней сексом. Попытка ослабить давление только усугубила бы мысли, которые роились у меня в голове.

У меня есть правила. У меня есть правила.

С тех пор, как мой биологический отец много лет назад подослал ко мне ту девушку, я не могу позволить себе расслабиться с кем-то другим. Я пытался. На первом курсе я тусовался с парнями. И быстро понял, что напиться и завалиться в первую попавшуюся комнату в общежитии — это не выход. Это не избавит меня от тяжелого чувства разочарования, которое до сих пор лежит у меня на сердце с того утра четыре года назад, когда мои родители стояли около моей кровати.

С Сэйдж алкоголь не циркулирует по моим венам, но ощущения чертовски похожи.

Особый вид пытки — знать, что она находится прямо через коридор. Сегодня утром я решил воспользоваться общей ванной, а не ванной в своей комнате, где находятся все мои вещи. Часть меня понимает, что если я увижу ее сонное лицо и растрепанные волосы или услышу, как она зовет меня по имени, я не смогу выйти из комнаты, пока не услышу снова те звуки, которые она издавала прошлой ночью.

Вспомнив, как она сдвинула в сторону свои едва заметные трусики и показала мне именно то, что я хотел — нет, что мне было нужно — я начал поглаживать свой член. Я представляю, как ее озорные глаза смотрят на меня сквозь мокрые ресницы, а вода из душа стекает по ее телу и пропитывает тонкую белую майку, которую она обычно надевает перед сном.

Ее мягкие руки ползут по моим бокам, и она облизывает губы.

— Отпусти, Элиас, — шепчет она. — Отдай все мне.

Затем она обхватывает меня, пухлые губы и горячий рот всасывают мой член, а ее щеки втягиваются. Проходит всего несколько секунд, прежде чем я запрокидываю голову и изливаюсь ей в горло. Оргазм бурно сотрясает мое тело. Но даже когда я перевожу дыхание, я все еще чувствую себя неудовлетворенным. В моей голове возникает образ того, как она целует мою мокрую грудь, пока я отчаянно не прижимаю ее к плитке и не вхожу в нее, чтобы услышать, как она стонет мое имя.

Нет.

Я моргаю, возвращаясь к реальности. Если я ступлю на этот путь, я больше не смогу смотреть ей в глаза.

Выйдя из душа, я вижу, что Эйден сидит в гостиной и смотрит игру. Саммер рано утром уехала в Далтон, поэтому он не спит. Подушка и одеяло, на которых я спал на диване, лежат в углу.

Он смотрит на меня так, будто слишком много знает.

— Ты был в общей душевой?

Я пожимаю плечами, входя в гостиную.

— Проверял, не заржавели ли трубы.

Я обхожу диван, чтобы посмотреть игру. Нью-Джерси, команда, с которой мы будем играть завтра.

— Ты в порядке? — наконец спрашивает он.

Страдаю.

— Отлично, а что?

Он только пожимает плечами, смеется и возвращается в свою комнату. Я закатываю глаза.

Когда жар обжигает мою шею, я понимаю, что Сэйдж проснулась. Она направляется прямо в кухню, не замечая меня в гостиной. Включается кофемашина, и я следую за ней, как гребаный щенок. Невозможно держаться от нее на расстоянии, хотя я знаю, что должен.

Сэйдж наклоняется к холодильнику, и ее крошечные пижамные шорты задираются до самой задницы. Чистая пытка. Я смотрю в потолок.

Когда она ахает, я опускаю взгляд на йогурт, который Сэйдж держит у груди.

— Ты меня напугал! Куда ты смотришь? — она тоже смотрит на потолок.

Я прочищаю горло.

— Никуда.

От неловкого молчания воспоминания о прошлой ночи становятся только ярче, поэтому я поворачиваюсь к раковине.

— Тренер Уилсон устраивает ужин для сплочения команды, так как мы вышли в плей-офф, — я чешу затылок, а она терпеливо слушает. — И мы приглашены.

Она не смотрит мне в глаза, когда садится на табурет и окунает ложку в клубничный йогурт.

— Круто. Я, наверное, закажу еду через доставку, не беспокойся обо мне, — ее милая улыбка сбивает меня с толку. Она доедает йогурт, облизывая ложку, как… ладно, неважно. Я обдумываю ее слова.

— Зачем тебе заказывать еду?

— Мне нужно есть, и я не хочу сжечь всю твою кухню.

— Сэйдж. Нас пригласили, не только меня и Эйдена. Я хочу, чтобы ты пошла со мной как моя девушка.

Скрежет ложки об упаковку йогурта прекращается. Когда она встречается со мной взглядом, в уголке ее рта виднеется пятно от йогурта.

— Я?

— Не знал, что у меня есть еще одна девушка.

Она натянуто усмехается. Что-то заставляет меня провести большим пальцем по ее губам. Она резко вдыхает, а я подношу палец ко рту и облизываю его.

— Так ты пойдешь со мной? — небрежно спрашиваю я.

Ее взгляд прикован к моим губам.

— Конечно. Уйду с работы пораньше.

— Я заплачу тебе за пропущенные рабочие часы.

Она хмурит брови, и между ними появляется раздраженная морщинка.

— Я не эскортница, Элиас. Мне не нужны твои деньги.

Я наклоняюсь вперед.

— Знаю. Но тебе, наверное, понадобится платье, так что я заплачу за все, что тебе будет нужно купить.

Когда я начинаю доставать свою карточку, она встает.

— Ты же сейчас не серьезно.

Бросив карту на мраморную столешницу, я поднимаю глаза, чтобы снова встретиться с ее взглядом.

Она скрещивает руки.

— Я уже живу в твоей квартире, а теперь ты хочешь покупать мне одежду? Меня многими существительными можно описать, но точно не «нахлебницей».

— А еще ты моя девушка, и я никогда не позволю тебе платить за платье, которое тебе нужно надеть, чтобы пойти со мной на мероприятие.

— Это несправедливо. Наши отношения — фальшивые. И как же правила?

Я наклоняю голову.

— Не помню, чтобы мы установили какое-либо правило относительно этого.

Ее полные губы сжимаются в прямую линию, но, когда ее плечи опускаются, я понимаю, что она сдалась. И эта победа доставляет мне больше удовольствия, чем любая из моих достигнутых целей.

Она начинает протестовать.

— Ты не будешь возвращать мне деньги, — говорю я, не давая ей даже слова сказать. — Я пришлю тебе всю информацию. Меня не будет несколько дней, так что напиши мне, если тебе что-нибудь понадобится.

Слово «что-нибудь» заставляет ее резко посмотреть на меня, и теперь я знаю, что мы оба думаем о прошлой ночи. Довольно сложно не думать об этом, когда я все еще чувствую, как ее бедра терлись об мою ногу.

Но она выглядит смущенной и отводит взгляд.

— Насчет прошлой ночи…

— Это был порыв страсти, — заканчиваю за нее я. — Тебе не нужно ничего объяснять. Мы просто можем забыть об этом.

Сэйдж медленно кивает. Атмосфера накаляется, пока она не прочищает горло.

— Кстати, меня зовут Хакима.

— Что? — я сбит с толку, но смена темы разговора в самый раз.

— Мое второе имя, я тебе его никогда не говорила. Это имя моей мамы. Оно означает «мудрая», как и Сэйдж.

Я вспоминаю наш разговор прошлой ночью, до… всего остального.

— Хакима? Красиво.

Она пожимает плечами.

— Думаю, хоть что-то хорошее мне от мамы все-таки досталось.

— В тебе все хорошо, Сэйдж.

Она улыбается, но это выглядит нелепо, когда она сползает со стула.

— Мне пора. Через час у меня урок для очень прилежных восьмилетних детей.

— Понятно. Тогда увидимся через несколько дней.

Мы неловко топчемся на кухне, прежде чем разойтись.

Закричать в автобусе — вполне уместная реакция на новость о том, что я получила приглашение на пробы на главную роль в «Лебедином озере». Но сидящий рядом со мной пожилой мужчина был другого мнения.

Уже неделю я не могу думать ни о чем, кроме мучительного выражения лица Элиаса, когда я сидела у него на коленях. Но сегодня в моей голове только приглашение от Театра Современного Балета.

Как только мои подписчики превратились из хоккейных фанатов, оставляющих неуместные комментарии, в поддерживающих балерин и их мам, на меня начали сыпаться признания от других популярных танцоров.

На этом прослушивании меня гарантировано будет судить Циммерман, и та обиженная часть меня отчаянно хочет добиться успеха. Я хочу доказать ему, что это ничтожество прошло долгий путь с того дня, как он посмеялся надо мной перед моим первым прослушиванием.

Я никому не сказала, ни брату, ни Элиасу, потому что в глубине души не хочу, чтобы кто-то еще питал ложные надежды. Отказы принимать тяжело, но я так часто их слышала, что уверена, что смогу пройти через него снова. Но если кто-то из них увидит, как я теряю то, к чему стремилась с восьми лет, это только поставит меня в неловкое положение.

Но самое интересное? Мои чувства к моему фальшивому парню больше не кажутся мне фальшивыми. Я на пороге осуществления мечты всей моей жизни, и мои мысли то и дело возвращаются к тому, как он раздвинул свои мускулистые бедра у меня между ног.

Мало того, платье, которое я должна надеть сегодня вечером и которое он мне подарил, настолько красивое, что я не могу поверить, что оно мое.

Вернувшись в пустую квартиру, я иду в комнату Элиаса и смотрю на рубиново-красную ткань, висящую в шкафу. Несмотря на мой отказ, он был прав, когда сказал, что мне нужно купить платье. Я не могла снова надеть то черное, в котором была уже, кажется, везде. Но меня беспокоит не это.

Элиас упомянул о том, как я в отчаянии терлась о его бедро только потому, что хотел забыть об этом. Как будто это была ошибка, глупая оплошность возбужденной девушки, потерявшейся в тумане страсти. Что ж, возможно, это описание в чем-то и верно, но я не была потерянной или глупой. Я как никогда остро ощущала, что его твердое бедро идеально подходит к моему пульсирующему центру, и, если я правильно помню, эта туманная похоть заставила его тоже возбудиться. Мы оба виноваты. Но почему я чувствую себя так, будто меня приговорили к тюремному заключению?

Я одета и жду, пока Элиас заберет меня, потому что он переодевается на арене после тренировки. Последние несколько игр были для него стрессом, так что я старалась к нему не лезть. Они одержали победу в первом раунде, поэтому команда усердно тренировалась, чтобы сохранить серию побед. Однако Элиас сказал, что тренер Уилсон недоволен игрой всех игроков и считает, что необходимо провести командный сбор, поскольку им удавалось забивать только в овертайме или при игре в большинстве.

Я снимаю обертку с одного из домашних морковных маффинов Элиаса и жду его сообщения, когда открывается входная дверь. Шаги эхом раздаются по полу, прежде чем я его вижу. Темные волосы взъерошены настолько, что одна прядь спадает на лоб, даже когда он проводит по ним рукой. Черный костюм облегает его фигуру, подчеркивая атлетическое телосложение и уверенную осанку. Его черные туфли отражают свет кухонной лампы, и с каждым шагом он приближается ко мне, а я стою с открытым ртом. Я чуть не давлюсь маффином, когда вижу его вблизи.

Если бы я умерла прямо сейчас, я бы даже не расстроилась, потому что это было последним, что я увидела.

— Ты выглядишь прекрасно, — говорит он, выводя меня из транса.

— Определенно дело в платье, — говорю я, застенчиво сползая со стула.

— Определенно дело в тебе.

Что это значит, когда твой фальшивый парень, который клялся в целомудрии, целует тебя так, будто иначе он умрет? Ни в одном руководстве нет ответа на этот вопрос, а Google не так умен, как утверждает. Я чувствую себя проигравшей в игре, о которой мне никто не сказал. Из-за целибата Элиаса я попала в такую же запутанную ситуацию, как и наши фальшивые отношения. Я вспоминаю, что говорила или делала, когда он был рядом, и содрогаюсь от ужаса. Он, наверное, смеется над тем, как часто я унижалась перед ним.

Выйдя из душа, я переодеваюсь в чистую одежду. Ткань моего сарафана тонкая и напоминает дешевую папиросную бумагу, но это единственная вещь из моего гардероба, которая сейчас не в стирке. Сегодня утром Элиас взял мою стопку грязного белья и запустил стиралку. Боже, этот человек — само зло.

Когда я провожу расческой по своим спутанным волосам, я слышу приглушенное ругательство из кухни и бегу по коридору, но вижу только, как Элиас трясет рукой.

— Ты в порядке? — я беру его руку, чтобы осмотреть ожог, не обращая внимания на покалывание в пальцах.

— Это просто ожог, — говорит Элиас.

Я подвожу его к раковине и подставляю его палец под холодную воду.

— Снова готовишь?

— Пробую что-то новое, — говорит он. — Любишь сконы¹⁷?

— Никогда не пробовала, но уверена, что все, что ты приготовишь, мне понравится.

Он все еще смотрит на меня, когда закрывает кран и вытирает руки кухонным полотенцем.

Вода с моих мокрых волос стекает мне на спину, и каждая капля заставляет меня вздрогнуть от болезненного ощущения на раскаленной коже.

— Ты была в душе? — спрашивает он.

Капля воды попадает мне на шею, и я стараюсь не вздрогнуть.

— Угу.

Он наклоняет голову.

— Ты какая-то нервная сегодня утром. Ты хорошо себя чувствуешь?

Еще одна капля. На этот раз она скатывается по моей шее и стекает по ключице.

— Лучше не бывало.

Его взгляд задерживается на медленно стекающих каплях, и мое тело пронизывает электрический ток. Проблема в том, что вода и электричество плохо сочетаются. Я дрожу, когда в его карих глазах мелькает что-то темное.

— Сфотографируй меня, Элиас. Это займет тебя на время полета.

— Думаешь, мне нужна фотография, чтобы запомнить, как ты сейчас выглядишь?

Наступает долгая и неловкая тишина. Я смотрю на часы, чтобы узнать время, и понимаю, что сейчас только полдень, а он уезжает через несколько часов. Последние несколько минут уже кажутся мучительными — не уверена, что смогу выдержать несколько часов.

Он подходит вплотную ко мне и тянется к моему платью.

— Чего ты добиваешься, Сэйдж?

От этого вопроса меня бросает в жар. Рука Элиаса большая, сильная, с выступающими венами, и я бы не сказала ни слова, даже если бы он сорвал с меня это платье.

Я наклоняю голову.

— Я пытаюсь пережить жару.

Его глаза сужаются.

— У нас есть кондиционер.

Наверное, мне стоило выразиться более конкретно. Я имела в виду, что мне нужно пережить его жар.

— Мне быстро становится жарко.

— Я почти каждую ночь чувствую твои ледяные ноги.

Он дразнит меня, но я отказываюсь попадаться в его ловушку.

— Что бы ты ни пытался заставить меня сказать, это не сработает. У меня нет скрытых мотивов. В отличие от тебя, я говорю то, что хочу, а не общаюсь загадками.

— Что ты имеешь в виду?

Я выпрямляюсь, пытаясь казаться выше, хотя он и так возвышается надо мной.

— Что ты утверждаешь, что самый честный человек на планете, но не можешь ни на секунду признать, что врешь самому себе. А это, наверное, худший вид лжи, который только может быть.

На его лице закипает буря.

— Я никому не вру.

Я фыркаю, что выглядит довольно непривлекательно.

— Продолжай себе это повторять. Но ты так долго соблюдал целибат, потому что наказывал себя за то, что совершил много лет назад. Ты думаешь, что это облегчает твою совесть, но ты только причиняешь себе боль.

До этой секунды я не знала, что меня это беспокоит. В действительности я не его девушка и не имею права спрашивать о его мотивах, но, черт возьми, это как удар по лицу, когда он знает обо мне почти все. Включая подробности моей сексуальной жизни.

Сейчас все это кажется слишком рискованным. Мои чувства. Его. Какими бы они ни были. Это как запереть меня в комнате с белыми стенами, без окон и в смирительной рубашке. То, как я сидела на его бедрах позавчера вечером, а потом умоляла его о близости, только возвращает мне чувство стыда.

Внезапно моя уверенность испаряется, и я поворачиваюсь, чтобы убраться подальше от него. Элиас делает шаг вперед, прижимая меня к холодильнику, и магнит падает на пол. В ногах у меня лежит фотография всех парней с «Замороженной четверки» этого года.

Его мозолистые руки скользят по обнаженной коже моих бедер, а затем поднимаются выше, приподнимая тонкую ткань моего сарафана. Даже если бы хотела что-то сказать, я не смогла.

— Я не вру, — хрипит он. — И никого не обманываю.

Мой голос звучит шепотом.

— У тебя растет нос¹⁸, Элиас.

Он усмехается, и его теплое дыхание обжигает мою кожу, как удар плетью.

— Хочешь услышать настоящую ложь, Сэйдж? — его рука блуждает по моему бедру, подбираясь к резинке стрингов.

Я сдерживаю стон, не желая позориться еще больше.

— Когда я вижу, как ты ходишь в этом чертовом платье, мне не хочется его сорвать.

Я сглатываю.

— Твои губы не застряли в моей голове с тех пор, как я впервые их попробовал.

Я делаю несколько коротких вдохов.

— И я не дрочил прошлой ночью, думая о тебе.

Черт возьми.

Разговаривать с ним — все равно что играть с красным и синим проводами на бомбе, не зная, какой из них свалит тебя с ног и обожжет каждый сантиметр твоей кожи.

— Довольна? — спрашивает он.

— Никогда, — говорю я.

Он дергает за ремешок моих стрингов, и я пищу. От жжения по коже кажется, будто он меня отшлепал.

— А что, если я думаю, что это ты врешь? — говорит Элиас.

Я в его власти, но притворяюсь обиженной.

— Я не вру.

— Нет? Значит, ты не расстроена, потому что я не трахнул тебя прошлой ночью?

У меня пересохло в горле.

— Да ладно, Сэйдж. Я думал, ты как открытая книга, — поддразнивает он.

Я прищуриваюсь.

— Ты меня не знаешь.

— Может быть, — его рука покидает мою голую ногу, покрытую мурашками, и обхватывает мое запястье, а большим пальцем он проводит по моему бешено колотящемуся пульсу. — Но твое тело говорит об обратном.

— Мое тело говорит о многом, но не думаю, что ты его понимаешь, — я надеюсь, что мои слова сотрут этот самонадеянный взгляд с его лица.

— Думаешь, раз я к тебе не прикасался, я не знаю, как заставить тебя кончить?

Чертовски легко читать между строк, когда его глаза сверкают взглядом, который говорит: «Мое бедро может заставить тебя кончить меньше чем за тридцать секунд».

Несмотря на то, что его ухмылка раздражает, он прекрасен, как и его рука, которая скользит под мое платье, чтобы поиграть с клочком ткани между моими ягодицами. Затем он тянет за него, и от напряжения я почти падаю вперед, но сжимаю колени.

