Franco Arminio

Cartoline dai morti

2007–2017

gransasso nottetempo

Перевод с итальянского и вступление Геннадия Киселёва

© Franco Mario Arminio, 2010

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

Франко Арминио пополнил свою коллекцию «Открыток с того света», изданную на русском в таком далеком уже 2013 году, новыми этюдами на заданную тему. Тему эту коротко можно обозначить так: попрание смерти жизнью, но жизнью после смерти и не вопреки ей. Смерть у Арминио, со всеми характерными для нее эпитетами, окрашенными в фатальные тона, – неизбежная, как в набоковском «Даре», лютая, как в гоголевской «Страшной мести», непонятная, ненавистная и ужасная, как в «Смерти Ивана Ильича», проклятая, как в «Девушке и Смерти», вписана в единую повествовательную канву не в качестве антонима жизни, а в качестве однородного члена предложения, вслед за жизнью, через запятую. Привычное противопоставление жизни и смерти автор разрешает уже тем, что стирает грань между ними, поскольку жизнь его героев не кончается со смертью, а в некотором смысле продолжается, ведь отправителями открыток являются всё те же люди, они лишь сменили способ существования или форму активности. «Кончена смерть, – словно говорит автор, вторя классику. – Ее нет больше». Когда смерти нет, нет и страха перед ней. Вместо него герои Арминио испытывают вполне живые и живительные чувства грусти, разочарования, недоумения, раздражения, нежности, облегчения, покоя. Автор пытается вдохнуть в смерть как можно больше жизни, она у него жива-живехонька, и представления о ней как о неотвратимом роке – обман:

Я умер в семь утра. Надо же с чего-то начинать день.

Получается, что смерть – тоже жизнь, хоть и смерть. Наладив хотя бы почтовое сообщение между ними, писатель как будто задается невольным вопросом: а так ли мертвы мертвые души, и так ли живы живые? В рамках (рамочках) одной отдельно взятой книги (книжечки) Франко Арминио набросал модель бесшовного и безвизового пространства, перемещение по которому допустимо и в обратную сторону:

Я всегда был нетерпеливым, страшно нетерпеливым. Гроб еще не поместили в нишу, а я уже спрашивал, когда воскресну.

Но это, как говорится, в перспективе. Возможно, и не вполне отдаленной – следующих открыток. До востребования.

Геннадий Киселёв

Здесь конец зимы и конец весны примерно одинаковые. Сигналом служат первые розы. Одну розу я видела, когда меня везли на скорой. Я закрыла глаза, думая об этой розе. Спереди водитель и медсестра говорили о новом ресторане. Там и наешься до отвала, и потратишь всего ничего.

Я только выключил телевизор. Почувствовал слабость, лег на диван, и тут на сердце как будто надавила огромная ладонь. Я подумал, что умираю, и вспомнил, что не купил нишу в колумбарии. Теперь меня наверняка захоронят в могиле. Это будет моим последним проколом в жизни.

Я преподавал язык и литературу в средней школе. Однажды я писал на доске задание по итальянскому, и тут мне сделалось плохо. Меня отвезли в больницу. Рук у меня уже не было, глаз не было, ног не было. Сердце билось посреди пустоты.

Я погиб от удара током. Мы работали в кинотеатре и почти всё доделали. Я только вернулся из Швейцарии и был всем доволен.

Я вышел из бара и свернул не на ту улицу. Дул сильный ветер, валил снег. Сердце под пальто заледенело.

Потом настал и мой день. «Проснись, – сказала мне жена. – Проснись», – всё повторяла она.

Я почти свыкся с болезнью. В тот день был праздник, и я надел праздничный костюм. Я смотрел, как жена устало ходит по дому. Я умер, подавившись мандарином.

Я регулярно ел жареное мясо. Теперь жена уверена, что от него у меня и заболел кишечник. Я часто болел, но каждый раз как будто понарошку. Зато когда приходит настоящая болезнь, она уже не уходит. Я перестал есть мясо. Жена готовила мне филе форели, но это было бесполезно.

Под конец приходил священник. Потом врач. Возле меня неотступно дежурили. Я не ел уже десять дней. Иногда я смотрел на распятие и думал, что жизнь – сплошной обман.

