Почему написана эта книжка? Постараюсь объяснить.

…Года два назад в областной газете «Челябинский рабочий» был напечатан мой очерк о людях в синих шинелях. Наверное, потому, что мы, журналисты, о милиции пишем чаще всего в разделе «Происшествия», читатели откликнулись на очерк письмами в редакцию. Основная мысль большинства этих писем-откликов сводилась к тому, что, дескать, правильно редакция повернулась к милицейской теме. В милиции работает много замечательных людей, занятых большой и благодарной работой и писать о них надо больше и лучше. В письмах назывались имена и фамилии милицейских работников, о которых, по мнению авторов, следовало бы рассказать на страницах газеты.

Но одно письмо — от челябинца Геннадия Платонова — резко отличалось по своему тону и содержанию от других. «Хотел бы я посмотреть на хорошего милиционера, — писал он. — Только я что-то таких не встречал. А вы в самом деле встречали их?»

Первое впечатление было такое: человека обидели. Возможно, допустили к нему несправедливость? Может быть, думала я, на пути Геннадия попался черствый бюрократ, грубый или равнодушный чиновник, одетый в синюю шинель, — кадры милиции формируются не из ангелов, а из тех же грешных землян — и вот у человека остался на сердце горький осадок и раздражение на всех работников охраны общественного порядка.

Но справедливость всегда можно восстановить, чиновника-бюрократа или грубияна разоблачить, призвать к порядку.

Я написала об этом Геннадию, приглашая его придти в редакцию или хотя бы сообщить по телефону, кто именно его обидел?

Геннадий не пришел, не позвонил. Наш разговор с ним о хороших работниках из службы охраны общественного порядка так и не состоялся.

Да, я встречала их. По заданию редакции и без всяких заданий, потому что в жизни, кипучей и многообразной, рядом с нами, в одном строю находятся и они — люди в синих шинелях.

Только просто «хороший» — слишком общее и расплывчатое понятие для оценки человеческих качеств тех, кто связан с охраной общественного порядка. Нельзя быть хорошим по отношению к бандиту, хулигану, расхитителю социалистической собственности. Здесь нужны другие качества. Нужны ненависть и непримиримость. В то же время многие стороны милицейской работы требуют и чуткости, и отзывчивости, и подлинной гуманности, и большой доброты к человеку. Как соединить ненависть и любовь? Возможно ли это? Есть ли такие люди, которые умеют в себе соединить их?

Я встречала таких людей. И мне захотелось рассказать о них. О человеке легендарной судьбы, старом коммунисте и почетном милиционере Эмилии Михайловиче Чоппе. И о скромном участковом уполномоченном Иване Даниловиче Шурше. О большом добром сердце сотрудника паспортного отдела Лидии Алексеевны Поляковой. О смелости и находчивости Юрия Вакутина — капитана из уголовного розыска…

Эта книжка — о них.

Что мы знаем о них? О их жизни и работе? Всегда ли представляем себе, с какой огромной ответственностью связана эта работа? Какого высокого мужества требует она подчас от человека в синей милицейской шинели?

…Мне рассказали, как в Магнитогорске погиб веселый и славный парень — сержант милиции Николай Шишка. «Погиб при исполнении служебных обязанностей», — говорится в милицейском рапорте. А случилось это так.

Вечером в отделении милиции Правобережного района раздался телефонный звонок. Испуганный голос сообщил, что два пьяных хулигана ворвались в детский дом. Взрослых никого нет, и ребята ничего не могут с ними сделать.

— Я поеду! — сказал Николай.

В этот вечер он не был на работе. Просто случайно зашел в отделение. Вместе с ним вызвались поехать в детдом двое дружинников — парень и девушка.

Сержант сам сел за руль автомобиля, и через несколько минут машина остановилась возле детского дома. У подъезда жались возбужденные, перепуганные ребятишки.

— Они там, в красном уголке, — наперебой говорили дети.

Николай бросился в дом.

Говорят, что тут милиционер допустил ошибку. Не подозревая, что имеет дело со злостными хулиганами, он сам лично не обыскал задержанных и жестоко поплатился за доверчивость. Один из хулиганов — уголовник-рецидивист, изловчившись, ударил сержанта ножом. У Николая еще хватило сил и самообладания довести машину до ближайшей больницы. Но спасти его не смогли: слишком тяжелым было ранение, слишком велика потеря крови.

Хоронили милиционера погожим вечером. Говорят, за его гробом шло столько народу, что, казалось, весь город вышел отдать последний долг погибшему. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. На любовь отвечают любовью. А сержант милиции больше всего на свете любил свою Магнитку и ее людей.

Я вспоминаю о погибшем и думаю о живых. Таких же, как он, скромных и смелых, горячо любящих людей и честно, с высоким сознанием долга выполняющих нелегкую, но очень нужную всем работу по охране общественного порядка.

Кто-кто, а руководители областного управления охраны общественного порядка не слишком щедры на похвалы своих работников. Но именно от одного из них, полковника милиции, мне пришлось однажды услышать:

— Артист, настоящий артист…

Необычная похвала адресовалась Александру Зайцеву, задержавшему накануне матерого преступника. Из рассказа о происшествии следовало, что старшина милиции в самом деле проявил большую находчивость, действовал остроумно и смело.

…У «артиста» — непослушные, чуть рыжеватые волосы, светлые внимательные глаза под выгоревшими бровями и биография, похожая на биографии тысяч других парней, чье детство и юность совпали с войной. Отец погиб в 1942 году под Ленинградом. В шестнадцать лет Александр уже стал опорой семьи. Работал трактористом в колхозе. Потом служил в Советской Армии. Из армии вернулся кандидатом партии. Секретарь Еманжелинского горкома КПСС, куда он пришел встать на партийный учет, спросил Александра:

— Где думаешь работать? В милицию пойдешь?

Предложение было неожиданным, и с ответом секретарь не торопил:

— Подумай, — сказал он Александру. — Работа нелегкая, но люди там очень нужны. И не просто люди — коммунисты. Понимаешь? Денька через два позвони.

И кандидат партии Александр Зайцев пошел работать в милицию, где были действительно очень нужны коммунисты. Незадолго до этого была проведена широкая амнистия уголовников (как выяснилось потом, одно из звеньев в цепи преступной деятельности Берия). С Востока шли поезда с амнистированными, среди которых было немало рецидивистов. Они бесчинствовали в пути, наводя страх на пассажиров, их, как чумы, боялись на станциях. Охрана общественного порядка в таких условиях требовала от работника милиции особой стойкости и гражданского мужества. Слабые люди не выдерживали. Сильные — закалялись в опасностях, приобретали необходимые навыки и качества настоящих бойцов.

А. Г. Зайцев вместе с другими товарищами из оперативной группы встречал и провожал до границы области поезда, где ехали бывшие заключенные. Вспоминая о тех днях, говорит:

— Всякое бывало. А знаете, что помогало и помогает в трудные минуты? Сознание, что ты выполняешь партийное поручение, что твоя служба очень нужна людям. Хотя благодарят милицейского работника по-разному…

Александр Григорьевич, должно быть, вспомнил что-то веселое. В глазах мелькнули озорные искорки.

— Знакомого сегодня встретил… Напомнил мне об одном случае…

А случай, действительно, даже в практике работников уголовного розыска не совсем обычный.

…Однажды глубокой ночью, на узкой улице, примыкающей к привокзальной площади, Зайцев приметил трех парней с чемоданом. По всем признакам, чемодан был украден. Старшина пошел им навстречу. Парни бросились бежать в разные стороны. Один из них, самый высокий, скрылся с чемоданом в темном переулке. Зайцев начал преследование. Длилось оно долго и кончилось тем, что долговязый был доставлен в милицию, а чемодан возвращен потерпевшему пассажиру, худому и хмурому парню в москвичке, прибывшему в Челябинск с ночным поездом. Тот был несказанно удивлен.

— Один против троих? Безоружный? Я бы не решился… Впрочем, — напыщенно продолжал он, — благодарить я вас не собираюсь. Извините, не могу. Четыре судимости. Старые счеты с милицией…

Зайцев ответил в тон ему.

— Не беспокойтесь. Не за спасибо работаем. Соблаговолите сказать, куда держите путь?

— Еще не решил. Посмотрю. Туда, где был, возвращаться не хочу.

— Ну-ну. Решай. Если нужна будет помощь — заходи.

Вспоминая теперь о том разговоре, Александр Григорьевич усмехнулся.

— От моей помощи тогда он отказался. Что ж, ему помогли другие. И вот, представьте, сегодня я вновь встретил его на вокзале. Здоровый, загорелый, веселый, сразу видно, человек из отпуска возвращается.

«Не узнаете?» — спрашивает. «Как не узнать, — говорю, — старого знакомого». «Не интересуетесь, где я и что со мной стало?» Врать я не стал, меня очень интересовала его судьба. Оказалось, живет в Магнитке. Рабочую квалификацию имеет. Женат. Расстались мы с ним товарищами. На прощанье он мне сказал:

«Должен сознаться, это вы мне той ночью помогли принять правильное решение. Хотя спасибо я вам и не сказал тогда…» А я смотрел на него и думал: «Вот и еще один «бывший» человеком стал. Разве может быть благодарность и награда дороже этой?»

Утром, собираясь на завод, Фарида напомнила:

— Не забудь выписать угля. А то скоро печь нечем будет протопить. Совсем домашние дела забросил.

Тагир оправдываться не стал. Служба службой, а о доме забывать не следует. Жене нелегко приходится: смену отработает на кране, потом с ребятишками возится. Трое их. Один другого меньше. Сколько хлопот матери! Но сегодня у него выходной, и он постарается помочь жене, он сделает все, чтобы Фарида осталась довольна.

Тагир думал об этом, стоя в трамвае. Вагон, слегка покачиваясь и позванивая, шел по улицам и поселкам большого рабочего района, где ему, сержанту милиции Хисаметдинову, хорошо знакомы каждая улица и каждый пустырь. Прежде его пост был в поселке Песочном. Но когда там не без его, Тагира, участия создали народную дружину и она целиком взяла на свои плечи охрану порядка в поселке, необходимость в милицейском посте отпала. Теперь пост сержанта Хисаметдинова то на первом участке ТЭЦ, то на третьем участке «Семьстроя», то в шестом микрорайоне, где не по дням, а по часам растет целый городок. В Песочном поселке он знал каждого жителя и его все знали, а здесь все еще чувствует себя новичком. Хотя люди его, должно быть, уже приметили. И все чаще, особенно когда идет с работы вторая смена, он слышит от этих незнакомых людей приветливые слова: «Добрый вечер, товарищ!» Он знает: тем, кто идет с ночной смены, приятно сознавать, что милиционер на посту, что он бережет покой спящих улиц.

А вот сегодня он отдежурил свое и теперь может, как все граждане, заняться домашними делами, привезти домой угля, чтобы детям тепло было.

— Товарищ сержант, что-то случилось… — прервал размышления Тагира тревожный голос одного из пассажиров.

Трамвай приближался к станкостроительному заводу имени С. Орджоникидзе. На остановке «Южная проходная» толпился народ. Люди что-то кричали, некоторые в одиночку и группами бежали к находящемуся неподалеку заводскому озеру.

Там тонул человек. Тагир увидел его метров за двести. Было начало ноября, лед еще не окреп. Но человек хотел сократить путь — пошел напрямик и провалился. Один из смельчаков кинулся на выручку и тоже оказался в ледяной воде. На берегу собралось много народу, все ахали, шумели, давали советы, а человек тонул на глазах.

— Что же вы стоите, товарищи? — крикнул подбежавший Тагир. — Спасать надо.

Кто-то ехидно бросил:

— Милицию ждем. Запаздывает милиция.

Тагир сбросил шинель. Скомандовал: «Веревку. Скорее!» — спустился на лед.

Он шел, потом полз по тонкому, как оконное стекло, льду.

Впереди перед ним было почерневшее от холода и страха лицо тонущего юноши, неподалеку от него, лежа на доске, барахтался среди льда другой человек, тот, что первым кинулся на выручку. Это был техник завода Шемякин. Лед проломился, и Тагир сам оказался в воде. Но он уже успел бросить конец веревки Шемякину, а тот перебросил ее утопавшему. Окоченевшими руками паренек ухватился за веревку, но вскоре потерял сознание.

В медпункт их доставили вместе — сержанта и 16-летнего ученика слесаря Анатолия Попова. Так он назвал себя, когда пришел в сознание и увидел рядом смуглое лицо своего спасителя.

— Толя? — переспросил Тагир. — Значит, мы тезки с тобой. Моя учительница меня тоже Толей называла. Ну, будь здоров, Толя. Мне домой пора. А то жена ругать будет — не выполнил я ее поручение…

Фарида ругать мужа не стала. Только всплакнула.

— У тебя же выходной день… О родных детях ты подумал, когда в воду бросился?

Как объяснить Фариде, что нельзя «взять выходной» от человеческих обязанностей? И ни о чем он не мог тогда думать, кроме того, что обязан спасти человека.

…В Ленинском районном отделе милиции есть Доска почета, куда заносятся самые лучшие работники. Среди них — отличник службы Тагир Хисаметдинов.

Да вы можете и сами встретить его. Пост сержанта по-прежнему на самых людных участках района — то в поселке Семьстрой, то в микрорайоне № 6. Вы узнаете Тагира по смуглому лицу, застенчивой улыбке и по тому, с каким уважением незнакомые люди говорят ему:

— Добрый вечер, товарищ сержант!

Ивана Даниловича перевели на другой участок.

Чем руководствовалось при этом начальство — трудно сказать. Возможно, действительно была в этом необходимость. Ему — начальству — виднее.

Вот и сейчас только что позвонили: срочно явиться к начальнику райотдела.

«Наверное, поставят на мое место кого-нибудь из молодых — с образованием», — думал Иван Данилович, направляясь в районный отдел.

В милиции Иван Данилович Шурша работает уже более четверти века. За безупречную службу и заслуги награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды. А вот окончить среднюю школу так и не пришлось. Вначале семейные обстоятельства, потом война помешала. «Сейчас все учатся. Вот хотя бы взять наш райотдел, — размышлял Иван Данилович, — если не по специальности, так в институте, техникуме, или в школе рабочей молодежи. Кажется, и сам рад бы сесть за парту, да что ни говори — возраст уже не тот: так устанешь за день, что никакая наука в голову не пойдет».

Хозяйство у участкового большое и людное. Один городской парк с прилегающим к нему лесным массивом и водными станциями — что значит! Летом тут по воскресным дням тысяч 50—60 челябинцев отдыхает. Да, кроме того, весь микрорайон политехнического института, макаронная фабрика, мельзавод, авторемонтные мастерские, дом отдыха, каменные карьеры…

Десять лет проработал на этом участке Иван Данилович. Никто не скажет, что ленив или нерасторопен был. Кажется, все, что положено по службе, выполнял честно. Не раз его ставили в пример другим, отмечали, что порядок надлежащий обеспечивает, особенно в дни массового отдыха граждан. Конечно, заслуга в этом не только одного участкового. У него не один, не два, а тысячи добровольных помощников. Целая студенческая народная дружина. А разве не он, Иван Данилович, добивался, чтобы ее создать? Не раз ходил в политехнический, беседовал с руководителями общественных организаций, со студентами в общежитиях. Ну, да и то сказать, не один он этого добивался. Даже на сессии городского Совета речь шла о народной дружине политехнического института. А когда студенты-дружинники взяли шефство над парком, это одобрил городской комитет партии.

Теперь рослые парни с красными повязками оказывают неоценимую помощь в охране общественного порядка. Помогают и товарищи по службе, специально выделяемые на участок в праздничные дни.

Ивану Даниловичу иногда говорят, что, мол, не за свое дело часто берется участковый. А что это значит — не свое? Жизнь сложна и многообразна, и ее всю не втиснешь в перечень служебных обязанностей.

Да и служебные обязанности по-разному можно понимать: иногда «по форме» вроде все в порядке, а совесть неспокойна и ты невольно подчиняешься ее голосу.

Был, например, такой случай. Жила в поселке мельзавода семья Ч. Глава семьи погиб на фронте. Осталась вдова, солдатка. Одна растила троих детей. Старшего не уберегла — попал в тюрьму. Бывая в поселке, Иван Данилович не раз наведывался к Ч. Не потому, что служба требовала. Просто узнать: не надо ли чем помочь? Видел участковый: трудно живет семья. Комната сырая, холодная, одних дров сколько нужно — не напасешься.

Узнал как-то Иван Данилович, что рядом в доме, принадлежащем заводу, освобождается квартира, и пошел к директору предприятия. «Так, мол, и так: нужно вселить». Тот вначале и слушать не хотел. «Я лучше вас знаю, кого вселить». Иван Данилович не отступает, настаивает. Директор рассердился: «Я, говорит, на вас жаловаться буду». По какому, дескать, праву милиционер вмешивается в его хозяйственные дела? «Есть такие права у милиционера, — отвечает Иван Данилович. — И обязанности, говорит, у нас с вами сходные: и вам и мне Советское государство доверило прежде всего заботиться о людях…»

Сдался в конце концов директор. Сам распорядился: «Пусть переезжает. А в отношении вас, товарищ Шурша, — сказал он Ивану Даниловичу, — я остаюсь при своем мнении: превышаете полномочия». Переехала семья Ч. в теплую квартиру, а у Ивана Даниловича — новые заботы: надо устроить на работу младшую девочку Ч. — Катю, все матери помощницей будет. Специальности у нее никакой нет, только что со школьной скамьи. Не так-то просто поступить на работу без специальности. Участковый лично звонил на предприятия, разговаривал с кадровиками, подробно расспрашивал об условиях. Некоторые с ехидцей интересовались: «Насчет родственницы, Иван Данилович, хлопочете?» Таких «родственников» у участкового немало. Все трудные семьи. И о детях в таких семьях он считает своим долгом проявлять особую заботу.