— Осторожно, Эли, слишком много разговоров о сексе для того, кто соблюдает целибат.

Он цокает языком. Он, черт возьми, цокает на меня.

— Я не боюсь говорить о сексе, Сэйдж, но думаю, что ты нервничаешь, просто думая о нем.

Мои мысли разбегаются. Как крысы, выбегающие из переулка при звуке шагов.

Мой смех звучит неубедительно. Он прерывается, когда раздается звуковой сигнал таймера духовки, отвлекающий наше внимание. Элиас отступает, и я тоже.

Следующие два часа я дорабатываю свои пуанты и лишь киваю в ответ, когда он говорит, что вернется через несколько дней.

Этот удар снова и снова прокручивается у меня в голове, и с каждым повторением я испытываю все большее сожаление. Мне следовало быть осторожнее.

Мой первый гол в тот вечер пробудил в наших соперниках жажду мести, и когда правый нападающий «Питтсбурга» бросился на меня, мне ничего не оставалось, кроме как приготовиться к удару.

После этого я снова прорвался через защиту, но пока радовался потенциальному голу, от второго удара у меня действительно перехватило дыхание.

— Сотрясения мозга нет, но синяки на теле вызывают беспокойство, — говорит врач нашей команды, посветив мне в глаза фонариком после базового обследования. — Мы будем следить за твоим состоянием. Тебе нужно отдохнуть и выпить ибупрофен.

В воздухе повисает только один вопрос.

— Я смогу выйти на лед в пятницу?

Это наша вторая игра во втором раунде плей-офф, и мысль о том, что я ее пропущу, приводит меня в отчаяние. После удара я на долю секунды почувствовал страх. Страх, что моя карьера снова ускользает из моих рук.

— Нет, Эли, ты не можешь играть с ушибами ребер и почти полученным сотрясением мозга. В этом раунде¹⁹ ты уже не выйдешь на лед, а перед третьим я повторно тебя осмотрю, — говорит доктор Харрис, прежде чем выйти.

Мои плечи опускаются под тяжестью разочарования. Я издаю долгий вздох, от которого в ушибленных ребрах разливается острая боль.

За дверью раздевалки слышны приглушенные голоса тренера Уилсона и доктора Харриса. Когда двери наконец распахиваются, я вижу тренера с мрачным выражением лица.

В висках у меня начинает пульсировать, как в безжалостном барабане. Я прикладываю к голове пакет со льдом.

— Это не те новости, на которые мы надеялись, но твое здоровье превыше всего, — говорит он. — Ты хорошо сегодня отыграл, Эли. Давай постараемся сохранить этот темп, чтобы мы не в последний раз видели тебя в плей-офф.

Я неохотно соглашаюсь с его словами.

— Мы найдем водителя, который отвезет тебя обратно в отель. Отдохни, а завтра утром мы поедем домой, — в голосе тренера слышится сочувствие.

Я выхожу из комнаты, испытывая горькое чувство неудовлетворенности. Мысль о том, что я пропущу не только сегодняшнюю игру, но и следующую, неприятно сверлит меня изнутри.

Приехав в отель, я не задерживаюсь. Собираю чемодан, вызываю такси и направляюсь прямиком в аэропорт. Вместо того чтобы написать тренеру, я отправляю смс Эйдену и сообщаю ему о своем отъезде. Тренер никогда бы не одобрил мое решение улететь после такой травмы, но я не могу думать ни о чем, кроме как оказаться дома. Потому что там будет Сэйдж, и она единственная, кто может сделать эту ситуацию чуть более терпимой.

Моей первой мыслью после того, как я ударился о борта, было не то, сломал ли я что-нибудь или вернется ли ко мне зрение. Я подумал о Сэйдж.

Той ночью, когда я прижался губами к ее губам и пил ее, как умирающий путник пьет воды в пустыне, ее реакция соответствовала моей страсти. Звук ее тихого стона удовольствия, сорвавшегося с губ и прокатившегося по моему горлу, навсегда запечатлелся в моей памяти.

Ее энтузиазм не идет на пользу моему воображению. Сэйдж сводит меня с ума, и я не уверен, что смогу справиться с ней. Я понял, что облажался, когда мой язык коснулся ее языка, и после этой заряженной искры стало почти невозможно остановиться. Мне показалось, что я слышу, как металлическая броня со звоном спадает с ее тела к моим ногам, и что-то в моей груди щелкнуло. Но осознание того, чего она хотела и чего я не должен был ей давать, сильно ударило по мне.

Полет из аэропорта Питтсбурга короткий. Я пытаюсь уснуть, но из-за неудобного кресла, которое мне досталось в последнюю минуту, прямо между двумя другими пассажирами, я не могу расслабиться. Приземлившись, я натягиваю толстовку с капюшоном и вызываю такси, чтобы доехать до дома.

Наш швейцар видит, как я подхожу, и пытается броситься мне на помощь, но я его останавливаю. Я сильно хромаю, но не хочу привлекать к себе еще больше внимания. Улыбнувшись ему, я ковыляю к лифту и прислоняюсь к зеркальной стене по пути наверх.

Мое тело кричит от боли, но какая-то часть меня хочет ускорить шаг. Мои звенящие ключи выпадают из рук на пол. Я наклоняюсь, чтобы поднять их, и когда уже собираюсь вставить ключ в замок, дверь распахивается, и я вижу Сэйдж с затуманенным взглядом.

Она стоит, оглядывая меня с головы до ног. Ее вьющиеся волосы обрамляют лицо, а пальцы так крепко сжимают дверной косяк, что белеют. От ее взгляда буквально веет силой, и я чувствую его физически.

Сэйдж берет меня за руку и помогает перенести вес тела, чтобы я мог войти. Я опираюсь на нее, но если бы я облокотился так, как того требует мое тело, она бы просто не выдержала всей тяжести. Как только мы заходим в мою комнату, она отходит на шаг назад, отпуская меня. Она выглядит то ли напуганной, то ли взволнованной, но ничего не говорит, поэтому я не могу понять, какой вариант верный.

— Я в порядке, — успокаиваю я ее, надеясь, что ей нужно именно это.

От легкого вздоха облегчения ее напряженные плечи опускаются.

— Я видела, как тебя ударили, Элиас. Дважды, — она избегает моего взгляда. — Было ужасно видеть тебя таким.

Ее слова застают меня врасплох, и тепло разливается по моим ребрам, заглушая боль.

— Ты беспокоилась обо мне? — я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах.

— Это входит в мои обязанности, — ее уклонение от ответа пронизано горьким юмором. Она нервно теребит руки и не смотрит на меня. Мне это не нравится.

— Сегодня вечер ухода за собой? — спрашиваю я.

— Сегодня среда, а я обычно не… — ее голос затихает, а взгляд скользит по моему избитому телу со смесью жалости и беспокойства. — Да, сегодня вечер ухода за собой.

Она помогает мне дойти до ванной, прилагая все усилия, чтобы поддержать меня, пока я хромаю. Затем она поворачивает кран, чтобы наполнить ванну водой, и капается в шкафах.

— Сначала тебе нужно принять горячую ванну. У меня есть английская соль, — говорит она мне, высыпая соль с ароматом лаванды в горячую воду.

— Прими ванну со мной.

Она замирает.

— Я видел твое выступление. Оно, наверное, одно из твоих лучших, так что уверен, тебе тоже не помешает горячая ванна.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты смотрел?

— Ни за что бы не пропустил, — говорю я. — Но в следующий раз отправь мне ссылку сама, чтобы мне не пришлось просить об этом твоего дядю, — я делаю шаг ближе, и теперь нас разделяет всего несколько сантиметров. У нее перехватывает дыхание, когда ее бедра упираются в край ванны, и я сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, когда наклоняюсь к ней. — Ты присоединишься ко мне?

Ее длинная шея шевелится, прежде чем она смотрит на воду, а затем снова на меня.

— Но ты… ты… сам знаешь.

— Скажи это, Сэйдж.

Она вздыхает.

— Я не хочу причинять тебе неудобства.

Я провожу большим пальцем по ее подбородку и встречаюсь с ней взглядом.

— Мне больно, Сэйдж. Сделай так, чтобы стало легче.

Она едва заметно кивает, всем своим видом показывая, что ей не хочется этого делать, но она подходит ближе, словно ее тянет какая-то невидимая сила.

Я сбрасываю одежду и погружаюсь в горячую воду, и мне кажется, что вся боль в моем теле растворяется в ее тепле. Тем временем Сэйдж стоит у ванны и с опаской смотрит на мою покрасневшую кожу. Ирония в том, что девушка, которая без стеснения сидела у меня на коленях, сомневается в такой простой вещи, как совместное принятие ванны.

— Мне закрыть глаза? — дразнюсь я, но замечаю в ее взгляде беспокойство, которое заставляет меня замолчать. — Что случилось?

— Просто я знаю, что мое тело выглядит иначе и мышцы стали более рельефными, — начинает она. — Но я люблю свое тело и давно сказала себе, что никогда не позволю никому диктовать мне, как к нему относиться, — она тяжело дышит, и я не могу понять, почему она это говорит. — Я очень много работала и преодолела множество проблем с самооценкой. Нельзя стать балериной, если с восьми лет каждый преподаватель твердит тебе, что ты могла бы сбросить пару килограммов. Или что красота — это боль, и голодание — часть этой боли.

Ее слова поразили меня.

— Ты думаешь, я такой же, как они? Как те больные люди, которые наживаются на самооценке других, потому что понятия не имеют, как выглядит здоровое тело?

Сэйдж часто моргает. Я хочу протянуть руку и утешить ее, но знаю, что ей нужны мои слова.

— Боже, Сэйдж. С того момента, как я тебя увидел, я не мог отвести взгляд. И дело было не в твоем теле или лице. Дело было в тебе. В твоей энергии, решительности, силе. Это все, что я мог видеть. Они ослепляли.

— Не говори так.

— Иди сюда, и я покажу тебе, насколько серьезно я настроен.

Я испытываю прилив радости, когда она снимает длинную футболку — мою — а затем трусики и опускает ногу в горячую ванну. Я прикусываю кулак, чтобы не застонать вслух при виде нее. Она старается держаться на расстоянии, сидя между моих ног.

В моей голове срабатывает сигнал тревоги. Слишком близко. Слишком много. Слишком хорошо.

Чтобы отвлечься, я провожу мочалкой по ее спине. Когда я чувствую ее под своей ладонью и вдыхаю ее сладкий аромат, я ничего не могу с собой поделать. То, что я забочусь о ней, не означает, что я нарушаю свои правила. Я хочу показать ей, что она не «слишком». Что она заслуживает заботы.

Положив руку на ее обнаженную талию, я притягиваю ее к себе и оставляю легкие поцелуи там, где ее шея переходит в плечи.

— Ты так хорошо сегодня выступила, — шепчу я.

Она вздрагивает и отворачивается.

Я поправляю ее лохматый пучок, зная, что она не захочет мочить волосы. Я не могу сдержать своих чувств, потому что даже несмотря на самую сильную боль, которую я когда-либо испытывал, я понимаю, как хорошо мне рядом с ней.

— Мы н-не можем, — запинаясь, произносит она.

— Что не можем, Сэйдж? — шепчу я ей на ухо. — Я не могу вот так к тебе прикасаться?

Я медленно провожу пальцем по ее спине. Мои правила пошатнулись в тот момент, когда я почувствовал ее губы на своих. Но я никогда не хотел, чтобы Сэйдж чувствовала себя обязанной играть какую-то невозможную роль только потому, что я ради нее нарушил какое-то правило. Я хочу, чтобы она знала: если я прикасаюсь к ней, то только потому, что хочу этого. Потому что сейчас ей это нужно, и я хочу дать ей это.

Она хныкает.

— Что ты делаешь, Элиас? Ты же соблюдаешь целибат.

— Я соблюдаю целибат, — шепчу я. — Но ты все равно заслуживаешь, чтобы тебе было хорошо. Я могу это сделать. Позволь мне доставить тебе удовольствие, детка.

Она так крепко сжимает борта ванны, что костяшки ее пальцев белеют, но она не двигается.

Я уверен, что она тоже чувствует, как мое сердце колотится у нее за спиной.

— Позволь мне позаботиться о тебе.

У нее перехватывает дыхание, как будто ей никогда не говорили таких слов.

— Мне не нужно, чтобы обо мне заботились.

Проходит несколько минут, но она не произносит ни слова, и ее заявление повисает в воздухе. Как будто она репетировала эту фразу. Как будто действительно верит в это дерьмо.

— Знаешь, тем, кто так говорит, обычно это нужнее всего, — я осторожно заправляю прядь волос ей за ухо, нежно и бережно, как она и хотела. — Если ты думаешь, что это правда, я докажу тебе, что это не так.

После долгого молчания она шепчет:

— Я не жду, что ты мне что-то докажешь.

— Мне это и не нужно, — говорю я.

Никто никогда не заботился о Сэйдж Бомонт, и у меня есть желание стать первым.

Мои пальцы находят ее гладкое бедро под водой и скользят к ее промежности, чтобы почувствовать ее возбуждение. Она извивается от моих прикосновений, отчаянно нуждаясь в разрядке. Ее трясет от нервов и предвкушения.

— Скажи мне, что тебе нравится, Сэйдж.

— Ты, — выдыхает она.

Черт. Я вставляю в нее два пальца, не в силах больше ждать. Она стонет так громко, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы не застонать в ответ. Сейчас речь идет о ней.

— Оседлай их.

Она двигается быстрее, а затем неуверенно смотрит на меня.

— Я не хочу причинить тебе боль.

— Единственное, что причинит мне боль, — это то, что я не увижу, как ты кончаешь. Возьми то, что тебе нужно, Сэйдж.

На этот раз она не колеблется. Сэйдж скачет на моих пальцах, и ее стоны эхом разносятся по ванной, когда она достигает оргазма, уткнувшись головой мне в шею. Она ругается и зажмуривается, когда кончает мне на руку. Красавица.

Мое тело болит от напряжения.

— Повернись, — бормочу я ей в висок.

Она поворачивается и садится на меня верхом, не обращая внимания на синяки, которые начинают виднеться на моей коже.

Я провожу ладонью по ее щеке, и она наклоняется к моему прикосновению.

— Больше никаких шуток? — спрашиваю я.

Она слабо улыбается, ее карие глаза горят желанием.

— Теперь ты знаешь, как заставить меня замолчать.

— Я не хочу, чтобы ты молчала. Ты — единственный человек, с которым я хочу разговаривать.

Положив руку ей на затылок, я притягиваю ее губы к своим и целую, пока сам не начинаю стонать от удовольствия. Я никогда не устану чувствовать, как она отдается мне, теряет контроль и позволяет полностью завладеть ею.

— Можно мне тебя потрогать? — спрашивает она. — Тебе тоже должно быть хорошо. Я сделаю все, что ты захочешь.

Боже. Ее слова как медовая ловушка. От искренности на ее лице мне хочется закивать. Если я почувствую, как она сжимает меня в кулаке, я никогда не оправлюсь. Я никогда не смогу успокоить ту часть себя, которая не хочет ее отпускать. А это последнее, что ей нужно.

Я знаю, что испытываю границы своего самоконтроля, но я справлюсь. Справлюсь с этим. Я сделаю ее счастливой, даже если сам буду чертовски несчастен.

— Когда тебе хорошо, мне тоже хорошо.

Думаю, она не сильно в это поверила.

— Я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной.

Больше всего мне нравится, когда эта женщина говорит, чего она хочет.

— Как тебе это? — я привлекаю ее внимание к тому месту, где обхватываю рукой свою эрекцию. Она наблюдает за моими ритмичными движениями в мыльной воде, и кадык на ее горле поднимается и опускается.

— Это… у тебя пирсинг? — она едва сдерживает свое удивление. Блестящий металлический пирсинг поблескивает в мыльной воде. Она кладет руки мне на бедра, и от этого прикосновения я вздрагиваю. Я сделал пирсинг в университете, так что ни одна девушка его не видела. Теперь, когда Сэйдж играет с моим самоконтролем, я сдерживаюсь, чтобы не попросить ее потрогать пирсинг языком.

— Долгая история, — Сэйдж не нужно знать, какие безрассудные поступки мы с парнями совершали в Далтоне.

Она смотрит на меня с ухмылкой.

— Это мило. Неожиданно, но мило.

Я громко стону.

— Не называй меня милым, когда смотришь на мой член.

Она смеется. Тогда я притягиваю ее к своим губам и целую. Пробуя на вкус каждый сантиметр ее губ и отчаянно желая большего. Все может быть так просто. Овладеть ею в том виде, как я себе и представлял.

— Встань, — тихо приказываю я, касаясь ее губ.

Когда она отстраняется, ее глаза широко раскрыты. Она не задает вопросов, позволяя мне подвести ее к своему рту, пока она стоит. Я удерживаю ее там, где мне нужно, и чувствую, как она дрожит, прежде чем мои губы смыкаются вокруг ее клитора. Ее руки находят мои волосы и сжимают их так сильно, что я чувствую боль в затылке. Мои пальцы и язык работают в тандеме, и Сэйдж долго не выдерживает. Она выкрикивает мое имя и умоляет меня, пока не взрывается в экстазе.

Она скользит вниз по моему телу, и я подхватываю ее на руки, прежде чем она падает на мои ноющие бедра.

Сэйдж кладет голову мне на грудь.

— Мы точно сейчас нарушили какое-то правило. А для целибата есть инструкция?

У меня вырывается смешок.

— Если такая найдется, я дам тебе знать, — мы по очереди намыливаем друг друга, а затем принимаем душ. Когда мы вытираемся полотенцами, я, хромая, ложусь в постель.

Она помогает мне забраться под одеяло и приносит с кухни пакет со льдом.

— Позови меня, если тебе что-нибудь понадобится.

Я хватаю ее за запястье.

— Мне кое-что нужно.

— Что?

— Ты.

Она закатывает глаза.

— Элиас, у тебя травма. И мы уже… я не хочу сделать тебе еще больнее.

— Тогда спи здесь и сделай так, чтобы мне стало лучше. Спи со мной.

Она криво улыбается.

— Ты сейчас подставляешь сам себя.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Иди сюда.

И она ложится. Когда она кладет голову мне на грудь, я чувствую резкую боль в животе, но нет ничего хуже тупой боли в груди, когда ее нет рядом.

Сэйдж непривычно молчалива, пока мы пытаемся уснуть. Я привык к ее случайным вопросам и тому, как она ерзает, пытаясь найти удобное положение.

— Ты ужасно тихая. Я сломал тебя?

Ее удивленный вздох касается моей груди.

— Да, твой волшебный язык и пальцы заслуживают награды.

— Наградой была твоя киска.

Она выпучивает глаза.

— Кто ты, черт возьми, такой и что ты сделал с Элиасом?

— Думаю, мы знаем, что с ним случилось.

Затем Сэйдж снова замолкает, проводя руками по моему животу и вверх по груди. Ноющее чувство не дает мне покоя. Я постукиваю пальцем по ее виску.

— О чем ты думаешь?