Стоял погожий солнечный день. Я не хотел умирать в такой день. Я всегда думал, что умру ночью, под лай собак. Но я умер в полдень, когда по телевизору начиналось кулинарное шоу.

Я пробовал и так, и эдак, но мне не хватало уверенности в себе. В конце концов я повесился.

Я был холостяком и умер во сне. Меня нашли через два дня. Соседка положила ладонь мне на лоб. От него пахло гнилыми яблоками.

Я сказал, что чувствую себя хорошо. Мать в это время готовила. Отец вышел прогуляться. Я снова раскладывал пасьянс, который у меня никогда не сходился.

Стоял октябрь. В тот день показалось солнце, вышли свежие газеты, по улицам сновали машины, в кафе болтали люди. Меня одним махом отгородили от мира. Пробил мой час – даже не знаю, как объяснить.

Я один из тех, кто за минуту до смерти чувствовал себя хорошо.

Говорят, чаще всего умирают на рассвете. Годами я просыпался в четыре утра, вставал и ждал, когда роковой час пройдет. Я открывал книгу или включал телевизор. Иногда выходил на улицу. Я умер в семь вечера. Ничего особенного не произошло. Жизнь всегда вызывала у меня смутное беспокойство. И вот это беспокойство внезапно прошло.

Я упал со строительных лесов. С утра был какой-то сонный. У меня закончился кофе. Состоится суд, кого-то обвинят или оправдают. Но я точно знаю: будь у меня полная банка кофе, я бы еще пожил.

Я убирал свитера. Мне надоело сворачивать их один за другим и где-то складывать. В доме скопилось слишком много вещей. Слишком много свитеров, слишком много обуви, слишком много пальто, слишком много шарфов. Я упал на пол, вцепившись в свитер. Этот зеленый свитер я так ни разу и не надел.

Я поехал в город. Простоял в пробке больше часа. Тут у меня в голове лопнула какая-то вена. Через несколько секунд заглохла и машина.

Мне было девяносто девять. Мои дети приезжали в дом престарелых лишь затем, чтобы поговорить со мной о праздновании моего столетия. Меня всё это совершенно не трогало. Я не слышал их, я чувствовал только усталость. И хотел умереть, чтобы не чувствовать и ее. Это случилось на глазах у моей старшей дочери. Она давала мне ломтик яблока и говорила о торте с цифрой 100. «Единица должна быть длинной, как палка, а нули – как велосипедные колеса», – говорила она.

Я брил одного старика. Мне было сорок девять, а ему девяносто. Я умер с бритвой в руке. Упал навзничь, как падают с лошади.

Муж бросил меня в колодец. В него словно бес вселился, и откуда силы-то взялись. Я кричала, пока он меня тащил, но рядом никого не было. Только ласточки носились туда-сюда. Они вили гнездо под кровлей нашего дома.

«Мне так обидно за тебя», – сказал я жене. Она держала меня за руки. Никто так не держит нас за руки, когда нам хорошо. Никто.

Стоял осенний день. На площади был я один. Я опирался на палку. Ветер налетал со всех сторон. Он поднял меня в небо вместе со скамейкой.

Кровь изо рта. Внутри всё оборвалось. Снаружи тикали часы. Герань впитывала воду, которой я полил ее накануне.

На мое потное лицо села муха. Я умирал, а она упивалась моим смрадом.

Мой последний вздох напоминал вздох муравья. Он был таким коротким, что никто его не заметил. Все и без того были возбуждены: искали новые туфли, платок, черный костюм.

Только мать еще верила в мое выздоровление. Каждое утро она кипятила мне молоко. Ходила за свежей газетой. Я умер, когда ее не было. Она ушла помолиться за меня в соседнюю церковь.

Я гулял, мало ел, старался ни на кого не злиться. Всё без толку.

Я играл в бильярд. Потом всё как обычно: «Дайте ему воды, посадите его». Кто-то щупает тебе пульс, кто-то безостановочно произносит твое имя.

Мне было одиннадцать лет. Я любил лазить где ни попадя. Однажды на меня рухнула ограда. Кованый лист железа раздавил мне лицо.