Вот и Катя Ч. Теперь уже она — мастерица. В швейной мастерской работает. Недавно в парке встретил ее и не узнал: такая красивая стала, нарядная. Вся так и светится от счастья. Сообщила, что замуж выходит. «Спасибо, говорит, вам, Иван Данилович. Никогда не забуду, что вы сделали для меня и нашей семьи».

Может быть, тогда директор и сдержал свое слово, и все-таки пожаловался начальству? Вряд ли. И дело-то давнее.

На душе у Ивана Даниловича было неспокойно.

Припомнился ему и случай со студентом политехнического института Виктором В. Узнал участковый, что В. допустил бесчестный поступок. Сошелся с девушкой, а когда она готовилась стать матерью, бросил ее. Теща не понравилась. Возможно, следовало об этом поставить в известность деканат, руководителей института. Но Иван Данилович взял все на себя. Вызвал студента «в резиденцию», крепко поговорил с ним, да еще и пригрозил исключением из института.

Конечно, и здесь, как участковый, он «превысил полномочия», не в его власти принимать или исключать из института. Но главное было достигнуто. Вскоре в институте отпраздновали еще одну студенческую свадьбу. Теперь Виктор учится на пятом курсе. У него растет дочка. Правда, товарищи над ним иногда смеются: «Расскажи, как тебя милиция женила». Но Виктор не обижается. Живут молодые согласно. А в дочке молодой отец души не чает.

«А все-таки что означает этот срочный вызов?» — думал участковый.

…Начальник районного отдела весело сказал:

— Не состоялось ваше перемещение, Иван Данилович. По ходатайству общественности.

— По ходатайству? Уж не думаете ли вы, что я обращался…

Голос у Ивана Даниловича дрогнул от волнения и обиды.

— Ничего я не думаю. Директору парка Тамаре Дмитриевне я сам сказал о вашем переводе. Так она мне из-за вас такой концерт устроила! А потом в горком партии, в областное управление на меня пожаловалась. Оказывается, звонили туда и дружинники, из парткома политехнического и даже директор мельзавода… Так что, в части перемещения считайте вопрос исчерпанным. Желаю успеха, Иван Данилович!

…Темная осенняя ночь. Спят громады многоэтажных домов в центре большого города, спят, прикрыв ставнями глаза-окна, домики на его окраинах, в больших и малых рабочих поселках.

Но всю ночь горят огни в отделах милиции. Не спят постовые. И в любую непогодь идет по ночным улицам человек в синей шинели. Чутким ухом слушает тишину. Бережет ее. Чтобы завтрашний день для всех был светлым и радостным.

— Вы ищете иголку в стоге сена. Сколько дней вы пробудете в Москве? Четыре? Безнадежное дело. Не советую и приниматься.

Ответственный товарищ из Центрального государственного архива говорил убежденно и категорически. Он торопился на срочное заседание. Ему уже дважды напомнили: машина ждет у подъезда. Но что-то, видимо, мешало ему просто оборвать разговор. Наверное, мой расстроенный вид. Потому что вдруг он опять (в который уж раз!) отложил в сторону изящную папку цвета беж и стал думать вслух:

— В Центральном музее В. И. Ленина вы уже были и ничего там не обнаружили. Так?

Я молча кивнула головой и вспомнила Софью Ивановну, обаятельную женщину, научного сотрудника этого музея. Она полдня возилась со мной в поисках документа, который ей отнюдь не казался маловажным, как этому товарищу из Центрального архива. Мы еще и еще раз просмотрели документы в экспозиции за 1921 год, сборники писем трудящихся Ленину, заглянули в фонды, в библиотеку музея. «Поверьте, — сказала Софья Ивановна, — если бы такое письмо к нам попало, я знала бы о нем. Я ведь больше двадцати лет здесь работаю… Но вы не отчаивайтесь, — продолжала она. — Можно еще поискать в ИМЭЛ».

Мой теперешний собеседник также советует:

— По-моему, вам надо обратиться в Институт Маркса — Энгельса — Ленина…

Я рассказываю, что уже побывала и в этом институте. В секторе Ленина проверили архивы. Порядок там идеальный. Письма трудящихся Владимиру Ильичу разобраны, изучены, разложены по годам и районам страны, занесены в специальную картотеку. Нет, письма старшего милиционера Яралука, посланного в 1921 году из Челябинской губернии товарищу Ленину, и здесь не было…

— А вы уверены, что документ, который вы ищете, вообще существует?..

Бежевая папка снова оказалась в руках моего собеседника. Он поднялся из-за стола, давая понять, что, пожалуй, не стоит больше тратить время на пустяки.

Я ответила:

— Уверена. И убеждена, что найду его.

— А я почему-то убежден в обратном. Не найдете. Что вы знаете об этом документе? Где он был напечатан? Каковы его поисковые данные? Не исключено, что вашего Яралука с его письмом вообще кто-то выдумал. Да, да, просто выдумал. Для цитаты. Возможно, вы, журналисты, и выдумали. Такие случаи бывали…

Мне обидно за журналистов. Но в чем-то товарищ из Центрального архива прав. Как часто, приводя выдержки из какого-то документа, ссылаясь на него, мы не указываем источника, игнорируем то, что научные работники называют поисковыми данными.

Впервые о существовании этого документа я услышала от знакомого партийного работника. Потом письмо цитировал заезжий из столицы лектор. О нем упоминалось в милицейской печати.

Рассказывали, что зимой 1921 года милиционер из Челябинской губернии А. Яралук написал письмо В. И. Ленину. Написал о том, что на станции Тогузак растаскивается и пропадает продовольствие, а местные власти не обращают на это внимания. Рассказывали, будто бы письмо дошло до Владимира Ильича и он распорядился принять экстренные меры по сигналу милицейского работника.

Однако полный текст письма был неизвестен. И ни один из тех, кто цитировал его, не мог точно назвать, где же хранится первоисточник.

Я решила во что бы то ни стало найти это письмо, а если посчастливится — то и его автора.

Как звали милиционера Яралука? Андрей, Александр, может быть, Афанасий?

Каким он был в те годы? Юношей-комсомольцем, бывалым солдатом из легендарного отряда Василия Блюхера, пожилым крестьянином-переселенцем?

Что привело его на службу в милицию в те трудные годы?

Что заставило обратиться с письмом, через голову местных властей, непосредственно в Москву, к председателю Совета Народных Комиссаров?

Много дней было потрачено на то, чтобы найти ответы на эти вопросы, много хороших людей искренне старались помочь мне в этих поисках. И прежде всего работники милиции Челябинска и Кустаная.

Но оказалось, что ни в нынешнем Варненском районе, ни в Челябинской, ни в Кустанайской областях сегодня не проживает человек с такой фамилией. Есть сотни Ивановых, Филипповых, целые деревни Беспаловых и Косолаповых, а Яралука — ни одного.

В партийном архиве сохранились поименные списки коммунистов Троицкого уезда за 1921 год. А Яралука в них тоже нет.

В государственном архиве области могло сохраниться его личное дело. Не сохранилось. Перелистываю приказы начальника уездного отдела милиции за 1921 год. В них — сотни фамилий, а Яралука нет.

Товарищи из Варненского районного отдела милиции опросили старожилов поселка Варна и села Лейпциг — не помнят ли они милиционера Яралука?

— Нет, не помним, — отвечали они.

Оказалось, что в Москве живет и поныне здравствует бывший председатель Троицкого уездного исполкома Сергей Зотикович Гуров. Я встретилась с этим чудесным человеком, первым завгубнаробразом Челябинска. Его память хранит много событий первых лет Советской власти на Южном Урале, много имен. Он рассказывает о них так, что перед глазами, как на киноленте, встают эпизоды борьбы с голодом, тифом, разрухой, неграмотностью. Но и он не помнит милиционера Яралука.

— Наверное, недолго служил там, — говорит он. — Может, перевели куда, а может, погиб от голода или пули бандита… Обстановка была трудная.

Да, обстановка была труднейшая. Окончилась гражданская война. Но борьба за Советскую власть — ожесточенная борьба не на жизнь, а на смерть — продолжалась на новых фронтах. Предстояло одолеть разруху, голод, болезни, подавить сопротивление кулачества, обезвредить многочисленные банды дезертиров, уголовников, возглавлявшиеся зачастую бывшими офицерами царской армии и белогвардейцами. Вместе с ВЧК милиция была той силой, которая приняла на свои плечи всю тяжесть борьбы с контрреволюционными и уголовными элементами. Так было, когда банды так называемой «зеленой армии» угрожали Челябинску, когда на военном положении оказались Златоуст, Куса и ряд других городов и поселков губернии.

Потребовалось немало сил, чтобы выловить и обезвредить шайки дезертиров, охвостье белогвардейцев. Вся милиция была поставлена на ноги и выступала во взаимодействии с ВЧК и частями Красной Армии. Не исключена возможность, что в этих операциях участвовал и старший милиционер А. Яралук со станции Тогузак.

Да, такая возможность не исключена. А может быть, он сражался в одном из продотрядов, созданных губернским партийным комитетом? В продотряде, где главным оружием бойца было слово, убежденность и убеждение?

В январе 1920 года В. И. Ленин шлет телеграмму реввоенсовету Восточного фронта, Уфимскому губпродкомиссару, комиссару Самаро-Златоустовской железной дороги, Опродкомарм V.

В деревни и станицы отправляются рабочие отряды. Кулаки прячут хлеб, уничтожают скот. Они оказывают бешеное сопротивление представителям Советской власти. Кое-где вспыхивают кулацкие восстания.

Разыскивая письмо милиционера А. Яралука, я перелистала комплект местных газет за 1920—1921 годы. Материалы газеты тех дней — точная и неприкрашенная, суровая и правдивая летопись борьбы за укрепление власти Советов, ее первых шагов, преодоление неимоверных трудностей. В «Советской правде» постоянные рубрики: «Фронт продовольственный», «На борьбу с голодом», «Топливный кризис».

Вот несколько сообщений за 1921 год.

Январь. Оперативная сводка. Ссыпано хлеба 123 897 пудов. Но продразверстка не выполняется. Кулаки прячут хлеб.

Февраль. Заметка из Троицка под заголовком «Им принадлежит будущее».

Для детей коммунаров, обучающихся в школах и живущих в общежитии, введен вспомогательный продовольственный паек в размере ¹/₈ фунта мяса и ¹/₄ фунта печеного хлеба.

Сообщение из Копей: из 10 000 горняков около 1000 не выходят на работу из-за отсутствия валенок и какой бы то ни было обуви и около 1000 — из-за отсутствия белья.

Март. Выписка из протокола Тебенякского волисполкома. Слушается вопрос о жертвах восстания белобандитов.

На дороге в село Станичное, в снегу, найдено 17 трупов. В них опознаны председатель Тебенякского волисполкома тов. Лауров, военком тов. Зырянов и старший милиционер Федоров. В остальных ялуторовские коммунисты узнали своих товарищей — коммунистов. Все трупы раздеты, страшно обезображены. У замученных товарищей подрублены руки, отрублены носы и т. д.

А через несколько дней виновники страшного преступления предстали перед выездной сессией Челябинского окружного ревтрибунала. В газетном сообщении, между прочим, приводились такие подробности:

…На этом заседании отца-кулака горячо и страстно обвинял сын — член Союза молодежи. Он требовал для отца высшей меры наказания — расстрела.

И еще:

В селе Лисье бандиты изрубили 5 членов Союза молодежи. Один из них остался жив. Очнувшись, весь в крови, он встал и прибежал к отцу, умоляя спрятать от бандитов. Но отец-кулак выволок раненого сына на улицу и крикнул бандитам:

— Нате, добейте моего мерзавца…

…Пожелтевшие ломкие листы, плохо отпечатанные, размытые строчки языком конкретных фактов рассказывали о величайшем мужестве людей, стоявших не на жизнь, а на смерть за Советскую власть на бесчисленных фронтах борьбы: с интервентами, разрухой, голодом, темнотой, тифозной вошью, кулачеством…

Но письма милиционера А. Яралука В. И. Ленину я не нашла в местной печати тех лет. Видимо, оно не было тогда опубликовано.

И все-таки он жил на свете — беспартийный милицейский работник с пламенным сердцем коммуниста, непримиримый в борьбе за интересы советского государства.

Я еще более убедилась в этом, когда нашла в архиве материалы волостного станичного исполкома, в состав которого входили в то время поселок Варненский и станция Тогузак. Протоколы. Отчеты. Справки.

Вот доклад о работе исполкома за январь 1921 года. На вопрос, какие особо важные дела обсуждал исполком, следует ответ: «О голодающих. Население не имеет хлеба. Народ волнуется и не поддается агитации».

Анкета о деятельности исполкома за февраль 1921 года. На вопрос: «Продовольственное положение» — записано: «Население поголовно голодает. В поселке Варненском на почве голода имеются заболевания».

Из отчета исполкома: «Засеяно площадей в 1920 году 3640 десятин 20 саженей. Из них погорело 2040 десятин 35 саженей».

Волость не выполняет план разверстки и тянет за собой весь Троицкий уезд. Но из отчетов и справок исполкома следует, что и выполнить разверстку невозможно. Ни хлеба, ни семян у населения нет.

И в то же время из других документов явствует: в станицах кулаки зарывают хлеб в ямы, работники исполкома то ли испугавшись их угроз, то ли сознательно идут на поводу у богатеев. Население голодает, а по вине отдельных негодяев и просто безответственных людей гибнет скот. В тех же отчетах исполкома приводятся цифры: на 1 января 1921 года пало крупного рогатого скота 545 голов, лошадей 331, овец, коз и ягнят 1151… Впрочем, в отчетах исполкома виновных нет. Единственная ссылка — неурожай, бескормица.

И не удивительно, что нашелся в волости человек, который решил обо всех этих беспорядках, через голову местных властей написать в Москву, самому товарищу Ленину.

Этим человеком был старший милиционер А. Яралук. Я твердо уверена в этом.

«Уверенность — дело хорошее. Ну, а где доказательства, что это именно так?» — вправе спросить читатели.

Доказательств не было. Долгое время я их просто не могла найти и, как утопающий за соломинку, ухватилась за предложение, подсказанное товарищами из областного управления охраны общественного порядка:

— А не поискать ли письмо Яралука в специальных милицейских архивах столицы?

Не скрою, я уже было потеряла надежду разыскать следы старшего милиционера А. Яралука. Но я не жалею о затраченном времени. Зато я познакомилась с многими из тех, кто сегодня стоит на страже общественной социалистической собственности, кто охраняет ее так же зорко и непримиримо, как сорок лет назад старший милиционер Яралук.

— Яралуку было легче… Он писал о свершившемся, знал виновных. А для нас сейчас главное — предупредить преступление. Задача — посложнее…

Такое мнение высказал Михаил Николаевич Шестаков. Он руководит отделением борьбы с хищениями социалистической собственности в Советском районном отделе милиции Челябинска.

Михаил Николаевич более четверти века на оперативной работе. Столько же в партии. Вон уже и седина паутиной серебрит голову. Нелегка милицейская служба.

Но я слышала и другое мнение. Прямо противоположное. И высказано оно было с такой же горячей убежденностью:

— Нам намного легче работать, чем нашим товарищам в первые годы Советской власти. Знаете, сколько у нас помощников? Одних дружинников в области 130 тысяч…

Это — мнение лейтенанта Евгения Ивановича Скрыника. Впрочем, товарищи зовут его просто Женей. Скрыник в милицию пришел совсем недавно. И хотя он окончил институт и успел уже поработать на предприятии, вид у него самый комсомольский. Невысокий, голубоглазый, с хорошей, располагающей улыбкой, он глубоко убежден, что в наше время любого человека можно перевоспитать, заставить трудиться, жить честно.

— Любого? — переспрашивает старший лейтенант Лев Александрович Киселев. — Возможно. Но какими средствами? Как ты возвратишь доверие людей к бывшему завмагу, который, чтобы замаскировать растрату, поджег кооперативный магазин? Или к преступнику-рецидивисту Шарипову, убившему из-за боязни разоблачения своего товарища — грузчика. Любого! Не знаю… По-моему, место таким выродкам в тюрьме, в колонии исправительно-трудовых работ. И нам остается только поспособствовать, чтобы каждый из них поскорее туда попал…

Кто из них прав? Возможно, каждый по-своему… Но о них самих, о их товарищах и о той нелегкой, но благодарной работе, которую они ведут сегодня по охране социалистической собственности, стоит рассказать.

Евгений со злостью захлопнул створки окна.

— Не могу. Они мне действуют на нервы.

Пожилой конструктор взглянул в окно на заводскую площадь, откуда слышался пьяный гвалт, выдохнул облачко дыма, насмешливо сказал:

— Привыкнете, коллега. По-моему, это так же закономерно, как то, что за мартом последует апреле. Конец квартала — толкачи прилетели.