— Мне звонил арендодатель.

У меня учащается пульс, и я не могу подобрать слов. Я рад, что она не поднимает глаз, потому что боюсь, что она увидит страх на моем лице. Ее присутствие здесь казалось мне чем-то само собой разумеющимся, и мысль о том, что она может уйти, даже не приходила мне в голову. В горле у меня встал ком, не дающий мне говорить.

— Она сказала, что страховая компания наконец-то вышла с ней на связь. Квартира должна быть готова к моему переезду в понедельник.

— В понедельник, — машинально повторяю я.

Она проводит ладонью по синяку, сосредоточившись на нем.

— У меня рано утром будет занятие, так что я оставлю ключ на кухонном столе.

— Не переезжай.

Я поворачиваюсь, чтобы лучше видеть ее лицо, но от этого движения у меня в ребрах вспыхивает острая боль. Сэйдж вглядывается в мое лицо, словно не уверена, что правильно меня расслышала.

— От сюда до твоей студии куда ближе, а все твои прослушивания проходят в центре города. Кроме того, если тебе нужно прийти на мои игры или посетить какое-то мероприятие вместе со мной, лучше, чтобы ты была здесь. Нет смысла возвращаться.

— Я не могу оставаться здесь вечно, Элиас.

Но я хочу, чтобы ты…

— Я помогу тебе найти квартиру, когда придет время.

— Правда?

— Я сделаю для тебя все, что угодно, Сэйдж, — и если я позволю ей уйти сейчас, я этого не переживу. Не после того, как она зажгла во мне что-то такое, что заставляет меня отпустить все и держаться только за нее.

Главные события моих дней состоят из выпечки и ожидания, когда Сэйдж вернется домой. И из редких сообщений от Шона, когда он спрашивает, на каком я этапе восстановления. Порой он говорит мне позаботиться о его сестре, потому что ей это нужно. И я его всегда слушаю. Однако сегодняшнее сообщение — олицетворение его как младшего брата.

Можно ли посчитать непрофессиональным то, что меня вырвет на директора Театра Современного Балета? Надеюсь, что нет, потому что у меня в животе все сжимается, когда я выхожу на середину сцены и вижу в зрительном зале три очень известных лица из мира балета, которые смотрят на меня.

Последние несколько недель были для меня более напряженными, чем когда я танцевала в «Щелкунчике» четыре раза подряд. Элиас восстанавливался после травм и угрюмо смотрел игры из дома. Однако, когда я прихожу домой и вижу еще больше выпечки, а он уговаривает меня попробовать ее, на его лице появляется самая широкая улыбка за последние недели. Но это ненадолго, потому что после того, как «Тандер» обыграли «Бостон» в финале Восточной конференции, они проиграли три матча из пяти, а это значит, что если завтра они снова проиграют, то вылетят. Поскольку Элиасу разрешили сегодня тренироваться, он, скорее всего, выйдет на лед, так что он испытывает огромное давление. Он сказал, что из меня получится отличная медсестра, потому что я очень строго следила за процессом его выздоровления. Я отказывалась, когда он пытался заманить меня в свои гипнотические объятия одним из своих дразнящих прикосновений. Это давало Элиасу время изучать записи игр, пока я репетировала перед прослушиванием.

Я позаботилась о том, чтобы все было идеально: пуанты, одежда, прическа — в которую Элиас помог мне вплести стразы, — и самое главное — мое выступление. Номер Белого и Черного лебедя, к которому я без устали готовилась, запечатлелся в моей памяти, и даже тревога, подступающая к горлу, не может этого изменить.

Судьи занимают три центральных места в зрительном зале. Обри Циммерман, художественный руководитель Театра Современного Балета; Сара Чанг, известная прима-балерина; и Адриан Кейн, уважаемый хореограф. Я провела доскональное исследование в отношении их троих, хотя прекрасно осознаю их влияние на балетное сообщество.

Во взгляде Обри Циммермана мелькает узнавание, мимолетное одобрение, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя на вершине мира. Он, наверное, помнит меня с первого открытого прослушивания, на которое я пришла, и надеюсь, что сейчас он заберет свои слова обратно.

Когда начинает играть музыка, я забываю обо всех отказах, которые приходили мне по электронной почте, и позволяю Чайковскому завладеть моим телом. По моим венам разливается адреналин, заглушая стук сердца и непрекращающийся поток сомнений в моей голове. Мягкие ноты направляют мои движения с той же стойкостью и решимостью, за которые я держалась обеими руками, потому что в тот момент, когда отпущу их, я знаю, что для меня все закончится.

Каждая дополнительная смена на работе, каждая ссора с родителями и каждый час, который я потратила на то, чтобы обеспечить Шона, — все это вплетено в ткань каждого плие. Но теперь я не позволю прошлому диктовать мне, каким должно быть мое будущее. Это моя возможность показать именно это.

Скользя по сцене, я мельком вижу лица судей: пронзительный взгляд Циммермана прикован ко мне, выражение лица Чанг нечитаемо, а в проницательных глазах Кейна мелькает благоговение.

На мгновение меня охватывает сомнение, но я отгоняю его, не позволяя ему сбить меня с пути. Когда музыка ускоряется, сигнализируя о появлении Черного лебедя, я забываю обо всех запретах и подпитываю ее тьму.

А затем, когда последние ноты песни эхом разносятся по залу, я исполняю главное гран жете, которое, кажется, заставляет все вокруг замолчать. В этот краткий миг невесомости я испытываю всепоглощающее чувство эйфории и своего рода умиротворение от этой роли. Добьюсь я успеха или нет, я знаю, что отдала этой роли все.

С легкостью, которой я никогда раньше не испытывала, я завершаю свой последний круг. Когда я поднимаю глаза, все трое судей стоят. Они ничего не говорят. Моя грудь вздымается, дыхание прерывистое, пока я пытаюсь обрести дар речи. Нервы берут верх, и тревога снова овладевает моим телом.

— М-мне станцевать еще раз? — спрашиваю я дрожащим голосом.

Циммерман качает головой.

— Мы увидели достаточно.

Мое сердце падает на деревянный пол.

— Роль твоя, — эти слова произносит Адриан Кейн, и я уверена, что мне это послышалось.

— Простите? — мой голос звучит хрипло.

Кейн наклоняется вперед.

— Мисс Бомонт, мы очень давно не видели такого эмоционального выступления. Вы именно та, кого мы представляем в главной роли. Вы наша королева-лебедь.

Я не чувствую своих пальцев. Не чувствую ни одной части своего тела, кроме сердца, которое вот-вот выпрыгнет из груди. Я почти уверена, что мне нужна неотложная медицинская помощь.

— Мы не будем объявлять об этом в течение нескольких недель, но скажем это вам сейчас, — говорит Циммерман, пристально глядя на меня.

Когда ассистенты уводят меня со сцены, я едва могу двигаться. Но вместо того, чтобы дать мне возможность поплакать в ближайшей уборной, Циммерман догоняет их в коридоре.

— Передайте этой никчемной девчонке, что она точно знает, как заставить меня взять свои слова обратно, — он улыбается, прежде чем выйти через стеклянные двери и направиться к машине, как и несколько месяцев назад.

Это оправдание настолько чертовски приятно на вкус, что я не уверена, что когда-нибудь смогу насытиться им.

Моя первая мысль, когда я переодеваюсь в уборной, рыдаю и хватаю ртом воздух, сидя на полу кабинки, — позвонить Элиасу. Это пугает меня, потому что я всегда хотела делиться сперва с Шоном всеми хорошими новостями. Но на этот раз появился еще один человек, который напоминает мне о том, как сильно он в меня верит, и я хочу, чтобы он знал, что это того стоило.

Молчание между очередными гудками длится, кажется, часами, но, наконец, он берет трубку.

— Сэйдж? Все в порядке?

Его голос успокаивает меня и возвращает ко всему, что я сделала, чтобы попасть сюда. Всему, что мы сделали. Это возвращает меня к предыдущей ночи. Позволить Элиасу увидеть каждый дюйм меня без тени сомнения было страшно, уязвимо и настолько открыто, что я и представить себе не могла, что буду чувствовать себя так. Это то, чего я хотела, и теперь, когда я это получила, это меня пугает.

— Элиас, — удается мне произнести сквозь сдавленные рыдания.

На заднем плане слышится приглушенный шум, затем хлопает дверь, и снова становится тихо.

— Где ты? Я за тобой приеду, — он тяжело дышит, и, когда я смотрю на часы, понимаю, что он все еще на тренировке.

— Н-нет, я в порядке, — говорю я. — Я просто хотела позвонить и сказать, что прошла прослушивание.

— Да? — он выдыхает. — Я так горжусь тобой, Сэйдж, — от улыбки в его голосе я плачу. — Не плачь, детка. Я знаю, что ты отлично справилась, и решение жюри это подтвердит.

— Я получила роль, Элиас.

— Что?

Я не уверена, что он меня услышал, потому что голоса на заднем плане снова становятся громче, поэтому я жду, пока смогу справиться с дрожью в голосе и говорить громче. Я вытираю слезы, когда повторяю:

— Я получила роль. Я буду главной балериной в «Лебедином озере».

Он громко повторяет мои слова, и следующее, что я слышу, — это всплеск возбуждения, который эхом разносится по телефону, и голос Элиаса, почти заглушаемый шумом, восклицает:

— Черт возьми, да! Ты молодец, детка. Я ни на секунду в тебе не сомневался.

— Да, черт возьми! — я слышу в телефоне голос Эйдена и смеюсь. Я прислоняюсь к стене в уборной и смотрю на свое раскрасневшееся лицо и опухшие глаза в зеркале. Ребята, наверное, на адреналине перед завтрашней игрой, поэтому они так возбуждены.

— Ты первый, кому я позвонила, — признаюсь я.

Элиас громко смеется.

— Я понял это по выражению лица Маркуса.

В трубке раздается голос моего дяди.

— Я чертовски горжусь тобой, малышка.

Вокруг Элиаса раздаются возгласы и крики.

— Я люблю тебя, — мои слова вырываются так быстро, что я не успеваю их остановить, потому что они еще никогда не были такими искренними. Следует долгая пауза, и я проверяю, не повесил ли он трубку.

Но затем я слышу голос Элиаса.

— Она говорит, что любит тебя.

Мое замешательство перерастает в понимание. Он решил, что я сказала это моему дяде.

Я подумываю поправить его, но, прежде чем успеваю это сделать, голос Элиаса возвращается, наполненный гордостью.

— Ты это слышала? У тебя здесь целая группа поддержки. Ты счастлива, Сэйдж?

От его вопроса луч света в моей груди разгорается еще ярче.

— Очень счастлива, — говорю я, немного расстроенная. — Я не могу в это поверить. Я не думала, что это произойдет на самом деле.

— Нет? Ты всегда казалась довольно уверенной в себе, — он усмехается.

Теперь я улыбаюсь как идиотка.

— Это называется «притворство».

Затем наступает напряженная пауза, которая повисает в воздухе, и слово «притворство» тяжело ложится в тишине между нами.

— Думаю, мы оба в этом хороши, да? — тихо говорит он.

Мой мозг отказывается что-то отвечать.

Я люблю его. Сейчас я переполнена эмоциями и не знаю, как сказать это так, чтобы он понял, что я не шучу. Мне нужно, чтобы Элиас поверил, что я хочу его по-настоящему. Не знаменитого хоккеиста, а парня, который готовит для меня и не жалуется, когда мы устраиваем мои вечера уходом за собой. Элиаса уже ранили, и я не хочу, чтобы он снова это испытал.

— Поздравляю, Сэйдж, — говорит он, и в его голосе слышится грусть. Затем его зовут, и он на мгновение замолкает. — Мне нужно идти, но ты должна отпраздновать, хорошо? Никто не заслуживает этого больше, чем ты.

А потом связь обрывается, и я каким-то чудом удерживаю свое сердце от того же. Потому что, как я получила эту роль, так я заполучу и этого парня.

— Мне нужно идти.

Эти слова сорвались с моих губ и заставили Сэйдж в шоке отпрянуть. И теперь мне хочется удариться головой о стену.

Она сказала, что любит меня, и я растерялся.

Внезапно я вспоминаю мудрые слова Сокета о том, что нужно сломать себя. Но его голос уже далеко, потому что я официально открыл для себя ад на земле. Можно было бы подумать, что, прожив столько лет в хоккейном доме, я уже давно стал его свидетелем. Но сейчас это просто пытка.

Когда я оставил Сэйдж в постели после того, как сказал эти слова, я не мог оставаться в квартире. Я поехал к Сокету. Он был более чем рад меня видеть, так что я переночевал у него на диване. Я спал ужасно, мне снились кошмары. Проснувшись в холодном поту, я надеялся ощутить успокаивающее прикосновение Сэйдж, но был один и жалел о каждом своем решении.

Выражение лица Сэйдж прошлой ночью не выходит у меня из головы. Попытки отвлечься от того хаоса, который я устроил, оказались бесполезными.

А теперь мне предстоит встретиться с журналистами.

— Говорят, за каждым великим мужчиной стоит еще более великая женщина. Как вы думаете, своим успехом в этом сезоне плей-офф вы обязаны одной очень популярной балерине?

Пока они задают свои вопросы, в моей груди нарастает чувство, похожее на смесь изжоги и страха смерти.

Я был слишком труслив, чтобы что-то сказать, потому что эмоции, которые она выражала, вытеснили все мои мысли. Причина, по которой я так долго был одинок, уже не кажется такой важной. Я понял, что моя решимость не позволять биологическому отцу вмешиваться в жизнь моей семьи заставляла меня страдать в одиночестве на протяжении многих лет. Я избегал новых отношений, чтобы не стать жертвой манипуляций, но с Сэйдж я никогда не чувствовал, что нарушаю свои правила.

Ее просьба дать ей шанс разбила мне сердце, потому что, как бы я ни был готов забыть о правилах и сказать «да», я не могу.

Ей не нужно, чтобы ее сердце разрывалось надвое из-за того, что я слишком жаден, чтобы отпустить ее. Я видел, как она ведет себя с Шоном, когда он в школе; она ругает себя за то, что пропустила его звонок после долгого дня репетиций и занятий. Это расстраивает ее несмотря на то, что он каждый раз говорит ей, что все в порядке. Это заставляет ее задуматься, хорошая ли она сестра.

Если бы она когда-нибудь усомнилась в себе, это уничтожило бы меня.

Я мог бы быть эгоистом, и, черт возьми, я хочу им быть. Но я никогда не смогу ничего у нее отнять. Я бы с радостью отдал ей всего себя, если бы мог быть уверен, что ей не будет больно от моего ухода. Но я знаю Сэйдж и знаю, что она отдает всю себя людям, которые ей дороги. Она будет изо всех сил стараться отдать себя целиком мне, хотя ей следует сосредоточиться на своей карьере — ради которой мы все это затеяли. И я не стану тем, кто заставит ее забыть о ней.

Я прочищаю горло.

— Ее преданность карьере вдохновила меня на то, чтобы больше думать о своей. Она — моя опора, и я в долгу перед ней не только за то, что она помогла мне стать лучше на льду.

— У всех нас, хоккейных фанатов, есть свои суеверия, поэтому болельщики хотят знать, присоединится ли она к ним на шестой игре, — спрашивает другой репортер.

Черт его знает. Возможно, я все испортил прошлой ночью. Она изливала мне душу, а я даже не смог что-то сказать.

— Уверен, она будет поддерживать команду, как и на всех предыдущих матчах.

Сомневаюсь, что она придет сегодня вечером. Я старался не думать об этом. Сейчас мне не стоит отвлекаться, но, когда в моей груди дыра размером с пулю, это невозможно.

Вопросы не меняются, но, когда в раздевалку заходит Эйден, репортеры тут же переключаются на него. Судя по его взгляду, он разговаривает с ними только ради меня.

Закончив обход прессы, он подходит ко мне.

— Пришел проведать меня? — бормочу я.

— Черт, нет, — Эйден выглядит расстроенным. — Я же просил тебя сказать мне, если тебе снова станет плохо. Но ты этого не сделал, и теперь посмотри на себя.

— Я чувствую себя прекрасно, — вру я.

— Да? То есть вчера вечером, когда ты уходил из квартиры, ты чувствовал себя прекрасно?

Я почесываю затылок.

— Ты можешь мне все рассказать, мужик. Я здесь, — настаивает он.

— Это из-за Сэйдж — я больше не могу притворяться, — я опускаю голову на руки. — Но у нас с ней нет шансов, и никогда не было.

— Ты любишь ее?

Я смотрю на него.

— Конечно, черт возьми, люблю.

— Тогда скажи ей об этом, — настаивает он. — Сэйдж смотрит на тебя так же, как ты на нее. Мне, как твоему соседу, от этого чертовски неловко, но как твой лучший друг я рад за тебя. Ты никогда не позволял себе быть с кем-то таким, как с ней, особенно после того, что произошло на чемпионате мира.

В моей груди словно застрял ржавый нож.

— Потому что, когда ты впускаешь людей в свою жизнь, ты показываешь им все свои уязвимые места. И ей мои видеть не нужно.

— Она тебе это сказала? — допытывается он. — Потому что я почти уверен, что ты и сам прекрасно это знаешь: она бы назвала тебя идиотом за то, что ты думаешь, будто она не хочет тебя всего. Что тебя на самом деле останавливает?

Я вздыхаю.

— Она уезжает. После того как она закончит здесь выступать, ей придется отправиться в турне с труппой, и ее не будет год или даже больше.

— Знаешь, раньше я думал, что из нас двоих ты умнее, — он язвительно вздыхает. — Мы выросли вместе, Эли, так что я знаю, как твой странный мозг заставляет тебя думать, что ты того не стоишь, но я говорю тебе, что это не так. И уверен, что, если бы у тебя хватило смелости спросить ее, она бы сказала то же самое.

— Я не хочу заставлять ее выбирать между мной и ее мечтой.

На этот раз он смеется.

— Кто сказал, что она должна выбирать? Отношения на расстоянии существуют не просто так. Я живое тому доказательство.

Саммер и Эйден составили удобный для них график. Они никогда еще не были так влюблены друг в друга, и даже когда она не приезжает, он счастлив, потому что они оба занимаются любимым делом и при этом остаются вместе.

— Она будет не просто в нескольких часах езды. Она будет на другом конце света на протяжении месяцев. Если этот год хоть как-то намекает на то, насколько насыщенным будет сезон, то я не смогу позволить себе роскошь видеться с ней, когда захочу.

Эйден резко встает.

— Когда ты понимаешь, что однажды проснешься и весь твой мир будет рядом с тобой, то несколько месяцев или лет — это ничто. Расстояние может стать испытанием для ваших отношений — и, поверь мне, так оно и есть, — но оно не определяет их результат. Это вам решать. Поэтому, учитывая, что ты влюблен в эту девушку, тебе, наверное, стоит признаться ей в своих чувствах, пока она не решила, что ты ничего к ней не чувствуешь.

Когда он уходит, в комнате становится душно. Я выбегаю через открытую дверь в коридор, вытираю лицо полотенцем и обдумываю слова Эйдена.