Я проходил тест на повышенную нагрузку. Врач сказал, что нужно еще покрутить педали.

На могильных досках таких, как я, изображают с длинными закрученными усами. Я даже не помню, как умер.

Всё из-за коровы, стоявшей ночью посреди шоссе.

Я умер от старости, хоть был еще не очень старым. Мне было пятьдесят девять.

Когда мне сообщили, что у меня рак, я перестал выходить на улицу. Я ездил на машине за город. Слегка откидывал сиденье и опускал стекла, чтобы подышать воздухом.

Мне всегда не везло. В день моих похорон все говорили о похоронах аптекарской дочери. Она умерла накануне.

Стоял январь. Была среда. В воздухе кружились редкие снежинки. Я только переговорил с мраморщиком Винченцо. У меня и в мыслях не было, что я вот-вот умру.

Обычно дóма умирают в спальне или в ванной. Почти никогда не умирают на кухне. Редко когда умирают в гостиной. Я умер на балконе.

Я пошел в кузнечную мастерскую. Мы говорили о перилах. Разве можно верить в Бога, когда человек умирает, говоря о перилах?

Меня никто ни о чем не предупредил. Всё пришлось делать самому: перестать двигаться, потерять дар речи, остыть, начать разлагаться.

Жена ждала от меня последнего слова, но я ничего не сказал. Я только открывал и закрывал рот.

Меня нашли спустя три дня. Пожар потух. Я лежал на полу перед дверью. Я оставил после себя кучу денег. Не то чтобы я был прижимистым, просто не умел тратить. Я любил ездить в деревню, а в деревне ничего не продается.

Священник приходил много раз. Всё было готово, но я никак не умирал. Временами я снова начинал есть и вставать. Так продолжалось с год. Раз двадцать меня соборовали, три раза сын приезжал из Швейцарии. Когда это действительно случилось, рядом никого не было.

Я был учителем начальной школы. На пенсии. Недавно я овдовел. И это всё.

Жена всё еще жалуется на врачей, не долечивших меня. Хотя я всегда считал себя неизлечимым. Даже когда Италия победила на чемпионате мира по футболу, даже когда я женился.

Сумасшедший дом. Около пяти утра. Мой сосед всё твердит: «Не умирай, не умирай, завтра к тебе приедет дочь, не умирай, погоди, она приедет, вот увидишь».

В гроб мне положили много-много кукол. И на моей могильной плите полно игрушек. В день моего рождения мама покупает и приносит новую.

Я была красивая. У меня был видный парень. Болезнь длилась долго. Казалось, я выздоравливаю. Потом снова становилось хуже. Он месяцами ждал, когда меня можно будет поцеловать.

Я потерял сознание. Механик Джерардо втащил меня в свою малолитражку и отвез в больницу. Помню, он без конца повторял: «Матушки, матушки мои, какое несчастье!»

Мои сестры помогали матери меня одевать. Потом явился отец. Он подошел ко мне совсем близко. Пока он смотрел на меня, мне захотелось ожить и обнять его хотя бы на миг.

В тот день, когда я умер, шел дождь. Это был день моего рождения. Было четыре часа дня, но уже стемнело. Мама плакала так отчаянно, что от ее плача раздвигались стены дома. Плач доходил до самых корней растений. Папино лицо в рамке тоже менялось. Его кожа становилась светлее.

У меня был цирроз печени, но дня за два до смерти я еще гулял в шарфе команды «Наполи».

В день, когда врач сказал, что у меня рак, я сбросил два килограмма. Я сбросил их, пока плакал.

Морфий усыплял боль, но не раздражение от всего того, что я видел. Меня раздражали даже кусок ветчины на тарелке и бульканье закипающего кофе.

В некоторых случаях, в моем например, смерть – это вишенка на торте.

В день открытия сезона охоты кто-то принял меня за перепела.

Соседки приходили каждый вечер поболтать о том о сем или пожаловаться на мужей. Когда я умерла, соседки расстроились, потому что им не с кем стало проводить свободное время.

Я умер в семь утра. Надо же с чего-то начинать день.