— Но неужели никого не интересует, на чьи деньги они здесь пьянствуют?

— Интересует. Например, комсомольцев — «прожектористов». Сколько остроумных карикатур сделано. Даже стихи о «толкачах» сочиняли. Но сатирой толкача не проймешь. Она от них — как горох от стены.

— А милиция?

— Ах, штатские мальчики из ОБХСС, как писал «Крокодил»… Вероятно, тоже интересовались. Но… Не пойман — не вор. Впрочем, чего не знаю, того не знаю. В милицейском активе не состою.

— И напрасно! — не сдержался Евгений. Его выводил из равновесия насмешливый тон старшего конструктора, за кото ым угадывалось глубочайшее равнодушие ко всему, что выходило за пределы «задания».

— Я полагаю, — облачко дыма медленно поплыло к открытой форточке, — что каждому свое: милиционеру — ловить воров, нам, инженерам, — проектировать новое оборудование. Вы не согласны?

— Не согласен.

— Вы хотите переменить только место работы или профессию?

— Я хочу быть честным и иметь право смотреть людям прямо в глаза.

— Громко, но не ясно, коллега. Поясните.

— Поясню. Только не здесь, а в милиции…

Последняя фраза случайно сорвалась с языка. Но, сорвавшись, она, как это иногда бывает, заставила серьезно задуматься над сказанным, заставила перейти к действиям.

Комсомолец Евгений Скрыник пошел в милицию. Сначала, чтобы просто рассказать о том, с чем не могла мириться совесть, просто «выплеснуть душу», поделиться своими наблюдениями, предположениями.

А потом… Потом оказалось, что его знания инженера очень пригодились для того, чтобы разоблачить целую шайку воров, спекулянтов бульдозерами, орудовавших под видом «толкачей» на одном из старейших предприятий Челябинска — заводе имени Колющенко, на том самом заводе, куда он, Евгений Скрыник, был прислан на работу после окончания Днепропетровского института инженеров железнодорожного транспорта.

В оперативной группе их было трое: опытный юрист Л. М. Воронов, экономист В. М. Смирнов и молодой инженер Е. И. Скрыник. Разумеется, у них были многочисленные добровольные помощники на самом заводе и в других организациях. Но спекулянты и взяточники тоже оказались стреляными воробьями. И для того, чтобы поймать их с поличным, потребовалось немало сил и времени. Пришлось побывать на Украине и в Грузии, в Ростове и Ашхабаде, исколесить тысячи километров в поездах, провести десятки часов на воздушных трассах.

Это было первое крупное дело, в котором участвовал Е. И. Скрыник. Но тот, кто будет завтра рекомендовать лейтенанта милиции в партию, наверное, вспомнит об этом деле. И непременно напишет о том, что уже в первом деле комсомолец Скрыник проявил отменные способности оперативного работника, завидное трудолюбие и высокое понимание своего долга перед страной.

Как всякие паразиты, воры обычно гнездятся в темных и тихих углах, куда не проникает свежий ветер и свет контроля. Таким «темным углом» долгое время была приютившаяся на задворках областного центра оптовая база с трудно произносимым названием: «Росглавпищеснабсбытсырье». Подчинялась база тресту, обосновавшемуся в столице. Контролеры ей тоже не докучали. Местным до этой базы дела не было. Столичные приезжали раз в год и уезжали довольные, с вполне благополучными актами ревизий. Тишь и благодать.

Правда, год назад на базе случилось «ЧП». 15 тонн растительного масла ушло в землю. На базу нагрянули комиссии, пожарники, примчались столичные ревизоры. Проверили, перепроверили и пришли к выводу:

— Разморозило маслопровод. Так сказать, стихийное бедствие.

Виноватых не оказалось.

Но вот через несколько месяцев — снова сигнал: еще утекло в землю четыре тонны масла. И снова как будто нет виноватых. Однако на этот раз милиция не выпустила дела из своих рук.

Нити преступления тянулись к кладовщику Щелконогову. Пьянствует, живет не по средствам.

Но руководители базы горой стояли за него.

— Незаменимый работник! Душа-человек!

«Душа-человек» и впрямь оказался незаменимым… в жульничестве.

Хитрый и изворотливый, он не брезговал никакими средствами.

Узнал, что директор базы «клюет на выпивку» — мог сбегать за поллитровкой и даже угостить за свой счет. Сообразил, что дважды судимый за должностные преступления заместитель главного бухгалтера не устоит против взятки — и не ошибся. Отныне в актах ревизии все было в полном ажуре.

«Подмаслил» вахтера: дескать, государство не обеднеет, если тетя Маша килограмм-другой масла бесплатно скушает — на базе его тысячи тонн! И вот уже — не только сердце тети Маши, но и ворота базы широко распахивались по первому требованию «души-человека» — без проверки грузов, без контроля: вывози что хочешь и сколько хочешь!

И вывозили не килограммами, а десятками тонн. В жульнические сделки оказались втянутыми экспедиторы и большая группа торговых работников. К уголовной ответственности было привлечено почти 30 человек.

Мне рассказывали, что большую работу по разоблачению преступников, орудовавших на базе, провел ветеран милиции из Советского райотдела Михаил Николаевич Шестаков.

Но сам он вовсе не склонен приписывать себе какие-либо заслуги.

— Делали, что надо было. А вот Лева — тот действительно оказался на высоком уровне!

Лева — это старший лейтенант милиции Лев Александрович Киселев. В недавнем прошлом — выпускник Челябинского политехнического института. Сегодня — один из энтузиастов, работающих в ОБХСС. Слушая похвалу в свой адрес, он хмурит темные брови:

— Работали вместе. А уж если отмечать, то руководителя группы — старшего следователя областной прокуратуры Юрия Горелова.

Брови внезапно взлетают вверх, лицо светлеет улыбкой, официальный тон сменяется искренним и восторженным:

— Вот кто — молодец! Смелый, настойчивый. Понимаете, удалось возместить весь ущерб, который был нанесен преступниками. Весь, до последнего рубля. До копеечки! Знаете, ради этого я готов работать дни и ночи! Без выходных.

— Без выходных нельзя, — смеются товарищи. — Жена сердиться будет.

— Не будет. Она у меня — хорошая.

Иногда работников ОБХСС упрекают в том, что они, дескать, размениваются на мелочи. Подумаешь, разоблачили тунеядца или мелкого спекулянта! За такие проступки виновные порой расплачиваются лишь условным наказанием или передаются на суд общественности.

Но разве воспитание человека, возвращение его к честному труду — мелочи?

Передо мной письмо из Ленинграда. Оно адресовано старшему следователю областного управления охраны общественного порядка Леонарду Воронову и другим работникам Челябинской милиции.

К этому письму мне нечего добавить. Оно говорит само за себя.

Разве только несколько слов о прошлом его автора. Прошлое, прямо скажем, неказистое. Человек жил по чужому паспорту, на средства от мелкой спекуляции, обманывал всех и вся — от родной матери до работников милиции. Но родную мать обмануть проще, чем милицию. Человеку грозила тюрьма. А работники милиции и Леонард Воронов, в частности, сделали все для того, чтобы поставить его на ноги другими средствами. Они заставили парня честно трудиться. Они много месяцев не выпускали его из вида, опекали, заботились, тратили на бывшего спекулянта и, прямо скажем, тунеядца, дорогое время. Но разве это время можно назвать потерянным? Обществу возвращен человек, труженик. Какое это большое и благородное дело!

Почти пятьдесят лет прошло с тех пор, как возникло и утвердилось на нашей земле первое Советское государство. Самое справедливое из всех государств. Государство тружеников, провозгласивших высшим моральным принципом общества: «Кто не работает, тот не ест», а общественную собственность — священной и неприкосновенной. Кулака, уничтожающего скотину, чтобы не досталась Советской власти, сегодня увидишь разве только в кино. И то, если фильм попадется старый. Советская власть начисто ликвидировала классовое неравенство, как основу преступлений. Исчезла и классовая борьба.

Но по-прежнему одной из главных забот государства остается забота об охране общественной собственности — каждого пуда угля, железа, хлеба. От воров, жуликов, тунеядцев. И эту заботу в значительной мере взяла на свои широкие плечи народная милиция и прежде всего ее отделы и отделения борьбы с хищениями социалистической собственности, созданные при управлениях охраны общественного порядка, городских и районных отделах милиции.

У работников ОБХСС — своя специфика и своя особая тактика, свои трудности и своя особая профессиональная гордость.

В отличие от уголовного розыска, работники которого чаще всего имеют дело уже с совершенным преступлением, здесь, как правило, не только преступник, но и преступление неизвестны. Его надо найти, раскрыть, предупредить. А для этого нужны не только определенные профессиональные навыки и большие разносторонние знания, но и, если хотите, человеческое обаяние, умение расположить к себе людей, убедить, привлечь их на помощь, повести за собой.

И еще, пожалуй, самое главное. Нужна огромная убежденность в том, что дело, которое тебе доверили, — наиважнейшее из всех дел. Тогда и дорога, которую ты выбрал, не покажется трудной, не обессилят временные неудачи, не испугают угрозы замаскированного жулика.

…Но читатели вправе спросить: а как же письмо тов. Ленину, которое писал в 1921 году один из первых работников советской милиции нашего края А. Яралук? Удалось его найти или нет?

Да, удалось. Это письмо нашел в милицейском архиве москвич, полковник милиции в отставке И. Коваль. Оно публиковалось в журнале «Советская милиция».

Вот текст этого письма.

Теперь уже достоверно известно, что письмо дошло до адресата. Ознакомившись с этим письмом, Владимир Ильич дал указание немедленно направить его в Наркомпрод для принятия мер, а управляющему делами Совнаркома лично проверить исполнение.

И вот в Челябинский губпродком пошла телеграмма:

Спустя некоторое время Владимиру Ильичу было доложено, что по письму милиционера Яралука произведено расследование. Виновные строго наказаны. Приняты меры к сбережению продовольствия.

На этом можно и закончить очерк о тех, кто сегодня стоит на посту, охраняя, как много лет назад, основу нашего государства — общественную социалистическую собственность. Их не так уж много на все города и районы края, равного по территории нескольким европейским государствам, вместе взятым.

Но работают они во взаимодействии со всеми другими работниками милиции, суда, прокуратуры, органами партийно-государственного контроля.

У них сегодня тысячи надежных друзей и добровольных помощников на заводах, стройках, транспорте, в городах и селах. Дружины по охране социалистической собственности на предприятиях. Отряды «Комсомольский прожектор», группы и посты содействия контролю, объединяющие в промышленной и сельской областях свыше 60 тысяч активистов. Работа милиции постоянно находится в поле зрения партийных и советских органов.

И если бы жив был основатель первого в мире Советского государства, современные Яралуки с чистым сердцем могли написать ему:

Среди документов, которые бережно хранит Эмилий Михайлович Чопп, я увидела однажды удостоверение Почетного работника Рабоче-Крестьянской милиции. Народный Комиссариат внутренних дел Союза ССР удостоверял, что это звание и нагрудный знак за № 412 выданы тов. Чоппу Э. М. за активную борьбу с уголовной преступностью.

— Почетный милиционер? — удивилась я.

— Да, — ответил мой собеседник. — И я очень горжусь этим званием. Обратите внимание на дату…

— Выходит, выдано после заключения?

— Да, после. Знак полной реабилитации. А почетное звание мне было присвоено значительно раньше. Еще в 1936 году…

Видимо, Эмилию Михайловичу сейчас не хочется возвращаться к самому трудному из всех трудных лет его жизни.

— Посмотрите-ка лучше вот это, — говорит он. — Удивительно. Правда? Столько лет прошло, столько бурь над ним пронеслось, а он выстоял. Вот силища жизни! А?

Человек с белой-белой, как снегом засыпанной, головой с нежностью смотрит на фотографию, присланную ему недавно из Югославии. На ней — друг мальчишеских лет — явор. Бабушка рассказывала когда-то, что посадила его в честь рождения своего второго внука — Эмилия. Они росли вместе — деревце и ребенок. Потом расстались. И вот полвека спустя встретились вновь — на Урале.

— Я сразу его узнал, — раздумчиво продолжает Эмилий Михайлович. — Он все такой же. Только разве крона стала больше. Вон какая ветвистая. Ну и корни, конечно, сильнее, чем прежде. Не поверите, этот явор даже во сне мне снился…

Эмилий Михайлович замолк. А я подумала о том, что светлое детство обычно почему-то снится в самые темные-темные ночи. Может быть, явор снился ему перед расстрелом? Или в тифозном бараке продрогшего полумертвого Челябинска времен гражданской войны? Может быть, в 1938, когда он, начальник строевого отдела Челябинской милиции, был оклеветан и посажен в тюрьму без суда и следствия? Или после того, как он впервые прочел письмо за подписями тех, кого считал своими товарищами. Прочел и глазам не поверил. В письме утверждалось, что он, Э. М. Чопп, вовсе не тот человек, за которого себя выдает. Дескать, был совсем другой Э. Чопп. Тот действительно воевал вместе с легендарным Олеко Дундичем, дружил с Ярославом Гашеком, командовал интернациональным полком, дрался с бандитами. Но это был совсем другой человек…

Впрочем, жизнь Эмилия Михайловича Чоппа так необычна, полна такими событиями, в реальность которых иному обывателю с бедной заячьей душой просто-напросто трудно поверить. Это необычная и прекрасная жизнь, озаренная светом ленинских идей, — жизнь большевика, члена великой Коммунистической партии Советского Союза с 1918 года. И, рассказывая о ней, мне хотелось бы лишь одного: с добросовестностью стенографа передать краткое содержание хотя бы нескольких ее страниц.

Из далекого детства встает, как на экране, Грачац — уездный городок в Сербии. Маленький, очень красивый. Каменные дома, окруженные вишневыми и яблоневыми садами. Отуча — быстрая и холодная горная речка. У самого города она исчезала под землей, а метров через сто ее светлые струи снова вырывались на поверхность. Река мчалась вперед по каменистому ложу и, светлая, стремительная, вливалась в море.

На окраине города — домик лесничего, отца Эмилия. А за ним, по склонам гор, на десятки верст — густой и таинственный лес: явор, клен, черемуха, заросли орешника…

Большая сербская семья. Отец, мать, тетя, бабушка Катерина, брат Николай, сестра Милка. Отец мечтал дать сыновьям образование и устроил их в гимназию. Николай окончил ее, а младший, Эмилий, «не оправдал семейных надежд». Вскоре он был исключен из гимназии, как бунтовщик. «Бунт» заключался в том, что мальчишка-подросток осмелился прямо сказать учителю немецкого языка то, о чем его сверстники и другие учителя говорили лишь за глаза:

— Вы — негодяй, господин Вербанчич!

Сказал он сущую правду, но с гимназией пришлось проститься. Потом было ремесленное училище. Тяжелый труд за гроши в магазине. Занятия в коммерческом училище. И наконец — мобилизация в армию его величества короля Петра… Шел 1915-й год.

В 1915 году в Одессу прибыл с Балканского фронта один из сербских полков, на базе которого вскоре была сформирована первая сербская дивизия, вошедшая в состав русской армии. Состояла она из бывших военнопленных австро-венгерской армии: сербов, хорватов и словенцев, не желавших воевать против братского русского народа.

Здесь, в Одессе, вольноопределяющийся Чопп сближается с революционно настроенными солдатами и офицерами, здесь он сдружился с Олеко Дундичем — человеком необыкновенной храбрости и отваги, одним из будущих героев буденновской армии.

Командование сербской дивизии, как огня, боялось роста революционных настроений среди солдат. Но какими средствами остановишь горный поток? В дивизии ввели давно отмененные телесные наказания. Гнусная расправа производилась на глазах у всего полка. Многие не выдерживали экзекуции — умирали в страшных мучениях или оставались калеками на всю жизнь.

После одной из таких расправ над солдатом Мендичем — высоким красавцем, любимцем всего полка, к Эмилию пришел Олеко Дундич. Спросил прямо и открыто:

— Как ты смотришь на всю эту подлость? Что думаешь об этом?

— Как смотрю? Так же, как и ты.

— Но что-то надо делать! — горячо продолжал Олеко.

— Разумеется. И многое уже делается…

Тогда же Чопп познакомил друга с солдатами-однополчанами Ковачевичем и Чанком. Они вели большую агитационную работу в полку. Они были настоящими революционерами.

И когда сербская дивизия после тяжелых боев на румынском фронте оказалась в Херсонской губернии, революционно настроенные солдаты и офицеры повели открытую борьбу за свои права.

Однажды в полк пришла радостная весть: в России свергли царя! В России — революция. Рядом, в селе Вознесенке, появился Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Солдаты сербской дивизии ликовали. А офицеры за их спиной вели переговоры с верховным командованием русской армии о выходе дивизии из ее состава и эвакуации в Грецию. После этого в дивизии начинали действовать сербские законы и Россия не могла официально вмешиваться в ее дела.

Но не так-то просто было справиться теперь с дивизией, распропагандированной «бунтовщиками», дышавшей воздухом русской революции.