Я замечаю Маркуса Смита-Бомонта, который идет по коридору прямо ко мне. Он ничего не говорит, только кивает в сторону своего кабинета и исчезает внутри. Я иду за ним, вытирая пот, выступивший на лбу.

— Ты мне не нравишься, Элиас.

Да, очевидно.

— Вы поэтому меня сюда позвали? Чтобы сказать мне это?

Он садится на угол своего деревянного стола.

— Я не из тех, кто смешивает личное и профессиональное, но, когда моя племянница впервые за много лет просит меня впустить ее пожить, мне нужно понимать, что случилось.

Я отрываю взгляд от пола и смотрю на него.

— Она попросила вас об этом?

— Полагаю, все хуже, чем я думал, раз ты даже не в курсе.

Я громко вздыхаю. Маркус Смит-Бомонт — последний человек, которому я хочу признаться, что совершил какую-то глупость.

— Она открылась мне, а я растерялся. Я разочаровал ее. Не смог сказать то, что ей было нужно, потому что не знаю, достаточно ли я хорош для нее.

Маркус потирает переносицу, как будто я ему мешаю. Все идет так, как я и ожидал.

— Значит, из всего, что я тебе говорил, ты услышал только это? — он что-то бормочет себе под нос. — Я видел свою племянницу на разных этапах ее жизни, но никогда она не была такой, как с тобой.

Не знаю, облегчает ли это боль или, наоборот, усиливает ее.

— Сэйдж чувствует потребность в самовыражении. Я видел, как она вела себя с родителями и своим бывшим. Но когда она с тобой, она становится той Сэйдж, которую я знал до того, как у нее отняли детство, — он смотрит мне прямо в глаза. — Я не знаю тебя, Эли, хотя и думал, что знаю. Я смотрю на тебя по-новому из-за того, что в тебе пробудила Сэйдж. Ты впервые ведешь себя так, будто знаешь, что делаешь. И на льду, и за его пределами.

— Потому что с ней легко, — мой рот не понимает, что нужно замолчать, потому что я продолжаю. — Но я знаю, что она была бы намного счастливее, если бы я не был для нее обузой.

— Ты уверен? Потому что эта девушка заботится о тебе почти так же сильно, как обо мне с Шоном. Я не вижу причин тебе думать, что ты плохо к ней относишься, если только она тебе не безразлична.

— Конечно, она мне не безразлична. Она для меня важнее, чем хоккей, — я тут же заткнулся. Это же чертов генеральный менеджер, и сказать ему, что хоккей для меня не в приоритете, — возможно, самая глупая вещь, которую я сделал за весь сезон.

— Никогда и никому больше этого не говори, но я рад это слышать. Береги ее, Эли.

— Все не так. Она уезжает, а я остаюсь. Это… все должно было быть не так.

— Планы меняются, когда ты меньше всего этого ожидаешь, — он наконец жестом приглашает меня сесть, и я сажусь. — Несколько лет назад я думал, что у меня есть прекрасная невеста, дом и карьера, о которой мечтает каждый, но потом этим детям понадобился я. Я взял паузу в работе, а женщина, которая, как я думал, станет моей женой, сказала о тех детях такое, чего я никогда не смогу ей простить. Не все идет по плану, но пока со мной люди, которых я люблю, мне все равно на остальное.

— Вы пожертвовали всем ради них?

— Я ничем не жертвовал, ведь я знал, что получу нечто гораздо более ценное. Я лишь убедился, что они знают, что для меня они на первом месте, даже если они решат пойти другим путем, — он постукивает пальцами по столу. — Так что я не буду вмешиваться, потому что вам двоим нужно кое-что выяснить. Но если ты причинишь ей боль, Эли, я найду способ причинить тебе гораздо сильную боль. И если в процессе ты причинишь боль себе — что ж, и в этом случае я с тобой церемониться не буду.

Груз решения давит на мои плечи, как мешок с камнями.

И теперь, когда вот-вот начнется самая важная игра в моей карьере, я не могу перестать думать обо всем, что должен был сказать Сэйдж.

Нет ни одного игрока в синей форме, у которого бы что-нибудь не было сломано. Сломанная клюшка, выбитые зубы, сломанные кости, и теперь мы в нескольких секундах от разбитой мечты. Нет ни слов ободрения, ни оптимизма, и уж точно улыбок.

— Мы в полной заднице, — бормочет Оуэн.

Хотя большая часть того дерьма, которое он говорит, не имеет ко мне никакого отношения, его слова попадают в точку. Потому что мы проигрываем, и хотя я забил два из пяти голов, это не кажется мне достижением. Эйден все еще на льду, и именно благодаря ему мы забили пятый гол, но «Ванкувер» выстоял. Так что теперь мы действительно в заднице.

Тренер кивает мне, чтобы я поменялся с другим игроком. Я должен вывести нас в овертайм. Я проскальзываю мимо Эйдена, чтобы убедиться, что мы на одной волне. Годы совместной игры отточили нашу способность действовать синхронно.

Мы быстро реагируем на происходящее на льду. Эйден завладевает шайбой, разворачивается и устремляется вперед с такой скоростью, что все оказываются застигнуты врасплох. Молниеносным обманным броском он сбивает с ног одного защитника, затем другого. Толпа ревет, когда он врывается в зону атаки. Я следую за ним, готовый отдать точный пас, который пробьется сквозь хаос. Я замечаю брешь между щитками вратаря и отправляю шайбу в сетку.

Арена взрывается оглушительным ревом, и раздается звуковой сигнал. Счет становится равным, и в глазах тренера Уилсона загорается огонек надежды.

Но как только отсчет начинается заново, «Ванкувер» отыгрывается с еще большим рвением, даже с жаждой мести. Они проносятся мимо нашей линии защиты, а наши ребята слишком медлительны, чтобы среагировать на их движение. Затем, когда я думаю, что игру все еще можно спасти благодаря быстрым сейвам Сокета, капитан «Ванкувера» получает контроль над шайбой. Эйден пытается остановить его, но их капитан доезжает до ворот и наносит молниеносный удар запястьем мимо вытянутой в перчатке руки Сокета, разбивая тающую надежду, которая еще оставалась на арене, когда звучит звуковой сигнал.

Ванкувер выигрывает. Торонто проигрывает.

Я даже не замечаю звука сирены или празднования с одной стороны арены. Зеленые и синие конфетти падают на лед, а комментаторы поздравляют победителей Кубка Стэнли.

Мимо меня проезжает Эйден, держа в руках шлем, и направляется прямиком в раздевалку. Остальные ребята следуют за ним, опустив головы, и их лица омрачены печалью. Я тоже это чувствую. Поражение проникает мне под кожу и оборачивается темным провалом.

Тренер стучит рукой по моему шлему, а затем делает то же самое с остальными ребятами. Это молчаливое успокаивающее прикосновение, напоминающее о том, что мы хотя бы не играли как дерьмо.

Я ухожу со льда с поднятой клюшкой, слушая, как толпа ликует и свистит, заполняя арену, и одна мысль не дает мне покоя. За долю секунды все, ради чего мы тренировались и получали травмы, ускользнуло из наших рук и оказалось в чужих. То, чего мы так сильно хотели, больше не принадлежит нам из-за нескольких неосторожных ошибок.

В хаосе моих мыслей в центре моего внимания оказывается один человек, одна девушка — моя девушка. Я представляю, как она ободряюще улыбается и смотрит на меня так, что боль в моей груди превращается во что-то совершенно другое.

Но после прошлой ночи я знаю, что этот образ будет реальностью только в моих мыслях.

Я иду прямо по туннелю в раздевалку. Все вокруг охвачены гнетущим чувством утраты, а затем входит тренер, за ним — Маркус Смит-Бомонт.

— Во мраке поражения победители находят уроки, которые ведут их к будущим победам, — начинает Маркус. — Каждый из вас играл с душой и упорством, и эта победа далась нам нелегко. Но теперь пришло время восстановить силы и поразмыслить.

Тренер выходит вперед.

— Вперед и вверх.

— Вперед и вверх, — повторяют игроки в раздевалке, прежде чем поспешно покинуть арену. Нет ничего хуже, чем оказаться в окружении команды-победителя после такого поражения.

К тому времени, как я заканчиваю наводить порядок в своей кабинке, Эйден уже принял душ и готов уходить. Он молча хлопает меня по спине, прежде чем выйти через двойные двери. Саммер и ее отец ждут его и, без сомнения, сделают все возможное, чтобы поднять ему настроение.

Тихонько попрощавшись, я направляюсь по туннелю, и тишина вокруг меня сгущается, как темная туча.

Но затем мое сердце сжимается, когда я вижу что-то розовое. Подобно путеводной звезде в ночном небе, Сэйдж сияет на фоне голубых стен коридора.

Я замираю на месте.

— Я не собиралась приходить, — начинает она. — Но я не могла пропустить эту игру. Я и не думала, что ты захочешь меня здесь видеть.

У меня сжимается в груди, когда я вижу, как она открывает мне свое сердце. Подобно лучу солнечного света, Сэйдж пробивается сквозь темные тучи, застилающие мне обзор. Я понимаю, что, несмотря ни на что, я бы потратил всю свою жизнь на то, чтобы стать для нее достойным.

— Но прошлой ночью я сказала, что люблю тебя, и это была чистая правда. И, возможно, ты был прав — я иногда пренебрегаю собой, но с тобой мне никогда не приходилось это делать. Я больше не буду отказываться от того, чего хочу, Элиас. Так что либо ты скажешь мне уходить, либо…

Сделав три быстрых шага, я преграждаю ей путь и прижимаю к груди. Сэйдж напрягается, но быстро приходит в себя и обнимает меня.

— Не уходи, — говорю я.

Остальные члены команды идут по коридору к выходу, но мы не двигаемся с места, и никто нас не тревожит.

Она сильнее прижимается ко мне.

— Ты в порядке?

— Теперь да.

Сэйдж отстраняется, и ее губы изгибаются в грустной, растерянной улыбке. Кажется, она сдерживается, чтобы не спросить о том, что ее волнует. Нам нужно поговорить, но, конечно, сейчас моя девушка думает о том, что чувствую я.

— Если тебе от этого станет легче, ты выглядел просто шикарно, — шутит она. Даже сейчас Сэйдж пытается юмором скрыть печаль, которая плещется в ее карих глазах.

Я вызвал эту эмоцию, и теперь мне хочется ее уничтожить.

Она единственный человек, который может вызвать у меня улыбку в такой момент.

— У тебя действительно нет фильтра, — говорю я.

— И ты хочешь, чтобы он у меня появился?

— Нет, Элиас и Сэйдж без прикрас. Вот так мне нравится, помнишь? — взяв ее за запястье, я легонько целую его в области пульса. На ее смуглых щеках мгновенно проступает слабый румянец, и она внимательно наблюдает за мной, словно пытается прочесть мои мысли.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? Или, по крайней мере, будет в порядке, да? Я имею в виду, что не могу представить, что ты сейчас чувствуешь, поэтому, если тебе нужно побыть одному, я уже попросилась пожить у своего дяди.

— Сэйдж?

— Хм?

— Замолчи, — а потом я целую ее. Отчаянно и страстно, именно так, как мне хотелось прошлой ночью. Она тает в моих объятиях, колеблясь, прежде чем отпустить и полностью отдаться всепоглощающему поцелую. Ее тихий стон застревает у меня во рту, когда она приоткрывает свои губы и я провожу языком по ее языку. Мы сливаемся в электрическом разряде.

Сэйдж отстраняется, чтобы перевести дух, и я прижимаюсь лбом к ее лбу, не в силах сдержать улыбку, когда она прикусывает нижнюю губу.

— Мне кажется, что ты не выспался. Ты вообще спал прошлой ночью? — спрашивает она.

— Я не могу уснуть, если не сплю рядом с тобой.

Она моргает, словно сдерживает слезы.

— Но я кое-что забыл сказать тебе прошлой ночью, — говорю я.

— Что?

— Я люблю тебя, — я позволяю этим словам повиснуть в воздухе между нами. — Я понял это в тот первый раз, когда ты надо мной посмеялась. Когда пошутила одну из своих пошлых шуток. Когда впервые уснула в моих объятиях. Я знал это с самого начала, и мне жаль, что я заставил тебя думать, будто мне нужно время, чтобы это осознать.

Я прижимаю ладонь к ее щеке и нежно целую в лоб.

Она смотрит мне в грудь, по-прежнему не поднимая глаз.

— По-настоящему?

Черт. Этот вопрос ранит меня в самое сердце, и я сдерживаю стон, встречаясь с ней взглядом и понимая, что хочу, чтобы она больше никогда не задавала этот вопрос.

— По-настоящему. Чертовски по-настоящему.

Из ее глаз текут слезы, и я вытираю их.

— Не плачь, детка, — тихо шепчу я.

С трудом переводя дыхание, она говорит:

— Я так долго ждала, когда это все станет реально. Когда ты скажешь мне эти слова. Но когда сейчас слышу их, мне кажется, что я все это выдумала в своей голове.

— Ты ничего не выдумала, — это последний раз, когда я позволю ей плакать из-за меня. — Я люблю тебя. И должен был сказать тебе это вчера вечером, но, думаю, мы оба знаем, что ты умеешь лишать меня дара речи.

Она нервно смеется, а затем смотрит мне в глаза.

— Но я храплю.

— Музыка для моих ушей.

— У меня от страха подкашиваются ноги.

— А у меня от волнения.

— Я стараюсь угождать людям.

— Тогда позволь мне угодить тебе, — я вижу, как на ее лице шок сменяется осознанием. — Я хочу, чтобы ты была моей. Если кто-то в этом мире и заслуживает того, чтобы кто-то был рядом, то это ты. Я сделаю все, чтобы ты поверила, что ты достойна каждого мгновения беспокойства и заботы.

Она смахивает слезы.

— Ты хочешь меня, Сэйдж?

И это срабатывает. Она бросается на меня и обхватывает руками за шею. Она практически виснет на мне. Даже через толстовку я чувствую, как ее прикосновения согревают мою кожу. Я поднимаю ее, и она обхватывает меня ногами за талию.

Сэйдж зарывается головой мне в шею.

— Я всегда хотела тебя, Элиас. Просто ждала, когда ты захочешь меня.

— Прости, что это заняло так много времени.

— Пока я могу вот так находиться в твоих объятиях, оно того стоило. Ты того стоил.

Я отстраняюсь, прежде чем она успевает меня поцеловать.

— Так это не из-за моих волшебных рук?

Сэйдж заливается смехом.

— О нет, я тебя испортила.

— Давай поедем домой, и ты еще немного меня испортишь.

Ее глаза расширяются, но она послушно кивает. Как раз в тот момент, когда я собираюсь поставить ее на ноги, нас ослепляет вспышка, и мы поворачиваемся к нашему фотографу Брэнди, которая показывает нам большой палец вверх.

— Никогда не помешает запечатлеть момент счастья, даже во время потери. Я позже отправлю тебе фото, Эли.

Сэйдж поворачивается ко мне и спрашивает:

— Как подпишешь его?

Мои губы растягиваются в улыбке.

— «Дом».

Если бы существовал способ щелкнуть пальцами и снять с себя одежду, я бы уже это сделала. Однако Элиас едет медленно, и в машине звучит какая-то старая кантри-песня — без сомнения, из плейлиста Эйдена, — как будто я не собираюсь самопроизвольно воспламеняться на пассажирском сиденье. Каждое его слово, сказанное мне в том коридоре, звучит у меня в голове, но больше всего меня тронуло то, что я могу его испортить.

Хотя я не собираюсь поднимать эту тему. Несмотря на то, что он попросил меня быть его, я не знаю, включает ли это и мое тело. Я очень надеюсь, что да.

Пока мы ждем лифт, он смотрит на меня хищным взглядом, а я смотрю на него в ответ.

Возьми меня, говорят мои глаза.

Не искушай меня, отвечают его.

— Ты меня боишься, Элиас?

Двери лифта открываются на нижнем этаже, но никто из нас не входит внутрь. Элиас пересекает небольшое пространство и останавливается передо мной, возвышаясь, ухмыляясь и насмехаясь.

— А должен?

От его глубокого рокочущего голоса по моему телу пробегает электрический разряд, и я понимаю, что не переживу эту ночь. Возьмет он меня или нет, я полностью испорчена этим хоккеистом-новичком, который печет для меня выпечку и поддерживает меня, как никто другой.

Схватив его за воротник футболки, я притягиваю его к себе, и наши губы оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Почему бы тебе не выяснить это?

Его мягкие губы касаются моих. Сексуальное напряжение сквозит в каждом сантиметре лифта, и здесь так жарко, что я не удивлюсь, если увижу, как на зеркале образуется конденсат.

Динь.

Я отшатываюсь, но Элиас стоит на месте и смотрит на меня, пожирая взглядом.

Я перевожу взгляд на открывающиеся двери лифта.

— Наш этаж.

Уголок его рта приподнимается, как будто мои слова его чем-то удовлетворяют. Он отходит в сторону, пропуская меня вперед, и следует за мной, отчего у меня по спине пробегают мурашки. Оглушительная тишина почти удушает. Когда он наклоняется, чтобы открыть дверь, засов поворачивается, и мы стоим, прижавшись друг к другу, и просто дышим.

Губы Элиаса касаются моего уха.

— Открой дверь, Сэйдж.

Моя рука так дрожит, что можно подумать, будто это у меня не было секса четыре года.

Я открываю дверь в ожидании, что он сорвет с меня одежду и возьмет на ближайшей поверхности, но вместо этого он бросает свою сумку с вещами у входа и направляется на кухню. Он открывает холодильник и достает пакет апельсинового сока.

— Хочешь пить? — спрашивает он.

Да. Я не отвечаю, и он оборачивается через плечо, чтобы увидеть мое растерянное выражение лица. Он как будто движется в замедленной съемке. Звук жидкости, наполняющей стакан, медленное скольжение его по столешнице, прежде чем он выпивает все залпом. Когда он подходит к раковине, чтобы вымыть его и поставить на полку для посуды, это уже чересчур.

— Мы собираемся заняться сексом? — выпаливаю я.

Его тело начинает трястись, и когда он оборачивается, я понимаю, что он смеется. Надо мной. Я смотрю на него с раздражением, от которого по коже бегут мурашки.

— Прости, — говорит он, вытирая несуществующую слезу.

Мне плевать на его жалкие извинения, я разворачиваюсь, чтобы уйти, но не успеваю. Он хватает меня за запястья и тянет обратно.

Я врезаюсь в него.

— Что?

Он цокает языком, услышав мой резкий тон.

— Ты ждала несколько месяцев. Куда подевалось все твое терпение, детка?

О боже, мне нравится, когда он называет меня «детка». В его мягком голосе есть что-то такое, что делает его одновременно страстным и нежным. Я сжимаю бедра, и он с легкой ухмылкой следит за этим движением.