Я никогда не понимал тех, кто не боится смерти. Сейчас я понимаю их еще меньше.

Я всё время думал, что у меня какая-то страшная болезнь. Врачи уверяли, что у меня ничего нет. Теперь я бы им сказал, что был прав.

Я жила в Цюрихе. В некрологе написали, что я вознеслась в дом Отца нашего. На деле я бросилась с шестого этажа.

Я всегда радовался рождественскому вертепу. Каждый год он получался всё наряднее. Я выставлял его перед дверью нашего дома. Дверь была постоянно открыта. Моей гордостью была электропроводка. Я умер один в рождественскую ночь, глядя на вертеп, сверкающий яркими огоньками.

Мое тело напоминает горшок с землей. Сквозь черное и коричневое проглядывает моя голубая блузка.

День моих похорон был самым обыкновенным днем. И следующий – тоже.

В определенный момент ты чувствуешь: что-то идет не так. Начаться может со слабого воспаления, легкого жжения.

Я вечно чувствовал себя замотанным и не на своем месте в жизни. Теперь я наконец упокоился с миром в могиле по соседству с моей.

Меня звали Альфредо. Я тридцать лет прожил в Германии. Потом вышел на пенсию и вернулся в родной городок. Я погиб в тот вечер, когда произошло землетрясение. Я сидел в баре. Человек, игравший со мной в карты, спасся.

Я упал перед холодильником. Меня нашла жена. Я закрыл лицо руками, словно стыдясь того, что со мной вышло.

В тот день около двух часов состоялся крестный ход. Я был среди тех, кто нес статую святого. Я вовремя не сменился. Мы шли сквозь густую толпу. Я хотел, чтобы все видели, как я вспотел и страдаю.

Из всего, что было на свете, мне не хватает только воздуха. Может, поэтому напоследок я попросил жену открыть окно.

Я лежал на земле в моем винограднике. Я обращался к Богу, Мадонне и ко всем святым. Я ждал помощи. Вместо этого пошел дождь.

Меня зовут Марио. Меня звали Марио и при жизни, но тогда мое имя для чего-то было нужно.

Сейчас меня разбирает дурацкое любопытство. Вот бы узнать, сумел ли мой кузен Маурицио продать свой подержанный «Фольксваген-Гольф», за который просил шесть миллионов лир.

Я всегда был оптимистом. И на том спасибо.

Я пахал. Трактор завалился на бок и подмял меня. Я только успел подумать, что еще не выплатил по нему весь кредит.

Поплавав в море, я вышел на берег и стал вытираться. Я упал на песочный замок.

Настал первый день пасхальной недели. Потом второй. Как начнешь умирать, так уже не остановишься.

Поначалу наши близкие хотели бы нас вернуть. Потом они свыкаются с тем, что нас нет. Потом всех устраивает, что мы там, где мы есть.

Я еще не умер, но всё равно прикрепил свою фотографию к могильной доске рядом с фотографией жены.

Меня звали Пьетро. Каждый вечер я напивался и бил жену. На мои похороны пришла тьма народу. Людям я нравился, я всех угощал выпивкой. Это дома я срывался. Меня нервировал запах жены и дома.

Я здесь, в самой верхней нише северной стены кладбища. Сквозь щель в нишу забивается снег и лежит тут месяцами.

Я тоже, я тоже.

Мои глаза всегда были полны слез. Меня звали Эльвира, и теперь я не знаю, куда подевались пролитые мной слезы; все они потеряны, ни одна не уцелела. Я лишь надеюсь, что, когда кто-то из вас плачет, среди ваших слез будут и мои. Мы не вечны, но слезы одинаковы, как одинакова боль. Меняются только имена. Я была Эльвирой.

Я умер на свадьбе Освальдо. Я танцевал с невесткой. Я танцевал и пил. Казалось, свадьба идет уже несколько месяцев и никогда не кончится. Молодожены завели в браке двух детей. У многих гостей пробилась седина. Дети больше не были детьми. Отец невесты умер, мой брат Нино эмигрировал в Швейцарию. И всё это случилось, пока я танцевал. Я продолжал танцевать, пока сердце не разорвалось, не разбилось, как бьется тарелка, упавшая на пол.