И командование сербской дивизии решило устроить «плебисцит» — поголовный опрос личного состава: желают ли они выехать в Грецию или остаются в России. При этом заранее было объявлено, что «бунтовщики» «за отказ служить королю Петру и от возвращения на родину» лишаются всех гражданских прав, им грозит концентрационный лагерь.

— Я думаю, — говорил Дундич, — что эта комедия сослужит нам большую службу. Как ты полагаешь, Эмилий? Но для солдат нужен пример. Мы покажем этот пример. И еще. Сегодня я ухожу из дивизии. Советую тебе сделать то же. Слышишь, друг?

Полковые горнисты затрубили сбор. Вокруг помоста, возведенного на улице украинского села, выстраивались полки сербской дивизии.

В этот день Э. Чопп был арестован. Позднее он узнал, что Олеко Дундичу удалось скрыться. Эмилий Михайлович порадовался за друга. Самому ему было предъявлено тяжкое обвинение.

В мае на Херсонщине цветут вишни. Цвели они и этой весной. Цвели всюду. Даже у залитого водой сарая, который почему-то назывался «кордегардией». Здесь, в сарае, вот уже целый месяц содержался под арестом вольноопределяющийся первого сербского полка фельдфебель Эмилий Чопп.

Сегодня должен был состояться военно-полевой суд. Он заседал в большой крестьянской избе — самой большой в селе Завадовка. Эмилия Чоппа привели сюда под конвоем.

Конвойные остались за дверью. Он шагнул за порог и вошел в горницу, в глубине которой за столом, покрытым суровой скатертью, сидели трое: председатель суда — командир батальона майор Гойкович, поручик Николай Жутич и незнакомый офицер в звании капитана.

Он знал заранее, что заседание суда — комедия, игра в правосудие. Обвинительное заключение утверждено командиром корпуса, и приговор может быть лишь один.

«Именем короля Сербии… — читал председатель суда, — …вольноопределяющийся Эмиль Чопп обвиняется в том, что нарушил присягу… подстрекал солдат к групповому отказу от войны… Связь с русскими бунтовщиками…»

Да, он вместе с другими товарищами убеждал солдат: в России свергли царя, в России — революция, надо помочь русским довести ее до конца. И в том, что целых два полка отказались выполнить приказ командования о выступлении на фронт, — конечно, есть доля и его заслуг.

И здесь, во время «плебисцита» он первым среди однополчан сорвал с себя погоны, заявив, что порывает с сербской армией и остается в России.

Последний вопрос председателя суда:

— Сожалеете ли о содеянном?

С гордо поднятой головой он ответил:

— Нет!

Именем короля его лишили воинского звания, лишили воинских отличий, полученных за храбрость и мужество в боях. Последнюю награду — русский георгиевский крест — он получил всего полтора месяца назад. Его приколол на грудь сам командующий русским Восточным фронтом генерал-адъютант Брусилов.

Нет, Эмилий Чопп не сожалел о содеянном. И не опустил головы, услышав приговор — к расстрелу.

Приговор должны были привести в исполнение через час… Но прошло уже много часов, наступила ночь, а за ним никто не приходил. Больше того, дверь в хате, куда его теперь поместили, отпереть не составляло большого труда. А там — несколько метров до полуразрушенного забора, густые заросли вишенника, озеро в камышах. Тогда он еще не знал о гнусной провокации. Те, кто выносил ему смертный приговор, боялись его расстрелять. Боялись своих солдат, их гнева. Они решили его убить «при попытке к бегству». И когда предрассветным утром он вырвался из хаты и в несколько секунд преодолел расстояние, отделявшее его от полуразрушенного забора, раздались выстрелы. Пуля обожгла голову, потом руку. На него обрушились приклады. Истерзанное, окровавленное тело каратели оставили под забором.

Они были уверены, что разделались с бунтовщиком. Если бы они знали, что в это предрассветное утро, убивая фельдфебеля армии его величества сербского короля Петра, они тем самым помогли рождению солдата русской революции — храброго, неукротимого, преданного ей до последней капли крови!

Внизу — подпись: «Председатель исполкома В. Куйбышев». И дата: 1918 год.

Что же случилось? И каким образом расстрелянный на Украине сербский «бунтовщик» очутился на Волге, стал командиром Красной Армии, коммунистом, членом Самарского Совета рабочих и солдатских депутатов?

Обычно говорят: «чудом уцелевший». Никакого чуда не было. Была огромная воля к жизни. И страстная ненависть к палачам, олицетворявшим собой старый прогнивший режим. Было неукротимое стремление бороться против этого режима вместе, плечом к плечу с русскими рабочими и крестьянами, свергнувшими своего царя.

Чопп не был убит. Украинские крестьяне спрятали тяжело раненного серба. Верные товарищи, и среди них самый преданный и храбрый — Стойко Ратков, помогли бежать из осиного гнезда. Русские солдаты братски укрыли его в своем эшелоне и довезли до Киева. Русские врачи вылечили, поставили на ноги. Здесь, в Киеве, он впервые познакомился с большевиками, узнал о Ленине и дал клятву быть верным его делу.

Потом были бои с юнкерами, гайдамаками на Украине. Чопп командовал отрядом красногвардейцев. Ответственное задание — сопровождать из Полтавы в Пензу ценный груз — привело его на Волгу. Отряд попал из огня да в полымя: на подходе к Самаре шли бои с восставшими белочехами. В одном из этих боев на окраине города участвовал и почти полностью был уничтожен небольшой отряд из 70 бойцов, которым командовал Э. Чопп. Командир был ранен. И на этот раз его спасли и укрыли русские братья. В доме железнодорожника Н. А. Камышева командир красногвардейского отряда под именем сербского солдата — инвалида Емельяна Чопова скрывался вплоть до освобождения Самары Красной Армией. А после этого Чопп явился в губвоенкомат и был назначен командиром интернационального батальона, а затем командиром пехотного полка. Принимал по заданию М. В. Фрунзе участие в боях против колчаковцев. Здесь вступил в Российскую Коммунистическую партию и был избран членом Самарского городского Совета.

Их свела вместе русская революция. Бывшего вольноопределяющегося армии сербского короля и чешского писателя. Оба они безоговорочно перешли на сторону революции. Оба стали ее солдатами, коммунистами, пламенными защитниками первого в мире социалистического государства.

— Я хорошо знал Ярослава Гашека, — вспоминает Эмилий Михайлович. — Правда, тогда еще не как автора «Похождений бравого солдата Швейка». Я знал другого Гашека — фронтового агитатора, коммуниста, сотрудника политотдела легендарной пятой армии, громившей Колчака на Урале и в Сибири…

Весной 1918 года Эмилий Михайлович руководил в Самаре партийной организацией югославских коммунистов и работал в окружной секции по формированию югославских советских войск. Такую же работу среди чехословаков вел там Ярослав Гашек. (Как известно, Октябрьская революция застала Гашека в России, в лагере военнопленных. Он перешел на сторону Советской власти, вступил в Красную Армию). Задача заключалась в том, чтобы привлечь обманутых контрреволюционерами сербов, хорватов, чехов и словаков, а их немало было в приволжском городе, на сторону революции. Чоппу хорошо запомнилась первая близкая встреча с Гашеком. Она произошла вскоре после того, как Ярослав Гашек прибыл в Самару в качестве представителя исполнительного комитета чехословацкой секции Коммунистической партии.

…Это было на митинге военнопленных. Почти все ораторы уже высказались, слушатели изрядно устали. Словом, митинг подходил к концу, когда на импровизированную трибуну поднялся светловолосый, широкоплечий чех. До него с трибуны ораторы произносили речи. А этот попросту заговорил с солдатами. Заговорил негромко, добродушно, как будто все присутствующие были его старыми товарищами. Говорил он о том же, что и другие. Но в его негромкой речи, пересыпаемой шутками, была такая искренность и убежденность, а в открытом добродушном лице, во всей его плотной фигуре такая притягательная сила, что люди теснее сгрудились вокруг трибуны.

В этот день чехословацкий интернациональный отряд в Самаре пополнился новыми бойцами.

«А вечером, — рассказывает Эмилий Михайлович, — мы сидели с Гашеком в маленькой комнатке губкома партии и вдвоем сочиняли воззвания к солдатам: я — к сербам, хорватам и словенцам, Гашек — к чехам и словакам. Склонившись над столом, он быстро набрасывал что-то в блокноте. Не прошло и полчаса, как Ярослав поднялся и начал читать вслух:

Воззвание заканчивалось призывом вступать в отряды Красной Армии. Указывалось, что отряды эти формируются в настоящее время в Пензе, Самаре, Уфе, Челябинске, Омске и во всех других городах Уральско-Сибирской железной дороги.

Через день воззвание за подписью Гашека было опубликовано в газете «Солдат, рабочий и крестьянин». Почти одновременно в этой газете было напечатано и воззвание к югославам. От имени окружной секции по формированию югославских советских войск его подписали Стойко Ратков и Эмилий Чопп.

Во время работы в Самаре чешский писатель Ярослав Гашек показал себя убежденным коммунистом, замечательным агитатором и организатором. Созданный им здесь интернациональный отряд мужественно сражался в рядах Красной Армии против белочехов, защищая первую в мире республику Советов.

— Мы расстались с Гашеком в Самаре, — продолжал свой рассказ Эмилий Михайлович, а через год неожиданно встретились в Челябинске.

В октябре 1919 года я был командирован Федерацией иностранных групп РКП(б) для партийной работы среди военнопленных сербов, хорватов и словенцев на Урале. С большим трудом добрался до Челябинска. Утром зашел в штаб Пятой армии, размещавшийся в том самом здании, где сейчас находится обком партии, к члену Реввоенсовета, которого хорошо знал еще по Самаре. Неожиданно тот вызвал дежурного:

— Позовите Гашека…

Занятый своими мыслями, я не обратил внимания, что назвали знакомую фамилию. Но вот в комнату неторопливой походкой вошел широкоплечий и светловолосый мужчина. И хотя на нем были гимнастерка и галифе (в Самаре мы, политработники и командиры, одевались кто во что мог) — это был несомненно он, старый товарищ, Ярослав Гашек! Забыв обо всем на свете, мы засыпали друг друга вопросами, вспомнили Самару, друзей.

Он спросил, где я ночевал и, узнав, что в номерах «Петроград», засмеялся:

— Знаю. Холодина, грязь. Вообще, дрянь, а не гостиница.

И тоном, не допускающим возражений, заявил:

— Сегодня пойдешь ко мне. Комфорта особого не обещаю, топчан у меня один, но матрац лишний найдется.

В маленькой комнате, которую занимал Гашек в бывшем доме Неймана, он рассказывал, как после Самары был комендантом Бугульмы, о своей работе в политотделе Пятой армии.

— Что здесь делаю? Руковожу интернациональным отделом, веду партийную работу, редактирую газеты, журналы… В общем — дел по горло.

С Пятой армией Ярослав Гашек прошел весь ее славный боевой путь от Симбирска до Иркутска. Потом вернулся в Чехословакию.

А судьба Э. М. Чоппа сложилась иначе. Он остался в Советской стране, на Урале.

На этот раз выполнить поставленную задачу Э. М. Чопп не смог. Вскоре после прибытия в Челябинск он заболел тифом. А когда после болезни явился в губвоенкомат, фронт был уже далеко за Омском. Ему предложили должность заместителя начальника полкового округа территориальных войск и командира полка.

Срок командировки на Урал истекал. Казалось, Чопп мог со спокойной совестью вернуться в Москву. Но обстановка на Урале оставалась чрезвычайно сложной. После разгрома Колчака тут было много недобитых белогвардейцев, в лесах скрывались дезертиры, в ряде мест подняло голову кулачество. Их повстанческие отряды налетали на города и станицы, убивали советских работников, терроризировали население.

Однажды Эмилия Михайловича вызвал к себе председатель губкома партии товарищ Эйхе.

— Вот что, друг! Хотим дать тебе еще одно боевое партийное поручение: сформировать коммунистический батальон особого назначения и быть его командиром. Дело нелегкое, подумай.

Коммунист Чопп не искал легких дел и любое партийное поручение считал для себя законом. Он стал командиром ЧОНа.

В областном партийном архиве до сих пор хранится копия первого приказа от 17 марта 1920 года по Челябинскому коммунистическому батальону особого назначения за подписью Э. М. Чоппа.

Зачислению в коммунистический батальон подлежали все коммунисты — мужчины и женщины. Они объединялись в отделения, взводы и роты. Каждый из них работал на своем посту — добывал уголь, водил поезда или выпекал хлеб… Но по первому сигналу тревоги коммунисты превращались в вооруженных бойцов и первыми выступали против бандитов. А обстановка в крае была чрезвычайно сложной. В то время как партийные организации поднимали народ на борьбу с хозяйственной разрухой — остатки белогвардейских банд, кулачество не теряли надежды на реставрацию старых порядков. Кулацкие восстания, вспыхнувшие в Уфимской губернии, перекинулись в некоторые села горнозаводского Урала. Город Златоуст был объявлен на военном положении.

20 апреля начались пожары возле города Миасс. Горели торф, дрова, жилье. Чьи-то вражеские руки пытались уничтожить народное достояние, посеять страх и панику среди населения.

А вот выписка из протокола общего собрания партийной ячейки станицы Каракульской Троицкого уезда:

…В губком партии поступили сведения: вооруженные банды появились возле села Кундравы, Уйского, Миасса. Убивают коммунистов, зверски расправляются с советскими активистами.

Найти и обезвредить бандитов. Пленных передать органам ЧК. Такой приказ получила 2-я рота чоновцев, состоявшая из челябинских железнодорожников.

Задание было выполнено. Но когда рота вернулась в Челябинск, то ни одного пленного с ней не оказалось. По распоряжению командира роты — рабочего депо — все они были расстреляны на месте.

— Как вы посмели нарушить приказ! — спросил его Чопп. — Кто вам дал право?

Командир был бледен и еле держался на ногах от усталости:

— Это не люди, а звери. Хуже зверей. Они там женщин, детей убивали…

Незадолго до этого в одной из схваток с бандитами в станице Бреды погиб лучший друг Эмилия Михайловича начальник Троицкой уездной чрезвычайной комиссии Михаил Грбанов. Серб по национальности, он так же, как и Чопп, связал свою жизнь с Россией, с ее революцией, вместе с Олеко Дундичем участвовал в боях под Царицыном… И вот погиб. Исполосованное шашками тело Михаила, с отрубленным пальцем, на котором он носил подарок невесты — кольцо с изумрудом, — похоронили на братском кладбище в Челябинске. Эмилий Михайлович тяжело переживал гибель друга. И сейчас ему были понятны чувства командира роты. Но советский закон не допускает самосуда. Командира роты железнодорожников сурово наказали, исключили из партии. И только принимая во внимание боевые заслуги и личную храбрость, проявленную при ликвидации банды, оставили на свободе.

Батальон особого назначения при губкоме партии просуществовал год. За это время его бойцы вместе с органами ЧК и воинами территориального полка не раз участвовали в боевых операциях, очищая земли родного края от остатков колчаковцев и прочей антисоветской нечисти. Летом 1921 года операции были закончены, батальон, выполнивший возложенные на него задачи, расформирован.

— Что же было потом? — спрашиваю Эмилия Михайловича.

— Потом?

В карих глазах за стеклами очков светлым лучом вспыхивает улыбка.

— Потом были другие партийные поручения.

Да, потом были другие. Выполняя их, коммунист Чопп был то командиром полков в Нижнем Тагиле, Казани и Свердловске, то директором совпартшколы в Челябинске, а затем назначен на работу в милицию.

Но о ней лучше всего рассказывает сам Чопп и, с его разрешения, я воспроизвожу этот рассказ почти дословно.

…В конце 1928 года я вступил в должность начальника окружной милиции и уголовного розыска в Челябинске.

К этому времени в городе закончилось строительство ЧГРЭС и началось сооружение ферросплавного и тракторного заводов. Значительно увеличилось городское население.

Маломощные в то время колхозы, с примитивными средствами производства давали незначительное количество товарного хлеба, а середняки и бедняки и того меньше. Воспользовавшись этими затруднениями, кулаки развернули еще шире свое наступление, которое в 1929 году достигло наивысших пределов.

Насколько сильным был натиск кулаков, свидетельствовал такой пример. В деревне Б., терроризируя население, кулаки полностью захватили власть. Однажды я был вызван в окружком партии, где мне подробно объяснили положение, создавшееся в Б., и предложили срочно выехать туда. Я получил подробную инструкцию, что нужно сделать, чтобы изъять у кулаков хлебный запас и сдать его государству. Кулачество обнаглело настолько, что, угрожая, не допускало в деревню ни советских, ни партийных работников. Одновременно со мною туда выехал и секретарь сельского райкома партии Бадьин.

Приехав на место, мы с трудом собрали актив и договорились вечером созвать общее собрание крестьян.

И вот в большом помещении, приспособленном под клуб, собрались все жители деревни.

Актив сгруппировался на сцене возле нас. Я сделал сообщение о причине нашего приезда.

Из задних рядов раздались голоса:

— За хлебом приехали? Не дадим ни зерна!

— Мы вас отвадим приезжать к нам!

Кто-то потушил в конце зала лампу.

Кто-то кричал:

— Граждане, уходите вон! Устроим им иллюминацию!

Бадьин, вероятно, желая узнать, что они собираются делать, выбежал на улицу, тут же раздался выстрел. Оказалось, что на Бадьина набросилось с кольями несколько человек. Он едва успел вернуться в клуб, ранив одного из нападавших.