— Если я еще не дал тебе понять, Сэйдж, я хочу тебя. Всю тебя. Во всех смыслах, в которых я могу тебя получить, — его руки скользят вниз по моему телу и сжимают мои ягодицы. — Скажи мне, что тебе нравится.

Мое терпение на исходе.

— Ты знаешь, что мне нравится. У тебя были доказательства этого на бедрах. И на лице.

Он усмехается, как будто я — цирк одного артиста. Элиас придвигается ближе и просовывает руку мне между ног.

— Тебе нравится, когда я трогаю тебя так, — хрипит он. — Когда я целую тебя так, — его губы накрывают мои, а затем спускаются к шее, дразня и покусывая. — Но покажи мне, что еще тебя нравится. Позволь доставить тебе удовольствие.

Этот мужчина собирается нарушить четырехлетнее воздержание и хочет доставить мне удовольствие? Я жаловаться не буду.

— Я хочу почувствовать тебя на вкус, — честно говорю я.

— Черт, — бормочет он, прижимаясь лбом к моему. — Ты не должна говорить такие вещи. Прошло слишком много времени, и я не хочу сразу же кончать.

— Мне все равно, кончишь ли ты, как только мой язык коснется твоего члена, я просто хочу тебя.

Он отстраняется, прислоняется к столешнице и смотрит в потолок.

— Я тебя не заслуживаю.

— Нет, заслуживаешь.

Он сглатывает, переводит взгляд на меня, и я словно нажимаю на кнопку.

— Тогда покажи мне, — говорит он. — Покажи мне, как сильно я тебя заслуживаю, Сэйдж.

Одним быстрым движением я стягиваю с себя топ и встречаю его обнаженной грудью. Она совсем небольшая, но он смотрит на нее так, словно это лучшая грудь, которую он когда-либо видел. Я впервые встречаюсь с мужчиной, которому все равно, как выглядит мое тело. Я не хочу проверять, не поправилась ли я, и не стесняюсь потянуться к пуговице на джинсах. Элиас стоит неподвижно, его глаза горят, а руки все еще сжимают столешницу. Затем я снимаю джинсы и бросаю их рядом с собой, но, когда тянусь к трусикам, он останавливает меня.

— Оставь их, — говорит он, отталкиваясь от столешницы. — А теперь встань на колени.

Святое дерьмо.

Я мгновенно опускаюсь, и когда он расстегивает ремень и молнию на брюках, мне кажется, что я вот-вот задохнусь. Это как нарастающее напряжение в триллере, когда ты знаешь, что кто-то умрет. И это буду я.

Он стягивает с себя футболку, и у меня по подбородку текут слюни. Я не могу отвести взгляд от его накачанной груди и боксеров, которые топорщатся из-за его внушительной эрекции. Но потом он стягивает с себя нижнее белье и отбрасывает его в сторону. Когда его член высвобождается, я смотрю на блестящую серую металлическую серьгу у основания и на ту, что на головке. У меня сводит живот. Элиас такой сдержанный и замкнутый, что вид его пирсинга до сих пор удивляет меня.

— Открой рот.

Я не колеблюсь, и Элиас проникает в мои губы. Как только мой язык касается его члена, он стонет так громко, что я начинаю переживать, не сделала ли я что-то не так. Но он закрывает глаза и запрокидывает голову, и я понимаю, что он старается не кончить. Металл упирается мне в горло, и в животе разливается тепло, заставляя меня стонать от удовольствия. Обхватив его член рукой, я облизываю его снизу доверху, до самой головки, из которой выделяется предэякулят.

Он крепче сжимает мои волосы.

— Вот так.

Элиас вздрагивает, когда я провожу языком по всей длине. Его реакция настолько мгновенна, что я не хочу останавливаться. Я хочу доставить ему удовольствие. Хочу доказать ему, что это того стоит. Что его клятва была не напрасной и он заслуживает удовольствия, которого так долго себя лишал.

С новой целью в жизни я беру его всего. Руками я обхватываю ту часть, что не помещается в рот, и наслаждаюсь его теплом и гладкостью.

Элиас хватает меня за подбородок, его глаза сияют, словно он верит, что я повесила луну.

— Иди сюда, — он притягивает меня к своим губам и целует.

— Я еще не закончила, — бормочу я ему в губы.

— Я тоже, — отвечает он.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он просовывает пальцы мне между губ, заставляя меня их облизать. Вытащив их, он оставляет влажный след вниз к моим затвердевшим соскам, пощипывая и поглаживая их, пока я не начинаю стонать.

— Отведи меня в свою комнату, — выдыхаю я.

Элиас поднимает меня на руки и несет прямо в свою спальню.

Пинком закрыв дверь, он осторожно опускает меня на кровать и опускается передо мной на колени. Раздвигая мои ноги, он большим пальцем проводит по влажному лоскуту ткани между моих бедер. Он оставляет дорожку из поцелуев на моей коже. Затем Элиас туго натягивает ткань между моими влажными складками, и наблюдает, как я извиваюсь от неподдельного вожделения.

— Потрогай себя. Посмотри, как намокла твоя киска после того, как ты сосала мой член.

Я просовываю пальцы под пояс трусиков и стягиваю их вниз по ногам. Элиас помогает мне, и этот мокрый кусок ткани рвется от одного его движения, после чего он выбрасывает его. Я погружаю в себя палец, и от удовольствия у меня запрокидывается голова, а Элиас ругается. Когда я показываю ему свой мокрый палец, он берет мое запястье и облизывает его.

— Ты вкуснее, чем я помню.

Я хихикаю, как школьница. Очевидно, я вышла из-под контроля.

— Ты думал об этом?

— Каждый гребаный день, — говорит он, грубо притягивая меня за бедра к краю кровати. — А теперь воплоти мои мечты в реальность, Сэйдж.

Его горячий рот прижимается к моему клитору, и я выгибаюсь. Движения его языка, а затем и посасывание его губ смешиваются, издавая пронзительный звук, звенящий у меня в ушах. Я одновременно возбуждена и парю, мое тело раскаленное, как угли.

Когда он вводит в меня два пальца, я сжимаю в кулаке одеяло. Одно дело, когда он прикасался ко мне в ванной, но здесь, без мыльной воды, его прикосновения опьяняют. Его ритм ускоряется, и каждая мышца моего тела сокращается. Его пальцы скользят внутри меня, и в животе у меня все трепещет, сея хаос. Элиас доводит мой оргазм до пика.

Этот мужчина никогда не должен был соблюдать целибат. Эти четыре года стали потерей для женщин во всем мире.

— Прошу. Пожалуйста, заставь меня кончить.

— Слишком вежливо, — хрипит он. Мой оргазм повисает в невидимом пространстве между нами, и я отчаянно хочу кончить.

— Мне нужно кончить, — едва слышно шепчу я.

Он качает головой, растягивая момент до мучительной медлительности.

— Попробуй еще раз.

— Твою мать, Элиас. Заставь меня кончить!

Его пальцы сжимаются в знак согласия, и я улетаю в космос на своем маленьком космическом корабле. Я слышу, как он усмехается, но я слишком измотана, чтобы думать о том, что он считает мою выносливость смешной. Может, мы оба и спортсмены, но ничто не могло подготовить меня к этому. К нему.

Приподнимаясь на локтях, я отползаю к центру его кровати, желая ощутить каждый дюйм его тела на себе. Мне даже не нужно просить его, потому что он следует прямо за мной и ложится на спину. Я забираюсь на него сверху, и его глаза широко раскрываются, мы оба всего в нескольких дюймах от того, чтобы наконец получить желаемое.

Я прижимаюсь к нему, теряясь в ощущении его тела у себя между ног. Горячего, толстого и твердого. Его красивое лицо выражает благоговейный трепет, а кадык подпрыгивает.

— Я хочу почувствовать тебя внутри себя, Элиас.

Его гортанный стон отдается у меня между ног.

— Пожалуйста, Сэйдж, просто… блять, — стонет он. — Мне нужна секунда, просто дай мне секунду, а потом я хочу, чтобы ты села на мой член, — запинается он.

Я киваю, наслаждаясь мучительным выражением его лица, пока он берет себя в руки. Его влажная от пота кожа и взъерошенные волосы не прибавляют мне терпения, поэтому я начинаю тереться о его член по всей длине. Он крепко сжимает меня за талию, заставляя остановиться, но затем сильнее прижимает к себе, чтобы я начала тереться об него. Как будто не может решить, чего он хочет — остановиться или продолжить.

— Ты слишком совершенна. Чертовски неотразима, — говорит он, обхватывая мое лицо ладонями, чтобы прижать мои губы к своим. Он целует меня нежно, сладко, как будто он не тверже трубы подо мной. Как будто я сама не готова засвистеть, как чайник.

— Элиас, ты мне нужен, — всхлипываю я.

Эти четыре простых слова, кажется, приводят его в чувство, и он двигается, чтобы дать мне именно то, чего я хочу. Он отпускает мое лицо, чтобы обнять меня за талию, и я практически ощущаю удовольствие от того, что он внутри меня.

Но он замирает.

— Презерватив, — выдавливает он из себя. — Черт, у меня нет презерватива.

Я разочарована, как человек, обнаруживший в рождественском носке уголь.

— Вообще?

Он смотрит на меня так, будто я должна знать ответ на этот вопрос.

— Даже если бы были, их срок годности истек бы года четыре назад.

Точно, целибат.

Он проводит рукой по своим длинным волосам.

— Уверен, что у Эйдена, наверное…

— Я принимаю противозачаточные. И я чиста, если хочешь обойтись без них, — говорю я. — Но никакого давления.

— Никакого давления? — он хихикает, затаив дыхание. — Сэйдж, если ты этого хочешь, я дам тебе это. Я бы отдал тебе все, что угодно. Но если дело в том, что у меня нет презервативов, я сбегаю в магазин и куплю их.

— Нет, — я качаю головой, опуская руки ему на грудь. — Дело не только в этом. Я хочу почувствовать тебя. Хочу, чтобы ты был именно таким, какой ты есть, Элиас.

Он стонет, и, если я не ошибаюсь, на его щеках появляется румянец, который заставляет меня подавить улыбку. Элиас Уэстбрук краснеет.

— Уверена?

— Было бы стыдно не почувствовать твой пирсинг внутри себя.

Когда он целует меня, я чувствую, как по всему телу пробегают искры. От него исходит уверенность, и если я когда-нибудь говорила, что он застенчив, он доказывает, что я ошибалась всеми возможными способами.

— Тогда трахни меня так, как хочешь, Сэйдж, и я позабочусь о том, чтобы ты почувствовала все.

Четыре года ожидания стоили каждой секунды.

Сэйдж без колебаний опускается на меня, и все мое тело оживает и одновременно замирает. Эти два ощущения, пульсирующие под моей кожей, — невозможное сочетание. Сэйдж стонет, и этот звук возвращает меня к реальности. Она так идеально обхватывает меня, что я стону.

— Это слишком, — кричит она. Ее голова опущена, а вьющиеся волосы закрывают лицо. Она смотрит на меня из-под ресниц, нахмурив брови, но опускается только наполовину.

— Не для тебя, — хриплю я. — Ты так хорошо принимаешь мой член. Мы можем сделать так, чтобы он поместился в этой идеальной киске, верно, детка?

Ее глаза загораются от этого вызова. Я медленно рисую круги на ее набухшем клиторе и смотрю, как ее возбуждение покрывает мои пальцы. Она легко скользит вниз по моему члену, пока я не погружаюсь в нее до конца. В тот момент, когда пирсинг у основания моего члена касается ее клитора, она ахает и сжимает пальцы на моей груди.

Сэйдж прижимается лбом к моему лбу, а я держу ее за бедра, чтобы покачивать ими. Мы смотрим друг на друга, и когда она гладит мое лицо, что-то интенсивное и чуждое сжимается у меня в груди.

— Ты в порядке? — шепчет она.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Я и не ожидал ничего другого. Но в тот момент, когда я так много получаю от нее, я не могу допустить, чтобы она еще и беспокоилась обо мне. Даже если это чертовски приятно.

— Не волнуйся за меня, детка, — я провожу пирсингом по ее клитору, и в ее глазах снова загораются огоньки. — Тебе нравится, Сэйдж? Нравится, как он ощущается на твоем клиторе?

Сэйдж быстро кивает.

В туманной дымке, пока она скачет на мне, я позволяю своим рукам блуждать по ее телу. Я с чистым удовлетворением наблюдаю за воплощением своих влажных фантазий.

Мне требуется секунда, чтобы снова поднять взгляд.

— Хорошо. Это только для тебя.

Она скачет на мне еще быстрее, как будто эти слова значат для нее все.

— Тебе нравится быть первой, кто чувствует мой пирсингованый член в своей прелестной киске? — слова даются с трудом, и мне не стоило спрашивать об этом, когда я так близко к оргазму. Я подбираю такой ритм, чтобы заставить ее громко стонать. Ее киска сжимается вокруг меня так сильно, что я стискиваю зубы, чтобы сдержаться.

Она всхлипывает.

— Да.

— Тогда ложись на спину и дай мне посмотреть, как закатываются твои глаза.

Она одним быстрым движением переворачивается на спину. Я не спеша целую ее тело, пока не беру в рот один сморщенный сосок и не отпускаю его с хлюпом.

— Пожалуйста, Элиас, — отчаянно шепчет она. Ее ногти впиваются мне в плечи, а пальцы скользят по моим волосам и притягивают меня к ее губам. Я оказываюсь между ее ног, и это похоже на рай, когда она обхватывает меня за талию, подталкивая вперед. Я проникаю языком в ее рот и играю с ее грудью, пока ее соски не становятся твердыми под моими пальцами. Я отстраняюсь, чтобы поцеловать ее в шею, и от ее ванильного аромата у меня кружится голова.

— Хочешь, чтобы я продолжил? — шепчу я, опуская руки к ее бедрам.

— Я хотела, чтобы ты продолжил, с того самого момента, как встретила тебя. Я чертовски ясно дала это понять, Уэстбрук.

Поцелуи с этой девушкой никогда не смогут мне надоесть. Она никогда мне не надоест.

Поцелуи — единственное, что помогает нам не торопиться и двигаться в необходимом мне темпе. Я знаю, что Сэйдж будет все равно, сколько это продлится, но я намерен сделать так, чтобы ей было хорошо.

— Мы можем не торопиться, — предлагает Сэйдж.

Я целую ее, чтобы она не успела договорить, и запускаю пальцы между ее влажных складочек, играя с клитором, пока она не кончает так сильно, что у нее закатываются глаза.

— Элиас, это слишком. Слишком хорошо, — ее ногти впиваются в напряженные мышцы моей спины, и я уверен, что на моей коже останутся следы. Пока они ее, мне все равно.

— Бери то, что тебе нужно, потому что я собираюсь трахнуть тебя так, как хочу.

Она благодарно вздыхает.

— Это намного лучше, чем просто представлять, как ты прикасаешься ко мне.

Господи. Она хочет, чтобы я не торопился, но, если она продолжит говорить такое, я не смогу сдержаться. Особенно когда ее бедра подаются вперед, а я сжимаю основание своего члена и прижимаю головку к ее влажному входу.

Но я люблю, когда меня наказывают.

— О чем ты обычно думаешь?

Она проводит пальцами по моему прессу, который сейчас напряжен до предела.

— Это чертовски похоже на это, — затем она делает паузу. — Но обычно я стою в душе, а ты передо мной на коленях.

Я сдерживаю стон.

— Мы можем это устроить.

Она выпрямляет свои накаченные, подтянутые ноги и кладет их мне на плечи, демонстрируя свою невероятную гибкость. Я прикусываю внутреннюю сторону ее бедра, заставляя ее вскрикнуть, а затем успокаиваю это место поцелуями.

Сэйдж двигает бедрами, словно отчаянно ищет мой член, чтобы он снова наполнил ее. Я размазываю головкой ее возбуждение по уже влажной киске.

— Посмотри на себя, детка, ты такая красивая. Ты чертовски мокрая для меня, — я раздвигаю ее ноги шире, чтобы получить лучший обзор, и Сэйдж разводит их сильнее, чем это казалось возможным. Она делает это с такой легкостью, очевидно, благодаря годам занятий балетом. Когда я вхожу в нее, она зажмуривается будто от боли. Когда я уже готов остановиться, она открывает глаза, и мне кажется, что взошло солнце.

Я едва сдерживаюсь, пытаясь довести ее до нужного состояния. Я закрываю глаза, чтобы оттянуть оргазм, потому что вид ее раскрасневшегося лица не помогает мне быть медленнее. Она сжимается вокруг меня, и я стараюсь не кончить. Мое сердце бешено колотится, а Сэйдж тяжело дышит.

— Я кончаю, — выдыхает она.

— Слава богу, — ворчу я.

Она обвивает руками мою шею и смотрит, как я вхожу в нее и выхожу, а когда мои пирсинги попадают в нужные места, она выкрикивает мое имя. Мне это чертовски нравится. Затем, когда я прижимаюсь губами к ее уху и говорю, чтобы она кончила еще раз, она слушается, доводя и меня до разрядки. В очередной раз доказывая, что она ошибается, считая себя сложной, и напоминая ей, что со мной она никогда не будет неудовлетворенной.

Мой оргазм слишком сильный. Он сокращает каждую мышцу моего тела и выжимает из меня все до последней капли удовольствия. Моя грудь вздымается, и я содрогаюсь от удовольствия.

Я слезаю с Сэйдж и ложусь на спину. Она утыкается носом в мою шею, когда я притягиваю ее ближе.

— Ты прилипчивый после секса? Кто бы мог подумать? — ее смешок был недолгим, и когда она посмотрела на меня, я понял, о чем она подумала.

— По-настоящему, — говорю я. — Это все по-настоящему.

— И это все ты? — тихо спрашивает она.

— Да, детка. Это все я.

Сэйдж проводит пальцем по моему животу, обводя изгибы каждой мышцы.

— И это все мое?

— Если хочешь.

— Тогда почему ты не предложил мне стать твоей девушкой, Элиас?

Я поворачиваюсь к ней лицом и приподнимаю ее подбородок, чтобы она посмотрела на меня.

— Если ты думаешь, что я буду трахаться с кем-то, кроме своей девушки, то ты ошибаешься.

Она продолжает выжидающе смотреть на меня. Не двигаясь. Моя упрямая девочка.

Я вздыхаю.

— Ты будешь моей настоящей девушкой, Сэйдж Бомонт?

Спрашивать об этом нелепо. Она моя. Она была моей с самого начала, и я прошу ее стать моей девушкой? Звучит как-то слабо по сравнению с тем, что она заставляет меня чувствовать.

Сэйдж пожимает плечом.

— Я потом тебе отвечу.

Я снова притягиваю ее к себе, и она безудержно хихикает. Опираясь на предплечья, я смотрю, как Сэйдж откидывает локоны с лица и поджимает губы, чтобы сдержать улыбку.

Я целую ее.

— Скажи это.

— Хорошо, — уступает она. — Я буду твоей девушкой.