Теперь, когда я умер, скажу вам вот что: будьте особенно внимательны, когда здороваетесь со стариком, когда смотрите на ребенка; радуйтесь тому, что можете вкрутить лампочку, завязать шнурки, но, главное, ощутите всю прелесть возвращения домой, неважно – из далекого путешествия или с похорон.

Я никогда толком не веселился, никогда не доверял людям и никогда не доверял самой жизни: как доверять тому, что может кончиться в любой момент? Моя жизнь кончилась, когда я зарывал картошку в золе. Я любил на ужин печеную картошку. Слегка подгоревшую картошку и бокал вина. А если на улице шел снег, пища даже лучше переваривалась. Мне нравился мир, остановленный снегопадом.

Я работала на Миланской почте. Я обрадовалась тому, что меня перевели в родной городок. Потом у меня обнаружили опухоль, и я вернулась в Милан. Помню поездки на поезде. Мы с опухолью сидели в купе, а муж ходил по коридору. Когда я умерла, он не держал меня за руку, потому что ходил по комнате.

Я уже лет тридцать была вдовой. Муж умер в Германии, дочь – в Турине. Однажды утром меня разбил паралич. Я провела два года в коме, но никак не могла умереть. В кровати я становилась всё меньше и меньше. Медсестра без труда поднимала меня, когда надо было сменить простыни.

На моих похоронах плакал только сосед. Он видел меня каждый день. Родственники не видели меня годами. Они пришли за деньгами. Сосед не взял себе ничего. Теперь на нашей улице остался он один. Раньше нас было двое, и мы иногда играли в подкидного.

Ненастная ночь. Ветер задувал прямо из могил. Жалобно и зловеще выли собаки. Я не умирал, всё дожидался утра, когда придет мой друг. У меня был друг, один-единственный. Он был неразговорчив и заходил рано утром перед работой. Я не стал умирать при нем, выждал, пока он закроет дверь и скажет: «До завтра».

Я решил наколоть дров. У меня накопилась огромная кладка. В прошлые годы мне помогал сосед куда сильнее меня. Но в этот день я решил, что справлюсь сам. Каждый удар топором я наносил не по чурбаку – я рубил мэра, выдавшего мне предписание убрать кур; геодезиста, поставившего дом так, что в нем никогда не пропадала сырость; врача, не заметившего у моей жены опухоль величиной с апельсин. Я умер, пока рубил зеленщика, продававшего безвкусные яблоки.

Я, как и все замужние женщины, осталась одна. Муж вскоре после свадьбы уже был камнем, сухим бревном. Потом он умер, а я жила еще много лет, пока не стала тонкой, как листик, и легкой, как воробышек.

Я была монахиней. Я посвятила всю жизнь маленькой деревне неподалеку от моей. Меня звали Джачинта. Теперь я похоронена на кладбище в родной деревне. Иногда кто-то говорит, что помнит меня – помнит время, когда ходил в садик, и маленькую немногословную монахиню. Сейчас я думаю о своих братьях и матери, думаю обо всех мальчиках и девочках, которых держала на руках, думаю о том, как по утрам шел снег или светило солнце, о кошках, спавших в моей постели. Бог – это творимое нами добро, и ничего больше.

Я искал то, что все называют любовью, и что никто не может дать. Любовь – это то, в чем тебе всегда будет отказано, если ты действительно этого хочешь. И вот, когда я понял, что любовь никогда не придет, во мне завелась опухоль. Клетки начали чернеть, они поднимали бунт одна за другой, как будто им некуда было спешить, как будто смерть хотела дать мне время и убедить меня в том, что она – мой единственный выход.

Одним февральским днем я вдруг понял, что мир – это почтовая марка. Было ясно, что я умираю и что все мы на одной почтовой марке, каждый на своем месте, ненадолго и навсегда.

Я не дал положить себя в гроб. Когда я понял, что скоро умру, я ушел в лес подальше от дома. Я всё шел и шел, хотел умереть на ходу – так и вышло, и меня уже не нашли. Меня выпотрошили животные, они появились раньше отправленных на поиски людей. Теперь никто не вспомнит, как выглядит мое лицо после смерти.