Я понял, что нам несдобровать, и, быстро набросав несколько слов на листке бумаги, отдал его молодому пареньку, комсомольцу. Шепнул ему:

— Скорее в Долгую — к телефону!

Нужно было вызвать помощь. Но вряд ли она поспеет вовремя. Кулачество решило расправиться с нами, о чем оно, как я узнал впоследствии, сговорилось заранее.

Роковой выстрел Бадьина мог ускорить расправу. Погасли еще две лампы, осталась последняя, на сцене. Крестьяне сгрудились у выхода из помещения.

— Стойте! — крикнул я.

Толпа остановилась. Сняв у всех на глазах револьвер, я положил его на стол и спустился в зал.

Это вызвало удивление, все ожидали, что будет дальше.

С улицы раздались крики: «Клуб поджигают!»

Быстро подойдя к одной из потушенных ламп, я взял спички и, протянув их кому-то из мужчин, громко сказал:

— Зажгите!

Человек замялся.

— Зажгите! — настойчиво потребовал я.

Таким же образом была зажжена и вторая лампа.

Подойдя к наружной двери, я закрыл ее, а потом вернулся на сцену. Оружие по-прежнему оставалось на столе. Я к нему не подошел.

— Вы хотите, граждане, совершить страшное преступление, — обратился я к стоявшим в зале людям, — но прежде чем вы это сделаете, выслушайте меня. Через час из города и из Долгой явится к нам помощь, — продолжал я, — и если вы совершите это грязное убийство, отвечать будут все жители села. Зачем брать на себя вину кучки озверевших кулаков?

— Чего на них смотреть! — крикнул кто-то из зала. — Они всех нас так заберут!

Но другой голос тут же ответил:

— Тебя, бандит, и так заберут, не бунтуй народ.

Женский голос добавил:

— Хватит вам! На всю деревню срам навели.

Это был поворот. Обвинения против кулаков посыпались со всех сторон. Удивительно стойко все это время вели себя активисты, словно их жизни не угрожала смертельная опасность.

Трудно сказать, каким образом удалось молодому пареньку умчаться незаметно в Долгую с моей запиской о помощи.

Когда сквозь единственное, не закрытое на ставень окно в помещение клуба заглянула утренняя заря, на выручку явилась конная милиция.

Утром по требованию середняков и бедноты кулаки согласились сдать государству хлебный долг, исчисляемый в несколько тысяч пудов.

Это один из многочисленных случаев борьбы с кулачеством, которые пришлось пережить многим из нас, старым работникам милиции, — закончил свой рассказ Эмилий Михайлович.

…В милиции Э. М. Чопп проработал не один год.

И звание почетного милиционера, присвоенное ему, свидетельство большого и нелегкого труда, который выполнял старый коммунист ленинской закалки на боевом посту работника Рабоче-Крестьянской милиции.

Впрочем, он и сегодня не сложил оружие бойца партии. И уйдя по возрасту на пенсию, Эмилий Михайлович остается одним из самых занятых людей в городе.

Попробуйте позвонить ему домой утром, днем, вечером… Вам, наверняка, ответят:

— Что вы! Он и часу не сидит дома… Где найти? Сейчас он должен быть в горкоме партии или в комитете партийно-государственного контроля… Потом у него встречи с ребятами во Дворце пионеров. Вечером? Нет, и вечером его дома не будет. Сегодня — хор старых большевиков выступает перед студентами. Он — там…

Эмилию Михайловичу исполнилось 70 лет. Накануне дня рождения он получил фотографию и письмо от национального героя Югославии Стойко Раткова:

«Вот мы уже и старики, друг Эмилий», — с грустью пишет Стойко Ратков.

Старики? Но вряд ли это слово подходит к людям, чья жизнь безраздельно посвящена самому прекрасному в мире — обновлению и переустройству мира по ленинским заветам.

Они как альпийский явор. Годы бурь не сломили их. А дело, которому они отдали свою юность, свои лучшие годы жизни, будет жить вечно.

Капитан милиции Полякова сказала мне:

— Если будете писать об этой истории, я очень прошу соблюдать два условия.

— Какие?

— Первое, не называйте подлинных имен главных действующих лиц. Понимаете, они столько пережили… Широкая огласка причинит им боль. Зачем?

Я согласилась не называть. Кроме одного — самого капитана милиции.

— Ну, если это необходимо… Только, пожалуйста, не делайте из меня героиню. Ведь речь идет о наших повседневных, будничных делах. А то мне будет неприятно и главное — стыдно перед товарищами, у которых куда больше действительных заслуг.

— Это и есть второе условие?

— Да. С дополнением: не надо приводить никаких биографических данных. И портретных, вроде: «У нее были большие серые глаза и светлые волосы». Согласитесь, что для читателей несущественно, какие глаза у женщины-милиционера, брюнетка она или блондинка.

Скрепя сердце пришлось принять и это условие.

Стадион бушевал. На его поле, по зеркальному льду, под лучами прожекторов летела, как на крыльях, белокурая девушка.

— Ли-да! Ли-да! — ободряюще и восхищенно неслось с трибун. Казалось, среди тысяч зрителей, собравшихся на стадионе, не было ни одного равнодушного.

— Вы уходите?

Полковник милиции не мог скрыть удивления, увидев, что его соседка по трибуне — высокая девушка в меховой шубке — и ее отец, старый знакомый полковника, инженер Николаев, вдруг, не дождавшись конца забега, поднялись с места и стали пробираться к выходу.

— К сожалению, — ответил Николаев, — у Светы голова разболелась.

Девушка резко обернулась:

— Ты можешь остаться. И не надо выдумывать причин. Голова у меня не болит. Просто мне не интересно.

— Света! — укоризненно произнес отец.

Полковник никогда еще не видел его таким растерянным и подавленным. «Бывает же, — подумал он, пожимая на прощанье руку Николаеву. — Крупный специалист, умнейшая голова, уважаемый в городе человек, и так расстраивается из-за капризной девчонки».

И, как будто читая эти мысли, Николаев доверительно сказал:

— Света — хорошая девочка. Просто в последнее время почему-то разучилась радоваться.

Тронутый его внезапной откровенностью, полковник заметил:

— Право, не стоит волноваться. Сам отец и могу поделиться опытом: именно в таком возрасте начинаются разные девичьи тайны.

Он и предположить не мог, что вскоре девичьей тайной Светы придется заниматься милиции. А возвратить радость Светлане и ее родителям окажется вовсе не простым делом даже для такого опытного специалиста, как Лидия Алексеевна Полякова, сотрудник областного управления охраны общественного порядка.

Желтая, из рыхлой оберточной бумаги папка с затейливым орнаментом и жирными, типографским способом оттиснутыми словами: «Дело № …».

Лидия Алексеевна проставила недостающий номер и крупным разборчивым почерком написала: «Материалы по заявлению Гладковой Анфисы Федоровны о розыске ее дочери Гладковой Натальи 1947 года рождения».

Затем склонилась над чистым листом разграфленной бумаги. К завтрашнему утру надо составить план оперативных мероприятий по розыску девочки. Конечно, в ходе работы этот план будет обрастать поправками, дополнениями. А пока отправным документом, на основе которого строится схема розыска, служит вот это заявление Анфисы Гладковой и ее показания — сумбурные, противоречивые показания истеричной и озлобленной женщины. Прочитав заявление, один из сослуживцев Поляковой сказал:

— Похоже, обыкновенный шантаж. От такой всего ждать можно: огни и воды прошла.

Однако за двадцать с лишним лет работы в милиции Полякова научилась не поддаваться первому впечатлению и не делать скоропалительных выводов. Да, просительница не могла возбудить к себе уважение и симпатию. Но разве врач, к которому приходит за помощью больной человек, руководствуется чувством симпатии или антипатии? А у работника милиции в этом отношении очень много общего с врачом. Люди несут ему свое горе и боль так же, как несут ее врачу.

…Перед Лидией Алексеевной сидела высокая, худая, темноволосая женщина. Женщина, у которой в прошлом было два имени, три фамилии, четыре судимости за кражи.

Она росла с отцом, с матерью, семья не испытывала особых потерь и лишений, и первое преступление Анфисы вовсе не обусловливалось стечением каких-то драматических обстоятельств.

Еще шла война. Еще дрались и умирали в последних боях с гитлеровцами под Берлином и на берегах Дуная сверстники Анфисы. Еще в промерзших корпусах уральских заводов, рядом со взрослыми, делали снаряды вчерашние девочки — семиклассницы. Анфиса не захотела работать.

— Молодая была. Хотелось красиво пожить, погулять…

Так через долгие годы объясняет она свое первое падение. За первым последовало второе…

Закон был к ней милостив. Судьи щадили ее молодость. Из заключения ее освобождали досрочно в надежде на то, что труд исправит человека. Но Анфиса не хотела трудиться. И вот снова — преступление, суд. Находясь в заключении, она однажды почувствовала, что станет матерью.

Ей было 20 лет. Время весеннего расцвета человека, время возвышенной любви.

— Ничего такого не было, — говорит она с вызовом.

На вопрос об отце ребенка:

— Не помню. Не один у меня был. Наташу записали Григорьевной…

И опять советский закон повернулся к ней своей глубоко человечной стороной — ее снова освободили досрочно. Она вернулась в родной дом. Она могла зажить новой, трудовой жизнью, воспитывать дочь. А она бросила ее на произвол судьбы.

— Что же вас заставило сделать это? — спрашивает следователь.

— Потянуло на старое… Мама лежала в больнице, а мы с Валькой решили податься на Волгу. Валька — подружка была моя. Она-то и предложила: «Давай, говорит, я отнесу Наташку в детский дом, скажу, что в парке нашла». И отнесла. Под одеяльце я положила записку, где указала, что девочку зовут Наталья Григорьевна Гладкова.

— Когда мы освободились от Наташи (Анфиса так и сказала — «освободились»), мы с Валькой на другой же день уехали московским поездом под чужими именами. Уехали, обокрав родного дядю. Нас задержали в Сызрани. Потом опять был суд.

— Но наказание вам могло быть смягчено, если бы вы сказали, что у вас есть ребенок. Почему вы не воспользовались этим? — спрашивает Лидия Алексеевна.

— Тогда я не хотела ребенка…

И тогда, и много лет спустя, когда Анфиса уже жила и работала, «как все», ни разу не попыталась она даже узнать, жива ли ее девочка? Что же заставляет теперь эту женщину добиваться почти невозможного — отыскать дочь, брошенную 15 лет назад семимесячным ребенком? Что это — позднее раскаяние? Угрызения совести? Или властно заявило о себе проснувшееся, наконец, материнское чувство?

Лидия Алексеевна расспрашивала Анфису и испытывала острую жалость к этой озлобленной женщине, которая сама изуродовала, исковеркала свою судьбу, хуже злого врага.

— Мы сделаем все, чтобы помочь вам, постараемся найти вашу дочь, — мягко сказала Полякова и удивилась недоброй усмешке посетительницы.

— Спасибо за помощь. Уж если на то пошло, я сама ее нашла. Вы только помогите вернуть ее. Правда, сейчас у нее другое имя. Да разве я родную дочь не узнаю? У инженера Николаева она на воспитании. Я и адресок могу точный дать.

…Лидия Алексеевна быстро-быстро писала, набрасывая план оперативных мероприятий по заявлению Анфисы Гладковой.

План разрастался…

Света росла ласковой, красивой, но немного замкнутой девочкой. Родители в ней души не чаяли, ни в чем ей не отказывали и, как это часто бывает, когда в семье один ребенок, баловали сверх меры. То, что девочка сторонилась общества, сверстников, что у нее не было подруг, вначале не очень их беспокоило. Мать девочки, Мария Васильевна, даже радовалась:

— Чем дальше от улицы — тем лучше.

Мария Васильевна не хотела себе признаться, что просто боится, как бы Светлана, общаясь с соседними ребятишками, не узнала, что она не родная, а приемная дочь Николаевых. Она не знала, что нашлись «добрые люди», отнюдь не «уличные» девчонки и мальчишки, а вполне взрослые дяди и тети, которые давно уже сказали девочке, что она «приемыш».

«Добрые люди» вовсе не задумывались над тем, по какому праву и зачем они это делают. Их не интересовали последствия. И совесть не мучила. И если бы кто-нибудь сказал им, что подло и жестоко наносить рану ребенку — они бы, пожалуй, даже удивились: помилуйте, у них и в уме того не было. Просто — «открыли Свете глаза».

— Не я, так другие это сделали бы, — простодушно объясняла впоследствии капитану Поляковой соседка Николаевых Анна Степанцова, которая считает себя искренним другом семьи Николаевых.

Именно от нее Анфиса впервые узнала о «приемыше» Николаевых и услышала совет:

— А ты посмелее, посмелее действуй. Не имеют права родную дочь не отдать матери.

…С некоторых пор Света Николаева, выходя после уроков из школы, неизменно встречала на улице высокую, закутанную в пуховый платок, худую, черноволосую женщину. Вначале она не придавала значения этим встречам. Потом несказанно удивилась, увидев, что женщина неотступно, как тень, следовала за ней до самого дома. И это повторялось не день и не два. Девушка стала рассеянной на уроках, нервной и раздражительной с товарищами-десятиклассниками, грубой с родителями.

«Что ей надо от меня?» — думала она.

— Уж не заболела ли ты, девочка? — с тревогой спрашивала Мария Васильевна, замечая, что дочь во время обеда не притронулась к тарелке.

— Я здорова, — неизменно отвечала Светлана и уходила в свою комнату.

Вечером возвращался с работы Иван Николаевич. Дома было так тихо и безрадостно, как будто в нем поселился тяжело больной.

— Сходил бы ты со Светой в театр или на стадион, — говорила мужу Мария Васильевна. — Девочке уже 16 лет, ей надо развлечься, а у тебя только дела и дела.

Отец брал билеты, но в театре, как и на стадионе, Светлана оставалась равнодушной и безучастной.

— О чем ты думаешь, Светик? — с тревогой спрашивал он.

— Это что — контроль над мыслями? — В тоне — нарочитая, не скрываемая дерзость.

Отец отступал. Думал:

«Может, и в самом деле появилась у Светы сердечная тайна, которой она с нами не хочет делиться».

Родители и не подозревали, что эта тайна имела к ним непосредственное отношение, что скрытность и недоверие Светланы были результатом, своеобразной «платой» за их родительские ошибки.

Принимаясь за дело о розыске Наташи Гладковой, капитан милиции Полякова прежде всего решила обратиться к документам. Какая мать не помнит дня рождения первенца! Анфиса не помнила. «Зимой дело было. За окном — снег и мороз». Но установить дату рождения девочки не составляло трудности, поскольку было точно известно место рождения. Вскоре пришло свидетельство о рождении. Оно гласило: «Наташа Гладкова родилась 19 января 1947 года. Мать — Гладкова Анфиса Федоровна. В графе «Отец» — прочерк. В графе «Род занятий» против фамилии матери — «В заключении».

Но дальше ни в каких документах девочка не значилась.

На запрос милиции — проверить, не воспитывалась ли в детских домах Челябинска и области Наташа Гладкова, пришел однотипный ответ из областного и городского отделов народного образования: «Не числилась», «Не числится».

Справка из государственного архива загса: «Актовой записи о смерти или усыновлении не имеется».

— Девочка была сдана в первый дом ребенка, — утверждала Анфиса.

Казалось, адрес был указан точно. Но книги учета детей этого дома за 1947 год не сохранилось, да и сам дом ребенка впоследствии был расформирован, а его воспитанники оказались в других детских учреждениях области.

Не довольствуясь ответами органов народного образования, Полякова писала письма-запросы в другие города области. Она лично обошла все детские дома областного центра, подняла книги учета и движения их воспитанников, постановления исполкомов местных Советов об усыновлении детей за 15 лет. Но Наташи Гладковой нигде не значилось.

Несколько раз, отправляясь в детский дом или в архив, Полякова брала с собой Анфису. «Ей это будет полезно», — размышляла Лидия Алексеевна. Анфиса шла без особого интереса. Она по-прежнему держалась отчужденно. Казалось, на нее не производят никакого впечатления ни трепетно настороженные взгляды воспитанников детских домов, ни колючие вопросы их воспитателей:

— Где же вы, мамаша, были целых 15 лет?

— Где была — там нет, — огрызалась Анфиса.

Ей хотелось оправдаться, но она знала, что в глазах этих женщин — врачей, нянь, воспитателей, многие из которых были ее сверстницами, ей нет и не будет оправдания. Она старалась держаться подчеркнуто безучастно, но невольно съеживалась, когда кто-нибудь из них заговаривал с ней. А однажды молоденькая воспитательница, почти девочка, спросила ее:

— Вы потеряли дочку во время бомбежки? — и доверчиво продолжала: — Мама Катя говорила, что нас тоже бомбили, когда везли по Ладожскому озеру. Мама Катя сопровождала нас и была потом нянечкой в нашем интернате. А моя родная мама умерла от голода в Ленинграде во время блокады. Она работала на Кировском…

Девушка рассказывала это без всякой задней мысли. Но Анфисе и тут слышался укор: та, ленинградка, погибла от голода, чтобы осталась жива ее дочь, а ты всю жизнь старалась жить только для себя и даже своего ребенка растить не пожелала.