Я переворачиваюсь на спину, чтобы накрыть нас обоих одеялом, и она довольно улыбается, уткнувшись мне в грудь. Сэйдж лежит прямо на мне, прислушиваясь к ровному биению моего сердца, которое поет одну и ту же песню, когда она рядом.

Когда я вхожу на кухню в субботу днем, меня окутывает аромат, от которого урчит в животе. Прошло уже несколько недель, а он все еще готовит мне свежую выпечку. Увидев меня, Элиас сажает меня на столешницу. Он протягивает мне миску с клубникой, словно хочет занять меня, будто я какой-то надоедливый ребенок, который будет его отвлекать. Но я все равно улыбаюсь.

— Я могу помочь? — спрашиваю я.

Он покрывает глазурью партию кексов.

— Сиди и будь хорошей девочкой, Сэйдж.

Я невольно сжимаю бедра. Он называл меня так этим утром снова и снова, когда я опустилась перед ним на колени в душе. Но то, как он тянул меня за волосы и прижимал мою голову к себе, совсем не делало меня хорошей девочкой. Скорее наоборот.

— Почему ты решил испечь кексы?

— Пробую что-то новое, — он кладет один на ладонь и поворачивается ко мне с мальчишеской улыбкой. Как ученик, показывающий учителю свою законченную работу. — Открой рот.

— И ты еще говоришь, что я — извращенка.

— Просто открой его, детка.

Я подчиняюсь, пробуя кекс, когда он дает мне откусить первый кусочек. Я издаю благодарный звук. Он усмехается, отдавая мне его целиком, прежде чем вернуться к остальным.

— Это так вкусно. Вкус очень необычный, что ты в них добавил?

— Они без сахара, — говорит он.

У меня сжимается сердце.

— Почему?

Элиас не смотрит на меня, но я знаю, что он слышит дрожь в моем голосе. Закончив с кексами, он проводит руками по моим бедрам и усаживает меня на край столешницы.

— Думаю, Шон давно не ел хороших кексов.

Мое сердце взрывается мини-фейерверком. Но Элиас не дает мне сказать «спасибо». Вместо этого он целует меня, и этот фейерверк взрывается и у меня во рту. Он приподнимает мой подбородок и просовывает язык между моими губами. Я позволяю ему целовать меня так, как он хочет, и наслаждаюсь его вкусом, смешанным с ванильной глазурью.

Когда я обхватываю его бедра ногами, ткань его джинсов трется о внутреннюю сторону моих бедер. Он резко прерывает поцелуй.

— Притормози, — предупреждает он, напоминая мне о Шоне.

Я неохотно позволяю ему отстраниться.

Мой младший брат в душе, через несколько дверей по коридору. Шон проведет с нами эти выходные, потому что хотел наверстать мой пропущенный день рождение. Он ходит в школу круглый год и никогда не жаловался, но, думаю, это настоящая пытка.

Сегодня утром мы забрали его из школы, и после того, как Элиас приготовил нам обед, Шон начал расспрашивать нас обоих о наших отношениях, как чрезмерно заботливый отец.

— У тебя в ванной слишком много свечей с ароматом вишни, — говорит Шон, входя на кухню в чистой футболке и баскетбольных шортах.

Элиас предлагает ему кекс, и Шон уже собирается отказаться, как Элиас говорит:

— Они без сахара.

Шон моргает и долго смотрит на белую глазурь. Мы с нетерпением наблюдаем за ним, и я замечаю, как блестят его глаза. Они похожи на мои, потому что он смотрит на моего парня так же, как смотрел на нашего дядю, когда тот спросил Шона, не хочет ли он попробовать себя в юниорском хоккее. С благоговением.

Он не произносит ни слова, откусывая кусочек, но его глаза блестят.

— Есть хоть что-то, что ты не умеешь? — спрашивает он с набитым ртом.

— Не раздувай его эго, — я закатываю глаза, хотя знаю, что эти кексы чертовски вкусные.

— А, неважно, сам знаю. Ты не сможешь заставить мою сестру замолчать, — замечает Шон.

Элиас смеется, прикрывая рот рукой. Когда я обиженно ахаю, он откашливается.

— Да, но я теперь не самый большой любитель тишины.

Я прищуриваюсь, глядя на Шона.

— Без меня тебе было бы смертельно скучно.

— Сомневаюсь, — бормочет он, продолжая жевать. Я бросаю в него прихваткой, и он без труда ее ловит. Чертовы спортсмены с их дурацкими рефлексами. — Шучу!

Голос Эйдена доносится из гостиной, и Шон поспешно запихивает в рот весь кекс, бормоча Элиасу слова благодарности. Из гостиной доносятся громкие возгласы болельщиков. Это новейшая видеоигра про НХЛ, вышедшая в этом месяце. В этой игре участвуют как новые, так и классические игроки, в том числе отец Саммер, Лукас Престон.

Когда я снова поворачиваюсь к Элиасу, он дает мне упаковку с глазурью, и я выдавливаю немного массы на оставшиеся кексы. Он достает из духовки еще одну партию, и я помогаю и с ней.

На столе вибрирует телефон Элиаса, и когда он смотрит на экран, его лицо мрачнеет.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Его плечи напрягаются.

— Уведомление из банка о денежном переводе моему биологическому отцу.

— О, — я стараюсь не вмешиваться больше, чем нужно. Но ничего не могу с собой поделать. — Не понимаю, как ты это делаешь. Ты не должен отдавать ему свои кровно заработанные деньги из-за лжи. Это несправедливо, Элиас.

— У меня нет выбора.

— Есть, — уверяю я его. — Девушка, которой заплатил твой отец, во всем призналась, и твои родители сделают все, чтобы защитить тебя. Никто не будет винить тебя за то, что тобой манипулировали.

— Я не хочу, чтобы после стольких лет кто-то еще вмешивался в мои дела. Теперь у меня есть ты, и я бы не хотел, чтобы люди сомневались в твоей репутации из-за слухов обо мне. Я этого не допущу.

Я скрещиваю руки на груди.

— Я кажусь тебе слабой?

— Вовсе нет.

— Тогда перестань беспокоиться обо мне. Решай сам, хочешь ли ты прожить свою жизнь с тем чувством, которое испытал, прочитав это сообщение, — я кладу руку ему на плечо. — Я рядом с тобой. На каждом шагу.

После долгой напряженной минуты он кивает.

— Я подумаю об этом.

Мне неприятно наблюдать, как он терпит нападки отца, но я понимаю, что сейчас не время вмешиваться.

— Кексы на ужин — идеально, — говорю я, меняя тему. — Но я вроде как ответственный опекун, так что должна накормить этого ребенка чем-то полезным.

Элиас смеется, и его плечи расслабляются.

— Мы сходим куда-нибудь поужинать. Это будет небольшой праздник в честь того, что ты получила роль в «Лебедином озере».

Я соглашаюсь только потому, что Шону это понравится. Но если бы мы были только вдвоем, я бы предпочла, чтобы Элиас приготовил ужин, мы посмотрели «Грязные танцы» на диване, попробовали мои новые маски для лица, и я провела ночь в его объятиях. А может, и на его бедре.

Когда вечернее небо окрашивается в красивый полуночный синий цвет, мы выходим на улицу. Эйден остался дома, потому что у него виртуальное свидание с Саммер. Что-то со специальным выпуском их любимого шоу, который выйдет сегодня вечером.

По большей части поездка в ресторан, название которого Элиас не сказал, проходит в тишине, если не считать музыки, которую выбрал Шон.

— Я решил, что буду поступать в Далтонский университет, — заявляет Шон.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Я думала, ты хочешь получить хоккейную стипендию в Йеле?

— Ты что, не в курсе? Йель — наш враг, — он говорит это совершенно серьезно. Похоже, что его общение с Эйденом и онлайн игра в видеоигры с остальными парнями привели к успешному промыванию мозгов. — Кроме того, Далтон их победил, и я хочу пойти по их стопам.

Я фыркаю.

— На «Замороженной четверке» они обогнали их всего на одно очко. Я бы вряд ли назвала это победой.

Элиас бросает на меня косой взгляд.

— Правда? Хочешь сказать это мне в лицо?

Закатив глаза, я оборачиваюсь и вижу, что Шон смеется. Не обращая больше на них внимания, я смотрю в окно, пока мы подъезжаем к Си-Эн Тауэр.

— Это…?

— Мы едем в ресторан на вращающейся платформе? — взволнованно спрашивает Шон.

Это тот самый ресторан, где у нас с Элиасом было первое свидание. Воспоминания нахлынули на меня, и я мысленно перенеслась в тот момент, когда мы с ним стояли у озера и наслаждались уютной тишиной.

Элиас улыбается. Он такой беззаботный, как будто ведет нас в сеть ресторанов быстрого питания. В этом ресторане в основном подают блюда высокой кухни, и обычно после больших выступлений танцоры идут именно сюда. Я бы предпочла разогреть замороженный ужин у себя дома.

— Сегодня особенный день, — говорит Элиас. — И я подумал, что мы должны отпраздновать его как следует.

Я чувствую себя так, словно это мой первый день в старшей школе, а я — нервный двенадцатилетний подросток, у которого нет друзей. После того, как мы отвезли Шона обратно в школу, Элиас поехал на утреннюю тренировку, а я пошла домой готовиться к своей первой репетиции.

Несколько часов спустя Элиас врывается в комнату, роняя сумку с вещами, и направляется прямиком в душ. Я предложила заехать за ним, когда он закончит, но Эйден отвез его обратно.

— Пять минут, и мы можем идти. Я быстро приму душ.

Я смотрю, как он раздевается в ванной.

— Ты даже не пригласишь меня присоединиться?

— Дверь открыта, детка, — отвечает он, и шум воды заглушает его смешок.

Вскоре он выходит из ванной с полотенцем на талии. Я бесстыдно разглядываю его. Элиас достает серую футболку и темные джинсы, чтобы переодеться у меня на глазах, а я даже не пытаюсь отвернуться.

В машине я четыре раза проверяю свою сумку, мысленно составляя список. Мы подъезжаем к главному входу в театр в центре города, и когда Элиас открывает мою дверь и целует меня в лоб, я не двигаюсь с места. Он не произносит ни слова, стоя рядом со мной у машины.

— Твоя мама звонила, чтобы пожелать мне удачи, — говорю я ему, пытаясь отвлечься.

Он понимающе смотрит на меня, но не возражает.

— Она была очень взволнована.

— Ты решил, что будешь делать с отцом? — я надеялась, что он понял: в том, что произошло во время юниорского чемпионата мира, нет его вины, и он может перестать расплачиваться за это.

Он напрягается от неловкости, но все равно отвечает.

— Я больше не хочу об этом беспокоиться, и мне неприятно, что ты тоже об этом думаешь. Поэтому я хочу придумать, как в последний раз отправить ему деньги.

Я притягиваю его к себе и крепко обнимаю за талию. Элиас корил себя за то, что давал деньги своему биологическому отцу за спиной у родителей, так что это решение должно его немного успокоить. Но в глубине души я вижу, что он переживает о том, что может произойти дальше.

— Что бы ни случилось, я горжусь тобой.

Он обнимает меня в ответ и шепчет:

— Мы не можем стоять здесь вечно, Сэйдж.

— Я нервничаю, — признаюсь я.

Элиас отстраняется и тянется за бумажником. Мое любопытство разгорается, когда он достает из одного из карманов небольшой квадрат. Он переворачивает его, и я вижу полароид. Восьмилетняя Сэйдж с широкой улыбкой на лице в голубой балетной пачке на своем первом концерте.

— Это мое, — говорю я, протягивая руку, но он резко одергивает свою ладонь назад.

— Теперь мое, — на его губах играет легкая улыбка, когда он смотрит на картину. — Когда я впервые увидел ее в студии, я мог думать только о том, насколько ты целеустремленная. Ты вложила в это все, что у тебя было, и теперь у тебя есть именно то, о чем мечтала эта восьмилетняя девочка.

— Но что, если…

— Никаких «если». Ты обещала ей весь мир. А теперь иди и убедись, что она его получит.

С напускной уверенностью, которая вбита в нас, балерин, на уровне инстинкта, и благодаря ободряющим словам Элиаса, я вхожу в здание. Стены увешаны фотографиями знаменитых балерин и наградами. Вдалеке слышится приглушенный шепот, когда другие танцоры заходят внутрь. Я следую указателям, и лифт поднимает меня на самый верхний этаж. Двери открываются, и мой нос наполняется знакомыми ароматами канифоли и древесины.

Когда я вхожу в студию, все оказывается именно так, как я себе представляла. Мягкий, нежный свет наполняет пространство, окутывая теплым сиянием полированные деревянные полы и зеркальные стены. По периметру стоят балетные станки, а в стены встроены колонки. Воздух наполнен возбужденной энергией, танцоры снуют по залу, и я внезапно чувствую себя на своем месте.

Когда наш хореограф Адриан Кейн представляется всем собравшимся, все замолкают.

— Всем доброе утро. Давайте начнем.

Нам сразу же велят выстроиться по персонажам, и, конечно же, поскольку мое имя стоит первым в списке, я встаю первой. Все взгляды прикованы ко мне, и меня пронзает чувство неуверенности.

Оно остается со мной даже, когда называют имена других танцоров. Адам, который будет играть принца Зигфрида, — мой партнер. Он ниже меня, его рост, наверное, чуть меньше метра восьмидесяти, и он худощав. Его черные волосы и симметричные черты лица делают его похожим на настоящего принца.

Он лишь кивает мне в знак приветствия. Я списываю его отстраненность на нервозность, возможно, ту же, что и у меня. Мою дублершу зовут Эшли. Ее пронзительные голубые глаза впиваются в меня, как хищник в добычу. В ее взгляде сквозит тревожная холодность, от которой по спине бегут мурашки. Я отгоняю это чувство. Она заберет у меня эту роль только через мой труп.

Джейсон, исполняющий роль Ротбарта, приветствует меня крепкими объятиями. Тяжесть, сковывающая мои легкие, немного спадает.

— Никто не ожидал, что главную роль получит новичок, — говорит Джейсон.

— Думаю, мне повезло, — говорю я.

Он усмехается.

— Циммерман не любит испытывать удачу, и мы все слышали о твоем прослушивании. Такая реакция от них троих почти невозможна.

Он говорит это так обыденно, что я даже не утруждаю себя благодарностью. Впервые я действительно соглашаюсь с тем, что заслужила это.

— Но будь осторожна с ними двумя, — шепчет Джейсон, кивая в сторону Адама и Эшли, которые стоят в стороне. Они разговаривают, но даже во время разговора их взгляды блуждают по комнате, оценивая обстановку. — Они — воплощение зависти, а с такими никто не хочет иметь дело.

Я отвожу от них взгляд.

— Зависти кому?

— Тебе.

Его слова указывают на то, что я была слишком слепа, чтобы заметить.

— Она — моя дублерша. Она должна быть талантливой, чтобы получить эту роль, — предполагаю я.

— Так и есть. Но она еще и дочь попечителя.

В одно мгновение я чувствую, как главная роль ускользает от меня. Но прежде чем успеваю проникнуться тяжестью этого осознания, мы приступаем к пробной репетиции па-де-де между мной и Адамом.

Адам поднимает меня, следуя указаниям хореографа, и его руки не дрожат. Я рада, что мне не достался партнер, которому тяжело меня поднимать. Редко бывает приятно, когда партнер жалуется на твой вес или рост — я сталкивалась и с тем, и с другим.

Мы с трудом выполняем упражнение, допуская больше ошибок, чем мне хотелось бы. Думаю, у нас будет достаточно времени, чтобы отточить проблемные движения, но мои надежды рушатся, когда на сцену выходит Циммерман. Его присутствие выбивает меня из колеи. Шепот между Адрианом и Циммерманом вызывает у меня дурное предчувствие, а когда Циммерман уходит, меня охватывает разочарование.

Я не могу избавиться от этого чувства, и из-за нервов держусь в стороне, не решаясь полностью погрузиться в роль. Адриан недоволен репетицией. После третьего часа занятий он устраивает пятнадцатиминутный перерыв.

Джейсон догоняет меня в коридоре.

— Не думай сейчас о конечной цели. Важно только то, что ты становишься лучше. Ты молодец. Не сомневайся в этом.

— Ты ужасно мил для того, кто только что со мной познакомился.

Он пожимает плечами.

— Зачем зря тратить время? Мы будем видеться весь год.

Несмотря на его ободряющие слова, меня не покидает чувство тревоги, которое преследует меня, как тень, до конца нашей первой репетиции.

Кожа покрывается испариной, а усталость наваливается на меня, как тяжелый плащ, пока я иду к Элиасу, который уже ждет меня у машины.

По дороге домой я опускаю спинку сиденья, чтобы откинуться назад. Но не могу расслабиться, потому что мои ноющие мышцы напрягаются при каждом движении. Мои ноги болят сильнее, чем когда-либо, а шея затекла.

— Мои родители пригласили нас в гости на следующей неделе. Хочешь поехать? — спрашивает Элиас.

Я поворачиваюсь, несмотря на боль в костях.

— Зачем?

— Чтобы познакомиться с ними.

У меня в животе словно шар для боулинга. Уверена, что это важно, и мне следовало бы сразу согласиться, но я не могу. Только не тогда, когда мне напоминают, насколько я ничтожна. Ради всего святого, мне пришлось использовать их сына, чтобы чего-то добиться в жизни.

— Ты можешь сказать «нет». Не соглашайся только потому, что думаешь, будто я этого хочу, — добавляет он.

— Я хочу, — выпаливаю я, удивляясь сама себе. Он смотрит на меня испытующе. — Потому что, познакомившись с ними, я еще больше сближусь с тобой, а такую возможность я упустить не могу.

После долгой паузы он усмехается.

— «Да» было бы достаточно.

— Верно, потому что я уверена, что тебе не понравилось, как я задела твое эго.

— Мне понравилось. Сильно. Но раз уж мы заговорили о моем эго…

— О боже, куда подевался мой милый Элиас?

— У него есть девушка, которая не может сказать ни слова, не вставив пошлую шуточку. Она наверняка влияет на него.

Я фыркаю.

— И обтирается тоже²⁰.

Семейные ужины всегда были важной частью моей жизни. Будь то с моими родителями или в нашем доме за пределами кампуса в университете, я взял за правило есть с теми, кого люблю.

— Итак, о чем мне с ними говорить? — спрашивает Сэйдж.

Она задремала в ту же минуту, как мы сели в самолет до Коннектикута. Сейчас, когда мы едем в дом моих родителей в Гринвиче, она проснулась и нервничает.

— Просто будь собой. Они уже тебя любят, — успокаиваю я ее.

— Они любят Сэйдж, которую видели в интернете и с которой общались по телефону. А это Сэйдж воплоти.

— Пожалуй, лучшая ее версия, — я смотрю на нее. — Уверен, ты не скажешь ничего такого.

— Значит, можно говорить о сексе? Я расскажу им, как мы чуть не сломали насадку для душа.

Я прочищаю горло.

— Ладно, может, кое-что обсуждать все-таки не стоит. Мы можем составить список тем для обсуждения.