Мы живем, чтобы вернуться домой, и это гонка со временем. Мы должны успеть до того, как умрем, поэтому и боимся смерти, ведь она может наступить раньше, чем мы успеем вернуться домой. Рождение – это кораблекрушение, и то, что произойдет после, уже не даст нам высохнуть. Нужно хотя бы говорить об этом – нежно, лежа рядом друг с другом. Вместо этого мы стоим озлобленные, колкие, взбудораженные. Я сдалась, но в одиночку не справилась. Мне помогла болезнь.

Если бы я мог вернуться назад, я уделял бы внимание всему на свете, я бы со всеми здоровался, по многу раз в день становился бы на колени и молился, и не боялся бы разговаривать со стеной, ласково гладить скамейку. Я ликовал бы весь день, потому что вокруг столько всего, и я могу на это смотреть.

Пока родственники и друзья стояли вокруг, пока гроб был открыт, я начал разлагаться. У меня запали глаза, провалился нос, сошла кожа на руках. Тогда родственники и друзья решили, что лучше не дожидаться священника, лучше сразу закрыть гроб и отменить похороны. Оказалось, что на меня нельзя положиться и после смерти.

Я умер,

и теперь я отец и мать,

я сын и дочь,

я лист и муравей, и червь,

я черная пустота.

Каждый мертвец – это сок ветвей,

это повод рассмеяться,

это семя слез и радости.

Каждый мертвец – это повод

обняться,

принять и отпустить,

бежать и молиться,

это рассвет и закат, это ветер

и его порывы.

В темном гробу одна рука лежит с одной стороны, другая – с другой. Они уже никогда не коснутся одна другой.

Приехали родственники из Швейцарии: закуска, паста с томатным соусом, запеченная баранина с картофелем, фрукты, а на десерт кофейное мороженое с инфарктом.

Как только жена выздоровела, я умер.

Теперь, когда я умер, что будет с моими книгами, моими носками, моими шляпами? Зубную пасту я только открыл. Холодильник забит едой.

Я хотела сберечь для тебя последнюю каплю крови, сынок. Я знала, что ты выехал из Лозанны, чтобы застать меня еще живой. Я проколола кончик пальца иглой. И выжала каплю крови на тумбочку.

У меня был большой нос, и шея была кривая. Смерть всё исправила.

Я не говорю о воскрешении, это было бы слишком, но вот бы хоть раз зевнуть, всего раз.

Месяца два уже никто не умирал.

Я работал в Бельгии. Когда мать умирала, я вернулся домой. Но вместо нее умер сам.

В какой-то момент пустота властна проникнуть в наше тело. И она разрывает нам сердце, крошит ребра. Кажется, это ужасно, но, если приглядеться, я и другие мертвецы можем появиться на птичьем клюве, в ягоде клубники.

Когда я умер, у меня было всего два зуба. Один еще на месте.

В соседней могиле кто-то иногда покашливает.

Дайте мне еще раз вздохнуть, хоть как-нибудь, скажем, в четверг днем.

Раньше, когда кто-то умирал, с крыши снимали черепицу, чтобы душе легче было выйти наружу. Для меня сняли много черепиц, но душа так и осталась там, где была.

Смерть – лишь последнее, что случается с нами в жизни. Со мной это было еще и первое.

На следующий день после моего пятидесятилетия я начал принимать таблетки Vital 50+. Я умер в пятьдесят два с небольшим.

Неплохо было бы подрезать мне усы на фотографии на памятнике.

У меня была куча проблем. Я всё решил одним инфарктом.

Грунт осыпался, и мои кости тоже – все они свалены в углу.

Я умер в ночь на пятницу, в субботу днем меня похоронили, а в субботу вечером мой сын стоял возле бара. Больше я с ним не разговариваю.

Я сказал другим мертвецам: давайте кучнее, какой смысл и здесь держаться порознь.

В то утро, когда я умер, мне нечего было делать. Будь у меня какое-то дело, я бы, наверное, не умер.

У меня были две дочки и любящий муж. Теперь остались только челюсти, волосы и каблуки от туфель.