В другой раз, во время очередного посещения детского дома произошла сцена, от которой, как потом не раз говорила Анфиса, у нее «все сердце перевернулось».

В кабинет директора детского дома, где Лидия Алексеевна листала очередную книгу движения воспитанников, а Анфиса с каменно-безучастным лицом сидела рядом, вбежала беленькая, светловолосая девочка лет пяти. Она остановилась на пороге, посмотрела на обеих женщин и вдруг со всех ног бросилась к Анфисе.

— Мама! Моя мама! — кричала она, обхватив ручонками шею женщины и прижимаясь к ней всем тельцем. — Мама!

Анфиса растерялась. Щеки покрылись пятнами румянца. Платок с плеч упал на пол, она не заметила. Неумело ласкала девочку, а та все крепче прижималась к ее груди, повторяя: «Мама, моя мама!»

Прибежала расстроенная нянечка.

— Вы уж не говорите директору, что так случилось. А разве уследишь? Все они здесь ждут, что когда-нибудь придет мама. Даже самые маленькие. А вы уж, — обратилась она к Анфисе, — в следующий раз, если придете, постарайтесь не показываться Леночке. Зачем напрасно терзать ребенка?

В тот день, возвращаясь домой, Анфиса мечтательно говорила:

— Если не найду Наташу, возьму себе эту, беленькую. Как по-вашему, Лидия Алексеевна, дадут мне ее на воспитание?

— Не знаю, — откровенно призналась Полякова. — Это ведь исполком решает.

— Не дадут, я знаю. Биография не та… — Голос Анфисы вновь стал злым и раздраженным. — А мне и не надо. У меня своя дочь есть. И искать ее не надо. Я давно ее сама нашла. И я удивляюсь вам, Лидия Алексеевна, зачем вы зря время тратите?..

Между тем капитан милиции Полякова не теряла ни одного дня. Она уже располагала достаточными материалами, чтобы утверждать: нет, Светлана Николаева не могла быть дочерью Анфисы. Придет время, и она сама убедится в этом. Главное — надо найти Наташу.

Она опросила десятки людей, которые могли пролить хоть какой-то свет на судьбу ребенка: мать и отца, соседей Анфисы, подруг, женщин, бывших одновременно с ней в заключении, работников суда и органов народного здравоохранения. Но одни вообще ничего не знали, память других о крошечном существе обрывалась где-то за далью 15 лет. Даже мать не могла вспомнить каких-то определенных, памятных примет своего ребенка.

— Была завернута в серое одеяльце. Черненькая!

«И все-таки, если у ребенка было имя, след наверняка остался бы, — думала Полякова. — Если было имя… А если его не было? Если девочка поступила в дом ребенка безымянной?»

Снова и снова беседует она с Валентиной Зыковой, с той самой Валькой, которая, по словам Анфисы, относила ребенка в детский дом. Отбыв наказание за кражу, Зыкова взялась, наконец, за ум, стала трудиться. Перед следователем сидела уже не легкомысленная, разболтанная девчонка, а дородная женщина, хозяйка, мать семейства.

При первой встрече со следователем Валентина, не отрицая того, что именно она «помогла Анфисе освободиться от ребенка», заявила, что сдала Наташу в дом ребенка «как есть, с запиской».

— Сказала, что нашла девочку в парке. При мне ее и в книгу записали. Имя — Наташа, отчество — Григорьевна. Возраст 7 месяцев.

В другой раз на вопрос о записке она сказала, что точно не помнит — была она или нет.

— Вспомните, мне это важно знать, — убеждала Полякова посетительницу. — Может, девочка здравствует под другим именем, а мы ищем Наташу Гладкову… Я очень вас прошу!

В конце концов Валентина призналась:

— Не было никакой записки. Порвала я ее. Боялась, что задержат нас с Анфисой. Просто сказала, что нашла ребенка в парке. Но сдала я Наташу в первый дом ребенка. Это — точно.

И снова встречи с сотрудниками бывшего дома ребенка. Полякова разыскивала их по всему большому городу. Сколько их там сменилось! Никто из опрошенных ничего не мог сказать определенного о безымянной чернявой девочке. Были всякие. В том числе и черноволосые. Возможно, и в серых одеяльцах. Дом ребенка считался карантинным и поступали сюда дети-сироты, дети-«подкидыши» чуть ли не со всей области. Их было немало в те трудные послевоенные годы.

Война оставила не только разрушенные города, но и разрушенные семьи. Она вызвала невиданный, массовый героизм на фронте и в тылу. Но она же породила среди некоторой части молодежи и моральную неустойчивость и безответственность в делах любовных: «война, дескать, все спишет». Сломанные семьи, моральные калеки и калекши, дети-сироты, дети-подкидыши — это те же последствия войны…

Детям без имени, поступавшим в дом ребенка, тут же давали имена. Присваивали первые пришедшие на ум отчества и фамилии. Под каким именем стала жить в новой для нее семье девочка Анфисы Гладковой? Как узнать об этом?

Неожиданно следователю помогла сама Анфиса. И случилось это в тот день, когда Лидия Алексеевна решила, наконец, ознакомить Гладкову с документами и другими материалами, касавшимися Светланы Николаевой. Сделать это было необходимо и по другим причинам. По каким — читатель убедится ниже.

— Может быть, мне поговорить со Светланой?

— Нет, нет, ни в коем случае! Я не хочу.

— Тогда расскажите ей все сами.

Мария Васильевна растерялась.

— Как же я ей расскажу?

— А вот так, как рассказывали сейчас мне. Расскажите, как взяли ее из детского дома крохотным ребенком, с двусторонним воспалением легких. Как не спали ночей, выхаживая ее. Как радовались первым ее словам и первым шажкам, первым буквам, выученным в школе. Чего вы боитесь? Неужели вы не понимаете, — в голосе Лидии Алексеевны появились суровые нотки, — неужели вы не понимаете, что своим неразумным поведением вы сами не приближаете, а отталкиваете дочь от себя?

Этот разговор между капитаном милиции Поляковой и Марией Васильевной Николаевой состоялся совершенно неожиданно.

Дело в том, что Анфиса не сдержала обещания и не оставила попыток встречаться со Светланой. А однажды вечером она сама появилась в квартире Николаевых. Дома была одна Мария Васильевна. Хозяйка не удивилась визиту незнакомой женщины. Она верховодила в заводском женсовете и привыкла к тому, что на квартиру часто звонили и заходили незнакомые женщины — одни с бытовыми неурядицами, другие с различными «идеями» насчет благоустройства поселка или работы в детском клубе…

«У этой, должно быть, горе», — решила Мария Васильевна, вглядываясь в худое, напряженное лицо высокой черноволосой посетительницы. Вслух сказала:

— Проходите, пожалуйста, давайте знакомиться…

— Я мать Светланы, — выдохнула пришедшая. — Ее родная мать…

— Вы ошибаетесь, — напряженно улыбаясь, возразила хозяйка. Она почувствовала вдруг, как тяжело заколотилось, заныло сердце, перед глазами поплыли темные круги. — Вы ошибаетесь…

Случилось то, чего она больше всего боялась. Как все любящие матери, Мария Васильевна жила в постоянной тревоге за свою девочку. Но к бесчисленным «как бы чего не случилось» у нее примешивалось еще одно: вдруг однажды постучит в двери чужая, незнакомая женщина и скажет:

— Я родная мать Светланы.

И вот она постучалась. И вошла в дверь. Она стоит рядом, что-то говорит. Что она говорит? Слова едва долетают откуда-то издалека:

— Не подумайте, что я аферистка. Я по закону. И заявление о розыске дочери в милиции имеется…

Как явствовало из документов, собранных Поляковой, девочка, удочеренная супругами Николаевыми, была найдена в скором поезде Москва — Иркутск в декабре 1948 года. Проводник этого поезда Светлана Бойко и сотрудник железнодорожной милиции с направлением горздравотдела доставили ее в карантинный дом ребенка в Челябинске. Врач определил возраст девочки около года. Малышка была безымянной.

И когда возник вопрос о том, как записать ее в книге учета, молоденькая проводница предложила:

— Назовите моим именем. Все-таки я ей теперь вроде родственницы.

— В таком случае, отчество можете поставить — Васильевна, — сказал сотрудник милиции. — Меня так зовут.

Главный врач дома ребенка Нина Алексеевна с улыбкой подхватила:

— Фамилию запишем мою — Ткачук… Чем плохая фамилия?

На основании этих данных девочку зарегистрировали в загсе, и она получила свидетельство о рождении… Анфиса читала показания Светланы Бойко, Нины Алексеевны Ткачук, акт, составленный в поезде, направление, подписанное заведующей детским сектором городского отдела здравоохранения, копии свидетельства о рождении, решения исполкома районного Совета об усыновлении ребенка.

— Ну, теперь, — заговорила капитан Полякова, — вы убедились, что Светлана не ваша дочь? По вашим данным, Наташа должна была поступить в дом ребенка в августе 1947 года. А Светланы в то время и на свете еще не было.

Анфиса угрюмо молчала. Она сидела бледная, подавленная, думая о чем-то своем.

Думала о своем и женщина-следователь Лидия Алексеевна Полякова. Пора кончать это дело. Все материалы собраны, с легким сердцем можно писать заключение. Ждут другие неотложные дела. Анфиса теперь оставит в покое семью Николаевых, и радость снова вернется в их дом. Хотя не сразу зарубцуются сердечные раны, нанесенные «добрыми людьми» родителям Светланы, не сразу исчезнет и холодок недоверия и обиды в отношениях девушки к отцу и матери. Как жаль, что в советском законодательстве не предусмотрена ответственность «добрых людей» за такие вот моральные травмы! Если бы не «добрые люди», возможно, Анфисе и на ум не пришло бы вторгнуться в семью Николаевых.

Однако как же быть с Анфисой, с ее пробудившимся чувством материнства, с ее — пусть запоздалым — раскаянием и тоской по брошенному ребенку?

Острое чувство жалости к этой женщине вновь охватило Полякову.

— А что если Наташу нам поискать в других городах? А? — проговорила она как бы про себя. — Ведь, в сущности, пребывание ее в первом доме, ребенка подтверждается лишь противоречивыми показаниями Валентины. Никто другой в этом доме ее не помнит, не видел…

— Как это никто? — всхлипнула Анфиса. — И я видела, и Толик видел…

Почему эта женщина раньше скрывала, что бывала в доме ребенка, Поляковой так и осталось неизвестным. А может, и не скрывала, а просто все поиски капитана милиции считала напрасными, поскольку была убеждена, что и без милиции дочь уже найдена, найдена ею самой.

— Рассказывайте, — попросила Лидия Алексеевна. — Когда это было?

Оказывается, вскоре после того, как Анфису и Валентину задержали в Сызрани и против них было возбуждено судебное преследование, следователю, ведшему их дело, стало известно, что у одной из подследственных имелся ребенок. Где он — Анфиса не хотела говорить. Гладкову предупредили: в таком случае в дополнение к обвинению в краже ей может быть предъявлено еще и обвинение в убийстве ребенка.

Убийство Анфиса категорически отрицала. Вот тогда-то вместе со следователем Анфиса и побывала в первом доме ребенка.

Фамилию следователя она забыла.

— Помню только, что был он высокий, очень молодой и потому мы про себя называли его Толиком.

Уголовное дело Анфисы за давностью лет было потеряно или сдано в архив, попробуй найти теперь Толика!..

«Кто же это мог быть?» — думала Лидия Алексеевна, припоминая имена знакомых работников прокуратуры.

— Может быть, Прозоров? — неуверенно назвала она.

— Не помню, — призналась Анфиса. — Не помню, а врать не хочу.

Лидия Алексеевна полистала телефонную книжку и набрала номер:

— Анатолий Иванович, голубчик, — попросила она, — не можете ли вы зайти ко мне. Сейчас. Очень ненадолго. Нет, нет, не задержу.

Минут через пять в комнату капитана милиции зашел высокий мужчина в форме работника прокуратуры.

— Ну, что у вас тут стряслось, — заговорил он с порога, — потоп, пожар, землетрясение?

Он пожал руку Поляковой и повернулся к Анфисе:

— Батюшки мои! Старая знакомая. Ну, правду говорят, гора с горой не сходится…

Анатолий Иванович Прозоров среди сослуживцев славился завидной памятью. Товарищи шутя говорили, что у него память, как у Наполеона Бонапарта: в любой момент, с любой ее полочки он может достать любые сведения, с которыми хоть раз имел дело. И, действительно, он хорошо помнил дело Анфисы. Да, Гладковой-Орловской тогда грозила статья 136-я за убийство ребенка. И спасло ее, по словам Прозорова, то, что они вместе побывали тогда в первом доме ребенка и его подследственная нашла свою Цыганушку. Нашла, а взять не захотела. И сразу даже не призналась, что нашла.

— Как вы сказали? — переспросила Лидия Алексеевна. — Цыганушку?

— Да, Цыганушку… Так называла ее заведующая домом ребенка.

— А вы не помните, кто тогда заведовал домом ребенка?

— Ну, как не помнить. Марфа Ивановна Казакова. Сейчас она, должно быть, на пенсии. Проживает в Советском районе, на улице…

Но с Казаковой здесь уже беседовали. Однако Марфа Ивановна ничего не могла сказать о Наташе Гладковой.

— Вот что, Анфиса Федоровна! — сказала Полякова. — Завтра у меня целый день занят, а послезавтра в это же время я приглашу Казакову. Приходи и ты.

Капитан милиции Полякова никак не могла предположить, что Анфиса сделает еще одну отчаянную попытку встретиться со Светланой. Через соседку Николаевых Анну Степанцову она передала девушке записку, в которой умоляла прийти вечером. В записке указывался адрес.

— Тебе нечего бояться, Света, — вкрадчиво говорила Анна, — я буду с тобой.

И удивилась, услышав спокойный ответ:

— А я и не боюсь. Я пойду одна.

Какой была эта встреча, о чем говорила Света с Анфисой никто не знает, кроме их самих.

Утром Поляковой позвонила Мария Васильевна.

— Мне нужно передать вам, что у нас случилось…

Молнией мелькнула мысль: «Что могло случиться?» Но разве таким радостным голосом сообщают плохие вести?

…Вечером Светлана ушла из дому, предупредив, что вернется ровно через час. И, действительно, вернулась вовремя. Иван Николаевич задержался на каком-то совещании.

Мария Васильевна хлопотала на кухне.

— Тебе помочь? — спросила Светлана и, без всяких переходов, объявила: — Я только что была у женщины, которая называет себя моей родной матерью. Прости меня, я должна была сделать это. Я ей сказала… Я ей сказала, что знаю одну только родную мать и другой у меня никогда не было и не будет…

Мария Васильевна смотрела на дочь и может быть впервые видела перед собой взрослую девушку. Свою родную дочь — сильную и любящую.

Вечерело. В открытую форточку врывался влажный апрельский ветер. На ветках тополей шумело сборище воробьев. Невысокая полная женщина с удивительно ясными глазами негромко рассказывала:

— Машенькой мы ее записали. А фамилию дали Цыганова за то, что была она черненькая, на цыганочку похожая. Так Цыганушкой и звали. Только недолго она у нас пожила. Месяца три-четыре. Случилась у нас тогда вспышка дизентерии. Машенька тоже заболела. Конечно, сразу госпитализировали ее, приняли все меры. Только спасти не удалось. Умерла наша Цыганушка.

Марфа Ивановна Казакова умолкла. Молчала и Анфиса. В сумерках ее лицо казалось еще более бледным, чем обычно.

— Ну, я пойду, — поднялась старушка, — внуки обещали сегодня ко мне пожаловать. Небось ждут уже. А если что понадобится — я всегда дома. Может, и вы захотите заглянуть, — она кивнула Анфисе, — милости прошу, заходите…

Она ушла. В комнате совсем стемнело.

— Включить свет? — спросила Лидия Алексеевна.

Анфиса не шевельнулась. Потом вдруг заговорила торопливо, срывающимся голосом:

— Вот пойду сейчас домой. А кто меня там ждет-то? Кто? Во всех окнах свет, а у меня темным-темно. Приду, открою дверь и сразу все лампочки побегу включать: и в комнате, и на кухне, и в ванной… В шкаф, под стол загляну. Страшно мне. Все кажется, кто-то недобрый в квартиру забрался. Спать лягу — заснуть не могу: за стеной ребенок плачет, а у меня сердце разрывается, он крикнет «мама!», а мне чудится — меня зовет. Только кому я теперь нужна? Одна, как собака одичалая…

Лидия Алексеевна не перебивала ее. Пусть выговорится, выплеснет наболевшее.

— Иной раз завыть хочется. И люди все кажутся ненавистными. За то, что у них семьи, а у меня нет, за то, что честно жизнь прожили, а я четыре срока за воровство отбыла, за то, что они лучше меня…

Что можно было сказать этой женщине? Что от нее самой зависит добиться уважения людей? Что не все еще потеряно?.. Вряд ли теперь утешили бы ее эти слова. А Анфиса все говорила, говорила…

— Я и вас вначале ненавидела. Думала, не хотите мне помочь как «бывшей», а просто тянете волынку, чтобы отступилась я от Николаевых. Конечно, он инженер, он у людей в почете, а я… Потом уж поняла, что жалеете меня, что добра хотите. Мне кажется, я и сама стала другой. Добрее к людям, что ли… Вот за это спасибо вам.