Она вздыхает с облегчением.

— Спасибо. Я не очень лажу с родителями, Элиас. Если меня не поставить в какие-то рамки, я могу их напугать.

Открыв зеркальный козырек над своим сиденьем, Сэйдж поправляет волосы. Она наносит блеск на губы и шевелит ими, как будто что-то запоминает. Затем она достает телефон, чтобы сделать заметки.

— Ладно, значит, никаких разговоров о сексе и, как я понимаю, никаких пошлых шуток.

— Просто избегай всего, о чем мы не стали бы говорить с Шоном.

— О, это хорошая идея! — она записывает это в свой телефон. — А как насчет того, чтобы сказать им, что мы идеально подходим друг другу, потому что у нас обоих ужасные биологические родители?

— Давай не будем упоминать моего биологического отца. Они не знают о деньгах, и я хочу, чтобы так все и оставалось.

Сэйдж убирает телефон и берет меня за руку.

— Ты уверен, что хочешь сделать это сегодня?

Я поворачиваюсь к ней на светофоре.

— Я не хочу, чтобы он диктовал мне, как жить. Это несправедливо по отношению ко мне и моим родителям. И к тебе, — я обдумывал это несколько недель, но, когда Мейсон нашел адрес Элиаса Джонсона, я понял, что должен это сделать.

Когда у меня в руках солнечный луч, над моей головой не может быть туч.

Сэйдж поглаживает мои костяшки, но, когда я подъезжаю к родительскому дому, она выглядывает в окно. Кованые ворота распахиваются, открывая взору длинную подъездную дорожку, по обеим сторонам которой растут ухоженные газоны. В воздухе витает аромат свежескошенной травы и цветущих магнолий. Любимая мамина магнолия. И, судя по коллекции свечей Сэйдж, ее тоже.

Сэйдж нервно усмехается.

— Не думаю, что я подходяще одета.

В своем летнем платье с цветочным принтом она выглядит невинной и совсем не похожей на ту девушку, которая прошлой ночью прижимала меня к себе.

— Мне напомнить тебе, как сильно мне нравятся твои платья?

Она ахает.

— Сейчас не время говорить такие вещи!

Мы подъезжаем к главному входу и я паркуюсь. Золотистые лучи солнца отражаются от окон от пола до потолка в передней части дома. Когда я обхожу машину, чтобы открыть дверь Сэйдж, мои родители спускаются по ступенькам, чтобы поприветствовать нас.

Они обходят меня и заключают Сэйдж в объятия. Я в шоке смотрю, как они радостно хихикают. Сэйдж смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Эй, вы двое, не задушите ее, — говорю я, оттаскивая их друг от друга.

— Я не против, — говорит Сэйдж, все еще выглядя удивленной.

Мой отец отступает на шаг.

— Прошу прощения. Обычно мы менее эмоциональные.

— Неправда, — перебиваю его я. — Когда они впервые пришли на мою игру, им удалось разозлить целый сектор, занятый родителями. Ярко-зеленый плакат, который они принесли, чтобы поддержать меня, закрывал всем обзор на лед. К тому времени, когда кто-то сказал им об этом, игра уже наполовину закончилась.

— Некоторые дети ценят родительскую поддержку, — упрекает меня мама.

— Я всегда ценю вас, — я крепко обнимаю ее. Джейн Уэстбрук невысокого роста, всего сто пятьдесят семь сантиметров, поэтому, когда она обнимает меня в ответ, ее лицо едва достает мне до груди.

Папа хлопает меня по спине.

— Наши друзья были на вашем последнем матче.

Я качаю головой.

— Извините, что разочаровал вас.

— Ты шутишь? Ты отыграл чертовски хорошо, сынок. Даже комментаторы это подтвердили.

— Это точно. Три гола случайно не забивают, — добавляет Сэйдж.

Мама так широко улыбается, что, я уверен, у нее болит лицо.

— Так приятно наконец увидеть тебя вживую, Сэйдж. Вы надолго?

— Мы уезжаем завтра, — отвечаю я. Из-за репетиций Сэйдж у нас только один свободный вечер.

Маме это не понравилось, но она жестом приглашает нас войти внутрь. На заднем дворе есть патио, где можно поужинать на свежем воздухе. Длинный стол украшен цветами и свечами. Мама приготовила огромную запеченную курицу, как будто мы устраиваем рождественское застолье. Но мне грех жаловаться, потому что ее еда — моя любимая. Благодаря ей я люблю готовить.

Пока мы помогаем выносить еду и накрывать на стол, Сэйдж выглядит задумчивой.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, вырывая ее из мыслей. Здесь слышны только тихое позвякивание посуды и тихий гул разговора моих родителей.

— Да, — отвечает она. — Просто привыкаю. Я никогда раньше не сидела за таким столом.

Можно подумать, она говорит о еде или внутреннем дворике, но я знаю, что она имеет в виду семью.

Я касаюсь губами ее виска.

— Думаю, я тоже заберу несколько твоих первых разов.

— Поверь мне, гораздо больше чем «несколько», — шепчет она.

Мы проходим мимо блюда с запеченными овощами, и папа отрезает кусочек курицы.

— Так, сколько вы уже вместе? — спрашивает он.

— Несколько недель.

— Месяцев, — поправляю ее я. — Мы вместе уже три месяца.

— Верно, — Сэйдж неловко смеется, прячась за большим глотком воды.

— А кто вообще считает? — спрашивает мама. — Не думаю, что даже я смогу вспомнить, сколько мы вместе с твоим отцом.

Мой папа притворяется обиженным.

— В следующем месяце исполнится тридцать лет.

Моя мама целует его в щеку в знак молчаливого извинения. Остальная часть нашего разговора в основном вращается вокруг Сэйдж, и мне это нравится. Она выглядит счастливой. Но когда разговор заходит о моих подростковых годах, я напрягаюсь.

— Ты проделал долгий путь, Эли, — замечает мама. — Мне не нравилось, каким ты стал после юниорского чемпионата мира.

— Джейн, — упрекает ее отец.

— Прости, — ее голос дрожит, а на глазах выступают слезы. — Если кто-то обижает моего ребенка, я не могу не злиться.

— Мам, тебе не нужно держать в себе этот гнев, — уверяю ее я. — Но мне жаль, что я стал причиной…

— За что ты извиняешься? Если уж на то пошло, мы больше всего жалеем о том, что когда-то сомневались в тебе, — перебивает она.

Я и не подозревал, что мама переживает тот день так же болезненно, как и я. Мне всегда было тяжело от того, что я их разочаровал, но осознание, что это ранит их так же глубоко, как и меня, немного облегчает тяжесть на моей душе.

— Все в порядке, — говорю я, но выражение ее лица остается мрачным.

Сэйдж сжимает мою руку.

— Я бы тоже злилась, но Элиас добился таких успехов, что я каждый день восхищаюсь им. Вы оба отлично справились.

Ее слова действуют как бальзам, снимая напряжение с лица моей мамы.

До конца ужина мы избегаем разговоров о моем недавнем прошлом, и вместо этого родители рассказывают Сэйдж истории из моего детства. Стыдно признаться, но они ее смешат.

Когда мы заканчиваем ужинать, мы идем в дом.

— Эли, твоя комната в том же состоянии, в каком ты ее оставил. Я положила в ванную кое-какие туалетные принадлежности, — говорит она, поворачиваясь к Сэйдж с теплой улыбкой. — Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Когда родители направляются в гостиную, я тяну Сэйдж в противоположную часть дома, в свою комнату. На полпути по коридору она запрыгивает мне на спину, я распахиваю дверь и игриво укладываю ее на свою кровать. Моя комната всегда была темно-серого цвета, с двуспальной кроватью и ванной комнатой. Я никогда не любил украшать стены постерами и не спал на разноцветном постельном белье.

Сэйдж расхаживает по моей комнате, ее взгляд блуждает от виниловых пластинок, подаренных Кианом, к стопке книг на прикроватной тумбочке и фотографиям моей семьи — парней и моих родителей.

Она улыбается, глядя на фотографию, на которой я, маленький, и мои родители одеты в футболки, сшитые на заказ, с изображением нас троих и надписью «Уэстбруки».

— Ты хочешь детей? — внезапно спрашивает она.

Вопрос удивляет меня, но не так сильно, как ожидалось.

— А ты?

Она смеется.

— Ты не можешь ответить вопросом на вопрос.

— Ну, если это будут наши дети, думаю, я хотел бы знать и твое мнение, — говорю я.

— Тогда, наверное, сейчас не лучшее время рассказывать тебе о моем муже, — она оглядывается через плечо и видит мое серьезное выражение лица. — Думаю, я хочу усыновить ребенка.

— Да?

Она кивает.

— Я так боялась, что Шону придется оказаться в приемной семье, но, увидев твоих родителей, поняла, что в этом есть что-то хорошее. И я бы хотела когда-нибудь сделать то же самое.

Я не думал, что Сэйдж может стать еще более совершенной. Но она каждый день доказывает, что я ошибаюсь. Она продолжает вертеть в пальцах голубую нейлоновую ленту с чемпионата мира среди юниоров, прежде чем протянуть ее мне.

— Важный момент?

— Очень важный.

Она кладет ее обратно.

— Ты хранишь ее как воспоминание?

— И не как самое приятное.

Она подходит к моему комоду и начинает рыться в ящиках, как будто что-то ищет. Ее пальцы скользят по рубашкам и брюкам нейтральных цветов.

— Ты же знаешь, что существуют и другие цвета, да?

Я подхожу к ней.

— Думаю, ты носишь достаточно цветов за нас обоих.

Она с сияющим видом смотрит на свой желтый сарафан.

— Ты закончила, надзирательница? — спрашиваю ее я.

Сэйдж падает на мою кровать и смотрит на меня так, будто я должен знать, о чем она думает. Кажется, я догадываюсь, когда делаю шаг вперед и ее глаза вспыхивают. Наслаждаясь ее предвкушением, я поворачиваюсь и прислоняюсь к комоду.

Мы долго смотрим друг на друга.

— Что будешь делать? — спрашивает она, приподнимаясь на локтях.

— Что я буду делать?

Она проводит рукой по серому одеялу.

— Да, как в старшей школе. Как ты флиртовал с девчонками?

Должно быть, на моем лице отразилось замешательство.

Она садится.

— Если бы я была девушкой, ты бы…

— Ты и есть девушка.

— Что бы ты сделал?

— Ты уже в моей комнате, не думаю, что мне нужно еще что-то делать.

Кажется, ее не удовлетворил мой прямолинейный ответ. Сэйдж направляется к двери. Но я перехватываю ее прежде, чем она успевает до нее дойти, и провожу губами по ее шее. Убрав ее волосы в сторону, я прижимаюсь носом к изгибу ее шеи и вдыхаю сладкий ванильный аромат.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — шепчу я.

Она поворачивается так, что ее спина оказывается прижатой к двери.

— Я хочу, чтобы ты притворился.

Когда Сэйдж просит о чем-то, у меня всегда учащается сердцебиение. Я никогда не могу предугадать, о чем она попросит, но она знает, что я дам ей это, несмотря ни на что.

По ее телу пробегает дрожь, когда я позволяю своему теплому дыханию коснуться ее чувствительной кожи.

— Сначала я бы спросил, не хочешь ли ты пойти куда-нибудь, где тихо.

Она вздыхает от чистого удовольствия, когда сжимает мои предплечья.

— Да. Отведи меня куда-нибудь в тихое место.

Я провожу рукой по изгибу ее ягодиц, медленно приподнимая ткань сарафана.

— Потом я бы убедился, что ты трезвая.

— Я трезвая, — ее ответ звучит прерывисто и с придыханием.

Наши губы соприкасаются, и у нее перехватывает дыхание.

— Тогда я бы спросил, можно ли тебя поцеловать, — шепчу я прямо ей в губы. Я не слышу ее ответа. Вместо этого она приподнимается, чтобы встретиться со мной губами. Ее рот горяч и жаждет, ногти впиваются в мои запястья, давая понять, что она хочет этого — меня — сейчас.

Она отстраняется.

— Ты не спросишь, свободна ли я? — мурлычет она, подыгрывая мне. Она стонет, когда я задираю ее платье до талии. Моя рука скользит по ее обнаженной коже.

— Нет, — я прикусываю ее нижнюю губу. — Потому что мне все равно.

— О, но ты должен спросить, у меня замечательный парень. Нам нужно поторопиться, — она пытается утащить меня на кровать, но я не двигаюсь с места. — Я хотела…

— Я не буду торопиться. Твой парень может подождать, — я оставляю дорожку из поцелуев вдоль ее ключиц, стягивая с нее платье через голову. От идеального вида ее грудей у меня закипает кровь. Я беру ее сосок в рот, сжимаю его в ладони и наслаждаюсь тем, как она извивается подо мной. Большим пальцем я цепляюсь за пояс ее трусиков и стягиваю их вниз, пока они не сползают с ее бедер. Мои поцелуи спускаются ниже, по ее дрожащему телу, и я чувствую, как ее пульс отдается у меня на губах. Она вскрикивает, когда я закидываю ее ногу себе на плечо и крепко прижимаю ее к двери. Дом достаточно большой, чтобы родители нас не услышали, и Сэйдж, должно быть, это понимает, потому что громко стонет, когда я ввожу в нее два пальца.

— Еще, — кричит она. — Мне нужно еще.

Слушая ее прерывистые стоны, я прижимаюсь губами к ее клитору, и она вздрагивает.

— Ты такая красивая, когда открыта для меня. Это все мое? Просто от звука моего голоса? — шепчу я, касаясь ее влажной киски.

Сэйдж зажмуривает глаза, ее пальцы запутываются в длинных волосах у меня на затылке.

— Хочешь еще?

Она стонет от удовольствия.

— Да. Дай мне еще.

Когда мои два пальца уже внутри нее, я увеличиваю темп, чтобы соответствовать ее стонам. Мои движения сопровождаются томными движениями языка, она ахает и выгибает спину.

Я сгибаю пальцы под идеальным углом, и через несколько секунд пальцы ее ног сгибаются, и она достигает оргазма. Когда я снова приближаюсь к ее лицу, она расслабляется и учащенно дышит.

— А твой парень так может?

— Не знаю, — задыхается она. — Думаю, тебе стоит повторить, чтобы я могла сравнить.

Я поднимаю ее и опускаю на свою кровать, ее кудрявые волосы подпрыгивают. Если бы я не был так чертовски возбужден, я бы целую вечность любовался каждым сантиметром ее тела, запоминая его.

Она обхватывает мою голову рукой и притягивает меня для отчаянного поцелуя. Ее бедра трутся о мои, и я отстраняюсь, чтобы снять одежду, и бросаю рубашку, джинсы и боксеры в общую кучу одежды. Я помещаю свой член между ее ног и просовываю головку между ее влажными складками. В глазах Сэйдж вспыхивает тот же огонь, который я чувствую внутри себя.

Но затем ее взгляд смягчается, когда я целую ее в лоб.

— Привет, Элиас, — шепчет она.

— Привет, детка.

Сэйдж такая прямолинейная и уверенная в себе, но, когда я проявляю к ней хоть каплю нежности, она снова становится застенчивой девочкой. Затем она крепче обхватывает меня ногами, подталкивая к себе, и я, чувствуя, что больше не могу ждать ни секунды, погружаюсь в нее.

Она сжимает меня всем телом и берет то, что ей нужно. И я отдаю ей все.

Последние дни наших репетиций становятся напряженными, пока не достигают точки кипения. Обстановка была накаленной, и я уверена, что Элиас заметил, какими тихими были наши поездки в последнее время. Хотя и не донимал меня вопросами. Вместо этого он держит меня за руку, и мы всю дорогу слушаем музыку.

Пока я натягиваю пуанты, Эшли молча сидит рядом со мной. Как моя замена, она не отходила от меня ни на шаг с самого первого дня. Это ее работа, но она слишком усердствует. Я чувствую ее явное раздражение, когда она видит, как я танцую с Адамом. Оказывается, Джейсон не шутил, когда сказал, что она была в ярости, когда я получила главную роль, потому что родители Эшли годами делали пожертвования театру, чтобы она получила ведущую роль.

Однако Обри Циммермана это не волнует. Его не волнует ничего, кроме поиска лучших танцоров. Театр активно продвигает свои социальные сети. Похоже, они считают, что балет — это умирающее искусство, которое можно сохранить только с помощью новой волны виртуальных развлечений. Возможно, они правы, потому что на прошлой неделе мы распродали все билеты на «Лебединое озеро» на весь месяц, в течение которого выступаем в Торонто, и у нас уже есть надежные контракты на следующий год с несколькими балетными театрами по всему миру.

Планируется очень много гастролей, и Сэйдж из прошлого не может быть счастливее. Но теперь, когда я нашла свой дом, мне больно от осознания, что я буду вдали от него. Вдали от Элиаса.

Пока я мысленно прокручиваю хореографию, оркестр начинает играть вступление к первому акту. У меня есть около тридцати минут, чтобы что-нибудь выпить и не потерять сознание на сцене. На репетиции или на выступлении адреналин зашкаливает.

Наш режиссер-постановщик хлопает меня по плечу и, улыбнувшись, говорит что-то в свой наушник. Я направляюсь к сцене и вижу Адама на противоположной стороне, ожидающего своего выхода. Он выглядит взволнованным, как будто его только что вырвало за кулисами, но Эшли что-то шепчет ему на ухо, и он кивает, показывая, что с ним все в порядке. И все же, когда он встречается со мной взглядом, на его лице появляется мрачное выражение.

Па-де-де Белого лебедя эхом разносится по театру, и когда мы занимаем свои позиции, от былой уверенности Адама не остается и следа.

— Вы оба слишком скованны. Как гребаные доски! Расслабьтесь, — кричит Циммерман, и с каждым движением его голос становится все более раздраженным. — Атакуй зал, Сэйдж! Захвати его.

Приняв его критику, я пытаюсь сделать именно это. Но когда Адам поднимает меня, я чувствую себя не в своей тарелке. Я пытаюсь выровнять его хватку, но его руки дрожат, и я чувствую, что падаю, еще до того, как касаюсь земли.

Все происходит как в замедленной съемке. Мои мечты словно проносятся перед глазами как пленка, когда я с глухим стуком приземляюсь на пол. В комнате раздается общий вздох ужаса. Когда крик вырывается из моего горла, стреляющая боль пронзает ногу и поднимается по позвоночнику.

Я застываю от страха, чувствуя неприятную пульсацию в лодыжке. Весь театр замолкает, когда оркестр с грохотом заканчивается, и нас окутывает жуткая тишина.

Адам ругается и хватается за запястье.

— Отойди от нее, — кричит Циммерман, и от его панического голоса мое беспокойство нарастает. Мое сердце бьется так громко, что я едва различаю жжение в легких и ноге. — Ты можешь на нее встать?

Не может быть, чтобы все так закончилось.