Знай я, что всё будет вот так, умер бы раньше.

Я не доверяю даже мертвым. Время от времени я приподнимаюсь и проверяю обстановку.

На моих похоронах было мало народу, и все куда-то спешили.

В воскресенье утром я привел в порядок гараж. Днем покончил с собой.

У меня только двоюродная сестра. Время от времени она приносит мне желтые цветы; на них писают собаки.

Когда-то в деревне было три тысячи мулов, и был я.

Меня зовут Альфонсо Каппа. Когда я покончил с собой, у меня была зеленая «Симка». Обычно я парковал ее у здания мэрии, тогда еще не было штрафов.

Жена открыла шкаф, а я закрыл глаза.

Вчера я повстречал фараона.

Иногда по ночам я перебираюсь в гроб к дочери. Ложусь рядом. В темноте мы тесно прижимаемся друг к другу.

Под конец я так устала, что не смогла сделать последний вздох.

Сто миллиардов галактик. Сто миллиардов звезд в нашей галактике. Столько всего, а я навек заточен в своем гробу.

Кончается тем, что в один прекрасный день на твоем надгробии греется ящерка.

Я умер уже давно, и никто меня больше не помнит. Когда я жил в Намюре, в Бельгии, было то же самое.

Мы так близко дружили, что я пошел на его похороны, а он – на мои.

Я был священником. Честно говоря, от смерти я ждал чего-то большего.

Я выкуривал по сто сигарет в день. У меня не появился рак легких. Это я появился у него.

При жизни я был довольно спокойным. Нервное истощение наступило уже здесь, на кладбище.

После смерти происходят три вещи: тело разлагается, душа обнаруживает свое отсутствие, третье я сказать не могу.

Я жил в Асти, но когда возвращался домой, всегда говорил, что живу в Турине. Я умер в Асти.

В гроб меня положили в фирменном костюме. А сын украдкой сунул мне в карман еще и сотовый.

Я всегда был нетерпеливым, страшно нетерпеливым. Гроб еще не поместили в нишу, а я уже спрашивал, когда воскресну.

Мы всё те же, всё тот же десяток человек, которые тысячелетие за тысячелетием рождаются и умирают.

Я умер по дороге в больницу. Шурин этого не заметил – он всё повторял, что мы вот-вот приедем, что это пустяки. В какой-то момент он заговорил о своих проблемах с желудком.

Прах, наконец-то!

Если не веришь в жизнь после смерти, нужно больше верить в жизнь внутри жизни. Я называю свою веру напряжением. Напряжение возникает во мне, когда я смотрю. Его не достичь ни на отдыхе, ни на работе. Это испытание твоих нервов в привычных местах, но и за их пределами. Ты должен проводить его терпеливо, относиться к нему бережно, как если бы это была единственная данная тебе истина. Так скажи это вслух, когда ты думаешь, что умираешь, и мысли останавливаются. Скажи это, когда думаешь, что заболел, и, сказав это, ты излечишься и почувствуешь, что другие люди и есть лекарство. Добро в деревьях, в воде, в лицах; добро всегда на стороне тех, кто напряжен, его меньше интересуют те, кто изображают экстаз или отчаяние.

В работе над этой книгой я использовал первое издание «Открыток с того света». Их было 128 плюс примечание. Я внес небольшие поправки и оставил 83 открытки.

В 2016 году я опубликовал у калабрийского издателя Луиджи Пеллегрини книжку под названием «Новые открытки с того света». Я поместил сюда 11 из них.

Остальные тексты публикуются впервые.

Я благодарен за помощь участникам проекта Casa della Paesologia, моим сетевым друзьям, прочитавшим книгу, а также Ливио Арминио – он дал мне последние советы.

С удовольствием посвящаю этот текст старым и новым читателям открыток.

arminio17@gmail.com

Текст начертан на орфической золотой табличке из некрополя в Гиппонионе (ныне Вибо-Валентия); найден в гробнице, содержащей женский скелет и датируемой V–IV веками до н. э.; хранится в Государственном археологическом музее Вибо-Валентии. Итальянский перевод Джорджо Колли; La sapienza greca. Милан: Адельфи, 1977.