Был уже поздний вечер, когда, наконец, оставшись одна, капитан Полякова извлекла из стола пухлую папку из рыхлой оберточной бумаги и села писать заключение по заявлению Гладковой А. Ф. Но усталость и напряжение затянувшегося дня давали себя знать. Последнюю страничку она дописывала утром. Молоденькая сотрудница отдела, заглянувшая к ней на минутку, терпеливо дождалась, когда Лидия Алексеевна поставила свою подпись под заключением.

— Интересное дело? — спросила девушка.

— Да. По-моему, очень.

— Что-нибудь исключительное?

— Напротив. Обыкновенная история.

— И, конечно, со счастливым концом?

— Надеюсь, — улыбнулась Лидия Алексеевна. — Правда, это уже будет зависеть не от меня. Но я все-таки очень надеюсь…

Высокий ясноглазый юноша работал учителем в сельской школе. Увлекался Блоком и Ремарком. Мечтал о геологии, а стал милиционером. Что его заставило сделать это? Может быть, романы о благородных сыщиках, о невероятных приключениях?

— Терпеть не могу детективной литературы, — говорит капитан Вакутин. — Больше того, считаю ее вредной. Особенно для ребят. Все эти невероятные приключения, нагромождение убийств, всяческих ужасов никак не могут положительно воздействовать на психику подростка. К тому же, — продолжает он, — вся эта приключенческая дребедень и дешевые эффекты ничего общего не имеют с нашей службой и работой. И уж если говорить о влиянии на выбор профессии — оно, прежде всего, шло от отца, старого милицейского работника. Так что, можете считать меня потомственным милиционером.

Капитану Юрию Александровичу Вакутину 30 с небольшим. У него маленькая дочка и милая жена, которая, как все жены оперативников, живет в постоянной тревоге за мужа. 10 лет Вакутин проработал в милиции. В его служебной аттестации есть такие строки: «Честный, скромный… исключительно добросовестный в выполнении порученных заданий». За безупречное отношение к служебному долгу, за проявленную смелость и настойчивость он много раз получал благодарность командования. Занесен на Доску почета областного управления охраны общественного порядка.

Я попросила Юрия Александровича рассказать о своей работе в угрозыске. И вот что услышала.

Первую нахлобочку от начальства, как первую любовь, никогда не забудешь. Особенно, если получил ее вместо ожидаемой награды или хоть словесного поощрения.

Было это вскоре после окончания Саратовской школы милиции. Школу я окончил с отличием и был назначен оперуполномоченным. Участвовал в раскрытии нескольких уголовных дел и уже чувствовал себя заправским сыщиком и великим психологом. На этом и попался.

Вел я расследование дела о краже. Вызвал подозреваемого, допрашиваю по всем правилам школьной премудрости. Все идет как по маслу. Правда, в краже он не сознался, но заявил, что знает вора лично и даже готов от всего сердца помочь следователю поймать его. На том и попрощались.

Вечером докладываю полковнику милиции о своем «успехе», а тот темнее тучи.

— Ловко, ловко! На мякине, значит, обманул?.. Ищи теперь ветра в поле. Задержать надо было его, а ты и уши развесил.

И пошел, и пошел…

Досталось мне тогда за все. За то, что оказался лопоухим и дал себя провести. За то, что принял решение, не посоветовавшись со старшими и более опытными товарищами. И вообще — авансом, на будущее…

Полковник как в воду глядел. Преступник действительно скрылся. Нашли его (разумеется, уже не я, а другие) и осудили только через полгода. Но мне лично этот урок пошел на пользу. Я понял, что настоящее доверие к человеку ничего общего не имеет с ротозейством. И еще: чтобы стать настоящим оперативником, нужно очень много знать. Я поступил в юридический институт и, работая в угрозыске, заочно закончил его. Сейчас, проработав десять лет в милиции, я глубоко убежден: и этого мало. Потому что раскрытие каждого преступления — это новая творческая задача со многими неизвестными. Чем больше ты знаешь, больше умеешь в жизни — тем больше у тебя шансов найти правильное решение. Кстати, никогда заранее не угадаешь, что именно тебе пригодится. Все может пригодиться. Однажды меня, например, выручила любовь к рыбалке. И крепко выручила.

— Что-то не ладится у кыштымцев с этим делом Горелова, — сказал мне шеф. — Надо помочь.

С этим заданием я и выехал в Кыштым, где вот уже около месяца велось следствие по делу об убийстве рабочего рыбзавода Горелова. Богатырского роста, атлетически сложенный мужчина был обнаружен на берегу озера с проломленным черепом. Подозрение пало на одного из рабочих — Зубрилина, с которым Горелов накануне вместе рыбачил и вместе пил. Но прямых улик против него не было, а на допросах Зубрилин категорически отвергал свою причастность к убийству. Местные товарищи измучились с ним. Признаться, у меня вначале тоже не было какого-то определенного тактического плана. Да и знал я о деле не так уж много. Знал, что за плечами убитого было четыре, а у Зубрилина три судимости. Вместе и наказание отбывали. Знал, что подследственный — человек угрюмый, недоверчивый и страстный рыбак. Конечно, этого было очень мало. Поэтому на первом допросе я решил ни слова не говорите с ним о деле, а завел разговор… о зимней рыбалке. Рыбак я в то время был не ахти какой, но подледный лов меня действительно очень интересовал.

Должно быть, почувствовав эту заинтересованность, Зубрилин разговорился. Да еще как! Со стороны посмотреть — ну сошлись два рыбака! В тот вечер от Зубрилина я узнал куда больше, чем накануне из настольной книги рыболова-спортсмена. Этот угрюмый человек с таким увлечением рассказывал о хитрых повадках щуки, о ловле окуня на поплавочную удочку, на мормышку, о том, в каком из уральских озер и на какую блесну в это время лучше всего идет рыба, что я и сам увлекся. Честное слово, мне стало жалко Зубрилина. Какой талант рыбацкий пропадает! Часа три мы с ним проговорили.

— Ну, что ж, на сегодня хватит, — закончил я разговор.

— Как это хватит? — удивился Зубрилин. — А допрашивать когда будете?

— А я и не собирался допрашивать. Зачем зря время тратить? Ты же все равно не сознаешься. Иди!..

Не знаю, о чем в ту ночь думал Зубрилин. Разбередил ли разговор о рыбалке в нем какие-то человеческие струны? Почувствовал ли участие и жалость к себе? Или «перемена погоды» и характера допроса навели его на мысль, что мне больше известно о деле, чем другим. Только утром он сам попросил его допросить и, когда остался один на один со следователем, признался:

— Я убил Горелова. Мертвецки пьяные оба были. Вспомнили лагерные счеты. К тому же он меня обидел, сказал, что я сети у него украл…

Работник угрозыска сродни хирургу — всегда, в любой обстановке, он должен быть готов принять участие в операции. Порой для того, чтобы выследить и обезвредить опасного преступника, требуются дни, недели и месяцы адского, напряженного труда. Но иногда он «раскрывается» сам, и тогда достаточно даже не милиционера, а просто смелого и находчивого человека, чтобы его задержать. Беда, если рядом окажутся не люди, а трусливые зайцы.

Вспоминается такой случай. Скорый поезд Москва — Челябинск мчался по уральским перевалам. На одной из станций в вагон вошли двое — пожилой, усталый мужчина и парень лет тридцати в велюровой шляпе.

— Вот и соседи появились! — шумно приветствовал их крепкий и жизнерадостный толстяк. — А то я один в купе совсем заскучал.

Не успели двое вошедших расположиться, как дверь приоткрылась и в ее проеме, как в раме, появился еще один пассажир. Нет, это вовсе не был, как принято описывать в детективных рассказах, «похожий на знаменитого артиста, красивый молодой человек в ультра-модном пальто». Здоровенный, полупьяный детина с подбитым глазом отнюдь не стремился казаться лучше того, чем был. Он постоял в дверях, явно стремясь произвести впечатление, и хриплым голосом пропойцы спросил:

— Братишки, часы не купите?

Толстяк отпрянул в угол и весь как-то сжался. Пожилой мужчина равнодушно отвернулся к окну. Парень в велюровой шляпе заинтересовался.

— Часы? Карманные? Нет, не нужны… Вот если бы ручные.

— Есть и ручные…

Из-за пазухи дырявого пиджака вошедший извлек целую пригоршню часов.

— За пятерку любые — налетай!

Парень стал торговаться.

— Во всем вагоне одного такого встретил, — удивился «продавец», — торгуется, как… бухгалтер.

— А я бухгалтер и есть, — засмеялся парень и, понизив голос, продолжал: — Вместе с директором леспромхоза с балансовой комиссии возвращаемся. Только что взбучку получили за бесхозяйственность.

— Оно и видно. Вон он скушный какой.

— Будешь скушный, если тебе всыплют…

— Ну мне-то, браток, не так всыпали. И не раз, — похвалился бродяга. — Только я не боюсь. Хотите скажу, откуда у меня часы? Магазин на станции Кротовка…

— А ты не хвастай, не хвастай, — вдруг обрушился на него директор. — Думаешь, один ты здесь такой? Чего язык распустил. Слушать тошно. А что, громадяне, — весело предложил он, — до Златоуста еще далеко, может, в картишки перебросимся?

Толстяк пробормотал что-то невразумительное и бочком-бочком выскользнул из купе, не решившись даже закрыть за собой дверь. Следом за ним вышел бухгалтер.

— Страсть покурить охота, — и исчез в тамбуре.

Время от времени из купе на весь вагон слышались взрывы хохота. Весело, заразительно смеялся директор. Усталость с него, как рукой сняло.

«Нашел компанию!» — возмущался толстяк.

Когда он вошел наконец в купе, те двое, кажется, уже обо всем договорились. Бродяга совал директору в руки паспорт.

— Только меня не везде пропишут… У меня документ особый…

— У меня тоже — особый! — засмеялся директор и, увидя возвратившегося бухгалтера, вынул из грудного кармана удостоверение работника уголовного розыска.

Через несколько секунд матерый вор-рецидивист, имевший до этого 10 судимостей, был связан.

За окном мелькали огни Златоуста.

…Когда преступник был уже сдан, толстяк, захлебываясь от восторга, говорил подполковнику милиции Павлу Петровичу Ткачукову:

— Здорово! А ведь я про вас думал: «Ну и сволочи! Покупают краденое да еще торгуются!»

Ткачуков не выдержал. Сказал зло и устало:

— Представьте, я думал о вас то же самое: «Ну и трус. Видит, что покупают краденое, и молчит!».

Иногда я думаю: если бы удалось поскорее сжить со света трусливого мещанина, у которого всегда хата — с краю, право, исчезла бы необходимость в работниках уголовного розыска. И вообще, пока есть трусы, остается почва для преступлений. Мне часто вспоминается смешная и очень грустная история с Мышонком. Грустная потому, что в конце концов его пришлось отправить в детскую трудовую колонию.

Однажды пришлось мне выехать в Златоуст, помочь товарищам расследовать дело о краже со взломом из магазина. «Почерк» был очень знакомый. Почерк Мышонка. С ним я уже встречался не раз. А первое наше знакомство произошло давно и при курьезных обстоятельствах.

…В городской отдел милиции рано утром прибежал хорошо одетый, хорошо упитанный мужчина лет сорока и рассказал, что прошлой ночью его ограбили. Посетитель так красочно и вдохновенно описывал грабителя, снявшего с него накануне шляпу и перчатки, что в ночном происшествии можно было заподозрить, по меньшей мере, новоявленного Геркулеса.

Однако мы уже знали о ночном происшествии, главный участник его был задержан, во всем сознался и теперь мирно спал в соседней комнате.

— Приведите задержанного.

Через несколько минут на пороге появился заспанный мальчишка лет 12. Это и был Валерка, по прозвищу «Мышонок».

Худенький, слабосильный, он исподлобья поглядел на нас, узнав ночного «знакомого», скривил плаксивую гримасу. Должно быть, и наш посетитель узнал Валерку. Жирные складки на щеках и шее покрылись багровыми пятнами.

— Этот? — спросили мы Валерку.

— Этот, — ответил он, шмыгая носом.

— Что за комедию вы разыгрываете со мной, — возмутился наш гость. — Я в глаза не видел этого сопливого мальчишки…

Должно быть, чувство собственного достоинства, заговорило в Валерке. Он перестал шмыгать носом и теперь только презрительно улыбался, глядя на упитанного мужчину, рядом с которым он действительно казался мышонком. Было смешно и противно.

— Расскажи, Валерий, как было дело, — давясь от-смеха, попросили мы.

Валерка рассказал. Прошлой ночью на одной из окраинных улиц он повстречал этого рослого дядю. Озорства ради крикнул:

— Сымай шляпу!

У страха глаза велики. В писке мышонка трусливому прохожему послышалось, должно быть, рычанье льва. Он послушно сдернул шляпу с головы и бросил ее на землю.

— Перчатки сымай!

И перчатки полетели на землю.

— А теперь беги и не оглядывайся.

«Ограбленный» послушно потрусил вперед, боясь оглянуться.

Валерке мы тогда на первый раз сделали строгое внушение и отпустили. Только уберечь в дальнейшем парнишку так и не смогли. Отца мальчишка не знал, у матери-инвалида отбился от рук, в школе оказался обузой. И, видно, не один трусливый дядя встретился на его пути, потому что со временем Мышонок отрастил когти. А теперь вот он уже замешан в краже со взломом и должен нести суровое наказание.

Рассказанная мною история о встрече с Мышонком выглядит анекдотически, хотя в ней ничего нет выдуманного. Конечно, хулиганы, воры, бандиты и другие преступные элементы — далеко не безобидные «мышата». Но факт остается фактом: трус — находка для преступника, потому что преступник чаще всего «молодец против овец». Он сам всего боится — милиции, яркого света, честных людей. И особенно разоблачения и возмездия. А возмездие неизбежно приходит.

Да, возмездие неизбежно. Раскрываемость преступлении растет. И происходит это не только потому, что кадры милиции пополняются высокообразованными и квалифицированными специалистами, что эти кадры вооружены совершенной техникой, помогающей криминалисту быстро и безошибочно напасть на след преступника (следы всегда остаются), обнаружить и обезвредить его. Главное — растет сознание людей. Где бы ни был милиционер — в трудную минуту рядом с ним оказываются всегда искренние друзья и смелые помощники. Их много. И чем больше их у тебя — тем ты сильнее, тем большая гарантия, что преступление будет быстро раскрыто, а преступник найден и обезврежен.

Вы не слышали о деле Владимира Демина в Кыштыме? Нет. О нем писали в газетах. Я спросил просто потому, что оно приняло широкую огласку. А в сердце у меня и в памяти оставило особый след… Но расскажу все по порядку.

…В тот вечер я дежурил по управлению. Вечер был, как вечер: звонки, донесения о различных происшествиях. А лейтенант милиции Володя Демин позвонил из Кыштыма и сказал:

— У нас все в порядке. Никаких происшествий, если не считать, что у меня завтра день рождения. Приезжай, мама пирог с рыбой испечет…

Я хорошо знал Демина, вместе с ним учился заочно в юридическом институте и очень любил этого чудесного парня, необычайно скромного, отзывчивого на любую чужую беду. Потом, в лихую минуту, я даже подумал, что именно эти качества погубили его.

Через час после нашего телефонного разговора с Володей мне снова позвонили из Кыштыма.

Незнакомый сотрудник милиции доложил о чрезвычайном происшествии. В городе, возле прорабского пункта на улице Лесной только что обнаружен труп лейтенанта Демина. Рядом с ним — еще двое убитых…

Что за трагедия разыгралась в Кыштыме?

Группа оперативных работников областного управления немедленно выехала туда. Я тоже был в составе той группы.

…Работница прорабского пункта показала:

— Вечером в контору ввалился пьяный, я не смогла его вытолкать и закричала: «Помогите». Мимо как раз проходил Демин. Он сказал:

«Опять ты, Попов, безобразничаешь»… Потом был какой-то шум возле компрессорной…

Нашлись люди, которые утверждали, что в схватке у компрессорной участвовали трое.

Еще до рассвета удалось установить, что один из убитых — слесарь Панов — накануне находился в компании с неким Устиновым. Допрошенный Устинов не отрицал, что он выпивал вместе с Пановым, но утверждал, что возвратился домой засветло. Кто еще был в компании с ними? Был еще один — Жирнов… Жирнова дома не оказалось. Он ночевал у брата. На одежде, на сапогах задержанного — следы крови. Жирнов сознался сразу же:

— Да, убил я. Всех троих. По пьяной лавочке. Где пистолет? Пистолет я бросил.

Казалось, все ясно. Человек сам признался. Но старый, поседевший на работе в угрозыске, оперативник Гайкович решительно сказал:

— Нужно найти пистолет. Пока не найдем — преступление не доказано.

Искали день, два, три. Искали не только сотрудники милиции. Им помогали сотни жителей города. Был исследован каждый клочок земли на улице Лесной и прилегающих к ней улицах.

Пистолет не нашли. Зато жители нашли двух девушек-студенток, которые заявили, что своими глазами видели драку у компрессорной. Но по их словам выходило, что в драке участвовало не трое и не четверо, а пять человек.