Я не могу подобрать слов, чтобы ответить Циммерману, но мне и не нужно, потому что ко мне подбегает сотрудник компании, оказывающий первую помощь. Она тычет пальцем в мою лодыжку, чтобы проверить мою реакцию. Боль есть, но уже притупилась. Я с отчаянием смотрю на нее, и она улыбается. Обхватив меня за талию, она поднимает меня на ноги. Я боюсь наступать на лодыжку, но когда наконец делаю это, то чуть не падаю от облегчения. Теперь, когда я стою на ногах, боль превратилась в тупую пульсацию, с которой я сталкивалась бесчисленное количество раз. Когда я поворачиваю лодыжку, чтобы проверить, не болит ли она, боли нет.

Я выдыхаю.

— Я в порядке, — говорю я. — Она не сломана.

В помещении раздается вздох облегчения. Джейсон ободряюще хлопает меня по спине. Но все, на чем я могу сосредоточиться, — это разочарованный вздох Эшли, которая выбегает из комнаты, а Адам бежит за ней.

На заметку: быть осторожнее.

Обнаружить свою девушку на полу в спальне с зажигалкой и пуантой может показаться странным для кого угодно, но я встречаюсь с балериной.

Сэйдж опаляет пламенем концы лент на пуантах, что-то бормоча себе под нос.

— Опять разжигаешь костер? — спрашиваю я.

Сэйдж вздрагивает. Она закатывает глаза и бросает в меня туфлю. Я ловлю ее, прежде чем сесть рядом с ней на полу.

Наблюдая за мной, она наконец-то смеется, и я понимаю, что скучал по этому звукуу. Она была так поглощена своим грандиозным выступлением, что мы не могли просто расслабиться.

— Ты спала? — спрашиваю я. Мои ночные кошмары стали менее мучительными, и за это я в долгу перед Сэйдж. Но я знаю, что ее бессонница не проходит из-за стресса от репетиций. Усталые морщинки у нее под глазами только подтверждают это.

— Я чувствую себя отдохнувшей. Но, наверное, мне не стоило так привыкать спать с тобой, — говорит она.

Мне это не нравится. Нам придется расстаться, и мысль об этом меня не радует.

— Это всего на год.

Она смотрит на меня.

— Но потом у меня появятся другие постановки. График будет плотный.

Я отдаю ей пуанты, проводя рукой по ее ладони.

— Мы что-нибудь придумаем.

Сэйдж сосредотачивается на том, чтобы перерезать ленточки на другой туфле, напевая при этом. Она долго молчит, а потом вздыхает.

— Не знаю, смогу ли я это сделать.

Ее слова звучат у меня в ушах, и я не уверен, что правильно их расслышал.

— Сделать что?

— Выступить.

Я удивлен. Еще месяц назад она бы ни за что не произнесла этих слов. Я не должен был позволять ей настолько сбиться с пути. Ей нужно найти баланс. Это первое, чему мы учимся в хоккее.

— О чем ты говоришь?

— Всю свою жизнь я бежала. От людей, от своего прошлого и от реальности, — ее голос дрожит. — Но теперь, с тобой, я не чувствую необходимости бежать. Я не против остаться там, где я есть. Думаю, я хотела танцевать в Театре Современного Балета, потому что это дало бы мне еще один повод продолжать заниматься танцами. Я стремлюсь к идеальной версии себя, и мне кажется, что я делаю это уже много лет.

Это не та причина, которую она назвала мне на нашем первом свидании, но я знаю, что именно она истинная. Это единственное, что придавало ей смысл. Нельзя отказываться от этого из-за одной неудачи.

— Ты не должна больше бежать, Сэйдж. Ты должна была вырасти, и ты выросла. Сэйдж, которая сказала мне, что ее цель — стать такой же успешной, как Мисти Коупленд, — это уже не та Сэйдж, которая говорит, что откажется от своей мечты из-за одного неудачного дня.

— Но это не просто один неудачный день, — возражает она. — Та Сэйдж не видела, как вся ее карьера пронеслась у нее перед глазами, когда она чуть не вывихнула лодыжку во время репетиции самого масштабного шоу в своей карьере. Мой партнер по сцене впервые уронил меня, и думаю, он сделал это нарочно. Я знаю, что они не хотят видеть меня на главной роле и надеются, что я сломаюсь под давлением. Я рискую всем ради этой роли, и у меня такое чувство, будто у меня на спине мишень.

— Что значит, он нарочно тебя уронил? — от недоверия по моей спине пробегает жар. После того, как я забрал хромающую Сэйдж с ее последней репетиции, я начал беспокоиться. Ей пришлось приложить лед и отдохнуть, а также провести несколько ночей по уходу за собой, чтобы избавиться от боли. Осознание того, что кто-то мог специально уронить ее, вызывает во мне ярость. — Мы должны поговорить с директором. Это неприемлемо.

Она сразу же отказывается.

— Все не так. Я не собираюсь ни в чем их обвинять без доказательств. Я тренировалась несколько недель, и все равно что-то идет не так. Циммерман видит это и не примет ничего, кроме идеального результата.

Постепенно становится ясна истинная причина ее решения. Она никогда не хотела уходить, она просто боится, что будет недостаточно хороша.

— Они не откажутся от тебя, Сэйдж.

Она бросает пуанты и встает, чтобы подойти к окну.

— А что, если они уже отказались? — шепчет она.

Я следую за ней.

— Команда отказалась от меня?

— Нет, но это потому, что ты проявил себя.

— И ты не думаешь, что сможешь сделать то же самое? — она не отвечает, и я продолжаю: — Ты верила в меня, Сэйдж?

На этот раз она поворачивается ко мне с новым огоньком в глазах.

— Я всегда верила в тебя.

— И ты ждала меня?

Она смотрит в пол и бормочет:

— Очень терпеливо.

Я обнимаю ее за талию и нежно целую в висок.

— Слишком терпеливо. И посмотри, к чему это привело.

— К отличной соседке?

Когда я кусаю ее за ухо, она хихикает.

— Благодаря этому у нас появилось то, о чем мы и не мечтали.

Я беру ее за руку и переворачиваю, чтобы поцеловать внутреннюю сторону запястья. Ее пульс выдает ее чувства. Я не тороплюсь — один, два, три поцелуя подряд.

— Если кто-то и понимает, так это я. Тебе не нужно притворяться, что с тобой все в порядке, но я никогда не позволю тебе сомневаться в себе, — ничто не может затмить твой свет, а если ты думаешь, что может, то я уничтожу это, прежде чем оно коснется тебя.

Она поворачивается в моих объятиях лицом ко мне.

— Но я серьезно настроена больше не убегать, Элиас. Я хочу остаться с тобой и с Шоном. Мне не нужно ничего другого.

Я глажу ее нежную щеку ладонью.

— Вот что значит иметь своих людей. Мы всегда будем тебя ждать. Я все еще люблю тебя и поддерживаю.

— Но я была бы счастлива и с тобой, преподавая в студии, — настаивает она. — Больше всего на свете я хочу показать тебе, как сильно я тебя люблю.

— Если бы я мог приковать тебя наручниками к себе, я бы это сделал. Но ты звезда, Сэйдж Бомонт, и ты слишком ценна, чтобы прятать тебя, — по ее щеке скатывается слеза, и я вытираю ее. — Студия никуда не денется, когда ты вернешься, но сейчас ты знаешь, чего хочет твое сердце.

— Ого, ты правда хочешь от меня избавиться, да? — Сэйдж шутит.

— Иди и стань звездой, Сэйдж, — я беру ее лицо в свои ладони. — А я все еще буду здесь, когда ты вернешься.

Сегодня наша премьера, и трое моих любимых мужчин сидят в третьем ряду, прямо в центре, как я им и сказала. Мой дядя, Шон и Элиас листают программку и весело болтают друг с другом. Я не верю своим глазам, когда вижу, как моя бывшая наставница, мадам Лоран, держит руку моего дяди и он целует ее пальцы. Мое сердце странно колотится, но не от волнения, как обычно. Я уже собираюсь проскользнуть за кулисы, как вдруг Элиас машет кому-то позади себя, и я замираю.

Его друзья — наши друзья — Эйден, Саммер, Дилан и Киан пробираются в первый ряд, чтобы занять свои места. Семья, сидящая позади них, смотрит на них широко раскрытыми глазами, словно только сейчас узнала этих огромных хоккеистов. Затем Джейн и Йен Уэстбрук спускаются по ступенькам театра и занимают свои места. У меня щиплет глаза, но я не могу испортить свой макияж слезами.

Наш оркестр исполняет Чайковского. Пока я наблюдаю за первым актом со стороны, я мысленно прокручиваю в голове хореографию второго акта.

— Сэйдж, — режиссер-постановщик хлопает меня по плечу. — Выход Белого лебедя через тридцать секунд.

Возвращаясь в свою гримерку, чтобы проверить, все ли готово, я замечаю, что дверь в гримерку Адама приоткрыта. Из-за нее доносятся голоса, и, подойдя ближе, я понимаю, что они с Эшли ссорятся.

— Я попросила тебя сделать для меня всего одну вещь! Чего ты так боишься? — говорит она.

Адам громко вздыхает.

— Я не могу этого сделать, Эш. Это неэтично.

— Неэтично то, что я пахала как проклятая, чтобы попасть сюда, а теперь вынуждена наблюдать из-за кулис! Если ты не можешь сделать это ради меня, Адам, между нами все кончено.

Затем дверь распахивается, и я замираю на месте. Передо мной стоит Эшли, одетая в костюм Белого лебедя, такой же, как у меня, только в качестве дублерши. Этого не случится.

— Сэйдж? — говорит Адам, бросаясь к двери. — Ч-что ты здесь делаешь?

Я отвожу взгляд от разъяренной Эшли.

— Я надеялась, что мы сможем поговорить, — Адам съеживается под пристальным взглядом Эшли, прежде чем она выбегает, и Адам проводит меня внутрь.

— Извини за это, — он садится в свое кресло, чтобы поправить прическу перед зеркалом. — Так в чем дело?

Он впервые уделяет мне так много внимания с момента нашего знакомства. Я сразу перехожу к своим подозрениям.

— Я знаю, что у нас были проблемы с поддержкой. Но мы делали все правильно в течение нескольких недель, а в последние несколько дней что-то пошло не так. Думаю, мы потеряли концентрацию, и это сбивает нас с толку. Но если мы сосредоточимся друг на друге, то сможем это сделать. Я знаю это.

Он смотрит на меня через зеркало, и в его глазах мелькает едва заметное сочувствие.

— Да. Ты права. Я верну себе концентрацию и все такое.

Звучит неубедительно, но я киваю.

— Кстати, я понимаю, что быть дублершей непросто, так что чувства Эшли вполне обоснованны. Но это не должно влиять на твое выступление.

Я направляюсь в гримерку, чтобы подготовиться к следующему номеру. Уже собираясь уходить, я замечаю цветы на своем туалетном столике — пионы в розово-белых тонах. Из букета торчит белый квадрат из картона, привлекая мое внимание. Я достаю его, чтобы прочитать, что там написано.

— Почему я должна ходить с завязанными глазами? Это что, какой-то твой новый фетиш? — спрашивает Сэйдж.

Она хромает, но ни разу не сказала, что ей больно. Пока что я спускаю ее притворство ей с рук, но мне уже не терпится принять с ней горячую ванну из нашей привычной рутины ухода за собой.

Нашей. Я так долго ждал возможности сказать это и не сомневаться в том, что это правда. Сейчас я знаю, что больше никогда не усомнюсь в ней.

После ее выступления мы несколько часов не могли выйти из театра, но я бы остался там на всю ночь, если бы это означало, что я увижу, как Сэйдж так улыбается. Я собирался снять ее на видео, но был так очарован ею, что не мог отвести глаз.

Все настояли на том, чтобы прилететь на представление, особенно мои родители. Наши друзья и родственники заняли целый ряд, и, увидев реакцию Сэйдж, мы поняли, что весь этот хаос перед выступлением того стоил. Когда она встретила нас в фойе, она была вне себя от радости, увидев наших друзей.

Теперь нас окружают запах дыма и аромат земли. Свет луны и его отражение в воде освещают путь к ее сюрпризу.

— Сейчас увидишь. Подожди минутку, — говорю я, пока мы идем по уединенной парковке.

— Это наказание за то, что ты три часа просидел с моим дядей?

Я усмехаюсь.

— У нас был Шон в качестве буфера. Все было хорошо.

Я вспоминаю наш разговор с Маркусом несколько недель назад. Несмотря ни на что, я знаю, что он понимает, как сильно я забочусь о Сэйдж, и хотя бы поэтому я ему немного нравлюсь.

Когда ноги Сэйдж касаются песка — она отказалась надевать обувь, — она ахает и сжимает мою руку еще крепче. Уверен, что она слышит шум прибоя и шелест деревьев, окружающих нас. В костре потрескивает огонь, и группа наших друзей пытается стоять спокойно, когда я останавливаюсь перед ними.

— Ладно, готова?

Сэйдж кивает, и я снимаю с ее глаз повязку.

— Сюрприз! — восклицают все.

Семь стульев. Костер. Стол, заставленный едой на вынос. И все люди, которых мы любим.

Она смотрит на них с открытым ртом. Затем поворачивается и смотрит на меня снизу вверх, ее зрачки блестят от отблесков огня, а из красивых карих глаз текут слезы. От этого взгляда мне хочется обнять ее и никогда не отпускать.

— Это для меня?

— Всегда для тебя.

В прошлый раз, когда мы были здесь, я был уверен, что тот, кто будет с Сэйдж Бомонт, никогда не заскучает. Эта девушка — звезда, и, как бы я ни отрицал это тогда, я хотел быть тем, на кого она прольет свой свет; тем, ради кого она спустится с небес, и тем, кто поймает ее.

Глаза Сэйдж наполняются слезами, и, когда она моргает, по ее щеке скатывается одинокая слезинка. Она все еще в шоке, когда я целую ее пальцы.

К нам подходит Саммер, а за ней — Эйден.

— Мы так гордимся тобой, Сэйдж. Ты была невероятна! — она обнимает ее и ведет туда, где нас ждут Дилан, Киан и Шон.

Шон обнимает ее следующим. Он стал выше, и по сравнению с ним Сэйдж кажется маленькой.

— Как думаешь, оно того стоило? — спрашивает Эйден.

Мой лучший друг смотрит на меня с самодовольным видом. Как будто знает, что, если бы я струсил, то всю оставшуюся жизнь сожалел бы о каждой секунде, когда не держал Сэйдж за руку.

— Каждая гребаная секунда того стоила.

Сколько бы раз нам с Сэйдж ни приходилось спать отдельно друг от друга, я знаю, что, когда она наконец окажется рядом со мной, ничто не изменит того, как мы понимаем друг другу.

Пока мы едим и разговариваем с друзьями, Сэйдж заразительно улыбается. В какой-то момент Киан предлагает спеть в караоке и заставляет Шона подержать телефон, чтобы показать текст какой-нибудь песни о любви. Я смотрю, как Сэйдж смеется с нашими друзьями, сидя напротив костра. Это может показаться немного жутковатым, но от нее невозможно отвести взгляд.

Когда она смотрит на меня, я не пытаюсь отводить глаз. На ее губах играет ухмылка, и она прищуривается, прежде чем обойти камин, подойти к моему креслу и плюхнуться прямо ко мне на колени. Ее волосы развеваются на ветру, окутывая меня ароматом ванили.

— Саммер очень интересуется, сколько пирсинга у каждого из нас, — говорит Сэйдж.

Я вздыхаю.

— Сдайся уже, Престон!

После того как Эйден проговорился, что сделал татуировку из-за шляпы последствий, он упомянул, что у одного из нас есть пирсинг. С тех пор Саммер пытается выяснить, у кого именно. Слава богу, она не знает, что мы с Эйденом не единственные, кому пришлось выбирать задание из этой шляпы.

Саммер показывает мне язык.

Я закатываю глаза и поправляю Сэйдж, чтобы ей было удобно сидеть у меня на коленях. Она тычет пальцем мне в грудь.

— У меня есть к тебе претензия, Уэстбрук.

— Да?

Она достает из кармана телефон и показывает мне экран.

— Ты нарушил все правила.

Это список всех правил, которые мы составили в тот день в ее квартире, и она права — я нарушил каждое из них, включая последнее, которое она добавила в шутку. Не влюбляться.

— Я? Помнится мне, как ты нарушала эти правила, одно за другим, — я смеюсь, но ее взгляд быстро приводит меня в чувство. Сэйдж пытается слезть с моих колен, но я крепче сжимаю ее. — Ты права, я первый их нарушил. Думаю, теперь нам придется придумать новые. Но на этот раз у них не будет срока годности.

Этот ответ ее удовлетворяет, потому что она прижимается ко мне.

— Я тебя не заслуживаю.

Я приподнимаю ее подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Первое правило. Ты не имеешь права так говорить.

Она закатывает глаза, но все равно целует меня.

— Отвратительно, — бормочет Шон, проходя мимо нас, чтобы взять напиток из холодильника. Он делает вид, что ему противно, но я знаю, что он очень рад, что у его сестры наконец-то кто-то есть.

— У девочек больше нет вшей, Шон, — дразню я его.

Он сверлит меня взглядом.

— Ты только что опустился на несколько позиций. Кажется, мне больше нравятся Дилан и Киан.

Конечно, Эйден по-прежнему занимает первое место.

— Попробуй пожить с ними четыре года, и это быстро изменится.

— Эй! — Киан кричит с другой стороны костра: — Тебе это нравилось.

— Это правда. Эли получил возможность поиграть в папочку, — говорит Дилан. — Но Сэйдж, наверное, об этом знает.

Сэйдж давится от смеха. Саммер берет зефир, который пытается приготовить Эйден, и бросает его в Дилана.

Он ловит его ртом. Идиот.

Шон закатывает глаза — как и его сестра — и бежит туда, где Киан рассказывает ему о том, как он упал в океан.

— Так что, по-прежнему никаких поцелуев в публичных местах? — спрашивает Сэйдж, изучая нашу позу.

Наши друзья всего в нескольких метрах от нас. И я ни разу не огляделся в поисках камер в кустах. Но я хочу, чтобы она оставалась только моей, в моем мире.

— Определенно да.

— Думаю, с этим я смогу справиться, — она ярко улыбается. — А как насчет цветов?

— Разные каждую неделю, до конца наших дней.

Я вижу, что ей это нравится, и она берет меня за руку и оставляет поцелуй на внутренней стороне запястья, там, где чернила темнеют на коже.

— А как же отношения на расстоянии? Какие здесь у нас будут правила?

— Никаких правил. Только правда, — отвечаю я. — Мы говорим обо всем, что нас беспокоит.

Сэйдж поднимает мизинец.

— Элиас и Сэйдж без прикрас?

Я улыбаюсь и переплетаю наши мизинцы.

— Да, Элиас и Сэйдж без прикрас.

Когда она прижимается ко мне, свет от костра отражается от ее кожи и проникает мне в грудь. Все мое тело наполняется чувством облегчения.

Потому что я знаю, что, где бы я ни был, я всегда буду дома, пока она рядом.

Три года спустя