Девушки помогли уточнить и время убийства: 8 часов 45 минут.

Неподалеку от места убийства — общежитие «Кыштымстроя». Не знает ли кто из его обитателей об убийцах?

И снова опрошены десятки людей. Нет, ничего существенного. Разве только вот показания одного из свидетелей, что среди дерущихся он видел парня в черной форменной шинели профессионально-технического училища.

Но в Кыштыме тысячи юношей носят такую шинель.

А Жирнов продолжает утверждать:

— Убил я один. Всех троих.

Прошла неделя. Мы продолжали искать парня в черной шинели. Не буду говорить о подробностях, о том, как напали на след Владимира Кузнецова. Могу только снова и снова подчеркнуть: нам помогли очень многие люди, граждане города Кыштыма.

…Я ехал на медеэлектролитный завод и думал о том, что Кузнецов мог быть не участником, а всего лишь свидетелем драки. Но и это важно.

Захожу в ремонтно-строительный цех, разговариваю с начальником цеха, с секретарем партийной организации.

— Да, хороший парень. На производстве — передовик. Общественник. А что с ним произошло?

Прошу показать мне Кузнецова.

— А вон он — в шахматы играет.

За шахматной доской сидел чубатый парень, спокойный и сосредоточенный.

Я подошел. Взял за плечо. Резко сказал:

— Встать. Иди за мной.

Парень вскочил. Побледнел. Молча пошел к машине. И только через несколько минут сообразил спросить: «За что?»

Не Жирнов, а именно этот парень, хладнокровно игравший в шахматы, оказался убийцей.

…Когда лейтенант Демин задержал в прорабском пункте Попова, он хотел, должно быть, убедить его пойти выспаться. Но тут навстречу им попались четверо парней, вышедших из общежития «Кыштымстроя» Внезапно Попов, вырвавшись от лейтенанта милиции, полез в драку. Четверо бросились на одного. Лейтенант милиции пытался прекратить драку. Уговоры не помогали. А когда увидел в руках одного из хулиганов нож, выстрелил в воздух. Теперь уже не четверо, а все пятеро бросились на него.

Конечно, Демин мог использовать оружие в целях самообороны. Что помешало ему сделать это — трудно сказать. Я уверен, что погубила его собственная доброта: он не хотел, он не мог стрелять в людей, хотя это были уже не люди, а звери…

Жирнов выбил оружие из рук лейтенанта. Кузнецов выстрелил в Демина. Пуля пробила воротник шинели. Последовали еще три выстрела. Лейтенант милиции был мертв.

Застрелив лейтенанта, Кузнецов решил избавиться от свидетеля. Он выстрелил в Попова, а попал в своего собутыльника Панова и убил его. Шестым выстрелом он хладнокровно разделался с Поповым.

…Пистолет лейтенанта Демина нашли в проруби на дне заводского пруда. Молчаливое оружие подтвердило показания преступников.

Убийцы приговорены к расстрелу.

…Каждое дело, в котором приходится участвовать оперативнику, оставляет след в его жизни. Дело Демина оставило боль в сердце. И уверенность: любое преступление может быть раскрыто, когда рядом с тобой друзья и помощники. И чем больше их у тебя — тем ты сильнее. Так меня учили в школе. Так учит жизнь и товарищи по оружию. Замечательные товарищи! Люди большой личной храбрости и высокого долга. Настоящие коммунисты. Как оперативный работник, им я многим обязан. Особенно старшему поколению.

Вот приду сейчас в отдел, рабочий день давно закончен, но я, наверное, еще застану подполковника Новгородцева с книгой. Ну, конечно, Виктор Николаевич «советуется с Лениным». На днях у нас очередное занятие семинара по основам марксизма-ленинизма. Виктор Николаевич оторвется от книги и скажет:

— Слушай, пропагандист, здесь как будто прямо о нас сказано!

Наверное, «завечеровал» и Алексей Федорович Куликов — милейший и добрейший человек, один из самых сильных криминалистов, которых я знаю.

Возможно, он сейчас разговаривает по телефону.

— Иван Петрович? Как дела, как здоровье? А жена-то здорова? А детки учатся? Хорошо! Очень хорошо… Слушай, о чем это я хотел тебя спросить-то? Забыл совсем…

Но все, кто знает Алексея Федоровича, знают и то, что он никогда и ничего не забывает. Память у него исключительная. И опыт, накопленный за четверть века работы в угрозыске, — бесценный клад. Впрочем, каждый из тех, кто начинает работу в нашем отделе, берет от этого клада сколько может.

И уж если говорить об учителях, нужно рассказать об А. К. Колеватове, А. И. Гайковиче, начальнике отдела П. П. Ткачукове… Многому я у них научился. Да разве только я один? Незримое шефство, локоть старшего товарища постоянно чувствует каждый молодой работник угрозыска. Иначе и нельзя. Такая у нас работа…

Капитан Вакутин умолк и задумался. О чем? Наверное, о своей работе. Очень трудной, часто бессонной, порой опасной, которую он не сменяет ни на какую другую. Потому что в новый светлый дом, который мы строим, нельзя допустить грязь и хлам пережитков прошлого…

Но капитану немногим больше 30 лет. Он будет жить при коммунизме, где никаких угрозысков не будет. Чем он займется тогда? Я шутя спрашиваю об этом своего собеседника. На мой вопрос Юрий Александрович отвечает очень серьезно, без улыбки:

— Кем? Конечно, учителем! Это же моя вторая профессия.

Вернувшись из командировки, редактор сказал:

— Хотите увидеть поселок Будущего? Поезжайте в Новогорный…

Он явно был настроен на лирический лад, наш обычно далекий от лирики редактор. Из его рассказа следовало, что Новогорный — поселок необыкновенный и живут в нем какие-то необыкновенные люди. Ну, прямо город Солнца в Аргаяшском районе!

Мы добродушно посмеивались: кто из нас, журналистов, не испытал радости открытий и не чувствовал себя новоявленным Кампанеллой, возвращаясь в редакцию из поездки в Магнитку или целинный совхоз?

Может быть, разговор с редактором вскоре и забылся бы в будничной суматохе. Тем более, что в газете о Новогорном писали немало. Выступали со статьями работники теплоэлектроцентрали — главного и единственного предприятия поселка. Публиковались письма, очерки и заметки о людях и делах этого передового предприятия.

Казалось, какие еще «открытия» можно было сделать в маленьком, насчитывающем всего несколько тысяч жителей, рабочем поселке? И все же открытия были. И о них следует рассказать.

Если бы меня спросили, что самое примечательное в Новогорном, я ответила бы не задумываясь:

— Дети и цветы.

Их очень любят и лелеют здесь. И потому, наверное, их так много в юном поселке. Дети почти в каждой семье. А цветы — всюду. В домах, во дворах, на улицах, возле цехов теплоэлектроцентрали и в самих цехах. Даже в кузнице, в нескольких шагах от пылающего горна радуют глаз зеленые растения — такие свежие и яркие, как будто растут они не в кузнице, а в теплице.

Май. Теплынь. Березовая роща, окаймляющая поселок, — в ярком и свежем зеленом наряде. Цветут яблони в коллективном саду энергетиков, что раскинулся неподалеку от главной проходной.

В теплице хлопочет садоводческая бригада Нины Шатуновой. В бригаде пять женщин, и работают они в эти дни с утра до ночи. Есть дела, которые никому не передоверишь: например, разбить газоны возле памятника Владимиру Ильичу, оформить клумбы возле цехов, на улицах им. Ленина и Театральной. И вообще эти женщины чувствуют себя ответственными за красоту и зеленый наряд поселка, главными консультантами и главным отделом снабжения для сотен цветоводов-любителей Новогорного. По поручению бригады дворники заходят с визитом доброй воли в каждую квартиру, спрашивают: «Семена цветочные есть? Может, добавить? Хорошие семена для балкона. А рассады не требуется?» Собираются домовые советы. На повестке дня два самых главных вопроса — о летнем отдыхе детей, о цветах.

В цехах, после смены, люди охотно переключаются на другую, неоплачиваемую, но срочную и нужную-работу. Вот группа молодых парней из отходов металла и арматуры сооружает грибки для пляжа.

Старый мастер ремонтно-механического цеха Александр Степанович Андреев озабочен:

— Поторопитесь, ребята! Надо успеть!

И успевают. Уже отремонтирован один пионерский лагерь и заканчивается постройка нового корпуса в другом. В тихой бухте озера на водной станции красуются синие лодки и яркие водяные велосипеды, изготовленные в цехах, а рядом на солнечном берегу намыт большой чудесный пляж, которому позавидуют в ином приморском санатории. Самое лучшее место на пляже — для ребятишек.

О чем думают жители Новогорного, украшая свой поселок, заботясь о детях?

Они думают о будущем.

Есть хорошее правило у советских людей. Вселяясь в новый дом, не тащить туда старую рухлядь. А если люди живут думами о новоселье в коммунизм? Естественно, они стремятся быстрее освободиться от хлама пережитков, скверных привычек, оставшихся в наследство от старого общества, от пережитков, которые нет-нет да и дадут о себе знать то злостным прогулом, то хулиганской выходкой, то пьяным скандалом.

— Будем соревноваться за поселок коммунистического труда и быта, — решили новогорненцы.

И вот уже сессия поселкового Совета утверждает их обязательства. Они звучат торжественно, как присяга.

С тех пор, как были приняты обязательства, прошло три года. За это время новогорненцы очень многое сделали для того, чтобы всем поселком жить и работать по-коммунистически.

Об успехах в труде убедительно свидетельствует первенство, занимаемое коллективом теплоэлектроцентрали в соревновании энергетических предприятий области.

О достижениях на фронте быта — идеальная чистота улиц и дворов, одетых в зеленый наряд, цветущие яблони (с каждой весной их становится все больше), книги и газеты в каждом доме, переполненные школы рабочей молодежи, хорошо поставленная торговля и, наконец, подлинно образцовый порядок, охрану которого взяли на свои плечи народная дружина, товарищеский суд, милиционеры-общественники.

Да, да. Я не оговорилась. Именно — общественники.

— Специальность?

— Инженер по нормированию.

— Партийное поручение?

— Милиционер… Оперуполномоченный уголовного розыска.

В этом диалоге ничего нет придуманного. Так мы познакомились с Родионом Матвеевичем Дедюхиным, одним из новогорненских коммунистов, работающих в общественной милиции.

Еще год назад в Новогорном были два участковых милиционера и оперуполномоченный уголовного розыска. По просьбе исполкома поселкового Совета их перевели на другие участки. Вместо них исполком утвердил нештатный отдел милиции в составе 13 человек. Партбюро ТЭЦ подобрало в состав отдела лучших коммунистов. Возглавляет общественную милицию и народную дружину начальник отдела кадров ТЭЦ Анатолий Федорович Степанов. Работает он в Новогорном с самого его основания, всех знает в поселке и его тоже все знают. Заместителем у него — начальник охраны ТЭЦ, в прошлом партийный работник, Михаил Иванович Калабин. Обязанности автоинспектора исполняет заместитель директора ТЭЦ Борис Иванович Усов, участковых уполномоченных — машинист котлов Николай Павлович Нижегородов и монтер-релейщик Виктор Федорович Титов…

До этого никто из них в милиции не работал. Только Николай Иванович Свешников, единственный беспартийный из 13, когда-то был начальником паспортного стола. Эту работу он выполняет и в нештатном отделе милиции.

Конечно, милицейское дело — тонкое. Без специальных знаний, без опыта можно допустить и ошибки. Поэтому Кыштымский городской отдел милиции выделил в помощь общественникам постоянного консультанта — младшего лейтенанта милиции. Числится он участковым уполномоченным, но живет в Кыштыме и в поселке Новогорном бывает лишь наездами. Так что большинство милицейских дел общественникам приходится вершить самостоятельно.

И вершат их новогорненские милиционеры с большим чувством партийной, государственной ответственности, выполняя, быть может, «неквалифицированную», «черновую», но очень важную работу по профилактике преступлений. Они строго и бдительно следят, чтобы в рабочем поселке не пригрелся где-нибудь бездельник, тунеядец. Непримиримо взыскательны к пьяницам и хулиганам. Не дают потачки лихачам, кляузникам, дебоширам.

…В милицию поступил сигнал: четверо молодых ребят нигде не работают, устраивают попойки. Проверили. Сигнал правильный. А вскоре уже каждый из четверых побывал у начальника общественной милиции.

— Почему не работаете? На какие средства «гуляете»? — спрашивал Степанов. — И не стыдно сидеть на мамкиной шее, да еще и пьянствовать? — упрекнул он здорового вихрастого парня.

Тот сидел красный, как вареный рак. «Ну, этот еще совести не потерял, краснеть не разучился», — думал про себя начальник милиции.

Троих Степанов направил в цехи. На работу. Четвертого пришлось категорически предупредить:

— Ну, что ж, Елесин. Раз не хочешь работать, да еще разлагаешь ребят, — поставим вопрос о выселении из поселка. Тунеядцев не потерпим.

…Праздничным вечером в сопровождении дружинников в милицию доставлен нарушитель.

— В Доме культуры шум поднял, почему в зрительный зал не пускают. Ему объяснили, что спектакль уже начался, а он не слушает, рвется в двери, дебоширит, настроение людям портит.

В милиции дежурит участковый Нижегородов. Ветеран труда, он знает почти в лицо всех работников станции.

— Что же ты, товарищ Базуев, так некультурно себя ведешь? — укоризненно говорит он. — Придется сообщить в цех.

В цех? Этого нарушители пуще огня боятся. Но работники общественной милиции в таких случаях ни на какой компромисс не пойдут.

И назавтра в электроцехе ТЭЦ, которому присвоено почетное звание цеха коммунистического труда, уже собирается рабочее собрание. Повестка дня: «О неправильном поступке товарища Базуева».

В журнале «Учет правонарушений», который ведет нештатная милиция, в графе «Какие меры приняты». чаще всего встречается отметка: «Сделано товарищеское предупреждение», «Проведена беседа», «Обсужден на рабочем собрании». Но иногда бывает необходимость прибегнуть к более строгим мерам. И тогда дело передается в товарищеский суд при поселковом Совете.

А члены суда — те же рабочие и служащие ТЭЦ. Товарищи по труду. Только никакой скидки на знакомство или товарищеские отношения там не жди. Судят строго, дела разбирают принципиально. Однажды в милицию поступили одновременно два заявления из одной квартиры: от стрелочницы В. Кальченко и рабочего бетонного завода И. Солдаткина. Неуживчивые соседи жаловались друг на друга. Милиция разобралась. Оказалось, люди из-за пустяка, из-за ерунды оскорбили друг друга, затеяли драку. Что было делать с ними? Милиция передала дело в товарищеский суд. Тот разобрал его в открытом заседании и вынес решение: за нарушение правил социалистического общежития подвергнуть через административную комиссию обоих виновных к принудительным работам сроком по 5 суток каждого. Решение окончательное и обжалованию не подлежит.

Наказание они отбывали тут же в поселке, у всех на виду. И это обстоятельство особенно усиливало воспитательное значение решения товарищеского суда.

В редких, исключительных случаях общественная милиция и товарищеский суд поселка обращаются к городскому отделу милиции или в народный суд. Да и необходимости в этом нет, потому что нет преступлений, нет злостных нарушений советских законов. А с теми, кто в той или иной мере нарушает моральный кодекс строителя коммунизма, успешно справляются общественные советы домов, рабочие собрания, общественная милиция, товарищеские суды, действующие под руководством партийной организации ТЭЦ и поселкового Совета депутатов трудящихся.

У председателя поселкового Совета — повседневная связь с советами домов и их активом. Исполком держит под контролем соревнование за коммунистический быт в поселке. Секретарь партбюро ТЭЦ А. Г. Брычов и председатель профсоюзного комитета В. Д. Конарев всегда в курсе дел народной дружины, в составе которой насчитывается около 300 человек. Графики дежурств дружинников можно увидеть в цехах, за соблюдением их следят начальники цехов и секретари цеховых партийных организаций…

— Я верю, — сказал мне машинист котлов и общественный уполномоченный милиции Николай Петрович Нижегородов, — что скоро в нашем поселке каждый взрослый человек будет чувствовать себя милиционером, участвовать в охране порядка, советских законов. Мы, коммунисты, обязательно добьемся этого.

Наверное, так и будет. Уж очень любят новогорненцы свой поселок.

В Новогорном цветут яблони. В садах, раскинувшихся неподалеку от проходной, возле стадиона и Дома культуры, на улице им. Ленина и на Коммунистической… Цветут яблони — ровесницы поселка и совсем крохотные.

Ты смотришь на них и сердце наполняется радостью и гордостью за тех, кто посадил эти яблони, бережет и лелеет их. Не для себя, для всех новогорненских ребят, для товарищей по жизни и труду.

…Хотите увидеть поселок Будущего. Да-да, увидеть своими глазами? Хотите? Тогда садитесь на площади Революции Челябинска в автобус и поезжайте в Новогорный. Через каких-нибудь два часа вы будете в поселке энергетиков Аргаяшской ТЭЦ. Это и есть маленький город Солнца, созданный не воображением новоявленного Кампанеллы, а трудом и любовью небольшого коллектива советских людей, таких же, как все. Как мы с вами.

Ленинский сборник, XXXIV, 1942, стр. 253.